Куколка Ева

Часть 1. Куколка. Глава 1. Встань, Ева!

Неделю назад было событие - во дворе запахло черемухой. Что же это, наверное, духи, или кажется - подумала Ева, и только позже сообразила - уже вовсю май. Это у нее по сей день зима.

Зима не ушла, никуда не делась. Когда Ева шагает по улице, вокруг зелень. Никакого снега давно и в помине нет, шапка не нужна, колготки под джинсы не нужны, новая страница, лето на дворе. Вот-вот лето на дворе.

А Ева не хочет смотреть по сторонам. Боковым зрением она видит снег, городской потасканный снег, грязный, отравленный.

У Евы автобусы, автобусы, магазины, магазины, у Евы старые добрые приятельницы, которые уверены, что она не умеет готовить, одеваться и краситься.

Как же это надоело! Все женщины, которые влезают к Еве, почему-то учат ее жить, готовить и краситься. Ева уверена, она - нестандартный человек, ее ходы не всем понятны, и вот опять она слышит изумленное: надо же, так ты правильно говорила! Я думала, ты ничего в этом не понимаешь, что так нельзя... а ты была права! Надо же!

Надо же, ты пришла ко мне домой так интересно одета! Ничего лишнего, очень элегантно... а я и не знала, что ты так можешь.

Да, естественно, если наблюдать Еву постоянно только дома, сложно представить, что она еще и в люди выходит.

Только она не выходит. Посмотри правде в глаза, Ева. Куда ты выходила в последний раз? К каким таким приятельницам?

Было дело, в позапрошлом году одна девочка лет двадцати решила взять над Евой шефство и учила ее, как правильно одеваться в секонд-хендах. А когда Ева однажды при ней пила кефир из коробки, девочка снисходительно вытерла ей край рта своим платочком.

Ева вызывает припадки материнского инстинкта у каждой бабы. Ее можно поучать, и ничего за это не будет, потому, что она не любит перечить.

Поэтому ей стало тяжело общаться с людьми и неприятно выходить на улицу.

Она мало-мало-ходячая кукла. Двигается Ева неохотно, медленно, аккуратно переставляя ноги. Ей все время кажется – безопасен лишь пол в ее собственной квартире. Стоит выйти из дому, непременно поскользнешься или провалишься. Ева всегда внимательно смотрит под ноги. Руки ей мешают. Руки приходится засовывать в карманы пальто.

Часто думает о себе в третьем лице: Ева обедает, Ева звонит, Ева работает.

Да, работает Ева дома. Она пишет тексты на продажу. Ева усидчивая и смышленая куколка. Ее работу ценят.

Кто-то в иных, неизвестных, астральных мирах иногда решает, что нужно достать куклу из коробки. Тогда Ева вскакивает в восемь, чтобы выгрести из дому очередной хлам, чтобы вымыть каждую ложечку и чашечку, и каждую поверхность, а потом успеть еще поработать, а потом погулять с дочкой, и вычистить ковер, и сделать упражнения по шейпингу, и пить кефир, и есть апельсины, и звонче, звонче, веселее! Весело!

Поиграли – и хорош. Куклу кладут обратно в коробку. Ева на другой день не может встать с постели. Она лежит с ноутбуком в обнимку и ругает саму себя, зная, как это низко - так себя жалеть, так лениться. Это твой дом. Это твоя ответственность. Встань, Ева, умойся и включи компьютер. Это твой дом, он ждет твои руки. Это твой день, он должен пройти с пользой. Эти люди ждут от тебя работу. В конце концов, ты мать! Чем сейчас занят твой ребенок? Да ты ленивая тварь, Ева!

Ева хочет жить лежа. Она включает компьютер, и смотрит все подряд, все кино, какое на нем есть.

Она ест. Все, что купила в ближнем магазине про запас.

Она понимает, так нельзя. Но по-другому Еве тоже нельзя! Еве нужно осторожно! У нее руки ватные, ноги ватные, а голова из фарфора, и Ева вся набита опилками. Если ее слишком сильно трясти, она лопнет. Если Еву слишком резко бросать, у нее разобьется голова.

Ева идет за чаем, за сыром, за хлебом. За шоколадом. К вечеру уже страшно. Тело бесится от отсутствия движений. Но встать никакой возможности нет. У Евы такое время года - медвежья зима.

...По три туго набитых пакета в каждой руке. Это вполне можно нести, главное, развернуть плечи и выпрямиться. Чтобы вся тяжесть - на задницу. Ты как бы развернута, подбородок - вперед. И когда входишь в арку меж бетонными строениями, то очень весело идти с задранной головой и смотреть на потолок. Низкий такой. Мокрый немного. Темно и пятна. Электрические кабели. Потолок едет назад, как будто ты лежишь на спине, как будто тебя везут на больничной каталке.

Руки опухают и горят, кисти слегка вывернуты, по лестнице последние метры - все, пришла. Разбор полетов.

Разбор полетов - завтра ты встанешь, Ева, путешествие по кругу начнется снова.

Восемь. Вымыть. Выкинуть. Приготовить. Одиночества нет. Отработать программу. Выдохнуть. Постоять под душем. Накрасить глаза. Стереть все к лешему.

Ева глаза не хочет. Она хочет на каталку. Ева хочет, чтобы ее везли, и показывали бесконечное кино, серия за серией, серия за серией, и вставать только ради праздника. Вы давно были на праздниках, Ева? Опомнитесь, Ева, вы зациклены! Вы несете одно и то же, вы туча, вы надвигаетесь и пугаете людей; говорят, что вы в притонах по ночам поете танго, как вам не стыдно, Ева, очнитесь и встаньте, вам еще рано сюда!

Никаких притонов, все только дома! - говорит Ева, и плачет у монитора с большой пластиковой бутылкой в обнимку. Ева это делает тихо, Ева это делает большими жадными глотками. Уже поздно, но серия недосмотрена. И еще три в запасе. Гипноз не действует, алкоголь тоже. Впрочем, через три часа Ева попытается встать покурить, и поймет, что мир качается и замедлился. Тогда она выльет оставшееся пиво в раковину, спрячет коричневый пластик, смяв его в плоское, и упадет спать.

Под утро Еве будет сниться песня.

И ТОГДА С ПОТУХШЕЙ ЕЛКИ

ТИХО СПРЫГНУЛ ЖЕЛТЫЙ АНГЕЛ

И СКАЗАЛ: МАЭСТРО БЕДНЫЙ,

ВЫ УСТАЛИ, ВЫ БОЛЬНЫ.

Ах, подумает Ева, спасибо вам, мой друг. Это вас я вижу сейчас во сне. Надо же, как вы пожелтели от времени... Вы картонный. Вы оклеены золотой фольгой, а глаза ваши - из бисера.

Как я давно вас не доставала, моя любимая, моя старая игрушка...

Завтра, значит, будет веселый день. Встать в восемь. Убрать квартиру. Поработать, сделать зарядку. Поверить, что так и надо. Так и надо!

Бесспорно, когда-то Ева была доброй женщиной, но с тех пор многое изменилось.

Что же ты орешь, тварина, говорит она, ну закрой ты рот, паскуда, перестань, ты же видишь, у мамы болит голова...

Монитор ее компьютера расцвел ядовитыми цветами и порябился мелкими буквами.

Ева обновляет.

Появляется новое сообщение:

«Что вы хотите от нас? Мы ваши проблемы не решим, и не надо на нас их вешать. Тем более, что вы не хотите никого слушать».

Я не хочу, но вы же и не говорите. Вы скажите, и я захочу. Господи, да хоть ты уйди отсюда!

Дочка вопит, красная и некрасивая. «Да что же тебе надо!» - и с трудом удерживается Ева, чтобы не заехать с размаху по синеватым от плача, по маленьким губам.

- Ты видишь, что мама не может тобой заниматься!!!

- ААААА!!!

- Нна!!! - это Ева с размаху открывает ящики стола.

- Копайся! Только отстань.

Ева обновляет. Ева обновляет. Больше никто не пишет. Почему-то никто больше не пишет.

Телеграм молчит, скайп молчит, телефон молчит, только звук какой-то идет противный, ноющий и веселый одновременно. Хохотунчик. Черный юмор. Как в кино.

«One, two, Freddy's coming for you.

Three, four, better lock your door.

Five, six, grab your crucifix.

Seven, eight, better stay up late.

Nine, ten, never sleep again...»

Что за звук?!

Тихонечко играет ламбада.

Сотовый скромно лежит у левой руки и помалкивает. Так что это за звук?

Ах, это открытки. Марка вытащила и бросила на пол огромный ворох открыток и с восторгом калечит их. Дай сюда. Открытки...

Некоторые открытки - музыкальные. Ева думает: давно здесь сижу. Много, оказывается, у меня открыток. Целая куча.

И вот одну заклинило после шаловливых ручонок дочери. Ева пытается закрыть ее, но открытка играет ламбаду даже закрытая. Блянь-блянь-блянь-пам.

Веселая мелодия встает комком поперек дыхания. В носу раскаленная лава. Вдыхать не получается.

Это был день рождения, открытку утром принесла пожилая дама-курьер. И так ей понравилась открытка, и так ей понравилось, что она сейчас кому-то в дом несет такую необычную открытку, что дама-курьер так и вошла с улыбкой до ушей.

Слишком громко для тяжелого утра сказала: «А поздравляют вас, вот открыточка вам музыкальная!» - почти пританцовывая по прихожей, помахивая открыткой...

А Ева...

А Ева всю ночь гуляла и пила, потому, что день рождения раз в году. Ева успела поскандалить с мужем - еще тогда был муж, да... Ева напилась ему назло. И теперь ей было больно голову и противно под ложечкой, и Ева говорит громко: какого черта так орать прямо с утра?!

И тут Ева видит, что это никакие не враги зашли, а вовсе дама-курьер.

Ева успевает вспомнить, какая эта дама-курьер была пару секунд назад. До крика Евы. А теперь дама-курьер ссутулилась, и с виноватым лицом подает Еве поющую открытку. Еве стыдно.

Ева хочется, чтобы дама-курьер опять зарадовалась и засияла, но поздно. Оправдания не помогают. И дама-курьер уходит, сгорбившись, в коричневом платье и в сизых очках.

Эта открытка поет ламбаду в Евиных толстых пальцах с фиолетовым облезлым маникюром. Никак не заставить открытку замолчать.

Открытка поет Еве про то, что ее первый брак – это гребаный стыд, а второй – достойное воздаяние за грехи, и что жизнь Евы катится вниз под нехитрые бразильские мотивы.

Но Ева придумала, как это прекратить. Ева выковыривает батарейку. Открытка умирает.

Некоторое время тихо.

… Ева сидит на полу. Ева открывает каждую музыкальную открытку и слушает мелодию. А потом вынимает батарейку.

Ева внимательно читает тексты поздравлений, телеграмм и признаний. От мамы. От дальней родни. От него. От нее. Батарейки. Мелодии. Новый год. Восьмое марта.

Вырвав последнюю батарейку, маленькое металлическое сердечко, Ева удовлетворенно кивает дочери: «Дорывай, дорогая, теперь можно!»

Через полминуты Ева хватает дочь на колени, прижимает к себе и думает в ужасе: что?! Что я делаю с собой и со своим ребенком?! Что я делаю с собой и со своим ребенком?! Как меня остановить? Как меня остановить?!

Над их головами заинтересованно навис потолок.

Глава 2 Василиса

Иногда Ева теряет последних людей. Вот у нее совсем недавно был любовник, две руки, две ноги, уши и кровать. Но он оказался бесполезным. Ева пишет ему назидательное письмо. Когда люди пропадают из ее жизни, она пишет им такие письма. Она считает это верным ходом. Письмо как бы вносит ясность и завершает историю. Он не звонит минимум неделю, пора написать и внести. И завершить.

«Привет, дорогой друг!

Я думаю, что ты прекрасно понимаешь разницу между «я пью водку» и «водка пьет меня». Обязана огорчить: ты теперь дошел до стадии, когда водка пьет тебя, и пора что-то с этим делать, пока ты не очнулся с ножом, занесенным над любимой женщиной. Или голый на карнизе своего шестого этажа.

Тебе совсем не идет быть пьяным, поэтому мне приходится либо максимально сокращать наше общение, либо надираться одновременно с тобой: тогда повеселее.

Так вот, бухаешь ты, потому, что тебе нравится бухать, и никаких тут больше нет причин. «Я снимаю стресс» - это настолько баян, это так давно разжевано, что даже говорить противно.

Какой у тебя к черту стресс? Твой стресс от того, что ты сидишь целыми днями в коробочке из стекла и бетона, прижав жопу к креслу, и говоришь с ангелами.

Ты говоришь - стресс. Когда начинается стресс, надень крепкие ботинки, сядь на автобус и езжай в лес. Пройди пешком, пока легкие не заболят, надышись настоящим воздухом, пусть мозг получит кислородный супер-удар. Приди к какому-нибудь дивному месту, заблудись, поешь еловых шишек, испугайся, вызови спасателей. Вот ты и узнаешь, что такое стресс. А у тебя не стресс, а лень-матушка плюс нехватка кислорода.

Ты словно что-то ищешь, и все никак не найдешь, а это просто твое тело просит, чтобы его нагрузили и дали дышать. Вместо этого ты оскорбляешь тело пивом и водкой. А потом еще жалуешься на стресс.

Ты напрасно думаешь, что поправился оттого, что стал лучше питаться. Это пиво, милый. Раньше ты был жердь, а теперь ты жирная жердь, и жирок этот болезненный, синеватый. Впрочем, такова судьбы ну абсолютно всего офисного планктона. Мужики обречены. Все, кроме программистов. Девки хотя бы на шейпинги ходят...

Кстати, вот. Девушка должна иметь фигуру, красоту, ум, обаяние и хорошую работу, а мужчина должен иметь паспорт, где будет записано, что он мужчина. Про наличие половых гениталий я молчу даже. Достаточно паспорта.

А девки - дуры, разбаловали, готовы что угодно любить и беречь, лишь бы был.

Так вот, возвращаясь к нашему алкоголизму: я говорю, что я бухаю, потому, что мне нравится бухать, и это проблема.

Ты говоришь, что у тебя стресс и пятнадцать ежедневных поводов - и ЭТО проблема. И поэтому ты пьешь.

Я не вру, а ты врешь.

Поэтому я не спиваюсь, а ты сопьешься.

Но зато я ленива, так же как и ты. Поэтому я не похудею и подурнею еще больше. Если только не полюблю. А я больше никого не могу любить. Думаю, доктор, это надолго. Говорят, что если любить некого - это знак, что нужно полюбить себя, но мой разум сопротивляется и подсовывает мне на это порнографические картинки.

Ладно, мне больше нечего тебе сказать, мой дорогой нытик.

Бывай на свежем воздухе.

Твоя пожилая герла

Ева».

После этой письменной выволочки адресат пожмет плечами и заблокирует Еву везде, где только можно, на всякий случай. Через пару дней он решит, что такая странная женщина может вынырнуть, откуда угодно, если ее не послали прямым текстом. Ева получит смс: «Ева, мы расстались», но не сможет уразуметь, зачем он послал это сообщение. Она думает, что это она его бросила. Ведь Ева всегда бросает мужчин сама. У нее было два мужа, первого Ева бросила. Сама! Второй ушел, но об этом Ева старается не думать, больно.

Ева позвала лучшую подругу Василису. Василиса послушает, как Ева бросила надоевшего любовника. Потом можно будет это обсудить. Как же такое не обсудить.

Василиса ужасно болтлива. Даже невозможно. Даже голова от нее тяжелая. Все сын да сын, Ева моет посуду под заезженную пластинку, повторы, вскрики: а вот, еще же, я забыла!!!

Ева злится, но терпит.

Хочется говорить о музыке, о старой доброй рок-музыке, которая рвет сердце.

В Евиной комнате стоит большое зеркало, а на нем - беспорядок. Беспорядок отражается в зеркале и удваивается. Две коробочки с бусами вывернуты на черную полировку. Клочья ваты, измазанные помадой, путаются с тюбиками, с черной тушью и румянами двух оттенков. Хаос раздражает не меньше Василисы и баек про «сыначку».

Хочется говорить о женщинах, мужчинах, о музыке и рассказать про дурачка, который прислал глупую смску, а Василиса не слушает, то переводит разговор на темы свои пятикопеечные, то опять бормочет что-то утешительное, рассевшись на диване. Ты себе еще найдешь. Да ну его. Да он дурак.

От некоторых людей тесно даже на стадионе.

И не «он дурак», и не «еще себе найдешь», больно Еве надо! Иначе, об этом нужно говорить иначе!

Из динамиков поет Дягилева Янка.

- Вот скажи - говорит Ева - тебе не хочется разве его убить? Мне хочется.

- Противно, конечно - говорит Василиса - но я такую музыку и не слушаю. Это не музыка, грохот какой-то.

- Точно. Грохот все только портит. Знаешь что, я плевать хотела на авторитеты, поэтому Летов - мудак. По отношению к Янкиной музыке, я имею в виду. Он все испохабил!

- Ну да, ну да…

- И еще я знаешь, кого хочу стереть с лица?

- Может, все-таки, с записи?

- Или так... Знаешь, Дыркину подпевает какая-то писклявая дамочка. Это ужасно.

- Это, кажется, его жена...

- Ну и что?!

На кухне уютнее. Василиса забралась в кресло. Марка пришла помогать. Цейлонский чай кислый, мутный. Кто-то успел отбить край у кружки, а на кружке маки. А, может, край просто откусили?

В состоянии аффекта.

Еве смешно.

В этом доме кружки никогда не отмываются до конца. В желобках, в завитушках ручки - серый налет. Кружки выстроились повсюду. И надо выкинуть красный ковер. Что это за паранойя - красный ковер на стене?

Но ведь стены холодные.

- Представляешь, показать мальчишке настоящие танки? И рядом совсем, ехать недалеко. Очень удобно! У нас действительно замечательный город! Еще на пароходы свожу. Пусть пароходы тоже посмотрит. Я думаю, он оценит. А вот недавно, слышь, мы гуляли с подругой, и я выпустила его на газон, а он, знаешь, так быстро побежал, так быстро, я еле догнала! Бежит и кричит: «Мама, я олень!» Так и бегала за ним, слышь, он бегает, я за ним!

Боже, как ты мне надоела со своим шумным материнством - думает Ева. – Ты точно вырастишь оленя. Рубашечка в брючки, брючки в носочки – красавчик! Отобрала у мальчишки отца, молодец. Порти дальше.

Неужели ты не видишь - думает Ева - что твои демонстрации никому не интересны. Да, все, я заценила, ты - образцовая мамаша, развиваешь ребенка. Что ты хочешь мне доказать? Ты отлично знаешь, что мы с Маринкой дальше двора не ходим. Так зачем ты сейчас мне все это говоришь?

Я делаю для Маринки ровно столько, сколько могу. Ты думаешь, моя Маринка вырастет хуже, чем твой кукушонок? Да ничем она не будет хуже. Да ты делаешь это все для себя. Тебе по приколу - вот ты его и таскаешь по всяким газонам. Сама себе доказываешь, что справляешься без мужа. Спасибо, хоть, сюда террориста не притащила. Разве детям нужны демонстрации? Дети всегда знают, что их любят! Без твоих танков и пароходов! Без суеты!

Кто тебя просил сейчас меня унижать?

Цейлонский чай совсем остыл, и надо бы предложить новый. Но лень, как лень!

- Давай я чайник поставлю - вдруг говорит Василиса. – Ты что-то серая… Ты не заболела ли?

«Господи, какая же ты услужливая, можно подумать, у тебя все хорошо. Кому ты доказываешь?! Да ясно кому – мне».

Ева ненавидит показуху.

В доме сыро и холодно. Двятиэтажки - голимые гробы. Они созданы для того, чтобы люди пухли от сырости, мерзли зимой и умирали от жары летом.

Ева достает из шкафа колючий черный свитер. Надевает. Нет, так еще хуже. Снимает и кладет обратно.

Маринка, доча, солнышко, ты же понимаешь, что мама тебя ВСЕ РАВНО любит...

Маринка все понимает, и даже не мешает никому. У нее в руках поломанный тройник и электрическая вилка с обрезанным хвостом. Маринка втыкает-вытыкает, втыкает-вытыкает. Светленькие кудряшки топорщатся вверх, как будто для связи с космосом.

- Она у тебя долго так может? - настороженно спрашивает Василиса.

- О, она вообще хорошая девочка и не мешает взрослым. Да, детка?

- Не знаю... Я бы задумалась. Она уже час так сидит.

«И ничего не час, а твой тут уже все перевернул бы! - думает Ева - А дети, между прочим, РАЗНЫЕ!»

- Ну, так вот. Еще он интересно общается с уличными котами. Мы решили покупать им еду и раздавать во дворе.

«Как ты мне надоела!»

- Тебе хорошо, Василиса, у тебя мальчик. Куда я девчонку поведу? На танки смотреть? Я просто не знаю, куда ее водить, вот и все.

- Девочку?! - вдохновилась, запрыгала - господи, ну зачем я сказала...

- Можно на ипподром. Пусть посмотрит лошадей.

- Далеко! Холодно!

- На машине! Давай, я попрошу Алинку, она нас всех отвезет.

Да где она их берет, этих Алинок, Танюшек, Анек «с машиной», с «контрамарками в ТЮЗ», с «доктором-неврологом»… И зачем тащит это все сюда, в Евин дом? Еве не надо!

- Давай потом.

- Тогда можно к центральному ЗАГСУ - свадьбы посмотреть. Еще можно на набережную, там утки. Малыши любят уток. Еще можно покатать детей на катере.

«Поток сознания какой-то...» - думает Ева.

Ева знает, что когда кончится зима, ей будет стыдно, стыдно, за то, что она сейчас так думает про подругу.

Но зима не кончится. Это уже ясно, как хмурый день.

Василиса замолкает. И потом, что-то понимая, говорит - не хочешь, не надо, главное, чтобы вы с Маринкой были здоровыми. Будет лето – обязательно сводим детей куда-нибудь.

«Ты всех понимаешь - думает Ева. - Трусиха. Даже не можешь мне сказать, что я отвратительная мать и лодырь... А ведь ты именно это и думаешь. Но ты не скажешь. И слава Богу. Этого мне еще не хватало».

И Ева думает, что раз никуда не надо бежать, и Маринка спокойна - то жить почти легко. И посуду можно бы помыть, накопилось.

Ева моет посуду, с неудовольствием чувствуя, как в резиновых хозяйственных перчатках преют руки. Брызги летят на домашнюю футболку поросячьего цвета. На футболке написано "Joop!", о чем это - Ева не знает. Футболка помнит еще времена вьетнамских барахолок. Футболка оттуда родом. В детстве Ева носила ее вместо царского платья, тогда футболка доходила ей до пят.

Василиса листает косметический каталог, который сама же и притащила.

- Маска-пленка. Мне такую надо. О, скидка на духи! Евка, пожалуйста, займи мне денег!

Ева моет и моет посуду, шумит вода.

- Евка, ты слышишь? Духи по скидке! Займи, а?

- Это же дрянь, а не духи – говорит Ева. – Зачем они тебе. Нормальные в магазинах есть.

- Когда ты у меня занимала на новый мобильник, я тебя не спрашивала, а зачем он тебе. У тебя же городской работает. Из дому ты не ходишь. Но я же заняла.

- Да займу, займу. То мобильник. Не сравнивай.

- Но ты же его все равно не купила.

- У меня планы поменялись.

- А я тебе давала на новый телефон!

На плите стоит оранжевая кастрюля. На донышке умирают остатки супа. Из кастрюли торчит поварешка.

Маринка влезла на стул играть в хозяйку. Уцепив поварешку, размешивает содержимое. Со стула далеко тянуться, Маринка стоит на цыпочках, вытянув шею, на белобрысой маковке хвостик - антенна, на хвостике азартно дрожат пластмассовые красные цветочки.

Поварешка постукивает о дно кастрюли.

Ева протирает содой предпоследний грязный стакан.

- Маринка сейчас опрокинет кастрюлю - говорит из кресла Василиса.

- Не опрокинет - отмахивается Ева. Она принимается за противную от жира тарелку. Прибавляет горячей воды.

- А я тебе говорю - опрокинет.

Маринка продолжает орудовать поварешкой.

- Ну и что? - отвечает Ева. Берет металлическую щетку. Трет пригоревшие пятна каши.

- Опрокинет - тебе убирать - настаивает Василиса.

- Уберу. Занят ребенок? Ну и пусть развлекается.

Маринка напевает три песенки сразу.

- Почему ты ей позволяешь делать подобные вещи, я не понимаю!

Ева добирается до сковородки. Сковородка страшна.

- Балуешь, а потом будешь каяться. Опрокинет ведь сейчас!

- Не должна…

- Ну, когда опрокинет - поздно будет каяться, ведь так?

Ева протирает содой последний грязный стакан. Все. Осталась только большая оранжевая кастрюля.

Маринка оступается на стуле. Кастрюля летит на пол. Остатки вчерашнего супа - на плиту, на пол и на Евину футболку. Маринка испуганно говорит: «Она сама на меня напрыгнула!» Из кресла Василиса восклицает триумфально:

- Ну! А я что говорила!

Ева берет ребенка, спускает на пол, тихонько подсовывает тряпочку. Потом берет тряпку побольше.

- Давай убирать, раз напрыгнула. Что делать.

Маринка говорит: «А что делать! Будем вытирать».

Мать и дочь вытирают пол - Маринка размазывает, Ева убирает.

- Если бы ты послушала, что тебе говорят, не пришлось бы сейчас корячиться - заявляют с кресла, из-за каталога.

- Мне полезно - отвечает Ева.

- Ты такая интересная, всегда умудряешься сама создать себе проблему!

Ева прополаскивает тряпочку под краном. Маринка говорит: «Мы это сделали, я пошла!» - и уходит в свою комнату.

- Очевидно ведь было, что кастрюля навернется. И кстати, ты полощешь в кухонной раковине половую тряпку.

- Ага.

Ева вешает тряпку на раковину и уходит в ванную застирывать футболку и переодеваться.

Вслед она слышит вопрос: "Можно, я с твоего городского позвоню, кстати? У меня тариф такой дурацкий, надо его сменить, все сожрал".

Пока Ева переодевается в ванной, Василиса звонит из комнаты, прикрыв двери. Ее все равно слышно, но она этого не понимает.

Ева прислушивается.

- Да, а я в гостях. На Клубной... Нет, у Евы. Нет, вроде, нормально, дочка у нее. Да, дочка, три года. Три с чем-то... Не знаю, почему. Ну, она как всегда... Представляешь, сейчас ее дочка лезет в кастрюлю с супом, я говорю - опрокинет. Ева - Нет, не опрокинет. Я говорю - опрокинет! Ева - нет, не опрокинет. Ей просто лениво, понимаешь, тупо, шаг сделать и отогнать ребенка от кастрюли! Просто лениво! Ну, конечно, опрокинула. Вся кухня, вся плитка, все в супе, Ева полдня вытирает пол, сейчас вещи стирает. Всего дела было - отогнать ребенка от кастрюли.

«Нет, - думает Ева. - Дело в том, что Марке в кайф хозяйничать и болтать в кастрюле поварешкой. Кто я такая, чтобы ей мешать. Я мою посуду, а Марка играет в супчик. Когда она опрокинет кастрюлю - она будет исправлять ситуацию, так и учатся, так и постигают мир. Так зачем я должна лезть к ней под руку из-за пяти ложек подкисшего супа? Мне что, трудно вытереть пол? Но тебе это бесполезно говорить. Ты не слышишь».

- Да сто лет, как ее муж бросил. Второй, второй! Был у нее еще один муж, Валерка, гнида редкая. Да, до сих пор. Да. Ей очень тяжело - доносится в полголоса из комнаты.

Как можно не обсудить Евиного второго мужа. В этом самая кровушка. Самая вкусняшка.

Ева слышит всё. Василиса перешла к выводам:

- Я думаю, все-таки из-за этой вот... какой-то бесхарактерности. Какой-то вот... лени постоянной. Она как рыба. Мороженая рыба. Нельзя же так себя запускать из-за мужика. Я ей говорю - ты должна себя держать во как! Конечно, я ее не бросаю. Она же немножко дура. Что она без меня будет делать? Ну... ну позвони ей, если хочешь. Только она, наверное, тебе не обрадуется. Нет, ничего такого! Она просто никого, кроме меня не воспринимает! Да, ей надо помочь. Да, ладно, я приеду, поговорим, дорогая. Ага. Пока.

Ева стоит в тусклой ванной комнате, ласково поглаживает никелированный обогреватель, и думает: «Почему я это позволяю? Я ведь знаю. Все понимаю. Так почему я позволяю им гадить мне на голову?! Почему я пускаю их в свой дом?»

Когда Василиса наконец-то уходит, Еве звонят на домашний.

Глава 3 Нормальный мужик

- Алло. Я вас слушаю.

- Ева, привет. Это Женя Батоева. Ты помнишь меня?

О, черт, сколько лет, сколько зим. Давно!

- Женька, привет! Так это тебе сегодня Вася звонила? Конечно, помню, ну, как ты?

- Я хорошо. Слушай, у меня есть идея. Если тебе, конечно, понравится. Я сейчас одеваю Пашку, это мой сын. Потом сажусь на автобус и еду на площадь с памятником. Наш памятник, помнишь? Ты подходи с дочей. Погуляем, поболтаем. Уже почти лето!

Действительно, лето. И мысль дельная.

Марка не гуляла нормально еще ни разу с начала мая. Действительно, пора бы выползти. Правда, надо собраться и встретиться. Нельзя всю жизнь прокисать между домом и магазином. Ева соглашается. Маринка тоже.

Как только Ева открывает шкаф с одеждой, у нее начинает гудеть в голове. Глаза закрываются сами. Уууоп! Куклу опрокинули на спину, глазки – закрылись! Ууууоп! Никуда не ходи. Дома спи.

Ева заплескивает в желудок огромную кружку растворимого кофе пополам с энергетиком. Состояние «Уоооп, кукла закрыла глазки!» ей привычно. Она научилась преодолевать, если очень надо. Вот сейчас – надо очень. Закисли совсем.

И вот две женщины, не сказать, чтоб юные, но далеко не развалины, сидят на скамейках возле варварски роскошного фонтана.

Сидят они, словно на тарелочке. Много солнца, смеются звонками трамваи, летают ветерки.

Марка балансирует на парапете среди ледяных капелек, держится за Пашку. Он тоненький, темноволосый, нежный лицом. Монгольский разрез глаз – пацан удался весь в маму. Уже успел где-то загореть. Пашка очень внимательный юноша. Марка немедленно попадает под его опеку. Можно просто наблюдать.

Вдоль парковой дорожки наставлены скамейки, и голуби проходят мимо дозором, ожидая людей с булочками и семечками.

- Твой ребенок такой загорелый. Ты его возила на юг? - спрашивает Ева.

- Не, он от природы смуглый. Да я же чурка сама - отвечает Женечка. - У меня мама бурятка. Батоева.

- А? Погоди... она же русичка у тебя, я помню что-то такое. Хотя да. О чем это я.

- Она доктор наук - говорит Женечка. - Она знает наизусть более тысячи русских частушек. Вот такая у меня мама.

- Хорошая мама, да?

- Да.

Пашка пытается поднять на руки строгую беленькую Марку. «Ты меня уронишь!» - отталкивает его Марка.

- Просит сестру или братика - поясняет Женечка.

- Не, моя не просит - говорит Ева. - Но я бы не смогла второго. Я такая мать... сомнительная.

- Да почему - Женечка разворачивается к Еве и даже взмахивает рукой. - Она у тебя вполне счастлива! Сытая, одетая, веселая. Ты слишком требовательна к себе.

- Я дерганная. Я за Маринкины нервы беспокоюсь. Я все время кричу.

- Зато ты мама.

- Но это не отменяет.

Вдруг Марка, убегающая от Пашки, подворачивает сандалик, падает на дорожку, и Ева действительно кричит:

- Куда, сволочь?!

Одним длинным прыжком, словно балерина, летит вперед. Присаживается, поднимает Маринку за бока, продолжая кричать:

- Что ж ты делаешь, скотина! Вот упала, все-таки упала! Колготки порвала, дрянь! Ушиблась!!!

Прижимая дочь к груди, спрашивает:

- Больно, да?

Маринка наваливается на Еву, обнимает ее. Ева встает, с Маринкой на руках.

Пашка смотрит на Еву грозными черными глазами:

- Вы почему ее так наругали?

- Вот видишь! - говорит Ева Женечке – Видишь! Вот какая я мать. Зачем я сейчас на нее наорала?!

- Да ты напугалась, ты же напугалась! Я за своего уже не так боюсь, а твоя маленькая.

- Мама, ты не плачь, мы колготки зашьем – говорит Марка.

Ева понимает, что сейчас надо плотно закрыть рот, зажмурить глаза и потерпеть. Пройдет.

Они стоят и молчат; наконец, Ева понимает, что волна ушла, угроза миновала, и теперь у нее будет почти нормальный голос, можно поговорить с Маркой. Нужно.

- Марочка, Мариночка, колготки это ничего! Мы с тобой вместе их постираем, зашьем, только ты скажи, ты убилась, тебе больно?

- Не - сопит Маринка. - Пусти.

- Девочки, вы целы? – кричит Женя со скамейки. – Мороженое тает!

- Ты изменилась, но это лечится - говорит Женечка позже.

- Ага. Медитациями и валерьянкой. Я всегда была припадошная.

- Неправда. Ты всегда была... веселая и громкая. Тебе нужно подождать. Сколько с тобой эта беда?

- Давно.

Маринка бежит за голубем, сверкая коленкой в дыре на колготках. Голубь нагло вышагивает от нее прочь. Не пытается взлететь. То ли правда обнаглел, то ли играет с человеческим птенцом.

- Голубиха! Голубиха! - восторженно кричит Маринка.

- Голубь! - поправляет Пашка.

- Нет! Голубиха! Она тетенька, я знаю! - настаивает Маринка.

- Я ей объяснила, что птицы и звери бывают разного пола - объясняет Ева.

Маринка оставляет голубя в покое и идет к Еве.

- Мама! Хватит сидеть.

- Давай посидим.

- Голубиха там одна - возражает дочка. – Я одна за ней не побегу!

- Ну, давай вместе бегать! - соглашается Ева.

Берет Маринку, зажимает под мышкой - чуть вперед, подхватывает под пузико, и начинает носиться за голубями, крича: кыш! кыш!

Маринка хохочет и тоже кричит: «Кыш!»

- Нормальная ты мать - пожимает плечами Женечка. - Наговариваешь на себя. Псих, вот и все.

Ева ее не слышит. Они с Маринкой орут и смеются. Бегут. Потом Ева возвращается к Жене. Надо же, какой подарок – свободные уши. «Сейчас я буду ныть… - думает Ева. – Сейчас. Я же не могу без этого. Да ей, может, интересно!»

Женя, как будто подслушав ее мысли, спрашивает:

- Не хочешь мне ничего рассказать?

- Хочу. Я знаю, что со мной. То есть... Я знаю, как выглядит проблема.

- Ты думаешь, что твой муж ушел, потому, что ты была недостаточно хороша? - спрашивает Женечка. - И ты подумала, что была сама нехороша... Да, так бывает, я знаю. Ты подумала, и стала дергаться, а его это раздражало, а ты...

- Ну, Жень... - тихо улыбается Ева. – Ну, я сама могу катать такие телеги. Обозами, Жень. Причем тут муж. Ушел и ушел, попутного ветра. Все дело в осколке.

- В каком?

- Я умная, веселая, добрая. Вот я себя запустила, правда. Но ведь могу быть куколкой. И с какого-то момента я и правда стала куколка. Куколка Вуду. Я восковая куколка с дырками вместо глаз. Кто-то сидит в темноте, смотрит на огонь и втыкает, втыкает в меня иголки.

- Ничего себе у тебя фантазии.

- Я понимаю, что мне хотят помочь. Я сама себе хочу. Помочь. Но «Кто-то черное солнце замазал черной гуашью. И белый день замазал черной гуашью. Кто-то все не черное черной гуашью мажет».

- «Но в белой дали кто-то белой косынкой машет»!

- Ага. Но я не вижу ту косынку. Вот в чем дело. Помнишь, в «Снежной Королеве» людям в сердце и в глаз попадал осколок, и все им виделось безобразным? Это про меня. Разумом понимаю, что неправда. А все безобразное. Ты сейчас со мной говоришь. И ты тоже.

- Я тоже безобразная? Ищешь, где подвох?

- Я знаю, что подвоха нет! Но ничего не меняется. Я тебя слушаю, понимаю, но смысл твоих слов я теряю. Осколок мешает.

- А если осколок растает?

- Когда, а не если. Вопрос, когда. Какая ты добрая. Обычно мне предлагают сходить к врачу или взять себя в руки. Давай о тебе. Чем ты сейчас занимаешься? Ты пишешь картины?

- Нет, я работаю в ТЮЗе. Я костюмами занимаюсь.

- Там же нифига не платят! - удивляется Ева.

- Ну... я для себя. У нас интересно. Денежка есть, я же не одна работаю.

- А, ну тогда ладно.

Женечка приглашает Еву к себе домой. Ева не была в гостях уже целую вечность. Наверное, стоит поехать. День прекрасен!

- Папа наш на работе до ночи, посидим, у меня блинчики есть.

Автобус, виляя меж тополей и домов, привозит Еву к высокой советской свечке. Марка важно сидит рядом. Ева прижимает ее к себе, любуется Маркиным нежным платьем, и чувствует себя очень молоденькой, очень.

Женечка рассказывает ей про всякие вещи, как они семьей ездили на озера, Пашке было два годика. И надо еще раз поехать, да все времени нет. Но они все равно поедут, и, может, скоро! И как будет здорово взять с собой Еву, если она захочет.

Ева вспоминает:

- А помнишь, Женька, как мы с тобой ездили к моему папке на дачу? Ты еще так здорово этюды с нашей старой бани писала.

Женечка радостно подхватывает воспоминание. Она, конечно, помнит. Между тем - лифт, дверь, ключи. Дети выпущены в квартиру, а женщины отправляются на кухню.

Кухня - маленькое чудо.

- Какой уголок замечательный - хвалит Ева.

- Ну, это наш папа - улыбается Женечка. - Он, когда мы только поженились, вдруг увлекся столярным делом. Знаешь, как он сначала ругался! У него получались только какие-то страшные ящики, точно Пабло Пикассо. Разволнуется, на меня накричит, пассатижи об стену! Потом подышит. И снова пилить, колотить. Я так смеялась!

- Да уж, помню - говорит Ева - вещи кидать об стену, такое и я помню.

Женечка кипятит чайник, ставит на плиту сковородку.

- Это вообще было шоу - говорит Ева. - Ну, ты же помнишь? Ты еще в институте училась и помнишь.

Женечка молча кивает.

- Я думала, он меня однажды пристукнет, честное слово.

- Ну, может, просто не реагировать так остро? - поворачивается к ней Женечка.

- Может, и так. Но я не выношу, когда на меня орут.

- Да, само собой, я не спорю - отвечает Женечка. - Может, ты хочешь зефирку или яблоко? Блинчики будешь?

- Буду! – отвечает Ева. – Женя, а выпить у тебя есть? Если немного?

Женя оглядывается на Еву, и потом будто что-то понимая, отвечает:

- Ах, ну да. Конечно, у нас есть. В холодильнике фруктовое вино. Я папаньке нашему беру.

- Он много пьет? - настороженно спрашивает Ева.

- Не, он просто любит вечером нормально посидеть. Если он со своими ребятами сидит, там он и водки может нахрюкаться. - Женечка улыбается. - Но я не вмешиваюсь. Позвонил, сказал, что живой. И я спокойна.

- Меня трясло, понимаешь, от этих «ребят». Как вспомню... Денег нет. Я вкалываю от забора обеда, коридоры в общаге намываю, у папки денег просить стыдно, а мать и не дала бы. А у него, видите ли, депрессия, что он несостоятельный муж! Ну, ежкина мать!

- Тише, ребятишки.

- Ой, прости.

- Да ничего. Я тебя понимаю. Обидно, когда не получилось.

- Проще развестись.

- Наверное.

- Мама! Марка хочет блин! - провозглашает от двери Пашка.

...Ребятишки, накормленные блинчиками, растолкались по углам. Марка заснула прямо на огромном желтом льве. Пашка сидит в наушниках и увлеченно стреляет по врагам. Мамы бегают курить на балкон. Ева пьет фруктовое вино, так себе вино, между прочим. Не вино никакое. Зато под это «вино» ей легче слушать Женечку.

- Надо потом позвонить ему, сказать, что мы все выпили, пусть на вечер возьмет пива себе - говорит Женечка.

- Ну, если мужик нормальный, то конечно - соглашается Ева.

- Да, он нормальный. Он сначала сильно пил, это правда... я подумала, что он запойный. Это ведь не лечится. Я помню, как это было. Пашка родился, и он через полгода из дому сбежал, пил, как черт. Василиса мне очень помогла в то время.

- Василиса всем помогает.

- Да, есть такое. И еще мама говорила, что мне надо переехать к ней в гостинку. Сидели там друг у друга на головах. Зато было спокойно. Потом с мужем созвонились, на Пашкин годик. Он пришел, схватил его и держит, смотрит на ребенка, взгляд дикий. Я думала, он сейчас Пашку убьет. Он говорит: все-таки сын на меня похож.

- А на кого он должен быть похож, странно как-то! – возмущенно говорит Ева.

- Я тоже не поняла, чего он там на нем разглядывал. Потом сказал: Женя, домой вернись, я фабрику открываю. Почти все время там, не буду больше тебя мучить. Я вернулась. Вместе открыли наше дело. Были какие-то проблемы, но мы их решили. Каждый считает до десяти.

Улыбка. Тонкая сигаретка пахнет яблоком.

- Слушай, ну, нормальный мужик - говорит Ева.

- Пойдем на кухню?

- Ага.

Ева знает, что сейчас нужно сказать Жене! Она выпила приятного компотного винца и теперь все знает.

- Если ты сама чувствуешь, что есть для чего бороться, ты борешься за семью - говорит Ева. - А если, как мы – бороться не за что. Ему ничего не надо. Чтобы только по дружкам болтаться и валяться на диване. Ну, ты помнишь, какой он у меня был.

- Да... я помню... - тихо отвечает Женечка. На секунду приостанавливается в дверях. Потом проходит на кухню.

Открывает холодильник и перебирает продукты, думая о чем-то своем.

- С таким мужиком это ребенок без отца гарантированно. А если бы мальчик родился? С таким папой?

Ева мотает головой. И, задумавшись на минутку, говорит:

- Просто у тебя нормальный мужик, поэтому ты можешь шить костюмы в этом своем ТЮЗе, печь блинчики, отпускать его к друзьям. Ты спокойна. Ты точно знаешь, что от этого ничего плохого не будет. Я не завидую, пойми, я просто очень рада, что хоть у кого-то все хорошо. Если мужик годный, то ему можно прощать многое, потому, что нечего бояться. Он не предаст, не бросит, никуда не денется. Обеспечит семью. Хорошо зарабатывает, да?

- Ну да. Неплохо.

- Ну вот, значит, все эти проблемы, что у вас сперва были - это притирка друг к другу. И вы сделали все, чтобы сохранить семью. Ты молодец.

- Ага. Ты на меня не обижалась?

- В смысле?

Ева стоит у холодильника. На холодильнике россыпью бусы, какие-то розетки-вазочки, пара фотоальбомов и отвертка.

- Когда я вышла замуж, нас все наши поздравили, а ты нет. Мне показалось, ты обиделась.

- Ой, я не помню вообще, что я шесть лет назад делала.

- Семь. Даже восемь.

- Тем более.

- Ну и хорошо.

Ева берет фотоальбом и открывает его.

На нее смотрит голубоглазый красавец. Ровный греческий нос, строгие брови вразлет, волосы забраны в хвост на затылке, и все равно видно, до чего они густы.

Он ломал о свои волосы деревянные расчески.

«Привет! Не ожидала?!»

Ева вскрикивает. Отбрасывает альбом обратно на холодильник, и разворачивается к Женечке.

Они стоят напротив друга на маленькой красивой кухоньке.

- Так это?.. Да как так-то?!

Женечка растеряно отвечает ей:

- Я думала, ты знаешь...

Криво улыбаясь, Ева пожимает плечами, делает шаг назад... потом почти бежит в прихожую, хватает свои босоножки, а следом за ней выбегает Женечка. Она трогает Еву за руку, и медленно говорит:

- У тебя здесь спит ребенок. Не спеши. Не надо никуда бежать. Он приходит поздно.

Олег на самом деле приходит поздно. Сонная Женя говорит ему, что виделась с Олей Чижовой, которая… которая Ева. «Твоя бывшая жена» - это Женя добавляет про себя. Олег недоуменно пожимает плечами, ну виделась, так виделась. Жива она там еще? Замуж снова не вышла? Ах, даже развелась? Ну, это ожидаемо, это не удивляет. И что она сказала умного?

- Да ничего – говорит Женя. – На жизнь жаловалась.

- И это нас не удивляет! – Олег поднял палец вверх и добавил:

- ИБО!

А потом сделал вид, что забыл свою мысль.

Глава 4 Я купил тебе сигарет

Ева пишет на сайт прозы что-то вроде письма. Она бы написала письмо адресату, но ей страшновато устраивать этому человеку назидательные выволочки. А за глаза, в пустоту миллионов страниц интернета, можно поиграть. Почему бы не поиграть.

«Привет, и не говори потом, что не читал.

Десять лет назад, когда вокруг нас было много лишних, но интересных людей, я не понимала соцсетей, ты никогда не оплачивал свой телефон, ты и я всегда знали, где мы встретимся.

Без всяких телефонов и интернета мы безошибочно находили друг друга, околачиваясь по богемным и странным квартирам, переезжая из района в район, да просто так, усаживаясь на скамейку в парке: привет! Я так и знал, что ты здесь.

Так вот. Я и теперь знаю – ты знаешь, что я здесь.

Я чувствую тебя через сети и провода. Иногда мне кажется, что стоит только оглянуться – и ты меня догонишь. Может быть, ты догонишь меня, и скажешь: привет. Я настрелял тебе сигарет. Я подумал, что у тебя нету.

Как десять лет назад.

Долго я не могла понять, кто же меня ищет.

Это невообразимое чувство ОКОЛО, будто кто-то ОКОЛО, оно мучает меня последние полгода, так вот. Сегодня я поняла, что это ты.

Я почти никуда не хожу. Ты, очевидно, как и прежде, серфер больших городов. О тебе никто не рассказывает. Может быть, очередной фольклорный фестиваль – твоих рук дело, а может быть, ты опять тоскуешь в какой-нибудь конуре, бросив на пол ключи, которые тебе дали «на время».

Одно мне непонятно – почему ты еще не позвонил?

За эти десять лет я привыкла к тому, что когда у меня начинается тоска, ты возникаешь из пустоты, где бы я ни была, и где бы ни был ты.

А теперь ты не звонишь.

Когда ты позвонишь, мы, наверное, надеремся, и будем вспоминать, как мы собирали ягоды в лесу. Или как ловили рыбу в химической речке. Я купалась, ты поймал пескаря, и кровожадно изжарил его на прутике. Мы вспомним, как шли автостопом по адской жаре, никто нас не подсаживал, и не было воды. А мы все равно шли! Мы не ныли, и вот – дошли. Мы почти все вспомним… но есть один момент, который ни ты, ни я вспоминать не хотим. Мы оба делаем вид, что этого момента не было. Вырезано цензурой.

Но мы оба помним.

Может быть, настало время вытащить на свет эту страшную тайну? Хотя бы для того, чтобы рассмотреть повнимательнее? Прежде чем мы положим тайну обратно в темный чулан?

Мужчина-друг, товарищ и практически брат – это спасение для любой истеричной дурочки. Звони. Уже пора. А то я с ума сойду на этой вашей свободе.

Твоя пожилая герла

Ева.

ПС. Спасибо за стихи про Желтого Ангела. Ведь твоя работа?»

На другой день она получит смску. Там будет написано:

«Я КУПИЛ ТЕБЕ СИГАРЕТ. СУДЯ ПО ВСЕМУ, У ТЕБЯ ИХ НЕТУ».

А потом – дата, место и время.

Они встретились, горячо обнялись, и даже не выбирали, куда пойти. Синхронно засекли уличное кафе, и приземлились. Не жарко, но небо чистое.

Его зовут Денис.

Денис обстоятельно оформил стол шашлыком и пивом. Высоченные бокалы похожи на люстры желтого цвета. Ева тянет из соломинки кубу либру. Торкает необычайно. И недорого. Денис оплачивает банкет, а откуда у него деньги, значит - надо поэкономить.

Денис втыкает в кусок мяса пластиковую вилку, ломает ее тут же, невнятно ворчит, отрывает кусок бледного лаваша, и орудует им всерьез.

Ева щиплет шоколадку.

Денис едва умещает под столом длинные ноги в черных джинсах.

Он не то красивый, не то ужасный. Кому как. Его огромные глаза светлые, прозрачные, и почему-то жалобные, как у сиротки. Срезанный подбородок; такой называют «безвольным» и прячут под бороду. Денис не прячет ничего. Невозможно спрятать и длинный нос, который так и просит: сунь меня скорее в чужие дела!

Дениса очень украшает чуть ехидная улыбка – уголком рта, голова набок, ямочка на щеке. Он худой, весь слишком длинный, весь странный. Вроде гуманоид, но точно не из нашей звездной системы.

И еще у него необычайно красивые волосы. Платиновые красотки проклянут своих цирюльников, если увидят, какому обормоту достались такие чудесные волосы. Стрижет он их, наверное, сам – но косая челка на один глаз выглядит так, будто брошенные стилисты плюнули на блондинок и все переметнулись обслуживать Дена.

Дениса давно не стирали. Край зеленой футболки у горла засален. И ботинки на нем слишком теплые - не по погоде.

Рядом с их столиком развесистое дерево. Чуть дальше еще столик, за которым подтянутая мадам в тонких очках что-то увлеченно разъясняет другой мадам, с волосами в завитушку. Меж ними пачки листов, ноутбук, калькулятор.

Несет дымом от мангала, поддатые люди бродят от прилавка к столикам, и обратно. Пахнет жареным.

- Раз в пятилетку сходить в кабак с мужиком – мрачно говорит Ева. – Вот уж радости-то!

- А что, это твоя проблема – сходить с мужиком в кабак? – спрашивает Денис.

- О, ты даже не представляешь, какая! – отвечает Ева.

- У тебя всегда вагон знакомых мужиков. И ты ни с кем не спишь. Но все тебе нужны. В чем проблема? Они бедные или жадные?

- Этот вагон изрядно тормозит на скользком склоне. Ден, от меня ушел муж. Три года назад. С тех пор их как ветром сдуло. Между прочим, были старые проверенные кореша. Сижу дома. Скучно. Звоню Коле. Пошли, говорю, кофе пить. Он отвечает что-то про мировую революцию и не идет. Вижу Марика. Марик уж так любит пиво нахаляву! Говорю: Марат, друг мой, я желаю куда-нибудь смотаться, подружки не устраивают. Пошли? Говорит, денег нет. Ладно. Это у него всегда такая прелюдия. Конечно, обещаю заплатить. Говорит: «Как-нибудь сходим, я тебе звякну, пока что дел под завязку». Какие у него могут быть дела, вот скажи! Ты же помнишь Марата! Ну, какие?!

- Мировая революция? Защищает родину с дивана?

- Наверное. Я чувствую, они меня не любят больше совсем. Они стали меня бояться. Думают, что если я приглашаю их в кабак, то они мне уже что-то должны в плане койки.

- Странно, это вроде женская фишка – удивляется Денис. – Ты хочешь еще кубу либру? Ты не допила? Допивай, я потом тебе еще возьму. А что, мужик нынче пуганый, да? Прямо так и боятся, что ты их домогаться станешь за твое пиво? Прямо там, в кабаке, или сперва до дома провожать пойдешь? Мне тоже нужно опасаться? Учти, у меня джинсы на болтах, без меня не расстегнешь.

- Ай, ну ведь они меня знают, Ден, ну они же меня знают! Ведь если я говорю – попить пива, это значит «попить пива и потрещать». Все! Ну, посмотри на меня. Какая из меня Мессалина?

Но Денис не смотрит на нее.

Денис смотрит в сторону. В сторону двух мадам. Оттуда слышно:

- Поэтому наша компания не имеет ничего общего с так называемым сетевым маркетингом. Вы видели наши достижения и убедились сами. Через два, минимум три месяца вы окупите начальный пакет и начнете работать на себя.

- Нет, я понимаю… - отвечает мадам с завитушками – но сумма… Я не готова сейчас к таким расходам.

- А сидеть без работы в кризис вы готовы? – резко одергивает ее мадам в очках.

- От сука же – тоскливо бормочет Денис. – Ну, хоть немного ей бы совести. Ну, хоть децл. Евка, ты же понимаешь?! Ты же понимаешь, что вот это – это страшнее, чем твои дурацкие мужики? Ну и пусть не ходят в твои кабаки, откуда у тебя вообще деньги на кабаки, купи Маринке куклу. Евка, ты же врубаешься, ты знаешь, я никогда не обижу тебя. Ты хорошо живешь.

- Я понимаю… - тихо отвечает Ева.

Соломинка торчит из стакана, измазанная оранжевой помадой. Ева крутит ее против часовой стрелки.

- Нет, Евка, я не буду их слушать, а то у меня все, у меня крышу сорвет. Что там с твоими мужиками? Да ну их… Маринка как?

- А чего она тебе, Маринка. Растет.

- Короче, дело к тебе. У меня сейчас случайно есть деньги. Возьми и не вздумай водить на них мужиков в кабак! Не, ты прости. Я шучу.

- Да что я, не знаю, что шутишь? Откуда у тебя деньги.

Денис привстает, долго, сопя, тащит из заднего кармана джинсов бумажник, открывает, достает оттуда три стобаксовые бумажки и кладет рядом с Евиной рукой. Пока Ева соображает, что ответить, он сматывается к бару. Ева смотрит на деньги. Некоторое время она думает, потом достает свой кошелек. Потом закрывает его, и прячет деньги просто в карман.

Он возвращается с кубой либрой, с мохито, и еще одной тарелкой шашлыка.

- Шашлык будешь? Нет? Ну, смотри. Да я сам сходил, тут девчонки, как сонные мухи. Пей давай, еще возьмем. Ешь давай. Живешь наверняка на дошираке.

- С чего такой прямо загул? Клад нашел? – интересуется Ева.

- Я хочу, чтобы ты надралась, Евка, и забыла про все эти дела. Я тебя отвезу домой и положу спать. У тебя там мама нянчится? Мы с Маринкой познакомимся, отпустим маму и будем сами отжигать. Уж кашу я ребенку сварю. А ты проснешься утром, и все начнется по-другому. У тебя даже похмелья не будет, спорим?

Трамвай останавливается напротив кафе. С лязгом открывается дверь. Никто не входит и не выходит.

Ветерок.

- Ну, вы просто молодец! – говорит мадам в очках. – Вы прекрасно рассчитали сами, сколько вы будете получать через полгода. Да, сейчас у вас ничего нет. Так сделайте так, чтобы у вас все – было! Честно говоря, я сама с нуля начинала. Моя куратор меня подобрала буквально из-под стола. Я мыла полы в ее офисе, представляете? Посмотрите на меня – разве можно предположить, что я – я! – мыла полы? А вы ведь бухгалтер, вы умеет больше, чем я когда-то! Разрешите себе делать то, что вы на самом деле умеете, и все получится.

Из павильона напротив играет турецкая песня. Ева радостно хватает ледяной стакан, ей плевать на обеих мадам. Денис выдергивает из пачки сигарету, встает, чтобы отойти. Оглядывается по сторонам, садится, кладет сигарету обратно.

- Сука какая. Полы она мыла. Евка, но что вторая-то? Что там случилось? Она без работы? Это отчаяние? Или просто дура? Ведь все уже знают, в эти игры нельзя играть!

- Ден, спасибо за денежку. Не расстраивайся за нее, ну, обожжется. Потом будет умнее.

- Ага. А эта! Сколько еще она надурит? Ты послушай. Меня послушай. Ее нельзя остановить. Она уверена, что она делает бабло. Кто-то делает добро, а она делает бабло, и ее нельзя остановить, она думает, что ее личное бабло оправдывает ее мерзость! Поди, скажет, что внуки без лишней конфетки пропадают.

- Скорее, маленькие детки должны поступить в приличный вуз. Но ведь должны, а, Ден? Не всем быть гениями, как некоторые?

- Евка…

- Ну, продает она какую-нибудь дрянь. Ну, всяко это не ядовитая дрянь. Может, она даже с витаминами. А ты расстраиваешься, как будто тут младенцев препарируют.

Он методично выдавливает в тарелку с шашлыком кетчуп, горчицу и майонез. Некоторое время любуется тем, что наделал. Перемешивает Евиной соломинкой.

- Евка! – говорит Денис. – Я тебя всегда уважал за то, что ты врубаешься. Ты и сейчас врубаешься. Ты знаешь, что я прав. Просто ты стала мутная. Это тоска. Пройдет.

- Я знаю, что она гадина – отвечает Ева. – Но это не наше дело.

Ева пьет сладкое пойло, а Денис улыбается ей, и пьет пиво, и говорит мягко:

- Да ну их, в самом деле, к черту. Я пьян. Я тебя давно не видел. Ты отрастила волосы, тебе идет.

- А ты не изменился.

- Врешь. Я полинял. Почему ты не предложила мне на тебе жениться? – неожиданно спрашивает он.

Ева моргает.

- Ты что?.. Ты о чем?

- Просто я не хочу обращать внимания на этих куриц – объясняет он. – А это – новая, животрепещущая тема. Сейчас она будет животрепетать. Ты мне кое-что напомнила. Да, да, не смотри на меня так, я читал твое письмо. Рот закрой – муха залетит. Я все читал. Ну, допустим. Все равно за эти десять лет именно ты, а не я. Ты могла все поменять. И я бы повелся. Вот тебе крест, повелся бы.

- Ты же меня не любишь! – удивляется Ева. – Я что? Я десять раз видела это шоу «влюбленный Денис»! Ты меня не обманешь, жулик. И как ты нашел мое письмо? Ты что, следил за мной?!

«Ого. Это круто!» - думает Ева. Это… это же невероятно! Но это Денис. Чему удивляться – ведь это Денис.

Дама с завитушками говорит с сомнением:

- Да, получается, деньги я найду, а точно в течение года смогу выплатить? Вы уверены? Да, я сама посчитала, конечно…

Денис косится в ту сторону, и кривит лицо. Потом оборачивается к Еве.

- Ну? Ты придумала? Я жулик?

- Я тебя не люблю тоже… - растерянно говорит она.

- Ты проверяла? Что такое «люблю»? Ну-ка скажи лучше, а зачем тебе спектакль «влюбленный Денис»? Ты всегда хотела другое шоу: дружеский Денис, верный Денис, прикольный Денис.

- А ты тоже!

- Да. Я тоже. Я могу устроить шоу, но ты меня хорошо знаешь. Мне тебя не обмануть.

- Я не хочу шоу. Я не хочу говорить о таких вещах вот тут, в кафе, под пиво. На что ты меня разводишь?

- Это там, вон там, разводят! – злится он. – А я просто спрашиваю. Тебе плохо, скучно, или что? Или это ты меня разводишь?

- Я не развожу…

- Знаешь, Евка, почему они не хотят ходить с тобой в кабак? У тебя глаза голодные. Жадные. Ты ими все время спрашиваешь. Это я знаю, ЧТО ты спрашиваешь. Это тоска. Плюс ты обожаешь потрепаться. Это ничего не значит. А они, наверное, не знают. Вот и плюсуют: у нее глаза, а ее муж бросил. И не ведутся.

- Ты тоже решил, что я тебя потащу в постель?

Денис тянется к ней длинной рукой, трогает за пальцы и говорит:

- Прости. Я не то имел в виду. Конечно, я знаю. Ты не уходи никуда, я идиот, с тобой так нельзя. Сейчас я скажу, что все эти годы я тебя любил и бла, бла, бла, ты гордо ответишь, что поздно спохватился, я горько заплАчу и сожру твой шоколад. Так? Ну, улыбайся, уже можно. Сожру!

Ева не выдерживает и смеется. У него невозможно милое, виноватое лицо.

- Но можете прямо сейчас внести вот эту сумму, и получите клиентскую базу на первое время. Такая сумма вам по силам? – слышно из-за соседнего столика.

Мадам с завитушками говорит что-то неразборчивое, потом снимает со спинки стула большую золотистую сумку и роется в ней явно в поисках кошелька.

- Я так не могу… - говорит Денис.

Мадам в завитушках достает из кошелька деньги и выкладывает их на стол, перед мадам в очках.

- Евка, а шоу все-таки будет – говорит Денис. – Прямо щас.

Хватает со стола тарелку с остывшим шашлыком и с размаху, резко, безошибочно швыряет прямо в лицо дамы в очках.

Тарелка шмякается об даму, потом об стол, летят брызги, очки, волосы и костюм дамы залеплены черт те чем. Дама с завитушками подскакивает, оборачивается, изумленно смотрит на стоящего перед ней Дениса, и верещит: «Чо делаешь, козел!»

- Тебя грабят! – орет Денис – Хватай деньги, я знаю эту бабу, она мою мамку на квартиру кинула!!!

Мадам в завитушках закрывает рот, быстренько хватает со стола деньги, сует их, как попало в свою сумку, и, пятясь назад, осторожно, мимо Дениса, покидает пространство. Слышно, как она торопливо цокает прочь.

- Ах ты, тварь, я тебя в полицию! – орет дама другая, уже без очков, вся в пищевых отходах.

Начинает подтягиваться народ. Денис сдергивает со стула опешившую Еву, и они бегут, бегут, бегут… через трамвайные пути, наперерез машинам, в подворотню, через двор, через следующую улицу, через какую-то стройку… и вот он останавливается спиной у забора, хрипло дышит, оседает, синеет. Она в ужасе присаживается рядом.

- Что?! Сердце?! Как ты?

- А ю о'кей, беби? – сквозь хрип выдавливает он.

Ева встает и громко говорит: «Идиот».

- Я должен был это остановить, понимаешь? Может, эта сволочь в следующий раз будет знать, да? Кое за что можно в рыло тарелкой.

- Думаешь, ее это убедит?

- Ну, хоть опасаться будет.

У нее дома все в порядке. Мама радуется Денису, которого она давно и хорошо знает. «О, кто к нам приехал, Денечка, ты мне как сын!» - говорит мама. И быстро смывается, оставив им пожелание не скучать. Денис вытаскивает откуда-то бутылку с коньяком.

Алкоголик, говорит Ева. Алкаш, шпана и придурок. И больной. И почему это я не вышла за него замуж! А на кой черт мне такой геморрой? Какой ты в задницу муж?! Пей, и проваливай спать. Мы с Маринкой пойдем смешариков смотреть.

- Привет, Маринка! – говорит Денис маленькой девочке. – Я первый раз тебя вижу, но ты мне уже нравишься!

Марка трогает его за ногу, и удивленно смотрит, какая она длинная, эта нога. Потом разворачивается и идет к своим игрушкам.

Денис уходит от Евы утром, оставив на диване запах курящего мужчины. Ева слышит, как он встал там, в соседней комнате. Она выходит из спальни проводить его и запереть дверь, и не решается спросить, надолго ли он в городе. Придет ли еще. Хорошо, хоть теперь повидались.

Проходит два дня.

Сначала на Еву падает книжка.

Это ничего, не больно, но как-то обидно. Шла по собственной территории, как хозяйка и власть, и тут - на тебе книжкой по башке.

- Холера! - говорит Ева, засовывая книжку обратно на полку шкафа - для этого нужно встать на цыпочки, и, видимо, Ева задевает то, что держится на соплях, потому, что книжный град незамедлительно обрушивается на нее и на пол.

Ева стоит на табуретке, на руке у нее пачка книжек. Она выбирает место и кладет, одну за одной, на шкаф.

Но на кухне ее обжигает кастрюля.

После этого начинается война.

Ева говорит кастрюле: падла, сволочь, что ж я тебе сделала, вот погоди, станешь старая - выкину тебя в помойку.

Разворачиваясь, задевает лежащий на столе ножик, получает по ступне рукояткой.

- Да какого хрена?! - вскрикивает Ева, поднимает нож, швыряет его в мойку со всей силы. Резкий металлический лязг сопровождается ругательствами. Потом она решает выпить чаю, это тур вальса на кухне - чайник под кран, чайник обратно, кнопка, снова раковина, выкопать из мокрых жирных завалов кружку покрасивее, помыть, поискать на холодильнике чайные пакетики - холодильник бьет током. Чай забыт. Ева просто-напросто плачет.

Она даже не присела. Ева плачет стоя, визгливо ругаясь, топая ногой. Она кричит им всем: как же я ненавижу вас, металлолом, хлам, что я вам сделала?

Через пять минут она изумляется простоте решения.

Все это надо полюбить!

Она вспомнит, что когда-то это ей было известно. Что-то вроде методики, может быть, тренинга... Мир на твоей стороне, только когда ты на стороне мира. Вещи все чувствуют. Будь с ними ласкова. Вспомни о любви. Полюби их, и будет порядок. Может быть, упавшей книжке тоже больно.

Ева точно, совершенно определенно вспоминает, что это когда-то работало.

Но когда же, и как же случилось, что она забыла... И для нее теперь любой предмет - враг. И любой удар - бунт.

Она знает, что где-то в ее... В сознании? В подсознании? Там. Там остались эти файлы – «любовь к миру». Нужно распаковать и установить. Но она не может, не может эти файлы найти.

В дверь звонят.

За дверью Денис, и у него в руках подозрительный рюкзак.

- Как бы привет... - говорит Ева. - Ну и что? Тебе негде жить?

- На пару дней, Евка - говорит Денис.

- Угу. На пару дней. А через год Маринка станет называть тебя папой. Вот счастье-то - мрачнеет Ева. - Ну, проходи, у меня как раз нож упал.

- Это к чему?

- Это к «мужик придет».

- А. Ну вот, я пришел. Могу тебе что-нибудь прибить или наточить нож.

- Укроти мой дом - просит Ева.

Глава 5 Цветы и тарелки

Женечка, Олег и Пашка ужинают.

Пашка доедает гречку и поглядывает на голубец. Женечка запретила ему трогать голубец, пока гречку не съест. А на столе еще конфеты, их можно брать, только если съешь и голубец, и гречку. Пашка честно набирает полную ложку, тащит в рот, по пути половину теряет обратно в тарелку и спешно глотает то, что осталось.

Олег ужинает супом, копченым салом, помидорами с сахаром и толстой книжкой. Книжке хана.

Женечка вытирает кусочком хлеба белую-белую тарелку и задумывается.

Вот если на белой тарелке нарисовать золотом маленький цветок…

- А если на белой тарелке нарисовать маленький цветок…

- И машину! - говорит Пашка.

Машина - именно то, чего не хватает тарелке.

- Нет, - говорит Женечка. - Машину можно нарисовать на графине. Гоночную машину. А на тарелке - цветок.

- Жень, ну хватит, а?

Олег отвлекся от книжки и смотрит в никуда, лицо у него скучное.

- Но я просто так. Теоретически.

- Теоретически кошки родятся, Женя.

- Ну, сам посмотри.

- Не буду я ничего смотреть. Ты, звезда, уже замучила семью этими тарелками.

Женечка пожимает плечами и уходит ставить чайник.

Осень, но отопление еще не включили, чайник согревается, она прикладывает к нему ладони. На ней короткое ситцевое платье, и сквозняк, бегущий по полу, дует в коленки.

Надо закрыть окна, думает она. Сейчас подойду и закрою.

Пашка прожевал голубец, берет конфету.

- А чай?!

- Папа. Ну не раздражайся - говорит Пашка. - А то будет, как вчера.

- Я не раздражаюсь. Жди чай. Не ешь сладкое просто так.

На кухне желтовато и холодно. Женя думает про белую тарелку.

- Олеж - говорит она - я ведь позвонила. Они сказали, что можно купить печь для обжига керамики.

- Какой керамики!

Олег не доест суп, Олег не дочитает книжку. Зря она сейчас начала. Будет, как вчера.

- Какой керамики, Жень? Что ты в этом понимаешь? Ты что, керамист?

Женечка засыпает в согретый заварник черный снег чайного листа.

Льет кипяток. На кухне делается чуть теплее и пахнет чаем.

- Женя, я тебя спрашиваю, ты керамист?

- Я костюмер в детском театре - безмятежно отвечает она. - Но я же училась в художке.

Чай расставлен на столе, каждому разные чашки. Пашке с машинкой, Олегу большая, на ней золотой важный лев. Ей - прозрачная кружка с серебристым цветочком.

- Видишь, как красиво? - говорит она. - Стекло и рисунок. Я могла бы делать то же самое.

- А продавать? - холодно отвечает муж.

- Ну, найдутся люди.

- Кому ты звонила?

- Просто звонила, узнавала, можно купить муфельную печь.

- И сколько?

- Дорого. Но если в кредит…

- Какой кредит, Женя, не выставляй себя дурой. У тебя есть работа, вот и работай.

- А еще можно попробовать договориться в художке - упрямо говорит Женечка.

Она не будет злиться. Это неконструктивно. Олег известен ей так же хорошо, как этот осенний сквозняк. Но сквозняк можно убрать. Закрыть окно. Олега убирать нельзя.

- Ты обиделась?

- Да.

- Ну, хорошо. Я тебя послушаю. Что ты собираешься делать?

- Я хочу делать расписную посуду.

- Что ты хочешь, я уже слышу третий месяц.

- А вот ее переклинило - ехидно говорит Пашка и тут же пригибается, чтобы не получить от отца по ушам.

- Самые умные идут мыть не расписную, обычную простую посуду! - говорит Олег.

Он не знает, что нужно сделать, чтобы жена забыла про свои дурацкие тарелки, но при этом не была в отчаянии. Он не может спокойно читать, когда она такая грустная. Ему совсем не надо, чтобы она брала на себя лишнего, да еще связывалась с бывшей альма-матер. Там такие люди работают – ой, всякие!

- Что ты хочешь, звезда, я примерно понял. А делать что? У тебя есть бизнес-план?

- Нету… - совсем уже кисло отвечает жена.

- Ну, ты на словах, как близкому человеку. Я не буду смеяться! - просит он.

Пашка устраивает в мойке морской бой тарелок. Кастрюля - вражеская подводная лодка.

- Я хочу закупить у керамистов в художке заготовки. Потом расписывать их и отдавать тем же керамистам на обжиг и… вообще.

- Ну вот, ты сейчас по сути ничего не сказала. Жень. Ты понятия не имеешь, как делают керамику. Тебя керамисты научат? С чего им обжигать твои работы, это все делается своими собственными руками, вот этими, вот смотри – видишь, вот этими!

- Можно на курсы при художке пойти.

- Допустим, ты даже научилась.

- А можно покупать белые тарелки и чашки, потом расписывать их каким-нибудь акрилом.

- Каким-нибудь акрилом. Прелестно! Гуашью блин распиши!

- Ну, расписывают же их чем-то! Я просто забыла.

- А продавать? Или ты будешь это дома копить?

- Олег, ну, пожалуйста, не клюй мне мозги.

- Я тебя спрашиваю, куда ты денешь свои расписные лоханки. Или ты сама на базаре встанешь? А семья? А мы? Я сам готовить должен и убираться, да?

- Я все буду успевать.

- Женечка, солнышко. Я верю, что ты будешь успевать. Просто не понимаю, зачем производить бессмысленное. Или ты четко знаешь, что хочешь делать, и как ты это будешь делать. Или не начинай, задолбала уже!

- Папа - говорит мокрый Пашка - будет, как вчера!

- Да что вчера было-то! - не понимает Олег.

Пашка не отвечает. Он просто выходит из кухни, не выключив воду. И не вытерев рук.

- Да он про что?..

Женечка, выключая воду, отвечает:

- Вчера он с тобой весь вечер не разговаривал, потому, что ты на нас орал. Ты не заметил, да?

Олег попадает книжкой в суп и выходит за Пашкой. Из комнат начинает доноситься: ну а что я тебе сделал? Ну а кто кричал? А ты, папа, только орешь! Ну, хочешь, пойдем в кино завтра, ты же хотел, пойдем. А ты же работаешь, пап. Неважно, Павка, работа не волк. А что ты, правда, со мной не разговаривал?

Благодать и гармония, думает Женечка. Семья и школа.

Главное, держать себя в руках, тогда всем будет хорошо.

Он возвращается на кухню наполовину, одной ногой, и быстро говорит:

- Я найду время и тогда мы порешаем, да?

- Хорошо, Леж - отвечает Женечка.

Он думает: я, может быть, плохой муж? Ей скучно. Она придумывает всякий бред, потому, что ей скучно. Я не способен достаточно заполнять ее жизнь. Да, я, наверное, плохой муж. Надо ее куда-нибудь свозить. И вообще теперь все будет по-другому.

А Женечка думает про цветы и тарелки.

… Много лет назад Татьяну-однокурсницу выставили из очередной съемной квартиры. У Татьяны никогда не было денег на съем жилья, ее хватало месяца на три, а дальше или родители бастовали, или подработка накрывалась. Каждый раз Танька уходила в общагу, где кипела биомасса из художки, из института искусств, плюс еще семейные, плюс какие-то совсем непонятные – давно не студенты. Таня приходила тайно, чтобы жить у кого-нибудь из однокурсниц в комнате нелегалом до следующей попытки.

Жене с жильем повезло. Мама, хоть и жила в Улан-Удэ, смогла купить ей в городе комнату с раковиной и туалетом. Оставалось накопить на самопальный душ, и дворец готов. В общагу Женя носа не казала, там было противно.

Однако помочь подруге – святое.

Женя, Таня, Людка привычной муравьиной дорожкой втащили сумки в рекреацию. Сделано это было глубоко вечером, чтобы коменда не засекла. Вахтерше-ябеде принесли царское подношение.

Девчонки уселись на длинный низкий подоконник, отдыхать. Общага бодро гудела своей пчелиной жизнью. Где-то играла музыка, где-то телевизор бормотал. Сливались в единый ритм шаги в коридорах. И тут пространство разорвал пьяный голос:

- Аааа не спеть ли мне песню!

- Аааа не спеть! – тут же подхватил другой.

По лестнице затопали. В рекреацию вступила компания. Молодые люди, обняв друг друга за плечи, качались, как деревья на ветру. Женя увидела двух незнакомых парней, а с ними однокурсников: Толстого Эда и Олега Лапина. Пьяный Эд что-то громко разъяснял, путаясь в словах, а Лапин орал: «Почему это я не могу спеть песню! Раз я не получился, как художник, остается одно! Мне остается одно! Эд, я буду петь Лазаря!!! Пиши за меня свои шедевры!»

На занятиях Олег выглядел иначе. От него иногда попахивало перегаром, но это его не портило. Олег был красивый, длинноволосый – пепельные вьющиеся волосы. Он был на вид как бы «художник и поэт», которому полагается осенним вечером рисовать на стекле свою любовь, а не шляться по общаге в майке-алкоголичке, в триконах и в резиновых тапках, размахивая руками, как чокнутый шаман. Таким Женя увидела его в первый раз. Он ее тоже увидел.

- Привет-девчонки! – закричал Лапин и приблизился. – Оба-на! И чудо бурятской природы тут же! Привет, Батоева. Как тебя занесло в наш тараканий мир?

- Фффууу, Олежа, от тебя несет! – сказала Людка.

- А не спеть ли мне песню? – поинтересовался Олег.

- А не спеть… - пробормотала Женя.

- Вот! Еще одна. Это почему? У меня отличный голос!

- У тебя паршивый голос – сказала Женя.

- Тогда пойдем ко мне. Будем играть в карты на раздевание. Что сидишь? Пойдем! Не бзди, я поддамся, увидишь меня голым.

Он еще и руку к ней потянул. На руке выпукло переливалось золотым светом обручальное кольцо. Олег был женат, и Женя не понимала, как может женатый мужчина вести себя так. Особенно когда ты женат на дочери ЭТОГО человека.

- Отстань – прорычала Женя. Он ее сильно-сильно выбесил. Она собралась уходить. Лапин остановил.

- Женя Батоева, чудо бурятской природы, ну ты куда.

- Туда, где нет, например, тебя.

- Давай провожу!

- Ты совсем идиот?

- Женя, вот я тебя сейчас увидел и протрезвел, клянусь, протрезвел. Я уже нормальный. Это я стесняюсь и гоню пургу, я не хам. Дай шанс!

– На что?

Подружки застыли молча, и лица у них стали глумливые. Хоть бы одна его прогнала…

- Проводить. Увидишь меня человеком. Мне стыдно, может быть.

- А перед женой не стыдно?

- Ты мою жену пьяной видела? Мы эту красотку только что еле уняли, спит-храпит. Нет. Мне не стыдно. Женя, я без подкатов. Ну, куда ты из общаги одна.

- Останусь у девчонок.

- Да ладно! Девчонки уже нацелились побухать. Я-то знаю. Я даже знаю, у кого. А ты не пьешь. Нечего тебе тут делать, подожди пятнадцать минут, я тебя провожу до дома.

И она почему-то согласилась. В самом деле, если девочки рванут по гостям, ей-то куда - волочиться за ними, как шнурок? Одной по городским улицам в темноте через дворы идти не хотелось…

Олег ушел наверх, Людка сказала Жене «Рисковая ты. ВЛ узнает – убьет». Тогда они еще не знали, что Женю - не убьет, не посмеет. Ну и Женя ничего такого не собиралась. ВЛ – преподаватель, ведет их группу, дочка его спит наверху и храпит, а зять сейчас пойдет провожать Женю. А почему нет.

- Как ему коменда позволяет буянить – сказала Таня. – Кого другого уже бы выперли.

- Так известно, чей родственник – пояснила Людка. Хотя и так все знали, почему Олегу позволяют.

Он вышел даже через десять минут. Его волосы были мокрыми от воды и немного распрямились. Побледнел – глаза стали как будто больше. Надел голубые джинсы и черную футболку, накинул серый вельветовый пиджак. Деревенский шик. Впрочем, ВЛ тоже такой носил, но замшевый.

С Олегом на самом деле было легко, даже весело идти через реку, через мост. И что интересно – голос у него оказался правда отличный. Просто так идти по длинному мосту Жене и Олегу было скучно, а говорить не о чем – и они запели. Спели песню. Засмущались друг друга, и пошли молча, рядом, хоть и не соприкасаясь тенями.

Так и дошли до Жениной пятиэтажки на краю района, где шприцов на клумбах в то время росло больше, чем сорной травы.

Там, под жидким светом подъездной лампочки, у скрипучей грязной двери, он обернул ее к себе за плечи. Женя увидела, как страшно, больно, удивительно похож он, этот Лапин, на ее большую и единственную любовь. Пиджак добавил акцент, в этом освещении все равно было не видно, замшевый он или вельветовый. И, может, Лапин хотел ее потискать, но что-то с лицом Жени было такое, что не позволило.

Он сказал ни к селу, ни к городу:

- Выходи за меня замуж.

- Ты женат.

- А… точно. Ну и что. Может, потом выйдешь? Может, у меня решится с этим. Потом, Женя – выйдешь?

Как ни странно, потом она за него и вышла.

Как ни странно, разрешила проводить.

Как ни странно, вышла замуж.

Как ни странно, родила ему сына.

В самом деле. Странная была история.

Глава 6 Где ты, Господи?

Ева выходит из автобуса, спешит, пробегает мимо киосков, сворачивает на детскую площадку и находит там беспризорного Дениса.

Уже вдвоем они идут к дому. Ева ездила в гости к парнише с тиндера, фу, ей не понравилось. Где был Денис, неизвестно. Его личное дело. Но Ден помят, будто ночь не спал и вообще не уходил с улицы. Штаны почему-то у него грязные. То ли в цементе, то ли в пыли. И ботинки изгвазданы.

Денис на ходу доглатывает пиво и выбрасывает банку мимо урны. Ева ныряет в подъезд, поднимается по лестнице, достает на ходу ключи. Мама ее встречает прямо у двери, следом появляется Денис.

Ева здоровается с мамой. За маминой спиной, тут же, в прихожей, молча стоит Марка в сиреневой пижаме. Ева вешает сумку и берет дочь на руки. Уносит на кухню. Теплая Марка что-то говорит на ухо, а Ева старательно прислушивается к тому, что делается у дверей.

Матушка ласково упрекает Дениса за неопрятный внешний вид.

Марка потихоньку спускается на пол. Ева спрашивает:

- Еще сок будешь пить?

Дочь протягивает свою кружечку с Машей и Медведем. Ева наливает ей сок из коробки на столе. Входит мама и говорит:

- Ева, выйдем на минуточку. С Мариночкой Денис побудет. Да, Дениска?!

Пахнущий ночными приключениями, помятый и нечесаный Дениска появляется на кухне, нагнувшись, чтобы пройти в дверной проем.

- Да, Ирина Сергеевна, я побуду…

Ева и мама курят на лестнице. Мама говорит Еве:

- Мне кажется, у вас с Денисом не все складывается. Ты не находишь, что он как-то много пьет? Вы были вместе этой ночью? Вы к кому-то ездили?

- У нас все прекрасно! – весело отвечает Ева – Мы ездили в гости. А ты напрасно куришь, мама, не идет тебе.

- Дело твое, но если тебе будет нужен совет, обращайся. Я вижу, что он тебе дорог, ты… ты же любишь его, да?

Ева кивает.

- Вот. Меня ты не обманешь. Послушай, если ты поймешь, что у тебя не получается его удержать… нет, пока все хорошо, но если. Спроси у меня совета, и мальчик никуда от тебя не денется. Повтори, доча – мама улыбается, и повторяет сама:

- Никуда-не-денется!

Ева втягивает дым и наблюдает лестничный пролет.

- И не затягивай с ЗАГСом, хорошо? Если он сам не поднимет вопрос через… дадим ему год. То скажи мне, я знаю несколько действенных методов.

Ева возмущенно встряхивает головой:

- Мам!

- Чисто психологических! Просто психология, ничего аморального!

Мама красивая. Она выше Евы на голову. У мамы синие-синие серьги в розовых ушах и короткая стрижка. Мама уже в пальто, значит, сейчас она уйдет.

Ушла. Можно выдыхать, тайна не раскрыта.

Ева и Денис валяются. Ева на полу. Маринка ползает по ней с расческой, что-то творит с Евиной светлой головой. Денис полулежа на диване опять сосет пиво.

- Ден – говорит Ева – знаешь, чего я боюсь? Я маманю боюсь. Вот мы доиграемся, увидишь. Возьмет и заставит нас пожениться.

Ден неопределенно мычит в банку.

- А что, ты ее плохо знаешь!

- Ну, а может, это нормально. А может, так и надо – вдруг говорит Денис.

- Ага! Именно в этом и есть великая сермяжная правда!

- Почему бы и нет?

- А секс? Неужели ты будешь тыкать в меня этим ужасным органом? Я с тобой лучше… ну… я лучше с тобой пойду дачи грабить, но только не эти нелепые туда-сюда.

- Я тоже не хочу тебя, дорогая – отзывается Денис. – Но при ребенке ты все-таки… придерживай язык. Личная просьба.

- А, ну конечно, ты же у нас тут главный Дядя Деня, воспитатель и вообще. А что это ты так… не хочешь? Совсем-совсем не хочешь?

- Кое-кто будет против, если я начну спать с посторонними дамами, вот.

- Вот?..

- Вот!

- Когда это тебя останав… Денька! Ты влюбился! Кто?! Колись!

- А вот не скажу. Ты ее совсем не знаешь.

- Не знаю?

- СОВСЕМ не знаешь.

- Ну и не говори. Все равно разболтаешь. А потом моя мама нас поженит. Психологическими методами.

- Ну и будем бегать каждый к своей койке.

- И твоя женщина обломается!

Ева освобождается от Маринки и от расчески и садится к нему на ноги.

- А мы разведемся - сообщает Денис - Свежая идея! Кстати. Это как бы ты придумала маме сказать, что у нас роман. Кто придумал? Ты.

Она устраивается поудобнее на его тощих конечностях.

- Какую задницу наела, мать. Мягкая! Слушай, а давай ей правду расскажем! Ну, в самом деле, что это за парад каждый раз, надоело.

- И ты в момент вылетишь из этой квартиры – отвечает Ева. – Как только маманя поймет, что ты – не «девочкин жених», не «девочкин любовник» даже, а «эта жуткая тусовка» - ты в тот же момент вылетишь из этой квартиры впереди полиции. Нет уж, киса, я знаю, что делаю. Только бы не заиграться. Мама не врубается, но она не дура.

- Я почти устроился на работу, я скоро сниму комнату, погоди немного.

- А что делать будешь?

- Ремонт. Отделка. Я же все умею.

- Мама сегодня сказала: ты его любишь, сразу видно.

- А ты меня и любишь. И я тебя люблю. Мы только странно это делаем.

- Платонически.

- Церебрально.

- А может, мы братья?

- Сестры.

- Сиамские.

- В прошлой жизни!

Оба смеются.

Ева наконец-то находит удобную точку и расслабляет спину.

- Извращенцы и есть.

К октябрю месяцу в квартире Евы все устроилось так, будто Денис тут всегда жил, и Еве с ним очень хорошо. Ей нравится слышать из своей спальни, как он похрапывает на диване в большой комнате. Ей нравится ему готовить. А как хорошо они сидят на кухне то с чаем, то с пивом - все зависит от Денькиного рабочего графика.

Ох, наконец-то есть, с кем поговорить нормально. Еве и мечтать не могла о таком счастье. Она теперь смеется больше, чем всю свою жизнь «до Дениса». Каждая посиделка – наблюдение за этим странным миром, и им обоим есть, что друг другу рассказать. Они друг другу нисколько не надоели. И они кричат друг другу по очереди, если нужно прерваться на что-нибудь важное:

- Не рассказывай пока, держи на паузе, я сейчас приду, не рассказывай!

Порой они болтают до самого утра, а потом зевают, опухшие, но счастливые. Они желают друг другу хорошего сна и разбредаются по постелям. И это самый сладкий сон на свете.

По вечерам Ева ждет, когда зазвучат его шаги на лестнице, а днем занимается своими обычными делами.

Марка пересадила игрушки с полки на диван, посмотрела фильм, намазала руки маминым кремом, взяла себе из холодильника творожок и ложку, поела, отнесла ложку в мойку, выбросила пустую коробочку, и не знает, что бы еще такого сделать.

Когда мама работает, отвлекать ее себе дороже.

Ева строчит.

Перед ней дико занудный текст о кровельной жести. Она меняет одни слова на другие, делая текст еще более занудным.

«Ремонт металлических кровель чаще всего заключается в снятии старого покрытия и замене его новым. Это привязывает проведение ремонтных работ к погодным условиям, существенно увеличивает трудозатраты и, соответственно, увеличивает расходы».

Ненавижу - думает Ева.

У нее очень болит попа. Анальный труд - зло думает Ева.

И еще спина болит.

«Чтобы отремонтировать вашу кровлю, вы должны начать с того, что снимаете отслужившее покрытие и меняете его на новое. Это…»

Ненавижу рерайт. Отремонтируйте мою кровлю. Подарите мне новую крышу.

«Это согласовывает ремонтные работы с условиями погоды и…»

Почему я не Радулова? Мне бы давали деньги просто так.

Край послезавтра надо сдать эту жесть, а заказчик еще прошлую жесть не оплатил.

Надо настроиться и узнать, что там с деньгами.

Надо покурить. И быть смелой девочкой.

Марка что-то хочет сказать, Ева отмахивается и лезет в старое пальто.

В подъезде пахнет нашатырем, куревом, дождем. Дождь выпачкал стекло грязной водой, лето давно прошло.

Денис зачем-то обещает съехать, говорит, что заработал себе на съем квартиры. Я свихнусь, если он съедет - опасливо думает Ева.

Зато он принес денег. Он приходит весь в белесой пыли и показывает Марке, как гудит перфоратор. Главное, чтоб она не начала звать Дениса папой. Или главное, чтобы не ушел?

«Неужели ничего нельзя сделать?»

Жизнь изменилась вроде к лучшему - но, кажется, опять не в ту сторону.

Докурив и став смелой девочкой, Ева возвращается к машине и продолжает писать про жесть. Нужно постучать к заказчику и узнать, что с оплатой предыдущего заказа, но чуть позже. После еще одной сигареты.

Марка подошла совсем близко, в руках у нее игрушечный бубен.

Да что ж я за мать! - психует Ева.

Надо что-то сделать, надо играть с бедным ребенком.

Она берет у дочки бубен - Марка немедленно улыбается и заранее танцует. Ева прыгает по комнате вместе с Маркой и орет всю глотку:

- Весь покрытый зеленью, абсолютно весь,

Остров невезения в океане есть!

Остров невезения в океане есть,

Весь покрытый зеленью, абсолютно весь!

Они танцуют все четыре куплета, а под конец вдвоем громко выдают «Парабарарам пам пам пам, барубурарурум, о йе!»

Марка хихикает. Ева говорит:

- Доча, а теперь мама поработает хорошо? Маме нужно денежек заколотить, мама дятел, тук-тук, чтоб им всем провалиться!

Чертов заказчик, однако, сидит в скайпе. «Привет! - пишет Ева. - Что с оплатой по турецким курортам?»

«Здравствуйте - отвечает некто - к сожалению, вы задержали рерайт по Турции, и нам пришлось передвинуть оплату на следующий месяц».

Вот черт!

«Почему задержала? Вы же сказали, что к 12 сентября?»

«А вы сдали 13. 12 был крайний срок».

«Я сдала 12 ночью».

«12 числа днем бухгалтерия закончила распределение оплаты. Как продвигается кровельная жесть?»

Ах ты, козел, думает Ева. Чтоб тебе эту жесть вместо обеда жрать. Ты же мне сказал: до 12 числа работай спокойно, а потом начнется ахтунг!

Хотя… ну да. Вот и ахтунг.

«Уважаемый Brigadir. Вероятно, я вас не так поняла. Прошу прощения, больше просрочек не будет. А не могли бы вы отправить мне за Турцию авансом?»

Чертов козел, мне так нужны деньги.

«Нет, к сожалению. У нас же бухгалтерия. Так что там с жестью?»

«Делаю. Через час сдам».

«Очень жду».

Очень ждешь. Так, значит, двенадцатого у них закрывают ведомости. Или что они там делают с этим барахлом. Сегодня шестое. Успею сделать им еще крем для загара.

Звонит мобильный.

Ну вот, мы и без большевиков обойдемся, думает Ева. Звонит заказчица, некая Лена, которой Ева написала реферат.

Но все не так просто.

- Я слушаю.

- Ольга, здравствуйте! - щебечет идиотка. - У меня к вам такая просьба, хелп! Я не могу сейчас вам отдать денежку. Вы подождете недельку?

- Конечно, не вопрос - отвечает Ева. - Тогда когда?

- Я вам перезвоню. Ой, вы так интересно написали! Я бы сама никогда так не написала! Вы такая умная, Ольга!

- Простите, я немного занята - отвечает Ева.

- Парабаба-па-па-пабабабабум, йе!

Марка смеется над мамой. Ева делает антраша по комнате, приговаривая:

- И мы все подохнем! И мы будем без куртки и сапог! И мы пойдем побираться! Ну и ничего, у нас есть Денис!

- Да! - радостно кричит Марка. – Мы его продадим!

Балетными скачками Ева влетает в маленькую комнату и с размаху падает на широкую разобранную кровать. Потягивает спину, машет ногами, и снова тянет спину. Выдыхает. Марка радостно прыгает сверху и кричит: «Видно, в понедельник моя мама родила!»

Ева хохочет. Убирает с лица дочкины волосы и приходит в себя. А пошли вы все, говорит она. У меня дома не убрано и еда не готовлена. На днях мы с Дином поедем на рынок, нагрузим рюкзаки и как-нибудь дотянем до получки. До какой-нибудь. Парабарам-пам-пам-па-пам.

Ойе. Сейчас допишется жесть, и надо бы убраться.

Жесть дописана. Ева убрала в комнатах. Собрала постель, поплакала над диваном, заерзанным Денискиными джинсами. Пропылесосила. Обобрала отовсюду блондинистые волосы: свои, дочкины и Дениса. Пошла на кухню.

Там ее, как обычно, ждет немытая посуда.

Ева смотрит на мойку и чувствует, что с нее хватит.

Какого черта в доме так много грязной посуды? Постоянно? Здесь живут три человека! Почему, в конце концов, посуду не моет Денис?

Ева смотрит на часы. До его прихода осталось полчаса.

А пошли вы все с вашими рефератами и жестью. Я вам сегодня ничего больше не должна. И с посудой – черт с ней, с посудой, Ден помоет. Я должна хоть иногда выходить из дома?

Утром ей писали бывшие сокурсницы, напомнили про осеннюю пьянку. Они важно называют это «Слет гениев». Юмористки. Ева отговорилась делами, но сейчас решила все же пойти.

Ева возвращается в большую комнату, выволакивает косметичку и ворох барахла. Одевается. Идет к высокому зеркалу.

В зеркале в рост отражена голубоглазая нежная блондинка. Ровные черты, картинка, а не женщина. Еще папа говорил: «С тебя можно рисовать греческую статую». Папа художник, ему можно верить. Волосы вьются. Никак нельзя их дисциплинировать, только резинки – заколки в момент слетают. Ева гармонично сложена, грудь маленькая, талия тонкая, шея длинная и плечи хрупкие – но, зараза, толстовата в бедрах, и ноги могли бы уж отрасти подлиней.

На Еве синее трикотажное платье, оно чуть короче, чем следовало бы при таких круглых славных коленках. Надо бы еще бусы нацепить или кулон. А, и так сойдет.

Ева тащит из прихожей ботильоны на высоких-превысоких каблуках, влезает, встает, как на котурны, и говорит: нормально. Прокатит. Поди, не свалюсь. Эх, куда я по чистому полу… да теперь уже ладно.

Садится краситься.

Сначала она протирает лицо лосьоном. Потом моргает в зеркало. Потом достает тени и начинает рисовать. К внутреннему уголку погуще, к внешнему посветлее. Стирает ваткой. Перерисовывает. Достает подводной карандаш. Аккуратно ведет линию и заканчивает ее стрелкой. Получилось криво.

Ева снова трет глаз, глаз краснеет, Ева моргает. Она сосредоточенна. Она дышит очень тихо. Снова растушевывает тени - к внешнему поменьше, к внутреннему побольше. Снова ведет линию. Стрелочку рисовать не решается. Отставляет зеркальце и долго думает. Потом достает коричневую тушь. Приоткрыв рот, аккуратно наносит тушь на ресницы. В прихожей брякает замок.

Ева бросает тюбик в косметичку и появляется в прихожей.

- Че-то ты рано.

Денис бросает на пол по очереди сумку с железяками, тяжелые ботинки с ног, вздыхает, говорит что-то неразборчиво и тащится в ванну мыть руки.

- Дин. Посиди с Маркой. Я гулять пойду - говорит Ева в щель.

Стоит и ждет разрешения. Марка тут же, тоже стоит.

Он выходит из ванны и говорит:

- Ну, иди. Кто я такой, чтоб тебе запрещать. Работу работала?

- Представляешь, Дин, эти уроды мне не заплатят.

- Вообще?

- Нет, в этом месяце.

- А другие уроды?

- Другим уродам рано еще. И за реферат Лена не отдаст.

- Ну, мы же не голодаем! - отвечает Денис. Хочешь, я посуду помою? А, ты даже настаиваешь, вижу по глазам. Давай я помою, а ты… ты за это принесешь мне с прогулки, например, пива?

- А в сумке у тебя не оно? - удивляется Ева.

- Две бутылки? Не смеши - отмахивается Денис.

- Ну, принесу.

- Возьми деньги в других штанах, за диваном. Себе тоже возьми, пару штук можешь спокойно прогулять, а на остальные закупимся. Я себе оставил на проезд. Ты надолго?

- Да ну, я на этих пионерских посиделках долго не выдерживаю. Это Мартышки до утра скачут.

- Почему ты их зовешь мартышками? Нормальные тетки.

- Да я сама мартышка - говорит Ева. – Команда КВНовская так называлась. Наша-девичья. Мы были такие веселые, такие веселые.

- Не помню никакой команды…

- Тебя уже отчислили к тому времени.

Вытаскивает из-за дивана «другие» джинсы, лезет в карманы.

Пару штук? Но здесь только две пятитысячных...

Еве следовало бы задуматься в тот момент, когда она сгребла обе красные бумажки, но она просто делает это. Автоматически как-то.

- Самое страшное будет, если тебя и дальше будут держать на голодном пайке, а мне начнут платить, сколько обещали - кричит из кухни Денис.

Выходит. В руке почти пустая бутылка пива. Скоростной!

- Почему?

- Ты один глаз накрасила, кстати.

- Ой!

Ева кидается к косметичке. Он встает над душой и говорит:

- А тогда ты поймешь, что я единственное твое спасение от нищеты, и однажды ночью придешь ко мне на диван. Так вот, имей в виду - я против.

- А че? - спрашивает Ева у зеркальца и ведет, ведет линию.

- Я тебе говорил, что у меня сейчас есть любимая женщина. Это раз.

- Если она у тебя есть, то почему ты каждый день то дома, то на работе. Это что, служебный роман? Ты с ней в обеденный перерыв… штукатуришь? По-моему, ты гонишь. Никого у тебя нет. Ладно, а два?

- А два - жить вместе надо по любви, а не по бедности.

- Принято - говорит Ева. - Посмотри - глаза одинаковые?

- Очень! Очень одинаковые - говорит он ей.

… Громкая музыка, пахнет потом и косметикой, мелькают люди, а вокруг темно.

Нужно сосредоточиться и вспомнить, где тут выход. На электронных часах постоянные нули.

Ева сидит за столом, сплошь уставленным кружками и стаканами, какой-то из них – ее.

Рядом сидит мужчина в очках и толстом свитере. Она говорит ему на ухо: это твое пиво? Или мое?!

Ухо кивает: «Это ваше пиво!» Ева припадает к кружке и пьет большими глотками.

«Когда я пью большими глотками, ситуация выходит из-под контроля»

Она пытается подумать эту мысль еще раз. Не получается. Скользкая какая-то мысль.

Люди танцуют прямо в проходах.

Когда они пришли сюда? Когда их компания сюда приперлась? Два часа назад? Три?

Сначала они гуляли по улице - Ева и Мартышки. Одна накрашенная слишком ярко, другая вообще не накрашена, а третья не красила глаза, зато намазала малиновые губы. Сначала было пиво в скверике, «как в те самые времена».

Потом все замерзли. Пришел Марат, пришел Артем, пришел какой-то парень, жених той, которая не накрашена. Или почти жених. Я жених… рена не помню. Артем принес бутылку водки, и они, хихикая и приговаривая: здравствуй, юность золотая! – пили водку прямо на улице из пластикового стаканчика. Те самые времена, ну конечно. Ностальгия. Ева припала к водке, потому что замерзла, как собака. Совала пластиковый стаканчик вперед всех, без очереди.

А потом… кто-то еще подошел, потом все поехали сюда. Это где? Обычно компания гуляет на Евином берегу, но такси проезжало через реку.

Из машины не было видно ни рожна. Река, мост, а потом куда?

Потом…

Потом Ева заказывала пиво. Потом кто-то заказывал ей коктейль. Все под контролем. Ева почти не потратилась. Кажется, Дин просил еще купить ему пива. Разменяю еще одну пятерку в ночном магазине, там своим продают. Пустяки.

- Еввааа! Пойдем на воздух!

Холодно, мокро, грязные перила. Что ты говоришь?

- Я говорю, от мужиков одни проблемы. Но мы должны уметь их преодолевать!

- А. Конечно.

- А ты в инстаграме есть?

- Нету. Слушай, а сколько времени?

- Да детское время. Ну, погоди, я не дорассказала. И вот он такой говорит: да если ты не перестанешь сидеть за своей игрушкой, я вообще от тебя уйду. А я такая говорю…

Нужно прийти в себя, прочухаться и ехать домой.

О, Марат вышел.

- Евка, пошли танцевать. Пошли, ты ледяная вся.

- Марат, сильно девушку не танцуй! – кричит в след та, что накрасила только губы.

- Я домой поеду, вызови мне такси – просит Ева.

- А я тебя хотел познакомить с одним другом.

- Да ну его.

- Нет, не ну. Парень возле тебя весь вечер сидит, а ты его в упор не видишь. Так нельзя.

- Это свитер, что ли? Да ну, у него волосы в ушах. Да ну…

Громкая музыка и духота. Включается торможение. Опять кто-то несет пиво, а рядом появляется, которая сильно накрашена:

- Евка, с тебя пятерка!

- Какая пятерка?

- За общий счет, какая - такая пятерка!

Мама мия. А как же закупаться?

Свитер молча лезет в карман и достает кошелек.

- Ооо! – восклицает накрашенная мартышка – о, это правильно! Только у нее дочка от второго брака!

Все орут. Почему так орут? А, да, музыка орет.

- Мне уже рассказали – отвечает Свитер – я в курсе!

Тут Ева понимает, что ему и правда уже рассказали – все-все рассказали, и про дочку, и про развод, от которого Ева не отмоется теперь до талого, и про два ее брака, ее привычки, ее проблемы. Они все рассказали, и теперь с нетерпением ждут продолжения. Он, кажется, славный парень. Ненавижу вас всех.

- Если мне нравится женщина, я готов принять ее с ребенком! – орет Свитер куда-то вдаль.

Оттуда доносится женский смех.

Ева понимает, что все смотрят на них. Кидает на стол пятитысячную купюру и валит, валит прочь – оказывается, она прекрасно помнит, где тут и выход, и гардероб.

У гардероба ее штормит, и она пытается делать нормальное лицо. Синеватый свет и зеркало – не лучший вариант. Но можно хотя бы попытаться. Выбегают все три мартышки. Теперь они одинаково бледны и размазаны.

- Ева, ну ты что, истеричка, что ли? Да он добрый мужик!

- Да мы же хотели, как лучше!

- Ну, Ева! Пошли назад, пока он не обиделся. Он знаешь, какой классный!

Ева молча отмахивается и выпадает наружу. Почти давится свежим и мокрым воздухом. Ну и где здесь такси? Вызывать и ждать на ветру?

Пока она стоит растерянно, появляется тот самый «Свитер», машет куда-то рукой, подъезжает такси.

- Отвезите девушку на Клубную – говорит Свитер. – Возьмите деньги, сдачи не надо.

Господи, вот трепла. Он и это знает.

- Вы что, обиделись? – спрашивает Свитер. – Ева, ну что вы так злитесь. Просто мы все пьяные. А можно ваш телефон?

Ева, забравшись в машину, говорит:

- А телефон возьми у этих баб. Они будут рады поделиться!

Машина везет ее, качает, подскакивает на колдобинах, и, наконец, выкатывает к подъезду. Ева открывает кошелек, и видит две сотенных бумажки и ворох десяток. «Что я наделала».

- Что я наделала! - кричит она на Дениса, и показывает ему мятые купюры, зажатые в холодные кулачки.

- Что я наделала, я негодная пьянь, я ненавижу себя, ненавижу!

- Что ты орешь? – орет Денис – корова, истеричка, успокойся, пока я не облил тебя водой!

- Я не знаю, как это получилось!

- А ну быстро блевать и мыться! Как ты могла просрать за вечер десять штук? Что ты пила? Ром бутылками?!

- Не ори, Марка проснется!!! – совсем уже заходясь, вопит Ева, и плачет, уже не чувствуя губ.

Денис за руку тащит ее в ванну, раздевает, наклоняет, куда надо и думает: надо завтра где-нибудь занять. Господи, да помоги ты ей – ты что, не видишь, я не справляюсь. Где ты, Господи?

Глава 7 Обрыв

Поздно и темно, все спят, можно и помечтать. Нужно, наверное, искать мужчину, а то крыша едет. А где его искать, если хочется быть лишь с одним, а он, как тот абонент, вне зоны доступа сети? Но можно ведь и помечтать. Сейчас придумаю, как он взял и пришел. Вот просто взял и пришел, прямо сюда, домой ко мне, а потом… порядок, короче.

В реальности он приезжает в гости как минимум два раза в неделю – а что толку, он же приезжает поговорить про эту. Нужно ее спасать, что поделать. Жизнь так устроена, что сильные женщины должны помогать слабым женщинам, мужчин-то у нас нет – что там говорить, две руки, две ноги, и фаллос. Да, кстати, фаллос! Какое слово неприличное. Фи. Что я там собиралась представить?

Сейчас я услышу звонок в дверь.

Стоп. Какой звонок? У нас не работает звонок. Ладно, сейчас я услышу стук в дверь. Нет, не услышу. Как он пройдет-то, подъезд заперт, а домофон отчим ставить отказывается. Козел старый. Так, хорошо. Черт с ним, как-то прошел. Стоял там под дверями, погода хорошая, дождался запоздалого алкаша, бредущего домой, и зашел. Поднялся на лифте на шестой этаж и стучит в дверь. Я надеваю халат и бегу в прихожую.

… Вместе со мной в прихожую выползает отчим со своей бессонницей и встревоженная мать. Отчим открывает дверь и спускает моего принца с лестницы под звуки шумного скандала. Гадство!

Хорошо.

Отчим и мама спят и не слышат стук. Ага, как же, будут они спать, параноики мрачные. Так! Они спят, потому, что я с вечера насыпала им в чай снотворного! Пофиг, это же мечта, что хочу то и делаю! Надоели своим телевизором на полную громкость, и я, чисто случайно, насыпала им в чай снотворного!

Я слышу стук в дверь и бегу открывать. Сын на своей тахте откидывает одеяло и спрашивает тревожно: мама, ты куда?

Сыну снотворного. Нет, как-то жалко. Я же хорошая мать. Так, сын не проснулся. Ему снится сладкий сон.

Я бегу в прихожую и через дверь спрашиваю: кто там? Я слышу его голос и открываю. Он входит и говорит: я все понял! Я тебя люблю! Я говорю ему…

- Я тоже. Как это меня угораздило влюбиться в тебя этим летом?

Нет, я такое не говорю. Мне нельзя! Нельзя.

Я говорю ему - но это же неправильно, ты нужен другой женщине, а я как-нибудь обойдусь.

А, блин, черта с два я ему это говорю! Он вообще мне ничего про «люблю» не говорит, сумбурно оправдывается, сочиняет причину, но я-то знаю.

Снотворное действует? Действует! Спят, умерли-шумерли, нету их! Зажигаю на кухне свет. Предлагаю ему чаю.

Батюшки, а секс-то когда уже начнется?!

Нет, ну нельзя же сразу в прихожей на полу. Предлагаю ему чаю, не могу же я предложить водки. Во-первых, водка отчима, он разорется, жадная скотина. Во-вторых… ага, а водку он сам принес. Конечно, он же пришел сдаваться! Может, он принес что-нибудь получше? Да откуда у него деньги-то. Стоп. Пусть будет водка, главное, что он сам ее принес, а то получится, что я его спаиваю. Я организую закуску, мы выпиваем, сидим, и смотрим друг на друга.

Мы сидим и смотрим друг на друга.

Мы сидим и смотрим друг на друга.

Мы сидим и смотрим друг на друга.

Да сколько можно?!

Ладно. Хорошо, что я придумала алкоголь. Вот он выпил уже и решился. Он тянется ко мне, чтобы поцеловать.

Между нами стол.

Дерьмо какое-то, при чем тут стол. Ладно, переиграем. Мы сразу сели у подоконника и приоткрыли окно, чтобы туда курить. Эти же спят – снотворное! Могу делать, что хочу! И вот, закурив, он говорит мне… нет, если он начнет мне говорить это все, я опять отправлю его к этой, а мне нужен секс, и я его добьюсь, поэтому он молча тянется ко мне… из положения сидя? Мы же упадем с табуреток. Я забыла, как это происходит… Он встает и говорит мне: встань, пожалуйста? Нет, все должно быть спонтанно. Он берет меня за руку, мы встаем, ногой отталкивает табуретки, табуретки падают с грохотом, просыпается сын…

Так, просто аккуратно убираем табуретки из кадра. Он обнимает меня…

Мы целуемся…

Я повисла у него на шее…

Неудобно стоять, я опираюсь спиной на холодильник…

Неустойчивый холодильник откачивается к стене. Как смешно: мужчина обнял женщину, а она сбила жопой холодильник.

Так, ладно, переиграем: мы стоим у... плиты? У раковины? Какая тесная кухня, даже потрахаться негде… Ага, мы стоим у двери!

Стоим, обнимаемся, молча, ага, ну как-то так, да… целуемся… он развязывает пояс моего халата… Халат этот мне совершенно не идет. Я в нем, как марья иванна. Нужно что-то купить поприличнее, а то совсем себя запустила, под халатом, поди, еще и ночнушка, а ночнушка у меня не фонтан, кошмар в ягодку. Почему я не купила эротический наряд? Впрочем, тогда отчим будет нервничать. Ну да, и мама скажет: для кого рядишься?

А какие вообще бывают эротические наряды, и как я в них буду смотреться? Ой, кажется, не очень. Надо пузо согнать. Впрочем, если купить корсет, будет ничего.

Интересно, что скажут мама и отчим, если я начну спать в корсете с кружевами. Наверное, в нем очень неудобно спать… и потом, если он придет, а я вся такая в корсете, он поймет, что я его все время ждала, выкупит, что это он мне нужен, а не я ему, а такого допускать нельзя, я же не при чем, он сам пришел… как в кино… старая комедия… перламутровая пуговица, а на ней слоны… зачем я влюбилась в него летом… обрыв. Обрыв. Это все обрыв виноват.

Мысли – это обрыв. Вот уже и сон снится, сплю… ничего мне не надо, не надо ничего… подумаешь - влюбилась… нужно забыть… купить... курицу, соевый соус, креветки кончились, две бутылки мартини для мамы и для меня, нет, дорого... есть же дешевый вермут... хлеб, овощи, постирать ребенку зимний комбез... и нужно завтра на кухне переставить мебель...

А летом, Василиса помнит, было так. Однажды они всей компанией решили пожарить шашлык. И пожарили.

Как сложно все устроить, когда твои друзья совершенно несамостоятельные люди! Пожарить шашлыков на обрывах - это же не так просто, это не какой-нибудь поход в кафе-мороженое, так ведь и даже в кафе пойти, это нужно организоваться, а тут пикник на природе, легко ли! А они думают, что легко.

Она носится по городу с самого утра и ведет сама с собой долгий, вдумчивый монолог: чтобы ничего-ничего не забыть:

Погода. Интернет: нормально, катит. И не жарко, и не холодно. Итак: дети - трое детей. Две мамочки, один мужчина, балбес, лох, неорганизованный инфантил. Магазин: автобус, очередь, кошелек, четыре килограмма курицы, продавщица тупая, нужно те, которые в маринаде, ну кто будет мариновать дома, у кого есть на это время. Лук. Пакеты. Руки. Алкоголь: супермаркет, ряды, два мартини – мартини это дорого. Ладно. Два вермута попроще, бутылка водки, пиво не утащу, возьмем там. Сок: большая коробка. Касса, тележка, руки! Руки, как чужие. Нужно такси. Мангал! Телефон.

- Привет, дорогая! Ты упаковала мангал и шампуры? Как это «нету»? Я точно помню, что у тебя был мангал. Давно?.. Куда ты его дела за три года? Ладно, я понимаю, ладно, всё, просто подъезжаете в Лесное, не забудь взять ребенку куртку, мало ли. Овощи сама привезешь? Ага, ну отлично, а то я уже рук не чувствую. Хлеба купи, ладно?

Мангааал!!! Супермаркет. Нет мангалов. Сезон. Разобрали.

У мамы Евки мангал где-то был...

- Ало, Ирина Сергеевна, у вас есть мангал и шампуры, я хотела спросить, может, дадите нам на сегодня? Легко? Тогда я сейчас подъеду, вы дома? Хорошо!

Такси. Две минуты ехать. Подождите здесь. Телефон. Ключи от подъезда летят из окна. Как хорошо, что Евиной мамочке не пришло в голову швырять из окна мангал. Лестница. Привет-привет. Сумка-вьетнамка с мангалом, связка шампуров. Домой.

Ребенок. Куртка ребенка. Еще одна куртка и охапка теплых детских кофт. Забудут же, мамаши-ехидны. Телефон:

- Привет, дорогая! Что значит «не поеду»? Ты обещала! У тебя дочка воздухом не дышала с начала лета! Давай его к телефону. Слушай, скажи ей, что нужно поехать. Ты помнишь, про что мы говорили? Ее нужно куда-то вывозить, мы же с тобой говорили! Не знаю, как ты ее уговоришь! Ты мужчина, ты и убеждай, меня она не волнует, меня ее дочка волнует. Дорогая! Если ты не хочешь ехать, давай я заберу барышню и сама ее свожу на воздух, я купила курицы четыре килограмма, да, на себе тащила, а что делать, мужчин-то нет у нас. Хорошо, а он точно собирается? Я могу за вами заехать на такси. Ну, как хотите.

Такси. Сына тошнит в пакет. Вот и Лесное. Люди у магазина, сын радостно бежит к ним из душной машины, у мужчины в руке банка пива, в другой пакет, похоже, там тоже пиво.

Сигареты! Кто-то обязательно забудет. Забыли? На тебе денег и купи сигарет на всех! Что, не надо денег? Молодец, правильно. Я тебе водки купила. Да, я такая!

Обрыв.

Дело к вечеру. Солнышко стыдливо покраснело и смотрит, как эти все перепились и никто не следит за детьми, а тут опасно. Сын предупрежден и сидит тихо, к обрывам не бегает. Дочка этой разбирает камешки и ветки, которые принес сын вон той. Хороший мальчик, настоящий мужчина будет. Мой тоже будет настоящий мужчина. А что это он у меня сидит? Пусть тоже играет! Малыш, иди, поиграй, можно. Только на обрыв не ходите, там опасно! Кто предложил это страшное место, этот обрыв?

А… я сама и предложила.

Да нормально! Главное, следить за детьми, а эти напились, все приходится делать самой, хорошо, что я почти не пью, а эта глушит водку со своим мужиком, вот зачем ей такой мужик, совершенно несамостоятельный. А та что делает? Кофты понесла. Я знала, что пригодятся. Не засиделись ли мы?.. Хорошо, что я почти не пью. Почти ничего не пила, а мутит.

Не пойти ли мне в кусты? Шатает. Надо же, а вроде и не пила почти. Что делают дети?.. А пофиг. Пусть эти смотрят.

- Водку будешь, Васен? Под мясо?

- Я же не пью водку.

- Ну, под дичь-то будешь?

- Под дичь - буду. Наливай, надо расслабиться.

Как же тут расслабишься, когда все такие несамостоятельные. Почему нельзя быть как эта: прикрылась своей депрессией, и все дела, все вокруг нее бегают, и я бегаю. Таскаю ее на шашлыки. В гости к ней мотаюсь чуть ли не каждый день, ей же плохо. Кто, если не я? Сейчас она подепрессует, а потом женит на себе этого, ну и пусть, он такое же чмо, как папаша моего сына, не хочу думать… не подпущу к ребенку. Ненавижу, такой гад. Полотенце после него аж черное. Мужчины скоты, главное, надо воспитать сына, чтобы не был, как эти.

Пройтись, что ли?..

Шаг за шагом, восприятие изменено - как будто голова движется отдельно от тела. Голова летит над обрывом, а там, внизу, до того красиво! Нет, правильно мы сюда приехали. Интересно, какая высота? Надеюсь, этот берег не осыпается. Никогда бы не рискнула встать на край. А… А-а-а!!!

Руки. Руки чужие.

Секунду он балансирует на краю, не дав мне упасть, и так, обнявшись, мы отходим на два шага, я посчитала, и так мы стоим.

Я вдыхаю его запах, слышу, как он дышит, щеку царапает его щетина, в моей голове кровавый туман.

Я хочу его отпустить, но почему-то сильнее прижимаюсь, я очень быстро думаю, сколько же у меня не было мужчины… но думать не получается, объяснить происходящее не получается, а все, наверное, уже поняли и смотрят, и она смотрит, а это ее мужчина… нас уже выкупили и сейчас будут стыдить. Если бы мы с ним упали вместе, вдвоём, вот было бы здорово!

Мамочки. Что это я такое думаю?

Он отпускает меня и говорит: хорошо, что я за тобой пошел. Осторожней надо!

Да, хорошо, что ты за мной пошел. Ходи за мной всегда. Не отпускай, ходи за мной, и как жаль, что мы не упали вместе. Надо идти обратно. Пусть смотрят и говорят, что хотят.

Странно, но никто ничего не заметил.

Только эта встает навстречу. Кажется, она испугалась за меня, наивная идиотка! Смотрит добрыми пьяными глазами и говорит:

- Зачем же ты так напилась?

Глава 8 Безнадега-любовь

Ева всплыла.

Обожекакоестрашноеутро.

Слиплись губы и веки. Сухо во рту. Дышать практически нечем.

«Я спустила все деньги» - дышать практически совсем нечем.

«А зачем я выгребла все под чистую?» - надо открывать глаза, лежать так всю оставшуюся жизнь не получится.

На кухне Марка ест что-то несуразное. Абсолютно недетская еда. Видимо, Денис накормил тем, что нашлось из остатков. А он же еще не ушел. Черт, как стыдно.

- Денис!

В прихожей картина с выставки: длинные ноги, джинсовая задница, серые от гипсовой пыли ботинки. Обувается.

- Денис.

Оттуда, от ботинок, говорят:

- Ева, мне вчера хватило, давай без похмельных покаяний.

Она молчит и смотрит, как мужчина обувается. Распрямился, открыл дверь, бросил: запри.

Ушел.

Ева забирает у Маринки пережаренную колбасу в кружевах подгоревших яиц. Открывает холодильник: ну, так и есть. Ни творожков, ни молока, и даже сок кончился. Вздохнув, Ева отдает колбасу ребенку обратно.

Есть спас-бросок, но обращаться туда не хочется, ой, не хочется. Есть мама, которая даст максимум пятьсот рублей, навезет папиных соленых огурцов и меда, но перед этим съест мозг, и еще раз напомнит Еве, что мать Ева никакая, поэтому Маринку надо отдать ей, мамане, а сама Ева пусть гниет, если ей так хочется.

А лучше бы и Еве к маме переехать.

А квартиру сдать.

Ева долго думает. Но без вариантов. Понимаешь, Ева, без вариантов! Ева, ты, наверное, очень сильно хочешь жить с мамой, раз так лихо спустила все деньги. Иди, звони.

И она идет звонить.

Но ей везет просто необыкновенно, потому, что на мобильный ей звонит папа, он появился со своих бесконечных пленеров и решил узнать, как там дочка и внучка. Папа - это же совершенно другое дело!

Он смеется, как дедушка Мороз, басом говорит: «Пьяная дочь – позор семьи, но люблю я тебя не за это!» Говорит, что подъедет часам примерно к пяти.

Даже похмелье слегка отпустило. Папа, как хорошо, что ты все понял. Черт с ним, с Денисом, наверное, к вечеру помиримся - думает Ева. А тут еще подарок, в карманах завалялась тяжеленькая куча мелочи, рублей аж сто пятьдесят. Двести, которые спасены от Евиного ночного загула, Денис оставил на столе. Это же капитал! Ева одевает Марку и бежит с ней в магазин за детской едой.

Когда они возвращаются, у подъезда караулит Василиса.

- А я в домофон звоню, никого.

На Василисе просторный сарафан а-ля рюсс, вышитый петухами и солнышками, сверху - желтая толстая куртка, а на спине совершенно нефольклорный рюкзак. Лицо, как у Аленушки на камушке: то ли утопиться, то ли уйти уже в лес, чтобы волки разорвали?

- А я вам звоню, звоню.

На кухне, пока Ева соображает, где остатки чая, Василиса открывает свой нефольклорный рюкзак и достает по очереди, звонко ставя на стол, десяток пивных бутылок.

Еву переворачивает. Очень тошнотворное зрелище.

- Мать. Ты же не пьешь дешевое пиво.

- Я не пью?!

- Что случилось? Мыш в порядке?

- Чего ему будет.

Василиса пятится назад и безошибочно умещает зад в пожилом кресле. Вытягивает ноги в шерстяных, не по осени толстых колготках. Жалобно говорит: слушай, можно, мы тут покурим?

Ева тем временем разула-раздела Марку, и скармливает ей творожок. Тут курить? Да что случилось-то?

- Мама и тетя Вася будут курить - объясняет Ева дочери, раскладывая на ковре бумагу, краски, фломастеры, книжки, игрушки… что бы ей еще дать…

Мультики включила.

- Мама, иди, кури - великодушно разрешает Марка.

Ева идет.

Мрачная Василиса курит в пустую пачку.

- На тебе пепельницу, и не компостируй мне мозг! - говорит Ева.

- А я даже не знаю, как тебе сказать.

- У тебя какая-то проблема. Ты пришла ко мне с этой проблемой. Ну, я слушаю. Вот тебе твое пиво, ничего себе, ты размахнулась. Тебя кто-то бросил?

- Наоборот.

А оказалось-то все наоборот.

Оказалось, что у Василисы все только начинается, что Василиса влюбилась.

Василиса - правильная, как попадья, и шумная, как Везувий. Василиса, с ее вечной косой ниже лопаток, Василиса, сексуальная, как диктор передачи о здоровье - влюбилась.

И судя по тому, как она говорит о своем предмете, там не меньше, чем гибрид Аполлона, Блока и Альберта Энштейна. Василиса пытается лихо пить пиво, но видно, что пиво она не любит, пиво горькое, и Василиса кривит рот после каждого глотка.

Ева смотрит на Василисины толстые колготки и почему-то думает, что у нее, у Евы, красивые узкие ступни. Ева любуется своими босыми ножками. Но надо слушать. Там, кажется, самое интересное.

- Как раз тебе я про него рассказывать не хотела. Но я поговорила с Женькой, а она сразу начала, что он мной пользуется. Что он не имеет права ко мне приезжать, раз несвободный. И я должна немедленно прекратить!

- Он что, женат? - интересуется Ева.

- Почти.

- И что, ты его от «почти» хочешь увести?

- Нет.

- Вот сейчас не поняла. А как? Хочешь и молчишь? - Ева смеется. Но Василиса хмурится в ответ.

- Да. Хочу и молчу. Он гуляет со мной по улицам и рассказывает анекдоты. Я слушаю, хочу и молчу. Все именно так.

- Ну и ходи, пока не дозреет. Что он, просто так с тобой ходит, что ли? Ему некому анекдоты рассказывать? Тоже хочет, но молчит.

- Нет! Он не хочет. Женька сказала, что этими «не отношениями» и этими мыслями я калечусь. Ну, я к тебе и пришла. Ты лучше меня понимаешь в саморазрушении. Я просто тебе сейчас расскажу, что я чувствую, а ты скажи – это оно или не оно?

- Что? Любовь?

- Нет, саморазрушение.

- Лучше расскажи, что ты от него добиваешься.

- Ева, да ничего. Я просто рада, что он есть. Если бы я его решила получить, я бы пришла к тебе, и сказала: вот, хочу этого мужчину. Как его получить? Мы бы с тобой сочинили план. Ты же, как я, как все. Влюбилась, сразу же начинаешь замышлять: хочу, чтоб было мое, а для этого надо и так, и вот так.

- А ты стала правильная?

- Я с ума сошла. Хочу, чтобы он был, а я тоже была. Пусть не с ним, но где-то неподалеку. Он рад меня видеть, как мне кажется. И мне это до того приятно, что я готова танцевать. Так и буду ходить, танцуя.

- Я его знаю?

- Ты его совсем не знаешь.

- Однажды ты все равно захочешь все и сразу.

- Он меня не любит.

- Молчи лучше. Ты захочешь все и сразу, а там стенка. Разобьешься. Дай-ка мне пива, черт с ним, буду пить твое пиво.

- Я стенку не боюсь. Стенку можно отодвинуть. Я не хочу быть гадиной.

- Я так понимаю, бывший муж уже окончательно забыт?

- Ой, ну о чем ты говоришь!

- А за этого ты собралась замуж, или так, потанцевать его?

Василиса смотрит на Еву диковатым взглядом. Моргает.

- Ева. Ты что, не слышишь меня? Я просто люблю одного человека. Он не может быть со мной. И мне это не надо. И спать с ним не надо. Мне надо понять – это у меня уже началось саморазрушение, или обычные страдашки!

- Ой, ну ты мне врешь, хоть себе не ври. И какая тебе разница, саморазрушение, или страдашки?

- Так мне надо же понять, сколько я еще могу себя поразрушать без реального вреда! Там же, у вас, психов, есть дно? Тут еще можно. А дальше уже опасно.

- Так не бывает. Это все сразу опасно. И потом, ну я-то откуда знаю. Навскидку: зачем ты пиво трескаешь, если тебя все устраивает? А? Пить вредно! Саморазрушение!

- Я вот и хочу у тебя выяснить, сколько я могу себе позволить, чтобы я страдала, но не сломалась?

- А, тебе хочется страдать. Вольному воля. А что, у него таки все отлично, он кому-то должен?

Василиса говорит:

- Да! Он до черта должен. Не заставляй меня говорить! Я не скажу ничего.

- Не говори.

- Открой еще бутылку. Не бойся, я не пьянею. Так вот. Я думаю. Даже если я себя обманываю. Если я буду молчать, я же ничего плохого не сделаю?

- Может, не надо молчать?

Василиса вздыхает.

- Что я, ничтожество какое-то, навязываться? Так вот. Должна ли я заставить себя про него забыть? Или пусть идет, как идет? При условии, что я не буду… Ничего я не буду!

Не будешь ты… - думает Ева. - Ты. Да вдруг не будешь.

- Так, Васена, погоди, я сейчас.

На минуту идет в комнату, проверяет - как там дочь? Не занесло ли в комнату табачный дым? Немного попахивает, но...

Марка отрывает глаза от мультиков, улыбается и опять говорит: иди, мама, не мешай.

«Хоть у кого-то здесь рассудок на месте».

Ева возвращается на кухню. Там дымно, холодно от открытого окна, и грустит Василиса.

Ева говорит ей:

- Слушай, ну пусть идет, как идет. Ты все равно себя не контролируешь.

- Я хочу, чтобы я ему была нужна хоть по-человечески. Чтобы он знал, я ему полезна, я для него на все пойду. Самое странное, Ева, когда я рассказываю о своей любви, на меня все смотрят, как на неприятность.

- Кто - все?

- Женька, ты. Да, да, ты тоже. И вот я еще с одной знакомой про него говорила. Глядят, мало что, как на идиотку. Противно вам. Причем, если бы я стала говорить, что я его хочу, хочу замуж – вы бы меня поняли! Пошли бы советы, разговорчики. Все бы такие меня поддержали. А как только я говорю: я полюбила человека, и ничего от него не хочу, только быть полезной и не сломаться - начинают смотреть, как на убожество.

- А потому, что ты врешь себе и людям - говорит Ева.

- Даже если я и вру, зачем на меня так смотреть? Я вас, что ли, заставляю его любить?

А Василиса-то говорит, кажется, сама с собой. Коричневая бутылка с пивом застыла на полдороги к ее губам.

- Я ничего не буду, но пусть я буду знать, что я ему нужна, и что он мне рад. Вот. Евка, я такая дура.

- А, может, разберемся? А, может, эту сову разъясним?

Василиса машет на Еву бутылкой.

- Ненене! Пусть будет счастлив!

- А ты точно хочешь быть святее всех святых? - говорит Ева.

- То есть?

- Ну, ты сама с собой играешь в светлые, безгрешные чувства. Я тебе скажу так. При случае ты зажмешь этого мужика в темном углу, и никакое его «обстоятельства» тебя не остановят.

Василиса говорит:

- Он не позволит. Это очень обидно. Но это хорошо. Ладно, я высказалась, а пиво даже и до половины не выпито.

- Щас Ден придет злой, и выпьет.

- А чего он злой?

- Да я вчера все деньги прокутила.

- Ой. Ну, это ты зря.

В прихожей звенит звонок.

Василиса быстро ставит на стол пиво, тревожно смотрит косыми очами в сторону прихожей.

Ева идет открывать.

На пороге папка.

- Привет, доча. На чай не прошусь, пусти меня к внучке. Вот деньги. Доживешь?

- Ой, пап… - говорит Ева - это даже как-то много.

Уже Марка бежит, уже на руках у дедушки. А на лестнице шаги. Приоткрывается дверь, появляется боком Денис, в руках у него много здоровых пакетов.

Папа отодвигается в сторону и смотрит, как Денис протискивается в двери, ставит на пол пакеты. Денис останавливается, как столб.

Папа говорит ему:

- О, зять. Ну, привет.

- Здрассьте… - отвечает Денис.

- Мамонта домой приволок? - интересуется папа.

Маринка слезает с дедовых рук и начинает исследовать покупки.

- Деня, ты купил продукты? - обалдев, спрашивает Ева.

- Мы же должны что-то есть - отвечает он.

- Так я же спустила деньги до копейки. Признавайся, ты все это стащил!

- Доча, ну-ка, иди-ка ты сумки разбирать - говорит отец - а мы с зятем покурим.

Денис съеживается, но кивает.

- Да курите на кухне, там Васька накурила.

- То есть? - не понимает Денис.

- Ну, она пришла, приволокла буквально груду пива, и сказала, что влюбилась безответно. Прикинь? В кого, интересно?

- Да пошли в подъезд, Дениска! - говорит папа, и даже чуть подталкивает Дениса.

- В кого влюбилась? Василиса? Да вас, теток, не поймешь! - говорит Денис, и они с Евиным отцом уходят, а Ева идет разбирать пакеты. На кухне сидит печальная пьяная Василиса, которая через «не хочу» присоединяется к хозяйственным делам.

Евин отец преподает в местном художественном институте. Его обожают студенты. Они зовут его ВЛ. Его вообще-то все любят, и его все давно зовут ВЛ.

ВЛ в некотором роде местная знаменитость. Вот как даст эта знаменитость сейчас в лоб...

- Ну и что у вас с Ольгой? - спрашивает ВЛ.

Ольга – это настоящее имя Евы. Евой ее как раз папа когда-то и назвал. Такое второе, «домашнее» имя. Но в особо торжественные моменты папа вспоминает, что именно написано у дочки в документах.

- А мы, наверно, поженимся! - говорит Денис и тут же думает: блин, это я, что ли, сказал?

Неприятно чувствовать себя идиотом. Надо тоже закурить. Елки-палки, да где они? А. Вот.

- Ну и когда будет это счастье?

- Ну… как бы… вот заявление пойдем подавать. На этой неделе.

Как бы Евку не спалить, главное - не спалить Евку!

- Я смотрю, ты и семью содержишь, вон сколько наволок - говорит папа Евы.

- Владимир Львович, ну мы вот… как бы…

А что сказать-то?

- Как бы моя дочь всегда как бы отличалась как бы жалостью к беспризорным зверюшкам - говорит ВЛ. - Это у нас с ней генетическое. С тобой у нее ничего нет. Так что не ёрзай.

- Как это - ничего нет? - возмущенно вскидывается Денис. – Еще как есть!

- Я что, свою дочь не знаю? Ты просто у нее прижился. Я думаю, ты мне это сам скажи, и расслабься, наконец. Что ты у нее делаешь? Тебе переезжать некуда, или она не пускает?

- Да - говорит Денис. - Да, нет ничего. Она пускает. Но ей одной жить сейчас нельзя. Нет ничего, но она болеет.

Евин папа говорит:

- Пока ты там болтаешься, она будет на тебе висеть, не даст жить, и сама жить не будет. Я с ее матерью об этом каждый раз спорю. Ирише только волю дай - она всех расселит, выдаст ценные указания и сверху сядет. Деня, ты последи за дочей, но долго не засиживайся. Ты не бойся, она все сама сделает. Не надо ей помогать. Не вздумай. Оленька тебя слопает.

- А вы жестокий человек - говорит Денис.

Нет, идиотом он себя больше не чувствует.

- Я еще и отец поганый - говорит ВЛ. - Но свою дочь я знаю. Мать ее испортила. Надо было разводиться сразу, забрать дочь у Ирки и отдать бабушке. Тогда выросла бы нормальная женщина.

- Мне казалось, развод травмирует детей - усмехается Денис.

- Нелюбовь травмирует детей. Да, надо было раньше. Ладно. Побудь пока рядом с Ольгой, но… ты понял.

Денис все равно ничего не понял, хотя на всякий случай кивнул.

Ева в это время растаскивает по шкафам пачки с макаронами и крупой, расставляет в холодильнике банки, засовывает в морозилку поддоны с мясом и расхваливает Дениса. Ева довольна.

Василиса по очереди присасывается к сигарете, к пиву - и поддакивает.

- Он будет хорошим мужем! - говорит она.

В голосе Василисы звучит какой-то странный опереточный надрыв. Ева даже зависает у холодильника.

- Ну… да. Кому-то достанется эта радость - осторожно говорит она.

- Не кому-то, а тебе! - говорит Василиса, и в ее голосе уже совсем настоящие истерические интонации.

- Чего?.. - Ева, оторопев, поворачивается к Василисе. Так и есть.

Абсолютно несчастная подружка уже натрескалась до черт знает, какого уровня, и готова, видимо, заплакать.

- Почему мне?

- Но вы же вместе.

- Ой - говорит Ева.

Она все поняла, и срочно ищет слова.

Слов нет. Есть глупое хихиканье. Аполлон пополам с Эйнштейном? А, и Блок еще. Дурдом какой-то.

Василиса хороша: губы дрожат, и пиво ей уже не горькое, и глаза какие-то марсианские. Марка, на тебе шоколадку и иди, детка, иди. Тут тетеньки с ума сходят. Надо же, Аполлон. Нашелся тут.

- Я тебе не хотела говорить… - лепечет Василиса.

Василиса может говорить тихо?

- А ну-ка, дура такая, быстро! Поставила свое пиво! - орет Ева страшным голосом.

Василиса сжимается, как будто над ней занесли даже не руку, а руку с карающим мечом.

- Быстро поставила свое пиво и пошла в ванну. Под душ! Какого черта ты взяла, что я с ним трахаюсь?!

- А что, нет?..

- Под душ, кретинка, и чтоб, когда вышла, была трезвая и красивая. Ну, я его прикончу. Ты с ним хоть спала?!

- Нет, я с ним… Нет. Мы только разговаривали.

- Нет?! Я его убью. Вот гад же, а? Ну не мерзавец? Он знает?!

- Нет!

- Он к тебе ездил? Летом, все время? К тебе?!

- Да. Но ничего не было.

- Пришибу идиота. Вася, пожалуйста, усвой раз и навсегда. У меня с этим типом ничего нет. Как ты вообще могла решить такую глупость?

- Да как так-то - растерянно говорит Василиса. - Еще ты первый раз была замужем, за Олегом, и вы с Деном… Встречались. Все знали. Ты что думаешь, никто не знал?

Ооо, проклятая тусовка, идиотов куски! - в ярости думает Ева. Ну почему все так глупо? Ну почему, если люди разного пола гуляют за ручку, это обязательно потрахушки?

Василиса, но ты-то как могла подумать, что я тебе вру! Так, стоп. Сначала успокоить подругу. А его я потом убью.

- Василиса. Я тебе со всей ответственностью заявляю. Клянусь. Целую крест, полумесяц и российский флаг. Никогда ничего у меня с ним не было, и не могло быть, и не хочу я его.

- Ты понимаешь, что ты делаешь мне больно? - шепчет Василиса. Шепотом заговорила. Совсем плохая стала, однако. - Ты сейчас придуриваешься, я не пойму, зачем. Я поняла, вы не любовники. Так это вопрос времени. Когда он узнал, что тебе плохо, стоило только посигналить! И что?! Ты хоть знаешь, откуда он прилетел? Работу бросил, все бросил! Ты вынесешь ему мозг и выгонишь. А у меня-то по-настоящему.

- Какую работу он мог бросить?

- Понятия не имею, если честно... но он последние годы жил в Индии. Он потому и квартиру снять не может, что все бросил из-за тебя. Не любит он тебя?! Не любит?!

- Васька. Да на кой я ему сдалась! - жалобно говорит Ева и чувствует, что сейчас расплачется.

Она чувствует, что ее сейчас разорвет от любви к Василисе, к Денису, к отцу, к дочери. Какие все хорошие. Их нельзя обижать! Надо это запить. Ева запивает это пивом.

- Васена, я очень рада, что у вас все так. Поговори с ним.

- Не у нас! Ты сейчас мать-одиночка, брошенка, слабая. Тебе нужно помогать! Я не могу себе позволить так тебя кинуть! Я не могу, ты понимаешь? Он, он твой шанс выжить, ты хоть понимаешь, что с тобой происходит? Я трепло, я дура, но так я тебя не подставлю, и даже не надейся, и не ври мне!

- Вась, - растерянно говорит Ева - но ты тоже мать-одиночка.

- Я сильная - отвечает Василиса. – Мне и так будет хорошо, без него тоже будет. А тебе плохо. Отнимать у тебя мужчину, который тебя любит, мне нельзя.

- Ты, Вась, дура, правда - говорит Ева. - Только не Дениска. Я не знаю, как тебе это втолковать. Иди в душ. Когда ты оттуда выйдешь, красивая и трезвая! - я тебе его вручу в подарочной упаковке. Василиса, он мне не нужен, как мужик. И я ему тоже совершенно не нужна как женщина. Мы просто дружим.

Василиса растерянно смотрит на Еву.

- Кто?.. Вы? Это вы так дружите?..

- Иди, проветрись, протрезвей, и верь мне, пожалуйста. Ну, какой мне смысл тебе врать?

- Чтобы быть хорошей - отвечает Василиса.

- Это твои игры. Я с рождения не хочу быть хорошей.

Запихав Василису в душ, Ева идет на лестницу, отгоняет от Дениса папу, который уже что-то долго и весело рассказывает. Папа уходит, а Ева говорит мрачно: ну пошли, дорогой. Предупреждает у порога:

- Убивать буду.

- А что я сделал? - удивляется Денис.

На кухне он выслушивает, что именно он сделал. Садится. Встает.

И вдруг обнимает Еву за бока, нависая над ней, как подъемный кран.

Он сжимает Еву все сильней, даже потихоньку трясет ее, а она ругает его пропадом, и тут он говорит:

- То есть, я правильно понял? Пока я сидел у нее во дворе летом и весь сентябрь. Пока я таскал на себе Мыша и не знал, как к ней подъехать. Пока она мне мыла мозг, что у нас с тобой любовь, и я должен тебя спасать. Она все это время... Ой. Ну, вы бабы. Ну, вы дуры. Где она?

- Она пьяная рыдает в ванной - отвечает Ева. - Ты как?

- Да я вот он. Она бы хоть намекнула. Евка, а ты видела, какие у нее глаза? Как у пантеры! А коса? Я два месяца мечтаю хоть посмотреть, что будет, если такое чудо расплести. Там волосы, наверное, до пояса! Евка, она такая красивая. Но дура. Точно дура. Евка, я ей намекал.

- Идиот.

- Да ты хоть знаешь, что такое эта женщина? Она же, как посмотрит, так все падает. В смысле, сердце падает, сказать ничего нельзя. Ну и бесполезно же.

- А почему ты мне не сказал?

- А я и сказал! Я сказал, что ты ее совсем не знаешь.

- Она про тебя тоже так сказала. Абстракционисты больные, нормально не могли объяснить, что ли. А почему ничего нельзя?

- Ну а кто я? Любитель-строитель? У меня есть один план. Но это на будущее. Короче, я молчал. Но я намекал. Я думал, понятно намекаю.

И он говорит еще что-то отрывистое, а сам обнимает Еву, видимо, не осознавая, что он делает. Жмет ее сильнее и сильнее, и все говорит.

Ева утыкается носом в его свитер, а свитер пахнет папкиными сигаретами. Под свитером теплое мужское тело: бьется сердце, дышит грудь. Как же я тебя люблю, хороший ты мой - думает Ева. Как хорошо все складывается! Давай, делай что-нибудь с ней, она тебе подходит. Раз ты говоришь, что она красивая, значит – она красивая. Ты сказал, и я тоже это поняла. Васька совсем не диктор передачи о здоровье, и не попадья. Она красивая. Тебе такую и нужно.

Они пропускают хлопок двери из ванной.

И вот на пороге стоит мокрая Василиса в Евином халате, и он ей маловат, что только прибавляет трогательности ее общему виду. У нее очень широко открыты глаза. Она кричит. Или не кричит?

Она открывает рот, но нет ни звука.

Да как так-то - мрачно думает Ева.

А Денис еще крепче в Еву вцепляется, и, видимо, совсем растерялся.

Ева кое-как выдирается из его длинных рук, подходит к Василисе, берет ее за плечи, и, не слушая, что она говорит, и что он говорит, толкает ее к Денису.

Денис перехватывает Василису, как куклу из ваты, одной рукой. Другой рукой машет Еве: выйди.

- Она останется здесь! - Василиса обрела дар речи, это хорошо.

- Я вас сейчас закрываю на кухне, и подпираю дверь табуреткой - говорит Ева. А вы тут разбираетесь. Васька, либо ты нам веришь, либо нет. Сама решай. Короче, у тебя счастливая взаимная любовь. Ночевать можете у меня.

Ева выходит, пинком закрывает дверь, и кричит через плечо:

- Люди!!! Я вас очень люблю!!! Спасибо вам!!!

Глава 9 Перебежками

...И вот, когда возникнет пауза, она скажет, что она пуста и это самое главное. В ней дыра, опустевшее сознание крутит видео - обрывки сюжетов, отголоски разговоров, микс из прошлого, коктейль, выдохшийся и прокисший, словно позавчерашний кефир, забытый на столе. Ты не подумай, скажет она, у меня все в порядке. Я даже полезная. Все у меня будет хорошо, только бы вот эта дырка в груди не болела. Только бы ее чем-то заполнить. Понимаешь, скажет она, как будто у меня там было сердце, а потом сердце стало фурункулом, болевой точкой, гнойником, отвратительным, как подростковый прыщ на самом видном месте. И вот, скажет она, я принялась давить, выдавливать, прижигать, лечить, как умею. Понимаешь, они мне говорят: надо к специалисту было пойти, но кто здесь по таким делам специалист?

Странно, скажет она, оказывается, во сне можно чувствовать запахи. Чем здесь пахнет?

Спирт? Нет. Табак? Нет. Прокисшая стряпня? Тоже нет. Дешевый одеколон, духи из социального магазина? Тоже нет.

Стиральный порошок? Нет.

Стерильный медицинской кабинет?

Нет.

Но это пахнет болезнью - может, это от тебя?

Он будет смотреть на нее, глаза голубые-голубые, но совсем не видно лица - ускользает лицо, мерещится.

И тогда она расскажет, что ей удалось выдавить чертов фурункул оттуда, где было сердце. Не то сердце, не физическое - этому что будет, стучит себе и стучит. А вот над ним есть еще одно сердце - тонкое, придуманное. И теперь у меня там дыра - скажет она.

Там должен гореть огонек, и теперь я готова пустить в эту пустоту кого угодно и на любых условиях - лишь бы огонек горел. Я стала зависеть от людей. Я стала выбирать, кого бы мне полюбить, можно безответно - можно с болью, можно без ничего, но только, чтобы там не было пусто. Я бы даже хотела, чтобы безответно, больше отвечать я не могу. Но пустота не принимает никого. Похоже на попытку раскурить мокрую сигарету. Огонек - вдох, горько, еще вдох, еще огонек, но нет, нет, погасло.

И она еще скажет:

А все-таки, как странно пахнет. Что это?

Горелая клеенка?

Нет.

Мазь вишневского? Бальзам «Спасатель»? Типографская краска?

Нет.

Это пустота твоя так пахнет - скажет он. Лицо ускользает, глаза смеются.

Но ты и сам нездоров, ответит она в сон. Я тебя не знаю, но я тебя раскрашу. Говорить с тобой - как будто накрыть ладонью яркую бабочку. Ждешь, что бабочка станет биться под твоей рукой, щекотать крылышками. Думаешь: я немного подержу ее, а потом отпущу, пусть летит. Я просто хочу почувствовать ее биение. Но бабочка там, под мягкой горячей ладонью, не бьется, не шевелится.

Становится страшно, и нужно угадать: чего ты сама хотела бы?

Чтобы это оказалась не бабочка, а магнит на холодильнике?

Или чтобы это оказалась настоящая бабочка, только мертвая?

Какая пустота меня устроит больше?

Не знаю, решай сама - ответит ей сон и уйдет.

Тогда Еве будет сниться что-то другое, обычное, про текучую воду, про баню, где она почему-то должна жить, и про дочку Марку, которую нужно вывести из бани, и через огород довести до светлой высокой избы.

На улице темно, а рядом, прямо возле бочек с водой, в большом старинном корыте лежит мужчина под одеялом. Мужчина кутается в тряпки, недовольно приговаривает: я жду тебя, сколько можно, да отпусти ты ее, она сама дойдет.

Еве нужно обязательно надеть Марке на шею кожаный шнурок, переплетающий круглые дырявые монетки в непонятных значках. Если она завяжет правильно, Марка и правда дойдет сама, а Ева может остаться в страшной бане навсегда.

Потом Ева просыпается.

Когда Ева просыпается, в окно ее спальни бьет свет фары ночной заблудившейся машины, и она понимает, что уснуть больше не сможет.

После того, как Василиса и Денис слились в лирическом единстве, Евин дом пополнился народом.

Долгие дни и вечера к Еве ходил караван гостей.

Гостей приглашал Дин, чтобы посмотрели на женщину, которую он искал всю жизнь. Дин напропалую врал. Уже и выяснилось, что Василису он любил давно, с самого того времени, когда она поступила в художку, а Дениска подрабатывал натурщиком, изображая скелет. Его туда Ева привела, беспокоилась, что лучший друг и однокурсник вечно голодный. В институте хоть что-то, да платили.

Уже выяснилось, что он просто не рисковал подойти, потому, что… ну ведь кто я, и кто она… вы врубаетесь, пиплы, у нее было будущее, а я так, болтался. Денис разговаривает - как будто танцует в такт словам. За его словами двигаются и руки, и плечи, и голубые, выпуклые и влюбленные глаза его хлопают честно-честно.

«Весь на шарнирах - говорил о нем папа раньше. – Наркоман, вероятно».

Ева отлично помнит кафедру живописи, на которой и сейчас преподает ее отец. Отец-то ее и перезнакомил с этой компанией - Лида, Женечка. Еще Таня и Даша. Василиса училась вместе с девочками, а так-то Ева и Вася со школы дружили. Но она тоже приходила к папе в мастерскую вместе со всеми. «Мои любимые заготовки, доча». У папы есть мастерская под крышей пятиэтажного дома, в центре города. Девчонкам было страшновато, что препод поит их коньяком (и кофе, разумеется). Тогда папа решил, что Ева как-нибудь расслабит обстановку и стал звать Еву в мастерскую, для компании.

Денис любил эту самую Лиду, но Лида сейчас в Москве. О ней сплетничают. Даже теперь. Все знают, Лида – содержанка, имеет дела с богатыми мужчинами. Василиса считает, что однажды Лиду выкинут на помойку. Денис считает, что там ей и место. И обнимает Василису, и громко чмокает под аплодисменты.

Вот теперь что оказалось-то. Он просто стеснялся, Васёна, верь мне. Какая Лида. Не было никаких Лид.

Ева скорее даст остричь себя наголо, чем спалит Дениску, поэтому она даже намекает, что так все и было. Что он даже ей говорил о чувствах к Василисе. Да точно говорил!

Гости приходили, водку пили, чашки били, о любви и дружбе много-много говорили. Василиса и Денис в обнимку передвигались по квартире и слушали добрые пожелания. Ева перестала без серьезного повода выходить из комнаты, и Марка сидела с ней. Но наконец-то все устали праздновать. Настал рубеж.

Рубеж предполагал, что Василиса и Денис должны что-то решать, но они ничего не решали, а просто Василиса приходила к Еве спать с Денисом. Иногда она брала с собой Мыша, потом Мыш спал с Евой и Маркой в спальне.

И если раньше Ева могла в свою бессонницу метаться из квартиры в подъезд, чтобы курить, смотреть в черное окно и иногда плакать, то теперь этой радости ее лишили.

Стоит Еве высунуться из спальни даже пописать, кто-то из них обязательно проснется, и встанет шепчущим вещателем у дверей тубзика.

Денис будет говорить, что он счастлив, и «Она, Евка, она потрясающая!»

А с Василисой последнее время проблемы.

Она задает Еве вопросы из серии «чего он ждет» и «когда же мы снимем квартиру».

Василиса совершенно правильно чует, что у Евы есть кое-какие ответы на ее вопросы. Но Ева ничего не скажет, потому, что какой толк. Никакого толку.

Дениске вполне удобно и так. А разве можно о таком говорить Василисе? Она не поверит.

Ева подслушала, как Денис уверенным голосом залечивал Василисе о том, что он тут вроде старшего брата, отца и доктора по мозгам. Что Ева без него пропадет, что Еве плохо, и он не имеет права. «Понимаешь, Васён, мы оба должны. Мы с тобой должны все это разгрести, она же одна, ты понимаешь?»

Засранец - думает Ева. - Трепло.

Трепло ли? Нет, не совсем. Самое интересное, что ты прав. Да, я хочу без проблем ходить в свой тубзик и в свою курилку. Но меня начинает колотить, как только я представлю, что мы с Маркой останемся тут вдвоем.

Но ты хоть дай мне шанс, Дин. И себе тоже. Ты любишь эту женщину. Уж я-то тебя знаю. Так уже выбери что-нибудь на будущее. Почему ты завис?

Она знает, что Денис зависает - всегда.

Черт с ними, уже терпеть нет сил. Авось спят. И курнуть. Лишь бы не услышали.

После праздника всеобщего братания Василиса хозяйничает в Евином доме, как будто только ее и ждали. Она все время что-то моет или готовит, играет с Маркой в развивающие ладушки, обнимает ее к месту и не к месту. Хотя как, не к месту? Да Марка постоянно висит на Василисе. Марка постоянно ждет ее.

Ева прокрадывается через большую комнату, потихоньку, на цыпочках, по жесткому ворсу ковра. Они спят, перепутав руки и ноги. Денис почти свисает с края разложенного дивана, а Василиса спрятала лицо у него на голой груди.

Когда Ева их видит, таких, ей становится хорошо и спокойно. Только спите. Я вас умоляю.

В туалете висит зеркало. Ева отражается в зеркале, и видит там те самые голубые глаза из своего сна. Так что же, я говорила сама с собой? - удивляется она.

А Денис с Василисой, как хорошо - все спят, спят.

Пусть они спят так всегда - думает Ева, выбираясь в подъезд, стягивая на груди пальтишко.

Пусть Василиса поймет, что я не причем. Она уже стала толкать меня глазами. Она подозревает, что Дин не уходит отсюда по каким-то известным причинам. Таким причинам. Которые называются «кто-то здесь мне врет». Василиса задает наводящие вопросы и ставит Еве хитрые ловушки. Она думает, что это Ева не отпускает Дина на свободу. А Ева лучше даст остричь себя наголо, чем подставит друга.

Василиса, наверное, все-таки не друг.

Проходит месяц. Жизнь зависла. Каждое утро Ева выходит из спальни в комнату, как на охраняемую территорию. Каждое утро ей кажется, что сегодня грянет гром. Ева с детства боится грозы, поэтому передвигается тихими перебежками, чтобы пореже попадаться на глаза Василисе, и только по вечерам, когда Денис с грохотом скидывает ботинки в прихожей и идет выкуривать ее из норы, Ева приходит на кухню пить чай.

В доме все переставлено, комнату Евы Василиса зовет логовом и носа туда не кажет, но вся остальная территория пропахла Василисиными тапочками. Василиса принесла к Еве в дом свой ноутбук и самый нужный шмот. Каждое утро Ева с трудом открывает ленивые глаза, слыша, как Василиса весело поет Марке детские песенки про умывальников начальника и мочалок командира. Как варит кашу и кормит Марку. Василиса отменила разноцветные творожки и покупные соки. Василиса отменила халяву. Халява, оказывается, слишком разжилась в Евиной квартире. Почему бы ей не заняться собственным сыном? – думает Ева. – Почему я не говорю ей об этом сама? Ева не говорит Василисе ничего, потому, что Василиса и так несчастна.

Это видно. Этот вкус ощущается в каждом кусочке разнообразной и тяжелой еды, которую Василиса беспрерывно готовит утром, в обед и вечером. Это слышно в голосе Василисы, в те моменты, когда ласковый Денис досасывает свое пиво и уходит играть в игры на Василисином ноутбуке, а Василиса просит Еву: давай маленько поболтаем? Ева говорит: ну конечно. До поздней ночи Василиса задает Еве один и тот же вопрос:

- Почему он до сих пор не снял нам квартиру?

Она задает этот вопрос, и слушает ответы Евы. Она задает этот вопрос и отвечает на него сама. Она рассказывает притчи, истории из жизни «счастливых женщин»; она вспоминает несчастливых подруг и проводит работу над ошибками. Она анализирует поведение Дениса, как настоящий психолог. Она находит десять причин и двадцать решений. Все, что она говорит – по сути один, тот же, безответный и больной вопрос:

- Почему он до сих пор не снял нам квартиру?

К полтретьему она уматывает Еву и отпускает ее спать. Но Ева не может спать, ведь там, за стеной, мышиная возня и шепот, шепот, шепот. Из кухни снова тянет табаком. Ева выключается и просыпается разбитая, поздно, неохотно. Василиса весела, как юная кошечка. Каждое утро Ева ждет, когда Василиса найдет виноватого, и вцепится ей в горло.

Вечером в комнату к Еве стучится Денис. Он входит, оглядываясь, топчется в темноте, заглядывает через Евино плечо в сияющий экран ноутбука, зачем-то читает вслух очередной Евин рерайт. Только после ее раздраженного: «Ну?!» он задает вопрос.

- Евка, скажи честно, мы тебя очень напрягаем?

- Я что-то сказала? – интересуется Ева.

- Ну, так я вижу, что Василиса тебя достает.

- Это я ее достаю – отвечает Ева.

- Почему ты нас не выставишь? – обиженым голос спрашивает он. – Что за христианство, я не понимаю?

- А почему ты не снимешь квартиру, кстати?

Он отворачивается и смотрит в сторону.

- Ну, все-таки?

- Если мы тебя напрягаем, скажи прямо, и я сниму эту квартиру.

- Причем тут я? Это мне что ли надо?

- Скажи прямо: тебе надо, чтобы я тут был, или уже нет?

Ева хочет ответить «конечно, нет» и внезапно понимает, что не скажет. Потому, что ей нужно, чтобы и он, и Василиса были непременно здесь, с ней рядом. Как будто они – мои мама и папа – понимает Ева. – Мама и папа спят вместе, мама готовит папе ужин, а что они иногда ругаются – это обычное дело. Я… я не хочу. Я не могу.

И Ева говорит:

- Мне нужно.

Он легко трогает ее за коленку и выходит из комнаты.

Выходит, Василиса во всем права, виновата я – растеряно думает Ева.

Глава 10 Вечер поэзии

- Я считаю, что тебе пора менять свою жизнь! - говорит Еве Василиса. - Давай вместе походим на поэтические вечера к Марианне.

К вечеру возражения опровергнуты, помехи устранены, малолетние стихи Евы прочитаны вслух для закрепления материала. Василиса говорит, что эти стихи будут иметь успех.

- Если понравишься Марианне, она тебя напечатает в сборнике. А там… как захочешь, так и будет. Главное, когда Марианна начнет делать разбор полетов, ты лучше не возражай, а то начнешь психовать, как всегда. Там народ, в принципе, добрый. Главное, не психуй.

Еве нисколько не жалко своих полузабытых стихов. Не такое это добро, чтобы жалеть. Вечером все равно нечем заняться, почему бы и не пойти.

Поэтическая студия - длинная комната. В ней длинный стол. Во главе стола сидит крашеная в брюнетку старушка и рассказывает о смысловой нагрузке стиха на примерах символистов.

Десяток людей разного возраста и вида, по-школьному сложив руки, слушают этот бред. Ева сидит прямо и держит серьезную мину. На самом деле ей скучно.

Старушка объявляет следующее отделение: теперь каждый желающий может прочесть свои произведения, а мы с вами подумаем над достоинствами и недостатками, подскажем, как можно было бы улучшить качество нашей региональной поэзии, пожалуйста, ребята, не стесняйтесь. Ну?

Василиса показывает на Еву. Ева жмурится и трясет головой. Василиса пожимает плечами и спрашивает: «А можно, я?»

Василиса читает стихи собственного сочинения. Это стихи о любви, свечах, дороге и сигаретном дыме. После Василисы тему любви в сигаретном дыму посреди дороги подхватывают еще две девицы. У Евы начинает болеть спина.

- Берите печенье! - внезапно обращается к ней старушка Марианна.

Ева почему-то слышит: «Берегите печень!»

- Берите, деточка. Пейте чай.

Пока она ходит за чаем, стихи читает совсем юная Галя. Молодые поэты, городские таланты, жестоко потрошат юного гения Галю. Какие кровожадные - удивляется Ева.

Марианна дирижирует процессом. Над столом гудит пчелиный гул. Чай невкусный, а печенье так хрустит, что Ева стесняется его жевать.

Престарелая Марианна громко вещает, перекрывая улей:

- Теперь вы, деточка, понимаете, что вам еще работать и работать? Определенные задатки у вас есть, но вы пока даже не ноль! Вы, милочка, минус десять! И если вы не будете слушать мои мастер-классы, а будете… что вы там делаете обычно? Допустим, прохлаждаться в этих ваших СПА-салонах…

Общий смех.

- Вы никогда, ни-ког-да не взлетите!

- Марианна, я считаю, что в стихах Гали слишком много упрощений - говорит Василиса.

- Совершенно верно! Слишком упрощает все Галя. Слишком прямо говорит читателю о тайном, о женском. И, Галя, уберите последнюю строчку, она пошлая.

- Но… ради нее все и писалось - теряется Галя. - Без нее непонятно будет.

- Перепишите! Вы должны взлететь, а вы ползете. Вас тянут вниз эти поиски смысла. Забудьте о смысле. Вы не на базаре, а в поэтической студии.

Василиса почему-то страшно довольна и шепчет на ухо: правда же, Марианна разбирается в теме?

В какой теме? О чем тут вообще говорят? - думает Ева.

Поднимается прилизанный мальчик лет тридцати. Громко объявляет:

- Ответ Бальмонту!

Ну, ни хренашечки себе! - думает Ева. - Круто взял!

Мальчик громко читает свой ответ Бальмонту. Вообще это похоже на ответ Маяковскому - весело думает Ева - хотя все равно не понятно, причем тут перья и плюмажи? Во времена Бальмонта перья и плюмажи точно не носили.

Потом Ева начинает вспоминать старые КВНы. «Господин кардинал! Мушкетеры опять написали вам письмо!» - «В СТИХАХ?!» - с тоской и обреченностью кричит бедный кардинал.

- Деточка, а что вы думаете о прочитаном? - слышит Ева.

Господи мой Боже, что ж им сказать-то. Не правду же, в самом деле.

- Я считаю, что автор очень старался передать атмосферу эпохи и неплохо… эээ… понял... Да, Бальмонта. Вот. Автор, очевидно, очень много работал над произведением.

- Стоп - хлопает по столу Марианна. - Деточка, пожалуйста, не могли бы вы что-нибудь сказать по сути?

Ева делает очень глупое лицо.

- О чем? О Бальмонте?

- О Бальмонте… - томно говорит Марианна, прикрывая глаза куриными веками. - Ну, что ж. В следующий раз мы с вами обязательно поговорим о Бальмонте! Я многое могу рассказать про этого замечательного… Чудесного поэта и человека!

Как ты ему рукописи правила, вероятно - ехидно думает Ева. - Тебе как раз по возрасту.

Если бы Бальмонт пришел на мастер-класс к этой Марианне, она бы непременно объяснила ему, почему он бездарность.

- Но сейчас, моя хорошая, мы все хотели бы услышать ваше суждение. Вам понравились стихи Алексея?

- Очень, очень понравились! - врет Ева.

- А сами вы пишите?

- Она пишет! - влезает Василиса.

- Прочтите, пожалуйста, нам что-нибудь.

- Да я ничего не пишу, я послушать пришла - отпирается Ева. - Нет, я… потом? Давайте потом. Пожалуйста!

Лестница гремит под ногами.

- Ты понравилась Марианне - говорит Василиса. - Ты только пришла, а она уже готова тебя послушать. Интересно, чем ты ее купила? Ты даже читать отказалась.

- Деточки! - раздается позади них.

Василису и Еву догоняет хозяйка банкета. В руке у нее набитый пакет. В другой бумажка, которую она протягивает Еве.

- Ева, у меня к тебе просьба. Пожалуйста, съезди по этому адресу и передай пакет. Тут недалеко. Хорошо? Передай, что ты от меня. Ты сможешь ему почитать свои произведения, кстати, это будет тебе удачный случай себя показать.

- Простите, а…

- Съезди, сделай доброе дело. Пожалуйста!

- Ну, хорошо.

Первые морозы пахнут бензиновым выхлопом. Над женщинами горит неоновый свет.

- Дай посмотреть адрес - просит Василиса.

Прочитав, она аж присвистывает.

- Что, сам Бальмонт?- спрашивает Ева.

- Круче. Это Родион Звездин. - отвечает Василиса. - Ну, езжай-езжай. Ты ей точно понравилась.

- А может, ты поедешь?

- Ты не поняла. Если Марианна послала тебя, чего я поеду? Если тебе так свезло, езжай, конечно.

Василиса бросает окурок, поворачивается к Еве спиной, и, не прощаясь, быстро исчезает за гранью света и наставшей зимней темноты.

Десять минут. Двадцать минут. Автобус меня качает, я цепляюсь за ременную петлю, которая вроде как должна меня поддерживать, но только болтает болтанкой, и сейчас я заболею морской болезнью и немедленно наблюю на широкую спину впереди. Или долбанусь лбом о стекло. Я еду к знаменитому писателю и даже поэту. Мне стыдно. Мне жутко и стыдно. Но у меня пакет для писателя. И поэта. Да. Передам быстренько и поеду домой.

Который год Ева мечтает, что настанет хороший день. Каждый новый день мучает ее стыдом и сонливостью. Почему мне стыдно жить? - думает Ева.

Подъезд открыт. Палец на звонок. Раз. Два. Все, звоню в последний раз и ухожу - думает Ева.

Из-за двери раздается невнятное ворчание. От, блин, не удалось смыться.

Встает пряменько и вперед выставляет ценный пакет.

Дверь открывается.

Ева видит плотную завесу дыма. Не висит ли в прихожей пара топоров? - воображает она.

Из-под завесы выглядывают желтоватые щиколотки и тапки - серые, лохматые от торчащих ниток. Ева поднимает голову. Перед ней мужчина лет за пятьдесят, здоровенный, черный, в растянутой серой майке, лохматый и злой. Он подцепляет Еву острым взглядом узких азиатских глаз. Ева забывает, как дышать. Надо бы поздороваться, но рот издает какой-то невразумительный писк.

- Оксанаааа!!! - дурниной орет мужик.

Из квартиры доносится женский голос, слов не разобрать.

- Оксана!!! Почему я должен сам открывать двери?!!!

Он поворачивается к Еве.

- Вы кто?!

- Я от Марианны - пищит Ева. Ей страшно.

- Какого черта?! Чего пришла?!

Ева протягивает ему пакет, надеясь, что на этом все кончится, и больше она ужасного человека не увидит, но хозяин квартиры на пакет не обращает внимания. Он отступает на шаг и говорит:

- Ну, ладно. Проходите!

В прихожей темно. Писатель куда-то скрылся. Ева разувается. Тапок не видно, Ева стаскивает куртку и шарф, вешает на подвернувшуюся вешалку, идет вперед по коридору.

Первая дверь открыта, за ней видна тощая барышня в блузке и юбочке. Барышня оглядывается на Евино «Извините» - и машет рукой, проходите, мол, дальше.

Дальше еще одна открытая дверь. В проеме видна комната. Стены закрыты книжными стеллажами, у окна стол, на столе компьютер, коньяк, бардак и окурки. Рядом кресло, возле него стоит хозяин квартиры. Хозяин успел накинуть шерстяную рубашку желтого цвета. «Ему идет - мельком думает Ева - только азиатам такие вещи и идут». Ева останавливается на пороге комнаты, прикрываясь пакетом, как большим фиговым листом.

- Да идите уже! - бросает ей писатель.

Оказывается, что он не огромный, а среднего роста. На голове воронье гнездо, ноги немного кривоваты, но зато никакого брюха. Писатель показывает Еве на кресло. Ева садится.

- Надо же. Разулась. А эти никто не разувается.

Ева прячет под стул ноги в колготках.

- Ну и что там у вас? - спрашивает он.

- Не знаю - честно отвечает Ева.

- Поди, стихи принесли - догадливо говорит он.

- Не знаю. Наверно, стихи.

- Вот ходите, ходите. Почитайте, да почитайте. Делать мне больше нечего - каракульки ваши читать. Давайте пакет! Старуха прислала?!

- Да.

- А что, трудно было сказать: «Марианна Федоровна, я очень занята, муж дома злой, дети плачут!» - что, не могла сказать, да?

- У меня мужа нет - говорит Ева.

- Любовника заведи - советует ей знаменитый писатель Родион Звездин, садится на стул напротив, после чего все-таки забирает пакет и, не глядя, швыряет его под стол, для верности задвинув ногой поглубже.

- Ну, так, что читать будете? Свое, поди?

- Я вообще ничего не собираюсь вам читать! - отвечает Ева.

Чувство постоянного стыда, которое душит ее каждую минуту и наяву, и во сне, все последние пару лет, необъяснимо тает. Ей немножко смешно и очень-очень неловко. Но это нормальная неловкость, адекватная ситуации.

«Почему он на меня наезжает?! - думает Ева. - Я ему что? Студентка?!»

- А чего пришла?

- Пакет передать.

- А что в пакете? Стихи?

Опять все сначала.

- Стихи.

- А чьи стихи?

- Ну, не мои точно. Я стихов не пишу - говорит Ева.

Родион Звездин пару секунд что-то соображает и снова истошно орет:

- Оксанааа!!!

В комнате возникает Оксана.

- Да, Родион Ильдарович?

- Что тебе «да?!» Кофе нам! Быстро!!! Не чешись!

Оксана кивает и отступает назад.

- Дверь закрой!!! - орет Родион Ильдарович.

Дверь нежно всасывается в косяк.

- Вот пример - машет в ее сторону Родион Звездин. - Подсылают. Подсылают всяких баб. А потом в квартире серебряных ложек не доищешься. Что это за юбка, я тебя спрашиваю?!

Ева тревожно натягивает свою шелковую юбку на коленки.

- Да не твоя! Там что за юбка?! Чего они ее ко мне навязали? Значит, стихов не пишешь?

- Не пишу - кивает Ева.

- А почему тебя Марианна послала? Стихи, поди, хахаля?

- Хахаля у меня тоже нет - улыбается Ева.

- Да не может быть. Если ты сюда принесла стихи, значит, кого-то двигаешь. За кого стараешься? Кто - любовник, подруга, родня?

- Да нет, я вообще пойду.

- Сиди. Ты думаешь, Родион злой, съест? Родион добрый. Родион поможет. Только ты сама-то знаешь, куда ты лезешь?

Оксана приносит кофе.

Писатель плещет коньяк себе и Еве в кофе, бормочет: могла бы и конфет положить, жмотина. Делает глоток и надолго задумывается.

Ева пытается пить из чашки, но кофе обжигает губы и язык. Приходится просто сидеть и молча наблюдать.

- Можно, я чистого? - вдруг спрашивает писатель и оглядывается на дверь. Ты будешь? Коньяк хороший, армянский.

- Давайте - отвечает Ева.

Покопавшись на полках среди сувениров и книг, писатель достает два не очень свежих коньячных бокала.

Коньяк хотя бы точно не горячий - думает Ева.

- Старуха постоянно подсылает мне - брезгливо говорит Родион Ильдарович. - А вот это видела? Поди, ни разу ты такого не видела?

Еве на колени опускается плотный блестящий альманах. На цветной обложке написано:

«Черное-Белое»

Ева вспоминает, что Василиса как-то показывала ей такой же. Она все хотела там публиковаться, но потом сказала, что обстоятельства помешали. Теперь понятно, какие.

Обстоятельства в лице знаменитого писателя теплеют взглядом и душой. Коньяк вкусный. За окном темно.

- Ну, почему - видела.

- А если видела - не читала - уверено говорит Родион Ильдарович. - Ты курица. Куда тебе, хухн-фрау.

- Сами вы татаро-монгольское иго! - смело отбрехивается Ева. - Все я читала. Извините, в блокнотик переписать забыла.

- Читала, говоришь. И как?

- Круто.

- А ведь это я делаю!

- Да я как бы знаю.

- Воот! И печатаю там писателей и поэтов. Мальчишек и девчонок. Которых больше никто не возьмет, потому, что вокруг зависть и ложки серебряные пропадают. А чтобы «Черное-Белое» не угробили, приходится всяких старух ублажать. Печатать ее митрофанушек. Загадили весь журнал. Я думал, она тебя подослала. А ты стихов не пишешь?

- Я только читаю, и то не всякие.

- А меня читала?

- Читала, но только поэзию.

- И как?

- Хорошо. Бальмонт лучше. Есенин хуже.

- Ооооо! Критик! - смеется мужчина. - Молодец!

Ева тянется к остывшему кофе. Его не хочется. Но не пропадать же. Звездин забирает у нее чашку.

- Не пей эту дрянь. Хочешь еще коньяку - так и скажи.

- А курить можно?

Курить можно, это очевидно, но все-таки спросить полагается.

- Да хоть спать тут ложись - отвечает Звездин. - Я к Оксанке пойду, пусть заикой станет от радости. - Он задумывается. - Может, тогда она хоть конфеты перестанет воровать.

- Ты посиди - просит уже нормальным голосом Звездин - Если что, отошлю на машине. Оксана отвезет.

Еве и правда не хочется вставать и идти на мороз.

- А часто к вам Марианна… подсылает?

- По плану - отвечает Звездин. - Ее тоже можно понять. Бабка старая, на пенсию не разжиться. Она же лауреатка. Вот, использует связи, возможности всякие. Ей за ваш кружок зарплату платят от городской администрации. Если ее курятник перестанет на партийные заседания ходить, кто ей будет часы оплачивать? А курятник к ней ходит, потому, что она может устроить публикации. А крайний - Звездин. Вот тебе и стихи.

В полночь Ева выходит из машины у своего подъезда. Длинная Оксана довезла Еву до дому. Оксана объясняет, что Родиону сладкого нельзя. Что Родион рассеянный, а серебро сильно накаляется. Он жжет губы о серебряные ложки и потом долго не может успокоиться. Поэтому Оксана ложки спрятала и не говорит, куда. С ним договориться сложно, но можно. Ева с заднего сидения слушает эти подробности и угукает в ответ. Потом выходит. Оксана говорит ей в окно машины: пока! Увидимся еще.

Откуда-то в ночи появляется Василиса.

- А я в магазин сбегала, чай кончился. Здравствуйте! - Василиса чуть ли не голову сует в салон, рассматривая - кто там за рулем.

Евина собеседница, мимолетно кивнув, заводит мотор, и, бросив: «Пока-пока!» уезжает.

- Это что, Оксана была? - спрашивает Василиса.

- Ага. Откуда ты ее знаешь?

- Все ее знают. Ты сидела у Звездина?

Ева поднимается по лестнице в свою квартиру, а следом за ней спешит Василиса:

- Ну, так что вы делали? Что говорили?

- Коньяк хлестали.

- За что я тебя иногда ненавижу, Евка, это за то, что тебе все достается нахаляву. Звездин пил с ней коньяк. Офигеть.

Ева идет спиной и не видит ее лица.

- Евка! Если еще к нему поедешь, возьми мои стихи!

«Надо сказать «нет» - думает Ева тревожно, но уже знает, что ответит. Потом можно сказать, что он стихи взял. А потом, как получится.

- Ладно.

Отпирает двери квартиры.

Василиса мягчает, и снова прощает Еву.

Глава 11 Хиросима

Под вечер Ева выходит из своей берлоги за чаем. Василиса моет Марку в ванной, раздается смех, течет вода. В кружку течет вода, кипяток из чайника. С трудом Ева отвоевала свое право на пакетики с заваркой. Василиса категорически против пакетиков. У нее свои отношения с чаем - она с радостью несет их в мир. А Ева несет в комнату свой чай.

В это время из ванны появляется Василиса с мокрой Маркой в полотенце. Хорошенькая лохматая Марка прижалась к Василисе, обвив ее розовыми ручками, нежные пятки трогательно выглядывают из махрового кокона, а у Василисы блаженное лицо.

Василиса несет Марку на диван.

Ева почему-то не идет в комнату. Ставит кружку на подоконник и смотрит.

- Ну, принцесса, давай стричь ноготки! - говорит Василиса.

- Не хочу! - отвечает Марка и прячет ручки под полотенце.

- Надо! - строго говорит Василиса. - Принцессы должны следить за собой. Вот я сейчас принесу ножнички, и мы вместе подстрижем твои ноготочки.

Ева обычно делает проще: зажимает Марку покрепче, и, приговаривая: «Надо, детка!» - совершает насилие. Марка всегда громко вопит и трусит. Сейчас Ева понимает, что она опять раз за разом совершала преступление над дочерью, а надо так, как Василиса.

Василиса с ножницами присаживается на край и журчит сладким ручейком: ну вот, малышка, давай-ка ручки, я больно не сделаю, это мама больно делает, а я аккуратно, это ты маму боишься, а меня ты не бойся, давай-ка, малышка, ручку.

Мама больно делает - в ужасе думает Ева и холодеет от того, что все знают правду. Ева не должна была рожать вообще, она урод, и ребенка сделает уродом. Надо это как-то пережить. Но каково! Сколько не скрывала правду, а все равно видно.

Но в то же время она чувствует, что приговор почему-то несправедлив, если его выносит Василиса… здесь какой-то обман… или нет?

- Давай, ты зови меня мамой, ладно? - слышит Ева и срывается с места.

Она подскакивает к Василисе и рвет ножницы у нее из рук. Ева кричит:

- А ну, отойди от моего ребенка!!!

Ножницы пролетают над детским крошечным ухом, Василиса выпускает их из рук. Испуганная Марка откатывается в сторону и горько плачет, глядя на Еву. Василиса встает и проникновенно говорит:

- Ты что сделала, а? Ты же ее чуть не порезала.

Ева часто дышит. Ева думает о себе: дура, заткнись и иди в комнату.

Василиса говорит:

- Так. Быстро иди в комнату. Я Марку успокою.

Марка плачет.

И так проходит точка невозврата.

Ева кричит на Василису. Кричит и кричит, истошный визгливый крик переходит в истерический хриплый рев. Ева ужасна. Она топает ногой, машет руками, несет что-то сумбурное, где «Я не виновата!» перемежается с «Прекрати надо мной издеваться!» Василиса прижала к себе синюю от плача Марку и просто ждет, когда бомбежка окончится. Но конца и края не видно, и тогда Василиса встает и с размаху дает Еве пощечину.

Но не попадает, потому, что Ева перехватывает ее руку и с силой швыряет Василису на пол:

- Ты еще руки будешь распускать!

После этого Ева успокаивается. Ей не хватает воздуха для продолжения концерта. В ушах шумит кровь.

Василиса нежно обнимает Марку и уносит в комнату Евы, приговаривая:

- Не плачь, маленький. Мама просто больная. Сейчас ей будет лучше, мама просто устала, много работает, а мы пойдем спать, вот сейчас пустырничку тебе дадим и пойдем.

Ева без сил садится на диван. В ней пусто.

«По крайней мере, я старалась быть адекватной» - думает она.

Когда Марка стихает, и Василиса стихает, спев восьмую колыбельную песню, Ева все еще сидит на диване и ждет своей участи.

Вот Василиса выходит и подходит к Еве, встает над ней и смотрит. Еве страшно и стыдно.

- Ну, что дорогая, поговорим? - говорит Василиса.

«Какой ужас» - думает Ева.

Как было бы хорошо, если бы Василиса сейчас онемела и так, молча, собрала бы свои манатки и ушла навсегда. Будет стыдно, но не так страшно.

Но Василиса слышит в ответ Евино:

- Хорошо. Поговорим.

Почти мирно они устраиваются на кухне под форточкой, почти спокойно достают сигареты. Почти не дыша, Ева ждет, когда Василиса начнет первой.

- Ну, так что? - говорит Василиса. - Я так поняла, что я тебе мешаю? Ну, а тебе кто мешал сказать мне об этом честно, в глаза? Почему ты ведешь себя так, как будто тебя все устраивает?

- Потому, что я тебя боюсь - честно говорит Ева.

- Что?! Меня? Я твоя лучшая подруга! Ты просто хочешь быть хорошей, и поэтому все время врёшь. А когда врут много, все равно правда выплывает, ну вот, пожалуйста, говнецо из тебя и полезло! И я даже знаю, чем я тебе мешаю. Но я хочу это услышать от тебя. Будь честной хоть раз.

Ева смотрит на Василисину руку, пухлую маленькую лапку, которая только что чуть не оставила Еве красное пятно на физиономии, а теперь пошлепывает по клеенке стола, как будто метроном. В самом деле, чего я ее боюсь, думает Ева. Правду? Так я уже не раз говорила правду, просто вежливо.

Она говорит:

- Меня бесит, что ты устроила в моем доме свои порядки и постоянно попрекаешь меня халявой. Это вообще мой дом, и я не понимаю, что ты тут делаешь. Меня раздражает, что ты все решаешь: что мы будем есть, куда отвести Марку, что купить ей или Денису, или мне, а деньги, между прочим, мои и Дениса. Меня блин бесит, что после одиннадцати ты изволишь ложиться в кровать, и я не могу ходить по квартире, потому, что ты блин спишь. Еще меня раздражает, что ты все равно прешься ко мне в комнату среди ночи и тащишь меня на кухню выносить мне мозг вашими с Дениской проблемами, и у меня горит работа. Меня выводит из себя твоя привычка орать по утрам песни, ты что, солистка народного хора, или ты думаешь, Денису это нравится? Меня бесит твоя показуха, твои попытки обвинить меня в том, что я мешаю твоим отношениям с Дениской, а еще меня особенно выбесило, что ты все-таки заставила меня отвезти свои ублюдочные вирши Звездину, и мне пришлось выслушивать его ядовитые подколы. У меня всё.

Ева заправляет волосы за уши, выдыхает.

- Ну, ясненько - отвечает Василиса. - Резюмируем: тебя бесит, что я показываю тебе, как правильно жить, потому, что ты даже не стараешься пошевелить своей жопой и хоть что-нибудь сделать полезного, а думаешь только о себе.

- Ты просто ревнуешь меня к Денису! - восклицает Ева. - Ты думаешь, он тут из-за меня!

- Ха! - Василиса хлопает ладонью так, что стол подпрыгивает. - Я так и знала, что ты все сведешь к мужчине! Такие, как ты все пытаются объяснить войной за пенис! Конечно, так проще - думать не надо! Да плевала я на Дениса!

- Да ну?

- Кстати, про ублюдочные стишки. У меня было целых три выставки картин, мои картины продаются, а ублюдочные стишки… ты и такие бросила писать. Потому, что ты бездарный технарь. А тебе завидно - ты тоже хочешь, как мы, творческим человеком быть. Мне жалко твоих родителей! Если бы у меня был папа художник, а мама писательница, я бы уже в Москве жила! А ты все просрала, но зависть-то никуда не денешь. Твоя мама говорила мне один раз, как ей обидно, что ты у них не удалась. Ты дочка двух гениев и ты при этом просто ленивый выродок, Евка, и это правда. Вот ты пишешь рерайты чужих текстов, ну хоть маленько, хоть чуть-чуть - но тоже вроде и творчество!

Ева думает: что ж ты так орешь, Марка же спит.

Пепел в пепельнице кружится серыми галактиками – интересный получается эффект, если смотреть в пепельницу через мокрые глаза.

- Не кричи, Марка еле успокоилась.

- А, вот ты и о дочке вспомнила. Давай поговорим о твоей дочке. И не надо мне приписывать Дениса, у меня таких Денисов, если я захочу, десяток будет!

- Да-да, то-то и видно.

- Я просто не хочу размениваться на пустые отношения. Мужчины ничего не значат, самое главное дети - ну и как у тебя с этим? Ты знаешь, какой у твоей дочки любимый цвет?

Ева открывает рот и осекается. Она не знает.

- Так вот - ее любимый цвет голубой. А знаешь, какая у нее мечта? Она мечтает, чтобы ей купили карету голубую, лошадку голубую и голубой бант. Бант я ей купила, если ты вообще заметила.

Бант Ева видела.

У Василисы такие злые глаза, она говорит и сама себе кивает, и все время хлопает рукой по столу. А второй рукой она машет перед носом у Евы, блестя гранатовым кольцом.

- А какого черта, если я такая плохая, ты тут болтаешься? - спрашивает Ева.

- Как это? Тебя спасаю. То есть, уже и не тебя. Про тебя я за эти месяцы все увидела. Ты катишься в яму, ну и катись, но ребенка-то за что! И сижу я здесь не из-за Дениса, а из-за твоей дочки. Ты помнишь, как Валерка тебя бросил? Как ты телефон соплями заливала: «Васенька, приезжай, я повешусь без него!!!» Ты хоть помнишь, как я к тебе ночью прибежала с того берега, потому что на такси у меня не было, а ты вешаться собиралась?! Как я увидела этого волчонка в рваном грязном платьишке, эту бедную испуганную девочку, которую ты сухим кормом кормила! Тебе даже готовить ей было лень! Ты сидела пьяная в кашу и рыдала, как крокодил, а она сама по себе ползала! Ты вспомни, она у тебя не спала в четыре утра, в четыре!!! Это нормально, по-твоему?! И тут я пришла и она залезла ко мне на коленки, потому, что мама ее не любит!

Ева привычно уже начинает себя казнить прямо тут, за столом, но в этот момент улавливает какие-то странные несоответствия Василисиных воспоминаний. Что она несет? Какое рваное платьишко? Когда Еву бросил муж, у Марки были брючки и комбинезоны, потому, что Василиса же и убедила Еву, что дети должны голопопить.

Васька бомбила Еву ссылками на малышовые интернет-ресурсы и фотками голозадого сына. Мишка-то нормально пережил бесштанную жизнь. А у Марки случилось воспаление мочевого пузыря… и ее лечили…

А потом Ева на всякий случай кутала Марку снизу еще года два. До сих пор в приоритете теплые штаны.

И ведь я это помню - удивляется Ева. - У моей дочки был цистит. Я ее вылечила, а врачи смотрели на меня, как на полоумную. Кто дал вам такой странный совет – «голопопить»? Что это за слово такое? Гоните таких советчиков поганой тряпкой. И Валерка сказал, что я не мать, а гадина.

Я покупала ей самые дорогие соки, каши, пюрешки покупала… ну да, я почти не готовила, я же не все время сидела и ныла, я работала в ту осень, как больная. Чтобы у Марки были лучшие… Лучший сухой корм?

А когда мне было готовить? А что я вообще могла приготовить, кроме стрихнина?

Надо ей сказать… стоп. Не надо. Меня все равно не станут слушать.

Конечно, она лезла ко всем на коленки; в годик Марка была очень контактная. Это потом она ушла в себя. Да, в этом точно я, в этом виновата, да, только я.

Но что-то не сходится.

- То есть, ты решила опекать мою Марку? - уточняет Ева.

Сейчас происходит что-то очень важное, и это никак не касается дуры Василисы. Нужно поймать мысль!

- Да.

- Не из-за Дениса?

- Не переводи все на Дениса. Во сколько ты встаешь?

- В два.

- А во сколько встает твоя дочь?

- Не знаю.

Ева смотрит в стол.

- Так вот, встает она в девять. И пока я не пришла, она не знала, что по утрам нужно умываться.

- Она не любит умываться, я пробовала.

- Ты не пробовала, ты отмахнулась от нее после первой неудачи.

«После третьей» - думает Ева.

- Так вот, Евка - говорит Василиса и слегка наклоняется к Еве - Если ты не возьмешься за ум, я заберу у тебя дочь.

Ева вскидывает глаза и ошалело смотрит на Василису. Василиса смотрит на Еву. Кто кого переглядит.

- Если ты попытаешься это сделать, моя мама выдернет тебе ноги - резко говорит Ева.

Дурдом, кого она заберет и куда она заберет? Что за бред несет эта женщина?

Василиса моргает и даже немного теряется. Думает. Говорит:

- Хо-ро-шо. Тогда мы сделаем по-другому. Если ты не возьмешься за ум, я приду к твоей маме и поговорю с ней. А так даже лучше!

Тут Еве становится действительно страшно. Ведь эта может.

Мама почему-то всегда принимает Василису всерьез. Это странно, мама терпеть не может молодых женщин, но вот Василиса - эта всегда была любимица. Сколько раз они с мамочкой мыли Еве кости. Если Василиса со всем этим дерьмом пойдет к маме, Марку просто заберут к маме, всё, просто заберут. Кто будет слушать Еву?

- Василис, не надо! - просит Ева. - Ты что, хочешь Марке такого детства, как у меня?

- Конечно - кивает Василиса и снова хлопает ладонь по столу. - А у тебя было плохое детство? Тебе все покупали, водили в кружки, развивали! Вот так и будет жить Марка, а я буду ее навещать и покупать ей подарки! И мы с Мышом будем возить ее к нам в гости!

- Но я же тебе рассказывала… - растеряно говорит Ева – Ты же знаешь, как мама пила. Как мне было плохо в детстве. Как я хотела в седьмом классе из окна прыгнуть.

- Но не прыгнула же? - холодно отвечает Василиса. - У тебя не было тети Василисы, а у Марки будет, и тогда все пишется: твоя мама обеспечит ей материальное развитие, а я духовное. Кстати, не греши на мать. Она давно завязала пить. Ты ей так и будешь вспоминать прошлое? Конечно, так удобнее, когда ты бедное дитя алкоголика и жертва. Тебе за тридцать, вырасти не пора?!

- А я?..

- А ты или проваливайся дальше, или думай, как жить. Помнишь, ты мне рассказывала, как ты называла маму в детстве? Как ты ее называла?

- «Злая королева».

- Так вот. Твоя дочка называет тебя «Баба Яга».

- Это ты ее подучила! - говорит Ева и тоже громко хлопает по столу. Может быть, глаза у Василисы моргают от неожиданности, а может, Ева угадала.

- Никого я не подучивала! - кричит Василиса - Я пытаюсь спасти твоего ребенка! Ты понимаешь, кого ты растишь?! Ты хочешь, чтобы она осталась с тобой, а потом прыгнула из окна или вены вскрыла? Ты же растишь суицидную шлюху!

Ева не знает, что возразить. Что, неужели вот прямо так? И все равно что-то неправильно. Что-то не сходится.

Ага.

- Почему ты бросила сына на родителей? - говорит Ева.

Василиса возмущенно открывает рот и выпучивает глаза.

- Нет, ты скажи - говорит Ева - почему ты тут караулишь Дениса, а сама, такая вся правильная, бросила Мишку на мать и садик? Что ты тут делаешь, а?

- Ну, молодец, натянула сову на глобус - говорит Василиса - Да, мой Мишка меня из-за тебя уже потерял. И вот еще что. Я с утра хотела тебе это сказать, но не знала, как бы сделать, чтобы ты не расстроилась. Я ведь не только езжу к сыну, я еще и звоню Мишке каждый вечер. Разговариваю с ним по часу. И вот вчера вечером он сказал: мама. Мне приснился сон, как будто я волшебник, и у меня есть синий колпак со звездами, синяя мантия со звездами и волшебный посох. А ты волшебная фея. И вот я этим посохом как махнул - и ты дома. А я обещала сыну, что сегодня вечером фея к нему прилетит и останется с ним навсегда. Я свое обещание сдержу. Просто мне хотелось уложить Марку, а то она заплачет, что я ухожу. Но получилось еще лучше, ты уж точно теперь не обидишься. Конечно, ты понимаешь, что после того, как ты меня оскорбила, я просто не могу здесь оставаться?

- Пошла отсюда вон, мерзкая жаба - мрачно говорит Ева.

Василиса мученически вздыхает и выходит из кухни. Ева остается и курит, ожидая, когда соберутся вещи.

Через пятнадцать минут в двери поворачивается ключ и приходит Денис. Он ставит на пол сумку с инструментом и начинает раздеваться, стаскивать мокрую от снега куртку.

К нему в прихожую, толкаясь, выбегают две женщины, но Ева пропускает Василису вперед и стоит, смотрит перед собой.

Василиса говорит:

- Денис, не раздевайся пока, нужно поговорить.

Денис застывает с шарфом в руке и тревожно спрашивает:

- Вы что, поругались?

Василиса говорит:

- Послушай меня, пожалуйста. Ты сам знаешь, что все эти месяцы я ждала твоего решения и не пыталась на тебя никак давить.

- Ну… - отвечает Денис.

Ева пытается поймать его взгляд, но Денис смотрит на Василису.

- Сейчас я должна вернуться домой к сыну - говорит Василиса. - Я уйду из этого дома навсегда. Ты можешь выбирать, остаться здесь, или уйти со мной.

- Да что вы не поделили-то?

- Это не важно. Но если ты хочешь остаться здесь и гнить, это твое право. Я тебя не уговариваю. Думай сам, чего ты хочешь.

Они стоят в прихожей. Он прижался плечом к стене и протягивает к Василисе руку - та отстраняется.

- Денис. Я сейчас уйду на кухню. За нашим диваном стоят две сумки, в одной мои вещи, а в другую я на всякий случай собрала твои. Через пять минут я переоденусь и приду сюда. Если ты со мной, сумки будут стоять в прихожей, а ты будешь меня ждать. Если ты не хочешь - уходи в ее комнату и не показывайся мне на глаза. Я возьму свои вещи, вызову такси и уеду. Только потом не смей мне звонить, я презираю халявщиков и гнильё.

Она уходит на кухню.

- Как-то так - говорит Ева.

Денис жалостливо смотрит ей в глаза, трогает за макушку, хочет что-то сказать, потом машет рукой и, не разуваясь, идет в комнату. Он вытаскивает из-за дивана обе сумки, набитые битком и ставит их в прихожей. Ищет что-то глазами и говорит:

- Ева, ты вернешь мою сумку с инструментами?

Ева пожимает плечами и приволакивает сумку обратно.

Из кухни выходит Василиса. Смотрит на получившуюся композицию: три сумки и перепуганный человек.

Ева уходит в кухню, и только слышит, как закрылась дверь.

Так, почти час, она сидит и ждет, когда на нее нападет привычный ужас четырех стен. Сейчас стены сомкнутся и переварят ее, как росянка бабочку. Она покорно ждет.

Долго ждет. И тут звонит домашний телефон.

Ева отгоняет морок и бежит к трубке, а там писатель Звездин коньячным голосом говорит ей:

- Ну, здарова.

- Ух, ты! - удивляется Ева. - Это вы? А где вы взяли мой номер?

- Так ты Иркина дочка! - рокочет великий писатель - Это же Иркин домашний номер. Я просто узнал случайно, что ты дочка Ирочки, а мы с ней вместе работали в «Молодых сердцах», ну, была такая местная газета, молодежная. Давно.

Надо же - маманя, оказывается, еще и работала - удивляется Ева.

- Я чего звоню-то. Ты же, поди, не спишь допоздна, ничего, что я это?..

- Да как раз вовремя! - выпаливает Ева.

- Я стихи твоей хухн-фрау все-таки послал одному человеку. У него журнал в Москве, там всяких графоманов подсовывают. Вот только что пришло электронное письмо, говорит, что берет на публикацию. Так ты ее разбуди и порадуй.

- А поздно - говорит Ева и ей смешно.

- Ну, поздно - не поздно, а журнал московский, у нее сон моментом пропадет.

- Поздно радуете - говорит Ева ехидно - я ее сегодня выгнала.

- Да ты что?

- Ну, или она ушла.

- А мальчишка твой?

- Да он тоже ушел. У нас тут общий развод и хиросима.

- Во как! Ну, ты сама-то в порядке? Если что, ты говори, не стесняйся.

Ева говорит:

- Нет, у меня все хорошо - и с изумлением понимает, что все и правда как-то гораздо лучше.

- А то я Оксанку пришлю - говорит Звездин. - Посидит с тобой. Могу прислать коньяк.

- Не, я спать уже иду - говорит Ева. - Они мне так надоели, я, наверное, сейчас до подушки не дойду.

- Ну, правильно! - смеется Звездин - Говорят же, плохо - приведи в дом козу. А ты сразу и козу, и козла привела. Не лопни там от счастья! Ну, звони, что ли… а, ты же номер не знаешь. В гости приезжай. Я тебе его у себя дома запишу.

Потом Ева заходит в спальню, там Марка спит поперек кровати, и ее никак нельзя никому отдавать. Ева ложится рядом. Хочет обнять дочь. Прикасается к ней - и отдергивает руку. Ей неловко, ей это неприятно. Ева засыпает рядом и думает: ну почему же во мне нет материнской любви. У всех есть, а у меня нет. Где же ее взять?

Глава 12 Детская глава

Если бы маленькая Марка осознавала себя после рождения, если бы она помнила - она бы рассказала, как все было сначала и потом.

Сначала было холодно, потом тепло, а после было то тепло, то холодно. Было мокро или очень мокро, иногда больно, тогда нужно было делать громкий звук. Было слышно и другие звуки, разные, много-много, а потом стало видно большие предметы, некоторые двигались.

Если бы маленькая Марка помнила, она рассказала бы, как лежала на огромной белой штуке в высоком-высоком зале. Справа и слева возвышались горы, они гудели и назывались мама и папа.

Мама была рядом, и тогда во рту была такая теплая кнопка, очень нужная. Ее надо было сосать, когда хотелось кушать или пить, или дружить с ней. Еще мама была вокруг, на ней можно было спать и греться. Потом только спать и греться, а кушать можно было большую жесткую резинку, еда изменилась, но после нее тоже можно было спать и греться на маме. Мама пахла тем, что можно было кушать и пить.

Потом Марка нашла у себя ручки, ножки, и научилась ими махать. Однажды она нашла язык и замечательно провела время в познании мира, трогая языком щеки. Потом она нашла, что можно отправлять в рот ножку или ручку, это развлекало. Маму уже было хорошо видно. Если бы маленькая Марка умела рассказывать словами, она рассказала бы, что мама - это самое лучшее, что есть. Мама трогала Марку губами, руками и хорошими словами. Марка научилась ползать и ползала за мамиными ножками, теплыми и гладкими, а еще были совсем-совсем огромные ноги, шершавые, темные, это называлось «папа». От него пахло совсем не так, как от мамы, и весь папа был другой, жесткий, колючий. То, что называлось «папа», поднимало Марку высоко-высоко, но ненадолго. Маленькая Марка чувствовала, что папа горячий и любит Марку. Кушать давали и мама, и папа, но чаще мама. Папа часто был сердитый, но по сути, безобидный. В общем, папу стоило исследовать позже, а позже он куда-то делся. Марка даже не заметила этого. Она тогда уже ходила ножками и все время все смотрела, думала, слушала, трогала и размазывала, чтобы было красиво.

Если бы маленькая Оля помнила, она бы рассказала, как все было сначала и потом.

Сначала все каждый день играли с Олей в игрушки и кормили ее с ложечки, и папа, и мама. Мама была веселая и красивая, иногда она пахла сладким запахом, а иногда противным; этот запах Оле не нравился. Если от мамы исходил этот запах, то мама становилась не такой красивой, как всегда. Она больше не ходила с Олей умываться, много спала и ругалась на папу и на Олю.

Был белый свет - тогда Оля играла, ела, ходила на улицу, сидела на горшке и смотрела телевизор. И черный свет - тогда Оля лежала в темной комнате и прятала голову под одеяло, а потом засыпала. Черный свет состоял из одеяла, звуков и немного, недолго – из кошки.

Потом исчезла кошка. И папа стал надолго исчезать из белого и черного света Оли, а ей так хотелось, чтобы он был всегда на белом и на черном свете. Иногда, когда был черный свет, Оля слышала папин голос из маминой и папиной комнаты, но ходить туда было нельзя. Оля не понимала, что они там говорят с мамой, она не поняла слов папы: «Не ной, Ирка, никто с тобой не разводится», только после этих слов мама стала злая, а папа почти не был.

Но когда он был, мама опять была добрая и красивая, сладко пахла, весело ходила. Папа носил Олю на ручках, гулял с ней по улице, давал все, что она хотела съесть или взять домой из магазина.

Если бы маленькая Марка помнила и могла бы рассказать, она бы рассказала, как мама вдруг перестала трогать ее губами, руками и хорошими словами. Потом мама стала забывать, что Марку нужно класть в постельку и петь ей песенку, и тогда Марка научилась сама приползать к маме под бок и накрываться большим одеялом. Маркина кроватка стояла заправленная и спала.

Мама много сидела за светящимся окошком под называнием компьютер. Она била пальцами по кнопкам, как заяц-барабанщик. А еще она плакала, иногда очень страшным голосом. Потом перестала плакать, но стала забывать, что Марку надо кормить. Марка научилась находить в холодильнике то, что можно съесть, научилась просить маму: «Дай!» - так она получала то, что нельзя достать. Если повторять долго, мама отвернется от компьютера и услышит.

Если бы маленькую Олю спросили, она бы рассказала, что папа всегда, когда был на белом свете, ходил по дому в одежде, похожей на шкаф, или в одежде, похожей на коврик, а халатов больше не носил. А мама сначала, наоборот, долго ходила в халате, это был один халат, и маленькая Оля выучила его узор так, что все принцессы, которых она рисовала, носили платья с этим узором. А потом мама стала очень красивая, стройная, перестала носить халат и одевалась лучше любой принцессы!

Мама всегда ждала папу. Папа был на пленерах, на даче, в командировке, в дальней поездке, папа летел в самолете, плыл на корабле, папа ехал на машине и тутукал в поезде. А мама звала гостей в красивых нарядах. Тогда играла музыка, от всех странно пахло (вообще-то Оля привыкла к этому запаху, и он уже не был странным, иногда только страшным, потому, что если пахнет этим, то гости могли громко кричать всю ночь и были злые).

А вот когда папа был дома, гости тоже пили то, отчего пахнет, но даже если они кричали, пели и танцевали, это было весело. Оля и ее папа с мамой тоже ходили в гости, ходили к бабушке и дедушке. Бабушка была ничего, дарила подарки. Бабушка улыбалась Оле и говорила приятные слова, но тепла и радости по-настоящему от нее не было. Дедушкой назывался человек-гора, чье лицо Оля увидела, только когда стала постарше, и то – на фотографии. Ей удавалось рассмотреть четко лишь его колени в шерстяных брюках. Взбираться на эти колени Оле бы и в голову не пришло. От дедушки пахло неприятностями.

Если бы маленькая Марка могла вам рассказать про маму, она рассказала бы, что мама самая лучшая мама в мире. А всё, что было не так, было просто потому, что мама забыла. Эту истину - «мама забыла» - Марка открыла для себя и жизнь сразу наладилась. Если мама забыла, нужно было просто сказать ей, и она сразу делала.

Марка для этого научилась говорить слова.

Она поняла, что трогать руками, губами, ласковыми словами мама просто забывает. А, да, еще боится! Хотелось на ручки или чтобы погладили, но что поделать, если мама боится и забыла. Иногда мама все-таки брала Марку на ручки, но это было как-то по-другому, как будто они убегают от кого-то страшного и мама должна унести Марку за далекие горы, высокие леса, за быстрые реки.

Марке было жалко маму. Она не знала, как сказать маме, что бояться не надо, потому, что мама хорошая, и никто за ней и за Маркой не гонится.

Один раз был Новый год, приходила тетя Василиса с Мишкой и еще две тети. Марка первый раз видела ёлку, а лучше ёлки была мама - Баба Яга. Специально оделась, разрисовала лицо и пугала очень смешно Мишку и Марку, а потом Мишка читал стихи, и мама давала ему конфеты, а Марка ни одного стиха не знала и говорила еще почти никак. Зато все понимала. Ей просто так конфеты дали.

Если бы маленькая Оля понимала смысл своих действий, она бы рассказала, как научилась вызывать папу.

Нужно было сделать что-нибудь плохое. Растащить по квартире зубную пасту. Грохнуть мамин хрусталь. Этого добра был полный дом, надолго хватило! Можно было сгрызть изоляцию на шнуре от телевизора, порезать ножницами бумажные денежки. Эх, что начиналось! Всегда, когда Оля вершила свой детский обряд вызова папы, ей было не по себе, ведь точно будут ругать, уж это она знала! А то и шлепать. Не больно, но обидно, потому что нельзя вывернуться из рук – мама сильнее. Но у Оли тоже была своя детская сила и хитрости! Она начинала громко, напоказ, плакать сразу, как только убивала очередную семейную ценность. Потом стояла в углу и оттуда звонко вопила, а мама звонила по телефону, и вопила уже туда:

- Я не справляюсь с этим ребенком! Я не знаю, что с ней делать, приезжай и повлияй! А кто?! Омерзительная девчонка, она меня ненавидит, ненавидит!

- Ты очень плохая девочка - говорила мама Оле в угол.

Оля не возражала - ну очевидно же, что плохая. Ужасная. Но что ж делать. Ручки плохие, сами тянутся к запретному.

Потому, что когда папа появлялся воспитывать нахулиганившую Олю, он, конечно, ругал ее, но все равно понарошку. Зато он привозил подарки Оле и даже маме! Мама радовалась и шла вечером с папой в их комнату. Жизнь налаживалась сразу на несколько дней вперед, а папа, он часто после таких обрядов вызова оставался даже пожить. Ведь они с мамой не развелись, а просто папа очень занят.

Маленькая Марка, если бы ее спросили, сказала бы, что не любит тетю Василису. Она слишком много кричит и заставляет есть то, что Марка терпеть не может. Одна от нее польза - можно обнимать, трогать губами, слушать хорошие слова. Не мама, конечно, но что поделать, если мама забывает, а тетя Василиса, наоборот, помнит. Марка рассказала тете Василисе секрет, что мама - Баба Яга, а что мама Спящая Красавица, не стала рассказывать.

Дениса Марка любила, потому, что он был, как Марка, только большой. Жалко, что он был не принц!

Марка видела мультик про Спящую Красавицу и все поняла про маму. Маму заколдовала злая колдунья, вот мама и спит так долго, а когда не спит, все равно ничего не помнит. Когда мама засыпала днем, Марка вставала рядом и играла в стражу. Она могла долго стоять и играть в стражу, потому, что надо было дождаться принца. Принц приедет издалека и разбудит маму, а пока Марка охраняла ее от злых ведьм и колдунов.

Ох, если бы маленькая Оля помнила, а она уже помнила, да никому не расскажет, как папин друг дядя Саша Литвинцев привез в семью Чижовых дивную громадную куклу, беленькую и кудрявую, как сама Оля. С голубыми глазами, точно, как Олины. В платьишке, как у Красной Шапочки из кино. Кукла умела ходить, если водить ее за ручку! Между ног у куклы, под трусиками, была белая пластмассовая штучка. Если куклу поставить и водить, или даже просто шевелить кукольными ногами, штучка очень смешно вертелась влево-вправо! Это было самое потрясающее в кукле. Но Оля откуда-то знала, что как раз этим открытием с мамой и папой делиться не стоит.

На куклу позвали гостей. Говорили: «Из Германии, из Германии» и хвалили. Потом все стали спорить, как куклу назвать. Сказали, раз кукла немецкая, то будет Ева, а один дяденька сказал «Браун!» и громко захохотал, но никто его не поддержал.

Она бы вам рассказала, маленькая Оля, как долго, одинаково и долго, на все ее попытки общаться мама отвечала одно и то же:

- Иди и поиграй сама! Вон, какую шикарную куколку тебе дядя Саша Литвинцев привез, иди и играй с ней!

Тогда Оля брала куколку Еву за ручку и ходила с ней по квартире туда-сюда, туда-сюда.

Она любила маму и старалась ей не мешать.

Теперь снится взрослой Еве сон.

Она на даче, или в какой-то деревне, не понять. Длинный стол, уставленный едой и выпивкой, и много-много незнакомых людей, и Ева с ними. Все смеются, а над чем смеются?.. А вот же, перед столом стоит маленькая девочка и что-то рассказывает. Что рассказывает девочка и почему Ева тоже смеется?

Девочка рассказывает в лицах какой-то не то спектакль, не то кино: как мужчине в кафе-столовой (почему-то это важно, именно в кафе-столовой!) не подают бифштекс. Ева во сне узнает каждое слово, только не помнит, откуда она сама-то знает этот сюжет?

Девочка все говорит и говорит, а взрослые люди за столом ржут пьяным смехом, но вот Ева, Ева уже не смеется, она понимает, что веселенькая девочка - это на самом деле какая-то страшная история, но вот какая?

- Это английское слово! - вещает девочка. - Произносится оно так: бииисстееекс… Простите, а вы что закончили? - Я окончила институт иностранных языков!

- Иии!!! - визжит какая-то жирная, красная тетка и машет руками. - В кафе-столовой работают!!!

Ева испытывает ужас от девочки и ее болтовни. Она хочет встать и увести ребенка из этого двора, с этой гулянки, но выйти невозможно - вокруг чужие бока и зады, жарко, во рту чувствуется прогорклый вкус желчи.

Ева знает про девочку кое-что важное. Поэтому ей и погано. Поэтому ей нужно девочку остановить и увести. Поэтому она должна взять девочку на руки и уговорить: дитя, расскажи, расскажи мне все. Мне можно. Расскажи мне.

Ева знает, что девочка говорит перед взрослыми, потому, что у нее что-то произошло по-настоящему плохое, и дома, а рассказывать про это ей запретили.

… Бабушка говорит: и не вздумай рассказывать никому, что у вас дома случилось!

… Бабушка говорит: и не вздумай рассказывать никому, что у вас дома случилось!

… Бабушка говорит: и не вздумай рассказывать никому, что у вас дома случилось!

… Бабушка говорит: и не вздумай рассказывать!

Девочка хочет рассказывать и рассказывает, у нее есть много историй, стишков, песенок, сказок, и она всем сейчас расскажет про кафе-столовую, споет песню, станцует танец утят - потому, что ей нельзя рассказывать самое главное, но нужно, нужно, нужно хоть что-то рассказывать!

«Что ты делаешь, малыш, не надо!» - говорит Ева, но звук не идет, только все смеются.

«Ты же совсем другое хотела им рассказать» - нельзя, только не вздумай говорить, что у вас…

Нужно это прекратить, почему же они такие тупые, ведь Еве-то все ясно! Тупые обжоры!

Девочка болтает, болтает, болтает, а Ева кричит на нее: заткнись!!! Не вздумай рассказывать!!!

Просыпается.

Райкин…

«Это миниатюра Аркадия Райкина, а я давно уже ее забыла…»

Садится на кровати. Жарко. Во рту горячо.

Ева опять панически боится за Марку. Откуда паника и почему так жарко. Может, у Марки температура? Хотя Марка спокойно дрыхнет. Ева на всякий случай щупает ей лоб - прохладный. Все нормально.

Утром Ева встает. Действительно утром, о чудо! Сразу же понимает, что надо спешить, бежать, порхать по дому. Ева порхает. Маниакальная стадия началась, что ли? - думает она. На всякий случай спрашивает Марку:

- Умываться пойдем?

- Нет! - говорит Марка и хитренько добавляет:

- Тетя Василиса уехала!

- Лично я пойду умываться! - гордо сообщает Ева. - А ты ходи чумазая. - Нужно ей мультик про Мойдодыра показать… Или почитать самой?.. Маниакальная стадия, все ясно…

Звонит мобильник. О, это Женечка. Ева без сомнений отключает телефон. Потом идет и отключает еще и городской.

Я никого не хочу видеть - думает Ева.

Весь день Ева растаскивает по местам все, что переставила Василиса. Ей не хорошо, ей не плохо. Ей одиноко, и это лечит.

Часть 2 Гусеница Глава 1 Ева ломает голову

Из колонок орет Кинчев, песня «Компромисс - не для нас»

Ева говорит перед зеркалом, и машет рукой, сжатой в твердый нопасаранский кулачок.

- Вставать в два часа дня – нехорошо! – говорит Ева.

- Не умываться и не умывать ребенка – нехорошо! – говорит Ева.

- Не одевать себя в новый шмот – нехорошо! Или это я деньги экономлю? – задумывается Ева.

Продолжает:

- Не уметь выстроить режим дня – нехорошо!

- Не уметь накормить себя и ребенка – нехорошо!

- Вести антисоциальный образ жизни – нехорошо!

- Заставлять ребенка на это смотреть – преступно!

Через полчаса Ева сидит за компьютером, уткнувшись носом в монитор. У нее горят щеки. Ева ерзает на стуле. Сейчас она все поймет и решит – и дальше… о, дальше. Дальше все будет хорошо, а сволочь Василиса умоется собственными слезами и умрет от зависти.

Еще через полчаса Ева понимает, что не может вбить в поисковик ни одного запроса. У нее рябит в глазах от ярких страниц и тошнит от примитивных текстов. Что самое противное, Ева на продажу пишет ровно такие же.

Сначала она набрала запрос «Быть хорошей матерью», но быстро устала читать одно и то же. Ведь авторы текстов беззастенчиво таскают идеи друг у друга, наводя красоту легким рерайтом. Зачем мне все эти люди и их советы? – думает Ева.

Потом она набирает запросы «поссорилась с подругой», «наладить режим дня», «бессонница», «переутомление», «дети 4 лет», «бросил муж»…

Ближе к вечеру ее все-таки выносит на что-то, похожее на форумы, где разбирают психологические проблемы. То, что у Евы психологические проблемы, ясно даже и ежу.

Марка встает у нее за спиной, Ева оглядывается и видит, что ребенок жует колбасу. Блин, я опять забыла ее покормить! – сердится Ева.

Смотрит на часы. Черт, покормить ребенка следовало уже два раза – обедом и ужином. Перед Евой два взаимоисключающих варианта: продолжить реализовывать план по спасению собственного мира или покормить ребенка. Если я сейчас попрусь на кухню, я забуду, что и где читала, думает Ева, и к тому же Марка, кажется, уже не голодна. Нужно ли идти и кормить ее?

Проблема вроде бы простая, но, кажется, не имеет решения.

… Утром, когда Ева встала и доказала себе, что Василиса все врёт, решение было очевидным. Все, что происходит с Евой – это временные сбои в системе. Нужно найти информацию о том, что делают в случае, если…

Если уже два, а то и три года очень хочется жить. Но ничего не хочется делать. Почему я ношу вещи, которые мне малы – опять думает Ева. Эта мысль занимает ее весь день, не давая сосредоточиться на важном. Если бы Ева знала, как назвать важное словами, она бы уже прочла все, что нужно. Причем тут эти вещи, это вещи, которые я носила до беременности, почему я не покупаю себе новые, а зачем мне новые, кому это нужно, кто это оценит, к тому же я еще не похудела и не заслужила новые вещи. И потом, столько денег уходит на еду, столько денег, что же со мной не так, причем тут эти чертовы вещи. Вещи тоже считаются?

Что такое «антисоциальный образ жизни»? Кому я мешаю? Я воровка, наркоманка, бандитка? Неужели я мешаю обществу только тем, что хожу в старом пальто?

Автоматически действуя, Ева варит дочери суп, каждые три минуты бегая к компьютеру. Один из сайтов ей знаком – это была ее первая работа в сети, Ева там модерировала. Ева думала, сайт давно заглох – нет, работает. Черт, я помню, сидела на двух сайтах модером. Я удаляла рекламу, а иногда я давала пользователям полезные советы. Что ж такое – ведь я тогда все на свете знала. Одной женщине я написала, что нужно просто взять себя в руки. Что теперь с ней? Зачем, куда я лезла со своими советами? Взять себя в руки. Как же.

Верните, верните мне мое счастье, мой счастливый брак и счастливое неведение, коровью веру в траву, солнце и необходимость обильно доиться. Что со мной произошло за эти… три?

Четыре.

Потому, что все началось после двух полосок теста на беременность. И как-то покатилось, покатилось… и укатилось.

Они пишут Еве, что она должна взять себя в руки. Ева настрочила около десяти постов, описала свое состояние. Стала ждать, когда хоть кто-нибудь догадается ее успокоить. Василиса не может быть права! И везде одно и то же, одни ответы разной степени хамства. Одни пишут, что нужно пойти к психотерапевту. Другие упрекают Еву в липкости – какой еще «липкости», что это за новый термин? Она всего лишь спросила!

Ева видит их, несколько десятков пристроенных баб, ничего не знающих о жизни в тоске. Ева видит несколько десятков Ев четырехлетней давности, Ев наглых, категоричных, и жестоких, и жалостливых. Ев, переполненных добрыми советами и ссылками на очень полезные ресурсы. Глупые хухн-фрау и железные девы все, как одна – они все Ева, которая слишком много умничала, когда все было еще хорошо, и теперь Ева за это наказана.

Накажут и вас – хихикает Ева – вы еще узнаете, как бывает.

Зачем-то кормит Марку супом с ложечки. Марка смотрит на Еву недоуменно и норовит ложку отнять. Я притворяюсь курицей-мамашей, а моя дочка давно умеет есть сама – думает Ева – зачем тогда я притворяюсь?

Почему-то никто не написал Еве, что она хорошая мать. И тогда Ева сама пишет пост о том, какая она хорошая мать. Ее ребенок здоров, развит, начинает узнавать буквы. У Евы есть заработок и независимость. Папа нам совершенно не нужен! И помощь нам не нужна! И вообще, я просто не лезу в дела моего ребенка. Вон раньше дети росли, как трава, и ничего. В чем меня можно обвинить?

Ева укладывает дочку, читает пришедшие комментарии и нервно смеется. Кажется, многоликие Евы решили развязать против нее войну.

Сплошные противоречия, думает Ева. Что мне делать? Идти к психологу, или справляться самой? Где я возьму психолога? В Сети, или поискать настоящего? Или к психиатру идти сдаваться? Из-за бессонницы, и все?! Или я правда притворяюсь, что мне плохо, набиваюсь на жалость, потому, что я паразит, умеющий жить только за счет других людей? Или со мной все в порядке, нужно просто… Оооо… сколько всего нужно. Дайте мне ход, максимум, два. Дайте мне логичное объяснение тому, что со мной происходит, и я горы сверну, стану новой Евой и никогда больше не буду давать вздорных советов.

Катилась, катилась, и докатилась. Куда?

Ева думает, щелкает мышкой, прочитывая километры пустой информации, но вдруг что-то завладевает ее вниманием. Небольшой постик на два абзаца. Незаметный. Без комментариев.

«Не могу купить себе новую одежду. Ношу то, что осталось от добеременной жизни, но все вещи мне малы, я ужасно растолстела. Прибавила два размера, все вещи смотрятся на мне уродски. Чтобы купить себе новую одежду, нужно похудеть, а мне это не удается.

Имею ли я право сменить гардероб на одежду нынешнего размера? Вдруг я такой и останусь после этого шага?»

Вот дурочка – думает Ева. – Что значит «Имею ли я право»? Она что, думает, новые вещи надо заслужить? Ладно – я, мне их просто носить некуда.

И Ева пишет комментарий:

«Это неважно, сколько вы прибавили. Главное, чтобы вам было хорошо. Полюбите себя снова, и, конечно, купите себе новую одежду. Даже если ваши размеры останутся прежними, это все равно не повод ставить на себе крест».

«Завтра же пойду и куплю себе что-нибудь новенькое» - весело думает Ева. – Надо же, у дамочки те же проблемы, что и у меня. И эти жабы жабенские ни одного коммента не написали. А все так просто. Ладно, сейчас она мне ответит, и мы классно поговорим за жизнь».

Ева порхает в сторону кухни и наливает себе чай.

«Может быть, это начало прекрасной дружбы!» - радостно думает она.

Обновляет.

«Полюбите себя? А пошла-ка ты в жопу, оптимистка тупая!»

Светится экран.

Ева давится чаем.

Господи, что ж я такого сказала?

Ева выдыхает и медленно, следя за каждой буквой, набирает вопрос:

«Почему вы отвечаете в таком тоне?»

Через минуту она читает ответ:

«Извините, я сорвалась. Просто у меня кроме этой одежды еще вагон проблем, а я не могу никому объяснить, что случилось. Такие, как вы, уже достали меня нотациями. Мне говорят, нужно просто полюбить себя. Но мне себя любить не за что. Вы не знаете, что это такое. Я задала вопрос, могу ли я купить новую одежду сейчас, или нужно сперва вернуть параметры, а не просила ваших лекций по самооценке. Не пишите мне больше».

… И вот Ева смотрит в монитор и знает: там, за мегабайтами, за лабиринтами единиц и нолей, за рекламными баннерами провайдеров, еще одна Ева, которая не может ничего объяснить.

Сколько же нас, интересно… - думает Ева. – Одно и то же, одно и то же… Черт. Ну, значит, со мной все и правда не так страшно. Раз нас много, и мы ищем решение, значит, решение где-то есть. Значит, это лечится.

Ладно. Будем думать. Завтра будет новый день.

- Ева трубку не берет - растерянно говорит Женечка.

- Не слышит, наверное - отвечает Олег, не отрываясь от игрушки-убивалки.

У Олега сегодня выходной день, и он проводит его с толком: водочка в холодильнике на вечер, пивко холодненькое - чтобы игралось веселее. Кальмарчики, чипсики, рыбка сушеная - благодать, если бы еще жена отстала.

- Она слышала, но отключила телефон - говорит Женечка.

- Ну и правильно сделала - отвечает Олег - Олька всегда была умная баба. Выходной есть выходной. - И, в подтверждение этих слов, отключает свой мобильник.

Настроение выходного дня, однако, не возвращается.

Жена опять все испортила, однако.

Олег отпивает сразу пол-бутылки пива и открывает об стол новую. «Тут все моё. Хочу - и порчу. Новый сколочу!»

Потом он удачно обходит противника и мочит его упоительными взрывами; настроение почти возвращается. Пиво вкусное, Олег победитель!

Но тут опять жена.

- Олежка - говорит Женечка и стоит, как он сам называет это, над душой. - Она, похоже, и городской выключила.

- Ну и что?

- Не случилось ли с ней чего?

- Чего?

- Мне Василиса звонила. Они вчера просто ужас, как поссорились, Василиса даже просила меня как-то с ней поговорить, с Евой. А тут телефоны…

- Васька - фригидная стерва - уверенно говорит Олег. У него к Василисе свои счеты. Эта дрянь когда-то уговорила жену съехать к маме, и семья чуть не пострадала! А ведь Олег тогда не просто так запил! У него был повод. Секретный. Кто просит эту Василису совать нос в чужие дела, я вас спрашиваю?

- Чего она лезет в чужие дела? - интересуется Олег.

- Ну… она жила у Евы, какие чужие-то.

- И чего она у ней жила? Дома своего нет?

- В общем, они поругались и Евка все телефоны отключила. А вдруг у нее психоз? Или самоубийство? - говорит Женечка и сама пугается.

- У кого - у Ольги? - изумляется Олег. – Она тебя переживет. Все у нее нормально, у Ольги бывает. Раз - и всех с глаз долой. Не трогала б ты ее.

Жена кивает, вздыхает и садится на диван смотреть, как Олег сейчас всех опять победит. А Олег косится на жену, жена адски хороша! «Восьмой год живем, и все, как в первый раз» - блаженно думает он.

Олег пытается заглянуть жене в вырез домашнего платья, но хитрая Женька специально, что ли, носит такие - вроде почти видно, ан, нет. Все секреты спрятаны.

- Жень! - говорит Олег - Пашка у бабушки. Может, мы… Того? Ты как, звезда? Ух ты, какая ты звездочка. Ну, куда пошла?!

- Ах, отстань ты - отмахивается жена.

- А что такое?

- Я о другом думаю. Я волнуюсь за Еву.

Выходной день начинает портиться безвозвратно.

«Может, водки тяпнуть?» - думает он, но не решается, потому, что он не алкоголик, а до вечера еще долго.

- Жень, о чем ты думаешь - спрашивает Олег.

- Я же сказала - волнуюсь за Еву.

- Семь лет ты за нее не волновалась, а сегодня уже вот прямо волнуешься. Да ну? В чем дело-то?

- Да я волновалась.

- А чего ты ей вообще звонить-то взялась, в гости, что ли, собралась?

- Мы же сегодня идем в кино.

- Ну, вот я и спрашиваю. Чего ты звонила?

- Хотела по делу поговорить.

Ооо, думает Олег… Оооо… Вот оно что. По делу. Ну-ка, еще одну откроем. Всё моё, все! Хочу - ломаю, хочу - починю. Дело?

- Какое дело?

- Ну, я хотела с ней договориться о печке для обжига керамики.

- Женя!

- Ну что Женя? Я хочу!

- Женя, зачем опять ты начинаешь?! Зачем тебе расписывать лоханки? Денег дома мало?! Ты скажи прямо - Олег, денег дома мало. Я еще принесу.

- Олег!

- Я тридцать три года Олег! - срывается Олег и все-таки идет навестить морозилку.

Женечка идет за ним. Он наливает себе водки в хрустальный стопарик и пьет. Женечка подает соленый помидор - закуси хоть. Она совсем рядом, красивая, любимая жена, она пахнет собой и шампунем, но он уже не хочет жену. Он хочет водки и душевного равновесия.

«Чего ж ей надо - думает Олег - Что я пропустил. Развлекаю, люблю, в постели не последний. Отец, не как другие - нормальный отец! Чего надо?»

Женечка тем временем наливает себе вина - хорошая жена, дома всегда есть, что выпить. Она-то не пьет, только с ним, да с подружками, а подружек осталось… может, в подружках дело? Может, ей это нужно? А я…

А я, пень тупой, не подумал. Она, поди, за Ольгу трясется, а я, пень тупой…

- Жень - окликает он жену. - Жень, а ты, правда, сгоняй к Оле. Она с завихрениями, может, и правда что случилось.

Но Женечка, проглатывающая оранжевую фруктовую бормотуху, как лекарство, отмахивается. Допив, она ставит стакан и говорит:

- Нет, ты, наверно, прав. Ева просто психанула, вот и не отвечает. Куда я поеду, мы же в кино хотели, скоро Пашку привезут.

«Ничего не понимаю… - думает он. - Или, наоборот, понимаю? Бред ревности?»

- Просто я хотела с ней поговорить про печь для обжига - роняет Женечка. И, пока Олег не прервал, а он уже открывает рот, Женечка торопливо продолжает:

- Ну, я же все узнала. Я могу купить все, кроме этой печки. И ты мне ее не купишь. Очень дорого, а у тебя все деньги в деле, ты сам говорил. Ева поговорит с папой, и я буду все это делать в художке, бесплатно, понимаешь?

Олег опять наливает водки. Ему хочется плакать. Но он еще не уверен. Хотя…

- Жень. Если она не берет трубку, то завтра возьмет. Забудь пока про эту печку. Ну, какой ты керамист? Это я керамист, ты забыла? Или ты в нашей семье одна художник, а я так, на дороге валялся?

- Олег. Я помню, где мы учились. Я поэтому и не понимаю, что тебя так смущает.

- Жень, я ведь тоже знаю, как это сложно и сколько по себестоимости. Я почему за мебель взялся? Потому, что керамика - это ляг и сдохни.

- Ты просто плохо учился.

- Жень, а ты? Ты шьешь, вот и шей. У нас и мастерской нету, ты дома все это будешь делать? Пашку из детской выгоним?

- Можно у тебя на фабрике.

Он вздыхает, забирает свою водку и прямо идет к компьютеру. Побеждать ему больше не хочется, поэтому он открывает юмористические сайты. Может, повеселее станет?

Женя берет свой телефон и долго над ним о чем-то думает.

Решается, уходит в комнату сына. Встает у окна. Внизу, по серой гололедице, бежит одинокая бродячая собака. «Хорошо, когда есть свой дом» - думает Женечка.

И тут она понимает, что у собаки есть свой дом. Какая-нибудь тайная берлога под теплотрассой. И никто не лезет в собачьи дела. И никто не водит ее на поводке.

Олег же пьет водку пополам с пивом и вспоминает Ольгу. Им было по девятнадцать, они поженились, Олька невестой вошла в его дом – шестиметровую комнату в общаге. Он лепил ей в подарок смешных человечков, а потом узнал, что хитрющая Олька продавала их в сувенирные ларьки. Он тогда почему-то обиделся. А она говорит: Олег, но нам же надо как-то жить!

И она была такая дура! Злая, жгучая дура. Не спускала ни одного слова даром. Можно было швырнуть в нее мастихином, и знать: сейчас это дело полетит обратно, а за ним полетят тарелки, кружки, тапки. С ней было ужасно тяжело! Но одно было правильно. Он тогда не знал, а теперь знает. Она никогда не дала бы ему повода сомневаться. Да хоть в чем! Она сделала аборт и предупредила Олега, что не хочет ребенка, что сделает аборт. Олег сам никаких детей не хотел в то время. Претензий к Еве у него не было - рассказала? Обсудили? Ты как себя чувствуешь? Отлично, теперь давай будем лучше предохраняться.

Женя тоже не хотела ребенка. Пашку он выпросил. Потом она дважды беременела, хоть они и старались аккуратно. И жена от этого избавлялась, и он – муж - все знал. Но делал вид, что понятия ни о чем не имеет. Ведь она молчала. Нельзя, совсем нельзя показать. Тошнит? Съела чего-нибудь. Намекнул - не приболела ли ты, случайно? Делает вот такие честные глаза. Все в порядке. Ладно. Зато дома спокойно, хорошо.

А с Олькой дома все было чертовски неспокойно и чертовски плохо.

Женечка внимательно смотрит на телефон. Нужно набрать номер, который она помнит наизусть, потому, что в телефон заносить этот номер вроде бы и не зачем. Никто не собирался по этому номеру звонить. Все можно было решить прямо через Еву. Кто просил эту психопатку ссориться с Василисой? Ой, ну что ж я так про нее - пугается Женечка, но мысли идут, идут. - Нет, ну как же так: дожить до тридцатника и до сих пор ничего не понимать в мужчинах. Она всегда была недалекая, а ведь могла бы многое. Даже Олег, оказывается, ею интересуется до сих пор, кто бы мог подумать? А как плакался, как жаловался. Так, но позвонить нужно сейчас. Иначе вовек не решусь.

Она стала набирать номер, но спину обдало жаром, и одна сильная рука больно сжала ее плечо, а другая сильная, огромная, жесткая клешня совсем-совсем больно вывернула руку с телефоном, и телефон оказался у мужа. Он все ломал ей запястье, оставляя синяки, и говорил злобно:

- Кому звонишь? Кому звонишь, говори?!

Потом она плакала, а он просил прощенья, а она опять плакала, а потом привезли Пашку, надо было идти в кино, и они пошли в кино, хотя Олег был талый, он выпил почти всю бутылку водки и все пиво.

А еще потом он сказал ей:

- Малыш, я виноват. Но ведь эта керамика, это не просто слепил, расписал и продал. Давай сделаем так. Ты же у меня умная. Составь бизнес-план и покажи мне. Только настоящий! Я помогу тебе, если ты что-то не так посчитаешь, а потом обсудим, как ты будешь расписывать свои тарелочки. Я тебя люблю, малыш. Можно, я сегодня к ребятам поеду?

Она сказала:

- Да, конечно.

Он позвонил друзьям и уехал, и напился, хотя он был вовсе никакой не алкоголик. Точно, уж он-то себя знал.

Глава 2 Бизнес-план

Ох, Женечка, не было забот, напридумывала ты себе этот бизнес-план. А как пишут бизнес-план? Никогда Женечка не занималась этим вопросом.

Женечка знает, что Олег упрям, и пока она не сделает ему этот бизнес-план, ни одного шага к светлому будущему и расписным тарелкам он не сделает и ей не даст.

Наверное, Олег подозревает что-то нехорошее, а почему? Разве Женечка такая? Неужели эта чертова юность так и будет висеть между ними тонкой мерзкой паутиной?

Давным-давно, когда Женечка скромно опускала глаза, если в аудитории входил ВЛ, когда Женечка обходила третьей стороной всех парней, которые хотели ее внимания, когда Женечка следила, как правила ее работы нервная, прекрасная мужская рука, отмеченная золотым кольцом, тогда она увидела в какой-то книжке фразу: «Любимый, а может, я - твоя собака?»

Тогда, Олег, ты пришел в мою жизнь, как большой пёс, ты лег у моих ног, и я взяла тебя себе. Я даже не говорю тебе вслух о том, что пёс должен знать своё место. Но я думала, ты это понимаешь.

Думала, ты знал - я была чужой собакой, когда позволила тебе стать моей собакой.

Женечка ужасно зла, она открывает поисковик и щелкает по первой же ссылке.

Ой-ёй-ёй!!! Ой-ой. Да ей в жизни с этим не разобраться. Может быть, и не нужно?

В следующем окне мигают Одноклассники. Женечка открывает их регулярно, чтобы ни один человек из прошлого не остался без поздравления ко дню рождения. Ага, а это Мишка, бродяга с претензией на породу. Этот тоже всегда всех поздравляет, а Женечку так периодически норовит пригласить то на юбилей института (Женечка приходит), то на свои какие-то личные гулянки (Женечка вежливо отказывается).

Кстати, а чем у нас теперь занимается этот Мишка?

После недолгой, но очень полезной беседы Женечка с радостью узнает, что у беспородного Мишки есть свой магазин. В бизнес-планировании Мишка явно соображает лучше. Оказывается, у него есть второе высшее, экономическое, ну надо же! Вот он и напишет бизнес-план. И прекрасно. Главное, выбрать время, когда Олега прочно не будет дома. Мишу придется приглашать, ведь откуда ему знать, что Женечка задумала?

А что ты задумала, Женечка - мелькает мысль, и приходится ее гнать, глупая мысль, и вообще - разве я такая?

В конце концов, я действительно не такая - думает она, - ведь если Олег получит свой бизнес-план, то он потратится и купит мне эту печь. И я не буду ничьей собакой. А разве кто-то собирался? Я хочу открыть свое дело, причем тут вообще собаки, я же не магазин поводков и ошейников собираюсь открывать.

Звонит мобильный.

- Да, я. Привет, конечно, помню. Миша рассказал? Ну, я не знаю, насколько все это реально, но если ты хочешь. Да, конечно.

О, а это совсем хорошо, это Мишин друг, он еще в художке оргалитами и красками торговал. Этот не подведет.

Удивительное случается с людьми. Еще вчера дорогой супруг находил любой повод уехать на свою фабрику. Последнее время он там пропадает, иногда немного страшно, может быть, это манифестация, акция протеста, а Женя не понимает?

А сегодня он уж думал-думал, но, к счастью, поехал.

Женечке нечего скрывать. Но условия задачи были: написать бизнес-план самой. Так что придется немного схитрить.

Ребята пришли почти вовремя.

Миша здорово раздался вширь. Но зато на нем был приличный костюм, ну, по крайней мере, новый. Серый красивый костюм. Солидный животик-глобус. Какой хороший признак успеха.

А вот его друг Леша, которого Женечка знала так давно, так давно, совсем не изменился. Только приобрел раннюю лысину.

Можно ли его пускать в дом - растерянно подумала Женечка, глядя на Лешины камуфляжные доспехи, погнутые металлические очки и самое странное: рюкзак, маленький такой, не самый чистый рюкзак, вроде тех, с которыми ходят старшеклассники.

Ладно, пусть проходит, только пусть срочно берцы снимет!

Мамочки. Мужчина-трактор не во сне, а наяву.

Но вечер прошел без сучка и задоринки. Единственное, что удивило Женечку - это прожорливость Леши. Но ведь при росте метр девяносто это нормально, уговорила себя Женечка. Правда, немного расстроилась, увидев, что Миша сам нашел вино из запасов для Олега.

Оказалось, что составить бизнес-план, это просто, Миша все объяснил. Женечке даже показалось, что Олег всю жизнь держал ее за дурочку - настолько легко и умно у нее получалось объяснить другому мужчине, что, собственно, она хочет.

Леша в этом время кому-то звонил, «подключал связи», как он сам сказал. И выходило, что в городе довольно много народу готовы брать на реализацию авторские тарелочки. По крайней мере, Леша нашел сразу троих.

Договорились, что ребята составят все грамотно, продумают те моменты, которые Женечка по незнанию упустила, и в пятницу придут в гости снова.

От Миши пахло хорошим одеколоном. Женечка некоторое время не могла найти себе места в прихожей, потому, что он случайно оказывался на пути. Леша грел машину и посидел немного дольше. Но потом и он ушел. Женечка чувствовала себя почти счастливой, но к пятнице решила все-таки убрать из холодильника то, чего уж очень жалко.

Неделя прошла на военном положении, Олег все спрашивал, как идет бизнес-план. В пятницу Женечка опять еле выставила Олега на фабрику, а Пашку отвезла к бабушке.

Женечка ждала ребят, и ей было приятно, что вот у них есть целое общее дело, настоящее, и ей нашлось место, даже не просто место - главное место в этом, наверняка успешном, проекте. Раньше ей действительно не приходило в голову, что она может не то, что продать, просто выставить свои работы. Даже ВЛ - потом, когда они стали ближе, говорил: ты хорошая, Женечка, ты рукодельница. Думай о том, что тебе нравится, не загружай голову ерундой.

Но ведь и я изменилась - думала Женечка. Почему я верила и ВЛ, и другим, что я не могу? Можно было хотя бы попробовать.

Пришли ребята.

Заходили они долго. Разговаривали о чем-то стороннем. Сразу сели к столу. Женечка пожала плечами и выставила ужин. Вино она заранее спрятала, но эти люди почему-то принесли с собой. Женя так поняла, что новый бизнес-план нужно обмыть. Это было знакомо, Олег тоже постоянно обмывал свои успехи. В конце концов, чем я хуже, подумала Женечка. Я тоже деловой человек.

Но ей было как-то не по себе.

Мужчины радостно ели и хвалили. Но Женечка и сама знала, что она прекрасная хозяйка, ей было интересно совсем не это, ей было интересно про бизнес-план.

Она сходила в прихожую и поискала глазами папку или портфель, где, как ей представлялось, должен лежать бизнес-план. Это же, наверное, куча бумаги! - подумала она.

Но в прихожей были только ботинки Миши и страшенные берцы Леши.

- Миш! - спросила Женечка.

- Угум? - отозвался Миша, оставляя в сторону тарелку.

- А бизнес-план ты мне, наверное, на мыло скинул?

- Почему? - удивился Миша. - Все тут! У Лешки!

А Лешка успокаивающе закивал.

Женечка решила спросить прямо.

Ну, она просто уже не знала, что бы им дать, к тому же, оба партнера по бизнесу, кажется, немного окосели. Даже Леша, который был за рулем и не пил. Еще бы, ел-то он в три горла. Вон как отдувается, будто вагон разгрузил.

Жене всегда казалось, хотя, конечно, она точно не знала, что деловые переговоры происходят как-то не так.

И тут случилось непредвиденное.

Из прихожей раздался знакомый скрежет ключа в замке.

Олег вошел и растерянно уставился на чужие ботинки. «Может, это родственники? - подумал он - Вроде у дяди Пети такие берцы, он таежный человек».

Из кухни звучали голоса.

Нет, не дядя Петя - Олег не смог опознать голос и почему-то испугался.

За женой не водилось привычки приводить в дом посторонних мужчин. «Полиция? - подумал Олег - Насчет того грузовика?..» - и стал соображать, как прикрыть своих, и кого бы сдать для пользы дела.

Но люди на кухне явно были не из полиции.

- Привет - осторожно сказал Олег.

Эти подскочили. Нет, точно не менты.

Жена стояла рядом и ее явно что-то смущало.

«Может, ее родня? Из Бурятии?»

Все прояснила жена, и довольно быстро. Сначала Олег все равно ничего не понял, но у нее был такой перепуганный вид, что он на всякий случай взял ее за руку и успокаивающе погладил по спине.

Потом до него дошло, что происходит.

Какие-то левые негодяи пришли разводить на бабки его жену!

Олег даже не сразу смог понять, чего ему больше хочется. Просто излить гнев и указать жуликам на дверь, или сначала немножко побить?

- Олег, Олег, погоди! - жена заглянула ему в лицо и тут же отошла к столу, и тут же стала говорить тому, который был одет, как бич:

- Леша, Леша, где бизнес-план? Показывай!

Длинный Леша кивнул, полез за пазуху, долго там что-то искал, а потом достал и выложил на стол пожульканный лист бумаги, сложенный вчетверо.

Жена явно ждала чего-то еще.

- Вот! - сказал длинный.

- Это… что? - растерянно спросила жена.

- Бизнес-план! - ответил длинный.

Второй, в костюме, начал потихоньку отступать в сторону выхода. Олег аккуратно подпер собой дверной косяк и перекрыл дорогу.

- Погоди, ты куда? Давай почитаем! Хороший, поди, план у вас, пацаны?

Тот, который в костюме, взял бумажку и сказал:

- Нормальный бизнес-план, а что еще надо-то? Потом распечатаем, а пока вот. Список.

На листочке было написано в столбик:

Кредит:

1000 000 рублей.

1. Михаилу: 50 000

2. Алексею: 30 000

3. Жене: 30 000

4. Сырье: 200 000

5. Печь: 120 960

6. Автотранспорт: Лехина машина.

7. На бензин: 50 000

8. На взятки: 519 040

Женечка отобрала у Олега из рук этот несчастный листочек, еще раз пробежала его глазами, и посмотрела на обороте.

- Это все? - спросила она, и голос у нее был такой нехороший, что даже привычный Олег немного прижал уши.

- А что еще нужно-то? - удивился длинный. Тот, который в костюме, все-таки обошел Олега и спешно обувался в прихожей.

- Мих, ты куда? - окликнул его длинный - Я ж еще не поехал!

- Я на такси - раздалось оттуда, а потом хлопнула дверь.

- Кипешной какой-то - удивленно сказал длинный. - Олеж, а ты и не изменился вообще. Как сам-то?

- Так, двое из ларца, одинаковы с рыльцА - устало сказал Олег. Он что-то уже не хотел никого бить. - Иди-ка ты отсюда.

- Так время детское.

- А ну пошел вон! - вдруг закричала Женечка на такой пронзительной ноте, что Леша, непонимающе оглядываясь, встал, сложил в свой рюкзак недопитые напитки, и отправился в прихожую шнуровать берцы.

Олег пошел туда и проследил, чтобы Леша не спер что-нибудь нужное.

Потом Олег вернулся в кухню. Там на табуретке, прочно взявшись побелевшими пальцами за ее края, сидела жена. На столе лежал бизнес-план.

- Жень, так это же Мишка и Лешка были, да? Керамисты наши, это они? - спросил Олег.

Ему хотелось мира, и чтобы она не плакала.

- Ничего себе, как людей жизнь потрепала - сказал Олег.

Жена молчала.

- Жень, ну что ты расстраиваешься, да ну их. Только не плачь. Они все равно были хреновые керамисты. Я-то лучше!

- Я не буду плакать - ответила Женя и не заплакала. Но Олег видел, к чему идет.

- Знаешь, что - сказал он. - Давай я тебе напишу этот бизнес-план, и печку я муфельную присмотрел, ну, давай, купим.

- Олег, да что ты ко мне пристал? - тихо ответила жена и… черт, и все-таки заплакала. Олег подумал, что никогда не научится правильно с ней разговаривать.

Она плакала и говорила:

- Я хотела сама, свое дело, чего ты за мной следишь, я не хочу жить за твой счет, и перестань таскать водку из холодильника, ты меня уже достал своим пьянством, алкаш ты чертов. Да, я не деловая! И что?

- Ты не деловая? - удивился Олег. - Ничего себе «неделовая». А ты уже забыла, колбаса, как мы начинали мебель выпускать? Кто мне помогал? Забыла, звезда пленительного счастья?

- Мы?.. - удивилась жена. - Почему мы-то?

- Жень, ты вспомни, кто мне помогал, и кто вообще мне эту мебель посоветовал. Зачем тебе понадобились эти петрушки? Ты что, считать разучилась? Ты вспомни. Я думал, ты все сама рассчитаешь, как раньше, и тогда я тебе куплю оборудование с материалами. А ты только «хочууу, хочууу…» Я уже все присмотрел, и цены сравнил, и магазин нашел! Брать – так новое. Звездочка, ну посмотри на меня.

Она и правда все забыла. Она даже забыла, что первые пару лет вся эта Олежкина возня с мебелью называлась «наше семейное дело».

И Женечка даже удивилась: зачем ей вообще понадобились эти люди.

Она так и уснула, считая в уме то доходы от Олежкиной мастерской, то будущие доходы от расписных тарелочек.

Нужно подумать, что мне интереснее: тарелочки, или как раньше - размышляла она. - Олегу бы фабрику расширить. Надо вообще посмотреть, как он работает, а то производство-то растет, наверняка все друг у друга на головах. Зачем мне тарелки эти. Может, не надо тратить деньги на выдумки, пусть будут лучше в деле? Просто купить себе приличную швейную машинку. Все равно шью постоянно.

А летом обязательно нужно поехать куда-нибудь с палаткой. Давно не ездили.

Глава 3 Ева наряжает елку

Рано утром тридцать первого декабря Еву будят сразу два звонка: с городского и с мобильного.

Ой-блин-кто-это?! - вопрошает Ева, взлетая с кровати лохматой ракетой.

Мобильник высвечивает номер Женечки. Ева отвечает:

- Жень, минутку, у меня городской!

Снимает трубку. Там тоже Женя.

Оказывается, что Женечка очень беспокоилась за Еву. Ей звонила Василиса. Женечка ласково просит больше не отключать телефоны, ведь мало ли что. Потом Женечка сказала, что с Евой хочет поговорить один человек. Пока Ева соображает, кто бы это мог быть, в трубке возникает Евин кошмар.

Бывший муж, который все помнит.

Ева никогда не интересовалась жизнью Олега, но твердо знает одно: Олег ее презирает.

Этого просто не может быть по-другому. Он все видел. Такое не забывается.

Бывший муж, который все помнит и все видел, живой свидетель Евиных неудач, между тем, что-то говорит. Нужно перестать притворяться мертвой и услышать.

В конце концов, вряд ли он позвонил, чтобы напомнить Еве о том, какая она неадекватная истеричка, потаскуха и тупица.

- Что?.. - выдавливает Ева. Голос, как у мыши.

- Я говорю, мы с Женей приглашаем тебя к нам на новый год. У нас живая лесная елка, шампанского попьем. Женя поросенка в духовке приготовила, пахнет на весь дом. Из трубки случайно, не пахнет?.. Хм… Это шутка.

- Не пахнет - совсем теряется Ева.

К кому это он приглашает ее на новый год? К себе?!

Что это такое?..

- Ну, это… Мы тут решили, что тебе и Маринке понравится наш… ну, короче, тут еще оливье - ведро, потом селедка под шубой, потом еще пельмени я налепил, шедевральные пельмени получились. Очень такие авторские пельмени. Оль…

- А?..

- Да ты на такси не траться, я приеду на машине и вас привезу, а ночевать у нас будете. Мы вас спать положим в нашу комнату, я на кухне посплю, Женя с Пашкой.

- Да какой спать - говорит Ева - нафиг я вам нужна-то?

- Как нафиг, новый год отметить! Все свои будут. Василису мы не звали, ты не волнуйся. Дети поиграют, мы отметим.

- Это Женя тебя подговорила меня пригласить? - догадывается Ева.

- Ну, Женя, да, сказала, что надо тебя позвать. Она сказала, что ты стесняешься. Ты, Оля, дома не сиди, дома в новый год сидеть без елки это последнее дело. Знаешь, Маринке будет интересно, а ты посидишь с нами, поешь, выпьем, вспомним юность.

Что?! Что мы вспомним, что - как мы с тобой подрались в коридоре общежития и все соседи вышли посмотреть?!

Или мы вспомним, как я по пьяной лавочке залезла в постель к менту-семейнику с первого этажа? А ты к нему в комнату вломился с топором? Как мы потом все трое кутили до утра, и вы оба, оба меня позорили! И как его жена надо мной смеялась, когда от родителей приехала!

Я же тогда вошла в легенды общежития.

Ну?! Еще какой мой личный позор вы предлагаете мне вспомнить, Олег Евгеньевич?

- Олег, позови Женю к телефону - просит Ева.

Происходящее совершенно непонятно. Параноидальная мысль, что друзья юности специально изобрели план, как испортить Еве новый год, отметается, как нелепая. Как Женя заставила Олега приглашать Еву? Наставила на него дробовик?

Что произошло с миром за ночь?

Ева даже почти решает поехать. Она хорошо помнит голос бывшего мужа и слышит, что ему действительно хочется, чтобы Ева и Марка приехали на Новый год.

Он всерьез собирается посадить их за стол, включить гирлянду на огромной живой елке и скормить ведро оливье, поросенка, селедку под шубой, и все такое.

Знаете, что - я боюсь - думает Ева и решает отказаться. Ну а Женечке она говорит:

- Слушай, Жень, спасибо за приглашение. Но я уже отмечаю новый год, я не могу приехать.

- У мамы, да? - спрашивает Женечка.

- Нет, не у мамы, у себя. Вдвоем с дочкой. Ёлка у нас есть, салатов я наготовила, телевизор с курантами запущу через интернет.

- Ой, молодцы!

- Вот думаю - сделать курицу в духовке… или не надо? - Еву уже совсем несет, она не может остановиться, но решает не слушать свой бред и дать волю фантазии.

- А в чем проблема? Берешь курицу, натираешь солью…

- Да я умею! Но кто это будет есть? Маринка маленькая, а я целую курицу не съем! Слушай, а ты очень занята дома? Может, вы с Павликом приедете к нам вечером поздравить?

Господи, что я несу, что я несу, думает Ева, какая у меня елка и тем более курица. Зачем я приглашаю Женьку? Впрочем, она не приедет.

В это время из трубки говорят:

- Ну, хорошо, мы с Пашей подъедем тогда в семь часов вечера. Мы сможем побыть у вас до девяти. Подарочки привезем! Олег в девять нас заберет. Может, ты передумаешь, и поедем все к нам.

- Посмотрим! - отвечает Ева. - Приезжайте, конечно, мы вас будем ждать! В семь, да?

- В семь.

- Очень хорошо! - мама дорогая, просто отлично, волшебно, великолепно. Давайте-давайте, приезжайте к нам, конечно. До семи часов еще куча времени, мы с Маринкой как раз успеем сбежать из города, чтобы не позориться.

Ева кладет трубку и начинает думать.

Я могу перезвонить Женечке через час и сказать, что планы поменялись, мы отмечаем у мамы.

Даже если она догадается, что я вру, это ничего, главное, что я отболталась.

Я могу не открыть дверь. Или нет. После того, как я отключала телефоны, Женя позвонит Олегу, и я снова опозорюсь на весь мир.

Так, что еще я могу?

Зачем я все это ей сказала, про елку, про курицу? Попытка сделать вид, что я тоже нормальная? Что же мне делать?

Ева будит дочку, умывает, показывает, как правильно чистить зубы, вручает зубную пасту, щетку, уходит на лестницу курить, думает, как быть, как отменить Женечку и Пашку. Поджечь квартиру и сказать, что так и было? Кстати! Если поджечь квартиру и сразу же позвонить по ноль один, потом можно сделать вид, что так и было. Если поджечь совсем немножко. Стоп. А можно затопить!

Можно купить курицу, торт и мандарины, порезать какой-нибудь простенький салатик, насыпать в вазочку конфет, и тогда останется только добыть где-нибудь елку. Вообще-то сейчас девять утра и вполне возможно, что еще не все раскупили. А до семи часов вечера куча времени.

Но это же очевидно, почему я сразу-то не подумала?

Ева стоит на лестничной площадке очень озадаченная, курит вторую сигарету, слышит музыку, играющую в соседских квартирах, вдыхает запах дыма и мандаринов, и уже, собственно, не удивляется, зачем она наговорила Женечке «это все». Ответ прост: Ева хочет приготовить новогодний ужин и пригласить гостей! И это нормальное желание! Вовсе не из-за чего тут паниковать, тем более поджигать и затапливать квартиру.

Никто никому не врал, а почему я решила, что я вру? - и Еве смешно, а солнце освещает ей улицу, на которой снуют туда-сюда маленькие люди, ждущие праздника.

Еве уже не интересно копаться в себе, ничего нового там, в Еве, нет. Есть желудок, который требует завтрака.

Где люди берут елки? - думает Ева. - А у меня, откуда появлялись эти самые елки? Так. Сначала папа приносил. Потом они брались… откуда-то. Кто-нибудь всегда приносил елку, Валерик приносил елки (ну и черт с ним, и черт с ним, и черт с ним); так, к делу, к делу. В прошлом году елку покупала Василиса, и, наверное, если одеть Марку, спуститься на улицу и поискать, как следует, ёлка обязательно найдется, а на курицу нужно всего полтора часа.

Все так просто! Чего я паниковала?

Я нормальный изумруд и имею право принимать у себя приличных людей! - весело думает Ева, включает музыку, одевает ребенка, и оказывается, что Новый Год в самом деле праздник чудес.

Сразу несколько чудес:

Ёлки продаются за углом.

Игрушки стоят очень дешево.

Курица изумительна.

Вместо оливье Ева творит какую-то белиберду из вареного языка, горошка, лука, и яиц. Получается вполне съедобно.

Марка помогает, чем может, с восторгом подает игрушки и показывает, куда их лучше повесить. Женечка и Пашка приезжают к Еве и привозят мешок подарков.

Дети радостно переворачивают дом.

Страшный человек, бывший муж, который все помнит, приезжает в девять, и Ева разговаривает с ним в прихожей, сдавая на руки Женечку и Пашу. Самое главное чудо: она больше не задыхается от стыда и страха, когда слышит его голос. Она собирает Марку и едет к Жене отмечать новый год.

Он больше не враг. Он просто-напросто Олег.

Несколько дней после Нового Года Ева потратила на себя и дочь. Работа стоит, у всей страны каникулы, даже у бедного фрилансера. И если даже ты привык засыпать в четыре, все равно можно расстелить постель в одиннадцать, уложить ребенка и себя, закрыть глаза и сделать вид, что спишь. Сначала в голове кружатся-кружатся мысли, а потом засыпаешь.

Все легче и легче просыпаться по утрам.

Если придумать, что твой дом закрыт воображаемым колпаком, что все про тебя забыли, и никто не придет, и ничего тебе не скажет, можно справиться с тревогой.

Мы одни на свете - думает Ева - никто не придет и не скажет, что я все делаю неправильно. А я в это время могу подумать, что ж это я такая страдалица. Разве мне плохо?

Ну вот, в самом деле. Может, стоит обдумать, что такое моя жизнь.

Я голодаю? Мы с дочкой ходим побираться? Нет. Я работаю, и если организовать режим, я буду работать еще продуктивнее, а проблемы исчезнут. Все дело в сбитом режиме. Или нет? Какие вообще у меня проблемы?

Бессонница, тревога, неумение строить отношения с людьми… так. Это все следствие. А начало где?

Кажется, мне всегда не везло с мужчинами, думает Ева. И каждый раз все начиналось хорошо, и каждый раз кончалось плохо.

Мне нужно, чтобы вернулся Валерик. То, что кончилось плохо последним - слишком тяжело для меня. Сам приучил меня к эмоциям, к любви по-настоящему, а сам ушел. Я-то что сделала плохого?

Стоп - думает Ева. - В общем-то, я помню, что мы с ним повернули не туда после теста на беременность. Он не радовался так, как нужно радоваться будущему отцу. И тогда я стала думать, что сделала все неправильно, не нужно было этой беременности. Раньше мы с Валериком были одно целое, даже смски друг другу писали дословно один в один. А потом я оказалась одна.

Ты изменилась, сказал он. Такую я не люблю. Конечно, я изменилась, но нельзя же было ничего сделать ни с растущим животом, ни с отеками.

Надо было не рожать?

Мне было бы хорошо?

Так Ева просчитывает снова и снова, где она ошиблась. Но ничего не выходит, не сходится. Вот дочка - это плохо? Это отлично! Однажды Ева попробовала представить, что Марка умерла в первый год жизни. Ева так четко себе вообразила этот возможный вариант, морг, могилку, что даже всплакнула от жалости к Марке и к себе. Если бы так было, Ева бы его возненавидела. Чем таким Валерик мог бы успокоить ее, если бы Марка умерла?

Так она поняла, что муж, который ушел от нее и оставил одну рыдать у морозного окна - это не сверхценность.

А когда у нас не получилось с Олегом, я не плакала - думает Ева. Мне было так: лишь бы его не видеть, и хорошо, чтобы он про меня забыл. Совсем отлично, если бы он умер. Потому, что он живой свидетель моего позора.

Но сейчас Олег вернулся в мою жизнь, и, кажется, я все неверно поняла. Никакого позора не было. Пожили и развелись. Мы ссорились, ну и что? Это же общага. Там регулярно кто-нибудь лаялся. Одна баба завела моду прыгать из окна, как поссорится со своим парнем - так прыгает. Целую зиму прыгала. Под окном большой сугроб намело, этаж второй. Уже никто и внимания не обращал на ее парашютный спорт. Разве я была самый главный фрик на районе?

Почему Олег - это не ценно, а Валерик - это половина меня? Если я его верну, целостность восстановится, и опять все будет хорошо… а потом он снова уйдет?

Наверно. Зачем я так убиваюсь по Валерику?

Валерик был чудом, вот в чем дело. Я жила и ничего не чувствовала, а он меня любить научил. Я никому не была нужна, кроме Дениса, а потом меня взяли в Нарнию.

Теперь у меня все отняли. Ну и что теперь, не жить?

В принципе, вся жизнь, это по большей части сказки - думает Ева. Валерик - это Нарния. Волшебная дверь. Олег - это рыцарь, который спасает Принцессу от злых колдунов и увозит в свой небольшой, но все-таки замок. Через год-полтора принцессу утомляют и замок, и рыцарь. Плюнув рыцарю в морду, Принцесса возвращается к злым колдунам, а папа говорит: доча, ну и зачем тебе вот это все было надо?

Или, например, Денис. Денис это д’Артаньян. Даже его велосипед рассыпался прямо у главного корпуса политеха. д’Артаньян въехал в Париж на полудохлом рыжем скакуне, и скакун сдох, выполнив свою тяжкую миссию. Денискин приезд «за наукой» на велике обсуждали потом годами. В самом деле, не каждый день встречаются ребята, которые могут шестьсот километров крутить педали, а потом сдают вступительные экзамены.

Еве нравилось, что такой человек выбрал именно ее. Не как девицу с сиськами, это было бы ненадолго. Переспали разок-другой, ну и что дальше? Больше всякой там любви они оба ценили настоящую дружбу. Ева жарила Денису гигантские сковородки жареной картошки (д’Артаньян всегда был беден), и вдвоем у Евы на кухне они постоянно разговаривали про жизнь, про Денискиных девок, про Евины отношения с ребятами. Как же им было хорошо - зачем все портить. Он составил список людей, у которых обедал. «Я это вычитал у Дюма» - смеялся Денис.

Но завтракал д’Артаньян всегда только у Евы. Потому, что она была не какая-нибудь идиотка Боунасье, а настоящий товарищ. Ты, наверное, Атос, Евка - говорил Денис. Ты аристократичное и благородное существо. К тому же ты ввела меня в круг высшего света.

Это он имел в виду художку. Однажды список людей, у которых можно обедать, несколько поистощился, а влюбленные в Дениса девушки нашли других д’Артаньянов. И тогда Ева помогла Денису устроиться в художку натурщиком, чтобы он мог учиться и работать одновременно.

Что такое я упустила - думает Ева, но не может этого узнать. Как раз в этот момент Ева засыпает.

… В квартире у Василисы жарко. Топят хорошо, во-первых. Во-вторых, отчим, Георгий Александрович, все время ноет, что ему холодно, потому в каждой комнате палит масляный обогреватель, выключать запрещается. Дениса изрядно достает адская жара Василисиной квартиры, но что поделать - чужой дом, чужие порядки.

Денису жарко, у него не получается уснуть; слева прижимается горячая Василиса, отодвинуться некуда, только на пол. Справа жарит обогреватель. Перед глазами окно, подернутое тюлем и инеем. Черно-синий ночной свет кажется холодным, и Денис воображает, как здорово было бы сейчас вылететь в окно вместе с кроватью и повисеть над двором, остужая морозом тело и дыхание.

В углу зловеще блестит дождем новогодняя елка. Гипнотически мигает гирлянда.

Хочется пить, только придется выходить на кухню, а там, скорее всего, окопался дядя Гоша. Курит в окно, читает книжку. Точно, курит, точно, он там, Денис чувствует, как по квартире тянет табаком. Если сейчас пройти на кухню за водой, дядя Гоша очнется и начнет следить за Денисовыми передвижениями, презирать, кривиться. А то и скажет пару слов.

Георгий Александрович очень не расположен к Денису. Он настоящий мужик, рабочий - золотые руки; Денис же, судя по всему, ленивый паразит, присосался и живет. Но Георгий Александрович видит таких насквозь и не позволяет паразиту чувствовать себя слишком уж вольготно.

Денис сглатывает сухим ртом, вертится, стараясь не тревожить Василису. Одеяло сползает. Он поправляет его, а потом складывает на любимую женщину целиком. Становится не так жарко. Минуту Денис думает, что, наверное, придется все-таки тратить деньги на съем квартиры, но в этом нет смысла. Если бы был хоть какой-то, Денис уже давно все бы решил.

На соседней кровати ворочается Мыш. Просит «Пить хочу».

Это уже святое дело. Денис идет на кухню за водой для ребенка.

Там никого нет, только табачный дымок кружится незаметным, но вонючим остатком.

Денис пьет на кухне, приносит Мишке стакан с водой и ложится обратно.

Если бы можно было хотя бы форточку открыть - куда там! И этого нельзя. Денис закрывает глаза, вспоминает, что планировал на завтра. Мысли путаются. Непрошеные воспоминания мешаются с фантазиями. Работа мозга. Серфинг по волнам подсознания.

...По коридору едет инвалидное кресло.

Лиличка злится. У нее не получается повернуть, она застряла в лабиринтах мебели.

Злится, но молчит, на помощь не зовет. Напрягает плечо, оскаливает рот, что-то повторяет шепотом. То ли матерится, то ли заклинание шепчет.

Денис хочет подойти и помочь, но он тут, на кровати, дома у Василисы, и что он может сделать.

Нет, сейчас он там. Лиличка смотрит на него, как на врага.

Денис ставит кресло на стопор - на строго выверенное расстояние от кровати. Расстегивает ремни, поднимает инвалидку под мышки, держит на весу, взглядом строит траекторию - чтобы не промахнуться! - делает поворот, обняв свою расслабленную партнершу. Опускает на кровать.

Закидывает туда же бессильные ноги Лилички.

Карты Таро ложатся на планшет, одна за одной. Лиличка смотрит на то, что получилось и бормочет:

- Скоро отпущу. Вот смотри: скоро произойдет, и вот вышло: Смерть - Дама Мечей. Лучше бы мне умереть, чем так жить. Ты смотри, хорошо меня похорони! Я тебе расскажу, у кого заказать памятник. Пусть я буду стоять на своих ногах, вся красивая и мраморная. Что ты морщишься? Что ты здесь делаешь? Вот умру, хорони меня рядом с мальчиками и проваливай, вот смотри, и карты говорят: будущее - Дама Кубков. Четверка жезлов. Ты в доме Дамы Кубков. Скорей бы умереть.

…Жарко, солнце, песок. Денис разводит ром фруктовым соком. Как хорошо, что я не повелся на все эти дела с квартирой! - радостно думает он. Протягивает руку к любимой женщине - это, конечно, Василиса, томная и раскаленная.

Пальмы колышутся, согласно кивают зелеными макушками: все хорошо, все, как надо. Ты сделал, что задумал, ты молодец.

Океан шумит. Горячий песок, маленькая, уютная хижина, которую, если что, можно перестроить заново, делов-то.

- Мама!!! Мама!!! Мама!!!

По песку бежит Мишка и орет. Откуда он здесь взялся, удивляется Денис. А, ну да. Если Василиса здесь… как же она без Мишки будет.

Сон продолжается. Над Денисом стоит Василиса и кричит:

- Деня! Какого черта ты не смотришь за Мышом?!

Где я?

Денис оглядывается назад. Там и правда маленькая хижина, и теща развешивает белье. Смотрит на Дениса и говорит зловеще:

- У меня было три мужа, все пролетарии, и ни один так не усирал рабочие штаны.

Надо сваливать - думает Денис; это какой-то кошмарный сон, я совсем другое хотел, уберите! Надо бежать к Лиличке! Она уже построила свой Дом дружбы! Может, пустит?

Во сне он бежит по-прямой, его ноги вязнут в песке. На берегу океана Георгий Александрович сооружает какое-то плавсредство, задорно орудуя пилой.

- Что ты тут ходишь! - говорит он Денису. - Это наш остров! Щас плот доделаю, и чеши отсюда. Это наш остров, понял?

- Это же мой остров! - возмущается Денис. - Я придумал, а вы тут вообще только потому, что я хотел взять на остров Василису, потому, что я ее, наверное, люблю! Какого черта, собственно?!

- Ах, твой?! Вот я тебе сейчас ноги отпилю! – говорит дядя Гоша и на самом деле отпиливает Денису обе ноги.

Денис хрипит и мечется во сне, толкая Василису в бок. Но Василиса спит крепко.

По песку на инвалидной коляске подъезжает Лиличка, седая, страшная. Она говорит:

- Доигрался, рыцарь? Ведь я тебя ждала. Вот же тебе теперь за твою глупость!

… Денис оказывается в такой же коляске, он пристегнут ремнем. Пытается крутить колеса, не может, колеса вязнут в песке…

- Мама, он нам такой не нужен! Мама, посмотри! Он инвалид! Нам такой не нужен! – кричит Василиса.

- Мама!!! Мама!!! - орет Мишка.

Денис просыпается.

Мишка запутался в одеяле и тихонько плачет. Он совсем не кричит, просто повторяет занудно и тоненько: «Мама-мама». Василиса спит и не слышит.

Денис подходит к Мишкиной кровати:

- Чего ты, братишка? Кошмар приснился?

- Жарко… - отвечает Мишка. - Деня, можно, мы откроем форточку, сил нету. Да они не узнают. Ну, пожалуйста! Они все равно спят.

Выругавшись про себя, Денис открывает форточку, и заводит будильник на пять, чтобы успеть проснуться раньше всех и закрыть ее обратно.

В комнате свежеет.

Ему осталось спать три часа.

Глава 4 Нарния

Просто Еву очень достали вопросами типа «Когда же ты устроишься на работу?»

Политех Ева закончила. Самостоятельная жизнь «замужем» у нее уже как-то не сложилась, оставалось одно, жить у папы с мамой и устраиваться на работу, но как это делать и куда устраиваться, Ева себе не представляла.

Между тем, все Евины однокурсники, и все приятели отрастили себе увесистую самостоятельность и устраивались на работу.

Общаться стало невозможно. Куда бы Ева ни пошла, везде сидели деловые взрослые товарищи, обсуждали, какие-такие зарплаты и в каких компаниях, и чем хороша работа в бюджетной сфере - а кто-то, наоборот, предпочитал частное предприятие. Мало того, что они постоянно говорили об этом, и о самореализации, и о возможностях. Они еще и к Еве приставали с вопросами.

Что могла сказать им Ева, если, по сути, работник из нее был аховый?

Разумеется, с дипломом политеха преподавать математику Еву с восторгом приняла бы любая школа. Одна из Мартышек сразу же устроилась в школу и доставала всех описанием плюшек, положенных ей, как педагогу и бюджетнику. Впрочем, другая Евина однокурсница в то же время освоила бухгалтерию и устроилась в частную лавочку. Ее грандиозный план заключался в том, чтобы со временем забрать эту фирму себе. Мне их название нравится, говорила однокурсница. А ты так и будешь сидеть на учительской зарплате, пока замуж не выйдешь.

Потом девушки ругались.

Потом спрашивали: Евка, а ты?

Все только и говорили о самореализации. А ведь Ева хотела кавалеров и радости - дома какая радость? Сидит мама, тупит над новым романом про «русскую любовь» - девицы, косы, порнография; время от времени является к Еве в комнату и вопрошает:

- Ну, когда же ты пойдешь работать, Ольга?

- Я вас что, объедаю? - злится Ева.

- О чем ты говоришь, не надо глупостей. Просто нужно ведь кем-то становиться. Посмотри, я - успешная писательница. Твой отец - знаменитый художник. Оленька, у тебя есть все задатки! Время идет, часики тикают, замужем ты уже была…

И пошла, и пошла, и поехала, можно даже не слушать - самое забавное, что свои пространные рассуждения мама потом вставит в очередной сюжет своей беллетристики, так что нельзя сказать, что от Евы дома пользы нет.

Ева бы устроилась на работу, но куда? Не в школу же!

Иногда Ева ходила на собеседования. Но ей никогда не звонили. Каждый раз Ева с облегчением выдыхала. Вот устроюсь, думала она, а через месяц они вычислят, что я ничего не умею, и выгонят меня с позором.

Чертова художка полным составом устраивалась на работу, Денис устроился на работу!!! Одна Ева была, как лох.

- Что ты там делаешь? - спрашивала Ева у очередного знакомого, и ей говорили: «работаю», а подробности не рассказывали. Впрочем, если кто-нибудь все-таки рассказывал Еве, чем конкретно он занят на загадочной службе, Ева переставала понимать, что ей говорят. Она теряла нить рассуждений, пугалась, и шла домой, сидеть на кровати с книжкой.

Ах ты ж, боже ж мой - думала Ева, слушая рассуждения своего тогдашнего парня - ах ты, божечки, вот она, оказывается, любовь-то какая! Нельзя, оказывается, любить женщину, у которой нет самореализации! Оказывается, домохозяйка - это вчерашний день. Как хорошо, что мой папа этого не знал. Чтоб мы делали с мамой, если бы папа думал, как эти люди? Если бы он по-настоящему бросил нас? Мама стала бы писать книги? Черта с два! Она снова стала бы пить, вот уж точно.

Мои родители - молодцы, думала Ева.

Мой милый говорит «Как можно любить женщину, которая ничего из себя не представляет!» Но как я буду представлять из себя что-то, если меня никто не любит?!

Милого звали Вадимом. Наверное, Еву он совсем не любил. А когда Ева ругалась с ним по телефону, мама скатывала в свои книжки практически все, что слышала. Сначала Ева честно делилась с мамой, что там с Вадиком не ладится. Потом однажды мама зачитала Еве кусочек нового романа - вслух и с выражением. Ева плюнула и больше ничего матери не рассказывала, и по телефону дома старалась не говорить.

И вот в один прекрасный вечер Ева и Вадик пришли в известную пивную, где собирались дорогие однокашники. В то время их студенческая компания еще не разбежалась, кто куда. К середине пятничной пьянки Ева с Вадиком поругалась.

Он наслушался девчонок и задудел в любимую дуду: Ева, ну почему ты не попытаешься, а я вот узнал, что тут в одно место требуется сотрудник, да там и делать ничего не надо, да ты просто не хочешь, да ты все за неделю изучишь, и пошел, и понес. Ева, конечно, послала его в задницу. Мог бы и помолчать. Но Вадик не успокаивался, повысил голос. Дискуссия перешла на уровень «А ты кто такой?!» - «Сама дура!» Публика смотрела косо, Ева побеждала врага.

За спиной у Вадима появился мужчина. Постоял. Принес со своего столика кружку с пивом (самое дорогое в этой тошниловке), подвинул стул и начал слушать, как будто ему тут было телешоу.

- Чего надо? - в конце концов недружелюбно спросила Ева.

- Вы продолжайте, продолжайте - ответил он и улыбнулся. - На самом деле, вы во многом правы.

- Слушай, Валер, - сказал Вадик, - тебе заняться нечем? Тогда хоть ты ей объясни!

- Что именно?

- А ты не слышал?

- Хорошо, - сказал Валера - пожалуйста, я могу. Девушка, как вас зовут?

У него были золотые-золотые волосы. Как будто подкрашенные. Такие красивые волосы, Ева даже позавидовала. И тонкий нос с горбинкой. «Нос, как у пирата» - подумала Ева. И прищуренные зеленые глаза. Симпатичный, высокий.

- Меня зовут Ева.

- Валерий Растегаев.

Она увидела, какой он интересный в синем цвете. Что это я всякую чушь несу? - подумала Ева. - Он теперь решит, что я дура какая-то.

- Ева! - сказал Валерий. - Что вам такое говорит этот человек? Зачем вам работать? Вы красивая женщина. Это ваша жизнь, ваше дело - работать, или не работать. Работать должен Вадик, работать и шубы вам носить. Шубы, Вадик. А ты хочешь найти себе бабу роботяшшу? Так ты иди вон за тот столик, там девчонки сидят, как раз твой уровень.

Ева опешила. Она не ожидала такого подхода.

И тут случилось интересное. Вадик сказал: «А пошли вы!» - и встал, и пошел, и ушел за столик к Мартышкам.

- Видишь, он был лишним - сказал Валера. - Да что ты на него смотришь? Не бойся, ты не останешься одна. Зачем тебе кто попало?

Вскоре он все о ней знал. Сначала она не хотела ему объяснять, почему это она не работает - ну зачем говорить о своих комплексах с незнакомым человеком?

А потом он стал такой знакомый! Пришла странная, новая для Евы безопасность. Он предложил выйти на улицу, она оделась и пошла с ним.

Валерик сказал:

- Офисные программы - полная ерунда. Ты же политех заканчивала?

- Да.

- А, да ты меня не помнишь. Я учился на четвертом курсе, а ты на первом. Слушай, тебе правда важно, чтобы ты вот прям работала? Хочешь?

- Я вообще-то хочу - сказала Ева.

- И ничего не умеешь?

- Ничего.

- Но у тебя же диплом. Ты же училась.

- Я и сама не понимаю, как у меня так выходит - сказала Ева. – Мне помогали.

Ей захотелось покурить, но оказалось, сигарет уже нет. «Нужно в магазин, мне нужно в магазин, Валера, я пойду».

Валерик сказал:

- Знаешь, мне тоже пора валить отсюда. Сигарет мы тебе купим по дороге. У меня есть предложение.

- А с чего ты взял, что я с тобой куда-то еду? - тут же напряглась Ева.

- Девочкам пора спать - сказал он. - Домой тебя отвезу. По дороге расскажу, что я тебе предлагаю.

Приехало такси. Валерик посадил Еву назад, сел рядом, и стал рассказывать, что, собственно, он хочет ей предложить. Завтра он уезжает в командировку на неделю. У него дома есть классные обучающие программы.

- У меня вообще все есть, а не у меня - значит, в Сети найдешь.

- Я Интернетом пользоваться совсем почти не умею - призналась Ева.

- Слушай, да ты селянка! - засмеялся он, и было совсем не обидно, что он над Евой смеется. - А как ты училась?

- Как-то так…

- А как же социальные сети, фоточки, лайки?

- Никогда этого не понимала. У меня есть Вконтакте, но я только новости читаю.

Он сказал, что уедет на неделю, оставит Еве адрес и ключи. Можно жить в его квартире и учиться. Можно приходить и уходить. Как хочешь. А он потом вернется и объяснит, если что-то непонятно.

Когда машина привезла Еву к дому, и она уже выходила, у окна мелькнул мамин силуэт. Ева залезла обратно и спросила:

- Валер. Можно, мы поедем к тебе сейчас?

- Конечно, можно - сказал он.

И тут она подумала: нет, он не похож на пирата, он на капитана похож.

- Поедем. Что ж ты трясешься вся? Ты меня что - боишься?! Господи, мелкая! Я не буду к тебе приставать! Там две комнаты!

А ночью происходили чудеса.

Валерик проверил холодильник, мрачно сказал: «Что ты тут будешь есть…»

Приехала доставка. Холодильник заполнился едой. Что ты еще любишь? - спрашивал он - Что ты пьешь? Ну что значит «зачем», ты тут будешь одна, будет скучно, пригодится.

- Пиво, лучше темное - ответила Ева.

И пиво появилось в течение часа - два ящика на неделю.

- Сопьюсь - констатировала Ева.

- Не… - сказал Валерик. - Даже не заметишь. Иди сюда. Вот так, селянка, включается одна интересная штука. Ею пользуется каждая дворняжка.

У компьютера они танцевали странный танец - когда она двигалась к нему, он делал движение в сторону. Он ни разу не коснулся Евы. Даже нечаянно. Он постелил ей в соседней комнате, а сам всю ночь просидел за компьютером, а утром, проснувшись, она нашла на столе ключи, короткую записку и деньги «на всякий случай».

Домой Ева вернулась только за небольшой сумкой с самым необходимым. Включила Валерин компьютер, открыла бутылку пива и упала в интернет.

Там было все.

Несколько раз Ева вспоминала про офисные и бухгалтерские программы, про обучение, но сказка была гораздо интереснее. Все, что Ева когда-то по-настоящему хотела найти и узнать, она узнала в интернете. К возвращению Валерика она зарегистрировалась на нескольких форумах, завела блог в ЖЖ, выпила все пиво и потратила все деньги. Особый кайф был, конечно, в том, что Ева находилась в другом мире. Там, где она жила всегда, ее никто не мог найти. Никто ведь не знал про Валерика.

Через месяц они решили, что у них настоящая любовь. А если так, что еще надо проверять? Они подали заявление. Квартира Валерика оказалась съемной, у него была только машина. Хочешь, мы продадим ее и возьмем ипотеку? - предложил он. Да зачем! - сказала Ева - У меня есть бабушкина двушка, она пустая стоит.

И Ева выиграла первую в своей жизни настоящую войну. Она заставила родителей отпереть ту квартиру, отдать ее Еве и Валерику. Потом родители и сами уже говорили: ты извини, что мы сначала не хотели, мы думали, а вдруг он аферист.

Но он был не аферист, а капитан.

Все куда-то делись. Пропал Денис. Девчонки сначала приходили, но почему-то перестали даже звонить. Валерик не сказал им ничего плохого, неправда! Он всегда радовался, когда к Еве приходили гости. Они сами перестали звонить. Завидуют, говорил Валерик.

Однажды Ева нашла свой первый заработок, и тоже через интернет, а Валерик так ее хвалил, будто Ева диссертацию защитила. Она стала подрабатывать, ей же было приятно, что есть собственная денежка, что можно покупать Валерику подарки. И он покупал ей подарки. Когда он уезжал на работу, Ева ждала его дома, а потом он приезжал. Никаких других людей им было не нужно. А потом Ева забеременела.

Девять месяцев прошли каторжно. Валерик покупал витамины, ходил с Евой в консультацию, на УЗИ, но кого он мог обмануть? Сказка уходила, закрывая узорчатые дверцы под злорадную мелодию шарманки. Ева пыталась войти в Нарнию и натыкалась на шкаф.

Ева спрашивала советов в интернете. Ей давали самые разные советы, но ничего не помогало. Снова и снова она пыталась исправить отношения с мужем, но когда родилась Маринка, стало не до исправлений. Ева поняла, что у нее не получается быть достаточно хорошей матерью. Марку переводили на смеси, возили на массаж, и все шло как-то не так

В один страшный осенний вечер капитан покидал вещи в машину и покинул судно.

И тогда, оставшись без капитана, перепуганная команда - измученная мамочка с годовалой дочкой - послала в эфир сигнал SOS.

Она позвонила Василисе.

Больше было некому.

Теперь Ева не спит, курит в открытое кухонное окно. Вспоминает и делает выводы.

Квартира давно выстыла от зимнего ветра, Ева замерзла, но не замечает холода. Тут же, на подоконнике, раскаленный электрический чайник, старательно выполняющий свою работу, и пачка дешевого кофе, и кружка, заляпанная гущей, здоровенная, как ведро. Я не хочу спать, я должна вспомнить - думает Ева.

Я должна вспомнить, как все было, что сделала не так именно я, и правда ли он капитан.

Ей нужно раз и навсегда понять, кто для нее важнее - капитан, приезжающий с работы с шоколадками или духами, или Марка, маленькое существо, которое все испортило. Марка не могла все испортить. А если Марка оказалась для него причиной уйти, то… зачем он такой?

Перед Евой потрепанный ежедневник, начатый пять лет назад, еще до Валерика. Вот первая запись, которая относится, собственно, к капитану: «Купить горошек, колбасу, яйца, майонез (большая банка), шампанское и водку. У Валерки день рождения».

В ежедневнике не написано про то, как Ева весь день готовила все, что умела. Как Валерик пришел с работы, обрадовано посмотрел на накрытый стол, несколько минут обнимал Еву, носил ее по комнате на руках, и сказал, наконец:

- Ева, это есть нельзя. Нормальные люди не едят мешалду из хороших продуктов, и уж, тем более, не льют в продукты всякую мерзость. Давай мы лучше поедем в ресторан!

Ева забыла, а теперь она вспомнила.

Это был шок, это было странно. Какой дурой она себя почувствовала - а она же расспросила его еще за два дня, что сделать ему на день рождения. Сказала, что не очень хорошо готовит. Рассказала, что сможет приготовить. Он тогда ответил: все отлично, ты умница. Самое важное, что на столе будет то, что ты сделаешь своими руками. Значит, она его не так поняла? Или он подумал, что Ева умеет готовить на должном уровне. Нужно было признаться? Но она вроде так и сказала. Нужно было точнее?

Ева вспоминает, как зависла над праздничным столом, потому что результат не совпадал с полученными данными.

Он сказал:

- Давай, Ева, ты просто выбросишь все это в мусорку.

Она хотела обидиться, но на него невозможно было обижаться.

Ева носила тарелки и кастрюли, ложкой выгребая содержимое в мусорное ведро; ей было жалко продукты и свою любовь, которая заставила ее делать то, чего она терпеть не могла. Салаты и горячее - все летело в помойку, потом Ева выносила пакет в мусоропровод.

А когда пришла в квартиру, на нее смотрели влюбленные и честные капитанские глаза. Валерик сказал:

- Больше всего я тебя люблю за то, что ты не устраиваешь конфликты из-за всякой ерунды. Ты очень хорошая.

А Ева-то всегда считала себя суперконфликтной! Ей не раз говорили: ты постоянно срываешься, ты любишь скандалы. Ты не можешь жить без ссор. В тот вечер Валерик доказал ей, что она хорошая. Потом была поездка в ресторан и замечательная постельная любовь.

Ева считала себя фригидной, но с Валериком и это было очень хорошо, он был такой свой, что Ева, даже если притворялась, то совсем немножко. Он хорошо давал понять, что именно нужно ему в постели, а это значило, что неразрешимые вопросы, как себя вести, не отвлекали Еву. Можно было расслабиться и отдаваться.

До самой беременности секс был, как по календарю, два раза в неделю. Ей бы и в голову не пришло, что Валерик может ее не захотеть, поэтому она была царица.

Что же не так?

Ева листает ежедневник, ее посетила идея. Она решила вспомнить, а что же ей не нравилось? Были какие-то моменты, чтобы ей было не по себе с Валериком? Не тогда, когда все рухнуло, а раньше? Вот же вспомнила она про этот день рождения, вспомнила, как салаты в мусорку носила.

Весь фокус в том, что нет воспоминаний. Есть одно большое чувство: «Тогда мне было хорошо, я готова все отдать, чтобы мне было так же хорошо снова».

Но теперь Ева сосредоточена, и память неохотно, по пятьдесят грамм, выдает секреты.

Очень помогает ежедневник. Там нет ни слова о плохом. Но есть записи - списки купленных продуктов, заметки, напоминалки. И все это помогает вспомнить разные события - например, куда девались Евины друзья.

Что касается Дениса, его и на свадьбу-то не пригласили. Валерик очень хотел познакомиться с лучшим другом жены. Он сказал, что нисколько не ревнует; всякой девочке нужен мальчик-друг, с которым можно иногда спать. Ева попыталась объяснить, что у нее никогда ничего с Денисом не было, но ведь один-то раз было! Совсем-совсем давно, всего один раз, Ева сроду не брала этот единственный раз в расчет. Но почувствовав, что сейчас она врет капитану в глаза, Ева подумала, да и не стала Дениса звать.

Он еще иногда виделся с Евой в гостях у общих знакомых. На фоне Валерика Денис смотрелся грязным психоватым дурачком. Ева сама поняла, что Денис это прошлое, которое больше не требуется. Когда он исчез из города, она даже не узнала. Она к тому времени больше не ходила в гости.

А вот запись, которую она сделала в первый год брака: Василиса и Гриша, купить пиво и форель.

Эти куда делись?

Когда Василиса развелась с Гришкой? Черт ее знает… нет, то есть, теперь Ева знает, что примерно через год, и знает, почему. Тогда ее не интересовало, что там у Василисы. Ева просто перестала ей звонить. Василиса ее уговорила завести Контакт, там иногда и болтали. Редко.

Почему?

Ева вспоминает, как Валерик подарил ей новый мобильный телефон, алый, словно поцелуй, леденцовый, как любовь. Она все хотела обзвонить с нового телефона и Василису, и Лиду, и Дениса. Перенесла в телефон всю свою записную книжку. Сидела и смотрела на список контактов, а потом переключалась на игры. Играла в пиратские сокровища. Забывала позвонить.

Почему?

Купить пиво и форель…

Валерик сказал:

- Как здорово, что они придут, славные люди. Василиса такая умная! Ты, кажется, немножко ее боишься, да? Вы со школы знакомы? Спорим, ты у нее списывала?

А про Гришку что сказал Валерик?

- Слушай, попроси его в туалете смывать тщательнее. Я понимаю, что я мажор и зануда, но он, наверное, стесняется громко шуметь в туалете и никогда не смывает нормально. Ты попроси потактичнее, чтобы он не обиделся, ладно?

Что было дальше?

Да все было в порядке.

- Не засиживайся долго, у тебя сбит режим сна. Если ребята останутся ночевать, ты им постели на диване, и не шумите, если можно, я же рано ложусь.

- То есть?..

Он сказал, что придет с работы, поужинает, и сразу ляжет спать. Удивился, когда Ева спросила, почему.

- Так я всегда рано ложусь!

Накануне Валерик сидел за компьютерной игрой до поздней ночи, Ева не дождалась его в постель и заснула. Концы с концами не сходились, но не станешь ведь разводить сыр-бор из-за каких-то сомнительных нестыковок. Заигрался, может быть?

Ева не подумала ничего плохого про Василису (хотя Валерик все угадал, только Васька списывала, а не Ева). Ева не сказала ни слова простаку Гришке! Правда, после каждого посещения туалета Ева шла за ним тихо, незаметно, и смывала, на всякий случай, но… не могли же они заметить.

Наверное, все-таки, эти люди испарились сами по себе. В конце концов, где-то тогда же, или через год, Василиса родила Мишку и ушла от мужа обратно к маме. Вот и все объяснения, очень просто. Ей же было не до Евы, причем тут Валерик?

Валерик непричем.

Вообще-то он ее любил. Он всегда боялся, что потеряет ее. Почему потерял? Наверное, найдет снова? Не мог же он все забыть. Раньше он волновался за нее даже тогда, когда она выходила на улицу после десяти вечера.

Да, волновался.

Первый раз он пошел с ней сам.

Это было после того, как Валерик и Ева отметили полгода брака. Однажды вечером у нее кончились сигареты. Ева набросила куртку, сунула ноги в кроссовки и собралась делать вылазку в павильон на остановке. Остановка была ровно под окнами, Ева всегда бегала туда свободно в любое время суток. А Валерик забеспокоился, стал одеваться.

- Ты чего? - спросила Ева.

- Там хулиганье шастает - ответил он. Ты бы лучше бросила курить, раз у тебя такое виктимное поведение.

- Почему виктимное?

- А какое? Идешь на улицу по темноте, одета почти в домашнее. Любая шпана может тебя изнасиловать. Пойдем вместе.

Это было настоящее приключение. Некурящий Валерик купил ей сразу блок сигарет про запас «чтобы ты не носилась по темноте», а еще взял вина, конфет. Опять был маленький праздник.

Но через месяц ей захотелось выпить банку газированной алкогольной дряни, да и сигареты закончились, а раз уж она обещала Валерику больше не ходить на улицу одна по темноте, конечно же, она позвала его с собой.

Валерик поморщился и спросил:

- Тебе обязательно нужно глотать всякую гадость?

Она почувствовала себя неловко, но из принципа сказала:

- Но я же хочу.

Тогда он бросил:

- Сиди дома.

Оделся, дошел до дальнего павильона, где нагло торговали после одиннадцати. Принес банку алкогольной газировки, пачку сигарет. Конфет с вином в этот раз не купил, да и спать лег почти сразу же. Ева одна тупила в компьютер, уходила курить на площадку. Что-то было не так. Но утром, уходя на работу, он поцеловал ее и сказал:

- Какая ты красивая и теплая.

В следующий раз она не знала, как будет правильно: пойти самой, не отвлекая Валерика от игры? Попросить его сходить на улицу? Позвать его с собой? Решая эту сложную задачу, Ева подумала: да схожу сама потихоньку, что я буду ему мешать.

Она пошла в прихожую, стала шуршать курткой, а он пришел за ней.

- Куда собралась?

- Сигарет куплю и приду.

- Мы же договорились, что ты не будешь шастать по ночам.

- Но я же…

- Что?

- Ну, тогда сходи сам.

- Я не курю. Почему я должен бегать тебе в магазин?

Если бы он повысил голос, если бы он говорил другим голосом. Злым голосом. Обидным. Если бы он как-то обозвал Еву. Олег, например, начинал орать сразу, как только с ним не соглашались.

Но Валерик говорил очень спокойно, как добрый врач. Его глаза спрашивали: ну что такое, почему капризы?

Она не поняла угрозы и решила возражать, даже пошла к двери.

Там было два замка. Верхний закрывался на ключ изнутри. А ключ был только у Валерика. Хотя вообще-то этим замком они никогда не пользовались.

Капитан отодвинул Еву в сторону. Запер дверь на верхний замок. Положил ключ в карман домашних брюк.

- Я же тебя просил не вынуждать меня делать такие вещи - с мягким укором сказал капитан и ушел спать на диван.

А Ева заплакала.

Почему я тогда плакала, а главное, о чем? Обида? Но я не почувствовала, что он меня обидел - думает Ева. То открывает окно, то закрывает. Сходила в спальню, понюхала, не пахнет ли у Марки табачным дымом, и на всякий случай настелила на дочь еще одно одеяло.

В кухне Антарктида, это очень классно, это правильно. От холода будто лучше соображаешь. Еву трясет. Курит, одевается, спускается за сигаретами - возвращается бегом, как будто кухня это специальное место, где можно вспомнить все.

Нет, он меня не обидел - думает Ева. - Я плакала от того, что я такая дура. Как можно со мной жить, если я не понимаю обычных просьб? Что мне мешало позаботиться о сигаретах днем, когда светло? Мне же не запрещали курить, мне деньги давали и на сигареты, и на одежду.

Вот же записано:

- Куртка.

- Юбка.

- Блузка 3 шт.

- Кардиган.

Все это жирно зачеркнуто. И снова:

- Джинсы.

- Свитер белый, зеленый.

- Кедики.

- Платье.

Не зачеркнуто.

Но Антарктида выстудила в голове Евы любовную горячку, и можно вспоминать, как было на самом деле.

Он давал ей деньги на одежду, сколько Ева просила. Когда Ева покупала что-нибудь, просил показаться. Но ему ничего не нравилось.

- Золотко, давай, ты что-нибудь другое купишь, ладно?

Она шла и покупала что-нибудь другое.

- Нет, это все не то - морщился Валерик. - Ты же хорошо разбираешься в сочетании цветов, почему же для себя не можешь подобрать? Давай лучше мы вместе поедем в магазин, и я помогу тебе выбрать вещи.

Но получалось, что у него не было времени. В выходные муж брал подработки. Ева собрала полный шкаф вещей, которые нельзя было носить. Сначала, когда она покупала себе одежду, ей нравилось. Но после мужниных объяснений и объятий Ева сама видела, что все это ужасно, пошло, не подходит.

Как-то раз Ева заикнулась было, что, может, стоит посидеть дома в выходные. А Валерик сказал, что тогда в доме не будет денежек. Очень много уходит Еве на одежду. Валерик мягко посоветовал Еве тратить все-таки поменьше. Он сам ходил в одном и том же второй год. Еве стало крайне неловко за свои шмоточные расходы.

К концу месяца Валерик не смог выдать ей денег на продукты, все ушло на какие-то долги, оказывается, он занимал деньги, чтобы Ева могла купить одежду. Месяц просидели кое-как. Валерик где-то обедал и ужинал, она худела. Он привозил ей в контейнерах фрагменты еды и смеялся, что украл это для нее у знакомых вместо ляжки мамонта.

Потом получил деньги и привез Еве шикарное платье. Свел ее к зеркалу. Там отразилась прекрасная стройная женщина в зеленом. Валера, ну почему же я не умею так выбирать! - восхищенно сказала Ева. Потрясло ее еще и то, что он угадал с размерами. А Валерик поцеловал ее в шею и аккуратно застегнул красивейший кулон с камнем цвета морской волны. Что это за камень, Ева не знала. Ей было не важно.

Все было очень-очень хорошо.

А с его друзьями она сама не стала знакомиться. Домой он никого не приглашал, Спросил Еву, нужны ли ей эти люди. Показалось, что ненужны. Два раза Валерик возил ее на какие-то их личные праздники, но Ева никого не знала, да и эти не жаждали познакомиться поближе.

Поэтому, когда муж начал пропадать, ей некому было позвонить и спросить, где он может быть. Другие женщины, ревнивые дуры, наверное, давно скопировали бы себе его контакты, но Ева-то была не такая!

Да она и не смогла бы. Валерик, посмеиваясь над своей как бы паранойей, держал телефон запароленым. Все, что ей было нужно, он лично записал в ее телефонную книжку.

Нет, он не гулял, не напивался. Другими женщинами и не пахло. Все дело, видимо, было в недопонимании и глупых обстоятельствах.

Первый раз Ева даже злилась, затем привыкла. Было вот что:

Однажды, в самом начале недели, муж сказал:

- Что-то мы давно не пили вместе.

Надо сказать, что его «пили» обозначало бутылку хорошего вина, он не признавал Евины студенческие привычки к дешевке. Еще это значило вкусную еду, парадный стол в большой комнате, потом кино, разговоры и любовь. Конечно, Ева радостно поддержала идею.

- Думаю, в пятницу я приеду пораньше - сказал муж. - А, черт! Не могу молчать! У меня есть для тебя шикарный подарок, но это сюрприз. В пятницу я его тебе подарю. Я знаю, что тебе понравится.

Ева ждала пятницы, дождалась пятницы, навела марафет и идеальный порядок в доме. Пораньше - это означало часов так в семь. В семь он не приехал, в восемь тоже.

В девять Ева стала дергаться.

Мало ли что могло случиться с человеком за рулем! А если Валерик попал в аварию?! Она решила позвонить, со страхом ожидая, что телефон окажется недоступен (разбитая машина, разбитый телефон). Или оттуда зазвучит чужой голос, скажет официальным тоном: «Кем вы приходитесь Растегаеву Валерию Николаевичу?»

В телефоне длились страшноватые гудки. Секунды били в висок молоточком.

Трубку снял Валерик.

- Золотко, я уже еду! - сказал он. - Прости, пожалуйста, я задержался ненадолго, буду минут через двадцать, пробки!

- Хорошо, я жду - сказала она, и добавила - Слава Богу, ты цел!

- Ой, да что со мной может случиться? - засмеялся муж. - Еду, и везу тебе подарок.

Через час его еще не было.

Ева, уже переставшая бояться и выдумывать кровавые мультики, вспомнила про Олега, и начала злиться. А может, дорогой муженек все-таки загулял? Вот когда пропадал Олег, все кончалось явлением домой ползком, чаще всего под утро! А сколько раз Ева ходила забирать его из чужих комнат общаги? А сколько раз к ней стучались его кореша, и сдавали Олежека на руки, как подстреленного оленя?

Так ведь Валерик, наверное, загулял… - со злостью подумала Ева. Вот гад! Как он мог?

Телефон зазвонил сам.

Валерик сообщал, что обстоятельства сложились на редкость погано, но теперь он освободился и вот-вот приедет. Голос был трезвый. Ева просидела с телефоном под рукой до двух часов ночи.

В два часа раздался звук ключа.

Ева выскочила в прихожую, путаясь в подоле того самого зеленого платья и почти упала в сильные руки своего капитана. Он пах одеколоном, машиной, но запаха алкоголя не было.

- Золотко, ты чего? - говорил он, целуя Еву. - Ты почему не легла? Ты меня ждала? Какая ты хорошая девочка у меня, ну прости, я не виноват, если хочешь, я все объясню.

Что? Зачем? Что объяснять? Еве было понятно: дела задержали мужа до ночи, так бывает, разве это страшно?

Он переоделся, быстро съел холодный ужин. С собой он ничего не привез, а Ева и не подумала спрашивать, где вино, где плюшки. Разве можно быть занудой? По крайней мере, важную часть программы - любовь постельную - Валерик выполнил с блеском. Уже потом Ева спросила тихо:

- Валер, а что ты мне подаришь?

Но он сказал, что так не пойдет. Что подарок нужно дарить торжественно. И во вторник, когда у него не будет много работы, все получится.

Во вторник история повторилась, а в пятницу, когда Ева проклинала неведомых начальников, не дающих мужу спокойной жизни, ей привезли ту самую бутылку хорошего алкоголя, креветок и пирожное, да, и еще подарок. Хороший подарок. Новую компьютерную игрушку, лицензию. Ева даже пыталась в нее играть.

И вот так, месяц за месяцем, Валерик терялся неизвестно где. И часто это происходило, когда он планировал торжественный вечер с фильмом и любовью. Но время от времени Еве вручали обещанное. Поэтому ей было не на что жаловаться.

Только она не могла спать, пока он не приедет. А он мог потеряться в любой день. Ее это больше не беспокоило, она даже не звонила. Просто сидела за компьютером, работала, читала все подряд, и не могла даже подойти к постели, пока не повернутся ключ в замке.

Валерик определенно не был виноват в этом - разве он просил Еву караулить его по ночам?

Когда Ева сообщила Валерику, что ждет ребенка, была очередная караульная ночь.

- Что же ты не спишь, если ты беременная! - строго сказал он. - Ну-ка в постель!

Разговаривать с Евой муж не стал, а ей хотелось поговорить, ей хотелось, чтобы он радовался.

Он уснул сразу же, как только лег. На другой день Ева еще раз пыталась добиться от него эмоций. Ответ был кратким:

- Если тебе что-нибудь нужно, скажи, купим.

- Мне не нужно пока ничего.

- Витамины? Фрукты?

- Ну, пока я даже не знаю.

- У врача была?

- Нет. Только тест сделала.

- А чего ждешь? Иди и проверь, все ли в порядке.

- Ты рад?

- Чему?

- Что будешь отцом, вот чему! - сорвалась она.

- А как ты думаешь? - сказал Валерик. - С чего бы мне огорчаться? Мы не предохранялись, вот результат. Можно подумать, я не знал, чем это кончится.

И вот тогда Еве показалось, что он злится. Раньше она ни разу не замечала, чтобы он раздражался из-за нее. Но ведь его ответ определенно был каким-то странным!

Так и пошло.

Тошнит? Иди в туалет. Отеки? Прими лекарство. Надо ехать на УЗИ? Скажи, во сколько за тобой приехать, отвезу. Тревога? Не напускай на себя, и все пройдет.

Когда она пыталась разговаривать о своих чувствах, о будущем ребенке, он отвечал:

- Не нагнетай, я тебя прошу.

Или:

- Я устал. Ты нормально себя чувствуешь?

Она не чувствовала себя нормально! И пыталась ему сказать об этом, но объяснить ничего не могла, ее срывало на эмоции. Он отвечал:

- Нда. Я читал, что беременные женщины на редкость скандальны. Это у тебя гормоны, не переживай.

Что ж ты ничего не замечаешь! - думала Ева.

Что ж ты - не любишь меня больше?

А поскольку она знала только один сценарий - чтобы тебя любили, нужно стать плохой девочкой, Ева стала плохой.

Ева читает ежедневник. Там краткие записи: лекарства, процедуры, госпитализация на сохранение. Даже сейчас, когда она вспоминает, что вытворяла во время беременности, ей непонятно, зачем она все это делала.

«Я что, нарочно его злила?» - удивляется Ева.

Она курила на кухне потихоньку. Он не замечал запаха. Тогда она прямо сказала ему, что курит.

- Ну и молодец, родишь больного ребенка - сказал он.

Ева устраивала истерики, он капал ей пустырник и уходил спать. Можно было орать, сколько угодно, Валерик просто оставлял ее одну.

Ева пожаловалась на боли в животе. Высказала предположение, что будет выкидыш.

Валерик посадил ее в машину, отвез к известному в городе врачу, лично, почти за шиворот привел в кабинет. Удивительно, как он не полез ее осматривать вместе с доктором. После осмотра Еву прямо из кабинета отвезли в больницу и на месяц положили на сохранение.

Валерик передавал все, что Ева просила, кроме сигарет.

Живот рос. Ничего особо неприятного врачи не находили. Так, обычные проблемы первородящей под тридцать, курящей, со слабым брюшным прессом. Больше гуляйте, меньше волнуйтесь, бросьте курить. Но Ева уже сама поверила, что с ребеночком что-то не то, а от нее просто скрывают. С чего бы ее так резко положили в больницу?

Она прислушивалась к шевелению будущей девочки Маринки, пугалась, и немедленно шла на форумы беременных. Все эти пузики и овуляшки она прочитывала внимательно от сих и до сих. Не соответствуя им ни в чем.

Другие женщины писали, как мужья, узнав, что их жены беременны, скакали до потолка. Или как мужья трогательно пугались, и при этом несли очаровательные глупости. Другие мужья трогали животы и беседовали с будущими наследниками.

Будущие мамочки тоже вели беседы с эмбрионами, на чем Ева впервые и заподозрила, что лично ей беременеть не следовало.

Судя по всему, нормальным матерям от природы было дано некое материнское чувство, которое позволяло ощущать связь с ребеночком даже на самых маленьких сроках. Ева подумала, не урод ли она?

На маленьком сроке она чувствовала лишь токсикоз. На большом - тревогу, пинки изнутри, и, пожалуй, все. Да, еще боли в пояснице! Никаких восторгов от того, что внутри пинается живой человечек, Ева не испытывала. Она поглаживала живот и пела туда колыбельные песни, но ей было не ясно, слышат ее там, внутри, или все-таки нет? Другие женщины подробно описывали, как их внутренние младенцы затихали под колыбельные песни, реагировали на мамин голос, на папины руки «а он его кааак пнет прямо из живота!» - Ева же никак не могла уловить, интересны дочери ее старания, или она просто растет.

Нормальные матери не боялись, что не полюбят ребенка. А Ева боялась. Пару раз она хотела написать об этом на форум, но передумала.

Скорее бы это кончилось - вот и все, о чем она размышляла до самых родов.

Ой, нет! Вот запись, последнее УЗИ. Ева хорошо помнит, как пыталась вытащить Валерика на разговор о дочери. Ей было интересно, какая она получится. Чьи у Маринки будут волосы, чьи глаза. Как она будет меняться; от сморщенной инопланетянки до красавицы-девушки. Все это она излагала в машине, пока не услышала ответ:

- Главное, чтобы отсталая не родилась.

Ева заполучила новый повод тревожиться.

А Валерик - новую порцию разговоров по вечерам и даже по ночам.

- Значит, если ребенок родится с отклонениями, ты что, нас бросишь?

Снова и снова он отвечал ей: никого я не брошу, я порядочный человек.

- Но ты не будешь нас любить? - вопрошала Ева с ужасом.

- С чего ты все это берешь? - шипел Валерик.

К тому времени он подрастерял свое капитанское терпение и нередко приходил в тихую ярость от одного звука Евиного голоса.

- Откуда ты постоянно берешь темы для скандалов?

Она сжималась в комок, теребила подол широкого цветного халата. Болели распухшие ноги. Ева держалась, как партизанка на допросе, несмотря на то, что допросы-то вела только она.

- Скажи мне, какого черта ты не даешь мне спокойно отдохнуть дома?

- Ты будешь нас любить? - в двадцатый раз, упорно повторяла она.

- ДА!

- Ты нас не бросишь, если с Мариночкой что-то будет не так?

- Если ты не прекратишь истерить, с ней точно что-нибудь будет не так! - шипел муж. - Иди в постель!

- Раньше ты был совсем другой.

- Раньше, раньше! Ты мать моего ребенка, у нас семья. Может, достаточно политесов? Может, начнем просто жить?

Сам он спал уже на диване. Объяснений, даже самых очевидных «не хочу тебя беспокоить» - Еве не дали. Конечно, она решила, что диван - это для того, чтобы быть подальше от нее. Она плохо выглядела, и конца этому не предвиделось. В животе ворочалась Марка. Ева гладила ее и приговаривала: «Я-то тебя точно не брошу, никогда, не бойся».

Когда роды наконец-то начались, муж не стал делать те смешные глупости, какие описывали мамочки на овуляшках-пузиках. Он даже не сказал что-нибудь вроде «Воды отошли? Ну, ты поспи, и пройдет». Воды отошли в роддоме. За неделю до ПДР - предполагаемого дня родов - Валерик взял отпуск и сидел дома, как пришитый. Как только Ева ойкнула, еще не понимая, что произошло, он уже оказался возле нее с часами в руках.

- Так, замеряем время! - сказал он. - Если через сорок минут повторится, поедешь рожать.

Повторилось через двадцать.

В роддоме они оказались еще через полчаса.

Эти женщины на беременных форумах, и женщины на форумах мамочек, все обещали Еве, что материнский инстинкт обязательно придет! Непременно! Все решат материнские чувства. Нежные, прекрасные, сильные, как море, и мощные, как гроза.

Мощной, как гроза, была боль во время схваток.

Сильной - невообразимая усталость. Усталость не прошла ни на первый день, ни на второй. Ни к выписке.

А нежным был только цвет новорожденной - нежно-фиолетовый. Что-то все-таки пошло неправильно. Или Еве показалось.

Ева так и не дождалась материнских чувств.

Для нее это было катастрофой. Все-таки Ева надеялась, что будет нормальной матерью, как все. Все в это время расписывали в сети, в какой восторг их приводят рожденные детки, как эти детки все понимают. Как папы, будь они прокляты, эти незнакомые мужики, встают к ляльке по ночам, воют над кроваткой, играют в «зверя папатута»; как папы вместе с мамами бьются за молоко («за урожай» - ехидничала Ева). Все нормальные люди жили между подвигом и восторгом.

А Еве было либо тяжело, либо скучно.

Тяжело ей было, разумеется, следить и за домом и за ребенком, впрочем, Валерик замечаний по поводу неприбранной квартиры не делал. Но все равно Ева чувствовала себя хавроньей. Ребенок орал. Спать приходилось урывками. Караулить Валерика, который все чаще приезжал домой под утро, Ева и думать забыла, валилась спать, как только засыпала дочка.

А скучно было постоянно. Даже тогда, когда тяжело.

Другие матери рассказывали, как они разговаривают со своими новорожденными детьми. Ева не могла взять в толк, о чем это можно беседовать с младенцем. Она пела: «айду-ду-ду-ду-ду-ду, сидит ворон на дубу» и, похоже, обеих это общение вполне устраивало.

- Где же восторги материнства? - спрашивала Ева себя и иногда Валерка.

- Не можешь - не тужься! - кратко отвечал муж.

Вот страница ежедневника, заляпанная какими-то неясными следами. Вот запись:

СМЕСЬ?!!! КАКОЙ УЖАС!!!

А вот и сам ужас: «Хипп, Нэнни, безлактозная смесь?» И какие-то неразборчивые каракули.

Как ни странно, с бутылочкой стало проще. Вообще-то Еву уговорили перестать кормить сразу три врача: участковая, потом врач, которого привез муж, и, в итоге, врач, которую привез папа. Все трое сказали: Оленька, не судьба. Безлактозная смесь со временем поменялась на обыкновенную. Теперь Ева вспоминает, как Марка стала ей понятней, и милей. Почему мне всегда казалось, что я ненавидела ребенка? - удивляется Ева, пересматривая записи: вес, рост, изменения. Первый зубик.

Тогда я ее тискала - думает Ева. - Носила на ручках и тискала. Мне нравилось ее жамкать. Потом что-то случилось. Я больше не могу даже по голове ее погладить, меня трясет. Как будто у меня удалили участок мозга, отвечающий за материнский инстинкт.

Что там у меня с инстинктом? Нет, определенно, инстинкт работает. Вот странички про инстинкт. Кормежка, прививки, списки покупок. Так, МАРИНКЕ ГОДИК!!! Вырванная страница и все. Больше записей нет.

Что у меня там, на повестке ночи?

Выяснить, люблю ли я Валерика? Или так - люблю ли я Маринку?

Если мерить эмоциями, Валерик выигрывает по очкам. Он принес мне в сто раз больше радости, чем Марка. Но до того как мы потеряли капитана, я определенно испытывала к дочери те самые «материнские чувства» с восторгами, но почему-то не помню. То есть, не помнила. Вроде бы сейчас я помню. А куда все делось?

Он-то сам много ли возился с ребенком?

Да, и на руках носил, и кормил из бутылочки. Да, он еще говорил: если что-то нужно, ты скажи. Да, еще он говорил: не волнуйся, у нас отличная дочка. Кому-то звонил и хвастался: у нас отличная, красивая и умная дочка! С кем-то, я слышала, он час болтал по телефону, все рассказывал, какая у него дочка - вес да рост, да на кого похожа. Может быть, с родителями? Я ведь их так и не узнала. С кем-то он болтал целый час, а со мной про Марку ни разу не поговорил. Может, он просто не умел?

Хватит курить и думать. Нужно идти спать. Не могу я не любить своего ребенка, так не бывает. Может быть, я просто люблю ее по своему, вот и все. Смотри-ка, как тщательно я вела записи. Это же надо так все забыть!

Ева больше не могла бояться сразу и за Марку, и за Валерика. Она сосредоточилась на дочке и с маниакальным упорством искала в себе, где ж там находится эта материнская любовь.

Она смотрела на дочь, как спит, как ползает. Рассматривала ее крошечное тело. Доводила вопросами врачей. Однажды под это дело Валерик пропал на неделю. Поскольку неделя - это было как-то чересчур, Ева вышла из своего транса и позвонила. Мобильный был недоступен. Тогда она позвонила в полицию. На другой день муж явился домой и сделал Еве саркастичный злой выговор. Но потом утащил в постель и, обнимаясь с ней совсем, как раньше, с раскаянием обещал, что с этого дня все будет хорошо.

И опять пропал на неделю.

И опять.

Ева была занята. Она искала материнские чувства.

Он исчез на месяц, и только через каких-то дальних знакомых она узнала, совершенно случайно узнала, что ее Валерик живет с другой женщиной.

Марке исполнился год. В день ее рождения муж приехал за вещами. Сколько тебе нужно денег в месяц? - спросил он Еву.

Ева сжала зубы и отвернулась.

- Я спрашиваю, сколько тебе нужно денег?

- Нисколько! - вызывающе ответила она.

Это были последние судороги надежды. Вдруг он поймет, что без него все покатится к чертям. Вдруг станет спорить, настаивать, и, как бы невзначай, останется.

Но он пожал плечами и пошел на выход, обвесившись кульками, как беженец. Напоследок сказал:

- Ну, смотри. Если не будешь справляться, звони мне. Я привезу все, что вам будет нужно.

- Я не позвоню! - сказала Ева.

- Позвонишь, ты работать не умеешь - ответил он и пропал насовсем.

Ева никогда больше ему не звонила. Даже если было нечего жрать. Даже если папа отказывался помочь. Ева отбила свои страшные часы головой о стену, и через полгода стала почти нормальной. Только совсем утратила эти проклятые материнские чувства.

Марка стала для нее чужим маленьким человечком.

Больше всего на свете Ева боится и ее потерять.

Больше всего на свете Ева хочет, чтобы вернулся муж. Чтобы он все объяснил.

Глава 5 Страха нет

Ева идет мимо полуразвалившихся ангаров брошенного завода, тяжело ступая и не глядя по сторонам.

Узенькая тропинка, протоптанная в снегу, заставляет держать равновесие. В руках у Евы тяжелые пакеты с продуктами, которыми она и балансирует на этом ледяном канате.

Пришел день поездки на продуктовую базу.

Ева тянула, как могла, но очень быстро поняла, что у нее нет выхода: на гонорар за очередной рерайт можно было позволить себе ровно два варианта. Поехать на окраину города и купить на базе все, что нужно на месяц, или пойти в ближайший супермаркет, где карты принимали, но цены ставили жуткие. Купленого таким способом хватило бы только на неделю.

Не на кого было оставить Марку.

До вселения Дениса Ева звонила маме, а мама приезжала посидеть с внучкой. По возвращению домой всегда следовала пространная лекция о необходимости отдать внучку бабушке, молодой, талантливой, и очень ответственной. А Еве, безответственной, неустроенной - предлагалось поискать мужа, чтобы как Валерик. А лучше вернуть Валерика на место. Мама почему-то совершенно не сомневалась, что Ева это может. Позвони, говорила мама, он же все-таки не подонок какой-то, дочку бросать.

Вообще-то мама считала упорно, что Валерика выгнала Ева, выгнала, а теперь не звонит из глупой гордости; и ей ставили в вину еще и гордость, глупую гордость. О, о женском терпении мама знала очень много!

Или уж выйди замуж за Дениса (ох, не знает мама про Василису, вот было бы весело!)

В общем, сейчас Еве только мамы не хватало, но позвонить Ева позвонила. А мама сказала, что у нее именно в это время группа. Мама вела группы для людей, у которых жизнь не удалась. Ах, вот как! Группа. А завтра? И завтра. Сходи в супермаркет, Оль. Я правда не могу.

Больше звонить было некому. Так Ева решилась оставить Марку дома одну на три часа.

И вот Ева идет по ниточке, выворачивая руки, горящие от тонких лямок пакетов, и боится того, что совсем не боится за Марку.

Она даже специально представляет себе, как Марка потеряла маму и рыдает у запертой двери. Как Марка включила плиту. Как таблетки нашла и глотает одну за другой. Ничего не помогает - страха нет.

Чтобы быстрее выйти на остановку, Ева пошла самой короткой дорогой. Тут задворки, брошенный завод, дикие псы, но времени уйдет в два раза меньше. А почему страха-то нет?

На дворе февраль, и над землей висят сизые снежные тучи. Невозможно определить, сколько времени. Нужно что-нибудь чувствовать, а ничего не чувствуется, кроме боли в затянутых полиэтиленом руках - как будто наручники, кроме опасения провалиться в снег.

Еве нужно выяснить, что с ней не так.

За месяц ей удалось понять, что ничего особенно нового у нее не происходит - депрессия, алкоголизм (да и тот куда-то пропал), а некоторым еще хуже бывает. За месяц Ева поняла, Валерик был не капитан. Но вот беда какая, понимание ничего не изменило. Пусть не капитан. Без него все равно нельзя. Верните его.

Думая о Валерике, Ева пугается собственных эмоций. А когда она думает о дочке, о папе, о потерянном навсегда друге Денисе, о дурище Василисе, в конце концов, они дружили с первого класса - Ева ничего не чувствует.

Раньше она хотя бы Олега боялась.

За месяц она поняла, что с самого начала, с того времени, как себя помнит, от пластмассовой ручки куколки Евы в своей руке - никогда и ни по какому поводу она не чувствовала сильных эмоций. Даже закатывая истерики, внутренне Ева оставалась холодна, просчитывая варианты - что ей это даст. А, да, потом еще был стыд. Чувства, которые помнит Ева - стыд за себя, страх за себя, жалость к себе. Всегда. К другим? Были разные эмоции, хорошие и плохие, но по сравнению с тем, как зашкаливало у нормальных людей, Ева кажется себе теперь дохлой вороной.

А сейчас, после разборки с Василисой, после примирения с Олегом, даже страх ушел.

«Что же я ничего не чувствую? - думает Ева - У меня ребенок дома один, а мне все равно».

Само собой, она убрала все опасные предметы, но это не считается, все знают, насколько дети непредсказуемы.

«Хоть чего-нибудь бы мне испугаться!» - и вдруг спотыкается, соскальзывает с тропинки, валится в снег.

Когда Ева встает, перед ней появляются люди.

Их трое. Они пока далеко. Но выход на остановку - дыра в заборе - еще дальше. Ева собирает пакеты поудобнее и наблюдает. Кажется, уже пора бояться. Впереди трое мужчин, одетых, как гопники, это очень плохо, потому, что вокруг развалившаяся индустрия и можно не сомневаться, никто на помощь не придет.

Сейчас меня будут грабить, думает Ева. Пора бы испугаться.

Внимательно смотрит на мужчин. Двое что-то говорят третьему. Тот отскакивает в сторону и бежит к дыре, двое зычно и непонятно кричат ему вслед, делают пару шагов, потом возвращаются и начинают решать что-то между собой.

Обратно Еве не вернуться, потому что ворота базы заперты, Ева успела как раз к закрытию. Нужно идти прямо на бандитов и, наверное, сейчас Еву все-таки ограбят (что мы с Маркой будем есть?), изнасилуют (главное, не сопротивляться), и даже убьют (а Марка заперта в квартире, а мама не знает, где я. Одна женщина своих детей тоже так заперла, соседи даже не почесались).

Страха нет.

Концентрация внимания - на этих двоих. Маленькие черные силуэты. Хулиганы? Алкаши? Кто?

Если страха нет - откуда мысли закопаться в снег и лежать, пока эти не уйдут. Мысли есть, а страха нет.

Тут двое подозрительных мужчин замечают Еву и идут прямо к ней.

Ева собирается с силами и идет на них. Бежать смысла нет. Разве что пакеты бросать, ну, тогда будет плохо с продуктами, а тут есть шанс как-то отбрехаться. «Я умею разговаривать с людьми, но это же не люди» - думает Ева. Стараясь не обращать внимания на боль в руках, идет вперед по узенькой тропинке.

Навстречу ей идут чурки.

Ну, все - думает Ева. - Мне конец. Может, успею набрать мать и сказать про Марку?

Чурки идут и громко кричат с обычным своим акцентом:

- Дэвушка! Идите сюда! Идите вопрос есть!

Ева решается, идет навстречу.

Они сближаются.

Сизое небо. Городской шум исчез, тишина.

Чернявые мужчины подходят к Еве и один спрашивает:

- Дэвушка, скажите! Мы - чурки?

«Ну, все…»

- Да вы что, нет! - убедительным голосом отвечает она.

- Эээ, нееет, ты не то гавариш! Ты правду скажи. Мы чурки?! Ты чэстно скажи, как есть!

Да пошли вы - думает Ева - получайте!

- Да, чурки. И?

- Эээ, ну вот! Я тебе говорил! - орет один, а второй смеется и отвечает:

- И я тебе гаварил, чурка ты.

- Можно, я пройду? - спрашивает Ева.

- Стой! Скажи, мы чурки, но мы же разные!

Ева не сразу осознает, что ей действительно задали вопрос, а бить не будут.

- Мы разные! - говорит один.

Ева глядит на них изумленно, и видит, между прочим, что мужчины действительно разные. Один кавказской внешности, а другой, вероятно, таджик или узбек. Совершенно разные глаза, носы, форма лиц и оттенок кожи.

- Да, вы разные - говорит Ева.

- Так кто чурка - он или я?

- Никто…

- Не бойся нас. Просто скажи, кто.

- Я тебе гаварил, что ты чурка!

- Нееет, ты сам чурка!

Они толкают друг друга в плечи, срываясь в глубокий снег. Ева ждет.

- Можно, я все-таки пойду?

Она бы их обошла, но в снег не хочется.

- Дэвушка! Кто чурка? Я или он?

- Да я сама чурка, пустите уже - устало говорит Ева.

Оба смеются, как будто Ева сказала что-то особенно занятное. Пропускают ее и идут следом.

- Вы не чурка, дэвушка, вы бландинка!

- Пачему он чурка и я чурка, мы же разные, да?

- Что такие тяжелые вещи несешь, почему муж не носит.

Ева ныряет в дыру. На тротуаре бродят люди, ждут автобуса. Еву догоняют, и опять спрашивают:

- Тяжело, да?

- Да - отвечает Ева. - Ну и что?

- Давай, на такси поедешь - говорит азиат. - У меня такси тут, вон машина.

- Денег мало.

- Со скидкой поедешь. Скидку тебе сделаю сто рублей. Зачем женщина таскает тяжести, надо, чтоб муж таскал.

- Бэсплатно ее вези - говорит второй - что ты такой жадный.

- Эээ, бэсплатно я только нэвесту повезу, а эта меня не любит! - он смотрит на Еву.

- Если сделаем по любви, так отвезу.

- Ты, слушай, молчи, чурка! - ржет второй.

Ева представляет себе автобус, забитый доверху. Пакеты, которые некуда ставить. Дорогу по ухабам.

- Сколько скидку?

- Ты отсюда поедешь за двести рублей. Я тебя везу за сто рублей.

- Гена, э, ну ты жадный, чурка! - говорит другой.

- Молчи, сам чурка! - огрызается Гена.

- Поехали - решается Ева.

В гробу она видела этот автобус.

Гена привозит ее во двор и помогает затащить пакеты наверх.

Ева заходит в квартиру - тихо! Не плачет! - стремительно, не разуваясь, торопится увидеть дочь.

Мультфильмы на паузе. Дочь рисует красками и улыбается маме. Еда со стола съедена. Горшок пуст.

- Малыш, ты не скучала? - опасливо спрашивает Ева.

В доме все так, как она оставила.

- Не скучала - говорит Марка. – Я рисую. Ты фломастеры привезла?

Ой! - спохватывается Ева. – Я забыла!

- Мне надо рисовать глаза, а красочки не умеют. Смотри, как намазали. Все лицо моему портрету намазали.

- Куплю, завтра куплю.

Осмотревшись в прихожей, заблудший гость сообщает:

- Если мужчина нужен, звони. Я один живу.

- Только тебя мне в доме не хватало! - строго отвечает Ева. - Спасибо, конечно. Нам и так хорошо.

- Тогда визитку возьми, пожалуйста. Если ехать, я дешевле отвезу.

- А вот визитку возьму. Спасибо!

Он уходит. Ева идет разбирать покупки.

Визитку на всякий случай прячет в кошелек. Свой таксист - человек полезный!

После опасного похода за продуктами Ева, выспавшись до двенадцати, встает утром вместе с Маркой и принимает важное решение: сегодня нужно сделать что-нибудь для себя.

Первое, что ей приходит в голову: пересчитать деньги и купить бутылку хорошего алкоголя. Ева возмущенно прогоняет мысль, обозвав ее «привычным вывихом».

Потом размышляет, что было бы правильно купить шоколадные конфеты в коробке, сесть на ковер вместе с Маркой и смотреть мультики. Хотя… Марка жует свои конфеты, обычные желейные, с запасом купленные на базе. Зачем ей еще конфеты? Значит, всю коробку сожрет Ева.

Нет, нужно только для себя. Себе купить конфет? Или яблок?

Двенадцать тысяч лет Ева делала все для себя и для кого-нибудь еще. Какие у нее были радости?

Для себя - алкоголь, сигареты, бессонница.

Бессонница ведь страшна только утром. Ночью это называется «Я имею право». Почитать, посмотреть. «Я имею право посидеть в компании» - с вечера это алкоголь и безрассудный, полноводный треп языком.

А утром это головная боль, взаимные обиды, непорядок с лицом. Да и утра никакого давно нет, время за полдень. Радости нет.

Что я делала для себя? - Ева вспоминает, даже приоткрыв рот, ловит мысль. «Ага, вот оно как интересно. Для себя я делала только то, что меня разрушает».

Кажется, я это знаю. Всегда знала.

Что же я могу сделать для себя прямо сейчас, только полезное, а не как всегда?

Оказывается, и это задачка непростая. Перебирая варианты, Ева смотрит на свою гладко застеленную кровать (теперь она застилает кровать каждое утро, из принципа). Смотрит на хорошенький светильник (Валерик привез, чур меня, чур меня, чур!)

Золотой свет польется на страницы, а она будет лежать с книжкой, просто читать, поставит себе чайник рядом, можно яблок купить. Можно так! Никакого компьютера. Никакой суеты. Весь день лежать и читать книжку.

Нужно выгулять Марку, и уже потом, после обеда, можно завалиться и почитать. Только - что?

Книжный шкаф. За стеклянными дверцами яркие корешки. Читать нечего.

Там томится мамина «проза» - бредни про грудастых красоток с косами до пояса, да про амуры девичьи то с родным крепостником-барином, то с французским учителем, то с белогвардейским поручиком. Мама все дарит, дарит книжки. Зачем это читать?

Остальные книги увез, кажется, Валерик. Хотя, что там было увозить? Штук десять их и было. Еще были книжки в мягких обложках, наверное, порвались. Да вот они, пониже, на полке. Но Ева все это читала.

А вот классика.

Господи, что ж теперь читают?

Марка трогает Еву за попу. Марка принесла свою уличную одежду.

Ева и Марка бродят по книжному магазину.

Сначала Ева купила дочери фломастеры. Теперь отступить невозможно: пора купить что-то себе.

Давай-давай.

Чего стоишь?

Вперед, вон сколько полок, вон сколько книжек.

Сколько книжек. Что с этим делать?

- Давайте вместе выберем книгу – предлагает Еве женщина-консультант, вырастая, как из-под земли. – Что вы обычно читаете?

«Сгинь!» - пугается Ева.

Говорит: «Спасибо, я все посмотрю сама».

Консультант так же мистически исчезает и материализуется за кассой.

Итак.

Нужно что-то свеженькое. Покупать «любимые старые книжки» Ева не хочет. Была у нее раньше привычка покупать «Все красное» Хмелевской, потом терять книгу и покупать «Все красное» заново. Хватит, сколько можно.

Вот после школы Ева отлично знала, чего хочет. А потом ее зациклило. Годами Ева перечитывала два десятка одних и тех же книг, а если новые, то легкое чтиво. Совсем легкое. Для умственно неполноценных.

Меня не интересуют новые книги, наверное, это и есть деградация - мрачно говорит Ева сама себе. - Так. Давайте-ка по кругу, что ли. По кругу, и так определимся.

Марка прицеплена к Еве, как разукрашенный якорек. Нужно быстрее выбирать, пока она не сопрела. Ребенок, что ли, виноват, если мама тормоз?

Сначала.

Итак: классика. Не хочется. Остин! Бронте. Диккенс. Мопассан. «Парфюмер» (ой, сгинь!). Маркес… так, дальше мы не пойдем. Маркес - это значит, тут нам нечего ловить.

Японцы. Спасибо, десяток лет назад Ева честно прочла трех японцев и умеет с умным видом рассуждать о японской литературе. Ну и достаточно.

Завернули в детскую литературу. Какие яркие книжки теперь выпускают. Только стразов не хватает.

У Марки книжки есть. Марка, книжку купить тебе? Нет. Тогда выбираемся.

Ух, ты! Сборник. Под одной обложкой все три романа. Мне бы этот сборничек, да в мои бы двадцать лет. Сколько он теперь стоит? Ого. Можно подкопить, но зачем, я это все наизусть знаю.

В магазине тишина. Пахнет книгами. Не будет никакой электроники, настоящие книги заменить невозможно.

Под каждой разноцветной спинкой живут истории; а каждая история - часы забвенья под золотым светом лампы, под одеялом, с яблоком в руках. Но какую выбирать?

«Что я читала в эпоху до-Валерика»?

Очень просто: Хмелевскую, Малышеву, всякую жвачку для грамотных телок. Может, имеет смысл и теперь это взять?

А было хорошо.

Они с Василисой обменивались книжками, а потом садились на кухне и самозабвенно высмеивали авторов, сюжеты, нестыковки, прочую суслятину. Зачем это было надо - понятно, какая в том радость - тоже не секрет, но как бы сделать так, чтобы опять стало приятно и интересно! Теперь, теперь! Нет, неприятно. И неинтересно. Ева просматривает странички звезды российского сентиментального детектива. У одной девушки все отняли, а потом ее подобрал большой сильный дяденька, оказался миллионером, всем надавал по морде, нашел убийц вперед полиции. Как всегда. Больше я не твоя ЦА - думает Ева. Больше я не хочу про миллионеров, шуллеров и про убийц не хочу.

Пальто начинает раздражать, воротник колется. Сапоги потяжелели, будто на каждом комок грязи. Как же Марка-то?

Марка внимательно рассматривает книжки и вроде не беспокоится.

Это фантастика.

Нет, что Марка не беспокоится, как раз нормально, Марка девочка спокойная. Это - фантастика. Ух, сколько книжек. Тонна прямо. Эти я читала, а эти не буду.

Я что, ничего не выберу?

Круг скоро замкнется. Нужно принимать решение. Но Ева не помнит, что ей нравится.

А вот нынешняя жвачка для грамотных телок. Для продвинутых телок, для телок, которые лежат на боку под золотым светом уютненькой лампы и едят яблоки. Тоненькие книжульки - на один зуб. Девочки, наша знакомая девочка написала для нас, девочек, про нас, про девочек!

Ева даже чуть не покупает одну, ей ведь хотелось понять, что теперь читают.

Смотрит в середину, хмурится и кладет книгу обратно.

Детективы. Хмелевская, ура! Что «ура»? Зачем это нужно, такое «ура»? Старое читала. Новое не хочется.

Дамские романы. Ева сдерживает нецензурное замечание при виде обложек.

Еще что-то очень современное, даже фамилии авторов, в принципе, знакомы, но ничто не греет сердце.

Книжки холодны к Еве. Они устроили ей бойкот. Ни одна не хочет к ней домой, к лампе, читаться под хруст яблок.

Кулинарные рецепты, глянцевые журналы, уцененка, касса. Все. Ничего не выбрано. Дайте вот эту ручку, спасибо.

Дома Ева открывает завалявшуюся невесть как, потертую, словно комиссарский наган, книжку рассказов Гайдара со штампом советской школьной библиотеки.

Это все, что нашлось после похода в магазин и придирчивой ревизии ящиков и полок. Из принципа Ева тащит книжку в гнездо. Яблок она тоже не купила. Но лампа светит.

Одеяло греет ноги. Гайдар, как ни странно, вполне читается, и даже совершенно иначе, интереснее, чем в детстве.

На каких-то смутных мыслях Ева вспоминает про Родиона Ильдаровича, и тогда она думает: если он писатель, у него вот ну совершенно точно есть интересные книжки. Я же видела, какая там библиотека. Только это же неудобно - клянчить чтиво у Звездина.

Вообще-то Ева не умеет ни о чем спрашивать прямо. Это стыдно. Мало ли что они подумают, да и все равно никто не должен.

Но Звездин совершенно другой человек, он не «они». Он мудрец, он все правильно поймет.

Ему совершенно не зачем подозревать Еву: стихи она ему не навяжет, а порекомендовать книжку (и даже дать ее на руки) - как-то даже прилично. Соответственно так. Не надо смущаться, а надо звонить.

У Звездина живет эта студентка, Оксана, она наверняка что-нибудь читает. Можно с ней поговорить.

Ева не боится этих людей. Не знает - а все равно не боится. Идет и звонит.

Оксана, немножко сутулясь и щурясь на увесистый кухонный нож, режет лук. В глубине квартиры звонит телефон.

Руки перепачканы луковым соком, идти поднимать трубку не хочется. Раздается шлепанье тапок. Точно, пусть сам поднимет, не развалится. Оксана прикидывает, успевает ли с обедом.

В кухню заходит довольный Звездин.

- А представь, кто мне сейчас звонил?

- Кто? - спрашивает Оксана.

Нож ходит туда-сюда. Луковица рассыпается на тончайшие ломтики.

- Иркина дочка, Ольга. Я же говорил, скоро позвонит.

- А что хотела?

- Книжку попросила почитать.

- Книжку?..

- Ты что имеешь в виду? У меня что, книжек нет?

- Да нет, я думала - с автографом.

Звездин доволен, рад и весел. Весел и лукав.

Оксана идет к мойке сполоснуть нож и руки.

- Я же тебе говорил, позвонит. Эх, Оксанка, проспоришь ты мне ложки.

- Может, ей действительно нечего читать.

- А разве я что-то такое говорю?

- Нет, ничего. Отвезти ей книгу?

- Сама приедет. Приедет с дочкой. Скачай мультиков и купи что-нибудь на твое усмотрение.

- Хорошо, Родион Ильдарович - говорит Оксана. - Все будет.

Глава 6 Последняя ночь зимы

Летит над городом голубоглазая усталая зима. Прощаясь в последнюю ночь, заглядывает в окна, касаясь стекол тонкими серыми крыльями. Видит все, но оставляет все, как оно есть - ее время закончилось.

Черное небо без звезд. Айсберги домов. Щепочки заборов и коробочки гаражей. Искрятся провода, сияют фонари. Зима смотрит в окна.

Смотрит на женщину, разбросавшую по подушке светлые кудри. Во сне женщина не помнит, что такое ее страхи. Во сне она взрослая. Под пухлым одеялом женщина отыскивает теплую ногу маленькой дочки и сжимает ее горячими пальцами.

Спит усталый компьютер. В стеклах книжного шкафа отражается электрический свет с улицы, сонный ночной свет, похожий на болотные огоньки.

Летит зима дальше, и заглядывает в сияющее окно просторной хорошенькой кухни. Черноволосая хрупкая женщина и высокий мужчина, убравший в черную резинку длинные пепельные волосы, сидят близко друг к другу за кухонным столом, как в янтарной комнате. Они тихонько, но жарко спорят, передавая друг другу бумаги, и отбирая друг у друга авторучку. На столе разбросаны акварельные эскизы с изображением шкафов и кроватей.

Зима смотрит в окошко темной комнаты: смуглый мальчик обнимает большого льва, и даже снов не видит.

А в другом доме, в комнате, заваленной книгами и журналами, у компьютера сидит мать.

Ей немного тревожно, потому, что мать не знает, все ли она делает правильно.

Она вводит логин и пароль на страницу интернет-банка. Мать рассматривает сумму на счету и мучительно думает, думает, но никак не может уловить мысль.

Тот, кто дал ей важное задание, вроде бы все разъяснил и был необыкновенно корректен. Необыкновенно прав. Он, в общем-то, человек из редких в наше время рыцарей. И вроде бы все сделано так, как он просил, но что-то не сходится, и матери тревожно.

Она сбрасывает на телефон дочери пятьсот рублей.

Зима знает, где ошибка и в чем ловушка. Но ее время закончено, вот и летит она дальше, над спящим таджиком Геной, во сне обнимающим очередную «русскую жену», над центром города, где под крышей пятиэтажного дома расположилась мастерская художника; художник рисует углем голую красавицу, залитую светом прожектора, и, подшучивая, не разрешает ей спать на стуле. Чайник кипит.

Зима летит на соседнюю улицу навестить писателя, и видит, как он яростно стучит по клавиатуре нового лептопа. Он не пишет книг уже десять лет, он сцепился с кем-то на литературном форуме и теперь не ляжет до самого утра. Утром ему заварят успокаивающий чай и подоткнут одеяло. Но зимы уже не будет.

Прокатившись лохматой девчонкой с горки в центре города, зима пересекает реку и скоро оказывается у окна, где за тюлевой занавеской худой мужчина накрыл собой длинноволосую подругу (коса распущена, сильные ноги обнимают его, не давая упасть с узкой кровати). У них все получается. Главное, чтобы мальчик не проснулся.

За городом гаражи, а над гаражами висит метель - это зима говорит «до свиданья» усталому мастеру. Спасать чужую машину придется до утра. Когда он выйдет на свет, закрывая красные глаза от этого света, зимы уже не будет.

Здесь тоже чайник кипит.

Среди болтов, винтов, среди инструмента и консервных банок с окурками - пачка сигарет, банка растворимого кофе и чашка с веселым мышом. Идеально чистая чашка среди мазутно-солидоловой экологической катастрофы.

Всех-всех в последнюю ночь навестила зима, да только все проспали, или были заняты, но ей это не в обиду.

Зима летит на большую реку, касается страшной незамерзающей глади, и, оттолкнувшись белыми пятками, улетает в беззвездное небо.

Утром город разбудит своих птиц, а потом свои автобусы. И скажет: поздравляю. Весна пришла.

Глава 7 Качели качаются сами!

В начале весны позвонили Мартышки

Ева про них и думать забыла. Бывшие однокурсницы должны были проклясть ее намертво после того, как Ева на грани истерики разбила их великие задумки пристроить ее к очередному кавалеру. Но, похоже, они тоже забыли про тот прискорбный случай. И, кажется, в самом деле соскучились!

- Ты же пойдешь в нашу кофейню? - спрашивает та, которая всегда красит губы яркой помадой.

Уже лет пять их бывший курс облюбовал одну кофейню. В начале каждого времени года они из «нашей кофейни» едут в «нашу пивнушку» - в кабак, где Ева встретила Валерика.

Очень консервативные ребята подобрались.

- Ева! - телефон перехватила та, которая замужем, та, которая до сих пор трудится учительницей в школе и необыкновенно строга даже со взрослыми. - Ева, как ты можешь! Весна, капель! Девки кучкуются. Мужиков пора снимать, красоту наводить. Что мы тебя, уговаривать должны, да?

- Евушка, ну приезжай, мы тебя сто лет не видели! - кричит в трубку третья, хозяйка собственного производства, красавица, которая до сих пор красит глаза залихватски, по-студенчески.

- Я же вас боюсь - честно говорит Ева. - Опять начнете меня сватать.

- Нееет! - переливчато звенят их голоса. - Ты и за тот раз извини!

В окне весна. В доме скучно. Ева решает пойти.

Куда деть Марку. К маме нельзя. От нее толку нет, одна порча нервной системы. Папа хоть пятьсот рублей на телефон кинул на днях. Но папа, конечно, с Маркой сидеть не будет, он и с Евой не особо сидел. Ой. Женечка. Женечка?..

Женечка.

А ведь она прямо говорила - если что, можешь привезти Марку ко мне, Паша с ней поиграет. Ева не приняла это всерьез, как можно просить помощи у Женечки? Стоп. А почему нельзя-то? Ева думает. Дело непростое, в ежедневник не заглянешь. Откуда взялось старое, привычное чувство, что Женя опасна, что Женя против Евы?

Да, Ева всегда почему-то ощущала, что Женечка против. Милая, добрая Женечка никогда слова дурного Еве не сказала. Всегда улыбалась, искренне, вся - от белых мелких зубов до прекрасных азиатских глаз. Ни разу не обидела Еву даже ненароком.

Но очень давно, очень давно Еву беспокоит ощущение на уровне галлюцинаций. Как бывает, когда вроде бы что-то видишь боковым зрением - а повернешься, и нет ничего, никого. Может быть, никого - а, может быть, сумочку порезали, скользнув изящной тенью. Чувство, неуловимое, как всадник-кочевник, мелькнувший вдалеке.

Другие девчонки из художки тоже вызывали у Евы странную неуверенность. Всегда казалось, что у них есть свой большой секрет, будто сундук с пиратским кладом, сундук мертвеца. Если вовремя не замолчать, когда Ева входит в аудиторию или в комнату, где все - она узнает тайну. Тогда придется ее убить.

Но Ева не уверена, что ей не кажется. Никаких таких сундуков у нее с Женечкой нет и быть не может. Олег, что ли? Я вас умоляю, тоже мне, сокровище!

И потом, сундук, кажется, принадлежал не только Женечке. Этот экипаж смотрел на Еву косо полным составом, еще когда папа их живописи учил.

Знаете, что, бесы! - говорит Ева своим мыслям. - Не морочьте мне голову. Я сейчас возьму и позвоню.

Прямо взять и попросить Ева не умеет, и никогда не умела. Даже маме она всегда звонила, начиная издалека. Если человек может помочь, он, конечно, догадается, что от него хотят. А если не может - то не догадается, или сделает вид, что не догадается. Тогда Ева и не причем, она никого не просила.

В общем, все быстро улаживается. Марка остается у Женечки и прыгает на Пашкиной кровати. Принаряженная Ева отправляется в кофейню.

Первый, кто ей попадается на глаза - давно забытый Вадик.

Все, можно разворачиваться и шлепать обратно за дочкой. Тихо отсидеться не удастся.

Ева давно знает, что у нее проблемы в общении. Любое появление на люди развивается обычно или эдак, или так. Так: Ева сидит тихо, старается, чтобы ее не заметили, чтобы, пожалуйста, ни о чем не спросили.

Если маскировка не удается и кто-нибудь не в меру общительный пытается втянуть Еву в разговор, начинается «эдак».

Эдак - это ужасно. «Эдак» выглядит так: если кто-нибудь задает Еве вопрос, приходится отвечать. Говорить коротко Ева не умеет. Тихо не умеет тоже.

Когда она заканчивает монолог, все уже молчат и смотрят только на нее. Еве становится неловко, она начинает объяснять свои слова, а все молчат и пялятся.

…много-много незнакомых людей, и Ева с ними. Все смеются, а над чем смеются?.. А вот же, перед столом стоит маленькая девочка и что-то рассказывает.

Ева смущается еще больше, и говорит еще больше, еще громче. Кто-то, может быть, пытается ее перебить; но поздно.

Обычно к этому моменту она видит, что ее снова неправильно поняли. Приходится объяснять еще раз. У собеседников унылые лица, Ева чувствует, что тонет, и тогда она спасает себя тем, что начинает острить, искрить, короче, овладевать аудиторией. Она хорошая рассказчица. Лица собеседников светлеют, только Еве сложно и хочется замолчать. Но ее уже несет.

Девочка все говорит и говорит, а взрослые люди за столом ржут пьяным смехом, но вот Ева, Ева уже не смеется, она понимает, что веселенькая девочка - это на самом деле какая-то страшная история, но вот какая?

И если Ева умолкает, наступает молчание. Молчание всегда страшно. Молчание - значит, что-то не так. Ева опять сделала что-то неправильно. Когда молчание собеседников начинает доводить Еву до легкой тошноты, ей ничего не остается, как продолжить говорить самой.

Девочка хочет рассказывать и рассказывает, у нее есть много историй, стишков, песенок, сказок, и она всем сейчас расскажет про кафе-столовую, споет песню, станцует танец утят, потому, что ей нельзя рассказывать самое главное, но нужно хоть что-то рассказывать…

А потом все зависит от того, пила Ева, или нет.

Если нет, то про нее говорят: обаятельная, но утомительная.

Но если выпила лишку, то, бывает, говорят: «давайте это радио больше не будем приглашать». Или снисходительно: невменько. Или - совсем плохо тогда - с негодованием: «Ева хочет, чтобы слышали только ее».

Но Ева, наоборот, хочет, чтобы ее не слышали.

Поэтому с бывшей своей группой общаться Ева не любит. Именно эти люди почему-то всегда неправильно понимают Еву. Ева предпочитает художку: подруги с папиного курса сами, кого хочешь, перебьют.

А теперь еще и Вадик, сто лет бы его не видеть.

Сейчас подвалит и спросит: «Ну что, Ева, офисные программы так и не освоила?»

Зачем я сюда приехала? - мрачная Ева берет себе кофе с пирожным, которое не крошится, и делает вид, что она ветошь.

Но Вадик тоже делает вид, что он ветошь. А ведь заметил Еву, она это поняла по внезапной злобной искорке в глазах. Через пару минут Вадик, уже давно смотрящий куда угодно, только не на нее, начинает громко спрашивать:

- А где моя ЖЕНА? Вы мою ЖЕНУ не видели?

К нему подходит огрузлая дамочка, в которой Ева с умилением видит одну из тех работающих девчонок. Да, она сидела за тем столиком, много лет назад, когда Валерик скинул Вадика с хвоста одной ехидной фразой. Вот оно как.

Вадик хватает жену и сматывается.

Такой подарок судьбы Ева отмечает с тихой радостью, и даже надеется, что сегодня у нее получиться нормально.

Лишь бы никто не спросил ее: «Ева, где ты работаешь?» Или: «Ну, кем-нибудь устроилась?» Что она им ответит – им, программистам, специалистам, маркетологам, и кто еще там на свете есть? «Я пишу рефераты, как вы на пятом курсе»? «Я переписываю технические тексты для сайтов, вот вы смеетесь, а за это тоже что-то платят»? Копирайтер. Угу. Успешный копирайтер обязан счастливо жить на берегу океана, фотографируя пейзажи с небоскребами и пальмами. Разве Ева такая.

Народ подтаскивает стулья, придвигает столы, идет возня, гудит шум десятка голосов. Кто-то общается междусобойчиками. Время летит незаметно. Но кто-то, Ева даже не видит, кто - придвигается к Еве.

Он спрашивает: ну, а твои дела как?

Ева готовится бежать. Но бежать некуда - везде сидят люди. Надо отвечать.

- Хорошо - отвечает Ева.

Молчи, ну молчи, отстань.

- А ты быр-тыр-мыр-быр? - как всегда, волнуясь, Ева перестает понимать, что ей говорят. Слышит только набор звуков.

- Что?

- Мыр-быр-тыр? Да?

- Да - уверено отвечает Ева.

И, поддавшись озарению, добавляет:

- Заказчик нынче пошел странный. Сроки путают, деньги зажимают.

Сейчас он спросит: а чем ты занимаешься? И начнется…

Нет.

Дальше происходит чудо.

Парень отвечает - отвечает понятными словами, четко, ясно:

- У меня - то же самое. Забей, это общая проблема.

И Евина подруга, любительница ревлона, добавляет:

- Найти хороший заказ полдела. А вот не упустить!

- Слышали байку про то, как программисты строят дом? - торопливо вклинивается толстенький мужчина с соседнего столика и придвигает к ним стул.

- О да! - веселятся Мартышки, и Ева, еще не очень веря в чудо, осторожно веселится - знает, знает она этот милый баян, а главное - сейчас его будет рассказывать не она!

- Кирилл, расскажи еще раз! - просят все. И Кирилл, откашлявшись, начинает:

- Значит, так! Как строят дом программисты разных операционных систем.

Все смеются, дополняют, кто-то говорит: ты забыл, там про линукс еще было - и все опять смеются, и Ева что-то выкрикивает, но теперь это можно. Ей кивают, ее реплику подхватывают и передают другим. Евины слова - как ручеек в большой реке общего разговора.

Ева млеет. Качается в легком трансе, купаясь в общении, как золотая рыбка. Она не одна, и первый раз за три десятка лет ей легко с людьми.

Около половины шестого все начинают говорить, что неплохо бы пивка. Кто-то уже вызывает такси две машины сразу. Кирилл сообщает, что он на колесах и рвется везти Мартышек. После кофе они всегда ездят в кабак. Ева всегда едет с ними, потому, что муторно. А сегодня все иначе. Можно ехать за Маркой. Не нужно пить пиво до наркоза чувств и мыслей. Как это хорошо!

Ева едет к Жене, сердечно раскланивается с Лапиным. Забирает Марку. Они приезжают на автобусе домой. Ева ни о чем не думает - загадка слишком трудная, наверное, ее не разгадать вовек. Как это так получилось, что все говорят друг с другом, даже если в компании Ева? Непонятно. Удивительно.

Во дворе качели. Марка идет качаться, а Ева - качать. Раскачав качели, как следует, она отходит в сторонку, чтобы переварить новые впечатления. В голове у нее легко и пусто. Ева улыбается, рассматривая пожухлый снег.

И тут она слышит радостный голос дочери. Марка кричит ей:

- Мама! Качели качаются сами! Сами!

Оглянувшись, Ева видит, что Марка научилась раскачиваться.

- Мама! Качели качаются сами!

Вот оно что - понимает Ева. - Вот и ответ. Зачем я все время качаю качели? Они, оказывается, качаются сами! Я просто не знала об этом раньше.

Глава 8 Разговор из темноты

Форточка открыта. Уже можно - весна.

На журнальном столике три винных бокала и одна рюмка - на всякий случай. Под столиком пиво; это Дашино пиво. Даша не пьет какое попало пиво, поэтому на всякий случай привозит его с собой. То, которое ей нравится.

А Таня пива не привезла. Таня привезла в подарок хозяйке маску от Ив Роше. Все-таки Женский день!

Людка ничего не привезла. Она принесла банку коктейля. Полупустую.

Банку сослали на подоконник, к телефонам и сигаретам.

Курить можно в комнате. Паша у бабушки. Олег на фабрике, потому что сегодня женские посиделки.

Девятое марта. Выходной.

Даша, Таня и Люда - не просто подруги, это больше. Это те, кто тоже любил ВЛ.

Они нужны друг другу, а особенно Женечке. Ей грустно жить - так, без любви. И если бы не Даша, не Люда, Таня, Лида… Впрочем, Лида уехала в Москву, да и раньше держалась в стороне. В общем, если бы не девчонки, Женечка бы отцвела потихоньку, да и кончилась. Ей не с кем было бы говорить про ВЛ, пришлось бы его забыть. А она не хочет забывать.

- Посмотрите, вот это мы будем делать - по рукам идут акварельные эскизы будущей мебели. - Олег расширяет фабрику. Интересные все-таки мужчины, пока им не скажешь, и не подумают шевелиться. Пока я не приехала, они так и работали в этом ихнем микросарае, а производство-то растет.

Подруги ничего не понимают про производство, но зато каждая думает: «Я бы лучше сделала».

- Сразу видно, что у вас с мужем благодать - говорит Даша.

- Ну, Олег тоже не подарок - утешает Женечка.

Даша корчит гримаску, дескать, да не может быть! На самом деле она более, чем согласна с Женечкой.

Мало, что не подарок - трагедия!

Чтобы никто ничего не понял по глазам, Даша спокойно смотрит перед собой. Перед Дашей шкаф во всю стену. Шкаф как бы говорит о том, что Женечка достойна сочувствия. Многоуважаемый шкап! - думает Даша. - Я должна вам сообщить, что у меня есть повод гордиться собой. Я вовремя соскочила, меня ВЛ не сломал. А Женьку сломал. Теперь у нее Олег и вот такой уродский шкап. Многоуважаемый.

Зачем это? - думает Даша. - К чему эти шишечки, позолоченные ручки, рамочки? Особенно шишечки. Похоже на кухонные наборы, которыми славятся мастера-заключенные. Если Олег выпускает такую мебель, могу себе представить, на какого потребителя он рассчитывал. Да он и сам такой. Женька-Женька. Как же ей было страшно остаться одной.

Солнце потихоньку тускнеет, отсвечивая розовым светом на стекла. В сумерках люди делаются немного растерянными, и, бывает, молчат, подбирая слова.

Тане хочется сказать что-нибудь умное, и в то же время приятное хозяйке дома. Нужно вспомнить ВЛ, это, конечно, приятнее, чем мыть кости Олегу. Олег, что он такое? Ерунда, потрепанный работяга. Тусклые глаза и седая щетина на подбородке. Он муж Женечки, какая скука. О чем тут говорить?

Когда-то он был действительно хорош собой. Некоторые недалекие дурочки, такие, как Людка, могли и повестись на эти глаза, голубые, как северный лед. Забавно было наблюдать, как Олег их динамил. Приглашал к себе, включал музыку, а потом говорил: «Поздно! Иди домой» - и закрывал за ними дверь. Таня знает, почему - он любил Таню. К счастью, ВЛ тоже любил Таню, выбор очевиден. Про ВЛ можно говорить часами. Но первой Таня не начнет.

Сценарий отработан.

Сейчас простоватая Людка шарахнет водки и начнет первой. Людка всегда начинает за здравие: ой, девчонки, мне вина, я пьяная такая дура! Кончает за упокой - устраивает пьяные скандалы, она правда дура, за то и любят.

- А компьютерные столы вы не делаете? - светским тоном спрашивает Таня.

Людка залезает на диван с ногами, жмется к стене, пытаясь разместить увесистый зад и ноги. Ей хочется водки, но сумерки и неуверенность шепчут: сиди тихо, прячься, молчи.

Женечка включает светильник у компьютера. Лица смягчаются, беспорядок на столе делается незаметнее, а по углам пляшет темнота.

Женщины замирают.

- Жень, а налей-ка мне водки! - просит Людка, расслаблено откинувшаяся на подушку.

Женечка улыбается, берет ту самую стопочку, выставленную на всякий случай. Вот и настал всякий случай. Это всегда так начинается.

- Ух, и гадость - Людка морщится, Женя передает ей сок прямо в коробке, с Людкой церемониться ни к чему. - А я видела жену ВЛ. Кстати, на ней были настоящие аметисты.

- Подумаешь, аметисты - говорит Даша. Ничего особенного в аметистах я не нахожу. Практически поделочный камень.

- Ты бы видела, какого размера были те аметисты! - возмущенно говорит Людка. - Странный он. Добрый. Я бы такой жене аметистов не покупала.

- А где ты ее видела-то? - интересуется Таня.

- На выставке, я свои работы выставляла. Бомонд пришел. Тетя Ира же типа бомонд.

- Ой, а что ты выставляла? - спрашивает Женечка. - Неужели «Седую ночь»?

- «Ночь» я продала еще в том году - гордо сообщает Людка.

Таня думает, что заниматься камнями - убогое дело. Руки портятся. Но аметисты на жене ВЛ вызывают у нее живейший интерес:

- Так они живут вместе, или нет, как думаешь?

- Ну, они как всегда, наверное. Он за городом, она на квартире. Как с ней жить?

- Так он на выставке с ней был?

- Неет, ты что! Она была с каким-то мальчиком. Книжки свои продавала, что ли.

- Бедный ВЛ, что жена, что дочка - злобно говорит Даша. - И за что ему такие страдания.

- Теперь еще и дочка развелась. Наверняка с него деньги тянет - говорит Таня.

Людка просит еще водки.

- Да Ева нормальная - говорит Женечка. - Она хорошая. Мы последнее время часто видимся.

Женщины моментально напрягаются.

- Фигассе - хорошая - замечает Даша. - Ты, надеюсь, к Олегу ее не подпускаешь?

- Да что вы несете - сердито говорит Женечка. - Причем тут Олег?

- Так старая любовь, того… не ржавеет - замечает Таня.

- Она же развелась со вторым, да?

- У Евы мозгов не хватит увести Олега - твердо говорит Женечка. - И все, это не тема, девочки. Что вы, в самом деле? Что она вам сделала?

- Да мне просто за ВЛ обидно - говорит Таня. - Жена алкашка, дочка на голову больная.

- Ну да, да - кивает Людка.

- Между прочим, когда у нас с ВЛ началось, она постоянно в группу приходила - говорит Таня.

- Когда у нас с ВЛ началось - Женечка подчеркивает это «у нас» - Ева тоже все время приходила.

- Так у нее же друг позировал - уточняет Людка.

- А я думаю, она ВЛ выслеживала. Придет и сидит. А ВЛ же врать вообще не умеет. Он на меня все время так смотрел! Еще подойдет, работу поправляет, а сам так тепло мне на ушко дышит…

- Это да! - охотно поддерживает Людка - Вовка такой!

Даша слегка давится пивом и брезгливо косится на Людку.

- Ну и что? - весело говорит Женечка - и со мной так было, а причем тут Ева?

Женечка дожидалась этого разговора целый год.

У нее больше не осталось ничего. Он подходил, и поправлял работу, и смотрел, и касался Женечкиной руки. Когда они говорят про ВЛ, все возвращается. Ну и что, что другие, и что? ВЛ ничей. Его хватит на всех. Он, как солнце.

Зачем они начали обсуждать Еву? Все испортят, все!

- Я боялась, что ты про нас узнаешь - говорит Таня Женечке. - А тут еще его дочка.

- Так я сразу все знала.

«У нас не было другого выхода, девочки. Все просто: или рвать друг друга на клочья, или подружиться. Получилось ведь хорошо. Что, кому-то плохо?»

- Но ты же помнишь, как он просил, чтобы дочка не узнала? Тебя просил? Или только меня?

- Да всех просил - подает голос Даша. - Что ему было делать?

Да, ВЛ первым делом сказал, что Ева не должна ничего знать.

А они были знакомы чуть меньше года. ВЛ пригласил всю компанию в мастерскую на кофе. Было неловко, но пришла белокурая девушка, они ее сперва за натурщицу приняли. ВЛ сказал: доча, посмотри, какие девчонки у меня на курсе!

Она всегда приходила, когда он звал в мастерскую. Она была хорошая.

Женя и с Евой подружилась, и с Василисой, Евиной подружкой - ей ВЛ помог поступить в художку. Ох, лучше бы сейчас тут были Ева и Василиса… но вот беда: Ева дочь ВЛ, а Василисе вспомнить нечего.

ВЛ сказал, что Ева травмированный ребенок. Если узнает - будет срыв. Ну, а тогда узнает Ирина, его жена. Будет много проблем, и хорошо, если дело кончится только скандалом. «У меня сложный ребенок. Хотя я в этом сам виноват» - говорил он.

Женечка все пыталась понять, что там, в Еве, такого сложного. Вроде бы девушка, как девушка.

- Он мне рассказывал, как она из окна чуть не сиганула - таинственно говорит Людка.

- Да и пусть бы сигала - отвечает Даша. - Проблем меньше. Он же из-за дочки с женой жил. Потом его развести с этой алкашкой - пара делов.

- Ну, ты даешь, простая такая! - смеется Людка и уже сама себе наливает водки.

Женечка уходит на кухню подрезать колбаски. Вот про кого, про кого, а про Еву ей говорить совсем не хочется. Нужно про ВЛ.

Когда она приходит обратно, Людка уже покраснела и совсем расплылась на подушках, Даша бросила свое пиво и перешла на вино: прямо в пивную кружку налила, влезло не меньше полбутылки. Таня рассматривает шкаф.

- Какую хорошую масочку ты мне подарила! - говорит Женечка Тане.

- О, кстати, про масочку! - влезает Даша. - Я, представляете, вот что купила! Сейчас покажу.

Дашина сумка рядом с диваном, привычка у Даши такая, все свое держать под рукой. Из сумки вынимается одеколон в коробке.

- Своему парню купила - говорит Даша. - Ну и что, что восьмое марта? Я за гендерное равенство.

- Ой, покажи, покажи! - тянутся женщины.

- Попался мне на глаза, безобразная дешевка. Сама не знаю, чем он мне так понравился, но я купила. Руки сами потянулись.

- А можно понюхать? - просит Женечка. - Или ты вскрывать не хочешь?

- Да я уже вскрыла - признается Даша. - Запах такой классный! Хожу вот, нюхаю.

Одеколон уходит к Женечке в зрительный зал.

- Где-то я видела такую коробку - задумчиво говорит Таня. – Нет… не помню. У отца?.. Слушайте... Это же «Черный Дракон»! Его еще выпускают разве?

Женечка нажимает на поршень, брызгает, и тут же все четверо, как по команде, беспокойно нюхают воздух. Они похожи на стаю охотничьих собак, учуявшую дичь.

- Да это же Вовкин одеколон! - радостно сообщает Людка.

- Точно!

- Да прекрати ты его вовкать! - взрывается Даша. - Хватит уже выпендриваться! Самая главная, что ли?!

- Слушайте, дамы, а не поговорить ли нам о творчестве нашего кумира? - тихонько и просительно говорит Женечка.

Женщины замолкают.

- В прошлом году Владимир Львович выставлялся в Копенгагене - говорит Таня, изящно закуривая.

- Что выставлял?

- Ну, откуда же я знаю. Как будто я слежу.

- Какие этюды он с меня писал, между прочим! - говорит Даша. - У меня дома где-то лежат. Мой последний молодой человек видел, даже что-то вякнуть хотел, убогий.

- Вот глупенький. После смерти ВЛ эти работы будут стоить миллионы - говорит Таня. Женщины косятся на нее, особенно Даша, которая не поняла, Таня это серьезно, или издевается?

- С меня он тоже этюды писал! - влезает Людка. - С кого он их не писал, интересно?

- Я сама его писала - говорит Женечка.

- А когда ВЛ умрет, ему поставят памятник, или нет? - говорит Людка, и мечтательно добавляет:

- Поставить его рядом с нашим институтом.

- Тьфу на тебя! - смеется Даша - Ты кого хоронишь?

- Ну, он же такой талантливый! Интересно, Олег эти шишки у ВЛ заметил, или сам придумал?

- Какие шишки?

- На шкафу. Вон те.

- При чем тут ВЛ?

- Как, вы не помните, что ли? Самая известная работа, в галерее висит! Ну про кедры!

- «Сибирский мудрец»?

- Ну да! Олег ведь тоже писал на первых курсах. Мне всегда казалось, что они с ВЛ работают в одном… эээ… стиле.

- Ну, Людка, ты сегодня в ударе! - говорит Таня.

Женечка досадливо морщится. Какого, собственно, черта? Чего их сегодня несет то в лес, то по дрова, и когда же будет о любви? Одеколон - это так мало; хотя, конечно, забавно наблюдать за Дашей. Если она единственная из них всех бросила ВЛ, это еще ни о чем не говорит. А одеколон честное признание.

Шишечки…

- Да, ВЛ всегда помогал молодым талантам - говорит Женечка. - Знаете, я иногда путалась, что для него любовь - наша красота, или наше творчество? Наверное, если бы мы были такие простые девчонки... Понимаете, о чем я?

- Да-да - говорит Таня. - Это точно. Я хочу сказать, что секс с ВЛ - настоящий творческий акт. После наших встреч… ну, вы понимаете, да? Я делалась совсем новая, другая. Хожу, живу, ничего не вижу. А потом мы с ВЛ лежим в постели - он сверху, и я вижу его глаза.

«Голубые, как северные льды»

- И на другой день я вижу его глаза… везде, понимаете? Его глаза - и любовь. И весна. Лужи, небо, люди ходят и смотрят его глазами. И тогда я пишу… ну, хоть «Первое утро», помните, да?

- Глаза везде - это сильно - говорит Даша самым сочувствующим тоном. - Но в основном ты права. А мне он говорил, что я всадница. Он завершил мою сексуальность, как новую работу. После него у меня были мужчины, много. Вот они мне говорят: Даша, ты лучше всех. Ты самая горячая на свете! А ведь это сделал ВЛ. Я была такая девочка-веточка, веточка в сосульках. Он меня оттаял.

- Интересно, можно ли было не спать с ВЛ, чтобы получить все, что он нам дал? - говорит Женечка.

Чудесная лампа и темнота. Женечка сидит под лампой и греется, словно кошечка. У нее горят щеки. Где там водка, а? Людка не всю выпила?

И Женечка пьет водку, жгучую, как цыганская любовь. Они все не могли найти себе места, кочевали с дачи на квартиру, ВЛ не любил Женину гостинку, и не приходил туда.

- Да он вообще чудо - ласково говорит Таня. - Мне один раз так помог! За квартиру было платить нечем, а у меня красный диплом на носу. Он взял и оплатил. Он спас меня тогда.

Женщины притихают, проникшись моментом.

Вдруг Людка расталкивает всех, неуклюже пытаясь слезть с дивана. Она сидела у стены, и ей приходится как-то двигать подруг. Лицо у нее сосредоточенное. Людка протискивается к свободе, тихо пыхтя от натуги.

- Людок, что с тобой?

- Женя, а что ты водку убрала? Я что, пьяная? Я нормальная!

- Ты что?!

- А ничо! Квартиру он оплатил! Помню я эту квартиру!

- Да не заводись ты.

- Да, не заводись. Я у него дома тогда была, я лежу голая, вся такая принцесса, он мне «Людмила-Людмила» и сиську мнет.

- Люда, ну хватит!

- А тут телефон. Да что вы кривитесь, я правду говорю. Он сиську мне, а сам туда: ой, да-да, ой, не волнуйся, ой, да я все улажу! Я ему: кто звонил? Он такой: жена! Я: фиг тебе, жена, с женой ты так не разговариваешь!

- Люда, да хватит - говорит Таня. – Ну, надо же, каждый раз ты нажираешься и вспоминаешь эту несчастную квартиру!

- Это ты ему звонила!

- Ну и что?! Теперь будем из-за этого гавкаться?!

- Де-воч-ки - тихо говорит Женя.

- Да меня не задело, что он тебе денег дал - говорит Людка.

Покачиваясь, добредает до телефонов, ищет свой, что-то набирает.

- Девушка, машину на ближайшее время.

Говорит с диспетчером. Уходит в прихожую, захватив свой недопитый коктейль, судя по звукам, пытается одеться и при этом не уронить вешалку.

Все молчат.

Людка заглядывает в комнату и говорит:

- А обидно мне стало за тебя, Танечка! Потому, что он мне все подробненько описал: и на что тебе надо, и сколько, и что ты ему за это делать будешь! Твои сильные стороны мне расписал, между прочим. Таланты твои, сцуко, орально-генитальные.

- Люда!!! Фу, Люда, как можно!

- И так запросто, как про погоду! Ему бы не картины писать, а порнушку снимать, да-да, странно, что он себя в этом еще не нашел!

Людкин телефон пищит смской.

- Так, девочки, у меня такси пришло. Извините, что испоганила вечер воспоминаний.

- Вот нафига каждый раз за рыбу деньги? - растерянно спрашивает Таня.

- А надоели ваши сопли с сахаром! Молитесь сами на этого старого кобеля, а с меня хватит.

Разворачивается и уходит.

- Женя, а вы с Олегом делаете компьютерные столы? - слегка дрожащим голосом спрашивает Таня.

- А? Что? Столы? Нет, не делаем. Ты считаешь, нужно делать столы?

Даша говорит:

- Слушайте, вы чего? Людка всегда так! Сейчас она ему еще из такси звонить будет.

Женщины смеются. Да, Людка сейчас будет звонить ВЛ. А утром будет звонить им, всем троим, и каяться. Они привыкли. ВЛ, наверное, тоже привык.

В прихожей щелкает замок. Олег домой вернулся.

- Вот, посмотрите, а это мы придумали вот такой уголок - испуганно говорит Женечка и тянется к эскизам.

Олег входит и включает свет.

- А чего Людка плакала? - говорит он. - А что вы в темноте сидите? С восьмым марта, девочки! С днем солидарности всех трудящихся женщин!

- Спасибо, и тебе не хворать - отвечают женщины, очень быстро звонят в такси и мотают домой.

- Слушай, а вы что, поругались? - интересуется Олег.

Женечка подходит к нему близко, прижимается, закидывает руки. Стаскивает с волос резиночку и наматывает на пальцы мягкие длинные кудри.

- Олеж.

- Что? - спрашивает Олег, тая от неожиданного внимания жены.

- Ты же не будешь лысеть, да?

- Ээээ… Пока не планирую.

- Олежка, я тебя так люблю, ты даже не представляешь - говорит Женечка.

Снег потихоньку утекает в самую красивую реку на свете.

Уже виден асфальт. Обнажились крыши домов и гаражей. Снег превращается в капель и собирается в мутные лужицы.

Оттаивают городские тайны: окурки, бутылки, мертвые птицы, последствия собачьих прогулок. Все это выглядело бы омерзительно, если бы не развеселое весеннее солнце.

И женщины по-весеннему оттаяли. Колготки, коленки, распущенные волосы.

И мужчины распахнули куртки, подставляя солнцу молодецкую грудь, или хотя бы молодецкое брюхо.

Глава 9 Студентка

Ева гуляет во дворе, позволяя Марке мерить весенние лужи, и вспоминает себя маленькую.

Один раз ее забрали к бабушке. У бабушки было хорошо, только уж совсем скучно. А потом приехал папка.

Первый раз за всю маленькую Олечкину жизнь папка не позвал, не подбросил вверх, не полез по карманам за подарочками «от зайки» - за ними обычно всегда выдавались дорогие, крупные подарки. В этот раз про подарки никто не сказал, зато папа долго с бабушкой ругался.

Маленькая Оля подслушала. Так она узнала страшные вещи: что бабушка сильно больна давлением, еле ходит и скоро умрет.

Оле подобные страсти и в голову не приходили. Один раз ей показывали бабушку, которая скоро умрет, но та бабушка выглядела совсем не так, как Олина бабушка. Она вообще не выглядела, как бабушка, потому, что бабушка - это сильная беловолосая тетенька в брюках, а эта была даже летом в пальто. Она, правда, потом умерла, ее унесли из подъезда в красном ящике «гроб» и в землю закопали.

Оля никому не сказала, как испугалась, что бабушка у нее умирает. Решила: надо постараться вести себя хорошо, тогда, может, обойдется еще. А папа на другой день встал и понес Олю в магазин.

Вообще-то Оля уже давно ходила сама. Но папа отчего-то решил ее нести.

И если бы Ева могла вспомнить и сравнить, она поняла бы, что это брожение меж рядов по кругу что-то ей напоминает.

Книжный магазин, где она обошла все, но так и не купила ни одной книжки.

И, конечно, Ева понятия не имеет, что ее папа всю свою жизнь так и жил, пытаясь забыть, что он бросил свою девочку одну.

Он знал, что жена не справляется.

… Десятое марта, ночь.

Женя моет посуду, обыкновенную, без цветочков. И не думает она ни про ВЛ, ни про Олега. Она уже немного устала. Олег, бедолага, так и не захотел быть с ней честным - за то и получает свои проблемы.

Олег похож на ВЛ не только внешне.

Олег тоже приехал из какого-то дальнего района. Олег с самого первого курса доставал ВЛ еще сырыми работами, а ВЛ его не признал. Олег копировал ВЛ: одежду, движения, интонации - получалось, между прочим, похоже.

Олег женился на его дочке, развелся с ней и бегал за всеми женщинами ВЛ.

Разве он не понимал, что Женечка никогда не полюбит его, такого? Разве он не понимал этого, когда Ева ушла, а Женя готова была признать хотя бы заменитель?

Ведь ее саму ВЛ давно отослал от себя. Тогда синтоистские предки сказали Женечке, что теперь ей придется хранить верность хозяину.

Любимый, а может, я твоя собака?

Конечно же, при таких раскладах она могла позволить себе только Олега - кривое зеркало ВЛ.

Мама заболела.

Мама закончила долгий суд с Женечкиным отцом, сделала на этом себе дом-избушку, а Женечке – гостинку в городе по месту учебы. И тут же заболела от ужаса. Ей прооперировали ногу, потом началось воспаление легких, маму едва спасли.

Мама говорила по телефону, что не хочет жить, потому что ей пришлось стать большой сволочью, чтобы защитить себя и дочь.

Она никогда не была в браке с Жениным отцом, и ясно было, что для раздела имущества понадобились не только основания, но и хитрые ходы. Может быть, маме пришлось лгать. Женя и мама ненавидели ложь. Но пришлось. Вот мама и не захотела жить.

Но пришлось и лгать, и с этим жить. Ведь дочь сказала: «Только попробуй умереть до моего приезда!»

Женечка насобирала денег на билет. Заняли денег три человека: Василиса, натурщик Денис, и дочка ВЛ, которая называла себя Ева.

Ева просто так дала денег, сказала: бери и не волнуйся, я тоже маму люблю.

Всю дорогу Женечка пыталась избавиться от неприличной песенки: «А ты живешь в Улан-Удэ. А это х..й аж знает, где». Через месяц ей нужно было сдать «фигуру в интерьере», но вместо того, чтобы ходить на занятия, Женечка ехала в город, который черт знает, где.

Написать «фигуру в интерьере» дома было невозможно - фигура глухо кашляла на плоской кушетке, интерьером служила белая стена. Мама еще не обзавелась интерьером. Зато мама быстро поправилась. Только Женечке это мало помогло, теперь уже она простудилась в старенькой избушке и слегла. Когда пришла в себя, времени уже не осталось.

Что было делать? Женечка посадила маму к стыку между двумя стенами, рядом поставила табуретку, на табуретку - вазу с искусственным цветком, понадеялась, что это безобразие сойдет за интерьер. Так и написала все по-быстрому. Но ей было, конечно, понятно: скорее всего, не прокатит. Ее синтоистские предки, истинные самураи, немедленно возникли где-то в стороне и заявили: даже не надейся обмануть учителя-сан. Ты негодница и лентяйка. Нам стыдно за тебя.

Мама Жени была по национальности бурятка. Однако, семейные легенды упоминали в материнской родове то ли японскую прабабушку, то ли пратетю. В детстве Женя придумала, ну или позвала своих Уважаемых Предков из Японии. Фантазия у нее была, будь здоров. Предки давали Жене советы. По их придуманному кодексу Женечка привыкла мерить свои поступки и качества. Иногда предки хвалили ее, но чаще ругали пропадом.

В художке, разумеется, номер не прошел.

Каждый, конечно, хотел привлечь внимание ВЛ, только Женечка маялась у стены, поставив работу так, чтобы ее было не очень видно. ВЛ ходил по аудитории, рассматривал «фигуры», «интерьеры». Не обидно шутил, давал здравые советы. Ну и дошел до Женечки.

Уважаемые Предки, те самого начала говорили, что наказание за слабость будет только подобием истинной справедливости.

Когда ВЛ подошел, Женечка уже почти приготовилась делать сеппуку мастихином, как только все закончится. Закончилось в один момент: ВЛ уставился на кусок оргалита с Жениной «композицией», потом, наглядевшись, спросил: «Батоева, ты что это принесла?» - и, даже не слушая ответа, добавил: «Ты вообще понимаешь, что ЭТО нельзя выставлять на просмотр? Где тут интерьер? Табуретка, что ли?»

Потом ВЛ пошел к следующей - рядом томилась Василиса, изобразившая в интерьере своего Григория. У Василисы натурщик был под рукой в любое время.

А Женечке оставалось только сеппуку.

Уважаемые Предки согласно кивали головами, поджимая губы.

Истошно зазвонил звонок с пары. Вся группа потянулась на выход. Женечка стояла, застыв, как суслик, который вот-вот получит по морде бампером.

ВЛ, легкий высокий силуэт, возник за спиной и сказал:

- Батоева, а ты чего встала? Сейчас пятый курс сюда придет, иди.

Женечка хотела пойти, но не смогла - ей нужно было удержать лицо, обязательно удержать лицо. Она чувствовала - сделает шаг, и лицо, кривясь, потечет, смытое горькими слезами.

Так что она стояла и старалась ровно дышать.

ВЛ обошел этюдник и уставился на Женечку, склонив голову на бок, будто примерялся. Это было еще хуже. Женечка с трудом сдерживала дрожащие губы, и держала руки за спиной, чтобы он, чужой человек, не увидел, как она сжимает кулаки. Мне бы платок - подумала она - сейчас бы мне платок… я бы порвала его, как бумагу!

- Ну, Батоева - сказал бородатый ВЛ, и моргнул яркими синими глазами. - Так ты мне фигуру в интерьере принесешь? Или что?

И доконал. Женечка заплакала, замучившись терпеть. Препод изумленно спросил: «Женя, что с тобой?» Стал хлопать руками по карманам своего замшевого пиджака, по джинсам, достал белый платок, сделал к Женечке шаг.

- Женя, не надо плакать! Я забыл, да, ты же болела. Или кто там у тебя болел? Женя, не реви, вот платок возьми… Да что ж я тебе сделал-то?!

Она плакала, он решил, что это должно как-то прекратиться, привлек ее к себе и вытер нос. Женя выхватила платок и стала рыдать уже в платок. Владимир Львович гладил ее по спине и смотрел, и смотрел, она думала: «Вот, я, наверное, такая страшная» - а он-то перепугался, что она такая красивая в слезах. Он так перепугался себя и своих мыслей, что чуть было не сбежал из аудитории бегом.

Но он не сбежал, потому, что понял - не должен бежать. Он, старый хрыч за сорок, теперь обязан все исправить. Только бы девочка не плакала.

Владимир Львович уже ни за что ее не отпустил бы. Сделать, чтобы не плакала, и ни в коем случае не отпускать!

- Я… я… не могу написать фигуру в интерьере… потому что… потому, что у меня нет ни фигуры, ни интерьера! - прорыдала Женя.

Он молча повлек ее к выходу. Спохватился - а одеть? Стащил со спинки стула Женечкино пальто, и, приговаривая: «Вот так, деточка, вот мы и оделись, ну не плачь, все будет хорошо» - запаковал, чтобы не замерзла. Завязал ей шарф - по-детски, спереди.

У Владимира Львовича всегда было много женщин. Но других.

Он не знал, что и как делать с таким цветком, с Женей. Но он знал и то, что уже не остановится.

«Я все ей возмещу» - думал он, криво улыбаясь.

Синтоистские предки так увлеклись будущим сеппуку, что прохлопали момент - через десять минут Женя и ВЛ шли по улице. Он оглядывался и голосовал машинам.

- Куда мы идем?

- Мы сейчас поедем ко мне за город. Дом старенький, там холодно. Но есть интерьер, и есть фигура.

- Какая?

- Я. А что, чем я не фигура?

Машина наконец-то остановилась. Женечка без сомнений рухнула в нее, и перестала плакать. Она почувствовала ожидание. Вот-вот должно было случиться что-то великое, прекрасное, и только для нее!

Уважаемые Предки прошамкали неодобрительное, но она не захотела прислушиваться.

У него в доме, за городом, интерьеров хватило бы на отряд фигур. Женя выбрала пространство между простым тяжелым шкафом и полочкой с безделушками, но ВЛ выбор забраковал.

- Не надо этот шкаф писать. Понимаешь, шкаф этот хорошо известен… некоторым. Многим. А мы же не хотим, чтобы в художке узнали, что я тебе помогал?

Она отрицательно замотала головой: нет, нет, не хотим!

- Тогда ты пиши меня без бороды, и лицо напиши сама. Какое захочешь.

- Да-да! - кивнула Женечка.

- Ну и хорошо. Все это будет наш секрет, девочка, ладно? - сказал он.

Выбрали самое обычное кресло, бархатную драпировку, скамеечку для ног и край черного пианино. В доме было холодно - непрогретый дом, хотя ВЛ сразу же включил грандиозный обогреватель. Женя дрожала. Он сварил ей кофе.

По сути, интерьер он написал сам. Работал ВЛ быстро, красиво, бормоча под нос: «Нам нужно, чтобы эти господа ни за что не догадались, что работу писала не ты».

Когда она принялась за фигуру, у нее сразу перестало получаться даже подобие, так она стеснялась. Он плеснул ей в кофе коньяку. Это согрело. Стало получаться лучше.

Затем он предложил:

- Давай, я тебе чистого налью? У меня хороший французский коньяк. От него не пьянеют, а вдохновляются.

Дом согревался. ВЛ. затопил печку. Стало жарко. Она стащила через голову свитер и лихо бросила его на плюшевую кушетку за спиной. Осталась в белой-белой футболке. Владимир Львович и бровью не повел.

Они быстро перешли на «ты», сделали пару перерывов, поели дачных запасов и хлеба, ВЛ разморозил круг деревенского молока. Смешал Жене «молочный коктейль» с клубничным вареньем. В общем, сеппуку откладывалось.

Когда она закончила работу, Владимир Львович рассмотрел то, что получилось, и засмеялся.

- Жень! Ну, ты даешь! Ты же из меня Тихонова-Штирлица написала, вот посмотри!

- Ой, и правда! - засмеялась Женечка. - Но мы же шифруемся?

Он ответил «правда-правда» и осторожно взял ее за руку.

Он, кажется, боялся начать. Тогда Женечка обняла его и сказала: «Не бойтесь, ВЛ, я все понимаю, никто не узнает».

Ночью он не спал. Все гладил и гладил ее по спине. И говорил:

- Женя, мне кажется, у тебя скоро может быть срыв. Я уже видел одну такую девочку, и у нее был срыв. Мне страшно за тебя. Но я теперь знаю, что с этим делать.

Она засыпала, а Уважаемые Предки, изгнанные за предел круга, грозили оттуда Женечке, да только ей было на них глубоко наплевать.

Глава 10 Теплая весна

В этом году Ева увидела весну раньше, чем запахло черемухой.

А еще раньше она поняла, что перестала ждать.

Вот, думала Ева, сколько прошло-то? Вот он ушел, и прошло… почти три года. И я просто ложусь спать и сплю. А раньше – ждала.

Вытаскивает из машинки белье.

Маркины колготки. Еще колготки. Где-то были синие, неужели не постирала? Может быть, сегодня пойдем на берег уток кормить, а в этом случае синие колготки были бы кстати – с реки холодом тянет. А, вот они – так, на обогреватель их!

Оксана говорила, что Родион Ильдарович просил заехать, но что-то Еве все некогда, хотя заехать надо. Он Еве книг надарил. И надо все-таки передать Василисе настоящий журнал с ее, Василисиными стихами. Как-то надо позвонить и отдать. Она рада будет. Журнал почти с нового года лежит.

А Денис, предатель, даже не позвонил ни разу – но Ева думает эту мысль без злости и без горечи, посмеиваясь. Не позвонил, потому, что предатель, это ясно. Стесняется. Трусит. При случае скину ему какой-нибудь анекдот – думает Ева.

Весна теплая. На улице интереснее, чем дома. Новости: городская администрация запланировала установить на набережной точки вай-фай. Можно брать ноут на прогулку с дочкой, а не хвататься за телефон.

Все теперь гораздо проще, потому, что она перестала ждать.

Ждать – все равно, что стоять в длинной очереди. Попробуй, отойди! Займут твое место, и не пустят. Поэтому и времени ни на что нет. Куда отойдешь? И спать хочется. Душное помещение, медленное время. Вот так живешь, как будто в очереди. Значит, когда он ушел, Валерка мой, я тут же и стала ждать его обратно – думает Ева.

Поэтому ночью мы колобродим, а днем мы спим. Ну, все правильно. Ночью я жду его, потому, что рефлекс выработан. А днем жду, чтобы день скорей прошел – жду ночи, чтобы снова ждать. Поэтому ни фильмов, ни книг, ни друзей, ни меня. Нет же времени. Я ведь жду. Недавно поняла, что перестала смотреть на входную дверь. Раньше всегда усаживалась на кухне так, чтобы видеть входную дверь. А теперь не смотрю даже, неинтересно.

Я счастлива? – спрашивает себя Ева. – Ну… не факт. Но мне определенно лучше.

И выбрасывает престарелые тюбики с тушью, стертую помаду, использованные палетки теней. Зачем я копила мусор? – думает она.

Вещи, из которых выросла Марка, отправляются на мусорку. Конечно, не как попало – все аккуратно ставится в стороне, Ева даже старую сумку пожертвовала. Ни в какие благотворительные общества с этим барахлом Ева не пойдет – кому нужен такой хлам.

Когда ждешь, тогда ничего нельзя выбрасывать. Останови мгновенье. Все должно остаться таким, каким было. Иначе он точно не вернется. Куда же он вернется, если все изменилось? Если изменилось, то это жизнь новая, хоть немножко – но все равно. А в новой жизни его уже нет. Значит… или признавай, что его уже нет, а это очень уж больно… или не смей менять декорации.

Да, когда ждешь – нельзя даже намеков на новую жизнь. Поэтому нельзя покупать новую одежду. Нельзя заводить знакомства. Нельзя видеть, как растет твой ребенок. Пусть ребенок тоже застынет и не меняется.

«Как это у меня хватило сил доораться до Дениса!» - удивляется Ева.

Самое, конечно, приятное – что Дениса ждать незачем.

Вот если бы я его любила, думает Ева – ну, любила, ну, то есть, как Валерку, чтобы двое едина плоть – тогда я, конечно, просто сменила бы шило на мыло. Он-то ушел. Я бы сейчас его ждала.

Но вся прелесть Дениса в том, что он настолько свой - ждать его не надо. Он может быть рядом, а может не быть – суть не меняется. Он просто есть. И все, что он мог сделать, он сделал – запустил часы.

А теперь весна и время прекрасно справляются без его помощи.

И вот она думает:

Я никогда не понимала, что мужчинам нужно, пока меня не тыкали носом. Тогда я вставала и шла, куда ведут. И Олег, и Валерка, и все-все, кто значил для меня больше, чем чувство неудобства наутро - они все вели меня за ручку, потом я капризничала и начинала требовать то и это. От Олега я убежала. Валерик сам ушел. Вот в чем дело, я не убежала, а он ушел.

Разве это не страшно, когда рука, за которую ты цепляешься, и знаешь, что так будет всегда - раз, и разжалась, а потом ты падаешь.

Может быть, Родион Ильдарович - это мужчина?

Он-то что хочет от меня? В любом случае, я чувствую, что мою маленькую руку осторожно пытаются перехватить, чтобы вести меня дальше. Еще пока ненавязчиво, однако до чего знакомо.

Но этого не может быть. Он же старый.

И потом, разве он мне нравится? А кто мне нравился? Что такое «влечение» - у мамочки в ее романах есть про влечение. Что-то животное, глупое, мерзкое. Говорят, что романы - это утрированная реальность. Значит, они, эти, обыкновенные, в реальности чувствуют что-то подобное, но только слабее. На сколько процентов? На пятьдесят, на четверть? А я почему не так чувствую?

Родион Ильдарович король без возраста. Если Валерик был похож на капитана, то этот - кочевник. Наверно, он бай. Накочевал себе шатер, огонь и мясо. И невольницу. Интересно, он спит с Оксанкой, или нет? А если да, почему она со мной такая славная? Я бы ревновала, хоть и старый.

Что мне нравится? Ну, в этом всем? В том, что называется «сексуальные отношения»?

Мне нравится разговаривать с мужчинами. О, тогда у меня с Денисом самые настоящие сексуальные отношения были. Все время говорили и говорили. Попробовали один раз сменить пластинку - не понравилось. И опять - говорим, говорим. Наверно, мы больные. Вот с Василисой он точно не разговаривает так, как со мной.

Да, зато он ее хочет.

А меня? А мне надо? Или нет?

Я люблю говорить, спорить, расставлять изящные ловушки, добиваться признания, ловить на слове, догадываться и подтверждать догадки. Если Денис имеет к этому хоть малейшее отношение, я готова съесть свой шарф. Хотя, когда я предложила эту комбинацию «для моей мамы мы любовники» - о чем я думала?

Когда я вручила его Василисе, потому, что «ей нужнее» - чего я хотела?

Да, я знала, что она возьмет. А почему я его не спросила? И даже не подумала, надо ему, или нет? Они бы так и так сошлись. Но зачем я вмешалась?

Ева останавливается, и стоит, удивленно глядя через улицу. Там старинный двухэтажный деревянный дом. Чуть глубже, за строем пятиэтажек. Ева ходит этой дорогой много-много лет. Но видит дом в первый раз. Дом серо-черный, осевший, а в окнах грязные тюлевые занавески. То ли жив, то ли мертв, но главное, откуда он взялся, если Ева проходила этой дорогой сто миллионов раз, и не было здесь, кажется, никакого старого дома.

… Она не знает, что не прошло и часа, как здесь стоял Денис, и даже следы на растаявшем снегу, ребристые следы тяжелых ботинок, как раз те, на которые Ева встала своими бежевыми сапожками, это его следы. Она застыла, увидев старый дом, а Денис шел тут недавно. Сначала он мимо ее дома тоже шел, и ему адски хотелось позвонить. Сначала в телефон, а потом в дверь. Но он прошел мимо, и только дойдя до этого старого дома, подумал: сколько же лет я хожу мимо этой развалины. С первого курса, как с Евкой познакомился, так и хожу. А он все есть и есть. И тюль за окнами не меняется. Его даже посетила дикая мысль, что нужно подняться в квартиру, почему-то на втором этаже направо, и там спросить, что же ему теперь делать.

Там, в доме, живет существо, которое знает ответ.

И тут ему так жутко стало, что он рванул от старого дома, как от гранаты, упавшей под ноги.

Денис почти бежал, тихонько напевая себе под нос что-то успокаивающее из «Ундервуда». У него была проблема: как жить. Он любит одну женщину, и не может без другой, но при этом цель и мечта, то, что стало для него в последние полтора года смыслом жизни, не допускает ни одну.

«Там посмотрим» - думает Денис.

…На грани сна и пробуждения Денис услышал, что его зовут. Открыл глаза и увидел старуху.

«Что это» - он приоткрывает глаза, словив дуновение потустороннего холода. Она стоит у окна, в шаге от кровати.

- Что ты тут? - говорит старуха. - Это зачем? Лиля тебе раскладывала, карты сказали: ты в доме Дамы Кубков. А тут что за дом? Зачем пошел к Даме Мечей? Тут смерть!

- Кто ты такая? - спросил Денис. Слова шли тихо-тихо, тяжело и медленно, как будто из зажеванной магнитофонной пленки.

- Лиле позвони. Почему не звонишь? Сегодня же чтоб позвонил, иначе задушу!

Старуха грозит пестрым от старости кулаком.

Денис понимает, что еще спит - лежит на спине, закрыв глаза. Открывает: нет старухи, и не было.

Василиса входит в комнату.

- Нужно поговорить. Когда ты можешь это сделать?

Денису очевидно, что поговорить можно, когда угодно. Сядь рядом и поговори. Но вообще-то ему нетерпимо захотелось в туалет, так что разговор придется отложить.

- Щас…

Он идет в туалет, думая в пути и в процессе:

«Сказка такая: дала мне старуха волшебный клубок, сказала: бросай и иди, куда покатится. Как меня сюда-то занесло? Или все правильно?»

Нужно за клубком? Или хочется? Чего же мне хочется - идти, куда старуха велела, или тут остаться? И не случилось ли чего в Москве? Надо сегодня смыться из дому и позвонить Лиличке.

На другом берегу реки Ева дописывает последнюю фразу, ставит точку. Сохраняет документ, а сама все думает: «Вот бы мне откуда-нибудь деньги привалили. Просто так, чудом».

Шутки ради проверяет яндекс-кошелек - конечно, там ничего нет. Откуда… деньги сами не родятся.

Тогда она хочет повыбрасывать лишние программы, те, которыми не пользуется. В списке программ висит муравьишка от веб-мани, а веб-мани Ева уже больше трех месяцев не открывала. Убить его, что ли - думает она. Проверить напоследок? Конечно, там ничего нет, просто проверить.

И проверяет, а там десять тысяч.

Ох, батюшки, смотрите-ка! Минут через пять Ева соображает, откуда деньги, а она-то думала, эти гады все-таки не заплатят. Заплатили! И ей ни слова. Скинули и ни мур-мур. Какие хорошие люди! Что бы такого сделать? Что купить?

Первая мысль о продуктах вызывает смех. «Я как блокадник». Купить Марке игрушек? Купить подарок отцу?

«А почему бы не себе?»

Взять ребенка и поехать в ближайший крупный центр, бродить по бутикам… ха, по бутикам, льстят они себе безбожно. Мерить вещи. Ох, сколько усилий! «Уооопс – кукла закрыла глаза!»

У меня же полный шкаф барахла, надо посмотреть все-таки, мало ли что там Валерик говорил, что не идут - Ева распахивает шкаф.

Вот оно, пресловутое зеленое платье. Прикинуть на себя ради интереса? А ну его.

Платье отправляется назад. Вещи пересматриваются мельком; собственно, ничего в них такого плохого (зачем Валерку слушала?), но большая часть мала. И Ева хочет, точно хочет поехать в магазин и купить себе что-нибудь из одежды. Что получится.

Она поехала в торговый центр и купила себе платьишко. Ей хочется надеть его и поехать в гости к Звездину. Почему к нему, не очень ясно, только хочется именно к нему.

У Родиона Ильдаровича в прихожей высокое зеркало. Она в него смотрится, а Звездин, улыбаясь, стоит позади, хвалит платье, а в дальней комнате Оксана читает Марке стишки звонким голосом вожатой. Звездин накупил игрушек, получилось что-то вроде детской для маленькой гостьи. Теперь Марка приезжает вместе с Евой.

- Какая ты красивая, Оленька - нежно и вкрадчиво говорит Звездин.

Ева пугается настолько, что отскакивает прочь от зеркала. Звездин смеется над ней. Ева переводит дыхание и тоже смеется над собственным испугом. А он говорит:

- Оля! Что ты? Что ты?

- Не понимаю, чего я напугалась - думает Ева. В этом доме ей давно уже спокойно и хорошо, и Звездин тащит ее к себе пить коньяк, а Оксана приглашает Марку на кухню ужинать. Из форточки звучит весна.

Глава 11 Гриша-гопник

Маленький ребенок должен гулять на улице круглый год, в любую хорошую погоду. Василиса не виновата, что зима прошла настолько бестолково. В феврале были метели, да и март выдался какой-то экстремальный, ну и, потом, снова начинаются сложности с Гришкой, это никогда не закончится, хоть переезжай. Но жадный Денис не хочет тратиться!

Василиса довольна, что теперь у нее есть Денис, теперь есть, кому поставить Гришку на место, чтобы не строил из себя брошенного папашу и не мотал нервы и ей, и ребенку. Есть Денис. Нужно было дождаться выходных, и можно выйти на первую весеннюю прогулку.

Собираться Василиса прямо с утра начала.

Денис вышел наконец-то из туалета, она уже стояла и ждала. Завтрак никуда не убежит, а вот рассказать так, чтобы Денис понял - это не терпит отлагательств. Срочно.

- Да все будет нормально - отвечает любимый, тесня Василису. Постепенно двигаясь к чайнику-холодильнику.

- Денис, ты бы хоть оделся!

- Да щас. Ага. Уже иду.

- Денис! Ты же его не боишься, да?

- Нет, конечно.

- Я просто не знаю уже, как ему объяснять. Он гопник. Если он кинется на тебя, вызову полицию.

- Чтой-то? Зачем ему кидаться? - доносится из комнаты. - Разберемся.

Ой, Гришка, ой, головная боль. Сто раз уже Василиса просила его не пастись у песочницы, и когда только он работает? И Денис, к тому же, два раза заставал Гришку у них дома. Мать, балда, привыкла - если что-то сломалось, надо зятю позвонить.

Мама, ты попроси Дениса! - Вот еще, у меня зять родной в соседнем подъезде живет, чего это я буду всяких твоих этих беспокоить.

Зятем родным мать величала Гришку с детства. В детстве все было иначе, конечно. А потом Васька и Гришка взяли, да выросли. После выпускного вечера нечаянно оказались в постели. Встречались еще годы и годы, Василиса обижалась – неужели никого достойного. Неужели только он, постоянный Гриша! Но тут ей замуж захотелось. Что ж. Поженились, да ребенка родили. Мать не может осознать, зачем развелись и как все наладить снова. Это ж не кран починить.

Первый раз они едва не столкнулись в дверях, Денис и Гришка с инструментами. Денис бы так и не понял ничего, да маменька на всю квартиру разоралась: Гришенька, заходи, тещу не забывай, спасибо за батарею! Батарея у нее в комнате текла. Денис ничего не понял, Гришу не видел, пришлось весь вечер объяснять.

А этот - он гопник, глуп, низкий уровень. Теперь крутится здесь беспрестанно, тоже мне. Обратно Василису хочет? Шиш ему.

Второй раз маменька прикупила где-то целую свиную тушу. Позвала Гришку рубить. Пришел Денис с работы, а на кухне посторонний мужик с топором. Денис сразу прошел в комнату, чтобы не нарваться. Так что проблема ещё и какая: Денис натура тонкая, увидит Гришку - ещё вдруг испугается, и как его на Гришку натравить?

Денис сунул ногу в штанину и завис, он думает. И про мужика с топором в том числе. Сегодня они выйдут гулять - он, любимая женщина и ее сын. Если верить Василисе, тут же подойдет к ним страшный гопник, бандит Гришка. Подойдет и устроит скандал. Доведет до слез Василису и маленького Мишку. Надо это как-то пресечь, ну, Денис-то гопников не боится, если надо - может и морду набить. Если придется драться, будем драться, вон Василису аж корежит, когда она про своего бывшего муженька рассказывает. Он ей даже один раз руку сломал. Наверное, он подонок.

Денис старается не думать о Еве, которая все равно не вписывается в картинку, ведь она выпала из списка задач и думать о ней бессмысленно. Но думается. Это злит.

Подерусь я сегодня - думает Денис. - Пусть только попробует сунуться, рожа.

Но вот, наконец, завтрак съеден, Мыш одет, Денис застегивает куртку и прогоняет мысль прихватить с собой небольшой гаечный ключ вместо кастета. А нервная Василиса идет впереди.

- Только ты первый не конфликтуй, понял? - говорит она.

- Понял я.

- Вот если он Мишку тронет, или меня, или пьяный будет сильно. Ты ему просто скажи, что у Мыша есть мать и отец, и чтобы он не лез к нам.

«Отец? Не крутовато ли?»

- Разберемся.

- Ты знаешь, он может и пацанов позвать.

- Пусть зовет, кого хочет, не волнуйся.

Двор пуст. Мыш карабкается на мокрую железную горку, съехав, тут же скачет на качели, а никаких гопников вокруг нет. Зато четко напротив манящий павильон, где есть пиво. Пива хочется. Не так, чтобы напиваться, а просто весна же. Погода, воробьи выясняют отношения – тоже гопники. Ох… выходной. Неделю Денис вкалывал, как слон на плантации. Две бутылки пива - достойная награда за терпение. Но нельзя.

Между павильоном и двором широкая лужа, вот она блестит голубой волной, эх, далеко моё пиво, думает Денис. Ладно, вот догуляем, и схожу.

Закуривает. Тут же получает выволочку:

- Ты что делаешь? Это же детская площадка, тут нельзя!

Денис изумленно смотрит на пласты и залежи разнообразных окурков.

- Ну и что?! Какие-то мамашки накурили, или гопники вроде Гриши! Пример теперь брать?

Ну вот…

Мыш копается в песочнице. Песок оттаял, липнет к детским рукам, предвещая весенние цыпки. Василиса на десятый раз пересказывает, как именно бывший муж трепал ей нервы и мешал жить. Денис слушает в пол-уха и думает, что надо было книжку взять.

- Скоро домой, Васен?

- Подожди.

- Да не придет никто.

- А мы и не ждем! Просто Мыш еще не наигрался. Мы только вышли.

Денис поднимает глаза на павильон. Кто-то выходит оттуда. Наверное, свободный потребитель пива.

- Не смотри туда. Закончим - иди, куда хочешь.

Он смотрит на Василису, раз на павильон нельзя. Василиса похожа на женщину дворянских кровей из девятнадцатого века. Гладкие волосы собраны в косу, коса уложена хитро. Янтарные сережки ловят солнышко. Глаза тоже янтарные, светло-карие, редкий цвет. Рыжие глаза. Гордая посадка головы. Розовый шарфик так и просит: сорви меня с этой длинной нежной шеи. Ай, зараза, думает Денис, ну почему я ее все время хочу. Все время.

Она все поняла и улыбается ему. И вдруг Мыш, встав в рост, кричит:

- Папка!

Машет руками. Хочет выбраться из песочницы. Василиса прихватывает его за шкирку:

- А ну сиди.

Через лужу между двором и павильоном, прямо по воде, задумчиво разгребая воду тяжелыми ботинками, движется печальный бегемот.

«Это и есть страшный гопник?» - мелькает в голове. Денис присматривается к противнику. Василиса изменилась в лице и сунула обе руки в карманы. «А… Похоже, что парень занимался штангой, потом бросил, вот и толстый, ну что, такое мы тоже знаем… нормальный он, или нет?.. Походочка-то моряцкая. Да, страшный гопник, тут Васена не соврала. Очки, надо же… Но почему он в очках?»

Бегемот добирается до берега, добредает до песочницы и хватает верещащего Мыша.

Денис видит, что папа с сыном довольны. Недовольна только Василиса.

Гопник аккуратно ставит сына на асфальт, что-то складывает в его подставленные кармашки. Подает Василисе руку. В другой - бутылка пива, купленная в том самом павильоне. Из карманов куртки тоже выглядывают бутылки.

Гопник поворачивается к Денису, глядит на него печальными карими глазами, щурится сквозь роскошные черные ресницы, и говорит:

- Что, братюнь? Поговорим?

Василиса очень не хотела отпускать его с бывшим мужем. Василиса даже искры из глаз метала. Но что мог сделать Денис? Эх, Вася! Мужской разговор и есть мужской, надо.

Они сидят на скамейке в соседнем дворе, да, вот и пиво. Гришка сказал, что проставляется. Нормальный парень. Хотя гопник, конечно. «Я и сам тот еще гопник» - думает Денис.

- Ты на Василисе жениться будешь… или вы так?

- Не знаю пока, а что?

- Так мне надо знать, с кем мой сын живет. Ты кем двигаешься?

- Чего?! - вот это подход, спросил бы еще: «ты кто по масти». Клоун местечковый...

- Работаешь кем?

- Отделочником.

- А Васена говорила, ты программист.

- Одно другому не мешает. Что еще тебе рассказать? Группу крови надо?

- Не кипишуй, братиш, расслабься. Я так. Теща позвонила с утра, сказала, гулять пойдете. Я на работе подменился, пошел встречать. Я просто Мишку уж месяц не видел, только издали, поговорить с ним хотел.

- И как?

- Да нормально. Пацан в порядке. Поэтому ты живи пока, только берега не путай.

- Разберемся.

- Разобрались уже. Нашла моя пантера свое счастье. Ей такие как ты со школы нравились.

- Какие?

- С вывихом и в полукедах! Я-то не очень это все. Стихи не люблю, хотя сам, не поверишь – писал. Даже в группе играл - молодой был, дурной.

Гриша вручает Денису пиво. Денис берет бутылку, но не торопится открывать.

- Ну… что еще о себе. Читаю только фантастику, и только старую. Азимов, Гаррисон. Хорошие были люди, с умом. А эти современные, она все мне совала – почитай, почитай. Зачем они нужны, гонят порожняк придуманный. Живет на свете наркоман или алкаш, стихов не пишет, пользы никакой, иногда чего-то марает в записные книжки, ну или картины пишет левой ногой. И вот он умер, а мы все за это отвечай. Да их что, вокруг мало, что ли, алкашей? Еще и в книжки их теперь вставляют! Заметь, про нормального работягу никто не напишет! Довлатов ваш умер от цирроза. Ну и что? И что?!

- Я не понял. Ты меня позвал про книжки говорить, что ли? – спрашивает Денис.

Гриша смотрит на него с иронией.

- А про что еще с тобой говорить. Про бокс?

- Ну, допустим. Умер от цирроза… и что? Тебя-то что не устраивает?

Гришка, видимо, человек хороший. Только вот если он эти все рассуждения доводил до Василисы, тогда ясно, почему она его бросила.

Теперь она на него всех собак свесит. Денис уже неплохо изучил любимую женщину. Ей простительно – но факт есть факт. Всех собак, каких соберет.

- Инженер наш помер от цирроза. Скверный был мужик, всем жить мешал, помер, как собака. Спеть про него песню, или, может, книжку сочинить? Вот кино – кино я люблю смотреть. Мы с ней так и поженились, на почве кино. Короче, живите. Только ты не вздумай моих обижать, а то может некрасиво получиться.

- Ты что, наезжаешь, что ли? - изумляется Денис. – Ты попутал? Мне тебе доклады нести в письменном виде?

- Да не надо! - отмахивается Гришка. - Просто я так думаю, извини, ненадолго это у вас. А к кому она побежит, когда ты свалишь? К Гришечке! Попомни мои слова. Я свою жену… бывшую. Бывшую свою жену я знаю лучше тебя. Мы с ней с детства дрались. Сначала за игрушки, потом за поэзию. Так думаю, у нее просто временно кузя выпала. Ребенок у нас есть, теща меня ценит, мои родители Василису признают за родную. Короче, пусть пока размышляет, я на больных не огорчаюсь. Вон в том подъезде я живу. Вон – видишь? В том. Я присматриваю.

«Почему я раньше об этом не думал? - говорит себе Денис. - Я дурак, или все еще наладится?»

Но все еще может наладиться.

Глава 12 С новым счастьем!

«Но что же он имел в виду? Я не должна вмешиваться? Или должна намекнуть? Или, может, он хотел, чтобы я потихоньку разведала, что и как? Да, он хочет, чтобы я все выяснила тайно.

Он знает, что у Ольги мужчина? Да знает, наверно. Такие все знают, и ничего не говорят. Красивый мальчишка у Ольги. Мой Володя тоже был красивый, но такой сладкий, словно Иисус. А Оля себе падшего ангела нашла. Ира, спустись на землю. Причем тут Иисусы и демоны. Что он тебе сказал? Деньги собираю, как он велел. Все жду, и она ждет. Ну, что у нее там этот неформал, зачем. Игрушки отвезти хотя бы. Она тогда спросит: откуда? Он что мне сказал? «Ирина Сергеевна, умоляю, съездите к ней, посмотрите, как живет, не нужно ли чего. Он же очень любит Олю».

Прямо с утра, без звонка, без предупреждения, явилась мать. Притащила папино варенье и мешок с игрушками. Странные игрушки. Марка давно выросла из погремушек, из музыкальных книжек. Платьишко малое, как на куклу. В такие моменты Ева тревожится и принюхивается к матери, хотя знает, что пахнуть не должно. Но тогда что это за дары волхвов?

Как будто это куплено в позапрошлом году. А что тогда не привозила, сто раз ведь приезжала сидеть с Маркой. Ева никого не прогоняла из своего дома. Даже Василиса ушла сама.

- Уйди! - говорит мать. - Дай мне с внучкой поговорить. Уй ты, маленькая моя! Уй ты красавица! А где у нас ручки? А где у нас ножки? Вооот они, ножки!

Маринка удивленно смотрит на бабушку. Ева тоже. Маменька, вы спятили? Какие ножки, мы азбуку освоили!

Потом мать прогоняет Марку:

- Иди, поиграй, бабушка тут с мамой поговорить хочет. Пойдем, Оля, а, кстати, где здесь можно курить?

А то ты не знаешь.

Легкая, как брошенный цветок, мать вперед Евы уходит в подъезд, и многозначительно курит, развонявшись фруктовым ароматизатором на всю площадку.

- А у тебя что? Ой, «Винстон», ну фи, Оля. Вот когда-то в начале девяностых был «Винстон». А теперь это казахи делают на Малой Арнаутской.

- Не может быть.

- А вот может.

- Малая Арнаутская улица в Одессе. Причем тут казахи?

- И что, казахи не могут жить в Одессе? Ну, я не понимаю, это примитивное мышление, может, так и нужно… я не понимаю.

Когда они возвращаются в квартиру, мать всплескивает руками – «Забыла!» - снова лезет в сумку. Оттуда появляется пакет. В пакете лежит новая мужская рубашка.

- Вот! Это Денису! Как считаешь - подойдет?

Прекрасно. А Ева уж надеялась, что как-нибудь обойдется. Мало ли. Вдруг мать правда варенья привезти решила, внучку потискать? Чушь какая-то, но бывает же. Ведь сидела она с Маринкой все эти года.

Ева и так с самого появленья матери дергалась, как под стекловатой. Может, мать снова решила включить старую пластинку: «А давай ты отдашь мне Маринку, Оля!» В этот раз матери было не к чему придраться: дома порядок, Ева трезвая и даже не сонная. Нет ведь, не обошлось! Рубашку притащила.

Но, однако. Какие проблемы? Сказать: хорошо, ему очень пойдет - и пусть валит. Сказать? А зачем?

- Мам, рубашка хороша, но Денис тут больше не живет - говорит Ева.

Мать широко открывает глаза и застывает. Поправляет челку. Молчит.

- Мам, ты только не ругайся.

- То есть? С кем я должна ругаться, зачем?

- Ну… Со мной. Скажешь, потеряла свое счастье.

- Оля, он что, бросил тебя?! – металлическим голосом восклицает мама. Ага, оклемалась! Сейчас будет драматическая миниатюра. Или даже пьеса.

Ну и прекрасно. Я тоже умею делать Голливуд. Вдох, надрыв, старт:

- Да, мама. Он бросил меня и полюбил другую. Знаешь, кого? Василису! Он живет с ней и скоро они поженятся. Я же - (подобрать слова и не ржать, и не ржать!!!) - я же, мама, не считаю возможным препятствовать счастью любимой подруги, и вот… отпустила его, мама. Я отпустила его, слышишь? Не вмешивайся в это дело!

Нет. Это не то. «В это дело» - это уже боевик какой-то. Мааам?

Мать вздыхает и неожиданно для Евы говорит:

- Это очень хорошо.

Вот как. А драма?

- Оля, это очень хорошо! Ты понимаешь? Ты не плакала из-за него, правда?

А, не, все в порядке. Начала все-таки.

- Оля, черт с ней с рубашкой, носи сама - рубашка унисекс. А Василиска твоя дрянь, и ее нужно исправить!

- Мне эта рубашка велика.

- Хорошо, я тебе потом что-нибудь куплю, выброси эту рубашку. Дай, я сама выброшу!

- Дай сюда. Найду я ей применение.

- У тебя кто-то есть? Ну, расскажи! Не вздумай тосковать! Помнишь, что с тобой стало, когда ты выгнала мужа? Разве не урок? Так позвони ему, и все! Знаешь, мне кажется, вот просто на уровне энергетики, на чутье, Оль. Он тебя очень любит. Он страдает. По дочке скучает. Почему ты ему не позвонишь, наконец?

Как же она утомляет, эта мама.

- Откуда ты знаешь, что он меня «очень любит»?

Мать чуть закатывает глаза и пожимает плечами.

- Я чувствую людей даже на расстоянии. Знаешь, вот песня есть: «Мечется волком в клетке, ждет твоего звонка»

«Умереть не встать» - думает Ева.

- Ты что, видела его?

- Где бы? Конечно, нет!

- Ну и зачем тогда все это рассказываешь?

- Просто я знаю, если ты прогоняешь человека, ты ему перекроешь всё. Я сама такая. Второго раза не допускаю.

«Чего?! То-то ты так вцепилась в папу! Поговори мне еще!»

- Оля, позвони Валере.

Что это ее на Валерика так переключило? Все было так тихо, и вдруг.

- Мама, я не буду никому звонить. Он взрослый человек, знает, где мы живем. За три года я от него копейки не видела, хоть бы конфету Марке привез. Пошел он к черту, мама. Я никому не буду звонить, писать, я не буду ни за кем бегать! Что тебе сегодня - скучно?! Что ты смотришь на меня, мама?!! Я не твой женский роман!!! Не поднимай больше этот вопрос, я ненавижу эту сволочь!!!

А это уже не Голливуд. Довела по-настоящему.

- Оля, не плачь! Ну, вот… ну что ты. А ведь ты его все еще любишь, Оль.

- Мама!!! Не лезь ко мне!!!

Ева быстро уходит на кухню, распахивает холодильник, из-за каких-то кормовых залежей выкапывает оставшуюся с прошлого года бутылку дешевенького молочного ликера и жадно пьет из горлышка. Ну, надо же, а! С нового года держалась, ни капли, не нюхала даже, а эта пришла и довела все-таки! Надо потом за пивом сходить. Ну, надо же, а! Только все устаканилось.

На кухню входит мать и смотрит, как Ева лакает огненную воду.

- Ты в стакан налей и льду набросай - советует она.

- Мама, ну хватит!

- А пьешь ты из-за него. Ты себе жизнь ломаешь из-за глупой гордости. А представь, если та потаскуха, которая его у тебя сманила… представь, если эта была ошибка, страшная ошибка.

- Да мне без разницы!

- А сейчас он просто не знает, как к тебе подойти! Может быть, он знал про твоего Дениса, может быть, знал! Пусть Василиса забирает этого Дениса, а ты позвони.

Мать, наверно, не отстанет.

Пора ее как-то отсылать. «Мы путаем любовь и боль» - думает Ева, но мысль немедленно ускользает, и возникает другая мысль, простая, очевидная, и мать тогда, наверное, отвяжется.

- У меня уже есть мужчина, и сегодня я собиралась к нему в гости.

- Как это, а Марка?

- Марка? С собой. Он ей игрушек купил и мультики включает. Он меня сегодня ждет, так что, ты прости, мне надо Марку собирать.

- А я с Маркой посижу! - говорит мать. - Что еще за новости, ездить на свидания с ребенком? У Марки бабушка есть. Ты допивай, зачем зло оставлять.

- Мам, там полбутылки.

- Ой, но он же совсем слабенький, это не водка. Допивай, веселее будет. Меня не стесняйся. Мне это уже пятнадцать лет неинтересно. А кто он?

Ева доливает остатки в высокий стакан и пьет пару глотков. Как-то расхотелось.

- Оль? Кто он?

- Писатель, мама. Старше меня. Значительно.

- Это очень хорошо! Зачем тебе мальчишки? Ты сама до сих пор девочка! Настоящий писатель?

- Да, настоящий. Только не спрашивай, кто, не скажу.

- Ну и не надо. Оставляй мне Марку и, пожалуйста, езжай, куда хочешь. Я же не знала, что у тебя все так хорошо устроилось. Ну и правильно ты выгнала Дениску, что с него толку.

Ева идет к телефону, набирает Родиона Ильдаровича и говорит на его вечное бархатное «Але»:

- Я уже выезжаю, скоро буду.

«Сообразит, нет? Интересно, куда мне себя девать, если он сегодня занят»

- Вот это сюрприз! - отвечает Родион Ильдарович. - Уже выезжаешь? Ну, тогда мне надо фрак надевать?

- Не смешно.

- А я серьезно. Такое событие, я тебя уже вторую неделю зазываю, а ты только сейчас изволишь выезжать. Я твоей барышне мультик скачал, про ящерицу.

- Я одна приеду.

- Ооо… Даже одна? Ну, у меня для тебя тоже что-нибудь найдется. Возьми такси, Оксанка спустится и оплатит.

Ева так и делает. Как хорошо, когда есть куда спрятаться. Мне вас Бог послал, Родион Ильдарович - говорит Ева Звездину, усаживается на диван в его кабинете, поджимает ноги и облегченно выдыхает. Как тут спокойно. И Звездин, черт возьми, красивый мужчина!

Так думает Ева, рассматривая узкие черные глаза Родиона Ильдаровича - и яркие, мягкие, почти девичьи губы.

«Чего это я на него уставилась?»

Ничего старческого, только черные азиатские волосы засыпаны сединой, да, красивый. «Если его раздеть, все будет не так уж и красиво, да, а еще он кривоногий» - смеется про себя Ева. Она слушает пятьсот восьмую историю про то, как студент филфака стал звездой и мэтром.

Периодически в комнату заглядывает Оксана. Иногда Звездин отдает ей распоряжения. «Интересно, откуда это во мне такая барыня проснулась - думает Ева про себя - мне тоже хочется велеть ей что-нибудь принести. Вот дурость-то».

На столике белые цветы.

Звездин начинает очередной заход, выдавая Еве порции восточной мудрости.

Что он там сказал?

- Желания? Сбываются, так, или иначе? Вы еще про Вершителей расскажите, Родион Ильдарович.

- Про каких еще Вершителей?

- Ну, это есть такой Макс Фрай, он, на самом деле, женщина, но пишет как бы от имени мужчины.

- Уже бред. И ты это читаешь? Бедная ты хухн-фрау.

- Я это читала давно. Есть такие «Вершители» - существа, у которых желания сбываются. Но «рано или поздно, так, или иначе». А это ведь не всегда хорошо, когда сбылось – и не так, и поздно.

- Хоть бы раз они что-то свое придумали - ворчит Звездин. - Конечно, желания сбываются, если их загадывать и хотеть, чтобы получилось. Это закон жизни. Ты и сама знаешь.

- Нет, я про это ничего не знаю - отвечает Ева. - У меня еще ни разу не сбылось.

- Да ну. Ты, может, плохо смотрела. Может, прямо сейчас какое-нибудь твое желание сбывается, просто ты пока не поняла, какое.

- Я даже на новый год желания не загадываю.

- Почему это?

- А что за глупости?

- Ничего не глупости. А как же? Бой курантов, шампанское. Э?

- Ни разу я ничего такого не делала.

- Почему?

- С какой стати? Почему это мои желания будут сбываться? Это сказки.

Родион Ильдарович хмурится.

- Что, я что-то не то сказала?

- Ты зачем так себя не любишь - говорит он. - Что это вдруг твои желания, да еще на новый год, да вдруг не сбудутся. Ладно бы, если б ты желала, чтобы ядерная война случилась. Ты же что-то свое хочешь загадать?

- Я ничего не хочу загадывать.

- Ну и зря. Тем более, на новый год.

- В любом случае новый год уже прошел - говорит Ева. - Так что нечего и говорить. Обещаю, что в следующий раз я что-нибудь загадаю.

- А зачем ждать-то? - говорит Звездин.

После чего выдает свое уже привычное:

- Оксана!!!

В дверях появляется Оксана.

- Что, Родион Ильдарович?

- Оксана! - говорит Звездин - сегодня у нас будет новый год.

«Ага, в апреле» - ехидничает Ева.

Но Оксана совершенно не удивляется и деловито переспрашивает:

- Ёлку, Родион Ильдарович?

- Ёлку не надо - говорит он. - Ёлка лишнее. Серпантин, конфетти, шампанское, в магазин сбегай, если чего не хватает. Ёлку не надо, ароматизатор какой-нибудь хвойный нарой, и мандарины купи, чтоб запах стоял. Сколько сейчас время?

- Семь, начало восьмого.

- Ну вот, к двенадцати все собери.

- Хорошо, сделаю.

- Горячее закажи и позвони в доставку, кондитерское что-нибудь, какой новый год без сладкого?

- Я знаю, Родион Ильдарович - отвечает Оксана.

- Бой курантов найди! В двенадцать запустишь с колонок!

- Конечно.

А Ева слушает все это и зажимает рвущийся радостный смех. Во дает! Нет, ну, правда, с ума же сойти!

Новый год в апреле. Ну и фантазер. Но ведь классно!

Он поворачивается к ней, владетельный, как Чингиз-хан, и распоряжается снова:

- Приводи себя в порядок, а я пойду, переоденусь. Я же говорил, фрак нужно надеть. Так, вот тебе пока что задание.

Он встает, идет к рядам потрепанных книг, вытаскивает откуда-то записную книжку невесть, каких годов. Старенькую зеленую книжку в клеенчатой обложке, с вырванными страничками и пожелтевшей бумагой.

- Вот смотри, Ольга свет Владимировна. Я пошел переодеваться, все-таки новый год, при параде надо быть. А ты пока сосредоточься и в эту волшебную записную книжку запиши все свои желания.

- Все?

- Какие вспомнишь. Потом вычеркни те, что не такие срочные, пока не останется вполовину меньше. Из них оставь еще половину. Короче, пусть их будет пять или три. И это будет то, что и правда стоит пожелать на новый год. Пожелаем под бой курантов.

- Сбудется?

- О, еще как! На тебе ручку.

И он уходит, а Ева зависает над старенькой записной книжкой. Думает, думает, а почему ничего не хочется? Почему кажется, что уже все есть?

Ева думает: ну напишу я, чего хочу, а он прочитает. Человек мне ничего плохого не сделал, а я со своими глупыми желаниями. Буду, как дура. Он так и подумает: вот дура! Стоп. Да он и так знает, что я дура. Чего я стесняюсь-то? Кого я боюсь? Он на папу чем-то похож. Папа так студенток коньяком поил, когда приводил в мастерскую знакомиться… так, надо же написать что-то. Надо написать.

Надо написать честно.

Это же такой специальный человек, я теперь поняла. С ним можно быть собой. Смешная, глупая, умная, странная, интересная, тупая, влюблённая. Холодная, обиженная, убитая, воскресшая, уставшая, как есть, по-настоящему. Не пугаясь, что он увидит - там нет ничего плохого. Там просто глупая курица с ее маленькими желаниями, завязанными, в основном, на мужиках. С толстыми коленками под шелковой юбкой. В лифчике, из которого от старости вылезли косточки. С размазанной тушью. С ним можно. Он и так про меня все знает.

Ева рвет пол бокала коньяку и начинает катать все, что придет в голову. Что-то зачеркивает, что-то оставляет.

Остается:

«Я хочу, чтобы вернулся Валерик»

Ну вот, сказанное - сказано. Он что, мало слушал про Валерика? Он что-то не знает? А, может, он и читать все это не будет. Он же не говорил, что будет читать. Так, а второе?

«Я хочу, чтобы вернулся Денис, а Василиса начала меня уважать» - нет, это уже два желания. Исправим.

Второе:

«Чтобы просто Денис вернулся»

Что еще? С квартирой творится ужас какой-то. А денег на ремонт нет. И некому его делать.

«Чтобы в моей квартире сам по себе сделался ремонт»

«Чтобы я встретила мужчину всей своей жизни, такого, который заменит мне и Валерика, и Дениса»

Заменит?

Валерик уже заменил мне всех на свете. И чем кончилось?

«Чтобы я встретила самого…»

«Чтобы в меня влюбился идеальный мужчина»

Так хорошо? Вроде хорошо.

Потом Ева говорит себе: мало, поэтому нехорошо! – и хихикая, щурясь, кусая губу, дописывает:

«Чтобы он был вроде как принц на серебряном коне»

Почему на серебряном - на белом. Ай, нет, именно так. Именно так!

И еще. Стыдно это писать, но он же читать не будет, так что можно.

«Чтобы у меня забрали Марку не меньше, чем на месяц, и я бы отдохнула от нее. Но чтоб потом вернули!»

Вот и все.

Над ухом пронзительно свистит свисток.

Пока Ева писала свои желания, Родион Ильдарович успел переодеться - правда, не во фрак, но в костюм, а на смоляные волосы, искрящие сединой, надел красный колпак с помпончиком. Он обвешан серпантином и дудит в дудку.

- Пойдем, все готово!

Да, там стол, как так и было. Правда, новый год! Пахнет елкой и мандаринами. Шампанское и пирожные, яблоки, закуски в хрустале советских времен. Оксана улыбается и приглашает отпраздновать.

На большом экране запись новогоднего концерта.

За окнами темно и совсем не чувствуется, что там апрель. И тогда он берет у Евы из рук записную книжку

И он все-таки читает то, что она там понаписала.

Ей стыдно. Но ему можно. Потом, кто же ее просил брать и вот так рассказывать ему правду? Зачем этот душевный стриптиз? Могла бы, как всегда, придумать что-нибудь красивенькое.

«Я должна научиться его не бояться, я на нем потренируюсь, а потом посмотрим» - думает Ева.

Он говорит:

- Садись, ешь, пей. Празднуем. С новым годом, Оленька!

Он читает ее желания и удивляется:

- Зачем тебе муж-то твой обратно? Что он тебе дался, урод такой?

- Хочу… - тихо говорит Ева.

- Хочешь - будет - отвечает Звездин. - А Денис этот? Ну, как хочешь. Что ж ты такая самочка у нас? - и он смеется, успокаивающе гладит ее по голове и наливает шампанское.

- Всех мужиков ей подавай. Завяжут они тебе юбку на голове!

Еве делается немного дурно. Какую юбку? За что?!

- Так. Вот, это интересное. Принца, что ли, пожелала? А чего не короля? Тебе же короля надо бы.

«Я думала, что он прочтет про Марку и будет меня осуждать».

- Ну, может и короля, я откуда знаю - говорит Ева.

Господи, как Оксана готовит, как готовит! Ой, нет, это же заказ из ресторана.

- Чтобы он тебя любил… интересно… А ты? Ты что – любить его не хочешь? А как тогда?

- Нет уж! - говорит Ева. - Лично я больше никого и никогда любить не собираюсь. Я не умею.

- То есть?

- Я путаю любовь и боль - она думает, что пьяная, да. Она точно знает, что пьяная. Иначе с чего это она пытается рассказать простые вещи драматическими мамочкиными интонациями? Да и комната плывет чуть-чуть.

- Я путаюсь. Если я кого-то люблю… Мне от него сразу надо… все. Чтобы он был всегда во мне.

- Секс-гигант, что ли?

Да он тоже пьян! Ладно, я его прощаю.

- Нет, Родион Ильдарович, вы не поняли. Чтобы он был рядом всегда, как только я этого захочу. И чтобы обязательно со мной разговаривал. Мне не надо секс-гиганта. Мне надо, что бы он был рядом, можно трогать и слышать. Я и говорю всегда, постоянно говорю, чтобы только ответы слушать. А то я как только замолчу - и он молчит; а я так не могу, мне страшно. Но это совсем не страшно, потому, что - я недавно поняла! Пусть молчит! Качели качаются сами!

- Качели, говоришь. Ишь, понесло тебя. Ну да, ну да. Ты ну-ка… закуси, поешь. Вкусно?

- Ага… Спасибо. Я про качели поняла только недавно! Но я же не знаю. Вдруг я в личном общении такая и осталась – та, которая эти качели качает и качает!

- Так ты что, ревнивая? Выслеживаешь? - опасливо говорит Звездин.

- Да, я ревнивая, но по-другому. Если я кого-то люблю, я начинаю жить для него, играть на него и… чтобы стать, как он. Им стать. Понять его интересы, сделать своими. Сделать, чтобы как он хотел, все – как он хотел бы. Тогда ему со мной будет хорошо! А им почему-то плохо. Ну как это объяснять, я не знаю! А можно еще выпить?..

- Так ты правильно все делаешь.

- Нет. Они, как только чувствуют, что я для них на все… Они меня… ни во что не ставят. Ну что за интерес быть с человеком, который по твоим следам ходит?!

- Вот ты даешь. Да в этом все и заключается! Просто тебе не те люди попадались.

- Наверное. Но я проверять не буду. Я больше никого любить не буду.

- Ну и не надо. А по твоим следам ходить дело нехитрое. Слушай, куранты бьют! С новым годом! Рви листок и поджигай! Быстрее!

Она загадывает все, что осталось.

- Ура!!! С новым годом!!! - кричат Звездин и Оксана, размахивая бенгальскими огнями, а она все повторяет эти желания, от начала и до конца, и обратно.

Через пару часов она спит там же, на диване в гостиной. Куда он пошел спать, Ева даже не заметила.

Глава 13 Нагасаки

Утро выходного дня.

Из кухни тянет куревом - отчим отдыхать изволит.

Сейчас он будет до вечера капать себе водки понемножку, чуть-чуть, запивать морсом из варенья, закусывать грибочками, капусткой, салом копченым да салом обыкновенным - в укропном семени. Да еще огурчиками, да маслинками.

Он будет напиваться медленно и багрово, глядя то в телевизор, то в окно. Будет громко рассуждать обо всем, что увидел, а Мыша придется держать в комнате, потому, что в выражениях пьяный отчим не стеснятся.

Денис тоже будет сидеть в комнате, придется отдать ноутбук, надо же Денису чем-то себя занимать. Ехать закупаться вдвоем на оптовку надоело Денису со второго раза. Выводить Мыша в кинотеатр – с первого. В кафе пойти не на что, деньги надо копить. Походов в гости Василиса не признает, ходить-то не к кому. Один пойдет? А как без нее? Без семьи порядочный мужчина никуда ходить не должен. Единственное исключение - корпоративы, но какие могут быть корпоративы в его отделочной шарашке? Так что вот ноутбук, развлекайся, дорогой.

К вечеру отчим завалится спать, и можно выйти поужинать спокойно.

Он сидит там, хрустит капустой, как грузный красноглазый кролик и все время шлепает по заднице снующую по кухне Василисину матушку. Та хихикает, вроде стесняется, и повторяет: «Что ты делаешь, ребятишки услышат!»

Василиса читает нудного Кьеркегора, саморазвивается. Скучно.

Мыш забрался на стул и смотрит в окошко. Он там с самого утра пасется, как будто за окном кино показывают.

Главное, чтобы день прошел быстро.

Ближе к обеду в дверь стучит мать.

- Ребята! Эй, ребята, обедать идите!

- Мы не хотим! - отвечает Василиса, и не думая подходить к двери.

- А ребенка покормить? - спрашивает мать. - Ты не хочешь, а мужика твоего покормить? Что вы там закрылись, как неродные?

Денис сидит на полу, возле Василисиной кушетки. Ноутбук у него на коленях. Свободной рукой Василиса поглаживает Дениса по волосам. Она чувствует, как он напрягся, и начинает заводиться сама.

Мать стоит под дверью и ждет.

Василиса нехотя встает и выходит из комнаты, прикрыв за собой дверь. Скандал начинается почти сразу.

Василиса доказывает, что ребенок хорошо поел утром, а сейчас есть не хочет. Мать сообщает, что маленькие детки должны питаться по режиму. Василиса говорит, что принесет обед Мышу в комнату.

- Накрошите, насвинячите, а убирать кто будет?

- Что я, не уберу, что ли?

- Да когда ты убиралась, лодырина!

- В нашей комнате я каждый день убираюсь! Ты туда вообще не ходишь!

- Какая она ваша?! Это нормально, что ли, что я туда не хожу?! Я хозяйка, а ты меня из дому выживаешь!

- Это ты нас выживаешь!!!

Их голоса поднимаются все выше, будто стая грязных птиц. Голоса звучат все резче, они почти одинаковы, Денису вдруг начинает казаться, что за дверью кричит одна женщина. Сама на себя кричит, сама себе отвечает.

Мыш смотрит в окно. Денис идет к нему и берет на руки, и, похоже, зря. Пацан-то большой. Денису неловко держать его, он отпускает ребенка, предлагает: «Хочешь, игрушку запущу?» Мыш кивает, Денис ставит ноутбук на ковер.

- Если ребенка не кормишь, хоть мужика своего покорми, пока он тебя не бросил!!!

- Какое твое дело до него?! Не хочет он есть!!!

- Какое мое дело?! Снимай квартиру, а там хоть в туалете жри, а у меня дома все будут за столом обедать!

- За каким столом? Там кабак!!! Он всю кухню закурил, как ребенок дышать будет?!

А вот это зря. Через мгновение к материным претензиям добавляется отчим. Сначала раздается боевой клич:

- Ты как с матерью говоришь, возгря!

Потом в прихожую, где, собственно, и происходит войнушка, заскакивает второй фронт. Он уже хорошо принял, он пахнет водкой, сверкает глазами, для полноты картины ему не хватает только капусты на сивых усах.

Перебранка выходит на новый уровень: Денис слышит многое о себе. Ничего нового. Дармоед, упырь, всех презирает, даже выпить с хорошим человеком ему западло. Гнилая интеллигенция и ботаник. Жалко, что живем в Сибири, а то ссылать бы таких да ссылать, наркоманов.

Раздается голос… тещи? Ну, конечно, она теща. Чужая толстозадая баба, почему-то требующая от Дениса «маму». При этом Гришка, тот самый, который алкоголик и бандит, приходит в этот дом, когда захочет. Он усаживается на кухне и болтает с этим чудовищем, и мамкает, а Василиса баррикадируется в комнате, тяжело дыша Денису в плечо.

Но во что ему вмешиваться? С кем воевать, если они здесь все свои, и Василиса им своя, а он - чужак?

Теща воркует:

- Гоша, Гоша, не надо.

Василиса орет совсем что-то дикое, но тоже не новое: про выпитую кровь, про сломанную жизнь, про алкоголика и бандита, которого тут прикармливают ей назло.

Это каждые выходные. Теща расстроена Василисиным уходом от мужа. Еще два года назад Василиса жила у алкоголика и бандита, а у них тут с отчимом Палестина началась и полный Эдем. Только расслабились, а эта вернулась, да еще с последствиями. Притащила выродка в подоле.

«Как они умудряются тискать внучека, сюсюкать с ним, и в то же время так по-животному ненавидеть?»

Мыш увлеченно смотрит в мультики.

«Я так спокоен, наверно, я привык»

- Закрой рот, шлюха!!!

- Сама закрой!

- Я у него наркотики видел, я докажу!

«Я спокоен, я привык»

- А что он с тобой не распишется по-людски?! Чего он квартиру не снимает?! Что ты ему даром ноги раздвигаешь, пользуется тобой, шалава!

«Я привык»

Судя по топотанью, отчим успевает делать рейсы на кухню и обратно, добавляя горючего. Женщины все кричат, взбалтывая со дна небывало омерзительное, илистое, черное. Денис перелистывает Василисину книжку, он уже понял - придется снимать квартиру, нужно подождать, пока кончится мультик, и объявления, что ли, почитать. Сегодня эти как-то совсем разошлись. Нельзя Ваську так подставлять.

«Расписаться нам? Ну, если надо… Что я делаю, баран?!»

Тут распахивается дверь. Василиса распирается в проходе, закрывая собой комнату, одной рукой она вцепилась в косяк, другой в дверь. Она мотается, не в силах сдержать отчима, а тот ломится в комнату, и уже маленький Мыш испуганно подскакивает к окну, хватая занавеску.

Отчим кричит:

- Сейчас наркоту буду искать! Наташка, вызывай ментов! Полицию зови!

А у него за спиной резко заткнувшаяся теща встала соляным столпом, хватает воздух и хватает себя за левую грудь.

Василиса, не удержавшись, падает в комнату, отчим влетает за ней, Денис встает, ловит его одной рукой, второй крепко бьет в морду. Для верности добавляет еще - головой об косяк. Потом роняет на пол и добавляет еще - пинком в живот.

Теща выходит из транса и верещит:

- Убил!

Василиса, оглянувшись на Дениса, крутит пальцем у виска, а потом совершенно нормальным голосом спрашивает:

- Ты чего сделал, дурак?

Денис отодвигает ее с дороги, выходит в прихожую, отталкивает тещу, находит за дверцей кладовки все сумки и рюкзаки. Перешагнув через поскуливающее тело, топает в комнату к шкафу с вещами.

Василиса начинает второй раунд переговоров. Как ни странно, никто уже никого не выгоняет. Отчим, не вставая, на четвереньках ретируется в кухню - опять несет копеечными сигаретами. Кажется, союзники отступили надолго.

Василиса говорит матери:

- Ну, вот, довели!

А мать:

- Так что он у тебя такой нервный, Гошка бы побушевал, да спать лег.

А Василиса:

- Ты соображаешь вообще, мам?

А теща:

- Так я ж не знала, что он такой нервный. Давай, я ему сбор успокоительный заварю.

- Себе завари!

Денис в это время перерывает гору вещей, некоторые отбрасывает в сторону, некоторые пихает в торбы, приговаривая:

- Это мы носить будем.

- Это мы носить не будем.

- Это мы носить будем.

Постепенно все, что он решил носить, кое-как умещается в рюкзак и клетчатую сумку «мечта оккупанта».

Денис взваливает на себя рюкзак. В левую руку берет сумку. Правой рукой крепко хватает Василису за локоток, и тащит ее из квартиры вон.

Она что-то пытается говорить, пытается вырваться на лестнице, но он не слышит ее. Он думает: «Я спокоен. Я принял решение. Я мужчина, а не сопля вам какая-то!»

На улице они оказываются посреди бескрайней лужи. Апрель еще не высушил землю. Василиса в халате и тапочках, он успел сунуть ноги в ботинки.

- Ты что наделал? - жалобно спрашивает она.

Денис голосует машинам.

- Ты что делаешь?

- Уезжаем. Завтра найду квартиру, заберем Мишку.

- А сейчас. Куда? Вот так?..

- К Евке, куда еще.

- Да ты что, сдурел?!

- Вась, закрой рот - терпеливо отвечает он. - Дай мне хоть раз порулить. Я тебе обещаю, все будет хорошо. Ты просто молчи.

Тот иностранец, который выдумал понятие «карасс», наверное, не знает, что такое небольшие города. Ведь даже миллионник в провинции это, по-сути, растянутая деревня, где люди постоянно сталкиваются друг с другом, переплетая судьбы.

Например, Гена, гоняющий по улицам свое такси, в конце концов, снова участвует в общем событии, наткнувшись на странную парочку, голосующую прямо из лужи.

На всякий случай он спрашивает:

- Деньги есть?

Длинный светленький парень успокаивающе машет, потом достает из заднего кармана джинс пятисотку.

- Куда едем?

- На Клубную.

О чем они там, на заднем сиденье, спорят, Гена не слушает. Но вот появляется нужный дом, а дом этот Гена помнит. Он блондинку сюда привозил, ой, давно, когда еще зима была. Такая зима злая в Сибири, такая злая. Гена теперь в соседнем доме живет. Нашел себе хорошую жену, русскую. Как без жены, зима в Сибири уж очень холодная – такая злая!

Остановил у подъезда - не спорят, так и надо, значит.

- На второй этаж пойдете? - спрашивает любопытный Гена.

- Да. А что? Откуда вы знаете? - спрашивает женщина.

- Там блондинка живет. Она тебе сестра?

Василиса задумывается, не зная, что ответить. Но ведь так и получается. Вот и приехали к ней, как родной, будто в эвакуацию.

Василиса отвечает без сомнения в голосе:

- Да, сестра.

Денис вытаскивает из багажника барахло.

- Привет от Гены, скажи. Визитку бери. Хорошая женщина твоя сестра.

«Может, не выгонит?»

И потом Василиса поднимается по лестнице, думая: ну она же сестра. Поди, не выгонит. Может, даже извиняться не придется. Что же она, не поймет, что ли?

Денис звонит в дверь.

«Переодеться бы» - думает Василиса. Ее колотит дрожь.

Ева открывает дверь на звонок и тихо говорит:

- Оба-на.

Денис пролезает вперед Василисы и бормочет:

- Как-то так, Евка.

А Василиса не перешагивает порог. Ева невнятно ругается в пространство, втаскивает Василису в квартиру и говорит:

- Ты заколела вся, иди в ванну, я сейчас тебе вещи сухие дам.

Потом Василиса моется, щурится от воды, плачет, чтобы они не услышали. Плачет и плачет, кусая полотенце, плачет, зажимая руками рот, пьет воду из-под крана, умывается снова и выходит на кухню.

Там пахнет корвалолом.

- У него больное сердце - зачем-то объясняет Ева.

- Я знаю - отвечает Василиса.

- Ты будешь?

- Давай.

Корвалол идет по рукам.

Денис уже добыл где-то рекламные газетки, ручку, смотрит объявления, что-то подчеркивает. Ева ставит чайник.

Все как-то слишком легко, хоть и непонятно. Он сказал, что нужно искать квартиру. Марка поздоровалась с тетей Василисой - а та почему-то не спешит тискать Марку, ведет себя подозрительно. Вяло гладит малышку по голове, и все смотрит на Еву.

«Как бы ей сказать, что жить тут не надо» - огорченно думает Ева.

У нее прошла весенняя уборка. Сейчас в этой квартире все уложено, расставлено, все так, как хотелось бы Еве. Единственное, что бесит - остатки ремонта, сделанного когда-то бывшим мужем. Ева бы все переделала, только она не знает, как. Нет, Денис - это прекрасно! То есть, прекрасно, что они теперь, наверное, снова могут общаться. И, в принципе, против Василисы Ева ничего не имеет. Но как бы им так сказать, что не надо тут жить?

Сколько они будут искать квартиру? И на что?

- Дин, а у вас есть на квартиру-то? - опасливо спрашивает Ева.

- Есть - коротко отвечает он.

- Сейчас помесячно и не найдешь - говорит Ева в пространство.

- У меня есть, насколько надо - говорит Денис. - Хоть за год вперед. Не беспокойся.

Василиса дует на горячий чай.

Потом неожиданно говорит:

- Слушай, Ева, а почему тебя все городские чурки знают? Ты чем без меня тут занималась?

Денис морщится. Василиса тут же спохватывается: да что я несу! Чего я нарываюсь?

А Ева почему-то хихикает. А должна взорваться.

- Какие чурки, Васен?

- Да таксист. Сказал, что ты хорошая женщина, а я ему сказала, что ты моя сестра. Хотя ты больше на Дениса похожа, у вас волосы одинаковые. Ох! Я сама не знаю, что говорю. Денис, болван, с отчимом подрался. Нас выгнали.

- Отчим твой давно просил сделать ему понимание - успокаивает Ева. - За неделю квартиру найдете?

«Она изменилась - думает Денис. - Мне бы так».

Втроем они пересматривают объявления, звонят по агентствам, никакие прошлые обиды не упоминаются, только Денис иногда виновато косится на Еву, и все что-то будто говорить хочет, но не говорит.

Они сидят втроем на кухне, как в убежище, стараясь немедленно все решить и устроить.

Потом Ева вспоминает: журнал!

- Василис, у меня есть кое-что для тебя.

- Что?..

- Ой, тебе понравится. Я все хотела передать, ну вот. Я сейчас принесу, сиди.

Ева бежит в комнату, и чувствует, что сейчас сделает очень хорошее дело. Щеки загорелись от приятного предчувствия. Найдя журнал, она влетает обратно в кухню и сует его Василисе, открыв на нужной странице.

Василиса смотрит на свое фото, но не узнает. Разглядывает строчки стихов, но не понимает.

- Что это?

- Ну, Вась, это какой-то московский литературный журнал - гордо сообщает Ева. - А это - ты.

- А зачем там моя фотка?

- Ну как зачем, ты же автор.

- Чего?!

- Как чего, стихов.

- Погоди. Это мои стихи, что ли? А как это?..

- Звездин послал, ну ты же просила. Аннотацию читай! Я не знаю, кто писал, но хвалят.

Василиса нагибается над страницами, быстренько прочитывает все, что там есть. Потом разглядывает обложку. Потом сияющими глазами смотрит на Еву.

- Ой, а фотку где взяли?

- Я послала. Какую нашла. Я выбрала получше из твоего контакта.

- Слушай, так это хороший журнал, я его знаю.

- Так за это надо выпить! - радостно кричит Денис.

- Ну, а то ж!

Василиса будто не слышит их. Смотрит на свои стихи в красивом большом журнале.

Денис подхватывается, не теряя времени, несется за выпивкой, только кричит из прихожей:

- Евка, я свои ключи нашел, беру!

Дверь хлопает, спешат вниз по лестнице шаги.

Василиса говорит:

- Ева, ты можешь дать мне какие-нибудь свои вещи? Денис что попало насовал, я уже проверила.

- Само собой, походишь пока в моих.

- Нет. Верхние тоже. И обувь.

- Ну, ладно. Завтра что-нибудь посмотрим.

- Сейчас.

Ева, не понимая, смотрит на нее.

Василиса говорит:

- Прямо сейчас найди что-нибудь, мне домой надо. Там Мишка один. Я поеду, Ев. Нельзя его там оставлять.

- Вась, но вы же квартиру снимаете. Заберешь. Ну, или сюда вези, я же не против.

- Нет, я так не хочу. Знаешь, у меня вопрос к тебе. Денис тебя очень напряжет, если я его тут оставлю?

- В каком смысле?

- Да пойми. Я не хочу, чтобы он квартиру снимал.

- В смысле?!

- Если он с этим тянул, значит, у него есть веские причины. Получается, что у него теперь нет выбора, но я как будто не причем, карты так легли. Но я не шуллер. Пусть сам разбирается, что ему надо, а что нет.

- Слушай, но они тебя съедят, если ты сейчас приедешь.

- Ой, нет - говорит Василиса. - Они меня съедят, если я потом приеду. А как раз сейчас я их сама съем. Мать, ну давай, одень меня во что-нибудь, да я поеду.

- Ну, как хочешь - говорит Ева. - Ты просто офигительно смелая. Я бы так не смогла.

- Дениса успокой только. Пусть не думает, что я его бросила. Все будет хорошо, он лучше всех.

Ева провожает Василису, одетую в то, что удалось подобрать, и с журналом, который Василиса прижимает к себе не то, как знамя, не то, как повязку. Денис входит в тот момент, когда она пытается выйти.

Ева уходит на кухню, чтобы не мешать. Потом хлопает дверь. Денис приходит к Еве на кухню, растерянно булькая пакетом.

- Пей сам, я не хочу - говорит Ева.

- Я тоже один не хочу - говорит Денис. - Ев, а что это было?

- Никуда она от тебя не денется - отвечает Ева.

Денис устало садиться у окна и говорит:

- Вот за что я тебя люблю, Евка - за то, что ты сразу врубаешься.

- У тебя пластинку заело - говорит Ева.

- Можно, я останусь?

- Можно.

- Можно, она будет приезжать?

- Можно, мы уже поговорили.

- Я взял портвейн.

- Ну и дурак.

- Крымский.

- Тогда молодец.

- Она приедет - откроем.

- Обязательно.

- Ну, хоть ты-то меня любишь?

- Очень люблю - отвечает Ева.

Где-то среди первых нежных зеленых трав, где-то далеко, высоко, но тут же, рядом, на расстоянии чужого дыхания у щеки, почти неслышный голос, свежий, как апрельский ветер в окне, будто бы говорит:

- Раз.

Глава 14 Загон да убой

«Я понимаю, что это только начало, что мне придется много работать. Я же не дурочка. Одна публикация - это еще пустяки. Но они мне что говорили? Они мне говорили - займись делом. Поступай в колледж. На высшее, доча, не замахивайся, спокойно закончи колледж или техникум, а там, если захочешь, высшее получай, а лучше работай спокойно. Или вот нотариусом тоже можно. Какой тебе филфак? Какие стихи, ты же не писатель. Поэт выискался, ага. Где такая профессия - поэт?

Они говорили: ну ты же посылала стишки в «Пионерскую правду», не взяли. Куда? Не туда? Как это – «Не было уже «Пионерской правды»? А куда она делась? Но ты же куда-то посылала стихи, Гоша еще конверт на почту носил. Ну, так и в «Ларек» не взяли. Ты не выдумывай, иди работать.

Ишь, оно как - в художку поступила. Ну, на это согласились, потому, что Владимир Львович устроил, неудобно с таким человеком ссориться. Им сам ВЛ звонил, велел не мешать таланту. Что там у меня нашел, какой талант? Просто мы с Евкой попросили, а возражать ВЛ они не могли. Что они там разнылись? Кисточки-красочки, все очень дорого? Первые два курса ВЛ сам мне все покупал. Он говорил, что из принципа. Очень он моих не любит. И таких, как они, не любит. Мне бы такого отца, как у Евки, я бы не стала истерить, что он маме изменяет со студентками. А Евка бы, конечно, опять в окно полезла, я-то ее знаю, ВЛ прав.

Ну, хорошо, что не сказали. А я возьму ее в Москву.

Будет так: после этой публикации я буду вкалывать, как бешенная, буду работать на имя. Брошу эту живопись к чертям. Я пишу двенадцать картин в год, а продала всего пять. Лучше буду писать стихи, да, и прозу! Раскручу свой блог. Поучаствую в скандалах сетевых, я же мастер скандала, мамина школа. Напишу книгу! Про что?

Да про Еву и напишу.

Как жила-была одна Ева, у нее все было плохо-плохо, потому, что она была слепа, она не видела, что с ней рядом - верные друзья, талантливые классные родители, интеллигентные и умные. Что я - рядом. Так она жила и мучилась, а потом…

А потом я подарила ей Дениса, и все стало хорошо.

Стоп.

Еще чего, ну и мысли.

Место освободилось, можно сесть.

Сидя мечтать куда удобней, чем болтаться на ременной петле, втыкаясь в неприятные спины.

Я напишу книгу, а к тому времени меня уже будут знать по всей сети. Я стану писать разные статьи для интернет-журналов. Когда книга выйдет, меня позовут в Москву на презентацию, и я поеду, и ее возьму. Она ведь никуда не ездила ни разу. Я буду сидеть в книжном магазине на Тверской: раздавать автографы, интервью. А она будет рядом позировать. Я расскажу, что это книга про нее, про мою самую лучшую подругу! Тогда и у нее начнут брать автографы. И все нам скажут: какие вы классные!

И тут я увижу, что он тоже пришел. Он давным-давно уехал, а почему бы не в Москву? Все туда уезжают!

Он, например, уехал в Москву. Вот он, мой почти что первый мужчина, с которым я встречалась, пока я за Гришку не выскочила. Ну, почти встречалась. И я его увижу - как он подходит ко мне и просит подписать книжку. И тут мы узнали друг друга, а я при параде и невозможно красива!

Когда интервью и прочие автографы закончатся, мы с ней выйдем на улицу, а там ждет он. Виноватый в чем-то, стесняется. Попытается со мной заговорить, а я ему скажу…

(Ну и брюхо ты отрастил за эти годы)

Нет.

(И облысел)

Нет!!!

Я ему скажу: знаешь, мне сейчас некогда, мы с Евой решили съездить на ВВЦ, поэтому не суй мне свой телефон, а просто отвали. А вообще, если хочешь, можешь поехать с нами, а то мы в метро заблудимся.

Мы будем ехать все вместе, а у него машина, большая, просторная машина, поэтому никакого метро. Я немного поговорю с ним, а так-то буду разговаривать только с Евкой. Уже там, на ВДНХ, или ВВЦ, как правильно-то? Там я скажу ему: если хочешь, подожди нас у входа. Я хочу покатать Еву на паровозике. Потом я куплю ей яблоко в карамели, а ему не буду.

Василиса поднимается в квартиру, крепко держа в руках журнал. Отчим, по ее прикидкам, должен накушаться и спать, но ничего подобного - вся семейка в сборе.

Мать делает такое лицо, будто по покойнику собралась голосить. И сразу же:

- Вот она, явилась! В чужих вещах, как прошмандь! Что пришла-то, что хотела?! Ребенка бросила на нас, к чужому мужику ушла! Ради мужика ребенка бросаешь, прошмандь!!! За вещами явилась?

- Че? - бросает Василиса. - Уйди.

Стащив Евкины боты, марширует на кухню, отодвигает в сторону пахучего отчима, швыряет на стол журнал:

- Вот! Кто говорил, что меня не будут печатать? Кто это говорил?!

Мать и отчим наперегонки спешат к журналу, смотрят на разворот. Мать двигает отчима локтем, тихо выговаривая:

- Дай, фото посмотрю.

Отчим отворачивает журнал, шипит - да не лезь, дай, стихи-то почитаю.

Потом они оба поворачиваются к Василисе и молчат. А потом мать говорит:

- Ну и что? Куда это теперь?

А отчим:

- Вась. Ты молодец, но это ж один раз. Так ты не бросай, я-то что. Я когда против был?

А мать:

- Гош, ну ты сейчас начнешь. Это дело семейное.

- А я тебе тут за управдома, что ли? - обижается отчим. - Я тоже семья! Уйди вообще, опять сейчас доведешь Ваську без толку. Так что, тебе деньги-то заплатят за это дело?

- Нет - отвечает Василиса. - Или да. Я знаю, что ли?

- Эээ. Я бы первым делом узнал! - говорит отчим. - Ну-ка, где мои очки… какой тут адрес-телефон редакции.

Берет с подоконника толстые очки, вздевает их на горбатый нос. Листает журнал. Зачитывается.

Мать говорит:

- Как с Мишкой-то быть? Собирать его? Может, пусть со мной останется, тут же и садик, и поликлиника.

- Мам, не надо с ним ничего делать, я никуда не ухожу - отвечает Василиса.

Мать вздыхает и пожимает плечами.

- А этого куда дела? Грише-то позвони. Он сегодня Мишу забрал, но мы ему так-то ничего еще не сказали, что ты из дому ушла. Мы что-то побоялись.

- Мама! Ты мне уже надоела со своим Гришей! Я тебе сто раз говорила, это была ошибка молодости!

- Какой еще «молодости»? - удивляется мать. - У тебя что сейчас, старость, что ли? Тебе тридцать два только стукнуло. Ну, не хочешь - не звони, утром сватья ребенка приведет.

- Какая она сватья тебе? Я не буду сходиться с Гришей! Чего ты мне его суешь постоянно?

- Я?! - вдруг закипает мать и даже ногой слегка топает - Вот я, да?! А кто ему раз да через раз названивает: Гриша, отвези! Гриша, купи да принеси! Я?!

- Ну, должна же с него быть какая-то польза - отвечает Василиса. - Что же мне - и спать с ним прикажешь?

- Ой-ой-ой!!! Будто ты с ним не это самое. Кто в позапрошлом году пришел от него утром, вся от засосов синяя.

- Это не от него я пришла.

- Как будто я не знаю! Как будто мы все дураки, что я, что сваты! Как будто свекровь тебя там ни разу не видела! Сколько раз она мне твои труселя передавала. Чего ты от мужика сбежала, если сама к нему в койку прыгаешь, как коза? То хочу, то не хочу!

Отчим морщится и тянет мать за руку, оборачивая к себе. Говорит тихо:

- Наташка, не гони волну. Отстань от нее. Что ты шпионишь за Васькой? Чистое ЦРУ, в натуре. Уже и засосы вспомнила. Как можно такое женщине говорить, да еще дочке родной. Я так сроду на ней не видел никаких засосов, а я потому что в чужие дела, как ты – не лезу. Ты свои лучше засосы пересчитай, вот это будет дело! Сколько там на тебе – минус один? Ты когда в последний раз… в театре-то была? А, мать? Я у тебя прокис совсем!

И смеется, глядя на покрасневшую мамку.

Позже Василиса пьет чай с отчимом.

- Не удались выходные - бормочет дядя Гоша - Все, считай. Трезвый образ жизни на пороге. Рабочая неделя впереди, наливай чай. Сахару подай. У тебя там как - ты бросила наркомана-то этого? Не? Что-нибудь надо?

- Пап, да нормально все.

- Чего не женится? Может, ему морду набить? Ты скажи.

- Пап. Ну что ты опять.

- Я за тебя всегда заступался, ты сама знаешь. И в школу я ходил. И шпану я от тебя гонял. Ты скажи, если что. Я просто бухой был, вот меня и свалил, а если надо, я ему накидаю. Он тебя выгнал, что ли?

Отчим не понимает, что Василиса уже взрослая. Как он пришел к ним в дом жить, ей было тринадцать, так он в эти тринадцать и шлепнулся. В это море слез и океан скандалов.

Ходил во двор и гонял подростков, те с Василисой «разбираться» пытались.

Ходил в школу и там ругался, если что-то было не так.

Мать при нем стала почти лапочка, стала рот открывать, только когда Василиса от Гришки ушла. До этого все было хорошо.

Отчим и к Гришке во дворе подходил серьезность намерений выяснять. Ну, Гришка-то ему нравился - он шел на диалог, то есть, помаленьку квасил с отчимом пиво. Отчимом-то Василиса дядю Гошу всегда называла только про себя, а так-то папка, чтобы не обижать.

Но он же больше не может ей помогать по-своему, на горле и кулаках. Обидно ему, что ли?

- Старый я уже, ничего в ваших новых делах не понимаю - жалуется отчим, и смотрит в окно черными глазами старого деревенского быка, знающего, что впереди - ничего, загон да убой.

- Папка, да все же хорошо - говорит Василиса. - Мы же с Денисом не поругались. Да он квартиру сегодня нам хотел снять.

- Во как. А чего вернулась?

- Не хочу с ним жить.

- Ладно, дело твое.

Все налаживается.

Глава 15 Нож

Денис вернулся, занял свой диван в большой комнате, выпросил у Василисы ноутбук и живет у Евы снова, как будто и не было ничего. Денис купил Василисе компьютер, как бы взамен. Конечно, компьютер простенький, но раньше Денис таких широких жестов не делал, поэтому Ева думает, что у этой пары все-таки есть будущее.

А так - все, как обычно, Денис приходит с работы, сидит на сайтах, которые Еву сроду не интересовали. Приносит домой еду и бытовую химию - компенсацию за диван. Ходит с ней на кухню гонять чаи. Но сейчас Еве почему-то совсем не хочется долгих заседаний.

Сначала она вообще боялась, что Денис будет ей мешать. Раньше она не думала о нем, как о мужчине, то есть, ей не приходило в голову его стесняться. Она могла спокойненько разгуливать в футболке и трусах, непричесанная. Могла неторопливо вышагивать из ванны в полотенце. Он тоже мог ходить по ее квартире в чем угодно - срам прикрыл, и ладушки. Сейчас ей почему-то неловко. Ей неудобно смотреть, как он одевается. А не смотреть она почему-то не может.

У Евы просто новый режим дня. Как-то само получилось еще в мае, солнышко стало будить. Раньше Ева не обращала внимания на то, как приходит утро, но май был такой замечательный. И однажды в своем окне Ева увидела, что черемуха зацвела.

Ева ложится спать в одиннадцать, на час позже дочери. Просыпается в семь. На пару часов раньше Марки. И что же теперь - лежать, что ли? Такое солнце. Вот она и встает, и сразу начинается день: Ева идет под душ, потом за компьютер разбирать почту, есть ей не хочется, а Марка встанет не скоро. Ева делает все утренние дела, но больше не напоминает себе идиотского робота, как зимой, когда она пыталась заставить себя все делать правильно.

Но Денис занял диван, поэтому его утренние пробуждения на работу - все перед носом Евы. Он просыпается, вертится, садится в постели. Откидывает одеяло. Ева смотрит на его худые волосатые ноги, на острые голые коленки.

Что она - ног не видела, что ли?

Что она - не видела Дениса без штанов? Да сто пятьсот тысяч раз.

Но теперь ноги ее смущают. Невозможно перестать смотреть, как он нашаривает джинсы, вдевает в них эти чертовы свои ноги. Несколько секунд он остается сидеть и что-то говорить ей мимоходом. Как встает, и натягивает штаны, и застегивает сперва пуговицу, потом ремень.

Когда он накидывает рубашку и застегивает пуговицы, ей кажется, что она смотрит, притом вероломно, в нахалку, какой-то экзотический мужской стриптиз наоборот. Только что он был почти голый, спасаемый одеялом, и вот ненадолго открылся – «Зачем я смотрю, не отрываясь!» - и вот он стал Денисом, который спешит на работу.

Через неделю она решает, что стесняться Дениса это ничего, это даже нормально. Зато он сидит с Маринкой, а Еве все куда-то надо, постоянно надо. Она сидит под табло в службе соцзащиты, узнает про пособия, которые ей положены, а она почему-то совсем о них даже и не думала. Она узнает, что правильно не думала. Развод с Валериком не оформлен и Еве светят копейки. К тому же, где искать папу дочери, чтобы собрать документы?

И Ева теперь знает, что торчать в социалке смысла нет. И неудобно это. Есть те, кому деньги вправду нужны. А у нее все даже хорошо.

Она подумывает хоть что-нибудь решить с садиком для Марки, потом навещает службу занятости. Все это страшненько, и, наверное, бессмысленно - но почему бы и нет. Ева встает на учет в службу занятости и бегает смотреть вакансии. Ева ищет любой повод выйти из дому.

Ева стала ходить пешком даже туда, куда раньше и не думала пойти, только автобус, вот еще, ноги бить! Это немножко похоже на гипноз. Вот ты вышла из конторы, или из магазина, или из парикмахерской, от Женечки, из кофейни, без которой, кстати, можно было бы и обойтись.

Почему-то каждый день находится причина и место, куда сегодня обязательно нужно пойти. В прошлом году все было иначе.

Вышла, и пошла на остановку, а потом тебе под ноги бросается битая асфальтовая тропинка, на которой ты ни разу не была. Ты была тут, Ева? Или подворотня. Куда она ведет? Карта, оказывается, полна белых пятен, и Ева заполняет пятна домами, тропами, деревьями, заборами. Одни и те же маршруты Ева проходит каждый раз по-разному. Иногда она выходит из дома и начинает прокладывать маршрут в никуда, просто так.

Порой ей не хватает Дениса в напарники, много лет назад они целыми днями именно так и гуляли по улицам и дворам. Бывало, что он неожиданно останавливал ее у какого-нибудь дома, а потом оказывалось, что там живут его знакомые. Бывало просто - квартира и ключи. У него была чертова уйма ключей от каких-то разбитых, неухоженных квартир. Однажды Денис и Ева прошлялись так дня три; спали рядом на разных, но всегда битых и заслуженных диванах. Почему-то в этих неизвестно чьих квартирах всегда были диваны, были заначеные кем-то дешевые сигареты, и банки, в которые Денис наливал воду. Ставил воду у дивана, просыпался по ночам и пил.

Он был все время то болен, то слегка пьян. То не слегка. Порой он был под кайфом, но им тогда было так мало лет, и кто тогда не пробовал? Разве что Женя Батоева или Василиса. Наркоман из Дениса не получился. К счастью.

Но про Дениса, который искал с Евой не знамо, чего, провожая ее незнамо куда, Ева думает редко. Очень редко. Когда она идет, петляя дворами, она думает только о себе - или вообще ни о чем.

О себе - это не мысли, скорее, это ощущения своего тела. Вот она чувствует, как движутся ноги. Стопа, колено, ягодицы, спина. А в спине - нож. Нож Ева почувствовала совершенно случайно.

Первое, что она отследила, когда город изменился и стал интересным - исчезли бесконечные заборы. Тем, где раньше были заборы, появились новые дома. Или стройки. И стройки менялись с каждым днем. Ева никогда не думала, что в стройке может быть что-то интересное. Но сама же простояла минут двадцать, глядя, как на фоне бело-синего чистого неба высится костяк будущей высотки.

Рабочие в оранжевых касках сновали тут и там, а Ева вдруг подумала, что скоро увидит, как этот дом достроят, а потом будет жить еще долго-долго, и расскажет Марке, и Маркиным детям, как этого дома раньше тут не было, а потом его вот построили. Что тут было раньше?

Нет, Ева не помнит. Заборы.

Она понимает, почему раньше везде были заборы и ноги. Когда она годами, долго, куда бы ни шла, видела только ноги и заборы. Просто она сутулилась, и смотрела вниз. А теперь почему-то выпрямилась.

Ничего не изменилось. Ничего нового, хорошего не произошло. Валерик не вернулся - но Ева выпрямилась.

Один строитель заинтересовал Еву, что-то в нем было не так. Присмотревшись, Ева поняла, что там, на высоте, работает женщина в оранжевой каске. Да, это женщина! Футболка сползла с плеча, видна бретелька от лифчика. Женщина самая обыкновенная, никакая не баба-гром. Стройная темноволосая каменщица в оранжевой каске. Не уследила только за кокетливой бретелькой.

Полдня Ева улыбается, вспоминая, что видела.

Или вот балкон. Этот балкон, прозрачный, как большой аквариум, Ева проходила, рассматривая фасад уже построенного, нового дома. Сначала ей понравился тот, что повыше, весь увитый растениями. Было видно и хозяйку - та поливала то, что у нее разрослось пышным ростом. Цветы! Потом, когда-нибудь, я тоже разведу цветы - подумала Ева, и удивилась сама себе. Когда - потом? Чего она ждет? Разобрать на своем собственном балконе бабушкин склад; и все, можно разводить цветы, сколько угодно.

Ева решила подумать об этом позже. Посмотрела ниже. Увидела велосипед.

Велосипед был темнокрасный.

Стоял на балконе, как на выставке.

«Надо купить такой же велосипед - думает Ева. – И Марке тоже! Интересно, они дорогие?»

Все отлично, только в спине нож.

Ева шла мимо витрины и увидела себя. Увидела Ева приподнятые, собранные плечи. «Я жду удара в спину? Я несу груз?» - она стояла и смотрела на себя.

Смотрела.

Потом выпрямила голову и медленно опустила плечи. Меж лопаток тут же засаднила боль. Одна болящая точка. Вокруг нее неподвижное, холодное тело. Затекшее. Как будто там гипсовый пластырь. Головой можно вертеть - пожалуйста! Можно повести плечами. А там, меж лопаток неподвижность и боль.

«Это Валерка сунул мне нож в спину, поэтому я такая» - подумала в тот момент Ева. Немного прошлась, пытаясь ощутить, что там, вокруг ножа. «Валерка? Причем тут он? Что - все мои беды теперь на Валерку? Да я всегда так ходила!»

Нож в спине был задолго до Валерика, Ева носила его, боясь потревожить. Нож в спине заставлял сутулиться, держать неподвижно спину. Шаркать ногами, чтобы увереннее чувствовать землю. А как же? Неловкое движение - и лезвие уйдет в сердце.

Тупая привычная боль, и тело, которое боится лишних движений.

Тогда Ева подумала, что надо походить на массаж. Вечером она поискала в Интернете, что можно сделать самостоятельно. Нашла упражнения, совсем простые. Конечно, массаж тоже нашла. Попросила Дениса - давай, Денис, ты будешь работать с моей спиной по вечерам, у тебя руки сильные. Удивилась, что он отказался.

Он отказался, и, что самое странное, то ли обиделся, то ли напрягся.

Тогда она решила - буду больше ходить и держать спину. Буду опускать плечи. Буду смотреть в небо, смотреть на высокие этажи, и хватит с меня заборов. Да, надо еще эти упражнения поделать, хоть они и дурацкие.

В середине мая нож исчез. И еще она почувствовала, как ходят лопатки. Сходятся и расходятся, как два маленьких, только вырастающих крылышка.

Глава 16 Страсти

Денис не хотел никого обижать. Он вообще никого не трогал, спокойно игрался на Василисином ноуте, спокойно поставил игру на паузу, никому не желая зла, столкнулся с Евкой на кухне. И, не имея в виду ничего плохого, просто так, может быть, по глупости, заметил, что Василиса Евой очень довольна.

Наверное, не надо было этого говорить. Но Денис привык, что Еве можно говорить все, что приходит в голову - ведь она врубается!

А в этот раз, кажется, не врубилась.

Ее речь была вдохновенна, но не ясна. Сразу про все.

Например, одна из ее претензий была - какого черта вы курите на кухне, а не в подъезде.

- Кошка! - сказал Денис, намеренно вытащив на белый свет слово, которым он звал Евку в юности, когда хотел подлизаться. - Ведь ты сама, в конце концов, говоришь: давайте курить на кухне! Ну, пробовали уже!

- Мне неинтересно, что я вам говорю! Мне нужно, чтобы в моем доме не воняло табаком, у меня тут ребенок!

- Вот в том и дело, что тебе всегда неинтересно, что ты говоришь.

- Не лечи меня!

- Я же не имел в виду, что ты стараешься для Васьки.

- Что?! Ты это и сказал! Это и сказал!

- Погоди.

Не злиться. Не показывать виду. Не путаться в показаниях. Не думать о том, что тебя беспокоит. Это Евка, на нее запрещается сердиться.

- Ева. Ты злишься на то, что я ляпнул сдуру.

- Нет уж! Ты сказал, что думал! Имей мужество не ездить на жопе!

На жопе?! Ну, ты напросилась.

- А для кого ты играешь этот спектакль?! Ты себя видела, когда ты по будильнику встаешь и начинаешь это натужное веселье? Ты себя видела?!

- Я работаю над собой.

- По Васькиной схеме! Нет, погоди, ты правда думаешь, что я не знаю, как вы поцапались зимой, и что она тебе сказала? Ты думаешь, я не вижу, что ты сейчас доказываешь ей, ей, Евка!

- Я хочу жить нормально!

- Евка. Нормально - это когда тебе нормально, а не когда Василиса тебе вывалила список обязательный к выполнению, а ты стараешься!

Ева закатывает глаза, вздыхает и идет прочь, приговаривая:

- В гробу я видела твои фантазии. Мне ребенка надо укладывать.

Потом Марка вымыта, вытерта, ей прочитана сказка на ночь, а Марка не слушает сказку. Денис чувствует, что ребенку это скучно, но болтать Евка запретила.

Денис слышит Маркин голос, и как Марка говорит: читай, мама! «Мы с Маркой так и живем - думает Денис - делаем вид, что все наладилось и происходящее нормально».

Она потом приходит обратно на кухню.

- Лег бы спать - говорит Ева. - Или уровень пройди.

- Сейчас не в уровнях дело. Если хочешь, пойдем курить в подъезд.

- Вот еще. Соседей развлекать.

- Ты что, еще не наговорилась?

- А почему ты здесь сидишь?

- Что я делаю не так?

- Это я что-то делаю не так. Ты прав.

Он сидит за столом, одетый в ее одежду. Это так дико почему-то. На нем ее футболка и ее джинсы. Ева носила их, подвернув до предела; он развернул штанины, и джинсы ему сильно коротки. Чтобы не сваливались - все-таки Ева в бедрах гораздо шире тощего Дина - их подвязали на капроновые нитки. Она думает: может, ему сказать, то, что я скрываю? Ведь ему всегда все можно было говорить.

А потом думает: с чего же я это взяла? Почему я четырнадцать лет назад решила, что ему можно все говорить? И что я ему такого секретного говорила? Я-то ведь ни разу не говорила ему самого главного, только я сама не могу понять – что главное.

- Денис, я сейчас тебе объясню, но ты не злись. Дело в том, что вы всегда заставляете меня чувствовать то, что вам нужно. И делать.

- Мы? Мы что?..

- Заставляете меня вести себя так, как вам надо. Чтобы я для вас была хорошей.

- Слушай, ты гонишь, кошка. Я тебе сейчас навскидку назову десять ситуаций, в которых ты для меня вообще не могла быть… ээээ… хорошей.

- Я знаю.

- Меня-то ты не боишься.

- Неправда.

- Евка, подожди. Я знаю, что ты всех боишься. Но меня-то нет. Эй, кошка, тут свои!

Ева отставляет налитый было чай и говорит:

- Дин, я тебе ничего не объясню. Я, кажется, больна. Головой. Психоз какой-то.

- Ты еще депрессией прикройся.

В это момент она понимает, что Денис не знает о ней ничего. Четырнадцать лет она и правда выдавала ему картинку. Красивую или страшную. Почти настоящую. Но совсем не ту, что по правде. И это разрушительное для Евы оскорбление «Прикройся депрессией!» - она словила заслуженно.

И, как всегда, в моменты, когда два человека оказались в стоп-кадре, не зная, как теперь вести себя правильно, внешний мир подает сигнал. Как уже не раз было, звонит телефон, и звонит Родион.

Это спасение. Ева все равно не представляет, что она должна рассказывать Денису. А ссоры не будет, ссоры нам ни к чему. Родион Ильдарович печально говорит, что Ева давно забыла про доброго друга, что так не годится… и такси… и приезжай…

И это очень вовремя.

Она приходит на кухню. На всякий случай говорит раздосадованному Денису: я тебя люблю, Дин.

Потом одевается в то, что оказалось под рукой. Красит немного глаза. Спускается к такси. Не спать же ложиться на таком взводе.

Как жалко, что у нас такой маленький город - думает Ева. - Так бы и ехала в такси, ну хоть часик. Надо подумать. Еще когда мы с Василисой поругались, я поняла, что играю на нее и на всех других людей. Играю им какой-то спектакль, а они - режиссеры! Это они заставляют меня прятать мои мысли. Глушить чувства. Например, Василиса меня бесит, но я должна быть милой. Это она меня заставляет быть милой. Если я не буду милой, она меня накажет ссорой или бойкотом.

Подождите. Подождите.

Я скрываю то, что думаю. Но когда меня перекрывает, когда невысказанное накапливается, я устраиваю дикие, жуткие скандалы, и все уходит в крик.

Они-то все равно ничего не понимают. А потом опять заставляют меня играть в такую себя, какая будет им мила. Как же они это делают? И как же им не стыдно! Только что Денис пытался меня взломать, перезагрузить и вернуть в ту Еву, которая была ему приятна! Денис, который безопасен, готов меня ломать для собственного удобства. Врать мне, что я делаю все не так. Знает же, паршивец, мою слабую строну: авторитетный человек говорит «Ты все не так делаешь», я пугаюсь и бегу переписывать. Ха, потому я и есть востребованный копирайтер. Готова переписывать, переписывать, только чтобы приняли. Неужели он не понимает – да, я могу отдать ему последние штаны, но взламывать себя я больше не позволю.

Мысль ускользает, я уже пересмотрела все фонари и вывески. Нет. Не буду думать.

Если мне кажется, что это они меня заставляют чувствовать и думать - то это паранойя. Но я же критична. Я понимаю, что они не могут заставить меня напрямую. Но они могут запугивать меня, чтобы я не показывала им себя такой, какой им…

Обрыв. Обрыв пленки.

Думай.

- А где тут поворачивать-то?!

- Ой. Вон туда, к шлагбауму. Спасибо! Сколько с меня?

Ева поднимается по лестнице в квартиру человека, который точно, честно-пречестно ни за что не станет ее ломать.

А вот и его кабинет. А вот и он. Он добрый.

«Как жаль, что он старенький, ведь он красивый, как Чингиз-хан» - думает Ева, ерзая то так, то эдак на пожилом диване, аккуратно трогая губами обычный писательский коньяк, покуривая ужасную сигарету под названием «Житан».

Она даже сигарет не купила, так спешила сбежать от Дениса. Писательские сигареты, наверное, что-то значат для него; он уже минут пятнадцать рассказывает историю о том, как когда-то, в древности, покупал их блоками за большие деньги.

Или за небольшие?

В чем суть его истории?

Черт, этот человек сам история. И добрый.

Ева любит Родиона Ильдаровича, как запах духов. Иногда бывает, пройдет мимо тебя какая-то женщина, и от нее волна, духи, а ты поймала неясное воспоминание. Давно. Когда? Давно!

Он как будто кровать, в которую Еву клали маленькую. Как будто старый дом. Все это и называется «добрый». Ева бы давно закрылась и от Родиона Ильдаровича, но он какой-то добрый.

«Ах, же тем, жетон, Житан» – вспоминается Еве песня.

Ева не пьет коньяк, лишь держит бокал в руке, ставит на стол время от времени. Ей достаточно того безобразия, которое сегодня зашумело в ее голове. И когда Родион Ильдарович замолкает, видимо, все рассказав о сигаретах «Житан», Ева начинает ему жаловаться на бардак. На то, что она не может понять.

Шустро прибегает Оксана. Меняет пепельницу, как официантка. Потом снова появляется, челка на глазах, только нос длинный торчит. Наклоняется над их столиком, расставляя какие-то закуски, он требует конфет, она - Еве уже привычно - говорит: «Вам нельзя, Родион Ильдарович!»

Он привычно ругает ее за якобы украденные серебряные ложки. Ева смотрит на Оксанины бедра, обтянутые джинсами, и думает: вот это попа! Тощая, поджарая, ничего не висит! Что значит, студентка!

У Евы, на самом деле, такой попы не было и на первом курсе. Ева завидует. Оксана выскальзывает из комнаты.

- И что ты там говорила? - спрашивает Родион Ильдарович. - Больная, говоришь? Ну, это бывает. А что болит?

Она говорит, что ничего, просто она какая-то странная, и она…

Уже собирается начать объяснять…

А он почему-то встает со своего кресла и садится рядом с ней на диван.

«Ой» - думает Ева.

Родион Ильдарович отодвигается на полметра, как будто услышав ее мысленное «Ой».

- Ты что, боишься меня?

Ей нужно сказать: нет, что вы.

Но она же хочет сказать другое. Да, вы меня пугаете!

И она молчит.

Он тянется к бутылке с коньяком и наливает себе полную рюмку. Пьет рывком, как водку.

Ева не понимает. Что-то изменилось, но что? Он почему-то странный. Он почти навис над ней, хоть и сидит в полуметре. А вот и…

Придвигается.

Да он что, нализался, что ли?

Ева в легком изумлении отодвигается, но он ловит ее за руку. Тут же отпускает. Тут же отодвигается - на чуть-чуть. Потом говорит:

- Ты больна нелюбовью. Ты думаешь, что тебя никто не любит. А любовь нужна. Ты что, не видишь, что ли?

И потом он кладет руку ей на колено, несмотря на расстояние на диване. Несмотря ни на какое расстояние.

У Евы в голове крутится бешеная белка. Она хочет сразу все. И вести себя правильно - чтобы он не сердился. И убежать - но пока что бежать незачем. Подумаешь, руку на коленку положил. Просто убрать, и все.

Убрала.

А Родион Ильдарович вернул. И сказал:

- Не бойся. Ты что, думаешь, я тебя совратить решил?

Она немного подвисает над диссонансом того, что он делает, и тем, что он сказал. Кажется, да. Решил. Но он же старый.

А главное - он же добрый. Он не может так!

Добрый Родион Ильдарович говорит:

- Ты что, дурочка? Мне не надо тебя совращать. Ты уже давно моя. Ты же меня на новый год загадала. Помнишь?

«Ой, да не дай Бог!»

- Ты что! Я тебе тогда сказал: короля тебе надо! Так я - король!

И он легко, как молодой, разворачивается к ней, и одним движением, будто пресс, валит ее на спинку дивана. Ева, попискивая, стараясь не материться, отталкивает его. А он, оказывается, сильный и потный, это противно.

Родион Ильдарович вдруг садится, мотает головой и говорит:

- Ну, ты как мама твоя. Ты как Ирка. У вас что - наследственное? Ломаться?

Еве все еще не хочется ругаться матом. Поэтому она молчит, да еще пытается начать нормально дышать, а получается плохо.

Однажды ее, еще девчонку, поймали пьяные гопницы, сорвали с нее юбку и побили. Но тогда все было ясно: эти враги. Надо просто молчать и терпеть, а думать про них можно все, что хочешь. Пока они все это делали, она вообще не думала. В голове вертелись обрывки их слов, песен, услышанных в записи, образы, хвосты эмоций. Но те были враги. А он был добрый.

Но он ее уже не трогает. Он только говорит:

- Ты же хочешь меня. А чего ты сюда ездишь постоянно?

Прав? А что тогда она?.. И ведь было, да, она думала, что он красивый. Но он же добрый. И старый. Как духи незнакомой женщины из детства. Он не может, а она не должна.

Или он не должен. А она не может.

Паника. Он опять валит на диван. Она сбрасывает его с себя руками и ногами, не думая, не слушая внутренний монолог, не слыша колыбельную песню «поддайся, будь лапочкой, тебя не поймут, тебя же не бьют… же тем, Житан…»

Она встает с дивана, быстро-быстро поправляя одежду, врывается в прихожую - и тут же включается свет.

Перед Евой стоит Оксана.

Но раньше в прихожей свет никогда не включали. Сколько раз Оксана открывала Еве эту дверь? Сколько раз Ева автоматически здоровалась и пробегала, торопливо разуваясь, потому, что Родион уже спешил встретить ее на пороге кабинета, сколько раз Оксана довозила Еву в темной машине, и только теперь Ева видит, что Оксана вовсе не студентка.

Она старая.

Перед Евой стоит худая женщина в джинсах, ее волосы выкрашены в черный цвет и лицо не молодо, просто скулы торчат и нос, острый, с горбинкой, и глаза горят, как у ведьмы. Как можно было не видеть, что она старая?

Ей не меньше пятидесяти!

«Ой, что я наделала?» - думает Ева.

Оксана говорит:

- Ты чего? Только не кричи. Не нервничай. Что он, обидел, да? Не кричи. Тебя домой отвезти? Ева, посмотри на меня.

Ева и так смотрит на нее. Прихожая как будто ходит ходуном. Ева хватается за вешалку. Оксана снимает Евину ветровку и помогает надеть.

- Оксана!!! - раздается из комнаты привычный рев.

- Родя, погоди! - кричит Оксана в ответ. - Ева, тебя отвезти?

Ева мотает головой.

- Я могу дать тебе денег на такси, отдавать не надо - шепчет Оксана.

- Оксана, ты кто? - шепчет в ответ Ева.

- Я его жена. Не обращай внимания, у нас тут всякое бывает - говорит Оксана. - Домой поедешь? Машину вызвать?

- Я сама доберусь - отвечает Ева. - Меня выпустят?

- Девочка моя бедная! Да иди, конечно! Деньги на такси?

- У меня есть - врет Ева и рвется к обуви.

Оксана треплет ее по волосам и идет в сторону кабинета, на ходу выкрикивая:

- Родя! Ты зачем напугал девочку? Родя, ты проспорил мне серебряные ложки! Теперь ты их не получишь!

Ева выскальзывает на лестницу, попутно соображая, что она ничего не испортила, и у этих двоих, похоже, все хорошо.

На улице тоже все хорошо. Она идет вперед, трезвая, дрожащая, на автопилоте отслеживая повороты, и теперь она рада, что этот город такой маленький. Всего-то час ходьбы, и она дома. А если не спешить, то можно прийти хоть к утру. С Маркой рядом Денис.

Господи, как же она живет? - думает Ева. - Это, значит, как она студенткой к нему пришла, так и осталась? И ее поймала эта квартира, этот фамильный склеп? И теперь она вечная девочка Оксана, прислуга при их чингисханском величестве, и она на меня даже не сердилась - значит, я не первая!

Она не стареет и не меняется, там нет времени. Она счастлива? Серебряные ложки. Спорили, поди, на меня. Нет, я такая не будут никогда! Никогда. К чертовой бабушке такую любовь. Что я там загадывала?! Нет, его я не загадывала. И хорошо. И даже не сержусь на него, что странно. Почему мне не плохо?

Родион был не злой. Он был по-прежнему добрый, но жалкий.

А правда, зачем она туда ходила? Ведь Родион Ильдарович не Дед Мороз. И папа - не Дед Мороз. Почему я думаю про Деда Мороза? А, ну да. Дед Мороз попросил меня влезть на табуретку и прочесть стишок. А мне стало жалко.

Я сегодня думала, какие они все гады, заставляют меня говорить им то, что ОНИ хотят услышать. А я не могу сказать «Нет». Ну вот – очень я могу! Сейчас ведь сказала.

Ева стоит перед киоском. Ей не хочется идти, а хочется не то пить, не то выпить. В карманах ветровки мелочь, Ева решает, что лучше пить, и покупает минералку, глядя на холодильник, на котором написано что-то про кока-колу. «Мне не стоит покупать пиво, в конце концов, я ведь жертва сексуального насилия, и мне сейчас нельзя пить алкоголь!» - гордо думает Ева, и снова ржет уже громко, отпугивая ночных алкашей.

Чего я на него не злюсь? Причем тут кока-кола? А. Мне всегда было интересно, куда девают плакаты с Дедами Морозами, Санта-Клаосами. Когда лето. Вот и лето. В подвал, наверное, их девают. Из Звездина такой же Дед Мороз, как из моего папочки. Почему я всегда так стараюсь заслужить папино расположение? Ведь папа такой же, как Звездин, только коньяк подороже. А, кстати, папа ведь тоже пил армянский коньяк, давно, когда группу взял, где Василиса была. Причем тут папа!

Ох, нет, чтоб о важном подумать. Я, в конце концов - целая жертва, целого сексуального, целого насилия. Как чисто в голове! Вот оно, самое важное: до последнего момента я думала, что вижу Родиона насквозь. Я точно знаю, как играть для него. Но оказалось, что я видела свою выдумку, Дедушку Мороза. Может, я про всех других тоже только придумываю. И значит, я свободна!!!

Мало ли, что мне кажется. Я имею право махнуть на свои фантазии обеими… крыльями. Я могу лететь туда, где можно быть собой! Да, это точно - я слепая. Как здорово!

Хочется громко смеяться, идти пешком, слушать летний ветер и дома лечь спать. Поцелую Дениса в щеку, чтоб ему хорошие сны снились. Бедная Оксана.

И еще она думает, что надо бы позвонить потом старичку. Когда он придет в себя и перестанет злиться.

Глава 17 Секс

Когда она пришла домой, Денис проснулся и спросил:

- Сильно обиделась?

- Да что ты, тут такое было! - говорит Ева, и, хихикая, пересказывает ему все сразу: и про незадачливого кавалера, и про бедную Оксану, и про Деда Мороза заодно. Она спешит растолковать, что догадалась, Дедов Морозов спускают в подвалы магазинов.

Денис почему-то вылезает из-под одеяла, и тащит ей под нос аптечку. Там теоретически есть снотворное и пустырник. Но их давно нет. Тогда он говорит:

- И водки-то сейчас не купишь. Хочешь, я ему морду набью?

- Дин! - говорит Ева - да все нормально!

- Нифига себе нормально - изумляется Денис. - Ну-ка, ложись спать ко мне, ты вся трясешься.

Она засыпает, спутанная его руками и ногами. Он засыпает, только когда слышит, что она точно заснула. Она храпит. Евка всегда храпит, как старый боцман, но Денис никогда не рассказывает ей эту чудную подробность, хоть она ему и знакома, как запах Евкиных волос. Он просто кладет ее на правый бок.

Утром он расталкивает горячее тело, цепляющее его всеми щупальцами, заставляет прийти в память, и говорит:

- Сегодня я приду с работы, и будем разговаривать. Надо, Евка.

День идет сам по себе. Поскольку Ева так и не решила, что именно в ее действиях - страшное «угодить Василисе», а что нет, она все-таки повторяет затверженные действия дневной программы.

Чтоб Марка была умыта, накормлена, выведена на воздух, и чтоб на кухне табаком не воняло.

До вечера Ева работает, сочиняя десяток малюсеньких текстов про косметику, уборку, какую-то левую посуду, а потом просто валяется и читает журнал. Этого добра давно натаскала Василиса.

Марка садится рядом и помогает: вот это тетка, у нее рожа страшная. Прости, что я сказала слово «рожа». А это, мама, машина, которую я тебе куплю. Мамочка, а это самолет, мы на нем полетим, я придумала. Бабушку с нами возьмем.

Часам к четырем в дверь звонят. Это уже любимая мамочка - Евина. Именно сегодня она решила, что Ева должна сдать ей Марку для просмотра какого-то новейшего детского кина. Ева еще зимой решила, что проще пугаться мамы, чем оставлять ребенка дома одного, если надо поехать за покупками. Так что Марку уже несколько раз сдавали бабушке на руки. Еще зимой Ева подумала: и чего я постоянно боюсь отдавать ей дочку на дом. Она же сидела с ней в этой квартире. Ну и у нее посидит, а я просто трусиха.

Марка прихватывает сумку со своим розовым шампунем и трусиками, и важно отъезжает в бабушкиной карете марки тойота.

Вечером окна затянуло таинственной летней темнотой, на кухне распахнуто окно, а подлюка Денис, приговаривая «Не хочешь - не пей, а я алкоголик» - выкидывает из рабочей сумки какое-то зелено вино «под Японию».

- Из циновок, поди, гнали - ехидничает Ева.

Денис собирает стол, все время нервно прикидывая, явится сегодня Василиса, или нет. Сегодня ему хочется поговорить с Евкой, а то что-то непонятное происходит. Да еще этот старый пень с его припадками страсти. Надо же как-то поговорить об этом. Васька развезет проблему, а надо нормально поговорить.

Но когда вторая бутылка доходит до середины, и курить можно, сколько угодно и где угодно, тема старого ловеласа так и не поднимается. Потому, что Ева с Денисом обсуждают ремонт.

Сначала он просто спросил, чего бы ей хотелось. Тут же, вспомнив пресловутые желания, она говорит:

- Ну, поскольку Валерик обратно мне не светится, я бы хотела ремонт в квартире.

- Зачем? - не понимает Денис. - Штукатурка не падает.

- Валерик… - морщится Ева. - Он тут все переделал под свои закидоны. Меня бесят эти мелкие лампочки в прихожей. Эти зеленые стены. Полки эти жуткие. Тут даже цвета не мои, все зелено-красное, дичь какая-то. Я все думаю, а может, он дальтоник? Жить ведь невозможно.

- А чего мне не сказала?

- Тебе-то почему?

- Ну, ты что. Я где работаю? Квартиры ремонтирую.

- А материалы?

- Ой, ну ты как маленькая. Ты скажи примерно, что тебе нужно, я сделаю. Материалы… как маленькая.

Захмелевшая Ева рассматривает корявые рисунки, на которых ее будущий ремонт, и вдруг начинает понимать, что загаданные в апреле новогодние желания как-то бойко сбываются. Ведь это уже намечается второе. Ха, если не считать желания, чтобы Василиса лопнула с брызгами - то есть, чтобы немного попритихла. Она и притихла. Который день не звонит, не приезжает. И Денис вернулся. А теперь еще и ремонт сбывается.

Расслабившись, и вправду, как кошка на батарее, она говорит:

- Знаешь, я недавно загадала пять желаний. Или шесть. Два сбылось.

- Какие?

- Чтобы ты вернулся. Чтобы ремонт сделать.

- Я бы так и так вернулся, вообще не надо было. Глупо вышло. Ремонт - тоже ничего такого, сказала бы раньше, вот и все.

- Ну и что.

- А еще какие?

- Чтоб Валерка вернулся, чтоб принца мечты встретить, ну и еще там одно. Не важно.

- Евка, ну это разве желания! Тем более, этот козел Валерка.

- А пусть.

- Не сбудется.

- Ну и посмотрим.

Денис ерошит свою длинную платиновую челку, заправляет волосы за уши, замечает пепел на руке. Аккуратно мусолит палец и стирает пятно. Тихо так говорит:

- Вот у меня желание одно. И оно скоро сбудется.

- На Василисе жениться, что ли?

- Нет. Ты откуда это взяла?

Ева теряется. А что еще он может хотеть? Квартиру, что ли? Что ему надо-то от жизни?

- А что?

- Я хочу купить остров в Карибском море.

Ева облегченно выдыхает. У Василисы все будет хорошо, ну что за человек, зачем напугал. Фантазер.

- Ну, остров - это целое дело! - иронично бросает Ева - В следующей жизни купишь!

- Почему? Я уже покупаю.

Ева с легким ужасом смотрит на количество выпитого, но там, вроде бы, не те масштабы, чтоб так просто начать нести чушь. Денис невинно хлопает огромными голубыми глазами.

- Чего ты покупаешь? - озадаченно спрашивает Ева.

- Остров. Он недорогой. Я уезжаю месяца через три. Ну, минимум через два. Ой, Евка, ты не представляешь, какой это геморрой!

- Денис, ты что несешь? Какой нафиг остров?!

- Да Евка, они там стоят - ты не поверишь! Я его почти купил, когда сюда приехал, мне надо-то было только с тобой разобраться, и все.

Она наливает себе побольше.

- Ев, я квартиру-то и не снимал, потому, что деньги трогать не хотел.

- Так. Ты хочешь мне, белобрысая ты жопа, сейчас сказать, что ты, работая на ремонтах квартир, накопил денег на…

- Нет. Сначала я квартиру продал.

- Какую квартиру?! Где ты ее взял, дебил?

- Тетя Лиля подарила. За уход.

- Какая тетя Лиля?! Какой уход – из Ясной поляны?!

- Так… - Денис доливает себе, потом ей, потом встает, идет в прихожую, и откуда-то из карманов тащит початую бутылку вискаря.

- Нет, определенно, кругом алкаши, жертвы белочки! Ты где Джонни Вокера взял? Ты обокрал магазин?!

- Евка! Ты уже врубись, что у меня есть деньги!

- Откуда?! Квартиру продал?! Какая тетя, какая Лиля, где ты ее раздобыл?!

- Сначала в Кузне, потом в Москве!

- Какого лешего ты там делал?!

- Инвалидную коляску на афтепати возил. Евка, да не был я ни в какой Индии. Дома я был, у родителей. Сидел в тухлой Кузне, сидел больше года, потом улетел в Москву и водился с тетей. За это мне родители отдали деньги за продажу тетиной старой хаты. Пока у родителей жил, вешался с тоски, стал лазить по интернету. Узнал случайно про эти острова. И понял - моё!

Ева дико смотрит на свое отражение в окне. В окне женщина, у которой волосы немножко стоят дыбом от напряжения ума.

- Дальше что было? - тихо, как пришибленная, спрашивает Ева.

- Дальше я стал потихоньку его покупать. Не я один. Тетя Лиля тоже, и тетин муж, он немец… и наш семейный юрист.

- Ваш семейный - кто?!

- Юрист. Там большой проект намечается, и не в России, конечно. Такое не за день делается.

- А! Ну да, ну да. За день только с ума сходят. Дальше что было?

- Сначала я хотел купить один остров лично себе, но у меня все-таки мало было денег. Лиля сказала, что мысль крутая, и что она тоже готова вкладывать. Мы придумали целый гостиничный комплекс «Остров»! Тут интернет принес мне о тебе дурные вести. Я и приехал.

- То самое мое письмо на прозе? Которое я тебе писала… вникуда?

- Да, я его читал. Это и были дурные вести! Я его прочитал… и… ну сразу, сразу понял, что ты на грани! Слушай, тебе какая разница, что было сначала, и что потом? Сколько надо, столько и подожду. Я потому квартиру и не снимал, я на счет кладу! Чем больше вложу, тем сильнее мои позиции!

- Конечно-конечно. Ты вложишь. Потом возьмешь свою Василису, поедешь с ней на свой остров…

- Я один поеду.

Ева уже не пытается понять, что он говорит. Он длинный, худой, белокурый, глазастый, постаревший и знакомый. Но когда он говорит - это какой-то чужой человек.

- Евка, ну что, я виноват, что так вышло? Да, я виноват. Не надо было ей давать надежду.

- Козеееел… - удовлетворенно тянет Ева. – Ну, ты и козееел. То есть, он такой, весь из себя буржуин, копит недостающие копейки на тропический остров и дачу с вертолетом…

- Какой вертолет, там паром!

- Заткнись. Лучше молчи, я тебя щас бутылкой тресну. Заткнись и слушай. Три копейки ему не хватает, чтобы занять вершины в международном бизнесе! А пока мы поживем у доброй Евочки и потрахаемся с глупой Василиской. Надо же куда-то свое… мужское начало… пихать.

- Вискарика? - участливо спрашивает он.

Денис сидит перед ней, криво улыбаясь, расправив плечи, и на всем Денисе прямо-таки написано: ну бей, чего ждешь.

- Так. Заткнись. Давай свой виски - с вами сопьешься. Ну, что я ей теперь скажу?! Ну, что?!

- А почему ты должна ей что-то говорить? Почему ты за нас всех отвечаешь? С какой радости?! Я ничего ей не обещал! Она меня хотела, я ее хотел, потом вы поругались, потом ты нас выперла, а мне! Ты сказала мне: Денис, оставайся? Я что должен был делать?

- Я твою сумку спрятала.

- Ты ее и принесла. А я-то задал вопрос: вернешь? Могла и отказаться! И с какой радости ты тогда закрыла нас на кухне.

- Слушай, ну ты зарвался. Еще и тут я крайняя?

- Нет. Я крайний. Я, я. Да успокойся, я. Ты же все за нас решила. А меня хоть кто-то спросил, чего я хочу? Тогда я думал, что возьму ее с собой. Но я же не могу взять все ее семейство, чтоб они пропали!

- Оставайся тут. Ты обязан, нет, ты обязан!

- Ничего я не обязан. Я Василисе предложения не делал.

- А что ты говорил в этой же квартире, когда вы сошлись? Что ты ее всегда любил?

- Ну, трепло я, трепло! Я и правда тогда так думал. Думал, что люблю.

Ева закуривает, и тихонько выпускает дым.

- Дин, что мне ей сказать?

- Я сам все ей скажу. Не надо больше нам помогать.

- Я думала, я тебя знаю - говорит Ева.

И тут она понимает, что ей неловко с этим человеком, и что он в этом не виноват, и что она столько обещаний ему надавала, и такой кредит доверия с него требовала, что теперь даже и непонятно, как отдавать.

Ведь она все время знала одного Дениса, а оказалось вот это.

- Господи… - шепчет она, пытаясь не расплакаться - ведь ты… другой человек.

- Я плохой человек, да? - спрашивает он. - Дрянь?

- Нееет. Просто ты… живой человек. Со своими желаниями, со своими чувствами. Ты не желтый ангел.

- Что?

- Ты не желтый ангел с елки. У тебя живые глаза, не из бисера. Ты не моя игрушка.

- Евка, Евка, ты чего, не плачь.

Что ж. Надо как-то жить, и видеть его настоящего. Настоящий Денис может захотеть остров, и даже купить его, и не обязан докладывать об этом, и не обязан быть игрушкой, о которой Ева знает все. Не обязан жениться на Василисе, потому, что Еве и Василисе это кажется правильным. Он может быть дрянь-человек, если уж так вышло. Или просто человек. Она четырнадцать лет придумывала про него истории, а он про нее. И так они жили, два фантазера. В этом заученном «Ты врубаешься, Евка!» и «Только тебя я не боюсь, Дин!».

Теперь надо пойти, умыться, собрать остатки любви, и жить с этим дальше.

Когда она возвращается из ванной, Денис в комнате шарит по шкафам.

- Грабишь перед отлетом? - ехидно говорит Ева.

- Вещи собираю.

- Это с какой стати?

- А что, не надо? Не буду.

- Что это за показательные выступления? Знаешь ведь, что не выгоню.

- Не выгонишь?

Он идет к ней, потом мимо, потом из кухни бросает:

- Слушай, ну не могу я на ней жениться, не могу. Я ни на ком не хочу жениться, я хочу жить на острове в Карибском море. Что ж я сделаю-то? Лоботомию?

Ева приходит к нему на кухню и говорит:

- Ну, я-то тебе ничем помочь не могу. Мы только что выяснили, что мы друг другу никто, и звать нас никак.

- Не истери! - говорит Денис. - Мы друг другу близкие люди. Я тебя люблю, насколько вообще могу. Ты же все время ко мне спиной. Помнишь, мы делали вид, что едим шашлык? - и он нервно смеется. - Почему ты не заставила меня сказать, что я тебе… что ты мне нужна?

- Потому, что я не хочу с тобой секс.

- Почему? Мы же сделали это один раз, десять лет назад. Почему ты тогда встала и ушла, как будто я тебя оскорбил?

Ева прекрасно помнит, что тогда случилось. И у нее на языке вертится два-три правильных варианта ответа. Но в этот вечер, похожий на трагедию, у нее нет сил вести себя хорошо или плохо. Она пока что не может вести себя, и говорит правду:

- Тебе не понравилось.

- Мне?! - изумляется он. - Мне-то как раз все понравилось! Это ты встала и ушла, когда я тебе сказал, что ты притворялась. А я не лесоруб, чтобы бревна пилить! Тебе было все равно, что я с тобой делаю.

- Дин, а мне всегда это все равно - говорит Ева. - Это секс. Он мне нужен для отношений, а не для ощущений. Просто другим нравилось, а тебе нет. Меня тоже не проведешь, дорогой.

Денис зачем-то споласкивает руки под кухонным краном и идет к ней. Она отходит на шаг, он все равно идет к ней. Потом опускает руки и говорит:

- Если хочешь - повторим.

- Я хочу - дрожащим голосом говорит она - Давай повторим, только смысла нет.

Ее трясет, во рту почему-то кофейный привкус. И она видит только Дениса, а декорации слились в пятно. Она делает шаг вперед, собирает в горсть его истрепанную челку, падает, как будто в горячую воду, и некоторое время они ничего не соображают, вслепую направляя друг друга к дивану, и тут звенит дверной звонок.

- Кто бы это мог быть?

- Василиса, кто же еще - говорит Ева. - Это она так звонит.

- Уже час ночи.

- Пусти.

- Давай, я с ней поговорю.

Ева думает: а о чем? О том, что она, Ева прямо сейчас будет той самой причиной денискиных косяков?

- Слушай! - быстро говорит она - Мы сейчас выпили. У меня вчера был… трудный вечер. Мы чуть не наделали глупостей. Молчи, я последний раз решу все за тебя, не надо сейчас меня подставлять. Иди, открывай, и разговаривай с ней потом о чем хочешь, но пусть это не касается меня.

- Что, мне не светит? - спрашивает он. - Не больно и хотелось. Прости, не сердись.

- Вали, открывай - Ева резко толкает его и уходит к себе.

Потом она слышит Василисино:

- Соскучился? Еле освободилась. Гришка опять повадился мамке краны чинить, я его поймала сегодня во дворе, попросила к ним не ходить. Он часа три мозг выносил. Где Ева-то? Ну, пусть спит, пусть.

Глава 18 Свежее лето

Город зацвел. Как юная дева, зацвел сиренью. Как новенькое дитя, зацвел прыщиками одуванчиков. Как старая калоша, еще верящая в любовь, город зацвел маслянистыми размалевками рекламы. Ева рассматривает все, что ей попадается на глаза, и большое, и малое, а что она не замечает - то ей Марка показывает.

Марка требует заколки и жвачки из автоматов. Рассказывает истории про все, что ей кажется занимательным.

Ева еще чаще уходит из дома, потому что Денис начал ремонт. Дочь Ева уводит с собой.

Ремонт оказался нудным бесконечным процессом. Сначала Ева растолковала Денису, какой бы ей хотелось видеть кухню. Потом оказалось, что начинать надо с евиной комнаты - самой дальней в квартире.

Потом, конечно, поняли, что денег мало. И то, что можно стащить с работы, не очень-то подходит. Потом Ева выругалась и сказала: делай, что хочешь.

«Бойтесь своих желаний - ворчит она. - Или формулируйте точнее. Чего я не написала «Ремонт, который мне понравится»? И почему я должна жить вместе с ремонтом?»

Везде обрывки обоев. Грязь и саморезы. Окна нужно менять на пластиковые, а денег нет. Ты их покрась - говорит Денис. – Натуральное дерево, оно экологичнее. Только сначала ты должна ободрать старую краску!

Проморгавшись, Ева дает ему по башке, и сматывается подальше от дома.

Реальность Евы треснула, и извне, как теплым сквозняком, тянет летним ветром. Оказывается, бредовая идея Дениса, которая про остров, это на самом деле настоящие деньги. Это банковская карточка, которую никто до сих пор у Дениса не видел, а Василиса, судя по всему, не увидит никогда. Снимать с карточки «немножко денежек» на хорошее пластиковое окно Денис категорически отказывается.

Это горы документов и переписка, и переговоры в скайпе с красивой женщиной возраста Евиной мамы. Она есть та самая тетя Лиля, Лиличка. Лиличка терзает Дениса, как заправская училка, то и дело переходя в разговоре на английский, немецкий, испанский. Бедный Денис отвечает, как может. Она издевается над ним на русском языке.

Глядя экран, и не подумаешь, что эта тетя прикована к инвалидному креслу. Она поразительно свободна в передвижениях. Ева в жизни столько себе не позволяла, сколько может невероятная Лиличка.

Когда Денис разговаривает с тетей, Ева уходит из кадра и помалкивает. Он попросил не светиться. Но слышно все замечательно, и из кухни видно не хуже.

По итогу, Денис со своим островом куда практичнее, куда взрослее, чем Ева с ее подработками бог знает, чем. С ее ощущениями, что все окружающие заставляют Еву думать и чувствовать то, что им хочется. С ее подозрениями, что собственных чувств, мнений, ощущений у нее не было очень давно, так давно, что она забыла.

Ева пытается копать. Она крутит пленку назад, раскапывая пласты и, словно археолог, воссоздает картинки. Все время получается, что она сама хотела вовсе не того, что имела. Получается, что половину жизни ей навязали. Но кто? И как? Не могут же ею, в самом деле, всю жизнь руководить подруги и мужчины. Так не бывает.

Вокруг немножко сошли с ума все на свете. Женечка звонко рассказывает по телефону, какой порядок она навела у Олега на фабрике. Кошки орут во дворе. Старый хрыч Родион Ильдарович позвонил сам, извинялся, называя себя невоздержанным олухом, обещал не повторять.

Однажды Ева идет по улице совсем рядом с Василисиным домом, и видит, как Василиса идет рядом со своим бывшим мужем - алкоголиком, садистом и уродом Гришкой. Садист несет рулоны с обоями, видимо, у Василисы тоже ремонт. Садист с обоями молчит, а Василиса, всплескивая руками, что-то ему растолковывает. Еву они не замечают.

В тот же вечер Ева едет к Женечке. Там веселый братец-волк Олег, который машет из-за компьютера, говоря: девчонки, пива мне принесите, ага?

Ева даже решается спросить Женечку напрямую:

- Жень, почему у меня все время такое чувство, что ты меня недолюбливаешь? Ты ничего не скрываешь?

Женечка отвечает, что ей после Олега скрывать вообще нечего.

Вроде бы все так, но чувство, что всадник, тенью скользнувший по краю степи, проскакал где-то рядом, не проходит. «Мне в последнее время все что-то кажется!» - ехидно думает про себя Ева.

И под это дело делится своей удивительной встречей с Василисой и ее бывшим мужем.

- Погоди! - говорит Женечка - А почему он бывший-то? С какой стати? Они не разводились.

- Как?

- Да так. Они разъехались два или три года назад, но на развод Василиса не подавала, а Гришка тем более. У него на сыне вывих мозга, да и на Василисе тоже. Какой еще развод! Разве что Василиса Гришу на деньги разводит. Вот это – чистая правда.

- А откуда ты все это знаешь? – удивляется Ева.

Женя чаще помалкивает или слушает собеседника. Кажется, что ей ни до кого дела нет. Оказалось, дело есть! И есть, что поведать Еве.

- Когда они только расстались, она приезжала ко мне делиться горем.

- Так что они тогда не поделили? Я не понимаю.

- Я тем более не понимаю. Мне уже давно интересно, как это Василиса надеется усидеть на двух стульях. Ну, что-то ей там не нравилось: неряшливый, глупый, необразованный. Она ведь с ним дружила чуть ли не с садика, они и поженились по привычке. Потом у Василисы личностный рост начался, а у Гришки работа на дядю, руки в солидоле... или в мазуте… я не помню точно. Нет! Ну, конечно, они ссорились! Но вот я бы, например, договорилась. Я ее не понимаю.

- Мне казалось, он ее бил смертным боем, не меньше.

- Да ни за что в жизни! Гриша добрый, бьет только мужиков. Он мастер спорта по боксу. Это она его била. Потом обижалась, что ему не больно. Олег наши разговоры подслушивал…

- Я не подслушивал! – кричит Олег из-за компьютера. – Васька от рождения не умеет говорить потише! Тебя я приучил, а ее воспитывать некому!

- Да, не подслушивал, слышал. Потом так смешно комментировал. Если бы Вася это узнала, она бы точно расстроилась.

- Он ее потерпит-потерпит, да и скрутит, держит, пока не успокоится – опять вступает Олег. - Представляешь, однажды Василиса сломала руку об его череп. Ну как сломала. Дала ему с размаху в лоб… рентген показал трещину в запястье. Она руку даже не гипсовала, но сам факт! Ой, как она на Гришу обиделась! Месяц звала его за глаза «Каменная Башка». Неприятная женщина. Ты думаешь, Оль, к кому она ходила на чай, пока ты с Валерой этим жила – она к моей Женьке ходила. Я ее никаким дустом не мог вывести!

- Олег, ну перестала же ходить – тихо говорит Женя. – Я старалась тебе не мешать. Мне тоже бывает скучно, с тобой вот не поговоришь, ты на работе, ты играешь.

- Ну и почему она его бросила-то – вмешивается Ева, пока Олег не начал.

А то если Олег начнет – всем достанется.

– Как она его бросила? Пнула по заднице и ногу сломала?

- Не знаю. Вроде он ей сказал, что ей из родного двора никуда не выбраться, тут родина ее. Вот она и доказывает, что это неправда.

У Евы на языке вертится сто колючек. История про сломанную руку ей известна. Но по рассказу Василисы дело было так:

- Я всего лишь просила его быть хоть иногда интеллигентным человеком! А он мне руку сломал!

Ева чуть не вываливает супругам Лапиным Василисину версию событий. Но тут до нее доходит, что сплетни собирать нехорошо, и тогда она дезертирует к Олегу посмотреть, как он играет, а после разговор сам по себе переходит на что-то другое, поприличнее.

И Денису Ева ничего не говорит. Ладно, не садист, не бил, не развелись – шли себе с обоями. Какое Еве дело?

Денис тоже расцвел, потому, что ему теперь есть, с кем делиться своими планами! Он громко учит языки, придя с работы. Учит, вернее, вспоминает английский. Учит испанский. Бормочет на нидерландском. Расставляет по дому картонки со словами, и даже обои переклеивал, выкрикивая что-то чужеземное в стихах.

Денис затыкает уши наушниками, и телефон надиктовывает ему иностранные слова, днем, и ночью, даже во сне.

Вот это старание! - поражается Ева. – Вот это мотивация! А я думала, он живет, как трава.

Однажды Василиса спрашивает ее, что это за картонки повсюду. Ева говорит: понятия не имею, спроси Дениса. И мысленно добавляет: «Идите вы все подальше. Совсем меня запутали!»

В город лето приходит, словно свежая газета с горячими новостями.

Глава 19 Ты мой мать

Что такое день рожденья на природе? Немного природы, много жареного мяса, много алкоголя, пара трезвых, которые за рулем, и будут развозить всю наклюкавшуюся ораву по домам.

Это штаны, которые не жалко, пластиковая посуда, хлеб в траве, ножи, страшные в своем безобразии. Это новость, что Женечке уже тридцать три.

Дети возятся в стороне от взрослых, пользуясь огромными летними возможностями. Весь лесок в распоряжении. Главное, далеко не бегать, а то влетит. Взрослые, конечно, подрасслабились, но за детьми бдят.

Ева немного веселится у общего костра, застав там Дашу, Таню, Людку, еще кого-то из художки, а потом устраивается болтать с Олегом. Давно хочу тебе сказать - совсем ты не изменился! – говорит ему Ева. Не полысел, не потолстел. Красавец-мужчина! Олег смущается, но на самом деле ему нравится, что он не полысел, и не потолстел, только подсох слегка.

Ненароком они отделяются от компании, и Ева думает, что Олег вроде старшего братца. Он приносит Еве мясо и помидор, вымазанный пеплом, откапывает в куче пластиковой тары коньячную вишню, усаживается рядом. Как живешь-то? - спрашивает он. – Если в общем смысле? Про Валеру я понял. А что новенького?

- А ты-то как – если в общем смысле? Про твой второй цех я в курсе. Ну а в общем – что вы с Женей на лето планируете?

И это все так, как будто много лет назад они вместе работали на какой-то дальней вахте. Или плавали на корабле. Потом судьба развела их по разным сторонам света, и вот встретились. В одном городе они не жили, женаты не были. Была общая работа. А скандалов и драк совсем не было. Смешных человечков, которых он лепил для Евы, а Ева их потихоньку сдавала в сувенирный магазин - этого тоже не было.

Они никогда не спали вместе, она никогда не готовила ему еду, не убирала его дом, не требовала с него денег хотя бы на хлеб и гречку.

Не было общаги и комнаты шесть метров, дивана не было и чайника электрического в изоленте. Не было общего душа в подвале, они туда не ходили вместе, и Олег не заматывал дверь проволокой, чтобы побыть с ней вдвоем под струями воды.

Не было ссоры с родителями и ухода из дома в общагу. Не было папиной дачи, Олег никогда не ставил там новые ворота. Не было бегства обратно к папе под крыло. Не было папы, который вытирал Еве слезы.

Олег никогда не был признан родственником в Евиной семье, но Ева чувствует в нем родную кровь. Кровь приливает к щекам вместе с коньячной вишней, просит, чтобы Ева все это сказала: Олег, не было! Все хорошо. Мы с тобой такие молодцы. А какие мы с тобой молодцы, что развелись! И теперь мы-то есть, а всего этого дурдома - его не было.

И тут Олег говорит:

- Ольк, вот с тобой я бы выпил. Сегодня-то я за рулем, а вообще… как-нибудь…

Тогда она понимает, что он тоже знает, ничего лишнего не было.

Потом приходит Женечка и спрашивает:

- Олег, может, ты водки хочешь?

- Жень, я ведь за рулем - говорит он.

- А. Ну да. Но, если что, там мальчики привезли, вроде хорошая.

- Не прокисла? - говорит Ева. - Не просроченная?

Женечка подхохатывает, и, погрозив Еве пальцем, легко ускользает в листву.

- Женька такая странная - говорит Олег. - Я сегодня специально не пью, чтобы ей праздник не портить. Так ты знаешь…

- Что?

- Она уже три раза меня пыталась напоить. То «выпей со мной», то «за меня», теперь эта водка. Не понимаю.

Ева тоже говорит: правда, странно.

- Может, она тебе тоже не хочет праздник портить?

- Да я не хочу этого. Я же не алкоголик!

- Ну-ну.

Олег уходит к машине, потому, что надо бутылки с водой принести, а Ева наблюдает, и Ева удивляется все больше: Женя и правда все время подкатывает к Олегу с выпивкой. При этом сама она так и носит в руках бутылку шампанского, но пьет ли она из нее? Она носит эту бутылку, как жезл, как скипетр.

Народ доорался до гитары. Время к трем часам дня. Скоро яркое ослепительное лето перейдет в нежные слои прозрачных цветов. Потом будет голубоватый вечер, прилетят комары. Ева кормит Марку викторией. Девчонки из группы иногда присаживаются рядом, чьи-то не то мужья, не то друзья спрашивают Еву, не надо ли ей чего-нибудь принести или спеть. А Женечка уже говорит Олегу где-то за спиной Евы:

- Ну что ты, Леж, с этой машиной. Я же вижу, ты хочешь выпить, ну и выпей спокойно. Три машины стоит. Даша повезет. Костя повезет. Я за руль сяду.

- Ты же боишься?

- Да нет, я почти не боюсь. Да тут и ехать немного. Что ты, что ты, я же не заставляю.

Следующее, что видит Ева - это Олега, который открывает бутылку водки. «Ууу…» - думает Ева, что-то у нее нет подходящих слов. Что творит Женька и зачем? Зачем?

Пьяный Олег, это сомнительная радость.

Ева зовет его, он идет к ней, делая хороший глоток из бутылки.

- Олег Евгеньевич! - строго говорит Ева. - Если тебе так надо бухнуть, то давай не водку.

- А что? - заинтересованно спрашивает он.

- Где моя вишня?! Найди!

Сейчас его надо чем-то занять. А потом контролировать. «Нееет, это очень хорошо, что мы развелись!» - бормочет Ева.

Они находят бутылку с коньячной вишней и прутся под куст, прихватив конфеты, порезанную колбасу, две пачки сигарет, и намереваясь не расставаться больше никогда. День рожденья вместе с Женечкой плавно утекает за шатер листвы, и только именинница снова выглядывает из-за стволов и мягко интересуется:

- Пьете? Ну, ладно, я к гостям.

Ева пьет мелко и редко, а еще перед ней стоит задача - заставить Олега побольше говорить. Пусть выбалтывается. Рот занят - меньше выпьет. Она кивает, поддакивает. Прикуривает ему сигареты.

Он говорит, что Женечка его, похоже, не любит. И никогда не любила. Ну и что, что жена? Ну и что, что родила? А почему второго не родила? А он хочет дочку! А она, Женечка, что-то свое думает, и совсем нельзя ее понять.

Это его мучает.

Он говорит, что Ева, может быть, знает правду. Но, конечно, не расскажет.

- Вы же все друг друга прикрываете. Я и не прошу. Молчишь, и молчи.

- Я не молчу. Почему ты решил, что она тебя не любит. По-моему, у вас отличная семья.

- Эээ, семья! Это у меня с ней семья. А у нее… Черт ее знает, Оль. Темная она.

- Олег, ты поешь.

- Да, надо бы. Слушай, я очень нажрался?

- По моему мнению, еще нет. Ты на взлете.

- Тогда наливай.

- Что ты так психуешь?

Он действительно психует. Не тревожится. Не гонит чушь по пьянке. Он психует. У него дрожат пальцы, голос немного дрожит. Интересно, давно это с ним? - удивляется Ева. Олег всегда был громкий, но твердый. Он даже орал, как Зевс, а теперь такое чувство, что вот-вот расплачется.

- Ну как, что я психую? Вот она тарелки собиралась расписывать. Я же точно знаю, зачем.

- Какие тарелки?

- Она их собиралась обжигать в художке.

- И… Что? Ну, бред, конечно. Там керамистов своих хватает, кто ее пустит. Ну и что?

- Оля, ну откуда я знаю, что ее понесло в художку! Где у меня доказательства, что она там с ним не будет встречаться?!

- С кем?

- Да с этим козлом, с твоим папашей! Ой. Про козла я, наверно, зря, да?..

- А папа тут причем?

- Так он ее любовник.

- Чего?..

«Они все свихнулись - думает она. - У одного остров, у другого мой папа любовник жены. Крыша набекрень».

- Ты что, правда не знала?

- Правда. Какой любовник?

- Ну, вообще-то, тебе это нельзя было говорить, раз ты все еще не знала - отвечает Олег. - Вот я трепло. Ты не говори, что я ее сдал.

- А когда они… того? Когда успели?

- Как это - когда? Тут еще три козы сидит, он и там успел.

- Какие еще три козы? Олег, ты гонишь?

Реальность расходится не просто в трещину - в лоскуты. Козы, папа, любовники…

- Да вон, Людка, Дашка, Танька. И одна в Москве.

- Лида? Да это же папина первая группа!

- Я тебе про то и говорю.

Ева замечает, что от удивления выпила рывком целый стакан коньячной вишни. Там, если что, двадцать пять градусов, надо бы тормознуть! - говорит она себе сама.

Олег тоже отслеживает, как она хлобыстнула, и с опаской говорит:

- Ты только не нервничай.

- Я не нервничаю. Я не понимаю.

- Никто тебе ничего так и не сказал?

- Подожжи… Стоп. Закурим. Ничего никто мне не говорил. Папа что - спал с ними? Со всеми?

- Еще как.

- И они знали?

- Я так понимаю, единственный, кто чего-то не знает - это ты.

- А почему я не знала?

- А он всем им сказал, что ты из окна выпрыгнешь. Что ты психическая.

- Вот козел!

- Я и говорю - козел.

«Ну, папа - ошеломленно думает Ева - ну скотина. Какое окно?! Где он его взял?!»

Был один неприятный случай. Ева ругалась с матерью, а отец был, как всегда, за городом. Мать тогда еще пила время от времени, рецидивистка. В тот день она поддала и явно вымогала неприятностей. Окно было открыто. Тринадцатилетняя Ева устала слушать мамины вопли, встала на подоконник и сказала страшным голосом:

- Если ты не бросишь пить, я прыгну!

Конечно, никуда она прыгать не собиралась, да и этаж был так себе - второй, но мать утихла.

Потом Ева слезла с окна. А мама, как обычно, побежала звонить папе и жаловаться. И папа приехал, папа сказал Еве, что по суицидникам плачет дурдом, но Еве тогда уже было так на все наплевать, говорите, что хотите.

Но папа молодец! Ничего себе он задницу прикрыл! Я - в окно? Отлично, Владимир Львович!

Ева вспоминает, как папа наливал кофе девчонкам в коньячок. Да, коньяка там было столько, что это так и выглядело - кофе в коньячок. «Прямо, как Родион Ильдарович, а? Это у них что, методичка одна на всех?»

- Но папаша - орел! - говорит Ева. – Буратина!

- Почему Буратино?

- Олег, анекдот есть. «Ты про Казанову читал? – Нет. – А про Буратину читал? – Читал. – Так вот, Казанова – та же Буратина, только кверх ногами!»

Олег хохочет.

- Точно, это про него!

- Хотя… ему же тогда всего сорок с чем-то было – вспоминает Ева. – Папка красив, как боженька. Он до сих пор не полысел, не потолстел, прям, как ты.

- А мы похожи - говорит Олег.

И тут реальность просто выворачивается наизнанку, потом опадает потемневшей листвой, травой, пластиковой посудой. Лицо Олега Ева видит близко-близко. А он и правда похож. В яблочко.

Цвет волос и глаз. Очертания бровей, губы, шикарный греческий нос - у Евы такой же носик, хоть лепи.

Фигура - длинные, немножко кривые, но красивые сильные ноги. Широкие плечи и шикарные кисти рук. Да папа вылитый!

- Олег, только не вздумай танцевать! - предупреждает Ева.

- Ты что?

- Сейчас ты встанешь. У тебя в руках окажется… вон та гитара. Ты запоешь песню на индийском языке, станцуешь мне танец и скажешь, что я твой… брат. Нет. Что я – твой…

- Я твой мать.

Ева падает на траву, хохоча.

- Оооль! Давай водки выпьем?..

- Я твой мать! Иди на фиг! Нет, иди в мой сумка, там вискарь есть, у Дениса увела, к столу. Не пей водка, иди к сумка!

Он уходит, а она катается по траве, не давая смеху перейти в истерику.

Он похож на отца, а она вышла за него замуж.

Папа спал с этими девчонками, а Олег за ними бегал - теперь она видит, чей это гарем!

Ева папина дочка, а Олег на ней женился.

Женя папина… любовница… а Олег и на ней женился!

Разве не смешно?!

Ева, конечно, понимает, что все это не очень смешно. И, наверное, в чем-то трагично. Но от этого ей еще смешнее. Когда Олег приходит с Евиной сумкой, ворча, что в такой сумке слона можно потерять, Ева лыбится, как младенчик, только что открывший, что ногу можно совать в рот. Ей хорошо.

- Ты чего ржешь? - спрашивает он.

- Ты лучше скажи, Олег Евгеньич. Ты с Людкой спал?

- Да.

- А с Танькой?

- Тебе что, весь список? Я не помню.

- С Танькой ты спал?

- Да!

- А с Дашкой?

- Дашка не далась. Лидка тоже. Не знаю, зачем я их домогался. Я их вроде как любил.

- По-очереди?

- Иногда одновременно. Я имею в виду, я влюблялся.

- И в меня влюблялся?

- Конечно. Ты красивая.

- Да, я знаю - отвечает Ева. - А вот что интересно, Олег. Говоришь, именно это пионерское звено с моим папой крутило любовь? Олег, я годами не могла понять, что происходит! Я всегда чувствовала, что эти клюшки что-то про меня не то думают. Потом, когда уже я с Валеркой жила, я больше никого из них, кроме Василисы, не видела. С Василисой-то, я надеюсь, мой папенька не спал?

- Нееет.

- А ты?!

- Оль… Ты еще спроси – я с Валеркой, случайно, не спал?

- Да-да, понятно. Вот смех-то. Слушай, я думала, меня глючит, а у них и правда был от меня секрет! Так это же хорошо!

- Что хорошо?

- Так я думала, я на голову нездорова! Не умею общаться… ох, много чего я о себе думала. А они просто трахались с моим папашей и боялись, что я узнаю и доложу маме. Олег, какое окно? Он их развел, как девочек!

- Теперь ты понимаешь, почему я боюсь, что моя жена встречается с ним?

- Да я бы зна… Хотя, похоже, я дальше носа не вижу. Какие-то странные месяцы эти, я как будто из шкафа вылезла. Знаешь, я когда-то думала, что Валерка мне открыл дверь в Нарнию. Такая у меня была пафосная метафора. Потом я как будто стучала, а вместо дверей в Нарнию - шкаф.

- Ну?

- Наливай. Ты мой мать. Подкури. Короче! Знаешь, что на самом деле? Я в шкафу сидела!!! Я сидела в шкафу, а Нарния - здесь! Ууу, какая тут Нарния, закачаешься. У вас тут интерееесно…

-Ты косая.

- Слушай, а ты не знаешь, зачем я столько лет в шкафу сидела?

- Оль, ты смешная. Ты классная.

- А как я туда попала, Олег? Может, ты знаешь?

- Ну… я попробую придумать.

- Ты же делаешь шкафы, ты - шкафный самый главный бог! Должен же ты знать их тайны!

- Дети в шкаф прячутся.

- Так то дети. А я-то зачем туда спряталась? Уууу, как все интересно.

- Скелеты в шкафах держат.

- Да, точно. Олег, слушай. Сделай доброе дело. Видишь – я уже напраздновалась. Можешь как-то организовать меня и Марку домой?

- Я за руль не могу. Давай, я такси тебе вызову, что ли. Ты как?

- Я вполне ничего. Я просто пока что не хочу их видеть. И Женьку тоже. Я позвоню. Олег, она не спит с моим папой, папе не до нее давно. У папы их уже столько поменялось, что и мама давно не считает, привыкла. Я домой хочу, Леж.

Как она спит.

Если бы вы только знали, как крепко, сладко и весело спит Ева в эту ночь. На ее губах вкус вишни и коньяка. Волосы пахнут табаком. Она уложила Марку в спальне, оклеенной новыми обоями, а сама спит на Денискином диване, без тревог и без снов.

Денис сидит в интернете, читает сайты, пишет на форумы и бормочет то по-английски, то по-испански.

Глава 20 Чехов

Ева смотрит, как на горизонте, за крышами домов, синяком заплывает туча цвета индиго. В комнате уютно темнеет. На балконе влажными парусами надуваются белые и полосатые простыни.

«Гроза будет».

Денис ополоумел. Он все-таки снял с карты деньги.

Поменяли окна. Ева узнала, что пластик бывает не только белый и выбрала «под дерево». Денис закупил хорошие материалы, днем в квартиру приходят мастера. Ева удивляется, как мало они мешают жить. Даже перфоратор у них ручной, гудит скромно и недолго. Наверное, дорогие мастера.

Вечером Денис является с работы и строит бригадира с напарником на вечернюю поверку. Комната Евы готова. Остальное в процессе.

Он заставил прихожую мешками, притащил рулоны линолеума, обоев, строит Еве глазки, приобнимает, все время сталкивается с ней в дверях, касаясь телом. Ей все равно.

Ева немного удивлена, что теперь не хочет Дениса. И сильно удивлена, что вообще думает о таких вещах.

Как равнодушна она стала к Денискиным стриптизам наоборот. К его запаху. А все должно было быть по-другому. Ева помнит себя, и понимает – раньше цепь подобных событий неизбежно привела бы ее в постель к мужчине. Ведь их история с Денисом – это приключения, конфликты. Страдания и даже тайны. Это эмоции. Плохо только, что это абстракция, а еще хуже – что Ева поняла, что так больше нельзя.

Но как дальше жить, если старые схемы не работают? Если ты уже не можешь влюбляться в того, кто хочет уехать на остров, пропадает на годы, в странного и взбалмошного, в родного безопасного человека? И что остается? Ева хорошо прочувствовала, как влюбленность в Дина с треском съехала, будто иголка проигрывателя со старой виниловой пластинки. Вот недавно он был ей нужен, годами нужен. Он был так сильно нужен ей, что она готова была отдать его Василисе, даром, благословляя… только чтоб не мучиться. А теперь он друг. Потому, что она не может влюбляться по-старому стилю.

Сначала ей хотелось обсудить с кем-нибудь папины зигзаги, но с кем? Денис все время был занят. Василиса занималась Денисом и своими какими-то делами, Ева не вникала. А Жене Ева ничего не сказала. Тем более что ее ничего не задело, кроме папочкиного заявления насчет окна. Папка определенно повел себя, как скотина. Это тоже ничего не изменило. Ева дышит ровно, спит крепко, смеется часто, не плачет совсем.

«Я вышла из шкафа и избавилась от Валерки. Если я уже другая, то и Валерик уже не торт. Не торт?» Не торт. И то, что было с ним – это не любовь, а набор каких-то условий, обязательных к продолжению, как ни странно – как с Денисом. Это похоже на «Ты врубаешься, Евка!» - «Только тебя я не боюсь, Дин».

Чем они все похожи – Олег, Денис, Валерик? Цепь событий тянула Еву в хоровод. В круг. Увидеть, заговорить, привязаться, прирасти, быть рядом. Хорошо, что это все кончилось, если так – то лучше одиночество.

Ева развешивает мелкое белье – трусы-носки, свои, Дениса. Маркины вещи, высохшие с утра, отправляются в шкаф. Ева проделывает домашние обряды красиво, увлеченно, будто жрица, украшающая алтарь. Ее никогда не раздражали мужские носки под диваном и другие их самцовские привычки, но денискины носки стали ее бесить. Раньше она не чувствовала, чем все это пахнет.

Она переступает через дочь, которая смотрит мультик, сидя на полу, на любимой Евиной подушке. Она идет в ванну за новой порцией влажного теплого белья. Шагает через порог и тут, вроде без причины, не может вдохнуть.

Ева прижимает к животу руки, секунду мотает головой, и, прислушавшись к дому, ловит знакомую до удушья песню, которую играл телефон в прошлой, еще не страшной, но уже все равно страшной жизни.

Тиииа! – поет труба!

- Тара-рарам! – вторит оркестр.

Этого быть не может. Этого не может быть, какой ужас, какое счастье.

Тииа! – тарарам-тарарам! – Ева чувствует, как сердце забулькало, как адреналин попер чокнутым возницей, какие резкие контуры обрели ближайшие предметы, как воздух вкачивается комом в грудь и выталкивается вон.

- Любимая, спи, спи, спи - поет ее телефон где-то в квартире.

- Любимая, спи, мою душу не мучай. Уже засыпают и горы, и степь. И пес наш, хромуч, и лохмато-дремуч, ложится, и лижет соленую цепь.

Ева, спотыкаясь о порог, бежит по комнатам и ищет телефон, поющий голосом Валерия Ободзинского, эту песню Валерик Растегаев, чью фамилию она так и носит, о, дьявол, Валерик, ее муж… Марка, где телефон?! Папа звонит!

Это он поставил ей песню на свой номер.

Марка удивленно смотрит на Еву.

Телефон поет и поет.

«Прости меня! Слышишь, прости меня! Слышишь, хотя бы во сне! Хотя бы во сне!»

Она мечется, мечется, она знает, что если песня умолкнет, она сама не перезвонит… нет, перезвонит, конечно, но это будет так страшно. Марка приносит телефон.

Ева не сразу берет трубку.

Потому, что вдруг думает: а нафига?

Но потом все-таки берет.

Через час она, как миленькая, красится, молясь о том, чтобы Денис пришел поскорее, остался с Маркой, отпустил бы ее к мужу. Ей холодно, а в голове мысли о том, что если бы сердце не колотилось так страшно, и если бы дышать можно было хоть немножко медленнее, то, может быть, она смогла бы сделать все правильно. То есть, послать его к чертям. И не мазать сейчас ресницы дорогущей ваксой. Приготовить ужин. Оставить все, как идет.

«Желание. Опять желание, интересно как. Но, может, он просто хочет оформить развод, платить алименты?»

Лучше не думать, будет плохо. Вообще нельзя думать. Надо ждать Дениса. Хочется есть, курить и бухнуть. Тревожные признаки. Но, может, нужно дать Валерику слово? Что за детский сад – взять, и не прийти. Тем более, что он ждет встречи на нейтральной территории, кстати, а кабачок-то не дешевый. Даже, можно сказать, дорогой. Да и Валерик недешевый. О, Денис явился.

Она не говорит Денису, куда пошла, говорит только – «срочно!».

- Ты белая – растерянно говорит Денис.

Когда она обувается, Денис стоит над душой, молча. Когда она распрямляется и накидывает куртку, он берет ее за плечо и смотрит.

- Ты куда пошла?

- Не дави, больно.

- Ой…

- Тебе какая разница, куда? Покорми Марку, я не готовила, разведи ей хлопья.

- Но ты-то куда?

На улице небо уже совсем грозовое. Сливовое, ворчащее.

- Гроза будет. Тебе точно надо ехать?

- Валерка просил. Оставь меня в покое, а?

- Ты куда?!

- Я тебе сказала, куда.

Она поправляет волосы перед зеркалом и сматывается. Денис остается дома с Маркой.

Она выскакивает из автобуса, когда дождь уже хлещет жестокими поцелуями ей по щекам. До кабака надо бежать, Ева промокла, она не успевает сделать и пары шагов, как ее перехватывают сильные руки, и Ева вдыхает родной запах морей и капитанов. Он говорит: почему не на такси, простудишься, я так и знал, что ты приедешь на автобусе.

Они идут, обнявшись, поднимаются по лестнице в зал, еще немного – и можно сесть. Она трясется, промокнув. Он уже диктует заказ. И принесли что-то сладкое, горячее, с градусами.

Все, что било ее по лицу эти три года, в ужасе пятится в тень. Ресторанчик полон теней. Он сидит напротив. Играет живая музыка, маленький оркестр, как в кино. «Я всегда живу, как будто про меня кино снимают» - думает Ева. Или говорит. Или обжигается горячим.

- Я подонок – говорит Валерик. – Я могу сейчас рассказать тебе, как я ошибся. Как все было… погано. Ужасно. Как было мне без тебя. Я могу надавить на жалость, но… это будет несправедливо. Правда?

Он диковато смеется. Она молчит.

- Поэтому я просто хочу… я прошу тебя. Сейчас расскажи все, что ты обо мне думаешь. Расскажи, как тебе было плохо. Расскажи все, что я тебе сделал. Я послушаю, так мне и надо.

- Я хочу есть – говорит Ева.

А потом она давится рассказом, как давилась содержимым тарелки. Ей что-то принес официант. Она не знала, что здесь едят. Ей было страшно, что если это правда кино, то он должен – по законам жанра – пригласить ее танцевать. Разве она умеет танцевать в таких заведениях? Разве на ней блестящее платье в пол с голой спиной? Он красив, он такой гладкий. У него розовые сильные ладони, которые жмут ее за руку, пока она рассказывает. И тут она видит – у Валерки промокли ресницы. Это так неожиданно.

Ева рассказывает.

Мелодия звенит в ушах. Звенит не то, что выводят вкалывающие на подиуме музыканты, звенит песня Ободзинского. Она все именно так и хотела. Желания так и сбываются – от и до.

Валерик, попутно жуя пластик оленины, хит этого заведения, говорит:

- Тебе нужно выпить шампанского, розового шампанского, детского, мягкого, там почти нет градуса. Я сейчас закажу.

Ей вспоминается Женечка, которая уговаривает Олега выпить водки.

Шампанское приносят. Еве больше нечего сказать. Валерик пьет виски и тоже молчит.

Наконец-то он доедает свою еду, и наконец-то он говорит:

- В общем, к делу.

Его голос так прост, холоден, что ей кажется - какие бы мокрые ресницы у него ни были, сейчас будет разговор об официальном разводе.

«И это логично» - думает Ева.

Но Валерик говорит совсем другое.

- Ты все поняла не так. Послушай меня, очень прошу. Хочешь – потом делай… что хочешь. Я знаю, что натворил дел, но Маринка тут причем?

- Причем тут Маринка, действительно – зло отвечает Ева. – Ты ей даже ни разу конфетки не купил.

- Что?..

- Что слышал.

- Оль, ты что, не получала денег?!

- Каких?

Валерик судорожно хватает и мнет салфетку, приговаривая:

- Ничего себе. Ну, спасибо, тещинька. Спасибо, дрянь ты такая. Ну, спасибо.

- Что такое?

- А ничего. Твоя мама ничего тебе не говорила? Подарков не привозила?

- Ты что-то покупал Марке?

Валерик изумленно выкатывает глаза, делаясь некрасивым, как лягушка.

- Покупал?! Она тебе ничего не сказала, да?!

- Да что такое?

- Ева. Оля… Или Ева. Как хочешь. Как тебе удобнее. Слушай, такое дело… не знаю, как мы будем все это решать с твоей мамой, переводы были на нее.

- Так.

- Как только я ушел и устроился, снял квартиру, я каждый месяц высылал тебе… ей, на ее счет… по десять тысяч рублей. Я хотел бы больше, но у меня тоже было не все в порядке с делами. Не так много зарабатывал.

- Снимал квартиру? Зачем?

- Я не жил с той женщиной. Я жил с ней месяца три. Она чужая баба, я понять до сих пор не могу, что на меня накатило. Просто… Я приходил домой, а там ты, а я только мешаю. Я просто мужик, скотина, ищу, где теплее. Она мне осточертела, да и я ей тоже. И я ушел на съемную квартиру. Потом взял ипотеку, вот… почти выплатил. Три комнаты. Тебе, мне, Марине.

- Не путай меня! Кому ты давал деньги – маме?

- Да.

- Почему не мне?

- Я трусил.

Ева тащит с Валеркиной тарелки лист салата и жует, собираясь с мыслями.

- Ну, продолжай.

- Про что тебе интереснее? Я бы на твоем месте заинтересовался баблом.

- Мне тоже очень интересна тема… бабла. Но мне, ты понимаешь… мне сейчас интереснее тема… романтики. Ты ушел куда?

- Ева. Я ушел, потому, что я думал, что я мешаю, и – ну да, я подумал, что эту женщину я хочу иметь дома. На кухне.

- А я готовлю плохо!

- Ну и что? Она отлично готовила. Она и в постели была хороша. Но мы были чужие. Она сама после развода, металась туда-сюда, я после рождения ребенка с ума сошел. Евочка, я столько потом читал про послеродовую депрессию, я к психологу ходил!!! Евочка, мы просто друг друга не поняли.

- Не поняли. Вот как…

- Евушка, не простишь – так хоть послушай. Я думал, что не вернусь к тебе, потом хотел вернуться, но боялся. Твоя мама все знала. Деньги я перечисляю на ее счет. Еще покупаю Марке одежду, игрушки, всякие там краски. Я вижусь с Ириной два раза в месяц, она читает мне свои… романы. Вслух читает.

- С выражением?

- Между прочим, у меня уже год не было женщины, потому что я никого не хочу, кроме тебя. А тут твои… мамины романы. Там же все на одну тему.

- Знаю.

- Я чуть не двинулся.

- Сколько там накапало хоть?

- Да больше, чем триста штук.

- Ничего себе.

- А толку? Если она тебе ничего не говорила, значит, пропивала.

- Что ты. Она не пьет уже лет десять.

- Ты проверяла? Эх… да черт с ними, с деньгами. Хочешь – поговори с ней. Может, она их из вредности тебе не отдавала, будет сейчас валить все на меня. Она у тебя та еще… лиса.

- Это да. Маму я знаю.

- Давай пока не будем ни о чем говорить. Давай еще выпьем и что-нибудь съедим. Десертик хочешь, а? Хочешь?

Музыка вырывается из золотого саксофона, взлетает под потолок, над теплым светом ламп, стоящих на столиках. Над жующими веселыми людьми. Над парадными костюмами и короткими платьями. Над свитерами, в которых жарко здесь, у камина. Над белокурой женщиной, ошеломленной, без туфель – туфли давно под столом. Над ее спутником – красивым, как будто его вырезали и вклеили.

Музыка летит в вентиляцию, соединяется с мокрым ветром. Дождь стал тише, ветер сдувает капли наискосок, подхватывает мелодию и летит дальше.

Ветер дует на почти пустую, позднюю остановку. Пролетает над крышами, над огромной ледяной рекой, над промзоной. Ветер дует в уши толстому мужчине в очках, мужчина одет так, чтобы было удобно работать, долго работать на улице - а если нужно, спать в гараже.

Гриша стоит под окном и ждет, когда можно будет увидеть пацана. У них игра, или это уже не игра, неважно. Пацан пришел к окну и тоже смотрит на отца. Гриша делает ему рукой викторию-победу. Дождь вымочил его волосы, стекает по спортивной куртке.

Василиса читает книгу и думает, с какой стати ее Мыш торчит у окна – а, наверное, он смотрит на дождь.

Ветер летит на другой конец города, и влетает в форточку. Он гладит щеку Дениса. Денис сидит на диване, прямо, не шевелясь, он ждет. Он уже все понял. Наверное, ехать на остров придется немного скорее, чем ему показалось. Скоро она вернется. Скоро ему нужно будет собираться и уходить.

Гремит летний гром.

Все очень хорошо, и такси – хорошо, и сбывшееся желание – очень хорошо, и целуется Валерик прекрасно. Он сел рядом с ней на заднее сиденье, и все время лезет целоваться, будто пытаясь наверстать упущенное. У него чуть влажные твердые губы, и аккуратный язык, которым он проводит Еве по краешку рта, и это знакомо, но почему-то почти все равно.

Еве нравится, что он волнуется, что он просит прощенья. Ей только не нравится, что он все время лезет лицом ей в лицо.

Это раздражает. Просто ей нечего ответить. «Я его разлюбила? Отчего мне жутко?»

Она думает: так он всегда целовал меня, так я всегда это и чувствовала. Наблюдения, ответ, и больше ничего. Я слышала, что при этом можно чуть ли не сознание терять. Я никогда не теряла. Наблюдение, ответ партнеру. Радость от того, что он и я – мы все делаем правильно, как нужно. Чего мне не хватает? И чего такого я ожидаю? Я никогда не чувствовала того, чего сейчас жду. Значит, я должна радоваться. Где?!

Он останавливает машину возле круглосуточного магазина, тащит Еву из машины. В магазине резкий больной свет. Он спрашивает:

- Что купить Маринке? Тебе?

- Не знаю… Творожки, сок…

- Так, я понял.

Потом он быстро идет - Ева тащится за ним, будто катерок. Он хватает с прилавков подряд сыр, вино, коньяк, фасованные фрукты, оливки, шоколадки. Как будто ночь будет длиться неделю. Ева что-то говорит про жареную курицу, но Валерик отмахивается: «Ева, это тухлятина, не берем». Ну, не берем – и не надо, думает Ева. Собственно, я пошутила. А вот как я сейчас с тобой в постель лягу? Ты же муж. Долгожданный и вернувшийся. Мне же без тебя было смерть, как плохо. Что это со мной, я что, уже и радоваться не способна? Где ошеломительное счастье?

И вроде все, что он рассказал – понятно, и даже простительно. И мамочка, конечно, зажгла с этими деньгами. Но когда в феврале Ева тащила через промозглую промзону пакеты с дешевыми продуктами, а ей наперерез вышли два страшных иноземца, так и тогда она думала: где страх?

Сейчас Валерик тащит пакеты, а она думает: где любовь? Где великое счастье воссоединения?

Я же должна все это чувствовать!

Или хотя бы злиться на него. Или злорадствовать. В ногах валялся, скотина. Что я чувствую? Шаг за шагом. Машина. Старт. Он опять лезет целоваться.

Машина тормозит у подъезда. Валерик платит, Ева на улице дышит мокрым воздухом. Потом они поднимаются по лестнице, он говорит: сейчас наконец-то зайдем домой. Открывай, я же пока без ключа.

Ева всовывает ключ в замок, поворачивает, дергает дверь, и понимает, что квартира заперта на второй изнутри. Ключ есть на связке в прихожей, значит, запер Денис. Она думает про Марку, но ночевать на лестнице холодно, Ева давит дверной звонок.

Почти сразу раздается шорох.

Денис открывает двери. Стоит и смотрит. В трусах, в футболке, напряженный, он откидывает длинную светлую челку с глаз.

Еве совсем не хочется объясняться. Она говорит: Валер, проходи. Валерик, шурша пакетами, шагает в прихожую, обходя Еву и Дениса, и запинается об мешки с ротбандом. В пакетах звякает.

- Ева, ты уверена? – говорит Денис.

- Иди спать.

- Ева, ты точно знаешь, что ты делаешь?

- Иди в комнату!

Он пожимает плечами и уходит. Валерик идет вслед за ним, ставит пакеты где-то рядом с денискиным диваном, Ева разувается. Тут обретенный муж приходит обратно и начинает раздевать ее, как ребенка, но только слишком торопливо для папочки. Он стаскивает с нее ветровку, потом, скинув на пол свою куртку, хватает Еву в объятия, и, не переставая целоваться, волочет ее через комнату в спальню, к Марке. Они запинаются о пакеты.

- Марка.

- Что?..

- Марку надо переложить.

У другой стены стоит детская кроватка. Марка так в ней почти и не спала. Она всегда спала с Евой.

Они вдвоем аккуратно перекладывают спящую Марку на кроватку. Там всегда было постелено белье, только вот никто не менял его годами.

Потом Валерик говорит: ложись, любимая, я сейчас. И скрывается за дверью. Судя по звукам, он стремится на кухню, и сейчас притащит еду и выпивку. Ева включает ночник, потом думает: на кой черт, Марка ведь спит.

Ева тоже хочет спать.

Вот глупость-то. Сейчас бы все и получить. Валерку обратно, месть за свои слезы, любовь-поцелуи. Но так хочется спать.

Когда он возвращается в спальню, Ева уже потихоньку отключается. Он усаживается на край кровати. Потом укладывается. Потом лезет к ней под одеяло, приговаривая: спи, любимая моя. Спи, у нас еще будет время. Я больше не уйду, а сейчас спи.

Если бы он при этом не лез к ней под лифчик. Если бы не щекотал ее шею волосами. Если бы не эти знакомые твердые губы с осторожным шпионским языком. А Ева гаснет, гаснет…

Она уже видит сон.

Она плывет в лодке. Вокруг снег и вода. До горизонта степь, залитая водой поверх льда, поверх заскорузлого снега. Кое-где торчат унылые кусты тальника. Ева гребет, а напротив нее сидит человек лет тридцати, в длинном пальто, в пенсне, с бородкой. Он прижимает к пальто корявый чемодан, обитый кожей. Это Чехов. Она везет его на лодке по залитой степи.

Это сон про письма Чехова, которые она читала зимой.

Чехов смотрит на нее печально и говорит:

- И курить тут нечего. Греби, Ольга. Довезешь – напишу про тебя рассказ. Я, брат Ольга, такие рассказы пишу – умрешь!

Валерик обиженно шепчет в ухо:

- Оль. Оля! Ты что, правда, спишь? Оооль!

Она отмахивается и бормочет:

- Отстань. Не буди, мне Чехов снится.

И выключается совсем.

Валерик, повертевшись, встает с постели. Надевает штаны, рубашку, ищет гадские носки, и, страшно обиженный, идет на выход. Так нельзя с мужем, который вернулся практически с того света! Она еще все поймет. И пусть спит, дура тупая.

Он сперва думал – притворяется. Но он жил с Евой и знает - правда спит. Еще немного – и захрапит, господи, как храпит эта блондинка.

В большой комнате Валерик находит куртку и Дениса, который выловил из пакета бутылку с коньяком. Денис сидит на краю дивана, отхлебывая из горлышка.

Валерик подхватывает пакеты, уносит их в прихожую, обувается.

Этот урод пьет его коньяк.

- Чтоб ты подавился, шакал! – говорит Валерик.

- Че сказал?! – вскидывается Денис. – А в рыло?

- Крыса помойная, быдло! – на прощанье кидает Валерик, и скрывается за дверью со всеми своими продуктами питания.

Денис довольно хихикает, и идет курить в форточку.

Денис не спит всю ночь. Черт с ней, с работой. Не пойду. Завтра она встанет, и ей будет плохо. Нужно будет с ней побыть. Не знаю, что там у них произошло, но он ушел, и ей точно будет плохо. Если надо, если ей от этого будет легче, я на ней женюсь, черт побери.

В шесть утра он находит самую приличную рубашку, гладит ее, как получится, меняет всю одежду, немного спит почти сидя, ждет.

В восемь он просыпается от ужаса, что все проспал.

В девять она выходит из комнаты. В ночной рубашке, лохматая, с помятым лицом.

Он встает с дивана ей навстречу, протягивает коньяк и говорит:

- Напейся, Евка. Это нормально, тебе нужно. Я не пойду на работу, все будет хорошо.

Ева смотрит на него сонно, потом на бутылку смотрит.

- О, Валеркин коньяк. Отжал, что ли? Да убери, я не хочу.

- В смысле?

- Да ну тебя.

Ева идет к телефону и кому-то звонит. Денис слышит только отрывочное: «Мам! Дело такое… деньги у тебя? Ага… Ага. Он так сказал? Ну, ясно. Мам. Ну как это - я тебе не доверяю. Конечно, доверяю. Ага, хорошо. Но это так неожиданно. Что? Конечно, возьму. Это не только мне надо, это и Марке надо. Да, целую, жду»

А потом Евка приходит к нему, а он сидит, как дурак, в чистой рубашке. Она говорит:

- Дин! Прикинь? Я могу вернуть тебе деньги за ремонт!

Глава 21 Очная ставка

Денис, так или иначе, на работу не пошел, отговорившись сильными душевными переживаниями. После утренних жертв Мойдодыру, после завтрака, они вывели Марку на улицу, дали ей совок, ведерко, показали соседского малыша и спокойно устроились подальше от песочницы. Мама Маркиного товарища помахала рукой: «Я послежу, не беспокойтесь». По времени вот-вот должны были подтянуться другие утренние дети, времени было навалом.

Денис нюхал и облизывал трофейную бутылку, приговаривая «хенесси, хенесси», пока Ева не заорала шепотом: «дуреноси, у тебя хоть какая-то гордость есть?!» А потом увидела, как через двор наискосок, трагично распахнутая, в шарфе, сбившемся на ухо, идет мамочка.

- Чего это с ней? – удивляется Ева. – С утра, в таком виде…

Мать уже почти бежит, увидев Еву. Подбежав, она замечает Дениса, резко останавливается, переводит взгляд на Еву, и роняет:

- Оля, тебя не поймешь.

- Не-не – говорит Ева. – Не препятствую счастью подруги! Она мне его в аренду сдала, как бытового раба.

Еве совсем не хочется, чтобы Денис таращился на растрепанную маму, она говорит:

- Дин, иди куда-нибудь, погуляй. Вон, к Маринке иди. Ага?

- Уже ушел.

У мамы тонкая бледная кожа, как будто прозрачная. Сейчас под этим прозрачным флером на щеках вспыхнули багровые пятна. И, кажется, мать плакала – тушь немного размазана.

Если мама в таком виде, значит дело плохо. Для нее выйти с размазанной тушью, растрепанной – это все равно, что другой женщине понестись, не разбирая дороги, в ночной рубашке и тапках.

- Оля! – говорит мать – Я не знаю, как тебе все объяснить… сама ничего не понимаю. Там не триста тысяч. Там сто девять пятьсот. Пятьсот рублей я кидала тебе на телефон зимой!

- А, так это ты…

- Оленька, но я не брала денег, только я не знаю, как доказать… Можно ведь посмотреть эти переводы, все на карте…

- Сколько-сколько там?

Мать лезет в сумочку, пару секунд ошарашено рассматривает содержимое, белея губами, после говорит: ах, все в карманах, я так спешила! – потом достает банковскую карту и бумажки с записанными данными.

- Вот пароль, логин, данные счета, давай поднимемся, откроем кошелек, и ты сама все увидишь! Я не брала…

- Ха! А вот это он не учел – холодно и медленно проговаривает Ева. – Мам, он думал, мы совсем овцы. Не догадаемся посмотреть приход-расход. Ты чего, мамик? Конечно, ты не брала. Этот скот просто не в меру изобретательный.

- Но ведь Валера не мог просто так наговорить гадостей. Может, он переводил деньги куда-то еще? Я что-то перепутала? Вы помирились, да?

- Мам, ты как ребенок. Зачем я буду мириться с этим… не знаю, слов нет. То-то он вчера намекал, что ты, может, деньги пропила.

- Оля, ну как ты можешь! Ты же знаешь, я не пью!

- А он не знает? И он знает. Еще он знает, что я доверчивая дура, что он вертел мной, как хотел, что я ему всегда верила.

- Но какой смысл, я не понимаю?

- Я, мам, точно не знаю, какой, но он хотел нас стравить. Но ты не волнуйся, сто тысяч – это сто тысяч, они мне сейчас очень пригодятся. Пойдем в дом чай пить? Денис Маринку приведет. Пойдем, умоешься, накрасишься – Ева приобнимает мать за плечо и аккуратно ведет к подъезду.

- Потекла тушь?..

- Ага.

- Я просто расстроилась. Это же все-таки деньги… и вдруг ты по телефону называешь совсем другую сумму… но ты уверена, что он обманул? Такой славный человек, добрый, обаятельный…

Они идут домой. Мать приводит себя в порядок и приходит к Еве на кухню.

Сегодня мать похожа на наивную девочку, с размаху познавшую реальность. Она и ремонта не замечает, по крайней мере, ни слова Еве не говорит о том, что квартиру немного обстреливали.

- Как же ты с ним поговорила?

- О, мама, прекрасно. Он пригласил меня в такое место, где можно было скормить мне любую дезу.

- Почему?

- Там очень дорого. Я не сразу поняла, чего он хочет. Сейчас тоже не очень понимаю. Только это подстава. Лучше ничего у него не брать… впрочем, деньги заберу. Как вообще получилось с этим счетом? Что он тебе говорил, ну?

- А положи мне сахарку в чай.

- А фигура?

- Ой, моей фигуре уже ничего не страшно.

Мать мешает сахар в чашке.

- Мам, иногда у меня на кухне курят. Там более, что Марка на улице.

- Но запах?

- Ты вообще в квартире куришь, и ничего.

- Да… Конечно.

Ева приносит материн «Вог» и свои «фильтрованные бревна».

- Что он тебе говорил, как все было?

- Почти ничего. Однажды, примерно через три месяца после того, как ты его… потеряла…

- Мы его теряем! Мы его теряем!

- Оль. Не паясничай.

- Ладно.

- Он позвонил мне и попросил разрешения встретиться. Я почему-то не отказала. Потом оказалось, он и папе звонил, только папа его не захотел видеть. Он позвонил, потом пришел, принес мне цветы, розы… Я их не люблю, но ведь он не знал. И он рассказал, что ты проговорилась, как было бы хорошо жить вдвоем с дочерью. Что ты кричала на него, а он не знал, как тебя успокоить, потому, что… ну, он тебя раздражает.

- А. Вот оно что.

- Он сказал, что не отрицает – у него были отношения на стороне, но все закончилось, потому, что ему хотелось бы вернуться в семью. Только не сейчас, когда ты в таком состоянии. Потому, что ты… не готова.

- Ты это съела?

- Я не понимаю, как могло быть, что я его… дослушала, поверила. Это было как-то очень… искренне. Он плакал даже. Потом отремонтировал мне светильник, вымыл посуду…

- Все пятьдесят тарелок и семь сковородок?

- Оля! Я ведь работаю, я книги пишу!

- Мам… извини. Дальше-то?

- Что дальше. Он сказал, что ему негде жить, и занял у меня денег на съем квартиры.

- А ты?

- А я заняла.

- Ничего себе. Ты заняла? А он?

- Через месяц отдал. Ну и мы договорились, что он будет слать деньги на ребенка, но что ты не должна знать. А вот дальше… я путаюсь. Валерий странный человек. Я так и не поняла, он хотел, чтоб я привозила тебе деньги от своего имени, или… чтобы копила на карте? Знаешь, он так складно говорит, а понять невозможно. Вроде бы все логично… но что делать-то? Я пару раз переспросила его, а потом просто не трогала деньги. Надо было их тебе передавать, да?

- Все нормально. Надо было не пускать его в дом.

- Иногда он привозил Марке вещи. Но он, наверное, не понял, что она растет. Я даже не знаю, что делать с этим всем. Лежит дома.

- Отдай бедным, елки-палки. Слушай, но чего же он все-таки хотел? Это подстава, но в чем суть?

- Оля, а как ты догадалась, что это… как ты выражаешься… подстава? Я вот вижу ситуацию так: вы друг друга не поняли, и я чего-то не поняла. Он не отбирает деньги, он готов вернуться. И потом, ты ведь понимаешь, что у тебя бывают срывы.

- Срывы?

- Да. Нервные.

- Ну и что?

- Он, возможно, говорит правду. Просто мы не понимаем этого человека. Почему вчера ты решила, что…

- А он фальшивый.

- В смысле?

Ева легко бьет ребром ладони по краю стола, восклицает:

- Мама! А почему это все вокруг держат меня за дурочку?! Почему это все врут мне напропалую, лечат, почему? У меня что – лицо какое-то особо глупое?

- Оля, я не брала денег…

- Мама! Я вообще не про тебя!

- А о чем ты?..

Ева усаживается, оперев локти в колени и слегка расставив ноги. Спина затекла сидеть прямо. Да и вообще – надоело напрягаться.

- Вчера он притащил меня в очень дорогое место, и при этом стал говорить, что купил квартиру по ипотеке. Люди, которые ходят в этот кабак, не пользуются ипотекой.

- Почему?..

- Потому, что у них жалованье и так хорошее, мама! Им не надо!

- Ааа, я знаю, куда он тебя привел. Меня туда тоже приглашают иногда.

- А Валерка, наверно, сильно потратился, чтобы сразу меня сбить с толку! Потом он что-то слишком намекал, что ты пропила деньги. А еще знаешь, что меня вынесло? Он зачем-то начал покупать мне жратву! Не бутылку вина и яблоки, не шоколадку, а жрачку, жрачку! Как свинье! Мам, я с ним и познакомилась так: он заказал на дом вагон еды и ящик пива, оставил денег, оставил меня одну в квартире, и я там сидела. Хрючила, бухала, лазила по интернету. Лучше не придумаешь! Когда он вернулся, я уже была готовенькая. Он мне стал и папа, и мама, и бабушка Зинзиля!

- Ой, зачем ты так кричишь?

- Мам, но тогда я была сильно тупее. А сейчас я подросла. Какого черта он притащил сюда полмагазина? Я что, выгляжу, как голодающий?

- Наоборот. И этот жаргон кошмарный. И как ты сидишь?

Ева выпрямляется:

- На Марку он толком и не посмотрел. Ему зачем-то нужно было влезть ко мне в постель и обратно в душу. Нееет, я не знаю, зачем ему это надо, мама, но харе. Харе!

- Что такое «харе»? Слава Богу?

- «Харе» - это значит, хорош. Мы так в школе говорили.

- Оля, ну даже если он все это сделал, чтобы с тобой помириться, он… все это сделал, чтобы с тобой помириться. Наверное, даже этот счет можно объяснить. Ну, хорошо, он захотел нас поссорить, но все это для того, чтобы проще было с тобой договориться. Это не так плохо. Он тебя любит.

- О да. Сделать так, чтобы я знала – все вокруг предатели и воры. Только милый Валерочка ангел.

- Знаешь, в моих романах мужчины себя так ведут… ну, кроме лжи про деньги… Но в остальном… Если они хотят все вернуть.

- А мы не в твоем романе. И я не хочу «все» вернуть. Это «все» мне уже не годится. А если он снова захочет погулять годика три? Я била себя, когда он ушел.

Ева пытается не заплакать, выдыхает, снова вдыхает, и смотрит в полубезумные от удивления мамины глаза.

- Да, я себя била. Головой об воон ту стену. За то, что потеряла Валерку. Думала, я одна виновата, надо было по-другому себя вести, и я, мам, себя наказывала, а сейчас мне за это стыдно перед собой и перед дочкой, я до сих пор не знаю – вдруг она видела? Я же не знаю, что она видела, и чем ей это вылезет, какими травмами.

Мать закрывает глаза и недолго так сидит, а потом жалобно говорит:

- Оль, давай немножко сменим тему. По-моему, это недостойный человек, я поняла. Кажется, мне уже встречались подобные люди. Больше ты не делаешь такие вещи, Марина не видит лишнего?

- Не-не.

- Вот, хочу слетать в Тайланд. Там хорошо, надеюсь украсть какой-нибудь камень с пляжа и нелегально вывезти.

- Почему нелегально?

- А там все – собственность короля. Но я спрячу. Хочется хулиганств. Ой, ну что ж, надо мне идти, наверное… или нет, надо же деньги эти снять, что это я.

- Пошли к компьютеру, переведем на мою карту, дела на двадцать минут.

- Ну, хорошо.

А потом Денис приводит Марину, и тогда мать и Ева уходят на балкон.

- Кто тебе разобрал балкон?

- Дениска.

- Ну и хорошо, теперь хотя бы курить можно по-людски. Тут были какие-то бабушкины вещи, они где?

- На помойке. Ну, куда бы я их дела?

- Денису ты очень нравишься.

- Я что-то, мам, всем стала очень нравиться. Сговорились, что ли? За этот месяц я была востребована уже раза три, плюс Олег что-то подозрительно ласков.

- Олег? А где ты его видела?

- А он Женькин муж – ляпает Ева, и понимает, что зря. Мать хищно прищуривается и цедит:

- Ах, Женькин. Это та бурятская потаскушка, которой твой папа оценки ставил через постель? Ты хоть знаешь, с кем дело имеешь?

- Мам – грустно говорит Ева – я за эту неделю столько узнала, что мне теперь или в бомбоубежище, или плюнуть на все эти половые подробности. Да ну их нафиг, теперь-то вам что делить? Мам… Лучше скажи, зачем людям секс?

Мать поперхивается чаем.

- Оль, ты про что сейчас?

- Я прямо тебя спрашиваю – как ты думаешь, зачем людям секс?

- Для любви.

- А какой он?

- Он… разный.

- Это приятно? Физически приятно?

- А почему ты задаешь такие странные вопросы?

- Потому, что не так давно эта тема меня просто преследует. Даже во двор выйдешь – жуки сношаются.

Мать смущенно хихикает.

- Оля, тебе просто надо мужика.

- Мам, дело в том, что люди, оказывается, занимаются сексом. Просто так вот берут – и делают это. У меня всю жизнь высокие чувства, трагедии, разговоры какие-то. Отношения. Да. А секс в этом списке идет последним – ну, потому, что он нужен для того, чтобы были разговоры, высокие чувства… и даже трагедии. А просто секс мне неинтересен – мне это даже противно. Зачем люди этого хотят?

Мать краснеет так, как будто это не она сделала кучу денег на дамских романах. Говорит загадочно:

- Влечение, Оля. Это физическое влечение, гормоны, адские круги размножения. Ты ничего не можешь с собой поделать, твое тело требует своего, и однажды получает. Это все в стороне от духовных исканий.

- Какая гадость.

- Разве у тебя не было никогда, прости, случайных связей, солнечных ударов?

- У меня были случайные связи, это гадость. Это что-то вроде «побить себя за то, что ты плохая». Других ударов не было.

- Знаешь, Оль – говорит мать – Вообще-то, если честно, я сама не знаю, зачем люди это делают. Я только знаю, что это хорошо продается. Я тоже ничего такого не чувствую, из того, что пишу. По-моему, тебе нужно разобраться в себе.

- О, так это я и так понимаю – грустно отвечает Ева.

Денис выходит на балкон с Евиным телефоном:

- Не поверишь! Там написано – муж звонит!

- Слушай, мам, ты же хочешь похулиганить? Давай сделаем ему очную ставку? – говорит Ева.

На другой день мама приехала к Еве с утра и ушла в спальню, сидеть в засаде.

Ева отправила в засаду ноутбук, чайник, чай, булочки, пепельницу, и открыла окно. Ирина Сергеевна курит, как ветеран войны. Без чая она бы обошлась, а без курева вряд ли обойдется.

- Но мама! Когда он позвонит в дверь, сразу гаси все! Учует!

- Да-да! Я сделаю, как ты говоришь! – отвечает мама. Она вся сияет. Ей нравится.

Что о себе Ева не знала, это то, что она умеет так складно и задорно врать. Она ему все выдала: и маму-которая-не-отдает-бабки, а сама мычит в трубку так, что ни слова не понять. И свои нервные срывы, которые у нее вот-вот начнутся из-за старой алкашки. И что только Валера может призвать маму к порядку, папа всех послал и отстранился. И что денег, денег совсем в обрез, а как бы пригодились те, что утянула зловредная мать!

Единственное, что она не сумела наврать - что любит его и соскучилась. Полезно было бы добавить, для ускорения. Но Ева что-то не смогла себя заставить.

Нужно было убрать Марку. Хорошо, что девчонка не проснулась ночью. «И я тоже молодец - папа звонит! Да зачем ей это надо знать?» - думает Ева.

Мама из засады выдала Денису ключи от своей квартиры, туда он и поехал, и Марку увез.

Валерий знал, что этим закончится.

Он собирается быстро: гладит брюки, выбирает джемпер (лучше поярче, клушка любит попугайские цвета), смотрит на себя в зеркало с немым восторгом - боже, ну есть же на свете красивые мужчины! Даже не решишь так сразу, что лучше: прекрасные зеленые глаза, рыжеватые кудри, уложенные волной, тонкий ястребиный нос, или волевой подбородок. Ах ты, черт, думает Валерий, так бы сам себе сто баксов и дал. За один этот взгляд.

Он брызгается одеколоном, проверяет наличие свежего носового платка, и с легкой брезгливостью озирает съемную однешку. Как вовремя запила пафосная зануда Ирина Сергеевна. А он знал, он знал. Пятнадцать лет не пьет – ну и что. ТАКИЕ всегда срываются. Как вовремя! И денег не жаль. Запишем в организационные расходы. Валерика уже утомили съемные квартиры и непослушные, неаккуратные женщины. «Погоди, чертова дыра, скоро я свалю!» - думает он.

По дороге покупает цветы и беспокоится, что машину тоже надо бы сменить.

«Ипотека - это хорошо, но с какой стати, у меня есть моя собственная двухкомнатная квартира, я за нее достаточно поборолся, а с «ипотекой» как-нибудь разберусь. Сейчас важно, что жена меня принимает обратно, а там можно сказать, что кинули… бандиты, например. Это будет интересно. Посмотрю, как она это съест, годное развлечение».

Жена по телефону так плакала, что Валерик не сомневался - все слопает, как миленькая. Явно же она поняла свои ошибки и теперь будет такой, какой он хочет ее видеть. Послеродовая депрессия давно прошла, раз мужики на фронтире появились. Значит, оклемалась! Нет-нет, королю пора вступать в права обратно.

Вообще-то он никого бросать не собирался. Надо быть идиотом, чтобы бросить красивую послушную жену, собственную дочь и двушку в хорошем районе. Просто дома было плохо - с какой стати он должен был оставаться там, где плохо? Валерик ушел туда, где ему было хорошо.

Он, разумеется, собирался вернуться. Несколько страховочных мероприятий: пожалиться теще, обязательно давать деньги на ребенка – секретно, прямо в руке пьянице, чтобы потом, мало ли, с нее же и спросить. И все, можно возвращаться обратно, заждались ведь. Ай, Ирина вы моя Сергеевна, ай, молодца! Не удержала дрожащие ручонки от чужих финансов!

Он ни разу не видел тещу пьяной, но не сомневался, что она сорвется, ведь Ольга про маму все рассказала. Сколько бутылок он ей перевозил – ни разу не отказалась, хоть при нем и не открывала. А все равно тем закончилось. Валерик сделал ставку и опять выиграл! Что ж поделать – он победитель по жизни. Жена будет слушать только его.

Он поднимается к Еве, она, похоже, давно его ждет. Валерик спрашивает:

- А этот где?

- Ой, забудь - загадочно говорит Ева, стараясь не выдать напряжения. Валерик кивает, поняв ее как-то по-своему.

- Так что, мать пропила деньги, да? Ты только не волнуйся. У нас еще есть. Ты, главное, не беспокойся. Ну, ты же всегда знала, что у тебя за родители - он гладит Еву по щеке, легко щелкает по носу - ты такая милая в халатике. Я сто лет этого не видел.

Валерик любуется женой.

Все-таки она прехорошенькая. Немного набрала, но это пустяки. Он погонит ее в зал, урежет провиант, и опять будет куколка, красавица. Все очень хорошо сложилось. Удачно.

Она все что-то говорит ему, вроде бы про мать. Удивляется, куда девались деньги. Сколько он посылал. Валерик включает свой бесконечно ласковый внутренний свет, устраивается на диване поудобнее, и говорит:

- Ох, ну если бы помнил, так… десять тысяч в месяц я слал. Три года прошло. Еще иногда посылал больше, а еще покупал дочке вещи.

- Это точно?

- Конечно.

- А чеки, документы по твоим переводам, они сохранились?

- Зачем?

- Пригодится в суде.

- Ты что, любимая! Ты будешь судиться с родной матерью? Да прости ты ее! Я еще заработаю!

- Можно узнать приход через интернет-банк.

- Да она все там поснимала.

- Вот и посмотрим, как она их снимала. Снимала-не снимала, но поступления можно увидеть в истории.

Валерику становится нехорошо. Кто ее надоумил? Этот длинный хиппи, что ли? Морду бы ему набить.

- Ева, ну это же очень сложно, нужно брать распечатку в банке.

- Валер, я живу на фрилансе – говорит Ева. – Я разбираюсь в любых денежных переводах, как боженька. Не волнуйся, мы с тобой ее разоблачим! Вздумала у Маринки деньги воровать!

- А где Марина? - говорит Валерик. - Где вообще моя дочь, куда ты ее дела?

Он думает, что еще не все пропало. Еще можно как-то переиграть. Сказать, что снимала и пропивала. Денег-то по факту нет! Можно сказать: она точно их пропила? Может, она их спрятала?! Ладно, это потом. В крайнем случае, будем каяться. Важно другое - чтобы жена стала с ним опять спать, тогда она забудет о дурацких расследованиях. Он отлично знал, что держал ее постелью и делал простые ходы. Но эти ходы без постели могут и не сработать.

Но не сейчас же.

Где дочка-то? В конце концов, это его собственный ребенок, и он честно посылал на нее деньги.

Ева молчит.

- Ева! Где моя дочь? В спальне?

Ева пожимает плечами.

Валерик распахивает дверь.

Там в красивой позе на Евиной кровати устроилась теща. Сейчас она выглядит очень молоденькой, она хороша. У нее по-кошачьи горят глаза, и, кажется, что наманикюренная рука вот-вот выпустит длинные острые когти.

- Иди сюда, мой мальчик! - говорит теща. – Я расскажу тебе сказку про запой. Она будет стрррашная!

А Ева, поглядев на всю эту композицию, с хохотом закрывает дверь.

Она устроила матери развлечение поинтереснее Тайланда. Да это, пожалуй, интереснее всего, что у мамы было за последние двадцать лет!

Ева даже не слушает, как мать потрошит Валерика, Ева идет работать. Там, кажется, все и без нее хорошо.

Вскидывается Ева только тогда, когда слышит «Я буду судиться за дочь!»

Ева заходит в спальню и говорит:

- Повтори, что ты сейчас сказал.

«У меня бывают нервные срывы? - думает Ева. – Бывают. Так что спокойнее. А то сейчас я ему голову оторву!»

Вдруг она вспоминает свое идиотское желание «Хочу, чтобы у меня забрали Марку», и во рту у нее холодеет, и сердце падает в живот, но Ева берет себя в руки.

Не дергайся. Какие желания? Я ему дам «желания».

Хотела, чтобы Маринку забрали. Хотела, чтобы Маринку забрали. Чтобы Денис вернулся, чтобы Валерик вернулся, ремонт, чтобы Маринку забрали… Что же я там написала. Спокойно.

- Еще раз, Валера. На бис.

Валерик, снова похожий на лягушку, потому, что глаза у него по семь копеек выпучены, со свистом вдыхает воздух, и снова говорит:

- Я буду судиться за дочь. Если нужно, я подниму на уши полгорода. Я не могу допустить, чтобы моя дочка гнила в семье двух алкоголичек. Если надо, я вас посажу, я законы знаю.

- Ах ты, мой миленький - изумляется Ева.

Что ж он с этого не начал, когда повез Еву к себе сто лет назад, на машине, когда Ева просто струсила идти домой. Она тогда струсила, потому, что дома была мама, а Еве не хотелось говорить с мамой.

Вот она, мама - сидит на кровати в той же позе дворового пацана, что и Ева пару часов назад на кухне. Щурится. Желваки ходят.

Хочет что-то сказать.

- Мам, тихо, подожди - говорит Ева - Сама.

Валерик начинает говорить, Ева перекрикивает:

- Слышишь, ты, мразь! Ты забыл, что ты в этом городе никто и звать никак? Ты забыл, кто мой папа?! Я думаю, у мамы тоже связи есть - да, мам?

- Еще какие! - воркующее говорить мать, и ласково улыбается Валерику.

Валерик смотрит то на одну женщину, то на другую. В комнате даже, кажется, светлеет от напряжения.

- Мы тебя в порошок сотрем. У нас семья, а у тебя кроме наглости, ничего нет. На неделе мы с тобой встречаемся в суде и скромно, тихо подаем на развод. И ты, если ты будешь себя ооочень хорошо вести, получаешь свою дочку на выходные. Я ей расскажу, что ты ее папа, но ничего не расскажу про то, какая ты гнида. Это будет мое тебе одолжение за твои деньги. Видишь, я благородный человек.

- Место жительства ребенка по суду не забудьте определить - говорит мать деловито.

«А на вид такие тупые - изумленно думает Валерик - Это их поганый хиппи научил. Натравлю на него пацанов… каких-нибудь».

Самый большой шок для Валерика - что поганый хиппи знает такие вещи. Точно его работа! В чем жена может разбираться?! Бред! Надо же, а выглядел таким безобидным.

- А теперь убирайся - говорит Ева.

И Валерик убирается.

- Мам, езжай сейчас домой, и шли Марку с Денисом сюда быстрее - говорит Ева. - Пожалуйста, быстрее. Мне, мам, теперь плохо. Но это пройдет.

Денис приезжает. Ева ждет его, время тянется, стены кухни, на которой она ждет дочь и Дениса, тупо глядя в окно, стены этой кухни давят, и поплакать бы.

Он приезжает.

Она плачет, плачет, плачет. Пьет воду, которую он то и дело ей подносит. Идет с ним ванную умываться. Она говорит:

- Я не боюсь, Денисика. Правда, не боюсь. Я его не боюсь.

Глава 22 Гнев

Завернутая в сиреневый халат, Ира скользит по коридору. Мокрые короткие волосы холодят голову, по квартире нитями лазерной сигнализации легли солнечные лучи. Ира проходит мимо книжных полок и читает названия на корешках.

Франсуаза Саган. «Немного солнца в холодной воде».

Немного солнца в холодной воде.

Немного солнца…

Она занимается своими утренними делами, повторяя раз за разом:

- Немного солнца в холодной воде.

Когда она была юная, а хорошие книжки – редкостью, Фарнсуазу Саган читали только избранные, только ребята из ее круга, и как ей все нравилось!

Нравилась Саган, ее героини, ее слог – конечно, это перевод, но все равно, вы же понимаете…

Ей так это нравилось: сказать «Да. Я довольно цельная натура». А потом гордо отравиться. Или на машине с обрыва, потому, что нельзя пережить предательство, можно только уничтожить предательство вместе с миром и с собой.

Ей тогда казалось, что она довольно цельная натура. Если любимый человек предаст ее, она убьет себя красиво. Потом она вышла замуж за Володю, как будто получила испытание силы своих слов. Говорят же – не зарекайся!

Володя Чижов предал ее. Ирина ощутила праведный гнев. Вова, ты обязан мне всем! – сказала она. Как ты смеешь! Вова не услышал.

Он еще раз ее предал, и снова, и снова. И опять им на квартиру звонила его очередная шлюха, а Ирина оставалась в живых. Будто она не обещала поступить, как цельная натура. Книги про солнце в холодной воде спросили: Ира, ну и когда ты собираешься лететь с обрыва?

Как неприятно! Ей совсем не хотелось умирать.

Оказалось, что убивать себя сразу не обязательно. Можно убивать себя постепенно. Это сначала вовсе не страшно. Она ненавидела Вову, шлюх, себя и эти книги, приговаривая, что авторша лжет, бредни малолетки, вот пусть сама попробует отравиться или с обрыва на машине. Лгунья. Игроманка.

Она гневалась. Водка - помогала.

Теперь ей понятно, что книга – это всего лишь книга, Вова – всего лишь Вова, а половину ее жизни пустил под нож праведный гнев.

Звонит телефон, она снимает трубку.

- Да, Оля. Хорошо. Очень хорошо! Ты как? Все нормально, это не так уж страшно. Не боишься? Ну и правильно. Когда? Только не забудь, принимают заявления, только если пришли оба разводящихся. Как Мариночка? Ну и хорошо. У меня тоже все нормально. Да, хорошо, пока.

День пройдет, как его запланировали. В своем доме она давно уже хозяйка, а не пленник. Она будет жить и удивляться, как вышло, что ей удалось опять стать молодой. Когда книги Франсуазы Саган были дефицитом, ей казалось, что столько просто не живут. Но потом оказалось, что живут, и лучше даже, чем раньше.

Раньше было мутно.

Пара десятков лет скатались в мрачные комки грязи. Ей нужно было еще и над этим поработать, чтобы отмыть грязь, как моют окна, впуская солнце в гости. Как моют руки, чтобы не занести заразу. Она моет окна, моет руки, выходит на прогулку, тщательно нарисовав сегодняшнее лицо. К сожалению, полной свободы не будет. Нужно все планировать и выполнять полезные действия. Она знает, что может случиться, если она не выполнит. Она пробовала.

Она идет то быстро, то медленно. Ее интересует рисунок облаков, люди, проходящие мимо, сложные уличные композиции. Все это можно смотреть одной, а можно кому-то показать. Как в кино. В кино можно пойти одной, а можно и не одной. У нее звонит телефон, через полчаса она гуляет не одна. Молодой человек, который помогает ей на группе поддержки алкоголиков, сам в том возрасте, когда еще кажется, что после сорока не живут. Только ее это не касается. Ему вообще не интересно, сколько ей лет. Он спрашивает о планах на вечер, и что-то говорит насчет выходных, поездки за город, про погоду, про лето. Она говорит, что подумает.

Вечером она пишет книгу. Удивляется между делом, что до сих пор не бросила курить. Когда работа будет закончена, придется долго проветривать дом. Надо бросить, надо.

У нее все хорошо, она готова жить и готова помогать другим. Она хорошо видит дорогу, по которой целеустремленно бредет ее маленькая взрослая дочь. Ничего нельзя сделать. Дорога приведет Оленьку к беде. Но Ира будет ждать, и будет готова. Она знает, что делать. У нее давно готов план действий. И уж она-то не опоздает, успеет, она наготове. Других вариантов ни у кого нет. Она все разрушила, ей все исправлять.

Разгневанная Ева кипит еще пару дней. Где-то далеко, наверное, икает бедолага Валерик.

Еве нравится гнев. Кажется, таких сильных чувств она не испытывала уже давно… или никогда. Гнев – и никакой боли. Гнев – и никакого страха. Ничего мутного, муторного. Злое желание закончить все поскорее.

«Как мне хорошо. Почему я никогда не разрешала себе так злиться?»

Всю жизнь Ева скандалила, орала, указывала, ссорилась, топала ногами и кидалась предметами. Но разницу она видит только теперь. То, что она делала до этого, словно диктовал зловредный режиссер. Там, внутри, Ева оставалась обычной – как бледный подмокший хлеб.

Она могла изображать все, что нужно – от «За что?!» до «Убью!!!» - но она не хотела убивать… и не хотела знать, что с ней делают, и за что. Потом всегда было плохо и стыдно. Теперь все по-новому. Ей очень хорошо, как будто после мороза она приняла горячую ванну.

Гнев похож на чистую алую кровь. Кровь заполняет вены, выталкивая сизую водичку, которая заполняла Еву всю жизнь.

При дочери Ева старается не говорить лишнего – и да, это ей удается, этому снова помогает гнев. Это странно, но – именно гнев.

Почему люди думают, что злость разрушает? – удивляется Ева. Именно злость держит ее в равновесии, подсказывая, что изливать гнев на отца при ребенке – нельзя. Если отец гад, то говорить об этом ребенку – значит, уничтожать ребенка. А ребенка нужно защищать. Не дождешься – шипит Ева, перекрывая очередной поток брани. Маринка слышит, Маринка все понимает. Ева должна защитить ее от себя.

В конце концов, Ева помнит что-то смутное, давнее, угол с игрушками и плачущую маму, а маму так жалко, страшно. «Не дождетесь!» - одними губами проговариваетЕва, тащит с полки книжку сказок и садится читать Маринке.

Хорошо, что все произошло сейчас, пока дочь маленькая. Хорошо, что она, по сути, ни разу его не видела.

Дама сдавала в багаж:

Диван, чемодан, саквояж,

Картину, корзину, картонку

И маленькую собачонку

Собачонку. Вот сука Валерик! Сука.

Но по вечерам Марка спит, и уж тогда Ева отводит душу. Вообще-то ей не особо нужна аудитория. Но она есть – это Денис, прижимающий уши и делающий вид, что он мышка. Ден жарит яичницу. Кладет Еве на тарелку. Яичница смотрит на Еву идеально-круглыми желтыми глазками. Как ты это делаешь? – изумляется Ева. У нее никогда не получается сохранить цельность яичных глазков.

Денис объясняет, как правильно жарить яичницу, а Ева уже думает о своем.

- Вот как он это делал?

- Ты опять про Валерку? – говорит Денис, и поудобнее развешивает уши. Он никогда не видел Еву такой красивой, хотя не может объяснить, что поменялось.

- Ага. Вот смотри. Был неописуемый случай. Был у Валерки день рожденья.

- И он заставил тебя выбросить еду в мусор, да?

- Нееет! Это раньше было! А вот был у Валерки другой день рожденья. У нас что-то пошло не так, ну, я со страху перепила. А он пошел спать. Потом я пошла. А меня тошнит и очень, ну очень хочется внимания. Сам знаешь, как это бывает.

- Ну да. Ты ешь.

- Расскажу – поем. В общем, я пошла к нему, легла рядом, а он, гад, спит! Мне плохо, а он спит!

- Ну и что такого?

- Да ничего, я тебе рассказываю, что чувствовала. В общем, я стала его будить, толкать, он говорит «мне завтра на работу», а я ною, что мне очень плохо и надо сделать с этим что-нибудь. Он глаза открыл и спрашивает: что именно? Я говорю: давай оденемся и погуляем, я хочу на свежий воздух. Он говорит: хочешь на свежий воздух? Пойдем. Выводит меня на балкон. А на мне из одежды трусы и серьги. А на дворе сентябрь, хорошо так уже, к середине ближе. Я выхожу, ничего не понимая. Он говорит: посмотри вон туда! Я смотрю, а этот гад выходит с балкона и закрывает его. Из комнаты. На защелку.

- Молодец! Ой, прости, это не смешно. Хотя смешно.

- Ничего, мне потом тоже было смешно. Теперь я не могу понять, как он это сделал, и я его не прибила.

- Да, и почему не прибила?

- Дальше слушай. Постояла я одна на балконе, подумала, стучусь. Он еще и открыл не сразу. Открыл. Говорит: нагулялась? Я говорю: да, пусти, тут холодно. И все, спать легла. А теперь представь, как то же самое сделал бы не Валерик, а ты.

- Я бы так не поступил, я святой мученик.

- Или Олег.

- Да уж.

- Если бы это сделал любой другой человек, я бы ругалась. Так же нельзя. Олег не закрывал меня на балконе, я в него кидалась… хм… предметами быта… за гораздо меньшие проступки. Не так посмотрел. Летал, опять же, низко. Никто не имел права - Валерка имел право. Понимаешь, я решила, что он поступил правильно. Что со мной так и надо. Я чувствовала, что он имел право это делать.

- Но ты же с ним ругалась, сама рассказывала. Ты рассказывала, что затравила бедного Валерика нытьем.

- Я на жалость била. Каждый вечер. Как только его видела. Он на меня посмотрит – а мне себя жалко, так жалко!

- Ешь, остыло уже.

Ева прицеливается вилкой, и яростно выкалывает глазки яичнице:

- На, козел. На, на! Больше ты уже не будешь на меня смотреть, тварь. Больше мне себя не жалко, скот. На, получи!

Удовлетворившись, Ева берет хлеб и наконец-то ест.

- Слушай, если ты такая бойкая, почему ты еще не в суде? – вдруг говорит Денис.

- Не поняла.

- Три дня бегаешь и орешь, а ничего не делаешь.

- Я?

- Почему ты еще не пошла и не подала заявление? Ты, по-моему, тянешь время.

Ева прожевывает и говорит:

- Вообще ты сейчас сильно рискуешь. У меня в руках вилка. Но, поскольку ты мне еще пригодишься, я просто отвечу на твой вопрос. Сегодня воскресенье. Вчера была суббота. А в пятницу после обеда я вытолкала Валерика. Так тебе - понятно?

Денис моргает, подвисает, думает, и отвечает:

- Точно, выходные же.

Ева дотягивается до ножа, и, показательно проведя пальцем по лезвию, замечает:

- Видишь, какая я добрая – спокойно ответила на глупый вопрос.

В понедельник утром она звонит бывшему мужу и назначает встречу у суда, чтобы начать процесс развода.

Она идет туда, принаряженная, веселая, предвкушая быстрое освобождение. А вечером они с Денисом выпьют шампанское за вашу и нашу свободу. Еще пара часов – и заявление будет подано.

Она ждет Валерика в суде и у суда. Он опаздывает. Потом уже совсем опаздывает.

Ева звонит ему – Валерик недоступен. Ева звонит еще через полчаса – Валерик доступен, но не берет трубку.

Ева шлет смску, собственно, уже понимая, что быстрое освобождение отменяется.

- Ты что, дрянь, играть со мной вздумал? – ласково говорит Ева зелененьким березкам, в изобилии растущим вокруг суда. Но тут же удивляется своим мыслям.

Конечно, он будет играть! Он наверно так устроен. Он такой человек. Другой.

Гнев проходит, как будто его и не было. Ну что ж, Валеру не переделаешь, работем с тем, что есть. Цель ясна, дорогу отыщем.

И вот тогда она понимает, что ее жизнь навсегда изменилась.

Глава 23 Над холодным морем

Год назад при слове «развод» Ева нервничала. Тогда же она знала твердо: Валерик ушел, потому, что она больше не нужна. А заявление не подано до сих пор, потому, что он забыл о Еве - все верно, о тех, кто не нужен, быстро забывают. Вот вспомнит и разведется.

Поэтому Ева оказалась не очень готова к тому, что в его реальности нет никакой причины для развода: ну, поссорились ненадолго... Ну, друг друга не поняли... Зачем же разводиться?

Несколько пустых разговоров по телефону и у подъезда Ева сочла даже познавательными.

Морок ушел, и теперь ей было интересно наблюдать, как это работает: Валерик крутился ужом, мгновенно переходя от страстных признаний в любви к обвинениям в неверности и вероломстве. Он бил на жалость и тут же рассказывал Еве, что это она, именно она не позвонила ни разу за три года, не дала ему слова сказать, не попыталась наладить связь... и вообще, это она его выгнала.

Ева дослушивала все, что ей пытались скормить, так как спорить было неинтересно, и гнула свое: мы идем в суд. И они все-таки туда пошли.

«Но я всегда буду рядом!» - пообещал Валерик. Да на здоровье. Ребенку необходимы алименты, и даже такой родной отец.

Теперь она идет по пешеходному мосту, прогуливая Марку. По реке неспешно проходит черная баржа, на палубе суетятся два мужика. Направо блестит вода. Этот берег популярен, как место купания слабо загорелых горожан. Еву туда не тянет. Остров большой, заросший травой, деревьями, когда-то лет триста назад здесь пасли коней, а сейчас гоняют велосипедисты. Тут можно хоть весь день гулять среди заросших оврагов и ровных асфальтовых дорожек.

Однажды Ева увидела, что какой-то парень залез на высокое старое дерево и устроился там с книжкой. От яркого солнечного света его прикрыл зеленый шатер. Было ясно, что там, на дереве удобно и хорошо.

И чего я такая недогадливая - подумала Ева - вот бы и мне туда забраться да почитать. Или просто посидеть, глядя с высоты. Немножко... а то вдруг привыкну и прирасту.

Ева представила, как, пристроив Марку к бабушке, залезает на дерево, чтобы устроиться там жить. Марка приносит ей бутерброды и воду. Парень с соседнего дерева меняется с Евой книгами. Благодать.

«Совсем я одичала, что ли?» - смеется Ева.

На острове водятся суслики, Марка к ним и ходит. Она все мечтает, что из какой-нибудь очередной норы к ней под ноги выскочит толстенький, откормленный чипсами зверек, и тогда она его «возьмет».

- Но я же хочу его поймать!

- Но он-то не хочет ловиться!

- Но я же хочу его покормить!

Суслики на острове жирные. Бойко попрошайничают, а в руки не даются. Марка приносила с собой чипсы, конфету, сухарики и сосиски, но ни один суслик не позволил себя даже потрогать, а тем более «взять». Марка не теряет надежды.

Ева сворачивает с тропы в высокую траву. Спохватывается: куда это я иду, там за кустами вода. Но водой не пахнет. Что-то изменилось. Ева и Марка пробираются сквозь кусты, и Ева не узнает местность.

В зарослях белых и голубых цветов темным горбом выгнулось длинное сухое дерево.

Оно почти лежит на земле, его ветки похожи на тонкое кружево. Дерево абсолютно голое, даже кора слезла. Зонтики белых цветов, как снежная пена, окружили его, и в обнажении дерева нет ничего страшного.

«Откуда это здесь?» - удивляется Ева. Ей казалось, что в этом месте было что-то другое, и точно не дерево.

А как мы шли... Нет, странно. Все тропинки знакомы, но никогда здесь не было никакого дерева, было болотце. Я честно думала, что во всем городе нет ничего интересного, или, по крайней мере, нового. Кроме новостроек.

Вон и папа все время жалуется, что все уже на сто раз пересмотрено, переписано и надоело. Студентов сводить некуда. Городок маленький, природа далеко, чертовы горожане истоптали все красоты. На острове не протолкнись: под каждым деревом этюдник. Не в заповедник же мотаться, да ведь, доча?

- Клещи опять же - посочувствовала папе Ева.

Надо позвонить отцу и рассказать, что она такое нашла. Как здесь тихо, и... чисто. «Чертовы горожане», похоже, ленятся продираться через шиповник и траву. Хорошо, что на острове запрещены костры, иначе это чудо давно бы нашли и растаскали.

- Алло, доча? Ух, ты. Подъехать? Минут через двадцать нормально, дождетесь? Да просто я в центре, мне несложно.

Почему бы и не поехать. Он оборачивается к своей милой собеседнице:

- Поехали на остров. Оля там какое-то особенное дерево нашла.

Она как будто просыпается, и, спешно нашаривая белые набитые пакеты, говорит в никуда:

- Нет-нет, вот и автобус идет... Мне ехать надо, не могу.

Она вслепую собирает ручки пакетов, он беспомощно смотрит на ее руки. Какие красивые тонкие пальцы. И как неуместно смотрится на этой руке тусклое обручальное кольцо. Что за глупый обычай. Любое настоящее украшение будет выглядеть странно рядом с этой дешевой меткой.

Папа приехал.

Осмотрел дерево и остался доволен. Потискал Марку, сунул Еве в руки (Марка тут же выдралась из рук, недовольно пыхтя), вытащил мобильник и начал звонить.

- Але! Семеныч, привет! А знаешь, что я тут нашел? О, ты не знаешь, Семеныч! Приезжай прямо сейчас. Тут композиция!

Где нашел? Да не поверишь - на острове! Представляешь, есть и такое. Да тут, похоже, вода ушла, лето нынче жаркое. Ушла вода, и получилась полянка, а на ней дерево сухое. Похоже, я тут первооткрыватель, Миклуха-Маклай. Ни одного окурка, ни бумажки! Да случайно - шел и вышел!

Ева сжимает губы в нитку. Ей обидно. Это место нашла она, а папочка - как всегда! - тут же присвоил себе чужое. Как всегда! А ведь это дерево нашла она!

Почему бы не сказать - Оля нашла.

Но через миг Ева понимает, что ей, по сути, все равно, что там говорит папа. Дерево общее. Какая разница, кто наткнулся на него первым. Какая разница, что там говорит папа Александру драгоценному Семенычу. Жалко, что ли? У папы с дядей Сашей Литвинцевым вечное соревнование.

Да пусть хвастается на здоровье. Это в его духе. К черту подробности, я тут самый главный молодец.

Зачем отнимать у папы игрушку.

… Женечка раскладывает покупки. Дома тихо. «Под холодильником пыль» - думает Женечка.

Если бы он позвал ее на край света, она бы, наверное, оставила всю эту провизию прямо на остановке и пошла бы с ним, не оглядываясь. Но только, пожалуйста, без Евы. Женечка всегда знала, что он отдельно, и его семейные дела никого не касаются. А тут не касание, а столкновение. Олег наболтал лишнего, дурак. Ревнивый дурак. Все давно прошло.

Она его не сразу заметила.

Шла, несла покупки. В центр она приезжала по делам, кстати, вспомнилось, что дома нет зубной пасты. Женечка зашла в подвернувшийся супермаркет, и сама не заметила, как набрала четыре пакета самого необходимого. Глупый поступок, здесь дороже, и придется все тащить на автобусе. Так она и шла на остановку, поругивая себя «увлекающейся натурой», и вдруг перед ее глазами возникли остроносые мужские ботинки. Она стала их обходить, но ботинки преградили ей путь снова. Женечка вышла из транса, подняла глаза и увидела лицо ВЛ.

Сначала они церемонно поздоровались.

Потом помолчали.

Потом он сказал:

- Как я давно тебя не видел. Надеюсь, ты не торопишься?

Странный вопрос, а что не видно - куда торопиться замужней женщине, обвешанной покупками? Разве что на пенсию.

- Кажется, ты не рада меня видеть - грустно сказал ВЛ.

- Нет, просто пакеты... - ответила она.

- Ох, да что ж это я - осекся ВЛ, отбирая у нее ценный груз. - Ты сейчас куда?

- На остановку.

- Ну, я провожу.

Там они и просидели не меньше двух часов. Автобусы приходили и уходили, и среди них были те, что везли Женечку домой, а еще она хотела когда-то поговорить с ним про... печку для обжига? Про тарелки? Сейчас? Зачем?

Он смотрел на нее так, что у нее не было ни малейшего шанса увидеть что-нибудь, кроме его глаз. Спрашивал, все ли у нее хорошо. Пригласил на выставку картин своего друга. Предложил написать Пашку – это же круче любого фото. А когда она начинала поглядывать на проезжую часть, нет ли автобуса, трогал за руку и говорил:

- Подожди, давай еще немножко поговорим, и поедешь.

Он предложил вызвать такси, она задумалась, а потом зазвонил его телефон, и тогда Женечка опомнилась.

Какой сегодня жаркий день.

Денис втаскивает в комнату обеденный стол.

В холодильнике ожидают бутылки. На плите томятся крупные котлеты. Из динамиков тихонько играет «Мановар».

Ева с Маркой занимаются своими делами. В комнату заходит разгоряченная Василиса, замотанная в фартук с многослойными оборочками. Кажется, фартук она шила сама.

- Почему не помогаешь?! - строго говорит Еве Василиса.

Но Еву уже так просто с кондачка не взять.

- Скажи, что именно нужно сделать - помогу.

- Да я не знаю, я уже все сама сделала.

- Тогда какие вопросы ко мне?

Василиса не уходит, а наоборот, усаживается к Еве на кровать. Значит, на самом деле пришла лишь поговорить. А грозное вступление было нужно для порядка.

- Что тебе? - спрашивает Ева.

- Да вот думаю. Фрукты резать, или не надо?

- Ты знаешь, мне вообще непонятно, кто все это будет есть и пить.

- Ой, можно подумать, Денис есть не будет. У него вместительность, как бензобак у звездолета.

- Звездолеты на бензине не летают.

- Какая разница.

Марка, которая была вообще-то занята, показывала маме картинки с каретами и принцессами, похожими на каракатиц, огибает «тетю Васю», на пузе сползает с кровати, и исчезает в другую комнату.

- Почему ремонт не доделала?

- В смысле – «не доделала»? Обои переклеили, окна поменяли, ванну обновили - все нормально.

- Денис сказал, что ты заставила его убрать материалы на балкон. Ты не будешь продолжать?

- Буду, но не так. Мне что-то расхотелось жить на стройке. Денис не вечен. Рано или поздно он съедет, а ремонт так и останется. Теперь ему загорелось сделать перепланировку. Я уверена, что он не закончит свою деятельность никогда.

- А Денис что… съезжать надумал?

Как бы нейтральный тон. Наконец-то она договорилась до главного.

Ева не знает, что ответить. Пока она, слегка покусывая губы, подбирает слова и выбирает, не сказать ли простое «не знаю ничего», из большой комнаты доносятся позывные:

- Ну, вы где? Где вы там? Где вы?

- Вась, ты сегодня устроила эту вечеринку, чтобы разведать его планы?

Василиса так не любит прямых вопросов, что задавать их - самый простой способ от нее отделаться. Еве просто нечего сказать. Если бы он хотел, сам бы делился своими планами ехать... на остров.

Ева, конечно, видела, как Василиса ищет вход. Денис веселился и ничего-ничего не рассказывал. В конце концов, стало поздно. Ева уложила Марку и вернулась к столу. Они сидели по разные стороны, молча, как будто внезапная картинка, скользнувшая скроллом по стене в социальной сети. Картинка застывшая, потому, что хозяин от компьютера отошел по делам, вернется не сразу. Так они и зависли, трое на фото.

Денис опять стал есть. Василиса молча проследовала на балкон. Потянуло табачным дымом. Ева вышла за ней. Через пару минут неловкого молчания Василиса сказала: у него кто-то есть. Я раньше думала, что ты. Почему все не так?

«Вот и все «отношения» - лениво думает Ева. - У них было хорошее начало, но сейчас тупик, и нет никакого «вы», нет никакого «ваше». Медленно едете в тупичок. Ну, я даже не знаю. Я так не хотела бы».

Василиса щурится, как будто ловит что-то далекое в прицел.

«Если бы они поговорили честно хотя бы один раз» - думает Ева, что-то говорит совсем на другую тему, а потом отправляется спать, оставив их.

Она чувствует себя нормально. Она расслаблена. Прохладно. Легко. Но что заставило ее очнуться от сладкого сна?

Механизм пробуждения уже не остановить; она распрямляется под плотными слоями матовой ледяной воды и насквозь на одном выдохе летит в зенит.

Почувствовав свет, она открывает глаза и видит там, внизу, поверхность гигантского водоема, и берег, колющий пространство острыми тонкими скалами. Здесь три цвета: белый, синий, серый. Она слышит зов, ложится на крыло и спешит, а вокруг нее тонко свистит холодный свежий ветер.

Чувствуя, как движутся ее сильные крылья, она испытывает удовлетворение. Все идеально: чешуйчатые лапы с острыми когтями, убранные, словно шасси у самолета. Золотистая чешуя на боках играет светом. Длинный узкий хвост балансирует на лету. Ее глаза точно и зорко видят сразу небо и землю. Всем своим прекрасным телом она слышит зов.

Вот он. Он летит. Он сверкает оттенками меди. Он крупнее и тяжелей, она весело облетает его сзади, неопасно, но чувствительно укусив за кончик хвоста - какие острые зубы! И сразу отступает, ухитрившись немного пролететь задом наперед. Он разворачивается - ах, ты какая! - но ему нужно время, она легче и быстрей. И вот она уже внизу. И вот он, распластав крылья, летит над ней, съезжая по воздуху вниз, как с горки.

И они летают друг за другом. И они летают вместе.

Над холодным-холодным морем недоступного мира играют два могучих существа, и некому увидеть их, дабы сложить легенду.

… Дима Татарников просыпается в темноте. Сначала он не может вспомнить, что ему такое хорошее снилось. Потом вспоминает, что скоро нужно встать. Смотрит на дисплей телефона. Цифры говорят, что время без пятнадцати шесть. Сейчас запоет будильник. Ага, вот он и запел, изгоняя остатки воспоминаний о чудесном сне, который только что снился Татарникову.

Вот и начался новый день. Дима открывает плотные портьеры. В комнату вкатывается зелено-золотое утро, и рыба в аквариуме приветливо шевелит хвостом.

Часть 3 Бабочка. Глава 1 Тяжкая работа Лиды

Василиса пропала на два дня. Денису сообщений никуда не посылала. В соцсетях не появлялась. Не звонила. Ушла на дно.

На третий день позвонила Еве и задала вопрос:

- Евка, какое пиво брать?

Ева слегка опешила. Никаких мероприятий на сегодняшний день не планировали, а просто так «брать пиво» ради пива Василиса не стала бы, да и Ева перестала еще с прошлого года.

- Сколько брать, чтобы мы наклюкались?

- Вась, ты бы тормозила с этим — сказала Ева. - На днях ты выдула почти литр вермута в одно лицо. Я знаю одну женщину, она так и начинала, потом на аптечные бутыльки перешла.

- Отстань со своей мамочкой, Ева — раздраженный голос в трубке перекрывается шумом большого магазина — У меня повод есть. Надо поговорить.

- Я не буду пиво, бери себе, что хочешь.

Когда Василиса появляется у Евы дома, выгружает из расписного мешка бутылки пива, распахивает окно и придвигает пепельницу, Еву накрывает чувство «это уже было».

- Вась, если ты про Дениса поговорить хочешь, то лучше с ним, а?..

- Нет, это не с ним, это надо с тобой обсудить. Да чего тут обсуждать. Все кончилось.

- То есть?

- А я все не могла понять... Что ж это творится. Почему он так странно себя ведет; а он же знал. Они, наверно, переписывались. А может, даже созванивались.

- С кем, алкашня? Что опять случилось?

- Приезжает эта дрянь. Эта проститутка.

- Какая? Эй-эй! Лодка шестьдесят шесть! Что у вас случилось?!

- Ева, ты что, забыла? Ну кто у нас проститутка? Лидка в городе.

Ишь ты. Что ж это делается. Лидка в городе.

Ммм, это все равно, что русские взяли Киев. А что она тут делает? Кажется, василисиному роману пришел конец. Куда там Денис собирался — на остров? Интересно, он уже купил его, или все еще возится с документами. Наверное, купил, раз она приезжает. Вот с ней-то он и поедет. Штирлиц какой. Да, наверно, переписывался, и, конечно, созванивался.

Лидке, конечно, плохо в Москве. Классический сюжет: прекрасный принц освобождает заблудшую девушку из тьмы порока и дарит ей синее море, белый пароход. В общем-то, дальше можно подумать, не поменять ли диван, а то Денис на нем плешь проерзал своими наждачными джинсами. Скоро он уедет.

Василиса пьет это дурацкое пиво, уже не морщась, как в прошлом году. Общение с Денисом дало свои печальные результаты. Ева говорит:

- Знаешь, а тебе даже лучше!

- Чем?

- Ты с ним спиваться начнешь. Пусть берет свою Лиду и уматывает. Зачем он тебе вообще сдался?

После этого вопроса Василиса выговаривается. Говорит она долго, изумляя Еву все больше и больше. Ева уже проходила опыт восприятия чужого вранья. Искреннего вранья. Когда вруша и сам верит в свои истории. Она помнит, как Денис тискал Василису и всем-всем-всем подробно рассказывал, как был влюблен в нее еще с художки. Как не мог подойти, ведь она была правильная и хорошая, а он оборванный нищий студент. Как он все ждал возможности, и вот дождался, и уж теперь-то ни за что не отпустит.

Ева не стала вмешиваться. Она так и подумала: ну и пускай.

Зато Василиса ему поверила.

Но все же помнили, как Денис сначала бегал за этой чертовой Лидой, тоненькой и высокой, с него почти ростом. За Лидой с длинными, до пояса, волосами, светлыми и с оттенком в платину. Денис и Лида были чертовски похожи! У обоих - невообразимые, невозможные волосы! Она никогда не приходила заплетенная, или с хвостом, но волосы лежали плотным панцирем на плечах, на спине. Единым массивом. Волосок к волоску. Можно было подумать, что это парик — в жизни таких волос не бывает.

Лида была волшебно красива, умна, спокойна и высокомерна. Они долго общались одной компанией — Лида, Василиса, Женечка, Людка, Таня, Даша и Денис. Он, в конце концов, добился своего. Лида ответила чем-то вроде взаимности. Ехидная Даша сказала тогда: «Так они оба приезжие, из деревни, им есть, о чем поговорить — про трактора, про фермы».

Этот роман продержался дольше, чем ожидали. Гораздо дольше: много лет. Они разбегались и начинали все заново. Они встречались тайно, заводя себе какие-то боле менее официальные отношения с другими... Бросали своих любимых, и опять сходились. Снимали квартиру, подавали заявление в ЗАГС. Все разлеталось в последний момент, как тополиный пух на ветру. Однажды это закончилось. Хотя Ева не может гарантировать, что Денис и Лида на самом деле не пытались снова, просто никто не знал.

Потом Лида приехала к Еве, занятой своим счастьем, и позвала ее с собой в Москву. Рассказывала о своих планах, казавшимися Еве безумными. Само собой, Ева не поехала. Само собой, Лида ничего не добилась, потому, что Москва заставила ее заниматься совсем не тем, что было задумано.

Когда Валерик смылся, Лида два раза звонила Еве, разговаривая с ней по часу. Она все уговаривала Еву бросить все и мотать в столицу. Только Ева не смогла бы мотать в столицу. Ни тогда, ни теперь. Тем более, работать, как Лида.

Теперь Василиса врет, врет и краснеет от пива. Она завелась. Уже выясняется, что она любила Дениса с самого начала, а он... Кто его поймет, Ева? Ты всегда была с ним. Лидка эта. Ну, я же не хотела портить никому жизнь. Зачем он вообще начал со мной встречаться, если он ее любит?

Тут Ева приходит в себя и говорит:

- Да он-то, может, и не звал ее.

- Как же! Почему она тогда прилетает?

- Мало ли какие причины у человека.

- Какие причины?! Мать и отец у нее живут в дальней пырловке! Тут ей искать нечего! А она прилетает! Точнее... уже, наверное, она здесь. Угадай, по какому поводу? Или она его в Москву перетащит, или он ее сюда уговорил ехать! Так им и надо. Сейчас опять начнут людей смешить. Уроды.

- Василис, да ты бы успокоилась, а? Ты его спрашивала?

- Буду я еще спрашивать! Унижаться. Он же соврет — неужели ты не понимаешь?

- Какой ему смысл врать в этом случае? Все равно ты все узнаешь!

- Может, еще не договорились.

- Тогда что она тут делает?

- Мне тоже интересно.

Ева набирает Дениса. С некоторых пор она хочет ясности.

Денис ничего не знает ни про какую Лиду. Прилетела Лида? Ну, классно. Если что — он посидит с Маркой, идите, общайтесь. Не звонила еще? Тогда откуда знаешь? Василиса сказала? О, черт. Сегодня начнется. Успокой ее как-нибудь, я через два часа дома буду.

- Вась. Он не знает, что Лидка тут. Не знал.

- Не знал?..

- Не... Судя по голосу - не знал, и ему неинтересно.

- Вот это да.

Телефон опять звонит. Ева говорит в него:

- Минералки купи!

- Я, конечно, куплю, мне не жалко, но куда ее везти? - отвечает телефон нежным голоском.

- Вы кто?! - опешив, говорит Ева.

- Это Лида. Я в городе, может, встретимся? Я живу в гостинице, завтра утром улетаю. Может, ты придешь вечером? Не виделись давно. Тут есть один сносный ресторан.

Вечером Ева едет в центр города, чтобы встретиться со старой приятельницей Лидой, и Василиса говорит: «Узнай, что ей надо», а Денис сухо передает привет, не отрываясь от компьютерной игры.

Город пролил чашу электрического света на темную скатерть летнего вечера. Лида ждет Еву на площади у фонтана, машет рукой, Ева думает: ты почти не изменилась. Длинные волосы в прошлом, но Лида так и осталась высоченно-ломкой. Так и держит голову надменно, так и смотрит белой верблюдицей. Глаза ее черным черны. Губы накачала. Выглядит юной. Прямая юбка чуть выше колена, простая на вид футболка, да, просто футболка и никаких украшений нет. Босоножки на плоской подошве, два широких ремешка и застежка-кнопка. А смотрится, как будто с подиума сошла.

После радостных приветствий Лида ведет Еву в сторону гостиницы.

- Сейчас мы посидим и поболтаем, а потом я поднимусь наверх. У нас с тобой есть два часа, может, даже целых три! В пять утра у меня самолет.

Значит, Денис и правда непричем. Ева этому обрадована: Василиса просила что-то там разведать, но Ева не умеет разведывать, она способна только молчать или спрашивать прямо в лоб.

Они идут через холл. Свет, светлые краски, гигантские зеркала — Ева никогда не пришла бы сюда сама, у нее от мелькания немного кружится голова.

Ева оглядывается по сторонам — много стекла, опять все мелькает, а, это же бар! Сверкающий пол отражает Еву. Куда идти?

Лида подталкивает Еву чуть-чуть в спину, и за ней проходит к столику. Усаживаясь, Лида некоторое время вертит в руках сумочку, рассеянно ставит ее на край стола, проверяет отделения, и бормочет: ну где же мой мобильничек. А, вот он. Странно, почему не звонили?

Ева разглядывает сумочку:

- Я такую видела недавно в магазине, даже цену посмотрела. Только там застежки были не такие. Но я не купила — очень дорого.

- Что? - Лида включается в реальность и забирает сумочку обратно — А, нет. Эта настоящая. Новинка бренда, ваши магазины пока еще их не продают.

Приносят меню. Лида читает его с сомнением на лице, а Ева — сверху вниз. Наверное, можно взять вот это. Только что это? Но можно. И... и сок. В ассортименте, конечно.

Лида заказывает вино, и спрашивает Еву: а ты не пьешь вообще, что ли? Зачем тебе их сок, пожалей себя. Лучше взять приличное вино, чем сок из коробки.

«Мне нельзя вино» - говорит Ева первое, что приходит в голову. Нельзя же так прямо и сказать: денег у меня негусто.

И о чем ее спрашивать? Традиционные вопросы о замужестве и детях в этой ситуации не задашь. Откуда у нее муж и дети с ее-то занятием?

У Лиды звонит телефон.

- Наконец-то!

Ева вертит из салфетки цветочек, слушая, как Лида вещает нежнейшим полушепотом гюрзы:

- Хорошо, Димочка. Я вас услышала. У вас есть еще два часа, вы ведь успеете? Нет, Димочка, вы не понимаете. У вас есть выбор. Да, конечно, а вы не знали? Выбор есть всегда. Либо мы все решим ближайшие два часа, либо вы приезжаете в аэропорт к четырем утра и мы все решаем у стойки регистрации. Если у вас такие сложные обстоятельства, может, вам стоит начать ехать в аэропорт прямо сейчас? К утру вы приедете, я уверена. Хорошо, не волнуйтесь, я верю, что вы успеете за два часа.

Приносят заказ. Еве сок и обещание, что «ваш заказ будет готов через пятнадцать минут», а Лиде уже готовое блюдо.

Лида удовлетворенно сообщает: «Я им понравилась, наверное».

Потом она присматривается к содержимому своей тарелки и с легким ужасом спрашивает:

- Что это?!

Оглянувшись по сторонам, решительным тоном подзывает официантку.

- Скажите, девушка, что это такое?

- Ваш заказ. Новинка... «Восточный гороскоп».

- Я просила «интересную новинку», но не настолько же. Из чего он приготовлен, ваш гороскоп?

- Ну... в меню есть состав.

- Девушка, а расскажите мне, пожалуйста, еще раз.

- Блюдо изготовлено из... курицы, потом идет креветка, обернутая беконом...

- Да! Мощь! Еще раз: креветка, обернутая беконом? То есть, креветка с салом? Правильно?

- Ну... нет, с беконом.

- Так. А скажите, почему это называется у вас «Восточный гороскоп»?

- Это символы. Год Петуха, год Свиньи...

- Год креветки?

- Год Дракона.

- Ахха. Девушка! Унесите восточный гороскоп, пожалуйста, и принесите мне том ям и виски, сто, со льдом, и очень быстро, я вас прошу. О! Даже два виски. Ева, надеюсь, вискарь-то тебе можно? Он все равно тут наверняка поддельный. Будешь не грешница, а мученица.

- Немножко...

Виски приносят моментально.

- Не собиралась я пить виски, но мне нужно запить восточный гороскоп.

- Ты ж его не ела?

- Я видела. Этого достаточно.

- Слушай, Лид, а вон наши соседи пьют водку. Смотри, они закусывают восточным гороспоком.

- Видимо, на этот случай его и придумали, под водку.

- Слушай, а им нравится.

- Под водку все идет. Ну, Евочка, давай общаться!

- Давай.

- Чем ты занимаешься?

- Живу. Вот делаю ремонт в квартире.

- А работаешь где?

- Ну, как сказать... фриланс.

- То есть, пока нигде. А чем бы ты хотела заниматься?

- Ну... Не знаю. Я пока не знаю. Уже, наверное... ничем.

Ева осекается, но в голову не приходит ни одного ответа, который мог бы хоть как-то оправдать пустоту ее жизни. А это обязательно — хотеть чем-нибудь заниматься? Тут она вспоминает, чем занимается сама Лида, и ей сразу легчает.

- Я тебе даже завидую — говорит Лида. - Ты пока чистый лист. Ты понимаешь, что сейчас ты можешь делать все, что угодно? Тебе открыты любые пути. Можешь искать дело по душе, можешь даже свалить из этого города. Тебя же тут ничего не держит.

Ева слегка пожимает плечами. Разговоры на тему переезда в Москву она пресекла еще тогда, когда ушел Валерик. Лида зачем-то звонила ей и обещала работу, но Ева, конечно, не согласилась — какая такая работа в Москве? И куда девать Маринку? И зачем это надо?

Лида тем временем пускается в рассуждения — для Евы это непонятная цепочка умозаключений, которую следует пропустить мимо ушей, тем более, что в тридцать два года никто ничего заново не начинает. Хорошо бы сохранить то, что имеешь.

Лида ест и рассуждает. Ева пьет свой виски, иногда вставляя краткие реплики для поддержки лидиного монолога.

Снова звонит телефон.

- Да, Димочка. Принтер? Чините? Хорошо, я вас жду. Ну а что делать? Да-да-да, приезжайте, набирайте меня, я скажу, куда точно подойти. Главное, не забывайте, что некоторые люди еще спят иногда. Жду-жду.

- Ну что — я в бешенстве — внезапно говорит Лида и зовет официантку снова:

- Еще виски, два по сто.

Лида думает: с чего я когда-то взяла, что эту клушу можно использовать для работы? Когда-то Лида хотела прихватить кого-нибудь с собой в Москву, потому, что не была уверена, что поступает правильно.

Кажется, толку с Евы немного, но пока Дима не приехал, нужно чем-то занять себя, а виски расслабило, хочется быть откровенной — да что там, поныть хочется!

- И вот так у них всегда! - говорит Лида, брякая ледышками в пустом стакане. - Все надо делать самой. Никто ничего делать не хочет. Я, конечно, люблю свою работу. По сравнению с гниением в этих ваших провинциальных конторах я отлично живу. Главное — не расслабляюсь! Все сама. С самого начала — все сама. Интересно, где у меня предел терпения?

Ева понимающе кивает.

Приносят еще виски. Лида мрачно делает глоток и спешит высказываться дальше:

- Даже мой самый первый клиент... ох, как это было давно уже... Первый клиент — и сразу иностранец! И что с ним делать? Надо ведь ему понравиться. Надо, нет?

- Надо — мудро и уверенно заключает Ева.

- Кое-как объяснялись по-английски, который я, кстати, тоже знала еле-еле. Зато получила ценный урок: английский в нашей работе далеко не главное.

- Ну, это и так понятно — говорит Ева.

- Недавно был один старый мухомор с большими такими бабками. Поволоклась к нему в этот их Ярославль. Три дня из гостиницы не вылезали. Одна я не справилась бы, конечно. Пришлось вызывать еще девочек и Яшу. Собственно, от Яши одного толку было больше, чем от этих... слов нет.

- Тяжелая у тебя работа — говорит Ева.

«А могла бы честно выйти замуж и завести детей» - думает она про себя.

- Тяжелая, конечно. Так просто никто никому ничего не даст. Зато у меня есть хорошая квартира в Москве, а тут не было даже нормальной комнаты в аренду. Я езжу путешествовать, посмотрела мир. А если бы я осталась тут — сидела бы сейчас возле какого-нибудь папика и сопли деткам подтирала.

- Возле папика — еще ничего. Могла бы возле алкоголика. У нас их тут стада.

- Неет, алкоголик — точно не мой вариант. Мой муж будет очень богат. И злобен! Вроде здешнего клиента. Презирает меня уже за то, что я женщина, понимаешь? Танцуешь перед ним, танцуешь. А у него в глазах: «Ну, повертись, а я еще посмотрю. Нагнись, покрути попкой, вот так, вот молодец». Онанист перефирийный. Впрочем — Лида веселеет — я все равно его сделала, и бабки очень серьезные! Мамуля меня похвалит. Знаешь, я никогда не постарею, не могу себе этого позволить. Когда-то я даже не представляла, что у меня будет такая интересная жизнь, и такая классная работа. Так что ты зря не поехала тогда. Разве это нормально — сидеть на одном месте и оплывать? Подумай, может, все-таки стоит уехать в Москву и начать жить?

Нужно что-то ответить. Нужно, она же спрашивает.

Ева выдыхает, вдыхает, и говорит честно:

- Лид, понимаешь, все это круто, да. Но я бы не смогла работать проституткой.

- А?..

- Это не мое, Лид...

- Какой проституткой? Кто работает проституткой?

Растерявшись, Ева отвечает:

- Ну, ты. Ты ведь работаешь элитной прос... эскортницей?

Лида даже привстает. Потом садится и тянет:

- Ооооо...

- Ой. А разве нет?

- Кто тебе сказал, что я проститутка?

- Ну... все наши знают, что ты уехала в Москву и... стала там работать... проституткой.

- Сами вы проститутки! - роняет Лида. И, отбивая ритм по краю стола, чеканит:

- Я заместитель генерального директора по региональному развитию международной компании «Селена»! Какая я тебе проститутка, табуретка ты сибирская? Мы продаем фурнитуру! Мы не продаем баб!

Опешившая Ева чуть не плачет от унижения и от испуга. Господи, а кто ж первый сказал слово «проститутка»? Кто это все придумал? Откуда это вообще взялось?

Лида хихикает, глядя на Еву.

- Евка, расслабься! Ну, бывает, что тут скажешь! Вот поганая деревня. Как же я рада, что отсюда смоталась! Ев, не переживай! Ну, хочешь еще вискарика? Или пироженку? Ой, какая ты красная. О, тише, он опять звонит!

Пока Лида объясняет неведомому Диме, куда идти, Ева допивает свой третий по счету виски и психует.

Почему именно у нее все именно так?

Почему все подряд мыли Лидины кости и сочиняли небылицы, а именно Ева была тем человеком, который так четко подставился?

К столу подходит мужчина, но Еве совсем не до этого. Она мучается от неловкости и пытается решить сразу три проблемы - как попросить счет? И сколько там? И как уезжать? Ходят ли еще автобусы? Будет совсем худо, если Лида догадается, как мало у Евы денег. На один вечер неприятностей вполне достаточно.

«Почему я так расстраиваюсь, я же невиновата...» - думает Ева.

Так. Счет.

- Девушка, можно счет?

- Ева, не надо, я сама — Лида отрывается от каких-то бумаг. - Не суй мне деньги, пожалуйста. Мне удобнее, если я рассчитаюсь сама. Правда, удобнее. Господи, ну брось потом на телефон, я не знаю, сколько ты должна по счету. Дима, а вот тут должны быть другие цифры — нет?

Ева видит мелькание бумаг, загорелую мужскую руку, обнаженную до края рукава футболки, авторучку, Лидины тонкие пальцы. Ева выжидает момент, чтобы быстро сбежать, пока они заняты.

Но как только она встает, раздается:

- Все, Дима, мы это сделали. Не волнуйтесь, всякое бывает.

- Может, вас отвезти? - слышит Ева приятный голос.

- Нет, меня не надо, у меня номер в этой гостинице. Отвезите Олю. Оля, погоди.

Ева оглядывается на нее.

- Ты выпила, тебе нельзя за руль. Дима, отвезите девушку туда, куда она скажет.

- Хорошо - отвечает Дима. - Мы сделали все, что нужно?

- Да-да, все, была рада знакомству. На следующий год увидимся.

- Пока, Лид — говорит Ева.

- Пока-пока. Не волнуйся. Ты меня не обидела, наоборот. Ты классная. А захочешь перебраться — звони, у тебя хорошее образование, в конце концов. Зачем тебе фриланс убогий. Все, пока!

Ева идет на улицу, а он идет позади, но когда она аккуратно пытается свернуть в сторону, он говорит:

- Нам туда, вон моя машина.

Пищит серебристая нексия. Ева, слегка оглушенная виски и воздухом, послушно садится в машину рядом с водителем. Он размещается за рулем и спрашивает: куда вас отвезти?

Глава 2 Черно-белый

Дима Татарников старался никогда не опаздывать. Он себе этого не позволял.

Все сразу пошло не так с утра, когда Алиса Юрьевна, которая занималась новыми крупными клиентами, отзвонилась и плачущим голосом рассказала, что ее на пару дней кладут в больницу. «И как же вы там без меня», говорила она, но толку от ее печали было ноль.

И весь день он пытался свести вместе расползающиеся концы, разобраться сам, а потом отключили свет во всем квартале. А под самый вечер, добив Диму напрочь, сломался принтер.

Дима был на связи. Тянул время. Новая клиентка не обязана и не будет понимать его проблемы. Что ей говорить? «Вы первая, кого я чуть было не подставил?» Смешно. «У нас свет отключили». Еще смешнее. К счастью, все обошлось и можно поехать домой спать, нужно только отвезти эту женщину. Как ее зовут? Красивая.

Нужно следить за дорогой, а хочется следить за ней. Хочется втянуть ее в беседу, обаять, наладить, черт возьми, контакт. Неужели сейчас мы проедем вдвоем пятнадцать-двадцать минут, и она так же молча выйдет из машины, пропав в темноте? Какая хорошенькая, мягкая и четкая. Волосы вьются, интересно, это завивка или естественные кудряшки?

Молчит. Смотрит на дорогу. Что сказать?

- Вы торопитесь домой?

Она не смотрит на него почему-то, только отвечает чуть слышно:

- Мне без разницы.

Тогда он сворачивает в сторону, решив поехать через городок. Немножко выиграет время. Может, придумает, о чем с ней говорить?

Ева молчит, в машине полумрак, синеватый свет фар и фонарей, лес с обеих сторон дороги. Время от времени Ева слегка поворачивает лицо и рассматривает мужчину за рулем. Ее мысли спутаны, но спокойны. Он спокойный. Путь спокоен. Дорога пряма и бесконечна.

«Он безопасен» - думает Ева.

Он безопасен, а почему? Наверно, потому, что он черно-белый. Какие точные линии. Граница черных волос ровно легла над аккуратным ухом. Прямой красивый нос. Правильные очертания скул и подбородка. Он похож на скульптуру, но живой. И безопасный. Серо-черная дорога. Белый свет фонарей. Черно-белое лицо. Когда я была маленькая, у меня не получалось рисовать. Я не представляю, что они хотят от меня, когда я раскрашиваю рисунок разными цветами. Я не знаю, зачем нужны краски. Все, что я им рисовала, было плохо. Цвета путались и расплывались, делаясь одной бурой кашей. Красное, зеленое, желтое, синие — все путается. А он черно-белый. Я отлично чертила, между прочим. Мир правильных линий, контрастных цветов понятен и приятен. Черное-белое. Линия — фон. Красивый. Молчит. Это хорошо, что он молчит. Я тоже буду молчать. Как хорошо в безопасности.

Красное!

Красный свет в глаза! Светофор, наплыв оранжевых огней, красные точки фар. Где мы? Какого черта он меня везет этой дорогой?!

Чуть не уснула, надо же. Какой-то незнакомый мужик, а я чуть не уснула. Сколько мы уже пишем круги по этой местности?

...Ева, розовая от городской иллюминации, поворачивается к мужчине и злобно говорит:

- Зачем вы потащили меня через лес?

- Вы сказали, что не торопитесь.

- Хотели изнасиловать?

«Что я плету».

Вообще-то она собирается сказать что-то другое.

Но продолжает:

- И часто вы катаете девушек по лесам?

«Заткните меня кто-нибудь!»

Дима растерянно улыбается, отвечает:

- Насиловать я никого не собирался, это точно.

- Уговорить собирался, да? - брякает Ева.

Тут ей становится тошно. Потому, что так вести себя нельзя, надо срочно извиниться и заткнуться.

- Я и уговаривать не планировал...

- А, то есть, я не ваш вариант? - добавляет Ева.

- Вас зовут Оля? - спрашивает он.

- Оля...

- А меня Дима. Я не маньяк. Мне показалось, что вы непротив немного дольше проехать домой. Я ведь вас домой везу, правильно?

- Да.

- В том-то и дело, вы сейчас приедете домой и пропадете навеки, а мне показалось, что вы — как раз мой вариант. Только я не знаю, как с вами знакомиться. Вы все время молчите. Как теперь быть? Вы не будете со мной знакомиться?

- Буду — говорит Ева. - Почему нет? Только я какую-то чушь несу.

- Почему это «чушь»? Вопрос как вопрос, на самом деле. Хотите, отвечу на ваш второй вопрос?

- На какой?

- Часто ли я катаю девушек по лесам.

- Да! И часто?

- Я совсем не катаю девушек, потому, что я много работаю. Но сегодня я встретил вас и у меня есть идея. Скажите, вы верите, что я не маньяк?

- Пока да.

- А давайте тогда выберем день, договоримся, и я вас покатаю по лесам. Я сам давно хотел куда-нибудь выбраться, но одному это не так интересно.

- Я не знаю...

- Нет, я же не говорю — прямо сейчас. Созвонимся и выберем день.

- О, а мы уже приехали. Соседний дом.

Машина подъезжает и останавливается.

- Оля, вот моя визитка. Когда вы захотите покататься... или все равно, куда хотите — позвоните мне.

- Дима, запишите лучше мой номер — решительно говорит Ева. И думает про себя: «Потому, что сама я фиг позвоню, дело известное».

Денис слышит, как Ева чем-то гремит на кухне. Подумав: «Хм. Еще раз поесть, что ли?» - идет к ней.

Ева режет колбасу, на столе лежит ее мобильник. Пахнет кофе.

- Сделай и мне бутербродик. Чем занималась?

- С мужчиной познакомилась. Дала ему свой телефон.

- Зачем?

- Не знаю. Какая разница, он все равно не позвонит.

- А что так?

- Я такую ересь в машине у него несла, ужас. Не понимаю, что на меня накатило.

- Судя по запаху, это накатило виски. Да может, позвонит еще. Что за парень-то?

- Красивый. Правда, Дин, красивый. Принц, да и только. Ой.

- Чего? Порезалась?

- Дин. Этого не может быть. Что я там загадала? Ты... ремонт... Валерик... и «принц с машиной».

- Какая жуткая формулировка — принц с машиной.

- Да я-то знала, что имела в виду. Ай, ладно, все равно это совпадения. Тем более, что он не позвонит.

Мобильник пиликает и практически тычется Еве в руку.

- Ольга, я вас еще не разбудил? - говорит Дима. - Я вот что подумал. Может, пока мы еще не решили кататься по лесам, сходим куда-нибудь, погуляем? Жалко так сразу прерывать общение. Давайте завтра, вы можете? Вечером?

- Аааа... Могу-могу! - отвечает Ева. - Только позвони мне в шесть!

Потом она садится за стол и думает:

- Всего этого просто не может быть. Так не бывает. Что же такое я загадала последним?

С самого начала Ева подозревает, что идти не стоит.

Дима позвонил и пригласил, а она согласилась, то есть, не согласилась, а не возразила, давая себе возможность всё это отменить, попросив звонить в шесть.

Что такое «звонить в шесть»? Это возможности. Сколько угодно! Не брать трубку. Например. Или вырубить телефон. Или сказать: «Ой, вы понимаете, Дима, прямо сейчас на моем подоконнике высадились зеленые человечки! И, как вы, наверное, догадались…» - я не хочу с вами гулять ни в шесть, ни в девять, никогда! Почему: а потому, что не вижу смысла.

А зачем тогда согласилась?

Похоже на очередное желание, вот и согласилась. Надо же проверить, кажется ей, или нет. Если не кажется, то парень по имени Дима в нее влюбится. А этого быть не может!

Куда бы вы хотели пойти? - спросил ее мужчина, приятный во всех отношениях.

Что это значит – куда бы она хотела? Она что – разбирается в этих отношениях?

Почему она должна что-то выбирать, скажите, пожалуйста? А если она выберет неправильно. Он потом будет сидеть с кислым лицом мученика. «Но тогда я ему скажу: Дима, давайте просто посидим на лавочке, раз уж вам тут не нравится!». Потом окажется, что ей надо за себя платить, а у нее лишние деньги не водятся. Окажется, что он ошибся. Он не то имел в виду. А она приперлась, как дурочка – на свидание! Такие «Димы» ходят на свидание с другими телками. Какие «такие» Димы? А вот такие. Которые говорят: «Что бы вы хотели выбрать?..» - и валят ответственность за принятие решений на девушку, будто ей и без того мало. Она ему так и сказала: «Просто скажите, куда мне подъехать».

Она даже позвонила Василисе, пытаясь очень сумбурно рассказать ей все это по телефону, и узнать – стоит ли идти?

Василиса повела себя очень странно.

- Не знаю я, идти тебе, или нет. Машина у него есть? Годный парень. Я б пошла.

А потом она просто взяла и положила трубку.

Еве пришлось доругаться с Димой в одиночестве. Денис с кем-то переписывался, на провокации не велся. «Где ты там сидишь, в ЖЖ, что ли?» - «В сообществе «Пора валить». – «Это которое «хоть тушкой, хоть чучелом»? - «Не «чучелом», а «Пора валить!» - строго ответил дружок Денис. – «А ты ехай… куда ты там собиралась».

Ну, раз ты мне грубишь, думает Ева, я тогда возьму и поеду.

Она надевает все лучшее сразу – то есть, что под руку попало – и двигается на место встречи.

И вот… он. Красив и хорошо одет. Никаких затяжек, заломов, помятостей. Оранжевая футболка – четкая, яркая. Ему идет. Часы. Золотая тонкая цепочка утекает под футболку. На него надо смотреть издали, а подходить опасно. Плохо кончится.

Он сидит за столиком, не озираясь, не читая меню, не медитируя в телефон. Просто сидит и рассматривает вид перед собой.

Ева даже пытается взглянуть в ту же сторону – что там? Да ничего нового, осточертевшая река, деревья, люди. Не на что так ласково смотреть. Может, он разглядывает девок? Нет, никаких девок в этот момент по набережной не гуляет. Может, были, и только что ушли?

Она подходит к Диминому столику и здоровается.

- Здравствуйте, Дмитрий, и сразу договоримся, давай на «ты».

- Давай – говорит Дима.

Он встает и отодвигает для нее стул.

- Я рад, конечно же - на «ты».

- И о чем мы будем говорить, Дима?

- Мы?.. Я не готовился. Ты тоже без подготовки пришла? Ну и ладно. В принципе, можно обсудить мировые новости.

- Какие мировые новости?

Это он серьезно? Он тролль или дурак?

Ева растерялась. Дима брякнул глупость, но эта глупость сбила с толку, и Ева перестала контролировать события.

Ева внимательнее присматривается к Диме, чтобы понять – дурак или тролль?

А он присматривается к ней: странный формат общения. Сразу хлоп – и закрылась. Смотрит, как учительница. Ладно, про новости, конечно, глупо сказал. Но… нужно искать точки соприкосновения. А их пока нет. Он предложил вариант. Могла предложить свой. Нужно вступить в диалог, тогда можно понять, насколько они оба друг другу интересны. И что за люди такие.

- Дима, зачем нам их обсуждать, нам интернета мало?

- А как же! – говорит Дима и прищуривается. И наставляет на Еву длинный палец, будто целится. – Вдруг у нас разные политические взгляды! Выясним позиции. Это лучший способ стать ближе.

- То есть?

Может, это игра такая… интересно… Что за игра?

- Если ты за красных, а я за белых, мы подеремся?

- Начнем спорить о мировых проблемах - обязательно подеремся! – говорит Дима. - Обязательно поспорим, подеремся и до чего-нибудь полезного договоримся. Нет? Можно кино обсудить. Есть какой-нибудь фильм, который ты особенно сильно не любишь?

«А вот задам я ему задачку – как он выкрутится? Почему это он диктует мне условия!»

- Фильм… Мда. А если мы стать ближе не хотим? – ну-ка, и что ты скажешь?

- Тогда новости не помогут, конечно – грустно отвечает Дима. - Зато поедим, в конце концов. Ты хочешь есть? Я хочу, я весь день носился, как лось по тайге.

Что-то у него не получается. Она закрыта. Ладно, всегда приятно разделить ужин с красивой женщиной.

«Интересно, что она закажет» - думает Татарников.

Ева думает: так это игра, или она все делает неправильно, нужно было соглашаться на его условия? Как нужно вести себя? Контроля нет. Контакта нет. Проводки оборваны сто лет назад.

И что теперь – еду заказывать? Он сказал, что хочет есть. Ева есть не хочет. Ева не чувствует, что он – свой.

Все мужчины, с которыми Ева доходила до романтических отношений, начинались с волшебного чувства «свой».

Очень быстро: их взгляды встретились... и вот, после недолгого разговора – про что угодно! – становится ясно, что это «свой». Тогда разговоры становятся все откровеннее, наступает чувство эйфории, мир сходится в одну точку, а в точке – они вдвоем. Тогда уже возможен и секс, и все, что угодно. Кончается обычно паршиво… и, может, стоит попробовать – что такое «чужой»? А этот Дима совершенно чужой, это ей понятно. Она понятия не имеет, что с ним делать! Ей удается его только смутить, а хотелось бы заинтересовать. Но он закрыт! Тогда получается вообще глупо – зачем она пришла? К черту его посылать? К черту нельзя – желание!

Приходит официантка. Дима диктует ей заказ, а Ева ждет, что сейчас он спросит:

- Что ты будешь?

Это их сблизит на миллиметр. Ева ему скажает: «То же, что и ты». Или: «Что посоветуешь?» Будет контакт.

Но он, похоже, не собирается Еву ни о чем спрашивать. Делает заказ только для себя.

Не сидеть же над душой, пока человек ест. Ева говорит официантке: «Фасоль, роллы с угрем, чайник зеленого чая, вот этот чай». Официантка повторяет заказы. Уходит.

Он пытается о чем-то спросить, начинает: «Оля, а как ты думаешь…» - но Ева выдает загадочную улыбку и говорит: «Сначала расскажи о себе».

У нее в голове проснулся следователь. Сейчас он все запишет, каждую Евину ошибку.

Дима охотно говорит. Ест, и говорит. Что он там рассказывает? Про работу? Юрист - прекрасно. Толкает речь о своей успешности. Успешно работающая юридическая компания. Безумно интересно! Надо на него смотреть и кивать на паузах. Василиса так всегда делает, у нее срабатывает.

Да, годный парень, и счет за посиделки будет чуть больше среднего чека, и брюнет с синими глазами. Как увлекательно он ест! Посмотрела на него - самой что-то захотелось и мяса, и вон то, что это у него такое зелененькое? Ой. Пропало… жует, паразит! А я и не рассмотрела! Не спрашивать же, что это было. Кошмар.

Вот как так люди так умеют: складно говорить, красиво есть и вообще не крошить, не уляпаться.

Проблема с ним, точно.

Ева думает: а в чем с ним проблема? Валерка тоже водил меня в заведения (и в это в том числе). Валерка тоже говорил о работе. Валерка тоже ездил на машине. Мне все нравилось! Все устраивало. Что же с Димой-то не так? Я даже зла на него, а он еще ничего не сделал.

И она даже спрашивает вслух:

- Дима, а расскажи лучше, у тебя бывают проблемы?

- В каком смысле? – он обрывается, и смотрит на нее внимательно. – Конечно.

- И ты умеешь их решать.

- Умею - улыбается он.

- Ну, вот я тоже проблема. И как меня решать? Просто не знаю…

- В чем проблема? Погоди, ты проблема? Или у тебя проблема?

- Проблема это я. Бывший муж так сказал.

Тут же начинает дергаться: ну что она такое лепит! Давай, добей его танцем. Скажи, что до бывшего еще один бывший муж был, и он это же самое говорил. Да уже раздевайся, чего стесняться.

«Она что, замужем? - думает Дима – Вот черт! Да, когда мы подъехали, на балконе курил какой-то парень. Это муж, что ли? Не надо нам мужа…»

- Ты замужем?

- Сейчас как раз мы разводимся.

- Ясно.

Ничего не ясно, но мужа, видимо, нет. Это очень хорошо, это просто отлично! Мужа нет, а что девушка странная – это пустяки. Женщины – они часто выглядят странными. Особенно, если как раз сейчас разводятся. Главное, что мужа никакого нет. Чужого нам не надо.

Она стесняется. Ну и не надо женщину смущать, пусть ест спокойно. Кстати, может, ей нужно решить проблему с разводом?

Ева неловко вертится, нечаянно задевает Димину ногу, и чуть не сносит стол.

- Давай и я тебе наступлю, чтобы не поссориться – говорит он.

- Нам нечего делить.

- Прости, уточню. У тебя все нормально с разводом?

- А тебе зачем?

- Ну, я ведь юрист. Если он тебе портит жизнь, я могу помочь, проконсультирую тебя.

- Не надо, он уже ничего не портит.

Он ничего не портит, Валерка. И не может испортить. Это раньше ей казалось – вот он все поймет, вернется, они поговорят, и счастье в дом. Он вернулся, поговорили. Не надо такого счастья. Потом Ева, ругаясь, дошла до суда, чтобы подать заявление на развод. Валерик, как известно, не пришел.

Ева сказала: «Ладно, зайдем с тыла» - и начала продавливать. Нашла Валерика в соцсетях и прислала ему на прочтение статью о разводе без согласия второй стороны. Валерик пришел к подъезду и пел серенады под балконом. Его шугнул Денис.

На следующей неделе их все-таки разведут. Даже не думала, что человек может стать пустым местом. Индеец Валера Пустое Место. Все, что от него осталось – каверзный вопрос: «Зачем я позволяла все это с собой делать?»

Она знала, что бывший муж крутит два параллельных романа – обе дамы при квартирах, одна при ребенке. Дамы воюют между собой. Валерик ждет, кто победит. Но больше всего ему, видимо, хочется обратно к той глупой Оле, чертовой послушной мазохистке. А Оли-Евы больше нет. Но кто вместо нее?

Рассказывать про Валерика незнакомому Диме неприлично.

И он, как нарочно, молчит. То говорил безумолку, то молчит, рассматривает.

На тарелке остался кусок стручка фасолины, Ева гоняет его вилкой, не решаясь закинуть в рот. Заказывать пиво – опасно, накроет. Пора прощаться?

Дима видит ее борьбу с фасолиной:

- А я уже все рассказал, кстати. Давай придумаем, что делать дальше. Идеи есть? Хочешь, сходим в кино.

- А на чертово колесо слабо? - шутит Ева, но он говорит, что это мысль. И правда, получается здорово.

Лето горит, отражаясь в речной воде. Небо близко, видно далеко - половину города. Рядом, на этой праздничной высоте - хороший человек. Непонятный, но это пустяки, он все-таки безопасен. Кстати, и вряд ли такой однажды полезет со своими руками, как этот старый дурачок Звездин. Может, у Евы появится новый друг! Чтобы узнать, какую игру он предлагал, Ева говорит, что ей нравится сериал про Каменскую, а вот книжка не очень.

С Каменской они плавно уходят в лабиринты детективного жанра, потом карусель разговора уносит их дальше – Дима рассказывает о занятных случаях из практики. И пусть уголовными делами он не занимается, его истории тоже весьма занимательны. Это же какие хитрые люди на свете бывают! А Дима их видит насквозь. Он умеет - правда умеет! - решать проблемы.

Отличный друг, интересный, и игра в обмен информацией тоже интересная! Жалко, ей нечего рассказать. Не про Василису же. Хотя там еще какой детектив, куда Каменской до Васьки.

Когда Дима отвозит ее домой, она говорит Денису: мы – просто друзья.

- Я тебя ни о чем вообще-то не спрашивал – отвечает Денис.

Глава 3 Джаз на черных клавишах

Просыпается она от того, что ей очень-очень жарко. Ева скидывает одеяло и потягивается, пытаясь вспомнить, что же ей снилось. Что-то приятное.

Но вообще-то прямо сейчас ей бы встать, одеться и Маринку на прививку отвести. Ева собирается, и вдруг, натянув свое платье «на выход», понимает – это нельзя носить.

Вчера было можно. Весной – да легко. А сегодня – все.

Это нельзя носить, и вон то, и это – о, кстати, а что это за портьера… а, то самое платье. Зеленое, припадок синтетической роскоши от Валеры. На комбинашку похоже.

Ну и что у нас остается? Отлично! Шерстяные колготки, пара дырявых носок, полосатый свитер, как плащ-палатка – и что на десерт? Две футболки Дениса!

«Интересно, я сегодня сошла с ума, или когда все это носила, пугая людей?» - думает Ева.

Приняв решение, она берет Денискины футболки и топает на кухню.

Там сидит Денис, устроив на столе ноутбук. Смотрит какое-то кино, в ушах у него – наушники. Ева подходит к нему и сигналит: паузу, паузу, дело есть.

- А?

- Я твои футболочки принесла. Возвращаю! Даже почти не полиняли.

- Зачем? Чего ты их принесла?

- Бартер. Я тебе – футболки, а ты с Маркой посидишь.

- Ага. А ты куда? Да убери ты их, не маши. Куда собралась?

- Поеду куплю кое-что.

- Как вчера все прошло?

- Нормально – говорит Ева. – Ничего и не было. Как друг, он годится. Классный собеседник.

Ева с самым невинным видом тащит у Дениса из-под носа бутерброд.

Он отодвигает тарелку подальше.

- Ага, ага. Именно поэтому ты вчера зашла с таким лицом, что я чуть за лимоном не полез. Наговорилась?

- Да ладно. С каким таким лицом? Просто симпатичный парень. – Ева запивает бутерброд Денискиным чаем. Денис убирает и кружку.

- И что вы делали?

- На карусели катались.

Денис ошеломленно хмыкает.

- На чем? Вот он дятел.

- Почему?

- Он из какого детсада? Почему на карусель-то?

- А мне понравилось.

- Ну, хоть обсуждали чего?

- Книжки. Детективы обсуждали.

Денис ржет, вид у него ехидный.

- Ты покажи мне этого прынца хоть издали.

- Зачем тебе?

- Мнение составлю. А то пустишь в дом, кого попало – а потом вещи пропадут.

- Какие?

- Мои! Твои-то ему зачем.

- Мои, кажется, и мне ни к чему – говорит Ева, и отправляется разыскивать телефон.

Денис, которого почему-то тревожит происходящее, заходит в комнату и стоит, рассматривая Еву. Ева не обращает на него внимания.

Женя берет трубку почти сразу. Ева приглашает ее «на шопинг» «Ты хочешь, может, со мной съездить? Всё посмотрим, мороженого поедим».

- Какое мороженое?! – вопрошает Денис. – Куда тебе еще мороженое?

- А что не так? – хмурится Ева.

- У тебя же задница с товарный вагон.

- Не твоя, вот ты и бесишься… - мурлычет Ева, щелкая мышкой по картинкам из поисковика. На картинках то, что Денису уж совсем не нравится. Не нравится! И никогда не понравится!

- Евка, погоди, ну ты серьезно? Мороженое?

- Да, а что такое-то?

- Фруктовое и шоколадное?

- Запросто.

- Евка! Ты же мать семейства!

- И что?

- Хоть Марку возьми с собой!

- Даже не подумаю.

- Эх ты – сама мороженое лопать, а ребенку фиг.

- Ну а тебя-то что беспокоит?

- Да ничего, хочешь – езжай – машет рукой Денис. Но не уходит.

Он зачем-то следит за Евиными передвижениями по квартире. Он уже и завтракать раздумал, и про чай забыл. Все эти маечки означают, что Евка полезет в новую мышеловку. Он чует, что тем закончится.

Даже автобус ждать долго не пришлось. Ева едет и радуется: как все классно! Она стоит, покрепче уцепившись за поручень, и не хочет садиться – автобус едет быстро, люки в потолке открыты – ветерок гуляет. Музыка в наушниках на полную. В лобовое стекло автобуса все чудесно видно. Лишь бы не пропустить звонок. Ева все время ждет, когда позвонит Женечка, и кидает взгляды на телефон.

Они встречаются у входа. Женя предлагает белье посмотреть. «Постельное?» - ехидно интересуется Ева. – «Нательное – скромно потупившись, отвечает Женечка – красивенькое такое. С кружевами». Ева думает мельком: С кружевами? Для Олега? Что-то изменилось, на ее белье Олег никогда внимания не обращал, когда они с Евой были женаты.

Ну да неважно это.

Дома Ева решает все перемерить заново. И вот она стоит в прихожей перед зеркалом, и вертится, стараясь заглянуть себе за спину – что там говорили про задницу? Да ладно! Отличная задница. И трусики красивые.

Из кухни выходит Денис с кружкой в руках. Увидев Еву, он резко тормозит – и делает шаг назад.

- Ой, извини…

- Дин, погоди, оцени! Как на твой взгляд? – говорит Ева ему, продолжая крутиться перед зеркалом.

Дин приоткрывает рот, но молчит.

- А так? – спрашивает Ева, и слегка отставляет бедро.

- Ты сама-то как думаешь? – тихо интересуется Денис. – Может, без меня как-то?..

- А кто мне еще правду скажет. Ты мужчина, а у меня задница, как товарняк. Как друг, а? Давай, оценивай.

- Сама-то поняла, что сказала? – интересуется Денис, а про себя он говорит: «Бинго, а теперь пусти эту истину в мозги, пусти! Там, где «ты мужчина, а у меня задница…» А дальше не надо, вот на этом остановись! Ну, или чеши отсюда, не маячь перед носом».

Но он не говорит этого вслух. Ему хочется спросить, ради кого такой праздник – но он и того не может сказать. Еву он отлично знает. И чувствует, что после такого вопроса настроение у нее испортится, она станет доказывать, что просто вот, просто нельзя разве! Ладно уж, посмотрим халявную эротику.

- Ну, так что?

- Ничего, не идет тебе. Вот что.

- Да почему?

- Потому, что у тебя в этом сиськи – как желтки у яичницы.

- Он же зеленый.

- Как тухлые желтки. А розовенького в черную крапинку там случайно не было? Известный хит продаж! – язвит Денис.

- Был! – радостно говорит Ева, и убегает в комнату.

- Черт.

Назад она возвращается именно в розовом. Именно в крапинку. В руках у нее юбка, и что-то еще, Денис даже не пытается вникать.

- Одевайся, достала.

- Тебе не нравится?

- Да, блин, не нравится – говорит Денис. – Тебе, дорогая, тридцать два года. На кой черт ты все это накупила. Я серьезно.

- Ты меня тоже достал – говорит Ева. – Я с тобой, как с человеком…

- Носи ты, что хочешь, ты взрослая, кто тебе запретит. А что ты все время на телефон косишься?

- Я?.. Просто время смотрю.

- Зачем?

- Да просто смотрю.

- Ну, смотри, смотри.

К вечеру Ева получает смску. Пишет ответ. Получает еще одну. Надевает новую маечку – к счастью, не розовую – красит губы, и убегает из квартиры, шурша балетками по лестнице.

Денис выходит на балкон, чтобы хоть посмотреть – к кому же мы так спешим? Он видит серебристую машину, заехавшую во двор. Из машины выходит темноволосый парень. Они сходятся и тихо говорят о чем-то, недолго. Потом Ева берет его под руку, и парочка уходит со двора.

Денис идет к компьютеру Евы. Открывает свой браузер. Смотрит на монитор. Потом выключает все к лешему, ложится на диван и закрывает глаза.

Какой-то неудачный день.

Темно в лесу.

Ева давно не была в лесу. Это странно – ведь лес, а, точнее, лесопосадки, недалеко от ее дома. Пройти через три улицы, сократить путь через кладбище. И вот он, смешанный мрачный лес. Обычно Ева объезжает его на автобусе.

Сначала Дима спросил: ты хочешь гулять пешком, или на машине? А она сказала: пешком. И пошли они, куда глаза глядят. И так попали в лес.

Ева спрашивает: куда ты меня ведешь? А он отвечает: насколько я помню, тут есть тропинка в городок.

Ведут девушку через темный лес. Зачем ведут? Чтобы дойти до городка.

Городок – территория ученых и студентов. Там есть все: и элитные квартиры, и убитые общаги, и шикарный вид на реку, пастбище фотографов и влюбленных. Еве не интересно было туда ездить. Ей хватило летних шашлычков, и чуть не улетевшей с обрыва Василисы. Но сейчас ей опять интересно.

Над верхушками деревьев немного неба, в небе луна. Огромная. Желтая и серебряная – прямо сразу. Дима ведет Еву под руку – он взял ее под руку и начал поддерживать после того, как Ева чуть не зарылась носом, запнувшись о корень. Не возразишь. Впрочем, еще один корень – она бы сама взяла его под руку. Не падать же. Он, судя по всему, хороший друг.

Ева даже подумала – а насколько возможно быть с ним… ну… в другом качестве? Например, как он целуется? Но в этот момент ее мысли обо что-то запнулись, как ноги об ту корягу. Не то она кому-то хранит верность. Не то она чего-то боится.

Ей стало не по себе, и она подумала: «Друг же».

- Смотри, Дим, какая луна! – говорит Ева.

- Это, наверное, барсук – отвечает Дима.

Он ведет ее, и не прижимается специально, но она все равно чувствует живое. Его дыхание. Голой кожей локтя – ткань его одежды. Джинсовый пиджак. Тепло ему будет ночью. Наверное, отдаст пиджак ей. Она-то в майке.

- Какой барсук?

- Японский. Сказка есть. Жил в Японии волшебный барсук. Любил морочить людей. Залезал на дерево, и делал вид, что он – полная луна. Люди восхищались: какая красивая луна сегодня! А барсук себя не помнил от гордости.

- О, ну он старался не только для себя.

- Да, но потом его обидели. Шел прохожий, увидал, что на небе две луны. И решил барсука в ответ заморочить. Дождался, когда луны не будет, увидел луну барсука, и давай, как бы себе под нос бубнить: ой, что-то луна низко, так не бывает. А теперь высоко. Какая-то странная луна, не верю. Барсук обиделся и убежал от стыда прочь.

- Вот злодей этот прохожий. Испортил все.

- Ну, это он просто хотел, чтобы все было по законам физики.

- К черту такие законы - говорит Ева. – Я бы сказала: барсук, какую шикарную луну ты мне показал! Ну и пусть она ненастоящая. Покажи еще!

Лес темный, но нестрашный. Главное, держаться крепче. И тут – рраз! – лес кончается, а под ногами асфальт. Это улица. Знакомая улица, но сегодня тут всё не так.

Вроде бы улица, как улица. Фонари, прохожие, вон тротуар напротив, туда они и идут, на тротуар, перейдя улицу и ловко увернувшись от редких машин. Люди мимо – студенты, конечно, помладше Евы… а нет, всякие люди. У общаг толпы народа – «Чего у них сегодня? Праздник?»

- Дим, сегодня что – день студента?

- Да нет, просто лето.

Из окна пятиэтажки слышно «Пикник»: «Сегодня наш праздник сгорает свечой. Играй, музыкант! Играй мне еще!»

По пути им встречаются студенческие кабаки, шумящие в пристройках общежитий. Музыка, фонари, опять люди, которые идут мимо, и смеются, и почему-то здороваются. Ева и Дима идут по тротуару, не задавая друг другу ни одного вопроса - какая разница, куда идти. Их, в конце концов, сносит к девятиэтажной свечке. Там тоже ресторанчик в пристройке. И тут их окликает долговязая барышня:

- Ребята! Вы к нам, конечно же?

- А что у вас? – спрашивают Дима и Ева чуть ли не одновременно.

- Как это – что у нас! – говорит девушка. – Сегодня же четверг!

- И… что?

- У нас бесплатный народный джаз!

И тогда Ева и Дима идут внутрь, на бесплатный народный джаз.

Внутри жарко. От людей жарко. От бегающих на бешеном движке официантов – жарко. Под потолком качаются бумажные модели самолетов. В дальнем зале сцена, и на ней играет джаз. Ева ныряет в джаз. Ева сразу же начинает мотать головой и вертеть попой под джаз. Ева отказывается сесть за столик – ее купил с потрохами живой настоящий джаз.

Тогда Дима кричит ей на ухо: «Что будешь?!» - и тогда она кричит в ответ: «Минералку с газом!», она жутко хочет пить и пузырьков - Дима пробирается к бару, приносит ей стакан, в нем – минеральный джаз, пузырьки скачут в такт музыке, лопаясь во рту.

«Чего я с Мартышками ходила в «Погребок», тут гораздо лучше» - думает Ева, но тут же вспоминает, как ее и сюда возили. Тогда все было иначе… «А, я поняла – сегодня день особенный, джаз же» - понимает Ева.

Дима тоже рядом. Иногда его нет. Но это не важно. Ева чувствует, что никуда он не денется. Можно даже не вспоминать, где телефон. Дима будет рядом, на расстоянии вытянутой руки. На расстоянии мысли. «Он, правда, хороший друг».

На невысокую сцену выходит парень. Два помощника вытаскивают электронное пианино. Парень говорит:

- Вы любите караоке? Чтобы, как в сауне – владимирский централ, и душа кааак развернулась?

Публика теряется. Но потом кто-то кричит:

- Нет!!!

- И я не люблю – говорит парень. – Но у нас есть наш вариант - народный фри-джаз! Итак, кто из вас – без всякого музыкального образования! – хочет почувствовать себя в роли джазового музыканта? Есть такие?

- Есть! – отзывается веселый, хотя и немножко нетвердый голос.

- Коля, ты не считаешься, ты музыкант – говорит ведущий. – Объясняю остальным: любой желающий сейчас может подняться на сцену, и сыграть свою музыку. Условие одно: играть только на черных клавишах! Играть можно наугад. Даже одним пальцем. Что угодно! Главное – на черных. Мы подхватим. Итак, господа! Мы ждем вас на нашей сцене! Лучшая мелодия, сорвавшая самые громкие аплодисменты, получит приз!!! Да будет народный фри-джаз!!!

- Ахаха! – смеется Ева – Дима, Дим, что они придумали! – тут она видит, что Димы рядом нет. Он протискивается к сцене через толпу.

«Черт!» - думает Ева – и в этом весь ее короткий ужас перед тем, что должно случиться. Вот он сейчас облажается. Но вдруг она понимает: это же не она облажается, а он. Если хочет, пусть пробует.

Дима выходит на сцену. Его провожают к клавишам. Дима раскланивается. Наугад брякает по клавишам. Получается не то музыкальный зигзаг, не то звук трубы апокалипсиса. Ведущий показывает ему, что примерно требуется, хаотично пробежав по черным клавишам (странный, едкий звук).

Тогда Дима улыбается, кивает, и начинает играть три диссонирующие ноты в одном ритме.

Это ужасно.

Но тут его адское творчество ловит саксофон.

Потом вступает ударник.

Саксофон повторяет ритм.

Труба говорит свои слова.

А потом начинается музыка.

Дима, подхватив ритм, находит мелодию – просто бьет по клавишам в том порядке, в каком ему понравилось.

Люди танцуют, кто-то даже умудряется подпевать.

Ева чуть не плачет от того, что творится. Это чудо. Музыка из ничего.

Когда Дима сходит со сцены, ему аплодируют.

- Мы говорим спасибо нашему другу Дмитрию! – сообщает в микрофон ведущий. – За смелость мы дарим ему и его подруге по три кружки Гиннеса! Если Дмитрий не готов принять нашу щедрость в одно лицо… простите, в два... он может поделиться счастьем с публикой!

Две кружки стоят перед Евой, остальные Дима раздает народу.

Но ей не до пива, ее лихорадит от впечатлений. В итоге, отправившись покурить, она так больше и не заходит обратно. Ева любуется фонарями. Джаз летает вокруг фонарей.

Дима, отыскав Еву на выходе, говорит: хочешь, пойдем назад. «Еще раз – целый лес, и весь наш!» - думает Ева. Предложение определенно выгодное! Она соглашается.

Он ведет ее домой.

Почему все так хорошо, и как будто было задумано? – удивляется Ева, да и Дима радуется, как все удачно получилось.

Глава 4 Долгая дорога до поцелуя

После джаза Ева знала, что Дима обязательно позвонит дня через три, и она обрадуется. Но он звонит утром субботы. Через день.

На обратном пути они пошли на берег реки, и Ева сказала, что ей очень хочется искупаться. Что такого счастья не было лет пять. В реке купаться было никак не возможно, но Дима сказал: «Принято!»

Вообще-то четыре года – Валерка не особо любил водные радости, а Еве было лень одной шпарить два часа на автобусе.

В дальнем пригороде плещется здоровенное водохранилище. Некоторые даже называют его «морем».

Дима сказал: «Поехали на выходные?» - а она ответила: «Конечно, поехали как-нибудь!» - но не поверила, забыла, и даже не поискала, где купальник. Так что в субботу с утра ей пришлось рыться в старых вещах. Заодно она нашла древний оранжевый сарафан в пол, решила – мал? – померила, а он как раз.

Когда они сели в машину и поехали прочь из города, Дима спросил:

- Что бы ты хотела?

- Купаться.

- А еще? Я имею в виду, дополнительные бонусы.

- Какие бонусы?

- Можем взять водный мотоцикл, можем покататься на яхте. В «Тихой бухте» вариантов много.

- На яхте?

- Да, только она маленькая. Хочешь – возьмем в аренду, с ночевкой, у костра посидим.

О Боже – думает Ева – о боже! Я – персонаж настоящей романтической истории! Сейчас мы приедем в загадочную «Тихую бухту», возьмем в аренду яхту, настоящую, под парусом! Как его… скот и штаксель! Или нет… шкот и стаксель! Или шкот – это веревка…

- Дим, стаксель и что там еще?..

- Грот, Оль.

«Мы поплывем далеко-далеко…»

- Дим, и шампанское будет?

- Если закажем – будет.

«И будем пить шампанское, а потом… блин, а потом спать ляжем, надеюсь, там разные каюты. Куда меня несет. Юнга недоделаная».

А вот Валерка никогда яхту не предлагал.

Дорога бежит. Город кончился.

По дороге звонит Денис, и спрашивает, нельзя ли передать Марку маме. Василиса хочет его на что-то важное припахать. Ева говорит: сдавай на здоровье – а потом все думает почему-то про Дениса. Ничего конкретного – просто он у нее в голове. Как вопрос. В конце концов, она даже решается, и тянется к молчащему Диме:

- Дима. А можно, я тебя спрошу?

- Да?

- Дим. А если мужчина предпочел другую, он же разлюбил? А если разлюбил, ему больше никто ничего не должен, так ведь?

- Если можно, то мне бы конкретики. Так сразу и не сказать. Долги, хм… ты имеешь в виду, моральные? Или раздел имущества?

- Допустим, он уходит к твоей лучшей подруге. Если человек знал, что его любят, и вот так сделал, ему же потом ничего не должны? Любить его больше не должны?

- А он знал, что его любят?

- Еще бы! Он всё знал. Это было довольно заметно.

«Ага – думает Дима – то есть, муж изменил ей с подругой, она оскорблена и разводится». Это понятно.

- Оля, я не могу сказать, что его не должны любить – говорит Дима. – Мы должны родителям, детям и налоговой. А в чувствах не работает команда «нельзя» - скомандовала себе, щелк, и все, обновилась. Сегодня он плохой. Завтра ты его простила. Ты про то, гад он или нет? Ты про это? Да?

- Нет, не совсем. Даже совсем не это.

Чужой, чужой, не понимает!!! Ден бы понял. Дену это, правда, знать не надо.

- Слишком мало данных для выводов. Люди это сложно.

- Понятно – говорит Ева. – Хорошо. А если так: человек вернулся от другой и обратно предпочел… тебя.

- Меня не надо!

- Обратно. Предпочел. Это ты можешь себе представить?

- Раскаялся? Могу.

- Ладно, эту тему замнем.

«Конечно, замнем – думает Дима. – Запуталась? Надо с тобой, Ольга, осторожнее».

- Я другой вопрос задам – говорит Ева. – Вот есть человек, который вроде бы друг, а потом оказывается, что он... Он к тебе неравнодушен. Должна ли я тра… эээ… отдаваться человеку лишь на том основании, что я ему… нравлюсь, как женщина? Он хороший друг, обижать его не хочется. Если он однажды потребует – я должна?

Дима понятливо кивает и ничем не выдает внезапной досады. Да не должна ты ничего. Кто-то настаивает? Съездим к воде. Посмотрим на природу. Зачем давить, разве он торопится. Или это бывший муж ее принуждает, да ладно, точно ли он бывший? Путаницы многовато. Она вообще о ком сейчас? Странная манера у женщин обсуждать своих мужчин – и неужели это нельзя обсудить с подругой. Татарников вроде не похож на батюшку. Ладно, отвечаем по факту.

- В этом смысле ты никому ничего не должна – говорит Дима.

- Юридически или морально?

- И юридически, и морально – ты ничего не должна.

«Если Денис не прекратит свои скользкие намеки, так прямо ему и скажу!» - думает Ева.

Дима крутит руль. Включает радио.

Мелькают дачные поселки. Деревья, деревья, мост… Пробка на мосту. Она курит в окно. Она пьет воду. Передает ему бутылку.

Потом снова длинное шоссе – в гору, к небу ясному.

Ева говорит:

- Что ты чувствуешь, когда ведешь машину?

Дима задумывается. Отвечает:

- Педали. Руль. Дорогу чувствую.

- Но ты же чувствуешь, как ты контролируешь машину?

- Да, конечно чувствую.

- И тебе приятно, что ты ее контролируешь?

- Конечно. Если бы я почувствовал другое, мне было бы неприятно. Кстати, и тебе тоже.

- Почему?

- Так мы бы слетели с дороги.

- Блин, я не про то!

- А про что?

- Не важно.

- Я так понял, ты не водишь машину.

- Нет.

- Почему?

- Нет машины.

- Так купи и научись, это же интересно.

Ева поперхивается водой. Такого удара ниже пояса от него она не ждала. Вот это друг!

- Знаешь, Димочка – говорит Ева ехидно – может, это некоторым юристам делать нечего – взял кредит, купил машинку, и плати себе по двадцать штук в месяц!

- Почему ты злишься?

- Я спокойно говорю правду. Да, я чертов фрилансер на нищенском доходе! Да, я не могу купить машину!

Дима, подумав, говорит:

- А давай, я тебе куплю.

Ева взрывается:

- Ты что, прямо вот так можешь взять и купить машину?

- А что такого? Да. Без кредита, я не пользуюсь кредитами.

- И ты купил эту тачку без кредита?!

- Оль, это Нексия. Это очень дешевая машина. Ее цена – пять копеек в базарный день.

- Пошел на базар и купил?!

«Меня ты не купишь, я не стою на прилавке в базарный день, и будь я проклята, если это из-за секса, из-за секса тебе всего-то и надо – яхту и две бутылки шампанского, чтобы я напилась и прыгнула к тебе в постель. Значит, ты хочешь показать мне, какой ты крутой?!»

Ее потрепанное жизнью тело не стоит даже такой дешевой машины. Значит, ему нужно большее. Нужно, чтобы делали: «О, господин!» Ну, уж нет.

- Дима, скоро море?

- Оля, ты чего бесишься?

- Когда мы доедем?

- По идее через сорок минут. Но я немного объехал.

- То есть?!

- Я как-то ездил с ребятами, тут короткий путь.

- Мы вообще где?

По сторонам дороги лес. Под колесами грунтовка. Где шоссе? Выехали, не пойми, куда. И опять он рядом, и опять он говорит не то, не то!

- Давай, я тебе дам руль – покажу, как это делается.

Ева потеет и чувствует себя паршиво.

- Не надо.

- Почему?

- Оставь меня в покое.

- Что не так?

- Оставь меня немедленно в покое со своей машиной. Не надо меня дергать.

- Да боже мой, ну не надо – так не надо. Сейчас вон тот поворот по навигатору – и уже скоро будет море.

Ева кивает и закуривает.

«Я никого не принуждаю, не вожу девиц в леса - я заблудился! Я правда заблудился, а она уже придумала про меня черт знает, что!»

Скорее бы выехать на верный путь.

Через десять минут поворот выводит их в дачный поселок. Потом опять на шоссе. Ева замечает дорожный знак, и понимает, что они гоняют по кругу.

- Дима, мы тут уже были!

- Да ладно!

- Дима!

- Ой. Точно. Так, погоди, я снова попробую. Но вот же навигатор. Мы едем четко по навигатору.

Они пробуют раза три.

Они попадают куда угодно, но не на дорогу к маленькому, ненастоящему морю. Не к яхте. Выхода нет. Навигатор врет сладким голосом.

- Надо спросить дорогу!

- У кого?!

- Не ори на меня!

- Ты тоже не кричи.

- Надо было не за мои деньги выяснять, а за дорогой следить!!!

- Да причем тут твои деньги, боже?

- Да?! Останови машину! Тормози!

- За каким псом?! Чего ты орешь, мне в ушах больно!

- Тормозиииии!!!

Он останавливает машину.

Вокруг чистое синее шоссе, желтая трава, горячий воздух и никого на свете. Только ястреб кружит.

Ева выскакивает на дорогу. Он за ней.

- Куда ты, Оля?!

- Какое твое дело?! А, может, я пописать?!

- А… ну… я отвернусь.

- А, может, я сейчас дождусь другой машины, и…

- И?

- Спрошу дорогу к морю.

Он пожимает плечами и встает рядом. Она отходит в сторону, и замирает на обочине.

Он идет к ней.

- Чего тебе от меня надо? – говорит Ева мрачно.

- Понять мне надо.

Тогда Ева спрашивает:

- А что тебе непонятно?

– Что ты собираешься со мной делать.

- К морю ехать.

- И зачем?

- То есть?

- Ты мне нравишься, и я тебя хочу. Если ты не хочешь меня, поедем к морю все равно, это не вопрос. Только определи меня, а то я чокнусь от диссонансов. Иногда мне кажется, что я тебе нравлюсь. Потом ты открываешь рот – и я понимаю, что мне только кажется. Ты сейчас устроила допрос: должна ты мне отдаваться, или не должна. Конечно, нет! Если я тебе не понравился – не беда. Мы же просто едем к морю!

Дима говорит свои слова летящему в небе ястребу, на Еву он не смотрит.

Так же, не глядя на него, Ева отвечает:

- Почему не понравился. Ты мне, Дима, ой как понравился. Это и беспокоит.

- Почему?

- А что я скажу. Дим, как ты целуешься? Или: Дим, а мы трахаться будем? Вот так прямо возьму и это скажу? Я не могу!

- Я могу – говорит он.

В следующий миг ничего не меняется – тот же ястреб, то же пустое шоссе. Только Ева чувствует его гладкую щеку, его целиком. Она не помнит момент, когда они замерли в трансе. И по кругу. И снова. Нет конца. Нужно еще. Дышать не обязательно. Нет, все-таки надо подышать, недолго. И опять. И снова. Как мы целуемся? Лучше всех вас! Без неба, без дороги, без ястреба, без машины, и без яхты.

Все, чего они хотят после того, как отрываются друг от друга подышать, не имеет отношения к яхте, и никак не относится к ненастоящему морю. И шампанское Еве ни к чему.

Но они все равно возвращаются в машину, они снова едут, и навигатор перестает им нагло врать.

Глава 5 Тайная дверь

На другой день, к вечеру, Дима привозит счастливую Еву домой. В телефоне остывает пара трагических смсок от мамы. Ребенок брошен. Ева дрянь. Эта сермяжная правда нисколько не портит Еве настроения.

Всю ночь Ева, Дима и капитан яхты просидели у костра под разговоры. Выспаться Ева умудрилась рваным сном - под утро в каюте, и днем в машине.

Машина останавливается во дворе. Такое чувство, что все жители двора смотрят в окна, но нужно выходить.

Ева выходит, путаясь в ногах, а потом Дима помогает ей не споткнуться. Они заходят в квартиру. «Марки нет» - говорит Ева.

Дима проходит в комнату – но Евы там нет, и он спешит вернуться в прихожую. На вешалке висит мужская куртка. Под вешалкой - отряд обуви сорок пятого размера. «Так, ну хорошо...» - Дима проходит на кухню.

Ева достает чашки, ставит на стол.

Все отлично, и Марки нет, значит, надо аккуратнее. Что - аккуратнее?

- Никого нет – говорит Ева – сейчас поставим чайник.

- Да-да… - отвечает Дима.

Ева хочет что-нибудь сказать. Но она не знает, что сказать. Это мой дом? Это мой чайник?

- Интересно, из чего он сделан - говорит Ева, оглаживая чайник. – Он стальной?

- Это сплав… - говорит Дима. – Никель-хром. Восемнадцать-десять.

Он забирает у Евы чайник и очень заинтересованно рассматривает. В чайнике отражается его искаженное и смешное лицо. Ева наклоняется, чтобы рассмотреть Диму-отражение.

Чайник так и не поставили.

Он стоял себе на столе, отражая в своих боках «никель-хром-восемнадцать-десять» то, что происходило на кухне. Одной рукой Ева держится за Диму, а другой торопливо вытаскивает рубашку из-под его ремня. Он прижимает Еву к себе и тянет с плеча лямку сарафана. Потом останавливается и говорит:

- Подожди.

- Почему?

- Ты можешь ответить – разводишься ты или нет?

- Какая разница?

- Ничего себе, какая разница.

- Я уже сказала.

- Разводишься всерьез?

- Куда серьезнее.

Ева, справившись с рубашкой, аккуратно расправляет ее по его фигуре. Гладит Диму по волосам, гладит, гладит, и приговаривает: «Ты что, такой порядочный, что ли. Я не замужем, он ушел от меня три года назад, и мы только недавно снова…» «Что снова?» - «Мы недавно стали опять с ним… я не знаю, что тебе объяснять. Нашел время!» - «Так он ушел, или вы недавно стали сближаться?» - «Ушел, Дима, Дим, я точно развожусь, я с тобой».

- Хорошо – говорит он ей на ухо.

Денис ведет Марку домой.

Позвонила тетя Ира: «Дениска, забери Марку. Она у меня со вчерашнего дня. Ну, что поделать, если у мамы весна в голове... Гуляет мама!» Что же – ладно. Пойдем тогда и мы гулять. Теперь погуляли, идем домой.

Чем заняться вечером, и какого черта мамаша этого ребенка уехала невесть, с кем, Денис не представляет. Он просто идет по лестнице вверх, ведя за руку девочку Марку. За которую он, между прочим, отвечает, хоть и не обязан. На лестнице пляшут зеленоватые солнечные блики. Марка громко топает на каждой ступеньке.

И тут ему навстречу – какая неожиданность! - спускается Евка с этим мужиком.

Он видит ее счастливое розовое лицо (как будто Денис не знает, когда у женщин делаются такие лица). И он видит самого мужика, высокого, в синем джинсовом пиджачочке.

- А ну, стойте – говорит Денис.

Они останавливаются.

- Что такое, Дин? – спрашивает Ева – И почему ты с Маркой?

- А кто?! – громко спрашивает Денис. – Если мать где-то ходит, кто?! Кто еще будет с Маркой?! Конечно, я! Больше-то у нас некому!

- Дин, успокойся, ты чего ругаешься?..

- Я не ругаюсь. Я интересуюсь. До каких пор ты будешь бросать дочь и гулять. Этот – это кто?

- Это Дима…

Дима остановился на ступеньке выше. Он видит, как Ольга напряглась. В чем дело? Что это за мужик?

Папа идет с прогулки, понятно. Зачем же так сжимать ребенку ладошку, ей неприятно, девочка морщится. Дима аккуратно отодвигает Ольгу в сторону, протягивает девочке руку.

Девочка высвобождается из хватки отца и проскальзывает наверх, к маме.

- Денис, это что за истерики?! – кричит Оля.

- Денис! Какое ты вообще имеешь право на меня орать?! Почему?! Я что – каждый день куда-то мотаюсь? Какое тебе дело до моей личной жизни, чего ты лезешь?!

- У тебя нет личной жизни!!! – орет Денис – У тебя есть ребенок, я, Васька, мать, и ты сама! Куда ты полезла! Сидела три года дома – ну и сиди!!! Что, загорелось?!

«Какой-то еще Васька тут…» - невесело комментирует про себя Дима.

- Да!!! – орет уже она – Я три года сидела дома! И больше не хочу! И не тебе меня учить!

Ева пытается спуститься вниз, потом ведет дочку по ступенькам выше. Говорит: «Марка, он просто сдурел…»

Дима шагает вниз. Врезается в злющего мужика и сталкивает его со ступеньки. Молча. Что с пьяным говорить? Кажется, этот человек пьян. От него пахнет спиртным.

Денис так же молча шагает обратно наверх, и толкает Диму в плечо. Дима толкает его. Потом они сцепляются в одно, и, сопя, все-таки начинают спускаться вниз, причем одновременно говорят друг другу: сдурел, тут ребенок. Ты что, тут ребенок! Успокойся, не пугай ребенка!

- Умерь свои амбиции – говорит Денис и отступает.

- А ты успокойся – говорит Дима.

- Пойдем-ка во двор.

- Пойдем, пойдем.

Ева хочет сказать что-нибудь вроде «Мальчики, не надо», но ведь они не мальчики, и она не девочка. Девочка тут, кажется, собралась плакать. Ева быстро хватает на руки дочь и спускается за ними вслед, приговаривая: не реви, они поговорят, и все. Я с тобой.

Во дворе Денис закуривает и предлагает Диме сигареты.

- Не курю.

- Тебе чего от нее надо? – говорит Денис, пиная камушек на асфальте. – Я тебе шею сверну, если что.

- Сворачивал один такой – отвечает Дима. – Оставь женщину в покое. Будь человеком. Еще и живешь у нее, зачем, если вы разводитесь?

- Почему я-то? С ней Валерка разводится, а не я. Слушай, ты путаешь.

Дима совсем теряется:

- А ты кто такой?

- А я друг. Лучший. Мы дружим пятнадцать лет.

- А Васька кто такой?

- Моя подруга.

- Лучшая? – с ехидством в голосе говорит Дима.

- Почти жена – говорит Денис, и в голосе его чуть заметно проскальзывает безысходность. – Василиса зовут.

- Ладно, ну а с Ольгой у вас что?

- А с Ольгой у нас ничего.

- Нет, что она тебе дорога, я увидел – говорит Дима. – Но ты все-таки успокойся и не ори. Ты что, псих?

- Да. Я псих – говорит Денис.

Разворачивается и уходит на другую сторону двора. Садится на скамейку ко всему миру спиной.

Ева держит за руку дочь и ждет, чем дело кончится. Какая досада. Ну, кто ему разрешал истерить? Значит, с Маркой он сегодня водиться не будет. Пропал вечер, как есть, пропал.

«Ну, погоди, я тебе дома весь мозг съем» - думает Ева, хотя уже чует, что как оппонент Денис может сделать ее на раз-два. А за что?.. А есть, за что? Как не хочется домой…

Дима оборачивается к Еве, нужно уточнить, что дальше делать – прощаться, или… В общем, есть ли опасность для женщин и детей? Женщина стоит, полуоткрыв рот, смотрит в одну точку испуганными светлыми глазами, у нее на щеках красные пятна, а ребенок держится за ручку. Нифига себе, композиция – думает Дима – Я не знаю, кто он такой, но она же его боится!

Он решает, ладно, я все уточню позже, но сейчас нужно ехать.

Открывает машину и говорит:

- Оля, бери ребенка и поехали.

Ева с готовностью засовывает в машину и Марку и себя. Только внутри она ловит некое ощущение повтора ситуации, и Дима вдруг делается неприятен. Зачем она послушалась? Куда он их везет?

Нет, стоп.

Зачем она схватила дочь и залезла с ней в димину машину? Она никого не слушалась! Это ее выбор.

Марка начинает устраиваться поудобнее, и Ева отвлекается от мыслей. Дима объезжает квартал, возвращается к Евиному дому, проводит разведку: этот мужик все еще сидит, где сидел.

Тогда он просто едет вперед, перестраивается в новый ряд, едет, не думая. И только потом он понимает, что везет девочек в квартиру родителей.

Ну а что еще делать. Потом видно будет.

Чтобы почувствовать себя ребенком заново, нужно походить по незнакомой квартире в темноте.

Свет уличного фонаря пробивается сквозь шторы. Силуэты мебели похожи на горы. Потолок высоко-высоко (потому, что ничего не видно), и Еве кажется, что ее обернула густая черная масса. Она продавливает эту массу собой, двигается тихо-тихо, ощупывая руками препятствия.

Ее босые ноги чувствуют колючий ворс ковра на полу, затем гладкость линолеума. Шторы на окнах таинственны, как будто за ними тайные двери.

Но вот и сама тайная дверь. Ева поворачивает ручку и тянет дверь на себя.

Заперто. «Нехорошо совать нос в чужие дела» - смущенно думает Ева. Ну что там такое может быть за дверью? Тайная лаборатория? Жёны Синей Бороды?

Теперь хорошо бы вернуться в постель. Нужно по стеночке пройти обратно к дивану, на диване спит Марка. Вдруг проснется и испугается, что никого нет. «Пойду на кухню, попью водички» - все же думает Ева, и тайная экспедиция продолжается.

Квартиру родителей Дима сдавал.

Обычно каким-нибудь «русским семьям без детей», а последний раз это оказались мужики-армяне. Никаких беспорядков они не учинили, прожили не меньше, чем полгода и съехали в какое-то новое собственное жилье – каждый в свое. «Умеют люди быстро устраиваться» - думал про них Дима, провожая квартирантов навеки, и уворачиваясь от горячих кавказских восклицаний благодарности.

Однажды в квартире жил приблудный кот. Дима приезжал и кормил его. Убирал за котом горшок. Сотрудницы из Диминой компании добровольно искали коту хозяев, а кот жил себе в пустой квартире, и Дима как-то попривык, стал думать, а не забрать ли скотинку к себе, но тут одна наконец-то решилась на кота. Иногда Светлана передавала Диме от кота большой привет.

Дима не привозил сюда подруг. Подруги не оценили бы интерьеры семейной памяти. Студии в новом доме всем было достаточно для приятного общения. А женщина с ребенком – это совсем другой разговор, зачем, в самом деле, везти ее туда, где стоит кровать, на которой не хватает только надписи «холостяк убежденный».

Убежище для женщин и детей выглядит как-то не так.

- Дима, Марка колупает обивку – говорит Ева с заднего сиденья машины. – Я прошу ее этого не делать, а она все равно колупает.

- Я не колупаю, я рисую полоски – сообщает Марка.

- Можно ей рисовать полоски?

- Да хоть клеточки, жалко, что ли.

- Ну, тогда пускай. Марка, можешь колупать дальше.

- Скоро приедем – отвечает он. – Ей просто скучно. Марка, тебя не тошнит? Можем выйти из машины, если что.

- Не – отвечает ребенок – Я в окошко буду смотреть.

- Интересно там? – спрашивает Ева.

- Мама, ну ты с ума сошла. Конечно, интересно. Ты всегда по городу катаешься, а я всегда дома сижу!

- Окей, окей, пожалуйста, смотри. Катаюсь я всегда. Ничего не всегда.

- Всегда, ты давно живешь, а я нет.

- Дима, а куда мы едем? – наконец-то спрашивает Ева.

- Ко мне.

- А… зачем?

- Что зачем?

- Нет, нет, ничего.

В чем проблема?

Проблемы нет.

Вечерние пробки наконец-то выпускают машину из своих унылых лабиринтов.

Дима заезжает на главную улицу, сворачивает к разнесчастной речке-помоечке, по мостику выезжает на гору и добирается туда, где обычно ставит машину, если его занесло в эти края.

Идут мимо супермаркета, Ева обгоняет Диму чуть вперед и говорит:

- Нужно зайти и что-то купить для Марки.

- Да, я хотел зайти, - говорит он, - конечно.

Магазин.

Ева смотрит Диму.

Вот Димина спина. Хорошая спина, широкая! Не сутулая. Вот рука, загорелая и украшенная часами, поросшая мягкими волосками медного оттенка.

А вот у Димы ноги. Пинается Дима круто, наверное!

Почему-то особое умиление у Евы вызывает Димин затылок – четкая граница короткой стрижки, ямочка, штрих золотой цепочки.

«Никак не пойму, какие у него волосы. Брюнет он, или тёмно-рыжий? Странный цвет…»

«Но до чего правильное сложение. Папа бы сказал, что это идеальные пропорции. Принц мечты, ну-ну. Только уши великоваты. Так рыжий он или каштановый, или вовсе брюнет?»

При дневном освещении - Ева помнит! - волосы этого человека темные. Но от электрического света все меняется, вплетая блеск медной проволоки. Так какой он?

Марка зарылась в отделе игрушек, но на предложение «Купить тебе одну?» ответила: «Нет, я их только щупаю».

В квартире, куда Дима привез Еву и дочь, не было компьютера, мультики ребенку включили на телефоне. Незаметно загляделись и сами. Телефонного экрана хватило на всех троих.

Марку уложили в десять. Как бы Марка ни веселилась, в чужой квартире ей не нравилось, она стала проситься домой. И тут как бы из воздуха появилась кукла.

Просто Дима сделал шаг вправо, влево, повертел головой среди обычной бессмертной российской обстановки (стенка-телик-ковер-диван), дотянулся куда-то и достал её.

Интерьерная кукла в шляпке, фарфоровая, хрупкая вещь отправилась к Марке прямо в руки. Только не спи с ней! – предупредила Ева. – Она может сломаться! Просто рядышком поставим, хорошо?

Красавицу поставили на тумбочку у дивана. Марка укуталась одеялом и широко открыла глаза, собираясь смотреть на куклу всю ночь. Но скоро ее глазки закрылись, а Ева пошла на кухню, к Диме.

- Так это твоя квартира? – спрашивает любопытная Ева.

- Родительская.

- А они на даче? – спросила Ева.

- Нет – сказал Дима.

- А где? Они придут?

Дима удивляется этому странному вопросу.

- Нет, не придут.

- А где они?

- Отец умер. Мама почти сразу вышла замуж и уехала.

Кажется, она все равно будет задавать вопросы, потому что у нее испуганный взгляд. Хотя да, чужая квартира, и они почти не знакомы, и проще ответить – хотя он не планировал глубокое знакомство со своей биографией. И вообще, чего она все-таки так боится?

- Извини – говорит Ева.

«И зачем через слово извиняется?»

- Ничего.

- А когда это случилось, недавно или давно?

- Давно. Я учился на первом курсе.

- И ты… справился? – спрашивает Ева, вся затрепетав перед душевным разговором за жизнь.

Но только Дима ведет себя непонятно.

- Не.

Что значит «Не»?! Как такое можно не проговорить?

- И что было? Запил? Заболел? – переспрашивает Ева.

- Просто начал пропускать и плохо учиться, отчислили, вот и все.

- А потом?

- Потом я пошел в армию и отслужил, вернулся. Восстановился в институт – отвечает Дима, смирившись, что общение идет в каком-то странном направлении.

Какой он спокойный. Ты вообще живой, Дима? Господи, я чему-то завидую – вдруг ловит Ева себя на мысли. – Чему? Господи, чему?!

- Оль - слышит она, и не понимает, откуда в ней негодование. Даже гнев.

Он же ее ничем не обидел. Но сейчас она ловит себя на мысли, что...

ЧТО?

«Что мы на сцене, и я играю роль какой-то Ольги, нервной матери-одиночки, которая только что хотела помочь доброму человеку. Утереть его слезы своими волосами».

«Пусть он оценит преданность этой женщины и возьмет ее с собой в долгое путешествие».

Сдай мне шифр, сдай ключ. Мне можно доверять. Почему ты мне не доверяешь?!

А он – он не оценил, и ключа не дал.

Ему не надо вытирать слезы. Его секреты храняться там, где им место. Злясь на это, Ева говорит:

- Не называй меня Ольгой.

- А?

- Я никогда не была Ольгой, я не привыкла и не хочу. Меня зовут Ева. И я такая, какая есть.

- Как скажешь - отвечает он. - Если Ева, значит, Ева.

- Слушай, нет. Зови лучше Ольгой.

Он говорит:

- Буду называть, как сложится.

«Если ты несешь чушь, лучше молчи» - говорит в Евиной голове мама.

Дима приносит толстый коврик, стелит на пол. Туда же переносит поднос. На него ставит чайник, пиалы, вазу с печеньем, рассыпает на поднос горсть конфет. «Я люблю сидеть пониже! Иди сюда».

Молчание успокаивает. Еве кажется, что ее легко и уютно покачивает. «Качели качаются сами» - вдруг приходит в голову. Она вспоминает встречу сокурсников. Там тоже не нужно было играть роль, говорить монологи.

Они сидят в обнимку на полу. Бесшумно и так же молча. Он качает ее на плече и думает «Не бойся меня, женщина», но стесняется говорить это вслух. Она чувствует виском его рубашку и – с удивлением – слезу на щеке. Одну. Капельку. Светлую, чистую, и ничего в этом плохого нет. Все очень даже хорошо.

Горячая Димина рука убирает Евины волосы в сторону, и мимолетно утирает со щеки эту слезу.

Время бесшумно. На подносе крошки печенья и фантики.

- Дим, я пойду спать к Маринке. Она может испугаться одна.

- Ты сейчас пойдешь?

- Ага. Ты видишь, я зеваю.

- Я сам уже плыву. Ну, доброй ночи.

Уснуть она не смогла. Отключилась ненадолго и проснулась.

Полудремотное состояние – сон давит, а лежать не можешь. И Ева пошла бродить по квартире. Намотала на себя простыню.

Пошла в кухню. Ее лихорадит. Щеки горят. Слышит шаги.

В кухню заглядывает Дима:

- Вот ты где. Я почему-то испугался, что ты ушла, Марка лежит, а тебя нет.

- Курить хочу – говорит Ева – Постеснялась при тебе сигареты покупать.

- Сильно хочешь?

- Сильно.

Дима шарит в шкафу, выдает ей пачку странных, тонких и длинных сигарет с твердым фильтром.

- Ты окно открой, и в него кури. У меня пепельница есть даже, квартиранты забыли.

«Дамские сигареты! - говорит Ева себе. – Ну конечно, а что еще я хотела? Он не курит. Козе понятно… Коза какая. Вот коза!»

Что самое обидное – и сцену ревности не устроишь, с какой стати.

- Какие мерзкие сигареты – мстительно говорит Ева, затянувшись. – Гадость.

- Правда? Жаль. Наверное, ты к таким не привыкла, это армянские сигареты. У меня на квартире армяне жили. Запрятали и забыли.

Утром Дима отвозит Еву и Марку домой, и с ними едет интерьерная кукла в шляпке.

Где-то над городом маленькая тучка рассыпается моросящим дождем, и кто-то будто говорит: «Четыре. Четыре!»

Глава 6 Штрих-код

Дима снял в гостинице номер-люкс. Еще с вечера он уехал, оставив ее одну - ждать. Наконец он позвонил и велел поскорее собираться, быть готовой ко всему.

Ева быстро одевалась, радуясь, что выезжает из этого отеля. Она чувствовала себя тут паршиво, запуганная расписными стенами, с которых прямо на нее вываливали свои прелести дебелые бабищи. Одеяло упало с великолепной позолоченной кровати. Блестела на потолке сине-красная мозаика.

Ева рассовывала по чемоданам белье, платья, туфли, украшения и дивилась - откуда столько хлама, когда она успела это все накопить.

Вдруг распахнулась дверь, и в номер влетел Дима с огромным чемоданом в руках. На Диме был черный фрак, в одной руке пистолет, в другой - металлический кейс.

- Быстрее собирайся, фараоны на хвосте! - заорал Дима. - Брось эти тряпки! Смотри сюда! Мы сказочно богаты!

Дима распахнул кейс. Внутри лежали пачки денег. Были там и доллары, и евро, и незнакомые деньги. Ева задрожала, как персидская кошка на морозе. За такое могут и убить. Если он не убьет ее раньше.

Дима захлопнул кейс и сунул ей в руки.

- Ты понесешь. Если что - сядешь ты, а не я. А если дельце обстряпаем, как надо – о, детка, ты будешь ходить в золоте и шелке!

Тут он засмеялся ужасным смехом, и вдруг они оба оказались в холле шикарного отеля. Он бежал впереди, толкая встречных, Ева тащила кейс, вокруг сновали люди, на улице ей по глазам ударило солнце, возле отеля мелькали блестящие машины.

Вдалеке зазвучали сирены полиции.

- Быстрее, корова! - заорал Дима.

Потом они неслись к машине Димы, это был черный ужасный автомобиль, похожий на хищного кита.

И вот Дима прыгнул за руль, и вот Ева влезла на заднее сиденье, и вот Дима дал по газам.

Машина понеслась по ослепительно-солнечной улице. Ева тупо смотрела перед собой, и перед ней маячил затылок Димы. Никаких подголовников у сиденья не было. Ева видела все до деталей. Рыжеватые волоски. Окантовка стрижки. Затылок выстрижен почти наголо. И там, среди коротких рыжеватых волосков - штрих-код.

Штрихи и цифры, словно у товара из магазина.

«Все теперь понятно. Вот что с ним не так. Я его заказала в магазине. Он товар. Значит, я такого заказала. Мне такой нужен. Страшный бандит. Он товар, и обратно не принимается. Чем я заплатила? Или я еще только буду платить? Наверное, он мне дорого обойдется».

Это жутко, и Ева хочет заорать, но воздуха нет.

На этом моменте она просыпается.

Вот бы мама удивилась, что такой охламонкой, как Ева, интересуется красивый, богатый, успешный, всегда выбритый мужчина. Мужчина мечты. Как заказывали. Может ли такое быть? Не может.

Ева собирает консилиум. Встав за столом и оперевшись на клеенку обеими руками, она вещает над головами притихших друзей.

Денис и Василиса слушают молча, потому что Еву сейчас запечатать труднее, чем бутылку, из которой смылся джин.

Так что она вещает, это тянется уже минут сорок и по кругу.

- Зачем? Мне? Он? Ну, говорите!

- Он с машиной, например – говорит Василиса.

Когда Ева добивает ее сообщением, что у Димы и вторая машина есть, и байк тоже есть, и две квартиры, Василиса зависает на пару секунд. На ее лице синий экран смерти.

Потом она говорит:

- Ну да, если ты его через Лидку нашла, конечно. Лидка-то рыбные места знает. Слушай, ну вот не могла она мне позвонить. Я что, не человек? И я не виновата, что про нее гадости говорили. Я народному голосу поверила. Между нами никогда не было конфликтов! Подумаешь… бывшего не поделили.

Василиса косится на Дениса. Недовольно косится.

Денис уткнулся в телефон, у него переписка, Василисе интересно, с кем это, но спрашивать прямо бесполезно – Ден сразу закрывает вкладки и отвечает: «ничего важного», подкрадываться сзади она уже пробовала – он начеку. Ей бы взломать его соцсети, но некого попросить.

Денис что-то скрывает, Гриша убогий обратно клинья бьет - прикрывается ребенком. Жизнь постоянно дает трещину за трещиной, а у этой ненормальной Евки мужик с машинами, с мотоциклом, да еще и красивый в придачу. Так что надо забить на Дениса и хоть на Евиной стороне порядок навести. Вот чего она тупит!

- Чего ты тупишь?

- Да пошли на балкон, поговорим – отвечает Ева.

Она пыталась говорить с Денисом, но Денис ничего не понял из ее объяснений, попросил не набивать себе цену и не грузить ее своими кавалерами. Как при нем разговаривать? Придется на балкон.

- Во-первых, я не туплю! – говорит Ева. – На звонки я отвечаю? Отвечаю. Ставлю лайки в его группах по работе. На свидания хожу. Собираешь меня, как лошадь на продажу. Что я туплю, где, вот скажи.

Василиса отвечает:

- Ходишь с кислой мордой, как будто тебя заставляют.

- Вы меня и заставляете.

- Ну конечно. Вали все на друзей. Кто тебе мешает его послать лесом?

- Это странная история, ты не поймешь.

- Уж куда мне!

- Василис, это странная история. Она про желания, я тебе потом ее расскажу. Мне приходится с ним встречаться. Так надо.

- Так если тебе надо – что тогда не нравится?

- Он подозрительный – мрачно отвечает Ева. – Он, может, еще хуже Валерика. Вот выйду за него замуж, и попаду из огня да в полымя.

- Дура, так он тебя замуж-то еще и не зовет! – ярится Василиса. – Ты определись, «подозрительный», или «могу выйти за него замуж, но чото страшновато, рассмотрит меня толком, и - опять развод». Тебя никуда пока не зовут, встречаетесь без году неделя, и скоро, дорогая моя, он на тебя забьет, потому, что я бы на его месте забила. Что конкретно тебя в нем пугает? Да ничего. Ты решила, что если включить женщину-загадку, ты типа красивше. Как будто мы с Денисом тебя не знаем.

«Мы с Денисом… ну-ну».

Василиса так любит говорить «мы»…

- Зачем ему я? Вот ты говоришь, он такой хороший, годный, надо брать. Ну. Так. Я тут причем? Я не хорошая, я негодная, и меня не надо брать! Меня надо поставить на место и оставить в покое!

- Картина маслом по балкону. Наша королевишна ныряет в омут самоуничижения – раздается голос из комнаты. Денис выходит к остальным. – А чего вы тут столпились, вы же не курите? – спрашивает он.

- Чтобы ты не ругался, что я обсуждаю кавалеров – мрачно отвечает Ева.

- Так вы, в любом случае, орете. Мне особенно про лайки понравилось. Ты ему ставишь лайки в группы по его работе. При этом из мести.

- Какие лайки? - уточняет Василиса. - Куда? Почему из мести?

- Ева каждый день лайкает посты в его группах. Ее это почему-то возбуждает. Я спросил, в чем дело, она сказала, что это из мести.

- Господи помилуй. Господи помилуй, матушка-владычица-троеручица! Бедный мужик.

- Я ставлю лайки, потому, что он врет про работу – говорит Ева, – Никакой он не юрист.

- А кто?

- Похоже, он коллектор, – грустно сообщает Ева. – А коллекторы все маньяки. Я подсмотрела, где он работает.

- Ты что, следила за ним? – возбуждается Василиса. – На автобусе или на такси? Как в кино?

- Нет, я за ним пошла. Я пошла, а там бандитское гнездо.

Похоже, она огорчила обоих. Чего-то скисли. Примолкли.

- Да, вот так, ребята! – ехидно говорит она. – Что нормальное могло на меня клюнуть?

- Я просто не понял, с каких пор ты стала играть в разведчика – говорит Денис.

- Вот да, выслеживания какие-то, а почему ты его прямо не спросишь? – поддакивает Василиса. И уже понятно, что на Диму и его ложь им наплевать, а вот Ева опять крайняя.

- Идите к черту! – обижается Ева. – Я хотела вам рассказать, а теперь не буду.

- Да расскажи!!! – просят оба, пододвигают ей пепельницу, и, как соску, засовывают в губы сигарету.

Ева откладывает сигарету и пытается выйти, но Денис не выпускает.

- Ну, ты сама-то себя слышала? Она узнала, что он не тот, за кого себя выдает, и стала ставить ему коварные лайки! Мать, ты, кажется, начинаешь того…

- Кого?

- Ну… того.

- Ладно. Я расскажу – говорит Ева.

Почти каждый вечер они встречались. Все у них было хорошо, весело, дружно - кроме непонятной, но четко идущей фоном фальши. Дима гулял с Евой по городу. Потом они заходили в кафе, на которые указывала Ева. Иногда ей не удавалось выбрать хорошее, оказывалось, что нарвались на тошниловку, и приходилось мучительно придумывать слова, которые позволят сбежать. А он делал вид, что его все устраивает. Ел, что дают. И как сбежишь? Ведь она только что уверенным тоном сообщила, что тут классно. А ведь не классно вовсе.

Потом, если было настроение, и Ева не требовала везти ее домой скорее, он привозил ее на вторую свою квартиру – одна комната, тренажер, кровать, шкаф в стене, рыба в аквариуме.

Однажды утром Ева решила сказать Диме что-нибудь приятное, и прошептала, указывая на золотого карася, которого Дима звал «пан Тарелка»:

- Я хотела бы стать такой же рыбой в твоем аквариуме.

И не поняла, почему Дима посмотрел на нее с ужасом. Ответил: «Спасибо, мне пана Тарелки хватает!», сразу начал одеваться, собираться на работу, звать ее на кухню пить кофе – то есть, вали-ка ты отсюда, дорогая.

Главное, она так и не поняла – что она такого сказала. А может, он просто решил вставать. А может, ей показалось. И как себя вести.

Дима был красивый. Ей совсем не хотелось просто взять и прогнать такого красивого Диму. Не у всех есть такие Димы.

Дима звонил и делал для нее все, как положено, но слишком спокойное течение событий вызывало страх. И каждый раз, когда она забывала про страх, увлекшись разговором или сексом, ее потом накрывало вдвое сильнее.

Сначала ей казалось, что Дима быстро ее бросит, ведь у них нет общих тем. Но он никуда не исчезал, а общие темы нашлись сами собой, потому, что снаружи, куда он приглашал Еву, чтобы еще раз напугать, все время происходили события. Там, где Ева была до сих пор, ничего не происходило, кроме сплетен про чужие личные дела.

Он привозил ее на концерты, пару раз водил в театр, в городе и окрестностях шли самые разные фестивали, а Ева раньше и не знала, как весело живет ее город. Везде было: «О, наши там, пошли!» Он, наверное, половину города знал. С ним и с ней здоровались, радовались, тащили в свой кружок.

Ева и Дима побывали на байк-фесте, Ева каталась на байках. Потом, закрыв глаза, в трансе прыгала под удары невидимых барабанов, а вокруг горели столбы живого огня.

Но дома Ева скисала, потому что думала: и что она может предложить взамен? Кафешки с едой, с пивом? Как будто нет ничего, кроме еды и официантов. Папины картины? Мамины книжки? Свое тело?

И вот однажды они поехали на дачу к Диминому другу. Василиса очень переживала по вопросу, кстати. Она сказала, что знакомство девушки с друзьями – это важный этап, и Ева должна не выделываться, а понравиться.

Пока ехали к важному этапу, Дима притормозил машину и сказал, что должен ненадолго зайти на работу.

Еве давно было интересно посмотреть на его работу. Теоретически она знала, что такое юридическое агентство, но практически… Что, он вот правда начальник над целым коллективом сотрудниц? И все молодые? Все это нужно было увидеть своими глазами.

Когда Дима вошел в дверь офисного здания, она двинула за ним, оставив машину.

Там была проходная, но на Еву никто не обратил внимания. Налево и направо тянулся коридор и много-много дверей. И Дима был уже далеко, он вошел в одну из этих дверей. Ева подождала и пошла туда же. Зачем я это делаю, подумала она, вот сейчас ввалюсь не званная, и что скажу? Дима, это я, покажи своих девиц?

И тут она увидела, что написано на двери. Дима вошел в агентство по взысканию долгов.

Ева представила, как Дима взыскивает долги, не сводя с должника своего теплого, умного взгляда, и ей стало противно.

Юрист, конечно. Как же.

Она развернулась и ушла.

Когда он стал звонить, сначала хотела вообще не брать трубку, но тут ей показалось, что ответить будет даже интересно. Как будто у нее есть миссия по разоблачению врага. Она ответила ему, что все в порядке, просто надо срочно поехать к маме, у мамы что-то там прорвало.

Он спросил, далеко ли Ева, если что – он довезет, но Ева наврала, что уже едет в автобусе.

И она ничего ему не рассказала. Она просто ставила лайки. И ей было почему-то приятно, ведь она знала страшную тайну.

Глава 7 Цепи кованые

Наступил момент, когда Денис понял и принял свое бессилие.

Что бы он ни делал, все кончалось неудачей. Учебу он завалил. Работать было по сути негде - сшибать копейки не хотелось. Любимая женщина удрала в Москву. Прощаясь, обозвала Дениса принципиальной нищетой. Видать, ей память отшибло: именно он вкалывал на отделке квартир, когда Лидочка «искала себя», вылетая с одной работы на другую и «улучшая резюме».

Этот город Денису осточертел. Возвращаться в города из прошлых жизней, тем более, не имело смысла. Но он подумал, что можно отдохнуть у родителей. Там-то он не чужой.

Родной город как будто Дениса и ждал. Ждал в засаде, чтобы плюнуть в лицо грязными лужами. Осмотреть внимательно окнами величавых ободранных сталинок. И даже скульптуры трудящихся, городская достопримечательность, косились на него с ехидством.

Мы ударники труда, а ты - тунеядец.

Родители обрадовались. Сорок соток огорода - да, новый работник им был очень кстати. С огородом, впрочем, вышло как-то не очень... Тогда отец сдал Дениса начальству, а те оценили его таланты и тоже сдали: большому местному бизнесу. Тех могли в любой момент попереть с хлебного места, так что буржуины брали от жизни все, а Денис очень им в том помогал. Зарплата была высокая. Но Денис ее не тратил - выдавал родителям четверть, называл это «алименты». Прочее вложил - куда, ему подсказали те самые буржуи. Банк, как ни странно, не прогорал, а Денис богател. Немного, но стабильно. Хорошая такая была динамика. Один раз Ден словил манию величия и сунулся увеличивать капитал с помощью интернет-биржи, но сразу опомнился.

Ходить было некуда. Друзей не завелось. Местные женщины предпочитали местных мужчин. Денис был в теории местный, но как бы юродивый. Приехал, путешественник. Много заработал?

Здешние красавицы его тоже как-то не возбуждали.

Но в один весенний день колесо Фортуны скрипнуло и сделало поворот.

Денис пришел с работы, а мама велела сесть и слушать. Папа будет говорить. Тема серьезная. Тетю Лилю после аварии парализовало.

В глаза Денис не видел эту тетю. Впрочем, нет - из детства он что-то помнил. Они с родителями и братом жили еще в маленьком доме. В одноэтажном. С туалетом на улице и с баней в огороде. Из бани пришла высоченная мадам, длинная, почти как папа. Он знал, что это тетя Лиля. Стояла в прихожей с полотенцем на голове. Улыбалась. Просила его идти к ней на ручки. Он тут же поставил ее на место, спросил:

- Вас называть на «ты», или на «вы»?

- Конечно, на «ты»! - и все засмеялись, и она, и папа с мамой, и бабушка с дедушкой.

Все, собственно, что он запомнил насчет этой тети.

Ему сказали, что он должен лететь в Москву и в Москве за тетей ухаживать.

- Ужас! - кукарекала мать. - Совсем поломалась! Ходит под себя! И одна там лежит в говне. Поэтому ты летишь за ней ухаживать.

Денис на это ответил, что он привык иначе ухаживать за женщинами. Он, конечно, не поехал бы, но тут отец добавил:

- Ее трешку мы продаем и отдаем тебе все деньги. Это как бы аванс за уход.

В его голосе звучала куркулья тоска. На теткину квартиру претендовали все дальние и ближние родственники. Что ж такое, а? Вот как так-то?

«За уход…» - с ехидством проговорил Денис. Ну да, он тут так и не прижился. На огороде пахать может и братец.

Зимой Денис со скуки любил спускаться в подвал и там сидеть у печки. Глядел на огонь, мечтал. Вот и намечтал себе остров в Карибском море. На его сбережения остров купить было невозможно, но с продажей квартиры… Черт, мечта обретала реальные черты.

И он полетел в Москву. И потом – Лида же там. Может, он ее найдет.

… Когда Денис уже совсем прижился у Евы, она его дожала вопросами, а что же все-таки за «тетя Лиля». Тогда Денис рассказал ей про Лиличку.

Как сильная, счастливая женщина однажды вела машину и немного задумалась. Так она потеряла мужа и двух сыновей. А сама оказалась на кровати без права встать, чтобы дойти хотя бы до туалета. Хотя бы до окна.

Как протирает кожу инвалидное кресло. Как эти раны не заживают. И как больно, если невзначай съехать с кресла чуть в сторонку, на сантиметр. Как раздирает боль, когда ты прижимаешься голым мясом к шершавой поверхности и к тряпкам своей одежды, и не можешь пошевелиться. Как страшно, если в это время никого нет рядом.

Сначала Денис искал к ней подходы. Хотел вызвать доверие. Как же без доверия? Он хотел показать – хоть он не парализован, а тоже понимает Лилю! Он добрый!

Рассказал про обалденное кино: хулиган-негр нанялся сиделкой к миллионеру-паралитику. «Это как мы с вами, тетя Лиля, правда?»

«Покажи фильм!» - потребовала тетя.

Денис запустил кино на огромном мониторе.

Почти в самом начале Лиличка сказала: «Чушь и вранье! Выключи, не хочу смотреть». Денис обиделся даже – фильм снят по реальным событиям, почему вранье-то.

Через год он сам подтвердил: Чушь. Вранье. Адаптация настоящей трагедии для сердобольного обывателя.

Кое-что о доверии Денис узнал, когда не прошло и месяца с его приезда. Лиля была не в настроении. Лиля достала его до печенок. Он вышел будто бы за хлебом и пошел в местную пивнушку, засел там с кружкой, не реагируя на мобильник. Надоела, чертова инвалидка. Пусть попсихует одна. Что ей будет? Телик он включил, ноут перед ней установил, обедала, чай пила. Лиличку необходимо было исправить!

Когда Денис пришел, еще под дверью услышал методичный хриплый вой.

Он ворвался в огромную квартиру Лилички, влетел в комнату, не разуваясь, а она сидела в своем страшном кресле, лбом в стол, и кричала от боли.

Он кинулся к ней, стал поднимать, забыв расстегнуть ремни, а она закричала еще сильнее и стала бить его своей «рабочей» рукой. У нее были белые глаза, как будто на них пленку натянули.

Она провыла: «Денис, умоляю, я сижу на болячке! Расстегни ремень!» И потом, не переставая жутко стонать, договорила инструкции: «На кровать меня, скорее!» - и как он путался в ремнях-фиксаторах, как он поднял ее под мышки сзади, а оказалось, что не так поднял, и укладывал он ее на кровать целую вечность.

Оказалось, что нужно срочно снять с нее подгузник. Она предупредила: «Племянник, у меня скрутило живот. Меня надо мыть!» И он снял подгузник, и он мыл это тощее синеватое тело, ведь помощница должна была прийти лишь через полтора часа. Не лежать же Лиличке... в этом.

Он видел ее костлявые голубые ноги с вялыми, бессильными лодыжками. А на стене висело большое фото в рамке, где те же самые ноги были совсем другие: сильные, длинные. И сама Лиличка была большая, яркая от загара. С ней рядом улыбались, как солнышки, ее еще живые муж и мальчишки.

Он больше ни разу не ушел из дома, не расписав все поминутно. Он теперь с первого-второго гудка всегда отвечал на любой телефонный звонок от Лилички или тех, кто был рядом с ней. Он поднимал Лиличку после дневного сна. После единственного раза «ужасного живота» Лиличка позволяла поднимать ее и сажать в кресло только в подгузнике - то есть, в обеденное время. Он поднимал ее, сажал в кресло и переодевал.

Подгузники он больше не менял ни разу. Вопрос «выноса горшков» и личной гигиены «убогой инвалидки» решили задолго, и без него. Родители встрепенулись, когда прошло года три с тех пор, как тете Лиле пришлось сесть в страшную коляску - и ей уже она была привычна. Все было отлажено. Она просто - зачем-то - решила вызывать к себе племянника, купив его за цену трешки в шахтерском сибирском городе.

Доверие…

Если ты снисходительный и понятливый парень, который умет лить в уши хоть кому - это еще не повод тебе доверять. Но если тебе не доверяют, не пуская в душу, ты все равно должен делать свое дело.

На Лилечку работали две женщины. Дважды в день они мыли, переодевали, возили Лиличку в туалет - кое-что у нее получалось. Денис занимался подъемом Лилички только в обед. Если случалась беда - помощницы летели на вызов. Да, он поднимал ее только в обед, когда не нужно было ее совсем раздевать, до самого стыда. Но попробуйте удачно поднять, повернуть и посадить в инвалидное кресло шестьдесят живых килограмм, которые висят на тебе в вынужденном доверии, уцепившись «рабочей» рукой за твою шею - о, та еще задача. То кресло на тормоз не поставил, и вальсируешь. То «на болячку» - и она верещит, а ты ее приподнимаешь, и снова сажаешь, и опять не туда, и это бесконечно. Лиличка жила в постоянной физической боли.

Делай то, что должен, для человека, которым ты не можешь управлять - вот оно, чистое доверие без примесей.

Там, с Лиличкой, он понял, что у него вообще никогда не было проблем. «Понял и принял свое бессилие» - ну не клоун ли он? Его страшная рана в сердце - предательство милой Лиды - оказалось ерундой по сравнению с поисками по аптекам нужного пластыря для пролежней. Лиду он не искал.

Москву Денис так и не понял. Район, где жила Лиличка, изучил полностью. Хорошо знал места, куда его отправляли по делам. Дел хватало. У Лилички погибли муж и дети, а деньги не погибли.

Почти сразу он привык к метро, и не сразу - к московским пробкам. Ни разу не был на Красной площади, зато хорошо изучил Голубую ветку. Возил папки с документами. Звонил, к нему спускались люди. Пару раз пытались дать на чай.

Москва целиком так и осталась землей непознанной. Невозможно было представить себе ее полностью. Денис выходил из метро, как из телепорта, ориентируясь по подсказкам карт и надписей. Иногда все вокруг было настолько привычным, будто он и не уезжал из Сибири. А порой - вообще другая планета. Столица для него строилась вокруг интересов Лилички. Денис тоже крутился вокруг тетушки, как шустрый спутник.

Он все это рассказал Еве, а она пригорюнилась, потом грустно спросила:

- И что? Она умерла?

- Почему умерла? - улыбнулся Денис. - Замуж вышла.

Ему нравится вспоминать изменившееся Евино лицо.

Замуж она вышла за немца-инвалида. За богатого. Деньги к деньгам тянутся, а беда к беде. С мужем Лиличка познакомилась через доктора своей любимой германской клиники.

Жених приехал в Москву регистрировать брак в сопровождении помощников, шампанского, цветов и под наблюдением добрых соседей. Они слетали за границу, и после тетя вернулась в столицу одна. Она начала собираться в Германию - для начала.

Денис растерялся. Она уедет, а ему куда податься? Деньги, с которыми он приехал в Москву - за Лиличкину старую квартиру, плюс накопленные за время работы на буржуинов, так и лежали на счету. Но что с ними делать? Опять начинать жизнь сначала? Оставаться в столице Денис и не подумал. Без Лилички тут было нечего делать. У него вообще не было идей. Кроме острова в Карибском море, конечно.

Как раз эта фантазия и оказалась самой удачной. «Чебурашка ты мой, зачем тебе телефонная будка у моря – давай лучше строить Дом дружбы! - сказала тетя. – Твои деньги должны работать!» И они, все вместе, решили построить комплекс отдыха для людей с ограничеными возможностями.

Денис и сам понял, что так лучше. Пусть остров будет не его, пусть он будет в доле. Зачем ему огрызок скалы, три-четыре пальмы, хижина и радости веселого отшельника. Рассиживаться под пальмой в одиночестве ему уже не хотелось.

И он бы уехал.

Но тут ему в его Контакт написала старая знакомая. Она рассказала, что Евка на грани самоубийства. Оказалось, там без него тоже не обойтись.

Он попросил у Лилички время все решить.

И он пока ничего не решил. Даже со «старой знакомой» не решил. Само собой, это была Василиса. Кто же еще.

Сначала все кажется простым. Как-нибудь взять и выиграть в рулетку свой остров с даровой выпивкой, бесплатной рыбой и добрыми туземцами. Но чтобы появлялись туземцы на острове строго по приглашению, а лучше по желанию. И по желанию чтоб исчезали. И будет счастье. Пока что можно помечтать, денег все равно нет.

А если деньги уже есть? Что дальше? Деньги приносят радость, когда от них есть польза. И люди тоже! Может, ты хотел спрятаться на острове, потому что думал – ты бесполезный? Ты обиделся на всех, Денис. Они тебя не оценили.

Быть душкой, обаяшкой, уметь выпивать невероятное количество коммуникативных напитков - тоже дело. Такие тоже нужны. Но ведь это что-то не то, верно, Дениска? Это какие-то не те умения. От них не остается никакого следа. Кто с удовольствием трепался с тобой ниочем, потом идут делать свои нужные дела, а ты болтаешься, как носок без пары, хорошо, если подберут протереть пыль.

Быть полезным Еве - путь в болото, а для протирки пыли она заводит специальные тряпочки. Коммуникативные напитки и бесконечный треп не лечат ее, на путь истинный не направляют, потому, что сам направляющий заблудился. У него есть дорога, но она своя собственная, туда нельзя брать Еву. Еве он без пользы.

Он не смог пойти в квартиру. Ему неожиданно стало то ли гадко, то ли стыдно, что он, взрослый мужик, вдруг стал считать своим чужой дом. Денис забыл, что это территория подруги, и это факт, и несмотря на ремонт, выпивку, откровения - а он, а он приживальщик. Хитрец с прижатым карманом, берегущий свою деньгу.

Ева изменилась. Выполняет какую-то программу, тужится, пыжится, куражится. Накупила этих лифчиков для старшеклассниц. Этот Дима – явно часть программы. А Денис нашему величеству не годится! Личико воротим. Нам теперь пиджак давай.

Его категорически оскорбил Димин пиджак. Нашим и вашим. На гладенькой сиреневой рубашке.

Джинсовый клерчила.

Неужели хорошенькая машинка – это и правда все, что им подавай. Пиджачок и машинка – вот и все поводы, чтобы, чуть ли не плюнув в лицо лучшему другу, зашвырнуть в эту машинку своего ребенка – не узнав даже толком, что за человек за рулем! – и укатить, укатить. Катись.

«Ничего в тебе не изменилось, Евка!» - бормочет Денис, сидя на скамейке, и уже темно…

Сперва хотел даже водки купить, потом решил, что это будет истерика. А что машина? Денис тоже может купить машину, и покруче, и хоть завтра.

Надо уезжать.

Константин Данилович вчера звонил. Выяснял, когда уже, наконец, Денис вернется в Москву.

Константин Данилович уже давно собрал все документы, оформил все договоры. Не хватает только Дениса. Надо лететь в Москву, оформить последние бумаги, потом уезжать из России и выполнять, что задумали с Лиличкой.

Как раз сейчас Денис размышляет, как много о нем не знают ни Ева, ни Васька, ни родители. Ева смешная. «У тебя есть семейный юрист?» Бери выше. У меня есть семья!

И я нужен моей семье. Но я вам про это не расскажу. Светлая мысль среди темной ночи.

- Шшшш… - шуршит колесами подъехавшая машина.

- Пииик! – пищит где-то дверь подъезда, и сразу – бум!

Листва кустов темно-зеленым лаком блестит в свете фонаря. На скамейке, низко опустив голову, сидит мужчина.

Как медленно течет время. Полный покой.

Как в приемном покое ночью, когда он вот так же сидел и ждал, когда выйдет доктор и скажет, что с Лиличкой – жить будет, или как? Или она теперь не будет даже хоть немного шевелиться? Он в любом случае был готов и дальше беречь Лиличку. Как странно – беречь Лиличку, которая неизмеримо сильнее него. Денис понял, что это он – человек с ограниченными возможностями.

В приемном покое было пусто, хотя час назад тут шумел медицинский базар. Где все? Почему никого нет, даже санитарок?

Потом вышел доктор и сказал:

- Вы родственник? Ей лучше. Полежит недельку, и заберете домой.

По его лицу Денис читает, что доктор даже рад за Дениса - у Дениса будет возможность отдохнуть от Лилички. От таких, знаете ли, родственники очень устают. И тон его чуть ли не праздничный. Целая неделя, подумать только.

Евка не Лиличка, Евка здорова, зачем ее беречь?

Про Евино письмо «в никуда» Денису разболтала Василиса, а он моментально словил, как можно выстроить сказку для Евы, чтобы помочь. Поддакивал, все сделал так, чтобы Еве казалось: ого, какой волшебный друг Денис! Письмо, опубликованное на задворках графоманского форума, он прочел! Он не забыл Еву. Он отслеживал Еву. Он читал, что Ева пишет, он читал и все понял. Раз - и приехал! Разве не чудо?

Денис видел, что Еве чудо подавай. Чудеса он устраивать умеет. Мыльные пузыри в его исполнении чудо, как хороши.

На самом деле никакого письма он не читал. Дениса нашла Василиса. Нашла самым обыкновенным способам, в контакте, даже странно, что Ева ничего не знала про аккаунт в контакте. Денис, собственно, не прятался. Кто хотел, тот нашел. Василиса нашла. Переписывались вяло, больше смайлами, Ваську интересовало «Как там с Лидой, нашел ее, помирились?», «Как там, в Индии?» - Денис нашлепал в аккаунт фоток из Индии, и место нахождения влепил тоже Индию. Для красоты. Ну, вот так. А чего они... И он тоже может. Вот такой он особенный и в Индии живет. У нас в Варанасси все иначе, вы же понимаете!

Когда он приехал спасать Еву от петли, ввинтился в ее квартиру и присмотрелся, ему долго хотелось отловить Василису и надавать ей по ушам за поднятую панику.

Его обманули. Какая петля? Ева пребывала в том же кисло-истеричном расположении духа, что и всегда, и со студенческих времен, и все ей было не так, но она справлялась.

Он обнаружил, что вокруг нее хороший круг друзей с института, плюс Василиса с Женькой от нее не отказываются. И папа с мамой помогают, подбрасывают деньжат, водятся с внучкой. Она неплохо зарабатывает, хотя и работает из дома. У нее изредка кавалеры, а что Валера бросил, так и к лучшему.

Потом, конечно, он понял, что кислота и тоска довольно сильно поели его подружку. И приезд его не зря. Ее нужно было выправить, маленько починить. Но Денис сам был криво собран, и как раз теперь его ждала самая лучшая в мире мастерская: работа, большой проект, люди, которым он на самом деле нужен. Он точно знал, что его починят.

Что он мог для нее сделать? Денег дать? Да ведь и деньги он бережет на другое.

Если ехать, будет толк. Больше не придется хватать все подряд и домогаться до полузнакомых людей с очередной идеей, как сделать мир немного лучше. Больше не придется выглядеть идиотом, когда твою идею подрезают, как утопическую. Потом ее реализуют, как свою, притом, с успехом. А ты лошок Дениска Шумбасов, вечный тусовщик, он же отделочник, он же алкаш. Тебя все знают и ты никому не полезен.

Теперь он может быть полезным. Почему он еще не там?!

Он даже хотел советоваться с Василисой. Но он понял: опасно. Сама мысль, что он уедет навсегда - и готово. Никуда он не дернется. «Хоба!» - как говорит кошка-мем, задирая лапу. Василиса легко объяснит ему, как бессмысленно куда-то ехать, как это глупо, и главное - пошло.

- Проект на тропическом острове! Меня взяли в проект! Денис, ну это «Дом-два» какой-то. Ты сам слышишь, как это звучит: «Я, моя богатая тетя, наш семейный юрист и какой-то немец строим на острове гостиничный комплекс для инвалидов». Денис, ну это же пошлятина, фу, нет, мне не нравится. Ничего не имею против инвалидов, но ты-то никогда не станешь для них своим. Прокатят тебя, отобьешь им квартирные деньги и получишь пинка. Глупо, дешево, пошлятина. Кому ты там нужен. Ты же бедный родственник. Да они тебя просто грабят!

«Хоба!» - и он сломается.

Нет. Василисе - ни за что.

А не позвонить ли мне Лиличке – вяло думает Денис – как ни крути, но меня там потеряли.

Запоздалый прохожий озадаченно смотрит в кусты, из-за которых доносится невнятное бормотание. Нет, все хорошо – просто какой-то чудик говорит по телефону.

Лиличка злится, но говорит ласково, это нехорошо, лучше бы наорала.

- Ты опять стал рыцарем. Жаль, солдатом тебе было бы лучше.

Может, поймет? Это ведь исключительный случай.

- А разве у тебя не всегда это случается? Ну что ты, вот вспомни сам. Сначала ты служил прекрасной даме там, у себя. Потом она тебя бросила. Ты уехал в Новокузнецк спасать папу и маму. Папа с мамой спаслись от тебя - отправили ко мне, читать книжки и носить в машину. Да, я тебя не отпускала. Но вот что тебе мешало меня к черту послать? Ты служил прекрасной даме - тете Лиле.

Капелька дождя сияет ртутным светом фонаря.

- Когда прекрасная дама тетя Лиля решила отпустить тебя на волю, ты не захотел ее бросать, ты захотел с ней делать проект. Кто деньгами попрекает? Слушай, это же ты мне позвонил, теперь получай по ушам. Я не попрекаю, я на тебя надеялась. Свои деньги ты увез. Что ты сделал потом, Денис? Правильно. Ты нашел себе новую прекрасную даму. Так ли тебе нужен этот остров? Он тебе вообще – нужен? Мы обойдемся без тебя. А деньги ты, считай, получил за работу. Все-таки я не подарок. Надеюсь, ты не на улице сейчас? Что, что. Холодно там у вас, вот что. Все, племянник, меня супруг зовет. Думай, но имей в виду: скоро будет поздно.

Денис прячет телефон в карман, чтобы дождем не закапало. Молодцы, что ж. Без него они прекрасно обойдутся. А деньги ему, можно сказать, подарили. Почему бы и не взять. Но чего же так тошно.

Накрапывает мелкий дождь. Кованая решетка забора блестит от воды. По двору кошачьим шагом идет Василиса. Она тщательно осматривает каждый уголок, каждое пятно темноты. Ага, нашла. Их любимая скамейка, ну, конечно же.

- Денис!

- А?..

- Я звонила тебе, а ты все занят и занят. Пойдем?

- Зачем?..

- Но квартира же свободна. Видишь, свет не горит.

- А. Да, конечно, Вась, пойдем. Я тут думал о всяком. Я не пил.

- Да я знаю. Я тебе поесть привезла. Лавочка мокрая, не буду садиться, пошли!

Ты хорошая – думает Денис. – Ты добрая, заботливая, а если вырубать твой звук, и просто смотреть – ты замечательная и моя. Пойдем, пойдем. Забери меня отсюда.

Цепи кованы.

Раскуйте нас.

Глава 8 Бог велел делиться

Столешница у нового стола была великолепна, но Ева быстренько все испортила, накрыв красотищу клеенкой. А чего тебе не нравится, сказала она Денису - рисунок под дерево, как ты хотел.

Новый кухонный гарнитур Денис купил Еве в подарок к ремонту. Папка тоже вложился, потом еще грузчиков оплатил. Ева было начала стонать про расходы, но Денис ее пресек:

- Ой, ну будет на моем острове на две пальмы меньше. Переживу.

- Бог велел делиться, доча! - сказал папа.

И вручил ей ту самую клеенку:

- А это - потому, что Бог велел нажитое беречь.

Жуткий кошмар зелено-красного цвета, который сто лет назад заказывал бедный Валерик, давно просил о похоронах без почестей. Никто его не оплакал, не помянул добрым словом.

После сна, в котором Дима изображал гангстера, Ева проснулась, отдышалась, поняла, что у нее прекрасное настроение и проходила все утро, напевая:

- У Со-ко-ло-ва фляжечка посвистывает!

Денис заинтересовался наконец:

- Это у кого посвистывает?

- А это у меня посвистывает! - заявляет Ева. - Какие-то вышибалы долгов мне мерещатся. Какие-то коллекторы. Я себя знаю. Если что-то меня пугает, значит, это фляжечка. То есть, моя буйная фантазия. Наверное, юрист, который открывает-закрывает филиалы - для меня как-то скучно. Ну, слушай, это еще ничего, я могла додуматься, что Димка инопланетный шпион.

- Что, правда, могла?

- Это не точно. Но я не знаю предела своим возможностям. Вдруг могла.

- Умница. Умница, красавица, вот все сама поняла, поумнела и успокоилась. И не делай так никогда! Не надо за людьми следить. Тем более, я про него давно все нашел. Могла бы у меня спросить.

- Что ты нашел? - спрашивает Ева. - Он таки шпион?

- Да нет. Юрист, хороший парень, все у него четко. Вот, смотри сюда.

Денис открывает документ со списком разных ссылок. Ева и Марка идут смотреть.

- Таак… Дмитрий Иванович Татарников. Паспортные данные. Прописка. В собственности две квартиры. Отношения с налоговой - полная любовь. Сайт компании: чудо, а не сайт. Рейтинги компании по городу: высокие. Родители, то есть мама: вк, фб, одноклассники. Смотри, натуральный ангел. И что приятно - далеко живет. Школа: хорошая. Образование: высшее. Второе высшее. Спортивные награды. Байк-клуб...

- Блин! - взрывается Ева. - Вот кто тут псих? У кого тут фляжечка посвистывает?

- Я не могу отдать тебя в плохие руки.

В обед Еве пишет положительный во всех отношениях Дима, спортсмен, байкер, юрист и вообще не коллектор. У него выходной. Он зовет гулять. Пока Ева собирается на выход, происходит беда: у туфли ломается каблук. Раньше Ева надела бы джинсы и тапки, но теперь-то реноме не позволяет, и вот она стенает над мертвой туфелькой, а над ней вздыхает Василиса.

Василиса привезла Еве «отличную сумку с али», Марке - новую книжку-раскраску и Мыша, сыночку своего - для компании. То есть, приехала к Денису, пока хозяйка квартиры шастает по свиданкам.

Дима Василисе сперва очень понравился. Она видела его два раза с балкона и один раз близко. Досье, которое собрал Денис, Василиса изучила раньше Евы. Вердикт был такой: «Спасибо, небеса! Я всегда говорила, что если взять морду Валерки, фигуру Олежки, добавить духовность нашего Дениса, разбавить баблом Звездина, будет идеальный мужик. И вот он случился!»

Но в данный момент Дима быстро теряет очки, потому, что Василисе пришла в голову чудная идея.

- Это твои единственные приличные туфли?

- Ага. За новыми я собиралась на той неделе. Сейчас никак.

- И почему твой мужчина не купит тебе новые?

- Василиса Павловна, вы гоните.

Василиса воздевает глаза к небу.

- Какая странная женщина! Ты что? Не можешь попросить у него денег на туфельки?!

- Я?.. Я - не могу. Как это - попросить у него денег? Он мне кто - скорая помощь?

- Но он же с тобой спит. Так, началось... Опять это лицо. Короче: ты его женщина. Он должен покупать тебе подарки. Кстати! А что он вообще тебе за все это время подарил? Кроме куклы, кукла ему на фиг не нужна была, и вообще, это для Марины. Слууушай... а ведь ничего. Немедленно проси у него денежку на туфли.

- Да это...

- Проси-проси, мужикам нравится быть нужными. Денис подтвердит. Да, милый?

Денис сидит к ним спиной, на кухне, смотрит в окно. Он неопределенно ведет плечом: то ли «да», то ли «отстань».

Василиса уходит в комнату, располагается с удобствами на диване и с грустью вспоминает «свое» кресло с кухни. Его похоронили вместе со старым гарнитуром. Странно, что Ева строит из себя бессребреницу. Новая кухня тогда откуда?

- И как просить у него на туфли? - спрашивает Ева.

Василиса отвечает:

- Хорошо, даю мастер-класс.

Она берет с дивана телефон Дениса (запароленный, ах, как жаль, но она уже проверяла!) - и как бы звонит кому-то:

- Зайка! Зайка, привет. А ты знаешь, мы сегодня никуда не идем. И завтра тоже. Нет, я на этой неделе совсем не выхожу. Я могу только в магазин за хлебом. Потому, что в магазин можно и в калошах, вот почему. А туфельки у меня накрылись. Нет, гулять с тобой в калошах не варик. Ты же самый лучший. Ну как я буду смотреться. Вот куплю себе нормальную обувь, и тогда пойдем. Нет, ко мне нельзя, ты же знаешь, у меня ребенок.

Прислушивается к возне в спальне: «Мама, Мыш книжку рвет!» - треск бедной книжки - Денис выметывается из кухни к детям и закрывает за собой дверь. Моментально выглядывает, длинной рукой тащит с полки альбомы-фломастеры-пластилин, снова исчезает. Ева бы сама это сделала, но Василиса обидится, что ее актерское выступление прервали.

- Нет, к тебе я тоже не могу. Ну... мне же тогда нужно дочу к маме везти, я не могу туда тоже в калошах. Что? Ты купишь мне другие туфельки? Ты зайка! А когда? Сегодня! А во сколько? Я тебя обожаю!

- Поняла? - наставительно говорит она Еве.

- Понимаешь... - говорит Ева, давясь смехом. - У меня другая ситуация. У меня как бы кроме этих каблуков есть еще обувь, а не только одни калоши. У меня не прокатит.

- О да. У тебя еще есть кроссовки, балетки, сабо и берцы. Все прокатит! С ними только так и надо.

Дети стихли. Мимо длинным привидением мелькает Денис. У него подозрительно ярко сияют глаза. И Еве кажется, что он чем-то ой как недоволен. Он стремится в сторону прихожей.

- Ты куда?

- Я мелким обещал плюшек за хорошее поведение.

- Вот видишь! Мужчины созданы для того, чтобы покровительствовать и дарить. Пусть даже и детям. Если на подарки женщинам средств не хватает. Если уж не бабе цветы - то хоть детЯм мороженое.

Василиса сияет. Денис хлопает дверью. Она немедленно начинает подбирать пароль к его телефону. Ева уже не комментирует такие вещи давно. Василисе тоже непросто: она чувствует, что мимо нее проходит какая-то занимательная информация, а узнать - а опаньки - не может. Как тут в телефон не лезть. Хоть нервы успокоишь.

Василиса продолжает рассуждать про годных кавалеров и уже к чему-то припоминает Гришу своего: «Сто лет, как разошлись, а если я только позвоню - все тащит! Все буквально!», а Ева тем временем проверяет у себя почту и мессенджеры, но там голяк. Никто не рвется дать ей заработать на туфельки. Тогда она отправляется на кухню готовить детям обед. Но ее там настигает Василиса. Она вошла в раж.

- Нет, дорогая, ты от меня не уйдешь. Вот скажи. Вы почти месяц вместе, что ты успела? Какие перспективы? Он так и будет таскать тебя по улицам, и выгонять из дома утром?

- Да.

- Почему?

- Так надо.

- Тебе надо устраивать свою жизнь. Чудится мне, этот Дима сильно больно хитрожопый. Не будет тебе с него проку. Ищи другого. А кстати. Кухня откуда? Классная кухня!

- От папы.

- ВЛ расщедрился? Ишь, ты. Женька его тут в центре встретила. Который день ходит и трепещет. Бросит она Олежку, вот увидишь. ВЛ бы обязательно купил бы тебе туфли! Ну, если бы он был не папа.

«Купил бы, а как же - думает Ева. - И мне, и жене, и Тотоше. И пятерым шалавам, которых он «учит живописи». Папа такой».

- Ева, почему ты не можешь хотя бы попробовать? Может, он сам ждет, что ты скажешь. Может, он хотел бы чем-то тебя... ну, порадовать. Кроме койки. Чем-то. А знать и не знает. И тут каблук сломался. Ну, это ведь знак.

Ева думает: а вдруг? Черт его знает, у нее до Димы как-то не было приличных и денежных кавалеров, а, ну был Валерка, но он как-то так быстро женился, что опыта и не наработалось. Что бы такого у Димы попросить для его же пользы? Цветы? Бабе цветы. Детям - мороженое...

Тут под хруст ключа и грохот скинутой обуви на кухню влезает Денис. В его протянутой к Василисе руке нечто блестяще, висящее ручейком. Такое - с бумажкой.

- На, любимая женщина. Дарю - говорит Денис.

Челка его слиплась от пота и немного задралась вверх, вид от этого диковатый.

- Что это? - лениво говорит Василиса и тянет руку.

Денис руку убирает.

- Это серебро? Ну, давай.

- Это белое золото. Пять грамм с копейками. Надо? Или все-таки цветы? Ты скажи, я сбегаю.

Василиса счастливо и широко открывает глаза. Ее щеки краснеют.

- Ты зайка! - жарко выпаливает она и тянется к цепочке.

- Нет, не так просто! - говорит Денис, и отдергивает руку еще дальше.

- Ну, дай!!!

- Я зайка. Ты тоже зайка. Попрыгай, зайка.

Денис вздергивает цепочку выше головы. А рост у него немаленький.

Василиса подпрыгивает. Денис выбегает из кухни и встает посреди комнаты. Показывает цепочку издали.

- Ну-ка, ну-ка, ну-ка, давай-ка сюда... Плохо прыгаешь! Давай. Вальс!

- Ну чего ты, как пацан! - недовольно кричит Василиса и бежит к нему.

Он отскакивает:

- Выше! Прыжок! Але-оп! Давай, прыгай, зайка! Але-оп!

Василиса прыгает вокруг него, виляя симпатичным задом, и стонет: ну дааай, ну дай скорей, ну брось шутить, уже не смешно скоро будет!

А Еве как-то сразу не смешно... Она со стыдом глядит на Василисины прыжки и на лицо Дениса, оно страшненькое, это не Денис.

- Прыгай выше!

- Денис, не надо так! - говорит Ева, но он не прекращает. Наконец ему надоедает. Он шумно выдыхает и вручает Василисе цепь.

- Носи с удовольствием. Довольна?

- А кааак же! - тянет Василиса. - Еще бы!

Рассматривает ценник. Говорит: «Ева, учись, пока я жива!» Спешит к зеркалу в прихожей, надевает цепочку на шею, срочно расстегивает до упора все пуговицы на кофточке.

- Ден? Мне идет?

- Просто не передать - говорит Денис.

Он скоро начинает собираться. Говорит, что вернется поздно. А Еве говорит:

- Туфли свадебные надень.

- В смысле?

- На антресоли стенки коробка, там твои свадебные туфли. Тоже на каблуке. Белые. Под все пойдет.

- Точно! - встревает Василиса. - Есть у нее такие, и да, это свадебные. Ева, ну разве нормально, что твои друзья знают про твои вещи больше тебя? Доставай коробку.

И вот она курит с Василисой на балконе, девая время до приезда Димы, и вот она спрашивает:

- Тебе разве не было обидно, когда он стал это делать?

- Что? Прыгать? Да он просто дурак иногда.

- Он, наверное, тебя все-таки не любит.

- Это твой юрист тебя не любит. А Денька не такой. Если бы он меня не любил, он бы мне такую ювелирку не дарил. Господи, какая ты странная. Это ему просто надо было показать, что он такой... Ну, такой он.

Ева мысленно прикрывает рукой лицо. Она бы не взяла. Нет, спасибо, удавись на своей цепи.

- Ева, а откуда у него все-таки деньги?

- Не знаю.

- Все ты знаешь. Ладно, переформулируем. Ева. А у него... еще деньги? Есть?

- Не знаю.

- Плохо. Потому что мне надо что-то решать. Пора уже. Ладно, поеду я домой, маме покажу, что он мне подарил, она обрадуется. Я тебе Мишку ночевать оставлю? А, да, ты же... Ладно, я его заберу. А как же ты пойдешь-то, дети одни... Все, я никуда не еду. Я ночую у вас. Вдруг твой тебя не привезет.

А потом, потом Ева спросит Дениса:

- Зачем ты над ней издевался, я понимаю. Я другого не понимаю.

- Что, например? - холодно ответит он.

- Почему ты с ней не расстанешься? Ты ее не любишь. Не уважаешь. Иногда ты ее ненавидишь.

- Как тебе сказать, Евка. Да, не люблю. И не уважаю. Что там уважать? Она не учительница первая моя. И не мама. И да, иногда ненавижу.

- Ехать тебе надо.

- Правильно. Надо.

- Но тогда почему.

- Понимаешь... Все это так. Но она какая-то... моя. Какая она есть, все-таки моя. Вот в чем она насчет тебя железно права - этого ты и не умеешь. А она умеет. Ты все-таки учись у нее. Только учись хорошему, ладно?

И он пожмет Еве холодную влажную ладонь и даже зачем-то поцелует ее волосы.

Глава 9 Когда латаются дыры

Вот говорят, что нельзя свадебные туфли носить, плохая примета. А уж если брак развалился, тем более, нельзя носить. Выброси, сожги, продай недорого. Ева теперь верит в эту примету. Все идет не так. Туфли и на свадьбе-то изрядно жали, а после рождения Марки у Евы поменялся размер, стопа стала шире.

И мама уж очень раздражает.

У Евы уже давно такое чувство, будто мама незримо присутствует на свиданиях с Димой, и как только нужно что-то решать, куда идти, что сказать - лихо берет управление на себя.

Ева будто ковыляет в маминых туфлях, в мамином платье и с «поправдашним» кавалером-куклой. Да еще эти чертовы шпильки поминутно застревают в плитках тротуара. Тогда она ойкает и повисает на Диме. Мама хвалит: молодец, не сказала плохое слово. Писклявого "Ой" - вполне достаточно.

День жаркий. Дима горячий. В ушах шум. Ева как будто в воду погружена. Она говорит с Димой, но ей кажется, что она говорит во сне. Потом они заворачивают в кофейню - мама в голове поправляет: «В НАШУ С ДИМОЙ ЛЮБИМУЮ кофейню, Оля», и после пол литра кофе ей плохеет окончательно.

В кофейне было прохладно, но и там, стоило только Диме обратиться к Еве, как мама схватила джойстик, и вот: Ева сидит - как мама. Гримасничает - как мама. С официантом говорит ласково, как с равным - ну вылитая мама. Лучше отсюда уйти.

Кажется, что маршрут по корявым плиткам под мерзким солнцем будет вечен. Лучше бы кроссовки надела.

- Может, ко мне поедем? - говорит ее «поправдашний» кавалер. Правда, у него на лице скука, а по голосу можно понять – ему уже все надоело.

Он тоже раздражает. Вежливый лицемер. Вспоминается Василиса и зажигательный спич про радости койки без перспектив. Мимо рывками плывут витрины, в них веселые картинки, а так же поплывшая Евина физиономия. Ева решает туда не смотреть, читает рекламу на тумбах.

Еве предлагается менять тариф, смотреть сериал, не вылезать на забитый перекресток.

«Бросит он меня...» - думает она. Да и скорей бы. И вообще ей хочется вырвать свою руку у Димы, встать в пятую позицию и заорать: да я тебе надоела, я это вижу отлично, не надо со мной возиться - иди уже домой. И не звони, понял?

«Оля, как можно! Ты же девочка».

«Сегодня он меня бросит. Нет, домой проводит, и даже скажет «созвонимся», но потом все помножит на ноль, а я ведь не хочу. Мне он нравится. Когда нет мамы в голове, мне с ним уж до того хорошо. Как же ее выгнать?»

Диму-то прогнать куда как проще.

Что обидно: мама иногда выключается. Разницу Ева оценила. И у Димы совсем другое лицо. Ева как-то попыталась разобрать, что же они такое делают и о чем говорят. Но ни о чем таком они не говорят: кино смотрят... Новости обсуждают. Истории рассказывают. Все по-отдельности - ни о чем.

Ключа нет. Как себя вести, чтобы ему было с ней хорошо?

Не дает ответа воображаемая мама.

Вот они проходят мимо магазина со всякой как бы антикварной ерундистикой. И тут Ева зачем-то тащит Диму уже туда: мама опять рулит, Дима, это же старинные вещи, это чудо, давай посмотрим!

Видишь, какой портсигар. Крышка мраморная. Крышка мраморная, говорю! Ой, а картины современные. Нет, я бы за такую не то, что тридцать - и десять тысяч не дала. Что? И ты бы не дал? Ой, я совсем не разбираюсь в живописи, просто мне свет не нравится. Ну, вон тот свет. Где речка.

«Прямо скажем, этот мрак и денег за краски не стоит. Я знаю, кто это малевал, и мне тут все не нравится. Но мама велит не умничать»

В витрине среди ювелирных поделок и черненого серебра яичным желтком блестит янтарный кораблик.

Такие брошки - листочки, пауки, кораблики - носили в Союзе, и у мамы Евы такая, само собой, была. И мама сейчас орет на заднем плане, веля ни в коем случае не обращать внимания на эту гадость. Но Ева уже обратила.

- Дима. Смотри, кораблик. Они еще продаются. Купить, что ли?..

Дима думает: «Какая славная брошка. Светлая такая. Ностальгическая вещь. Да, это не портсигар в виде надгробия. К тому же, портсигар - имитация под старину. А эта брошка настоящая, и вообще...»

И вообще, на Ольге будет смотреться идеально. К золотым волосам. Да, идеально.

- Оль, а можно, я тебе эту брошку подарю?

Когда брошка уже пристегнута к ее платью, Ева от радости хочет сказать Диме что-нибудь хорошее, кроме спасибо. Но, к сожалению, получается только что-нибудь умное.

- Этот магазин мне напоминает блошиные рынки в городах Европы. Там тоже среди всякого хлама то и дело попадаются поразительные вещи.

- Да, точно, - улыбается Дима.

- Ты тоже читал?

- Да нет. Я... был - отвечает он.

«Господи! Куда я лезу, перед кем я выделываюсь! Конечно, он был!»

«Ну, все. Теперь она вспомнит, что я где-то там был, а она нет, начнет комплексовать, завидовать, и кто меня тянул за язык. Нужно с Ольгой заканчивать. Не то пальто!»

Влюбленная пара уныло выползает из магазина на солнце. Выхода нет. Впереди кафе, снова кафе, о, папин друг выставляется, надо будет потом сходить... И опять же кафе. Ну и фонтан. Чудно время провели!

Ева садится покурить у фонтана. Она все больше старается не курить при некурящем Диме, но сейчас ей уже все равно и наплевать. Туфли жмут, Дима скис, солнце не желает провалиться в тартар. Ева отворачивается от солнца и от Димы, и представляет себе, как обвешенная денискиной цепочкой Василиса колупает ее янтарный кораблик и цедит: «Миленько. У моей бабушки такой же был».

«А подарил он мне его потому, что я выпросила».

Я.

Это все я.

Опять везде только я. А что такое «Я»? Где есть я, и где меня нет?

Я сижу. Курю. Это – я. Мне скучно и туфли жмут. Я не хочу тут сидеть. И гулять с ним не хочу. А что я хочу?

Почему я за ним наблюдаю: какое у него лицо, какой у него голос. Да какая блин мне разница. У меня дома дочка имеется: хоть занаблюдайся. А у меня какой голос? Ну, я знаю какой.

А вообще, стоит и о себе подумать. Дима это не я, так что пусть о себе и думает сам. Если что-то не по душе, не мои проблемы. А вот чего я-то хочу? Картины дяди Саши посмотреть. Папка с ним ездил на этюды, и папкины варианты я видела. Интересненько сравнить, что там дядя Саша изобразил.

Боже мой, коряжка! Моя коряжка с острова! Он же ему тогда звонил! Непременно там будет картина с этой коряжкой, потому, что папка уже отстрелялся, а дядя Саша за ним все повторяет. Господи, да чего я тут сижу?

- Дииим? - говорит Ева, и ее, собственно, уже тянет в сторону тени и выставки, на Диму она не смотрит. - Тут рядом дядя Саша выставляется, я бы посмотрела. Так что я туда иду. Заодно оклемаюсь от этой жары.

- Дядя Саша? В смысле, почему Александр Литвинцев - дядя Саша? Вы знакомы?

- А ты что, знаешь наших художников?

- Лично - нет.

- Я про вообще. Работы.

- Кончено. Мне очень нравится. Конечно, пойдем! Я хотел тебе предложить, но... подумал, схожу потом. Конечно, идем.

- А в мастерскую к Литвинцеву хочешь? - улыбается Ева. - Тут вообще-то рядом.

- Хе! Спросила. Конечно, а это удобно?

- Нормально.

Очень даже это удобно. Александр Семенович обожает рассказывать ценителям, что, где, по какому поводу он написал. Как его жрали комары и мошки.

Как он и его лучший друг – «отец этой девчушки, между прочим» - штурмовали местные красоты, улещивали старушек, сдающих комнаты, мылись в речных банях и побеждали расписания катеров.

А еще у него есть тапки. Мягкие и много.

И пластырь.

Только что Ева и Дима прошли одну из критических точек своего пути.

Мама в голове сообщает:

- Что ж. Он признал в тебе культурную женщину, человека своего круга, и потому...

Ева легко выключает маму, как звук.

Вечером Ева появляется дома. Брошку-кораблик на ее груди Василиса не комментирует.

Ева утешает кремом гудяшие ноги и ложится спать.

- Так! Не отвлекайся, мама, начинаем урок! - важно говорит Марка и подпрыгивает. Марка зависает в воздухе. Марка в платьишке из стрекозиных крылышек, розовых лепестков, радужных переливов, и всего, что любят маленькие девочки. Даже пахнет сон конфетами. Ева уже понимает, что видит сон.

- Урок природоведения. Вот это, мама, куколка бабочки. Смотри, какая она. Куколка не умеет ходить. Спит, к стенке прилипла. Ты ее не трогай.

Ева видит, как у нее перед глазами раскрывается картинка. Потом оживает: трепещет листва, блестит оконное стекло. На шершавой доске, у оконной рамы, висит серый кокон.

Марка говорит:

- Она не видит. Она не слышит. И еще куколка ничего не знает. Знает только про то, что видит во сне у себя в коконе. Она ничего не может делать. Но ей не скучно. Она же ничего не хочет, потому, что она куколка.

Марка перезагружается.

Марка стоит в сердцевине синего цветка.

- Смотри, мама!

По листу дерева ползет цветная гусеница, вся в точках и с ярким гребнем на спинке.

- А это, мама, гусеница. Она видит, слышит, чувствует, когда листик шевелится. Когда дождь капает. Когда птица летит. Гусеница все щупает своим животом и ножками. Видишь ножки? Много, правда? Ножек много, а бегать не умеет. Это природа так решила. Гусеница любит учиться. Она трогает все своим брюшком, и все время пытается это есть. Она же не знает, что съедобное, а что нет. Она все пробует. Гусеница почти ничего не видит, поэтому ей приходится все время, представляешь - все время щупать и решать. Ползти, не ползти? Или повернуть? И можно ли это есть? Или надо еще куда-то дальше ползти. Вот такая она, гусеница! Очень любит учиться и все решать.

Гусеница превращается в мультик, встает и улыбается нарисованной гусеницыной улыбкой.

Марка перезагружается.

Из сияющей пустоты достает как будто плащ, накидывает его на себя, оборачивается на одной ножке, и вот над ней взметнулись большие крылья бабочки.

- Урок третий, мама!

Открывается голубое-голубое небо. Внизу - цветы и трава. Трава и цветы. Через луг летит бабочка, белая капустница.

- Вот и бабочка. Бабочка уже все знает. Она знает, где земля, а где небо. Как летать. Как замечать цветы. Куда прятаться от дождя. Бабочка не думает, и ничего не щупает, и не размышляет, можно ли это есть. Она просто знает, что ей делать - и живет.

- А если бабочку схватит хищный цветок или птица? - спрашивает Ева.

- Ничего не поделаешь. Природа... - отвечает дочь там, во сне.

- Но ведь в природе сперва гусеница, потом куколка, и только потом - бабочка.

- Мама! Ты что, забыла? То Самое Время - нелинейно!

- Какое То Самое Время?

- Ты забыла... - отвечает Марка - Ничего, все получится. Скоро Волшебница запустит То Самое Время. Смотри, вон там Волшебница, она собирает маки.

Мир сна качается, перезагружается, и вот внизу много-много алых маков. Посреди поля ходит темноволосая девушка, молодая, в бирюзовом платье.

Девушка поднимает голову. Ева видит ее сверху.

- Спускайся ко мне! - кричит девушка.

Ева перезагружается.

Девушка сидит перед ней в высоком кресле. В темных волосах тонкими серебряными дорожками - седые нити. На ее головой в круг ходят луна, солнце, звезды, и еще какие-то образы, которые Ева не может понять.

Волшебница снимает с шеи подвеску на толстом витом шнурке и говорит:

- Смотри, она качается. Смотри на нее, а я тебе расскажу то, что тебе нужно знать.

Качается в синей пустоте деревянная палочка, украшенная руной. Ева слышит низкое гудение, похожее на песни проводов.

В гул стихий вплетается голос Волшебницы:

- Сейчас настает другое время. Это время течет иначе. Это время для отгадок. Теперь открываются сундуки, раскрываются замки, нужные книги распахиваются на том самом месте.

Это время, когда сами собой латаются дыры.

Время, когда сходятся края. Заживают раны.

Собираются головоломки и доказываются теоремы.

Это время, когда одно подходит к одному.

Не упусти, это специальное время. Второй раз я его для тебя не запущу.

Качается руна. Гудит вода великой реки. Гудят голоса полуночников. Гудят электропровода в вышине. Гудит небо и звезды, гудит вселенная.

И утром немного удивленная хозяйка возьмет с вешалки старую дачную куртку, и будет рассматривать аккуратную латку на рукаве. Зашила? Когда? Надо же. И не помню. Ну, оно и хорошо - скоро сбор урожая, а куртка в порядке.

А просто это пришло время - То Самое Время, когда латаются дыры.

Утром Ева хочет вывести Марку на улицу, а та говорит:

- Не пойду, Вити все равно на дворе нет.

- А где же он?

- Его отдали в садик... - вздыхает Марка. - Теперь только по выходным будем играть

Глава 10 Бессилие и беспомощность

Если бы Родя не делал такое лицо, когда она несла ему новые стихи, она вышла бы за него.

Они были знакомы с первого курса института, встречались с третьего, а к четвертому Ира уже подумывала, что пора перевести этот студенческий роман в серьезные отношения: кольца золотые и толстые, свадьба с куклой на капоте машины. Даже пусть будут ленты. Пусть будут цветы к памятнику на главной площади, смущенная невеста, красивый серьезный жених и добрые родители, утопающие в счастливых слезах. Ира не признавала мещанства, но чтила традиции.

Почему он тянул, Ира не понимала. Они уже давно, как говорится, «спали». Родители делали вид, что ничего не замечают, но мама кисло улыбалась, когда звонил этот «вечный жених». Его родители к Ире относились приветливо, и, кажется, ничего не имели против такой хорошей советской девушки. Более того, когда Родиона устроили работать в местную газету, туда же протолкнули Ирочку. Из чего Ира определенно сделала выводы, что быть ей женой восточного красавца, молодого гения.

Ее смущало две вещи: его некрасивая, нерусская фамилия и безобразное отношение к Ириному творчеству.

Она любила читать свои стихи. Ее называли второй Беллой Ахмадулиной.

У Роди постоянно собирались хорошие ребята. Комсомольцы. Молодые поэты, писатели, журналисты, художник Вэл. Жалко, дипломатов не было. В их сибирском городе с дипломатами случился дефицит.

Собирались в комнате Родиона, музыку слушали, пели под гитару. Тихонько, посмеиваясь, разливали легонькое вино. Ужинать приходили на кухню, все и дружно. Мама Родиона угощала их экзотикой: восточной кухней, итальянской пиццей или невиданными в Союзе рисовыми колобками «суши». Рецепт, бутылки соуса и специальные принадлежности отец Родиона привез из Японии.

Ира была довольна. Такая замечательная семья. Нет, Ира не делила людей на бедных и богатых, но лично ей комфортнее было с теми, кто принадлежал ее кругу.

Итак, все шло замечательно. Но когда она везла любимому свои новые стихи, он, кажется, недостаточно высоко их оценивал. Когда Ира вслух читала стихи друзьям, Родион был обидно несерьезен.

Поэтому она решила его бросить.

Между прочим, Вовка Чижов, который называл себя Вэл, слушал ее стихи с нежным восторгом.

Чижов учился в художественном институте. В город приехал с самого края, оттуда, где уже начиналась тундра. Его манеры вначале обескураживали: как будто там, на родине, любимые собеседники Вэла были ездовые собаки.

В компании Вэл был принят не сразу. Но он вовремя умел замолчать, славно улыбался, обожал творчество молодых писателей и поэтов, рисовал портреты или шаржи, а больше никто их компании такого не умел. Редкий вечер у Родиона обходился без «портретиков». Чижову было легко позировать. Чижов развлекал модель болтовней, а сам заполнял штрихами ватман или картон.

Ира намекнула Чижову, что он ей нравится, а дальше ей и делать ничего не пришлось. Смущало лишь Вовкино общежитие. Нет, Ира была без предрассудков, но...

- Мама! - сказала Ира. - Я выхожу замуж. Нам понадобится квартира. Жить в общежитии я не собираюсь.

- Наконец-то! - ответила мама. - Наконец-то решился твой Чингисхан. Я уже не чаяла. Спишь с ним, как девка.

- Это не Чингисхан. Это Вэл Чижов, гениальный художник. Он тебе понравится.

- Чижов? Отчего же не Кукушкин? Что это за мальчик, кто его родители?

- Работники советского Севера.

- Какие-какие работники? А... Я поняла! Ты беременна? - мама склонила на бок голову и прицелилась острым птичьм взглядом.

- Нет, мама. Я, конечно, рожу ему ребеночка. Но не раньше, чем мой Вэл станет знаменитым художником.

Старенькую бабушку все равно хотели забрать к родителям на квартиру. Никого Ира не потревожила и не подвинула, неправда. Ей всегда говорили: Ира, если тебе понадобится квартира, бабушкина - твоя. Все устроилось великолепно: в Ирочкиной комнате поставили бабушкину любимую мебель - ту, без которой она не желала обходиться. Прочий обиход вывезли на свалку. Теперь за бабушкой ухаживали мама, папа и приходящая на дом медсестра, а Чижов ухаживал за Ирой.

Теперь к ней в квартиру приходила вся их компания! Родион пару раз тоже пришел. Но только пару раз. Первый раз осмотрелся, второй - увел из компании девицу, да так и не вернул. Да Ире было чихать, в общем-то. Главное, Чижов осознавал, к чему этот Ирочкин переезд, какие у них будут перспективы и как надо себя вести.

Его родители на свадьбе показались всем не такими уж и «северными», наоборот, классные люди. Приехали, привезли с Севера дефицит и бодро уехали обратно в свою почти что тундру. Началась жизнь молодой советской семьи. Приходили гости, немножко выпивали. Устраивали капустники, и тоже понемногу выпивали. Для взрослых это совершенно нормально! С дешевенького вина перешли на приличные напитки, все-таки пятый курс. Многие уже работали. Ира стала Чижова, ходила в свою газету, но ей было грустно смотреть на Родиона, если сталкивались, потому она с работы ушла, работать она решила потом - Вэл немедленно начал приносить в семью хорошие такие деньги.

Вэл он был от ВЛ - Владимир Львович. И так у него все классно пошло, родители Иры практически ничего для него и не делали. Он писал замечательные картины о комсомольских стройках, рисовал прекрасных штукатурщиц, спортсменок, Ира не очень присматривалась, вот когда он вперед всех, обскакав именитых, получил мастерскую - вот это ей было интересно, и пусть дома скипидаром да керосином не воняет. К ним домой стали ходить другие люди, нужные мужу, уже друзья гениального молодого ВЛ. Ира немного выпивала с ними. Немного выпивала, немного танцевала, немного флиртовала и, в конце концов, поняла, что безобразно счастлива в браке. Ну, тут у них с ВЛ получился ребенок, и беременность Ира провела идеально: выпивала очень редко, потихоньку, помаленьку, для успокоения души. Иногда покуривала. Можно подумать, беременные все не курят. Как же.

ВЛ, если что, тоже любил выпить в хорошей компании. Пил не меньше Ирочки. Ну... немного меньше. Наверное. Ира однажды задумалась над этим вопросом, но решила, что это мещанство - считать, кто и сколько пьет.

Когда Оле, ириной дочке, было три года, умер папа Иришки. Это был главный дед семьи, патриарх, начальник и господь. На его поминках Ира впервые напилась до отключки. Показалось, что без папы жизнь слетит с обрыва. Так в итоге и вышло – полетели, полетели, ох и полетели.

Она подслушала Вовкин телефонный разговор с кем-то: «Ой, не напоминай, все это кромешный ужас. Да, он умер. Ну и зачем она мне теперь сдалась? Конечно, не брошу. Я и тебя не брошу. Я порядочный человек».

Владимир Львович пожалел, что не прихватил на огород скетчпад: женщина его юных грез была прекрасна, когда гуляла босиком по грядкам. Вот она надергала морковки в пакет. Вот поправила на голове полосатую косынку. Теперь ему было приятно на нее смотреть. Он даже вспомнил про мобильник и отснял несколько кадров.

- А клубника уже отошла? - закричала с грядок женщина мечты.

- Давно уже!

- Вовка, ты спекулянт. Ты как герой Папанова: «Я продаю кулубнику, которую вырастил собственными руками!»

- Я же не продаю, Ириш. Я варенье варю.

- Ты сыч. Сидишь тут один. Варенье, закатки, соленья, грибы, кошмар. Я тебе фартучек подарю.

- Подари, - улыбается ВЛ.

Она молодец. Теперь у них все иначе. Раньше ему приходилось бдеть, как стражнику - ведь в любой из грядок, в кустах малины, или за баней, где угодно, могла оказаться бутылка. Он пас свою жену, свою тупую наглую козу, но все равно ничего не мог сделать. Как минер, с палкой бродил по участку, ворошил растительность. Находил водку. Выливал водку за забор. Но не успевал. Бессилие и беспомощность ходили за ним плачущими ангелами.

Он ненавидел, когда она приезжала. Ей бы устраивать ему скандалы, ведь рано или поздно жена находила в его «дачном» доме женщин, иногда даже голых - и притом не натурщиц вовсе. Но она не скандалила, она веселилась: «Ха-ха, Вовка, какая милая твоя подружка! Сестричка, давайте целоваться втроем, давайте выпьем! У меня есть!» У нее всегда было.

Часто ее приносили соседи, потому что она не доходила до электрички.

Стыд и позор весело перемигивались с печальными ангелами его бессилия, его беспомощности.

Теперь же все стало хорошо. Любить ее он больше, само собой, не мог, но уважал безмерно. Ира казалась ему человеком, который разбирается в жизни на десять порядков лучше него. Он в аду не жил.

- Вов, - сказала женщина мечты. - Ты все-таки найди себе подругу. А то в бабушку превратишься. Ну что это за жизнь: одни варенья с огородом.

- Баня еще. Ты в баню не останешься?

- Нет. Я на электричку пойду. У меня сегодня группа.

- Твои убогие...

- Ну, в какой-то степени убогие. В какой-то степени. Однако сидеть на грядках в трикушках тоже так себе жизнь. Не думал об этом?

- Мне одному хорошо.

- Это и пугает.

- Может, тебя отвезти на станцию?

- Нет, я прогуляюсь.

«Нет, я прогуляюсь! Погода - чудо!» - говорила она раньше, когда он был минер. На улице мог лить проливной дождь. Падать мокрый снег. Тропинка до станции превращалась в хлюпающее болото. Или в сугроб. Ей было все равно. Когда она хотела выпить, а хотела она постоянно, ее любая погода устраивала. Он купил ей машину, но это не помогло. Она отъезжала в лесок и киряла в машине. Погода чудо.

Бежевая строчка тропинки уходит на станцию, по ней уходит его жена, и можно совсем не беспокоиться за нее.

Она пройдет полпути, но разве что сядет покурить на горячую от солнца бетонную балку.

Будет вспоминать, как собирала тут землянику для маленькой дочери. Как Ева, а дочку прозвали Евой - из-за куклы - прыгала с балки вниз под мамино «На старт, внимание, марш!» Засыпала у Иры на руках, устав идти.

Вспоминать другое Ира не будет. Да, огромный фрагмент ее жизни - свалявшаяся, сальная грязь. Ира давно это признала. Она отмывает жизнь, словно окно, уже больше десяти лет.

И - да, дочь теперь ее бессилие. Ее беспомощность. Дочь никогда не поверит, что мама больше не чудовище и спасти себя не даст. Но Ира все равно будет ждать, следить, Ира мать - она придет вовремя. Больше она не допустит ничего страшного. Больше никогда.

А сейчас ей пора на электричку. Не стоит думать о прошлом, в котором грязь. Строчка тропинки ведет ее вперед, бежит только вперед.

Глава 11 Догонялки

Женечка открывает подъезд и оглядывает двор, как шпионка. К счастью, во дворе никого нет. Но это еще ничего не значит. Он может перейти ей дорогу где угодно.

Когда Женечка мечтала где-нибудь случайно встретить ВЛ, и поговорить, и обнять его, и может даже поцеловать, а после тихо пойти дальше своей дорогой, она даже не представляла, в каких масштабах иногда сбываются желания. Как будто там, на небесах, кто-то подошел к делу легкомысленно и вывернул Жене на теплую черноволосую голову мешок концентрированной благодати. Лови, милая, нам не жалко!

Какое там «случайно». Потускневший от времени ВЛ караулит ее уже несколько дней. Она бегает от него, а ВЛ догоняет. У дома, в магазине, с работы и на работу.

В этот раз он ждал ее на остановке автобуса. Ни на какую работу довозить ее Женечка не велела. Тогда сокровище упрямо вздернуло бороду и полезло за Женечкой в транспорт. Конечно же, сесть было некуда - утро, город едет, город встал! - их горячо прижало друг к другу на задней площадке. Женечка дышала в рубашку ВЛ. Он стоял утесом каменным, не говорил ни слова. Следил, чтобы не свалилась, когда автобус дергало и качало. Придерживал. Женечка чувствовала, что добром эти обнимашки не кончатся. «Вы будете меня до самой смерти преследовать?» - шепнула она. «Женя, не надо мне выкать, ты меня этим не оскорбишь» - ответил он.

Шел за ней до самого театра. Она встала по стойке смирно и сжала руки в кулаки. Нужно было на него накричать, вероятно. Еще раз, вдруг поможет, хотя она уже пробовала. Все равно не уйдет.

- Пока ты со мной не поговоришь, я буду за тобой ходить.

- Насильник.

- Неправда.

- Я люблю мужа.

- Нет. Не тревожь дух Татьяны Лариной.

- Ты жалкий.

- Ты тоже.

- Ты старый.

- Да, я старый и меня девушки не любят.

- С какой стати ты все это делаешь?

- Жена дала хороший совет.

Сбой. Он снова сказал неправильно. Он идиот. Какая еще «жена». Какой еще совет. Женя хлопнула дверью, он пошел обратно на остановку.

Нужно было вернуться к машине, поехать на работу, а вечером снова пытаться, снова и снова и сколько нужно. Ни в какого любимого мужа ВЛ не верил. Да в это и сам муж не верил, глупый мальчишка, бездарный ремесленник.

Вообще-то Чижов понимал, что сам виноват.

Он бы женился на этой милой девочке, вот правда, вот серьезно, но именно в то время Ира завязала с выпивкой, и он боялся спугнуть. Черт с ними, с любовницами. Зато развод мог испортить все дело. Жена балансировала в трезвости, готовая слететь от любого дуновения. Как можно было сказать ей: «Мы разводимся, я полюбил другую», Владимир Львович не знал. Любить других ему не запрещали. Разводиться - ни в коем случае. Иришка так страшно на него смотрела при любом намеке даже на это дело, что он не решался. Дочь к тому же вела себя черт те как - толком не училась, работать не хотела, начала попивать. Наследственность сказывалась.

А ведь это он когда-то ни одного движения не сделал, чтобы дочь выросла в нормальной семье. Или хотя бы с нормальным отцом. Владимир думал, что воспитывать девчонку дело женское - на что еще нужны мать и бабушка. В общем, если ему в то время чего и не хватало в жизни, так это семейного конфликта. Провоцировать Иришку он не хотел.

И все это он попытался однажды растолковать свой хрупкой, нежной и так некстати гордой девочке. Девочка его выслушала, поцеловала и ушла. На следующее свидание не явилась. На занятиях смотрела мимо. Пытался с ней поговорить, она вырывалась: «Нет-нет, Владимир Львович, я все поняла, не нужно этого...» Ах, не нужно? Ах, ты еще будешь устраивать мне сцены, маленькая паршивка? Хорошо. У ВЛ было гордости не меньше.

Как-то раз он поймал томный взгляд другой студентки и подумал: «Вот как. Ну что ж, это даже интересно». Было интересно, занимательно. Одна, вторая, третья - коллекция.

Ирка между тем окончательно завязала пить. Она увлеклась писаниной. Это дело ей заменило алкоголь - писательство затянуло. К немалому удивлению, прежде всего самой Иринки, книжки стали издавать, продавать, просили добавки. Она стряпала романы про любовь, отлично на этом зарабатывала и не пила ничего крепче чая. Чижовы аккуратно, тихо развелись. ВЛ мог теперь жениться на ком угодно, но «жестоко просчитался пресловутый мистер Пек», не хотел он ни на ком жениться.

Женю он не вспоминал, только слышал нечаянные сплетни. Вышла замуж, совсем не интересно. Хочет досадить ему. Глупая месть и глупая девчонка. Что вы говорите? У Лапиных родился ребенок? Вообще неинтересно. Кто такие Лапины? Что вы там сказали… Хорошая мебель. Ну да, ну да, это был мой студент. Руки у него из плеч, это верно. Я сразу ему сказал, что он великий мастер.

Он разве виноват, что город полон информации о старых знакомых.

Нет, Женю он не вспоминал. Он честно ни разу не думал о ней. Много чести. Есть вещи, которые нельзя допускать.

Но после разговора на грядках Владимир проснулся. Господи, ему уже за пятьдесят, и он давно заслужил право быть счастливым! Еще лет десять, и вместо мужчины объявится бабушка с рядами огородных закаток, Ирка права. Ирка божественно права!

Он пошел к Жене все сказать. Думал, обрадуется. Но эта стрекоза не желает его выслушать. Между тем, у него подготовлены железные аргументы. И он их изложит! Он все равно поймает ее и все изложит. Хватит дурачиться. ВЛ уже не мальчик. Мужа она любит, как же, пусть кому другому рассказывает.

К вечеру ВЛ получает от Женечки смс. Она сдалась. Он едет к ТЮЗу, он уводит ее в парк, усаживает перед собой на скамейку и выступает минут пятнадцать. ВЛ уверен, что его слова верны, что его слова бьют в цель, в самое сердце жестокой, капризной Женьки. Уверен, что когда закончит, ей останется только одно.

Но Женя говорит:

- Я все это знаю.

- Да ты что, не поняла, что ли? - теряется Владимир Львович, и хочет говорить заново, но она протягивает ему руки, и она берет его ладони своими, и вот уже нашла его взгляд, а ведь она столько лет мечтала посмотреть ему в глаза. Не для того, чтобы там совесть найти, или любовь. Просто иметь право смотреть ему в лицо прямо. Чтобы не отворачиваться, не уходить. Смотри, Женя. Вот хотела - теперь смотри. Вот теперь говори.

- Я все это знаю. Почему ты меня прогнал, я понимаю.

- Я не прогнал!

- Хорошо. Не прогнал. Объяснил, как тебе сложно. Ты все правильно сделал. Я решила уважать твой выбор.

- Ну что ж такое... Ну, Женя!

- Теперь, пожалуйста, уважай мой выбор. Хорошо, я не люблю Олега. Каким образом это тебя касается? Это, Владимир Львович, наше семейное дело. У нас растет сын. Мы наконец-то разобрались с магазином, планируем открыть новые точки в области. У нас в последнее время... налаживаются отношения. Олег меня любит. Ты что мне предлагаешь, кинуть его и сына, снять трусы и бежать к тебе на дачу? Ты не думал, что у тебя начинается маразм? Я не собираюсь ломать свою семью.

ВЛ смотрит на нее сверху вниз, играет в гляделки. Но Женю не так легко переглядеть. Она сцепила пальцы в замок и старается не повышать голос.

- Мы с сыном нужны Олегу, а он нужен нам.

- Он же пьет, как скотина - говорит Чижов.

- Не так уж он и пьет. Тем более, я останусь рядом. Ты должен знать. У тебя ведь была именно такая проблема. Почему ты не хочешь понять меня?

- Хорошо. Я понял. Это твое последнее слово?

Женя пожимает плечами и говорит:

- Ок. Давай, сниму трусы, и поедем к тебе на дачу. Одного раза тебе хватит, чтобы отстал?

- Дура! - бросает Чижов. - Да пошла ты к своему алкашу, дура!

Он уходит по дорожке меж тополей, идет все быстрее, потом вообще бежит.

Женя встряхивает ладонью - руку свело судорогой. Все, закончилась прекрасная история вечной любви. Надо домой, к мужу. К сыну. Уважаемые Предки наверняка оценят ее поведение.

Дома она дожидается Олега и говорит ему:

- Есть две просьбы.

- И что желает милая супруга? - Олег рад, целых две просьбы, ого. Да хоть три.

- Можешь бороду сбрить?

- Могу, если хочешь. Сейчас сбрить? Или сначала поужинаем?

- Сейчас. Она колется.

- Понял. А вторая просьба?

- Мы с тобой зимой хотели поехать на отдых с палаткой. Можем на той неделе поехать?

Олег прикидывает в уме, насколько свободен, уточняет: «Ты сама-то можешь отпуск взять?» - «Запросто» - «Тогда поедем, конечно».

Уважаемые Предки качают головами, и как будто говорят: «Хоть ты и лгунья, Женя, а все равно умница. Так и надо».

Глава 12 Что у них за дверью

Ехать к Диме Ева в этот вечер не собиралась. Он работал, как электромолотилка. И если она оставалась у него посреди рабочей недели, то он с гарантией не высыпался, а на работу Дима вставал хорошо, если без пятнадцати семь. Часто это было вообще без пятнадцати шесть. Ева тоже вставала, умирая от желания забиться в укромный угол его квартиры и там затихнуть, а когда он уйдет на работу, заснуть. Но она-то ехала домой и отсыпалась часов до двух, а Диме не светило.

Дима, однако, не страдал от ранних подъемов. Похоже, что у него внутри работал атомный реактор. Этот человек открывал глаза с первым гудком будильника и сразу как-то начинал... жить. Он потягивался, надевал спортивную одежду, он давал Еве время доспать, пока бегал рядом с домом, на школьном стадионе, потом возвращался, мылся и будил Еву к утреннему кофе или чаю. И вез ее до дому. И уезжал пахать. Ева раньше была уверена, что такие люди - выдумка, их пишут сценаристы и снимают режиссеры рекламных роликов.

Но в пятницу вечером он засыпал головой у нее на коленях, и все. Поднять его было невозможно. Ева переводила теплое туловище в горизонталь, а сама досматривала кино. И в субботу Димка не просыпался раньше обеда. Она просыпалась, бережно кормила Диминого золотого карася по имени пан Тарелка, готовила что-нибудь простенькое. Пан Тарелка смотрел на нее из аквариума выпуклым рыбьим глазом. Думал, вероятно, что она холопка. Диму он так же презирал всем рыбьим лицом. Ева посмеивалась над паном Тарелкой и тихо ложилась обратно к Диме на кровать.

Читала. Ей было спокойно в его квартире. Тайных дверей, пыли и неловкости там не водилось.

Шастать по городу они перестали. Им стало легко. Они встречались у ее подъезда, они ехали к нему. За дверью его квартиры их замыкало в некий общий контур. Они, собственно, и не разговаривали почти. Если бы Диму и Еву подслушивали компетентные органы, то они бы точно заподозрили парочку в чем-то секретном. Шифруются, не иначе!

Что бы услышали чужие уши?

- Ага! - это Ева отвечает на жест Димы в сторону чайника.

- Хорошая... - это Ева проходит мимо Димы и на мгновение прикасается щекой к его плечу.

- Сколько? - это Ева интересуется, класть ли сегодня Диме сахар в кофе, он пьет кофе, пьет его то с сахаром, то без, по настроению.

- Дай - это Дима забирает у Евы свою байкерскую куртку, Ева нашла ее на вешалке и примеривает - Дай сюда, нет.

- На - это опять он же вытащил роскошную вещь, косуху цвета топленого молока. Вещь явно женская, и видно, что ношеная, но Еву это не волнует.

- А?.. - это Ева спрашивает, идет ли ей.

- Ого! - это он сказал, что очень идет.

Он улыбается, он выглядит бодренько, но к вечеру его глаза вовсе не синие, не голубые - никакие у него глаза. Покрасневшие. Темно-серые, плоские глаза.

- Кино? - это может спросить как он, так и она. Иногда они говорят это слово вместе.

Им все очень нравится, даже доисторическая комедия «ДМБ», или новый разрекламированный киношедевр, или вообще кино про Чапаева. Они не очень-то смотрят на экран.

В конце концов, людям, что дежурят на прослушке, следует оставить Еву и Диму в покое, потому что слушать, как двое любят друг друга, это неприлично. Даже нехорошо.

Ну а если компетентные органы снова вернутся на свой ответственный пост, они услышат храп дуэтом.

Храпят эти милые ребята на десять баллов. Душевно и дружно. Все время складывая друг на друга то ноги, то одеяло.

Так вот, Ева не собиралась ехать к Диме вечером, пусть выспится, но дома опять толкалась Василиса, и Ева даже подумала, что Ваське стоило бы заняться каким-нибудь делом. Например, поработать. Она только теперь осознала, что Василиса живет на деньги родителей и Гриши. Иногда у нее продавались живописные работы, но это было редко. Теперь Василисе было не до живописи, у нее беда случилась.

Денис работу бросил!

Василиса ходит у Дениса над душой, то склоняя голову набок и впиваясь в него тяжелым взглядом - то обнимает его сзади за шею, как теплая удавка, и воркует: «Ден, ну давай обсудим, я же не говорю, что ты деградируешь, все исправимо».

Он, как видит Ева, совсем не бесится от такого нарушения своей личной территории, а лишь подхохатывает и зверски троллит бедную подружку.

- Зачем мне работать, Вася?

- Василиса!

- Вася-лиса. Ты Вася-лиса. Ты хитрая. Хочешь заставить меня работать на себя? Нет, лисичка, не получится.

- Да почему на меня-то? Ты уже месяц никуда не выходишь из дому! Ты же тунеядцем становишься! Вон, как Евка наша.

«Ихняя Евка» как долбила тексты на продажу, так и долбит, это не изменилось. На несправедливое сравнение Василисы она не обращает внимания, точнее обращает, но другое - ее давит хохот. Василиса и правда - Вася-лиса. Аргументы у нее!

- Я вообще больше не буду работать.

- А как ты будешь жить?

- Хорошо. Вот надоем Евке и пойду бомжевать.

- Больной вообще?

- А что. Выкопаю за городом землянку, буду охотиться на сусликов. Ты будешь привозить мне водку.

- Идиот.

- И колбасу. Я твердую люблю, не забудь.

- Диня!

- И шампунь. Я иногда буду мыться. По праздникам.

- Да прекрати!

- Нет-нет, и не уговаривай, мыться много очень вредно, я в интернете читал.

- Ты постоянно сидишь в интернете, ты правда чокнулся!

Ева как-то спросила, сколько Денис собирается терзать свою несчастную бабу, и когда же он ей скажет про отъезд, про деньги, про все. Ответ был ехидный:

- Я скажу, а она треснет от радости. И что я повезу на Карибы вместо женщины - оболочку с косичкой? Ну уж нет.

... А вот тут Денис и сам зависает. Термин из жизни убитых компьютеров передает его состояние точно. Он - зависает. С одной стороны, тащить Василису и Мыша на Карибы, знакомить ее с Лиличкой и ждать, что Василиса не разнесет все вокруг «для пользы и потому, что она лучше знает» ... Да ладно! Проще забрать ее, когда он уже создаст базу, будет кем-то больше Лиличкиного мальчика-пажа на побегушках.

С другой стороны, отлипнуть от Васьки-лисы не получается. Он ее все время хочет - не только в постели, но даже смотреть, слушать. Он тоскует, если не видел ее больше пары суток. Это его женщина. Часть его организма. Когда она успела? - изумляется Денис. Еще в начале лета Василиса его изрядно раздражала. Дело почему-то все равно в Еве, но как эти две женщины связаны в его сердце, он понять не может. И не поймет.

Но Еве от их брачных игр уже тошненько. Марка вот-вот уснет. Эти вот-вот начнут обжиматься на кухне, сопеть и ржать.

И последним гвоздем вечерней программы выступает - ну кто же еще, разумеется, Васька-лиса.

- А чего ты улыбаешься? Твой-то тебе вон не звонит, не пишет. Хоть бы доброго вечера пожелал.

- Ой, сама извелась. И не пишет. И не пожелал.

- Ты у него вроде одалиски? Я смотрела его фотки, там баба на бабе. Это кто такие?

- Это фото старые. Ты бы даты посмотрела.

- Ты бы лучше сама даты посмотрела! Ему уже пора стереть их рожи к чертовой матери!

Ева не понимает, что не так с рожами. Девицы очень даже славные. Она лично на тех же фото прежде всего оценивала, удачно Димка получился, или нет. И где он был. А он много, где был. Дима привез своего пана Тарелку из-за границы, и так интересно рассказывал Еве, что проще завезти в Россию тайского короля, чем рыбу вроде пана Тарелки. На крупного золотого карася сделали огромное количество разрешений. У него даже были документы. И свой специальный ветеринарный врач! У рыбы!

Про рыбу Еве было интересно, а про баб нисколько. Да, бывшие подружки, и что теперь - застрелиться? Зачем ей, интересно, тридцатипятилетний девственник.

- Раньше ты решала такие вещи резче. Раньше ты была настоящая стерва. Мне тебя даже... нет, не то, что жалко. Он тебе мозг свернул в простоквашу. Ыыы, ну чооо, ну бывшие, и чооо... - передразнивает Василиса Еву - и ты будешь бывшая! Вот раньше ты бы взяла его, и уже спросила!

- О чем?

- Бухнула. Взяла с собой бутылку для антуража. И поехала бы к нему домой разбираться. Кто он такой, этот субчик и чего ему по факту надо. И он бы раскололся, как миленький!

- А в чем раскололся бы?

- Ну, или шашечки! Или ехать.

Шашечку Ева бы прихватила непременно. Она действительно не так давно решала проблемы бухлом и вострой шашечкой. Ева не понимает, почему никто из ее кавалеров не выставил ее на улицу вместе с той шашечкой. «Ты меня ни люююбишь! Ты меня использовал!»

Представив себе, как она врывается в квартиру Димы, которому вставать без пятнадцати шесть, Ева мысленно крестится.

- А я тебя тогда уважала. Ты мне тогда казалась настоящей. А теперь ты... капуста. Морская. И он тебя, дорогая, изуродовал.

- О! А я с самого начала говорила, что он подозрительный, и что с ним я влипну похлеще, чем с Валеркой! Кто мне говорил: «Да ты гонишь, не пори горячку, он тебе еще ничего и не предлагал...» Кто это был?

- Прости. Я тогда не видела, что он так опасен. Каюсь.

- Поехать и разобраться, говоришь... Что-то я не помню, чтобы ты сама так делала.

- Я? Я делала! А как еще с ними? Не пнешь, не полетит!

Воздух вокруг Василисы как бы закипает. Ева жалеет, что ехать ей все же нужно, потому что иначе она сама начнет высказывать Василисе то, что у нее давно лежит подальше, и будет скандал, и зачем он нужен. А если смыться с глаз... Начнет терзать Дениса, а тот потащит ее в ванную и проблема на время решится. Да надоели! Господи, ну не выгонять же Дина. У него вот-вот будет виза. Как же надоели... Куда ехать? Писателя Звездина собой обрадовать? Бред. В собственном доме нет покоя.

- А я сейчас еще и напьюсь! - выдает Денис не в такт и не в лад.

Обе оборачиваются в его сторону. «Зачем?..»

- Начну привыкать к жизни алкаша-бомжа.

- Денисочка, а тебе и не надо привыкать, ты он и есть всю жизнь - напоминает Ева.

- Так я отвык! Разжился тут у тебя. Надо исправляться. Решено! Знаете песенку: «Каждую пятницу я в говно...» Сегодня как раз пятница!

«Оооой...» - Ева выдыхает и смотрит на часы. Пятница! Господи, счастье-то какое. Ну, все. Скоро ее заберут из дурдома. Дима ходячая гарантия.

Он приезжает минут через двадцать. Она слышит в трубке: «Я тебе полотенце купил, здоровенное, сегодня буду заматывать, ты не против?» Да хоть в рубероид закатай, только забирай меня отседова! - думает она.

В машине играет музыка, а у Евы в голове тихонько бренчит мистическая шарманка размышлений.

Вот Василиса. Она живет в своем мирке. Там немножко людей и почти нет событий. Тогда Василиса идет и выжимает события из тех немногих людей, которые дают ей доступ.

Вот Денис. Он замкнут на себе, рядом с ним всегда место только для одного человека. Он как бы покровитель и спаситель этого человека, но много ли в этом смысла для Дениса? И всех, кто «другие», Денис запросто может и кинуть, и обмануть. И забыть. У него, кроме Евы, вообще нет друзей.

Они все, и даже умница Женя, и добрый нервный парень Олег, и козел Валерка, проживают жизнь в замкнутом цикле, питаясь друг другом, расходясь и возвращаясь друг к другу - ведь, похоже, неприятная правда в том, что за пределами цикла их никто видеть-то не жаждет.

Они, по сути, никому не нужны.

И даже папка окуклился на своей даче, со своими пленерами на двоих с дядей Сашей. Они, конечно, хорошие люди и мастера. Но пленер, если правду говорить, это лишь пьянка на двоих в резиновых лодках. Если бы картины не покупались за нормальные деньги, эти двое оставили бы себе водку на рыбалке, ничего бы они не писали.

Матушка все время куда-то спешит, общается, пишет, ведет группу самопомощи... но ее соратники и друзья лишь сломанные игрушки. Они подконтрольные психи. Как и мама. Да, она не пьет, но что поменялось на самом деле?

Вот она сама, Ева, Ольга Чижова, бывшая Лапина, и бывшая Растегаева. И у нее дела не лучше.

Были не лучше. Кое-что сильно поменялось. Рядом ведет машину ее черно-белый и безопасный, ее идеальный мужчина, которого она загадала в апрельский новый год.

По утрам Дима целует Еву у подъезда и едет туда, где люди двигаются в невероятной программе, создавая события.

Люди поддерживают жизненно-важную программу вселенной. Для этого нужно совсем мало. Они встают утром и идут водить автобусы, например. Заботиться, чтобы везде работало электричество и тепло. Лечить больных, обслуживать покупателей или, допустим, следить, чтобы документы были заполнены правильно - вырубаясь намертво в пятницу, развлекаясь в выходные дни и начиная все заново в понедельник.

Как интересно: Ева раньше думала, что это страшная унылая жизнь. Что у нее совсем классная жизнь, просто что-то не складывается, но это временный сбой, зато она свободная, а они - ноли и единицы в матрице. Но оказалось, что она тоже в матрице. Она там, и она - ноль. Был бы снова «новый год» у Звездина, она бы загадала только одно желание.

... Качается маятник, запустивший То Самое Время. Отсчитывает. Как будто у Евы потом не будет шанса выйти.

Она в тесном темном пространстве подглядывает в приоткрытую дверь. Она хочет попасть туда, за дверь.

Туда, куда по утрам уезжает ее принц Дима на потрепанной Нексюхе. Вторую свою, красивую большую и черную машину он бережет для представительских целей.

На байке она с ним уже каталась. Это ей понравилось. Но чужой байк и чужая компания байк-клуба раз в пару недель - тоже лишь развлечение в замкнутом пространстве.

Ей хочется туда, куда он попадает каждый день. Не с ним.

Не с ним, поверьте. А - за ним.

По направлению.

Долбить тексты на продажу - это тоже перевариваться в слизистом мире замкнутого цикла.

Ева хочет за дверь. Надо было загадать одно желание: «Чтобы я была, как все нормальные люди».

Глава 13 Дура

- Раз-два-три-четыре-пять, я иду искать! - строго говорит себе Женя.

Надо идти и искать, что она знает про мужа. Не могла Женя столько лет прожить с плохой копией сокровища-ВЛ.

Почти восемь лет они вместе - раз! Олег никакой не ВЛ - два! Что она в нем успела за эти годы узнать и полюбить, все это надо срочно найти - три!

Она прогнала ВЛ, она закрыла больной вопрос, она знает, что если бы дело было только в сходстве Олега и душки-препода, у нее давно уже никакого мужа бы и не было. Четыре и пять.

С мужем Женечка обменивалась кольцами в ЗАГСе и была не счастлива, но довольна. Муж стоял под окном ее палаты в роддоме, держал в руке ниточки воздушных шаров. Муж Олег, вовсе не ВЛ, весь первый месяц после роддома вставал к сыну по ночам с ней вместе, купал его, давал Жене время поспать, пел ребенку песню своего сочинения «А вот наша мама, и красивей нету!» - муж был полезный, нужный и практически непьющий все первые пол-года Пашкиной жизни. Запил он потом. Женя не помнит, с чего.

Он никогда не предавал Женю, ни разу даже не посмотрел на другую женщину, ни разу не унизил ее, пока она не понесла эту чушь про расписные тарелочки – не унизил, только подшучивал! Он был хороший муж, а что начал пить - так ей бы раньше этот вопрос поднять стоило. Вместо того, чтобы томно онанировать в компании подружек на образ кумира, нужно было помочь Олегу не пить.

Женечка адски зла на себя.

- Раз-два-три-четыре и пять - шепчет она, глядя в зеркало, но не видя там своего лица. - Я соскочила в последний момент. Скоро мы с Лежиком поедем на озера, мы возьмем с собой палатку, удочки, фотоаппарат, сына. И там я все найду, и там я все исправлю.

Если там, за городом, вдалеке от привычной обстановки, ему придется отвечать за жену и сына, он ни в коем случае не запьет. Он не такой. Нужно всего лишь побыть слабой, нужно - она обязана! - дать ему возможность за всех решать. И нужно кого-то еще. Кого-то еще... одного Пашки мало.

Нужно сказать ему, что Ева очень устала и что неплохо бы взять с собой ее дочь Марину!

Отличная идея.

Ева и правда прямо устала. Разве нет? Все будет прекрасно. Ева отдохнет, а Олег поправится. Чужой ребенок на балансе ох как дисциплинирует. Что там говорят Уважаемые Предки? Нельзя использовать чужого ребенка в своих шкурных интересах? А, и своего тоже нельзя? Молчите громче. У Жени нет выбора. И она проследит за обоими ребятишками, да так, что Олег ничего даже не поймет. Молчите громче.

В ванную Денис ушлепал, явно спасаясь от Василисиного нытья «Денис, ну что там у тебя с работой». Ева индифферентно прослушала очередной диалог, пытаясь выправлять рабочие тексты и не влезать с замечаниями, ее же не спрашивали. А вот заказчик очень даже спросил, прислав здоровенный список правок и ее текст, исчерканный желтым: «Ольга, в топку! Нет выгоды для клиента. Нам нужны продажи, а вы пишете как будто в личный блог. Поправьте пожалуйста».

Такие замечания Ева ужас до чего боится. Они значат, что впереди долгая нервная переписка, через которую нужно срочно понять даже не «чего хочет клиент», а что конкретно хочет видеть в тексте заказчик. А у него, как правило, есть своя версия «правильного» текста, и он бы ее сам написал, но раз уж на копирайтера выделили средства, пусть оправдывает. Так она это все видит.

- Господи! Как ребенок... - восклицает позади Василиса и по-бабьи вздыхает. - На что он будет жить?

«Ну нет, нет, нет, Ева, нет, что ты делаешь, замолчи!» - кричит Ева сама себе, но все, леска звонко лопнула - Ева разворачивается на своем заслуженном офисном кресле и говорит шепотом маленькое, но лишнее:

- Василис. Ты что, не поняла? Да есть у него деньги, есть!

Слишком поздно Ева понимает, что попалась.

Ах, черт! Да как же она забыла, что...

Как же она так глупо...

Василиса делает к ней пару шагов, упирает руки в бока, склоняет голову набок и рассматривает своими светлыми, и не карими - и не желтыми, медовыми глазами лесной кошки.

Ах, черт.

Это же Василиса.

- Все, ты его сдала - весело говорит подруга тоже шепотом. - Не скачи! Молчи дальше. Господи, я и говорю - ну как дети! Секреты у них.

- Блин косой. Ничего тебе не скажу, - шипит Ева, надувшись.

- А все, мне ничего больше и не надо. Про деньги я уже догадалась. Вот что хочу я тебе сказать, дорогая. Как я поняла, в нашем не очень дружном семействе Долбобейкиных завелась дура. И я вижу, что дура - это я. Так вы меня решили определить.

- Ну... - говорит Ева - Ну не дура, а просто. Ну и как бы дальше что?

Василиса уходит на кухню, приносит табурет. Садится напротив Евы. Лицо у Василисы доброе-предоброе, это явно к неожиданным вестям.

Василиса говорит:

- Дура-баба клянчит у мужика подарочки. Как это низко. Только корыстные дуры так себя ведут, умная Ева это хорошо знает, может, она это где-то прочла... а может, думает, что она тут самая умная...

- Ой, все - отмахивается Ева. - Ты же понимаешь, что я всегда за него.

- Да, в том-то и дело. Да-да. Вот именно, и ты всегда прикроешь задушевного дружка - даже если он творит глупости планетарного масштаба. Ты прикроешь, он натворит, потом вы обниметесь и сольетесь в рыданиях о том, какие люди гады. А не так?

- Так - отвечает Ева и понимает, что ей полегчало. Нет, она правильно его сдала. Да с чего она взяла, что Васька... «такая»? Денис не полюбил бы... «такую».

- Как думаешь, он долго будет мыться? - Василиса оглядывается, смотрит в сторону ванной комнаты и прислушивается. Там шумит. И, кажется, поют. Кажется, что-то из "Ундервуда".

- О да, это надолго. Смотри, дорогая! Вот смотри...

Ева смотрит.

На Василисе рубашка Дениса и обрезанные по колено джинсы, стиль «домашний шик любимой женщины».

Василиса вытаскивает из-под ворота денисовой рубашки длинную цепочку белого золота. Пропускает ее под пальцами, оглаживает, опускает глаза - любуется.

- Эта штучка стоит двадцать четыре тысячи рублей. С копейками. Почти двадцать пять. Я не хочу сказать, что это запредельно дорого для нормального мужика... но для импульсивной покупки - как-то слишком, не находишь?

Ее голос теперь звучит, как мурчание довольной кошки.

- Такие вещи покупают к дате. Заранее. Их планируют. Ты думала, я просто так его доставала, да? Я ничего никогда не делают просто так.

«Точно - думает Ева, - И как раз об этом я и забыла. А зря».

- Я хорошо его знаю. Ты тоже хорошо, я не спорю, но ты - с одной стороны, а я - ну с другой. Я слышу, как работает его мозг. С этой цепочкой он спалился. То есть, у нашего мальчика есть деньги. И нашему мальчику звонят то из-за границы, то из Москвы. Все время. И это - не любовница. Наш мальчик однолюб. Выводы?

- Ну?

- Наш мальчик во что-то вляпался. Ок, ладно, вы мне оба врете. Да, признаю - мне это обидно. Но ничего, я не гордая, готова пообижаться, главное я знаю - вы не хотите мне зла. Если вы врете, значит, думаете, что это мне на пользу. Так что тут не волнуйся, я знаю, что вы иногда оба, как ребятишки, которые круто накололи училку. Вы мне не враги. Но почему вы решили, что я вам враг.

- Никакой не враг. Это... Черт! Да пусть сам рассказывает, почему я должна его сдавать.

- Правильно, и не должна. И я бы не сдала. Только скажи, эти деньги, они опасны? То, во что он влез, для него опасно?

- Ну, нет...

- Ева, а если нет, кто бы ему вообще хоть какие-то деньги дал. Ладно, мы к нему привыкли, но нормальные-то люди видят. Во что он влез? Ева, не говори точно, но пойми, я боюсь. Ну как ты не понимаешь? Я блин боюсь!

Ева видит, как Василиса прикусывает губу. Слышит, как ее дыхание становится частым, как на секунду прерывается, а дальше - медленнее... как будто Василиса пытается не разреветься. Да ладно! Да точно...

- Свиньи мы все-таки - говорит Ева.

- По делу можно? - плачущим шепотом обрывает Василиса.

- Можно. Не паникуй. Это полностью его деньги, сколько их, я точно не знаю, это не мафия, не наркотики, не афера. Ему просто повезло с родственниками. Считай, получил наследство.

- То есть, за них его никто не пристрелит, не придушит, не посадит и не кастрирует?

- Нееет!

- Ну и на том спасибо.

- Полегчало?

- Очень.

- А чего ты его все на работу-то выгоняешь, если догадалась про деньги.

- Чего?! Так потому что он их тратит! Я не знаю, что там за деньги, сколько, где он это взял и что будет с ним делать. Но! - Василиса поднимает указательный палец вверх - Вот увидишь! Он спустит это мрачное наследство. Вжуххх - и остался наш Дениска снова, как был. Денис-дурак в одних штанах и в пир, и в мир, и в добрые люди. Пойдет он... лесами широкки-мма. Горами высокки-ма. По добрым людям, как всегда. По пути будет концерты давать. В этом есть нечто категорически справедливое, я не спорю - но есть еще я, и раз меня к нему прицепили, я ему пропасть не дам! А доводить его работой весело. И я его доведу.

- До чего ты его доведешь-то?

- На днях я тебе говорила, что тебе пора выяснить отношения с твоим принцем. Фу, жалкий манипулятор. Говорила?

- Угу.

- Ну вот. Мне тоже пора выяснить отношения с одним товарищем. Мне для этого не надо махать бутылкой для антуража. Я его так дойму. Он психанет, и все расскажет.

- А может, пошлет тебя подальше?

- Нет. Он не пошлет. Ты не видишь, нам обоим нравится играть. Ты не видишь? Мы играем. Кто кого. Ну как так-то, Ева, а говоришь - ты его знаешь. Да он бы не позволил себя строить, если бы...

- Вообще да.

- Конечно да. Вот если бы он меня не хотел, я бы решила: пошлет. Нет, с этим все отлично. Пока у мужчины с тобой работает либидо, ты можешь лопать его мозг горчичной ложечкой. Он мой мозг тоже ест. Пусть отпирается. Все равно же придется вносить ясность.

- А если он не станет ее вносить?

- Тогда, как я понимаю, он исчезнет с горизонта. Ева, правда, я слышу, как работает его мозг. Там белый шум и изредка - короткие гудки. Так вот... если меня хотят послать, неплохо было бы подготовиться заранее. Если я упущу момент, однажды вот приеду сюда в новом лифчике и с бабочками в животе... а ты мне такая: «Мосье Денис изволили уйти в горы и не велели беспокоить» - тогда пусть это не будет новостью, а иначе я правда окажусь дура-дурой.

В ванной щелкает шпингалет. Женщины ойкают и делают умные лица, будто только что обсуждали, не начнется ли дождь в ближайший четверг.

Денис идет к ним. На плечах полотенце в синий горошек. Еще на Денисе смешные полосатые трусы. Белые длинные волосы мокрые, кончики завились и потемнели, на полотенце капает вода.

Остановившись напротив Василисы, он вдруг запевает, глядя на нее:

- «А крокодилы, крокодилы ходят лежа! Поди, узнай, по чьей вине!»

Она отвечает ему тонким голоском, как будто давая отзыв:

- «Над Москвой встает зеленый восход! По мосту идет оранжевый... к-кот! И лотошник у метро продает апельсины цвета беж!»

Денис счастливо улыбается.

Василиса взмахивает ресницами, делает глупое лицо и выдает медовыми интонациями прожженной супруги:

- Зайкааа, а я тебе список вакансий в интернете собрала!

Денис скисает и уматывает в спальню Евы, к шкафу с одеждой.

Ева сдавленно ржет.

Потом она легко, красиво, быстро правит текст от капризного заказчика. Ева поняла: заказчик вовсе не капризный, его замечания все по делу, и – да, писать надо не для себя, а для воображаемого клиента.

Скоро приходит ответ: «Ольга, да!!! Ура, это то, что надо! Вы гений! Куда отправить средства?»

- Сколько там? - Денис сует нос в монитор.

- Да так... на булавки.

- О, нормальные булавочки.

- Да. Неплохие. Но все-таки в садик ребенок пойдет.

Денис и Василиса уставились на Еву. Василиса уточняет:

- Э?..

- А... связь? - спрашивает Денис.

- Утром звонили из минобразования, у ребенка очередь в сад подошла.

- Это как? Мы с Мышом садика черт те сколько ждали.

- Ну, я не знаю. Вы куда ходили?

- Мы? Везде ходили! Куда только не ходили!

- А я сразу в министерство образования.

- Вот это ты нахалка.

- Да нет, я не нахалка, я просто не знала, куда с этим пойти, вот и подумала, что в министерстве-то по любому знают, куда. Они мне все и... оформили. Там отзывчивые люди работают.

- Чего я туда не пошла сразу! - говорит Василиса. - Вот балда! И куда вас?

- Тут рядом, за углом.

- Да?! А мы ездим. Надо перенимать твой великий опыт дурака. И когда вы идете?

- И когда ты успела? - спрашивает Денис, почему-то недовольный.

- Так весной. Я же всю весну ходила туда-сюда, туда-сюда.

- Я думал, ты просто воздухом дышать ходила туда-сюда.

- А зачем просто так дышать? Я про пособия узнала, на биржу сходила, Марку в паспорт вписала, я же не знала, что скоро новый получу, на Чижову. Даже трудовую купила, мало ли. Вдруг работа появится.

- Тебе твоей работы мало?

- Этой работы мне по горло уже - ворчит Ева - Тогда я не понимала просто.

- Так вы когда идете в садик?

- Сказали, в первых неделях сентября нужно будет явиться в сад с документами и медосмотром. Ну, частично медосмотр мы с ней прошли, а вообще ребенок измаялся. У нее друзья все в садик ходят, она одна, как лох.

- А, социализация, понимаю! - говорит Денис. - Я уж думал, ты решила, что можешь куда-то работать идти.

- Почему это она не может? - говорит Василиса. - С чего бы ей не пойти работать? Ева, ну наконец-то я слышу что-то крутое. Вот это я тебе зимой и хотела втолковать... только мы почему-то друг на друга разорались. Ты меня прости, я чего-то тебя недооценила.

Звонит Евин телефон. Ева берет трубку, уходит разговаривать, потом возвращается:

- Женечка звонит. Они с Олегом внизу, ждут меня. Говорят, дело важное. Я скоро приду.

Возвращается Ева не сразу. Когда они уезжают, она уходит на скамейку думать.

Ева сказала Жене и Олегу «Да», даже толком не дослушав, как круто и совершенно без малейшей опасности ее маленькая Марка отдохнет с ними в озерном краю, в палатке.

Они думали, придется уговаривать, а Ева сразу сказала: «Да!»

Ну и хорошо.

Теперь у Евы был вечер и день, чтобы собрать Марку в путешествие на машине.

В край, где тысячами оттенков сияют холмы-сундуки и отражают небо синие-синие озера. Где все другое. Там свежий воздух. Женя, Олег и Пашка уехали со двора, а Ева дышит несвежим воздухом и считает, но чего там считать.

Пять.

Это пятое.

Желаний было пять. Какое последнее, она забыла, но вот и оно сбывается.

Постыдное желание слабости: «Чтобы Марку забрали, увезли куда-нибудь ненадолго, но чтобы потом вернули».

Считается ли «чтобы вернули» частью желания? Опасно, это так опасно. И лишь один аргумент «За». Если загаданы пять желаний, все сбылись, что же дальше?

Вот пять желаний на «новый год» у Звездина.

Вот - одно за одним - они сбываются, как задумано.

Что потом, после, когда сбудется пятое?

Нельзя не узнать. За границей пятого мир обязательно изменится, и Ева должна узнать, как. Никому не надо рассказывать, но Марка пусть едет.

Страха нет.

... Василиса стучала кулаком по стенке, шипела, плевалась и все норовила схватить Еву за плечо и потрогать ей лоб - нет ли температуры. Это же горячка.

- Ты чокнутая?!

Ева не возражает.

- Он алкаш! Это только Женька делает вид, что он нормальный! Какие озера, опомнись! У тебя ребенок лишний?!

- С ней все будет хорошо.

- Хорошо?! Я не вижу, какое тут «хорошо»!

- А что ей будет-то? - встревает Денис, и Василиса разворачивается к нему.

- Что?! Тебе все варианты? Пойдет ночью в лес пописать и сломает себе шею! Утонет в озере! Там кемпинг? Попадет под колеса! Запнется и переломает кости! Олег на нее наступит пьяный! Потеряется и не найдут! Простынет, Женя это протупит, ребенок помрет от пневмонии! Слопает ядовитое растение!!! Вы, идиоты, ну подумайте своими тупыми бошками, что вы делаете! Если у вас развитие шестилеток, причем тут ребенок?!

Оля. Ты же мама. Оленька, ну я тебя прошу. Ну, хочешь, я сама им позвоню и убью. Или нет, я ласково, я вежливо. Ты же уже сама поняла, что не надо, да?.. Просто стесняешься отказать?..

- Все будет в порядке. Марка поедет.

- Да кидай ее уже с балкона, овца - отчаянно машет рукой Василиса. - Чего уж там. Ты думаешь, Женька за ней и за Пашкой смотреть будет? Она рванет бегом пасти своего алкаша. Ты хоть знаешь, что такое жена алкоголика?! Ты знаешь, что это такое? Маму свою спроси в конце концов, тетя Ира в курсе, она созависимых тоже ведет!!! Этим бабам крысу дохлую доверить нельзя, если у них обожаемый псих на горизонте! А ты ей - ребенка. Господи, чокнутая дура... Да делайте вы, что хотите!

Василиса переодевается в ванной и уходит, на прощанье со всей дури саданув дверью.

Ева идет разговаривать с дочкой про путешествие в край прекрасных озер. Ева все решила, ведь желаний было пять.

Она даже не заплакала! Она не предательница, ей всего четыре, ей только в октябре будет пять, но ведь маленьким девочкам полагается вести себя определенно: «Мама, мама, куда меня увозят, я не хочу!»

Или нет?

Она залезла в машину Олега, на заднее сиденье к Женечке и к Пашке, устроилась в детском кресле, деловито сгребла свой багажик и помахала розовой ручкой:

- Мама! Мама-пока!

В эту секунду Ева заметила, что у дочки отросли ноготки, стоп, ну куда с такими ногтями, стоп-стоп! - но вот Олег уже подошел, немножко отодвинул Еву, улыбнулся ей: «Ну, ты не скучай!» - и закрыл дверцу.

Ева застыла в пустоте двора, без мыслей, в пустоте тишины, внимательно рассматривая картинку, обрамленную листвой: черно-серый асфальт двора, по асфальту машина медленно едет, вот Марку в ней совсем не видно, но Марка там и Марка - тоже едет.

Вот уехала.

«Вот. Она уехала. Надо как-то отдыхать от нее. Как отдыхают? Я не устала...»

Ева сказала дочке:

- Олег и тетя Женя хотят свозить тебя на озера. Там красиво, и Паша тоже поедет. Вернешься обратно, и мы пойдем с тобой в садик.

- На озере живет Волшебница! - сказала дочь уверенно. У Евы мелькнуло на ускоренной перемотке - про сон, про волшебницу, про маки. Холодно стало во рту от предчувствия неприятностей.

Но Марка должна была ехать.

«Что-то я совсем не устала» - думает Ева. Зачем дочери куда-то ехать? И что это даст? Ева, конечно, не беспокоится, она себя знает, с чувствами у нее не очень. И дочь всегда мало занимала ее внимание. Есть и есть.

Но ее нет.

К вечеру Ева поймет, что «мало занимала внимание» - это бред. В доме совершенно некого отслеживать. Пусто.

Денис не считается. Он Еве неинтересен. Он даже может открыть холодильник и доесть Маркины творожки, мандарины, зефирки, что он, кстати, и делает. Две недели все равно не пролежит, да ведь, Ев?

- Не тресни... - говорит Ева.

Надо пойти поработать. Сделать рассылку, что ли... По биржам побродить. Может, обновить портфолио? Страха нет. Но куда себя девать?

- Ну не броди ты, как тень отца Гамлета! - говорит Денис. - Я понимаю, что ты гиперконтролирующая мать, которую зациклило на любимой доченьке, но маленько хоть приди в сознание. У меня от тебя мигрень начинается. Хочешь, кофе сварю?

- Кто я?..

- Глухая, что ли? Тень отца Гамлета!

- Нет, вот потом ты сказал. Какая я мать?

- Гиперконтролирующая. И зацикленая на любимой доченьке. Все знают, что ты на ней повернутая слегка.

- Да? А я почему не знаю? Я вроде как плохая мать, дочь не люблю, не занимаюсь ею, на ручках не ношу...

- Такую лошадку уже просто так не поносишь!

- Но погоди. Про гипер... вот это все ты всерьез сейчас, или тонко подколол?

Денис пожимает плечами:

- Это ты сейчас напрашиваешься. Ты не плохая мать, а кроме дочери ты в принципе никого не любишь.

- Похоже, да... А почему я тогда сдала ее Женьке и совсем за нее не боюсь?

- Ну, потому что ты здравый человек и понимаешь, что надо решать проблемы по мере возникновения, а пока еще никто не возникал. Я не знаю, как ты это делаешь, но с зимы ты как будто... ну, переродилась, что ли. Я тебя никогда такой не видел. Мне иногда даже за себя стыдно.

- Да, да... - отвечает Ева. К чему этот подкат, она знает. Василиса обозлилась и ушла, а заняться Денису нечем. Ну да! Вот оно, его специальное для таких случаев лицо: глаза чуть закатил, вид поэтический. Взгляд на Еву – улыбка уголком рта. Лукавый бес.

Продолжение следует - закурить в две трубы и делать друг другу приятно:

Какой ты, Денис - а ты вот такая!

А вот ты такой-и-такой!

А ты-то, а ты вот такая вот!

Определять друг друга.

Давать друг другу определения.

Давать друг другу значимость.

Потом решить:

А не сходить ли нам? - А сходить!

Сходить, купить, подбухнуть и перейти с самовосхваления на самобичевание...

... утешать друг друга и проводить глубокий анализ кишок...

... да, на брудершафт, да, чтобы плавилось горячее слияние душ...

... о, йес, да, да, детка, суй это глубже... Залезь в меня полностью. Анализируй это.

Удовольствие покруче любого секса - для тех, кто понимает, конечно.

Нет уж.

Продолжения не будет.

Не сегодня, ведь Марка уехала и Ева непрошибаема.

«Когда они, интересно, доедут... Наверное, еще не доехали» - набирает Женю. Трубку не берут. Олег тоже не берет.

Женя открыла гугл-карту и показала: «Примерно тут мы будем. Там стоят палатки, чуть в стороне от корпусов. Дискотеку не слышно. До ближнего озера пятнадцать минут. Рядом магазины. Нет, не надо денег! У нас все под контролем. Так... Вот я тебе открываю сайт, смотри: есть детский сектор, бассейн... хотя уже холодно купаться... Есть услуги аниматоров. Есть даже кинотеатр для малышей! От ближайшей станции электрички - вот она, я увеличила, вот она, видишь? - час на машине. Даже меньше. Будем на месте около семи вечера, машину Олег проверил, ну и ты не волнуйся, а я всегда буду на связи».

Не берет.

Гудки. Наверное, едут.

Неплохо бы дождаться восьми вечера и еще прождать минут сорок. Чего, в самом деле, названивать. Это не страх, просто какое-то мерзкое чувство - на стреме, на щелчке. Просто субъективное ощущение.

Ева надевает наушники и включает сериал про Каменскую. Этот фильм всегда ее выручает. Сейчас тоже не подвел - Еву отпускает противное чувство, похожее чем-то на голод.

Пищит телефон. Дима пишет в вайбер: «Мы сегодня встречаемся?» Ева отвечает: «Сегодня не могу».

Он опять прерывает ее медитацию у монитора: «Что-нибудь случилось?» - «Дочь отдыхать уехала, штатная ситуация». «А, вот почему у тебя такой почерк неровный» - и смайлик.

Ева шлет смайлик в ответ.

«Оля, не волнуйся, все будет хорошо, если что, звони мне в любое время» - пишет Дима. Досылает ей в сообщении картинку не то с Суперменом, не то с Бетменом, Ева их не различает совсем.

Отвечает ему: «Принято! Отбой!» - и падает обратно в сериал.

Там как раз показывают, как Каменская получила собственный кабинет, захламленный до потолка.

Наконец-то половина девятого. Наконец-то трубку берут. Не с первого гудка, но Женя берет.

- Але! Все хорошо. Олег поставил нашу палатку, ставит детскую.

- А у них что, отдельная палатка?

- Ну да! Зачем им со взрослыми, придавим еще.

- Замерзнут...

- Нет, что ты, у них спальник пуховый. Он большой и туда можно засунуть пятерых детей.

- А Марка там где?

- Не знаю.

«Че-го?!!!»

- Как это «не знаешь». А где она? Не рядом, что ли?

- Да нет, теоретически - рядом, но они куда-то с Пашкой убежали.

Упс.

То есть вот так.

Прелесть какая.

- А куда они теоретически убежали?

«Если она и сейчас скажет «не знаю», я... я даже не знаю».

- Да они вон там.

- Где?

- Ну... там.

- Да где?

- Ева, не волнуйся, пожалуйста, мы с Олегом возили Пашу сюда, когда ему было только два, и ничего не случилось. Они вон там, с каким-то ребенком познакомились. Чего-то едят все вместе.

«Что-то поймали и уже едят - ехидно думает Ева. - Шамо проползло».

Однако! Погорячилась она с этим пятым желанием.

- Олег! - вдруг кричит Женя мимо трубки. Строго так, сурово, ап - и тигры упали-отжались. - Олег, что ты делаешь?!

Ева представляет себе, что Женя застала Олега за тайным распитием спиртного.

- Олег! Ты куда это понес?! На место неси. Ну, где было место? А кто должен знать, я?

Ладно, оки.

- Женя, посмотри, пожалуйста - дети там все еще что-то едят?

- А? Ну вон они.

- Тогда хорошего вам отдыха, доброй ночи, я еще буду звонить.

- Хорошо, пока, только ты учти, тут кое-где связь не берет, если я недоступна, не волнуйся.

- Ладно.

«Вот правильно говорила мне Васька - я натуральная овца. Почему я не дала Марке с собой мобильник? Уж кнопку отзыва она бы догадалась нажать. Ладно, ничего. Протянем».

А что, все две недели так и будет - на полупсихе? Хороший урок. Когда Марка родилась, я искала «материнские чувства» и каялась, что не люблю ребенка. Я где-то не там искала. И что, эти пять желаний - такой вариант урока от вселенной?

Для понимания. Для осознанья и просветленья. Вот твои ценности, Ева, и вот их истинная стоимость.

Хотя Денис, который вернулся, это же хорошо.

(Ева улыбается)

А Димка? Тоже хорошо. Наверное, и с Маркой все, в конце концов, будет хорошо, а эти две недели мы как-нибудь. К утру все наладится.

Ева ложится спать пораньше. Закрывает глаза. Марка бегает по краю глубоченного озера, и некому взять ее за руку и увести. Марка стоит посреди пустой трассы и плачет, а Ева далеко. Марка выливает на себя котелок с кипятком. Началась война, и край бомбят. Прилетели самолеты. Кружат над скромным сибирским курортом. Стреляют.

Люди в панике разбегаются к машинам, хватают вещи и детей, а Марка никому не нужна... и Ева далеко. Когда начинается война, автобусы и электрички не особенно-то и ходят. Ева почти спит под апокалиптические фантазии. Она на грани отключения. Она летит в ступе, рулит метлой и кидает мандарины во вражеские самолеты, сбивая их точными ударами.

Телефон!

Час ночи. Незнакомый номер.

«Ну, вот и все...» - думает Ева, сглатывает сухим глотком, и понимает, что она все это предчувствовала заранее, и все равно отправила Марку, и все равно...

- Алле!

- Мама, это я тебе звоню.

Это она ей звонит. Шепотом звонит. Как так?

- Доча, ты где, ой, то есть, ты как там? Чей это номер?

- Мама, Паша дал свой телефон, чтобы я тебе позвонила. Мы спали-спали, а потом проснулись. У нас фонарик есть.

- Никуда не ходи из палатки ночью! Только в туалет, и только с Пашей, и все! Ты помнишь?

- Не иду, там темно.

- Тебе не страшно?

- Нет, и Паше не страшно. Мне понравилось спать в мешке. Можно нам домой такой мешок?

- Обязательно куплю!

- Мама, у меня все хорошо. Если я захочу домой, ты меня заберешь?

- Конечно!

- Я завтра буду фотографировать на телефон, пришлю тебе фотки. Паша меня научит. Мама, спокойной ночи!

- Спокойной ночи, Мариночка.

Спокойной ночи.

Спокойной жизни. Пусть никакие самолеты не прилетают, ведь все мандарины съел Денис.

«Эти две недели нужно потратить с толком - думает Ева, снова засыпая. - Что у меня на завтра? Придут деньги за реферат. Нужно отложить половину и... и завтра подумаю».

Глава 14 Дресс код

Утром Ева злится. Эта – «Эта!» - опять, зараза, что-то там поменяла и не может перечислить деньги. С «этой» постоянно происходит что-то невероятное, теперь у нее тоже проблемы, но Еве неинтересно, какие именно, у нее планы и домашняя бухгалтерия. Впрочем, дамочка говорит виновато: «А если вы приедете ко мне домой?» - и Ева смягчается.

Ева по гостям не ездок. Но деньги это деньги. Выходя из автобуса, она командует сама себе: когда найду квартиру «этой», надо сделать лицо попроще. Чтобы дамочка не заметила, как я зла.

Дамочка Еве не понравится, Ева это знает. Вот еще, какая-то фря, на работу ездит и там отлично зарабатывает. И вот делает себе второе высшее. Зачем? В том и штучка, что «второе высшее» за нее получает Ева. Кто пишет рефераты? Ева и пишет! Притом она ухитряется вообще не понимать сути и темы, в интернете все есть, а уж собрать композицию и придать тексту индивидуальность, типа никто не списывал - вот в этом Ева мастер. Ну и что это за «образование»? Ложь это. А ведь, наверное, дамочке за второе высшее прибавят жалование. Дадут ей бочку варенья, дадут корзину печенья, и диплом дадут, как будто заслужила. Как будто правда что-то знает.

Странная для августа жара, потому у Евы и подкипает крышечка у чайника. В лифте - легче. Лицо попроще. Человек сейчас даст денег. Значит, он хороший. И ни в коем случае не задавать бестактных вопросов!

Дамочка открывает дверь и радуется Еве, как родной.

- Я весь день сижу с ребенком. Хорошо, что вы пришли! У вас будет время выпить чаю? Хотите? Или кофе! А можно с вами на «ты», все-таки столько знакомы.

Вообще-то она на вид совсем не «дамочка». Вид у Евиной клиентки лихой: взлохмаченные рыжие волосы, веснушки, тонкие ноги заканчиваются здоровенными мужскими тапками, и даже очки на носу сидят чуть набекрень.

В прихожую высовывается такое же чудо, и тоже в очках наискосяк. Чуду лет пять. Одна нога у чуда в гипсе.

- Вы видите, да? - говорит Лена, теперь клиентку зовут Лена, а не фря, и не зараза, и не «жесть», ведь Ева видит ее живую. - Мне няня вчера позвонила с новостями. Теперь у меня нет няни. Сегодня пришлют новую девушку, а я тут... присматриваю. Ну и жду няню. У меня есть налик, я вам наликом отдам, ладно?

- Да, пожалуйста... - говорит Ева. - А где он сломал ногу?

- Боря, где ты сломал ногу? - спрашивает мама свое чадо, которое и не думает упрыгивать обратно.

Вцепился обеими руками в дверь комнаты - наверное, детская - и смотрит с любопытством.

- Я прыгал с забора в садике, а нога сломалась.

- Ты десантура. Больно?

- Не-а, только скучно.

Отсчитав Еве деньги, Лена утаскивает ее в кухню на чай.

На столе даже не стоит, а живет крупный белый ноутбук неведомой Еве модели. Крутой. Вообще незачем с такой техникой ездить на работу. Набрала комбинацию клавиш - тебя всосало в эфир телепортом. А там, на работе, сразу в офисе собрало. Сильно крутой. Над ним зеленеет высокая пальма в бежевом горшке.

- Лена, кем ты работаешь? - не выдерживает Ева. Она отучает себя задавать людям бестактные вопросы, но пока еще не составила список совсем бестактных, а узнать, кем работает женщина, у которой такая крутая техника, ну очень хочется.

- Я эйчар.

- Кадровик?

- Вот! Я кадровик. Садись, пожалуйста. Можно, я тебя пока не выпущу отсюда? Если ты уйдешь, меня начнет колотить, что там на работе. Начну переписки обновлять. Звонить начну! Ой, нет. Давай по чаю?

Лена и Ева сразу находят общие темы. Это все не как с Мартышками, которые говорили либо про мужчин, либо непонятное про работу. Нет, все понятно: есть Боря с ногой и Марка в отъезде. Этого хватает на чашку чая с пирогом, но можно еще чашку. Хозяйка и правда рада, что к ней пришли.

О, Дима звонит.

Он звонит, когда Лена у Евы за спиной разливает новый чай. И таким образом его фото на контакте попадает в поле зрения Лены. И таким образом оказывается, что земля кругла до безобразия.

- Ты знаешь Татарникова? - спрашивет Лена, когда Ева заканчивает говорить.

- Да, и ты его знаешь?

Сейчас окажется, что это ее бывший. Или бывший подружки.

- Мы на лыжах катаемся. Я лыжник не очень, а мой муж фанат. Они с Димкой друзья на тему лыж. Зимой, наверное, Димка и тебя в наш лыжный отряд затащит.

- Посмотрим - отвечает Ева. - Все может быть. Я вообще не лыжник, но ведь мотоцикл я как-то пережила, понравилось. Может, и лыжи понравятся.

- А можно спросить, где вы познакомились, на работе?

- Нет.

- Ты его подруга в смысле... девушка его?

- Я с ним сплю иногда - выдает Ева.

Грубо, глупо, но как иначе защищаться? Чего она лезет?

- Значит, его девушка. Как здорово. Просто он живет на работе, а служебных романов Димка не признает. То есть, вас хитрая судьба свела. Надо Юре рассказать, что Татарников теперь не один. Да, я сплетница! Не могу без этого.

- Профессиональное? - ласково подначивает Ева.

- Наоборот. Я всегда такая была и меня уже не переделать. Ура, все, справедливость есть - а то такой мужчина пропадал, горел на работе. Вот я и подумала: может, все-таки вы на работе познакомились? Господи, ну что я болтаю. Еще чаю? Не убегай. Я больше не буду.

Лена смешная в этих очках, с этой трескотней, с этим чаем, и Ева думает: «Хорошая она», а потом говорит:

- Я вообще никогда на работу не ходила. Работаю только дома.

- Почему?

Новое открытие: похоже, есть люди, которые совсем не знают, что существуют бестактные вопросы. И ничего, даже не больно. Можно и ответить, главное, покороче. Только вот как?

- Я спросила, потому что думала, ты где-то преподаешь.

Лена садится напротив Евы, к своему чуду техники.

- Я уже два курса успешно получаю образование с твоей помощью. Ну как... получаю. Мне нужен этот диплом, но времени же совсем нет. Ты не думай, я твою работу потом наизусть учу! И вот я что хочу сказать. Всегда хотела, только случая не было. Мне кажется, ты зарабатываешь на этом меньше, чем ты стоишь.

- Я хорошо зарабатываю! - обрывает Ева.

- Пусть так. Но у нас с тобой все время сбои по оплате, и я слышу твой голос, и прости, я сейчас хамлю, я знаю, но я хочу, как лучше. Ты послушаешь меня?

- Да! - говорит Ева.

- По твоему голосу я понимаю, что каждый раз тебе нужны деньги прямо сейчас. Не завтра, не через неделю. Это бывает, когда денег мало. Но ты крутая и так с тобой быть не должно. Ты не пыталась взломать систему в голове? Может, теперь и есть то самое время.

«Да что меня заклинило на этом сне».

«То Самое Время» звучит, словно пароль. Ева не сердится на кипучую приставалу. Вдруг она посланница? Вдруг она не просто так? Пять! Ведь пять.

«Так, хорошо, я готова сотрудничать» - говорит себе Ева, а ее внутреннее гестапо орет «Найн, найн, ты есть партизан и молчать!»

Фигу вам, херры - думает Ева. - Я буду сотрудничать с этой фрау.

- Не пыталась я ничего ломать, работает - и ладно. Я ничего не умею, умею только одно, списывать чужие тексты и делать так, чтобы поисковик не выкупил.

- То есть, как это круто, ты не знаешь. Ты где училась?

- В политехе.

- Закончила?

- Да, но я сначала никуда не могла устроиться, а потом поняла, что мне - бесполезно дергаться. Ну и все забыла.

- На бюджетном училась?

- Да. Но я ничего не помню, как отрезало.

- Пофиг. Пошли к нам работать?

- Куда?..

- В нашу компанию, мы делаем контекстную рекламу. То есть, те же твои тексты, только в офисе и за другие деньги. У нас беда, нас, похоже, сглазили или прокляли.

- Это чем?

- Наслали на коллектив плодовитость - сразу четыре декрета одновременно. Вот чего ты смеешься? Мне вот не смешно. Чего они все беременеют и бегут? Я работала до самого роддома, а потом через год вышла обратно, и дома я работала, пока Борька был грудной. Дезертирки. Что за молодежь пошла? Мы ведь не кирпичи таскаем! Приехала на машинке, села за столик, и сиди себе, трудись. Нет! При первой возможности - домой, жопу отращивать. Ты работаешь из дома, а они нет, пусть мужья работают. Овуляшечки, вот кто они такие. Ты круче. Давай попробуем.

- А что надо делать-то? - спрашивает Ева.

Лена встает и приглашает Еву на свое место, к технике на грани фантастики. Ева садится туда.

Ну что... бук и бук. Мышка, клава. Здоровенный, правда, ну ладно.

Лена встает рядом, мышкой открывает таблицу со ссылками, говорит «Нет, это не то», еще открывает таблицу, показывает:

- Напиши вот сюда десять коротких текстов про… ага, вот они. Про вот такие офигительные велосипеды. Прямо сюда пиши, в таблицу. До восьмидесяти знаков пиши. Больше напишешь - программа заорет, сокращай.

«Всего-то?» - думает Ева.

Написать десять коротких текстов про велики занимает около часа. За это время Лена встречает новую няню, уводит ее в комнату, в общем, там, в квартире, свой поток событий, а у Евы свой. Она привычно окукливается в работе, восхищаясь классными великами. Вспоминает, как видела велосипед весной на балконе. Но пусть велик уже стал ее великом - да, она так придумала! Ева чувствует ладонями ребристый пластик рукояток руля, а ногой - податливое, сильное движение педали. Сейчас она сделает рывок, вскочит в седло и помчится вперед!

Так она мчится, мчится, мчится по чистому полю файла, путая буквы. Мысль на велосипеде летит быстрее!

Проверочник пишет всем текстам уникальность процентов семьдесят-семьдесят два.

Лена говорит «О, прекрасно, я думала, будет меньше».

Ева довольна, что у нее все получилось. Только она считала, что делать контекстную рекламу гораздо сложнее. А это ведь ерунда какая-то - прокатилась по клаве на велике. Она дома каждый день такое делает.

Лена говорит:

- Ты крутая, как я уже и сказала. У тебя какие-то свои отношения со словами. Давай завтра до шести вечера ты приедешь ко мне с документами. Надо паспорт, ИНН и трудовую. У тебя есть ИНН?

- Есть-есть - говорит Ева.

ИНН у нее остался со времен работы на выборах, она писала всякую чушь в газету-однодневку от кандидата.

- Я буду этим заниматься, или будет что-то еще?

- По сути да. «Что-то еще» тоже будет, но тебя обучат.

- Но это же халява.

- Нет, это не халява, это - работа. Тут нужен опыт и талант, и у тебя это есть. Ну как?

- Да, я попробую.

- Про зарплату, про график, про что-то еще спросить хочешь?

Ева задумывается. Что там главное? Зарплату мы посмотрим на месте, откуда я знаю, сколько за такое платят. Про что спрашивать, про что, если Ева вообще не в теме.

- Нет, давай все по ходу дела.

- Давай. Тогда я тебе покажу, куда ехать. Вот наше здание, и мой кабинет на пятом этаже, номер... да ты запиши.

На улице Ева соображает, что такое важное она забыла спросить. Дресс код! В офисах всегда есть дресс код! А какой он? И какой у них? Надо перезвонить Лене и спросить про дресс код... или это глупости? И так, поди, решила, что Ева вчера из лесу вышла.

«Короче, с дресс кодом разберемся» - думает Ева.

…Когда Ева по коридору, ведущему в неведомое, приходит в загадочный офисный мир, ее встречает чудовище. Ева смотрит на чудовище и думает: «Какого черта? Зачем я вчера вынесла мозги Димке, продавщицам, себе? Это у них и есть дресс код?»

После того, как Ева поговорила с Леной, вопрос дресс кода нужно было решать немедленно, дресс кода у Евы не было, а документы - ну что про них волноваться, лежат себе в коробке, и даже новенькая пустая трудовая. Вот знала, что пригодиться.

Ева проверяет баланс на обеих картах, плюсует к ним то, что ей заплатила Лена - ну что ж... На «дресс код» хватить должно. Пускай Денис финансирует быт и еду, ну будет у него на острове на три пальмы меньше. Или уже на сколько? Его проблемы. Давно пора решить, что ему надо, шашечки, или ехать. Тут Василиса, конечно, права. Вот про Дениса - точно права. Так, не уходим от темы! Дресс код, это колготки в жару, белый верх и черный низ, а можно...

А можно без пиджака?

Диму надо спрашивать. Он начальник. У него в офисе точно есть дресс код.

Дима берет трубку, и, не дав Еве слова сказать, провозглашает:

- Оля, я свободен! Я до завтра никому ничего не должен! Поехали куда-нибудь вместе?

О, вот приедет, и спрошу - планирует Ева. И когда он приезжает за ней, вцепляется в Диму, как клещ.

- Что носят в офисах? Какой дресс код?

- А куда ты решила пойти?

- Я не могу тебе сказать название. Я его выучу завтра. Есть особые приметы: у них в кадрах сидит жена Юры, ее зовут Лена, вы на лыжах катаетесь. Пойдет информация?

- О, знаю-знаю. Лена, как всегда - человек-досье. Иди к ним, классные ребята. Только у них там своя атмосфера.

- Дима! Черт с ней, с атмосферой. Какой у твоих сотрудниц дресс код?

- Оль, у моих сотрудниц дресс код меняется по настроению. Иногда они одинаковые, потом их попускает. Нужна любая одежда для офиса.

- И какая она?

- Практичная.

- А точнее?

- Тебе нужно не ко мне за консультацией, а в магазин. Поехали туда, где их сразу много? Ты там пойдешь себе дресс код выбирать, а я в спорттовары.

- За лыжами?

- За санками. Ну и так, по-мелочи, кроссовки посмотрю. Как удачно, что тебе нужно одеться, я бы еще сто лет времени не нашел.

«И как так у меня получается, что я мечусь в хаосе, а ему все мои идеи вовремя, все удачно, все так складывается...»

Однако, дресс код, это не глупость, а важно. Ева проходит четыре магазина, четыре! Она буквально падает с ног, но покупает себе и колготки, и юбку, и блузку белую две... нет, три. Ой, нет, все-таки две. Во всем помогают добрые консультанты. Продают Еве брошь, чтобы закалывать под воротничок-стойку. Говорят: «Добавим вам индивидуальности, хорошо?» Получается красиво.

Дима забирает ее из последнего магазина. «Ну как, тебе нравится? Какая ты изящная!» - говорит он. Да, в зеркале Ева сама себе нравится!

Ева переодевается, ее «дресс код» укладывают на кассе. Денег хватило, даже осталось. Все отлично, только посидеть бы.

Ноги устали. Дима и Ева сидят на скамейке неподалеку от магазина-островка, на котором блестит всякая мелочь: часики, украшения.

- Ты довольна? - спрашивает Дима. – Купила то, что хотела?

- Да. Погоди, сейчас посижу, и пойдем. Куда мы пойдем? Надо придумать. Надо посмотреть, что тут есть.

- Все тут есть, всего помаленьку. Ты разве сюда раньше не ездила?

- Ездила, но я сразу все забываю. Память стала хуже, чем у пана Тарелки. Думаешь, у меня получится работать... там?

- Конечно.

- А если нет?

- Найдешь другую работу.

Ева думает: нужно сфотографировать себя в этот эпичный момент, на память. Вот буду через год, работая на настоящей работе, показывать фотку и говорить: «Это я за день до выхода на работу купила себе костюм для офиса, а это Дима со мной, он кроссовки тогда купил, их на фото не видно». Только кому показывать, Денису, что ли? Маме или Марке? Может, черт его знает, инстаграм завести?

Она ловит в фокус камеры себя и Диму. Татарников без вопросов устраивается поближе и улыбается в камеру, обнимает Еву за плечи. Девушки такие девушки. Надо будет маме фото отправить, думает он. Вообще надо их познакомить. Какая она хорошенькая, Оля моя. Вот мне повезло!

Телефон выскальзывает из влажной Евиной ладони на бежевые плитки пола.

Можно даже не проверять. Он хрустнул.

Теперь вместо экрана паутина трещин. Изображения нет, лишь пятна да полоски, все дергается в припадке «денс макабр». Ева отдает телефон Диме, передает ему, как безнадежно дохлого котенка.

Она пытается взять себя в руки, но у нее не получается, и она плачет. Она захлебывается, трет глаза, суетится, ищет в сумочке, чем утереть нос. Дима ей помогает, достает бумажные салфетки, поворачивает Еву к себе лицом.

Она говорит: не надо, я сама! Он говорит: хорошо, сама так сама, все в порядке, ты просто стерла лишнюю тушь. Ничего не размазалось. Все хорошо.

Она понимает, что успокоиться не может. Ева рыдает в Димино плечо, выговаривая через всхлипы: «Я знаю, что нельзя закатывать истерики, я не знаю, что со мной такое, мне его... так жааалко...»

Татарников знает, что с ней такое. Он успокаивает ее, обняв и закрывая от проходящих мимо посетителей торгового центра.

Он говорит ей на ухо:

- И мне страшно было, не раз было. Я тоже плакал, я психовал. Мы люди, нам хочется, чтобы все было круто и сразу. А вдруг ошибка? Все это узнают, ругать будут. Меня, Оля, столько раз ругали за тридцать пять лет! Мне знаешь, бывает, говорили: неудачник ты, Татарников. Ничего у тебя не выйдет. И сам я себе говорил такое. Оля, кто не боится, тот не живой. Телефон жалко, да. Пойдем тебе новый покупать? Давай я тебе куплю новый телефон?

- Не надо.

- Почему не надо?

- Сама куплю.

Слезы высыхают, дышать становится свободнее. Ева отстраняется от Димы и даже отодвигается. И телефон разбитый забирает со скамейки в сумочку. Не надо нам ваших утешений.

Дима говорит:

- Может, ты не знала, но мужчинам нравится делать подарки. Я хочу подарить тебе нужную вещь. Что в этом такого? Чего ты от меня шарахаешься?

Голос у Димы обиженный. Ева оборачивается к нему. Дима смотрит на нее с таким видом, какой в народе называют «надулся, как мышь на крупу».

Еще не хватало с ним поругаться. Мужчинам нравится? Да пожалуйста. Покупай.

- Давай купим...

- Пойдем и купим. Что за женщина? Уж и телефон ей не подари. Если хочешь, выбери себе трещалку с смсками, только давай это будет от меня.

- Ну, ага, сейчас! - отвечает она. - Я такой случай не упущу! Пусть будет с камерой, с нормальной памятью, короче, никаких трещалок. Не экономь на любимой женщине.

На секунду она спохватывается: ой! А кто ей сказал про именно любимую женщину? Спалилась?

- Давай твоего страдальца сюда, я его отдам в ремонт, подаришь дочери - говорит Дима.

- Ну… или так...

- Реветь больше не будешь? Пойдем за телефоном. Нет, ну как всё это кстати, я как раз хотел купить себе новый чехол.

«Иногда мне кажется, что он очень тонко издевается надо мной» - думает Ева.

... Так вот. Когда Ева, вся красивая, одетая в «дресс код» и с новым телефоном, отдает документы Лене, заполняет анкеты, поднимается на лифте на пару этажей выше, и входит в офис, ее встречает чудовище.

Глава 15 Шел по крыше воробей

Каждое утро теперь Ева едет на работу. Каждое утро, уже четвертое. Завтра суббота, выходной. Марка на озерах уже неделю. Два раза за эти четыре рабочих дня Марка звонила Еве с Пашиного телефона и рапортовала о своих открытиях. Ева не все разбирала, но главное было, конечно, что дочь жива, весела, на связи. Ева кинула на Пашин номер денег - пусть будут.

Основное внимание занимала работа. Это было, в самом деле, интересно, а чудовище оказалось Левой. Первое впечатление от Левы Ева запомнила надолго.

Когда она шагнула за порог, ей заступил дорогу толстый парень, добела обесцвеченный, одетый в шмот, который вызвали бы адскую зависть у панков и фриков, да еще татуированный до ушей. На его широченных джинсах (джинсах, о боже!) болтались золоченые цепочки. Замысловатые тату расцветали на шее, на запястьях, и, судя по всему, продолжались и дальше, разрисовав все тело странного господина.

Потом он добил Еву. Он сказал:

- Привет! Я Лева, здешний офис-менеджер.

Ева чуть не расхохоталась в голос. Офис... кто?! Какой из него офис-менеджер, он даже не девушка! Может, Лева этот просто городской сумасшедший, которого пригрели в компании из жалости?

- Ты Ольга, да? Ты Ольга. Лена нам сказала про тебя всё. Тебе надо к Валентине, это менеджер по обучению персонала. Вон она как раз идет.

Валентина оказалась темноволосой, стриженной под каре, и тоже одетая совсем не в дресс код. Юбка почти до полу, тонкий розовый свитер, и веревочка, на которой болтается то ли дохлая мышь, то ли меховой оберег. Тут-то Ева поняла, о чем говорил Дима: «У них своя атмосфера». Мда, это точно.

Ну ладно! Белые блузки в хорошем кулацком хозяйстве пригодятся.

Валентина поздоровалась, представилась, сказала: сейчас все покажу - и повела Еву за дверь в небольшую комнату без окон.

- Так. Что тебе надо усвоить сразу, самое важное. Это - чайник и микроволновка. Будешь привозить обеды из дома, можешь греть. Вот наш холодос. Смотри, вот на этих полках можно брать все. Это наше. А вот тут личное. Эти контейнеры подписаны «Света», никогда ничего не бери! Она не любит, когда трогают ее еду... да и все равно невкусно.

«Куда я попала?»

- Это вот приносит Антон. У него можешь брать и печеньки, и бутерброд стянуть, он добрый самаритянин. Лева ест у себя в кабинете. Но если что, у него там крутая заварка, и кофеварка тоже там. В шкафу конфеты, к концу рабочего дня могут пригодиться, для мозгов полезно. Все! Основное ты знаешь.

- А... рабочие обязанности? - спросила Ева.

- Это сейчас покажу. Пойдем на твое рабочее место. Все, что найдешь в столе, выкидывай, она не вернется.

К концу дня Ева сделала много-много работы, ошиблась пару раз, и один раз подвесила компьютер наглухо. Пришел Лева, починил. Он тут был «за все» - от работы системного админа до поливки цветов, плюс отчетность. Весь его кабинет был завален бумагой, папками. Среди навалов бюрократии гордо сиял компьютер. Ева быстро поняла, почему Лева такой странный: ведь он вытаскивал на себе столько дел, что ему простили бы выход на работу в дамском кружевном белье. Или в скафандре. Без Левы все бы давно пропали.

Когда Ева, как он выражался, «косяпорила» в таблицах, ей на помощь приходили или Валя, или сам Лева. Остальные люди, разные люди, классные и простые, тоже Еву поддерживали: не бойся, и мы ошибались. Ты давай, работай, без тебя никак. Еще бы троих найти...

Ничего страшного в работе не было, Ева справлялась и с каждым днем все больше веселела, расцветала, важно говорила Диме в телефон: «Столько было дел на работе!» - и ей было приятно говорить с ним на одном языке. Уставала она гораздо меньше, чем на фрилансе. Общаться с офисным народом оказалось проще, чем с Василисой. Как-то на второй день работы Ева внимательно наблюдала, как Лева исправляет ее очередной косяк и подумала вслух:

- Плохо, что я ошибаюсь, надо больше стараться.

Он ответил:

- Ошибайся на здоровье, ты же учишься. Вот когда ты со стажеров перейдешь в обычные сотрудники, тогда ошибаться тебе будет нежелательно.

- А что будет со мной? Уволят?

- Зачем уволят. Вздернут.

- То есть?

- Повесят за шею. На входе в офис. Будешь висеть синяя, другим в назидание. Так что ты учись, студент. Потом такой халявы не будет.

Ева хмыкнула в ответ, она была уверена, что за время стажировки все усвоит окончательно и будет хорошим работником. Иначе быть не могло.

Ах, как хорошо! Завтра суббота. Не просто суббота, а заслуженная, выходная. Не так, как на домашней работе - там перестаешь отличать друг от друга и дни недели, и даже месяцы - что там, май? Опять?!

Нет уж, я теперь - как все нормальные люди! - гордая Ева идет домой пешком.

На середине моста она останавливается от нахлынувшего счастья.

Все еще лето, а впереди сентябрь - значит, бабье лето впереди. Оно тоже красивое и теплое. Как хорошо смотреть с моста на город. Еще, кажется, вдохнуть - полетишь. Сколько силы в этом новом мире. Сила течет водою широкой реки, сияет в солнечных лучах, небо обнимает город. Ева чувствует, как стала сильнее. У нее больше не болит спина, ей не хочется спать и ночью, и днем. Спасибо, спасибо! - говорит Ева непонятно, кому, потом понимает, кого благодарит.

Спасибо вам, город и река. Это вы мне помогли. Как много здесь, в открытом пространстве, радости и света. Раньше на этом самом месте были только грязные брызги на перилах да взгляд в одну точку. Надо сфотографировать, как вокруг красиво. Можно отослать фото даже маме. Кстати, да, надо же ей все рассказать.

Ева набирает мамин номер. Мама берет трубку. Ева говорит:

- Мама, я устроилась на работу.

- Это хорошо - отвечает мама - Но мне звонила Василиса, и я сама хотела тебе позвонить. Где моя внучка, а? С кем ты ее отправила и куда?

- Мам, не начинай.

Да уж. Сколько силы, сколько света... звоним маме - получаем только брызги.

- Олег и Женя увезли ее на озера. Да тебе Василиса же сказала, поди, кто увез. Там все нормально. Она мне с Пашкиного телефона звонит.

- А ты?

- Нет. Я не звоню. Один раз позвоню - потом вообще их задергаю. Там взрослые люди. Мама, ну вот раз в жизни хочу поделиться с тобой чем-то хорошим, и ты начинаешь.

- Паша это сын Олега? Пришли мне его номер, я денег ему положу.

- Уже положила.

- Лишние не будут. Олег пьет сейчас?

- Нет.

- Тогда ладно. Ну, так что у тебя с работой? Куда, кем? Где нашла работу?

Мама слушает Еву, говорит: «Ой, хорошо» - и говорит: «Ты молодец!» - и говорит: «Я всегда верила...» - и вдруг говорит совсем другое, странное.

Ева как раз описывает ей, как хорошо смотреть на город с моста, и про силу, про то, как благодарна городу и миру. Может, у нее и в самом деле слишком восторженный голос, но так-то зачем...

Зачем это надо говорить? Эти глупости.

- Оля, стоп. Тебе срочно нужна помощь. Ты не понимаешь, что с тобой происходит. Пожалуйста, сегодня же приезжай ко мне.

Да ладно!

- Мама, с какого перепугу помощь-то? Как раз все хорошо!

- Оля, нет! Очень плохо! Ты сама разве не чувствуешь, что не в порядке? Приезжай, надо поговорить. Почему ты отказываешься от работы в группе, я не понимаю. Тебе как раз теперь надо в группу.

Ой, все. Это просто пятница. Мамочка, конечно, решила, что Ева окончательно прониклась офисной культурой. То есть, бухая идет с пьянки на работе и решила поделиться алкогольными излияниями. Что еще может подумать завязавшая алкашня? Они все меряют по себе.

Ева взрывается в телефон:

- Мама, я не пью!!! Сколько раз можно тебе говорить, что я не пью?! Я никогда не пила, не спивалась, не бухала, не калдырила, не квасила, я - не ты!!! Мне уже надоела эта паранойя! Ты меня сватаешь и сватаешь к своим анонимным алкоголикам, а я не такая! Это - не мои проблемы! Я трезвая иду с работы, я была самая счастливая, пока ты мне сейчас не начала лечить за твое «не в порядке». Спасибо, поправила настроение! Прекрати меня подозревать, слышишь, прекрати, я предупредила!

Она хочет положить трубку, но не сразу решается, а через пару секунд уже поздно. Прерывать маму нельзя.

- Я никогда в жизни не говорила, что ты алкоголичка. Не смей напрашиваться в наши славные запойные ряды. Ты ничего об этом не знаешь, несчастная бытовая пьяница. Никогда, ни разу я тебе не говорила, что твои проблемы - это алкоголь. У тебя совсем другие проблемы.

- Как это ты не говорила?

- А так. Давай, попробуй, вспомни хоть один раз, когда я назвала тебя алкоголичкой.

Ева хочет привести сразу несколько примеров, и ни одного не вспоминает.

Мама говорила «проблемы». Но не говорила «с алкоголем».

- Насколько я знаю, вы, алкаши, словом «проблемы» называете именно бухло.

- Получается, ты ничего не знаешь. Проблемы бывают разные. Ты не в порядке! Я по голосу слышу, да любой бы услышал. Что это было, Оля? Откуда телячий восторг? Какая река и спасибо? Что за пляски от печки, а? Ты ведешь себя именно, как пьяная. Еще тельняшку на груди порви и сыграй на баяне.

Тельняшки нет...

Мама права. Телячий восторг. Ну и что?

- Приезжай.

- Анонимные алкоголики?

- У нас есть группы для других случаев.

- То есть, я поехавшая?

- Нет, у тебя все так и было и ничего не поправилось. А сейчас с тобой будет плохо. Тебе уже сейчас нужна помощь. Группа, психолог, и даже не я - я знаю, к кому тебе нужно прийти.

- Мама, ну почему все же ты так уверена, что со мной все плохо. Я устроилась на работу. Вышла из шкафа.

- Что?! Шкаф, какой?.. Причем тут шкаф?

- Про шкаф метафора.

- Господи, ты меня совсем напугала. Ну и куда ты вышла?

- В люди. Социально адаптироваться, мама. Я устроилась на работу, у меня все получается, стажировка кончится через месяц, но я уже молодец.

- Хорошо - грустно отвечает мамин голос. - Давай так. Сосредоточься и представь себе, что будет, если ты окажешься плохим работником. Вот я сейчас несколько минут слушала про волшебный новый мир. Ладно, допустим. Ты там?

- Да.

- Ты сейчас стажерка, спрос с тебя никакой. Хорошенько представь себе, что с тобой будет потом. Когда ты напортачишь по-настоящему. Я помолчу, а ты представь.

Ева усмехается, и Лева в ее воспоминаниях усмехается: вздернут! Будешь висеть синяя в назидание остальным.

Вздернут, вот и все.

Когда начнется настоящий спрос.

Так и будет. Так и надо.

Ева чувствует ком в горле и как давит в груди, будто сердце сдавили. Секунда черноты в глазах, и никаких, никаких тебе полетов над городом.

- Ощутила? - говорит мать в телефоне. - Вверх, вверх - и вдребезги.

Да, всё так.

- Да, мама. Теперь не знаю, что тебе сказать. То ли спасибо, то ли... наоборот.

- Скажи, что придешь на группу. Мы поможем. Если ты у них там что-то не так сделаешь, это ерунда. Но ты не можешь судить о себе адекватно, Оля. Как раз эту ерунду ты не осилишь, сорвешься. Так и будет, особенно если вспомнить, что я только что от тебя выслушала.

- Про анонимных алкашей? Извини.

- Про чудесный город, святую силу труда и вообще про твою эйфорию. За алкашей не извиняйся, на правду не обижаются. Мы кое-что о себе знаем, а ты нет. Так что, Оля, все равно мы вернулись к начальной точке. Тебе нужна помощь. Приезжай?

- Хорошо, мама, я подумаю - говорит Ева и быстро кладет трубку, чтобы не изгадить настроение окончательно.

До конца моста она успевает привести нервы в порядок.

В принципе, мама правду говорит: и восторгов многовато. И проблемы у Евы на зависть многим алкашам. И да, плохо себя показать на работе ужас, до чего страшно. Только это все равно. Надо идти себе, дышать, посмотреть дома кино или у Димы посмотреть кино, уж это не надоест, ну - пока не надоест. Не в кино совсем дело. А мама...

Ее можно понять, простить. Ну, чокнулась маленько на своих группах. Деформировалась, как говорится. Что у нее в жизни-то есть. Бросила бутылку - нашла замену. Все и так получится. Надо просто больше стараться? Нет, не поможет. А нужно узнать тайну. Дима сказал: сколько раз было не круто. Сколько раз говорили: неудачник ты. У всех бывает. Бывает у всех, а «недостойна» только она. Но этого не может быть, ведь Ева просто женщина, и нет в ней ничего особенного. Или они с мамой правда другие? Мама тоже ни дня не работала официально.

«Буду думать».

Ирина сидит на кухне, сгорбившись, перед ней погасший телефон. «Буду думать» - говорит себе она.

Нет, дочь опять не придет и помощи не примет. Господи, да помоги ты ей - говорит Ирина шепотом, не зная: она шепчет то же самое, что повторял этот шалопут Денис:

- Господи, да помоги ты ей! Ты же видишь, я не справляюсь.

Где ты, Господи?

- Ну и вот... - Ева протягивает Леве кружку, налей, мол, кофейку еще - и мама говорит мне: а если ты ошибаться начнешь после стажировки? Что будет? Ты же не вынесешь ответственности. А я, Лев, в самом деле, какая-то странная, вот дома работать, когда они все разные и я никого из них не знаю... там да. Я не косячу. Прямо вот такая молодец, сколько раз думала, почему мне бы не выйти на люди. Я же много чего умею. И тут мама вот это сказала, и я... и вот.

Она сегодня запорола несколько таблиц и сбила формулы, да еще так качественно, что Леве пришлось сидеть за ее машиной чуть ли не час. Ей стало неудобно, а в груди по-прежнему давило. С момента разговора на мосту Ева как-то повредилась. Когда она вышла из автобуса и подошла к офису, стало трудно дышать.

С этим комком в горле она и начала рабочий день. И все шло через задницу.

Она уже раньше ходила к Леве в кабинет, если что-то не получалось. Попить кофе, потрещать. Он хорошо разгружал. Лева успокаивал, Лева задавал правильные вопросы, после которых все шло ровно и как бы само собой. Ева отвечала ему на вопросы и - ура! - сама же находила ответы. Левин кофе и Левино обаяние... великий человек, думала она. Он еще и психолог.

Да все к Леве ходили. Это нормально.

И вот сейчас она ему все рассказывает: про комок, про страх, про то, как мозг от страха выключается и орет «Хоба!», не желая принимать решения. Лева слушает. Новый кофе он ей налил.

- А чего конкретно ты боишься? Как выглядит страх? Вот опиши его в картинке - просит Лева.

- Ну, допустим, я уже прошла стажировку, вся такая молодец, а потом началась та самая настоящая ответственность и у меня отключится все.

- Что «все»?

- Ну, все.

- И что будет?

- Придет большой начальник и скажет: «Мы тебе оказали доверие, а ты не оправдала. Пошла вон!» Я пойду, а все будут смотреть. Лева, это же страшное дело. Вот чего ты смеешься?

И на это она догадывается посмотреть на Леву, она уверена, что он смеется над ней. По-доброму, лукаво, сейчас начнет задавать вопросы.

Но что-то идет не так.

Во-первых, Лева какой-то красный.

Во-вторых, он вообще какой-то злой!

- Ты работаешь неделю, но до сих пор не знаешь про структуру компании, я верно понял? - говорит Лева.

- Мы работаем... наш филиал... Ну, главный офис в Москве, там руководство - отвечает Ева.

- А тут? Тут у нас есть руководство? Директор, например? Не? Или мы тут шайка раздолбаев на вольном выпасе?

Чего это он?

- То есть, за неделю ты не удосужилась даже с коллективом поговорить, ты до сих пор не знаешь, кто тут директор? Хотя бы это? Для чего нужны твои тексты в таблицах, как из этого делаются деньги? Ну, хоть примерно! Зачем ты вообще пришла? Развлекаться, по клаве барабанить?!

«Я сейчас уйду. Чего он орет» - думает Ева, и даже привстает.

- Стоп! - говорит Лева, и Ева садится обратно. - Не так быстро, Ольга Владимировна.

Потом он набирает номер и холодно говорит в телефон:

- Елена Константиновна, зайдите ко мне срочно.

«Да ладно...» - думает Ева.

- Не вздумайте уходить, Ольга Владимировна. Мы еще не все с вами выяснили. Сидите на месте.

Ева почему-то и не думает возражать. «Хоба» по полной программе. Она сидит, приоткрыв рот и с застывшим взглядом - сидит те двадцать-тридцать секунд, которые разбивает стук каблучков в коридоре. В кабинет влетает Лена-эйчер.

- Идите, Елена Константиновна, сюда. У меня к вам вопрос. До каких пор вы будете брать на работу... это?

Лева брезгливо машет в сторону Евы.

Лена косится на нее, выдыхает, вдыхает, сглатывает, снова вдыхает, у нее краснеет кончик носа. Но Лена держится молодцом, потому что голос у нее как надо:

- Лев Александрович, какие претензии лично ко мне? Вы дали задание набрать стажеров, я набираю, анкету стажер заполнил, собеседовние было проведено.

- И о чем там общались на собеседовании? Мам обсуждали, или, может, мужей? Свои месячные? Елена Константиновна, до каких пор вы будете приводить в офис тонкие натуры с подвижной психикой, а не, блин, нормальных людей, которым работа нужна? Сколько уже можно? Я вам тут кто? Папа?!

А он же и есть директор... - понимает Ева. - Вот скотина, а притворялся своим, как мы.

- Чижова не может быть тонкой натурой. Если она вам не подходит, так и скажите.

- Не подходит, конечно. Снова именно это. Тонкая натура. Комок у нее, Елена Константиновна. Соплей, вероятно. Шел по крыше воробей, нес коробочку соплей, и вот ей принес в виде комка. У нее комок соплей, и она сейчас начнет все проваливать. Так она мне и сказала. Психологические, знаете ли, проблемы у вашей Чижовой. Вы не заметили? Вам на что анкеты, опыт на что? Вас учили зачем? Я и то сразу увидел, что Ольга Владимировна немного не в себе, но был шанс, а теперь все, у нас комок!

- Не может у нее быть никакой комок, она - девушка Татарникова! - выпаливает Лена.

- Да хоть жена Мефистофиля! Вы приняли ее на работу на этом основании? Теперь «девушки Татарникова» - повод брать человека в компанию?

- Потому, что Дима не стал бы связываться с комком соплей, я его знаю! Я эйчер! Мне все стало понятно в первый день - она нормальная! И она будет работать! А что она у вас психанула, так вы, наверное, ее довели!

- Я?! Я ее только в задницу забыл поцеловать! Лена. Ну, какой вы мать его «эйчер». Вы провинциальный кадровик. Вот я так и знал, что полезет эта деревня: берем на работу подружек, родню... девушек какого-то Татарникова...

- Не какого-то. Он с вами открывал этот филиал. Вы не правы.

Ева думает: «Психи? Точно. А она, значит, вот почему меня позвала. То есть, без Димы я, значит, лох. Комок их не устраивает, гляди-ка ты». Ей бы уйти, но кабинет Левы - то есть, придурочного директора - он же такой маленький и Лена загородила дверь... и, в общем-то, даже интересно досмотреть, чем закончится драка «кадровик-директор». Обидно очень. Стыдно за свои откровения, за комок. Стыдно за то, что не удосужилась, да. Не попыталась выяснить, куда пришла и что вокруг.

«Зачем я эти таблицы заполняю. Кто меня проверяет. Кому нужна моя работа и что дальше делают с ней. Как все устроено. Да, он гад, но прав. Я ходила барабанить по клаве. Надо не так. Досмотрю бой, заберу документы и поищу другую работу. Теперь знаю, что надо не так. Найду другую работу и там узнаю, как надо».

Она замечает, что отключилась от разборок между Леной и Левой. А между тем эти двое перешли на «ты» и стали друг на друга в полный голос орать.

- Сам виноват! Есть рабочие схемы: вот начальство, вот персонал! Начальство ходит в костюме, кабинет прилично выглядит, машина стоит, а не мопедка! Устраиваешь им балаган, а я потом крайняя!

- Да, у меня своя атмосфера! - орет в ответ Лева. - Зато я эффективный! До этих декретов все было отлично! Ты какую зарплату получаешь? Ты где еще такую найдешь, эйчерша сраная?!

- Не смей мне хамить!

- За такие деньги я могу тебя зубной пастой мазать, пока ты дрыхнешь на рабочем месте! До каких пор я буду ждать нормальных работников?

- Всегда! С тобой никто не хочет работать ни за какие деньги!

- Неправда! Хочешь, я за пару дней новых наберу - нормальных?

- Ну и набери!

- То есть, мне еще и твою работу делать?

- Я, конечно, извиняюсь - говорит Ева. - Я дико извиняюсь, но давайте вы меня уже по бырому уволите и будете выяснять отношения вдвоем? Уши вянут. Я пойду.

- И куда мы пойдем, Чижова Ольга Владимировна? - спрашивает Лева ехидным голосом. - Домой? На фриланс?

- Вообще это не ваше дело! - Ева встает. - Но мне не жалко. Другую работу пойду искать. Без клоунов. А вы, Лев... Лев Александрович. Вы псих, клоун и лжец. И лицемер еще.

- Я такой! - гордо отвечает он. - А кто вас возьмет, собственно - с вашим комком, мамой, одышкой и психологическими трагедиями?

- Ничего, маму с комком я переживу.

- Ну а как же страх этой... как ее...

- Да не кривляйтесь, Лева. Никак. Страх сам по себе, жизнь сама по себе. Адьес, амигос.

Ева сдвигает Лену и выходит из кабинета. В коридоре задерживается. Надо дождаться кадровичку и трудовую забрать. Второй раз в этот цирк возвращаться нет смысла. Страх, комок, одышка... ну ладно, пусть будут. Они будут, а Ева тоже будет. Все делать. Все учить. Шаг за шагом. Выгонят с другой работы - найдет третью.

В сонный ад надомной работы она больше возвращаться не планирует. Что-то ей там стало тесно, душно и одиноко.

Ну, вот же он, шкаф. Я чувствую его контуры, на меня давят стенки и темнота. Почти слышу запах нафталина. Вот же дверь - она приоткрыта. Мой комок, мой страх - это причина, почему я внутри. Шкаф мне не нравится, это раньше он был уютным. Но снаружи опасно. Вот, вот почти...

Ехала на такси к Звездину, весной... вот тогда почти поймала: я думала, они меня заставляют думать и говорить всякую дрянь, они мной управляют, а я ничего собой не управляю - потому надо держаться от них подальше...

Сидеть в шкафу?

Когда есть любящий муж, деньги и похвала, шкаф превращается в Нарнию. Но это сказка. В реальности он просто шкаф. Может, то опасное место, которое снаружи... тоже сказка?

Какая, ну какая, черт побери, какая?! Я не хочу гнить - и мужа я не хочу, Нарнию не хочу, я хочу сама! Эй, вы, там, ну скажите!!! Скажите, что это за сказка, умоляю - скажите, и я ее перепишу сама. Сама!

Молчание в эфире. У Евы на кончике носа повисла слеза.

Скрипит дверца шкафа. Нет, это дверь кабинета открылась.

Вышли двое.

- Так что, Ольга Владимировна - за документами?

Ева не оглядывается. Они решат, что Ева плачет из-за увольнения. Ха, не много ли им чести. Так-то правы. Но не из-за них.

- Оля! - окликает Лена. - Лев Александрович вопрос задал.

- Да, вы же меня уволили.

- Я сказал, что я вас уволил? Когда?

- Сейчас. Дали понять, громко.

- Подышите немного и подумайте. Я не сказал, что увольняю вас. Если вы сейчас уходите со стажировки, это будет только ваше решение.

- Я что, остаться могу после этого?

- А что такое случилось?

На весь коридор слышен возмущенный вздох Лены. Что-то вроде «Вот наглый!»

- Ну как что - я вам не подошла, потому что я тонкая натура с комком.

Ева оборачивается. Лева в своих штанах «семеро обделались», в цепях и раскрашеный, тем не менее, выглядит грозно. Хотя Еве на мгновение кажется, что ему неловко.

- Я сказал, что нам не подходят такие, и что вы себя такой - назвали. Сами. Вы это сказали сами. Вы так считаете. У вас есть возможность доказать себе, что вы другая. Вы боялись, что на вас наорет начальник и опозорит. Это случилось. Смотри, ты жива. Все это уже случилось. Ты можешь идти дальше. Забираешь документы - и дальше. Или остаешься у нас. Работаешь, как раньше.

- Зачем?

- Хорошо, иди.

- Нет, я про другое. Я же плохо работаю?

- До сегодняшнего дня ты шла, как обычный стажер. Все так начинают, все ошибаются. Ты боишься своих ошибок и часто извиняешься, это раздражает, а результаты вполне даже ничего. Меня все устраивает. Ольга Владимировна, я бы тебя отправил отсюда сразу, если бы мне не нравилось. У меня не забалуешь.

- Так я пошла? - говорит Лена.

- Так что - она пошла, или ты с ней идешь писать заявление?

Ева думает.

Столько возни с этой новой работой. А тут начальник уже все равно наорал. Ничего. Не рассыпалась.

- Я останусь - говорит она.

- Константиновна, а ты, может, и права... - говорит Лева в спину уходящей Лены. - Нормальная она.

Ева идет в туалет умыться. На выходе караулит Лев Александрович.

- Пойдем кофе пить?

- Как вас хоть теперь называть? - говорит Ева.

Прокурили весь маленький кабинет. У нормальных начальников все иначе.

- Делай все по-старому, если можно.

Лева идет варить кофе, вздыхает, что-то делает в своем кофейно-кухонном углу. Говорит:

- У меня тоже комки и взбрыки. Такие, как мы, всегда уверены, что у нас самые страшные тараканы. Жирные, уникальные. Я про себя тоже когда-то думал именно так. Хм... «Я какая-то странная». Посмотри на меня - ничего странного не замечаешь? Где ты видела таких директоров? Ничего, работаю.

- Тогда и я буду - отвечает Ева.

- Конечно! Главное, не бухай и не опаздывай. Да, кстати про выпивку. Я на тебя наорал. Думаю проставиться.

- Да не надо!

- Ненене. Я тебя сегодня прошу сходить со мной в одно интересное место. Объясню по дороге. Соглашайся, тебе будет полезно. Если что, придешь завтра к двенадцати. Если совсем накроет - дам завтра выходной. Надо разобраться с твоими комками.

- В кабаке? - говорит Ева - Напиться и забыться? Я все лето по местным барам зависала с Татарниковым.

- Он же не пьет.

- Я так за ним ухаживала - говорит Ева. - Ладно. Сходим.

Глава 16 Перец

Когда по утрам выбираешься из палатки, первое, что чувствуешь - как ладошку мочит ледяная роса на траве.

Солнышко на небе еще сонное-сонное. Потому и холодно. Пашка не хочет просыпаться и вставать, но приходится. Во-первых, надо в туалет, во-вторых - Марке тоже туда надо, а одну ее не выпустишь, она маленькая. Как-то Пашка проспал Маркино пробуждение, так пришлось все утро бегать по лагерям, по всем ближним полянам, искать. Нашел, конечно. Сам нашел, родителей будить не стал. Ночью они уходили на дискотеку и туда, где играли на гитаре и пели - пусть спят. Да к тому же точно наругают, скажут - не уследил.

Ходить везде за Маркой, такое было у Пашки занятие.

В прошлом году папа обещал второго ребенка, но брат или сестренка задерживались. Паша так понял, что мама пока думает. Взамен ему вручили Марку, и было интересно потренироваться на ней, как это - быть старшим братом.

А то Пашке было немного скучно с родителями. Друзей во дворе он не завел, там в песочнице возилась малышня, а Пашка уже готовился идти в школу с первого сентября.

Марка тоже малышня, но умная. Хорошо бы, когда подрастет, в ту же школу ее. Он бы за ней присматривал.

Родители вели себя хорошо, не ругались. Мама весь день до вечера готовила на примусе завтраки-обеды, каждый день жарили шашлыки. Папа маме помогал. Еще купаться ходили один раз, в бассейн с подогретой водой. Каждый день отводили Пашку с Маркой на детскую площадку, вместе с другими ребятами мотать нервы аниматорам. Как папа об этом сказал.

Пошли, Женя, сдадим ребят аниматорам, пусть им нервы помотают, а мы кое-что обсудим - и обнял маму, поднял одной рукой, мама смеялась, папа тоже. Родители целыми днями то обнимались, то громко смеялись. Куда-то ходили вместе. То есть, Пашка был почти уверен, что не начнется.

Никаких знакомых признаков, что вот-вот начнется, не было.

Телефон, который дала в дорогу бабушка, Пашка заряжал в соседнем лагере. Не то маму беспокоить не хотел ерундой. Не то папу злить. Это сложные взрослые отношения: папа взбесится, узнав, что бабушка дала Пашке мобильник. Почему? Ну, уж так. Причины там взрослые, вникать в них никакого интереса. Дураки какие-то.

Три долгих дня прошли замечательно. Мама просыпалась от детских голосов, накрывала стол, папа спал долго, отсыпался, отдыхал от чертовой бесконечной работы и «мебелей». После завтрака Пашка уводил Марку гулять. Там, где заряжали телефон, жили другие ребята, двое мальчишек и девчонка, длинная, почти взрослая. Их родители Пашку полюбили.

Отец почти взрослой Аньки, дядя Рома, хотел сводить Пашку на рыбалку, мама даже разрешила, но Марка далеко бы не дошла, а оставлять ее одну не стоило. Пришлось отказаться.

Зато когда дядя Рома принес рыбу, Пашку и Марку позвали сначала поглядеть, какая она - не из магазина, а только из воды. Рыба сияла, будто драгоценная. Потом варили уху. Пашка участвовал. Он понравился соседям, рассказывал дяде Роме истории из интернета, а тот ему - анекдоты, только все они были старые... но Пашка все же смеялся.

Три дня были долгие-предолгие. Хорошие. Потом мама не переодела Марку на ночь.

Марке, видимо, было все равно, что на ней грязная одежда, в траве и в глине, но Пашка хорошо знал правила. Он аккуратно разобрал вещи, нашел все Маркины тряпочки и перенес их в детскую палатку. Вещи сложил, как было. Мама не заметила.

Дядя Рома познакомил Пашку с другими соседями: «Хороший мальчик. Байки травит круче Петросяна!» Теперь можно было гулять с Маркой хоть целый день по всем ближним и дальним палаткам, ну, потому, что их все тут знали и радовались. Кормили, это дело было кстати. Мама с какой-то радости начала прятать вкусное у себя в палатке – «Выдаю все по норме!»

Но если бы она еще выдавала, только нет - она ничего не давала. «Вечером!» А вечером родители уходили гулять. Днем мама быстро варила что-нибудь простенькое из консервов, мясо-рыба, блинчики, шашлыки закончились. Лопать один хлеб, да суп с тушенкой было скучно. Сами попробуйте так жить.

В один день Паша решил к дяде Роме в лагерь не ходить, потому что случилась не то что бы неприятность... Пашка, в общем, почувствовал - не надо больше. Мама расстроится. К ней уже и так пришла жена дяди Ромы и начала спрашивать, почему дети без присмотра. Мама, кончено, с ней подружилась. Дядь Ромина жена ушла, приговаривая:

- Какой у вас хороший, умный, самостоятельный сын! Вы просто молодцы!

Молодцы-то молодцы, но Пашке мама сделала выговор: «А ну-ка, перестань ходить побираться!»

Сгущенка, колбаса и конфеты были выданы, как обещано, вечером. Но все-таки от этих взрослых можно было ждать чего угодно, и Пашка с утра взял Марку покрепче за руку и утопал исследовать другие возможности кемпинга.

Пашка всем нравился. Хороший мальчик. Когда заканчивались байки, он читал стихи.

Бывали встречи с пьяными. Это дело Пашка понимал. Пьяный дядька не виноват, что у него шарики за ролики едут. Конечно, он вонючий и горластый, зато может дать что-нибудь полезное: планшет, например. Какое-то время можно усадить Марку рядом и видео смотреть. Главное, чуять, когда начнется - и смыться вовремя. Пьяным людям надоедаешь быстро.

Нетрезвых теток Пашка терпеть не мог и обходил.

Когда уже и Пашка, и Марка привыкли спать в палатке, как в собственной комнате, и превратились немножко в дикарей, случилось вот что: на дальней полянке, где не ставили ни одну палатку, обняв колени и уткнувшись в них головой, сидел папа.

Очень плохо.

Пашка выскочил на него случайно, убегая от ребят, как раз шла игра в охоту на лис. Это была крутая игра, всем раздали рации. Если бы не поставленная задача, Пашка бы не убежал так далеко от кемпинга, и момент с папой, конечно, прохлопал бы. Ну, он попытался смыться, пока папа не услышал ветки и шорох травы, но не вышло.

Папа выпрямился и заметил сына. Пашка сказал: «Привет, пап, мы играем», но пока еще не знал, можно ли смыться немедленно.

Папа смотрел-смотрел на него, молча, тупым взглядом пластмассовой игрушки. Посмотрел и сказал:

- Пашкааа... Как же мне скучно-то, а? Аааа.... - он замотал головой, будто вытряхивая мусор из волос или сгоняя противное насекомое.

- Все нормально, сына, беги, давай. Ну чего ты.

- Папа, ну пока! - ляпнул Пашка и слинял обратно в кусты.

Играть в игру было гораздо интереснее, чем разглядывать папину тоску. С этого момента было ясно, что все же начнется, и потому после игры Пашка решил удвоить бдительность, расширить круг знакомств с хорошими взрослыми и следить, чтобы Марка как можно реже видела его родителей.

Мало ли, что они отмочат. Она еще не поймет.

Женя тоже была уверена, что Олегу плохо без ее любви, вот и пьет.

Проведя ревизию памяти, установив в голове порядок, она и на самом деле почувствовала, что муж для нее родной, даже любимый человек.

Ей теперь было стыдно за все годы, когда она смела отбирать у него себя, и главное, ради кого. Какая странная глупость этот ВЛ, многолетний бред и морок. А ведь уважаемые предки с самого начала предупреждали. То есть, Женя чуяла - все она делает неправильно. Ну ничего. Сейчас будет правильно.

И вот она теплела в руках Олежки, заново разучивая его привычки, движения, жесты, и она видела: оказывается, ничего общего с ВЛ, то, что есть - это лучше, ведь своё.

Она шла с ним шаг в шаг, отзывалась на каждое слово, и даже на улыбку или легкий поворот в свою сторону, а взамен получала невероятный кайф: оказалось, если любить мужа, а не «жить с Олегом», он благодарен, счастлив, и ей от этого тоже хорошо.

Олег хитро и немного свысока посматривал на то, как по вечерам у костров разливают бухлишко и спокойно отказывался, гордо показывая на Женю:

- Она не разрешает. Вы не смотрите, что она маленькая. Страшный человек! Я ее боюсь, со страху на ней женился!

Или говорил Жене:

- Вот чего ты за мной везде ходишь? - а потом обнимал, сжимал и выдыхал короткие фразы ни про что: «Жена. Моя. Лучше всех. Ты моя звезда, ты меня спасаешь».

Интересно, почему я раньше так не делала? - говорила себе Женя, а Уважаемые Предки, конечно, были довольны, Женя представляла, как расцветают в морщинистых улыбках их костяные и деревянные темные лица.

Чтобы все было хорошо, нужно было только стать любящей женой. Всего-то навсего.

Ну как так-то. Чего она ломалась. Да ладно, теперь-то жизнь другая будет. Хорошо жить, когда главный вопрос дня - сыпать в тушеное мясо красный перец, или не сыпать? С одной стороны, Олег любит острое. С другой стороны, дети острое не любят. Даже готовить теперь страшно интересно!

Олег отъедался и отсыпался. Весь изменился: взгляд, движения, лицо стало каким-то свеженьким. «Жень, у меня румянец, однако, проступил!» - это Олег брился, глядя в ее зеркальце, и выдал эту фразу записной кокетки, и Женя смеялась, потом трепала его за волосы и говорила:

- Похорошел, красавец, спрячу тебя дома, а то отобьют!

Вся эта чудесная музыка играла недолго.

Они вернулись однажды ночью в свой маленький Эдем, они залезли в палатку и легли, и Женя почувствовала, что Олег холоден. Не в том смысле. В самом прямом. Она погладила его по щеке и ощутила скользкий холод, как будто тронула лягушку. Обняла мужа, чтобы согреть, но не согрела. Жень, ты такая жаркая, дай поспать - сказал он. Но не спал. Она сто раз просыпалась и чувствовала, как он не спит, как вздыхает и ворочается.

Она тоже не спала, но делала вид.

Под утро Женя почувствовала, что запах Олега изменился. От него понесло, как будто от банки позапрошлогодних соленых огурцов, которые забыли в погребе и не выкинули, а сдуру открыли.

Живой покойник - подумала она. Сперва остыл, потом завонял.

Привычный аутотренинг с обращением к пращурам не помог. Ответов с той стороны не было. Видимо, стоило продолжать то, что начала, и Женя, конечно, продолжила.

Только зря. Хотя муж все еще обнимался, все еще говорил разные пошлости ей на ухо и лирику - вслух, на люди. Он начал рассказывать про какие-то планы на осень, на зиму, и будто бы в планах было увеличение семейного благосостояния, любовь, верность, счастье до ушей и второй ребенок. Это он и Жене сообщил, и с соседями поделился, хотя его не спрашивали.

Соседи тоже... Женя поглядывала за Олегом, а тут Пашка отчебучил. Повадился ходить к ним и клянчить конфеты. Еле спровадила бдительную тетку. За своими пусть следит.

Но он не пил.

День за днем - он не пил.

Он не пил, но лучше бы выпил. Этого нельзя было желать, но и смотреть на него было тошно.

Олег тоже не жаждал общения с супругой. Шлепнет по заднице. Скажет:

- Ты моя единственная звезда!

И уходит. Уйдет трезвый. Придет трезвый. Где ходит? Черт его знает, мало ли какие у мертвецов развлечения.

Одинокие женщины, те, что тучно и кучно пасутся у вечерних костров под гитару, перестали строить Олегу глазки.

Но ведь не пил.

В воскресенье Женя пришла в лагерь и застала Олега за разбрасыванием кухонных запасов. Муж что-то срочно искал.

- Женька, где красный перец?

Так.

- Для чего тебе?

- Да я простыл. Чего ты смотришь, помогай искать. Болею, простыл, как скотина, в этой палатке. У меня, по-моему, температура. Потрогай, а?

Чего его трогать, холодного.

- Ты хочешь выпить водки с перцем?

Ей казалось, что она сказала это спокойно.

- Женя! Ты дура или как?! Чего ты начинаешь?! Я простыл, ты тупая совсем, что ли? Где ты спрятала красный перец?!

... И тогда Уважаемые Предки заплакали и осыпались крашеным гипсовым барельефом, будто их разбили вместе со всем ее мертвым домом.

Глава 17 Препод

Водка с перцем от простуды как-то не очень помогла, надо было добавить.

Добавить можно было где угодно, хоть залейся. К вечеру веселый мужик - молодой, на год старше Христа (угадай, звезда, сколько мне лет?) - мужик красивый, яркий, «с хвостом» - кудри вьются крупным бесом, мелких мы не признаем! - опять живо заинтересовал тучные стада одиноких телок, что по вечерам приходят к источнику у главного костра.

А тем более, с женой он явно же поссорился. Приходил один.

Сама дура.

Олег тоже сказал бы, что жена полная дура. Зачем было портить ему праздник, зачем она запретила ему пить? Он никогда не был алкоголиком.

Алкоголики валяются под заборами, трясутся в припадках и ловят белочек, хоть раз с Олегом такое было? Никогда такого не было. Прокапывался несколько раз, но только потому, что хотел привести себя в форму, а вообще мог и обойтись. Еще в старших классах он помаленьку выпивал почти каждый день, приучил организм, натренировал печень.

Алкоголь Олега уважал и не мешал жить: надо за руль - трезвый. Работа навалилась - трезвый. Он разделял! Трезвый, когда дело, а если свободен, чего не выпить? Ну да, уж пить, так с толком, а то нацедят себе с воробьиный нос для запаха, чушь какая-то. Слушайте, нет. Какой еще алкоголик? Алкоголик не мог бы купить, допустим, квартиру - да и фабрику свою не открыл бы алкоголик, и магазин, и теперь Олег как раз подумывал уже про сеть своих магазинов по всей области.

Не ценят, дураки.

Кто не ценит? А конечно, жена. И теща, которую забрали из Бурятии. Пригрели змею в Женькиной гостинке. И... ну они. Вообще всякие. Даже в цехах иногда за спиной шуршало нечто подозрительное, без надлежащего почтения, но Олег раз! - оглянется! - все работают, все работают...

Зачем он согласился.

Ну, согласился на радостях. Не подумал. Не пить две недели? Легко. Там природа будет, свежий воздух. Вечером перед сном коньяку грамм сто - и в палатку. Нельзя сто грамм? Вообще нельзя? Да ладно! Бросить пить... совсем? Что именно бросить, Женя? Я что, запойный? Ну да, каждый день. Женя, эти напитки для того и придуманы, чтобы их пили - вон, почитай литературу, даже английским барышням каждый день наливали за столом. Ты херес пробовала? Мадеру? Те же три семерки, только этикетка другая. А, между прочим, английские барышни, Женя, пили это каждый день. Вооот, звезда, читать литературу надо было в школе, темная ты у меня.

Ох, как он был счастлив.

Ох, какую новость он узнал! Да ради такой новости он был готов не пить ничего крепче воды не две, а три недели! Ну и потом, делов-то, тихо смыться за кусты и клюкнуть. Чего она заметит? Ничего не заметит. Иногда на жену уже находил дурацкий стих, и было, она уже запрещала ему пить, а ни разу не выкупила.

Олег понял так: Женька разлюбила старого подлого кобелишку-препода, теперь любит его, законного мужа - но! По женской привычке все усложнять вбила себе в голову, что Олег спился, и притом из-за нее, поганки. Конечно, теперь ей горит начать его спасать и вытрезвлять. Пусть спасает, Олег ничего. Поспасается маленько. Заодно печень удивит.

Главное - кобелишка.... ааааа!... - и Олег сжимал победно кулаки и тряс головой - Что, Львович, мудила, послали тебя?

Ах, какую вещь, какую классную новость узнал Олег про тухлого униженного демона. Демон сам пришел. Сам сказал.

Давным-давно, когда все сказки нескоро сказывались, а дело скоро делалось, поступил Олег в художественный институт. И встретил там Препода.

Владимир Львович получил свой первый курс. Раньше он не занимался преподавательской деятельностью. Чертов кризис ломал жизнь, деньги были нужны, друзья из Министерства культуры помогли, Владимир Львович стал преподавать, только вот он преподавать не умел.

Сначала казалось, что это просто. Перед ним десяток юных девиц и трое охламонов. Нужно их учить тому, что сам умеет (параллельно учиться самому, педагогика-психология, там расскажут) - потом довести до третьего курса, сдать на руки другому преподу, взять новых.

В итоге сразу все пошло вразнос. Эту группу должен был вести не Чижов. Звонок «сверху» дело решил, но вести-то должен был не Чижов! Получилось, что группу отняли у великолепного мастера «из старых», а он умел мстить.

Не прошло и недели, как студенты поняли – им подсунули самозванца вместо гения.

Молодежь бунтовала. Девочки на парах вели себя хуже дочери, а на замечания реагировали, будто к ним с грязными приставаниями лезет наглый старикашка. Парни вообще смотрели на него, как на дурачка и передразнивали. ВЛ подходил к дверям аудитории и слышал тонкие голоса девиц и басовитое гудение студентов:

- Пойдем в деканат и потребуем, чтобы ЕГО убрали от нас!

В преподавательской курилке только и ждали, когда самозванец отправится из института к чертям. Чижова не любили за старые грехи, за картины с прекрасными штукатурщицами. Но все же хороший совет ему дали. «Определи актив группы и работай с ним».

Владимир осмотрел подотчетное стадо и вдруг заметил, как похож на него заводила и горлопан Олег Лапин.

У ВЛ появился хороший план! Девчонок приручать было опасно. Остальных пацанов - бесполезно. Игорь на все чихал, его в художку мать засунула, он приходил на занятия попинать углы, хотя поскандалить не отказывался. Ну а Толстый Эд фанатично учился сам у себя. Ему было без разницы, кто там ходит за спиной – ВЛ или еще какой Иван Иваныч. Эд в бунтах не участвовал.

Лапин приехал из села с диким названием Малые Козули. ВЛ подумал: уж не ездил ли мой отец в эти Малые Козули по делам? Похожи, как родные. Обратив на это дело внимание, Чижов решил, что с Олега он и начнет.

К концу семестра Лапин ходил за ВЛ хвостиком. Остальная группа тоже. Девчонки висли на Лапине. Он мог вертеть ими как угодно. ВЛ теперь мог тоже вертеть.

Игорь, как ВЛ донесли, сказал Олежке - стукач. Подлиза. Лапин взбыковал: «Нос откушу!» На чем и настала блаженная тишина.

Олег однажды между парами отошел в скверик покурить и увидел препода, тот тоже курил. Само собой, заобщались. Разговорились. Препод оказался мужик интересный. Приехал он в город почти с Крайнего Севера. Тоже в общаге жил. Всего добился сам. Такой примерно план был и у Олега. Перекуры стали совместными. Препод встречался с Олегом хитрыми глазами и кивком приглашал «выйти». Потом Олег стал ходить к нему в мастерскую.

Никаких глупостей насчет всякой психологии «мальчик-сиротка нашел отца» не было. Отец у Олега имелся свой. Отец высоко ценил то, что между Олегом и преподом началась, как бы это сказать... мужская дружба? Нет. В общем, папка велел слушаться и далеко не отходить. «Держись за этого мужика, он тебя выведет в люди».

ВЛ изучал Олеговы рисунки и чертежи. «А это ты сам придумал? Мда... а хорошо...»

- Почему именно живопись?

- Можно и на ДПИ. Буду мастерить.

- Нет, почему не политех, не техникум какой-нибудь серьезный. Я вижу, что ты мастер. Вот она, разница, Олег: ты не фанат, ты мастер. Я ждал, что ты скажешь: «Я художник, иначе не могу» - я ждал, что наврешь. Вот Эдуард! Он правда не может не писать. Он фанатичен. Гениальный парень, и потому ничего не добьется. Ты мастер, а не шизик. Давай за тебя.

Как-то раз Олег подумал жуткую дичь. Преподский диван в мастерской был на диво удобен и расслаблял. Лишний свет выключали. Всегда было, что выпить - и пожрать, кстати, а для нищего студента это дело! Была странная близость. Дичь подумалась: ВЛ клеит Олега, как девку.

Бррр...

Препод заметил, что Олега перекосило, и спросил: что такое?

- Вы не голубой, часом? А, Владимир Львович? Какая-то дичь в голову пришла.

Хохотал препод долго. Какой еще голубой. Каждому нормальному учителю нужен ученик, а где брать, кругом фанатики или бездари. Голубой! Да чтобы Олег тянулся за ВЛ, учился, развивался, ВЛ готов его на руках носить! Еще ни разу ни один...

- Вот это ты придумал?! - ВЛ вытащил из-за спинки дивана папку с эскизами Олега. - Это же гениально! Ты просто не мог такое придумать, но оно есть! Первокурсник! Так, погоди...

Препод разнес вдребезги пачку оргалитов и вырвал оттуда Олегов недавний пленер. Препод врубил свет наверху.

- Не то освещение, не то... - страдальчески простонал препод - Ну да ладно, пусть так. Смотри, это уже вещь! Я к себе притащил несколько твоих работ. Я тебя буду двигать. Голубой... Дурак ты, мальчишка.

У Олега пылали уши. Все это было гениально! Препод - это учитель, а Олег - его ученик. Не студент и не фигня какая-то, а главный ученик. Все гениальное просто. Ничего странного, что у него чувства.

Ночью Олег совсем поплыл и сказал: «ВЛ, я вас так... люблю». Он даже отцу такого бы не сказал. Препод ответил: «Какой ты еще ребенок, Лапин». Потом уехал домой. Утром Олег нашел на столе, среди бутылок и крошек, ключ от мастерской.

Теперь Олег называл ВЛ - Препод. С большой буквы. Препод! За Препода он был готов любого разорвать.

Когда на втором курсе Олег заметил, что девчонки все по-очереди прыгают к Преподу в постель, он никого не осудил. Был бы Олег девушкой, он бы и сам туда приземлился. Вот приходила на занятия дочка ВЛ, Ева, похожая на отца внешне, хотя по характеру непонятная. Она Олегу подходила. Долго решать с девушками, тянуть кота за хвост, и катать вату было не в его правилах. Он прибрал девицу себе, пока не нагрянули конкуренты.

ВЛ Олегу спасибо не сказал, и, похоже, не обрадовался. Но Олег подумал - ничего-ничего, заслужу и это. Препод уже давно купил дом недалеко от города, сделал там семейную дачу. С финансами наладилось, решил перестроить хибару - ему требовалась помощь на стройке. Из косой бабкиной избы, которую за копейки сбагрили ВЛ городские родственники, Препод и Ученик построили двухэтажный дом. Олег поставил ворота и украсил их резьбой. Он старался.

После третьего курса их должны были поделить на живописцев и ДПИ, то есть, ремесленников. Официально считалось, что ДПИшники тоже художники. Ну, считалось. А так-то все беспокоились, кроме Олега и Толстого Эда, тому было все равно, где шизовать. Олег же имел твердый семейный блат.

На просмотр он выставил портрет мудреца-отшельника. Святой старец мягко сиял одеждами среди мрачного леса. Сине-черные ветви елей свисали над его головой, нагруженные тяжелыми черными шишками. Это был как бы символ тяжести бытия. Олег постарался написать их так, чтобы все всё поняли. Только Препод, увы, не понял. Его слова такими и были перед комиссией:

- Хм... Не понял...

Олег вылетел на ДПИ, его зашвырнули туда, как щенка в вонючий пруд. Конечно, вы не думайте, Препода он отловил и захотел узнать, а что, собственно произошло?

- Олллееег... - протянул ВЛ, и скривился. – Ну, зачем это все надо? Что ты хочешь от меня, псих-одиночка? Решаю-то не я, а комиссия. Не получился ты.

- Вова - просипел Олег, у него голос от ярости сел - Ты решаешь. Ты меня учил. Колись, папа Вова, что я тебе сделал? Из-за дочки, что ли?

- Олег, может, тебе лучше это все как-то иначе пережить? Ну, пойди в общагу, напейся. Перемой мне там кости. Им нужно было двигать Эдика. Ты же сам говорил, что тебе все равно, можно и на ДПИ, ты мастер, а не фанат.

Морду бы ему набить, да руки марать неохота. А там, в общаге, сидела принцесса крови. Злая баба, которая стала Олегу не нужна. Он пришел домой, а там она сидела. Взял себе общественную нагрузку, дурак. Хорошо, что она быстро свалила к папочке - навсегда.

Девчонок, с которыми спал ВЛ, Олег утешил по-мужски. Жаль, что демону это было все равно. Женька, которая со второго курса смотрела на ВЛ собачьими глазами - но больше не подпускала! - была единственная, про кого Олег чувствовал - вот тут да, тут будет больно. Женя ему тоже очень нравилась, и он надеялся получить ее, как два удовольствия в одном. Он получил Женю в жены. Но гадина ВЛ и это проигнорировал.

Зато его очередной сенсационный шедевр с мудрецом в лесу был «от и до» слизан с Олежкиной работы - той самой. Ладно, подумал Олег. Мы поквитаемся.

Следующие годы, все до одного, ВЛ жил и не сдох. Олег бы все ему простил, но он жену любил, а она смотрела в сторону, Олег знал, почему, да в какую именно.

И вдруг демон пришел. Сам.

ВЛ приехал к Олегу на фабрику. Он был такой униженный, что Олег даже все ему наконец-то и простил. ВЛ, однако, думал, что выглядит грозно. Петух ты щипанный, подумал Олег. Сунулся к Женьке, значит. А она послала. Иначе чего бы ты приперся? Ну и?

- Ну и?.. Да ты не мнись, папа Вова. Тебе мебель надо, или, может, картину новую хочешь стырить у меня? Свои идеи опять кончились?

Кайф, кайф, кайф! Ого, как его пристукнуло!

- Прости меня, Олег - сказал препод. - Но это не главное. Я прошу тебя очень-очень. Брось пить. Все про тебя знают, и никаких «точек торговых» в области у тебя не будет. Ты и фабрику свою скоро закроешь, и Женю доконаешь.

- Ну-ну. И?..

- Олег, я же тут.

ВЛ смотрел в сторону, но на Олега все равно давило, будто это над Олегом похоронными венками нависали страшные еловые ветви.

- Я никуда не денусь, и буду следить.

- Папа Вова, тебе бы прибухнуть. Ты пойди к жене, помойте мне кости. Она же у тебя «психолог по алкашам».

Тут Олег заржал, так как уж он-то столько знал про бывшую тещу интересного, столько знал! А кое-что даже видел.

- Смотри мне! - препод погрозил пальцем, словно проклинающий старик, и ушел.

Олег никогда в жизни не был так счастлив.

И только там, на озерах, когда жена начала ходить за ним след в след и заглядывать в рот, он заподозрил, что семейное счастье у них с Женей уже было. Она сама ему наливала. В доме были пиво, вино и водка - было доверие. Он не мешал жить ей - а она ему. Теперь ее было слишком много, ее много - а доверие пропало. С первого дня она принюхивалась и подглядывала. Похоже, ее дурь не выйдет на озерах и поедет с ними домой. Так жить нельзя! Хоть обратно препода зови.

Аааа.... Как хочется бухнуть. Хоть чего. Почему так. Не должно быть так. Это подзаборные не могут ни дня. Вроде не запивался никогда. Помаленьку каждый день, и то не каждый, и как следует - по выходным. Что случилось? Почему так хочется бухнуть? Почему так плохо-то?

А раз хочется - нечего морочаться! Девки!!! А хотите, я вас нарисую голыми?! Жена не разрешит? Да брось, звезда, жена мне все разрешает. Ух ты, какая у нас тут сидит звезда...

Глава 18 Королева Кубков

Бар в подвале. «Это место не знаю» - думает Ева. Все вроде с Димой исходили за лето.

На вывеске написано:

«Колдуны»

- Сейчас я тебя познакомлю с Полынью - говорит Лева. - Она слушает сказки.

- Может, рассказывает?

- Нет. Она слушает. Я закажу вам пива. Потом оставлю вас вдвоем, и вы поговорите. Многие вылечились.

- От чего? От детства в попе?

- Детство ты оставь. От детства в голове. В попе пусть будет. Лучше, конечно, в душе, но если у кого-то душа в попе, то и ладно.

- Она расскажет сказку обо мне?

- Нет! Ты расскажешь сказку. О себе.

Лестница вниз. Возле нее гомонят пестрые люди. Внутри тесно. У стойки бара хаос, из которого то и дело взлетают руки - принимают пивные кружки, а похожий на медведя бармен явно знает всех по именам. Черт возьми, даже посреди зала не очень-то встанешь. Там тоже занято.

- Полынь! - кричит Лев, стремясь в толпу у столиков. Ева втискивается за ним. Забито все до упора. Куда садиться? Но темноволосая девушка в темно-вишневой кофточке кивает Леве, что-то объясняет людям за столом, и они все уходят.

Девушка говорит: «Привет! Тебе на вопрос, на любовь?»

Тут Ева замечает, что перед девушкой лежат карты Таро. Ну да, эти картинки Ева видела у Василисы. Было дело, Васька увлекалась, но быстро сдулась. Таро? Это разочаровывает. Хотя, конечно, сказки есть сказки. Карты правду говорят. Все такое.

- На вопрос! - говорит Ева.

Приходит Лева с парой пива. Ставит на стол кружки, наклоняется и говорит Еве в ухо:

- Я поехал. Слушай. У меня тут небольшой депозит, если что-то будет надо, бери, только сильно меня не разоряй. Я бы с вами посидел, но мне реально некогда.

- Я за твой счет пить не буду! - говорит Ева в его подставленную щеку. - Я не планировала бухать!

- Будешь! - отвечает он. – Я проставляюсь за свои жестокие игры. Сейчас мне просто некогда ждать, не захочете ли вы еще вместе с Полькой. Пока! Мне некогда.

- Я не собираюсь пить!

- А вдруг соберешься? Если соберешься, завтра тебе не на работу! Ну а если будешь норм... тогда уж приходи. Я ко всему готов. Все, я отчалил, Чижову жду обратно в офис. Полынь, давай помогай, как ты умеешь.

Ева не успевает моргнуть, как его уже нет ни рядом, ни в толпе.

- Задавай вопрос – услышала Ева. – Задавай себе, в голове. Мне не говори.

Полынь начала тасовать колоду.

Наверное, потом она станет всячески вилять, чтобы Еве показалось, что карты правду говорят. Но если вопрос в голове... как она узнает?

- Вопрос можно любой?

Полынь говорит:

- Любой. Таро выдаст аналитику данного момента и перспективы.

- Смысл тогда гадать? Все меняется каждую секунду.

- Хорошо, это твое мнение. Но тогда решай: я раскладываю тебе на твой вопрос, или ты просто выпьешь со мной пива? Можешь и не со мной. Короче, мы раскладываем?

- Раскладываем, интересно же.

- Задавай вопрос мысленно. Максимально конкретизируй.

А как?

Полынь сказала - надо конкретизировать. Что конкретизировать?

Почему шкаф? Как выйти? Нет. Ну как.

Пиво уже можно пить, или еще рано? Ага, Полынь взяла свою кружку. Ну и Ева тоже...

На глотке приходит в голову: «Почему я такая, какая есть?»

Да, пожалуй. Все эти шутки со шкафами потому, что Ева такая, какая есть.

Ева не раз пыталась искать какие-то объяснения. Но ничего не получалось: у других бывало и похуже. Отвратительные семьи. Жуткий характер. Бедность. У других бывало, но не повлияло. Радуются жизни, будто так и надо, идут вверх по ступенькам. Почему у Евы все другое?

- Тараканы... - роняет Ева в шум заведения. - Почему тараканы?

- Можно было и не вслух - поправляет Полынь. - Представь это. Все-все: ощущения, мысли, даже пусть будет хаос. Какое оно и что ты хочешь знать про него.

Представить? Ладно.

Ева возвращается туда.

в этом мире пятьсот оттенков серого, там плохо. Лохматая женщина в тапках и в халате поверх ночнушки переползает от компьютера до пепельницы в подъезде.

до шкафа с вещами...

(И сам шкаф!)

до развеселой вечеринки, где она пытается что-то рассказать клеенке на столе, а голова кружится

до ванной комнаты, где она плачет, поливая голову из душевой лейки и зовет: "Валера, ну пожалуйста, хотя бы позвони..."

лишь он цветной, а остальное серое

женщина идет по квартире, в ушах шум, за пазухой - камень, меж лопаток - нож

она переступает через спящую на полу дочь

пьет пиво, не следя за сюжетом стомилионной серии сериала

пространство искрит и трещит. Там ходят люди, куда-то ведут, тащут за руку, бьют в лицо, оставляют одну.

пиво - серое - серой струей выливается в серую от грязи раковину

потому что уже два часа ночи и мир замедлился

и мертвые открытки поют серые поздравительные песни

а снаружи притаился ужас.

«Почему все так?» - ровно, нейтрально, мысленно спрашивает Ева.

Ее вопрос уходит из головы, как живая розовая искра, вверх. Приходит чувство, будто она - не телом, а мыслью - дотянулась за пределы.

Полынь кивает, глотает из кружки и начинает раскладывать карты на столе.

Карты видятся Еве цветными картинками, на которых люди и узоры. Что могут рассказать эти люди, даже пусть и с помощью узоров?

Полынь касается первой карты.

- Это Жрица.

- И чего она? - говорит Ева.

Полынь берет карту и показывает Еве. В кресле сидит бледная женщина. На голове у нее высокий головной убор, увенчанный полумесяцем. Кресло, фигура женщины похожи на волшебницу из сна про Марку. Только на волшебнице не было головного убора. Ева помнит темные волосы и почему-то ниточки седины. Какому богу молится эта Жрица?

Женщина на картинке не молится, она спокойно глядит перед собой. В руке у нее исписаный свиток.

- Жрица рассказывает о том, что у тебя есть данные по вопросу! - прокрикивает Полынь через стол.

Еве всегда казалось, что гадалки должны вещать мягкими тихими голосами, а лучше драматическим шепотом. Но тут стоит ор - не пошепчешь.

- У меня есть?!

- Да! Только знание от тебя скрыто! Ищи духовной сфере: сны, воспоминания, семейные тайны. Видишь свиток? - Полынь указывает на карту. - Это свиток из библиотеки. Знание, информация. Обучение.

- Сны у меня интересные бывают. Но там нет ответов, хаос один.

- Если бы ты мои посмотрела. Еще Жрица – символ старших женщин в семье.

Ева отпивает из кружки. Ну ладно, этого и следовало ожидать: злая мама, детские травмы, деревянные игрушки. Ладно, зато пиво достойное.

Полынь тоже отхлебывает, ставит на стол кружку, поправляет волосы, откинув голову назад.

Ева видит, что под ключицей у девушки, под контуром вишневой блузки, татуировка - красные маки. Умилившись совпадению, Ева опускает глаза на карты, а Полынь уже тянется к той, что вышла второй.

Ева видит карту и ее вдруг прошивает дрожь.

На карте вниз головой лежит женщина с кубком в руке.

- Почему она вниз головой? Кто это?! - кричит Ева и наклоняется к Полыни через стол.

- Дама кубков! Это Дама Кубков, еще ее называют Королева Кубков! Это карта Двора!

- Почему она вниз головой?!!

- Ничего не вниз! Это просто в твою сторону она вниз! Вот смотри!

Полынь берет карту.

Ева смотрит на симпатичную картинку, но в голове искрит проводок: перевернутая дама лежит на полу.

Дама кубков лежит на полу.

Лицом вниз. В ее руке кубок.

Дама кубков лежит на полу лицом вниз, в ее руке опрокинутый кубок, вино пролилось на пол.

Это страшно, очень страшно.

Но Ева игнорирует панику и ловит, ловит картинку: злая дама лежит на полу, это страшно, это важно.

Не гасите! Не выключайте свет!

Ушло.

- Кто она? - спрашивает Ева.

- Канал какой хороший сегодня - задумчиво говорит Полынь.

Стало тише. Замолкла музыка и народ утек по лестнице на воздух. Последние дни лета.

- Полынь, это хорошая карта или плохая? Это дама - она злая королева?

- Да нет - отвечает Полынь. - Почему она должна быть злая? В перевернутом значении она, конечно... того. Та еще зараза. Но я-то на прямых раскладываю.

- Тогда что она означает?

- Она добрая душа. Представь: тебя накрыли теплым одеялком. Замотали всю. И вот заботятся. Тело, уютно, колыбельную поют. В принципе, хорошо, только одеяло надоедает. Заботливая женщина, испытывает к тебе нежные чувства и немного достала контролем. Мама, наверное? Это карта - что влияет на ситуацию сейчас. Тебе надо с мамой разговаривать, Жрица тоже подтверждает. У тебя гиперкотролирующая мать?

- Я сама гиперконтролирующая мать - говорит Ева. - Может, это мне про дочь пытаются рассказать? Что еще про эту даму?

- Светловолосая женщина. Или вода. Мама кто по зодиаку?

- Мама Лев.

- А ты?

- И я Лев.

- И дочь Лев? Не Скорпион, не Рыба?

- Нет. Дочь у меня Весы.

- Водных знаков у вас в семье нет.

- Папа Рыбы.

- Но Королева Кубков… Был бы Король… Нет. Вряд ли это папа. Только если твой папа ведет себя, как баба. Тогда это может быть и папа.

Полынь вскидывает черные глаза, режет Евино лицо вопросом, и снова опускает нос в карты.

- Хотя Жрица – Старший аркан. Был бы отец – я бы увидела Священника или Императора. Я тебе сказала значение, а дальше сама. Может, дело в дочери.

- Ты сказала, что не гадаешь на перевернутых. Если она вниз головой, что это значит?

- Да, там темная сторона. Истеричка, вся на эмоциях, лезет ко всем на ручки. Может пить.

- Третья карта?

- О, хехе, вот эту я люблю. Это Колесо Фортуны. Представь, что ты на карусели. Ох, и веселая эта карусель! Только лошадку ты не выбирала. Сменить тоже нельзя. Рассмотри лошадку, на которой едешь, другой тебе не положено. Катайся и радуйся! Карусель - это весело! А тебя что, уже тошнит?

- Ох, да... - говорит Ева.

- Карусель будет крутиться, пока ты не выполнишь задачу, данную тебе свыше. Вот так пафосно. Есть задача, выполняй.

- Какая задача-то?

- Жрица, Дама Кубков. Разберись с мамой, с собой, с дочкой. Если пройдешь урок, будет награда, сахарная вата, другая лошадь. Вот как-то так.

- Подожди... - говорит Ева. - Если я решу, что мне и так хорошо. И совсем не тошнит. Вообще-то мне весело! Не буду ничего менять, я уже меняю. Ну и мама там... сама пусть без меня. Что будет? Можно – еще?

Полынь перетасовывает колоду и достает карту.

- Раз! Четверка Кубков. Депрессия, ничего не надо, мир дерьмо, я одинокий грустный панда. Два. Тоже ничего фатального. Пятерка Жезлов. Игры с людьми. Пойми, в какую игру ты играешь и с кем. Ну и три - что мы тут видим? Ой. Ага, вот как. Знаешь, не ожидала.

Ева тоже видит: какая-то жуткая карта. Воин лежит, проткнутый мечами и безнадежно мертвый. Мрак.

- Это что?

- Это? А это конец. Это гибель твоя. Десятка Мечей. В Таро страшнее карты нет.

- Разберусь я с этой каруселью - ворчит Ева.

Остаток вечера проходит в доброжелательной атмосфере: Полынь совсем девчонка, но умная – и, кстати, когда Ева видит у нее в прическе тонкие седые волоски, она даже не удивляется. Вскоре Полынь уезжает с высоким брюнетом мушкетерского вида, но Ева не остается одна, она уже познакомилась с барменами и с народом. «Колдуны» самый дружелюбный бар из всех, которые Ева видела.

Домой Ева едет к часу ночи. Лева обещал выходной, ну посмотрим - может, есть смысл. Может, нет. Прекрасное настроение. Не так уж и тошнит на этой карусели. Завтра Дима к себе забирает. Ева послала Диме фото - она в «Колдунах», с мечом в руке. Увидела, что дочь прислала дневные фото с озера. Опять они с Пашкой не спят допоздна. Не надо было Женьке ребенка давать. Поехать, что ли, забрать? Но работа же.

Пусть вертится карусель. Что касается десятки мечей, это явно нескоро - Марка приедет раньше. Главное, чтобы эта Десятка не пришила Марку. Но дома Ева будет все время рядом.

Глава 19 Лгунья Женечка

Под водой ноги кажутся бледными. Мальки хариуса нежно касаются лодыжек. Холодная вода прозрачна, видно каждый маленький камешек. Трепет воды чуть колышет хорошенькую картинку. Нет, правда, красиво: стройные ноги в прозрачной воде. Хоть на живые обои ставь.

«Красивые у меня ножки» - думает Женечка.

Она сидит на берегу, опустив ноги в озеро. Так она прячется от Олега. Хорошо тут. Можно вообще не выходить к лагерю - Пашка, к счастью, самостоятельный - Марку он покормит, папе дорогу не перейдет. Женя отправила детей в игровой сектор и теперь у нее не меньше двух часов.

Когда нужно будет идти врать, ее позовут. Тут хорошо слышно из каждого уголка.

Позовут.

Жаль, не выходят на связь Уважаемые Предки. С ними жить было легче! И пусть они сто раз называли Женечку лгуньей. Зато подсказывали, что правильно, что нет. И не надо было разбираться - как там они сами? Может, тоже заврались? Нет, не надо было, зачем. Предки ведь уважаемые. Потому и неважно, где правда, где ложь.

Ушли. Женя внимательно рассматривает свои ноги, мальков, камешки. Без предков плохо, придется говорить себе правду. Можно коротко.

Можно матом.

Чего тут так тихо.

Слишком долго было тихо вокруг Жени.

- Олег!!! Алкаш, гнида, упырь, урод!!! Я тебя ненавижу!!! Всегда тебя ненавидела!!! - вскрикивает Женя и прямо с берега падает в воду, будто в родную постель.

Прибрежный рыбак видит ее подвиг из кустов и на всякий случай убирается подальше. Пьяная ли, трезвая, все равно неудобно. Оглядывается: не захлебнулась? Нет, вылезла. Голосит.

Неприлично смотреть, как плачет женщина, почти голая в этом мокром платьишке.

Ишь, какая - все подробности видно.

Лучше уйти.

Женя привыкла к Олеговым особенностям. Ее не пугают пьяные претензии про все на свете. Она умеет успокаивать мужа. Она не брезгует перегаром и тазиками. У нее маленькая зарплата, а у мужа бизнес. У Жени и Олега сын. Плюс сто пятьсот. Присылайте нам свои видео. Видео, где Женя врала каждый день.

Сто пятьсот видео наглого вранья.

Сейчас они позовут. Позовууут...

Ой, горе мне, горе...

Ой, да что ж вы, Уважаемые Предки, такие твари...

Позовут, скажут: забирай.

Он наверняка уже что-то вытворяет. Пьяный он - король вечеринок. Он невыносим, он липкий, он орет, может начать петь - это самое ужасное - он...

Он, в лучшем случае, уснул в чужом лагере, и скоро, точно совсем, к Жене отправят делегацию: заберите тело.

И так восемь лет с перерывом в год. Сколько он, собственно, не пил? Полгода после рождения Пашки. И через год - еще полгода. Семь лет Женя провела, словно час. Делая то, что придется делать сегодня. С утра уже. И вечером будет. И вчера было.

- Лежа! Милый, а ты что такой пьяненький? Простите его, ребята, он пить вообще не умеет. Раз в году выпьет, и вот, сами видите.

- Стойте! Не забирайте его! Я его жена. Я трезвая, видите? Пожалуйста, не надо. У него горе. Отойдите со мной в сторонку, а то опять будет плакать. Друг у него на машине разбился. Представляете? Он утром узнал. Лучший друг, наш друг, я сама в шоке. Весь день с ним плакали. Пожалуйста, разрешите мне отвезти мужа домой.

- Олег!!! Гад!!! Всегда ненавидела тебя!!!

Не надо кричать. Тише. Тише... хариусам страшно, они мальки.

Паша, папа устал. Нет-нет, не ступай сюда, папа заболел, я вытру. Иди в комнату.

Паша, ты чего не спишь?! Папа запел, у него хорошее настроение. Спать мешаем? Сына, а ты наушники со сказкой надень. Я же тебе у кроватки оставила.

Тише, не пугай мальков.

Я сегодня уже рассказывала каким-то людям, что это случайный какой-то срыв. Что так-то наш папа не пьет. Они мне не верили. По Олегу все давно видно. Я бы себе тоже не верила. Зачем я вышла за него замуж, врать?

Второй раз нырять Женя не решается. Ищет сумку с сигаретами. Здесь продаются лишь крепкие, дешевые. Противно. Да, а замуж без любви не противно было идти? Да причем тут любовь. Зачем опять врать. Все, контролеры испарились, можно быть честной женщиной.

Сто какое-то там видео наглого вранья. Ева в гостях. Солнышко на полу, тонкая сигарета пахнет яблоком. Дом - полная чаша. Папка - мастер золотые руки. А ты просрала. Ты упустила! Вот ты упустила, а я - подобрала. Видишь, что можно было сделать из мужика, которого ты отправила в отходы? Кушай блинчики, завидуй и...

Папе своему расскажи.

Расскажи ему, как я счастлива, и какие вы с ним два жалких неудачника.

Оказалось, что нелюбопытная Ева и знать не знала, за кого Женя вышла замуж. Это сначала подпортило эффект. Но потом Чижова-младшая нашла фото! И... ну и так неплохо получилось. Даже и хорошо.

«Какая же я тупая сука» - удивляется Женя.

«Зачем я ей что-то доказывала? Она-то что мне сделала? ВЛ точно знал, что я замужем. И точно знал, что я счастлива. Все знали, я-то постаралась. Но я устроила демонстрацию. Когда я привела к себе домой Еву, что я про нее думала? Хорошее думала. Что славная, умная, что она несчастная - а я счастливая. Что отношусь я к ней хорошо, хочу поделиться с ней успехом. Помочь. А если правду? Странно, но и то правда, и это. С другой стороны, шашлык я тоже люблю. Отношусь к нему хорошо».

Вроде успокоилась.

Ненавидела все время? Вообще-то да. За неделю до свадьбы Женя осознала, что Олег всегда будет пить, так или иначе. И она не сможет к этому привыкнуть.

Но все уже знали, что Лапин и Батоева женятся, а Чижовым хрен на блюде. Женины подружки говорили: пусть ВЛ все локти обкусает. Круто ты их, Женька.

Подружки. Кумы. На Востоке вторую жену называют кУма. Вот эти тоже были кУмы. Общество по интересу. Еще бы они Женю не поддержали, им самим хотелось ну хоть как-нибудь подцепить ВЛ. Как можно было их разочаровать?

Со временем привыкла к Олеговым выкрутасам. Он редко буянил. Пьянка не влияла на его супружеские обязанности: деньги в доме водились. Сын с папой дружили. Секс тоже был. Жене не очень хотелось, но был. Года через три стало казаться, что все идет ровно.

А это Женя просто научилась зажмуриваться, чтобы не видеть пьяного мужа. Женю от него выворачивало.

Но почему девчонки приходили? Почему ВЛ не выходил из головы?

Ну, скажи уже и это.

Говори, топиться тут негде, мелко.

Давай. Хватит врать.

Придуманный ВЛ был нужен, чтобы отвлекаться от правды.

У Жени катастрофический мрак в жизни. Она нигде не угадала. У нее муж - алкоголик. За это Женя его ненавидит. Ее сын несчастен. Молодец мальчик. Научился управлять чужими, клянчить внимание и плюшки. Значит, научится воровать. Это уже скоро, это не за горами. Мать она - полное ничтожество, жена тоже так себе, и даже любовницы хорошего человека из нее не вышло, а подождать стоило. Владимир Львович так и так бы развелся с Ириной Сергеевной. Он, кажется, даже развелся, притом, давно. Только теперь это все равно. Надо было ждать или просто остаться одной на время. Был бы кто-то еще. Настоящий. Свой.

Самое страшное, что без Олега Женя не выживет, она не знает, как жить одной - на что? Где брать деньги? Квартира куплена Олегом, и нужно делить, как совместно нажитое, только на что двушку поделишь, да и район на троечку. Выгнать Олега на улицу? Такого выгонишь... Самой уйти? У мамы гостинка девять метров. Нет к Олегу никакой ненависти. Он не виноват. За что его ненавидеть. Понятно, кто тут главный злодей.

И что теперь - на себя покричать? Тупая сука, ненавижу? А чего кричать, зачем, мальки испугаются. Сказала правду, и хорош.

Забавно, что Женя и другие говорили про Еву: надо же, и мать она плохая, и жена из нее получилась никакая. Бросили дуру целых два раза. Неликвид. Может, подберет хоть кто. Ребенка ее жалко. Бедная девочка.

Я бы дала тебе, сестра, мастер-класс по вранью - они бы тогда запели по-другому. А ты бы меня научила, как стать хорошей матерью веселой умной дочери, несмотря на личный ад, тяжелейшую депрессию, тараканов и без мужика. Сестра, научи меня жить. Научи меня что-нибудь делать. Сочтены мои ночи, и дни, словно сны коротки...

А то, что любит сквозь сон... то, что дышит от имени тела...

Это только тень на горячем песке...

Надо же, что мне ВЛ напевал, то до сих пор и пою. Старая такая песня.

Научите меня жить без хозяина и покровителя. Я стану ничья собака, стану собственная своя. А говорить правду я научусь, я старательная.

Женя не помнит в этот момент гнева, как они вдвоем с Олегом открыли его крошечную фабрику, еще только микросарай, отперли замок и вошли. Олег показал, что где стоит. Женя раскладывала на столе эскизы будущей мебели, кривые и ужасные. Он делал по-другому. Но ей сказал: ты гений. Они тогда выпили за это чуть-чуть шампанского. К празднику у них был женин пирог, а вовсе не водка. И они, правда, любили друг друга. Они собирались сделать все, чтобы остаться счастливыми.

Где-то поезд проехал стрелку и понесся к пропасти.

Глава 20 Татарников. О смерти и любви

Когда Димка проснулся, над ним сиял здоровенный подсолнух. Откуда он взялся? - подумал Димка, через секунду память вернулась полностью, и он понял, что вовсе не проснулся.

- Почему тогда не больно? - спросил Димка у подсолнуха.

Может, подсолнух ответит. Проводник на тот свет запросто может выглядеть, как подсолнух. Димка же разбился. Точно разбился, последнее воспоминание - шум мотора, потом удар и сон, и боли нет. Раз нет - значит, умер.

Нет, нет, не умер. Боль просто немного опоздала. Добежав до места встречи, она с упоением взялась за Димку, и если бы сейчас неведомый доктор спросил, что болит, Димка бы проорал: «Все, все болит, колите мне морфий!!!»

Еще немного погодя боль локализовалась: огнем горела щека, нещадно драло ногу, в плечо будто забили ржавый гвоздь. Но тут прибежали люди, и орать стало неловко. И так картина маслом, полотно Ван Гога: дурак и подсолнух. Дурак валяется под огородным забором, и ему надо узнать: что с мотоциклом?

Димка вырубился, очнулся в скорой. Вторую скорую вызвали мальчишке, вот он-то и ехал на убитом мопеде чуть впереди Димки, вот его-то Димка и зацепил, уверенный, что объект сейчас повернет по грунтовке к деревенской улице.

- Другой... живой? - со страхом прохрипел Димка. Горло тоже горело огнем. Было больно дышать, а уж говорить вообще невозможно. Но надо было спросить. Мама с папой не обрадуются, если Димку посадят, а если пацан на мопеде мертв, то посадят точно.

- Живой, не волнуйся - ответили ему.

Хотелось лежать и плакать. Доктор сделал укол, стало легче. Тут выяснилось, что нужно вставать: гайцы хотят опросить. К ним нужно было выйти на своих двоих. «Значит, я не сильно повредился - решил Димка - раз скорая видит, что я могу ходить, то надо встать и пойти!»

Встал и пошел, матерясь не хуже Рептилоида. Только тихо.

- Права есть? То есть, без прав катаемся. Чего не сделал? Чей мотоцикл? Ну, вообще хорошо! Или угнал? Нет? Все так говорят. Сейчас задержим до выяснения обстоятельств.

Но почему-то не стали задерживать. Минут через двадцать милиция отпустила Димку в объятия медицины. Его отвезли в местную больничку, сделали рентген, рассмотрели потроха на УЗИ, зашили щеку, лодыжку, вправили плечо и велели передать отцу, чтобы порол, как следует.

На выходе из больнички ожидали родители второго дурачка. Димке до совершеннолетия полгода не хватало, а тому вообще было лет четырнадцать. Мать по этому поводу громко обещала пустить Димку под топор, отец бурчал: «Денег не дадим, денег нету» - на что мать опять-таки голосила: «Коля, это он нам денег должен!»

Короче, пакостная история.

С почты Димка позвонил на квартиру Лунатику. Лунатик сказал, что Диме криндец, Рептилоид его убьет. Теперь надо было ждать Рептилоида, чтобы приехал, убил, простил и собрал свой мотик. Что там от мотика осталось, Димка не знал.

Поздно вечером, там же, в деревне, разогретый самогонкой Репа посадил Димку на крыльцо избы и стал назидательно перечислять все повреждения, которые получил ненаглядный ИЖак. Репа, великий дипломат, сговорился с местной бабкой, чтобы пустила переночевать. С мотиком надо было повозиться.

Рептилоид называл очередное повреждение машины и давал Димке трескучий подзатыльник.

- Винт крепления тормоза сорвало! - Хряссь!!!

- Задний тормоз выломан к едреней фене! - Тресссь!!!

- Трос подсоса к едрене фене! - Хряссь!!!

- Пластик поцарапал, сукин сын! - Дыдыщь.

- Где шлем, мудила? - по темечку бдыщ!!!

«Да дайте уже морфий!!!» - мысленно заорал Димка. Итак больно, еще Рептилоид со своим воспитанием.

- В общем, Диман, мотик легко отделался. Почти цел. Я его тут пособираю и домой пригоню.

- А я?

- А ты поедешь автостопом. Или пешком. Я не знаю. Тебя вообще убить мало. Я тебе разрешал трогать ИЖака? Нет? Нет. Ладно, живи. Про маму с папой подумай.

Вот про маму с папой Димка думал. Это что же было бы, если бы он не выжил в аварии. Мама, уж конечно, не стала бы орать страшным голосом. Смысл орать? Ее бы просто не откачали.

«Зачем я это сделал?»

Ответ был, но сейчас, когда Димка хромал по обочине, безуспешно махая проезжающим тачкам, его мотив казался тупо дебильным. Димка хотел подчинить мотоцикл.

Серега, человек по прозвищу Репа, он же Рептилоид, жил в частном секторе неподалеку от Димки. Эти улицы все собирались пустить под снос, но пока не трогали. В гараже у Репы собирались взрослые ребята и возились с мотоциклами. У Рептилоида была Хонда, а значит, он был главный. Длинный, конопатый и ярко-рыжий Серега действительно походил на какого-то гада; однако Рептилоидом требовал называть себя из-за того, что много читал.

Еще в начале девяностых его мамка натаскала домой всякой прессы по уфологии и про НЛО. Репа обчитался про захват Земли инопланетчиками, нарыл еще тонну журналов с произведениями сумасшедшего писателя Петухова. Добрался до Интернета. Сделал в научной библиотеке абонемент в читальный зал. Он верил, что Земле вот-вот кранты, и что его предок точно рептилоид. Папку-то Репа в глаза не видел. На толстую чернявую мать был совсем не похож. Оставалось одно: стать сыном космического пришельца. Мало ли с кем маман переспала... а пришелец все равно был.

Димка в рептилоида не верил, но тусоваться с ребятами ему нравилось. Дома было хорошо, тепло, весело, да вот только сумасшедшинки не хватало. Если бы Димка захотел попробовать спиртное, отец без напряжения налил бы ему хорошей водки. Пробуй, не вопрос. Тазик сам найдешь. Сигареты? Да пожалуйста. Дома никто не курит, а ты воняй, если такой дурак. Но не дома. Тут ведь никто не курит. Димка там, у пацанов, попробовал курить, и его неприятно поразило, как завоняло от одежды. В гаражах - нормально, а дома... как прокаженный. Нет, курить Димка не стал. Не за тем он к ребятам приходил.

Их было пятеро вместе с Димкой, мотоциклы стояли в гараже у Репы - Урал, Минск, Ява и Репины сокровища. ИЖ плюс Хонда. На Хонду все молились. Пацаны то и дело перебирали своих железных коней, натирали хромированные части, показывали Димке, как и что устроено. Репа как-то посадил Димку позади себя на Урал, велел держаться за ручку сиденья и прокатил. Это была та самая сумасшедшинка, которой так не хватало Димке. И еще - задача.

Сидя за спиной у Репы, Димка почувствовал, как невероятно сильна эта машина: Урал. Двести пятьдесят килограмм железа и десятки лошадиных сил дури на двух колесах. Урал ехал БЫСТРО. Как будто летишь на велике без тормозов под самую крутую горку в мире. Под зад било вибрацией. Как можно подчинять это железное чудо света? А Репа и его пацаны могли. Да вообще люди могли. Но Димка еще не мог и должен был научиться.

Ну и пока его учили, пока давали погазовать, катали, устраивали экзамены, короче, «гоняли подавать ключи», он решил, что все уже умеет и угнал Репиного ижака. А теперь шел по обочинке, хныкал, пропадом ругая себя.

Через пару месяцев Димка уже ездил. Ездил аккуратно, мечтал собрать свой мотоцикл. Его взрослые - больше двадцати! - друзья по гаражу могли и пьяными на дорогу выбраться. Репа и компания верили, что будущего нет. Они брали от жизни все, что могли взять со своим небольшим достатком. Им хватало.

Димка же только собирался взять от жизни то, что ему положено: когда научится, когда заработает, когда добьется. Рывок «Сел и поехал» уже показал, что цель так просто не дается. И маму бы не откачали.

Когда умер отец, оказалось, что мама очень даже крепкая. Откачивать не пришлось.

Физически она была здорова, как Репин Урал.

Про это Димка никому не рассказывал, и когда его подруга Ольга (почему-то Ева, студенческое прозвище, что ли) - вот когда она высказалась насчет его матушки, не изношенных после покойника башмаков, краткого вдовства, он... воспринял это спокойно. Она сказала: видимо, мама папу не очень любила? Нет, мама очень любила. Оля была просто не в курсе. И к чему ей это знать. Та история - его личное семейное дело.

Может, потом... не скоро...

Не факт, конечно.

Хотите - верьте, хотите - нет, а Димкин отец был летчиком.

Самолеты, на которых он летал, не годились для съемок в журналы о путешествиях. Это были простенькие и очень старые самолеты, которые приносили грузы во все дыры, во все закутки слегка цивилизованного Севера. В медвежьи углы. Туда, где нет дороги, а взлетные полосы вот-вот захватит тайга или утопит тундра.

Отец сам был из Ленинграда и мама тоже. В Сибирь уехали за романтикой. Папа окончил институт гражданской авиации, мама выучилась на агронома. Собиралась растить морозоустойчивый виноград и неубиваемые мандарины. Главный мамин фрукт в итоге оказался Димка. Бабушки остались в Питере, и все таланты она вложила, создавая мужу и сыну лучшие условия.

Легко переучились называть Ленинград Питером. Летали туда в гости, и к ним прилетали друзья отца и мамы, и бабушки тоже.

Несколько раз прилетал дядя Миша Беркович. Вот он - он летал на роскошных самолетах, на международных рейсах, он был дьявольски красив и походил на русского богатыря. По этому поводу родители и дядя Миша непонятно шутили, это было как-то связано с фамилией «Беркович».

Любимое стихотворение маленького Димы было вот это:

«Папа на аэродроме мне сказал: четыре дня

Будешь ты мужчиной в доме, остаешься за меня.

Покатил самолет, папа вырулил на взлет.

Я вбежал в квартиру нашу, в кухне свет велел зажечь,

Усадил за стол домашних, произнес такую речь...»

После герой стихотворения раздавал ценные указания маме, бабушке, и остальной родне. У Димы бабушки были далеко, но уж за мамой и котом последить он мог. Он специально прибил в прихожей два гвоздя для зонтов: чтобы как тот мальчик из стихотворения.

Делал он это потому, что так надо, а не потому что хвалят. Никто Димку за это специально не хвалил. Все, кто жил в семье Татарниковых, даже кот Максим, берегли друг друга и радовались жизни. Гвозди под зонтики - нормальная часть общего бытия. Как помыть посуду за собой.

Татарниковы спокойно пережили все политические кризисы, не обеднели и не разбогатели, мама встречала папу из командировок, папа привозил деньги и подарки. Когда Дима пошел в третий класс, мама устроилась на работу в музей гражданской авиации: «Я была временная домохозяйка, а теперь, солнышки мои, сами-сами!» Да что говорить, кот Максим вел себя прекрасно, и даже ходил на унитаз. Димка учился скорее на отлично, иногда ленился, но не часто. Если уж животное Максим потрудился изучить великую науку «правильной жизни», то Димка-то тем более должен!

Папа будет старенький, и тогда Дима по-настоящему возьмет все на себя.

Мама иногда волновалась, что папа разобьется на своем ненадежном самолете, а Дима знал: не разобьется, ни за что не разобьется! Он и не разбился. Папа умер от простуды.

Вернулся папа из командировки весь хриплый, с температурой, но в больницу и не подумал идти. У него были какие-то планы на ту неделю. На другой день утром градусник папины планы сломал: температура была сорок. Хотели вызвать скорую, но папа заартачился, махнул горсть лекарств, потребовал себе горячую воду в тазу, сел парить ноги и потерял сознание. Скорую все же вызвали.

Ночью папа умер от скоротечного воспаления легких.

Никто ничего не успел сделать, и врачи не были виноваты.

Димка пришел из института, он тогда только поступил на первый курс, был октябрь. Пришел, а мама спокойно сказала: Дима, нужно готовиться к похоронам. Наш папа умер. Ирма Людвиговна поможет мне, и ты тоже помоги. Дел много.

Она сказала спокойно.

Все, никакого беспокойства. Много дел. Мама переоделась в самые темные вещи, что нашлись в шкафу и спокойно начала все вот это делать: морг, похороны, поминки, соседки, звонки бабушкам, опять соседки, все вдовые старушки дома присоединились к процессу устройства папы на новой квартире из земли и червей. Очень помогали. То, что их следовало бы сжечь, как злобных ведьм, Димка понял через пару недель.

Он шел из института и уже привычно поздоровался с соседками и мамой. Последние дни она приходила с работы и сразу усаживалась к этим старухам. Мама не заметила сына, мегеры тоже не заметили сослепу, и он прислушался к разговору.

- Плакать нельзя! Покойный расстроится. Он тебе сколько всего оставил, жил для тебя, а ты распустишься.

- Не плачу я - ответила мама гордо. Она напомнила Димке его самого: вот так в детстве разобьешь локоть или колено, и говоришь, я не плачу!

- Ты, Таня, молодец. Ты вдова. Так и надо. Сколько тебе? За сорок, поди? Ну, пожила уже. Мой умер, мне было сорок восемь. Меня замуж гнали, а я как камень: мой узнает, что я с другим, и что я ему на том свете скажу.

- Не зашлюхайся, слышь? Не загуляй! - добавила другая соседка, Ирма Людвиговна.

Вот уж никогда бы Димка не подумал, что она знает про саму возможность «загулять» и тем более, «зашлюхаться». Гляди-ка.

- И не пей!

- Не буду.

- Памятник когда будешь ставить?

- Да уж на следующий год.

- Вот правильно, милая, мы деньгами поможем, если что. Да сына погони, пусть папке на памятник заработает.

- Он учится.

- Ну как хочешь! Главное, теперь жди. Твой Ваня тебя там ждет, а ты тут жди. Встретитесь, бог даст.

Мама сидела в самой серединке этого клубка старых змей. Диме показалось, что они дышат на нее смертельным ядом. Он оборвал себя: не фантазируй, Диман, ну что эти две недели. Посидит со старухами и оклемается. Мне плохо, а ей совсем, наверное, ужасно...

Но дома стоял папин портрет и стопка водки, накрытая хлебом. И стояла эта загробная инсталляция даже после сорока дней, и зима пошла на новый год, а мама так и сидела с соседками, а зеркало в прихожей было завешено черной тряпкой.

Вдовий кружок переместился в квартиру Татарниковых. Целыми вечерами обсуждали могилки, покойничков, потустороннюю жизнь. Раз в неделю мама ездила на кладбище «в гости к Ване». Внешне изменилась, будто ее убили и набили чучело.

Она теперь похожа была на щуку в черном платье. Сухая, зубастая и зеленая. Мама становилась все страшнее. Дима решил спасти ее. Каждый день говорил, что она молодая и красивая. Просил накрасить губы - мама не возражала и красила. Щука с накрашенными губами смотрелась еще ужаснее. Папа тоскливо глядел с фото, он тоже ненавидел старух.

Прицепиться было не к чему: ну одежда, ну кладбище. Ну, соседки. Еще никого не стали лечить от того, что он превратился в щуку.

Или нужно было лечить? Тащить маму к психиатру? Как, и что ей сказать.

Когда Диме было пять лет, он сумел забить гвозди. Когда семнадцать - подчинил себе мотоцикл.

Это превращение мамы в щуку было для него непобедимо.

Он рассказал Репе о том, что творится дома, но Репа возразил: что ты хочешь, горе у матери. Вот если бы она спивалась, тогда... Не бзди. Очухается.

Прогонять старух из дому было невозможно. Мама сказала, что они ее подруги.

На двадцать третье февраля мама на весь день уехала на кладбище, прижимая к сердцу пакет с носками, мужским шампунем, открыткой - а Димка закрылся в комнате и кусал себя за руку, чтобы не орать в голос.

Самое страшное, что никто не видел - в доме ужас. Никто не видел. Один Димка. То есть, объективно он не знал: вдруг так и надо? И это пугало больше всего.

Шестого марта на домашний телефон позвонил дядя Миша Беркович, и трубку мама снять не успела. Димка успел сам.

Когда дядя Миша после выражения соболезнований спросил, все ли в порядке с Таней, Дима честно и коротко сказал ему все, что думает:

- Я не знаю, все ли с ней в порядке. Но она носит траур, не убирает папин портрет и возит ему на кладбище носки. Мое мнение: не все в порядке. Мне кажется, папе не нужны носки. Я прав?

- Ты прав - ответил Беркович. - Я собирался к вам лететь проведать Ваньку. Теперь лечу проведать вас всех, ты не против?

- Нет, я не против - ответил Димка.

Дня через два, в воскресенье, звонок в дверь прозвучал совсем иначе. Бабки-ведьмы так не звонили. Мама пошла открывать. Дима наблюдать и здороваться.

Берковича он видел в последний раз лет в десять. Ну что же...

Папу возраст не менял, а вот от богатыря мало что осталось. Беркович поседел и поплыл. Он стоял в дверном проеме, опустив руки, без вещей и без подарков.

Мама увидела его и сказала:

- Ой, Мишенька. Вот и приехал. Сейчас к Ване поедем.

Кивнула сама себе, и ушла на кухню.

Раздевшись, Беркович пожал Димке руку - жирная красная ладонь! - и ушел за мамой, не разувшись.

Из кухни понеслось:

- Садись, я тебя кормить буду. Есть кутья. Хотя тебе по вере не положена кутья, ты иудей.

- Да я как бы агностик...

- Ну, Ваня не рассердится. Вот еще рыбка жареная. Рыбку тебе можно? Ешь скорее, я еще киселя наварила, пей, и поедем к Ване.

- Поедем, руки только помою - сказал Беркович.

Вышел в прихожую, где стоял Димка, прямой, как струна. И прошептал ему на ухо:

- Дима, это полный абзац. И как вы дошли до такой жизни?

После той самой плановой поездки на кладбище Беркович обратился к Димке с тихой страстной речью:

- Таня крышей поехала. Еще немного, и никакой Тани. Дима, ты сын Вани, значит, имеешь право голоса. Если скажешь «нет», я... я нет. Ты можешь дня три пожить где-нибудь после твоего института, чтобы не ночевать? Или поздно приходить? Есть друзья? Могу взять тебе гостиницу.

Дима обалдел от этой речи и не понял, как это Беркович будет спасать маму из щуки, да без него. Но выбора не было. Гостиницу он отверг - Репа отапливал гараж электричеством. Наверное, ворованным. Но спать там было можно.

Только вопрос: что Беркович собирается делать?

Дима представил себе, что Беркович потащит маму в постель, и так будет лечить, но это был совсем уж бред. К тому же Миша выглядел гораздо хуже папы: это лягушачье брюхо, тонкие жирные руки, вислые щеки, а под носом дурацкие усы. Нет, Дима не понял, в чем план. Но у него и вовсе никакого не было.

- Если ты скажешь «нет», я не буду трогать семейные дела чужими руками - прошептал Беркович. - Но если да, то мне нужно пространство для маневра. Помоги.

И Дима сказал «Да».

Через два дня, вечером, он пришел домой, собираясь прихватить сменное белье и пару книжек - не Петухова же читать. Он зашел и понял: смертельно-плесневелый запах исчез, и пахнет маминой кулебякой. Но это не обрадовало.

Из большой комнаты доносилось нестройное бряканье гитары. Фальшивый голос ныл с подвыванием:

Заслонивши тебя от простуды

Я подумаю: «Боже всевышний!

Я тебя никогда не забуду,

Ты меня никогда не увидишь»...

Еще были другие звуки, будто кто-то стонал. Мамин голос Димка не узнал.

«Что за дискотека?» - подумал Димка, и вдруг его сердце застучало, как бешеное. Он рывком открыл дверь в комнату.

Сначала ему показалось, что в комнате пьяный дебош.

Воняло сигаретами. Димка увидел пепельницу, набитую окурками. Потом сквозь невероятно противный дымок - только что погасили, на звук замка! - заплаканную маму.

Зареванную. Залитую слезами. С губами, распухшими от плача. Растрепанную, в домашнем халате, почти без глаз. Она заметила Димку и кивнула ему молча, продолжая икать от рыданий.

Беркович сидел напротив нее на диване, держа в руках блестящую гитару. Он тоже уставился на Димку.

Димка с трудом, с невероятной силой, как будто он вел самый мощный в мире мотоцикл, заставил себя пройти мимо них в свою комнату и аккуратно закрыл дверь.

Сел на кровать и попытался осознать, что сейчас видел.

Господи, папа, дорогой папа, как хорошо, что хотя бы не в постели! Что эти хотя бы не голые! Господи, папа, милый мой папа, это я пустил его в дом!

- Таня, я с Димой поговорю - раздался голос Берковича.

- Д-дыааа... - ответила мать и вновь зарыдала, уже в голос.

Беркович вошел. Димка прыгнул на него.

Это была самая тихая драка на свете, ведь маму было нельзя тревожить.

Димка уронил наглую тварь на пол, приподнял, вмазал по лицу - пошла кровь. Встал, пнул этот мешок жира и дерьма. Одними губами прошептал: встать! Беркович встал во весь рост и руками показал: давай еще.

Димка ударил еще.

И еще - поддых. Беркович согнулся, потом упал. Потом встал.

- Вы что там возитесь? - спросила мама почти нормальным голосом.

- Дима показывает мне свою любимую игру! - ответил Беркович, и тоже почти нормальным голосом. Он только что получил в пузо, но говорил спокойно.

- Да, мама, я дяде Мише показываю «Мортал Комбат»! - так же спокойно, даже ласково ответил Димка и хотел добавить еще.

Тут он неведомо как очутился на полу, в мертвом захвате и с зажатым ртом.

Рыпаться не получилось.

- Димка, слушай - прошептал дядя Миша. - Ты решил, что я ее трахаю? Нет. Совсем нет. Ты видел, что она плакала? Кивни.

Он кивнул. Плакала... и что?

- Ей не давали плакать. Ненавижу гитарные романсы. Играть не умею. Петь не умею. Десять тысяч отдал за эту балалайку. Что было делать, ты же умный мальчик, у тебя были идеи? У меня вот такая. Лежи. Пока я не скажу, не дергайся. Ей не давали плакать. Она сегодня переоделась, плакала... готовила нормальную еду. И ты мне говоришь, что я совсем не прав? Лежать, я сказал. Считаю до десяти, думай.

Десять секунд. Миша Беркович отсчитывал десять секунд, а Димка включал заново фильм про то, что он увидел дома сегодня.

Мама надела свой домашний халат «для гостей», плюшевый, в цветах, с кистями на пояске.

На столе не было алкоголя, сперва ему показалось, нет, ничего этого не было.

Зато на столе был мамин пирог и... все нормальное. Обычная еда для гостей!

На зеркале в прихожей не было черной тряпки! Не было ее, а на днях была!

Но кто курил?

Рука дяди Миши была соленая. Димка показал знаком, то есть, дернул головой и сделал очень добрые глаза: все, можно ее убирать. Беркович убрал ладонь, но держать не прекратил.

- Кто там курил? - спросил Димка.

- Таня всю юность смолила, как паровоз, но когда тебя родить решили, она тогда бросила. Все? Вопросы есть, или отпускаю?

- Нет вопросов.

- Отвлеки ее, я пошел умываться, ты мне нос разбил, дурак.

Еще через пару дней настала пора Мише Берковичу брать новые билеты, туда, в Питер. Мама убрала папин портрет, и сказала при этом: «Боже, как стыдно перед Ванькой за эту истерику с кладбищем». Димка хотел спросить дядю Мишу, надо ли что-то делать дальше, но оказалось, что у того снова есть план.

Он сказал, что Таню нужно увезти из города. Можно поехать с ним в Питер, если она захочет. Она поживет у мамы Берковича, у него самая умная и добрая мама на свете. Мама все сделает, как надо.

- А если я не разрешу... - спросил Димка.

- Это уже не твое дело, Дим - ответил Беркович. - Твое уже дело институт свой не запускать.

- Вы что, всю жизнь любили ее, а она вышла замуж за папу? - догадался Димка, но не угадал.

- Я друг Вани. И Тане друг. Что ты предлагаешь - бросить ее в этом доме? Или ты уже решил, что хитрый Беркович отжимает у тебя твою подержанную трешку?

- Нет, я такое не решил.

- Тогда о чем речь. Сейчас Таня Ванькина жена. Я ее не вижу, как женщину, и что - бросать ее поэтому?

Мама согласилась ехать. Как уж Беркович ее уговорил, Дима не знал. В этот слой он не полез. Во всей этой истории он не сделал ни одного вывода, но поймал одно важное чувство: у людей есть слои, как у Шрека из мультфильма.

Когда папа умер, их с мамой слой был нарушен и в дыру без спросу полезли бабки-ведьмы. Потому и очень важно, чтобы никто не нарушал там, где не положено. Можно нечаянно испортить человека, сделать щукой или еще какой гадостью.

Бабки мать так и не простили. Пока не поумирали все, комментировали Димкины приезды домой: «Вот, мать-то у него шалава оказалась, спуталась с одним!» Но до мамы им было далеко тянуться. Из Питера Таня и Миша уехали в далекую страну. Мишина мама захотела. Вот где-то на этом этапе они и поженились, иначе маму бы не пустили туда. Маме с Берковичем было хорошо, а расстояния в современном мире пустяки: самолеты летают хоть куда.

Вот спросили бы Татарникова: чем ему приглянулась странная и не самая умная Оля. Чего он к ней так прикипел. А он да, прикипел.

И он сказал бы: она не лезет в мои слои и не регулирует мой личный свет. А вокруг нее ее слои, ее свет. Я таких женщин еще не встречал. Мои подруги всегда нуждались, даже если были богаче меня. А у этой – все своё. У нее свое есть, и у меня найдется. Как будто мы родились, чтобы найтись, соединиться и делать друг другу хорошее - как у меня дома было, когда я вбивал гвозди под зонты для папы, для мамы, а они меня любили.

Так что он познакомил ее с мамой по скайпу, выслушал невероятно серьезное Евино предположение, что мама папу не любила, и стал подумывать: позвать ее замуж сразу, или сначала вместе куда-нибудь съездить?

Она, кажется, стоила того.

Глава 21 Мне пора, я пойду

«Желаю счастья в личной жизни. Недолгого!»

Рядом ехидный смайлик. Как будто этого мало, еще целая выставка: пара зеленых троллей, рожица в темных очках, блюющий шарик. Не совсем понятно, правда, чего ее прорвало.

Дима закрывает сообщение, повторяя мантру: «Женщины - существа непостижимые, они полны сюрпризов».

В вацапе у Димы еще одно. Дима уже не надеется ни на что доброе. Открывает.

Может, она пьяная? Наверное, потому что это... неадекват. Не сказать хуже.

О, да это не она. Это вообще другая.

«Татарников! Слышала, ты нашел свою любовь. Жаль, что я оказалась недостаточно хороша для тебя. Буду исправляться! Надеюсь, мой телефон ты уже удалил?»

Неадекват или гораздо хуже.

Ленка, Юрина жена, честно, как и обещала, разболтала про димину новую подругу только Юре. Юра тоже поделился только с парой знакомых. Юра и Лена стоили друг друга. Их лопоухая коммуникабельность запустила цепную реакцию.

Разумеется, в общем кругу нашлись «Димины бывшие», девушки, с которыми Татарников встречался, спал в одной постели, ездил путешествовать, зла им не делал, замуж не звал. Сколько их было? Основных, пожалуй... три. Основных - с «основаниями». С ожиданиями, вероятно. Должна же быть причина, чего их так несет. Пока несет двух. Третья ничего не писала - лишь нашла свежий инстаграм и старенький Вконтактик Оли и надежно, густо, не пропустив ничего, наставила на ее фото лайков.

Хороший знак, или плохой?

Дима никогда не называл их «бывшие» - он их никак не называл. Если выпадал случай пересечься, у Татарникова еще не отшибло память, и Юлю с Машей он не путал! Какие «бывшие» - дворяне, что ли? В изгнании? Были до него, живут и после.

Теперь, под бомбардировкой непонятных претензий, Дима стал понимать, что такое «бывшая». Они существуют!

- Дим, смотри, эта девушка везде мне поставила лайки. Даже в ВК, там всего три старых фотки. Интересная девушка. Но я ее где-то видела! Это она с тобой на море? Там, где каток.

- В Эйлате. Она.

- Значит, бывшая.

Значит, блин - да!!!

Алиса Юрьевна говорит: «Их можно понять».

Дима не собирается «их понимать», он собирается выстроить систему безопасности от них: чтобы не лезли на его территорию и не мешали общаться с любимой женщиной! И как надо чтобы не мешали? Прятать от Оли телефон, или наоборот, все ей рассказать, нажаловаться на бывших? Ага, конечно. Это не ее дело. Пока ей не пишут - не ее дело. Так? Ведь, правда? Или нет? Где кончается его дело и начинается ее? Или потом она скажет: ты скрывал, ты виноват! Скажет - значит, дура. Ни пяди родной земли любому, кто поведет себя, как агрессор. И нечего про это думать. Пишут, потому что обиделись. На что обиделись, не Димина забота. Что Юлька, что Машка ушли от него сами, добровольно, он никого не бросал... правда, немного хотел, чтобы они сами кончились.

Не писали Юля и Маша Диме ничего трагического. Поздравляли с праздниками, и, бывает, слали картинки. Он тоже, бывает, слал - Юльке нравятся совята, Дима это помнит, так почему бы не отправить ей симпатичную картинку, раз уж попалась в Сети.

Так, стоп игра. Время одиннадцать часов, а Татарников дует кофе и тупит в телефон, в черный безрамочный генератор неадеквата. Так можно начать их бояться. А работа сама себя сделает? А день тогда зачем проходит?

Дима убирает телефон с глаз подальше. Жаль, звук выключить нельзя.

«Привет, Дима! Извини, что вчера написала тебе все это. Я сейчас читаю один полезный блог, и там учат, что нужно расставаться правильно. Вчера я выпила с подругой, потом я тебя обесценила и назвала ублюдком в переписке. Это неправда, ты не ублюдок. Благодарю тебя за то, что было между нами в прошлом и желаю, чтобы с новой девушкой у тебя все получилось. Она лучше меня. Я признаю ее достоинства и отношусь к ней с уважением. К тебе тоже. Надеюсь, что ты стал другим, а то она поймет, какой ты скучный нудный сухарь, а еще ты жадный и за копейку удавишься, потому я тебя и бросила. Это не обесценивание, а правда. Желаю тебе побороть свои недостатки, как я свои. Прощай. Твоя бывшая любовь Маша».

Аааааа!!! Рабочую почту-то за что?!

Из соседнего кабинета раздается демоническое хихикание Алисы Юрьевны. Потом дружное ржание остальных здоровых женских организмов. Коллектив тоже прочитал.

Диме после этого становится легко. Да ну их, побудет ублюдком, не проблема!

Вечером Дима привез Еву к себе. Кино смотреть в этот раз не стали. Решили прибрать на полках с книгами и безделушками. Вытереть пыль. Вчерашняя беседа с димкиной мамой по скайпу настроила обоих на гнездовой лад.

Полка у Димы была одна, металлическая, гнутая, змеей уползала под потолок. Дима вытащил из кладовки стремянку, дотягивался до верха, снимал и подавал Еве в руки книжки, фото и картинки в рамочках, спортивные кубки, всякие сувениры.

Ева протирала их, макая тряпочку в желтое маленькое ведерко. Было на что посмотреть! И на книжки с сувенирами. И на димкины ноги перед носом. Почему-то смешные ноги. Приподнялся на носки - мышцы напряглись. Опустился - расслабились. Туда-сюда. Смешные ноги, волосатые, на лодыжке толстый шрам, Димка еще мальчишкой грохнулся с мотоцикла. Ева бы нипочем не полезла на мотик снова, если бы так грохнулась.

За окнами темнеет. Август почти закончился. Марку должны привезти послезавтра, две недели истекли. Ева звонила Жене, телефон был недоступен, но паниковать не пришлось: ведь Паша был на страже и слал сообщения, фотки, давал Марке звонить. Может, потому Женя и не заряжала свой телефон - для связи с городом обходились Пашкиным?

Дима тоже считал, что с семейной парой Лапиных не все ладно, что ребенка им давать не стоило и что надо сворачивать эту поездку. Он сказал, что в крайнем случае сам вместе с ней поедет на озера за Маркой. Но крайним случаем назначили понедельник. Пока еще ситуация не выходила за рамки штатной.

Мир Евы в эти дни поделился на три части.

Часть приятная - Татарников. Для души и тела. Уютный спокойный Татарников. Ей так не хватало спокойных людей!

Часть интересная - работа. Там все встало на свои места. Как только Ева врубилась, что Лева - директор, у нее как отрезало привычку звать его на каждый косяк. Ага, это ты директор? Вот сиди у себя и управляй. Сама разберусь.

Что интересно, разбиралась. Вырисовывалась занятная схема путешествия текстовых знаков до вожделенных рублей. Контекстная реклама была одной из точек силы, которая двигала большой мир. Собственно, как и любая работа. Дворник с метлой тоже участвует в общем событии, двигая метлой планету.

И часть третья - общение с Денисом. Там было ничего так. Словно несешь чемодан без ручки, но конец пути уже близок. Денис, правда, все выпытывал у Евы, «Что там с Димой» и «Какие планы на будущее», но поговорить не получалось. Планов не было. Был один приятный момент. Ровный.

- Он собирается с тобой что-нибудь делать?

- Сегодня точно. Если машина не сломается.

- Евка, я не про то! Дальше у вас что будет?

- Ден, я откуда знаю, я у него в голове не была. Мне нормально.

- У вас есть какие-то планы на будущее? Ну, новый год вы где отмечаете?

- Ты больной? На дворе август. У меня есть планы отказать Лапиным от дома и больше никому не давать ребенка. Кроме мамы. Нет, от дома не откажу, чего я там откажу, они ко мне и так не просятся. Просто я злая.

- Евка, не уходи от разговора! Я скоро уеду, останешься одна. Он тебя может бросить, тебя опять унесет в... в это. А я буду уже далеко! Я буду уже за границей!

- Ой, бросит, так бросит. Но он не может меня бросить.

- Какая ты наивная!

- Он может со мной расстаться, я тоже могу.

- Ой, ну и прекрасно. Хорошо, что ты его не любишь.

- А я его не люблю? Наверное. Я, Ден, про это не думала.

- Вот-вот, и не думай, и не привязывайся, а лучше пошли его к черту... хотя нет. Он полезный. Но он тебя замуж не зовет, просто использует, да?

Еву пробивало на смех, и она отвечала: «Да! Использует со страшной силой!»

Исследование жизни и как все друг с другом связано - то есть, работа – полностью занимало Евино внимание. Ей бы в голову не пришло анализировать свои отношения с принцем Димой. Это было бы сродни размышлениям, как движется нос, когда ты дышишь.

Дима, доставая Еве содержимое полки, вспомнил между делом, как однажды вот так же наводил порядок на полке, но с Юлей.

Сначала Юля таинственно сказала, что полки - это хороший знак. Потом про каждую рамочку, фоточку и ракушку настоящий допрос устроила. По сравнению с Ольгой и Юля, и Маша, и кто там еще был по ходу пьесы - все они имели тягу к знаниям!

А почему вот это. А почему не убрал. Где купил? Почему мы поедем в Москву, я вот хочу в Прагу. Лучше в Прагу. Точно лучше. Тебе жалко? Ну, солнышко! А кто тут косуху оставил? Татарников, ну я же вижу, что она женская! Это, наверное, бывшая оставила? А почему хранишь? Ты ее еще любишь?

Татарников, поедем в ресторан.

Ну я хочуууу...

Ну Дииимочка...

А почему мне нельзя оставить у тебя свои вещи? Нет, я не забыла, я нарочно оставила тут свою куртку. Чтобы ты на нее смотрел и меня вспоминал! Я что, не могу тут оставить свои вещи?! То есть, я для тебя никто? Принципиально не заберу. Тем более, это ты ее мне купил. Другой дуре подаришь. Жлоб.

Сначала это казалось милым. Говорят же, мужчинам нравятся стервы. Как быстро, однако, стерва превращалась в жалкую квочку... Стоит пару раз сказать «Нет»...

Дима, мне скучно. Дима, не спи. Дима, я хочу секс прямо сейчас и здесь. Дима, где твоя эрекция! Тебе нужно попить витамины. Дима!!! Я не могу ехать на день рождения без мужика, все знают, что я с мужиком!!!

Дима пресекал все моментально, но вежливо. Он никого не прогонял. Если человека что-то не устраивает, он сам уйдет.

Любимые женщины не уходили подолгу, чем-то Дима их держал. Может, он просто был красивый. Может, им и этого достаточно. Маша говорила, что Дима похож на Тихонова, Юля видела в нем «копию Алена Делона», а та, что Ольге лайков наставила, вообще замучила Диму роликом с ютьюба. Это была песня «Зимовья зверей». Вот, Дима, смотри, ты вылитый Арбенин! Вы-ли-тый! Смотри, вот Арбенин улыбнулся, а вот улыбнулся сфинкс. Точно вылитый ты! Также улыбаешься. Мужчина-сфинкс.

А знаете что. Они были хорошие славные женщины. Просто Дима, может, и правда им не подходил. А такой, как Ольга, подходил. И пусть она ничего не просила, ему с каждым днем все больше хотелось что-нибудь ей отдать, хоть мороженку, хоть полцарства.

Там, на самой верхней полке, фотоальбом бумажных снимков. Где Татарников еще не был, и куда нужно ехать только вдвоем. Кольцо и все вот это - подождет. Но ехать вдвоем очень надо. И тогда все будет ясно, все будет конкретно. Черное и белое. И только так.

«Мать, нужно просто сделать это» - говорит себе Ева. Но что именно сделать?

Стереть Димкин номер телефона? Заблокировать его в соцсетях? В чем смысл? Чтобы не начал звонить-писать. А почему ему нельзя звонить, писать? Потому, что Ева даст слабину и вылезет из укрытия. Мда... Но это же тогда ее проблемы.

Будет он писать звонить, не будет ли - слова сказаны. Укрытие надежно.

И если сначала она думала: «Татарников, ты все испортил!» - потом «Я, это я все испортила!» - теперь она знает, что все идет так, как и должно быть. Другого варианта нет, его и не было.

Они лежали на кровати, рассматривая свеженькую полочку, на которой идеально расставились все димкины мемориальные ценности. Теперь Ева знала каждую ценность по имени. Вон того Волка из мультика Диме прислал Беркович. А Беркович его прислал потому, что «И у нас такие продаются, правда, что советская мультипликация бессмертна!» Ева за пару дней узнала о Диме много нового. Поговорили с мамой, и Димку будто прорвало, он стал рассказывать, какой он. Как жил. Кто кому родня. Что он любил в детстве. Он хорошо жил счастливым детством, у него всегда были хорошие друзья, ему понравилось в армии, ему вообще нравилось жить. Поэтому он и был такой теплый, удобный, держит Евину руку у себя на пузе и улыбается.

И тут Дима начал возиться, не то, поправляя подушку, не то что-то разыскивая. Достал из-под подушки фотоальбом. Оказалось, там фотографии других стран, где Димка еще не был.

- Выбирай, куда мы с тобой поедем. Просто я подумал: сколько можно работать. У меня есть подходы к вашему Леве, неделю он даст тебе без проблем. Смотри, если Марину в садик некоторое время поводит бабушка, то все складывается!

- Ты приглашаешь меня в путешествие? Когда?

- Думаю, в ноябре. В городе будет жуть кромешная. А мы поедем туда, где тепло.

- Почему без Марки? - спрашивает Ева, и ловит тревожное чувство: не так.

Конечно, не нужно было навязывать Диме Марку, но тревога не поэтому.

Вот-вот случится большая беда. Она уже просыпается. Беда лежит на Евином теплом животе. Голова дракона. Спит пока. Но нет, вот она открыла один глаз. Беда просыпается.

«Что-то не так?»

Дима молчит. Ева тоже молчит. Этот вопрос про Марку поставил обоих в неловкое положение. Хотя как поставил, они ведь лежат. Неловко лежат. Ева чувствует, что половина тела затекла.

- Я про Марку автоматически, Дим - говорит Ева. - Как-то само сказалось. Я понимаю, о чем ты.

- Без ребенка ты поедешь?

- Так ведь идея-то классная. Я, например, нигде еще не была.

Он думает: «Чуть бы поднадавила - я бы и ребенка согласился взять. А может, так и надо?» Ладно, оставим.

- А куда мы поедем, я должна выбрать из альбома. Давай, я выбирать буду.

Беда проснулась, обняла Еву и слилась с ее душой.

Димка не заметил, а Ева заметила. Но это было все равно.

И все равно, куда они поедут. Он предложил! Он вот-вот позовет ее замуж!!! Все серьезно! Мало ли что она там говорила Денису, теперь все не так! Какой восторг, и вот вам, вот вам - Ева нужна. Такому мужику нужна, закачаетесь. Ева поедет с ним в Грецию, а захочет - на Полюс поедет, он папочка, он бог, у него даже ноги классные!

Беда посмотрела Еве в глаза, а теперь смотрит из глаз ее ошалелыми широкими зрачками.

О, мой прекрасный принц, как хочется тебя сжать, укусить... выпить или съесть.

Ты мой прекрасный принц. Нужно лечь так, чтобы тебе было со мной удобно, вдруг ты передумаешь.

Теперь нужно всегда лежать так, чтобы тебе было удобно, чтобы ты не передумал, это было бы ужасно - теперь тебя нельзя отпускать. Нужно больше кайфа.

Хочется в туалет, но Диме удобно лежать, и Ева не хочет его тревожить. Вот он ее обнял. Нет, все-таки надо отойти... Она целует принца в щеку и сползает с кровати.

Ева моет руки, моет медленно, со значением, она теперь важная персона, и только теперь она поняла, как любит Димочку. Просто он не давал ей понять, что все взаимно... а должно быть взаимно... как бы тут остаться подольше... Да, и пусть едет с ней за Маркой, так будет лучше и красивее! Надо в зеркало посмотреться.

... Но год назад в полусне, у себя дома, она уже видела мельком эти синие глаза не то ангела, не то просто мужчины из кино, кто это - она не поняла. Она и сейчас не поняла. Будто сейчас на нее мельком взглянуло и исчезло чужое лицо. Взглянули синие-синие, нечеловечьи глаза. И Ева ловит тихий стук, мысль: "Оля, осторожно, не упади!"

Это помогает остановиться и подумать.

Ева поднимает крышку унитаза и снова усаживается, на этот раз вовсе не по естественным делам. Ну а куда еще сесть в сортире. Вот еще бы сигаретку, но ничего, обойдемся. Ловим себя за руку. Ты чего это, мать, а?

Так, что происходит.

Он прекрасный принц и его нельзя отпускать. И нужно больше кайфа.

Это мы ведь проходили. Это нам ведь задавали.

Это же Валерик с запахом морского освежителя для туалета, ха, как раз попался баллончик на глаза. Запах морей и блин капитанов.

А чего так колотит? Нет, черта с два не думать об этом. Нет, думать, думать, как раз об этом думать!

Димка пригласил ее поехать в путешествие. Поэтому она хочет его... что?

Всосать. Задушить и засушить. Трогать и быть рядом всегда. И Денис.

Да, и Денис. Не так, как с Валеркой, но кайф тот же. А интересно, это можно остановить?

Кто бы мог подумать! Похоже, Валерка не очень-то и виноват в том, что Ева едва не свихнулась, когда он ушел. Димка не Валерка, а звоночки-то знакомые.

Ева, что ты хочешь прямо сейчас?

Хочу выйти к нему и подробненько расспросить, когда мы едем, куда, как это будет. Что ему во мне нравится, а что нет - буду исправлять. Хочется его фото на главный экран телефона. Наши фото вместе в соцсети и чтоб лавстори. Видела в книжном «Дневник наших отношений» - такой хочется завести. Завести, все записать, а потом пусть он мне вслух из него читает!

Но надо как-то выходить же.

Погожу, авось попустит.

И снова мамино радио мельком: «Оля, не надо, чтобы мужчина это видел».

Разумеется не надо. Только самой, самой как это развидеть?

Вот он ушел на кухню, он там гремит и звенит посудой, а она сходит с ума в замкнутом пространстве из кафеля и зеркала.

Надо выйти.

Ева позволяет себе чувствовать и думать так, как хочет беда. Но у Евы есть талисман. Она придумала, что последние полгода ей помогала некая сила и пытается видеть себя со стороны синими глазами придуманного ангела. «Я инфантильна, у меня сказочное мышление. Жалко, колечка нет, я бы смотрела на него, чтобы сохранить себя».

Пусть сказочное, лишь бы сработало. «Некая сила» помогает Еве время от времени выныривать из опьянения в трезвость. Ева понимает, что Димы больше нет. Есть принц. Красивый, важный, съедобный, а еще он повезет ее куда захочет. А если он Еву бросит, она умрет.

Очень интересно.

Давай подумаем про работу. Что там у нас? Белый шум. Какая еще работа. Зачем она теперь вообще нужна. А, нет, Диме нравится, работу оставляем.

Марка? Белый шум. Нет! Марка поможет. Надо его заставить нас везти обеих. О, дивная идея. Это сплотит.

Белый шум. Белый шум. Нет, все полезно: и Марка, и работа. Все теперь для него.

- Ты такая счастливая! - говорит Димка. - И красивая. Хорошо, что Лидия нас познакомила. Могли никогда не пересечься, с твоим-то норным стилем жизни.

«Я все поменяю, не будет больше нор!»

Он не видит и не понимает, а Ева понимает.

Да, кстати, когда они займутся сексом, нужно зажечь свечи. Чего они у Димы без дела стоят. Засунул аж на самую верхнюю полку. Хорошо, что обратно не поставили.

Ева перекладывает свечи из упаковки на стол и смотрит на них, прикидывая: понравится ему идея, или нет? Димка говорит ей на ухо:

- Хочешь сделать это при свечах?

Ее встряхивает: «Пошлятина!» - но вслух она говорит «О да», а Дима почему-то мерзок, мерзок в этот момент, мерзки его слова, лицо, интонация. Он жалок. Но не показывать.

- Я открываю шампанское!

- Когда успел?

- Еще днем купил. Я все приготовил, пока ты ходила в душ.

«Я ходила гадить, а потом зависла. Пусть будет душ. С твоим совмещенным санузлом хрен угадаешь, кто и что там делает: гадит, моется или любовнице названивает. Сбегал за пошлым шампусиком. Ты жалкий. Скорей бы тебя закрепить на поводок, как следует».

Ой, как интересно. «Но ты и сам болен. Я тебя не знаю... но я тебя раскрашу».

- Да отпусти ты ее, она сама дойдет! - говорит мужчина.

Если Марка дойдет до края огорода, с ней все будет хорошо, и тогда Ева может остаться в страшной бане навсегда.

Сны хранителя. Держат, помогают. Я безумна.

Хлопок! - Дима открыл шампанское.

Потом они занимались сексом. С чувством, с толком, с расстановкой. При свечах. Под песню «Я был твоим дыханьем, я был твоим признаньем, я был твоим глухонемым». Он что, нарочно выбирает всякие сопли? - думает Ева. - Жалкий.

Но в то же время он принц, бог, папочка.

Он старается. Ева тоже старается, пусть он все почувствует. Она не чувствует ничего, трясется кровать и горят пошлые свечи. Давай уже, давай, испытай свой восторг. Я люблю тебя. Очень. Навсегда.

Биовосторг Еву доконал.

Как-то она на прошлой неделе, еще в прошлой жизни с Димой, сказала: «Я тебе нравлюсь, потому что я не вредная с тобой». А он сказал: «Еще потому, что ты меня уважаешь».

Это чувство оказалось змее-беде неподконтрольно.

Он Димка, а если Ева не остановится, то кем он для нее станет? Если уже сейчас она не в силах уснуть от счастья. Нос не дышит. Дышим ртом. Простыла, что ли...

Утром она дождалась, пока Дима поест, встала перед ним, как пионер перед знаменем, и произнесла слова, которые дались ей с трудом. Само собой. Он красивый и с машиной. Путешествие предложил. Дурой надо быть, чтобы отказаться. А дурой Ева привыкла быть, и лучше дурой.

- Дим, я больше не буду с тобой встречаться. Представь, что меня... не было. Черт, я не знаю, как это говорят. В общем, Дима, у нас... всё. Прости, если тебе это неприятно.

Татарников ожидал услышать вообще все что угодно, но не это.

Нервы у него были крепкие. За Ольгой истерик он тоже как-то не замечал. Что случилось за ночь?

Он кивнул. Потом закашлялся. Потом молчал-молчал, и сказал:

- Ты меня не разыгрываешь?

- Нет, я совершенно серьезно - ответила Ева.

- И почему, можно узнать?

- Нет, я не могу объяснить это вообще никак. Но так надо.

Татарников еще подумал.

- Оля! Ты что, рылась в моем телефоне? Ты видела сообщения?

- Нет у меня привычки копаться в чужих телефонах и сообщений я не видела. Дим, я вот банальность скажу. Но дело не в тебе. Дело во мне. И это дело такое... Ну не могу я объяснить. Отпусти меня с миром и не сердись. Пожалуйста. И не надо довозить, я доберусь, тут рядом.

Когда она в темпе оделась и рванула на выход из квартиры, он удержал ее за плечо, чтобы уточнить один важный момент.

Ева смотрела ему в лицо: принц, бог и папочка гневался. Ей было жаль, что все так.

- Ольга, а ты достаточно ясно понимаешь, что я не буду играть в догоняшки, возвращать тебя и все вот это?

- Да. Ты не будешь.

- А ты точно понимаешь, что когда ты передумаешь, а ведь ты можешь передумать - я... ну я пошлю тебя подальше. Вежливо. Но подальше. Это ты понимаешь?

- Да. Ты пошлешь. Я понимаю. Давай, будто ты меня уже послал. Мне пора, я пойду.

И она уходит. Сбегает вниз по лестнице долго-долго с высокого-высокого этажа, не думая о лифте. На ходу втыкает в уши музыку. Разгоняется, набирает скорость. Для нее поет теплый, немного оранжевый женский голос, какая-то сибирская группа из любимых.

Сонное утро

Нелепого дня октября.

Больше не нужно,

Ты не помнишь меня,

А я не знаю тебя.

И мы ищем слова

Чтобы что-то понять,

Но опять и опять:

«Мне пора, я пойду,

Обещаю, я буду писать»

Тадам, тадам, тадитади-дам.

Ева выходит на улицу, покупает в павильоне сигареты, с упоением закуривает и идет на остановку автобуса.

Глава 22 Пощечина

- Подай мне шарф! - говорит Василиса.

Он отвечает:

- Сама возьми, не барыня.

Как всегда. Не перевоспитывается. Она снисходит до него иногда, надеясь, что на худой конец, на безрыбье, сойдет и этот - но он остается хамом. Грубит. А потом сам же бегает за ней хвостом.

- Шарф высоко.

- Дерни за кончик, дотянешься. Мать, я в сортир пошел. Доставай сама свой шарф.

Вот ну разве не хам! Сортир какой-то...

Раньше она немного надеялась, но нет, ничего не выйдет - хам он и есть хам. С ним хорошо, надо признать. Она иногда волнуется, что он, негодный ни на что, так сильно ее заводит. Стоит переступить некую черту, стоит ему тронуть ее одним касанием – и «Упс, я снова это сделала». И потому Василиса не подходит близко. До следующего «упс».

Ведь он чертово быдло и хамло. Иногда жаль.

Василиса стаскивает с вешалки полупрозрачный розовый шарф, красиво пристраивает на шее, застегивает молнию на тонкой летней куртке. Сегодня пасмурный день, вот-вот снова польет дождь.

Дождь, дождь. Если бы хам вообще не открывал рот, а просто делал свое дело! Под шум дождя, под негромкую музыку, молча, с уважением.

Карман вибрирует звонком. На экране фото Дениса. Тут как раз этот выходит из любимого сортира. Василиса все равно отвечает при нем на звонок. Этот ухмыляется ехидно и убирается с глаз.

- Васен, давай мириться! - говорит Денис. - Я долго думал, я все понял. К тому же тут ЧП. Без тебя никак.

- Что, эти уроды потеряли-таки ребенка в лесу? - нервно отвечает Василиса.

У кого ЧП, несложно догадаться.

- Нет. Евку этот ее Дима бросил. У меня коллапс. Она несет какой-то бред. Пожалуйста, приезжай.

Она знала. Ну вот она же знала, что найдется веская, уважительная, выпуклая причина.

- Еду - отвечает Василиса.

Чтобы избежать воспитательной беседы, Ева закрылась в ванной и вымылась. Перемазала на себя все косметические банки. Растерла лицо и тело до скрипа, порозовела, вытерлась насухо. Влезла в халатик, пошла на кухню, надеясь, что Денис занялся чем-нибудь интересным. Но нет, на кухне была засада.

Ева вернулась так рано, и Денис в это время обычно дрых без задних ног. В этот раз не дрых. Как чувствовал, полез с вопросом:

- Что?!

- Где?.. - Ева включила дурочку.

- У тебя лицо злое. Что случилось? Что он тебе сделал?

- Да мы разошлись, - ответила Ева - Нормальное у меня лицо.

Короткого пути на автобусе домой ей было достаточно, чтобы обдумать свою выходку после того, как она ПОНЯЛА. Нет, Димку следовало оставить в покое. Конечно, всю дорогу ее подкидывало от секундных, но острых порывов написать Татарникову и все отменить, но Ева держалась. Чтобы не сорваться, думала про мать.

Вот мать бросала пить и бросила. И уж, наверное, ее корежило еще больше. Она, наверное, так же разглаживала рукой горло и грудь, чтобы успокоить дыхание, прущее из живота в горло, а потом наружу. Лева смеялся над «комком», но знал бы он, как это противно... или он знал? Вдох-выдох, погасили. «Только пива». «Немного, сто грамм, только чтобы уснуть». «Я же все равно вчера сорвалась, не похмелюсь - будет хуже». Что именно она думала, не позволяя себе идти на поводу у дьявола, Ева не знала, но, наверное, это было похоже.

Денису Ева эти ассоциации разъяснять не стала, сказала только, что решила оставить Димку сама, никто не обижал бедную девочку. Не поверил. Поймал на кухне.

Тогда Ева, как могла, пересказала ему свои мысли и рассказала про беду-змею. Почему Денис не понял? Это странно, он всегда понимал Евины слова, иногда лучше даже, чем она. Это он называл «врубаться». Теперь он не врубился.

- Истеричка - сказал Денис. - И трусиха. Испугалась, что он тебя бросит. Не дала себе шанса. Позорище. Стыдно на тебя смотреть.

Под эту поучительную лекцию на повышенных тонах Денис успел сделать Еве чаю и бутерброд с маслом.

- Ешь, давай.

- Я ем... - отвечает Ева. - Я там как раз не позавтракала. А чего ты, как бабка старая?

- То есть, он сказал, что хочет поехать с тобой на отдых. Ты представила себе, что он разглядит тебя, как следует, бросит, ты будешь страдать, а меня рядом не будет.

- Да причем тут ты вообще? Почему везде ты?

- Ну а то ж. Да, ты можешь начать исполнять. Есть за тобой такое. Но ты подумала, что ему, может, это будет и не страшно. Вот моя Васька еще и как исполняет, а я же терплю. Я ее люблю. Может, он тебя тоже любит, но что ты сделала? Ты сбежала. Не дала человеку шансов.

Ева смотрит на него и думает.

Если вот на табуретку встать, она же будет выше Дениса?

А если встать выше Дениса, можно лить ему на башку, например, теплый чай. Или кофе, вон какую лохань себе навел. В холодильнике есть просроченный кефир. Денис в кефире - чудная картина.

Денис притаскивает сигареты и открывает окно навстречу мокрому серому ветру. Ева зябнет. «Не кури тут!» - «Сама сейчас закуришь. Надо поговорить».

Зачем, для чего надо постоянно друг с другом говорить? Ева послушно закуривает. Он выступает, выступает, он уже все объяснил и за Диму, и за будущее, и за трусость, и за скромные Евины перспективы в личной жизни. Достает из кармана свой расписной телефон, закрытый на семь замков от Василисы. Набирает какой-то номер. Подмигивает Еве с видом заговорщика.

У него там идут гудки, и вдруг Ева слышит Димкин голос.

- Слушаю вас.

У Евы на решение полсекунды, и она представляет себе, как вырывает у Дениса телефон, но Ева не может пошевелиться. Обнаглел, дружок!

- Дима, это Денис, друг Евы. Ты помнишь, я у нее еще живу. Я хочу сказать...

- Не звоните больше на этот номер, Денис, - отвечает Дима - и будете жить долго и счастливо. Вам понятно? Забудь этот номер, придурок. Мазель тов.

Из Денискиного телефона идут короткие гудки.

Ева хватается за голову и стонет: «Ой, дураааак...»

- Мда. Я только хуже сделал - говорит Денис. – Ну, ничего! Он отойдет! Не надо было мне звонить, надо было тебе! Обещай, что дня через три обязательно ему позвонишь. Обещаешь?

Ева распрямляется и он видит, что переборщил не только с Димой.

- Ого! - говорит Денис. - Какая ты красивая, когда злишься. Афина Паллада!

Ему нравится, как голубые Евины глаза в моменты гнева становятся серебристыми и очень светлыми. Век бы любовался. Но, кажется, нужно ее как-то ставить на место, эту дорогую истеричку.

Денис садится на подоконник, закрыв Еву от серого промозглого августа.

- А что я сделал, ну что?! Как лучше хотел! Я пытался вытащить тебя из задницы. Ну да, ну перестарался, ну хватит уже на меня таращиться! Я же за тебя испугался!

- Денис, а могу ли я узнать, в какой такой заднице ты меня внезапно обнаружил - ехидно спрашивает Ева. - А что случилось такое? Я сама, добровольно, без скандалов, разошлась со своим блин собственным любовником. Где задница? Чего ты лезешь? Почему ты за меня решаешь, с кем мне встречаться, с кем нет? Почему?

- А кто решать будет - ты? Ты нарешала уже.

- Когда я решила, что тебе будет зашибись с Василисой, ты мне потом высказал. А тебе, выходит, можно. С какой стати?

- Да с такой. Да потому что ты даже не можешь объяснить, чего ты его бросила, такого мужика. Ты объясни, я умный, вдруг пойму.

- Ок - говорит Ева и идет к бару.

Достает оттуда запасной Денисов коньяк.

С умилением видит, как Денис бодрячком скачет к полке с посудой - за рюмками. Какая нелепая наивность.

- Нет, бухать ты будешь без меня - говорит Ева. - Я чисто хочу тебя спросить: что будет, если я выпью рюмочку коньяка?

- Ммм... Захочешь вторую.

- Так, ладно. Даже, может, третью. Что со мной будет, допустим, через пару дней?

- Да чего с тобой будет. Ничего.

- А если, Денис, вот ты - ты выпьешь рюмочку коньяка?

- Я не могу рюмочку, это бред. Допью бутылку, лягу спать.

- А что с тобой будет через несколько дней?..

- Да к чему ты ведешь?

- К тому, что ничего с тобой не будет, паршивец. Но что будет, если рюмочку выпьет, допустим, моя мама? Не знаешь - а я знаю! Через пару дней ее подберут менты обоссанную где-нибудь в пригороде! Грубо?! Простите!!!

Она берет коньяк, открывает бар - да, богатый гарнитурчик Денька подарил! - ставит коньяк обратно и со стуком хлопает дверцей.

- Мама твоя тут по какому поводу? - спрашивает он.

- Я не хочу бухать. Я бухаю людей. Все, хватит бухать. Ну, Денис. Ну, так - так понятно?

Денис лезет в бар и достает заветную бутылку. Ева думает: «Да, просто так разговаривать, упиваясь эмоциями друг друга - этого мало, мало. Всегда нужна подпойка. Я не буду, а он пусть, как угодно делает». Ева молчит.

- Каких еще людей ты бухаешь, чушь больная? - спрашивает Денис.

- Тебя.

- Ты ничего не перепутала?

- А ты меня.

- Ага, то есть я такой же.

- Ага.

- С какой же радости такие выводы?

- Знаешь, почему ты вообще начал со мной этот разговор? Я тебя игнорю уже неделю, а Васька сбежала. Тебе нужно кого-то пить. Повода не было, а теперь есть.

- Неправда.

- Окей, тогда прямо сейчас оставь меня в покое.

- Легко.

Денис, коньяк, лимон убираются в комнату. Но стоит Еве закрыть окно, как весь набор снова приволакивается на кухню, окно открывается, Денис размещается за столом, согнав Еву на другой стул, и вид у него озадаченный.

- Ева, но я думал, ты понимаешь, что мы друзья. Ты это как-то жутко описала. Никто никого не бухает. Опомнись.

- Я бухаю - твердо говорит Ева. - Если я поеду с Татарниковым на отдых, и даже если я не поеду с ним. Например, мы поссоримся раньше. Или билетов не будет. Или границы закроют. В любом случае после того, как я глотнула вчера, я не остановлюсь. Я его буду душить. Я буду позориться.

- Да кто сказал, что любовь - это позор?! - кричит Денис. - Кто придумал эти «личные территории»?! Что ты ему сделаешь - захочешь чаще видеть?! Больше трахать?! У тебя появятся к нему вопросы и свои желания?! Эта неприкосновенность другой персоны, Евка, уже становится паранойей! Почему быть рядом как можно больше - это плохо, блин, я не понял! А что, в отношениях вообще, что ли, ничего нельзя?! Да на хрен они тогда нужны?! Я не знаю... какая-то это навязанная независимость. Прямо «день независимости» такой: чтобы вот само совпало, и я его не тронь - и он такой независимый. Я считаю, в отношениях должно быть можно все. Почти все. Но, на хрен, много! А так вот бояться: я сейчас посягну на его территорию - пиндец, блин, это НЕПРАВИЛЬНО! Мужик должен быть крепкий, в конце концов, души, не души его! В рамках моей личной идеологии меня эта трусость, конечно, бесит. Может, его тоже. С чего ты решила, что Дима девочка рафинированная? Давай лучше честно: струсила!

- Ты чего орешь на меня? - говорит ему Ева.

- Хочу и ору!!! Слияние душ и тел - что в этом плохого?! Почему ты это так яростно отрицаешь?!

- Я не могу до тебя достучаться - говорит Ева. - Если ты научился лавировать под Василисиным огнем, это твое дело. Закроем тему.

- Ой, ну надо же - прямо расстреляла меня Василиса. Да она просто баба. А я мужчина. Ей положено спрашивать, а мне отвечать.

- И чего ты ей не отвечаешь?

- Решу - отвечу.

- Какой-то ты сильно хитрый.

- А ты стрелочница.

- Ты меня совсем не знаешь.

- Это я-то?!

- Ты всегда сбегал. Ты меня не видел в этом состоянии, и Димка пусть тоже не видит. Если я останусь с ним, через пару месяцев он все равно не выдержит, меня будет до черта - а мне его мало. Потом он меня бросит, я начну таскаться за ним.

- Ты же сказала намедни, что он может только «расстаться»!

- Нет! Все поменялось. Теперь – бросит!

- По-моему, это одно и то же – нет?

- Нет. Это разное. Мне будет обидно. А если меня обидели, я долго прощаюсь! Олега спроси, он тебе расскажет, как я могу. Знаешь, он меня после развода назвал как-то «отец Федор». Помнишь, «Двенадцать стульев»? Когда батюшка за стулья с инженером торгуется. Вспомни. Вот это я, если меня обидели. Я Олега находила и все ему припоминала месяца три, не меньше. Валерика я бы тоже нашла, но мне казалось, он сам вернется, но только если я исчезну. А так бы и ему досталось. Сначала буду обижаться, потом надеяться, позориться, потом вернусь в исходное положение.

- Это куда?

- Закутаюсь дома и буду всех вас ненавидеть, вас, всех, себя, всю природу.

- Да ты и не менялась. Это просто я с тобой, ты в меня вцепилась, тебе стало легче. А мне ведь ехать надо.

«Ехай на...» - думает Ева. Включить ему знаменитую «Дорожную»? Ладно, пусть живет в иллюзиях.

- Ты вообще не причем. Рано мне еще такого, как Татарников.

- Потом жалеть будешь.

- Лучше жалеть. Отжалею свое. Встречу другого, такого, как он.

- Какого?

- Такого, который не как ты! И кто там еще в вашей шайке! Дин, это как с работой. Все на свете динамично, а не статично. Можно найти другое, главное - быть готовой и знать, где искать. Но я и не буду никого искать, и Диму я не специально ловила, просто все само собой сложилось. Успокойся! Мне нормально.

- Ладно - говорит Денис. - Сейчас приедет Василиса, вот ей все это и повторишь. Вдруг ты права. Я ей позвонил уже.

- Ой, ну надо же - скорая помощь. Я могу ведь и двери не открыть.

- У нее ключи есть.

Ева изумленно вскидывается:

- Чего?! Откуда?

- Ну, ключи я сделал ей.

- Какое право ты имел делать ей ключи от моего дома?!

- Так всем проще.

«Просроченный кефир ему на голову - это как-то мало» - думает Ева.

И чтобы не разораться громко и безобразно, наливает себе его коньяку и выдерживает все остальные поучения, не возражая больше. Хорошо, пусть едет Василиса, пусть едет черт с рогами, однажды они все закончатся. Ведь закончатся? Ведь это правда?

Какой Татарников был хороший...

Как жаль, что ей нельзя...

Василиса очень быстро стащила с себя промокшие кроссовки и куртку. Дождь поймал ее по дороге к остановке и накрыл на выходе из автобуса. Скорее раздеться: будет теплее, а еще надо внимательно прослушать, что тут у них происходит. Василиса чует своим тонким нервным носом, что сегодня узнает много полезного. Сегодня явно тот самый день.

Денис слегка окосевший, впрочем, она это никак не комментирует, она села в уголок, поближе к шторам, спиной к новенькому блестящему дереву кухонной тумбы, и она старается не упустить момент.

Нехорошо раскачивать лодку, но Еву нужно подпоить. В конце концов, Василиса ей помогает годами. Можно слегка поиспользовать, Василиса заслужила. Вот-вот нечто важное прозвучит в дождливом сквозняке.

Ева молчит. Денис излагает. Он машет руками, словно ветряк; Денис всегда машет руками, если волнуется. Иногда он изображает Еву, делая голос писклявым и томным. Общая история ясна: Евка закомплексовала и сбежала от кавалера. Вопрос в другом.

С какой стати подружка не желает принять помощь.

Чего проще бы: выслушать заверения в том, что она, Евушка - красавица, умница, а Татарников, конечно, ее любит и обязательно простит. Потом можно выпить с ней как следует, послушать ее стоны о собственном несовершенстве... где-то поддакнуть. Где-то возразить: ты не такая. Напоить в тряпки. Похохотать с ней с утра под пиво. Оставить Дениса на дежурстве, да и самой дома делать особо нечего. И вот так поднять ее самооценку.

В понедельник крайний срок, сказала, когда Марку привезут...

Ну да! Если сегодня она выпьет, завтра будет воскресенье и похмелье, и как раз послезавтра ей нужно будет сразу и на работу, и вопросы по садику решать. А Евке будет лень. Василиса ее знает наизусть. Тут надо построжиться, сказать – вот видишь, ты ленивая, ты не изменилась. Потом напомнить про Диму, сказать, что побег был следствием Евиных недостатков, ее «косяк». Похмельная Ева согласится с чем угодно. Тут и надавить на чувство вины - опа! Позвонит, никуда не денется. И тогда он, может, поломается, но вернется. То, что Василиса успела узнать про этого перспективного товарища, скорее говорит «за». Странно, странно, что Ева отказывается от помощи.

Ее же потом будет ломать. А Василисе придется смотреть на это, умирая от жалостливой тоски. Василиса горячо любит свою подружку, всем сердцем. Ей всегда обидно, что Еву не ценят, а еще обиднее - когда Ева не ценит себя сама.

- Да ну их, этих мужиков - говорит Василиса. - Давай выпьем с тобой. Не обращай на Дениса внимания, пусть истерит. Да и про этого Татарникова забудь, ну не готова - так не готова. Другого найдешь.

- Я именно это и пытаюсь сказать... - бухтит Ева и, потеплев от того, что ее наконец-то кто-то понял, протягивает тару за второй порцией.

- Ненене! - говорит Василиса. - Я вино привезла! Ну что ты так смотришь, пятиклассница. Я думала, ты тут уже вены режешь. Взяла вина, чтобы откачивать тебя по-нашему, по-женски. Денис, неси штопор. Ах, нету? Ну, отлично, только я и штопор привезла, я вас знаю, у вас все ломается.

Да, Ева теплеет и хочет говорить про дочку. Показать фотографии. Рассказать про Маркины находки. Волноваться вслух, как там ребенок и скорей бы... И тут Денис все портит, хотя надо было молча резать колбаску на закусь.

- О. Вот за ребенка она не боится. Ребенка отдать в соседний регион она не трусит. А то, что какой-то перец увидит ее чувства, она боится. И какие выводы?

- Ты же сам говорил, ничего ей там не будет - напоминает Ева.

- Я говорил, когда еще не знал, что у них Пашка на дежурстве. Лапин стопроцентов запил там. А ты его лучше меня знаешь.

- Денис! Ты как баба! Что с тобой случилось, я тебя не узнаю! - раздается со стороны Василисы.

Правда, как баба.

Ева допивает свой бокал и тянется - еще. Да, так теплее. Зачем ребенка вспомнила, теперь еще и это. Теперь еще и за Марку не по себе. Не психуем, не психуем.

«Вечно я куда-то не туда думаю».

- А я верил, что мы друзья - горько сообщает Денис. - А оказалось, мы друг друга используем вместо алкашки. Нет, ты слышала? Мы друг друга пьем. Я всю жизнь, Ева, за тебя и за тебя. Выкладывался всю жизнь, как мог. Вот как только познакомились, так я и начал носить тебя в кармане. Евка, ну как же так... Что бы ни случилось, я всегда помнил: я могу тебе понадобиться. Зачем ты это все мне сейчас наговорила? За что ты меня так?

- А, в кармане носил... - Ева чувствует, что без объяснений не обойтись.

Но вообще-то она считала, что он в курсе, кто кого носил. Куда, для чего.

Она всегда думала, что правила игры они оба негласно приняли.

- Ден, а помнишь, как ты каждый день у меня завтракал.

- Ага, объел, вероятно.

- Нет, погоди. А что такое «дружба»? Она какая?

- Ну?

- Помнишь, ты мне сказал: «Мы друзья, ведь мы друг друга не хотим». Типа, мы этим не портим друг другу жизнь. Ты тогда круто поставил условия: или я такой вот «друг», или тебя вообще нет. Карман у него, смешно даже.

- Какие еще условия?

Его изумление Еву веселит. Да черт с ним. Хочет врать, пусть врет себе. Или правда не знал?

- Давай поговорим о дружбе, Ден. Дружба, которую ты мне тогда щедро подарил - это вот что. Это я не смею даже заикаться о том, что влюблена в тебя по уши, а ты за это столуешься у меня дома, тратишь деньги, которые мне дают родители, ну еще гуляешь со мной по городу. При этом все время ноешь про своих девок. А я, значит, Боунасье. Благородное существо. А что это существо хотело, чтобы ты его так же, как этих девок... Хоть раз. Это нельзя! Это не дружба. Я приняла условия. Ты меня круто нагнул.

Что она такое несет.

Василиса давит улыбку. Вот оно, вот правда-правдочка. Именно это она и хотела узнать. Интересно, а секс-то у них так и не получился?

- Да мы же с тобой трахались пьяные! Да вот весной!

Ого, «вот весной»? Василиса немеет. Весной-то уж совсем зря. Кастрировать надо этого гада.

- Весной мы это вспоминали! - добавляет Денис. - Было один раз у меня с тобой, но ты меня сама опустила!

- Отпустила...

- Это называется «опустила», я тебе не попугай - ловить, отпускать!

А. То есть, весной все же нет. Ну, живи, любимый.

Денис трет руками уши, мечется по кухне, наконец, кое-как усаживается на своем любимом месте - у подоконника. Он как будто плачет без слез. Кривятся губы. Посопев, он тянется к сигаретам. Ну что он тогда сделал не так? Да, благородное существо! Да, именно этим снобизмом, именно этим желанием все делать «по-благородному» она его когда-то и оттолкнула от себя. И да, ему нравились совсем другие девушки. У Евки короткие ноги, маленькая грудь, Евка пахнет, как манная каша из детсада. Но надо же было сказать! Но он же мог попробовать! Могло же и понравиться!

- Значит, ты когда-то промолчала, а меня теперь в это же самое тычешь носом?!

- Я просто рассказываю, сколько стоила эта дружба. Потом все изменилось.

- Надо же! Потом, да? Ты вообще не понимаешь, что ты сейчас делаешь?

- Ты тоже не понимаешь, что я готова прогнуться под любые условия, если мне нужно держать человека рядом? Не дошло?

Василиса про себя напевает: «Ай-нанэ». И, кстати! У Евы точно наладится с Татарниковым. Вот сейчас поругается с Денисом, закроет гештальт, или как там это называется. Вместо Дениса будет пустое место. А свято место пусто не бывает.

Отлично!

- Ну и что, сильно я тебя ограбил? - спрашивает Денис. - Сколько денег я тебе должен? То, что я тебе таскаю почти целый год, окупает твои потери?

«Черт, ну как мы говорили столько лет на одном языке, а теперь не понимаем друг друга вообще» - удивляется Ева. Потом по-честному: какой такой один язык. Поддакивали друг другу, вот и все.

Нет, нет, Денис друг, он в первой пятерке самых дорогих людей на свете. Жаль, что его так расстроила правда про начало этой истории, но все равно же надо было это сказать.

Раз он не знал...

А Ева считала, он это все так и задумал.

Нужно выпить кофе, от вина на душе красная мутная злоба.

- Ева, а почему ты сейчас-то ему решила это рассказать? - говорит Василиса. - Достал, да?

Ева споласкивает после Дениса турку. Вытирает тщательно. Смотрит на изгаженное полотенце... надо унести в стирку. Оставь его на столе - потом не отстираешь. Надо пойти в ванную, машинку запустить...

Денис перехватывает ее на пути:

- Не смей уходить! Я кто?! Я приспособленец и альфонс?

- Ты мой лучший друг... - Черт с ним, с полотенцем. Ева вручает его Василисе. Торжественно.

- А я кто? - спрашивает Василиса. Мнет полотенце. Кладет его на подоконник, за шторку, с глаз. - Я, наверное, та самая тварь, которая ходит тебя поучать? Бесит, да? А ведь я молчу с самой зимы. Ведь я сделала выводы. Оль, почему ты не увидела, что я... Оль, ну прости. Я что-то с тебя имею, а вот что.

- А вот вы устроили в моей квартире дом свиданий - говорит Ева.

Эх, поймать кофеек... Нет, не убежишь.

- У него куча денег, а живете вы у меня. Ладно, осенью я сама за вас цеплялась. Вы тут были мне за папочку и мамочку, а я трусила остаться одна в пустой квартире. Ох, не видела я Марки. А потом ты ушла и его прихватила - а ты смылся. Дружочек, мне именно тогда показалось, что я могу быть с тобой всегда! Рядом, близко, и если надо с Василиской в комплекте, пусть так. Я и тогда прогнулась. Ты почувствовал? Ты потому сбежал?

Денис понимает, что ему нужно уйти отсюда прямо сейчас. Ева попала в точку. Он тогда, правда, не понял, что его стало мучить - но Ева была, как ночной зудливый комар - даже если молчала. Да, надо было уйти. И сейчас надо, а то он ведь тут все разнесет. Зачем она ему лгала.

Дороже Евы у него никого не было. Василиса проросла в нем недавно. Он не может уехать и жить своей жизнью, пока не видит Евку счастливой. Почему она это не ценит.

Надо сказать. Но тут Василиса. А с другой стороны, что он, в самом деле, как будто что-то дурное задумал. Он никого еще не кинул.

- Мне надо уезжать. Надо было уезжать еще в мае. Ты знаешь, какие у меня планы. Но я почему-то сижу на твоем пороге. Таскаю тебе все, что ты захочешь. Татарников купил тебе жалкую брошку. Василиса тогда промолчала, но мы оба заметили: не разорился. Брошку купил! Кораблик купил, надо же! Да я этот гарнитур топором порублю!!!

«Ааа, так вот кто у нас главный спонсор» - думает Василиса.

Нифига себе, как Евка ловко его подоила. И ведь молчала, жаба. Папа купил, папа. Ну и жаба...

Не взорвать ли на кухне петарду.

Василиса допивает бутылку до конца и аккуратно, как сапер, открывает вторую. Денис и Ева шипят друг на друга, но она пока не слушает: главное она теперь не пропустит.

Так.

Вино. Бокал. Нежная улыбка.

- Денис, ну чего ты злишься. Мало ли, что когда было. Да и хорошо, что вы не стали в любятину играть. Ты бы Еву бросил, а я бы это разгребала, я всегда все это разгребаю. Перестань, давай лучше с тобой выпьем. Давай?

Она крутится вокруг него вьюном, сама наливает ему коньяк, вручает бокал, полный до краев. Денис выдыхает и вкидывает коньяк в себя залпом. Чуть качнувшись, садится прямо.

Ева допивает свой кофе.

- Сколько я тебе должен.

- Ден, мне показалось, мы закрыли тему?

- Я спрашиваю, сколько я тебе должен.

- Да нисколько.

- Ну как же, а за «дом свиданий»? Только ничего, что мы тут из-за тебя, ничего, что нам никак и ни за что не побыть вдвоем?

- Вдвоем, Денис, ты можешь быть со своей дорогой женщиной там, куда тебе так надо поехать. У тебя будет свой дом. Хорошая работа. Часть этого бизнеса тоже будет твоя. Там пальмы, океан, белый песок... камасутра, мучача и кампари по утрам. Вот там ты и мог бы с ней быть вдвоем хоть до усрачки. Втроем даже. Думаешь, ее Мишке не понравится океан? Ну? И почему ты еще не там? А, точно! Надо же пасти меня. Я же без тебя пропаду. Но ведь зимой не пропала, Ден. Васька дала мне волшебный пинок - кстати, спасибо, подруга - и я очень даже смогла быть одна. Я вот дочку дома заметила. Книжек накупила. Сделала выводы. И только я расслабилась, как вы сюда приперлись. И нет, вы не просто приперлись. Вас выгнали. Я кого-то сюда звала? Нет. Вас выгнали, и вы поперлись сюда, Лиса Алиса и Кот Базилио. Помощнички.

Василиса тянется за коньяком. Вот это новости! Некоторое время назад Василиса пыталась посчитать хотя бы в уме, что там, у Дениса, за деньги такие и сколько, но... тропики, океан и бизнес?!

А Гришка, быдло, даже шарфа не подаст!

Все очевидно.

- Ты меня выгоняешь?

- Я лишнего наболтала. Ты мой друг, я тебя люблю, но ты не уезжаешь, потому, что там никто не будет с тобой бухать под бесконечные разговоры. Ты без этого не можешь. Тебя без этого нет! Там придется пахать, а слушать, как оно все устроено, вот так вот, Евка, вот оно чо... - там не будут. Не я тебя тут держу, а твоя лень и твой страх: вдруг там никто не будет на тебя так молиться, как я? Кому ты там будешь нужен со своими маргинальными приколами?

Денис встает и хочет выйти из кухни.

Но теперь его не выпускает Ева.

Она стоит в дверном проеме, он видит ее, как сквозь пелену, в ушах шум, в груди обида, а Ева не Афина Паллада - она Медуза Горгона.

- Пожалуйста, замолчи... - просит Денис.

- Только если ты подтвердишь, что ты трус, лентяй, и прилипала.

- Пожалуйста... Да как так-то. Я же приехал в город, как только ты позвала.

- Когда я тебя звала? - говорит Ева.

Медуза Горгона с белыми губами. С серебристыми слепыми глазами.

Когда она его звала.

- Ева, ты меня позвала.

- Никогда такого не было.

- Ты меня позвала, а теперь не пускаешь ехать и строить свою жизнь. Только я уеду, мне придется сразу ехать обратно, с тобой случиться... Да я не знаю, что! Ты - не пускаешь.

- Тогда возьми с собой меня.

- Ах, вот оно в чем дело! Интересно-интересно, вот где собака зарыта. Отбить меня у Василиски и самой поехать на остров. Сесть мне там на шею. Ты этого добиваешься. Но черта тебе с два. Я и не думал тебя брать!

- Ты и ее не думал брать. Ты никуда не поедешь. Ты мастер все разрушать, ты поломаешь и это. А сюда я тебя не звала, ты приехал сам. Вспомни. Мы пили в летнем кафе. Ты меня слегка клеил, лениво. Потом влепил какой-то бабе в лицо тарелкой.

- Заткнись, прошу...

- Ты пришел ко мне домой с одним рюкзаком и сказал, что тебе негде жить. Тебе это свойственно. Тебя отовсюду выгоняют. Я тебя пожалела и пустила. Ты потусил месяц, залез на мою подружку, начал тут сопеть и скрипеть, потом сбежал к ней, а потом вернулся сюда. Я ничего не пропустила?

- Письмо пропустила. Твое письмо на сайте.

- Это про которое ты мне наврал, что ты его прочел? Как же, помним. А что там было на самом деле? Кто тебе написал? Василиса написала! Она мне еще в июле на тебя стукнула.

- Но письмо было. И ты меня звала.

Ева не знает, смеяться ей над ним, или уйти в свою комнату и дверь закрыть поплотнее. Лучше заставить мебелью. Он отнимает у Евы ее дом, и хочет быть притом главным героем. Не жирно ли.

- Денис - говорит Ева. - Ты думаешь, я не видела твой Контакт? Друзья же общие. Видела я его прекрасно, просто не отсвечивала. Ну, вдруг я тебе не интересна.

- Ты мне жизнь сломала, белоглазая носатая тварь! - внезапно кричит Денис. Отступает на шаг. Сжимает кулаки.

- Неужели ты думаешь, что если бы я хотела позвать тебя - тебя! - я бы не догадалась написать прямо тебе и прямо в личку! Словами, Денис! Я написала на форум самиздата психологический, мать его, этюд, какие мы молодцы-дружочки - и как я по тебе скучаю! На форум, чтобы ты не увидел и не прочитал! Спасибо, конечно, что приехал. Ты мне очень помог. Но кто тебя звал, кроме Васьки?

Денис вскрикивает тонким голосом что-то бессловесное и дает Еве пощечину.

Когда в тебе росту чуть больше полутора метров, ты женщина, и ты не ожидала удара, пощечина от здоровенного мужчины сбивает с ног.

Ева падает, отлетает в коридор, вбивается всем телом в обувную полку.

Ужасно больно, звон в ушах. Голова, будто стеклянная. Ничего не видно. Странное чувство: будто случилось что-то хорошее. То есть, правильное. Как будто так и надо. Ева видит над собой длинные ноги в джинсах, и тут же рядом - ноги Василисы, в светлых брючках. Правильное чувство, почти кинокадр, немедленно испаряется.

- Оля, я не хотел! - слышит она Дениса. - Оля, прости, я не хотел!!! Да что я сделал, скотина!!!

Погоди. Ты сделал что-то очень правильное. Ты самый дорогой мой большой человек. Да не кричи, помолчи.

Ева вскидывает лицо и говорит:

- Стоп, замрите! Не подходите ко мне! - они отходят в кухню.

Ветерок пронзительной ясности улетел. Он больше не вернется. Или это от удара что-то померещилось.

Ева совсем не зла и не расстроена, она даже успевает подумать: меня бить полезно. Я сломала жизнь.

Какая неуместная мысль.

Денис вытягивает шею в сторону Евы и отпихивает Василису - та цепляется за него и тихо наговаривает:

- Ладно, ну ладно, она же тебя довела, да ты не виноват, да ладно.

Надо встать. Вот Ева уже на ногах. На кухню она не идет. Она в полутьме, а Василиса с Денисом в ярком квадрате электрического света.

Денис все еще пихает Василису, все еще рвется к Еве, надо ему как-то сказать, что ей, в общем-то... не до него.

Ну, иди и убейся о стену, дурак. Нервный? Лечись.

Ей правда не до него.

Она говорит мягко, как только можно:

- Ребят, ну мы же друзья. Вы, правда, как-то странно дружите. Приходите ко мне, рассказываете, какая я неудачная. Решаете за меня, с кем мне встречаться. Критикуете. Марку учите воспитывать. Не верите, что я изменилась и могу жить без костылей. Все это вы мне рассказываете вместо колыбельных. Трахаетесь при моем ребенке, не моете за собой ванну... Теперь еще и побили. Я вас, правда, очень люблю. Мне все равно, что вы несете и мне все равно, почему вы у меня случились, я просто вас люблю. Но можно, вы будете дружить со мной как-то... иначе? Пожалуйста.

Скисшие Василиса и Денис говорят Еве: да это... да мы как-то вот... Нам уйти, наверное?

- Идите, ага. Оставьте вы меня, наконец, одну. Я не знаю, что я тут буду делать, я еще не решила. Спать лягу, кино посмотрю, по Димке пострадаю. Допью вон Денькин коньяк. Ты его не заберешь, надеюсь? У меня в башке стекло.

- У тебя сотряс... - говорит Денис. Он напуган. - Олечка, тебе бы скорую. Тебя бы в травму. Ладно, ладно, я уйду. Я скоро уеду. Ты все правильно сказала. Я люблю тебя. Прости меня, урода.

Василиса за его спиной закатывает глаза. Тряпка. Ну ладно... Да и вообще, драться-то зачем.

- Оля, что мне сделать, чтоб ты на меня так не сорвалась никогда? - спрашивает она.

- Верни ключи от моей квартиры. Положи на кухне.

Василиса достает из сумки ключи, отстегивает Евины и оставляет, приговаривая: «Я говорила Денису, что это очень плохая блин идея! Я не виновата, что он мне их навялил!»

- Пошли! - говорит она своему мужчине. - Мы ее уже измучали. У тебя есть, на что снять квартиру на ночь?

- Завтра вечером можешь назад приходить - говорит Ева. - Можете оба, все равно тебе надо два билета теперь. Не надо тратиться, у тебя и так уже пальмовая роща накрылась. Когда у тебя самолет? Ты что-то говорил про вторник. Ну и чего ты будешь околачиваться по углам. Просто сейчас уйдите. Да не психуй, Деня, мне еще и тебя, что ли, пожалеть?!

- Я вернусь - говорит он. - У меня вещи тут. Нет, если ты разрешаешь - я завтра вернусь. Ты как? Ай, ладно, ладно...

Они уходят. На лестнице Василиса цепляет Дениса под руку. Спрашивает:

- Ну и что ты там такое скрывал, что тебя аж разорвало? Расскажешь?

Он сжимает ее маленькую руку, он отвечает:

- Расскажу, Васен, я все тебе расскажу. Там очень круто. Там новая жизнь.

- Расскажешь... - Василиса еще плотнее прижимается к нему. - Куда ты теперь денешься.

Глава 23 Последний ингредиент

В идеале им хотелось бы сидеть в мягких креслах, чтобы разместиться со всеми удобствами, но в комнате для занятий только старенькие офисные стулья. Колченогие стулья, разное повидавшие на своем веку. У некоторых черная клеенчатая обивка заклеена скотчем. Эти стулья неудобны, они покачиваются, они царапают и даже рвут покрытие на полу - но очевидно, эти крепкие инвалиды прослужат еще долго. Чем-то стулья сродни тем людям, которые сидят на них, собравшись в круг посреди комнаты.

Окно прикрыто жалюзи, и поэтому сумеречно. В стекло царапают ветки дерева, сквозь черно-зеленую сетку их, сквозь решетку жалюзи, пытается залезть в комнату пасмурный день.

На металлическом столе лежит пачка распечаток, по цветам расставлены папки, в стаканчики собраны ручки и карандаши, светит заставкой ноут (солнечный день на пляже) и горит мягким светом лампа. Люди на стульях видят друг друга - и не видят, что там, за пределами круга. Мраки их окружают, как детей, которые собрались у костра рассказывать друг другу страшные истории и анекдоты, за которые не наругает вожатый.

Сейчас говорит тонкая блондинка в синем шелковом платье. Застежка-брошь на ее плече в этом освещении похожа на черную метку.

- Я многим помогла. Это же правда?

- Да, да, конечно! - отзываются люди пчелиным гудением.

- Я, конечно, помогла себе. Очень помогла. С тех пор, как я пошла к трезвости, у меня огромные... достижения.

Вдруг поднимает руку поплывшая, неуклюжая брюнетка, простоватая, и постриженная, наверное, секатором. Она вертится на месте и подскакивает, словно школьница. Она вся подается вперед и вверх за своей вытянутой рукой, сучит ногами, шаркая по полу растоптанными плоскими балетками.

Несчастный стул держится молодцом, он привык. Женщина тянется и приговаривает: «Ну, можно, я!»

Никто не смотрит на женщину, но по напрягшимся позам чувствуется - толстушка нарушает правила.

Однако блондинка говорит:

- Что такое?

- Можно вопрос?

- Хорошо...

- А что такое, по-вашему, «достижения»? Какие у вас «достижения», собственно? Ваши книги - это вы называете «достижениями»?

Блондинка молча смотрит перед собой, будто ничего и не было, не было вопроса. Не меняется в лице совсем.

Смуглый кудрявый парень, сидящий на стуле рядом, назидательно произносит:

- На группе не принято перебивать друг друга. Придет твоя очередь, и ты сможешь рассказать все, что для тебя значимо. Потом мы будем задавать друг другу вопросы, тогда Ира тебе ответит. Сейчас ты нарушаешь.

Толстушка оплывает обратно на стул и притихает испуганно. Судорожно поднимает и опускает плечи. Шепчет что-то себе под нос. «Я не хотела... я всегда так... я больше не буду...»

Наконец, затихает, позволив группе переключить внимание с себя-напуганной-нелепой-виноватой обратно на блондинку.

- Я помогла себе, научилась жить в трезвости, научилась любить себя, уважать свои настоящие желания и настоящие интересы, с уважением и благодарностью относиться к другим, перестала зависеть от моих травм и отрабатывать негативную программу, заложенную в детстве - продолжает блондинка.

Интонации у нее, как у дьячка на православной службе: на одной ноте, очень возвышенно, очень дробно, малопонятно, но весьма значительно.

А потом голос у блондинки меняется. Она говорит громче:

- Но я до сих пор не знаю, как же мне быть с моей маленькой дочкой!

Ее розовый, идеально накрашенный рот чуть кривится, а в голосе слышна обида.

- Я очень стараюсь исправить ошибки, а вы знаете, ну не все, но вы - вот вы, и вот вы... много раз слышали мою историю. Когда приходят новенькие, я снова и снова рассказываю мою историю! И так, и этак. Перебрала все, что я помню. Я все рассказываю, и жду, жду - ну когда мне дадут ответ Высшие Силы? Или может, кто-то из новых, кто к нам пришел... Может, у кого-то было, как у меня. Или я сама найду ответ. Что мне делать?! Как мне ее спасти?! Прекрасно, я вышла в трезвость! А моя маленькая девочка как же? Ведь она осталась там! И вот я все тяну-тяну ее за собой, все пытаюсь забрать из этого... страшного места... Я беру ее на руки, но она вырывается и убегает! Я пытаюсь объяснить, что там опасно... Но говорю какую-то чушь, гадость - злобные гадости! Я говорю не то! Я говорю ей злобные гадости! Хорошо, я пытаюсь говорить иначе, репетирую, выстраиваю аргументы - но она все равно всё это понимает неправильно. Я все равно для нее дура и алкашка, враг, за мной она не пойдет. Я бессильна ей помочь! Почему я могу помочь другим, себе, а дочери - а вот нет, а вот никак, а вот живи с этим! Сколько уже лет!!!

Толстушка опять нарушает правила. На этот раз она не тянет руку и не ерзает, а растерянно спрашивает в сумеречной тишине:

- Простите, Ира... а сколько лет вашей маленькой дочке?

- Тридцать три... - тихонько проговаривает Ирина, и наконец-то плачет. Горько-горько плачет, прикрыв лицо рукой.

Марка тоже плачет.

Ей холодно дышать. Вся Марка не мерзнет в толстом пуховом спальнике, а носик - мерзнет.

Марка хочет домой. Ей надоело жить в палатке, искать Волшебницу, видеть чужих людей, слушаться Пашку. Почему мама не приезжает за ней?

Пашка просыпается, включает фонарик под потолком палатки, и прижимает ревущего в голос малька к себе:

- Не плачь, я с тобой. Может, ты хочешь в туалет? Хочешь конфету? Марина, никому не говори только, что я тебе расскажу сейчас! - Пашка поворачивает к себе девочку, вытирает ей нос и глазки, берет в ладони мокрое личико, ловит взгляд:

- Я вчера у дяди Ромы украл конфеты! Ты никому не скажешь?

Марка заливается слезами, вырывается, мотает головой: «Хочу к маме!»

Что делать? Он только что выдал ей страшный секрет - а ей неинтересно. Значит, ей все неинтересно, никак ее не развлечь. Ну как ей объяснить - когда домой. Мама и сама не знает, когда. Какой же папка все-таки больной дурак.

Рано утром Пашке на телефон, поставленный на шпионский режим беззвучия, звонит тетя Ева. Она просит позвать маму. Но этого делать нельзя, ведь бабушкин телефон секретный, тогда Пашка врет бодрым голосом:

- Мама с папой ушли в бассейн! Что передать?

- Не поняла. Как это «в бассейн». Вы сегодня едете домой? - спрашивает тетя Ева.

- Вроде да - говорит Пашка. - Вечером. Мама сказала, что скоро будем собираться. У нас все хорошо.

- Погода испортилась. Как вы там, не вымерзли?

- У нас же теплые вещи! Вы не беспокойтесь!

Женя в это же время сидит над поверженным водкой Олегом и выслушивает соседку Лизу, жену Ромы. Женя поняла, что одной ей с Олегом не справиться. Приходится сотрудничать с чужими.

Оказалось, что Лиза и Рома тоже все эти ужасы проходили - и прошли!

И Лиза, которой вот-вот стукнет пятьдесят два, со всем жаром проповедницы рассказывает Женечке, как выжить с алкоголиком.

Олег нажрался где-то ночью. До лагеря не дополз. Раненного бойца подхватил дядя Рома. Он как раз вышел по своим надобностям и наткнулся на тело посреди дорожки.

Рома приволок тело в свой лагерь, и чтобы не будить детей, положил его подальше от палаток. Жена не спала. Выглянула, вылезла и пошла к Женьке: «Смотри, там костерок - она не спит, своего, поди, ждет. Пойду за ней. Сделай, Рома, чаю, достань водочки. Достань, говорю! Мою доставай, она под крупами. И под тентом свет нам зажги».

Так Женя подружилась с соседкой и проговорила с ней до самого утра.

Лиза считала, что к мужниным выходкам надо относиться легко и с юмором. Не бьет? Ну и ладушки. Зарабатывает? Чего еще надо. А кто не пьет? Да все мужики сейчас пьют.

- То есть, мне нужно как-то проще к нему, что ли? - не поверила Женя. - Это и есть разумный подход? Терпеть это все?

- А что, у тебя очередь из женихов стоит, что-то я не вижу! - ответила ехидно Лиза. - И что ты такое терпишь? Люди осуждают... А у них-то самих все прямо шоколадно, что ли? Не смотри на людей! Это ты сейчас молодая, а в старости спохватишься: ой, дура была! Ой, дура гордая! Зачем же я своего алкоголичека на мороз выгнала-аа!!! Ведь он же ж меня так любил! Не делай, Женя, глупостей. Развестись недолго, только потом как бы не пропасть. Следующий точно будет хуже.

Именно эти слова сейчас и были нужны Женечке, как никогда.

В самом деле, ну кто не пьет. И где взять другого. И что объяснять, в конце концов, Пашке!

Договорились, что покараулят Олега до вечера всем табором, а к вечеру помогут семье Лапиных собрать вещи. И не дадут Олегу пить ни капли, чтобы утром понедельника он мог сесть за руль. И так все сроки прошли. А Рома сказал: «Я ему забухаю!» - и потряс конопатым сухим кулаком. – «Я ему пить-то не дам! Я ему по морде дам!» - сказал Рома.

По его лицу было понятно, что он сам на себе проходил то, о чем сказал.

Весь день Женя рассказывает Лизе про свою семью, про Олега и про все - будто складывает осколки мозаики в новую картинку. Лиза ее слушает, смотрит Жене в лицо, подпирая кулаком мягкий подбородок и приговаривая: «Ну, хороший ведь у тебя мужик, Женя!» Потом Лиза тоже рассказывает, уже про дядю Рому. Тот комментирует время от времени:

- Эх, наговоришь ей сейчас. Да не так все было! Да ладно, пропал бы я без тебя, мать. Пропал бы. Убедила.

Он кормит женщин соленой рыбой. Ухаживает за обеими. Наливает им «по чуть-чуть», провозглашает: «Девочки! Косорыловки!» - и это очень смешно.

Пашка смотрит за Маркой, а Анька, старшая дочь Ромы и Лизы - за обеими. Марка весь день рассказывает Аньке про маму: «А тогда, раньше, дома... Мама была со мной в парке, и мы купили красного светящегося ежика! Аня, а когда я была у мамы, мы с ней видели, как ворона лезет в свое гнездо! Когда мы с мамой ездили в гости к бабушке, я там качалась на качелях, и мама сказала, что они качаются сами».

Будто тоже мозаику складывает.

И все объективно налаживается.

Ева в это время приводит в порядок Маркины вещи.

Ребенка сегодня не привезут. Судя по всему, привезут уже завтра. Но если это дело отложат еще на день, Ева отпросится на работе и поедет за Маринкой. Ева ночью не очень хорошо спала. Ушиб ей дурень голову неслабо. Да и вообще, неприятно вышло, гадко. «В таких случаях на другой день всегда думаешь: зачем я начала нести ересь, а главное - зачем продолжила-то?!» Ну и чтобы не тупить просто так, Ева просмотрела для себя маршрут: электричкой, потом на такси до кемпинга. Там да, есть такси. Место жирное, туристическое. Пересчитала деньги: карты, заначки, Денискины «хозяйственные». Нормально, прорвемся. К утру задремала. Проснулась на легком взводе, и вот, чтобы успокоиться, включила музычку и начала разбирать Маркины одежки, делая пометки в блокноте: что нужно докупить на осень, на садик.

Вот эти платьишки уже малы. В пакет их. Выставить на улице. А эти трусишки никуда не годятся. Их надо в мусорный пакет. Еще нужно собрать старую обувь, которая Марке мала. Так... значит, нужно немедленно заморочиться насчет осенних башмачков. Нужно заново пересчитать, какие деньги светят на сентябрь. Может быть, взять на дом пару заданий на вечер. Работа работой, а деньги лишними не бывают. Как это все привычно.

Может, на антресоли тоже какой-нибудь старый шмутес. Надо и его вынести. Что-то Ева туда откладывала.

Ева лезет на табурет и открывает шкаф под потолком. Она туда сто лет не заглядывала. Ей на голову падает здоровый пакет неизвестно, с чем - но бьется больно!

- Холера! - Ева спрыгивает на пол и смотрит в агрессивный пакет: что там на нее напало?

Ой. Там детская обувь, и как много! И какая, ешкин кот, маленькая для Марки! Откуда бы?

Потупив на груду сандаликов и кроссовок, Ева находит в памяти ответ. Точно! Года три тому назад одна из Мартышек, точно... притащила Еве обувь от племянника. Тогда подношение не пригодилось. Тапочки были великоваты ребенку. Ева запихала все это на антресоль и... забыла.

«А я еще удивляюсь, что Денис забыл про свои заявки столетней давности».

Ева продолжает складывать и перебирать вещи Марины, потом уже свои, слушает тягучую музыку из динамика и думает о парадоксах человеческой памяти. Люди интересно устроены - и она сама тоже! Вот бы помнить все и подряд. Сначала было слово, потом дело, потом... хехе, последствия. Вообще ей не нравится, что люди, и часто она сама, все помнят по-разному! Да еще плюсуем вечный глухой телефон - все слышат то, что хотят. Ну как в этом хаосе разобраться через годы? Да даже записывать бесполезно. Почему?

Ева помнит, как Денис, вальяжно раскинувшись на скамейке, щурится на солнце, осененный бензиновым ветерком. Как он прикладывается к страшненькой и помятой винной коробке. Ева только что прикоснулась к Денису, тронула его шею осторожно, кончиками пальцев. Испытала: пустят ли? Подпустят ли? И как он сделал вид, что ничего не было. Как сказал:

- Я тебя, Евка, люблю за то, что ты не пытаешься ко мне приставать. Ты благородное существо! С тобой классно. Никаких этих мыслей. Просто не портим друг другу жизнь. Если бы ты в меня влюбилась, я бы сбежал.

А что помнит Денис? Вино из коробки? Вот эти слова - он их помнит? И... как он их запомнил? Может, он, наоборот, намекал, что не прочь бы дальше, но стесняется. Ведь Ева благородное существо.

Нет, бред конечно. Но с этим прошлым запутаешься совсем.

Например, Ева в детстве путалась в «наложенных» воспоминаниях. Ей ясно помнилось, как она «лежала в больнице». Ева и сейчас помнит железную кроватку с веревочной сеткой - напротив своей кровати, большой, потому что Ева тоже большая и уже не падает. Ева помнит даже голос тетки в белом халате: ты уже большая, не упадешь. И даже дядьку врача помнит. Он пришел с молотком черным, резиновым. Дядька стучал по Еве молоточком и все просил ее сказать ему то как зовут, то как папу зовут, то стишки за ним повторить. Ева помнит, что толку он не добился. Она почему-то не отвечала ему. И вот она не раз говорила папе и маме, и бабушке: «Когда я лежала в больнице, давно...» - и взрослые замучились ей растолковывать.

Ни в какой больнице она не лежала, и быть такого не могло.

Бабушка сама главный врач.

Она бы не позволила тащить ребенка в какую-то занюханную больницу. Еву всегда лечили только дома! Бабушка сама делала ей и уколы, и банки ставила. Это Ева как раз хорошо помнит! Помнит, как приходили домой врачи, если что.

Но как же быть с дядькой, с черным молоточком?

Уже в школьном возрасте Ева поняла, мама ей объяснила:

- Есть такой эффект наложенных воспоминаний. У маленьких детей такое бывает, это нормально. Ты посмотрела какое-то, может, кино или передачу про врачей. Еще могла разговор чей-то услышать. Ну и напугалась. Или наоборот, тебе стало интересно. А потом твой мозг это все... присвоил. Как будто это было с тобой. Вот я, например, точно помню, как мне в комнату привели слона. Ну, а на самом деле? Сама догадываешься, правда? Это мне прочли Куприна.

Ева еще помнила, как будто мама ее била. Этого тоже не могло быть. Ненастоящее воспоминание мелькало путано - серый фрагмент из ничего. Наверное, кто-то рассказал при маленькой Оле, что бывают такие родители, которые избивают детей. Ясно, что Оля, не получавшая в жизни ничего страшнее легкого шлепка, напугалась и... присвоила. Маме она ни слова про эту фантазию не говорила. Мама и так была несчастная то из-за папы, то из-за бутылки, то просто по факту.