Куколка я не сломаюсь.

Глава 1

Шум поезда прервал покой. -Что происходит?- резко выскочил я с кровати. Купе.- Почему я здесь. Еще вчера я был у себя в тренерской коморке, после подготовки спортсменов. А теперь я не пойми где и не пойми куда еду. Купе было одиночным и просторным. Вещи разложены аккуратно. Но странным было, вещи были не мужские, а женские. Мои глаза перешли к зеркалу и тут я увидел это. -О нет, нет, нет!!!- Взвизгнул я. В зеркало смотрела молодая девочка 16 лет и не просто девочка. А печально известный персонаж из трагичного фильма « куколка 1988 года». Татьяна Серебрякова, героиня с печальной судьбой. И что теперь делать? -Так, спокойно, спокойно, ты тренер в теле поломанной гимнастки. Ты не глупый потерянный ребенок и понимаешь куда больше со своим жизненным опытом. Я сел на сидение и начал анализировать. « В филтме девочка не смогла смирится со своим положением и сломала сеч. Что я могу сделать? 1. Пойти по канону и сломаться-отказ 2. Смирится и зажить обычной жизнью-на рассмотрении 3. Попытаться верстать из пепла и снова стать чемпионкой.» Я знал только одно, что не буду влюбляться и воевать с кем то.

В купе было тихо, только за окном мерно стучали колёса. Я подошёл к зеркалу ещё раз, вглядываясь в тонкое, испуганное лицо. Тёмные круги под глазами, худые руки — типичный портрет девочки, которую довели до ручки. Но внутри сидел я — сорокалетний мужик, мастер спорта, за плечами которого два десятка выведенных в чемпионы атлетов.

— Татьяна, — сказал я вслух, пробуя голос на слух. Звонкий, ломкий. — Будем знакомы заново.

Первым делом я проверил документы. Паспорт лежал в сумке — действительно, Серебрякова Татьяна, шестнадцать лет, прописана в Волгограде. Рядом — железнодорожный билет от Москвы до Волгограда, купе СВ. Дорогой, между прочим. И маленький кожаный ежедневник с каллиграфическим почерком: «День 47. Утром вес 39,7. Тренировка 4 часа. Боль в спине терпимая. Вечером тренер сказал: если ещё раз сорву элемент, снимут с поезда. Надо держаться.»

Я закрыл ежедневник. Вот оно, начало конца. В фильме эту девочку зажрала система, а потом она сломала себе спину на показательных, потому что больше не могла терпеть. Но теперь у руля стою я.

— Пункт первый: здоровье.

Я скинул кофту и встал перед зеркалом в одном топе. Позвоночник — как мозаика, собранная на живую нитку. Старые микротрещины, искривление в пояснице, хроническое воспаление надкостницы на голенях. В таком состоянии даже до туалета дойти — подвиг, а она тренировалась по четыре часа.

— Дуры вы, девочки, — вздохнул я. — И тренеры ваши — козлы.

Дальше — план. Я всегда учил своих спортсменов: сначала база, потом блеск. Сейчас моя база — ноль. Мышечная память, конечно, осталась, но тело — руины. Значит, первые три месяца — никаких прыжков, никаких сальто. Только ОФП, плавание, коррекция осанки и питание. Набирать вес минимум до 45 кг, а то от одного чихания кости трещат.

Я взял ежедневник и вырвал страницу с дневником. На чистом листе написал:

Цель: не сломаться. Задачи:

1. В Москве найти независимого врача по спортивной медицине. Не тех клоунов, которые «потерпи, ты же чемпионка». 2. Переговорить с каким нибудь т ренером. Вежливо, но твёрдо. Или режим щадящий, или я ухожу. Есть другие школы. Есть даже другой спорт — художественная гимнастика не самоубийство. 3. Родителям. В фильме их почти не показали, но билет оплачен дорогой — значит, деньги есть. Значит, можно продавить лечение и реабилитацию. Скажу, что решила взять паузу на год. Что я не ломаться собралась, а перестраиваться.

— И никаких влюблённостей, — повторил я вслух. В фильме у Татьяны был какой-то парень, кажется, из балетных. Трагедия на трагедии. Мне тридцать шесть лет в голове, какой роман с подростком? Исключено.

Поезд замедлил ход. Я выглянул в окно — пригород, скоро Москва. Где-то там меня встречает тренер, который привык командовать железной рукой. Где-то там зал с запахом канифоли и пота. Где-то там судьба, которая в оригинале кончилась инвалидным креслом.

— Ну что, Татьяна, — сказал я своему отражению. — Давай-ка перепишем этот чёртов сценарий.

Колёса стукнули последний раз. Поезд остановился.

Я взял сумку, расправил плечи (осторожно, чёртова спина) и шагнул в тамбур. Внутри всё дрожало от предвкушения и страха. Но зато теперь я точно знал: я не кукла. И больше никто не дёрнет за ниточки. Приезд домой оказался мрачным. Дождь хлестал по лицу, когда я вышла из здания вокзала. Волгоград встречал серостью и лужами. Никто с цветами, никто с плакатом «С возвращением». В фильме — и то мельком показали мать, а здесь пустота. Значит, в этой версии родители или заняты, или им плевать. И то и другое — инструмент в моих руках. Свобода.

Глава 2

Я поймала такси, назвала адрес из паспорта. Водитель — дядька с усами — покосился в зеркало, но ничего не сказал. Дом оказался хрущёвкой на окраине, обшарпанный подъезд с запахом кошек и дешёвых сигарет. Ключ от квартиры висел на связке в сумке. Третий этаж, дверь со скрипом.

Внутри — идеальная чистота, но мёртвая. На стене в коридоре — грамоты и вырезки из газет: «Татьяна Серебрякова — надежда российский гимнастики», «Юная чемпионка покоряет пьедестал». В рамке — девочка с неестественно прямой спиной и пустыми глазами. Моими глазами.

— Никого нет, — сказала я пустой прихожей. Мама на работе? В командировке? Да какая разница. Я включила свет на кухне, нашла в холодильнике кефир и творог. Организм требовал еды — впервые, наверное, за долгое время. В дневнике она писала «вес 39,7». Я налила себе полную тарелку и съела, чувствуя, как мышцы спины противно ноют от каждого движения челюстью.

Вечером я разобрала вещи. Спортивная форма, бинты, аптечка с обезболивающими. Звук открывающейся двери и в дом заходит мама.

— Таня, ты дома? — голос усталый, без тепла. Мать как и в фильме встречала с распростертыми объятиями, целовала и придавала оптимизма. Обычная одинокая современная женщина. -Ты сама-то как? — Да. Всё нормально. Завтра схожу к врачу. — Какому врачу? — К спортивному. Пауза. — Ты в своём уме? — Мам, у меня спина болит так, что я ночью не сплю. Это не каприз. — Но завтра же школа. -После школы схожу. Мать пытается проявить тепло и так же как и тренер списала со счетов. Но я буду бороться. -Хочешь поесть?- заговорила мама. -Нет, я просто устала и хочу просто полежать. -Все в порядке? -Только спина, но я вколю себе обезболивающее и лягу спать. Завтра в школу.

Мать замерла в дверях кухни, глядя на меня с той смесью тревоги и непонимания, которая бывает у людей, привыкших, что ребёнок — функция, а не личность. Она была именно такой, как в фильме: худая, вечно уставшая, с руками, пахнущими дешёвым мылом и больницей (она работала медсестрой). Искренняя, но сломленная системами — работой, одиночеством, страхом за меня.

— Танюш, — она шагнула ближе, попыталась обнять, но я машинально отшатнулась. Не потому, что брезговал. Просто сорокалетний мужик внутри меня не привык к материнским обнимашкам. — Ты какая-то… другая.

— Устала, мам, — повторил я мягче, заставляя себя не отводить взгляд. — Просто устала. Соревнования, сборы, эта бесконечная гонка.

Она кивнула, но глаза остались цепкими. Женщины видят больше, чем о них думают. Я взял шприц с обезболивающим — в аптечке лежали готовые ампулы, прописанные ещё тем, прошлым тренером. Кеторолак. Зверская штука для печени, но боль снимает мгновенно.

— Дай я, — мать привычно протянула руку, но я покачал головой.

— Я сама. Меня научили.

Она удивилась ещё больше. Я сделал укол профессионально — в верхний наружный квадрант ягодицы, быстро, без дрожи. Это был мой тренерский опыт: в прошлой жизни я сотни раз помогал своим спортсменам с внутримышечными инъекциями. Мать смотрела молча.

— Ты где научилась, Тань? — спросила она тихо.

— Жизнь научила, — усмехнулся я. — Мам, иди отдыхай. Завтра трудный день.

Она ушла, но я слышал, как она долго не ложилась — ходила по коридору, гремела чашками, один раз остановилась у моей двери. Не постучала. Я лежал на спине, чувствуя, как кеторолак растекается по телу, убирая огонь из поясницы. И думал.

Школа. Чёрт. Я забыл про школу.

В моей прошлой жизни я закончил институт физкультуры двадцать лет назад. А теперь мне снова шестнадцать, и завтра идти на биологию, алгебру и, боже упаси, физкультуру. Физкультуру, где я — действующая гимнастка сборной — должна бегать стометровку или прыгать через козла. Абсурд.

Я включила ночник, нашла учебники. Программа девятый класс. Биология — анатомия, её я знал лучше любого учителя. Русский — сочинение «Моя будущая профессия». Засмеялся в голос. Когда-то я написал «тренер», а теперь что писать? «Бывшая гимнастка, которая хочет дожить до восемнадцати без инвалидной коляски»?

Решил так: школу перетерпеть. Не выёживаться, не показывать ум, но и не тупить. Средний балл — не ниже четвёрки, чтобы не привлекать внимания соцопеки. Физкультуру — освобождение. Врач уже выписал справку, благо спина — железный аргумент.

Я закрыл учебник и провалился в тревожный сон, полный лент, обручей и криков тренера.

Глава 3

— Подъём, чемпионка!

Голос матери ворвался в утро. Я открыл глаза — боль вернулась, но уже тупая, привычная. Встал, сделал десятиминутную разминку (только шея, плечи, колени — никаких наклонов вперёд), съел овсянку с яблоком. Мать молча наблюдала, иногда перехватывая мои взгляды.

Школа оказалась обычной советской «хрущёвкой» с облупившейся краской и запахом хлорки. Атмосфера обычная, шумная, перестроечная. Все вокруг громко шумели, а я одетый в спортивный в спортивный костюм молча иду к своему кассу. В моем классе один мальчик уже шутил пародируя покойного Леонида Ильича. Сам в свое время так шутил, а потом как все рухнуло выл волком. Он тоже повоет давясь водкой в хрущевке. -Какой класс?- спокойно спрашиваю я. -Девятый,-отвечает шутник. -А или Б? -Бееее!!! Будь он моим учеником, дал бы затрещину. Молча иду и сажусь за свободное место, игнорируя все происходящее и сажусь за ученик, демонстрируя всем не желание разговаривать со всеми. -Эй, ты что оглохла!!- повысил голос парень что сидел сзади.-Это мое место!! -А тебя не учили, что девочкам нужно уступать? Парень взбеленился. -Эй Халява, а ну выкинь эту дуру. Более туповатый дестррфик подошел ко мне и попытался взять за плечо, но я вструтил его. -Мама не учила тебя девочек не обижать?

Тишина наступила мгновенно. Такая, какая бывает только в школьных коридорах после драки, но мы даже не дрались — я просто взял его за запястье. Чётко, по-тренерски: большой палец снизу, остальные сверху, надавливание на болевую точку между лучевой и локтевой костями. Парень охнул и присел, потому что ноги подкосились сами.

— Отпусти, дура! — прошипел он, но уже без прежней уверенности.

Я отпустил. Медленно, глядя ему в глаза. Внутри всё кипело от смеси злости и усталости. В прошлой жизни я таких «дестрофиков» перевидел десятками — они или идут в качки, или в алкаши, или в тюрьму. Этому было лет пятнадцать, прыщавый, с цепляющим взглядом и кулаками вместо аргументов.

— Место, — сказал я спокойно, — я заняла. Найди другое. И запомни: девочек не трогают. Даже если девочка выглядит как я.

Он открыл рот, но сзади раздался смех — тот самый шутник, пародировавший Брежнева, заржал как конь.

— Олег, тебя щуплая гимнастка уделала! Ай да Серебрякова!

— Заткнись, Петров! — огрызнулся Олег, но всё же пересел на соседний ряд, бормоча что-то про «повезло» и «беременных не бьют». Последнее было настолько глупым, что я даже не стал отвечать.

Села. За партой пахло старым деревом и дешёвым лаком. Ручка в пенале оказалась с сердечком — прошлая Татьяна, видимо, ещё верила во что-то светлое. Я положил перед собой тетрадь, открыл чистый лист. Первый урок — литература. В класс вошли молодая учительница и пожилая директриса. Все шло как в фильме. Директриса представила меня, рассказав всем кто я. Весь класс скулил от удивления. Дальше Елена Михайловна ( классный руководитель начала урок). Я зациклился лишь на уроке алгебры и своих планах. Учительница как в фильме вызвала Халяву к доске. Милая женщина либеральных взглядов, а в кратце молодой учитель что хочет дружить со всеми. Потом придралась к местной мажорке из-за формы. К местной безмозглой кукле. Она так же ответила. Потом она подошла ко мне, присела рядом и представилась, потом рассказала про дружный класс. А потом перешла к сути. -Наши девочки в спортивной форме в школу не ходят. -У меня спина больная и мне нужно делать упражнения на переменах чтоб не болело. Форма ограничивает в этом. Я после школы пойду к врачу и принесу от него справку. Тут у нее настрой сменился на малое чувство вины. -Хорошо, я буду ждать. Она спокойно встала и погладив меня по голове в знак поддержки. В ее глазах заиграл небольшой стыд. Я сидел, глядя в окно, пока Елена Михайловна что-то рассказывала у доски. Голос её был приятным, чуть виноватым после того разговора. Я почти не слушал. В голове крутились цифры, планы, расписания. Тренерская привычка — всё раскладывать по полочкам, даже когда вокруг хаос.

После урока я собрал вещи и пошел в зал физкультуры, где начал делать упражнения. Я замер на пороге спортзала. Никого. Урок физкультуры у параллельного класса, зал пустовал. Идеально.

Я постелил гимнастический коврик, который нашёл в подсобке — старый, вытертый, но чистый. Начал с того, с чего всегда начинал со своими спортсменами после травм: дыхание. Вдох — животом, выдох — с шумом. Пять циклов. Потом лёгкая мобилизация суставов — голеностопы, колени, тазобедренные, плечи. Позвоночник — только нейтральное положение, никаких прогибов.

— Серебрякова, а ты чего тут?

В дверях стоял физрук, молодой парень. В руках — журнал и свисток на шнурке.

— Делаю ЛФК, — ответил я, не прерываясь. — По назначению врача. Справка у вас есть.

— Да я помню, — он подошёл ближе, присел на скамейку. — Слушай, а можно поинтересоваться? Ты же гимнастка, причём очень крутая. Почему не на сборах?

— Потому что хочу дожить до восемнадцати, — сказал я, перекатываясь на спину и поднимая ноги под углом 45 градусов — пресс, но без нагрузки на поясницу. — А там, где меня тренировали, доживают единицы. Остальные — с инвалидностями или в психушках.

Он замолчал. Потом спросил тихо:

— И что теперь?

— А теперь я беру паузу. Лечу спину, набираю вес, учусь. Через полгода посмотрим. Может, вернусь в большой спорт. Может, пойду в тренеры. Но на тот ковёр, где меня чуть не сломали, я больше не ступлю.

— Ты… очень странная, — сказал он после паузы. — Не как другие девчонки.

— Спасибо, — усмехнулся я. — Это комплимент.

Он встал, поправил свисток. — Ладно, занимайся. Если что надо — скажи.

Я кивнул. Он ушёл. А я продолжил: гиперэкстензия на полу, подъём таза, «планка» на локтях — тридцать секунд, отдых, ещё тридцать. Сердце билось ровно, пот выступил на лбу, но спина молчала. Точнее, болела, но привычно, фоново. Как старый друг, который всегда рядом. Дальше пошли остальные уроки. Каждую перемену я делаю упражнения. — Тань, ты домой? Пойдём вместе?

— Мне к врачу, — ответил я, поправляя сумку. — Завтра, если хочешь, можем после школы в кафе. Только я чай без сахара.

Она улыбнулась, кивнула. И тут я заметил, что в конце коридора стоит Антон. Он смотрел на меня, но не подходил. Просто стоял, прислонившись к стене, и смотрел. В его взгляде не было навязчивости, скорее — грусть.

Я сделала вид, что не заметила, и вышла на улицу.

Врач оказался тем же мужчиной, что и в прошлый раз. Он посмотрел мои новые анализы (я пересдал кровь утром в платной лаборатории), повертел в руках направление на МРТ.

— Знаешь, Таня, — сказал он, снимая очки, — за двадцать лет практики я не помню пациентов, которые сами бы приносили мне план лечения и просили проверить. Обычно приходят и говорят: «Доктор, мне плохо, вылечите». А ты… ты как будто сама себе доктор.

— Жизнь научила, — в который раз повторил я.

Он выписал физиотерапию — магниты, электрофорез на поясницу. Похвалил за плавание и велел добавить массаж два раза в неделю.

— Слушай, — добавил он уже в дверях. — Я знаю одного спортивного психолога. Хорошего. Не из системы, а настоящего. Может, сходишь?

Я задумался. В прошлой жизни я не ходил к психологам — считал это слабостью. Но сейчас, внутри этого измученного тела, с кучей чужой боли и страха... может, и правда стоит.

— Дайте номер, — сказал я. — Подумаю.

Врач выписал мне номер и справку. Домой я вернулся к вечеру. Мать уже была, готовила ужин. Пахло луком и котлетами.

— Таня, мой руки, есть будем, — бросила она, не оборачиваясь.

— Мам, — сказал я, вставая в дверях кухни. — Я завтра запишусь к психологу. Спортивному. Хорошему.

Она обернулась. В руках — половник. Посмотрела на меня долго, будто видела в первый раз.

— А раньше ты говорила, что психологи для слабаков.

— Раньше я была дура, — улыбнулся я. — Теперь — умнее.

Она поставила половник, подошла и вдруг обняла. Крепко, по-настоящему, так, как не обнимала никогда за эти дни. Я не отшатнулся. Потому что понял: это не просто объятия. Это её страх, её надежда, её «я не знаю, что с тобой происходит, но я с тобой».

— Всё будет, мам, — сказал я, положив голову ей на плечо. — Обещаю.

Вечером я снова сидел с тетрадью. На этот раз не писал план — писал письмо. Себе прошлому.

«Привет, старый. Ты там, в тренерской, после подготовки спортсменов. Не волнуйся. Я тут разберусь. Твои уроки не пропали даром — я помню всё. Про режим, про щадящие нагрузки, про то, что сначала база, потом блеск. Помню про «не герой, а жив».

Эта девочка, Татьяна, она заслужила шанс. Я дам ей его. Не как тренер — как тот, кто сам когда-то начинал с нуля после разрыва мениска.

Ты бы гордился мной. Честно.

Твой, но уже другой.»

Я запечатал письмо в конверт и спрятал под подушку. Глупо, по-детски. Но почему-то стало легче.

За окном шумел ветер, где-то лаяла собака, и не было слышно поездов. Только тишина, в которой я — наконец-то — услышал себя.

Не Татьяну. Не тренера. А кого-то третьего, кто появился на стыке двух жизней и теперь учился дышать полной грудью, даже с больной спиной и чужим телом.

Завтра будет новый день. Я справлюсь.

Глава 4

День начался обычно. Подъём, зарядка — десять минут щадящей растяжки, никаких наклонов вперёд, только боковые и лёгкие прогибы стоя. Завтрак: овсянка на воде с яблоком, творог, зелёный чай. Мать уже не смотрела с таким недоумением, привыкла. Или просто устала удивляться.

В школе я сразу направился к классной. Елена Михайловна сидела за столом в учительской, пила кофе из треснутой кружки. Увидела меня — напряглась. Я молча положил перед ней справку от врача с печатями и подписью.

Она взяла, прочитала. И я увидел, как её лицо меняется. Сначала дежурное «сейчас проверим», потом — удивление, потом — что-то вроде испуга. И наконец — стыд. Настоящий, глубокий, от которого краснеют шея и уши.

— Татьяна, — сказала она тихо. — Прости меня. Вчера я… не должна была.

— Всё хорошо, — ответил я спокойно. — Я не осуждаю вас. Вы выполняли свою работу.

Она подняла на меня глаза. В них было не только облегчение, но и что-то ещё — уважение, наверное. Или удивление тем, что шестнадцатилетняя девочка говорит как взрослая.

— Ты очень… мудрая, — сказала она. — Не по годам.

— Жизнь заставила, — улыбнулся я. — Можно идти? Первый урок скоро.

Она кивнула. Я вышел, а в коридоре уже толпились ученики. Кто-то жевал бутерброды, кто-то списывал домашку, кто-то громко ржал над анекдотом про Брежнева — тот самый Петров, шутник.

— Серебрякова! — окликнул он. — Ты вчера Олега уделала! Молодец, давно его никто не ставил на место.

— Не ставила, — поправил я. — Просто объяснила правила поведения.

— А ты вообще откуда такие приёмы знаешь? Ты же гимнастка, а не самбистка.

— Гимнастика — тоже боевое искусство, — усмехнулся я. — Против самой себя.

Петров задумался, но ничего не ответил. Я прошёл к своему классу, сел на место — то самое, вчерашнее. Олег бросил косой взгляд, но промолчал. Уроки шли своим чередом.

На большой перемене я снова делал упражнения в коридоре — вращения плечами, лёгкие наклоны головы, круговые движения руками. Ко мне подошла Лена.

— Тань, а ты правда записалась к психологу? — спросила она шёпотом.

— Правда, — кивнул я. — А что?

— Да просто… ты и так самая умная и сильная. Зачем тебе?

— Чтобы не сойти с ума от этой самой силы, — ответил я. — Лен, ты бы тоже сходила. Не потому что ты больная, а потому что это полезно. Как зубы чистить.

Она хихикнула, но задумалась.

После школы — снова бассейн. Я плыл и чувствовал, как спина отпускает. Вода — лучшее лекарство, я знал это ещё по прошлой жизни. Мои спортсмены после травм всегда плавали. Теперь я сам себе спортсмен.

Вечером я сидел на кухне, пил кефир и смотрел в окно. Мать ушла на вечернюю смену.

Неожиданно зазвонил телефон в коридоре. Я беру трубку.

— Татьяна Серебрякова? — голос женский, приятный, профессиональный. — Здравствуйте, меня зовут Ирина Викторовна. Я спортивный психолог. Мне ваш врач дал номер, сказал, что вы хотите записаться.

— Хочу, — сказал я. — Давайте завтра после обеда? У меня окно между бассейном и физиотерапией.

— А вы… сами себе расписание составляете? — удивилась она.

— Привыкла, — ответил я.

Мы договорились. Я положил телефон, допил кефир.

В тетради написал новую строчку:

день второй

Завтра — первый сеанс у психолога. Посмотрим, что это даст. Главное — не врать. Ей и себе.

И лёг спать. Поезд не снился. Вместо него снился зал — пустой, залитый светом, с ковром в центре. Я стояла на нём в белом купальнике, и спина не болела. Совсем.

— Это сон, — сказал я себе во сне. — Но когда-нибудь так будет наяву.

И улыбнулся.

Этот день в школе начался необычно.

Глава 5

Едва я переступил порог, как меня перехватила вахтёрша — тётя Зина, та самая, из бассейна, но в школе она почему-то работала уборщицей. Или просто подменяла. В руках — листок.

— Серебрякова, тебя в медпункт. Срочно.

— Зачем? — спросил я, хотя внутри уже всё понял. Система начала шевелиться. Справка, врачи, разговоры — теперь школа проверяет, не симулянтка ли я.

— Не знаю, милая. Сказали — прийти, значит, приди.

Я поднялся на второй этаж, постучал в дверь с табличкой «Медицинский кабинет». Внутри пахло йодом, стерилизатором и чем-то старым, больничным.

— Войдите.

За столом сидела медсестра — женщина лет сорока, полная, с добрым лицом и цепкими глазами. На халате — значок «Отличник здравоохранения».

— Татьяна Серебрякова? — спросила она, хотя уже смотрела на меня поверх очков. — Садись.

Я сел на кушетку. Она подошла, начала осматривать — слушала лёгкие, смотрела зев, проверяла давление. Всё профессионально, без лишних слов. Потом вдруг сказала:

— Раздевайся до пояса, повернись спиной.

Я подчинился. Она водила пальцами по позвоночнику, надавливала в определённых местах, и я невольно вздрагивал, когда попадала на больные точки.

— Сильно болит? — спросила она.

— Терпимо, — ответил я.

— Врёшь, — усмехнулась медсестра. — Я двадцать лет в спортивной медицине, меня не обманешь. Ты терпишь, потому что привыкла. Но боль — есть.

Она выпрямилась, сняла очки.

— Слушай меня, Таня. Твоя спина — это не шутка. Я видела таких девочек. Они сначала терпят, потом плачут, потом ломаются. Ты — умнее. Поэтому каждый день после уроков будешь заходить ко мне. Сделаем физиопроцедуры прямо здесь, у меня есть переносной аппарат. И никаких отговорок.

— Хорошо, — кивнул я, застёгивая кофту. — Спасибо.

— Не благодари, — она махнула рукой. — Лучше скажи: ты правда хочешь вернуться в спорт?

— Правда, — ответил я. — Но не в тот, который меня сломал. Я хочу вернуться по-другому. Сильной. Здоровой. Не куклой.

Медсестра посмотрела на меня долгим взглядом, потом кивнула.

— Странная ты, Серебрякова. Но мне нравится. Иди, не опаздывай на уроки.

Я вышел из медпункта и почти сразу столкнулся с Еленой Михайловной. Она стояла у окна, явно поджидала меня.

— Татьяна, — сказала она мягко, с той самой виноватой интонацией, которая теперь стала её постоянной спутницей. — Как ты себя чувствуешь?

— Нормально, — ответил я. — Медсестра сказала заходить каждый день. Буду ходить.

— Это правильно, — она закивала слишком энергично, будто хотела искупить вчерашний стыд. — Ты знаешь, если тебе что-то нужно — учебники, дополнительные занятия, освобождение от физкультуры — ты только скажи.

— У меня уже есть освобождение, — напомнил я. — И справка. Вы видели.

— Да, да, конечно, — она смутилась ещё больше. — Я просто… хочу, чтобы ты знала: класс тебя поддерживает. Я тебя поддерживаю.

«Она пытается задобрить», — подумал я. — «Как будто конфетой можно залечить дыру от недоверия. Но она не злая. Просто слабая. Как многие».

— Спасибо, Елена Михайловна, — сказал я ровно. — Я ценю это.

Она облегчённо выдохнула, улыбнулась и ушла. А я отправился на урок.

На алгебре я сидел и механически решал задачи, краем уха слушая, как учитель объясняет теорему Виета. Всё это я знал. Всё это было просто. Гораздо сложнее было то, что происходило вокруг.

На перемене ко мне подошла Вероника — та самая мажорка. Не одна, а с подружкой. Я ждал подвоха.

— Слушай, Серебрякова, — сказала она, чуть наклонив голову. — Ты вчера меня… заставила задуматься.

— О чём? — спросил я, не прекращая делать лёгкие наклоны головы.

— О том, что я тоже ношу форму, которая жмёт. И мне иногда бывает неудобно. Но я молчу, потому что все так ходят.

— Это твой выбор, — пожал я плечами. — Мой — другой.

Она помолчала, потом спросила:

— А ты правда можешь сделать сальто назад?

— Могу, — ответил я. — Но не сейчас. Спина болит.

— Жалко, — сказала Вероника и ушла.

Лена, стоявшая рядом, прошептала:

— Ты ей понравилась. Она ни к кому так не подходит.

— Мне всё равно, — ответил я. — У меня другие цели.

После третьего урока я снова заглянул в медпункт. Медсестра поставила мне магниты на поясницу — пятнадцать минут гула и тепла. Я лежал на кушетке, смотрел в потолок и думал.

В фильме у Татьяны не было медсестры, которая бы заботилась. Не было классной, которая пыталась бы загладить вину. Не было Вероники, которая вдруг задумалась о своей форме. В фильме была только боль, одиночество и бетонная стена.

Но здесь, в этой версии, что-то менялось. Не потому, что я был волшебником. А потому, что я вёл себя иначе. Не как жертва. Как человек, который знает, чего хочет.

После школы — бассейн. Потом — физиотерапия в поликлинике. Потом — домой.

Мать встретила меня на кухне. Сегодня она не готовила, а сидела за столом с чашкой чая и смотрела в окно. -Таня, ты как? -Хорошо мама, хорошо. Она повернулась. В глазах — усталость и что-то похожее на гордость.

— Ты правда стала другой, Таня.

— Да, — сказал я. — Я стала собой.

Вечером я снова писал в тетради:

День третий. перезагрузки.

· Медсестра — союзник. · Классная — пытается искупить вину. Пусть. Мне не нужно её прощение, мне нужно, чтобы она не мешала. · Тренер давит. Не поддамся. · Спина: магниты помогают. Боль терпимая. · Завтра — первый сеанс у психолога. Надеюсь, она не будет задавать глупых вопросов.

Я закрыл тетрадь, лёг и долго смотрел в потолок. Поезд не снился. Снился ковёр. Белый. И я стоял на нём без боли.

— Скоро, — сказал я себе. — Скоро.

И закрыл глаза.

Глава 6

Утром класс, особенно девочки решили как они считают поддержать « протест» и пришли в модной одежде. -Дуры,- думаю я про себя, сущая оздоровительную лекцию в японском плеере. Они спорят с классной. Я снимаю плеер и слышу. Я снял наушники и повернулся к этой компании. Вся вторая парта — три девицы в ярких свитерах, джинсах и даже одна в мини-юбке, хотя на календаре октябрь. Вероника — в центре, руки в боки, глаза горят праведным гневом.

— А почему это новенькой можно, а нам нельзя? — повторила она, кивая в мою сторону.

Елена Михайловна растерянно переводила взгляд с них на меня. Я вздохнул. Вот только этого не хватало — дурацкого подросткового бунта, в котором меня сделали знаменем.

— Вероника, — сказал я спокойно, вставая. — Ты серьёзно?

— А что? — она вздёрнула подбородок. — Ты ходишь в чём хочешь, а мы должны в форме париться?

— У тебя спина болит? — спросил я прямо.

— Нет, но…

— У тебя трещины в позвонках? Хроническое воспаление надкостницы? Вес 39 килограммов при росте 164?

Она замолчала.

— У меня справка от врача, — сказал я, доставая из сумки сложенный лист. — Вот, с печатями. Я хожу в спортивном костюме, потому что в школьной форме мне больно сидеть, больно поворачиваться и больно дышать. Если у тебя есть такая же справка — носи что хочешь. Нет — не позорься.

Вероника покраснела. Её подружки опустили глаза. Класс затих, ожидая развязки.

— Ты просто хочешь выделиться, — буркнула она, но уже без огня.

— Нет, — ответил я. — Я хочу не сломаться окончательно. А ты хочешь выделиться. Это разные вещи.

Я повернулся к Елене Михайловне.

— Извините. Я пойду делать упражнения на перемене, как обычно.

Она кивнула, глядя на меня с благодарностью. Я сел на место, снова надел наушники и включил японскую речь. В плеере шёл урок — базовые фразы для поездки. Не то чтобы я собирался в Японию, но учить новый язык успокаивало. Как план. Как структура в хаосе.

Лена толкнула меня локтем и шепнула:

— Ты жёстко её отшила.

— Я сказала правду, — ответил я, не вынимая наушников. — Правда всегда жёсткая.

Урок шёл своим чередом. А я думал о том, что этот мир — не фильм. В фильме не было бы Вероники, которая пытается протестовать, но сдувается при первом же аргументе. В фильме все были бы злыми или добрыми, а здесь — просто глупыми. И это, пожалуй, сложнее. Потому что глупость не победишь одной силой. Её нужно терпеливо разъяснять. Или игнорировать.

Я выбрал второе.

После урока — снова медпункт. Магниты, тепло, тишина. Медсестра спросила, как прошёл день. Я рассказал про Веронику. Она усмехнулась:

— Дуры они. Но не злые. Перерастут.

— Надеюсь, — ответил я.

А вечером — первый сеанс у психолога.

Ирина Викторовна оказалась женщиной лет пятидесяти, с седыми висками и очень спокойными глазами. Её кабинет пах ромашкой и книгами. Никаких кушеток, только два кресла и маленький столик.

— Таня, — сказала она, когда мы сели. — Я прочитала твою медицинскую карту. То, что я увидела, меня напугало. Но то, как ты себя ведёшь — ещё больше.

— Почему? — спросил я.

— Потому что шестнадцатилетние девочки обычно не составляют планы реабилитации на полгода вперёд и не ходят к врачам без мамы. Ты ведёшь себя как взрослый мужчина.

Я промолчал. Сказать правду? «Я и есть взрослый мужчина, только в теле девочки»? Она решит, что у меня шизофрения.

— Может быть, спорт сделал меня взрослой, — ответил я осторожно.

— Может быть, — она не стала давить. — Расскажи мне о своей боли. Не о физической. О той, что внутри.

Я задумался. Внутри — если честно — было пусто. Не больно. Потому что я не Татьяна. У меня не было её детских обид, её страха перед тренером, её отчаяния. Но врать психологу — глупо.

— Я боюсь, — сказал я наконец. — Не за себя. За то, что не успею. Что это тело сломается быстрее, чем я смогу его починить.

— Ты говоришь о себе как о механизме, — заметила она.

— Потому что я тренер, — вырвалось у меня.

Она подняла бровь.

— В смысле, я много лет тренирую… себя, — поправился я. — Я умею слушать тело. И знаю, что оно на пределе.

Ирина Викторовна помолчала, потом кивнула.

— Хорошо. Тогда будем работать с этим. Слушай своё тело, но не забывай, что у тебя есть ещё душа. Даже если ты думаешь, что её нет.

Я вышел от неё через час. Странное чувство — будто меня слегка потрясли, но не вытряхнули. Она не лезла в душу, не задавала идиотских вопросов про детство. Она просто слушала. И это было… непривычно. Приятно. день второй Дома я снова сел с тетрадью.

День четвертый.

Психолог: не враг. Возможно, даже полезен.

Вероника: дура, но беззлобная. Не тратить на неё энергию.

Спина: после магнитов — легче. Завтра плавание.

Я закрыл тетрадь и лёг спать. Поезд не снился. Снился зал, но уже не пустой. На трибунах сидели люди. Они смотрели на меня. Я стоял на ковре в белом купальнике, и спина не болела.

— Смотрите, — сказал я во сне. — Я могу.

И сделала сальто назад.

Проснулась в слезах. Но не от боли — от счастья. Потому что во сне я была собой. И это было прекрасно.

Глава 7

Шел обычный урок. Учительница милая, пожилая и замученная женщина. Отчем только говорили ее слова « когда я уже на пенсию уйду и отдохну от вас уголовников». Учительница стояла у доски, опираясь на стол обеими руками, будто боялась упасть. Ей было под шестьдесят, лицо в морщинах, голос хриплый — то ли от простуды, то ли от вечного крика.

— …и поэтому, — говорила она, тыча указкой в формулу, — икс равен минус бэ плюс-минус корень из дискриминанта. Но вам же всё равно! Вы же не учите! Я знаю, вы меня дождаться не можете, когда я на пенсию уйду и отдохну от вас, уголовников!

Класс привычно заржал. Кто-то кинул бумажную самолётик, кто-то шептался на задней парте. Учительница не обратила внимания — слишком устала, чтобы бороться.

Я сидел, смотрел на неё и думал. «Тяжёлое время, — повторил я про себя слова, которые только что прочитал в чьём-то сообщении. — Перестройка, дефицит, очереди. Люди вымотаны. Она, наверное, по две ставки работает, потому что зарплаты не хватает. А тут — подростки, которым плевать».

В моей прошлой жизни я тоже встречал таких учителей. И сам иногда думал: «Спортсмены мои — те ещё уголовники, если дисциплину не соблюдают». Но вслух никогда не говорил. Потому что слово «уголовник» — это приговор. А приговоры детям не выносят.

Учительница повернулась к доске, и я заметил, как дрожит её рука. Не от болезни — от усталости. Мне вдруг стало её жаль. По-настоящему, по-человечески. Не как тренер — как тот, кто тоже когда-то работал на износ.

После урока я подошёл к ней.

— Марья Ивановна, можно вас на секунду?

Она обернулась, удивлённая. Меня, звезду гимнастики, обычно не подходили после уроков.

— Что, Серебрякова?

— Я хотела сказать… вы хороший учитель. Мы правда уголовники, но вы нас терпите. Спасибо.

Она моргнула. Несколько раз. Потом отвернулась и быстро пошла к столу, делая вид, что поправляет журнал.

— Иди уже, — буркнула она. — На следующем уроке опоздаешь.

Но я заметил, как она сжала губы. Сдерживала слёзы.

Я вышел в коридор. Лена ждала у двери.

— Ты чего к ней подошла? — спросила она шёпотом.

— Сказала спасибо, — ответил я. — Она заслужила.

— Ты странная, Тань.

— Знаю, — усмехнулся я. — Пойдём, у нас русский.

День тянулся медленно. Уроки, перемены, упражнения в коридоре — вращения плечами, наклоны головы, лёгкая растяжка. На меня уже перестали пялиться. Привыкли. Даже Олег, тот самый, с которым я «вструтил» в первый день, теперь просто отворачивался, когда я проходил мимо.

После школы — медпункт. Магниты. Медсестра спросила:

— Ну как, чем сегодня удивила?

— Сказала учительнице спасибо, — ответил я. — Она чуть не заплакала.

— Правильно, — кивнула медсестра. — Их, старых, никто не жалеет. А они нас всех выучили.

Потом — бассейн. Вода, как всегда, приняла без вопросов. Я плыл и чувствовал, как спина отпускает. На весах в раздевалке — 41,2 кг. Плюс полтора килограмма за неделю. Медленно, но верно.

Вечером — тетрадь.

День пятый.

· Учительница: не злая, просто уставшая. Надо быть добрее. Это не слабость. · Вес: 41,2. Цель — 45 к концу месяца. Реально. · Психолог: завтра второй сеанс. Сказать ей правду? О том, кто я? Нет. Рано. Или никогда.

После тяжело дня борьбы я лежу в ванне. Я выключил воду и просто лежал в тёплой тишине, слушая, как капли падают с крана. Никакой музыки. Только дыхание и редкие звуки за окном — лай собаки, далёкий гул машины, чей-то кашель из соседней квартиры.

В прошлой жизни я часто советовал спортсменам после тяжёлых тренировок просто молчать. Не включать радио, не смотреть телевизор. Потому что шум — это дополнительная нагрузка на нервную систему. А восстановление начинается с тишины.

— Выключи голову, — говорил я им. — Дай мозгу отдохнуть. Он тоже мышца, только умственная.

Теперь я следовал собственному совету.

Вода постепенно остывала, но я не торопился вылезать. Тёплая, обволакивающая, она снимала напряжение с мышц, и спина почти не болела. Почти. Но это «почти» было уже победой. Ещё неделю назад каждое движение отдавалось прострелом.

Я закрыл глаза и представил зал. Не тот, страшный, где кричал тренер, а другой — светлый, с высокими окнами, с ковром цвета слоновой кости. В моей голове он был идеальным. Без запаха пота и страха.

— Я построю тебя, — шепнул я себе. — С нуля. Как хороший дом.

В дверь постучали.

— Тань, ты не утонула там? — голос матери, встревоженный.

— Нет, мам. Сейчас выхожу.

Я вылез, закутался в махровый халат — старый, но мягкий, и вышел на кухню. Мать сидела за столом, перед ней — кружка с остатками чая и смятая пачка сигарет. Она курила? Раньше я не замечал.

— Мам, ты куришь? — спросил я.

— Иногда, — она виновато убрала пачку в карман. — Когда нервничаю.

— Не надо. Ради меня. Просто… не надо.

Она посмотрела на меня долгим взглядом, потом кивнула.

— Хорошо. Попробую.

Я сел напротив, налил себе кефира. Мы молчали несколько минут, но это было не то тягостное молчание первых дней. Спокойное. Домашнее.

— Тань, — сказала она вдруг. — А ты не боишься, что без спорта останешься?

— Боюсь, — честно ответил я. — Но больше боюсь остаться инвалидом. Так что выбор простой.

— А если не получится вернуться?

— Значит, пойду в тренеры, — пожал я плечами. — Опыт есть. Голова на месте. Научу других не повторять моих ошибок.

Она улыбнулась — впервые за много дней не через силу, а по-настоящему.

— Странная ты, — сказала она, как и многие до неё.

— Знаю, — ответил я.

Вечером, лёжа в постели, я открыл тетрадь. Добавил несколько строк:

День пятый.

Ванна + тишина = отличная ментальная разгрузка. Практиковать каждый вечер.

Мать: кажется, начинает меня понимать. Не всё потеряно.

Завтра: психолог, бассейн, физио. И никаких лишних разговоров про форму и протесты. Пусть девочки носят что хотят — это не моя война.

Я закрыл тетрадь, погасил свет. За окном шумел ветер, но поезда не было слышно. Только тишина, в которой я учился быть собой.

Новой собой.

Или старым, но в новом теле.

Неважно. Главное — я дышал, я двигался, я не сдавался.

— Спокойной ночи, Татьяна, — сказал я в темноту. — Завтра будет легче.

И уснул без снов.

Глава 8

Сегодня после школы я плаваю в бассейне. Раздевалка, душ, заплывы, душ и домой. Но на этот раз во время заплыва у моей дорожки стал Петров, демонстрируя свою красоту и свои плавки. -Выпендрежник,- думаю я про себя делая заплыв.

Я не остановился. Продолжил плыть — кроль, ровное дыхание, каждое движение от бедра. Петров шёл по краю дорожки, не решаясь прыгнуть. Плавки у него и правда были вызывающие — ярко-красные, с какой-то надписью на резинке. Типичный «посмотри на меня».

— Танюш, я вижу, ты здесь тренируешься? — повторил он, когда я коснулся бортика и развернулся.

Я снял очки, отдышался.

— Плаваю. Тренируюсь — в зале. А ты чего?

— Да вот, тоже решил форму поддерживать, — он выпятил грудь. — Лето же скоро.

— Октябрь на дворе, — сказал я сухо. — До лета полгода. Но дело твоё.

Я оттолкнулся и поплыл дальше. Петров не отставал — по берегу.

— Слушай, а ты быстрая какая! Ты в школе так не бегаешь.

— Потому что в школе у меня справка, — ответил я на очередном развороте. — А в воде спина не болит. Ты по делу хотел что-то или просто похвастаться?

Он замялся. Почесал затылок.

— Ну… поговорить.

— Не о чем, — я снова ушёл под воду.

Проплыл ещё два отрезка, чувствуя, как Петров стоит на краю и смотрит. На третьем развороте я остановился, повис на бортике и посмотрел на него прямо.

— Петров, ты парень нормальный, не глупый. Но этот твой «пикап», как вы это называете, — он не работает. Я не девочка, которая поведётся на плавки и грудь колесом. Я спортсменка. И пришла сюда работать. Если хочешь тоже плавать — прыгай в соседнюю дорожку и не мешай. Если нет — иди в буфет, там булочки с корицей.

Он покраснел. Открыл рот, закрыл. -Может вместе поедим после тренировки? Вместе же веселей. -У меня спортивная диета и мучное не положено. Петров снова застыл. -Твой купальник тоже милый. Я посмотрел на него как учитель на ученика. -Для начала повзрослей Петров, а потом я может быть подумаю. Найди себе девочку по уровню. Я снова одела очки и поплыла. Петров еще некоторое время помялся на месте, потом посмотрел на немая и ушел. Я проплыл ещё несколько отрезков, чувствуя, как вода успокаивает раздражение. Петров ушёл — на этот раз окончательно, но я видел его взгляд перед уходом. Упрямый, голодный, с прищуром. Я знал этот взгляд. Потому что сам смотрел так на женщин, когда был молодым и наглым.

— Возможно, меня бог карает за то, что я сам был таким, — пробормотал я под воду, делая очередной гребок.

В прошлой жизни я был Петровым. Ну, почти. Не с плавками и бассейном, но с уверенностью, что любая девушка рано или поздно сдастся, если красиво ухаживать. И они сдавались. А потом я взрослел, и стыдно становилось за те годы, когда я путал настойчивость с домогательством.

Теперь же я сидел в чужом теле и отшивал парня, который был моей копией двадцать лет назад.

— Ирония, — сказал я, вылезая из воды.

В душе я долго стоял под горячей водой, думая о том, что этот мир — не только про больную спину и реабилитацию. Он ещё и про проверку на прочность. Не физическую — моральную. Сможет ли сорокалетний мужик внутри шестнадцатилетней девочки не поддаться на провокации, не влюбиться, не начать играть в эти глупые подростковые игры?

— Смогу, — ответил я своему отражению в кафельной плитке. — Я же тренер.

Домой я вернулся позже обычного — задержался в аптеке, купил магний и новый крем для мышц. -Эй крошка!!- Свистнул мне вышедший из-за угла пацан. -Черт,- выругался я сам про себя.-Как я мог забыть про них. Про пацанские баны. Я в прошлом с ними дел не имел, спасибо бате моему за это. Но я знаю их повадки и тактики. Я быстро осмотрелся по сторонам. Это очевидная засада с целью изнасилования.

— Ты чего одна гуляешь? — голос сзади, ещё один. Я медленно повернул голову. Трое. Типичный набор: тощий заводила с цепкой ухмылкой, здоровый быдловатый молчун и один постарше, лет восемнадцати, с сигаретой в зубах. Узкий переулок между хрущёвками, фонарь не горит, ни души вокруг.

— Идём, покатаемся, — сказал старший, выпуская дым мне в лицо.

Внутри всё похолодело. Не от страха — от злости. В прошлой жизни я бы просто прошёл мимо, потому что меня, здорового мужика, не тронули бы. А сейчас — хрупкое тело, больная спина, шесть часов вечера, темнеет рано.

— Я пассажир, — сказал старший, — я пассажир, — но я не успел договорить.

Я быстро оценил дистанцию. До выхода на освещённую улицу метров пятнадцать. Бежать — догонят. Звать на помощь — никто не услышит. Значит, действовать иначе.

— Ребята, — сказал я спокойно, глядя прямо в глаза тощему. — Вы ошиблись адресом.

— Ой, какая смелая, — заржал тощий. — Слышь, Шкаф, держи её.

Здоровый шагнул ко мне, протянул руку. Я не отступил. Вместо этого сделал шаг вперёд и в сторону, одновременно хлопнув его по вытянутой руке снизу вверх — старый армейский приём, нейтрализация захвата. Здоровый охнул от неожиданности, потерял равновесие. Я тут же врезал ему коленом в пах — коротко, резко, без замаха. Он согнулся пополам с хрипом.

— Сука! — заорал тощий и бросился на меня.

Я пропустил его удар — скользящий по плечу, больно, но терпимо. Схватил за протянутую руку, развернулся спиной к нему и резко нагнулся, перебрасывая через бедро. Бросок через спину — базовый приём дзюдо, который я знал с юности. Тощий пролетел по воздуху и приложился спиной об асфальт, выдохнув «уф».

Старший выронил сигарету. Я стоял, сжимая кулаки, и чувствовал, как адски заныла поясница — бросок отдался прострелом.

— Следующий? — спросил я тихо, глядя ему в глаза.

Он моргнул, потом медленно поднял руки.

— Сдурела совсем, девка? Мы ж пошутили.

— Уходите, — сказал я. — Пока я не перестала шутить.

Он помог подняться тощему, здоровый уже кряхтел, прижимая руки к животу. Они быстро ретировались в темноту, оставив меня одну в переулке.

Я прислонилась к стене, стараясь дышать ровно. Сердце колотилось, спина ныла невыносимо, но я держалась. Никаких слёз. Никакой паники.

— Ты идиот, — сказал я себе шёпотом. — Мог просто убежать.

Но не убежал. Потому что бежать от таких — значит, позволить им делать это с другими. А я — тренер. Я не учу своих спортсменов бегать от проблем. А теперь надо бежать, пока он не привел своих дружков. -Вот она!!!-крикнул он выходя из тьмы. На этот раз их больше. -Черт, надо бежать. Рванув со всех ног я забегаю в ближайшее людное место. Общественная баня. -Вы к нам девочка?- Задала вопрос пожилая женщина кассирша. Говорить праву я не могу, а не то выкинет на улицу. Нужно отсидеться как можно дольше и продумать план действий. Если найдутся взрослые знакомые, будет еще лучше.

— Да, — спокойно ответила я, стараясь, чтобы голос не дрожал. — Мне на пять часов.

Кассирша — грузная, с седыми кудряшками — подняла брови.

— Деточка, ты одна? Взрослые где?

— Я уже взрослая, — сказала я. — Мне шестнадцать. И я очень грязная. Пожалуйста.

Я сказала это с абсолютно каменным лицом, хотя внутри всё дрожало. Кассирша — пожилая, в синем халате и с бигуди на голове — окинула меня скептическим взглядом.

— Ну, грязная так грязная. Пять часов — это до девяти вечера. Пять рублей.

Я достала деньги из кармана спортивной сумки — спасибо, что всегда носила с собой мелочь. Протянула, взяла талон и шагнула внутрь.

Баня оказалась старой, советской, с запахом берёзовых веников, кваса и почему-то мокрого бетона. Раздевалка — деревянные лавки, кабинки с ключами, на вешалках — чьи-то халаты. Пара женщин средних лет неторопливо раздевались, обсуждая цены на картошку.

Я прошла в женское отделение, села на лавку и выдохнула. Только сейчас поняла, как бешено колотится сердце. И как болит спина после этого чёртова броска и спринта.

— Чёрт, — прошептала я. — Чёрт, чёрт, чёрт.

Надо было просто убежать сразу. Без геройства. Но тот петушара со свистом вывел меня из себя. А теперь — отсиживаться неизвестно сколько.

Я открыла сумку, проверила содержимое. Полотенце, мыло, мочалка, сменное бельё. Магний в пакетике. И лист с телефонным номером психолога.

Надо позвонить. Но кому? Мать — на смене до восьми. Полиция? Приедут, начнут спрашивать, а я — шестнадцатилетняя девочка, которая только что раскидала двух мужиков. Скажут — сама виновата, не ходи одна. Или хуже — решат, что я наркоманка или беглая.

Я подхожу к телефонному аппарату и набираю единственный надёжный номер, который был в памяти.

— Ирина Викторовна? — психолог.

— Таня? — её голос удивлённый. — Ты в своё время обычно не звонишь.

— У меня проблема. На меня напали в переулке. Трое, потом ещё больше. Я отбилась и убежала. Сейчас сижу в бане на Строителей. Не знаю, что делать.

Тишина на том конце. Потом спокойно, без паники:

— Ты ранена?

— Спина болит сильно, но крови нет. Синяк на плече.

— Хорошо. Я сейчас позвоню своему знакомому — он участковый в том районе. Не вызывай сама, я всё объясню. Сиди в бане, не выходи. Купи чай в буфете, если есть. Я приеду через полчаса.

— Спасибо, — выдохнула я.

— Ты молодец, что убежала. И что позвонила. Жди.

Я положила телефон, прошла в буфет. Маленькое окошко, тётя Зина (ещё одна) с засаленным фартуком.

— Чай с булкой?

— Только чай. Чёрный, без сахара.

Я села за пластиковый столик, обхватила кружку руками. Вокруг пахло паром, мылом и безопасностью. В углу три бабки перемывали кости соседке. Нормальная жизнь. А где-то снаружи — те, кто хочет меня поймать.

Пальцы дрожали. Я сделала глоток. Горячо. Хорошо.

Через полчаса в дверях появилась Ирина Викторовна — в пальто, с красным от мороза лицом. Она быстро нашла меня взглядом, подошла, села напротив.

— Рассказывай.

Я рассказала. Без прикрас. Про Петрова в бассейне — это опустила, неважно. Про переулок, про удары, про бросок. Про то, как побежала и как нашла баню.

Она слушала, не перебивая. Потом спросила:

— Ты где научилась так драться?

— В гимнастике, — соврал я. — Плюс папа учил. В прошлой… в детстве.

Она посмотрела долгим взглядом, но допрашивать не стала.

— Участковый приедет через час. Я сказала, что ты моя пациентка и что на тебя напали. Ты несовершеннолетняя, он обязан принять заявление. Но будь готова: спросят, почему ты одна в тёмное время, почему не убежала сразу, почему применила приёмы.

— Я не убежала сразу, потому что испугалась, — сказал я чётко. — А приёмы — случайно, от страха. Адреналин.

Она кивнула.

— Хорошо. Так и скажешь.

Я допила чай. Спина болела, но я терпела. Потому что тренер. Потому что не кукла.

А в голове крутилось: «В следующий раз — бежать сразу. Без разговоров. Потому что жизнь дороже гордости».

За дверью бани выл ветер. И где-то там, в темноте, ждали те, кто не получил сегодня то, зачем пришёл.

— Я вернусь домой, — сказал я себе. — Живая. Целая. И завтра пойду в бассейн. Потому что сдаваться нельзя.

Ирина Викторовна положила руку мне на плечо (здоровое) и тихо сказала:

— Ты очень сильная, Таня. Но иногда сила — в том, чтобы позвать на помощь. Ты позвала. Это правильно.

Я замерла на секунду. Пять рублей за вход — не выкидывать же. Ирина Викторовна осталась в буфете — сказала, подождёт, мне нужно собраться с мыслями. Я кивнула и пошла в раздевалку.

Внутри было жарко, пахло вениками и мокрым камнем. Женщины разных возрастов — кто с тазиками, кто с вениками — неторопливо переговаривались. Никто не обращал на меня внимания. Худенькая девочка со спортивной сумкой — обычное дело.

Я разделась, аккуратно сложила вещи на лавку. Посмотрела на себя в мутное зеркало. Синяк на плече уже проступил — фиолетово-красный, размером с яйцо. На рёбрах — ссадина. Но тело держалось. Спина ныла, но я привыкла.

— Иди в парную, — сказала я себе. — Тепло расслабит мышцы.

В мыльной было душно. Я подошла к крану, набрала таз горячей воды, взяла ковшик. Села на деревянную скамейку, облилась — сначала ноги, потом руки, потом плечи. Когда вода коснулась спины, я чуть не застонала от облегчения. Тепло разгоняло боль, расслабляло зажатые мышцы.

— Девушка, а ты чего такая бледная? — спросила полная женщина с веником. — Упадёшь сейчас.

— Устала просто, — ответил я. — Тренировка была.

— Спортсменка, что ли?

— Гимнастка, — коротко бросил я, чтобы отвязаться.

Она понимающе кивнула. — У меня племянница тоже гимнастка. Спина болит, ноги болят. Страшное дело.

Я не ответила. Просто сидела, закрыв глаза, и чувствовала, как пот стекает по лицу. В парную не пошла — слишком много нагрузка на сердце. Только мыльная, только тёплая вода. Как врач прописал.

Через двадцать минут я вернулась в раздевалку, оделась. Спина болела меньше — градусов на двадцать. Синяк на плече потемнел, но двигаться не мешал.

В буфете Ирина Викторовна пила чай с ромашкой. Увидела меня, кивнула.

— Лучше?

— Да. Спасибо.

— Участковый подъехал. Ждёт в служебном помещении. Пойдём?

Я взяла сумку, расправила плечи. Несмотря на боль, держалась прямо. Привычка.

Участковый оказался мужиком лет сорока, в форме, с усталыми глазами. Фамилия — капитан Соболев. Он сидел за столом, перед ним — бланк протокола.

— Серебрякова Татьяна? — спросил он, не поднимая головы.

— Да.

— Садись. Рассказывай по порядку.

Я села. И рассказала. Всё, как договорились: испугалась, побежала, удары получились случайно от страха. Он записывал, иногда переспрашивал — приметы, время, место.

— В переулке между домом 14 и 16?

— Да.

— Одета во что была?

— Спортивный костюм, тёмный.

— Они что-то говорили? Угрожали?

— Сказали «идём, покатаемся». Свистели. Называли «крошка».

Он поморщился. Закончил писать, пододвинул бумагу.

— Прочитай, подпиши.

Я прочитала. Всё верно. Подписала.

— Теперь так, — сказал он, убирая ручку. — Ты молодец, что отбилась и что не пошла с ними. Но в следующий раз — не жди, беги сразу. И не ходи одна в тёмное время. Ясно?

— Ясно, — кивнул я.

— Проводить тебя до дома?

— Да, пожалуйста, — ответила Ирина Викторовна за меня. — Я с ней.

Он кивнул, встал. Мы вышли из бани — холодный ветер ударил в лицо. Участковый пошёл с нами до самого подъезда. Мать уже ждала у двери — видно, психолог позвонила и ей.

— Таня! — она бросилась ко мне. — Ты цела?

— Цела, мам, — сказал я устало. — Всё хорошо.

В квартире я рухнула на кровать. Спина болела, плечо болело, но внутри было пусто и спокойно.

— Завтра, — сказал я себе, — завтра будет новый день.

И закрыл глаза.

Ночью мне снился странный сон.

Я сижу в спортзале. Не в том, страшном, где кричал тренер, и не в том, светлом, из моих мечтаний. А в каком-то другом — полупустом, с высокими окнами, сквозь которые пробивается серый рассвет. На мне белый гимнастический купальник, чистый, без единого пятнышка. Спина не болит. Во сне она никогда не болит.

Передо мной на татами сидит девушка. Японка. Лет шестнадцати, как и я сейчас. Чёрная школьная форма — тёмно-синее платье с белым воротничком, высокие гольфы, туфли на шнуровке. За спиной — деревянный меч, бокэн, перетянутый потёртой кожаной тесёмкой. Её лицо серьёзное, почти суровое, но в глазах — что-то знакомое. Усталость. Злость. И глубокая, невысказанная боль.

— Сукебан, — говорю я, сам не зная, откуда взялось это слово.

Она не улыбается. Только чуть наклоняет голову.

— Акеми, — отвечает она. И добавляет: — Я знаю, кто ты. Ты не та, за кого себя выдаёшь.

Я замираю.

— Ты тоже не та, — осторожно говорю я.

— Нет, — она усмехается, и в этой усмешке нет тепла. — Я та. Я всегда была той, кто есть. А ты — пришелец. Чужак в чужом теле.

Она встаёт, снимает с плеча меч и кладёт его поперёк коленей.

— Но это не важно, — продолжает она. — Важно то, что ты дерёшься. Не сдаёшься. Это я уважаю.

— Откуда ты знаешь? — спрашиваю я.

— Я видела. Твой бой в переулке. Твой бой с тренером. Твой бой с собой. — Она смотрит на меня в упор. — В моей школе таких называют «сильными». Но сильных бьют первыми.

Я молчу. Внутри странное чувство — не страх, не удивление. Скорее, узнавание. Будто я уже видел её раньше. В старом фильме, может быть. Или в книге.

— Что мне делать? — спрашиваю я наконец.

— То, что делаешь, — она встаёт, закидывает меч за спину. — Иди вперёд. Не оглядывайся. И не пытайся быть героем в одиночку. Даже сукебан иногда нужен союзник.

Она поворачивается и идёт к выходу из зала. Я хочу окликнуть её, спросить ещё, но язык не слушается. Только смотрю, как её фигура тает в сером свете.

— Акеми! — наконец вырывается у меня.

Она останавливается на мгновение, не оборачиваясь.

— Запомни, — говорит она. — Меч — не для того, чтобы махать им. А для того, чтобы знать, что он у тебя за спиной.

Дверь закрывается. Я остаюсь одна в зале.

Просыпаюсь от того, что за окном громко чирикают воробьи. Спина болит — вернулась реальность. Синяк на плече пульсирует. Но внутри — странная лёгкость.

— Акеми, — шепчу я. — Сукебан.

Встаю, иду на кухню. Мать уже ушла на работу, оставила на столе записку: «Таня, я купила новый крем для спины. Позвони, когда проснёшься. Люблю».

Я улыбаюсь. Наливаю чай, беру тетрадь.

Сон. Японка с мечом. Назвала меня чужаком. Но сказала, что уважает. И дала совет: не быть героем в одиночку.

Может, это моя интуиция. Или память о каком-то фильме. Или… неважно. Важно: я не один. У меня есть психолог, мать, медсестра. И даже эта странная девочка из сна.

Сегодня — новая неделя. Школа, бассейн, физио. И никаких тёмных переулков.

Закрываю тетрадь, смотрю в окно. Солнце пробивается сквозь тучи.

— Иди вперёд, — повторяю я слова Акеми. — И не оглядывайся.

Поезд больше не снился. Вместо него — меч за спиной. И это, пожалуй, даже лучше. Утром я снова проснулся, как обычно. Сделал зарядку, позавтракал и решил заняться домашними делами. Сегодня выходной и нужно заняться делами. Плюс собраться с мыслями. Мама куда-то ушла. А дел было много. Полы, стирка и протирание пыли с мытьем окон. Я вздохнула, оглядывая квартиру. За неделю мать почти не убиралась — не потому, что ленивая, просто смены выматывали. Пыль на полках, окна запотевшие после дождей, в ванной гора белья.

— Порядок в доме — порядок в голове, — сказал я себе голосом своего старого тренера. Он всегда требовал, чтобы в зале было чисто. «Хаос вокруг создаёт хаос внутри».

Я намочила тряпку, начала с подоконников. Плечо болело при подъёме руки, но терпимо. Спина — ноет, но не стреляет. Главное — не делать резких движений.

Пока мыла окна на кухне, думала о вчерашнем. О том переулке. О своих руках, которые сами знали, что делать. Армейские приёмы — спасибо отцу, он научил, когда я был пацаном. А здесь, в этом теле, они сработали даже лучше — за счёт скорости и неожиданности. Наверное, сказывалась гимнастическая координация.

— Но больше так не рисковать, — сказал я вслух, отжимая тряпку. — Газовый баллончик. Завтра же куплю.

Вымыла окна — в комнате, на кухне, в коридоре. Потом принялась за полы. Старая швабра скрипела, но дело спорилось. В какой-то момент я поймала себя на том, что напеваю мелодию из японских уроков. Какой-то детский мотивчик про сакуру.

— Дура, — усмехнулась я себе.

После полов — стирка. Руками, потому что машинка-автомат сломалась ещё месяц назад, а починить всё некогда. Замочила бельё в тазу с порошком, потёрла, прополоскала. Пальцы покраснели, но работа успокаивала. Монотонный труд выключал голову.

Когда развешивала простыни на балконе, заметила внизу знакомую фигуру. Петров. Стоял у подъезда, смотрел вверх. Я замерла.

— Чего тебе? — крикнула я, не слишком любезно.

— Поговорить! — крикнул он в ответ. — Мирно!

Я вздохнула. Спустилась, открыла дверь. Петров стоял на ступеньках, мял в руках шапку.

— Тань, я вчера… видел, как ты из бани выходила с ментами. — Он опустил глаза. — Что случилось?

— Напали, — коротко ответила я. — Отбилась. Всё.

— Сильно?

— Нормально. Жива.

Он помолчал, потом сказал тихо:

— А я после бассейна пошёл за тобой. Хотел догнать. Но ты быстро шла. А потом увидел тех парней. Испугался. Спрятался.

Я посмотрела на него долгим взглядом.

— И что теперь? Пришёл признаться?

— Не знаю, — он шмыгнул носом. — Противно мне. Струсил. А ты — нет. Ты их раскидала. Я видел.

— Видел? — я подняла бровь.

— Из-за угла. Думал, помогу, если что. Но ты сама справилась. А потом побежала. А я… я просто стоял.

— Ладно, — сказал я устало. — Бывает. Главное, что ты сейчас здесь и говоришь это. Не все признают трусость. Ты — признал. Уважаю.

Он поднял голову, в глазах — удивление.

— Не злишься?

— Не злюсь. Но если ещё раз увижу, что ты прячешься, когда кому-то нужна помощь — разозлюсь. Понял?

— Понял, — кивнул он. — Можно, я завтра с тобой из школы пойду? Провожу. На всякий случай.

Я хотела отказаться — привыкла сама. Но вспомнила слова Акеми из сна: «Не пытайся быть героем в одиночку».

— Ладно, — сказала я. — Приходи. Только без плавок.

Он улыбнулся, кивнул и ушёл.

Я закрыла дверь, поднялась в квартиру. Села за стол, открыла тетрадь.

День шестой.

· Петров признался, что струсил. Это дорогого стоит. Возможно, он не безнадёжен. · Домашние дела сделаны. Голова прояснилась. · Завтра купить баллончик. · Спина: 5/10. Прогресс есть.

Я закрыла тетрадь, выглянула в окно. Солнце уже поднялось выше, тучи рассеялись.

— Иди вперёд, — повторила я. — И не оглядывайся.

Глава 9

И пошла готовить обед. На обед я стал готовить знаменитый суп Бехтерева, как раз мой случай. В моей голове мелькали мысли о Петрове. -Я тоже был таком,- в который раз говорю я себе, как мысль прервалась.- О черт. Он может пойти разбираться. Я выключаю плиту, быстро одеваюсь и бегу в милицию. Да, именно туда.

Я вылетела на улицу, на ходу застёгивая куртку. Сердце колотилось — не от бега, от догадки.

— Он же идиот, — бормотала я, перепрыгивая лужи. — Такой же идиот, как я двадцать лет назад.

Петров ушёл минут пятнадцать назад. Если он действительно решил «разобраться» с теми парнями, то сначала пойдёт искать их. А где искать? В том переулке. Или в районе — там есть пара пивных ларьков, где такие тусуются.

Я добежала до отделения милиции за пять минут. Ворвалась в дверь, тяжело дыша.

— Мне капитана Соболева, — выпалила я дежурному.

— Девушка, вы по какому вопросу?

— По вчерашнему нападению. Я та самая Серебрякова. Срочно.

Дежурный хмыкнул, но позвонил. Через минуту вышел капитан — заспанный, в помятой форме, но глаза уже цепкие.

— Ты чего, Серебрякова? Опять напали?

— Нет. Хуже. Мой одноклассник, Петров, он вчера видел всё из-за угла. А сейчас, возможно, пошёл искать тех парней, чтобы «разобраться». Он — дурак, горячий. А их — много. И они злые после вчерашнего.

Соболев посмотрел на меня долгим взглядом, потом кивнул.

— Описание Петрова давай. И куда пошёл.

— Парень, шестнадцать, высокий, светлые волосы, был в синей куртке. Скорее всего, в переулок между 14 и 16 или к ларькам у гастронома.

Он подозвал ещё двоих, быстро бросил: «Выезжаем». На меня глянул:

— Сиди здесь. Не высовывайся.

— Нет, — сказала я. — Я с вами. Я его найду быстрее, потому что знаю, как он мыслит. Потому что я такой же.

Соболев хотел возразить, но я перебила:

— Капитан, я вчера двух мужиков раскидала. Я не побегу в драку. Я просто покажу, где искать.

Он махнул рукой: — Садись в машину.

Мы поехали. Я сидела сзади, вглядываясь в темнеющие улицы. Внутри всё кипело.

— Идиот, — шептала я. — Только не успел.

У ларьков никого. В переулке — пусто. Но у заброшенного гаража я заметила знакомую фигуру.

— Там! — крикнула я.

Петров стоял перед тремя — не теми, вчерашними, но похожими. Что-то говорил, размахивая руками.

Мы выскочили из машины. Соболев свистнул — по-милицейски, пронзительно.

— Стоять! Всем стоять!

Парни шмыгнули в подворотню. Петров обернулся — лицо белое, глаза злые.

— Ты чего припёрлась? — крикнул он мне. — Я бы сам!

— Сам бы ты сейчас лежал в грязи с пробитой головой, — сказала я, подходя. — Идиот.

Он хотел возразить, но капитан схватил его за плечо.

— Поехали в отделение. Поговорим.

В машине Петров молчал, сжав кулаки. Я смотрела в окно. В голове крутилось: «Я был таким. Точно таким. Думал, что геройство — это лезть в драку. А геройство — иногда просто остаться живым».

В отделении Соболев провёл с Петровым серьёзный разговор. Я сидела в коридоре, смотрела на часы. Через час он вышел — притихший, с красными глазами.

— Прости, — сказал он, не глядя на меня. — Ты права. Я дурак.

— Знаю, — ответила я. — Пойдём домой. И больше без меня никуда не лезь.

Он кивнул. Мы вышли на улицу — уже смеркалось. Я взяла его за рукав и повела к автобусной остановке.

— Петров, — сказала я по дороге. — Если хочешь быть героем, запишись в секцию. Самбо или дзюдо. Научишься драться по-настоящему. А пока — не выёживайся.

— А ты меня научишь? — спросил он тихо.

— Нет. У меня спина болит. Но тренера хорошего порекомендую.

Он улыбнулся — первый раз за вечер.

Дома я рухнула на кровать, не раздеваясь. Тетрадь открыла дрожащими руками.

День шестой, вечер.

· Петров — идиот. Но я был таким же. Простил бы себе? Наверное. · Успела. Спасли его от побоев. А может, и от чего похуже. · Завтра — купить баллончик. И поговорить с Петровым насчёт секции. · Спина: 6/10. От переживаний хуже. Я закрыла тетрадь, погасила свет. В темноте шепнула:

— Иди вперёд. Но не один.

И уснула без снов.

Глава 10

Сделав все утренним процедуры я направился на кухню, где мама доваривала мой вчерашний суп. -Интересный ты суп заваривала вчера,- проговорила она с улыбкой. -Это особый суп для костей. Самого Бехтерева. -А это кто? -Величайший из академиков. Звонок в дверь. -Я открою. За дверями стоит Петров с виноватым витом. -Доброе утро Тань. -Ты ел?- Спрашиваю я его с порога. -Нет. -Проходи.

Я отступила на шаг, пропуская Петрова внутрь. Он переступил порог, оглядываясь — явно в первый раз здесь. Мать выглянула из кухни, вытирая руки о полотенце.

— О, гости. Тань, а ты не говорила.

— Это Петров. Одноклассник. Покормим его, мам?

— Конечно, — она улыбнулась, хотя в глазах оставалось удивление. — Раздевайтесь, проходите.

Я налила суп в две тарелки. Бехтеревский — с костным бульоном, куркумой, корнем сельдерея. Пахло богато и как-то по-домашнему правильно. Петров сел напротив, уставился в тарелку.

— Это что?

— Лекарство, — ответил я, садясь. — Ешь, не капризничай.

Он попробовал, зажмурился, потом улыбнулся.

— Вкусно. А дома у нас так не готовят.

— Привыкай, — я отхлебнул из своей тарелки. — Если собираешься меня провожать, то иногда будешь есть мою стряпню.

— Я согласен, — сказал он слишком быстро. Мать усмехнулась и вышла в коридор — делать вид, что не подслушивает.

— Петров, — я положила ложку. — Ты вчера чуть не убился из-за глупой гордости. Зачем?

— Не знаю, — он опустил глаза. — Мне было стыдно. Что я стоял, пока ты дралась. Что ты девчонка, а я — мужик, и струсил.

— Мужик не тот, кто лезет в драку. Мужик тот, кто умеет отвечать за свои поступки. Ты признал трусость — уже молодец. Но этого мало. Нужно делать выводы.

— Какие?

Я вздохнула, глядя на него. Передо мной сидел я сам — двадцатилетней давности. Упрямый, обидчивый, с горячей головой и добрым сердцем.

— Вывод первый: в одиночку на толпу не лезут. Даже если ты чемпион мира. Вывод второй: если хочешь защищать — иди учиться. К спорту, к единоборствам. Вывод третий: не стесняйся звать на помощь. Полиция, взрослые, даже соседи — это не стыдно.

Он слушал внимательно, почти не моргая.

— А ты… ты откуда всё это знаешь? Ты же младше меня на год.

— Я много болела, — сказал я спокойно. — В больницах время было думать. И тренироваться. Пока другие в футбол гоняли, я книжки читала и приёмы учила. У папы — он был в армии.

Петров кивнул, принимая легенду. Доел суп, вытер губы рукавом — я промолчала, хотя внутри всё передёрнулось.

— Спасибо, Тань. Я… я завтра пойду запишусь. В секцию. Какую посоветуешь?

— Самбо. Там и броски, и удушения, и работа с толпой. А через год, если понравится, можно на дзюдо перейти. Но сначала база.

— Хорошо, — он встал, поклонился как-то по-детски неуклюже. -А теперь пошли. Скоро уроки начнутся. Как только мы встали, мама появилась на кухне. -Уже уходите учиться,- защебетала она.-Это правильно. Учеба важна. Я с не пониманием смотрю на нее. -Но и об отдыхе забывать не надо. Молодость. Она достает из кармана деньги и дает мне. -Сходите после школы в кафе. -У меня режим. -После тренировок сходите. Чай попьете. Я сегодня буду квартиру убирать, так что посторонние не нужны. -Я ее вчера убрала. -да, но не достаточно.

Я хотел возразить — про режим, про спину, про то, что чай с булками не входит в план питания. Но мать смотрела так, что спорить было бесполезно. Она не просила — она требовала, прикрываясь заботой.

— Ладно, — сдался я, пряча деньги в карман. — Чай. Без сахара. И без булок.

— Хоть без чего, — мать улыбнулась и выпроводила нас в коридор. — Иди уже, не опаздывай.

Петров ждал на лестничной клетке, переминаясь с ноги на ногу.

— Твоя мама крутая, — сказал он, когда мы вышли на улицу. — Моя просто суёт деньги и говорит «не позорь фамилию».

— Все матери разные, — ответил я, поправляя сумку. — Пошли, а то на первый урок опоздаем.

По дороге в школу он молчал, но не напряжённо — задумчиво. Я краем глаза наблюдал за ним. Вчерашний Петров — самоуверенный, с красными плавками и глупым пикапом — казалось, остался где-то в другой жизни. Сейчас рядом шёл парень, который признал трусость, извинился и попросил помощи. Это дорогого стоило.

— Слушай, Тань, — сказал он вдруг. — А ты правда считаешь, что из меня выйдет толк?

— Если не бросишь, — ответил я честно. — Самбо — это дисциплина. Неделю позанимаешься и бросишь — ничего не изменится. Год продержишься — себя не узнаешь.

— А ты бы бросила, если бы не спина?

— Я? — я усмехнулся. — Я гимнастику не бросил. Я её переделал под себя. И буду заниматься, сколько смогу. Даже если на коляску сяду — найду, как тренировать других.

Он посмотрел на меня с уважением.

— Ты железная, Серебрякова.

— Нет, — ответил я. — Просто упрямая.

В школе всё шло своим чередом. Уроки, перемены, упражнения в коридоре. На большой перемене ко мне подошла Вероника — без свиты, одна.

— Слышала, ты вчера каких-то бандитов раскидала, — сказала она шёпотом.

— Откуда? — я нахмурился.

— Петров рассказал своему дружку, тот — мне. Это правда?

— Правда, — не стал врать. — Но не надо трепать. Мне лишнее внимание ни к чему.

— Не буду, — она кивнула и, помявшись, добавила: — А ты научишь меня паре приёмов? Ну, на всякий случай.

Я посмотрел на неё внимательно. В её глазах — не бравада, не желание выделиться. Настоящий страх.

— Приходи в спортзал после уроков. Покажу пару простых вещей. Но учти: это не для драк, а чтобы убежать.

— Хорошо, — она улыбнулась и ушла.

Я покачал головой. Мир менялся. Я — меняла мир. И это пугало и радовало одновременно. -Прекрасная идея,- заговорила неожиданно подошедшая комсомолка в очках.- Мы можем провести урок самообороны для девочек. Времена сейчас тяжелые и мы должны уметь защищаться. -А вы кто? -Я Лиза, представитель местного комсомола, хотела поговорить с вами о вашем зачислении в наши ряды и услышала эту замечательную идею. Я пойду поговорю об этом с директором.

Я с трудом сдержал вздох. Комсомол. В моей прошлой жизни я благополучно проигнорировал эту организацию — был слишком занят спортом. Но сейчас, в этом теле и в этом времени, комсомол ещё имел вес. И отказать напрямую значило нажить проблемы.

— Лиза, — повторил я, запоминая имя. — Вы из райкома?

— Да, — она поправила очки, улыбнулась энергично, по-комсомольски. — Мы ищем активных, целеустремлённых ребят. А вы, Татьяна, — известная спортсменка, да ещё и с такой инициативой! Уроки самообороны для девочек — это же просто замечательно. Я сейчас же переговорю с директором.

Она развернулась и быстрым шагом пошла к кабинету директора. Я остался стоять в коридоре, чувствуя, как внутри закипает раздражение.

— Тань, ты чего? — Лена подошла сзади. — Лиза из комсомола — она серьёзная. Если вступишь, тебе потом будут давать путёвки, грамоты, может, даже за границу отправят.

— Мне не нужны грамоты, — ответил я. — Мне нужно спину вылечить.

— Но она же про уроки самообороны. Это же хорошее дело.

Я промолчал. Хорошее дело — да. Но комсомол — это не просто кружок по интересам. Это система, которая потребует отчётов, собраний, идеологической работы. А у меня каждый час расписан: школа, ЛФК, бассейн, физио, сон.

Через десять минут Лиза вышла от директора сияющая.

— Директор поддержала! — объявила она громко. — Татьяна, вы будете вести кружок самообороны для старшеклассниц. Раз в неделю, после уроков. Комсомол предоставит помещение — малый спортзал. А мы поможем с инвентарём.

Я открыл рот, чтобы отказаться, но Лиза перебила:

— Это общественная нагрузка, но она пойдёт вам в зачёт. И потом, вы же сами говорили — девочки должны уметь защищать себя. А кто научит лучше, чем вы?

Она смотрела на меня с таким искренним энтузиазмом, что возражать было почти невозможно. Я вспомнил слова Акеми: «Не пытайся быть героем в одиночку». Может, это шанс — не только учить, но и создать команду?

— Хорошо, — сказал я, сдаваясь. — Но с условиями: одно занятие в неделю, не больше часа. И я не буду бегать по собраниям. Только тренировки.

— Договорились! — Лиза чуть не подпрыгнула. — Я завтра принесу расписание и список желающих.

Она ушла. Лена смотрела на меня с восхищением.

— Ты теперь как учительница.

— Нет, — поправил я. — Как тренер. Это разные вещи.

После уроков в спортзал пришла Вероника. Одна, без подружек, в тренировочных штанах и футболке.

— Я серьёзно, — сказала она, перехватив мой взгляд. — Не смейся.

— Я не смеюсь, — ответил я. — Давай начнём с простого: как падать, чтобы не разбиться.

Мы провели полчаса. Я показал базовую самостраховку — падение на бок, кувырок через плечо. Вероника старалась, хотя получалось плохо. Она была неуклюжей, пугалась каждого шороха.

— Ничего, — подбодрил я. — Через месяц будешь падать как кошка.

— Ты правда думаешь? — спросила она, запыхавшись.

— Я тренер. Я не думаю — я знаю. После тренировки мы направились в теплый душ. Вероника с удивлением смотрела на меня. А точнее на мое битое тело. На ее лице читалось удивление. -Спорт проходит через боль, это цена пьедестала. Но это того стоит. Меня поломал мой тренер за валюту. Мне нужно было лишь отдохнуть денек, а он сломал меня. Но я воскресну и ослеплю весь мир.

Вероника не отвела взгляд. Она смотрела на моё тело — на синяки, на бинты на голенях, на шрамы от старых растяжений — и молчала. В её глазах не было жалости. Только удивление. И, кажется, уважение.

— Как ты это терпишь? — спросила она наконец.

— Привыкла, — ответил я, выключая воду. — Боль — это не враг. Это сигнал. Если с ним правильно обращаться, он помогает не сломаться окончательно.

— А твой тренер… правда за валюту? — она произнесла это шёпотом, будто боялась, что стены услышат.

— Правда, — сказал я, заворачиваясь в полотенце. — Ему платили за результаты. А за то, что я потом в инвалидной коляске окажусь, никто не доплачивал. Такая система.

Вероника опустила глаза, потом снова подняла.

— А ты не боишься, что он тебя достанет? У него связи.

— Пусть достаёт, — усмехнулся я. — Я теперь в другом весе. И у меня есть комсомол, психолог и баллончик в кармане.

Она улыбнулась — первый раз за вечер не натянуто, а искренне.

— Ты странная, Серебрякова.

— Слышала уже.

Мы оделись и вышли из раздевалки. На улице уже стемнело, но теперь я шла не одна — Вероника вызвалась проводить.

— Тань, а можно я на твой кружок приду? Не только самооборона, но и… просто. Поговорить. У меня дома всё сложно.

— Приходи, — ответил я. — Я не психолог, но послушать могу.

Она кивнула, и мы пошли молча. У моего подъезда она вдруг остановилась.

— Знаешь, я раньше думала, что ты выпендриваешься. Форма, спина, врачи. А теперь вижу — ты правда боец.

— Я просто не сдаюсь, — ответил я. — Это другое.

Дома я снова сел с тетрадью.

День седьмой.

· Вероника увидела моё тело. Не отвернулась. Это важный знак. · Рассказал про тренера. Осторожно, но правду. Надо быть аккуратнее — могут донести. Но она не донесёт. Чувствую. · Завтра первое занятие кружка самообороны под эгидой комсомола. План готов: падения, выходы из захватов, удар в уязвимые места. Без фанатизма. · Спина: 4/10. Плавание помогает.

Внизу приписал:

«Акеми, если ты слышишь — я учу других. Ты говорила, что даже сукебан нужен союзник. Теперь у меня их несколько. Спасибо.»

Я закрыл тетрадь и лёг спать. Поезд не снился. Снился зал, полный девочек. Они падали, вставали и улыбались. А я стоял в центре и чувствовал — всё правильно.

Глава 11

Следующим днем меня вызвала к себе Елена Михайловна. -Мне доложили, что ты решила открыть кружок само обороны для девочек?- Своим спокойным, но требовательным тоном обратилась она скрывая любопытство. -Комсомол решил,- отвечаю я. -Само собой,- слегка улыбнулась она.-Ты умница. Ее глаза виновато опустились. -Знаешь, я по началу думала что мне с тобой будет трудно и ты будешь воевать со мною. Будешь петь о демократии и свободе. Ходить в школу в джинсах. -Мы спортсмены дисциплинированны и бунт у нас дорого стоит. А демократия мне противна с этой перестройкой. То и знают как великих оскорблять и демагогию разводить, да и народ мучить. -Такое сейчас не услышишь. -Мозгов у людей нет, вот и не услышишь. То и знают как за тряпье продаваться. Того глядишь и в холопы захотят вернуться. Я была в Европе и Канаде. Ничего там хорошего нет, только грязь и вонь под красивой оберткой.

Она посмотрела на меня долгим, изучающим взглядом. В нём смешалось удивление, недоверие и что-то вроде облегчения.

— Таня, — тихо сказала Елена Михайловна, — ты единственная ученица в этой школе, которая говорит такие слова. Обычно от старшеклассников я слышу: «Мы хотим жить как на Западе», «Там свобода», «Там нас уважают».

— Пусть едут, — пожал я плечом, стараясь не дергать спиной. — Увидят своими глазами. Я уже видела. В Канаде на соревнованиях нас встретили нормально, но за воротами — бомжи, наркоманы, грязь. В Париже — крысы на улицах. А наши ноют, что колбасы нет. У них совести нет.

— Откуда в тебе столько… зрелости? — она покачала головой.

— От боли, Елена Михайловна, — ответил я честно. — Когда тебя ломают за валюту, быстро понимаешь, что такое настоящие ценности. Родина, мать, честь — не пустые слова.

Она замолчала, потом достала платок и вытерла глаза — украдкой, будто я не вижу.

— Ты права, — сказала она. — Я сама иногда смотрю на этих орущих про демократию и думаю: куда катимся? Но молчу, потому что боюсь.

— Не бойтесь, — ответил я. — Вас за слова не посадят. А если посадят — мы с кружком самообороны придём, отобьём.

Она засмеялась сквозь слёзы. Смех был искренний, без надрыва. Как у человека, который вдруг увидел луч света в тёмном коридоре.

— Ладно, иди, — махнула она рукой. — Твой кружок я одобрила. Если нужна будет помощь — обращайся.

Я встал, поправил кофту и пошёл к двери. У порога обернулся:

— Елена Михайловна, вы хороший учитель. И человек. Не дайте этой смуте сломать вас.

Она кивнула, сжимая платок в кулаке.

На выходе из учительской меня ждала Лена.

— Ты чего так долго? — спросила она шёпотом.

— Разговаривали за жизнь, — ответил я. — Пойдём, а то на физику опоздаем.

На физике я сидел и думал о том, что сказал классной. Всё это — правда. Моя правда, выстраданная ещё в прошлой жизни, когда я объездил полмира со спортсменами и видел, как живут «там». Блеск и нищета. Свобода, которая оборачивается одиночеством. А здесь, в этой разваливающейся стране, люди хотя бы держатся друг за друга. Пока держатся.

После уроков — кружок. Первое занятие. В малом спортзале собралось человек двенадцать девочек. Вероника, Лена, ещё несколько знакомых лиц. И две комсомолки — Лиза и её помощница, которые записывали всех в журнал.

— Начинаем, — сказал я, выходя на ковёр. — Слушайте меня внимательно. Я не буду говорить про демократию и свободу. Я буду говорить, как остаться живой.

Они замолчали. Даже Лена, которая обычно хихикала на уроках.

— Первое правило: не ждите, что кто-то придёт на помощь. Придёте — хорошо. Не придёте — вы сами. Второе: не геройствуйте. Убежать — не стыдно. Стыдно лежать в больнице с пробитой головой. Третье: учитесь падать. Падение — это не поражение. Это подготовка к следующему шагу.

Я показал базовые упражнения — как падать на бок, как группироваться, как вставать без помощи рук. Девочки повторяли, путались, охали, но старались.

Вероника была лучшей — она уже знала азы после вчерашнего. Лена — худшей, но она смеялась над собой и не сдавалась.

— Молодцы, — сказал я в конце. — Вы сегодня выжили на час дольше, чем те, кто не пришёл. Завтра — повторим. Через месяц — начнём бить.

В раздевалке Лена спросила:

— Тань, а ты правда была в Канаде и Париже?

— Правда, — ответил я, завязывая шнурки.

— И там правда грязно?

— В некоторых местах — хуже, чем у нас. Но люди улыбаются больше. Потому что привыкли улыбаться, даже когда всё плохо. Мы — не привыкли. Мы привыкли терпеть.

Она задумалась. Вероника молчала, натягивая джинсы.

— А ты… ты бы хотела там жить? — спросила Лена.

— Нет, — ответил я. — Там нет ковра, на котором я вырасту в чемпионку. Там нет мамы, которая варит суп Бехтерева. Там нет вас.

Они переглянулись, и я увидел в их глазах то, чего не замечал раньше — доверие. -Я всегда думала что на западе хорошо. -Хорошо там, где нас нет,- спокойно ответил я.-Знаешь что в Канаде есть целое религиозное общество, что живет как в 19 веке. Амиши называются. Они помешаны на самоистязании себя, а женщины у них вообще второй сорт и при этом их много и к ним бегут люди от хваленой цивилизации. -Я про это не знала,- удивилась Вероника. -Там еще столько находится, что ты удивишься. Про это вам любители запада не расскажут. Дай им волю, они нам всех в зоопарк запихнут как аборигенов в былые времена. Снова удивленный взгляд. -Тридцать лет назад аборигены стояли в их мире на уровне животных,- объясняю я.- Они еще под архангельском сравнивали нас с индейцами. -Немцы?- Спросила Вероника. -Американцы, когда воевали с ними. -А мы воевали с ними? -В Гражданскую войну мы воевали со всем миром. Тебе надо по больше читать умные книжки а не журналы. От мозгов больше толка.

— В Гражданскую? — Лена округлила глаза. — Ты про какую, про нашу? 1917 года?

— Про неё самую, — кивнул я, застёгивая сумку. — Тогда к белым пришли и американцы, и англичане, и французы, и японцы. Все хотели урвать кусок нашей земли. Не вышло. Но забывать об этом не стоит.

— Нам в школе об этом не рассказывают, — тихо сказала Вероника. — Только про Октябрьскую революцию и про то, как плохо было при царе.

— Потому что правда неудобная, — ответил я. — А ты сама думай. Книги читай. Не журналы с картинками, а серьёзные. Спроси у Елены Михайловны список — она даст.

Вероника кивнула, глядя на меня с новым выражением — не удивления, а чего-то более глубокого. Уважения, смешанного с благодарностью.

— Ты как будто… из другой жизни, — сказала она.

— Может, и так, — усмехнулся я. — Но сейчас я здесь. И вы здесь. И нам тут жить. Так что давайте учиться не только падать, но и думать.

Мы вышли из школы. На улице уже стемнело, но теперь я не боялась — Вероника и Лена пошли провожать меня до дома. По дороге они молчали, переваривая услышанное.

— Тань, а ты правда считаешь, что мы можем сами изменить свою жизнь? — спросила Лена у самого подъезда.

— Не можем, — ответил я. — А обязаны. Кому ещё, если не нам? Старикам? Им уже поздно. Детям? Им рано. Наш век — сейчас или никогда.

Они переглянулись, потом Лена шагнула вперёд и обняла меня. Неожиданно, но приятно.

— Ты чокнутая, Серебрякова, — сказала она в плечо. — Но я тебя люблю.

— Взаимно, — ответил я, осторожно похлопав её по спине — своей больной спиной к ней, чтобы не дёрнуть.

Дома мать уже спала — смена вымотала. Я тихо прошёл на кухню, выпил кефира и открыл тетрадь.

День восьмой.

· Разговор с девочками о мире и истории. Они не знают элементарного. Это плохо. Но хотят знать — это хорошо. · Кружок: двенадцать человек. Никто не бросил. Вероника — мой заместитель на ковре. · Лена обняла. Сказала «люблю». Доверие дорогого стоит. · Завтра: бассейн, физио, купить баллончик наконец. И созвониться с Петровым — узнать, как его самбо.

Внизу, как всегда:

«Акеми, сегодня я учил их думать. Это труднее, чем падать. Но они слушают. Значит, не всё потеряно.»

Я закрыл тетрадь, выключил свет. В темноте прошептал:

— Иди вперёд.

И уснул без снов, но с лёгкой улыбкой на лице.

Глава 12

Уроки сегодня начались с объявление Елены Михайловны о ее надвигающемся дне рождении. -Всех жду в субботу в 19:00. Не опаздывать.

Класс зашумел. День рождения Елены Михайловны — это было событие, которое обычно отмечали с переменным успехом: кто-то приносил цветы, кто-то конфеты, а кто-то (как в фильме) плевал в душу. Я помнил оригинальный сценарий: Татьяна тогда не пришла, обиделась на что-то детское, глупое. А потом жалела.

— Я с подарком, — повторил я, чтобы никто не усомнился. — Елена Михайловна, вы не против, если я принесу не цветы, а кое-что другое? Практичное.

Она удивилась ещё больше.

— Таня, ты меня смущаешь. Можно просто открытку.

— Открытка — это несерьёзно, — ответил я. — А вы человек серьёзный.

Класс затих. Даже Петров, сидевший на задней парте, перестал жевать бутерброд. Елена Михайловна покраснела, поправила очки и сказала:

— Ну хорошо. Я жду. А сейчас откройте тетради, запишем тему.

Урок шёл своим чередом, но я думал о подарке. Цветы вянут. Конфеты съедаются. А что остаётся? Я вспомнил, как в прошлой жизни дарил своему старому тренеру хороший кожаный блокнот. Тот пользовался им годами. Может, и здесь?

На перемене я подошёл к Лене.

— Ты знаешь, что Елена Михайловна любит?

— Она любит кошек, — сказала Лена. — И ещё читать. У неё дома целая библиотека.

— Понял. Спасибо. Я пошел в зал физкультуры -Куплю ей томик Ахматовой. Перед физкультурой я решил заглянуть в туалет. Там я увидел молодую девочку, что приживалась к стенке и лишь смотрела вперед. -Оскверненная,- подумал я про себя. Бедные жертвы пацанского насилия. Жертвы, которых само общество записало в прокаженные и сторонились их. А подонки здравствовали, если конечно не садились в тюрьму. Я подхожу к ней и сажусь рядом.

Я замер на пороге. Девочка — из параллельного класса, кажется, звали её Света — стояла, прижавшись спиной к холодной кафельной стене. Руки в карманах, взгляд в пол. Она не плакала, но лицо было белое, как мел. Синяк под глазом — свежий, жёлто-фиолетовый.

— Света? — тихо спросил я, закрывая дверь за собой.

Она вздрогнула, но не подняла глаз.

— Не трогай меня, — прошептала. — Все уже знают. И всем плевать.

— Мне не плевать, — сказал я, делая шаг к ней, но не приближаясь слишком — чтобы не спугнуть. — Кто?

Она молчала. Я сел на корточки напротив неё, чтобы наши лица были на одном уровне.

— Света, я не буду тебя жалеть. Жалость — это не помощь. Я буду рядом, если ты захочешь. И научу защищаться, если захочешь. Всё остальное — твой выбор.

Она подняла глаза. В них — боль, стыд и какая-то дикая, животная надежда.

— Меня… четверо. Вчера, после школы. Сказали, если расскажу — убьют.

— Не убьют, — ответил я. — Потому что я расскажу. Не за тебя — за себя. У меня тоже недавно было нападение. Я заявление написала. И ты напишешь. Не одна — я с тобой пойду.

— А если они… — её голос дрогнул.

— Если они что-то сделают — сядут. А ты будешь жить. И не прятаться по туалетам.

Она заплакала — тихо, беззвучно, как плачут, когда уже нет сил кричать. Я протянул руку, она схватилась за неё и сжала, будто за спасательный круг.

— Тань, я боюсь, — прошептала она.

— Бойся, — ответил я. — Но делай. Страх — это не стыдно. Стыдно, когда страх побеждает.

Я поднялся, помог встать ей.

— У тебя сейчас какой урок?

— История.

— Пойдём вместе. А после школы — в милицию. Я договорюсь с участковым — он нормальный.

Она кивнула, вытерла лицо рукавом. Взяла меня за руку, и мы вышли из туалета. В коридоре никого не было — слава богу.

На истории я сидел и смотрел на Свету. Она писала что-то в тетради, но рука дрожала. Я думал о том, как много таких девочек — молчаливых, затравленных, брошенных. Система не защищает их. Милиция не всегда помогает. Родители часто боятся или стыдятся. А подонки ходят свободно.

— Не в этот раз, — прошептал я себе под нос.

После уроков я отвёл Свету в отделение. Капитан Соболев был на месте, узнал меня, нахмурился.

— Опять проблемы?

— Не у меня, — сказал я, подталкивая Свету вперёд. — У неё. Избили. Четверо. Вчера. У школы.

Он посмотрел на её синяк, на её дрожащие руки, вздохнул.

— Проходите. Поговорим.

Я ждал в коридоре. Через час Света вышла — красная, заплаканная, но с листком в руках.

— Заявление приняли, — сказала она тихо. — Сказали, вызовут их на допрос. Тань, спасибо.

— Не за что, — ответил я. — Теперь ты не одна.

Я проводил её до дома. У подъезда она вдруг обняла меня и прошептала:

— Ты странная, Серебрякова. Но я рада, что ты есть.

— Взаимно, — ответил я.-А теперь пойдем. -Куда?- Задала она вопрос. -Сегодня ночуешь у меня. Обговорим тактику действий. Но в начале заглянем в хозяйственный. Купим средства обороны от этих упырей. -В хозяйственном? -Все что колит, режет или химия может быть хорошим орудием от хулигана. Порошок в глаза преподает им хороший урок. Спица бьет не хуже ножа.

Я взял Свету за руку — не потому, что она была ребёнком, а потому, что она сейчас нуждалась в том, чтобы кто-то вёл её. Мы вышли из отделения милиции и направились в сторону универмага. В хозяйственном отделе пахло керосином, мылом и ещё чем-то давним, советским.

— Смотри, — сказал я, подводя её к витрине с мелочёвкой. — Вот это — перцовый баллончик. Маленький, поместится в карман куртки. Но сегодня его нет в наличии, только через неделю завезут.

— А что тогда? — голос Светы всё ещё дрожал, но в нём появилась какая-то цепкая нотка.

— Тогда смотри. — Я взял с полки баллончик с краской для обуви — аэрозоль. — Это не перцовый, но если прыснуть в глаза — ослепляет на несколько секунд. А секунды — это жизнь. Потом — вот это.

Я показал на маленький складной ножик, который продавался в отделе для туристов. — Не бери. Нож — это уголовная статья, если что. А вот спица вязальная — это законно. Длинная, острая. Удар в ногу или руку — и противник забывает о тебе.

Света смотрела на меня с ужасом и восхищением.

— Откуда ты всё это знаешь?

— Жизнь заставила, — ответил я привычно. — Купим спицы, баллончик краски и ещё вот это, — я взял упаковку молотого перца. — Простой перец. Если нет ничего под рукой — горсть в глаза. Проверено.

Мы накупили всего на небольшую сумму. Я расплатился из тех денег, что дала мать на кафе. Света попыталась отдать свои, но я отвёл её руку.

— Потом отдашь. Когда успокоишься.

Дома мать удивилась, но не стала задавать лишних вопросов. Только вздохнула, увидев синяк Светы, и ушла на кухню варить чай с ромашкой.

В моей комнате я закрыл дверь, усадил Свету на кровать, а сам сел на стул напротив.

— Теперь тактика. Первое: ты не одна. Я знаю, что ты боишься. Но ты подала заявление — это шаг. Второе: ты не ходишь одна. Утром я тебя встречаю, вечером провожаю. Найду ещё ребят из кружка — они помогут. Третье: если увидишь их — не жди, не вступай в разговоры. Беги. И кричи. Громко, так, чтобы все слышали. «Пожар» кричать лучше, чем «помогите» — на пожар люди бегут быстрее.

Она кивнула, сжимая в руке баллончик с краской.

— А если они догонят?

— Тогда — перец в глаза, спицей в ногу, и снова беги. И помни: ты имеешь право защищать себя. Это не преступление.

Света заплакала снова, но уже тише. Я подвинулся, сел рядом, обнял за плечи. Мать принесла чай, поставила на столик и вышла, ничего не сказав.

— Спасибо, Тань, — прошептала Света. — Ты как сестра, которой у меня никогда не было.

— А теперь она есть, — ответил я. — Пей чай, ложись спать. Завтра на кружке научишься падать так, чтобы не разбиться.

Она выпила чай, успокоилась. Я постелил ей на своей кровати, а сам лёг на раскладушку, которую принёс из коридора. Долго не мог уснуть — думал о том, сколько ещё таких Свет. О том, что система не защищает, а люди — могут. Если захотят.

Под утро я открыл тетрадь и написал при свете настольной лампы:

День тринадцатый.

· Света ночует у меня. Ей страшно. Она будет жить. · Купили средства обороны. Баллончик, перец, спицы. Простое оружие для простых девочек. · Завтра — кружок. Покажу им, как бить в пах и глаза. Без эстетики — только результат. · Я больше не один. И они — тоже.

Внизу:

«Акеми, сегодня я стал братом для той, у кого никого не было. Это труднее, чем бросок через спину. Но это правильнее.»

Я закрыл тетрадь, выключил свет и долго смотрел в потолок. Света спала на моей кровати — тихо, без кошмаров. Мать возилась на кухне. Где-то за окном выла собака.

— Иди вперёд, — прошептал я.

И закрыл глаза. Ночью снова приснилась Акеми. Но на этот раз она играла в сеги. -Сыграем.-предложила она. -Я не умею. -Научу. Одной скучно.

Я сел напротив неё. Доска — деревянная, потемневшая от времени. Фигуры — не похожие на шахматные, какие-то угловатые, с иероглифами. Акеми двигала их быстро, без раздумий.

— Смотри, — сказала она, беря мою руку и направляя к фигуре. — Это пешка. Ходит вперёд, бьёт по диагонали. Остальное поймёшь по ходу.

Я сделал первый ход. Акеми ответила почти мгновенно.

— Ты напряжён, — заметила она. — Даже во сне. Не умеешь отдыхать.

— Некогда, — ответил я, пытаясь просчитать её следующий ход. — Света, кружок, спина, тренер…

— Сёги учат терпению, — перебила она. — И тому, что победа не всегда в нападении. Иногда нужно пожертвовать фигуру, чтобы выиграть партию.

Она взяла мою пешку — съела. Я нахмурился.

— Не злись, — усмехнулась Акеми. — Это игра. В жизни тоже — иногда теряешь, чтобы приобрести. Ты потерял свою прошлую жизнь, но приобрёл новую. И не просто выживаешь — меняешь других.

Я посмотрел на доску. Мои фигуры стояли в беспорядке, её — стройной стеной.

— Я проигрываю, — констатировал я.

— Пока да, — она убрала руки с доски. — Но ты учишься. В следующий раз сыграем лучше.

— Ты всегда такая загадочная?

— Нет, — она встала, поправила форму. — Просто у меня тоже был свой тренер. И своя боль. Но я не сломалась. И ты не сломайся.

Она щёлкнула пальцами, и доска исчезла. Я остался сидеть в пустоте.

— Акеми!

— Иди вперёд, — донёсся её голос. — И не забывай: иногда отступление — это не трусость, а стратегия.

Проснулся я от того, что Света трясла меня за плечо.

— Тань, ты стонал во сне. Приснилось что?

— Нет, — ответил я, садясь. — Играла в сёги. Проиграла.

Она не поняла, но не стала спрашивать. Утром мы позавтракали, собрались и пошли в школу. Света держалась рядом, сжимая в кармане баллончик.

По дороге я думал об Акеми. О её словах про жертву и стратегию. Может, она права. Может, не всегда нужно лезть вперёд. Иногда нужно отступить, чтобы выиграть партию.

— Света, — сказал я. — Сегодня на кружке я научу вас не только бить, но и убегать. Это важнее.

Она кивнула. Солнце вставало над крышами, и в его свете даже хрущёвки казались почти красивыми.

— Иди вперёд, — прошептал я. — Но не с закрытыми глазами.

И мы пошли. В новый день. В новую партию. -Сходи и позвони своим родителям, что на некоторое время задержишся у меня.-даю я ей инструкцию перед уходом в класс. -Им все равно,- отвечает она. -Я для них больше но дочь. -В былые времена отцы, когда над их дочерьми надругивались, брали топор и шли рубить обидчика. Виноватой должна быть не ты, а он. В любом другом меншистве бы этот падонок бы уже трясся моля она о прощении. Позвони и выскажи все. Прояви характер.

Света посмотрела на меня с удивлением, потом с каким-то робким вызовом. Она сжала губы, кивнула и пошла к телефонному аппарату в конце коридора. Я остался стоять у двери класса, наблюдая, как она набирает номер. Говорила она тихо, но я видел, как её плечи распрямляются, как голос становится твёрже.

— Мам, я ночую у Татьяны ещё на несколько дней. Нет, я не спрашиваю разрешения — предупреждаю. И да, я написала заявление. Если вам всё равно, то мне — нет. Пока.

Она повесила трубку и вернулась ко мне. Глаза блестели — от слёз или от злости, я не понял.

— Молодец, — сказал я. — Первый шаг.

— Я никогда так с ними не разговаривала, — выдохнула она. — Страшно было.

— А ты представь, что они — те подонки. Тогда злость побеждает страх.

Мы зашли в класс. На первом уроке я писал в тетради не конспект, а план кружка. Сегодня — выходы из захватов, удары в пах и глаза, отработка побега. В конце — короткая лекция про «куда бежать и кого звать». Без паники, без надрыва. Только факты.

На перемене ко мне подошёл Петров. Он был какой-то притихший, без обычной улыбочки.

— Тань, я вчера был на самбо. Тренер сказал, что у меня данные. Но я… я струсил на первом же спарринге.

— Все струсят, — ответил я. — Вопрос не в этом. Вопрос в том, выйдешь ли ты на следующий.

— Выйду, — твёрдо сказал он. — Ты же вышла.

— Я не выходила. Я никогда не уходила.

Он кивнул и отошёл. Лена, сидевшая сзади, шепнула:

— Ты на него влияешь. Он раньше ни о чём таком не говорил.

— Люди меняются, — ответил я. — Если есть зачем.

После уроков — кружок. В малом зале собралось уже пятнадцать девочек. Света стояла в первом ряду, сжимая в кармане перцовый баллончик. Вероника — рядом, смотрела на меня с нетерпением.

— Сегодня, — сказал я, выходя на ковёр, — будем учиться бить. Не красиво, не спортивно, а эффективно. Потому что ваша цель — не победить в турнире, а выжить.

Я показал удар ладонью в нос — резко, снизу вверх. Удар ногой в пах — коротко, без замаха. Тычок пальцами в глаза — неожиданно, с вытянутой руки.

— Тренируйтесь на матах. В пару не вставайте — пока отрабатываем в воздухе.

Они старались. Света била так, будто перед ней стояли те четверо. Вероника — спокойно, расчётливо, как учил я.

В конце занятия я сказал:

— И главное: если вы убежали — вы победили. Не надо догонять, не надо добивать. Убежали — звоните в милицию, звоните мне, звоните родителям. Живая — значит, сильная.

После кружка в раздевалке Света подошла ко мне.

— Тань, я хочу остаться у тебя ещё на несколько дней. Я не могу домой. Там они меня тоже… не понимают.

— Оставайся, — ответил я. — Место есть.

Дома мать встретила нас ужином. Суп Бехтерева, гречка с котлетой. Света ела жадно, как будто давно не ела. Мать смотрела на неё с жалостью, но ничего не спрашивала — только подкладывала добавки.

Вечером я снова открыл тетрадь.

День девятый.

· Света позвонила родителям. Сказала «нет». Это её первый бой. Она выиграла. · Кружок: удары в пах, глаза, нос. Пятнадцать девочек. Никто не ушёл. · Петров: струсил, но вернётся. Верю. · Завтра — день рождения Елены Михайловны. Подарок готов. Иду с открытым сердцем.

Внизу:

«Акеми, сегодня я учил их бить. Но главное — я учил их не бояться. Ты говорила про стратегию. Моя стратегия — сделать их сильнее. Даже ценой своей спины.»

Я закрыл тетрадь, выключил свет. Света спала на моей кровати, мать — в своей комнате. Я лежал на раскладушке и слушал тишину.

— Иди вперёд, — прошептал я. — Но не одна.

И уснул с мыслью о завтрашнем дне. О дне рождения. О подарке. О том, что даже в этом сломанном мире можно сеять добро. И оно прорастает.

Глава 13

Проделав все процедуры, я разбудил Свету. Та еще лежебока. - Вставай , сегодня у нас много дел. Тренировки, а потом на день рождения пойдем. - А мне обязательно?- потягиваясь интересуется она. - Обязательно,- отвечаю я. -Да, тебе сейчас одной быть опасно. -Но у меня нет с собой купальника,-лениво ответила она вставая. -Купим вместе с шапкой. Оправдания не принимаются. А сейчас марш завтракать.

Я подхватил её за руку и повёл на кухню. Мать уже ушла на работу — смена начиналась рано. На столе нас ждала овсянка с яблоком и зелёный чай. Света села, сонно моргая, и уставилась в тарелку.

— Я никогда не завтракала, — призналась она. — В школе перехватывала булку.

— Теперь будешь, — отрезал я. — Тело — это оружие. А оружие требует топлива.

Она послушно съела всё, даже не поморщилась. Потом мы собрались и пошли в универмаг — за купальником, шапкой и ещё кое-какими мелочами.

В спортивном отделе Света долго выбирала купальник — чёрный, закрытый, без рюшек. Я одобрил: «Для плавания — самое то. Не будет сковывать движения». Шапку взяла синюю, очки — с зеркальными стёклами, чтобы не стеснялась.

— А теперь — сюрприз, — сказал я, подводя её к отделу с трикотажем. — Выбирай. Тёплое, удобное, чтобы бегать.

— Зачем?

— Учимся убегать. Утром, перед школой, будем бегать трусцой. Три километра. Без фанатизма, но регулярно.

Она вздохнула, но выбрала серые спортивные штаны и лёгкую куртку. Я расплатился — мать дала денег на днях, сказала: «трать на здоровье».

Потом — бассейн. Света плавала неуверенно, но старалась. Я показывал ей кроль, помогал держать дыхание. К концу тренировки она уже не хваталась за бортик каждые десять метров.

— Ты как будто… мама мне, — сказала она, вытираясь полотенцем.

— Нет, — ответил я. — Я — тренер. Мамы любят просто так. А тренер любит через результат.

Она улыбнулась — первый раз за день без тени страха.

После бассейна — кружок. Вероника уже ждала в зале, разминалась. Остальные подтянулись через пять минут. Сегодня учили выходы из захватов — если хватают за руку, за шею, за волосы. Света отбивалась так яростно, что я чуть не получил локтем в нос.

— Хорошо, — сказал я, потирая ушибленное плечо. — Злость — это энергия. Направляй её в удар, а не в крик.

После кружка — домой, переодеваться. День рождения Елены Михайловны начинался через час. Я достал томик Ахматовой, перевязал ленточкой. Света посмотрела и спросила:

— А я что подарю?

— Мы подарим вместе, — ответил я. — Два имени — лучше, чем одно.

Она кивнула. Мы вышли на улицу — уже темнело, но идти было недалеко. Квартира классной находилась в соседнем доме. У подъезда стояла Вероника с букетом хризантем.

— Жду вас, — сказала она. — Пойдёмте вместе. А то мне страшно одной.

— Правильно, — сказал я. — Вместе — сильнее.

Мы поднялись на третий этаж. Елена Михайловна открыла дверь — нарядная, с укладкой, пахнущая духами «Красная Москва». Увидела нас троих — и прослезилась.

— Девочки мои, — сказала она. — Проходите. Я так рада, что вы пришли.

Внутри уже сидели одноклассники. Стол был скромный — ваза с конфетами, печенье, чай в стаканах с подстаканниками. Я вручил книгу.

— Это от нас со Светой. Вы читали Ахматову?

— В юности, — она провела пальцем по обложке. — Спасибо. Это очень… взрослый подарок.

— Вы — взрослый человек, — ответил я. — И мы вас уважаем. Праздник шел весело, сладости, вкусности, музыка и танцы. Я просто сидел в сторонке и ел. Света сидела рядом. Одноклассники ее сторонились, но она была рядом со мной и ей было все равно. Удивил больше всех одноклассник удивил Алексей Панов. В фильме вокруг него все крутилось. Таня была « влюблена» в него, а на деле хотела отобрать его у учительницы в которую он сам был влюблен. Первая любовь. Взрослые стесняются детям рассказать о пестиках и тычинках и дети не понимали что делать когда гармоны играют. Парень пытается подкатить к имениннице позвав на танец. -Недостройка,- ругаюсь я про себя -Танюш,- подошел ко мне Петров.- Не хочешь потанцевать? Петров нарядился красиво. Рубашка, штаны галстук. По теме в отличии от меня. Платье я точно ближайшее время не смогу надеть. -Спина больная, не положено. Иди потанцуй с Леной.

Петров вздохнул, посмотрел на Лену, которая сидела у окна и скучающе жевала печенье, потом снова на меня.

— Ты всегда найдёшь отмазку, Серебрякова.

— Не отмазку, — ответил я спокойно. — Причину. Разницу чувствуешь?

Он хотел возразить, но Лена уже подошла сама.

— Петров, пошли, что ты привязался к больному человеку? Я танцую лучше неё.

Он усмехнулся и подал ей руку. Они ушли в центр комнаты, где уже кружились пары. Я смотрел на них и думал: в моей прошлой жизни я бы на его месте обиделся. Но сейчас — нет. Сейчас я знал, что моя ценность не в танцах и не в том, кто со мной рядом. А в том, что я делаю.

— Тань, — Света тронула меня за рукав. — А ты правда не хочешь танцевать? Или просто боишься?

— Не боюсь, — ответил я. — Мне это не нужно. Как и конфеты, и громкая музыка. Я человек режима.

— Странная ты, — сказала она, но без осуждения.

— Знаю, — усмехнулся я.

В центре комнаты Алексей Панов наконец подошёл к Елене Михайловне. Что-то сказал, она покраснела, но от танца не отказалась. Они закружились медленно, неуклюже, как будто оба делали это в первый раз.

— Влюблённый дурак, — сказал я тихо. — И она дура. Но это их жизнь. Не моя.

Света посмотрела на меня с недоумением.

— Ты про кого?

— Ни про кого. Просто мысли вслух. После танцев кто-то принес видик из дома с крутым боевиком на нем. Это был боевик с Чаком Норисом. Популярный в то время. Лена зря времени не теряла и брала Петрова в оборот. -Умная девочка,- думая я про себя делая глоток чая. Я с ноткой печалью смотрю на эту радостную молодежь, что пока не знает что через четыре года Союза не станет и их хвалимая свобода станет адом. Кто-то сопьются, кто-то пойдут в креме над и погибнут, кто-то выживет но будет сломан. Среди них нет спикклянтов которые озолотятся, все захотят свободы а получат кошмар. -Тань,- слегка толкнула меня Света.- О чем задумалась? -О том чего я надеюсь не будет. Света посмотрела на Лену с Петровым и улыбнулась. -Сама виновата. Я с непониманием смотрю на нее.

— Сама виновата, — повторила Света, кивнув в сторону Петрова. — Он же к тебе сначала подошёл. А ты его послала.

— Я не послала, — ответил я спокойно. — Я сказала правду. У меня спина болит. И вообще, Петров не мой тип.

— А какой твой тип? — она прищурилась с любопытством.

Я задумался. В прошлой жизни мой тип — женщины. Но сейчас, в этом теле, говорить об этом было странно и опасно. Слишком рано. Слишком непонятно.

— Мой тип — это человек, который не боится правды, — сказал я наконец. — И который не лезет с танцами, когда у девушки спина болит.

Света засмеялась. Легко, беззаботно. В этом смехе я на секунду увидел ту Свету, которая была до того переулка. До страха. До синяков.

— Ты смешная, Тань, — сказала она. — Иногда мне кажется, что тебе лет сорок, а не шестнадцать.

Я чуть не поперхнулся чаем. — С чего ты взяла?

— Не знаю, — она пожала плечами. — Слова такие… взрослые. И взгляд. Как у моей бабушки, когда она смотрит на внуков и знает, что они наделают глупостей, но молчит.

— Твоя бабушка умная женщина, — сказал я, чтобы перевести тему.

— Была, — Света опустила глаза. — Умерла в прошлом году. Она одна меня понимала.

Я положил руку ей на плечо. — Теперь я понимаю. И не умирать пока не собираюсь.

Она кивнула, вытерла глаза — незаметно, чтобы никто не увидел.

В центре комнаты Лена уже вовсю кокетничала с Петровым. Он улыбался, но иногда бросал взгляды в мою сторону. Я делал вид, что не замечаю.

— Дурак, — прошептал я. — Лена лучше. Она живая. А я — как робот.

— Ты не робот, — сказала Света. — Ты просто сломана. Но чинишься.

Я не ответил. Потому что она была права.

К девяти вечера гости начали расходиться. Я решил ей помочь с уборкой, Света и Вероника тоже решили помочь. -Пока, увидимся в понедельник,- прощалась прижимающаяся к Петрову Лена. Петров был в не ловком положении, но не сопротивлялся. И просто молча вышел с ней. -Ты попал парень,- с улыбкой размышляю я смотря на них. В моей прошлой жизни была такая Лена. Кокетничала в школе. Я сопротивлялся. Но через шесть лет после школы поженились. Через десять после брака развеялись. Тяжелое было время, но ребенок был. Была настоящим другом и товарищем. Я направился на кухню мыть тарелки.

Я взял губку, открыл кран и принялся за тарелки. Света и Вероника собирали со стола остатки — печенье, конфетные фантики, недопитые стаканы с чаем. Елена Михайловна сидела в кресле, устало улыбалась и смотрела на нас.

— Вы даже убирать за мной помогаете, — сказала она тихо. — Спасибо вам, девочки.

— Не за что, — ответил я, не оборачиваясь. — Праздник должен заканчиваться чистотой.

— Как в спорте? — спросила Вероника с лёгкой усмешкой.

— Как в жизни, — поправил я.

Мы работали молча, но это была та тишина, которая не давит, а объединяет. Я думал о Лене и Петрове. О том, как в прошлой жизни я сам был таким — неловким, упрямым, не понимающим, чего хочу. И о том, как потом всё сложилось. Брак, ребёнок, развод. Не жалел. Она была хорошей женой. Мы просто выросли в разные стороны.

— Тань, — Света коснулась моего плеча. — Ты какая-то грустная.

— Вспомнил кое-что, — ответил я. — Из прошлого.

— Из какой гимнастики?

— Из жизни, — уклончиво сказал я.

Когда мы закончили, Елена Михайловна проводила нас до двери.

— Вы лучший класс, который у меня был, — сказала она. — Даже если я иногда на вас кричу.

— Мы заслужили, — улыбнулась Вероника.

На улице Света взяла меня под руку.

— Ты странная сегодня. Ещё страннее, чем обычно.

— Может быть, — ответил я. — Просто день длинный.

Вероника попрощалась и свернула к своему дому. Мы со Светой пошли дальше. Луна светила, ветер стих, было тихо и спокойно.

— Света, — сказал я. — Ты боишься будущего?

— Боюсь, — ответила она честно. — А ты?

— Нет, — сказал я. — Потому что я знаю, что оно будет тяжёлым. Но я знаю и то, что я справлюсь.

— Откуда такая уверенность?

— Я уже справлялся, — сказал я. — Не один раз.

Она не стала спрашивать, когда. Просто кивнула и прижалась плечом.

Дома я снова сел за тетрадь. День девятый, вечер.

· Убирали после праздника. Как семья. Я скучал по такому. · Лена и Петров — новая пара. Желаю им удачи. У меня своя дорога. · Света сказала, что я грустная. Я вспоминал прошлую жизнь. Это полезно. Иногда. · Спина: 2/10. Завтра плавание — уберёт остатки.

Внизу:

«Акеми, сегодня я мыл тарелки и думал о сыне. Которого у меня больше нет. И о жене, которая осталась там. Не плакал. Просто вспоминал. Это тоже часть пути.»

Я закрыл тетрадь, выключил свет. Света уже спала. Я лежал на раскладушке и смотрел в потолок.

— Иди вперёд, — прошептал я. — Даже если прошлое шепчет: оглянись.

И закрыл глаза.

Глава 14

Утро началось со звонка. Я быстро встаю и бегу на него -Слушаю,- беру я трубку. -Это участковый,- отвечает голос в трубке.-Света у тебя? -Да. -Бери ее и веди в участок для дачи показаний. Они задержаны.

Я замер на секунду. Сердце — не моё, Татьянино — гулко ударило где-то в горле.

— Едем, — сказал я коротко. — Через час будем.

— Жду, — ответил Соболев и повесил трубку.

Я положил трубку, глубоко выдохнул. Света спала на кровати, свернувшись калачиком. Я подошёл, осторожно тронул за плечо.

— Света, вставай.

Она открыла глаза — испуганные, непонимающие.

— Что? Опять они?

— Нет, — сказал я. — Их задержали. Едем в участок давать показания.

Она села, обхватила колени руками. Замерла на секунду, потом спросила:

— Ты со мной?

— Конечно, — ответил я. — Я всегда с тобой.

Мы быстро собрались. Мать уже ушла на работу, оставила на столе кашу и записку: «Удачи». Я налил чай в термос, взял бутерброды с сыром — Свете нужно было поесть перед таким днём.

В отделении нас встретил капитан Соболев — заспанный, но серьёзный.

— Проходите, — сказал он, кивнув на кабинет.

Света села на стул, я — рядом. Соболев раскрыл папку, достал протокол.

— Четверых задержали сегодня ночью. Двое уже сознались. Ещё двое — молчат. Нам нужны твои показания, Света. Подробно. Не бойся.

Она посмотрела на меня. Я кивнул.

— Расскажи, как было. Я здесь.

Света начала говорить. Сначала тихо, потом громче, злее. Она рассказала всё — как они подошли, как схватили, как били, как угрожали. Голос её дрожал, но она не плакала. Только сжимала мою руку под столом.

Соболев записывал, иногда переспрашивал. Через час протокол был готов.

— Подпиши, — сказал он.

Света взяла ручку, расписалась. Потом выдохнула, как после долгого бега.

— Всё, — сказала она. — Теперь всё.

— Не всё, — ответил капитан. — Будет суд. Тебя вызовут. Но ты не бойся — их посадят. Улик достаточно.

Мы вышли на улицу. Света дышала глубоко, как будто впервые за много дней.

— Тань, я сделала это.

— Мы сделали это, — поправил я. — Теперь ты свободна. Не совсем, но первый шаг сделан. Он больше тебя не тронет. В колонии он долго не проживет, не популярная статья. А сейчас тренироваться. Мы направились на спортивную площадку. Там нас уже ждало трое пацанов. -Держись за баллончик и готовься бежать если начнется драка.

— Не бежать, — поправил я её, ускоряя шаг. — Бежать, если их больше и если нет выхода. А сейчас — смотреть. И учиться.

Трое пацанов стояли у турников. Обычные подростки — спортивные костюмы, кепки, наглые лица. Я узнал одного — Серёга, из параллельного класса, тот самый, который крутился возле тех, кто напал на меня в переулке. Двое других — незнакомые, но та же порода.

— О, Серебрякова пришла, — усмехнулся Серёга, сплюнув на землю. — А мы тебя ждали. Слышали, ты тут учишь девок бойцовскому клубу?

— Учу защищаться, — ответил я, останавливаясь в трёх метрах. — А вы чего? Тренироваться пришли или языками чесать?

Он шагнул вперёд. Света сжала баллончик в кармане, но не побежала.

— Ты, сучка, заявление на моих друзей написала. Знаешь, что за это бывает?

— Знаю, — ответил я спокойно. — Они сядут. А ты, если не отойдёшь, сядешь вместе с ними. За соучастие и угрозы свидетелю.

Он замер. Я смотрел ему в глаза — без страха, без злости. Только холодный расчёт.

— Серёга, ты не дурак, — продолжал я. — У тебя мать одна, отец в тюрьме. Хочешь к нему? Хочешь, чтобы твою младшую сестру кто-то так же, как Свету? Нет? Тогда вали отсюда, пока я не рассказала участковому, что ты тут делаешь.

Он побледнел. Оглянулся на своих — те стояли, опустив глаза.

— Пошли, — бросил он и развернулся. Уходя, добавил через плечо: — Ты ещё пожалеешь, Серебрякова.

— Не дождётесь, — ответил я.

Они ушли. Света выдохнула, разжала пальцы — на ладони остались красные следы от баллончика.

— Ты… ты не боишься, что он вернётся?

— Вернётся, — ответил я. — Но к тому времени я подготовлюсь. И ты подготовишься. Пойдём, разомнёмся.

Мы позанимались на площадке — бег, прыжки, простые удары по мешку, который висел в углу. Света старалась, хотя руки дрожали.

— Ты молодец, — сказал я, когда мы закончили. — Не убежала. Не заплакала. Выстояла.

— Это ты молодец, — ответила она. — Ты их разговорила. Как будто знала, что сказать.

— Я знал, — ответил я. — Потому что сам был таким. И знаю, что их слабое место — страх. Не перед милицией — перед тем, что они станут никем. Что мать отвернётся. Что друзья бросят.

Света задумалась. Потом сказала тихо:

— Ты странная, Серебрякова. Но я рада, что ты есть.

— Взаимно, — ответил я. -Откуда ты про него так много знаешь? -Они все блатные такие. Беспризорщина или дети и родственники сидаков. Я не знаю когда, но преступники-психопаты вдруг стали героями. Настанет время того глядишь и Гитлера жалеть начнут. -Ты говоришь глупости Тань.

— Глупости? — я остановился и посмотрел на Свету в упор. — Ты думаешь, я шучу? Открой любую газету. Пишут про убийц, насильников, воров — и с таким сочувствием, будто они святые мученики. А их жертвы — мелким шрифтом, на последней странице, если вообще пишут.

Света опустила глаза.

— Я не думала об этом.

— Вот и не думают. А надо. Потому что, если сейчас не остановить эту моду на бандитов, завтра твои дети будут учиться на блатных, а не на учителях и врачах.

Она молчала. Я вздохнул, взял её за руку.

— Прости. Я не хотел на тебя кричать. Просто... меня бесит эта ложь. Что преступник — жертва обстоятельств. Нет, он — преступник. А жертва — та, кого он избил, ограбил, надругался. И её почему-то никто не жалеет.

— Я тебя жалею, — тихо сказала Света.

— Меня не надо жалеть, — ответил я. — Со мной всё будет хорошо. Я сильная. А вот другие... другие могут не выдержать и это страшно. Вспомни как в е поступили с тобой, когда с тобой так поступили. Знаешь, почему преступники стали силой? Отрицательный кивок. -Потому что все забыли об ответственности.

Света замерла, глядя на меня широко раскрытыми глазами. Я видел, как внутри неё что-то переворачивается — страх, боль, непонимание. Но я не мог остановиться. Потому что это было важно. Важнее, чем её комфорт, важнее, чем моя осторожность.

— Ты помнишь, как к тебе отнеслись одноклассники? — спросил я тихо, но жёстко. — Не те, кто избил, а те, кто узнал и отвернулся? Кто шёпотом за спиной? Кто сделал вид, что тебя нет?

Она кивнула, сжав губы.

— Вот. Они забыли об ответственности. Не перед законом — перед совестью. А когда люди перестают отвечать за то, что происходит рядом с ними, — появляются преступники. Не потому, что они сильные. А потому, что вокруг — слабые и равнодушные.

— Я не равнодушная, — прошептала Света.

— Знаю, — ответил я, сжимая её ладонь. — Ты пришла в кружок. Ты написала заявление. Ты не отвернулась от себя. Это первый шаг. А второй — не отвернуться от других.

Она молчала, сжимая и разжимая пальцы. Потом спросила:

— А ты? Ты бы смог не отвернуться?

— Я уже не отвернулся, — ответил я. — И не отвернусь. Даже если весь мир скажет «забудь, это не твоё дело». Все наше общество стало одной большой нелогичной шуткой. Преступники мученики. А писатель, что желает нам всем смерти но осы на руках носить. Но при этом смеемся над Леонидом Ильичом и его возрастом. Потом всем окончательно будет смешно, когда на обочине будут мерзнуть торгуя старьем. А эти ублюдки станут баринами. Будет очень смешно. Демократия и свобода. Все получат что хотят, но не как думалось.

Света молчала. Я видел, как её глаза расширились — не от испуга, а от того, что она вдруг увидела картину, о которой раньше не задумывалась. Мы шли по тёмной улице, фонари мерцали, где-то лаяла собака.

— Ты говоришь страшные вещи, Тань, — тихо сказала она наконец.

— Правда всегда страшная, — ответил я. — Особенно когда привыкли к лжи.

— А ты не боишься, что за такие слова… ну, посадят? Или ещё что?

— За слова не сажают, — усмехнулся я. — Пока не сажают. А если начнут — значит, я была права.

Она взяла меня за руку — крепко, почти больно.

— Ты как будто из другого времени, — сказала она. — Или из другой страны.

— Из другой жизни, — поправил я. — Но это не важно. Важно, что мы сейчас здесь. И что я не дам вам пропасть. Ни тебе, ни Веронике, ни Лене, ни другим.

— Почему? — спросила она шёпотом.

— Потому что кто-то должен. Если не я, то кто? Если не сейчас, то когда?

Мы подошли к подъезду. Света остановилась, посмотрела на меня долгим взглядом.

— Ты странная, Серебрякова. Но, наверное, такие и нужны, чтобы мир не сошёл с ума.

— Наверное, — ответил я. — Иди спать. Завтра трудный день.

Дома я долго не ложился. Сидел на кухне, пил ромашковый чай и смотрел в окно. В голове крутились слова, которые я сказал Свете. Про общество, которое смеётся над Брежневым, но носит на руках писателей, желающих смерти своей стране. Про «демократию и свободу», которые обернутся для многих нищетой и унижением.

— Я видел это, — прошептал я. — В прошлой жизни. Я видел, как торговали старьём на обочинах. Как бывшие инженеры становились бомжами. Как бандиты ездили на чёрных мерседесах. И никто не смеялся. Никому не было смешно.

Я открыл тетрадь и написал:

День десятый.

· Света спросила, почему я такая. Ответил: потому что видела будущее. Не знаю, поверила ли. · Мы говорили об ответственности, о лжи, о том, что мир сошёл с ума. Она слушала. Это главное. · Завтра: кружок, бассейн, покупка баллончиков. И ни шагу назад. · Спина: 3/10. Держусь.

Внизу:

«Акеми, сегодня я рассказал правду. Ту, которую многие не хотят слышать. Ты бы сказала, что это жестоко. Но жестоко — молчать, когда другие могут спастись, услышав.»

Я закрыл тетрадь, выключил свет. Света уже спала — тихо, без снов. Я поправил на ней одеяло и лёг на раскладушку.

— Иди вперёд, — прошептал я. — Даже если кажется, что никто не слушает.

И закрыл глаза. За окном выл ветер, где-то далеко прогудел поезд — тот самый, который привёз меня в этот мир. Но я больше не боялся его звука. Потому что теперь я был не пассажиром. Я был машинистом.

Глава 15

Утро началось с неожиданного прихода матери в комнату. -Подьем девочки!!! Вчера звонила ваша классная руководительница и говорила что сегодня вы идете в консерваторию. Вам нужно хорошо одеться на культурное мероприятие.

Я сел на кровати, протирая глаза. Консерватория? В моём плане на сегодня значились бег, бассейн и кружок. Но не культпоход.

— Мам, а во сколько?

— После третьего урока. Автобус подадут. Так что быстро завтракайте и в школу. И оденьтесь прилично, не как обычно.

Света заворочалась рядом, натягивая одеяло на голову.

— Не хочу ни в какую консерваторию, — простонала она.

— Надо, — ответил я, вставая. — Это культурное мероприятие. Программа минимум — не позориться.

Я достал из шкафа единственное более-менее приличное платье — тёмно-синее, с длинным рукавом. Мать купила его на прошлый день рождения, и Татьяна, кажется, ни разу не надевала. Я посмотрел на него с сомнением.

— Света, у тебя есть юбка?

— Есть, — она высунула нос из-под одеяла. — Но я её не ношу.

— Сегодня наденешь.

Она вздохнула, но спорить не стала.

Через час мы стояли у школы. Я — в платье, которое жутко стесняло движения, но спина в нём почти не болела. Света — в строгой юбке и водолазке. Вероника — в костюме с брошью. Лена — в платье в цветочек, которое ей явно было мало.

— Вы как на парад, — усмехнулся Петров, проходя мимо.

— А ты? — спросила Вероника.

— А я в чём был, в том и поеду. Не девка — юбку напяливать.

— Дурак, — сказала Лена, но без злости.

Подъехал жёлтый автобус «ПАЗ», мы загрузились. Елена Михайловна пересчитала всех, села на переднее сиденье и объявила:

— Едем в консерваторию. Будем слушать орган. Ведите себя тихо, не позорьте школу.

В автобусе было шумно — одноклассники переговаривались, кто-то жевал бутерброды, кто-то слушал плеер. Я сидел у окна, смотрел на серые улицы и думал о том, что консерватория — это, наверное, единственное место в этом городе, где ещё осталась какая-то культура.

— Тань, — Света тронула меня за плечо. — А ты была когда-нибудь в консерватории?

— Нет, — ответил я. — Но слышала, что орган — это мощно.

— А ты вообще что любишь слушать?

— Тишину, — ответил я. — И иногда классику. Без слов.

Она удивилась, но не стала спрашивать.

Консерватория оказалась старым зданием с колоннами и высокими потолками. Внутри пахло деревом, лаком и чем-то торжественным. Мы прошли в зал — ряды красных кресел, люстры, на сцене — огромный орган, похожий на космический корабль.

— Садитесь, — шепнула Елена Михайловна. — И выключите плееры.

Я сел в третий ряд, Света — рядом. Органист — пожилой мужчина в чёрном костюме — вышел на сцену, поклонился и сел за инструмент.

Первый аккорд ударил так, что у меня перехватило дыхание. Низкий, густой звук заполнил весь зал, проник в грудь, в позвоночник, в самую глубину. Я закрыл глаза и слушал. Музыка Баха — строгая, математичная, но при этом живая. Она говорила о порядке, о дисциплине, о том, что даже в хаосе есть структура.

— Это как план, — прошептал я себе под нос.

— Что? — спросила Света.

— Ничего. Слушай.

Через час концерт закончился. Мы вышли на улицу — свежий ветер ударил в лицо. Одноклассники обсуждали услышанное — кто-то зевал, кто-то говорил «скучно», кто-то молчал.

— Тань, тебе понравилось? — спросила Лена.

— Да, — ответил я. — Орган — это как тренировка. Требует полной отдачи.

— Странное сравнение, — удивилась она.

— А я странная, — усмехнулся я.

В автобусе я сел у окна и достал тетрадь. Написал на коленке:

День одиннадцатый.

· Консерватория. Орган. Бах. Понял, что музыка — это тоже план. Строгий, как моя жизнь. · Света слушала внимательно. Может, ей тоже понравилось, но она стесняется признаться. · Завтра — кружок. Покажу девочкам, как бить, если напали сзади. И напомню про баллончики. · Спина: 3/10. Платье не навредило.

Внизу:

«Акеми, сегодня я слышал музыку, которая не врёт. Как ты. Как я. Как те, кого я учу.»

Глава 16

В школе мы вернулись к двум последним урокам Истории и Литературы. На истории проходили до революционное состояние России. Тема важная, но ее проходят быстротечно. Я сам пролистываю учебник. До революционному времени и первой мировой мало информации, как и революции. Зато много информации о репрессиях и голоде. -Перестройщики,- ругаюсь я про себя.- Неудивительно что после такого начнут кричать « Россия для русских». Я резко поднимал руку. Учитель истриии. Пожилой мужчина смотрит на меня. -У вас ко мне вопрос? -Прочему информации о состоянии Империи мало, а точнее ее практически нет. Нет ни слова о регулярном голоде, слабом производстве и меж национальной грызни и казачьих погромах и царском кумовстве? -Партия считает это лишним,- спокойно ответил он. -Зато репрессиий и голодомор нужно демонизировать? Пофиг что это была мировая проблема прозванной великой депрессией. Главное все задемонизировать.

Учитель истории — Пётр Семёнович, высокий, сутулый, с седой бородкой и вечно усталыми глазами — опустил указку и посмотрел на меня долгим взглядом. В классе повисла тишина. Даже Петров перестал жевать бутерброд, который успел достать из портфеля.

— Серебрякова, — тихо сказал он, — откуда такие вопросы?

— Из учебника, — ответил я, не опуская руку. — Точнее, из того, чего в нём нет. Вы же умный человек, Пётр Семёнович. Вы знаете, что голод был не только у нас, но и в Европе, и в Америке. Что репрессии — это не только Сталин, но и Рузвельт с Гитлером. Почему нам рассказывают только одну сторону?

Он помолчал, потом медленно положил указку на стол.

— Таня, ты задаёшь вопросы, на которые у меня нет ответов. Вернее, ответы есть, но я не могу их озвучить в рамках школьной программы.

— А вы попробуйте вне рамок, — сказал я. — Мы уже большие. Не огрызаться будем, а думать.

Класс зашумел. Кто-то заулюлюкал, кто-то зааплодировал. Пётр Семёнович поднял руку, призывая к тишине.

— Хорошо, — сказал он. — Я попробую. Но после уроков. Желающие остаться — приходят. А сейчас откройте страницу сто двадцать три.

Я сел. Света смотрела на меня с восхищением и ужасом одновременно.

— Ты с ума сошла, — прошептала она. — Его же могли выгнать из-за тебя.

— Не выгонят, — ответил я. — Он умный. И честный. Таких сейчас мало.

На литературе мы читали Булгакова. «Собачье сердце». Учительница — молодая, с горящими глазами — рассказывала о гениальности произведения, о том, как сатира бьёт по порокам социализма. Я слушал и думал: она сама не понимает, что бьёт по тому, что ещё не построили, а разрушили до этого. Но спорить не стал. Не время.

После уроков я остался у кабинета истории. Кроме меня, пришли ещё трое — Панов, Вероника и один тихий парень из параллельного класса, которого все звали Ботан.

Пётр Семёнович открыл дверь, оглядел нас и кивнул.

— Заходите. Только тихо, чтобы завуч не услышала.

Мы сели за парты. Он достал из сейфа стопку книг — старых, с пожелтевшими страницами.

— Вот, — сказал он. — Это издания двадцатых годов. Тогда ещё не вырезали то, что не вписывалось. Читайте, спрашивайте. Но осторожно — домой не уносить.

Я взял одну из книг. Открыл наугад. Там была статистика — урожайность, производство, смертность. Цифры, которые не врали.

— Спасибо, Пётр Семёнович, — сказал я. — Вы настоящий учитель.

— Нет, — ответил он. — Я старый дурак, который до сих пор верит, что правда нужна. Но, может быть, вы, молодые, что-то измените.

Я улыбнулся и углубился в чтение.

Домой вернулся поздно. Света уже ушла — сегодня ночевала у Вероники, в первый раз после нападения решилась. Я сидел на кухне, пил чай и писал тетрадь. День одиннадцатый, вечер.

· История: спросил о правде. Учитель не испугался. После уроков читали старые книги. Это дорогого стоит. · Панов, Вероника, Ботан — те, кому не всё равно. Из них можно собрать команду. · Завтра: кружок, бассейн, встреча с Петровым — узнать, как его успехи в самбо. · Спина: 3/10. Держусь.

Внизу:

«Акеми, сегодня я нашёл учителя, который не врёт. Это редкость. Я буду ходить к нему после уроков. Ты бы одобрила.»

Я закрыл тетрадь, выключил свет. За окном шумел ветер, но я не боялся. Потому что знал: правда — даже горькая — делает человека свободным. А свобода стоит любой боли.

Глава 17

В вестибюле, в раздевалке мне попалась сцена, где трое пацанов загнали одного парня в угол. -Ты завтра нам должен будешь пятьдесят, а если не вернешь то , больше и каждый день будешь получать. -На счетчик ставит дебил,-закатывал я глаза.- Не дрейф парень, еще и не таких я на место ставил. Я медленно и без шумно подхожу сзади и бью центрального с ноги между ног. Я теперь девочка, мне можно. Двое не успели соориентироватся, как я бью обоих по кадыку. -Помогите, насилуют!!!- Визжу я на весь голос, на который сбежались все включая дежурных. -Помогите мне отнести их в кабинет директора, рекет устраивают в школе. Я беру центрального за шкирку крепкий хваткой и веду за собой. -Что застыли?- Смотрь я на дежурных.-Помогите. Мне одной этих упырей к директору вести? Быстро!!!

Я шёл по коридору, таща за шиворот первого — того, кто называл себя «смотрящим». Он хрипел, пытался вырваться, но после моего удара в пах у него не было сил даже на нормальное сопротивление. Дежурные — двое мужиков из охраны и физрук — наконец очнулись и подхватили остальных.

— Ты чего творишь, Серебрякова? — крикнул физрук, забирая у меня одного из пацанов.

— Порядок навожу, — ответил я спокойно. — Эти трое ставят учеников на счётчик. Угрожают, вымогают. Я всё видела и слышала.

— Врёт она! — прохрипел центральный.

— Заткнись, — сказал я, не повышая голоса. — В кабинете директора расскажешь.

В коридор уже высыпали ученики с соседних уроков. Елена Михайловна выбежала из класса, увидела меня с перепуганными глазами.

— Таня, что случилось?

— Рекет, Елена Михайловна, — ответил я. — В школе. При учениках. Я их задержала. Веду к директору.

Она побледнела, но быстро взяла себя в руки.

— Идём. Я с тобой.

Директор — зрелый мужчина с тяжёлым взглядом — выслушала меня молча. Рядом с ним стояла завуч. Пожилая материя женщина, та самая, что представляла меня в первый день. Одним своим взглядом она заставила этих « крутых» дрожать. Потом вызвала родителей, милицию. Я сидела на стуле, сложив руки на коленях, и ждала. Пацаны — в углу, сжавшись, как побитые щенки.

— Серебрякова, — сказала директор, когда шум стих. — Ты понимаешь, что применила силу?

— Понимаю, — ответил я. — Но у меня не было выбора. Они напали первыми. Я защищалась. И защищала того парня, которого они загнали в угол.

— Кто этот парень?

— Я не знаю его имени. Он из младших классов. Они требовали у него пятьсот рублей. Сказали, что если не отдаст — изобьют.

Директор вздохнула, сняла очки, протёрла их.

— Ты необычная девочка, Серебрякова. Но прошу тебя — в следующий раз зови взрослых.

— В следующий раз — не будет, — ответил я. — Потому что этих исключат. А другим станет неповадно.

Приехал участковый. Не Соболев — другой, помоложе, с красным лицом. Он выслушал, посмотрел на пацанов, потом на меня.

— Девушка, вы написали заявление?

— Нет, — ответил я. — Но напишу. И свидетель есть — тот парень. И другие ученики, которые видели, как они его зажимали.

Пацанов увели. Я сидела в коридоре, ждала, пока отпустят. Света принесла чай в пластиковом стаканчике.

— Ты опять геройствуешь, — сказала она.

— Не геройствую, — ответил я. — Просто делаю, что должна. Следующим в кабинет вошли глава местного комсомола и мальчик которого щемили. Потом спустя несколько минут в кабинет зашло двое милиционеров. Парень и девушка. Они оба уводили этих парней в наручниках. -Хорошая тактика внезапного нападения,- подошла ко мне молодая милиционерша кареглазая брюнетка.-Где научились? -Перед поездкой на олимпиаду готовили,- соврал я. Не говорить же что в армии научили. -Говорят ведете кружок обороны для девушек. Кивок. -Сегодня занятие будет,-спокойно смотрю я на нее.- Не хотите сегодня быть нашим гостем? Покадите милицейские приемы обороны. Девушка смутилась. Хотела же понаблюдать. А тут пусть поучит девочек защите. Полезно.

Милиционерша — лейтенант, как я разглядел на погонах — смущённо улыбнулась, поправила фуражку.

— Я не инструктор, — сказала она. — Я опер. Но пару приёмов показать могу.

— Вот и отлично, — ответил я. — Наши девочки будут рады. В шесть вечера, в малом спортзале. Приходите.

Она кивнула и ушла — догонять коллегу, который уже выводил пацанов в наручниках. Света смотрела на меня широко раскрытыми глазами.

— Ты пригласила мента на кружок?

— Лейтенанта, — поправил я. — И не мента, а женщину, которая умеет защищать себя и других. Чем плохой пример?

— А если она не придёт?

— Придёт, — уверенно сказал я. — Ей интересно.

Вечером в малом спортзале собралось человек двадцать — больше, чем обычно. Слух о том, что на кружок придёт настоящий опер, разлетелся быстро. Лейтенант пришла в гражданском — джинсы, свитер, кроссовки. Без формы она выглядела моложе, почти как старшеклассница.

— Зовут меня Ирина, — представилась она. — Я работаю в уголовном розыске. Сегодня покажу вам, как выходить из захвата, если нападающий сильнее.

Девочки замерли. Она показала несколько приёмов — простых, эффективных, без лишней эстетики. Удар ладонью в нос, рывок за мизинец, укус за руку. Я стоял в стороне, наблюдал и думал: вот оно, то, что нужно. Не спорт, не философия — чистая выживаемость.

После кружка Ирина подошла ко мне.

— Ты молодец, Серебрякова, — сказала она. — Таких девочек, как ты, мало.

— Я просто не умею проходить мимо, — ответил я.

— Это опасно. Рано или поздно нарвёшься на того, кто сильнее.

— Знаю, — кивнул я. — Но если я буду бояться, кто тогда защитит тех, кто не умеет?

Она посмотрела на меня долгим взглядом, потом достала из кармана визитку.

— Если что — звони. В любое время.

Я взял визитку, спрятал в карман.

— Спасибо. Вы сегодня очень помогли.

Она улыбнулась и ушла. Света подбежала ко мне, запыхавшаяся, с горящими глазами.

— Тань, это было круто! Она показала, как бить, если хватают сзади! Я теперь не боюсь!

— Бояться всё равно надо, — ответил я. — Но не парализующего страха. А здорового, который помогает действовать. Неожиданно передо мной появился глава комсомола. Молодой парень в очках. -Можно вас на минутку на минутку, директор ждет. Хотим поговорить с вами о ваших подвигах. -Хорошо,- спокойно отвечаю я.- Пошли Свет.

Света вцепилась в мою руку, как будто боялась, что я исчезну. Мы прошли в кабинет директора — тот самый, где несколько часов назад дрожали рекетиры. Теперь здесь пахло табаком и старыми бумагами. Директор сидел за столом, рядом с ним — завуч, та самая грозная женщина, и глава комсомола, который представился Сашей.

— Садитесь, девушки, — сказал директор, кивнув на стулья.

Я сел, Света — рядом. Завуч смотрела на меня с любопытством, смешанным с уважением. Директор — с тяжёлой усталостью.

— Серебрякова, — начал он. — Вы сегодня проявили себя… неординарно. С одной стороны — нарушили устав школы, применив физическую силу. С другой — остановили преступление.

— Я знаю, — ответил я. — И готова понести наказание. Но тех парней надо было остановить.

Он помолчал, потом спросил:

— Откуда вы знаете приёмы, которые применили? Это не гимнастика.

— Папа научил, — ответил я спокойно. — Он в армии служил. Сказал, что девочка должна уметь защищать себя.

Директор переглянулся с завучем. Та чуть заметно кивнула.

— Ладно, — сказал он. — Наказание будет условным — выговор в личное дело. Но в следующий раз зовите взрослых.

— В следующий раз — не будет, — повторил я свою любимую фразу. — Потому что этих исключат. А другие — испугаются.

Завуч улыбнулась — первый раз за всё время. Сухо, но почти тепло.

— Ты смелая девочка, Серебрякова, — сказала она. — Но смелость без дисциплины — это опасность. Мы поговорили с комсомолом — они предлагают назначить тебя ответственной за отряд по охране порядка в школе.

Я удивился.

— Я? Но я же… я всего лишь ученица.

— Лучшая кандидатура, — вступил Саша. — Ты не боишься, умеешь действовать, и тебя уважают. Комсомол поддержит.

Я посмотрел на Свету. Она сжимала мою руку, но глаза горели.

— Хорошо, — сказал я. — Но с условиями: я не буду бегать за нарушителями с криками. Буду учить девочек защищаться. И не трону тех, кто не нападает первым.

— Договорились, — директор протянул руку. Я пожал.

Мы вышли из кабинета. Света выдохнула.

— Тань, ты теперь как шериф.

— Нет, — ответил я. — Я как тренер. Просто теперь у меня больше учеников. Будь моя воля. Я бы как Жуков в сороковые в Одессе всю эту шелупонь разогнала. -Жуковский?- Удивилась Света. -Быстрый и эффективный способ, но жестокий. Одессу почистил, но жаль добить не дали. -Расскажешь?

Я вздохнул, поправил сумку на плече. Света смотрела с таким любопытством, что отказать было невозможно. Мы вышли на школьное крыльцо — вечерело, фонари ещё не зажгли, но небо было чистым, без единой тучи.

— Жуков, — начал я, — в сорок пятом, после Победы, его отправили наводить порядок в Одессе. Город был полон бандитов, мародёров, спекулянтов. Они обнаглели до того, что грабили средь бела дня, убивали, насиловали. Милиция не справлялась — у них не было ни сил, ни полномочий.

— И что сделал Жуков? — спросила Света, усаживаясь на ступеньку.

Я сел рядом, достал из кармана яблоко — мать положила утром, надкусил.

— Он объявил, что в городе вводится военное положение. На три дня. Патрули расстреливали бандитов на месте, без суда и следствия. За три дня город очистили. Люди вздохнули свободно.

— Расстреливали? — Света округлила глаза.

— Да. Жестоко, но эффективно. После этого в Одессе нет бандитизма и по сей день.

— А почему ты сказал «не дали добить»?

— Потому что Сталин отозвал Жукова в Москву. Побоялся, что он станет слишком популярным. И бандиты, которые спрятались, снова полезли. Но уже тише, боялись.

Света замолчала, обдумывая услышанное. Потом спросила:

— Ты считаешь, что и нам так надо?

— Нет, — ответил я. — Мы не в Одессе сорок пятого. У нас есть милиция, комсомол, школа. Но иногда мне кажется, что людям не хватает одного — страха перед наказанием. Пока бандит боится получить по зубам, он будет бандитом тихо. Как только страх пропадает — он начинает убивать.

— Ты же не боишься, — заметила Света.

— Я боюсь, — ответил я. — Но по-другому. Я боюсь, что не успею сделать то, что должна. Боюсь, что те, кто меня окружают, не поймут. Боюсь, что моя спина сломается раньше, чем я вернусь на ковёр.

Она взяла меня за руку.

— Ты справишься, Тань. Ты сильная.

— Сила не в мышцах, — ответил я. — Сила в голове. И в сердце. Если они на месте — остальное приложится.

Мы посидели ещё немного, глядя на засыпающий город. Потом я встал, отряхнул платье — неудобное, но красивое.

— Пошли домой. Завтра трудный день.

Дома я открыл тетрадь, но писать не стал. Только вывел одну строчку:

День двадцатый. Жуков. Одесса. Иногда жестокость — это милосердие. Но я надеюсь, что мне не придётся это проверять.

Внизу — пусто. Нечего добавить.

Я закрыл тетрадь, выключил свет. Света спала на моей кровати, свернувшись калачиком. Я лежал на раскладушке и думал о том, что мир сложнее, чем кажется. Иногда доброта — это слабость. Иногда жестокость — это спасение.

— Иди вперёд, — прошептал я. — Но не забывай, зачем ты здесь.

И закрыл глаза. Утром я встаю и после упражнений осторожно выглядываю в окно. Там стояли пацаны мелкими группами по разные стороны улицы. -Засада,- думаю я про себя.-Ну нет гады. Вы у меня еще у параш кукарекать будите. Я беру телефон и звоню в школу. -Я сегодня заболела кха кха и не прийду. Завтра выйду и принесу справку. -Хорошо,- ответили мне в трубку. Затем я звоню участковому.

Трубку взял не Соболев — другой голос, молодой, напряжённый.

— Участковый пункт №4, лейтенант Сотников слушает.

— Лейтенант, это Серебрякова Татьяна, из школы. У меня проблема: у дома группа подростков, человек десять-двенадцать. Стоят по обеим сторонам улицы, перекрывают выход. У меня есть основания полагать, что они ждут меня.

— Те самые, которых вы вчера сдали?

— Скорее всего. Но могут быть и другие. Я не могу выйти из дома, а мне нужно в школу, в кружок, по делам.

— Понял. Вызову наряд. Сидите дома, никуда не выходите. Мы подъедем через пятнадцать минут.

— Спасибо.

Я положил трубку. Света сидела на кровати, натянув одеяло до подбородка.

— Тань, что там?

— Засада, — ответил я спокойно. — Но я уже вызвала милицию. Сидим, ждём.

— А если они не уйдут?

— Уйдут. Куда денутся.

Я подошёл к окну, осторожно выглянул. Пацаны стояли, курили, переговаривались. Один — вчерашний «смотрящий» — сидел на лавочке напротив подъезда, сжимая в руке, кажется, нож. Не вытащенный, но наготове.

— Идиоты, — прошептал я. — Не понимают, что сами себе роют яму.

Через пятнадцать минут подъехала машина — не «козёл», а обычный УАЗ. Двое в форме — лейтенант Сотников (молодой, рыжий, с веснушками) и сержант (здоровый, лысый, с лицом человека, который видел всё). Они вышли, пацаны напряглись, но не разбежались.

— Всем стоять! — крикнул лейтенант. — Документы!

Я смотрел в окно, как они проверяли документы, обыскивали, кого-то усадили в машину. «Смотрящий» попытался спорить, но сержант взял его за шкирку и поднял, как котёнка. Наручники щёлкнули.

Через полчаса лейтенант позвонил в домофон.

— Серебрякова, выходите. Чисто.

Я спустилась. Сотников стоял у подъезда, записывал что-то в блокнот.

— Пятерых увезли в отделение. Остальных разогнали. Но будьте осторожны — эти могут вернуться.

— Спасибо, — сказал я. — Я буду на связи.

— Вы бы носили с собой что-нибудь для защиты. Баллончик, например.

— Ношу, — ответил я, доставая из кармана перцовый баллончик.

Он усмехнулся, кивнул и ушёл.

В школе я опоздала на первый урок. Елена Михайловна встретила в коридоре с тревогой.

— Таня, ты говорила, что заболела. А сама…

— Мне пришлось соврать, — ответил я. — У дома была засада. Я вызвала милицию, они разогнали. Простите.

Она побледнела, взяла меня за руку.

— Ты в порядке?

— Да. Со мной всё хорошо.

— Идём к директору. Он должен знать.

Директор выслушал молча, потом вызвал завуча и главу комсомола. Через час было решено: меня будут сопровождать из школы домой двое старшеклассников из комсомольского отряда. И ещё — милиция поставит машину у школы на неделю.

— Серебрякова, — сказал директор на прощание. — Вы, конечно, молодец. Но берегите себя.

— Стараюсь, — ответил я. -Ваши методы очень интересны, действуете четко и эффективно. -Я просто работаю головой. Шахматы помогают. -Разряд имеется? -Нет, но разрядники учили. В спорте мозги необходимы. Жаль не применяла их правильно. Детишки играющие в разбойников опасны, но бестолковы перед карающей рукой закона. Тут главное просто знать что делать. Это слава богу не взрослая мафия а их мелкие шестерки принеси падай. -А ты знаешь о преступной структуре. -Об этом каждый милиционер или юрист знает. Это не секрет. Правда сами пацаны о ней не знают. -А ты расскажи о ней ученикам в пятницу после уроков. Будет интересно послушать.

— Расскажу, — ответил я, глядя прямо на директора. — Если вы разрешите провести открытое занятие для старшеклассников. Не только про приёмы самообороны, но и про то, как работают эти структуры. Чтобы дети знали, куда их тянут, когда предлагают «лёгкие деньги».

Директор задумался, постукивая пальцами по столу. Завуч нахмурилась, но промолчала. Саша из комсомола кивнул — видно, идея ему понравилась.

— Хорошо, — сказал директор. — В пятницу, после шестого урока, в актовом зале. Но без фанатизма, Серебрякова. Без имён и конкретики. Только общая информация.

— Разумеется, — ответил я. — Я не собираюсь называть фамилии. Только схемы и механизмы. Чтобы дети понимали, как их вербуют, как втягивают и чем это заканчивается.

— Чем? — спросила завуч.

— Тюрьмой, — сказал я коротко. — Или смертью. Взрослая мафия не прощает ошибок. Шестёрки — расходный материал.

В классе, куда я вернулся после разговора, было тихо. Даже Петров не шутил. Света сидела, сжимая ручку так, что костяшки побелели.

— Ты правда будешь рассказывать про бандитов? — шёпотом спросила она.

— Правда, — ответил я. — Чем больше люди знают, тем меньше шансов, что их втянут.

— А тебе не страшно? Они же могут отомстить.

— Страшно, — признал я. — Но страшно не только мне. Страшно тем, кто не знает и не умеет защищаться. А я умею. И научу других.

После уроков я пошёл в библиотеку — готовиться к пятничному занятию. Нашёл старые подшивки газет, вырезки про бандитские разборки, статьи про уголовный кодекс. Ботан — тот самый тихий парень из параллельного класса — сидел за соседним столом и читал книгу по криминалистике.

— Ты тоже готовишься? — спросил я.

— Ага, — он поднял голову. — Я слышал про твоё занятие. Хочу помочь. У меня папа следователь, он дал мне кое-какие материалы.

— Покажешь?

Он кивнул и пододвинул ко мне стопку ксерокопий. Я начал читать — схемы, термины, реальные дела. Чем глубже погружался, тем холоднее становилось на душе. Но я знал — это нужно. Нужно им. Нужно всем.

Дома я снова открыл тетрадь.

День двенадцатый,.

· Директор разрешил провести открытое занятие о преступных структурах. · Ботан помогает материалами. Умный парень. · Спина: 3/10. Держусь. · Страшно, но делаю.

Внизу:

«Акеми, сегодня я понял: знание — это тоже оружие. Иногда сильнее, чем кулак. И меч за спиной.»

Я закрыл тетрадь, выключил свет. Завтра был новый день, и я знал — я справлюсь. -Может в баню пойдем девочками?- Предложила Света.- Отпарим друг друга, посплетничаем, чаю выпьем.

Глава 18

Я смотрю на нее и качаю головой. -Слава богу что без водки,- думал я про себя. Света взмолилась. -Позовем девчонок и повеселимся. Прошлая хозяйка тела уже бы лежала в больнице с переломами. А я здесь спорю со Светой о бане.

Я посмотрел на Свету, на её горящие глаза, и вздохнул. В прошлой жизни я любил баню — после тяжёлых тренировок, с вениками, с паром до костей. Но сейчас моё тело было другим. Хрупким. Больным.

— Света, — сказал я мягко. — Моя спина не выдержит жара. Врач запретил париться. Только тёплая вода, и то недолго.

— А мы не сильно, — не сдавалась она. — Тихонечко. Посидим, попьём чай. Девочки хотят с тобой просто поговорить, не только про приёмы. Ты для них… как старшая. Или как тренер.

Я задумался. Баня — это не только жар. Это ещё и место, где люди расслабляются, становятся честнее. Где можно поговорить о том, о чём в школе не скажешь. Может, это шанс узнать, что на самом деле у них на душе.

— Ладно, — сдался я. — Но без пара. И без веников. Просто посидим в раздевалке, чай попьём.

— Ура! — Света чуть не подпрыгнула. — Я сейчас позвоню Веронике, Лене, ещё паре девчонок.

— Света, — остановил я её. — Только те, кому можно верить. Никаких болтушек.

— Обижаешь, — она надула губы, но кивнула.

Через час в женской раздевалке старой бани на окраине собрались шесть человек. Я, Света, Вероника, Лена, тихая Таня из параллельного класса и Ира — та самая лейтенант из уголовного розыска, которую я пригласил на кружок.

— Ирина, вы как здесь? — удивился я.

— А вы меня пригласили, — улыбнулась она. — И потом, я тоже девочка. Иногда хочется просто посидеть с нормальными людьми, без погон.

Я разлил чай в пластиковые стаканчики. Света достала домашнее печенье — мать напекла с вечера. Вероника принесла варенье из смородины. Посидели, помолчали.

— Тань, — начала Лена. — А ты не боишься, что тебя из-за этих лекций… ну, тронут?

— Боюсь, — честно ответил я. — Но если я замолчу, они победят. А я не хочу, чтобы побеждали такие, как те, кто напал на Свету.

— Я бы хотела быть такой же смелой, как ты, — тихо сказала Таня. — Но у меня не получается. Я даже в глаз посмотреть не могу тем, кто меня обижает.

— Не надо быть мной, — ответил я. — Надо быть собой. Но знать, что делать, если придётся защищаться. И знать, что ты не одна.

Ирина молчала, но я видел — она внимательно слушает. Потом сказала:

— У нас в отделе таких, как вы, называют «народными дружинниками». Только вы не при исполнении, а по зову сердца. Это дорогого стоит.

— Не дороже вашей работы, — ответил я. — Вы каждый день рискуете жизнью. А мы — так, иногда.

— Иногда — это каждый день, — усмехнулась она. — Вы даже не представляете, сколько заявлений от девчонок приходит после ваших кружков. «Хочу научиться, как Серебрякова». Это уже движение, Таня.

Я не знал, что ответить. Просто допил чай и посмотрел на своих девчонок. Они сидели, пили чай, ели печенье и, казалось, забыли о страхе. Хотя бы на час. Девчонки убежали в парилку. Я остался один с мыслями. Я точно влип неосознанно в борьбу с местной бандой. Это слава богу не Казань и банды не здесь не о оборзевшие. Но опасные. С ними нужно действовать решительно. Дружина, милиция и комсомол это хорошо. Но расчитывать лишь на них тоже так себе дело. Милиция на меня одного работать не станет. Дружина ограничена в возможностях. А комсомол сам уже подгнивает. Наверняка тайком джинсовку варят. Все таки придется создавать свою группу для защиты. -Тань,- отвлекла меня от мыслей подбежавшая Лена. Она была вся красная после парилки. -Явно о чем то поговорить хочет,-Думаю я про себя.- А точнее о ком-то. Точно как моя бывшая жена. Добрая, заботливая, но ща счастье покорится. -Как у тебя дела с Петровым? Она смутилась. Не ожидала. -Ну, эээ,- замялась покраснев она. -Мальчишки,- закатываю я глаза.- Они дураки в этом плане. Живут в своем мире животных считая себя волками, а нас глупыми ланями. Но ты действуй осторожно и мягко. Задобри, подсади и возьми в оборот. Она еще сильнее покраснела. Она этого не ожидала. -Будь я парнем, я бы тебя на руках носил. Такие девушки как ты мечта. Только парни это поздно понимают. Смущение увеличилось. -Сядь уже, пока обморок не охватил.

Лена плюхнулась на лавку рядом, все ещё красная — то ли от жара, то ли от смущения. Я подвинул ей стакан с остывшим чаем.

— Выпей. И рассказывай.

Она сделала глоток, помолчала, потом выпалила:

— Он на меня даже не смотрит. Только на тебя. Все время на тебя.

— Петров? — уточнил я, хотя и так знал.

— Ну да. Я ему и так, и этак, а он… — она махнула рукой. — Тань, ты же не хочешь с ним встречаться?

— Лена, — я взял её за руку. — Посмотри на меня. У меня спина сломана, график расписан по минутам, и я сплю на раскладушке, потому что мою кровать заняла Света. Мне не до романтики. И Петров мне нужен как парень — меньше всего.

— Тогда почему он на тебя запал?

— Потому что я его отшила, — усмехнулся я. — Мужчины — они как дети. Им подавай то, что не даётся. А ты рядом, добрая, заботливая. Ты — настоящая. А я — картинка с обложки, которая скоро исчезнет.

— Не исчезнешь, — твёрдо сказала Лена.

— Исчезну, — ответил я. — Вылечу спину и уеду на сборы. А ты останешься здесь. И он останется. И ты будешь жалеть, что не сказала ему главного, когда был шанс.

Она замолчала, сжав губы. Потом спросила:

— А что говорить?

— Правду. «Ты мне нравишься, Петров. Но я не буду бегать за тобой. Если хочешь — подходи сам. А нет — иди лесом». И всё.

— А если он не подойдёт?

— Значит, не твой. Но ты хотя бы попробовала.

Лена выдохнула, кивнула. Встала, поправила полотенце на голове.

— Ты странная, Серебрякова. Но, наверное, ты права.

— Я всегда права, — усмехнулся я. — Иди уже, а то девчонки заждались.

Она ушла в парилку, а я остался сидеть, глядя на запотевшее окно. В голове крутился план. Своя группа. Не дружина, не комсомол — своя. Тихо, без шума. Те, кому можно верить. Петров? Пока нет. Он ещё мальчишка. Ирина? Она милиционер, у неё свои задачи. А вот Ботан — да. Света — да. Вероника — да. И ещё пара девчонок, которые не боятся смотреть в глаза опасности.

Я достал из кармана ручку и на салфетке написал:

Список:

1. Ботан — голова. 2. Света — связь. 3. Вероника — сила. 4. Лена — разведка (она незаметная, все её не замечают). 5. Я — мозг и кулаки.

Потом подумал и дописал: «Петров — резерв. Когда повзрослеет».

Девчонки вышли из парилки — красные, весёлые, с мокрыми волосами. Света плюхнулась рядом, заглянула в салфетку.

— Это что?

— План, — ответил я, сворачивая и пряча в карман. — Никому ни слова.

Она кивнула, не спрашивая больше. Девчонки начали свои обычные сплетни обо всем. -Говорят что ты доклад о бандах делать будешь?- Заговорила со мной Ира делая глоток. -Да, раздумываю как этот доклад сделать полезным, а не просто для вида. -И что придумала? -Нужны гости из криминальной структуры. Бывшие сливки что исправились или отшитые пацаны, что объяснят как все на самом деле устроено. Меня они слушать будут в пол уха. А вот бывших сидаков будут внимательнее. -А отшитого? -Только дети. Я делаю глоток. -Интересная ты личность-Заговорила она. -Обычно такие ломаются, а ты борешься. -Со дна только два пути. Закопаться или всплыть,- спокойно отвечаю я.- Спортсмен плывет лишь вверх. Настоящий. -И при всплытии ты решила подраться с хищниками. -Они сами нападают,- отвечаю я.-Если с ними не бороться. Скоро как в Америке роятся не подвластные государству районы. -А в Америке такие есть?- Удивилась она. -В Северной и Южной. Так же как и в западной Европе и Азии. Не Камунистической. Она была в шоке. -Редко встретишь тех кто говорят о Западе плохо. -А там нет ничего хорошего. Поездишь по миру и не то еще увидишь. Ира тяжело вздыхает. -Ты даже здесь серьезна. -Восстановится не легко. Она немного призадумалась, а потом посмотрела на меня. -Пойдем, над волосами твоими поработаю. А то ты в бане и лишь сидишь и плешь чай. Неправильно это.

Я хотел отказаться — привык, что в этом теле всё делаю сам, без чужой помощи. Но Ира уже взяла расчёску и полотенце, подошла сзади и начала аккуратно распутывать мои волосы. Девчонки затихли, наблюдая.

— У тебя красивые волосы, Тань, — сказала Лена. — А ты их всё в хвост затягиваешь.

— Спортивная привычка, — ответил я. — Волосы не должны мешать.

— А ты когда-нибудь делала причёску? Ну, красивую? — спросила Вероника.

— Нет, — честно признался я. — В гимнастике не до красоты. Только функциональность.

— Тогда сегодня я тебя причешу, — твёрдо сказала Ира. — Как человека.

Я вздохнул, но спорить не стал. Ира заплела мне французскую косу — аккуратно, туго, но не больно. Девчонки ахнули.

— Тань, ты красавица! — сказала Света.

Я посмотрел в мутное зеркало. Непривычно. Но, наверное, красиво.

— Спасибо, — сказал я Ире. — Давно меня так не причёсывали.

— Мама?

— Некогда ей было. Работа, заботы. Я сама.

Ира кивнула, села рядом.

— Знаешь, Тань, ты очень взрослая для своих лет. Иногда мне кажется, что я разговариваю не с шестнадцатилетней девчонкой, а с человеком, который прожил две жизни.

— Может, так и есть, — усмехнулся я. — Только я сама ещё не поняла.

Мы ещё посидели, допили чай. Девчонки обсуждали учителей, мальчишек, платье. Я слушал вполуха, думая о своём. О докладе. О группе. О том, что впереди — ещё много работы.

Домой я вернулся поздно. Света осталась у Вероники — они сегодня подружились окончательно. Я сидел на кухне, смотрел на свою косу в отражении окна и думал: «Может, я слишком много о себе думаю. Может, пора просто жить?»

Но тут же одёрнул себя: нельзя. Не время.

Я расплёл косу, расчесал волосы и лёг спать. День тринадцатый.

· Баня. Ира заплела мне косу. Девчонки сказали, что красиво. Непривычно. · Разговор о Западе, о бандах, о будущем. Ира слушала внимательно. · Завтра — пятница. Доклад. Я должен быть готов.

Внизу:

«Акеми, сегодня я почувствовал себя почти нормальной девочкой. Всего на час. Но это было приятно. Спасибо Ире.»

Я закрыл тетрадь, выключил свет. За окном шумел ветер, но мне было спокойно. Потому что я знал — даже в этой войне есть место для простой человеческой теплоты.

— Иди вперёд, — прошептал я. — И не забывай иногда быть просто собой.

И закрыл глаза.

Глава 19

Несколько дней у меня прошли как по плану, весь день был расписан. Подьем,тренировка, завтрак, школа, кружок, обед, библиотека, тренировки, бассейн, сбор материала и сон. Девчонки помогали, кто чем мог и даже Петров подключился. Привел знакомого отшитого. Парня звали Толик. Ему было лет восемнадцать, но выглядел он на все двадцать пять — жёсткое лицо, татуировки на пальцах («паук» и «крест»), взгляд исподлобья. Он пришёл в спортзал после уроков, когда я разбирал с девчонками удары ногами. Петров вёл его под руку, как конвоир.

— Тань, это Толик. Он… ну, он раньше был в одной группе.

— Был, — поправил Толик, отряхивая куртку. — Теперь я никто. И это хорошо.

Я посмотрел на него внимательно. Не врал. Глаза чистые, хоть и уставшие.

— Спасибо, что пришёл, — сказал я. — Ребятам нужна правда. Не из газет, не от учителей. От того, кто был внутри.

— А ты не боишься, что после этого меня найдут? — спросил он, криво усмехнувшись.

— Боюсь, — честно ответил я. — Но если ты согласился прийти, значит, тоже боишься. И хочешь, чтобы другие не повторяли твоих ошибок.

Он помолчал, потом кивнул.

— Ладно. Что рассказывать?

— Всё, — ответил я. — Как затягивают, как проверяют, как ломают. И как выходят. Если выходят.

Мы договорились, что Толик выступит в пятницу. Без фамилий, без кличек — только схемы и механизмы. Он согласился, но попросил не показывать его лицо — будет сидеть в последнем ряду, говорить через меня. Я согласился.

— Ты странная девчонка, Серебрякова, — сказал он на прощание. — Но, может, из тебя выйдет толк.

— Уже выходит, — ответил я.

Вечером — снова тетрадь. Писал быстро, почти не думая.

День двадцать пятый.

· Толик. Бывший. Согласился помочь. Будет говорить через меня. · Петров привёл его — молодец. Значит, не только на девчонок смотрит. · Доклад готов на восемьдесят процентов. Осталось структурировать. · Спина: 3/10. Держусь.

Внизу:

«Акеми, сегодня ко мне пришёл тот, кто выбрал жизнь. Это дорогого стоит. Надеюсь, его пример спасёт других.»

Я закрыл тетрадь, выключил свет. Завтра — пятница. Доклад. Я должен быть готов.

— Иди вперёд, — прошептал я. — И не бойся просить помощи у тех, кто был в аду.

И закрыл глаза. На следующий день меня Ира сразу же приехала и забрала меня в участок. Где меня ждал участковый с каким то набитым наколками бандитом. Стериотипная дегенеративная морда. -Это бывший криминальный авторитет Череп. Заинтересован твоей лекцией. Хочет поучаствовать. Настал тот самый день. Я стою за занавесом, одетый в деловой костюм. Волосы собраны в пучек( а точнее девчонки собрали, даже накрасить). На это мероприятие пришло людей больше ожидаемого. Пришли не только ученики. Но и паромные члены включая местного главу комсомола, милиции и даже мэр. Милиционеры с дружинниками стояли у сцены в качестве охраны. Пришли даже те самые пацаны ( хотят сорвать лекцию). -Будь спокоен и осторожен,- говорю я себе. Смотря через шторку на толпу. Я захожу выхожу из-за штор на трибуну стуча каблуками. Да на мне каблуки ( девчонки). Я спокойно подхожу к трибуне

Я встал за трибуной, поправил микрофон — старый, советский, с потрескавшейся сеткой. Зал затих. В первом ряду — директор, завуч, глава комсомола Саша, участковый Сотников, Ира в форме и сам мэр — лысеющий мужчина в сером костюме, с усталыми глазами. В задних рядах — те самые пацаны, человек пятнадцать, сдвинувшись в кучу. Их главарь — тот самый «смотрящий» — сидел, развалившись на стуле, и криво улыбался.

— Здравствуйте, — сказал я в микрофон. Голос звучал ровно, без дрожи. — Меня зовут Татьяна Серебрякова. Я ученица девятого класса, гимнастка, инструктор кружка самообороны. И сегодня я буду говорить о том, о чём обычно молчат.

Я сделал паузу, обводя взглядом зал.

— О преступных структурах. О том, как они работают. Как затягивают детей. И чем это заканчивается.

Пацаны зашептались. «Смотрящий» хмыкнул, но я продолжил:

— Я не буду называть фамилии и клички. Не буду давать конкретных имён. Но я расскажу схемы. Потому что знание — это оружие. И сегодня у меня есть помощники, которые знают о системе изнутри.

Я кивнул в сторону кулис. Толик вышел — в чёрной толстовке с капюшоном, низко надвинутом на лицо. Он сел на стул в углу сцены, сложил руки на коленях.

— Этот человек был внутри. Он вышел. И он расскажет вам правду, которую не найдёшь в газетах.

Толик заговорил — тихо, но в зале стояла такая тишина, что было слышно каждое слово.

— Меня втянули в пятнадцать лет. Сказали — «будешь своим», «поможешь старшим», «деньги лёгкие». Первое задание — передать свёрток. Второе — стоять на шухере. Третье — ударить человека, который не заплатил дань. А потом — уже не остановиться. Потому что выход — только два: тюрьма или смерть.

Он снял капюшон. Пацаны в зале напряглись — некоторые узнали его.

— Я выбрал тюрьму. Срок — пять лет. Вышел — друзей нет, семьи нет, работы нет. Но я живой. А те, кто остался, — кто в земле, кто на зоне навсегда.

Он замолчал. Я снова подошёл к микрофону.

— Это не сказка. Это реальность. И сейчас я приглашаю человека, который был по ту сторону баррикад. Который знает, как думают те, кто командует.

Я кивнул в другой угол сцены. Череп вышел медленно, тяжело. Без своей обычной бандитской развязности — собранный, серьёзный. Он подошёл к микрофону, посмотрел на пацанов в зале.

— Я был авторитетом, — сказал он глухо. — Держал районы, собирал дань, решал вопросы. Думал — я король. А оказался — пешка. Которую в нужный момент скинули. Сидел, лечили туберкулёз, хоронил пацанов, которые верили мне. А теперь выхожу к вам и говорю: не лезьте. Не повторяйте. Это дорога в никуда.

«Смотрящий» вскочил.

— Врёшь! Ты просто ссышь! Менты тебя заставили!

Череп посмотрел на него холодно.

— Если бы я ссыл, я бы сейчас сидел в тепле и пил пиво. А я здесь, перед всей школой, говорю правду. Потому что одного из тех, кто меня сдал, я сам закопал. И до сих пор снятся. Ты этого хочешь?

Пацан сел, побледнев. Зал молчал.

Я подошёл к микрофону последним.

— У вас есть выбор. Вы можете остаться теми, кто строит свою жизнь. Или стать теми, кто её теряет. Я выбрала спорт. Эти люди выбрали выход. А вы? Решать вам. А теперь я вам расскажу как реально устроен криминальный мир, и кто в нем на самом деле. На сцену выкатили доску с мелом. Знание сила. И мне придется им объяснять структуру.

Я взял мел, повернулся к доске и начал рисовать схему. Зал затих — даже пацаны перестали перешёптываться. Череп стоял рядом, скрестив руки на груди, и внимательно слушал. Толик сидел в углу, низко надвинув капюшон.

— Воровской закон, — сказал я, рисуя круг наверху, — это не романтика. Это жёсткая иерархия. На самом верху — воры в законе. Их единицы. Они не машут кулаками и не стреляют. Они решают судьбы. Деньги, власть, территории — всё через них.

Я нарисовал стрелку вниз.

— Ниже — так называемые «смотрящие» по городам и районам. Они собирают дань, решают споры, следят за порядком. Но они тоже не герои. Они — менеджеры. Их задача — приносить деньги наверх.

Ещё одна стрелка.

— Дальше — бригадиры. Те, кто командует группами. У них уже есть реальная власть на улице. Они руководят «шестёрками» — теми, кто бегает, угрожает, бьёт, собирает долги. Шестёрки — расходный материал. Их меняют каждые полгода-год: кто-то садится, кого-то убивают, кто-то просто вылетает как отработанный материал.

Я повернулся к залу. Пацаны в задних рядах напряглись.

— А знаете, кем становятся те, кто отказывается подчиняться? — спросил я. — Никем. Их либо убивают, либо калечат, либо они всю жизнь прячутся. Выхода нет. Только вверх — но туда не пускают, потому что места заняты. Или вниз — в могилу, в тюрьму, в забвение.

Я положил мел и посмотрел на «смотрящего». Он сидел, сжав кулаки, но молчал.

— Вы думаете, что если будете крутыми, то станете ворами в законе? — спросил я. — Не станете. Потому что для этого нужно родиться в определённой семье, иметь связи, деньги, которые у вас никогда не будут, потому что вы — шестёрки. Максимум, что вы получите, — это срок и кличку «отработанный материал».

Череп шагнул вперёд.

— Она права, — сказал он глухо. — Я был бригадиром. Думал, что я крутой. А когда меня сдали, никто не заступился. Те, кому я приносил деньги, просто купили себе новые машины. А я сидел и думал: «Зачем я это делал?»

Он повернулся к пацанам.

— Вы ещё можете выскочить. Пока не поздно. Учитесь, работайте, уезжайте. Но не лезьте в эту грязь. Она прилипает навсегда.

В зале повисла тишина. «Смотрящий» медленно встал. Его приятели напряглись, но он поднял руку, останавливая их.

—Ты думаешь, что мы поверим в эту глупость,- слегка улыбнулся он. -Мне все равно во что ты поверишь,-спокойно, но строго отвечаю я.-Моя цель предупредить. И я это делаю. Парень начал злится. -Ты врешь, ты хочешь заманить нас в комсомол и заставить служить нас вашей гнилой системе. -Я не комсомолка. Даже пионеркой не была. У спортсменов нет на это времени. У него начал появляться оскал. -Мы единственные здесь нормальные. Мы братство. Каждый за каждого… -Пока кто-то не начнет тонуть,- спокойно отвечаю я.- Ваше хваленное « слово» это звук, который ничем не закреплен. -Он закреплен словом.

Я усмехнулся, глядя прямо на «смотрящего».

— Словом, говоришь? А кто поручится за того, кто сегодня вечером попадёт в милицию? Кто заплатит адвокату, когда его подставят? Кто будет ждать его, когда он выйдет через десять лет? Такое «братство» я видела. Оно держится на страхе. А страх — это не уважение. Это цепь. И тот, кто её держит, в любой момент может дёрнуть.

Парень побледнел. Я продолжил, не давая ему опомниться:

— Вы думаете, что воры в законе — это рыцари без страха и упрёка? Нет. Это бизнесмены от крови. Они продадут вас за мешок долларов и даже не поморщатся. Вы для них — инструмент. Расходный материал. Как иголки для шприца — одноразовые.

Череп молчал, но я видел, как сжались его кулаки. Он знал, о чём я говорю.

— А теперь представьте, — сказал я, обводя взглядом зал, — что будет, если завтра кто-то из вас откажется выполнять приказ. Что скажут ваши «братья»? Заступятся? Или отвернутся, чтобы самим не попасть под раздачу?

«Смотрящий» молчал. Его приятели опустили глаза.

— Не надо отвечать сейчас, — сказал я мягче. — Просто подумайте. Ваша жизнь — ваша. Не моя, не Черепа, не мэра. Только ваша. И вы имеете право выбирать: быть шестерёнкой в чужой машине или человеком, который сам строит свою дорогу.

Я отошёл от трибуны. Зал молчал. Потом кто-то хлопнул — один, другой, третий. Аплодисменты нарастали. «Смотрящий» резко развернулся и пошёл к выходу, его компания — за ним.

У двери он остановился, обернулся.

— Ты заплатишь за это, Серебрякова, — сказал он тихо, но так, что услышали все.

— Буду ждать, — ответил я.

Он ушёл. Ира подошла ко мне, взяла за руку.

— Ты идиотка, — сказала она без злобы. — Он ведь серьёзно.

— Знаю, — ответил я. — Но если бы я боялась таких, как он, я бы до сих пор лежала на ковре и ждала, когда меня сломают окончательно.

Она вздохнула, но не отпустила мою руку. Люди стали расходится. -Ты посмела сомнение в рядах пацанов,- заговорил Череп.- В опасную игру играешь. -Вся моя жизнь это опасная игра. Кто-то же должен в нее играть, пока в е в кустах сидят как зайцы. Череп ухмыльнулся. -Это было замечательно,-заговорил подошедший мэр.- Вы его не испугались. -Матерые гимнастки куда страшнее глупого сопляка. -Странно что вы не в комсомоле еще. -Я пионеркой не была, что тут комсомол. -Это не проблема для чемпионов,- влез в разговор глава комсомола.-Ты отслужила стране достойно и отслужишь дальше.

Я посмотрел на главу комсомола — Саша стоял, поправляя галстук, и улыбался той самой дежурной улыбкой, которая у меня всегда вызывала подозрение.

— Я не служу, — ответил я спокойно. — Я работаю. На себя. На своих девчонок. На тех, кто хочет защищаться, а не прятаться.

— Но ты могла бы сделать больше, — не сдавался он. — Комсомол даёт ресурсы. Помещения, транспорт, связь с милицией, с городской администрацией.

— У меня уже есть и помещения, и связь, — ответил я. — И я не хочу, чтобы меня использовали как знамя. Я не флаг, Саша. Я человек.

Мэр кашлянул, привлекая внимание.

— Татьяна, никто не собирается вас использовать. Но ваша энергия, ваши идеи… они могут принести пользу не только школе, но и городу.

— Польза уже есть, — ответил я. — Кружок самообороны, открытая лекция, девочки, которые перестали бояться ходить по улицам. Что ещё нужно?

— Организационная поддержка, — вступил Саша. — Юридическая, финансовая. Вы же не сможете вечно покупать баллончики за свой счёт.

Он был прав. И это бесило.

— Ладно, — сказал я после паузы. — Я подумаю. Но без обязательств. И без партбилетов.

— Договорились, — Саша протянул руку. Я пожал.

Череп хмыкнул.

— Смотри, Серебрякова, комсомол — та же мафия. Только воруют по-другому.

— Все воруют, — ответил я. — Вопрос — кто и зачем. Я буду воровать ваше время, чтобы учить девчонок не бояться. Это меня устраивает.

Он засмеялся — впервые за вечер искренне, без надрыва.

— Ты опасная, Серебрякова. Но, чёрт возьми, нужная.

После разговора я пошёл в раздевалку — переодеваться. Девчонки ждали, сидя на скамейках.

— Ну что? — спросила Света.

— Ничего, — ответил я. — Война продолжается. Но сегодня мы выиграли бой.

Они заулыбались. Даже Вероника, которая обычно была серьёзной, кивнула.

— Тань, ты молодец, — сказала Лена. — Я бы на твоём месте от страха умерла.

— Не умерла бы, — ответил я. — Просто ещё не знаешь, на что способна.

Дома — тетрадь.

День пятнадцатый.

· Мэр и комсомол — хотят приручить. Не дамся. · Череп сказал, что комсомол — та же мафия. Возможно, он прав. Но пока они полезны. · Девчонки ждали меня в раздевалке. Это дорогого стоит. · Спина: 4/10. Устал, но держусь.

Внизу:

«Акеми, сегодня ко мне пришли те, кто хочет власти. Я сказал им "подумаю". Это не отказ и не согласие. Это игра. А в игры я умею.»

Я закрыл тетрадь, выключил свет. Завтра — суббота. День отдыха. Но я знал — отдыхать не придётся. Слишком много дел.

— Иди вперёд, — прошептал я. — И не дай себя сломать ни бандитам, ни чиновникам.

И закрыл глаза.

Глава 20

-Поздравляю с победой в битве,- заговорила сидящая за Сеги Акеми. Вокруг стояло кладбище Японское кладбище с обелисками стоящими почти в ряд. Акеми сидела рядом с обелиском с именем « 明美». -Это место моего вечного покоя.

Я замер. Кладбище — не то, которое я видел в прошлой жизни, а другое, чужое. Камни с иероглифами, узкие проходы, тишина, нарушаемая только ветром. Акеми сидела на корточках у обелиска, гладя рукой холодный камень.

— Ты умерла? — спросил я, подходя ближе.

— Давно, — ответила она, не оборачиваясь. — В той жизни, которая была до твоей. Меня убили. Одноклассники. За то, что я была сильной. За то, что не боялась.

Она повернулась, и я увидел её лицо — не суровое, как в прошлые сны, а уставшее, почти прозрачное.

— Я лежу здесь уже десять лет. И каждый день смотрю, как живые повторяют мои ошибки. Как бьют тех, кто слабее. Как боятся тех, кто сильнее. Как молчат, когда надо кричать.

— Поэтому ты приходишь ко мне? — спросил я.

— Поэтому, — она встала, отряхнула юбку. — Ты не молчишь. Ты дерёшься. Ты не боишься умереть. Но боишься не успеть.

Я молчал. Потому что она была права.

— Я не могу вернуться, — сказала она тихо. — Но я могу помогать тем, кто ещё жив. Ты — мой меч, Татьяна. Мой живой меч. Не сломайся. Она повернулась в сторону своей могилы и вытащила из ее верхушки вытащила два стакана Саке. -Самое печальное, что меня убил тот кого я любила ради повышения в банде. И самое обидное, что он далеко пошел. -И он счастлив? -Нет, ни дня не подходит чтобы он молил духов о моем покое. Даже дочери нашей дал мое имя. Такая же бойкая как и я. Я ей подарила часть моего духа. Пусть помучается. Она преподнесла мне стакан. -За мой покой. Чокнемся. -Я думал, что за упокой не чокаются. -Не в моем случае.

Я взял стакан. Саке было холодным, как утренний туман над этим кладбищем. Акеми смотрела на меня с лёгкой усмешкой, но в глазах её стояла такая глубокая печаль, что у меня перехватило дыхание.

— За твой покой, — сказал я и чокнулся.

Мы выпили. Саке оказалось сладковатым, с горчинкой — как память. Акеми отставила стакан, снова села на корточки у обелиска.

— Он приходил сюда, — сказала она тихо. — Через год после того, как меня закопали. Стоял на коленях, бился головой о землю. Звал меня. А я смотрела и молчала. Потому что простить не могла. И не простила.

— А сейчас?

— Сейчас я почти забыла его лицо, — она провела пальцем по иероглифам своего имени. — Но помню его руки. Те, которые держали нож.

Я молчал. Что тут скажешь?

— Не повторяй моих ошибок, Таня, — сказала она, поворачиваясь ко мне. — Не влюбляйся в тех, кто может предать. Не верь тем, кто обещает золотые горы. И не думай, что ты бессмертна.

— Я не думаю, — ответил я. — Я просто делаю то, что должна.

— Знаю, — она улыбнулась, и в этой улыбке была такая горечь, что я почувствовал её на своих губах. — Поэтому я с тобой. Поэтому ты меня видишь. Мёртвые не уходят полностью. Они остаются в тех, кто помнит. И в тех, кто продолжает их дело.

Она встала, подошла ко мне и положила руку на плечо — холодную, почти невесомую.

— Твоя спина болит, — сказала она. — Я знаю. Но ты держишься. Держись дальше. И не дай им сломать тебя. Ни бандитам, ни чиновникам, ни тем, кто будет говорить, что ты слишком много на себя берёшь.

— А если я не справлюсь?

— Справишься, — твёрдо сказала она. — Ты — моя надежда. Моя последняя надежда.

Она отступила, и кладбище начало таять, как утренний туман. Обелиски стали прозрачными, иероглифы — расплываться.

— Акеми! — крикнул я. — А если я встречу твою дочь? Что ей сказать?

— Скажи, что мама её любит, — донеслось издалека. — И что она гордится ею.

А потом всё исчезло. Я стоял в пустоте, держа в руке пустой стакан.

Проснулся я от того, что Света трясла меня за плечо.

— Тань, ты опять стонал во сне. Приснилось что-то?

— Да, — ответил я, садясь. — Приснилось. Но теперь всё хорошо.

Я встал, подошёл к окну. За стеклом занимался рассвет, и я знал — этот день будет трудным. Но я справлюсь.

— Иди вперёд, — прошептал я. — И не забывай тех, кто остался позади.

И пошёл на кухню — завтракать. За завтраком я начал думать о действиях. Я встрял в неприятную борьбу, что повлияет на ход истории. Если я одолею ОПГ, то нанесу сильный удар криминалу и сделаю жизнь в городе спокойной и врагов станет больше. Назад пути уже нет и нужно бороться. Для начала создать реальную группу обороны или точнее банду. Эти ублюдку способны на все. Даже напасть на учениц, чтобы запугать. Как я помню из прошлой жизни, они пока что будут выжидать. Но нужно принять минимальную сферу безопасности. Для начала пусть побудут у меня, пока я буду обдумывать дальнейшие планы. Влип по полной.

Я отодвинул тарелку, достал тетрадь и начал писать. Не план — схему. Сеть. Тех, кто сможет прикрыть спину, когда придёт время.

Света сидела напротив, смотрела на меня с тревогой.

— Тань, ты чего?

— Думаю, — ответил я. — Если они нападут на одну из вас, я не успею. Нужна система. Группы по двое, маршруты, сигналы. У каждого в кармане — баллончик и свисток. Если кто-то не вышел на связь — поднимаем тревогу.

— Ты серьёзно?

— Я никогда не была серьёзнее.

Я набросал на листе имена:

Боевая группа (быстрое реагирование):

· Я — координация, ударная сила. · Петров — связь с пацанами, разведка. · Толик — внешний наблюдатель, бывший, знает их повадки. · Череп — информация, контакты в криминальной среде (осторожно, проверять).

Группа прикрытия (девчонки):

· Света — связь между всеми. · Вероника — силовая поддержка, она уже неплохо держит удар. · Лена — наблюдение, она незаметная, её не замечают. · Ира (лейтенант) — милицейское прикрытие, но только в крайнем случае.

Резерв:

· Ботан — аналитика, сбор информации. · Саша (комсомол) — ресурсы, но не доверять полностью.

— Это война, — сказал я, закрывая тетрадь. — Не хотел, но выбора нет.

— А мы? — спросила Света. — Мы тоже будем воевать?

— Вы будете выживать, — ответил я. — А воевать — я. И те, кто согласится.

Она побледнела, но кивнула.

— Я с тобой.

— Знаю, — я взял её за руку. — Поэтому ты в списке.

День прошёл в хлопотах. Я обзвонил всех, кто был в списке, объяснил ситуацию. Петров согласился сразу — сказал, что должен. Толик — после долгого молчания в трубке. Череп — усмехнулся и сказал: «Ты смелая, Серебрякова. Я с тобой. Но если что — я не стреляю».

— А я и не прошу, — ответил я.

Ира приехала через час. Выслушала, покачала головой.

— Ты влипла по полной, Таня.

— Знаю, — ответил я. — Но назад уже нельзя.

Она вздохнула, достала из кармана свой личный номер.

— Звони в любое время. Если не возьму — оставляй сообщение.

— Спасибо.

Вечером я сидел на кухне, пил чай и смотрел на свои записи. Война. Настоящая, не на ковре. И я — в центре.

— Иди вперёд, — прошептал я. — Даже если это война.

И закрыл тетрадь. Впереди ждал уроки и кружок. Сегодня я девочкам рассказывал, как вести себя на улицах, когда к ним пристают посторонние. Даже сценку разыграли. -Помните девочки, самое главное это спокойствие. Они не должны видеть что вы напуганы. Девочки кивали. -Теперь так,- я строго посмотрел на них.-Сейчас вы должны связаться с родителями и попросить их за рать вас. Если не смогут. Скажите что переночуете у меня. Сейчас надо действовать осторожно. Я никого без взрослого не отпущу.

Девочки закивали, но я видел — не все поняли серьёзность. Лена уже достала из кармана мелочь и пошла к телефону-автомату в коридоре. Вероника стояла, сжимая свой новенький баллончик, и смотрела в окно.

— Вероника, — позвал я. — Ты поняла?

— Поняла, — ответила она, не оборачиваясь. — Звонить некому. Отец в командировке, мать — на работе до ночи.

— Оставайся у меня. Или у Светы. Решишь сама.

Она кивнула.

— Я останусь у тебя. Спокойнее.

Света уже звонила своей матери — объясняла коротко, без лишних слов. Потом подошла ко мне.

— Сказала, что ночую у тебя. Она даже не спросила почему.

— И хорошо, — ответил я. — Меньше вопросов.

После кружка мы вышли на улицу — нас было четверо: я, Света, Вероника и Лена. Петров ждал у входа, нахохлившись в своей куртке.

— Провожу вас, — сказал он. — Толик на подстраховке, идёт сзади.

— Умница, — кивнул я. — Пошли.

Дорога до дома заняла двадцать минут. Мы шли быстро, молча, иногда переглядываясь. Никто не напал, никто не окликнул. Но напряжение висело в воздухе, как перед грозой.

У подъезда Петров остановился.

— Тань, ты как? — спросил он тихо.

— Нормально, — ответил я. — Спасибо за помощь.

— Я не брошу, — сказал он. — Знаешь же.

— Знаю, — я посмотрел ему в глаза. — Поэтому ты в списке.

Он усмехнулся, кивнул и ушёл в темноту.

Дома я уложил девчонок — Света на моей кровати, Вероника на раскладушке, Лена на полу на матрасе. Сама села на кухню, открыла тетрадь.

День шестнадцатый.

· Кружок: учила девочек спокойствию. Это важнее ударов. · Петров провожал. Толик — замыкал. Система работает. · Девчонки ночуют у меня. Так безопаснее. · Спина: 4/10. Устал, но держусь.

Внизу:

«Акеми, сегодня я стал для них стеной. Надеюсь, я достаточно прочен.»

Я закрыл тетрадь, выключил свет. В комнате было тихо — только дыхание спящих девчонок. Я сидел в темноте и думал: сколько ещё таких ночей впереди? Сколько битв?

— Иди вперёд, — прошептал я. — Даже если ты — единственная стена между ними и тьмой.

Глава 21

Неожиданные звуки работы дверного замка вывели меня из мыслей. -Кто это может быть?- Быстро задумался я.- Девоски и мама спят. Здесь больше…. И тут я понял. -Это проникновение,- резко говорю я слерживая крик Я вскакиваю со стула и бегу к двери. И подпираю ее ближайшим стулом. Затем смотрю в глазок. Пятеро парней. Один взламывает. Четверо ждут и курят. Без лишних слов я бегу к девчонкам. Будем сражаться. -Встаем девочки,- быстро, но тихо выкрикиваю я, начав их пинками будить. -Ты что делаешь?- Возмущается Света. -К нам пытаются проникнуть Пацаны, возможно хотят убить. Срочно баррикадируемся. Ты Лена буди маму и звоните в милицию. Быстро. Каждый вооружается как чем может.

Я схватил тяжелую скалку с кухонного стола, Вероника — нож для хлеба, Света — перцовый баллончик. Лена побежала в спальню к матери.

— Тётя Надя! Проснитесь! Кто-то ломает дверь!

Мать выскочила в халате, бледная, с расширенными глазами.

— Что? Кто?

— Пацаны, — коротко бросил я. — Звоните в милицию. Срочно.

Она метнулась к телефону. Лена схватила кочергу из угла.

Я подбежал к входной двери — стул уже трещал под напором. Замок хрустнул.

— Отходите! — крикнул я девчонкам. — В коридор, за угол!

Дверь распахнулась. Первый — здоровый, в спортивном костюме, с монтировкой в руке. За ним — ещё четверо. Я не стал ждать. Швырнул скалку первому в лицо, он взвыл, схватился за нос. Второй шагнул вперёд — я ударила его ногой в пах, третий получил баллончиком в глаза от Светы, которая подскочила сбоку.

— Суки! — заорал четвёртый, вытаскивая нож.

Вероника выскочила из-за угла и ударила его по руке хлебным ножом — плашмя, но с такой силой, что нож вылетел на пол. Я добила его коленом в живот.

Пятый попятился к выходу, наступил на порог и споткнулся. Лена с кочергой нависла над ним.

— Вали отсюда! — крикнула она.

Он выскочил в подъезд. За ним — остальные, хромая и матерясь.

Я захлопнула дверь — замок был сломан, но дверь закрылась. Подпёрла её стулом и шкафом, который мы втроём придвинули.

— Всё, — выдохнула Света, опускаясь на пол. — Они ушли.

— Не ушли, — ответил я. — Они вернутся. Надо укрепляться.

Через десять минут приехала милиция — Ира и Сотников. Осмотрели дверь, записали показания. Пацанов уже не нашли — сбежали через дворы.

— Таня, — сказала Ира, глядя на меня с усталостью. — Вам нужно временно уехать. Это не шутки.

— Не уеду, — ответил я. — Это моя территория. Мои девочки. Моя война.

Она вздохнула, достала рацию и вызвала подкрепление. До утра у дома дежурила машина.

Девчонки сидели на кухне, пили чай с ромашкой. Руки у всех дрожали, но никто не плакал.

— Вы молодцы, — сказал я. — Выстояли.

— Ты научила, — ответила Вероника. — Ты сказала — спокойствие. Мы старались.

Я кивнул. -Они на этом не остановятся и мы сейчас будем думать что делать. Я достаю тетрадь и вырываю листик. -Идеи девочки, коллективная мысль. Излагаем идеи. -Первое,- начинаю я записывать. -Нам нужно укрепится по серьезней,- говорит Света.-Или найти более безопасное место. Я записываю. -Второе. Молчание -Нужно улучшить вооружение.-Говорю я записывая.-Третье. -Нужно защитить остальных девочек,- говорит Вероника сделав глоток. Я записываю.

— Четвертое, — сказал я, поднимая глаза на девчонок. — Нужно нанести удар первыми. Не физически — информационно. Чтобы они поняли: тронуть нас — себе дороже.

Лена округлила глаза.

— Ты хочешь… пойти в атаку?

— Я хочу, чтобы они боялись, — ответил я. — Не милиции, не тюрьмы — нас. Потому что мы — не жертвы. Мы — те, кто может испортить им жизнь, не вступая в драку.

— Как? — спросила Света.

Я начал писать дальше.

Четвертое: информационная война.

· Собрать компромат на их главарей (кто, где, с кем, чем занимаются). · Распространить среди их же — через Толика и Черепа. · Показать, что они — не герои, а трусы, которые нападают на девчонок ночью.

Пятое: укрепление связей.

· Петров — его пацаны могут стать нашими глазами в районе. · Ира — милицейское прикрытие, но не только: она может дать информацию о их прошлых делах. · Череп — его слово весит даже среди тех, кто ещё в банде.

Шестое: самооборона для всех.

· Каждая девочка из кружка должна иметь баллончик и свисток. · Отработать сигнал тревоги — если одна кричит, все бегут на помощь. · Маршруты домой — только группой, только по освещённым улицам.

— Это не война в привычном смысле, — сказал я, откладывая ручку. — Это шахматы. Мы — маленькие фигуры, но если правильно ходить, можем поставить мат.

Вероника кивнула, сжимая кружку.

— Я с тобой.

— Мы все с тобой, — добавила Света.

Лена молчала, но я видел — она тоже не отступит.

Утром, когда милицейская машина уехала, мы начали действовать. Я обзвонил всех, кто был в списке. Петров привёл троих своих ребят — надёжных, проверенных. Толик принёс список адресов и кличек. Череп передал через Иру, что готов встретиться и обсудить «стратегию».

— Ты как? — спросил Петров, глядя на мои синяки — вчерашний удар пришёлся по руке, но я не жаловался.

— Нормально, — ответил я. — Жить буду.

— Ты железная, Серебрякова, — сказал он.

— Нет, — ответил я. — Просто мне некогда бояться. *** Все утро мне пришлось бегать по делам. Обегал весь рынок в поисках свистков. И других полезных вещей. Потом встреча с прокурором. К счастью это оказалась зрелая, материя женщина. Один не вид говорил, что она прошла не простой путь в тяжелом патриархальном мире. И она была матерью двоих детей. Сын и дочь. Это значило, что подобным группировкам не поздоровится.

Прокурор сидела за массивным столом, перебирая бумаги. Звали её Галина Петровна — женщина лет пятидесяти, с короткой стрижкой, в строгом костюме и с глазами, которые, казалось, видели насквозь. На стене за её спиной висел портрет Ленина, а на столе — фотография двух подростков: парень в военной форме и девушка с медалью.

— Серебрякова, — сказала она, не поднимая головы. — Мне уже доложили о вашей лекции. О нападении на дом. О вашей... инициативности.

— И о чём вы решили? — спросил я, стоя перед столом.

— Решила, что вы либо гениальная авантюристка, либо очень глупая девочка, — она подняла глаза. — Но ваши методы работают. Пацаны, которых вы разогнали, сидят в изоляторе. Их подельники трясутся. А вы ходите по рынкам и скупаете свистки.

— Не только свистки, — ответил я. — Ещё перцовые баллончики «Черёмуха-10» и складные ножи. Для самообороны.

Она усмехнулась.

— Умная. Незаконное — не трогаете. Но и себя в обиду не даёте.

— Жизнь научила, — ответил я привычно.

Она встала, подошла к окну.

— Мой сын служит в армии. Дочь учится в медицинском. Я каждый день боюсь за них. За всех детей, которые попадают в эту мясорубку. — Она повернулась ко мне. — Вы мне напоминаете её. Такую же бойкую, дерзкую. Тоже спортсменка.

— Ваша дочь?

— Да, — она кивнула. — Она не боится говорить правду. Даже когда это опасно. Как вы.

Я молчал. Она вернулась за стол, достала папку.

— Вот, — сказала она, протягивая мне документ. — Официальное разрешение на создание отряда добровольной народной дружины при школе. С вами как с руководителем. Это даёт вам право носить свистки, баллончики и проводить тренировки на законных основаниях.

Я взял бумагу, пробежал глазами.

— Спасибо, — сказал я. — Это многое меняет.

— Не благодарите, — ответила она. — Просто делайте свою работу. И постарайтесь выжить.

Я вышел из кабинета, сжимая папку. Ира ждала в коридоре.

— Ну что?

— Дали добро, — ответил я. — Официально.

— Галина Петровна — баба с характером, — сказала Ира. — Если она за тебя впряглась, значит, ты ей понравилась.

— Или она просто ненавидит бандитов.

— И то, и другое, — усмехнулась Ира.

Я молча кивнул и направился в больницу на осмотр. Петров не отставал, Лена держалась с ним. На улице уже темнело и я решил срезать через местный производственный район. Рабочие там как раз уходили со смены. -Внимание на экран, в кармане — баран!- Подзывал к себе рабочих сидящий у остановки наперстточник.-Кручу-верчу, запутать хочу! Ловкость рук и никакого мошенничества! -Наперсточник,- думаю я про себя закатывая глаза.- Сейчас я его проучу. Вокруг него уже собралась толпа наивных зевак, которые уже проигрывали свою зарплату и меховые шапки. Сам наперсточник был обычным хулиганом с дегенеративным лицом опытного алкоголика в меховой шапке и пальто. -Эй дядь,- говорю я ему, выйдя из очереди.-Хочешь получить сто баксов? Я высовываю из кармана купюру американских баксов и показываю ему. Он осмотрел их с удивлением и покачал головой. Я убираю ее в карман. -Но для этого давай сыграем в игру. Он с интересом посмотрел на меня. -Правило просты. Вы станете передо мной в полный рост. И я попробую коснуться своей ногой вашего лица. Вы можете уворачиваться и блокировать. Если не выйдет деньги ваши. -А если нет?-Задает он вопрос. -Тогла я просто пойду домой с меховой шапкой. Люблю мех, что душу за него продать готова. Парень усмехнулся встав передо мной в полный рост. Высокий оказался парень. -Хорошо,- сказал он с веселой улыбкой.-Начинай. Я начинаю обманный танец ногами. Резкий удар рукой в печень. Он согнулся, затем удар в пах с ноги и он окончательно согнулся. -Ты говорила что ногой до лица,- недовольно сказал он. -Думаешь я вру,-недовольно отвечаю я и бью его ногой по лицу. Мой взгляд перешел на рабочих.

— Кто следующий? — спросил я, обводя взглядом толпу. — Или вы тоже хотите проверить, насколько честный этот «кручу-верчу»?

Наперсточник сидел на земле, держась за разбитое лицо, и смотрел на меня с такой ненавистью, что я почти зауважал его. Почти. Рабочие зашумели, кто-то засмеялся, кто-то выругался.

— Ты чего, девка, творишь? — крикнул мужик в телогрейке. — Он же теперь на нас злость сорвёт!

— Не сорвёт, — ответил я, наклоняясь и забирая у наперсточника его меховую шапку. — Если вы сами перестанете ему давать деньги. Он здесь только потому, что вы ведётесь. Нет лохов — нет игры.

Я повернулся к наперсточнику.

— Вали отсюда, пока я не передумала. И запомни: в следующий раз я позвоню в милицию. У меня есть знакомые, которые обрадуются такому «бизнесмену».

Он встал, пошатываясь, сплюнул кровь на асфальт и ушёл, не оглядываясь. Толпа начала расходиться. Кто-то поблагодарил меня, кто-то покачал головой — мол, не лезь не в своё дело.

Петров подошёл, глядя на меня с восхищением и ужасом.

— Ты идиотка, Серебрякова, — сказал он. — Он же мог быть с ножом.

— Был бы — получил бы ножом, — ответил я. — Но у него только напёрстки. Это не оружие.

— А шапку зачем взяла?

— Как трофей, — усмехнулся я, надевая шапку на голову. — Мне идёт?

Лена прыснула.

— Тебе всё идёт, Серебрякова.

Мы пошли дальше. Наперсточник исчез в темноте, а я думал о том, что даже такие маленькие победы — это кирпичики в стене нашей безопасности. Каждый раз, когда кто-то из нас побеждает, другим становится страшно.

В больнице врач посмотрел мою спину, покачал головой.

— У вас прогресс, Таня. Но до полного восстановления ещё далеко. Не перенапрягайтесь.

— Стараюсь, — ответил я.

— Вы не стараетесь, вы скачете по городу и разгоняете наперсточников, — усмехнулся он. — Мне рассказали.

— Новости быстро летят.

— В маленьком городе — да. Врач строго посмотрел. -Я постараюсь,- отвечаю я. -У нас и так после твоих подвигов много работы. -А что случилось? -Разборку местные банды устроили бои за территорию. Человек сто, если не больше. -Другие ОПГ почувствовали слабость и решили отобрать территорию. Быстро начали свои действия. Я хватись за лицо руками. -Черт, теперь в больнице может начаться резня. Эти идиоты будут ночью друг друга резать в палатах. Я подбегаю к телефону и набираю комсомол.

— Саша, это Серебрякова. В больнице сейчас может начаться резня. Нужно срочно прислать людей. Дружинников, комсомольцев, кого угодно. И предупредить милицию, чтобы дежурили у палат.

— Что случилось? — голос у него был сонный, но я слышал, как он уже встаёт.

— Разборки банд. Раненые в больнице. Ночью их начнут добивать. Я здесь, но одна не справлюсь.

— Понял. Буду через пятнадцать минут.

Я положила трубку. Врач смотрел на меня с ужасом.

— Вы серьёзно?

— Абсолютно, — ответил я. — Закройте входные двери. Пусть никого не пускают без документов. И подготовьте охрану.

Он кивнул и побежал к сестринскому посту.

Петров и Лена стояли в коридоре, бледные.

— Тань, что делать? — спросил Петров.

— Стоять у входа в хирургию, — ответил я. — Пускать только врачей и милицию. Если увидят подозрительных — свисток. Я буду внутри.

Я побежал по коридорам, заглядывая в палаты. В одной — трое парней с ножевыми, все из одной банды. В другой — двое, но с другой территории. Третья — пустая, но окна выходят на улицу.

— Слушайте меня, — сказал я, заходя в палату к первым. — Через час здесь будут ваши враги. Если вы не хотите, чтобы вас добили в постелях, будете сидеть тихо и не высовываться. Я поставлю охрану.

— А ты кто такая? — спросил один, с перевязанной рукой.

— Та, кто хочет, чтобы вы дожили до утра, — ответил я. — Поможете мне — поможете себе.

Они переглянулись, но кивнули.

Через полчаса подъехал Саша с десятком комсомольцев. Ира примчалась с двумя патрульными. -Значит так,- начал я инструкцию всем собравшимся в актовом зале больницы. Медсестры, дружинники, милиционеры, санитары и охранники с врачами молча сидели в первых рядах и смотрели на меня. Это хорошо что они понимают происходящую ситуацию. -Сейчас наша больнице находится в весьма не простой ситуации. Сейчас в ней лежал представители двух враждующих группировок ОПГ, которые недавно резали друг друга на улице. Сейчас они приходят себя и ждут ночи. -А что будет ночью?- Задала вопрос молодая медсестра. Я в ней узнал дочь Галины Петровны из ее фотографий. Видимо стажируется. -Они будут добивать друг друга в тихую,- ответил вместо меня матерый милиционер. -Верно, и поэтому мы вносим некоторые правила. Я начинаю сгибать пальцы. -Первое-после заката в коридорах никого кроме персонала не должно быть. Все туалеты закрыты для пациентов, а посещения запрещены. Они будут пытаться давить на жалость в стиле « мой брат был с нами и я за него переживаю» также могут быть и угрозы. А могут просто попросить пройтись. На все их слова у вас вопрос нет, если гуляют по коридору, вызываете дружину или милиционера. Все кивнули. -Второе-все двери в палаты должны быть открыты, чтобы мы могли слышать что там происходит. Любой звук это вызов милиционера или врача. Никто не отменяет факта первой помощи больному. Все окна должны быть закрыты. Все снова кивнули. -И третье. Мы должны быть внимательны. И не оставлять ни одну палату без присмотра. Подробней вам расскажет товарищ участковый.

Я отошёл в сторону, уступая место Сотникову. Тот вышел в центр зала, поправил фуражку и обвёл всех тяжёлым взглядом.

— Порядок такой, — сказал он жёстко, по-армейски. — Сейчас распределяем посты. У каждого входа — минимум два человека. У каждого крыла — связной. Телефоны и рации у дежурных. Если что — не геройствуем, сразу вызываем подкрепление. Поняли?

— Поняли, — ответили хором.

— Теперь по палатам. В хирургии — два милиционера, один дружинник и медсестра. В травматологии — то же самое. В детском отделении — только персонал, туда посторонних не пускать вообще. На этажах — патрули каждые полчаса. Смена — через четыре часа.

Я слушал и думал: «Он профессионал. Таких бы побольше».

— Серебрякова, — окликнул меня Сотников. — Вы с вашими ребятами — мобильная группа. Бегаете по вызовам. Вам рацию.

Он протянул мне портативную рацию — старую, потрёпанную, но рабочую.

— Спасибо, — сказал я.

Ночь началась с тишины. Я сидел в коридоре хирургии, сжимая в руке рацию. Рядом — Петров и Лена. В палатах — раненые, которые не спали. Они знали, что их могут убить. И знали, что мы — их единственная надежда.

В час ночи рация ожила.

— Второй пост, слышите шум в третьей палате?

Я вскочил. Петров — за мной. Мы побежали по коридору.

В палате двое — из разных банд — стояли друг напротив друга. Один сжимал осколок бутылки, другой — металлическую ножку от кровати.

— Стоять! — крикнул я. — Оба на пол!

Они не послушались. Один шагнул вперёд. Я не стала ждать — ударила его ногой в пах, отобрала осколок. Петров схватил второго за руку и выкрутил её — тот заорал от боли.

— Вы что, дураки? — закричала Лена. — Хотите, чтобы вас тут же пристрелили? Мы вас спасаем, а вы?

Они молчали, опустив глаза. Я вызвала Сотникова. Он пришёл, забрал обоих в отдельную палату, под охрану.

— Молодцы, — сказал он. — Быстро среагировали.

— Это только начало, — ответил я.

К утру было ещё две стычки — но обошлось без крови. Комсомольцы, милиционеры и врачи сработали как единый механизм.

Утром, когда пришла смена, я сидел на подоконнике и пил кофе из пластикового стаканчика. Ира подошла, села рядом.

— Ты не спала всю ночь.

— Я привыкла, — ответил я. — Тренировки, соревнования, перелёты. Сон — это роскошь.

— Ты ненормальная, Серебрякова.

— Знаю, — усмехнулся я.

Утром я открыл тетрадь — дрожащей рукой, но чётко.

День семнадцатый.

· Ночь в больнице. Две стычки — предотвратили. · Сотников — молодец, чётко организовал. · Петров и Лена — не струсили. Держались рядом. · Раненые бандиты поняли: мы — их шанс. · Спина: 6/10. Устал зверски, но жив.

Внизу:

«Акеми, сегодня я охранял тех, кто обычно убивает. Ирония судьбы. Но, может, это научит их чему-то.»

Я закрыл тетрадь, выключил свет. За окном уже светало. Я лёг на раскладушку в коридоре больницы и закрыл глаза.

— Иди вперёд, — прошептал я. — Даже если ты уже ничего не чувствуешь, кроме усталости.

И провалился в сон без сновидений.

Глава 22

-Просыпайтесь,-начала меня легонько толкать меня молодая медсестра.-Уже вечер, вы целый день проспали. Пора ужинать. Еле продрав глаза я встаю и вижу перед собой молодую медсестру с подносом. Та самая прокурорская дочка.

Я сел, протирая глаза. Голова гудела, спина затекла — спать на раскладушке в больничном коридоре было не самой лучшей идеей. Но я хотя бы отдохнул.

— Спасибо, — сказал я, принимая поднос. Каша, чай, кусок хлеба с маслом. Просто, но горячо.

Медсестра — её звали, кажется, Катей — села напротив, сложив руки на коленях.

— Вы вчера такую ночь провели. Я слышала, как вы кричали на тех двоих. Голос у вас… командирский.

— Сказалось, — ответил я, делая глоток чая. — Спорт, тренеры, дисциплина.

— Моя мама о вас говорила, — тихо сказала она. — Сказала, что вы необычная. И что мне стоит с вами познакомиться.

— Ваша мама — Галина Петровна? — уточнил я, хотя и так знал.

— Да, — она кивнула. — Она редко кого хвалит. А вас — похвалила. Сказала, что вы смелая, умная и что таких, как вы, единицы.

Я отставил чашку.

— Слушайте, Катя. Я не герой. Я просто делаю то, что должна. И иногда мне очень страшно. Но если я остановлюсь — они победят. А я не хочу, чтобы они побеждали.

Она посмотрела на меня долгим взглядом.

— Вы правда верите, что можете изменить что-то?

— Я уже изменила, — ответил я. — Кружок самообороны, девочки, которые не боятся ходить по улицам, пацаны, которые задумались о своей жизни. Это уже победа.

Она замолчала, потом спросила:

— А можно я буду приходить на ваш кружок? Я хочу научиться. Мама разрешила.

— Приходи, — ответил я. — Только предупреди заранее, чтобы я знал, сколько человек будет.

Она улыбнулась, кивнула и ушла.

Доев ужин, я вышел на улицу. Вечерело, фонари ещё не зажгли, но город уже затихал после дневной суеты. Петров и Лена ждали у входа.

— Ты как? — спросил Петров.

— Нормально, — ответил я. — Пойдёмте домой. Завтра трудный день.

— У тебя всегда трудный день, — усмехнулась Лена.

— Привыкайте, — ответил я. — Это теперь наша жизнь.

Дома я снова открыл тетрадь.

День тридцать шестой.

· Познакомился с Катей — дочерью прокурора. Будет ходить на кружок. · Она сказала, что мама меня хвалит. Это важно. · Спал почти сутки. Спина: 5/10. Отдохнул, но всё равно устал. · Завтра — новый кружок. Нужно подготовить программу.

Внизу:

«Акеми, сегодня ко мне пришла та, кто может стать нашим союзником. Дочь прокурора — это не просто ученица. Это связь. Это защита. Я не буду её использовать. Но буду беречь.»

Я закрыл тетрадь, выключил свет. За окном шумел ветер, но мне было спокойно. Потому что я знал — каждый новый человек в нашей команде делает нас сильнее.

— Иди вперёд, — прошептал я. — И не бойся принимать помощь от тех, кто предлагает.

И закрыл глаза. Этой ночью Акеми пришла не одна. Рядом с ней сидел сидел кто-то в форме красноармейца времен Гражданской войны и играл с ней в сеги.

Я замер, глядя на него. Красноармеец — в гимнастёрке, с перевязью через плечо, но лицо… лицо было страшным: серая кожа, трещины, будто земля, потрескавшаяся от засухи. Он кашлял, прикрывая рот рукой, и от этого кашля в воздухе разлетались чёрные искры.

— Садись, — сказал он, кивнув на место напротив. — Играем.

Я сел. Акеми молчала, только смотрела на меня своими спокойными, печальными глазами.

— Ты борешься, — сказал красноармеец, делая ход. — За девочек, за порядок, за правду. Я видел. Я видел многих таких. Но они умирали. Или ломались. Потому что сила — не только в кулаках.

— А в чём? — спросил я.

— В вере, — он поднял на меня глаза — мутные, больные, но живые. — В то, что ты делаешь — правильно. Что за тобой — правда. Что твои враги — не просто враги, а те, кто хочет разрушить мир. Не только твой. Всех.

Он сделал ещё ход. Акеми ответила быстро, почти не глядя на доску.

— Я умираю, — сказал красноармеец тихо. — Эта болезнь — перестройка, предательство, равнодушие — она съедает меня. Но ты… ты даёшь мне надежду. Ты и те, кто с тобой. Вы как лекарство. Горькое, но живое.

— Я не понимаю, — сказал я. — Почему вы пришли ко мне?

— Потому что ты — последняя, — он кашлянул, и чёрные искры рассыпались по доске. — Последняя, кто не боится. Кто не молчит. Кто бьёт, когда надо, и прощает, когда можно. Такие, как ты, либо меняют мир, либо умирают. Но даже умирая, они оставляют след.

Он поставил фигуру, и доска засветилась — белым, чистым светом.

— Мат, — сказал он. — Ты проиграла, Акеми.

— Проиграла битву, но не войну, — ответила она.

Красноармеец встал, и я увидел, как его тело — больное, гниющее — вдруг выпрямилось. На секунду он стал молодым, сильным, в будёновке, с шашкой на боку.

— Иди вперёд, — сказал он. — Не оглядывайся. И помни: ты не одна. Даже когда кажется, что все против тебя. Вспышка света и я стою на площади в пионерской форме и с барабаном на плече. -Вперед марш!!! Кхе-кхе,-скомандовал красноармеец и я пошел. Вокруг заиграли пионерские горны и заиграла песня « мы шли под грохот канонады!! Мы смерти смотрели в лицо!!! Вперед продвигались отряды!!! Отважных и смелых бойцов….». Я открываю глаза и вижу перед собой удивительную маму со Светой. -Ты пела во сне.

Я сел на кровати, чувствуя, как сердце всё ещё колотится где-то в горле. Мать стояла в дверях, прижимая руки к груди. Света — рядом, смотрела на меня с тревогой и любопытством.

— Что я пела? — спросил я, хотя уже знал ответ.

— Что-то про канонаду и бойцов, — тихо сказала мать. — Громко так, с душой. Я не знала, что ты знаешь такие песни.

— Снилось, — ответил я, отводя взгляд. — Приснилось, что я на параде.

— Странный у тебя сон, — заметила Света. — Ты ещё и маршировала. Я чуть не испугалась, думала, белая горячка.

Я усмехнулся, потёр лицо.

— Всё нормально. Просто устала.

Мать покачала головой, но спорить не стала. Ушла на кухню греть чай. Света села на край кровати.

— Тань, ты в последнее время очень странная. То спишь сутками, то поёшь во сне, то с бандитами дерёшься. Может, тебе отдохнуть?

— Отдохнуть не от кого, — ответил я. — Война сама не закончится.

— А если ты сломаешься?

— Не сломаюсь, — твёрдо сказал я. — У меня есть вы. Есть Акеми. Есть… — я запнулся, не зная, как назвать того красноармейца. — Есть те, кто верит в меня.

Света вздохнула, обняла меня.

— Ты дура, Серебрякова. Но я тебя люблю.

— Взаимно, — ответил я.

После завтрака я открыл тетрадь.

День восемнадцатый.

· Сон. Красноармеец. Советский Союз, больной перестройкой. Сказал, что я — последняя. · Пела во сне. Мать и Света слышали. Сказали, что громко и с душой. · Надо готовиться к кружку. Катя придёт. Нужно показать ей, что мы не зря собираемся.

Внизу:

«Акеми, сегодня я понял: даже мёртвые могут идти в бой. Через нас. Через тех, кто помнит. Я запомню. И пойду дальше.»

Я закрыл тетрадь, выглянул в окно. За стеклом занимался новый день. Серый, холодный, но живой.

— Иди вперёд, — прошептал я. — Даже если ты поёшь во сне революционные песни.

И пошёл на кухню — пить чай с мамой и Светой.

Глава 23

-Тань?-Заговорила Света сделав глоток.- Ты сегодня нам на кружке покажешь, как наперсточника уложила? Мама удивлена. -Наперсточника? -Преподала урок одному мошеннику, чтоб добрых людей не обманывал. -Ищешь ты себе приключения на свою голову,- покачала она головой. -Это демократия и свобода всюду гуляет. А я просто не прохожу мимо. -Может тебе надо отдохнуть от подвигов,-заговорила мама.-Съездить за город на недельку, например к нам на дачу. Картошку сажать надо. -Вот хитрая,- думаю я про себя.- Припозать решила, хотя в прошлом такого не было. Видимо ищет причину спрятать меня или припахать. Или все вместе. Я делаю глоток и вздыхаю. -У меня спина больная. Напрягаться нельзя. -Я могу,- включилась света.- И девчонок напрягу. Будет хорошая клубная поездка. -А родители тебя отпустят?-Задаю я вопрос. -Мне все равно на их мнение, пусть о своей шкуре думают или заводят новую дочку.

Я отставил кружку и посмотрел на Свету долгим, тяжелым взглядом.

— Не говори так, — сказал я тихо, но жёстко. — Они твои родители. Даже если они ошибаются, даже если им плевать — ты не имеешь права их стирать. Не для того мы боремся, чтобы разрушать семьи.

Света опустила глаза.

— Они меня предали, — прошептала она.

— Значит, ты будешь лучше, — ответил я. — Не для них — для себя. А когда вырастешь — решишь, прощать или нет. Но сейчас — не озлобляйся. Злоба делает нас такими же, как те, с кем мы воюем.

Мать молчала, глядя на нас с тревогой. Потом встала, подошла к Свете и обняла её.

— Ты всегда можешь остаться у нас, девочка. На сколько нужно. Мы не прогоним.

Света всхлипнула, уткнулась ей в плечо. Я смотрел на них и думал: «Вот оно, то, ради чего стоит бороться. Не за идеи, не за деньги — за то, чтобы такие объятия стали возможными». После завтрака мы собрались в школу. Я надел свою трофейную меховую шапку. Теплая. Сегодня жизнь решила сделать новый неожиданный сюрприз. Контрольная по Геометрии.

Я вздохнул, перебирая в голове теоремы и аксиомы. В прошлой жизни я знал геометрию ровно настолько, чтобы рассчитать угол падения спортсмена или нагрузку на суставы. Но сейчас — контрольная в девятом классе, с доказательствами и чертежами. Света шла рядом, хмурая, но уже не такая потерянная, как утром.

— Ты к контрольной готовилась? — спросила она, зевая.

— Я всегда готова, — ответил я, хотя внутри всё сжималось. Вчерашняя ночь в больнице, потом беготня — было не до синусов и косинусов.

Петров догнал нас у школы, запыхавшийся, с портфелем наперевес.

— Тань, я ничего не учил, — признался он. — Спасай.

— Сам спасайся, — ответил я. — Шпоры делай, но осторожно.

В классе было шумно — все обсуждали вчерашнюю разборку, слухи о больнице, о том, что кто-то кого-то зарезал. Я сел на своё место, достал учебник и начал лихорадочно повторять формулы. Лена подсела сзади, ткнула меня в спину.

— Ты вчера геройствовала, а сегодня — двоечницей станешь. Смешно.

— Не стану, — буркнул я, не оборачиваясь.

Елена Михайловна вошла в класс и положила на стол стопку листов.

— Убираем всё со столов. Достаём только ручки и линейки. Контрольная на два часа.

Я взял лист, прочитал задания. Первое — простое, теорема Пифагора, я помнил. Второе — доказательство, третье — задача с окружностями. Я начал писать, стараясь не думать о том, что где-то там, за стенами школы, ждут бандиты, а здесь, в тишине, решается моя будущая оценка.

Через час я сдал лист. Учительница подняла бровь.

— Быстро, Серебрякова. Уверены?

— Да, — ответил я. — Проверяйте.

Она взяла лист, пробежала глазами. Улыбнулась — впервые за год.

— Хорошо. Садитесь.

Я сел, выдохнул. Света шепнула:

— Списала?

— Нет, — ответил я. — Выучила. Когда-то давно. После урока меня вызвал к себе комсомол. На входе меня встречала моя ночная песня и Саша сидящий с улыбкой за рабочим столом. -Светка,- ругаюсь я про себя.- Ну я тебе сегодня устрою в кружке, чтоб не болтала. -Вы спортсмены поете «песнь о юном барабанщике» когда спите? -Мы за Родину душой болеем. Один боксер вообще пепел матчем с боксером пел « Вставай страна огромная». -Ясно,- усмехнулся он- Я что тебя звал. Руководство требует принять тебя в наши ряды как можно скорее. -Я уже говорила свои условия. -Мы не против,-ответил он.- Ты и так делаешь много. Его улыбка стала шире. -Звонила твоя мама и просила дать отдых на неделю. -И??-Смотрю я на него. -Я согласился. Но при одном условии. -Каком. -Будешь снегурочкой в Новый год. -Никто не соглашается? -Ты лучший кондидат. Пожалей сироток.

Я замер, глядя на Сашу. Снегурочка. В Новый год. На сцене. В платье. Я — сорокалетний мужик в теле шестнадцатилетней девчонки — должен буду играть сказочную девочку со снежинками и песнями.

— Вы издеваетесь? — спросил я холодно.

— Нисколько, — Саша развёл руками. — Ты популярна. Тебя знают. Детям будет интересно. И потом, это всего на один вечер. Ты же спортсменка — справишься.

— Я гимнастка, а не актриса.

— Ты — лидер, — поправил он. — А лидеры иногда делают то, что не хотят. Ради других.

Я хотел отказаться. Но вспомнил слова красноармейца: «Ты — последняя». И слова Акеми: «Не оглядывайся».

— Ладно, — сказал я сквозь зубы. — Но без пения. И без дурацких стихов.

— Договорились, — Саша протянул руку. Я пожал.

— И чтобы костюм был нормальный. Не эти дурацкие платья с мишурой.

— Будет, — кивнул он. — Спасибо, Серебрякова. Ты не пожалеешь.

— Уже жалею, — ответил я и вышел.

В коридоре меня ждала Света. Вид у неё был виноватый.

— Ты рассказала про песню?

— Я нечаянно, — она опустила глаза. — Саша спросил, почему ты такая бледная, я сказала, что ты пела во сне.

— В следующий раз будешь молчать, — сказал я, но без злобы. — А сейчас — кружок. И ты сегодня отрабатываешь уход от удара до пота.

Она вздохнула, но спорить не стала.

На кружке я гонял девчонок так, что они падали с ног. Катя старалась, но у неё всё равно не получалось. Я подошёл к ней после тренировки.

— Ты слишком мягкая. Представь, что перед тобой — тот, кто хочет убить твою маму. Или тебя. Тогда получится.

— Я не могу представить, — ответила она.

— Сможешь. Когда придёт время. -Тань, но может уже хватит. Я извинилась,- ныла Света отжимаясь. -Пока всю песенку не выучишь не уйдешь,- смеюсь я.- Ты у меня еще на парадах петь будешь стуча в барабан. -Ну Тааань. -Никаких « Ну Тааань». Ты мне еще участок откапаешь на даче. Я перевожу взгляд на девчонок. -Желающие есть со мной на дачу съездить? Конечно в Новый год вам придется побыть моими снежинками.

Девчонки переглянулись. Вероника подняла руку первой.

— Я поеду. Дома всё равно делать нечего.

— И я, — сказала Лена. — Мама всё равно на работе, а картошка — это полезно.

Катя замялась, потом тоже кивнула.

— Если мама отпустит, я с вами.

— Отпустит, — уверенно сказал я. — Скажешь, что едешь с командой по самообороне на природу. Она поймёт.

Света, красная от отжиманий, выдохнула:

— Я тоже хочу. Но песенку учить не буду.

— Будешь, — усмехнулся я. — Но не сегодня. Сегодня — отдыхаем.

Мы разошлись по домам, уставшие, но довольные. Я шёл медленно, чувствуя, как спина ноет после тренировки. Петров догнал меня на полпути.

— Тань, я слышал, ты на дачу собираешься. Можно я с вами? Помогу, охрану обеспечу.

— Ты картошку сажать умеешь?

— Научусь, — он улыбнулся.

— Ладно, — ответил я. — Но без дураков.

— Договорились.

Дома я сел за тетрадь.

День девятнадцатый.

· Света наказана. Песенку выучит. · На дачу едут: Света, Вероника, Лена, Катя, Петров. Хорошая компания. · Снегурочка и снежинки — будем репетировать на природе. · Спина: 5/10. Устал, но держусь.

Внизу:

«Акеми, сегодня я собрал команду не для драки, а для посадки картошки. Это тоже важно. Это — мирная жизнь. За которую мы боремся.»

Я закрыл тетрадь, выключил свет. Завтра — воскресенье. День перед дачей.

— Иди вперёд, — прошептал я. — Даже если впереди — лопата и грядки.

И закрыл глаза.

Глава 24

Этот день в школе начался с урока Литературы. -Серебрякова,- вызвала меня учительница к доске.-Не поделитесь с нами своим мнение о Собачьем сердце. Я молча встаю и иду к доске. -Булгаков по моему мнению является одним из величавших писателей серебряного века, который мог игре записать в одном произведение. Одним из таких является Собачье сердце. В нем описано множество тем, как смена мира, общества, тщеславие и родительство. -Родительсво?-Удивилась учительница. -Профессор Преображенский является в этом произведении отцом с завышенными ожиданиями, а Шариков его сыном от которого профессор ждал многого, считая что его создания достаточно а после в все охал и ахал. Здесь заметна тема родителей, которые ничего не делая ждут что их дети станут великими.

Учительница замерла с мелом в руке. Класс затих — даже Петров перестал жевать бутерброд, который успел достать из портфеля.

— Продолжайте, Серебрякова, — сказала она тихо.

Я повернулся к доске, взял мел и начал рисовать схему.

— Преображенский создаёт Шарикова, вкладывая в него гипофиз от пьяницы и уголовника. Он ждёт, что новое существо станет человеком, культурным, умным. Но он не вкладывает в него душу. Не воспитывает. Не учит. Он просто надеется, что гениальная операция решит всё.

Я нарисовал стрелку от «Преображенский» к «Шариков» и написал: «Завышенные ожидания».

— Шариков — это ребёнок, которого ждут, но не любят. Которого хотят видеть великим, но не помогают им стать. Он озлобляется, начинает ненавидеть тех, кто его создал. И в итоге — деградирует, становится монстром.

Я повернулся к классу.

— Булгаков писал не только о революции. Он писал о родителях, которые хотят, чтобы дети стали гениями, но сами не готовы вкладывать в них душу. О детях, которые вырастают чудовищами, потому что их не научили быть людьми.

Учительница опустила мел, села за стол.

— Вы… вы правы, Серебрякова. Я никогда не смотрела на это произведение под таким углом.

— Потому что мы привыкли искать политику, — ответил я. — А Булгаков — он про людей. Про вечное.

Класс зааплодировал. Я вернулся на место, сел. Света шепнула:

— Ты сегодня в ударе.

— Просто выспалась, — ответил я.

После урока ко мне подошла учительница.

— Татьяна, вы когда-нибудь думали о карьере филолога?

— Нет, — ответил я. — Спорт. Тренерство. Спасать тех, кто не может защитить себя.

Она вздохнула, покачала головой.

— Жаль. У вас талант.

— У меня много талантов, — усмехнулся я. — Но время только на один. Следующим уроком была история и на нем так-же вызвали меня. -Какие вы опишите причины поражения Российской Империи в первой мировой?- Задал он вопрос. Я спокойно встаю и отвечаю с место. -Плохой государственный аппарат и наплевательское отношение государства к народу и своим обязанностям. -Так,- усмехнулся историк.- Продолжайте. -После поражения в Русско-Японской войне Российская империя показала полную небоевоспособность. И государство не вынесло из него урок.

Историк — Пётр Семёнович — отложил указку и сел на край стола, приготовившись слушать. В классе снова повисла тишина. Я стоял, чувствуя на себе десятки взглядов, но внутри было спокойно. Я знал эту тему. Не из учебников — из жизни. Из того, что видел в прошлой жизни, когда перестройка уничтожала всё, что осталось от империи.

— Первая мировая война стала лакмусовой бумажкой, — продолжил я, — которая показала, что Российская империя прогнила насквозь. Не только армия — вся система. Командование посылало солдат в атаки без винтовок, без поддержки артиллерии, без карт. Офицеры часто были бездарными карьеристами, которые получали чины не за заслуги, а за связи.

Я обвёл взглядом класс.

— А в это время в тылу процветали спекулянты, чиновники воровали продовольствие, а император верил Распутину больше, чем своим генералам. Когда народ понял, что власть не способна его защитить, он отвернулся от неё. И в 1917 году империя рухнула за несколько дней. Потому что держалась на лжи и страхе. А ложь и страх — плохой фундамент.

Пётр Семёнович кивнул, снял очки, протёр их. -Хорошо,- ухмыльнулся он.- Были ли у России шансы на победу. -Не были,- отвечаю я.- Большинство заводов были немецкие. А немцы к началу войны подвергались горениям и правительство потыкало этому. Из-за этого страна не смогла создать нормальную авиацию, так-как двигатели везли из Франции. -Даже Брусиловский прорыв не мог бы принести победу?-Неожиданно задал он вопрос. -Нет, мы бы технологически не потянули, да и про тылы я уже говорила. Одними царскими заград отрядами бы не потянули. -Царские заград отряды?- Удивился один ученик.- Не слышал про такие. -Потому что не читаешь,- ответил ему историк. -Эти отряды путают с советскими.

Я усмехнулся, глядя на удивлённые лица одноклассников.

— Заградотряды придумали не большевики. Ещё в Первую мировую, летом 1915 года, когда армия отступала и началось массовое дезертирство, командование сформировало так называемые «запасные батальоны» при штабах армий. Их задача была — ловить беглецов и возвращать в строй. Расстреливали на месте, между прочим. Император подписал.

— А почему про это не пишут? — спросил Петров.

— Потому что неудобно, — ответил я. — Свои же, царские, расстреливали своих же. А нам в школе рассказывают про красный террор, про расстрелы без суда. А про то, что белые вешали и расстреливали точно так же, — молчок. Впервые в истори подобные отряды создал Прусский король Фридрих великий. Одна из причин его побед в семилетней войне, которую по справедливости должны называть первой мировой так-как помимо Европы она шла еще и в колониях. Но мы не об этом. Единственными шансами на победу были бы не вмешательство в войну или на стороне кайзера. Это бы значительно поменяло ход войны. Йозеф Швейк бы пил вино в Неаполе. -Кто?- удивился Петров. -Почитай Гашека. Учитель усмехнулся.

Пётр Семёнович одобрительно кивнул, отложил указку и сел на край стола.

— Ты, Серебрякова, сегодня на уроке истории устроила целую лекцию. Но, знаешь, я не против. Потому что ты заставляешь думать. И не только себя — весь класс.

— Извините, если перебила, — ответил я. — Но тема больная. Когда искажают историю, это бьёт по всем.

— Не извиняйся, — он надел очки. — Ты права. И я рад, что есть такие ученики, как ты. Даже если от них потом седеешь быстрее.

Класс засмеялся. Я вернулся на место, сел. Света шепнула:

— Ты сегодня всех переспорила. И литературу, и историю.

— Не переспорила, — ответил я. — Сказала то, что думаю. А они услышали.

— Ты опасная, Серебрякова, — улыбнулась она.

— Я знаю, — ответил я.

После урока Пётр Семёнович попросил меня задержаться.

— Таня, — сказал он, когда класс опустел. — Ты очень умная. Но будь осторожнее. Не все любят правду. Особенно когда она бьёт по их кумирам.

— По каким кумирам? — спросил я.

— По царю, по империи, по тем, кто привык считать, что «при царе было хорошо». Ты им показала, что было плохо. Это опасно.

— Пусть показывают, — ответил я. — Я не боюсь.

— Зря, — он покачал головой. — Бояться надо. Но не переставать говорить правду.

Он похлопал меня по плечу и вышел. Дальшеибыла физкультура. Девчонки играли в войлебол. Меня поставили судить из-за спины.

Я сел на скамейку у стены, положив свисток на колено. Свисток — обычный, спортивный, но почему-то сегодня он казался тяжелее. Девчонки бегали по площадке, смеялись, спорили из-за очков. Всё как обычно. Но я смотрел на них и думал: «Сколько из них смогут убежать, если нападут? Сколько не растеряются?»

— Серебрякова, суди! — крикнула Лена, подавая мяч.

Я поднёс свисток к губам, но не дунул. Просто наблюдал.

— Счёт 5:3 в пользу команды Вероники, — сказал я. — Меняйтесь сторонами.

— А свисток? — спросила Света.

— Зачем? Вы и так слышите.

Они переглянулись, но спорить не стали.

Игра продолжилась. Вероника била сильно, но не всегда точно. Света ловила мяч, но боялась падать. Лена бегала быстрее всех, но постоянно смотрела по сторонам — искала поддержки.

— Ты чего такая грустная? — спросил Петров, садясь рядом.

— Не грустная, — ответил я. — Задумчивая.

— Опять война в голове?

— Всегда, — усмехнулся я.

После игры девчонки облепили меня, просили оценить, кто лучше. Я сказал:

— Лучше всех — те, кто не боится. Остальным — тренироваться.

Вероника нахмурилась.

— Я не боюсь.

— Знаю, — ответил я. — Поэтому ты — капитан.

Она улыбнулась, гордая.

Домой я шёл один. Света осталась у Вероники — репетировать песню для утренника. Петров вызвался проводить, но я отказалась: «Мне нужно побыть одной». Он не спорил — знал, что со мной бесполезно.

По дороге я зашёл в библиотеку — взял Гашека, про которого говорил на уроке. Библиотекарь, пожилая женщина, удивилась:

— Ты, девочка, читаешь такие книги?

— Читаю, — ответил я. — И другим советую.

Она покачала головой, но книгу дала. Домой путь шел спокойно. Слишком спокойно. -Эй ты стоять!!-Выскочил из кустов громила с мантировкой.-Думала скрыться от нас? Из засады стала выходить банда. Все они перекрыли пути к отступлению. Я быстро достаю свисток из кармана. Район жилой, по паркам и пустырям я не брожу. Я резко дунул в свисток — пронзительно, на всю улицу. Громила с монтировкой замер на секунду, но потом усмехнулся.

— Кого ты тут звать собралась? Соседей? Они уже давно закрыли глаза на всё.

Я не ответила. Дунула ещё раз — длиннее, громче. Из окон начали выглядывать люди. Кто-то высунулся, кто-то открыл форточку.

— Эй, что там? — крикнул мужик с балкона.

— Бандиты! — крикнула я в ответ. — Позвоните в милицию!

Громила выругался, оглянулся на своих. Они замялись — не ожидали, что я буду кричать и звать на помощь.

— Да заткнись ты! — он шагнул ко мне, но я не отступила. Вместо этого я выхватила из кармана перцовый баллончик и прыснула ему в лицо. Он взвыл, выронил монтировку и схватился за глаза.

— Сука! — заорал кто-то из толпы. — Взять её!

Но соседи уже начали выходить на улицу. Кто с топором, кто с лопатой, кто просто с кулаками. А один дед вообще с ружьем вышел и пальнул в воздух. Услышав выстрел пацаны разбежались. Даже громила убежал, но споткнулся. Глаза еще не прошли. -Лежать сволочь, я перезарядился,-заговорил дед направив на него ружье.- Не тех еще гнали. Я под Сталинградом стоял. Он посмотрел на меня. -Ты как внучка? -В порядке, спасибо вам. Без вас бы пришлось туго.

Я подошёл к деду, всё ещё сжимая баллончик в руке. Он был стар, но держался прямо — военная выправка не исчезает даже через десятилетия. На плече — потёртая телогрейка, на ногах — кирзовые сапоги. Ружьё — старая тулка, но видно, что ухоженная.

— Спасибо, дед, — сказал я, глядя ему в глаза. — Вы герой.

— Герой не герой, — он сплюнул в сторону. — А банду гнать надо. Пока мы живы.

Громила лежал на земле, скулил и тёр глаза. Из подъездов уже выбегали соседи — кто с верёвкой, кто с телефоном.

— Связать? — спросил мужик с топором.

— Свяжите, — ответил дед. — И в милицию звоните. Пусть забирают.

Через десять минут приехал Сотников с двумя патрульными. Увидел деда с ружьём, вздохнул.

— Степаныч, ты опять?

— А кто банду гнать будет? Вы? — дед кивнул в сторону милицейской машины. — Пока вы ехали, они бы девчонку убили.

Сотников промолчал. Забрал громилу, записал показания. Подошёл ко мне.

— Таня, ты цела?

— Цела, — ответил я. — Спасибо соседям. И Степанычу.

— Степаныч у нас — легенда, — усмехнулся Сотников. — Ветеран, ордена имеет. Только буйный.

— Буйный, но справедливый, — ответил я.

Когда милиция уехала, я подошла к деду.

— Вы правда под Сталинградом стояли?

— Правда, — он достал из кармана кисет, свернул самокрутку. — Молодой был, глупый. Думал, что война быстро кончится. А она нас всех перемолола. Но мы выстояли. И ты выстой.

Он затянулся, выпустил дым.

— Ты мне внучку напоминаешь. Тоже бойкая была. В Афгане погибла спасая раненых. -Мои соболезнования. -Не жалей,- спокойно ответил он. -Я завтра зайду к вам с благодарностью. -Не надо,-отмахнулся он. -Я зайду,-спокойно ответил я.-Это мой долг.

— Упрямая, — усмехнулся Степаныч, поправил ружьё на плече. — Как моя внучка. Только она глупая была, в самое пекло лезла. А ты — головастая. Видно сразу.

— Голова без рук — не воин, — ответил я. — Вы меня научите стрелять?

Он поднял бровь.

— Зачем тебе? У тебя вон баллончик, свисток, соседи.

— Соседи не всегда рядом. А баллончик не вечен.

Он помолчал, потом кивнул.

— Приходи завтра, после обеда. Покажу, как с ружьём обращаться. Только учти — это не игрушка.

— Я знаю, — ответил я. — Война — не игра.

Он ещё раз посмотрел на меня, сплюнул и ушёл в подъезд.

Я поднялась к себе, села на кухню. Мать уже спала — смена вымотала. Света ночевала у Вероники. Я сидела одна, пила чай и думала.

— Дед, Афган, внучка, — шептал я. — Он прошёл ад. И не сломался. Такие, как он, — опора. На таких и держится земля.

Я открыла тетрадь.

День двадцатый

· Дед Степаныч. Ветеран. Потерял внучку в Афгане. Не сломался. · Сказал, что научит стрелять. Я согласился. · Спина: 6/10. Держусь.

Внизу:

«Акеми, сегодня я встретил человека, который видел смерть и не испугался. Такие, как он, — мои учителя.»

Я закрыл тетрадь, выключил свет.

Глава 25

— Иди вперёд, — прошептал я. — Даже если за спиной — только старик с ружьём и память о войне.

И закрыл глаза. Сон сегодня был самым странным. Я окашался на улице Рима, где вокруг стояли солдаты Австро-Венгрии и Российской Империи. Все они находились в радостной агонии и радостно ликлвали обнимая друг друга, попивая вино. Весь Рим стоял в состоянии как после боя. Затихающий дым, разрушенные здания, и артеллерийские ямы. Но не смотря на это в городе стояло веселье как на карнавале. Всюду весели флаги двух империй. Я оглядываюсь по сторонам и вижу местное кафе, где пировали солдаты и самым интересным были двое персонажей. Швейк с Шариковым сидели за одним столом и что-то обсуждали. -Продавец собак и бывший пес нашли общий язык,- думаю я про себя.- Напоминает анекдот о котором я никогда не слышал и не знал. Сам Филип Филиппыч рядом с кафе гулял и наслаждался видом. А многострадальный поручик Лукаш сидел за столом с кучей девушек в мундире майора. Над небом парили Ильи Муромцы. -Где я?- Задаю себе вопрос и замечаю себя в форме военного адъютанта империи. -Эй Таня!! -Слышу я голос со стороны и вижу сидящую за столом Акеми в той же форме. Я спокойно подхожу к ней и сажусь за столик. -Где я? -В альтернативном мире, где Россия вступила на сторону Центральных держав, и вот они празднуют взятие вечного города. -А при чем тут литературные персонажи? -Для интереса. -В этой версии Лукаш не проклинает Швейка, раз майором стал. -За взятие Рима. Я смотрю на нее. -И зачем ты меня вызвала? -Как зачем? Отпраздновать нашу дружбу.

Я взял бокал, который Акеми пододвинула ко мне — в нём искрилось золотистое вино, пахнущее мёдом и чем-то далёким, античным.

— Я не пью, — сказал я, отодвигая бокал.

— Здесь можно, — ответила Акеми, пригубив свой. — Здесь нет тренировок, нет спин, нет бандитов. Только победа и вечный город.

Я огляделся. Солдаты двух империй обнимались, пели песни — кто-то на немецком, кто-то на русском, кто-то на венгерском. На развалинах храма играл оркестр — скрипки и трубы мешались с гармошкой.

— Это неправильно, — сказал я. — Рим не должен быть взят.

— Почему? — Акеми подняла бровь.

— Потому что история идёт не так. Потому что я не знаю, что будет дальше. Потому что я — тренер из другой жизни, а не адъютант.

— А здесь ты можешь быть кем захочешь, — она обвела рукой площадь. — Посмотри на них. Они счастливы. Они не знают, что в другой реальности их ждёт голод, революция, гражданская война. Здесь они просто победили.

Я посмотрел на Швейка и Шарикова. Они спорили о чём-то, размахивая кружками. Швейк улыбался своей дурацкой улыбкой, Шариков — скалился, как пёс.

— Шариков здесь человек? — спросил я.

— Здесь он — герой, — усмехнулась Акеми. — Взял Рим, получил орден. Преображенский гордится.

— Это бред.

— Это сон, — поправила она. — Твоё подсознание. Ты устала от реальности, где всё плохо. И создала мир, где всё хорошо. Даже если это абсурд.

Я замолчал. Она была права. Я устал. Устал от боли, от страха, от того, что каждую ночь могу не проснуться. А здесь — тишина, вино и друзья, которых никогда не было.

— Не уходи, — сказала Акеми тихо. — Хотя бы на час.

— Не могу, — ответил я. — Там девочки. Там бандиты. Там дед Степаныч с ружьём.

— Знаю, — она вздохнула. — Поэтому ты — это ты.

Она подняла бокал.

— За победу, Таня. Не в Риме. В своей жизни.

Я взял бокал, чокнулся и выпил. Вино оказалось сладким, почти приторным. Но на душе стало легче.

Рим начал таять. Солдаты, флаги, разрушенные храмы — всё растворялось в золотистом тумане. Последним исчез Швейк, который крикнул мне: «Не бойтесь, барышня, война когда-нибудь кончится!»

Я проснулась от того, что за окном пели птицы. Света уже встала и гремела на кухне посудой.

— Тань, ты чего так долго? Опять снилось что-то?

— Да, — ответил я, садясь. — Снился Рим. И Швейк с Шариковым.

— Кто? — она выглянула из-за двери.

— Неважно. Завтрак готов?

— Готов, — она улыбнулась. — Идём.

Я встал, подошёл к окну. Солнце поднималось над городом, и я знал — этот день будет трудным. Но я справлюсь.

— Иди вперёд, — прошептал я. — Даже если вчера ты пил вино с вымышленными героями.

И пошёл на кухню — завтрак. -Разве ты сегодня не у Вероники ночевала?-Спрашиваю я садясь за стол. -Ночевала, пока мне не сообщили, что ты снова вляпалась. Больше тебя не отпущу. -И это правильно,-соглашаюсь я.- На пары они нападают реже. Мы быстро поели и побежали в школу. По пути я размышляю что делать. Игра становилась опасней и нужно защитить себя и девочек. В следующий раз может быть наган и теперь надо а для этого нужно новое вооружение. Дубинки.

Я бежала рядом со Светой, чувствуя, как спина отзывается на каждый шаг тупой болью. Но терпела. Надо.

— Света, сегодня после уроков собери всех. И Петрова, и Толика, и девчонок. Поговорим.

— О чём? — она запыхалась.

— О дубинках. И о том, как не попасть под пулю.

Она резко остановилась.

— Ты думаешь, у них может быть оружие?

— Вчера был монтировка. Завтра может быть нож. Послезавтра — обрез. Они наглеют. Мы должны быть готовы.

Она побежала дальше, но я видел — она испугалась. Но не отступила.

В школе я сразу пошёл к Петрову.

— Слушай, — сказал я, отведя его в сторону. — Надо достать дубинки. Резиновые, тяжёлые. Или сделать из труб. Поговори со своими пацанами.

— Ты серьёзно? — он округлил глаза.

— Абсолютно. В следующий раз они могут прийти с наганом.

Он помолчал, потом кивнул.

— Понял. Сегодня позвоню.

— И ещё: предупреди всех, чтобы не ходили по одному. Только группами. С баллончиками и свистками.

— Хорошо, — он ушёл.

На уроке я сидел и писал в тетради не конспект, а план.

Действия:

1. Дубинки — найти или сделать. 2. Патрулирование района силами дружины. 3. Связаться с дедом Степанычем — он может научить не только стрелять, но и драться. 4. Установить сигнал тревоги: один свисток — все бегут на помощь.

Света заглянула в тетрадь, прочитала, покачала головой.

— Ты как на войне.

— Я и есть на войне, — ответил я. — Только без погон. Я направился в кабинет труда. Там должен быть токарный станок и можно сделать бейсбольную биту. Не знакомое пока оружие, но лучше мантировки.

Я толкнул дверь кабинета труда. Пахло деревом, маслом и железом. Учитель — дядька лет пятидесяти, с мозолистыми руками и вечно усталым лицом — сидел за верстаком, чинил какой-то табурет.

— Здравствуйте, Виктор Степаныч, — сказал я. — Можно у вас кое-что сделать?

— Чего тебе, Серебрякова? — он поднял голову. — Девчонки обычно в швейную мастерскую ходят, а не к токарям.

— Мне станок нужен. И деревянная заготовка. Хочу бейсбольную биту выточить.

Он усмехнулся, отложил молоток.

— Бейсбольную? Это что за игрушка такая?

— Спортивный инвентарь, — ответил я. — Для тренировок. У нас кружок самообороны, девочкам нужно учиться держать оружие.

Он посмотрел на меня долгим взглядом, потом вздохнул.

— Слышал я про твой кружок. Слышал и про нападение. Ладно, помогу. Но смотри, чтобы не было глупостей.

— Не будет, — ответил я. — Мы не для нападения, для защиты.

Он встал, подошёл к станку, включил. Я выбрал заготовку — крепкую, из берёзы. Встал к станку, вспоминая, чему учился в прошлой жизни, когда делал спортивные снаряды.

— Ты умеешь? — удивился Виктор Степаныч.

— Умею, — ответил я, включая скорость. — Спортсмены должны многое уметь.

За час я выточил три биты — одна длинная, потяжелее, две поменьше, для девчонок. Учитель проверил, покачал головой.

— Ровно сделала. Хорошо. Ты где так научилась?

— В спортивной школе, — соврал я. — Там и не такому учили.

Он усмехнулся, похлопал меня по плечу.

— Дай бог тебе, Серебрякова. Только береги себя.

— Постараюсь, — ответил я, забирая биты. Дальше у нас была географыия. Наша молодая учительница меня сразу же вызвала к доске. -Что вы нам расскажете про Америку?-Начала она вопрос. -Северную или южную? Учительница ухмыляется. -Северную,- Ответила она.- Говорят что ты была там на соревнованиях. -В Канаде,- отвечаю я.- Так себе место. Много грязи и вони. Бездомных куча. У нас приятней. Она была удивлена слышать такое. -Это шутка?- С не пониманием говорит она.

Я повернулся к карте, висящей над доской, и провёл пальцем по границам США и Канады.

— Никакая не шутка, — ответил я, глядя на учительницу. — Я была в Торонто и Монреале. Центры городов — да, красиво, чисто. Но отойдёшь на пару кварталов — начинаются районы, где лучше не появляться. Грязь, мусор, бомжи, наркоманы. Вонь стоит такая, что глаза режет.

Учительница опустила мел.

— Но ведь там высокий уровень жизни, говорят...

— Говорят те, кто там не был, — ответил я. — Или кто был, но видел только туристические маршруты. А я жила в обычном районе, где нас, спортсменов, поселили. Рядом — парк с пустыми шприцами под скамейками. Магазины с решётками. Люди боятся выходить вечером.

Класс затих. Даже Петров не жевал.

— А наши газеты пишут, что там рай, — сказала Лена.

— Пишут, — кивнул я. — Потому что кому-то выгодно, чтобы мы завидовали. Но правда в том, что везде есть и хорошее, и плохое. В Канаде — хорошая природа, спокойные люди. Но и свои проблемы. Не надо никого идеализировать.

Учительница вздохнула, села за стол.

— Неожиданно вы это говорите, Серебрякова. Обычно все хвалят Запад.

— А я не все, — ответил я. — Я говорю то, что видела.

— Хорошо, — она кивнула. —Перейдем ближе к уроку. Кто основал Америку? -Я как минимум знаю 3 исторических спора о том, кто был первым. Учительница заинтересованно посмотрела. -Так, и что это за теории? -В Л’Анс-о-Медоуз Норвежский исследователь и археолог Хельге Ингстад вместе со своей женой, археологом Анне Стине Ингстад откапали норвежское поселение викингов, которое по теории могло быть тем самым Винландом из сказаний. -Так,- одобрительно кивнула она.-Какая вторая теория. -Древне китайская карта, датированная 1763 годом, на которой подробно изображены контуры Северной и Южной Америки, Европы и Африки. Подобных карт в XVIII веке было создано множество. Но главная ценность этой - в надписи, из которой следует, что сие пособие для мореходов «скопировано картографом Мо И Туном с оригинала», датированного... 1418 годом. Получается, что китайцы узнали об Америке задолго до европейцев. Ведь Колумб приплыл в Новый Свет лишь в 1492 году. -А третья? -Христофорович Колумб.

Учительница подняла бровь, услышав последний пункт, и не удержалась от улыбки.

— Христофорович? Это вы так шутите, Серебрякова?

— Отчасти, — ответил я. — Просто обидно, что в школах обычно рассказывают только про Колумба, а другие версии обходят стороной. Будто их не существует.

— А они существуют? — спросил Петров с задней парты.

— Археологические находки в Канаде — да. Та карта, которую я упомянула, — она хранится в Национальной библиотеке Пекина. Её подлинность спорна, но она есть. А викинги — это вообще доказанный факт.

— Но почему же тогда мы считаем Колумба первооткрывателем? — спросила Лена.

— Потому что он открыл Америку для европейской цивилизации, — ответил я. — Для политики, для колонизации, для денег. А викинги приплыли, пожили и ушли. Китайские карты, если они настоящие, не привели к массовому заселению. Колумб запустил процесс, который изменил мир. Поэтому его имя в учебниках.

— Неожиданный ответ, — учительница сложила руки на груди. — Вы хорошо подготовились.

— Я готовлюсь ко всему, — ответил я. — География — это не только страны и столицы. Это ещё и история, и политика, и чужие судьбы.

— Ладно, — она кивнула. — Садитесь. За ответ — пять.

Я сел, выдохнул. Света покрутила пальцем у виска — мол, ты сумасшедшая. Я только плечом пожал.

После урока ко мне подошёл Петров.

— Ты откуда всё это знаешь? Про викингов, про карты…

— Книги читаю, — ответил я. — И тебе советую. Вместо того чтобы шпоры строгать.

— Я, может, и рад бы, — он почесал затылок. — Но времени нет.

— Время есть у всех. Просто у каждого свои приоритеты.

Он хотел возразить, но я уже пошёл к выходу.

Дома я открыл тетрадь.

День двадцать первый

· География. Три версии открытия Америки. Учительница удивилась, поставила пять. · Петров спросил, откуда я знаю. Ответила: из книг. · Спина: 6/10. Держусь.

Внизу:

«Акеми, сегодня я заставил их задуматься о том, что история сложнее, чем кажется. Это маленькая победа.»

Я закрыл тетрадь, выключил свет.

— Иди вперёд, — прошептал я. — Даже если ты одна знаешь правду.

И закрыл глаза.

Глава 26

Этот сон начался со звуков взрыва. Следом пошли крики, выстрелы и лязг метала. -Ну привет,- заговорила стоящая передо мной Акеми в форме адъютанта. Рядом с ней стоял мужчина в потрепанном болезненном виде, облаченный в офицерскую форму. -Дух СССР,- говорю я. -Да, это я,- отвечает он. Его взгляд стал строже. -Бойцы,-Начал он речи. Я огляделся у увидел стоящих со мною в ряд солдат. Все они были мне знакомы. Это мои союзники. Лена, Света, Вероника, Петров, Ира, даже Степаныч был. Там была вся моя гвардия и все они стояли по стойке смирно ожидая приказ. -Сейчас перед нами стоит не простая задача,- продолжил он.- После взятия нашими войсками Рима, остатки Итальянской Армии объединившись с Францией и Британией закрепились на восточных позициях и мы должны будем прарвать ее, что на. Откроет проход к Марселю. Я знаю что перед нами стоит не простая задача. Но мы не посрамим памяти Суворова и разобьем их. На моих руках появилось знамя. -Не посрамим чести русского солдата!!!

— Не посрамим! — рявкнул строй в ответ. Голоса моих союзников — Лены, Светы, Вероники, Петрова, Иры, Степаныча — слились в единый, железный крик. Я сжимала древко знамени, и ветер трепал бело-сине-красное полотнище. Над нами в небе ревели «Ильи Муромцы», сбрасывая бомбы на позиции врага.

— Вперёд! — скомандовал Дух СССР, и мы двинулись. Не бегом, не в атаку — а шагом, чеканя шаг, как на параде. Земля дрожала от тысяч ног. Вокруг взрывались снаряды, но никто не падал. Мы шли сквозь огонь, как сквозь туман.

Я смотрела на своих: Света сжимала бейсбольную биту, Вероника — перцовый баллончик, Петров — обрезок трубы, обмотанный изолентой. Ира держала милицейскую дубинку, а Степаныч — своё старое ружьё. И все они не боялись. Потому что мы были вместе.

— Таня, — голос Акеми раздался рядом. Она шла в ногу со мной, поправив фуражку. — Ты видишь? Это не просто сон. Это то, что будет, если вы не сдадитесь.

— Мы не сдадимся, — ответил я.

— Знаю, — она улыбнулась. — Поэтому я с вами.

Вспышка. Свет. Грохот.

Я проснулась от того, что кто-то тряс меня за плечо. Света.

— Тань, ты опять стонала во сне. И маршировала. Я чуть не испугалась.

— Снилось, — ответил я, садясь. — Снилось, что мы идём в бой. Все вместе.

— Страшный сон?

— Нет, — я покачал головой. — Сильный.

Я встал, подошёл к окну. За стеклом занимался рассвет. Город просыпался, и я знал — этот день будет трудным. Но мы справимся. *** Сегодня тренировка у клуба шла на заднем дворе школы. С новым вооружением в школу не пустят.

— Итак, девочки, — я выложил оружие на старую деревянную скамейку. Дубинки, биты, обрезки труб, обмотанные изолентой. Всё это выглядело грубо, даже страшновато. Но мы не на парад собрались. — Сегодня учимся держать и бить. Не для красоты — для результата.

Света взяла одну из бит, взвесила в руке, поморщилась.

— Тяжёлая.

— Идеально, — ответил я. — Противник будет легче, если ты его правильно встретишь.

Вероника молча взяла дубинку, сделала несколько пробных замахов. У неё получалось естественно, будто она всю жизнь только этим и занималась.

— Ты уже умеешь? — спросила Лена.

— Нет, — ответила Вероника. — Просто не боюсь.

Я разбил девчонок на пары. Одна держит подушку (мы притащили старые матрасы из подсобки), другая бьёт. Учимся контролировать силу, бить точно, не замахиваться слишком широко.

Петров стоял в стороне, наблюдал. Я подошёл к нему.

— Ты чего? Присоединяйся.

— Я лучше посторожу, — он кивнул в сторону забора. — А то вдруг гости незваные.

— Умница, — я похлопала его по плечу. — Думаешь как командир.

Он усмехнулся, но с места не сдвинулся. -А это законно?-Задала вопрос Катя. -Зависит от метода применения,- отвечаю я.

Я кивнул, принимая её вопрос. Катя была дочерью прокурора, она привыкла, что всё должно быть по закону. Но в нашем положении закон иногда приходилось немного растягивать.

— Самооборона — это статья 37 УК, — сказал я, глядя на неё. — Превышать пределы не советую, но если на тебя напали с монтировкой, а ты ответила битой — суд будет на твоей стороне. Тем более, мы дружина. У нас есть бумага, дающая право на патрулирование и применение средств самообороны.

— Но не на нападение, — тихо сказала она.

— Мы не нападаем, — ответил я. — Мы защищаемся. Разницу чувствуешь?

Она кивнула, взяла в руки дубинку, попробовала сделать замах. Получилось неуклюже, но старательно.

Через час все выдохлись. Лена сидела на скамейке, зажимая разбитую костяшку, Света растирала уставшие руки. Вероника стояла, прислонившись к забору, и смотрела на меня с каким-то новым выражением — не восхищением, а скорее уважением.

— Тань, — сказала она. — А ты сама кого-нибудь била битой?

— Нет, — ответил я. — Пока нет. Но если придётся — не задумаюсь.

Петров подошёл, взял одну из труб, покрутил в руках.

— Тяжёлая, — сказал он. — Хорошо.

— Ты бы лучше не трубой, а головой думал, — усмехнулся я. — Но на всякий случай — носи с собой.

Он кивнул, положил трубу в рюкзак.

Вечером, когда мы расходились, Катя подошла ко мне.

— Тань, а мама спрашивала, не нужна ли нам помощь. Юридическая.

— Скажи, что нужна, — ответил я. — Если нас прижмут, будем звонить.

Она улыбнулась, пожала мне руку и ушла.

Дома я открыл тетрадь.

День сорок девятый вечер.

· Тренировка с оружием. Катя спросила про закон. Объяснил про самооборону и дружину. · Лена разбила руку, но не ныла. Молодец. · Вероника смотрит с уважением. Это важно. · Петров взял трубу в рюкзак. Умный мальчик.

Внизу:

«Акеми, сегодня я учил их не только бить, но и думать. Закон — это тоже оружие. Надо уметь им пользоваться.»

Я закрыл тетрадь, выключил свет.

— Иди вперёд, — прошептал я. — Даже если закон на нашей стороне не всегда.

И закрыл глаза. Следующий день прошел не заметно. Подьем, тренировки, завтрак, школа, тренировки. -Не расходимся девчонки, сегодня мы навестим одного ветерана, который меня спас. Он нам покажет как пользоваться ружьем и огнестрелом по возможности. Света, Вероника и Лена загорелись желанием это сделать. Катя же смотрела с подозрением. -Это для отпугивания, а не убийства. Если бы я знала отела их убить, то пошла бы к прапору местного гарнизона за списанным оружием и патронами. -А они у него есть?-Удивиласт Катя. -За хорошие деньги у него смогут оказаться списанные гранаты или РПГ.

Катя побледнела. Света и Вероника переглянулись. Лена перестала тереть ушибленную руку.

— Ты шутишь, — сказала Катя тихо.

— Нисколько, — ответил я, глядя ей прямо в глаза. — Прапорщики продают всё, что плохо лежит. Но нам не нужны гранаты. Нам нужно уметь защитить себя, если у бандитов вдруг окажется ствол. А ствол у них может оказаться — это вопрос времени.

— Ты пугаешь, — сказала Света.

— Я готовлю, — ответил я. — Чтобы вы не боялись, когда придёт время.

Мы пошли к деду Степанычу. Он жил в соседнем доме, на первом этаже. Квартира пахла старым деревом, табаком и ещё чем-то неуловимым — войной, памятью. Дед сидел на кухне, чистил ружьё. Увидел нас, усмехнулся.

— Целая армия. Заходите, места много.

Девчонки зашли, притихли. Я представил каждую.

— Учитель, значит, — Степаныч кивнул на меня. — Ну что ж, смотрите.

Он показал, как заряжать, как держать, как целиться. Ружьё было старым, но ухоженным. Катя сначала отказывалась брать в руки, но потом всё же взяла.

— Страшно, — сказала она.

— И правильно, — ответил дед. — Оружие — не игрушка. Но если уж прижало — лучше иметь его и не уметь, чем уметь и не иметь.

Вероника схватывала всё на лету. Света тоже, хотя руки дрожали. Лена была самой неуклюжей, но не сдавалась.

— Молодцы, — сказал Степаныч, когда мы закончили. — Приходите ещё. Научу стрелять по банкам.

На обратном пути Катя шла молча. Потом спросила:

— Ты правда думаешь, что дойдёт до стрельбы?

— Надеюсь, что нет, — ответил я. — Но готовлюсь ко всему.

Вечером — тетрадь.

День двадцать второй

· Ходили к Степанычу. Учились обращаться с ружьём. · Девчонки старались. Катя боялась, но взяла в руки. · Степаныч сказал: «Лучше иметь и не уметь, чем уметь и не иметь». · Спина: 6/10. Держусь.

Внизу:

«Акеми, сегодня они прикоснулись к оружию. Надеюсь, это никогда не пригодится. Но если пригодится — они будут готовы.»

Я закрыл тетрадь, выключил свет.

— Иди вперёд, — прошептал я. — Даже если впереди — ружьё и война.

И закрыл глаза.

Глава 27

Снова свист снаряда прозвучал из темноты и все вокруг начало украшается красками битвы. Я стою в центре редута, со знаменем. А мои воины отстреливаться с окружающими редут Французами. -Что происходит?!- Говорю я в слух. -Французы сорвали наступление и пошли в атаку,- отсчиталась отдавшая честь Вероника.-Мы держим оборону, пока армия перегруппировывается. Мы должны выстоять.

— Выстоим, — ответил я, сжимая древко знамени. — Держать строй! Ни шагу назад!

Света стреляла из-за бруствера, её лицо было перепачкано пороховой гарью, но глаза горели. Лена, прижавшись к земле, перезаряжала ружьё дрожащими руками. Петров орудовал своей трубой, как дубиной, сбивая французов, которые лезли на вал. Ира и Степаныч стояли плечом к плечу, их выстрелы звучали почти в унисон.

— Таня! — крикнула Акеми, пробираясь ко мне сквозь дым. — Французы обходят справа! Нужно подкрепление!

— Нет у нас подкрепления, — ответил я. — Только мы. Держим, пока армия не подойдёт.

Вероника перезарядила ружьё, прицелилась, выстрелила. Французский офицер, бежавший впереди атакующих, упал лицом в грязь.

— Хороший выстрел! — крикнул Степаныч.

— Училась у вас, — ответила она, не оборачиваясь.

Я поднял знамя выше, чтобы все видели: мы не сдаёмся. Красное полотнище с гербом трепало ветром, и когда французы его замечали, их натиск на секунду слабел. Страх перед неизвестностью, перед теми, кто не отступает.

— Держать! — снова крикнул я.

Снаряд разорвался в десяти метрах, осыпав нас землёй. Света вскрикнула, но не побежала. Лена упала, но сразу встала.

— Живы? — спросил я.

— Живы, — ответила Лена, отплёвываясь. — И не сдадимся.

Французы пошли в новую атаку, их было много — больше, чем нас. Но мы стояли. На небе тоже шел бой. Несколько самолетов Американских преследовало одного Илью Муромца. -Ему надо помочь,- думаю я про себя, нацеливая винтовку на самолет. Самолеты того времени были хрупкими. Один точный выстрел по двигателю и самолет сбит. Все как в армии учили. Приложил к плечу, прицелился, выстрел и самолет падает. Повтор и второй самолет сбит. Дальше в е пошло как в игре. Илья Муромец начать кружить вокруг редута и бомбите по врагу. Затем неожиданно начали подбегать свои мелкими отрядами и присоединятся к обороне.

— Подмога! — крикнул Петров, когда первый из подбегающих солдат вскочил на вал и открыл огонь из винтовки. За ним — второй, третий, десятый. Они были разными — в форме разных полков, с разным оружием, но их объединяло одно: они пришли сражаться.

Я опустил знамя, выхватил винтовку у раненого солдата и пристроился к брустверу. Рядом стреляла Акеми — спокойно, размеренно, как на учениях.

— Ты научила их стрелять, — сказала она, не оборачиваясь.

— Они научились сами, — ответил я. — Я только показала, как держать оружие.

Французы дрогнули. Наша контратака была стремительной и жестокой — мы не брали пленных. Потому что за нами была правда. И победа.

Вспышка. Грохот. Тишина.

Я проснулся от того, что за окном кто-то громко включил радио. Света уже встала, гремела посудой на кухне.

— Тань, ты опять стонала во сне! И стреляла! Чуть подушку не разорвала!

Я сел, потёр лицо.

— Приснилось, — ответил я. — Что мы отбиваем редут.

— Редут? — она засмеялась. — Ты, наверное, войны пересмотрела.

— Может быть, — ответил я, вставая.

Я подошёл к окну. За стеклом занимался новый день. Серый, холодный, но живой.

Я открыл тетрадь.

День пятьдесят второй.

· Сон. Бой. Илья Муромец. Сбил два самолёта. Мы выстояли. · Мои девочки — воины. Даже во сне. · Спина: 6/10. Держусь.

Внизу:

«Акеми, сегодня я увидел, что мы можем выстоять даже в небе. Главное — не бояться смотреть вверх.»

Я закрыл тетрадь, выключил свет.

— Иди вперёд, — прошептал я. — Даже если впереди — целая эскадрилья.

И пошёл на кухню — завтракать. На завтрак сегодня было яичница. -Решила побаловать?- Задаю я вопрос. -Продуктов почти нет. Надо на рынок сходить. -Все равно скоро уезжаем на дачу. Смысла нет. Продукты портить. Света не стала со мною спорить. Я молча сидел, ел и думал о значении сна. Все это было не просто так. Акеми куда-то ведет. -Редут, атака и появление новых воинов,- думаю я про себя. И тут все стало понятно. -Нужны новые союзники, что помогут победить,- думаю я про себя.-Кто враги ОПГ кроме комсомола и руководства. Неформалы, рокеры и спортсмены. Их можно использовать как людей. Дай им дисциплину и выйдет армия. Можно еще и кадетов найти.

Я отодвинул тарелку, достал тетрадь и начал писать. Света заглянула через плечо.

— Что ты делаешь?

— Список союзников, — ответил я, не поднимая головы.

Потенциальные союзники:

1. Неформалы — рокеры, металлисты, панки. Они ненавидят систему, но бандитов тоже не любят. Могут стать уличной разведкой. 2. Спортсмены — из других секций. Борцы, боксёры, тяжелоатлеты. Им нужна дисциплина, а бандиты мешают тренироваться. 3. Кадеты — если в городе есть училище. Там ребята с железной выправкой и чувством долга. 4. Ветераны — как Степаныч. Их мало, но каждый стоит армии.

— Ты серьёзно? — Света округлила глаза.

— Абсолютно, — ответил я. — В одиночку мы долго не продержимся. Нужна армия.

Я захлопнул тетрадь и встал.

— Света, сегодня после школы идём в ДК. Там тусуются неформалы.

— Они опасные, — сказала она.

— Они такие же дети, как мы, — ответил я. — Просто одеваются иначе.

После школы мы пошли в Дом культуры. У входа стояли парни в кожаных куртках и девушки в чёрном. Играла музыка — громко, агрессивно. Я подошёл к самому высокому, с ирокезом на голове.

— Привет, — сказал я. — Мне нужна ваша помощь.

Он усмехнулся, оглядел меня с ног до головы.

— Ты та самая Серебрякова? Которая банды разгоняет?

— Она самая, — ответил я. — И мне нужны люди, которые не боятся драться за свои улицы.

Он задумался. Потом кивнул.

— Ладно. Завтра приходите в парк за стадионом. Поговорим.

Я кивнул и ушёл. Дальше я думал пойти домой, но тут я вижу спортивный комплекс. Обычный советский комплекс, но мое чутье говорит что суда надо войти. -Свет,- обращаюсь я к ней. -Ты меня подождешь, мне надо войти в эту школу. -Я с тобой, -спокойно ответила она. Мы вместе вошли в спортивную школу. С виду это была обычная спортивная школа. Двухэтажное здание со множеством секций и даже местная доска почета, на которой блестала фотография Татьяны.

Я замер перед доской почёта. Моё лицо — Татьянино лицо — смотрело с фотографии, в гимнастическом купальнике, с медалью на груди и пустыми глазами. Я тогда ещё не знал, что меня ждёт. Не знал, что внутри — сорокалетний тренер из другой жизни.

— Ты здесь училась? — спросила Света, заглядывая мне через плечо.

— Давно, — ответил я. — В другой жизни.

Мы прошли внутрь. В коридоре пахло потом, матами и почему-то хлоркой. Из зала доносились крики тренера и стук ног по полу. Я заглянул в дверь. Девочки — маленькие, лет по десять — отрабатывали прыжки. Тренер — мужчина лет сорока, с жёстким лицом — стоял в центре и хлопал в ладоши.

— Выше! Выше! — кричал он. — Это не прогулка, это спорт!

— Знакомо, — сказал я тихо.

— Что? — спросила Света.

— Ничего. Пойдём.

Мы пошли дальше. На втором этаже была секция бокса. Там пахло кожей и потом. Парни в перчатках молотили груши, тренер — седой, поджарый — поправлял кому-то стойку.

— Вы к кому? — спросил он, заметив нас.

— К вам, — ответил я. — Мне нужны люди. Сильные. Которые не боятся.

Он усмехнулся.

— Ты та самая Серебрякова? Из гимнастики?

— Она самая, — ответил я. — Банды достали. Моих девчонок бьют, меня пытаются убить. А милиция не успевает. Нужна помощь.

Он задумался, посмотрел на своих парней.

— Завтра после тренировки приходите. Поговорим.

Я кивнул и вышел. Мы пошли по темным коридорам. Ностальгия прошлой хозяйки будет мучить. Несчастная девочка, что хотела побед, но сломалась из-за амбиций ее жадного до денег тренера. Таких несчастных гимнасток и спортсменов было много. Ублюдки что ради денег ломали светоносных спортсменов. Не зря жадность звали худшим из грехов. Я сам как тренер знал таких. -Как востановлюсь, заставлю этого падонка помучатся. -Серебрякова стой!!!-Неожиданно скомандовал кто-то. Тело мгновенное стало по стойке смирно и ровной спиной. Из тени вышла пожилая женщина в спортивной форме. -А вот и наша звезда,- спокойно заговорила она, начав расхаживать вокруг меня. Его пальцы прошлись по моему позвоночнику. -В останавливаешься? Кивок. -Вот и умница. Мозгов хоть немного хватило. -Ага. -А я тебе говорила, что так все закончится. -Глупой была. -А сейчас ты считаешь себя умной? -Нет,- вздыхаю я. -Ясно,- тяжело вздыхает она.-Пойдем. Расскажешь девочкам что бывает, когда старших не слушаешь. Меня охватила дрожь. Эту женщину я не знаю, но тело ее очень боится и даже испытывает некий стыд. -Может не надо. -Надо Серебрякова, надо. Не заставляй меня тягать тебя за ухо.

Я выдохнул, чувствуя, как спина сама собой выпрямилась, а руки вытянулись по швам. Старая привычка. Женщина — я вспомнил её, когда она коснулась моего позвоночника. Это была Зоя Ивановна, заслуженный тренер, которая когда-то приметила Татьяну ещё в детском саду. Она не была жёсткой — она была требовательной. И Татьяна её боялась и уважала одновременно.

— Зоя Ивановна, — сказал я тихо. — Я помню вас.

— Помнишь, — она кивнула. — А я тебя нет. Ты стала другой. Жёстче. Умнее. Но спина — всё та же. Ты её бережёшь?

— Берегу, — ответил я. — Лечусь, плаваю, делаю ЛФК.

— Молодец, — она остановилась напротив, заглянула в глаза. — А то, что ты банды гоняешь — это правильно. Но опасно. Ты одна.

— Не одна, — возразил я. — Со мной девчонки, Петров, дед Степаныч, комсомол…

— Это всё не то, — перебила она. — Тебе нужна опора. Взрослая. С деньгами, связями и властью.

— У меня есть прокурор, — сказал я. — Галина Петровна.

Зоя Ивановна усмехнулась.

— Это хорошо. Но мало. Пойдём, покажешь себя.

Она повела меня в зал, где занимались девочки — те самые, маленькие, лет по десять. Они выстроились в шеренгу, когда увидели нас.

— Это Татьяна Серебрякова, — сказала Зоя Ивановна. — Ваша бывшая ученица. Чемпионка. Сломала спину. Еле ходит. Но не сдалась. Сейчас восстанавливается. И борется с бандитами.

Девочки смотрели на меня с ужасом и восхищением.

— Она вам расскажет, что бывает, когда не слушаешь старших. Когда не бережёшь себя. Когда думаешь, что ты железная.

Я вздохнул, вышел вперёд.

— Не слушайте тренеров, которые гонят вас на результат, — сказал я. — Слушайте своё тело. Если больно — не терпите. Если страшно — скажите. Спорт — это не война. Это работа. И если вас ломают — уходите. Здоровье дороже медалей.

Девочки молчали. Одна подняла руку.

— А вы жалеете, что занимались?

— Нет, — ответил я. — Я жалею, что вовремя не остановилась. А так — спорт дал мне силу. И друзей. И умение не сдаваться.

Зоя Ивановна кивнула, отпустила девочек.

— Хорошо, Серебрякова. Иди. Но помни: я за тобой слежу.

— Спасибо, — ответил я.

На выходе Света спросила:

— Это кто был?

— Мой бывший ангел-хранитель, — ответил я. — И совесть.

-Жесткая она. -Тренера все такие. Местами они даже заменяют детям родителей. -Не знала что ты кого то можешь боятся. -С такими как она даже верхушка говорит на вы. -А она тебя за ухо тягала? -Когда капризничала,- я посмотрел на нее.-Не будешь слушаться. Тоже буду тягать.

Света невольно прижала руки к ушам, но потом улыбнулась.

— Ладно, поняла. Буду слушаться.

— То-то, — усмехнулся я. — Пошли, а то дел ещё много.

Мы вышли из спортшколы, и я оглянулся на здание. Оно казалось обычным, серым, панельным. Но внутри — целая жизнь, чужие судьбы, сломанные мечты. И строгие тренеры, которые иногда заменяют родителей, а иногда — ломают их детей.

— Тань, а ты правда думаешь, что Зоя Ивановна сможет помочь? — спросила Света, когда мы завернули за угол.

— Не знаю, — честно ответил я. — Но она — связь с прошлым. А прошлое иногда подсказывает, как жить дальше.

— Ты говоришь загадками, — надулась она.

— Привыкай, — ответил я. — Война — это вообще загадка.

По дороге домой я молчал, обдумывая следующие шаги. Неформалы, спортсмены, кадеты, ветераны. Армия не собирается за один день. Но начало положено.

Дома я открыл тетрадь и добавил новую запись. День двадцать третий.

· Встретил Зою Ивановну. Она следит за мной. Это странно, но, наверное, полезно.

· Света узнала, что меня могли тягать за уши. Теперь будет слушаться. Надеюсь.

· Завтра — встреча с неформалами в парке. Нужно подготовить речь.

Внизу:

«Акеми, сегодня я снова встретил прошлое. Оно было строгим, но справедливым. Может, мне стоит быть строже с собой?»

Я закрыл тетрадь, выключил свет.

— Иди вперёд, — прошептал я. — Даже если прошлое тянет тебя за ухо.

И закрыл глаза.

Глава 28

Новый день. Этот день у меня был полон дел. Вначале дня меня вызвал комсомол. Саша как всегда сидел за своим столом, рядом с ним сидела взросла женщина лет 25. -Здравствуй,-Представилась она. -Это Надежда, журналист местной прессы,- представил ее Саша.- Хочет взять интервью у вас. -Под вашим присмотром?- Спрашиваю я занимая место. Кивок. -Начнем интервью,- начала журналистка.- Что вас сподвигло на борьбу с ОПГ? -Ничего,- спокойно отвечаю я.-Я просто у видела что человек в беде и помогла. Тут нет ничего такого. Мы спортсмены так воспитаны. Прим виде беды идеи на помощь. Запрыгнем в горящее пламя и нырнем в самую ледяную воду. Журналистка смутилась. Она такого не ожидала. -Я ничего такого великого не сделала. Я просто следовала букве закона. Все за меня делала наша доблестная милиция и граждане. -Ясно,- пришла она в себя, начав что то записывать в блокнот. -Что вы скажите о ваших курсах обороны? -Я просто помогаю, потому что могу,- спокойно отвечаю я.

Я выдержал паузу, давая журналистке время записать.

— Курсы обороны — это не про героизм, — продолжил я. — Это про базовые навыки. Девочки должны знать, как вырваться из захвата, куда бить, как звать на помощь. И главное — не бояться. Страх парализует. А мы учим действовать.

— Но вы же сами — спортсменка. Гимнастика помогает?

— Гимнастика даёт координацию, гибкость, чувство тела. Но в уличной драке это не главное. Главное — голова. Оценить обстановку, не поддаваться панике, использовать подручные средства. У нас, например, на тренировках — свистки, баллончики, даже биты. Это не оружие, это — крайняя мера.

Журналистка подняла глаза.

— Бейсбольные биты? Вы серьёзно?

— Вполне, — ответил я. — Но ещё раз: это для самообороны. Мы не нападаем первыми. Мы защищаем тех, кто слабее.

— Вас называют «девушкой, которая бросила вызов бандам». Вы не боитесь? -Не боюсь. Я уже поломана. Мне терять нечего и если я могу сделать лучше. Я это сделаю. Мы так воспитаны. -Интересно,- она снова что-то записывает.- Вторым интересным вопросом является ваше удивительное для нашего времени мировоззрение. -А что с ним не так? -В наше время сейчас множество людей расхваливают запад. А вы его люто ненавидите. -А за что мне его любить? -Молодежь часто говорит за свободу. -Свобода абстрактна. Мне бы не хотелось жить при свободе где тебя могут безнаказанно убить или изнасиловать. Или где тебя могут накачать дурью. -Хммм,- снова записывает она.-Наш генсек говорит что хочет построить Америку. -Какую?-Спрашиваю я.-Я знаю две такие. И во всех повальная нищета. Надежда удивилась.

— Какую Америку они хотят построить? — продолжил я, не дожидаясь ответа. — Ту, где люди живут в фургонах под мостами? Где дети ходят в школу с металлоискателями? Где за лечение можно продать дом? Или ту, где полиция расстреливает безоружных на улицах?

Надежда опустила ручку.

— Вы слишком категоричны, Татьяна.

— Я реалистична, — ответил я. — Я была там. Видела своими глазами. И не хочу, чтобы моя страна превращалась в такой же кошмар под красивой обёрткой.

— А что же вы предлагаете?

— Не изобретать велосипед, — сказал я. — У нас есть своя культура, свои традиции, своя система. Её не надо копировать — её надо улучшать. У нас были и космос, и медицина, и образование. И мы можем вернуть это, не теряя лица.

Она помолчала, потом спросила:

— Вы верите в Бога?

— Верю в справедливость, — ответил я. — Иногда она выглядит как Бог. Иногда — как закон. Иногда — как бита в руках девчонки, которую загнали в угол.

Саша кашлянул, давая понять, что интервью пора заканчивать. -Махатма Ганди говорил, что меняя себя мы меняем мир. А как его изменят те, кто курят и пьют в подъездах? Какую свободу модно построить, когда нас заставляют сопереживать уголовникам, проституткам и паразитам. Надежда смутилась еще сильнее. -В смысле? -Вы видели последнее « прогрессивное кино». «Курьер», «Асса», «Маленькая Вера», «Покаяние», «Плюмбум, или Опасная игра», «Воры в законе» и картина « Делай раз». Сплошное пожалей ублюдка. Пофиг что все скатимся на дно. Зато будем ходить в джинсах и пить моющее средство. -Какое моющее средство? -Кока-кола. Ею хорошо чистится ржавчина.

Я усмехнулся, глядя на её растерянное лицо.

— Вы не знали? Кока-кола отлично счищает ржавчину с бамперов. А ещё ею травятся дети, потому что думают, что это безобидная сладкая вода. Как и ваше «прогрессивное кино». Оно разъедает души быстрее, чем кислота — металл.

Надежда опустила блокнот.

— Вы считаете, что эти фильмы опасны?

— Я считаю, что они учат сопереживать убийцам, ворам и наркоманам, — ответил я. — А про их жертв — ни слова. Про то, как обычные люди пытаются выжить, пока бандиты делят город — молчок. Зато «романтика подворотен» — пожалуйста.

Она хотела что-то сказать, но я поднял руку.

— Знаете, что самое страшное? Наши дети увидят это и подумают, что быть подонком — нормально. Что воровать, убивать, предавать — это круто. А потом они вырастут, и мы получим страну, где бандиты будут сидеть в мэриях, а честные люди — бояться выйти на улицу.

— Но вы же боретесь, — тихо сказала она.

— Потому что у меня есть выбор, — ответил я. — Я могу лечь на дно и сдохнуть. Или всплыть и бороться. Я выбрал второе.

Саша встал.

— Думаю, интервью закончено. Спасибо, Надежда.

Она кивнула, собрала вещи и вышла.

— Ты сегодня жёстко, — сказал Саша.

— Правда всегда жёсткая, — ответил я. — Ладно, у меня дела. Уроки прошли спокойно. После них я направился в Парк, где меня уже ждали неформмалы. Они собрались большой кучей у лавочки и курили слушая рок.

Я подошёл к компании, и дым ударил в нос — дешёвые сигареты, марихуана, что-то ещё. Гвоздь сидел на лавочке, крутил в руках зажигалку. Увидел меня, кивнул.

— Ты пришла. А мы думали, ты передумаешь.

— Я не из тех, кто передумывает, — ответил я, вставая напротив. — Курить бросьте. Здоровье понадобится.

Он усмехнулся, но сигарету потушил. Остальные нехотя последовали его примеру.

— Слушайте сюда, — сказал я, обводя всех взглядом. — Я не буду говорить про высокое. Банды достали всех. Они не только деньги вымогают — они ломают жизни. Вы это знаете лучше меня.

— Знаем, — сказал один, с длинными волосами. — Моего брата избили за то, что он не заплатил «дань». Теперь он в больнице.

— Поэтому мы и здесь, — ответил я. — Мне нужны ваши глаза и уши. Вы ходите по улицам, тусуетесь в подворотнях, знаете, где и что. Узнавайте, где бандиты собираются, кто главари, какие планы. И передаёте мне. Никакой самодеятельности — только информация.

— А если мы сами хотим разобраться? — спросил парень в чёрной бандане.

— Разберётесь — сядете, — ответил я. — Или ляжете в землю. Мне нужны живые разведчики, а не мёртвые герои.

Гвоздь встал, протянул руку.

— Договорились. Работаем на тебя. Но если нас подставят...

— Не подставлю, — ответил я, пожимая его руку. — Я своих не бросаю.

Они закивали. Я раздал несколько свистков — для связи в экстренных случаях.

— Если что — свистите. Три длинных — опасность. Один короткий — нужна помощь. Поняли?

— Поняли, — ответил Гвоздь. -И еще,-я посмотрел на неформалок.- Приходите на мои курсы обороны. Покажу вам, как можно использовать каблук или косметику в обороне. Не пожалеете.

Я кивнул и пошёл к выходу из парка. Света догнала меня уже на аллее.

— Ты им доверяешь?

— Они — такие же дети, как мы, — ответил я. — Просто жизнь их закалила.

— А ты?

— А меня закалила гимнастика, — усмехнулся я. — И этот город.

«Акеми, сегодня я приручил тех, кого боятся другие. Надеюсь, они не разочаруют.»

Я закрыл тетрадь, выключил свет.

— Иди вперёд, — прошептал я. — Даже если впереди — рокеры и панки.

Дальше мы пошли в спортивную школу, где нас уже ждал тренер по боксу. Мы сразу же пошли в его кабинет. -О чем разговор,- начал он.

Я закрыл за собой дверь, жестом предложив Свете сесть на стул у стены. Сам остался стоять — спина протестовала против долгого сидения. Тренер — его звали Николай Иванович — смотрел на меня из-за стола, сложив руки на груди. На стене за ним висели фотографии боксёров, кубки, вымпелы.

— Разговор простой, — ответил я. — Банды достали город. Моих девчонок бьют, меня пытаются убить. Милиция не успевает. Комсомол помогает, но у них нет кулаков.

— А у меня есть, — усмехнулся он.

— У вас есть ученики. Парни, которые не боятся драться. Которых учили бить и защищаться. Они нужны нам.

— Для чего? Чтобы вы их под ножи пустили?

— Чтобы они помогли патрулировать улицы, — ответил я. — Чтобы девчонки из моего кружка могли спокойно ходить домой. Чтобы бандиты знали: если тронут кого-то из наших — получат сдачи.

Николай Иванович задумался, постукивая пальцем по столу.

— А ты не боишься, что это перерастёт в войну?

— Она уже идёт, — сказал я. — Мы просто не называем её войной.

Он помолчал, потом встал, подошёл к окну.

— Сколько тебе лет, Серебрякова?

— Шестнадцать.

— А ведёшь себя на все сорок.

— Жизнь заставила, — привычно ответил я.

Он повернулся ко мне.

— Ладно. Я поговорю со старшими ребятами. Те, кто захочет, придут к тебе на тренировки. Но с условием: вы не лезете в драки первыми. Только защита.

— Договорились, — кивнул я.

— И ещё, — он подошёл ближе. — Если кто-то из моих парней пострадает — я лично приду к тебе.

— Приходите, — ответил я. — Я буду ждать.

Он протянул руку, я пожал.

На выходе Света выдохнула.

— Ты как с отцом разговаривала.

— Он и есть отец для своих боксёров, — ответил я. — Такие, как он, — опора.

По дороге домой я думал: ещё один союзник. Армия растёт.

Дома — тетрадь.

День двадцать четвертый.

· Разговор с тренером по боксу. Николай Иванович согласился помочь. · Его парни будут патрулировать улицы. Защищать девчонок. · Я сказал ему: «Война уже идёт». Он понял. · Спина: 6/10. Держусь.

Внизу:

«Акеми, сегодня я привлёк на свою сторону тех, кто умеет бить. Надеюсь, они научат нас не только драться, но и побеждать.»

Я закрыл тетрадь, выключил свет.

— Иди вперёд, — прошептал я. — Даже если впереди — боксёры и кадеты.

И закрыл глаза.

Глава 29

Неожиданный стук в дверь говорил о начале нового дня. Я спрыгиваю с кровати, выхватываю биту и иду к двери. Осторожно подхожу к двери и смотрю в глазок. За дверью стоит Ира. Я спокойно открываю дверь. -Чего тебе? -Вызывают в суд, в качестве свидетелей. Сегодня намечается крупное дело по сажанию большого количества членов ОПГ за решетку.

Я опустил биту, прислонил её к стене и провёл рукой по лицу. Суд — это серьёзно. Не драка в подворотне, не разговор с неформалами. Это система. И если она заработает, бандиты сядут надолго.

— Когда? — спросил я, пропуская Иру в коридор.

— Через два часа. Соберут всех свидетелей. Тебя, Свету, Веронику, Петрова, того парня, которого они избили. И ещё несколько человек из соседей, кто видел нападение.

— Они будут там? — я кивнул в сторону окна, имея в виду бандитов.

— Будут. В клетке. Под охраной. Не бойся.

— Я не боюсь, — ответил я. — Я боюсь, что их выпустят.

Ира вздохнула.

— Не выпустят. Доказательств много. Галина Петровна лично контролирует процесс.

Я кивнул, пошёл будить Свету.

— Вставай. Идём в суд.

— Что? — она села на кровати, спросонья ничего не понимая.

— Суд над бандитами. Ты — свидетель. Одевайся прилично, волосы причеши. Будешь говорить правду.

Она побледнела, но кивнула.

Через час мы стояли у здания суда. Народу было много — журналисты, милиция, зеваки. Нас провели через отдельный вход, чтобы не пересекаться с обвиняемыми.

В зале было светло и строго. Судья — мужчина лет пятидесяти, с тяжёлым взглядом. Прокурор — Галина Петровна, в мантии, с папкой документов. Адвокаты — двое, в дешёвых костюмах, смотрели на нас без интереса.

Света выступала первой. Голос у неё дрожал, но она говорила чётко, без слёз.

— Они напали на меня после школы. Четверо. Били, угрожали. Сказали, что убьют, если расскажу.

— Узнаёте кого-нибудь из них? — спросил судья.

Она показала на троих из клетки.

— Этих. Всех.

Потом выступал я. Я рассказал про нападение у дома, про монтировку, про соседей, про деда Степаныча с ружьём.

— Вы применили силу? — спросил адвокат.

— Применила, — ответил я. — В рамках самообороны. У меня есть разрешение на дружину и средства защиты.

— Вы не побоялись?

— Страх был, — ответил я. — Но я знала, что если отступлю, они вернутся.

Судья кивнул, записал что-то.

Через три часа тяжелых разбирательств суд удалился на совещание. Адвокат этих малолетних преступников сильно парировал и пытался им облегчить срок. Мы сидели в коридоре, пили чай из пластиковых стаканчиков. Света всё ещё дрожала.

— Всё будет хорошо, — сказал я, обнимая её.

— А если нет?

— Если нет — мы будем бороться дальше. Но я верю в правду.

Через час судья вернулся. -Единогласным решением суд постановил дать подсудимым от пяти до восьми лет лишения свободы в колонии строгого режима, — закончил судья, и его голос прозвучал как приговор не только для бандитов, но и для всей их системы.

Скамья подсудимых взорвалась криками. Кто-то матерился, кто-то требовал позвать адвоката, один упал на колени и завыл. Милиционеры быстро скрутили особо буйных и вывели из зала.

Света всхлипнула, уткнувшись мне в плечо. Вероника сидела прямая, как струна, и смотрела на опустевшую клетку. Петров молча сжимал кулаки.

— Выстояли, — сказал я тихо. — Они сядут. Надолго.

Галина Петровна подошла к нам, поправила мантию.

— Спасибо вам, девочки. Без ваших показаний процесс мог пойти иначе.

— Мы просто сказали правду, — ответил я.

— Правда — это самое сильное оружие, — она кивнула и ушла.

На выходе из суда нас встречали журналисты. Вспышки, вопросы, толпа. Я взял Свету за руку и повёл к машине Иры, которая уже ждала у обочины.

— Без комментариев, — бросил я на ходу.

— Серебрякова! Вы героиня! — крикнул кто-то.

— Я не героиня, — ответил я, обернувшись. — Я обычная девчонка, которой надоело бояться.

Мы сели в машину и уехали. —Это было жестко,- выдохнула Света.- Но я рада. —Ты показала своим примером, что не нужно боятся и терпеть унижения. Многие девочки в СССР боятся борьбы, из- за общественного мнения и странных средневековых понятий. Но это дело станет судьбоносными. Этих падонков теперь ждет тюремная расправа. У зэков подобное не в масти. Теперь в городе начнется борьба за освободившуюся территорию. Нужно быть еще осторожней. -Хорошо что на дачу уедем. Отсидимся под шумок. -Отсидеться я вам не обещаю.

Я усмехнулся, глядя на Свету.

— Отсидеться не выйдет. Дача — это не убежище, это база. Там мы будем тренироваться, планировать и ждать. Бандиты не успокоятся — на освободившееся место придут новые. Но теперь мы знаем, как с ними бороться.

— Ты всё равно как на войне, — вздохнула она.

— Потому что это война, — ответил я. — Только без формы и приказов. Но с теми же правилами: или ты, или тебя.

Мы подъехали к дому. Ира остановила машину, обернулась.

— Вы как, нормально? Может, в кафе заедем? Отпразднуем?

— Не сейчас, — ответил я. — Дел много. Спасибо, Ира. Ты сегодня очень помогла.

— Рада быть полезной, — она улыбнулась и уехала.

Дома я открыл тетрадь, но писать не стал. Просто сидел, смотрел в окно и думал. Света возилась на кухне, гремела посудой. Мать ещё не вернулась с работы.

— Света, — позвал я. — Завтра собираем вещи. Едем на дачу. Возьмём всех: Веронику, Лену, Катю, Петрова. И биты не забудем.

— А тренировки?

— На даче и будем тренироваться. Места много, соседей нет. И никто не помешает.

Она кивнула, выключила газ.

— Тань, а ты не боишься, что они нас там найдут?

— Найдут, — ответил я. — Но там у нас будет преимущество. Своя территория, огороженный участок, подвал. И дед Степаныч обещал приехать — ружьё привезёт.

— Ты всё продумала, — удивилась она.

— Я должна. От этого зависят ваши жизни.

Вечером я лёг спать, но долго не мог уснуть. Перед глазами стоял зал суда, лица бандитов, их злые глаза. Они запомнили нас. Они будут мстить. Но мы будем готовы.

— Иди вперёд, — прошептал я. — Даже если за спиной — целая банда.

И закрыл глаза. -Поздравляем!!!- крикнули хором Акеми и дух СССР.-Первая победа!! -Битва это не вся война. -Проблем у страны еще много, но они взаимосвязаны. ОПГ это лишь малая часть. Есть проблемы по важнее. Вспышка света и я оказался в гастрономе, вокруг стояли набитые колбасой, сыром и салом и другими товарами полки. -Как тебе богатства нашей родины?- С улыбкой говорил дух Советского Союза. -Столько вкусного,- с детским азартом осматривала прилавок Акеми. -Да, вкусностей много, но в стране диффицит. -Чего? -Всего,-Усмехнулся дух.

Я замер, глядя на эти горы колбас, сыров, масла, консервов. В моей прошлой жизни — и в этой, в конце восьмидесятых — такое изобилие снилось только в страшных снах. Потому что за витриной — пустота. Потому что в магазинах — пустые полки, а за ними — очереди, талоны, «достать» через знакомых.

— Ты издеваешься? — спросил я, поворачиваясь к Духу. — Показываешь мне то, чего нет?

— А оно есть, — ответил он, проводя рукой по банке с икрой. — На складах, в подсобках, в спецраспределителях. Для своих. Для тех, кто у власти. А народ стоит в очередях за маргарином и куриными ножками.

— Как в Америке? — спросила Акеми, отрывая кусок сала.

— Хуже, — усмехнулся Дух. — В Америке хоть есть выбор для тех, у кого есть деньги. А здесь — даже за деньги не купить. Всё по блату.

Я подошёл к витрине, провёл пальцем по стеклу.

— И что ты хочешь сказать? Что моя борьба с бандитами — капля в море?

— Нет, — он покачал головой. — Я хочу сказать, что вы, молодые, должны менять не только улицы. Вы должны менять систему. Чтобы не было ни бандитов, ни этих пустых полок для одних и полных — для других.

— Я гимнастка, а не революционерка, — ответил я.

— Ты уже революционерка, — сказала Акеми, жуя. — Ты просто ещё этого не поняла. Я проснулась от того, что за окном светило солнце. Света уже встала, гремела вещами.

— Тань, ты чего? Собирайся! Петров уже звонил, спрашивал, когда выезжаем.

Я сел, потёр лицо.

— Едем через час. Проверь, чтобы все биты взяли и баллончики.

— Всё уже в машине, — она улыбнулась. — И дед Степаныч сказал, что подъедет к вечеру.

Я встал, подошёл к окну. За стеклом — обычный двор, обычные люди. Но я знал — за этой тишиной скрывается война. И мы готовы.

— Иди вперёд, — прошептал я. — Даже если впереди — пустые полки и очереди.

И пошёл собирать рюкзак.

Через час мы загрузились в старенький автобус, который Саша выделил от комсомола. Водитель — дядька с усами, куривший в форточку — помог утрамбовать вещи. Биты, свёрнутые матрасы, мешки с картошкой, которую мать заставила взять («Не на курорт едете, картошку сажать надо!»). Петров сидел рядом с водителем, крутил в руках карту. Вероника, Лена и Катя заняли задние сиденья. Света устроилась у окна, сжимая баллончик. А мама спала.

— Ты правда думаешь, что они нападут на даче? — спросила Лена, глядя на мелькающие за окном дома.

— Думаю, они попытаются, — ответил я. — Поэтому мы будем готовы.

Дорога заняла два часа. За городом воздух стал чище, небо — шире. Я смотрел на поля, леса и думал о том, что где-то там, в этой глуши, наши предки выживали без связи, без милиции, без комсомола. Только с топором, ружьём и соседями. Мы — их внуки. Справимся.

Дача оказалась обычной, советской. * «6 соток»: * Скромный бревенчатый домик, возведенный своими руками. * Внутри стояла старая мебель из квартиры, керосинки и веранда. * Удобства: Минимальные — вода из колонки или колодца, туалет типа «скворечник» на улице и баня. И вся она была уже давно заброшена. Заросший бурьян и крапива, подкосившейся забор со множеством привычных дачных проблем. —Классика,—говорю я про себя осматривая территорию. Все вещи уже были разложены, а транспорт уехал. —Значит так,—начинаю я речь перед своими подчиненными.— В связи с моей травмой. Я не могу сильно напрягать спину. Так что действуем так. Я с мамой займусь домом и головкой. Петров, на тебе забор, Лена берет грядки. А Света с Катей уборка территории, закончите раньше, поможете Лене. Как только еда будет готова, позову. Вперед, не филонить.

Я обвёл взглядом своих бойцов. Мать уже возилась на веранде, разбирая пакеты с продуктами. Петров осматривал забор, хмурился. Лена сгребла в охапку грабли и тяпку. Света с Катей взялись за вёдра и перчатки. А Вероника стояла в стороне, ждала приказа.

— Вероника, ты помогаешь Петрову. Забор надо не только починить, но и укрепить. Банки на проволоку — сигналка. Поняла?

— Поняла, — кивнула она и пошла к сараю за инструментами.

Я подошёл к матери.

— Мам, я пока план составлю. Ты начинай обед, но без меня не судите. Я займусь «головкой» — картой местности, маршрутами отхода, сигналами.

— Ты как на войне, — вздохнула она.

— Привыкай, — ответил я.

Я сел на крыльце, достал тетрадь. Нарисовал схему участка: дом, сарай, баня, колодец, забор, калитка. Отметил слабые места — дыры в сетке, кусты, где можно спрятаться. Набросал маршруты патрулирования: по периметру каждые два часа, смена пар. Сигналы: один свисток — внимание, два — опасность, три — сбор в подвале.

Потом позвал всех.

— Смотрите, — я показал схему. — Здесь мы, здесь — возможные подходы. Патрулируем по двое. С собой — свистки, баллончики, биты. Без оружия не ходить даже в туалет. Ночью — подъём по сигналу. Поняли?

— Поняли, — ответили хором.

— Тогда за работу.

День прошёл в хлопотах. К вечеру забор был залатан, банки на проволоке висели, грядки вскопаны (Лена и Света выложились на полную), территория очищена от бурьяна. Мать наварила супа и нажарила картошки с грибами. Ужинали на веранде, уставшие, но довольные.

— Тань, — спросила Катя. — А долго мы здесь будем?

— Пока не поймём, что в городе безопасно, — ответил я. — Или пока они не нападут.

— А если нападут?

— Тогда мы покажем им, что дача — это не курорт, а крепость.

Ночью я не спал. Ходил по периметру с Петровым, слушал тишину. Где-то ухала сова, лаяли собаки в соседней деревне. Но людей не было.

— Может, не придут? — спросил он.

— Придут, — ответил я. — Просто выжидают.

Я открыл тетрадь при свете фонарика.

День двадцать пятый.

· Прибыли на дачу. Распределил работы. · Укрепили забор, сигнализацию. · Составил план обороны и патрулирования. · Ночь прошла тихо. Но это затишье. · Спина: 6/10. Держусь.

Внизу:

«Акеми, сегодня я стал комендантом крепости. Надеюсь, стены выдержат.»

Я закрыл тетрадь, выключил фонарик.

Глава 30

Всю ночь шли мысли, о поставленной задачи духом. Победить дефицит. Это возможно, но опасно. Для этого нужен коаператив. А точнее ферма или ранчо, где будет выпускаться и забиваться скот. Но это слишком масштабно. Для начало нужно что-то реальное. Овощи, фрукты, грибы и сыр. В моей прошлой жизни моя бывшая жена умела варить сыр в домашних условиях, грибы я сам выращивал и засаливал. Ну и картошку никто не отменял. Живность купить не могу. А семена могу. Нужно найти еще места под коаператив, за который не посадят. Варианта три. Колония, монастырь и армия. Слишком много планов и мало времени.

Утром я встал до рассвета. Мысли о кооперативе не отпускали. Я прошёлся по участку, проверяя сигнализацию, и сел на крыльцо с тетрадью. Написал список:

План «Кооператив» (первые шаги):

1. Овощи и зелень — на своих грядках. Картошка уже есть. 2. Грибы — в подвале можно сделать стеллажи. Купить мицелий. 3. Сыр — попросить маму вспомнить рецепт (или самой вспомнить, благо жена учила). 4. Ягоды — в лесу полно. Сушка, заморозка, варенье. 5. Место для кооператива — дача подойдёт как старт. Но нужно юридическое прикрытие. Комсомол? Или Галина Петровна?

Я задумался. В прошлой жизни я видел, как фермерские кооперативы душили налогами и проверками. Здесь, в конце восьмидесятых, ещё можно было успеть, пока не навалился полный бардак.

— Ты чего не спишь? — мать вышла на крыльцо, кутаясь в платок.

— Думаю, мам. Как нам выжить.

— Мы и так выживаем.

— Я не про еду, — ответил я. — Я про то, чтобы не бояться. Чтобы у нас было своё дело, своя земля, своя защита.

Она вздохнула, села рядом.

— Ты как отец. Тот тоже всё хотел изобрести.

— А что отец?

— Погиб, — она отвернулась. — Не важно.

Я не стал спрашивать. В этой жизни у Татьяны, видимо, не было отца. Или был, но рано ушёл.

Утром, после завтрака, я собрал всех.

— Слушайте, — сказал я. — У меня есть идея. Мы можем не только защищать себя, но и кормить. Организовать небольшое хозяйство. Овощи, грибы, сыр. Чтобы не зависеть от магазинов и дефицита.

— Ты хочешь стать фермером? — удивился Петров.

— Хочу, чтобы мы стали самодостаточными, — ответил я. — И чтобы у нас была причина держаться вместе. Не только война, но и мирная жизнь.

Катя поддержала:

— Это разумно. Мама говорила, что скоро карточки введут. Свои продукты — спасение.

— Тогда распределяем работы, — я развернул схему участка. — Здесь грядки, здесь теплицу поставим (надо найти плёнку), здесь — место для грибов (подвал). Сыр попробуем варить на кухне.

— А кто всему этому научит? — спросила Лена.

— Я, — ответил я. — Училась у бабушки.

Света хмыкнула:

— Ты и это умеешь?

— Спортсмены должны уметь всё, — усмехнулся я. — А теперь за работу. По хлопку все взялись за работу. Я с Петровым отправились колотить задержки для грибов, пока девчонки с мамой работали в огороде. К вечеру к нам подъехал Степаныч с Ирой. Ее я не ждал. Степаныч оказался настоящим мужиком. Закатив рукава, он показал всем настоящее мастерство. И лапчатой, и молотком. Такие люди как он вывели страну из нищеты, а мы все испортили. Чертовы мечтатели в прекрасное, что оказалось дальше чем думали.

Я отложил молоток и вытер пот со лба. Степаныч работал как машина — доски ложились ровно, гвозди забивались с одного удара. Ира помогала таскать доски, но я видел — она не за этим приехала.

— Ира, ты по делу? — спросил я, подходя к ней.

— И да, и нет, — она опустила доску. — В городе тихо. Банды затаились. Галина Петровна сказала, что они готовят что-то крупное. Но пока неясно, что.

— Поэтому ты здесь? Следить за нами?

— Следить? — она усмехнулась. — Скорее, помогать. У меня отпуск. Решила, что картошку сажать полезнее, чем сидеть в участке.

— Добро пожаловать, — ответил я. — Работы хватит на всех.

К вечеру грибные стеллажи были готовы. Степаныч осмотрел их, похлопал по доскам.

— Добротно. Теперь мицелий нужен. Я знаю одного деда в соседней деревне, он выращивает. Завтра схожу.

— Спасибо, Степаныч, — сказал я. — Вы нас выручаете.

— Не выручаю, — он покачал головой. — Дело делаю. Вы молодые — вам жить. А нам, старикам, — порядок наводить, пока силы есть.

Мы сидели на веранде, пили чай с мятой и сушками. Ира рассказывала про город: про суд, про бандитов, которые теперь боятся даже на улицу выходить. Света слушала, сжимая кружку. Петров молчал, но я видел — он тоже боится.

— Не бойтесь, — сказал я. — Мы здесь, мы вместе. А вместе — сила.

Ночью я снова патрулировал с Петровым. Тишина. Только звёзды и ветер.

— Тань, — спросил он. — А ты веришь, что у нас всё получится? И хозяйство, и защита, и чтобы не бояться?

— Верю, — ответил я. — Потому что если не верить, то зачем всё это?

Он кивнул, и мы пошли дальше.

Я открыл тетрадь при свете фонарика.

День двадцать шестой.

· Приехали Ира и Степаныч. Помогали с хозяйством. · Степаныч — настоящий мастер. Такие люди строили страну. · Ира сказала, что банды затаились. Готовят что-то крупное. · Грибные стеллажи готовы. Завтра — мицелий. · Спина: 6/10. Держусь.

Внизу:

«Акеми, сегодня я увидел настоящего работягу. Таких, как Степаныч, мало. Но они есть. И мы должны быть достойны их труда.»

Я закрыл тетрадь, выключил фонарик.

— Иди вперёд, — прошептал я. — Даже если страшно.

И пошёл на веранду — спать. Я закрываю глаза.

Глава 31

Я стою в неизвестном городе у странного дома под названием « Вила Курица». -Куда вы меня на этот раз запихнули?- говорю я куда-то, но ответа нет. Я молча иду вперед. Дом оказался старый и поношенный, но жить можно было. Внутри все хуже. Внутри бродил старый конь, за которым сидела обезьяна. Но я пошел к закрытой двери и слегка приоткрываю ее. Там в кроватке спала рыжая девочка 9 лет. -Отлично,- думаю я про себя.- Теперь я в книге Астрид Лунгрен. Лучше бы к карлсону поставили. Но нет, меня подсунули к девочке с нечеловеческой силой. Зачем? Ответа нет. -Хорошо, пойду приготовлю этому горе философу завтрак.

Я тихо прикрыл дверь, чтобы не разбудить девочку. Потом обернулся — конь стоял, жевал что-то из ведра, обезьяна сидела на его спине и смотрела на меня умными глазами.

— Вы хоть знаете, где тут кухня? — спросил я.

Обезьяна махнула лапой в сторону коридора. Я пошёл, чувствуя себя как в театре абсурда. Кухня оказалась большой, с плитой, дровами и запахом ванили. На столе — яйца, молоко, мука. Я вздохнул и принялся готовить блины. В прошлой жизни я умел только яичницу, но в этой — спасибо матери — научился.

Через полчаса на кухню вплыла девочка. Рыжая, с косичками, веснушками и улыбкой до ушей.

— Привет! — сказала она. — Ты кто?

— Татьяна, — ответил я. — Повар временный. А ты, наверное, Пеппи?

— Угадала! — она запрыгнула на стул. — А почему ты грустная?

— Не грустная, — ответил я, переворачивая блин. — Задумчивая.

— Это из-за бандитов? — спросила она, жуя.

Я удивился.

— Откуда ты знаешь про бандитов?

— А я всё знаю, — она подмигнула. — У меня папа — негритянский король, а мама — ангел. Так что я могу знать то, чего не знают другие.

Я сел напротив. —Принцессе так не пригоже жить, —говорю я осматривая дом.—Надо сделать ремонт. —Зачем?—Интересуется она, уплетая за обе щеки блинчик. —Чтобы ты не поранилась,- спокойно отвечаю я. —Я не поранюсь. Я спокойно смотрю на ребенка и думаю. —Если я здесь оказался, то надо хотя бы условия проживания улучшить. С ребенком надо быть осторожней. Сверхсила опасна и девчонка наивна по-детски. Сильно. Верит всем. Даже ее «друзья» лишь используют ее, ради решения свои проблем. Того глядишь и землю отберут, когда вырастут. Земля то хорошая, хоть и заброшенная. Это место можно перестроить под ферму, пансионат, закрытую школу или приют. Но для начала нужно сдружится с ребенком и защитить его. —Твой папа послал меня присмотреть за тобой, - вру я. На миг она остановилась и с интересом посмотрела на меня. —Папа? —Да, его величество велел мне присмотреть за тобой. Он очень не доволен, что его наследница живет как бродяга и велел навести порядок. —Папа расстроен? —Да,- продолжаю я врать.- Хотел сам приехать.- Но у него в королевстве сейчас много проблем. Реформы, болезни, воины, в которых он побеждает, но они затянуты. Он страну поднимает с руин и защищает от колонистов. Вру я хорошо, не один взрослый не оспорит. В колониях сейчас реально идут войны. Я спокойно смотрю на нее. —У тебя есть чемодан денег. Верно? —Угу. —Отлично. После завтрака отправимся на рынок и купим нормальной еды и одежды. —А что с моей одеждой? —Она грязная. Не полезно для здоровья.

Я допил чай, встал из-за стола и посмотрел на Пеппи. Она сидела, болтая ногами, и улыбалась так, будто мир — это большая игрушка. Это было одновременно трогательно и страшно.

— Ладно, — сказал я. — Собирайся. Идём на рынок. Возьмём краску, доски, гвозди. И одежду. Нормальную, не тряпки.

— А ты умеешь делать ремонт? — спросила она, спрыгивая со стула.

— Умею, — ответил я. — Спортсмены должны уметь всё.

— Да ты уже говорила, — засмеялась Пеппи.

Она надела своё знаменитое платье с заплатками, но я покачал головой.

— Нет. Сначала в магазин. Потом — ремонт. А в новой одежде и работать веселее.

— Хорошо, — она вздохнула, но кивнула. — А коня брать?

— Нет. Конь останется сторожить дом. А обезьяну — возьмём. Пусть носит сумки.

Мы вышли на улицу. Город был странным — смесь старой Европы и какой-то сказочной глуши. Люди ходили, не замечая нас, будто мы были призраками. Но Пеппи знала дорогу.

На рынке торговали всем: от коз до золота. Я купил краски, кисти, доски, гвозди, новые шторы, посуду и три смены одежды для Пеппи — простой, но удобной. Обезьяна таскала свёртки, уморительно гримасничая.

— А можно мне ещё туфельки? — спросила Пеппи, показывая на лакированные ботинки.

— Можно, — ответил я. — Но в них ты будешь ходить только в гости. Для работы — сапоги.

— Ты как мама, — сказала она.

— Я тренер, — ответил я. — А тренер иногда строже мамы. —Ооо, Пеппи, —подбежали к ней ее книжные друзья. —Привет, —поздоровалась она с ними. Они начали о чем то разговаривать. Я спокойно скрестив руки смотрю на них. Обычные на вид добрые и веселые друзья, а на деле манипуляторы что будут использовать ребенка в своих целях. —Дети бывают порой жестче взрослых,-заговорила стоящая рядом Акеми. —Верно,-поворачиваю я в ее сторону голову.- Вы что задумали? —Все просто, помоги ребенка улучшить ее жизнь и поместье,- отвечает появившейся за спиной дух Союза.- Используй с умом. А пока ты будешь здесь отдыхать. —В каком смысле? —Там ты немного приболела от переутомления. Так что спеши если хочешь раньте вернутся. Это испытание покажет тебя и твою суть.

— Ясно, — ответил я, не сводя глаз с «друзей» Пеппи. — Значит, вы дали мне передышку и заодно задачу. Спасибо. Но предупредить могли бы раньше.

— Ты бы не поняла, — усмехнулся Дух. — А так — во сне всё проще. Давай, действуй. Время здесь течёт быстро. В реальности ты проспишь всего несколько часов.

— Хорошо, — кивнул я и повернулся к Пеппи, которая уже что-то оживлённо рассказывала Томми и Аннике.

Я подошёл ближе, встал рядом.

— Пеппи, познакомишь меня со своими друзьями?

— Конечно! — она схватила меня за руку. — Это Томми, а это Анника. Они живут рядом. А это — Татьяна, она приехала от папы.

— Здравствуйте, — сказал я, глядя на детей. Они были милыми, с аккуратными причёсками и чистой одеждой. Но в глазах Томми я заметил холодный расчёт — он уже прикидывал, как использовать новую знакомую. Анника просто смотрела с любопытством.

— Вы правда из Африки? — спросил Томми.

— Нет, — ответил я. — Я из России. Но папа Пеппи — негритянский король, и я служу ему. Он поручил мне присмотреть за дочерью и её домом.

— А что вы будете делать? — спросила Анника.

— Сначала ремонт. Потом — хозяйство. Потом — школу. Пеппи должна учиться, как все принцессы.

— Я не хочу в школу! — насупилась Пеппи.

— Не хочешь — не надо, — ответил я. — Но учиться придётся. Я буду тебя учить. Спорту, математике, ремёслам. Чтобы ты могла управлять своим королевством, когда папа вернётся.

Она задумалась, потом кивнула.

— Ладно. Но если будет скучно — я убегу.

— Не убежишь, — улыбнулся я. — Я тренер. У меня не скучают.

Томми и Анника переглянулись. Они поняли, что их план использовать Пеппи для развлечения провалился.

— Нам пора, — сказал Томми. — До свидания, Пеппи.

— До свидания! — крикнула она, уже не обращая на них внимания.

Мы вернулись в дом. Я взял чемодан с деньгами и отправился закупать материалы. До вечера мы красили стены, чинили мебель, сажали цветы у крыльца. Пеппи уставала, но не жаловалась. Ночью она уснула, а я сидел на крыльце с обезьяной и смотрел на звёзды. —Работы много, — думаю я про себя. - Для начала нужно оформится и опеку сделать. Золото поможет. Потом объявить о найме работников. Дух от меня чего необычного ждет. Не просто деньги, а что-то большее. Коммунистическое. —Надо в банк сходить и к педиатору. Ребенка осмотреть надо.

— Утро вечера мудренее, — сказал я сам себе и пошёл спать на сеновал. Конь спал рядом, обезьяна устроилась у меня в ногах.

Глава 32

Утром я отправился в город. Банк, врач, мэрия. Чемодан с золотыми монетами открывал любые двери. Я оформил временное опекунство над Пеппи, открыл счёт на её имя, договорился с педиатром, который согласился приехать на виллу.

Пеппи встретила врача без энтузиазма, но позволила себя осмотреть.

— Здорова, как бык, — сказал доктор. — Но с психикой — странно. Впрочем, для ребёнка, который жил один, это нормально.

— Спасибо, — ответил я и проводил его.

Потом мы наняли двух работников — женщину для уборки и мужчину для хозяйства. Дом преобразился окончательно. Пеппи больше не бродила одна, у неё появились обязанности: кормить коня, помогать на кухне, учиться читать.

— Мне это не нравится, — сказала она, когда я заставила её в десятый раз писать буквы.

— А мне не нравится, когда твой папа расстраивается, — ответил я. — Но мы делаем то, что должны.

Пеппи вздохнула, но взяла перо. Ребенок начал преображаться. Стала принимать ванну два раза в день ( по началу было сложно). Делать зарядку. Правильно питаться и хотя бы три раза в день менять одежду и ходить в школу. За две монетки директор согласился взять трудного-неуемного ребенка. Она стала дисциплинированней, но еще бунтовала. Даже пришлось под арест посадить. Она опечалилась, но слушалась. -Я клянусь, я больше не буду спорить с учительницей, - взмолилась она. Я лишь отрицательно покачал головой и указал идти ей в свою преображенную новую комнату.

Я кивнул, скрестил руки на груди и посмотрел на неё строго, но без жестокости. Пеппи надула губы, но послушно поплелась в свою комнату — ту самую, которую мы вместе отремонтировали, покрасили в её любимый жёлтый цвет и повесили новые занавески с лошадками. Когда я щёлкнула замком, она вздохнула и села на кровать.

— Ты не злая, — сказала она через закрытую дверь. — Но ты строгая.

— Я тренер, — ответил я. — А тренер строгий, потому что переживает.

— А ты за меня переживаешь?

— Да, Пеппи. Переживаю.

Тишина. Потом она спросила:

— Папа тоже строгий?

— Он король, — ответил я. — Короли — самые строгие люди в мире. Потому что они отвечают за всех. Как я за тебя.

Она замолчала. Я отошла от двери, прошла на кухню, выпила чай с мятой. Обезьяна угрюмо жевала банан. Конь смотрел в окно, жевал сено. Акеми материализовалась на стуле напротив.

— Ты сажаешь ребёнка под арест, — заметила она. — Жестоко.

— Я даю ей время подумать, — ответил я. — Она привыкла, что всё сходит с рук. Но в мире, где бандиты и дефицит, это не пройдёт. Ей надо учиться дисциплине.

— Она не твоя ученица.

— А кто? — я посмотрел на Акеми. — Она — будущее. Таких, как Пеппи, будут ломать, если они не научатся слушаться и одновременно сохранять себя. Я учу её балансу.

— И как, получается?

— Посмотрим. Я смотрю в окно и вижу, крадущихся Томми и Аннику. —Что эти паршивцы задумали,- думаю я, тихо подкрадываясь к двери Перппи. —Я не могу пойти с вами, я наказана за плохое поведение,- спокойно говорит она скрестив ноги. —Да брось, мы просто немного пройдемся, что это грымза даже не заметит что тебя не было,- говорит Томми.—Без тебя нам никак. Анника кивает одобрительно головой. —Не смейте так о ней говорить.

Я замерла за дверью, слушая. Пеппи — сильная, но наивная — вдруг сказала то, от чего у меня потеплело внутри. «Не смейте так о ней говорить». Значит, мои уроки не прошли даром.

— Пеппи, ты же всегда делала что хотела! — Томми злился. — А теперь слушаешь какую-то тётку?

— Она не тётка, — твёрдо ответила Пеппи. — Она приехала от папы. И она меня учит. Я не пойду.

— Тогда мы больше не друзья! — пригрозил Томми.

— Друзья так не поступают, — спокойно сказала Пеппи. — До свидания.

Я услышала, как дети побежали прочь. Выждав минуту, я открыла дверь. Пеппи сидела на кровати и чуть не плакала. —Все хорошо?—Спрашиваю я, делая вид что ничего не слышал. —Да,—спокрйно отвечает она.—Мне просто что-то в глаз попало. —В оба? —Да. —Хорошо, ужин через час,—говорю я закрывая дверь, Через час я пришел сообщить об ужине. Пеппи сидела на кровати, обняв колени. На столе — лист бумаги, исписанный каракулями: «Я больше не буду перебивать учительницу. Я буду писать аккуратно. Я буду мыть посуду».

— Что это? — спросил я.

— Клятва, — она подняла голову. — Я сама придумала.

— Хорошо, — я взял лист, прочитал. — Теперь иди ужинать. Сегодня твоя любимая запеканка. Девочка обрадовалась. И побежала на кухню. Она изменилась не только внутренне, но и внешне. Теперь она не выглядела как уличная бродяжка. Теперь она выглядела приличнее. Чистая одежда, прилежный вид как у обеспеченного ребенка. Даже волосы расправила. —Одна победа одержана,—сказала мне появившаяся Акеми.- Теперь осталось 2 испытание. -Какое? —Подумай,-спокойно ответила она.—Оглянись и подумай. После этих слов она исчезла. —Значит второе испытание,—думаю я про себя. Дальше все пошло спокойно. Пеппи спокойно училась и не лезла в глупые авантюры своих бывших друзей, на что эти в ответ обзывались или распускали гнусные сплетни. Истинная натура скандинавов. Лицемеры. Но самым странным было то, что местные жители оглядывались на поместье. Что-то им от этого места нужно было. Следующие дни я занимался поиском решения данной задачи. А для этого нужен был подробный анализ. Данное поместье имело свое экономическое значение. До войны это было хорошее фермерское хозяйство, что разорилось. Земля хорошая, пахать можно. Но дух хочет чего-то большего.

Вторая победа требовала иного подхода — не воспитания, а социального конструирования. Я обошёл поместье, осмотрел землю, заброшенные амбары, колодец, старый сад. Пеппи бегала рядом, задавала вопросы.

— Зачем тебе смотреть на грядки? Мы уже посадили цветы.

— Цветы — это красиво, — ответил я. — Но земля может кормить. Здесь раньше была ферма. Помнишь?

— Папа рассказывал, — кивнула она. — Но мы не умеем.

— Я умею, — сказал я. — И ты научишься.

На следующий день я собрал сход. Пришли не только работники, но и несколько соседей. Они косились, но что-то их держало. Я вышла на крыльцо, в чистом платье, без суеты.

— Добрый день. Я Татьяна, временная опекунша Пеппи. Поместье «Вилла Курица» возрождается. Нам нужны рабочие руки и здоровые идеи. Земля плодородная, вода есть. Мы будем выращивать овощи, зелень, грибы, может быть — сыр. Всё по честным ценам, без спекуляции. Кто хочет помочь — приходите завтра к шести утра.

Люди зашептались. Один толкнул другого: «Говорят, у неё золото». Я не стала комментировать. Пеппи стояла рядом, серьёзная, почти взрослая.

В следующие недели (во сне время летело) хозяйство ожило. Местные помогали охотно — за оплату, но без раболепия. Я чувствовала, что Дух СССР ждёт не просто фермы, а коммуны — общего дела, где каждый трудится на общее благо, как в старые добрые времена, но без принуждения.

— Это ваше второе испытание, — сказала Акеми, появившись, когда я проверяла теплицы. — Не просто накормить, а объединить. Сделать так, чтобы люди поверили в себя и друг в друга.

— Как в колхозе? — усмехнулась я.

— Как в мечте, — ответила она.

Я улыбнулась, вернулась к работе.

Коммуна росла не по дням, а по часам. Поля зеленели, рыбацкие лодки бороздили ближайшее озеро, а новый консервный завод — пусть небольшая, но умелая артель — перерабатывал овощи и рыбу в банки с этикетками „Сделано на Вилле Курица“. Пеппи, наученная дисциплине, таскала брёвна для строительства, помогала заливать фундамент, крутила тяжеленные маховики. Она больше не смеялась без повода, не прыгала по крышам — она работала. И от этого её глаза светились иначе, по-взрослому.

— Ты счастлива? — спросила я её однажды вечером, когда мы сидели на крыльце.

— Да, — подумав, ответила она. — Я раньше думала, что счастье — это свобода делать всё, что хочется. А теперь понимаю: счастье — знать, что ты нужен.

Я обняла её. Она не сопротивлялась.

Бывшие друзья, Томми и Анника, теперь обходили поместье стороной. Они злились, шептались, но не решались подойти. Пеппи больше не обращала на них внимания. У неё появились новые товарищи — взрослые, серьёзные люди, которые уважали её силу и благодарили за помощь.

— Они больше не друзья, — сказала она как-то. — Жалко. Но у меня теперь есть дело. —Они ими и не были, - отвечаю я.

— Они ими и не были, — повторил я, глядя на Пеппи. — Настоящие друзья не используют, не предают, не завидуют. Твои настоящие друзья — те, кто сейчас работает рядом, кто благодарит тебя за помощь, кто не просит невозможного. Запомни это.

Она кивнула, и в её глазах мелькнула твёрдость, которой раньше не было.

— Ты меня научила, — сказала она. — Я не забуду.

— И я не забуду тебя, — ответил я, обнимая её.

В этот момент за воротами послышался шум. Я подошёл к калитке. Там стояли те самые чиновники, что приезжали раньше, но теперь с ними были люди в чёрном — не милиция, скорее частная охрана. Много. Дух СССР появился рядом, но молчал. Акеми тенью скользнула по периметру.

— Начинается третье испытание, — сказал я тихо. — А ну-ка, гости незваные.

Я вышел к воротам, Пеппи — за мной. Я взял её за руку, чтобы не бросилась первой.

— Что вам нужно? — спросил я, глядя на главного — лысого мужчину в дорогом пальто.

— Поместье, — ответил он. — Покупаем. Ваша опека временная, девочка несовершеннолетняя. Есть документы, разрешающие сделку.

— Покажите документы, — потребовал я.

Он протянул бумаги. Я пробежала глазами — фальшивка, но хорошая. Наш юрист (местный, из коммуны) покачал головой, подойдя сзади.

— Подделка, — сказал он. — Но они могут продавить через суд.

— Не продавят, — ответил я. — Пеппи, подойди.

Она подошла, сжала кулаки.

— Ты умеешь быть страшной? — спросил я.

— Умею, — она улыбнулась.

— Покажи.

Пеппи шагнула вперёд, подняла одной рукой камень весом в пару тонн, лежащий у входа. Бросила его в сторону, так что земля вздрогнула. Гости попятились. Лысый побледнел.

— У нас, — сказал я спокойно, — девочка-цунами. И она не продаёт дом. Убирайтесь, пока целы.

Они ушли. Но я знала — вернутся с милицией или бандитами. Дух СССР кивнул.

— Ты почти прошел. Осталось последнее — вернуться и применить уроки здесь, в реальности. —А что будет с поместьем? —Все хорошо, - ответил дух. —Утром вернется ее отец. Она все ему расскажет, но он будет отрицать что кого-то подсылал. Она будет думать, что ты был ее матерью что ангел. Комунна выстоит и разрастется. Пеппи выйдет замуж, родит детей, назовет свою дочь Татьяной и проживает долгую и счастливую жизнь как правитель комунны. Ты выполнил задание. Осталось пройти его в реальности. —Надеюсь в следующий раз вы меня в вархамер 40000 не отправите строить коммунизм?

Дух СССР засмеялся — впервые по-настоящему, без надрыва, без кашля.

— Вархаммер — это слишком даже для нас, — сказал он. — Там нет места надежде. А мы учим надеяться. Даже когда всё плохо. Даже когда карточки, дефицит, бандиты и пустые полки. Поняла?

— Поняла, — ответил я.

— Тогда просыпайся, — сказала Акеми. — Тебя ждут.

Вспышка. Я открыл глаза. Дача, утро. Света уже встала, гремела посудой. Петров стучал по забору. Где-то лаяла собака.

Я сел, потёр лицо. Спина болела, но как-то привычно. Я встал, вышел на крыльцо. Солнце поднималось, и я знал — этот день будет трудным. Но я справился. Справлюсь снова.

Я открыл тетрадь.

День двадцать шестой. (реальный).

· Сон окончен. Коммуна выстояла. Пеппи проживёт долго и назовёт дочь Татьяной. · Дух сказал: «Вархаммер — это безумие». Согласен. · Я вернулся. Война продолжается. Но я стал сильнее.

Внизу:

«Акеми, сегодня я понял: даже в сказке можно построить коммунизм. А в реальности — тем более.»

Я закрыл тетрадь, встал.

— Иди вперёд, — прошептал я. — Даже если враги реальнее, чем во сне.

И пошёл завтракать — настоящей кашей, на настоящей даче, в настоящей войне.

Глава 33

После завтрака я занялся своими планами о грядущем. Столько всего еще предстояло сделать. Времени мало, а дел много. После такого затянутого сна ты многое понимаешь. Союз рухнет через 3 года и надо спешить. Для начала решить вопрос с дефицитом. Хозяйство начало работать, но долго. Нужно ускорить процесс и начать действовать с союзниками или хотя бы сначала заявить о себе.

—Сначала я съезжу в монастыри. Предложу им варить монастырскую колбасу. Дело праведное и деньги на храм будут. Господь поддержит. Только договорится нужно.

Все обитатели дачи начали просыпаться.

Я отложил тетрадь и задумался. Три года до распада — не так уж мало, но и не много. Успеть нужно много: наладить хозяйство, создать кооперативы, найти надёжных людей. И, главное, не дать бандитам раздавить нас раньше времени.

— Ты о чём задумалась? — спросила Света, выходя на крыльцо с кружкой чая.

— О будущем, — ответил я. — О том, что надо спешить.

— Какое будущее? Ты о картошке?

— Не только, — усмехнулся я. — Ладно, буди остальных. Завтрак кончился, начинается работа.

Пока народ собирался, я набросал новый план:

Этапы:

1. Монастыри. Договориться о производстве монастырской колбасы. Дело богоугодное, денежное и кормящее.

2. Армия. У нас есть дед Степаныч и ветераны. Может, через них выйти на военную часть? Армейские запасы, связь с командованием.

3. Кооператив официально. Оформить документы в горисполкоме, заручиться поддержкой Галины Петровны.

— А что за колбаса? — спросила Лена, когда я объявил план.

— Монастырская, — ответил я. — Делается из соевого белка, специй и благословения. Вкусно, дёшево, полезно. В дефицит пойдёт на ура.

— Ты и это умеешь? — улыбнулась Вероника.

— Бабушка учила, — привычно соврал я. — Где монастырь ближайший? Степаныч должен знать.

— Никольский, — сказал Степаныч, входя на веранду. — За рекой. Там отец Варфоломей, мужик деловой. С ним можно договориться, если не богохульствовать.

— Я и не собираюсь, — ответил я. — Поедем вместе?

— Поедем, — кивнул он. — Только переоденься поприличнее. И платок чтобы был. Всё-таки дом Божий.

Я ушла переодеваться, а остальные разошлись по делам: Петров с Вероникой укрепляли забор, Света с Леной пололи грядки, Ира уехала в город на разведку. А Катя с мамой занимались домом.

Через час мы со Степанычем сидели в стареньком автобусе, тряслись по просёлку. Пол в машине заляпан, сиденья прорыжены, зато мотор работал. Степаныч курил и смотрел в окно.

— Молодая ты больно для таких дел, — сказал он.

— Время не выбирает, — ответил я. — Приходится.

— Отец Варфоломей резкий, — предупредил он. — Не понравишься — выставит.

— Я не на спор с ними еду, — ответил я. — Дело предлагать.

Утро клонилось к полудню, воздух прогрелся. За рекой показались купола. Я поправила юбку и приготовилась к разговору, от которого зависело многое.я посмотрел в зеркало. Все по церковному дресс-коду. Платок, рубашка, юбка и сапоги. Хозяйка прошлого тела точно бы устроила разнос, но я не собираюсь его устраивать. Хочешь спасти страну, умей договариваться. Степаныч читал свежий газетный номер. Где он успел его купить?

—Таня, —с улыбкой посмотрел он на меня. —Вышел выпуск про тебя.

—Про меня??

—Твое интервью.

Он мне демонстрирует выпуск. «Перестройка или пропаганда жалости к негодяям.» « кока-колла или моющее средство которым нас травят».

— Дай посмотреть, — я взял газету, пробежал глазами заголовки. Написано жёстко, но честно. Без прикрас. Мои слова про кока-колу, про бандитов, про кино — всё на месте. Надежда не подвела.

— Хорошо написано, — сказал я, возвращая газету. — Зря я её боялась.

— Теперь тебя вся область знает, — усмехнулся Степаныч. — Коммунисты, может, и ругаться будут, а народ поймёт. За то и любят газеты, что правду пишут.

— Это они только иногда, — ответил я. — Ладно, приехали.

Автобус остановился у монастырских ворот. Нас встретил послушник — молодой парень в чёрной рясе, с серьёзным лицом.

— Вы к отцу Варфоломею?

— Да, — ответил я. — По делу. Передайте — Татьяна Серебрякова из комсомольской дружины, по хозяйственным вопросам.

Послушник кивнул и исчез за воротами. Мы ждали минут пять. Я смотрела на купола, на старые стены, на ухоженный двор. Всё говорило о том, что здесь живут трудолюбивые люди.

— Проходите, — сказал послушник, вернувшись.

Отец Варфоломей сидел в просторной келье, пахло ладаном и сушёными травами. Он был высоким, худым, с пронзительными глазами. На столе — телефон, стопка бумаг, икона.

— Серебрякова? — он поднял бровь. — Это вы призывали не жалеть бандитов?

— Не призывала, — ответил я. — Призывала относиться к ним по закону. И не потакать тем, кто их жалеет.

Он усмехнулся.

— Говорите, зачем пришли.

— Я предлагаю организовать в монастыре производство постной колбасы, — сказал я. — Из соевого белка, специй, с благословения. Дело праведное, прибыльное, востребованное. Вы получите деньги на храм и хозяйство, а мы — продукт, которого нет в магазинах. По рукам?

Отец Варфоломей помолчал, потом спросил:

— А вы не боитесь, что будут проблемы?

— Боюсь, — ответил я. — Поэтому и ищу союзников. У нас есть дружина, поддержка прокурора и комсомола, а теперь, надеюсь, будет и Церковь.

Он задумался, потом кивнул.

— Покажите технологию, договоримся.

Я улыбнулся про себя. Первый шаг сделан.

Дальше я начал рассказывать о технологии.

—Начнем с ферм или точнее с монастырских колхозов. Скупите всю возможную живность. Храмы правительство трогать не станет. Храмы и так имеют мелкие хозяйства. Пасеки, хлебопекарни, лесопилки и гранитные мастерские. Ферму вы можете иметь как хозяйство. Панине монастыри подобного не делали, так что никто не придерется.

Отец Варфоломей слушал внимательно, не перебивая. Я говорил о коровах, курах, пчёлах, о том, что храмы — это не только свечи и молитвы, но и реальная экономика, которая кормит людей. Он кивал, иногда хмурился, но не спорил.

— Значит, вы предлагаете, — сказал он, когда я закончила, — не просто колбасу варить, а целое хозяйство поднимать. И всё это под крылом Церкви?

— Да, — ответил я. — Государство сейчас в растерянности, церковные земли трогать не будут — себе дороже. А вы получите рабочие места, продукты для монастыря и доход. Да и для людей польза: свежее мясо, яйца, мёд, сыры. Всё то, чего нет на прилавках.

— А кто управлять будет? Вы?

— Нет, — ответил я. — Ваши люди. Я помогу с технологиями, с рецептами, с поставками оборудования. Организую сбыт. Но хозяйство будет вашим. Мне хватит честного договора и твёрдой цены.

Отец Варфоломей встал, прошёлся по келье.

— Умная ты, Серебрякова. И дерзкая. Но дело говоришь. — Он остановился, посмотрел на меня. — Ладно. Через неделю жду тебя с образцами колбасы и технологической картой. Если всё честно — начнём.

— Договорились, — я встала, поклонилась.

На выходе Степаныч молчал, но улыбался.

— Ну, — сказал он, когда мы сели в автобус. — Я думал, выгонит. Ан нет, договорилась.

— Время такое, — ответил я. — Все ищут союзников.

—Куда дальше?

—В женский монастырь, —спокойно отвечаю я, чем удивляю старика. —Они тоже пригодятся.

Мы сели на следующий автобус и направились дальше. Водитель автобуса включил на всю громкость радио. Там шли новости. И снова связанные с моим интервью. Старая гвардия подняла шум. Долго молчали, а тут решили действовать, да так что во всеуслышание.

Я вздохнул, откинулся на сиденье. Голос диктора звучал взволнованно: «…некоторые депутаты требуют привлечь к ответственности юную спортсменку за клевету и оскорбление западных ценностей. Другие, наоборот, поддерживают её смелость. В партии назревает раскол…»

Степаныч крякнул, выключил радио.

— Не слушай ты их. Собака лает — караван идёт.

— Я и не слушаю, — ответил я, глядя в окно. — Пусть лают. Главное — дело делать.

Автобус свернул на просёлочную дорогу, ведущую к женскому монастырю. Ехали молча. Я думал о том, что старая гвардия — это те самые люди, которые десятилетиями выстраивали систему, где бандиты чувствовали себя вольготно, а честные люди боялись. Их крик — это страх потерять власть. А значит, мы всё делаем правильно.

У ворот женского монастыря нас встретила высокая монахиня в чёрном — строгая, с умными глазами.

— Вы к матушке Иоанне? — спросила она.

— Да, — ответил я. — Татьяна Серебрякова, по делу. Нас провели в трапезную. Матушка Иоанна оказалась маленькой, сухонькой, но с голосом, от которого хотелось подтянуться. Она знала обо мне из газет — газеты доходили и сюда.

— Слышала, слышала, — сказала она, подавая мне чай с мятой. — Вас теперь вся область обсуждает. А вы — к нам зачем?

— За помощью, — ответил я. — И сама помочь хочу. Вы ведь сыр варите? Монастырские сыры слывут лучшими.

— Варим, — кивнула матушка. — Но мало. Рабочих рук не хватает, оборудования. И сбыт тяжелый.

— Я организую сбыт, — сказал я. — И помогу с оборудованием. Взамен — будете поставлять сыр в наши кооперативы и в городские столовые. Цена — рыночная, обмана не будет.

Она посмотрела на меня долгим взглядом.

— А вы не боитесь, что вас за такие дела… того?

— Боюсь, — ответил я. — Но ещё больше боюсь, что если отступлю, то мы все останемся без будущего.

Матушка перекрестилась.

— Бог вам в помощь. Привозите оборудование, договоримся.

Мы вышли от неё через час, уставшие, но довольные.

— Две победы за день, — сказал Степаныч.

— Я бы сказала, два шага, — ответила я. — До победы ещё далеко.

Весь оставшийся путь я все также слушал радио. Шум все еще продолжался. Авторитет генсека начал теряться. Один старый, еще знающий Сталина депутат начал пакостить ему. На каждом собрании он начал жать против, когда остальные воздерживаются, что начало срывать вредоносные реформы. Хорошее начало. Плюс еще начали критиковать. Свобода пошла против него. Ирония. Одно интервью и пошли изменения. Под этими мыслями я решил отдохнуть. Я закрываю глаза.

Глава 34

Я открыл глаза и увидел типичный американский пригород: аккуратные домики, зелёные лужайки, машины у гаражей. Но что-то было не так. В одном из окон горел странный, неестественный свет — как в дешёвых ситкомах, с закадровым смехом. Я подошёл ближе и узнал декорации: сериал «Кевин может идти к черту». Та история, где главная героиня, Эллисон, пытается выбраться из брака с инфантильным мужланом, чья жизнь — сплошной фарс, а её — настоящая драма.

Я зашёл в дом. Кевин орал на Эллисон из-за того, что ужин не готов. Зал засмеялся. Эллисон сжала кулаки, но улыбнулась. Рядом с Кевином сидела его банда (Пэтти, Нил и его отец) и смеялись вместе с ним. Я смотрел на это и чувствовал злость.

— Эй, — сказал я, переступая порог. — Оставьте её в покое.

— Ты кто такая? — Кевин нахмурился, зал засмеялся громче.

— Татьяна. Та, кто не боится сказать правду. А ты — не смешной. Ты жалкий.

Он опешил. Зал замолчал. Эллисон посмотрела на меня с надеждой. Я подала ей руку. —Собирай вещи и свои накопления, мы уходим, —спокойно говорю я. —Эй!!—выскочил недовольный Кевин подходя ко мне. —Ты что…? Не успел договорит как я резко и точечно бью его по горлу. Кевин за него схватился и хотел что-то сказать, но звука не было. —Я одарила тетя по звуковой гортани, —спокойно говорю я.—Ты больше не произнесешь и звука. После этих слов я одним ударов Валю его на пол и бью со всей силы по его паху. Он скривился и ухватился за него. Он кричал, плакал, ругался, но его не было слышно и это забавляло. Как при выключенном звуке. Его банда молча стояла в стороне и смотрела на это. По телевизору шел Американский футбол. Я снова смотрел на Элисон. —Быстро!!!—возвращаю я ее на землю. —И прихватило документы Кевина. Элисон быстро побежала на второй этаж и быстро собрав вещи спустилась со спортивной сумкой на плече. —Документы, —спокойно прошу я и она из передает. Я их быстро и спокойно разрываю на части. —Теперь он должно не сможет тебе навредить, — спокойно объясняю я.—А сейчас идем к машине и уезжаем.

Мы вышли на крыльцо. За спиной раздался треск — зал зааплодировал. Но не смехом, а настоящими, живыми аплодисментами. Я обернулась: зрители встали с кресел. Кто-то плакал, кто-то улыбался. Одна женщина крикнула: «Давно пора!» Эллисон сжимала сумку, смотрела на дом, где остался Кевин, корчившийся на полу в немой агонии.

— Не оглядывайся, — сказал я. — Он больше не главный герой.

— А кто теперь главный? — спросила она.

— Ты. И те, кто помог тебе уйти.

Мы сели в её старый универсал. Я за руль. Эллисон смотрела в окно.

— Куда мы?

— Сначала в банк. Снимем наличные с общего счёта, пока он не опомнился. Потом — к хорошему адвокату. А потом — туда, где тебя не найдут.

— А ты?

— Я проснусь, — ответил я. — У меня война. Но тебя я не брошу и там.

Мы отъехали. В зеркале заднего вида дом Кевина уменьшался, пока не исчез. Зал всё аплодировал. —Значит так,—спокойно говорю я.—Пока мы едем, ты звонишь своему бывшему начальнику из юридической в которой ты работала и рассказываешь о своей ситуации во всей ее красе и говоришь, что ты хочешь развестись с ним и добиться запретительного протеста. —Откуда ты…?—хотела спросить она, но я ее остановил жестом. —Это не важно, просто делай то что говорю. Эта процедура защитит тебя от него. Твоему бывшему босу Кевин из «ревности» испортил машину подлив сахар в бензобак. Он и его фирма помогут тебе. Они поймут тебя. С разводом придется подождать немного, но запретительный документ, что запретит ему приближаться к тебе на определенную дистанцию защитит тебя. Если он ее пересечет, то сядет.

Эллисон сглотнула, но кивнула. Она достала из сумки мобильный телефон — странный, плоский, похожий на зеркало. В моём 1988-м таких ещё не было. Но сон есть сон.

— Я позвоню, — сказала она твёрже, чем я ожидал.

Она набрала номер, говорила быстро, чётко, сбивчиво, но убедительно. Её голос дрожал только в самом начале, а потом стал жёстким, как сталь. Я слушал краем уха, следя за дорогой. Американские пригороды сменялись пустынными шоссе, а те — неоновыми вывесками ночного города.

— Он сказал, что поможет, — прошептала Эллисон, отключая звонок. — Завтра утром подаёт заявление.

— Умница, — ответил я. — Теперь слушай дальше. Кевин — трус. Он может орать, угрожать, но в открытую не нападёт. Зато нашлёт дружков или подставит. Также он может давить на тебя ментально. Поэтому ты не одна. У тебя есть друзья, которые наконец поверили, что ты не шутишь. И ещё: купи шокер или баллончик. Запишись на курсы обороны и купи собаку боевую, что защитит тебя. —Я хотела завести собаку, но… —Так завели, и самую что есть боевую. Но первым делом, мы сдадим машину в металлолом. Чтобы он не мог отследить тебя. Сейчас он обезврежен и не может говорить. Но когда восстановится, подаст заявление на угон чтобы знать где ты. Нам это не нужно.

Эллисон слушала, расширив глаза, но не перебивала. В её взгляде исчезла паника — остался холодный расчёт. Она кивнула, сжала сумку.

— Машину — в металлолом, — повторила она. — Поняла.

— И сними все деньги со счетов, к которым он имеет доступ, — добавил я. — Оставь только минимальную сумму, чтобы не вызвать подозрений у банка. Остальное переведи на новое имя. Социальная защита подскажет, как это сделать быстро.

— А жильё?

— Сними квартиру на подставное лицо. Твоя подруга или бывший босс помогут. Никаких родственников Кевина, никаких общих знакомых. Первое время — даже друзьям не говори адрес. Потом, когда запретительный приказ вступит в силу, можно будет чуть ослабить режим.

Я повернул руль, сворачивая на тёмную улочку. Впереди горела вывеска «CASH FOR CARS — круглосуточно».

— А пока, — я остановил машину, — избавляемся от следов.

Эллисон вышла, осмотрела свой универсал, погладила капот.

— Жалко. Я на нём от родителей получила.

— Твоя жизнь дороже, — ответил я. — Пойдём.

Через час машины не стало, в кармане у Эллисон лежали наличные. Мы поймали такси, доехали до круглосуточного зоомагазина. Я выбрал щенка американского бульдога — серьёзного, с цепким взглядом.

— Это Герда, — сказал я, передавая пса. — Она вырастет и будет защищать тебя ценой жизни. Но прежде — дрессировка. Запишешься завтра же.

— А баллончик? — спросила она.

— За углом — оружейный. Купишь самый сильный. И шокер. И свисток.

Мы вышли из магазина под утро. Неон погас, город просыпался.

— Теперь к адвокату, — сказал я. — Он уже ждёт.

Эллисон взяла щенка на руки, посмотрела на меня.

— Ты не человек, ты — ангел.

— Нет, — ответил я. — Я тренер и моя задача научить тебя сражаться. В контору мы вошли быстро, нас ждали. Ее бывшим боссом отказался мужчина за 60, но боевой. Он быстро встретил нас и вручил документы на подпись. Мужик оказался добрым. Много не потребовал. Видимо решил помочь из доброты. По сериалу я помню Элисон была хорошим работником, пока Кевин не провел свою глупую диверсию. —Действуем так, —заговорил бывший начальник. —Судебный процесс запущен. Кевин сегодня же получит повестку. В течении нескольких дней придет точная дата суда. А ты пока посиди здесь. Это место безопасно, и посторонний сюда не пройдет. За это время с тобой будет работать полицейский психолог. Я за это время соберу о нем информацию. Твоя задача сейчас делать все по инструкции и тогда ты избавишься от Кевина навсегда. Он одержимый псих, который привык что ему все сходит с рук за красивые глазки. Но сейчас мы можем его уничтожить, и я это сделаю. Я многих таких за свою практику видел. Подобные ему не должны чувствовать безнаказанно. Он потянул руку. —Телефон отдай мне. Я буду контролировать его звонки и сообщения, внося их в реестр. —Отлично, —улыбаюсь я.— Теперь осталось ожидать его глупых действий. Денег на адвоката у него нет. Он будет пытаться помирится. Возможно даже попытается сюда пробраться.

— Он у нас давно в чёрном списке, — повторил босс, пряча телефон Эллисон в сейф. — С тех пор, как испортил мою машину. Но закон формально не нарушил — не докажешь. А теперь… теперь докажем.

Эллисон сидела на кожаном диване, сжимая щенка. Герда тихонько поскуливала, но не вырывалась.

— Спасибо, — прошептала она. — Я не знала, что вы так…

— Я своих людей в беде не бросаю, — отрезал босс. — Тем более таких, как вы. Умных, добросовестных. А Кевин… — он махнул рукой, — это не человек, это биологическая ошибка.

Я встал, посмотрел на Эллисон.

—Теперь главное не бойся. Борьба начинается. Она спокойно кивнула. Дальше все пошло как по сценарию. Элисон ждали расспросы и психологическая работа. От ее слов психолог не впадал в шок как она думала. Это была обычная практика. Психологом оказалась женщина. —То, что ты говоришь Элисон, это обычная практика. Кевин не единственный такой экземпляр, который считает себя центром мира. Твоя задача не боятся его и не строить сложные планы. Ты сейчас просто уничтожаешь его. Он зависел от тебя и без тебя он ничего не сможет сделать. Он обеспечивать себя не умеет. Ты в безопасности. Кевин, как и ожидалась пришел на следующий день в помятом костюме и цветами, но охрана преградила ему путь.

Я выглянула в окно. Кевин стоял у входа, мокрый от дождя, с букетом роз, которые уже начали вянуть. Лицо его было красным, взгляд бешеным — таким я его запомнила ещё по сериалу: когда он не получал то, что хотел, иллюзия «милого парня» рассыпалась, обнажая истеричного эгоиста.

— Пустите меня! — орал он, размахивая букетом перед охранниками. — Это моя жена! Вы не имеете права!

Охранник спокойно взял его под локоть.

— У вас есть предписание не приближаться к свидетельнице. Если не уйдёте сейчас, мы вызовем полицию.

Кевин замер. Глаза его забегали. Он явно не ожидал, что его «так встретят».

— Пустите меня, я положу цветы, и всё, — он попытался улыбнуться, но улыбка вышла жалкой.

Я повернулась к Эллисон.

— Видишь? Он уже не главный. Ты — главная. И ты не обязана ничего ему объяснять.

Эллисон смотрела в окно, сжимая кулаки. Щенок прижался к ней, тихонько зарычал.

— Я не выйду, — сказала она.

— Не выходи, — подтвердил я. — И не разговаривай с ним. Ни через дверь, ни по телефону. Пусть он кричит, пусть угрожает — это только добавит доказательств против него.

— А если он… если он попытается проникнуть силой?

— У тебя есть охрана, баллончик, шокер и Герда, — ответил я. — Но он не попытается. Он трус. Ему нужна лёгкая победа, а здесь он её не получит.

Кевин продолжал орать ещё несколько минут, потом швырнул цветы в урну и ушёл, громко хлопнув дверцей своей разбитой машины.

— Всё, — сказала я. — Первый раунд за тобой.

Эллисон обняла меня. Дальше всё шло в стиле жалкой романтической комедии. Кевин со своей бандой писали на асфальте «Прости меня, я люблю тебя», пели под окном и даже заказали огромный плакат с их свадебной фотографией. Но всё это заканчивалось неудачей. Эллисон нашла себя, чем заняться в офисе и начала потихоньку возвращаться к работе. Кроме её дела были и другие, и она справлялась. Кевин же стал переходить на более жестокие методы.

Он пытался проникнуть в здание, переодевшись работником. Через вентиляцию, по верёвке. Но потом перешёл к самому безумному плану.

Я пила кофе в кафетерии, когда услышала крики. Эллисон вбежала, бледная как мел.

— У него пистолет! — выдохнула она. — Он ворвался через чёрный ход!

Я выругалась про себя. Сон становился опасным.

— Вызывай полицию, — приказал я. — И запрись в кабинете. Никому не открывай.

Эллисон побежала, а я пошла на звук. В холле Кевин размахивал пистолетом, охранник лежал на полу, держась за плечо — кровь сочилась сквозь пальцы. Приёмная была пуста — все разбежались.

— Кевин, — сказал я, выходя к нему с поднятыми руками. — Опусти оружие. Ты делаешь только хуже.

— Не учи меня! — заорал он. — Где она? Где Эллисон? Я просто хочу поговорить!

Тут включается критические мышление. С этим психом разговаривать сложно и нужно действовать хитро и осторожно. —Хорошо, - говорю я.—Ты с ней увидишься. Я указываю на лифт. —Пятый этаж. Кевин в виду своего интеллектуального отсутствия зловеще заулыбался и вошел в лифт нажав кнопку. Лифт закрылся. —Срочно, аварийное отключение!!! —Работник на ресепшене быстро поняла меня и отключила свет. Лифт встал. Дальше из него звучали крики, угрозы, мольбы и даже выстрел. Лифт железный. После крики что он себя ранил. —Идиот, —думаю я про себя.

— Идиот, — вслух сказал я, глядя на застывший лифт.

Изнутри доносилось глухое мычание, всхлипы, потом выстрел, от которого задрожали стены. И следом — дикий, громкий крик, переходящий в вой. Кевин задел себя. Не убил, но ранил — может быть, ногу, может, плечо. Но в тесной железной коробке это выглядело как конец света.

— Вызовите «скорую», — бросил я через плечо, и кто-то из персонала уже хватался за трубку. — И полицию. Пусть забирают.

Работница на ресепшене, бледная, но не растерявшаяся, кивнула и заговорила в телефон. Я отошёл от лифта, прошёл к кабинету, где укрылась Эллисон. Постучал условным стуком — два коротких, один длинный.

— Это я, открой.

Дверь приоткрылась. Эллисон стояла с баллончиком в одной руке и шокером в другой. Герда, уже подросшая, рычала у её ног.

— Он? — спросила она.

— В лифте. Заперт. Ранил себя. Его скоро заберут. Ты в безопасности.

Она выдохнула, опустила руки. Глаза её были мокрыми, но сухими — она не плакала. Только обняла меня, уткнувшись в плечо.

— Спасибо, Татьяна. Спасибо за всё.

— Не благодари, — я погладил её по голове. — Это твоя победа. Ты не сдалась. Ты сделала всё правильно. А теперь тебе нужно жить дальше. Без оглядки.

Через десять минут приехала полиция, скорая. Кевина вытаскивали из лифта двое крепких парней — он был весь в крови, но живой. В руке всё ещё сжимал пистолет, который пришлось выламывать. Сзади подбежал бывший босс, оглядел Эллисон, кивнул мне.

— Всё кончено, — сказал он. — С сегодняшним пистолетом он сядет надолго. Вы свободны, Эллисон. Можете не бояться. Через несколько дней состоялся суд. Кевина привели в наручниках и с сопровождением. Больше у него не было той самой жизнерадостности. Его идеальный мир рухнул. Элисон смотря на это с улыбкой. Его банда сидела на местах свидетелей. Они что-то задумали. Судьей здесь отказался дух СССР в судейской мантии а Акеми стояла рядом в форме охранника.

— Судья, — сказал я, глядя на Духа СССР в мантии. Тот важно кивнул, поправил очки, и его голос разнёсся по залу:

— Слушается дело по обвинению гражданина Кевина… фамилию не запомнил, да и не важно. В насилии, угрозах, незаконном проникновении, вооружённом нападении и хамстве.

Кевин дёрнулся, загремел цепями, но Акеми положила руку ему на плечо, и он притих. В зале было тихо. Эллисон сидела сбоку, смотрела прямо на него. Герда молча лежала у её ног, положив голову на лапы, но не сводила глаз с банды Кевина.

— Слово предоставляется потерпевшей, — объявил Дух.

Эллисон встала. Голос её был спокойным, как у человека, который уже всё пережил и выжил.

— Этот человек ломал меня долгие годы. Он говорил, что я никто, что без него я пропаду. Он унижал меня, изолировал от друзей, ментально сделал из меня свою рабыню. Он мне запрещал заводить собаку, говоря, что он единственное милое существо, которое должно быть в этом доме. Он заставлял меня работать в алкомаркете, ради скидки. Акеми фыркнула.

— Врёшь! — заорал Кевин, но Акеми надавила на плечо, и он скривился от боли.—Я хотел защитить ее от этой сумасшедшей. Он начал указывать на меня. Но Акеми лишь сильнее надавила.

— Свидетельские показания, — сказал Дух, кивнув на бывшего босса.

Тот поднялся и кратко перечислил: звонок Эллисон в ночь побега, нарушения регламента, попытки проникновения, выстрел в лифте. Никто не перебивал, даже банда Кевина сидела смирно — видимо, поняли, что этот суд не шутка. Так же он представил другие собранные о нем данные о его вредительской деятельности, которую он считал ситкомовскрй шалостью. Проникновения в дома, вандализм, порча и кража чужого имущества. Свидетельские показания, снятые на видео и сами записи его преступлений, где он думал, что его не видят. Гвоздем стало старое видео, где он портит машину начальника подсыпая сахар в бензобак, то, где он под видом работника пытается проникнуть и как он с пистолетом входит. Все присутствующие смотрели на это с огромным шоком. Элисон радовалась.

— Видео не врут, — сказал Дух СССР, обводя взглядом зал. — Кевин, ты обвиняешься не только в домашнем насилии, но и в систематическом вредительстве, проникновениях, вандализме, порче и краже. Это уже не ситком — это уголовный кодекс.

Кевин открыл рот, но Акеми снова надавила на плечо, и он лишь жалобно крякнул. Эллисон сидела, выпрямившись, как струна. Герда подняла голову, тихо рыкнула в сторону банды — и те отодвинулись.

— Слово для последнего слова подсудимого, — произнёс судья.

Кевин встал, тяжело дыша. Он попытался изобразить раскаяние, но вышло фальшиво, как в дешёвом сериале.

— Я… я не хотел ничего плохого. Я просто люблю её…

— Ты не любил, — перебила Эллисон. — Ты держал меня в клетке. И заставлял продавать алкоголь в своей дурацкой забегаловке, потому что боялся, что я заработаю сама и уйду. А теперь — иди в тюрьму. И подумай там о своей «любви».

Дух СССР кивнул, поправил мантию.

— Приговор: четырнадцать лет строгого режима с принудительной терапией. Компенсация потерпевшей за моральный и материальный ущерб. Срок исчисляется с сегодняшнего дня. А так-как у клиента нет денег, согласно закону будет расходоваться его имущество в виде дома и всех находящихся в нем предметов.

Кевин обмяк. Акеми подхватила его под руку и повела к выходу. Банда вскочила, но другие охранники их быстро утихомирили и вывели. —Победа, —улыбаюсь я ей. —Он больше тебя не тронет. Но бой еще не закончен. Его подельники еще на свободе. —На них тоже наложен запрет. Если подойдут на запретный метр, пойдут за Кевином. Мы спокойно вышли из здания. С нами о чем-то хотела поговорит Пэтти, но Элисон сразу же отогнала ее, показав запрет. —Молодец, —хлопаю я ее по плечу. —Держись от них по дальше и займусь карьерой. Ты победила в битве, но не войне. У тебя все будет хорошо. Элисон. Ты вернула себе работу, победила Кевина и не позволила его банде тобой управлять. Элисон молча кивнула и ушла. В сериале все закончилось иначе. Она два сезона пыталась его убить или подстроить свою смерть. Но она ментально была привязана к нему и вернулась, устроив себе мнимую победу. Именно мнимую. Кевин хоть и сжег себя. Возможно. В сериале не было его похорон. Факт, что выжил остался. Она поставила финал, что хочет состарится вместе с Пэтти. Той которая уничтожила себя. А здесь все иначе. —Верно подмечено, —согласилась Акеми. —Она выйдет замуж за достойного мужчину и родит ему двоих прекрасных детей. Построит карьеру и хорошо проживет. Ее взгляд перешел на бывшую Банду Кевина. —Кевина убьют в тюрьме, нарвется на не тех людей. Его отец сопьется и захлебнутся в своей блевотине. Пэтти сама себя уничтожит, а Нил сядет следом за Кевином. Вступит в банду и погибнет в перестрелке.

Я посмотрел вслед Эллисон. Она шла не оглядываясь, уверенно, и даже Герда, шедшая рядом, казалась спокойной и сосредоточенной. Хороший знак. > Егор: — Ты всё правильно рассчитала, — сказала Акеми, стоя рядом. — В том мире, откуда она родом, всё пошло бы по накатанной: сомнения, возвращение, новые унижения. А здесь она выбрала себя.

— Спасибо, что подсказали, — ответил я. — И за судью.

— Дух СССР любит справедливость, — усмехнулась она. — Даже во сне.

Мы постояли ещё немного. Город таял, как утренний туман. Вместо улиц и домов проступали очертания дачи, заросший бурьяном огород и закопчённая коптильня.

— Просыпайся, — сказала Акеми. — Колбаса не сварится сама.

Вспышка и я в автобусе. Я открыл глаза и почувствовал, как автобус дёрнулся, останавливаясь у знакомой остановки. Водитель глянул в зеркало, кивнул — мол, приехали. Я поднялся, поправил сумку с пустыми банками и вышел. За спиной захлопнулась дверь, автобус укатил, оставив меня одну на просёлке.

До дачи пришлось идти пешком. В голове крутились рецепты: пропорции фарша, соль, специи, сыр. В прошлой жизни я варил колбасы только как помощник жены, но она всё делала на глазок. Теперь надо было восстановить технологию с точностью до граммов.

На веранде меня уже ждали. Света чистила картошку, Петров строгал доски для новой коптильни (по моим чертежам), Вероника и Лена разбирали пакеты со специями, привезённые из города. Мама гремела кастрюлями.

— Ты чего такая задумчивая? — спросила Света.

— Вспоминаю, сколько соли на десять килограммов фарша, — ответил я, садясь за стол и раскрывая тетрадь.

Я начал писать список:

Сырьё и материалы для первой партии:

· Свинина и говядина (свежие, у местных фермеров) — 20 кг. · Сало (для сочности) — 3 кг. · Сыр твёрдый (у матушки Иоанны возьмём) — 2 кг. · Черева свиные (высушенные, замочить заранее) — 10 метров. · Специи: перец чёрный, паприка, кориандр, чеснок, мускатный орех. · Нитритная соль (есть у Степаныча, тайком привёз). · Для копчения: ольховые щепа и опилки, можжевельник.

— Петров, — крикнул я, — коптильню к завтрашнему утру жду. Сделаешь?

— Сделаю, — он поправил доску. — Только дымоход вывести надо. Степаныч поможет.

— Добро.

К вечеру мы замочили черева, перекрутили мясо через мясорубку (два раза — для нежности), добавили специи и кубики сыра. Девчонки мешали фарш руками, устали, но не жаловались.

— Соли? — спросила Вероника, когда я насыпал очередную горку.

— Нитритную — по норме, поваренную — чуть меньше, чтобы не пересолить, — ответил я, вспоминая лекции жены. — В сырокопчёной соли больше, а в жареной — меньше. У нас и то, и другое.

Ночью я не спал — караулил, чтобы колбасы не разбухли в черевах. Сидел на кухне, пил чай с мятой. В тетради набросал календарь: воскресенье — варка первого сорта; понедельник — копчение и вяление; среда — везём образцы отцу Варфоломею.

За окном ухала сова. Ветки скребли по стеклу. Спина ныла, но я терпел.

день двадцать седьмой. (реальный).

· Начали готовить колбасы: фарш, черева, коптильня. · Петров строит коптильню, Степаныч помогает. · Матушка Иоанна передала сыр для пробы. · Завтра — первая варка. · Спина: 6/10. Держусь.

Внизу:

«Акеми, сегодня я вспоминал рецепты из прошлой жизни. Целый мир отделяет меня от тех дней, но запах фарша и тмина вернул всё сразу. Спасибо, что даёшь нам силы.» Утром первые образцы были готовы. И я их быстро упаковал. Все группа уже занималась своей работой.

Глава 35

—Работа идет хорошо, но еще медленно, —тяжело вздыхаю я. Мой взгляд заострен на них. —Сегодня я тоже еду по монастырям показывать образец. Кто со мной!? —Я, -ответила Катя. —Я немного разбираюсь в договорах. Я вначале смутился. Договора в СССР? Но с другой стороны. Но, с другой стороны, в стране были кооперативы, а значит договора были. —Лучше бы этим занялась твоя мама, —отвечаю я. —Я проконсультируюсь с ней. —Хорошо, пошли. Нам многое нужно успеть.

Я кивнул, взял сумку с образцами — три вида колбас, аккуратно завернутых в пергамент и перевязанных бечёвкой. Катя уже ждала у калитки с блокнотом и ручкой, серьёзная, сосредоточенная.

— Ты уверена? — спросил я, выходя.

— Уверена, — ответила она. — Мама объяснила, как составлять договоры. В кооперативах это уже практикуют. Главное — прописать обязанности сторон, цены и форс-мажор

— Какая ты у нас взрослая, — усмехнулся я.

— Ты, Серебрякова, вообще на три жизни вперёд, — парировала она.

Мы сели в утренний автобус. Водитель тот же, дядька с усами, кивнул нам, как старым знакомым. Ехали молча, я смотрел в окно. В голове крутились планы: монастыри, армейские запасы, потом — кооперативы в городе.

Через час — Никольский монастырь. Первым нас встретил послушник, потом отец Варфоломей. На столе в келье я развернул образцы.

— Вот, пробуйте. Сырная, копчёная с паприкой и постная, по строгому рецепту.

Отец Варфоломей попробовал каждую, закрывал глаза, кивал.

— Добротно. Господь благословит. Давайте договор!

Катя развернула блокнот, начала читать пункты. Говорила чётко, без запинки. Отец Варфоломей слушал, иногда переспрашивал про цены и объёмы. Подписали в трёх экземплярах.

— Следующая партия через неделю, — сказал я. — Оборудование и черева привезут.

— Приезжайте с Богом, — ответил он, провожая нас до ворот.

В женском монастыре матушка Иоанна уже ждала. Ей мы оставили сырную колбасу и кусочек постной. Она распробовала, улыбнулась.

— Хорошо тесто, сыр монастырский чувствуется. Договор подпишем, только пусть настоятель отец Варфоломей тоже визу поставит — у нас с ними общее хозяйство будет.

— Уже есть, — показал я подпись.

Матушка перекрестилась, поставила свою.

К вечеру мы вернулись на дачу. Усталые, довольные. Петров уже подгонял коптильню, пахло дымком и можжевельником.

Катя молча отдала мне оба договора.

– Спрячь, пока не потеряла. А я иду звонить маме, отчитываться.

Я кивнул, достал тетрадь.

День двадцать восемь (реальный).

· Съездил в два монастыря с образцами колбас. Договоры подписаны.

· Катя помогла. Хороший юрист будет.

· Матушка Иоанна и отец Варфоломей — теперь наши союзники.

· Петров доделывает коптильню.

· Спина: 6/10. Держусь.

Внизу:

«Акеми, сегодня я почувствовал, что мы не просто выживаем — мы строим. Медленно, но строим.»

Глава 36

—Работа идет хорошо, но еще медленно,—тяжело вздыхаю я. Мой взгляд заострен на них. —Сегодня я тоже еду по монастырям показывать образец. Кто со мной!? —Я,-ответила Катя.—Я немного разбираюсь в договорах. Я вначале смутился. Договора в СССР? Но с другой стороны. Но с другой стороны в стране были кооперативы, а значит договора были. —Лучше бы этим занялась твоя мама,—отвечаю я. —Я проконсультируюсь с ней. —Хорошо,пошли. Нам многое нужно успеть.

Я кивнул, взял сумку с образцами — три вида колбас, аккуратно завернутых в пергамент и перевязанных бечёвкой. Катя уже ждала у калитки с блокнотом и ручкой, серьёзная, сосредоточенная.

— Ты уверена? — спросил я, выходя.

— Уверена, — ответила она. — Мама объяснила, как составлять договоры. В кооперативах это уже практикуют. Главное — прописать обязанности сторон, цены и форс-мажор

: — Какая ты у нас взрослая, — усмехнулся я.

— Ты, Серебрякова, вообще на три жизни вперёд, — парировала она.

Мы сели в утренний автобус. Водитель тот же, дядька с усами, кивнул нам, как старым знакомым. Ехали молча, я смотрел в окно. В голове крутились планы: монастыри, армейские запасы, потом — кооперативы в городе.

Через час — Никольский монастырь. Первым нас встретил послушник, потом отец Варфоломей. На столе в келье я развернул образцы.

— Вот, пробуйте. Сырная, копчёная с паприкой и постная, по строгому рецепту.

Отец Варфоломей попробовал каждую, закрывал глаза, кивал.

— Добротно. Господь благословит. Давайте договор!

Катя развернула блокнот, начала читать пункты. Говорила чётко, без запинки. Отец Варфоломей слушал, иногда переспрашивал про цены и объёмы. Подписали в трёх экземплярах.

— Следующая партия через неделю, — сказал я. — Оборудование и черева привезут.

— Приезжайте с Богом, — ответил он, провожая нас до ворот.

В женском монастыре матушка Иоанна уже ждала. Ей мы оставили сырную колбасу и кусочек постной. Она распробовала, улыбнулась.

— Хорошо тесто, сыр монастырский чувствуется. Договор подпишем, только пусть настоятель отец Варфоломей тоже визу поставит — у нас с ними общее хозяйство будет.

— Уже есть, — показал я подпись.

Матушка перекрестилась, поставила свою.

К вечеру мы вернулись на дачу. Усталые, довольные. Петров уже подгонял коптильню, пахло дымком и можжевельником.

Катя молча отдала мне оба договора.

– Спрячь, пока не потеряла. А я иду звонить маме, отчитываться.

Я кивнул, достал тетрадь.

День День двадцать девять (реальный).

· Съездил в два монастыря с образцами колбас. Договоры подписаны.

· Катя помогла. Хороший юрист будет.

· Матушка Иоанна и отец Варфоломей — теперь наши союзники.

· Петров доделывает коптильню.

· Спина: 6/10. Держусь.

Внизу:

«Акеми, сегодня я почувствовал, что мы не просто выживаем — мы строим. Медленно, но строим.»

Утро началось со стука в дверь.

—Открывайте, это милиция!!!—Кричит мужчина.

Я быстро вскакиваю с кровати и осторожно направляюсь к двери. Все обитатели уже занимали свои позиции. Это могли быть ОПГ.

—Милиция говорите!!!—Крикнул им Степаныч зарядив ружье.—А я охотник!!

Я жестом остановил всех. Петров уже схватил биту, Вероника замерла у окна, Света сжимала баллончик. Степаныч стоял у двери, взведя курок.

— Степаныч, опустите ружьё, — сказала я тихо, но твёрдо. — Если это маскировка, стрелять будем только когда сами увидят, что нападают. А пока — проверим.

Я подошла к двери, посмотрела в глазок. За дверью стояли двое: капитан Соболев и лейтенант Сотников. С ними — участковый из соседнего района, я его видела пару раз.

— Открываю, — сказала я, снимая цепочку.

Соболев вошёл первым, оглядел всех, усмехнулся.

— Дружина, блин. Таня, мы по делу, серьёзному.

— Проходите, — я посторонилась. — Степаныч, уберите ружьё.

Старик нехотя опустил ружьё, но курок не снял.

— Какое дело? — спросила я.

Соболев сел на лавку, достал папку.

— Банды зашевелились. После суда их главари взбешены. Есть информация, что они готовят нападение на дачный кооператив. На ваш.

— Конкретно?

— Конкретно — на вас, — сказал Сотников. — Они узнали, что вы здесь. Завтра ночью могут быть.

Я не вздрогнула. Только кивнула.

— Спасибо, что предупредили. Мы готовы.

— Вы готовы? — удивился Соболев. — Таня, против вас человек пятнадцать, может, с оружием. Вам нужно уезжать.

— Некуда, — ответил я. — И не будем. У нас забор, сигнализация, коптильня, биты и ружьё. И вы, товарищ капитан, тоже будете?

Он вздохнул.

— Мы выставим пост в деревне. Но опоздать можем.

— Не опоздаете, — сказал я. — Мы продержимся.

Весь день мы готовились. Лена и Света рыли окопы по периметру (неглубокие, для укрытия), Петров с Вероникой укрепляли забор досками и колючей проволокой. Степаныч зарядил ружьё и своё, и запасное. Я проверила сигнализацию — банка на проволоке, — закопала мины из старых горшков (пустых, только для шума).

К вечеру я собрала всех в доме.

— Слушайте боевой приказ. Выставляем дозор по двое: два часа смены. При сигнале — всем в подвал, кроме меня и Петрова. > Егор: Он — в укрытие у забора, я — на крыльце. Если пойдут — я отвлекаю, Петров бьёт с тыла. Поняли?

— Поняли, — ответили хором.

Ночью я не спала, сидела на крыльце с битой в руках. Света и Лена ушли в подвал, Вероника и Катя — на дальнюю коптильню. Петров затаился у старого вяза.

Акеми пришла на рассвете, села рядом.

— Ты не боишься?

— Боюсь, — ответил я. — Но не показываю.

Она кивнула и исчезла.

Вспышка. Тишина. Собака залаяла где-то далеко.

Затишье перед бурей является самым тяжелым моментом. Я спокойно сижу оглядываясь по сторонам. Предосторожность это хорошо, но может быть излишней. ОПГ идиоты, а не мафия. Они приедут большой кучкой. Приедут на автобусе, электричке или грузовике. Они появятся с шумом. Даже наверное нарвутся на местных. Они же идиоты. Но осторожным быть нужно.

Я приказала дежурным смениться и собрала всех.

— Отбой тревоги, — сказала я. — ОПГ идиоты, а не мафия. Они не пойдут в тихую. Они приедут гурьбой, с музыкой, на грузовике или автобусе. На этот раз — да, будут шуметь. А значит, мы выставим наблюдателя у деревни. Кто-то должен сидеть у дороги и слушать.

— Я пойду, — сказал Петров.

— Нет, — ответила я. — Ты нужен здесь. Пойду я. Я быстрее бегаю и незаметнее.

Света попыталась спорить, но я её перебила:

— Всё. Я решила. Вы остаётесь. Укрепляйте забор, проверьте сигнализацию. Я вернусь до рассвета.

Я взяла биту, баллончик и свисток. Вышла через заднюю калитку и побрела просёлком к деревне. Ночь была тёмной, безлунной. Где-то ухала сова, пахло скошенной травой и рекой.

У крайнего дома я нашла старый стог сена, зарылась в него и стала слушать. Тишина. Потом — далёкий шум мотора. Не один, несколько. Я сжала биту, но не вылезала. Машины прошли мимо, затихли где-то у леса. Потом снова тишина. Эти идиоты как и ожидалось приехали с шумом. Выйдя из своих транспортов они начали кричать, ругаться, а кто-то облегчать нужду. Свинья.

Я тихо вылезла из стога, пригибаясь, и подкралась к краю деревни. В темноте у леса горели фары — два грузовика и старенький автобус. Человек пятнадцать, не меньше. Они курили, ржали, пили пиво из горла. Кто-то справлял нужду прямо у дороги, кто-то бил пустые бутылки об асфальт.

— Идиоты, — прошептала я. — Даже маскироваться не умеют.

Один из них, здоровый, с монтировкой наперевес, что-то гаркнул, и толпа двинулась в сторону дач. Я побежала просёлком, напрямую, обгоняя их по бездорожью. Мои ноги, спасибо гимнастике, несли меня быстро и почти бесшумно.

На даче я перелезла через забор, свистнула сигнал — два коротких, «тревога». Девчонки выбежали из дома, заняли позиции. Петров затаился у вяза. Степаныч взвёл оба ружья.

— Они идут, — выдохнула я. — Человек пятнадцать, с монтировками, битами, может, с ножами. Света, Вероника — в подвал. Быстро!

— А вы? — спросила Света.

— Я на крыльце, Петров у вяза. Степаныч в доме, бьёт из окна.

Света хотела спорить, но я рявкнула:

— Выполнять!

Они скрылись в подвале. Я выпрямилась, сжала биту. В темноте за забором зашаркали шаги, зазвенели бутылки, послышалась матерщина.

— Эй, Серебрякова, выходи! — заорал голос.

Я молчала. Они начали ломиться в ворота. Забор затрещал, но выдержал. Тогда трое полезли через сетку.

Первого я встретила битой — по голове. Он рухнул как подкошенный. Второго Петров сшиб с сетки трубой. Третьего сбил с ног Степаныч выстрелом в воздух.

— Уходите! — крикнула я. — Менты едут!

— Врёшь! — заорал главарь, но в этот момент из деревни донеслась сирена. Соболев не опоздал.

Банда заметалась. Кто-то побежал к автобусу, кто-то — в лес. Их ловили всю ночь.

К утру всё стихло. Я сидела на крыльце, перемазанная чужой кровью и землёй. Петров подсел рядом, протянул кружку чая.

— Ты как?

— Жива, — ответила я. — И они живы. Выстрелов не было.

— Степаныч холостыми стрелял, — сказал он. > Егор: — Соболев просил.

Я кивнула, сделала глоток.

Утром я взяла тетрадь.

День двадцать девятый.

· Нападение. Отбились. Банда задержана.

· Петров, Степаныч и я — в первой линии. Девчонки — в подвале.

· Никто не пострадал (у нас). У них — один с сотрясением, остальные разбежались.

· Спина: 7/10. Перенапряглась, но терпимо.

Внизу:

«Акеми, сегодня мы выстояли. Не чудом — подготовкой. И теперь я знаю: мы можем защитить себя.»

Глава 37

Я откладываю тетрадь и смотр на Петрова, затем на остальных. Впереди ждет еще много сражений и проще они не будут. ОПГ еще много, а с дифтеритом еще началась.

—Мы будем хорошей колбасной мафией, —думаю я про себя.

В голове уже играла сцена, где я на фоне Америке 30-х еду на гробовой машине, чей гроб забит колбасными палками. Я вооруженный классическим Томпсоном отстреливаюсь с преследующей полицией.

Я усмехнулся своим мыслям. Колбасная мафия — звучало почти красиво. В стиле чикагских ревущих двадцатых, только вместо виски — сырокопчёная, вместо стрельбы из «томми» — переговоры с монастырями и милицией.

— Ты чего улыбаешься? — спросил Петров, вытирая биту.

— Представила, как мы гоним колбасу в Новый Свет, — ответил я. — А нас преследуют конкуренты.

— Ты сумасшедшая, Серебрякова, — сказал он, но беззлобно.

— Это да, — ответил я.

Я встал, потянулся, спина хрустнула.

— Ладно, хватит отдыхать. Завтра — новая партия колбас. Второй договор с женским монастырём, расширение сбыта. И надо связаться с воинской частью — Степаныч обещал помочь с армейскими запасами.

— А банды? — спросила Лена, выглядывая из подвала.

— Банды… — я задумался. — Будут ещё. Но теперь знают, что просто так не возьмут. Мы им показали. Милиция их приняла. Кто-то сядет, кто-то заляжет на дно.

— А мы?

— А мы — вперёд, — ответил я. — У нас договоры, коптильня и сырный погреб.

Ночью мне приснился тот самый сон: Америка, сухой закон, чёрный «линкольн» с длинным капотом. Я в шляпе и длинном пальто, с «томми» в руке, и багажник, забитый не спиртным, а аккуратными колбасными буханками в пергаменте.

— Уходим по русской традиции, — сказал я сам себе, нажимая на газ. Сзади завывали полицейские сирены.

Я разгоняю транспорт и резко сворачиваю во тьму, и я неожиданно оказываюсь на пляже, где на песочке нежится Акеми.

—На этот раз понежимся на пляже?

Она отрицательно кивает.

—Посмотри туда, —указывает она пальцем вперед.

Я смотрю и вижу перед собой Английский фрегат, но не простой. Акеми преподносит мне подпорную трубу. Я ее быстро хватаю и смотрю. На корабле веял «Веселый Роджер». Вокруг корабля кружился летающий объект. Мальчик, одетый в одежду из листвы. Он куражился и провоцировал пиратов стрелять в него из пушки.

—Питер Пэн? —Говорю я спокойно. —Лучше бы на Остррв сокровищ отправили.

—В следующий раз, —говорит Акеми. —Но сейчас у тебя не простая задача. Две стороны конфликта. Выбери одну и одержи победу. Не ошибись.

Акеми исчезает.

Я собираюсь с мыслями и включаю анализ. Думаю, как взрослый.

Питер Пэн, —мальчик что не хотел взрослеть и убежал от реальности. Псих, эксплуататор, садист что получает удовольствие от чужих страданий.

Капитан крюк, —пират, который по воле судьбы отказался здесь и явно хочет выбраться. Но не знает, как и мальчишка что действует ему на нервы.

Засунув подзорную трубу под мышку, я шагнула поближе к воде. Волны лизали песок, «Весёлый Роджер» хлопал на ветру, Питер Пэн носился вокруг фрегата, выкрикивая что-то детское и злое. Я смотрела на него и вспоминала оригинальную книгу — ту, без диснеевского глянца. Там Питер был не мальчиком-мечтой, а маленьким монстром, который крал детей, убивал пиратов ради забавы и не понимал, что такое смерть.

Капитан Крюк стоял на мостике, прижимая крюк к груди. Он выглядел уставшим, загнанным, слишком старым для этой вечной игры. Он хотел домой, в Лондон, к нормальной жизни. Но Питер не отпускал.

— Выбирай, — раздался шёпот Акеми.

Я подошла к берегу, подняла руку.

— Эй, на фрегате! Крюк! Высаживай шлюпку!

Питер завис в воздухе, удивлённо уставился на меня. Крюк приказал спустить лодку. > Егор: через минуту он сидел напротив меня на песке, старый, морщинистый, с красными от бессонницы глазами.

— Что тебе нужно, девчонка? — спросил он.

— Выбраться, — ответила я. — Я знаю, как.

— Отсюда нет выхода, — он покачал головой.

— Есть. Прекратить играть в его игры. Перестать бояться. Он куражится, потому что вы реагируете. Перестаньте — он заскучает и улетит искать новую жертву.

Крюк молчал, сжимая крюк.

— Но он убьёт мою команду, — сказал он наконец.

С этим я спорить не могу. Он способен на жестокость. Он скормил его руку крокодилу ради забавы.

—В этом ты прав, —соглашаюсь я.—Но ты должен перестать играть с ним в детские игры и начать игру по-взрослому.

—Это как?

—Доя начала перестать плясать под его дудку, —начал я загибать пальцы. —Второе-обоснуйтесь на острове. Вам нет смысла пытаться вернутся домой. С момента вашего появления здесь в том мире прошло 100 лет. Тот мир будет вам чужим. Лучше останетесь здесь. Обоснуйте поселение, наладьте контакт с индейцами. Того глядишь найдешь себе индейскую девушку и построите семейное счастье.

—Но Тигровая Лилия девочка, -удивился Крюк.

—А при чем тут она?

—Она же у них единственная.

—С чего ты это взял? —С непониманием смотрю я.—Ты плохо знаешь их быт. Без женщин они бы вымерли. Расширь кругозор и займись более полезными делами. Переберитесь на сушу.

Крюк задумался. Ветер трепал его седые волосы, крюк сверкал на солнце. За его спиной пираты столпились у борта, вслушиваясь в разговор.

— Но как же… история? — спросил он. — Легенда? Я должен бороться с этим мальчишкой вечно.

— Вечность — это скучно, — ответила я. — Поверь человеку, который уже прожил две жизни. Лучше построить что-то новое, чем всю жизнь воевать с призраком.

Он молчал, сжимая и разжимая крюк. Потом спросил:

— А если он нападёт?

— У вас пушки. И вы больше не будете играть по его правилам. Он не выносит, когда его игнорируют. Отвернётесь — он уйдёт.

Крюк поднялся, протянул мне руку (настоящую, левую).

— Спасибо, девочка. Ты дала мне надежду.

— Не за что, — ответила я, пожимая его ладонь. — Теперь возвращайтесь на корабль. И не оглядывайтесь.

Он сел в шлюпку и отчалил. Питер Пэн кружил где-то в облаках, но уже не стрелял. Он чувствовал, что его власть уходит.

—Теперь пора избавится от этого идиота и спасти детей, —думаю я про себя. —Надо найти их штаб.

Сначала я проследил за траекторией полета мальчишки и по ней направился в глубь леса. Там все было ожидаемо тихо. Звери были видимо заняты другим.

Лес был слишком тихим. Даже птицы молчали — как будто кто-то выключил звук. Я шла между стволами, стараясь не шуршать, пригибаясь под низкими ветками. Питер Пэн кружил где-то высоко, но я уже потеряла его из виду — он ушёл в сторону моря, решил, что победил, что Крюк снова струсил.

Но я знала: страх Питера не в пулях и пушках, а в том, что кто-то перестанет играть в его вечную игру.

Я вышла на поляну. Детский лагерь — хижины из веток, качели из лиан, костёр, у которого никого не было. В центре высилась груда игрушек — сломанных, заброшенных, с вырванными глазами у плюшевых мишек.

— Потерянные мальчишки, — прошептала я.

Их не было видно. Я захожу во внутрь, там тоже тихо. Еще раз осматриваю территорию и вижу. Венди ведет урок письма у мальчишек.

—Значит он уже похитил детей, —говорю я себе.

Я молча и без каких либо эмоций подхожу к ним, осуждающе смотря на девочку. Та сразу же увидев мой взгляд виновато опустив голову подошла ко мне как нашкодивший котенок. Старая техника для изнеженных детишек что не знали улиц.

—Довольна собой? —Сразу же задаю я вопрос. —Твои родители в панике после вашего побега. Мать в истерике, отец от безумия поселился в будке.

Немного знания из книги.

Она хотела что-то сказать, но я прервал ее жестом.

—Ты о чем думала, когда из дома сбегала?

—Я, —ответила она чуть не плача, поняла, что натворила. —Я думала….

—Ты не думала, —прерываю ее я.—Тебе родители не говорили, что с чужаками разговаривать нельзя? Помимо того, что ты сама с незнакомцев ушла, так еще и братьев своих потащили черт знает куда. Но, на твое счастье, родители связались с нами, и мы нашли вас. Венди опустила голову ещё ниже, сжала руки. Мальчишки за её спиной замерли, кто-то всхлипнул. Я не повышала голос — не надо было. Когда дети понимают, что натворили, тишина страшнее крика.

— Но Питер сказал... — начала она.

— А ты взрослая девочка, должна была спросить себя: «А что скажут родители?» — перебил я. — Или «А вернусь ли я обратно?» Питер не думает о завтра. Он просто играет. А вы — живые люди. Ты понимаешь, что все могло пойти иначе. Вместо волшебной страны вы могли попасть на пароходы до Гонконга, где вас бы продали в рабство. Да что там Ганконг, в Лондоне подобных заведений много. Ты старшая и должна подавать пример младшим. Но вместо этого ты сама ведешь себя как ребенок.

Венди заплакала. Я не утешал, дал выплакаться.

—Значит так, —начинаю я говорить. - Меня зовут Татьяна, я агент специальной службы ее величества и в мои обязанности входит возвращать подобных вам глупых детей домой, и я это сделаю. Сейчас мы все собираемся и уходим.

Венди перестала плакать и молча кивнула. Все-таки родители воспитали слушать старших. Она быстро взяла своих братьев за руки и пошла за мной. Мальчишки последовали следом. Дальше я их повел по лесу к старому месту, где уже начали обосновывается пираты. Решили здесь основать штаб. Хорошее место. Лес и пляж с морем рядом. Вокруг шла работа. Капитан нас встречал. Дети сразу же испугались.

—Это была ло…!!!—Хотел было крикнуть Джон.,

—Это не ловушка, —строго отвечаю я.—Это ваш путь домой.

Я смотрю на капитана.

—Есть пыльца феи?

Единственный способ выбраться.

Капитан Крюк молча кивнул, взглянул на детей, потом на меня. Глаза его были усталыми, но в них мелькнула искра — что-то похожее на надежду.

— Пыльца есть, — сказал он, доставая из-за пазухи маленький мешочек из грубой ткани. — Феи не любят меня, но однажды я помог одной из них, и она отдала это. Думал, пригодится для побега. Но теперь знаю — для другого.

— Вы отвезёте их в Лондон? — спросила я.

— Отвезу, — кивнул он. — И прослежу, чтобы с ними всё было в порядке. Потом вернусь сюда. Остров теперь — мой дом. И команда — моя семья.

Венди шагнула вперёд, всё ещё красная от слёз.

— А вы… вы не будете… ну… пиратом?

— Буду, — усмехнулся Крюк. — Но не для детей. Я буду защищать берега от таких, как Питер. Чтобы никто больше не крал ребят в страну, из которой нет возврата.

— Договорились, — сказал я. — Теперь — в шлюпку. Время не ждёт.

Дети сели в лодку, испуганно прижимаясь друг к другу. Венди держала братьев за руки. Один из потерянных мальчишек, самый маленький, обернулся и посмотрел на меня:

— А мы вернёмся когда-нибудь?

— Взрослыми — да, — ответил я. — Посмотреть, что выросло на месте ваших игр. А дети сюда больше не придут.

Крюк кивнул, отвязал шлюпку и оттолкнулся от берега. Лодка медленно поплыла к туману, который висел над водой. Через минуту она исчезла, словно растворилась в воздухе.

Я стояла на пляже, глядя вслед. Акеми появилась рядом, села на песок.

— Ты поступила правильно, — сказала она. — Но тяжело.

— Дети должны быть с родителями, — ответил я. — А не с вечным мальчишкой, который никогда не научится любить.

— А Крюк?

— Крюк понял, что счастье — не в побегах, а в том, чтобы у тебя был дом. Я ему завидую.

— Не завидуй, — Акеми встала, отряхнула юбку. — У тебя тоже будет дом. И не один.

Она щёлкнула пальцами, и сон пошёл трещинами.

Проснулся я на даче, в своей постели. Света уже стучала ложкой по кастрюле.

— Тань, вставай! Колбаса готова, коптильня дымит, а ты дрыхнешь!

Я села, потёрла лицо, улыбнулась.

день двадцать девятый. (реальный).

· Сон. Питер Пэн и Потерянные мальчишки. Забрал детей, отправил их домой через Крюка.

· Понял: даже волшебная страна становится тюрьмой, если в ней нельзя взрослеть.

· Спина: 7/10. Но с каждым днём легче.

Внизу:

«Акеми, сегодня я закрыл старую сказку. Теперь напишем новую. О колбасе, надежде и доме.»

Глава 38

На даче работа идет полным ходом. Колбаса и сыр с грибами производятся. Я сижу за столом и записываю наброски. Времени все еще было мало, так что нужно организовать круглосуточный цех по семь дней в неделю. Нужно найти работников из местных. Я поднял голову от тетради. На веранде пахло копченостями и сыром. Петров с Вероникой разгружали доски для второй коптильни, Лена и Света натирали сырные головки специями, Катя ушла разговаривать с возможными поставщиками через местную телефонную будку. Степаныч, покуривая, проверял тягу в печи.

— Работники, — сказал я вслух. — Нам нужно как минимум три человека: два на смену, один подменный. Света, ты знаешь кого-то в деревне?

— Да, — ответила она, не поднимая головы. — Женщины есть. Летом работы мало, зимой — ещё меньше. Спрашивали уже, когда я на рынок ездила.

— Договорись с ними. Завтра пусть приходят. Оплата — продуктами и деньгами.

— А дисциплина? — спросил Петров.

— А дисциплина — как на войне, — ответил я. — Опоздания — без оплаты. Халтура — без работы. Но мы кормим, лечим и защищаем. Скажи им.

Он кивнул, вытер руки и ушёл.

Я продолжил работать над набросками. Первые партии колбасы и сыра для демонстрации уже готовились. Старая партия для продажи уже шла я составлял список по какой цене будет продаваться товар.

Я углубился в расчёты. Себестоимость, наценка, скидки для монастырей, опт для города. В голове крутились цифры, которые я помнил из прошлой жизни — закупки для спортсменов, переговоры с поставщиками. Здесь, в конце восьмидесятых, рынок ещё не обрёл дикой формы, но коммерция уже дышала в спину.

— Итак, — сказал я вслух, когда Света подсела ко мне, — первая партия: копчёная колбаса — три рубля за кило, сырная — два пятьдесят, постная — два двадцать. Для монастырей — на десять процентов дешевле.

— А для своих? — спросила она.

— Для своих — по себестоимости. Мы не наживаемся на тех, кто с нами.

Она кивнула, записала.

— А в городе?

— В городе через кооператив. Цену назначит Галина Петровна, мы не лезем. Наша задача — качество.

Вероника принесла пробу нового сыра с грибами. Я отрезал кусочек, попробовал.

— Соли чуть больше, можжевельника — чуть меньше. И коптить на ольхе, а не на яблоне.

— Поняла, — она ушла в коптильню.

К вечеру я составил список цен:

Прайс-лист (первая партия):

1. Копчёная колбаса (говядина+свинина, сыр, паприка) — 3,00 руб/кг.

2. Сырная колбаса (с монастырским сыром, нежная) — 2,50 руб/кг.

3. Постная колбаса (соевый белок, специи, чеснок) — 2,20 руб/кг.

4. Твёрдый сыр (монах Иоанна) — 3,20 руб/кг.

5. Сыр с грибами (сухие белые, розмарин) — 3,50 руб/кг.

6. Грибы солёные (грузди, рыжики) — 1,80 руб/банка 500 мл.

— Дороговато, — сказал Петров, заглянув через плечо.

— Недорого, — ответил я. — Себестоимость высокая, налоги, специи. И мы не экономим на качестве.

— А кто купит?

— Те, кому надоел дефицит, — ответил я. — Коммерсанты, рестораны, зажиточные крестьяне. И монастыри — для своих нужд. Здесь много выгоды.

И врагов много будет. Их будет очень много, и с каждым новым уровнем они будут влиятельней. Сам генсек станет моим врагом. Путь не будет легким, но он должен стать победным.

—Хозяйка!!!—прервал меня с мыслей чей-то свист.

Я оборачиваюсь и вижу у входа стоят трое парней. Судя по виду местные. Пришли наверное разобраться по поводу недавних событий. Не любят когда чужие лезут.

Я думаю.

Отлично. Как раз они мне могут пригодится. Молодежь хороший двигатель прогресса. Особенно живущие в грязи. Все вокруг замели, ожидая начала боя. Боя не будет.

—Какой сюрприз,—радостно говорю я.—Проходите, гостями будите. Чаем напою, колбасой угощу.

Парни переглянулись. Тот, что свистел — высокий, с выбритым затылком и цепью на шее — шагнул вперёд, остальные замерли за его спиной.

— Слышали, вы тут банду отмудохали, — сказал он. — Только наша земля, наши порядки. Без спроса тут никто не воюет.

— А кто воюет? — я пожал плечами. — Мы защищались. Разницу чувствуешь?

Он нахмурился, но не сдвинулся с места. Я махнула рукой на веранду:

— Проходите, говорю. Чай с мятой, колбаса своя, сыр монастырский. Не закусываете?

— Закусываем, — буркнул он, переглянулся со своими и всё-таки шагнул вперёд.

Мы сели за стол. Света поставила чашки, нарезала копчёную. Парни попробовали, помолчали, потом старший спросил:

— Сами делаете?

— Сами, — ответил я. — Со специями, с душой. > Егор: Для монастырей, для города, для своих. Работники нужны. Не хотите ли?

Он посмотрел на меня долгим взглядом.

— Ты что, предлагаешь нам в батраки идти?

— Я предлагаю зарабатывать, — ответил я. — Не мешать другим зарабатывать. И жить без войны. У нас тут кооператив, круглосуточно. Зарплата деньгами и продуктами. Дисциплина, но справедливо.

Он ковырнул колбасу вилкой, съел, подумал.

— А бить кто будет, если что? — спросил он.

— Сами себя, — ответил я. — Вы же сильные. Лучше защищать, чем нападать, не находите?

Он не ответил, но доел колбасу и допил чай.

— Подумаем, — сказал он, вставая. — Может, и придём.

— Жду, — ответил я.

Они ушли. Света выдохнула.

— Ты рискуешь, — сказала она.

— А когда не рисковала? — усмехнулся я.

Настроение прибавилось.

—А знаете что,—говорю я с улыбкой.—Сегодня пойдем вечером в сельский клуб.

— В сельский клуб? — Петров опустил доску и вытер лоб. — Ты серьёзно?

— Абсолютно, — ответила я, складывая тетрадь. — Работа работой, а отдых по расписанию. Мы не роботы. Да и местных узнать не помешает.

Света одобрительно закивала. Вероника пожала плечами, но тоже не возражала. Лена уже прикидывала, что надеть. Катя вздохнула, но кивнула — мама отпустит.

— Степаныч, вы с нами?

— Я старый для клубов, — усмехнулся он. — Но присмотрю за хозяйством. Идите, развейтесь.

К вечеру мы переоделись. Девчонки нашли платья, я натянула чистую рубашку и юбку — другого не было. Петров при галстуке (откопал где-то). Вероника даже губы накрасила.

Сельский клуб оказался деревянным зданием с вывеской «Заря». Внутри пахло деревом, пылью и почему-то пирожками. Играла музыка — духовой оркестр из местных пенсионеров. Танцевали пары, в углу пили чай из гранёных стаканов.

Мы сели за свободный стол. Света заказала компот и печенье. Петров пошёл приглашать на танец Лену — она покраснела, но согласилась. Вероника сидела, смотрела по сторонам.

— Скучаешь? — спросил я.

— Нет, — ответила она. — Просто я не умею отдыхать. Как ты.

Я усмехнулся.

— Танцуй, — сказала я. — Хотя бы раз в жизни.

Она встала и подошла к местному парню в клетчатой рубашке. Тот удивился, но повёл её танцевать.

—Вы заслужили отдых,— говорю я себе потягивая компот.

—Интересная ты личность,— подошел ко мне один деревенский парень присев рядом.

На вид это был местный мажор, судя по его одежде и возможный авторитет восемнадцати лет с черными очками.

—Гимнастка что воюет с ОПГ и осуждает перестройку,—продолжил говорить он садясь рядом.—А теперь колбасу варишь.

—Да, варю. Хочешь с нами варить? Я поделюсь.

Парень поправил очки, снял их, протёр — будто проверял, не привиделось ли ему.

— Ты серьёзно? — спросил он. — Звать меня, местного авторитета, колбасу варить?

— А тебе лишь бы авторитетом быть, — ответил я, не повышая голоса. — А я предлагаю делом заняться. Деньги зарабатывать, людей кормить, землю поднимать. В авторитеты тебя и так запишут, если хозяйство на ноги поставишь.

Он замолчал, глядя на меня с интересом.

— А что, твоя колбаса правда вкусная?

— Попробуй, — я кивнул на тарелку. — С сыром, копчёная. Сам делал.

Он взял кусочек, откусил, медленно прожевал.

— Хорошо, — сказал он. — Не врут люди.

— Не врут, — согласился я. — Приходи завтра. Работы много, а руки нужны. И голова.

— А если я не приду?

— Не придёшь — твоё дело, — пожал я плечами. — Я других найду. А ты останешься с очками и цепью, и будешь рассказывать внукам, как мог стать кем-то, а стал никем.

Он усмехнулся, встал.

— Серебрякова, ты опасная, — сказал он. — Но я подумаю.

Он ушёл, и Света снова выдохнула.

— Ты с ним как с равным, — сказала она.

— А он и есть равный, — ответил я. — Пока не доказал обратное.

К вечеру мы вернулись на дачу. Степаныч уже спал, коптильня тлела углями. Я проверила сигнализацию, обошла участок.

Ночью приснилась Акеми — в лёгком платье, босая, танцевала на песке у океана.

— Ты сегодня сделала больше, чем думаешь, — сказала она. — Ты дала человеку выбор. Это дорогого стоит.

— Он придёт?

— Посмотрим, — усмехнулась она. — Но путь открыт.

Утром я открыла тетрадь.

День тридцатый (реальный). Разговор с местным «авторитетом» в очках. Предложил работу и дело.

· Он подумает. Возможно, новый союзник.

· Спина: 7/10. Держусь.

Внизу:

«Акеми, сегодня я понял: даже врага можно превратить в соратника. Если предложить ему не войну, а дело.»

Глава 39

Все утром были усталые, но продолжали работу.

Утром я наконец смог проснуться и нормально размяться, пока мои друзья тихо отсыпались после вчерашнего вечера. Я начал с разминки, а потом пробежка. Приятный деревенский воздух.

—Тренируешься колбасница? —преградил мне путь вчерашний знакомый с газетой в руках. —Ты навела фурор.

Он передает мне газету с лекцией от профессора химии об использовании кока коллы в быту.

Я взял газету, пробежал глазами. Профессор подтверждал мои слова: кока-кола счищает ржавчину, разъедает зубную эмаль, но при этом её пьют дети. Он не призывал к запрету, только предупреждал. Статья была выдержана в академическом тоне, но от этого становилось ещё страшнее.

— Профессор меня цитирует? — спросил я, возвращая газету.

— Не только, — парень усмехнулся. — Теперь тебя обсуждают в академических кругах. Говорят, смелая девочка, не побоялась сказать правду. А кто-то требует проверить тебя на вредительство.

— Пусть проверяют, — ответил я. — У меня есть разрешение на дружину, договоры с монастырями, поддержка прокурора. И колбаса, которая не вредит.

Он задумался, кивнул.

— Серебрякова, а можно я посмотрю ваше хозяйство? Не с бухты-барахты, а по-настоящему.

— Хоть сейчас, — я махнул рукой в сторону дачи. — Пойдём.

Мы пошли. Я показал коптильни, сырный погреб, грибные стеллажи в подвале. Парень смотрел, задавал вопросы, иногда записывал в блокнот. Потом спросил:

— И сколько вы хотите?

— Честной работы и честной цены, — ответил я. — И чтобы вы перестали быть местным авторитетом и стали местным производителем.

— А если я соглашусь?

— Тогда завтра в шесть утра жду на смене. Научу солить, коптить, вести учёт. И защищать, если что.

Он помолчал, потом протянул руку.

— Договорились. Звать меня Григорий. Но для своих — Гриша.

— Татьяна, — я пожал его ладонь. — Для своих — Таня.

Он ушёл, а я вернулась на веранду, где уже просыпались мои.

— Ты опять кого-то завербовала? — спросила Света, зевая.

— Не завербовала, — ответил я. — Пригласила работать. Это разные вещи.

Днём пришли те три парня, что были вчера. Договорились о сменах, оплате, дисциплине. Я показала им, как закладывать черева, как следить за температурой в коптильне. Они слушали внимательно, без хамства.

— Ты не обманешь? — спросил старший.

— Не обману, — ответил я. — У меня спросят.

—Хорошо, — ответили парни, направившись помогать Петрову.

Я смотрю на Гришу.

—Есть хочешь?

Он кивает.

Мы направились на кухню, где Лена уже разложила завтрак. Каша и чай. Я спокойно раскрываю газету и продолжаю чтение. Мое интервью не ограничилось одной колой. В мин культе тоже поднялся скандал. Старая гвардия устроила дебаты с новой. Одни называли современные фильмы позором, что травят молодежь, а другие те говорили, что они просто не понимают.

— Пусть кричат, — ответил я, отложив газету. — Им лишь бы власть не терять. А нам — дело делать.

Гриша кивнул, налил себе чаю.

— Ты не боишься, что тебя за такие слова… ну, того?

— Чего бояться? — усмехнулся я. — Меня уже пытались убить, ограбить, обмануть. Газетная ругань — это смешно.

Он помолчал, потом тихо спросил:

— А если правда придут?

— Придут — встретим, — ответил я. — У нас забор, коптильни, биты и дружина. А ты, если с нами, тоже встретишь.

Он кивнул, доел кашу.

К вечеру мы с Гришей сидели на крыльце, пили чай. Он снял очки, и я увидела, что глаза у него грустные.

— Ты знаешь, я ведь не всегда был авторитетом, — сказал он. — Я в институт хотел, на инженера. А потом отца посадили, мать заболела. Пришлось крутиться.

— Теперь не придётся, — ответил я. — Будем крутить колбасу.

Он усмехнулся, кивнул.

Я смотрю на него.

—Что ты знаешь об обитателях дачи? Есть какие-нибудь важные личности?

Гриша задумался.

—Есть один профессор, выращивает свои сорта овощей и фруктов псих.

—Темное царство, —думаю я про себя. —С этим ученным нужно поговорить. Поставка советских сортов фруктов куда выгоднее нефти. Полезен будет.

—Кто-то еще есть?

—Есть директор кадетского корпуса. Алкаш. Напрягает своих кадетов на дачные работы в виде наряда.

— Алкаш, говоришь? — я задумался. — Плохо. Но кадеты — это сила. Если их организовать, они станут нашей опорой. А директора… можно и поменять, если народ поддержит.

Гриша усмехнулся.

— Ты и кадетов перевербовать хочешь?

— Не перевербовать, — ответил я. — Дать им дело. Чистое, честное. Чтобы не грядки полоть за пьяного начальника, а помогать людям, защищать слабых, кормить страну.

Он допил чай, поставил кружку.

— Ты, Таня, не человек, а ураган. Но мне нравится.

— Спасибо, — ответил я. — Завтра поедем к профессору. Поговорим о сортах.

— А кадеты?

— Кадеты подождут. Сначала нужно, чтобы они сами захотели.

Утром мы поехали к профессору. Дом у него был старый, заросший диким виноградом. Сам хозяин — худой, с бородой, в замызганном халате — возился в теплице.

— Вы ко мне? — спросил он, увидев нас.

— Да, — ответил я. — Татьяна Серебрякова. Слышала, вы выводите сорта. Не хотите ли поделиться?

Он посмотрел на меня поверх очков.

— А вам зачем? Колбасу свою улучшить?

— Не только, — ответил я. — Мы хотим поставить на поток качественные овощи и фрукты. Для себя, для продажи, для страны. А вы получите лабораторию, зарплату и достойную жизнь.

— Вы думаете, я за деньги? — он усмехнулся.

— Я думаю, вы за дело, — ответил я. — А деньги — это инструмент.

Он помолчал, потом кивнул.

— Приезжайте послезавтра. Покажу вам свои лучшие сорта.

Мы уехали. Гриша крутил головой.

— Ты его тоже завербовала?

— Нет, — ответил я. — Мы договорились.

Днём я сидела на веранде, писала планы.

Дальше мы пошли к директору. Дача у него была по больше с выставленным железным забором. За забором шла работа. Напряженные на «наряд» кадеты уже кричали, жаловались и матерились.

—Типичные кадеты, —говорю я вслух., подходя к двери.

Несколько стуков. Мат, крики и дверь открывает кадет. Весь в грязи и копоти. Тело крепкое, но лицо дегеративное.

—Что тебе? —грубо задал он вопрос.

—Я к хозяину дачи по важному вопросу.

—Простите, но…

—Кто там???!!—Прервал его женский строгий голос.

Передо мною появилась женщина средних лет. Чистая жена офицера. Сначала она строго осмотрела меня, а потом ее строгость резко сменилась на радость.

—Танюш, —радостно воскликнула она. —Посмотри, как ты выросла. Я Меля еще такой помню. Проходи. Мы сейчас обедаем. Ты такая худенькая. Тебе нужно поправится.

Я стою ошарашенным. Не ожидал такого.

Я растерялся, но быстро взял себя в руки. Женщина — полная, с короткой стрижкой и такими знакомыми добрыми глазами — уже тянула меня за рукав в дом.

— Раиса Павловна, — представилась она, будто я должна была узнать её с полуслова. — Я подруга твоей мамы, мы вместе в роддоме лежали. Ты наша была, худенькая, а теперь — красавица, даже через газеты любуюсь.

Я молчал. Мать никогда не упоминала подругу. Но в этом мире, возможно, такие связи были.

— Проходи, проходи, — она поманила рукой. — Муж сейчас в ванной, отмокает, а кадеты пусть пока покопаются. Без надзора не разбегутся, я их знаю.

Мы прошли в дом. Внутри было богато: ковры, хрусталь, сервант с фарфором. Запах пирогов и дорогих духов. Жена офицера — это тебе не колбасный цех.

— Садись, — она указала на стул, сама налила компот. — Рассказывай, как ты. Газеты врут или ты правда банды разгоняешь и колбасу варишь?

— Правда, — ответил я, принимая стакан. — И пришла я к вам не в гости, а по делу. Муж ваш — директор кадетского корпуса. Я хочу предложить сотрудничество.

— Какое? — она нахмурилась, но не рассердилась.

— Мы организуем трудовые отряды. Не за просто так, а за оплату и питание. Кадеты получат опыт, деньги, нормальную еду. А мы — рабочие руки.

—Хорошие рабочие руки нужны, —слегка улыбнулась она. —В стране дефицит колбасы. Это хорошее дело, но опасное. Ты правильно сделала что пришла сюда. Ведь кто как не верные друзья помогут?

Я впадаю в больший шок. Она знает. Офицерские жены тоже не пальцем деланы.

—Вы получите свою долю, —с удивлением отвечаю я.—Хорошая девочка, —снова улыбается она гладя меня по головке. —Ты мне нравишься своей упертостью. Сломалась. Но не сдаешься. Чистая русская баба. И коней заряжаешь, и из избы, горящей вытащишь.

Она делает глоток чая.

—Я поговорю с мужем он согласится.

—Спасибо, —спокойно говорю я.

Она указывает на пирог.

—Кушай моя хорошая. Заслужила.

Я кивнул, взял кусок пирога. Пирог был с мясом, сочный, сдобный, с чёрным перцем — настоящая офицерская выпечка. Сделала его, конечно, не сама Раиса Павловна — кадеты старались. Но вкусно. Я откусил, медленно прожевал.

— Хорошо, — сказал я. — Спасибо.

— Не благодари, — она махнула рукой. — Ты дело предлагаешь. Я такие дела люблю. Сама из простых, мужа с лейтенанта поднимала. Знаю, что такое крутиться.

— А он? — я кивнул в сторону ванной.

— Сломается, — она вздохнула. — Но не сегодня. Сегодня он выспится и завтра будет как огурчик. Ты приходи завтра к десяти, как договаривались. Я его накажу, чтобы трезвый был.

— Приду, — ответил я.

Я доел пирог, вытер губы салфеткой. Раиса Павловна смотрела на меня с улыбкой, но глаза были серьёзными.

— Ты знаешь, Танюш, — сказала она, — муж мой хоть и пьёт, но дело знает. Кадеты его уважают. И за колбасой твоей очередь будет, если ты всё правильно сделаешь.

— Я правильно делаю, — ответил я. — Мы не обманываем.

— Верю, — кивнула она. — Иди, не задерживайся. А то Гриша твой вон за забором уже заскучал.

Я попрощался, вышел. Гриша стоял у калитки, грыз яблоко.

— Ну как? — спросил он.

— Завтра узнаем, — ответил я. — А пока — домой. Работы много.

Вечером я сидела на крыльце, писала тетрадь. Пришла Акеми, села рядом.

— Ты сегодня завязала важную связь, — сказала она.

— Знаю, — ответил я. — Жена офицера — это надёжнее, чем сам офицер.

Она улыбнулась и исчезла.

Я ложусь спать и вижу перед собой круглый стол, где сидят Акеми, дух СССР и он. Великий из великих. Маршал победы. Жуков. Все трое они сидели за круглым столом и смотрели на карту. У меня захватил дух. —Ооо, Татьяна, —заговорил дух. —Присаживайтесь. Нам есть о чем поговорить. Я спокойно сажусь за стол и вижу карту СССР, к которой был приставлен влажен с развевающимся на ветру флагом. Да не простым. Вагнеровским. —Вагнер? —Резко пропищал я от удивления. —Вагнер, —ответил Жуков. —Будь они в мое время, то фюрер бы далеко не пошел. —Вы хотите, чтобы я создал ЧВК? —Нет, просто слегка подтолкнула на создание, —заговорил маршал. —В стране сейчас будет много вернувшихся из Афгана. Нужно к делу представить, а не то в комменсал уйдут или вешаться будут.

Я сглотнул, глядя на карту. Флаг Вагнера — чёрный, с белым крестом — колыхался на ней как живой. Жуков сидел прямо, с орденами, с уставшим, но цепким взглядом. Акеми молчала, только крутила в руках шахматную фигуру.

— Вы предлагаете мне собрать отряд из афганцев? — спросил я, стараясь, чтобы голос не дрожал.

— Не предлагаю, — ответил Дух СССР. — Констатирую факт. Ты уже собираешь. Неформалы, спортсмены, кадеты. А теперь будут и ветераны. Им нужна цель. Дисциплина. Дело. А не унизительные подачки.

— Но ЧВК — это…

— Это не наёмники, — перебил Жуков. — Это опора. Когда государство слабо, его спасают не чиновники, а те, кто умеет держать оружие и отвечать за свои слова. Я в своё время Одессу чистил. Тебе придётся чистить страну.

— Я гимнастка, — сказал я, но сам не поверил своим словам.

— Ты уже много кто, — усмехнулась Акеми. — И тренер, и фермер, и командир. Не прибедняйся.

Они смотрели на меня. Карта мерцала, флаг трепетал.

— Что я должна сделать? — спросил я.

— Для начала — выиграть, — ответил Дух. — Разогнать оставшиеся банды, наладить хозяйство, приручить местных. А потом — когда будет ядро — к тебе придут те, кто ищет смысл. И ты дашь им этот смысл.

— А если я откажусь?

— Не откажешься, — сказал Жуков. — Ты уже в игре. И назад дороги нет.

Он встал, протянул мне руку. Я пожал.

— Не подведите, — сказал он.

Вспышка. Я проснулся на даче, в своей постели. Света ещё спала. За окном темнело.

Я сел, взял тетрадь.

День тридцать первый (реальный).

· Сон. Круглый стол. Жуков, Дух СССР, Акеми. · Предложили создать отряд из афганцев. Не ЧВК — опору. · Я согласился. Назад дороги нет. · Спина: 7/10. Держусь.

Внизу:

«Акеми, сегодня я встретил самого Жукова. Он сказал: «Не подведите». Я постараюсь.» Сегодня меня ждет важная встреча. И нужно быть наготове. Я иду в душ и привожу себя в порядок. Вода холодная. Но это терпимо. Для спортсмена самое то. Бодрость.

Глава 40

Холодная вода обожгла тело, но я не вскрикнула. Привыкла. В прошлой жизни, когда я ещё был тренером, любил обливаться после пробежки. Здесь, в этом хрупком теле, это было сложнее — спина ныла, но терпелось. Я выключила душ, вытерлась жёстким полотенцем, надела чистое — рубашку, юбку, платок. Строго, но без вызова.

На кухне уже хлопотали. Лена жарила яичницу, Света ставила чайник. Петров и Вероника разбирали новую партию копчёной колбасы — с паприкой, с чесноком, с монастырским сыром. Пахло дымком и надеждой.

— Ты сегодня какая-то… собранная, — заметил Петров.

— Важный день, — ответил я, садясь за стол. — Кадеты, профессор, дела.

— А банды? — спросила Вероника.

— Банды — тоже, — кивнул я. — Но теперь у нас есть союзники. И, может быть, скоро появятся новые.

Она не стала спрашивать. Умная девочка.

После завтрака мы с Гришей вышли к директору. Он ждал нас трезвый, в кителе, с орденской планкой. Глаза красные, но твёрдые. Раиса Павловна стояла рядом, придерживала его под локоть. Перед ними стоял в кадетской форме. Мой ровесник. Что они задумали?

—Это Владимир, наш сын.

Я перевёл взгляд на парня. Высокий, плечистый, с короткой стрижкой и цепким взглядом. Кадетская форма сидела на нём как влитая — подвороты, наглаженные стрелки, блестящие пуговицы. Он смотрел на меня без вызова, но и без раболепия. Просто оценивал.

— Здравствуйте, — сказал он, кивнув.

— Здравствуйте, — ответил я. — Татьяна.

— Знаю, — усмехнулся он. — Вас теперь вся область знает.

— Вся область — это громко, — ответила я. — Ваши родители рассказали вам, зачем я пришла?

— Рассказали, — он скрестил руки на груди. —Война с ОПГ. Скандальное интервью. Ты смелая.

—Мне нечего терять, —спокойно пожимаю я плечами. —Так хотя бы хорошее дело сделаю.

—Ты навела в деревне много шуму.

—Моя жизнь сплошной шум. Без него никак. Неприятности так и липнут. Не могу мимо пройти. Такова моя спортивная натура.

—А теперь ты решила объявить войну деффициту?

—Давай продолжим разговор за обедом, —заговорила Раиса Павловна.

Мы сели за стол. Раиса Павловна пододвинула мне тарелку с супом, налила компот. Владимир сел напротив, сложив руки на груди. Директор (его звали Виктор Степанович, я наконец запомнил) мял салфетку и смотрел в окно.

— Дефицит, — начал я, помешивая ложкой в тарелке. — Это не просто пустые полки. Это люди, которые не знают, чем кормить детей. Это очереди, злоба, страх. Если мы научимся кормить себя сами — мы победим не только голод, но и ту безнадёгу, которая родит банды.

— Громко, — сказал Владимир, но без насмешки.

— Зато честно, — ответил я. — Вы, кадеты, привыкли к дисциплине. Мы можем дать вам дело. И не только грядки полоть. Складской учёт, логистика, охрана, переработка и главное законный доход.

—Доход и правда законный, — заговорил Виктор Степанович. —Запретов на Варну колбасы и собственные огороды нет.

—А если запретят, то это будет нелепо, —добавляю я.— Это же не прииски и не Джинсовка. Сажать за выращивание овощей и варку колбасы глупый закон даже для безумных тиранов. Это все равно, что запретить есть.

Владимир усмехнулся.

—У нас же демократия. Или огурец объявят наркотиком?

— Огурец наркотиком не объявят, — усмехнулся я в ответ. — А вот колбасу — запросто, если она будет вкуснее государственной. Но мы не боимся. У нас договоры с монастырями, поддержка прокурора и, надеюсь, скоро будет свой кадетский корпус.

— Не корпус, — поправил Виктор Степанович. — Отряд. Официально. Могу оформить как внешкольную практику.

— Ещё лучше, — кивнул я. — Тогда никто не придерётся. Кадеты будут проходить стажировку в честном хозяйстве, учиться учёту, охране, работе с людьми. А заодно — зарабатывать и есть вкусную колбасу.

Владимир взял ложку, попробовал суп.

— А ты сама всё это придумала?

— Жизнь заставила, — ответил я. — Когда тебя пытаются убить бандиты, а в магазинах пусто, быстро учишься думать.

— И драться, — добавил Гриша, доедая свой суп.

— И драться, — согласился я.

Раиса Павловна разлила компот.

— Я верю, Танюш. Ты не подведёшь.

— Постараюсь, — ответил я.

—По рукам, —согласился Виктор Степанович. —Но у меня есть одно условие.

—Какое?

—Ты переведешься в кадетский корпус.

Такого предложения я не ожидал. Кадетский корпус. Видимо жена его надоумила, чтобы контролировать меня.

—Но у вас же мужское училище.

—Со следующего года откроем женский отдел, —спокойно ответил он. — А пока будет работать экспериментальный класс. Для трудных детей. У многих офицеров трудные дочери.

—И вы хотите, чтобы я их била и воспитывала?

—Было бы не плохо. Но для начала я предлагаю тебе безопасность. Ты уже несколько раз натыкалась на ОПГ. Долго вести не будет. Рано или поздно подорвешься.

Я замер. Кадетский корпус — это не просто школа. Это форма, устав, подчинение, казарма. И контроль. Но, с другой стороны, — защита, ресурсы и возможность легально готовить бойцов. Раиса Павловна смотрела на меня с лёгкой улыбкой — она знала, что я не откажусь.

— Экспериментальный класс, — повторил я, обдумывая. — И я буду его командиром?

— Руководителем группы, — поправил Виктор Степанович. — Формально — старшая воспитанница. Неофициально — вожатая, тренер, старший товарищ. Мы дадим вам помещение, форму, питание. Вы будете жить на территории корпуса, учиться по специальной программе, вести хозяйство. Плюс еще примете участие по гимнастике от нашего училища.

Я поперхнулся компотом. Я, конечно, планирую вернуться в гимнастику. Но не так быстро.

—У меня спина больная. Я в этом году не смогу.

—А в этом и не надо, —отмахнулся директор. —Восстановим и выйдешь. Еще не тех дисциплина лечила.

Я вздыхаю. Отказывать нельзя. От этого союза зависит судьба СССР. Подобный союз приносит много плюсов, включая безопасность от ОПГ.

—Ваш процент? —спрашиваю я.

—40%—отвечает Раиса Павловна.

—45—резко говорю я, чем удивил их. —Владимиру 5%.

—Забавно, —улыбнулась Раиса. —Обычно все, наоборот.

—У меня другие цели, в которых деньги лишь приятный бонус.

Ответа не последовало. Мы спокойно поели, после чего я направился к профессору, обсуждать его сорта для продаж.

Профессор встретил меня на пороге, в том же замызганном халате, но с гордой осанкой. Он провёл меня в теплицу — уже не ту, маленькую, а в новую, которую мы оборудовали на деньги Раисы Павловны. Пахло землёй, зеленью и чем-то химическим — удобрениями.

— Смотрите, — он показал на ровные грядки. — Это «Победа» — пойдёт на продажу в первую очередь. «Суворов» — для ресторанов, он дороже. А это — экспериментальный гибрид, назовём «Серебряков», если вы не против.

— Не против, — ответил я, рассматривая крепкие кусты. — Сколько урожая снимете через месяц?

— С этих грядок — килограммов сто, — он гордо поправил очки. — А если добавить вторую теплицу, как мы планировали, — вдвое больше.

— Добро. Завтра пришлю кадетов на сбор и упаковку. В городе уже ждут.

Профессор кивнул, но спросил:

— Вы не боитесь, что ваши конкуренты… ну, испортят урожай?

— Боюсь, — ответил я. — Поэтому мы и переезжаем в кадетский корпус. Там и охрана, и забор, и дисциплина.

— А учёба?

— Учёба — по остаточному принципу, — усмехнулся я. — Моя задача — не оценки, а дело.

Он засмеялся, похлопал меня по плечу.

— Вы мне напоминаете мою мать. Такая же упрямая.

— Спасибо, — ответил я. — Приму как комплимент.

К вечеру я вернулся на дачу. Девчонки уже упаковали вещи — по три сумки на каждую. Петров и Гриша грузили в машину коптильни, банки с грибами, сыр и овощи.

— Ты уверена? — спросила Света, когда я подошла.

— Уверена, — ответил я. — В корпусе мы будем в безопасности. И дело не бросим.: под утро я заснул ненадолго, и мне приснился короткий сон: Акеми стояла на железнодорожном мосту, держала в руке флаг с серпом и молотом, и улыбалась.

— Ты на правильном пути, — сказала она. — Не останавливайся.

Я проснулся от стука в дверь. На пороге стоял Кащей.

— Пора, — сказал он. — Машина ждёт.

Мы, быстро осмотрев комнату посидели на дорожку и побежали к машине и тронулись. Вова, как и обещал, ждал на вокзале с вещами. Мы молча сели в вагон и занялись своими делами. Света смотрела в окно. Вова курил. А я читал газету. Новости сегодня были интересными. Вывод войск из Афганистана резко остановился. По словам министра обороны нашлись желающие остаться защищать страну, в чем власть не может им отказать. А на деле видимо уже начали создание ЧВК. Шустрые, тормозить не любят. Хорошие идеи долго не простаивают, особенно когда каждый с нее получать будет процент.

Я усмехнулся, перечитал заметку. Министр обороны говорил о «добровольцах», которые решили остаться в Афганистане. Формулировки были туманными, но я видел между строк: ЧВК уже начали формироваться. Кто-то наверху уловил суть моего разговора с чекистом и решил не ждать.

— Ты чего улыбаешься? — спросил Вова, выдыхая дым в форточку.

— Да так, — ответил я, складывая газету. — Мы не одни такие. Кое-кто уже начал делать то, о чём я говорила. Только тихо, без шума.

— Это хорошо?

— Это значит, что идея не умерла, — сказал я. — И у нас есть шанс, что нас поддержат.

Света молчала, глядя на мелькающие за окном поля. Вова докурил, выкинул окурок и, не поворачиваясь, спросил:

— А ты сама веришь, что из меня что-то выйдет? В училище?

— Ты не должен верить мне, — ответил я. — Ты должен верить себе. Я только покажу дорогу. Идти по ней придётся самому.

Он кивнул и, кажется, впервые за долгое время не огрызнулся.

—Не заговори ты про Блинова, не поверил бы, —тяжело вздохнул Вова.

—Я иду напролом, —спокойно отвечаю я, продолжая чтение.

—Родители как отреагировали на неожиданный отъезд?

—Папа отреагировал позитивно, он переживал что я без дела лежу дома. Мачеха немного грустила. Марат обиделся.

—Ничего, пройдет, —отвечаю я.—Что с Универсамами?

— Распадись, Кащей полностью ушел в коламную варку. Говорит, что так ему выгодней будет. Зима с Турбо ушли, заявив, что пацаны не работают как рабы и ушли.

Я усмехнулся.

—И много их ушло?

—Достаточно, самые глупые. А самые умные лишь услышав сумму их ЗП позабыли об уличной чести.

—Забавно, —заметила Света.

—Все дело в деньгах, —добавляю я.—Совсем скоро пойдут первые доходы и заживем.

Я закрыл газету и посмотрел на Вову. Он сидел, уставившись в окно, но я чувствовал — он слушает. Слова про Блинова, про училище, про Казань — всё это оседало в нём, как семена в ещё не готовую, но уже влажную почву.

— Деньги — это не главное, — сказал я тихо. — Главное — чтобы за ними не приходилось продавать себя. Ты это знаешь. Блинов тебя не для того готовил, чтобы ты считал копейки в подворотне.

Он усмехнулся, но без злости.

— Ты говоришь как она.

— Как кто?

— Как моя бабушка, — он повернулся ко мне. — Она тоже всё время говорила про совесть и правильный путь. Пока не умерла.

— Значит, она была права, — ответил я. — И ты это знаешь.

Он промолчал, но я видел — он не спорит. Поезд мерно стучал колёсами, унося нас в сторону училища. Света примостилась у окна, задремала. Вова сидел, глядя на мелькающие поля, и я знал — он думает о бабушке, о Блинове, о том, что он оставил позади.

— Вова, — сказал я, когда поезд замедлил ход, — мы приехали. Выходим.

Он встал, взял вещи, и мы вышли на перрон. Училище встречало нас тишиной и холодным ветром. Я оглянулась — Вова стоял, глядя на здание, и в его лице не было страха. Только решимость.

— Пошли, — сказал я.

Мы шагнули вперёд.

День тридцать второй (реальный).

· Вова с нами. Разговор о деньгах, совести и бабушке.

· Прибыли в училище.

· Впереди — новая жизнь.

—Займись этим чучелом, я сегодня в монастыри колбасу сдавать. Сегодня еще Владимир прийдет с остальными работниками. Передай их Степанычу.

Лена молча кивает.

Я быстро переодеваюсь в спортивное и перехожу во двор.

Глава 41

Утром я очнулся и первым делом всех построил во дворе даче.

Я вышел на крыльцо, оглядел строй. Петров, Вероника, Лена, Гриша, Владимир с двумя кадетами, Света и даже Валерия — неформалка, которая пряталась за спиной Лены, но не сбежала. Хороший знак.

— Слушайте боевой приказ, — сказал я, стараясь говорить жёстко, но без крика. — Я уезжаю в Казань на три дня. Света — со мной. На хозяйстве остаётся Гриша. Он — старший. Петров — его заместитель. Вероника — отвечает за оружие и боеприпасы. Лена — за новенькую и дисциплину. Владимир с кадетами — охрана периметра и учёт продукции.

Степаныч —коптильня. Вопросы?

— А если с ней, — Лена кивнула на Валерию, — ничего не выйдет?

— Вышлете домой, — ответил я.— Но сначала попробуйте все методы, кроме запрещённых.

Валерия хотела огрызнуться, но я посмотрел на неё тяжело, и она промолчала.

— Всем спать по четыре часа, смены — по графику. Работаем круглосуточно. Колбаса, сыр, овощи — всё по плану. Я вернусь — проверю.

— А если бандиты? — спросил Владимир.

— Бандиты — вам на полигон, — ответил я. — У вас есть биты, баллончики и кадетская выучка. И Степаныч с ружьём. Справитесь.

— Справимся, — кивнул он.

Весь день я со Светой собирал вещи.

Я поручил ей собрать все вещи. Здесь действовать нужно осторожно. Лечить идиотов задача не простая. Самой сложной задачей была зашить форму. Все-таки еду в город как представитель корпуса и надо выглядеть презентабельно.

Я сидел на крыльце, наблюдая, как Света утрамбовывает сумки. Она двигалась чётко, без лишних вопросов. Три дня — не так много, чтобы изменить человека, но достаточно, чтобы дать ему направление. Вова Адидас — не просто потерянный солдат. Он тот, за кем пойдут другие. Если я смогу его переубедить, костяк нашей будущей «опоры» будет готов.

— Ты уверена, что форма нужна? — спросила Света, разворачивая кадетский китель.

— Абсолютно, — ответил я. — В училище меня будут встречать по форме. В военной среде это язык, который понимают все.

Она усмехнулась, взяла иголку с ниткой и принялась зашивать рукав.

— Ты сегодня сама не своя.

— Ответственность, — ответил я. — Если я ошибусь с Вовой, под откос пойдёт не только моя репутация, но и шанс для многих других.

— Не ошибёшься, — она откусила нитку. — Ты никогда не ошибаешься.

— Ошибаюсь, — сказал я тихо, глядя на крест матушки Иоанны. — Просто не показываю.

К вечеру всё было готово. Форма сидела идеально — как вторая кожа. Света подогнала юбку, пришила пуговицы, надраила до блеска пряжку ремня.

— Теперь ты кадетка хоть куда, — сказала она.

— Я и была кадеткой, — усмехнулся я. — Просто забыла.

Ночью я не спал — сидел на веранде, смотрел на звёзды. Пришла Акеми, села рядом.

— Ты боишься, что он не захочет?

— Нет, — ответил я. — Я боюсь, что согласится, но по ложным причинам.

— А разве это важно?

— Важно, — ответил я. — Если он пойдёт за мной ради денег или приключений, он сломается. А если ради дела — выстоит.

Она улыбнулась.

— Ты научилась думать наперёд.

— Пришлось, — ответил я.

Утром мы выехали до рассвета. Я поправила фуражку и скомандовала водителю:

— Поехали. Время не ждёт.

Доехав до вокзала, мы быстро добрались до купе и закрывшись сели за один стол обговаривать план.

—Смотри Свет, — говорю я ей оглядываясь по сторонам. —Казань — это тяжелый город. В нем порядки куда опасней.

Я ужесточают взгляд.

—Помимо вербовки мы займемся еще одним делом.

—Каким? —Заинтересовалась она.

—Возможно нам придется спасать жизни.

Света удивилась.

—Почему возможно?

—Это по ситуации. А так это для тебя будет отдыхом, но разумным. Все-таки на важном задании.

Света кивнула.

—Никогда не думала, что буду учувствовать в таких делах.

—Я тоже, —тяжело вздыхаю я.— Но жизнь полна сюрпризов.

Я подхожу к двери и запираю ее.

—Все, спать.

Я ложусь на койку и закрываю глаза.

Сон меня ждал интересный. Я стою на стенах Хельмовой Пади одетый в форму красноармейца времен Гражданской войны с буденовкой. С другой стороны стены стояли рогатые шлема с НАТОвским знаменем. Властелин колец странной версии. Я оглядываюсь и вижу две армии. Наши в той же форме и Китайцы. Видимо замена высшим эльфам. Все началось как в фильме с биения в грудь. В качестве запугивания. Залп лучников. Ответный залп арбалетчиков. Идут на штурм через осадные орудия.

Я стоял на стене, ветер трепал края будёновки. Внизу кипела битва — наши красноармейцы и китайцы в таких же шинелях, с красными звёздами на рукавах, отбивали штурм орков в натовской амуниции. Они лезли на стены, как муравьи, с рогатыми шлемами, с криками на ломаном английском.

— Держать строй! — заорал кто-то рядом, и я узнал голос — дух СССР. Он стоял на соседней башне, с шашкой наголо, без орденов, в простой гимнастёрке.

— Не отступать! За нами — Родина!

—Ну что подруга, —подошла ко мне Акеми с двумя мечами. —Отстоим последний оплот. сыграем в игру, кто больше убьет.

—Чур я Леголас а ты Гимли.

—Нет, я Арагорн,—отвечает она дав мне меч.

—Ладно, —отвечаю я, беря меч.

Мы направились к стенам, где уже шел бой.

Рогатоголовые залезали на стену по лестницам. Набрасываюсь на первого, убит рубленным ударом. Второго проткнул. Третьему отрубил голову. Потом пошел четвертый, пятый и шестой. Дальше я сбился. Как они только успевали играть в эту игру? Еще один рогатоголовый был поражена рубленным ударом. Дальше, как в фильме, один смельчак взорвал стену и вражеский поток хлынул. Их становилось все больше и больше. Но мы стоим и сражаемся.

—Сколько у тебя? —Задала вопрос Акеми, поражая очередного врага.

—Я сбился со счета, —отвечаю я.

—Понятно, —тяжело вздохнула она, продолжив поражать цели.

Акеми скакала словно волчок рубя врагов как капусту. Но меньше их не становилось.

Я рубанул очередного рогатого, отскочил в сторону, чтобы перевести дух. Внизу, у пролома в стене, кипела самая жаркая схватка — наши красноармейцы и китайцы сдерживали натиск, но врагов становилось всё больше. Акеми мелькала в гуще, как смерч, оставляя за собой горы тел.

— Их бесконечно много! — крикнула она, вытирая клинок о чей-то шлем. — Они лезут из-под земли!

Я глянул вниз. Из пролома действительно вылезали новые отряды — не орки, а какие-то механические твари, похожие на танки с ногами. На их бортах белели звёзды и полосы — НАТОвская символика, смешанная с чем-то древним.

— Это не просто битва, — сказал Дух СССР, появляясь рядом. — Это испытание. Не только силы, но и веры. Они хотят сломить наш дух.

— Не сломают, — ответил я, поднимая меч. — У нас есть ты, Акеми, китайцы, и даже этот безумный сон. Мы выстоим.

Дух улыбнулся — впервые за всё время нашей встречи.

— Тогда вперёд. За Родину!

Мы бросились вниз, в самую гущу. Я рубил, колол, уклонялся, чувствуя, как в теле просыпается та самая гимнастическая сила, которой меня наградила судьба. Рядом бились китайцы — молча, сосредоточенно, как их предки когда-то на Великой стене. Акеми улыбалась, как будто это была игра.

И вдруг враг дрогнул. Сзади завыли трубы — наши, русские. Подошло подкрепление. Я обернулась и увидела знамя: красное, с серпом и молотом, и под ним — Вову Адидаса, того самого, из сериала, но в красноармейской форме. Он вёл за собой отряд ветеранов — седых, суровых, с автоматами.

— Мы с вами! — крикнул он.

— Вовка, — выдохнула я. — А ты вовремя.

— Я всегда вовремя, — усмехнулся он.

Вспышка. Тишина. Поезд, купе, стук колёс. Я открыл глаза, сжимая в руке крест. Света ещё спала.

На столе лежала записка, которую я не писала: «Он придёт. Ты уже победила».

— Акеми, — прошептал я.

В окне мелькали огни Казани.

День тридцать третий (реальный).

· Сон: битва при Хельмовой Пади. Дух СССР, Акеми, китайцы, Вова Адидас.

· Вова привёл подкрепление.

· Победа. Записка: «Он придёт. Ты уже победила».

· Прибываем в Казань.

Внизу:

«Акеми, даже во сне ты даёшь мне знаки. Спасибо, что не бросаешь.»

Глава 42

—Тань, вставай, мы приехали, —начала толкать меня Света.

Сев на кровать я смотрю в окно и вижу Казань. Неожиданно кто-то простучал в дверь.

—Кто-там? —резко поворачиваю я голову.

—Обслуживание, на выход.

Мы, быстро собрав вещи покинули поезд и направились к выходу.

—Ку-ку девчонки, —неожиданно преградил нам путь один мужчина. Подтянутый брюнет с кари глазами и светлой кожей.

Это был он. Кащей из Слово пацана.

Я быстро отхожу нашла себе ватиашишь на а баллончик в кармане.

—Спокойно, —вымчнул он вперед руки в знак примирения. —Я с миром. Меня Череп попросил присмотреть за вами.

—Череп мне ничего не говорил.

—А ты позвони ему. Я провожу тебя до будки.

Я не отводил руки от баллончика, но кивнул. Кащей — в сериале он был хитрой, скользкой фигурой, которая всегда оказывалась там, где ей выгодно. Но если Череп действительно его прислал, значит, ему можно хотя бы доверять настолько, чтобы не хвататься за оружие при первом же слове.

— Хорошо, — сказала я. — Веди к телефону. Света, иди за мной, но держись рядом.

Кащей усмехнулся, развернулся и пошёл к выходу с вокзала. Мы двинулись следом, держа дистанцию. > Егор: Улица встретила нас осенним ветром и запахом гари. Казань была шумной и серой. За зданием вокзала он показал на телефонную будку.

— Звони. Череп ждёт.

Я зашла в будку, опустила монету, набрала номер. В трубке раздался знакомый голос.

— Серебрякова? Ты уже там?

— Уже. Тут ваш Кащей встречает.

— Это свои, — ответил Череп. — Поможет вам с жильём и дорогами. Но будь осторожна — Казань большой город, и уши есть везде.

— Поняла, — сказала я и повесила трубку.

Мы вышли из будки. Кащей стоял с папиросой, задумчиво смотрел на небо.

— Ну что, доверилась?

— Пока да, — ответил я. — Веди.

Он кивнул, выбросил окурок и зашагал к припаркованной «Волге». Мы сели на заднее сиденье, он за руль. Поехали молча. Я смотрела в окно, пыталась запомнить улицы.

— Куда везёшь? — спросила Света.

— В общежитие. На окраине. Там безопасно и тихо. И недалеко от того места, где обитает ваш «объект».

— Откуда знаешь? — спросил я.

Кащей хмыкнул.

— Череп сказал, что ты, звезда, хочешь Вову Адидаса в преподаватели пристроить.

— Поможешь?

— Посмотрим, — он пожал плечами.

Мы подъехали к обшарпанной пятиэтажке, зашли в подъезд, поднялись на третий этаж. Кащей открыл дверь ключом — чистая, но пустая комната, две кровати, стол, тумбочка.

— Располагайтесь. Я завтра утром зайду. Скажу, когда можно будет встретиться с твоим «афганцем».

— Спасибо, — ответил я.

Он ушёл. Света выдохнула.

— Ты ему веришь?

— Не верю, — ответил я. — Но он нам нужен.

Я сажусь за стол и начинаю мыслить.

Кашей в сериале был главой Универсамов, куда как раз и входит цель задания. Только Кашей куда умнее Вовы. Настоящий преступник. Умеет играть по правилам и выигрывать.

—Тань, —заговорила Свята расположившись на кровати. —Может пойдет в клуб, на разведку?

Я смотрю на нее сначала с упреком, но потом задумался. Разведка имеет смысл.

Я задумалась, глядя на Свету. Клуб, где ошивается местная «элита» — это не просто танцы. Это место, где можно услышать, увидеть и понять, кто есть кто. Кащей, Вова, Универсамы — всё это сплетено в один узел. Если мы хотим вытащить Вову из болота, нужно сначала заглянуть в это болото.

— Хорошо, — сказала я. — Но не как туристки. Нам нужно вписаться в местную тусовку. Понять, кто с кем дружит, кто с кем воюет, кто на что живёт.

Света поднялась с кровати, подошла к сумке и достала две тёмных водолазки и джинсы.

— Я это прихватила. Не парадная форма, но для клуба — то, что нужно.

— Ты всё продумала, — усмехнулась я, беря водолазку.

— Ты меня учила, — ответила она.

Мы переоделись, привели волосы в порядок, накинули лёгкие куртки. Я положила в карман баллончик, а Света — складной нож (она всегда носила его, и я перестала спрашивать зачем).

Вечерний воздух Казани пах чебуреками, бензином и свободой. Мы пошли по улице, свернули на шумный проспект. В клуб, которым является местный дом культуры, где развлекаются местные группировки. Внутри обстановка стояла напряженной. Две группировки разделили между собой танцы. Их члены, собравшись в свой круг танцуют и машут руками.

—Света, —шепчу я ей на ухо. —В круги не входи, это будет означать, что ты входишь в банду. Стой на краю и будь осторожна. Если тебя кто-то пригласит, придумай причину отказа от танца.

Света кивнула.

Я взял Свету за руку и потянул её ближе к стене, чтобы мы не стояли на виду. В клубе было душно, пахло потом, дешёвым одеколоном и сигаретным дымом. Музыка гремела так, что стены дрожали. Две группировки — одна в спортивных костюмах, другая в кожаных куртках — явно мерились силой взглядами, пока их «танцоры» выплясывали в центре, демонстрируя друг другу удаль и наглость.

— Это не просто танцы, — прошептал я, пригнувшись к Свете. — Это их язык. Кто кого перетанцует, тот и главный на сегодня.

— А если я зайду в круг?

— Будешь считаться своей, — ответил я. — Но ты не своя. Ты разведка. Наблюдай, запоминай, но не вмешивайся.

Света кивнула, прижалась к стене. Я сделал шаг в сторону, чтобы видеть всю картину. В центре круга выделывал коленца высокий парень в трико — Вова Адидас.

Двигался он жёстко, агрессивно, с вызовом. Напротив него крутился другой — пониже, но тоже с претензией. Их взгляды скрещивались чаще, чем руки.

Я заметил Кащея. Он стоял в углу, прислонившись к стене, с бокалом в руке, и наблюдал. Заметил меня, чуть улыбнулся, кивнул. Не подошёл.

Еще раз оглядевшись, я увидел остальных персонажей из сериала. Вова танцевал со своей бандой. Его брат Марат подкатывал к Айгуль, а Андрей приставал к стоящей на посту милиционерше. Потом как по сериалу Андрей полез в драку и началось побоище двух банд. Я быстро схватил Свету за руку и повел ее к подсобке вслед за героями. Я провел ее по краю, пока две группировки избивали друг друга и быстро проскочили к двери. В след за героями. Ирина Сергеевна, Андрей, Айгуль и Марат бежали в подсобку, арка вокруг шла драка. Дальше все шло как по сериалу. Ирина Сергеевна пытается вправить им мозги, а они слушают в пол уха. А я сижу в уголке и слушаю. Айгуль молча слушает, Андрей думает о своем, а Марат возмущается. Потом Марат заговорил о пацанской чести и меня охватил смех, чем я привлек внимание всех. Марат весь побагровел от гнева.

—Я что-то смешное сказал?!!—возмутился он.

—Все, что ты сказал вызывает смех. Ты реально в это веришь? Такой взрослый, а веришь в сказки. Таких дурачков как ты фюрер гнал как мину под танк.

Услышав это, парень окончательно покраснел.

—Да кто ты такая, чтобы говорить такое?!!!!! Мы пацаны единственные…

—Кто отключил себе мозги от нечего делания и ведутся на дешевый развод. Ты говоришь о чести, а у вас даже кодекса нет и ритуалов, как у адекватной мафии.

—У нас есть ритуалы.

—Хороший ритуал, старшие бьют по морде устоял, и ты взят. В то время как одни клянутся верности на святой деве, а другие рубят пальцы, вы бьете друг друга. Пахан явно над вами ржет.

—Какой еще пахан? —снова возмутился он.

Я закатываю глаза.

—Пахан, это глава всей Советской криминальной группировки. Тот, кто об тебя имеет право вытирать ноги, что для тебя будет высшей честью.

Я замолчала, оглядывая присутствующих. Ирина Сергеевна смотрела на меня с любопытством — явно не ожидала таких слов от девчонки в джинсах. Андрей присвистнул, явно развлекаясь. Айгуль же, напротив, чуть заметно кивнула — будто соглашаясь.

Марат стоял пунцовый, сжав кулаки. Я видела, как его пытают слова — честь, пахан, ритуалы. Всё то, во что он верил, вдруг превратилось в пыль под моими словами.

— Ты просто баба, которая ничего не понимает! — выпалил он.

— А ты просто мальчик, который боится признать, что его используют, — ответила я, вставая. — Тебе сколько лет? Шестнадцать? Семнадцать? Тебя уже научили бить, но не научили думать. Твои «старшие» — это не братья, это те, кто не хочет идти на завод. У них нет денег, нет будущего, и они хотят, чтобы ты был таким же.

— Замолчи! — он шагнул ко мне, но я даже не шевельнулась.

—Марат, —мой взгляд стал строже. —Тебя обманули. Никакой чести нет. Ты не построишь Республику ШКИД.

—Не построю что? —возмутился он.

—Это не важно, —отмахнулся я.—Все что я тебе говорю, это лишь предупреждение. Если ты продолжишь этот путь, то закончишь свои дни на зоне, где будешь кукарекать даже после отсидки. Никакого братства и слова нет. Тебя обманули, как и многих потерянных детей страны. Ты никогда не поднимешься и не станешь авторитетом и тем более паханом. Ты будешь лишь расходным материалом, который не доживет до старости, так-как умрет молодым. Если о себе не думаешь. Подумай о своей матери, отце, девушке.

Мой взгляд перешел на Айгуль.

—То, что она твоя девушка, ее это не спасет. Ваши враги посчитают честью опозорить ее, после чего все будут ее сторониться как прокаженную.

Айгуль побледнела, услышав это.

—Такие вот порядки зародились, гнобить жертв и сочувствовать насильникам.

Айгуль опустила голову, и я увидела, как её плечи дрогнули. Слова попали точно в цель — не в неё, а в ту стену страха, которую она носила внутри себя каждый день. Марат замер, перевёл взгляд с меня на неё, и его гнев вдруг начал остывать.

— Ты… ты её не трогай, — сказал он тихо, почти шёпотом.

— Я и не трогаю, — ответил я, подходя ближе.

— Я открываю тебе глаза. Хочешь стать мужчиной? Стань тем, кто защищает, а не тем, кто врёт о чести, а сам бегает от ответственности. Хочешь стать авторитетом — сделай себя. Учись, работай, защищай слабых. Не продавай душу за дешёвое уважение среди таких же потерянных детей.

Марат сжал зубы, но промолчал. Айгуль подняла голову и посмотрела на меня с уважением и благодарностью.

— Я запомню, — сказала она тихо.

Неожиданно прозвучал громкий удар по двери.

—Открывай урод!!!—Крикнул Грозный мужской голос.

Я помню его из сериала. Эльдар Юнусович. Глава местного отделения милиции. Действует жестко, но эффективно по своему мнению.

—Эльдар Юнусович, я здесь, —заговорила милиционерша. —Все в порядке.

—Открывай, —скомандовал он.

Я спокойно подошел к двери и открыл ее.

—Так, —посмотрелл Эльдар на присутствующих.

—Ты, —указал он на Айгуль. —Иди домой. Остальные за мной.

Я спокойно отошёл в сторону, пропуская Эльдара Юнусовича. Он был именно таким, как в сериале: плотный, с тяжёлым взглядом, в милицейской форме, которая сидела на нём как броня. За его спиной стояли двое патрульных — молодые, настороженные.

— Айгуль, марш домой! — повторил он, и она, не поднимая глаз, скользнула мимо него в коридор. Марат дёрнулся было за ней, но Эльдар преградил путь.

— Ты останешься. И вы, — он обвёл взглядом Андрея, Вову, меня и Свету. — Все пойдём в отделение. Разбираться будем.

— Я здесь ни при чём, — сказал я спокойно. — Мы с подругой просто искали выход.

— Выход найдёте в отделении, — отрезал он.

Кащей, стоявший в дверях, усмехнулся, но ничего не сказал. Эльдар бросил на него короткий взгляд, но не стал цепляться.

В отделении было шумно, пахло табаком и чем-то казённым. Нас посадили в разные комнаты. Меня и Свету — в одну. Я села на стул, сложила руки на коленях.

— Не бойся, — сказал я Свете. — Это просто проверка.

Через час меня вызвали к Эльдару. Он сидел за столом, вертел в руках ручку.

— Серебрякова, — сказал он, посмотрев на меня поверх очков. — Ты та самая, из газет?

— Возможно, — ответила я.

— Что ты делаешь в Казани?

— Ищу людей, — сказала я. — Тех, кого можно спасти. И тех, кто может спасти других.

Он помолчал, потом положил ручку.

— У нас своих проблем хватает. Не лезь не в своё дело.

— Я не лезу, — ответил я. —Я просто оказалась не в нужном месте в не нужное время.

—Ты зачем приехала в Казань?

—По личным делам, —спокойно отвечаю я.

—И долго они будут идти? —Слегка поправив очки посмотрел он на меня.

—Надеюсь, что нет.

Я посмотрел на него серьезным взглядом.

—Могу я вас о кое чем попросить?

Эльдар с удивлением посмотрел на меня сквозь очки.

—И, о чем это интересно.

—Не делай этого.

Я помнил, что в сериале он после той вечеринки отлупил Андрея сапогом в туалете, за то что дал наводку по выдуманным персонажам, выдавая это за воспитание.

—Что не делать?

—Я по глазам вижу, что вы задумали, —вру я.—В КГБ научили. Нас спортсменов многому там учат.

Эльдар еще раз посмотрел на меня с недоверием.

—И что я задумал?

Я тяжело вздыхаю.

Я выдержал паузу, глядя ему прямо в глаза. В кабинете было тихо, только где-то за стеной гудел старый холодильник. Эльдар Юнусович не отводил взгляда — он ждал.

— Вы хотите наказать Андрея, — сказал я тихо, но отчётливо. — Не за дело, не за нарушение, а за то, что он осмелился быть молодым и наглым в вашем присутствии. Вы хотите сделать из него пример. Но вы не понимаете: это не воспитание, это месть. И она не сделает вас сильнее.

Он медленно снял очки, протёр их платком. Глаза его стали жёстче.

— Откуда ты знаешь, что я хочу сделать?

— Я знаю, как выглядят люди, которые собираются ударить того, кто слабее, — ответил я. — Это не полицейская работа. Это трусость.

Мой взгляд стал жестче.

—Я так же по глазам вижу, что ты не ровно дышишь к его матери.

Он снова удивился.

—Я сама поговорю с парнем и попытаюсь вправить ему мозги, на крайняк в суворовское отправится.

Эльдар Юнусович замер, и я увидела, как его рука, сжимающая платок, чуть дрогнула. Он не ожидал, что я скажу это. Никто не ожидал. Но я знала: правда, сказанная вовремя, часто работает лучше любого приказа.

— Ты… откуда ты знаешь? — спросил он тихо, и в голосе его не было угрозы — только усталость.

— Я не слепая, — ответил я. — И я не здесь, чтобы осуждать. Я здесь, чтобы помочь. Если вы дадите мне шанс, я поговорю с парнем. Не как милиционер, не как враг. Как тот, кто тоже когда-то был потерянным.

Он долго молчал, глядя в окно. Потом тяжело вздохнул.

— И что ты ему скажешь?

— Скажу, что он не обязан повторять чужие ошибки. Что у него есть выбор. И что матери, которая его растит, нужен сын, а не герой подворотни.

Эльдар повернулся ко мне. В его глазах мелькнуло что-то похожее на уважение.

— Ты странная девчонка, Серебрякова. Но, может быть, ты и правда сможешь.

— Смогу, — ответил я. — Если вы не будете мешать.

Он кивнул, отпуская меня. Я вышла из кабинета, и Света снова ждала у стены.

— Ну?

— Он согласился дать мне шанс, — сказал я. — Теперь надо найти Андрея.

Мы вышли на улицу, и я на мгновение задержалась. Если всё пойдёт по сериалу, Андрей сейчас где-то рядом — сбитый с толку, злой, готовый сорваться. Я знала, что сказать. Оставалось только найти его.

Кащей ждал в машине и, увидев моё лицо, усмехнулся.

— Дорогу к Андрею знаешь?

— Знаю, — ответил я, садясь. — Вези к его дому. Время поджимает.

Кащей спокойно кивнул и повез меня к назначенному месту. Тем более оно находится не далеко от его дома. Я молча сидел и обдумывал план. Разговор предстоял не простой. Как я помню по сериалу, мама Андрея находится не в стабильном психическом состоянии. Работать придется тонко. Этот дурень уверовал в пацанскую честь. Мозги ему вправлять будет сложно. Только для начала нужно убедить мать отдать его в корпус на воспитание. Она вроде догадывается куда сын влез, хоть и с приветом. А сестра его младшая еще маленькая и ничего не понимает, но настрадается от пацанской романтики.

Мы подъехали к старому пятиэтажному дому, обшарпанному, с заросшим палисадником. Кащей выключил двигатель и повернулся ко мне.

— Я здесь подожду. Если что — свистни.

Я кивнул, вышел из машины и направилась к подъезду. На втором этаже я постучала в обитую дерматином дверь. Открыла женщина — бледная, с уставшими глазами, в стареньком халате. Она смотрела на меня с настороженностью, но и с какой-то детской надеждой.

— Здравствуйте, — сказала я. — Я — Татьяна Серебрякова, из кадетского корпуса. Я приехала поговорить с вашим сыном.

— Андрей? — она растерялась. — А он не…

— Он ещё не пришёл, — ответил я. — Но я знаю, что он скоро будет. Можно мне подождать? Мне нужно с вами поговорить.

Она помедлила, но отступила, пропуская меня. Квартира была маленькой, но чистой. На стене висела старая фотография — женщина с двумя детьми, ещё счастливая. Сейчас она выглядела как человек, который каждую ночь ждёт, что сын не вернётся.

Я села на продавленный стул, заговорила тихо, без назидания:

— Я знаю, что Андрей связался с плохой компанией. И я знаю, что вы боитесь за него. Но я могу помочь. Есть место, где он сможет учиться, работать и быть под присмотром. Кадетский корпус. Там дисциплина, но и забота.

Она заплакала, прикрывая рот ладонью.

— Я боюсь, — прошептала она. — Он меня не слушает.

Я слегка погладил ее чтоб утешить.

—Он ничего плохого ни тебе ни Юли не хочет сделать. Он просто думает, что это поможет ему улучшить его и вашу жизнь. Честь, братство и деньги. Три столбца пропаганды для глупых детей. Парень хочет сделать как можно лучше. Думает, что так сможет помочь вам.

Я видел, как её плечи вздрогнули от моих слов. Она подняла на меня заплаканные глаза, и в них блеснула искра — слабая, но живая.

— Ты правда так думаешь? — спросила она.

— Я знаю это, — ответил я. — Он любит вас и свою сестру. Он просто не знает, как по-другому проявить свою любовь. Ему кажется, что деньги и уважение на районе — единственный способ защитить вас. Но я покажу ему другой способ.

— Какой? — прошептала она.

— Настоящую силу. Ту, которая не требует бить в ответ. Ту, что делает человека опорой для семьи, а не тенью улицы. У нас есть училище, есть хозяйство, есть дело. Там он сможет учиться, работать и быть полезным. Не бандитом — человеком.

Она крепко сжала мою руку.

— Если ты сможешь его спасти… я буду тебе вечно благодарна.

— Не благодарите, — ответил я. — Просто дайте ему шанс выбрать самому.

Я ушёл, оставив её на пороге. Света ждала внизу, Кащей докуривал. Я сел в машину, закрыл глаза.

— Завтра рано вставать, — сказал я. — Отвезите нас в общежитие.

Кащей хмыкнул, завёл мотор.

Вечером я сидела за столом, перебирала в голове завтрашний разговор. Если Андрей придёт — это первый шаг. Если я смогу показать ему, что сила не в кулаках, а в выборе — я выиграю битву. И, может быть, выиграю войну.

День тридцать четвертый (реальный).

· Разговор с матерью Андрея. Она согласилась.

· Завтра — встреча с Андреем.

Внизу:

«Акеми, сегодня я дал надежду. Завтра я дам выбор.»

Глава 43

Ночь прошла в раздумьях о планах. Времени было мало, а столько всего нужно было сделать.

Утром я быстро встал, сделал зарядку, водные процедуры, с холодной водой. После поел. Кащей за нами пришел после завтрака и отвез нас в штаб. Это была оборудованная под зал котельная, со спорт залом и личной комнатой Кащея, где он проводит свои собрания или просто спивается.

—Как думаешь Татьяна, из подвала может выйти хорошая коптильня? —неожиданно задал вопрос Кащей.

Я с удивлением смотрю на него не подавая вида.

—Ну а что? —усмехнулся он. —Это дела куда эффективнее мелких краж и мошенничества. Я даже придумал новые сорта. Но для начала займемся делами.

Я сдержал удивление, но внутри всё заиграло. Кащей — местный авторитет, глава Универсамов, человек, который привык решать вопросы силой, вдруг заговорил о коптильне. Это был не просто интерес — это был шанс. Шанс перетянуть его на светлую сторону, сделать из врага союзника.

— Из подвала может выйти отличная коптильня, — ответил я, не меняя выражения лица. — Если правильно организовать вентиляцию и температурный режим. У меня есть чертежи, могу поделиться.

Кащей усмехнулся, но я видел — он слушает внимательно.

— А сорта? — спросил он, садясь за стол.

— Сорта разные, — ответил я. — Копчёная с паприкой, сырная с монастырским сыром, постная с чесноком и зеленью. И ещё один — экспериментальный, с добавлением белых грибов. У нас уже есть договорённости с монастырями и профессором-селекционером.

— А сбыт?

— В городе, через кооператив. У меня есть поддержка прокурора и комсомола. А если подключатся местные — объём можно увеличить в разы.

Он постучал пальцами по столу, потом кивнул.

— Хорошо. Покажешь свои чертежи и технологию. Если дело стоящее — я помогу с помещением и людьми. Но учти: я не верю в сказки. Только в результат.

— Результат будет, — ответил я. — Я не подвожу тех, кто со мной.

Кащей протянул руку, я пожал.

Света стояла у окна, молчала, но я знал — она внимательно слушает. Когда Кащей вышел, она повернулась ко мне.

— Ты рисковал.

— Риск — это единственный способ изменить правила игры, — ответил я. — А теперь — ждём Вову.

Я спокойно сидел и размышлял. Кащей предложил чай и я силы за предоставленными из КГБ подробные документы о Владимире Суворове, известном как Адидас. Информации было много, рождение, детский сад, школа и армия. Самым интересным был курс обучения у Виктора Ивановича Блинова. На этом моменте я удивился. Он учился у легенды и все свои умения тратит на автостопы мирных граждан и криминал.

Я перелистывал страницы, вглядываясь в сухие строчки досье. Даты, фамилии, оценки, характеристики. Всё это складывалось в портрет человека, который мог бы стать опорой страны, а стал тенью подворотни. Виктор Иванович Блинов — легенда, человек, который готовил спецназ, вложил в Вову всё, что мог. А Вова взял и выбросил этот дар на ветер.

— Идиот, — повторил я, закрывая папку. — Не просто идиот, а предатель самого себя.

— Ты его осуждаешь? — спросил Кащей, наливая чай.

— Я не осуждаю, — ответил я. — Я констатирую факт. У него был шанс стать кем-то, а он выбрал быть никем. Но выбор можно переиграть.

Кащей усмехнулся, пододвинул мне стакан.

— Ты веришь, что его можно переубедить?

— Не переубедить, — ответил я. — А напомнить, кем он был до того, как стал Адидасом.

Я встал, подошёл к окну. На улице начинался дождь, серый, холодный. Где-то там, в этом городе, Вова Адидас, возможно, уже пьёт пиво с братвой или сидит в одиночестве, гадая, куда катится его жизнь. Я знал, что он ждёт — ждёт кого-то, кто скажет ему правду.

— Он придёт? — спросила Света.

— Придёт, — ответил я. — Он уже на полпути.

Адидас долго не заставил себя ждать и быстро вошел в штаб со своей бандой. Пацаны рассыпались по залу, занимаясь своими пацанскими делами. Болтание и тренировки. Скорлупе как я помню не разрешалось курить. Курили только старшие. Двойные стандарты. Вова заходит в комнату Кащея.

—А вот и ты,—заговорил я, как он появился на пороге.—Сильный, красивый, статный солдат нашей родины. Ее защитник. А тратишь на такое своей талант.

Я строго смотрю на него строго. Бить буду по его совести точечно и сильно.

—За что война шла знаешь??—Задаю я вопрос, чем повергаю его в помутнение.

Скорлупа, среди которых я заметил Андрея с Маратом. Были также и Турбо с Зимой. Редкостные ублюдки по мне. Сами гнилые и своей мерзостью детей травят. Чего только стоит случай с Айгуль. Турбо говорил, что она сама шлюха. Гнать его нужно.

Я смотрю на Вову. Тот еще растерян. Наверно про долг процлеьприеа и освобождение ляпнет. Тогда людям внятно не объясняли причины войны, да и не станут и в будущем. А ведь все было так просто, не дать распространяться быту наркотиков и терроризму, что после развала СССР и случилось.

Я видел, как Вова сжал челюсти, но не отвел взгляд. Он стоял напротив меня, и в его глазах боролись два человека — тот, кого готовили для великих дел, и тот, кто застрял в подворотне.

— Война, — повторил я, делая шаг к нему. — Ты думаешь, я про Афганистан? Нет, Вова. Я про войну внутри тебя. Между тем, кем ты мог стать, и тем, кем тебя сделали улицы. Ты был бойцом, а стал тенью. Ты убивал ради страны, а теперь готов убивать ради того, чтобы кто-то сказал тебе: «Ты крутой».

Он дернулся, но промолчал. За его спиной Скорлупа затихла, прислушиваясь. Андрей смотрел на меня широко раскрытыми глазами, Марат нахмурился. Турбо, который стоял у стены, сплюнул, но я проигнорировал.

— Ты знаешь, зачем вы были там? — спросил я тихо, почти шепотом. — Не для империи, не для политики. Чтобы наркотики не хлынули сюда. Чтобы дети не умирали от передозов, чтобы женщины не становились рабынями. Ты защищал страну, Вова. Ты был стеной. А теперь ты сам разрушаешь то, что защищал.

Вова молчал. Его руки сжались в кулаки, но он не двинулся.

— Я не хочу больше воевать, — сказал он наконец, и голос его был глухим.

—Никто не хочет воевать, но так сложилось что должны, —тяжело вздыхаю я.—Я тоже воевала, но только на спортивном фронте и побеждала. Потом меня сломали и теперь я на другом фронте. И если на нем проиграю, то потонем все. Чему тебя учил Блинов? Явно не грабить мирных граждан и устраивать разборки на улице. Что бы он сказал, узнай, чем ты занимаешься?

Вова вздрогнул. Имя Блинова резануло его глубже, чем любой удар или упрёк. На мгновение в комнате стало совсем тихо — слышно было только, как дождь стучит по жестяному подоконнику.

— Не надо, — сказал он тихо, почти беззвучно. — Не надо про Блинова.

— Надо, — ответил я, и голос мой был твёрдым, но не злым. — Потому что он — тот человек, который видел в тебе не пацана с улицы, а солдата. Который вложил в тебя всё, что у него было. И ты обязан хотя бы перед ним быть честным. Не передо мной. Перед собой.

Вова отвернулся к стене, провёл рукой по лицу. Я не торопила его. Андрей стоял за его спиной, не двигаясь, но я чувствовала, как он затаил дыхание. Марат опустил голову. В углу Турбо хмыкнул, но не посмел ничего сказать.

— Он учил меня, что честь — это не когда тебя боятся, — сказал Вова, не поворачиваясь. — А когда ты можешь смотреть в глаза людям, которых защищал.

— И ты можешь? — спросила я.

Он обернулся. Глаза его были сухими, но в них горела такая боль, что Света, стоявшая у двери, закусила губу.

— Нет, — сказал он. — Не могу.

— Тогда перестань быть Адидасом, — сказала я. — Будь просто Владимиром. И начни сначала.

Он шагнул ко мне. Взял папку с документами, посмотрел на неё, потом на меня. И сказал:

— Я попробую. Но я не знаю как.

— Я покажу, — ответила я. — Приходи завтра в шесть утра на вокзал. Я отвезу тебя в училище. Там ты снова станешь тем, кем должен был быть.

Он кивнул.

— Приду.

—Вот и хорошо, —заговорил Кащей хлопнув в ладоши. —А теперь новости. Наше ОПГ теперь переходит на новый вид деятельности. Теперь мы будет производить дефицитный продукт. Колбасу.

Всех присутствующих охватил шок.

Я почувствовал, как воздух в комнате стал тяжелее. Шок, недоверие, даже злость — всё это смешалось в один ком, который повис в зале. Скорлупа переглядывалась, не понимая, шутит ли Кащей или говорит серьёзно. Марат открыл рот, но закрыл. Турбо презрительно хмыкнул.

— Ты чё, серьёзно? — спросил Андрей, недоверчиво глядя то на Кащея, то на меня.

— Абсолютно, — ответил Кащей, обводя взглядом присутствующих. — В городе дефицит, а у нас будет продукт. Не ворованный, не контрабандный — свой. Легальный. За него никто не посадит, а деньги будут нормальные. Кто не хочет — может валить. Только потом не проситься обратно.

Повисла тишина. Я стоял неподвижно, глядя на их лица. В глазах Андрея мелькнуло любопытство, Марат упрямо нахмурился, а Турбо скривился так, будто съел лимон.

— И что, мы теперь колбасниками станем? — усмехнулся он.

— Нет, — ответил я спокойно. — Вы станете производителями. Тех, кто умеет делать что-то своими руками, уважают куда больше, чем тех, кто умеет только бить.

Турбо хотел возразить, но Кащей поднял руку.

— Хватит. Решено. Если кто не согласен — дверь открыта.

Он повернулся ко мне, кивнул, и в этом жесте я увидел не просто авторитет, а человека, который решил изменить правила игры. Мы вышли на улицу. Дождь кончился, небо очищалось.

— Ты рискнула, — сказала Света.

— Я всегда рискую, — ответил я. — Но сейчас риск больше, чем когда-либо. Если это сработает, мы не просто спасём пару человек — мы изменим целый район.

— А если нет?

— Тогда, — я посмотрел на проясняющееся небо, — мы хотя бы попытались.

Весь оставшийся день прошел в сборах. Я собрался быстро. Света чуть медленней. За это время я успел потренироваться и прочитать газету. Новости были веселыми. Этот старик все еще продолжал срывать реформы Горбачева. Все воздерживаются, а он против. Смешно выходит. Министерство культуры подняло вопрос о вредоносности современного кино. А про кокка-колу вышла статья от профессора химии про его использование в быту.

Я сидел на краю кровати, листая свежую газету, которую Кащей оставил на столе. Новости были именно такими, как я и ожидал: старая гвардия продолжала тянуть одеяло на себя, министерство культуры скандалило о "разлагающем влиянии" фильмов, а профессор-химик подливал масла в огонь своей статьёй о кока-коле. Я усмехнулся, сворачивая газету.

— Этот старик — настоящий танк, — сказал я, обращаясь скорее к себе, чем к Свете. — Ему всё равно, что все вокруг молчат. Он просто давит на своё.

— Ты про депутата? — спросила Света, укладывая последние вещи.

— Про него, — ответил я. — Пока он тянет время, мы можем использовать эту паузу. Пока они грызутся в верхах, мы строим низы.

Света подошла к столу, взяла газету, пробежала глазами.

— Про колу статья, — сказала она. — Твоя любимая.

— Моя, — усмехнулся я. — Но теперь у нас есть и другое оружие. Колбаса, кадеты, Вова. Это не просто продукты и люди. Это структура, которая переживёт любые реформы.

Я встал, подошёл к окну. Солнце уже клонилось к закату, окрашивая небо в оранжевый и багровый.

— Завтра мы уезжаем, — сказал я. — С Вовой, Андреем, и, если повезёт, ещё кое-кем. Наша работа здесь почти закончена.

— А Кащей? — спросила Света.

— Кащей останется. Он теперь легальный производитель. Если он выстоит, это будет наш плацдарм в Казани.

Ночь прошла спокойно. Я почти не спал — размышлял, записывал планы. Под утро я заснул ненадолго, и мне приснился короткий сон: Акеми стояла на железнодорожном мосту, держала в руке флаг с серпом и молотом, и улыбалась.

— Ты на правильном пути, — сказала она. — Не останавливайся.

Я проснулся от стука в дверь. На пороге стоял Кащей.

— Пора, — сказал он. — Машина ждёт.

Мы, быстро осмотрев комнату посидели на дорожку и побежали к машине и тронулись. Вова, как и обещал, ждал на вокзале с вещами. Мы молча сели в вагон и занялись своими делами. Света смотрела в окно. Вова курил. А я читал газету. Новости сегодня были интересными. Вывод войск из Афганистана резко остановился. По словам министра обороны нашлись желающие остаться защищать страну, в чем власть не может им отказать. А на деле видимо уже начали создание ЧВК. Шустрые, тормозить не любят. Хорошие идеи долго не простаивают, особенно когда каждый с нее получать будет процент.

Я усмехнулся, перечитал заметку. Министр обороны говорил о «добровольцах», которые решили остаться в Афганистане. Формулировки были туманными, но я видел между строк: ЧВК уже начали формироваться. Кто-то наверху уловил суть моего разговора с чекистом и решил не ждать.

— Ты чего улыбаешься? — спросил Вова, выдыхая дым в форточку.

— Да так, — ответил я, складывая газету. — Мы не одни такие. Кое-кто уже начал делать то, о чём я говорила. Только тихо, без шума.

— Это хорошо?

— Это значит, что идея не умерла, — сказал я. — И у нас есть шанс, что нас поддержат.

Света молчала, глядя на мелькающие за окном поля. Вова докурил, выкинул окурок и, не поворачиваясь, спросил:

— А ты сама веришь, что из меня что-то выйдет? В училище?

— Ты не должен верить мне, — ответил я. — Ты должен верить себе. Я только покажу дорогу. Идти по ней придётся самому.

Он кивнул и, кажется, впервые за долгое время не огрызнулся.

—Не заговори ты про Блинова, не поверил бы, —тяжело вздохнул Вова.

—Я иду на пролом, —спокойно отвечаю я продолжая чтение.

—Родители как отреагировали на неожиданный отъезд?

—Папа отреагировал позитивно, он переживал что я без дела лежу дома. Мачеха немного грустила. Марат обиделся.

—Ничего, пройдет, —отвечаю я.—Что с Универсамами?

— Распадись, Кащей полностью ушел в колбасную варку. Говорит, что так ему выгодней будет. Зима с Турбо ушли, заявив, что пацаны не работают как рабы и ушли.

Я усмехнулся.

—И много их ушло?

—Достаточно, самые глупые. А самые умные лишь услышав сумму их ЗП позабыли об уличной чести.

—Забавно, —заметила Света.

—Все дело в деньгах, —добавляю я.—Совсем скоро пойдут первые доходы и заживем.

Я закрыл газету и посмотрел на Вову. Он сидел, уставившись в окно, но я чувствовал — он слушает. Слова про Блинова, про училище, про Казань — всё это оседало в нём, как семена в ещё не готовую, но уже влажную почву.

— Деньги — это не главное, — сказал я тихо. — Главное — чтобы за ними не приходилось продавать себя. Ты это знаешь. Блинов тебя не для того готовил, чтобы ты считал копейки в подворотне.

Он усмехнулся, но без злости.

— Ты говоришь как она.

— Как кто?

— Как моя бабушка, — он повернулся ко мне. — Она тоже всё время говорила про совесть и правильный путь. Пока не умерла.

— Значит, она была права, — ответил я. — И ты это знаешь.

День тридцать четвертый (реальный).

· Вова с нами. Разговор о деньгах, совести и бабушке.

· Прибыли в училище.

· Впереди — новая жизнь.

Глава 44

Этой ночью я не спал, меня продолжили тревожить мысли. Я лежал, глядя на луну, которая скользила за окном поезда. Мысли текли тяжело, медленно, как расплавленный свинец. За месяц — больше, чем за год. Казань, Кащей, Вова, колбаса, ЧВК. И теперь — дроны. Старая идея, которая в моей прошлой жизни стала символом новой войны. Тогда их называли беспилотниками, а сейчас… сейчас можно сделать их дипломной работой. Легально. Под видом «экспериментальных летательных аппаратов для сельского хозяйства». И никто не догадается, что это оружие.

Я сел на койке, достал тетрадь и набросал несколько строк:

Проект «Сокол» (предварительный):

1. База — авиамодельный кружок при училище. 2. Техническая база — старые двигатели от «Ильи Муромца»? Нет, слишком громоздко. Нужны лёгкие, из алюминия. 3. Управление — радиочастотное, с возможностью автономного полёта по маршруту. 4. Применение — разведка, патрулирование границ, доставка грузов, а также… ну, это позже.

Я закрыл тетрадь, откинулся на подушку. Завтра — училище, форма, распорядок. Но я уже знал, что следующая битва будет не за улицы, а за технологии.

— Всё правильно, — сказал я сам себе. — Войны выигрывают не кулаками, а головой.

Луна скрылась за облаками, и я провалился в тяжёлый, но спокойный сон. Утром нас встретила мама со своим ухажёром, и мы спокойно направились на дачу, где я налетал меня ждал первый товар для продажи.

Утро встретило нас сырым, но уже проступающим солнцем. Поезд остановился на знакомом полустанке, и я сразу почувствовала запах дома — смесь сырости, дыма и свежей зелени. На перроне стояла мама с ухажёром — тот самый, что приезжал с неформалкой. Она улыбалась, он держал руки в карманах, выглядел спокойно, даже чуть заинтересованно.

— Танюш! — крикнула она, обнимая меня. — А мы уже заждались! Как ты, как дела, как Казань?

— Всё хорошо, мам, — ответил я, чмокая её в щёку. — Потом расскажу. Сначала — дела.

Она хотела возразить, но я перехватил её взгляд и улыбнулся, чтобы она поняла: я вернулась, я в порядке, но времени на раскачку нет.

— На даче товар готов, — сказал её ухажёр, кивая. — Коптильня работала без остановки. Кадеты помогали, Петров тоже. Всё по плану.

Я посмотрела на него чуть дольше, чем нужно. Он смотрел в ответ — без вызова, без лести. Просто человек, который привык делать дело.

— Спасибо, — сказал я. — Поехали.

Мы сели в машину, и уже через полчаса были на даче. Запах копчёной колбасы бил в нос ещё с калитки. Я зашла во двор и остановилась: штабеля ящиков, накрытых тканью, несколько десятков банок с соленьями, связки колбас, разложенных на столах. Всё было готово к продаже.

Петров вышел из коптильни, вытирая руки о фартук.

— Ты вовремя. Первая партия — шестьдесят килограммов колбасы, двадцать банок солёных грибов, тридцать головок сыра. Покупатели уже ждут.

— Кто?

— Кооператив, две столовые и отец Варфоломей, — сказал он. — Матушка Иоанна тоже заберёт партию завтра.

Я кивнула, прошлась по рядам, прикоснулась к тёплой ещё колбасе, понюхала банки с грибами. Всё было сделано с душой. То, что мы начали несколько недель назад, теперь стало реальностью.

— Света, — сказал я, оборачиваясь. — Записывай: до обеда — развоз по заказчикам. После обеда — приёмка новой партии. Нам нужно наращивать темп.

Она кивнула, достала блокнот.

Я подошла к маме, которая стояла у крыльца. Вся команда стояла в сборе встречая меня. —Ну что,—сказал с улыбкой Степаныч.— Для продажи в городе колбаса готова. —Отлично,—говорю и смотрю на Лену.—Как проходят воспитательные работы? —Упрямится. Я смотрю на остальных девочек.

Я перевела взгляд на Лену, затем на остальных. Они стояли, как на смотре — уставшие, но довольные. Гриша возился с кадетами, Вероника проверяла банки, Петров уже грузил ящики в телегу.

— Упрямится, говоришь? — я подошла поближе к Лене. — Покажи.

Лена повела меня за угол дома. Там, на скамейке, сидела Валерия — та самая неформалка. Она не убежала. Но и не сдалась.

— Ты думала, я уехала насовсем, — сказал я спокойно, присаживаясь напротив.

Она откинула чёлку, хмуро посмотрела на меня.

— Думала, ты свалишь, как все.

— Я не сваливаю, — ответил я. — Я возвращаюсь. И привожу людей. Тех, кто тоже хотел сваливать, но решил остаться.

Она хмыкнула, но не отвернулась.

— И что теперь?

— Теперь ты идёшь помогать Лене. И слушаешься. Если выдержишь месяц — получишь свою долю и право решать, оставаться или уходить. Поняла?

Она молчала, но я видел — она дышит ровнее.

— Поняла, — буркнула она наконец.

— Тогда вперёд, — я встала. — Работа не ждёт.

Я вернулась к остальным. Все молчали, ждали.

— Значит так, — сказал я, обводя всех взглядом. — Сегодня — первый день нашего производства на продажу. У нас есть заказы, есть руки, есть голова. Мы не просто дачники. Мы — кооператив. И мы сделаем так, что о нас узнает весь город.

Степаныч ухмыльнулся, Петров кивнул. Света уже записывала маршруты. Я быстро подзываю всех и начинаю чертить в тетради схему КПД и сколько процентов от продажи получит каждый. Себе я написал 5 процентов. Самую малую часть. —Прошу вас ознакомится с та лицей. Все посмотрели на нее.

Я развернул тетрадь и положил её на стол, чтобы все могли видеть. На листе была чёткая схема: колонки с именами, видами работ и процентами от выручки. Крупными цифрами было выведено: «Татьяна Серебрякова — 5%».

— Это что? — спросил Петров, прищурившись.

— Это наш план распределения доходов, — ответил я. — Каждый получает процент от чистой прибыли пропорционально своему вкладу. Вы работаете — вы получаете. Я — координатор, поэтому 5%. Остальное — вам.

— А если я работаю больше всех? — спросил Гриша.

— Тогда ты получишь свой процент, — сказал я. — И больше. Всё честно, всё прозрачно.

Света взяла тетрадь, пробежала глазами, передала Веронике. Та посмотрела, поджала губы, но ничего не сказала. Лена задумалась, Валерия хмыкнула, но я заметил — она читает внимательно.

— Я не ради денег пришла, — сказал Гриша, но голос его был мягче, чем обычно.

— А я ради дела, — ответил я. — А деньги — это инструмент. Чем лучше мы работаем, тем больше мы можем сделать. И не только колбасы.

Петров усмехнулся, кивнул.

— Ладно, убедила. Где моя подпись?

Я протянул ему ручку, и он расписался. За ним — остальные. Даже Валерия, спустя мгновение, поставила свой кривой росчерк.

— Отлично, — сказал я, закрывая тетрадь. — Теперь у нас есть не только план, но и команда. Работаем. Я быстро смотрю на Вову. —Пошли, покажем тебя твоему новому начальнику. Мне как раз есть что ему предложить. —Торопишься, - заговорил Вова. —Времени у нас нет.

Я кивнула Вове и двинулась к калитке. Он пошёл следом, чуть замедленно, но без колебаний. Я знала, что он думает: что за начальник, что за место, что его ждёт. Я не стала обнадёживать — только вела.

За калиткой нас ждал директор училища, Виктор Степанович. Он стоял у крыльца, прямой, седой, с орденской планкой на кителе. Рядом с ним — Раиса Павловна, смотрела на Вову с любопытством.

— Татьяна, — сказал директор, — это и есть тот самый афганец?

— Он самый, — ответил я. — Владимир Суворов. Боец, инструктор, специалист по рукопашному бою и тактике. Я предлагаю его в качестве преподавателя для кадетов и офицерского состава.

Виктор Степанович посмотрел на Вову долгим взглядом. Тот не отвёл глаз.

— Вы готовы работать с молодыми? — спросил директор.

— Я готов работать, — ответил Вова. — Молодые или старые — не важно. Важно, что я могу передать.

— Тогда завтра в восемь утра на полигоне, — сказал директор. — Посмотрим, чему вы научились.

Вова кивнул, и в его взгляде я увидела не усталость, а что-то похожее на вызов.

Мы отошли в сторону. Я посмотрела на Вову.

— Ты справишься.

— Я знаю, — ответил он. — Я не для того сюда пришёл, чтобы проиграть.

Я улыбнулась про себя. Ещё один шаг сделан. Я беру Вову за руку и веду дальше. За этот день я должен успеть многое. Сначала академик, потом передача обязанностей. Затем прокуратура с разрешением, потом рынок. А дальше мне всю ночь писать о дронах и их использовании в войнах. Нужно объяснять военным досконально и их погрязшему в новых традициях мозгам.

Я крепко сжала руку Вовы, чувствуя, как его ладонь на мгновение напряглась, но не вырвалась. Мы пошли быстрым шагом через двор, мимо коптилен и удивлённых взглядов команды. Впереди был длинный день, но я знала: это всего лишь видимость хаоса. На самом деле — чёткий план, выверенный до минут.

— Куда мы теперь? — спросил Вова, почти не отставая.

— К академику, — ответила я. — Он ждёт нас с образцами и чертежами. Потом — передача хозяйства Грише и Петрову. Потом — прокуратура за официальным разрешением. А потом — рынок, чтобы посмотреть, как идёт торговля.

— А ночью?

— Ночью я буду писать, — сказала я, не сбавляя шага. — О том, что изменит войну. Дроны.

Вова промолчал, но я почувствовала, как его шаг стал твёрже.

Мы зашли в дом к академику. Он уже ждал, с чаем и стопкой чертежей.

Разговор был коротким: образцы одобрены, контракт подписан, следующий этап — через две недели.

Потом — передача дел: Гриша и Петров получили чёткие инструкции по работе цехов, Лена — по воспитанию новеньких, Света — по логистике.

В прокуратуре нас встретила Галина Петровна. Она поставила подпись на разрешении, не задав ни одного лишнего вопроса.

На рынке было шумно, но наша точка уже работала. Колбаса, сыры и грибы расходились быстро. Мы с Вовой стояли в стороне, наблюдая.

— Это ты всё придумала? — спросил он тихо.

— Мы придумали, — ответила я. — Ты тоже часть этого.

Ночью я сидела за столом, когда все легли. Передо мной лежали чистые листы и мысль, которую я не могла отложить.

День тридцать пятый (реальный).

· Академик одобрил новые сорта. · Хозяйство передано Грише и Петрову. · Разрешение получено. · Торговля идёт успешно. · Ночь — за чертежами и текстом о дронах. · Спина: 7/10. Держусь.

Внизу:

«Акеми, сегодня я загрузил день до предела. И это только начало.»