Куколка-злодейка. Забирай моего жениха без (не)

Пролог 1

— …Жених и невеста! Можете обменяться кольцами.

На мой пальчик скользнуло колечко. То самое, что купил он, когда узнал, что я забеременела от него. Сколько всего оно пережило – боль, предательство, отчаяние…

Я поднимаю взгляд на моего любимого.

Теперь он всецело мой – такой мускулистый, красивый, мужественный, богатый – самый лучший мужчина на свете. Я победила всех, кто стоял на моем пути.

Все враги, что мешали нашему счастью, мертвы, и они больше никогда-никогда не помешают моей любви.

Верно! Несмотря на все препятствия к нашему счастью, я знаю, что отныне мы всегда будем вместе. Вместе и навсегда. Во веки веков…

— …Аминь! — Торжественно восклицаю я, увидев столь желанное слово «конец», закрываю глаза и устало откидываюсь на спинку дряхлого компьютерного кресла, которое только жалобно скрипит в ответ. Тяжело бытие офисной мебели, но мое тяжелее…

После прочитанного голова полностью опустела. Ни единой мысли не мелькнет, не вспыхнет, будто их корова языком слизала. Кажется, я нашла рецепт, как достичь кристально чистого сознания, которого так сложно добиться при медитации. Можно хоть прямо сейчас ехать в Тибет и достигать просветления…

Боль, что острыми, горячими молоточками весь день стучала в висках, становится лишь невыносимее, а под веками будто мелкого песка насыпали – печет так, что текут слезы. Лишь спустя пять минут удается с трудом разлепить воспаленные глаза.

Стоит случайно взглянуть на пустую стену, которую красили и перекрашивали снова и снова противной желтоватой краской, так сразу заметно, как пляшут перед глазами мутные мушки, пятнышки, червячки, вспыхивают и гаснут тысячи маленьких огоньков. С каждым годом зрение становится все хуже и хуже, и с этим ничего не поделать. С каждым годом не молодеешь, а только стареешь…

Проморгавшись, я медленно перевожу взгляд на подвесной потолок. Он весь пожелтевший, пыльный. Квадраты, что делят его на одинаковые ячейки, вызывают лишь бесконечную и беспросветную тоску.

Во всем офисе ни души. Коллеги давно разошлись по домам, и только одна самоотверженная девушка бальзаковского возраста задержалась на работе, потому что не умеет вовремя говорить «нет» и отстаивать свои личные границы…

Кто же у нас тут такой ответственный, спросите вы? Конечно же я. В отделе не так много дураков найдется. По пальцам можно пересчитать тех, кто согласится перерабатывать почти «за спасибо» …

Позади меня темнеет коридор. Все три часа, проведенные здесь в одиночестве, постоянно казалось, что кто-то стоит там, в кромешной тьме, и внимательно наблюдает, отчего по коже то и дело пробегают мурашки.

Свет на этаже уже давно везде отключили, кроме кабинета, где работаю я. Еще и дверь никак не закрыть за собой, потому что ее попросту нет.

И ведь как-то умудрилась в свое время в пыльную головушку арендодателя забрести, заползти настолько светлая, незамутненная и гениальная в своей простоте мысль: выполнить все проходы в офисные помещения полностью открытыми, оставив одни лишь широкие проемы без малейшего намека на дверь.

К тому же все окна постоянно занавешены и закрыты плотными жалюзями (да, правильно говорить – жалюзи, но что поделать, если звучит странно, когда слово не искажается склонением), чтобы даже случайного луча солнца не проникало в затхлый офис.

И хотя вдали коридора виднеется тусклое пятно света, которое проникает сквозь мутное стекло двери общего холла, оно совершенно не разгоняет окружающую тьму, что саваном легла между кабинетом, где сижу я, и единственным выходом из этажа. Темнота будто становится только чернее, гуще от света.

Поэтому изнываю от нестерпимого желания оглянуться: только так можно унять тревогу, убедиться, что позади, во мраке, никого нет, но… Вдруг там вправду кто-то есть? Я же от страха помру, если замечу хоть малейшее движение!

Вот и остается, что лишь малодушно вслушиваться в гулкую тишину и утешать себя тем, что, если бы там кто-то прятался, то я давно бы это поняла: в пустом офисе даже слабейший звук разносится громким эхом повсюду. У меня нервы сегодня расшалились, вот и все!

Ведь кроме процессора, что успокаивающе гудит под столом, да открытой форточки, что от ветра где-то поскрипывает в темноте, тут больше никого нет и быть не может...

…Бах! Я вздрагиваю, подпрыгнув на стуле, и слишком резко оборачиваюсь: шею сводит от боли. Сердце начинает колотиться так, отчего кажется, будто оно стучит прямо в горле, а дыхание прерывается, воздуха словно не хватает.

Замерев, как испуганный зверек, всматриваюсь в темноту коридора, но, конечно же, не вижу ничего подозрительного. Да и что там можно разглядеть?! Чернота сплошная…

Вдруг разгоряченного, вспотевшего лица коснулся прохладный ветерок.

Сквозняк пронесся по кабинету невидимым призраком, зашелестел бумагами на столе, сбросив их на пол, всколыхнул жалюзи, затрепетал пыльными листьями поникших растений, стоящих на подоконнике в горшках.

Запоздало понимаю, что резкий порыв ветра ударил форточку о стену. Только и всего. Надо бы встать и закрыть ее, но сейчас я и за миллион долларов не пойду в чужой кабинет искать на ощупь в непроглядной тьме, где она находится.

Вот чего я перепугалась настолько, что сердце теперь колотится скоро-скоро, как у крольчонка? Наверное, пора заканчивать просиживать штаны в офисе и идти уже домой…

Но, как назло, вторя тревожному настроению, на потолке в светильнике одна из ртутных длинных ламп снова начинает мигает и потрескивать.

Я поднимаю голову и с ненавистью сверлю ее взглядом, щурясь от яркого света.

Треклятая зараза, эта лампа! Высокочастотным звуком сведет с ума кого угодно! Целую неделю покоя от нее нет! Трещит и трещит, как прокаженная, трещит и трещит, агонизирует и никак окончательно не погаснет – не дает сосредоточится и нормально поработать!

Глухое озлобленное раздражение вытесняет остатки страха, что судорогой сводили все тело, и я в отчаянии закрываю лицо руками.

Постоянно так: вечно мне мешает то одно, то другое. Я самая настоящая неудачница, и вся моя жизнь – это бесконечный забег с препятствиями, и куда бы ни завернула в поисках лучшей доли – а там тупик! Тупики-тупики-тупики – тыкаюсь везде, как слепой котенок, в надежде наконец обрести счастье, а по итогу опять неудача. Сплошная безысходность, особенно, если вспомнить, что в конце рано или поздно ожидает смерть, а я трачу свою жизнь на всякую ерунду, которая еще и безумно бесит меня.

Например, что я вообще здесь забыла? Сколько можно работать в таких условиях?! Делала же заявку, чтобы умирающую лампочку оперативно сменили, но в офисе как желание, так и мнение обычного штатного сотрудника ничего не значат.

Хотя может оно и к лучшему. Пусть мигает и дальше. Лучше так, чем вообще остаться без света над рабочим столом, как это произошло у соседки: ей пришлось в слабом свете соседних ламп пялиться в компьютер и делать отчет за полгода. Она делала заявку на ремонт, все лампочки из светильника выкрутили, а новых не поставили, так и сидит теперь в полумраке целыми днями.

Постепенно на душе становится легче. Недовольство собственной жизнью, вызванное очередным приступом экзистенциального кризиса, как нежданно нахлынуло тягостной волной, так и исчезло без следа, оставив после себя уже привычное чувство опустошенности и глухой тоски.

И чтобы окончательно стряхнуть с себя, как надоедливых насекомых, ощущение безысходности и бессмысленности существования, я усердно растираю затекшую шею и, возвратившись к экрану компьютера, невольно замечаю, что уже девять вечера.

Н-да уж, сегодня чересчур сильно задержалась в офисе, гораздо дольше обычного. Но если и перерабатывать, так от души, правильно? Чего мелочиться-то?

В кабинете, на всем этаже, а может даже и во всем здании (охранник не в счет) сижу одна-одинешенька, пытаюсь выполнить порученную работу, но прямо сейчас из-за усталости поймала приступ прокрастинации, еще и боюсь чего-то страшного и незримого за спиной...

Хотя какая разница-то, кто там в темноте заныкался! Все коллеги давно ушли, а монстры, если они существуют, тоже наверняка свалили куда подальше из этого проклятого офиса. Абсолютно все. Кроме меня!

Но ради хорошего отношения со стороны руководства, чего только не сделаешь – даже побудешь бета-ридером современного любовного романа (сокращенно – СЛР), который пишет моя начальница.

Она постоянно просит меня или кого-нибудь из незадачливых коллег, помимо основных рабочих обязанностей, читать ее произведения, находить в них ошибки и несостыковки. А после описывать их в форме отчета. Все постепенно научились ловко от этого уворачиваться. Все, кроме меня. Как в игре в вышибалы, мне не везет – вечно попадаю под раздачу. Никак не могу решиться отказать, потому что это босс! А как известно, руководству «нет» не говорят.

Начальница издает книги самиздатом в электронном виде, а все романы написаны в строгих канонах жанра, не отходя от него ни на йоту. В них неукоснительно соблюдаются классические тропы и клише, а сюжет строго рецептурный – ни убавить, ни прибавить.

Любой бизнес должен приносить деньги – таково философское кредо нашего руководителя, поэтому ее абсолютно коммерческий, прагматичный подход к литературе лишний раз подчеркивает, насколько непритязательна целевая аудитория книг подобного жанра. Все эти истории похожи друг на друга, как продукт массового производства, истинные детища капитализма – копипаста «ctrl+c – ctrl+v».

Они безлики, банальны, но заходят большинству. Закрывают незакрытые гештальты, которые никогда и не закроются, сколько бы ты ни старался их закрыть – это словно в бездонную бочку воду лить.

Они дарят слащавую сказку, которая никогда с тобой не случится. Дарят наивную надежду, что ты обязательно будешь счастлив – надо только немного потерпеть, и все-все в жизни обязательно наладится. У тебя без сомнения будет свой хеппи-энд, как у главных героев романтических книг.

Именно поэтому все однотипные любовные истории – самый настоящий опиум для народа, как и любая религия. Но благодаря этому они безумно популярны и приносят деньги... И немалые, раз на их написание тратит время моя начальница.

Я не сноб и не хочу оскорбить фанатов данного жанра, но просто я уже устала… Безумно устала, вот и все. Вынуждена их читать после работы вместо законного отдыха, хотя я больше люблю истории про попаданцев, а лучше про попаданцев в злодеев.

Разве кто-то будет спорить с тем, что нет большей пытки, чем читать то, что тебе не заходит, что тебе противно по самой сути?

Ну, не отношусь я к тем восторженным читательницам, которым нравятся скучные, предсказуемые, слащавые до зубного скрежета любовные романы. Точнее, меня ими можно пытать. Снова и снова.

Да мне за это внеклассное чтение даже денег не платят!

Как всегда, сама себе создала проблемы на ровном месте! А все из-за того, что отказать боссу в очередной раз я так и не решилась, и теперь растрачиваю свое время, свою жизнь на чтение неинтересных, раздражающих книг, страдая от внутренней сложности в процессе.

Вот что такого ужасного случилось бы, если бы я сказала начальнице «нет»? Самое страшное – уволила бы меня с концами…

Да и черт с ней!

Я совершенно не держусь за эту работу, но привыкла к коллективу, знаю нюансы рабочих процессов в этой компании, да и платят сносно – не очень много, но жить можно. Каждый день в офисе протекает размеренно, привычно и обыденно. Никакого излишнего стресса – все относительно спокойно, так как уже давно понятно, чего ожидать, чего опасаться и чего нужно избегать, работая здесь. Только поэтому так не хочется искать новое место, нервничать, проходить тысячи, миллионы, миллиарды, гуголы однотипных собеседований.

К тому же поиск работы всегда ассоциировался у меня с цирковыми представлениями.

Приходишь такой нарядный, как скоморох, на собеседование и говоришь: «Посмотрите, что я умею, как специалист…»

А отдел кадров тебе в ответ: «Все, конечно, хорошо, и опыт работы у вас большой, да и дипломы что надо… Но было бы неплохо, если бы вы сверх того умели бы танцевать, одновременно жонглируя пылающими факелами, и петь патриотичные песни без остановки целых три часа».

И ты такой врешь, не моргнув и глазом: «Конечно же, могу! Без сомнений, это ведь определенно входит в мои обязанности, как бухгалтера. Всегда мечтала только об этом!»

А на вопрос: «Кем я вижу себя через пять лет в их конторке… то есть в развивающейся, перспективной молодой компании?» Мысленно отвечаешь: «Очевидно же, самым главным клоуном в этом цирке!»

Весь опыт собеседований лишь сильнее утвердил меня в мысли, что работодатели ищут не специалистов, а именно рабов на полставки, а лучше, чтобы они вообще вкалывали даже не за плошку риса, а бесплатно.

Собственно, в этом и заключается неприглядная правда жизни – в любой профессии требуют, чтобы ты умел делать все и сверх обязанностей за сущие копейки, которые еще и вовремя не выдадут, а то и вовсе не заплатят…

Неожиданно лампа над головой начинает трещать еще сильнее, а от мигания рябит в глазах, и голову вновь простреливает нестерпимая боль. Я сжимаю виски, долго массирую их, но легче не становится. За весь день боль в голове не утихала ни на секунду, отчего сегодня монотонная и муторная работа превратилась в нескончаемую пытку, гораздо большую, чем обычно.

Мигрень частенько приходит ко мне в гости, да еще и внезапно, а причины приступов могут быть какие угодно: начало или конец менструации, воспаление во внутренних органах, простуда – да что угодно, перечислять можно бесконечно. Мой организм живет по принципу, чтобы не случилось, будет болеть голова. Этакий своеобразный намек от реальности, что боль иллюзорна и живет только в нашей голове…

Так, хватит! Нужно сосредоточится и написать развернутый критичный комментарий на роман, если хочу наконец отвязаться от взваленной на себя мучительной обязанности. Подметить все сомнительные места и описать подробно различные сюжетные несостыковки. В конце концов, уже не в первый раз этим занимаюсь…

Но сил больше не осталось никаких!

Я выжата морально, ментально, физически!

Этот клишированный роман в буквально смысле изнасиловал мой мозг! Во все дырки и извилины!

Я рассеянно щелкаю кнопкой мыши, озадаченно чешу затылок, но в голову не приходит ни единой связной мысли. Меня то и дело отвлекает огромная откормленная черная муха, что тяжело, но скоро летает по кабинету, то ныряя во мрак коридора, то вылетая оттуда обратно.

Она жужжит, звенит, когда бессмысленно бьется в окна, пробравшись через жалюзи. Найти открытую форточку муха, конечно же, не может. Не царское это дело, мухам в форточку вылетать, надо именно о стекло долбиться, играя Мендельсона на моих и без того истерзанных нервах.

Иногда насекомое застывает надо мной, летая кругами. Видимо, его привлекает запах моих духов. Или же я уже воняю, как помойка, вспотев в душном офисе.

Одна коллега, которая недавно уволилась, называла таких монструозных мух бомбардировщиками. И наблюдая мухой, я не могу не согласиться с бывшей сослуживицей: они взаправду очень похожи на массивные грузовые самолеты: неповоротливые, тяжелые, да и гудят также…

Но несмотря на все мои затруднения, я еще минут десять честно страдаю в творческих муках, отвлекаясь на дурацкую муху, что попала в ловушку и не может выбраться, как и я, пока в слабом, размытом отражении экрана не замечаю свое хмурое, искаженное в болезненном страдании лицо и понимаю, что на сегодня пора заканчивать. Голова уже нестерпимо печет от боли – внутрь словно горячих углей накидали. В таком состоянии я и словечка из себя не выдавлю, куда мне рецензию составлять на глупую книжонку?

Самое обидное, что начальница лишние деньги себе зашибает на романчиках, а я за бесплатно батрачу и корячусь здесь, теряю здоровье, разбазариваю свое драгоценное свободное время после работы, да еще и при плохом самочувствии! Ну что за напасть-то такая? Почему мне так не везет?

Из-за внезапно накатившего чувства досады я, не сдержавшись, ударяю кулаком по столу. Звук удара гулким эхом разносится по этажу и затихает.

Самое обидное, что первые книги босса были вполне терпимыми… Поэтому легкомысленно подписалась на столь трудозатратное дело, а теперь и не отказаться, теперь и не сбежать…

Я обессиленно закрываю лицо руками.

Разберусь завтра утром. Хватит с меня на сегодня, и так сделала достаточно – сдюжила, прочитав эту книгу полностью, внимательно, а не по диагонали – хотя имела на это полное моральное право, ведь она вся под завязку заполнена глупым, нелогичным сюжетом. Мне медаль за мужество уже выдать должны или хотя бы молока за вредность.

Вот казалось бы, что такого сделала глобального, лишь приняла малодушное решение отложить неприятную вещь до завтра, а головная боль сразу же поутихла, стала терпимее, будто многотонный груз с себя сбросила.

Выключив компьютер, я некоторое время сижу и мрачно сверлю взглядом темный экран.

— Н-дяя, больше всех в колхозе работала лошадь, вот только председателем она не стала… — мой голос охрип за три часа молчания, из-за чего закашливаюсь в попытке прочистить пересохшее горло.

Какая же емкая народная мудрость! И она как нельзя кстати описывает и ситуацию, в которой я оказалась по собственной глупости, и всю мою бессмысленную жизнь.

После, медленно помотав головой, как та колхозная лошадь, я резко встаю, быстро сгребаю все вещи в сумку и, нырнув в темноту коридора, торопливо стучу каблуками к далекому пятну света, что льется из общего холла. К свету долгожданной свободы...

Но смутная тревога так и не утихла. Пугает любая мелочь – странный силуэт, случайное движение. Нервы как струна натянуты. Поэтому стараюсь не оглядываться по сторонам и уж тем более не всматриваться во тьму. Хочется зажмуриться и с закрытыми глазами преодолеть ставшим вдруг бесконечным коридор…

Но так я рискую навернуться и грохнуться на пол!

А вокруг стоит оглушающая, а оттого и пугающая, слишком подозрительная тишина, разбиваемая только резвым, судорожным стуком моих каблуков – даже жужжания мухи больше не слышно, что странно. Хотя, наверное, смогла вылететь через форточку или села где-то, устав метаться по темному офису…

И предчувствие меня не обмануло: затишье оказалось обманным.

В лоб ударяется что-то мягкое, колючее и шершавое. Я взвизгиваю, от испуга аж подпрыгнув на месте, и начинаю в ужасе судорожно размахивать одной рукой перед собой, отгоняя неведомого врага, а другой хватаюсь за сердце, которое едва не выпрыгнуло из груди от неожиданности. Перестаю паниковать, только когда осознаю, что это была всего лишь муха, которая в темноте ударилась об меня.

Тьфу, вот зараза проклятая! Как сглазила – вспомнила про нее на свою голову! Даже не услышала ее жужжание. Стелсовая муха, муха-ниндзя…

В конце концов, если не считать небольшую аварию с назойливым насекомым, то можно сказать, что этот безо всяких на то причин пугающий меня коридор был благополучно преодолен: никакая хтоническая хтонь не напала из-за угла, а вот от этого уже досадно – лучше бы напала и прекратила мои страдания…

Однако, в зеркале лифта я все-таки умудрилась до усрачки испугаться собственного отражения, потому что совсем вылетело из головы, что дурацкое зеркало сделано почему-то не на входе в лифт, а где-то сбоку, и к тому же еще почти до пола кабины – во весь рост.

Поэтому, когда я, вся всклокоченная и трясущаяся как от лихорадки, скороговоркой тараторю охраннику, что надо выключить свет в кабинете, а после предательски дрогнувшей рукой швыряю ключи так сильно, что они улетают на пол, его лицо говорит само за себя. Уставившись на меня как на умалишенную, охранник ставит закорючку, что задержавшаяся на работе благополучно покинула ее, и вразвалочку уходит проверять этаж.

А я, больше не теряя ни секунды, выскакиваю наружу, вся вспотевшая и запыхавшаяся, и обнаруживаю весьма неприятную для себя вещь: на улице давно и безнадежно опустились глубокие сумерки.

Солнце уже закатилось за горизонт. Вдали, в просвете между силуэтами домов, что подпирают небо, виднеется, как растворяется, тускнеет и гаснет красноватый закат, кровью окрасивший плоские тучи, бесформенные и рваные.

Синева сумерек скрадывает окружающие предметы, фонари все еще не зажглись, и я, невольно ежившись, замираю в нерешительности, так и не спустившись с крыльца, нервно тереблю потертую ручку сумки, что оттягивает плечо, и потерянно оглядываюсь по сторонам.

Офисное здание расположено на задворках, вдали от главных улиц и жилых домов, запрятано среди многочисленной россыпи таких же безликих стеклянных построек, что беспорядочно разбросаны вдоль границы промышленного района на краю города. Здесь и при свете дня жутковато: всегда тихо, пустынно и малолюдно, а сейчас и тем паче.

Надо было уходить с работы вовремя, когда было еще светло, вместе с остальными коллегами, а теперь придется одной по темноте пробираться через не самый приятный район до ближайшей автобусной остановки. Но тут уж сама виновата, что засиделась в офисе допоздна, запамятовала, что в девять вечера по-другому и быть не может, что даже летом в это время основательно темнеет.

Но положив руку на сердце, честно скажу: я бы очень удивилась, если бы в девять вечера увидела полуденное небо. И когда я невольно посмеялась со своей же глуповатой шутки, то становится немного легче – не так тревожно. Постепенно, по чуть-чуть, по капельке, я успокаиваюсь и, уже не настолько нервная и напряженная, начинаю более спокойно, неторопливо и основательно обдумывать, как лучше поступить.

И в конце концов прихожу к простому, как топор, но все же элегантному в своей красоте выводу: раз идти домой по темноте не хочется, то можно не морочить себе голову и вызвать такси, но тогда возникает одна маленькая проблема: деньги тратить на такси жаба душит.

Спустя пару минут колебаний, моральных страданий и мысленных стенаний в неравной битве с ленью и страхом торжественно побеждает жадность, и я, недовольно поджав губы, внимательно оглядываюсь по сторонам и, поудобнее перехватив ручки сумки, плетусь до автобусной остановки сквозь темные узкие проулки, полупустые парковки и заросшие безлюдные дворики.

Иду и все время останавливаюсь, тяжело дыша. Воздуха будто не хватает – он слишком спертый, густой, влажный, ощущается, как мокрое полотенце, что намоталось на лицо, прилипло к нему и не дает вздохнуть. Казалось бы, уже приближается ночь, а с нею и долгожданная прохлада, но духота меньше не становится. А все оттого, что уже начало лета, и, как назло, до спасительного отпуска еще так далеко-далеко — целых три месяца! Три месяца мучительных страданий в душном офисе…

Как только впереди замечаю подсветку украшенной светодиодами автобусной остановки, я не выдерживаю и начинаю бежать туда, сломя голову, как глупый мотылек на свет. Облегчение и радость воодушевляют и только прибавляют сил. Таки благополучно добралась сюда, и даже маньяки по дороге не сожрали!

Но радость была недолгой. Когда я, вся запыхавшаяся, раскрасневшаяся, взмокревшаяся, не без труда торможу прямо под навесом остановки и замечаю вдали плетущуюся гусеничку уезжающего автобуса, то, не сдержавшись, издаю разочарованный стон, и тут же резкая боль простреливает бок. На глазах выступают слезы, и я сгибаюсь и, опершись руками о колени, пытаюсь отдышаться: сердце от быстрого бега колотится где-то в горле, а легкие продирает от каждого вздоха.

Предательский автобус в последний раз, как издеваясь, мигает фарами, прежде чем скрыться за поворотом, а мне лишь остается тихо ругаться сквозь зубы и сетовать, что сегодня удача явно не на моей стороне.

Когда я полностью очухиваюсь и окончательно прихожу в себя после незапланированных физнагрузок, то с тоской осознаю, что уже слишком поздно для общественного транспорта. Он и так здесь ходит с перебоями, а после девяти ездит с настолько большими интервалами, что проще дождаться Второго пришествия, чем следующего автобуса.

Поэтому либо стой, как дурак, на остановке и жди, либо иди пешком или же… Или же все-таки вызывай такси. Но для такого нищеброда в душе, как я, выбор невелик, поэтому в томительном ожидании вяло копаюсь в телефоне, листаю мемы, но забыться в интернете не получается: я периодически отлипаю от экрана и начинаю нервно оглядываться по сторонам, всматриваясь в зыбкий полумрак, постепенно переходящий в кромешную тьму вдали.

Вокруг слишком тихо, слишком безлюдно. Редко какая машина проезжает мимо и скрашивает одиночество: за все то время, пока тут стою, ни одного человека так и не подошло к остановке.

Иногда я говорю вслух сама себе несколько слов, чтобы только убедиться, что не оглохла. Я будто снова оказалась под водой: тишина вокруг болезненно давит на уши. Она настолько густая и осязаемая, отчего кажется, что ее можно потрогать рукой.

И это пугает.

Настолько неестественное затишье тревожит, угнетает. Все застыло, замерло будто перед бурей, и не покидает тягостное ощущение, что вот-вот разразится гроза – сильная и свирепая. Но ведь в прогнозе погоды ничего такого не обещали…

Хотя, может, во всем виноваты мои и без того расшатанные нервы.

Пусть мне и не хочется в этом признаваться, но когда стоишь ночью на улице, в темноте, где единственный источник света – автобусная остановка и редкие фонари, а вокруг никого и почти ничего не видно и не слышно, то любимое мною одиночество становится вдруг нелюбимым. Чувствую себя сейчас крайне неуютно: все-таки было бы гораздо спокойнее, если бы со мной на остановке стоял еще хоть кто-нибудь, а ведь обычно другие люди меня крайне раздражают: удавить их иногда готова…

…Когда же уже приедет этот сраный автобус?!

Легкий, горячий ветерок всколыхнул длинные волосы, и завитушки накрывают мне лицо, как нитяные шторы. Я сердито отбрасываю их за плечо и вытираю липкий маслянистый пот с лица.

Зной в этом году накрыл город слишком резко, слишком внезапно, и теперь к нему так тяжело привыкнуть, так сложно приспособиться. Весь май было достаточно прохладно, что уже само по себе весьма и весьма странно. Обычно жара здесь, на юге, начинается сразу в конце весны и иногда продолжается почти до середины осени.

А в этот раз климат как будто сошел с ума…

Когда наконец приезжает полупустой автобус, я уже успеваю сто раз пожалеть, что пожадничала денег на такси. Чувствовала себя крайне неуютно, пока стояла на безлюдной остановке и мучилась от смутной тревоги перед неведомым, что скрываться во мраке, за пределом белесых кругов, очерченных спасительным светом фонарей. Так еще и изнывала от жары, что только усиливает головную боль, от которой уже выступают слезы.

Оказавшись в салоне долгожданного автобуса, я сажусь в укромном уголке, у окна, и прижимаюсь ноющей головой к спасительной прохладе стекла. Устало закрываю глаза и до самого конца пути погружаюсь в мутные воды сонной апатии, и лишь изредка, очнувшись от болезненной полудремы, слегка приоткрываю их и сквозь ресницы проверяю: где нахожусь и не проехала ли случайно свою остановку.

И вот в таком отрешенном и одновременно напряженном, нервном состоянии я провела всю дорогу до дома.

Пролог 2

Несмотря на позднее время, из-за дорожных пробок я оказалась на месте, когда уже было почти одиннадцать вечера.

Двери автобуса за спиной с грохотом захлопываются, а я поспешно цокаю по асфальту до дома, плутая по лабиринтам из полутемных улиц, проулков, скверов, и рассеянно рассуждаю: забежать ли по дороге в круглосуточный магазин за вкусняшками или обойтись обычной едой из холодильника.

Но дилемма решается быстро. Заглянув очередной раз в телефон, я обнаруживаю, что уже двенадцатый час! Етижи-пассатижи! Ведь завтра рано вставать на работу, к тому же с утра надо написать рецензию на роман…

Пытаюсь ускориться, но каблуки далеко не спортивная обувь. Тем более каждый шаг отдается острой болью в голове.

«Похоже мигрень сегодня решила мучить меня всю ночь… А если заснуть из-за нее не удастся?» — такие мрачные, пророческие мысли крайне неприятны и только усиливают как телесные, так и моральные страдания. Ведь уже не в первый раз голову терзает адская боль... По опыту знаю, сколько мучений сегодня предстоит, и таблетки снова почти ничем не помогут.

Я напряженно щурюсь, стараясь в полумраке разглядеть путь. Только упасть мне не хватало для полного счастья!

От слабого, слегка фиолетового, а оттого мертвенного света новых флюоресцентных фонарей глаза слезятся гораздо сильнее, чем от экрана компьютера.

Так и хочется все эти гениальные программы с энергосбережением засунуть в задницу тому, кто их придумал и заменил нормальные желтые лампы накаливания на эти «фитолампы». Наверняка это было сделано для того, чтобы можно было безвозмездно пилить выделяемый на них бюджет…

Вокруг почти не осталось прохожих, только парочка человек вдали куда-то спешат. Но безлюдные улицы больше не пугают. Тревожное настроение, странное смутное беспричинное беспокойство, что холодным червячком целый день копошилось на краю сознания, так и осталось на той автобусной остановке и в офисном здании, на работе, где ему и место!

Неожиданно каблук попадает в незаметную трещинку на тротуаре. Нога неловко подгибается, из-за чего спотыкаюсь и лечу вперед. Но равновесие чудом удается удержать, хотя по инерции все же пришлось пробежать несколько метров прежде, чем получилось вернуть телу былую устойчивость.

Я останавливаюсь, чтобы отдышаться, и несколько раз стучу носком туфли по асфальту. Ступня глухо ноет, стоит только ею пошевелить. Лодыжку потянула похоже…

Сегодня все против меня! Это уже ни в какие ворота не лезет! Надо мной будто сама реальность издевается!

От бодрости из-за воодушевления и облегчения, что всегда несет за собой конец рабочего дня, не осталось и следа. Вечно подавленная усталость вырывается на свободу, накатывает волной и приносит за собой лишь безысходность и тоску.

Живу-верчусь-кручусь, как белка в колесе, бегаю по кругу, как в ловушке, из которой никогда не выбраться, из которой никогда нет и не было выхода...

Как в безмолвной молитве, я поднимаю голову и смотрю на небо, которое ручейком вьется среди многоэтажек. Небеса были бы бескрайними, если бы не здания, закрывающие их почти полностью. Между слегка оранжеватыми тучами, что подсвечены огнями ночного города, едва заметными точками мерцают тусклые редкие звезды.

Но прежде, чем я нашла знакомое созвездие, взгляд невольно зацепился за луну между облаками, что кажется такой незнакомой, неестественной. Но, может, я ее просто давно не видела…

Даже вспомнить не могу, когда я в последний раз изучала небо так долго и основательно без какой-либо цели. Любовалась им, а не кидала случайный взгляд, чтобы узнать погоду на улице.

Но луна действительно странная, необычная. Сегодня она чересчур яркая, да так, что глазам больно. Прямо как маленькое солнце, даже серых пятен на лунном диске не видно – от сплошных лучей белесого света невольно слезы выступают…

Но тут из-за соседней тучи выходит луна… Уже вполне знакомая, такая, какой я ее помню…

Стоп! Еще одна?!

Я замираю, как изваяние, не в силах осознать увиденное. Потрясение пробирается по венам, комком сжимает сердце и отдается в груди глухой тоскливой болью. Внутри все сжимается от неправильности происходящего, от странного, смутного предчувствия беды и ее неотвратимости, неизбежности. Даже привычное желание – рефлекс современного человека: достать телефон и начать снимать столь необъяснимый феномен – угасло, так и не возникнув.

На небе две луны! Две! Не одна! Две! И совсем не похоже на гало, на ложную луну! Ведь оба светила больше не закрыты тучами, они одного размера и расположены слишком далеко друг от друга, чтобы это можно было объяснить таким редким атмосферным явлением, как парселена.

Да… Да что вообще происходит?!

Но долго любоваться невероятным природным явлением мне не дали, и из состояния шока меня выдергивает нечто неожиданное. Боковым зрением замечаю, как вдруг под ноги метнулось что-то темное.

— Ай! — В ужасе взвизгиваю я, рефлекторно отпрыгнув в сторону, и роняю сумку с плеча. Чертыхнувшись, торопливо наклоняюсь, чтобы поднять ее с земли, отряхиваю пыль и внимательно всматриваюсь в полумрак.

Что это было? Какое-то животное?

Тут возле ног мелькает молнией опять что-то. Но на этот раз я замечаю, что это действительно какое-то маленькое, взъерошенное животное, которое несется сломя голову так, что сливается с окружением расплывчатым пятном, и не понять, кто это – собака, кошка или крупная крыса.

Оно бежит стремглав, стелется по тротуару зигзагами, появляясь и пропадая в свету фонарей, мелькая, как на замедленной съемке. Я растерянно слежу за хаотичными, дергаными движениями животного, которое, добежав до поворота вместо того, чтобы повернуть за угол…

Вдруг со всего размаха ударяется о стену! В лоб! Да так, что мне показалось, будто послышался хруст костей.

От увиденного, да и услышанного болезненно екает в груди, а живот сводит от отвращения. Я поспешно бегу туда и вижу издалека, как зверек вертится, изгибается колесом, трепыхается, перебирает лапками, открывает и закрывает пасть, но не издает ни единого звука – и от этого безмолвия только мороз по коже. По его тельцу пробегают волны судороги, с каждой секундой все более частые.

Я останавливаюсь на расстоянии, не рискуя приблизиться. Вдруг это какой-то вирус вроде бешенства?

Наконец, зверек в последний раз изгибается кольцом в приступе дрожи и затихает, обмякает. Под ним растекается темное пятно, что блестит, трепещет, дрожит в призрачном свете фонаря, и увеличивается с каждой секундой все больше и больше.

Я осторожно, медленно, шаг за шагом приближаюсь, напряженная как струна, готовая броситься прочь, если замечу хоть малейшее движение.

Но животное не шевелится, а я, подойдя ближе, понимаю, что это всего лишь кошка. Молоденькая, еще совсем подросток, черно-белая, пушистая, со смешным пятнышком на груди в виде сердечка.

И она что… умерла?

Честно говоря, я в первый раз в жизни вижу, чтобы животное убилось об стену. В прямом смысле этого слова! Произошедшее сейчас шокировало меня гораздо больше, чем две луны на небе.

С запозданием приходит понимание, что судороги, свидетелем которых я стала, были предсмертной агонией. Из всех отверстий кошки – из ушей, носа, рта и из-под хвоста продолжает вытекать кровь, которая лужей собирается вокруг нее. Вся шерсть на тельце животного уже свалялась и намокла.

Я бессознательно отступаю от мертвой кошки под свет фонаря, поближе к столбу и стискиваю виски. Голова от боли раскалывается, пульсирует, с каждой секундой становится все хуже и хуже…

Растерянность, недоумение, ступор, боль – лишают трезвого рассудка. Страх, который должен быть заставить меня бежать без оглядки домой, в спасительную квартиру, был полностью погребен под ними, как под грудой камней.

В пекущей голове мечутся лихорадочные, обрывочные мысли: «Из-за чего? Что произошло?»

Но прежде, чем удается прийти в себя и решить, что делать дальше, неожиданно мир взрывается…

Взрывается болью такой силы, какой в жизни никогда не испытывала. Перед глазами вспыхивает яркий белый свет. Судорожно хватаюсь за голову. Такое чувство, что мозг кипит, плавится, а я падаю в бездну…

…Неужели я умираю? Нет! Нет! Не хочу!..

Я медленно прихожу в себя мокрой, дрожащей. После нескольких томительным мгновений понимаю, что стою на четвереньках и судорожно царапаю асфальт ногтями снова и снова, которые уже изломались в кровь. Колени и ладони саднят, но это ощущение далекое, словно все происходит не со мной, не с моим телом, а с кем-то другим.

Голова потяжелела, онемела от тупой ноющей боли. Дыхание прерывистое, поверхностное. Во рту соленый привкус словно я наглоталась морской воды. В ушах гудит, звенит, будто трансформаторную будку в них засунули.

Запоздало приходит страх, от адреналина содрогается и сводит все тело… А это значит, что я жива! Жива…

С трудом сажусь, на ощупь нахожу сумку и стискиваю ее. Вслепую безуспешно пытаюсь одернуть задравшуюся юбку. Перед глазами плывут, вспыхивают белесые пятна, но постепенно, сквозь слезы я начинаю различать все вокруг.

Я нахожусь на той же улице, под тем же фонарем с фиолетовым светом, где умерла кошка. Сквозь шелест и шум в ушах различаю, как испуганно лают и воют собаки вдалеке, как исступленно, истерично сигналят припаркованные машины, как издалека доносятся чьи-то еле слышные стоны и неразборчивое бормотание…

Невольно поднимаю глаза на небо, и дыхание перехватывает: там, ослепляя, вспыхивают, гаснут, пляшут, разворачиваются и переплетаются ярко-зеленые, изумрудные, голубые, пурпурные полосы, вспышки и столбы, а тучи на глазах дробятся на части, истончаются и исчезают.

Это что, самое настоящее северное сияние? Раньше я видела его только на фотографиях и никогда в живую. Но почему оно вообще возникло в южном регионе?

Теперь уже на полностью безоблачном небе за разноцветными занавесом авроры огромным синеватым пятном полыхает вторая луна, которая почти полностью затмила настоящую. Она, как огромный спрут, пульсирует, выбрасывает лучи. Вокруг нее подрагивает и трепещет пурпурный ореол.

Но даже когда все мое тело дрожит и содрогается от непонятного приступа боли, мозг продолжает суетливо работать и выуживает из закромов памяти поверхностные знания, отчего внутренности скручивает от пугающего осознания…

Это сверхновая звезда. Она взорвалась. Взорвалась слишком близко к планете и стала буквально второй луной.

Но как зовут звезду, что прожектором пульсирует на ночном небе, понятия не имею. Является ли она Бетельгейзе или названа астрономами как-то по-другому – ответа у меня на это нет.

Да и какая разница! Разве сейчас имя сверхновой имеет хоть какое-то значение?

Я хватаюсь за столб фонаря, пытаюсь встать, но голову будто молотом ударяет. Изо рта вырывается тихий стон, который смешивается с хрипом. Грудь сводит в спазме. Я кашляю не в силах остановится, изнутри выходит мокрота…

Нет! Не она! Не мокрота! В ужасе рассматриваю темно-красный сгусток на ладони, из носа тоже начинает течь струйками багряная кровь. Теплые капли срываются с подбородка и с глухим стуком ударяются об асфальт.

В панике дышу сипло, воздуха не хватает, в легких булькает.

Я истекаю кровью и не знаю, как ее остановить. Ужас пронзает до кончиков пальцев. Холод колючими мурашками растекается по конечностям. Чудится будто из меня с каждой красной каплей покидает жизнь.

Громкий стон где-то впереди заставляет отвлечься от собственных страданий. Напряженно всматриваюсь в сторону источника звука. В глазах двоится, плывет, поэтому с большим трудом различаю в тени между фонарями какой-то скомканный, неровный объект, который некоторое время лежит неподвижно, а потом, дернувшись, переворачивается.

В темном силуэте почему-то крайне сложно узнать человека – такого же припозднившегося прохожего, как и я, вынужденного под воздействием непонятного феномена теперь бороться за жизнь.

Фонарь надо мной начинает громко потрескивать и мигать. Я поднимаю слезящийся взгляд на него и замечаю, что сверхновая сжимается. Шестое чувство быстрее сознания подсказывает, что сейчас произойдет. Я невольно прижимаюсь как можно ближе к столбу фонаря, цепляюсь за него как за спасительную соломинку.

Но несмотря на то, что к новой вспышке боли я была морально готова, ощущение, как мозг плавится и вытекает через уши, непередаваемо, привыкнуть к такому точно нельзя, а слепота вновь белым светом застилает глаза…

…Сознание, слух и зрение вернулись быстрее, чем при первом приступе, но радоваться нечему. Конечности немеют, холодеют – они уже почти не чувствуются. Кровь начинает течь уже из ушей. Внутри лопаются сосуды и капилляры, моя смерть – лишь вопрос времени. То, что я до сих пор жива, уже чудо!

Машины вновь сигналят, но у части из них ярко вспыхивают фары и гаснут, внутри что-то трещит и взрывается, и сигнализация больше не срабатывает. Где-то далеко, на магистрали, на грани слышимости скрежещут шины, глухо ударяется и сминается металл – звуки автомобильных аварий дрожат и замирают в воздухе.

Надсадный, панический вой собак прерывается жалобным скулением, а после псы замолкают по цепочке, будто кто-то, огромный, невидимый, последовательно щелкает тумблером и отключает звук в динамиках.

А человек впереди громко вскрикивает, скручивается, изворачивается, бьется в агонии, как кошка, чья смерть оказалась предзнаменованием катастрофы. Его стоны, хрипы, задушенное, сипящее, неровное дыхание, что звучит все тише и тише – будто ножом режут меня. В его страданиях я вижу и свое ближайшее будущее.

Захожусь в кровяном кашле, дергаюсь, пытаюсь сжать уши. Не хочу слышать, как умирает человек, но тело не слушается – руки висят плетьми. Постепенно собрат по несчастью затихает и больше не шевелится. Из моих глаз текут слезы, смешиваясь с кровью. Я впервые увидела, как в реальности, по-настоящему умер человек.

В половине многоэтажек пропал свет, часть уличных светильников погасла. Но фонарь, в столб которого я безвольно опираюсь лбом, как тряпочная кукла, как марионетка, у которой перерезали нити, все еще держится, громко трещит и мигает.

В голову закрадывается абсолютно безумная, невероятная мысль, а что, если я до сих пор не умерла, как несчастный впереди, то только лишь потому, что флюоресцентный свет от уличного фонаря каким-то образом защищает меня?

Северное сияние полыхает так ярко, что окрашивает в разные цвета стены домов, листья и стволы деревьев, кусты, траву, автомобили, тротуары и бордюры. Вокруг все празднично мерцает, мигает и переливается огнями сотен тысяч гирлянд, словно уже наступил новый год, несмотря на то что на улице стоит жаркое лето.

Новый год – символ нового начала. Как иронично, но сейчас он стал олицетворением конца.

Смертоносная звезда вновь начинает резко пульсировать и скручиваться, уменьшаясь в размере, а я со смесью безнадежности и смирения наблюдаю за ней. Борьба бессмысленна, надежды нет, ведь третью вспышку я уже не переживу…

В этот раз мне удалось заметить, словно на замедленной съемке, как расширилась сверхновая, как гамма-всплеск ударил и вывернул магнитосферу Земли, будто пустой пыльный мешок. Аврора затрепетала, свернулась и развернулась как… как свиток.

«…И небеса свернутся, как свиток книжный…» – В мыслях нежданно мелькает цитата из Библии, а лицо кривит горькая усмешка. И ведь какое точное и красочное описание – от вспышки сверхновой небо действительно сворачивается как свиток.

В голове будто взрывается граната. От невыносимой боли падаю плашмя на асфальт. Тело больше не слушается.

Фонарь странно хрустнул, и я понимаю гаснущим, агонизирующим сознанием, что он в конце концов потух, как и остальные.

Задыхаюсь, бьюсь в судороге, сердце то дергается, то замирает, кровь булькает в горле.

Боль, боль, боль… Боль невозможная… Боль чудовищная.

Дергаюсь в конвульсиях, мечусь в собственной крови, размазывая ее по асфальту.

Хочу жить, жить, жить, несмотря ни на что!

Не умирать, нет… Нет, я должна, я задолжала – я не написала рецензию на роман начальницы, я столько всего не сделала… Почему столько ленилась, почему столько отлынивала? Если бы знала, что конец будет так скоро, то сделала бы больше, торопилась бы везде успеть.

Пожалуйста, спасите! Я хочу жить, жить…

Сознание вспыхивает ярко, мощно. Говорят, перед смертью вся жизнь перед глазами проносится, а у меня почему-то возникло одно-единственное воспоминание…

…Я маленькая… Приехала в деревню к бабушке и дедушке в гости… Сижу на корточках перед водопроводным краном во дворе, под ним натекла вода, как маленькая лужа, как маленький пруд. И в водоемчике, на дне, покачиваясь от движения воды, растут странные красные водоросли или червячки. Я тянусь к ним пальцем, а они прячутся в ил, а потом снова высовываются и качаются от течения воды, как водоросли…

Агония достигает апофеоза. Воздух больше не заходит в легкие, нос словно накрыли подушкой, а сердце застывает и больше не бьется. Глаза застилает беспросветная тьма…

Боль стихает, а с ней ощущение собственного тела. Сознание искажается, сворачивается, сжимается в точку, куда-то падает, стекает словно песок через устье песочных часов.

Последние две мысли, что мелькнули в умирающем мозге, оказались наполнены лишь сожалениями. Ведь я так и не узнала, что были за красные червячки, которые испуганно прятались в иле на дне лужи. А еще... Еще задолжала рецензию боссу на ее скучный и такой нелогичный роман…

***

— …Я приперся с тобой в ресторан, а теперь, типа, изображаешь, что тебе плохо? Нудела целый день, заставила меня пойти, жируха… А теперь, типа, давишь на жалость? Я никого не жалею. Никогда! — Низкий глухой мужской голос режет уши, сверлит мозг.

Я с протяжным стоном стискиваю голову, к горлу подступает тошнота. В носу нестерпимо щипает от запаха крови, во рту пересохло. От привкуса соли на языке дурнота только усиливается…

И боль… Проклятая боль, почему она так и не прекратилась?! Ведь я уже умерла!

От накативших воспоминаний дергаюсь словно через меня пропустили разряд тока, локтем цепляю что-то холодное. Звенит разбитый бокал. Осколки ранят ногу, но боли от них совсем не чувствую.

— Я… Мне… надо… выйти… — заплетающим языком, с большим трудом выдавливаю я из себя слова и резко вскакиваю. Стул громко падает, но не обращаю на это никакого внимания.

Меня шатает словно от выпитой бутылки вина. Перед глазами окружающее застилают белые пятна, с трудом получается разглядеть хотя бы силуэты. Такое чувство, будто выкрутили экспозицию, и теперь все вокруг засвечено до невозможности.

Я торопливо иду, сама не зная куда, наталкиваясь на столики и на людей, которые гневно бурчат что-то себе под нос, когда я механически бормочу извинения, пока со всего размаха не врезаюсь в кого-то и отчаянно не вцепляюсь в него.

— Ох! — Раздается испуганный женский голос. По дрожащему звону бокалов на подносе понимаю, что это официантка.

— Прости..те… где… здесь… туалет? — Выдыхаю я из последних сил, борясь с приступами тошноты. Привкус и запах соли становится нестерпимыми, а перед глазами уже все расплылось – теперь даже контуры силуэтов неразличимы.

— С вами все хорошо? — Но не дождавшись внятного ответа, официантка берет меня за дрожащую холодную руку и ведет куда-то.

Я покорно спешу за ней на заплетающихся ногах. Тепло прикосновения ее ладони неприятно, но выдернуть руку не решаюсь – слишком невежливо, а еще боюсь, что в таком случае точно потеряюсь, ведь разглядеть перед собой уже почти ничего не получается.

— Вот женский туалет…

Но сказать ей спасибо у меня уже нет сил. Желчь подступила к горлу и грозится низвергнуться наружу. Если открою рот, то меня вырвет или на пол, или прямо на официантку…

Я торопливо врываюсь внутрь, захлопываю дверь. Почти на ощупь нахожу одну из кабинок, а в ней – долгожданный унитаз. Падаю на колени и, схватившись за прохладный фаянс, наклоняюсь…

И меня обильно рвет кровью…

Глава 1

Прихожу в себя, уткнувшись мокрым лбом в унитаз. Ни разу в жизни не была на вписках или вечеринках, а сейчас словно наверстываю упущенное. Вот только причина моего свидания с унитазом куда более пугающая, чем алкоголь.

В голове гудит, в ушах стоит звон, перед глазами мельтешат белые мушки, на теле выступила испарина. Но постепенно, с каждой секундой дурнота отступает. Я, кряхтя как старушка, поднимаюсь на ноги, опираясь на сидушку унитаза.

В приглушенном свете на дне чаши, в воде, вижу свою кровавую рвоту. Тело холодеет, трясется, а в голове мечутся панические мысли: «Сколько крови я потеряла? Много, мало? Или, может, все не так страшно, и, как с месячными, только выглядит ужасно, а по факту там пара миллилитров?»

Несколько раз судорожно нажимаю кнопку слива – как говориться, чего не видно, того нет. С глаз долой – из сердца вон.

Когда затихает громкий шум воды, я еще несколько секунд невидяще смотрю на чистую воду в унитазе. При этом в носу нестерпимо свербит, сводит от соленого запаха моря. От него щиплют глаза. Почему здесь, в туалете, освежитель воздуха настолько омерзительный?

Я вываливаюсь из кабинки и с трудом переступаю негнущимися ногами, как робот. Наверху под потолком тихо гудит вентиляция. Оттуда веет затхлым ветерком, который неприятно холодит и колет иголочками онемевшее лицо.

Осесть бы на пол, а лучше лечь и не вставать.

Чтобы унять дрожь, чтобы хоть как-то отвлечься и успокоиться, я отряхиваюсь, поправляю и разглаживаю складочки черного платья. Оно шерстяное и противно колется, отчего по телу бегут неприятные мурашки, словно снуют туда-сюда сотни муравьев. Платье так похоже на то, что я надевала на похороны дедушки в прошлой жизни… В прошлой?!

Но обдумать эту неожиданную мысль не удается…

— Девушка, вам помощь нужна? — Раздается из-за двери участливый голос. Но прежде, чем я сообразила, что ответить, деревянное дверное полотно с противным скрипом отворяется.

— Ой! — Испуганно вскрикивает уже знакомая мне участливая официантка, та, что помогла найти туалет, и замирает. Она не скрывает ужаса, уставившись на меня так, словно туалет посетил невероятный, ужасающий монстр.

Я невольно кошусь на зеркало, и сама столбенею от шока. Все лицо залито кровью, она течет из носа и капает с подбородка, весь рот перемазан ею, а я даже не заметила этого. Выгляжу как хищник, что глотал мясо и внутренности истерзанной добычи.

Вот и найден ответ на вопрос, что за резкий морской запах стоит в туалете! Это не освежитель воздуха так воняет, а пахнет моя кровь из носа.

— Вам… Вам вызвать скорую? — Отмирает девушка. Ее голос дрожит, звонким эхом отражается от стен, покрытых серой гранитной плиткой, из-за которой санузел становится очень похожим на склеп или мавзолей.

— Нет! Не надо! — Нервно отказываюсь я и судорожно вытираю кровь рукавом платья, но безуспешно, делаю только хуже, так как размазываю ее еще сильнее. — Лучше принесите перекись водорода и… И салфеток побольше. Пожалуйста...

Девушка колеблется, но поймав мой жалобный, умоляющий взгляд, укоризненно качает головой и бесшумно закрывает дверь в туалет.

Я облегченно выдыхаю. Кровь хлюпает в носу, затекает в горло, в желудок. Дурнота вновь поднимается изнутри, из-за чего ноги слабеют, подгибаются, а тело трясет мелкой дрожью…

Теперь сомнения начинают маленькими буравчиками терзать меня. Может, не стоило отказываться от предложения вызвать скорую? Хотя… Не все ли равно! Помру еще раз – не велика беда! Как говорится, не в первый раз замужем…

Стоп! В смысле – помру?!

Подождите, а кто я вообще?

Застываю столбиком посреди туалета в абсолютно глупой и идиотской позе, как сурикат, прижав окровавленные кулачки к груди, и пытаюсь вспомнить имя или что угодно из собственной биографии. Но мозг, как компьютер, будто полностью отформатирован – пустота наипустейшая. Воспоминаний – ноль!

Но я упрямлюсь, не отступаю и еще сильнее напрягаю разум, и голову простреливает такая острая боль, что аж сгибаюсь и опираюсь руками о колени, тяжело дыша. К горлу снова подкатывает ком из желудка.

«Неужели амнезия?» - Возникает шальная, пугающая мысль: «Но откуда, как и, главное, почему? Только не это…»

Желая доказать, что это не так, и успокоить себя, я пару минут невидяще скольжу взглядом по окружающей обстановке и шевелю губами в беззвучном шепоте, перебирая звуки, слоги, любые знакомые женские и даже мужские имена, какие только могу припомнить.

Но собственное имя – оно, как давно позабытое слово, что хитро спряталось где-то в глубине памяти, и которое никак не удается вспомнить, как бы ни старался. Оно где-то чешется, мечется на задворках сознания, и кажется, что вот-вот ты его ухватишь за хвост, как пугливую кошку, выловишь, как шустрого лягушонка из пруда, но никак…

И так со всеми моими воспоминаниями, не только с именем! Они смутные, расплывчатые, раздробленные, искажаются, как тени на стене, и никак не удается собрать их в полноценную картинку. Зато вместо них в сознании против желания снова и снова возникает яркое, леденящее воспоминание – моих предсмертных страданий, моих последних сожалений, моей агонии и моей смерти.

Но я изо всех сил гоню, выталкиваю столь пугающий опыт прочь из памяти, из разума, из сознания.

И делаю все новые и новые попытки вспомнить, ведь я не была бы собой, если отступлю! Поэтому сдаваться не собираюсь. Азарт полностью захватывает все мое существо. На принцип иду! Вспомню, как меня зовут, несмотря ни на что!

Но после особо продолжительного мозгового штурма кровь из носа вновь начинает течь струйками на пол. Поэтому, окончательно перепугавшись, что умру от кровопотери, я зажимаю ноздри пальцами и подскакиваю к умывальнику, а после, открыв кран, пытаюсь отмыть лицо холодной водой.

Кровь из носа постепенно перестает течь, но тошнота продолжает приступами сжимать горло. Устав вытирать лицо полностью промокшим рукавом платья, я в изнеможении опираюсь руками о столешницу и внимательно всматриваюсь в отражение.

Я одновременно узнаю и не узнаю себя в зеркале. На меня глядит бледная, всклокоченная девушка. Внешне неказистая: низкорослая, полноватая – тип фигуры груша, талия есть, но грудь маленькая, что крайне обидно. Лицо невыразительное, несимпатичное, красоты никакой. Есть второй подбородок, небольшой, но все же.

Я разочарованно отвожу взгляд и озадаченно приглаживаю растрепанные, вьющиеся, темно-русые волосы, но тут краем глаза замечаю, что через мое плечо перекинут клатч на цепочке, сверкающий тысячами блесток.

До чего же я рассеянная! Даже не увидела, что у меня есть сумка. В ней могут быть хоть какие-нибудь ответы!

Я поспешно тереблю, дергаю замок сумочки, если так можно назвать этот запретный плод любви косметички и кошелька. И как специально, будто чувствуя мое нетерпение, он заедает – защелка не открывается ни в какую!

Наконец, чуть не сломав замок и ногти, я раскрываю упрямый клатч, из которого удается выудить растрепанный паспорт. В нем сперва рассматриваю фотографию, которую пристально и придирчиво сравниваю с отражением в зеркале, и после некоторых сомнений решаю, что девушка на фото и я в зеркале все-таки одно и тоже лицо. И только тогда в тусклом свете с трудом различаю в паспорте имя и фамилию – Лика Шилова.

В памяти будто вспыхивает, прямо ощущаю как по нейронам бегут импульсы. Да, все верно, так меня зовут, а еще… Еще так звали злодейку, даже не второплановую, а третьеплановую в романе, написанном боссом в прошлой жизни…

И тут наконец снисходит озарение. Паспорт выпадает из ослабевших пальцев. Я в отчаянии закрываю лицо похолодевшими руками. До жирафа быстрее доходит, чем до меня.

Твою мать! Что я за неудачница! Верно, я умерла… Умерла – это точно. И… И переродилась.

И в том, что я перерожденка, а не попаданка – уверена почти на сто процентов.

Во-первых, помню прошлую жизнь, хоть и крайне смутно, как сон, и в то же время – слишком ярко свою смерть.

Во-вторых, нынешние воспоминания, хоть сейчас крайне обрывочны, почти отсутствуют, но все же принадлежат мне. В этом я ни капельки не сомневаюсь. А то, что не могу сейчас ничего вспомнить по-нормальному, так это от шока, вызванного ПТСР. Разве можно без последствий для психики пережить собственную смерть? Не смешите меня те, кто считает иначе! У нас тут реализм, а не ромфэнтези или бояръ-аниме!

В-третьих, похоже, что в новой жизни ключевое ядро личности осталось таким же, как в былой инкарнации. Характер, реакции, самовосприятие, комплексы – все соответствует прошлой мне, пусть жизнь, и опыт, и события здесь, по-видимому, совершенно другие.

В-четвертых, внешне я крайне похожа на саму себя из прошлой жизни. Ни убавить, ни прибавить.

Ну, а в-пятых, кажется, похоже переродилась в глупом, ширпотребном романе начальницы, на который так и не написала рецензию…

Может, поэтому я в нем и переродилась. Как наказание за грехи, за не отданный вовремя долг?

…Так, стоп!

То, что я попала именно в тот самый СЛР, прочитанный перед смертью, – это еще не точно! Но надо будет срочно проверить столь пугающее предположение, так как в этом знании заключается вопрос жизни и смерти в прямом смысле слова!

Ведь, если в самом деле переродилась в романе, где являюсь третьесортной злодейкой, то мой конец далеко незавиден, так как по «гениальному» сюжету во славу великой любви между ЖГГ (женский главный персонаж) и МГГ (мужской главный персонаж) погибну самой первой.

Ну… Хоть где-то побуду первой!

—Парам-пам-пам… Пам… Directed by Robert В. Weide… — Вслух мрачно произношу я мемную фразу, что как нельзя кстати соответствует ситуации, в которой оказалась, а после надсадно закашливаюсь.

Голос сорванный, сипит, а горло все еще горит, печет от желудочного сока. Изо рта наполовину вываливается мокрота – огромный кровяной сгусток.

Я сосредоточенно тяну его пальцами, и меня опять чуть не тошнит прямо на пол.

Когда он полностью оказывается в руках, я, скривившись, начинаю пристально изучать его, задумчиво переминая. Какой же он отвратительный! И на ощупь странный, совсем не похож на обычный желейный сгусток крови. Внутри будто какие-то нити, они тянутся, острые, как стекловата или оптоволокно, и также поблескивают.

— Ой! Да чтоб тебя…— Ругаюсь я, ожидаемо поранив подушечки пальцев об непонятную субстанцию. Сгусток выскальзывает и падает в раковину. Но оттуда уже его не достаю, вместо этого открываю горячую воду и минут пять сосредоточенно заталкиваю его в слив пальцем, пытаясь смыть.

Когда я наконец расправляюсь с этим неприятным делом, то снова перевожу взгляд на свое отражение. Лицо кривит полубезумная улыбка, а из груди невольно вырывается смешок.

Серьезно, Лика – это мое нынешнее имя? Когда читала СЛР, то думала, что это прозвище такое глупое или же сокращение. Ну что за цирк! А мне в нем, на этом празднике жизни, в очередной раз отведена роль клоуна! Как прискорбно…

Но в любой ситуации можно найти свои плюсы, верно? Например, зато переродилась злодейкой, как и хотела. Газпром – мечты сбываются…

Интересно, а в этой вселенной есть такая компания, как Газпром? И насколько новая реальность похожа на старую? В памяти куча белых пятен, она до сих пор как заблокирована. Видимо, все знания надо заново восстанавливать или открывать, как закрытые облачками и туманом войны территории в компьютерных играх…

Мои сбивчивые мысли прерывает стук в дверь.

Официантка наконец приносит перекись водорода и салфетки с полотенцем. Она еще раз настоятельно просит меня согласиться вызвать врача, но, вежливо отказавшись от вполне разумного предложения, я спроваживаю ее.

Честно говоря, логично обратиться за медицинской помощью. Но… Всегда есть но.

Нынешняя я, как и в прошлой жизни, не доверяет докторам, больницам и всему связанному с медициной. Поэтому предпочитаю проблемы со здоровьем переносить на ногах, как сейчас, пока совсем уж при смерти не окажусь. Вот тогда-то самое время обратиться к врачу, когда уже слишком поздно – ведь тогда уже не страшно, что тебя коновалы залечат.

К тому же кровь из носа больше не течет, а вот есть ли у меня внутреннее кровотечение – хороший вопрос. Поэтому перекись водорода как бы уже и не нужна, можно разве что внутрь ее выпить. Но тогда от такого перфоманса точно придется ехать в больницу…

Минут пятнадцать я привожу себя в порядок, салфетками старательно вытирая лицо от засохшей крови, и одновременно обдумываю, собираю разрозненные знания и куски воспоминаний в единую картину.

Для начала в общих чертах воссоздаю в памяти канву сюжета романа.

В книге история ведется от первого лица главного женского персонажа. Естественно, многие аспекты повествования оказываются за бортом из-за так называемого ненадежного рассказчика.

Но основная история, как во всех СЛР, крутится вокруг великой любви между мужчиной и женщиной. Конкретно в этом романе обыгрывается один из стандартных тропов – девственница и бандит.

Все сюжетные события и повороты основаны на контрасте между наивной, глуповатой девушкой, которая готова всем пожертвовать ради любви всей своей жизни, и мужчиной, который, наоборот, этакий злобный, жестокий, не понимающий своих нежных чувств к героине, все время издевается над ней и ведет себя как эталонный мудак.

В двух словах, весь роман пропитан этакой токсичной любовной линией, переходящей в якобы нормальные отношения с хэппи-эндом, свадьбой и детьми. Классический троп от ненависти до любви. Ничего нового и сверхъестественного с точки зрения сюжета.

Но все было бы хорошо, если бы я переродилась главной героиней. По крайней мере, я бы знала, что доживу до эпилога. А так…

Но нет смысла пороть горячку и бежать впереди паровоза. Очень может быть, что я просто сошла с ума. Крыша у меня слегка протекла, как в той смешной рекламе, где надо было кровлю крыть ондулином. Ведь с романом начальницы есть только одно совпадение – мое нынешнее имя и фамилия. На этом все… Пока все!

Поэтому нужно успокоиться и решать проблемы по мере их поступления. Как там было, одно совпадение – случайность, два – закономерность, а три – статистика?

Я ведь нахожусь в ресторане с каким-то мужчиной? Вот сперва узнаю его имя. Если оно совпадает с именем главного героя из романа, то ловушка для меня наполовину захлопнется. А если в ресторан явится главная героиня со своей офигительной новостью, то…

В душе поднимается иррациональная волна гнева. Я комкаю грязные салфетки и швыряю их в мусорное ведро, а после еще раз придирчиво осматриваю лицо и обнаруживаю на нем остатки косметики. Макияж нанесен крайне неумело, из-за чего похожа отдаленно на Марфушеньку из фильма Морозко.

В нынешней жизни я пользуюсь косметикой? Странно… Ведь раньше из-за неказистой внешности я ей никогда не красилась. Какой смысл тратить время и деньги на марафет, если ни рожей, ни кожей не вышел?

В памяти смутно царапнулось, мелькнуло воспоминание. Кажется, я нанесла макияж из-за мужчины, который остался в зале ресторана. Вроде как вынудил, иначе не согласился бы пойти на ужин со мной…

Руки чешутся смыть неумелую мазню с лица, но сдерживаюсь. Слишком подозрительно будет. Поэтому в сумочке нахожу губную помаду, кое-как подвожу ей губы. Выглядит не так уродски, как было, но все же…

Я морщусь, недовольная результатом. Лучше вообще не наносить макияж, чем выглядеть, как ребенок, что нашел мамину косметичку. Но будем работать с тем, что есть. Буду менять все аккуратно, если все-таки я переродилась в романе босса.

Тяжело вздохнув, я поднимаю слегка промокший паспорт с пола, отряхиваю с него сор и пылинки. С невероятным трудом запихиваю документ и помаду обратно в узкий клатч и с громким щелчком захлопываю его.

В сумочке еще лежит мобильный телефон, он искушает меня самим своим существованием, но я не решаюсь его достать и изучить. Возможно, в нем я нашла бы ответы на множество вопросов – в переписках, звонках, фотографиях, а может, и в интернете.

Но что-то останавливает меня, какое-то глубинное желание оттянуть неизбежное. То самое, когда тянешь время перед тем, как взять билет на экзамене, или же нужно выступить с докладом перед руководством…

Страх… Именно из-за него колеблюсь и не прикасаюсь к мобильнику, несмотря на непрекращающийся зуд любопытства. Боюсь все-таки узнать, что я в романе, в ловушке без выхода, где мне буквально вынесен смертный приговор.

Да и есть ли смысл сейчас копаться в телефоне, в состоянии почти умопомешательства. Что это может решить? Кроме своеобразного коллапса волновой функции – получения ответов на вопросы прямо тотчас, сию минуту.

К тому же, зная себя, все это может затянуться надолго. Залипну в поисках нужной информации и пиши пропало. Поселюсь в ресторанном туалете в буквальном смысле слова.

Поэтому подавив очередное противоречивое желание залезть в телефон, в последний раз окидываю взглядом недешевый интерьер санузла, на секунду задерживаюсь на своем отражении в зеркале, а после замечаю багровые потеки снизу унитаза, где меня вырвало кровью.

Н-да, мне крайне повезло, что за все это время никто больше не зашел в туалет. Хоть я и смыла кровавую рвоту, но все равно заметно, что тут будто свинью резали.

Я делаю глубокий вдох и протяжный выдох, набираясь храбрости, как перед прыжком с парашюта, а после, гордо вздернув подбородок, толкаю дверь и выхожу из туалета.

Глава 2

Несколько мгновений я потерянно стою посреди зала.

Вокруг играет негромкая музыка, звенят столовые приборы о тарелки, тихо смеются и беседуют парочки. Богатая обстановка ресторана пестрит, сверкает, выбивает из колеи. Чувствую себя жалкой нищенкой, что случайно пробралась в королевский дворец.

Хочется бежать отсюда прочь со всех ног, как можно дальше, даже не оборачиваясь. Но нельзя… Что обо мне тогда подумают? Поэтому нервничая, я неосознанно начинаю расчесывать кожу на руках, но тут же одергиваю себя, страшно разозлившись.

«Прекращай сейчас же! Раньше никогда не бывала в подобных высокопарно-пафосных местах, оттого сейчас и чувствую себя не в своей тарелке, — мысленно уговариваю себя я, утешаю, пытаясь хоть как-то успокоиться. — Тут даже у самого уверенного в себе человека возникнет синдром самозванца. Я ни в чем не виновата…»

Но все равно злюсь на саму себя с каждой секундой все больше и больше из-за неожиданно нахлынувшей панической атаки. У меня же эти приступы давно прошли. Я вылечилась…

Так почему меня снова охватил в своих холодных тисках беспричинный страх прямо посреди толпы людей? Или в новом мире проблему социофобии я никак не решила? Да быть такого не может…

Хотя, возможно, сейчас я просто разволновалась из-за того, что не понимаю, куда идти и что делать дальше, потому что совершенно не помню, как выглядел мужчина, с которым пришла в этот чертов ресторан!

Да и состоятельные посетители, сидящие за вычурными столиками, лишь подливают масла в огонь, усиливают мою нарастающую нервозность, так как странно поглядывают на меня из-за того, что я просто застыла, потерянная, посередине зала и, как последняя идиотка, ничего, абсолютно ничего не делаю.

От внимания незнакомых людей тело внутри начинает колотить, трясти. Дышать становится тяжело. Какие знакомые ощущения: все эти физиологические симптомы из-за протекающей кукухи – прямо ностальгия… Давно такого не было!

Я стараюсь как можно меньше смотреть вокруг, растерянно дергаю, тяну и накручиваю на онемевшие, похолодевшие, дрожащие пальцы прядки волос, пытаясь сосредоточится и перестать паниковать на ровном месте.

«Я уже давно не маленькая… И не подросток, в конце-то концов! Даже помереть один раз уже успела! Мало кто может таким похвастаться! Сколько можно беспокоиться о том, что обо мне подумают… Я их даже не знаю, — укоряю себя я, терзаю, придираюсь. — И почему я оказалась настолько необучаемой? За две жизни так и не избавилась от низкой самооценки, так и не перестала оглядываться на мнение незнакомых людей… Бесполезная… Никакого собственного достоинства! Так еще и боишься всех этих тупорылых людей, словно они тебя съедят… Что б они всрались триста раз! Выжечь бы их пламенем ядерного взрыва!»

Невольное уничижение ни капельки не помогает. Критикуй себя – не критикуй, ругай – не ругай, а становится только хуже. Успокоиться не получатся, и к панической атаке для полного счастья добавляется еще и ядреная смесь из горькой досады, недовольства и жгучей ненависти к себе, что разливается внутри, еще сильнее душит, ухудшая и без того болезненное состояние тела.

Но к моей удаче, ситуация разрулилась сама собой. Самобичевание и паника прекращаются, когда неожиданно спотыкаюсь об яростный взгляд мужчины, что в упор смотрит на меня, развалившись на стуле за столиком возле панорамного окна. Почти физически ощущаю его ненависть, ядовитую злобу. Она ушатом ледяной воды приводит в чувство и, как ни странно, тут же успокаивает меня – ведь я снова оказалась на своем месте. Хоть что-то неизменно!

Мое лицо невольно пытается исказить нервная усмешка, но я невероятным усилием воли сдерживаю ее. Иногда сама себе удивляюсь, тому, как способна подавить эмоции, погасить их, если нужно, хотя я по темпераменту всамделишный холерик в наихудшем своем проявлении, хотя вот совсем недавно мое тело колотилось словно в припадке. Мне бы в покер играть – такой талант-то пропадает!

Я подхожу к столику, но прежде, чем успеваю сказать хоть что-то, на меня тут же обрушивается вал претензий:

— Тц! Ты где шлялась столько?! Приволокла меня сюда! Позоришь меня, жируха…

В общем, и так далее, и тому подобное – остальной его монолог был в таком же духе. Дальше я уже не вслушиваюсь, так как вряд ли услышу что-то новенькое на свой счет, и не перебиваю, так как прямо сейчас моральных сил на столь сложные действия у меня попросту нет.

Вместо этого пораженно залипаю на ночной пейзаж за окном. Там, вдали, сверкает и переливается подсветкой сооружение, очень похожее на Эйфелеву башню! Точнее, оно один в один! Но мы же не во Франции…

Тот факт, что это действительно другой мир, вот прямо совсем другой, тяжелым осознанием придавливает к месту. А старый мир безвозвратно потерян, ведь я в нем умудрилась умереть.

Я до боли в ладонях стискиваю спинку стула, который только-только начала отодвигать, чтобы сесть.

Внутренности снова скручивает страх, колет иголочками кожу. Волоски на теле встают дыбом. Немеют, холодеют пальцы, становятся липкими от пота. Безграничный ужас, отчаяние душат, давят, уничтожают.

Паника медленно опутывает меня. Воздух глоточками заталкивается в легкие и словно застревает в них. Выдохнуть не получается.

Страх неизвестного – фундаментальный страх живых существ, что пугает гораздо сильнее смерти. По крайне мере, одну смерть я уже пережила.

Я бы и наполовину меньше паниковала, если бы не было кучи провалов в памяти…

Чувствую себя потерянным, дрожащим котенком, что впервые, по собственной же глупости выбрался за пределы уютной квартиры, где жил с рождения, и открыл для себя столь огромный, пугающий и негостеприимный мир. Но в отличие от котенка трусливо забиться в угол лестничной клетки и жалобно мяукать в ожидании помощи я не могу…

Сплошной стресс, безграничный ужас, панические атаки – вот тот веник, ой простите, букет чувств, который мне подарили за реинкарнацию. А ведь по логике я тут же должна восторженно броситься превозмогать...

Действительно, кто бы мог подумать, что в книгах про попаданцев оторванное от жизни вранье написано! Быть попаданкой, точнее перерожденкой оказалось совсем невесело…

Это прикольно, если тебе автор отсыпает бонусных плюшек с барского плеча, если ты попал в тело главного героя, а не эпизодического персонажа, который помрет на начальных страницах, как в тех шутках про парня в команде по спасению мира, что погибнет первым. Жил грешно и умер смешно, ага…

— …Надо было не ждать тебя, дуру бесполезную, и уйти. Сама бы расплачивалась по счетам! — Заканчивает свою проникновенную речь гипотетический главный мужской персонаж и по совместительству глава местной преступной группировки – по-простонародному, бандит. А после снова открывает рот, чтобы еще вякнуть нечто высокодуховное, и даже вроде что-то говорит, но…

— Ну и свалил бы нахрен отсюда! — Перебиваю я его прежде, чем он успевает завести очередную бесконечную шарманку из претензий, вконец устав от дребезжания низкого голоса, что сверлом вкручивается в уши, отчего голова болезненно ноет и печет. А после плюхаюсь на стул и, не сдержавшись, добавляю вдогонку еще парочку особо любимых нецензурных выражений.

Существо мужского пола напротив затыкается. На его лице от гнева играют желваки, но он больше ничего не говорит.

Кажется, я никогда не вела себя с ним так агрессивно и развязно, и уж тем более он никогда не слышал от меня крепких словечек за все время нашего общения.

Вот, как можете видеть (голосом Дроздова), прямо сейчас был отработано классическое и банальное правило для попаданок и попаданцев – менять свое поведение на противоположное.

Но мне наплевать, что и где стандартный книжный троп!

Я послала существо напротив на юг южный, потому что на сегодня у меня нет никакого желания выслушивать очередной словесный понос, особенно тогда, когда я, мягко говоря, в ужасе, в шоке и слегка на грани умопомешательства из-за невероятной ситуации, в которой очутилась, да еще и не по своей воле.

Но злость на него дала мне гораздо больше, чем можно было бы ожидать. Получилось вынырнуть из вязкого болота паники, в которое меня неумолимо затягивало все глубже и глубже, из-за чего в любой момент могла словить уже неконтролируемую паническую атаку и впасть прилюдно в истерику на радость окружающим людям.

Я перевожу дух, откинувшись на спинку стула. Удалось немного успокоиться. В онемевшие, холодные конечности постепенно поступает кровь, а туннельное зрение становится обычным, поэтому начинаю хоть немного что-то воспринимать вокруг.

Наверное, из-за того, что меня не было, еду все еще не принесли – тарелки на столе пусты. Рядом стоит бокал с вином взамен того, что случайно разбила, когда в полуобмороке торопилась в туалет. Но пить алкоголь сегодня не намерена – это форменное самоубийство в моем-то состоянии, ведь мне до сих пор крайне плохо. Домой бы пойти, если бы я помнила, где живу…

Но раз уж оказалась в ресторане, то хоть поем нахаляву (и наплевать, что тошнит), так как не знаю, есть ли у меня в холодильнике еда…

Да и есть ли холодильник вообще…

Поэтому я подзываю официантку и прошу заменить вино на минеральную воду.

Пока жду исполнения заказа, то сосредоточенно изучаю мужчину напротив, который, поджав губы, даже не желает удостоить меня и взгляда, и вместо этого развязно рассматривает женщин за другими столиками.

Я тоже решаю поглазеть на девушек. Тем более за просмотр денег здесь не берут, вроде как, паче не музей.

Ну, женщины за другими столиками в самое деле, что надо – в вечерних платьях, грудь из декольте чуть ли не вываливается, длинноногие… Была бы мужчиной – точно бы оценила и устроила бы здесь жанр бояръ-аниме с гаремником.

Вела бы себя также, как этот альфа-самец напротив меня, что и характером, и внешностью выглядит в точности, как один из самых любимых типажей у читательниц СЛР. Он буквально олицетворяет собой весь набор из эпитетов и тегов, которыми щедро осыпаны аннотации романтических книг – опасный, красивый, мужественный, брутальный, мускулистый, кубики пресса, выступающий подбородок гигачада, большие руки, широкая грудь, узкие бедра, прямой нос, суровые глаза в кучку и т.д., и т.п. – и все-все такое огромное-преогромное, гигантское-прегигантское, как любят великовозрастные и не очень дамы.

Но по закону подлости, нам всегда подсовывают то, что нам нафиг не нужно. Так и с мужчиной напротив. Он абсолютно не в моем вкусе. Ни в прошлой жизни не был бы, ни в нынешней.

Пусть в памяти провалы размером с Гималаи, но никакой любви я к нему не испытывала ни разу. Сомневаться не приходится! Тело не соврет. При общении с ним в груди всегда копошился, да и сейчас копошится, только напряженный страх, словно хожу по тонкому льду, который то и дело похрустывает от каждого неосторожного шага, а подо льдом застыла холодная бездна – туда как ухнешь, то ни дна тебе, ни покрышки.

К тому же я крайне законопослушная гражданка, а за скотоложество в нашей необъятной в своей широкой душе стране положена вполне реальная уголовная статья. До пяти лет за жестокое обращение с животными, так-то. Да и дикие, бородатые обезьяны наверняка в Красную Книгу занесены...

В общем, все это только подтверждает тот неоспоримый факт – я и сей горный фрукт, произрастающий на пологих склонах Кавказа, естественным путем сойтись бы не смогли никогда, никак и нигде! Где я, а где этот шаурма-мен – совершенно на разных уровнях находимся и обитаем, как вода и масло не смешиваемы.

Но в конце концов, любопытство оказывается сильнее затаенного страха перед ним, в причинах которого надо будет еще разобраться – вряд ли это только из-за того, что он бандит. Поэтому соскребаю по сусекам остатки храбрости и решаюсь прервать тягостное и в то же время столь приятное молчание.

— Мммм, — задумчиво тяну я, обращая на себя внимание. — Чет запамятовала… А кто мы друг другу?

Герой девичьих грез бальзаковского возраста и старше в некотором шоке смотрит на меня, будто я сошла с ума. Может, конечно, так оно и есть, но активно указывать на сей печальный факт, зыркая столь неприкрыто, определенно невежливо.

— Ты издеваешься, типа?

Мне кажется, что в его голосе даже слышится затаенный испуг. Но это нормально. Психи пугают. Никогда не знаешь, чего от них ждать.

— Нет, — спокойно уверяю я в обратном. — Просто сидеть в молчании скучно. Поэтому можешь излить свое негодование на меня, как раньше. Рассказать, как мы докатились до печальной жизни такой.

Он некоторое время мужественно, по мнению гипотетических читательниц, гримасничает – шевелит бровями и будто жует губы, пытаясь осмыслить мою излишне, по-канцелярски закрученную речь (честно говоря, сама не поняла, что ему сказала-то), а после наконец выплевывает слова:

— Мы помолвлены, типа! Меня заставили, типа, быть твоим женихом, типа!

«Как содержательно! Насколько все прояснилось! Краткость сестра таланта, а четкость – друг военного?» — У меня невольно дергается глаз, а в горле кипят язвительные слова, что чуть не сорвались с губ.

Несмотря на то, что хамство может дорого обойтись сейчас или же в будущем, я скорее всего все-таки не выдержала бы и ляпнула что-то в ответ весьма и весьма оскорбительное…

Но тут, слава богу, пришлось отвлечься. Как раз, очень вовремя, в эту секунду подошла официантка и поставила передо мной бокал с минеральной водой.

Я тотчас же делаю из него большой глоток, так как желаю прогнать железный привкус крови на языке.

Но становится только хуже – солоноватый вкус газированной воды лишь усиливает мерзкое ощущение во рту, да так, что снова подкатывает тошнота. Дыхание спирает спазм, но мужественно заставляю себя допить всю жидкость до дна, давясь и кашляя.

Парадоксально, но в конце концов все-таки полегчало, даже в голове немного прояснилось, а панический страх из-за нынешней непонятной ситуации, который я с самого начала невероятным усилием воли загнала на задворки сознания, отступает практически полностью.

— Так кто заставил-то? — Прокашлявшись, вкрадчиво уточняю я, а после облизываю влажные, солоноватые от воды губы.

Обычно таким ласковым голосом, как мой сейчас, говорят санитары из дурки с особо буйными психбольными. Не смогла сдержаться и все-таки начала говорить с объектом напротив, как с умственно отсталым. Сложно уважать того, кто не уважает тебя изначально.

— Ты, типа! — Рявкает бандит и скрещивает руки на груди.

— По подробнее! Мне клещами каждое слово из тебя вытягивать? — Меня так и искушает добавить «типа» в свою речь, но заталкиваю опрометчивое желание поглубже в себя. Передразнивать его сейчас себе дороже.

И вместо этого начинаю требовательно стучать ногтем по пустому бокалу, но в ответ получаю только многозначительное молчание, в котором так и сквозит презрение, постепенно переходящее в лютое бешенство.

Монотонное «звяк-звяк-звяк» явно выводит его из себя, но он усилием воли сдерживается. Его взгляд звереет, а кулаки невольно сжимаются. Очень заметно, что у него так и чешутся руки убить меня на месте. Но что-то сдерживает, но что?

И вместо того, чтобы благоразумно отступить, я закусываю удила, азарт снова вскипает в крови. Осторожность сменяется отчаянной храбростью.

Возможно, это влияние как дурмана, которым все еще заполнен мой разум, так и отчетливого воспоминания о собственной смерти, о которой невольно напоминает боль в голове, что злыми червячками копошится, ползает и грызет ее.

Или, может, психика вконец не выдержала, и я окончательно сломалась, оттого и утратила чувство самосохранения. Хоть почти ничего и не помню, но, похоже, в новом мире слишком долго находилась под давлением внешних обстоятельств, вечно играла чужую роль, постоянно унижая себя и наступая на горло своей же гордости.

— То есть, если судить по очень, крайне и весьма развернутому ответу, то ты утверждаешь, что я завалилась к тебе и заявила: ты – мой жених. А ты с грустной рожей в ответ – окай. Как баран, которого ведут на бойню, согласился страдать и плакать в подушку от такой неволи. Так что ли было? — Истекаю ядом я.

Но моя речь получается путаная, невнятная, глупая, натужная, жалкая, как будто несколько раз через переводчик на иностранный язык перегнанная туда-сюда. Мозг принципиально отказывается работать нормально. Я как слабоумная, которой никак не удается четко и емко выразить свою мысль, отчего злюсь все больше и больше, и особенно на себя.

— Мне Председатель, типа, приказал жениться на тебе, иначе он угрожал, типа, убить моих пацанов… — Наконец, нехотя поясняет он.

— …Типа, — не удержавшись, озлобленная, раздраженная, доведенная до ручки даже столь малым общением с ним, я все-таки вворачиваю в речь жениха его излюбленное слово-паразит прежде, чем успеваю остановить саму себя. Но слово не воробей...

Искушение ляпнуть какую-нибудь гадость оказалось сильнее благоразумия и снова победило в неравной схватке. За две жизни я так и не научилась держать язык за зубами и не идти на поводу эмоций. Поэтому весьма недовольная собой, слегка прикусываю кончик языка, чтобы хоть немного привести себя в чувство.

Вот скажите на милость, зачем сейчас нужно было передразнивать его и тем самым провоцировать лишний раз? Делать мне нечего? Жить надоело? Бессмертная дофига?!

Однако, в любом случае последнее сказанное бандитом гораздо интереснее всего прочего, что было выужено с таким трудом из нашей недолгой беседы, и определенно заслуживает всяческого внимания.

Пусть информации получено с гулькин нос, но в памяти все равно мелькает слабое узнавание. Хотя вспомнить Председателя в живую никак не получается – ни лица, ни голоса, ни разговоров с ним, если он вообще общался со мной в новой жизни.

Но в романе он был главный злодеем истории, мешал всячески великой любви между положительными героями, вставил палки им в колеса… Короче, постоянно под дверь им срал.

В общем, эталонный злодей из палаты мер и весов. Даже до полноценного антагониста не дотягивал, когда я про него читала. Слишком плоский персонаж получился, несмотря на все попытки сделать из него своеобразного дона от мира мафии, только с учетом местнячкового, русского колорита.

Мотивация поступков Председателя так и осталась за кадром. Начальнице не удалось придать ему глубины, но возможно из-за того, что не был прописан адекватный сюжет.

Весь роман был заполнен только эмоциональными качелями и постоянными сношениями между главными героями, которые бесконечно психологически насиловали и трахали как друг друга, так и восторженных читателей, а им и норм – читателям, в смысле.

— Но в этом ты, типа, виновата! Только ты, типа, могла упрашивать его! Я бы, типа, и на пушечный выстрел бы к тебе не подошел! Жирные уродки не в моем вкусе… — Продолжает сыпать претензиями и однообразными оскорблениями мой так называемый жених.

— Тебя заело на жирных? Сейчас это к делу не относится! — Одергиваю его я, скрипнув зубами от злости.

Как хорошо, что он не в моем вкусе! Как же благодарю Бога за то, что уродилась с весьма странными и специфичные перверсиями! Иначе было бы и больно, и обидно.

Но постоянно выслушивать оскорбления от гопника, застрявшего мозгами на уровне подростка с бесконечными «типа», больше нет никакого желания даже у меня, которая уже давно набралась толстокожести по самые гланды.

Не по фене он масть держит, ох не по фене! Но осадить его в очередной раз не успеваю, так как, наконец, приносят заказанную еду.

Глава 3

Себе он заказал какой-то шашлык с картошкой, салат и закуски. Передо мной ставят только салат, который, судя по составу из курицы, капусты, тертого сыра, нескольких сухариков и помидоров черри с капелькой соуса, является Цезарем.

Настолько скромная еда по идее должна оскорбить, но меня все устраивает. Главное – не рыбу заказал, иначе я осталась бы голодной. Рыбу и морепродукты ни в каком виде не переношу – ни в сыром, ни в жареном. От малейшего запаха рвота открывается.

Ничего, абсолютно ничего жених обо мне не знает, и это радует. Весьма-весьма.

Чем меньше обо мне знают, тем больше свободы действий. Самое главное правило дикой природы – максимальная маскировка, чтобы хищники не сожрали.

Заметив, что я никак не комментирую столь скудное съестное подношение, которое явно намеренно было таким заказано, чтобы вызвать у меня истерику, слезы или похожие реакции, мужик несколько секунд тупит. Так и видно по насупленным бровям, как ерзают у него в голове полторы извилины, а после открывает желанный многими читательницами рот, чтобы вякнуть очередное оригинальное описание моей внешности...

Но я снова срабатываю на опережение.

— Да! Собираюсь все сожрать как свинья, коей являюсь как внутри, так и снаружи! — Закатываю глаза я, витиевато декларируя с драматическим надрывом.

Все паясничаю и паясничаю, и никак не могу остановиться. Но я и раньше кроткой и покладистой не была. А желчный привкус, что все еще горчит на языке, смешиваясь со солоноватостью крови, лишь подливает масла в огонь. Он безостановочно напоминает о смерти, не дает забыться.

А ведь обычно и слова из меня не вытянешь. В коллективах и совместных посиделках все время старалась молчать в тряпочку и не высовываться лишний раз, удачно и не очень прикидываясь ветошью в углу, а тут, гляди, как смерть язык развязала…

Ха-ха-ха, мой гадкий характер полностью соответствует моей гадкой внешности! Прямо как у злой ведьмы из сказок. И в этом сравнении все идеально – ни убавить, ни прибавить.

К тому же я уже давно не подросток, и без розовых очков смотрю на мир, в котором нет надежды ни на счастье, ни на спасение, в котором все обязательно должно быть на своем месте и только на своем.

И я место свое прекрасно знаю: четко, безропотно и без лишних вопросов занимая выделенную обществом для некрасивого отброса женского пола экологическую нишу. Но все равно находятся различные альтернативно одаренные личности…

Такие, как кое-кто, сидящий напротив, которые настолько преисполнились в своем знании, что пытаются унизить меня снова и снова, наивно предполагая, что я, наоборот, места своего не знаю и претендую на нечто большее, что я цену себе набиваю, что я не осознаю реальность и свой статус на брачном рынке члено-писечных отношений между мужчинами и женщинами.

Вот в этом проблема и заключается, вот в этом собака и зарыта, но в новой жизни тратить силы и время на переубеждения кого бы то ни было не собираюсь. Овчинка выделки не стоит ни на грамм, как показывает практика. Дураков исправлять – только портить. И я теперь таким буду заниматься только за отдельные деньги. Больше никакой благотворительности и бесплатной работы!

А еще никто не сможет оскорбить меня больше, чем я сама. Это база, основа, фундамент, литосферная плита. Оскорблялка у него еще не доросла до моей собственной.

В общем, кажется, моя самокритика сломала какой-то мозговой скрипт – жених надолго подвисает и глупо хлопает глазами.

А я, воспользовавшись долгожданной паузой, накидываюсь на салат, словно не ела с прошлой жизни, хотя так оно, собственно, и есть.

Ведь в последний раз, судя по расплывчатым воспоминаниям, ела рано утром перед работой, а уже вечером погибла на улице под фонарем, захлебнувшись собственной кровью из-за гамма-всплеска, что стерилизовал планету, избавив, наконец, ту от всяких органических форм жизни.

Перед смертью ни за вкусняшкой забежать в магазин не успела, ни с холодильника бутерброд заточить. Жалко, что вся моя еда в прошлом мире теперь протухнет, а ведь за нее деньги уплочены были…

Наполовину опустошив тарелку, я возвращаюсь к прерванному разговору.

— Так, давай резюмируем, — с тихим звоном отложив вилку, медленно, с расстановкой говорю я, стараясь подбирать каждое слово максимально взвешенно. — Некий Председатель приказал тебе на мне жениться шантажом, правильно?

Он угрюмо кивает.

— И ты считаешь, что это я его попросила, чтобы он надавил на тебя… Но почему?

— Ты, типа, бегала за мной. Постоянно вешалась на меня, ревновала к каждому столбу, утверждала, что влюбилась с первого взгляда. — Самодовольно поясняет жених.

Ох, какой позор! Я в отчаянии на несколько секунд закрываю глаза. Внешне все действительно могло выглядеть именно так и никак иначе. Тут он не кривит душой.

— Я тебя много раз посылал куда подальше. А потом меня, типа, вызвал Председатель и приказал, типа, стать твоим женихом. Сказал, что ты, типа, так захотела. Просьба, типа, у тебя такая, типа. И он, типа, все сделает, чтобы, типа, ее выполнить, так как задолжал тебе, типа. Ты, типа, ему как-то помогла или, типа, спасла, хрен его знает. Он подробностей не рассказал. Да и срать на них, типа, если честно.

— И ты даже помыслить не можешь, что меня, как и тебя, могли заставить встречаться с тобой, могли заставить говорить всякие глупости о любви, могли заставить вести себя при всех, как последняя жалкая падаль? — Обессиленно вопрошаю я, потому что не вижу никаких адекватных объяснений своего поведения кроме как, если бы меня заставили силой или угрозами.

— Ты, типа, упрашивала! Тебе, типа, больше всех надо было! — Упрямо твердит он, как заведенный.

Его что, глючит? Скрипт сломался? Он бот? Или просто тупой? Живет по принципу – вбил себе в голову что-то, как гвоздь, и обратно ни в какую, никак не вытащить?

Н-да, оставь надежду всяк сюда входящий. Мой вопрос явно улетел в пустоту, ведь, как оказалось, достучаться до жениха невозможно в принципе. Меня он будто и не слышит вовсе…

Благоразумия здесь и близко не ночевало.

Ей-богу, лучше бы все доводы и намеки на то, что я такая же жертва навязанных отношений, как и он, вон той пустой стене говорила, больше шансов быть понятой.

От бессильного гнева темнеет в глазах, я стискиваю пальцами скатерть. Так и хочется дернуть ее, чтобы столовые приборы, еда, бокалы – все оказалось на полу на потеху публике: самодовольным посетителям этого понтового ресторана.

— Так это, по сути, только твои домыслы… Чем докажешь? — Дрожащим от злости голосом продолжаю вытягивать из него информацию. По капле. Прямо выцеживаю ее из этого болвана словно соковыжималка, а он особо упрямый, подгнивший лимон.

Н-да, по ходу, мы с ним никогда и не говорили по душам.

Старая «я» боялась его до усрачки, но продолжала только липнуть и вешаться на шею, изображая влюбленную дурочку, словно от такого поведения зависела собственная жизнь.

Как так получилось, что я, по сути, домашний ребенок, вообще оказалась связана с преступниками?!

— Мне так сказала одна из моих девочек. Ей я могу верить, и она красивая в отличие от тебя, — самодовольно выдает он.

Сказанное, как пощечина, приводит меня в чувство.

Что же я мух да блох ловлю!

Занятая азартной (нет, конечно, достаточно вялой и унылой) перепалкой с быдловатым бандюганом, совсем забыла о главном.

Роман! Надо подтвердить в нем я или нет! Довлеет надо мной сюжет или нет! Если нет, то совсем другой разговор и совсем другое дело!

— А как тебя зовут? — Обреченно спрашиваю я.

Жених в полнейшем шоке смотрит на меня. Неожиданная смена темы беседы, да и сам вопрос, привели в замешательство даже бывалого бандита.

— Издеваешься, типа? — Хрипит он низким голосом.

Кажется, сегодня витиеватость нашего разговора умудрилась переплюнуть даже знаменитую женскую логику. Похоже, я несчастному мужику мозг сломала уже.

Но жалости от меня не дождется. Потерпит. Без ответов я сегодня не уйду. Хотя бы минимальных...

Поэтому я только молчу на достаточно резонное замечание и нервно тыкаю вилкой в подвядшие листья салата, не поднимая на него взгляд. Боясь, что в нем он заметит напряжение и страх, которые разливаются по венам в ожидании ответа, как приговора.

— Марат Гаджиев, — наконец выпаливает он, поняв, что я серьезно задала вопрос.

— И погоняло у тебя Злобный? — Больше утверждаю я, чем спрашиваю, а после сокрушенно выдыхаю. Тревога ожидания уступает чувству обреченности, безысходности. — А еще Цербер, да?

— Откуда знаешь про Цербера? —Взвивается и почти шипит он, как настоящая змея. — Это тебе Председатель слил?

— Откуда-откуда, от верблюда, — мрачно ухожу от ответа я.

Ему самому не смешно предполагать, что таинственный и могущественный криминальный авторитет всея страны по кличке Председатель шестерит передо мной и докладывает обо всем лично мне? Будто я глобальный предиктор какой-то, управляю всем из-за кулис…

— Какого, на хрен, верблюда? — Не врубается тугодум в мой крайне неуклюжий каламбур.

— Большого! — Отрезаю я.

Ну, а что я могу ответить?! Что из книжки начальницы в прошлой жизни узнала? Чтобы совсем чокнутой показаться?

А вообще странно было, что, когда я книгу читала, половину романа его кликуха была Злобный, а вторую половину – Цербер.

«Может, босс писала роман нейросетью? Не удивлюсь, если да. К тому же имена у главных героев дебильные и идиотские, — мысленно рассуждаю я, гоняясь вилкой за помидоркой черри. — Да и погоняло у бандита стремное, видимо потому, что остальные – Суровый, Бурый, Дикий, Буйный, Лютый и прочие мужественные эпитеты уже другими писательницами были заняты. Плагиат плагиатный был бы. Но могла бы тогда начальница придумать что-нибудь забавное. Назвала бы его Серо-Буро-Пошкарябанный – оригинально получилось бы. Или же назвала бы его Лихой в честь железнодорожной станции Лихая. Простенько и со вкусом. Чего Злобный-то? Глупость какая, несусветная просто!».

Разобраться бы еще, есть ли в нынешнем мире понятие фатума, судьбы, рока, или же, если это все-таки действительно, на все сто процентов роман, то и сюжета? Насколько мир детерминирован, говоря одним словом. Или он случайный, хаотичный и нет никакой предопределенности? А если есть, то насколько податлива ткань реальности, можно ли изменить предначертанное?

Но без эксперимента, так сказать, в полевых условиях ответа нет и не будет. Поэтому решаю временно отложить достаточно насущный вопрос и пока не думать об этом лишний раз. Потом поразмыслю, как проверить все это: дождаться ли прихода главной героини в ресторан или еще что-нибудь предпринять. Там видно будет...

Теперь, когда голод отступил, то стало понятно, что салат Цезарь так себе, безвкусный, как пластиковый. Все эти богато выглядящие рестораны – обычные понты. Еда в них отвратительна, а цены заоблачные. Уж лучше бы в забегаловке устроили свидание за картошкой фри и чизбургером.

Представив перекошенную рожу жениха, если бы я предложила пойти туда, давлюсь от смеха и тут же маскирую его сухим кашлем.

Что ж, раз мечту девиц бальзаковского возраста, что сидит передо мной, зовут Марат Гаджиев, то это уже второе совпадение, что означает закономерность. Печально, конечно, осознавать, что худшие предположения сбываются, но пока еще не так плохо…

Ну, а первое совпадение, то есть я – Лика, ничтожная эпизодическая злодейка, что представляет собой случайность, в новой жизни не может победить даже маленькую помидорку черри.

Не хочет она на вилку накалываться. Никак. Не хочет. Сволочь!

Так еще и от неловкого движения одна помидорка, а за ней и вторая, соскальзывают с тарелки и падают на пол.

Из-за чего, в ярости, терзаемая жадностью, я плюю на условности, наклоняюсь, хватаю ближайшую упавшую помидорку и сую в рот. Правило пяти секунд! За пять секунд микробы не успевают на упавшую на пол еду заползти – это классика, знать надо!

Другая же помидорка закатилась слишком далеко и остановилась у ножки стола. С ее потерей придется смириться. Хотя жадность подначивает полезть и за ней на карачках…

Но насладиться маленькой победой над непокорной едой не получается, ведь после столь необычного перформанса ловлю на себе офигевший взгляд Марата.

Но спасибо хотя бы за то, что устыдиться по такому случаю, как обыкновенно бывает, не удается. Точнее, я до сих пор в слегка лихорадочном, спутанном состоянии. Разум плывет, сложно сосредоточится. Иногда не сразу понимаю, что мне говорят, да и говорят ли вообще. Голову то и дело простреливает нестерпимая боль до тошноты, до белых пятен в глазах, что бывают, как от ожогов на роговице, как если бы случайно посмотрела на яркий свет от лампочки или на солнце.

К тому же, может, из-за моего неадекватного поведения он решит, что я уже совсем тю-тю, юродивая полностью и оставит в последствии в покое, несмотря на то, что как-то связана с его идейным врагом – Председателем, который его банду подчинил и подмял под свой контроль.

Да и убивать не станет, если это все-таки роман. Ведь детей и дураков не по понятиям гасить. Хотя что я могу знать о понятиях организованной преступности? Только то, что читала в интернете да видела в сериалах по телевизору.

— Раз, типа, мое погоняло знаешь, о котором только самые приближенные ко мне паханы знали, то ты точно шпион Председателя! Он тебя специально, типа, ко мне приставил... — Неожиданно выдает Марат, отчего я чуть не давлюсь поднятой помидоркой. Кашляю, пытаясь очистить горло, пока судорожно обдумываю услышанное.

А вот эта мысль здравая, более интересная и похожа на правду. Даже удивительно, что в его пыльную головушку смогло прийти нечто умное-разумное.

Если Председателю нужен был свой человек, который будет докладывать о непокорном главе подчиненной преступной группировки, то я вполне могла бы подойти на эту незавидную роль.

Тогда столь отвратительное отношение Марата ко мне понятно, тут даже дело не во вкусовщине во внешности, хотя и во в ней тоже, конечно…

Но как я вообще согласилась пойти на такой риск? Я работала на Председателя по своей воле или?..

Внимательно прислушиваюсь к себе – в памяти ничего не всплывает, но в теле, в душе остались затаенные чувства – страх, отчаянная жертвенность, безысходность, что смешались внутри в гремучую смесь и вот-вот грозились выйти наружу в виде истерики.

Нервы у нынешнего тела просто ни к черту! Но это с самого начала уже по паническим атакам было понятно…

Может, поэтому Лика в романе во всех с ней сценах была истеричная, нервная, агрессивная, чуть что кидалась в драку и вела себя как скучная, эталонная, одноклеточная, картонная злодейка?

Получается, если любовью или болезненной одержимостью к жениху тут и не пахнет, то тогда абсолютно без разницы, о чем там изначально писалось или утверждалось в книге.

Тут и семи пядей во лбу быть не нужно, чтобы понять – меня точно заставили вступить с ним в фиктивные отношения, ведь даже за ручку не держались ни разу, судя по его «джентльменскому» поведению и вялой реакции моего тела на его. Против фактов не попрешь, как говорится.

Однако, я (да и Лика в романе) постоянно вела себя, как жалкая дурочка, что бегала за Маратом, цеплялась за него, говорила все время, что любит, изображала ревность, закатывала скандалы. То есть подходила к делу со всей самоотверженной ответственностью, что мне крайне свойственна по натуре. В общем, самая настоящая актриса погорелого театра из меня получилась, оскара только не хватает вручить на полного счастья.

Но без последствий не обошлось, ведь по ощущениям я уже давно доведена до предела, до ручки, вплоть до того, что задумывалась о самоубийстве. Даже не имея воспоминаний, чувствую, под каким огромным психологическим давлением находилась, да и нахожусь, если честно.

Так что скорее всего Председатель все-таки вынудил меня стать шпионом поневоле. Возможно, он угрожал убить меня, либо имел какой-то компромат, шантажируя обнародовать его и тем самым испортить жизнь.

Но это вряд ли.

Я слишком упряма до глупости, до безрассудности, да еще и слишком гордая. Подобные мне на войне до последнего держали высоту, не подпуская врага ценой жизни.

Только жертвенность и желание защитить близких могло подтолкнуть меня на подвиги. Поэтому, наверное, он угрожал моей семье – родителям, а может и любимому человеку…

Ха, какому еще любимому человеку!

В прошлой жизни ни с кем не встречалась, и в нынешней жизни точно также было, не считая навязанного жениха. Карма, бессердечное ты создание, заставляешь крутиться в бесконечном колесе Сансары и генерировать страдания. Даже переродившись, прихожу к одному и тому же результату снова и снова. Даже внешность у меня почти такая же, как в прошлой жизни.

— … Поэтому ненавижу тебя, бесишь меня, сраная толстуха, жирная как… — Опять заводит знакомую пластинку этот болван.

— Да-да, я та еще жирная корова! — Затыкаю его я… Снова!

Да сколько можно! Это уже не смешно! Это пугает!

Почему он ходит по кругу как заведенный? Говорит одни и те же слова. Будто программа сломанная или скрипт. Будто я никак не выполню какое-то действие, отчего он повторяется вновь и вновь…

Но ужас такого предположения полностью оттесняется презрением к нему, что смешивается с глубоким отвращением. Похожую гремучую смесь эмоций последний раз испытывала в школе к совсем уж донным одноклассникам-протыклассникам из прошлой жизни. Точнее, вроде к какому-то одному такому. А в этой – даже не помню: чувствовала ли подобное до нынешней ситуации хоть к кому-нибудь…

Довольно!

Больше я к себе такое отношение терпеть не буду, как и участвовать в мутных интригах Председателя.

Я не главная героиня, ведомая авторским произволом. Не хочу ни коим образом быть связанной с криминальным миром с его бессмысленной, первобытной жестокостью, от которой я, собственно, и должна благополучно помереть согласно простенькому сюжету.

Но прежде, чем мне удается придумать, как бы замысловато и красиво послать жениха на фаллический символ человечества, используя богатую лексику великорусского матерного языка, а после красиво уйти в закат и уехать хоть куда, например, в Караганду, голову простреливает резкая боль. Снова.

Я едва сдерживаю стон и до крови прикусываю губу. В носу опять набухает кровь, отчего сразу же, не раздумывая, сжимаю ноздри пальцами, чтобы она не испачкала скатерть.

Перед глаза плывет и двоится, снова все стало белесым, словно выкрутили контраст на максимум или припорошили глаза снегом или саваном накрыли или...

Или…

Или…

Мысли сворачиваются, зацикливаются, сжимаются в одну линию. Так знакомо… Прямо как перед смертью...

Разум отупляется, сознание дробится, но где-то на его границе мечется непрошенная тревога: «Я опять умираю? Так надоело... Или это эпилепсия?! Вдруг именно эта болезнь? Нет, не хочу! Что тогда буду делать?! Это конец…»

Когда приступ прекращается, я, проморгавшись, с большим трудом фокусирую взгляд на взбешенном Марате, который недоволен тем, что я игнорирую его высокопарную и крайне содержательную речь, которую он, оказывается, опять завел, как апофеоз отечественного автопрома – жигули, пока я сражалась с собственным организмом, а после цепенею от изумления.

Над его головой, испещренный непонятными символами ярко-зеленого цвета, плавает интерфейс, что очень похожий по дизайну на те, какие выполняют в компьютерных играх. Полупрозрачное окно с различными показателями.

Над его головой парит самая настоящая Игровая Система!

Будто я… Я… Оказалась в ЛитРПГ!

Глава 4

Точнее, это тогда РеалРПГ.

Не-не-не, это уже ни в какие ворота не лезет! Вот какого такого фига, в гипотетическом мире книги жанра СЛР вдруг очутилась Игровая Система? Что за безумная смесь из жанров?! Какой полоумный писатель решится смешивать кислое с соленым, а сладкое с горьким? Такое ведь целевая аудитория и близко не оценит, и сразу же, сейчас же, мгновенно закроет книгу!

Так. Ладно. Допустим. РеалРПГ так РеалРПГ. По ходу, сегодня я уже готова смириться с чем угодно…

Хотя в романе начальницы о таком речи и не шло! Я бы заметила, потому что тоже не фанат жанра с игровыми прокачками, так как они для людей с определенным складом ума, или, скажем так, для читателей с альтернативно одаренным мозгом.

В этом плане любители СЛР и читатели ЛитРПГ с РеалРПГ очень похожи друг на друга по умственным способностям, поэтому их определенно надо скрестить, благо большая их часть противоположного пола относительно друг друга, и после проведенной прогрессивной евгенистической программы, создать прогрессивного читателя-химеру нового поколения…

Но, в любом случае, теперь получается, что я гипотетически нахожусь во вселенной, пусть и по книге, но с Системой. Но мир вроде выглядит реальным, а не виртуальным. Или он все-таки виртуальный?

Может, все вокруг симуляция? Умерла, и сознание загрузили в какой-нибудь межгалактический компьютер какие-нибудь межгалактические рептилоиды, чтобы гавваховые межгалактические биткоины майнить страданиями? Если это так, то на целый биткоин я уже намайнила или только в процессе? В какую кассу обратиться, чтобы его забрать себе?

Нет, слишком уж бредятина сферическая и в вакууме получается. Не надо было в прошлой жизни увлекаться теориями заговора. Они, конечно, веселые, но только когда остаются теориями, а не превращаются в практику…

Недовольная как своими догадками, так и рассуждениями, я досадливо морщусь и на мгновение закрываю глаза сильно-сильно, до рези, до боли под веками, после несколько раз моргаю, чтобы сфокусировать взгляд, и вновь внимательно смотрю на Марата.

Но вопреки ожиданиям над его головой Система не исчезла. Даже стала как-то четче. Мельком оглядываюсь вокруг, поочередно останавливаясь на каждом ближайшем посетителе ресторана – у них тоже подрагивают и трепещут над головами интерфейсы.

Внутри медленно, но верно разливается страх. Снова. А я ведь только успокоиться успела.

Сердце гулко бьется в груди, а руки холодеют, потеют, дрожат, поэтому вынужденно соединяю их в замок до белых костяшек, чтобы скрыть мандраж, подавить приступ внезапной панической атаки.

Вдруг я реально сошла с ума? Может, все вокруг кажется, чудится, не по-настоящему, иллюзия…

Или же это лишь последние галлюцинации, что видит мое умирающее сознание? Оно придумало целый мир, прежде чем полностью угаснуть, а после и исчезнуть навеки…

От противоречивых, гнетущих мыслей я больше не могу сдерживать эмоции и начинаю то нервно барабанить пальцами по столу, то расчесывать руки, то трогать и растягивать прядки волос, то разглаживать мелкие складки на скатерти под недоумевающим взглядом бандита. Мне кажется даже, что сочувственным. Он явно изнывает от любопытства из-за моего странного поведения. Очень заметно, что он мучается от желания спросить о происходящем, но из-за некой пацанской гордости сдерживается.

Ну и лох педальный, если так! Полюбопытствовал бы напрямую, то может быть и ответила бы, что у меня, по ходу, шифером шурша крыша сползает не спеша…

Но вконец, доведенная до предела своими же бессмысленными, повторяющимися действиями, которые хоть и отвлекают, но никак не решают стоящей прямо сейчас передо мною проблемы, я сперва бессознательно стискиваю клатч также сильно, как в детстве свою любимую, маленькую подушку, отчего тот только лишь тихо и печально хрустит под давлением цепких пальцев неприлично нервничающей девушки. А после на меня все же снисходит озарение, что таки нужно сделать, чтобы хоть немного успокоиться и перестать себя вести, как пациент Кащенко.

Для этого я судорожно копошусь в клатче и выуживаю из него телефон.

На темном, частично потрескавшимся экране отражается мое лицо – и лишь на мгновение. Но даже за столь краткий срок я замечаю, что выгляжу, как восставший из могилы мертвец или чудовище Франкенштейна.

Черты лица заострились. Вся кожа белая, что аж синяя паутинка вен видна, а вокруг рта она уходит в зелень. Глаза запали, а под ними чернеют темные круги, которые, конечно, всегда были неизбежным спутником моего существования, но сейчас из-за бледности кожи лишь усиливают образ книжной злодейки – внешне я выгляжу как самая настоящая, классическая, европейская ведьма.

Впрочем, я не только снаружи так выгляжу, но и внутри чувствую себя не лучше трупа или зомби. Теперь понятно, почему даже толстокожего Марата проняло, и до него наконец доперло, что мне действительно плохо и что я не притворяюсь больной, дабы обратить на себя его драгоценное внимание.

Разблокировав мобильник, я некоторое время туплю в поисках программы для фотографирования.

Вся архитектура операционной системы телефона совершенно не такая, как в прошлой жизни. Дизайн, расположение иконок, принцип поиска – все другое, все отличается, отчего постоянно путаюсь. Сплошное издевательство над современным человеком с синдромом дефицита внимания, которому не посчастливилось сдохнуть и переродиться в мире, где куча отличий от старого!

Только сейчас поняла, насколько ненавижу все новое и люблю привычное, обыденное, стандартное. Прямо как старушка, что уже свой век прожила.

Так, решено! Отныне бытовое фэнтези, которое раньше считала скукой смертной, будет самым любимым жанром!

И если существуют те, кто принимают заказы на перерождение в том или ином мире, то прошу засунуть меня в следующий раз во что-нибудь такое же унылое и неинтересное, как бытовуха!

В конце концов, с огромными превозмоганиями таки удается найти нужную программу, и я поднимаю телефон, чтобы сфотографировать Систему над головой Марата.

Но неожиданно, взвившись прямо как змея, он резко подскакивает и, перегнувшись через стол, грубо перехватывает руку за запястье, отчего я вскрикиваю больше от испуга, чем от боли.

— Ты че удумала? — Зло рычит он.

Мы замираем в странной позе на несколько секунд.

Прийдя в себя, так еще и разозлившись в процессе, я перехватываю кулак схваченной руки свободной ладонью и резко выдергиваю, как когда-то в прошлой жизни учили на курсах самообороны.

Удается вырваться из стальной хватки, отчего внутренне торжествую, даже телефон из руки не выронила при этом. Ну хоть где-то пригодились мои тренировки.

Хе-хе, победа хоть и маленькая, но приятная. Пусть даже в такой мелочи.

— Я только хотела сфоткать интерьер ресторана. Меня Председатель попросил отчитаться перед ним, как вечер прошел, — лгу я напропалую, растирая место будущего синяка на запястье. А может и не вру. А может и просили. Вот только не помню ни черта… — Я не буду фотографировать твое лицо, только зал.

Марат не верит ни единому моему слову, но все же крайне напряженный, прямо как арматура, откидывается обратно на стул.

Я же мысленно презрительно фыркаю: не доверяет мне, но это логично. К тому же явно светиться на фото не хочет. Наверное, думает, что я его в соцсети выложу…

Но я как в прошлой жизни была крайне скрытная, так и в этой. Никакой личной информации в общем доступе – таково мое негласное правило. И уж тем более с быдловатым чмоней светится в интернете не хочу, особенно если учитывать тот факт, что он глава преступной группировки со всеми вытекающими последствиями.

Я аккуратно фотографирую и разворачиваю экран телефона к Марату.

На изображении виднеются только белоснежные стены с богатой позолоченной лепниной, высокие панорамные окна, темно-красные драпировки. Весь интерьер ресторана словно кричит о том, что это стиль барокко, смешанный с рококо. Дорого-богато, но безвкусно... Однако, пыль в глаза необремененных интеллектом посетителям пускает, и это главное.

Ну, и еще на фото чуть-чуть попала макушка Марата с темными, слегка взъерошенными волосами.

— Могу переснять, если боишься, что по волосам порчу наведут. — Издевательски вворачиваю я шпильку и с удовольствием прокручиваю ее в нем до щелчка. — Если все устраивает, тогда отправляю фото Председателю.

Марат мрачно хмурится, делает какие-то мужественные движения бровями, желваками и прочими мышцами лица, как это любят читательницы СЛР, а после только скрещивает руки и отворачивается.

Его молчание я принимаю за знак согласия, что все нормально, и поэтому напрягаться и переснимать не нужно.

Я на всякий случай имитирую действия будто отправляю фото (надо же сделать вид, что за базар отвечаю), а сама внимательно изучаю изображение сантиметр за сантиметром, то увеличивая его пальцами, то уменьшая. На картинке Система также видна. Я несколько раз сравниваю игровой интерфейс на фото и в реальности.

Один в один.

Не меняется относительно изображения, ни искажается – ничего, чтобы выдало в Системе помрачение моего рассудка. Что ж, на галлюцинацию не похоже. Уже хорошо.

Поэтому, слегка успокоившись, я прячу телефон в сумочку и уже в реальности начинаю исследовать окно с показателями.

Игровая Система светится, переливается. Отдаленно дизайном, да и внешним видом напоминает знаменитую Матрицу, но на этом все сходства кончаются.

И это какие-то неправильные пчелы… Точнее неправильный РеалРПГ.

Потому что в Системе ни черта непонятно! Все наполнено нечитаемыми кракозябрами, будто сбитая кодировка или чужой язык…

Вселенная словно издевается надо мной. Снова и снова. Я какая-то кривая, косячная попаданка-тире-перерожденка.

А вдруг окажется, что нужно выполнять квесты, или же новый мир – что-то вроде отомэ-игры, то простите и как изволите, я буду пользоваться Системой, которая просто набор случайных символов, что даже, как в той шутке про латинский язык, их не прочесть, чтобы демона вызвать?

Еще бы на китайском написали! Но с китайским и то больше шансов было бы понять, что там накарябано. Например, для этих целей всегда можно похитить китайца, взяв его в заложники…

К тому же меня нельзя назвать человеком, который вообще часто играл в компьютерные игры, особенно в онлайновские. Я и близко не геймер. Точнее, я и это понятие – строгие противоположности. Но общее представление имею: смотрела различные прохождения летсплееров, пыталась резаться в парочку онлайн-игрушек, но быстро бросала.

Потому что не мое. Усидчивости не хватало. В таких играх требуется постоянная и постепенная прокачка, каждодневный труд, а я люблю, чтобы было все и сразу. Поэтому и обожала книжки про попаданок в злодеек, потому что в них сюжет и события очень быстро происходят – галопом по Европам, да и еще по пути наименьшего сопротивления.

Но теперь поздно пить боржоми. Упал с самолета – учись летать.

Поздравляю себя – выиграла джек-пот! Мало того, что померла, так еще придется учиться играть в реале, если с меня вдруг потребуют использовать Игровую Систему или заставят выполнять всякие квесты, особенно неоднозначные.

Но сколько ни рассуждай, главная проблема остается и никуда не девается – и это непонятный интерфейс. Вот как ее решить, проблему-то эту глобальную? Как разобраться в Системе, если она ни по-русски и ни на известном языке не написана?

Например, что значит надпись «תּואיִרְּב» прямо над макушкой Марата, кому-то понятно? Вот и мне ни хрена не понятно! И там все, абсолютно все, в таких гребаных символах!

Но не все так плохо. В Системе есть некие интуитивно-понятные вещи, например, индикаторы очков в виде полосок. На них нет чисел, чтобы можно было оценить степень наполнения. Но, скорее всего, если рассуждать чисто логически, то полное заполнение показателя – это сто процентов.

Также возле полосок слабо мерцают значки – маленькие изображения в виде силуэтов. И об их значении, в принципе, тоже можно догадаться, в отличие от непонятного эльфийского, из которого состоит большая часть Системы.

А еще полоски и значки окрашиваются в разные цвета.

Например, над самой макушкой Марата возле надписи «תּואיִרְּב», справа расположен индикатор с символом черепа. Полоска полностью заполнена и вместе со значком вся зеленая, отчего я интуитивно понимаю, что она вроде шкалы здоровья или стамины. А если подобные игровые показатели здесь присутствуют, то это и близко не отомэ-игра и уж тем более не визуальная новелла. Уже понятней, что можно ждать от Системы.

Значит, как минимум – это может быть своеобразная стрелялка-бродилка. Вот только что-то не хочется шутана. Совсем не хочется. Я же не терминатор – не из жидкого металла состою. Выстрелят, а жених напротив явно мечтает об этом, – истеку кровью, как в прошлой жизни, и умру снова, как все кожаные мешки во славу искусственного интеллекта.

Также над показателем здоровья есть полоска с отличающимися друг от друга символами и с двумя названиями «הָדיִלְס» и «הָבֹוט», каждое со своей стороны. Один символ выглядит как целое зеленое сердце, а второе – как расколотое красное.

Сперва я думала, что это показатели чувств, но эмоции скорее всего другая динамическая полоска, которая над ними, ведь она постоянно меняется и достаточно быстро: и названия, и заполнение, и цвета, но она без значков, что неудобно – поди догадайся, что означают все изменения.

Поэтому, наверное, шкалой со сердцами обозначается в принципе общее расположение или отвращение к человеку, а не какая-нибудь конкретная эмоция.

Одно радует, что цвета тут только два – кроваво-красный и ядовито-зеленый. Красным показаны, видимо, все плохие показатели, негативные эмоции и прочее, а зеленым наоборот – только положительные.

Также передо мной периодически всплывает полупрозрачное системное окно с кучей сверкающих символов и с двумя кнопками «ןֵּכ» и «אֹל» со значением, предположительно, «да - yes» и «нет - cancel», но я старательно игнорирую его, чрезвычайно напряженно слежу за руками, чтобы даже случайно не прикоснуться к интерфейсу.

Система будто провоцирует сделать некий выбор. А как его сделать, если ничего не понимаю в написанном? Лучше ничего не трогать, ни к чему не прикасаться, а то нажму и взорву всю вселенную случайно.

Главное правило в подобных случаях, не знаешь, что за красная кнопка такая – не трогай, а то ядерная война случится. Хотя я сейчас не отказалась бы от ядерной войны…

Радиоактивный пепел лучше, чем сидеть в вычурном ресторане и выслушивать однообразные оскорбления от жениха поневоле. А ведь я тоже потерпевшая, как и он, – тоже невеста поневоле. Да и вообще, возможно, злодейка, которая ко всему прочему, еще и помрет первой.

Большое спасибо, боги перерожденцев и попаданцев, удружили – нечего сказать!

Даже в Игровой Системе, что должна помогать и делать из тебя Мэри-Сью, смысла не больше, чем в носках для змеи. И от странного интерфейса явно больше проблем, чем пользы, потому что…

Потому что с каждой секундой, пока я вижу Систему, мне все хуже и хуже.

Голова будто готова взорваться – череп распирает изнутри, давит, горит, печет, а мозг будто плавится и кипит.

Ощущение настолько тошнотворное и до безумного отвращения знакомое, что хочется расковырять череп столовым ножом, что лежит передо мной, и горстями начать вытаскивать мозг и откидывать его прочь.

Чувствую себя сейчас один в один, как перед смертью от гамма-всплеска, что выжег мне мозги в прямом смысле этого слова.

И вот как будто головной боли мне мало!

Так еще и на уровне бокового зрения дрожит, трепещет, увеличивается странная радужная интерференция, от которой снова поднимается тошнота в горле и слабеют ноги, а остальное тело покрывается холодной испариной, заваливается на бок от усиливающегося с каждой секундой головокружения. Если бы стояла, то уже грохнулась бы на пол, а так пока удается худо-бедно удерживать равновесие, сидя на стуле и вцепившись в стол.

Вскоре радужная интерференция в глазах охватывает зрение полностью, и все начинает болезненно мерцать. Окружающее постепенно выцветает.

Испугавшись, что вновь ослепну и буду видеть только белые пятна, что вновь стану беспомощной и беззащитной, малодушно закрываю глаза и еще дополнительно очень сильно прижимаю их ладонями, прячась в спасительную темноту век. А когда все же решаюсь открыть глаза, то к невероятному облегчению понимаю, что больше не вижу Игровую Систему.

Но шестое чувство, то самое подсознательное чутье, которое подчас честнее, полезнее и нужнее разума, подсказывает, что могу легко вызвать ее снова. Достаточно только особым образом рассредоточить взгляд, как если бы нужно было увидеть трехмерное изображение на стерео-картинке.

Голова постепенно перестает болезненно ныть и стрелять, а зрение – искажаться, плыть, расфокусироваться. Радужная интерференция исчезает без следа, а головная боль полностью отступает, отчего я даже сперва пугаюсь, что снова умираю, так как уже успела привыкнуть к постоянной боли в новом мире.

Случившееся наводит на мысль, что, возможно, непрекращающаяся мигрень была из-за Системы.

А вот теперь бы разобраться почему.

Может, она слишком сильно нагружает нейроны и синапсы мозга?

Но мозг – орган, что не чувствует боли. Хотя внутри черепа помимо всего прочего еще содержится целая куча других нервных волокон, из-за которых, возможно, и мучаюсь от мигрени все время.

Вообще странно как-то тогда получается. Какова истинная причина нагрузки на нервную систему со стороны интерфейса?

Не хватает оперативной памяти мозга, из-за чего Игровая Система плохо подгружается в сознание, фризит, и возникает внутричерепное давление? Или сам череп у меня слишком толстый, вселенскому вай-фаю не пробиться, не ловит через кость, и у интерфейса поэтому пинг высокий становится, из-за чего нервная система и глючит? Или мозг ломается и подвисает, потому что либо настройки графики у мира большие, либо нужно выключить вертикальную синхронизацию…

Или самой главной причиной является тот неоспоримый факт, что я переродилась из другого мира, поэтому Игровая Система настолько сильно лагает при взаимодействии с моим, неподходящим по местную реальность, разумом?

А может, в голову имплантат косячный какой встроен или чип сломанный, или еще что-то?

А может, существование Системы в реальном мире – это этакий баг, результат того, что роман писался нейросетью? Что-то вроде остатка промта, который скормили искусственному интеллекту? А идея-то очень даже неплохая… Так вполне себе объясняются и искаженные кракозябры, и непонятность написанного в Системе.

А еще может…

Тысячи путанных, странных, беспокойных и немного бессмысленных предположений и вопросов без ответов теснятся в голове, сбиваются в стаи и распадаются, пока, растолкав локтями, наконец не пробирается один, крайне насущный вопрос: «А видят ли Игровую Систему другие люди?»

— Скажи, ты видишь вокруг других людей интерфейс как в компьютерной игре? — Без задней мысли, сразу же, не задумываясь, без лишних рефлексий, спрашиваю я у Марата прежде, чем соображаю, как прозвучит такой необычный вопрос для нормальных, адекватных людей.

— Че?! — Фигеет он.

Что ж, ошарашенное выражение его лица вполне годится вместо ответа.

— Эм, забудь! — Стушевываюсь я. — Это я так, о вечном…

Зато теперь ясно, что Игровая Система – это баг моего восприятия. Только моего. И ни чьего больше.

Марат раздраженно сверлит меня взглядом. Легко догадаться, о чем он думает. И в том, что я чокнутая, он убедился уже наверняка. Бандит явно хочет сказать что-то излишне умное и весьма сексуальное для читательниц, но у него вдруг пиликает мобильник, наверное, пришло сообщение от кого-то, и он, достав телефон из кармана брюк, утыкается в экран.

А я же поскорее отдаю подошедшей официантке пустую тарелку от салата и прошу налить еще минеральной воды в бокал. А после, рассеянно рассматривая пузырики газа, что медленно поднимаются со дна и лопаются на поверхности, я в каком-то спутанном, даже лихорадочном состоянии мысленно то и дело возвращаюсь то к сюжету книги, в которую попала, то к Игровой Системе.

Словила ли я шизу, или же это своеобразный бонус перерождения, или же нахожусь в предсмертных галлюцинациях и все еще умираю под фонарем, размазывая кровь по асфальту, или истина где-то рядом, где-то посередине – во всем этом надо будет еще раз дополнительно разобраться и решить, какое предположение соответствует действительности.

А еще крайне важно понять, является ли удачей наличие Игровой Системы или же проклятием. Да и нужно ли какие квесты выполнять по ее указанию. Но если придется, то обязательно ли их проходить или можно скипнуть по-быстрому. А также есть ли за невыполнение квестов наказание! Вдруг Система состоит из таких дурацких заданий, как «займитесь сексом с бандитом на столе в ресторане», или похожих.

Ага, мне только не хватало для полного счастья эроге или хейтая с рейтингом восемнадцать плюс!

Ну нафиг, я тогда завожу трактор и сваливаю из этой вселенной прямым экспрессом! На такое наверняка я и близко не подписывалась, когда перерождалась в новом мире, хоть и не помню на каких условиях здесь очутилась! Если вообще были какие-нибудь особенные условия при перерождении...

В общем, с этой дурацкой Системой лишь возникла куча дополнительных проблем и миллион всяческих нюансов, с которыми нужно будет обязательно разобраться в ближайшем будущем, не откладывая на потом. Ведь дьявол, как говорится, в деталях. На них очень сильно можно прогореть в последствии.

Я устало растираю виски и решаю временно выкинуть из головы все, что связано с Игровой Системой, потому что сам факт, что я вижу странный игровой интерфейс, сводит меня с ума заочно. Тем более официантка опять подошла и принесла меню, чтобы можно было заказать десерт.

Честно говоря, я ожидала встретить в меню чего угодно, хоть нечитаемых, непонятных символов, как в Игровой Системе, хоть альтернативного алфавита не в виде кириллицы, но жизнь меня явно не готовила к тому, что цены здесь будут настолько странные.

Настолько... Маленькие!

Напротив каждого десерта стоимость не превышает пятидесяти рублей. Например, есть пирожные ценой в десять рублей, в двадцать, в сорок...

— Девушка, простите, — ошеломленная настолько невероятными ценами, я слегка дергаю за рукав официантку. — В ценах ошибка!

— Что? — Удивляется она, а после не без труда всматривается в меню, которое очень заметно шелестит, сильно дрожит и трепещет из-за того, что я держу его подрагивающими от волнения руками. — Все правильно...

В ее голосе слышится какое-то снисходительное высокомерие, скрытое раздражение, отчего я невольно внутренне сжимаюсь, сама пока не понимая почему.

— Но цены в десять и двадцать рублей слишком маленькие, разве нет? — Как пугливая мышка, я все же пищу свой вопрос тихо-тихо, сконфузившись неимоверно, не зная уже куда деваться от неловкости и желая поскорее закончить по-глупости начатый разговор и закрыть поднятую тему, так как официантка смерила меня уж совсем странным взглядом: снисходительным каким-то, понимающим и презрительным одновременно.

Меня, по ходу, поняли не только совершенно неправильно, но и превратно. Решили, что я выделываюсь перед мужиком, демонстрирую, что недовольна низкими ценами в ресторане и все такое.

«Зачем я спросила? Зачем вообще рот раскрыла? Ясное дело, что в другом мире и цены могут быть другие!» — Распекаю, укоряю и ругаю себя я мысленно на все лады.

— А какие цены вы бы хотели? — С дежурной, вежливой улыбкой спрашивает девушка, но в тоне ее голоса так и сквозит презрение, смешанное с нескрываемой издевкой. Но можно ли ее обвинять в предубеждении относительно меня?

Видимо, у нее богатый опыт общения с проблемными посетительницами ресторана – с дамочками, что из кожи вон лезут в демонстрации своего богатства, облика и манер высокопримативной, элитной, топовой самки.

А Марат лишь молча гневно сверлит меня тяжелым взглядом. Воздух и сама атмосфера вокруг, кажется, будто густеют, и я, потупившись, будто в чем-то виноватая, и закусив губу, с еще большим нарочитым вниманием принимаюсь рассматривать пузырики в бокале воды.

В ответ только молчу и больше ничего не пытаюсь ни сказать, ни оправдаться, ни отшутиться, ни высокомерно отослать официантку прочь.

Наверное, я уже настолько пришла в себя, что теперь наконец способна ощущать испанский стыд от позорной ситуации, в которой оказалась по собственной же глупости и несдержанности. Лишь чувствую, как краснею, как кровь приливает к лицу, как кожа покрывается какими-то неправильными багровыми пятнами от смущения.

Не дождавшись ни ответа, ни прочих указаний, официантка, покачав головой как бы с осуждением, собирает на поднос оставшиеся грязные тарелки и столовые приборы и уходит, а Марат вновь начинает что-то быстро строчить в своем мобильнике.

А меня неожиданно вновь охватывает липкая, тягучая паника, от которой спирает дыхание, от которой тело трясет, как в эпилептическом припадке, от которой сердце колотится словно в горле, до тошноты и как бы захлебывается, хлюпает, замирает на мгновение и начинает снова заполошно биться.

Такое чувство, будто я бесконечно падаю и никак не могу упасть, будто подо мною нет никакой опоры, и мне буквально не за что ухватиться! Все вокруг знакомо и незнакомо одновременно, и это хуже всего!

Оказаться в абсолютно незнакомом мире гораздо проще, ведь сразу понятно, что ничего непонятно, и психологически ты готов превозмогать снова и снова. Ты готов выживать! А когда мир вроде как тот же, и казалось бы, вот он, легкий уровень сложности для попаданца или перерожденца...

Да как бы не так! Лягушку варят медленно! Такая полумера хуже пытки!

Только расслабляешься, входишь в зону комфорта, вроде как знаешь сюжет, а значит, и события можешь предсказать, отталкиваясь от своих знаний, придумываешь некий план действий...

И на тебе! Держи очередную подставу от вселенной!

А ведь в романе ничего не говорилось о том, что денежная система здесь другая в отличие от моего прежнего мира! Ведь жанр – современный любовный роман, а значит, и мир должен быть один в один как реальный, так почему...

Не хочу даже предполагать, даже задумываться, отчего цены в нынешнем мире в сто раз меньше, чем в прошлом! Как так случилось, что в стране не произошла девальвация, а затем и последующая деноминация рубля?

Казалось бы, бери да радуйся, что деньги тут не обесценились, но вот почему-то это пугает до усрачки! Насколько причинно-следственная связь здесь нарушена относительно исторических событий старого мира?

Почему тут все, абсолютно все по-другому?

Какая-то хренова Система, копеешные цены на продукты, а меня ко всему прочему постоянно штормит – тело будто вот-вот готово отправиться к праотцам...

Может, здесь еще и лавкрафтовские монстры обитают какие-нибудь? Добавим в сюжет романа и их, чего мелочиться, как говориться! Гуляй, рванина!

Глухая злость смешивается с паникой, и почему-то лишь усиливает ее, а не заменяет, как должно. Даже думать не хочется о том, какие еще сюрпризы поджидают меня в новом мире, а уже не остановиться, уже не перестать предполагать наихудшее...

Поэтому я... Я хочу домой! Выпустите меня отсюда! Сейчас же! Я хочу убежать! Дайте уже уйти из этого странного места...

Глава 5

Но уйти никуда не получится. Особенно в никуда. Мясо обратно через мясорубку не прокрутить.

В старом мире я мертва, а в новом... В новом это может произойти в любую секунду.

Поэтому есть смысл успокоиться и прекратить бессмысленно паниковать на ровном месте. Также не помешает позабыть недавний позор и испанский стыд, и Марату помочь в этом нелегком деле.

Поможем же нашему Марату-путешественнице отвлечься от моего последнего, странного, неловкого, а оттого и идиотского вопроса о ценах, и зададим ему какой-нибудь еще более кринжовый вопрос.

Нет предела совершенству. Если уж позориться, то позориться по полной.

Поэтому спрашиваю то, что уже давно мучило меня, еще с того момента, как заметила за окном ресторана нечто, что не вписывается в известные мне рамки старого мира.

— Почему оно сегодня так светится? — Безапелляционно тыкаю я пальцем в сторону сооружения, что выглядит почти один в один, как Эйфелева башня, которая должна находится... Точнее, которая находилась в Париже... В прошлом мире.

— Что именно, типа? – Сразу же раздражается он, отрывая взгляд от телефона. Скорее всего, сам звук моего голоса уже провоцирует его похлеще, чем красная тряпка быка или кошка бродячую, блохастую псину.

— Ну, вон та... Башня... — Крайне осторожно, осмотрительно произношу я это слово так, словно об него можно обжечься или порезаться, словно боюсь чего-то неведомого, что несет за собой такая простая и обыденная вещь, как башня (Конечно-конечно, башня не является простой и обыденной вещью, но страшного, согласитесь, в ней на первый взгляд ничего быть и не должно, если это только не Башня Стивена Кинга).

А после начинаю медленно потягивать неприятно теплую воду из бокала, чтобы хоть чем-то себя занять в ожидании столь пугающего и одновременно желанного ответа.

Так и подмывает добавить «Башня Саурона», но вот это точно будет совершенно лишнее. От предыдущего стыда еще не отошла.

Марат недовольно смотрит в окно, в ту сторону, куда я показываю.

— Башня Эйфеля, что ли? — Равнодушно переспрашивает он, и тем самым дает мне ответ.

Значит, все-таки это сооружение Эйфелева башня. Вот только здесь она называется Башня Эйфеля, и почему-то не во Франции теперь стоит, а в нашей стране...

Чем больше узнаю о новом мире, тем, как говорила Алиса из Страны Чудес, страньше и страньше становиться...

— Да... — Утвердительно хриплю я и закашливаюсь. В горле словно сухой, колючий комочек застрял, который никак не удается проглотить. Поэтому в этот раз честно пью воду из бокала уже крупными глотками.

— Сегодня, типа, очередной номерной съезд ЦК КПРС, вот и сделали, типа, подсветку снова, как всегда, типа, бывает. — Будто невзначай, немного даже рассеянно припоминает он.

От неожиданного откровения я аж давлюсь водой из бокала, да так, что из носа обратно полилось.

— ЦК КПРС? Это че еще за хрень такая?! — Чуть ли не в истерике вскрикиваю я громче, чем полагается при беседах в таких пафосных заведениях, как этот вычурный, богатый ресторан, отчего невольно привлекаю к себе совершенно лишнее внимание людей за соседними столиками.

Марат недовольно и даже в некотором испуге озирается, заметив слабое любопытство со стороны других посетителей из-за моего громкого возгласа, а после в бешенстве смотрит на меня так, словно готов убить на месте.

— Типа, в смысле, что? Хватит задавать тупорылые вопросы, жируха! — Злобно шипит он почти шепотом, из-за чего мне едва удается расслышать его.

— Можешь расшифровать, пожалуйста? Разве это сложно? — Почти жалобно, унизительно прошу я, игнорируя уже стандартное на сегодня оскорбление, ведь получить информацию важнее всего прочего. Разве есть смысл в гордости и в чувстве собственного достоинства, если они помешают пролить свет хоть на какие-нибудь аспекты абсолютно и полностью новой, как оказалось, для меня вселенной.

Марат явно хочет меня послать куда подальше, но в итоге сдается.

— Эм, ну, типа, — до странного излишне напрягается он. — Центральный комитет Коммунистической Партии Российского Союза.

— СССР не распался? — Даже не раздумывая, тут же быстро задаю я логичный в такой случае вопрос.

— СССР? Ты имеешь в виду РССР? – Недоуменно переспрашивает Марат.

— А РССР это?

— Российский Союз Социалистических республик... Чего ты, типа, вдруг странные вопросы задаешь, будто не знаешь ни хрена! — Недовольно, даже в каком-то суеверном страхе рычит он.

«Пилять, а я вот и не знаю ни хрена, иначе чего бы спрашивала!» — Так и хочется выпалить правду ему прямо в лицо, но только глубоко вздыхаю, на секунду задержав дыхание, чтобы успокоить пылающую в груди ярость и унять крупную дрожь в теле от страха перед неизвестным.

Н-да, чем дальше в лес, тем толще партизаны. Как же не хочется разгребать этот ящик Пандоры! Даже знать не желаю, насколько глубока кроличья нора!

Однако, любопытство наше все, поэтому все же осторожно уточняю:

— Были девяностые в нашей стране?

— Девяностые? — Удивляется Марат.

— Ну, период времени так назывался, с капитализмом всяким. Переход от плановой экономики к рыночной и все такое. — Немного ломано, путано объясняю я.

Марат корчит недовольную гримасу и кидает на стол мобильник. Тот, подпрыгнув, ударяется о столешницу и странно глухо звякает. От случившегося я заметно вздрагиваю, но не отступаю и внимательно, вопросительно, не отрываясь смотрю в глаза бандита.

Ему от прямого взгляда некомфортно, но отвести его первым он не решается и, скорее всего, считает, что такое поведение будет малодушием и трусостью.

Разве не позор проиграть в гляделках с навязанной, уродливой невестой? Не по-мужски ведь этакий конфуз. Если уступил, проиграл женщине в чем угодно, то член отвалиться может – всем и каждому известный факт.

— Было что-то такое лет тридцать назад, типа… Десять лет продлилось вроде как, типа... Как раз дела мой папаня тогда поднимал, типа... — Сдавшись, припоминает он, насупливая брови, своей густотой похожие на гусеницы, которые частенько на шелковицах водятся.

А расстояние между бровями маленькое-маленькое, еще чуть-чуть и монобровь получится может. Надеюсь, главная героиня общиплет лишние волоски, иначе в дальнейшем я не смогу сдержаться, дабы не заржать аки лошадь от его внешнего вида.

И как этакая своеобразная кавказская экзотика может нравится читательницам? Серьезно, как? В голове не укладывается... Впрочем, им и собаки нравятся, и рептилии... Особенно если они соответствующим образом рычат и двигают тазом в соответствии с тегами – чувственно и очень откровенно.

— Если было, то почему страна РССР называется, почему не распался Советский Союз? — Наконец отвлекаюсь я от дурацких бровей мужика и задаю ему вполне резонный вопрос.

— Да чего ему распадаться-то, типа?! Как ты сказала, советский? Что за странное название, типа! — Издевательски, высокомерно и немного снисходительно хмыкает Марат на мою оплошность и оговорку. Тут только моя невнимательность виновата, ведь слова «советский» ни разу не фигурировало в его ответах. — А так наша страна вроде как, типа, только переименовалась. Стала из Русского Союза Социалистических Республик как Российский Союз Социалистических Республик. Типа, аббревиатура сохранилась даже. Ну и, типа, как ты сказала, эту, как ее, типа, экономику плановую на эту, типа, рыночную, поменяли.

— Ясно-понятно... — Я обессиленно перевожу взгляд на белоснежную скатерть. У матросов нет вопросов, и у меня похоже тоже.

Страх и паника теперь полностью отступили, оставив в душе лишь выжженное поле сплошного опустошения. Вечно бояться невозможно – у организма эмоциональные батарейки не бесконечные.

Я выжата и морально, и физически.

За общение с Маратом можно медаль вручать на Специальной Олимпиаде. Интересно, а он в романе тоже говорил, как умственно отсталый, с бесконечными вставками из слов-паразитов типа «типа»? Да вроде нет, иначе книгу начальницы я бы так и не дочитала до конца…

Да и помимо токсичного разговора с женихом, на меня в принципе слишком многое свалилось за раз. К тому же не хило новая и старая реальность отличаются – от души так, как в той детской игре «найди десять отличий».

Дальше расспрашивать Марата про политику глупо и даже опасно. Изучу на досуге в интернете (а интернет тут вроде как есть), как так произошло, что местный СССР смог сохраниться и не развалиться.

Вот мало мне было оказаться в романе, как гипотетическая третьеплановая злодейка, и получить дополнительно в нагрузку глючную Игровую Систему с нечитаемыми кракозябрами, так еще и кучу непонятного фансервиса отсыпали для любителей Советского Союза, который здесь не советский, а, видите ли, просто Союз Социалистический! Зачем-то ни с того, ни с сего добавился к жанру СЛР не только РеалРПГ, но и Назад в СССР...

— Можешь что-нибудь о Башне Эйфеля рассказать? — Дежурно спрашиваю я, чисто механически, без всякого на то интереса, только чтобы прервать ставшим вдруг слишком уж тягостным молчание.

— Тебе на хрена?! Типа, не знаешь сама что ли? Разве, типа, не отличницей была? — Ожидаемо бесится Марат.

— Ну, допустим, мне интересно, что ты помнишь о Башне. Разве трудно про нее хоть немного поговорить? — Устало уговариваю я, с трудом подавив смутное, неприятное чувство, которое возникло от того факта, что он вполне в курсе, как я училась в школе и на какие оценки. А ведь заблуждалась – думала, что он про меня ничего и не знает, и вот на тебе – сюрприз. Что-то да знает…

Не сказать, что мне прямо сейчас нужно срочно про башню все узнать, но как показывает практика, чем тупее человек, тем лучше он рассказывает самое главное, игнорируя лишнее. Вот такой парадокс бытия.

По мимике Марата понимаю, что он готов пойти на попятную и таки поведать хоть что-нибудь про знаковое сооружение, которое неожиданно переехало из Франции в Россию... Точнее, не в Россию, а в РССР. (Да чтоб они всрались, все эти изменения клятые!)

— Ну, типа, эту Башню построил Эйфель в нашей стране то ли в восемнадцатом веке, то ли в девятнадцатом... — Как-то вяло, тускло начинает говорить Марат и замолкает, задумавшись.

Ну, а я что? А я только и могу, что нервно ерзать на стуле, морально готовясь к еще более новым открытиям чудным.

— Почему в нашей стране построил-то? — Нетерпеливо подгоняю я его, так как молчание слишком уж неприлично начало затягиваться.

— Э... А... Ну, типа... Типа... А, вспомнил! — Будто проснувшись, он вздрагивает и немного осоловело хлопает глазами, а после уже более бодро выдает краткую версию событий альтернативной истории. — Типа, ну, во Франции случилась коммунистическая революция, и Эйфель, типа, бежал в тогда еще Царскую Руссию. И, типа, здесь, типа, Башню за убежище в качестве благодарности построил на деньги Императора. Типа, как-то так вроде было.

— Во Франции была коммунистическая революция? — Невольно переспрашиваю я, так как сперва даже показалось, что ослышалась. Настолько это невероятно прозвучало. Как что-то вроде горячего льда или ледяного пламени.

— Эээ, типа, да... Но вроде, типа, недолго, лет на пять или десять, типа, а потом у них, типа, опять то ли республика, типа, вернулась какая-то, то ли императора, типа, снова выбрали, не знаю... — Озадаченно соскребает Марат в кучу остаточные школьные знания местной истории, а после снова злится. —Заманала тупые странные вопросы задавать, жируха!

— Значит, в этом мире Эйфель бежал от коммунистов во Франции, а потом, наверняка, все равно попал, как кура во щи, к коммунистам в России. Наверное, у него вирус коммунизма был, поэтому нашу страну им и заразил. — Еле слышно бормочу себе под нос я и тихо посмеиваюсь от того, как забавно получилось, что события так сложились. Н-да, в новом мире жизнь от души посмеялась над знаменитым конструктором, прямо, как и надо мной.

— Больше не спрашивай у меня ничего, жируха! А еще... — И т.д., и т.п. все ворчит и бесится Марат, выдернув меня из задумчивой прострации, в которую впала от полученной информации.

Опять ругается одним и тем же по кругу! Достал, гавнюк! Бот сраный!

Но на скучные, однообразные оскорбления я только устало растираю лицо и даже не особо вслушиваюсь в его бесконечные стенания о том, насколько зря существую и насколько зря небо копчу. Спорить или орать в ответ не хочу, да и не буду. Сил нет с ним ругаться, осаживать или слать в трехбуквенное путешествие. Да и что-либо делать не вижу больше смысла.

Этот энерговампир мужского пола высосал меня на сегодня по полной.

Вот пусть восторженные читательницы и занимаются перевоспитанием таких мужественных, опасных и т.д., и т.п. персонажей, а я пас. Педучилищ мы не кончали, чай не мозгоправы и не психолухи, поэтому не моя забота осаживать борзых макак.

Так я думала, но у вселенной романа на это оказались совершенно другие планы. Как говорится, человек предполагает, а Бог располагает.

Ведь пока я строила свои наполеоновские планы, как бы по-простому встать и молча уйти из ресторана, даже может в крысу через заднюю дверь для персонала, оставив невоспитанного кавалера одного за столиком, голову вдруг простреливает резкая, знакомая боль, от которой на несколько секунд даже дыхание перехватывает.

Отдышавшись, я испуганно сперва смотрю на Марата, а после на других людей за соседними столиками, но Игровой Системы над головами нет.

«Почему?! Почему снова приступ боли?! Я думала, что мигрень только от Системы возникает. Получается нет, не из-за нее? Тогда отчего?! Нет-нет, только не начинай опять впадать в панику...» — Уговариваю сама себя я, сосредоточенно изучая блики, что играют на гранях бокала.

«...Невеста Марата встает со стула. У нее покрасневшие глаза. Она плакала? Но прежде, чем я спрашиваю, что случилось, она с визгом вцепляется в мои волосы...».

Сквозь мои спутанные, мечущиеся мысли вдруг прорывается строчка из романа, прорезая и дробя в разуме все, как ледокол лед. Чужеродной мыслью она бесцеремонно будто загружается в мозг. Каждое слово продирает все тело, как удар тока. Каждый нерв простреливает нестерпимой болью, тупой и острой одновременно.

Я дышу тяжело, будто задыхаюсь, открыв рот, как рыба, выброшенная на берег. Боль постепенно отступает, и на замену ей приходит истеричный смех. Я начинаю тихо и дробно трястись от него, как припадочная.

Вот значит как! Интересно... То есть меня стимулируют и мотивируют болью, как кнутом, выполнять сюжет романа? Серьезно? Как низко и подло... Как мелочно...

Вот мы экспериментальным путем, ничего и не делая, узнали, что сюжет довлеет над миром романа. Пуркуа бы да и не па.

Ну, раз Вселенной так будет угодно, то я, как честный гражданин Советского, ой простите, Социалистического Союза, выполню свой гражданский... Точнее, злодейский долг!

Но как в реальности сделать так, как говорится в сраной, долбаной строчке? «...У злодейки были покрасневшие глаза...». Наверное, Лика в романе в соответствующем эпизоде плакала из-за оскорблений, от бесчисленных унижений, из-за ловушки, в которой оказалась не во своей воле. Но меня таким не проймешь. И что же делать?

Мне-то понятно, что с меня требуется... Но я же не профессиональная актриса! По заказу слезы не выдам! А режиссер, то есть Вселенная меня болью просто доконает. Нужно срочно что-нибудь придумать, пока от такой эффективной стимуляции со стороны сюжета книги эпилепсии какой-нибудь не возникло!

Марат все еще по скрипту продолжает гонять по кругу всякие ругательства по поводу моей внешности, а я панически ищу выход из сложившейся ситуации. Не то, чтобы я не хотела бы капельку посопротивляться сюжету романа, как того требует опыт чтения тысяч книг про попаданцев и здравый смысл, но сейчас морально не готова.

Чтобы идти против течения, нужно быть здоровой и физически, и ментально, и быть восторженной идиоткой, которую поддерживает авторский произвол для лучших продаж книги.

А я, судя по всему, в какой-то бесплатной, унылой книжонке по мотивам исходного романа застряла, и мне помогать не собираются, поэтому глотну реализма по самые гланды. Или еще хуже, весь роман создан, как ловушка, как сублимация, который начальница написала только для того, чтобы изначально поубивать, замучить, запытать в нем не нравящихся ей людей...

Гх-х, что-то мне опять нехорошо становится, и тошнить начинает.

Я зажимаю рот, чтобы не вырвать. Тело немеет, а потом вздрагивает от выброса адреналина, как вдруг...

...Эврика! Да будет свет, господа! Придумала! Нашла гениальное и изящное решение!

Воодушевление тут же будто лечит, дурнота временно отступает как по щелчку пальцев.

— Девушка, — властно зову я ближайшую официантку, и, как назло, это оказалась та самая, нехорошая мадам, что презрительно и уничижительно отнеслась ко мне из-за конфуза с ценами. — Не могли бы вы принести отдельный бокал с обычной питьевой водой и отдельный бокал с вином?

Официантка глядит на меня, как на сумасшедшую. Марат тоже. А я в упор гневно смотрю на нее в ответ, игнорируя бесполезного сейчас бандита.

«Да мне вообще глубоко наплевать, что ты, девица в переднике, обо мне думаешь и какое мнение составила. Тащи давай, что сказано!» — Глазами словно выговариваю ей я.

В итоге, молчаливая победа осталась за мной, и официантка таки побежала исполнять безумный, по ее мнению, заказ. А я нервно жду, считая секунды, то достаю из клатча телефон, то прячу его, то судорожно дергаю растянувшийся рукав платья, то бессмысленно кручу-верчу пустой бокал в руках.

Время растянулось в бесконечность, а боль вновь начинает стискивать тело. Вот-вот, случится очередной приступ, и он явно будет сильнее предыдущего.

Надо срочно покормить прожорливый сюжет романа своим послушным и старательным исполнением роли. Показать, что я не инородный элемент в этом мире.

Как там у студентов было? Сперва ты работаешь на зачетку, а потом зачетка работает на тебя? Поэтому хотя бы поначалу есть смысл создать хорошее впечатление, и убедить мир – местное провидение, что я против течения не иду, не плыву, и вообще очень и очень послушная, хорошая, исполнительная и ответственная девочка.

Да, сам себя не похвалишь, никто не похвалит...

И где эту официантку черти носят? Ее только за смертью посылать!

Вконец я уже готова была сама кинуться на кухню и заполучить желаемое и, если нужно, даже с боем. Но официантка все же соизволила явиться с необходимым – с бокалами, наполненными до краев водой и вином.

Она с мягким звоном выставляет их передо мной с нескрываемым недовольством, а пустой бокал, что я судорожно стиснула в руке, забирает, а после стремительно уходит.

Наверно, боится, что я еще попрошу у нее чего-нибудь странного... Хотя что, блин, странного в просьбе принести бокал с водой и бокал с вином по отдельности?

Переставив принесенное перед собой поближе, я сперва некоторое время сижу замерши, взвешивая все за и против, а после выпиваю половину воды из бокала, тем самым заглушая немного дурноту в желудке. Затем беру бокал с вином и аккуратно выливаю примерно четверть из него в воду и получаю слегка окрашенную розоватым жидкость.

Марат только молчит и с напряженным любопытством следит за моими необычными, странными химическими опытами.

Слегка прикоснувшись пальцем к воде, смешанной с вином, понимаю, что она комнатной температуры, и протяжно, обреченно вздыхаю, настраиваясь на то, что собираюсь сделать.

Если гора не идет к Магомеду, то Магомед идет к горе. А в моем случае, если слезы не идут ко мне, то я сделаю их сама. Искусственным путем.

Поэтому я решительно беру бокал и капаю в глаза воду, разбавленную вином. Слизистая тут же начинает безумно жечь, печь, щипать. Брызгают слезы, да и не только они. Сопли из носа тоже полились будь здоров. Я яростно вытираю их салфеткой, задыхаюсь от желания расчихаться. Растираю глаза, из которых слезы текут теперь нескончаемо, размазывая черную туш и тени для век по лицу. Плохой макияж теперь полностью испорчен и поделом.

Когда-то давно читала, что от спирта, попавшего в глаза, можно лишиться зрения из-за ожога роговицы. Поэтому я рассудила, что концентрированное вино в собственные ясны очи лить форменное самоубийство, но если разбавить, то спирт вызовет лишь раздражение, но зрения не лишит. Логика была такая, и в принципе все сработало. И волки сыты, и овцы целы. И слезы пошли, и сюжет накормлен, то есть соблюден.

Когда более-менее меня попускает от такого насилия и откровенного издевательства над собственным организмом, я замечаю, что Марат сидит в откровенном шоке от моих действий (да что тут скажешь, я сама в шоке от своих же действий) и больше не пытается ляпнуть ни единой гадости. Уже прогресс на лицо. Еще немного и в человека эволюционирует.

— Зачем ты это сделала, типа? — Наконец отмирает Марат. В голосе бандита слышно даже какое-то уважение. Если так пойдет и дальше, то меня в банду пригласят за отбитость на всю голову.

— Так надо по сюжету. — строго отвечаю я, все еще сосредоточенно вытирая салфетками сопли, слезы и остатки макияжа.

— Какому сюжету? — как попугай, повторяет жених и, будто загипнотизированный, наблюдает, как высится рядом со мной горка смятых, грязных салфеток.

— Сюжету современного любовного романа. — равнодушно поясняю я, будучи мыслями уже где-то далеко-далеко.

Больше меня Марат ничего не спрашивает, и я его тоже. Не вижу смысла дальше общаться с ним.

Я узнала все, что хотела, а на остальное есть мастер-кард... То есть интернет. К тому же, про меня быдловатый мужик все уже давно решил. А мне, собственно, до того, что он там нарешал, тоже никакого дела нет... Пока нет, по крайнем мере.

Когда я смогла в слезы, пусть и в ненастоящие, боль полностью отступает, и в теле возникает безумная легкость, как в награду от вселенной романа за хорошее поведение. Настолько здоровой и бодрой я себя даже в подростковом возрасте не чувствовала, и это тогда, когда болячек-то еще и нет.

Снова подходит официантка, и на этот раз повезло, незнакомая, и спрашивает, что мы выбрали из десертов. Я наугад тыкаю в меню, в первое попавшееся пирожное. Все равно названия и внешний вид местных сладостей мне ни о чем не говорит, а микроскопические цены лишь сбивают с толку. В первый раз такие десерты вижу. Остается только надеяться, что в них жуков не добавляют...

Взяв от меня заказ, официантка переключается на Марата, а я впадаю в мрачную задумчивость, опустив голову и рассматривая белесые, абстрактные узоры на скатерти.

Что ж, теперь подведем итоги.

Если рассматривать стандарты клише книг про молекул-попаданцев, то существует три пути изменения сюжета собственно этими попаданцами. Первый – полностью его изменить, перекроить, сломать, если позволяет мир. Второй – не трогать сюжет и отойти в сторонку по возможности, если вселенная не позволяет переделывать или видоизменять предначертанное. Третий – пойти по пути компромисса и менять те или иные события частично, особенно если сюжет романа пытается строго держать персонажей-марионеток в рамках прописанной истории.

Эмпирическим путем мы узнали, что таки да. В данном мире есть некий закон предопределенности событий. И значит, в этой вселенной фатум, судьба, рок все же подчиняются сюжету романа, из него же и вытекают, им же и порождаются.

Однако, ткань реальности относительно податлива. Понять бы насколько...

Покрасневшие глаза при помощи воды и вина сработали, наверное, лишь потому, что точной причины не было прописано в книге. А главная героиня тоже лишь предполагала, чем располагала. Она ненадежный рассказчик, и в этом мое спасение, но насколько?

А может быть, как раз в этом и заключается моя погибель. Если все повествование от лица героини не соответствует действительности, то у меня даже не будет и шанса что-либо изменить, ведь знание сюжета романа – мой единственный козырь...

Хотя сейчас не это главное. Тут стоит вопрос, насколько грубо и без смазки можно войти в ткань реальности и перекроить ее под свои нужды, насколько предначертанное неизменно. И только опытным путем можно узнать об этом – только отыгрывая глупые, клишированные сцены из романа, как бездарная актриса в провинциальном театре.

И другого пути нет и не будет.

Но как же не хочется во всем этом дерьме барахтаться, как та лягушка в банке, взбивая из сметаны масло...

Из задумчивости и оцепенения меня выдергивает громкая ругань, даже скандал. Я недовольно поднимаю голову и близоруко прищуриваюсь, всматриваясь в сторону источника шума.

На входе в зал на повышенных тонах спорит о чем-то со швейцаром высокая, статная девушка. К ним даже уже успел подойти плотный охранник в темно-синей форме, который, переминаясь с ноги на ногу, немного растерянно, поочередно глядит то на одного, то на другого, но по-умному не вмешивается в конфликт. Без указания со стороны руководства себе дороже встревать в разборки с посетителями.

Но в какой-то момент девушка грубо, бесцеремонно прорывается, оттолкнув швейцара, что тот аж спиной о стену приложился.

Что ж, силы ей не занимать.

А охранник от столь неприкрытой наглости только застывает на месте, словно суслик, и ничего не успевает сделать.

Тем временем девушка деловито и неумолимо цокает на лабутенах и в офигительных штанах... Нет, не в штанах, а в офигительном платье в сторону столика, где имею неудовольствие сидеть я с Маратом.

И по мере того, как она приближается, у меня внутренности скручиваются в узел от узнавания. Все внутри сводит спазмом от чувства неизбежности, неумолимости происходящего, которых сполна успела вкусить перед своей неказистой смертью.

Так-с, а вот и третье совпадение. Сама статистика заявилась собственной персоной!

Глава 6

Все-таки глубоко в душе я надеялась, что главной героини не существует.

Но нет – мои самые худшие опасения подтвердились, как и всегда. Все по закону Мерфи: если худшее может случится, то оно обязательно произойдет, даже если изначально шансы на плохой исход были равны абсолютному нулю.

Потому что теперь, вот она, цокая каблуками, надвигается неумолимо, как какой-нибудь тихоокеанским тайфун с замысловатым женским именем, и все ближе и ближе к нашему столику.

Как говорится, поприветствуем нового персонажа – комсомолку (ха-ха-ха, СССР тут есть, не удивлюсь, что и в правду комсомолка), спортсменку и, наконец, просто красавицу!

Верно! В реальности главная героиня действительно оказалась ослепительно прекрасной, настолько невероятно красивой, что мужчины в след оборачиваются, как и было описано в романе – тут уж начальница душой не покривила.

Натуральная блондинка с мягкими, слегка вьющимися волосами, уложенными прядка к прядке, не чета мне, у которой на голове сразу же воронье гнездо образуется от сильно вьющихся, пушащихся волос, которые расчесывай-не расчесывай – все едино.

Она высокая, худая, но с формами: пышная грудь, тонкая талия, покатые, сочные ягодицы – все в соответствии с модельными стандартами, и в сравнении со мною: приземистой, пухлой – выглядит, как настоящая принцесса из самых-самых сказочных сказок.

У нее кукольные черты лица, пухлые губы и аккуратный, вздернутый носик – очень симпатичный в отличии от моего шнобеля, который будто из карикатур на богоизбранный народ сошел.

И по разрезу глаз сразу видно, что она главная героиня без сомнений – они круглые, большие и широко распахнутые, из-за чего выглядят будто слегка удивленными. Радужка глаз синяя, с фиолетовым, даже немного лавандовым оттенком. Веки обрамляют густые, длинные ресницы, но тут, конечно, видно, что они нарощенные, а не от природы такие – хоть какое-то слабое утешение, и на том спасибо.

И вот теперь сравните сию описанную выше потрясающую внешность главной героини со мной, злодейкой, у которой даже глаза такие себе – раскосые, миндалевидные, темно-зеленого цвета, как у сильнейших ведьм из сказок, так еще и на широком лице, типа лопаты с глазами, теряются и выглядят мелкими и узкими.

Чувствуете разницу, да? Да? То-то же.

Да и вся она, как вкусная конфетка в блестящем, шуршащем фантике, – в ярком макияже и при полном параде, в отличии от меня. Хорошо хоть, что я успела стереть с лица штукатурку, из-за которой была похожа на продавщицу из сельпо, чтобы совсем уж не выглядеть на ее фоне гоблином.

Также ее тело туго обтянуто немного вычурным, со множеством складок, розовым вечерним платьем с открытыми плечами и с глубоким декольте. На утонченные, длинные ноги натянуты тонкие сетчатые колготки, а обута она в лабутены красного цвета на высоченных каблуках.

На ее руках, шее, ушах тихо позвякивают, насколько могу судить, крайне недешевые драгоценности: золотая цепочка с маленький кулоном-капелькой, золотые браслеты, золотые серьги – все тонкое, изящное, но очень и очень дорогое.

Короче, если говорить об общем впечатлении, то вся она выглядит словно куколка или изящная статуэтка. Внешне совершенно не похожа на реального, обыкновенного человека, даже эффект зловещей долины от ее излишне прекрасной внешности возникает. Будто сам небожитель спустился с небес на грешную землю и осветил всех нас своим божественным присутствием.

Девушка наконец подходит к нашему столику. Мельком окидывает меня взглядом – высокомерно, снисходительно и даже немного презрительно.

Затем сразу же и без всяких предисловий, уверенно, как королева, близко-близко наклоняется к Марату, что аж в ложбинке декольте вижу ее пухлые, белые, подрагивающие груди, которые еще вот-вот – и вывалятся наружу, и целует его так смачно, что этот звук по сложным ассоциациям напоминает хлюпанье, которое получается, когда вантузом засор в раковине пытаешься почистить.

После влажных лобызаний она начинает ворковать, обращаясь к Марату и только к нему, словно я невидимка здесь: всего лишь бесплатное приложение к стулу, местное украшение, рекламное чучело, ветошь в углу – да что угодно, только не человек.

И знаете что? Очень надеюсь, что таковой и останусь до конца ужина! Про меня забудут, и я благополучно свалю отсюда.

— Ой, привет, котик… Я случайно мимо проходила, и такая неожиданность. Ты здесь! Наверное, это судьба... — и т.д., и т.п. заводит она свою проникновенную речь, качественно присев на уши Марата.

«Прямо как в бородатом несмешном анекдоте про медведя и автомобиль. Видит главная героиня – ресторан горит. Зашла в него и сгорела!» — хихикаю я мысленно от потужности ее оправданий.

И уже не знаю даже, куда глаза деть, так как главная героиня, настолько нагло и неприкрыто флиртуя, очень чувственно и очень откровенно то трогает везде, где только можно и нельзя – волосы, шею, уши, губы, то грудь его лапает, то лезет рукою прямо в штаны.

Боже, хочется глаза прополоскать в вине, уже не в разбавленном! Лишь бы не видеть испанский стыд этот!

Как же неловко оказаться случайным гостем на этом неожиданно начавшемся традиционном ритуале плодородия первобытных племен с предварительными ласками, предшествующими совокуплению.

Я, конечно, не пуританка, но что за пошлятина! Вы тут еще совокупитесь на столе на радость посетителей, кролики хреновы!

Поэтому я, недолго думая, просто закрываю глаза. Чего не видно, того нет. Такое себе, конечно, решение проблемы, пассивное немножко, но быть активной, деятельной попаданкой в моем случае – самоубийство чистой воды.

…И уж не обессудьте, что не привожу речи главных героев полностью. Они долгие и скучные, запомнить просто не получается. У меня внимание выключается примерно после двух-трех фраз неинтересного диалога между ними, точнее, монолога – говорит в основном главная героиня.

Да и напоминаю, что мне до сих пор плохенько слегка – голова болит, тошнит, да и крови потеряла неизвестно сколько. Отчего организм неизбежно начинает тянуть в сон под звуки манерного голоска девицы с ее бесконечными любовными «ля-ля-тополя». К тому же с закрытыми глазами сам Бог велел спать ложиться.

Поэтому уж простите великодушно, что я сейчас только о себе, любимой, и думаю, и голову лишним не загружаю. У меня и так с головушкой проблемы – совсем бо-бо она стала после перерождения.

И вообще, отстаньте, я у мамы – аутист, а у папы я – нарцисс!

…Из глубокой, сонной прострации меня выдергивает отвратительный скрежет, от которого аж продирает, как от скрипа мела по школьной доске.

Пока я расслабленно куняла носом, чуть ли не падая лицом на стол, и уже почти заснула в сидящем положении, как старушка в кресле, ушлая девица успевает закончить как со своими предварительные ласками, так и с глупой болтовней, и в наглую утаскивает стул от соседнего столика, бесцеремонно сбросив чью-то стоящую на нем сумку.

Видимо, хозяин стула имел несчастье отлучиться по делам, а она тут как тут. Сразу видно, что великая и неповторимая главная героиня романа – своего никогда не упустит, вцепившись, как клещ или как бультерьер. Как говорится, вижу цель – не вижу препятствий.

Так что, эй, расступитесь, посторонитесь, господа, сама примадонна вышла на сцену театра! Поэтому все остальные боты и мобы, которые по статусу мимо крокодилы и серый фон в сюжете, должны плясать вокруг нее и только для нее.

Затем, поставив украденный стул рядом с Маратом, она притискивается к нему, прямо прилипает сбоку, как рыжий таракан к липкой ловушке, как сиамский близнец, и продолжает щебетать всякую дребедень, лапать его, где только можно и нельзя, включая промежность, и игнорируя меня принципиально.

Ее пренебрежительное, бесцеремонное отношение ко мне так заметно, так очевидно, что я невольно даже раздражаться начинаю, хотя в действительности больше злюсь от того, что помешали беспалевно дремать за столом.

«Как интересно, ни здрасти, ни до свидания. Ты же главная героиня, положительный персонаж, где твоя элементарная вежливость?» — мысленно сетую я, продолжая благоразумно не встревать в любовную встречу этой парочки, и незаметно зеваю, прикрыв рот. — «Ну, хоть я побуду здесь интеллигентом, пусть и без очков. Мысленно поздороваюсь. Ну, приветики-конфетики, главная героиня, будем знакомы... Сказала бы, что рада знакомству, но меня родители учили, что врать нехорошо, поэтому промолчу и говорить ничего не буду.»

В голове из-за нахлынувшей на меня сонливости путаются мысли, и я заторможенно рассуждаю о всякой бессмысленной, нелогичной ерунде, при этом равнодушно, устало наблюдаю, как Марат на столь неприкрытые подкаты главной героини, которые будут похлеще пикаперских «вашей маме зять не нужен», отвечает как-то неопределенно и скованно. Она его трогает везде, а он будто мистер вялый словил – полшестого на часах у него застыло. Но при этом выглядит как сытый довольный кот. Вот такой вот парадокс бытия.

Че-то нет между ними искры, страсти. И где же троп ненависть-любовь? Где бурные чувства, где накал страстей, где зрадо-переможные качели в конце-то концов? За что деньги уплочены? Точнее, я не платила, меня начальница заставила ее книжку читать за бесплатно, но все же…

Глядя на их взаимодействие, складывается впечатление, что наглая дамочка для него всего лишь инструмент – одна из сотен ночных девочек для утех.

Но, может быть, все потому, что мы в самом-самом начале истории? Или великая любовь до гроба лишь была своеобразным симулякром, возникшим в воспаленном уме главной героини?

В любом случае, долго смотреть на них совершенно не хочется, и дело даже не в том, что они так неприкрыто, бесстыдно на людях милуются.

Меня внешне главная героиня крайне напрягает. Как уже и говорила, из-за эффекта зловещей долины. Чем больше на нее смотришь, тем сильнее его ощущаешь. Все-таки есть в ней что-то неприятное, поганенькое такое – какая-то гнилость. И дело не в ее пренебрежительном отношении ко мне, тут что-то другое, что-то не так. Но понять бы что…

Но какова ни была бы причина, вывод тут может быть только один – она меня в принципе напрягает. Очень-очень-преочень. В ее глазах словно какой-то маниакальный, нездоровый блеск застыл, да и сами глазные яблоки всегда слегка на выкате, будто героиня чему-то постоянно удивленная ходит, а еще они влажные и блестят, как у коровы.

К тому же сама эта девица какая-то вся дерганая, нервная, порывистая в жестикуляциях. Выглядит так, будто она принимает что-то запрещенное. Хотя, может, так оно и есть?

Поэтому, безуспешно борясь с сонливостью, я по большей части только внимательно изучаю скатерть на столе и нервно тискаю и переминаю клатч в руках, стараясь не смотреть больше никуда и на главных героев тем более. Из-за чего внимание периодически рассеивается, и я то слышу, о чем воркуют голубки напротив, то разговор превращается в белый шум.

Но все равно старательно напрягаю слух, пытаясь понять, о чем сейчас болтают главные герои, и не обо мне ли случайно. И делаю это не из-за простого опасения или уязвленной гордости. Подозреваю, что в любой момент меня может подключить к сюжету, а я не успею среагировать, и для меня все закончится плохо…

Но вселенная словно обо мне забыла. Казалось бы, нужно радоваться такому щедрому подарку, а не получается. Странное затишье лишь нервирует.

Отчего я то и дело погружаюсь в свои безрадостные, путанные мысли вместо того, чтобы слушать трескотню главной героини:

«А вообще как-то странно… Почему сейчас в голову не подгружаются строчки из романа, как раньше? Или пока не мой выход на сцену? Меня пригласят или как, надо самой следить, чтобы свою роль «березки» не упустить? А если упущу, то какое наказание? Помру от боли или…»

Но неожиданно мои бесплодные попытки вслушиваться в любовный бред, что несет главная героиня, прерывают.

В этот момент официантка приносит заказанный десерт, и я тут же хватаюсь за десертную вилочку и пробую его. Он с птичьим молоком! Ну что за неудача! Но хоть насекомых в нем нет запеченных, и на том спасибо…

И, естественно, спокойно поесть мне, конечно же, не дают… Кто бы сомневался!

— Ой, приве-ет, — манерно тянет девушка, делая вид, что только сейчас меня заметила. (Алло, я тут злодейка – не ты. Веди себя соответствующе роли). — Ты ведь невеста Марата? Мы встречались как-то на вечеринке, ты еще у меня бокал с вином отняла... — и жалобно смотрит на Марата, ожидая его реакции.

Но я не даю ему шанса вступить в игру и начать на меня бычить, как было в романе.

— Цепкая у тебя память, — без сарказма хвалю я ее с завистью в голосе. Везет, что память у нее целая, в отличие от моей, ставшей дырявой из-за перерождения. — Молодец, что все помнишь. Но я сделала это лишь из заботы о тебе.

— Эм, какой заботы? — удивляется она.

— Как какой? — удивляюсь уже я.

Мы смотрим друг на друга в недоумении, как в каком-нибудь дурацком сериале.

А Марат напряженно ерзает на стуле. Кажется, чувствует себя совершенно лишним в битве китов, в которой он лишь маленькая креветочка, случайно оказавшаяся между ними. Но влезать в странный диалог самок человека благоразумно не решается.

И правильно делает. Опасно для жизни. Пока бабы дерутся, у мужиков жопы трещат.

— Так чего ты хотела, мимо ресторана проходя и случайно внутрь заходя? — издевательски спрашиваю ее я.

— Я… Я… — блеет она, озадаченная столь прямым вопросом, а потом выпаливает. — Я... Ты... Ты недостойна Марата!

И замолкает, глупо лупая огромными глазами, как кукла.

Я тоже молчу. Ну, что можно сказать на настолько обескураживающую правду?

Но, кажется, скрипт сломался, потому что пауза между нами начинает слишком уж неприлично затягиваться.

А другие люди за соседними столиками с нескрываемым любопытством естествоиспытателя наблюдают за разворачивающимся бесплатным представлением.

А все из-за того, что голос у главной героины, как у сирены. Но не как у той, что сладострастно поет, а как у той, что у пожарных машин стоит. И такой же визгливый.

…Так-с, надо перезагрузить бота.

— Ну? — Подталкиваю ее к дальнейшему разговору.

— Что ну? — тупит она.

— Продолжения жажду! Я недостойна Марата, и? — тороплю ее я.

— Разорви помолвку!!! — кричит она на весь ресторан чуть не плача, со слезами в голосе, жалобно-жалобно. Что аж бокал звякнул, а я от акустической атаки аж крякнула. В ушах нездорово зазвенело.

И по ходу не только у меня, потому что, матюгаясь, Марат начинает усиленно растирать уши, а другие посетители начинают заметно роптать и ругаться.

— Хорошо!!! — ору я в ответ со всей мочи, как бабка глухая, на всю Дерибасовскую. Почему как? Я теперь действительно, как бабка, и есть. Оглушила меня дура эта проклятая!.

— Что? — недоуменно подвисает эта припадочная идиотка.

— Говорю же, хо-ро-шо! Разрываю помолвку! — снова говорю достаточно громко, чтобы в свидетели побольше людей взять. Ну так, на всякий случай. А потом тихо шепчу себе под нос. — Совет вам да любовь с моим бывшим женихом!

— Что вы тут устроили?! – очнувшись, рявкает Марат. Видимо, наконец наскреб мужественности немного, чтобы влезть в бабские разборки.

— Не встревай!!! — одновременно затыкаем его и я, и главная героиня.

А после свистящим шепотом суфлера, который слышен аж в углу ресторана, объясняю:

— Сейчас не твой выход на сцену!

Марат офигевает. И пока он офигевает, Катерина растерянно пялится на меня без единой умной мысли на лице.

Я же вяло, задумчиво ковыряюсь в десерте, в дилемме быть или не быть... То есть, есть или не есть.

Десерт, что принесли, отвратительный на вкус. Ужасно сладкий, с птичьим молоком и со привкусом меда. Не люблю пирожные, которые собирают в себе подобные комбо.

Но, в отличии от рыбы, могу такое съесть, поэтому мужественно поглощаю его, причем как можно скорее, так как подсознательно ощущаю, что сейчас доесть его таки не дадут.

А дома в холодильнике пусто. Теперь точно вспомнила, что он у меня есть, и в нем шаром покати. Да и идти в магазин в новом мире я морально пока не готова. Вот совсем. Хватит с меня на сегодня отличий от старого мира. И дайте уже от общения с этими двумя положительными героями хоть немного отойти, и вообще, дайте уже отдохнуть от людей.

— Понимаешь, он мой. Я его люблю, понимаешь. Уступи его мне, понимаешь. Хватит мешать моему счастью… Понимаешь? — снова начинает проникновенную речь девушка.

— Хорошо! Я же сказала, он твой! — уже начинаю злиться я, запивая водой излишне сладючий десерт. Все-таки сточу его из принципа. Не люблю оставлять еду недоеденной.

- Ты… Ты должна поискать счастья в другом месте, понимаешь? Хочешь я тебе помогу? У меня есть один знакомый парень... — продолжает уговаривать меня главная героиня.

На такое предложение неслыханной щедрости я аж закашливаюсь, подавившись пирожным, которое не в то горло сразу же полезло после услышанного.

Только знакомых парней, что во влагалище сей профурсетки побывали (хотя по роману якобы не бывали, типа она девственница принципиальная и своего суженого-ряженого ждала), мне не хватало. Фу, избавьте меня, пожалуйста, от мальчиков секонд-хенд...

— Да говорю же тебе, забирай его и катись отсюда! Не мешай пироженку есть! — раздражаюсь я.

Нет, я, конечно, понимаю, что выше головы не прыгнешь, что она была прописана так, как персонаж, или же запрограммирована играть только свою роль… Но должен же быть хоть какой-нибудь интерактив, в конце-то концов?

Так, все! Мое терпение лопнуло! Пора прекращать этот театр одного актера.

— Как тебя зовут? — Четко, как в армии, чеканю я.

— Что? — теряется девушка.

— Имя твое как?! — Рявкаю я.

— Эм, Ка-ка-ка.. Катерина. — Испуганно заикается она. — Разве ты не зна...

— Фамилия! — Перебиваю ее я, продолжая допрос.

— Ка-ка-ка.. Кащенко... — Выдает она.

Невольно громко фыркаю на весь ресторан, с трудом сдержавшись, чтобы не заржать аки лошадь. Как в романе кекала от фамилии главной героини, так и сейчас ору с нее в голосину.

А после приподнимаюсь с намерением удрать куда угодно, например, в туалет и запрятаться там на весь вечер, запершись в кабинке, и чтобы хоть как-то завершить странный разговор, уже вполне от всего сердца желаю ей всего самого наилучшего:

— Очень надеюсь, что фамилия твоя не говорящая. И желаю, чтоб она такой не оказалась в будущем.

— Что? — Главная героиня недоуменно хлопает длинными накладными ресницами по типу батины усы и не врубается в мою своеобразную шутку юмора.

Что ж, она и мой замечательный во всех отношениях жених – пара, определенно созданная на небесах.

Хотя мое поведение само по себе сейчас, да и раньше, весьма неадекватно, но это не отменяет того факта, что эти двое – два дебича.

Поэтому мешать самой судьбе я не собираюсь.

— Марат, — строго, как учительница обращаюсь к нему я. Он невольно вздрагивает. Рефлекторно, я б даже сказала. Кстати, забавный факт дня – я никогда не называла его по имени вслух. — Забирай так называемую свою даму и уходи отсюда. За еду сама заплачу и...

— Я беременна от твоего жениха! — Резко, визгливо перебивает меня Катерина.

А я неожиданного громкого возгласа вздрагиваю, нога скользит по гладкому полу, и я шлепаюсь обратно на стул, больно ударившись пятой точкой. Что ж, даже возможности убежать мне не дали…

Глава 7

— Я беременна от Маратика! — Восторженно повторяет она. И ведь с таким придыханием выдала эту замечательную во всех отношениях новость, как будто, не знаю даже, мир от инопланетян спасла или пилюлю бессмертия открыла своей беременностью. Аж завидую такой незамутненности.

— Че?! — хренеет Марат то ли от услышанного откровения, то ли от того, что его назвали «Маратиком». Судя по его перекошенной роже, новость о беременности определенно его порадовала. Порадовала в кавычках, конечно.

— Поздравляю! — Холодно киваю ей я, недовольно ерзая на стуле.

Жопа завтра наверняка вся синяя будет. Намек от вселенной понят (когда надо, я очень понятливой становлюсь), и я больше не пытаюсь покинуть ключевую сцену. Взяв вилочку, в самых мрачных настроениях начинаю по кругу размазывать остатки десерта на тарелке, а после все же сухо советую Марату:

— Если дама беременна, отведи ее к гинекологу.

Тащемта, для меня сия сногсшибательная новость совершенно не стала открытием – в романе так и было. Собственно, повествование начиналось с подобной стандартной сюжетной завязки: Катерина типа узнала, что беременная от Марата, и сразу же побежала чудесную новость сообщать всем и каждому.

Тем более, одна из самых лучших подружек (они такие, эти подружки, всегда только добра желают) сообщила, что ее выблеванный… то есть возлюбленный в ресторане ужинает на свидании с навязанной уродливой невестой. Вот она и пришла сюда за свое счастье бороться, готовая по головам пойти, если нужно. Так сказать, готовая буквально вцепиться мне в глотку и перегрызть ее зубами поперек.

Но, если честно, еще в книге, когда ее читала, меня такой вопрос волновал: а как вообще Катерине поверили, что она от него беременная?

Ведь по сюжету ее Марат заставлял обслуживать всех подряд, она была одной из его девочек по вызову. Но при этом была девственница, ага. Магия сюжета СЛР, одним словом.

Хотя вроде по тексту утверждалось, что она давала лишь только в попу каждому в банде по его приказу и только в нее, и никуда больше, и при этом прямо страдала, так страдала с кучей соплей и слез. Ага, вот только любить мудака, что ее заставлял такими вещами заниматься, она не переставала. Пути романов с токсичными любовными взаимоотношениями неисповедимы.

Короче, девственница она была техническая, не в писю давала, а лишь в жопу. И первый секс с Маратом у нее должен быть по сюжету немного позже. И если выстаивать хронологию, то где-то через две недели после сцены в ресторане, в которой сейчас вынужденно участвую я.

Поэтому какое-то непорочное зачатие получается. Я, когда читала роман, мысленно зарубку делала, что надо упомянуть в отзыве такое несоответствие, а то уж совсем сюжетный косяк получался.

И теперь как-то странно видеть нелогичные элементы из книги в живую. Даже стремно слегка.

Но опять же, возможно, ошибки никакой и нет, ведь повествование от лица Катерины велось. Это она категорично утверждала, что девственница и что до свадьбы ни-ни, не считая анальных каникул. Поэтому проблему ненадежного рассказчика нельзя упускать из виду. Очень может быть, что были и другие мальчики, по доброте душевной получившие доступ к заветной писечке, отсюда и ребенок внутри в действительности нарисовался.

Ну, или все гораздо проще – Марат и Катерина уже успели сделать сну-сну. Вот и все. Но это слегка… Нет, не слегка, а дофига противоречит и смыслу, и сюжету, и дальнейшим плот-твистам!

Хотя чего гадать, может не мудрствовать лукаво и спросить? Но не дадут ли за провокационный вопрос в нос.

Пока я, раздираемая противоречиями: позориться ли или нет, задумчиво тру лоб, Катерина глупо хлопает ресницами, словно ожидала от меня совершенно другой реакции.

Наверное, истерики или драки, или что там в романе-то было прописано в этой сцене? Неужто надо блондинистые патлы ей начать выдирать? Нет уж спасибо, мы в разных весовых категориях находимся. Она меня и больше, и сильнее, и выше, и агрессивнее.

А ведь, по идее, события все же надо выполнить, чтобы Вселенная поставила ачивку о проделанной работе по сценарию... Но на хрен мне это нужно!

К тому же я помню, что конец данной сюжетной сцены был для меня весьма неприятный, но в чем заключалась эта неприятность припомнить не могу.

Мозг продолжает сбоить, и сознание плывет мыслями куда-то не пойми куда, но я все равно сосредоточенно думаю, думаю, думаю.

Как назло, мозг, когда его начали усиленно стимулировать, решил, что нужно поскорее все забыть, что до этого забыто и не было. Сволочь последняя! А я ведь его сладким кормлю, хотя и не фанат сахара! Глюкозой наполняю.

Но в голове так и не нащупывается, чем в книге закончилась встреча в ресторане! Алло, где же замечательные всплывающие строчки из романа, когда они так нужны?!

Точнее, что-то смутно мелькает в памяти, а ухватиться за забытое не получается, отчего я раздраженно швыряю вилку на тарелку. Вокруг брызгают остатки десерта, но даже не замечаю этого.

Провалы в памяти и плохо работающий мозг напрягает и пугает гораздо больше, чем моя будущая возможная смерть, быдловатый главный герой и странная главная героиня.

Хотя может перестать сетовать на то, что память дырявая. От общения с Катериной у кого угодно мозг висеть будет, словно в нем миллионы вкладок гугл-хрома открыты. Тут кто угодно приторможенным будет…

— …Раз я беременная от Маратика, то жениться ты на нем не сможешь! — продолжает приводить различные доводы и убеждать в своей правоте Катерина, а я, очнувшись, от тревожных мыслей поднимаю голову и смотрю на нее сперва недоуменно, а после невольно ухмыляюсь.

— Не спорю, это логично, — с насмешкой в голосе отвечаю я. — Жениться на нем я не смогу. Это технически невозможно, он же не женщина.

Вокруг вдруг раздается взрыв смеха. Катерина затравленно озирается. Видимо, ожидала моральной поддержки от окружающих, а люди лишь наслаждаются разворачивающейся комедийной драмой с попкорном в руках.

— В смысле? Что не так? — не понимает своей ошибки Катерина, злая от реакции людей вокруг.

— На женщинах женятся, а за мужчин выходят замуж, — скучающим, менторским тоном поясняю я.

Но она все равно тупит и тупит, виснет и виснет, так и не поняв в чем заключается ошибка. Так и еще истерично, патетично заламывает руки, как актриса в погорелом театре, и раздражает меня своими постоянными судорожными движениями. Я тоже невротичка, но сколько можно!

Хотя чего можно было ожидать, глупому выражению на ее красивом лице очень заметно, что интеллекта в ней ни на грош – такой функции изначально предусмотрено не было.

Поэтому, боясь заразится от нее мандавошками тупости (мне своих хватает), я решаю не смотреть на ее лицо, и вместо этого без особого интереса изучаю ее колыхающиеся сиси, мысленно прикидывая, что такое богатство даже в парандже не спрятать, а Марат, будь это не СЛР, а реальная жизнь в старом мире, по своим культурным особенностям замотал бы ее в национальную одежду с ног до головы.

— Эм, тогда… Тогда… Разорви помолвку! — вдруг снова начинает упрашивать она.

Снова-здорово!

Я недовольно морщусь, будто меня вновь одолела мигрень, а она, собственно, и одолела. Эта дурында ходит по кругу, как зацикленная, забагованная программа. Заспамила мне мозг, задудосила по полной. Быстро же она очухалась и вернулась к исходной теме. Сразу видно, главная героиня – полностью всем вниманием завладела.

Хааа, как же я устала и уже хочу свалить отсюда домой…

— Ну, позязя, ну разорви помолвку! Если разорвешь… Я… Я… Сделаю тебя другой невесты! — скулит она жалобно-жалобно, печально-печально, хоть копеечку ей подавай.

А люди вокруг снова начинают тихо ржать уже от ее слов. По ходу, это не скрипт сюжета такой поломанный – это Катерина полоумная слегка. Иначе другие посетители не реагировали бы так.

— Правильно говорить – подругой невесты, — с каким-то чувством безысходности поправляю ее я и сквозь зубы цежу те слова, которые, как мне кажется, она ожидает услышать. — Стопицот миллионов раз тебе говорила и сейчас говорю, что забирай моего жениха и катись отсюда!

А затем начинаю усиленно растирать виски. Такого отчаяния и безысходности, даже умирая, не испытывала.

Что это за психическая атака? Ты ей про Фому, а она тебе про Ерему. Проще со стеной говорить. Что она, что Марат – «ах, какая пара, долбонавт и шмара». А вообще, какой талант пропадает! Ее надо в зазывалы к сектантам отправить, она им быстро паству соберет.

Не, я, конечно, все понимаю. Что вселенная изо всех сил пытается на рельсы поезд поставить, чтобы сюжет по накатанной шел. Но извините-подвиньтесь, не моя это забота.

Тем более, если пойду по сюжету, то получу кучу неприятностей на свою толстую задницу. Из принципа до конца буду стоять и не вестись на провокации.

— Ты не можешь жениться на Марате, ведь я беременна от него! — продолжает убеждать Катерина.

— Не жениться, а выйти замуж, — рефлекторно поправляю ее я и тем самым совершаю первую свою стратегическую ошибку. Иногда лучше ртом есть, а не говорить.

— Я так и знала! Ты… Ты… Ты не хочешь уступать! Стоишь на своем до конца, желая присвоить мужчину, который тебе не подходит! Ты хочешь сделать моего будущего ребенка несчастным!!! — Катерина резко вскакивает, уронив стул, и орет так, что, наверное, и весь Китай услышал, а потом впадает в истерику и начинает рыдать белугой. И падает на Марата… Точнее, рухнула в его объятия, как подпиленное бревно, со всего своего высоченного роста.

Вообще-то выглядит Катерина, конечно, тростиночкой, но это иллюзия – все эти тростиночки как два мешка картошки весят. Они лишь за счет роста тонкие и звонкие.

Поэтому тут уж даже я немного посочувствовала жениху, потому что из-за ее веса стул под ним как-то неприятно застонал, заскрипел, а ножки опасно покосились, но мебель советского, то есть социалистического производства оказалась невероятно крепкой и не рухнула, а жаль…

Было бы весело, если бы такое случилось на потеху зрителям. Закономерный итог этого фарса.

Но даже без рухнувшего стула просто картина маслом писана: Катерина воет, Марат через ее вой не может пробиться, чтобы сказать мне какую-нибудь очередную гадость, а я, положив локоть на стол и подперев голову одним пальцем, с ехидным йоба-фейсом наблюдаю за бесплатным цирком с первого ряда.

От криков главной героини неожиданно активируется Система. Точнее, я случайно глаза расфокусировала и оттого вызвала ее.

Но раз она появилась, то я из любопытства решаю посмотреть на показатели Катерины.

Полоска эмоций постоянно скачет, но это нормально – у всех так. Но вот показатели отвращения и расположения меняются слишком быстро – у Марата и у остальных людей такого нет.

И это как-то не очень хорошо выглядит…

Минимум она эмоционально нестабильна, а максимум... Сумасшедшая, причем по-настоящему. Только этого еще не хватало для полного счастья!

Все-таки в главной героине что-то не так, определенно – странный блеск глаз, мимика, жестикуляция… Но может, она такая и есть по своей природе. Я, например, тоже психическим здоровьем не отличаюсь. Но ведь с топором она ни на кого не бросается, я тоже, так что, наверное, есть смысл забить на эту странность. Как говориться, нет психически здоровых людей – есть недообследованные...

Но, честно говоря, не это меня удивило больше всего, а то, что полоска здоровья только наполовину заполнена. У нее какое-то заболевание? Но в романе такого не упоминалось…

И беременность – не болезнь. Вон у другой беременной девушки за соседним столиком показатель здоровья полностью заполнен.

Странно... Очень и очень странно…

Я внимательно рассматриваю Катерину, ощупываю зрительно. До этого я на нее особо и не глазела по понятным причинам, только в первый раз взглядом окинула, чтобы запомнить внешность на будущее и общее впечатление о ней составить.

А после только лишь изредка на лицо ее посматривала и на ее грудь, которая уж чересчур сильно бросается в глаза, чуть ли не вываливаясь из декольте. Но не только я оказалась такой альтернативно одаренной, кого смущали полуголые телеса главной героини.

Другие люди – и мужчины, и женщины тоже глядят на всю эту содомию с явным неодобрением. Слишком уж она откровенно одета, точнее раздета. Такое платье, как на ней, уместно для закрытой вечеринки, а не для богатого статусного ресторана с негласным дресс-кодом.

И, собственно, все – раньше мой интерес к ее внешнему облику ограничивался лишь этим, но теперь...

Я сперва даже не поняла в чем дело-то. Что именно меня сейчас так напрягает в ее внешности. Мой мозг подсознательно явно что-то заметил, что-то абсолютно неправильное и даже жуткое, а сознание сопротивляется увиденному и принципиально не желает это осознавать.

Прямо как с эффектом Манделы – мозг изо всех сил пытается защитить свой манямирок, и ему проще обвинить самого себя – в сумасшествии, в ложных воспоминаниях, в чем угодно, чем поверить и смириться с тем, что реальность не такое уж и стабильное место, как оказалось на практике.

Но до меня все же доходит, что вообще не так! Я бы заметила эту странность с самого начала, если бы была в адекватном, спокойном состоянии! Но тут вина лежит не только на мне, у которой мозги слегка набекрень, но и на гиперактивной главной героине, устроившей цирк с конями, отчего вообще мне всю мыслительную деятельность окончательно порушила, как руина какая-то.

— Тихо!!! — собравшись с духом, рявкаю я, и своим ядреным воплем перекрываю шум в зале ресторана. Все замолкают, включая страдалицу.

Я быстро моргаю и отключаю Систему, а после озадаченно барабаню пальцами о столешницу, собираясь с мыслями.

— Катерина, милая моя, скажи, пожалуйста, мы ведь встречались на вечеринке... Когда это было? — как можно ласковее спрашиваю у нее я.

— А... Ну, это… Пару месяцев назад, — отвечает озадаченная Катерина.

—Точно? — переспрашиваю я в сомнении. — Ты уверена?

— Ды… Ды… Даа, — заикаясь, неуверенно подтверждает она и даже как-то съеживается под моим тяжелым и проницательным взглядом.

И зачем мне это спрашивать, скажите вы? А вот зачем...

Как я уже и говорила, в романе первый толчок (от слова «толкать», а не синоним слова «санузел») и завязка на будущие отношения у главных героев начались с того, что главная героиня якобы забеременела. Потом у нее для большей трагичности типа случился выкидыш, и она потеряла ребенка. По описанию в романе получалось, что у нее беременность была якобы начальная – лишь первый триместр. Поэтому, по идее, в этой реальности должно было быть также.

Но у главной героини сейчас живот выглядит как... Как на последней стадии беременности – девятый месяц. Можно хоть прямо сейчас ложиться и рожать. И даже если она беременна пятерняшками или десятирняшками, то такого живота и близко быть не может в первом триместре! На начальной стадии внутри одни маленькие эмбрионы размером с пальчик развиваются, и все – живот практически незаметен. А тут…

Допустим, в роман закралась этакая хронологическая ошибка, и беременность героини якобы возникла гораздо раньше положенного срока по сюжету, поэтому она и выглядит сейчас так, как будто скоро рожать...

Но как же тогда выкидыш? В романе писалось именно про него.

Я, конечно, не акушер-гинеколог, но ведь про выкидыш чаще всего говорят, только когда имеют в виду эмбрион, а не когда уже полноценный ребенок сформировался внутри. В таких случаях обычно печально сообщают, что ребенок мертвым родился.

Но даже так, дело не в этом, а в том, что я вспомнила крайне смутно нашу с ней первую встречу на вечеринке, где я у нее бокал отняла. И тогда...

Тогда у нее не было живота настолько большого. Точнее, его совсем не было – у нее был плоский живот, накаченный, ведь она все же фитоняшка – на фитнесс ходит, тренером является.

И все бы ничего… Но если верить словам Катерины, что на вечеринке мы встретились пару месяцев назад, то разве она уже тогда не должна была узнать о своей беременности, если судить по ее животу?

К тому же на той тусовке для местного бомонда Катерина напилась в зю-зю, как последняя свинья! Для якобы заботливой мамочки, что беспокоится о ребенке, она слишком странно поступала…

Поэтому в голове не укладывается вся куча вышеперечисленных несоответствий, одно другому противоречит. Это как так, вашу мать? Как это работает?

Хотя, может, здесь биология другая: женщины тут, как кошки, быстро рожают за два месяца. Тут вон даже СССР есть, и только магии разве что не хватает для полного счастья, ей-богу...

И вообще, почему я сразу-то такой огромный живот у нее не заметила?! Чего сегодня я в глаза настолько сильно долблюсь!

— Катерина, сколько месяцев длится беременность здесь? — не ходя вокруг да около, напрямую спрашиваю я у главной героини.

—Что значит здесь? — заметно пугается она странной формулировки вопроса.

— Отвечай! — приказываю я с нескрываемой истерикой в голосе, отчего он невольно срывается на визг.

Но Катерина лишь молчит и все больше съеживается не только под моим острым взглядом собаки-подозреваки, но и под недоуменными взглядами других людей, что заметно удивлены ее молчанием и не желанием отвечать на настолько простой и элементарный вопрос, с которым справится и пятилетний ребенок.

— Девять месяцев, — в итоге, подает голос девушка с соседнего столика. Та, что беременная.

Я недовольно поджимаю губы, но все равно благодарю посетительницу. Помощь зала – это, конечно, хорошо, но я так и не дождалась нужного ответа от самой экзаменуемой.

В любом случае, странненько, и как теперь дебет с кредитом сводить? Не получается тут каменный цветок. Никак. По таймингу абсолютно все не сходится!

У нее якобы полноценный ребенок в животе развился всего… За пару месяцев?! Как интересно…

Тут что-то не так… Что-то тут нечисто…

Странная история, учитывая еще парочку нюансов из романа. Во всем этом надо будет обязательно разобраться и обмозговать, но уже точно не сегодня. Что-то огромный список сформировался из всего, что надо было бы обдумать. Целая гора размером с Монблан накопилась непонятного. И как ее теперь разгребать?

…А вообще хватит! Надо бы свалить отсюда как-нибудь. И лучше бы ловко миновав дальнейшие события по сюжету.

— Марат, помоги, — хнычет Катерина в ухо Марату, еще сильнее стискивая шею своего любимого, суженого и т.д. прямо-таки профессиональным борцовским захватом. И судя по всему, чистоту техники приема оценила не только я, но и бандит, который дернулся, пытаясь вывернуться из загребущих ручек Катерины, но куда там.

— Почему она у меня постоянно спрашивает всякие странные вещи? — жалуется она манерным голоском.

— Слезь с меня! — полузадушенно хрипит он, безуспешно пытаясь столкнуть беременного бегемотика с колен.

В итоге, обиженная Катерина вынужденно слазит со своего мужского трона и недовольно начинает поправлять прозрачные бретельки розового платья, которые успели сползти, пока она патетично падала на мужика, как настоящая королева драмы.

И вдруг с ненавистью в упор смотрит на меня. Я же, заметив ее взгляд с лихорадочным, нездоровым блеском, как можно скорее доедаю остатки десерта, так как жопой чую, что добром все это не кончится. Просто так, без потерь, мне уйти отсюда не дадут.

И чего она меня за соперницу считает? Я ей не ровня ни в статусе, ни в красоте, ни в чем... Просто назначили злодейкой по сюжету чисто из-за нестандартной внешности…

Парадокс бытия, точнее парадокс глупого тропа в любовном романе, чтоб он всрался триста раз!

Катерина, видимо, таки понимает, что начинать драку и закатывать скандал, как того требует сюжет или ее больная головушка, я не намерена совершенно.

Не собираюсь и все тут!

В общем, доведенная всей этой позорной ситуацией в ресторане, я все же заартачилась я и уперлась как баран. Поэтому даже на сцену театра выходить не планирую, чтобы сыграть свою роль фоновой «березки». А такое самоуправство не по сценарию. Как же так, злодейка по-злодейски не поступает, по-злодейски не двигает сюжет.

Катерина явно решает пойти по заветам тех же злодеев, которые учат, что если хочешь сделать что-то хорошо, то сделай это сам. Поэтому вдруг стремительно кидается ко мне с весьма очевидными намерениями вцепиться в волосы. При чем так быстро, что я даже не успеваю вскочить со стула или хотя бы принять выгодную позицию для битвы...

Но удача, что сегодня все время стояла ко мне спиной со спущенными штанами, показывая голую задницу, наконец решила и меня, нелюбимого ребенка, немного побаловать – вознаградить за причиненные неудобства.

Вмешался Его Величество Случай.

Девица в своем праведном гневе и в крайнем исступлении даже не заметила ловушку, что получилась совершенно случайно.

Честно-честно, я тут правда не причем.

Она абсолютно случайно наступает на помидорку черри, которую я абсолютно случайно уронила с тарелки еще минут двадцать назад и решила не поднимать, и которая хищнически застыла возле ножки стола, поджидая нерасторопную, невнимательную жертву.

Поскальзывается на ней, всплескивает руками, но удержать равновесие ей не удается (на лабутенах с огроменными каблуками не смог бы никто – магия вне Хогвартса запрещена), и она со всего размаха шлепается сперва плашмя мордой об край стола, а после очень неженственно и крайне неэстетично падает на задницу.

Меня аж продирает – очень уж болезненно выглядит это падение на пятую точку. Тот, кто ягодицами падал на ступеньку, знает какая это адская боль. Врагу не пожелаешь. А еще она типа беременная ко всему прочему...

По разбитому лицу Катерины из рассеченного лба и ударенного носа начинает течь кровь, и она, как заправская пожарная сирена, начинает выть и реветь на весь ресторан.

А я сперва всхрюкиваю от смеха из-за комичности и безумности ситуации, а потом уже начинаю ржать, как помешанная, как лошадь Пржевальского. Остальные посетители тоже сперва неловко, тихо, а затем уже неудержимо громко гогочут над случившимся, вторя мне.

Да, так нельзя. Да, нельзя смеяться над чужой болью. И т.д., и т.п. – можно, конечно, бесконечно рассуждать о различных моральных и этических вещах и о моих нравственных качествах. Но Катерина явно неадекватна и успела достать всех и каждого за такой короткий срок.

И вообще, какая разница, я ж злодейка по сюжету, должна соответствовать!

В любом случае, как и предполагала, если злодейка рожу главной героине не начистит, значит, это сделает сам режиссер, то есть сама книжная Вселенная.

Интересно-интересненько... Значит, все не так плохо, как я думала изначально, и события достаточно сильно можно искажать в ту или иную сторону, причем даже сильнее, чем это было с искусственными слезами. Но животрепещущий вопрос, состоящий в том, что можно ли избежать прямого участия во всем этом цирке, пока остается открытым...

Наконец, Марат очухался, и, прийдя в себя от случившегося казуса с Катериной, решает вступить в бой. Точнее, теперь его выход на сцену под прожектора реальности, как того требует незамысловатый сюжет.

— Моя девочка из-за тебя поранилась, жируха! — медленно и угрожающе приближается он ко мне с явными и вполне очевидными намерениями, неумолимо и неуклонно, как поезд.

В голове наконец вспыхивают воспоминания, что меня ждет дальше в этой сцене по книге. Но я тут под терпилы не подписывалась. Сама его на парашу усажу, если нужно.

Поэтому хватаю бокал и резким отточенным движением (сама не ожидала от себя такого) бью его о край стола и делаю из него розочку, которую тут же направляю в лицо Марата. Осколки мелодичным звоном осыпаются на пол, но даже не слышу этого.

Бандит замирает в глупой позе.

Я же стискиваю разбитый бокал, по руке стекает струйка крови. Но не чувствую боли ни от раны, ни от кусочков стекла, что впились в ладонь, как иглы. Все тело ватное, в голове шумит, а в горле пересохло.

— Не рекомендую бить по лицу… — в звенящей тишине резко замолчавших посетителей мой угрожающий шепот звучит неожиданно громко.

Он заметно колеблется, что видно по его напуганной роже.

Как я и думала, в душе Марат Гаджиев жалкая, трусливая псина. Но все бандиты такие. Нормальные люди в таком дерьме вариться не будут, как и заниматься всяческими сомнительными и отвратительными делишками.

Одно дело гнобить безответных и слабых, что боятся за свои жизни, и совсем другое тех, кому уже нечего терять, тех, кого загнали в угол без возможности сбежать. И с последними прямое противостояние себе дороже. Подобно хищнику он боится сражаться с жертвой, готовой уже на все в отчаянии, в апофеозе храбрости готовой за дорого отдать свою жизнь, готовой биться до самого-самого конца.

Но вообще-то по сценарию я должна была подраться с Катериной, причем я сама оказалась инициатором скандала, а Марат, разнимая, должен был ударить меня в лицо кулаком, и даже не пощечину отвесить, ага. Якобы так приводя в чувство.

В книге от лица Катерины избиение Лики женихом были обставлены, как нечто естественное, нормальное, закономерное и само собой разумеющееся, ведь она хорошая, а Лика, то бишь, я – агрессивная и мерзкая злодейка.

И таким образом, поступки главного героя, натянутые, как сова, даже не на глобус, а на целый земной шар, оправдывались как правильные. Он ведь Катерину, хорошую девочку, защитил, и вообще мужик просто во!

Но тот факт, что он все равно хотел побить меня здесь и сейчас за просто так, даже без драки с Катериной, еще одна причина, почему мне совершенно не по пути с навязанным женихом. Знаете, да я с ним даже на поле под один куст срать не сяду!

Поэтому, накося! Выкуси скотина! Порешаю, тварь!

Меня колотит от злобы, страха и ненависти. Я как мелкая злобная чихуахуа, но горжусь таким сравнением. Эти микро-песики могут так подрать, особенно сухожилия, что мало не покажется. Можно навсегда лишиться возможности нормально двигать пальцами, а это инвалидность. Вот вам и чихуахуа, вот вам и маленькая милая собаченька.

Еще в самом начале до того, как я разбила бокал, активировалась бесполезная Игровая Система, словно сработал какой-то неизвестный защитный механизм. Случилось это непроизвольно, скорее всего подсознательно кажется, что от нее может быть толк.

Но по факту от нее лишь нарастает с каждой секундой уже привычная и знакомая головная боль. К тому же Система мне мешает интерактивным окном, что мелькает прямо перед лицом, но закрыть глаза, чтобы убрать ее, не решаюсь – только не перед врагом!

В конце концов, бандит решает отступить, тем более рыдающая Катерина вцепилась в его штанину, как весенний клещ, и чуть не стянула с него штаны полностью, обнажив на радость восторженным читательницам накачанную мужскую жопу. Тут даже пояс не спас бы.

Он начинает ее грубо поднимать. Я же все еще угрожающе держу свое оружие из бокала, напряженная и трясущаяся, а левой рукой вцепляюсь в стул, чтобы в случае чего и его использовать как снаряд для защиты. Кому понравится, если ему в голову стул прилетит от жертвы в адреналиновом угаре, впавшей в состояние аффекта?

Люди, шокированные концовкой настолько безобразной сцены, отмирают. Со всех сторон доносятся громкие возгласы, причем недовольные, гневные и явно в поддержку не нашей сладкой парочки твикс, а в мою.

Даже у кого-то из посетителей возникает вполне резонное и здравомыслящее предложение вызвать милицию, чтобы те вывели агрессивного мужика из приличного заведения. Удивительное рядом, впервые меня не гнобят, а наоборот, неожиданно народ принял мою сторону – сторону злодейки, а не главных героев. Вот это да…

Даже охранник, пыхтя, нарисовался, который благоразумно во время всех скандальных выходок Катерины, моих громких возгласов, да и в принципе на полчаса где-то хитро спрятался, а теперь явился, работник года, блин. Когда уже и не надо! Ведь если бы он с самого начала выполнил свои обязанности и выпроводил Катерину из зала ресторана, ничего бы не произошло!

Марат затравленно озирается и, сообразив, что все же привлек слишком много ненужного внимания к своей преступной персоне, быстренько подхватывает под руку поскуливающую Катерину и оперативно ретируется, забрав свои вещи у швейцара на входе, а я напряженно провожаю их взглядом до самого конца, пока они не исчезают на лестнице. И тут меня обухом по голове ударяет осознание, что...

Жених ведь так и не расплатился за ужин, вот ведь скот!

Глава 8

Да и наплевать! Другого я и не ожидала.

А вот читательницы любовных романов, наверняка, были бы в полнейшем шоке от такой подставы, оказавшись сейчас на моем месте. Ведь как же так произошло, как же так случилось, что мечта всех дам – картонная имитация мужчины...

Простите великодушно, оговорилась! То есть мужчиносодержащий продукт, идентичный натуральному...

Ой, простите, снова оговорилась! Теперь скажем правильно: брутальный настоящий мужчина, полностью вылепленный, сотканный, сваянный из всех мужественных тегов, указанных в аннотациях книг жанра СЛР, вдруг ни с того, ни с сего оказался настолько мелочным.

Кто бы мог подумать, да?

Короче, мужик-тарелочница – горе в семье, поэтому проще самой за выставленный счет расплатиться, чем с нищеброда копейки выбивать.

Так или иначе, главные герои гордо уходят в закат, покинув сцену, а я наконец расслабляюсь, облегченно выдохнув. Ноги подгибаются, и я обессиленно оседаю на стул. Ладонь разжимается, и разбитый окровавленный бокал выпадает из руки на стол, печально звякнув.

На мгновение ощущаю слабый укол сожаления из-за покалеченной, испорченной вещи, что пострадала из-за бесполезного Марата. Но лишь на мгновение...

Потому что после я равнодушно и полностью отрешенно наблюдаю сквозь полупрозрачное окно Игровой Системы, как на порезанной ладони накапливается, а затем стекает и медленно капает кровь, заливая скатерть алыми пятнами, а боль от раны, что усиливается с каждой секундой, воспринимается будто со стороны, чуждой и бесконечно далекой.

—Вам помощь нужна? — Звенит голос, который едва различаю сквозь болезненный шум в ушах.

Он выводит меня из апатии, и я медленно поднимаю голову и воспаленными, слезящимися от боли глазами смотрю на вопрошающего.

Ха-ха, это снова та хорошая, отзывчивая официантка, что помогла, когда меня в туалете кровью вырвало.

— Да... Можете, пожалуйста, аптечку принести? Мне бы рану обработать... — И я неловко взмахиваю раненой рукой, разбрызгивая кровь во все стороны.

— А скорую... — Робко начинает официантка.

— Не надо! — Тут же категорично отказываюсь я.

Девушка лишь вздыхает и, поставив пустой поднос на стол, уходит за аптечкой.

А я наконец отключаю Игровую Систему, но от того, что она была долго активной вхолостую, мигрень не прекращается, а только усиливается, вызывая дурноту и мелкую дрожь во всем теле.

Поэтому я сижу, как в тумане, ничего не соображая, и машинально вытаскиваю окровавленные осколки, что острыми краями впились в правую ладонь. Адреналин отступает – все ощущения нахлынули с новой силой, и теперь же любая попытка шевельнуть пальцами отдается резкой болью, от которой перехватывает дыхание и даже мигрень будто бы становится тише.

Чтобы хоть немного отвлечься от боли, я перебираю в памяти все, что за сегодня произошло, и особенно обдумываю встречу с Катериной. Собираю разрозненные фрагменты воедино, хотя общей картины так и не удается увидеть полностью.

Но благодаря безобразной сцене в ресторане – моему первому дебюту в сюжете романа в качестве злодейки, я кое-что поняла наверняка, почти на сто процентов. Вселенной абсолютно без разницы, кто будет выполнять роли по сюжету. Главное, чтобы они в определенных границах были отыграны подневольными персонажами, причем в любом порядке.

Например, если кому-то должны расквасить морду, то сие благородное действо все равно случится, и при этом не важно кого разукрасят и как.

По сценарию я Катерине должна была в волосы вцепиться и лицо расцарапать. Но полноценной драки так и не произошло, хоть она и приложила для этого все усилия, кинувшись ко мне с самыми очевидными намерениями.

Но не повезло – не фартануло. Помидорка меня спасла, погибнув смертью храбрых. Чудесная помидорка! Помянем ее минутой молчания.

Но в любом случае, суть события не изменилась: из-за злодейки главная героиня потерпела – получила бесплатный, дополнительный макияж на лице, от всей души приложившись мордой об стол, пусть и по собственной глупости, дважды помноженной на неуклюжесть. Но если подумать, то помидорка все же из-за меня, злодейки, закатилась к ножке стола, пусть и непреднамеренно... Поэтому, считаем, что технически драка между положительным и отрицательным персонажами была.

Также по сюжету Марат, разнимая нас и защищая честь своей мадам, должен был ударить меня по лицу, к тому же еще и кулаком, как мужика. То есть даже не пощечину отвесить, а полноценно избить. Но в результате по морде от стола получила Катерина, а не я от жениха. Однако, в случившемся конфликте я порезалась бокалом из-за Марата, так что теоретически он меня все же ранил, пусть и дистанционно.

Другими словами, плюс-минус сцена была отыграна полностью, пусть и не по сценарию и с огромным количеством незапланированных импровизаций.

На первый взгляд, если сравнивать с изначальными событиями, описанными в любовном романе, то все произошедшее в ресторане безобразно исказилось, перекрутилось настолько невероятно, что теперь выглядит как несвязный бред сумасшедшего, нелогичность которого обычно ознаменовывает начало безумия.

То есть, другими словами, у нас тут нежданно-негаданно полное несоответствие книге нарисовалось, если все изменения вместе сложить и с оригиналом скрупулезно соотнести. Но при этом-то общая канва сюжета в первой сцене со злодейкой так или иначе сохранилась, пусть и написанная широкими мазками.

Хотя я-то ни капельки не удивлена возникшей странной противоречивости, что судьбу можно поменять, но только на полшишечки. Ведь любая вселенная тот еще истинный чиновник и настоящий бюрократ: больше положенного от тебя она и не потребует.

Событие было? Было! Пророчество в виде описанного в книге условно исполнено? Исполнено! Причинно-следственная связь не нарушена? Не нарушена. Квантовый наблюдатель, читавший роман, то есть я, считает, что все выполнено верно и без нареканий? Да, все идеально! А то, что в деталях и нюансах вообще бардак и совершеннейшая содомия случилась, дык кого это волнует.

Если только вдруг другим наблюдателям – обычным читательницам, а также иным одноклеточным формам жизни – читателкам, читательнессам, читатиням и прочим подобным представителям флоры и фауны любителей совсем уж донных представителей жанра СЛР не понравится, что сцена из книги начальницы поломалась, перекрутилась, переиначилась...

Но раз они такие умные и глубоко ущемленные, то пусть пишут в спортлото, то есть отправляют репорт о багах и ошибках в небесную канцелярию или в службу поддержки квантовых наблюдателей, если такая есть, конечно. Вот только не факт, что их услышат и непременно найдут, и починят столь вопиющую несправедливость…

Наконец, официантка приносит аптечку первой помощи, из который достает перекись водорода и бинт, а после, открыв тюбик с жидкостью, обильно обеззараживает мои раны, полностью игнорируя мои вялые попытки остановить ее и сделать все самой.

Стойко вытерпеть лечение не удается, и я, сдавшись, шиплю от боли сквозь зубы. Почему-то нестерпимо щипает, печет. Кровь пенится, кипит от перекиси и застывает пузырями, как монтажная пена.

Затем официантка аккуратно вытаскивает оставшиеся осколки пинцетом, а потом достаточно ловко бинтует мне кисть и забирает с собой аптечку первой помощи, напоследок так укоризненно взглянув на меня, что даже стало немножко стыдно за доставленные неудобства.

Пострадала она за свою отзывчивость и излишнее милосердие.

Ведь сегодня ей прямо везет, буквально выиграла в лотерею: то она провожает посетительницу (меня) в неадекватном состоянии в туалет, где ту рвет обильно кровью, то она оказывает первую помощь этой же неумной, скандальной посетительнице (мне), которая в очередной раз отказалась от вызова скорой помощи. К тому же я умудрилась разбить целых два бокала за минувший вечер...

Пару минут сижу в спутанном настроении со странными мыслями и баюкаю ноющую ладонь, но все же заставляю себя встать со стула, с которым уже успела сродниться. Ведь больше нет смысла отсиживаться в зале ресторана, бандит со своей кралей наверняка уже давно уехали.

Мне удачно удается расплатиться по счету, хотя я крайне боялась, что не хватит денег. Скорее всего средств на банковской карточке оказалось предостаточно даже для такого разгромного чека, что выставил ресторан за мою кроличью еду, за царский пир для прожорливого жениха и за геройски павшие в величайшей битве бокалы.

Но проверить прямо сейчас количество денег на карте невозможно, потому что хоть я чудом и вспомнила ПИН-код, но название банка на банковской карте совершенно незнакомо, как и множество названий на других карточках, включая скидочные. А искать в мобильном телефоне неизвестное приложение банка я морально не готова.

После, управившись с оплатой, я медленно, осмотрительно спускаюсь по неудобной, крутой винтовой лестнице на первый этаж, стараясь не прикасаться к перилам раненой рукой. К тому же царапина на ноге, которую я получила в самом начале ужина из-за разбитого бокала, уже успела воспалиться, натертая тканью колготок, отчего каждый шаг отдается в левой ноге резкой болью.

Мне что-то кричит вслед швейцар, но я даже не оборачиваюсь и только быстрее прихрамываю по ступенькам вниз, погруженная в странное кататоническое состояние, которое частенько возникает после пережитого стресса и потрясения. Из-за него мое сознание, спутанное, рассеянное, заполненное туманом, не реагирует должным образом на окружающее.

Поэтому, когда я, полностью погруженная в себя, выхожу через автоматически открывшиеся двери на улицу, то поначалу даже не понимаю, что не так. И только спустя несколько минут, когда уже зуб на зуб не попадает, до меня медленно доходит, что сейчас зима! Снаружи вокруг белым бело, все припорошено мелкой снежной крошкой, и холодно просто жуть!

А я, как дура, выперлась на улицу при минусовой температуре в одном тонюсеньком, пусть и шерстяном, платье. Дрожа, стремительно бросаюсь обратно в холл, и уже там пытаюсь хоть немного отогреться, переминаясь с ноги на ногу и растирая руки.

Но в случившемся казусе нет моей ошибки! Я в собственной амнезии не виновата! Ни капельки! Да и когда умерла, тогда на дворе стояло знойное, душное лето, июнь месяц, а сейчас здесь – промозглая, холодная зима и, наверное, декабрь. Новый мир не перестает поворачиваться ко мне жопой и подставлять меня снова и снова!

Единственное, в чем я могу себя сейчас обвинить, так это в том, что когда столько раз телефон доставала, то почему даже на дату внимания не обратила? Что ж я за Рассеянный с улицы Бассейной...

Зато теперь понятно, что кричали мне вслед на выходе из зала ресторана. Пришлось возвращаться обратно на верхний этаж, и отдав швейцару пластиковую бирку, еле найденную в клатче, забираю верхнюю одежду – шапку с кошачьими ушками и обычный, дешевый, темный пуховик, снизу немного замызганный грязью, а где-то даже выцветший и протертый. Что ж, хоть тут без изменений. Верхняя одежда у меня всегда как на помойке найденная, вечно ее пачкаю и не чищу. Я та еще чуханка, хоть и стараюсь гигиену соблюдать…

Укутавшись в неказистый пуховик по самые уши и накинув капюшон поверх шапки, я уже во всеоружии встречаю вместо жаркого лета неожиданную зиму. И стоя крыльце, озадаченно озираюсь, пытаясь понять, что делать-то дальше!

Где живу – не помню. Зачем живу – не знаю. Как в ресторане оказалась – тоже.

Меня подвез Марат? Нет, вряд ли. Из общения с ним сразу понятно, что такого подарка он мне никогда не сделает. «Жируху, типа, недостойно подвозить на машине, пусть пешком ходит, худеет...» — Как-то так он вроде говорил, судя по тусклым воспоминаниям...

Можно, конечно, поискать в телефоне, адрес в паспорте посмотреть в конце концов, но не факт, что я живу по прописке. Вспоминается, что я почему-то проживаю не в своей квартире, которую получила по жилищной программе РССР для поддержки молодежи, а на съемной, где-то в спальных районах...

Ну и куда идти-то теперь?

Я растерянно рассматриваю машины, припаркованные возле ресторана и обильно припорошенные снегом. Все они выглядят необычно, если сравнивать с машинами из прошлого мира. Но в марках автомобилей я не сильна, поэтому точно описать изменения не смогу, да и не особо-то хочется.

Взглядом я случайно цепляюсь за машину темно-зеленого цвета, которая на фоне остальных монохромных, резко контрастирует с окружающим пейзажем, и на ней почти нет снега, будто она совсем недавно приехала. Так еще и ко всему прочему у автомобиля полностью затонированы стекла.

Это машина Марата? Нет, вряд ли.

Он скорее всего на черном джипе каком-нибудь разъезжает, как все типичные бандиты. И он, не дожидаясь меня, наверняка давно уже укатил вместе с Катериной в очень дорогую, платную больницу, потому что по сюжету так было. Катерину после драки с Ликой отвезли туда, и там она проверялась у гинеколога, узи различные делала, сдавала кучу анализов и всякое прочее, что делается полезного и не очень при беременностях. Ее даже на сохранение пытались положить...

Но странная машина притягивает взгляд снова и снова, оставляет неприятное, липкое, гадливое чувство, что из нее за мной внимательно наблюдают, следят. Но из-за темных стекол не рассмотреть, сидит ли кто вообще в автомобиле. И если да – сидит и палит меня, то этот кто-то из банды Марата Гаджиева или из людей Председателя? И неизвестно, что хуже...

И чем больше смотрю, тем сильнее кажется, будто сквозь затонированные стекла, там, где расположено место водителя, я вижу тусклый, мерцающий огонек сигареты…

Хотя, наверное, я просто накручиваю себя, почем зря. Кому я нужна в самом-самом начале сюжета? Первый эпизод со мной закончился, а до второго – минимум неделя... Время еще есть.

Утешаю себя я, уговариваю, но у тревоги другие планы. Она нарастает с каждой секундой, лишает покоя. А ведь сегодня в ресторане все нервы мне истрепали чудные главные герои... Не жизнь, а один сплошной стресс! Так и помереть не долго... Снова.

В конце концов, напряженная, взведенная как стрела, я схожу с крыльца и решаюсь довериться интуиции и собственному телу, поэтому, больше не колеблясь ни секунды и не думая ни о чем, иду туда, куда меня тянет внутреннее чутье. Перелетные птицы как-то добираются до дома, и я смогу.

Обходя по кругу здание ресторана, я, нервничая, постоянно оборачиваюсь и наблюдаю за подозрительной машиной, и успокаиваюсь, только когда скрываюсь за углом здания и выхожу на широкий, заполненный людьми тротуар.

На улице слишком сумрачно, слишком зябко, слишком ветрено, да и солнце давным-давно село – закатной зари в просветах между домами нигде не видать.

И хотя ночь за окнами ресторана я заметила еще тогда, когда обнаружила в городском пейзаже несанкционированную постройку, и поэтому была морально готова снова телепать до дома в темноте, но легче мне от этого все равно не становится.

С неба падают мелкие снежинки. Они блестят и сверкают в свете фонарей, как мой клатч. Изо рта вырывается густой пар. Новые, не растоптанные сапоги на ногах натирают до крови, левая нога ноет, правая рука чешется под бинтом, печет и подергивает от боли, а я сама бреду, плутаю, не разбирая дороги, доверившись собственным бессознательным порывам.

Кстати, а город-то совсем другой, не такой, в котором я прожила всю свою осознанную и не очень жизнь вплоть до смерти. Вокруг куча людей, широкие проспекты и куча водных каналов, покрытые тонким льдом и с перекинутыми через них мостами, старинные вычурные дома, тесно притиснутые друг другу и создающие вдоль улиц длинный забор из сплошного, единого фасада. А с определенных ракурсов над крышами домов видна нарядная верхушка Башни Эйфеля, подсвеченная прожекторами.

В прошлом мире я жила в небольшом южном городке – этаком эталонном мухосранске. А вот нынешний город вокруг меня очень уж большой, и не удивлюсь, если он вдруг окажется федерального значения!

А вообще, чего гадать-то! Ведь проще простого узнать, что это за город!

Я резко останавливаюсь посреди тротуара, рассекая торопящуюся толпу людей на две части, как Моисей реку. Достаю озябшей рукой паспорт и под призрачным холодным светом фонарей читаю на странице прописки – Святой Петрбург.

Хо, круто! Значит, нахожусь сейчас в самом настоящем Санкт-Петербурге, если соотнести с его названием из старого мира. И судя по первой странице паспорта, где написано место рождения, родилась именно здесь, не переезжала сюда, как понаех из города поменьше. Прямо-таки являюсь коренным петербуржцем или, как здесь, наверное, называют, коренным петрбуржцем. Есть чем гордиться!

Из восторженных мыслей меня бесцеремонно выдергивает удар о плечо. Дыхание аж перехватывает от боли – один из прохожих случайно зацепил мою пораненную руку.

Он недовольно бурчит злые извинения и в полголоса бормочет под нос, что стоят тут, всякие, посередине тротуара и мешают нормальным людям ходить. А после уходит прочь, ведомый людским потоком.

Мимо проносятся машины, где-то дробно сигналит сдающий назад грузовик, ругается какая-то парочка, стоящая под фонарем. Люди мечутся туда-сюда в своих проблемах и заботах, а я лишь устало поднимаю взгляд на небо, как когда-то незадолго до смерти, но оно полностью закрыто такими же оранжеватыми тучами, как и тогда, подсвеченными огнями большого города. Звезд не видать, как и луны…

Меня снова толкают, и я больше не задерживаюсь на одном месте и отправляюсь дальше неведомо куда.

В конце концов, бесцельное шатание по улицам, проулкам и пешеходным переходам приводит меня к плоскому зданию в стиле советской, то есть социалистической архитектуры с большим, красным знаком «М».

— Метро Островская, — читаю я вслух название на табличке.

Подсознательно меня тянет именно туда. Я раньше никогда не ездила в метро в прошлой жизни, да и где ему взяться в маленьком городке на берегу моря. Но много читала про подземку и на фотографиях разглядывала внутреннее убранство станций.

Раз нужно зайти внутрь, значит, надо ехать на поезде? Получается, живу где-то впердях далеких, а не рядом с рестораном? Но об этом следовало догадаться. Ничего мне легко не дается и не достается – приходится с боем выбивать.

Но долго сомневаться и колебаться на пустом месте не выходит. Размышления прерывает громкий гудок и скрип колес.

Я невольно поворачиваю голову в сторону шума и вижу, как тот самый, подозрительный темно-зеленый автомобиль, что раньше стоял на парковке ресторана, подрезает на скорости другую машину и встает перед ней, остановившись на красный свет светофора.

Он все-таки следил за мной? Или это просто совпадение?

Я нервно тереблю цепочку клатча, рассматривая затонированный автомобиль. В этом новом мире и параноиком стать недолго!

Но никак не получается определиться, какое предположение верно. Чаша весов склоняется то на одну сторону, то на другую. Но несмотря на неопределенность, подсознательно все равно возникает гадкое, отвратительное ощущение, что я добыча, которую выслеживает опасный хищник, отчего внутри начинает неприятно сосать под ложечкой. Такое пугающе чувство не вызывал даже Марат Гаджиев. Странно…

Наконец, загорается зеленый свет, и поток машин начинает ехать. Я же в самых мрачных настроениях провожаю взглядом удаляющийся темно-зеленый автомобиль, который, газанув, опасно маневрирует на скорости между другими машинами.

Слежу за ним, не отрываясь ни на миг, пока он полностью не скрывается из вида. А после тыльной холодной стороной ладони прикасаюсь то к одной щеке, то к другой. Такое простое действие слегка приводит меня в чувство, и я, уже больше не сомневаясь ни на секунду, ныряю в пахнущее сырой, теплой землей вестибюль метро.

Глава 9

Почему-то я представляла, что интерьер вестибюля будет внутри каким-то особенным – например, строгим, сдержанным, минималистическим, но все равно впечатляющим, а он, весь облицованный глянцевым бело-серым, мухрастым гранитом, оказался таким же неказистым, как и снаружи.

Для такого количества людей, что заходили внутрь метро, пространства явно недостаточно. Помещение слишком узкое и тесное, по форме – этакий плоский вытянутый ящик, что я даже сперва решила, что ошиблась и не туда попала.

Потолок нависает слишком низко, казалось, что протяни руку, и даже я, полторашка роста, могу дотронуться до него. Светильники на стенах еле горят, оттого дальние углы утопают во тенях, но входящих людей почему-то ни капельки не смущает царящий здесь полумрак и теснота.

Вестибюль всем своим видом напоминает мавзолей, гробницу Тутанхамона, крематорий, завод, мануфактуру – да что угодно, но только не общественное здание. Осталось только здесь на входе написать: «Оставь надежду всяк сюда входящий» или «Memento Mori – Помни о смерти» и тем самым завершить жуткий образ этого места. Даже для советской… социалистической архитектуры слишком уж бедно, печально и убого выглядит все вокруг.

И как вишенка на торте, то тут, то там – на стенах, потолке, полу виднеются поцелуи неумолимого течения времени. На облицовку гранитом без слез не взглянешь – камень везде испещрен трещинами, колдобинами, где-то даже плесень зеленеет и выступает вода. Будто при строительстве этой станции метро деньги не просто воровали, а увозили КАМАЗами.

И не ремонтировали вестибюль ни разу – сомневаться не приходиться. Как открыли станцию для пассажиров где-то полвека назад, так она и стоит неприкаянная, девственная, как старая дева, мастерком и таджиком не тронутая.

Разруха на разрухе, одним словом. Ей-богу, мир постапокалипсиса какой-то, а не современного любовного романа.

Поэтому очутившись в вестибюле, я на пару минут ошеломленно замираю от гнетущего тягостного впечатления, которого уж никак не ожидала от метрополитена. Первое впечатление как первый секс. Мой первый раз в подземке – и он оказался испорчен. И навсегда.

Теперь, когда в другие разы надо будет ехать в метро, то постоянно буду вспоминать вестибюль станции Островская! Мало мне дерьма, что со мной приключилось за сегодня, так еще и это!

Я недовольно морщусь и несколько раз дергаю печально звякнувшую цепочку клатча, а после отбросив куда подальше лишние мысли из головы, рассеянно оглядываюсь и пытаюсь понять, что делать-то дальше.

Шум стоит невообразимый. Вокруг хаотично снуют люди, а я опять бездумно преграждаю путь, застыла, как препятствие, посреди людского потока, из-за чего меня снова то и дело цепляют и толкают. Кто-то извиняется, кто-то ругается сквозь зубы.

Поэтому, ведомая толпой, я больше не стою на месте, как неприкаянный призрак, и машинально иду вперед, не задумываясь ни о чем, и также на автомате повторяю действия других людей, ведь я часть команды – часть корабля. Сознание полностью опустело, став мутным, вязким, расширенным и ведомым. Зачем думать, когда можно не думать. Будь как все, будь безликой массой – и станешь счастлив.

К тому же влажный, душный запах сырой земли, что веет с вентиляции и затхлым облаком опускается с потолка, сводит с ума, напоминает о моей недавней смерти, мутит, вызывает рвотные позывы. Хочется развернуться и броситься прочь из этой братской могилы, под завязку наполненной людьми.

В полусознательном, полубредовом состоянии, уткнувшись телом в странную металлическую крестовину из труб, я безуспешно пытаюсь провернуть ее, чтобы пройти дальше, как и все люди вокруг. И в тот же миг истошно звенит, орет сирена, которая оглушает меня на несколько секунд и выдергивает из пелены апатии.

Я замираю, как испуганный зверек, не понимая, что вообще происходит. Громкий звук сбивает с толку и не дает собраться с мыслями. Но в конце концов, до меня снисходит озарение, что просто так внутрь к поездам не попасть. Чтобы пройти дальше, наверняка нужно заплатить.

Отшатываюсь назад, перестав давить на крестовину. Сирена замолкает, но не звон в ушах. Я растираю уши и продолжаю глупо стоять на проходе, преграждая его и мешая заходить другим пассажирам, пока не замечаю, что ко мне с хмурым лицом приближается мужчина, одетый в темно-красную форму. Наверное, работник метро.

Но сегодня общаться с кем-нибудь еще – не входит в мои планы. Марат и Катерина всю душу мне вытрясли, и я потянула социальную мышцу, поэтому, как с любом травмой, мне нужны тишина и покой. Месяц никого больше видеть не хочу, как и разговаривать.

К тому же люди, наделенные хоть малейшей властью и связанные с госструктурами, могут создать кучу проблем на пустом месте. Как вон тот деловито топающий ко мне недовольный сотрудник службы безопасности, который присоединился к идущему ко мне работнику метро.

В новом мире я как слепой котенок, и пока амнезия не пройдет и воспоминания не вернутся хотя бы частично, излишнее внимание различных легавых, псов режима и прочих государственных иждивенцев к моей персоне смерти подобно.

«Псов режима?» — мысленно удивляюсь я. — «Какое странное оскорбление вдруг всплыло в памяти. Прошлой жизни такого я никогда не использовала. Это что-то местное…»

Внезапно всплывшее в сознании ругательство нового мира кажется очень и очень знакомым, болезненно знакомым, словно я его постоянно использовала, проклиная снова и снова в слезах, в отчаянии, в глухой тоске

Хоть память у меня пожрал долгоносик, но сердце все равно привычно стискивает горькая ненависть, бессилие и затаившееся горе, старое и засохшее, уже давно мумифицировавшееся, но оттого не менее тягостное.

Странные эмоции лишены смысла и полностью оторваны от причинно-следственной связи из-за амнезии. Но они все равно словно окатывают ушатом холодной воды и полностью приводят меня в чувство.

Я как можно скорее отхожу подальше, нырнув в толпу, которая скрыла меня от поборников режима. Буквально отбегаю в сторонку, маневрируя среди людей, и забиваюсь в темный закуток между газетным киоском и стеной, как маленький паучок в спасительную щель.

Минут десять сосредоточенно наблюдаю, как люди проходят дальше через металлические крестовины из труб. И если их случайно зацепить без оплаты, как я недавно, очень громко начинает визжать сирена.

Наконец вспоминаю, что эти странные штуки, похожие на противотанкового ежа, называются турникеты и что в прошлой жизни они в одно время были установлены в офисе на входе и выходе, но потом быстро сломались, и их оперативно убрали, оставив только сонного, вялого охранника, в окошко которому нужно было долго стучать, чтобы отметиться о приходе на рабскую работу.

Но чтобы через турникеты пройти, в отличие от прошлого мира, где их открытие контролировал охранник, нужны какие-то овальные красные жетончики с буквой «М», которые люди покупают в кассе и кидают в маленькое отверстие прямоугольной формы. Также некоторые оплачивают картами (банковскими или какими-то другими, отсюда не видно) и еще странной маленькой пластиковой штучкой, которая у многих цеплялась на ключи.

Но подходить в кассу и покупать жетончик я не хочу принципиально, потому что снова столкнусь со всеми этими нереально крошечными ценами.

Снова разозлюсь и запаникую. Снова будут мучить мысли о перерождении в романе, в котором оказалась не по своей воли. Снова накатят воспоминания о моей смерти под фонарем.

К тому же в кассы огроменные очереди, настолько длинные, что аж в кольцо сворачиваются, как уроборос. Поэтому решаю пойти по пути наименьшего сопротивления и начинаю медленно копошиться в клатче, по очереди перебираю все предметы в нем, пока не нахожу связку ключей.

Каждый раз поражаюсь тому, настолько эта маленькая сумочка воистину бездонная. Как в ней все помещается? Определенно загадка века! Она почти как инвентарь в компьютерных играх…

На еле вытащенных из клатча ключах возле обычного брелка-подвески со знаком биологической опасности болтается прямоугольник-брелок, очень похожий на те, которым расплачиваются люди за вход через турникет.

Взяв его, я уже внимательно наблюдаю, куда люди прикладывают карточки и брелки, повторяю за ними и успешно протискиваюсь через турникет, хотя при этом чувствую себя не в своей тарелке.

Не такая я уж и толстая, но проходя через них, всегда ощущала себя неповоротливой коровой и форменной свиньей! Еще в старом мире, проходя через эту шайтан-машину, я всегда боялась навернуться на потеху спешащим на работу коллегам.

Дальше я следую за людьми и становлюсь на эскалатор без особых приключений. Был опыт взаимодействия с этаким чудом техники, когда в маленьком городке, где жила я в прошлой жизни, построили многоэтажный торговый центр, занявший почти половину территории рынка, и в нем наделали кучу эскалаторов.

Но там я была всего пару раз – цены на товары были сплошной швах. Крыло самолета дешевле купить, чем платье в тех бутиках.

Пока я стою, изредка переминаясь с ноги на ногу, с правой стороны на ступеньке эскалатора, который медленно скрипит, опускаясь вниз почти в темноте, так как лампы сбоку горят совсем уж тускло, еще приглушеннее, чем в вестибюле, я рассеянно слушаю предупреждения об возможных опасностях при нарушениях правил пользования метро, которые крутят по кругу снова и снова в промежутках между бесконечными рекламами.

Также тихонько баюкаю правую ладонь. Она опять начинает стрелять, печь от боли, а бинт уже весь стал мокрым от крови.

Из-за больной руки полноценно держаться за поручень не получается. Да и левая нога с воспалившейся царапиной совсем уж сильно сводит, отчего приходится переносить большую часть веса на правую ногу, чтобы покалеченную хоть немного разгрузить.

Отчего чувствую себя крайне неуверенно. Кажется, что в любой момент я потеряю равновесие, сорвусь в бездну и покачусь вниз по эскалатору, считая ребра, на потеху публике.

Хочется поскорее уйти отсюда, но такой возможности нет. Справа, где стою я, и спереди, и сзади стоят люди, а слева бегут по эскалатору, как антилопы на водопой, торопыги-пассажиры, несмотря на бесконечные призывы дежурного через громкоговорители не бежать по эскалатору.

Каждая секунда словно растягивается в вечность. Мне начинает казаться, что спуск занимает невероятное количество времени, больше, чем нужно. По ощущениям будто уже прошел целый час.

Эскалатор под ногами подрагивает, потрескивает, дребезжит, похрустывает.

Вспоминается дурацкая байка про то, как рухнул эскалатор с людьми, и несчастных намотало на механизмы – перемололо и перекрутило в фарш, как мясо в мясорубке.

Я совсем не верю в эту историю – как по мне, чушь полная! Но сейчас в напряженных, расстроенных нервах из-за всего нового и неизвестного вокруг, постоянно вспоминаю известную страшилку и начинаю задыхаться от усиливающегося с каждой секундой сердцебиения. Поэтому, чтобы успокоиться, с трудом ухватываюсь левой рукой за поручень справа, что ужасно неудобно, но выбора у меня нет.

Сзади кто-то устало пыхтит и тяжело дышит в затылок, как бык. Спереди на ступеньке ниже слишком близко стоит немного сгорбленная, с всклокоченными волосами пожилая женщина. Но присутствие людей не успокаивает, а только еще больше напрягает.

К тому же я ошиблась, и теперь слишком близко стою к другим людям на эскалаторе – буквально к ним притерлась. И это моя ошибка – слишком поторопилась встать на ближайшую ступеньку, а надо было немного повременить, чтобы хоть одна ступенька передо мной была пустая. И сейчас я с двух сторон зажата пассажирами, как колбаса в бутерброде.

Моя рука уже затекла – та, которой я вцепилась в поручень по белых пальцев. Так еще и из-за вспотевшей ладони он периодически выскальзывает, заставляя цепляться за него еще сильнее. А грудина ноет оттого, что ее передавила левой рукой, которой пришлось тянуться и держаться за поручень.

Когда наконец доезжаю до низа, ноги меня уже почти не держали.

Я выхожу на платформу на слабых, ватных ногах и готовая осесть прямо на пол. Но, к счастью, вблизи была лавочка со свободным местом, куда я добредаю и сажусь, чтобы перевести дух и прийти в себя.

Из тоннелей, справа и слева, с оглушительным ревом вырываются синие поезда, шумно останавливаются и со громким скрежетом открывают двери вагонов, куда тут же начинают стекаться толпа людей.

От неожиданности все нутро содрогается, и я невольно сжимаюсь всем телом, вцепившись в клатч. Никак не получается взять себя в руки и перестать паниковать от каждой мелочи.

Поэтому обессиленно закрываю руками лицо и ныряю в спасительную темноту. Это немного успокаивает. Пока я сижу так, то по звуку понимаю, что прибывшие на станцию поезда поехали дальше, и на платформе стало потише.

Когда наконец успокаиваюсь, то начинаю оглядываться, чтобы понять дальнейшие действия. Мне нужно сесть на поезд, но куда? Направо или налево? И до какой станции ехать? Мой дом на севере города находится или на юге? Вопросов много, а ответов нет. Скажем большое спасибо амнезии.

Я верчу головой и всматриваюсь во тьму то одного, то другого тоннеля. Разглядываю на стенах то левый, то правый большой информационный плакат с названиями станций метро.

Излишне внимательное созерцание случайно активирует Игровую Систему. Но кроме резкой головной боли и тошноты из-за кучи интерфейсов над головами людей, от которых только рябит и двоиться в глазах, из-за чего выступают невольные слезы, никакой пользы от нее нет, поэтому оперативно выключаю ее.

Так и не решив куда ехать, я с трудом встаю и еще на немного дрожащих ногах бесцельно иду, прихрамывая, до самого конца платформы, а потом обратно. А после подхожу к стенду со схемой метро и начинаю ее сосредоточенно изучать. Последовательно, с расстановкой прочитываю каждую станцию шепотом под нос и делаю длительную паузу, внимательно прислушиваясь к себе.

В конце концов, на название одной из станций – станция Козелки есть слабое узнавание, будто в голове звоночек звякнул тихонько. И тут же найдя эту станцию на большом плакате, я понимаю, что мне ехать-таки налево.

Но вместо того, чтобы подойти к ограничительной белой линии, что отделяет край платформы от рельсов и где толпятся все люди, я словно прирастаю к полу возле стенда от неожиданно нахлынувших чувств безысходности, отчаяния и тоски, которых ничего не предвещало.

Откуда такое упадническое настроение? Из-за какого темного угла подземки вылезла старуха-депрессия и сомкнула на мне свои холодные пальцы? Ничего плохого пока не случилось – все хорошо: я поняла, куда надо ехать; появилась ясность; появилась цель; можно действовать или начинать превозмогать.

Но вместо воодушевления и радости лишь хочется горько заплакать, а слез нет. Внутри все будто высохло и давно мумифицировалось.

Хочется вернуться в старый мир, спокойный и понятный. И плевать, что скучный! А теперь это невозможно… Что имеем — не храним, потерявши — плачем, как говорила моя бабушка в прошлой жизни.

На платформе вокруг снуют туда-сюда люди, стоят, сидят на лавочках, уткнувшись в телефоны, говорят, молчат, жестикулируют, общаются между собой, а я чувствую себя бесконечно одинокой в толпе, так глупо застывшей перед схемой метро и непонимающей свой дальнейший путь. Мое будущее покрыто мраком, как и память.

Раньше я радовалась, что никому до меня нет дела, но сейчас, потерянная в чуждом для себя мире и позабывшая так много, я хочу опереться в новой жизни хоть на кого-нибудь...

Но, как и всегда, я могу надеяться только на себя. Не то, чтобы у меня не было родственников, родителей, которые могли бы помочь, поддержать…

Просто как-то так получилось, что я почему-то отгородилась ото всех и от себя тоже...

Помотав головой, я с силой заставляю себя отойти от схемы и поворачиваю налево, вклинившись между людьми, решаю стоять в отдалении от ограничительной линии.

Однако, край платформы манит. Хочется увидеть рельсы поближе.

И я в какой-то момент невольно подхожу близко-близко и становлюсь на ограничительной линии. От вида рельс в голове невольно мелькают обрывки из романа.

Я перебираю описанные в нем события, как мокрые камешки на берегу моря. И задаю множество риторических вопросов без ответов:

«Почему для коммерческой книги легкого любовного жанра там настолько много чудовищных и кровожадных вещей? Столько смертей? Зачем так издеваться над второстепенными персонажами? Какое такое они зло начальнице сделали, чтобы настолько большой садизм прописывать? Все-таки настолько бессмысленно жестокими могут быть только женщины…»

Из тоннеля вырывается холодный ветер, а после оттуда шумно – и поезд.

Я неосознанно отшатываюсь от края платформы, отступаю назад на несколько шагов и обхватываю себя руками. Дыхание на секунду перехватывает, и я малодушно закрываю глаза.

Из открытых дверей остановившегося поезда вываливается масса людей, что толпой тут же движется в сторону эскалатора, чуть не снеся меня, ведь мало того, что по неопытности и неосторожности я встала прямо напротив дверей вагона, так еще и замешкалась на мгновение, убоявшись чего-то, в чем даже себе боюсь признаться.

Мне удается чуть расслабиться и перенести дух, лишь когда я оказываюсь в вагоне вместе с толпой пассажиров. С трудом найдя свободное стоячее местечко в уголке возле дверей, я забиваюсь туда, стараясь занять как можно меньше места, и до конца пути замираю в невыносимой тоске.

Поезд шумит, несется по туннелю. Скрипят колеса. Шипят тормоза. Поезд то снова ускоряется, то замедляется. Из приоткрытого люка вагона веет затхлым прохладным воздухом, который обдувает мне лицо и успокаивает.

И пока еду в вагоне, я то и дело впадаю в прострацию, и, как зачарованная, наблюдаю в окне, как мелькают, сливаются и расходятся длинными пятнами какие-то провода, которые, как кишки, опутали стены тоннеля, отчего кажется будто я путешествую во внутренностях огромного зверя.

А после будто от толчка невидимой руки великана прихожу в себя. Будто просыпаюсь от долгого-предолгого сна, в котором чтобы ни сделал – последствий не будет, и любая нелогичность становится законом.

Теперь же реальность больно ударяет обухом по голове. На меня наваливается вся тяжесть совершенной глупости. Слишком запоздало понимаю, что вела я себя безумно глупо, по-хамски, крайне неосторожно и неосмотрительно.

Совершенные опрометчивые поступки и беспечно брошенные в разговоре с главными героями слова терзают меня. С каждым ударом сердца погружаюсь в бездонный, липкий омут сожалений, перебирая бесконечные варианты, что надо было сказать и как надо было бы правильно поступить. И укоряю себя и ругаю, распекаю на все лады.

Незачем было хамить и ругаться с женихом-бандитом. Нечего было вообще в конфликт и в разговор с Катериной втягиваться. Да и в принципе вела себя я, как хабалка невоспитанная, как чокнутая с весенним обострением...

Надо было просто уйти. Убежать. Даже если выглядело это странно. И перетерпеть боль от неисполненной роли. Да даже если бы она убила меня, лучше уж такая чистая, гуманная, милосердная смерть, чем та, грязная, жестокая, отвратительная, что ждет меня дальше по сюжету книги...

«Не хочу умирать! Только не снова! И если… Если все-таки надо умереть, то как угодно, лишь бы не так, как в романе!» — от этой мысли, от воспоминания о прошлой смерти я слишком резко, судорожно втягиваю в легкие воздух и закашливаюсь, отчего люди, стоящие рядом, недовольно и подозрительно косятся.

Но я их понимаю, сама не люблю подобное биологическое оружие – самоходные, двуногие материалы с живыми вирусами, которые любят колесить по городу в общественном транспорте и обязательно в час-пик, разнося заразу направо и налево.

Воспоминания о конце поездки были смазанными. Я впала в полудрему, хотя это не помешало мне впоследствии без особых приключений выйти из метро. Услышала сквозь полусонную муть, которой заполнилось сознание, как объявил машинист о остановке на станции Козелки, в голове словно будильник прозвенел, я очнулась и тут же вышла.

Теперь же, оказавшись наверху, внимательно всматриваюсь окружающий городской пейзаж. Но уже слишком темно, к тому же поздно – почти десять вечера. В силуэтах зданий, в окнах которых мерцает свет, поди узнай, где живу я.

В итоге, пошла наугад, как и раньше. Но в этот раз совершила ошибку.

Либо раньше я на автомате, замкнувшись в себе и не видя ничего вокруг, преодолевала путь до съемной квартиры, либо мне не удается полноценно абстрагироваться и довериться телесной памяти.

Два часа ходила-бродила по полутемным однотипным дворам, закоулкам, улицам и безлюдным тропинкам, плутая среди бесконечных однообразных безликих кустов, деревьев, детских площадок, клумб и скамеек. И промерзла буквально до костей.

Сперва меня лишь колотило от холода, потом начало захаживать сердце, которое по ощущениям будто останавливается, а кровь медленно остывает в жилах. А тщедушный пуховик совсем не греет, да и ноги уже не чувствуются. Еще немного и сыграю в ящик гораздо раньше, чем того требует сюжет.

Из плюсов, разве что раненая ладонь и нога перестали ныть. Холод – природный анестетик.

Но из-за него же меня начинает дико клонить в сон. Хочется лечь на снег и заснуть. Но если так сделаю, то точно уже никогда не проснусь…

В конце концов, здравый смысл достучался до меня и победил мое баранье упрямство, из-за которого изначально вбила себе в голову, что нужно обязательно найти дом без подсказок.

А все потому, что пугает меня амнезия, пугает до чертиков.

Можем ли мы, будучи здоровыми, осознать в полной мере ужас даже малой недееспособности? Нет! Только когда сталкиваемся с ней сами, понимаем, какой она несет вместе с собой беспросветный мрак, безумие, отчаяние и вечный страх.

Присев на первую попавшуюся лавочку, я достаю мобильник, который болезненно холодит пальцы, и в нем копошусь минут пятнадцать, пока наконец не обнаруживаю адрес доставки еды, который писался курьеру: улица Членина, дом 16, квартира 23.

Простите, какая-какая улица? Это прикол такой, да? Анекдот? Закадровый смех при этом будет?

Может меня заперли в каком-нибудь суперреалистичном реалити-шоу, и все зрители сейчас проигрывают в голосину от моих потуг понять, что вообще происходит?

Я нервно смеюсь до колик в животе и немного согреваюсь, хоть какой-то плюс в моем истеричном веселье. Успокоившись, нахожу программу в телефоне по типу навигатора. Хоть она излишне отличается от тех, что были в прошлом мире, но все же благополучно удалось справиться с ней, вбить адрес и обнаружить, что идти до дома не так уж и далеко.

Дальше следую рекомендациям навигатора и поспешно иду в потемках, так как фонарей здесь почти нет, маневрирую по каким-то совсем уж волчьим тропам между домами и в конце концов оказываюсь в пункте назначения – возле дома, где находится съемная квартире, в которой зачем-то поселилась я.

Глава 10

Как оказалось, я снимаю квартиру в пятиэтажном панельном доме, очень похожего на хрущевки. Но так ли они называются в этом мире, хороший вопрос. Да и существовал ли здесь вообще Хрущев как таковой…

Но даже в темноте (так как фонари во дворе светили через один) заметно, насколько это старое и замызганное здание: трещины, потеки, плесень, грязь на панелях, обшарпанные балконы, покосившиеся, а где-то и без стекол, окна подъездов.

Сплошная разруха.

Пятиэтажку нужно капитально ремонтировать, а лучше снести к чертовой матери. Как говорится, пациент мертв, чем жив, и его лучше закопать, пока вонять не стал.

С такими мыслями я обошла дом по кругу пару раз, так как разведка не помешает.

На входах в здание, на дверях, нет никаких табличек с номерами квартир, ни с номерами подъездов, поэтому, проведя небольшой мысленный консилиум между мной и мозгом, решаю, что первый подъезд находится слева, если стоять к пятиэтажке лицом, а всего их на весь дом четыре. После, совершив элементарные арифметические действия, уверенно направляюсь к немного кривоватой и с потеками краски второй двери.

Я так рассудила – в похожих хрущевках по четыре квартиры на каждом этаже, следовательно, всего в подъезде двадцать квартиры. Нумерация квартир обычно начинается с самого начала – снизу вверх. Моя квартира – номер двадцать три, значит, по логике она должна находиться во втором подъезде на первом этаже.

Но не тут-то было. Сначала, как оказалось, брелок от домофона не сработал ни у одного подъезда, не только у второго – узнала об этом опытным путем, оббегав все двери.

Сперва решила, что может ошиблась и дом не тот, пока не нашла сбоку наклеенное объявление, потускневшее, пожелтевшее и грязное, что домофоны сломаны, поэтому нажимайте комбинацию цифр на кодовом замке.

Ну спасибо великодушно! И что теперь делать? Я-то не помню, какой пароль для входа!

Разозленная до нельзя от такого препятствия, я с избыточной силой дергаю дверь во второй подъезд. Она со диким скрипом и визгом, прямо как недорезанная свинья, резко отворяется, и я чуть не впечатываюсь вместе с ней в стену. Как оказалось дверное полотно не полностью прилегало к проему, поэтому и не захлопывалось до конца.

Повезло так повезло – я чудом умудряюсь попасть во второй подъезд. Но радовалась удаче недолго, так как там меня ждал, ну просто огромнейший сюрприз.

Внутри я не нахожу номера своей квартиры ни на каком этаже. К тому же, как оказалось, все номера там обозначены не по порядку, а как Бог на душу положит. Например, номер сорок соседствует с номером пять и так далее.

То есть, если и есть в нумерации квартир хоть какая-то логика, то она явно женская, не в обиду сказано.

С этой вселенной явно что-то не так. Она трижды сломанная, забагованная по самые гланды, испорченная. Как там было у китайцев? Бабочка спит и видит сон, что она монах, а монах тоже дрыхнет и видит сон, что он бабочка? Так вот, это абсолютно ненормальный мир. Не реальность, а безумный сон какой-то.

В шоке от такого открытия я вываливаюсь на улицу. Происходящее кажется каким-то безумием, непроходящим кошмаром. Может, вообще в коме лежу, и все вокруг результат моего воспаленного воображения?..

Я в отчаянии оседаю попой на снег – прямо на маленький, наметенный сугроб в палисаднике, который лишь по бокам был огорожен покосившимся садовым заборчиком.

За что я заслужила все это? Я всего лишь хочу спрятаться в свою квартиру и заснуть. Разве многого прошу?

Но сидеть жопой, пусть и не голой, на холодной земле могут лишь закаленные моржи, а я к таким не отношусь.

Поэтому, тяжело вздохнув, прекращаю стенать и сетовать на жестокий мир, встаю и начинаю отряхивать пуховик от налипших снежинок и грязи.

В голову не приходит ни одной идеи, что делать. Ведь, чтобы узнать, где находится квартира, мне нужно во все подъезды заходить, а пароля от кодового замка не знаю.

В конце концов, не придумав ничего умного, я иду к первому подъезду и, подсвечивая фонариком номера на кодовом замке, нахожу потертые места, и все же нажимаю нужную комбинацию цифр, хоть получается и не с первого раза.

Внутри меня встречает такая же темень, как и во втором подъезде. Лампочки не горят ни на одном этаже.

Я почти на ощупь медленно поднимаюсь по лестнице. Экран телефона, который использую как фонарик, светит тускло – уже скоро разрядится. Тихонько чертыхаюсь под нос, когда цепляю раненой ладонью выпуклую колдобинку на поручне.

Вокруг стоит мертвая тишина – кроме моих осторожных тихих шагов, не слышно ни шороха, ни звуков, ни голосов, ни звона кастрюлей. Да даже запахов еды нет!

Будто ни в одной квартире вообще никто не живет… Но так ведь просто быть не может! Конечно, уже слишком поздно – наверное, уже за полночь, и все спят…

Но я же видела, что снаружи вроде как горел свет в нескольких окнах. Поэтому так тихо в подъезде в принципе быть не может – это нереально!

Но создается впечатление, что здание заброшенное, что вокруг ни единой живой души, а я будто необремененный интеллектом персонаж из шаблонной крипипасты, и вот-вот из-за угла, из темноты, на меня накинется монстр.

Невольно вспоминаются как самые жуткие истории, так и моя последняя работа в офисе перед смертью, когда я шла по темному коридору к свету.

Меня аж передергивает от отвратительного чувства дежавю…

Оказавшись на третьем этаже, вся растревоженная до нельзя, я неуклюже спотыкаюсь об кривую, неровную ступеньку больной ногой и роняю телефон, который так падает плашмя на бетонную поверхность, что аж в ушах загрохотало. Из-за гробовой тишины, царящей вокруг, кажется, что звук от удара об ступеньку потряс весь дом и меня, и был слышен в каждом закутке и в каждой квартире.

Я, выругавшись, наклоняюсь поднять его, но замираю в нелепой позе, так и не дотянувшись до телефона. На мгновение мне показалось, что я боковым зрением заметила наверху какое-то движение.

Сперва непонимающе всматриваюсь в темноту, а потом издаю сдавленный писк. Полноценно закричать не получается, так как горло пережало от ужаса.

В передо мной наверху, на площадке, в слабом свете, льющимся из окон подъезда, стоит высоченный человеческий силуэт странной формы. Будто без части конечностей, с деформированной головой – точнее, половина головы вообще просто отрезана, а само тело неестественно изломано и перекручено.

И эта хренотень пару раз дернулась и шевельнулась к моему вящему ужасу! Но при этом от чудовища не слышно ни шороха, ни топота шагов, ни еще каких-либо звуков – ничего.

Я не шевелюсь минут пять, осев на ступеньки, так как ноги от страха ослабели окончательно. Сижу, малодушно закрыв глаза и сжав дрожащие пальцы в кулаки. Иногда я приоткрываю глаза и смотрю на пугающее место, но силуэт больше не двигается.

Рано или поздно все заканчивается, и меня все же попускает: страх постепенно отступает, внутренности, которые по ощущениям будто сжались в комочек, наконец разжимаются, и я наконец могу нормально дышать, а не глотать воздух как выброшенная на берег рыба.

И я, осмелев, наклоняюсь, поднимаю мобильник, который, к счастью, от падения даже не пострадал, включаю экран и свечу им в сторону силуэта. И облегченно ругаюсь всеми буквами алфавита.

Пугающий силуэт монстра – это всего лишь отражение в зеркале, которое получилось из-за невероятного совпадения ракурсов и фрагментов различных предметов – куска мусоропровода, окончания перил, лестничного марша, ручки двери, а движение – это я тоже частично отразилась в зеркале.

Облегчение растекается по венам. Потирая грудь, я встаю со ступеньки и поднимаюсь на третий этаж, чтобы понять, откуда там вообще взялось зеркало.

И вот скажите на милость, какого такого хрена на лестничной клетке на площадке возле дверей в квартиры стоит старый, колосившийся, деревянный, советский, то есть социалистический раздолбанный временем и жизнью трельяж с зеркалом! Да откуда он вообще здесь очутился! Почему его не выкинули! Дурацкая мебель…

Я от души пинаю носком сапога ножку трельяжа. Зеркало печально звякает, а сам он дрожит и шатается, но не падает и не разваливается. Крепкий….

И чего перепугалась прямо как тогда, в прошлой жизни, своего отражения в зеркале в кабинке лифта?

Мне совершенно все это не нравится. Меня постоянно триггерят самые обыкновенные предметы, напоминая о смерти в прошлом мире. И не получается справиться с этим, смириться…

Травма от гибели никак не затягивается, даже будто становится все хуже и хуже с каждым приступом. И как теперь вылечить психику? Да и амнезия не проходит…

Честно говоря, не знаю, что и делать, а идти к мозгоправу – сто процентный способ попасть в психушку прямым экспрессом, хотя, может, это не такой уж и плохой вариант...

Вдруг удастся спрятаться там от сюжета? Но что-то мне подсказывает, что такого подарка от мира романа я не дождусь. Не покидает поганенькое чувство, что судьба меня настигнет в любом случае, как бы я не трепыхалась, пытаясь ее изменить…

Я обхожу трельяж полукругом и, подсвечивая мобильником, смотрю на номера квартир…

И да! Наконец-то! Нашла квартиру номер двадцать три!

Из любопытства смотрю на номер соседней – сорок два. Я фыркаю от забавного совпадения – наверняка за дверью этой квартиры находится ответ на Главный Вопрос Жизни, Вселенной и Всего Остального.

А после, держа ключ трясущимися пальцами от нетерпения и тревоги, а также из-за остатков пережитого ужаса перед неведомой ёкарной хренью, я не сразу попадаю в замок. И уже ожидаю чего угодно – любых новых препятствий: что не смогу открыть замок, или ключ не подойдет, или в квартире находится монстр, труп, какие-нибудь посторонние люди, и что это вообще чужая квартира.

Но, на удивление, все пошло как по маслу, удается удачно открыть дверь, а внутри сама квартира встретила меня кислым, затхлых запахом бабкиных квартир, гробовой тишиной и кромешной тьмой.

Я на ощупь нахожу выключатель.

Вспыхивает тусклый свет в коридоре, на мгновение ослепив меня. Проморгавшись, я захлопываю дверь на замок и облегченно выдыхаю. Наконец-то оказалась дома, пусть он совершенно не такой, как был в прошлой жизни, но даже так – чувствую себя хоть немного в безопасности.

Из коридора в другие комнаты ведут четыре двери – три из них закрытые, а четвертая без двери с одним открытым проемом.

Поэтому, не разуваясь и не снимая верхнюю одежду, сразу иду туда, в темноту, и включаю там люстру. Как оказалось, это помещение что-то вроде маленькой гостиной. Заметив старый, протертый диван, недолго думая, обессиленно падаю на него и сижу так минут двадцать – невидяще смотрю в одну точку и не шевелюсь.

Когда из-за надетого пуховика и шапки становится нестерпимо жарко, а оттого начинаю сильно потеть, я наконец выхожу из экзистенциального кризиса и все же раздеваюсь, сдергиваю с плеча клатч, а после скидываю с ног сапоги и снимаю колготки. И чуть не начинаю орать от боли: натертая до кровавых мозолей кожа на ногах печет до слез в глазах, так еще ткань колготок прилипла и присохла к открытым ранам.

Найдя под диваном стоптанные тапочки, я топаю по ковру к туалету, так как уже есть определенные позывы. Открыв в коридоре одну из дверей и сразу же увидев в полумраке, что там белеет ванная, то тут же недовольно захлопываю дверь. Ошиблась! И выбираю комнату рядом – и там оказался желанный мною унитаз. Вот только…

Щелкнув выключателем, я невольно морщусь, изучая размеры катастрофы.

Унитаз засран чуть ли не менее, чем полностью. Да, на меня это похоже – и в прошлой жизни, и, наверное, в нынешней, крайне редко мыла туалет. Но мыла! И хотя раз в месяц в нем было чисто!

А сейчас в чаше унитаза сплошной ужас и содомия – все грязное, желтое, в засохших мочевых потеках и заляпанное уже окаменевшими каплями дерьма! Сам стульчак тоже закапан каплями мочи и темными пятнами крови месячных.

Даже я не смогла бы довести ситуацию до такого!

Неужели тут не убиралась целых полгода? Но почему? Тем более это съемная квартира, перед хозяйкой я наверняка должна была марку держать, чтобы не опозориться, чтобы обо мне не подумали, что я та еще засранка, хотя по факту – да, я засранка и горжусь этим! Себя и свою природу не изменить…

Но даже для меня, индуса в душе, это слишком! Что тут за река Ганг в туалете приключилась?!

Но выбора нет. Облегчив свои физиологические потребности, я закрываю дверь в авгиевы конюшни с мысленной пометкой в голове, что надо бы там все помыть… Выдраить по самые гланды! Но уже завтра! Сегодня слишком поздно, и я спать хочу.

В ванной оказалась похожая проблема. Пока я мою руки, то с чувством безысходности рассматриваю желто-коричневую от воды и грязи ванную и умывальник.

Мельком взглянув в мутное и заляпанное зеркало, вижу в отражении свое бледное, осунувшееся лицо с всклокоченными волосами. Под глазами залегли глубокие тени, а взгляд, как у ПТСРщика, тот самый, знаменитый, характерный, на две тысячи ярдов. Да и по-прежнему выгляжу болезненно, хотя вроде сейчас чувствую себя гораздо лучше, чем в ресторане…

На кухню дверь я открываю с чувством обреченности, ожидая встретить там зародившуюся новую форму жизни. Но на кухне оказалось подозрительно чисто. Даже слишком – ни грязной посуды, ни засранной и заляпанной едой скатерти. Столешница тоже, как операционный стол, безукоризненно вылизанная. А пол аж ослепительно сверкает.

И в чем же подвох?

Я внимательно изучаю окружающую обстановку и в ужасе понимаю, почему так девственно чисто. Почему я вообще заморачивалась с уборкой кухни! Тут есть форма жизни, но не зародившаяся новая, а вполне себе старая и эволюционно приспособленная!

Тараканы! Десятки от взрослых до маленьких, рыжих и темно-коричневых, которые из-за включенного света замерли на всех поверхностях, горизонтальных и вертикальных, в самых разных позах, не двигаясь и шевеля только усами.

Ну, конечно, стоило этого и ожидать!

Еще поднимаясь по лестнице, я заметила действующий, не заваренный мусоропровод. А он – живительный источник усатых, шестиногих, чернявых лучших друзей человека. К тому же вентиляция на кухне даже сеткой не закрыта! Вот и лезут гады оттуда и из прочих щелей от соседей, когда те их травят.

Твари! Как же тараканы похожи на свиней и, как не печально это говорить, на людей. Такие же мерзкие, бесячие твари! Жрут, срут, гадят везде, где только можно, и плодятся, как... Как тараканы! Вот круг и замкнулся.

Передергиваясь от отвращения, я хватаю веник, начинаю их бить и сметать, а они разбегаться, испуганные моей тенью и шуршащим звуком орудия возмездия.

Но из меня оказался плохой охотник и абсолютно посредственный дезинсектор, они все попрятались, а я, швырнув веник на пол, в изнеможении закрываю лицо руками.

— Погани таракини, — в отчаянии бормочу я, как моя бабушка из деревни в прошлой жизни, и обессиленно плюхаюсь на стул, но душа не выдерживает, и я ору в пустоту. — Усатые пидарасы, как же вы заекобенили!

Испуганный криком, один одинокий пастух, то есть толстожопый рыжий таракан, не без труда протискивается в щель между шкафчиком и стеной.

Я же с ненавистью наблюдаю его потуги спрятаться, а после плюнув на все, выключаю свет и захлопываю дверь в тараканье царство, которое по недоразумению прозвали кухней.

Гоняться за тараканами и убивать по одиночке не намерена – не желаю видеть кишки дохлых тараканов и слышать хруст хитиновых панцирей, и все тут. Антисанитарно это, так еще и немилосердно по отношению к живым тварям, пусть и отвратительным.

Поэтому завтра накуплю кучу отравы и липких ловушек, пусть развлекаются шестиногие черти рыжие, как хотят, но уже без меня.

Я возвращаюсь в гостиную. Из нее еще есть вход в другую комнату, но она закрыта, и решаю уже завтра исследовать ее. Потому что я морально разбита, и сегодня больше ничего узнавать и видеть не хочу!

С размаху плюхаюсь на скрипнувший диван. Некоторое время сижу на нем, сгорбившись, и слежу за секундной стрелкой на часах, что, громко тикая, отсчитывает время.

Интересно, а сколько мне вообще осталось жить? Моя смерть в новом мире – лишь вопрос времени. Если верить хронологии в книге, то всего через месяц мне каюк – сыграю в ящик, как на пианино. А теперь, может, и того меньше, учитывая сколько всего я наговорила там, в ресторане.

И только когда на часах пробило час ночи, с силой заставляю себя лечь спать, даже не сняв шерстяного платья. Но сон не идет, и я ворочаюсь. То снова смотрю на секундную стрелку, то на грязный, покрытый паутиной потолок, на котором уже кое-где облупилась побелка.

Свет я так и не выключила, потому что чувствую странную тревогу, а смутное беспокойство ворочается в мозгу и не дает уснуть. Все время, пока лежу на диване, кажется, что позади меня над головой кто-то стоит и наблюдает, особенно из открытого проема в коридор, отчего я периодически, не выдержав неизвестности, запрокидываю голову и проверяю – нет ли там кого-нибудь.

К тому же в комнате душно, затхло и пахнет каким-то сладковатым, тяжелым, тошнотворным запахом, от которого мутит. Но встать и открыть окно, чтобы проветрить я не решаюсь. Почему-то что-то внутри запрещает встать и распахнуть тяжелые темно-синие шторы. Да и страшно – вдруг за окном тоже что-то жуткое вскарабкалось по стене и смотрит белесыми глазами.

Чтобы отвлечься от зарождающего параноидального страха, я начинаю думать о насущных вещах, следя взглядом за длинной нитью паутины, начало и конец которой теряется в тенях углов. О таких вещах, как, например, полностью засранная квартира.

Я, конечно, та еще неряха и в душе вечный студент, и способна любую комнату за пару дней превратить в студенческое общежитие, но все же…

Даже для меня все вокруг слишком грязно. Тут будто филиал Индии открылся или портал в нее.

Поэтому хочется расплакаться от отчаяния и злости. Что за бытовой хоррор? Что я забыла в этой помойке? Почему вообще здесь живу? У меня же есть своя квартира! Помню, что есть!

С тяжелыми мыслями постепенно я впадаю в полудрему, но то и дело вздрагиваю, очнувшись от того, будто по моему телу что-то пробежало. Наверное, тараканы и в этой комнате живут. Вот и ползают по мне. Но встать и проверить диван, вытряхнуть их, если они там есть, сил уже нет. Поэтому только сильнее натягиваю на себя пододеяльник, которым укрылась.

И хотя я так и не вспомнила, почему стала жить в съемной квартире, да еще и настолько разрушенной, запущенной, но, прежде чем в полностью провалиться в сон, в сонной голове мелькает лишь одна мысль, и она повторяется, как заведенная, снова и снова: «У меня нет выбора. Нет и никогда не было!».

***

— …Вот такая вот квартира, — звенит ключами и открывает тяжелую, зашарпанную металлическую дверь Настасья Вадимовна, знакомая моей мамы, полноватая, бочкообразная женщина лет пятидесяти, с короткой стрижкой и лицом, как у завуча.

Из квартиры на меня сразу дохнул отвратительный сладковатый запах разложения. Я невольно закашливаюсь, так как горло сводит спазмом, и с трудом сдерживаю себя, чтобы не зажать нос пальцами.

Хотя чего стесняться, можно даже пальцы в ноздри всунуть. Все равно Настасья Вадимовна старается не смотреть на меня, а если все же наши взгляды встречаются, то она отводит глаза и презрительно поджимает губы.

Но мерзкий запах – не самая худшая из проблем.

Я немного в шоке рассматриваю полностью загаженную квартиру, грязную и нечистоплотную, и даже не решаюсь переступить порог.

На полу – мусор, на стенах – пятна. По углам и на потолке все белым-бело от кучи паутины, на которых вверх ногами висят тонконогие пауки-сенокосцы.

— Заходи! Быстро! — нервно торопит меня Настасья Вадимовна и с испугом оглядывается на соседние квартиры, и я больше не задерживаюсь на пороге.

Дверь за мной почти бесшумно тут же затворяется хозяйкой квартиры.

И мы обутые, идем осматривать комнаты. На пути по углам стоят какие-то коробки, громоздятся грудой. В их виднеется какое-то тряпье. Валяется местами всяческий сломанный мусор – и крупный, и мелкий. Но понять, что за предметы это были при жизни, невозможно.

Настасья Вадимовна торопится, я едва поспеваю за ней. Она быстро и уверенно распахивает двери в комнаты:

— Тут ванная. Тут туалет. Там кухня.

— Нужно убирать квартиру? — невольно спрашиваю я, глядя на кухонный стол, на котором все черно от тараканьих какашек, а несколько тараканов в панике прыгают с него и прячутся в щелях шкафов.

Но даже так, для меня квартира с тараканами – манна небесная. Я должна радоваться, что нашла хоть такое съемное антисанитарное жилье.

— Все равно. Твое дело, — недовольно поджимает губы она. – Учитывая, как все тут было захламлено два года назад, то сейчас здесь очень и очень чисто и, главное, свободно. Мусора почти нет.

— Почти… — шепчу себе под нос я с сарказмом.

Не знаю, услышала ли меня Настасья Вадимовна… Но если да, то явно сделала вид, что нет.

— Вот гостиная, — продолжает она экскурсию. — Вот спальня.

В спальне запах дохлятины просто невыносим. Да и сама комната вся без обоев, без окраски, без побелки – вокруг одни голые, обшарпанные бетонные стены и потолок, да разбитый паркет на полу без половины паркетных досок.

— Почему тут так воняет? – не выдержав, спрашиваю я.

— Потому что тут моя дальняя родственница, тетка, два года назад умерла. Была одинокой. И вон на той кровати и умерла, — Настасья Вадимовна указывает на старый кровать-диванчик, темно-коричневый, низкий, продавленный, а в центре него темнеет пятно. — Неделю лежала мертвой. Разложиться успела. Как запах пошел, так и узнали. Поэтому так пахнет.

От таких откровений меня аж передергивает. Придется жить в квартире, где умер человек, да еще и лежал в ней неделю неприкаянный!

— А почему она одинокой умерла? Разве вы не родственницы? — из меня невольно вырывается бестактный вопрос.

— Мы были в конфликте! — сердито поджимает губы Настасья Вадимовна. — И следить за ней я была не обязана!

— А квартира вам-то досталась… — с моих губ слетает обвинение прежде, чем успеваю себя остановить.

— И что с того? — в гневе взвивается она. — Других родственников не было, вот мне и досталась! Да я даже эту квартиру с момента смерти тетки не сдавала никому! Только мусор и всякие коробки выкинула, что та с помойки таскала, как свинья! Так что не смей обвинять меня!

Видимо, я не первая, кто тыкал ее в тот факт, что с точки зрения морали квартирка ей досталась неправильно. И хотя, может, по справедливости, она на нее прав не имеет, но вот с точки зрения закона – квартира ее. Вот такой вот вечный парадокс.

— И вообще, как ты смеешь мне такое говорить? Знай свое место! — истерично кричит женщина на меня в исступлении так, что я в испуге отшатываюсь и даже делаю шаг назад. — Надеюсь ты понимаешь, в каком положении находишься? Знаешь, сколько проблем у меня будет, если узнают КОМУ я дала снимать квартиру?

— Понимаю… Я ничего не имела в виду, простите… — испуганно бормочу я извинения, сообразив, что сболтнула совершенно лишнее. И вообще лучше иногда молчать в тряпочку.

Потому что мне нужна эта квартира! Очень нужна, срочно нужна, иначе…

А эта женщина единственная, кто согласился мне ее сдать. И не мне судить ее и обвинять в нарушении нравственных норм.

— Если бы не твоя мать, с которой я работала и которая мне в свое время очень помогла, не видать тебе этой квартиры, как своих ушей! Только по доброте душевной я решила так рисковать! Решила отдать долг! Еще хоть слово, и ты пойдешь на все четыре стороны, слышишь? — продолжает гневаться Настасья Вадимовна, и при этом шлепает пыльной стороной ладони о ладонь другой руки.

— Я очень извиняюсь! Правда, простите! — в ужасе вскрикиваю я.

Внутри все холодеет, а на глазах выступают слезы, а сама начинаю дрожать от паники, что сейчас сделка сорвется, и квартиры не будет. Мне хочется даже распластаться в поклоне, как японцы, чтобы умилостивить ее.

Видя мое состояние, Настасья Вадимовна сменяет гнев на милость. Все же в душе она не злая – просто она нервничает и не хочет проблем.

И я ее абсолютно понимаю и даже сочувствую. Я вела бы себя также, если была бы вынуждена рисковать и помогать тем, кто попал в опалу.

— Ладно. Все. Проехали. Закрыли тему! Главное, чтобы все прошло тихо-гладко, хорошо? — примирительно выдыхает Настасья Вадимовна.

Я молча киваю и тяжело дышу, чтобы не расплакаться. И постепенно успокаиваюсь: перестаю колотиться и дрожать всем телом, как осина на ветру, и шмыгать носом.

Увидев, что я достаточно пришла в себя и готова слушать, она начинает напутствовать.

— Ты помнишь, что я согласилась сдавать эту квартиру с определенными условиями? Так вот… Во-первых, ты должна быть тише воды, ниже травы. А во-вторых, деньги за проживание отдавай мне наличкой. Оставляй деньги в моем почтовом ящике. Где я живу, ты знаешь. В-третьих, что бы ни случилось, я с тобой не желаю иметь никаких дел. Со-вер-шен-но! — по слогам произносит она. — Поэтому даже не смей звонить мне или приходить в гости!

— Это как? А если что с квартирой случится, авария какая-нибудь, потоп, пожар… — недоумеваю я.

— А вот если какие-то проблемы будут с квартирой, прорвет труба или еще что, то, как я уже и сказала, мне не звони и никак со мной не связывайся. Обращайся к соседке, Тамаре Павловне. Она в сороковой квартире живет. Поможет, чем сможет. И она… — Настасья делает многозначительную паузу. — Знает. Я ее уже предупредила о тебе. И она умеет держать язык за зубами, хоть иногда и кажется, что это не так.

— Да, Настасья Вадимовна, — покорно соглашаюсь я.

— С другими соседями постарайся не связываться, не здороваться, не разговаривать, не сталкиваться, и никак им на глаза не показываться. Но думаю, что ты и сама это знаешь… — продолжает она сыпать правилами.

— Да, — обреченно киваю я.

— Лучше, если все будут думать, что в квартире никто не живет, понимаешь? — напряженно произносит Настасья Вадимовна.

— Но это невозможно! Я же свет включать буду… — начинаю спорить я.

— Тогда постарайся включать его раз в два дня! Чтобы, если что, я могла солгать, что прихожу сюда изредка проверять квартиру и ночевать в ней. Мне не нужно проблем с законом! Понятно? — сухо говорит она, бросив на меня острый, предупреждающий взгляд.

— Да, — обессиленно отвечаю я.

— В магазин ходи так, чтобы опять же соседи не видели. Хоть глубокой ночью, мне все равно! – вдруг снова раздражается Настасья Вадимовна.

— Хорошо, — тихо соглашаюсь я.

— Шторы не смей открывать! Ни днем, ни ночью! – нервничает женщина, сцепив пальцы рук перед собой. Видимо, моя покорность ее напрягает и пугает.

— Угу, — бурчу я.

— Не смей никого сюда приводить! Никакой курьерской доставки! — продолжает увещевать она.

— А если я заболею? Хоть лекарства можно так заказать? — все-таки упрашиваю ее дать мне хоть какой-нибудь поблажки.

Настасья Вадимовна недовольно кривится, но все-таки разрешает:

— В крайних случаях, можешь вызвать курьера с аптеки, — милостиво позволяет она. — Но скорую помощь даже не смей! Хоть помирай здесь, а меня не вздумай подставлять! — тут же сварливо добавляет Настасья Вадимовна.

Я молча киваю. Снова и снова. Соглашаюсь на все условия. Эта съемная квартира мне нужна, иначе…

А все потому, что выбора у меня нет. Больше нет. И, как оказалось, никогда и не было…

Глава 11

Когда удалось с трудом продрать глаза, на часах уже показывало двенадцать.

Полдень, но из-за задернутых штор в комнате сереет полумрак. Его разгоняют лишь тонкие полосы тусклых, белесых лучей, проникающих через тонкий просвет между складками плотной ткани, стекающей вниз с гардины тяжелым, мрачным и застывшим потоком.

Нужно поприветствовать новый пасмурный день, но это выше моих сил.

Я со стоном зарываюсь лицом в мятую, пахнущую затхлостью подушку. Но даже не жажда заставляет меня встать, нет. А страх, что помру от заражения крови – вчера я забыла обработать йодом рану на ноге и царапину на подушечке пальца, которую получила, когда ощупывала странный кровяной сгусток. И они уже успели воспалиться за ночь. Теперь же любое, даже самое слабое прикосновение к поврежденной коже заставляет шипеть от боли.

И я, пошатываясь, как пьяная, в полусонном состоянии, цепляя телом на поворотах все подряд – и углы, и мебель, прихожу на кухню. Сперва заглянув в чайник, чтобы там вдруг не оказалось таракана-утопленника, и не найдя внутри почившего усатого подарка, широкими глотками пью из носика чайника неприятно кисловато-химическую воду.

Потом начинаю долго шурудить в ящиках, пока не нахожу старый, полузасохший йод-карандаш. Им я, как могу, обрабатываю раны. Смысла в таком обеззараживании, конечно же, нет, но тут чисто психологический эффект, чтобы не сойти с ума от беспокойства.

А после возвращаюсь к дивану и, распластавшись на нем, снова закрываю глаза.

Нужно уснуть. Обязательно.

Ко мне во сне вернулось одно из воспоминаний!

Счастье, безумное облегчение и легкость охватывают меня. Я так боялась, что не смогу ничего вспомнить и что амнезия – это навсегда. Но, как я и думала, память не испортилась непоправимо, и все воспоминания спрятаны там – в темной глубине подсознания.

Скорее всего, вчера в квартире я столкнулась с каким-то триггером, и он помог вытащить из мозга хоть что-то. Воодушевленная радостной новостью, засыпаю и сплю до самого вечера. И, возможно, проспала бы и до утра, если бы не громкие звуки.

ДРРРРРРРРР-дррррр-дррррр – кажется, что сверло вкручивают не в стену, а в мои уши. Сон мгновенно пропадает.

Я сажусь, мысленно проклиная все на свете и этого соседа вместе с его ремонтом. Голова свинцовая, тяжелая – я явно переспала. Устало растираю лицо, чтобы разогнать кровь и немного прийти в себя. Во второй раз не приснилось ничего из воспоминаний меня, как Лики, но возможно я слишком многого хочу от своего мозга, поврежденного психотравмой из-за перерождения.

Дрель дребезжит все сильнее и сильнее, пока, не дойдя до апофеоза, вдруг не захлебывается и не затихает.

Я же встаю и бесшумно подхожу к окну и, чуть-чуть отодвинув штору, осторожно выглядываю наружу.

За окном уже темно.

Под редким тусклым светом покосившихся фонарей белеет полностью заметенный и безлюдный дворик. Он весь зарос кривоватыми деревьями, а они, в свою очередь, без листвы и обильно припорошенные снегом, напоминают истлевшие вековые скелеты.

Похоже, снегопад был целый день, и весьма сильный, потому что даже на подоконнике снаружи сверкает белая снежная шапка.

Долго смотрю, как ветер качает темные ветви деревьев и как мерцает слабый свет фонарей.

А после, бросив мимолетный взгляд на часы, на которых уже пробило шесть вечера, иду на кухню и там, включив свет и тем самым разогнав тараканов, после некоторых колебаний завариваю чай, а не кофе, так как от кофе мне иногда бывает плоховато, потому и пью его крайне редко, но метко – только в исключительным случаях, как и любые энергетики.

Также в холодильнике нахожу колбасу, сыр, кетчуп, хлеб и варганю себе из них простенький бутерброд. Как оказалось, что еда у меня все-таки есть, несмотря на то что в ресторане предполагала иное.

Сидя за столом, потягиваю горячий напиток, жую незамысловатый ужин и слушаю, как за спиной потихоньку закипает во второй раз чайник на газовой плите, в который пришлось долить еще воды, так как в нем ее оставалось лишь тонкая сверкающая полоска на самом дне.

Чай получился пакостный из-за противного химического вкуса воды. Настолько мерзкий привкус всегда получается из-за нового фильтра. Но и из-под крана нефильтрованная вода здесь такая же отвратительная…

Но выбора у меня нет. Верно, нет.

Я рассеянно наблюдаю, как на паутине висит крупный паук-сенокосец, сантиметров пять в диаметре – это точно, и, ловко перебирая лапками, заворачивает попавшего в сети незадачливого таракана. Кокон из паутины становится все больше и больше, а я снова и снова возвращаюсь к своему первому, полноценно вернувшемуся воспоминанию. Ведь до этого я могла довольствоваться лишь жалкими обрывками.

Но не получается долго думать как о хозяйке квартиры, Настасье Вадимовне, так и о причинах, заставивших меня вообще поселиться в этой помойке, как и об странном отношении женщины ко мне тоже.

Я то и дело мысленно перескакиваю то на сюжет книги, то на Игровую Систему, то на множество других загадок и вопросов без ответа. То думаю, что надо купить мелок от тараканов и написать им на стенах: «Идите в жопу!». То печалюсь, что метро не такое замечательное, каким я себе его представляла. И за метро обидней всего, прямо до слез. Опять хрупкий корабль мечты разбился об айсберг реальности.

Допив чай, я со вздохом поднимаюсь, отряхиваюсь от крошек, который упали на пол на радость тараканам, выключаю чайник и снова иду в гостиную. Там, после секундного колебания, все же рывком открываю дверь в спальню, где умерла тетка хозяйки квартиры, и сразу же щелкаю выключателем. Одиноко висящая без люстры и на одном тонком проводе, лампочка под потолком ярко вспыхивает, на мгновение ослепив меня.

Внутри помещения до сих пор витает сладковатый душок мертвечины, но не такой сбивающий с ног, каким он был в первый раз, когда я пришла с Настасьей Вадимовной осматривать квартиру полгода назад.

Но при этом в спальне все выглядит также, как и во сне. Те же обшарпанные голые бетонные стены с потолком и дырявый паркетный пол. На окнах наглухо задернуты бордовые шторы. И в углу стоит тот же самый продавленный кровать-диванчик с темным пятном посередине – застывший безмолвный памятник, запечатлевший, как на нем умер и разлагался человек.

Меня передергивает от омерзения и неприятного, непонятного чувства тревоги. Эта кровать словно смотрит с укоризной, напоминает о том, что все смертны, и я, как никто другой, осознаю это особенно остро.

Находится в помещении тяжело, неловко – будто я виновата в том, что полусумасшедшая тетка-тряпичница, таскавшая в дом мусор, умерла и пролежала неделю, брошенная и забытая, а тонкий сладковатый запах разложения только усиливает эти ощущения, доводя до абсурда.

Я морщусь, не в силах преодолеть себя и, выключив свет, тут же захлопываю дверь, и посильнее. А потом, не сдержавшись, прикладываю ухо к двери и некоторое время прислушиваюсь к звукам из спальни.

Мне все время кажется, слышится, особенно в минуты пробуждения или же сквозь полудрему, что в той комнате кто-то живет, водится… Например, призраки или барабашки! Но это глупо – их же не существует! Но и перерождения не существует, а я вот взяла и переродилась. Поэтому уже ничего нельзя сбрасывать со счетов…

Но в спальне стоит мертвая тишина – ни шороха, ни скрипа, ни шепота. Нет ни малейшего звука.

Озадаченно почесав затылок, я выбрасываю из головы суеверные мысли прочь и, подумав немного, решаю, что квартиру надо хоть чуть-чуть привести в божеский вид. Тем более, что сосед вновь начал сверлить и бить не просто молотком, а, по ходу, полноценной кувалдой.

По идее, ничего страшного – шум ремонта вполне заглушит звуки уборки.

Теперь же, вспомнив наставления Настасьи Вадимовны, я подсознательно начинаю им следовать, даже понимая их абсурдность. Ведь иголку в стоге сена не спрятать. Утаить, что в квартире живет человек невозможно, но все же лучше перестраховаться. Раз меня так настоятельно просили жить, как мышка в норке, а я пообещала – то буду держать слово, даже если считаю, что это глупо и нелепо.

Под аккомпанемент строительных трелей с соседней квартиры я снимаю пылесосом паутину с потолка, стен, углов, но кое-где оставляю – там, где висят пауки. И их тоже не трогаю. Это мои маленькие природные помощники в убийстве тараканов.

Да, их вклад в общее дело невелико. К сожалению, один паук ловит лишь одного таракана, и добычи ему вполне хватает на целых пять день. А тараканов на кухне при этом – нетронутое стадо в десятки, даже если не в сотни голов – поле непаханое, одним словом, настоящая тараканья ферма. Пауки физически не сожрут их всех, но с паршивой овцы и шерсти клок.

Потом со злодейским смехом пылесосю тех тараканов на кухне, что не успели убежать или спрятаться. Затем бросаю пылесос в углу и решаю пока не вытаскивать и не чистить пылесборник, оставив тараканов в пластиковой тюрьме, наполненной пылью, сором и паутиной. Вот накоплю побольше мусора, тогда разом большой мешок с ним и выкину.

А потом целый час мучаюсь с туалетом, ванной и умывальником. Тяжело их мыть только одной левой рукой, так как раненая правая ладонь, на которой я кое-как сменила бинт, тоже воспалилась, ноет, так еще и изредка кровоточит.

В результате, нормально отмыть сантехнику не получается, и я легкомысленно махаю на это дело рукой. И так сойдет. С туалета воду не пить.

Не сказать, что уборка как-то улучшила среду моего обитания, но все же я почувствовала себя гораздо лучше – стало спокойнее, потому что это то немногое, что могу контролировать в незнакомом и чуждом для меня мире.

После уборки есть смысл помыться. И я, включив кран в ванне минут на пять, проверяю, когда вода из него станет наконец достаточно горячей. А после включаю душ и купаюсь. Горячая вода смывает все тревоги, даже дышать становится легче.

Накрутив тюрбан из полотенца на голове и вытерев запотевшее зеркало, я задумчиво смотрю на свое отражение и, рассредоточив взгляд, вызываю Игровую Систему.

Голова привычно начинает горчить и сводить болью, а я внимательно изучаю показатели, которые у меня, оказывается, тоже есть. И здоровье, и расположение, и эмоции – стандартный набор, но есть одно «но».

Да, над макушкой, как у всех, переливаются безымянные полоски – и зеленые, и красные, и в них даже изменения происходят, но вот только они без значков с сердечками и черепами и без надписей с кракозябрами. И этим интерфейс над моей головой отличается от такового у других людей.

Странно... Хотя, может, у самой себя нельзя увидеть названия и символы показателей, потому что это как поделить на ноль?

Разочарованно вздыхаю и провожу пальцем по зеркалу, обводя мерцающие полоски. Если честно, я подумывала, что если у меня тоже есть Игровая Система над головой, то я смогу разобраться с непонятными надписями. И если буду ориентироваться на собственные чувства, то, таким образом, пойму, как в Системе обозначается та или иная эмоция.

Но, наверное, сама вселенная не позволяет узнать большего. Иного объяснения у меня нет. Скорее всего, это что-то вроде принципа неопределенности, или космической цензуры, или квантового замка, и преодолеть его в принципе невозможно. По крайней мере, обычному человеку точно.

Со всем миром бороться, что с ветряными мельницами.

По сути, мое перерождение в мире романа выглядит так, словно с криком «Это Спааарта!» меня, не умеющую плавать, скинули в воду. И теперь плыви и выплывай, как хочешь, сосиска!

Еще раз выдыхаю печально и устало, а после, дезактивировав Систему, топаю в гостиную. Там забираюсь с ногами на диван и включаю телевизор, который, на удивление, оказался достаточно большим, плазменным, не на всю стену, конечно, но все же приличным – такой совершенно не стыдно людям показать.

И он очень выделяется на фоне окружающей обстановки бабкиной квартиры – с коврами на полу и стенах, мусором и старой, обшарпанной и отбитой местами мебелью. Этакий кусочек цивилизации и технического прогресса в месте старья, упадка и деградации.

Я со скучающим видом перелистываю каналы пультом по кругу, не задерживаясь ни на одном. В них советская… то есть социалистическая пропаганда, какие-то концерты, сериалы, реалити-шоу, мультфильмы – и ни одной знакомой программы. И ни одного знакомого лица или голоса. Ни одного актера или актрису, певца или певицу не узнаю – ни внешне, ни по фамилии.

И когда уже захожу на третий круг, щелкая по каналам, вдруг доносится:

«…А теперь передадим слово Председателю Президиума Верховной Администрации РССР и по совместительству Заместителю Главы Центральной Партии, Вольфу Владимировичу Эденштейну!»

Палец сразу же замирает на кнопке переключения. Но, как назло, я слишком резко дергаюсь от услышанного, и пульт выпадает из рук, а после, перевернувшись несколько раз, он бухается на пол кнопками вниз, отчего канал переключается.

Я же, чертыхаясь, срочно хватаю пульт и начинаю судорожно листать каналы, пока из телевизора не раздается громкий, зычный, сварливый голос, заполнивший, казалось, всю гостиную, да чего говорить, и всю квартиру:

«…Наша экономика может быть только милитаризованной. Я не говорю воевать, а подвести армию к западным границам! Они трусливые – их надо брать испугом, кнутом, а мы все пряником. И нас теперь по морде бьют нашими же деньгами…»

«…Итак, деньги есть. Они в карманах «элиты» - на зарубежных счетах вороватых Предателей Родины. Они на «валютном рынке» - в сырой нефти. Они в раздутых и не работающих на социалистических граждан централизованных фондах. Осталось только взять их и заставить служить РССР, всем нам…»

«…Экономика РССР сейчас в измотанном состоянии, любые крутые реформы или преобразования могут окончательно уничтожить национальную экономику…»

«…И помимо этого, так еще и экономические показатели постоянно стремятся вниз…»

«…Какие метеориты? Никогда нигде ничего не падает, у вселенной свои законы, там ничего никогда просто так не упадет! То, что падает, это делают люди – Предатели Родины и провокаторы!..»

«…Каждый год в отношении меня возбуждается уголовное дело, и каждый год следователи приходят к выводу, что я никаких противоправных действий не совершал…»

«…Вы, члены ЦК КПРС, отправляете генпрокурору и начальнику РКВД запрос, замешан ли Эденштейн в коррупции. Что вам ответил ваш генеральный прокурор? А начальник внутренних дел? Нет ни одного факта!..»

«…С улицы уголовников привели к власти, и до сих пор это продолжается…»

«…КПСС была говно, а эта ваша КПРС трижды говно...»

«…Нигде не сказано, что надо делать во время исполнения гимна — стоять, лежать или ползти. Надо Родину любить…»

«…Он сегодня скажет, а завтра его повесят…»

«…Если треугольник неправильный, значит он урод!..»

«…Подонки! Выведите эту сволочь!..»

«…Подлец и негодяй, вместе со своей партией КПРС! Тебя рвать на части нужно, подонок, преступник!..»

«…Ваня, возьми ее, возьми эту тварь, – выгони ее отсюда…»

«…И его выгони отсюда, подлеца, и расстреляй его там — в коридоре!..»

И т.д., и т.п. – мужчина, вещающий с экрана и самозабвенно ругающийся со всеми подряд в полукруглом, красивом и богато украшенном зале заседаний, очень напоминает одного одиозного политика из прошлой жизни. И речами, и интонацией, и повадками, и статью, и экспрессивностью.

Хотя внешне совершенно отличается – черты лица другие, но такой же пожилой, седой, плотный, с армейской выправкой, в строгом костюме и галстуке, харизматичный в выступлениях, с активной жестикуляцией и хорошо поставленной речью. Настоящий оратор. Только с ругательствами.

Однако, я вернулась на канал, и теперь сосредоточенно слушаю пламенное выступление за трибуной не потому, что данный политик оказался неожиданно похож на другого из прошлой жизни. Меня зацепило слово «председатель», и я просто не могла не заинтересоваться.

Полчаса я внимаю активному, красноречивому, эмоциональному докладу в вперемешку с бранью и даже драками, но, к сожалению, мало что в выступлении понимаю.

Такое чувство, что мозг свернулся в трубочку и хочет вылезти из ушей подальше от слишком умных вещей, отчего ощущаю себя последней тупицей, и меня сейчас развлекает только мордобой между политиками, как последнего реднека.

Что в прошлой жизни была далека до понимания политики и экономики, что в новой инкарнации для меня все сейчас, как темный лес. Не понимаю ни черта во всем этом, и никогда даже не хотела разобраться.

«…А теперь передадим слово Президенту РССР и Главе Центральной Партии, Ивану Ивановичу Прядову!»

Эпатажное и скандальное выступление Вольфа Владимировича завершилось. И вместо него выходит глава РССР – страны, в которой я теперь проживаю в новом мире. Им оказался тщедушный, невысокий, лысый мужчина с невыразительными, незапоминающимися и будто бесцветными, но острыми чертами лица и бегающим хитрым взглядом. Внешне этакий интеллигент, да еще и в очках.

Тихим, но твердым голосом он начинает заключительную речь, которая, как оказалось, ознаменовала завершение очередного съезда ЦК КПРС – под номером 216.

Некоторое время я слушаю его обтекаемую речь ни о чем – выводы без результата, слова без действий. А после переключаю на следующий канал, откуда донеслось:

«…боярское время – двадцать один час!»

И бьют куранты – кремлевские часы, а после начинается выпуск новостей.

Я, немного озадачившись, не слушаю новости, а пытаюсь безуспешно осмыслить не осмысляемое: какое такое боярское время и при чем тут кремлевские часы. Ведь в прошлом жизни говорилось: «московское время».

А после, плюнув на все, просто выключаю телевизор. Бесполезная трата времени, к тому же на часах уже девять вечера, как и было объявлено перед выпуском новостей.

Затем несколько минут я сижу на диване, скрестив ноги, и смотрю в одну точку. Меня терзает только одна странная мысль, является ли Председателем из романа тот сварливый и сердитый политик из телевизора – Вольф Владимирович Эденштейн.

Но сколько бы я ни думала, сколько бы ни крутила занятную мысль туда-сюда, но ни к чему так и не прихожу. Потому что всяких председателей миллион и кучка! Самая распространенная должность! И этот политик не обязательно может быть тем самым негласным главой организованной преступности из книжки. Хотя в то же время отличие организованной преступности и официальной власти лишь в официальности последней…

Почему-то раздражаюсь и с гневом швыряю пульт, у которого из-за сильного удара об пол вываливаются батарейки. И глядя, как они катятся во все стороны, я до крови прикусываю губу.

Знания из романа мне почти не помогают. В этом мире скопилось столько непонятных вещей, которые просто остались за кадром из-за главной героини, этой безмозглой Катерины Кащенко.

Бесполезная тупая баба, которая лишь описывала свои чувства к Маратику!

А о моих чувствах попаданки она подумала, а? Каково мне теперь тут жить и шариться по лору мира, как слепой котенок?

Иногда кажется, что я помру даже не из-за того, что судьба у меня в романе такая жалкая, а лишь потому, что наверняка упускаю какие-то второстепенные сюжетные ветки, детали, мелочи.

Картина мира будто неполная. Такое чувство, что за кулисами основного сюжета, крутится, вертится, плетется что-то жуткое, страшное – та самая изначальная причина, которая вообще закружила в танце смерти все события, и втянула в них меня, Лику!

Так, хватит это терпеть! Пока начать делать хоть что-то. Можно до бесконечности отсиживаться в квартире и ждать смерти, что прописана по сюжету.

Я слишком резко встаю с дивана, что аж вертеться перед глазами все начинает, но терпеливо пережидаю приступ головокружения, а после сажусь за столик, который можно лишь с большой натяжкой назвать компьютерным.

Сдвигаю старенький ноутбук в сторону (скорее всего он мой, но пока не хочу включать его, чтобы проверить это) и, найдя в одном из ящиком пожелтевшую бумагу и ручку, пару минут грызу кончик колпачка в задумчивости, а потом неловко, левой рукой, вывожу посередине листа кривыми буквами «Лика Шилова».

Затем пишу «Председатель» и соединяю два слова чертой, и над ней ставлю вопрос.

Рядом с получившейся связью я пишу основные краткие и достаточно общие вопросы: «Имя Председателя?», «Кто он такой на самом деле?», «Каковы настоящие взаимоотношения между Ликой и Председателем?».

Возле вопроса с именем Председателя хочется поддаться какому-то внутреннему озорному порыву и накарябать «Вольф Владимирович Эденштейн», ведь не зря же обратила внимание на его незабываемое выступление по телевизору. Что это, как не звоночек интуиции?

Но что-то сдерживает – какой-то глубинный страх, впитанный будто бы с молоком матери. Где-то на уровне почти подсознания снова мелькает то странное ругательство «псы режима», которое впервые вспомнила в метро. И я не решаюсь опрометчиво написать имя политика на листе.

Надо быть осторожнее. Если эта страна РССР – прямой аналог СССР, то и всякое нехорошее, что там творилось, включая поиски врагов народа, расстрелы и репрессии, может быть и здесь. Поэтому рисковать нельзя, как и оставлять на себя компромат тоже.

Затем я пишу «Марат Гаджиев» и «Катерина Кащенко», и эти два имени соединяю с моим. Над черточками я рисую перечеркнутое сердечко. Эти два персонажа, человека, да пофиг кто, меня однозначно ненавидят.

Потом я соединяю Марата и Катерину и изображаю уже закрашенное, полноценное сердце. Писать рядом с их именами и моим какие-либо вопросы не имеет смысла.

Тут и так все предельно ясно: Марат Гаджиев, глава местной преступной группировки, ненавидит навязанную невесту Лику Шилову, а с одной из девочек по вызову, Катериной Кащенко, у него гипотетическая любовь.

Дальше я соединяю Марата с Председателем, и тут уже с трудом вывожу левой рукой, которую потихоньку начинает сводить от перенапряжения, пару вопросов: «Причина ненависти Председателя к Марату?», «Смысл использовать именно Лику против Марата?».

Несколько секунд покачиваю между пальцами ручку, а после дополняю получившуюся схему «Помощники Председателя», «Помощники Марата», «Свита Катерины» и соединяю их с соответствующими позициями.

Затем, после секундного замешательства, добавляю «Родители», соединяю их со своим именем и пишу вопросы: «Что с ними стало?», «Они живы?», «Почему Лика перестала с ними общаться?», «Есть ли еще родственники помимо них?».

И подумав полукругом соединяю родителей с Председателем и ставлю над линией вопрос.

Меня не покидает ощущение, что Лика попала в переплет, связавшись со всякими преступниками типа Председателя и Марата, из-за родителей, но без воспоминаний доказательств нет, и поэтому приходится довольствоваться лишь смутными подозрениями.

В общем, получившаяся незатейливая простенькая схемка меня не воодушевила – так много вопросов и так мало ответов. Даже не знаю с какой стороны подступиться – ясности нет никакой, а размерам пустых белых пятен позавидует сама квантовая физика.

Несколько минут задумчиво вожу пальцем по схеме с персонажами и несколько раз перечитываю написанное.

Возможно, надо дополнить бы ее еще новыми вопросами, новыми предположениями и… Новыми сведениями. А у меня от масштабов проблемы руки опускаются.

И откуда начинать копать – хороший вопрос… Где найти источник новый информации? Марат и Катерина – отработанный материал, с них вряд ли удастся выбить сверх того, что узнала в ресторане.

Я зло шлепаю раненой ладонью и скриплю зубами от боли.

Знания сюжета СЛР и тех крох информации, что я обладаю сейчас, недостаточно, чтобы выпутаться из паутины, в которой завязла по собственной глупости. А паучок уже незаметно подползает из темного уголка, чтобы сожрать меня…

Все то спокойствие и чувства контроля ситуации, возникшее из-за уборки квартиры, рассеялись без следа, как дым. Липкий страх вновь начинает колоть холодными иголочками кожу, бегут мурашки, и волоски болезненно становятся дыбом, отчего я с усилием заставляю себя сосредоточится на другом.

Ведь наверняка есть простой способ раздобыть информацию, очень простой…

Чего же я еще упускаю…

Задумчиво скольжу взглядом по узорам ковра, пока стрелой меня не пронзает озарение.

А, точно! Работа! Есть или была ли обычная работа у Лики, то есть у меня?

Надо разобраться, где работала, кем и как!

Пересев на диван, минут пятнадцать я проверяю мобильник и делаю неприятное открытие, что мне никто не писал и не звонил последние полгода, не считая спамеров. Точнее, мой телефон абсолютно новый, и явно был куплен полгода назад, примерно тогда, когда я пришла жить в эту убогую квартирку.

Странно-странно...

Да и от родителей тоже нет ни звонков, ни сообщений – ничего, абсолютно ничего. Ни ответа, ни привета.

Разве что, помимо спамеров, во входящих встречается несколько звонков от Катерины, но, судя по всему, трубку я не поднимала и даже в разговоры, а значит, и в полемику с ней не вступала. После встречи с Катериной в ресторане, я прошлую себя вполне понимаю и поддерживаю, ведь сама главная героиня ничем от рекламщиков не отличается. И общение с ней сродни участию в Специальной Олимпиаде. Ты ей про Фому, а она тебе про Ерему…

А вот в исходящих полно моих звонков Марату, но это понятно. Я, Лика, честно отыгрывала роль, которую на меня взвалил таинственный Председатель.

Также пару раз в звонках встречается номер курьерской службы, и все. Все!

Я словно изолирована от мира, и со мной может связываться лишь ограниченный круг людей. И скорее всего из-за того, что была почему-то вынуждена оформить себе новый номер телефона.

Это пугает до усрачки!

Я начинаю дальше шариться по телефону в поисках других способов связи, и в одном из мессенджеров нахожу переписку – рабочий чат с отделом кадров, с бухгалтером и директором. Там немного сообщений – как раз полгода назад я писала заявление об отпуске без содержания почти на год. В той же переписке нахожу фотографию заявления, написанного в свободном виде моим почерком от руки, на фирму «Нордст». Также там упоминается и моя должность в новом мире – что-то вроде менеджера по продажам, скорее всего договоры заключала всякие или прочее похожее.

То есть здесь я не бухгалтер, как в прошлом мире. На одну загадку меньше. По крайней мере, я среди бандюков оказалась не из-за черной бухгалтерии.

Название компании «Нордст» мне незнакомо – вспомнить ничего не получается. И я лезу в интернет за информацией.

В нем я нахожу поисковик и хрюкаю от смеха. Его имя – «Хряндекс». Но несмотря на говорящее название он оказался совсем не плох. В поисковике нахожу совсем уж общую информацию об фирме и ее адрес.

Расположена моя работа в старом фонде с растрескавшейся штукатуркой и грязноватой лепниной, хотя в остальном здание выглядит вполне прилично. Посмотрев на фото офиса, я несколько секунд тру переносицу, а после смотрю на день недели.

Сегодня ВС.

Оказывается, в этом мире нет обычных названий дней недели, вроде понедельника или воскресения. Про знакомые мне наименования никто не в курсе – ни сном, ни духом даже в интернете.

Дни недели здесь называются буквами, как сокращения в прошлом мире, то есть ПН (пэнэ), ВТ (вета), СР (сера), ЧТ (чэтэ), ПТ (пэтэ), СБ (себа), ВС (веса).

Странные названия я еще по телевизору успела услышать в выступлениях, докладах и ругани между членами партии и другими политиками на съезде ЦК КПРС, и по контексту смогла понять, что говорится об днях недели. Но не слишком уж удивилась, испугалась или разозлилась от открывшегося факта, так как, видимо, эмоциональная копилка у меня на сегодня переполнилась.

Новое пугает все меньше и меньше, и я все лучше и лучше приспосабливаюсь к изменениям вокруг – и это радует. Весьма-весьма.

Руки свербят начать действовать. Больше нет сил находиться во мраке безвестности и неопределенности. Мне нужна информация. И я добуду любым способом. Раз сегодня воскресенье, то есть ВС, а завтра понедельник… ПН, то я поеду на работу. Узнаю там про все, что только можно и нельзя. Может повезет, и я встречу кого-нибудь полезного и получу нужную информацию.

Или все-таки не ехать? Так лень завтра утром вставать, так не хочется… Придется сползать с кровати ни свет, ни заря – аж в семь утра, чтобы приехать к девяти.

Начинаю колебаться. Не хочу, но надо. Или может не надо?

Я протяжно вздыхаю. И хочется, и колется.

Пока я разбиралась со схемой, предположениями и поиском в интернете, на часах уже пробило десять. Вечером, когда людей почти нет, как того и хотела Настасья Вадимовна, можно безопасно сходить за едой.

Поэтому решаю, что надо проветрить мозги. Пойду в магазин и затарюсь продуктами. Хватит бояться низких цен! Вдруг там снизойдет озарение, и вселенная сама решит за меня, как поступить: тащиться на работу или же нет.

Задумчиво снимаю с головы накрученное на волосы полотенце и, пощупав волосы, нахожу, что они еще влажные, но шапка поможет им досохнуть, да и в принципе ничего страшного – я от сюжета помру раньше, чем от болезни какой-нибудь, поэтому можно и не заморачиваться.

Еще минут двадцать роюсь по шкафам и в металлической шкатулке нахожу деньги. Сунув их в кошелек, я беру его и безразмерную старую, уже кое-где протертую продуктовую сумку.

Честно говоря, платить картой не хочется, и я пока даже не пыталась отыскать банковское приложение в телефоне. Почему-то страшно узнать, какая у меня сейчас сумма лежит на счету, раз получилось расплатиться в ресторане без проблем.

С такими тревожными мыслями я надеваю свой пуховик и старые, растоптанные, грязные полусапоги и выглядываю в глазок. Но там стоит кромешная тьма, будто его заклеили. От такого пугающего предположения становится зябко, поэтому несколько секунд стою застыв, прислушиваясь к звукам за дверью, но так ничего и не услышав подозрительного, я бесшумно открываю дверь и высказываю в подъезд.

Глава 12

Подъезд встречает уже привычной, оглушающей тишиной, что даже слышно, как шумит кровь в ушах. Сердце бьется скоро, глухо, пока я, как фонариком, подсвечиваю телефоном все вокруг.

Свет экрана выхватывает из непроглядной тьмы лестничные марши, покосившееся ограждение с поручнями, разбитый плафон лампы, трельяж с зеркалом, что напугал меня вчера, и забитое фанерой одно из окон подъезда. Он окрашивает их голубоватым, мертвенным цветом и застывает слабым сиянием на стенах, отчего двери в соседние квартиры темнеют черными провалами.

И почему же свет из оставшихся окон совсем не разгоняет царящий вокруг мрак?

Но так и не найдя на это адекватного объяснения, я несколько секунд неотрывно всматриваюсь в глубину подъезда – вниз и вверх по лестнице, но не найдя ничего подозрительного, разворачиваюсь к двери, чтобы закрыть ее на ключ.

Честно говоря, мне безумно страшно стоять к темноте задом и ощущать всей кожей, что вот-вот что-нибудь страшное вцепится и утащит меня.

Поэтому тороплюсь, нервничаю, подсвечивая замочную скважину мобильником, который держу в подрагивающей левой руке, и начинаю ругаться от боли, когда ключ случайно попадает под бинт на правой ладони и еще раз дополнительно вспарывает ее до крови.

Потому что закрыть дверь левой рукой у меня не никак получалось, я все же правша. Писать левой еще худо-бедно смогу, а вот с остальными действиями уже проблема.

Но даже правой рукой попасть в замок оказалось тем еще квестом, а закрыть тем более. Звяканье ключа продирает меня до самых костей, и кажется, что его звук разносится по всему дому.

Мало мне этого, так еще и ключ застрял. Не удается его провернуть ни по часовой стрелке, ни против.

Ну почему так? За что? Ведь вчера нормально-то открыла дверь!

От страха и отчаяния у меня аж слезы выступили. Что я буду делать, если не получится его вынуть?

Я же из-за обещания Настасье Вадимовне даже вызвать никого из служб не могу, чтобы дверь в квартиру вскрыть!

Судорожно дергаю ключ, что встал в замке как влитой, несколько раз бьюсь телом о дверь, чтобы поплотнее прижать ее к проему. И, видимо, это, а еще ужас, что придал дополнительных сил пальцам, помогает все-таки провернуть ключ до конца и вынуть его.

От пережитого я пару минут пытаюсь отдышаться, а потом начинаю трястись, как припадочная, от нервного смеха.

Бытовой хоррор продолжается. Помогите! Кто-нибудь, пожалуйста, спасите меня!

Но никто не торопиться меня спасать, и я с чувством обреченности тащусь вниз по лестнице, уже позабыв, зачем мне вообще понадобилось идти в магазин настолько поздно вечером.

***

До ближайшего магазина дохожу без особых приключений, чему я несказанно удивилась.

Иногда мне кажется, что для этого мира я – нежелательный элемент, чужой пузырик другой реальности, словно масло, что случайно капнуло в воду, и теперь плаваю в грязной луже, неприкаянная, и все никак не удается раствориться в ней.

Наверное, поэтому вселенная хочет всеми правдами и неправдами избавиться от меня, как в повести Стругацких «За миллиард лет до конца света». Ведь я не желаю умирать, как предписано сюжетом, который здесь, по сути, является предначертанной судьбой и обусловленной причинно-следственной связью.

Хотя ничего плохого я не делаю – просто существую, причем тихонечко. Никому не мешаю. Самая настоящая ветошь в углу. Тонюсенькая бесцветная паутинка, которую и на свету-то не разглядеть…

Подумаешь, выживу… Разве это может как-то повлиять на окружающий мир?

Теория хаоса – так называемый эффект бабочки, что гласит, что, собственно, взмах крыльев этой многострадальной бабочки в Африке способна повлиять на возникновение урагана в Тихом океане, что, как по мне, чушь полная! Ведь если предположить, что мир настолько детерминирован, то любое отклонение, даже случайное, способно разрушить и обрушить всю реальность!

Уж мне-то кажется, что мироздание – гораздо более гибкий механизм, чем можно себе представить, и безусловно оно способно компенсировать любые изменения пространственно-временного континуума без вреда для себя, так еще и сохранить условную логику и причинность событий.

И скорее всего мироздание устроено таким образом – события собираются в группы, которые имеют связи только внутри, а уже сама группа событий, связывается с другой такой группой, в которую собираются уже другие события. Благодаря этому, слишком малое не может сильно повлиять на большое. И лишь при условии, что мелких изменений накопится достаточно до критичной массы, они способны валообразно изменит саму историю полностью.

То есть одна измененная мелкая деталь особо ни на что не повлияет, а вот уже тысяча – очень даже. А я всего лишь крохотная и ничего не значащая деталь, третьесортная злодейка в романе! Главные герои, учитывая сколько между ними было сцен в книге, вполне успешно справятся в токсичности своих взаимоотношений и без меня. Пара измененных сцен не изменит направления общего вектора сюжета…

Чуть не споткнувшись о выпирающую плитку на тротуаре из-за того, что слишком уж глубоко погрузилась в путанные философские мысли о трансцендентных материях, я охлаждаю свой разгоряченный разум и прихожу к рациональному выводу, что удивляться тому, что добралась до магазина без каких-либо проблем и что вселенная мне препоны ставит, глупость и мистицизм.

Потому что скорее всего избежать новых проблем мне помогли навигатор, который заранее значком показал расположение продуктовых магазинов по запросу, да и сам магазин, который находится почти по прямой – никаких излишних поворотов и плутания по закоулкам. Можно не задумываясь, тихо и спокойно добраться до пункта назначения. Прямо, как поезд, чух-чух по рельсам, и ты на месте.

А то, что реальность меня не любит… Ну что ж, мне не привыкать.

Увидев еще издалека название магазина «Шестерочка», озаренного ярким светом, льющегося из витринных окон до самого пола, я сперва непонимающе застываю, а потом начинаю ржать как помешанная.

В сласть насмеявшись над названием, всего лишь на одну цифру отличающемуся от имени такого же супермаркета из прошлой жизни, я подхожу к двери и, встав поодаль, в закуток, достаю из кармана пуховика лежавшую там, мятую, уже явно использованную по несколько раз медицинскую одноразовую маску. Уж не знаю, как она очутилась в кармане, точнее не помню, но по дороге случайно нашла, когда пыталась перепрятать в карман кошелек.

Медицинскую маску я кое-как цепляю к ушам, чтобы скрыть лицо. Ну так. На всякий случай.

Посмотрев в мутном отражении стекла на себя и убедившись, что она спрятала все, что только можно было спрятать, кроме глаз, я еще дополнительно натягиваю капюшон на лоб, почти по самый нос, неумело отряхиваю сапоги от снега и захожу в магазин.

Всячески избегая запоздалых покупателей и обходя их по широкой дуге, зал супермаркета я пересекаю уверенно и быстро, словно всегда только это и делала, хотя по факту внутри все дрожит и трепещет от напряжения. Но если буду вести себя, как потерянная псина, то хорошим такое странное поведение не закончится. Еще привлеку излишнее внимание окружающих, а этого ой как не хочется.

Внутри магазина все незнакомо. Память не возвращается. Хотя наверняка в нем продуктами затаривалась. Я же себя знаю – я же ленивая, и вряд ли ходила в другой, который через дорогу и к которому идти в два раза дольше.

От этого открытия становится совсем уж некомфортно, так еще и корзинка, которую я взяла на входе, болтается и больно бьет по правому боку, но снять ее с руки я не могу. Рана на ладони опять открылась и начала кровоточить, и рукой почти невозможно пользоваться. Придется все продукты брать левой и складывать в корзинку, что висит на правой. Как же неудобно…

В крайней досаде я еще сильнее натягиваю на лицо капюшон. Мне все время кажется, что люди посматривают на меня с подозрением, пытаются заглянуть в лицо. Но скорее всего я накручиваю себя.

Слишком уж мои нервы расстроены и натянуты как струна.

Хотя может все из-за того, что я в маске, и уже хотела снять ее, чтобы не выделяться, но заметив какую-то сгорбленную, сухонькую старушку-покупательницу тоже в маске, передумываю и оставляю в покое как свою внешность, так и мысли о том, как выгляжу в глазах других людей.

Вместо этого наконец подхожу к дальним полкам в самом углу и начинаю рассматривать и товары, и цены к ним.

Продукты все, к счастью, хоть и отличаются и упаковками, и фирмами-производителями, но все же привычные, обычные, как и в прошлом мире. Никакой экзотики или странных вещей. Можно не бояться, что я куплю что-то неизведанное, сожру, траванусь и помру на радость Катерине или Марату. Ведь тогда им ничего и делать не надо будет, сама в деревянный ящик упакуюсь и крышку сверху закрою.

Цены, конечно, порадовали бы любителей назад в СССР. Два рубля за колбасу среднего качества, такая бы в прошлом мире стоила бы двести рублей не меньше. Упаковка помидоров черри полтора рубля… В общем, все понятно, как я и думала, цены здесь в сто раз меньше. Девальвации и деноминации рубля не было, вот и результат.

В душе поднимается какое-то иррациональное желание, чтобы и тут цены обвалились в бездну и погребли под собой экономику этого проклятого мира!

Мое лицо кривится недовольной гримасой, и я невольно поправляю маску, боясь, что она сползла.

Вот бы сейчас сунуть на мое место всех ностальгирующих по тем временам, когда и солнце было зеленее, и член стоял на двенадцать. Пусть побудут в мире без бонусов попаданства, скажем так, прочувствуют весь вкус выученной беспомощности, ничтожности и отсутствия понимания, что вообще происходит-то!

Но раздражение и злость немного проходит, когда я начинаю набивать потребительскую корзину и полностью сосредотачиваюсь только на этом. Самый простой способ охладить эмоции – заняться чем-то полезным.

Закончив с колбасой и консервами, я, прежде чем направиться к сырам, решаю затариться запасными одноразовыми прокладками, ведь в шкафчике в ванной оставалась лишь одна пачка и то полупустая. И если я вдруг надумаю завтра идти на работу, средства гигиены мне не помешают.

Знаете, зря я сетовала, что этот мир слишком отличается от прошлого. Что-то остается вечным и неизменным. И это то, что сраные прокладки сунуты на самый вверх стеллажа, чтобы достать их могла только пожарная каланча, и то встав на табуретку!

Я привычно подпрыгиваю вместе с уже потяжелевшей корзиной, пытаясь достать с полки вожделенный товар, но не тут-то было. Даже пальцами не коснулась и кончика коробки.

Ненависть удушающе стискивает грудь – и к себе, и к миру.

Это такой своеобразный намек от продавцов, что размножаться и продолжить свой род могут только двухметровые валькирии, а низкорослые унтерменши, типа меня, должны страдать и пропасть в безвестности? Должны быть выкинуты из естественного отбора, чтобы не портили генофонд человечества?

Да, я могла бы позвать продавца-консультанта, чтобы тот достал, но я… Не хочу!

Ненавижу чувствовать себя слабой! Ненавижу унижаться и просить у кого-нибудь помощи!

Ненавижу-ненавижу-ненавижу!

Хочется расплакаться от бессилия.

Почему я должна унижаться, просить и кланяться в ноги из-за такой жалкой мелочи?

И я снова и снова делаю безуспешные попытки достать заветную коробочку с прокладками. То пытаюсь использовать палку колбасы, как рычаг, то рыскаю вокруг в поисках чего подлиннее, то снова прыгаю, как глупая кошка за лазерной указкой, то начинаю трясти стеллаж, но он, тяжелый, стоит незыблемо, как скала.

Корзину давно уже скинула с руки на пол, уже вся вспотела и раскраснелась, а маска сбилась на бок, капюшон слетел с головы, а я не сдаюсь – и снова, и снова, и снова пробую своими силами достать товар.

Достану во что бы то ни стало! За ценой не постою!

В один из особо резких прыжков активировалась Игровая Система.

Всплывает перед лицом проклятое полупрозрачное системное окно, но я даже в ярости не замечаю этого. И в какой-то момент как-то слишком уж неловко подскакиваю и теряю равновесие, чуть не падаю, и ударяюсь со всего маху спиной о другой стеллаж, с которого градом посыпались какие-то упаковки печенья, и в этот момент левой рукой случайно цепляю «ןֵּכ».

Системное окно слабо мигает и пропадает. А я сперва непонимающе смотрю в то место, где было интерактивный прямоугольник с выбором, а потом холодею от ужаса от того, что сообразила, что я наделала.

Я с чем-то согласилась… Но с чем?! Аааа-аа-ааа, мама роди меня обратно!

На секунду даже малодушно зажмуриваюсь и внутренне съеживаюсь, а потом все же решаю смотреть страху в глаза, поэтому начинаю вертеть головой в ожидании, что сейчас небеса рухнут, ядерная боеголовка прилетит, метеорит грохнется, реальность схлопнется, планета взорвется…

Но в тот момент, когда я взглядом цепляю злополучные прокладки, одна из коробок сама скользит по полке и, дойдя до края, срывается прямо в мою корзину!

Я несколько минут неверяще пялюсь туда, продолжая спиной прижиматься о стеллаж с печеньями. (И кто додумался из товароведов сунуть печенья напротив прокладок?)

Да такого же просто не может быть! Я уже окончательно с ума сошла? Это галлюцинация?

Наконец, я отлипаю от своей невольной опоры и крайне осторожно и осмотрительно подхожу к корзине так, словно в ней гремучая змея или огромный пауки спрятались, причем вместе. Медленно протягиваю руку и щупаю коробку с прокладками. Выглядит и чувствуется реальной – гладкая и немного холодная на ощупь.

Снова поднимаю взгляд на верхнюю полку с аналогичным товаром и перед лицом вновь услужливо вспыхивает системное окно с выбором.

Оказывается, Игровая Система до сих пор не отключилась.

Несколько секунд раздумываю и тыкаю пальцем «ןֵּכ».

Кнопка согласия отдается легким уколом в пальце, и, мигнув, окно пропадает, а новая коробка прокладок валится прямо в корзину.

А после вновь появляется через несколько секунд окно выбора. И я раз пять делаю одни и те же действия. Пять раз соглашаюсь с системным окном и пять раз кидаю силой мысли коробки с верхней полки вниз!

Никак не могу в это поверить, точнее, случившееся никак не укладывается в голове, ну просто ни в какую! А она-то от Системы болеть так и не перестала…

Но рано или поздно осознание того, что произошло, и возможности, что несет за собой это открытие, полностью укладывается и распределяется в разуме, как товар по полочками, и тогда…

— Как же круто! — не сдержавшись от переполнявших эмоций, ору я на весь магазин, а немногие поздние покупатели с удивлением и неодобрением косятся на меня.

Я испуганно замолкаю, сжимаюсь и озираюсь. Поправляю маску, которая почти полностью сползла с лица из-за моих попыток самостоятельно достать товар с верхней полки. А после хватаю корзину и, спрятавшись за стеллажами, бегу за оставшимися продуктами в моем мысленном списке.

— У меня все же есть бонус попаданки… перерожденки. Пофиг, как называется. Не важно… Эй, Лика, чем мы будем заниматься сегодня вечером? — восторженно шепчу под нос я, хватая сыр с полки и засовывая его в корзину. — Тем же, чем и всегда, попробуем завоевать мир!

Вообще-то этого и следовало ожидать – того, что сейчас случилось. Любой бы догадался, что Система может быть полезной, и скорее всего такой и задумывалась изначально, но почему-то я думала, что полнейшая неудачница.

Ведь в новом мире у меня все самого начала не задалось.

Мне было очень плохо, когда я вспомнила прошлую жизнь и смерть. Меня нескончаемо оскорблял одномерными подростковыми гадостями мерзкий быдловатый мужик, который оказался моим женихом, что нафиг мне не сдался. А за окном издевательски сверкала Эйфелева башня в Петербурге, который здесь называется Святой Петрбург.

Нераспавшийся СССР и цены размером с мою самооценку еще сильнее выбили почву из-под ног. Полусумасшедшая истеричная Катерина, завалившаяся в ресторан, как королева жизни, буквально довела меня шизофрении бесконечной психологической атакой.

Да и сама Система была баганутая и нечитаемая.

Но теперь уже неважно, что я не могу понять, что там написано. Сам факт, что хотя бы предметы силой мысли можно валить с верхотуры, делает меня на голову выше остальных.

Верно!

Как закомплексованный, забитый жизнью и обществом человек, я имею слабость – и это власть, с помощью которой можно всем отомстить за обиды: и реальные, и иллюзорные.

Кто бы не хотел быть лучше кого бы то ни было? Кто бы не хотел бы быть выше всех?

А Игровая Система – это почти как Тетрадь Смерти, даже если все, что она умеет – это предметы сверху ронять…

Такого душевного подъема и счастья я не чувствовала, даже когда удалось в прошлой жизни с первого раза сдать экзамен у особо придирчивого преподавателя. Он всех завалил. Всех, кроме четырех счастливчиков, и в их составе оказалась я, единственная и неповторимая!

С улыбкой до ушей, я расплачиваюсь за покупки, даже не обращая внимание, что сумма чека получилась всего в двести рублей. Выкидываю в мусорку рядом с магазином использованную медицинскую маску и домой лечу по полутемной улице, как на крыльях.

Больше меня не пугает темнота между деревьями в безлюдных двориках, редкие прохожие, мрачные тяжелые рыхлые тучи и тусклые мигающие покосившиеся фонари. Окружающая действительность больше не гнетет меня.

У меня наконец появилась надежда, а она, как говорится, окрыляет.

Глава 13

Буквально ввалившись в квартиру, я, не заботясь ни о чем, с грохотом захлопываю дверь. Пусть соседи слышат, наплевать! Даже ключ мне подчинился в этот раз и легко провернулся в замке, не устраивая забастовок.

Свет в коридоре горит, но так и должно быть – я его, уходя, и не отключала, ведь после того, как вспомнив, узнала, что живу в квартире, где долгое лежал мертвый человек, больше не могу беззаботно в квартире без света находиться.

Честно признаюсь, боюсь до безумия. Если я случайно в вязкой темноте замечу что-нибудь странное, подозрительное, да и в принципе любое движение, то просто помру от страха.

В общем, как оказалось, покойников я боюсь и даже очень. Сама не знала, что у меня такая фобия есть.

Воспоминание об умершей здесь одинокой родственницы хозяйки квартиры слегка поумерил мой восторг. И я, уже не столь радостная, иду на кухню с вдруг потяжелевшей в одночасье сумкой, чтобы засунуть продукты в холодильник и только в него, иначе тараканы все сожрут и загадят, если продукты будут лежать в открытом виде, да и в закрытом тоже, на столе, в ящиках или шкафах.

Однако, вместо того чтобы сделать то, зачем пришла на кухню, я кидаю сумку возле холодильника, а сама усаживаюсь на стул и несколько минут хмурюсь и думаю-думаю-думаю.

Подетально припоминаю все, что произошло в магазине, каждую мелочь. А потом вызываю Систему, которая уже привычно отдается болью в голове. И тут же перед глазами, чуть не ослепив их, вспыхивают сотни маленьких зеленых полосок.

— Епрст, у тараканов тоже есть интерфейс? Это полоски здоровья? — удивленно спрашиваю я в пустоту, но потом мотаю головой и сосредотачиваюсь на главном.

— Продукты в холодильник, — приказываю я вслух.

И нажимаю «ןֵּכ». Тут одновременно раздается странный раздражающий звук «туун», и в системном окне появляется надпись «האיגש» и куча мелкого текста с другими кракозябрами.

Ну, конечно, стоило и ожидать. Ошибка! И даже описание есть, что не так, вот только его не прочитать!

Я сжимаю кулаки. Как говорится, порадовалась и хватит!

На глазах выступают злые слезы, а горло сжимает разочарование. Хочется все бросить, уйти в гостиную, укрыться одеялом с головой и не вылезать оттуда до скончания времен. Но я силой заставляю себя успокоиться и пробую еще попытку:

— Сыр в холодильник!

Туун!

Тун, сука! Тун, тварь! Я гневно бью кулаком по столу, тарелка на нем звякает, и со стола испуганно падает на пол прятавшийся где-то между солонок таракан. И глядя, как он улепетывает, я тяжело вздыхаю, и, встав, подходу к холодильнику и, широко раскрыв его, начинаю распределять продукты по полкам.

«Наверное, можно только предметы Системой доставать сверху. Или у меня прокачки не хватает. Но знать бы, как здесь что прокачивается, как уровни увеличивать…» — думаю я, просовывая палку колбасы между стенкой и хлебом (его тоже в холодильнике храню из-за тараканов).

Но в какой-то момент ведомая неожиданным порывом снова приказываю:

— Сыр в холодильник! — и нажимаю согласие.

Бумц!

Сыр подскакивает из сумки и закидывается в холодильник прямо на полочку.

Так-с! Я стою и задумчиво покачиваю дверцу туда-сюда, а яйца, стоящие корзинках сбоку, опасно пошатываются, а после с силой захлопываю холодильник.

— Помидоры в холодильник! — звук ошибки «Туун!»

Открываю дверцу:

— Помидоры в холодильник! — бумц, и помидоры взлетев, оказываются внутри.

— Продукты в холодильник! — звук ошибки «Туун!»

Что ж, эксперимент успешно завершен.

Дальше я уже вручную распределяю остальные продукты, потому что так быстрее, и снова оседаю на стул.

Некоторое время ошеломлено сижу, пытаясь осознать возможности и ограничения Игровой Системы.

Да, ограничения есть, но даже с ними возможности безграничны!

Еще раз, для проверки, только в этот раз мысленно, приказываю:

«Открыть дверь холодильника!»

Бамц!

Дверца резко отворятся и ударяется о стену, одно яйцо слетает на пол и разбивается. Я же равнодушно наблюдаю за случившейся аварией, а после еще раз говорю, только вслух:

— Закрыть дверь холодильника!

Хлоп-пумс!

Дверца захлопывается с характерным глухим звуком из-за резиновой прокладки по ее контуру.

Теперь мне все-все понятно, по крайнем мере на данный момент.

Я встаю со стула все еще в каком-то глубоко офигевшем состоянии и, обернувшись на выходе из кухни, говорю вслух:

— Тараканы, сегодня у меня праздник, поэтому еда за мой счет. Жрите яйцо, твари!

Выключив свет, закрываю наглухо дверь на кухню, и ухожу в гостиную.

На часах уже полночь, я же от восторга прыгаю на диване, который скрипит и подгибается под весом великовозрастной кобылы, временно впавшей в детство. Чувствую себя самым настоящим счастливчиком, выигравшим в лотерею миллион долларов или сорвавшим джек-пот.

Наконец-то, и мне, как девственнице за тридцать, выдали магию, и я стала архимагом! Не только мужикам в таком возрасте магами становится! Теперь и я девочка-волшебница!

— Да-да-да! Суперспособности! Еееее, теперь я Бог этого мира! — мой восторженный вопль отражается эхом от стен, обклеенных старыми пожелтевшими и пыльными обоями. — Выкуси гадкая начальница со своей гадкой книжкой! Моя победа, моя! У меня все карты в руках! У меня! Все козыри мои! Всех твоих персонажей тупорылых порешаю!

Восторг распирает грудь, душа будто поет.

Я дышу часто-часто, что аж легким больно, улыбаюсь во все лицо, хотя обычно хожу с угрюмой сосредоточенной рожей.

Прямо как в детстве, когда получаешь новую игрушку. Такое же чистое, незамутненное счастье, не омраченное беспросветным, унылым разочарованием, что обязательно поджидает тебя за каждым углом, когда становишься взрослым.

Мечты не сбываются, но иногда – да!

Следующие три часа я метаюсь по квартире, по всем комнатам, кроме спальни, и при помощи Системы то скидываю предметы, то возвращаю их обратно на место. Как коты роняют предметы, так и я успокаиваюсь, делая то же самое.

На кухне я пробую повлиять на одушевленные объекты – на тараканов.

И методом проб и ошибок обнаруживаю, что если хочу воздействовать на конкретного таракана, то надо его видеть. Спрятавшееся или абстрактное насекомое Система не воспринимает и выдает ошибку, как и при выборе большого количества усатых дармоедов.

Со злорадством наблюдая, как таракан, шевеля лапками, левитирует и падает в мусорное ведро, прикидываю, что еще можно швырнуть, передвинуть, уронить. Но сам факт, что на живое существо распространяется особая магия Системы, лишь усиливает мой и без того огроменный душевный подъем.

Потом я скидываю с паутины сенокосцев. И когда те, упав с потолка, испуганно лупанули во все стороны со скоростью света, я, хохоча, тут же вскакиваю с ногами на стул, и с неслыханным удовольствием наблюдаю, как пауки забиваются под все темные щели или в срочном порядке занимают свои ловчие сети, сплетенные над полом по углам (их я не затронула сегодняшней уборкой).

В общем, по квартире будто пронесся самый настоящий ураган, нарушив покой всех обитателей: и живых, и неживых. И центр обманного спокойствия – глаз урагана, то есть я, не собираюсь останавливаться на достигнутом.

Ворвавшись в очередной раз в гостиную, я, прищурившись, утыкаюсь взглядом в накрененную деревянную полку со всяким хламом, который еще остался от предыдущего покойного жителя квартиры.

— Полка, падай! — повелительно взмахиваю рукой я, а после уже не задумываясь, рефлекторно жму на «ןֵּכ».

Полка с оглушительным грохотом срывается со стены и падает вниз. Вместе с ней летят на пол все стоящее на ней: старые книжки, какие-то статуэтки, хрусталь. Что-то разбирается в хлам и разлетается осколками, что-то просто разлетается во все стороны и раскатывается по комнате. В воздух подымается облако пыли.

Я же в ужасе от произведенного шума, зажимаю уши и зажмуриваю глаза. Меня аж контузило от такого. Очень опрометчиво было рушить полку. Надо успокоиться. Наверное, всех соседей перебудила во всем подъезде.

Когда контузия попускает, я осторожно приоткрываю один глаз и вижу, что крепежи полки будто перекусили невидимым болторезом. Срез ровный-преровный. И тут я замечаю рядом с кругляшком бывшего болта, что качается что-то странное, на длинном проводе, темного цвета, маленькое, квадратное.

Непонимающе приближаюсь к подозрительному предмету, что качается все тише и тише. Под ногами хрустят осколки, а я даже не слышу и не чувствую этого, внутри словно все заморозило. Осторожно беру в руки странную вещь и переворачиваю.

— Какого черта? Это что… Камера? — воздуха мне словно не хватает, в комнате резко стало душно, и в нос снова стал лезть слабый запах разложения из спальни. — Скрытая видеокамера!

Все тело начинает дрожать от тысячи эмоций, которые даже описать невозможно. В глазах темнеет, и я, не помня себя, со всей дури тяну, дергаю камеру, отрываю от провода и швыряю об пол с такой силой, что она ударяется о поверхность несколько раз и закатывается в коридор.

Меня словно окатили ледяной водой. Реальность развесистой оплеухой приводит в чувство.

Внутри поднимается удушающая волна гнева, ярости и ненависти. Меня колотит, сердце бахает как сумасшедшее, я сжимаю кулаки так, что в ладони болезненно впиваются ногти.

Как они посмели следить за мной! Кто они – не знаю, но как узнаю, то найду и уничтожу!

Воодушевление, счастье, упоенное чувство, что я могу все, что угодно — исчезают без следа, словно их и не было.

На глазах выступают злые слезы. Я до крови прикусываю губу и несколько раз бью кулаком в стену. Руку простреливает боль, а мне все равно. Чувствую себя грязной, оплеванной, словно меня окатили ушатом помоев. Хочется рвануть в ванную и смыть с себя все, содрать с кровью это липкое ощущение гадливости.

Я обхватываю себя руками. В сознании вспышками молний мелькают тысячи испуганных вопросов:

«Сколько они видели? Это рабочая камера? Пишет ли она звук или только изображение? Она в квартире одна?..»

Последний вопрос самый насущный, и я приказываю мысленно Системе:

«Покажи все камеры квартире!»

Я не была уверена, что Игровая Система способна на это, так еще и применима к такому количеству объектов, если скрытых камер действительно много.

Окно выбора подтверждающее мигнуло и пропало, не выдав ожидаемую ошибку.

Я стою на месте и верчу головой, но ничего не показывает, но только я расслабляюсь, как перед глазами резко вспыхивает, ослепив меня на пару мгновений. Судорожно начинаю их тереть, чтобы привести зрение в порядок, так как из-за вспышки перед глазами плавают засвеченные бело-зеленые пятна – ожоги сетчатки.

Когда наконец удается увидеть перед собой хоть что-то, то все пространство вокруг испещрено тонкими зелеными линиями, которые, собираясь вокруг объектов, подсвечивают места, где находятся скрытые видеокамеры.

И знаете что? Их там столько, чтобы в моей квартире просто нет ни одной мертвой зоны, не охваченной системой видеонаблюдения.

Я, пошатываясь и то и дело опираясь на стену, выскакиваю в коридор. И там камеры.

По очереди распахиваю дверь в кухню, в ванну и в… Туалет! И там тоже камеры, спрятанные в стенах и потолках так, чтобы их не было заметно. Без Системы я бы их и в жизнь не заметила!

Я скриплю зубами от злости. За мной следят, как за животным в зоопарке!

Все камеры рабочие! Потому что они подсвечены зеленым, а видеокамера, которую я в бешенстве вырвала из стены и которая теперь валяется на полу в коридоре, светится красным.

Но зачем за мной вообще следить? Кому понадобилось такое дерьмо?

Внутри все сжимается от опрометчивого желания использовать Систему, вырвать все камеры со стен и потолков, разрушить их, растереть в пыль, чтобы и следа не осталось.

Но в отличии от горячей, эмоциональной, импульсивной, слишком гордой части натуры, моя разумная, осторожная и сдержанная другая часть личности нашептывает не рубить с плеча, повременить и затаиться, а после узнать побольше информации.

Устроить бучу, скандал всегда успею. Неизвестно к каким последствиям могут привести мои глупые действия, если я вдруг разрушу все камеры.

Да и опасно все это, ведь… И замираю от ужасного осознания, а холод начинает растекаться по венам.

Они… Они видели, как я применяю Игровую Систему? Только не это, это мой единственный козырь, мое единственное оружие и, возможно, единственное спасение от жалкого конца.

Начинаю задыхаться от паники. Поэтому, чтобы унять приступ, сажусь на корточки посреди коридора и утыкаюсь лицом в колени.

Когда становится немного легче, встаю и снова бешенство овладевает мной, заглушая голос разума. И я уже готова отдать мысленный приказ уничтожить камеры, но тут вдруг чувствую, что по лицу стекает что-то теплое, и нос заполняет знакомый соленый запах морской воды.

В панике хватаюсь за лицо и вижу на ладони кровь. Потом внутри, с легких, будто поднимается холодная волна, я начинаю кашлять. Изо горла вырывается бурая кровь. А после накатывает тошнота и темнеет в глазах. Ослабевшие ноги не держат, и я падаю на колени, и меня рвет, и рвет, и рвет кровью прямо там, в коридоре.

Сил подползти до туалета попросту нет.

Минут десять я лежу на боку и тихо стону в собственной крови, желчи и рвоте, уткнувший разгоряченной головой в приятно холодный пол.

Когда окружающая действительность перестает куда-то плыть и уплывать, я с трудом сажусь, а после держась за стену, поднимаюсь на трясущиеся ноги, с невероятными усилиями доползаю в ванную и становлюсь перед зеркало. Там, вцепившись в умывальник, иначе бы я просто рухнула на пол, прямо на скользкую плитку, смотрю в зеркало.

— Господи, это из-за Системы, да? Из-за нее? Стоило догадаться, что вся эта магия вне Хогвартса не бесплатная! — в ужасе хрипло шепчу я пересохшими губами, глядя, как моя полоска здоровья уменьшилась почти на половину!

А ведь когда я несколько часов назад разглядывала свои показатели, там лишь немножко, с краешка было потрачено, хотя это и не удивительно, учитывая сколько у меня ран на теле.

Но теперь… Теперь я могу… умереть?

Здоровье ведь восполнится обратно? Или все, потратил так потратил?

И как так, находясь в чувстве крайней эйфории, даже не заметила, что здоровье у меня упало, как те все предметы с полок и шкафов, которые я бессистемно и настолько расточительно роняла?

Страх, а с ним и адреналин, подстегивает меня.

Я кидаюсь в гостиную, там судорожно расшвыривая вещи, роюсь в ящике компьютерного стола, нахожу там красный маркер и кидаюсь обратно в ванную. Там в отражении зеркала обвожу свою полоску здоровья и ставлю черту, которая показывает, где сейчас у меня застыл показатель. И сама застываю и не свожу взгляда от границы, что я росчерком себе провела, словно отрезала гильотиной.

Полчаса стою недвижимая, напряженная, испуганная, и гипнотизирую полоску. И будто как бы замечаю, что она слегка сдвинулась влево, то есть увеличилась. И еще через полчаса стало понятно, что здоровье хоть и медленно, но восполняется, хотя это и так чувствуется – мне уже гораздо лучше, чем час назад, когда я буквально сдыхала там, на полу, в коридоре от странного приступа кровавой рвоты.

А ведь такие же симптомы были у меня в ресторане, сразу после перерождения. Значит, все, что тогда в туалете происходило, было из-за действия Игровой Системы? Может, мое перерождение вообще Системой вызвано изначально?

Хм, интересненько, конечно… Но это только предположение, я не могу ничем его доказать или опровергнуть, собственно, как и проверить.

Вздыхаю устало, возвращаюсь к зеркалу и уже просто рассеянно рассматриваю на потраченную полоску здоровья, игнорируя головную боль. Надо еще немножко потерпеть. Я хочу кое-что проверить. Наклоняюсь ближе и внимательно смотрю на полоску здоровья.

Да, значит, мне этого не показалось. Я и раньше это заметила.

В общем, вокруг показателей есть тонкая монохромная обводка, контур. И он у всех людей – разный. У кого-то почти черная, как у Марата и Катерины, у кого-то просто серая, как большинства людей, у кого-то очень светло-серая, как у официантки в ресторане, что помогла мне, а у кого-то, то есть пока только у меня, ярко белая, сверкающая, не толще волоска.

Сперва я думала, что обводка – часть дизайна Системы, чтобы заметнее, выпуклее, ярче были полоски с показателями. Но теперь я в этом не уверена, возможно, цвет контура что-то да значит… А ведь если бы не потратила так много здоровья, то очень нескоро бы заметила цвет контура своих показателей.

Я медленно обвожу по сверкающей белоснежной линии свою полоску здоровья, а потом деактивирую Систему и устало опускаю голову, так как смотреть на свое отражение у меня больше нет сил.

Говорят, если долго глядеть в зеркало, то отражение… В общем, долго всматриваться в зеркале себе в глаза не рекомендуется. И даже если не верить в эзотерику, то, когда долго смотришь, начинаешь воспринимать свое отражение и взгляд как чужого человека, а это минимум некомфортно. И это действительно так и есть. За целый час я на себе ощутила все прелести такого суеверия.

Затворив дверь в ванную, я ухожу в гостиную. Там переодеваюсь в пижаму, стянув с себя черное шерстяное платье, которое уже два дня ношу не снимая, и от которого уже душок пошел гораздо сильнее, чем от тухлятины из спальни. А после обессиленно опускаюсь на диван.

Вот я и познакомилась с тем фактом, что передозировка Системой равно потери здоровья, а может и жизни. И то, что здоровье вроде как возвращается, меня не утешает.

И чего я так опрометчиво использовала Систему, даже не зная всех нюансов и подводных камней? Любому же очевидно, что такое множественное и бесконтрольное применение Игровой Системы не может пройти бесследно!

Какая же я неумная, какая же я неосознанная, какая я же легкомысленная…

Логично же, что Игровая Система – не волшебная палочка-выручалочка или цветик-семицветик! Это не магия вне Хогвартса, а неизвестный физический механизм, закон природы, который существует, как некая надстройка, и дает тебе ограниченные модераторские права в редактировании реальности. Причина и возникновение этого феномена неизвестны, а это означает, что надо быть крайне осторожной в ее применении, и использовать только в особых случаях, и только чтобы выжить!

Надо экспериментировать, что можно и нельзя сделать с Системой. Могут ли ее действия как-нибудь навредить мне, случайно или осознанно. Как, например, сегодня, когда у меня передозировка случилась от ее частого использования. Обязательно надо разобраться, сколько раз без вреда для здоровья можно использовать системное окно с выбором.

Я откидываюсь на спинку дивана и закрываю глаза, но не могу прекратить думаю о Системе и последствия ее применения. Поэтому снова вскакиваю на ноги и начинаю ходить по кругу по комнате, как всегда раньше делала, когда была не в силах справиться с сильными эмоциями, переживаниями, опасениями и тревогой.

В какой-то момент взгляд цепляется за схему с персонажами, что я рисовала до похода в магазин. Подхожу к столу и, опираясь о него левой рукой, смотрю на листок. И мысли невольно перескакивают к скрытым видеокамерам, которыми под завязку утыкана вся квартира.

Случившаяся неприятность с Игровой Системой полностью выбила все негативные эмоции, связанные с оскорблением моего достоинства и права на частную личную жизнь.

За мной следят… И сколько успели увидеть? Сколько компромата на меня собрали?

Теперь и не вспомнить, вела ли я себя странно вчера, да и сегодня. Наверное, вела и даже сильно. Интересно, насколько мое поведение можно выдать за умопомешательство? Да и получится ли прикинуться дурочкой в случае чего…

А вообще насколько у камер широкое разрешение, они могли увидеть, что я писала?

Как же хорошо, что я не поступила легкомысленно и не написала в схеме никаких фамилий политиков из телевизора, даже инициалов! Осторожность и в этот раз меня спасла. Хоть здесь я глупостей не наделала.

Никаких упоминаний членов партии! Надо зарубить себе это на носу.

Здешнее государство СССР, который здесь называется РССР, но хрен редки не слаще. А руководят страной коммунисты, а они очень нежными становятся, когда считают, что их, то бишь власть, оскорбляют. Коммунисты – они все такие, любят ущемляться. Поэтому надо быть осторожнее, чтобы не оказаться в каком-нибудь местном ГУЛАГе. В старом мире на власть можно было побухтеть, а здесь, скорее всего, это смерти подобно.

Ставки неожиданно поднялись. Как я и хотела, вселенная решила все за меня. Быстро же опустили с небес на земли. Быстро же реальность по морде заехала.

Если до этого я склонялась к варианту плыть по течению и аккуратно огибать препятствия или же просто избегать главных героев любыми возможными способами, то теперь я совсем не уверена, что мне удастся такая казачья смекалка.

Не нужно забывать, кем я сейчас являюсь, и чем мне грозит дальнейший сюжет, да и в принципе надо лор местного мира посильнее раскрыть.

Мне нужна информация. Поэтому завтра безоговорочно иду на работу. Никаких отговорок, никаких отмазок, никаких сделок с самой собой и собственной ленью. Надо – значит, надо!

Когда я приняла решение действовать, стало гораздо легче, уже не так тревожно и страшно.

В телефоне я ставлю сразу подряд десять будильников – каждый через пять минут, затем беру листок со схемой и сгибаю несколько раз, а после сую его под подушку. Теперь его придется обязательно везде брать с собой и не оставлять в квартире ни в коем случае. Вот не было печали!

А все потому, если здесь куча камер, то, значит, кто-то имеет доступ в квартиру – у него есть дубликат ключей, а я глубоко сомневаюсь, что слежку скрытыми камерами организовала Настасья Вадимовна – не ее размах.

На такую систему видеонаблюдения нужна куча денег и штат грамотных специалистов. У хозяйки квартиры нет ни того, ни другого. Плюс, судя по вернувшемуся воспоминанию, она крайне труслива, несдержанна и импульсивна, да и самое главное – какой мотив? Зачем ей следить за мной? В конце концов, если женщина хотела за мной слежку устроить, то есть и более дешевые, простые, а самое главное – незаметные способы сделать это.

В общем, тут замешаны некие крупные игроки.

Может, Марат Гаджиев с его бандой.

Может, Председатель собственной персоной.

А может, и Катерина, у которой достаточно поклонников в загашнике, и наверняка найдется тот, кто сможет сделать по просьбе своей любимой женщины нечто подобное, жуткое, выходящее за рамки здравого смысла, как разветвленная система скрытого видеонаблюдения за одинокой неказистой девушкой, которая и мухи-то не обидит.

Да, себя не похвалишь, никто не похвалит…

Я взбиваю подушку, ложусь на бок и бросаю обреченный взгляд на часы. Уже пять утра, а вставать мне в семь. Через два часа. Если удастся заснуть, то при звонке будильника буду ощущать себя, как последнее дерьмо.

Ворочаюсь нервно, в беспокойстве, взбивая ногами простыню.

Жаль, что в коридоре нет двери. Теперь все время кажется, что в проеме кто-то стоит и наблюдает, когда я к нему спиной лежу. Да и свет в глаза бьет с люстры, а выключить ее теперь и под дулом автомата не соглашусь.

А все из-за того, что вспомнила себе на беду, что в соседней комнате мертвец долгое время лежал. К тому же еще и кровать, на которой он разлагался, так и не выкинули. А вообще, надо бы не забыть проверить завтра спальню на скрытые видеокамеры…

Мне все же удалось задремать, несмотря на повышенную тревожность и волнение. Я забылась поверхностным, быстрым сном.

Таким образом завершился мой второй день пребывания в новой мире.

Глава 14

Как бы это банально ни звучало, но утро для меня добрым не бывает, утром я готова убивать и особенно жестоко. Я, как расово верная сова, просыпаться в своем дупле должна во второй половине дня, а то и вечером, но никак не на рассвете.

Мобильник на столе звенит, вибрирует, бьется о поверхность, но разлепить глаза – действие за пределом моих возможностей. Сперва даже не понимаю, кто я, где я и что вообще происходит.

Но когда трезвон будильника становится совсем уж невыносимым, я то ли со стоном, то ли с всхлипом еле поднимаюсь с дивана, но так и сижу, опустив ноги на ковер, но не вставая. В голове медленно всплывают вчерашние воспоминания, отчего невольно стискиваю до треска ткани простынь. Будь оно все тысячу раз проклято – это перерождение в СЛР, поганая работа и дурацкая Система!

Усиленно растираю себе лицо, но ничего не помогает. Знала ведь, что буду себя по утру чувствовать, как обоссанный тапок, причем трижды обоссанный.

Почему я не могу тихонько жить в уголочке, как вон тот огромный паук в углу. Висит, сволочь, вверх ногами на паутине, все у него, мрази, хорошо!

Звон будильника на секунду прекращается, а потом вновь начинается с убойной силой, играя на моих и без того расстроенных нервах. Разозлившись до конца, я резко вскакиваю, но, покачнувшись, падаю обратно на пятую точку, довольно-таки больно приложившись затылком о спинку дивана.

Меня мутит, тошнит. Голова вроде не кружится, нет, а тело все равно заваливается на бок – равновесие не удержать. В каждой клеточке тела будто холодные льдинки плавают, кровь в сосудах словно пенится и шипит, как минеральная вода, а перед глазами летают темные мушки…

До боли знакомое ощущение – обезвоживание! Так при обильных месячных бывает, а я даже чашку воды возле дивана не поставила…

Каким-то чудом на подгибающихся, ватных ногах добираюсь на кухню. Там, по привычке проверив чайник на наличие тараканов, торопливо пью из него воду, давясь и кашляя под аккомпанемент тихо доносящейся из гостиной резвой, жизнерадостной мелодии.

От выпитой жидкости сразу же становится лучше. Всегда удивлялась тому, как влага, попавшая в организм, мгновенно снимала симптомы обезвоживания. Но грех жаловаться на это, было бы гораздо хуже, если бы негативные эффекты продолжались значительно дольше, ведь тогда бы мой поход на работу пришлось бы отменить… к счастью! А так и не отмазаться теперь…

Вернувшись в гостиную, все в таком же полусонном, апатичном состоянии отключаю наконец все будильники на мобильнике и начинаю собираться на работу.

Но процесс не идет. Действую неосознанно, рефлекторно. Все дела выполняю несобранно, бессистемно, фрагментально, будто в каком-то трансе. Хватаюсь то за одно, то за другое: еда, одежда, сумка с вещами – но ничто не довожу до конца и бросаю, отвлекаясь. Глаза либо периодически закрываются, либо я минут на пять застываю и пялюсь на одну точку, не осознавая кто я и что вообще происходит.

Самое обидное, ведь предсказывала, что буду себя чувствовать с утра отвратительно. Когда поспал всего два-три часа, то это хуже похмелья. Еще со студенчества поняла, что лучше либо вообще не спать в таком случае, либо забить, не просыпаться и не идти уже никуда.

Теперь весь день мозг будет отупленным, сонным, невыспавшимся. Мысли с трудом ворочаются в голове, как тяжелые камни, зацикливаются и залипают на месте. А во рту застрял гадкий, кислый привкус, который не перебить ни бутербродом, ни кофе.

Ну и как теперь в таком состоянии добираться на работу? Да я по дороге помру, попав под машину или свалившись под поезд в метро!

А время – тик-так, тик-так, неумолимо утекает, как песок сквозь пальцы, и уже пора выходить, если совсем уж не хочу опоздать.

На одежде, как и на походе в туалет, у меня случается заминка, и я невольно застываю на месте и нервно тереблю рукав безразмерного свитера. Скрытые камеры в квартире вызывают неоднозначные эмоции. И это несмотря на то, что в отличии от большинства представителей женского пола я немного необычная.

Например, я никогда в школе не визжала, как одноклассницы, когда в раздевалку на физкультуре заваливались парни, чтобы голых девчонок оценить, собственно, на предмет той самой обнаженности.

Мне тупо было все равно, плевать с высокой колокольни, кто и что у меня увидит без одежды. И лишь продолжала равнодушно переодеваться, словно вторжения никакого в святая святых, в женскую раздевалку, и не было вовсе.

Я всегда была такая… странная всю свою осознанную жизнь, как прошлую, так и нынешнюю. Есть ли на моем теле одежда или ее нет – абсолютно фиолетово, как и то – видит ли мое голое тело кто-либо. Сия досадная оплошность не вызывает у меня ожидаемого стыда, как у обычных людей.

Наверное, я какая-то неправильная, со мной что-то не так… Поэтому реальность любовного романа и хочет меня убить особо кровавым жестоким способом, чтобы неповадно было нарушать такие негласные, незыблемые правила, принятые в обществе и в жанре СЛР, как обязательный визг и срочное прикрытие любыми тряпками обнаженных телес перед мужчинами.

Но скрытые камеры уже слишком. Это чересчур даже для такой злодейки-аутистки, как я. Некомфортно осознавать, что каждое твое действие контролируется и внимательно изучается. Невольно чувствуешь себя скованным, словно выступаешь перед залом, заполненным людьми под завязку, или словно над душой коршуном стоит начальница и наблюдает за твоей работой.

Но все же выбора у меня нет – по-быстрому переодеваюсь и, вся глубоко погруженная безрадостные мысли, иду в туалет, хотя подумывала последнее действие на работе уже выполнить, но решила не рисковать. В некоторых офисах туалета может и не быть, а на улице сейчас зима, под кустик дела не сделаешь…

Вернувшись в гостиную, я достаю из-под подушки листок со схемой, засовываю поглубже в сумку и вздыхаю, когда мутным взглядом натыкаюсь на наволочку. Она вся пропиталась уже засохшей, побуревшей кровью, из-за чего ткань стала жесткой и хрустит при прикосновении.

Видимо, во сне снова кровь текла с носа, а, может, из ушей и рта, и залила все вокруг, включая постельное белье. Ну тогда понятно, откуда обезвоживание. И как только от кровопотери я не окочурилась? Тайна, покрытая мраком…

Я беру в руки испачканную подушку и озадаченно кручу ее туда-сюда. Надо бы все постельное белье: наволочку, простынь, подушку – постирать или хотя бы замочить в холодной воде прямо сейчас, не откладывая, иначе пятна въедятся в ткань и их не вывести никаким известным способом.

И меня вдруг словно простреливает от неожиданной мысли, точнее воспоминания. Отшвырнув подушку, я выглядываю в коридор и, едва сдержав протяжный стон, в отчаянии закрываю глаза.

Все-таки у меня талант игнорировать грязь. Пока бродила по квартире, как поднятый с могилы неприкаянный зомби, собираясь на работу, даже не обратила внимание, что в коридоре будто свинью зарезали.

Я вчера пол от своей крови так и не вымыла после приступа, да и стены все в отпечатках кровавых ладоней. Не до этого было. И теперь помещение буквально выглядит, как скотобойня – в потеках и кровавых разводах, засохших и побуревших, да и пахнет также.

А времени нет уже ни коридор драить, ни тряпье на диване стирать.

Хотя не пофиг ли сколько крови вылилось и сколько грязи в квартире? Кроме меня никто не увидит помойку… Кроме меня и невидимых ублюдков, что палят каждое мое действие через скрытые камеры.

Каждый раз, когда вспоминаю, что за мной следят, так и чешутся руки кому-нибудь морду начистить. Но никого, кроме меня, в ближайшей досягаемости нет, поэтому иду чистить рожу себе, так как лицо все измазано в засохшей крови.

Вчера его так и не вымыла после приступа. Кожа теперь противно свербит и чешется. Да и тело, где надо и не надо, тоже очерчено сетью кровавых линий, но смыть их в ванной я не успеваю, ведь уже почти восемь утра.

Гадство последнее, времени покупаться попросту нет! Уже срочно надо выходить, иначе опоздаю на работу…

Мне больше часа добираться, а начало рабочего дня в девять. Точнее, уже опоздаю, но тут главное, чтобы опоздание совсем уж неприличным не оказалось.

Поэтому все, что делаю перед самим выходом, так это судорожно, скоро тру и полоскаю холодной водой лицо почти до покрасневшей кожи, отмываю с мылом кое-как руки и любые другие голые участки кожи, которые могут быть видны из-под одежды.

Кровь почему-то страшно липкая, прикипевшая, как мазут, почти не смывается водой с мылом, не вытирается влажными салфетками. Поэтому времени трачу на весь процесс гораздо больше, чем нужно.

Но, к счастью, большую часть испачканного кровью тела хорошо скрывает безразмерный свитер и теплые брюки, поэтому удается ограничится малым.

Рассеянно оглядываю себя в зеркало: бледную, несколько очумевшую, нервную и сонную одновременно, так как очнуться полноценно никак не получается. А после долго трясу головой до головокружения, пытаясь сосредоточиться хоть капельку, отчего волосы пушатся, как одуванчик, и разлетаются во все стороны, создавая впечатления филиала вороньего гнезда на макушке.

Затем наскоро скрутив резинкой волосы на голове в подобие прически, я замечаю на мобильнике, что уже пятнадцать минут девятого, в темпе натягиваю на себя верхнюю одежду и, схватив серую сумку с изображенным на ней черным лупоглазым котом, вываливаюсь в подъезд, даже не взглянув предварительно в глазок.

И как оказалось, поступила весьма легкомысленно, потому что на лестничной площадке развернулась самая настоящая драма достойная пера Шекспира.

***

— …Да что это такое делается! Убери немедленно! Парадная – не склад сломанной мебели! — возмущенно кричит старушка, театрально тыкая пальцем в старый, покосившийся не без моей помощи трельяж с зеркалом.

— Да тебе жалко что ли, мать? И, мать, мы не в центре города! Не парадная тут, а подъезд! — басит в ответ плотный мужчина, весь какой-то помятый, широколицый и осоловевший, будто с бодуна. А, может, и не будто.

Я невольно кривлюсь от отвращения, когда моего носа коснулся характерный запах перегара, и, невольно вцепившись в дверь, задом пытаюсь незаметно припарковаться обратно в квартиру, чтобы соседи меня не заметили. Все же я девочка ответственная, и раз обещала Настасье Вадимовне никому на глаза не попадаться, то и не попадусь.

— Да какая разница, и я тебе не мать! Я сказала, убери сейчас же! А не то… — взвизгивает пожилая женщина, трясясь от негодования.

Но тут часть их перепалки заглушает оглушительный звук промышленной дрели, от которой будто аж весь дом содрогнулся. И я невольно хватаюсь за уши, а сумка выскальзывает из рук и падает на пол.

Из-за чего, на беду, сварливая соседка меня замечает.

— Ах, Ликочка, здравствуй. Давно тебя не видела. Ну хоть ты поддержи пожилую женщину! Он захламляет проход, никак не выкинет мусор, — ябедничает она.

От ее фамильярного обращения ко мне, я невольно внимательно ее оглядываю, а после быстро поднимаю сумку с пола. Внешне она – сухенькая бойкая старушка. Того типажа, что всех еще переживет и всех похоронит, и на могилку цветочки носить будет.

— Это не мусор! Когда ремонт закончится, я его обратно в квартиру занесу, — обиженно гудит сосед. И действительно, позади него из приоткрытой двери слышен ритмичный стук, пахнет цементным раствором и песком.

— Да ты уже шесть лет обещаешь, а воз и ныне там! А если загорится?! — свирепеет старушка.

— Да чему там гореть-то? — недоуменно бурчит он.

— Тут выходят всякие курить… Весь подъезд бычками уже засыпали! — шипит она, как-то неопределенно взмахнув рукой, обведя ею полукругом полутемный подъезд.

— Тамара Петровна, это вы на меня намекаете?! — гневно сопит мужчина, насупившись. Прямо на быка стал похож, отчего я с трудом удерживаю смешок. Как же забавно наблюдать за их ссорой…

Но веселье пропадает сразу же. Я осекаюсь и вздрагиваю, сообразив, как зовут эту пожилую женщину, и совершенно по-новому смотрю на старушку. Так эта та самая Тамара Петровна, к которой мне велела Настасья Вадимовна обращаться в случае чего. Та самая соседка, которая «знает», но что именно?..

Но вклиниться в конфликт между ними и спросить не решаюсь, тем более при другом соседе.

— Не намекаю, а так прямо и говорю! Хватить курить! Завонял мне всю квартиру! Весь балкон у меня в хабариках! Выходи на улицу и там хоть удымись! — грозит она кулаком куда-то неопределенно в воздух.

Слышать от достопочтенной соседки сленговое «хабарики» так непривычно, что и я, и сосед невольно воззрились на нее, как на единорога.

— Да как к вам окурки лететь могут? Наши балконы соседние, а я вниз кидаю, —оправдывается и одновременно признается удивленный мужик и озадаченно чешет затылок. Видимо, он и сам не уверен, могут или не могут окурки залетать на балкон к сварливой бабке.

А та в ответ, лишь раздраженно всплеснув руками, стремительно поворачивается ко мне:

— Ликочка, ну хоть ты ему скажи, может хоть он тебя послушает!

От внезапно выскочившего, как черт из табакерки, безапелляционного требования вмешаться в конфликт и рассудить его аж назад отступаю и больно бьюсь спиной о ребро открытой двери, а лицо привычно сводит в вежливой дежурной улыбке, а в душе разливаются нотки досады – ненавижу, когда на меня пытаются переложить обязанность решать чужие проблемы.

На работе в прошлой жизни хватило этого дерьма по самую макушку, поэтому в новой жизни такого терпеть точно не буду!

Да и с чего бы мужику-подпивасу, косая сажень в плечах, слушать полторашку разливного с соседской квартиры, то есть меня?

К тому же не мешает мне сигаретный дым. Хочет этот мужик курить, пусть курит – его личное дело. Каждый гробит здоровье по-своему, я вот, например, ночами не сплю, и у меня график сна еще со студенчества сбитый.

И вообще, я больше вейперов не люблю. Вот они – настоящее химическое оружие. Стоит мне лишь на самую малость ощутить запах их сладковатой бодяги, так сразу начинаю задыхаться от неудержимого кашля, видимо, непереносимость их жижи в отличие от табака у меня в крови…

— Тамара Петровна, мне на работу пора… Простите, я правда очень спешу! — жалобно извиняюсь я, пытаясь отмазаться от нежданно взваленной просьбы, и судорожно проворачиваю ключ в замке, который скрипит и заедает толчками, но в итоге проворачивается до конца.

Честно говоря, участвовать в конфликте соседей – это последнее, что мне сейчас нужно, особенно если учесть наставления Настасьи Вадимовны.

— Ой, прости-прости, Ликочка, беги скорее! Молодежь должна работать во благо страны, во благо светлого будущего! — вдруг меняет Тамара Петровна тон своего голоса с сердитого и истеричного на возвышенный, с каким-то фанатичным придыханием, отчего меня невольно передергивает.

Такой голос в прошлой жизни я слышала только уж у совсем неадекватных религиозных фанатиков или у сектантов, полностью повернутых на вере.

— Ага… — рассеянно соглашаюсь я с ее идеологически-патриотическими речевками и как можно поспешнее спускаюсь по ступенькам вниз, боясь, что соседка снова начнет донимать меня просьбами и восторженными лозунгами или же сплетни вдруг решит перечислить, причем все, за последние десять лет.

А она вполне может заболтать на пару часов, уж что-что, а вспомнилось это слишком ярко. Такое даже амнезия из мозга стереть не способна.

Но несмотря на недостаток в виде длинного языка у пожилой соседки, я с помощью Тамары Петровны решала пару вопросов, связанных с квартирой. Она помогла, как того и обещала Настасья Вадимовна, молча и не задавая лишних вопросов. Старушка не пыталась выведать у меня ничего и не интересовалась, почему я здесь поселилась, то есть закоренелая сплетница ни на секунду не проявила любопытства, и это почему-то пугало больше всего.

Возмущенные возгласы звонким эхом долетали до самого низа, пока я, придерживая рукой болтыхающуюся сумку, наконец не выхожу из подъезда на улицу и с облегчением захлопываю дверь, точнее она сама грохнула так, что с навеса мне на голову посыпался снег.

Пока отряхиваю белую холодную пакость с шапки, бормоча под нос витиеватые ругательства, то, сама того не желая, невольно всматриваюсь в ряд припаркованных машин во дворе, но не нахожу там той странной, темно-зеленой, и чувствую сперва облегчение, а потом глухую злость на саму себя.

Да хватит уже бояться буквально собственной тени! Не накручивай себя! Скрытые камеры – да, проблема, а автомобиль с парковки ресторана лишь совпадение!

«Но не факт, — тихо шепчет внутри противный, честный, издевательский голосок зарождающейся паранойи. — По теории вероятности пятьдесят на пятьдесят – либо совпадение, либо нет».

На улице зябко, промозгло, везде синеют в предрассветных сумерках сугробы, тускло мигают фонари, и я, вздохнув обреченно, гребу по хрустящему снегу от дома в сторону автобусной остановки. Там втискиваюсь в душный автобус, набитый людьми, как шпротная банка, и выдыхаю облегченно, только когда оказываюсь в теплом и пахнувшим землей метро.

Весь путь в вагоне я еду стоя, удачно спрятавшись в уже привычный мне закуток между дверью и поручнем сидения. И даже полусонные, куняющие носом пассажиры, что зажали меня между собой, не мешают тихонько посмеиваться про себя.

Надо ли говорить, что соседские войны меня хоть немного да развлекли, и тем самым подняли настроение. Теперь не настолько погано из-за того, что не выспалась и вынуждена ехать на работу, про которую не знаю буквально ничего, кроме названия фирмы и адреса.

Тихое покачивание вагона и постукивание колес поезда гипнотизирует, усыпляет, и я постепенно впадаю в дрему. В голове медленно текут, перемешиваются мысли, а сознание отключается.

И единственное, что выводит меня из этого состояния – постоянное потрескивание, попискивание, щелканье в правом ухе, отчего периодически либо усиленно растираю его, либо слегка шлепаю ладонью.

Позавчера, когда в первый раз ехала в метро, было также, но тогда не обратила на эту странность никакого внимания, а сейчас непонятный механический комариный зуд в ушах ужасно раздражает. Голова и так свинцовая, горчит болью, так еще и поганый звук непрекращающимся стучащим молоточком усиливает начинающуюся мигрень.

И чтобы отвлечься и перебить неприятные ощущения другой болью, я касаюсь места, где должна быть воспаленная ранка на кончике пальца от странного сгустка крови, и несколько секунд недоуменно расчесываю порез, пока наконец не осознаю, что его больше нет. Совсем. Но быть такого не может!

Пошатнувшись вместе с вагоном при повороте, внимательно всматриваюсь в подушечку пальца. Но вагонные светильники лишь очерчивают холодными резкими тенями гладкую, чистую и бледноватую кожу, без повреждений, воспаления и зацепок.

Палец уже успел зажить, и на нем не осталось даже белесого шрама. Но не слишком ли это быстро? Ведь даже небольшой порез частенько заживает полностью лишь через пару недель, а тут всего два дня прошло…

Воспалившаяся царапина на ноге от разбившегося бокала тоже перестала ныть и дергать нервом, и я даже и не заметила, когда это случилось. Теперь не прихрамываю на одну ногу и не подволакиваю ее, как корабельный пират.

К тому же правая ладонь больше не кровоточит и не печет от боли. Только сегодня бинт поменяла, и под ним все рваные раны от «розочки» из бокала выглядят гораздо лучше, что меня весьма порадовало.

Я очень боялась, что они так и будут постоянно открываться, из-за чего продолжат снова и снова кровить, гноиться и воспаляться. А это прямая дорога в травмопункт, где столь глубокие порезы и зашивают, а мне, судя по разговору с Настасьей Вадимовной, ни в коем случае нельзя обращаться туда, да и к другим врачам тоже, ведь я обещала себе на беду этого не делать ни при каких условиях.

Вот такие пироги с котятками и компот с потрохами…

Но по итогу все вышло не так уж плохо, раз порезы и царапины практически излечились сами собой.

Хотя усиленная регенерация удивляет, даже напрягает слегка, но, может, в этом мире раны заживают быстрее – повышенный обмен веществ и все такое.

Я, честно говоря, еще вчера подумывала все свои боевые ранения, почетно полученные в неравной битве с женихом недоделанным, залечить при помощи Игровой Системы, но побоялась, потому что не уверена, что можно без последствий для здоровья излечиться подобным образом.

На себе страшно экспериментировать, хотя… Может на бесполезных тараканах опыты поставить?

Пока я размышляю, каким образом пожертвовать тараканами, возложив их на алтарь во имя науки, то уже успеваю приехать на станцию Тех-Ложка, на которой, собственно, мне и нужно выходить.

И выскочив из вагона с кучей таких же страждущих пассажиров, маневрирую в толпе людей, чуть ли не бегу по платформе, а потом и по вестибюлю, и постоянно верчу головой туда-сюда.

Эта станция гораздо красивее и, главное, презентабельнее, и в каком-то смысле даже посолиднее будет в отличии от Островской, у которой, оказывается, если посмотреть по схеме метро, есть переход на другую ветку – на станцию Боярская.

Вот бы все станции были как Тех-Ложка! Хотя Козелки тоже выглядит нормально, опять же если сравнивать с Островской. Да уж, приехали! Наверное, теперь для меня любая станция метро будет лучше Островской.

Вот поэтому так важно не испортить себе первое впечатление… А я взяла и испортила! Точнее, это говнюк Марат виноват, который выбрал ресторан для свидания возле станции Островская… Или я выбрала то место для ужина… Или Председатель приказал пойти именно туда…

Не помню точно! Не помню!..

Оказавшись снаружи, я на пару секунд останавливаюсь, чтобы хоть немного перевести дух и перестать уже паниковать и накручивать себя из-за амнезии. Стерпится – слюбится, выспится – вспомнится… А сейчас моя цель – найти, где гнездится рабская работа, на которой я выполняю обязанности то ли менеджера по продажам, то ли еще какого-то покемона…

Дальше я спешу, тороплюсь по пешеходным переходам, улицам и тротуарам, огибая и обгоняя людей. Иду строго по навигатору, задыхаясь и глотая морозный воздух, что обжигает легкие.

Снег снова решил профессионально засыпать все вокруг, и у него неплохо получается. Вокруг празднично и красиво кружатся и сверкают снежинки, как на открытке, но вот ноги то и дело скользят на ледяной крошке, которая превратила в сплошной каток асфальтовые дороги и гранитные тротуары, а щедро насыпанный песок с реагентом не помогает совершенно.

Вдали уже полыхает кроваво-красная полоска рассвета, подсвечивая рыхлые и низкие тучи. А густой серый сумрак с каждой секундой проигрывает зарождающемуся дню, выцветает, бледнеет, да и фонари постепенно гаснут.

Если честно, уже двадцать минут девятого, я ужасно опаздываю, но старательно гоню прочь панические мысли и упрямо, как бык, стремлюсь к своей цели. К концу концов, я не работать иду, а всего лишь совершаю крохотную вылазку, маленькую разведку, хотя уже и не вспомнить, зачем мне это нужно было изначально. Зачем пришлось рано встать, высунуть нос из относительно безопасной квартиры…

С какого такого перепуга я вчера вообще надумала свое теперешнее путешествие? Делать мне было нечего?..

Минут через десять навигатор успешно приводит меня к месту назначения, победно пискнув. К грязно-желтому зданию старого фонда с лепниной и потрескавшейся штукатуркой, с окнами с резными решетками и белыми наличниками.

Скоренько обежав его полукругом туда-сюда, я после непродолжительного замешательства все же догадываюсь, что входить надо в арку, которая огорожена черными решетчатыми воротами с калиткой и с домофоном, потому что дальше идут пристроенные дома с иными номерами.

На ключах я по очереди перебираю брелки, и один из них подходит. Зайдя внутрь двора-колодца и побродив там буквально чуть-чуть, я поняла, что… ничего не поняла!

Я, конечно, то еще олицетворение топографического кретинизма, но тут в этом даже не виновата ни капельки! Потому что куда входить-то?! Что за лабиринт из арок и кучи дворов? Миллион входов в парадные, точнее не миллион, но их все равно очень много, а у меня нет времени проверять их все, перебирая по очереди брелки от домофонов!

Минут пять рыскаю тут, в сонме пересеченных и соединенных между собой дворов-колодцев, но куда входить, чтобы попасть на свою работу, так и не поняла.

Дворы-колодцы за выходные, видимо, не убирались вовсе, поэтому за два дня их засыпало по колено и даже выше. Проваливаясь в глубокий снег, я поднимаю голову кверху. Сквозь длинную кишку из стен с окнами и брандмауэров белеет квадратный клочок неба, с которого продолжает сыпать и сыпать пушистый снег, что оседает и налипает на все вокруг.

В отчаянии хочется разрыдаться и осесть на сугробы, закопаться в них и сидеть там, пока новое перерождение не случится. Ненавижу чувствовать себя бесконечно тупой и потерянной одновременно.

Но, на мое счастье, из одной парадной выходит какая-то озабоченная, хмурая, но не злая, а скорее уставшая женщина со странной шапкой на голове, что-то типа кандибобера – только не красного, а серого цвета. Но не мне судить странность ее шапки, у самой шапка с кошачьими ушками на детскую похожа.

Я, преодолев внутреннюю робость и привычный страх перед обращением к незнакомым людям, поспешно подскакиваю к ней.

— Простите, я ищу фирму Нордст. Через какую парадную в нее можно попасть, не знаете? — задыхаясь, спрашиваю я у местной жительницы.

Женщина с отсутствующим взглядом молчит, погруженная явно в свои какие-то безрадостные мысли, с тихим звоном перебирая ключи, и только потом обращает на меня внимание. Удивленно моргает, словно я что-то странное спросила, озирается, видимо, не уверенная, что к ней обращаются, а после озадаченно хмурится, осознав, что спросили-таки ее, а не кого-то другого.

— Нордст… Нордст… — медленно щелкает она пальцами. — А, точно! Вам нужно повернуть налево, потом еще раз налево, еще раз и еще. Там дверь будет на лестницу, и на самом верху офис. Там эта фирма.

— Спасибо большое… — неловко благодарю я.

И, в общем, в соответствии с советом делаю спиральку по аркам и утыкаюсь носом в узкую, низкую дверь. Черная краска на ней застыла потеками и поблескивает каплями воды от тающих снежинок.

Над дверью вижу маленькую перекособоченную, стальную табличку, всю покрытую пятнами ржавчины. Она покачивается на одном болте, и ее не заметить никогда, если только специально не искать.

На табличке поблескивает полустершаяся надпись: ООО «Нордст», и я, облегченно выдохнув пар изо рта, другим брелком открываю дверь и поднимаюсь под самую крышу на пятый этаж по узкой лестнице со сбитыми ступенями.

Внутри, в парадной, пахнет затхлостью, сыростью, мокрым бетоном и борщом из какой-то квартиры, из-за чего желудок сводит – завтрак одним бутербродом меня совершенно не насытил.

Поднявшись на самый вверх, оказываюсь прямо перед буро-серой металлической дверью, что давит своей монументальностью. Пока я, запыхавшаяся, мокрая, с колотящимся сердце аж в горле, стою перед ней несколько секунд, пытаясь отдышаться, то перед глазами маячит категоричная надпись на входе «Дергать сильнее», которая почему-то нервирует меня все больше и больше.

Несколько раз сглотнув слюну, так как ни с того, ни с сего горло пересохло, дверь я тоже разблокирую еще одним брелком и, слушая сигнал открытия, дергаю на себя, буквально повисаю на ней, она же, примагниченная от души, еле поддается, приоткрывается с каждым рывком только на пару сантиметров.

И пока я воюю с дверным полотном всею откровенной ненавистью, что во мне успела накопиться за это недоброе утро, то прихожу к судьбоносному решению, которое назойливой мышью шебуршило у меня в голове с ночи, все утро, да и весь путь до работы.

В жопу все!

Сделаю наконец то, что не успела в прошлой жизни.

Уволюсь на хрен!

И да, в том, что я приняла такое решение, виновата эта гребаная дверь! Она стала той самой последней каплей, от которой прорвала плотина, и затопила все!..

Глава 15

Так или иначе, дверь все же поддается моему напору, и я благополучно оказываюсь внутри. И сперва недоуменно и испуганно оглядываюсь.

Я будто не туда попала.

Вокруг сплошное запустение и разруха. В полумраке, с трудом разгоняемом слабым утренним светом, льющимся из окон, виднеются потрескавшиеся и покрашенные зеленой краской стены, сгнивший паркетный пол, в котором половина досок попросту отсутствуют, и самый дешевый подвесной потолок, в котором часть плит вся в коричневых разводах – видимо, с крыши течет, и они постоянно намокают.

Светильники почти не горят, часть из них сгоревшая, другая же – потрескивает и мигает, как тогда на работе, в прошлом мире, перед моей смертью…

Слева, в углублении возле приоткрытого окна, откуда сквозит морозом, стоит ряд дешевых вешалок, на которых темными пятнами шуршат и тихонько покачиваются от сквозняка, как висельники на веревке, различные пуховики, куртки и шубы.

За импровизированным гардеробом замечаю темный провал – проход дальше, в коридор, там слышен тихий гул голосов, и невольно, бессознательно делаю шаг туда, пока, наконец, не замечаю справа стол секретаря. Если быть точным, стол я увидела с самого начала, но вот саму девушку, что сидела за ним, нет, потому что, собственно, ее там и не было, когда я вошла.

Как оказалось, она в закутке печатала что-то, и сейчас, вернувшись на свое рабочее место, равнодушно рассматривает меня, но ничего не спрашивает и не говорит, а после и вовсе начинает раскладывать и сортировать кипу бумаги по папкам. Словно мое вторжение в святая святых, в офис компании «Нордст», ничего не значит.

Я растерянно и неловко переминаюсь с ноги на ногу. И что делать дальше?

Не в силах больше терпеть неопределенность, все-таки набираюсь храбрости и выпаливаю:

— Здравствуйте, мне бы хотелось… с начальством… побеседовать…

Девушка снова поднимает равнодушный, пустой взгляд на меня. И я, сама того не желая, отвожу свой в сторону, как и всегда. Не могу людям в глаза долго смотреть, прямо как дикий зверь.

Из-за этого активируется Игровая Система, и я икоса вглядываюсь на показатели девушки.

Полоска эмоций и полоска расположения застыли и подрагивают посередине, не становясь полностью ни красными, ни зелеными. Это и успокаивает, и одновременно злит меня, но внутренняя робость и скованность перед незнакомыми людьми сразу же становятся меньше, слегка отпускают, и даже дышать становится легче.

Это так удобно! По показателям сразу видно, что ей действительно плевать на меня с высокой колокольни, то есть я по статусу не выше того чахлого кривого фикуса, что мерзнет в кадке возле открытого окна, и он уже сбросил половину листьев, что рассыпались по полу сухими комочками.

Интересно, его вообще поливают, потому что полоска здоровья у растения (у них она тоже есть) уже упала на две трети, и офисный узник скорее всего завянет и умрет в горшке, так и не увидев солнца, лета и весны.

Но так или иначе, все, что я могу – это посочувствовать фикусу, изменить его судьбу я не в силах.

— Я бы хотела один вопрос решить… Я тут работаю, эм, ну точнее, в отпуске была… — заикаясь, объясняю зачем-то подробнее причину своего визита.

Как оказалось, так просто внутреннюю робость и застенчивость не побороть, даже зная с помощью Системы, как ко мне в реальности относятся, и я снова злюсь на себя за слабость и низкую самооценку.

— Бенедикт Виссарионович будет через полчаса, — будничной, заученной фразой наконец отвечает она мне после минуты молчания, на секунду оторвавшись от своего занятия.

Я же растерянно и потерянно продолжаю стоять посреди тесного, маленького холла, совершенно не зная, куда себя пристроить, да так, чтобы и не мешать, и обзор на все иметь.

Тем самым, в конце концов, вызываю хоть какую-то эмоцию у флегматичной секретарши, которой мое стояние на реке Угре, то есть над душой, все же мешает предаваться профессиональным обязанностям.

— Девушка, пройдите туда, — она открывает мне маленькую переговорную.

Включает свет, но он не загорается, из-за чего она недовольно бурчит что-то нелестное себе под нос, видимо, на местного электрика.

— Все в порядке! — быстро говорю ей. — Тут тихонько посижу и подожду, начальниц… начальника, — чуть не оговариваюсь, но вовремя поправляю себя я.

Секретарь молча кивает и уходит заниматься своими делами.

Я же, чинно присев на краешек старенького стула с мягкой и протертой обивкой, некоторое время наблюдаю из темноты за тем, как эта длинноволосая полноватая девушка что-то вбивает в компьютер, потом шелестит бумагами, а над ее головой сверкают и переливаются показатели Системы.

Когда она перестала со мной взаимодействовать, полоска эмоций начинает скакать более разнообразно, меняясь и цветом, и непонятными символами, но значительно медленнее, чем у других людей. Я не ошиблась, она – настоящий флегматик, спокойный и уравновешенный. Даже завидую ей, родившейся с такой стабильной нервной системой.

Бесконечно можно смотреть на то, как горит огонь и как кто-то работает. Поэтому с трудом заставляю себя перевести взгляд на дверь, деревянную, белую, с потеками краски. Она такая же старая, как и все вокруг. На ней висит золотистая табличка с черной гравированной надписью «Генеральный директор Агуджанов Б.В.».

Значит, там ютится мой начальник в этом мире?

Какое счастье, что здесь боссом оказалась не женщина, а мужчина. Повезло так повезло.

Может, и не увольняться вовсе, чего рубить с плеча? Хотя его имя-отчество – это что-то с чем-то, в жизни их не выговорю никогда.

К тому же уволиться я всегда успею, да и вообще о самом главном не подумала, вот перестану работать, а деньги откуда брать буду? Они ведь с неба не падают…

Кстати, я же ведь в неоплачиваемом отпуске сейчас, и на чьи шиши я живу? Родителей? Кто спонсирует этот праздник жизни? У меня есть наличка в квартире, но ее не так много…

А что тогда с деньгами на карте?

И раз мне сейчас в ожидании этого Бенедикта Как-Его-Там все равно делать нечего, то я, разблокировав телефон, начинаю копаться в приложениях. И, открывая все подряд, наконец нахожу приложение банка, которое, естественно, сразу же потребовало пароль.

Я, немного помедлив, ввожу такой же, какой был у меня в прошлой жизни, и он подошел, к счастью. Мигает загрузка входа в приложение, высвечивается главная страница, и я от неожиданности чуть телефон не роняю из рук от количества нулей.

Сумма там, ну очень большая, около миллиона рублей.

Кто-то скажет, разве это много? Но учитывая, что местные цены в сто раз меньше, чем в старом мире, то сейчас у меня целых сто миллионов на счету. Я никогда в руках не держала столь огромных сумм – ни в прошлой жизни, ни в нынешней.

Это полнейшее безумие!

Столько я бы никогда не заработала, даже если продала бы себя в рабство, а тело – на органы. Но вот она правда, на счету висит гигантская сумма, но вместо того, чтобы быть радостно потраченной на все подряд, включая недвижимость и прочую движимость, она почти и не тронута.

В истории расходов все покупки связаны только с едой, оплатой коммунальных услуг, ресторанов, клубов и закрытых показов. Вероятно, Лике приходилось постоянно платить за себя, так как Марат не желал и копейки тратить на ненавистную навязанную невесту. Понять-то его можно, а вот простить нельзя!

Но сумма огромна, с нею можно сбежать из страны и некоторое время жить припеваючи где-нибудь подальше от всех и всего.

Однако, несложно догадаться, что сбежать попросту невозможно.

Очевидно, что столь щедрая сумма выдана Председателем Лике не за красивые глазки. И, если она рискнет ливнуть с катки, то ее без лишних сантиментов прикопают живьем в ближайшем леску или же в виде запчастей выкинут в темные воды Невии – реки, что опоясывает Святой Петрбург.

В прошлой жизни эту реку звали Нева, и она делила Санкт-Петербург на четыре неровные части, а здесь… здесь все по-другому. Включая то, что меня бандиты в любой момент могут порешать. Обложили со всех сторон, черти! И Марат Гаджиев со своей бандой, и чокнутая Катерина, и таинственный кукловод Председатель.

Все же Председатель, этот главный злодей из СЛР, — весьма состоятельный и далеко не последний человек в стране, раз он так спокойно может раздавать крупные суммы денег кому попало.

В конце концов, он мог бы легко скинуть все на Лику: помимо обязанностей об охмурении и обслуживании Марата, еще и денежные вопросы на ее плечи взвалить. Ведь это только проблема злодейки-невесты, что за нее не платит жених и что без работы она себя содержать не в состоянии.

Но Председатель великодушно выдал с барского плеча своей марионетке много денег и даже с огромным запасом. Значит, задача, что выполняла третьесортная злодейка Лика, настолько важная, что главный злодей за ценой не постоял, чтобы спонсировать все начинания недалекой девушки, попавшей в сети таинственных интриг. Пихнули меня прямиком между Сциллой и Харибдой. Стала я разменной монетой в загадочных разборках преступников.

Я трясущейся рукой закрываю приложение и растираю онемевшее лицо холодными ладонями, пытаясь немного унять заполошное сердцебиение.

Смысл в этих деньгах, если для меня они как похоронные. Настоящие Иудины сребреники.

К тому же думаю, что в реальности за растратами со счета следят денно и мощно, как и за квартирой, и за мной. И я не могу тратить деньги ни на что, кроме того, на что, собственно, и тратила. То есть лишнее себе позволить попросту не могу.

В этом и заключается проблема. Получается, у меня есть огромная сумма денег, но полноценно воспользоваться ей я не могу, так как чревато последствиями. Поэтому мне нужны деньги, которые будут лично мои и за которыми нет слежки. И скорее всего наличка, которой я покупала продукты в магазине, таковой и была.

Значит, в ближайшей перспективе увольняться с работы не выгодно. Может, наоборот, выйти из отпуска? Хотя наверняка платили мне тут гроши, и смысла держаться за работу нет никакого. И вообще, может, меня и так попросят уйти, поэтому лучше не позориться и сработать на опережение – самой гордо уволиться, то есть заранее соломку постелить.

Все равно прошлой жизни хотела уволиться с работы. Таково было мое скрытое, тайное желание, что лелеяла и днем, и ночью, и наяву, и в грезах, поэтому хоть здесь его исполню.

Я обучаемая, хватило сожалений перед смертью на десять жизней вперед.

Так что все, никакой больше работы! Или все-таки остаться… Как же все сложно у меня!

Занятая в дилемме остаться работать здесь или все же сделать всем ручкой и уйти в закат, не сразу замечаю, что голова становится слишком уж свинцовая, боль привычно стискивает виски, вызывая дурноту.

Я усиленно растираю виски, даже не догадываясь, что происходит, ведь все до этого относительно хорошо было. Пока наконец не осознаю, что Систему я так и не отключила! И как только делаю это, то сразу же становится чуть легче, но голова теперь болит так нестерпимо, что трудно соображать.

Надо приучить себя следить за тем, что Игровую Систему обязательно необходимо отключать. Все время забываю об этом, слишком уж я рассеянная, отсутствующая, мысленно погруженная в себя. Поэтому если уж не способна адекватно контролировать активацию Системы, то уж за тем, чтобы ее убрать, можно и проследить.

Вздыхаю устало и уже полноценно усаживаюсь на стул, а не жмусь на краешке, периодически соскальзывая с него, а затем откидываюсь на спинку.

Слишком уж начинаю надеяться на Игровую Систему и опираться на нее, хотя пользовалась ей всего ничего, но уже возникла зависимость. Пока я искала во дворах офис, то так и подмывало ускорить процесс и применить для поиска Систему, но это изначально путь в никуда.

Что буду делать, если она исчезнет или возникнут ограничения?

А ведь они и так есть. Я вчера чуть не погибла, даже не заметив, что здоровье почти до красной полоски влево ушло. И если бы сегодня использовала во дворах Систему, где гарантия, что я бы не словила очередной припадок, ведь с утра даже не проверила, восполнилась ли полоска здоровья до конца.

Забрызгала бы все вокруг кровью и рвотой, устроив там филиал комнаты жениха, и потеряла бы сознание. Конечно, меня в снегу рано или поздно нашли бы и вызвали бы скорую, а этого бы очень не хотелось, ведь я обещалась Настасье Вадимовне даже малейших проблем не создавать…

Да и эффект, что осуществляет на меня Система, на мои здоровье и жизнь, неизвестен. Вдруг врачи что-то обнаружат, что-то странное или жуткое, и меня спецслужбы какие-нибудь местные загребут в лаборатории на эксперименты?

Теперь нельзя ничего отрицать, как и упускать из виду, раз вселенная романа у начальницы оказалась изначально настолько кривая и непроработанная с точки зрения как наполнения, так и логики.

Да и вообще, почему такая разруха везде? Что не так с этим миром?

Даже офис весь выглядит так, словно это какая-то шарашкина конторка, которая не сегодня-завтра закроется, будто ее и не было никогда. Хотя, судя по информации из интернета, эта компания уже тридцать лет существует, работает и закрываться не планирует. Но тогда почему офис такой разбитый, словно ремонта эти самые тридцать лет и не видал?

Может, потому что офис находится в здании старого фонда, и в нем нельзя интерьеры трогать? Но внутри нет никаких нормальных старинных интерьеров, да и само здание – обычный безликий доходный дом, коих тысячи в Санкт-Петербурге… то есть в Святом Петрбурге.

И вообще, как я тут стала работать? Не помню как, конечно… Но вроде, по ощущениям, когда устраивалась на работу, как-то немного стыдно и неловко было на собеседовании. Его самого в памяти нет, как корова языком слизала, но чувства остались, и я даже немного рада, что у меня амнезия.

Пожалуй, стыдные и неловкие моменты в своей новой жизни я предпочту и не вспоминать вовсе или вспомнить как-нибудь потом. Совсем потом.

Громко хлопает дверь, и я, вздрогнув, выхожу из сонного оцепенения, в которое впала в ожидании своего гипотетического начальства. Ведь получается, что его в глаза я ни разу не видела, так как из-за потери памяти и перерождения моя жизнь в новом мире разделилась на до и после.

Слышу, как бодро басит голос, здороваясь с секретарем, шорох снимаемой верхней одежды и тяжелые шаги.

Я аккуратно наклоняюсь вперед, чтобы увеличить обзор, и вижу грузного мужчину в летах, который дает какие-то указания секретарю. Стул подо мной предательски громко скрипит, когда совсем уж подаюсь вперед, чтобы разглядеть побольше, и меня замечают.

— Здравствуйте, Лика. Что вас привело в офис? — удивленно спрашивает мужчина, смерив меня внимательным, цепким и напряженным взглядом. — Вы же вроде брали отпуск по состоянию здоровья на целый год…

Что ж, судя по тому, что он меня знает, значит, он действительно мой непосредственный начальник, но его настороженное, хотя благосклонное отношение ко мне напрягает.

— Я хотела бы с вами обсудить кое-что… — неопределенно говорю я, вставая со стула и сжимая сумку в потных ладонях. Все-таки как бы я ни отрицала, а мандраж перед встречей с начальством избежать не удалось, к тому же страх неизвестного тоже изредка выглядывает из-за угла и издевательски тыкает в бок.

Директор кивает и приглашает меня в свой кабинет, который хоть и выглядит получше, чем все вокруг, но тоже оптимизма своим внешним видом не внушает. Там он открывает окно.

Холод врывается в затхлое пространство и щиплет мои щеки. От него даже немного голова проясняется, и я, собравшись с мыслями, смотрю упор на начальника, который тоже задумчиво рассматривает меня.

Терплю и взгляда не отвожу, потому что знаю, что люди не любят тех, кто отводит глаза, так как считают, что так делает человек, только когда что-то скрывает или врет.

При этом чувствую себя неловко и почему-то виновато, но все же удается подавить противоречивые эмоции и сказать наконец то, ради чего сюда, собственно, и явилась, хотя изначально себе в этом признаваться не хотела.

— Я хочу уволиться, — выпаливаю свое желание прямо и без обиняков, решив, что сейчас ходить вокруг да около не мой путь. Надо закончить все поскорее и уйти отсюда.

Бенедикт Виссарионович приподнимает брови, но не выглядит шибко удивленным, скорее всего ожидал чего-то подобного. Я же сверлю взглядом прямоугольную табличку на столе с его именем и больше не смотрю ему в лицо.

— Значит, все-таки решила уволится? — даже как-то сочувственно спрашивает он. — Но учитывая ситуацию, это лучший выход для всех.

— Да, наверное, — машинально соглашаюсь я, хотя и понятия не имею, что он имеет в виду и на что намекает.

— Не передумаешь? — также вежливо и с дежурной улыбкой уточняет он у меня.

Я в ответ лишь молча пожимаю плечами.

Начальник, теперь уже бывший, тяжело встает и, взяв со стола лист с напечатанной на нем формой, пишет что-то некоторое время, а после он ставит печать и говорит:

— Сперва зайди в отдел кадров, после них в бухгалтерию. Когда получишь пометку в базе Социо-Данных и трудовую книжку, зайдешь ко мне. Я тебе отдам справку об увольнении в распечатанном виде.

— Отрабатывать ничего не надо? — на всякий случай уточняю я. Можно было дурочку включить и сделать вид, что забыла про двухнедельную отработку, но проклятая честность вновь не дала смошенничать. Опять себе в убыток поступаю, как лохушка последняя.

— Нет, не надо, — он снова бросает на меня продолжительный и внимательный взгляд. — Достаточно того, что ты сама уволилась.

Что он имеет в виду, опять же понятия не имею, но привычно молча киваю, а после растерянно беру в руки лист с печатью и для удобства сгибаю его пополам, соединив края бумаги вместе.

Последние слова Бенедикта Виссарионовича прозвучали как-то и странно, и неприятно.

Я невольно чувствую, что за его многозначительными намеками скрывается что-то нехорошее, но вот что именно – хороший вопрос. Опять же, расспросить поподробнее не решаюсь.

Да и страшно заглядывать в эту коробочку, в этот похрустывающий и скрипучий ящичек Пандоры, ведь подсознательно догадываюсь, что в ней скрывается что-то очень и очень гадкое, давно разложившееся и мумифицировавшееся, давно потерявшее свой изначальный облик.

И сейчас просто уже хочу сбросить с себя лишний груз в виде работы. Это место давит на меня своей ветхостью и запустением. Я словно в трупе разлагающемся нахожусь, поэтому хочется уже убраться отсюда куда подальше.

— Что ж, можешь идти, — наконец отпускает меня директор.

Встав со стула, я решаю сперва идти в отдел кадров, как и посоветовал директор, и уже на выходе из кабинета на мгновение оборачиваюсь на мужчину, который перекладывает на столе документы, и включаю Систему.

Когда я вижу зеленые показатели – пусть и всего лишь чуть-чуть заполненные, то немного становится легче. Значит, относится босс ко мне в принципе положительно, что весьма неплохо. Жаль, конечно, что ухожу с работы, но Бенедикт Виссарионович выглядит так, словно с его плеч наконец тяжелую ношу сбросили, и он явно в душе рад, что я увольняюсь. Облегчение на его лице трудно не заметить.

Дезактивировав систему, я больше не колеблюсь ни секунды и направляюсь в отдел кадров, подавив любые ростки сомнений и сожалений, что проросли в душе в течение непродолжительного разговора с начальством.

Уволилась так уволилась. Раз решили – значит, решили.

Отдел кадров меня встречает громким шумом.

Шумит, а точнее трындычит, тараторит, не переставая ни на секунду, одна из теток, что там штаны просиживает. А я же стою посреди кабинета, как идиотка, неприкаянная, игнорируемая и невидимая, трачу свое время, слушая ее бесконечную болтовню ни о чем в стиле «ля-ля-ля тополя» и сплетни, которыми она обменивается с соседкой.

В итоге, я все же не выдерживаю и громко кашляю, чтобы наконец обратить на себя внимание, а после, не скрывая раздражения, озвучиваю причину своего визита:

— Простите, мне надо запись сделать в трудовой книжке, что я увольняюсь! — и машу бумагой с печатью начальника.

Тетка поворачивается ко мне и недовольно поджимает губы, ведь я посмела отвлечь ее величество от такого важного занятия, а потом зычным приказным тоном она выдает:

— Имя и фамилия!

— Чья? — сперва недоумеваю я. — А! Лика Шилова.

Кадровица несколько секунд смотрит в монитор.

— Аааа, так ты эта… — презрительно смерив меня взглядом, она снимает круглые очки и кричит молоденькой девушке, чье рабочее место запрятано в самом дальнем уголке кабинета за кучей папок, что громоздятся на столах неровными, кривыми небоскребами. — Эй, оформи увольнение! Смотри не ошибись ни в чем, еще проблем нам не хватало!

Я сажусь перед указанной девушкой. Она робко улыбается мне и, взяв бумагу от директора компании, минут десять заполняет что-то в компьютере, пока я в скуке изучаю странный прибор, лежащий возле сотрудницы и похожий на считыватель штрихкодов. И проследив за проводком, обнаруживаю, что он подсоединен к процессору, а по мигающему красному маячку становится понятно, что он включен.

— Простите за ожидание. Вот и все. Осталось только малость, надо передать соответствующую информацию в базу Социо-Данных, — с вежливой и извиняющей улыбкой тихо произносит девушка.

В ее голосе также слышны нотки сочувствия и жалости, но их природа мне тоже неизвестна. Почему все так на меня реагируют? Да что вообще происходит?

— Вы правша или левша? — спрашивает она.

— Что? — от неожиданного вопроса сперва впадаю в ступор, а потом все же отвечаю. — Правша.

— Тогда можете левой стороной сесть? — просит она.

Я, немного помедлив, выполняю соответствующее действие.

— Да, все правильно, вот так. Теперь можете голову наклонить и волосы убрать?

Подчиняясь просьбе, убираю волосы, собранные в хвост, на правую сторону трясущейся рукой. Тело потихоньку покусывает страх от непонятности ситуации, и меня начинает потряхивать слегка. Почему с меня требуют такие странные действия?

Девушка берет в руки прибор, похожий на сканер штрихкодов в магазине, и прикасается к моей шее слева, на пару сантиметров ниже уха, где-то рядом с яремной веной. От холодного прикосновения устройства меня передергивает, и я невольно отшатываюсь.

— Странно, — девушка удивленно смотрит в монитор. — У вас чип разве не слева? Обычно правшам его слева вживляют.

«Что, простите?! Какой такой нахрен чип?!» – мысленно заорала я чаечкой, а после в шоке уставилась на кадровицу.

Видимо, мое лицо настолько перекосило от непередаваемого букета чувств, что она недоуменно моргает, заметив мою странную реакцию на совершенно, по ходу, обыденную для этого мира вещь.

Молчание или, даже сказала бы, вынужденная рекламная пауза начинает совсем уж неприлично затягивается, и мне все же удается взять себя в руки.

Я выдавливаю вымученную улыбку:

— Он у меня справа, — с непроницаемым видом лгу я, и даже голос не дрогнул.

Кажется, уже настолько быстро научилась реагировать и выкручиваться на месте из-за очередного нового шокирующего откровения об этом мире, что теперь меня можно отправлять хоть в шпионы, хоть в разведчики.

Разворачиваюсь правой стороной. Девушка прикасается того же места, где до этого слева. Издав писк, прибор замигал красным датчиком. Наверное, данные в компьютере все же появились, загрузились, потому что девушка произносит с укоризной.

— Что же вы сразу не сказали, что чип у вас справа?

— Вы приказали слева сесть… А я задумалась о своем… И не заметила… что не та сторона… А поправить не успела, — запинаюсь, оправдываюсь я, отчаянно блефуя. — Я и сама иногда забываю, что он нестандартно расположен.

Девушку неловкие оправдания либо полностью устраивают, либо ей все равно. Она сосредоточенно вносит данные, еще пару раз касается моей шеи прохладным прибором.

Я сижу, выпрямившись до боли в спине, а руки сжаты в кулаки и лежат на коленях. От нового открывшегося, потрясающего и просто волшебного факта о мире романа аж дыхание сперло, а внутренности перекрутило.

После девушка отдает распечатанное заявление об увольнении, которое я заполняю подрагивающей рукой. Она ставит печать, отдает мою трудовую книжку.

Дальше я подхожу к злой недовольной тетке, которая, как оказалось, была главной в отделе кадров, она мне тоже ставит печать и больно тыкает своим считывателем в шею несколько раз. А затем спроваживает меня за дверь, гневно зыркнув напоследок.

В крайнем потрясении я вываливаюсь с кабинета отдела кадров, и не иду дальше в бухгалтерию.

Долго, до боли давлю, щупаю то место, рядом с ухом, и нахожу крупный продолговатый шарик, который в диаметре миллиметров пять. Медленно накатывает полное осознание, а затем ярость и злость.

Я чипирована! Как корова на ферме! Как сраное животное!

Какого черта?! Такого и близко не было в книге начальницы!

Катерина ни разу нигде в своих любовных стенаниях о Маратике не упоминала о повальном чипировании в этом мире! И да, я думаю, что оно повальное, потому что из-за нескольких человек не было бы считывателей в такой небольшой фирме, в которой имела несчастье работать я.

В прошлом мире тоже ходили разговоры и слухи о чипах, но таких технологий не было в массовом производстве. Гипотетическое нововведение только на уровне обсуждения в правительстве осталось, и тогда все оправдывалось якобы пандемией коронавируса, что чипы ради здоровья надо всем воткнуть в тело.

Как же это отвратительно…

Думала, что хуже скрытых камер быть не может, но нет пути совершенству. Кажется, что вот оно, дно уже, самое днище, ан нет, снизу еще постучали. Чип, варварски впаянный в шею, определенно пока победитель на сегодня по номинации «самая омерзительная вещь в мире».

То-то я заметила, что навигатор на телефоне мой путь строит, даже если я его с собой не беру. Еще думала, что это глюк такой, а нет, мобильник небось синхронизирован с чипом, и каждое мое действие определяет в пространстве, постоянно отслеживая местоположение двадцать четыре часа, семь дней в неделю и триста шестьдесят дней в году.

Чувствую себя оскверненной, грязной, нечистой, испорченной.

Я начинаю раздирать ногтями шею справа, где находится чип. Хочется вырвать его, выдрать с мясом. Я готова расковырять дыру в шее, даже если этим себе все сосуды, вены и артерии порву и помру от кровопотери.

Но хоть умру свободной, а не рабом! Да я сейчас даже хуже раба! Просто лабораторное животное!

Даже смерть от сюжета больше не пугает.

Я не хочу так жить, не хочу здесь жить под постоянным, неустанным наблюдением.

Это место, этот мир просто отвратителен! Ужасен!

Как вообще можно было умудриться прописать столь омерзительную вселенную? Да в каком месте это жанр легкого современного любовного романа? Начальница, когда все это сочиняла, явно долбанулась на всю голову.

Да тут чипы в жопе и скрытые камеры на каждом шагу!

Я малодушно зажмуриваюсь, так и стою в коридоре, прижавшись спиной к прохладной стене, и больше не желаю никуда идти. Но, в конце концов, нахожу в себе силы успокоиться и временно беру эмоции под контроль. И все же отправляюсь в следующий пункт назначения – бухгалтерию.

Глава 16

В бухгалтерии я получаю справку, что никому ничего не должна и что мне никто ничего не должен. Также пикают мой чип, внося данные, и я терплю, закусив дрожащую от обиды губу.

Выскочив из кабинета, стремглав залетаю в туалет, хлопнув дверью, и там на несколько минут закрываю лицо руками и стараюсь не расплакаться.

Потом что чип – это уже слишком. Как же унизительно! Можно ли его как-нибудь вынуть? Может, воспользоваться Системой? А не будет ли проблем из-за этого… Вдруг местное государство мне за это а-та-та по жопе сделает?

Да и получится ли Системой извлечь чип из плоти? Вдруг они напрямую связаны между собой…

Хотя вряд ли, конечно, ведь Марат очень удивился, когда я упомянула о Системе в ресторане. Так что, какова ни была бы причина возникновения Системы, то ответ на это кроется в чем-то совершенно другом. Хоть небольшое, но утешение в этом беспросветном мраке.

С тяжелыми мыслями я угрюмо рассматриваю в небольшом круглом зеркале над грязным умывальником свое бледное отражение с покрасневшими глазами, но в них ни единой слезинки, за что уже себе благодарна. Удалось сдержаться и не разрыдаться всем на радость, как жалкое ничтожество и слабачка. К тому же истерика совершенно ничего не решит…

Какой же поганый этот мир! Может, сделать исекай? Тут достаточно высоко, пятый этаж…

Но воспоминание о собственной смерти быстро приводит меня в чувство и вызывает рефлекторную дрожь по всему телу, и я испуганно обхватываю себя руками.

Ну что за глупость! Пока я жива, я могу решить проблему, а чип…

Что ж поделать, если мир здесь антиутопический. Большой Брат мало того, что следит за всеми, да еще и свечку подержит, если что. Видимо, здесь члены партии ЦК КПРС такие же слуги народа, как и депутаты в прошлом мире. Только на благо людей и стараются, ночами не спят и тяжелую думу держат, как бы всех облагоденствовать, если не тотальной цензурой, так чипами в жопу.

Аккуратно отодвинув завитушки растрепанных волос, разглядываю шею с правой стороны, тонкая бледная кожа уже вся испещрена красными бороздами. Я там до крови все исцарапала, и периодически бессознательно снова и снова тянусь к шее и расчесываю место, где вживлен чип.

Теперь, когда узнала, что он там есть, я его присутствие в теле ощущаю очень остро, чувствую его каждым нервным окончанием, отчего изнутри все чешется, будто в организме насекомые ползают. К тому же еще и при повороте головы он ощутимо колет, свербит, перекатывается, выпирает.

Чип словно огромная металлическая заноза, что воткнулась в глубоко под кожу, и никак не вытащить теперь, и она при любом движении вызывает дискомфорт вплоть до боли.

Скорее всего именно из-за чипа я слышала звон в ушах, когда ехала в метро. Вот гадость…

Но постепенно злость в душе спадает и явно не без помощи запаха влажной сырости, что нагло лезет в ноздри. Я поднимаю голову и замечаю на подвесном потолке и на стенах туалета коричневые разводы – следы протечки с крыши, и они тут сильнее всего, чем в коридоре, холле и кабинетах.

В старом мире в офисе как-то раз был потоп из-за прорвавших труб отопления. После долгое время намокшие полы, перекрытия, потолки и стены пахли слабым гнилостным запахом, но приятным и нежным, терпким и совершенно отличающимся от обычного сладковатого аромата разлагающейся органики.

Я закрываю глаза и дышу глубоко и размеренно. Почему-то запах успокаивает и заставляет забыться. Он обволакивает, вызывает щемящее чувство тоски, словно я вернулась в старый мир.

Пряный аромат отсыревшего бетона мне настолько же нравится, как и сухой запах земли, которыми пропахли поезда, платформы, вестибюли и тоннели метро.

Иногда в душе возникает смутное желание, чтобы поезд остановился внутри, в густой темноте между станциями, открыл двери, и я тихонько выскользнула бы во тьму тоннеля и исчезла бы в нем без следа, спряталась бы от всех навсегда, стерев само воспоминание о себе из памяти людей.

Но сидеть целый день в туалете и нюхать сырость намокшего помещения я не могу, как и удрать в тоннели метро, поэтому больше не предаюсь мечтаниям и долго-долго мою руки с мылом в холодной воде, будто хочу смыть всю грязь этого мира, пока не понимаю, что слишком уж затянулся процесс, так как кожа пальцах из-за воды уже успела аж побелеть, скукожиться и сморщиться от воды.

Скрипнув зубами, я загоняю все оставшиеся эмоции вглубь себя, как и всегда, и, окончательно успокоившись, направляюсь обратно к начальнику. Перед его кабинетом я замираю на секунду, так как слышу, что он громко разговаривает с кем-то по телефону.

— …Не знаю даже, я же правильно поступил?.. Да-да… Сообщишь ему, хорошо? — за дверью раздается тяжелый нервный шаг. — Да… Да… Ефрему я уже сказал. Да… Да, мне же проще, ей-богу. Это висело проблемой неразрешимой, баба с возу, кобыле легче… Ха-ха-ха, да-да, именно так…

Но долго подслушивать не удалось. Секретарь, которая видимо ходила по каким-то поручениям, вернулась на свое рабочее место и застала меня за недостойным приличному человеку занятием.

И, заметив недоуменный взгляд секретарши, я натягиваю на лицо вежливую улыбку, стучусь и сразу же захожу внутрь, не дожидаясь разрешения. Раз уволилась, то излишне расшаркиваться с бывшим начальством больше не вижу смысла.

Бенедикт Виссарионович, увидев меня, сразу же меняет лицо с сосредоточенного и серьезного на нейтрально-благожелательное и быстро заканчивает разговор по мобильному.

Изучив все справки и бумаги, что я собрала, он ставит свою печать и подпись на них, тоже пробивает мне чип считывателем.

— Ну что ж… Приятно было работать с тобой. Все же ты у нас проработала почти десять лет. Жаль, что так вышло, но жизнь – штука сложная, и никогда не знаешь, какой стороной она повернется, — философски закручивает Бенедикт Виссарионович свою прощальную речь. — Удачи на новом месте!

— Спасибо за хорошие слова! До свидание, — прощаюсь я, не скрывая облегчения.

Ничего себе! Оказывается, я тут целых десять лет проработала. И вот так вот глупо, скучно и нелепо, обидно, топорно и бессмысленно закончилось все.

— До свидания, Лика. Но если что, всегда можете обращаться. Особенно если вдруг решите вернуться на работу, — переходя вдруг на «вы», благожелательно сообщает он о возможной безвозмездной помощи с его стороны.

Но по мимике и глазам заметно, что говорит об этом бывший начальник лишь из пустой вежливости, и очевидно, что обратно брать меня на работу, он не намерен, как и помогать чем-либо.

Значит, все же я каким-то образом была дискредитирована, и моя репутация застряла где-то на социальном дне. Но как я была скомпрометирована и почему – хороший вопрос…

— А кстати, — уже на выходе останавливает он меня вдогонку. — Зайдите в отдел продаж, попрощайтесь с коллегами. Да и вещи ваши наверняка остались на рабочем месте. Все ведь быстро произошло, вы ничего забрать не успели, да и не до этого было…

— Да, спасибо, — улыбнувшись, от души благодарю я его за весьма полезный совет.

Если честно, с этими чипами совсем забыла, что в первую очередь пришла на работу именно за информацией, а все остальное, вроде увольнения, получилось как-то случайно, спонтанно, на эмоциях.

Я, прежде чем отправиться в отдел продаж, решаю все же снять верхнюю одежду, так как была в ней все это время, потому что в офисе зябко, холодно, как в морге. Найдя свободное место на вешалке, кое-как цепляю на крючок пуховик и засовываю шапку в рукав.

И, передергивая плечами от ледяного сквозняка из открытого окна, задумчиво рассматриваю несчастный фикус, который не сегодня-завтра отправится к праотцам, если таковые есть у растений. Утащить бы его отсюда к себе домой. Ей-богу, мне всегда было жалко безответную зелень. Полулысый фикус надо срочно спасать из офисного Освенцима…

Воровато оборачиваюсь, но секретарь сидит на своем месте и шуршит бумаги, скрепляя их степлером, поэтому беспалевно украсть горшок с цветком не получится, а просто по-честному спросить, можно ли себе забрать, не решаюсь.

Потому что позорно как-то – просить… Поэтому проще втихаря стибрить, пока никто не видит. Вот схожу в отдел продаж, и тогда уже на обратном пути, если секретаря на месте не будет, может и получится лутануть этого чахлого заморыша в кадке.

С крамольными мыслями похитить цветок я почти бегу по извилистому коридору с кучей поворотов, пока не оказываюсь в тупике, в самом конце, перед проходом в кабинет без двери.

Сбоку, на стене криво прицепленная табличка гласит, что это «Отдел продаж». Оттуда доносится неразборчивый гул голосов бойко переговаривающихся между собой таких же менеджеров по продажам, каким в этом мире оказалась и я.

Прежде чем войти в отдел, где сидят все сотрудники, с которыми я делила бремя работы, останавливаюсь и прячусь в нишу стены, чтобы морально подготовиться и собраться с духом.

Там скрываюсь несколько долгих минут и мысленно уговариваю себя не принимать ситуацию сейчас близко к сердцу, напряженно наблюдая за тем, как в открытом проеме виднеются компьютерные столы и весело болтающие девушки, сидящие за ними.

Я этих людей вижу в первый и последний раз. Я лишь посмотрю на них всех и сделаю им ручкой, да свои вещи заберу. Больше этих людей я никогда в жизни не встречу и забуду об их существовании.

Но внутри все равно привычно сжимается от неловкости, страха и неуверенности в себе. Ненавижу это ощущение, когда надо приходить в места, где находится куча незнакомых людей, и знакомиться с ними и еще хуже – здороваться.

Но в любом случае надо сейчас собраться, глубоко вдохнуть и сделать все быстро. Также быстро, как случайно прилипшую липкую ленту с кожи одним резким движением отрывать вместе с волосками. Боль надо перетерпеть, и все наладится.

Поэтому успокойся, не паникуй, все пройдет без сучка и задоринки.

Я отлипаю от ниши и, не давая себе больше возможности сомневаться или передумать, пересекаю порог кабинета, где заседают развлекающиеся менеджеры из отдела продаж.

— Всем привет! — громко здороваюсь я.

Бывшие коллеги резко замолкают и немного с удивлением оглядывают меня, а после раздаются нестройные приветствия. Затем все синхронно утыкаются в компьютеры и начинают имитировать бурную деятельность, хотя до этого занимались пустой болтовней.

Видимо, само мое присутствие смущает бездельников, поэтому я больше ничего не говорю, кроме неловкого, общего приветствия, и окидываю взглядом небольшой, тесный отдел, где ютятся девушки.

Н-да, весь кабинет забит женским полом разных возрастов под завязку, мужчин в этом серпентарии в принципе не водится, как и в прошлой жизни. Но это логично – самки рептилоидов всегда сильнее и крупнее самцов, и гнобят своей значимостью.

Скорее всего все самцы человеков компании «Нордст» обитают в серверной в качестве админов, как и в старом мире. Классика капитализма, хотя здесь вроде как коммунизм или социализм или еще какой-нибудь бессмысленный и беспощадный «-изм».

Я слегка провожу рукой по волосам, разглаживая и распрямляя завитки, чтобы сосредоточиться на деле и выбросить лишние мысли из головы. Сейчас мне надо найти свое рабочее место, а я, естественно, не помню, где оно. Парочка столов пустует, и поди догадайся, какой из них мой.

А подходить к каждому непозволительная роскошь, так как компьютерные столы вокруг слишком близко притиснуты друг к другу, а проход между ними тесный и узкий, так еще и людьми на стульях полностью перекрывается, боком пробираться пришлось бы даже худышке.

Рабочая среда, как в прошлой жизни, организована. На каждый квадратный сантиметр человек посажен, и хорошо, что хоть не на цепь. Ностальгия сплошная, хотя по моим воспоминаниям я в старом мире всего два дня назад штаны в офисе просиживала.

Забавная синхроничность получилась: здесь рабочий кабинет для такого количества специалистов оказался таким же непрезентабельным, микроскопический и требующим срочного ремонта, как и в прошлой жизни.

В конце концов, я принимаю волевое решение и выбираю стол, на котором находятся статуэтка кошки в качестве странной подставки под ручки, белая пузатая кружка и деревянный вечный календарь.

Необычные безделушки в моем стиле. Точнее, судя по кружке, которая реально изображает толстячка с большим животом, который держит маленькими ручками свои жиры, стол – на сто процентов мой. Можно даже не сомневаться. Никто в здравом уме такое не купит.

Поэтому уже без лишних сомнений протискиваюсь к рабочему месту под недовольными взглядами бывших коллег, которых пришлось потревожить.

Добравшись до стола, я проводу рукой по гладкой поверхности, и ладонь пачкается до черноты. На рабочем столе лежит просто огромный слой пыли, и она, потревоженная, белесым облаком поднимается в воздух, отчего нос начинает нестерпимо зудеть так, что хочется расчихаться.

Значит, на мое место даже не брали замещающего, временного работника. Как мило, стол, как и компьютер, даже уборщица не протирала при влажной уборке. Я будто прокаженная.

Заглядываю в ящик, нахожу там сменную обувь, шаль, всякие прочие мелочи. Пока я мрачно прикидываю, влезут ли мои скудные пожитки в сумку или надо где-то раздобыть пакет, ведь из дома взять его я не сообразила, меня из задумчивости выводит смешок сбоку.

— Вы только посмотрите, кто сюда заявился! И не стыдно на глаза честным людям показываться? Я бы на твоем месте из дома не выходила бы больше никогда! — тянет противный, издевательский голосок слева.

Я, все еще озадаченная пакетной проблемой, медленно поворачиваюсь на звук и сталкиваюсь взглядом с девушкой, моей соседкой по рабочему месту.

Она глядит исподлобья напряженно, недовольно и зло, а краем глаза я замечаю, что остальные сотрудницы замерли в каких-то молчаливых, выжидательных, напряженных позах, будто собачья стая, что собралась полукругом вокруг добычи и только и ждет команды «фас».

Знакомая ситуация, так обычно выглядит в школе или университетах травля неугодных.

В таких случаях проще гордо и молча игнорировать, так как от тебя ждут определенной реакции: боли, душевной обиды, горечи, уязвленной гордости. Поэтому есть смысл не слушать ничего, что тебе говорят, и мысленно отсутствовать при этом. Потому что слова ничего не значат. Слова, как вода, сквозь пальцы протекут, смысла на них реагировать нет никакого. Пустая трата времени, а время – деньги.

А вот уже физическое насилие со стороны потерявших берега лысых обезьян надо пресекать с особой жестокостью, на которую только способен. Потому что это уже оскорбление, и такое спускать нельзя. Всего лишь один раз на место поставишь, рожу разукрасишь, на парашу усадишь, и от тебя, как минимум, отстанут на время или если повезет, то навсегда, а максимум – игнорировать будут, но так даже лучше.

Поэтому я и выбираю стандартную тактику, формулу, выведенную собственным опытом и специально созданную для таких случаев: просто многозначительно молчу и размеренно выполняю свои дела, из-за которых и заявилась в этот гадюшник.

Собака лает – караван едет. А у меня талант отключаться от окружающей действительности – моя личная суперспособность, как человека с начальным аутический расстройством. Как говорится, было бы счастье, да несчастье помогло.

Но местная заводила явно сдаваться не хочет и снова открывает рот, чтобы дальше продолжить свои дешевые провокации в лоб, топорные как топор. Однако, ее прерывает зашедшая в отдел женщина в строгом, деловом костюме.

— Лика, ты вышла с отпуска? — спрашивает она удивленно.

Бросаю на нее быстрый взгляд и, заметив, как встревожились окружающие сотрудницы, догадываюсь, что она глава отдела, и, помедлив секунду, кратко отвечаю:

— Я уволилась.

— Понятно, — она лишь кивает и садится за свое место.

Я же, недоуменно пожав плечами от тарантиновского диалога, усиленно запихиваю все свои пожитки в сумку, которая, недовольная от слишком большого количества вещей, уже раздулась по бокам, начинает трещать как-то совсем нехорошо, а молнию теперь не застегнуть, наверное, даже с помощью Системы.

— Как у тебя хватило наглости прийти сюда? — снова раздается сбоку противный ехидный голосок, но уже тихо-претихо, чтобы только я услышала.

Быстро же дамочка очухалась после прихода местного начальства, и я в досаде морщусь, когда один из предметов вываливается из сумки на стол и, покатившись, падает вниз.

— Да что б тебя в сраку выгнуло и не распрямило! — Ругнувшись себе под нос, я с трудом лезу под стол, чтобы поднять округлый, продолговатый предмет. Кажется, это футляр с беспроводными наушниками внутри, только давно и безвозвратно разрядившиеся.

Вот не до местнячковой лидерши и подстрекательницы мне сейчас совершенно! Болтает под руку и мешает сосредоточится. Тут задача, достойная тетриса – как все вещи запихнуть в сумку, которая меньше всех офисных пожитков в раза два, и не порвать ее в процессе.

Но тут случайно замечаю ошеломленное лицо враждующей со мной девушки, которая прямо сейчас решила устроить филиал школы с ее буллингом, издевательствами и травлей прямо на работе.

Упс, кажется, ругательство на упавшие наушники она приняла на свой счет. Поэтому невольно из меня вырывается оправдание на ее предыдущую провокацию.

— Я вообще-то здесь работаю… Точнее, работала… А, пофиг! — в полголоса отмахиваюсь я.

Та аж обрадовалась, что я наконец-то среагировала. Выражение лица у нее стало такое вдохновенное, будто манна небесная с неба свалилась, и тут же кинулась развивать тему.

— Как тебе не стыдно людям-то в глаза смотреть, — снова с издевкой в елейном голосе многозначительно растягивает слова бывшая коллега, ожидающая, наверное, какой-то моей однозначной реакции, которую, возможно, я уже демонстрировала при подобных намеках.

Да вот только я ни хрена не помню, поэтому мне все равно. Хотя вру, мне не все равно. Я злюсь, потому что не помню ни черта!

— А почему мне должно быть стыдно? — громко спрашиваю я с холодной вежливой улыбкой, натянутой, как бельевая веревка, когда я решила на нее всю постиранную одежду повесить, накопившуюся за месяц.

И все же ярость поднимается по внутри знакомой удушающей волной, от которой сжимаются кулаки и темнеет глаза, а тело гудит от всплеска адреналина. Натуру холерика ни скрыть, ни контролировать невозможно. Эмоции всегда идут впереди разума.

— Таисия, прекращай! Сколько можно! Не работаешь, а только и делаешь, что болтаешь! Ты обещала еще на прошлой неделе договор дооформить, и где он? Где, я спрашиваю?! — рявкает глава отдела на нее, а та испуганно втягивает голову в плечи, прячется за монитор и перестает донимать меня двусмысленными намеками непонятно на что.

А вот и зря, потому что интерес появился уже у меня.

Я внимательно изучаю внешность настолько открыто ненавидящей меня девушки. Она востроносая, темноглазая, темноволосая, с идеально уложенным каре. Но не шибко красивая, однако посимпатичней меня будет, хотя и ненамного, и тоже низкорослая, как я. Зато телосложение у нее худое – повезло ей, настоящая ведьма, небось еще ест и не толстеет.

И если меня спросить, кого эта Таисия напоминает, то я бы сказала, что она – тот самый типаж француженки с хрустом французских булок, или типаж царицы Клеопатры из Египта, или как антропоморфная кошка из одного неприличного видео.

А еще сбоку на ее правой щеке багровеет огромный синяк, который та старательно пытается спрятать, прикрыть волосами, и постоянно сидит ко всем и особенно ко мне левым боком.

Внимательно изучив и, главное, запомнив ее внешность, я нахожу у себя приколотый к стене лист с побледневшим, давно выцветшим списком специалистов фирмы и нахожу нужные мне имя-фамилию – Таисия Котова.

Ну, или как в книге ее называли по прозвищу Тася Кошка – одна из закадычных подружаек Катерины, немаловажная часть ее многочисленной свиты.

По крайней мере, так было в романе. А еще она – второстепенная злодейка, по статусу повыше моего будет, и даже имела второстепенную сюжетную линию, но тоже померла, как и я, пусть и чуть позже.

Я раздраженно ворчу под нос очередные ругательства и с большей силой, чем нужно запихиваю округлую кружку в сумку.

Не СЛР, а какая-то Тетрадь Смерти! Начальница всех поубивала. В книге почти все отрицательные персонажи подохли, кроме главных героев.

Оставшееся время сборов прошло в похоронном тяжелом молчании под косыми взглядами бывших коллег, которые я буквально ощущаю кожей. Воздух словно полностью загустел, как студень, в этом и так тесном помещении.

Отчего я периодически отвлекаюсь, подвисаю, уставившись в одну точку, и расчесываю шею, так как никак не могу избавится от ощущения инородного тела в шее. Чип перекатывается под кожей или в мышце или где там он закреплен. Больше не могу не ощущать его, не могу о нем забыть.

Затем я прощаюсь с негостеприимными девушками, они со мной тоже – пусть и без особого энтузиазма, но с явным и нескрываемым облегчением, хотя не только они испытывали его, но и я.

Краем глаза замечаю, что Таисия исподлобья провожает меня тяжелым, странным взглядом до самого конца, пока с коридора меня становится не видно.

Я захожу в туалет. Там умываю лицо холодной водой, чтобы унять мандраж, а после активирую Систему и смотрю на свою полоску здоровья в забрызганное каплями воды зеркало. Она почти вся заполнилась – это меня успокаивает окончательно.

И отключив Систему, я сосредоточенно вытираю мокрое лицо бумажным полотенцем и одновременно напряженно обдумываю свою первую и последнюю встречу с коллегами по работе в новом мире.

Блин, если бы знала с самого начала, что это та самая Тася Кошка, то вступила бы с ней в перепалку, развела бы полемику, вывела бы на нужный разговор до того, как глава отдела вернулась в кабинет, но что жалеть о содеянном…

Теперь же главная подружка Катерины и рта не раскроет, даже если вернуться обратно в кабинет, так как она местного шефа на каблуках боится, как огня, ведь та ее на дух не переносит, бесконечно загружает работой по самые гланды и постоянно ругает на чем свет стоит. Самое обидное, что вспомнила об этом, только когда увидела их взаимодействие.

Но в любом случае вестись на провокации и вступать в диалог при всех остальных коллегах изначально не было смысла, ведь беседа предполагается не для чужих ушей. Поэтому не нужно жалеть о том, что сделала или не сделала, а нужно сосредоточиться на главном и понять, как вытрясти из Таисии Котовой информацию.

Ведь по роману она сначала была самой лучшей подружкой Катерины, самой приближенной к ней, знающей секреты и ее планы, а после по сюжету Тася вдруг превратилась во второстепенную злодейку, которая попыталась увести Катерины Марата, соблазнив его.

Другими словами, Тася Кошка – самый настоящий бесценный клад с информацией.

К тому же, и она – второстепенный антагонист, и я - третьестепенный, и обе мы по итогу помрем из-за главных героев, поэтому, скажем так, злодейкам есть, о чем потолковать и что обсудить между собой.

Единственное, есть определенная опасность или даже угроза… Кто знает, может, среди других сотрудниц есть еще скрытые шпионки и подружки Катерины, которые ей докладывают.

Поэтому лучше бы Таисию отловить где-нибудь вне офиса, чтобы никто из других коллег не увидел наше общение. Например, можно это сделать на обеденном перерыве. До него осталось всего два часа. Подожду – не облезу.

Задерживаться в офисе больше не было смысла, поэтому я тихонько покидаю его, даже не встретив никого по коридору до самого выхода. Но, к сожалению, секретарь честно сидела за своим рабочим местом и что-то вбивала в компьютер, и фикус теперь не украсть!

Все планы, что я строила, рухнули, как карточный домик! Ну что за неудача! Вот так всегда, хочешь доброе дело сделать, а тебе возможности не дают.

Бросив гневный взгляд на ни в чем неповинную секретаршу, я накидываю на себя пуховик и натягиваю шапку на непослушные волосы, которые уже растрепались из собранного хвоста. Сквозь зубы бурчу прощание и хлопаю от души дверью так, что аж уши оглушило на несколько секунд.

Спустившись по лестнице, я вываливаюсь наружу и, глубоко вдохнув холодный влажный воздух, осознаю, насколько была напряжена до этого.

Во дворе я выбираю местечко, с которого открывается лучший обзора на дверь в офис, и оно оказалось вместе с лавочкой, заваленной снегом по самое не балуй. Там я успешно устраиваюсь на краешке холодной скамейки и начинаю неустанно бдеть и следить за входом в парадную, в томительном ожидании и с надеждой, что таки смогу на перерыве удачно отловить Таисию Котову для разговора по душам.

Около двух часов я мерзну, то сидя на лавочке, то нервно ходя по кругу и стаптывая снег в палисадниках и дорожках. Ноги уже замерзли и намокли, с носа течет, а я громко шмыгаю им, вытираю его рукавом, так как платка у меня попросту нет.

Глаза постоянно слезятся от холода, а на ресницах застыли растаявшие капельки воды, которые то и дело смахиваю.

А плечо оттягивает тяжелая, вздувшаяся от вещей сумка, которую закрыть так и не удалось. И я периодически снимаю ее с плеча и скидываю то на землю, то на лавочку, то вешаю ее обратно то на левую сторону, то на правую.

Все два часа моих чаяний на холоде время от времени злюсь до зубного скрежета, что так и не смогла спасти цветок из офиса. При этом адекватная часть меня пытается воззвать к остаткам разума, утешить, примирить с неудачей, напоминая, что как бы я тащила растение по морозу без пакета и какого-либо утепления. И наверняка своим спонтанным спасением только угробила бы многострадальный фикус.

Также все время непрерывно расчесываю и расчесываю шею до крови с правой стороны.

Поздравляю! Определенно, у меня появился новый нервный тик. Мало мне обычного обсессивно-компульсивного расстройства, теперь еще и дырку собираюсь в шее проделать, чтобы вынуть чип.

И чтобы хоть как-то остановить себя в деструктивных начинаниях, иногда к месту чипа прикладываю снег, потому что холод хоть немного, но снимает зуд и боль.

Вскоре от такого святотатства горло начинает печь и свербеть, угрожая простудой.

Ну, спасибо великодушно, еще и за начинающуюся болезнь! Хотя в этом, конечно, виновата только я сама…

Чего я вообще прицепилась к чипированию в этом мире? Какая разница, для чего микросхемы натыкал в шеи местный СССР? Может, чтобы проще было в светлое будущее коммунизма людей отправлять стройным шагом, даже тех, кто не хочет. К тому же, пока на лоб QR-код не прилепили ведь (хоть какое-то утешение), поэтому можно и потерпеть…

Наконец, около часа дня начинают выходить обедать бывшие коллеги. Я же отбегаю и прячусь за дерево. И уже оттуда аккуратно выглядываю, и внимательно слежу за выходящими людьми.

Но Таисии все нет и нет, и я, решив, что сегодня не повезло, огорченно шмыгаю носом и подумываю уже благополучно покинуть свой наблюдательный пост, как дверь все же открывается еще раз, и из нее выходит закадычная подружка Катерины в пальто и без шапки, почему-то озадаченная и хмурая.

Она совсем не смотрит по сторонам и что-то быстро и раздраженно пишет в телефоне. И совсем не замечает меня, потому что, когда я ей преступаю путь, девушка от неожиданности отшатывается, чуть не взвизгнув, но сдержавшись, наверное, только из невероятного самоконтроля. Но по ней заметно, что она умудрилась перепугаться по усрачки.

— Чего тебе надо? — грубо спрашивает она меня и пытается обогнуть по дуге, но я снова безапелляционно преграждаю ей путь в духе гопников из падика.

— Разговор есть, — сухо говорю я.

Прессовать по классике школьных хулиганов не мой конек, но все же вижу цель – не вижу препятствий. Я тут два часа мерзла не для того, чтобы отступить, стушеваться и смалодушничать на пол пути.

— Мне не о чем с тобой говорить! Уйди с дороги! — злобно цедит Тася Кошка свой приказ сквозь зубы.

Я же высокомерно приподнимаю брови и вздергиваю подбородок, но упрямо не даю ей пройти. А обойти ей меня непросто, потому что стоптанная тропинка в глубоком снегу очень узкая, только на одного человека и рассчитана, и двум там не разойтись даже при большом желании.

— Ты сейчас как прокаженная. С тобой даже в поле вместе срать чревато последствиями, знаешь ли, — с издевкой в голосе тянет Таисия Котова, явно продолжая тему мутных, неопределенных оскорблений, которыми она развлекалась среди моих бывших коллег два часа назад.

— И чем же я так провинилась, что со мной даже дерьмом теперь обмениваться зашквар? — с бравадой парирую я, но она деланная, притворная.

В фразах второстепенной злодейки явно проскальзывает что-то странное, неприятное и даже не связанное с Катериной и Маратом Гаджиевым. Такое же, на что намекают все, с кем я имела неудовольствие встретиться и разговаривать. Но что скрыто за словами окружающих людей я не понимаю и не помню, отчего закусываю губу и нервно пощелкиваю пальцами.

Однако, в ответ Таисия лишь многозначительно хмыкает, но раскрывать тему подробнее, либо как-то развивать, она явно не желает.

Поняв, что подробностей больше дождаться, я тоже решаю не вскрывать эту тему. Не сейчас это мне нужно знать, поэтому больше не хожу вокруг на около и отвлекаюсь на все подряд.

— Тася Кошка, я не про себя хочу поговорить, а про Катерину, — напрямую говорю я в расчете, что чистосердечным признанием, зачем мне нужно пообщаться с ней, получится убедить ее уделить хоть немного времени на разговор со мной, ведь гнобить на работе и настраивать против меня коллег у нее время всегда находилось, так почему сейчас все по-другому…

— Я и не сомневалась, что про нее. Я уже сказала, говорить мне с тобой не о чем! И не смей меня называть ни по имени, ни вообще – мы не подруги! — гневно шипит она, встряхнув волосами.

Я же устало вздыхаю. Ситуация попросту зашла в тупик. И как теперь подступиться к этой шипящей Кошке?

Таисия с самого начала цеплялась ко мне, как только я тут работать стала. Сперва по мелочи, но беззлобно, чисто по фану. Это были обычные подколы, она и к другим сотрудницам приставала с придирками и баламутила коллектив.

Но как только я перешла дорогу Катерине в ее охоте на Марата Гаджиева, то я вообще во враги оказалась записана, попала в черный список небожителей на каблуках. И началась медленная, но верная травля как на работе, так и в принципе, когда встречались на вечеринках и клубах, ее закадычная подружка покоя не давала. А пересекаться с ней приходилось неоднократно, ведь Тася тоже входит в гарем «девочек Марата», хоть и в качестве запасной единицы.

Хотя вообще не удивлюсь, если непрекращающиеся издевательства исходили по большей части по науськиванию со стороны Катерины, именно из-за ее приказов милосердных…

Поэтому я активирую Систему и разглядываю показатели над головой Таисии, и тем самым подтверждаю свое интуитивно предположение.

Да, я ее раздражаю, наверное, как и все люди женского пола. Но ненависти ко мне категоричной она не испытывает. Полоски ближе к зеленому спектру, чем к красному. То есть, как я и думала, ее внешние слова и поступки отличаются от ее реальных мотивов. Скрытых мотивов…

Окончательно взбесившись и потеряв последние остатки терпения, Таисия, матюгаясь последними словами, обходит меня, проваливаясь по колено в снег, и бросает напоследок красноречивый, злобный взгляд. И без системы понятно, что прямо сейчас она явно меня удавить хочет – это точно.

Я отключаю Систему и не оборачиваюсь ей в след, но все же говорю достаточно громко:

— Беременность Катерины. Вот, что я хочу обсудить с тобой, ведь ты ее близкая подруга…

Но та лишь молча шагает прочь, хотя на секунду показалась по хрусту снега, что она все же замедлилась, и я использую еще один козырь:

— Я просто хочу разобраться, что за непонятное дерьмо творится с ее странной беременностью. Мне нужна хоть какая-нибудь информация, — честно признаюсь я и добавляю к своим словам еще кое-что. — Китти.

И даже спиной ощущаю, как Таисия вздрагивает, замирает и оборачивается, а после секундной заминки бежит ко мне и, резко развернув меня так, что я, едва не потеряв равновесие чуть, не падаю в сугроб, прищурившись, глядит в мои глаза и яростно стискивает ворот моей одежды и шипит испуганно:

— Откуда… Откуда ты узнала об этом прозвище?!

Глава 17

— Кто тебе сказал?! — кричит она. В ее голосе слышны нотки плохо скрываемой истерики.

Я изо всех сил пытаюсь стряхнуть ее руки с ворота пуховика, потому что она практически придушила меня, вцепившись до белых костяшек.

— Одна… птичка… напела… — с трудом глотая воздух, многозначительно намекаю я, а лицо искажается от болезненной победной усмешки, которая нужна только лишь для того, чтобы взбесить ее еще сильнее, ведь в действительности все, что я знаю, – лишь смутные догадки и предположения, основанные на косвенных фактах из сюжета романа.

Однако, Таисию не так просто провести. Она внимательно, цепко и неотрывно всматривается в лицо, слишком приблизившись ко мне, тем самым нарушив все возможные и невозможные личные границы, и я невольно отвожу взгляд в сторону.

Не могу я смотреть людям в глаза напрямую, просто не могу! Это выше моих сил!

— Ты ведь больше ничего не знаешь, не знаешь… Да и не можешь ничего знать… Откуда… — бормочет она, продолжая сжимать воротник пуховика, ткань которого уже трещит и готова разорваться под пальцами разъяренной фурии. Она резко дергает его на себя снова и снова с каждым брошенным словом, а с ним до боли в шее мотается туда-сюда и моя голова.

Я покачиваюсь от каждого рывка уже на цыпочках, из последних сил удерживая равновесие на неровно утоптанном снегу, и безуспешно пытаюсь сбросить с себя ее цепкие руки, но тщетно, она сильна, как клещ весной.

И выпутаться из ситуации, в которой оказалась только лишь по своей вине, кажется теперь чем-то нереальным. Таким же, как вероятность выжить в новом мире, написанном жестоким автором, по недоразумению оказавшимся моим непосредственным начальством в прошлом жизни.

— Ха! Верно, так оно и есть! Не знаешь! — утвердительно дергает Катеринина подружка еще раз за воротник гораздо сильнее, чем было до этого, и я хриплю, закашливаюсь, так как она уже почти задушила меня окончательно. Из глаз брызнули слезы, а совершенно естественная в такой ситуации паника от удушья постепенно холодом охватывает меня, мешая мыслить здраво.

«Догадливая зараза!» — мысленно окрестила я ее когда-то так, когда читала про нее в СЛР. И сейчас эта емкая характеристика, как нельзя кстати, подходит ей на все сто процентов.

Но внешне я лишь неопределенно пожимаю плечами на очевидную правду, что выплевывает она в нервном и злом исступлении, и лишь желаю прекратить наше ставшее излишне близким общение.

От цветочного запаха ее духов, насыщенного и сладковатого, вспоминается душок мертвечины, что вечно стоит в съемной квартире.

Да и не вижу смысла отпираться, лгать и убеждать, что я знаю больше, чем еще одно ее прозвище, которое неосмотрительно, а может, и намеренно ляпнула Катерина своей заклятой подружке в книге и которое при этом страшно взбесило эту второстепенную злодейку Таисию Котову.

Да и, к большому сожалению, мои жалкие актерские способности годятся лишь для каких тупых пней как Марат и Катерина, а опытная и с айкью повыше хлебушка Тася Кошка на раз-два способна раскрыть обман. Блефовать не выйдет, как бы того не хотелось.

— Но ты в любом случае от меня не отстанешь, правильно? И поэтому лучше все точки над «и» расставить прямо сейчас, не откладывая в долгий ящик… —тихо рассуждает Таисия вслух, явно погруженная в собственные мысли.

Но при этом она все еще напряженно и неотрывно продолжает всматриваться мое лицо и пытается напрямую поймать мой взгляд, который я также старательно отвожу в сторону.

Честно говоря, как расово верный интроверт, я оскорблена такой наглой бесцеремонностью, даже несмотря на то, что вывела ее из душевного равновесия именно я, но права так себя вести, ей никто не давал. Чувствую себя, как на допросе, ей-богу. Такое же поганое ощущение, когда тебя к стенке припирают.

Уж не знаю, что она смогла увидеть в моей не отличающейся красотой физиономии, в которой будто навечно отпечаталось угрюмое, брезгливое и хмурое выражение без тени улыбки, но, скорее всего, некий ответ какие-то свои умозаключения она получила.

Наконец, Таисия милостиво отпускает меня, и я, надсадно кашляя, растираю шею и ослабляю воротник пуховика, чтобы хоть как-то отдышаться, потому что в глазах уже темнеть начало из-за нехватки воздуха, отчего снова воспоминание о смерти под фонарем в прошлом жизни накатило панической, мучительной волной.

Теперь Тася больше не пытается сбежать от меня, и вместо этого несколько нервно и напряженно оглядывается по сторонам и особенно пристально всматривается вглубь дворов-колодцев.

Но что именно она пытается там разглядеть – непонятно, потому что глаза до боли и зеленых пятен слепит от белизны снега, который обжигает своей девственной чистотой даже в пасмурном свете тусклого серого дня. Даже желтого снега нигде не видать, как и обычного, грязного, с вкраплением песка и земли.

Вокруг белым-бело, как в Антарктиде, и также могильно холодно – зуб на зуб уже не попадает, а тело отдается противной крупной дрожью, руки заледенели и почти не чувствуются. Не хватает здесь для полноты картины разве что пингвинов, ледяных торосов и… северного сияния…

Проклятого северного сияния, калейдоскоп цветов и красота которого навсегда теперь у меня связана со смертью и пахнет душной соленой кровью.

— У Катерины в офисе еще есть подружки, которые могут доложить, что ты со мной говорила, да? — с трудом выбросив из головы непрошенные мысли о смерти, догадываюсь я, о чем и не преминула тут же сообщить ей напрямую, когда голос наконец вернулся после незапланированного удушения, пусть пока еще сиплый, хриплый, как после затяжной простуды.

Ее напряженное молчание вполне годится вместо тысячи слов.

— Здесь есть укромное местечко, где можно спокойно поболтать, и чтобы никто не увидел и не узнал? – задаю я вполне резонный вопрос.

Таисия колеблется всего пару секунд, но я уже успеваю испугаться, что рыбка сорвалась с крючка, однако…

— Да, — сухо бросает она и, не оглядываясь, идет напрямки куда-то вглубь во дворы по сугробам, проваливаясь в хрустящий снег почти по колено.

Я непонимающе наблюдаю, как она удаляется, а потом, очнувшись от неожиданного ступора, торопливо почти бегу за ней след в след.

В молчании мы долго плутаем по дворам-колодцам, поворачивая то налево, то направо.

Ноги промокли, замерзли, снег расплавленной патокой налип на сапоги, а я уже запуталась, устала и с тоской, с привычной обреченностью обдумываю тот факт, что обратно отсюда, к выходу из запутанного лабиринта дворов без чужой помощи не выйду никогда, даже с помощью навигатора и чипа.

Наконец, Тася останавливается возле парадной с дверью еще более низкой и покореженной, чем та, что ведет в офис. Настоящий проход в катакомбы для гномов или гоблинов высотой полтора метра, то есть для таких, как я, а вот Тася уже слегка головой стукнется об косяк, она все же меня немного выше – сантиметров на пять-десять.

Она быстро открывает дверью брелком, и также, не оглядываясь на меня, заходит. Я заскакиваю следом, едва успев. Дверь за спиной дребезжит и с грохотом захлопывается, и Таисия целенаправленно, явно со знанием дела поднимается вверх по полутемной парадной, по лестнице, еще более узкой, чем та, по которой я поднималась в офис несколько часов назад. Очевидно, что двум людям по ней разойтись та еще задача со звездочкой.

Девушка все также молчит, не оборачивается и даже краем глаза не смотрит на меня. Хоть она и идет по ступеням достаточно медленно, я же едва поспеваю за ней. Пот течет градом, под пуховиком все тело давно уже стало мокрым и липким, а симптомы простуды, пекущее горло и хлюпающий нос, только сильнее.

Каждый шаг отдается гулко в тишине парадной, застывает эхом по углам и глухо позвякивает в замках и ручках деревянных сальных дверей, что ведут в квартиры. Где-то наверху под чердаком или на крыше тихо гукает и бьет крыльями голубь, переминаясь лапками, скребет, царапает ими по узкому карнизу.

— Куда мы идем? — сиплым голосом первой нарушаю я молчание, ставшим совсем уж тягостным и душным, к тому же начинаю сомневаться, что она со мной вообще говорить хочет, и я зря теряю время, идя за ней следом, как собачонка на поводке.

— В курилку. В это время года она пустует. Там нам никто не помешает и не подслушает, — тихо отвечает Таисия, только когда оказывается на очередной промежуточной лестничной площадке.

Больше я ничего не спрашиваю и уже молча следую за ней. Лишь изредка поднимаю голову, так как все внимание у меня сосредоточено под ногами на сбитых неровных ступенях, и вижу, как в полумраке при каждом шаге у нее покачиваются послушные волосы, уложенные в прическе каре волосинка к волосинке.

Все то время, пока я медленно взбираюсь по лестнице словно на Голгофу, безуспешно пытаюсь осознать, что вообще произошло. Почему лучшая подружка Катерины вообще решила пойти на контакт, ведь пока по сюжету они еще не стали врагами…

Еще пока рано... Слишком рано. Да и к Марату Таисия Котова должна подкатить яйца гораздо позже... Значительно позже. Где-то в середине книги. Уже после смерти меня-Лики и гибели еще парочки второстепенных персонажей.

Отчего не дает покоя одна мысль: Тася Кошка, имеющая еще одно секретное прозвище Китти, неизвестно кем данное – что я вообще знаю о ней? Ничего… А книга – не помощник. Она, как в той картинке с айсбергом, показывает лишь внешнюю сторону – острую крошечную верхушку, а та масса льда, что плавает в воде, сокрыта в темных мутных глубинах.

Таисия Котова – закадычная и лучшая подруга Катерины, ее доверенное лицо, а еще она меркантильная, мелочная, бегает по свиданкам, чтобы поесть.

В общем, эталонная нищебродка! А еще прихлебательница, прихвостень и подпевала при популярной местнячковой королеве бензоколонки, коей является главная героиня СЛР.

Но есть один малюсенький нюанс – все эти нелестные характеристики о второстепенной злодейке говорились в книге со слов Катерины, а ей, как оказалось, верить нельзя в принципе, потому что она связь с реальностью потеряла давно и надолго.

Увы, но веры главной героине больше нет ни на грамм, как и штампованной книжонке, в которой я очутилась не по своей воле. Поэтому мнение о Тасе Кошке собираюсь составить сейчас сама – в разговоре тет-а-тет.

Поднявшись под самый чердак, Таисия деловито толкает одну из деревянных дверей, которая ведет не в квартиру, как можно было бы подумать, а в узкий и пропахший супом и прогорклым маслом коридор с парочкой окон. Открыв их, рукой почти можно дотянуться до противоположной стены здания, настолько близко она расположена, отчего снаружи создается иллюзия даже не двора-колодца, а двора-трубы.

По мрачному коридору тоже долго плутаем, и я уже давно потеряла мотивацию запомнить путь до таинственной курилки. Это выше моих сил, память у меня и без амнезии всегда была дырявой, и поэтому остается только смириться, что природа не одарила как красотой, так и способностью ориентироваться в незнакомых местах.

Наконец, последний поворот, и мы оказываемся перед очередной глухой, замызганной дверью, которую Тася уверенно дергает на себя. Та тяжело, со скрипом отворяется, и мы выходим на балкончик – недостаточно широкий для нормального балкона, и недостаточно узкий для французского.

Он весь полностью занесен и засыпан снегом, окружен дутым, окрашенным черной краской, витиеватым ограждением, на котором тоже застыла снежная шапка, очерчивая и подчеркивая каждый его изгиб и узор.

Тася подходит к ограждению и устало опирается на перила, рукавами пальто сбросив с него часть снега, который снежной пылью и хлопьями посыпался вниз. Она все также не глядит на меня и сосредоточенно высматривает что-то во дворе с высоты.

Я же сбрасываю тяжелую сумку с плеча на пол прямо в снег, но стою на пороге и ближе к краю балкона не подхожу, оставаясь позади. Хоть тут высота всего около семи этажей, но ноги у меня уже ослабели от страха, и предательски подрагивают, хочется осесть на пол и не вставать.

У меня всегда подобная первая защитная реакция организма, когда оказываюсь на открытом пространстве, продуваемом ветрами со всех сторон и защищенным только хлипким низким ограждением. Но потом меня обязательно попустит – не в первый раз уже, привыкну к высоте и смогу подойти к Тасе поближе. Может, расхрабрюсь и даже смогу опереться на сами перила, хотя Таисии я совсем не доверяю.

— Ну и чего ты конкретно хотела узнать? — первой прерывает гнетущее безмолвие Таисия, но все также не оборачивается на меня, поэтому я не могу видеть выражения ее лица, однако, голос ее звучит слишком ровно, равнодушно.

Я подозрительно прищуриваюсь. Кажется, она первая хочет прощупать почву, понять истинную причину, что сподвигла меня общаться с ней, с идейным врагом, но скорее всего не хочет терять мнимое, воображаемое преимущество, продемонстрировав, что тоже заинтересована в нашем разговоре.

— Про беременность Катерины, — снова сухо повторяю я правдивую причину, из-за которой вообще согласилась подняться неизвестно куда, на пугающую верхотуру, в импровизированную курилку, чтобы пообщаться на эту животрепещущую тему с малоприятной личностью.

— А что с ней не так? — издевательски тянет Тася в своей обычной манере.

— Да все не так! И не делай вид, что не понимаешь, о чем я! — невольно раздражаюсь я.

— Почему не понимаю… Я все прекрасно понимаю, — продолжает паясничать она.

— Раз такая умная, понимающая и всезнающая, тогда расскажи давай, поделись своим пониманием ситуации, — злюсь я.

Все-таки у Таисии талант выводить людей из себя, а я к тому же не отличаюсь сдержанностью и благоразумием, вспыхиваю внутри, как солома от огня, от любого оскорбления, хотя и пытаюсь делать вид, что меня ничто не берет и не бесит, и что слова ничего не значат.

— Если тебе так важно мое мнение, то вот оно… — воркует она, гадко растягивая слова. — Для тебя ее беременность сейчас, как палка в колеса. Ведь тогда Марат на тебе не женится и сразу же бросит без каких-либо сожалений, используя Катерину как предлог. А ведь ты его так любишь… Вон как за ним бегаешь, аж стыд берет!

— И ты правда в это веришь? — холодно говорю я. — В то, что я люблю его и хочу за него замуж?

Таисия резко оборачивается на меня, оперившись спиной об ограждении, но не вижу и тени издевательской ухмылки – ничего, чего можно было ожидать от ее речей. Глубокие складки возле рта и хмурые морщины на лбу лишь усиливают напряженное мрачное выражение, что застыло на ее лице.

Мы неотрывно играем в гляделки, некоторое время сражаемся взглядами, как на шпагах без защиты, и победа неожиданно оказывается за мной, хотя для того, чтобы выиграть ничего и не сделала вовсе.

— Нет, конечно, не верю, — сдается и признается она. — Я не идиотка, и глаза у меня еще пока на месте. Ты скорее труп поцелуешь, чем Марата, хотя странно, конечно… По идее, он же мечта любой женщины…

После замокает, устало вздыхает, отбрасывает с лица волосы, что растрепал ледяной пронизывающий ветер, и приглаживает их аккуратно, волосинка к волосинке.

— Но ты всегда была странная, чужая, даже чуждая, не от мира сего, себе на уме, тем и напрягаешь всех вокруг, знаешь ли, – вдруг ни с того ни с сего начинает откровенничать девушка. — Девчонкам на работе всегда казалось, что ты предательница, и доложишь начальству, если что.

— По себе не суди, — не сдержавшись, недовольно шепчу я себе под нос, так как она случайно или намеренно задела меня за живое, ведь в прошлом мире было точно также.

Но, к счастью, второстепенная злодейка не расслышала тихий, однозначный намек на ее глубинную суть, ведь слишком враждовать и ругаться с ней мне пока не выгодно. Мне нужны от нее любые сведения. Любая, даже незначительная деталь, которой не было упомянуто в книге, может спасти мне жизнь или, наоборот, отнять ее.

Однако, не сказать, что Тася прямо сейчас открытие для меня сделала своими откровениями чудными о том, как видят меня окружающие. Про это я и так знала. Знала, почему люди относятся ко мне настороженно, и, хотя я ни разу не шла против общества, команды или коллектива, всем всегда казалось, что я нахожусь в оппозиции и готова сражаться с ними всеми доступными способами.

Люди везде: в школе, университете, на работе – всегда, абсолютно всегда подозревали меня абсолютно во всех смертных грехах, подсознательно объединялись против меня, как травоядные против хищника.

Хотя я ни разу… подчеркиваю, ни разу даже не давала повода так ко мне относиться, что и обиднее всего, ведь единственный мой грех – это необщительность, замкнутость и нелюдимость.

— Но в любом случае обсуждать с тобой я ничего не хочу, как и общаться! — снова сварливо заявляет Таисия.

— Но сейчас мы стоим в этом месте и разговариваем, поэтому, давай, рассказывай мне все, что знаешь про беременность Катерины, ведь ты ее лучшая подруга, — грубо толкаю я разговор на нужные мне рельсы.

Расшаркиваться с ней больше нет ни малейшего желания, я морально устала от всего дерьма в новом мире.

Тася фыркает, как кошка, явно хочет еще что-то сказать язвительное и оскорбительное, но вдруг резко оборачивается и напряженно всматривается вниз, испуганно вцепившись в ограждение. Во дворе раздается неприятный звук, который продирает до костей, будто кто-то проводит со скрипом мелом по школьном доске.

Из любопытства я подхожу чуть ближе к краю балкона и вижу, что во двор вышел дворник из ближнего зарубежья в оранжевой жилетке, и теперь лениво и без всякого энтузиазма скребет широкой пластмассовой лопатой по дорожке, убирая залежи снега, что копились тут явно с выходных.

Таисия расслабляется, а после, повернувшись ко мне, категорично объявляет:

— Да, она беременна!

Я на секунду отвлекаюсь от дворника и лишь на мгновение смотрю ей прямо в глаза с самым красноречивым выражением лица, в котором застыло все сомнение и скепсис этого мира, отчего девушка начинает неловко ерзать в смятении, но сдаваться явно не собирается.

— На все сто процентов! — продолжает она незыблемо стоять на своем с какой-то кривой, издевательской усмешкой. — Довольна теперь? Вопрос закрыт?

— Ага, определенно закрыт… Девять месяцев за два, да она спидранер сотого уровня, — с сарказмом парирую я, все еще рассеянно наблюдая за тщетной работой дворника, ведь снег снова валит с небес плотной, густой белой пеленой, и опять все засыпет, сколько ни чисть и ни убирай. — Быстрее только кошки родят!

— Слушай, вот не мое это дело! И обсуждать беременность Катерины с тобой я не хочу абсолютно! — недовольно ворчит Таисия, но так, будто слегка идет на попятную, оправдываясь, и незаметно слегка касается на мгновение пальцами синяка на лице, но все еще продолжает почему-то упрямиться. — Я вполне могу понять, почему ты вынужденно связалась с Маратом и почему ведешь себя так жалко, идешь против собственных желаний и гордости. Но наши интересы пересекаются. Поэтому мы по разные стороны баррикад. Мы конкуренты! Мы враги!

— А вот и нет! Я собираюсь с этих баррикад слезть! Точнее, уйти куда подальше, пока не стало слишком поздно! Если честно, хочу разорвать помолвку с Маратом, — пылко, напрямую признаюсь я в своих наполеоновских планах перед потенциальным врагом.

Моя стратегия проста, как пять копеек. Таисия не брезгует жонглировать сплетнями и лишь поможет разнести эту благую весть по всем закоулкам ночных клубов и различных вечеринок. Ведь если сама Катерина не верит в мои честные и твердые намерения, то, может, хоть закадычной подружке удастся убедить ее в этом.

— Поэтому если Катерина беременная по-настоящему, то это мне только на руку, понимаешь? Законная причина отойти в сторонку, ведь я же не злодейка из шаблонной книжки, и тем более не собираюсь вредить будущей мамочке и мешать ее счастью с пузожителем и ее спермодонором. Но если беременность ложная или есть что-то еще, то это совсем другой разговор… — я делаю многозначительную паузу и, раскрыв левую ладонь, ловлю на нее хлопья снега, которые тут же тают, холодя кожу и кусая ее при этом острой болью. — Два месяца назад на вечеринке у нее был плоский живот, а сейчас в ней словно пять детей поселилось… Но ведь это физически невозможно! Беременность не развивается настолько быстро! Поэтому-то мне и нужна любая информация, потому что то, что происходит абсолютно ненормально, противоестественно, нездорово, и пугает просто до чертиков! И ты ведь это прекрасно понимаешь… Ну, что теперь скажешь?

Таисия угрюмо молчит, то кусает губы, то искоса глядит на меня, то тоже наблюдает, как безысходно мучает лопату дворник, то нервно, как породистая кошка ведет и встряхивает головой, отчего прическа, которую уже слегка потрепал морозный ветер, взлохмачивается еще сильнее.

— Да твою ж мать! Да все, что происходит с Катериной, всегда непроходимый и беспросветный звездец какой-то, полный стрем! — словно взрывается она и от всей души ругается, видимо, вся ситуация с Катериной явно напрягала ее и раньше, отчего Тася все же не выдержала, и ее наконец прорвало передо мной, как старую плотину. — Да, это ненормально! Да, это звиздец как пугает! И живот у нее вырос не за два месяца, как ты думаешь, а всего за три… Дня!

— Да ты шутишь?! – не верю я и в шоке смотрю на Тасю, пытаясь увидеть на ее остроносом лице хоть малейшие следы лжи или намек на то, что это розыгрыш, но их нет.

— Зачем мне? — мрачно сверлит она меня взглядом. — Лично на моих глазах все происходило. Я же подрабатываю в том же фитнес-клубе, что и Катерина, только на ресепшне сижу. У нее живот очень заметно увеличивался каждый день!

— Врешь! — снова обвиняю я Тасю.

Почему-то все никак не могу поверить в нечто настолько фантастическое. Просто в голове не укладывается! Два месяца нереальный срок, а три дня… Вот так новость! Если это действительно так, то внутри нее то ли Чужой растет, то ли Омен какой-нибудь.

—У меня доказательства есть! Смотри, — Таисия достает телефон, недолго ищет в нем что-то и включает видео, а я пододвигаюсь поближе. И вправду, в подтверждении слов девушки на первом видео живот у Катерины был слегка выпуклым, на втором – больше в два раза, на третьем – в четыре.

— Самое стремное, что, как я и говорила, все это за три дня и произошло. Можешь на записи видео увидеть дату и в свойства файла глянуть, — она без колебаний передает мне свой телефон, и я следую ее совету, проверяя, что это действительно так, и она не кривит душой, говоря мне все это.

— И как другие среагировали на ее резкую и неожиданную, как понос, беременность за три дня? — удивляюсь я.

— А как? Да никак! Все молчат в тряпочку. Никто не хочет себе проблем! – ядовито отвечает Тася.

— Но ты не сдержалась и нашла приключения на свою задницу, да? – и я безапелляционно и бестактно тыкаю пальцем прямо на ее багровый синяк на правой щеке.

— Верно, — криво ухмыляется она, потирая щеку. — Я весьма неосторожно намекнула Катерине, что беременности за три дня не бывает. А она орать стала, что вправду беременная от Марата, и что я с тобой сговорилась, чтобы помешать ее счастью.

— Она серьезно так сказала?

— А чего мне врать? В итоге, взбесила меня, эта дура помешанная! Я на принцип пошла и заявила при всех, что пусть докажет прилюдно, что беременна. И вообще, ляпнула, что Марат ее в письку и не брал никогда, сама ведь со своей девственностью носилась, как с писаной торбой, и гордилась ею, и всех обвиняла, что другие девочки Марата грязные, а она не такая, чистая и возвышенная, и до свадьбы ни-ни! — истекает ядом закадычная лучшая подружка Катерины. — И как в ее головушке все это умещается, двоемыслие этакое: одновременное наличие и девственности, и беременности? От воздуха что ли забеременела, непорочным зачатием, от полотенчика или как-то еще? Короче, высказала абсолютно все, что накипело, при честном народе, и как же она разъярилась тогда, просто любо-дорого посмотреть!

— И вообще, — продолжает Тася свой рассказ. — Я ей и говорю, ты совсем е-бо-бо? Иди у врача проверься, дура, подохнешь от перитонита. Или подавай доказательство прямо здесь и сейчас, раз утверждаешь, что залетела от Марата.

— И каким образом доказать?

— А вот как! Я во всеуслышанье заявила, что пусть при свидетелях сделает тест на беременность, вот прямо возьмет и при всех нассыт на средство для определения беременности. И если будут две полоски, то, значит, я ошиблась, и тогда обязательно извинюсь!

— Она вправду согласилась сделать его при всех? – изумленно уточняю я.

— Ты не поверишь… Хотя по тебе как раз видно, что поверишь! Но да, эта поехавшая согласилась. И вот, — она включает мне следующее видео, которое снимала какая-то другая подпевала Катерины.

На трясущимся видео главная героиня без лишних рефлексий и стыда снимает трусы, прямо в зале при шокированных лицах посетителей фитнес-клуба, и ссыт на белый прямоугольник теста на беременность. И на нем ожидаемо проявляется одна полоска, а не две, что Тася язвительно и не забывает отметить еще в самом видео, победно заявив, что была права.

Отчего Катерина, злобно, как-то по свинячьи и совсем не женственно взвизгнув, со всей дури ударяет по лицу Тасю так, что та аж падает на пол со всего размаха от дурной силы чапалаха.

На этом видео завершается, и в темном отражении экрана телефона я вижу свою пораженную до глубины души физиономию.

— …Вот как-то так все и было, – сухо заканчивает Тася и бессознательно снова проводит пальцем по синяку. — Теперь я пока в опале нахожусь.

— И надолго? — уточняю я на всякий случай и отдаю обратно ей телефон.

— Не знаю, но, возможно, я даже была бы рада, если все сорвется… — говорит нечто странное Таисия.

Интересно, что именно сорвется? Но я привычно не задаю лишних вопросов и не проявляю любопытства. Я не лезу в чужие дела, а другие люди не лезут в мои. Такого правила всегда придерживаюсь, и лишь, когда ситуация на прямую касается меня и угрожает спокойствию и тем более жизни, могу пренебречь своими принципами.

Глава 18

— Я от всего этого уже устала и не уверена, что поступаю правильно… — в голосе подруги Катерины слышится какая-то безысходность и даже отчаяние.

Я внимательно всматриваюсь в ее лицо, пытаясь по косвенным признакам понять скрытую подоплеку ее странных слов, считать настоящие эмоции, что скрыты под маской самоуверенной и саркастичной девушки, ведь таких подробностей и мотивации у второстепенной злодейки в книге прописано не было.

Но ее лицо абсолютно непроницаемо, с привычным надменным выражением и с высокомерной гримасой, словно Таисия взяла себя в руки и быстро справилась с неожиданной слабостью, которую она показала передо мной.

Но она явно корит себя за минутную слабость и опрометчивое признание, пусть и не совсем понятное в чем, поэтому косится на меня, вся напряженная и нахохлившаяся, как ворона, очевидно, ожидая неизбежных расспросов, но я благоразумно не любопытствую и лишь вежливо улыбаюсь, словно странные слова Таисии пролетели мимо моих ушей.

Потому что есть смысл временно отступить, не спрашивать ничего и не создавать конфликт на пустом месте, ведь я еще не все у подруги Катерины узнала. Но мысленно делаю себе пометку поразмыслить на досуге об этом, о причинах, зачем Тася Кошка вообще связалась с Катериной, как я с Маратом.

— Зачем ты вообще Катерине решила сказать, что это не беременность? – меняю я тему, возвращая разговор в правильное русло.

— Потому что стремно все это! У нее явно какое-то заболевание развилось, и стремительно, а она ворон ловит! — Таисия явно рада сменить предмета обсуждения, и с облегчением бросается дальше сплетничать про ложную беременность Катерины.

— Не похоже, что ты прямо беспокоишься о ней, — задумчиво замечаю я, подхожу к ограждению, становлюсь рядом с Тасей, тяжело опираюсь локтями на поручень и наблюдаю, как дворник, оставив лопату в снегу, топает куда-то за угол.

— Ты права, мне откровенно плевать на нее и на ее здоровье! — резко признается Таисия. — Но она вела себя жутко, пугала своим поведением и полубезумной болтовней не только меня, но и других девочек Марата. К тому же распугивала посетителей фитнес-клуба, и я всего лишь хотела ее немного поставить на место, в чувство привести. Я же на ресепшне подрабатываю, а она тренер, и должна вести себя соответственно.

Резкий порыв ветра кидает в лицо хлопья снега и горсть снежинок. Я судорожно вытираю лицо, выпрямляюсь и, держась одной рукой за ледяное ограждение, что до боли холодит ладонь, внимательно вглядываюсь в лицо Таисии, пытаясь понять, насколько правдивы сейчас ее слова и эмоции.

— А ведь все действительно началось тогда, два месяца назад. После той вечеринки она совсем странная стала, — задумчиво рассуждает девушка, накручивая на палец прядку волос. — Нет, ну она и раньше адекватностью не отличалась, с прибабахом была… Но сейчас это же просто полный стрем! Такое чувство, что она полностью сошла с ума, шизофреничкой стала.

— А Марат почему ничего не делает?

— Да ему насрать на нее! У него этих баб, как она, горка с кучкой! Это Катерина что-то там воображает, но это так, между нами.

— Да это и так понятно! Но все же, что могло такого случится на той вечеринке… Может она на что-то запрещенное подсела… Ну, ты знаешь… — иносказательно намекаю я на самое возможное разумное и логичное объяснение всего, что сейчас творится с главной героиней.

— Да, я поняла, на что ты намекаешь, — перебивает меня Таисия. — Вряд ли. У меня знакомые нарики были, их поведение и повадки я хорошо знаю. Нет, что бы с ее мозгами ни происходило, это не результат веществ. Я тебе это гарантирую. Поверь мне.

Говорит она убежденно, и я ей верю хотя бы потому, что в книге тоже о различной запрещенке ни слова не было. Но со счетов такую возможность, конечно, сбрасывать нельзя…

— Да и на той вечеринке ты тоже странно себя повела. Обычно ты все провокации старалась терпеть, хотя характер у тебя взрывной. Не удивляйся, — растерянно произносит Тася, заметив мой недоуменный взгляд из-за того, что в романе поведение Лики описывалось со стороны Катерины, как строго противоположное, и слышать, что в реальности я терпела, странно. — Хоть ты и стараешься выглядеть пай-девочкой, но заметно, что против природы своей идешь, и притворяешься другим человеком.

— Странно, это как? — невольно напрягаюсь я, проигнорировав комментарий Таисии по поводу особенностей моей натуры, как не настолько важный, в отличии от моего странного поведения на вечеринке, о которой я ничего, естественно, не помню.

— Ну, ты вдруг выхватила бокал у Катерины с вином и выпила его! – поясняет она.

— Серьезно?! — тут уж я немыслимо изумляюсь, ведь алкоголь очень плохо переношу, поэтому поверить не могу, что сделала нечто настолько опрометчивое.

— У меня даже видео есть. Почему ты удивляешься, неужели не помнишь? Набухалась тогда что ли? — насмешливо подкалывает Тася.

— Да, наверно… Ничего не помню, — честно признаюсь я. — Так покажешь видео?

Таисия находит в телефоне видео и включает его.

И я внимательно наблюдаю, как прошлая я потерянно застыла, как соляной столб, посреди всех этих богато разряженных людей, выделяясь среди них, как гадкий утенок среди лебедей, и о чем-то напряженно размышляю с самым обреченным видом.

Стоит громкий шум, играет музыка, пьяненькая в зю-зю Катерина, покачиваясь, подходит и начинает что-то говорить, но не расслышать что именно, наезжать, толкать, дергать меня то за локоть, то за плечо.

В какой-то момент я, видимо, разозлившись, и будучи доведенной всей ситуацией до предела, не выдерживаю и в ярости выхватываю из ее рук бокал с вином, который та держала и с которого даже не успела еще не отпить, судя по всему.

Затем несколько секунд рассеянно держу в руках изящную емкость с алкоголем. А после на автомате выпиваю залпом и, оттолкнув плечом главную героиню, ухожу куда-то прочь. Катерина же в истерике рыдает и орет, что ее оскорбили, обидели и все в таком духе.

Дальше видео обрывается.

Я задумчиво тру переносицу.

Таисия права. В самом деле я повела себя странно на вечеринке, ведь, если вспомнить сюжет книги, обычно я вела определенным образом, будучи невестой Марата по приказу Председателя.

На видео же я выглядела не в соответствии со своей навязанной ролью, отчаявшейся, сломанной духом. Так, будто мысленно уже была где-то совсем далеко и думала о чем-то совершенно другом, а Катерина своими нападками лишь спровоцировала меня на конфликт.

Увиденное меня неприятно поражает и напрягает хотя бы потому, что у меня так и не получается вспомнить в деталях ту потасовку с Катериной: ни что она говорила, ни причины моего поведения. Поэтому силой заставляю себя на время выбросить из головы все с этим связанное и вернуться к истокам беседы со второстепенной злодейкой.

— И все же я не понимаю, почему ты не скажешь кому-нибудь еще… Марату, например, что с одной из его лучших девочек, с Катериной, какая-то откровенная дичь творится, — недоумеваю я, почему-то вновь нелогично вернувшись к мучившему меня вопросу.

— А смысл? Ему все эти бабские разборки по боку, как и беременности, — фыркает Таисия. — Зато понятно, почему она решила сымитировать беременность сразу на последней стадии, ведь так он аборт не заставит сделать.

— А Марат заставлял других девочек прерывать беременность?! – пораженно переспрашиваю я, будучи немного в ужасе от нежданно открывшегося омерзительного факта.

Как мило! А ведь такие потрясающие, чудесные и замечательные подробности оставались в книге за кадром, и, наверное, в первую очередь из-за цензуры или из-за того, что помешанная на Марате Катерина не желала смотреть правде в глаза…

Нет, я, конечно, знала, что нравственностью и порядочностью сей бандит не отличается, но не до такой же степени. Что ж, теперь помолвку надо разрывать как можно скорее, прямо хоть сейчас. Меня лишь чудом до сих под по запчастях в Невии в пакетах не отправили плавать. Моя милиция, то есть Председатель, меня пока бережет…

— Постоянно. Ему, как он выражался, прихлебатели и ублюдки не нужны, — равнодушно и буднично описывает Тася Кошка творящиеся мерзопакостные вещи так, словно рассказывает, какая сейчас погода за окном и нужно ли брать с собой зонтик.

— И на что Катерина, интересно, рассчитывает?! Что он изменится?! Он же ведь мудак полнейший! — невольно вырывается из меня громкий крик, от которого испуганно вспорхнул голубь с карниза.

— Не знаю, и даже знать не хочу, что творится в голове у этой полоумной, — отрезает она, провожая взглядом птицу.

— Так себе ты подруга, — не выдержав, вворачиваю обвинительную шпильку я.

— Какая есть, и никому я не подруга, понятно? — с угрозой в голосе шипит она, бросив на меня злой и мрачный взгляд.

— Тогда зачем постоянно трешься у Катерины? — все же не выдерживаю и резонно спрашиваю я.

— У каждого свои обстоятельства, — сухо отвечает Таисия.

И мы резко замолкаем, и несколько минут стоим в тишине, каждая занятая своими мыслями.

Вынужденную паузу прерывает призывно звякнувший телефон. Таисия достает из кармана мобильный, с раздражением разблокирует экран, но, прочитав сообщение, не отвечает на него и вновь грубо засовывает телефон обратно в карман пальто.

— Тимофей написал? — тут же задаю я вопрос, так как надо убедиться до самого конца, насколько здесь реальность соответствует роману, ведь в СЛР второстепенная злодейка Тася Кошка встречалась с правой рукой Марата Гаджиева, с Тимофеем Скоковым.

— Да, достал, — с усталостью выдыхает Таисия, прячет телефон и откидывается назад, покачивается на пятках туда-сюда, держась руками на весу за ограждение балкончика, которое позвякивает и дрожит под весом. Оно явно не рассчитано, что на нем будут висеть как на турникете.

—Нравится он тебе? — бросаю на нее внимательный взгляд.

— А ты как думаешь? — равнодушно отвечает она вопросом на мой провокационный вопрос.

— Используешь своих интересах, — ответить на это было очень просто.

По сюжету в книге однозначно так и оказалось по итогу, что и привело второстепенную злодейку и закадычную подружку Катерины к смерти от рук обманутого бандита, которому она попыталась изменить с его непосредственным начальством, с самим главой преступной группировки – Маратом.

— Тяжело же нам живется с такой-то проницательностью, — философски замечает она. — А что за интересы, знаешь?

— Не знаю, и знать не хочу! И в не свое дело лезть не собираюсь, — несколько грубо, но правдиво признаюсь я.

— Но мое прозвище Китти ты знаешь…

— Только его и знаю, и больше ничего. И я не лгу, когда говорю тебе это, — не терпящим возражения тоном закрываю я эту тему.

— Верю, уж что-что, а врешь ты редко, — тихо бормочет Таисия.

Я задумчиво смотрю на оставленную дворником в снегу лопату, что черной запятой слишком ярко темнеет на фоне окружающей белизны, нарушая установившийся порядок. Дворник за ней до сих пор так и не вернулся.

Затем поднимаю голову и тревожно рассматриваю сосульки, что стройными рядами украшают все карнизы и сверкающими прозрачными сталактитами свисают почти на целый этаж, и также громоздятся над нашими головами, прямо над балконом, который почему-то местные офисные работники облюбовали в качестве курилки.

Я их с самого начала заметила, как сюда вошла, но игнорировала, ведь разговор с Таисией был важнее всего остального, а теперь жутковато стоять под ними…

Сосульки с острыми краями, наледь, которая если сорвется на башку, то ни дна тебе, ни покрышки. Тогда тебе ни Игровая Система не поможет, ни полное собрание сочинений дедушки Ленина. Исекай в новый мир произойдет даже без обязательной помощи грузовика-сана.

— В банде у него погоняло Фея, верно? — спрашиваю я только для того, чтобы выкинуть из головы нависающую надо мной прозрачную, ледяную опасность.

И прижимаюсь как можно ближе к ограждению, подальше от потенциальной угрозы и зоны атаки сосулей. Высота теперь не так пугает, как снег, точнее тонны льда на крыше, что в башку попадет, и от которого совсем мертвый будешь.

— Ага, Тимофей Скоков по прозвищу Фея, — издевательским тоном поясняет Тася. — А знаешь почему Фея? А потому, что отправляет людей, что имели несчастье с их шайкой на узкой дорожке столкнуться, в страну Неверленда, к Питеру Пену. Так он сам про убийства и пытки говорит со смешком всегда...

Выслушав это, я ничем не комментирую полученную информацию, только хмурюсь и пальцем очищаю от снега завитушки ограждения.

— Урод моральный! Ублюдок полный! — с ненавистью вдруг шипит Тася Кошка и встряхивает волосами, а я от неожиданности вздрагиваю от ее крика. — Банда у них, тоже мне…

— А что с ней так? — осторожно уточняю я.

— Обычное сборище придурков и садистов! Бесполезный мусор! — презрительно фыркает она. — Из них ОПГ, как из меня менеджер по продажам.

И заметив недоуменный мой взгляд, поясняет:

— Хреновый! Они просто гопота с Мурчино, которую явно крышует кто-то…

— И кто? — быстро спрашиваю я.

— Да хрен знает…

— Ну это логично. Марат туповат. Нет, даже не так, Марат невероятно, даже гротескно тупой. Его ума не хватит, чтобы бандой даже из одного человека руководить. Его кто-то крышует. И этот кто-то весьма влиятельный и богатый. Кто-то явно вышестоящий, — хмуро делюсь с ней я своими подозрениями. Даже если кому Тася и донесет мои крамольные мысли, предположения и догадки, то терять мне уже нечего.

— Хех, я еще давно заметила, что ты далеко не дура, и даже завидовала немного, — вдруг признается она.

— И чему же? – раздосадованно спрашиваю я, почему-то сложно ее слова за комплимент воспринимать.

— Тому, что тебе никто не нужен и ничего не надо.

— Нашла, чему завидовать, знаешь ли, — ни с того, ни с сего раздражаюсь я. — У соседа всегда трава зеленее и забор выше!

И на балкончик опять густым облаком опускается тишина. Разговаривать с подругой Катерины больше не хочется, уже морально устала общаться. У меня батарейка социального взаимодействия почти села и показывает одно деление, уже надо заряжаться – пойти домой и лечь спать.

Мокрый снег наконец перестает падать хлопьями, и небо становится светлее, словно тучи понемногу истончаются. Во двор вновь возвращается дворник, и опять начинает без энтузиазма скрести лопатой по дорожкам, и я с недовольством наблюдаю за ним, словно во всем плохом, что в моей жизни случилось, виноват лично он.

— Поэтому в голове у меня не укладывается, как ты вообще захотела выйти замуж за бандюка, за Марата этого. Да он тебе даже не нравится, — неожиданно нарушает тишину Тася.

— У тебя свои обстоятельства, у меня – мои, — возвращаю я ей ее же слова, и уже под нос еле слышно обреченно шепчу. — Так как ни у кого из нас нет выбора, правда?

— Ты что-то сказала? — озадаченно поворачивается ко мне Таисия. Видимо, не разобрала мои последние слова, а мне и не нужно, чтобы она их расслышала.

— Нет… — сердито отнекиваюсь я и чисто из вредности добавляю. — И почему не нравится Марат? Может, и нравится!

— Чего ты врешь! — насмешливо фыркает Тася. — Смотришь на него, как на червя или как на дохлую рыбу, с чего он и бесится. Чувствует, что ты его презираешь всей душой. И если бы у теяб был выбор, то даже не смотрела бы в его сторону.

— И что, он вправду так считает? — не верю я.

— Почти уверена. Только он не считает так осознанно, а скорее это чувствует бессознательно, как животное.

— Ну так животное он и есть, поэтому… Ну его, придурка этого! — отмахиваюсь я, потому что обсуждать Марата не вижу ни малейшего смысла, с женихом мне все было понятно с самого начала моего перерождения в этом мире. Наверное, самый единственно-понятный объект в этой вселенной.

— Тогда откуда взялся живот у Катерины? Если она не беременная… — раз Таисия готова и дальше трепать языком, то я заново переключу разговор на интересующий меня вопрос.

— Не знаю, может глисты… — шутит Тася, а после начинает перечислять варианты. — А если серьезно, да от чего угодно! Резко развившаяся опухоль, воспаление органов пищеварения с гнойными образованиями, асцит – выпот жидкости в брюшную полость…

И замолкает на несколько секунд, трет губы и хмурится, видимо, раздумывая, какой из вариантов подходит больше всего под наш случай.

— Да, асцит вероятнее всего, — с мрачным выражением лица продолжает рассуждать она. — Если судить по твердости живота, быстроте развития симптомов, общего состояния организма. Хотя странно, что она так бодрячком бегает и даже болей не чувствует… По внешнему виду заметно, что жидкости-то многовато будет.

— Ты много по медицине знаешь…

— В медицинском учился брат… — подруга Катерины вдруг осекается, и ее лицо на мгновение искажается от непонятных эмоций, а потом снова она натягивает маску брезгливой и высокомерной девушки.

— В общем, я говорила этой дуре пойти и провериться. МРТ сделать, узи, да что угодно, а она заладила беременность, беременность. Да пошла она во Тьму Изначальную, меня это вообще беспокоить не должно! — бормочет она, нахмурив брови и пальцем сбрасывая снежную шапку с верха ограждения.

Я рассеянно слежу, как снег летит хлопьями вниз, а после смотрю ей прямо в глаза, она не выдерживает и отводит взгляд первой.

— Что такое? Чего я вообще время трачу и с тобой тут болтаю? — уже привычно злится она. — Почему я вообще захотела с тобой поговорить?

— Потому что больше не с кем такое обсудить, естественно, — уверенно заявляю я и тоже внутренне злюсь, ведь болтать продолжает она, а виновата в этом почему-то сейчас я.

Она насмешливо фыркает, неожиданно услышав ответ на свои явно риторические вопросы.

— А ты изменилась, — задумчиво произносит Тася, поднимает голову и смотрит на небо.

— В каком смысле? — напрягаюсь я.

— В прямом! Раньше ты была будто замкнутая на некой своей цели. Словно спала. Вся отрешенная, как монахи на Великой горе. Забитая, отчаявшаяся, но если взять во внимание то, что с тобой произошло, то это и не удивительно. А сейчас ты будто осозналась и проснулась. Поэтому, наверное, я и решила поболтать с тобой…

— Может быть, – сконфуженно мямлю я, боясь выдать, что она попала не в бровь, а в глаз. Второстепенная злодейка чересчур наблюдательна, это даже пугает. — Это хорошо или плохо?

— Не знаю, главное мне не мешай… В смысле, Катерине, — резко поправляет себя Тася.

Как любопытно она оговорилась… Интересная оговорочка по Фрейду. Но я, естественно, привычно оставляю ее без внимания, и, видимо, тем самым напрягаю своим нелогичным поведением уже Тасю.

— Дурацкая и просто нахрен идиотская у тебя шапка! — взрывается она вдруг.

— Какая есть. Не завидуй, — осаживаю ее я.

— И чем я завидую? — недоумевает Таисия.

— А тем, что у тебя фамилия Котова, а шапку с ушами кошачьими ношу я, — категорично заявляю я.

В ответ она неожиданно фыркает по-кошачьи, я же ухмыляюсь.

Кажется, мы все же достигли временного перемирия, оказавшись вдвоем в одной лодке из-за эффекта зловещей долины, что вызывает у нас ложная беременность Катерины.

— Мне просто надо было сорвать на ком-нибудь злость. Без обид, — устало кается она.

— Да я это поняла, — отмахиваюсь я.

И опять молчим, погруженные в свои мысли.

Я рассеянно наблюдаю, как сверкают солнечные зайчики на сосульках, вспыхивает бликами снежный покров. За время нашего разговора небо полностью очистилось от серой пелены, и выглянуло зимнее солнце, отчего-то невероятно яркое.

Теперь же, вместо белого пятна в вышине, над двором-колодцем синеют пронзительно глубокие небеса, такие же неровные по форме, как одежная заплатка, из-за деталей окружающий строений – карнизов, крыш и труб.

Глава 19

— Подожди-подожди, — меня вдруг осеняет неожиданная мысль. — Но ведь даже тест на беременность четко показал, что у Катерины внутри нет ребенка! Он же отрицательный! Тогда как она Марату доказала, что беременна? Это же полный бред, если вдуматься!

— Она собрала уже кучу доказательств, — хмыкает Тася. — Справку из больницы и выписку из гинекологии, что беременна. Катерина показывала и кидала их мне в лицо после нашей стычки. Хотя, наверное, она подтверждение о своей беременности добыла еще и из-за того, что ты тоже начала сомневаться.

— Да как она умудрилась их сварганить, если и не беременная вовсе? А как же всякие узи и прочее? — я закрываю глаза и устало растираю виски.

Даже голова разболелась от запутанности разговора, пора бы уже заканчивать, да и замерзла я уже до костей, стоя тут на холодном ветру, а нежданно вылезшее зимнее солнце совершенно не греет.

— Наверное, поддельные замутила. У нее есть один поклонник, самый верный и жалкий из всех. Он вполне мог бы сделать это, — задумчиво поясняет Тася и ногой пинает снег с балкона.

— И как же зовут поклонника? — интересуюсь я, с совершенно излишним вниманием провожая взглядом последний полет комка снега, который при падении разваливается на кусочки, отчего до земли долетает лишь сверкающее облако снежной пыли.

А после я оборачиваюсь к Таисии и вглядываюсь в нее, внутренне напрягаясь. Сама не понимаю, почему мне вдруг стало так важно узнать имя преданного воздыхателя Катерины.

— Блин, да как там его, — она нетерпеливо щелкает пальцами, помогая себе вспомнить. — Рогов… Рогожин… Нет, не так… А вспомнила! Рахманов. Николай Рахманов. Жирный неудачник, что таскается за Катериной постоянно. Он вполне мог сделать ей подложные анализы, что она беременна.

— И что еще за такой Николай Рахманов? Откуда он взялся? — переспрашиваю я машинально.

Имя неприятно царапнуло слух. Кажется, в романе присутствовал такой персонаж... И вроде, он был второстепенным злодеем, отчего я тяжело вздыхаю. В этой книге злодеев больше, чем говна за баней. Или у Катерины все злодеи, кроме нее и Марата.

— Только не говори мне, что ты его никогда в жизни не видела. Он наверняка был на той самой вечеринке. На той, где ты с рук Катерины бокал с вином выхватила, — подняв брови, удивляется Таисия, а я раздраженно тоже пинаю ни в чем неповинный снег. Не могу же рассказать, что память у меня, как дуршлаг, после перерождения стала. Да даже дуршлаг менее дырявый, чем мои мозги!

Но все же заметив как мой недоумевающий, растерянный взгляд, который я старалась изо всех сил скрыть, так и злость на лице, Таисия раздраженно дергает плечом:

— Ну ты в самом деле словно не от мира сего… Он у Катерины типа карманной собачки или как вешалка для сумочки. Где она, там и он. Парочка неразлучников, точнее, только он мечтает о том, что они будут парой, а Катерина…

— … Мечтает об Марате, — заканчиваю я за Тасей фразу. — Нет, дальше можешь не объяснять, я уже поняла, что Рахманов этот – этакий местный эталонный куколд, френдзонщик сотого уровня и жилетка для слезок. Поэтому закономерно секса вместе доступом к заветной Катерининой писечке ему даже в самых сладких мечтах не видать.

Таисия сперва фыркает от смеха, а потом, не сдержавшись, несколько минут хохочет, а я обескураженно наблюдаю за реакцией на мои, мягко сказано, злые слова, порожденные вечным чтением сообщений и бесед анонимов из нижних интернетов, в которых сидела безвылазно еще в прошлой жизни.

— Не ожидала, что настолько неприкрыто можешь гадости про других говорить, — хвалит она меня, вытирая выступившие слезы.

— Гадости – мое второе имя, — сконфуженно оправдываюсь я, стушевавшись из-за неожиданной похвалы от местной змеюки и язвы, возглавляющей гадюшник на моей уже бывшей работе.

Тася выглядит слишком довольной. Видимо, ей понравилась невольной вырвавшаяся из меня едкая характеристика Катерининого ухажера, и поэтому все хихикает, а потом, успокоившись, продолжает:

— Ты его внешне действительно никогда не видела? Ладно то, что не знакомы, но не заметить такого одиозного фаната Катерины, надо быть уникумом по рассеянности и невнимательности, — изумляется Таисия. — Из него можно целых трех поклонников сварганить….

— …А из остатков сделать шашлык? — подхватываю я чернушную шутку, ведь раз уж теперь живу в Расчленинграде, то надо соответствовать. — А фото нет?

— Зачем мне его фото? Гадость всякую на телефоне хранить… Он стремный какой-то! Сфоткаешь его, и телефон проклятым станет: смертельный файл сразу же возникнет. Да и он ни на какое фото не поместится, — издевается она, видимо, над не вписывающимися в каноны красоты габаритами таинственного поклонника Катерины.

— Ты сейчас типа так пошутила, да? Правда, что может смертельный файл в мобильнике образоваться, как в крипипастах? — испуганно спрашиваю я.

В этом искаженном мире любовной книжки что угодно может оказаться правдой. Ничему уже не удивлюсь. Ведь чипы тому доказательство, что любое безумие, которое только можно вообразить, в любую секунду может стать реальностью.

— О Великий Создатель, конечно, я пошутила, — Тася глядит на меня, как на сумасшедшую. Видимо, совершенно не ожидала, что я так легковерно приму ее шутку за чистую монету.

— Раз нет фото этого парня, что таскается за Катериной, то опиши его тогда! — невольно злюсь я от того, что попала впросак своим глупым вопросом про смертельные файлы. Позорище…

— Ну, как я уже говорила, он такой… — она широко-широко разводит руками. — Толстый.

— Такой же толстый, — я наклоняю голову на бок. — Как я?

Таисия скептически приподнимает одну бровь, и с сомнением скользит по мне взглядом сверху до низу, оценивая фигуру. Пуховик меня совершенно не стройнит, но видимо, до какого-то диаметра, где, по мнению Таисии, начинается откровенная корова, смешанная со свиньей, я скорее всего не дотягиваю, потому что она недовольно поясняет:

— Ты на его фоне будешь выглядеть, как дюймовочка. Когда я говорю толстый, значит, прямо вот толстый. То есть не просто толстый, а жирный, как поезд пассажирный! Отвратительный тип во всех отношениях! И я даже сейчас не про внешность говорю!

Все, что сейчас она мне рассказывает, я мотаю себе ус, запоминаю очень тщательно. К Тасе Кошке лучше прислушаться, у нее чутье на людей, прямо как… Как у кошки. Хороших и плохих на раз определяет. По книге было заметно, насколько она проницательна.

Но все же ей это никак не помогло. В романе она, как злодейка, ведомая авторским произволом, проиграла. Хотя кто знает, чего она вообще добивалась, сблизившись с Катериной и став для той незаменимой подругой.

— Явное преувеличение, – невольно все же я ворчу на ее колкие речи. Почему-то стало обидно за незнакомого мне Николая Рахманова. Наверное, солидарность всех кубышек мира во мне взыграла. — Откуда я знаю, какое у тебя понимание толстоты. У некоторых вон один грамм жира, ты уже свинья, недостойная жить, полнейший неликвид, заслуживающая лишь смерти. И вообще, ты говоришь так, что будто быть жирным – это вечный позор, преступление, которое и кровью не смыть.

— Не преувеличивай! — бурчит Тася, осаживая уже меня. — Я тебе не псих Марат, который повернут на диаметре талии и который считает, что талия должна быть осиновой, и ничего, что у людей такой не бывает в принципе, только у скелетов из анатомички. Даже у Катерины такой нет.

— Ладно, закрыли тему! Фиг с ним! Без разницы, как выглядит этот тучный мамкин пирожочек, — вдруг раздражаюсь я: не хочу больше обсуждать ни чей лишний вес, включая свой собственный. — Лучше скажи, как Рахманов смог бы ей поддельную справку о беременности замутить.

— Да легко! Он из семьи потомственных врачей и всяких ученых в жопу моченых, не последних в стране. У них деньги водятся, к тому же у Рахмановых целая сеть частных медцентров по всей стране. Короче, не бедствуют совсем и в партии состоят не последними людьми. А сам этот Николай вроде как какой-то то ли микробиолог, то ли генетик, Тьма его знает. Тупица Катерина сама и не поняла, кто он такой. Как она выразилась, кааакоой-то вууумный ууученый, — издевательски передразнивает она манеру Катерины говорить, как характерная блондинка из палаты мер и весов.

— В общем, с такой биографией, родственниками и связами ему справку о беременности ей выписать, как два пальца об асфальт стукнуть. Насколько мне известно, он Катерине справки делал еще в школе, чтобы она могла от физкультуры откосить, — подытоживает Тася Кошка, как-то неопределенно взмахнув рукой.

— Как романтично, — фыркаю я. — Они что, вместе учились в школе?

— Да… Вроде да. По крайней мере, так утверждала Катерина, а ей верить… Сама знаешь, — с сомнением подтверждает Тася.

— Типа друзья детства? Вот банальщина какая. И небось от физкультуры в универе ей тоже справки приносил во рту, как псина сутулая? — продолжаю ехидничать я.

— Ага-ага, — утвердительно хмыкает Таисия.

— И значит, в чип Рахманов тоже легко может данные занести, правильно? Ведь беременность обязательно отражается в чипе, да? — спрашиваю я и тут же невольно опять сбоку раздираю ногтями шею, которая уже давно воспалилась, кровит, болит и печет.

— А вот про это, насколько это легко, утверждать ничего наверняка не смогу… Хотя думаю, что с чипами сложнее, чем со справкой, но и туда информацию про беременность каким-то образом Рахманов смог внести, иначе у нее были бы проблемы с Социо-Данными, да и с законом.

— И как ты узнала, что в чипе тоже указаны данные, что Катерина беременна? — хмуро спрашиваю я уже без особого любопытства, если честно.

И хотя с чипами надо бы еще разобраться, но сейчас меня лишь душит досада, даже думать трудно. Иррационально взбесил тот факт, что ни в прошлой, ни в новой жизни у меня никогда не было настолько по-рыцарски преданного поклонника, как у Катерины. Да и в принципе хоть какого-нибудь человека, который, влюбившись, ради меня бы закон нарушил или сделал еще какое-нибудь безумие.

Да, честно признаюсь, безумно сейчас завидую Катерине, повезло же ей родиться красивой, повезло родиться с возможностью властвовать над глупыми мужчинами.

Ненавижу ее! Ненавижу то ничтожество, что так боготворит ее!

Не в силах удержать темные, отвратительные эмоции внутри себя, я наклоняюсь, сгребаю снег ладонями, леплю из него снежок и со всей дури прицельно швыряю его в голубей, что сидят ниже на подоконнике окна и по-идиотски воркуют что-то на своем птичьем языке. И, на удивление, попадаю в них, хотя меткостью никогда не отличалась. Они испуганно взлетают, подняв в воздух сверкающую на солнце снежную пыль.

— Спустя пару дней после нашей с ней стычки Катерина снова наехала на меня и начала уверять, что действительно беременна, — рассказывает Тася, провожая взглядом заметавшихся в панике стаю голубей, а после буквально на секунду кидает на острый, подозрительный взгляд уже на меня. — Вопила, что докажет всем, кто пытается ее оболгать. Клялась, что в чипе показана беременность, и когда я ожидаемо засомневалась в этом, то она считывателем фитнес-клуба свой чип пробила. Засрала мне весь комп на ресепшне медицинскими выписками про ее беременность.

— Ага, а еще при этом небось доказывала свою беременность странным животом, выросшим за три дня, — иронически замечаю я, успев успокоиться. Вот надругалась над голубями, и даже легче стало. Все равно они бесполезные, как я, и засрали пометом все вокруг.

— Да, и еще им, — кивает Тася.

— Понятно, — я устало веду головой и натягиваю шапку сильнее на уши, так как она успела немного сползти, а после устало подвожу итог. — В общем, с какой стороны ни посмотреть, беременность Катерины – сто процентов не беременность.

— О Создатель, неужели ты хоть на секунду ей поверила?! — восклицает Тася.

— Просто сомневаюсь во всем. Сама понимаешь… — конфужусь я уже окончательно.

— Да я тебе какие только доказательства не показала! Ты все же такая же чокнутая, как и Катерина! — артистично всплескивает руками Таисия. — Хотя чему удивляться, видела же я, как ты собачилась с ней в ресторане два дня назад. Это было эпично! Жаль, что я не присутствовала…

— Да я понимаю все. Просто… — оправдываюсь я. — Мне сложно объяснить, столько всего навалилось… Уже не знаешь, где реальность, а где кошмарный сон, вот и все.

— Н-да, — только и говорит на мои путанные объяснения Тася, а после вдруг выдает с самым серьезным выражением лица. — А вообще мой тебе совет: держись от всего этого подальше. Не знаю, каковы были твои причины, чтобы связаться с преступниками этими, но ничем хорошим для тебя это не закончится. Попомни мои слова. Хотя, по правде, догадываюсь что за причины заставили тебя влезть во все это дерьмо с головой, включая будущую женитьбу на отъявленном отморозке.

— Знаю. Я про все это знаю. Прекрасно осознаю, что для меня все плохо закончится, — осипшим голосом делаю я мрачное предсказание, поежившись, потому что невольно вспомнилось, как Лика погибла в романе.

— Раз знаешь, чего не сбежишь?

— Ха, а мне дадут? — сомневаюсь я с легким смешком. — Но, если повезет, то правда постараюсь слиться с движухи, как можно скорее…

— Вряд ли повезет… Тут ты права, если сольешься, то тебя наверняка прикопают где-нибудь, — задумчиво произносит Таисия. Видимо, теперь и она решила стяжать лавры местной провидицы, говоря и так очевидные вещи.

— Возможно… — я сбрасываю остатки снега с поручня ограждения, теперь оно сверху полностью чистое и черненькое, без налипшего снега. — Но быть марионеткой тоже больше не хочу. Надоело терпеть все это. Встреча с Катериной в ресторане стала последней каплей.

— Да уж, я видела видео вашей драки, — многозначительно оглядывает она мою забинтованную ладонь, которую я тут же прячу за спину, чем вызываю у нее издевательский смешок.

— Все ж ты знаешь! Даже завидую такой осведомленности… Да и не было никакой драки! — сержусь я.

— Я всегда в курсе всего происходящего. Это моя суперспособность, — гордо вздергивает она подбородок.

— Суперспособность совать нос, куда не следует? – обвиняю я ее, однако, Тася пропускает упрек мимо ушей, видимо, это тоже ее очередная суперспособность.

— От души она таблом тогда приложилась об стол. Я бы даже сказала, что это возмездие от Создателя за то, что она мне по лицу заехала, — с удовольствием замечает она. — Даже мстить ей теперь не надо.

— Ну благодари за это помидорку черри, которую я тогда случайно уронила, — ворчу я, отталкиваюсь рукой от ограждения и иду к своей сумке, поднимаю ее и стряхиваю с нее налипший снег.

— Подожди-подожди, она что, из-за помидорки упала? Серьезно?! – пораженно восклицает Таисия.

— Да… — и я, больше не таясь, рассказываю в подробностях ей, почему и как это произошло.

Она долго хохочет, зло и с удовольствием.

— Да, а еще ты напугала деда, то есть Марата, никогда у него такой рожи не видела, если честно, — отсмеявшись, ядовито выдает Тася Кошка.

— Правда, что ли? – удивляюсь я.

— Ага, сделать из бокала розочку… Отбитая ты, конечно, на всю голову. Но это в хорошем смысле. Ты и в Застенках не пропадешь… Да и в любой тюрьме… — начинает рассуждать она с издевкой, снова превращаясь из адекватной и немного саркастической девушки в ту самую противную Тасю Кошку из книги и с работы.

— А не пора ли тебе уже на работу? Перерыв закончился уже поди, — нелюбезно перебиваю я ее, наблюдая, как медленно тают сосульки на крыше, с них под лучами солнца капает вода, дрожит, собираясь на ледяном кончике, и срывается вниз.

Пора уже и честь знать. Наше общение надо сворачивать, тем более что уже замерзла буквально насмерть. Рук и ног не чувствую, а тело колотит и дрожит от холода.

Я узнала о всяком разном (чего не было в книге) явно больше, чем рассчитывала изначально. Спонтанный разговор по душам оказался буквально кладезем ценной информации. Что ж, богатый улов. Не зря пришлось вставать ни свет, ни заря, и брести по морозу и снегу до работы.

Таисия несколько секунд озадаченно моргает, а после все же смотрит на часы телефона:

— Да, пора. Пошли вниз.

В этот момент, когда мы собрались уходить, с карниза и крыши противоположного дома огромные сосульки с частью наледи с грохотом обрушивается вниз. Маленькие льдинки и комки снега стукаются о стены, подоконники и окна, падают вниз барабанной дробью.

Не сговариваясь, мы одновременно смотрим на сосульки, что опасно нависли острой щетиной над нашими головами, как клыки какого-то хищного животного, и мигом покидаем балкон.

Обратно по лестнице мы спускаемся в молчании, но оно больше не давит на меня. Я безумно устала от разговора с этой Кошкой, и хочется уже осмыслить все, что я смогла узнать нового о мире книги.

Жаль, что не достать листочек со схемой, ведь он погребен на дне сумки под кучей вещей. Внесла бы в него сразу три имени: Таисии Котовой, Тимофея Скокова и Николая Рахманова.

Все они злодеи, как мило.

И я, Лика Шилова, тоже злодейка.

Могу на законных основаниях в их клуб злодейский вступить. Мы четыре персонажа прямо как четыре всадника Апокалипсиса.

А еще мы все подохнуть должны! И только потому, чтобы сраным главным героям хорошо было – тупорылой Катерине Кащенко и мудаковатому Марату Гаджиеву!

Да и по поводу беременности Катерины я сомневалась не просто так, ведь в романе тоже все было неоднозначно…

А еще сейчас декабрь… Двенадцатый месяц, как называют его в этом странном, нелогичном мире. Здесь месяцы именуются числами, тоже нет привычных названий, как и с днями недели.

И раз сейчас последний месяц года, то уже в конце, прямо на Новый год меня ждет подарочек от деда Мороза – смерть от рук Марата Гаджиева, моего жениха.

В романе смерть его невесты Лики описывалась во всех подробностях, очень гадко и мерзко, и я невольно охватываю себя руками. Страх волной проходит по телу и лишь усиливает лихорадку от переохлаждения, отчего живот сводит от крупной дрожи.

Если бы я только могла дотянуться до души начальницы и заключить ее в бесконечный круг перерождений в ее же собственном поделии… Отомстить ей так за все! Из-за нее, мрази, я оказалась в таком положении…

Топаю я гневно, звуки шагов звучат гораздо громче, чем когда полчаса назад поднималась почти бесшумно, тенью следуя за Таисией в курилку.

К тому же в ноздри лезет запах жареной курицы, вся парадная пропахла ею, отчего невольно вспоминается Новый год. Он всегда был связан у меня с запахом приготовленной в духовке птицы.

Кто-то на каком-то из этажей в своей квартире всего лишь готовит обед, а меня вновь накрыло ужасом и паникой. Я будто снова умираю там, под фонарем, размазывая кровь по асфальту, а вокруг, несмотря на жаркое лето, полыхает сотней разноцветных огней и светом гирлянд прекрасное северное сияние.

Неужели я никогда не смогу забыть тот кошмар, никогда психически так и не восстановлюсь, не вылечусь? Неужели я, как те солдаты, что прошли войну, останусь навсегда сломленной? Буду постоянно ловить ПТСР от самых обыденных и обыкновенных вещей…

Наконец, ставшая бесконечной, парадная заканчивается, и мы выходим на улицу, а после опять долго плутаем и выходим наконец к офису.

Я с облегчением вдыхаю полной грудью морозный воздух, а Тася Кошка неожиданно резко разворачивается и опять зло фыркает, а в ее карих глазах сверкает гнев.

Видимо, она тот самый персонаж, которого обычно классифицируют, как эмоционально-нестабильную цундере. Н-да, а я считала, что в романе только злодейка Лика одна такая несдержанная и думающая, чем угодно, но только не головой.

— Весь перерыв насмарку! Даже поесть не успею! И зачем мое время только потратила? — опять наезжает она на меня, обвиняет, а после вонзает в меня шпильку с намеком не пойми на что. — Учитывая, в какой ситуации оказалась твоя семья, то беспокоиться тебе нужно не о Катерине с ее идиотской псевдо-беременностью, а о себе. Хотя, как я уже и сказала, в тюрьме ты не пропадешь…

Но я вновь малодушничаю, и не решаюсь спросить напрямую, что не так с моей семьей и лично мной, поэтому разозлившись, дергаю за ручку ни в чем не виноватую, забитую до предела вещами сумку на плече.

— Наверное, нужно действительно беспокоиться о себе, но я не буду. Ситуация с беременностью Катерины и меня напрямую затрагивает, и вне зависимости от моих желаний, все-таки я пока играю роль невесты, — отрезаю я, намекая, что тема закрыта и что в любом случае, буду поступать так, как посчитаю нужным.

Тася слышит, как я выразилась, сказав, кем я являюсь Марату, прищуривается, но ничего больше не говорит и уже разворачивается, чтобы уйти, но я ее останавливаю и в наглую требую:

— Дай свой номер телефона, а?

— Тьма тебя возьми, да ни в жизнь! Такая как ты, и такая, как я… —возмущается Таисия, словно оскорбленная в лучших чувствах.

— Не ерничай, —перебиваю я. — Просто дай и не задавай лишних вопросов!

И призывно трясу перед ее носом своей рукой с телефоном.

— Комментарии твои по этому поводу тоже не нужны! Как и твое мнение! — продолжаю грубить я.

Даже стыдно стало от своего же поведения, но имею на это моральное право, она же опять первая начала ругаться, хамить и ссориться.

На какую-то секунду решила, что сейчас меня пошлют матом, очень далеко и надолго. Туда, где Марат телят не гонял.

Но она лишь задумчиво молчит несколько секунд, а потом покорно достает свой мобильный и диктует номер.

Я скидываю проверочную смс, и ее телефон подтверждающее звякает. На удивление мой приказ оказался выполнен. Все-таки она в душе действительно ведомая, то есть стоит чуть-чуть надавить на нее, так она тушуется и делает все, что ей велено.

Поэтому, может, как Тася Кошка и говорила наверху, оттого недолюбливает меня, ведь мне наплевать на местных царьков и королев с высокой колокольни, потому что я слабо социально-адаптированная личность, и завидовать, если честно, тут нечему.

— Скинь мне все видео и фото, что в курилке показывала, — прошу я.

Она молча также безропотно делает это.

— Я прислала тебе на рабочую почту, — сообщает Таисия. — Проверь.

Проверяю так ли это, и увидев, что она не солгала, сразу же скачиваю файлы с почты на свой телефон.

— У меня еще есть просьба, — наглею я уже окончательно.

— Какая еще? Я все тебе рассказала и даже телефон свой дала, — разражается Тася. — Вот только не смей мне звонить просто так без дела, как и писать…

— Не буду, — скривившись в досаде, обещаю я. — Делать мне нечего! Просьба у меня другая… Можешь стащить для меня фикус, тот у окна… Он в горшке стоит… Ну, на входе, где секретарь…

— О, Создатель, да ты точно чокнутая! — фыркает она, заметив мой смущенный, умоляющий взгляд, но я не виновата в том, что фикус в кадке смотрит немым укором, когда возникает перед внутренним взором.

— Подожди немного. Сейчас принесу, — все же соглашается девушка.

Кажется, ей понравилось необычное приключение. Потому что она действительно притащила горшок с растением внутри и даже его в бумагу завернула, а после вложила в пакет.

— Как тебе удалось без проблем его так просто взять? — изумляюсь я ловкости рук в воровстве офисных растений.

— Мне Саша, — и, заметив мой недоуменный взгляд, Кошка поясняет. — Секретарь помогла. Она сама рада от него избавиться.

— А директор ругаться не будет? — беспокоюсь я.

— Отчего? Да ему глубоко пофиг на эти цветы! — отмахивается Тася от моих опасений. — Их полоумная охранница притаскивает кучей из дома или с помоек всяких, а поливать и ухаживать за ними никто не хочет. Уже несколько растений засохнуть успели. Так что бери его себе на память.

Таисия отдает мне пакет, который я бережно беру здоровой рукой.

— Кстати, он фикус бенджамина называется. Когда домой принесешь, то больше не двигай с места, где его поставишь, если не хочешь, чтобы он постоянно листья сбрасывал, — советует она явно со знанием дела.

— Спасибо! А ты все-таки нормальной оказалась. Меня интуиция не подвела, – ляпаю я вслух свои мысли.

Тася лишь хмыкает в ответ и, уже уходя, тихо говорит мне:

— Будь осторожна, Катерина совсем берега попутала, хоть мне это и на руку, но все же… Я бы не хотела, чтобы кто-нибудь умер или покалечился.

В ее словах словно звучит затаенная боль, и она, больше уже ничего не говоря, уходит в офис, не оборачиваясь и немного ссутулившись.

Дверь оглушительно захлопывается за ней, я же тоже стою как оглушенная. Но не звуком, а словами, что она сказала. Не думаю, что она сейчас предупредила меня только из жалости...

Во взгляде ее, как и в моем, застыл беспросветный мрак, словно мы обе в глаза смерти заглянули и это навсегда уничтожило наши души, разделив жизнь на до и после. И она за ценой не постоит, чтобы достичь своей таинственной цели, с которой она подобралась к Катерине.

Даже если я дам ей совет сдаться и не пытаться соблазнить Марата, чтобы не умереть, девушка его не послушает. У каждого свои обстоятельства, и она не собирается отступать от того, что задумала, и не мне ей мешать или как-то ее судить.

Интересно, а Тася Кошка влюблена в Марата? В книге Катерина считала, что это так.

Но после общения с Таисией Котовой я поняла только одно, что эта второстепенная злодейка похожа на кого угодно, но только не на влюбленную девушку.

Поэтому не сказать, что я обрела в ней друга или союзницу, но как минимум сочувствующую и соратницу – да. Хоть что-то, чем ничего.

Да и нет у меня выбора, если хочу выжить и изменить свою судьбу. Наплевать, как Таисия ко мне относилась раньше. Гордость в гроб не положишь.

К тому же у меня никогда не было даже нормальных знакомых, а друзей тем более.

Я всегда была нелюдимой, интровертом и мизантропом, но сейчас, чтобы выжить, придется посчитаться с собственной природой и принципами.

Верно, выживает не сильный, а самый приспосабливающийся, самый быстро изменяющийся и меняющийся под обстоятельства. Таков закон эволюции.

Я стискиваю пакет с фикусом, поправляю на плече сумку и, потоптавшись на месте, чтобы немного согреться, по расчищенным от снега дорожкам иду настолько скоро, насколько позволяет тяжелая ноша, пока не добираюсь до выхода и через арку не вываливаюсь наконец на улицу подальше от давящих своей теснотой дворов-колодцев.

Глава 20

Я иду, не разбирая дороги. Как вышла из арки, так и пошла незнамо куда – без цели, без смысла, без желания. Но одно знаю точно – возвращаться домой, в чужую квартиру, совершенно не хочется.

Только не туда, где слабо, но удушливо и до тошноты пахнет мертвецом. Только не туда, где неустанно, денно и мощно следят за мной двадцать четыре часа в сутки. Только не туда, где оказалась как в ловушке без выхода.

Прожила в новом мире всего ничего – лишь жалкие два дня, а уже желаю только одного – сбежать в следующий мир. Туда, где не будет предопределенной судьбы из мерзостной книжонки начальницы, что опутала меня цепями сюжета, как паутиной.

Даже смерть не пугает так, как раньше. Но умирать от рук Марата Гаджиева не желаю, гордость не позволяет. Не дам ублюдку сотворить со мной то, что описывалось в романе.

Это ж насколько надо быть низким и подлым человеком, чтобы так гадко и отвратительно расправится с беззащитным и безответным существом – с невестой, пусть и ненавистной, пусть и навязанной, пусть и некрасивой, но все же…

Нетушки, так не пойдет! Пусть катится ко всем чертям! Не дождется он от меня желанного подарочка на Новый год.

Верно-верно, если самой выбрать способ, место и время. Чтобы было не так больно, не страшно и очень-очень быстро, то…

На мгновение спотыкаюсь, задохнувшись от открывшихся перспектив и от чудовищности самого факта, что уже готова лишиться жизни по собственной воле – лишь бы не от чужих рук. А ведь раньше даже помыслить о самоубийстве не желала.

В старом мире мой характер был другим – более оптимистичным что ли. Даже будучи загнанной в угол, даже оказавшись в безысходной ситуации, я была готова стоять до конца, в глотку вцепиться и не отпускать, не сдаваться и бороться за жизнь до последней капли крови. Ведь пока ты жив – надежда есть, а мертвецу уже все равно.

А сейчас, отчаявшись, я ищу те пути отступления, куда и случайно шагнуть страшно было. Но, может, на меня так повлияла смерть в прошлой жизни? Когда умер один раз, второй раз уже не так ужасает… Привычно становится, и неизвестность больше не сжимает горло когтями страха.

Знаешь, чего ждать и чего опасаться… Хотя чего опасаться, когда ты уже умираешь?

Я тихонько смеюсь себе под нос словно сумасшедшая. Но отчего словно? Может, и правда сошла с ума…

Внезапное осознание, о чем сейчас думаю и о чем всерьез рассуждаю, продирает до костей морозом гораздо сильнее, чем лютая стужа, что обволакивает мое замерзшее и одновременно вспотевшее тело в пуховике. Поэтому прихожу в себя, очнувшись, как от вязкого кошмара, и судорожно оглядываюсь, как загнанный зверь.

Вокруг бесконечные лабиринты из незнакомых узких улочек, проулков, дорог с односторонним движением. Они совершенно не убраны: повсюду навалены горы снега – иногда даже ростом с человека, между ними вьются тонкие пешеходные тропки и лишь местами рассыпан песок с реагентом, но от него только хуже. Снег не утаптывается и становится похожим на зыбучие пески, даже цвета такого же.

Изо всех сил стараясь выкинуть из головы любые мысли о потенциальном самоубийстве, как о наиболее легком пути решения всех моих проблем, я сосредотачиваюсь только на дороге и очень вовремя, потому что я чуть не падаю, потеряв равновесие от того, что вязну в глубоких сугробах, проваливаюсь в снеговую кашу, смешанную с песком и грязью.

Она забивается под брюки и в сапоги, замерзает на голой коже. Ноги переставляются с большим трудом. Ступни хлюпают растаявшей водой в голенищах и носках сапог, а пальцы ног уже не чувствуются от холода.

Этакая снежная погода для меня в новинку. Тяжело привыкнуть, особенно за столь короткий срок, что прожила здесь. В прошлом мире я жила на юге. Там зима теплая, дождливая.

Дай бог, пару раз за сезон снег выпадет тонким слоем, который буквально на следующий день тает, оставляя за собой слякоть и грязь. Да, жизнь на юге – это собирать на обуви тонны грязи, как сейчас я собираю тонны снега у себя на сапогах.

А дома вдоль улиц так и не кончаются, тянутся и тянутся бесконечной полосой, проматываются зацикленной пленкой. Прямо вивариум какой-то – до горизонта здания простираются, конца и края не видать. К тому же они слабо отличимы друг от друга: одинаковой желто-охристой цветовой гаммы, одинаковой высоты, с одинаковыми входами-арками во дворы-колодцы.

И хотя постройки довольно старые, еще дореволюционных времен, но рассмотреть детали лепнины и украшений попросту невозможно. В лицо светит зимнее, красноватое и уже закатное солнце, и по-странному слишком яркое для этого времени года. Оно окрашивает все вокруг кровавыми мазками, оттеняет грязноватые дома, превращая их из желтых в оранжевые и даже ярко-красные.

Озлобленное небесное светило слепит до боли в глазах, поэтому я все время сутулюсь, натягиваю капюшон почти до носа, постоянно смотрю под ноги и лишь изредка поднимаю слезящиеся глаза, чтобы не впечататься в столб или случайных прохожих.

Но это излишняя осторожность. Пока я часами брожу по округе, погруженная в спутанные, тяжелые мысли, и не в силах ни отвязаться от них, ни спастись – встречаю от силу пару десятков человек, а машин и того меньше.

Здесь, в каменных дебрях Святого Петрбурга, слишком тихо. Пугающе тихо. Шум автомобилей, гул разговоров и топот сотен пешеходов на главном проспекте доносятся до меня лишь на гране слышимости.

Звуки людных улиц долетают до забытых пустынных проулков и скверов, как глухой, тягучий раскат грома далекой грозы – он настолько невесом и слаб, что сперва и не понять: правда ли на горизонте собирается гроза или же чудится в сознании лишь ее жалкий отголосок.

Ведь ожидание пуще неволи, и лучше бы буря все-таки разразилась и принесла столь желанное облегчение и покой. А так тишина лишь давит, угнетает, не дает забыться от мрачных мыслей.

Также кажется удивительным, что несмотря на то, что раскинувшийся вокруг огромный город является столицей РССР, в побочных, прилегающих улицах днем с огнем не сыщешь народу.

Хотя, наверное, в будние дни, особенно около трех часов пополудни, прямо как сейчас, они работают, сидят в теплых офисах, заняты повседневными делами. У них нет времени праздно шататься по улицам, чем ныне занимаюсь я, пусть и вынужденно.

Вот никак не могу собраться с духом и отправится уже домой. События первой половины дня: насыщенного утра в офисе с последующим увольнением и послеполуденного разговора в рабочий перерыв не отпускают – продолжают снова и снова затягивать в пучину рефлексии и самокопания.

К тому же меня постоянно морозит, трясет от холода. Руку оттягивает пакет с растением, а плечо – объемная сумка, нагруженная всяким хламом. А я вновь привычно отключаюсь от мира, как и всегда, игнорирую все, погружаюсь глубоко в себя, в свои переживания и страдания.

Голова болит с каждой минутой все больше и больше, а душа ноет так, что выступают злые слезы отчаяния. Беседа с Тасей вывернула нутро, разбередила старые раны. Может поэтому я начала задумываться о самоубийстве, как о единственно верном выходе?

Все же она владеет удивительной, потрясающей способностью выводить людей из равновесия и тем самым получать нужные сведения.

Хоть в этот раз воспользовалась закадычной подружкой Катерины я, но победителем себя совсем не ощущаю – скорее той, кто, наоборот, сболтнул лишнего и вел себя достаточно опрометчиво. Но если подумать, то вроде ничего компрометирующего, опасного я так и не сболтнула…

Однако, вдруг Таисия работает на таинственного Председателя и в деталях ему донесет на блюдечке с голубой каемочкой наш с ней приватный разговор?

Но раз видео драки в ресторане, снятое каким-то любопытным посетителем, есть у Таси, которой там и близко не было, значит, оно уже гуляет по интернету и по телефонам всех причастных и не очень лиц.

Поэтому-то, скорее всего, и без соглядатаев и прочих услужливых доносчиков таинственный главный злодей всея СЛР давным-давно в курсе, что рыбка сорвалась с крючка, что Лика вдруг захотела разорвать помолвку во что бы то ни стало и на любые риски пойдет, лишь бы держаться от Марата Гаджиева подальше и лучше на расстоянии пары тысяч километров.

Но чем меньше Председатель будет знать о причинах, из-за которых я решила так поступить, тем лучше. Более того, они абсолютно несостоятельны с точки зрения местного крестного отца.

Изначально Лика была разменной монетой в противостоянии преступных группировок. Живой выйти из ситуации, в которой она оказалась, практически невозможно.

Только с Божьей помощью, что сотворит великое чудо, я смогу избежать смерти, если не от Марата, так от Председателя. Ведь фактически, отказавшись от свадьбы с Гаджиевым, я совершаю предательство, а доны мафии, даже отечественного производства, не потерпят оскорбления милостиво оказанного ими доверия.

Самое обидное, что до сих пор так и не удалось вспомнить, почему я покорно согласилась пожертвовать собой и послушно засунула голову в петлю, и в прямом смысле слова, и в переносном…

А как быть с Катерининой беременностью? Ясное дело, что она ложная. Вопрос в том, как она соорудила себе огромный живот? Сперва я думала, что он накладной, но полученные видеодоказательства от Таисии отмели эту версию как несоответствующую действительности.

Тогда остается странная болезнь. Но она у нее так удачно вовремя развилась, что даже не верится в ее существование… Почему? Каким образом Катерина смогла провернуть этакий ловкий трюк?

Потому что получается, что благодаря невероятным стечениям обстоятельств, у нее появилась торжественная причина объявить во всеуслышание радостную весть о своей мнимой беременности, а после старательно разнести по всем закоулкам Святого Петрбурга.

Или я просто путаю причину и следствие…

Возможно, у Катерины правда что-то случилось с организмом, что-то совершенно нехорошее. Не зря над ее блондинистой головушкой полоска здоровья была наполовину укорочена, будто съедена. А она своим воспаленным воображением натянула случившееся, как сову на глобус, и нафантазировала, что понесла ребенка от Марата.

Но если она считает себя беременной, значит у главной героини уже был секс с главным героем?

Но по книге жаркое совокупление должно быть чуть позже, сразу после второй сюжетной сцены между Ликой и Катериной, с очевидный конфликтом между ними, естественно. Или опять же Катерина, как и утверждала Таисия ранее, слишком много воображает о великой любви с Маратом и попросту оторвана от реальности, и никакого сну-сну между главными героями пока и не было.

Короче говоря, если простыми словами, главная героиня – действительно полностью сумасшедшая, причем не для красного словца сказано и не для оскорбления, а именно в прямом смысле – душевнобольная на всю голову.

Но меня смущает тот факт, что в книге беременность Катерины подавалась на серьезных щах, причем с драмой, что она потеряла ребенка. И необоснованно обвиняла почему-то в сем казусе непосредственно Лику, что и стало последним гвоздем в гроб невесты Марата, который жених с невероятным удовольствием не преминул забить.

Да, выкидыш у главной героини подавался, как страшная трагедия… Но ровно до последней главы.

В конце, в эпилоге, Катерина вдруг нежданно-негаданно призналась Марату, что беременность выдумала, чтобы бандит смог бросить свою уродливую невесту и начать встречаться, а после и жениться на ней, чистой, невинной и прекрасной девушке, предназначенной ему самой судьбой и способной наставить его на путь истинный.

Абсолютно тупое и нелогичное признание Катерины, особенно в конце книги, вызвал у меня реакцию рука-лицо. Странный сюжетный поворот на пустом месте тем самым, собственно, обесценил все страдания и моральные терзания персонажей в течение сюжета. Нагоняли драму, слезки из читателей выдавливали, а после получилось так, что главная героиня – моральный урод с большой буквы, вид обыкновенный.

Я помню, еще себе мысленно делала пометку, что, когда рецензию критическую писать буду, то обязательно укажу на сомнительный сюжетный ход, превращающий главную героиню в откровенную злодейку и личность сомнительных моральных и нравственных качеств. Практически она обманом себя мужику навязала, пусть все и оправдывалось силой великой любви, но в любом случае адекватным сей недостойный поступок назвать сложно.

Так вот к чему я веду… Надо окончательно убедиться, что Катерина по-настоящему не беременна. Раз справки, медицинское обследование могут быть подделаны без зазрения совести, а тесты – солгать, то остается только одно – Игровая Система. Надо будет тело главной героини изучить поглубже, исследовать тщательно, проверить в деталях и с пристрастием…

Нет, не вскрыть Катерину, чтобы узнать, есть ли кто у нее внутри. Достаточно посмотреть, присутствует ли полоска здоровья над животом ушлой девицы или же нет.

Хотя, честно говоря, я понятия не имею, присутствуют ли показатели Системы над неродившимися детьми… А ведь у меня был шанс это проверить еще в ресторане: там же была посетительница с настоящей беременностью.

Но тогда я была слегка не в себе из-за того, что вдруг очутилась сразу после смерти в новом мире, так еще и резко начала взаимодействовать главными героями. Тут кто угодно последний разум потеряет.

Но сейчас я достаточно очухалась, чтобы мыслить здраво. Поэтому надо провести очную ставку, сходить к какому-нибудь центру планирования семьи или в женскую консультацию, и там при помощи Системы изучить вопрос, в какой момент личинки человека получают показатели Игровой Системы.

Когда проясню этот момент, тогда и можно будет понять наверняка, что внутри Катерины поселилось. Болячка или что-то откровенно жутенькое и пугающее, как инопланетяне, демоны или, что более реально, сонм паразитов.

Но вот, что еще меня беспокоит – Таисия… Чего она именно добивается?

Подругой Катерины она явно стала намеренно ради достижения каких-то мутных целей…

Но вопрос в том, каких? Таких, как предположительно у меня, чтобы защитить или спасти кого-то? А может все проще, и это некие меркантильные цели? Или по-простому работает на Председателя, и она – шпион глубокого залегания? А может ею банально руководит месть? Но кому она хочет отомстить: Марату, Тимофею, Катерине? Или она все же влюблена в этого Марата Гаджиева?

Ведь своего якобы официального парня, Тимофея Скокова, Тася Кошка явно глубоко презирает, ненавидит и, возможно, даже боится. Хотя последнее, может, чисто интуитивно чувствует, как животное, ведомое на бойню, что от него ей погибель будет. Ее смерть, как и моя, подробно, со смаком и очень живописно была расписана в книге…

Но все равно, ради чего можно рисковать и крутиться среди банды отморозков?

Быть одной из девочек Марата, то есть фактически всамделишной шлюхой, такое себе занятие. Да, она достаточно ловко и хитро прилипла к Тимофею Скокову, правой руке Марата, чтобы совсем уж по членам не скакать, но все же терпеть ненавистного, отвратительного человека с ее-то характером…

Сколько ни ломаю голову, а ни за одно предположение зацепится не могу.

Таисия оказалась темной лошадкой, и это плохо. В книге мотив, главная причина, что побудила Тасю встать на скользкий и предательский путь второстепенной злодейки, так и не был раскрыт. Зато подробные, жаркие, но бессмысленные описания секса между главными героями были чуть ли не в каждой главе, а то и по три раза за главу. Не СЛР, а прямо замаскированное под него порно…

Теперь же из-за отсутствия адекватной информации непонятно, как подружку Катерины на свою сторону перетянуть. Красочные описания взаимодействия влагалища Катерины и члена Марата мне в этом не помощники.

Да и возможно ли вообще провернуть такой трюк, как союз двух злодеек? Допустимо ли с точки зрения сюжета, и будет ли при этом излишне сопротивляться реальность…

К тому же, честно говоря, я не многое помню из книги начальницы. Постепенно всяческая информация и знания сюжета сглаживаются из памяти. Возможно, из-за перерождения, а может, я попросту невнимательно читала.

Иногда жалею, что строчки из романа больше не появляются в голове, как пару раз было в ресторане. Да, они заставляли меня выполнять сюжет, принуждали болью. Но теперь еще хуже! Вообще темный лес пошел – ничего непонятно! И куда идти, и что теперь делать – хороший вопрос, но ответа на него, конечно же, не будет.

Тут еще проблема, возможно, заключена в том, что книга-то была откровенно скучная и шаблонная. Такие никогда не запоминаются: их сотни, тысячи или даже миллионы. Только реалистично, графично и излишне подробно расписанными смертями второстепенных героев и по совместительству эпизодических злодеев она и выделялась из толп себе подобных.

Также я не знаю, что поделать с тем фактом, что у Катерины есть некий поклонник, Николай Рахманов. В книге он был, но Лика с ним никак не пересекалась, как и, собственно, с Тимофеем Скоковым.

Померла-то она самая первая, поэтому из вагонетки сюжета и была безжалостно скинута на рельсы. А ведь самый верный фанат главной героини, который с ядовитых слов Таисии неустанно таскается за Катериной хвостиком, потенциально может создать мне невероятно-огромные проблемы, а значит, он заочно враг, с которым, наверняка, надо считаться и недооценивать его смерти подобно...

Неизбежные мысли о рыцаре без страха и упрека, преданного своей госпоже – принцессе Катерине, вызывают на сей раз не злость, а затаенный страх, внутреннее напряжение, природу которого объяснить пока неспособна.

Поэтому я невольно прищуриваюсь. И хоть кровавое солнце больно слепит глаза, то все равно осматриваюсь по сторонам, боясь заменить где-нибудь притаившийся на повороте, в тени здания, в арке или в сквере темно-зеленый автомобиль.

Если кто и может следит за мной, то в первую очередь только этот безответно влюбленный в Катерину мужчина. Сто процентов главная героиня науськивает на меня свою верную псину. Конечно, логичнее и правильнее предположить, что слежка ведется от Председателя, но все же…

Наверняка в той темно-зеленой машине поклонник Катерины и наблюдал за мной, да и скрытые камеры он вполне мог поставить.

Хотя, может, и не Николай Рахманов следит за мной. Может, зря я его демонизирую.

По факту, не удивлюсь, если он окажется тихоней каким-нибудь, аутистом. Сидит себе в углу, коробочки клеит, о Катерине мечтает, а Таисия по привычке преувеличивает, выпячивает его негативные качества, потому что он по каким-то только известным ей причинам не нравится и раздражает ее. К тому же Тася Кошка склонна к максимализму и частенько в едких, но емких оценочных суждениях о людях может перегибать палку, хоть и попадает постоянно своей проницательностью не в бровь, а в глаз.

А еще собака зарыта в том, что про второстепенного злодея в книге особо и не писалось. Он злодеем был назначен чисто номинально, только чтобы продемонстрировать ревность Марата Гаджиева. Показать, как главный герой любит Катерину. Что даже из ревности может убить претендента на руку и сердце главной героини.

Хотя, если верить словам Таисии, то соперник абсолютно далек от канонов красоты мужских персонажей СЛР, поэтому такие себе вырисовываются противостояние и любовный треугольник… Но если уж и называть по сюжету их запутанные, как рельсы в метро, взаимоотношения любовным треугольником, то явно еще и тупым.

В любом случае, Рахманов – лишь один из кандидатов, кто мог устроить за мной слежку. Не надо преувеличивать его значимость. По теории вероятности он равноценен и Марату Гаджиеву с его шайкой, и Председателю с его сетью преступных группировок.

Без новых улик никого огульно и не обвинить. Презумпция невиновности вокруг мужиков сформировалась в чистом виде, что аж обидно!

Сюжет вьется и вьется, и его ответвления скрыты во тьме и не узнать, к чему они сводятся, кто дергает за ниточки все события. Кто тот хитрый кукловод, что соединяет единой нитью историю и делает ее цельной?

А ведь ответов на это пока нет, и не факт, что предвидятся в ближайшем будущем, а вопросы лишь множатся в геометрической прогрессии с каждым новым узнанным фрагментом истории – скрытые детали сюжета буквально можно самосвалами грузить и увозить.

Казалось бы, от Таисии я узнала слишком много за раз, но одновременно и слишком мало. Передо мной лежит мозаика, но цельной картины собрать не получается, и чем больше деталей оказывается в руках, тем невнятнее и все более дробным становится собираемый образ.

Ничего из того, что я сама узнала нового об мироустройстве этой вселенной, ничего из того, о чем обмолвилась Таисия Котова, не было в книге от лица Катерины. Она либо не знала, либо не хотела знать, либо была безумной настолько, что кроме ее нездоровой любви и зацикленности на Марате, ей ничего и не нужно было, что аж завидую такой незамутненности.

Закулисье сюжета пугает и путает все больше и больше, водит по кругу, не дает выйти из дремучей чащи сюжетных перипетий. А время смерти в новом мире по сюжету все ближе и ближе, и как избежать незавидного конца – ответа у меня нет: ничего гениального в голову не приходит.

Страх смерти заставляет мозг усиленно работать, хвататься за любые смелые догадки, безумные предположения, но мысли лишь дробятся, множатся, ходят по кругу, и ни к чему не приводят. Сумбур и раздрай в разуме с каждой секундой усиливает головную боль, что стискивает виски стальным, раскаленным обручем.

Чтобы страдать от физического недуга, мне не нужно даже активировать Игровую Систему. Хотя, собственно, чего я сетую? Я и до перерождения здоровьем не отличалась, а в новом мире и того паче.

Наконец, поток мыслей у меня все же прекращается, замерзает, как река в двадцатиградусный мороз, да и я сама уже продрогла окончательно. Тело не ощущается, а сердце тянет глухой болью и захлебывается, а в венах и сосудах будто ледяные змейки ползут.

Поэтому дрожа, как в припадке, я разворачиваюсь к закатному солнцу спиной и, не пользуясь навигатором, иду на слух – в сторону скрипа колес, топота ног, разговоров людей, и все также гляжу только под ноги, ведь уже пару раз чуть не пропахала носом землю: под снегом неудачно наступила на невидимую ловушку – наледь, которую редкие прохожие уже успели отполировать обувью, и оттого она превратилась в настоящую зеркальную поверхность, гладкую настолько, что по ней можно устраивать выступления фигуристов.

Пока скоренько топаю по направлению к людному проспекту, из закоулка налетает ледяной пронзительный ветер, и я сильнее запахиваю воротник, а после сую руки поглубже в карманы. На краю сознания начинает биться совестливой пчелкой мысль, что я несчастный кустик в пакете проморозила окончательно.

Спасла называется… Спасатель Малибу.

Наверняка угробила фикус. Так бы страдалец хоть немного прожил в офисе, а теперь ему каюк, как и мне в конце декабря… двенадцатого месяца, то бишь.

Хотя чего я сразу впадаю в меланхолию и предполагаю худшее? Вдруг растение удастся с помощью Системы реанимировать… Или фикус окажется невероятно живучим, моржом от мира растений, и стойко перенесет пару часов на минусовой температуре.

Где-то через полчаса я выбираюсь из мрачных, полупустынных закоулков и наконец выхожу на оживленный многолюдный проспект – широкий, гранитный, уже очищенный от снега, но не ставший от этого менее скользким.

Там останавливаюсь на крылечке какого-то мелкого магазинчика подальше от потока людей и облегченно выдыхаю изо рта пар. Он обжигает мое заиндевевшее лицо, и я начинаю растирать кожу, практически потерявшую чувствительность.

Н-да, от фикуса в пакете я не далеко ушла, тоже южная ромашка, холода не нюхавшая. Но все же мороз лучше, чем жара. Утеплиться проще, чем охладиться.

От воспоминаний о южном зное из любопытства поднимаю взгляд на небо. Оно ведь на севере воспринимается совсем по-другому же, да?

В прошлой жизни небосвод всегда отливал серостью – даже летом, был низкий, как сплющенный, ему не хватало глубины, перспективы. Словно небо было глухой стеной, выкрашенной голубой краской, а не разреженной атмосферой в несколько сотен километров.

Когда в обед говорила с Таисией, увидела лишь маленький клочок небес нового мира между крышами, но и они поразили своей глубиной и синевой – слишком странной для зимы, слишком отличающейся от предыдущей вселенной. В марте месяце – да, небо бывает настолько высоким и насыщенным, но зимой – нет…

Когда бродила по кругу по улочкам, тоже не удалось полноценно насладится особенностями небосвода в новой реальности из-за яркого солнца, что било в глаза, как заправский боксер. Но сейчас фактически сумерки. Темнеет зимой здесь очень рано, поэтому небеса уже поменяли цвет от глубокого синего на насыщенно синий. Но насладится чистыми оттенками и цветовым тоном, словно сошедших с лучших картин знаменитых живописцев, не удалось, потому что…

Знаете что? Я в новом мире всего два дня, то есть всего ничего, а небо все время было затянуто тяжелыми, рыхлыми тучами, поэтому…

В этом нет моей вины, что сразу не заметила такое! Что за чертовщина здесь творится?

Даже не знаю, как объяснить и с какой стороны подступиться…

В общем, на небе сейчас куча инверсионных следов от самолетов. И вы скажете, а что такого? Да ничего, все нормально, когда их два… Ну, три или четыре. Но когда весь небосвод испещрен в мелкую клеточку, как тетрадный лист, то это определенно не нормально, не находите?

Отчего я завороженно наблюдаю, как инверсионные следы при свете почти севшего солнца сверкают и переливаются, как слюда, окрашенные в оранжевые и багровые тона. Сверху будто раскинулась огромная металлическая сеть, через которую, как через мясорубку, продавили тонну мяса. Кажется, что чуть-чуть и с небес закапают капли крови.

Меня невольно передергивает от отвратительного сравнения, и в разуме мечется, как мячик от пинг-понга, только одна мысль. Зачем настолько ровненько очерчивать небо в клеточку, как школьную тетрадь? Ведь самолеты не могут летать по нарочито одинаковым траекториям…

Или могут? Не то, чтобы это было бы невозможно… Просто глупо, дорого и бессмысленно.

Исходя из своих знаний, пока я могу дать только единственное объяснение настолько странным летным коридорам самолетов. В прошлом мире странные инверсионные следы называли за глаза химтрейлами или химиотрассами. Якобы правительства всех стран распыляли с самолетов различные вещества или что-то подобное.

И главное отличие химиотрасс от обычных конденсационных следов в том, что химтрейлы не исчезают через пару минут, а держатся на небе пару часов, расширяясь и превращаясь в перистые облака, а то, что было выброшено в атмосферу, медленно опускается на землю и делает свое черное дело, какое бы оно ни было. Так звучала теория заговора.

Вот только творящийся на небе звездец с прошлым миром и не сравнить даже. Там были жалкие цветочки, а тут огроменные ягодки набухли.

При воспоминаниях о теориях заговора подсознательно снова начинаю расчесывать шею. Треклятый чип! Он в прошлом мире тоже был одной из конспирологической теорий, а здесь объективная реальность.

Останавливаюсь расцарапывать, полосовать кожу ногтями, лишь когда чувствую, что по пальцам потекло что-то горячее и обожгло их кипятком. Болезненно сморщившись, я отнимаю руку от шеи и понимаю, что вновь ранила себя – все пальцы залиты кровью, что на контрасте с окружающей стужей и ледяными порывами ветра растекается по ладони жидким пламенем.

Судорожно вдохнув, я сжимаю пальцы в кулак, липкие от крови.

Первичный восторг, вмешанный с удивлением, неверием и даже с суеверным страхом при расчерченного неба сотнями полос, прошел и осталось только глухое, тянущее чувство ненависти к этому новому миру, который все сильнее и сильнее отличается от прошлого. Изменения и несоответствия лавинообразно накапливаются, грозят рухнуть и похоронить меня окончательно.

А над головой, словно издеваясь, застыло буквально небо в клеточку. Как бы пошутила Таисия, небо в клеточку, а друзья в полосочку… Меня будто тюремной решеткой накрыли.

И ведь никого из проходящих мимо людей не напрягает столь необычное небо. Все уткнулись в телефоны или смотрят куда угодно, но только не наверх. Никакой реакции! Значит, небеса здесь всегда разлинованы самолетами. То есть такая нарочито искусственная хрень над головой в порядке вещей, как и чип, вживленный в тело! Мерзость какая!

А ведь небо из-за инверсионных следов до зубного скрежета напоминает координатную сетку трехмерной программы. Она как наложена, наклеена сверху, из-за чего ощущаю себя провалившимся сквозь текстуры игры неписью, жалким мобом. Словно нахожусь за изнанкой мира, застряла здесь, в мире зазеркалья, и теперь не выбраться отсюда никогда.

— Может, мир действительно симуляция или какая-нибудь подобная срань? — шепчу себе под нос я, доставая телефон и поднимая повыше, чтобы сфотографировать небо.

При взгляде на фотографию нереальность и абсурдность происходящего только усиливается. Неожиданно активируется Система, но я ее нетерпеливым взмахом головы тут же отключаю. Не до нее сейчас.

Снова задираю голову до боли в шее и прищуриваюсь. Там еще есть что-то странное…

Сквозь сеть из инверсионных следов сверкают, на грани видимости, как шелковые нити, какие-то облака… Или это не они?

Я поворачиваю голову туда-сюда, как любопытная кошка, что наблюдает за странным поведением добычи. Но понять не получается, почему эти необычные облачные волокна белые, а не окрасились в закатные цвета, как следы от самолетов. Они словно обволакивают небо.

Да, наверное, это все же перистые облака (они еще по-научному нитевидными называются), а не что-то странное или страшное…

Я обессиленно опираюсь спиной об звякнувшее ограждение крыльца, невольно скинув с металлического узорчатого полотна снег, и прячу ладонь карман пуховика, чтобы в нем вытереть об подкладку застывшую кровь, ведь с собой у меня нет ни влажных салфеток, ни даже самого захудалого, завалявшегося платка, а затем закрываю глаза на пару минут.

После, помотав головой и растерев лицо ледяными ладонями, смотрю на навигатор в телефоне и иду строго в направлении к метро, стараясь даже случайно не бросать взгляд на небо. Хотя так и подмывает снова начать глазеть на жуткую сеть, что раскинулась над головой.

Поэтому с избыточно нарочитым вниманием разглядываю прохожих, что торопятся по своим делам или домой или куда-то еще. Смотреть вперед и только вперед, не наверх. Наверх нельзя!

Толпа людей мельтешит перед глазами, внимание то и дело рассеивается, а зрение расплывается, расфокусируется от переизбытка визуальной информации. Как вдруг взгляд случайно выхватывает из ежесекундно меняющегося калейдоскопа оживленной улицы, что у одного из прохожих – мужчины в строгом пальто и в меховой шапке из кармана выпадает бумажник и плюхается в снег.

Сперва я хотела пройти мимо. Не мое дело. Да и запал делать добрые дела сегодня закончился. Но дурацкая совесть все равно не позволила закрыть глаза на случившееся.

И я, мысленно чертыхаясь, подбегаю к потеряшке, достаю ее из сугроба, быстренько стряхиваю налипший снег и не без труда догоняю владельца кошелька, лавируя среди людей.

— Простите! — запыхавшись, трогаю за рукав прохожего. — Вы обронили!

Мужчина разворачивается, и я на секунду аж задохнулась от удивления.

Прохожий оказался достаточно пожилым мужчиной, но глубоким стариком назвать его сложно. Но не в этом дело! Внешне он выглядит так, как обычно изображают благообразных учителей положительных персонажей в сотнях тысяч книг, фильмов, сериалов.

Лицо благородное и возвышенное, как у святого, и на нем почти нет глубоких морщин. Аккуратный ежик волос почти белый от седины. Добрые, но внимательные и ясные, бездонные глаза, отчего кажется, что он смотрит сквозь тебя, в саму суть. Так может выглядеть благочестивый священник или… Глава какой-нибудь местной секты.

Пока я глупо таращилась на прохожего с необычной внешностью и по-глупому протягивала оброненный кошелек, он, вдруг улыбнувшись, аккуратно опускает мою протянутую руку, взяв за запястье, и произносит тихим голосом, но глубоким, спокойным и уверенным, без капельки старческих ноток в нем:

— Оставьте себе, вам нужнее…

Еще раз улыбнувшись, мужчина кивает и, развернувшись, уходит.

Я же стою на месте, не понимая, что сейчас произошло. А после стискиваю кошелек до боли в пальцах, которые и так уже промерзли до костей.

— Странный тип… — растерянно бормочу я, снова вытягиваю руку и держу кошелек двумя пальцами, как гремучую змею.

Какого фига он не забрал свой бумажник? Что это за милостыня такая своеобразная?

Злость удушающей волной поднимается из груди и затапливает сознание. Произошедшее сейчас вызвало чувство дежавю, всколыхнуло что-то в мозге – что-то забытое, что-то болезненное, что-то тягостное. Но воспоминание так и не вернулось, отчего я взбесилась еще больше.

Желая избавиться от неожиданного трофея, я подскакиваю к урне и уже почти швыряю кошелек туда – в вонючий зев помойки, но в последний миг останавливаюсь, и глубоко вздохнув пару раз, все же беру бумажник с собой, но не кладу его в сумку, в которой, собственно, места то и нет, а попросту засовываю в карман пуховика, но не застегиваю молнию. Пусть кто хочет, тот и ворует эту жалкую подачку оттуда.

А после разъяренная, как тысяча чертей, топаю к метро с мыслями, что даже не знаю, сможет ли сегодняшний день стать еще хуже.

Глава 21

По-видимому, вселенная все же вспомнила, что перегнула палку. Кнуты она мне раздавала с удовольствием, а вот пряников отсыпать забыла. Поэтому удалось угнездиться на сидении в вагоне поезда, да еще и весьма удачно – на боковом месте.

Теперь пассажир только с одной стороны сидит и прижимается своими локтями и прочими телесами, а с другой – благословенная свобода, втискивающаяся в ребра и плечо прохладным поручнем.

В метро, в час-пик, в толкучке сесть на такое благословенное самими небесами место – буквально выиграть в лотерею. Конкуренция настолько велика, что борьба за сидячие места среди пассажиров сродни битве под Аустерлицем. Даже ответить не смогу, почему в голову пришло сравнение, что подобно именно тому наполеоновскому сражению – просто к слову пришлось.

Но в любом случае мне впервые за два дня пребывания в новом мире несказанно повезло получить местечко в общественном транспорте, где взаимодействие с людьми сведено к минимуму.

Никто не дышит мне в ухо или в шею, никто не воняет перегаром как спиртовая настойка, никто не задавливает всем, чем природа щедро одарила – кучей костей, мяса и прочей органики, обтянутой тряпками, которую по недоразумению прозвали одеждой. В общем, на сегодня для счастья мне нужна только самая малость – хоть капельку личного пространства и поменьше человеков.

Злость на чудаковатого прохожего с внешностью праведного духовника давно прошла, и ее место ожидаемо захватывает страх. Как болезнь, он медленно, но верно холодит и сводит тело, острыми мурашками колет кожу ладоней изнутри, глухо и скоро колотит сердцем о ребра.

Все то, о чем я думала, пока бродила по холоду безликих улиц, вновь наваливается тяжестью бытия.

Будущее туманно, темно и пугающе.

От очередного воспоминания о незавидном конце, что ждет злодейку Лику в романе, скручивает внутренности, и я вновь испытываю парадоксальное желание, чтобы поезд встал в тоннеле, открыл двери, и я потихоньку сбегу от безвыходной ситуации в темноту, приятно пахнущей сухой землей –успокаивающим запахом могилы.

От этой мысли невольно лицо кривится от горькой усмешки.

Когда же факт смерти и ее неизменные атрибуты начали пугать меньше, чем то, каким образом я могу погибнуть?

Ведь сейчас желаю всей душой только одного, чтобы убивали меня цивильно и пристойно. Если уж суждено умереть в скором времени, то кончина должна быть обставлена красиво, а не мерзко и гадко, как было описано в книге начальницы. Никакой мокрухи и расчлененки со страданиями и пытками перед смертью.

Хотя какая разница-то! Смерть – она и в Африке смерть. К собственной гибели никогда не привыкнуть! Мой печальный опыт только и кричит об этом.

С мучениями и без них мозг не может вынести собственную смерть, и разум неизменно ломается под весом психотравмы с букетом сопутствующих проблем, начиная от навязчивых воспоминаний и кончая паническими атаками.

Поэтому, ишь ты, какая я стала – гордая и спесивая!

И когда же я успела превратиться в нечто подобное – чванливое и высокомерное, прямо как подружки-подпевалы Катерины с утиными губами…

Это из-за перерождения я изменилась или в этом мире я всегда была другой, отличающейся от себя в прошлой жизни? Вспомнить бы…

Так, все! Надо прекращать!

За целый день уже достаточно подумала о смерти, причем несколько раз по кругу.

Я закрываю глаза, вторя пассажирам, сидящим напротив, и изо всех сил напрягаюсь, пытаясь полностью очистить разгоряченный, лихорадочный разум, но получается плохо. Медитация никогда мне не давалась в том мире, а в этом тем более. Так еще и в правом ухе снова начинает звенеть, постукивать и пощелкивать.

Проклятый чип! А ведь я почти забыла о его существовании…

Само его присутствие в теле унижает! Я как бесправное животное! Даже у рабов больше свободы, чем у чипированных!

Пока я бродила по петрбургским улочкам, как неприкаянный мертвец, постоянно тянулась рукой к шее и расчесывала чип. Снова и снова. Останавливалась только тогда, когда на пальцах видела кровь.

Боль не чувствовалась из-за холода, он как природный анестетик скрадывал его, уменьшал почти до нуля. Но повторяла с завидной регулярностью ставшей нездоровой привычку драть кожу в месте вживления чипа.

Вот и сейчас я потянулась к шее в метро и чуть не взвыла от боли. Холод больше не спасает, тут тепло, влажно, и расчесанная в мясо кожа не терпит больше прикосновений. Даже случайное касание ткани воротника пуховика теперь настоящая пытка. И самое обидное, что обвинить в новой ране некого – только себя.

Вагон качнулся, и я вместе с ним, больно ударив плечо о поручень, а пассажир справа наваливается так, что кажется будто меня завалили кучей земли, и поток спутанных размышлений временно сбивается в сторону – подальше от чипов и смерти.

Метро меня все же разочаровало. Два дня то и дело мысленно возвращаюсь к тому, что ожидание опять разошлось с реальностью. В прошлой жизни мечтала побывать в подземке, покататься, а теперь…

Лучше бы вернуться обратно в свой мир, в маленький приморский южный городок, и плевать каким способом! Да хоть заново там родиться кем-то другим! Мне здесь совершенно не нравится! Тут плохо, душно… Хочу домой – в свой настоящий дом в том мире…

Я слишком резко открываю глаза и несколько раз моргаю, так как свет плафонов вагона ослепил меня.

Снова думаю о непотребном! Хватит! Никаких самоубийств! Поборемся с сюжетной веткой Лики до самого конца, а там вдруг повезет, и я помру быстро и безболезненно.

Снова передергивает при мыслях об красочно описанной мокрухе в СЛР от начальницы, в этой взрослой сказочке для самых маленьких тридцати-сорокалетних женщин. Ей-богу, прямо современные сказки братьев Гримм и без цензуры. И в ней, конечно же, повезло оказаться именно мне, кому ж еще!

Морщусь от досады, нервно ерзаю на сидении, из-за чего пассажир мужчина, сидящий справа, недовольно цокает, а я в ответ только фыркаю. Сам виноват! Нечего притираться ко мне и наваливаться всем весом, будто я – опорная стена или подушка для сна.

Но из-за своих дерганых телодвижений ощущаю в кармане нечто прямоугольное и жесткое, и вспоминаю, что у меня есть странный подарок от не менее странного пожилого мужчины.

Я сую руку в карман, не без труда вынимаю оттуда свой незапланированный трофей – бумажник, на пустом месте разозливший меня полчаса назад, и с любопытством рассматриваю его. Внешне он ничем не отличается от классических черных небольших мужских портмоне, но дешевым не выглядит, похоже сделан кошелек из настоящей кожи.

В растерянности повертев его несколько раз и не заметив ничего интересного, я открываю бумажник и заглядываю внутрь. В отделениях лежит немного денег, но достаточно, чтобы раз десять сходить в магазин.

Что ж, с паршивой овцы и шерсти клок.

Учитывая, что деньгами, застывшими огромной суммой на карте, я (по возможности, конечно) намеревалась не пользоваться принципиально, то лишние средства не помешают, особенно в виде налички. И наплевать, что милостыня меня унижает и оскорбляет.

Деньги не пахнут, а я не в том положении, чтобы отказываться от подарков судьбы. Любых.

Но ранее я разозлилась не от того, что мне деньги подали, как нищей, в этом уверена на сто процентов. Нечто подобное не заденет мою гордость. Слишком уж я жадна до денег, как и все люди.

Тут что-то другое, глубинное…

Меня зацепила, уколола именно сама ситуация – сам факт упавшего кошелька.

Но почему? Что же особенного произошло? Ничего!

Но в случившемся будто запрятался некий триггер, с которым связано одно из утерянных мною воспоминаний…

Прислушиваюсь к себе, но ответа нет. Мозг издевательски молчит, и лишь участливо подсовывает с каждой минутой усиливающуюся головную боль и мысли о смерти. Поэтому я снова копошусь в отделениях бумажника и извлекаю из него белую визитку. На ней нет никаких украшений. Только надпись «Адвокат М. Сафронов».

Ясно-понятно… Мужик тот – адвокат какой-то из какой-то адвокатской конторки, возможно даже мошеннической. Может, он специально кошельки в снег роняет, типа нативной рекламы. А что? Запоминающе. Надо взять на вооружение. Такое не забудешь.

Кручу в пальцах визитку и под определенным углом замечаю, что украшение на визитке все-таки есть. Оно слабо блестит, нанесенное прозрачным глянцем. Вроде какой-то знак, наверное, логотип, но я не уверена.

Я смариваюсь в него, стараясь разобрать хоть что-то, но при тусклом освещении очень сложно это сделать. Весь свет перекрыл какой-то высоченный парень, стоящий прямо надо мной и держащийся за верхний поручень.

Но все же удалось разглядеть, что знак – это латинская буква «V», только сверху добавлены по краям линии, отчего буква становится похожа на чайку или любую другую птицу, как ее галочкой рисуют дети. Также симметрично, с изломов импровизированных крыльев, выходят лучами еще по две линии, как длинные перья или пальцы кожистых крыльев.

Логотип какой-то несуразный – странный и непонятный. Названия адвокатской конторы я под ним не нашла, но, перевернув визитку, на задней стороне обнаруживаю, как переливается номер телефона, тоже прозрачным блеском нанесенный.

Я задумчиво стискиваю пальцами визитку, растерянно мну и сгибаю туда-сюда эту белоснежную картонку, вспоминая странный внешний облик ее владельца, а после, рассердившись, запихиваю визитку обратно в кожаный кошелек, а его самого обратно в карман.

Меня запоздало, как и всегда, настигает здравая мысль, что надо было того прохожего Системой проверить, но теперь уже поздно – после драки кулаками не машут. Хотя может и к лучшему, что не сообразила сразу его показатели изучить…

Какой бы подозрительной не была та случайная, а может, и не случайная встреча на улице, как и сама история с упавшим кошельком, но от странного адвоката определенно надо держаться подальше. И тем более ничего не узнавать про него в интернете, ни по телефону не звонить, ни еще что-либо предпринимать из праздного любопытства. Седовласого прохожего в книге нигде не упоминалось, даже мимоходом.

Надо игнорировать все, что не связано с сюжетом, и не вносить еще большую сумятицу в события. Множить неопределенность себе хуже. Еще не хватало, чтобы я потеряла одно из таких немногих преимуществ, как знания событий наперед.

Я устаиваюсь поудобнее, откидываюсь на спинку сидения, закрываю глаза и до конца поездки впадаю в сумрачное, полусонное оцепенение, и выхожу из него только, когда доезжаю до своей станции.

Домой возвращаюсь дворами по самому наикратчайшему пути, какой только смогла простроить навигатором. В спутанных чувствах и со сплошным сумбуром в голове я устало переставлю ногами и собираю на них кучу мокрого снега.

Уже стемнело, причем очень сильно. Сумерки зимой здесь, на севере, очень короткие. Всего полчаса, и сразу наступает тревожная темная ночь.

Я перевешиваю сумку на плечо, а после ощупываю сбоку пуховик с надеждой, что бумажник по мановению волшебной палочки исчез, куда-нибудь запропастился, провалился в иное измерение. Но нет, кошелек оказался на месте. А жаль…

Так надеялась, что его все же кто-нибудь украдет в метро или в автобусе. Даже карман не застегнула, искушая карманников-воришек, но, видимо, никому не приглянулся. Не повезло – так не повезло.

Когда впереди появляется вожделенная пятиэтажка, то чувствую ни с чем несравнимое облегчение. Сегодня я ужасно устала, как будто целый день грузила мешки с песком. Не то, чтобы я когда-то занималась подобной деятельностью, но уверена, что ощущала бы себя точно также, как сейчас. Полностью разбитой.

Однако, несмотря на страшную усталость, я, не доходя до первого подъезда, сворачиваю с утоптанной колеи тропинки и, проваливаясь в снег почти по колено, ухожу в тень, под сень деревьев, подальше от слабого света фонарей.

Выбираю один из стволов деревьев и становлюсь позади него, а после аккуратно выглядываю из-за дерева. Отсюда лучше всего видно спонтанную парковку перед домом, а меня из-за бьющего в глаза фонаря со стороны входа в дом – нет.

Я внимательно изучаю стоящие перед домом автомобили, но в сумерках и плохом свете уличных светильников цвет машин определить трудно, почти невозможно, а марку и внешний вид легковушки, гипотетически следящей за мной тогда возле ресторана, я не запомнила. Только цвет в памяти остался, и то под большим вопросом, что темно-зеленый.

Что ж, в темноте все кошки, то есть машины серы. Поэтому подхожу ближе и расслабляюсь: автомобили действительно какие-то серые, черные, одна красная – никаких зеленых, особенно темно-зеленых.

Как же все-таки меня напрягает сам факт слежки за мной!

Злость стискивает грудь, и я от души пинаю снег, разбрасывая его вокруг сверкающими облачками, а он, отомстив, еще сильнее налипает вокруг сапога, и приходится наклониться, чтобы стряхнуть хоть немного, потому что идти с такими глыбами на ногах крайне сложно.

Когда освобождаюсь от снежного плена, то уже уверено подхожу ко входу в подъезд, нажимаю кнопки кодового замка и дергаю дверное полотно на себя, но, похолодев от неожиданной догадки, отпускаю его, и дверь захлопывается с надсадным дребезжанием.

Надо бы еще проверить, если ли автомобили вокруг дома, и какого они цвета.

Но бежать в темноту по снегу ой как не хочется и только лишь из-за опасения, сомнения, смутного предположения. Пока я возвращалась домой, то вокруг не заметила ничего подозрительного. Поэтому нет ни малейшего повода считать, что за мной следят на улице прямо сейчас. У них же есть скрытые видеокамеры. Они и так узнают, когда я вернусь домой, в квартиру.

В полевом наблюдении смысла нет! Это глупо и нелепо!

Моя патологическая лень с чувством «и так сойдет» вступает в неравную битву с паранойей и тревогой, и неожиданно, с весьма небольшим перевесом, побеждает команда последних.

Я озадаченно растираю шею, поняв, что не отвертеться, иначе от тревожного расстройства попросту не засну сегодня – все время буду думать: был темно-зеленый автомобиль возле пятиэтажки или нет.

Пристраиваю пакет с фикусом на лавочку, мне он лишь мешать будет в предстоящем забеге с препятствиями. Верно, я собираюсь бежать вокруг дома, так быстрее, да и согреюсь наконец, а то тело знобит, то потряхивает от крупной дрожи, то трясет от мелкой, отчего все время кажется, что вновь начинается агония, как тогда, перед смертью.

Несколько раз вдыхаю полной грудью морозный воздух, топчусь на месте с самым обреченным видом. Как человек, нелюбящий физкультуру всеми фибрами души, я не чувствую ни должного воодушевления, ни энтузиазма. Будущая пробежка вызывает разве что тоску и желание убивать.

А затем, осознав, что дальше откладывать неприятное действо бессмысленно, припускаю в промозглую темноту, перемежаемую редкими пятнами света вокруг фонарей, настолько скоро, насколько позволяет глубокий снег, куча одежды на теле и тяжелая сумка на плече.

Трусцой раненого тюленя оббежав дом, я перехожу на медленный шаг, а после и вовсе останавливаюсь и обессиленно опираюсь руками о колени, а сумка соскальзывает с плеча и падает в снег.

Дыхание перехватило. В боку нестерпимо колет, а пот течет градом. Под пуховиком становится слишком мокро, влажно, все тело покрывается неприятной испариной, а дрожь лишь усиливается.

Из меня спортсменка, как из коровы балерина. А бегать зимой, да еще в верхней одежде и по глубокому, неутоптанному снегу – это отдельный вид извращений.

Но самого главного я добилась – никаких машин не обнаружила за домом. Доказала себе, что бояться и беспокоиться не о чем. По крайней мере, на сегодня.

В небольшом сквере деревья тревожно шелестят из-за поднявшегося ветра, небо постепенно заволакивают тучи, начинают падать снежинки. С каждой секундой их становится все больше и больше. Скоро поднимется вьюга, надо идти домой.

Как-то совсем неуклюже, неудобно наклоняюсь за упавшей сумкой. Поясницу простреливает резкой болью, и я на несколько минут замираю в неловкой позе, согнутая крючком, как престарелая старушка. Когда удается разогнуться и отвоевать поклажу у снега, то замечаю вдали сквозь снежную круговерть, что за деревьями сквера стоят еще машины, отчего с губ срывается стон отчаяния.

Нет, я туда проверять не побегу! Слишком далеко, и холодно, и темно, и страшно – там среди кустов наверняка притаились маньяки, да и снег уже за шиворот залетает, и в лицо колет тысячей острых ледяных иголочек. Не пойду, и все!

Я, стиснув зубы, сосредоточенно вглядываюсь вдаль, изо всех сил стараюсь разглядеть, что же там за машины притаились, какого они цвета. Но зрением похвастаться не могу, а работа за монитором компьютера остроты взгляду не прибавляет, поэтому разглядеть в полумраке, как вдалеке окрашены похожие кляксы автомобили, невозможно от слова совсем.

Через пару минут, замерзнув до чертиков из-за того, что вся взмокла, вспотела из-за незапланированной пробежки, я принимаю волевое решение, что, как уже и говорила ранее, автомобили в темноте, как кошки, серы.

И, наконец, слегка прихрамывая, так как чуть-чуть потянула ногу, возвращаюсь во двор и, забрав фикус, который никому так и не приглянулся, ведь его никто не своровал с лавочки, я благополучно захожу в подъезд. Там уже привычно не горит свет и темно, как в гробу.

Я подсвечиваю телефоном, как фонариком, путь по ступенькам и мысленно себе напоминаю, что на третьем этаже, где моя квартира, находится трельяж с зеркалом, поэтому пугаться как случайного движения в темноте, так и жутких скособоченных изломанных силуэтов – расточительство ресурсов организма. Бороться нужно с настоящими врагами, а не выдуманными.

На втором этаже я заблаговременно останавливаюсь и еле-еле нахожу в сумке среди кучи вещей с работы ключи. Лучше подготовиться заранее, и как можно скорее открыть дверь в квартиру, когда окажусь на своей площадке.

Третий этаж также встречает привычной, почти кромешной тьмой. Трельяж с зеркалом стоит на том же месте, а при мертвенном свете экрана мобильника чернеют надгробиями двери в квартиры.

Я внимательно прислушиваюсь, но вокруг застыла такая беспробудная тишина, что слышно, как пульс стучит в ушах. Запахов тоже нет, словно никто не готовит еду ни на одном этаже. Когда два дня назад я поднималась сюда в первый раз, было точно также – ничего не изменилось.

Весь подъезд будто нежилой, но ведь так быть не может – люди есть, как минимум, два соседа точно. Но тогда почему нет следов их жизнедеятельности – ни звука, ни стука, ни запаха? Ладно тогда, была ночь, но ведь сейчас всего где-то шесть вечера, никто спать не должен.

Под аккомпанемент недоуменных мыслей о необычной загадке будто заброшенной, нежилой пятиэтажки я копошусь в замке ключом, кручу его туда-сюда, пытаясь понять, под каким углом он все же проворачивается, есть ли закономерность между застреванием ключа в замочной скважине и силой, прикладываемой к нему и пальцами, и всем телом.

Однако, научные изыскания прерываются самым неожиданным для меня образом.

За спиной раздается ужасный грохот. Я подпрыгиваю на месте и взвизгиваю от ужаса. Но визг получается похож на полузадушенный хрип, горло, как тисками, передавливает.

Ключ со звоном летит на пол и исчезает где-то в темноте. Сумка соскальзывает с плеча и комом плюхается вниз. А я стремительно поворачиваюсь на каблуках на звук, цепляю ногой горшок с фикусом, который неосторожно поставила на пол рядом с дверью. Он падает на бок, и одновременно с этим меня на несколько секунд ослепляет свет.

И пока судорожно протираю слезящиеся глаза, задыхаясь от колотящегося сердца, я прижимаюсь спиной к двери с такой силой, будто способна просочится прямо через нее в спасительную квартиру.

— Здравствуй, Ликочка! — знакомый старушечий голос прекращает безмолвную панику, что буквально пригвоздила меня к месту.

Да и зрение наконец проясняется, и я вижу открытую дверь в соседнюю квартиру, из которой потоком льется свет, как из потустороннего мира, он бьет будто прожектор, а в проеме стоит Тамара Петровна в белом халате, украшенном узором из розового цветочка, и с тюрбаном из полотенца на голове.

Я глупо пялюсь на дурацкие розовые цветочки на халате, собирая мысли в кучу, что разбежались в голове от испуга, как тараканы, и постепенно выравниваю дыхание, успокаиваясь.

Тьфу ты, чуть до инфаркта не довела ушлая старуха! Карга старая! На каком заводе РССР производят соседок-скримеров? Надо обязательно послать туда жалобу, чтобы можно было вернуть ее обратно производителю.

Пауза неприлично затягивается.

Соседка выразительно глядит на меня, ожидая, скорее всего, ответного приветствия, а выдавить его не получается никак. Сам факт, что она ни с того, ни с сего выскочила из своей квартиры, как черт из табакерки, напрягает до жути, да и не только это тревожит…

Но молчать дальше становится совершенно невежливым. Поэтому с невероятным усилием воли я пытаюсь вежливо улыбнуться, но лицевые мышцы, как в заморозке, свело. И готова покляться, что гримаса у меня на лице застыла весьма пугающая, как клоуна-маньяка при охоте на нерасторопную жертву.

Однако, после все же вынуждаю себя ответить на приветствие:

— Здравствуйте еще раз за сегодня, решили разногласия с тем… мужчиной? — дежурно интересуюсь я.

Честно говоря, мне все равно, чем закончилась по итогу их словесная баталия, но просто тогда снова на площадке повиснет неловкое молчание, от которого захочется поскорее запрятаться в уголок и никогда из него не вылезать.

— С Михалычем что ли? С соседом? — недоуменно переспрашивает старушка.

Я судорожно дергаю головой в качестве согласия. Это должен был быть нормальный кивок, но испуг до сих пор сжимает мышцы. Тело вместо адреналиновой легкости одеревенело, окаменело, и шея не слушается, и полноценно кивнуть не получается. Рептилией себя ощущаю – как опасность, надо прикинуться камнем, авось повезет, и тебя не сожрут.

— Нет, это невозможно! Мы концептуально отличаемся друг от друга. Согласие между нами исключено, — поджимает губы она.

Формулировка ответа выглядит странной, избыточно философской и оставляет неприятное впечатление, поэтому я, выслушивая ненужные откровения от Тамары Петровны, ерзаю, ощущая, как ручка двери болезненно впивается в спину.

К тому же меня еще что-то смущает, что-то еще тревожит, но я никак не могу понять, что именно. Невольно принюхиваюсь, но прежде, чем мысль удалась сформироваться в мозгу, меня отвлекают.

— А ты, Ликочка, почему так рано с работы? — ласково спрашивает она, но меня от тона ее голоса почему-то передергивает, как от удара тока, а еще бесит, что Тамара Петровна называет меня уменьшительно-ласкательным именем, бесит до зубного скрежета. Да и не рано я с работы вернулась, уже шесть вечера…

Мое лицо искажает досадливая гримаса, но тут же сменяю ее на очередную вымученную, вежливую улыбку.

И да, наконец, я осознала, что меня смущает.

Несмотря на открытую почти нараспашку дверь, я не чувствую никаких ароматов из соседской квартиры, да и сама соседка не пахнет кислым молочным старческим запахом, какой можно было бы ожидать от нее из-за преклонного возраста.

Ко всему прочему из квартиры не доносится никаких звуков – ни бурчания телевизора, ни гудения вентиляции, ни журчания воды – ничего, абсолютная мертвая тишина, которую разбирают лишь звуки наших голосов да шуршание одежды на теле.

Но ответа, что послужило причиной столь необъяснимого физического феномена, нет. Хотя не сказать, что прям совсем запаха от самой соседки нет. От старушки тянет чем-то странным, очень знакомым…

— Я уволилась, — отвечаю кратко, добавляя в голос побольше строгости и всем своим видом демонстрируя, что тема закрыта, подробностей не будет, и я не намерена обсуждать свой уход с работы ни с кем в принципе.

— Ох, лихонько. Все-таки вынудили, да? — шепотом спрашивает Тамара Петровна сочувственно, участливо. Фальши в ее голосе не слышится, но от слов соседки все равно становится погано на душе. — Вот ведь… Не должны мы нести бремя чужих ошибок, не должны. Это несправедливо, не считаешь?

— Эм, да, вы правы, это несправедливо, — также тихо соглашаюсь я, не понимая, с чем вообще соглашаюсь-то.

Глава 22

— Да, Ликочка, да. Ужасная несправедливость! Такая трагедия… — продолжает сетовать Тамара Петровна, а я невольно сжимаю кулаки, разъярившись.

Да на что все вокруг постоянно намекают?! Задрали! Идите в жопу со всеми своими намеками!

Вспомнить бы, как я застряла в этой помойке: живу здесь, как в высылке, живу затворницей.

Не сказать, что раньше было по-другому… Даже в прошлом мире все мое существование было сосредоточено «работа – дом», но все же…

Я уже думала об этом и не раз! Очевидно, что по своей воле в тараканьем гадюшнике, в квартире, пропахшей мертвецом, я поселиться не могла. Меня кто-то заставил, вынудил, и это точно был не Марат. Ему до меня и дела нет. Если где-то сдохну или исчезну, то только обрадую женишка. Не уверена, что он вообще знает адрес этой квартиры.

Ясное дело, что здесь я очутилась из-за Председателя. Но опять же, что предшествовало этому? Что?!

Насколько же безвыходной ситуация должна быть, чтобы вообще можно было додуматься связаться с местным криминальным авторитетом?! Какое затмение на разум должно найти, чтобы решиться работать на него?

Черт возьми, я же не идиотка! Вполне отдавала себе отчет, что не оставят меня живой после окончания миссии. В свадьбе с Маратом она заключалась или в чем-то другом – плевать! Что бы мне изначально ни поручили, ни приказали сделать – это не имеет значения!

Тут важно другое, я же чувством самосохранения не обделена, однако, намеренно жертвовала собой, но почему?

Что же действительно произошло со мной, с семьей? Что?!

Становится гадко, тошно, паршиво. Как будто соседка намеренно ткнула в открытую рану пальцем, обильно присыпанным солью, и с удовольствием ковыряется в ней, проворачивает его, как я до этого ключ в замке, медленно, с толчками и надсадными щелчками.

Наигранное сочувствие соседки – это последняя капля! Она не первая за сегодня так себя ведет. И бывший начальник, и Таисия с ехидной ужимочкой тоже намекали на что-то нехорошее, что произошло с моей семьей. Поэтому моя и так неглубокая чаша терпения переполняется и грозит залить соседку нецензурщиной.

Как же хочется прекратить этот вымученный разговор и послать участливую старуху туда, куда Макар телят не гонял. Если что и является бременем, то это общение с Тамарой Петровной прямо сейчас.

А вообще, может, пора перестать играть роль покорной дурочки, просто открыть рот и наконец спросить нормальным человеческим языком: «Да на что вы все, черт возьми, намекаете? Говорите прямо! Не увиливайте!».

Но язык явно против, он как отнялся. Не удается выдавить из себя ни одного слова, ни единого звука.

И я, нервничая, вновь начинаю теребить ссадину на шее. Она уже огромных размеров, в отражении экрана телефона выглядит, как кровавое пятно с неровными краями. Кожа справа растерта до мяса, она воспалилась, кровит и печет при прикосновении.

Скоро чип самостоятельно вывалится из раны, если я продолжу так усердствовать и бурить Кольскую скважину в собственном теле. Но боль успокаивает, заставляет чувствовать себя живой, убеждает, что все происходит взаправду и что все вокруг не безумный сон или бред умирающего.

— Извините, но я пойду! Я почти всю ночь не спала, — таки удается найти оправдание, чтобы закончить неприятную беседу, и я отворачиваюсь от слишком любознательной соседки, что уже начала напрягать самим своим существованием, и, подняв ключ с пола, снова пытаюсь открыть дверь, но безуспешно.

— Да-да, конечно, отдыхай, деточка, набирайся сил. Они тебе очень понадобятся, — от ласковых, душевных слов Тамары Петровны меня почему-то снова передергивает.

Простое дежурное пожелание всего хорошего, но не могу избавиться от ощущения фальши.

Я теперь в каждом слове вижу скрытый смысл. Долгий сумбурный разговор с Тасей Кошкой и случайная (но случайная ли?) встреча с неизвестным мужчиной-прохожим, обронившим свой кошелек – они словно сделали брешь в моей памяти.

За границей сознания тянут, копошатся, чешутся позабытые, вытесненные воспоминания, мысли, чувства. Куча тяжелых эмоций удушающим цунами поднимается внутри и грозит затопить все вокруг, уничтожая последние островки здравого смысла.

Когда дверь за Тамарой Петровной затворяется, оставив в темноте, то запоздало понимаю, что соседка наверняка неотступно следила за мной, ожидая, когда я приду домой. Наверное, чуть ли не под дверью целый день терлась.

Хотя нет, глупости! Скорее всего, она просто услышала, как я шумно и долго ковырялась ключом в замке.

А вообще плохо, что с дверью одни проблемы. А если придется бежать от кого-нибудь и срочно прятаться в квартире? Постоянно заедающий и трудно открывающийся замок может меня нехило так подставить.

Надо бы мастера вызвать, починить, смазать или вообще поменять на новый… Но как это сделать, если я опрометчиво пообещала Настасье Вадимовне ни с кем не общаться и никому на глаза не показываться, кроме Тамары Петровны? А к подозрительной старухе я теперь и на пушечный выстрел не подойду!

С кучей опасений и с самыми мрачными мыслями, наполненными сотней пугающий сценариев, красочно описывающих, чем чревато запирать входную дверь на плохо работающий замок, я в темноте шарю по полу и нахожу упавший фикус.

Судя по глухому шуршанию и перекатыванию чего-то мягкого в пакете, вся земля из горшка вывалилась из-за падения. Что ж, за сегодня этот цветок успел испытать буквально все, что только можно. Хоть комнатное растение пока и смогло пережить выпавшие на его долю испытания, но смерть у него не за горами, как и у меня.

Я включаю телефон и подсвечиваю замочную скважину, куда до этого на ощупь уже успела сунуть ключ. Но ничего нового не увидела, поэтому опять начинаю прокручивать его в замке.

Однако, в этот раз ключ проворачивается с необычайной легкостью. Ей-богу, прямо, как бабка пошептала – как та, что скрылась за соседней дверью.

Наконец, замок милостиво сдается – щелкает, и дверь отворяется – пропускает в квартиру, что встречает меня уже ставшим родным запахом дохлятины.

Включив свет, я первым делом проверяю кухню, нахожу там по углам и пауков на паутине, и застывших от испуга тараканов. На месте, родненькие, никуда не делись. А куда им, собственно говоря, деться с этой подводной лодки?

Я водружаю на стол пакет с фикусом бенджамина, снимаю с него слои бумаги и сочувственно изучаю страдальца. Часть веточек у него обломалось, а часть немногочисленных листьев он успел сбросить прямо в пакет, на ветвях у него остались всего два листочка, как в укор мне, решившей сделать доброе дело и угробить офисный цветок окончательно.

Сбросив на пол с плеча тяжелую сумку, в которой что-то нехорошо как-то звякнуло и глухо бумкнуло, я включаю Игровую Систему. Что ж, полоска здоровья растения почти дошла до точки, не сегодня-завтра цветку конец, и ничего ему уже не поможет.

Я старательно делаю несколько запросов Системе, но она выдает ошибку, не желая лечить умирающий промороженный фикус. Видимо, функции лечения попросту не предусмотрено.

Печально вздохнув, я оставляю попытки исправить свою оплошность в отношении ни в чем неповинного органического создания, которому в жизни не повезло попасться мне на глаза. И топаю в ванную, где, не включив света, в полумраке, при слабом освещении из коридора, рассматриваю показатели Системы над своей головой. В темноте лучше всего видно надписи Системы, даже в глазах не двоится, когда на нее смотришь.

Немного подумав и постучав пальцев по зеркальной поверхности, я не отключаю Систему и иду на кухню, забираю оттуда сумку и уже в гостиной вываливаю из нее все. И скривившись, разглядываю сквозь полупрозрачное окно Системы рассыпанное по дивану добро. Несмотря на понятные опасения, пузатая кружка выжила и даже не треснула, а в остальном – тут куча бесполезных вещей!

Откуда у меня столько дряни в ящике стола на работе и в принципе накопилось? Уму непостижимо! Зачем только забирала эту мелочовку? Надо было выкинуть ее или оставить в столе: новый работник сам бы избавился от мусора.

Я вяло перебираю предметы, сортирую по кучкам, пытаясь сообразить, куда их деть, и прекращаю заниматься ерундой, когда ручкой колю себе палец чуть ли не до крови. Открыв один из старых ящиков компьютерного стола, попросту сгребаю туда весь этот храм. Его бы выкинуть, но жалко. А так, с глаз долой – из сердца вон.

Разобравшись по-быстрому с нудным занятием, я с чувством выполненного долга от души захлопываю ящик, а после, вспомнив, что действительно хотела сделать, когда шла в гостиную (ведь сюда заявилась не только за тем, чтобы освободить сумку от хлама), я вытаскиваю из другого ящика красный маркер.

Но не возвращаюсь в ванную, а сперва переодеваюсь и тащу в стирку комок из попахивающей, несвежей одежды, старательно игнорируя грязь в коридоре: засохшую кровь и разводы на стенах. Чего не видно – того нет. Мой принцип лентяйки. Все равно нет ни сил, ни желания возить тряпкой по полу. За любое вознаграждение и даже за деньги – нет.

Когда я закидываю порошок в стиральную машину, то снисходит очередное запоздалое озарение, чем же пахла соседка: тонким ароматом свежести, но не химическим, а таким, как после грозы. Запахом озона, который ни с чем не спутаешь. Интересно, она духами какими-то надушилась или же необычное амбре, исходящее от нее, – это результат использования каких-то бытовых моющих средств?

Так и не придя ни к какому выводу, я выпрямляюсь и, включив старенькую стиралку, что надсадно загудела, начав работать, вновь подхожу к зеркалу, обвожу маркером полоску здоровья над головой, помечаю длинной чертой, сколько у меня здоровья, а оно, наконец, почти полностью восстановилось и, опираясь руками об умывальник, терпеливо жду изменений, слушая, как крутится грязная одежда в дребезжащем барабане стиралки.

Минут через пятнадцать мои чаяния вознаграждаются. Полоска здоровья немного сдвигается вправо, то есть уменьшается, и еще через пятнадцать минут – это становится совершенно заметным. Теперь нет никаких сомнений, что таки да – пассивная активность Игровой Системы действительно отнимает здоровье.

Что ж, стоило и догадаться. Не зря же от простой активации Системы сразу же начинает болеть голова, прямо как сейчас.

Н-да, открытия чудные все продолжаются и продолжаются.

Я отключаю Систему и обессиленно закрываю разгоряченные, пекущие глаза, в роговице которых отпечатались сверкающие полоски. Смотреть незащищенными глазами на яркие светящиеся штуки в полумраке – была не самой лучшей идеей. Но чего только не сделаешь ради научного эксперимента.

Ни с того, ни с сего на меня наваливается нечеловеческая усталость, глаза начинают слипаться.

Хотя чему удивляться, что чувствую себя как выжатый лимон?

Я же – альтернативно одаренный человек, для которого любое социальное взаимодействие является своего рода изощренной пыткой, трудовой повинностью, а сегодня пришлось общаться со всякими людьми слишком много – и намеренно, и спонтанно. Да я в прошлой жизни за месяц столько не разговаривала, как за этот долгий день!

Как же хочется лечь спать и забыть обо всем хотя бы во сне.

Но задушив в зародыше жгучее желание махнуть на все рукой и малодушно завалиться на диван, силой заставляю себя прийти на кухню.

Сперва я неумело перебинтовываю правую ладонь, которая уже не кровит и вполне себе зажила, промываю хлоргексидином расчесанное место на шее – от перекиси водорода я бы волком взвыла, так как рана уж больно мясная, растертая и открытая.

Затем варганю жалкий ужин нищего студента – куцый бутерброд и жиденький, некрепкий чай. Все же на голодный желудок сон – не лучшая затея. Не хватало еще обмазаться кошмарами в квартире, где и так витает дух мертвеца в переносном смысле, а может и в прямом…

Невольное воспоминание об этом продирает до костей, но тут же прерывается спасительной мыслью, что надо бы проверить скрытые камеры в спальне. Только там я Систему не использовала, чтобы их обнаружить.

Перед тем, как выйти из кухни, я на мгновение задерживаю взгляд на фикусе и загадываю совершенно абсурдное желание, что если цветок выживет, то значит судьба к нему благосклонна, а значит благосклонна и ко мне, и я тоже не помру в этом недружелюбном мире романа во славу идиотского сюжета.

Верно, если новый незапланированный питомец, как и все живые существа, что имели несчастье столкнуться со мной и существовать в одной квартире, не завянет, то он и в огне не сгорит, и в воде не утонет, а значит, и я смогу выжить несмотря ни на что.

Конечно, это самый странный обет, какой только я дала себе за всю свою жизнь. Но чем владеем, тем и рады. Даже своеобразной клятвы достаточно, чтобы появилась хоть слабая, призрачная, ничтожная надежда, что все чудом рассосется, и я тихонько, не подохнув в процессе, исчезну из-под пристального, неусыпного взора сюжета.

Перед закрытой дверью в спальню я замираю и собираюсь с духом, как перед нырком в ледяную воду. Затем резко распахиваю дверь и малодушно зажмурив глаза, на ощупь нахожу выключатель.

Свет вспыхивает почему-то с задержкой, отчего сердце испуганно колотится под горлом и в висках. Открывать глаза страшно, но держать их закрытыми еще страшнее, поэтому я без колебаний выбираю первое.

Однако, спальня осталась прежней. Ничего не изменилось. Кровать-диван местоположения не поменял. Страшных символов, или кровавых разводов, или призрачных посланий на стенах и на полу с потолком не появилось.

Хоть и почувствовав парадоксальное разочарование от того, что никаких паранормальных явлений не произошло, я облегченно выдыхаю сквозь зубы и немного расслабляюсь, включаю Систему и прошу показать места скрытых камер.

Их оказалось гораздо меньше, чем в других комнатах. Видимо тот, кто устраивал систему видеонаблюдения, хорошо меня изучил и знал, что сюда, в обитель мертвеца, я заходить без большой надобности не буду.

Убрав Систему и остановив себя от глупого поступка ляпнуть вслух: «Тетка Настасьи Вадимовны, дай знак», я выключаю свет и стремительно захлопываю дверь, затрепетавшую на петлях от грубого обращения, и наваливаюсь на нее всем телом, затворяя до предела, до смачного хруста дверного полотна в проеме.

Затем с трудом разжав пальцы, которыми вцепилась в ручку, как в спасительный круг, я пячусь назад, не отрывая взгляда от двери и, не глядя, опускаюсь на диван. Но страх быстро отпускает, и сонливость вновь наваливается с такой силой, что чувствую, как вырубаюсь подобно незадачливой старушке, усевшейся в кресло повязать.

Да, спать хочется нестерпимо, но я все-таки заставляю себя сделать последнее действие на сегодня.

Пересаживаюсь за стол и достаю из сумки листочек со схемой персонажей романа, измявшийся до состояния скомканной туалетной бумажки.

Несколько секунд бессмысленно пялюсь на лист, распрямляя и разглаживая его пальцем, а после все же беру гелевую ручку и добавляю к схеме три новых имени – Таисии Котовой, Тимофея Скокова и Николая Рахманова.

Тасю я вписываю под графу «Свита Катерины» и соединяю линией с Катериной, а рядом рисую перечеркнутое сердечко, но возле него ставлю вопрос.

Потому что на начальном этапе развития сюжета сложно сказать наверняка, ненавидит ли главную героиню ее самая близкая подруга или нет. Является ли уже сейчас Тася Кошка злодейкой или до этого сюжетного поворота еще очень далеко…

Тимофея Скокова вписываю под графу «Помощники Марата» и соединяю его с Гаджиевым и с Таисией. В обоих случаях рисую и закрашенное, и перечеркнутое сердце и тоже ставлю вопрос.

Он правая рука Марата, его заместитель, лучший друг и самое приближенное лицо. Но готов ли второстепенный злодей уже предать своего пахана или ключевое событие, что побудило его вонзить нож в спину бывшего друга, еще не произошло?

Да и с любовными отношениями между Тимофеем и Тасей не все гладко…

Пообщавшись с Таисией, я заметила ее неоднозначную реакцию на нынешнего бойфренда. В книге ничего подобного не упоминалось. Так что, возможно, Кошка его ненавидит и боится, а Тимофей, наоборот, любит язвительную, языкастую девушку, потому что именно он убил ее, когда застал ту в одной постели с Маратом. Поэтому логично предположить, из-за ревности мужчина и избавился от своей подстилки, но не факт… Далеко не факт.

Я устало вздыхаю. Как же тяжело. Никакой ясности.

Также добавляю рядом с Катериной Николая Рахманова, провожу линию связи и однозначно рисую рядом с ним закрашенное сердце, а с стороны героини уверенно изображаю перечеркнутое сердце. Железобетонно уверена, что Катерина недолюбливает навязчивого поклонника и лишь использует его, ведь кроме Марата ей никто и не нужен.

Закончив вносить новую информацию, я выпрямляюсь и взглядом невольно цепляюсь за Председателя, что особняком застыл на схеме, соединенный со мной, Ликой, чертой.

Кто помощники мафиози всея Руси, и есть ли они среди второстепенных персонажей романа – хороший вопрос, и ответа на него, конечно же, не будет.

Рука на секунду замирает над его прозвищем, а после поддавшись озорному настроению, совершенно не вязавшемуся с сонным, вялым состоянием, карябаю рядом мелко-мелко инициалы имени политика из телевизора, Вольфа Владимировича Эденштейна, латинскими буквами «V.V.».

Поди догадайся, что я этими буковками имела в виду. И никак не обвинить, потому что не доказать. Даже при большом желании уголовную статью за оскорбление власти не притянешь. Азаза, может, написала про вакцину Спутник V или про сериал с рептилоидами «V – визитеры».

К тому же, хоть полной конспирации я и не добивалась, но гелевая ручка безбожно мажет синими чернилами и разобрать написанные как новые имена, так и провокационные инициалы, то еще испытание на креативность – настоящая задачка для воображения.

Откинувшись на спинку стула, я медленно покачиваю ручку между пальцами и вновь возвращаюсь к множеству вопросов, которые без ответов превращаются в риторические.

Как между Председателем и Ликой изначально появилась связь? Почему она стала на него работать? Зачем вообще Председатель приказал Лике выйти замуж за Марата Гаджиева? В чем сакральный смысл сего действа? Чтобы Лика была верной шпионкой или есть что-то еще, что сокрыто за декорациями загадочного спектакля?

Почему именно Лика Шилова? Ей просто не повезло, и она случайно подвернулась под руку… Или же важно, чтобы это была именно я… Лика, а не кто-то другой?

Глаза слипаются, в сон клонит неимоверно. Я несколько раз тру их, но это не помогает и, чтобы сосредоточится, окидываю мутным взглядом разруху в квартире. В голове сразу же вспыхивает уйма угрюмых, тяжелых мыслей и смутных подозрений, что, как горячие угли, обжигают самим своим существованием до горелого мяса.

Почему же Лика вообще была вынуждена снимать квартиру, где целую неделю валялся и разлагался мертвяк, вместо того чтобы проживать в своей? Так еще и в настолько антисанитарных условиях! С квартирой Лики что-то случилось и в ней попросту стало невозможно жить?

То воспоминание, когда я осматривала квартиру вместе с Настасьей Вадимовной, ни на один вопрос ответа не дает. К тому же мозг продолжает безнадежно тупить – его буквально гасит. Спать хочется до смерти. Давно такого не испытывала. Разве что после бессонной ночи подобное бывает.

Осоловело моргаю, стремясь вернуть разуму хоть подобие ясности, но безуспешно.

Однако, упрямо сверлю взглядом несчастную схему с персонажами, словно она должна немедленно ожить и раскрыть все тайны и перипетии сюжета одноклеточной книги начальницы. И заканчиваю бесполезное дело только тогда, когда зеваю так смачно, что аж чуть челюсть не вывихнула.

С надсадным скрипом отодвигаю стул и шлепаюсь со всего размаха на жалостливо крякнувший диван, затем также от души падаю на подушку без наволочки, которую еще утром сняла из-за того, что та вся кровью запачкалась, но подняться, чтобы одеть новую, сил нет совсем.

Я уже не в состоянии рыскать по ящикам в поисках куска тряпки, которую обязательно принято натягивать на подушки.

Постепенно успокаиваюсь, дыхание выравнивается, и пока я сквозь ресницы гляжу на потолок, где тускло горит пыльная, опутанная паутиной люстра, в голове вереницей проплывают мысли, что подводят итог всего дня.

По правде говоря, все не так плохо, как могло было быть. Не настолько страшен черт, как его малюют.

Да, пассивно включенная Система тоже потихоньку здоровье забирает, но не сильно, терпимо. Главное, не забывать ее отключать, и все будет тип-топ.

Также узнала много всего от Таисии. Пусть понятнее происходящее за кулисами сюжета не стало, но все равно легче, чем вообще без знаний сидеть и покорно, как овца на заклание, ждать смерти от женишка.

А вот случайная встреча со странным пешеходом, уронившего бумажник в снег, оставила неприятное послевкусие. Очевидно, что от упавшего кошелька ни с того, ни с сего я словила чувство дежавю…

Блин, совсем забыла вытащить этот гребаный бумажник из кармана пуховика!

Я приподнимаюсь на локтях, но встать полностью не в силах и со стоном падаю лицом обратно в подушку. Ведь ничего страшного не случится, если чужой кошелек ночь пробудет в кармане, правильно?

Поэтому малодушно решаю оставить на завтра любые незаконченные дела, куда в копилку упал и забытый в кармане бумажник, и вместо этого лишь несколько раз взбиваю подушку кулаком и устраиваюсь поудобнее на боку, но сон, несмотря на всю накопившуюся за день усталость, почему-то не идет, хотя до этого гасило чуть ли не на ходу. К тому же замечательный сосед-с-хабариками-на-балконе снова начал сверлить.

Вот гад! Я, конечно, все понимаю, что еще совсем рано – время детское, что на часах всего лишь семь вечера – гулять да гулять. Но это не значит, что за стеной надо устраивать концерт по заявкам, играя дабл-степ и тяжелый рок строительными инструментами. Поминаю мужика-соседа самым недобрым словом, какое только могу только припомнить, от души костерю его на все лады.

Однако, наоборот от звуков ремонта сознание начинает плыть и постепенно проваливается в сон, что весьма удивительно, ведь в состоянии между сном и явью даже малейший звук ножом по нервам, и чтобы заснуть, мне всегда была необходима абсолютная тишина…

***

—…Девушка, не тратьте мое время! Оно не резиновое! Или говорите, что вам нужно, или уходите отсюда! — усталым, раздраженным голосом требует ответа полный, седой мужчина, облаженный в униформу: в серую тужурку и штаны цвета хаки.

Он шуршит газетой с кроссвордом, закрывая ее, наклоняет голову, как бык, и исподлобья смотрит на меня. На мгновение через проплешины на его голове сверкает бликами лысина, как слюда, отразив свет запыленных ламп, что тускло еле тлеют под потолком.

А тщедушный тонконогий стул, на котором он восседает перед старым замызганным деревянным столом, напоминающим школьные парты, печально скрипит, когда пожилой мужчина пытается устроится на нем поудобнее.

— Девушка, если сейчас же не ответите, я вызову охрану, и она выпроводит вас прочь отсюда, — мужчина произносит свою угрозу с излишней вежливостью, слишком спокойно, и не дождавшись от меня разъяснения о цели визита, он, поторапливая меня, начинает нетерпеливо стучать пальцем по циферблату дешевых часов, что до покрасневшей кожи впились ему в запястье.

А я, как загипнотизированная, не в силах отвести взгляда от ряда блестящих медных пуговиц на его униформе. Не удается вымолвить ни слова, словно я в одночастье лишилась дара речи. И все, что могу, – это открывать и закрывать рот, как умирающая, задыхающаяся на воздухе рыба.

В приемной, несмотря на то что лето в самом разгаре, страшно холодно, что кажется странным, ведь нигде нет и следа кондиционера, но при этом в то же время ужасно жарко. Поэтому меня одновременно бросает и в жар, и в холод – я разом покрываюсь и неприятной, липкой испариной, и гусиной кожей – все волоски болезненно стоят дыбом.

А еще в помещении почему-то до безумия душно – кислорода будто не хватает.

Воздух спертый, густой, застоялый, пахнет пылью, что пляшет крохотными сверкающими звездочками на границе света и тени.

Если бы хоть откуда-нибудь потянуло слабым сквозняком, то уже стало бы лучше – удалось бы разбить густое душное марево, опутывающее меня, удалось бы хоть немного охладить разгоряченное тело и привести в чувство разум.

Судорожно оттягиваю ворот простенького платья в красный горошек, ослабляя воротничок, но легче не становится, и я тяжело дышу, давлюсь окружающим воздухом, как ядом, безуспешно пытаюсь собраться с мыслями и цепляюсь взглядом за все подряд.

То об обшарпанную стену, покрытую грязно-зеленой краской.

То об маленькое квадратное окно под самым потолком, почти наглухо законопаченное сеткой, и чрез которое проникают косые, радостные лучи летнего солнца.

То о ряд темно-коричневых покосившихся стульев, что надгробиями застыли возле стены.

То об окрашенную белым металлическую решетку с открывающимся окошечком, которая тянется от пола до потолка и разделяет помещение приемной на две неравные части.

За этим неприступным ограждением, на большей половине, как раз и расселся на не шибко впечатляющем рабочем месте недовольный, похожий на моржа мужик с газетой в руках. Он вальяжно развалился на своем стуле и, скучая, бесконечно решает кроссворды.

И явно уже устал ждать, когда я смогу выдавить из себя хотя бы слово, и недовольно скривившись, уже тянется нажать тревожную кнопку, видимо, чтобы исполнить угрозу и вызвать охрану, а я, отчаянно вцепившись в холодную решетку оконца, все же выпаливаю скороговоркой:

— Я принесла передачу. Передачу… Вот! — я судорожно встряхиваю сетчатую авоську, через которую виднеются только яблоки и апельсины и ничего больше.

Как мне сказали по большому секрету, что если приду с продуктами в пакетах или упаковках и, упаси боже, с бутылками – любыми, даже пластиковыми, то даже на порог не пустят и уж тем более слушать не станут.

— Номер, — с обреченным выдохом спрашивает мужчина, а я, сперва растерявшись, секунду смотрю непонимающе, а после, спохватившись, вытаскиваю из авоськи сложенную в четыре раза бумажку и, развернув трясущимися руками, начинаю диктовать срывающимся от волнения голосом:

— Дело номер пять-четыре-семь-шесть… - и так произношу около двадцати цифр. Я их уже выучила наизусть, но все равно не доверяю собственной памяти и читаю по бумажке.

Мужчина, вздыхая, долго листает что-то у себя в журнале. У него нет ни компьютера, ни какой-либо техники. Все по старинке – картотека и ручка.

Прочитав там что-то, он явно меняется в лице. Оно становится какое-то брюзгливое, презрительное и холодное.

— Нет, — кратко выдает свой вердикт без каких-либо комментариев, снова берет в руки газету и утыкается в нее.

— Что нет? Почему? — неверяще бормочу я.

Мужчина за окошком с силой перелистывает страницу газеты и сухо кидает:

— Нет, значит нет.

— Но… Но… У меня… У меня есть разрешение! — не сдаюсь я и вытаскиваю из той же бездонной авоськи другую, помятую, свернутую в рулончик, узкую бумажку.

Мужик недовольно морщится, когда я сую ему под нос потерявший всяческий божеский вид клочок бумаги, похожий на очень длинного белого червяка.

— Оно не действительно, — все также кратко выдает он, даже не глядя на меня.

— Но почему?! — в отчаянии повышаю голос я.

Дурное предчувствие поднимается ядовитой змеею, сводит внутренности, скручивает их в тугой узел – страх и ярость смешиваются в чудовищный коктейль и грозят выплеснуться наружу истерикой и агрессией.

— Не кричите, девушка, — с холодной вежливостью утихомиривает меня мужчина. Он явно желает избавиться поскорее от назойливой посетительницы.

Да вот только мне нет никакого дела до его желаний!

Я с ненавистью прожигаю взглядом надпись на нашивке, что криво нашлепнута на униформе с левой стороны груди, – сотрудник «РКВД РССР», что расшифровывается как Российский комиссариат внутренних дел Российского Союза Социалистических республик.

Ни имени, ни фамилии, ни отчества – это всего лишь жалкий охранник, сотрудник низкого статуса, что сидит на приемке обращений граждан.

А гонору-то, гонору!

Удержать чувства в себе больше не в силах. Я злобно ударяю решетку ладонями плашмя. Она трепещет, звенит, трясется, как припадочная. А ладони тут же начинают гудеть от удара, запоздало приходит и боль, но едва ее замечаю.

Надо бы притормозить, сдержаться, но эмоции захлестнули меня с головой. Даже себя не помню – только цель. Только она важна.

Я яростно хватаюсь за решетку, как утопающий за соломинку, и начинаю ее дергать, раскачивать туда-сюда, трясти изо всех сил, желая отворить ее и попасть туда, где за спиной недружелюбного сотрудника виднеется глухая мрачная дверь с ржавыми потеками, напоминающие почему-то даже не о крови, а о гнили и разложении.

Мне обязательно надо попасть за ту дверь! Пробраться туда во что бы то ни стало!

— Девушка, прекратите сейчас же и покиньте приемную, иначе я вызову охрану, и вас арестуют за неуважение сотрудников при исполнении! — раздражается мужчина.

Я тяжело дышу, как загнанный зверь и, немного успокоившись, все же беру себя в руки и снова допытываюсь, отпустив на мгновение решетку:

— И все же почему?! Почему разрешение не действительно?!

Но не получив ответа, вновь начинаю в гневе трясти решетчатое окно, а затем, окончательно разозлившись, начинаю не только пинать ограждение, но еще и кричать, как полоумная.

Мой голос, многократно усиленный эхом, зычно разносится по крохотной пустой приемной:

— Позовите главного, слышите! Позовите! Я отсюда просто так не уйду, понятно?!

От крайней злобы темнеет в глазах. Я готова убить мужика, сидящего за этой гребаной решеткой. Только она останавливает меня. Если бы только могла до него добраться – удавила бы голыми руками, даже если при этом сама бы умерла!

— Ненавижу-ненавижу-ненавижу! Тоже мне – нашелся тут сотрудник при исполнении! — кричу я различные оскорбления не помня себя.

— …Да у вас даже погонов нет, ничтожный охранник – вот кто вы!

— …Даже нашивки с именем-отчеством и фамилией на форме нет!

— …Жалкий временщик, просиживающий штаны на низкой должности до пенсии!

— …А важности будто ядерные боеголовки охраняет. Каждая поломойка себя королем мнит!

— …Вы всего лишь канцелярская крыса, которая ничего не решает, но гонору будто самый главный!

Аморфный флегматичный сотрудник таки теряет остатки терпения, поднимает трубку стационарного телефона и нажимает кнопку связи.

— Тут проблема… Как поступить? По протоколу №5 или №26? — со скучающим видом тянет он, напрочь игнорируя и мои бешеные вопли, и буйство, из-за которого ограждающая решетка громко лязгает и гремит под моими руками, добавляя еще больше грохота в и без того оглушительную какофонию звуков. — Аааа, хорошо-хорошо! Жду.

— Сейчас к вам выйдут… по вашему вопросу, — равнодушно сообщает этот ублюдок… то есть сотрудник по приему по обращениям населения и вновь шумно раскрывает свой кроссворд.

В его голосе ни обиды, ни злости – все мои оскорбления и ругательства будто прошли мимо него, как с гуся вода. Видимо, не в первый раз здесь такой концерт посетители устраивают…

И стоило мне услышать желанные слова, как я сразу же затихаю, отпускаю решетку и едва не оседаю на пол. Ноги дрожат и не держат, но удается устоять и не упасть.

Ярость и гнев, что сдавливали грудь секунду назад, сдуваются, как лопнувший воздушный шарик, и силы тут же оставляют меня, оставив опустошение, тянущую тревогу и томительное ожидание.

И я в волнении начинаю мерить шагами узкое пространство приемной, в одночасье ставшее вдруг невероятно тесным, давящим, гнетущим, душащим, как тюрьма, как клетка, как ловушка без выхода…

Глава 23

Приемная, если так можно назвать этот закуток, равна пяти шагам в ширину и десяти в длину, а по диагонали она составляет около двенадцати шагов.

Туда-сюда, туда-сюда.

Я хожу то крест-накрест, то по диагонали, то по кругу, нервно заламываю руки, постоянно смотрю в грязный, пошарпанный паркетный пол, отчего изредка то случайно врезаюсь в ряд стульев, что незаметно застыли у стены, то ударяюсь о них ногой или же цепляю край стульев коленкой.

Но продолжаю бродить, как оживший мертвец, выписывая безумные траектории по помещению. Другого способа убить время попросту нет, а достать мобильный из кармашка платья и спокойно присесть, погрузившись в бесцельное чтение всего подряд в интернете, не решаюсь.

Охранник шелестит газетой, скрипит стулом, тяжко вздыхает, но я едва ли замечаю что-либо вокруг, полностью погрузившись в себя. Реальный мир перестал иметь значения, как только появилась надежда, что удастся сегодня встретиться с кем-нибудь, кто может хоть как-нибудь помочь, прекратить наконец уже мои мытарства или же хотя бы направит в нужном направлении. Остается только верить, что на этот раз удастся получить нечто большее, чем простые отписки, ругань, а иногда и безапелляционное выпроваживание взашей.

Мне сейчас настолько наплевать на все, кроме вожделенной цели, вязкой пеленой застилающей глаза, чувства, разум, что когда вспоминаю, как неадекватно я себя вела несколько минут назад, то не чувствую ни привычных угрызений совести, ни стыда за то, что сорвалась, начав оскорблять этого флегматичного равнодушного человека, что все рабочее время проводит за кроссвордами.

Ведь он, честно говоря, ни в чем не виноват, тем более в моей беде. Что можно взять с обычного служаки, что, как мелкий винтик механизма, ничего не решает и ничего не значит?

Сложно осудить его за нежелание поступать себе во вред. Сотрудник по приему обращений от населения не обязан входить в мое положение. Он лишь поступает по инструкции и не берет на себя ничего сверх основных рабочих обязанностей.

У каждого своя правда, но от этого не легче...

С каждым шагом по приемной внутри ширится пустота, и она постепенно, но уверенно заполняется невыносимой тревогой, плавно перетекающей в страх – тягучий, обреченный, смешанный с ощущением чего-то непоправимого, что вот-вот обрушится и погребет тысячей осколков.

Прямо сейчас я лишена воли, абсолютно беспомощна, не контролирую ситуацию хотя бы отчасти, ведь все, что я сейчас могу – это только терпеливо ждать, отсчитывать мгновения, когда же ко мне уже выйдут сюда, в приемную.

Ожидание – долгое, бесконечное, мучительное, томительное, бесполезное, болезненно нервное, паническое.

Ненавижу это поганое, проклятущее чувство! Просто ненавижу всеми фибрами души!

Никогда не осознавала этого столь остро, как сейчас. Я всегда ненавидела ждать, и не важно, чего именно: результата экзамена, начала телепередачи, конца очереди, приезда общественного транспорта на остановку, праздников, ответа на сообщения, встречи с кем-нибудь и т.д. – перечислять варианты, продолжая сей список, можно настолько бесконечно, насколько томительно тянется при этом время, когда одна секунда становится равна целой минуте, а минуты – часам, а часы – дням.

Ты будто навечно завис в ламинарном пространстве, застрял в буфере обмена. И от гадливого, тоскливого, отвратительного ощущения бездействия никак не избавиться. Поэтому если и существует чистилище, то оно наверняка представляет из себя вечное ожидание без начала и конца, без причины и следствия, без смысла и наполнения.

Ожидание заключает в себе весь ужас бытия. Оно – пытка, апофеоз невыносимых страданий. Оно насквозь пропахло душком тлена, беспомощности и безысходности. Особенно, если оно бесплодное, бесцельное, бессмысленное. Особенно, если оно лишено всяческой надежды… Или же не лишено, и от этого только хуже.

Лучше сразу отмучаться, чем томиться в неизвестности и вариться в ней, как лягушка в кастрюле. Пусть уже произойдет что угодно: хорошее или плохое – не важно, лишь бы больше не страдать в неведении.

Особенно сейчас, когда решается вопрос жизни и смерти, когда находишься на перепутье – в переломном моменте, от которого зависит буквально все – и благосостояние, и само будущее, и вся дальнейшая жизнь.

И чем дольше тянется время, тем больше я нервничаю. Меня колотит, сердце заполошно бьется, руки холодеют, влажнеют, становится липкими от пота. Я начинаю задыхаться еще сильнее, а оттого и паниковать – нос словно подушкой накрыли, и не удается сделать полноценный вдох.

Не в силах больше успокоится, а взять себя в руки тем более, я начинаю метаться по приемной как загнанный в клетку зверь, а ведь, по идее, им сейчас и являюсь. Тем самым раздражая охранника, который лишь недовольно цокает и причмокивает, но замечания не делает.

Но я же не виновата, что унять мандраж не удается. Вот нисколечки!

Услышать бы уже приговор, как можно скорее, и тогда остается только молиться, что, если все плохо и другого выхода нет, то приведут его в исполнении без отсрочки – тотчас же. Ведь надежда для приговоренного к казни – лишь сладкая боль, что сменяется на всепоглощающее отчаяние, когда становится очевидно, что спасения нет.

А потом, все же устав метаться, как молекула в кипящей воде, как залетевшая в дом муха, наворачиваю уже не круги, а какие-то неровные овалы по приемной, начинаю задыхаться все сильнее и сильнее, хриплю и глотаю воздух часто-часто.

Справится с панической атакой выше моих сил, но я правда делаю все возможное – уже пересчитала все стулья. Их семь. Прутьев на решетке около пятидесяти. Точно сосчитать не удается – все сбиваюсь. А вот количество ячеек в решетке оконца над потолком примерно составляет…

Но счет сбивается, числа путаются в голове, и сердце замирает и ухает куда-то вниз, а внутри все екает, когда сбоку за охранником вибрирующее хлопает дверь. Скрытая в нише, она практически незаметна, будучи окрашенной в цвет стен.

Оттуда в приемную заходит тщедушный, даже костлявый, но степенной седой мужчина с надвинутой на лоб фуражкой. Руки он заложил за спину, отчего кажется, что мужчина – либо главный арестант, либо думающее о чем-то великом и возвышенное очень высокопоставленное лицо.

На нем такая же спецодежда, как и у сидящего за столом сотрудника по приему обращений от населения, но с погонами на плечах, да и в целом униформа выглядит гораздо более качественной, чем у рядовых сотрудников.

Лицо вошедшего обычное – ни уродливое, ни красивое, невыразительное, даже застывшее, но украшенное лихо закрученными усами, которые странно сочетаются с пренебрежительным, немного отрешенным прищуром темных глаз. Ей-богу, смотришь на этого мужчину и только волосатую щетину под носом и замечаешь. Черты лица абсолютно незапоминающееся, одними казачьими усами и только выделяется.

Однако, несмотря на неказистую, среднестатистическую внешность, во всем этом человеке, особенно в сравнении со мной, пролетарской дворняжкой в десятом поколении, чувствуется порода.

Не удивлюсь, что он в самом деле прямой потомок каких-нибудь дворян, ловко избежавших гонений коммунистов и социалистов. На нем будто висит табличка «Руками не трогать», как у этакого, невероятно ценного музейного экспоната. Одним словом, негде штампа на нем ставить.

У него, в отличие от рядового сотрудника на приемке, на униформе даже нашивка именная. На ней мельком замечаю фамилию «Скоков Д.В.».

Так вот значит, как выглядит местный глава городского отдела РКВД – Дмитрий Варламович Скоков.

Он именно тот, кто мне нужен.

Мне намекали, что именно этот человек может помочь, что к нему можно обратиться, что с ним можно попытаться договориться, что он имеет нужные связи и в правительстве, и, что самое главное, в партии, а значит, и может помочь. Не забесплатно, конечно.

Но это абсолютно не важно, отработаю хоть натурой, хоть как. Лишь бы только прекратить уже наконец этот бесконечный кошмар без начала и конца, в котором поневоле очутилась я.

Но проблема в том, что об этом мужчине иносказательно говорили те самые не заслуживающие доверия люди, что обещали помочь, а затем позже предсказуемо слились, и со своей бедой я осталась один на один. Но, очень может быть, все эти трусливые сочувствующие шавки, как и бесполезные помощнички, были правы, так как вышел сюда глава отдела без охраны, и это уже весьма обнадеживает.

Как по щелчку пальцев, я перестаю паниковать. Дыхание выравнивается. Но голова после выброса адреналина пуста и мутна. Мозг, как ладаном окурили, да и тело потряхивает по инерции.

Но все равно стало гораздо спокойнее, легче, ведь появилась хоть какая-то определенность, хоть какая-то надежда. Возможно, меня хотя бы выслушают…

Однако, я, как и всегда, слишком уж поспешила обмазаться надеждой, так как не успела и рта раскрыть и хотя бы поздороваться, как Скоков, чиркнув по мне взглядом без всякого интереса, без лишних предисловий сухо уточняет у охранника:

— Что тут происходит? Возникли какие-то проблемы?

— Тут вот девушка скандалит, — ябедничает довольный охранник, который таки сподобился отложить газету. Ну еще бы, не сидеть же с кроссвордом в руках, когда само начальство спустилось с небес на грешную землю.

— Здравствуйте, я… — собравшись с духом, вклиниваюсь я в их содержательные речи.

Горло пересохло, сипит. Отчего голос звучит надтреснуто, ломко. Хочется раскашляться, но почему-то боюсь, что если сделаю это, то меня сразу же выгонят прочь.

— Что вам нужно? — грубо перебивает меня Скоков.

— Я хотела вручить передачу заключенным! – я, нервничая, слегка дергаю за ручки свою авоську с фруктами.

Он недовольно морщится, будто я, даже не знаю, с неба луну попросила достать или пересчитать все песчинки на пляже Омаха.

— Каким именно?

— Она тут пришла по тому самому делу, —подобострастно поясняет охранник, просиживающий жопу на приемке.

Все-таки он взъелся на меня, и теперь мстит за все грубые слова, которыми, не скупясь в выражениях, я его охарактеризовала. Но это закономерно. Я сама виновата в своей несдержанности и эмоциональной незрелости, что всегда вылезает в моменты стресса, когда привитая вежливость задавливается агрессивным быдлом, обитающем на равных правах с интеллигентом и составляя часть моей личности.

— Тц, — зло цокает языком глава городского РКВД и отказывает, как отрезает. — Нет!

Несмотря на гнев в голосе, сам мужчина безучастно смотрит на меня: без единой читаемой эмоции на лице. Ни единый мускул не дрогнет, отчего кажется, что он не человек, а пластиковая марионетка в театральной маске.

Это пугает, напрягает. И я снова теряю контроль над эмоциями, в отчаянии вцепившись в решетку окна, будто от этого зависит моя жизнь, и кричу надсадно, срывающими голосом:

— Почему?! Скажите, пожалуйста, ну почему?!

Я чуть не плачу. Хоть слез и нет, но они дрожат в голосе, в руках, в теле, но не на глазах – они сухи до болезненной рези. И, как ни странно, мое отчаяние, судя по всему, затронуло что-то в равнодушном, как нож мясника, работника РКВД, отчего он все же рявкнул:

— Больше никаких передачек, потому что их перевели в камеру смертников!

От этой новости у меня отнимаются ноги, и я не рухнула на пол лишь потому, что вцепилась в решетку окошка онемевшими пальцами и буквально повисла на нем.

— Неправда, — шепчу я пересохшими губами. — Неправда! Лжец, лжец, вы… Ты лжец! Лжешь, собака! Проклятая псина!

И в гневе ударяю кулаком о решетку. Она глухо звякает, и я раздираю руку в кровь, но боли не чувствую. Все сознание будто окончательно заволокло туманом.

Обвинение явно приводит Скокова в ярость.

— А чего вы ожидали? За их преступление полагается расстрел! — не смотря на оскорбления, он остается убийственно вежливым, но впервые на застывшем лице, как у бездушной куклы, появляется хоть какое-то движение: по гуляющим желвакам видно, что мне удалось вывести его из себя. И теперь он сдерживается лишь из презрения ко мне.

— Нет! Они ни в чем не виноваты! Папа, брат… Они не могли так поступить! Их подставили! — зачем-то пытаюсь доказать свою правоту я, отбелить их имя, хотя знаю, что это невозможно. Уже невозможно. Их приговорили.

Случилось то, чего я так боялась. В тот самый миг, когда переступила порог этой приемной, я каким-то звериным чутьем ощутила, что надежды больше нет. Это конец. Для моей семьи и для меня.

Должностные лица РКВД – ручные, прикормленные, верные псы РССР. Если им приказали фас, то они вцепятся в горло и никогда не отпустят – никакой рефлексии, никакой жалости. Их не интересует правда – только выполнение указов.

— Все так говорят, — издевательски тянет мужчина.

Но злая насмешка проходит мимо меня, я в каком-то болезненном исступлении продолжаю бормотать:

— Нет, нет, нет, не может быть… Апелляция… Ведь должна быть еще апелляция! Полгода, чтобы подать на апелляцию! Так говорили… Есть право на апелляцию…

— Хватит! — ударяет по столу плашмя ладонью мужик, и от глухого шлепка я вздрагиваю, будто он ударил не дерево, а отвесил пощечину мне. — Их перевели в камеру смертников. Казнь через месяц. На этом все!

По голосу слышно, что Скоков окончательно разъярился, но лицо все равно остается слишком бесстрастным, пугающе бесстрастным, отчего и возникает диссонанс, эффект зловещей долины.

— Это надо прекращать, — обращается он к охраннику, более не желая вступать со мной в полемику. — Вызывай!

Глава отдела РКВД, недовольным разговором со мной, разворачивается и уходит к той глухой мрачной, с потеками ржавчины двери, за которыми, я уверена, сидят мои родные, в клетке, в ожидании смерти.

Сотрудник по приемке нажимает какую-то кнопку, как ему было приказано, грузно поднимается и подобострастно семенит рядом, чтобы открыть дверь своему непосредственному начальству.

Не помня себя, я снова кидаюсь к решетке и изо всех сил трясу ее. Ладони тут же покрываются новыми ссадинами, пачкаются ржавчиной и начинают нестерпимо печь, а авоська с фруктами болтается на руке, раскачиваясь, бьется то о бок, оставляя синяки, то об прутья.

— Пусти меня! Пусти к папе! Пусти к брату! Пусти сейчас же! Я хочу их увидеть! Пожалуйста, пожалуйста…

Но РКВДщники остаются глухи к мольбам и стенаниям отчаявшейся девушки, чьи родные томятся в застенках карательного отдела.

От сумы да от тюрьмы не зарекайся.

Никогда не думала, что буду стоять здесь и униженно просить, умолять, чтобы хоть одним глазком встретиться с родными, и…

И получается попрощаться. Но даже этого не дают сделать!

Ненавижу… Ненавижу их всех! Почему они мне не верят. Мои родные не могли так поступить!

В момент моего крайнего буйства, та незаметная дверь, из которой изначально вышел глаза городского РКВД, бесшумно отворяется, и из нее выныривают два злых на весь белый свет сотрудника тоже в форме и с автоматами за спиной.

Вызванные вооруженные охранники, ни о чем не спрашивая, сперва надвигаются на меня, но затем останавливаются возле стола и не подходят ближе, ожидая точного приказа, что со мной делать.

Они озадаченно и немного растерянно оглядываются на Скокова, который еще не успел покинуть приемную, стоит в дверном проеме возле замершего в полупоклоне сотрудника по приемке и что-то говорит по мобильнику кому-то на повышенных тонах.

— Псина в погонах! Тварь! Сука! Мразь, — снова и снова ругаюсь я, продолжая толкать и пинать решетку до синяков в ноге, а после добавляю уже мат, самый грязный, какой только знала. И этим явно перегнула палку, до конца выведя из себя надменного главу РКВД. К тому же, видимо, меня еще и услышал его собеседник на другом конце трубки.

— Разберитесь! — глухо приказывает Скоков охранникам, отрываясь на секунду от разговора по телефону.

Те подскакивают к решетке, щелкают замком, резко распахивают дверь и толкают ею меня.

Все происходит настолько быстро, что я не успеваю среагировать, хотя бы отскочить в сторону. И лечу кубарем на пол. Фрукты из авоськи весело рассыпаются вокруг, раскатившись по углам, под стулья и за отворившуюся решетку.

В голове гудит.

Я с трудом становлюсь на четвереньки и трясу ей, как собака ушами, но услышав приближающиеся тяжелые, шаркающие шаги, пытаюсь поскорее сесть, но меня вдруг пинают ногой в бок, я охаю от боли, и снова растягиваюсь по полу.

Во рту солено от привкуса крови. На мгновение темнеет в глазах, но все же сознания не теряю. Однако, никак не могу прийти в себя и, как сквозь подушку, до меня доносится презрительный голос, но в состоянии шока не понять, кто говорит:

— За предательство Родины полагается расстрел! Это мы псины? Нет! Это ты и твоя отвратительная семейка – вот кто настоящие вредители! Собакам собачья смерть! Расстрел даже слишком милосердная кара за такое преступление. Предательство не смывается даже кровью!

Меня несколько раз бьют ногой в бок, я, свернувшись калачиком, лежу смирно с закрытыми глазами, терпеливо пережидая побои, защищаю руками голову и тихо постанываю, кусая губы, чтобы не заорать от боли.

Несколько раз пнувший меня РКВДщник, эта проклятая псина режима, наконец отходит, но понять, кто меня избивал, опять же пока не могу. В глазах мутно, двоится, все плывет. Вижу только мутные пятна и слышу глухие удары – отдаляющиеся шаги и надсадный скрип двери в решетке.

И когда боль хоть немного отпускает, я наконец сажусь и чуть не завываю от боли. На глазах наворачиваются слезы. Не могу глубоко вдохнуть – внутри словно острых иголок накидали. Наверное, ребро сломали.

— Они не предатели! И никого не предавали! Всегда служили, жили, работали на благо нашей страны! — в конце концов я прихожу себя настолько, что начинаю горячо спорить в ответ на обвинения, громко шмыгая носом, из которого течет кровь, и с трудом поднимаюсь на ноги.

Поясница, спина нестерпимо ноют, а голова кружится. Боль внутри легких и в боку исчезла, но сразу же началась мигрень, стиснувшая виски словно стальным обручем.

Когда же удалось полностью сфокусировать зрение, то замечаю, что ближе всех ко мне стоит именно Скоков Дмитрий Варламович с лицом, застывшем как маска, и с пустыми, стылыми глазами.

Ишь ты, оказывается, меня целый городской глава отдела РКВД избивал! Теперь можно гордиться своей исключительностью. Будет, что вспомнить на старости лет, если эта старость лет вообще будет…

— Ты выродок, маленькая предательница родины! Радуйся, тупая девка, что в девяносто первом отменили статью, за которую всю родню до седьмого колена расстреливали за предательство Родины. Благодари Бога, что обошлась малой кровью! И не сидишь там вместе со своей крысиной семейкой, — с ненавистью шипит седой мужик и засовывает свой мобильник в карман.

Какой же он все-таки странный!

В голосе столько эмоций, а рожа застыла, как у покойника.

И не могу не замечать этого. Постоянно возвращаюсь, думаю, цепляюсь взглядом за несоответствие внешнего и внутреннего, за этот необъяснимый контраст. Словно попалась в петлю захвата внимания.

Все мое существо изнемогает от какого-то эффект зловещей долины.

Скоков как оживший манекен. Как же это все крипово выглядит, хотя по идее сейчас я должна беспокоиться о том, что, возможно, мне почки отбили, и теперь мне кранты.

Глава отдела больше ничего не говорит и, повернувшись спиной, с силой захлопывает решетчатую дверь, защелкивает замок, размеренным шагом идет прочь мимо застывших вооруженных охранников и недоуменного, испуганного работника на приемке.

Распахивает глухую ржавую дверь, рявкает на кого-то трехэтажным ругательством, а затем заходит туда и грохает дверью так, что она начинает вибрировать и звенеть так, что звон стоит в ушах.

Его уход сработал для меня как спусковой крючок, как триггер. Все надежды рухнули в одночасье. Не то, чтобы я прямо верила, что смогу хотя бы увидеться с родными, но все равно надеялась, несмотря ни на что.

А надежда… Та еще отрава.

Поэтому, несмотря на боль, тошноту, головокружение, я снова, как заведенная, бросаюсь к решетке и трясу ее, требуя впустить, бью по ней кулаком, который уже разбит в мясо.

Но тут уже вооруженные охранники теряют терпение. у них наверняка есть некий регламент, как следует себя вести в случаях с агрессивными посетителями, коим являюсь я.

Поэтому один из них, лопоухий и долговязый, снова отпирает и толкает решетчатую дверь, но я, наученная горьким опытом, вовремя отскакиваю, и готова оббежать его и кинуться в открытую решетку дальше, без какого-либо плана, без идеи, без смысла.

Ведь та тяжелая дверь заперта, и ее не отворить так просто. Тем более возле нее истуканчиком и с самым глупым выражением лица, застыл мужик на приемке, которому сегодня все явно испортили праздник жизни, нарушив ее спокойное течение.

Представьте себе, он сидел, никого не трогал, кроссворды разгадывал, а тут вдруг заявилась сюда разъяренная фурия в виде меня, потом еще начальство почтило своим присутствием, потом охране пришлось зайти на огонек, то самосуд свершался над моими ребрами. Короче, если подытожить, то рабочий день у него сегодня получился весьма насыщенным.

Однако, все равно почти удалось проскочить внутрь, за решетку, к вожделенной ржавой двери, но в последнее мгновение меня больно хватают за волосы.

Злобно шиплю и пытаюсь вывернуться, дергаюсь во все стороны из расчета, что они вырвутся с корнем, и я освобожусь, но, оказывается, густые пряди волос не отрываются с головы так легко, как хотелось бы.

И меня снова швыряют на пол, но я успеваю сгруппироваться и поэтому тут же вскакиваю, сжав кулаки и готовая броситься в неравную борьбу, но натыкаюсь на дуло автомата. Охранник снял с плеча оружие и направил его на меня.

— Собирай мусор и уходи. Последнее предупреждение, — каким-то равнодушным, бесцветным голосом говорит эта псина в погонах, а я же, как завороженная, смотрю на маленькое отверстие, что несет собой смерть, на эту червоточину, и не могу отвести взгляда.

И лишь когда глухо щелкнул затвор, я, словно очнувшись, негнущимися пальцами собираю с пола все фрукты, какие только получилось найти, в испачкавшуюся истоптанную авоську под цепкими взглядами РКВДщников, а после меня, схватив грубо за локоть, выталкивают наружу и спускают с крыльца, от души пнув ногой под зад.

Я падаю на четвереньки, об асфальт разбиваю в кровь колени и ладони. Авоська шлепается рядом.

А дверь позади захлопывается настолько громко, что кажется будто не только мое нутро, но и небо, и земля сотряслись от грохота и вибрации. И как только волна звука, что прошла сквозь тело, затихает, наступает звенящая, пронзительная тишина.

Я не чувствую больше ничего: ни боли, ни ран, ни отчаяния, ни страха, ни гнева от растоптанной гордости, ни горечи от будущей потери – все потеряло всякий смысл. Отныне все, что у меня осталось – это лишь всепоглощающая пустота и апатия…

Глава 24

…Пошатываясь, с трудом поднимаюсь с земли и не с первого раза беру в руки авоську, ставшую вдруг невероятно тяжелой. Яблоки и апельсины в ней побились, деформировались. Если их не съесть в ближайшее время, то они окончательно испортятся и сгниют.

А сейчас я даже маковой росинки в рот взять не в состоянии. На языке застыл привкус соли, смешанный с горечью и желудочным соком. От него изнутри поднимается дурнота и грозит низвергнуться настоящей рвотой такой силы, что ее слабые отголоски, прямо сейчас обжигающие едкой кислотой горло, язык и небо, покажутся наименьшей из бед.

Я несколько раз сплевываю кровь, изо всех сил пытаясь унять тошноту, пока во рту вообще не остается слюны. Вытираю губы тыльной стороной ладони, пачкая ее кровавыми разводами.

От простых действий становится немного легче, хотя бы тело перестает дрожать, а голова кружится, наливаясь дурнотой, поднимающейся с желудка. И постепенно мне становится значительно лучше, но от этого приходят и непрошенные мысли.

Повезло, что не выбили зубы.

Повезло, что не повредили глаза.

Повезло, что не разбили голову.

Повезло, что не отбили никаких внутренних органов…

Хотя далеко не факт, что не отбили, ведь еще не вечер. Адреналин и шок схлынут, и я определенно прочувствую все радости от последствий недавно нанесенных побоев.

А вообще, конечно, я очень глупо себя повела – слишком вызывающе, нагло, безрассудно.

Меня могли избить до полусмерти или даже до смерти. Или же могли расстрелять на месте за нападение на сотрудников РКВД при исполнении. Или арестовать, сразу же впаять статью без суда и следствия и сослать за сто первый километр, где полярная ночь стоит круглый год. Или, не заморачиваясь, посадить за решетку к остальным смертникам.

Хотя, может, именно этого я и добивалась своими действиями, до краев наполненными оскорблениями и истерикой. Чтобы хоть так, мельком, мимолетно встретиться с папой и братом, приговоренных к казни без права на обжалование.

Шмыгнув носом и вытерев текущую кровь тыльной стороной ладони, я замечаю, что прохожие с любопытством косятся на меня, а некоторые явно хотят поинтересоваться, нужна ли помощь, но мне лишнее внимание совершенно ни к чему.

Мою семью, да и меня в том числе, окрестили, нарекли, заклеймили предателями Родины, предателями традиционных ценностей, предателями идеалов коммунизма и социализма, предателями своей страны – РССР. Таким прокаженным нигде нет места. И лишь вопрос времени, узнают ли меня прямо сейчас сочувствующие люди или нет. Ведь, на свою беду, мое лицо уже успело мелькнуть на телевидение в связи с обвинением брата и отца.

Я в последний раз оглядываюсь на вычурное здание, выполненное в стиле классицизма с дутыми белыми колонными и строгой лепниной, а затем ухожу прочь, ссутулившись и сжимая авоську с фруктами до онемения пальцев.

Всей душой ненавижу этот дом, всем своим сердцем. Ведь именно в него после Революции сперва проник, как плесень, как болезнь, а затем оплел его и засел в нем корень зла, корень всех моих бед – городской отдел РКВД по Святому Петрбургу.

И пока, прихрамывая, еле-еле, мелким, семенящим шагом ковыляю до остановки, то смотрю себе только под ноги, старательно опускаю голову как можно ниже, рукой перебираю прядки, что падают на лицо, и мешают беспрепятственно глядеть на тротуар перед собой.

Пусть и опасно как закрывать себе обзор волосами, так и слишком низко опускать голову и не смотреть по сторонам, но чего только не сделаешь, чтобы скрыть лицо, чтобы оно стало более незаметным, неразличимым, чтобы прохожие, что идут навстречу, не проявляли праздного любопытства.

Сейчас только и остается молиться, чтобы я смогла добраться до дома без происшествий. И для этого важно, чтобы я была невидимкой для окружающих, ничем непримечательным и неинтересным прохожим.

В голове испуганно бьется одна-единственная мысль: «Лишь бы меня не узнали! Только этого еще не хватало!»

Если бы только знала, что все так обернется, то одела бы невзрачную толстовку с капюшоном, а не летнее легкомысленное платье в горошек, теперь полностью запачканное пылью, грязью и моей кровью…

***

…Как-то незаметно, тихо, непамятно я оказываюсь сидящей на деревянной лавочке, неокрашенной, замасленной от тысячи прикосновений, но все еще способной загнать занозу в палец при неосторожном прикосновении.

Сижу я понуро, сгорбившись под тяжестью невыносимого горя, безвыходной ситуации. Моя рука рассеянно гладит, перебирает помятые фрукты в авоське, которую я водрузила рядом с собой.

Но в какой-то момент вздрагиваю и, словно очнувшись от глубокого сна, начинаю ошеломленно озираться.

Почти в полнейшем беспамятстве, в полнейшем забытьи я добралась сюда после конфликта в приемной РКВД и теперь растерянно оглядываюсь, пытаясь осознать, где нахожусь и что тут вообще забыла.

Ветер вокруг играет молодой травой, качает цветами в клумбах, шевелит ветвями кустов. От него же тихо шелестят березы. Солнце сверкает сквозь их тонкую листву, ласково касается теплыми лучами моего осунувшегося, изможденного лица. Вдали за белыми полосатыми стволами виднеется стена из мрачного ельника, глухого и темного.

Но до чащобы, неуютной и жуткой, достаточно далеко. Перед ней раскинулось светлое пространство, испещренное тенями от нежных березовых листьев и заполненное детскими и спортивными площадками, дорожками, лавочками, ларьками.

В разгар дня, по-летнему теплого и солнечного, здесь гуляет куча народа. Вокруг стоит шум и гам, который нестерпимо, до боли, вклинивается в уши. Хочется зажать их ладонями, а еще зажмурить глаза, что я сперва малодушно и делаю, но потом, вдруг чего-то испугавшись, распахиваю глаза и снова судорожно озираюсь.

Да, я узнаю это место.

Мозг нехотя припоминает, что это лесопарк Сикейроса, рядом с моим домом. Отсюда как раз рукой подать до проспекта Демьяна Темного, где, возвышаясь над квартальной застройкой шестидесятых годов, полностью состоящей из низеньких кирпичных домов в пять этажей, свечкой застыла панельная новенькая многоэтажка.

В РССР существует обязательная программа обеспечения жильем молодежи, учащейся в университете либо выпустившейся из него, но при условии, что на работу устраиваешься только по направлению от Центра Комитета Трудовой Занятости Социалистического Гражданина или как в народе прозвали эту организацию – от ЦК ЗаГона.

Отказаться от участия в жилищной программе невозможно по определению. Она добровольно-принудительная, как и все остальное в коммунистическо-социалистическом обществе. Является одним из многих прямых и косвенных способов контроля населения членами партии КПРС, дабы люди не покупали квартиры за свой счет, ибо рыночная экономика у нас больше на бумаге прописана, чем существует по факту.

Казалось бы, радоваться надо, что халявная квартира задарма достается, а вот нет. Многие и хотели бы отвязаться от навязываемого жилья, однако, никого из власть имущих не интересует мнение отдельного индивида.

Нравится или нет предоставляемая квартира, устраивает ли район, нормальная ли транспортная доступность, нет ли рядом засилья криминальных элементов – тем, кто бездушным механизмом распределяют молодежь по жилищным ячейкам, глубоко и откровенно наплевать на такие маловажные и незначительные, по их мнению, детали.

Чиновник букву закона выполнил, а остальное его не волнует.

Жилье выдали? Выдали! Раз выдали, то иди-гуляй. Плыви, сосиска, выживай, как хочешь среди маргиналов и гопоты.

Спасибо, что хоть перестали направлять жить в другие города, а то и страны!

А про работу, на которую обязывает устроиться государство, вообще, как о мертвом, либо хорошо, либо ничего.

Находится она всегда в какой-нибудь жопе мира – промзоне, и ехать до нее не меньше четырех, а то и пяти часов за свой счет – никаких автобусов от предприятия. Жалкие копейки за нее платят. И ничему не обучают: учись как хочешь, опыт получай также самостоятельно методом проб и ошибок, и хорошо, если не помрешь в процессе. При этом еще постоянно треплют нервы, заставляют перерабатывать по три-четыре смены без оплаты, орут и вечно ругают. В общем, мука сплошная.

Но есть один плюс, что тянешь лямку на донной работе всего пять лет, а потом можно выбраться… то есть выбрать отрабатывать повинность за милостиво предоставленное жилье в более приличных организациях.

Вот, собственно, и я не избежала такой участи. С того самого момента, когда мне, как молодому специалисту, работающему на благо страны, выдали квартиру, я в панельной многоэтажке проживаю уже мало-помалу почти десять лет.

Повезло, что хоть дом – новостройка, да и район тут не самый худший, я бы даже сказала, лучший, особенно если сравнивать с тем, что многим несчастным студентам, моим ровесникам из университета, где обучалась я, достались хаты в Крупчино и в Мурчино.

И, как минимум, уже парочка одногруппников успели благополучно сыграть в ящик – прирезали какие-то отморозки вечером и даже не поздним. Видела некрологи в общем чате бывших студентов.

Вот такие вот пироги с котятками и компот с потрохами с этими вожделенными бесплатными квартирами. Весело, одним словом. С такими щедрыми подарочками от государства никаких тюрем и концентрационных лагерей не надо.

И вот, собственно, почему-то вместо того, чтобы отправиться к себе в квартиру, зализывать раны и погружаться в беспросветное отчаяние и безысходность, я в каком-то крайнем беспамятстве, в измученном, лихорадочном состоянии, почти в бреду добралась до парка, вернее, очнулась уже сидя на одной из лавочек, что полукругом опоясывают входную опушку с россыпью берез, кустарников и клумб.

И на вопрос, что я забыла в лесопарке Сикейроса, ответить не в силах, как и понять, что побудило меня прийти сюда. Здесь не самое лучшее место для прогулок, особенно сейчас.

Снаружи лесопарк выглядит как вполне обустроенная легкая парковая зона с реденькими деревьями по контуру и вдоль основной аллеи, но стоит свернуть на боковые тропинки или хоть чуточку углубиться, уйти дальше обустроенных зон, то там почти сразу же начинается настоящий, хардкорный лес с белками, совами и даже грибами – уж не знаю, насколько съедобными.

А еще в этом парке водятся алкаши, наркоманы и самые настоящие маньяки. Тут почти каждую неделю труп находят, а иногда и не один.

Также здесь не только в Праздник Труда, но и весь пятый месяц устраивают пикники на природе: бухают беспробудно, устаивая изредка поножовщину по пьяни, и жарят шашлыки, и это несмотря на строгий запрет на разведение костров. Но он, конечно, строгий, пока в карман кому надо не занесут и не положат, а там, как обычно это бывает, сразу же все можно. На что угодно глаза закроют. Тогда хоть весь парк поджигай – не почешутся.

Однако, прямо сейчас и не скажешь, что лесопарк настолько криминально опасен.

Вдалеке на детской площадке резвятся и смеются дети. Рядом с ними на скамейках сидят и болтают умиротворенные мамочки с колясками. В кустах обжимаются и хохочут парочки. Изредка по дорожкам пробегают спортсмены, проезжают велосипедисты, самокатчики.

А также полным-полно обычного люда, чинно и мирно гуляющего по аллеям и тропинкам. Самая настоящая жара нахлынула так внезапно, что застала врасплох всех, и особенно меня. Поэтому большинство из них вырядились в летнюю одежду, на ноги обули сандалии и босоножки.

И лишь некоторые помнят о печальном опыте, присущему каждому жителю северной столицы: сейчас-то тепло, а вечером наверняка прохладно станет. Оттого сверху, на плечи, на всякий случай накинули кофты, тонкие спортивные куртки, толстовки. А некоторые, несмотря на жару, еще и брюки надели, пусть и тонкие, но все же.

И так как столь жаркая погода здесь бывает нечасто, очень и очень редко, то глупо осуждать людей за вполне обоснованные опасения, за то, что они не доверяют неожиданному по-летнему теплому подарку, что вдруг щедро отсыпал пятый месяц, пойдя против местного климата.

Ведь обычно в Петрбурге конец весны весьма прохладный, если не сказать, что по-зимнему холодный: частенько приходится в куртках и пальто щеголять, укутываться шарфами, накидывать на голову капюшоны и платки, натягивать шапки, чтобы не мерзли уши, и перчатки, чтобы руки не зябли.

А по ночам даже заморозки бывают, отчего рассада на дачах, слишком рано посаженая неопытными и нерасторопными садоводами, любит вянуть, кукожиться и дохнуть от холода, ведь снега, что мог бы утеплить несчастные растения, уже нет, а минусовая температура еще есть. Она не без злорадного удовольствия периодически случается, и никуда от нее не деться.

И вот почему сегодня, именно сегодня, как назло, выдался погожий денек?

Распогодился-то последний месяц весны на славу. Как специально!

Он словно издевается и усмехается надо мной, медленно и со вкусом пытает меня, когтями проводит по душевным ранам. Только сильнее обнажает ситуацию, в которой я оказалась. Не утешает, а лишь давит, уничтожает. Показывает, насколько моя беда, мое горе и мои страдания ничтожны для всего мира. И что я лишь жалкая песчинка в этом бушующем океане, не первая и не последняя, сгину и даже не заметят.

Нагретый солнцем воздух пахнет надеждой, верой и мечтами в прекрасное будущее, в то, что счастье и радость не за горами, а я лишь впадаю с каждой секундой во все большее отчаяние – глухое, безнадежное, тягучее. И никуда от него не скрыться и не спрятаться.

Ведь куда бы я ни посмотрела – покоя нет.

От солнечных пятен на траве и дорожках рябит в глазах. С каждым новым порывом нежного теплого ветра мерцание бликов, игра света и тени от листьев берез становятся просто невыносимыми.

Окружающие люди бесят своими беззаботными лицами, расслабленностью, спокойствием, смехом, разговорами. Они отдыхают, гуляют, довольны жизнью, их будущее безоблачно.

И они раздражают, бесконечно раздражают! Ненавижу их!

Я закрываю лицо руками, лишь бы не видеть счастье, радость, веселье и свободу вокруг. Невыносимо осознавать, что у них-то есть будущее, а вот у меня, у моей семьи его больше нет.

Но даже спрятавшись в темноте, закрывшись ладонями от всего мира, не удается забыться. Я все равно слышу веселые крики и смех детей на детской площадке, шум разговоров, неторопливые размеренные шаги людей, задорную музыку из колонок, далекие выстрелы по мишеням в тире, шелест шин велосипедов и самокатчиков, скрежет мелкой гравийки под кроссовками бегунов.

Поэтому отнимаю руки от лица, зажмуриваю глаза и тут же зажимаю ладонями уши из всех сил.

Вот только теперь я больше не сижу в блаженной темноте, потому что из-за яркого солнечного света под веками полыхает кровавое зарево, вспыхивают искорки, точки. Но хотя бы до моего слуха не долетает ни звука, и можно больше не мучаться от зависти к другим.

Хоть и удалось абстрагироваться от реального мира, малодушно закрыв от него пару органов чувств – зрение и слух, как две из трех знаменитых буддистских обезьянок, да вот только теперь горести и несчастья, что обрушились на меня тяжелым бременем за последний месяц, лишь сильнее обволакивают, затягивают в топкую трясину безысходности.

Мне больше не на что опереться, и я могу только тонуть, вязнуть, глотать воздух в надежде, что все обойдется… Но трепыхайся – не трепыхайся, а итог один. Рано или поздно, накроет с головой, и дыхание прервется, а с ним и сама жизнь.

Я осталась одна-одинешенька, и больше не сижу под крылышком у родителей, как желторотый птенчик. Они всегда любили меня, опекали, защищали от невзгод, хотя я уже давно была не ребенок. А теперь мне больше не на кого опереться и не к кому обратиться. Отныне я сама по себе, и никого не могу спасти. Никого из тех, кто мне дорог.

Будучи зависимой от родных, я оказалась совершенно не приспособлена к жизни. Постоянно нервничаю, не в силах решать взрослые проблемы и выходить из безвыходных ситуаций. Вялая, аморфная, апатичная, эмоционально нестабильная, незрелая, обидчива и злопамятна. Совсем не умею общаться с людьми. Тушуюсь и теряюсь, если нужно к кому-то обратиться за помощью или с просьбой. Создаю конфликты на пустом месте и не в состоянии их предотвратить, сдержав свой поганый характер.

Жизнь очень сурово обошлась со мной, наказала меня со всей строгостью закона.

За что мне все это? Какое такое зло я сделала, что должна так страдать?

За вышеперечисленное? Но я не самая худшая злодейка, что без цели и смысла топчет эту землю под луною… Быть инфантильной – не преступление. Есть люди и похуже, и получше меня, но наказание получила почему-то именно я… Отчего такая избирательность у провидения? Чем я хуже или лучше других? Ведь я всегда была самой настоящей посредственностью, ординарностью, бездарностью.

И вот на такого маленького, ничтожного человека свалился столь непомерный груз.

Я хожу по кругу в этом мраке и выхода не вижу.

Как спасти папу и брата? Как?! Неужели их и правда казнят…

Хочется выть, биться, рыдать, терзать свое тело в исступлении от собственного бессилия, которое ранило гордость так больно, но все, чего могу себе позволить, так это сидеть на лавочке и погружаться во все больший мрак и безысходность.

Из-за того, что ладони сдавливают уши, а под закрытыми веками горит кровавое марево, появляется ощущение будто я погружаюсь все глубже и глубже под воду, бурую и мутную, отчего чувствую себя весьма странно и жутко. В душе поднимается глубинный страх, древний неосознанный, первобытный, причины которого мне неизвестны.

Я на секунду убираю затекшие, уставшие руки от ушей, и шум голосов отдыхающих в парке обрушивается мощным потоком. Опешив от неожиданной громкости, разум становится ватным, впадает в оцепенение. Мысли плывут куда-то, путаются, уносятся, будто ведомые ветром.

Звуки становятся чрезвычайно резкими, звонкими и настолько острыми, что о них можно порезаться. Какофония из визгов, криков, смеха, разговоров, музыки сливается во что-то невообразимое, пока вдруг я не начинаю различать отдельные слова, звучащие далеко-далеко, гулко и глухо, как из глубины колодца…

***

— …Давненько такого не было…

— …Впаяли высшую меру наказания, Создатель Всемогущий …

— …Статья №357… Измена Родине…

— …Расстрел…

— …Да нет, не все так страшно, частенько заменяют на более мягкую степень наказания…

— …Верно, заменят пожизненным и отправят в Сосновки, но хоть не расстреляют…

— …Кто ж его знает, дело-то резонансное, вдруг апелляция не поможет…

— …Типун тебе на язык…

— …Да высылка в такой лагерь, как Сосновка, все равно что казнь. Там больше полгода не живут…

— …Тюрьма и то лучше. В колонии строгого режима хоть выжить можно, а там…

— …Смотря где. Вот мой брат в Белом Морже повесился…

— …Да его повесили, зуб даю! Убили…

— …А смысл это обсуждать уже…

— …Могут и в Треугольники определить…

— …Да что вы все делите шкуру неубитого медведя! Ничего еще не известно наверняка! Следствие еще идет…

Вокруг раздаются испуганные шепотки. Рваные, шуршащие, дробящиеся на осколки. Они обволакивают, ранят, режут, душат, уничтожают.

Хочется закрыть уши и убежать. Подальше от сочувствующих – искренних и притворных, подальше от злорадствующих – явных или скрытых. Подальше и от врагов, и от друзей – ото всех.

Хочется послать их куда подальше! Заткнуть им всем рты.

Проклятые ублюдки!

Как стервятники слетелись на кровь, ожидают пиршество, торжествуют, потирают руки в ожидании и в предвкушении, когда можно будет добить упавшего.

Никак не могу поверить в то, что произошло, попросту не укладывается в голове. Но отрицать реальность удается только до тех пор, пока под конвоем не выводят из зала суда двух человек с заломанными за спину руками, закованных в наручники.

Отца и брата.

Папа осунувшийся, с недельной щетиной и заплывшим глазом от побоев и пыток, которые к нему, не стесняясь, применяли дознаватели из РКВД. В его лихорадочном, невидящем взглядом застыло немое удивление.

На мгновение наши глаза встречаются, и я, невольно качнувшись, делаю шажок к папе, пока невесомый, робкий, еле заметный. Я колеблюсь, сомневаюсь, но с каждой секундой уверенность крепнет.

Благоразумие вступает в схватку с преданностью, привязанностью, любовью и проигрывает им по всем фронтам. Храбрость, желание защитить свое, безрассудство смешались в бешеный коктейль, и вот я уже готова ринуться вперед, расталкивая сотрудников РКВД, но все еще сдерживаюсь, не решаюсь.

Здравый смысл хоть и проиграл, но пока держит меня в своих тисках, тем и спасает, но надолго утихомирить меня не сможет. И я это знаю, как никто другой. Знаю, насколько дурной и глупой бываю, идя на поводу эмоций, а не разума.

Но прежде, чем решиться совершить самую большую в жизни глупость, я невольно отвлекаюсь на брата, ведь вдруг ни с того ни с сего конвоиры грубо толкают его в спину. Брат спотыкается, и хоть и удерживает равновесие, но с большим трудом.

Весь он ужасно бледный, практически белесый, как полотно. Глаза его застывшие, словно уже омертвевшие, расфокусированные, глядящие куда-то далеко-далеко вдаль, будто он хочет увидеть что-то за пределами стен здания суда. На лице его, справа, темными пятнами застыли кровоподтеки, а слева кожа испещрена глубокими царапинами.

Губы брата подергиваются, словно он шепчет что-то, беззвучно шевелятся будто в молитве, но я знаю, что вряд ли он молится, ведь он не верит ни во что…

Увиденная картина окончательно потрясает до глубины души. То, во что превратили моих родных в застенках РКВД, явно не соответствует сказкам о гуманности, свободе и правах человека, присущих якобы каждому с рождения.

С момента ареста отца и брата ни мне, ни маме ни поговорить, ни увидеться с ними не дали. Так еще нас постоянно таскали как свидетелей в отдел РКВД, оскорбляли, обвиняли, тоже пытались притянуть по статье №357 «Измена Родине», но ничего не вышло, и вот теперь…

Не помня себя, я сжимаю кулаки до боли в ладонях и уже практически кидаюсь к отцу и брату, желая пробиться к ним с боем через вооруженную охрану, переговорить с ними хоть разок, даже если это последнее в жизни, что я успею сделать, прежде чем меня безжалостно расстреляют.

Но за спиной раздаются испуганные крики, возгласы, гомон и… Вздох. Протяжный, тихий, сиплый, судорожный. Он-то останавливает меня, продирает до костей, сотрясает нутро.

Я оборачиваюсь. И забываю обо всем. словно на замедленной съемке, вижу, как мама, что безмолвно, покорно все это время стояла позади меня, оседает на пол, держась за грудь. Вся жутко бледная, глаза у нее закатились.

— Мама! — в ужасе вскрикиваю я и успеваю подхватить ее прежде, чем она ударилась головой об пол. Ее тело обмякло, и она наваливается на меня всей тяжестью, пригвоздив к полу.

Оказывается, если человек теряет сознание, то он становится невероятно тяжелым.

Люди, что в фильмах пафосно несут на руках девушек в обмороке, воистину супергерои. Потому что реальность такова: полностью расслабленное тело тяжело, как три мешка муки, даже если человек невероятно худ.

Да мешок с мукой нести гораздо легче хотя бы потому, что он однороден и простой формы в отличие от человека!

Но я даже не замечаю тяжести мамы, адреналин придает сил.

Переворачиваю ее, до боли в плече вывернув себе лопатку так, что темнеет в глазах. Трогаю ее холодные руки, растираю их. Ее кожа покрыта выступившей липкой испариной и бледна настолько, что на ней синеют узорами паутинка из вен и сосудов.

Мне кажется, что мама не дышит, а ее сердце не бьется. Никак не могу нащупать пульса ни на запястье, ни на шее. Но, возможно, в этом виновата паника, и именно она мешает найти биение сердца.

Ведь у меня самой оно колотится от ужаса, все тело содрогается, сотрясается от выбросов адреналина, голова кружится, я задыхаюсь, и сейчас либо упаду в обморок, либо же умру на месте.

А люди, которые стопились вокруг бесполезной массой и никак не помогают, только охают и ахают, участливо и не очень, и тем самым приводят меня в ярость. Отчего я наконец прихожу в себя, и мой голос, что до этого сковал ужас, возвращается:

— Врача… Врача сейчас же! — кричу я и с облегчением замечаю, что грудь мамы все-таки вздымается, пусть и едва заметно, а также наконец нащупываю слабое биение жилки на шее. А значит, что она жива… Но только пока!

На лице врачей, что дежурят возле зала суда, застыло кислое, чванливое раздражение. Они вовсе не торопятся подходить, как и помогать, и уж тем более спасать.

Наша семья уже помечена социалистическим обществом как неблагонадежная. Поэтому им глубоко наплевать, что человек умрет.

Да и какая разница, правильно?! Если отец и брат обвиняются в Измене Родине, то и я, и мама – уже потенциальные трупы, и этого не изменить. Зачем напрягаться, когда можно не напрягаться? Зачем спасать жизнь? Это пустая трата времени. Их логика проста и понятна.

Сама мысль об этом приводит меня в бешенство:

— Да что же это такое! Разве не видите, что человеку плохо? Чего стоите и не торопитесь?! – обвиняюще рявкаю я. – Вы же клятву Хиппократа давали!

На удивление люди вокруг тоже начинают роптать.

Да и самим РКВДщникам труп здесь пока не нужен. Не время и не место. Если нами и займутся после брата и отца, то позже, намного позже и точно не сейчас.

Наконец медики по приказу какого-то человека в форме подходят и начинают что-то колдовать над мамой.

Я же аккуратно выбираюсь из-под ее тела и, чуть не упав, с трудом поднимаюсь на затекшие, онемевшие до почти бесчувственности ноги и растираю их, разгоняя кровь. Затем потерянно замираю рядом с медиками и никуда не ухожу.

Я словно приросла к полу и никак не могу сдвинуться с места.

У мамы землистое лицо, посиневшие губы, пульс рваный, судя по тонометру, рваный. Она бледнеет с каждой секундой. Я боюсь увидеть, как она начнет желтеть, становясь похожей на восковую куклу, то есть выглядеть так, как выглядят трупы.

Я в отчаянии снова и снова тороплю врачей, чтобы они уже начали наконец лечить маму, начали более активно проводить реанимационные мероприятия, но они лишь нерасторопно ищут что-то у себя в чемоданчике с красным крестом. И никуда не спешат. Они везде успели. Чем вызывают глухую ненависть к ним.

Никогда не доверяла медицинским работникам, а теперь потеряла к ним доверие окончательно.

Ненавижу их! Чертовы коновалы!

Проще сдохнуть, чем уповать на их милость, презрительно брошенной к ногам с барского плеча!

Я кусаю губы до крови, дергаю себя за волосы, до кровавых ран расчесываю руки, чтобы боль помогла сосредоточится, успокоиться. Паника, страх, истерика сейчас ни к чему. Они ничего не решат и ничем не помогут.

Однако, мама не приходит в себя, несмотря на все усилия медиков. Видимо, все плохо. Все очень и очень плохо!

Я в ужасе метаюсь вокруг столпившихся врачей, но сунуться не решаюсь, да меня и не пускают ближе.

В итоге вызывают реанимацию, и маму забирают в больницу, а отца и брата уводят с концами, и именно с этого момента и начались мои мытарства и скитания по всем отделам РКВД, и бесконечное, беспросветное отчаяние…

Глава 25

…Резкий рывок, и я выныриваю из забытья с протяжным вздохом, закашливаюсь и судорожно протираю слезящиеся глаза. Зрение плывет, а голова ноет нестерпимо – даже смотреть больно.

И я обессиленно сперва откидываюсь на спинку скамейки, но тут соскальзываю по ней, как по льду, вгоняя в кожу занозы и собирая тканью платья мелкий древесный сор с досок, полусползаю распластавшись, и теперь фактически больше лежу на лавочке, чем сижу.

Деревянная поверхность обжигает. Она за те часы, что я провела здесь, стала нестерпимо горячей, до предела разогревшись под палящим солнцем.

Да и я сама, долго просидев под прямыми солнечными лучами, чувствую себя крайне нехорошо, даже сказала бы, что отвратительно. Надеюсь, я не получила теплового удара. Этого еще не хватало…

А ведь нельзя исключать такой возможности, потому что тени деревьев хоть и не шибко много, но поменяли направление, к тому же еще и значительно удлинились. Судя по всему, я умудрилась впасть в оцепенение, как какая-нибудь ящерица. Задремала и заснула… прямо сидя на лавочке!

Совсем уж стара и плоха стала…

Это же так опасно!

Мало мне за сегодня было совершить кучу опрометчивых поступков в отделе РКВД, так еще и это!

А если бы стукнули по голове и утащили в кусты? Или же, что еще хуже, обокрали?!

Последнее предположение почему-то пугает гораздо больше потенциального изнасилования или поедания моего чахлого трупика маньяками за соседними кустами.

Я беспорядочно копошусь в авоське, поспешно перебираю фрукты один за другим, но мобильник не нахожу нигде. Все нутро холодеет от ужаса, а сердце замирает, пока спустя пару бесконечно долгих, леденящих душу секунд не припоминаю, что перед тем, как в отдел РКВД зайти, я специально смартфон во внутренний карман платья засунула.

Собственно, в итоге там его, заныканного глубоко-глубоко в складках ткани, успешно и нахожу. И от облегчения снова чуть ли не распластываюсь по лавочке.

Потеря мобильного телефона – одна из самых страшных и ужасающих вещей, что может случиться с современным человеком.

К номеру телефона ныне привязано буквально всё, все и вся: каждый документ, каждая официальная писулька и почеркушка, выписка и справка. Это и свидетельство о рождении, и паспорт, и право собственности на квартиру, и трудовая книжка, и водительские права, и право на наследство, и медицинская страховка, и т.д., и т.п. – перечислять можно бесконечно.

Я уж молчу про то, что различными платежными системами, даже такими самыми примитивными и распространенными, как банковские карты, попросту без номера телефона не воспользоваться. Так-то!

А подобные сложности еще возникают и из-за того, что чип в теле и МиМ-карта в сотовом напрямую взаимосвязаны друг с другом, могут быть соединены непосредственно при помощи считывателя и обмениваться информацией по необходимости!

Другими словами, смена номера телефона – истинный геморрой, и врагу не пожелаешь его восстанавливать или заново получать, а потом еще и в чип переносить, сопрягая тот с новенькой МиМ-картой. До года может занять в Социо-Данных эпопея с обновлением всей информации о человеке вместе с синхронизацией чипа и актуального номера телефона.

А еще поговаривают, что кто-то целых пять лет мучился в бюрократическом кошмаре и даже успел помереть в процессе, а данные в чипе все никак с телефонным номером не получалось соединить почему-то. И конец сей истории был весьма печален: похоронили человека не в индивидуальной могиле, а в общей яме.

И произошло это из-за того, что все документы на него исчезли из Социо-Данных, поэтому-то несчастный и превратился в неизвестный, неопознанный труп, и даже родственники ничего не смогли с этим поделать. Абсолютно ни-че-го. Вот настолько сильна сила значимости документооборота.

Хотя, может быть, это всего лишь глупая байка, рассказываемая на кухнях под водочку, но проверять на себе правдивость гуляющего в народе слуха что-то не хочется…

Короче говоря, девять чисел на МиМ-карте смартфона надо беречь как зеницу ока. Ведь каждый ребенок знает, что без бумажки – ты какашка, а без номера телефона – ты как без литра самогона.

Поэтому раз мобильник на месте – жить можно…

Достав из усиленного чехла смартфон, я очень внимательно разглядываю его со всех сторон, тщательно ощупываю корпус в поисках трещин и сколов.

Повезло, что надела на мобильник бронированный чехол заблаговременно, как почувствовала. Он помог, и телефон благополучно перенес вместе со мной все сегодняшние приключения в полном объеме, а это и падение с крыльца и на пол, и побои в отделе РКВД.

Вот только дополнительное защитное стекло, наклеенное на экран, разбилось, растрескалось, явив миру живописную паутинку. Но это не страшно, главное, сам смартфон остался цел и невредим.

На новую трубку у меня совсем нет денег.

Из-за всего, что произошло с семьей, меня на работе заставили уйти в неоплачиваемый отпуск по собственному желанию, а это означает, по сути, опосредованное увольнение. И сейчас я проедаю оставшиеся деньги – подушку безопасности, которая с каждым днем становится все меньше и меньше.

Это еще одна проблема, которую не знаю, как решать. Совсем. На родителей больше не опереться, помочь они не смогут – это теперь я должна помочь им.

И где же достать денег, если работать больше не смогу ни в одной организации – ни в частной, ни тем более в государственной? Никуда меня больше не возьмут ни по специальности, ни так – неофициально, без опыта. Мне фактически волчий билет выдали, черную метку прокаженной предательницы Родины.

Н-да уж, социалисты с коммунистами полумерами не размениваются. Если уж избавляться от вредоносного, нежелательного, неблагонадежного гражданина, так полностью.

Мысли ворочаются, как тяжелые камни, навязчивые, тревожные. От них лишь пухнет голова, будто набитая щебнем, разбаливается лишь сильнее. И я прикладываю ко лбу прохладный корпус телефона и тем самым заставляю себя сосредоточится на настоящем.

Так удается хотя бы временно выкинуть из разума все лишнее – особенно сотни вариантов беспросветного будущего. Ведь они только и делают, как прокручиваются снова и снова в голове словно дурное, второсортное кино. В них я безоговорочно обречена на страдания, скитания и смерть. А раз конец известен и незавиден, то нет смысла впадать в еще большее уныние, правильно?

Поэтому сколько же я так, в полной отключке, в абсолютной несознанке, просидела на лавочке? Два часа? Три?

Если верить электронным часам, что мертвыми цифрами отпечатались на заблокированном экране телефона, то уже три пополудни – время потихоньку движется к закату, еще чуть-чуть и уже вечер наступит.

Значит, правильно ощутила, сколько примерно прошло времени с того момента, когда опрометчиво заснула на скамейке, ведь из отдела РКВД меня вышвырнули в полдень, как раз было около двенадцати дня.

Пока я осоловело наблюдаю, как минуты медленно, но неумолимо отсчитываются в телефоне, живот недовольно бурчит от голода и невольно снимает с меня и пелену оцепенения, и саван забытья, в которые снова начала погружаться с головой, по второму кругу копаясь в ворохе тревожных мыслей.

На голодный желудок сидеть в апатии и депрессии может только большой оригинал, к коим я не отношусь. Поэтому достаю из авоськи апельсин, начинаю торопливо очищать его от кожуры, но так и не сняв ее полностью, жадно вгрызаюсь в мягкую кисловатую мякоть.

От голода внутренности сводит с каждой секундой все сильнее и сильнее – до рези, до судороги, до головной боли, а все от того, что я не ела с самого утра из-за нервов.

Рано утром съездила сначала в один отдел РКВД, потом в темпе вальса рванула в другой, и куда бы не сунулась, везде давали от ворот поворот. Никак не удавалось найти, куда именно ни с того, ни с сего вдруг перевели брата и отца.

А когда же я все-таки узнала, где их теперь содержат, то надежды на благополучный исход, на то, что семья в полном составе сможет выпутаться из серьезной передряги, уже и не осталось.

Но гусеничкой сточив апельсин и начав жевать яблоко, я почувствовала себя только хуже, только гаже. Хочется сунуть пальцы в рот и принудительно очистить желудок. Еда тяжелым, отвратительным, скользким комом ложится внутри, диссонирует с пустотой в сердце и в душе.

Тело ощущается мерзким, отвратительным, громоздким, от былой легкости не осталось и следа. Лучше уж не есть никогда и помереть от голода, чем ощущать себя толстой. И даже едкий сок цитрусовых не помогает сгладить впечатление, хотя его люблю безумно. Кислая пища – одна из немногих радостей в моей безрадостной и унылой жизни.

Но справившись с поднявшейся тошнотой и мерзким желанием сделать так, как поступают люди, больные булимией, я перекладываю авоську с фруктами на колени. По-хорошему, их надо бы выкинуть. Они сгниют, так как помяты и повреждены.

Но безумно жалко выбрасывать. Попросту рука не поднимается, ведь на них я потратила деньги, а средств не так много осталось, и они тают с каждым днем все больше и больше. А все, потому что на работе я в вынужденном отпуске, который заставили меня взять.

Никогда не забуду, как унизительно все происходило: как холодно и отстраненно говорил начальник, как с шепотками и кривыми усмешками меня провожали сослуживицы. Удар по гордости пришелся ниже пояса.

Нежданно возникшее воспоминание о работе резануло ножом остро, болезненно, но не сколько из-за позорного ухода в отпуск без содержания, с которым уже успела смириться и затолкать на задворки памяти, как очередной свой провал и неудачу, а сколько из-за мамы…

Мама в больнице. Уже пару месяцев.

Она не выдержала обвинительного приговора папе и брату и слегла с подозрением на инфаркт, хотя еще не настолько стара для настолько страшного диагноза. Но, видимо, сердце не вынесло унижения, страха за любимых – всего этого стресса, кошмара наяву, и оно просто-напросто сломалось, закоротилось, как механизм, залитый водой.

Поэтому сейчас мама никак и ничем не может мне помочь. Ни деньгами – работать она не в состоянии, ни активной или хотя бы моральной поддержкой – она себя не способна вытащить из пучины отчаяния, подтачивающее ее силы так же неутомимо, как и болезнь. Ей сейчас совершенно не до меня.

Поэтому все заботы о семье, точнее об ее остатках легли на мои хрупкие плечи.

Попытаться спасти папу и брата остается только мне. Но как показали последние события, все мои чаяния за все эти месяцы по всем городским отделам РКВД оказались абсолютно напрасными.

А ведь я опрометчиво пообещала маме, что сегодня навещу ее в больнице, обнадежила ее лишний раз, поклялась подробно рассказать, как пройдет встреча в отделе РКВД, на успех которой, хоть и не желаю себе в этом признаваться, так надеялась.

И что теперь? Все кончено. Как я ей расскажу, что папа и брат умрут и что больше ничего поделать нельзя? Это конец…

А она так слаба сейчас, и к тому же меня крайне беспокоит ее психологическое состояние.

Мама… Сможет ли она вынести правду? А если она умрет, что я тогда буду делать? Я останусь совсем одна в этом мире.

На глаза наворачиваются слезы, что накапливались внутри целый день, превращая эмоции в топкое гнилое болото, и они наконец грозятся излиться в рыданиях. Но я лишь громко шмыгаю носом и не позволяю ни слезинки сорваться с ресниц.

Да, конечно, лучше поплакать, чем глушить, давить все чувства внутри, сжимая их в скользкий гадкий комок, и вытеснять на задворки подсознания. Но гордость не позволяет показывать слабость, ведь слезы – это признак слабости.

И откуда только взялась странная, пустая гордость у мелкого ничтожного человека, чьи родственники оказались столь невезучи, что по нелепой случайности оказались в опале у нынешней власти?

Из-за глухого, вязкого, липкого страха, что придется все-таки рассказать маме правду, насколько ужасной она ни была, я никак не могу заставить себя встать и поехать в больницу. Потерянная, растерянная, в спутанных чувствах все сижу и сижу на лавочке, прижимая к груди авоську, будто она последняя преграда между мной и миром, будто она может хоть как-то защитить от невзгод.

Родившись в мире, что всегда был жесток, я лишь закрывала на это глаза, легкомысленно полагая, что меня никак не касается борьба за выживание, в которой сражаются и бесславно гибнут тысячи живых существ.

Верно, и как я могла позабыть, что я далеко не исключение из правил? Но урок никак не идет в прок. Так хочется наивно верить, что все будет хорошо. Глупая надежда продолжает терзать меня, точит, как червь мертвую плоть, как ржа железо. Я постоянно хватаюсь за нее, как утопающий хватается за спасительную соломинку, хотя пора бы уже сдаться и перестать надеяться на лучшее, ведь весь опыт последних месяцев говорит об обратном…

Я оттаптывала пороги, обращалась за помощью ко всем и к тому только можно. Но все близкие друзья как отца, так и семьи, оказались не друзьями, а так, знакомыми, а то и вообще незнакомцами. Как занимать деньги, то они были в первых рядах – самые лучшие и преданные люди. Чуть не родственники, а по факту оказались предателями, трусами, чья рубашка ближе к телу и чья хата стоит с краю.

Либо я натыкалась на закрытую дверь. Либо попросту не брали трубку. Либо отводили глаза и блеяли, что очень и очень торопятся, прямо время утекает сквозь пальцы и их бабушки уже лежат на смертном орде. Либо принимали с распростертыми объятиями, пели с три короба, что помогут, и исчезали в тумане. А при звонке им – говорилось, что абонент не абонент, то есть не доступен, или что вас отправили в черный список.

Короче говоря, никто так и не пожелал помочь ни словом, ни делом. И я оказалась один на один с собственной бедой, бессильная, лишенная всяческой поддержки и опоры, с невозможностью ни на что повлиять и ничего изменить.

К тому же тогда, после заседания суда, я только и делала, что препиралась с врачами, ругалась с ними. Отвлеклась на этих ублюдков, что не желали лечить маму, и не успела напоследок переброситься хотя бы парой слов с папой и братом, даже не попрощалась с ними.

Если бы я только знала, что больше их никогда не увижу…

Когда именно я последний раз беседовала с папой или с братом? О чем был наш разговор, и какое слово было произнесено самым последним?

Я не помню… Не запомнила…

Никогда не знаешь, какое слово, сказанное тебе человеком, может оказаться последним в жизни – финальным аккордом, реквиемом…

Глаза на секунду опять нестерпимо защипало. Кажется, что вот-вот расплачусь, вот-вот горе выплеснется наружу жгучей, соленой водой. Но облегчения так не последовало, слезы так и не потекли. Словно я давным-давно высохла изнутри и мумифицировалась.

А, знаете, что самое смешное в этой патовой ситуации, в которой я завязла не по своей воле, как трясине?!

Мои родные ни в чем не виноваты! Совершенно! Дело-то сфабриковано! Причем полностью…

Тогда, когда якобы папа получал деньги за продажу и перевод через границу запрещенных к экспорту продукции через якобы созданный им офшор, он был с семьей – с нами: со мной, братом и мамой.

Мы в тот день праздновали день рождения мамы!

Он физически не мог присутствовать там, где его о местонахождении прописали дознаватели и следователи!

Я читала дело, скрупулезно изучила каждый пункт обвинения, и все даты не соответствовали действительности. Абсолютно все!

Но доказать свою правоту я не в силах.

Родные не имеют права проходить как свидетели, оттого наши слова ничего не значат, и законодательству РССР мы считаемся потенциальными соучастниками. Так-то!

Преступления еще не совершил, а уже преступник по праву рождения. Родился – будь готов сесть в тюрьму. Без вины виноват. Именно такого философского кредо непоколебимо придерживаются псины из РКВД и не отступают от него ни на шаг в своих неустанных поисках предателей Родины.

И всех, кто проходил по статье предателей Родины и получил высшую степень наказания, уничтожали без права на обжалования, без права на амнистию.

Да и по мнению партийных деятелей не было больше у таких, впавших в немилость, несчастных людей даже каких-либо общечеловеческих прав. Предателей Родины не дают захоронить по-человечески, не отдают тела родным и даже не дают попрощаться с ними напоследок.

Конечно, всегда можно попробовать направить апелляцию, чтобы протянуть агонию на полгода, попытаться сменить казнь на высылку в трудовой лагерь, что тоже ненамного лучше смерти. Но смысла в этом было немного, мне ясно дали понять тщетность стараний и борьбы против государственной системы наказаний.

И как только приведут приговор в исполнение: отец с братом окажутся в земле, а я и мама – на улице.

После расстрела у нас, у выживших членов семьи Шиловых, заберут все, буквально все! Конфискуют жилье, отнимут нажитое добро, прикарманят себе все скопленные средства. До трусов разденут, да и те заберут – в уплату греха, которого никто из нас не совершал.

Проклятые социалисты, поганые коммунисты! Гребаные воры, грабители, убийцы! Вся их суть – отнимать чужое, честно нажитое, и присваивать себе. Паразиты на теле человечества!

Но и это не самое страшное. Все же пока ты жив – надежда есть, даже оказавшись без средств к существованию. Но, к сожалению, и меня, и маму тоже ждет незавидный конец.

Ведь остальные родственники из семей несчастных, что попали в опалу, так еще и по такой расстрельной статье №357, как Предательство Родины, тоже потихоньку уничтожались, как неблагонадежные и мешающие строить светлое будущее коммунизма и социалистической утопии.

Если одним глазком взглянуть на печальную и достаточно пугающую статистику, то абсолютно все родственники, а иногда и близкие друзья и знакомые, тех, кого расстреляли, умирали в течении года от самых разных причин – самоубийство, ограбление, проблемы со здоровье, возникшее на пустом месте, множество случайностей, которые далеко не случайны...

Одним словом, даже можно и не сомневаться, что по приказу государства полностью вырезался весь род почти до седьмого колена.

Зато квартиры в РССР бесплатно выдают…

Ага, но после работы на государство сорок лет, и после ее могут забрать просто так, обвинив на пустом месте, а еще при этом тебя и убивают, просто потому что не понравился какому-нибудь члену Партии.

Верно, причина всех страданий, что выпали на нашу долю, наверняка заключается в том, что мы стали кому-то неугодны, стали поперек, как кость в горле. Кому-то, кто летает высоко-высоко. Кому-то, кто сидит на заседаниях партии КПРС, и редко смотрит на насекомых, что ползают на земле, но уж если зоркий глаз заприметит глупого червя, то его судьба предрешена. Вот и нас заметили.

Но кто? Кому мы были нужны?! Бизнес отца и брата был настолько мал, что у нас вряд ли можно было назвать зажиточными, до среднего класса мы не дотягиваем совершенно, с какой стороны на это ни посмотри.

Невольно вспоминается давнишний разговор с единственным папиным другом, который согласился пойти на контакт: хотя встретится и переговорить…

***

…Георгий, папин друг, надвинул фуражку как можно ниже, чтобы скрыть лицо, и стоит так, чтобы его с видеокамер, если и было видно, то только со спины. Он долговязый, ссутулится, засунул руки в карманы. Вокруг грохочут и гудят поезда, окатывая нас то холодным, то разгоряченным ветром, пахнущим сухой землей.

— Неужели ничего, совсем ничего нельзя сделать? — спрашиваю я с надрывом, слезы и отчаяние дрожат в моем голосе, я больше не в силах скрывать их.

Папин друг молчит и задумчиво трет переносицу, но так и не дождавшись от него хотя бы слова, я снова спрашиваю, лишь бы только не молчать так:

— Может, обратиться к кому, и… — мой голос срывается, и я закашливаюсь до боли в груди.

— Я не знаю, к кому можно обратиться, — строго, даже немного грубовато осекает он меня, лишая надежды, но смягчившись и увидев мое плачевное, жалкое состояние, поясняет. — Но могу дать совет.

— Какой? — вопрос шелестит, как сминаемая бумага, и я сама не узнаю звуки своего голоса, ставшего будто чужим.

— Узнав причину, разберешься со следствием, — дает он некий многозначительный намек.

И я прекрасно понимаю, что он хочет сказать, ведь я тоже снова, снова и снова думала об этом – постоянно, неустанно, и днем, и ночью. И как бы не прокручивала в голове всю ситуацию, в которой оказалась моя семья, вывод напрашивается только один…

— Кто-то стоящий слишком высоко стоит за этим? Кто-то власть имущий? — настолько тихо шепчу я, что даже себя не слышу. Но все же папин друг разобрал мой беззвучный, словно ветер, крамольное, такое опасное предположение, и только лишь пожимает плечами, отчего я, не сдержавшись от возмущения, вскрикиваю:

— Но кому это надо? Мы даже до среднего класса не дотягиваем!

— Тише! — рявкает Георгий и испуганно оглядывается, хотя в метро, как обычно, очень шумно, но он все равно крайне сильно нервничает, и видимо, боится, что за нами следят или подслушивают. — Не знаю… Но так работают те, кто стоит на самых верхах Партии. Они фабрикуют дело и таким образом уничтожают тех, кто им невыгоден. Поэтому все, что могу посоветовать – это понять, кому твой отец или брат перешли дорогу.

— И? Что я тогда смогу сделать, когда узнаю? Чем это поможет? Я же ничего не могу… Лишь слабый ребенок, — из меня невольно вырываются инфантильные слова, наполненные обидой капризного, любимого, заласканного ребенка.

— Ну, вариантов много… Но я знаю парочку людей, которые смогли спасти близких, выйдя на тех, кто стал причиной обрушившихся на них несчастий, — тянет Георгий, кинув на меня равнодушный, но оценивающий взгляд. — И вообще, ты не ребенок, тебе уже давно за тридцать. Поэтому сама догадаешься, что ты можешь предложить, чтобы спасти Валентина, или нужно описывать подробности? Но так и быть, я, по доброте душевной, хочу посоветовать тебе бежать, и только с этим могу тебе помочь, и не забесплатно, конечно, но так хотя бы ты свою жизнь сможешь спасти… Но даже в таком случае я не гарантирую, что все пройдет в итоге благополучно, и ты выживешь.

— Я не буду убегать, понятно?! — гневно отказываюсь я, зашипев как кошка, встряхиваю волосами и с трудом подавляю желание послать матом папиного дружка. От столь щедрого предложения становится так погано на душе. Даже представить страшно, что с меня могут попросить за возможность сбежать в качестве оплаты…

Поэтому пробую снова, пытаясь воззвать и к дружеским чувствам между Георгием и папой, и к совести этого мужика, которой, судя по всему, у него нет и когда не было:

– Позволь напомнить, что ты многим обязан нашей семье. И даже если не хочешь отдавать долги, то помоги хотя бы своему другу. Он-то всегда тебя выручал! А я со своей стороны тоже все сделаю для того, чтобы вытащить папу и брата, все что угодно и…

— И хоть я должен вашей семье многим, но помочь ничем не смогу, — раздраженно перебивает меня Георгий. — Я не хочу потонуть вместе с вами. Каждый за себя. Мне мой кусок ближе. Поэтому больше не связывайся со мной и не проси ничего. С теми, кто даже как свидетель проходили по статье измены Родине, лучше никаких дел не иметь. Это все знают! Механизм репрессий может и меня затянуть!

А после молча разворачивается и уходит, не попрощавшись. Я же закрываю лицо руками, не в силах даже расплакаться, стоя посреди платформы.

Два одновременно вырвавшихся из двух тоннелей поезда закручивают ветер и бросают в лицо разгоряченный воздух и запах земли…

***

…С трудом вынырнув из неприятного воспоминания, я стискиваю себя руками, а после кладу на колени упавшую до этого на землю авоську и обнимаю ее.

Надо бы встать и пойти наконец уже к маме в больницу, но нет сил – ни моральных, ни физических. Хочется оттянуть нашу встречу как можно дольше. Никак не могу пересилить себя. Боюсь, что если расскажу маме, то она не выдержит и умрет. И я останусь совсем одна в этом враждебном мире.

Невидящим взглядом я скольжу по клумбе, где под солнечным светом качаются теплым летним ветерком цветы и травы. И невольно сравниваю себя с ними. Они – не я. Расти на улице для них привычно, выживать им привычно, а я же лишь домашний тепличный цветок, что тихо и мирно рос на подоконнике, никому не мешал, но затем его вышвырнули под холодные ветра, на улицу, и выжить теперь у него никаких шансов. Верно, конец мой будет печален. И ужасен. Сама я не выживу, не проживу и…

Из мрачного забытья меня выдергивает шорох и невольно отвлекает от разыгравшегося воображения, которое в красках рисует ужас грядущего, что ждет меня.

Мимо лавочки, достаточно близко, так, что чуть не зацепив мои коленки, размеренным, спокойным шагом проходит долговязый мужчина, одетый слишком тепло, не по погоде: в шерстяное пальто с длинными полами и в шляпу с широкими краями. Он и телосложением, и отдаленно внешностью напомнил Георгия, с которым у меня был бесполезный и малоприятный разговор, и невольно вызывает глухую бессильную ярость.

Претензии папиного друга бесят даже сейчас. Я себя, как угодно, могу обзывать, но никто не смеет меня оскорблять и уж тем более называть инфантильной и не приспособленной к жизни. И выслушивать от якобы друга, который палец об палец не ударил, чтобы хоть как-то помочь если не моей семье, то хотя бы своему приятелю, но теперь уже, как я понимаю, бывшему.

А ведь Георгий мог бы попытаться вытащить если не своего друга из передряги, то хотя бы моего брата. Он-то точно не причем! Брат даже в папиной фирме не работал – так, просто помогал отцу по мелочам, и его обвинили просто потому, что он тоже мужчина из нашей семьи.

Ха, когда случилась беда, то, как оказалось, все эти друзья немногого стоят!

Но смысл злиться? Что было, то прошло. Другого от людей я и не ожидала. Никому нельзя доверять и тем более верить. Все только спят и видят, как предать, подставить, уничтожить. Такова суть людей. Она не меняется…

Дзинь-дзинь-дон!

От резкого гудка я подпрыгиваю, даже сидя на лавочке, и начинаю в панике озираться, отвлекаясь наконец от мужчины, на котором задержала взгляд лишь потому, что тот невольно напомнил о предательстве и вероломности так называемых закадычных друзей.

Из боковой дорожки выезжает ребенок на трехколесном велосипеде. Он восторженно жмет на красный звонок на руле, звякает им и хохочет-хохочет, смеется так заливисто и громко, что голова у меня начинает болеть только сильнее, а за ним бежит, наверное, отец, тоже радостный и счастливый, и кричит ему быть аккуратнее.

Я рассеянно провожаю взглядом этих двоих, а после снова перевожу его перед собой и вздрагиваю.

Напротив лавочки, где сижу, нагруженная непомерной ношей беды, что обрушилась на семью как лавина, в паре метров от меня, на аллее, лежит бумажник. Как раз ровно там, где до этого проходил мужчина в пальто.

Некоторое время я тупо смотрю на этот кошелек, лежащий заметным черным пятном в пыли гравийки. Он так похож на странного черного зверька или змейку, что свернулась круглым комочком. Даже кажется, что у меня галлюцинация, и странный предмет сейчас пропадет, исчезнет, растворится, но нет. Он все лежит и лежит на месте, и никуда не девается.

Можно, конечно, закрыть глаза на потерянный бумажник и сделать вид, но ничего не видела, но совесть не позволяет. И после внутренней непродолжительной борьбы, я все же слезаю с лавочки, подбегаю, поднимаю кошелек, отряхиваю его и оглядываюсь: мужчина же вряд ли успел уйти далеко…

Но его нигде нет.

Я даже быстренько дохожу до развилки аллеи, заглядываю вглубь парка, но кроме по-летнему одетых людей, детей, каких-то спортсменов, там нет никого, кто был бы похож на того человека в пальто.

Озадаченная, я возвращаюсь на свою лавочку и, отодвинув авоську в сторону, сажусь, щурюсь от яркого солнца и верчу в руках потеряшку. Что делать с кошельком, я не знаю. Можно попробовать его сдать в Бюро Потерь, но связываться с законниками нет желания, особенно тогда, когда вся семья теперь помечена как неблагонадежная.

Да и подозрительно все это. Все это произошло случайно… Или намеренно? Может за мной следили… Почему странный мужчина потерял бумажник возле лавочки, где сидела именно я, причем достаточно долго? Так еще и сегодня, когда у меня был конфликт с главой РКВД Скоковым.

Почему-то вспомнился слух на уровне байки, конечно, но все же... что он ужасно обидчив и мстителен, а еще мелочен и связан с местными преступниками.

Но все правоохранительные органы, да и вся власть связана с преступниками! Точнее они и есть преступники! Это фактически полноценная аксиома и даже не теорема, требуемая доказательств.

В любом случае, поднимать кошелек было глупо. Надо бы выкинуть…

Ведь это может быть самой настоящей подставой. Вдруг это провокация, чтобы меня тоже посадить вслед за братом и папой, чтобы тоже казнить?

Таким образом с помощью бумажника они очень легко могут меня обвинить в воровстве и посадить, и не докажешь, что ни в чем не виноват. Или, что вполне вероятно, также закатают по статье предателя Родины, ведь вдруг тот мужчина – партийный деятель, у которого, допустим, пропали важные для государства сведения, что хранились в кошельке. И с учетом того, что отдельным членам моей семьи полагается максимальная мера наказания по статье – расстрел, то и меня за нарушение закона тоже казнят, как какого-нибудь коллаборациониста.

Испугавшись и сообразив, чем это может мне грозить в перспективе, я тут же подскакиваю, но замираю на месте и нервно оглядываюсь. Все прохожие и гуляющие по парку находятся в отдалении – сейчас вокруг никого по близости, поэтому вряд ли кто заметят, что у меня в руке и чем я тут занимаюсь.

Поэтому уже смелее кидаюсь к ближайшей урне, скрытой в тени за кустами, чтобы выкинуть бумажник, но рука застывает над зевом мусорки, откуда тут же дохнуло прелым, кислым запахом помойки, вызывая приступ тошноты.

В тени на кошельке светятся слова «Помощь» и номер обвинительного дела из двадцати цифр «5-4-7-6-12-18-3-3-19-11-8-16-23-70-45-10-27-56-21-39», которые уже давно выжглись в моем сознании, как клеймо раскаленным железом.

Наверное, я их никогда не забуду. Запомнила навечно. Выучила наизусть, как таблицу умножения. Двадцать чисел, что разделили жизнь на до и после…

Пару секунд я ошеломленно стою, не зная, что делать, а после все же возвращаюсь обратно с кошельком. Обессиленно падаю на нагретую солнцем до состояния кипятка сиденье лавочки и стискиваю изо всех сил треклятый бумажник.

Сердце бьется заполошно, руки холодные, гудят, немеют от нервов, пока я судорожно соображаю.

На свету, на солнце, нанесенное флюоресцентной или еще какой-то странной краской, послание не видно: черная поверхность кошелька выглядит девственно чистой и непорочной.

Но в тени надпись переливается достаточно хорошо, достаточно нагло, и чтобы не заметить сверкающие буквы, надо очень постараться. Да и номер дела намекает, что эта вещь предназначается мне и только мне.

Я закусываю губу до крови от обиды, унижения и злости.

Да, мне нужна помощь. Но что это за идиотская игра в шпионы?

Это странно, подозрительно, жутко, опасно…

И как же поступить?

Подозрительность и мнительность вступают в спор с моральной усталостью и желанием сдаться.

Хочу не заморачиваться и попросту выкинуть кошелек, отбросить его прочь за те цветущие кусты, что змеей вьются между деревьями. Ведь самое простое решение проблемы – это швырнуть подозрительный бумажник прямо вглубь парка, чтобы исчез с глаз долой.

Да, нужно избавиться от кошелька, отбросить прочь, как ядовитого паука, но пальцы против воли продолжают сжимать его, вцепились, как за спасательный круг, будто в последней надежде.

И не разжать теперь пальцы совершенно. Ведь в то же время что-то нашептывает, что не надо рубить с плеча, лучше повременить. Отложить пока, не выкидывать, подумать. Отбросить странный предмет от не менее странного мужчины я всегда успею.

Пока сижу в дилемме, я принципиально не заглядываю в кошелек и не открываю, не проявляю ни малейшего любопытства. Пусть ситуация остается в квантовой суперпозиции. Если все же решу, что это слишком опасно, то безжалостно выкину и даже знать не буду, что в бумажнике вообще было. Не мое дело.

Так и не остановившись ни на чем – ни на одном внятном решении, я закидываю бумажник в авоську, чтобы, если что, сказать, что понятия не имею, откуда он там вдруг взялся. Ведь в таком случае всегда можно уповать на то, его подкинули. Уйти в несознанку и утверждать, что понятия не имею, откуда эта вещь в авоське взялась. Хоть какое-то оправдание будет, чем никакого. Но не думаю, что оно поможет, если меня задумают закатать по статье РКВДщники…

В противоречивых чувствах я сижу еще около часа, но потом все же заставляю себя встать и пойти дальше через парк на остановку. Уже вечер, надо бы до семи часов успеть приехать к маме в больницу.

Все же лучше к ней прийти, а то вдруг беспокоиться начнет, нервничать, и хоть она сейчас выглядит так, будто ей до ничего дела нет, вся апатичная и отстраненная, но кто ж ее знает…

Ей нельзя сейчас стрессовать, поэтому даже если по факту ей якобы все равно, лучше приехать в любом случае. Даже если смысла в этом никакого нет, и мне только больнее видеть ее в таком удручающем состоянии. Да и фрукты ей принесу, все равно все не съесть, а так хоть половину ей отдам.

Парк Сикейроса не зря прозван лесопарком. Какой же он долгий и бесконечный – буквально лента Мебиуса.

Пока я иду, плутая по тропинкам, уже проходит целых полтора часа, и окончательно заблудившись, я устало опускаюсь на очередную лавочку, в этот раз в виде половинки бревна, кидаю авоську под ноги и достаю телефон, чтобы по навигатору проложить путь.

Но проделав это, я не встаю и растираю лицо, что нестерпимо горит и печет. Слишком я быстро шла и запыхалась, и теперь мне жарко, душно. Голова никак не проходит и болит только сильнее.

Никуда уже идти не хочу: ни в больницу, ни домой – сил больше не осталось ни на что. Выжата как лимон, хочется упасть на месте и не шевелиться.

Напротив меня раскинулась мрачная чаща. В глубине парка, несмотря на солнечный день, точнее уже почти вечер, пасмурно, даже сумрачно, но при этом очень влажно, душно, пахнет прелым перегноем, что усиливает и без того начавшуюся тошноту, от которой начинаю задыхаться.

Однако, ветер шуршит елями, овевает мое разгоряченное лицо долгожданной прохладой, и становиться хоть немного, но легче, даже головная боль капельку утихает.

Да, мне необходим отдых, как воздух, но позволить себе бесконечно, праздно сидеть здесь попросту больше не могу, и когда взгляд цепляется за мощное дерево, стоящее чуть поодаль, справа от меня, то заставляю себя со стоном встать. Мышцы ног ноют, завтра будет крайне весело от того, что перенапрягла все тело излишней и незапланированной физкультурой.

Отряхнувшись от сухих листов и хвойных иголок, что обильным слоем покрывали бревно, осыпаясь сверху, с веток деревьев, еще осенью, я беру авоську и подхожу к привлекшему мое внимание необычному дереву.

По листочкам становится понятно, что это огроменный дуб, но не по высоте, а по ширине, раскидистый, прямо баобаб, и весь скрюченный и перекрученный – ни одной правильной ветки. Очень необычное дерево, его можно прямо в хоррор отправлять работать реквизитом.

Я обхожу его по кругу и обнаруживаю, что у него есть дупло. Дерево выглядит так, будто открыло рот и намеревается меня сожрать. Так и подмывает сунуть руку в древесную щель и проверить, что там есть что или… кто, но благоразумно этого не делаю.

Мало ли кто там живет или что. Еще укусит, а мне укусов от диких животных только не хватало для полного счастья.

Тяжело вздохнув, я отхожу к тропинке, а после оборачиваюсь и смотрю на дерево издалека, и, не выдержав, достаю телефон и фотографирую необычное дерево. Уж больно оно характерное и живописное.

Затем, уже нигде надолго не задерживаясь, я наконец благополучно выхожу из бесконечного однообразного лабиринта деревьев, что по недоразумению прозвали лесопарком, и добираюсь до остановки, а от нее на автобусе без пересадок рукой подать до больницы, где в тревожном, постоянном ожидании томится мама…

Глава 26

Запах больниц и поликлиник всегда у меня ассоциировались со смертью, но это понятно почему, ведь к врачам обычно обращаются тогда, когда совсем окончательно поплохеет. И во многом острый, стерильный запах дезинфицирующих средств лишь усиливает этот эффект в разы. Но к подобным умозаключениям, как и к осознанию своих противоречивых чувств, связанных с медициной, я пришла только во взрослом возрасте.

В детстве все было гораздо проще, легче и естественнее. Да и логичнее. До того, как понятие смерти охватило все мое существо липким, вечный страхом, что прячется за каждым углом и за каждым поворотом, поход по врачам зиждился на трех основных великих столпах: на страхе, ожидании и ловушке. Прямо как в известном мифе, где земля покоится на трех слонах, что каким-то чудом умудряются стоять на черепахе и не свалиться с ее покатой спины вместе с земным диском и крышечкой небосвода.

Страх – ты подходишь к поликлинике, твое сердечко бьется, как испуганная птичка, а ноги холодеют и подгибаются, а где-то внизу живота предательски екает, и ты из всех сил цепляешься за руку мамы. Убежать бы, но одной возвращаться домой куда страшнее, чем идти к докторам.

Ожидание – ты сперва бесконечно стоишь в одной очереди в регистратуру, а потом долго поднимаешься по лестнице под самые небеса, чтобы оказаться в другой очереди, где столь же долго ждешь у кабинета. И молчаливо желаешь-желаешь, сжимая кулачки, желаешь даже сильнее, чем на Новый Год: чтобы время, вступить за пожелтевший, грязный, истоптанный тысячами ног порог, никогда не наступило. И каждый раз глубоко в душе надеешься, что тебя минует эта ноша, этот ужас, что не надо будет все-таки заходить в страшный кабинет, но нет. Ни разу не удавалось уйти, не посетив врача. Абсолютная и беспросветная неизбежность. И все это время, пока покорно ждешь своей очереди, тебя, как саваном, обволакивает больничный запах – резкий, противный, тревожный. И хоть его сложно назвать вонючим, он все равно терзает нос до рези в глазах, и даже насморк не панацея. Хочешь-не хочешь, а все равно будешь его чувствовать, ощущать, чуять, как собака чует всякую дрянь из помойки.

Наконец, ожидание подходит к концу, и ловушка захлопывается с характерным щелчком дверного замка: добро пожаловать в кабинет врача. Там маме задают вопросы о симптомах болезни, а тебя слушают стетоскопом без особого энтузиазма, и ты стоишь, как дурачок, задрав маечку. Зябко, противно, прикосновения кругляшка холодит тело до мурашек. После смотрят горло палочкой. Очень больно ковыряются ей во рту, скребут по небу, цепляют язык, и ты надсадно закашливаешься до слез, чувствуя, как подкатывает тошнота, ведь по случайности, а может и намеренно, зацепили корень языка. И когда тебя все же отпускают, то далеко не сразу приходишь в себя. Но времени предостаточно, когда сидишь рядышком с мамой и ждешь, пока в карточке долго и нудно строчат, выводят нечитаемые зигзаги из слов и букв наверняка для того, чтобы скрыть детали диагноза. А после выписывают таблетки и с усталым вздохом говорят, что надо еще прийти через десять дней, а ты не хочешь, но у тебя, маленькой, выбора-то и нет, ведь только так маме выдадут для работы больничный на ребенка.

Собственно, когда я выросла, но ничего особо и не поменялось в моих взаимоотношениях с поликлиниками и больницами. Ныне трое этих красавцев-бисененов: активный оптимист Страх, депрессивный пессимист Ожидание и хитрый реалист Ловушка – все также незримо стоят подле меня, только к их компании еще добавился осмотрительный и вежливый аристократ: парень по имени Смерть.

Когда же я, чувствуя привычную предательскую дрожь в коленях, вхожу через стеклянные двери Первой Коткинской больницы, куда обычно привозят всех сердечников и тех, кого подозревают в сем неприятном недуге, то невольно сворачиваю направо к квадратным, дутым, обитым темным кожзамом сидушкам и прячусь за развесистую пальму в кадке, чтобы хоть как-то перевести дух.

Здесь, чтобы посетить пациента, надо предварительно записываться по телефону за несколько дней, так еще потом получать талончик в регистратуре. К тому же время регламентируется, и зайти в палату можно максимум на час – не больше, даже за деньги или иную взятку свидание с больным длиннее не сделать.

Зачем настолько заморачиваться с двухфакторным подтверждением визитов в больницу – мне неведомо. Наверное, для того, чтобы поиздеваться и над пациентами, и над несчастными родственниками, которые и так, чтобы навестить заболевших, должны кучу времени потратить и дополнительно отпроситься с работы. Других предположений просто не приходит в голову.

Никакой якобы безопасностью пациентов не оправдать такое измывательство над людьми, потому что в тех случаях, когда неугодных пациентов устраняли по различным причинам всякие бандюки и, возможно, даже спецслужбы, никакие предварительные записи никого не остановили.

Но не будем о печальном…

Прямо сейчас главная проблема здесь заключается совсем в другом: надо бы уже собраться с духом и подойти к регистратуре, чтобы подтвердить запись, так как время потихоньку делает тик-так. Если буду и дальше ловить ворон, то меня точно не пустят к маме в палату. Но я никак не могу заставить себя выйти из зоны комфорта… то есть покинуть тихое и безопасное место. Поэтому так и продолжаю мяться и тенью стоять за густой пальмой. За ее темно-зелеными ветвями, которые опускаются до самого пола и укрывают меня будто ладонями сотен рук с широко расставленными пальцами, я застываю и не шевелюсь, маскируясь, как дикий зверек в зарослях.

И у моего странного поведения есть вполне уважительная и веская причина. В Коткинской больнице существует одно крайне непреодолимое препятствие на пути в мамину палату в виде главного босса высокого уровня сложности с бесконечным здоровьем, и мой уровень слишком низок, чтобы его преодолеть. А если серьезно, то здесь, в регистратуре, работает тетка, которая, мягко говоря, ненавидит меня, а если твердо говоря, то она, наверное, не прочь убить бы меня на месте.

Чем я заслужила такую ненависть – сказать не могу. Единственное предположение – это из-за того, что я из семьи предателей Родины, а тетка эта – личность идейная, патриотичная и, как муравей, готова на все, чтобы избавиться от девиантной особи, угрожающей самим своим существованием целому муравейнику.

Так вот, эта женщина, брезгливо поджав губы и частенько сварливо крича, вечно то не дает мне посетить маму, то просто орет так, что уши вянут. А причины она находит от души самые разнообразные: то выгляжу не так, то бахилы не того цвета, то запись по телефону якобы до нее не дошла через программу и т.д., и т.п.

Даже я оценила степень креативности выдуманных ею отмазок. Она истинный талант: создает тысячу причин из ничего, как если бы поставила себе цель полностью собрать их в своеобразной коллекции. Сидит тут и перебирает варианты, как по покрасивши послать меня на три буквы, да так, будто складывает из бумаги тысячу журавликов на удачу или на исполнение желания.

В общем, сколько нервов она мне попортила – не счесть, сколько крови кровопийца регистратурная у меня выпила – не соизмерить, а сколько она ее из меня выцедила по капле своими бесконечными придирками – не сосчитать. Но если представить, что эта мегера – донорский пункт для сдачи крови, а я – невольный донор, то наверняка стала бы самым почетным донором.

Короче, когда эта мерзкая тетка сидит за окошком, пробраться к маме законными путями невозможно. Оттого у меня получается посетить маму только в одну из пяти попыток, и то если в регистратуре на смене работает какая-то девушка с длинными ногтями, постоянно сидящая в телефоне и жующая жвачку.

Но я совершенно не критикую эту девушку за ее подход к выполнению своих рабочих обязанностей, ведь по крайней мере, ей хотя бы глубоко пофиг на меня, а я глубоко благодарна ей за то, что ей настолько глубоко пофиг на меня. К тому же в этой больнице она будто бы существует, как антипод той тетке, и такой контраст даже слегка пугает. Они как свет и тень, добро и зло.

Я осторожно, осмотрительно и крайне аккуратно выглядываю из-за пальмы.

Прямо сейчас я словно играю в своеобразную русскую рулетку – будет ли выстрел или нет, или же играю в странную карточную игру – какая масть карты выпадет: черная или красная, а все потому, что так и не разобралась, по какому принципу заседают дежурные в регистратуре. Сколько бы я сюда ни приходила, системы нет: не сменяются они ни по часам, ни по полдня, ни по дням – два через два или три через три.

Я неизбежно и неизменно терпела неудачу, сколько бы ни пыталась разрешить эту загадку и наконец понять, как избежать жуткой возрастной тетки с дурацкой прической-ежиком, оттененной какой-то фиолетовой краской или, возможно, как я читала в интернете, по старинке чернилами.

Но отсюда, с угла, где притулилась кадка с тропическим растением, сколько ни смотри, сколько ни вставай на цыпочки, а увидеть, кто заседает за окошком, невозможно по определению. Поэтому протяжно вздохнув, я все-таки с обреченным видом тащусь к регистратуре. Не могу же вечно торчать тут, за пальмой, как бесплатное приложение к ней или как какая-нибудь бедная родственница.

Да и что такого страшного случится? Ну, получу очередную выволочку. Ну, дадут мне снова от ворот-поворот. И пофиг, пойду с чистой душой домой. Не огорчусь ни капли. Как говорится, не повезло – не фортануло. Значит, не судьба мне сегодня маму расстраивать неудачным походом в отдел РКВД... Да и время сейчас уже позднее – шесть часов вечера, а все посещения в больнице только до семи.

Но тут вдруг удача решила, что пора и меня немного наградить, потому что за стеклом никого не оказалось.

Совсем.

Стоит только сиротливо опустевший стул с накинутым на спинку шалью и включенный экран компьютера с окошечком какой-то программы, в которой разными цветами выделены строчки наполовину заполненной таблицы.

Программу с этаким необычным своеобразным интерфейсом вижу в первый раз, а вот эту дурацкую протертую шаль в цветочек я узнаю из тысячи: значит, дежурит эта мерзкая сварливая тетка.

Я потерянно стою у окошечка, покачивая авоську туда-сюда, как маятник. Раз эта мадам здесь, то ловить сегодня нечего.

Но в то же время зря что ли я сюда приперлась?!

У меня ребра болят, синяк на боку уже набух из-за избиений, тошнит, да и голова болит нестерпимо, а я все равно сюда пришла.

Героически! Превозмогая! Во что бы то ни стало!

И получается зря? Все зря?!

А ведь больше всего на свете я ненавижу бессмысленные действия, потому что ленивая до жути!

Скрипнув зубами от злости, я переминаюсь с ноги на ногу и задумчиво кусаю губы, а после медленно, едва заметно осматриваюсь, стараясь лишний раз не дергать и не двигать головой будто от этого зависит вся моя жизнь.

Сперва окидываю долгим взглядом приоткрытые двери в слабоосвещенный, тусклый и безлюдный коридор, чей конец теряется в полумраке, затем – серебристые створки лифта и вход на лестницу с висящей на дверной ручке табличкой «Ремонт».

Но потом, не удержавшись, резко оборачиваюсь на стеклянные двери, за которыми так заманчиво зеленеет улица и пахнет свободой. А после невольно глаз цепляется за зону ожидания, где знакомая, раскидистая пальма (мой главный сообщник на сегодня по пряткам от злобных теток) притулилась рядом с квадратными сидениями-пуфиками. На них, естественно, никого так и не появилось, пока я стояла к сидушкам задом, а к окошку – передом, как избушка на курьей ножке из детских сказок.

В приемной как было пусто, так и осталось, но это и не удивительно – вечер, поздновато уже для посещения пациентов: остался всего один час. Видимо, никто из посетителей сегодня больше и не придет.

Из-за того, что здесь настолько непривычно пустынно, помещение давит избыточной белесостью. Белое буквально все: потолок, стены, пол.

Просто наиотвратительнейшее ощущение.

Отсутствие цвета мутит сознание, делает его вязким, податливым, не дает сосредоточится. Взгляду не за что зацепится, словно вокруг застыла вечным льдом абсолютная пустота, и ты уже оказался на грани между тем светом и этим.

Но даже так, хоть и сомневаясь, и страдая от внутренней сложности, от окружающего бесцветия и излишней чистоты, я продолжаю судорожно перебирать варианты дальнейших действий. И в голове медленно, но верно зреет решение возникшей проблемы.

Несколько раз сжимаю и разжимаю руки в кулаки, чтобы решиться. И наконец, бесшумной кошкой, воровато озираясь, с сердцем, колотящимся у горла, я мгновенно подскакиваю к лестнице, тенью юркнув через слегка приоткрытую дверь, на которой хоть и написано крупными буквами «Ремонт», но, кроме таблички, никаких других препятствий для незаконного проникновения не предусмотрено.

И, оказавшись внутри, тихонько ругаюсь себе под нос. Тут действительно ведется ремонт: табличка не врет. Перекладывают плитку, красят стены, всюду в беспорядке лежит строительный материал. В воздухе витает пыль, приятно пахнет песком и цементом, но при этом душно, затхло, и едко воняет краской, а по полу хаотично змеятся перепутанные провода.

Самих строителей из ближайшего зарубежья нигде не видать. Но судя по тому, как тянет сквозняком из приоткрытой эвакуационной двери, ведущей на улицу, и оттуда доносится громкий гогот и нерусская речь, все работнички втихаря, пока никто не видит, устроили себе незапланированный отдых.

Но мне только на руку, что во время моего проникновения на лестницу здесь отсутствовали потенциальные свидетели. Однако, все равно сложно поверить в столь неожиданную удачу, наверняка где-нибудь еще будет подвох. Поэтому я сперва колеблюсь и малодушно подумываю повернуть обратно, ведь неизвестно – открыты ли двери на верхние этажи, но решаюсь рискнуть, ведь риск – благородное дело, и начинаю долгое восхождение на больничный Эльбрус.

И вот, казалось бы, вроде мне и удалось незамеченной прошмыгнуть на запретную территорию, но все равно безумно страшно. Кажется, что меня таки заметили, что за мной уже гонятся с собаками и свистками, что вот-вот поймают с поличным. Но на лестнице стоит удивительная и торжественная тишина, нарушаемая только моими торопливыми гулкими шагами, под которыми поскрипывает и жалобно хрустит песок.

Но уже где-то на третьем этаже страх отступает и сменяется усталостью и злостью, смешанной наполовину с бешенством.

Авоська кажется весом в тонну, и ее хочется выкинуть на хрен. Даже жадность готова пожертвовать всем содержимым. Пускай эти неподъемные фрукты местные строители из ближнего зарубежья пожрут, как жучки-долгоносики.

В боку колит и болит уже нестерпимо, а отбитое ребро хочется выломать, вырвать из тела и отшвырнуть прочь: туда – прямо между лестничными пролетами. Весело будет лететь ребро до самого низа, звякая при каждом ударе об ограждение.

А на шестом этаже я уже проклинаю всех, все и вся: желаю смерти и жутких мучений, и особенно прилетает тетке из регистратуры.

Не то, чтобы я настолько была неспортивная, что даже по лестнице подняться – испытание, но сегодня я уже настрадалась достаточно, да и перенапряглась прилично, идя пешком по парку хрен знает сколько километров. Теперь незапланированный подъем с препятствиями по лестнице, где ведется ремонт, то еще удовольствие ниже среднего.

На девятом этаже я уже готова помереть на месте и, обливаясь потом и задыхаясь, обессиленно хватаюсь за ручку двери. Воздух в легкие попросту не заходит, а от запаха краски только сильнее мутит, и необходимого для организма кислорода не хватает.

Но не даю себе ни секунды, чтобы хоть чуть-чуть отдышаться, и сперва проверяю, открывается ли дверь в коридор и, полностью убедившись, что таки да – мой путь наверх был не напрасен, то только тогда я, опершись плечом о стену и наверняка запачкавшись побелкой, прикрываю воспаленные слезящиеся глаза, с трудом выравниваю дыхание и постепенно привожу сердцебиение к стандартам адекватной жизнедеятельности, при которой не чувствуешь себя помирающим на суше моржом.

Через пару минут, когда я снова стала готова к труду и обороне, аккуратно приоткрываю дверь и выглядываю в коридор на девятом этаже, но там тоже тихо и пустынно, как на лестнице. Что ж, раз путь свободен, то можно двигаться дальше.

Я достаю из внутреннего кармашка платья свернутые до невозможности бахилы того красивого мятного цвета, какие принято носить в этой больнице. Насилу нашла похожие в маркетплейсе. Озаботилась этим после того, как меня пару раз развернули и не разрешили подняться к маме по той нарочитой причине, что якобы по всей больнице бахилы закончились для посетителей.

С трудом натянув их на перепачканные пылью босоножки, я еще раз проверяю, не идет ли кто по коридору, и только после этого, потихоньку и тщательно затворив за собой дверь на лестницу, пытаюсь ступать ровным, спокойным и размеренным шагом вдоль одинаковых и безликих дверей палат и при этом изо всех сил стараюсь не выглядеть слишком виноватой и подозрительной, так как абсолютно уверена, что все равно встречу здесь кого-нибудь: либо медсестер, либо докторов.

Собственно, так и происходит через пару поворотов, но столь ожидаемого интереса никто не проявляет. Никто даже не заметил, не обнаружил и не понял, что в больницу проник вражеский агент и незваный гость: настоящий нарушитель, шпион, диверсант, импостер и самое страшное – предатель Родины, не получивший в регистратуре разрешение на посещение собственной матери, что имела несчастье заболеть в нашей замечательной и такой необъятной стране РССР.

Мамина палата находится достаточно далеко от лестницы – предпоследней в тупиковой части коридора. И я успешно, беспрепятственно дохожу туда, хотя уже вся растравлена и натянута, как стрела, и меня заметно потряхивает от нервов.

Каждый встретившийся человек: пациент ли или работник больницы – отзывался еканьем в груди и глухой болью в сердце. Каждый из них потенциальный враг! В любой момент казалось, что завопят: «Держите вора!», точнее: «Держите нарушителя!» И сразу же под белы рученьки меня передадут псинам-РКВДщникам.

Оглянувшись пару раз, я внимательно прислушиваюсь ко звукам в палате, но там стоит оглушительная тишина. И стукнув пару раз предупреждающе в дверь больше для проформы, я, не дожидаясь ответа, захожу внутрь.

Палата встречает меня такой же нарочитой белизной, как и везде в больнице, но здесь настолько идеальной и совершенной чистоты, как в приемной, нет.

По стенам и потолкам идут паутинками облупленная пожелтевшая от времени краска и частично осыпавшаяся побелка. Пол хоть и вымыт так, что хрустит под ногами, но покрыт какими-то темными пятнами неизвестной природы, и я изо всех сил стараюсь не задумываться о том, что могло их оставить: кровь ли это въелась настолько в поверхность или же это иные физиологические жидкости оставили свои несмываемые следы.

— Мам, как ты тут? — без предисловий спрашиваю я, присаживаясь на обшарпанную табуретку рядом кроватью.

Мама, все такая же бледная и с землистым осунувшимся лицом, как и месяцы назад, полусидит на койке, накрывшись простыней, и равнодушно смотрит в окно, полностью закрытое, несмотря на нестерпимую жару и удушающую духоту. А ведь у мамы сердце больное…

Но я никак не решаюсь встать и открыть окно, так как боюсь шумом привлечь внимание медсестер, поэтому, поерзав на стуле, повторяю ей тот же самый вопрос.

И только тогда, но все также не поворачивая головы, она отвечает мне растрескавшимися, обветренными, обескровленными губами тихо-тихо, так еле слышно, что если бы не тишина, стоящая в палате, я бы и не расслышала:

— Нормально…

Отвечая, мама так и не глядит на меня, да и когда я только прокралась в палату, словно вор, мама даже не повернула головы в мою сторону. Посторонний человек подумал бы, что мы находимся в ссоре, что мама на что-то обиделась и поругалась со мной. Но это не так!

Если честно, с того момента, когда она наконец очнулась, и к ней стали пускать посетителей, она все время так себя ведет, словно от нее былой осталась слабая тень: безучастно, равнодушно и оживляясь, только когда я нарочито бодро рассказываю, как пытаюсь помочь папе и брату.

Ничего ее не радует, ничего ей не нужно. Ничего ей, кроме этой темы, больше и неинтересно, а я не могу обрадовать больную хорошими новостями. Могу только огорчить и низвергнуть в пучину отчаяния, в которой безуспешно барахтаюсь я последние месяцы, пытаясь выбраться. Поэтому даже рада, что мама не обращает на меня должного внимания, как раньше, до болезни.

К тому же по мне заметно, что никаких хороших новостей я не принесла.

Видок у меня так себе: на лице уже потихоньку зреет синяк, руки и ноги покрыты кучей ссадин, платье грязное и в пятнах засохшей крови, волосы, хоть я и пыталась привести их в порядок, но все равно запутанные еще больше обычного и выглядят, как воронье гнездо.

— Я тебе фруктов принесла, — достаю из авоськи пару яблок и апельсинов и кладу их в плошку, что одинокой сиротинушкой ютится на тумбочке возле кровати. — Я их вот здесь положу.

Но так и не получив никакой видимой реакции в ответ, я, чтобы скрасить возникшую неловкость и чем-то занять подрагивающие руки, беру один из апельсинов и начинаю его сосредоточенно чистить.

В молчании под шорох и шуршание кожицы, отделяемой от мякоти, прошло минут пятнадцать, а может и меньше – сложно сказать. Время будто исказилось: оно тянется безумно медленно и ускорятся явно не желает.

В палате душно и жарко. Я взмокла ужасно, успела почистить уже четыре апельсина, и только и делаю, что постоянно вытираю лицо липкими от апельсинового сока руками. К тому же от мыслей об предстоящем разговоре сильно нервничаю, отчего пот только сильнее льется градом, и платье прилипает к спине склизкой тряпкой.

Из-за духоты запах больницы кажется еще нестерпимее, еще тошнотворнее. От него мутит, темнеет в глазах. Еще чуть-чуть и в этой палате появится еще один пациент.

Я прямо сейчас потеряю сознание и помру на месте.

Слишком ярко ощущая, как накатывают с каждой секундой штормовые волны дурноты, знакомой с детства, ведь она частенько возникала у меня из-за жары и стоячего воздуха в помещении, я решаю рискнуть: встаю и, подойдя к окну, кручу и дергаю прилипшую и обмазанную толстым слоем краски щеколду и не с первого раза, даже не со второго все же открываю дребезжащие и заедающие на каждом сантиметре оконные полотнища.

В десять слоев крашенные-перекрашенные белой краской деревянные створки буквально прилипли к друг другу и к подоконнику. Весь процесс от начала и до конца шел настолько со скрипом, настолько с огромным трудом и с настолько громким шумом, отчего кажется, что ко мне сейчас сбежится вся больница.

Но ответом на шумные оконные манипуляции становится лишь звенящая тишина, что разбивается моим тяжелым быстрым дыханием и еле слышным, свистящим – маминым. Всем совершенно наплевать, какие несанкционированные действия происходят в палате у пациента…

Успокоившись немного и отряхнув ладони от пыли и кусочков отколупывавшейся белой краски, я некоторое время смотрю вдаль на сонм пятиэтажек, что прямоугольными росчерками виднеются через просветы корпусов больницы. Они постепенно теряются, пропадают к горизонту, расплываясь в жарком мареве и желтоватом смоге. Невольно наслаждаюсь как краткой передышкой, что позволила выбросить из головы все тревожные мысли, так и нежным ветерком, что овевает прохладой мое разгоряченное лицо.

А после я поворачиваюсь и вздрагиваю: на мгновение наши с мамой взгляды пересекаются, и меня как ушатом холодной воды окатывает, ведь мой внешний вид сейчас далек от нормального…

Но мама выглядит так, будто и не видит меня вовсе, словно я в одночасье стала невидимкой и исчезла из этого мира. Смотрит сквозь меня, прямо как брат тогда, после суда, когда его выводили с заломанными за спину руками…

Но теперь-то мама наверняка заметила, как я выгляжу после знакового похода в городской отдел РКВД. Не могла не заметить. Поэтому откладывать разговор нет больше смысла, да и времени.

Я на негнущихся ногах возвращаюсь на стул. Сердце бьется, как сумасшедшее, в предвкушении той ужасающей секунды, когда надо будет рассказывать, как все прошло в отделе РКВД. Трясущимися руками стискиваю авоську с фруктами, даже не зная с чего начать, и снова спрашиваю что угодно, лишь бы только не касаться запретной темы:

— Тебя здесь хорошо лечат?

— Да, — также бесцветно и кратко отвечает мама.

К ее руке присоединена капельница. Точнее, я сперва именно так и подумала, но после заметила, что прозрачный резервуар, где должно быть лекарство, пуст, а сама игла выдернута из вены, и судя по кровавым бурым каплям на простыне, мама вынуждена была сделать это самостоятельно, без чьей-либо помощи, что тут же вызывает внутри меня глухую злость и желание убивать.

Неудивительно, что мама не идет на поправку. Ее здесь вообще не лечат и не следят за ее состоянием. За все то время, пока я тут сижу, проникнув сюда, причем незаконно (прошу заметить!), к ней в палату не то, что врач не заглянул, да даже медсестра не зашла и не проверила, как самочувствие у пациента!

Я, конечно же, знаю, что у Коткинской больницы не самая лучшая слава в народе. Ее не просто так прозвали Первой Умирательной. К сожалению, отсюда чаще всего выходят вперед ногами, а не на своих двоих. Но богатого выбора у меня, как и у мамы, нет и не предвидится.

Для нашей семьи – это единственный приемлемый вариант, ведь не сегодня-завтра государство может забрать медицинскую страховку. Поэтому как ругаться, так и пытаться бороться за свои права нет смысла, потому что, когда я пробовала бухтеть и скандалить, мне врачи с издевательскими ухмылками предложили лишь один-единственный вариант – выписать маму, чтобы умирать… то есть лечиться дома.

Ясное дело, что, бегая по всем отделам РКВД, я не смогла бы ухаживать за мамой в должной мере, да и вряд ли бы это получилось без особых лекарств и инъекций, которые либо по рецепту продают или выдают а порядке очереди, либо только у врачей на руках и бывают. И я уж молчу про то, что надо ставить капельницы, а я не сумею сделать это правильно…

Наверняка, в Коткинской больнице врачи от души стараются, чтобы мама умерла, но она оказалась на удивление крепким орешком, и продолжает упрямо цепляться за жизнь. Почти на сто процентов уверена, что ее с сорняком сравнивают, таким же живучим и несгибаемым, способным прорости даже через асфальт.

Сперва мама лежала в одноместной палате, потому что ее то выводили из реанимации, то возвращали из-за периодически ухудшающегося состояния. Но после, видимо решив, что чересчур заботятся о предательнице Родины, ее перевели в двухместную палату. Но все равно в ней лежит только мама. Вторая койка пуста, и невольно притягивает взгляд, как будто на ней покоится труп.

Эта пустующая кровать словно лишает меня дара речи. Язык не слушается, и начать говорить не могу. Просто не могу и все.

Боюсь раскрыть эту коробочку и вытащить оттуда ужасную правду.

Мне страшно.

Вдруг я ей расскажу, и у нее опять схватит сердце, и в этот раз она не выкарабкается, а врачи спасать ее больше не будут. Или она решит покончить с собой, не имея больше цели в жизни, лишившись самого важного – любимого мужа и одного из своих детей. А про оставшегося ребенка, про меня, она попросту не в состоянии подумать, потому что глаза ей застилает страх и жертвенное желание спасти попавших в беду дорогих ей человек.

Поэтому тут только понять и простить, да?

Чувствуя, что на глаза наворачиваются предательские слезы из-за обиды, я сдерживаю их с большим трудом. Сейчас не время для эгоизма. Нельзя давать волю этому чувству…

Несколько раз я порываюсь рассказать, что произошло в РКВД, пожаловаться, как было больно, как было страшно, как плохо, и то, что папу и брата… их…

Но вместо этого лишь выдаю жалкие дежурные фразы, на которые мама либо отвечает также односложно, либо молчит и ничего не говорит.

Беседа между матерью и дочерью определенно не клеится. Никто из нас не в силах преодолеть неожиданно возникшую стену между нами. Призрак невысказанных слов незримо витает в больничном воздухе. Ведь знала, что так будет, и зачем только сюда пришла? И я, сдавшись, замокаю.

Вновь палату окутывает мрачная, тяжелая тишина. Такая плотная, густая и вязкая, как кисель, отчего кажется, будто она материальна и что ее можно потрогать рукой. Даже хочется, чтобы хоть кто-нибудь вошел в палату и прервал наконец окружающее нас безмолвие.

В итоге я так и сижу молча, не делая попыток завязать разговор: борюсь сама с собой – со всеми темными отрицательными эмоциями, которые успешно и не очень загоняла на глубины подсознания уже несколько месяцев. В голове против воли снова и снова вспыхивают ненавистные горькие мысли, что у меня нет ни связей, ни статуса, ни власти. Даже красоты нет, которую можно продать кому подороже, повыгоднее, и тем самым вытащить папу и брата из ямы, в которую они угодили не по своей воле.

Разозлившись на себя и на столь несправедливый мир, я стискиваю оставшиеся фрукты в авоське и случайно касаюсь того странного кошелька. Он обжег разгоряченную кожу холодом, что ледяной змейкой проскользнул к сердцу, и тело содрогается от волны мурашек будто в одночасье удушающая жара вокруг сменилась жестокой стужей.

Изначальная гордость и оскорбленное чувство собственного достоинства под давлением реальности, что пахнет больничными запахами и имеет лицо моей мамы, рухнули как карточный домик.

Верно, к чему я вообще упрямлюсь? Хочу умереть несломленной и с гордо поднятой головой?

Глупости!

Могиле без разницы какой был человек: разлагаются все одинаково омерзительно, и личинки бурят плоть также старательно. Они не шибко разборчивы. На мясе человеческом бирки не стоят, и не понять: гордо оно погибло или трусливо.

Сглотнув подкатившуюся кислую тошноту к горлу, я пальцами ощупываю кошелек, что кожаной гнилью замер среди яблок и апельсинов. Постепенно мрачная решимость охватывает все мое существо.

— Дорогой… Димочка… Их ведь выпустят? — вдруг, выдернув из глубокой задумчивости, спрашивает мама, но так и не поворачивает головы, чтобы взглянуть на меня.

Глава 27

На секунду я аж давлюсь воздухом, но ложь оказалась быстрее правды, и с языка срываются совсем иные слова, абсолютно не те, что так долго приготавливались и томились в голове, как пирог в духовке:

— Да… есть надежда… что их выпустят…

Хоть мама так и не глядит на меня, но я все равно невольно отвожу взгляд в сторону, вся напряженная и съежившаяся. Чувствую себя бесконечно виноватой во всех грехах, даже в тех, что и не совершала вовсе. Уж больно ложь получилась неуклюжая и нарочитая, да и голос мой дрогнул, когда я ни с того, ни сего вдруг выдала то, во что самой так хотелось бы верить.

Но, к счастью или к несчастью, мама больше ничего не спрашивает, а я тоже не произношу более ни единого слова.

Но слово не воробей.

Где же теперь найти смелость, чтобы вот так вот взять и сразу же разбить, разрушить, растоптать по глупости сотворенную зыбкую иллюзорную призрачную надежду на благополучный исход?

Как всегда, ляпнула прежде, чем осознала последствия. Язык – враг мой. Папа всегда так мне говорил…

И как же теперь исправить свою оплошность? Как раскрыть правду?

Жестокую правду о том, что это конец, что надежды на благополучный нет, что ничего хорошего в будущем нас не ждет, что впереди только отчаяние и смерть. Наша семья разрушена, и наши жизни тоже.

От очередной совершенной ошибки я не нахожу себе места и в самых противоречивых чувствах, нервно, неловко ерзаю на стуле. Постоянно съезжаю с его тонкого краешка, который вдруг ни с того, ни с сего оказался достаточно покатым и скользким, чтобы по нему можно было попой скатываться, как на санках с горки зимой.

Вот так обыденная вещь одномоментно может превратиться в камень преткновения. Не стул, а самый настоящий пыточный инструмент, прокрустово ложе. Пока сидела на нем ровно и спокойно, все хорошо было, а стоило хоть немного потерять душевное равновесие, и на тебе – сиди и страдай, сосиска.

Да уж, сегодня все с самого начала пошло вкривь и вкось, неправильно, через жопу. Повернуло, развернуло, завертело и закрутило куда-то не туда в безумном танго. Прямо-таки с самого утра день не задался: сначала побили в отделе РКВД, потом странный подозрительный мужик с кошельком в парке, а теперь еще и это...

Неужели на сегодня все: шанс поведать маме о настоящем положении дел был упущен, поэтому придется отложить неприятный разговор на потом? А может… Даже и на неопределенный срок?

Крайне злая на себя за малодушие, за невольно возникшее чувство облегчения, я недовольно, болезненно морщусь, когда, перехватив сползающую с коленей авоську поудобнее, расцарапываю ею ноги до крови. И не пожелав сдаваться, я все же пробую наскрести в душе остатки храбрости и начать разговор заново, но только зря трачу время: как открываю рот, так тут же и закрываю его, не издав ни единого звука.

Прямо сейчас я определенно занимаюсь какой-то ерундой, ложной дихотомией, имитацией бурной деятельности. Ищу и не нахожу способ заглушить глас совести в бесплодных попытках сказать правду. Это очевидно же, что моральных сил на проникновенные и, самое главное, правдивые речи не осталось никаких, но я, как всегда, бессмысленно упорствую, будучи отравленной чувством вины.

Результат моих действий был предопределен с самого начала.

Поэтому только и могу, что угрюмо молчать и хмуро сверлить взглядом стену с осыпающейся краской, при этом аккуратно, нежно и даже ласково касаясь бумажника сквозь сетку авоськи и поглаживая его кончиками пальцев, как какого-то злобного и кусачего зверька, которого надо во что бы то ни стало приручить и успокоить.

Вот так, в долгом молчании, мы проводим целый час, каждый погруженный в собственные безрадостные думы.

Когда на часах телефона показывает восемь вечера, я тихо встаю и,не прощаясь, выхожу в коридор, бесшумно затворив дверь и даже не оглянувшись на маму. Смотреть на нее попросту тяжело. Весь ее болезненный внешний вид рвет и терзает мое сердце, а теперь еще совесть грызет и мучает из-за того, что так и не решилась рассказать ей правду о судьбе папы и брата, к тому же еще и солгала, по-пустому обнадежив.

Чем больше тяну, тем хуже. Обман ведь раскроется рано или поздно. Иголку в стоге сена не утаить. Если не скажу я, то до мамы донесет плохую весть только лишь из любви к ближнему своему какая-нибудь особо добренькая медсестра. Такая пакость людям только в радость. Каждый стремится уколоть другого побольнее и утопить утопающего.

Но вернуться обратно в палату и огорошить маму правдой я все равно не в силах. Как не решилась за то время, пока там сидела, так и сейчас тем более не в состоянии. И понапрасну потоптавшись возле двери в спутанных и самых расстроенных чувствах, так и ухожу, не сделав то, ради чего вообще пришла сюда, в больницу, хитростью проскользнув наверх, в палату к маме.

Хотя много ли смекалки я проявила по факту? Больше удача да счастливый случай помогли. Повезло, вот и все. Хотя кто знает, может, тут и безалаберность, и халатность сыграли свою немаловажную роль.

Я задержалась в палате у пациента на целых два часа, то есть просидела не один час, как положено регламентом, а целых два. И меня так никто и не выгнал, и даже не узнал, что я была там незаконно.

Неслыханное дело! Кому скажешь – не поверят.

Ведь за то время, пока я просидела в палате, ни одного доктора, ни одной медсестры так и не появилось в поле зрения: вообще никто из медработников не озаботился и не зашел проверить, как там не самый здоровый пациент поживает. А ведь он, может, вообще уже помереть успел, пока они где-то прохлаждались.

И самое бесящее то, что всякие медсестры и врачи постоянно встречались на обратном пути, нервировали меня, пока я шла до ремонтируемой лестницы, и всячески своим присутствием мешали незаметно покинуть этаж.

Но так или иначе, снова проникнуть на лестницу получилось без эксцессов. Дальше я со своей авоськой удачно спускаюсь вниз, минуя бородачей в спецовках, которые все-таки вернулись с перекура и вновь приступили к ремонту. Они проводят меня любопытными взглядами, но без лишних вопросов пропускают: никак не задерживают и не препятствуют, за что им отдельное спасибо.

Конечно, можно было попытать счастья и попробовать протиснуться между копчеными лицами среднеазиатской национальности, чтобы безопасно и без лишнего стресса оказаться на улице, выйдя через дверь лестничной клетки минуя приемную, но решиться на это нужна отдельная смелость.

Неизвестно еще, кто опаснее: тетка из регистратуры или горланящие точики. Проверять как-то не хочется законопослушность этих гавриков. На сегодня приключений явно хватит. Предостаточно их уже было – на целые мемуары вполне накопила, можно не сомневаться.

Оказавшись в белоснежной приемной, я тут же в темпе вальса кидаюсь к выходу, так как краем глаза замечаю, что тетка на месте: сидит в регистратуре и болтает с какой-то врачихой в белом халате и с болтающейся светло-зеленой маской на подбородке.

Мегера, заприметив меня, успевает визгливо выкрикнуть вслед что-то злобное, ненавистное. Наверное, хотела задержать меня или сделать еще что похуже...

Но я уже в домике! Таки успеваю выскочить из больницы через звонко бахнувшие, затрепетавшие в петлях, а после и как-то нехорошо звякнувшие стеклянные двери. И, закинув на плечо авоську, я бегу-бегу-бегу стремглав, в адреналиновом угаре, петляя как заяц, не разбирая дороги, словно за мной гонятся все ужасы мира.

Очухалась я, только когда оказалась в каком-то дворике между каких-то из многочисленных многоэтажек, что рассматривала еще через окошко больницы. Там я и нахожу свой приют: тяжело дыша, обессиленно плюхаюсь на очередную безликую деревянную скамеечку возле украшенного садовыми фигурами палисадника, который до такого нездорового предела обильно засажен самыми разнообразными цветами, что создается впечатление словно здесь был устроен филиал оранжереи безумным престарелым садовником.

Долгое время так и сижу неприкаянно: растираю колющий бок, без особых успехов борюсь с захлебывающимися легкими и пытаюсь успокоить суматошно колотящееся сердце, которое барабанит будто бы сразу везде – в каждой частичке тела.

Когда же полностью прихожу в себя, я выуживаю кошелек из авоськи и, щелкнув замочком, раскрываю его, больше не колеблясь ни секунды. Больница и мама в неадекватном, подавленном состоянии стали последней каплей, что перелила воду через край стакана, намочив все вокруг.

В бумажнике не обнаруживаю ничего необычного на первый взгляд.

Ну, лежит в нем пачка денег и лежит, что вполне ожидаемо. Ну и что с того?

По-быстрому пересчитав купюры, я навскидку прикидываю, что их количества хватит примерно на два-три месяца при средних тратах, а я как раз подумывала, что делать, ведь накопленные деньги из заначки на черный день уже подошли к концу, и их теперь не только на еду не хватает, но уже и на проезд не остается.

Однако, поковырявшись в многочисленных отделах, я еще нахожу прямоугольную визитку. Она белая и полностью пустая, но я уже наученная горьким опытом, сначала заношу ее в тень, а потом смотрю на свет и вижу смутную, еле читаемую надпись «МИМ». Также сквозь бумажку я замечаю еще кое-что. Будто треугольное пятно какое-то.

Потискав, помяв несколько раз картонку и сковырнув ногтем край, обнаруживаю, что у этой визитки есть пленочка. Когда я ее аккуратно снимаю, белую и противную, как пенку на молоке, то обнаруживаю доселе спрятанный черный WM-код. Сам он весь треугольной формы, и также состоит из множества треугольников – три больших по углам и сотни маленьких треугольничков внутри.

Такие коды – обыденная вещь. Они присутствуют абсолютно во всех сферах жизни: шифруют ссылку, ведущую на какой-нибудь сайт, или содержат в себе некую информацию. Их наносят и добавляют везде: на товары, на документы, на сайты в интернете, в платежи и, естественно, в чип тоже.

WM-код и чип неразделимы, и являются чуть ли не синонимичными понятиями. Эти треугольные паттерны изначально создавали только ради чипов, а уже потом решили и в других областях опробовать, и когда все прошло успешно, то их стали внедрять везде повсеместно.

Поэтому, увидев код и сопоставив его с таинственным названием «МИМ», я примерно догадываюсь, что дальше нужно сделать.

«МИМ» – это знаменитый, распиаренный до можно и нельзя, печально известный анонимный мессенджер. Работает по принципу: для доступа в приватный чат генерируются и выдаются WM-код, на который наводишь камеру телефона, и тебя закидывает в беседу.

Ясен пень, что подобный зашифрованный способ общения очень любим различными джентльменами удачи: распространителями наркотиков, проститутками, коллекторами, мошенниками, шпионами, рэкетирами, ворами – в общем, всяческими преступниками всех мастей и прочими околокриминальными личностями, что с законами дружат поскольку-постольку.

Но тут проблема в другом. У меня не установлен на смартфоне этот дурацкий мессенджер. Нужды как-то не было. На работе не требовали, а с друзьями общаться… А друзей у меня-то и нет, ха-ха, как парня или мужа.

Я задумчиво тру переносицу и бесцельно оглядываю дворик: обычный, заросший и почему-то пустынный, безлюдный, несмотря на хорошую погоду. Да уж, побывал в одном таком – побывал во всех.

А после, опустив взгляд, замечаю, что до сих пор в бахилах, которые от бега истрепались и превратились в грязную, измочаленную бахрому вокруг босоножек. И пока неуклюже снимаю с ног останки безвременно павших бахил, вновь начинаю колебаться.

Связываться с анонимным мессенджером не хочется. Хоть и нет официального запрета, но за его установку в телефоне тоже можно присесть далеко и надолго.

Скомкав бахилы, я выкидываю их в урну, удачно попав в грязное отверстие. Опять же нестерпимо захотелось также малодушно избавиться и от кошелька. Но вспомнив маму, папу и брата, вспомнив, как было в РКВД, я снова отбрасываю все сомнения прочь. Выбора у меня-то и нет.

Достав телефон из кармана, я устанавливаю приложение «МИМ», а после навожу камеру на WM-код. Меня тут же перебрасывает в беседу, но буквально сразу же выскакивает полупрозрачная плашка на весь экран, которая безапелляционно требует ввести некий пароль доступа для дальнейшей работы с приложением.

Полнейшая подстава! Такого я абсолютно не ожидала и, почитав, что пишут в интернете про чаты в «МИМ», узнала: оказывается владелец и создатель приватной беседы для большей безопасности может дополнительно назначить пароль доступа.

Здравствуйте, вот так новость!

Я, озадаченная неожиданным, не шибко приятным открытием, сперва максимально детально исследую визитку и, измочалив ее до предела, но не найдя больше ничего полезного, откладываю в сторону и начинаю штудировать уже кошелек. Но там ничего нового нет, кроме денег и этой бумажки с кодом.

От безысходности и злости я уже готова удавиться на месте…

Ну, или что более реально – расплакаться. Разрыдаться в голос. Закатить истерику.

Чувствую себя глупым осликом, которого поманили сладкой морковкой на веревочке, но добраться до нее не получается, так как она висит буквально в паре миллиметров, и этой несчастной пары миллиметров как раз и не хватает, чтобы морковку-то достать. Для низкорослого человека привычное, конечно, ощущеньице, но сейчас оно вогнало меня в полнейшее неистовство, в отчаянное и лютейшее бешенство.

Пострадав минут десять на шершавой скамеечке, я постепенно успокаиваюсь и начинаю очень внимательно и крайне детально рассматривать деньги, перебирая их по очереди, и нахожу на одной из банкнот мелко-мелко накарябанное слово «Нить».

Я аж скриплю зубами от злости.

Что за шпионские игры!

Никогда не любила ребусы и загадки, туплю в них не по-детски, попросту не хватает умственных способностей для них: емкость мозга не та.

Ну, не гений я!

А отличницей в школе была, потому что очень ловко прикидывалась ею, чтобы можно было заниматься всем, чем захочу во внеурочное время, например, свободно смотреть мультики по телевизору днями напролет, и чтобы при этом мне мозги не жрали учебой ни родители, ни учителя, ни кто-либо еще.

Поэтому вполне отдаю себе отчет, что я та еще тупица и мошенница в плане школьных и университетских знаний. Но пыль в глаза всегда успешно пускала: и все одноклассники, и учителя, и родители верили, что я дофига умная-разумная и супер-пупер способная, хотя это не так, далеко не так…

Вот теперь во взрослом возрасте аукается мне подход к учебе спустя рукава. Лень и халява до добра еще никого не доводили…

Я тяжело вздыхаю от очередного стандартного приступа самокритики и самобичевания, но мысли тут же перескакивают, переключаются на насущные проблемы, когда приложение в телефоне вдруг призывно пикает, прося пароль, и я гневно фыркаю от резкого осознания своего положения.

Да какого хрена?! Вообще, что не так с этой помощью для страждущих и опальных граждан РССР? Что за издевательство?! Такое чувство, что надо мной мелко, зло, методично и с садистским удовольствием измываются, да так, чтобы еще при этом и наблюдать в процессе!

С трудом подавив поганенькое, беспомощное чувство, что я – своеобразная бактерия в чашке Петри, которую хладнокровно, равнодушно, бесстрастно изучают под микроскопом, я ввожу пароль «Нить».

На долю секунды большой палец замирает над «ОК».

Сомнения все же исподтишка точат червячками.

Несмотря на всю свою решимость, я не могу избавиться от ощущения, что заманивают меня в смертельную ловушку. Первобытный животный страх перед западней не покидает ни на секунду. Интуиция буквально орет благим матом: «Не лезь – оно тебя сожрет!».

Я еще могу повернуть назад, отказаться, попробовать своими силами спасти семью, но события последних месяцев полностью истощили мои силы.

Да, я упряма, принципиальна, из вредности и гордости готова стоять до концаи даже умереть, если надо, как те солдаты, что защищают от врагов доверенную им высоту, отстреливаясь до последнего патрона.

Когда нет времени ни подумать, ни посомневаться, то героически погибнуть и пожертвовать собой подчас бывает гораздо проще, легче и естественнее, чем когда тебя медленно, постепенно и с садистским удовольствием подводят к краю пропасти, и даже подталкивать в спину не нужно, ты сам уже готов спрыгнуть, лишь бы все наконец закончилось.

Как показала практика, сломать можно кого угодно. Рано или поздно падут даже стойкие духом. Никого не минует это. Вода любой камень сточит, даже самый крепкий и незыблемый.

По факту я оказалась самым простым, самым ординарным унылым, тупым камнем, ничем не выделяющимся на фоне остальных таких же несчастных, на которых по воле случая или же злого рока обрушились все беды этого мира.

Никогда я не отличалась стойкостью духа, гордиться тут нечем. Вечный оптимизм и восторженная незамутненность – это не про меня. Подобные черты характера даже в самых смелых мечтах сложно было примерить на себе. Да, такой наряд явно не для меня пошит.

Скорей всего, видеть во всем только хорошее – эта черта характера идет вкупе только с красивой внешностью, а другим приходится довольствоваться тем, что есть, унывать, страдать, впадать в апатию и мучиться от депрессии.

Вот поэтому я просто-напросто сдалась, покорилась обстоятельствам, что сильнее меня. Тут нет моей вины. Природа красотой не наделила, а с нею и сопутствующими качествами, что делают твою жизнь легкой, прекрасной и безоблачной.

Верно, на тот момент поступаю крайне логично, когда, малодушно зажмурив глаза, на ощупь соглашаюсь, резко ткнув в кнопку «ОК».

Мессенджер тихо пикает, подтверждая, что пароль принимается...

Вот таким фатальным, катастрофическим образом этот триста раз необдуманный, поспешный и настолько глупый выбор: довериться неизвестному доброжелателю (а ведь мама и папа говорили, что верить незнакомцам нельзя) – разделил мою жизнь на до и после гораздо больше, чем арест папы и брата…

***

…Я резко подскакиваю, задыхаясь и хрипя, сдавливаю грудь руками, пытаясь хоть как-то унять колотящееся сердце.

Вокруг стоит полумрак: горит только одна лампочка на люстре под пыльным потолком, стрелки часов показывают три, а в нос привычно, уже так знакомо лезет вездесущий запах дохлятины.

Из глаз начинают сперва неуверенно и осторожно капать слезы, а потом, как дождь, что сперва пробует, кинув первую каплю, а после низвергается сплошным ливнем, они уже текут и текут без остановки, очерчивая горячие дорожки на лице и срываясь с подбородка на скомканную простынь.

В воспоминаниях я держалась изо всех сил, крепилась, косплеила кремень, незыблемую скалу, протон с периодом полураспада миллионы лет. И вот прямо сейчас вернувшаяся часть памяти окончательно доконала меня, буквально выбила из-под ног почву.

Хоть и не хочу в себе в этом признаваться, но в глубине души надеялась на поддержку родителей в новом жутком мире романа, что они в случае чего помогут и спасут, укроют своего птенца широкими крыльями, спрячут ото всех стервятников.

Теперь же смутная, наивная и такая детская надежда, что тайком согревала меня с момента осознания в ресторане, как полноценной попаданки, и не давала скатиться в уныние и полнейший мрак, развеялась, как туман по утру.

Будучи больше не в силах стерпеть крах всех надежд, унижение, что пришлось испытать за последние два дня, и то огромное неподъемное количество событий, что резко навалились в этом проклятущем новом мире, я окончательно и бесповоротно разрыдалась.

Я плачу от души несколько минут, громко хлюпая носом и неэстетично размазывая слезы по щекам. Все эмоции, что давили тяжким грузом во сне, в прошлом, наконец вылились сплошным потоком. И я сижу на диване, покачиваясь, как в молитве, не сдерживаю себя больше и не корю за проявленную слабость.

Достаточно настрадалась, можно и горю, и слезам волю дать.

Да и какая разница! Никто же не видит, не считая сволочей, что палят мою жизнь на скрытые камеры.

Резко, рвано вытираю текущие слезы. Злость душит, уничтожает. Ненавижу, ненавижу эту проклятую страну, этот гулаговский РССР. Стерла бы его с лица земли.

Отвратительные твари, что подставили мою семью!

Помни за что сражаешься! И я вспомнила на свою беду. Лучше бы и не вспоминала вовсе.

Воспоминание объясняет все и не объясняет ничего. Вот такая вот парадоксальная дуальность. И что же мне теперь делать?

Я из части вернувшейся памяти поняла только то, что я была дезориентирована и напугана свалившейся на всю семью бедой, и оттого не могла мыслить здраво, действовать разумно и осторожно.

Ничего полезного, что могло бы пролить свет на скрытые закулисье сюжета и объяснить суть событий романа, в вернувшемся воспоминании не оказалось. В руках так и не появилось никакого компромата на врагов, нет ничего, что помогло бы спасти мне жизнь.

Во сне врагов в лицо я так и не встретила, не считая побивших меня РКВДщников. Но, может, своих недругов, этих мамкиных кукловодов, я и не видела ни разу. Они наверняка были весьма осторожны, и не засветили своих лиц…

Но не сказать, что я прямо-таки не в курсе, как выглядят мои недруги.

Против воли перед мысленным взором мелькает сперва надменное, брезгливое лицо Марта, потом красивое и без единой светлой осознанной мысли – Катерины и язвительное, насмешливое – Таисии, затем благообразное – того странного старика, якобы адвоката, которого случайно (случайно ли? Каждый раз сомневаюсь, когда думаю об этом) повстречала на улице и который вдруг также, как во сне, удачно уронил свой бумажник возле меня. И как там его фамилия? Сафронов вроде…

Я стискиваю трясущиеся руки в кулаки. Плачу, завываю и стенаю тише и глуше, и все чаще шмыгаю носом.

Если бы я тогда, в воспоминании, была умнее и не приняла помощь с кошелька из парка, то не оказалась бы сейчас в такой глубокой жопе! Из сложившейся задницы теперь не выбраться без потерь. Особенно без потери моей жизни…

Во всем виноват кошелек. Он и только он!

Когда назначен преступник, особенно если он еще при этом безоружный и безответный, то сразу ясно, на кого можно направить меч возмездия. Нашелся тот, на кого можно выплеснуть горечь и боль от поражения и унижения, и даже не получить взамен за это по шее. Наконец-то, вся скопившаяся агрессия найдет выход и не будет больше терзать меня.

Горькие слезы от тяжести бытия, отчаяния и унижения загнанного в ловушку человека сменяются пламенем неугасимой ярости, неукротимой и непередаваемой волной бешенства.

Редко я испытываю подобный букет эмоций. А ведь в этаком крайнем исступлении, в состоянии аффекта, в порыве защитить свою жизнь, я могу и человека убить, и даже не заметить этого.

Не в силах стерпеть рвущихся наружу эмоций, я срываюсь с дивана и, при повороте больно ударившись боком об дверной косяк, где отсутствие двери в проеме еще сильнее распалило меня, кидаюсь в полутемный коридор, освещенный только тусклым светом гостиной. Там у вешалки срывающимися пальцами тормошу пуховик в поисках ненавистного предмета.

Но, как специально, бумажник будто застрял в кармане и не вытаскивается ни в какую. В крайней злобе я тяну, дергаю то кошелек, то ткань на себя изо всех сил и в какой-то момент буквально висну на ней всем весом.

Пуховик трещит, срывается с крючка и падает на пол. А вместе с ним и я.

От падения плашмя болят локти, ягодицы, бок, но я ничего не замечаю, не чувствую, не вижу. Прямо передо мной нет ничего, кроме цели.

Вскакиваю и, не помня себя от ярости, начинаю топтать пуховик ногами, вновь разревевшись, как белуга, но в этот раз от бессильной злости. Несколько раз опять пробую разорвать карман, чтобы вынуть этот проклятый бумажник, но безрезультатно.

К счастью, мне не удается голыми руками с мясом оторвать карман от пуховика. И очень повезло, что в разгоряченную голову не пришла замечательная в своей гениальности идея взяться за ножницы или придумать чего похуже, потому что иначе верхней одежды у меня не осталось бы совсем.

Когда же эмоции немного схлынули, а голова прояснилась, то тогда и получилось наконец без всяких проблем и новых препятствий достать из кармана кошелек.

Нужно было всего лишь повернуть его на девяносто градусов внутри, чтобы он оказался короткой стороной к отверстию. Тогда бумажник вынимается легко и просто. Задачка для четырехлетнего ребенка, а я не могла сперва справиться. Нужно было всего лишь остановиться на секунду, на время загасить эмоции и немного подумать головой, а не жопой.

Но где благоразумие, а где я? Антонимы мы. Две строго противоположные концепции.

Я уже чуть спокойнее возвращаюсь к дивану, хотя бы не собирая всеми частями тела любые встречные и поперечные предметы. С размаху рухнув на диван, отчего он трагически прогнулся, и пружины заскрипели как-то совсем уж нехорошо, я с новой порцией ненависти потрошу ни в чем невиноватый бумажник.

На диван летят деньги, визитка.

Я гневно стискиваю и сминаю безвинные купюры.

Проклятые иудины сребреники. Ненавижу, ненавижу!

Все для меня началось с кошелька. С того проклятого поднятого кошелька. Я в этом уверена!

И ситуация повторилась.

Надо выкинуть эти деньги, эту подачку!

Сжечь их, порвать на клочки! И визитку тоже предать анафеме!

Резким нетерпеливым движением отбрасываю пушащиеся волосы, что лезут в лицо и мешают мучить деньги и превращать их в смятые комочки, и, естественно, шиплю от боли, как змеюка, когда одна из прядей цепляет воспалившуюся, практически открытую рану справа на шее, что хоть и успела слегка за ночь подсохнуть, но не до конца, и оттого разворотив ее еще больше, я с большим трудом отлепляю волосы с мокрой от крови кожи.

Боль тут же охлаждает горячую голову и немного приводит в чувство. Да и мысли о последствиях тоже привычно тормозят меня от опрометчивых поступков. К тому же жадность исподтишка привычно стискивает горло липкими костлявыми желтушными пальцами.

Рвать и портить деньги глупо, тупо и нелепо.

Как там говорил Остап Бендер? Жечь деньги – пижонство, трусливо и не грациозно. Поэтому не буду спорить со знающим свое дело аферистом, потому что он-таки прав, и приму его более чем здравый совет к сведению.

Тем более, что наличка нужна мне как воздух, и разбрасываться ею расточительство.

И я медленно распрямляю деньги и покорно прячу их обратно в бумажник вместе с визиткой, пусть все еще горя в желании растерзать содержимое кошелька.

Но, как это ни удивительно, окончательно помогла мне успокоиться ее величество госпожа физиология.

Разве можно долго страдать и быть королевой драмы, когда в туалет хочется, мочи нет (ударение на первый слог, но если очень хочется, то можно и на второй)? Вот и я не настолько супергерой, чтобы долго терпеть переполненный мочевой пузырь.

Сделав нужные дела, а именно, счастливо и благополучно облегчившись, я выхожу из туалета, и взгляд цепляется за бардак, прошлой ночью устроенный мною в коридоре. Точнее, даже не взгляд зацепился, а нос.

Воняет в коридоре просто непередаваемо. Засохшая, свернувшая до черных разводов кровь дневной давности – это нечто неописуемое по ароматным миазмам, и вполне может соперничать с запахом дохлятины.

Аж наизнанку выворачивает.

Так обычно пахнет на скотобойнях или же как в мясном отделе на рынке, в каковой еще когда-то в прошлой жизни, будучи маленькой, вместе с мамой ходила за покупками.

Поэтому затягивать больше нельзя. Надо бы уже сделать уборку. От филиала комнаты жениха следует избавляться со всем рвением укушенной бешенной домохозяйки. Но вот только его у меня нет, рвения этого, и сегодня его на горизонте явно и не предвидится, потому что чувствую себя, как обоссанный тапок, после сна, в котором привиделось гадкое прошлое.

Даже утром мое состояние было получше, чем сейчас!

Что же делать? Может, считерить? В смысле, ну… Воспользоваться Системой?

Глава 28

Да, нельзя во всем полагаться на Систему. Да, это путь в никуда. Тем более, что курение, то есть Система вредит вашему здоровью, азаза… Но кого останавливал гипотетический вред, который будет когда-нибудь? Когда-нибудь ведь – не сейчас.

К тому же, если сравнивать, то в данном случае вред здоровью примерно одинаковый. Сама ли буду ручками убираться, ползать с ведром и драить тут все на карачках часа три, или же по быстренькому использую Систему – итог один: плохо организму будет в любом случае.

Уборка забирает время, здоровье и жизнь – это общеизвестный факт. За наведенную чистоту даже спасибо не скажут, так еще и считают, что порядок вокруг – это что-то само собой разумеющееся, само появляющееся и само поддерживающееся.

Поэтому… Раз не видно разницы, то зачем платить больше? Так хоть время сэкономлю.

Включив в коридоре свет, внимательно разглядываю почерневшие потеки крови на стенах и полу. При ярком свете масштаб проблемы поражает воображение.

Спасибо, что хоть потолок тогда не заблевала!

Тем более, что это не просто кровь, а всякая всячина из желудка и прочие физиологические жидкости, что тогда обильно изо рта и носа изливались.

Я, присев на корточки, аккуратно трогаю пальцем темное пятно, а потом уже смелее ковыряю и скребу его ногтем.

Да оно попросту зацементировалось!

Н-да… Тут без вариантов. Только Система – другого способа нет.

И я, смирившись с неизбежным, слишком быстро и неуклюже встаю, и, покачнувшись, с трудом удерживаю равновесие, ухватившись за стену. Голова кружится и гудит: в нее слишком резко прилила кровь. В глазах начинают прыгать черные мушки или, как их называла бабушка в деревне из прошлой жизни, метелики.

Так и стою, вцепившись в стену, как матрос в мачту, пережидая бурю.

В теле полнейшая и бесповоротная слабость, а в коленях и руках дрожь. Совсем я старушкой тщедушной стала. Того и гляди, помру раньше, чем сюжетом положено…

Хотя было бы неплохо. Как все достало! Этот мир, эта вторая жизнь… Осозналась себе на беду, а теперь страдаю, почем зря. Меня только на два дня здесь хватило, а уже тоска зеленая…

Например, вот какого фига, мне сейчас так плохо?! Я даже не болею ничем, да и вчерашние гуляния по морозным улицам прошли на удивление бесследно – ни насморка не случилось, ни горло не распеклось полностью, а состояние один в один, как отходняк после затяжной болезни вроде гриппа. Опыт прошлой жизни не даст соврать.

Однажды после сильной простуды также не могла сразу встать с кровати или со стула. Надо было сперва посидеть, покряхтеть, а потом медленно вставать, аккуратно принимая вертикальное положение, иначе, вот прямо как сейчас, штормило. Повезло, что тогда осложнение прошло как-то само собой, бесследно, хотя, может, и не в удаче дело – подростком была, молодым организмом, вот и сдюжила последствия болезни, выкарабкавшись без лишних проблем на свою голову.

Конечно, теперича я уже давно и далеко не подросток, но и сейчас, к счастью, тоже потихонечку попускает.

И когда попускает полностью, я отлипаю от стены и, отряхнув руки от налипших кусочков грязи, обреченно вздыхаю, на секунду зажмуриваюсь и, открыв глаза, вижу перед собой привычное и уже такое родное окно интерфейса, испещренное нечитаемыми кракозябрами, а голова тут же начинает горчить от боли.

Несколько минут раздумываю, то щелкаю пальцами в прострации, то растираю лоб ладонью, пытаясь хоть немного унять мигрень и справиться с остатками головокружения. Нужно придумать настолько удачную и ловкую формулировку, чтобы ее сразу и без отказов приняла Система, и при этом, по возможности, чтобы случайно не случилось какой-нибудь залупы.

Вдруг взорву неправильной просьбой всю планету или вселенная схлопнется в сингулярность. Сомневаюсь, что это возможно, но все же… Лучше не рисковать. К тому же не хотелось бы вхолостую тратить здоровье из-за кучи неправильных запросов к Системе.

Помучившись от внутренней сложности и вдоволь побарахтавшись в болоте тревожности, я все же беру себя в руки: сосредотачиваюсь на самом действии и еле слышным писком, нещадно запинаясь, выдавливаю из себя корявую, не очень по-русски звучащую формулировку:

— Очистить… пол коридора от… от засохшей грязи…

Быстро ткнув пальцем в кнопку согласия, я тут же малодушно зажмуриваюсь. Но звука ошибки нет, как, собственно, и других подозрительных звуков. Тишина успокаивает, и тогда я несмело приоткрываю один глаз и смотрю на пол.

Чист.

Чист как жопа младенца.

Я не верю своим глазам: боясь очередного приступа головокружения, осторожно и очень медленно наклоняюсь и трогаю сперва несмело, а после уже без всякого стеснения и излишних опасений ощупываю поверхность.

Там, где были небольшие загрязнения, она слегка теплая. Но в тех местах, где пол кляксами покрывали трудно очищаемые пятна, она раскалена, как кипяток. Это оказалось полнейшей неожиданностью, и я резко одергиваю руку, торопливо дуя на обожженные пальцы.

Но разве такие мелочи имеют хоть какое-то значение?

Лицо невольно расплывается в победной ухмылке.

Дистанционная уборка! Бесплатный клининг от вселенной, господа!

Довольно хмыкнув, я больше не осторожничаю и, гордо выпрямившись, становлюсь лицом к проему в гостиную более уверенным голосом приказываю:

— Очистить левую стену коридора от засохшей грязи…

На сей раз я не зажмуриваюсь и наблюдаю, как на глазах грязь растворяется, рассыпается, испаряется и исчезает. Ощущаю и радость, и восторг, одновременно смешанные со странным глубинным суеверным страхом. Все-таки есть в этом всем что-то противоестественное, жуткое.

Система будто не от мира сего. Инородный элемент в стройной картине мира.

Но она есть, существует, и ею в любом случае лучше пользоваться, чем нет. Очень может быть, что это тот самый функционал вроде обязательной подписки, от которой не отказаться, не отвязаться и не скрыться, и за которую все равно идет оплата. Пользуешься ты ей или нет – роли не играет…

— Очистить правую стену коридора от засохшей грязи… — и автоматически нажимаю согласие на окне интерфейса, практически на рефлексах, как заправские опытные геймеры.

Привычка – вторая натура. Пользуюсь Системой всего ничего, а уже не задумываюсь над действиями. Тело быстрее разума реагирует, а это опасно: можно сглупить и нажать «ОК» прежде, чем дойдет, что делать этого не следует, прямо как в вернувшемся воспоминании…

Когда процесс уборки полностью завершается, я в этот раз более осмотрительно и осторожно касаюсь стен и тоже нахожу их горячими. Даже обжигающе горячими, как будто их усердно утюгом гладили.

Н-да, хочешь – не хочешь, а от реальности не убежишь.

Каким бы магическим образом не решала Игровая Система проблему загрязнения, но физика все равно берет свое. Наверное, это из-за какого-нибудь ускоренного Броуновского движения заряженных частиц и чего-то похожего поверхности нагреваются при их мгновенном очищении. Не исключено, что и квантовые эффекты тут не последнюю роль сыграли. Хотя не физик – утверждать не берусь. Но в любом случае очищенные поверхности в последствии сами быстренько остывают, и пожара из-за халявной уборки, нарушающей все мыслимые и немыслимые законы физики, не возникает, и на том спасибо.

А еще я прекрасно осознаю, что мои эксперименты с Системой могут заметить через скрытые камеры, но смысла скрываться больше не вижу. Уверена, что в самый первый раз, когда целых три часа с полок предметы сваливала удаленно, спалиться успела. Камеры наверняка записывают видео. Поэтому кто бы не следил за мной, он наверняка уже все колдовство с помощью Системы уже видел и не по одному разу.

Раз так, то даже заморачиваться не хочу! Плевать! Чем черт не шутит, живем один раз, а в моем случае и не один раз. Для собственного психического здоровья буду принципиально игнорировать факт слежки за мной в квартире.

Разобравшись с грязью в коридоре, я также с помощью Системы успешно чиню оторванную петельку пуховика и вешаю его обратно на крючок вешалки. Вот теперь это помещение выглядит полностью прилично, хоть гостей приглашай… но не буду.

С удовольствием полюбовавшись результатами своих трудов, я иду в ванную, где сперва быстренько вытаскиваю из стиралки белье, которое уже давно, всю ночь, мокнет в барабане и ждет своего счастливого часа, когда его оттуда вытащит нерадивая хозяйка, а после в зеркале изучаю показатель здоровья над головой.

Полоска мало истратилась, что весьма радует. С момента, как проснулась, я три раза активно использовала Игровой Систему, при этом она, не выключаясь, работает непрерывно уже около получаса, и здоровье до сих пор осталось почти полностью заполнено, сверкает зелененьким – ни убавилось излишне, ни упало катастрофически, ни урезалось наполовину, как было вчера.

Что ж… Раз все настолько оптимистично и одновременно неоднозначно, а по какому принципу Системой наносится урон организму до сих пор неясно, то план-капкан на сегодня таков: буду целый день помогать себе игровой магией всякие дела по чуть-чуть делать и считать разы количества применений, при этом буду обязательно отслеживать любые, даже ничтожные изменения показателя здоровья.

Довольная, что наконец сподобилась приступить к еще вчера придуманному плану действий, я отключаю Систему, чтоб хоть на время унять головную боль, и несколько минут разбираю комок из мокрого белья, сортируя его по тазикам. Не забыть бы потом развесить, не то высохнет мятым, а утюга в съемной квартире я так и не нашла…

Идея проследить за количеством здоровья и количеством используемой Системы, не откладывая на потом, мне настолько понравилась, что я, сама того не заметив, начинаю в радостном возбуждении зачем-то усиленно тереть шею и взвываю волком от боли.

Бросившись к зеркалу, сквозь слезы замечаю, что расчесанная до мяса кожа на шее выглядит плохо. Плохо совсем. Да и кровит ужасно.

Пора бы уже перестать игнорировать эту проблему и заняться полноценным лечением.

За лечением пришлось идти на кухню.

Щелкнув выключателем, я тем самым пугаю тараканов электрическим светом, и они тут же кидаются во все стороны и прячутся где попало. Затем начинаю шурудить по всем кухонным ящикам. По смутным воспоминаниям, болтающихся на где-то краю сознания, здесь на какой-то из кухонных полочек я организовала аптечку, но где, не помню, хоть убей.

А обычного хлоргексидина, что стоит в холодильнике, мало для обеззараживания и лечения кровавой плюхи, которую я себе наделала из-за чипа. Нужна хорошая примочка, а лучше с антибиотиком каким-нибудь. Йодом мазать такую рану может только большой оригинал или же истинный мазохист.

Дернув на себя очередную дверцу шкафчика, я сперва застываю в замешательстве, а потом взвизгиваю от ужаса и омерзения. В отвращении отпрыгнув назад, ударяюсь спиной о край стола и начинаю трясти головой как припадочная, потому что на макушку мне свалился таракан.

Он ползает на голове! Ползает! …Гадость! …Мерзость! …Отвратительно!

От нестерпимого зуда и щекотки тело сводит судорогой, а на глазах выступают слезы. Но стряхнуть усатую тварь я не в состоянии, так как руки лишь подрагивают от желания избавиться от пакости и мысленно тянутся к макушке, а в реальности они, как окаменели, вцепились в стол мертвой хваткой.

Будучи даже не в силах разжать ладони, словно навеки прилипшие к столу, и тем более прикоснуться до усатой пакости, я только и могу, что отчаянно мотать головой и молиться, чтобы насекомое свалилось само: без помощи рук, ног и других частей тела.

В конце концов, все эти дерганые движения, этот шаманский танец, эта тарантелла во славу паники и истерики, приносят свои плоды: на коже, на волосах больше ничего не шевелится. И мне наконец-то удается перевести дух: я прекращаю беспорядочно метаться, постепенно расслабляюсь и понемногу успокаиваюсь.

Только когда полностью прихожу в себя, то замечаю, что мразота, нагло оседлавшая меня недавно, упала на стол, и теперь вяло и без особого рвения к жизни, очень медленно, но деловито ползет к краю.

А еще, видно от страха, у меня вновь активировалась Система. Теперь все вокруг сверкает, полыхает зеленью от десяток тараканьих полосок здоровья, аж в глазах больно от ряби становится.

Усиленно проморгавшись несколько раз, чтобы зрение перестало откровенно сбоить, а затем выругавшись, я, повинуясь мстительному настроению, нахожу в ближайшем открытом ящике прозрачный круглый контейнер и накрываю сверху нерасторопного таракана, который так и не уполз со стола.

Он особо не огорчился возникшей из ниоткуда тюрьме, и начинает ползать по кругу, очерченному стенками емкости. Он все также ничего не боится – ни тени, ни шума, ни касания и не пытается вести себя, как адекватный, нормальный и достопочтенный гражданин, то есть таракан.

Притравленный, наверное… И, судя по его уполовиненной полоске здоровья, так и есть.

Стиснув зубы, я некоторое время наблюдаю через прозрачный пластик, как усатая сволочь деловито и сосредоточенно наяривает круги внутри контейнера.

Самоходный биоробот. Жрет, спит и размножается. Жрет, спит и размножается.

Ничего ему, гаду, больше для жизни и не надо!

Устав пялиться на шестиногий венец эволюции стоя, я присаживаюсь на стул рядом с поникшим фикусом, полностью успокаиваюсь и уже более умиротворенно слежу за плененным тараканом. Когда мне это окончательно наскучивает, то в очередной раз начинаю разглядывать кракозябры в окне интерфейса. Непонятные изогнутые символы Игровой Системы манят своей загадочностью. Так и хочется их разгадать… Но как?

Но закономерности в сверкающей абракадабре опять же не нахожу, и не придумав ничего умного для решения этой проблемы (хотя пара идей-то есть, но для них нужно совершать лишние телодвижения, а мне лень), привычно откладываю это дело на потом, то есть в никуда.

И снова я занята бесполезным занятием, прокрастинирую, следя за бесконечным круговоротами, что рисует таракан. Никакой рефлексии у него, никакого смысла жизни, никакой цели, никакого разума. Только гадит, ползает везде и падает людям на голову. И так по кругу.

Вот же счастливая, беззаботная, абсолютно неосознанная тварь! Прямо как Катерина…

Разозлившись, сама не зная почему, я вскакиваю и наклоняюсь ближе к насекомому, что изредка останавливается, меланхолично и вяло шевелит усами, а потом снова бежит и бежит по кругу в контейнере. Даже наполовину утраченное здоровье не мешает ему заниматься любимым делом…

Обидно, что Игровая Система не позволяет ни лечить, ни калечить. Фикусу я здоровье так и не вернула. Хотя… Может… Я просто делаю это неправильно?

Ведомая порывом вдохновения, я тыкаю пальцем на полоску здоровья таракана и, почувствовав знакомое покалывание в пальце, как при касании до интерфейса Системы для подтверждения запроса, не даю себе передумать или отступить, и быстрым росчерком, легким взмахом руки, как короли подписывают указы, увожу зеленую полоску влево, тем самым обнулив ее полностью.

Таракан замирает. Замираю и я.

Затем таракан падает, сложив лапки, и больше не шевелится. А я растерянно смотрю, как полоска над ним сперва покраснела на секунду, после стала полностью прозрачной, а затем исчезла.

Я дышу испуганно и шумно. На несколько секунд меня почему-то охватывает паника, но, когда она отпускает, то осторожно поднимаю контейнер и убираю его в сторону.

Таракан недвижим, а я не могу поверить в то, что наделала, что натворила. Я не свожу с глаз насекомого и ищу на ощупь на столешнице хоть что-нибудь длинное и продолговатое и, найдя использованную зубочистку, тыкаю ею в таракана пару раз.

Но он не шевелится больше. Он мертв.

Бесповоротно мертв.

Горло привычно стискивает, душит гадливое, смешанное чувство из жалости и раскаяния.

Не люблю убивать живых существ, особенно маленьких и беспомощных типа насекомых.

Я в отчаянии закрываю лицо руками. Теперь совесть мне покоя не даст.

Даже обмануть себя не выйдет тем, что я не знала, что так произойдет… Потому что все я знала и прекрасно понимала, что будет, если прикоснуться к полоске здоровья у живого существа, и к каким последствиям это приведет.

А ведь я и раньше подумывала, что все эти полоски могут быть интерактивными, но старательно гнала подобные крамольные предположения прочь. Даже думать об этом не хотела, но мысль все равно болталась где-то на задворках сознания, искушая и подзуживая. И все-таки искусила меня, как змей незадачливую Еву.

Ладно, что теперь сопли желать.

Что сделано, то сделано. Сделанного не воротить.

Оставив безвинно убиенного на столе, я в самых мрачных настояниях возвращаюсь к зеркалу в ванной любоваться на последствия, но полоска здоровья от экспериментов над тараканом не шибко уменьшилась. Поэтому обратно возвращаюсь на кухню, сметаю на листочек бумаги таракана и почетно хороню его в мусорке. Бесславно пал он во имя науки, даже могилы не удостоился.

Постепенно отвращение к себе от убийства затихает, мельчает, и я уже готова заново поставить на каким-нибудь несчастным рыжим усачом новый эксперимент.

Выбираю нового таракана, что затаился за сахарницей. В жизни бы не заметила, но Система выдает его с потрохами, показывая полоску здоровья, заполненную под завязку.

Настоящий матерый и пышущий здоровьем таракан. Пришла твоя смерть!

…Но не пришла.

Сколько бы я ни пыталась, ни старалась, ни изощрялась, но зацепить его полоску и сдвинуть с места не удалось.

Как же так-то?

Я, разозленная неудачей, пугаю таракана, стукнув по сахарнице ладонью, и тем самым гоню его прочь.

Поразмыслив немного, я внимательно изучаю всех окружающих меня тараканов с полосками и найдя того, у которого она не полностью заполнена, трогаю ее, но на сей раз чуть-чуть сдвигаю влево, на пробу забирая часть здоровья, а потом, подумав и немного размяв пальцы, касаюсь снова и заполняю его полоску до предела. Когда она полностью заполняется, то больше никак нельзя на нее воздействовать – ни влево, ни вправо. Она словно заблокировалась.

Так-с, теперь ясно.

Я протяжно вздыхаю.

Ограничения, мать ее, они везде, они всюду, они даже под кроватью.

Затем нахожу еще нескольких больных или притравленных тараканов, около десяти, и забираю их жизни. Раз я уже стала убийцей, то и дальше буду палачом. Как грится, обосрался – обтекай.

Но так как тараканы где-то прятались по щелям, то смертей я не вижу, поэтому в этот раз их казнь далась мне гораздо легче. Чего не видно, того нет. Не зря снайпером или дроноводом быть проще всего. Когда смерть где-то далеко, на мушке или маленьком экранчике, ее не прочувствовать, не ощутить в полной мере, и убийство не воспринимается так, как должно – гадливо и противно, а оттого совесть и раскаяние молчит, как партизан на допросе.

Но покарала тараканов я не просто так, желая провести еще один бесчеловечный эксперимент или же ведомая излишней кровожадностью. Все потому, что когда забираешь здоровье или жизненную силу таракана, то внизу окна интерфейса проявляется новая строчка из кракозябр. Ее не понять, но знак плюса напротив надписи говорит лучше слов. Явно жизнь таракана падает на некий баланс и хранится там.

Я подхожу к фикусу, цепляю пальцем полоску здоровья и все тараканьи жизни вливаю в него. Теперь здоровье у фикуса выглядит не как у будущего мертвеца, сияет полностью заполненный зелененьким показатель.

Но на этом, собственно, и все.

Даже немного обидно.

Я ожидала, что на фикусе волшебным образом сразу вырастут листья, раскроются веером, как при чудесных исцелениях в фильмах, но нет. Как была пара чахлых скукоженных листочков, так и осталась. Но растеньице определенно выглядит бодрее, чем раньше. Уже неплохо, может, и не завянет до конца. И я, обильно полив, пока оставляю его в покое. Скорее всего, ему время нужно для восстановления.

Разрушать не строить. Убивать не лечить. Н-да...

Я, в нерешительности походив туда-сюда возле стола, забираю еще у парочки тараканов жизни. Затем беру контейнер и листочек бумаги, и ловлю в него паука-сенокосца.

Но не обычного паука, а паука-инвалида.

У него всего осталось четыре лапки вместо восьми, потому что четыре конечности ему пассия оторвала, когда он с ней шуры-муры водил. Ему еще повезло. Паучиха его и сожрать могла.

Откуда я это знаю?

Дык, еще вчера утром заметила трагедию в трех актах, пока перед походом на работу в полусонном состоянии жевала бутерброд на кухне и без лишних сантиментов наблюдала паучий секс в прямом эфире, буквально ведя репортаж с места событий.

Они тогда так переплелись в своем лютом стремлении продолжить род, что помочь самцу было невозможно без убийства дамы сердца, а удрать ему удалось только потеряв конечности, которые самка ничтоже сумняшеся откусила. Жестокость в мире животных – база, основа, фундамент (голосом Дроздова). Но людишки тоже от пауков далеко не ушли. Только у нас разве что чаще всего самцы самок убивают, а не наоборот, что обидно.

Понятное дело, что у этого незадачливого четырехногого кавалера с полоской здоровья нелады, и я ее полностью восполняю. Но не выпускаю паука из контейнера и оставляю на столе, но так, чтобы была узенькая щель для воздуха.

Отсутствующие лапки у него тоже сразу же не выросли, но, может, тоже надо подождать.

Поэтому я, подумав немного, в перчатках вытаскиваю самого первого умершего таракана из помойки и аккуратно засовываю пауку в контейнер. Вдруг ему для регенерации еда нужна. Также капаю немного воды в маленькую крышечку и ставлю в паучью тюрьму.

Убедившись, что паук не вылезет и обеспечен всем необходимым для жизни взаперти, а фикус стоит на столе уверенно и падать не намерен, я оставляю своих подопытных кроликов в покое, и наконец-то занимаюсь собой. В шкафчике, откуда на меня трагически низвергнулся себе на беду таракан, я нахожу различные мази и почему-то алюмиспрей.

Озадаченно повертев в руках металлический тюбик, я, пожав плечами, ставлю его обратно. Раны алюмиспреем только животным обрабатывают. Что он здесь вообще забыл? На фиг я его купила? Домашних животных у меня нет, да и не в том я сейчас положении, чтобы их заводить…

Остальные мази и бутылочки тоже не шибко вдохновляют. Мазать ими рану не решаюсь. В итоге я делаю холодную ватную примочку из хлоргексидина и прикладываю к шее. Зачем только по ящикам шарилась, время тратила, тараканов пугала, если все равно обеззараживаю и лечу тем, что изначально стояло в холодильнике?

Затем я меняю бинт на правой ладони на новый, предварительно промыв ее тем же хлоргексидином. Перекисью водорода обрабатывать побоялась, так как слишком ярко помнила, как больно было в ресторане.

Раны от бокала так полностью и не зажили. Края ран до сих пор воспалены, но не болят и не дергают. Сукровица и желтоватая жидкость немного вытекают, но прямо на гной-гной не похожи. Уже хорошо. Буду наделяться, что заживет без последствий и, если повезет, то и без шрамов.

Пока я чинила себя, то вяло, без особого энтузиазма раздумывала о Системе и о новом ее свойстве, что только что раскрыла.

В общем, если суммировать все, что произошло на тот момент и что узнала, то вывод можно сделать один, и далеко неутешительный. В нынешней вселенной, если у тебя упало здоровье, то его озлобленная попаданка с читерской Системой может забрать. Точка.

Это все, что вам нужно знать про справедливость в этом книжном мире, да и в любом другом мире тоже. Наверняка в других реальностях такая же фигня творится. Если ты статист, фон или же того хуже – злодейка какая-нибудь проходная, то тебе определенно не жить.

Но в любом случае, власть над жизнью и смертью – это интересно… было бы, но нет.

Былого воодушевления, как тогда, когда узнала, что Система не бесполезна, больше не возникает.

Ныне сердце сжимают только настороженность и тревога. Ведь сложно сказать наверняка, чем может грозить в перспективе этакое своеобразное использование Системы: отнимает ли отведенное время моей жизни такие игры со здоровьем других живых существ или нет…

Да и над людьми не помешает опыты поставить, но как?

Я снова, как привязанная, возвращаюсь к зеркалу ванной и с тоской всматриваюсь в полоску здоровья, что ожидаемо уменьшилась, но опять же не фатально. Глядя в отражение, я тянусь над своей головой к полоске здоровья, но рука проваливается сквозь нее. Другие показатели также не интерактивны.

Пробую коснуться полосок на поверхности зеркала, но и тут меня ожидает неудача.

Что ж, стоило и думать. Вряд ли я могу воздействовать на саму себя. Это как на ноль поделить. Никто таким читерством не разрешит заниматься.

Постучав пальцем по зеркальной поверхности, я задумчиво кусаю губы и думаю-думаю-думаю.

До сих пор полоска лишь на капельку уменьшена. Недавние эксперименты фактически так и не истратили здоровья, поэтому не могу пока методом интерполяции оценить как вес тех или иных действий с Системой, так и запросов к ней.

Да и не буду же я целый день, как привязанная псина, бегать в ванную к зеркалу и контролировать показатели? Раньше это казалось такой хорошей и замечательной идеей, но для этого в квартире нужно безвылазно сидеть минимум пару дней, а я хотела съездить куда-нибудь еще, как можно скорее.

Значит, надо как-то решать проблему визуального контроля. Не таскать же с собой огромное зеркало из ванной, намертво прикрученное к стене. Нужно что-то более переносное и мобильное…

Как обычно со мной бывает, я слишком уж погружаюсь в решение возникшей проблемы, начинаю ходить мысленно по кругу и тупить на ровном месте и забываю обо всем прочем, отчего совсем уж неловко прикладываю ватку к ране на шее и, задохнувшись от острой боли, гневно отбрасываю примочку.

Насупившись, рассматриваю, как она кровавой кляксой растекается на полочке возле зеркала, где лежит всякая косметика, новая, явно недавно купленная и вскрытая, а после я щелкаю пальцами, чтобы приучить себя наконец не забывать включать и отключать Систему, и тем самым создать привычку – новый рефлекс, который привяжет активацию и дезактивацию к простому действию, не завязанному на мыслях, и дезактивирую Систему. Как только уменьшаю лишнюю нагрузку на мозг, а мигрень почти полностью проходит, то в голове сразу же возникает простое и элегантное решение мучившей меня проблемы.

Карманное зеркальце! Все гениальное – просто!

И чего тупила – непонятно… Неужели Система настолько интеллект режет?..

Боясь, что опять могу отвлечься на что-нибудь постороннее и забуду про зеркальце, сразу же иду в гостиную и спешно копошусь, шарюсь по ящичкам, по полкам, по шкафам, но не нахожу ничего похожего на карманное зеркальце.

Как же так…

Хотя чего я удивляюсь? Косметикой же не пользуюсь. Внешностью не вышла, поэтому и смысла наводить марафет вижу, раз рожей не вышел.

Раздраженная на саму себя, на свое упущение, что вроде такая сорока, какого только хлама в квартире нет, а нужного зеркальца не оказалось в наличии, я, досадливо махнув рукой, решаю, что зеркальце куплю при первой же возможности, а пока на показатели здоровья можно смотреть и в отражении экрана телефона.

Затем зачем-то возвращаюсь на кухню, но, постояв там с минуту, иду обратно в коридор, и долго-долго хожу туда-сюда в спутанных чувствах.

Вернувшееся воспоминание подстегивает меня, тревожит, вынуждает поторопится. Так и свербит и чешется от желания начать действовать дальше как можно скорее. Но как?

На работу сходила, и это помогло, но немного. Что еще можно сделать? Где достать информацию? К кому обратиться? Куда поехать?

Разведать, что стало со старой квартирой из сна, где жила раньше на проспекте Демьяна Темного или все-таки, как вчера хотела, поехать к какому-нибудь родильному центру и изучить, как над неродившимися детьми у беременных появляются показатели Системы.

Так-то выбор невелик, но важен, к тому же еще и кажется равноценным. Две дороги – два пути, идентичные полностью. Настоящая развилка налево и направо…

Вдруг от этого, казалось бы, ничтожного выбора в дальнейшем будет зависеть моя судьба?

Но помучавшись впустую, так и не прийдя ни к какому мало-мальски адекватному решению, то есть так и не определившись, куда поехать и что делать дальше, я в досаде на себя пинаю дверь на кухню, и она, затрепетав в петлях, захлопывается так громко и звонко, что звук бьет по ушам.

Я, растирая их, возвращаюсь в гостиную и обессиленно опускаюсь на печально скрипнувший диван. И, заметив, что на часах только четыре утра, без промедления плюхаюсь на подушку и закрываю глаза. Слишком рано я встала, для совы это немыслимо. Может, еще удастся уснуть…

Но сон не идет. Ни в какую. В голову лезут тревожные мысли, а в нос – вездесущий запах дохлятины. Вопрос: куда поехать (днем, конечно, а не сейчас, когда ночь на дворе) «налево» или «направо» – не оставляет меня ни на секунду. Отчего злюсь с каждой секундой все больше, что лишь добавляет излишнего керосина в пламя бодрости и мешает полноценно заснуть.

Как тут уснешь?

Но сна много не бывает, и я все равно стараюсь уснуть из принципа, но безуспешно. Только ворочаюсь, кручусь-верчусь. Тело чешется нещадно, подушка нагрелась, простыни мешают. Иногда кажется, что по мне проползает таракан. Как же гадко!

Да и в мыслях лучше не становится.

Теперь же в голове теперь юлой вертится разветвленное дерево связей персонажей и элементов, что были в СЛР, и те, что остались за кадром. Да, по факту оно небольшое. Казалось бы, о чем тут можно думать-то! Но из-за отсутствия по маломальской адекватной и полноценной информации оно превращается в нерешаемую задачу о трех телах!

А что делать, если в жанр СЛР пробралась антиутопия? Ведь нет и не было в книге начальницы даже упоминания РССР, РКВД, чипов, химтрейлов в небе, тотальной слежки и контроля, а уж такого подробного биографического бэкграунда у Лики не было прописано изначально.

Как это теперь починить и превратить обратно тупорылую любовную историю бандита и наивной девочки?

Я же не создатель этой истории! Я не автор – я тут ничего не могу! Может, поэтому и Система такая баганутая, потому что не для меня изначально предназначена?!

Не в силах справиться с непередаваемой тоской и глухой ненавистью, что вызывают у меня мысли о ситуации, в которой оказалась, я, окончательно распалившись, начинаю вслух философствовать, напутствовать и ругаться себе под нос:

— Вот тебе и простенькая любовная история, вот тебе и Юрьев день! Вот, что бывает, если историю до гвоздя не описать и не продумать! Нельзя опускать даже малейшие детали, нельзя ими пренебрегать – это самоубийство! —мой голос от долгого молчания подрагивает, звучит хрипло и незнакомо. — Нет никакой гарантии, что автор своей же истории не помрет и попадет в нее! Чем больше напишешь, тем больше козырей у тебя в руках будет!

Зашипев от боли, потому что случайно цепляю рану на шее простыней, я пару секунд гневно дышу, смотря на висящие лианы из паутины на потолке, а потом вновь начинаю чиать риторические нотации неизвестно кому:

— Помни о возможном попаданстве, автор! Не будь как моя начальница. Вот только от нее ошибок страдает почему-то не она, а я! — и я зло, от всей души несколько раз пинаю ногой спинку дивана в нарастающем бешенстве.

Замолчав на некоторое время, я переворачиваюсь с одного бока на другой, но сна ни в одном глазу, и снова начинаю ругаться:

— Вот поэтому надо прописывать все! Буквально все до гвоздя! А то не напишешь, как герои какают, и у них ануса не окажется анатомически или все это через рот будет делаться. Не прописал – сам виноват, и вселенная заполнит сюжетные дыры по своему усмотрению, идя по пути наименьшего сопротивления…

…И т.д., и т.п. так и бранюсь, ругаюсь по нарастающей и костерю на все лады начальницу, которая мне всю жизнь испортила в прошлой жизни, и в новой нагадила, навалила прямо от души под дверь.

В какой-то момент негодование охватывает все мое существо до такой степени, что отбрасываю от себя на пол простыню и переворачиваюсь на живот, уткнувшись лицом в подушку, и цепляюсь в нее руками.

Поговаривают, чтобы справится с эмоциями, нужно пойти в лес и поорать там. До леса далековато, да и как к нему поехать, если ночь беспроглядная на дворе стоит, поэтому нахожу компромисс и начинаю попросту орать в подушку громко и со вкусом. Она замечательно и весьма успешно глушит звуки, за что ей отдельное огромное спасибо.

И таки да, народная мудрость оказалась действующей. Эмоции, что нахлынули неудержимым потоком, схлынули, оставив пустоту, но наполненную не спокойствием и дзеном, а глухим раздражением на всю ситуацию, в которой оказалась.

Вконец оставив бесплодные попытки уснуть, я сползаю с дивана, подхожу к окну и выглядываю из-за шторы, аккуратно отогнув краешек ткани. Но на улице темно и холодно: морозный воздух, проникающий сквозь щели рамы, кусает и щипает кожу даже в теплой квартире, а фонари во дворе тускло мерцают и мигают сквозь ветви деревьев, не разгоняя окружающий мрак.

Разглядеть цвет автомобилей возле подъезда при таком неясном свете попросту невозможно, как ни силься, как ни старайся. И я крайне пожалела, что поленилась вчера: не сосчитала машины и не запомнила хотя бы их количество, а про цвет даже и не говорю… Но что бы это дало! За то время, пока я спала, могли приехать новые и уехать старые.

Досадливо поморщившись, я зачем-то дергаю штору, будто она виновата в моем упущении, и гардина начинает мелко трястись, а ткань колыхаться, разбрасывая вокруг, как грибные споры, облака пыли, вынуждая меня от греха подальше отпрянуть от окна.

Расчихавшись, я испуганно глотаю воздух, сообразив, чем мне грозили эмоционально-несдержанные действия. Вот чего я веду себя как кот? Хватит уже ронять висячие вещи с верхотуры! Не хватало себе еще на голову гардину уронить для полного счастья!

Слегка успокоившись, решаю зачем-то потрогать батарею: она еле теплая, но при этом в квартире достаточно тепло – вот где действительно заключена магическая магия в отличии от этих ваших Систем. Батарея почти холодная, а в комнате даже жарко!

Я некоторое время продолжаю бесцельно стоять возле окна, закрытого шторой, ткань которой тискаю, легонько поглаживаю, как кошку, полностью погрузившись в себя, задумавшись о чем-то, сама не зная о чем, а после усердно отряхиваю с ладони пыль, сажусь за стол и включаю старенький ноутбук, который до этого усердно игнорировала, не желая вскрывать сей ящик Пандоры.

— Так, хватит это терпеть! Мне нужна нормальная адекватная информация! Раз книжонка начальницы пользы в себе в этом плане не имеет, то будем исследовать на местах, — мотивирую себя вслух я. — Надо разобраться, как вообще здесь не развалился местный СССР. Поэтому не ленись, пожалуйста, и хоть немного изучи имеющийся местный лор. Да, до безумия ненавижу историю еще со школы, но выбора нет. В скучных лживых ангажированных статьи о былом, мертвом и протухшем, наверняка есть что-нибудь полезное. Просто по теории вероятности должно быть хоть что-то полезное…

Пока ноутбук медленно и кряхтя, как старичок, загружается, я больше ничего не говорю и завороженно слежу, как тикает секундная стрелка. Сейчас уже пять утра. Целых два часа прошло момента пробуждения. Так рано я редко просыпаюсь… точнее, вообще никогда.

А во всем виновато то, что я наконец выспалась, ведь легла вчера слишком рано – в семь вечера, да проклятое вернувшееся воспоминание, которое лишний раз доказало, настолько с сюжетной точки зрения глубока эта кроличья нора с Марианскую впадину.

Что теперь делать? Как выжить и не сдохнуть? Мне знания из книги вообще ничем не помогают… Да, по ходу, и не помогут в обозримой будущем! Вернувшееся воспоминание лишнее тому доказательство. Да и помощи ждать не откуда…

А ведь именно такова реальная реальность. Такова и больше никакова! Полнейший и беспросветный реализм, как он есть!

Это только в сказках попаданка после смерти в предыдущем мире вскочила, встряхнулась и побежала превозмогать в приключашках, по дороге собирая комплекты брутальных мужиков, что валятся ей под ноги штабелями, и расфасовывая их по карманам. А по факту, никому ты не нужен, никто тебе не поможет и никто тебя не спасет. А если еще и внешностью не вышел, то шансы на успех по типу не подохнуть, успешно изменив сюжет, стремятся к абсолютному нулю…

Только и можешь, что безвылазно сидеть в квартире, заниматься скучной бытовой ерундой, трястись, как последний осенний лист на ветру или как кролик под кустом, и надеяться, что в интернете найдется хоть какой-нибудь намек, как выпутаться из паутины, в которой запутался с концами.

А секундная-то стрелка – тик-так, тик-так, не останавливается ни на секунду, все бежит и бежит. Она олицетворение самой неизбежности, что неумолимо отсчитывает мою оставшуюся жизнь в мире романа, приближая к кончине с каждым мгновением. Вот бы остановить время навсегда…

Выхожу из оцепенения, только когда, пикнув, зажигается экран, и я приступаю к исследованию местного мира уже не поверхностно, как студент, учащий свои душные до тошноты, бесполезные билеты, а так, как и должны делать это правильные, классические, неунывающие попаданки – со всей ответственностью и вниманием.

Глава 29

Но, к сожалению, я – не классическая неунывающая попаданка, а самый, что ни на есть, обычный современный человек с целым возможным ворохом таких классических сопутствующих проблем, как тревожность, СДГВ и ОКР, что усугублены нарциссизмом и эмоциональной нестабильностью, помноженных на сварливый характер и сотню комплексов.

И если говорить проще, то психическими проблемами от общей массы человеков мало чем отличаюсь, и чуть ли не единственное мое достоинство – ответственность, что была методом кнута и пряника привита родителями с кучей слез и скандалов в детстве, мало чем помогает из-за проблем с усидчивостью и вниманием.

Наверняка, у меня, как и у множества других людей, есть скрытый, не диагностируемый синдром дефицита внимания, но проверить это не могу. Ни в прошлой жизни, ни в этой к психологам и психиатрам не обращалась, да и боялась идти к мозгоправу. Вдруг доломают то, что уже и так сломано годами самокопаний и рефлексий.

Как итог, психологические проблемы накапливаются и никак не решаются. Из-за чего всю осознанную жизнь была полностью лишена мотивации что-либо делать.

К тому же из-за воспитанного родителями чувства долга чувствую себя обязанной всем и каждому, стремлюсь все исполнять идеально, стыжусь, что ничего не делаю, что не понимаю с ходу элементарных вещей, постоянно корю себя за малейшие ошибки и проступки и ни на секунду не даю себе отдохнуть по-человечески.

Разве можно в токсичной среде, созданной своими руками, получать удовольствие от новых знаний и впечатлений, приобретать как новые умения, так и совершенствовать старые? О какой любознательности и желании, хоть что-то делать, может идти речь, когда каждое мое действие наполнено лютой самоненавистью к себе и вечным самобичеванием? Не жизнь – а каторга. Врагу такого не пожелаешь.

Но смерть в прошлом мире определенно расставила все по местам и, хоть немного, но помогла взглянуть на всю свою жизнь в ретроспективе, а внимательно изучив все со стороны, я все же смогла разобраться, в чем заключен корень всех моих бед во втором воплощении.

Вот оттого, что осозналась я больше, чем нужно, меня и корежит, как вшу на сковородке, вот эмоции и бьют через край еще больше, чем раньше. Потому что правда глаза колет – с этим не поспоришь. Особенно, если говоришь ее себе же в лицо, без прикрас, не оправдываясь и не смягчая горечь истины.

За эти два дня в новом для меня мире, я основательно обдумала все свои недостатки и пришла к неутешительному выводу, что так дальше жить нельзя. Жизнь слишком коротка, мне ли не знать. А угроза погибнуть от рук Марата лишь усиливает желание перевернуть все с ног на голову (ага, прямо так, когда обещаешь самому себе с нового года начать жить правильно: спортом там позаниматься или саморазвитием, но в результате так ничего и не делаешь).

Поэтому я решила наконец смириться со своими психофизиологическими особенностями и больше не идти против течения. Скажем так, не заставлять расти волос внутрь кожи, то есть больше не насиловать саму себя, не сопротивляться и не давить, не заставлять делать то, что для меня изначально слишком сложно или тяжело.

Возможно, в радикальном желании перестать мучить саму себя не последнюю роль сыграл постоянный страх перед внешним врагом в виде Марата с Катериной и Председателем. А что может настолько сильно осознаться и помочь собраться с силами, чтобы измениться? Только инстинкт самосохранения. Только он способен так подстегивать не хуже настоящего кнута.

В общем, к чему сейчас было такое долгое и такое нудное-пренудное вступление?

Да ни к чему.

Ковыряться в самой себе, пытаться найти глубинный смысл в собственных действиях и поступках, разбираться в причинно-следственных связах, что опутали меня, как паутина, — мое любимое занятие – второе, после еды и сна.

И вот прямо сейчас, вместо того, чтобы сидеть в интернете и без лишней саморефлексии изучать историю новой вселенной с момента большого взрыва (если он, большой выбух, здесь вообще был, конечно) или, пойдя по пути наименьшего сопротивления, хотя бы начать исследование мира книги с малого, с микроскопического даже – с Древней Руси, я невидящим, расфокусированным взглядом смотрю на экран ноутбука и бесцельно вожу мышкой по экрану, периодически тыкая ею в значки всяких программ, назначение которых мне совершенно неведомо.

То есть вместо исследования внешнего мира занимаюсь анализом внутреннего, и тем самым просто-напросто тяну время, оттягивая неизбежное.

Но раз уж я решила быть всегда честной сама с собой, то причина моего ступора и нежелания читать исторические хроники проста – страх.

Мне страшно.

Как же не хочется воочию убедиться в том, что мир действительно кардинально отличается от старого.

Одно дело, когда по какой-то причине в девяностые огромная страна не развалилась на отдельные государства с характерными звуками распада СССР. И совсем другое дело, когда остальные исторические события полностью исказятся до неузнаваемости.

Еще в прошлой жизни, в старом мире, я замечала изменения реальности – так называемый эффект Манделы. И нет, это – не ложная память, как любят некоторые альтернативно одаренные личности самоутешаться, а после и самоутверждаться, обвиняя других людей в дырявых мозгах.

Конечно, когда поменялись какие-то детали и фразы в фильмах, в брендах, в истории, в географии и т.д., то, из-за эффекта Манделы, доказательства у тебя на руках остаются только косвенные. И это в лучшем случае! А в худшем – приходится уповать лишь на собственную память.

Из-за чего тебя постоянно обвиняют, что помнишь не так, что понял не так, что учился в школе не так, да и вообще ты полный и беспросветный дундук, в отличии от нормального здравомыслящего человека, умного-разумного и с супер-памятью, у которого все изменения реальности (они же манделы) не изменения вовсе. Да и вообще, все это ложная память – сто процентов! Зуб отдать готовы ради этого утверждения, и если не свой, то хотя бы мамин.

И ты веришь этому здравомыслящему человек и не одному такому, ведь миллионы мух не могут ошибаться. И постоянно обвиняешь самого себя в сумасшествии, ведь так гораздо и проще, и легче, и привычнее для окружающих, да и, если честно, полезнее для своего психического здоровья.

Но так бесконечно продолжаться не может, и вот в какой-то момент, чисто по теории вероятности, тебе выпадает такое жесткое изменение реальности – такое, что больше никак не получается обвинить самого себя в шизофрении.

Например, в какой-то момент ты просыпаешься утром, а за окном – дерево!

«Да что такого?» — скажете вы.

«Да ничего! — скажу я. — Все нормально… Вот только вчера не было этого огромного дерева за окном!»

Но вот – раз! И оно тут за одну ночь просто появилось и внаглую торчит посреди привычного пейзажа, своим существованием ломая логику мира, что мозг строил с рождения. И уже не оправдаешься ложной памятью, ведь сраного дерева вчера за окном точно не было ни в каком виде – даже в виде жалкого ростка, да и следов, что его ночью краном воткнули в землю, тоже нет.

И все! После такого вопиющего случая несоответствия памяти и реальности мозг больше не игнорировать неприглядную правду и после, как говориться, приехали – конечная станция.

Это как с потерей девственности – раз и навсегда, и бывает только один раз в жизни. Так и с манделами. Если начинаешь их замечать, то больше не сможешь не видеть их. И каждое изменение реальности становится для тебя, как тупым ножом по сердцу, как твое личное оскорбление.

Ты злишься, бесишься, не понимаешь причин происходящего, не понимаешь, почему мир багуется и ломается. И никак это не исправить, и никак на это не повлиять.

С первой словленной манделой проходишь все стадии смирения с неизбежным. Сперва, как только схлынули шок и удивление, начинается отрицание – неверие в происходящее, затем гнев – бешеная злоба из-за несоответствия информации, записанной в памяти, с реальностью, потом торг – убеждаешь себя, что ты шизик и твое место в дурке, дальше депрессия – вспоминаешь, как было до эффекта Манделы, печалишься или радуешься, если изменение оказалось вдруг в положительном ключе, что хоть и редко бывает, но бывает, и, наконец, доходишь до финальной стадии принятия – смиряешься с манделой и живешь дальше… До следующей манделы.

Но самое смешное и самое страшное во всем этом не то, что ты видишь манделы, а то, что всегда найдется упоротое и слепошарое существо, которое мамой клясться будет, доказывая, что этого изменения реальности не было и что эффекта Манделы не существует, да и вообще так всегда было – ты просто не помнишь.

Вот таким образом, медленно и не спеша, шаг за шагом, периодически ругаясь с упоротыми людьми, что утверждают, что реальность стабильна и неизменна, а ты просто поехавший на всю голову, постепенно учишься жить с эффектом Манделы.

Со временем эмоции приглушаются, и с каждым изменением становится проще, все проходит гораздо легче для психики. Привыкаешь и уже подмечаешь манделы больше машинально, чем осознанно. Стараешься не сосредотачиваться на них и пытаешься малодушно игнорировать.

А как иначе? Ведь мозг не любит манделы. Из-за несоответствия памяти с реальностью он страшно злится непонятно на что (возможно, из-за своей беспомощности перед необъяснимым физическим феноменом, а может из-за того, что изменения запоминать приходится, а мозг ленив), а много злиться вредно для здоровья.

Я же сейчас оказалась в гораздо худшем положении, чем обычно. Мое перерождение, мои старые воспоминания о предыдущем мире – страшный сон для мандельщика со стажем. Ведь когда изменений безумно много, настолько, что мозг попросту не справляется, психика начинает буквально сбоить и трещать по швам.

А учитывая, что мой разум и так покорежен ПТСР из-за воспоминания о смерти в прошлом мире, то неизвестно в какой момент и от чего можно окончательно поехать крышей. И не угадаешь, какая новая информация о исторических событиях, противоречащая воспоминаниям и знаниям из старого мира, может ускорить процесс разрушения психики в разы. Поди разбери, что станет спусковым крючком и точкой невозврата, а что нет. А если я утрачу разум, то… То все! Это конец!

От мыслей об возможном безумии я вздрагиваю и слишком сильно сжимаю компьютерную мышку, отчего она начинает трещать, а кисть сводит от боли. На глаза невольно наворачиваются слезы, и экран ноутбука расплывается.

Мне страшно... Безумно страшно!

Я хочу вернуться в старый мир или хотя бы не помнить предыдущую жизнь, но я понятия не имею, как стереть из мозга эти проклятые воспоминания! Не биться же головой об стену?

…В конце концов, эмоции попускают меня, и я, устав бессмысленно пялиться в экран ноутбука, все же открываю браузер и начинаю поиск в интернете.

Но тут-то и начались первые трудности.

Потыкавшись как слепой котенок по разным сайтам сомнительного содержания с откровенно квасной пропагандой и восторженными дифирамбами коммунизму, социализму и прочему -изму, я с большим трудом нахожу более-менее приличный источник информации. Приличный по сравнении с другими, конечно.

Им оказался своеобразный аналог википедии под названием «Общая интернет-энциклопедия». И хоть он выглядит относительно адекватно, проверить, насколько в ней статьи политически ангажированы, нет никакого легального способа. Поэтому выбирать не приходится, потому что скорее всего, другого источника знаний и не найти.

Например, через плохо работающий поиск на английском языке я пробовала набрать адреса иностранных сайтов, какие только удалось припомнить из старого мира, но ни на один сайт попасть не удалось.

Доступ на иностранные сайты заблокирован. Окончательно и бесповоротно.

О чем недвусмысленно сообщается при попытке сунуться, куда не следует. Когда пытаешься открыть иностранный сайт, то на белом фоне крупными красными буквами тут же высвечивается предупреждение, типа ай-яй-яй, так делать нельзя, а после перечисляются номера статей уголовного кодекса РССР, которые такое действие нарушает, вместе с перечнем возможных наказаний за недостойный, для законопослушного социалистического гражданина, поступок.

Причем написано само предупреждение достаточно агрессивно, с намеком, что если начну упорствовать, то мною заинтересуются уже более основательно. А если учесть прошлое моей семьи, это уже будет окончательный и бесповоротный бэд-энд. Бесполезному жениху даже марать руки об меня не придется: РКВД сделает все по красоте – гораздо оперативнее и чище, чем какой-то местнячковый бандит.

Но даже не смотря на угрозу сделать ситуацию хуже, чем уже есть, я все равно попробовала решить проблему заблокированных сайтов. Потому что не люблю все-таки запреты как таковые. В принципе. Прямо как кошка, которой очень надо за запертую дверь, а ее туда не пускают.

Поэтому поискала альтернативу доступа к вожделенным сайтам других стран. Но, как оказалось, самого понятия ВПН или прокси даже не существует в этом мире. Да и похожих способов обхода блокировок не обнаружила, сколько бы ни искала. Даже аналогов нет! Хотя, может, я просто плохо старалась… Ну, или даже не знаю, что искать нужно и где…

В любом случае, я на удивление быстро сдалась и оставила бесплодные попытки дорваться до зарубежных источников информации, а ведь обычно, когда какая мелкая и дурацкая проблема бросает вызов, я до талого упорствую и пытаюсь в акте превозмогания зачем-то решить ее.

Вот по итогу, не имея выбора, я и остановилась на аналоге википедии под названием «Общая интернет-энциклопедия». На сайте, под завязку заполненный статьями, что партия ЦК КПРС утвердила, о чем и сообщает плашка сверху страницы: «Доступ разрешен согласно постановления №562-57ЕТ-56 от КРиН, дополнительно утвержденного на съезде ЦК КПРС №119».

Постановления от КРиН? Так-то я-то догадываюсь, что скорее всего это местный аналог РКН, который в прошлой жизни своей цензурой даже в анусы граждан залазил, но все равно надо бы проверить. Поэтому больше из желания подтвердить свое предположение, чем из любопытства, я начинаю искать в интернете, как расшифровывается КРиН.

…Собственно, как я и думала, КРиН – это комитет по регулированию информации.

Что ж, в новом мире у цензурного органа власти хотя бы посимпатичней аббревиатура получилась, и на том спасибо. По крайней мере, чтобы отвести душу, можно сокращение переделывать в различные забавные или похабные обзывательства, чем местное народонаселение активно и пользуется, переиначивая КРиН то в КРеН, то в ХРеН.

Когда я нахожу сайт надзорного органа КРиН, то залипаю чуть ли не на целых пять минут, разглядывая сверху страницы странный логотип, полностью состоящий из одних букв.

Слишком уж необычный шрифт использован для него: весь такой извилистый, готический, слитный, без единого разрыва между элементами. Он перетекает, извивается, течет и меняется, напоминая при этом змею или червя, и слишком уж сильно отличается от плакатного стиля коммунизма или социализма с его прямыми рублеными буквами, примитивными слоганами и призывами.

Подобный графический стиль и начертание букв и символов ожидаешь увидеть в каких-нибудь гримуарах или средневековых книгах, но никак не в современности.

Выглядит прямо как магическая печать, рунический став или колдовская вязь – иначе и не скажешь! Аж жуть берет…

Эффект зловещей долины в действии…

Но на иероглифы из Игровой Системы даже и близко не похоже, а жаль…

И чем дольше я рассматриваю необычный логотип, тем страннее себя чувствую…

Мысли постепенно утекают из головы как вода, а сознание медленно пустеет…

И лишь когда где-то в глубине квартиры что-то громко хрустнуло (кто знает, была ли это дверь от холода, рама окна или нечто похожее), вспоров тишину ночи, как нож масло, я вздрагиваю от неожиданности. Выброс адреналина отдает болью в сердце, и я словно выныриваю из странного бездумного оцепенения, в который впала при взгляде на логотип сайта КРиНа.

Чтобы стряхнуть наваждение, я мотаю головой так, что она начинает кружиться, растираю глаза ладонями до рези, до черных мушек, но лучше почему-то не становится.

Как только я пробую хоть что-то прочесть на сайте КРиНа, то постоянно взглядом цепляюсь за этот проклятый логотип и, словно потеряв волю, замираю как мышка перед змеей.

Лишь когда, бессознательно протянувшись к ране на шее, где перекатывается камешком чип, и начинаю расчесывать ее, то окончательно прихожу в себя от резкой боли. Однако, полностью прогнать странный дурман из головы я так и не смогла, даже для надежности дополнительно укусив себя за руку до крови.

Жопой почуяв, что ничем хорошим это не окончится, так как полноценно оторваться от созерцания витиеватого логотипа на сайте КРиНа, видимо, физически невозможно, я все же чудом умудряюсь пересилить себя и закрыть этот в прямом смысле проклятый сайт.

Освободившись от непонятной штуки, лишающей воли, я некоторое время сижу в шоке, пытаясь осмыслить, что вообще произошло-то!

Чувствую себя сейчас так, словно только что резко очнулась ото сна или же поднялась с постели после продолжительной болезни. Все тело знобит, голова как свинцовая, да слабость страшная, хоть ложись на пол да помирай.

Черт-те что! Прямо какой-то гипнотический эффект у этого логотипа. Он типа смертельного файл, что ли? Значит, здесь еще существуют всякие странные штуки, на которые нельзя смотреть, как в глаза василиску? Только этого не хватало… Хотя чему удивляться уже. Всего лишь очередная странность этого мира в копилке необъяснимых странностей.

К счастью, постепенно негативные эффекты, своеобразный дебафф от логотипа на сайте КРиН, ни с того ни с сего наложенные на мой организм, сходят на нет, и я наконец возвращаюсь на сайт энциклопедии и приступаю к изучению истории этого мира…

И, собственно, через три часа и заканчиваю.

Без особых успехов.

Что ж, это следовало и ожидать, объять необъятное не получилось. Опять мои возможности не совпали с ожиданиями.

Начнем с того, что я так и не добралась до самой-самой первой статьи, с которой по логике и должна была начать – «Формирование государства Древней Руси», где, наверное, должно было рассказываться о том, как всяких варягов на правление приглашали и тому подобное, то есть так и не узнала, каковы здесь были первые ростки государственности, из которых в последствии сформировалась страна, где я имела счастье или несчастье уродиться сперва в прошлом мире, а затем переродиться и в новом.

А все потому, что имею отвратительную привычку читать и учиться не последовательно и методически, как требует того здравый смысл и логика, а как попало: вечно лезу смотреть, что посередине происходит или в конце.

Поэтому, как раб своей тревожности, которая бесконечно подзуживает, требует, кричит, вопит, что надо бежать, лететь, торопиться, лишь бы только остаться на месте, я чересчур нетерпелива, и повинуясь своим внутренним порывам проспойлерить себе все, что только можно и нельзя, и тем самым успокоиться, стала бегло просматривать названия других статей и взгляд зацепился за то, что…

Татаро-монгольского ига не было!

Даже не поверила сперва, решила, что, может, информация про него в других статьях где-то припрятана, но ига действительно нигде нет.

Насколько бы я плохо ни дружила в школе и университете с историей, насколько бы она плохо бы мной ни запоминалась, сколько бы мозг старательно не стирал любые исторические факты из нейронов мокрой тряпкой, но все же кое-какие остаточные, поверхностные знания у меня остались.

Поэтому хотя бы в общих чертах имею представление о том, что из-за феодальной раздробленности, когда на Русь хлынули орды монголо-татаров, кочевников азиатской национальности, чей разрез глаз так похож на всем известный женский половой орган, то захватили ее, разграбив и поставив на счетчик: постоянно требовали платить дань, а иначе устраивали набеги и творили прочие бесчинства.

Длился этот исторический ивент мало-помалу лет двести, пока, наконец, объединенные целью победой над общим врагом русские княжества не одержали крупную победу над монголо-татарами в Куликовской битве, и феодальная раздробленность начала постепенно превращаться в феодальную целостность с центром вокруг Москвы.

После того, как Русь окончательно скинула с себя ярмо татаро-монгольского ига, государство полностью сформировалось заново из разрозненных княжеств, завершив этап междоусобиц между отдельными правителями.

Так развивались исторические события в прошлом мире.

Здесь же никогда не было нашествия кочевников как такового. Вместо этого целых два века, что должно было быть занято сборами дани и прочими бесчинствами татаро-монгольского ига, длилась феодальная раздробленность, также закончившаяся созданием единого государства и победой боярского княжества над другими.

Новой столицей тоже стал небольшой городок на том же месте, где в прошлой жизни располагалась Москва. Его сперва прозвали Московией – но очень недолго, и буквально через пару лет переименовали в Боярск. Поныне город так и называется, что объясняет странное название времени в новостях – боярское, вместо привычного мне – московского.

Однако, что же это получается? Феодальная раздробленность в этой вселенной продолжалась почти четыре века вместо положенных двух. И судя по тому, что описывается в статье, такой тогда творился беспредел, такие кровавые бои между отдельными княжествами были стенка на стенку каждые год, а то и каждые полгода, что от татаро-монголов меньше вреда было бы, чем от местных князьков. Жадные до власти, они все время проводили в вечных склоках между собой, прямо как горожане средневековой Флоренции, хроники которой так красочно и скрупулезно задокументировал Макиавелли в своих трудах.

Короче, вот и ответ тем альтернативно одаренным челикам из старого мира, которые с пеной у рта утверждали, что если бы не было татаро-монгольского ига, то русские бы уже давно бороздили космические просторы, построили коммунизм и на Альфа Центавру слетали бы…

Но, как видите, на практике все оказалось не так оптимистично: просторы не бороздят, коммунизм недостроен, а на Альфу Центавру так и не слетали, а лишь цапались на два века больше, чем нужно, прежде чем собрались в одного общего покемона… то есть в одно крупное государство с единым правителем и общим центром в виде Боярска.

Но я и не удивлена.

Хоть здешние исторические события в отдельных аспектах кардинально отличаются от старого мира, но все же, если посмотреть на историческую картину в целом, концептуально, то особых изменений-то и нет, потому что причинно-следственную связь не обмануть, как ни старайся. Вселенная все равно свое возьмёт и даже с горкой прихватит.

Если вспомнить, как работал эффект Манделы в прошлом мире, то можно догадаться, что все же есть некий предел изменений реальности, который может пройти безболезненно для причинно-следственных связей и который у вселенной получится компенсировать смежными событиями, не слишком искажая сложившуюся историческую картину за счет того, что придерживается фиксированных временных рамок и ключевых дат.

Например, все те князья, их дружинники и войска, что в этом мире остались живы, а не погибли, как в прошлом мире, из-за нападения татаро-монголов, устроили адскую резню, настоящую королевскую битву между собой, утопив территории Руси в крови братоубийственной вражды, тем самым продлив феодальную раздробленность на два века больше, чем в том была необходимость.

Однако, если бы русское государство сформировалось заново из мелких княжеств на два века раньше, чем нужно, то неизвестно, к каким последствиям это могло бы привести. И ведь это касается не только феодальной раздробленности на Руси, но и других событий в этом мире тоже, об изменениях в которых я еще пока не прочитала.

Но на беглый взгляд, временные рамки всех исторических периодов здесь плюс-минус соблюдаются относительно прошлого мира, что и следовало ожидать. Ведь значительное смещение исторических периодов чревато глобальными последствиями.

В таком случае нынешний мир слишком бы уж кардинально отличался от старого. Весь вектор развития человечества мог бы пойти в другую сторону, и антураж современного любовного романа был бы разрушен, что недопустимо с точки зрения сюжета книги, написанной начальницей.

Здесь могли бы появиться какие-нибудь инопланетяне, древние русы с рептилоидами или магия с драконами. Хотя еще не вечер, конечно. Может быть, они тут тоже есть за кадром основного сюжета.

Ведь в этой вселенной для особо ностальгирующих и сочувствующих личностей по советским временам присутствует и СССР местный, и ГУЛАГи с расстрелами, и карательный отдел РКВД, и партия коммунистическая, которая чуть ли не в анус заглядывает своим верноподданным. Все по красоте для любителей антиутопий.

Но даже будучи морально готовой к сюрпризам и значительным искажениям в местной истории относительно прошлой жизни, я все равно настолько зависла на том факте, что татаро-монгольского ига не существовало и что даже предпосылок для его возникновения не было, отчего, разозлившись, как это частенько бывает при столкновении с изменениями из-за эффекта Манделы или чего-то подобного, я потеряла всяческую мотивацию дальше углубляться в говна… то есть в глубины древнерусской истории.

Никогда бы не подумала, что отсутствие в исторической хронике низкорослых узкоглазых бармаглотов на конях может настолько сильно деморализовать!

Поэтому только поверхностно пробежалась взглядом по тексту статьи про феодальную раздробленность, раз уж открыла ее, но затем все же втянулась, начала читать, и…

Иван Калитка – это же ведь Иван Калита, да? Да?! Почему Калитка-то?!

Собственно, Иван Калита, который тут Калитка, стал последней каплей, и я точно на сегодня поставила точку в изучении истории древней Руси.

Затем, бегло просмотрев названия следующих статей, обнаружила, что Петр Первый тут тоже существовал, хоть выглядит на портретах, конечно, непривычно, по-другому: не с кудрявыми волосами, а с прямыми, и росточком здесь он не вышел – весь низенький такой и щуплый. Однако, это ему совсем не помещало также город на болотах основать в 1703 году, сделав его новой столицей Российской империи. Разве что названа она была не Санкт-Петербург, а Святой Петрбург, потому что местный Петр Первый оказался не настолько фанатичным западником и более лояльно относился к боярам, но дворян все же, как отдельное сословие, он создал.

Царскую Россию с императорами и императрицами, с их дворцовыми переворотами и бунтами крестьянскими, я, по сути, малодушно скипнула, оставив на потом. Главное, Российская империя существует, а нюансы и отличия от прошлого мира непринципиальны.

После того, как я обнаружила, что татаро-монгольского ига тут никогда не было, а события все равно плюс-минус укладываются в старые временные рамки, то смысла ловить блох в исторических фактах больше не вижу, так как некие глобальные и важные события останутся неизменными в любом случае.

Поэтому перехожу сразу на начало двадцатого века, что и изначально было моей целью. Ведь возникновение местного СССР – основная причина, почему я вообще решила изучить местный лор.

…Я же уже упоминала, что ненавижу историю в любом ее проявлении?

Она мне мозг кипятит сильнее, чем попытки представить четырехмерное пространство вместе с тессерактом и бутылкой Клейна или же использование загадочной во всех отношениях Игровой Системы.

На уроках или же на лекциях по истории я зевала, умирая от желания упасть на парту и уснуть, секунды считала до конца, бездумно конспектируя за преподавателем.

Даты, факты, события, имена учила по принципу: в одно ухо влетело, в другое вылетело. Только у причин, следствий и предпосылок исторических событий был маленький шанс задержаться в моей бедовой голове. И стоило после экзамена, проверочной, контрольной выйти за порог, как мозг тут же всю душную историческую информацию – вжух, и уничтожил!

Теперь же подобная особенность мышления вкупе с природной ленью сыграли со мной злую шутку.

Я вот раньше постоянно ругалась на себя, что у меня слишком фрагментарные знания о сюжете романа, что запомнила далеко не все, когда читала книгу, хотя в действительности проблема заключается в другом: я в принципе обо всем имею лишь поверхностное представление.

Жалкие остатки знаний, полученных во время обучения в школе и университете, на практике оказались голимым мусором, который даже приложить некуда и который никак не собрать в стройную картину мира. К сожалению, перерождение не подарило мне суперспособности попаданки с бесплатными справочниками обо всем на свете, загруженными напрямую в голову.

Или хотя бы был бы у меня доступ в интернет из прошлой жизни! Но чего нет, того нет…

Понятное дело, когда я, владея таким замечательным багажом знаний, которых и нет, открыла статью про революцию в России, то буквально была не в силах разобраться, в каких деталях это знаковое историческое отличается от подобного из старого мира.

А все потому, что от полноценных знаний о коммунистической революции я умудрилась ловко увернуться, не выучив ни строчки наизусть. Просто-напросто повезло, и эта тема как-то незаметно прошла мимо меня: ни параграф не читала, ни проверочной не писала, ни на экзамене не отвечала – лишь вполуха слушала учителя и преподавателя, не шибко утруждая себя запомнить хоть что-то.

Только благодаря тому, что даже при смене формы правления и государственного устройства новые власти в девяностые не смогли, да и не пожелали избавиться от тысячи следов коммунистического строя, я хотя бы имею представление, кто такой Ленин, а еще помню пару дат – 1905 и 1917 год.

Но об этом все знают! Покажите пальцем на того, кто – нет!

Из-за того, что рожа Ленина повсеместно присутствует в памятниках, а даты – на различных памятных табличках, не знать хотя бы об этом – было бы совсем позорно!

Хотя, конечно, изначально я все равно была настроена достаточно оптимистично и думала, что если начну читать про революцию в России, то вспомню хоть что-то из старых знаний. Ну быть такого не может, чтобы я совсем-совсем не запомнила даже минимум из рассказов учителя по истории или из университетской лекции!

Но тщетно. Сколько бы я ни старалась, ни мучилась, напрягалась, насилуя уже в хлам разгоряченный разум, а в результате ничего дельного так и не добилась.

В конце концов, я сдалась и, оставив бесплодные попытки сравнить ход революции из двух разных вселенных, стала искать отличия только в том, что помнила наверняка, а это отдельные фамилии глав СССР и их примерные временные рамки правления.

Но с политиками здесь тоже оказалось все не слава богу. И если сравнивать их с аналогами из старого мира, то они выглядят как-то странно, несуразно – как политикосодержащие продукты, идентичные натуральному. По-другому и не скажешь.

Например, начнем с того, что главный символ большевиков (кстати, они здесь называются не большевики, а коммунсоциалисты (объединение двух направлений - коммунистов и социалистов), а меньшевики – капиталисты) и мозг революции в России – Ленин здесь… существует.

А вы что подумали? И даже броневик, на котором он речи толкал, в наличии.

Вот только здесь его псевдоним не Ленин, а… Нет, не Членин, как можно было бы подумать изначально из-за созвучности слов, а Грибин!

Ага-ага, как в той странной зафорсившейся шутке из интернетов из прошлой жизни про то, что Ленин – это гриб, что лежит в мавзолее и мицелий свой плетет, а как проснется, так и начнется зомби-апокалипсис по всей планете. Нечто подобное красочно описывалось в различных городских легендах и крипипастах нижних интернетов, хотя, конечно, проверить потенциальную правдивость шуточных историй уже невозможно – в тот мир больше не вернуться…

Как бы то ни было, в тутошней реальности Владимир Ильич Ленин (при рождении – Ульянов), именуется Владислав Васильевич Грибин (при рождении Ульев). Но на этом отличия заканчиваются. Лицом местный Ленин сильно смахивает на оригинал, даже жиденькая бородка есть. Поэтому с натяжкой и при большом воображении можно представить, что Грибин практически идентичен Ленину, пусть и с небольшими нюансами.

Следующим главой РССР после Грибина стал Исаак Вольфович Сигуа (фамилия при рождении – Членистоногов) – местный Иосиф Виссарионович Сталин (у которого была фамилия при рождении – Джугашвили). Как и его аналог из прошлого мира, он после смерти символа революции живенько заграбастал власть в свои руки и организовал РКВД, который и сохранился до нынешнего времени без реструктуризации и каких-либо глобальных изменений.

Из необычного: когда начались репрессии в 30-х годах (те самые сталинские репрессии из старого мира), то почему-то этот местный Сталин решил сменить свой красивый псевдоним Сигуа на Членин, и стал зваться по документам Исаак Вольфович Членин.

Сложно сказать, почему он поменял свой старый псевдоним на новый, не шибко благозвучный. В статьях конкретных причин для такого внезапного поступка не указывается, поэтому можно только предполагать, что сделано это было из каких-то личных или эстетических соображений: например, для того, чтобы перекликалась с фамилией при рождении или что-то вроде этого.

Зато нашлась отгадка, откуда взялась смешная улица Членина, по адресу которой находится пятиэтажка, где я вынуждена снимать квартиру. То есть, по сути, это что-то вроде местной улицы имени Сталина, только здесь прозванной улицей имени Членина.

Да, звучит крайне странно и неблагозвучно… Ну и ладно.

С этим ничего не поделать, только смириться с существующим положением вещей в новой реальности. К тому же в прошлой мире смыслы отдельных слов тоже частенько менялись чуть ли не в прямом эфире, специально или ненарочно, но все же… Поэтому чему удивляться, что то или иное слово здесь также превращается в шуточное, а подчас и в ругательное.

А вообще, изначально слово «член» не имело негативной коннотации и в те бородатые года перекликалось со статусным – член Партии. Это уже намного позже, сперва втихаря – в семидесятые-восьмидесятые, а затем вполне себе громогласно – в девяностые, народ начал шутить на эту тему, и в какой-то момент слово «член» приобрело второе рождение в качестве нового значения и стало популярным синонимом для полового мужского органа. Из-за чего фамилия Членин превратилась в сплошной непроходимый полигон, где социалистические граждане упражнялись в остроумии и соревновались в скабрезных шуточках.

Забавно получилось, что во времена сплошных расстрелов и репрессий никто и пикнуть не смел, а уж тем более помыслить о том, чтобы придумать что-то неприличное, оскорбляющее лицо действующей власти, и начать распространять среди граждан самоубийц не нашлось. Только когда гайки слегка раскрутили и гласности немножко с барского плеча всем отсыпали, тогда-то появилось и неприличное второе значение у слова, изначально имеющего нейтральный окрас по смыслу.

Но удивляться тут нечему, благоразумие и осторожность, а если более прямолинейно охарактеризовать такой подход – трусость, естественное свойство большинства людей, и я не исключение. Они-то и определяют поведение и поступки граждан РССР. Лезть на рожон себе дороже.

Затем, как и в прошлом мире, после странной и, возможно, не совсем естественной смерти Членина трон коммунистический занял после десяти лет смуты некий активный партийный деятель по фамилии Клещев. Судя по всему, что описывалось про него в статьях, он является прямым аналогом Хрущева, но, к сожалению, вспомнить имени и фамилия Хрущева я не смогла, как бы ни старалась, поэтому сравнить изменения местного аналога хотя бы по паспортным данным не получилось.

Отвоевал себе власть Клещев также у некого Малышева, который, скорее всего, прототип Маленкова, и у Берии, который хоть сохранил свою фамилию, но имя он имеет здесь очень необычное, змеиное – Асмодеус. Да, как звали Берию в старом мире, я тоже, конечно же не помню, но точно не так, как здесь.

А имечко-то какое колоритное-то! Больше подходит для какого-нибудь демона или иного апокрифичного персонажа, а не для политического деятеля. Неудивительно, что из-за своеобразного имени Берию-то и в этом мире частенько обзывали то рептилией, то змеюкой, то гадюкой все кому не лень, а после и вовсе прозвище полноценное дали – Змей.

Все же от судьбы не уйти: и в этом мире Берия тоже расхаживает в очках, и местный Сталин также называет его рептилоидом из-за странных глаз за очками. К тому же местному Берии аналогично не повезло, как и его подобию из моей прошлой жизни, и он вместе с его соперником – Малышевым, потерпел сокрушительное поражение в борьбе за власть в партии КПСС.

А с единоличным воцарением Клещева началась всем известная кукурузная эпопея с Кузькиной матерью, перемежающаяся с переменным успехом то борьбой со сталинским, то есть членинским наследием, то попытками наоборот еще сильнее прикрутить гайки гражданам РССР, чем это было даже при Членине, то есть так называемой хрущевской оттепели здесь и не было вовсе.

Затем после значительного скандала, который лишь послужил своеобразным поводом убрать с руководящей должности ставшего вдруг неугодного для остальных сопартийцев Клещева, его заменил на посту главы партии некий престарелый мужчина по фамилии Бражник.

Как можно догадаться, этот политик – кто-то вроде Брежнева. Период его правления РССР, как и в прошлом мире, ознаменовали спокойные, даже сытые года, которые к восьмидесятым после смерти Бражника, стали весьма неспокойными, так как к власти пришел местный Горбачев по фамилии Горьянов и началась смута великая, и закачался, рассыпаясь, РССР – великий колосс на глиняных ногах, краской красной окрашенный и звездами осыпанный…

Глава 30

Но, прежде чем узнать, что же из себя все-таки представляли девяностые этого мира, пришлось вернуться немного назад – к статьям о самых известных военных конфликтах двадцатого века.

К сожалению, знания о войнах прошлого у меня тоже стремятся к абсолютному нулю и знаю о них, столько же, сколько и про красную революцию, и про последующую гражданскую войну, то есть практически ничего. Поэтому единственное, в чем могу быть уверена наверняка: здесь мировые войны сохранились в том же количестве и вроде как остались примерно в тех же временных рамках.

А в остальном… Я снова тщетно попыталась сыграть в игру «найди десять отличий между аналогичными событиями из разных вселенных» и, естественно, проиграла. К примеру, так и не смогла адекватно сравнить с тем, какой была, например, Первая мировая война в прошлом мире с аналогичной тут.

Поначалу при беглом прочтении мне показалось, что Первая мировая война плюс-минус осталась прежней. Однако, все оказалось не настолько радужно. И по итогу даже остаточных знаний оказалось достаточно, чтобы сделать неутешительный вывод: Российская империя вышла из Первой мировой войны гораздо хуже, чем в прошлом мире, и революция вместе с гражданской войной из-за этого получилась более продолжительной и разрушительной, более кровавой и страшной, более безумной и жестокой, и привела к огромному количеству бессмысленных смертей.

В этой книжной вселенной всю царскую семью: не только императора, но и всех детей – не просто расстреляли, а буквально пытали на потеху публике несколько часов на площади, потрошили и резали, как свиней, медленно и со вкусом максимально растягивая этот процесс.

И даже не обвинить саму себя в излишнем сгущении красок и попытке демонизировать местный СССР, потому что в статье про казнь царской семьи представлены и фото со всех возможных ракурсов, и полноценное видео (спасибо, что хоть без звука), где можно во всех подробностях рассмотреть и восхититься, как замечательные коммун-социалисты отрезали и отрывали наживую от тел несчастных куски плоти, а народ толпился вокруг и любовался на казнь в прямом эфире.

На множество фото я взглянула мельком и быстро пролистнула страницу вниз, привычно не задерживая на них взгляд и не всматриваясь в детали, как обычно и поступала в прошлой жизни, когда сидела на анонимных форумах, где особо одаренные любили эпатировать публику, выкладывая различный гуро-контент.

А вот видео с шок-контентом, с этой казнью на несколько часов, я даже на перемотке просмотреть не решилась: как включила его на пару секунд, так тут же и выключила.

Мало мне в жизни ПТСР от собственной смерти, не хватало еще окончательно доломать психику зрелищем долгих страданий и медленной агонии умирающих людей!

А вообще, как же мило, что настолько откровенная мокруха лежит в свободном доступе.

И никаких вам возвратных ограничений. Никаких запретов. Никакой цензуры – ни малейшей: смотри, изучай, просвещайся – все лучшее детям… то есть все лучшее для социалистического гражданина.

Можно легально, в высоком разрешении, наслаждаться изумительными видами со всех ракурсов на человеческое мясо и расчлененку. Разве что, конечно, немного портит праздник начинающему маньяку тот факт, что все фотографии и видео черно-белые – на кровь, внутренности и мясо в цвете не полюбуешься.

Но даже если отбросить в сторону сомнительный с моральной точки зрения иллюстративный материал, то весь текст статьи про казнь монаршей семьи выглядит так, будто нынешнее руководство РССР гордится тем, какие показательные расправы над неугодными устраивали их предшественники-сопартийцы.

Хотя я-то чему удивляюсь? Для коммун-социалистов представители старой власти и императорская семья – это политические враги, предатели Родины, а значит, и не люди вовсе, их незазорно в нелицеприятном виде показывать… в виде отдельных человеческих запчастей. Поэтому-то, наверно, и партия КПРС, и проверяльщики из КРиНа пришли единогласному выводу, что демонстрация во всех подробностях казни злых капиталистов психику детям не испортит – лишь научит правильным вещам.

Ха, лицемерие как оно есть! Ну да ладно…

Не мне судить местных царьков. Они во всех мирах одинаковы. Прикрываются якобы защитой людей, детей, кошек, собак и прочей органической дряни, а по факту творят мерзости такие, что маньяки плачут от зависти и посыпают голову пеплом.

Однако, если подытожить и отбросить в сторону подробности о кровавой расправы над политическими оппонентами, то из-за того, что, как и в прошлом мире, Российская империя, помимо накопленных множества внутренних проблем и противоречий, еще и показала себя не самым лучшим образом в Первую мировую войну, она была обезглавлена и полностью разрушена до основания и свершившейся революцией, и начавшейся после гражданской войной, и по итогу на ее месте под патронажем Грибина был создан РССР – Русский Союз Социалистических республик.

Из-за чего столица бывшей империи Святой Петрбург и была переименована в Грибинград. Но ненадолго, и как только власть в руки взял Членистоногов и сменил свой псевдоним Сигуа на Членин, то столицу тут же обозвали Членинград в честь местного Сталина. Не удивительно, что из-за невольного созвучия нового имени столицы с определенным словом и в этом мире тоже появилось народное название – Расчленинград, и при чем абсолютно небезосновательно.

И это не только оттого, что в этом сумрачном городе маньяки любили людей на запчасти делить и везде разбрасывать где ни попадя, но еще и из-за того, что на площади перед Летним дворцом (в прошлом мире – Зимний дворец) после казни царской семьи, еще и парочку приближенных министров четвертовали, привязав между двумя броневиками и… В общем, понятно, что получилось в результате такой казни, и эхо тех событий невольно подхватила народная молва, и все вылилось в множество шуток на эту тему, которые прочно прикрепились к наименованию столицы РССР.

Также, помимо знакового переименования Святого Петрбурга, коммун-социалисты создали центр новой верхушки власти: партию КПСС – Коммунистическую Партию Социалистического Союза, где руководители революции и победители в гражданской войне окончательно оформились в новую элиту и стали очередными власть имущими.

Еще в прошлом мире меня поражал сам процесс возникновения всех этих политических кружков: жили себе люди, жили, жили да не шибко тужили, а потом вдруг взяли, да и провели трансмутацию и собрались единым гомункулом в виде партии, тем самым с нуля собрав необходимый механизм управления государством. Ну да ладно, чего удивляться всяким странным вещям…

…После партии, естественно, был в срочном порядке учрежден столь необходимый для управления скотом, то есть населением, карательный орган РКВД РССР – Русский комиссариат внутренних дел Русского Союза Социалистических республик. И как только данной организации выдали необходимые полномочии, тогда-то сразу же и начались классические бесконечные репрессии с казнями, лагерями, ссылками и ГУЛАГами. Разве что здесь обвиняли несчастных неугодных не в том, что они враги народа, а в том, что они предатели Родины.

Собственно, тщательными стараниями РКВД удалось выкосить почти полстраны народу. Причем сказано это не для красного словца: в интернет-энциклопедии без стеснения приводятся графики, сколько в процентном соотношении убавилось всего населения страны за девять лет при карательных чистках, проводимых РКВДщникам почти без судов и следствий.

Целых пятьдесят процентов! Вдумайтесь в это число! Буквально половину страны урезали! И это ведь приводятся в статье только официальные задокументированные данные, а скольких неучтенных запытали в застенках РКВД – представить страшно…

Кстати, а еще при Клещеве-то так и не случилось никаких реабилитаций.

Да-да, если тебя по статье предателя Родины посадили или расстреляли, то это то и значит, что расстреляли или посадили за дело. Партии глубоко наплевать, насколько правомерны в тех или иных случаях выдвинутые как обвинения в предательстве Родины, так и вынесенные приговоры РКВД. Не имеется тут для тебя никаких оправданий и поблажек. Ошибок в принципе быть не может: виновен – значит виновен. Точка.

Коммун-социалисты, совершенно не стесняясь, как и любые представители власти во всех временах и вселенных, придерживаются очень простого, понятного, но людоедского принципа: во-первых, власть всегда права, во-вторых, никогда не ошибается, а если ошибается, то смотри первый пункт.

В общем, веселенький здесь РССР получился, с своими блэкджеком и шлюхами. Диктатура в принципе никогда никому заскучать не даст, а в нынешнем мире она еще и возведена в абсолют.

Также, как и в старой реальности, поначалу массовой утилизацией народонаселения заведовали почему-то одновременно два равноценных главы РКВД – наверное, одновременно их назначили, чтобы они друг на друга доносили. Но вместо этого местный Ягода спелся вместе с местным Ежовым, и все перегибы на местах с их подачи и попустительства стали еще больше.

Глядя на то, сколько было убито населения страны, я могу лишь укоризненно покачать головой. Не люблю бессмысленных смертей, и два брата-акробата явно перестарались, устроив геноцид на пустом месте похлеще тех, о коих я смутно припоминала, сравнивая с прошлым миром.

В конце концов, власть глав РКВД все росла и росла, но так не могло долго продолжаться и закончилось все тем, что они попытались проглотить кусок больше, чем надо, перешли дорогу кому-то высокостоящему, хоть в статье и не говорится кому и как, но скорее всего залупнулись на какого-то родственника этого власть имущего лица, и финал для руководителей РКВД оказался печален.

Суд на ними был фарсом, и местный Ежов тоже, прежде чем был раскатан репрессивным механизмом, как катком, сказал знаменитую фразу и по сей день актуальную в своей нетленности: «Товарищ Сталин, произошла чудовищная ошибка!», только здесь она прозвучала как: «Товарищ Членин, произошла чудовищная ошибка!».

Кстати, если судить по одной из уголовных статей, что им вменяли, то этих глав РКВД еще и обвиняли в том, что они немного, как бы это помягче выразиться… того – содомировали друг друга. Словом, якобы занимались различными заднеприводными непотребствами.

Мне как-то все равно, кто кому какое дупло чистит. С кем бывает? Все мы не без греха…

Тем более у нас же коммунизм всех равняющий.

Мы же все товарищи, социалистические граждане без пола и личностей…

Как можно нас вообще делить на мужчин и женщин? Непорядок!

Кстати, забыла сказать, местный Ягода здесь имеет фамилию Овощ, а Ежов – Ержан. Нарочно и не придумаешь!

Читая про все это, я то и дело тихонько, пакостно начинала хихикать. Ох, уж этот альтернативно одаренный мир! Его определенно должен запретить РКН, и вернуть меня во вселенную с традиционными ценностями.

Как к этому книжному миру можно серьезно относиться с этакими анекдотами в наименования исторических личностей? Все имена и наименования выглядят здесь так, как если бы кто-то лбом по клавиатуре проехался. А ведь нельзя забывать, что я тут имею не иллюзорные шансы вторично подохнуть…

Н-да, мир-то смешной, а ситуация страшная!

Мало того, что фамилии опальных РКВДщников говорящие, так еще они и потенциальными содомитами оказались. Хотя, может, их попросту оболгали: им все статьи расстрельные по списку вменяли, чтобы остальным неповадно было. Каждый сверчок знай свой шесток, и партия КПСС показательно наказала тех, кто попытался выше головы прыгнуть и прибрать к рукам власти больше, чем было выдано с баренской руки. Бешеных собак расстреливают, и их расстреляли, когда они стали не нужны.

Поэтому поди разбери теперь, где ложь, а где правда. Где поклеп, а где обоснованное обвинение. А сомнения мои небеспочвенны, как минимум, потому что этим РКВДщникам, Овощу и Ержану, вменяли нарушение чуть ли не каждой статьи уголовного кодекса.

Обычный человек физически не способен нарушить столько законов сразу – это тогда сверхчеловек какой-то получается. Сверхпреступник. Прямо как в той поговорке, что жить надо так, чтобы нарушить каждую статью уголовного кодекса.

Хотя уголовный кодекс та еще залупа по своей сути… Вечно люди изобретают всякую гадость!

Но вернемся к нашим баранам, то есть к мировым войнам. Небольшое лирическое отступление в красках показало, чем закончилось для Российской империи участие в Первой мировой войне. Теперь же перейдем непосредственно ко Второй мировой.

Туточки она, как и в прошлом мире, тоже случилась, но с нюансом. Огроменным нюансом. В этой вселенной нет и не было нацистской Германии со всякими там Гитлерами и прочими немецкими персонажами того времени. Вот совсем не было. И Вторая мировая война здесь закономерно произошла между социалистическо-коммунистическим и капиталистическим блоками.

Сразу отвечу на неизбежный вопрос, как же так сложилось, что в Германии, которая Ерманией тут прозвана, не пришли к власти нацисты? А все просто: хоть она также проиграла в Первой мировой войне, однако, в этой реальности к власти в ней пришли не нацисты, а коммунисты, которые и создали коалицию с РССР в начале двадцатых годов.

Именно с Ермании начало распространяться это моровое поветрие все дальше и дальше по Европе, и коммунизм вместе с социализмом, как плесень, невероятно быстро расползся вокруг, захватывая все больше и больше территорий. В двадцатых годах, целое десятилетие, европейские страны рушились и сгорали в гражданских войнах, и беспрестанно лилась кровь под эгидой лучшего будущего.

Перед Второй мировой войной, в тридцатых годах, в европейских странах также, как и в РССР, была уничтожена почти половина населения, что очень похоже с тем, что происходило в нацистской Германии прошлого мира, но с одним важным отличием: здесь множество людей сгноили по различных лагерям и в ГУЛАГах за просто так: ни по национальному признаку, ни по какому-либо еще. Людей рандомно обвиняли непойми в чем и семьями отправляли под нож.

К сожалению, пролистав и перечитав кучу статей этого исторического периода, я так и не нашла никаких, даже самых ничтожных объяснений, зачем надо было убивать столько народа, что само по себе странно. Ведь история любит расписывать итоги, причины, следствия, последствия, а тут гробовая тишина: приводятся лишь сухие цифры и столь же пересушенные факты, сколько тех или иных людей было уничтожено в той или иной стране – и все!

Единственное, что остается – это предполагать, что все чистки среди населения велись во славу красного знамени, а виноват обычный люд лишь в том, что главарям революции показалось, что народ предает коммунистические и социалистические идеалы, в чем бы эти там идеалы ни заключались. Даже сейчас сомнений в своих непогрешимых действиях коммун-социалисты не допускают, и восторженные тексты на сайте интернет-энциклопедии лишнее тому доказательство.

Подумаешь… Ну, сгноили кучу человеков ни за что, ни про что – с кем не бывает, правда?

Но, наверное, в методичном истреблении людей, согласных и не очень, был какой-то сакральный смысл, потому что постепенно почти вся Европа, а затем и Азия успешно окрасились в красный цвет, и они гордо встали под знамена Всемирной Коммун-Социалистической Революции, и в конце тридцатых годов большинство европейских и азиатских стран были полностью зацапаны загребущими жадными ручонками коммун-социалистов.

Только трем европейским странам удалось спаслись: Англии (в этом мире больше известна под именем как Великий Альбион), Португалии (именована как Пор-Тугаллия) и Турции (прозвана как Унция) – они остались капиталистическими, как и все страны Америки (Северной и Южной) вместе с Австралией и Новой Зеландией. Возглавлял капиталистический блок стран, естественно, США – только здесь именующийся как Американские Штаты.

Когда противостояние коммунистов и капиталистов достигло предела, разразилась война, которая продлилась почти семь лет: сначала боевые действия велись четыре года в Африке – ее, собственно, и делили как пирог праздничный, затем война по цепочке захватила и Европу, и Азию. Однако, вражеские войска так и не вторглись на основные территории РССР: он оказался в домике, и досталось на орехи только незадачливым союзникам.

Финальная точка в войне оказалась один в один как в прошлом мире: американцы опять скинули атомную бомбу на Японию (местное название – Нихония), а все потому, что японское, то есть нихонское правительство то одним подлизывало, то к другим примыкало – никак не могли определиться со стороной (тут их сложно обвинять: на одной стороне пики точены – коммун-социалисты, а с другой – пенисы дрочены – капиталисты, и куда выгодно присесть – поди угадай), а незавидная роль политической проститутки: быть и нашим, и вашим – ни к чему хорошему привести не могла. За что Нихония потерпела и в этом мире. Попыталась усидеть на двух стульях, но по итогу не усидела: провалилась между них и больно приложилась копчиком об пол, а потом еще и в анус ей и пики точены сунули, и пенисы дрочены вставили – по классике получила сполна как проигравшая сторона.

Бомбардировка атомными бомбами Нихонии стала апофеозом и последним рубежом, за которым уже начиналась точка невозврата в конфликте между идеологическим противниками, а может, сил сражаться дальше ни у кого не осталось. Осознав это, и оттого желая поскорей завершить войну на истощение и разрешить хоть часть противоречий, РССР и Американские Штаты по-быстренькому поделили Нихонию на две неравные части, также, как и корейцев в прошлом мире, а большинство стран Европы и Азии, разрушенные и перемолотые жерновами кровопролитной войны, из коммун-социалистических превратились в чисто социалистические, но так и остались политической прокладкой и марионеткой РССР.

Однако, если посмотреть на ситуацию в целом, то Вторая мировая война закончилась буквально ничем: победила «дружба». Нет четкого, конкретного победителя. И вот ради этой боевой ничьи было уничтожено почти все население планеты?

Я не оговорилась. Осталось всего десять процентов от того количества людей, что было на начало войны. Всего семьсот миллионов в сумме. А концу двадцатого века человечество уменьшилось еще в половину различными репрессиями и местными локальными военными конфликтами. Прямо сейчас на планете проживает всего триста миллионов людей, и большая их часть сосредоточена в городах – сёл и деревень практически нигде не осталось.

Я, конечно, догадывалась, что в этом мире все плохо, раз здесь и местный СССР выжил, и РКВД лютует, но не думала, что настолько.

Однако, вся нелицеприятная картина событий прошлого развернулась передо мной во всем своем разрушительном великолепии: единственным реквием по погибшим в бессмысленной бойне стали сухие данные в табличках и диаграммах с графиками. Они лишь в очередной раз наглядно доказали, что смерть одного – трагедия, а смерть миллионов – статистика. Весьма известная цитата, слова которой в прошлом мире все кому не лень приписывали Сталину, хоть не он был их автором, и я еще раз убедилась в том, насколько она актуальна во все времена и во всех вселенных, и насколько глубока и горька правда, заложенная в ней.

Так что, как бы не хотелось не демонизировать местных исторических личностей, но такое чувство, что вышестоящие рожи здесь только спят и видят, как бы всех людей полностью выкосить. Изобретают все более и более изощренные способы: то казнят по надуманным причинам, то экономическими кризисами морят, то развязывают бессмысленные войны и посылают на убой в заведомо проигрышные битвы. М-да…

Как там было? То, что вы еще не мертвы, это не ваша заслуга, а наша недоработка…

…Я в раздражении встряхиваю волосами, чтобы сосредоточится и выбросить из головы лишние мысли, и снова возвращаюсь к изучению статьи.

Так, ладно, раз Вторая мировая война закончилась ничем, то, как можно догадаться, и противоречия практически не были разрешены, чтоб хотя бы на малый срок дать передышку странам, и так истерзанным и разрушенным нескончаемыми сражениями, что продолжались на их территориях почти семь лет.

Но я не сказала бы, что все закончилось ничем для тех, кто изначально и развязал эту войну. Капиталисты хоть не вернули себе Европу, но смогли забрать половину Африки. А вот оставшаяся половина этого материка оказалась никому не нужна: коммунизм или социализм плохо внедрялся в разрозненные негритянские племена, а для капитализма не было никакой экономической и политической выгоды: ни полезных ископаемых, ни плодородных земель, ни покорного населения, ни удобного геополитического положения, чтобы военные базы поставить – словом, одни убытки, и половину Африки безжалостно выкинули за задворки цивилизации, как ненужный мусор, и по сей день так и остается.

И вот из-за того, что капиталисты все равно были недовольны результатом мировой войны, да и коммун-социалисты остались не в восторге, что в ряде стран их власть пошатнулась, холодная война здесь протекала гораздо более агрессивно, более ожесточенно, более масштабно, чем в прошлом мире.

В некоторых странах пару раз даже кидались ядерными боеголовками, но, к сожалению, без должного эффекта – заканчивался обмен ядерками ничем интересным: ни полноценной третьей мировой войной, ни окончательной смертью всех человеков. От нереализации последнего сценария больше всего обидно. Если бы человечество окончательно вымерло, я бы здесь не оказалась, потому что чисто технически не в кого было бы переродиться.

Что ж, таков бэкграунд этой книжной вселенной. Немаленький исторический экскурс получился, а я ведь даже корешки не трогала: всего лишь по вершкам пробежалась, чтобы хотя бы слабое представление поиметь о том, что здесь происходило до того, как начались местные девяностые.

Зато нашла ответ на свой извечный вопрос, который терзал с момента, как после перерождения узнала от Марата, в какой стране проживаю. Теперь-то знаю, почему же РССР взял и в наглую не распался с характерными звуками распада СССР.

Начнем с того, что, как и в СССР прошлого мира, основная верхушка власти была подкуплена, и в партию КПСС были внедрены свои люди со стороны капиталистов, которые все же попытались расшатать РССР. Под попустительством Горьянова, местного Горбачева, эта группировка во главе с Зайцевым, очевидным аналогом Ельцина, начали знаменитый августовский путч, который тут разве что прозван Путчем Девятого Месяца.

Из приятного, все-все сохранилось в соответствии со старым миром: также были и танки к Летнему Дворцу с обстрелом оного, но разве что не в Боярске, а в Членинграде, и стрельба со смертоубийствами, и кучи народа на улицах, и кастрюли на голове – в общем, классическая веселуха и угар цветных революций. По телевизору, конечно же, тоже крутили Лебединое озеро – куда ж без него-то.

Однако, несмотря на то что все события развивались по накатанной и вроде как шли по той же утоптанной дорожке, как и в прежней вселенной, все закончилось совершенно по-другому. Армия, которая сперва поддерживала зачинщиков путча, вдруг почему-то ни с того, ни с сего переметнулась от банды Зайцева к малочисленной группе сопартийцев во главе с Иваном Ивановичем Прядовым – в те года он был всего лишь малоизвестным секретарем и заместителем младшего руководителя РКВД по Святому Петрбургу.

Его группу подержали несколько неназываемых, но весьма уважаемых членов партии и, что самое неожиданное, – Вольф Владимирович Эденштейн, который хоть и имел определенный политический вес, но подчеркнуто держался поодаль от происходящих политических разборок и принципиально не желал выбирать чью-либо сторону.

Собственно, из-за этого путч полноценно не удался: у капиталистов не получилось быстро раздербанить РССР. Столкнувшись с активным сопротивлением части правящей верхушки, они завязли, что было недопустимо для стремительных цветных революций – они же должны быть быстры, как понос, и столь же внезапны.

Вот по итогу все и закончилось тем, что РССР благополучно смог отстоять свои границы, так и не распавшись и не погрязнув во внутренних гражданских войнах. Отделался малой кровью: только переименовался из Русского Социалистического Союза Республик в Российский Социалистический Союз Республик, а партия КПСС в КПРС.

Ну а зачинщиков путча Зайцева с Горьяновым без лишних сантиментов расстреляли по статье предательства Родины – что ж, хоть тут у меня нет вопросов к вынесенному приговору. Как гриться – что посеяли, то и пожали: судьба проигравших в политических разборках – смерть, а победителям все лавры. Поэтому новой главой партии стал Иван Иванович Прядов. Он и по сей день руководит РССР твердой рукой, а роль его скрытого и неофициального заместителя, своеобразной правой руки досталась Вольфу Владимировичу Эденштейну.

О чем, собственно, я и подозревала, когда смотрела выступление по телевизору этих политических деятелей на очередном номерном плановом съезде КПРС. Сами атмосфера и взаимодействие между ними говорило о более тесных и близких отношениях… В том смысле, они не соперники, а союзники! А вы о чем подумали? Ай-яй-яй, нельзя такое предполагать – РКН запрещает!

Вот так относительно удачно РССР смог пережить девяностые с наименьшими потерями, если сравнивать с событиями из прошлого мира. Даже аббревиатура осталась прежней.

Хотя, если быть честными, не все радужно-то, ведь РССР утратил свое влияние над странами Европы и Азии. По сути, можно сказать, что РССР распался, но при этом и нет – то есть он превратился в этакий РССР Шредингера. А все потому, что с какой стороны на это посмотреть: технически свои гигантские размеры РССР утратил, так как Европа и Азия отвалилась, зато в остальном не утратил своей целостности и сохранил земли, унаследованные от Российской империи. Поэтому тут бабка надвое сказала: вроде бы и ничего хорошего, а то же время и неплохо в сравнении.

Ведь же я знаю, что могло быть гораздо хуже. А так РССР выжил, несмотря ни на что, и гордо остался в тех границах, в каким был СССР прошлого мира при максимальном своем расцвете. А все потому, что когда толстый сохнет, худой сдохнет – прям про эту страну поговорочка, ни дать, ни взять. РССР оброс европейскими странами как жирком, и как только наступили плохие времена, срочно сбросил вес, чтобы выжить, пусть и катастрофически похудев в процессе. Или же еще можно сравнить этот процесс с ящерицей, что сбросила свой хвост, чтоб хищники не сожрали. То есть государство в этой вселенной за все время существования более разумно действовало в соответствии с законами природы и не прогадало, тем и победило, пусть и с определенными потерями.

Собственно, вот то, что я хотела изначально знать про РССР. И расплатой за мое любопытство стала дикая головная боль и желание сдохнуть на месте: от чтения кучи статей мозг буквально кипит и готов взорваться. Ощущение такое, будто в голову головешек раскаленных накидали. Объем информации оказался слишком велик для отвыкшего от сложной умственной деятельности мозга. А ведь это я еще не вчитывалась и не шибко анализировала информацию, а всего лишь пробегала текст взглядом по диагонали, ловя в статьях знакомые даты или фамилии.

Зато теперь фон, бэкграунд, лор этого мира в общих чертах более-менее понятен…

Хотя кому я вру? Мне понятно, что… ничего не понятно!

Прямо как с парадоксом с областью знания и незнания. Чем больше знаешь, тем меньше знаешь.

Да, я за последние три часа стала немножечко умнее, разумнее, осознаннее и т.д., и т.п., чем до того, как очнулась в этом мире, как попаданка-перерожденка. Но какой в этом смысл, если я даже не представляю, как полученную информацию об истории этого мира присобачить к той ситуации, в которой оказалась…

Вот какого такого черта в книжонке начальницы ни словечка не промелькнуло, что могло бы указать на столь важные аспекты мироустройства?! Как можно было написать СЛР, даже не обрисовав творящийся вокруг звездец?!

Это, определенно, талант!

Я бы так не смогла, а начальница просто взяла и без лишних рефлексий ловко проигнорировала абсолютно всю предысторию выдуманного ею же мира.

Нет, я, конечно, все понимаю: что это сюжет про любовь между бандитом и технической девственницей, что это история про сношения между главными героями через каждые две-три страницы… Но все же можно же было хоть легкими, общими штрихами намекнуть в тексте идиотской книжонки, что все не так однозначно, и что вселенная книги имеет богатую предысторию, так еще и настолько нестандартную?

Не в силах больше держать кучу противоречивых эмоций внутри, я от души шлепаю ладонью по столу, отчего ложка в пустой чашке печально звякает.

Что ж, в одном нет сомнений точно – этот мир жалкая подделка, пародия, кривое зеркало на нормальную реальность. Все здесь безумно искажено, как нарочно, да и выглядит глупо, особенно фамилии.

В который раз уже в голову приходит мысль, что весь мир – результат кривой работы нейросети. Сгенерировала начальница свой текст: не редактировала и даже не прочитала, что наваяла, отсюда и вылезли такие жуткие искажения в исторических событиях.

Не зря же нейросеть и искусственный интеллект некоторыми любителями теорий заговора воспринималась, как своеобразный Зверь из Апокалипсиса. Теперь наблюдая за вакханалией, что творится с историей этого мира, я все сильнее и сильнее начинаю верить, что в их подозрениях все-таки имелся резон, потому что по сути в прошлой жизни люди уже начали слепо доверять искусственному интеллекту, а это, наверное, в каком-то смысле и означает поклоняться, как Зверю.

Хотя чего об этом рассуждать? Все равно нормального апокалипсиса по Библии так и не было: планету внепланово стерилизовала сверхновая звезда, полностью избавив от всех форм жизни. Хотя, конечно, с большой натяжкой можно предположить, что взорвавшаяся сверхновая и есть та самая звезда Полынь из Откровения Иоанна Богослова…

Но даже так, все пошло не по четко выверенному сценарию, все пошло абсолютно не по плану: предсказание сломалось, и в результате по нелепой случайности подохли абсолютно все – не выжил никто. Понятия не имею, откуда я знаю, что в прошлом мире погибло все живое на планете, но откуда-то вот знаю! И моя абсолютная уверенность, убежденность в правдивости этого бездоказательного, интуитивного ощущения и пугает-то больше всего!

Жаль, очень жаль, что в том мире все померли, и нейросети не успели полностью все захватить. Было бы смешно, если бы ИИ и всяким роботам выдали права и начали платить зарплату, которая шла бы в карманы создателей нейросетей. Тогда-то все мошенники и любители загребать жар чужими руками взвыли бы – пришлось бы честно работать, а они отвыкли.

В любом случае, как бы то ни было, нейросети – настоящий конец света для нормального интеллекта и манна небесная для лентяев и прочих халявщиков, которые хотят ничего не делать, а деньги получать: прямо как мой босс, что на коленке сваяла свою гадкую книжонку. Хотя чего уж сетовать на рукожопого создателя этого мира в виде моей начальницы? Буду работать с тем, что есть…

А с чем работать-то? Из того, что я прочитала в интернет-энциклопедии, ни крупицы полезного нет: к ситуации, в которой оказалась из-за моей семьи, Председателя и помолвки с Маратом, приложить, как подорожник, нечего. Поэтому единственное полезное и приятное для организма за три часа лекций по истории – это то, что я сточила три бутерброда и выпила две чашки чая!

…Вот не ценим мы то, что имеем! Все познается в сравнении, и я даже жалею, что здесь нет президента, который по телику прочитает часовую лекцию по истории. Уж лучше их послушать в краткой выжимке, чем самой читать тонну текста, утвержденного КРиНом и партией!

Хотя, если судить по комментариям в интернете, нынешний руководитель РССР Прядов тоже любит исторические справки делать во всех своих выступлениях по телевизору, а также постоянно выдает длинные пространные преамбулы перед тем, как озвучить народу различные политические решения, особенно сомнительного толка.

Но насколько правдивы или голословны высказывания людей в интернете по поводу выступлений Прядова, поди разберись. Для этого надо, как минимум, телевизор днем и ночью смотреть не переставая. Иначе, как еще можно разобраться наверняка, каковы особенности местного правителя, и тем самым сложить свое, личное, неангажированное мнение?

К сожалению, кроме как самостоятельно этим заниматься, я не вижу другого выхода, ведь другим людям верить на слово – себя не уважать. Но так как ничего умнее, чем постоянно залипать в телевизор или искать и просматривать бесчисленные записи выступлений в интернете, я не смогла придумать, то отказалась от этой затеи, к тому же еще и бессмысленной.

Я уже забила голову нудными и витиеватыми статьями из интернет-энциклопедии, и даже если Прядов любит изредка почитать лекции по истории на своих выступлениях, то это уже и не столь важно. Заново устраивать себе марафон по истории страны – полная глупость и беспросветная тупость. Только время зря потрачу!

Но раз мне не нравится зря тратить время, то значит надо бы сделать так, чтобы и трехчасовые страдания при чтении исторических статей тоже не прошли зря, и я, преодолев привычный приступ лени, кратенько конспектирую все прочитанное и рисую простенькую линейную схемку, в которой очень сжато и крайне условно отражаю фамилии глав РССР, временные рамки и порядок их правления.

Затем без особых подробностей, скрупулезности и оголтелого фанатизма формирую простенькую таблицу, в которой записываю страны, что сперва были коммунистическими и социалистическими, а после стали условно нейтральными, хотя, по факту, превратились в капиталистические. Разбиваю их по группам, сортирую и распределяю их в таблице по двум столбикам в зависимости от того, в каких они остались отношениях с РССР – союзных или враждебных.

После, немного поразмыслив, под табличкой со странами добавляю приписку, что в РССР экономика из плановой стала рыночной при остальных сохраненных политических программах и направлении в строительстве коммунизма – один в один прямо как у хитрого ушлого Китая из прошлой жизни.

Хотя если местный СССР продолжит так истреблять население, то коммунизм будут строить кошки с собаками да ЦК КПРС с пятьюдесятью членами, из которых, судя по спискам членов партии, только девять – женского пола.

Хотя может это и есть цель нынешней власти – всех убить?..

«…А мысль-то презанятная какая!» — и залипнув на этой идее, как муха к липкой ленте, я невольно отвлекаюсь от главного, и только когда экран ноутбука темнеет, спадая в сон, я, очнувшись от раздумий и бесконечных предположений, силой заставляю себя вернуться к конспектированию исторических фактов. На досуге полноценно обдумаю реальность этой теории, но только когда будет время и когда окажусь в безопасности: вдали от сюжетных перипетий романа и прочих странных вещей.

В конце концов, словно желая оправдаться за свою неумение сосредоточится хоть на пять минут, я не поленилась и, потратив на конспектирование уйму времени, расписала абсолютно все, что помнила из исторических знаний прошлого мира. Битый час просидела за столом, и, как итог, получилось целых три листа различных фактов и сведений, и это несмотря на то, что почти-то ничего и не знаю!

Но все равно чувствую мрачное удовлетворением, смешанное с удовольствием и ни с чем несравнимого облегчением, когда смотрю на плод своих трудов.

Все-таки интернет – это великая сила!

Вот старое поколение все удивляется и огорчается, что современные люди больше не желают общаться друг с другом из-за интернета, из-за соцсетей, из-за телефонов и компьютеров.

Почему же так произошло? Ответ на это прост и лаконичен: люди взаимодействуют друг с другом, чтобы добыть информацию. А раз ее можно найти другим, более безопасным для жизни, здоровья и душевного равновесия, способом, то зачем платить больше?

Не надо ни к кому идти на поклон. Не надо ни перед кем пресмыкаться, умасливать, упрашивать, ублажать, изворачиваться, угрожать, чтобы добыть информацию, хотя бы общую, как было с Тасей Кошкой.

Но постепенно удовольствие от результата своих трудов сходит на нет.

Хоть мне удалось составить незатейливую схему исторических событий и структурировать все знания и всю информацию, которыми обладаю, то лучше ситуация, в которой я оказалась, не становится, потому что, как уже и говорила, почти ничем полезным и не обладаю.

И чем больше я сижу, всматриваюсь в свои записи и сравниваю две вселенные уже умозрительно, на бумаге, тем все сильнее и сильнее злюсь, как если бы часть меня до сих пор не желала смириться со смертью в прошлом.

Как же ненавижу этот проклятый книжный мир, что выглядит жалким подобием на настоящий! Эту ничтожную пародию, подделку!

Я, конечно, предполагала, что мир катастрофически, категорически, трагически отличается. Но предполагать не значит жениться. Отсутствие хоть одного знакомого исторического лица, полностью совпадающего во всех аспектах с аналогом из прошлого мира, обескураживает. Все мои записи на листках выглядят как фанфик на исторические события.

Как же психологически некомфортно: опереться буквально не на что! Нет ничего знакомого. Точнее, оно-то есть, но искажено безбожно!

Вот зачем мне надо было так глупо подохнуть в прошлой жизни?

Почему я не взяла кредит и купила бункер? Тогда бы я пережила бы взрыв сверхновой…

Но в то же время, как я могла догадаться, что произойдет катастрофа? Кабы знала, где упасть, так соломки бы подстелила… А в моем случае заранее было и не предвидеть. Какой теперь смысл корить себя? И раз изменить случившееся я больше не в силах, то нынешняя реальность – теперь моя реальность, хочу я этого или нет!

Не в силах сдержать эмоции, что теснятся горячим комком в груди и душат, я отшвыриваю ручку в сторону и, поморщившись, достаточно болезненно ощупываю вновь воспалившуюся рану на правой ладони, а затем, в момент обессилев, устало прячу лицо в ладонях.

На кой черт я устроила себе лекцию по истории этого мира?

Практического, стратегического, тактического и т.д., и т.п. смысла в полученной исторической справке нет, она никак не поможет с романом. Лишь удовлетворила мое любопытство связанной с РССР, но это никак не поможет мне выжить.

В статьях, естественно, нет и не упоминается никого, кто точно мог бы быть Председателем. Под подозрение попадает слишком много лиц. Им может оказаться кто угодно, как любой из членов Партии, так и ушедший с политической арены политик или же какой-нибудь преступник, вор в законе, которого власть и крышует.

Только зря потратила свое время, ей-богу, на чтения исторических статей!

Наверное, хотела создать имитацию бурной деятельности, хотя по факту я просто сижу и прокрастинирую без цели и смысла. Но в этом нет моей вины, ведь я понятия не имею, как выпутаться из ситуации, в которой оказалась, и что нужно сделать, чтобы не умереть через месяц!

Я раздраженно дергаю мышку, чей провод запутался о всякий хлам. Со стола срывается и падает какой-то листок, помимо исписанных мною сейчас, и залетает под стул. Чертыхаясь, как заправский моряк, наклоняюсь и обнаруживаю, что это схема с персонажами романа, которую я вчера забыла на столе и не спрятала под подушку.

На мгновение дергаюсь в ужасе, вообразив, чем это мне грозит, ведь она лежала открытой на столе, но тут же успокаиваюсь.

Это неважно…

Все равно, даже если и с камер увидели – ничего крамольного тут нет и быть не может.

Самое главное, что никаких предположений и размышлений о Системе на листке благоразумно не писала. Не так страшно, если кто-то узнает, что я попаданец из романа и могу немного предсказать будущее, но Игровая Система – мой единственный козырь, потенциальный шанс на спасение, и его нужно прятать так, чтобы никто и помыслить не мог, что есть нечто, способное полностью разрушить привычный уклад мира.

И даже если на камерах все же заметили всякое Системное колдунство, то всегда можно отбрехаться, что знать – ничего не знаю и ведать – не ведаю. Это, например, призраки призрачничали, а я типа шизофреничка, и сама себе под нос всякое странное говорила. Тем и победим, тем и оправдаемся перед невидимыми соглядатаями…

Когда волнение полностью гаснет, погребенное под кучей вполне здравых доводов и аргументов, я расслабляюсь, сползаю на стуле, так и полулежу, будучи мыслями где-то очень далеко-далеко, смотрю в никуда и то сминаю листочек со схемой персонажей романа в комочек, то раскрываю его и разглаживаю пальцами. Трудно сказать, о чем были мои мысли в тот момент. Слишком многое меня терзает и беспокоит, слишком многое надо решить и понять, слишком многое лежит тяжелым камнем на сердце.

Но вскоре я, как будто проснувшись после долгого сна, вздрагиваю и, тяжело и протяжно вздохнув, выпрямляюсь. И, откинувшись на спинку стула, поднимаю схему вверх и смотрю ее зачем-то на просвет, крутя туда-сюда. Глядя, как просвечивает люстра сквозь бумагу, превращая схему в какую-то трудноразличимую вязь, я одно не могу понять…

Вот зачем я постоянно смотрю на эту схему? Это прямо как с холодильником. Открываешь его и закрываешь. Открываешь и закрываешь. Снова и снова, снова и снова в надежде, что там что-то новенькое из еды материализуется, а оно, зараза, так и не появляется ведь!

И вот опять, держа в руках мятый листочек со схемой персонажей, я снова и снова возвращаюсь мыслями к Председателю, моему нынешнему неофициальному работодателю, покровителю и боссу в этом мире.

Из-за того, что многое в книге начальницы осталось за кадром, у нее была куча странные деталей, развешенные ружей, связанные с Председателем, что так и не выстрелили. Сперва я полагала, что это артефакты нейросети, но теперь я в этом не уверена… Теперь я больше ни в чем не уверена…

Поэтому кто же ты, друг мой дорогой? Кто же ты такой, аленький цветочек?

Скрытый спонсор, помощник, благодетель, спасший в кавычках нашу семью от истребления? Хотя с такими благодетелями и врагов не надо!

А если ли все-таки разгадка о личности Председателя в прочитанной уйме исторических статей?..

От бесплодных попыток в очередной раз хоть как-то увязать сюжет из СЛР с кучей новой информации, со всеми этими разрозненными и, чего уж тут говорить, достаточно бесполезными фактами о кровавом прошлом этого мира голова разболелась совсем уж нестерпимо, мозг буквально начал сбоить, и я, сгорбившись, зажмуриваюсь и сжимаю виски все сильнее и сильнее.

В какой-то момент, когда боль достигает апогея, а сознание окончательно уходит в полнейший ступор, запутавшись во множестве предположений и догадок, в разгоряченном разуме далекими огнями вспыхивают отдельные фрагменты вернувшегося воспоминания, мутные и тусклые, как сквозь запотевшее стекло, и я снова, как очнувшись, дергаюсь от внезапного озарения и так резко хватаю в руки телефон, что едва не роняю его на пол.

…МиМ-карта и МИМ – анонимный мессенджер…

Интересно, это, как в той рекламе, совпадение названий случайно, и никто не несет за это ответственности… или это изначально было сделано специально? Во сне-воспоминании меня, как Лику, ничего не смущало, но вот сейчас…

А еще, если МиМ-карта напрямую связана с чипом, и сменить номер телефона – целое дело, настоящий подвиг, достойный увековечивания в истории всех времен и народов, то сам факт, что я так легко и просто привязала данные к чипу полгода назад, когда при покупке нового смартфона сменила еще и номер телефона, наводит на определенные мысли и достаточно нехорошие.

Вертя мобильник в руках, я внимательно изучаю его со всех сторон и, положив на обратно на стол, задумчиво начинаю постукивать пальцем по заляпанному отпечатками, пылью и мелкими ворсинками экрану, рассеянно наблюдая за тем, как он от каждого касания то гаснет, то включается вновь.

В воспоминаниях смартфон у меня точно был другой – старенький, побитый и жизнью, и временем, а этот, что лежит на столе, от него уж слишком отличается: новая модель, самая последняя и дорогая, и с одним существенным «но»: дизайн абсолютно не в моем вкусе – слишком вычурный, слишком безвкусный, слишком женский. Такой телефон скорее захотела бы купить себе Катерина, но никак не Лика. А это и означает, что хотя я самостоятельно купила его примерно полгода назад, но выбор модели смартфона точно был не мой, и я всего лишь выполняла чей-то приказ. Потому что, будь у меня выбор, я бы наверняка предпочла более унисекс модель или же на крайний случай взяла бы смартфон в мужском стиле, более нейтральном и строгом… и точно дешевле, я же жадная, жуть, и на электронной технике всегда безбожно экономлю!

И вообще… А точно ли я покупала его самостоятельно? Не помню… Не могу вспомнить!

Вполне возможно, что даже этот новый телефон – символ моего морального падения, жалкого созависимого положения, абсолютного поражения перед неизбежными обстоятельствами и западни, куда так глупо и так покорно по своей воле вошла и закрыла за собой самостоятельно дверь, – мне насильно вручили и обязали пользоваться.

Рука вздрагивает, и я с большим трудом подавила нестерпимое желание швырнуть телефон в стену и разбить его вдребезги.

Вот, значит, как! Оказавшись в безвыходной ситуации, спутавшись с откровенными бандюками, чтобы спасти свою семью, я не решала и не решаю абсолютно ничего даже в ничтожных мелочах?! Ха, карма моя такова, значит? Как в прошлой жизни была как трава в поле, куда ветер, туда и наклоняюсь, так и в этой прозябаю… И подохну также жалко, если срочно не придумаю, как спастись и выкрутиться из сложившейся ситуации! Хотя кто в этом виноват, я сама взошла на эту плаху и отдала топор палачу. Кого винить кроме себя?

От этих отвратительных мыслей становится откровенно тошно, душно, погано, и я, сгорбившись, наклонив голову, стискиваю зубы до боли в челюсти и глубоко дышу, давя в себе желание разрыдаться. Слезы и истерика делу не помогут. В них есть смысл, когда есть тот, кто сможет утешить и взять на себя твои проблемы и ношу. А у меня таких людей нет и не предвидится: я могу рассчитывать только на себя. Свой крест придется нести самой. Такова жестокая реальность тех, кто внешностью не вышел. Без буста красоты попаданка может только сдохнуть под забором – такова неприглядная правда, о которой в книгах не напишут и не расскажут.

Справившись с наступающей истерикой, я возвращаюсь к насущным проблемам и, зачем-то еще какое-то время в задумчивости покрутив и потискав телефон в руках, разблокирую его и залезаю не в контакты, как день назад, когда искала информацию, кому и когда звонила, а в общие настройки и там нахожу дату покупки – начало июня… то есть шестого месяца.

Что ж, дата покупки нового телефона условно бьется с временем года из вернувшегося воспоминания. Видимо, это случилось чуть позже или примерно тогда же, когда решилась принять такую удачно и своевременно предложенную помощь от таинственного и столь великодушного благодетеля…

Хотя почему таинственного-то?!

Я гневно кидаю телефон обратно на стол, и от подобной бесцеремонности его экран сам вспыхивает и гаснет.

Прекрасно же знаю, что все это происходит с подачи этой сволочи, Председателя, под чью дудку неустанно пляшу, как скоморох, чтобы он мог… мог что?

Управлять Маратом и его шайкой?

Отомстить мне, моей семье, Марату, еще черт знает кому?

Заполучить женщину… Катерину?

Или все гораздо хуже, и я, будучи лишь неким незначительным элементом и играя роль провокатора, триггера для Катерины и Марата, все же являюсь обязательной частью паутины каких-то глубинных политических интриг, что плетет Председатель?

Самое обидное, что в книге начальницы так и не была адекватно описана мотивация конфликта между главным героем и злодеем. Точнее, все это вообще осталось за кадром. А мне-то теперь что делать?

А что делать? Ничего!

Могу лишь снова, как позавчера и вчера, подытожить все имеющиеся на данный момент факты, потому что ничего другого мне не остается.

Первое, как я и подозревала, произошел у Лики… у меня первый прямой, а не опосредованный контакт с людьми Председателя или с ним самим примерно в конце мая… в конце пятого месяца. Дата покупки смартфона и новый номер телефона тому неоспоримое доказательство.

Второе, я влегкую приобрела новый номер телефона и без проблем и долгих бюрократических проволочек привязала его к чипу, что впился в шею словно клещ. И, судя по всему, обставлено все было достаточно легально, потому что вчера смогла без труда уволиться с работы, а информация при этом на чип и с чипа спокойно и без проволочек переносилась в базу Социо-Данных.

А раз Председатель смог без проблем, в короткие и абсолютно нереальные сроки, связать чип с новым номером телефона, то у него очень и очень длинные руки: без связей в правительстве никак не повлиять на государственные организации, что подчиняются напрямую партии и РКВД.

Так что, похоже сбылось то худшее, что я предполагала раньше: Председатель вряд ли обычный вор в законе, и в действительности либо сам является важной партийной шишкой, либо приближен к кругу членов ЦК КПРС. Поэтому изначальное смелое предположение, что Председатель – это Вольф Владимирович Эденштейн, выглядит уже не просто голословным интуитивным утверждением уровня художника «я так вижу», а вполне себе рабочей версией.

Но как ее проверить? Как собрать доказательства? Не представляю даже.

Своими силами не подобраться к политику никак. Он вон где – не последнее лицо в Партии, неофициальный заместитель главы государства, а я кто? Обычный социалистический гражданин, далекий от политики. Девица не первой свежести, которая имеет в родственниках предателей Родины.

И спросить не у кого! От моего номинального жениха толку мало. Не факт, что Марат Председателя вообще в лицо видел. В книге они так и не встретились ни разу, то есть противостояния главного героя и злодея не было в классическом виде, и происходило оно только опосредованно, за кадром, на словах, прямо как в «Пятом Элементе».

И последнее третье, что вытекает из предыдущего, если я, работая на Председателя, невольно участвую в неких политических интригах, о которых даже представления не имею, то… то лучше бежать! Потому что если не убьет Марат, то от меня, как от нежеланного свидетеля и исполнителя, избавится уже Председатель…

Я резко выпрямляюсь, пораженная пришедшей в голову неожиданно простым решением всех моих проблем.

Точно! И чего я раньше отказывалась от настолько замечательной идеи: просто-напросто сбежать и не бороться с ветряными мельницами в виде сюжета и дебильных персонажей книги?

Можно вот прямо сейчас собрать сумку и, даже не покупая билета, поехать куда глаза глядят, ловя первые попавшиеся попутки, чтобы сбросить возможную слежку за собой – пусть это и рискованно, и маньяки съесть могут по пути, но все лучше, чем сидеть и покорно ожидать смерти.

Воодушевленная, я захлопываю ноутбук, вскакиваю со стула, опрокинув его, и начинаю метаться по квартире, даже не включая свет в темных комнатах, и строю планы, сотни планов – реальных и нереальных, прикидывая, что нужно взять наверняка, а что можно без сожалений оставить. В принципе, логично убегать с концами налегке: с собой взять только наличку, благо из-за отданного мне прохожим-адвокатом кошелька появился запас денег.

Меня больше не пугает все оставить, все бросить: и телефон, и квартиру с вещами. Даже жадность молчит, придавленная весом инстинкта сохранения, к которому впервые прислушались.

Кто меня осудит за малодушие? Спасать свою жизнь незазорно. Вот только семья…

И я замираю, как если бы окатили холодной водой. Окрыленная возможным спасением и надеждой на хороший для себя конец, совсем забыла, из-за чего вообще оказалась в этой безвыходной ситуации.

И я обессиленно опускаюсь на диван и закрываю лицо руками. Тело начинает колотить от безвыходного гнева, страха и отчаяния. Нет ничего хуже, когда тебе дали надежду на спасение, а затем безжалостно ее лишили. От такого сложно оправиться. Лишаешься желания сопротивляться и сдаешься на волю обстоятельств.

Вот и сейчас уже окончательно мысленно хороню себя, настолько сильно разочарование, настолько я устала от всего. С момента осознания себя в этом мире, я уже была погребена неизбежными обстоятельствами, и спасения нет. Выхода нет, поэтому проще умереть самой…

Нет! Тут же одергиваю себя я, не давая скатиться окончательно в уныние.

Умереть я всегда успею – к тому же это весьма и весьма неприятный процесс: мне совсем не понравилось истекать кровью и биться в агонии под треск мигающего фонаря и полыхающие красочные разводы северного сияния.

Поэтому, все! Хватит! Зачем себя заранее хоронить? Чего заранее отчаиваться? Может, не все еще потеряно…

И вообще, возможно, и родители, и брат уже давным-давно мертвы!

От такого крамольного предположения меня передергивает, но, как ни странно, это воодушевляет, и уныние с отчаянием на время отступают, а на их место приходит привычная злость на саму себя.

Хуле я такая тупая, что раньше не озаботилась этим и не проверила, живы ли вообще мои родственники?! Кто знает, может, я вообще зря старалась все эти полгода, безоговорочно веря невидимому благодетелю! Может, зря жопу надрывала!

Разъярившись на саму себя, я подскакиваю с дивана, поднимаю стул с пола и, с размаху усевшись на него, снова открываю скрипнувший ноутбук, а в нем браузер с поисковиком. Но глядя на логотип Хряндекса, замираю озадаченная, пытаясь сообразить, что нужно сперва сделать, что искать-то!

И нервно покусав губы, решаю, что для начала надо узнать, сняли вообще с брата и папы обвинения. Надо узнать это наверняка, и от этого уже плясать дальше. Может, их давно расстреляли, а я даже не в курсе и терплю всякое от бандюков, почем зря…

Пару минут напряженно думаю, пытаясь выковырять из памяти номер дела, которое завели на отца и брата. Во сне я очень хорошо помнила двадцать чисел, знала наизусть, произносила как молитву снова и снова. Наяву же вспомнить их оказалось той еще задачей со звездочкой.

Но мозговой штурм все же завершился с успехом – я-таки справилась, чему весьма удивилась: обычно из моей дырявой памяти извлечь имена и цифры невыполнимый квест, и несмотря ни на что удалось это сделать. Горжусь собой неимоверно!

Записав их на клочок бумажки, я начинаю судорожно искать в интернете статьи, да и вообще любые упоминания семьи Шиловых или любых других представителей подобной фамилии, что проживают в Святой Петрбурге.

Глава 31

Для начала я решаю пойти по пути наименьшего сопротивления: нахожу что-то типа сайта с архивом всех вынесенные судебных решений.

Но когда в поиске вбиваю необходимые числа из обвинительного дела «5-4-7-6-12-18-3-3-19-11-8-16-23-70-45-10-27-56-21-39», то не нахожу ничего – абсолютно! И так, и этак их ввожу – и без тире, и частично, но в выпадающих делах, описаниях вынесенных приговоров нигде, даже мимоходом, не мелькают имена брата и отца.

Выругавшись, я вручную начинаю просматривать каждое дело, начиная с дат прошлого года, и спустя полчаса страданий наконец нахожу упоминание фамилии моей семьи – Шиловы, как раз по датам совпадает – судебное дело примерно полугодовой давности, что вполне соответствует моим очень частично вернувшимся воспоминаниям.

Но найденная информация многого не дала: судебное решение по делу о статье Измены Родины, вменяемой отцу и брату, было просто-напросто закрыто без каких-либо дополнительных пояснений. Теперь сиди и гадай: был ли приведен в исполнение обвинительный приговор или все же нет.

И я, недовольно поморщившись от того, что с наскока и без лишних телодвижений узнать о дальнейшей судьбе родственников сразу не получится, некоторое время ерзаю на скрипнувшем стуле, усаживаясь поудобнее.

Но не сказать, что я прям-таки потратила время впустую и не обнаружила ничего полезного или хотя бы любопытного. Например, из странного и необычного – это то, что номер обвинительного дела «5-4-7-6-12-18-3-3-19-11-8-16-23-70-45-10-27-56-21-39» и номер судебного решения не совпадают, из-за чего, собственно, я и не смогла ничего найти в поиске судебного сайта.

Чего здесь, по-видимому, в принципе быть не может: мельком пробежавшись по всему архиву дел и сунув нос в стоящие по соседству похожие вынесенные приговоры для таких же попавших под репрессии несчастных, что и моя семья, я обнаружила четкую закономерность: номера дела и судебного решения везде будут совпадать – без исключений… Но в любом исключении есть исключение, и это оказалась семья Шиловых. Уже сам этот факт и, как таковое, бюрократическое несоответствие выглядят крайне подозрительными и наводят на определенные мысли и не сказать, что обнадеживающие…

Не найдя исчерпывающего и однозначного ответа на вопрос, были ли в конечном итоге отпущены отец с братом или нет, я начинаю хряндексить в Хряндексе.

Но и поиск в интернете тоже не очень-то много дал мне по началу: в основном, при упоминании фамилии Шиловых везде повсеместно встречались ангажированные, пространные и достаточно скучные статьи о том, как ужасно предательство Родины, растрата денежных средств социалистических граждан и т.д., и т.п. в том же духе.

Другими словами, перелопатив кучу всякой бесполезной чуши, я так и не нашла ничего нужного, хотя бы один вменяемый источник информации! Бесплодные поиски продолжались до тех пор, пока не удалось найти коротенькую скупую статейку на не шибко благонадежном сайте, судя по всему, созданном какими-то оппозиционерами. Хотя странно, что они вообще здесь существуют, оппозиционеры эти, – в этом тоталитарном государстве. Значит, либо кем-то крышуются, либо самой властью поддерживаются – тут уж точно и не определить…

Хотя какая разница, не все ли равно, почему социалистическая власть позволяет себя критиковать и не трогает, с их точки зрения, этот рассадник заразы? Да наплевать мне на это противоречие с высокой колокольни! И я, выбросив все лишние мысли из головы, погружаюсь в чтение этой крохотной заметки и наконец обнаруживаю в ней хоть что-то конкретное.

В отличие от того, что я вспомнила во сне, брата и отца, Дмитрия Шилова и Валентина Шилова, официально в СМИ обвиняли немножко в другом – в экспорте запрещенного товара. Якобы они возили его через границы в недружественные и вражеские страны. В принципе, обвинение имело бы место быть, если бы не одно «но» …

По своей сути, папина конторка всегда была, есть и остается подразделением, крошечным невзрачным филиалом большой транспортной компании по грузовым перевозкам различного товара. Все задания в основном исходили от головного офиса, заказы оттуда передавались нам в работу и, по большей части, были госзаказами. И если бы товар все же возился в недружественные страны, то явно под патронажем государства, с его прямой индульгенции!

Поэтому само по себе обвинение уже представляется и достаточно смешным, и достаточно страшным, так как и ежу понятно: нашу семью по классике сделали обычными стрелочниками, чтобы обелить кого-то вышестоящего. Но даже так… Зачем надо было настолько категорично подходить к вопросу, настолько радикально и беспринципно? Зачем надо было обвинять по настолько расстрельной статье – Измена Родины?

Как дальний гром разносится глухим эхом по полям, так и у меня в ушах будто до сих пор звучит голос папиного друга Георгия, и его слова продирают похлеще стылой воды в зимний день:

— Статья за педофилию, статья за распространение наркотиков, статья за измену Родине – это все инструменты для репрессий, которые широко применяет нынешняя социалистическая власть! По этим статьям не оправдывают и не снимают обвинений. Даже если они были ложными или же это была подстава… А подставы крайне часто происходят, но властям наплевать, даже если ты по итогу оказался невиновен…

Во сне слова были другие, когда я с ним разговаривала на перроне…

Значит, я еще раз с этим Георгием встречалась и попробовала каким-то образом того вновь привлечь в помощь для спасения брата и отца?

Хааа, не помню… Ничего не помню!

Больше тех трех воспоминаний у меня и нет из жизни Лики – остались только жалкие крохи знаний об этом мире, куча смутные ощущений и ворох бесполезных эмоций. Все это к делу не пришьешь. Бесполезный груз, что только мешает здраво мыслить!

Обессиленно растираю лицо руками, чтобы разогнать кровь и наконец успокоиться. Это помогает вновь сосредоточится, и я мыслями возвращаюсь к рассуждениям о причинах, что сподвигли обрушить на мою семью всю силу социалистического правосудия.

…Да, крайне логично предположить, что за счет моей семьи хотели сокрыть какие-то свои грешки некие личности, обремененные властью.

Но каковы эти личности, что они из себя представляют, и, самое главное, почему именно мы, Шиловы?

Что в нас такого особенного и сакрального?

Я не вижу никаких адекватных причин, кроме той, что от нас явно хотели зачем-то избавиться, что кому-то стали почему-то неугодны, или же, как вариант, не посчастливилось перейти кому-то дорогу особо важному!

Да это же безумие какое-то!

Но что бы в реальности ни сподвигло сфабриковать против моей семьи обвинение, то, глядя на последствия случившегося, выводы для себя о своих умениях держать удары судьбы могу сделать только неутешительные.

Вся моя жизнь тут же рухнула в одночастье, как только младшего брата и отца арестовали, а мама попала из-за этого в больницу, и я осталась одна лицом к лицу с этой бедой. Ничего не смогла сделать дельного и путного, а все потому, что слишком уж привыкла жить как собака на сене. Так еще, возможно, трепыхаясь, сделала только хуже своими действиями, связавшись с откровенными преступниками.

Эх, а все потому, что слишком уж мы жалкие, слишком ничтожные. Печальна судьба тех, кто не обладает даже крошечной толикой власти, чтобы защитить себя и то, что тебе дорого…

Словив очередной приступ депрессии и самобичевания, я меланхолично пью уже остывший чай и уныло жую очередной безвкусный бутерброд, который перед тем, как начать искать всякое в интернете про свою семью, сделала на кухне, предварительно разогнав там особо наглых тараканов.

Сточив безвкусную еду скорее на автомате, чем осмысленно, я снова без особого энтузиазма возвращаюсь к дальнейшим изысканиям в интернете. Но многого, опять же, не обнаруживаю.

Только то, что если судить по датам, приблизительно, когда я, наверное, вступила в первый контакт с Председателем, тогда же и появились статьи про мою семью, что типа не все так однозначно, выдвинутые обвинения и приговор слишком суровы и т.д., и т.п., а затем в медийном поле наступила на эту тему полнейшая, даже могильная тишина.

Все про нас в один момент позабыли, как если бы их сморила какая-нибудь вирусная амнезия, тем самым закрыв тему.

Классика!

А после разве что мелькнула мимоходом едва заметная маленькая новость, что дело закрыто за недостаточностью улик и вкупе с новыми выясненными обстоятельствами будет направлено на пересмотр.

В этой заметке, мне на счастье, оказались пусть и частично зацензуренные, но все же несколько первых цифр номера дела, и я, соотнеся и по числам, и по дате, смогла найти на сайте судебных решений скрытое дело, которое только в поиске и ищется, а в самой базе не видно.

В нем утверждалось, что и дело, и обвинительный приговор по измене Родине в сторону Дмитрия и Валентина Шиловых прекращены до выяснения новых обстоятельств, что у меня вызвало невольную нервную усмешку.

Так вот она какая, та удавка, которую накинули мне на шею, и душат ею! Вот тот поводок, за который меня дергает Председатель, как последнюю жалкую псину!

В любой момент, стоит мне только взбрыкнуть, и брата, и папу тут же убьют, причем официально и по закону.

Я, откинувшись на спинку стула, смеюсь зло и обреченно: над самой собой, над ситуацией, в которой оказалась, над своей прошлой смертью и над будущей.

Выхода нет и не будет. И никогда не было!

Впереди меня ждет только смерть и беспросветный мрак.

Тьма, где нет ничего – ни чувств, ни мыслей, ни самой себя. Безоговорочное небытие!

Да, вот каковы мои воспоминания после смерти, и до осознания себя в этом мире, не было больше ничего – только пустота, сплошная и безысходная, без сознания и мыслей.

Умерев один раз, ты не захочешь умирать во второй, становится ничем, пустотой! Это аксиома!

Перед смертью все равны, смерть – это только начало и прочие бла-бла-бла… Да как бы не так!

Со смертью все и заканчивается. Только чудо, не иначе, позволило осознаться и вспомнить саму себя в этом пусть и отвратном, но все же новом мире и продолжить жить!

Мой дробный смех постепенно переходит в тихий плач – тонкий, слабый, еле слышный. Но на сегодня я уже достаточно поистерила, поэтому долго оплакивать свою судьбу нет ни моральных сил, ни физических, и в какой-то момент затихаю, устало и обессиленно опустившись головой на руки и уткнувшись в них лицом.

Так и сижу за столом, не знаю сколько, пока где-то в квартире опять не хрустнуло что-то пугающе громко, отчего я испуганно подскакиваю и оборачиваюсь назад, но, конечно же, там никого нет – ничего жуткого и страшного, и я, будто прийдя в себя, вновь начинаю усиленно растирать лицо, а потом, когда это не приносит ожидаемого результата, встаю и иду в ванную и там очень долго умываю лицо холодной водой, а после возвращаюсь, вновь сажусь перед ноутбуком и невидящим взглядом смотрю в его темный экран, но не вывожу его из сна, а только задумчиво либо вожу пальцем по столу, либо вхолостую, без цели щелкаю кнопкой мыши. Даже когда пластиковая поверхность кнопки мыши под подушечкой пальца уже начинает как-то нехорошо скрипеть, но я не замечаю этого, погруженная в безрадостные мысли и бесконечные размышления.

Если убежать не получится… Точнее, я не могу просто взять и бросить на пол пути то, ради чего я, то есть Лика, пошла на все эти жертвы. Не могу оставить свою семью, не могу отвернуться от нее, какой бы эгоисткой не была. Слишком уж от нее завишу, от самого факта ее существования.

Потому что если брата и папу все же расстреляют, то мама уйдет в след за ними, угаснет тихо и незаметно, как свеча, и я останусь совсем одна в этом мире. Окончательно и бесповоротно лишусь даже эфемерного, иллюзорного чувства, что хоть кому-то не все равно на мое существование, что у меня есть место, куда я могу вернуться, что есть тыл, где мне всегда будут рады, где всегда будут ждать, беспокоиться и думать обо мне.

Поэтому даже если я решусь на такое предательство, эгоистично закрою на все глаза и спрячу голову в песок как страус, то вряд ли проживу дольше остальных членов своей семьи: Шиловым уже предписано умереть, и это не обсуждается. Просто каким-то звериным чутьем это ощущаю, отчего и становится только гаже на душе.

Но даже так, если бы не угроза моей семье, то все равно бы попыталась сбежать, пусть даже шанс на успешный побег чересчур мал. Давно бы уже и ноги моей в этой квартире не было, да и вообще на этом континенте. Уехала бы хоть куда: хоть в Караганду, хоть Уганду, хоть Мадагаскар – в любую жопу мира отправилась, лишь бы отсюда подальше. И хоть зайцем бы поехала, хоть беженцем, хоть как…

А раз так, то проще оставить надежду смалодушничать и поступить очень логично: сбежать от всего куда подальше. Так что надо уже прекратить жалеть себя и сетовать на судьбу. В прокрастинации нет практического смысла, даже если она является одной из основополагающей частей моей личности, как нелюдимость, замкнутость и склонность к бесконечным тревожным мыслям.

…Поэтому сделаем шаг назад. Что я хотела изначально сегодня сделать?

Правильно, либо поехать на свою собственную квартиру по прописке в паспорте, либо посетить любой ближайший роддом или что-то похожее, чтобы протестить Систему и понять наконец, как над людьми и вообще над любыми живыми существами появляется полоска здоровья, да и остальные показатели не помешает исследовать в таком же ключе.

Сложный выбор, разнозначный: поворот направо или поворот налево…

Выбрать красную таблетку или синюю…

Хотя будь моя воля, выкинула бы все эти таблетки в помойку!

Верно, будь моя воля, я бы вообще предпочла никуда не ехать. Зашкериться где-нибудь, прикинуться ветошью, слиться со стеной… Да что угодно! И тем самым пережить сюжетный ураган в незаметном убежище в виде этой маленькой засранной квартирке.

В конце концов, раз убежать нельзя, то прятаться ведь никто не запрещал! Сам бог велел это сделать!

Я всего-то три дня в новом мире нахожусь, но ни отдышаться, ни прийти в себя, ни даже остановиться на время и подумать спокойно – не в панике и не в истерике, понять, как лучше поступить, придумать хоть какой-то адекватный, маломальский приемлемый план действий, мне буквально не дают.

Вселенная явно не собирается расщедрится и дать мне хотя бы минимальный срок для адаптации!

Для моего психотипа уже произошло слишком много событий, отчего я, от избытка разрозненной, несвязанной между собой информации, постоянно нервничаю, дергаюсь, впадаю в ступор или же, наоборот, излишне эмоционально реагирую, когда нужно бы притормозить и подойти к делу с холодной головой.

Короче, не создана я для попаданства в принципе, вот и все!

Для этого надо быть неунывающей оптимисткой, беспросветно тупой и восторженной, без чувства самосохранения в базовой прошивке. Безумно завидую таким незамутненным личностям, как и тем читательницам, которые про них взахлеб читают.

А ведь если бы я хотя бы за три-четыре месяца раньше осозналась в новом мире, то у меня было бы гораздо больше времени свалить от неизбежного хода сюжета, что уже так и прет на всех парах, как паровоз по рельсам, и не остановить его теперь просто никак.

Сейчас, когда я, пусть вкривь и вкось, но была втянута в первую сюжетную сцену, поучаствовала, на свою беду, в ресторанных разборках, то остальные сцены со мной уже не за горами, а их-то осталось всего три: две сцены с Катериной и одна последняя в прямом смысле слова – сцена моей малоприятной смерти.

Хотя чего я ожидала, собаке собачья смерть, а неправильной, некрасивой попаданке аналогично этой собаке.

Поэтому и не могу себе позволить такую роскошь, как праздно отсиживаться в норке.

Как уже тридцать раз говорила, я самый обыкновенный, скучный, унылый человек, а не всеми любимый литературный штамп, как реактивная попаданка, десять из десяти по внешности и с волосами до жопы.

Эх, была бы у меня хотя бы внешность приличная, козырная, то могла бы попытаться подкатить к любому второстепенному персонажу, тупо на член его залезть и не слезать оттуда вообще никогда, тем самым обеспечив себе хоть тоненькую, но сюжетную броню, а так…

Я гневно захлопываю ноутбук, который как-то нехорошо хрустнул от такого надругательства над престарелой техникой, но даже не стала проверять: не сломалось ли чего. Какое это уже имеет значение, если в ближайший месяц я сыграю в ящик, то все эти вещи безжалостно соберут в общий пакет и выкинут в помойку, как ненужный хлам, также сунут в черный мусорный пакет, как и мое тело…

Резко вскочив со стула, что с грохотом тут же заваливается на бок, и от всей души пнув его, когда зацепляюсь за него ногой, я снова метаюсь по комнате, как загнанный зверь, под аккомпанемент грохочущего в груди сердца и гудения крови в мышцах от всплесков адреналина. Все тело сотрясается от мелкой дрожи, а я в крайнем исступлении лишь сильнее накручиваю себя, воображая все те ужасы, что ожидают меня в будущем.

Бесцельно навернув множество кругов, где-то спустя час я окончательно принимаю решение, причем руководствуюсь при этом не сколько не логикой и здравым смыслом (хотя если надо, я на любые свои действия найду оправдания, с лихвой натянув их, как сову на глобус), а крайней степенью эмоционального напряжения, обусловленного злостью и страхом. Они-то подгоняют меня, требуют срочно что-то решать прямо сейчас же, сию минуту.

Всяким оптимисткам не понять, как тяжела жизнь людей с физиологией, подобной моей, со слишком яркой и активной нервной системой. Когда надо бить или бежать, то я выбираю сразу оба варианта и закономерно делаю их плохо. А при реальной опасности, сами понимаете, чем это чревато…

Веду себя прямо как какое-то глупое животное. Неизвестность пугает меня, и пугает даже больше, чем тех бессловесных четвероногих тварей, что бродят по лесам и полям. Они-то не могут представить все те ужасы, что их могут ждать, не могут вообразить потенциальный результат своих действий, а я могу.

В этом-то и заключена основная проблема и фатальный изъян высокого интеллекта у человека, но, как ни парадоксально, в этом-то запрятан и его козырь. Разум – невероятный инструмент, который в умелых ругах творит чудеса, а в таких, как мои, очередную лажу.

Но раз уж я настолько раб своих опасений и предполагаемых исходов, а тревожность, концептуально, – результат излишней неопределенности, то поэтому и только поэтому вынужденно поверну налево, а именно: поеду в свою настоящую квартиру. Так хоть на одну неопределенность определенно станет меньше.

Нужно ковать железо пока горячо, пока вернувшееся воспоминание также ярко, как лампочка перед тем, как перегореть. Хоть немного успокою расшалившиеся нервы, потому что приступы паники охватывают меня с каждым разом все чаще и чаще, а Игровая Система, как способ защиты, не вызывает доверия – не успокаивает, а лишь добавляет ужаса перед неизвестным будущим…

Точнее известным, если все по роману пойдет, ага.

Эх, если бы только Система стала бы более понятна. Да, с частью функций я разобралась эмпирическим, интуитивным путем, но ведь еще во всяких играх существуют очки, прогресс, накопление опыта, выполнение квестов…

А с этими иероглифами Системы, белибердой, что появляется в полупрозрачном окне, поди разберись, есть ли тут какая-нибудь прокачка или система штрафов. Но, может, в большинстве надписей Системы и нет смысла, может, это все просто декоративная, красивая ерунда, фансервис ради фансервиса? И рабочими являются только условные пункты согласия и отрицания, да отнятые жизни и здоровье, что падают на баланс…

Досада разливается по телу, и я останавливаюсь на пару минут, глубоко вдыхаю и выдыхаю через нос, стараясь таким образом прекратить поток панических вереницу мыслей и сосредоточиться все же на деле.

Когда хоть немного успокаиваюсь, и меня перестает бить мандраж, я наконец нахожу сумку, которая валялась где-то под столом неприкаянная, несколько минут трясу ее, так как она была всю ночь открыта, и в нее, ничтоже сумняшеся, могли залезть тараканы.

Убедившись, что в сумке не поселилось никаких несанкционированных жителей, я начинаю судорожно бегать по квартире в поисках всего необходимого и нужного, а это и ключи от этой квартиры, и кошелек с деньгами, и бумажки с исторической справкой, и мятая-перемятая схема персонажей. Как только собираю всю эту мелочевку вместе, то торопливо запихиваю, как попало, в сумку.

После долго-долго, уже спокойнее, копошусь в ящиках, выворачиваю оттуда все, ища ключи от своей настоящей квартиры и, найдя их, точнее могу только понадеяться, что это они, отправляю туда же, в свою безразмерную серую сумку с дурацким лупоглазым черным котом.

Затем я на кухне вытаскиваю с одного из ящиков пустую пластиковую бутылочку, долго промываю ее горячей водой изнутри, так как не уверена, что в нее не заползали тараканы и не насрали там. Покончив с дезинфекцией, я наливаю в бутылку воды и тоже засовываю в сумку, как и найденные какие-то конфеты столетней давности – не иначе.

Собираюсь сейчас, как на войну, если честно. Но в тоже время я ведь понятия не имею, сколько может занять поездка в старую квартиру и что там меня может ждать.

Только когда все необходимое оказалось в сумке, только тогда я разрешаю себе присесть на диван отдохнуть и в паспорте еще раз прочитать точный адрес по прописке.

…Значит, так: надо ехать до Демьяна Темного, дом сорок четыре, квартира двенадцать.

Открыв навигатор, я вбиваю адрес и прокладываю себе путь до пункта назначения, внимательно всматриваясь в траекторию и стараясь запомнить в мельчайших деталях весь маршрут.

Отсюда, от автобусной остановки на улице Членина до дома из сна, где-то восемь остановок с пересадками или же еще есть вариант поехать на метро.

Поколебавшись, я выбираю ехать на автобусе, хоть и долго, и нудно, и тяжело, но все же это более запутанный путь, чем поездка на метро, а значит, это хоть немного, но запутает тех, кто следит за мной…

Кстати, насчет слежки…

Я задумчиво стискиваю телефон до побелевших пальцев.

Конечно, я такая храбрая, безрассудная и непуганая… попаданка.

Беру и по-простому собираюсь поехать на свою квартиру, да вот только откуда я знаю, можно ли мне туда вообще приходить?

Какие у меня вообще были договоренности с таинственным Председателем?

В воспоминании никакой конкретной информации на этот счет нет.

Из того, что я знаю наверняка – это то, что у меня появился новый телефон с новой МиМ-картой и что я срочно, кровь из носа, искала съемное жилье.

Возможно, таков был приказ, таково было условие, чтобы помочь моей семье.

Если поеду туда, то очень может быть, что нарушу некие негласные договоренности, о которых тупо не помню и тем самым могу очень по-глупому подставиться, и то, ради чего я вообще терпела всю эту дурь полгода в виде Марата и Катерины, пойдёт прахом.

Полнимая опасениями, я уже готова отказаться от поворота налево – похода в собственную квартиру и, чтобы не рисковать, все же повернуть направо – поехать в роддом, но иррациональная, глухая злость удушающей волной стискивает грудь.

Та самая злость, которую я ощущаю, когда меня лишают свободы, а я не в состоянии отвоевать свое право на нее. Всегда так себя ощущала, когда меня принуждали к чему-либо на работе, в университете, в школе, да даже при обычном послушании, что вполне справедливо требовали от меня родители.

И эта злость абсолютно решила все.

Слишком уж долго я была покорной, так и умерла в прошлом мире тоже будучи в цепях предопределенности, а здесь более не позволю обстоятельствам управлять мной.

Хватит с меня этого дерьма!

С такими установками я вскакиваю и несколько раз раздираю саднящую шею, где свербящим комочком перекатывается чип, а после уверенно иду на кухню и из шкафчика достаю тот самый странный алюмоспрей.

У меня нет никаких других идей, зачем мне мог понадобиться тюбик со средством, которым только животным раны обрабатывают, кроме как для одной цели: и я уже в ванной перед зеркалом, закусив сосредоточенно губу, долго и основательно наношу на разодранную рану, где находится чип, серебристый слой за слоем.

Хоть это глупость и даже тупость, но скорее всего, пусть я и не помню этого, но алюмоспрей купила явно для того, чтобы создать имитацию клетки Фарадея вокруг чипа. Конечно, тот, кто хоть немного поверхностно знаком с законами физики, будет хохотать до упаду: «Типа, мать, какая это клетка Фарадея? Совсем с ума сошла?»

Но с паршивой овцы и шерсти клок, а так хоть немного все эти мелкодисперсные металлические частицы ухудшат прием сигнала, к тому же тюбик уже потрачен на две трети. Значит, как минимум, я пользовалась им постоянно. Тем более на свету можно заметить на отдельных прядках моих волос сверкающие серебристым волосинки, не шибко похожие на обычные седые волосы – явно следы от предыдущих неаккуратных распылений алюмоспрея.

Но не одним алюмоспреем богаты будем: в гостиной, на полочке шкафа, где хранится всякое мелкое тряпочное барахло, я еще вчера заприметила странный шарфик, который подозрительно громко шуршал.

Но вчера с утра я была в некондиции, невыспавшаяся, оттого и удивляться, и изучать столь необычный предмет туалета не стала, да и времени не было – безбожно опаздывала на работу. Сейчас же, достав его, я утвердилась в своих подозрениях – это оказался самодельный шарф из двух грубовато сшитых между собой шарфов потоньше, а между ними запихнута толстым слоем фольга.

Я с брезгливостью ощупываю это творение, этот апофеоз паранойи, которая в этом мире и не паранойя вовсе. Шарф колется и ранит пальцы фольгой даже сквозь ткань. Конечно, это не шапочка из фольги, как у шизиков, за которыми ФСБ следит, но что-то около близкое, похожее, но выбирать не приходится.

Помяв в руках этот странный предмет туалета еще некоторое время, я все же кидаю его рядом с сумкой.

Одену перед самым выходом, не раньше.

Даже представить страшно, как я в нем буду себя чувствовать, когда намотаю на шею это изобретение сумрачного гения, скрещенного с очумелыми ручками. Буду потеть, как последняя свинья, к тому же у меня и рана мокрая, где чип. Так что поход в собственную квартиру уже видится тем еще веселым мероприятием.

Но я не собираюсь опираться только на такие смешные вещи, как алюмоспрей и шарфик с фольгой, которые вообще могут иметь эффект плацебо – чисто успокоительный эффект. Там же, в шкафу, под шарфом, лежит коробочка с толстыми металлическими стенками, тяжелая и плоская, чем-то похожая на гробик, как раз чтобы можно было запихнуть в нее телефон.

На пробу я засовываю смартфон в этот своеобразный футляр, оставляю его в гостиной и ухожу на кухню. Выждав время, я возвращаюсь и, достав мобильник, вижу, что связь у него была потеряна, как если бы вышки связи не было бы вовсе.

Что ж, по крайней мере, эта тяжеленная коробочка килограмма два хотя бы наверняка глушит сигнал.

При этом я не шибко обнадеживаюсь и радуюсь данному открытию, потому что скорее всего из-за чипа в теле мое местоположение возможно через какой-нибудь спутник прямо из космоса запалить. В то же время, утешаю себя тем, что те, кто наблюдают за мной, уж настолько заморачиваться не будут – дороговато, да и с военными связано. Это уже целое дело тогда получается. Это уже не по-простому через телефон отследить, что по запросу и за денежки могут сделать без особых проволочек или обычные милиционеры, или местный РКН.

Но, в любом случае, тот факт, что хоть немного реально помешать следить за мной, успокаивает, и я, обратно сунув телефон в коробочку, туда же втискиваю паспорт и запихиваю все это добро в сумку, но приподняв ее, охнув, роняю на пол с гулким стуком.

Из-за металлического футляра она теперь стала неподъемной. Что вчера таскала тяжести, из-за чего плечо сводит, что сегодня придется их таскать, и я, поругавшись себе под нос и покопавшись в вещах, но так ничего оттуда не убрав, оставляю сумку в покое, так как выбирать не приходится – я взяла только необходимый минимум, ничего лишнего там нет.

Дальше я уже более расторопно переодеваюсь в водолазку и теплые безразмерные штаны. Выбираю самые неприметные. У меня так-то вся одежда неприметная, но для предстоящей вылазки из нее придирчиво выбираю самую никакушечную, жалкую, никчемную, в сравнении с которой даже наряд из пыльного мешка будет выглядеть бальным платьем. Что ж, быть незаметной у меня талант, и жалко его растрачивать зазря, не пользуясь им на полную катушку, верно? Особенно, когда за тобой ведется слежка и днем, и ночью…

Когда поканчиваю с таким важным делом, как укутывание своих телес в тряпки словно гусеничка в куколку, то бочком подхожу к окну и, аккуратно отодвинув штору, выглядываю наружу.

На улице уже относительно светло, но серое небо давит своей монотонностью, и в утренних сумерках фонари светят тускло и печально. В самом дворе тихо, пустынно и безлюдно. Большинство автомобилей, что вчера стояли на импровизированной парковке перед домой, куда-то разъехались.

Странно, конечно. В доме будто никого не проживает, а машин есть и немало, хотя, возможно, ответ на это весьма прост и прозаичен: парковка во дворе одна, вот и набиваются на нее все, кому не лень: и те немногие, что живут в этом доме, и те, кто из соседних многоэтажек, тоже приезжают сюда и в наглую занимают все места.

Не заметив подозрительных зеленых машин, да и в принципе ничего странного, я больше не нахожу причин оттягивать неизбежное, тем более уже почти полностью собралась: и шарф намотала, и пуховик многострадальный натянула, и даже перед выходом в туалет сходила, и сумку на плечо, пусть и не с первого раза, но накинула.

Однако, стоило мне взяться за ключ, чтобы провернуть тот в замке, и наконец выйти в подъезд, как за дверью раздался грохот и ругань.

От неожиданности я испуганно отскакиваю, роняю сумку и замираю, как кролик перед удавом. Только сердце трепещет быстро-быстро, а сама, как молнией пронзенная, не шевелюсь.

Немного собравшись с духом, я подхожу к двери и выглядываю в глазок, а там…

А там, собственно, сосед собственной персоной с этим своим ремонтом копошится на лестнице: таскает какие-то мешки то ли с цементом, то ли со смесью, то ли еще с какой хренью, и шумно их складирует на площадке, а после ко всему прочему еще начало надсадно дребезжать сверло.

Что за неудача!

От души хочется плюнуть на пол от огорчения, но тогда слюну придется убирать с пола, и я, огорченная, возвращаюсь в гостиную, снимаю верхнюю одежу и с размаху сажусь на диван.

Выходить на площадку и сталкиваться с соседом я не хочу в принципе, поэтому решаю подождать. Тем более сейчас утро – только девять, ехать рановато, да и не выгодно: пробки, куча разномастного народа едет на работу и прочие места не столь отдаленные, а также школота шумная идет в школу, студентусы всяческие ползут в университеты и прочие шараги. Лучше пару часов обожду – не облезу. Не будет же сосед целый день таскать свои баулы в квартиру?..

…Будет и таскает! Вот сволочь такая!

Сперва я терпеливо ждала, потом, не выдержав томительного бездействия, начинаю сидеть в интернете, чтобы убить время, и как-то незаметно вдруг разыскиваю там знакомых писателей-классиков. Знакомых фамилий нет, но сами произведения классической литературы сохранились практически неизменными, пусть и с небольшими отклонениями.

Чуть ли не впервые столкнувшись хоть с чем-то хорошим, хоть с чем-то неизменным за все то время, как осозналась в этом безумном, искаженном мире, я тут же погружаюсь запоем в классику, такую привычную, такую знакомую, такую предсказуемую.

Как же приятно забыться в том, что осталось неизменным несмотря ни на что!

Хотя, пока читаю аналоги «Повестей Белкина» Пушкина и «Записок охотника» Тургенева, а также штудирую все произведения Гоголя, который здесь забавно Гуголом назван по фамилии, я все равно то и дело отвлекаюсь и прислушиваюсь к окружающим звукам, но ничего обнадеживающего: сосед все продолжает и продолжает шуметь в подъезде.

В какой-то момент кроме чтения я начинаю заниматься и другими делами, например, начинаю перебирать вещички в ящиках.

Нахожу кучу каких-то мелких монеток. Пожав плечами, сперва хочу их отправить в свой кошелек, где им и место, но в голову неожиданно приходит одна интересная идея, и я, в задумчивости пересыпав монетки с одной ладони на другую и поколебавшись немного, все же найденную мелочовку засовываю в кармашек пуховика.

Затем, ведомая тем же замыслом, вытаскиваю с кошелька денежную банкноту и, положив ту на бумагу, обвожу ее по контуру и делаю так несколько раз, а после нарезаю кучу белых бумажек и тоже засовываю их в карман пуховика.

Также помимо чтения и исследования содержимого ящиков, я то бегаю и смотрю на Игровую Систему в зеркало, то беспокою и пугаю паука в контейнере, проверяя начали расти у него лапки, то ощупываю и изучаю веточки фикуса, вдруг уже появились какие-нибудь следы восстановления здоровья хотя бы у растения.

Во всех этих мелких делах я провожу почти три часа, и когда стрелки уже показывают двенадцать, я не выдерживаю, вновь подхожу к двери и заглядываю в глазок.

Но тщетно: полдень уже, а многоуважаемый сосед все таскает и таскает всякую дрянь. Дверь в его квартиру открыта нараспашку, и помимо гиперактивного соседа туда-сюда снуют еще какие-то рабочие в спецовках.

Вот что поделать с этим бодибилдером хреновым, ремонтником большой горы?!

Но я все равно упрямо еще жду около получаса, но в этот раз уже в нетерпении каждые десять минут подхожу к глазку и смотрю: освободилась ли площадка от присутствия мужика в трениках или нет.

В конце концов, что-то мне подсказывает, что он так и будет таскать свои строительные материалы, мусор и проч., и проч. до Второго Пришествия, точнее до позднего вечера.

И, окончательно сдавшись, я снова готовлюсь к выходу из квартиры с некой долей смирения и безысходности и, естественно, сталкиваюсь нос к носу с соседом на лестничной площадке.

Глава 32

Мне кажется, или сосед удивился или даже испугался при виде меня?

По крайнем мере, выглядит это именно так. На мгновение он застывает соляным столбиком с увесистым мешком с цементом в одной руке и с каким-то большим дрыном в другой (по-другому и не скажешь: понятия не имею, что это даже за строительный инструмент), только озадаченно хлопает глазами и не говорит банальные и привычные до зубовного скрежета в такой ситуации скучные приветствия, и я, озадаченная его нестандартной реакцией, тоже замираю в ответ.

Так и стоим. Как идиоты. Ни туда, ни сюда: ни он молча не возвращается к своим строительным делам со мешком цемента в руках, ни я не решаюсь повернуться к нему спиной и закрыть дверь на ключ.

Потому что уж слишком на его лице какое-то странное выражение застыло, будто я самим фактом своего существования разрушила некую идиллию, что здесь, на лестничной площадке, царила до моего внезапного вторжения, и аж немного совестно становится оттого, что так нагло нарушила его покой.

А между тем рекламная пауза определенно затягивается, неприлично так затягивается. И, осознав, что так и не дождусь какой-нибудь случайности, которая поможет преодолеть непонятно откуда взявшуюся напряженность, и желая уже наконец нарушить это явно неловкое молчание, вынужденно решаюсь первой отдать дань вежливости и, собственно, начинаю со стандартного:

— Эм, здравствуйте… Ээээ… — и сразу же запинаюсь.

Как зовут соседа, никак не могу вспомнить, хоть по голове тресни!

И я снова начинаю всамделишно злиться на саму себя.

Вечно со мной так: все имена пролетают мимо мозга, как фанера над Парижем!

Еще и этот придурок с мешком в руках при виде моего очевидного затруднения помогать не собирается: ничего в ответ не говорит, очевидно, ожидая, что я продолжу.

Да вот знать бы, как продолжить-то!

Буркнул бы уже свое дежурное «здрасте», и я бы пошла уже по своим делам. Разошлись бы спокойно на площадке, как в море корабли, а вместо этого он только усугубляет и без того неловкую ситуацию.

И вот, вконец растерявшись и не придумав ничего умного, я вдруг ни с того ни с сего ляпаю:

— …Как вас там по батюшке? – и чуть не поперхнулась от своих же слов.

С какого такого перепугу я вдруг выдала тарабарщину дворянскую, принятую в восемнадцатом-девятнадцатом веке? Видимо, сказалось то, что я тут местного Достоевского просматривала совсем вот недавно. Все-таки опасно для мозга классику читать, не зря девяносто процентов биомассы имеет на нее аллергию и может только говнецо про попаданок и про драконьи разводы наворачивать.

— Михалыч, — гудит сосед басом и запоздало здоровается. — Здравствуйте.

Обмен приветствиями словно дает мне некую индульгенцию на дальнейшие действия, отчего злюсь на саму себя еще больше, чем прежде, и я, недовольно поджав губы, становлюсь бочком так, чтобы можно было боковым зрением следить за соседом и начинаю закрывать дверь, весьма раздраженно и поспешно копошась при этом в замке.

Слишком уж тревожно чувствую себя из-за того, что сосед в руках, помимо мешка, еще и этот строительный дрын держит, которым так удобно огреть по голове. Но в какой-то момент увлекаюсь битвой с замком, который уже привычно упрямится и пытается зажевать ключ навсегда, и стою уже полноценно спиной к соседу, забив на все свои параноидальные настроения.

Но, собственно, ничего страшного не происходит, и я, покончив с этим нелегким делом, с облегчением разворачиваюсь к соседу лицом, а он все также и стоит на месте, а я с трудом удерживаю рвущиеся с языка ругательства.

Мог бы уже и уйти, если честно. Вот чего ему надо-то? Но молча пройти мимо опять же почему-то не решаюсь и, нервничая, и, как всегда бывает в таких случаях, зачем-то спрашиваю невпопад:

— Простите, наверное, я немного неправильно выразилась … По имени-отчеству вы?.. — и недовольная, что сама же зачем-то продолжаю развивать дальше этот бесполезный, по своей сути, разговор, досадливо дергаю сумку за ручку, отчего та лишь сильнее и болезненнее врезается в плечо.

— У меня имя дурацкое, поэтому все по отчеству и называют… — сухо отвечает сосед.

— По отчеству так по отчеству, — примирительно соглашаюсь я, хотя его ответ-то меня совершенно не удовлетворил и даже больше – выбесил неимоверно: и сказал, как отрезал, и ничего не пояснил по-человечески.

Вот всегда удивлялась тому, почему мужики вообще любят так говорить, будто каждое слово, что они произносят, платное, будто лимит поставлен на их речи или счетчик, блин, открыт, оттого и надо обязательно экономить каждую буквовку, иначе беда – слова закончатся.

Ко всему прочему этот строительный сосед еще усилил и без того мои параноидальные настроения: уж очень странно, что он не хочет свое имя говорить. А названная причина, что оно странное, не удобоваримое и сложно произносимое, выглядит нарочитой и крайне смехотворной. Постыдился бы уж и придумал бы более адекватное оправдание, чем вот это вот.

Короче, такая скрытность априори подозрительна. Поэтому, хоть до этого мне и было наплевать на его полноценное имя, да и вообще на какое-либо общение с ним, то теперь чувствую парадоксальное и вполне логичное желание выпытать из него все имеющиеся паспортные данные. Чисто из вредности теперь хочу, из принципа. Вот до этого вот было все равно, а теперь слишком уж любопытно, потому что я, как та кошка, перед носом которой дверь в комнату захлопнули: ей туда и не особо надо, а все равно хочется.

Но храбрости спросить фамилию опять-таки нет. Поэтому лишь малодушно, торопливо, даже несколько суетливо проскальзываю мимо соседа, невольно съежившись, так как он своими габаритами здоровенного мужика с дрыном в руках подсознательно напрягает меня, и так слишком маленького роста, и, когда уже становлюсь на первую ступеньку лестницы, как вдруг…

— Вы куда-то идете? — …спрашивает сосед.

Слишком громко спрашивает, басовито, и собственно, неожиданно, и я, вздрогнув то ли от этой самой неожиданности, то ли от этой самой громкости, то ли от этой самой басовитости, запинаюсь о ступеньку, точнее как-то неправильной ставлю на нее ступню, соскальзываю и едва не лечу кубарем вниз. И лишь то, что я рефлекторно вцепилась в поручень, как утопающий за соломинку, и спасло меня от падения.

Но равновесие удается вернуть далеко не сразу, как и выровнять дыхание, и только когда я прихожу в себя достаточно после этакой оказии, чтобы хоть что-то сказать, но, к сожалению, недостаточно, чтобы это что-то было сказано хоть как-то осмысленно, то вместо того, чтобы молча продолжить спускаться, как-то по-глупому, даже не оборачиваясь, рефлекторно переспрашиваю:

— Что?

И тут же жалею о том, что вообще рот открыла, так как спустя небольшую заминку…

— Я спросил: вы куда-то идете? – снова повторяет сосед свой вопрос с какой-то долей терпения, даже смирения в голосе.

И я, опешив на секунду, испуганно замираю, все также вцепившись до побелевших костяшек в поручень, который и так уже нездорово трясется и прогибается, явно не рассчитанный на вес великовозрастной кобылы.

В чем заключается вопрос, снова далеко не сразу доходит до сознания, уставшего, раздраженного, встревоженного, разгоряченного и взбудораженного странностью и неловкостью как всего происходящего, так и случившегося, а в первый раз он, вопрос, вообще пролетел мимо, когда я ожесточенно сражалась на лестнице с гравитацией.

И я, разозлившись окончательно и бесповоротно и на самого соседа, и на всю эту ситуацию в целом, и на саму себя в частности: ведь, по-хорошему, надо было с самого начала просто-напросто игнорировать любые вопросы и прикинуться глухим валенком, что чуть не упал с лестницы, а теперь уже слишком поздно им прикидываться – так резко поворачиваюсь к нему, что аж шея заболела, а поручень под ладонью как-то печально даже не звякнул, а крякнул, и в крайней злобе рявкаю почти также басовито, как и он:

— Да, иду!

На тупой вопрос – тупой ответ! Только Бог знает, каких мне невероятных усилий стоило сдержаться и не ляпнуть какую-нибудь хамоватую грубость по типу, что когда с квартиры выходишь, то только для того, чтобы куда-то пойти.

Все тело начинает сводить судорогой от какого-то странного отвратительного чувства, названия которому даже дать не могу. Хочется бежать, а я не могу, будто спутанная паутиной правил поведения и хорошего тона, что требуются при общении с другими людьми.

Уже миллион раз прокляла тот миг, когда из-за вбитой в меня родительским воспитанием обязательной вежливости, вообще решила поздороваться с соседом. Говорила же хозяйка Настасья Вадимовна, что кроме бабки-соседки ни с кем больше и не контактировать, а я что? Взяла и поконтактировала.

И сама в этом виновата, в том, что я сама поначалу с этим мужиком только из-за этой проклятущей вежливости и заговорила, будь она трижды неладна. А надо было преодолеть себя и молча проскочить мимо, сделав вид, что в наушниках, как и всегда делала, когда в прошлой жизни встречалась с соседями на площадке или в лифте.

К тому же по капле, постепенно, в разум просачивается ее величество паранойя. Как склизкий паразит, она мешает мыслить здраво. И я, сдавшись под ее неожиданным натиском, даже не скрываю подозрения в голосе, когда неприязненно и весьма невежливо спрашиваю у соседа, даже с некой долей истерики в голосе:

— А вам, собственно, какое до этого дела?!

Мы смотрим друг на друга.

Я весьма неприязненно, напряженно, готовая к чему угодно, вплоть до самого наихудшего, меня уже видимо колотит и трясет от злости и страха, как мелкую чихуахуа, но в то же время, как и всегда, стараюсь не глядеть прямо в глаза, а он внимательно, цепко и даже с каким-то недоумением, видимо, вызванным моей не совсем адекватной реакцией на, наверное, самое обыкновенное и праздное любопытство.

Да, мои эмоции неадекватны и избыточны, я и сама это прекрасно понимаю, но за эти два дня произошло столько всего отвратительного, непонятного, странного, гадкого, болезненного, нелогичного, неправильного, что моя нервная система просто-напросто больше не вывозит все происходящее и начинает откровенно сбоить.

К тому же я никогда не отличалась здравомыслием, и уже доведена до ручки, до предела всем этим дерьмом и не могу реагировать по-другому, даже если захочу, и теперь на любые раздражители только огрызаюсь, как загнанный в угол зверь!

Но в тоже время вполне осознаю, что я к себе излишне жестока и слишком самокритична, так еще определенно слишком многого требую от себя же, начитавшись кучи книг про попаданок. А все потому, что никак не могу смириться с тем, что без авторского произвола на большее вне зоны комфорта современный человек не способен в принципе. Нахожусь в цепях собственных заблуждений, и вот никак не получается от них избавиться, сколько ни стараюсь в эти последние два дня.

Более того, я все еще нахожусь под болезненным впечатлением от вернувшегося воспоминания. Отныне после него каждый социалистический гражданин видится мне врагом потенциальным и непримиримым: каждый из них всегда готов отпинать оступившегося, затоптать упавшего в духе законопослушного товарища с верой в светлое коммунистическое будущее. И самое печальное, что все здесь считают это правильным, до тех пор, пока это не коснется лично их.

Это в прошлом мире была условная гласность, а в этом – длинный язык до могилы довести может. Тот мир безвозвратно утерян, и даже не представляю, как теперь безболезненно, без потерь перестроиться на новую реальность, в которой увязла, как в трясине.

Не сказать, что в прошлом мире я прям-таки доверяла людям, но, по крайнем мере, там всем было друг на друга глубоко и откровенно наплевать, а здесь… здесь больше не будет покоя, не будет одиночества в толпе, теперь же в каждом встречном и поперечном человеке постоянно буду видеть угрозу, подозревать наихудшее, бояться за случайно произнесенное слово, тревожиться за каждый взгляд…

Как теперь приучить себя, что за оскорбление власти здесь можно присесть всерьез и надолго? Как?!

— И все же вы так и не ответили на мой вопрос… — ровный мужской голос выдергивает меня из омута отчаяния, в который неизменно погружаюсь, когда невольно начинаю вспоминать прошлую жизнь и сравнивать ее с нынешней.

В его тоне голоса мне отчего-то чудится некая издевка и даже презрение, а неизменная холодная вежливость, острая как скальпель, этакий примитивный прием, который используется повсеместно на допросах, его упрямое желание узнать, куда я иду, только окончательно приводят меня в крайнюю степень бешенства.

— А я вам и ответила, что это не ваше дело! — неприязнь душит меня, и от этих эмоций я даже начинаю задыхаться физически, не как от фигуры речи. — Зачем вы вообще у меня спрашиваете, куда я иду?!

— Просто любопытно…

— Вот и засуньте свое любопытство себе в задницу! – рявкаю я.

Так и подмывает добавить еще пару ласковых слов в ответ на его якобы праздное любопытство, но сдерживаюсь лишь чудом: откровенная матерная грубость уже почти успела сорваться с губ, но я вовремя прикусываю язык.

Знаете, воспитание – оно как намордник. Стоит его только снять и… Быдло внутри тут же берет вверх и позорит меня. Но все же хамить соседу и ссориться с ним – верх глупости. То, что на моих нервах взыграла паранойя, по идее окружающих касаться не должно, а по факту я в этом виновата в том, что…

—…Вот какого хрена прямо сейчас лезет не в свое дело этот чертов подозрительный мужик, не желающий говорить своего имени?! — будучи на взводе, отчего-то ляпаю свои мысли вслух.

Причем слышу их буквально будто со стороны и не сразу понимаю, что это я сказала, а когда таки понимаю, то хочется провалится под землю от испанского стыда, прям вот здесь окопаться через все железобетонные перекрытия до самого метро и не вылазить оттуда никогда.

Лицо горит, ощутимо краснеет от того, как оно всегда бывает, когда я своими действиями создаю позорную ситуацию и позорюсь в ней. Что ж, опростоволосилась так опростоволосилась. Становится нестерпимо жарко, и я невольно оттягиваю шарф и начинаю нервно почесывать рану, от души залитую алюмоспреем.

— Мое имя Аполлинарий, а фамилия Авдеевский, — после недолгого молчания выдает сосед, чем больше вгоняет меня в краску, а после наклоняется и осторожно кладет на пол строительный инструмент, и хоть он сделал это достаточно аккуратно, но все равно от громкого звука я вздрагиваю и невольно отшатываюсь назад.

— Аполлинарий Михалыч Авдеевский, — еще раз, будто ставит точку в нашем конфликте, с долей какого-то усталости в голосе еще раз произносит мужчина в действительности не слишком неблагозвучное сочетание, как он и утверждал ранее.

— Эм, м-да, а я… эээ… Лика Шилова, будем знакомы, — я зачем-то представляюсь, уже не зная, куда деть себя от неловкости. — Апол… Аплинарий Михалыч эээ… кха-кха, — не могу выговорить гребаные трехэтажные словесные конструкции, которые, естественно, и не смогла сразу запомнить и которыми явно в шутку назвали соседа его родители, давлюсь словами и не придумываю ничего умнее, как закашляться, трижды обескураженная тем фактом, что мужик действительно не врал и что его имя и фамилия действительно неудобоваримые в произношении, а после зачем-то пристыженно бормочу:

—Пожалуй, я последую вашему совету и тоже буду называть вас Михалыч…

Отчего окончательно тушуюсь, и как оно всегда бывает, чтобы не глядеть на соседа, так как уже готова сдохнуть на месте от приступа испанского стыда, я начинаю шарить взглядом по площадке и цепляюсь им за трельяж, и становится только хуже.

С того времени, когда я в сердцах пнула трельяж, а это пару дней назад, он покосился еще больше, как Пизанская башня, и ножки у него уже подогнулись так, как у котика, и зеркала основательно так запылились (но это уж не моя вина). Не сегодня-завтра – рухнет окончательно, и от этого испытываю еще большую неловкость, которая почему-то не тонет в предыдущей оплошности перед соседом, а отчего-то лишь усиливает ее, и чтобы хоть как-то сгладить хотя бы эту неловкость, я спрашиваю совершенно невпопад:

— Почему нет логики в номерах?

— Что? — непонимающе переспрашивает он.

— Ну, в нумерации квартир… Почему она вся идет в разнобой, не по порядку? — осторожно поясняю я.

— Аааа… понял-понял. Вы, видимо, раньше жили в новом доме?

Я молча киваю и нервно поправляю ручку сумку, дергаю ее сильнее, чем того нужно было: боль в плече не заставила себя ждать, но именно этого я и добивалась.

Боль всегда отрезвляет, а лично меня еще заставляет быть более собранной и осознанной, чтобы не забыться в разговоре и не ляпнуть чего-нибудь лишнего, как уже бывало и не раз: язык мой – враг мой...

— Тогда все понятно, — сосед наконец кидает мешок цемента или хрен знает чего в стопку каких же сиротливо ютящихся в углу лестничной площадки, который все это время зачем-то продолжал держать в руках, как псих какой-то, и, отряхнув ладони от пыли, устало облокачивается о стену. — Дело в том, что когда в девяностые люди решили оформить совладение…

— Совладение… То есть приватизацию? — невольно перебиваю я его, недоумевая от странного термина.

— Нет-нет, приватизацию можно только с новой покупкой квартиры оформить, да и то только с разрешения Жилищного Комитета. А совладение с государством – это единственный способ как собственность оформить квартиры, которые были выданы государством еще до девяносто первого года. Как только в девяностые появилось такое понятие совладение с государством, подкрепленное законом, и стало возможно квартиры легально сдавать или хотя бы продать, все кинулись делать это в срочном порядке. И очереди там огромные были, и скандалы, и коррупция. Оттого-то все в самое разное время начали эту очень долгую процедуру, то при оформлении, кто первый получил совладение, у того и первый номер квартиры по документу и прописке, отсюда и нумерация квартир не по порядку, а как попало. Чисто бюрократический механизм так сработал, отсюда и логики нет. Всех это безумно путает: и управляющую компанию, и ремонтников, и курьеров, и гостей. А я уж молчу, что всем в девяностые еще пришлось паспорта менять из-за изменившегося адреса. Но что сделано, то сделано. Остается только жить с этим, — на классической русской смиренной, покорной ноте заканчивает свой рассказ Михалыч: что ж, человека можно вывезти из Терпильска, а Терпильск из человека никогда, и я сама такая же, как этот Михалыч, терпила.

Я досадливо морщусь, но тут же спохватившись, придаю лицу максимально нейтральное выражение и еще раз киваю, немного ошеломленная таким основательным рассказом, и усиленно и поспешно перевариваю все услышанное.

Что ж, на одну загадку в этом мире меньше. Ларчик просто открывался – не матрица и не нейросеть сломала логику нумерацию квартир, а всего лишь бюрократия. Разгадка оказалась настолько скучна, типична и прозаична, что аж огорчительно становится, и я, собственно, огорчительно и вздыхаю.

— Спасибо, что рассказали, а то я все гадала отчего такая путаница возникла, — дежурно благодарю, улыбнувшись.

От натужной улыбки сводит лицо, как от съеденной хурмы, но я терпеливо продолжаю держать на лице самое благожелательное выражение.

— А иду я на собеседование, ведь с предыдущей работы я уволилась вчера, — зачем-то я все же отвечаю на тот его настойчивый вопрос, конечно же, откровенно солгав, и как бы поставив точку в нашем том противостоянии.

И во избежание дальнейших расспросов, я без лишних предисловий оставляю соседа дальше разбираться со своими строительными делами и начинаю поспешно, но осмотрительно спускаться вниз – слишком уж свежо еще в памяти, как чуть кубарем по лестнице не покатилась.

Но снова сталкиваюсь с тем, что беда никогда не приходит одна.

Как только, оказавшись на промежуточной площадке, я настолько опрометчиво думаю, что на сегодня, надеюсь мне повезет, и лимит на мое социальное взаимодействие уже был закрыт общением с этим строительным мужиком, и вот уже успеваю пройти несколько ступеней до второго этажа, как позади меня слышится характерный противный металлический скрип медленно-медленно, как фильмах ужасов, открываемой двери и сварливый старушечий голос, как пощечина, останавливает меня посреди лестницы:

— А что вы тут делаете, а?

Тамара Петровна! Только ее здесь еще и не хватало для полного и безоговорочного счастья!

Я, стиснув зубы, уже решаю не оборачиваться и не здороваться: бабка не суслик, раз я ее не вижу, значит, ее и нет.

Но бабке тоже, судя по всему, пока нет никакого дела до меня, так как снова начинается раскручивается, по-видимому, привычный для их, соседской, жизни и распорядка дня конфликт:

— Снова ты таскаешь всякий мусор! Пыль, пыль по кругу. Жизни с твоим ремонтом нет! Я в милицию на тебя заявлю! Как же ты достал! — и т.д., и т.п. в том же духе.

Михалыч же вяло басит на претензии, которые, если честно, таки не на пустом месте возникшие. И с шумом и грохотом, от всей души, наверное, чтобы отвести ее хоть так – не драться же со сварливой пенсионеркой – снова начинает кидать мешки на пол, то глуша крики Тамары Петровны, то наоборот даже усиливая их.

А я снова вместо того, чтобы спускаться дальше, залипаю, стою на месте и вслушиваюсь в крики людей, как безмолвный свидетель и судия.

Всегда со мной так: я будто напитываюсь энергией конфликта без прямого участия в чужих разборках.

В прошлой жизни было также: постоянно в интернете шерстила сайты, соцсети в поисках срачей и ругани между человеками по самому разному поводу – причина в таком случае не важна: главное – все ругаются, а ты читаешь, и аж душа радуется от такой чистой и неприкрытой честной злобы и ненависти. Радуешься, что не одна такая злобная, что остальные не лучше.

Сразу же чувствуешь себя причастной к человечеству.

Вот и сейчас к нему причащаюсь, к человечеству этому, даже если оно на данном этапе представлено только соседом-васяном и классической бабкой-пенсионеркой, стремящейся к некой только ей известной вселенской справедливости.

Но стою же я на ступеньках не только по вышеописанной причине, в голове вертится какая-то мысль, идея, что-то нужное и полезное…

Точно!

От озарения я радостно щелкаю пальцами, случайно активируя Систему и тут же быстро ее испуганно отключаю.

Раз уж все равно общения с соседями не смогла избежать, так использую свою неудачу на полную.

Я, отбросив куда подальше робость и нежелание снова общаться с людьми, поднимаюсь обратно на площадку третьего этажа и нагло и неприкрыто встреваю в их конфликт:

— Здравствуйте, Тамара Петровна!

— Ой, здравствуй, Ликочка, мне думала, что ты куда-то так спешила… — растягивает слова соседка с этакой характерной интонацией, с этаким многозначительным таким намеком, что типа я мразь невежливая и с ней, царицей подъезда, не поздоровалась, отчего у меня аж лицо перекашивает.

Ишь ты, подколола, калоша старая, подловила! Так еще опять Ликочкой называет… Так бы и удавила ее за это!

Но привычно давлю в зародыше свои кровожадные желания и, стараясь, чтобы голос звучал весьма нейтральным, максимальной вежливо-обезличенным тоном, спрашиваю:

— Да, спешила и спешу, но у меня тут один вопросец есть, что вот прям покоя не дает... Не знаете, почему вокруг такая тишина?

— Эм, тишина? — старушка на мгновение выглядит какой-то опешившей, даже обескураженной и весьма непонимающе хлопает глазами, а потом, как очнувшись и поняв, о чем вообще идет речь, рявкает:

— Какая тишина здесь может быть вот с этим вот?! – и она раздраженно и весьма невежливо, как по мне, тыкает пальцем в соседа.

— Не начинайте снова, Тамара Петровна, ремонт дело хорошее, богоугодное… — тяжело вздохнув, ворчит Михалыч, но как-то явно примирительно.

— Ляпни мне еще тут что-нибудь про богоугодность, и я за себя не отвечаю! Создателю это точно не богоугодно и… — начинает шипеть, как заправская кошка, соседка.

И они начинают на повышенных тонах спорить, причем старуха на определенных этапах будто аж на ультразвук переходит: ее взвизгивания по ушам бьют похлеще строительной двери за стеной.

И я, не выдержав такого насилия над собственным слухом, музыкальным кстати, громко-громко перекрикиваю, громковато-визгливым басом, которым только я могу рявкать в моменты исключительной злости и желания одержать победу в конфликте, даже не своем, и перекрываю начавшиеся трехэтажные ругательства соседа:

— Я имела в виду то, что людей в подъезде практически нет, на других этажах особенно. За все время, пока здесь живу, только вас, двоих, и встретила.

Они, уже начавшие самозабвенно ругаться, резко замолкают, словно я своим вмешательством дернула за некий невидимый стоп-кран этого соседского конфликта, по-видимому, такому же застарелому, как засохшее собачье или еще чье-то дерьмо, размазанное на одной из стен подъезда.

— Ах, ты об этом, Ликочка, так все просто. Дом старый, ветхий, молодёжь давно свои собственные квартиры в новостройках получила по жилищной программе и родителей, бабушек-дедушек туда перевезла в большую площадь, а эти приватизированные квартиры сдают тем, кому в этом районе по каким-то причинам жить надо. Собственники деньги только от жильцов получают, вот и все, а сами редко сюда захаживают, разве что когда проверить что надо…

— Но это совершенно не объясняет такое повальное отсутствие людей. Почему вокруг так пусто, будто дом давно заброшен? Разве тут всегда так было?

— Нет-нет, конечно, не всегда. Но и раньше здесь не так уж много квартиросъемщиков проживало. Район-то спальный, глухой, не шибко популярный изначально. Вокруг ни университетов, ни офисов, ни заводов, а до метро, чай, надо полчаса ехать – не меньше. Только дешевизной и привлекало людей.

— Но в какой-то момент стало еще хуже?

— Да, стало, — с неприкрытой грустью в голосе говорит она и даже как-то будто пригорюнивается, горбится, начиная выглядеть совсем уж старой, ветхой. — Людей-то в доме теперича почти и не проживает. Квартиры пустуют, а хозяева перестали даже приезжать их проверять… Но все не так уж и плохо. В нашем подъезде еще остались жильцы… Просто их, ну, очень редко встретить можно.

— Редко, то есть никогда, — иронизирую я чисто для себя, еле слышно, практически шепотом, но Тамара Петровна каким-то образом умудряется расслышать мой скептический пассаж и начинает спешно тараторить:

— Неправда-неправда, хоть и мало, но люди есть. Например, на пару этажей выше мамочка с детьми проживает, в смежной квартире с моей, а еще…

— …А еще дети кричат, бегают, орут, бьют в пол, в батареи, швыряю игрушки, топают как слоны, закатывают истерики. А вокруг что? — я театрально поднимаю палец вверх, и Тамара Петровна смотрит на него, слегка приподняв брови. — А вокруг тишина. Мертвая.

И выдержав паузу, продолжаю:

— А еще, как минимум, детям родители должны готовить еду, а вокруг даже запахов нет, — окончательно припечатываю я, агрессивно чеканя каждое слово так, будто ставлю печать на каждом листе особо важного договора.

Такая моя дотошность, тем более с ее точки зрения, наверное, еще и на пустом месте возникшая, явно ее либо удивляет, либо наводит на какие-то мысли, отчего соседка на меня как-то внимательно смотрит, цепко, и от такого внимания я чувствую себя весьма некомфортно, мысленно ругая себя, что говорить все это сейчас было совершенно лишнее – незачем так напирать на соседку и отрываться на ней за все происходящее со мной. Но остановиться было уже трудно, почти невозможно.

В конце, концов, у меня есть полное моральное право не доверять, сомневаться и подозревать всех во всех грехах.

Да-да, я имею полное моральное право вывалить все свои подозрения на свет божий, тем более я все равно в расстрельных списках потенциальным предателей Родины, хуже уже не будет – только лучше…

От этой мысли я невольно прыскаю со смеху, но тут же корчу обратно серьезную рожу. Мое невольное веселье от соседки явно не укрылось, но она никак его не комментирует, а сосед на заднем плане где-то маячит, по-умному молчит и не встревает в наш разговор.

Надо бы уже завершить этот наш разговор, но остается один ключевой вопрос, который или развеет в пыль все мои подозрения, или, наоборот, лишь подтвердит и сведет их в один общий знаменатель.

— А когда начались проблемы с жителями… Ну, то есть квартирантами? — и сделав паузу, и видя, что старушка озадаченно и даже как будто с непонимающем выражением лица смотрит на меня, я с нажимом уточняю. — Вы сказали, что не всегда так было, так когда же точно начались эти самые проблемы?

Пожевав губы задумчиво, с характерным причмокиванием, как это любят делать старики, Тамара Петровна наконец оглашает словно приговор:

— Около полугода назад.

Эта новость не становится для меня как гром среди ясного неба, но все равно слегка оглушает и ошарашивает. Не сказать, чтобы я прям-таки удивилась подтверждению своих опасений… Скорее, с долей смирения я ожидала услышать именно этого.

Но одно дело бояться и предполагать, а совсем другое – по факту этим располагать.

Воистину в тиски меня зажали, со всех сторон обложили по полной. И от этого хочется и смеяться, и плакать одновременно.

Естественным путем сложилось такое повальное безлюдье в этом доме или искусственным – поди разберись теперь, но что-то мне подсказывает, что к этому явно имеет прямое отношение кто-то весьма влиятельный. И я, на свою беду, знаю только одну такую личность – и это Председатель, будь он трижды неладен.

Я почти уверена, что он – причина, из-за которой там, где я снимаю квартиру, вокруг никто не живет. Это тоже дело рук Председателя.

Пальцы невольно сжимаются в кулаки, а ненависть удушающей волной подкатывает к горлу, желая низвергнуться ругательствами, но сдерживаюсь, как и всегда. Смысл материться перед соседями, хотя, возможно, что и они работают на Председателя, и с большой вероятностью это именно так и никак иначе.

Много ли надо сил и денег потратить, чтобы в отдельном подъезде не такой уж большой пятиэтажки других квартирантов, кроме меня, подозрительного соседа со сверлом и вездесущей бабки, больше и не осталось?

Не так уж и много, особенно если властью не обличен, а денег куры не клюют… Чужие миллионы на моей банковском карте не соврут.

А ему лишние свидетели не нужны, да и следить за мной проще, когда вокруг нет никаких потенциальных отвлекающих факторов и случайных глаз, а есть только свои доверенные люди…

— Спасибо вам, — благодарю я ее сквозь зубы немного сдавленным, каким-то приглушенным голосом, все еще находясь под небольшим впечатлением от узнанной информации.

От нового витка подозрений паранойя, естественно, начинает цвести еще более буйным цветом, отчего я напоследок окидываю взглядом соседей далеко не самым добрым, можно сказать даже зверским, а после, уже больше не озадачиваясь ни вежливостью, ни какими-либо еще приличиями, я крайне поспешно, больше не осторожничая и не тихушничая – ведь вокруг соседей-то других и нет, кроме этих вот потенциальных работничков, с нарочитым грохотом спускаюсь вниз.

Только когда в самом внизу перед входной дверью, до меня сквозь пронзительные звуки начавшей сверлить дрели снова долетают визгливые вопли этого, по-видимому, извечного и нерешаемого соседского конфликта:

— Да убери уже с площадки наконец этот проклятый трельяж!..

Я зачем-то тихо, себе под нос шепчу в пустоту:

— Вы мне очень многое объяснили, Тамара Петровна. Спасибо неимоверное, просто огроменное спасибо. Вот уж действительно полезная соседка, — и с коротким нервным смешком толкаю дверь и выхожу на улицу.

Глава 33

Улица встречает все такой же пасмурной, мрачной погодой. Над головой низко-низко висят рыхлые белые тучи, набрякшие и тяжелые. Сквозь просветы между деревьями и домами видно, что они сплошным неразрывным полотном идут до самого горизонта и только там, вдали, наконец сереют и сливаются с землей сплошным туманом.

Ничего с того момента, как я выглядывала утром из окна, так и не изменилось.

От огорчения я слишком глубоко вздыхаю и тут же закашливаюсь до слез в глазах: морозный воздух болезненно щиплет горло. От вчерашней солнечной погоды не осталось и следа, а я отчего-то была так уверена, что снаружи и сегодня днем будет ясно и холодно. В результате, ясно – нет, а есть только холодно.

Поплотнее застегнув воротник пуховика и прижав дурацкий шарф с фольгой, который уже мне парит шею как в бане, я недовольно топчусь на месте, сминая похрустывающий снег сапогами. Вот, как и всегда, реальность внесла свои болезненные коррективы.

По такой погоде идти никуда уже не хочется, а надо.

Понятия не имею, почему я была так убеждена, что сегодня будет та самая восторженная зимняя погода, торжественная, морозная, с ярким солнцем и с россыпью сверкающих блесток солнечных зайчиков на снегу.

Как это для меня типично. Сама придумала – сама разочаровалась. Какая же я самостоятельная, пипец просто.

Так еще и эта встреча с дурацкими соседями. Прямо каким-то дурным предзнаменованием она сейчас ощущается, ей-богу.

А вообще, странно, конечно, что постоянно с соседями сталкиваюсь. Такая искусственность событий напрягает. Эта якобы случайность слишком уж нарочито выглядит, неестественно. Особенно, если верить утверждению Тамары Петровны, что вокруг почти никого и не проживает.

Все выглядит так, что будто эти соседи только и делают, что палят меня двадцать четыре часа в сутки.

Поежившись, я внимательно оглядываю двор, изучаю окружающую обстановку, но вокруг, на удивление, никого. Да, за пару часов перед выходом я, на всякий пожарный, выглядывала из-за шторы, но разведка сверху не равно разведке на местах.

Как и утром, днем тоже двор тих, пустынен и безлюден, как типичные апокалиптические пейзажи…

Ну и прекрасно! Ну и замечательно! Как раз то, что мне и надо!

Я подхожу к низенькой лавочке, засыпанной снегом так, что она выглядит неровным, вытянутым сугробом странной овальной формы, сплющенной сверху, отчего меня даже передергивает, ведь она всем своим видом чем-то до омерзения напоминает чью-то безымянную могилу.

Споро очищаю скамейку, стряхиваю с нее снег во все стороны, и как только докапываюсь до потрескавшегося деревянного бруска сиденья, то тут же засовываю руку в карман и, вытащив монетки, кладу их на деревяшку. Теперь же осталось последнее – вызвать Игровую Систему.

Но прежде, чем приступить к очередному эксперименту, я выпрямляюсь и снова оглядываюсь вокруг…

Есть вот одна примета или же народное наблюдение, поверье – назвать его можно как угодно, да только практикой оно подтверждено: например, если хочешь, чтобы автобус быстрее приехал, то надо закурить сигаретку или же еще чем-нибудь специально заняться, чему может помешать подъехавший к остановке транспорт, и тотчас же, как по заказу, явится автобус.

Вот и сейчас также.

Было же вокруг безлюдно, тишина стояла оглушительная и снега лежали нетронутые, и как только я решила своими делами заняться без лишних свидетелей, и на тебе – сразу откуда-то люди повылезали, заспавнились как боты в дешевой онлайн-игре.

То один человек из-за угла вдруг заворачивает во двор – бабка какая-то с авоськой, то где-то на границе видимости, за деревьями, останавливается автомобиль и из него выходит водитель, громко хлопнув дверью. И так без остановки: стоит дождаться, пока один нежданный прохожий покинет поле зрения, как появляется новый, а за ним следующий и т.д., и т.п.

Пока, в конце концов, я не сдаюсь и не прячу монетки обратно в карман.

Однако, все равно некоторое время отираюсь возле лавочки в надежде, что, может, вернется былое одиночество, но нет – ожидания тщетны: сколько ни простаивай, двор больше не становится таким же пустынным и безжизненным, как прежде.

Что ж, лафа закончилась. Я, наверно, сперва удачно попала в некую безлюдную паузу и не успела ей воспользоваться, а теперь, особенно когда мне позарез надо, чтобы вокруг никого не было, люди, как назло, так и будут появляться и появляться, появляться и появляться, снова и снова, снова и снова.

Хотя, казалось бы, вроде будний день, все должны быть в школах, работах и прочих местах не столь отдаленных типа теплых квартир. Да и прогулка при погоде: а-ля серая плесень упала с небесен и накрыла все вокруг – воодушевления, по идее, не должна вызывать ни у кого, даже у меня, у которой в принципе повышенная толерантность к отсутствию солнцу как таковому: те, кто родились на юге, от солнца бегут, как черт от ладана.

Но даже на меня, выходца южных краев, окружающие тысяча и один оттенок серого действуют угнетающе, тогда что можно говорить про местных, которые только спят и видят, как бы понаехать на теплые моря подальше от холодного севера?

От всего этого вдвойне досадно, что несмотря ни на что, людей ни что не останавливает, и они бродят и бродят кучами и мешают мне полезными колдунствами всякими заниматься.

— Монохром монохромный монохромит да никак не вымонохромит, — не без сложностей выговариваю я экспромтом выдуманную поговорку, раздраженно выдыхаю облачко пара и с долей смирения и тоски провожаю взглядом какую-то очередную бабку с тележкой, что деловито и сосредоточенно, как муравей, медленно бредет мимо, утаптывая снег, и, отдаляясь, постепенно вдали расплывается мутным серым пятном на фоне заснеженного пейзажа. Разглядеть ее заранее была та еще задача со звездочкой, особенно в свете пасмурного дня и на фоне такого же серого окружения.

Как только бабка исчезла из поля зрения, то вдалеке тут же откуда-то выныривают из других дворов замученная жизнью мамочка с коляской и дети, что с воплями бегают вокруг нее и кидаются друг в друга снежками. Вместе с шумным выводком она тоже идет куда-то непонятно куда – наверное на детскую площадку.

Одновременно с ней из тени другого прохода в соседний двор будто материализуется какой-то пьяница. Шатаясь, он подходит к торцу дома и начинает очень громко пьяным пропитым голосом что-то доказывать стене. Стена оказывается хорошим собеседником, участливым, но разве что весьма молчаливым, чего алкаш явно не оценил, и через пару минут он начинает на нее чересчур эмоционально бычить.

Понаблюдав за спектаклем с первых рядов и дождавшись развязки с счастливым концом, когда алкаш все же смог помириться со стеной, которую до этого весьма болезненно ударил кулаком и та, естественно, тоже сделала ему больно в ответ, я окончательно сдаюсь перед обстоятельствами непреодолимой силы и по утоптанной тропинке в снегу ухожу с резко ставшего людного двора за дом, где раскинулся известный мне по вчерашнему забегу сквер.

Но там, под сенью облепленных снегом чахлых деревьев, тоже есть парочка людей, точнее каких-то собутыльников, что сидят на лавочках и в мороз распивают нечто из бутылочки, завернутой в пакет. И это нечто, судя по прозрачной, как слеза девственности, жидкости – самая что ни на есть водка.

Однако, сами лавочки стоят достаточно далеко, а самозабвенно распивающие горячительные напитки парни заняты только друг другом и самими напитками и не проявляют должного любопытства окружающему миру.

Поэтому я, больше не колеблясь ни секунды и ни на что больше не отвлекаясь, ныряю в заросшие кустами и деревьями диковатые и неухоженные на вид палисадники и дохожу до стены дома.

Некоторое время с большим трудом иду вдоль нее, проваливаясь по колено в глубокому снегу, пока не натыкаюсь нишу рядом с заколоченной полусгнившей деревянной дверью в подвал, и, чуть присев, прячусь в нишу. Убедившись, что она достаточно хорошо скрыта от потенциальных любопытных глаз, я достаточно неловко скидываю ногой снег с отмостки, снова достаю монетки из кармана, кидаю их на землю и, щелкнув пальцами, вызываю Систему и пять раз пробую превратить обычные монетки в золотые, но безуспешно.

Делаю в сумме пять попыток, и все они тратятся вхолостую. Какие только варианты запросов к Игровой Системе я не опробовала: и монетки в золото, и металл в золото, и сплав в золото, и деньги в золото, и рубль в золото, когда временно оставляю на снегу только одну монетку. Но ни одна формулировка не дает должного результата, а Система выдает бесконечные ошибки – каждый раз с разным написанием, но из-за этих чертовых нечитаемых символов и не разобраться, в чем загвоздка у моих запросов!

Но в этот раз я не злюсь, не упрямлюсь при неудачах, как было до этого, осторожничаю и напоминаю самой себе с каждым новым «туун», что выдает Система при ошибке, чем чревата передозировка при использовании всей этой магии.

Упорствовать себе дороже, к тому же карманного зеркальца у меня нет, а телефон, чтобы не было сигнала, надежно упакован в свинцовый гробик и запрятан глубоко в сумку, поэтому проверить в отражении экрана смартфона, насколько у меня упало здоровье, не получится.

Но это и неважно. Просто буду сегодня очень аккуратно использовать Систему и проверять уровень здоровья в отражениях первых попавшихся гладких поверхностей.

В любом случае, я временно откладываю на потом идею превращения металла в золото. Но надежды не теряю, потому что если бы в принципе ничего нельзя было в золото превращать, то, наверное, надпись об ошибке в виде всех этих непонятных символов была бы одинаковая, а так, при каждой попытке, пишется совершенно разное – наверное, ошибка заключается в чем-то другом, но понять бы в чем…

Помимо попытки превращения монеток в золото, я делаю еще один опыт: достаю из кармана белую бумагу, которую так старательно нарезала по размерам настоящих денег, ровненько раскладываю прямоугольники по одному на земле и пробую тоже раз пять превратить их в настоящие деньги.

Но и тут меня ждала неудача.

Хоть и формулировки я также использую разные, но, как и с монетками, ошибки пишутся также разные.

Возможно, без специальной краски для бумаги или хотя бы чернил для принтера Игровая Система нарисовать деньги в принципе не может, а золото, наверное, можно сделать только из очень близкого к нему вещества по таблице Менделеева, а это вещество – свинец.

Но где купить чистый свинец? Понятия не имею, и это проблема. Я только знаю, что где-то в проводах он есть, но я никогда в жизни свинец в руках не держала, а на уроках химии его только издалека и видела. Это самый обычный, ничем не примечательный внешне серебристый металл, и его очень легко спутать с чем угодно: с любым другим сплавом или веществом.

Эх, жизнь воровская… Что ж, ладно, раз вселенная пока не дает мне стать фальшивомонетчиком, прямо сейчас упорствовать не буду, но я обязательно постараюсь им стать, хотя бы из вредности.

Подняв с земли бумажки, так легко и просто ставшими вдруг бесполезными, я рву их на множество мелких частей, кладу на ладонь и наблюдаю, как легкое дуновения ветерка подхватывает и уносит бумажные клочки прочь.

Они кружатся на ветру, как хлопья снега, но, упав, заметно желтеют на снегу и совсем на него не похожи: выглядят как самая настоящая подделка, жалкая и ничтожная, прямо как я в сравнении с главной героиней – с Катериной.

Так всегда. Все познается в сравнении. В реальности снег белоснежнее бумаги, и она с ним никогда сравниться не сможет, хотя дома, на расстоянии, бумага и казалась белее снега. Вот такой вот парадокс.

С трудом отведя взгляд растерзанных, расчлененных собственными руками клочков бумаги, я отряхиваю налипший снег с одежды и борюсь с малодушным желанием вернуться домой и лечь дальше спать, махнув рукой на все.

Сюжет, судьба, фатум, да пофиг что, неумолим, и я точно утону в этом безжалостном омуте, сколько бы ни старалась, сколько бы не трепыхалась на поверхности, желая спастись. Проще сдаться обстоятельствам, чем бессмысленно сражаться, а в результате получить – ничего, ту же преопределенную романом смерть…

Но вовремя одергиваю себя и до крови кусаю себе руку. Боль отрезвляет и отгоняет на время депрессивные упаднические мысли прочь. Все-таки меня огорчили неудавшиеся эксперименты с золотом и деньгами.

Поэтому вместо этого, я пытаюсь сосредоточиться на позитивном, как это делают неунывающие попаданки. Например, несмотря на неудачу в моих алхимических опытах, я почему-то уверена на сто процентов, что есть способ превратить свинец в золото, а бумагу – в деньги при помощи Игровой Системой.

Рано или поздно, я найду способ. Как минимум, у меня еще есть целый месяц. Что-нибудь да придумаю.

Единственное, что для таких экспериментов придется постоянно выходить на улицу и прятаться, шкериться, скрываться от любого случайного прохожего, быть постоянно начеку, нервничать, стрессовать и тревожиться. А все потому, что все-таки использовать, в квартире, под сонмом сотен скрытых камер Игровую Систему в таком ключе весьма опрометчиво, ведь это совершенно разный уровень по воздействию на реальность.

Одно дело – срач с пола убрать или тараканов полоски здоровья дрочить, а другое дело – металл в золото превращать, а бумагу – в деньги.

Вот и пришлось сейчас экспериментировать с Игровой Системой, скрывшись максимально ото всех глаз. Я же не могу знать наверняка, удастся ли мой очередной опыт с материей или нет.

А если бы он увенчался успехом, и те, кто следят за мной, увидели ли бы это?

Что-то подсказывает мне, что тогда я точно до конца, предписанного сюжетом, не доживу.

Тут даже совершенно неважно, кем бы был этот соглядатай: спецслужбы, бандиты, Марат, Катерина или всесильный Председатель.

Опасность исходит от всех…

Если хоть кто-нибудь прознает, что я действительно способна Системой весьма сильно, по-настоящему повлиять на реальность, то я сразу же стану угрозой для нынешней власти, и меня либо безжалостно устранят, что больше похоже на правду, либо сделают все, чтобы я больше не представляла угрозы и работала только на них, без шанса освободиться и спастись.

Курицу, несущую золотые яйца, точно оприходуют и сразу же выжмут ее досуха.

Тело начинает сотрясаться от мелкой дрожи то ли от страха, то ли от холода, то ли от нагрузки на здоровье из-за Системы.

Щелкнув пальцами, я отключаю ее и на пару секунд закрываю воспаленные, слезящиеся от слишком белого снега глаза и сосредотачиваюсь на внутренних ощущениях, но вроде как использование Системы никак особо не сказалось на состоянии здоровья: чувствую я себя также погано, такая же разбитая и уставшая, как и было с самого утра, поэтому все в порядке, хуже не стало от использования Системы не стало, хотя и лучше тоже…

Вздохнув печально и потоптавшись немного на месте, но так ни к чему не прийдя в своих тревожных мыслях, я собираю монетки с земли – жадность не позволила оставить их на снегу – и все же заставляю себя пойти дальше, к автобусной остановке, как и запланировала изначально, мысленно при этом вспоминая и прокладывая маршрут, который пришлось подробно изучить и выучить почти наизусть, так как смартфон погребен в сумке без права ловки сигнала, и пока придется как-то выживать без навигатора в телефоне.

Все это время, пока вяло, без видимого энтузиазма, плетусь до остановки, поеживаясь от кусачего мороза, я медленно тону в тяжелых мрачных думах. Тревожность вновь пилит меня, как сосед болгаркой очередную водопроводную трубу.

Все мои опасения снова сосредоточились только на одном: если про Игровую Систему точно кто-нибудь прознает и свяжет ее со мной, догадается, что я – и именно я – способна хоть немного, но влиять на реальность, то меня ждет большой полярный песец, гораздо больший, чем был изначально прописан в книжонке начальницы для незадачливой злодейки Лики…

***

Я трижды пожалела, что поленилась и не села на метро, что почему-то надумала, что так смогу сбить со следа возможных преследователей. Убедила себя, что в надземном общественном транспорте будет не такая толкучка, как внизу, но никогда я еще так не ошибалась…

Троллейбус, который долго – ну очень долго – не желал почтить своим присутствием остановку, оказывается битком набит!

Но выбора нет, а дождаться нужного автобуса надежды нет никакой…

Я продрогла до самых костей, пока вместе с такими же несчастными, что приплясывали от холода вместе со мной в ожидании транспорта, стояла на остановке.

Поэтому вынужденно и усаживаюсь в него вместе с другими страждующимися.

Приходится буквально проталкиваться внутрь сквозь эту импровизированную мясорубку из человеческих тел, активно работая локтями, а иногда и всем телом.

Удается, пусть и не с первого раза, протиснуться в незанятый возле колеса из-за надсадно дребезжащего двигателя закуток к запотевшему, но все равно приятно прохладному окошку.

Там я прижимаюсь к нему максимально, чтобы занять как можно меньше места и поменьше соприкасаться с другими людьми, но это мало чем помогает: все равно ощущаю себя скумбрией в банке.

Все с самого начало пошло не так: встретила соседей, неудачные опыты с Системой, так еще и вот эта вот стратегическая ошибка!

Теперь трижды жалею, что вообще решила сегодня куда-то поехать!

Жарко, душно, и так мне еще остановок двенадцать ехать.

Минут пять я сражаюсь с желанием махнуть на все рукой и выйти на ближайшей остановке и поковылять по сугробам обратно домой. Достаточно успешно сражаюсь и почти убеждаю себя, что надо только чуть-чуть потерпеть, как вдруг на очередном крутом повороте (а троллейбус гонит и выписывает пируэты так, будто в прошлой жизни он был гоночной машиной) телеса какой-то мадам придавливают меня так, что воздух из легких выдавливается как из кузнечных мехов, а в ребрах что-то болезненно хрустит, когда грудью я невольно опираюсь о поручень. И я снова проклинаю все, буквально все: и этот мир; и начальницу – его создавшую, написавшую, высравшую через нейросети – по-другому и не скажешь; и свое гениальное решение поехать поверху, а не через подземку.

Чувствуя, что закипаю от злости как забытый на конфорке чайничек, я в слабом отражении в стекле начинаю нарочито всматриваться в показатель здоровья, благо из-за давки Игровая Система автоматически включилась сама.

— Десять попыток использования Системой недавно, плюс уборка ею три раза, воровство и множественные манипуляции со здоровьем тараканов, плюс пассивная работа Системы после включения, — одними губами проговариваю я, не произнося вслух ни слова.

Как я и боялась, все-таки мои бесплодные попытки поправить свое благосостояние и побыть алхимиком и превратить металл в золото в сумме забрали здоровья даже больше, чем опыты над тараканьими жизнями вместе с уборкой коридора.

Здоровье упало на треть от линии, за которую нельзя переступать. Потратилась я слишком: сегодня смогу без вреда для здоровья максимум еще раз двадцать применить Систему – не больше, иначе каюк настать может неиллюзорный.

Озадаченная, я исподтишка поглядываю на полоски над головами у других пассажиров и сравниваю их друг с другом и со своей, частично потраченной.

Снова и снова перебираю в голове кучу вопросов, на которые нет ответов.

Как, отчего, почему…

…Как это работает?

…Почему эксперименты над здоровьем других существ почти ничего не забирает у меня? Я частично ворую чужие жизни при этом процессе? Или же это работает не так?

…Почему Система настолько принципиально не дает повысить уровень благосостояния, например, золота себе наделать? Это типо читерство?

…Или есть некие более глубинные запреты? Вроде того, что такие преобразования сильнее нарушают причинно-следственные связи и искажают тем самым избыточно реальность.

...А может, просто энергии для таких сложных преобразований нужно больше? Тогда прямо алхимик какой-то получается с этим своим законом равновесия: чем больше хочешь, тем сильнее ответка прилетает… Но, собственно, так и в прошлом мире было: чем больше хочешь, тем сильнее получаешь от вселенной оплеух за избыточные желания.

…Или, может, все еще проще и прозаичнее, и тут все же окопалась некая система штрафов и запретов, некий свод правил, что можно и нельзя? Но каковы, каковы они, черт возьми?!

А ведь не узнать никак из-за треклятых кракозябр, гребаных иероглифов!

Все-таки кто бы что ни говорил, но понимать написанное – это благо, которое мало кто ценит…

Стекло неприятно холодит кожу, пока я задумчиво вожу пальцем по мутному окну, рисуя петельки и спиральки, а затем, не выдержав, стираю конденсат рукавом и, наблюдая, как проматываются унылые пейзажи за окном, перемежаемые росчерками капель от растаявших снежинок, начинаю нервно постукивать по стеклу.

Возможно, неизвестные надписи Игровой Системы – это все-таки какой-нибудь малоизвестный местный язык, о существовании которого, ясное дело, я, амнезийная на всю голову попаданка, и понятия не имею.

Поэтому надо бы придумать, как неизвестные символы сделать известными. Хотя чего тут придумывать-то…

Если здесь уже организовано настолько повальное чипирование скота… то есть людей, хотя в прошлом мире эта технология находилась в самом зачаточном состоянии, то сам бог велел, чтобы тут существовал и контекстный переводчик с разных языков, который может через камеру переводить, прямо как в прошлом мире.

Но этим займусь уже позже, если смогу выжить в переполненном салоне общественного транспорта…

С каждой, буквально с каждой остановкой людей в троллейбусе против логики становится не меньше, а все больше и больше, хотя, казалось бы, куда уж больше: и бабки с тележками нарисовались откуда-то, и студенты втиснулись группкой, и мамочка с коляской с ревущим белугой младенцем внутри втолкалась с воплями и истериками – без нее ведь никуда в и так переполненном людьми транспорте, правильно? А потом, как вишенка на торте, ввалились на очередной остановке всеми любимые школьники с портфелями, чтобы уж совсем жизнь медом не казалась.

Собственно, занятая только тем, чтобы выжить в этой пассажирской толкучке, что уже напоминает филиал промышленного пресса, разве что не металлического, а мясного, я уже больше ни о чем не думаю, не до праздных мыслей, тут бы не задохнуться, зажатой со всех видимых и невидимых сторон, и добраться целой и невредимой до нужной остановки на проспекте Демьяна Темного…

Но все плохое рано или поздно заканчивается, и до пункта назначения я таки добираюсь пусть и помятой, но хотя бы живой. Удивительно, что даже ребра не сломали и кишки не выдавили, хотя, конечно, не факт – внутри при вдохе и выдохе что-то начинает болезненно ныть, но я старательно делаю вид, что все нормально, и в какой-то момент забываю об этом, и боль действительно куда-то исчезает.

Многоэтажка, такая же, как и во сне, бело-серо-оранжевая панелька, в шестнадцать этажей высится свечкой между приземистыми старенькими пятиэтажками. Заблудится невозможно – иди прямо на нее и не ошибешься.

Ну, я и пошла без помощи навигатора по едва заметным, заметенным за ночь снежным тропкам и, в конце концов, дворами, дорогами, проулками добираюсь до нее – до дома, моего настоящего, несъемного, пусть и выданного РССР без права отказа, но все же моего, и остается надеется, что и без лишних жителей внутри квартиры.

Вокруг многоэтажки все выглядит цивильно и даже прилично: дорожки от снега почищены, кусты пострижены, нет какого-то престарелого бабского флера в палисадниках, который не столько ностальгией ощущается, сколько о скоротечности жизни и неизбежной кончине напоминает лишний раз.

Вот глядишь на все это великолепие и невольно с тоской сравниваешь с пятиэтажкой на улице Членина, с тем, насколько там все запущено, разрушено и неухоженно, насколько там всем наплевать…

Я обхожу все подъезды по очереди. В них и нумерация по красоте сделана: не как попало из-за приватизации, а последовательно, по-человечески. Сразу видно, что дом новый, относительно современный; года постройки – двухтысячные, точно после всяких там нестабильных девяностых с их перестройками и прочими политическими потрясениями, можно даже не сомневаться.

Найдя на одном из подъездов на двери табличку с номерами квартир, где был указан нужный мне номер квартиры, тот же, что и в прописке в паспорте, я брелком от домофона без каких-либо препятствий открываю дверью. Вот всегда бы так…

В вестибюле все выглядит не сказать, что дорого-богато, но и не дешман полный.

За окошком слева сидит равнодушный охранник и смотрит телевизор. Особого внимание он на меня не обратил, но я все равно невольно сжимаюсь, съеживаюсь, чтобы казаться еще меньше, чем есть на самом деле, из-за болезненного дежавю, что вызвал у меня человек в форме, из-за вернувшегося воспоминания, что тяжелой ношей лег на сердце. Как можно скорее заворачиваю за угол и прячусь в лифтхолле.

Вызываю лифт и жду: едет он на первый этаж избыточно долго.

Я нервно постукиваю ногой по выложенному какой-то несуразной, отвратительного грязноватого цвета плиткой полу, боясь, что кто-нибудь из жителей да зайдет. Тогда придется ехать с кем-то вместе в кабине лифта, а я не хочу. И так: и нервно, и боязно от какого-то гадливого ощущения, что я самозванка, обманом проникшая в чужие владения…

Наконец лифт прибывает, створки отворяются, и я поспешно захожу в внутрь, там судорожно несколько раз жму кнопку нужного этажа, а на каком этаже находится квартира, я узнала из той же полезной таблички на входной двери подъезда.

Только когда двери захлопываются и лифт начинает тихо и плавно ехать наверх, слегка поскрипывая, я хоть немного расслабляюсь, с шумом выдыхаю сквозь стиснутые до боли зубы и наконец могу мысленно сосредоточится на увиденном ранее.

К сожалению, убранство вестибюля выглядело незнакомым, как и все остальное внутри жилого дома. Вспомнить ничего не получается. Даже малейшего узнавания нет.

Из-за чего еще больше тревожусь.

Будет очень позорно, если я приду в якобы свою квартиру, а там уже чужие люди живут или, например, нельзя исключать и того, что там меня может ожидать засада или еще чего похуже...

От всех этих опасений, почвенных или беспочвенных – поди разберись, я начинаю ощутимо нервничать.

Когда лифт доезжает до пятого этажа, я уже готова: сердце болезненно бахает в груди, ноги сделались ватные и подгибаются, все тело гудит от всплесков адреналина, но отступать некуда. Этого мне не позволяет сделать даже не гордость, нет, а лень.

Не хочу возвращаться несолоно нахлебавшись. Из вредности пойду до конца и проникну в свою настоящую, свою личную квартиру, если верить, конечно, воспоминанию и прописке в паспорте, что она моя личная. Но связка ключей у меня же до сих пор ведь есть, правильно?..

Немного постояв в достаточно унылом лифтхолле пятого этажа, из дизайна в нем только окраска стен в невыразительный сероватый цвет с единственным украшением – номером этажа в белый, тем самым слегка успокаиваюсь и выхожу в общий коридор.

…Там долго искать не приходится. Нужная дверь в квартиру нашлась очень быстро: достаточно всего лишь повернуть направо, сделать пару шагов, и вот она собственной персоной – самая первая от лифтхолла.

Я в самых смешанных чувствах останавливаюсь перед обычной металлической дверью, покрашенной матовой серой краской, с круглой блестящей ручкой и нервно оглядываюсь, и все никак не могу понять, что же не так, в чем же причина этих противоречивых чувств.

Вроде бы хорошо, что квартира находится так близко к выходу с этажа: можно сразу выйти через тамбур на наружный балкон, а с него на незадымляемую лестницу, и по ней уже беспрепятственно спуститься на улицу, минуя пост охраны. И все же, тот факт, что квартира расположена совсем рядом с лифтом, вызывает какое-то неприятное чувство отторжения, неприятия, необъяснимое и странное, и тут дело явно не в гипотетическом шуме и вибрации.

Возможно, ответ на это прост и примитивен – все дело в банальном неприятии мозгом любых изменений, как это и бывает с эффектом Манделы. Ведь в прошлом мире моя квартира, наоборот, была самая дальняя, в самом-самом конце общего коридора, дальше всех от выхода, что всегда нервировало, когда я представляла, что при пожаре мне надо дольше всех бежать наружу.

Казалось бы, теперь же все по-другому. В этом мире больше нет смысла в том застарелом страхе, наоборот же, стало только лучше – квартира сразу рядом с выходом, а все равно очень мерзкое ощущение, тревожное, возникает от самого факта, что следствие, сам страх, есть, а причины его вызвавшей больше нет, и это-то не дает мне покоя, это-то давит на меня и гнетет, и завязано оно именно на очевидном отличии от прошлого мира, с тем, что здесь расположение квартиры настолько кардинально другое.

Справится с этими странными противоречивыми чувствами удается далеко не сразу и, наверное, поэтому зачем-то возвращаюсь к лифтхоллу, даже берусь за ручку двери, чтобы зайти в него, но не открываю, и некоторое время так и стою ни туда, ни сюда: мнусь в отдалении, смотрю на квартиру, прямо гипнотизирую ее взглядом и жду сама не зная чего, затем устав от бездействия и от бесконечного прокручивания тревожных мыслей в голове, я снова подхожу к двери и, взглянув на номер квартиры с какой-то безысходностью и даже смирением, колеблюсь, но лишь пару секунд – не больше, а затем со всей силы нажимаю на звонок, но тут же одергиваю руку, как от удара электрическим током, и замираю, замираю, напряженно вслушиваясь, но за дверью тишина: ни шагов, ни шороха – ничего. Никакого ощущения чужого присутствия. Никаких признаков, что там, за дверью предположительно моей квартиры, кто-то есть или кто-то затаился…

Хотя сложно сказать наверняка, так ли это, ведь вокруг слишком много звуковых помех, что даже не верится в это: общий коридор под завязку наполнен разномастным шумом, что глухо, но вполне осязаемо доносится из соседних квартир.

Все вокруг наполнено звучанием жизни: где-то у соседей играет музыка, где-то топает и смеется ребенок, где-то доносится невнятное речь диктора из новостей по телевизору, где-то кто-то говорит с кем-то невнятно и неразборчиво, но весьма эмоционально, а про множественные запахи, приятные и не очень, витающие в воздухе, я вообще молчу.

Что и говорить, если сравнивать с подъездом съемного жилья на улице Членина, то здесь жизнь так и кипит, и бьет ключом. Нет этой гробовой пугающей тишины как будто заброшенного здания. Сразу видно – люди здесь есть, живут и вполне себе успешно существуют.

…Так и не дождавшись никакой видимой реакции за дверью, я еще пару раз звоню больше для собственного успокоения, чем для острастки, но дверь все также не открывают, поэтому изучив внешний вид замка и перебрав все ключи в связке, я нахожу нужный, и он входит без препятствий.

Тихий щелчок, и дверь слегка отворяется, явив небольшой просвет, а я вновь испуганно замираю, вцепившись в ручку до боли в пальцах. Не знаю почему, но внутри копошится какой-то глубинный страх, что кто-то может выскочить оттуда или же там кто-то есть, жуткий, опасный, в глубине квартиры, которую и о которой не помню совсем ничего.

Постепенно успокоившись и набравшись храбрости, я резко распахиваю заскрипевшую от этого дверь и заглядываю внутрь. Но там ничего страшного нет: пахнет пылью и новым пластиком – так, как обычно пахнут новые квартиры. Еще раз на всякий случай внимательно прислушиваюсь к звукам, словно какой-то нервный пугливый зверек, и, не заметив в глубине тех комнат, которые можно оглядеть со входа, никакого движения, я все-таки окончательно решаюсь и переступаю порог.

Глава 34

Дверь позади захлопывается с таким же еле слышным, тихим и мягким щелком, как и открылась до этого. После яркого света общего коридора, полумрак, что окружает, сперва ослепляет, и это несмотря на то, что до этого так долго всматривалась в темноту.

Слепо шарю по стене, на ощупь нахожу выключатель и щелкаю им несколько раз туда-сюда, но свет в коридоре так и не зажигается, и я вынужденно некоторое время стою на месте, прямо на придверном коврике, часто моргаю, чтобы глаза как можно быстрее привыкли к темноте.

Когда к зрению возвращается четкость, а все вокруг, смазанное, темное и пятнистое, а оттого тревожное и пугающее, наконец перестает напоминать картины каких-то безумных импрессионистов и становится хоть немного внятным, я стремительно кидаюсь в самое близкое ко входу помещение – на кухню и резкими движениями распахиваю тяжелые шторы. Вся квартира погружена в темноту именно из-за них, и от этого весьма некомфортно, и даже слегка не по себе.

Чихнув пару раз от поднятых в воздух клубов пыли, невольно заглядываю в мутное замызганное окно, которое выходит на лоджию, но там нет ничего интересного – на стеллажах лежит всяческий хлам в виде пустых горшков от цветов, каких-то коробок, закрытых, скособоченных, измятых от влажности и, видимо, давно позабытых, а также всяческий строительный мусор – деревяшки, кусочки плинтуса и прочее подобное.

Заходить туда не хочется, но нужды в этом и нет – это самая, что ни на есть, обыкновенная, стандартная и наискучнейшая лоджия, какая только может быть в квартирах и которая, естественно, используется как склад никому ненужных вещей, которых давно пора, но как-то жалко выкинуть.

В остальных комнатах также распахиваю шторы, но белесый тусклый свет, льющийся из окон, не сказать, что прям-таки как-то эффективно разгоняет царящий в квартире полумрак.

Хотя туманный, тусклый, безликий день, что в любой час выглядит как всамделишный вечер, в Святом Петрбурге в порядке вещей, но я никак не могу привыкнуть к этой беспросветной мгле: все же на юге, даже зимой, днем гораздо светлее, не так пасмурно, мрачно и серо, как здесь. Но может, проблема в том, что в новом мире я всего третий день…

Когда немного успокаиваюсь и перестаю нервно метаться между комнатами без особой цели и смысла, то начинаю рассматривать окружающую обстановку уже более детально и усердно, более усиленно и сосредоточенно изучаю ее, но при этом осторожничаю максимально и стараюсь лишний раз не трогать руками ничего – никаких вещей, поверхностей и т.д., и т.п.

Ведь чем меньше следов оставлю, тем меньше доказательств будет, что я тут была – в это я почему-то верила со всем самозабвением, и уже намного позже, когда с холодной головой обдумывала все, что происходило со мной в этом мире, становилось очень смешно от моего наивного заблуждения, что я могу скрыться здесь хоть от кого-то, и как глупо было надеяться, что все происходящее лишь результат злого рока и моей неудачливости…

Но находясь в неведении о настоящем положении дел, я только и могу, что сосредотачиваться на частном, ничтожном, прямо как сейчас, исследуя свое гипотетическое жилище, и на первый незамутненный взгляд, все в квартире выглядит более-менее цивильно и даже прилично, особенно если сравнивать с нынешним съемным жильем.

Особенно порадовало отсутствие видимых признаков, что в комнатах может обитать разномастная живность вроде разнообразных тараканов, жучков и паучков, но оно и понятно: здесь ни воды, ни еды нет – пустыня сплошная, причем и в прямом, и в переносном смысле слова – пыли по углам скопилось просто неимоверное количество…

И хоть нутро квартиры и кажется незнакомым, чуждым, но все предметы: безделушки, хаотично сваленные на полках, книги в шкафу, да и сама мебель, сам ее стиль строгий и минималистичный, – словно говорят о том, что здесь действительно могла проживать я, и именно ленивая я, а не кто-то другой, и весь этот легкий пыльный флер антисанитарии в комнатах только лишний раз доказывает это.

Безусловно, тут все имеет печать моей личности, и от этого становится немного неуютно и, что говорить, даже жутко.

Видимо, совершенно неважно, где и когда я перерожусь: какое-то ядро, основа, сама моя суть – всегда остается прежней и неизменной, вне зависимости от условий и выпавших мне испытаний. И это что-то, что всегда делает меня мной, это, наверно, душа, да?..

Когда в какой-то момент надумываю зачем-то помыть руки, то подергав краны, обнаруживаю, что воды нет нигде: ни на кухне, ни в туалете, ни в ванной – она перекрыта везде, и я так и оставляю: вдруг, как только трону запорную арматуру – она возьмет и потечет фонтанчиком. Что я тогда буду в таком случае делать? А вызывать слесаря, ой, как бы не хотелось!

Я тут как бы инкогнито пришла: даже алюмоспрей на чип напшикала и шапочку из фольги, то есть шарфик из фольги намотала на шею. Поэтому-то хотелось бы максимально сохранить свой иллюзорный статус-кво как можно дольше…

Руководствуясь той же логикой, я не трогаю щиток – оставляю электричество отключенным, а то мало ли, что может случится, если оно заработает. Не страшно, если из-за перепадов напряжения сгорит только техника… А если начнется пожар или, что еще хуже, начнет где-то скрытно тлеть проводка? И все тогда, полный и беспросветный гейм овер – была у меня хата да сплыла… точнее сгорела.

Возможно, из-за расстроенных, расшатанных нервов и стрессовой ситуации самой по себе, начинаю тревожиться буквально на пустом месте, а начав думать о всяких нехороших вещах, остановиться уже не могу, погружаясь в омут мрачных предположений, что может пойти не так.

Так-то я всегда была тревожным тревожником и страдала от этого неимоверно, а нынешняя ситуация с перерождением в этом мире лишь долила лишнего бензина в костер тревог. Неврозы во мне сейчас цветут буйным цветом и вянуть в ближайшее время явно не планируют, что печально. А ведь в прошлом мире я только-только в ремиссию ушла со всеми своими психическими загонами…

…В конечном итоге, обследование квартиры я завершаю неутешительным выводом, что вернувшееся воспоминание все же не результат больного воображения из-за психотравмы (на что я втайне надеялась), вызванной перерождением и смертью в прошлом мире, а что ни на есть горькая правда.

Да о чем вообще говорить! Ведь вся квартира, что выглядит сплошь законсервированной, буквально кричит о реальности происходящего.

Но я никак не могу в это поверить, никак.

И вернувшись сюда, где, по идее, прожила более десяти лет в новом мире, пусть даже и не могу вспомнить этого, чувствую себя как-то до болезненной странности отчужденно, словно давно уже переехала куда-то далеко и надолго и, возможно, даже навсегда, но, была вынуждена нежданно-негаданно вернуться.

Наверное, оттого-то и ощущаю себя теперь столь неловко, будто случайно встретившись с давно позабытой школьной любовью. Ведь когда я уходила отсюда в последний раз, то наверняка была уверена, что больше сюда никогда не смогу вернуться, и так, по-видимому, и должно было произойти, не вспомнив я вдруг ни с того ни с сего свою прошлую жизнь, оттого и начав баламутить воду, внося хаос в стройный сюжет книги начальницы…

Устав от бесконечных метаний по квартире, я захожу в спальню, обессиленно опускаюсь на краешек кровати и провожу рукой по прохладной шершавой ткани.

Кровать так и стоит неразобранная. На ней все также лежит скомканное возле стены одеяло. Наверняка, как я его полгода назад смяла, так оно и лежит неизменное, нетронутое, замершее и застывшее во времени и пространстве.

Никто даже не прикоснулся к нему после того, как я полгода назад срочно покинула свою квартиру – это свое маленькое убежище от страшного мира – в поисках съемного жилья. Верно, именно так тогда и осиротели все вещи вокруг, и…

Стоп! Я же видела цветы на подоконнике, и они не были засохшие!

Вскакиваю на ноги слишком резко, и в глазах темнеет до черных мушек.

Ведет меня в сторону знатно, как последнюю пьянчужку, но, схватившись за ближайшую тумбочку, я сохраняю равновесие и, пошатываясь, бросаюсь в гостиную.

Там подскакиваю к растениям и начинаю разглядывать их листья – трогать, тискать и ощупывать, не веря, что они могут быть полными жизни, зелены и налиты соком. В горшках земля тоже влажная, как если бы ее поливали совсем недавно.

Значит, сюда как минимум кто-то приходит и ухаживает за растениями.

Поджав губы, я силой давлю в себе какое-то гадливое, озлобленное ощущение, будто меня осквернили или же надругались, и щелкаю пальцами.

Окно Системы послушно вспыхивает перед глазами, и я, уже не задумываясь ни секунды, приказываю показать наличие скрытых камер вокруг.

Как я и подозревала, их здесь тоже множество навешано, даже там, где подумать невозможно разместить, но не так много, как в съемной квартире, а еще они подсвечены красным. Значит, прямо сейчас они нерабочие, отключенные.

Описать, какое я от этого факта испытала облегчение, словами невозможно. Ведь пока они не обнаружили, что я пришла в свою квартиру на разведку… Но только пока!

Поморщившись как от зубной боли, я убираю Систему и обессиленно опускаюсь на небольшой темно-синий диванчик. Он тоже кажется незнакомым, чужим, как и все в квартире, хотя выглядит так, как если бы его выбрала и купила я. Поэтому снова невольно ощущаю себя вором, домушником, что втайне от хозяев проник в чужую квартиру, и от этого нервничаю еще больше.

В очередной раз мелькает предательская, малодушная и наполненная несбыточными надеждами мысль, что, может, тут все же проживает кто-то другой, но тут же одергиваю себя: скрытые камеры – окончательное и бесповоротное доказательство, что это таки моя хата и ни чья больше.

…Хотя, может, в этом мире Большой Брат в виде РССР следит за каждым гражданином?

В конце концов, я устаю от эмоциональных качелей, в которых я то воспаряю высь, окрыленная надеждой, то падаю в пропасть в крайней безысходности и отчаянии, и, болезненно, до крови, покусывая нижнюю губу, снова встаю и начинаю нервно ходить по кругу.

Знаю, дурацкая привычка, просто идиотская, но ничего не могу с собой поделать.

Еще никому не удалось победить самого себя и свою натуру в продолжительной перспективе. Лишь на краткий миг можно праздновать победу над самим собой, а потом все возвращается обратно на круги свои, и дурные привычки снова довлеют над нами, как Дамоклов меч…

Погруженная в муть тревожных размышлений, я все хожу и хожу по кругу, изредка цепляюсь за любые предметы, слепо натыкаясь на них, пока мой взгляд метается от одного предмета к другому, надолго не задерживаясь ни на чем.

Да и было бы на чем задерживаться!

В гостиной пакостно и противно. Грязновато, и я бы сказала, что весьма грязненько.

Пыль, везде пыль, по углам на полу тоже лежит пыль, образовав комки и налипнув на длинные вьющиеся каштановые волоски, что тоже валяются повсюду, как очередное неприятное и видимое доказательство, что это жилище – мое и только мое, а не чье-то чужое, и в котором я закономерно ленилась убирать.

Хотя чего я ожидала? Что здесь, в новом мире, будет как-то по-другому?

Естественно же, что натура оставляет свой отпечаток, и именно мой образ жизни депрессивной, уставшей от всего, засранки рано или поздно приведет к тому, что квартира, как и в прошлой жизни, в какой-то момент превратится помойку, что, собственно, и произошло.

Видимо, это карма такая – перерождаться с гадкими привычками. Нет бы что-то хорошее с собой забрать из старого мира – знания полезные или умения, так я всякие пакости прихватила: комплексы, сварливый характер и чуханство беспросветное… И обвинить в этом некого, кроме себя!

Сделав очередной бесполезный круг по гостиной, я в какой-то момент слишком неловко разворачиваюсь – прямо-таки с грацией коровы, бедром цепляю небольшую темно-коричневую тумбочку на колесиках, которая тут же от столкновения со мной отъезжает в сторону и звонко ударяется о стену, а часть лежащего на ней хлама с грохотом осыпается на пол, поднимая пыль.

Секунду я стою оглушенная произведенным шумом, а после прихожу в себя и, ругнувшись, начинаю растирать ушибленное место.

Вот мало мне ран на теле, так теперь еще и синяк здоровенный появится! А ведь наверняка любое ранение само по себе нехило так съедает здоровье! Хотя это и без существования Системы очевидно…

Но все же, как без здоровья расплачиваться с Системой за ее уличную магию? Разве что чужое воровать, но возможно ли его тогда сконвертировать под свои нужды? Такого функционала я пока не обнаружила, но, может, он все-таки есть…

Черт побери, вот был бы интерфейс хоть чуточку понятнее!

С такими мыслями я, кряхтя как старушка, наклоняюсь и, продолжая бурчать под нос всяческие ругательства, сгребаю с пола упавшие предметы вместе с волосами и пылью и без особо пиетета и системы закидываю обратно на тумбочку.

А после сморщившись от отвращения, как заправский сухофрукт, я начинаю брезгливо отряхивать и вытирать руки об обивку дивана от налипших пыли и сора, которые почему-то липкие как клейстер. Во время этого действа я рассеянно рассматриваю и тумбочку, и хлам, лежащий на ней в полнейшем беспорядке.

Интересно, для чего она вообще нужна? Выглядит как под какой-нибудь телевизор небольшой, но его нет и…

И замираю при очередном стряхивании пыли с руки. Сперва тупо разглядываю, а после хватаю бумажку со стола.

«Лика, с тобой все хорошо? Пожалуйста, свяжись с нами. Или хотя бы ответь на эту записку. Мама и папа очень волнуются. Брат».

Это записка!

Записка, написанная почерком брата!

Хоть я и не помню, да и откуда мне помнить, каков его почерк, но и наклон букв, и их округлость, и их размер, пусть и крупный, чем-то отдаленно похожи на мой мелкий, немного прыгающий, но все же ровный почерк. Во всем этом чувствуется что-то неуловимое, родственное, и какое-то внутреннее, глубинное чутье подсказывает мне, что эти слова точно писал брат, и сомнений никаких быть не может.

И я оказалась просто невероятно, исключительно невнимательной, что в принципе в моем духе, и при изучении квартиры слона-то и не приметила, то есть записку-то эту. А ведь она лежала на достаточно видном месте, и самый последний слепошарый чел увидеть бы их смог.

В груди появляется странная легкость, и я не сразу понимаю, что это крайнее счастье, смешанное с облегчением: ведь все же я здесь не одна, не одинока в этом жутком, абсолютно незнакомом мире, и что хоть кому-то не все равно, что хоть кто-то беспокоится обо мне. А доказательство этому я держу в своих руках прямо сейчас.

Против воли по щекам начинают течь слезы и капают на записку. Испугавшись, что следы слез могут выдать, что я здесь была, кидаю ее обратно, примерно, где и лежала до этого.

Но, скорее всего, брат все равно догадается, что кто-то здесь был: вещи на тумбочке теперь расположены по-иному, а я не запомнила, как было раньше, и теперь следы своего пребывания не скрыть, как ни старайся.

Поэтому, немного поколебавшись, я решаю махнуть рукой на все свои опасения и снова начинаю копошиться в хламе на тумбочке. Там нахожу и другие записки, которые в отличии от других предметов, почти не запачканы пылью и прочей гадостью. И если судить по разному цвету и размеру, то записки снова и снова оставляли на видном месте с надеждой на ответ.

Содержание посланий также похоже по своему смыслу, который сводится только к одному: чтобы я подала хоть какой-то знак, что со мной все в порядке, что я хотя бы жива. Скорее всего, они все оставлялись в течении полугода, то есть, с того момента, когда я порвала с семьей все связи и исчезла безвозвратно.

Значит, все-таки Председатель или еще какой-нибудь иной утырок… то есть кукловод-покровитель сдержал свое слово, и брата и отца выпустили.

Ну, хоть что-то хорошее в этот беспросветном кошмаре...

По крайней мере, мое самопожертвование не было бессмысленным и беспощадным по своей сути, и таки стало тем самым щитом, пусть тонким и слабым, но все же защитившим семью Шиловых, и нас оставили в покое хотя бы на время.

Руки подрагивают, отчего очередная бумажка с посланием от брата, сжимаемая до боли в пальцах, шелестит, и я нервно оглядываю гостиную. Глаза невольно на мгновение останавливаются на всех тех местах, где находятся скрытые камеры, которые без Системы в жизни бы не обнаружила.

Я никак не могу ответить на эту записку, никак!

Это безумно опасно!

Даже не могу намекнуть родственникам, что жива!

Да за что же мне дерьмо такое выпало?! Какое такое зло я кому сделала в этой жизни, и в прошлой?!

Роняю записку на пол и обессиленно закрываю лицо руками. Какая-то неимоверная усталость наваливается на все тело, и я оседаю на диван, даже боль от синяка ощущается далекой-далекой. Если бы сейчас на меня напал кто-нибудь и попытался убить, даже сопротивляться бы не стала, настолько сильная безысходность сковала душу.

А окончательное осознание того, насколько я совершила нереальную глупость, заявившись в свою квартиру, просто уничтожает. Зря я так нарочито и самоуверенно повернула налево, вот зря. Ведь, наверняка, не связываться со своей семьей – было одним из главных условий, которому я обязана была безукоризненно следовать, чтобы брата и папу выпустили из тюрьмы и прекратили их всяческое дальнейшее уголовное преследование.

А раз так, то даже приходить в свою квартиру было очень опрометчивым решением.

О чем я с утра думала, когда решилась на такое?

Ведь сейчас-то камеры не работают, но где гарантии, что они не заработают?

Где гарантии, что люди за той стороной экрана, не окажутся слишком дотошными и внимательными, и не заметят изменения в расположении вещей на тумбочке? Даже если и не заметят, могут наверняка обратить внимание на брата, который-то точно озадачится, когда увидит несанкционированную перестановку всего этого хлама!

Паникуя, я продолжаю кусаю губы, которые уже буквально в мясо истерзаны из-за очередной нервной привычки сосредотачиваться при помощи боли из-за нанесения себе незначительных самоповреждений.

В какой-то момент из глаз начинают снова течь слезы. Они прочерчивают дорожки по разгоряченным щекам, холодят кожу, собираются на подбородке и капают вниз на пыльный пол, но я даже не вытираю их, скованная безысходностью и ужасом от возможной непоправимой ошибки, что совершила от своей самонадеянности и непуганности.

Глупая я попаданка, глупая, которая, если и может куда-то попасть, то только в попу!

От этого я начинаю смеяться сквозь слезы истерично и даже как-то злобно, ненавистно, и, наверное, от смеха, а может, и от слишком большого количества эмоций, что просто перегрузили и без того утомленную всеми этими переживаниями нервную систему, страх, что до этого, как цунами, затопил с ног до головы, нехотя отступает: как говориться, что сделано, то сделано, сделанное не воротить и беспокоится уже смысла нет.

Когда окончательно попускает от очередного приступа отчаяния, поднимаю с пола записку и, стряхнув с нее пыль, возвращаю ее на место: даже если я облажалась и спалилась по полной своим приходом сюда, то компрометировать себя дальше и тем самым спровоцировать невидимых наблюдателей – глупость, тупость и нелепость.

Раз совершила ошибку, то надо сделать вид, что так и задумано, вдруг повезет, и оплошности и не заметят.

В прошлой жизни, на работе, частенько так бывало, и прокатывало ведь!

Посидев на диване в апатии еще некоторое время, я все же встаю и, подойдя к окну, устало опираюсь на подоконник руками и всматриваюсь в унылый пейзаж.

Сквозь слезы он выглядит мутным, невнятным серым пятном, но их я не вытираю и только жду, когда они прекратятся сами собой. Если начну вытирать их, то либо снова разрыдаюсь, либо окончательно впаду в полнейшую истерику, как уже было ранним утром.

Когда, наконец, удается хоть немного обуздать чувства, я, схватившись за подоконник, зачем-то откидываюсь на весу назад, держась за него на вытянутых руках, как на турникете когда-то в детстве делала от скуки. Такое движение, привычное и родное, вроде полностью успокаивает, но заметного облегчения это все равно не приносит, и я в каком-то подвисшем состоянии, в беспросветном ступоре обхожу всю квартиру и задергиваю все шторы, погружая все помещения в полумрак, а после возвращаюсь в спальню, где оставила свою сумку.

Там я, потерянная и обессиленная, опускаюсь на кровать и также в полнейшей прострации, без мыслей и без чувств, изучаю корешки книг в большом шкафу напротив.

Самая настоящая библиотека была собрана местной мной, и среди множества книг нет ни одного знакомого писателя из прошлого мира. Но этого и следовало ожидать, ведь даже классики здесь не сохранились в своих же прежних фамилиях.

Как же все это тяжело психологически: совершенно не за что зацепиться. Все так перекручено, все так искажено. Вокруг буря неопознанного, неизведанного, и нет ни одного знакомого якоря, за который можно было ухватиться и не отпускать. А обнаруженные, почти сохранившиеся в неизменном виде классические произведения ни капельки не утешают, когда я гляжу в ту бездну изменений этого мира относительно прошлого.

И как тут не впадать периодически в панического состояние?

Мозгу-то безумно страшно. Он-то всегда боится умирать, и меня буквально сводят с ума те воспоминания из прошлой жизни, где смерть оказалась не просто пугающем словом, а самым что ни на есть осязаемым ощущением, и не далеким будущим, а болезненной, ужасающей реальностью.

Так еще и адаптироваться никак не получается, потому что вокруг все не такое, как там, в прошлом мире, и от этого-то и никуда не убежать, и не скрыться.

Так еще мой разум – мой плен и мои кандалы. И вот снова, спустя три дня здесь, как заведенная, задаюсь проклятым вопросом, вдруг это сумасшествие такое? Вдруг не было никакой прошлой жизни, и я все выдумала? Мозг не выдержал бесконечного стресса из-за всего, что произошло с моей семьей, и сломался, вообразив невесть что…

Ощутив, как очередной, уже привычный и тошнотворный приступ паники по поводу всего происходящего и произошедшего начинает захватывать сознание, я со стоном скидываю сапоги, как есть в верхней одежде, пусть расстегнутой, ложусь на кровать, раскинув руки звездочкой, заставляю себя сосредоточится на пятнах слабых теней на потолке и нарочито спрашиваю саму себя, на что же они похожи.

Так и лежу долго-долго по ощущениям, угадывая в тенях знакомые образы и не думая больше ни о чем, кроме этой игры, и мне почему-то ни капельки не жарко в верхней одежде, даже морозит слегка, а руки и ступни холодные, как у мертвеца, и все никак не могу почему-то согреться, хотя в квартире тепло, даже слишком.

Огромная усталость снова наваливается грудой камней, и я закрываю разгоряченные глаза, как если бы читала несколько часов без остановки или же работала целый день за компьютером.

Уже трижды пожалела, что пришла в свою квартиру, и не только потому, что этим самым возможно скомпрометировала себя перед невидимыми соглядатаями.

Да, конечно, я бесконечно счастлива, что есть семья – те, кому я небезразлична – но этим теперь я связана по рукам и ногам, и сбежать попросту не получится, ведь тогда все, чем пожертвовала и через что пришлось пройти, окажется напрасным. Я столько сделала, чтобы спасти своих родных, и отступить сейчас было бы не просто малодушным и трусливым поступком, но и откровенно бессмысленным, а больше всего на свете ненавижу именно бессмысленные действия, ненавижу делать что-то просто так, а все потому, что ленива до невозможности…

Переворачиваюсь на бок и сворачиваюсь калачиком.

Глаза слипаются. Надо бы встать, иначе засну.

Но сознание уже куда-то уплывает, уносится вдаль, как облака по утру.

Дернувшись, я неловким, сонным движением цепляю сумку, но она, опасно пошатнувшись, так и не падает на пол.

Надо бы ее, конечно, во избежание, переставить с кровати на пол, но сил встать больше нет, и уставший от бесконечной тревоги и напряжения мозг, минуя мои желания, отправляет тело в спасительный, конечно же, только по его мнению, анабиоз в виде сна.

***

Во сне снился парк Сикейроса, в котором я все шла и шла, шла и шла.

Деревья, как в зацикленной пленке, проматываются бесконечно, пока, наконец, я не выхожу на поляну к огромному дубу. Тому самому из воспоминания, кряжистому, перекрученному, с раззявленным кривым ртом дупла. И оттуда, из темной щели, тянет чем-то затхлым, душным и так похоже на запах сладковатый дохлятины.

Как скованная, как загипнотизированная, я не могу пошевелить даже пальцем, а там, в глубине, во тьме что-то прячется, нечто ужасное, нечто кошмарное, нечто омерзительное, нечто, чему нет названия в этом мире. А я застыла, окаменела словно давно окоченевший мертвец, и нет мне спасения. Нечто оттуда поглотит меня без остатка. И никто не придет, никто не спасет меня, и…

И что-то с оглушительным грохотом падает.

По крайней мере, так показалось с спросонья.

И я, подскочив, в ужасе озираюсь, не понимая сперва, где вообще нахожусь.

Все вокруг кажется абсолютно незнакомым, чуждым, пугающим, и на мгновение меня обуревает ужас: вообразилось, что меня похитили и держат где-то в заложниках. Но постепенно сознанию возвращается ясность, и я вспоминаю, что пришла в свою настоящую квартиру, чтобы разведать тут все, и умудрилась здесь же и заснуть. И сколько же я так проспала?

Но времени не узнать: часы, одиноко висящие на стене, давно встали: и часовая, и секундная стрелки застыли на восьми навечно.

Однако, через щель в шторах пробивается тусклый дневной свет, слабым росчерком ложась на потолке, деля тот на две неравные части. А раз за окном все еще светло, и это несмотря на то, что пасмурно, значит, всего час проспала – не больше, ведь зимой-то солнце здесь уже в три часа дня садится, а когда я выходила из автобуса, то его табло показывало около двенадцати дня.

Что ж, хоть тут повезло, что не проспала до вечера. Так не хочется возвращаться домой по темноте, аж дрожь пробирает – нервы совсем уж ни к черту…

Потерев лицо, чтобы хоть немного прогнать сонный туман, я некоторое время сижу на кровати, сгорбившись, обхватив себя руками. Все тело знобит, неприятно покрыто испариной, так как заснула в пуховике.

Чувствую себя очень болезненной и полностью разбитой.

Совершенно не нравится мне такое лихорадочное состояние, не хватает только заболеть для полного счастья!

Как же хочется лечь спать дальше, но нельзя: знаю же, что находится долго в этой квартире чревато.

К тому же встать прямо сейчас все равно придется: на полу боком лежит сумка. Она и разбудила меня, когда, видимо, во сне я дернулась, зацепила ее, и она рухнула с кровати на пол, рассыпав все содержимое, что я с таким трудом в нее запихала, что даже застегнуть ее было невозможно.

Тяжело вздохнув, я сползаю с кровати и начинаю на четвереньках шарить по полу, собирая вещи в кучу. Одновременно с этим в голове вяло копошатся мысли, не задерживаясь особо ни на чем, пока я не нахожу телефон, который каким-то невероятным образом, иначе и не скажешь, умудрился при падении выпасть из металлической коробочки.

И теперь, как издеваясь, показывает, как хорошо он сейчас ловит связь! Проклятие!

Гневно швырнув телефон на кровать, я сажусь на пол и закрываю лицо ладонями. Хочется выть от такой подставы или хотя бы расплакаться.

Ну почему я такая неудачница?

Почему оказавшись в этом мире, мне не везет так, что просто беда?

За что мне это?

Еще и пол холодит задницу, и без того усиливая озноб. И я обхватываю себя руками и прижимаю колени как можно ближе к груди.

Почему никак не могу согреться? Что со мной не так?

Мало мне дерьма в жизни, так еще из-за моей же оплошности мое местоположение теперь легко обнаружат и отследят, а все из-за этой проклятой синхронизации телефона и чипа. Так еще и камеры эти, пусть и не рабочие, но все же… Ведь наверняка их включат для записи, чтобы подтвердить нарушение неких негласных договоренностей между Ликой и Председателем.

Чтобы подтвердить свою догадку, я с самым мрачным видом поднимаюсь и, отряхнувшись от сора и пыли, беру телефон и иду в гостиную. Там, активировав Игровую Систему, делаю запрос, чтобы она снова показала все-все камеры. Они по-прежнему подсвечены красным, то есть выключены, но это совершенно не воодушевляет и тем более не успокаивает.

Я плюхаюсь на диван, кидаю рядом телефон, будто он все всем виноват, а он-то и виноват по факту, и начинаю терпеливо ждать – сама не знаю чего, но ждать.

Логичным и адекватным было бы поскорее уйти отсюда, пока камеры не включили, но что-то держит меня, и это что-то, видимо, то, что заставляет людей совершать глупые, опрометчивые и подчас самоубийственные поступки.

Вот и я упорствую, сижу на самом видном месте, понимая, что совершаю полнейшую глупость, и все это время сильно нервничаю: все время кажется, что в глубине квартире, в полумраке, кто-то есть. Боковым зрением будто ловлю какое-то движение теней, но как только начинаю всматриваться в ту сторону, то ничего не обнаруживаю, и от этого только становится еще тревожней. Очевидно, что у меня окончательно и бесповоротно расстроились нервы, а о том, что так может развиваться галлюцинации при шизофрении, даже думать боюсь.

Чтобы не накручивать себя еще больше, я снова беру записку от брата и начинаю в задумчивости мять и гнуть листочек, пока, наконец, осознаю причину своего странного поведения. В действительности, я не подтвердить свои догадки про камеры хочу, а хочу остаться подольше в своей собственной квартире и дождаться брата, а если повезет, то маму или папу, и плевать на последствия.

Да и какие последствия? Все случайно произошло, не виноватая я. Я случайно пришла в квартиру и случайно столкнулась с родственниками, ну бывает, че тут скажешь.

Верно, если и была с Председателем договоренность не встречаться и не связываться с семьей, я всегда могу оправдаться, что встреча произошла случайно. Ясное дело, что неслучайно, но поди докажи, что это не так.

Так и сижу, изобретая оправдания и городя весьма шаткие логические конструкции, которые логичные только для меня.

Так и сижу в тщетной надежде, ожидая, что брат вот-вот придет, что вот-вот зазвенят ключи, и тихонько скрипнет входная дверь. Он войдет, и, пусть я почти и не помню его, и он от этого почти чужой человек, но все равно поговорю с ним, узнаю, как дела у папы и мамы, узнаю, что у них все хорошо, тем и утешусь, что все же все мои жертвы не напрасны, что все мои страдания не зря.

Как это обычно и бывает, зыбкие и наивные мечтания прерывает приземленная реальность, а точнее – тихий писк телефона.

Пришло оповещение от какого-то приложения, и я, лениво разблокировав экран, нажимаю на значок и при виде названия открывшегося приложения дергаюсь и закашливаюсь, в прямом смысле слова поперхнувшись воздухом от судорожного вздоха, и в ужасе сворачиваю его, даже не узнав, что там было написано.

Мессенджер МИМ! Будь он трижды проклят!

Я долго сижу, ошарашенная такой внезапной оплеухой от реальности, и, не отрываясь, смотрю на иконку программы, как на своего персонального врага, гипнотизирую ее, словно сообщение, пришедшее в мессенджер, исчезнет, раствориться без следа, как труп в кислоте, но красная точка на ней предупреждающе мигает и будто говорит, прочитай, а не то хуже будет!

В конце концов, смирившись с неизбежным, я снова открываю мессенджер и с толикой обреченности захожу в чат, где одиноким пятном белеет единственное сообщение:

«Через десять дней, в ПТ, будет организована вечеринка в ночном клубе Ночной Мотылек. Загони быка в стойло. Подробные инструкции будут присланы позже. Дай ответ, что задание взято в работу».

Что?! Какой еще такой, едрид мадрид, бык?

На некоторое время я аж подвисаю, непонимающе, в полнейшем шоке вчитываюсь в сообщение, пока до меня не доходит: бык – это, наверное, Марат.

Но у него же уже есть погоняло и Злобный, и Цербер. Почему быком-то прозвали? Что за странная конспирация? Зачем еще одно и, самое главное, нафига?

Поморщившись с досады, я силой заставляю себя выбросить из головы очередную новую загадку и, вместо бесплодных попыток понять непонятное, делаю запрос к Системе.

…Что ж, как я и думала, все камеры подсвечены ядовито-зеленым. Они включились.

Наверное, меня сперва обнаружили по чипу, как только связь в телефоне появилась, а после, когда подтвердили местоположение по камерам, то прислали сообщение. Хотя третье с первыми двумя действиями, возможно, и не связано напрямую. Сообщение мне могли в любом случае сегодня прислать.

Я еще раз с ненавистью вглядываюсь в слова от невидимого кукловода.

Ха, инструкции, значит, они мне тут присылают?! Интересно-то как!

Из-за этого злость так и душит. Хочет рвать и метать, хочется уничтожать, хочется убивать, а некого!

Враг хитер, враг недосягаем, враг в домике! Хотя, может, и не в домике…

И я резко вскакиваю и подбегаю к окну, но возле подъездов и на парковке перед домом не стоит ни одной зеленой машины.

Это, как ни странно, слегка успокаивает, и я возвращаюсь обратно к дивану, но не сажусь на него и, постояв рядом с ним немного, словно оглушенная, глядя в одну точку, а после снова начинаю ходить кругами по комнате, как и всегда, когда мне надо успокоиться и собраться с мыслями, которые и так мечутся в голове, как стая перепуганных птиц.

Несмотря ни на что, все же нет худа без добра. Зато теперь у меня есть пусть и не совсем железобетонное подтверждение, но косвенное точно, что Лика не сама по себе так вела неадекватно, и такого стервозного образа поведения она придерживалась по чьему-то научению.

Как я и думала, не по ее и моему характеру так поступать.

Она всего лишь выполняла приказы, не смея перечить, иначе ее семью просто убили бы, да и ее саму тоже.

Но что же теперь делать? Как мне поступить?

А если вспомнить сюжет, то на вечеринку в этом ночном клубе я в любом случае не попаду из-за случившегося конфликта с Катериной за день до этого, то есть примерно где-то через девять дней будет очередная встреча с поехавшей на всю голову главной героиней, и все – финита ля комедия. Вторая сцена между главной героиней и третьеплановой злодейкой станет своеобразной точкой невозврата.

Но не подчиниться опять же приказу из сообщения я не могу – неповиновение тоже чревато.

Или могу? Не дам ответа на сообщение, и все.

Сделаю вид, что не читала, хотя прочитала. Но ведь в мессенджере наверняка отобразилось, что я его прочитала…

А плевать, будь что будет! Казачья смекалочка наше все, как говориться.

Надо бы еще это сообщение как-нибудь сохранить на всякий случай, мало ли что…

Но когда пытаюсь по-простому сделать скриншот экрана, мессенджер МИМ просто-напросто в наглую блокирует эту функцию телефона, не позволяя сделать снимок экрана.

Скрипнув зубами с досады, я нахожу в хламе ручку и, по старинке, вручную переписываю сообщение на листочек.

Потом тогда сфотографирую это сообщение в съемной квартире на улице Членина: в ящиках я находила простенький фотоаппарат вроде зеркалки. Им-то и воспользуюсь.

Так я решила, да вот планам, как обычно, не суждено было сбыться.

Спустя пятнадцать минут сообщение в секретном чате МИМ пропало, будто его и не было никогда. И я бы даже решила, что оно действительно почудилось, да вот только там появилась плашка с характерной надписью, что сообщение было удалено по соображениям безопасности.

Тогда-то и припомнилось, как в этом своем вернувшемся воспоминании про такое как раз и читала в интернете, о том, что переписки в МИМ нигде якобы не хранятся, и тем самым этот прогрессивным со всех сторон мессенджер для мамкиным революционеров позволяет сохранить неприкосновенность частной жизни и личной переписки.

Ха, какое же лицемерие!

Неужели еще где-то остались наивные дураки, что верят в анонимность в интернете?

Под лежащий камень вода не течет, так и очередное сфабрикованное обвинение неугодных режиму само себя не сделает.

Вправду думаете, что РКВД не палит все эти сообщения и переписки в этом якобы анонимном мессенджере МИМ? Да они же его сами и создали, чтобы на каждого гражданина этого утопического государства компромата собрать!

Разъярившись вконец, как это бывает, когда я думаю о РССР, останавливаюсь посреди комнаты и, чтобы успокоиться, машинально начинаю щелкать пальцами, вхолостую активируя Систему и отключая ее. Вспышки головной боли из-за Системы словно остужают эмоции и включают разум, помогают думать и наконец сосредоточиться на главном.

Вот и сейчас, прихожу к очевидному выводу, что быть такого не может, чтобы я не сохраняла сообщения, которыми мною управляли и которыми отдавали приказы. Я слишком предусмотрительная, слишком тревожная, и собственной памяти никогда не доверяющая, да и наверняка предусмотрительно пыталась собирать хоть какой-то компромат на своего теневого босса.

Но в том найденном на съемной квартире маленьком фотоаппаратике пусто. Хотя если судить по его потрепанному виду, то я им явно давно и долго пользовалась…

Тогда, возможно, все было так: Лика фотографировала сообщение, печатала его, а затем удаляла из памяти фотика. Сама бы я так и поступила. Это по моей логике поведения, а раз личность и мозги Лики из этой жизни совпадают с моими таковыми из прошлой, то так и было.

Но проблема в том, что я не нашла никаких распечаток на съемной квартире, когда ее убирала: ничего интересного не было ни под кроватью, ни за коврами, ни в шкафах, ни между одеждой или в ней самой.

Тогда, может ли быть так, что все распечатанные приказы я хранила в другом месте. В таком, где за мной очень сложно вести слежку и…

И вот оно! Эврика!

От внезапного озарения я настолько сильно щелкаю пальцами, что они начинаю ныть и печь от боли, а перед глазами, обжигая их, вспыхивает и гаснет вызванная вхолостую Система, но даже не замечаю этого.

Точно! Парк Сикейроса!

Ведь не просто так мне уже два раза нарочито снится это дерево огромное с дуплом жутким.

Наверняка я туда припрятала все, что хотела бы скрыть от врагов!

Пусть я и не помню всего, но это объясняет и наличие алюмоспрея, и наличие тяжеленной металлической коробки для телефона. Лике во что бы то ни стало было необходимо временно скрывать свое местоположение, и кроме как для того, чтобы прятать потенциальный компромат на рабовладельцев… то есть работодателей подальше от их глаз, в голову иных причин и не приходит.

Кстати, очень может быть, что сами сообщения я тоже предусмотрительно фотографировала вне дома где-нибудь, где нет камер, а после распечатывала… а распечатывала, если не дома, то где?

Та где угодно! Да хоть в том же скандальном фитнес-центре, который крышует Марат, и где еще Катерина работает вместе Тасей Кошкой! Там всегда куча людей, и за принтером редко кто следит…

Что ж, тогда решено, больше времени не теряю: вот прямо сейчас беру и отправляюсь в парк Сикейроса искать гипотетические распечатки. Как минимум, они позарез нужны хотя бы для того, чтобы понять, что Лике, то есть мне вообще за приказы такие отдавали, связанные с Маратом и Катериной.

Окинув в последний раз взглядом гостиную, я больше нигде не задерживаюсь нигде и сразу иду в спальню. Там быстро закидываю все рассыпавшиеся вещи в сумку, запихиваю телефон обратно в металлическую коробку и прячу его как можно глубже, погружая на самое дно многострадальной, уже трещащей по швам, сумки.

Затем одеваю пуховик и обувь и уже на выходе из квартиры, в проеме, замираю в какой-то странном, необъяснимом, гнетущем чувстве тоски и предчувствии какой-то неминуемой беды и, оглянувшись, в последний раз до рези в глазах всматриваюсь в полумрак комнат, а после, встряхнув головой, полностью отбрасываю прочь какие-либо сомнения, захлопываю дверь и ухожу из своей настоящей квартиры.

И больше не оглядываюсь ни разу: ни тогда, когда иду до лифтхолла, ни тогда, когда иду уже по заснеженному двору. Не позволяю даже случайно оглянуться на дом, в котором больше десяти лет прожила в этом мире, хоть и не помню этого. А ведь ухожу, возможно, навсегда.

Но все потому, что уже такое было, точно было, пусть и не вспомнить этого, оттого возникает отвратительное чувство дежавю. Ведь я уже уходила так из собственной квартиры в никуда, с тоской оглядываясь назад, прощаясь навсегда со своей размеренной спокойной жизнью, будучи опутанная договором и обещаниями, о сути которых нынешняя я не знаю совершенно ничего и с последствиями которых вынуждена бороться.