Кукловоды

Глава I

Инок произнес почтительной скороговоркой: «Уразумел, Димитрие», отдал короткий поклон и продолжил:

– А после заутрени кухарка герра Корнелиуса на торжище наладилась. Вернулась вскоре. В корзине, что во десной руке ее пребывала, сверху имелась птица битая, толика овощей да пучок всякой зелени огородной. Что под оным в корзине ниже находилось, разглядеть не удалось. В шуйце держала чапельник новый да лукошко с яицами курьими, точное число коих осталось неведомым. Димитрие! Мне бы в помощь еще кого из братий: он бы всякий раз мог за упомянутою кухаркою на торжище скрадно следовать да позже про всё закупленное докладывать обстоятельно. Я ж наказ имею, чтобы поста моего надзорного не покидать ни в коем разе. Так как?

– Нет, – отозвался Димитрий. – Кухаркины закупки мне без надобности. Но ты молодец: всякие мелочи стараешься примечать дотошно. Поступай так и далее. Что из тех мелочей сочту важным – тут же тебя уведомлю. И количество потребных для того помощников определю, а отец Вассиан благословит к делу приставить. Продолжай.

– Уразумел, Димитрие… Когда стали звонить к Божественной Литургии, то к оной возница герра Корнелиуса возок не закладывал. Пешком же во храм лекарь такоже не отправился.

– И не обязан был, – заметил Димитрий. – Он-то христианин, верно, однако веры не нашей. А маргеллонских храмов германской реформации ни в иноземной слободе, ни в городе нет.

– Уразумел, Димитрие… Пополудни к заднему входу телега ломовая подъехала. Двое юнаков, что с нею же прибыли, сгружали и вносили в дом бочонки малые, узкогорлые кувшины запечатанные да сосуды стеклянные разного вида и размера. Все либо в оплетке из лозы, либо в обрешётке дощатой со стружками. Для чего и те, и другие назначены – только догадки строить могу.

– Полагаю, то были различные вещества для приготовления лекарств. Ну и для прочих надобностей лекарских.

– Уразумел, Димитрие… А еще герр Корнелиус трижды выходил на внешнюю открытую галерейку трубочку выкурить да дважды – в нужник.

– Таковые подробности в дальнейшем можешь опускать смело, брате.

– Уразумел, Димитрие… Пределов двора не покидал, болящих и гостей нынче не наблюдалось. Что было далее – о том уже доложит брат Геласий, который после меня на пост заступил.

– Ну что ж, спаси Господи, брат Феофан. Как всегда, изложишь на бумаге всё рассказанное тобою. С теми поправками, о которых я поведал. Игумену Вассиану передай мое удовлетворение твоими трудами. С Богом!

Инок вышел, а Димитрий привстал из своего кресла. Ухватившись за подлокотники и с шумом развернув его назад, проговорил:

– Белый Отче! Я даров не имею, как и глаз на затылке. Однако всё слышу, ощущаю и понимаю. Что случилось, пока я принимал доклад брата Феофана? Ведь ты под конец даже дышать перестал, честное слово.

Ворон молча и неотрывно продолжал созерцать некую бесконечно далекую точку. Или прислушивался к тому, что способен был воспринять только он.

Коротко кивнув себе самому и посерьёзнев, Димитрий осторожно вернулся в кресло. Замер.

– Князю Ягдару требуется помощь, – Ворон выпрямился на лавке, почти откинувшись к стене. – Настоятельная и всеобъемлющая. Ибо немалая беда грозит его духу, душе и всему естеству.

Как и всегда в подобных случаях, Димитрий не отозвался ни словом, ни жестом.

– Сейчас ему не следует возвращаться в обитель. Я распоряжусь – Блюстители Порога князя встретят на подъезде и сопроводят в Диеву Котловину. Благо, ближайший вход – совсем рядом. Ты ведь знаешь, что оное место само по себе способно исцелить многое и во многих. К тому же, там я смогу, не покидая вас, быть рядом с ним. Смогу видеть всё и действовать в полную силу. Игумену Варнаве я сообщу обо всем через отца Власия.

По-прежнему продолжая молчать, Димитрий издал тихий протяжный вздох.

– Принимать близко к сердцу чужие беды и горести – тоже дар. И ты, Димитрие, им обладаешь в должной мере. Еще скажу, что непоправимого не произошло и не произойдет.

– Я знаю. Слава Богу, у нас есть ты.

– Не только я один…

Воронову речь прервали быстрые шаги за стеной и распахнувшаяся дверь. Вошедший (вернее, вбежавший) мастер Георгий почти закричал еще на входе:

– Наконец-то! Только что гонец прибыл, вручил да назад отбыл! Ответ от мастера Зенона на наш запрос о герре Корнелиусе!

Возбужденно взмахнув обернутым в вощеную бумагу свитком, немедленно протянул его Димитрию. А тот с невозмутимым спокойствием внимательно осмотрел сохранность печати, аккуратно распаковал письмо и погрузился в чтение. Завершив его, привычно хмыкнул:

– И до этого други мои, вызревало у меня убеждение, что наш с вами подопечный – весьма занятный человек. Теперь же я просто удостоверился в том – презанятнейший. И жизнь прожил такую… м-м-м… интересную и насыщенную. Не пожелаешь ли ознакомиться, Белый Отче? – вопросительно поднял он глаза и послание.

– Не вижу нужды для себя, Димитрие.

– И то верно. Ну тебе-то, мастер Георгий, по службе полагается. Как прочтешь, охотно послушаю твои соображения. Держи… – протянув свиток, продолжил задумчиво: – Еще мне очень любопытно, что по этому поводу мог бы сказать наш въедливый отец Власий?

Легкая улыбка скользнула по губам Белого Ворона:

– А ведь тебе очень не хватает его. И не только, как ты выражаешься, «по службе». Прошу, не спорь со мною, Димитрие.

– И не собираюсь. Правда твоя, Белый Отче.

***

– О! Гляди-ка, Иов! – удивленно воскликнул Кирилл, указывая рукою куда-то вперед. – А вон там под лесочком нас опять явно поджидают. Опять! На сей раз только двое конных. Но я отчего-то уверен, что и они тоже поговорить захотят: снова предложат отъехать в сторонку, а что будет дальше – мы с тобой уже знаем. Поневоле даже как-то начинаешь привыкать к этому. Ты видишь?

– Я успел увидеть раньше, – отозвался инок.

– То есть, уже давно? Ну да, неозброй – он такой…

– Нет, недавно. Это дубравцы. А поскольку ожидают нас, значит, им тоже есть что сказать. Только вряд ли то, что ты им приписываешь, княже. И не их вина, что нынешняя встреча получилась похожей на предыдущую.

Всадники оказались светловолосыми дубравскими юнаками примерно Кириллова возраста. Оба в белых рубахах с серебряным шитьем по обшлагам рукавов и краям подолов да портах, заправленных в сапожки с короткими голенищами. На шее каждого виднелись гайтаны, концы которых уходили вниз. Что именно висело на груди под рубахами, было неизвестно.

Поочередно и почтительно поклонились из своих седел, поочередно же поприветствовали:

– Здравия и долголетия, князь Ягдар из рода Вука!

– Здравия и долголетия, брат Иов!

– Мира и блага! – дважды прозвучало в ответ.

– Князь Ягдар из рода Вука! – с какой-то торжественностью снова обратился один из дубравцев. – Вечор Белый Отец наш попросил, чтобы я отвел в тебя в некое место… Это очень доброе место! – зачем-то поспешил уточнить он. – И находится оно недалеко. Там ты должен будешь пожить определенное время. Как долго – пока неведомо, Белый Отец решит позже. Что скажешь, князь Ягдар из рода Вука?

Кирилл растерянно и непроизвольно посмотрел на брата Иова. Инок ответил ему своим обычным невозмутимым взглядом.

– Что скажу… Мне давно и хорошо известно, что любая Воронова просьба – это тот же наказ. А наказам подчиняются, их исполняют – вот и всё. Послушай, э-э-э… Зовут-то тебя как, друже?

– Вен имя мое. А его имя (он кивнул в сторону своего товарища) – Лад.

– Ага. Послушай, Вен: но ведь Ворон-то сейчас пребывает в этом, как его… да, в Сурожске. Вместе с Димитрием и мастером Георгием. Притом, уже не одну седмицу. Как же он смог вечор…

– Так ведь он – Белый Отец, князь Ягдар из рода Вука! – сказал дубравец удивленно, как будто данный факт должен был объяснить решительно всё.

– А, ну да, – кивнул Кирилл, вынужденный удовлетвориться столь исчерпывающим ответом. – И позволь спросить тебя еще вот что: почему ты упорно называешь меня только «князем Ягдаром из рода Вука» и никак иначе?

– Так ведь нам по-другому не дóлжно, князь Ягдар из рода Вука! – с тем же незамутненным удивлением пояснил Вен.

– А, ну да, – согласился Кирилл, осознавая, что опять ничего не понял и сильно подозревая повторение этого же в дальнейшем. – Ну что ж, тогда ведите, други!

Дубравцы поворотили коней и знаками предложили следовать за ними.

В начале своем довольно прямая лесная дорога вскоре стала делать повороты, обходя малые и большие выходы скальных пород на поверхность. Затем по склону холма направилась в узкое каменистое ущелье, зазмеилась по его ложу. Звонкий разнобойный цокот шестнадцати подков многократно умножился эхом.

Из своего опыта зная, что понятие «недалеко» характеризуется ну очень уж неопределенными границами, Кирилл решил, что разумнее будет настроиться на небольшое путешествие. Но именно в этот момент Вен остановил своего коня и объявил:

– Всё, конец пути!

После чего спешился, добавив приветливо:

– Как видите, в самом деле оказалось недалеко. Мы уже у Порога. Вот он…

Скала, на которую он указывал, ничем не отличалась и от уже встреченных по пути ее «сестёр», и от окружающих сейчас. Упомянутого порога, как и входа, перед которым, собственно, и учиняется обычно этот самый порог, не наблюдалось даже при всех усилиях воображения.

Кирилл молча покинул седло. Видя, что брат Иов вовсе не собирается последовать за ним, спросил:

– А ты?

– Если помнишь, княже, то меня не приглашали. Только тебя.

– Верно, князь Ягдар из рода Вука! – охотно подтвердил Вен. – Брат Иов возвращается в обитель.

– Брат Иов! – вновь заговорил Лад впервые после своего приветствия у лесной опушки и последующего долгого молчания во время пути. – Ваш игумен Варнава через архимандрита Власия уже осведомлен о просьбе Белого Отца и знает, что князь Ягдар из рода Вука пока побудет здесь. Если пожелаешь, я могу сопроводить тебя до места нашей встречи.

– Благодарю, но мне мудрено заблудиться.

– Не сомневаюсь, брат Иов. Вен, тогда я сразу займусь конем князя Ягдара из рода Вука и твоим.

– А моим-то зачем? – не понял Кирилл.

– Мы с тобой войдем вдвоем, князь Ягдар из рода Вука, – с терпеливым дружелюбием уточнил Вен. – Только ты и я. Твой конь останется по эту сторону Порога. Лад отведет его в стойло, где за ним будут заботливо ухаживать все время твоего отсутствия. А потом вы снова встретитесь. Здесь же.

Подкрепил объяснение, показав на каменное основание под ногами и даже слегка притопнув.

– Понятно, – сказал Кирилл. – Вот теперь мне в самом деле всё понятно. Не то что давеча. Э… Ладно уж…

Он неопределенно взмахнул рукой.

– Ладно – так ладно, – согласился Вен. – Тогда прощайтесь, князь Ягдар из рода Вука и брат Иов. Нам всем пора.

Кирилл коротко приобнял инока, хлопнув его ладонью по спине:

– До встречи, Иов.

– До встречи княже.

– Прощай и ты, брат Иов, – радушно добавили дубравцы.

– А теперь, князь Ягдар из рода Вука, – произнес Вен, поворачиваясь к скале, – будь добр, подай мне десницу свою.

Кирилл тоже поспешил повернуться вслед за ним, протянул руку. За спиной, постепенно отдаляясь, зазвучало мерное цоканье подков, а перед лицом встала голубовато-серая гранитная стена с неровными вертикальными уступами по краям. Только сейчас он обратил внимание, что на ее поверхности нет ни малейших следов мха и лишайника. Зато их зеленовато-бурые пятна в изобилии покрывали соседние участки скал всего лишь в сажени по обе стороны от него с Веном.

– Когда я скажу: «Мы идём!», вместе со мною смело ступай вперед, князь Ягдар из рода Вука.

– Куда – вперед? Мы же с тобою враз лбы да носы о камень в кровь порасшибаем!

– Не порасшибаем. Поверь мне, князь Ягдар из рода Вука. С непривычки можешь закрыть глаза, так будет легче.

Кирилл с послушным безразличием внял совету.

– Ничего не бойся. Ну что: готов ли ты, князь Ягдар из рода Вука? Вот и молодец… Мы идем!

Оказавшаяся неожиданно крепкой, рука Вена настойчиво повлекла за собой. Кирилл сделал шаг вперед. Другой, третий...

– Стой! Теперь смело открывай глаза, князь Ягдар из рода Вука. Добро пожаловать!

Кирилл оцепенел.

Он был впечатлен, изумлен, ошеломлен, потрясен, сражен наповал и так далее и тому подобное.

Утреннее солнце переместилось в зенит и из осеннего стало летним. Это подтверждалось ощущением какого-то особого июльского покоя, дополнялось полновесной синевой неба, соединенными запахами растений, нагретой за день земли и еще чего-то неопределимого, но душистого и очень-очень летнего.

Широкий каменистый уступ, на котором они стояли, располагался у верхней кромки огромного кратера. Да просто огромнейшего. Стенки его, поросшие смешанным лесом и кустарником, нижними участками своими полого спускались к озеру в центре. На ближнем берегу из-под зелени деревьев местами проглядывали черепичные и соломенные крыши домов, на противоположном находились плохо различимые издалека развалины каких-то строений.

От уступа вниз и наискосок по склону вели истертые временем и подошвами многих людей каменные ступени. Дальше они переходили в мощеную дорогу, которая быстро терялась в густом лесу.

Кирилл оглянулся, поднял лицо.

Гранитная скала за их спинами заметно выделялась на фоне своих известняковых соседок, составляющих верхнюю часть стен кратера. Широкая голубовато-серая полоса почти вертикально возносилась вместе с ними до самого верха. Зубчатая скальная бахрома увенчивала всю циклопическую окружность в нескольких десятках саженей над головами.

Он осторожно провел рукой по шершавой поверхности гранита.

«Дивно… – возникла мысль. – Всего лишь слегка теплый. А должен быть горячим. Ведь летним полуднем к камню иногда и прикоснуться-то нельзя. Дивно…»

– Спрашивай без смущения, князь Ягдар из рода Вука! – подбодрил Вен, который с мягкой понимающей улыбкой наблюдал за ним. – Задавай свои вопросы. Так делает каждый, кто переступает Порог впервые.

– Ага… Вен, а что это такое? – Кирилл широко повёл руками вокруг себя. – Вот это всё. И как мы сюда попали – не сквозь скалу же прошли? Почему здесь летний полдень, а не осеннее утро? И еще я точно знаю, что в окрестностях ничего похожего…

– Прости, но в дальнейшем мне будет легче давать один ответ на один вопрос, князь Ягдар из рода Вука. А тебе будет удобнее и понимать меня, и тут же уточнять всякие мелочи. Идёт?

– Ага.

– Так вот: вначале – коротко по каждому вопросу из тех, что уже заданы тобой. Это место именуется Диева Котловина. Немногие сохранившиеся книги Прежнего Знания учат, что таковые возникают либо по причине Падения Звезды, либо в жерлах вулканов, потухших в незапамятные времена.

Да, попадают сюда, как ни странно, пройдя именно сквозь эту самую гранитную скалу. Кто и когда создал сей проход – мы не знаем. Как вообще возможно такое, как работает, кем были обучены открывать его первые Блюстители Порога – не знаем такоже. Самые древние записи в Хрониках начинаются сразу с изложения того, что и в каком порядке следует делать. Подробностей по этому поводу разъяснять не стану. Не могу. Здесь прошу простить меня, князь Ягдар из рода Вука.

– Клятву давал? – предположил Кирилл.

– И клятву – тоже, – несколько уклончиво, но дружелюбно сказал Вен. – Теперь отвечу на следующие твои вопросы. Почему так отличаются части суток здесь и за Порогом, тоже неведомо. Кстати, в Диевой Котловине всё время – лето, круглый год. Еще не знаем, почему это так и в каких краях она расположена. Ты был прав: в окрестностях по ту сторону ее действительно нет.

Кирилл подумал.

– Вен, а как давно вам… ну некоторым избранным людям, как я разумею, известно это место?

– Двести сорок три года и несколько месяцев, – с готовностью либо хорошего учителя, либо прилежного ученика ответил Вен. Немного помедлив, добавил с легким стеснением: – Четыре или пять, что-то близ того. Если пожелаешь, чуть позже могу уточнить.

– Да нет, не надобно. Я вот к чему вел: неужто за все это время никому не пришло в голову перебраться через вон те скалы наверху (он вскинул руку), попутешествовать вокруг да выяснить наконец, в каких таких землях находится Диева Котловина.

– Пробовали. Многие и не раз, – Вен тоже поднял руку и проделал ею плавное круговое движение. – Там, наверху, – неодолимая стена. Невидимая. А еще сквозь нее не видно и того, что вокруг. Всё как в тумане.

«Опять туман. И тут тоже…» – Кирилл невольно вспомнил отъезд из Гурова, слова брата Иова и тяжело вздохнул.

– Я знал, что Белый Отец был прав, когда говорил о том, – сказал Вен с неожиданной задумчивостью. – А теперь и сам замечаю, как к душе твоей поступает сумрак, князь Ягдар из рода Вука. Ладно, пока отложим сие попечение. Давай-ка уже начнем знакомиться с нашим маленьким миром. Прошу…

Кирилл сразу же обратил внимание на то, что проступи каменной лестницы заметно шире привычных, а подступенки – выше. Он не успел спросить об этом, так как Вен опередил его:

– Понятно, что ее воздвигали люди, которые превосходили нас ростом. Когда-то из простого любопытства мы сделали соответствующие подсчеты. Получилось что-то около сажени с небольшим. То есть, в среднем они были выше нас примерно на локоть.

Какая-то особая навычность его пояснений давала понять, что он это делает далеко не в первый раз.

От последней ступени начиналась дорога, вымощенная бутовым камнем. Судя по многим признакам, прокладка ее происходила приблизительно в одно время с постройкой лестницы. Травы и цветы по сторонам выглядели совершенно обычными, жужжание насекомых и пение птиц – такими же. Лес, в который она вскоре вошла, также не удивил своими дубами, которых было большинство, равно кленами, липами и прочими знакомцами.

Кириллу на какой-то миг даже показалось, что он находится в дубраве. В той самой. А эта дорога обязательно спустится к ручью, где на мостках чуть ниже по течению очень голосистые и невероятно любопытные дубравки полощут белье. И стóит только перейти по бревенчатому мостику на другой берег, как в долине перед глазами откроется Хорея…

– Не печалься, князь Ягдар из рода Вука, – будто вновь прочитав его мысли, сказал Вен. – К тому же, горести твои скоро уйдут, а дух успокоится. Ведь именно для этого ты здесь.

Лес внизу окончился широкой опушкой, где островки земли с травой и кустами перемежались группами разновеликих камней и проплешинами белейшего песка. Ближе к воде песок побеждал окончательно, сверкающим на солнце кольцом охватывая всё центральное озеро.

Дорога между тем вышла к какому-то селению. Затем раздвоилась и, прижимаясь к границе леса, направилась дальше в противоположных направлениях.

Местами в тени деревьев, иногда поближе к воде вдоль опушки стояли дома. Размерами побольше, поменьше и совсем уж крохотные, скорее напоминавшие скромную келию какого-нибудь отшельника. На первый взгляд, общим числом около полутора или двух десятков. И сложенные из камня, и саманные, и деревянные; с кровлями из черепицы, дранки, соломы. При некоторых имелись открытые дворики с хозяйственными постройками, овощные или цветочные грядки. Последние, впрочем, выглядели давно заброшенными.

– Похоже, люди здесь не живут, – с предположительными интонациями произнес Кирилл.

– Сейчас – нет, – подтвердил Вен. – Но гостят от случая к случаю. А иногда тут бывало очень людно. Сейчас в поселении находятся двое наших помощников, назначенных для обеспечения твоего пребывания здесь: приготовить еду, постирать и прочее такое. Взгляни-ка на вон тот дом, князь Ягдар из рода Вука – его мы уже обустроили для тебя.

Указанный дом под черепичной крышей был сложен из камня. Известковая побелка свидетельствовала о том, что осуществлялась она не одним поколением. Небольшой дворик перед лицевым фасадом являлся общим с домом напротив. Под стеной того, что был определен Кириллу, по обе стороны невысокого крылечка располагались две полоски многолетних цветов. Вход в соседский предварял крытый помост террасы с двумя забытыми на ней плетеными креслами. Казалось, что люди, которые сидели там за неспешной беседой, только что поднялись и ушли.

В центре двора находился врытый в землю дощатый стол с двумя лавками. В одной стороне – приземистая и длинная хозяйственная постройка, в другой – рядок вертикальных жердей, на которых с неведомых пор всё так же продолжали сушиться распяленные рыбацкие сети.

– Входи, князь Ягдар из рода Вука, – пригласил Вен.

Кирилл вошел и огляделся.

У окошка – стол, уставленный чем-то, накрытым тонким беленым полотном; по углам – кровать с постелью на ней, кувшином и свечою в изголовье, огромная темная скрыня и высокий постав с глухими дверцами; у стен – лавка, два поставца с невысокими стопками сложенных одежд и белья; на стенах – полки с книгами и посудой.

– Могу сказать: мне нравится, – вежливо прокомментировал увиденное Кирилл. – Спасибо.

Вен улыбнулся:

– Могу ответить, что мы старались, князь Ягдар из рода Вука. Дальше предлагаю – именно предлагаю, а не предписываю тебе! – следующее: если хочешь освежиться с дороги, то можешь отправиться к озеру. Вон на том поставце – перемена нижнего белья, а на другом – верхние одежды для людей твоего звания. Сами мы ходим преимущественно в таких, как на мне, рубахах и портах. Этого хватает. Если пожелаешь, похожие найдутся вон в той стопке. Можно также истопить баньку, но тогда придется подождать какое-то время.

– Обойдусь, – сказал Кирилл. – Если честно, как только увидел лето и озеро, сразу появилось желание бухнуться в воду с разбега да поплескаться от души. А сейчас оно еще и выросло.

– Вполне понятно, даже похвально. И вот еще что, князь Ягдар из рода Вука: если возникнет любая потребность или просьба к помощникам, просто произнеси вслух, можно даже негромко: «Я хочу есть», «Мне надобна удочка для ловли рыбы», «Я желаю вынести из дому кровать и утвердить ее на крыше», – Вен улыбнулся: и показывая, что шутит, и что исполнены могут быть практически любые просьбы. – Тебя услышат. Таким же образом можешь звать и меня, в каком бы дальнем уголке Диевой Котловины ни находились ты и я.

– Ух ты… – вырвалось у Кирилла.

– Пожалуй, что «ух ты», – согласился Вен. – Маленькая, но приятная особенность этого мира. Одна из многих.

Подойдя к столу, он аккуратно снял покрывающую его ткань. Под ней обнаружились глубокая миска с окрошкой, горки хлеба и печеной рыбы, творог, чашка мёду, ягодный квас в кувшине и огородная зелень.

– Твой обед. Можешь приступать либо прямо сейчас, до купания, либо после. Вечерю также поднесут в свое время. Если пожелаешь какого-то прибавления к ней, заранее попроси тем образом, о котором уже знаешь. Книги на славенском, германском и греческом языках – на полке. А теперь я тебя покину и на сегодня предоставлю только самому себе. Вновь мы встретимся уже заутра, князь Ягдар из рода Вука. Отдыхай.

***

На террасе в плетеных из лозы креслах всё так же продолжали сидеть Белый Ворон и безбородый человек средних лет в долгополой двойной рубахе.

«Для начала мы оба увидели достаточно, – промолвил Ворон после того, как Вен вошел в дом вслед за Кириллом. – Теперь хочу послушать твое предварительное суждение, Яр. Свое добавлю позже и лишь отчасти».

Человек, названный Яром, в задумчивости пошевелился. По краю подола тускло блеснули вышитые серебром Знаки Основ.

«Те, которые пока таятся в тени, изо всех сил стараются смутить и сбить с толку князя Ягдара из рода Вука. А мы, Белый Отче, сегодня не можем открыть ему всей правды и выглядим не меньшими лжецами. В итоге его душа рвется на части».

«В том – великая печаль. Замечу, что при этом дары, которые постепенно просыпаются в нем один за другим, такоже начинают одновременно и вредить, и помогать ему. Сейчас за основную работу уже принялась сама Диева Котловина. Мыслю, что пока нам следует только наблюдать. Делать всё возможное станем после».

«Согласен, Белый Отче».

Когда Вен вновь появился на крыльце и, плотно притворив за собою дверь, поклонился им, оба ответили поклонами, а Ворон проговорил:

«Благодарю, что не отказал в моей просьбе, Блюститель Порога. Такоже благодарю за труды, которые по своей доброй воле принял на себя».

«Белый Отче, – с повторным почтительным поклоном спросил Вен. – Что еще я смогу открыть о Диевой Котловине князю Ягдару из рода Вука?»

«Пока не свыше того, что уже открывалось другим по верхнему пределу. Прости, но задерживаться здесь дольше тебе не стóит, Блюститель Порога – князь Ягдар из рода Вука скоро закончит обед и пожелает выйти».

На этот раз поклонившись дважды – обоим, – Вен покинул двор.

«Ну что ж, Яр, – заключил Белый Ворон. – Пожалуй, нам с тобою тоже пора!»

И их фигуры растаяли в креслах.

***

Килилл открыл глаза и сразу осознал, что сделал это с удовольствием. С тем же удовольствием вспомнился сон. Вернее, не вспомнился, ибо быстро улетучился из памяти, оставив по себе приятное послевкусие. Каковое и ощутилось. Подобное часто бывало в раннем детстве, но с годами случалось всё реже и реже.

Вчерашний день припоминался с той же приятностью.

Обед, к которому он приступил – если честно, на который он с неожиданной для себя самого жадностью набросился – сразу после ухода Вена, был очень хорош, особенно утешили печеные судачки и любимый творог с мёдом.

Удивительно здорово было прыгать «щучкой» в теплую воду озера и, открыв на глубине глаза, наблюдать за разбегающимися прочь рыбами, разглядывать растения дна и его жителей.

Ничуть не хуже было вынырнуть, лечь на поверхности на спину и раскинуть руки, переводя дыхание. А после того долго, без скуки, созерцать глубокое-глубокое, без единого облачка небо.

Потом он и в самом деле попросил у помощников удочку, ранее упомянутую Веном для примера. По их же совету о наживке накопал в мокром песке слабенького озерного прибоя мелких рачков и терпеливо стоял по колени в воде, улыбаясь всякий раз, когда любопытные мальки щекотно тыкались носами в его ноги.

После опять смущенно обратился с просьбой присовокупить к ужину его немудрящий улов и, если можно, повторить творог с медом. Конечно же, это оказалось возможным.

На ночь он начал читать из подобранного для него о древнейшей истории Земли, но быстро уснул. Раскрытая книга так и осталась лежать на груди.

– Значит, я еще и не ворочался во сне, – отметил Кирилл вслух. – Редкий случай в последнее время!

Завтрак уже поджидал его на столе – свежие оладушки с медом, кувшин молока и до уныния нелюбимые прежде яйца, сваренные вкрутую. Как ни странно, сегодня они не вызывали былых ощущений.

Вскоре объявился Вен – впрочем, как и обещал вчера. Сразу же предложил совместную прогулку: и просто так, для продолжения отдыха, и с познавательной целью (напомнив Кириллу о его желании осмотреть развалины на противоположном берегу), и в видах нагуливания аппетита перед обедом.

– А можно, мы пойдем по песку, по мелководью? – спросил Кирилл. – Мне, как и вчера, опять хочется босиком.

– Взгляни на меня, князь Ягдар из рода Вука, – попросил Вен, с улыбкой указывая на свои босые ноги и загодя подвернутые штанины. – Я знал, что ты этого пожелаешь. Босиком человеку легче ощущать свою связь с землей. Вижу, что сегодня тобою вновь отдано предпочтение нашей одежде. Разумно. Итак, можем отправляться, князь Ягдар из рода Вука.

– Вен, я вот что хотел спросить, – сказал Кирилл, с удовольствием загребая воду ногами при каждом шаге и даже радуясь тому, что уже успел вымокнуть снизу до пояса. – Вон те желтые и зеленые полоски на склонах – это поля?

– Да, поля и огороды.

– Как по мне, они очень невелики, чтобы с них можно было прокормиться.

– Хватает, притом с избытком. Иногда даже делимся с теми, кто за Порогом. Во-первых, здешняя земля на удивление плодородна. А во-вторых, ты не учел главного: лето ведь длится круглый год и помощники Блюстителей собирают за это время три-четыре урожая.

– А, ну да… Но я не слышал никаких звуков домашнего скота. Его прячут?

– Зачем? – привычно улыбнулся Вен. – Вон там… а еще там… и там… находятся хлева и птичьи дворики. Их просто не видно под кронами деревьев. При них жилища. И на полях, и с животными периодически помогают дубравцы с той стороны. Вся местная живность очень кроткая и тихая – причиной тому всё та же Диева Котловина. Поэтому ты никого и не слышишь, князь Ягдар из рода Вука.

– А дождь здесь бывает?

– Да, когда в нем возникает потребность.

Вен никак не пояснил сказанного, а Кирилл догадался, что лучше не любопытствовать.

Еще на подходе он почувствовал какую-то необычность тех самых развалин. А когда они с Веном приблизились, когда стало возможным провести рукою по материалу стен, осмотреть его на изломах бесчисленных обломков, заглянуть сквозь проемы окон внутрь, взобраться на уцелевшие участки этажей, войти в помещения со многими нишами неизвестного назначения и так далее, это ощущение стало возрастать все больше и больше.

– Вен… – наконец решился спросить он. И почему-то благоговейным шепотом. – Как думаешь, что именно тут было раньше?

– Мы полагаем, обсерватория. Ты знаешь, что это такое, князь Ягдар из рода Вука?

Кирилл молча кивнул.

– Но кроме наблюдения за звездами и другими небесными телами здесь определенно занимались чем-то еще.

– А чем? – жадно спросил Кирилл.

– Да прочими науками, конечно же. Только какими – не знаем и вряд ли узнаем когда-нибудь. Всевозможные предположения делаются уже не в одном поколении Блюстителей Порога.

– Вот гляди, Вен: и лестница, которая ведет от уступа у Порога, и мощеная дорога – они ведь явно построены не теми людьми, что сотворили эту обсерваторию. Здесь даже камень – вроде как и не камень вовсе, а уцелевшие части выглядят так, будто всё было высечено с необычайным мастерством из одной цельной глыбищи. Это же почти невозможно! Никому! Но вот такую лестницу запросто смогли бы возвести что мы, что даже прапрадеды наши. Не говоря уже о дороге.

– Ты очень наблюдателен, князь Ядар из рода Вука. Их уже построили те, которые пришли сюда потом. И похоже, после весьма длительного перерыва. Эти люди были вторыми здесь. Потом ушли и они. Когда, куда и почему – не знаем, как и о первых. Поселение, в котором ты живешь, отчасти выросло на развалинах и фундаментах их домов. Получается, что мы третьи насельники Диевой Котловины.

– Да-да, но я вот с чем еще хотел бы разобраться: не видно никаких остатков, даже малейших следов существования спуска с уступа, который бы соответствовал уровню мастерства первых зодчих. Не по склонам же они спускались, а потом карабкались наверх всякий раз. Не по воздуху же они летали.

– Относительно «карабкались» – это вряд ли. А вот о «летали по воздуху» стóит призадуматься.

– Ух ты… – сказал Кирилл.

***

Каждый последующий день был похож на предыдущий, но это ничуть не тяготило. И какое именно количество их успело набежать за уже минувший здесь срок, также не занимало голову. А с другой стороны, кому бы вздумалось дотошно подсчитывать то время, когда тебе было хорошо? И с чего бы вдруг?

В один из точно таких же вечеров они с Веном, поужинав вместе, продолжали сидеть за тем самым столом, что был врыт посреди общего с соседним домом дворика. По всей видимости, некогда жившие здесь люди были очень дружны между собой.

– Вен, – сказал Кирилл, – всё собираюсь спросить тебя о нескольких мелочах, да потом как-то забываю. Например, а где ты живешь? Ну то есть, не только ты, а все вы, Блюстители Порога. И сколько вас всего, если не секрет? И еще: что ты носишь на своем гайтане под рубахой – оберег, да?

– Отвечу, князь Ягдар из рода Вука. По очереди и на некоторые вопросы не полностью. Причины тебе ведомы. В одном из уголков леса под сенью деревьев находится неприметное маленькое строение. Где именно – не скажу, к нему нельзя приближаться никому из гостей Диевой Котловины. Говоря по правде, никто и не сможет приблизиться. Разумеется, кроме самих Блюстителей Порога. Не считая помощников, всего нас около четырех десятков. Но может, и значительно больше. Дело в том, что некую группу наших мы видим лишь изредка, поодиночке и никогда всех вместе. Они живут там же, но несколько отдельно от прочих. Об их службе и прочих занятиях ничего не известно, а любопытствовать о том нельзя. Мне сейчас подумалось, что в чем-то они немного сравнимы с вашими монахами.

– Четыре десятка или значительно больше… – раздумчиво проговорил Кирилл. – И все вы помещаетесь в маленьком, по твоим словам, строении. Вам там не тесно?

Вен улыбнулся:

– Не очень. Оно является всего лишь входом. Сам дом и очень обширен, и на несколько ярусов уходит вглубь земли.

– Во как… Но зачем же вы, Блюстители Порога, решили строить его под землей?

– Мы его и не строили. Воспользовались готовым.

– Я понял, – сказал Кирилл. – Его, как и ту обсерваторию, соорудили те, первые, да? Но там же должно быть темно, сыро и неуютно.

– На самом деле там светло, сухо и уютно настолько, что подобное вряд ли можно себе представить. В отличие от обсерватории, он достался нам неповрежденным и, скажем так, полностью благоустроенным. Пояснять снова не стану, князь Ягдар из рода Вука.

– Да я уже привык, все в порядке.

– И последнее… – потянув за шнурок, Вен извлек из-за пазухи овальный синий камень в скромной медной оправе. – Это не оберег, это Ключ.

– Кажется, догадываюсь, – кивнул Кирилл. – Он открывает проход у Порога – так ведь?

Вен кивнул в ответ:

– Так. Но не только его.

– Э… Помню, дальше не спрашиваю. Вот ты сказал «последнее», а я хочу узнать еще об одной мелочи. О ней я как раз не забываю, но не решаюсь. И занимает она меня всё сильнее и сильнее.

– Решись, князь Ягдар из рода Вука.

– Ага… Вен, я еще в первый же день вот на что обратил внимание: хоть мы с тобою почти ровесники, разговариваешь ты как-то по-другому. Э… Сейчас, сейчас… Даже самые образованные сверстники мои, даже с самой развитой и богатой речью, говорят все равно не так. Ну не так – и всё тут. Не знаю, в чем дело. И выразиться толком не могу. А, да ладно. Вряд ли ты понял, о чем это я.

– И выразился ты достаточно внятно, князь Ягдар из рода Вука, и понял я тебя. Дело всего лишь в том, что мы с тобою – не ровесники. Если быть точным, мне сорок один год, два месяца и восемь дней.

– Ух ты… – сказал Кирилл. – Вот теперь, наконец, всё встало на свои места: вы, взрослые, просто как-то по-другому слова складываете. Значит, причина такого твоего юного вида – всё та же Диева Котловина?

– Она самая. Некоторые из Блюстителей Порога попали сюда в раннем детстве и больше никогда не выходили на ту сторону. Им за две сотни лет, они полны сил и выглядят превосходно. Я довольно редко бываю там. А вот Белый Отец мог бы навещать наш мир почаще. Но он не хочет делать этого. В ответ на все просьбы раз за разом повторяет, что каждый Белый Отец должен твердо знать предел своей жизни. Как любит говорить он сам, «в том – великая печаль». Но это уже для всех нас, князь Ягдар из рода Вука.

Кирилл вздохнул:

– Что тут скажешь? А главное, что поделаешь? Пока-то он с нами. Со всеми. Значит, будем радоваться и этому.

– Верно. Теперь вот что, князь Ягдар из рода Вука: Белый Отец определил, что время твоего пребывания здесь подошло к концу. Это наш последний вечер. Завтра утром брат Иов вместе с твоим конем будут ждать по ту сторону Порога. Следовательно, нам следует подняться на уступ…

Вен вопросительно приподнял брови и мягко улыбнулся.

– В полдень.

– Правильно. Скажи честно, печалит ли тебя прощание с Диевой Котловиной?

Кирилл призадумался всерьез:

– Честно… Даже не знаю… Мне было хорошо здесь и мне будет хорошо дома. Ну то есть, в обители. Раньше при расставании всегда было по-другому, а сейчас… Сейчас мне просто хорошо – и всё. Странно, да?

– Нет, князь Ягдар из рода Вука, так и должно быть. Именно этого хотел наш Белый Отец.

***

В прошлый раз Вен посоветовал ему закрыть глаза, но теперь Кирилл из любопытства решил удержать их открытыми и узнать, как же все-таки выглядит сам момент перехода. Было невероятно интересно и, понятное дело, немного страшно. Когда вновь громко прозвучало Веново «Мы идем!», а голубовато-серая стена рывком приблизилась к лицу, он невольно зажмурился. Тут же заставив себя поднять веки, все-таки успел разглядеть за короткий момент крутящуюся впереди огромную дымную воронку. Заодно ощутил, что два шага были сделаны не по камню, но по достаточно плотной и очень упругой поверхности. Тогда, при входе, он не обратил на это внимания.

Неяркий свет осеннего солнца, узкое скалистое ущелье, брат Иов при двух конях – всё это сразу охватилось единым взором и в один миг отодвинуло яркий образ Диевой Котловины куда-то далеко.

– Здравия и долголетия тебе, княже, и тебе, Вен! – поприветствовал инок с такой невозмутимостью, будто с момента их расставания прошло всего лишь несколько часов.

– Мира и блага, брат Иов! – со своей обычной приветливостью откликнулся Блюститель Порога.

– Здравствуй, Иов! – закричал Кирилл. – Ух и до чего ж я рад видеть тебя!

Вен отступил к гранитной стене спиною.

– А я прощаюсь с тобою, князь Ягдар из рода Вука, и с тобою, брат Иов!

Затем отдал двойной поклон и улыбнулся. Спиною же и вошел в гранит. Последней в камне исчезла его прощально вскинутая рука.

Еще раз с нежностью погладив по щеке своего гнедого, Кирилл вскочил в седло. Устроившись в нем поудобнее, как-то по-особому вздохнул и сказал с предвкушением:

– Иов! Я тебе сейчас расскажу такое, что ты просто не поверишь!

– Почему ты так думаешь, княже? – отозвался инок. – Поверю. И даже, как говариваешь сам, запросто. В путь?

– В путь.

– Если опять не случится каких-нибудь встреч, ночевать будем уже в обители. Можешь начинать свой рассказ, княже.

Глава II

Голубое пятнышко отделилось от опушки дубравы и понеслось навстречу ему с радостным пронзительным верещанием.

– Видана-а-а! – точно так же во весь голос заорал ответно Кирилл, срываясь с шага на бег.

Далекая фигурка споткнулась. Порывисто раскинула руки, на мгновенье будто вспорхнула над землею – и запылила по тропинке на животе, смешно и жалко задрав кверху маленькие босые ступни. Неуклюже перебралась на корточки, протягивая к нему ссаженные ладошки, заголосила совсем по-детски:

– Ягда-а-ар! Я упала-а-а!

Кирилл выругался от бессилия, рывком прибавил в скорости.

– Ой-ой-ой! Бедненький ты мой сарафанчик… Дырища-то какая! У-у-у…

Добежав, он подхватил ее под руки с разбегу, поставил на ноги. Стараясь не допустить даже следа улыбки на озабоченном лице, принялся тщательно отряхивать.

– Еще и коленку прямо до крови расцарапала. Вот… – добавила она плаксиво, приподнимая подол.

– Дай-ка посмотрю.

Видана спохватилась, одернула сарафан. Сердито шлепнула его по руке:

– Эй! А это еще зачем? Экий ты у меня, оказывается, до коленок девичьих лакомый!

– Я? Да вовсе и не лаком я к вашим коленкам! С чего это ты взяла? Нужны они мне, как же… Э… Ну, твои-то, вестимо дело, не в счет.

– Гляди-ка! А когда ж к моим-то во вкус войти успел?

Кирилл засмеялся, замахал руками и стал выискивать среди увядающего лугового разнотравья подорожник:

– Во! Нашел-таки – зеленый еще. Приладь уж сама, где там надобно.

Видана повернулась к нему спиной. Завозилась, раз за разом шипя да ойкая.

– Знаешь, мне бы тоже хотелось чувствовать твою боль, – вырвалось у него.

Она отбросила измятый листок, сказала неожиданно твердо:

– А вот на это ни за что бы не согласилась. Ни за что. Ягдар, а я скучала. Даже и не думала, что без тебя может быть настолько плохо.

– И мне без тебя, Видана.

– Тебе не так. Мне хуже. И чем дальше, тем больше.

– Отчего?

– Да оттого. Ягдар, а ты покажешь, что за это время случилось с тобою? Или боишься?

Кирилл старательно замотал головой. Спросив глазами позволения, осторожно положил ее ладошку на свою. Погладил кончиками пальцев и спросил серьезно:

– Ну сама рассуди: как же я тогда буду беречь тебя?

– А я должна всё знать, я хочу. Давай показывай.

Видана ухватилась за отвороты его дорожной куртки. Приподнявшись на цыпочках, требовательно потянулась кверху. Кирилл склонился над нею, всмотрелся в закрытые глаза, такие близкие-близкие. Неожиданно оплеснуло стыдом, как будто он позволил себе нечто недолжное. Встряхнул головой, отгоняя внезапную и непонятную слабость. Не удержавшись, ненужно поправил светлую прядку волос, упавшую на ее лоб, и коснулся его своим:

«Вот если бы сейчас всё опять остановилось. Для меня. И надолго…»

Но на этот раз время осталось равнодушным к чьим-либо желаниям, поскольку явно обладало собственной волей. Довольно каверзной к тому же.

Видана отстранилась, тихонько сказала:

– Мне больно, Ягдар.

Он захлопал глазами, пытаясь понять, о чем речь.

– Больно, – повторила она терпеливо.

Оказывается, его пальцы сжимали ее плечи. Причем очень сильно. С запозданием осознав происходящее, Кирилл оторопело отдернул руки:

– О Господи, да как же это я… Прости, прости, прости!

Маленькая ладошка быстро легла на его губы:

– Нет, нет, нет! Не говори этих слов – ведь я же всё видела. А еще лучше вообще ничего не говори. Бедный ты мой. Бедный, бедный, бедный…

– Отчего же бедный? Да я богаче всех – у меня есть ты, Видана. Не плачь, дубравушка моя.

– А я и не плачу. Это просто слезы сами собою бегут. По-настоящему-то плачут вовсе не так – разве не знаешь?

– Знаю.

– Ягдар, а кто он?

– Кто, Видана?

– Ну тот, который в грозу был за дверью. Другой ты.

***

– Где сейчас находится князь Кирилл? – спросил отец Варнава.

– Полагаю, уже успел встретиться с Виданою, отец игумен, – ответил брат Иов. – Сорвался с постели ни свет ни заря. Из дубравы успели передать, что берут дозор за ними на себя.

– Понятно. Не проговорился бы он ей невзначай…

– Опять повторю вчерашние слова Ворона, – угрюмо подал голос отец Власий. – И почти дословно: «В первую же ночь в обители все воспоминания князя Ягдара из рода Вука о Диевой Котловине на время уйдут. Уйдут глубоко. Изредка появляясь в снах и видениях, будут казаться фантазией разума. В памяти останется только их с братом Иовом непрерывное путешествие. Даже Видана не сможет ничего увидеть. Не будет беспокоить его и вопрос по поводу переданного образца яда. А в самом конце я всё верну». Теперь добавлю от себя: не понимаю, зачем вообще нужно было…

– Будь добр, погоди с этим, отец архимандрит, – попросил настоятель и опять обратился к иноку:

– Брат Иов, ты же был свидетелем тому? Расскажи, как всё произошло.

– Да, отец игумен. Помощник старосты описывал свое состояние так: после того, как князь взглянул на него, ему вдруг сделалось необычайно уютно и покойно. А еще очень захотелось говорить одну лишь правду, не упуская никаких деталей и подробностей. Поэтому он ничтоже сумняшеся упомянул о склянке с ядом. Хорошо, что князь Кирилл перебил его и не дал продолжить. А дальнейший разговор весьма умело взял на себя ключник Тит.

– Очередной дар пробудился. Непроизвольно, непредсказуемо и притом незаметно даже для самого князя… – размыслительно проговорил отец Варнава. – Нам просто повезло. По самому краю прошли. А ведь вначале казалось, что всё так хорошо продумано.

– Ты же у нас голова! – язвительно вставил отец Власий. – Любую детальку учтешь, во все тонкости разумом проникнешь. Прямо-таки зависть берёт.

– Спаси Господи, брат Иов. Возвращайся к своим делам…

Инок положил поклон и покинул настоятельскую келью.

– А ты, отец архимандрит, теперь можешь не мелочиться, а вступать в полную свою силу. Начинай.

– И без твоего позволения начал бы. Не понимаю, зачем вообще вдруг понадобилось отправлять князя в эту Диеву Котловину?

– Ты же сам говорил, что от такого количества тяжестей, что почти одновременно свалились на него, он просто мог сломаться. Причем, уже непоправимо.

– Это не я говорил, это я Вороновы слова передавал! – сварливо поправил маленький архимандрит. – Ну ладно, отдохнул он там – а дальше-то что? А дальше, батюшка игумен, опять начнется то же самое! Неужто не понимаешь, что теперь его ни за что не оставят в покое?

– Хорошо, – произнес отец Варнава подчеркнуто ровным голосом. – Из твоих слов выходит, что если человек, скажем, крепко простудился и мечется в жару, то лечить его не следует на том основании, что в будущем он простудится еще не раз. Я правильно тебя понял?

– Тебе виднее, – огрызнулся отец Власий. Он свел глаза к носу и принялся с угрюмой сосредоточенностью выбирать нечто невидимое из своей бороды. – Ты у нас самый умный. Потому что самый главный.

– Воздействие Диевой котловины вместе с трудами Ворона укрепили князя. В дальнейшем ему не будет столь тяжело.

– А разве я спорил с этим?

– Нет. Тогда вот что еще скажи: что ты думаешь по поводу поражения князя молоньей?

– Да ничего, – буркнул маленький архимандрит, не отрываясь от своего занятия. – Толку-то от моих думаний.

– Ладно, тогда о другом, – терпеливо произнес отец Варнава. – В Гурове он побывал на кладбище, а Ворон описывал его видения до того и после. Что, если он вдруг возьмет и спросит прямо?

– А то, что ты в ответ возьмешь и так же прямо выложишь нашему дивному витязю всё, как на духý. Есть у тебя хоть какой-нибудь выбор? Э-э-э… Вот то-то и оно. Да не бойся, не спросит: он же теперь весь в себе. Весь, голубчик наш, со всем своим, так сказать, добром. И притом надолго, батюшка игумен, – аж до самого конца. Так-то. Не веришь мне – с Вороном поговори, когда вернется. Ну а в конце-то – после всего уж – все равно ведь собирался поведать ему всю правду. И покаяться.

– А ты?

– А я – нет. Хе-хе… Я твое решение всего лишь поддержал, но принимал-то его ты один, никого не спросясь. Да покаюсь и я, покаюсь, – так и быть. Для пользы своей духовной. Ох-хо-хо… Ладно, хватит об этом, надоело. Пойду-ка, пожалуй. Пора мне уже к дороге приуготовляться.

Отец Власий наконец оставил бороду в покое, принялся высвобождаться из кресла, усердно кряхтя и сокрушаясь:

– Как там в Сурожске содруги мои без меня-то? Георгию, положим, никакой присмотр не надобен – он у нас уже совсем большой, но вот со старцем Димитрием и Ворон не сладит, если что. А про молонью и всё прочее не спрашивай. Ничего не спрашивай – не знаю, не знаю, не знаю!

– Почудилось мне, что молчал я.

– Вот и молчи. Тут после этого из обычных людей иногда вдруг такое начинает вылезать наружу, что просто Господи помилуй. А уж из него-то… Ох-хо-хо… Так что бди, отче, не пропусти чего-нибудь ненароком, – он хихикнул совсем не весело. – И еще кое-что открою: боюсь, все эти его, так сказать, письменные исповеди давно уж – только половина правды. А другую половину он таит да копит. Таит, понимаешь, да копит, понимаешь, до поры до времени – вот они какие, наши дела, понимаешь.

– Я знаю.

– Молодец. И дальше продолжай знаниями обогащаться, занятие похвальное. Кстати, витязь наш дивный пускай порезвится еще денек-другой на свободе – и отправляй его в Большой Дом, как и договаривались. За теми же знаниями. Да и присмотр там построже твоего будет. Не всё ж коту как не масленица, так Диева Котловина. Засим оставайся с Богом, батюшко игумен.

– Помоги, Господи! – тяжело проговорил отец Варнава, поднимаясь следом за ним. – Кого из братий возьмешь с собою?

– Да кого благословить изволишь – ты же тут настоятель. Вроде как. Хе-хе…

***

Старый сосновый частокол высотою почти в две сажени появился сразу за проходом среди известняковых скал. Голубовато-серая, в пятнах мшистой прозелени, остроконечная стена выходила из-за обеих сторон безлесого пологого холма со срезанной верхушкой и смыкалась в кольцо у огромных ворот.

– Ого-го! – сказал Держан, уважительно окидывая их взглядом.

– Ого-го, – подтвердил брат Иов.

Он несильно ударил ладонью по начищенной до багряного свечения связке медных полос, которая свисала с крюка на воротном столбе. В ответ на нестройное бренчание во вратнице тут же отворилась узкая невысокая дверца.

– Пополнение? – спросил голос за нею.

– Да, – ответил инок. – С Богом, юнаки. Скоро свидимся.

Прощально подняв руку, кивнул и зашагал обратно.

– Давайте, давайте! – поторопил голос.

Кирилл вскинул плечом, поудобнее располагая за спиною кожаный мешок, наклонил голову и ступил внутрь. Держан зашуршал сзади, пытаясь протиснуться.

– Узки врата, к совершенству ведущие. Не всяк внидет ими, ох не всяк! – нараспев проговорил юнак-привратник и подмигнул: – До чего ж верно сказано-то, так ли?

– Наверное, за гвоздь какой-нибудь зацепляется… – сдавленно пробормотал княжич, дергая лямку застрявшей в проеме поклажи.

– Нет там никакого гвоздя да и отродясь не было, – насмешливо и безжалостно отозвался молодой дубравец. – Эко ж добра-то у тебя в мешочке, однако! Для себя одного припас или между делом помаленьку приторговывать станешь? А что за товар, если не секрет?

Раскрасневшийся от злости Держан высвободил наконец свой злополучный мешок и, не отвечая, закинул его за спину. Кирилл тем временем уже успел наскоро осмотреться.

Четыре больших, а точнее, длинных дома примерно с десятком разновеликих срубов меньших размеров окружали со всех сторон мощеную рваным плитняком площадь в центре. Из растительности, кроме жухлой скошенной травы, на всем внутреннем пространстве не наблюдалось ни деревца, ни кустика. Возможно, так оно и было задумано – либо по какой-то причине, либо с каким-то умыслом.

– Любознательствуешь? Похвально, похвально! Но можешь не спешить, еще удастся наглядеться всласть и даже сверх того. С горкою.

– Нам куда?

– Да вон туда, – привратник мотнул головой в направлении длинного строения слева. – Там мастера-наставника Аксака спросите.

Он отвернулся, поднял с лавочки лежавшую кверху корками книжку и погрузился в чтение.

Держан склонил спину в угодливом поклоне:

– Спасибо тебе, человече добрый! Вот и мне учители мои всегда твердили: читай, отроче, читай больше, – авось от того когда-нибудь да поумнеешь. Но сказать по правде, я им не очень-то и верил.

Дубравец безучастно помахал ему рукой, не поднимая глаз.

Указанный дом внутри был как бы разделен на две половины огромной печью. Десятка три юнаков сидели на лавках вдоль стен, вполголоса переговариваясь, лениво околачивались в широком проходе меж двух рядов кроватей под косматыми шерстяными покрывалами. Со стороны тесной стайки у печи доносились звучные шлепки, сопровождаемые отрывистым хеканьем и смешками, – там играли в очень увлекательную немудрящую забаву под столь же немудрящим названием «клоп-хлоп». В конце дальней половины сумрачно теснились высокие поставы с глухими дверцами.

– Здравия и долголетия, содруги!

Неожиданно для себя Кирилл и Держан произнесли это в один голос. Их осмотрели – кто с любопытством, кто безразлично. Отозвались так же по-разному, как кому вздумалось:

– Мира и блага!

– И вам здравствовать, и родичам вашим!

– А вы к нам в гости изволили пожаловать или как?

– О! Я гляжу, помаленьку множатся рати наши!

– Ну-ка назовитесь-объявитесь да честному братству в ножки поклонитесь!

Покровительственно усмехнувшись, Кирилл поднял руку и возвестил зычно:

– Юнаки! Всяк внимай! Канон третий гласит: наставников же вошедших приветствуй отъятием спорым гузна от седалища и наклонением почтительным недомысленной главы своея. Взять строй! Не спать, не спать!

– А что: и вправду есть такой канон? – быстро спросил Держан сквозь зубы.

– Может и есть. Мне-то откуда знать?

Со стуком опрокинулась одна из лавок, загудели под ногами половицы. Толпа испуганно взметнулась, расплющилась о стену, дергаясь да вытягиваясь вдоль нее в неровную цепочку.

– Вот и ладно! – пророкотал Держан голосом князя Стерха и милостиво покачал ладонью: – Неплохо для начала, очень даже неплохо. Что скажешь, княже, – будет ли хоть какой-нибудь толк из этих охломонов?

На шум из каморки, выгороженной в углу торцевой стены, выглянуло скуластое лицо при скудной бороденке. Раскосые глаза быстро обежали помещение, остановились на Кирилле с Держаном. Выдвинулся и несколько раз согнулся указательный палец, приманивая их.

– Вот ч-ч-ч… – негромко, но с большим чувством произнес княжич. Кирилл ткнул его в поясницу и оба подчеркнуто бодро затопали на зов.

– Моя скромная помощь не понадобится ли во столь многополезных трудах ваших? – еще раз осмотрев их поближе, участливо поинтересовался невысокий человек поджарого телосложения. С равным основанием его можно было принять как за старовато выглядящего средовека, так и за моложавого старика.

– Э-э-э… Нет, благодарствуем. Вы будете мастер-наставник Аксак?

– Не буду, потому как давно уж есть. А вы кто таковы, гостюшки дражайшие?

– Князь Ягдар-Кирилл… Вукович…

– Княжич Держан… Э… Стерхович…

– Ага, ага. А отчего это вы, почтеннейшие мастера-наставники, голосами вдруг как-то странно ослабемши?

Кирилл выкатил грудь колесом, выпучил глаза:

– Уважение должное враз ощутимши, а такоже меру свою скудную осознамши, мастер-наставник! Одначе токмо порядку ради старались и благоустроения для!

– Ага, ага. А ты что скажешь, Кубыр-батыр?

– Дык оно, стало быть, в надлежащем рассуждении того, как, мастер-наставник! И никак иначе! – столь же браво ответствовал Держан.

– Вона как! Хм… Ну что ж: оба мыслите глубоко, излагаете логически непротиворечиво. Удаль молодецкая и прочее необходимое такоже наличествуют. Это обнадеживает. Теперь милости прошу ко мне – люблю, знаете ли, когда дом гостями полон.

Сильно припадая на правую ногу, Аксак вернулся в каморку и протиснулся вдоль узкой лежанки за крохотный столик у окошка. Раскрылась внушительных размеров книга в заеложенном полотняном переплете, перо с важностью погрузилось в чернильницу.

– Вначале сюда вас запишу, а после еще в своем диариуме, сиречь ежедневнике, кое-что помечу для памяти… – он повернул голову в сторону книжной полки за спиной, прибавив многозначительно:

– И порядку со благоустроением ради, и в надлежащем рассуждении того, как.

– Ой-ой, да он и вправду записывает, – пробормотал Держан себе под нос. – А обе книги-то с виду прям’ колдовские какие-то. Так оно и до беды недалеко.

Кирилл незаметно двинул его пониже рёбер, однако мастер-наставник, похоже, не расслышал. Продолжал аккуратно выводить буковку за буковкой и сообщать, вскидывая временами от кончика пера цепкие раскосые глаза:

– Из ожидаемых юнаков трое покамест не прибыли, к вечеру будут, надо полагать. Занятия начнутся завтра с рассветом, сегодня еще – так… Доедайте остатки домашней вольницы, попросту говоря. Обед и вечерю объявлю. Нужник – налево за братницею.

– Какою братницею?

– А тою самою, в которой мы с вами и пребываем. По двору не слоняться. На каждый выход наружу испрашивать моего позволения. Пожитки ваши переберу сейчас, что нужным сочту – под замок до поры. Остальному место определю.

Он отложил перо, полюбовался написанным и дернул бороденкой в сторону Кириллова мешка:

– Начинай ты, княже. Развязывай да выкладывай для осмотра свое добро. Эй, эй! На пол-то зачем? Вот на эту скрыню клади. Ага, ага.

Рука его быстро охлопала невысокую стопку исподней перемены, скользнула по книжным корешкам. На лице промелькнуло неясное выражение:

– И по-гречески, и по-германски читаешь?

– Читаю, – коротко ответил Кирилл.

– Чудненько. Наша книжница весьма и весьма неплоха. Ознакомишься, возможности предоставятся. Складывай обратно. Теперь ты, княжиче.

Клочковатые брови задвигались, гоняя складки по высокому лбу:

– Ага, ага… Omnia mea mecum porto. Ну-ка признавайся, добрый молодец: ты в душе – странствующий кузнец? Так... Клещи, молоток с молоточком… да еще и молоточишко имеется… Зубило, коловорот, напилочки. Хорошие напилочки, ладные… А где ж наковаленка? Оно ведь в работе как-то несподручно будет – без наковаленки-то!

Держан засопел, продолжая извлекать звякающее содержимое.

– Да ты еще и краснодревец, оказывается! Экие резцы занятные – впервые вижу подобные. И книгочей вдобавок! Ух, а это что за книга такая толстенная? Ну-ко, ну-ко… «О видимой природе и сокровенной сути стихий и веществ. Переложение с магрибского наречия достославного Трактата, составленного высокоученым и премудрым Умаром Могадорским». Вот это да! Сегиз кырлы бир сырлы!

– Мен тырысамын, – пробурчал Держан.

– Ага, ага. Достойное качество для всякого возраста.

– Отец Варнава и позволил, и благословил, а мастер Георгий советовал даже, – в голосе княжича проступила нескрываемая обида. – Сказывал: «На заемном инструменте мастерства не взрастить».

– Хорошо сказывал. И правду. Складывай все обратно.

– Так отчего же вы насмехаетесь, мастер-наставник?

– Как это – отчего? Приметил я, что по нраву тебе шутки да насмешки, порадовать решил. Или не угодил, не удовольствовал, а?

Задумавшись на мгновение, Держан ухмыльнулся и развел руками. Аксак хлопнул его по плечу, подмигнув:

– На этом всё. Пока. Теперь оба ступайте за мною, – он неуклюже задвигался в сторону двери. – Ну, чего мнетесь-топчетесь? А… Ага, ага: взыскания чаете? О нет, сейчас не дождетесь – я, други мои, люблю гостинцами-нежданами одаривать, в них радости куда больше. Сами сможете убедиться.

***

Дорги-хан громогласно отрыгнул и несколько раз погрузил кончики пальцев в глиняную миску с теплой водой. Отец Варнава гостеприимно приложил руку к груди:

– Рад, что скромное монастырское угощение так понравилось высокородному.

– Даже при дворах конязей и ханов я нэ получал такого удовольствия за столом! Клянус’, что моими устами сэйчас говорит нэ долг учтивого гостя, а сама правда. Очен’ прошу почтэнного Варнаву объяснит’ мнэ слэдующее: почему даже самая простая еда в его монастыре имеет такой прэвосходный вкус?

– Возможно, Дорги-хан удивится, однако подобный вопрос некогда задал наместнику Скальной обители один из князей Дороградских. И настоятель ответил ему: «Княже, твои кухари готовят пищу в страхе и трепете пред тобою, а монахи – с молитвою и любовью о Господе. Эту разницу ты и чувствуешь».

– Мудрост’ таких прекрасных слов достойна запоминания. Но тогда… Как называется вон то замечатэльное кушанье? Точнэе, называлос’.

Он улыбнулся, указывая в сторону расписного блюда с оставшимися на нем крошками.

– Креокавакос. Замечу, что именно так его готовят и в самом Византионе.

– О! Но тогда боюс’, что тайна его восхититэльного вкуса так и останэтся тайной даже для моего искуснэйшего повара из страны Син. И я очен’ опечалэн этим.

Дорги-хан немного переменил позу и выражение лица, давая понять, что намеревается перейти от вежливых оборотов к более серьезным предметам:

– Почтэнный Варнава! Я бы хотэл, чтобы мои слэдующие слова как можно скорее были услышаны нужными ушами.

– Никто не сможет опередить ни владетельного Дорги, ни его блистательного отца в том, чтобы они достигли Государева Престола.

– Воистину так. Уже сэгодня вэчером лоб моего гонца ударится о зэмлю у высокого порога Вэликого Конязя. Однако иногда…

Дорги-хан замолчал и, словно желая, чтобы его мысль была продолжена, едва заметно склонил голову.

– Однако иногда возникает необходимость в том, чтобы эти слова были услышаны кем-то еще, – подумав, предположил настоятель. – Верно ли я понимаю высокородного?

– Вэрно, достойный Варнава. Напримэр, у меня ест’ воины, которые вначале дэйствуют, а уже потом сообщают мнэ или о грозившей опасности, или других важных вещах, трэбовавших нэмэдлэнного исполнэния – такая у них служба.

– Каждый из нас – по-своему воин, Дорги-хан. Я внимательно слушаю.

– Три раза призывал мэня для обстоятэльной беседы Вэликий Домн. Хотя никакой особой нужды в двух послэдних случаях я нэ увидэл. Три раза он пел на разные лады долгую хвалэбную песнь Вэликой Славэне. И в этой песне Влахия была ее побратимом. И почувствовал я, что господар’ Радул как будто хочет попросить прощения за то, чего еще нэ сдэлал. А еще я почувствовал, что многие слова были трудны для нэго, но иных он произнести нэ мог. Почтэнный Варнава понимает меня?

– Господаря вынуждают к действиям, которые могут испортить его отношения со Славеной. Но тогда почему он не желает назвать того или тех, кто стоит за этим?

– Думаю, достойный Варнава догадывается, в каких случаях так происходит.

– Да, высокородный Дорги.

– Тумен людей моего отца раскинул свои шатры в стэпях Влахии. Как и просил Вэликий Домн. Стэпной Барс любопытэн – теперь он хочет увидэт’ того, кто решил, что сможет управлят’ им. Стэпной Барс наблюдает… – Дорги-хан прищурил холодные глаза, неожиданно и странно улыбнулся:

– А еще, добродэтельный Варнава, я должен буду повиниться пэрэд своим отцом за то, что нэ один раз почувствовал себя равным ему. Мой шатер посэтили знатные новоримляне, турки, византы, германцы, модьоры. Они посылали пэрэд собою вестников и приходили вечерами, тайком. Нэкоторые в одеждах простолюдинов. Их речи были исполнэны почтэния к Государю Славэнскому… – он сделал короткую паузу. – Достойный Варнава понимает мэня?

– Не просто к Престолу Дороградскому, а именно к Великому Князю Александру?

– Воистину так. С усэрдными пожеланиями здравия и долголэтия. Очен’ усэрдными.

Игумен потянулся к кувшину и налил себе яблочного квасу на меду. Дорги-хан опустил веки:

– Возможно, я нэ первый, от кого почтэнный Варнава услышал подобное.

– Каждый из нас несет служение свое. Но важности слов высокородного это не умаляет. Пора читать благодарственную молитву?

Дорги-хан поднял глаза:

– Еще ест’ извэстия от моего отца, достойный Варнава. В ночь смэрти конязя Вука видэли всадников, которые сопровождали обоз из одиннадцати крытых повозок. Они очен’ спэшили. Это было на дороге в Заболон’.

По лицу настоятеля скользнула тень.

– Люди Менгир-хана расспрашивали и в самой Заболони, но там уже концы тэряются. Пока тэряются. Достойный Варнава понимает, что значит для моего отца смэрт’ названного брата.

– Сегодня же напишу хану Менгиру письмо со словами признательности за участие в наших делах. А сейчас произнесу их для его владетельного сына.

– Еще отец просил пэрэдат’ слэдующее: он прэкратит свои поиски, если они могут помешат’ нэким замыслам почтэнного Варнавы.

Игумен отрицательно повел головой:

– Нет, высокородный. Они ничему не помешают.

Дорги-хан отстранил от его лица непонятно-долгий взгляд. Кивнул, поднимаясь:

– Это хорошо. Тогда осталос’ только возблагодарит’ Всевышнэго за прэкрасную трапэзу.

***

За спиной Кирилла кто-то шумно завозился на кровати, томно заохал во сне и издал протяжный трубный звук. После чего, удовлетворенно вздохнув, затих. Закрыв лицо ладошками, Видана тихонько захихикала. Кирилл крякнул, проговорил стесненно:

«Смешно, конечно… Только дело это естественное – чего ж тут стыдного по бессознательности-то? Нý его, ты лучше вот что скажи: ведь и ты, и я – оба одеялами с головою укрылись; и у тебя, и у меня темень вокруг – так как же мы с тобою друг дружку видеть можем?

«И то правда. Вроде как свет лунный откуда-то, – а ведь луны даже в наших окошках нет. А уж под одеялом-то…»

«Да разве лунный свет лазоревым отдает?»

«Не знаю я – лучше сам это объясни, Ягдар. Ты у меня вон какой умный!»

«Может, и вон какой умный, да только рядом с тобою чувствую себя временами ну просто круглым дураком, – неожиданно признался Кирилл. – Вот отчего оно так?»

Видана сморщила нос и прищурилась:

«Все юнаки таковы. И приметила давно, что не только юнаки. А отчего – догадываюсь, только не скажу. Ягдар, я увидеть тебя хочу».

«Так мы же и сейчас видим друг дружку».

«Не так хочу. Взаправду».

«Ох не скоро это будет!»

«Нет, скоро. Когда вас – может, и сегодня уже – станут гонять по окрестностям, я схоронюсь где-нибудь в закутке укромном и тебя увижу».

«А я – тебя?»

«А ты – нет. В наставниках-то батюшка мой будет – никак нельзя мне объявляться».

« Ну да. Жаль. А тебя-то он не приметит в захоронке твоей?»

«Не приметит – я же дочь его!» – сказала Видана заносчиво и опять тихонько хихикнула. Будто в ответ где-то рядом с нею засмеялась во сне, заговорила быстро и непонятно маленькая Ивица.

«Ой, сейчас она по нужде малой запросится, всегда так… – в глазах Виданы соединились огорчение со смущением. – Всё, прощаться будем, Ягдар».

Голубые глаза растворились в меркнущем лазоревом свечении.

Кирилл стащил одеяло с головы – ночные шорохи сразу стали слышнее, – приподнялся на локтях и огляделся вокруг. Огоньки масляных светильников на стенах испуганно вздрагивали в соответствии с резкими порывами ветра снаружи. У растворенной двери наставнической каморки лежал на полу коврик неяркого света, в котором шевелилась верхняя половинка Аксаковой тени.

«Ну да. Зря, что ли, Ратиборовых людей «неусыпающими» называют…» – лениво подумал он, опять укладываясь и начиная погружаться в дрёму.

– Восстань ото сна! Всяк восстань!

Ему показалось, что клич мастера-наставника прозвучал прямо над ухом.

«Как быстро ночь-то пролетела – просто в одно мгновение».

Кирилл спрыгнул с кровати. Протягивая руку к одежде в изножии, бросил взгляд в ближайшее окошко. Все та же беззвездная осенняя темень стояла за ним.

«Понятно. Аксаковы проделки».

Мастер-наставник проковылял дальше по проходу, повторяя на разные лады свое протяжное «Всяк восстань!» да мерно похлопывая в ладоши. Над кроватями заполошно заметались одеяла.

– Ну чисто тебе – диакон на всенощной… – пробурчал Держан, прыгая в одной надетой штанине и пытаясь угодить ногой в другую. Передразнил подчеркнуто гнусаво: – Восста-а-аните-е-е!

– Нехорошо насмешничать, – отозвался его сосед, очень высокий и очень конопатый подросток, с осуждением качая головой и степенно охорашиваясь. – А паче оного – над предметами благоговейными. Больмá нехорошо это, больма.

– Да уж. Не токмо, что больма нехорошо, а паче оного, – больма даже плохо, прям’ хуже некуда, – поддакнул Кирилл, строго поджимая губы. – Выходит, опростоволосился ты, брате-княжиче, а то, прости, даже и обделался. Больма и больма.

– Стало быть, насмешничать – плохо, а не насмешничать – хорошо будет? Верно ли разумею, княже? – уточнил Держан.

– А не насмешничать – не то, что просто хорошо, а паче оного – больма хорошо!

Подросток посмотрел на них сверху вниз и опять покачал головой.

– Как там наверху? – поинтересовался княжич. – Всё в порядке?

– Скоморошничаете. Оба.

– А он смышлен, – одобрительно заметил Держан.

– Паче оного – больма смышлен! – подтвердил Кирилл.

Подбадривающие взмахи наставнической бороденки изрядно ускорили образование довольно убедительного строя. Аксак обвел его многотерпеливым взором, покрутил головой и поднял руку:

– Всяк внимай!

Покашливания и бормотания тут же стали значительно тише, а разного рода шевеления – реже.

– Дык мы-то внимаем – куды ж денемси, – пробормотал Держан чуть громче, чем следовало бы. – А ты уж зачинал бы, мил человек, не томил бы душеньку.

Кирилл показал ему кулак. Аксак сцепил руки за спиной и, пошевеливая большими пальцами, отправился в путь вдоль сопящей полусонной рати:

– Некоторые из вас – но может и не только некоторые, а все до единого – думают сейчас: « И почто ж это мастер-наставник пробудил нас посередь ночи?»

– Неужто таки возьмет и скажет наконец? – с детским восхищением опять вставил Держан. – Ну просто поверить не могу.

– Да что ты всё как в трубу трубишь-то? – досадливо прошипел Кирилл.

– А ответ на то нам даст юнак Ягдар, – сообщил Аксак, проворно развернувшись и ткнув пальцем в его сторону.

Успев напоследок еще раз показать украдкою кулак, Кирилл чинно выступил вперед:

– Новоначальных всегда упражняют в побудке на сполох. Чтобы готовы были в любое время к нападению вражьему.

– А откуда ж врагам-то взяться? Вокруг Большого Дома – палисад. Двухсаженный без малого. В дубраве – двойное кольцо дозоров «неусыпающих», да еще и дальние имеются.

– Ну… Всяко может случиться, мастер-наставник.

– Ага, ага. О Пимене Елеонском слыхал, надеюсь?

– Конечно. Читал в «Житиях».

– Помнишь, как ученики его рассаду сажали? Одних он благословлял корешками вниз, а других – корешками вверх. Отчего так?

– К послушанию нерассудительному приучал.

– Не только. В ученике иной раз лучше не выправлять отдельные огрехи, а напрочь всё стереть да с чистого листа заново начать. Тут подарки-нежданчики – самое что ни на есть оно.

Аксак неспешно и со значением подмигнул Кириллу. Огляделся по-хозяйски:

– Все слышали? Все уразумели? Отвечать не обязательно, как и разуметь. Опять не уразумели? Это не беда. Вполне довольно будет того, что со временем мы просто мало-помалу привыкнем друг к дружке – как очень точно подметил юнак Держан, «куды ж денемси». Ага, ага.

Он размыслительно покачался с носков на пятки и обратно:

– Стало быть, так… До утренней побудки у нас осталось чуть поменее трех часов, коль не ошибаюсь. На означенный срок юнак Ягдар с юнаком Держаном, как явившие наибольшую бодрость духовную и телесную, поставляются при дверях в дозор неусыпающий. Для еще пущей бодрости – снаружи. Всем прочим – досматривать свои сны, уж как там у кого получится. Расточись, юнаки!

Глава III

Отец Власий очнулся, не сразу осознав, что возок остановился.

– Приехали, что ли?.. – пробормотал он, закидывая наверх кожаный дверной полог и выглядывая наружу.

Возок находился уже на подступах к торговой площади, почти посредине необъятнейшей лужи. На ее противоположном берегу виднелись какие-то мастерские, окруженные грудами бревен и кустами, основательно обглоданными соответствующей домашней живностью.

– Ну и куда же ты нас завез, хобяка этакий? Глаза разуй-то да погляди! – закричал сварливо маленький архимандрит, перегнувшись и поворотясь в сторону. Видимый краешек спины вместе с локтем незадачливого возницы выразили растерянность, ответно прозвучало лишь неразборчивое бормотание.

– Брат Иона! Эй, да ты в себе ли?

Голова брата Ионы, по-прежнему не оборачиваясь, втянулась в плечи. Стайка ребятишек на бревнах поодаль разразилась дружным смехом. Отец Власий погрозил им пальцем и собрался было опустить полог:

– Ладно. Вывози уж, родимый, вывози. Вот искушение-то. Ох-хо-хо… Нет, погоди-ка. Стой, говорю!

Ему вдруг страстно захотелось спрыгнуть в лужу и помчаться вперед, гоня перед собою сапогами непокорно бурлящие волны и взметая брызги. Как когда-то в далеком-предалеком детстве. Странно, что он давно уже не проделывал ничего подобного – ведь это же было так здорово, это же было так весело! А воды, а воды-то сколько: почитай, вровень с колесными ступицами выходит. Ух ты!

Отец Власий просветленно улыбнулся, пошлепал губами в радостном предвкушении и нетерпеливо занес ногу над порожком.

С бревен опять донесся смех. Мальчишка с пепельными волосами – лишь он один не смеялся – коротко одернул своих сотоварищей. Те послушливо умолкли, но взамен тут же громко и возбужденно зашептались.

Из счастливого марева внезапно выступил маленький разгневанный старичок с длинной бородой, до изумления похожий на кого-то очень и очень знакомого. Руки его цепко ухватили – или ухватились? – за плечи, с резким окриком встряхнули неприятно и даже болезненно.

– Да что же это такое… Господи, помилуй… – отец Власий замер, понемногу приходя в себя. Осторожно и глубоко продышался. Чувствуя на себе многочисленные выжидающие взгляды – а среди них один по-особенному острый, – отвернул бесстрастное лицо. Проговорил тихо, почти ласково:

– Брат Иона, я знаю, что ты слышишь меня. Оборотись, окажи милость… Вот так, вот так... Спаси тебя Господи. Теперь правь-ка, родненький, вон туда. Да на сорванцов этих не гляди – не хочу, чтобы ты спугнул кое-кого ненароком. Давай, давай.

Возок причалил к берегу и выбрался на сушу. Тщательно косясь куда-то вбок да не забывая усердно подкряхтывать при этом, архимандрит медленно ступил на землю вначале одной, а затем другой ногою. Предосторожности не помогли – мальчишки загремели по бревнам и стреканули врассыпную.

– Эх, спугнул-таки! Вот незадача-то, вот зарез-то какой! – запричитал покаянно брат Иона. – Простите, отче!

– Да нет на тебе вины, брате, – буркнул равнодушно отец Власий. – Стой здесь да меня дожидайся. А я покамест прогуляюсь маленько.

– Отец архимандрит! Так ведь дороги-то всего-ничего осталось: только дровяные да бочарные ряды обогнуть, а там уж до подворья и рукой…

– Прогуляюсь я, брате, прогуляюсь… – с тем же равнодушием повторил отец Власий, направляясь в сторону торжища.

Звонкое и строгое постукивание окованного конца посоха по булыжнику раздвигало толпу на его пути. Он не повернул головы в сторону до крайности необходимых каждому мимоидущему – а поэтому настоятельно рекомендуемых также и лично ему – знаменитых сурожских бочек, кадок и бадеек, не откликнулся на аппетитные призывы согреться изнутри (ввиду промозглых осенних погод) горячим пряным сбитеньком, подкрепиться подовым луковым пирогом с пылу с жару и блинками с молоденькою ястычною икоркою пренежнейшего посола. Заманчивые предложения приобрести с выгодою для себя и убытком для продающего невиданной красы упряжь и неслыханных удобств хомуты тоже не заинтересовали его.

На углу, где длинный ряд расписной столовой утвари утыкался в тыльную сторону небольшого сруба то ли ларя, то ли лавчонки, маленький архимандрит остановился. Придирчиво повертел в руках обширное поливное блюдо, звонко постучал костяшкою согнутого пальца по пляшущему посреди зарослей синих цветов красному петуху. Одобрительно кивнул ему и громко сказал:

– Честное слово, я на тебя не гневаюсь и не обижу ничем. Выйди-ка оттуда ко мне, будь так добр.

Затаившийся в ожидании торговец дернулся. Криво потёк лицом, с осторожностью задвигался прочь по лавке, на которой сидел. Не отвлекаясь на него, отец Власий коротко отмахнулся, продолжил столь же громко:

– А если позволишь поговорить с тобою, получишь от меня серебряный.

Из-за сруба появились клок пепельных волос и оценивающий глаз:

– Про чеканчик-то врёшь, поди?

– Нет, не вру.

– А ну покажь!

– Вот, показываю… – отец Власий открыл ладонь с монетою на ней. – Бери.

Мальчишка лет десяти в изрядно поношенном кожушке с чужого плеча проворно появился наружу, бочком-бочком приблизился на определенное самим собою безопасное расстояние и оттуда сторожко потянул руку.

– Можешь хватать да бежать. Обещаю: в этот раз догонять не буду. А можешь и другой такой же получить. Попозже. Да бери же, не бойся!

Мальчишка взял серебряный. Подумал над ним, шевеля красным от холода носом. Смачно втянул в себя его содержимое и ухмыльнулся:

– А может, и третий получу?

– И опять врать не стану – как-никак в сане духовном я да к тому ж в летах преклонных, сам видишь. Третий не получишь – это уж слишком жирно будет. Хе-хе. Я – архимандрит Власий, а ты кто таков, предивный отрок?

– А я – Велко.

– Есть хочешь, Велко?

– Хочу.

– Тогда пойдем-ка во-о-он туда…

Через малое время предивный отрок уже стачивал с завидной скоростью сладкий маковый крендель, попутно и иногда не очень внятно повествуя о том, что отец его в самом начале прошлой зимы «как есть весь ушел под воду – и с Лысухою, и с санями, и со всем чужим товаром, что был на них, а всё оттого, что слезных просьбиц жены своей, а его, Велковой матушки, не послушался да на Заречье по невставшему льду и отправился, а сама она о тех порах ну просто враз слегла и аж посегодня ей всё неможется, хоть и на ноги уж давным-давно поднялась, а что то за хворь такая прилипчивая, того ни ведуньи, ни лекари никак уразуметь не могут, тока руками разводют, а сам он при мастере Вакоре плотницкому рукомеслу обучается, а тот мастер Вакора как хозяин да наставник – дотошный и строгий, а как человек – добрый и жалостный, обрезки дров для них с матушкою уделяет вовсе даже безмездно, это окромя харчей евонных да еще впридачу четырех лисок в конце кажинной седмицы…»

Отец Власий почесал кончик носа и полюбопытствовал простодушно:

– Я вот чего в толк не возьму: зачем же тебе в подмастерьях надрываться-то? Неужто не можешь о лиске-другой либо паре калачиков… ну… просто попросить? Или хозяина, или еще кого побогаче. Со всем мысленным усердием своим – как и меня давеча. Чай, нипочем не смогли бы отказать, так ведь?

Очень по-взрослому вздохнув, Велко покачал головой:

– Пробовал, вестимо дело. Только матушка всякий раз как-то дознаётся, плачет потом. Боле не хочу, нý его.

– Выходит, только на проказы дар свой тратишь?

– Во! А ты, батюшко, говорил, что не гневаешься.

– Во! А ты, отроче, в глаза мне взгляни – неужто похоже, что я гневаюсь? Всего-то укорил легонько. Легохонько. Но это не считается. Хе-хе… Ведаешь, где тут у вас подворье Сретенского монастыря?

– Мне ли да не ведать!

– Экий ты у нас молодец! Матерь твоя либо мастер Вакора не хватятся ли тебя часок-другой?

– Да небось не хватятся – чо им хвататься-то...

– Вот и расчудесно. Тогда вместе подъедем – дорогу покажешь. Чего тебе, добрый человече?

Последнее адресовалось умильному лицом молодому незнакомцу в грубой темно-зеленой хламиде, стянутой на поясе колючей узловатой веревкой. Он явно поджидал их, всем своим видом выказывая радость встречи. На обращенные к нему слова немедленно поклонился:

– Прошу простить мою бесцеремонность, ваше высокопреподобие, ибо она не есть следствие дурного воспитания. В своей миссии я являюсь всего лишь вестником и смиренным выразителем воли праведного Хезекайи…

Воспитанный и смиренный волевыразитель коротко улыбнулся, сделал почтительную паузу, с удовольствием переводя быстрые глаза с отца Власия на настороженного Велко. В несколько вычурной правильной речи его обозначился отчетливый иноземный выговор.

Маленький архимандрит кивнул:

– Бог простит. Ты давай выражай-то эту самую волю.

– Церковь Ковчега Спасения устами праведного Хезекайи возглашает здесь и сейчас свое благое слово, – он сделал широкий и даже торжествующий жест в сторону полотняного навеса в некотором отдалении. Под ним на дощатом возвышении виднелись две фигурки, зеленая и белая. – Вы отмечены, избраны и призваны для слышания его.

– Мы?

– О да, именно вы! – уже с полным восторгом подтвердил вестник такой невероятной удачи.

Отец Власий опустил глаза и рассеянно покрутил посох в пальцах:

– Ох-хо-хо. Ну разве что ненадолго, брате. А то у нас впереди и дел еще, и забот, и хлопот разновсяческих… Ты-то как, отроче, не возражаешь ли?

Велко испытующе покосился на него, отрицательно помотал головой.

При их приближении на помосте возникло оживление. Человек в белом облачении и широкополой белой шляпе с затейливой пряжкой на тулье – следовало полагать, тот самый праведный Хезекайя – закричал непонятно и замахал руками: то простирая ладони к ним, то воздымая к небесам. Стоявший рядом длинноносый человек в зеленом, вольно или невольно повторяя его движения, столь же крикливо стал истолковывать по-славенски – всё с тем же чужеземным выговором:

– И когда после вечерней молитвы погрузился я в размышления о словах пророка Даниила: «Видел я в ночных видениях, вот, с облаками небесными шел как бы Сын человеческий, дошел до Ветхого днями и подведен был к Нему» – книга Даниила, глава седьмая, стих тринадцатый, – то незаметно для себя перешел в некий тонкий сон. И узрел я среди сынов человеческих у Престола Всевышнего старца, а рядом с ним – отрока. И дано мне было разумение, что ветхий днями сын человеческий олицетворяет собою Церкви, почтенные годами, а отрок – Церкви юные.

Праведный Хезекайя со своим толмачом согласно и радушно осклабились в сторону отца Власия. Затем повторили это, адресуясь к Велко. Кроме того, широкополая белая шляпа поклонилась кучке зеленых братьев справа у помоста, на что те с хорошо отработанным ликованием откликнулись хором: «Аллилуйя!» Кое-кто из праздных зевак заспешил к маленькому архимандриту под благословение.

– Вот он! Вот он, достойнейший пример благочестия достойнейшей державы! – восторженно прокомментировал это брат Хезекайя. – Богоносный пророк наших дней, праведный Эбселом с острова Арранмор рассказывал мне о лично виденных им славных днях правления Великого Государя Григория Второго, когда утихли споры о том, как дóлжно и как правильно прославлять Господа; когда и убеленные сединами Церкви, и Церкви совсем юные были равными в глазах его. Это было, к сожалению, недолгое, но прекрасное время, братья и сестры мои! Ибо на Великом Князе Григории Втором воистину исполнились слова пророка Исайи: «Корова будет пастись с медведицей, их детеныши будут вместе лежать, и лев, как вол, будет есть сено. Младенец будет играть над норой змеи, малое дитя положит руку на гнездо гадюки. И не будут ни вредить, ни губить на всей святой Моей горе, ведь земля будет наполнена познанием Господа, как воды наполняют море» – Исайя, глава одиннадцатая, стихи с седьмого по девятый.

– Аллилуйя! – авторитетно засвидетельствовали справа от помоста.

Отец Власий насупился и, сведя глаза к кончику носа, занялся со вниманием своею бородою. Велко осторожно подергал его за краешек облачения, спросил шепотом:

– Может, пойдем уже – а, батюшко? Прям’ уши вянут бестолковицу эдакую слушать, нý ее к лешему!

Архимандрит бросил на него короткий непонятный взгляд. Велко попытался прикинуть, что бы это могло обозначать. Так и не не определив, переступил с ноги на ногу и привычно запустил палец в ноздрю. А праведный Хезекайя продолжал вдохновенно:

– Иисус говорит: «И тот, кто последний в жизни сейчас, станет первым в Царстве Божьем, а тот, кто первый ныне, станет последним» – от Луки, глава тринадцатая, стих тридцатый. Здесь еще будет уместным вспомнить вещий сон Иосифа Прекрасного: «И видел Иосиф сон, и рассказал его братьям своим: вот, мы вяжем снопы посреди поля; и вот, мой сноп встал и стал прямо; и вот, ваши снопы стали кругом и поклонились моему снопу» – Бытие, глава тридцать седьмая, стихи с пятого по седьмой.

Зеленый хор по своему обыкновению заключил его слова неизменным радостным припевом «Аллилуйя!»

Беззвучно шевеля губами, отец Власий в сердцах выдрал из бороды нечто видимое только ему. Велко искоса прищурился на него. Отвел глаза, постарался придать лицу глуповато-безразличное, даже слегка скучающее выражение.

Проповедник вместе со своим толмачом повернулись в их сторону и опустились на колени. В лад ударились лбы о гулкие доски помоста, а шляпа праведного Хезекайи, слетев, мягко порхнула чуть ли не под ноги маленькому архимандриту. На брусчатку столь же дружно поверглась зеленая группа поддержки. Шапки медленно поползли вначале с голов оторопелых ближних зевак, а затем и всего окрестного люда. Расплывшись в довольной улыбке, отец Власий с большим достоинством поклонился ответно. Его ладонь благодушно похлопала Велко по плечу:

– А вот теперь и пойдем, пожалуй.

Толпа расступалась перед ними намного поспешнее, чем прежде. Вдобавок и почтительней, и даже с какой-то опаской.

– Батюшко, а еще кренделёк купишь мне?

– Ты опять проказничаешь, а я за то – кренделёк? И в носу не копай, что за навычка такая дурацкая!

Велко быстро вытер палец о полу кожушка:

– Так ведь об этом разе мои проказы тебе по нраву пришлись.

Он ухмыльнулся и пропел ехидно:

– Я-то приме-е-е-тил, приме-е-е-тил!

– Ишь ты! Приметливый какой, понимаешь… Все одно не будет тебе кренделька. Сейчас на подворье приедем – потрапезничаем основательно. Время-то к обеду уже.

***

– Ты, отец Власий, если нос свой любопытный куда-нибудь не сунешь, то потом, наверное, ни есть, ни пить не можешь! – сказал Димитрий, раздраженно отодвигая от себя блюдо с капустным пирогом.

Велко торопливо сглотнул и на всякий случай перестал жевать. Отец архимандрит успокаивающе покивал ему:

– Да ты насыщайся, отроче, не обращай внимания. Старец Димитрий наш вовсе не гневается, он попросту пирогов с капустою на дух не переносит – говорит, живот от них сильно пучит, а потом еще и это самое, прости Господи... Хе-хе… Ну ничего, сейчас мы его утешим. Надо же – совсем из головы вон…

Он откинул полу подрясника, скособочился и завозился:

– А я тут с торжища сладенького петушка на палочке припас, прямо как знал… Во! Гляди, старче, какой славный петушок! Велко, передай-ка мой гостинчик дедушке Димитрию. Отказывается? Напрасно, напрасно. Хе-хе… Ну так забери себе – он потом поймет, сколь огорчительно без петушка остаться, да поздно будет. А сам-то продолжай наворачивать, продолжай без стеснения: ушица ведь – ай до чего ж удалась нынче! Что, уже наелся? Правду говоришь? Вот и на здоровье, и слава Богу. Тогда начинай собираться – брат Иона тебя либо назад отвезет, либо куда скажешь. Постой: на-ка еще кусок пирога на дорожку.

– Да не надобно, батюшко!

– Это кто ж тя, отроче, настрополил старшим прекословить-то? Ишь каков! Держи, держи. А вот и обещанный второй серебряный.

– Ух ты, и впрямь не соврал… Благодарствуем… Батюшко, а можно мне будет как-нибудь опять в гости к тебе?

– Милости просим. Только пары чеканчиков за каждой встречей боле не жди. Хе-хе.

– Не-е-е, я не за тем! – Велко старательно замотал головой и расплылся в счастливой щербатой улыбке.

– Матери своей передай: наведаемся к ней вскоре. Всё, всё, довольно кланяться-то. Отправляйся с Богом.

Помахав на прощанье рукой, маленький архимандрит с кряхтением оборотился от двери:

– Ну а теперь-то, старче Димитрие, можешь говорить свободно: «И чего ты, старый дурень, поперся прямо пред ясны очи того проповедника? А вдруг это тот самый брат Хезекайя, о коем отец Варнава сказывал?»

Димитрий фыркнул:

– И чего ты, старый дурень, поперся прямо пред ясны очи того проповедника? А вдруг это тот самый брат Хезекайя, о коем отец Варнава сказывал?

– Зря ты от петушка отказался, честное слово, – вздохнул с сожалением отец Власий. – Я вот, например, от сладкого просто на глазах добрею. Что там у тебя, мастер Георгий?

– Гремиславль они покинули десять дней назад. До нас успели побывать в Нижней Охре, Биш-Кургане и Кружальцах. В Сурожск прибыли сегодня рано утром – так надзирающие братия отцу Вассиану доложили.

– Оно, может, и совпадение вышло, – вставил желчно Димитрий, – да только таковых совпадений быть не может.

– Ага, «вышло совпадение, каковых быть не может». До чего же хорошо сказанул! – одобрительно заметил отец Власий. – Ну прям’ тебе вычеканил. А ты, Белый Отче, почто отмалчиваешься?

– Слушать люблю. Что здесь надобно Ковчегу Спасения – думаю, увидим вскоре. Но особо примечательным показалось мне усердие, с которым сей проповедник похвалял «добрые времена» княжения Григория Безумного.

– Во-во-во! Мне, Вороне, и самому страсть как интересно стало, к чему бы это. Что-то еще, мастер Георгий?

– Этот брат Хезекайя со товарищи не то что не таятся вовсе, а просто-таки в глаза лезут. По какой причине? С какой целью? Сами по себе действуют или на чью-то руку надеты?

– Славные вопросы, славные – заслуживают основательного размышления. О! Старче Димитрие, а как там поживает наш герр Корнелиус?

– Гляди-ка: наконец-то и о деле вспомнить соизволил. Но если всерьез – прелюбопытнейший человек, я тебе скажу. Даже судя по тому, что мы уже успели прознать о нем. Почитаешь потом на досуге кое-какие бумаги – подивишься. Если пожелаешь осведомиться дотошнее, что в последнее время делал, с кем встречался и так далее – у мастера Георгия полнёхонек ларец донесений от надзирающих братий. Вот так оно вкратце. Ну а поскольку ты уже здесь, то мы и начинать можем: стало быть, прямо завтра с утра мне худо и станет – чего тянуть-то? Да, чуть не забыл: спасибо тебе за мальчишку, отец Власий! – завершил он неожиданно.

– Рад услужить да угодить… – немного растерянно пробормотал маленький архимандрит.

***

С вершины последнего холма сквозь голые деревья уже можно было разглядеть кусочек деревушки, вьющейся по долу Хорева Урочища. А где-то вон там, за поворотом, располагалась и не видимая отсюда Ратиборова усадьба. Кирилл невольно поискал глазами вокруг себя, словно надеялся заметить схоронившуюся поблизости Видану. Здесь, наверху, холодный ветер вошел в полную свою силу, накидываясь попеременно со всех сторон. По прогалинам то там, то тут вскакивали, крутились и опадали маленькие шуршащие смерчики облетевшей листвы.

Бежавший впереди Ратибор остановился, вскинул ладонь. Качнув ею, скомандовал вполголоса:

– Стой. Садись.

Кирилл легонько подпрыгнул, скрестив полусогнутые ноги и выбросив руки вниз. Приземлился уже сидящим на полянский лад. Ратибор на это щегольство неодобрительно поморщился. Держан из ревности попробовал проделать то же самое, но запутался в ногах и шмякнулся неуклюже. Задние, не расслышав распоряжения, налетели, повалились на уже сидящих.

– Не охать. Не ругаться, – тут же отозвался Ратибор.

Дождавшись утверждения порядка и полной тишины, продолжил столь же негромко:

– Сразу поясню: я не слишком тихо наказ отдал – это я прокричал его для вас. «Неусыпающий» – нем. Он руками и прочими частями тела говорит. Их же воспринимает внимательно. Этот язык выучим. Пока же голос мой расслышать можно, если по лесу скользить, а не ломиться сквозь него.

На голову Кирилла упала холодная капля, на плечо – другая.

– Дождь начинается, мастер-наставник, – осторожно сказал кто-то сзади.

Он заставил себя не обернуться.

– Правда, – подтвердил Ратибор. – И что?

– Так мы же голые по пояс.

– А я каков? Или на мне гиматий дождевой мерещится?

– Нет, мастер-наставник, – убито прошелестел у голос.

– А зимою что говорить станешь?

Кириллу послышался тихий тяжелый вздох.

– Не бойся, юнак… – Ратибор вопросительно приподнял подбородок.

– Юнак Перята!

– И другие такоже. Повызнавайте, захворал ли от холода, замерз ли насмерть хоть кто-либо из юнаков Большого Дома. Нечувствию же будем учиться.

– О! Мастер-наставник! Юнак Болх. Всё собираюсь спросить, отчего это говорят: «Большой Дом», когда их в ограде – аж четыре таковых? Это еще целой кучи малых не считая.

– Когда-то поначалу и был один. А название прижилось да таким и осталось. Теперь всяк внимай: вы – дозоры тайные (правая рука сделала отделяющий жест для части юнаков), а вы – лазутчики-соглядатаи (левая рука повторила его для остальных).

– В прятки будем играть, что ли? – спросил кто-то удивленно.

Ратибор нахмурился:

– Подобные игры, юнаки, могут впоследствии чьи-то жизни сберечь. Но могут и отнять. Помните о том.

Голоса он не повышал, однако Кирилл готов был поклясться, что это было именно так.

– Мастер-наставник! Юнак Смин. А где же прятаться-то? Лес голый, на цельную стрелу вокруг – как на ладони всё. Вот летом бы…

– Разумно рассуждаешь. Летом – оно и вправду легче да удобнее, – Ратибор усмехнулся. – Не додумали этого для учебы ни я, ни прочие «неусыпающие». Ты уж им сам разъясни, как следовало бы правильно, яви милость. Верен, Еловит!

По обе стороны от сидящих неслышно поднялись в рост две фигуры в охристо-зеленом. Юнаки вздрогнули невольно, кто-то восхищенно прищелкнул языком:

– Вот это да…

– Юнак Смин! – позвал Ратибор.

– Да, мастер-наставник!

– Если ты летом по лесу пробираешься лазутчиком-соглядатаем, где засаду ждать станешь?

– Ну… В кустах, в зелени густой – где схорониться легче.

– И сам там же прятаться собираешься?

– Простите, мастер-наставник.

– Не виновен – не винись. Дозорным скажешь что-нибудь? Или спросишь?

– Нет, мастер-наставник.

Ратибор шевельнул ладонью – пара молчаливых стражей словно втянулась под землю.

– Ух ты! Лихо… А мы так же научимся?

– Так же – нет. Для того дубравцем надобно родиться. Но упражняться будем со всем возможным усердием. Никто не думает ли, что это глупо? Вот и хорошо… Дозорам – встать! Далее двух стрел от сего места не забираться. Дозоры – пошли! Лазутчикам никого не отслеживать, прикрыть глаза и ждать моего наказа.

Кирилл с Держаном оказались в группе дозорных.

– Что делаем? – спросил княжич на бегу.

Кирилл не ответил, бросая оценивающие взгляды по сторонам.

– Кабы в нижней старой дубраве – хоть за стволами схоронились бы, – не унимался Держан, – а в молодняке этом…

– Помолчи, думать мешаешь.

– Может, за теми пнями?

– Нет. Тебе это помыслилось – значит, и другим сможет. Вот что: ложись-ка прямо здесь.

– Так ведь прогалина, участок открытый совсем.

– Раз открытый, то и взгляд по нему просто скользнет, не задержится. А тут и ямка небольшая, для тебя как раз хватит. Под собою разгреби всё до самой земли. Быстрее!

Кирилл забросал Держана опавшими листьями, разровнял наспех. Отбежав на несколько шагов к присмотренной для себя промоине, стал закапываться сам. Как оно получалось и выглядело со стороны, ему, понятное дело, видно не было. Порывы ветра немедленно принялись по листику-другому растаскивать укрытие. Он тихонько и сердито рыкнул, поглядывая сквозь просветы.

Их нашли последними, да и то едва не наступив оплошно.

– Для почину сойдет, – сказал Ратибор, дождавшись совместного построения. – Юнаков Ягдара и Держана особо похвалю, что на самом видном месте затаиться решили. Неглупо. Прочие же с захоронками либо недодумали, либо перемудрили. А теперь общий вопрос: отчего вы все до единого сиднем сидели? Ведь я же этого не требовал. Отчего никто не двигался непрестанно, от лазутчиков ускользая?

Он окинул взглядом грязноватое сообщество. Выражения подавляющего большинства лиц говорили о том, что такой вполне возможный вариант почему-то просто не приходил в головы.

– А сейчас согреетесь, как и мечтали. Цепочкою и быстрой рысцой за мною.

Мешковатый юнак Смин, который недавно горевал об ушедшем лете, вольно или невольно норовил оттеснить Держана от Кирилла, раз за разом наступая на пятки. Княжич бесцеремонно шлепнул его по объемистому животу, отпихивая назад.

– В баньку бы сейчас, – нисколько не обидевшись на это, невпопад пробормотал Смин. – И поесть…

– А ты в захоронке своей не слопал ли уже кого-нибудь украдкою? Вон брюшко-то как выпирает! – Держан ухватился за толстую складку и потряс. – Давай признавайся, кто там у тебя – заяц или ёж? Да нет: похоже, оба уместились.

– Веришь – и ежа бы сожрал, кабы под руку попался, – пробубнил Смин понуро. – Они к зиме-то знаешь как отъедаются – у-у-у! Все до единого сытенькие такие, поганцы. Жирненькие…

– Каждый раз после наружных занятий баня последует, – обронил мастер-наставник, не оборачиваясь. – И сейчас ждет уже.

Ответом на его слова были всевозможные одобрительные звуки, издаваемые юнаками с различными степенями осторожности – на всякий случай.

***

Обещанная баня не только дождалась, а еще и удалась просто-таки на славу.

– Пройдись-ка вдумчиво, – укладываясь на нижний полок, попросил Ратибор.

Кирилл помахал над его спиною дубовым веником, нагоняя жару да примеряясь половчее. Покосился на два коротких белых рубца под левой лопаткой.

– Копьё, – проговорил Ратибор, не поднимая головы. – За вторым разом – добивали.

«Спиною он видит, что ли?» – подумал Кирилл и спросил непроизвольно:

– А кто добивал?

– Не вижу я спиною. Чую. Да и всякий раз туда смотрят. Друг добивал, старый добрый друг.

Ратибор умолк, Кирилл же не решился расспрашивать дальше. Радостный банный настрой пропал, ему вдруг стало тяжело на душе. Откуда-то изнутри потянуло муторным холодом, а на внешний мир начал медленно опускаться сумрак.

За трапезой он поковырял ложкой кашу, рассеянно потеребил в пальцах и положил обратно в корзинку хлебный ломоть. Сделав глоток молока, уставился в кружку пустыми невидящими глазами.

– Ты чего? – спросил Держан.

– Да ничего. Продолжай кушать, есть, набивать утробу. Не надо на меня таращиться.

Держан решил не отвечать на грубость друга, молча дернул плечом.

– Мастер-наставник, – спросил с надеждой юнак Смин, – а добавка будет?

Аксак подвигал кожей на лбу:

– Доля каждого – более чем достаточна, не един год проверялось. Иначе науки в голову не полезут – как известно, satur ventur non studit libentur. Добавка, разновсякие мясá и заедки сладкие – только по праздникам да дням воскресным.

Смин вздохнул протяжно и горестно. Кирилл подтолкнул к нему плошку с кашей:

– Возьми мою, коль не побрезгуешь – я и не начинал ее. Можно ли, мастер-наставник?

– Ладно уж. Как сказали бы в странах Восхода, удивления достойно, сколь же усердна и неутомима челюсть твоя, о юнак Смин!

– А я понял, братие: это в ём червь нутряной поселился – во какой здоровеннай! – убежденно сказал Держан, раскидывая руки как можно шире. – Вот они оба наперегонки во два шамкала-то и жрут, и жрут, и жрут…

– Ну хотя бы через раз рот открывай, яви милость, – негромко попросил Кирилл. – Не так заметно будет, что прямо на глазах глупеешь.

Что-то в его лице убедило Держана: будет намного лучше, если вновь проглотить обиду безответно.

Аксак выбил пальцами по столу короткую дробь – все тут же притихли – и совершенно безмятежно, будто ничего не слышал, объявил:

– Дальнейшие занятия сегодня будут раздельными. После трапезы юнаки Благояр, Никодим, Держан и Перята отправляются ко брату Адриану в лабораториум. Юнаки Максим, Велимысл, Бус и Голяш – в книжницу ко брату Василиду. Братия дожидаются вас у входа. Прочих сам разведу – по первому разу-то. Трапеза окончена!

Остановив поределый по дороге строй у древнего и едва ли не на четверть ушедшего в землю небольшого сруба, мастер-наставник отделил от оставшихся Кирилла со Смином и Вигарем. Распорядился, сопровождая слова взмахами бороденки:

– Юнак Ягдар, из сеней – дверь направо, юнаки Смин и Вигарь – дверь налево. Прочие следуйте за мною дальше.

Кирилл переступил порог, буркнул угрюмо:

– Юнак Ягдар-Кирилл.

Комнатка, а точнее, клетушка не имела даже малого оконца. На плотный пряный запах сухих трав тут же притупленно отозвалась полузабытая боль в правом виске. По сторонам книги на столе заколебались в лад огоньки свечи и медного помянного светоча, очень древнего видом.

– Здесь ты – князь Ягдар из рода Вука, – доброжелательно поправил голос за правым плечом.

Он обернулся – у дверного косяка, как-то по-особому сложив руки на груди, стоял невысокий безбородый человек средних лет. Пшеничные волосы его были убраны в две косицы, оплетенные тонкими ремешками. Кириллу вспомнилось: это именно он когда-то вышел навстречу ему с братом Иовом из ворот обители во главе стражи, уводящей в неизвестность горемычного мастера Витигоста.

– Войди, князь Ягдар из рода Вука.

– Так я ж вошел уже.

Безбородый покачал головой, повернулся, неслышно притворяя дверь. У обреза подола длинной двойной рубахи тускло блеснули шитым серебром Знаки Основ. Проговорил с едва приметной укоризной:

– Ты вошел только телом. Духом и разумом ты где-то далеко… – он неопределенно взмахнул рукою. – Это не просто ритуалы и не прихоти мои, это – Заветы. А я сейчас всего лишь привратник строгий. Так надобно. Понял ли?

Кирилл ничего не понял, однако кивнул машинально.

– Яр – имя мое. Пока ты здесь, я буду вести тебя.

– Да, мастер-наставник.

– Мастера-наставники – там, за этими стенами. Просто Яр. Садись со мною рядом. Ближе.

Он опустил ладонь на книгу:

– И ты свою клади. Десную. Предо мною – светоч, пред тобою – свеча. Гляди на пламя ее. Так… Теперь дыши в полном согласии с моим дыханием. Затвори очи. Не думай ни о чем, постарайся по-прежнему видеть свечу пред собою. Ты – это она. Она – это ты.

– Не выходит, – сказал Кирилл, открывая глаза. – У меня голова болит и вообще...

– Я знаю, – подтвердил Яр.

– Наверное, сегодня не получится ничего.

– Что именно не получится?

Кирилл неопределенно пожал плечами.

– Я веду тебя, значит, всё – мои заботы… Ну ладно. Тогда давай-ка мы с тобою вначале немного почитаем вместе, а после поразмышляем над прочитанным.

Пальцы Яра прошлись по тисненому рунному рельефу на лицевой корке, откинули ее.

Вязкие клубы серого холода задвигались внутри, начали постепенно подниматься выше и выше. Кирилл потер висок, скрывая дрожь в кисти.

«Видана… Видана… Видана…»

Серый туман замер. Дрожь унялась.

– Может, я с собою возьму да сам почитаю? А что неясно будет – спрошу потом.

– Читай, – легко согласился Яр, придвигая книгу.

Кирилл поймал глазами первые попавшиеся строки:

«Врата Полночного Ветра. Как только войдешь, тут же помысли: но вход ли это? После поведай слепорожденному стражу, чтó есть алый цвет и в чем отличие его от лазури».

Он смущенно дернул щекой и скользнул взглядом чуть дальше:

«Врата Блуждающих Огней. Второй мытарь проречет тебе, что первого нет. Третий – что нет второго. Ты же знай, что нет ни единого из них».

– Все понятно?

– Прости, Яр.

Ладонь легла на макушку Кирилла, запах трав усилился. Головная боль исчезла вместе с тягостной обузой, лежавшей на душе, а чужеродный холод каким-то образом из врага превратился в друга и принес покой.

– Ты тоже прости меня, князь Ягдар из рода Вука, ибо еще раз скажу непонятно и тяжело для тебя: да, временами случается так, что личины небытия могут стать ликами и обрести бытие. Как любит говаривать наш Белый Отец, «в том – великая печаль».

Глава IV

Улыбка неожиданно погасла и сошла с лица Виданы, глаза утеряли привычный прищур.

«Здравствуй, ладушка! – повторил Кирилл удивленно. – Почему ты не отвечаешь?»

Голубые глаза вдруг расширились, заслоняя собою всё:

«Тебе плохо!»

«Это днем было, сейчас уже прошло. Знаешь, а когда мы сегодня по распадку бежали, я тебя раз за разом по сторонам высматривал. И когда на Дивий Шелом карабкались, и наверху тоже, хоть и знал, что вряд ли примечу. А ты нас видела? Расскажешь, где была?»

«Ягдар, тебе плохо по-прежнему. Ничего не прошло, оно только в глубину убралось и затаилось. Зачем ты врешь да еще и зубы мне заговаривать пытаешься?»

Кирилл попробовал улыбнуться – получилось скверно:

«А то не знаешь: просто берегу тебя».

«Здесь не надо беречь, здесь – моё. Это прежде Белый Ворон мог меж нами стену выстроить. Тогда он хозяином был, а теперь – нет».

«Почему?»

«Потому что отныне я тут хозяйка. Потому, что раньше тебя во мне как будто вот столечко было – Видана прищурилась и показала ногтем на кончике пальца, – а теперь больше и больше становится. Не говори ничего! Не спрашивай!» – добавила она поспешно, даже сердито.

Кирилл закивал. Теперь улыбнуться получилось, к тому же помимо его воли.

«Ягдар…»

«Да?»

«Ты видишь то, что между нами?»

«Свет лазоревый?»

«Да не свет, а вроде как место… которого вроде как и нет. Ой, я не знаю, как правильно сказать. Ты тоже чувствуешь, что туда войти можно?»

«А можно?»

«Да откуда мне ведать-то! – Видана засопела раздосадованно. – Говорю же: просто чувствую и всё. Давай попробуем, а?»

Кирилл не успел ответить. Она же вдруг коротко выдохнула, выбросила вперед ладошки, словно раздвигая что-то перед собою, и встала во весь рост совсем-совсем рядом. Где-то между похрапывающей братницей и девичьей спаленкой в доме Ратибора. В том самом месте, которого вроде как и не было.

«Иди ко мне, Ягдар».

На этот раз туманный морок не поднимался из стылой глубины медленно и тягуче – он рванулся ввысь, муторно выворачивая по пути все внутренности, а его навершие превратилось в ледяное острие и вонзилось в правый висок.

С беззвучным стоном Кирилл обхватил голову руками.

«Иди ко мне. Иди и не бойся ничего».

Голос Виданы был совсем незнакомым.

Кирилл скорчился под одеялом, как младенец в материнской утробе. Стиснув голову еще сильнее, всем естеством своим потянулся на зов.

« Да, да, вот так. Не бойся – ты войдешь один, с тобою больше никто. Ты один, Ягдар, – слышишь меня? Ну же! Давай… Давай… Давай…»

Голова внезапно вспыхнула изнутри светом освобождения. Боли и тоски больше не было, словно их и не существовало никогда. Кирилл телесно ощутил, что стоит, держа в своих руках теплые ладошки Виданы. А она улыбалась, морща нос и щурясь.

– Где мы?

Собственный вопрос прозвучал как-то непривычно для слуха. Он прокашлялся, попробовал еще раз:

– Где мы?

– Где-то. Ну правда, Ягдар, не всё ли равно, а?

Со звуками их голосов произошло что-то непонятное.

И братница, и девичья спаленка пребывали сейчас немыслимо далеко. Или рядом? Кирилл захотел увидеть свою кровать – она тут же и увиделась, будто придвинулась услужливо. Сбитая на сторону простыня, колючее одеяло, под которым никого не было. Его самого.

– И меня – там, дома – тоже нет, – Видана хихикнула. – Мы же на самом деле здесь. На самом деле!

– Ага. А что это такое на тебе надето – рубаха, что ли? Дивная какая… Нет, вроде сарафан белый. А теперь голубой, тот самый. Нет, не тот, всего лишь похож очень. А на мне… Что это? Послушай, нас с тобою не хватятся, пока мы тут?

Видана засмеялась во весь голос. Запрыгала, не выпуская ладоней из его рук, заладила:

– Не успеют, не успеют, не успеют! Я же говорила, что всё и всегда лучше тебя примечаю. Ты на ночничок на моем поставце погляди. Или на светильники ваши – что видишь?

Кирилл присмотрелся повнимательнее:

– Пламя не колеблется, застыло. Ага, понятно. Как думаешь: когда я вернусь, всё то, что было во мне, тоже вернется?

Видана опустила лицо и молча кивнула.

– Я не хочу.

– И я не хочу. Только пока что так и будет, Ягдар.

***

Велко озабоченно помотал головой и положил обратно свой конец бревна:

– Не… Это не пойдет, Жарок.

Его старший напарник перестал горланить про Добрынюшку, который собирался воссесть на красна коня. При помощи больших пальцев поочередно и залихватски прочистил на обе стороны ноздри, по завершении процедуры осведомился снисходительно:

– Ну и чего вдруг не пойдет-то?

– Да ты погляди, какие капы на нем: это вот – брови насупленные, это – нос, носище прям’. Рот кривой, бородища рассохатая… Видишь? Мастер Вакора сказывал: таковое дерево ни в коем разе и рубить-то нельзя, а не то чтобы в работу пускать.

Вывернув шею, старший напарник сосредоточенно осмотрел, даже зачем-то поковырял ногтем наросты на стволе. Ухмыльнулся:

– Ага! Точь-в-точь харя лешакова выходит. Сердитая-то до чего, ишь ты… Да ладно, наплевать на нее; хватай – и понесли себе помаленьку.

Он опять подхватил бревно и молодецки заголосил про то, с каковыми речами обратился красный конь к наконец-то воссевшему на него Добрынюшке.

– А с песнею заодно сплясать не пожелаешь ли, Жарок? – вкрадчиво осведомился Велко. – Могу пособить, если чо.

– Да ну тебя к энтому самому лешаку! – не на шутку перепугался напарник, бросая лесину. – Заедино с энтими самыми штуками твоими.

– Велко-о-о! – позвали от растворенных наполовину ворот.

– О! Мастер Вакора вон кличет тебя, беги давай. И кто это там с ним такой – заказчик, что ли?

За воротами с улицы виднелась передняя часть одноконного возка, наглухо крытого воловьей кожей.

– Велко-о-о! – еще раз позвал хозяин и, завидев, нетерпеливо замахал рукой. Стоявший рядом человек в кафтане купеческого покроя без знаков гильдейской принадлежности и мягких полянских ичигах немедленно повернул голову в том же направлении.

Велко замедлил шаг, украдкой оглянувшись по сторонам.

– Порезвей, порезвей, отроче! Негоже так – не ровни ведь ждут тебя, а старшие, понимаешь.

Малость не дойдя, он остановился, поклонился оттуда мастеру Вакоре и уставился в землю между ним и гостем.

– Негоже так, – с большим неодобрением повторил хозяин. – Где вежество твое, а? Учишь вас, учишь… Ладноть. Это вот будет господин Урк… кх… Уркх…

– Уркхарт, – кратко завершил его потуги гость, едва приметно дернув головой.

– Ну да. Стало быть, сейчас съездишь ненадолго – ненадолго, так ведь договаривались, почтеннейший? – с господином Урк… хартом. С тобою, вишь ли, некие важные люди кое о чем побеседовать желают. Важные люди! – мастер Вакора поднял указательный палец и потряс им для подтверждения важности упомянутых людей. – Так что давай, отроче, того… этого…

– Не поеду я никуда, – буркнул Велко, начиная потихоньку пятиться. – Не хочу.

– Как это так – не хочешь?

– Да никак не хочу – ни так, ни этак.

Мастер Вакора ударил руками об полы:

– Ну за что же мне поношение такое, еще и перед человеком чужим-то, а? Знаешь ли, братец ты мой…

Он решительно двинулся вперед, однако рука гостя мягко, но властно остановила его. Велко резво отпрыгнул назад, не мигая уставился на господина Уркхарта. Тот ответил встречным немигающим взглядом, покачал головой. На безбородом лице проступила еле заметная усмешка.

– Очень хорошо! – произнес он с не совсем понятным удовлетворением, тщательно и правильно выговаривая слова. – Честное слово, я впечатлен. Однако ты явно ожидал от меня чего-то иного. Скажем, того, что я… м-м-м… вдруг уйду, сяду в свою повозку и вернусь назад, напрочь забыв о тебе – не так ли? И в этом причина твоей неприязни ко мне. Хочешь, я принесу искренние извинения и предложу тебе дружбу?

Господин Уркхарт слегка расширил улыбку. Осторожно подавшись вперед, протянул раскрытую ладонь.

– Тоже не хочу. И мне ни с кем чужим дружиться не надобно.

Велко снова сдал назад, быстро огляделся и зажмурился. Красные пальцы в цыпках, выглядывающие из подвернутых рукавов кожушка, крепко сжались в кулачки.

– Всё равно не получается? – донесся до него сочувственный вопрос. – Как это говорится в подобных случаях: вот незадача, верно? Но тем не менее мое предложение дружбы остается в силе. Каким будет твое слово?

За спиной хрустнуло негромко. Из-за груд свежего тёса появился старательно улыбающийся человек в таком же, как и на господине Уркхарте, купеческом кафтане. Велко обернулся рывком, вытаращив глаза. Человек примирительно замахал руками и что-то пролопотал торопливо. Что именно – Велко даже не намеревался разбирать. Он крутнулся туда-сюда, выхватил из-под ног первую попавшуюся деревяшку и отчаянно запустил ею в новоявленного дружелюбца. После чего немедленно юркнул в ближайший проход тесового лабиринта. Частый топот и треск дровяного сора под ногами стихли очень быстро.

Господин Уркхарт приподнял ладони:

– Why in the God’s sake did you show up there MacPherson? – проговорил он с какой-то усталостью. – Thank you for your help!

И добавил еле слышно:

– Blaigeard…

Велко продрался сквозь кусты, наспех перевел дух и с непонятно кому или чему предназначенными словами «А чтоб тебя!..» послюнявил свежую царапину под глазом.

Широкое устье Бучилова узвоза – как всегда об этой поре дня – было заполнено людом разнообразных категорий занятости либо праздности. Несчетные возки с телегами нахраписто отвоевывали даже прибрежное мелководье знаменитой лужи.

Насквозь через торговую площадь оно, конечно, было бы куда как короче, но подаваться в ту сторону Велко, поколебавшись, раздумал. Кружнее, однако безопаснее выходило править поначалу точнехонько на двор дедка-бобыля по прозвищу «Балябина Похлебка», а после того – пробираться хорошо известными задворками, заулками да перелазами. Он быстро просочился между людскими и лошадиными боками, с треском перепрыгнул через длинную полусгнившую жердь, понуро свисавшую с одинокого воротного столба, и зашуршал сухими зарослями бурьяна в огородике.

– Ах ты, похлебка ты балябина! Мало беды, что огорожу бесчинно порушил, дак теперя еще и почитай весь урожай повытоптал! – затряс кулаками вослед ему огорченный внезапным тотальным разором хозяин. Велко только наддал ходу в направлении намеченного заранее Золотарева проезда на задах дворов.

***

– Наш посыльный только что покинул дом герра Корнелиуса, – известил отец Власий. – Посему начинал бы ты уже, старче, приуготовляться помаленьку.

Димитрий угукнул. Насупленно потоптался у кровати, зачем-то охлопал подушку и с явной неохотой спросил:

– Как мыслишь: раздеваться – и под одеяло, или лучше вот так, прямо в одежде поверх всего лечь, будто мне внезапно худо стало?

Вместо ответа вытянув руку, отец Власий молча уставил сухой указательный палец в направлении двери.

– В трапезную, ага! – огрызнулся Димитрий. – И где ж я там лягу? Разве что на столе, как упокойник, прости Господи.

– В трапезную проследуешь, вниз по лесенке сошествуешь да в нижней спаленке и обоснуешься, – терпеливо разъяснил отец Власий. – Или герру Корнелиусу к тебе наверх подниматься благоудобнее будет – так что ли?

– Фу ты… Уж не обессудь, как-то совсем из головы вылетело – с его-то ногами.

– Без его-то ног, – мельком уточнил маленький архимандрит, направляясь к лестнице.

– Фу ты, вот ведь… А где Ворон?

– А внизу уже. Он-то у нас страсть до чего смекалист. В отличие от некоторых.

При последних ступеньках отец Власий вдруг засуетился, завертел головой и закричал, озабоченно стуча посохом:

– Георгие! Георгие! Ступай-ка, брате, ко вратам, яви такую милость. Спешит к нам некто – ой как спешит! Встретить да приветить надобно, а то уж больно строги здешние послушники-привратники.

– Думаю, что то мальчишка твой, верно?

– Ты, старче, тоже смекалистым бываешь. Изредка.

– Малость не ко времени это.

– Малость-то ко времени как раз и случается. А вот всё прочее – нет. Ничего, посидит, пока суть да дело, в закутке укромном. И нам не помешает, и сам целее будет. Чую, там у него что-то произошло. Узнаем вскорости, ты уж потерпи немного – сможешь ведь? Хе-хе…

Никто не проронил ни слова, не перебил Велко за все время его торопливого и путаного рассказа.

– Мгм… – угрюмо буркнул Димитрий, когда он умолк. – Ничего не упустил?

Велко набычился:

– Не. Чо мне упускать-то.

– Ну и голос у тебя, старче, – только детей малых пугать! – сокрушенно заметил отец Власий. – Но ты, Велко, его не бойся: дедушка Димитрий всего лишь прикидывается страшным. Просто он таковым самому себе больше нравится. Даже гордится втайне. Хе-хе…

– А не будет беды, если и забыл что-то, – добавил Белый Ворон. – Позже вспомнишь, мы поможем. Вижу, еще есть нечто на душе у тебя. Слушаю.

– Я вот чего… Поблагодарствовать хотел вас, Белый Отче, за матушку. Ну, за то, что исцелили ее. И улыбаться опять учала, и за работой даже напевает временами, как когда-то.

– Не исцелял я ее, Велко, – не умею этого. Всего-то посидел рядышком да побеседовал о том о сем.

Мастер Георгий взглянул из окошка на колокольню и отрицательно мотнул головой в сторону отца Власия.

– Слишком рано, – подтвердил он флегматично. – Только из дому выходит, даже в возок не сел еще.

– Мне всё кажется, что вроде как смердит чем-то! – с недовольством сказал Димитрий. – Ага: Велко, наверное, это ты по пути сюда во что-то непотребное влезть удосужился. Ну-ка подошвы покажи. Так… Теперь понятно.

– Да бочка у них там, видать, на колдобинах скачет и плещет по сторонам.

– Где?

– Да там, на Бондарихе. В Золотаревом проезде.

– Выбрал же дорожку... Мастер Георгий, я пока за колокольнею послежу, а ты препроводи-ка этого отрока ко брату Амосу. Почистить, умыть, накормить, занять чем-либо для головы полезным. Сюда вернуть, когда наказ дадим. Велко, на меня смотри – это уже тебя касается! Брата Амоса слушаться так же неукоснительно, как и своего дорогого батюшку Власия. Он всё на свете знает, с ним не заскучаешь, но имей в виду: если что – рука у него тяжелая и скорая. Уразумел, надеюсь? То-то. Отправляйтесь, голубчики.

Димитрий отвернулся, грузно оперся кулаками о подоконник и замолчал. Где-то за стеной заскрипела дверь, глухо забубнили голоса.

– Понимаю тебя, – сказал отец Власий. – Я хоть и вижу, а ждать-то всё равно тягостно. Шел бы ты уже в кровать, старче.

– Порядок должен быть. А ну как не доглядишь чего?

– Мне на дар мой жаловаться грешно. Ты, главное, потом охай да причитай правильно. И ничего из лекарских наставлений отца Стаматия не забудь.

– Тебе на дар, а мне на память жаловаться грешно. Вороне, ты когда вступать намереваешься?

– Мыслю, что понадоблюсь лишь в самом конце. Да не изводитесь вы оба, всё будет хорошо.

– Иди в кровать, – повторил отец Власий, поднимаясь. – Подъезжает.

– Еще нет, – упрямо откликнулся от окна Димитрий. – Мастер Георгий со двора показывает только, что все люди на своих местах... Ага! Дозорные с колокольни уже знак подают – ишь ты, и впрямь не соврал. Хе-хе, как говаривает в таких случаях некий архимандрит.

– Хе-хе так хе-хе. Ну, други-братия, с Богом…

Изрядно подрастерявший былой лоск, но еще по-прежнему справный и крепкий германский возок рамзенской работы остановился прямо у ступеней крыльца. Мастер Георгий одной рукой придержал открывшуюся дверцу (возница слегка пошевелился на своем насесте, обозначив участливое намерение сойти и пособить), а другую протянул с поклоном:

– Здравия и долголетия, герр Корнелиус! Давайте-ка помогу вам.

На дверной приступок опустился стальной сапожок, выглядывающий из-под широкой штанины теплого серого сукна.

– Мира и блага! Управился бы и самостоятельно, добрый человече – давно уже привык. Однако и от сердечно предложенной помощи отказываться негоже, – в крепкую молодую ладонь легла другая – стариковская, но ничуть не менее крепкая. – Ваше имя?

– Мастер Георгий.

– Хм, занятно: знавал я когда-то мастера с таким же именем – Йорген. Благодарю. Где болящий?

– Сюда пожалуйте, герр лекарь. Пороги у нас высокие, так что поглядывайте…

Димитрий жадно допил из чашки, поднесенной ему Вороном, откинулся на подушку и со стоном схватился за правый бок.

Учтиво отдав при входе общий поклон всем присутствующим и столь же учтиво отведя руку мастера Георгия, герр Корнелиус лязгающими, причем неожиданно быстрыми шагами приблизился к постели. Сам же мастер Георгий незаметно выбрался обратно за дверь. В углу за аналоем отец Власий поднял глаза от молитвослова и снова опустил их, беззвучно шевеля губами.

– Говорить можете? – спросил вполголоса лекарь. – Как звать вас?

Димитрий, покривившись, кивнул и представился.

– Что за беда, почтенный Димитрие?

– В этой вот стороне, под ребрами, и раньше тяготило нередко, а намедни вдруг что-то так прихватило – просто спасу нет.

– Будьте добры, руки примите.

Присев на придвинутый Белым Вороном столец, герр Корнелиус сноровисто развязал пояс, раскинул полы домашнего турского халата и задрал нательную рубаху. Пальцы его пробежались по брюшине, осторожно надавливая то там, то тут. Димитрий всякий раз отзывался на это коротким оханьем и болезненной гримасой.

– Здесь болит?

– Болит.

– А здесь?

– И здесь тоже.

– Чрево мягкое, – пробормотал лекарь с неопределенной интонацией.

Пальцы его тем временем оттянули веки глаз, скользнули по ладоням больного.

– Пить хочется, как я успел заметить.

– Жажда просто умучила, – пожаловался Димитрий. – А с утра еще и рвота учинилась, и даже пронесло, прости Господи.

– У Господа прощения просить не стóит, это не грех… – герр Корнелиус приблизил свое лицо. – Дыхните, не смущайтесь. Так-так… – он отклонился, подумал, теребя быстрыми движениями короткую с проседью бородку. – Ноги изредка будто бы напрочь отнимаются – ощущаете такое?

– Ну… Бывает. Иногда и до нечувствия полного.

– По одной или обе одновременно?

– Не знаю, как и сказать в точности – по-разному случается.

– А в спину при этом болью отдает?

– Да есть маленько.

Герр Корнелиус поднял глаза на Белого Ворона в изголовье, затем перевел их на отца Власия, выжидательно глядящего из своего угла поверх раскрытого молитвослова:

– Простите, кем вы приходитесь болящему?

– Мы давние друзья, – ответил за всех отец Власий.

– Так вот, друзья. И вы, почтенный Димитрие. Печень вас время от времени беспокоит – это правда. Оно и немудрено: возраст-то ваш – лет шестьдесят, я полагаю? – Димитрий ответил невразумительным бурчанием. – Однако опасаться нечего. Прослужит сей орган верно и преданно лет этак до ста, невзирая на то, что покушать вы явно любите от всей души. Но хмельного, похоже, не употребляете.

– Ни в каком виде.

– Весьма похвально. Еще я бы мог посоветовать разумную умеренность в отношении жирных яств и острых приправ, но не стану: вижу, что все равно не послушаетесь. Никакой жажды, рвоты вкупе с расстройством желудка, я уверен, нет и не было. Их упомянуть, скорее всего, надоумил знакомый лекарь. Причем не слишком опытный, как мне представляется. Так это? Можете не сознаваться – я-то знаю, что истина где-то поблизости. При том недуге печени, который вы столь усердно стараетесь изобразить, чрево уплотнено, белки глаз желтизной отдают, а ладони потеют обильно. У вас же и живот, и глаза в порядке, ладони сухие. Опять же: дыхание не кислое, хотя непременно должно быть таковым. Ну и прочее еще по мелочам. А про ноги и спину – это, простите, небольшая уловка моя, чтобы удостовериться окончательно. Отсюда возникает вот какой вопрос: зачем эта хворь выдуманная вам, почтенный Димитрие, понадобилась? – он опять провел взглядом по молчаливым фигурам Белого Ворона и отца Власия. – Как я понимаю, всем вам – не так ли?

Димитрий рывком запахнул полы турского халата, сбросил ноги с постели и сел напротив лекаря:

– Ваша жена завещала похоронить себя в родной земле. То есть, здесь, в Сурожске. Исполнив ее последнюю просьбу, в Рамзен вы не вернулись. Почему?

– Стало некуда возвращаться, – ответил он просто и нисколько не удивясь такому странному повороту разговора. – Очень скоро выяснилось, что вместе с ее телом я перевез сюда и свою родину, и свой дом. Боюсь, мои слова могут показаться вам чересчур выспренними и фальшивыми.

– Отчего же, герр Корнелиус? Мне они таковыми вовсе не кажутся – как-никак, я жизнь прожил. Однако в прошлом году вы все-таки побывали в Германии. В славном местечке Танненбурге, если не ошибаюсь. Да еще и под чужим именем.

Невозмутимый до сей поры лекарь наконец-то удивился. Это выразилось в коротком звуке «пф!»

– Я начинаю догадываться, кто вы.

– А я заранее выражу уверенность, что вас это не оттолкнет. Правильно?

– Разумеется. Возникла, скажем так, необходимость отыскать одного собрата по ремеслу. Есть в Германии ученый лекарь и хирургус, некий Адальберт фон Репгау. Был некогда, во всяком случае. При жизни Машень… При жизни жены было как-то не до обстоятельных поисков вдали от семейного очага, теперь же все мое время принадлежит только мне. Одному мне. М-да…

– В это же время кто-то разыскивал вас в вашем родном Рамзене. А после того, как вы покинули Танненбург, – и там тоже. Что за персона этот хирургус Адальберт?

– Именно он когда-то ампутировал обе мои ступни. В те годы я еще не знал, что вполне можно было обойтись и без операции.

– Вот оно как. Подозреваю очень любопытную историю, хотелось бы прослушать ее от начала до конца. И с подробностями. Впрочем, к ней мы еще вернемся. Его самого, как я разумею, вам отыскать не удалось.

– К сожалению. Оказалось, что незадолго до моего визита он попросту пропал из города. Скрылся без следа. Буквально за одну ночь, притом вместе со всеми своими домочадцами. Невидимо и неслышимо даже для соседей, представьте себе. Пересуды и домыслы относительно такого загадочного исчезновения…

– Ко всем этим удивительным событиям мы тоже вернемся, герр лекарь, – перебил Димитрий, продолжая со спокойным дружелюбием смотреть ему в глаза. – В свое время. Кто изготовил для вас ножные голицы?

– Цехмайстер Йорген из Висмара. Полное имя его – Йорген Эккехард Браунфельс. Работа превосходная, ибо он уже обладал изрядным опытом благодаря предыдущим заказчикам, – герр Корнелиус опустил взгляд и с металлическим звуком пошевелил ногами.

– Занимается ли кто-нибудь еще в Райхе чем-то схожим? Хотя бы чьи-то упоминания мельком и даже слухи – мир подобных мастеров тесен, знаете ли.

– Как и мир лекарей, – с вежливым коротким полупоклоном заметил герр Корнелиус. – Но зачем же слухи? К счастью, осведомлен совершенно точно: нет. Об этом мне категорически заявлял сам цехмайстер Йорген. Причем, несколько раз и с нескрываемой гордостью. Вполне заслуженной, замечу. Его, так сказать, коллеги по цеху уровнем своим не поднимаются выше традиционных деревяшек и костылей разного рода. А хоть как-нибудь воспроизвести изобретение герра Браунфельса теперь не имеют права, ибо он весьма предусмотрительно выправил на него бумаги с коронной привилегией… Почтенный Димитрие, не проще ли было бы всего-навсего пригласить меня для беседы? Вы ведь так и не ответили, зачем понадобилось выдумывать болезнь.

Димитрий хмыкнул:

– Отвечу. Уж очень я люблю наблюдать за людьми, которые полностью поглощены своим ремеслом. Особенно ремеслом любимым. Ну до чего же хорошо они раскрываются при этом – только умей да успевай примечать. В иных обстоятельствах разглядеть многое любопытное либо куда труднее, либо просто невозможно. Даже мне.

– Мгм… Как-то не задумывался над таким методом... А знаете, вы правы. Но слушаете все же не очень внимательно – вам пока не нужны подробности? Просто продолжаете наблюдать и изучать меня, как человека?

– Есть маленько. А вот прямо сейчас я и собираюсь получить эти самые подробности. Возможно, вы удивитесь, но даже те, которые вы напрочь позабыли. Герр Корнелиус, вам известно, что такое «правь-сон»?

– Разумеется. Целители Хиндустана издревле именуют его «вашитва», а медикусы и эзотерики Германии предпочитают греческое название… Ага… Позвольте, я попробую определить – кто…

Лекарь оглянулся за спину, где у двери опять появился мастер Георгий, еще раз оценивающе окинул взором молчаливых отца Власия и Белого Ворона.

– Вы? – голова его скорее утвердительно, нежели вопросительно наклонилась в сторону последнего.

Ворон кивнул ответно.

– Можете не спрашивать – я согласен.

– Интересный вы человек, герр Корнелиус, – ровным голосом проговорил Димитрий, поднимаясь. – Причем, намного интереснее, чем я полагал раньше.

Белый Ворон занял освободившееся место и неспешно, одну за другой, переложил из-за спины на грудь две косицы из трех.

***

Кирилл почувствовал, как кто-то осторожно коснулся его спины. Он обернулся, а рука Держана тут же отдернулась с притворным испугом.

– Аюшки? – спросил Кирилл, продолжив обстоятельно утверждать стоймя в изголовье кровати взбитую наподобие бравого вареника пуховую подушку.

– Милостив ли нынче, добр ли ты, князюшко наш пресветлый? – пропел Держан сладеньким голоском.

– Добр, добр, – пробормотал он, придирчиво оценивая результат своих трудов на предмет точного соответствия Аксаковым заповедям. – Аки бобр.

– А ты меня сегодня не укусишь, о добрый бобр? – княжичев палец вновь опасливо потыкался в княжью поясницу.

Кирилл мгновенно развернулся и, нацеливаясь в руку, хищно клацнул зубами.

– И впрямь прежний вернулся! – обрадовался Держан. – Не тот, что вчера был.

Со стороны Аксаковой каморки раздалось и стало приближаться хлопанье в ладоши:

– Взять строй, взять строй! Юнак Вигарь, да брось ты, наконец, это одеяло: не мучай ни его, бедолагу, ни себя самого.

– Эй, Вигарь! – поспешно одеваясь, с недовольством добавил его сосед. – Ты, когда в бане был, почему ноги не помыл заодно? Попахивают.

– Так ведь еще не пришло время ежегодного мытья ног, – пояснил Держан. – Верно говорю, Вигарь?

Аксак поманил пальцем Смина и сообщил громким зловещим шепотом:

– Юнак Смин, еще хоть один сухарь, в постель зарытый, найду – и ты пропал. Уразумел?

– Юнак Свин… – негромко, учитывая превосходный слух мастера-наставника, пробормотал Держан и прихрюкнул. Рядом те, кто расслышали, прыснули сдавленно – всё по той же причине.

– Юнак Малыга, на сапоги свои погляди. На сапоги, говорю, а не на меня! Если правый с левым попутал, то переобуйся, а если ступни такие и есть, то оставь, конечно. Ага, ага… Теперь всяк внимай! Упражнения на мечах нынче не снаружи, а во гридне будут происходить. По моему разумению, снег с дождем – не помеха, а сугубая польза в овладении науками ратными, но так уж мастер-наставник Залата решил. От несказанной доброты души своей – цените, олухи… Юнак Ягдар!

Кирилл сделал шаг вперед.

– Возглавляй дружину и веди. А меня дела иные ждут, – он махнул рукой и заковылял к выходу. За дверью снаружи мельком показалось лицо Ратибора.

Кирилл впечатал в пол каблук, расправил плечи и с орлиным взором повел вокруг себя головою.

***

Сразу же после занятий мастер-наставник Залата отправился на поиски брата Иова. Найдя и отозвав его в сторонку, помялся, пояснил стесненно:

– Поговорить хотел…

– Говори, – согласился брат Иов.

– Тут вот какое дело… На мечах мы, значит, давеча упражнялись. Поначалу, чтобы поглядеть, кто да как, да во что горазд, я на деревянных приказал. Мало ли что – ну так ведь? А потом вижу: рука у всех – ну почитай, что почти у всех – навычная, так я и порешил, что можно к боевым – затупленным только – переходить помаленьку.

Залата заволновался, стал говорить все громче и громче. Брат Иов терпеливо слушал, словно и не замечая того.

– Князь Кирилл… юнак Ягдар, стало быть, поединщиком своим избрал юнака Держана, дружка своего задушевного. Почитай, побратима, стало быть. Хоть речь-то и не о нем вовсе, не о юнаке Держане, я о князе нашем, юнаке Ягдаре, стало быть, речь хотел повести…

Он увяз в собственном косноязыком многословии, умолк и искательно заглянул брату Иову в глаза. Инок слегка приподнял лицо.

– Воители-Хранители… – пробормотал Залата. – Ну так вот. Как только юнаки в руки акинаки взяли, так князь наш словно переродился весь, хотя до того с дружком своим вроде как в потешки забавлялся, а не двобой вел. Я гляжу – и просто глазам своим поверить не могу. А потом и говорю: «Ну-ка, юнак Ягдар, становись супротив меня!» Ты же, брат Иов, помнишь, каков князь наш на мечах?

– Неплох.

– Был неплох. А теперь я такого мечника увидал, про каких и сказы не сказывают.

– Даже так?

– Так, брат Иов, так. Я удар еще только зачинаю наносить, а уже разумею, что опоздал – там или клинок ждет, или самого князя уж нет. И все хитрости мои да уловки для него – что книга раскрытая.

– И этого не было, когда на деревянных мечах дрались – верно?

– Верно, брат Иов. Не было.

– Как мыслишь, отчего?

Залата всерьез призадумался и незаметно для себя несколько успокоился:

– Ну… Деревяшка – она деревяшка и есть. А стальные мечи-то, хоть и притуплены, и острия скруглены, всё ж какую-никакую, а опасность таки представляют. Стало быть, когда опасность грозит, он и начинает видеть, что ждет его в грядущем.

– Видит грядущее?

– Это ты в точности сказал, брат Иов.

– Это ты сказал.

– Ну да. Но мыслю отчего-то, что лишь ближайшее грядущее, на малое время вперед, а не как пророк какой-нибудь. Ну, сам понимаешь.

– А зачем ты, мастер-наставник, обо всем этом именно мне сообщить решил?

Залата заметно рассердился, но всё же постарался сдержать себя:

– Ты, брат Иов, что называется, в лапти-то не обувайся – меня отец Варнава строго-настрого благословил: чуть что необычное да непривычное примечу – сразу тебя извещать.

– Тогда благодарю за службу. Значит, строго-настрого благословил?

– Эк ты меня за язык-то уловил. Ну выразился коряво – что с простого ратника возьмешь? А теперь, брат Иов, сам вот что ответь: ты вчера, когда в неозброе их наставлял, ничего такого же либо схожего не приметил?

– Нет.

Залата вновь погрузился в раздумья, простодушно пошевеливая пальцами и бровями в соответствии с ходом мысли. Произнес с нескрываемым удивлением:

– Вот странно. Но ведь должно же было бы… Хоть что-то. Ну должно! А?

– Нет, – повторил брат Иов.

Глава V

– Ты, старче, как в воду глядел, – сказал отец Власий, наблюдая, как по-бюргерски крутобокий возок герра Корнелиуса осторожно протискивается в довольно узкую въездную арку надвратной колокольни.

– Не я один глядел, иные глазастые имеются, – буркнул Димитрий, сосредоточенно растирая щиколотку. – Отец Порфирий и сам намеревался в Рамзене задержаться. А за Танненбург – это уж владыке Гедеону да людям его поклон земной... Ай да мазь! Ай да герр лекарь! – восхищенно заключил он, подвигав ступней, и вытер пальцы о краешек рушника в изножии кровати.

– Уже и намазаться успел? – с ехидством заметил отец Власий. – Как дитя малое: тут же за подарок.

Белый Ворон молодо поднялся с места. Сложив руки на груди, прошелся взад-вперед по спальне.

– Не сидится ему, – опять отозвался на то отец Власий, продолжая рассеянно глазеть в окно.

– Что-то еще осталось в герре Корнелиусе, что-то важное, – проговорил Ворон в задумчивости. – А что именно – понять не могу. Но как получить нужные ответы, если не знаешь нужных вопросов?

– Ну вот: теперь ты, Белый Отче, вместо отца Варнавы перед глазами мельтешишь. И ведь оба ведаете, что не люблю этого. Скажешь, случайно получилось? А вот старец Димитрий наш ни в случайности, ни в совпадения не верит. Так ли, старче?

– Как говорит мастер Зенон, именно так. Это они загодя против тебя сговорились. Вороне, я второго дна в нем не нашел. И не работал над ним никто – я и без твоих даров не хуже вижу.

– Прав ты, Димитрие. И я прав.

– Духом он силен изрядно. А за жизнь свою чем только человек не обрастает – как корабль ракушками. Да ты об этом давно и получше меня осведомлен.

– Верно, верно...

– В Висмар людей будем отправлять? – подал голос мастер Георгий.

– А то как же! – удивился Димитрий. – Спрашиваешь-то зачем?

– Думается мне, что и цехмайстера Йоргена, и хирургуса Адальберта давно следы простыли. Боюсь, не найти нам уже ничего. Слишком поздно.

– Найдем или нет – давай не станем загадывать. Отправляй, брате. И еще: лекарю этот цехмайстер Йорген упомянул о пяти заказчиках. Четверых по именам назвал, с пятым затруднился. Отец Власий!

– Да записано у меня, записано, – откликнулся он, не оборачиваясь. – Но все пятеро – это те, которые до герра Корнелиуса были. До! Как мыслишь – сколько еще этих самых «лязгающих сапог», о которых никто не ведает, уже после него по земле затопало? После!

Димитрий, знавший наперечет все раздражительные интонации отца Власия, спросил серьезно:

– Ты что-то увидел, да?

Беспокойно потирая лоб, маленький архимандрит наконец-то отвернулся от окошка:

– Матерь Велко – имя её…

– Улада.

– Улада, Улада… Отчего-то вдруг нехорошо мне сделалось, на душе муторно. Если бы хоть разок встретился с нею – куда яснее сказал бы, а так... Мастер Георгий, может, это самое… дозор, что ли, у дома их учинить, или как там оно у тебя – ну, сам лучше знаешь.

– В тот же день, когда ты прибыл, отец Власий, – ответил он с некоторой настороженностью. – Отряжены братия Ахаз и Гурий. Безотлучно.

Заметив, что Димитрий помрачнел, деловито спросил:

– Съездить с братом Кукшей и его послушниками ?

Димитрий кивнул, поднимаясь:

– Распорядись, яви милость, друже-брате. Но мне самому посмотреть любопытно, что там да как. Пожалуй, и всем нам.

Отец Власий поправил витую закладочку в молитвослове, исподлобья покосился на Белого Ворона.

***

И высокий, и тот, что пониже, Кудельке почему-то сразу не глянулись. Круглолицый умильно почмокал, щепотно покрошил воображаемое лакомство. Это ему никак не помогло: Куделька недружелюбно оборотился задом; вполголоса – мало ли, как всё оно может повернуться – заворчал, протискиваясь под дверью в подклетец. Уже оттуда храбро и пискляво затявкал. Стук топора за конюшнею сразу умолк, что его ощутительно ободрило. Он даже наполовину высунулся обратно, но тут же огорчился: и длинный, и короткий круглый, больше не обращая на него ни малейшего внимания, преспокойно поднимались по ступеням крыльца.

– Здравия и долголетия вам, добрые люди! – окликнул их со стороны конюшни молодой голос, услыхав который, Куделька смело выбрался наружу весь и радостно замахал клочковатым хвостом в репьях. – Ищете кого?

– Уже не ищем, уже есть найдено, да, – с незамедлительной улыбкой и резким иноземным выговором ответил круглый. Длинный при этом безмолвным истуканом торчал наверху, внимательно разглядывая оттуда заборы вдоль пустынной улочки. – Это ведь является дом Улады-вдовицы, так правильно? Нам нужна она и нам нужен ее сын. Да.

– Ишь ты! – почему-то очень удивился обладатель молодого голоса, подошедший тем временем к самому крыльцу. Для подкрепления своего изрядного удивления он поскреб крепкой пятерней русый пух на подбородке, переспросив:

– Стало быть, вам Улада с сыном понадобились? А почто либо на что?

Долговязый еще раз цепко осмотрел улицу в оба конца и что-то отрывисто проговорил. Круглый коротышка, лишаясь улыбки на лице, решительно ухватился рукою за дверную скобу, которая вдруг вырвалась из пальцев и ушла в избу вместе с открываемой изнутри дверью. На порог выступил юнак, видом точь-в-точь такой же, как и находящийся внизу. Гость вздрогнул от неожиданности и поневоле оглянулся через плечо, будто желая окончательно удостовериться в этом.

Заслонясь ладонью от солнца, каковое, к слову сказать, давным-давно затерялось в беспросветной серой пелене, юнак в дверном проеме закричал протяжно, как будто пребывал где-то очень далеко:

– Что там у тебя-а-а, братец мой Ахаз?

– Да гости у на-а-ас, братец мой Гурий! – отозвался тот со двора подобным же образом.

Отведя от лица ладонь, братец его Гурий вдруг и сам обнаружил упомянутых гостей прямо перед собою, чему тоже изрядно удивился и даже восхитился:

– Ух! А ведь верно – ишь ты! Вот радость-то, вот радость! Добрый гость – дому честь. И ты, братец мой Ахаз, поблагоприятствуй-ка мне: проси да кланяйся. Кланяйся да проси гостюшек дорогих нам честь оказать, а им во свой черед – от нас почет принять.

– Кто вы есть такие? – спертым голосом осведомился коротышка.

– Мы-то? – переспросил простодушно братец Гурий. – Да мы-то есть братия близные – нешто сразу не видать, – а вы-то?

Он спохватился, делая руками призывные гостеприимные движения:

– Охти, да что ж как-то всё оно у нас при пороге да при пороге! В дом препожаловать просим, в дом.

Долговязый нахмурился, несколько запоздало начиная отмечать в происходящем явные признаки какого-то непонятного шутовства. Вытянул шею на манер болотной выпи; глядя куда-то поверх забора, дернул головою. Круглый, наоборот, свою голову втянул в плечи, наклонил ее и устремился в избу прямиком сквозь радушного хозяина. Но при этом он ухитрился странным образом споткнуться о высокий порог: короткие ноги взбрыкнули в воздухе, а тело, запрокинувшись на спину, с треском обрушилось на враз просевшие доски помоста.

– Ну вот – упал, – склонившись над ним и для верности указав пальцем, недоуменно констатировал брат Гурий. – Да еще и настил повредил. Ох как нехорошо получилось-то. Теперь придется к мастеру Вакоре на поклон идти.

Поднял лицо на оставшегося гостя, попросил:

– Ну хоть ты-то, гостюшко, нас уважь, а?

Снова раздался треск, на этот раз от ворот. Калитка сорвалась с колышков, повалилась во двор, а по ней, гулко топоча, вбежали четверо, ряженные мещанами среднего достатка. Сжатые губы долговязого разлепились, он произнес несколько скупых чужезвучных слов, подкрепленных столь же скупыми жестами. Нагнувшись, хватким рывком оттащил к стене своего бесчувственного спутника. Братец Гурий благодарно поклонился на это и выступил наружу.

Двое мещан среднего достатка, угрожающе выламываясь в ногах и руках, словно деревянные дергунцы, начали оттеснять брата Ахаза в глубину двора. Он попятился с растерянной неуклюжестью. Затем молниеносно прянул вперед, поймал обоих за ладошки и, крутнувшись по-плясовому, со смачным костяным звуком сшиб их с размаху лбами. Сноровисто подхватил, помог без дополнительных повреждений при падении опуститься на землю. Сокрушенно вздохнув, поразводил над ними руками: дескать, уж вы не обессудьте, уж как-то так оно вышло уж…

Двое прочих остановились на полпути по ступеням, быстро обозрев подкрылечный расклад. Молча повернули головы к долговязому, который опять произнес что-то отрывистое и непонятное. В их руках появились две небольшие ручницы с толстыми стволами; одна уставилась мертвой глазницей дула на брата Ахаза, а другая – на брата Гурия. Долговязый переступил через ноги своего сотоварища, кое-как приваленного к стене:

– Предложение войти всё еще не отменяется? – он улыбнулся одними губами и, не дожидаясь ответа, властно указал рукою: – Но только после нашего гостеприимного хозяина. О, как я невежлив – обоих хозяев, разумеется.

Ствол огнебоя, направленного на брата Ахаза, своим кивком подтвердил прозвучавшие слова. Пожав плечами, брат Ахаз послушно направился к дому.

– Вот и слава Богу! – обрадовался брат Гурий. – Просим, просим!

Он положил еще один поясной поклон вначале в сторону высокого гостя, а затем другой – ко владельцу глядящей на него ручницы, отчего та вдруг вспорхнула в воздух и оказалась в руках брата Гурия. Сам же бывший владелец загремел по ступеням, попутно сбив с ног другого любителя огненного боя. Внизу брат Ахаз расторопно принял и обиходил оба тела, после чего помахал брату Гурию второй ручницей. Долговязый к этому времени уже спроворился вынести собою рядок боковых балясин ограждения вместе с перилами и достичь земли. Теперь он расслабленно лежал на спине возле входа в подклетец. Осторожно постанывал, зачем-то старательно пытался сложить губы дудочкой да таращился на Кудельку, ответно смотревшего на него с видом крайнего неодобрения.

Приваленный к стене у двери круглолицый пошевелился и с неразборчивым, но определенно недружелюбным бормотанием стал все отчетливее выражать растущее желание подняться на ноги и продолжить свои былые действия. Брат Гурий отрицательно мотнул головой, сдвоенными указательным и средним пальцами коротко ткнул его куда-то возле уха. Вернув таким образом гостя в предыдущее состояние, поинтересовался у братца, успевшего между тем взойти на крыльцо:

– Ну что: сейчас мы всех скоренько спеленаем, определим на покой, а потом ты слетаешь на подворье сообщить?

Брат Ахаз согласился с предложенным нимало не споря, поскольку между близными братьями от рождения неотступно пребывали полное взаимопонимание и сердечное благоизволение. После этого они столь же слаженно насторожились и обернулись в сторону калитного проема, в котором уже обнаружилась чья-то голова при кособокой скуфейке на плешивой макушке и шафраново-рыжей бороде. Прищуренные глаза юрко обшарили двор.

– И что делалось, то и будет делаться, и нет ничего нового под солнцем… – укоризненно проговорила голова, кивая в знак совершеннейшего согласия с мудрыми словами Екклесиаста. – Бесчинствуете. Опять бесчинствуете.

– А ты опять напраслину возводишь, брат Кукша!

– Как можно!

Близнецы даже развели руками от настолько незаслуженной обиды.

Брат Кукша со спорой кривоногой развальцей вкатился во двор и принялся тыкать вокруг себя обрубком указательного пальца:

– Без крайнего ущерба ну никак нельзя обойтись, так что ли? Гляньте-ка хотя бы на этого. Или вон на того. И не дышат-то вовсе. А ну как оба души свои Богу предадут, что тогда?

– Да когда же такое у нас бывало?

– Да мы же, как всегда, вполсилы разве.

– Это называется «вполсилы»? А что же было бы в полную силу – разбор на части телесные или раскатывание в лепёху? Посему вот вам слово мое, шуты гороховые: обоим по возвращении от отца Вассиана епитимью обещаю, а от себя – довесочек знатный. Еще придумаю, какой именно. Давно уже напрашиваетесь, наконец исхлопотали-таки. Тьфу на вас, Господи помилуй. Калиточку-то поправьте, михрютки. Входите, отцы и братия.

Первым во двор ступил Белый Ворон, за ним быстро проследовали отец Власий и Димитрий, который на ходу поманил к себе одного из близнецов. Распорядился о чем-то скупыми движениями руки да коротким бурчанием. Мастер Георгий пошептался с братом Кукшей, покивал и исчез.

Не переступая порога горницы, Белый Ворон поклонился в отчий угол, где в плетеной омеловой колыбельке покойно спал до весны ржаной соломенный дедух. Уже войдя, трижды постучал основанием посоха в пол, а навершием его – в потолочную балку-матицу.

– Честь превеликую оказываете, Белый Отче, – Улада склонила голову, не вынимая рук из-под запона, повязанного поверх богато расшитой понёвы. – Не по чину вроде как, непривычно.

– По достоинству дома твоего, доченька, – Ворон коснулся кончиками пальцев ее макушки под голубым убрусом. – Сколь нарядна да светла ты нынче – праздник какой у тебя?

– Да, Белый Отче. Вас ждала. Всех вас.

Отец Власий при этих словах странновато хмыкнул и толкнул локтем Димитрия. Он же, никак не отзываясь на это, спросил хозяйку:

– Произошедшего тут не испугалась ли?

– Нет.

– Вот и умница. И о сыне не беспокойся – под присмотром добрым пребывает.

– Я знаю. Велко нынче у вас, на подворье Сретенском.

Димитрий бросил взгляд на отца Власия, который в свою очередь также оставил это без внимания.

– За стол пожалуйте, гости дорогие, сейчас угощение подавать стану. Уж не обессудьте, что скромное.

– А ты, хозяюшка, не обессудь, что с угощением придется малость повременить. Не прими того ни за обиду, ни за что иное худое. Скажи, у кого из соседей сможешь побыть пока? Недолго.

Улада улыбнулась:

– Нет, долго. Так уж получится, я знаю.

– Вот как. Ну, долго – так долго, за это такоже не взыщи. Сопроводят тебя. Не перечь, милая, сопроводят непременно.

Димитрий выглянул наружу, попросил:

– Брат Гурий, потрудись-ка с братцем своим единоутробным. А пред тем, как за ворота выйдете, дай знать, чтобы поднимали сюда этого долговязого крестника твоего. Чать, отлежался уж.

Повернувшись налево, посмотрел вниз, где в одиночестве продолжал сидеть Куделька. Хмыкнул:

– И куда ж он подеваться-то успел?

– Уже в подклетце, вместе с прочими, – доложил из-за спины брат Кукша. – А с ними-то что делать?

– Да пока ничего. Пусть и дальше отдыхают.

Как только силуэты Улады и шкодливых близнецов перестали мелькать в щелях забора, двое безымянных питомцев брата Кукши сноровисто втащили под руки и усадили на лавку судя по всему так и не отлежавшегося долговязого. Губы его по-прежнему норовили сложиться дудочкой, а плавающие глаза – закатиться под лоб.

Димитрий цыкнул зубом и покрутил головой.

– Да ваньку он валяет, баламошка непотребный, – уверенно заявил отец Власий.

Белый Ворон кивнул в подтверждение, а Димитрий пожал плечами:

– Ладно, пускай потешится напоследок. Стало быть, сейчас мы вот как поступим, добрый человече: вначале я тебя кое о чем порасспрошу немного. А если на какие-то свои вопросы не получу ответов, то не прогневайся: тогда сей почтенный старец (его ладонь указала на Ворона) тобою дотошнее займется. Но знай, что в этом случае ты уже расскажешь всё.

Долговязого подбросило. Тусклые глаза мгновенно обрели осмысленное выражение и с ужасом вперились в доброе лицо Белого Отца.

– Нет! Этого не надо, умоляю! – заверещал пленник, безуспешно вырываясь из крепких послушнических рук. В попытке отодвинуться хоть на самую малость судорожно засучил ногами, заелозил задом по лавке. – Я и так всё расскажу! Всё! Всё, что пожелаете!

Уронив посох, отец Власий зашелся в скрипучем смехе вперемешку с надсадным кашлем и всхлипами. Послушники жизнерадостно загыгыкали в свою долю, но наткнувшись взглядами на сведенные брови Димитрия, крякнули и пристыженно умолкли. Кроткое выражение лица Ворона ни на что не переменилось.

– Хе-хе-хе! Ай да старче! – продолжал ликовать маленький архимандрит, восторженно хлопая себя ладошками по коленям. – Хе-хе-хе! Вот так сказанул! Вот так распотешил! Хе-хе-хе-хе-хе!

– Слава Богу, что я тебе палец не показал, смешливый ты наш. Что тогда с тобою могло бы случиться – даже помыслить страшно, – брюзгливо отозвался Димитрий. Опять повернувшись к долговязому, который за время всего этого веселья уже начал помаленьку отмякать лицом, отрывисто бросил:

– Имя!

– Вигель! – выпалил тот без промедления, даже с какой-то радостью и тут же уточнил подобострастно:

– Но это только «руфнаме», звательное имя, мой господин. Полностью – Вигель Готтард Виллафрид из Хильдесхайма. Теперь поименую своих людей: Куно, Адалхард, Николаус-кляйнер, то есть младший, Этцель и фон Шпекк. Фон Шпекк – не риттер, это всего лишь прозвище, а как зовут его на самом деле никто не знает, даже я. Честью своею уверяю в том! Правда, Адалхард и Николаус-кляйнер высказывали предположение, что…

Димитрий досадливо пошевелился.

– О да, о да, конечно же! Простите, мой господин... – Вигель Готтард Виллафрид сделал паузу, искательно приподнял брови, явно ожидая, что его господин изволит назваться. Димитрий только издал низкий ворчащий звук, не изволив.

– О да, мой господин, понимаю, понимаю. Итак, я перечислил всех людей из моего копья. Всех! Больше никого нет, клянусь мощами мученика Готтарда Трирского, своего небесного покровителя… – трясущиеся пальцы стали ощупывать что-то сквозь рубаху на груди. – Нас нанял брат Радульфус из монастыря святого Альбана, что в Майнце. Передал задаток – ровно десять золотых новоримских солидов – и приказ: по прибытии в Сурожск на гостевом дворе господина Первуши спросить некоего господина Ефрема и впоследствии перейти в его полное распоряжение.

– От кого передал? Когда?

– Имя не упоминалось, мой господин. Брат Радульфус сразу же предупредил, чтобы мы и в дальнейшем сносились только с ним, ибо ни отец приор, ни тем более Его Экселенция аббат Хаганон не посвящены ни в какие детали по означенному делу (отец Власий сердито пристукнул посохом и что-то пробормотал). Это было шестнад… нет, уже семнадцать дней назад. Да, точно так. Вечером, накануне праздника Всех Святых. Я даже хорошо запомнил момент службы: едва мы вступили в пределы клауструма, как раз дочитали четвертый респонсорий и братский хор запел «Te Deum laudamus».

– Как давно вы пребываете в Сурожске?

– Шестой день, мой господин.

– Чем всё это время занимались?

– Ждали. Именно так нам было предписано: ждать распоряжения. Пили пиво – на что-либо покрепче изначально налагался крайне жесткий запрет, – играли в зернь и «дритте мюнце», спали. Несколько раз нас проверяли: все ли на месте, всё ли в порядке.

– Кто и когда распорядился нагрянуть сюда?

– Около трех часов назад прибыл посланец от господина Ефрема, а вскоре появился он сам. Зачем-то очень внимательно осмотрел меня и моих людей. После чего приказал взять и везти Уладу с сыном по… – Вигель Готтард Виллафрид на мгновение полуприкрыл глаза, со старательной раздельностью воспроизвел из памяти: «…по старой сакме на Биш-Курган. Остановиться на десятой стреле у межевого столба и ждать там. Ждать, сколько будет потребно». Тут же отбыл. Да: перед тем строго воспретил кому-либо выходить из комнаты, чтобы проводить его.

– Крытый возок, запряженный одвуконь, за поворотом обнаружен, – подал из сеней голос брат Кукша. – Возница уже у нас.

– Мгм... Говоришь, на десятой стреле… – Димитрий бросил взгляд через плечо и мастер Георгий тут же метнулся к двери. – Как найти этого Ефрема?

– Я уже упоминал, мой господин: на гостевом дворе господина Первуши.

– А я не спрашивал: «Где?» Я спросил: «Как?»

– Не знаю, мой господин. Всегда вначале появлялся человек от него. Каждый раз другой, в разное время и притом без предупреж…

И Белый Ворон, и отец Власий почти одновременно насторожились. Снаружи донеслись отрывистые невнятные восклицания, сопровождаемые звуками такой же невнятной возни.

– Гляну сейчас, что там стряслось, – отозвался на то брат Кукша. – Димитрие, не стоит тебе беспокоиться – я и сам разберусь.

Димитрий что-то пробубнил себе под нос, поднимаясь.

Во дворе двое молодых и безбородых незнакомцев в грубых зеленых хламидах то ли беспомощно трепыхались в опытных руках послушников, то ли наоборот, были ими немного потряхиваемы для придания своей добыче живости, особой значимости и более презентабельного товарного виду.

– А этих-то куда, брат Кукша? – радостно закричали снизу, как только названный появился в дверях.

– А эти-то откуда?

– На подходе взяли.

– Правильно – туда их всех, до кучи. И чем больше понахватаем, тем лучше. Глядишь, брат Кукша за одно только усердие похвалит – так что ли?

– Дык они тоже про Уладу-вдовицу и сына ее выспрашивали!

– Вот как. Тогда выходит, и в самом деле похвалить придется. Стало быть, хвалю.

– А ведь я их знаю, притом обоих! – обрадовался отец Власий, высунувшийся из любопытства наружу вслед за Димитрием. – Вон тот, который с ласковым лицом, – «смиренный выразитель воли праведного Хезекайи», а носатый – то праведников толмач. Что за думу думаешь, старче? Давай-ка за тебя скажу: страх до чего интересно и этих двоих тоже надкусить. Хоть наспех, хоть самую малость, а? Угадал? Хе-хе…

– Пока подождем, пожалуй, – авось еще кто-нибудь объявится. А тогда и выбор станет побогаче, и окончательно определиться в очередности легче будет. Нутром чую, что сегодня тут либо посиделки-вечерницы намечаются, либо, как у древних и нынешних новоримлян, dies fastus, присутственный день. Брат Кукша! Руки им связать, стреножить – и туда же, в подклеть.

– Рты завязывать?

– Зачем? Пускай молятся невозбранно либо псалмы распевают. И себя духовно ободрят, и прочих развлекут.

Отец Власий из-за спины потянулся к уху Димитрия, зашептал:

– Ты приметил, что этот Ефрем сказал не «по старой дороге», а «по старой сакме»? Никак, полянин?

– Цыц. Об этом потом, – негромко отозвался Димитрий. Хмыкнув, добавил в голос:

– А ведь я прав оказался. И ждать-то совсем недолго пришлось.

Он кивнул в направлении забора, в щелях которого опять замелькало. Чья-то рука с той стороны по-хозяйски откинула хомуток калитки, толкнула ее, открывая. Во двор вальяжно ступил невысокий, но осанистый польский шляхтич в малиновом кунтуше на меховой подбивке, подпоясанном широким золототканным кушаком, и с кривым турецким киличем при бедре. Гордо посаженную голову венчала рогатая кунья шапка с пером черной цапли в алмазном аграфе. За ясновельможным визитером проследовали двое быстроглазых крепких удальцов в синих кафтанах стрелецкого покроя. В руках добрых молодцев находился окованный железными полосами темный сундучок.

– Ба-ба-ба… – протянул отец Власий.

Брат Кукша незаметно – как это ему представлялось – принялся двигать бровями, вращать глазами и делать судорожные маловразумительные жесты в сторону своих питомцев. Те ответно стали уточнять на том же тайном языке собственные действия: являть ли им внешним видом надлежащую бравость и служебный восторг, тащить ли и не пущать, или же просто скромненько прикинуться разновидностями дворовой утвари?

Димитрий ухмыльнулся, приветственно поднимая ладонь, возгласил:

– Witam jaśnie wielmożnego pana! Czy mogę poznać, od kiedy pan stał się szlachcicem?

Шляхтич подернул плечами:

– Trochę trudno powiedzieć. Niech pan coś wymyśli sam dla siebie. Здравия и долголетия тебе, Димитрие, и тебе, отче Власие! Брат Кукша, бросай-ка ты это свое «олицетворять собою» – знаешь ведь, мне оно без надобности. Послушники твои – как всегда молодцы, пусть отдыхают. По возвращении поблагодари от меня каждого доброю чаркою. И смотри, не вздумай забыть по своему обыкновению. Да, вот еще что: сделай одолжение, прими-ка на расходы малую толику серебра, дабы себя в убыток не вводить… – он извлек из-под полы кунтуша туго набитый замшевый мешочек. – Остаток употреби на нужды подворья.

Шляхтич шевельнул пальцами вскинутой руки и двор начали проворно заполнять люди в синих кафтанах.

– Мира и блага тебе, мастер Зенон! – также перейдя на родную речь, ответствовал Димитрий. – Ты, конечно же, просто мимо проходил да вдруг надумал к нам на огонек заглянуть. Брат Кукша, яви милость: освободи-ка горенку побыстрее.

– Вестимо, они все до единого просто мимо проходили, да вдруг именно та же мысль и в их головы пришла, – подтвердил отец Власий, глядя на неоскудевающий приток новых гостей в синих кафтанах. – А что твоя ясновельможность прикажет с дорожки да для сугреву: сбитеньку или травничку? А в ларце-то у тебя, чать, и для нас дары богатые припасены?

– Ты все такой же, отец архимандрит. Одобряю, – заметил мастер Зенон, поднимаясь по ступеням. – Ларец – наверх, ребята, и пока свободны.

Лишь только мастер Георгий заложил засов, Белый Ворон вышел на середину горницы, повел посохом на четыре стороны света. Снявши кунью шапку, мастер Зенон поклонился ему. Расстегнул несколько верхних крючков жупана под кунтушем и потащил через голову плетеный из черного конского волоса гайтан с маленьким ключиком на нем.

Маслянисто прищелкнул язычком замок, приподнялась крышка. Отец Власий – то ли невольно, то ли делано – подался вперед.

– А вот и те самые дары богатые.

Из недр окованного ларца появились наружу два свитка, основательно обернутые тонкой вощеной бумагой.

– Этот – для вас, отцы и братия. Держи, Димитрие. Откроешь, когда расстанемся.

– Ого! – не удержался отец Власий, хватко рассмотрев навесную печать на протянутом свитке.

– Именно так, – подтвердил мастер Зенон. – А этот передадите игумену Варнаве.

– Во как. Сам-то отчего не собираешься мимо его обители пройтись невзначай?

– Оттого что вы там намного раньше меня окажетесь. Самое позднее – послезавтра выступаете в обратный путь.

– Как это: послезавтра? – взвился маленький архимандрит. – Да нам в Сурожске еще сидеть-не пересидеть! Ты бы о делах-то хоть для виду порасспросил.

Он обернулся за поддержкой к Димитрию, насупленно смотревшему мимо него в дальний угол:

– Не сепети, отец Власий. Остынь. Получается, что от сего часу все наши здешние заботы к тебе переходят – верно говорю, мастер Зенон?

– Какие – все?

– Ага. Выходит, не все...

Димитрий выжидательно прищурился на мастера Зенона, который ответил ему спокойным доброжелательным взглядом.

– Ну ладно. Я не гордый, попробую сам, – он откинул ладонь и загнул мизинец:

– Лекарь Корнелиус. Рамзен. Танненбург…

– Вам оставляю. Не надорвитесь только.

К мизинцу присоединился безымянный палец:

– Вигель Готтард Виллафрид со своим копьем. Брат Радульфус из Майнца. Ефрем с постоялого двора Первуши...

– Этих забираю.

Средний палец пополнил набор согнутых:

– Праведный Хезекайя и его «Ковчег Спасения»...

– Тоже забираю.

Димитрий ухмыльнулся, хмыкнул:

– Мастер Зенон, сказать, отчего ты не перечислишь прямо: «Это – мое, это – ваше», а в игры со мною играешь? Ты не знаешь в точности, где мы копнули, а где нет. И хочешь услышать это от нас.

– Зато я в точности знаю, что ты всегда был умён, Димитрие.

– Подмазал, ага. К тому ж искусно-то как… Взамен не поделишься ли чем-нибудь напоследок? Честно говорю: просто ради праздного любопытства моего.

– Ничего, так тоже позволительно. Спрашивай.

– Праведный пастырь со своими зелеными овцами – кто они такие?

– Ваши пути случайно пересеклись. Поверь, Димитрие.

– Это всё, что ты можешь сказать?

– Всё.

– В случайности не верю – отец Власий тебе подтвердит с огромным удовольствием. А кто они такие, ты не ответил, и думаю, вряд ли ответишь. Ладно, Бог с тобой. О германцах что сможешь сообщить?

– От них нити ведут очень и очень высоко. Добавить опять-таки ничего не смогу.

С неожиданной резвостью привстав, отец Власий поклонился через стол. Шмыгнул носом и проговорил растроганно:

– Храни тебя Господь за помощь твою, мастер Зенон! Да и то сказать: одно дело делаем, одну службу служим.

Мастер Зенон потер ладонью лицо, порушив равномерную кудреватость золотистой бородки:

– Так и быть, отец архимандрит, открою-ка я еще раз всю правду. Ты такоже не поверишь – ту самую, которая вам и без меня давным-давно ведома: я не на самом верху сижу да наказы отдаю. Я здесь пребываю да их исполняю.

– Ишь, сколь складно да напевно на последних словах-то получилось – вот кабы тебе еще и гусельки в руки при том! А что: небось, хочется на тот самый верх?

– Не рвусь – ты меня знаешь. Однако и упираться не стану. Велко с матерью с собою забираете или позже перевезете?

– С собою, – ответил Ворон. – Так будет лучше для всех.

– Тебе виднее, Белый Отче. Моя помощь понадобится?

– Уж как-нибудь сами управимся, – буркнул отец Власий.

– Тебе виднее, отец архимандрит. Мастер Георгий, что ты там, в сенях, с ноги на ногу переминаешься? Пока я здесь, права голоса никто не лишен – ведаешь о том. Хочешь – сюда иди, хочешь – оттуда говори.

– Да, мастер Зенон. Этот долговязый Вигель со своим копьем в Сурожске уже шесть дней, а зеленые братия три – так?

– Так.

– А пожаловали сюда и те, и другие только сегодня. Почему?

– Потому что пославшие их либо надеялись, либо убеждены были, что мы здесь появимся, – подал голос Димитрий. – Я угадал, мастер Зенон?

– Как всегда, – подтвердил он. – А вслед за вами и я. Кое-кому поглядеть на нас захотелось. И желательно на всех сразу. Замечу, что некие основания для уверенности в этом у меня есть.

– Так ведь…

– Нет, мастер Георгий, это не оплошность наша. Отчего бы и не показать себя? Тем более, что время пришло. Любопытствуешь узнать, что это за время такое?

– Н-нет, мастер Зенон.

– Одобряю.

Димитрий с кряхтеньем вытянул ноги и принялся сосредоточенно их разглядывать. Мастер Зенон опустил глаза.

– Можешь считать, что я тебя спросил, – произнес он после некоторого молчания.

– Да мне, понимаешь, одна мысль всё покоя не давала: отчего вдруг праведный Хезекайя сюда каких-то двух задохликов послал? На хозяйстве-то у мастера Вакоры с Велко намеревались поговорить куда более бравые молодцы. Особенно этот, как его, господин Уркхарт.

Кудрявая бородка мастера Зенона едва заметно приподнялась.

– Поначалу я решил, что это тоже проповедниковы люди – альбионцы-то нечастые гости у нас. Ну а потом еще и… – Димитрий задвигался, серчая на самого себя, крякнул. – Словом, теперь я вижу, что ошибся, мастер Зенон. То были совсем другие. Не нравится мне это.

– Будь добр, несколько подробнее о бравых молодцах, а особенно о господине Уркхарте, – прозвучала негромкая просьба.

– Ба-ба-ба… – пробормотал растерянно отец Власий.

Димитрий рывком подобрал ноги под себя:

– Так… Ты их проглядел, мастер Зенон. Это мне не нравится еще больше.

Глава VI

Юнак Смин осторожно провел пальцем по гладкой поверхности короткой широкой доски перед собою. Потом с той же осторожностью прикоснулся к палочке угля подле нее:

– А для чего всё это заготовлено, мастер-наставник?

– Изографией, сиречь рисованием займемся. Я кое-что прихватить забыл, сейчас вернусь, – ответил Аксак, направляясь к выходу. – Пока ничего не трогать.

– А юнак Смин уже всё перетрогал, мастер-наставник, пропало дело! – нарочито противным голосом немедленно наябедничал Держан и прибавил значительно тише: – Его за то хорошо бы удавить альбо притопить основательно. Или пополам и того, и другого, дабы впредь неповадно было.

– Изографией… Ишь ты! – восхищенно повторил про себя ни на что и никогда не обижающийся Смин. – А после только лабораториум брата Адриана останется, а там уж – и обед, глядишь…

Палец его опять нацелился в доску.

– Не враз доверять ощущениям своим – признак здравомыслия и мудрости! – одобрительно заметил Держан все тем же противным голосом. – Помнишь, что рассказывал брат Василид о миросозерцании хиндусов? Всё вокруг нас – майя, то бишь иллюзия, видимость одна. Говоря по-простому, сплошное надувательство. Ты, скажем, помышляешь, что пред тобою доска липовая, а настоящая-то суть ее совсем другою является. Настоящая же суть ее, братец ты мой, – колбаса печеная. Так-то. Причем свиная – смекаешь, к чему это я? Да с кишнецом, да с чесночком, да еще и вот с такими вот малю-ю-юсенькими кусочками свиного же сальца. Которые, негодники этакие, просто так и тают во рту, так и тают. Как мыслишь, может ли соответствовать истине вышеописанное мною устроение мира, о юнак Свин? Смин, я хотел сказать.

Кирилл поморщился.

Смин покладисто и скорбно вздохнул:

– Хорошо бы…

В дверях опять появился Аксак. Смин тут же заинтересовался простодушно:

– А что это вы такое принесли, мастер-наставник?

– Веревки, как видишь. Обрезки.

– А пошто?

– Изучать станем, темнота! – покровительственно пояснил Держан. – Постигать и вникать, понимаешь. Ты о том, понятное дело, слыхом не слыхивал во своем дремучем Полесье, а наука глаголет нам, что «веревка есть вервие простое». Каково, а? Не веришь? Так мастер-наставник вот не даст соврать. Да, мастер-наставник?

Аксак немедленно и ловко вкатил ему полновесную затрещину.

– Уй-й-й… Больно-то как…

– Не столь больно, сколь полезно. Это задним числом за предыдущее твое острословие.

– Какое такое предыдущее острословие?

– Слух у меня отменно хорош, не забывай. И память. А за теперешнее – после занятий поможешь юнаку Максиму во внутреннем порубежном дозоре, заменив собою юнака Даниила. С шестого часу пополудни до второго пополуночи. Ага, ага... Юнаки, всяк внимай! Разбейся на пятерки! Каждая пятерка встань наособицу плечом к плечу да вытяни пред собою десницы.

Он быстро обошел всех, сноровисто связывая правые запястья недлинными поводками.

– Теперь пятерками же подходим к своим столам. С бережением. С бережением, говорю! Падать не надо – ни духом, ни телом. Кто сказал: «Мы теперь, братцы, прям’ как невольники полонённые»? Ну-ка назовись!

– Юнак Вигарь!

– Еще один в острословы метит. Ревнует ко славе чужой… Вместо юнака Березы помощь в дозоре юнаку Держану окажешь, младший подмастерье мастера-скомороха. А сейчас пусть каждый возьмет в руку – во десную, подвязанную руку! – уголь и начертает на доске трехугольник, четвероугольник да круг.

– Мастер-наставник, а как оно должно быть: в рядок или одно над другим? И что вслед за чем?

– Не вижу в том никакой разницы. Стало быть, по полному произволению вашему. Всё, не забалтывайте меня, не удастся. Приступайте.

Кирилл украдкой оглянулся направо-налево. Урок изографии больше походил на сборище геометров, страдающих «пляской святого Витта». Судорожные движения взаимосвязанных юнаков сопровождались отрывистыми междометиями и проговоренными вполголоса – ввиду острого Аксакова слуха – пожеланиями друг дружке разнообразных неожиданных вещей, состояний здоровья и указаний пути. Результатом являлась столь же разнообразная степень изгвазданности досок. Лучше прочих получалось у юнака Болха. Обхватив своей огромной левой пятерней запястье правой руки и помогая себе усердным пыхтением, он упорно, хоть и кривовато, выводил заказанные мастером-наставником геометрические фигуры.

Кирилл расслабил правую кисть, позволив, чтобы ее то поочередно, то совместно подергали в разные стороны Держан со Смином. После чего распорядился негромко:

– Слушают все. Замерли. Вначале наверху доски рисуем трехугольник. Всякий раз поглядывая на меня. Начнем с его вершины. Готовы? Давай. Направо вниз. Не спешим. Максим, не дави так на уголь – сломаешь. Стой. Теперь налево по окоёму. Стой. К вершине. Стой. Хорошо, хорошо. Руку перенесли пониже. Теперь четвероугольник. Начинаем опять все вместе. Черту по окоёму, отсюда и слева направо. Стой. Дальше – вниз, отвесно. Продолжаем по окоёму налево. Стой. Наверх. Руку сюда перенесли – на меня поглядывать не забывайте. Теперь круг, движемся посолонь. Вот так…

Аксак расхаживал вдоль двойной вереницы столов, зыркая по сторонам. При этом то морщился и крутил головой, то кивал одобрительно. Выждав до истечения какого-то времени, известного только ему одному, захлопал в ладоши:

– Довольно! Всё, говорю, всё! Не надо ничего ни доделывать, ни поправлять – уж как получилось, так и оставьте. Попробует ли теперь кто-нибудь догадаться о смысле того, чем это таким вы сейчас занимались?

– Юнак Бус, мастер-наставник... А я…

– Ну же! Смелее!

– А я вот догадаться не могу, мастер-наставник…

– Ответ хороший, вызвался не зря. Кто еще попытается?

– Юнак Перята. Мыслю, учились задачу выполнять единою дружиною.

– А вот ты славно мыслишь.

– Хе! Так это всем сразу понятно было, мастер-наставник! Ой… Юнак Благояр.

– Ага, ага, – согласился Аксак и обвел рукою столы с перепачканными досками: – Ну и где же толк от понимания вашего, почему не вижу? Юнак Болх, что ты мне свои каракули тычешь – гордишься тем, что с задачей кое-как справился, на всех сотоварищей наплевавши? Вот то-то и оно. А молодцы нынче – полудесяток юнака Ягдара. Честь полудесятнику и людям его!

– Мастер-наставник! – полюбопытствовал Держан с наивным видом. – А дружину, что единую задачу решает, завсегда веревочками связывают?

Аксак вздохнул:

– Экий же ты, братец, неуемный. Саve, quid dicas, quando et cui. А вы, юнаки, запомните крепко-накрепко: все мы и без веревочек связаны друг с другом, только не видим да не разумеем этого. Вот в чем наша общая беда. Ну, уж как есть. Теперь всяк внимай! Руки развязать да от угля вон в том ушате ополоснуть... Айхай, жаным-ай… И рожи – такоже. Юнак Ягдар! После того, предварительно выстроив во дворе, сведешь всех ко брату Адриану в лабораториум. Занятию конец, изыдите.

Кирилл вытер ладони, поймал Держана за ухо и небольно притянул к себе:

– Ты чего этого бедолагу Смина травить не перестаешь?

– Я плохой, а он – хороший?

– Да, он хороший.

– Ага, кушает хорошо. Со младенчества радует тем матушку свою. Только по сей день никак наесться не может.

– Ну и во здравие ему. Тебе-то это чем досаждает? А что ты плох, я не говорил. Ты, друже мой, каким-то иным постепенно становишься. Ровно подменили тебя.

– Меня подменили? Лучше на себя поглядел бы. Сегодня – один, завтра – другой. Надоело уже, честное слово! Временами даже и подойти-то боязно: еще, чего доброго, так промеж глазьев и заполучишь.

– Тьфу ты, дурак какой…

– Может и плох я, и подменен, да только ни тьфукать, ни дураком титуловать ответно не стану, – Держан поклонился с фальшивым подобострастием. – Мало того: еще и поблагодарствую нижайше, что хоть ударить не изволил-таки, княже-друже мой милостивый. Слава тебе!

Кирилл рыкнул. Порывисто подался к выходу, едва не задев Аксака, полностью поглощенного тщательной очисткой досок.

Да уж, просто замечательный разговор получился – что тут еще скажешь…

В избе лабораториума Держан забился в дальний угол, поманил к себе Вигаря с Максимом и зашептался с ними. Кирилл подсел поближе к утробно гудящей печи, зябко передернулся. Брат Адриан в распахнутой на груди безрукавой рубахе спросил заботливо:

– Никак, знобит? Не простудился ли часом? Натоплено-то изрядно.

– Нет.

– Се дóбре. Ну а, неровен час, случись такое – кто поведает, чем помочь можно? Охти, да не вскакивайте, братие, столь браво, не то последние остатки утвари стеклодувной – и те переколотите! Сидите уж, сидите, – так оно и благочиннее будет, и убытку поменее.

Мерно помахивая в такт разлапистой бородой в подпалинах и разноцветных пятнах, брат Адриан прослушал нестройное короткое многоголосие о малине, чесноке на меду, отваре шалфея, винном настое укропного семени, молочном квасе из чистотела и луковой мази. Покладисто кивнув, заметил:

– Малость совсем не того присоветовали. Хотя с другой стороны, ежели вместе с простудою болящий заодно избавится от бессонницы, застарелых мозолей и запора – ему дополнительная польза выйдет и общее оздоровление. Ну да.

– Мастер-наставник! – подал голос Держан. – Мне вот про бессонницу особливо интересно стало: есть ли от нее такие снадобья, чтобы заснуть враз и накрепко?

– Как не быть. Так и называются: снодейные. Творятся из корня козлобородки, пустырника, боярышника, сон-травы, дурмана. А мак еще стародавние египтяне со эллинами именовали Повелителем Сна. Постой-ка, а зачем тебе вдруг про эти самые снадобья понадобилось-то?

– Э… Уж очень оно познавательно, мастер-наставник, – стеснительно сознался Держан. – А я страсть до чего люблю всё познавательное!

– Се добре, се похвально! – умягчился брат Адриан. – Тогда достань-ка, братец-юнак Велимысл, с полочки вон тот ковчежец, который слева. Не поспешаючи. Вот так, вот так… Да мне передай.

Он принялся бережно извлекать из ящичка и любовно расставлять перед собою на столе наподобие двойного строя шахматных фигурок крохотные сосудцы из рыжей терракоты, черного обсидиана, синего вавилонского стекла и прочих экзотических или привычных материалов.

– А носами-то зачем тянете, любознательные вы мои? Нешто не видите: пробки все либо притерты на совесть, либо завощены столь же основательно.

Рука брата Адриана высоко подняла невзрачный глиняный пузанчик, поводила им из стороны в сторону:

– Это зелье нам еще до самого князя Дора ведомо было. Название ему: «Утеши, Макошь». Сон от него крепок, светел да покоен – прямо-таки как в детстве раннем во дому родительском. Тут тебе и сон-трава, и вечерница, сорастворенные с бобровой струей… А вот это – на Магрибе выделывают. Основа ему – териак, что родословную свою от ранее помянутого мною мака ведет. Сон зрелищами невиданными исполнен, от яви почти неотличимыми.

– Мастер-наставник! А приготовляются-то они как?

– Ишь ты – спорый какой: уж сразу и приготовляются… По-твоему, хватай травы аль коренья да бегом толки их, да вари, да настаивай? Э нет, шалишь! Вначале себя самого должным образом приуготовить следует, да Древних помянуть-уважить, да у Господа благословения испросить. А кроме того знать надобно, отчего и когда эти самые травы да коренья в полную свою силу входят, как их собирать да хранить надлежит.

Голос брата Адриана поплыл вбок, покрылся толстым мягким пологом. Кирилл потряс головою, сглотнул разок-другой – не помогло. Ватный голос стал перемежаться глухим стуком деревянных молоточков:

– Тук-тук-тук… Собирать же начинай не ранее Зельника, что на Русальную седмицу приходится… Тук-тук-тук… А пред тем Велеса уважь да его позволения на то испроси… Тук-тук-тук… Ибо всё, что из земли произрастает, – власы его… Тук-тук-тук…

Ватный голос вместе со стуками, быстро затихая, совсем сошли на нет, а багровая печная пасть раскрылась шире, дохнула нездешним холодом. Черный обсидиановый флакончик в пальцах брата Адриана повернулся граненым бочком и больно ударил по глазам вспышкой мрака. Кирилл отшатнулся, попытавшись заслониться непривычно непослушными ладонями. В просветах пальцев надвинулось лицо мастера-наставника. Поплавав из стороны в сторону, беззвучно зашевелило губами посреди пестрой бороды. Через нос внезапно ворвался внутрь и будто разом распахнул в голове все запертые двери пронзительный запах освобождения. Двигающиеся губы обрели голос:

– Юнак Ягдар! Юнак Ягдар!

– Да, мастер-наставник.

– Слава тебе, Господи!

– Что это было со мной?

– Прежде скажи, как чувствуешь себя? – вместо ответа спросил брат Адриан, морщась, пофыркивая и тщательно утверждая пробку в сосудце грязновато-желтого стекла, который держал на отлёте. – Ты стонал. И вроде как позвать кого-то пытался.

Кирилл сделал глубокий вдох, выдохнул – в ноздрях все равно оставался острый щекочущий запах. Жарко дышала в спину печь. Несколько десятков глаз настороженно смотрели на него.

– Всё ладно со мною. И не стонал я, и не звал никого.

– Вот как… Ну, на нет и суда нет. Прилечь не пожелаешь ли?

– Зачем?

– Вижу, вправду незачем. Се добре. Стало быть, продолжаем слушать далее.

Пальцы брата Адриана ухватили за тонкое горлышко и приподняли для удобного всеобщего обозрения очередной крохотный горлянчик.

***

– Восстань ото сна! Всяк восстань! – прозвучало привычно-заунывное со стороны Аксаковой каморки.

Кирилл спрыгнул с кровати. Стараясь не столкнуться взглядами с Держаном, принялся одеваться. Наклонившись и оправляя вязаную ноговицу, все-таки не удержался, скосил глаза вбок. Успел увидеть, как княжич торопливо отвернулся.

– Эй, Смина разбудите кто-нибудь! – послышался испуганный шепот. – Аксак уже сюда идет – не дай Бог в постели застанет. Будет тогда…

– Смин, да проснись ты наконец! Ну же! Вставай, дурень, вставай!

Чья-то рука откинула одеяло и тревожный шепот мгновенно сменился невольным вскриком, а поблизости прозвучала пара-тройка коротких сдавленных смешков. Однако юнак Смин продолжал похрапывать в совершеннейшем умиротворении, приобняв за спинку сытенького двухмесячного поросенка, который доверчиво тыкался ему под мышку своим розовым пятачком, изредка почмокивал да подергивал копытцами в таком же сладком и глубоком сне.

Прочие голоса – каждый на свой лад – сочли необходимым как можно быстрее подготовить для правильного восприятия и максимально прояснить возникшую вдруг нештатную ситуацию неотвратимо приближающемуся Аксаку:

– Мастер-наставник, да я только одеяло откинул, чтобы пробудить, а они тут это самое… оба…

– Мастер-наставник, правду говорю: юнак Смин ко сну один отходил, окромя него больше никаких таких поросюков и в помине не было!

– Мастер-наставник, не знаю, как кто, а я здесь вовсе ни при чем, вот честное-пречестное слово!

Ближе к спящим Аксак почему-то так и не подошел. Удовлетворился тем, что мельком глянул издалека, пожевал губами и, заложив руки за спину, уставился в пол перед собою:

– Юнака Смина оставить в покое. Взять строй.

Строй был взят, вопреки сложившейся традиции, значительно быстрее и тише.

Продолжая смотреть под ноги да пошевеливая по своему обыкновению большими пальцами сцепленных за спиною рук, мастер-наставник задумчиво захромал вдоль по проходу. Тишина стала еще звучнее и отчетливее. Остановившись рядом с Держаном, он пригляделся к его груди, заботливо снял с нее только ему одному видимую соринку. Аккуратно сдувши непорядок на сторону и потеребив кончиками пальцев, произнес доверительно:

– Вчерашний. Порубежный. Дозор.

– Юнак Держан!

– Юнак Вигарь!

– Юнак Максим!

– Всем троим – покинуть строй. А теперь начинайте рассказывать. И желательно самую что ни на есть правду. Кто там у нас за выборного рассказчика-то будет?

Троица молча переглянулась. Дернув головой, Держан решительно вздохнул и прочистил горло:

– Кхрм-рррм! Значит, так. Добыть поросенка да подложить юнаку Смину за его обжорство непрестанное – это моя придумка была.

– Извини, перебью тебя, – мягко вставил Аксак. – И придумка твоя дурацкая, и сам ты, братец мой, дурак. Продолжай.

– Да, мастер-наставник. С побратанцами Яросла… Э… С дубравскими ребятами еще ранее сумели сговориться – грамотки от нас и от них, а потом деньги через огорожу поочередно перекидывали.

– Поросенка вам тоже через огорожу перебросили?

– Как можно! Расшибся бы, жалко ведь маленького. Дубравцы его, связанного, оттуда длиннющей жердью наверх подняли, а потом на веревке спустили с бережением. Нам же только принять осталось.

– А после того вы опоили обоих сонным зельем, каковое украли у брата Адриана – так?

– Нет, мастер-наставник.

– Не крали, да?

– Э… Крали, мастер-наставник. То есть, это я зелье умыкнул – повинен в том. О другом речь: сосудец с частью снодейного перекинули загодя. В тряпице, чтобы не разбился. Там ребята и влили в него, в поросенка, то бишь. Иначе брыкался бы да верещал с перепугу, по воздуху путешествуя. А Смину его долю в молоко добавили за вечерею.

– Ага, ага. Кто-либо из дежурных привратников помогал?

– Нет, мастер-наставник. Без них обошлись.

– Этому верю. Но сердце мне вещует, что вряд ли ты мог обойтись без своего дружка закадычного. Юнак Ягдар!

Кирилл сделал шаг вперед.

– Сознавайся: повинен?

– Да, мастер-наставник.

Понурая троица встрепенулась и опять переглянулась. Держан оторопело открыл рот, сразу же поспешив изобразить утреннюю зевоту. Даже ладонью прикрылся благовоспитанно и плечами передернул для пущего правдоподобия.

– Жарайсын… – пробормотал Аксак с непонятной интонацией. – Сен мени тандырмай коймайсын, жигит. Ну что ж. Коли так, тогда все четверо ступайте за мною. Прочим так и стоять да ждать смирнехонько, пока не вернусь. За себя старшим оставляю юнака Болха.

Он заковылял по направлению к двери. Не останавливаясь и не оборачиваясь, махнул рукою вбок:

– Кто-нибудь пусть захватит светоч да огниво вон с той полки на стене. Коли потребуется – дольет во светоч олеи и присоединится к нам во дворе. И еще: на выходе кожушки накинуть не забудьте, это уже всех касается.

По пути следования со стороны поварни вкусно потянуло дымным запахом чего-то печеного – того самого, что отведать сегодня за общей трапезой им теперь, увы, было не суждено. В благостной утренней тишине громким урчанием отозвался на то чей-то живот. Чей-то другой, а за ним и прочие немедленно подхватили эту жизнеутверждающую песнь молодости.

– Ага, ага. Выходит, кушатки не только одному горемычному юнаку Смину хочется. Похоже, пришла пора и своими поросятами обзаводиться, а? – неуклюже попытался съязвить Аксак, поворачивая ко вросшей в землю серой известняковой арке погреба. Отпер замок на дубовой перекошенной дверце, распахнул ее и пригласил:

– Милости просим! Светоч тут возжигайте – в темноте-то несподручно будет.

– Мастер-наставник, а сколько нам сидеть назначено?

– Ad Calendas Graecas, то бишь, до греческих календ. По-нашему, по-простому – до морковкина заговенья, – радушно откликнулся Аксак, добавив с некоторым удивлением: – А чевой-то вы вдруг лицами как-то поплохемши? Да шучу я, шучу. Взаправду – до завтра, до сего же часу. Ну, в добрый путь. Не скучайте там без меня, почтеннейшие мастера-скоморохи с подмастерьями.

– Повязали добра мо-о-олодца злые люди поутру-у-у! Ой не хочет добрый мо-о-олодец во темницу д’ во сыру-у-у! – горестно запел Держан, наклоняясь при входе. Аксак придержал его за плечо, осведомился доброжелательно и вкрадчиво:

– А что – в самом деле не хочешь? Ну что ж, тогда возвращайся в братницу.

– Как это?

– Да вот так, как сказано. Мыслишь, я не властен собственное решение переменить?

– Э… Да... – промямлил Держан и мотнул головой: – А все прочие?

– А все прочие пойдут во темницу д’ во сыру. Давай, делай свой выбор побыстрее.

Аксак нетерпеливо позвенел связкой ключей.

– Нет, мастер-наставник, – буркнул Держан. – Так мне не надобно.

Он выхватил светоч из рук Максима и нырнул в низкий проем.

– Нет – так нет, – покладисто кивнул Аксак. – Была бы честь предложена.

Голос Держана негромко, но достаточно внятно поведал из глубины, куда бы он поместил таковую честь.

– Ага, ага… – рассеянно согласился мастер-наставник, хлопнув Кирилла по спине в виде последнего напутствия.

Сзади коротко простонали дверные петли. Скудная световая дорожка, сбегавшая вниз по ступеням, резко сузилась и исчезла. Громыхнул засов, отдавшись эхом; визгливо огрызнулся запираемый замок.

– Эй, Держан! – гулко протрубил Вигарь. – Куда ты там юркнул? А ну-ка воротись да посвети получше.

– Неоткуда ворочаться – спускаюсь еще. Здесь поворот. Мне задом пятиться, что ли, чтобы вам виднее было? Перебьётесь.

– Третьего лета посещали мы с батюшкой да матушкой Печеры Всехсвятские, – подал голос Максим. – Ей-Богу, там куда как поменее глубины будет. А чуете, содруги: теплее становится.

– Эка невидаль! Да в любом погребе в мороз теплее, чем снаружи.

Максим остановился, прикоснулся к стене:

– Вот дивно: в известняке бито, а сухо-то как! Ни пота каменного, ни плесени.

– Еще надивишься от пуза, времени на то с лихвою отмерено, – недовольно отозвался из-за его спины Вигарь. – Двигай ступалами своими порезвее, пытливец наш неустанный.

Пространство внизу осветилось слабым дрожащим светом.

– Эй! Ступеньки кончились, я уже прибыл, – сообщил Держан наверх.

Узкий ручеек лестницы впадал в сводчатый зал. Размеры его были непонятны: вереницы расширяющихся кверху и сопрягающихся с потолком грубых колонн быстро терялись во мраке.

С присвистом потянув носом, Вигарь сказал плотоядно:

– Чую, съестным духом пахнет. Это, я вам скажу, очень даже ободрительно, братие!

Вдоль одной из стен располагались дощатые выгородки, доверху заполненные крутобокими дарами природы, подземными и надземными; вдоль смежной с нею теснились мучные и крупяные лари, с многочисленных крючьев свисали чесночные и луковые косицы, метёлки сухих душистых трав.

– Экое славное хозяйство у брата Феофана, душа просто-таки плясовую заводит! Здесь, понятное дело, его постные владения. А где ж скоромные?

– Так бы нас Аксак во скоромные-то и запустил, – хмыкнул Держан и добавил его же голосом: – Ага, ага.

– Тут тоже ничего такого нет, – проговорил Максим уже откуда-то из глубины. – Может, вон за той дверью? Эх, замок на ней. И на другой такоже.

Слева от входа тянулся двойной рядок стоявших друг на дружке полутораведерных бочонков.

– Пивные! – почему-то с гордостью определил Вигарь и легонько попинал ближайший. – Жаль только: пустые.

– Зато будет на чем сидеть. Стаскивай их в кружок, други, – вон туда.

– Держан, посвети-ка еще в том углу. Что там за бочки? А в них что? Ну-ка, ну-ка…

Зашуршали крышки, послышалось мокрое шлепанье, потом чавканье, перемежаемое смачным присасыванием:

– Ух ты! Да тут капустка квашеная. С морковкою, с грибками. М-м-м…

– А тут огурчики соленые. Смину только не рассказывайте – огорчится бедолага, что этакое изобилие мимо его рта прошло.

– А вон те закрыты наглухо. Как думаешь, Держан, что там внутри?

– Что там… Величайшие из древних мыслителей, о братие, учат нас: внутри всякой емкости завсегда пребывает альбо отсутствует некое соответствующее содержимое. Мудрость, чо… Эй, Вигарь, не надобно открывать, оставь их в покое. Не то будут нам потом слава да почести от брата Феофана за подобные открытия.

Кирилл нашарил и себе пару-тройку огурцов потуже. Присел на бочонок, щурясь на приветливо кивающую острую головку пламени светоча, захрустел аппетитно. Держан опустился неподалеку. Дожевав свой огурец, поколебался и решительно переехал вместе с бочонком еще ближе:

– А не позволишь ли, друже-княже, поспрошать тебя чуток?

– Отчего же не позволить, друже-княжиче? Поспрошай, яви такую милость. Но только действительно чуток, не более того – сам ведь определил себе.

– Спаси тебя, Господи, за столь великую доброту твою. А отчего вдруг ты, княже, сказал мастеру-наставнику Аксаку, что повинен?

– Отчего вдруг? Да просто вдруг возжелалось мне так, княжиче. Дай-ка, подумалось вдруг, скажу я мастеру-наставнику Аксаку, что повинен. И до такой степени, понимаешь, возжелалось вдруг, что прямо никакой мочи терпеть не стало. Ну как-то само собою и сказалось. Вдруг.

– И это всё?

– Конечно нет. Самое главное, вишь ли, в том, что меня тут же и попустило. Опять-таки вдруг. Веришь, что так бывает?

Держан негромко рассмеялся, ткнул Кирилла в плечо. А он немедленно ответил тем же, только куда сильнее. Беспомощно взмахнув руками, друг-княжич повалился набок вместе с бочонком.

– Не ушибси? – озаботился Кирилл, наклоняясь к нему и протягивая ладонь.

– Отнюдь. Даже как-то взбодрилси, – продолжая лежать на земле, ответил Держан. С удивлением показал пальцем куда-то в угол:

– Гляди-ка, а вон в том закутке еще какая-то дверца.

– Где?

– А ты рядышком со мною приляг – так оно тебе не в пример виднее будет.

Кирилл сделал обманное движение, будто намеревался пнуть его под зад (Держан поневоле дернулся, уклоняясь), и проследовал в указанном направлении.

– Хе! А на ней замка нет, – сказал он, отодвигая засов. – И ветерком слабым тянет оттуда. Очень любопытно, очень.

– Может, ход-проход куда-нибудь?

– Да похоже на то. Эй, братие! Проверим, а?

Вигарь оторвался от бочки, недовольно забормотав сквозь капусту во рту.

Кирилл почувствовал, как изнутри на него постепенно накатывается странноватый прилив сил, смешанный с нетерпением:

– Не хочешь – ну так оставайся, продолжай харчеваться. Кто же против-то? А мы пойдем. Княжиче, если ты уже належался всмак и отдохнул, тогда пора вставать. Светоч с собою прихвати.

Вигарь замотал головой, замычал. Выпучив глаза и с натугой проглотив бóльшую часть, прошамкал торопливо:

– Шам не оштанушь! Я ш вами!

– Ешли ш нами – то пошпеши. Под ноги смотрите: тут опять ступени. И крутые притом.

Последние слова почти заглушил раскатистый рокот отрыжки.

– Простите, други, – это капустка, – пробормотал пристыженно Вигарь.

– Пошто на безвинную капустку наговариваешь? – возмутился Держан. – Она отродясь отрыгивать не умела. Да еще и гнусно-то так. Ты это, ты. Я точно слыхал.

– А чем это пахнет? – полюбопытствовал Максим, потягивая носом.

– Так капусткой же. А она мне украдкой шепнула, что и самим Вигарем такоже. Точнее, ногами его. Фу-у-у…

– Нет, я про другой запах. Приятный-то какой!

– А это огурчики. Мы со князюшкой потребили. И вправду, до чего же духовитые!

– Да ну тебя.

Ступени окончились площадкой, от которой ход разделялся на три рукава. Теперь запах, о котором говорил Максим, почувствовали все. Малой частью своей он напоминал кадильный ладан, но без дымной угольной примеси. Большей частью не напоминал ничего знакомого.

– Так-так-так. Помнится, где-то что-то подобное уже встречалось: «Налево пойдешь – чевой-то одно потеряешь, – продекламировал нараспев Держан, – направо пойдешь – чевой-то другое, а прямо пойдешь…»

«Направо!» – распорядился властный голос в голове Кирилла.

Нетерпение опять взбурлило кровь, а в спину будто подтолкнула незримая, но твердая рука.

– Направо, – повторил он, с каким-то смутным удовольствием подчиняясь голосу изнутри. Не глядя выставил назад ладонь, Держан послушно вложил в нее светоч. – Я помедленнее пойду, а вы головы берегите: тут отовсюду камни острые выступают.

Почти сразу от входа узкий коридор наклонился, полого устремился вниз, пока наконец грубым проломом не вышел из стены идеально круглого в сечении и довольно просторного тоннеля. Все тот же приятный запах ощутимо усилился. Кирилл поднял светоч над головой, поводил им из стороны в сторону. По стенам и потолку затанцевали блики.

– Чем это выложено? – с любопытством спросил Максим, ведя пальцами по гладкой стеклянистой поверхности. Сам же и ответил: – А ничем, пожалуй. По виду представляется, будто бы огненный червь-исполин в скале прополз.

– Огненный червь-исполин – это ж надо придумать такое… – пробормотал про себя Вигарь и зябко передернулся: – А ведь и вправду похоже. Охрани ты меня, Зирка-дух. Дальше-то куда двинем: направо или налево?

– Теперь налево, – откликнулся Кирилл.

Держан дернул головой, цыкнул зубом, но ничего не сказал.

Тоннель шел горизонтально и прямо, изредка делая плавные повороты да тут же опять выпрямляясь. Слева и справа появились невысокие арочные проемы с зализанными углами. Кирилл, не останавливаясь, прошагал мимо. Максим в растерянности затоптался у одного из них, позвал просительно:

– Эй, Ягдар, погоди маленько. Давай-ка глянем – интересно же.

– Ну ладно, глянь.

Он вернулся с нескрываемой неохотой, поочередно посветил от входов. За ними оказались две маленькие круглые комнаты-близняшки с купольными сводами. От уровня груди до пола по стенам аккуратными горизонтальными кольцами шли ряды частых и не очень глубоких полукруглых ниш размером с локоть. Любознательный Максим поочередно запустил руку в парочку ближайших:

– Ух, гладенькие-то какие внутри! Будто и не выдолблены вовсе. Скорее, словно выдавлены либо даже выплавлены, а?

– А! – согласился Держан.

– На печурки, что при печах имеются, малость похожи. Как думаешь: для чего они?

– Для чего печурки? Неужто сам не знаешь – чтобы валенки сушить, например. Я так разумею, у тех, кто всё это тут сотворил, валенков было – ну просто завались.

– Если налюбовались, тогда двигаемся дальше, – сказал нетерпеливо Кирилл.

Держан спросил с удивлением:

– Спешишь-то куда?

– Вперед, вестимо. Куда же еще?

– И то верно, княже. А за разъяснение благодарствуем.

Проемы по сторонам снова появились спустя какое-то время. За ними располагались уже не комнаты, а – судя по отозвавшемуся изнутри эху шагов и голосов – огромные залы. Осветившиеся на мгновение стены проемов и ближние к ним участки пола выглядели так, будто их выбирали в глыбе сливочного масла горячим скобелем. А еще огонек светоча густыми снежными искорками отразился мельком в глубине от чего-то громоздкого и многогранного. Материал его явно отличался от того, из которого состояли стены и пол.

На этот раз Кирилл остался глух к Максимовым просьбам остановиться и хоть наспех осмотреть вероятные диковины. Так и продолжал размеренно топать вперед.

За поворотом глянцевый тоннель распался надвое, расходясь вскоре в противоположных направлениях.

– Остановись-ка, друже-княже, – попросил Держан как-то очень спокойно. Прищурился, приглядываясь к его лицу: – А сейчас куда пожелаешь?

– Налево.

– Опять?

– Ну да.

– Вот скажи, друже-княже: да не все ли равно, в какую сторону идти? Мы же просто прогуляться и полюбопытствовать собирались.

– А что, друже-княжиче, – там, куда я веду, разве как-то не так гуляется и как-то не так любопытствуется?

– Выходит, что не так: ты же давеча не позволил этого Максиму. Мне верно помнится или нет?

Голос изнутри вроде как попросил Кирилла не усердствовать чрезмерно и проявить некоторое терпение.

– Виновен, – покладисто ответил он одновременно и ему, и Держану. – Обещаю исправиться. Вот сейчас налево свернем – любопытствуйте себе во здравие да удовольствие. Я и подождать могу маленько.

– Ага, ага, – сказал Держан Аксаковым голосом. – Маленько. И к тому же все-таки налево. А отчего ж не направо?

– Ну хотя б оттого ж, что надобно именно налево.

– Ладно, княже, ладно. Будь по-твоему, только не гневайся.

– А разве я гневаюсь?

– Да пока что нет, слава Богу, – он оглянулся на опасливо притихших Максима с Вигарем. – Эй, други, а вы отчего вдруг поприуныли? Гляди веселей: князюшка наш изволят не гневаться! Еще и эсколь благосердо изволят-то! Уговорил, веди куда твоей милости угодно. Я только переспросить осмелюсь: налево – это, значит, сюда будет?

– И сторон ты не путаешь, и вообще сметлив преизрядно – хвалю. Сюда, княжиче, именно сюда.

Путешествие по левому тоннелю, прямому и однообразному, проходило в полном молчании и завершилось у входа в просторный восьмигранный зал.

– Гневаться отнюдь не изволю, осмотреться позволяю, – сказал Кирилл, замедляя шаг и двигаясь вдоль стены. – По нраву ли милость и благосердие души моей?

Ему по-прежнему молча закивали в ответ, с настороженным интересом оглядываясь вокруг.

Из прочих семи граней помещения в темноту уходили точно такие же глянцевые тоннели, как и тот, по которому они прибыли сюда. Посредине же из самого центра круглого трехступенчатого возвышения-стереобата устремлялся к вершине пирамидального свода толстый цилиндр голубого гранита. Его окружали двенадцать подобных, только вполовину ниже. Самые маленькие и многочисленные собратья, отодвинувшись на шажок-другой от ступеней, невысокими – по колено – столбиками кольцом отделяли всё это монументальное сооружение от остального пространства зала.

– Чтой-то мне оно напоминает… – пробормотал Держан, обводя рукою огромные гранитные свечи.

По лицу Кирилла пробежала тень беспокойства.

Максим с любопытством прикоснулся к нескольким столбикам, осторожно попробовал пошатать, зачем-то проверяя на устойчивость. Затем так же осторожно перешагнул через них и очутился внутри ограды. Его дальнейшее продвижение отчего-то враз обрело необычайную плавность. Он неторопливо приподнял, согнул в колене и направил вперед ногу, явно намереваясь шагнуть на первую из ступеней. Голова при этом начала медленно поворачиваться назад, рот приоткрылся, а губы неспешно задвигались:

– Я-а… то-оль-ко-о… на-а-ве-ер-ху-у… ме-ель-ко-ом… о-о-гля-а-жу-усь… да-а… ту-ут… же-е… и-и… ве-ерну-усь…

Голос Максима вдруг сделался низким и протяжным, как у соборного протодиакона за ектеньею.

Держан дернул Кирилла за рукав, быстрым жестом попросил придвинуться. Тревожно зашептал на ухо:

– Княже! Что это с ним, что за голос такой? И вот еще: он и вправду каким-то полупрозрачным становится или мне просто мерещится?

Испуганный вскрик и трясущийся указательный палец Вигаря тут же подтвердили, что нет, вовсе даже не мерещится.

– Максим, а ну назад! – оглядываясь через плечо и запоздало осознавая, что видит то же самое, заорал Кирилл. – Быстрее назад!

Максим издал непривычный рокочущий звук. Брови его медленно поползли вверх, на полупрозрачном лице стало постепенно проступать непонятное выражение.

Кирилл быстро наклонился, поставил светоч на пол у стены. Подскочив вплотную к низенькому гранитному палисаду, решительно выбросил вперед руку, кончиками пальцев дотянулся до ворота Максимова кожушка и рванул на себя. Начальное ощущение было таким, будто он вытаскивал товарища из медленно поддающейся усилию болотной трясины. Однако по мере приближения тела к ограде, дело неожиданно пошло всё легче, всё быстрее. Теряя равновесие, Кирилл едва не сшиб спиною Держана, но тот и сам сумел устоять на ногах, и помог удержаться ему. Вигарь опомнился от испуга, успел поймать споткнувшегося о столбики и падающего навзничь Максима. Такого же обыденно непрозрачного, как и прежде.

Отодвинувшись на всякий случай в угол между смежными тоннелями и усевшись на корточки, долго и старательно переводили дух.

– Это что ж за чудеса-то такие, братцы? – первым заговорил Вигарь. – Максим! Да сквозь тебя все вон те штуковины было видать. А повадки-то, а голос…

Зачем-то втянув голову в плечи, он угрожающе задвигал руками, загудел протяжно.

– Не так, чтобы уж очень похоже, – заметил Держан, – но как-то вроде того, ага.

– Да вы сами на себя поглядели бы, – обиженно проворчал Максим. – Задергались вдруг, словно куклы на снурках в ярмарочном вертепе, засуетились. Особенно ты, Ягдар. А притом еще и запищал – забавно-то до чего! Вот так… – он передразнил тоненькой скороговоркой: «Максимануназадбыстрееназад!» И это, Держан, как раз похоже было – правду говорю. Ягдар, ты уж того… Не обидься ненароком.

Кирилл рассеянно кивнул, продолжая размышлять о чем-то.

– Ладно! – решительно сказал Держан и взмахнул ладонью так, будто перекидывал некую воображаемую страницу. – Обо всем этом можно и потом всласть подумать да поговорить. Теперь-то что будем делать? Дальше идем или возвращаемся?

Вигарь пожал плечами. Максим повторил то же самое, только более сердито. Да еще и фыркнул вдобавок.

– Понятно. Вот и я сейчас сам не знаю: вперед мне хочется или назад. А ты что скажешь, друже-княже?

– Можем вернуться, – ответил Кирилл, сдерживая нетерпение и стараясь говорить рассудительно, отчасти даже равнодушно. – Там опять капусты с огурцами натрескаемся, сядем в кружок да станем друг на дружку глядеть. До чего ж увлекательное времяпрепровождение выйдет – ух ты! Тем более, что осталась-то сущая безделица: всего лишь чуть поменее суток. Да за такими веселыми забавами они просто в одно мгновенье пролетят – разве не так? Нет? Ну значит, ошибаюсь. А можем и дальше отправиться. Разумею, что случившееся охоту отбило преизрядно. Но ведь достаточно только руками ничего не трогать да нос свой никуда не совать – и всё в полном порядке будет. Максим, я так мыслю, согласится со мною. Верно говорю?

Максим опять фыркнул, только уже не сердито, а смущенно.

– Тогда на ноги встанем да вон туда и направимся, – Кирилл указал в середину гранитного многосвечия, имея в виду ход за ним. – Ты уж не сочти за обиду, княжиче, что на этот раз не налево получится, а прямо.

– Ни за обиду не сочту, ни гневаться отнюдь не соизволю, – откликнулся Держан, поднимаясь. – Потому как заслуженно славлюсь меж людьми великодушием своим. Посему предлагаю ради тебя, друга моего, на время малое вон с той стороны присесть: тогда как раз налево опять и выйдет. И, как говорят на Восходе, «сердце твое возрадуется».

– Оно не просто возрадуется, друже мой, а даже воспоёт и воспляшет. Да вот только тогда уже я буду лишен возможности явить свое неменьшее великодушие – а мне того очень не хотелось бы. Словом, ну его, это самое «налево», и без него легохонько обойдусь.

Дальше мериться великодушиями не получилось. Кирилл умолк и замер, потому что знакомый голос в его голове вдруг отчетливо произнес:

«Возвращайся, Ягдар. Все возвращайтесь. Не надо вам больше никуда».

«Видана, это ты?» – удивился он.

«Я. Сомневаешься, что ли?»

«Нет, просто никак не ожидал сейчас. А почему я тебя видеть не могу?»

«Не знаю, почему. И… и давай потом об этом поговорим! – поспешно и как-то напряженно ответила Видана. – А сейчас возвращайтесь. Ну пожалуйста!»

«А кто это рядом с тобой? Я же чувствую».

«Никого со мною рядом нет. Чудится тебе, Ягдар».

«Может и так. Уж чего мне только не чудится в последнее время. Видана, да мы-то всего лишь хотели малость…»

Светоч вырвался из его руки, с негромким посудным звуком разбился о стену. Затрещала, быстро тускнея, красная искорка в масляной лужице на полу, и непроглядная тьма окончательно схлопнулась над нею. Вонь горелого фитиля перебила уже ставший привычным приятный запах нижнего подземелья.

«Возвращайтесь! Да возвращайтесь же наконец!» – разом потеряв терпение, закричала Видана в голове Кирилла.

– Княже! Что ты натворил? – одновременно завопил Держан в его же ухо.

– Ох… Да как же так вышло-то? – пробормотал растерянно Вигарь.

– О Господи, и что теперь делать? – прошептал Максим.

«И что теперь делать?»

Кирилл мысленно повторил Максимовы слова почти равнодушно, потому что те чувства, которые вели его сюда, вдруг стали уходить куда-то, а прежние еще не успели вернуться. Пока с ним пребывало только глухое раздражение от внезапной потери чего-то очень-очень важного.

– Эй, княже, ты чего молчишь? – беспокойно спросил Держан. Опять едва ли не прямо в ухо.

Дернув головой и отстранившись, Кирилл огрызнулся:

– Хочу и молчу – мое дело! Да и вы все тоже помолчите пока. Вигарь, хватит причитать – не помрем мы здесь. Максим, а ты перестань бубнить – думать мешаешь. Ладно, ладно. Тогда про себя молись, яви милость. «Видана, ты где?»

«Я здесь, Ягдар. Погляди себе под ноги».

Яркое синее пятнышко появилось рядом на полу. Света от него непонятным образом вполне хватало для того, чтобы внятно осветить почти всё вокруг.

«Идите за ним».

«Как за сказочным клубочком?» – спросил Кирилл, натужно раздвигая уголки губ и не ощущая вкуса улыбки.

«Да», – коротко ответила Видана.

Ему показалось, будто она отступила куда-то в сторону, а возле нее опять почудился кто-то.

Световое пятнышко пробежало по полу, скользнуло вверх по порожку и нырнуло в тоннель. Широкое синее кольцо отсвета охватило стены и пол, двинулось было вглубь, но тут же приостановилось, словно ожидая.

– Ну-ка, братцы, за руки возьмитесь, – распорядился Кирилл.

Понаблюдав за слепыми бестолковыми попытками нащупать друг дружку, досадливо поморщился:

– Ладно уж, бросьте. Лучше вовсе не двигайтесь. Замерли, говорю! Я сам…

Выстроил всех в цепочку, свел ладони и, крепко ухватив за руку Держана, скомандовал:

– Теперь за мной.

Пальцы в его ладони сжались ответно:

– А ты-то, друже-княже, как собираешься дорогу назад отыскать?

– По памяти да наощупь, – буркнул Кирилл. – Память у меня, знаешь ли, всем на зависть. А уж про осязание и вовсе промолчу по причине своей несказáнной скромности. Если пожелаете быстрее или медленнее – сразу говорите.

Однако за все время обратного пути никто так и не пожелал ни того, ни другого.

Синее кольцо скользило по тоннелю в полушаге впереди. Следовавшие за ним как будто дали обет хранить полное молчание и неукоснительно исполняли его. Видана тоже молчала, хоть и чувствовалась где-то близко. Кто-то невидимый, но тоже ощутимый, по-прежнему находился рядом с нею. Тот же, кто был с Кириллом, покинул его окончательно. А всё то, что обитало в нем и раньше, либо недоуменно просыпалось в своих глубоких уютных норках, либо осторожно возвращалось на привычные насиженные места.

Наконец Максим сделал первый шаг вверх по грубо вырубленным ступеням, ударился головой о нависавший с потолка камень и сказал с умилением:

– Никак, уже последняя лестница, братцы!

– Последняя наружу из погреба будет, – уточнил Кирилл.

– Да наружу когда еще будет-то. А покамест и эта – в радость. Спаси тебя Господи, Ягдар, вывел всё же.

– Дорогой ты мой погребочек! – прочувствованно возгласил Держан, входя и с наслаждением втягивая в себя пропитанный съестным воздух. – Ну просто-таки как в дом родной воротился. А не расскажешь ли теперь, княже, почто ты светоч-то расколошматил?

– Это не я.

– Как – не ты?

– Не поверишь: будто кто-то из рук выбил.

– Ага, ага, – сказал Держан Аксаковым голосом. – Угадал, не поверю. Ну да ладно. Слышишь, как Вигарь сопит? Это он подкрепиться желает, дабы успокоиться окончательно. Верно, Вигарь? Ну и я тоже не прочь, уговорил. Княже, ты теперь у нас знатный поводырь, так что давай, веди к бочечкам заветным.

Откуда-то издалека послышался слабый, но отчетливый лязг. Кирилл подбежал к выходу и прислушался. Гулкий голос сверху прокричал неразборчиво; разбившись на осколки эха, запрыгал, покатился вниз по ступеням.

– Аксак, что ли? – спросил Кирилл, тут же ответив самому себе: – Ну да, точно Аксак.

– Чтой-то рановато он припожаловал, – протянул с сомнением Держан. – Может, нам помилование какое вышло?

Аксак опять повторил свой невнятный клич.

– Бала-бала, куча мала! – заорал Держан в ответ.

– Ты чего? – недоуменно спросил Максим.

– Да он там, наверху, все одно ничего не разберет. Как и мы тут его вопли.

– Так чего ж ты тогда ему пакость какую-нибудь не прокричал?

– Хе! А вдруг в этот раз возьмет да и разберет. Эй, поднимаемся, что ли? Руку-то опять подай, княже.

На изгибе лестницы привычная тьма постепенно посерела. Вначале смутно, затем более внятно обозначились ступени и неровные стены. А когда черный силуэт в проеме наверху отодвинулся вбок, вниз пролился ослепительный свет.

– По-прежнему утро раннее, – проговорил Кирилл, выбираясь наружу и удивленно щурясь по сторонам. – А мне казалось, что давным-давно должно было за полудень перевалилить.

– Это еще почему? – удивился в свою очередь Аксак.

– Так ведь уже несколько часов миновало. А что случилось, мастер-наставник, что вызвали до срока-то?

– Сутки миновали. Чего глядите так – забыли, что такое сутки? День и ночь это. Вспомнили? Вот и молодцы. Стало быть, вышло время ваше полностью, от начала до конца. Как говорится, ab ovo usque ad mala.

И без того узкие глаза его превратились в щелочки:

– Ах вон оно что… Ага, ага… Мыслю, некую дверцу отыскали-таки да каким-то образом замок отперли – верно?

– Наполовину верно, мастер-наставник: никакого замка на ней не было, только засов.

– Ай-яй-яй, – протянул Аксак в изрядном сокрушении и даже покачал головой. – Как же это я не досмотрел? Сыщу виновного, беспременно сыщу. Ну и что там внизу?

Кирилл машинально оглянулся на Держана. Восприняв это, как руководство к действию, княжич вскинул подбородок, выпятил живот и браво отрапортовал:

– Так что оно, которое внизу, – так называемый низ, значится, – в самом деле там, внизу, и пребывает, а такоже наличествует и имеет место быть!

Максим с Вигарем в подтверждение закивали с большим усердием – очевидно, чтобы развеять даже малейшие возможные сомнения мастера-наставника в справедливости изложенных сведений.

– Всё понятно.

Аксак махнул рукой, повернулся и добавил, как показалось некоторым, зловеще:

– Сейчас поснедаете – и на занятия, а поговорим обо всем вечером. Трогай, лихая квадрига.

Означенная квадрига послушно и понуро поплелась следом за мастером-наставником. Максим боязливым шепотом пророчил новое погребное заточение или еще что похуже. Что именно похуже – всем остальным представлялось с большим трудом: изобретательные Аксаковы наказания вкупе с каверзами давно исчерпались, а какие-то из них пошли уже по третьему кругу. Погреб был последним нежданчиком. Вигарь сочувственно вздыхал, но больше для поддержки разговора или по привычке.

Наступил вечер, однако ни одно из Максимовых пророчеств так и не сбылось. Состоялись всего лишь обычные посиделки у печи на сон грядущий.

Любовно сложив под рукой поленья в виде высокой башенки да придирчиво подровняв ее, Аксак с навычной чинностью опустился на свой персональный столец – «горнее место», как давно и ехидно определил его Кирилл. Юнаки столь же благочинно и сноровисто загремели лавками, сдвигая их вокруг печи и самого мастера-наставника наподобие раскоряченной буквы «П». Затем последовал ритуальный пролог: Аксак неспешно препроводил в печной зев одну за другой первую четверку звонких сосновых чурочек, предварительно сдувши с каждой древесный сор. Удовлетворенно откинулся назад, ухватившись за колено сплетенными пальцами, и прищурился на огонь.

– Юнак Ягдар, – позвал он негромко.

– Да, мастер-наставник, – откликнулся Кирилл.

– А ведь я знал, что в том поросячьем заговоре ты замешан не был. Что скажешь?

– И я знал, что вы это знаете, мастер-наставник.

– Прав был Ворон, – пробормотал Аксак. – Как всегда, прав.

Он кивнул в лад каким-то своим соображениям и прибавил размыслительно:

– Electa una via, non datur recursus ad alteram.

– Мастер-наставник! – подал голос Максим. – Вот кстати: давно уж хотел вопросить вас, да всё не решался, и иные такоже хотели, да тоже не решались, потому как праздное любопытство вы отнюдь не похваляете…

– Ну же, ну же! – поощрил Аксак. – Не многословь, начинай вопрошать. Обещаю голов не рубить – ни тебе, ни иным.

– Ага, ага. Ой… Простите, мастер-наставник, – это у меня нечаянно вышло, честное слово!

Аксак всем своим видом показывал, что всего-навсего терпеливо ожидает продолжения.

– Э… Так вот. Отчего вы, мастер-наставник, любите уснащать свои речи латиною? И еще раз простите – мало ли что.

– Да запросто прощу. Я-то уж подумал: вот сейчас спросишь – так спросишь. Ладно, оставим это. Довелось мне некогда побывать в полоне новоримском. Там и языку обучился как смог, и всяческой латинской премудрости по верхам нахватался.

Максим закивал. Закивали и другие, почему-то с радостным облегчением.

– А что вы там делали, мастер-наставник? Ну в полоне этом самом.

– Что в полоне делают? Вначале во темнице сидел, как и вы давеча. Чуть подоле, чем четыре лета.

– А потом?

– А потом не сидел. Еще примерно столько же. Уже снаружи разнообразными трудами полезными занимался, покамест не выкупили.

– Кто же выкупил-то, мастер-наставник?

– Да вот сыскался добрый человек. Некий Nobilis Paulus, по-славенски – благородный Паулус либо просто Павел, спасибо ему. Вам это имя все равно ничего не скажет. Теперь ты мне ответь: в подземелье далеко ли забрались? Почто переглядываетесь – никак, врать наладились?

– Что вы, мастер-наставник, как можно! До осьмистенной комнаты большущей дошли (Аксак при этом непонятно хмыкнул), там огляделись малость, нечаянно огня лишились, да слава Богу, полудесятник Ягдар назад вывел.

Аксак бросил на Кирилла цепкий взгляд:

– Ишь ты! И каким образом?

– Наощупь, мастер-наставник.

– Ага, ага. Как же иначе-то.

– Мастер наставник! Юнак Вигарь. А отчего это там время не привычным ходом идет, а ползет, будто улита? – он подумал, пошевелил пальцами, что-то прикидывая: – То есть, наоборот, вскачь несется… Или как же это выходит? Сейчас, сейчас… Ох, что-то запутался я вконец. Одним словом, оно внутри столбов тех, да и вообще внизу какое-то совсем иное, будто бы наизнанку вывернутое, что ль. Да, вот так, пожалуй. Или не так…

Аксак, насколько было возможно, округлил свои раскосые глаза:

– Однако! Это ты, брат, у самого времени спроси. Либо у Владыки его. Кто время создал, а? То-то.

Кирилл поколебался и сказал:

– Мастер-наставник, слыхал я предание, что где-то есть подземье, в котором издревле святыня некая хранится, и стерегут ее неусыпно витязи незримые. А святыня та собою-де всю Славену Великую держит.

– И я слыхал о таком же, мастер-наставник.

– И я такоже.

– И я. У нас на Планине старики бают, что где-то в сей местности святыня та сокрыта. А правда ли то?

– Мне ли такое ведать? – Аксак пожал плечами и перевел на Кирилла странный немигающий взгляд:

– Верно говорю, княже?

Глава VII

А в это же время Велко обстоятельно осматривал с головы до пят отца Варнаву. Удовлетворившись обзором и с одобрением хмыкнув, широко повел рукою в степенном поклоне:

– Ну, стало быть, здравия и долголетия тебе, батюшко! Ты тут, я так разумею, самый нáбольший будешь, что ли?

– Да пожалуй, что так. Игумен Варнава, настоятель Преображенского ставропигиального монастыря. Отец Власий, а ты куда?

– Туда да обратно. Велко, отца игумена вопросами не изводить. Будет с тебя и меня одного. Хе-хе… Обещаешь?

Не дожидаясь ответа, архимандрит проворно скрылся за дверью.

– Вестимо дело, обещаю, – с солидностью проговорил Велко ему вослед и тут же спросил: – А что такое «старвопи…» Не, «став… ро… пиги… альный»?

– Сие означает, говоря попросту, что подвластен монастырь наш только самому Патриарху Дороградскому и всея Славены. А больше никому иному. Великим Князем Александром дарованы подобным обителям права и обязанности по надзору за жизнью церковной и духовенством. Дабы соответствовали Заповедям Христовым. Разумеешь?

– Ага, разумею, батюшко: а то видывал я иной раз ваших попов – ну сущие клопы-кровопивцы… Охти, батюшко игумен! – спохватился он. – Наверное, не можно при тебе такого говорить, хоть и правда это.

– Успели мне поведать, что ты смышлен изрядно. Расскажешь потом подробно, где именно видывал таковых. Добро?

– Ага. Ты только не забудь напомнить, когда неспехом да особно о том послушать пожелаешь, окажи милость. А коли уж тебе обо мне поведали, то я сразу вот что скажу: ты меня не боись, я с тобою каверзы свои проделывать не стану. И не оттого, что батюшка Власий строго-настрого воспретил – и брови-то при том хмурил, и ногами топал, и посохом своим едва не тюкал. Я и сам не буду – не хочу. А батюшка Власий, хоть и сильно желает строгим казаться, глянулся мне крепко. А теперь вот и ты глянулся, батюшко настоятель отец игумен, и монастырь твой став… ро… Ну, ты и сам знаешь, какой он там у тебя.

Отец Варнава склонил голову, пряча улыбку:

– Спаси Господи, отроче, за добрые слова.

Велко кивнул в ответ, великодушно взмахнул рукой:

– Да ладно, чо уж там. Нешто мне трудно добрые слова произнесть, коли ты их стóишь. Да вправду стоишь, чего ж тут отнекиваться-то! Слышь, батюшко игумен, а вот ежели я покрещусь да к вам, православным, и перейду – что скажешь на это?

– Скажу, что желание сие – благое. Если оно, к тому же, ближним часом не исчезнет.

– Да уж не исчезнет, – покровительственно усмехнулся Велко. – Тут смело положись на меня: коли я чего в крепкий сурьёз пожелаю, завсегда по-моему выходит. Так-то, батюшко игумен!

Вспомнив о чем-то, без перехода спросил с большим любопытством и надеждой:

– А еще вот чего: истинно имя мне тоже дадут? Ну, когда покрещусь? Батюшка Власий сказывал, что в таких разах кажинному беспременно дают (отец Варнава опоздал с ответом: спроворился всего лишь открыть рот да кивнуть). А еще, слыхал я, истинно имя такоже тайным зовется. Только какое же оно тайное, ежели всяк его очень даже запросто прознать может?

Отец Варнава небольшой паузой проверил, действительно ли он успеет ответить в этот раз:

– Хм… Во-первых, правильнее не тайное, а таинное, Велко.

– Да какая ж разница-то, батюшко игумен?

– Огромная. Есть тайны, людьми созданные и ими же друг от друга скрываемые. А есть в мире и иные. Таины. Положи на ладонь букашку малую да рассмотри хорошенько – вот она, вся пред тобою. Ничего не сокрыто. Да только многое ли ты понял в ее устроении? Стало быть, для тебя она по-прежнему остается непостижимою, таинною. То же и с христианским именем таинным, по-иному – истинным. А зовется оно таковым не потому, что, дескать, всамделишное, а оттого, что принявший его отныне приобщен к Истине. Истинные же таины не головою разумеются, а познаются сердцем. Непонятно говорю? Это ничего, пока тáк прими. Не ты первый вопрошаешь подобное, не ты – последний. Ответ со временем сам собою изнутри тебя прорастет – просто поверь да подожди.

Непривычные для размышления категории изрядно впечатлили Велко. Даже хоть малость освоиться с ними не помогли ни старательно наморщенный лоб, ни усердное шевеление губами и носом.

– А еще я вот чего спросить хотел, батюшко игумен, – сказал он, решительно отложив до лучших времен разрешение основополагающих вопросов мироздания. – А почему это у новоримлян да греков все поголовно крестики на себе носют: и попы, и простой люд, а у нас во Славене – ну окромя попов – лишь малая толика простых людей, мирян, как батюшка Власий их прозывает?

– А где ж ты на новоримлян да греков насмотреться-то успел? – удивился отец Варнава.

– Эка невидаль! Так ить во Сурожске нашем их, заезжих, – хоть пруд пруди! Особливо людей торговых. Тятенька покойный со многими и дела свои обделывал, и ручкался даже очень запросто. Во как.

– Понятно. У нас во Славене, Велко, честь зваться «носящим крест» заслужить надо.

– Да кто же прав на самом деле-то – мы или новоримляне со греками?

– Да тот, кто верно служит правде своей.

Велко опять подвигал всеми частями лица (на этот раз недолго), основательно втянул в себя носом в знак одобрения:

– Это ты знатно завернул, батюшко настоятель! Молодец!

Отец Варнава опять благодарно склонил голову. Велко с видимым удовольствием воспроизвел его движение. Продолжил чинно:

– А еще ты мне вот чего скажи…

Он вдруг насторожился и радостно перебил сам себя:

– Во! Слышу, как посох стучит, сюда движется. Это уж мой дорогой батюшка Власий возвертается.

Маленький архимандрит просунул голову в келью, быстро оценил происходящее:

– Ну, что: еще не уморил отца настоятеля? Хе-хе…

– Не-е-е, – заверил его Велко, расплываясь в блаженной щербатой улыбке.

– Нет, батюшко Власий, – смиренно подтвердил отец Варнава.

– Друг друга тяготы носите, и тако исполните закон Христов! – заметил отец архимандрит, поочередно показав обоим назидательно воздетый палец и довольно хрюкнув. – Велко! Там, за дверью, брат Илия поджидает, он же и препроводит прямо к постельке – спать-то пора давным-давно, не забыл о том? А мы тебя сменим – теперь наш черед пришел отца игумена донимать. Собирайся, отроче. Давай, давай.

Мастер Георгий вошел последним. Бестрепетной рукой ухватил Велко за рукав кожушка, который мальчишка надевал с весьма благопристойной неспешностью, постреливая вокруг себя зоркими глазами, – и аккуратно выставил за дверь.

– Так ты говоришь, что он уже здесь? – спросил Димитрий, одновременно кривя лицо, потирая ногу и тяжело опускаясь на лавку.

– Да, – подтвердил отец Варнава, хоть и не говорил ничего подобного. – Остановился на постоялом дворе у Дальних Порогов.

– Отчего ж не у Шульги? – удивился отец Власий. – Нешто у него пиво пожиже, колбаски из тухлятины, а тюфяки с клопами? Да и к нам было бы чуть ли не втрое ближе. Страсть до чего любопытно, кто таков из себя: карась икряной или мелка плотвичка германска – так сказать, айне кляйне пльотце. Хе-хе…

– Отчего именно там – не знаю да и не вижу никакого смысла голову этим занимать. А рыба, если уж пользоваться твоими словами, он действительно крупная. К тому же роду и древнего, и весьма влиятельного.

– Крупная и родовитая рыба, значит. Хе-хе. Даже не верится.

– А я вот как-то привык верить на слово мастеру Зенону, – кротко заметил отец Варнава.

– Да это я так, от некоторого изумления приятственного, – разумеешь ведь. Хе-хе… Надо полагать, от сей крупной рыбины германской и помощи крупной такоже ожидаешь?

– В будущем это было бы ох как желательно, отец архимандрит. Пока же – если разговор пойдет так, как я надеюсь, – наоборот, стану просить его воздержаться от таковой.

– Это правильно, – одобрительно кивнул Димитрий при последних словах. – На ближайшее время лучшая помощь от них – не мешать. Но давайте к насущному перейдем. Говори, Белый Отче.

– Ты, Димитрие, оказался прав, когда предложил проверить интерес княжьих надзирателей к нижнему подземелью, а ты, Вирий, верно угадал направление. Его вели именно туда, пока я не остановил.

– Да здесь и угадывать-то было нечего, – отозвался отец Варнава. – Всё оно просто-таки само собою напрашивалось. Не хотелось только, чтобы наши добры молодцы в этом нижнем подземелье носы свои ненароком сунули во что-нибудь опасное.

Ворон покачал головой:

– Ничего опасного там не осталось. Стародавние хозяева, когда уходили, добро свое прибрали, двери заперли, а ключи с собою унесли.

– Прости, выразился неточно. По-настоящему опасного действительно не осталось, а вот странностей всякого рода – преизрядно. Взять хотя бы эти тамошние диковины с ходом времени. Ведь напугали-то они ребят основательно.

– Напугали… – отец Власий фыркнул. – Ты головушку перетрудил, что ли, батюшко игумен? Даже я в детстве в чужие сады забирался не так за яблоками, как за страхом. Чать, именно от того они и делались вдвое слаще да вкуснее тех, что на подворье родительском росли. Давай, соври, что ты не таков был. Хе-хе…

– Ладно, ладно. Для меня в их возрасте это также было бы славным приключением. К тому же мне хорошо ведомо, как Ворон умеет стоять на страже. Да, Белый Отче: ты продолжай, яви милость.

– Те, кто направлял князя, явно спешат. Пора и нам ответные шаги делать.

– Не то что пора, ажник перепорило уж! – сварливо ввернул отец Власий.

– Я знаю, отец Варнава, что перед вечерней тебя Ратибор посетил, – подал голос Димитрий. – Что он говорит?

– Ручается, что все будет так, как задумано. Верю. Но сказать по правде, на душе все равно неспокойно.

– Да у меня у самого сердце не на месте! – опять поддакнул отец Власий. – Расшатаем витязя нашего сверх меры – потом хлопот на свою голову не оберемся вместо пользы делу. Это всё твои идеи, Белый Отче, – стало быть, тебе и успокаивать да утешать нас с батюшкой игуменом. Что скажешь, а?

– Не расшатывать князя Ягдара, а начинать пробуждение прочих даров его – я так говорил, – отозвался Ворон. – Шаг за шагом. И от сказанного не отрекусь. А сейчас приступать к тому – самое время.

– Значит, приступаем, – согласился отец Варнава.

***

Ростепель держалась почти неделю, словно далекой весне вдруг ревниво вздумалось напомнить, что все равно ведь придет когда-то. К ночи ударил легкий морозец, и теперь в посеребрённом предутреннем сумраке гулко разносился окрест копытный стук сапожков по мерзлой земле. Светлое пятно спины Ратибора мелькало впереди, временами исчезая среди огромных валунов, и тогда Кирилл покрикивал:

– Наддай, други! Наддай!

– И сам наддай, и тому, кто впереди мешкает, хорошенько наподдай! – всякий раз молодцевато откликался Держан в хвосте топочущей и сопящей многоножки. Многоножка в ответ то судорожно сокращалась, прибавляя ходу, то вновь растягивалась и принималась бубнить на разные голоса.

– Ништо… – бормотал кто-то позади Кирилла. – Всего-то поменее получаса осталось до Деверь-отрога. А там уж и рукой подать.

– Славно-то как, други! – радовался чей-то голос.

– Чего славно-то? – отзывался другой.

– Так ведь сегодня воскресенье, а завтра – Понежин День. Забыли, что ль? Стало быть, два дни подряд в обед мясцо и заедки сладкие, а после обеда – сон праздничный. Сплошное тебе благолепие грядет да утробе утешение!

– Матушка моя всегда говорила, что сон полуденный весьма полезен для здравия телесного и душевного. Дивно мне, братие.

– И чего ж тут дивного?

– А то дивно, что мастер-наставник Аксак любит повторять: «Пользы чересчур много не бывает», сам же время для сна полуденного отмеряет ровно скупой меняла иудейский. Отчего так?

– А ты спроси его.

– Ага… Спроси…

– Ну, коли ты робеешь, я заместо тебя смело скажу: «Мастер-наставник! Тут юнак Пахом любопытствует, отчего это…»

– Да ну тебя.

– Стой.

Возглас Ратибора был, как всегда, негромок, однако хорошо слышим всеми. Многоножка, сминаясь и наступая на пятки себе самой, остановилась.

– Глядите, братие, торопится к нам кто-то.

– Кажись, это Хотко, десятник «неусыпающих».

– Ей-ей, что-то неладное случилось.

Ратибор, не оглядываясь, сделал ладонью отсекающий знак, двинулся навстречу. Еще на подходе Хотко быстро и неслышно заговорил. Руки его то поочередно выбрасывались в стороны, словно указывая некие направления, то помогали одна другой загибать пальцы, будто подсчитывая что-то. Ратибор же за этими движениями почти не следил – он бесстрастно посматривал куда-то вбок, изредка и едва приметно кивая.

– Любопытно, о чем это они? – прошептал из-за спины подкравшийся Держан. – Может, попробуешь, княже?

Кирилл дернул плечами, закрыл глаза.

Смин и Вигарь тут же расстроенно забормотали о праздничной трапезе, мясце и сластях, которые нынче уж точно не дождутся их, а прощально взмахнут крылами и отправятся в заоблачный ирий, откуда никому и ничему нет возврата. Держан нетерпеливо перетаптывался, сопел над ухом.

– Ничего не получается, – сказал Кирилл. – Что-то мешает.

Смущенно хмыкнув, Держан поспешил отстраниться. Шепотом напустился на Смина с Вигарем.

– Уймись, княжиче, – попросил Кирилл. – Не ты и не они тому виной, тут нечто другое. Или некто.

Хотко скрылся среди камней, а Ратибор быстро направился назад и распорядился:

– Юнаки – в полукольцо предо мной. Теперь всяк внимай. В дубраве чужие.

– Как это? – не сдержался кто-то, тут же назвавшись покаянно: – Юнак Даниил...

– В дубраве – чужие, – повторил Ратибор чуть тише и медленнее. Как всегда, у него это получилось так, будто он повысил голос. – Дальние дозоры прорваны сразу по нескольким направлениям. Ближние тоже.

Три десятка глоток разом издали такое же количество различных звуков. Ратибор предупреждающе поднял ладонь, продолжая:

– Те, кому удалось выскользнуть, доносят: Большой Дом в осаде. Хорея оцеплена, что-то ищут в домах и на подворьях. Ни следов борьбы, ни крови, ни жертв не отмечено. Кто такие, отчего всё так странно и непонятно – пока неведомо.

– Юнак Даниил, – опять не выдержал назвавшийся. – А что же «неусыпающие»?

– Я тебе потом непременно полный доклад сделаю, юнак. Слово даю, – ответил Ратибор мирно и дружелюбно. – Но только потом. Согласен?

Юнак Даниил вздрогнул от одновременных тычков справа и слева. Сдавленно крякнул, поспешно закивал.

– Разбиться на пятерки. Ваши полудесятники вам известны, им подчиняться неукоснительно. Рассеяться, схорониться, затаиться, исчезнуть. Ни в бой, ни в схватки не вступать. Особо скажу: ни в коем случае не пытаться убить кого-то. Пока среди дубравцев потерь нет, нам тоже начинать не стоит. Уж тем более вам. Что-то разъяснится и станете надобны – вас найдут. Это всё. Исполнять.

Ратибор тут же развернулся и беззвучно понесся прочь от каменной россыпи по направлению к Большому Дому. Через несколько летящих шагов по склону холма, на котором не росло ни деревца, ни кустика, он растворился в воздухе.

– Бросил нас… – прошептал все тот же юнак Даниил.

– А по шеям? – отходя в сторонку, откликнулся Кирилл через плечо. – Эй, полудесятники! Все ко мне.

Шесть голов сошлись в кружок, склонились друг к дружке.

– В одном направлении – такоже только один полудесяток. Никто никому не говорит, куда поведет своих людей – ясно, почему?

Пять голов молча закивали.

– Молодцы. Теперь расходимся, начинайте двигаться без промедления.

Пять молчаливых кивков повторились – и кружок распался. Маленькая площадка среди нагромождения валунов быстро обезлюдела. Держан проводил взглядом пятерку Болха, которая двинулась в направлении Хорева Урочища, спросил с недоумением:

– А к деревне-то они зачем удумали? Сказывал же Хотко, что Хорея окружена.

Остановившийся взор Кирилла был устремлен неведомо куда. Не дождавшись ответа, Держан помахал ладонью перед его лицом:

– Эй, княже! Давай просыпайся – нам тоже торопиться надо.

– Что? А… Нет, нам пока не надо, – будто очнувшись, отозвался Кирилл. – Мы пойдем к Ватажке.

– Верно! – обрадовался Вигарь. – Там в скалах печерок да закутков всяких полным-полно – будет где схорониться.

– Не только в этом дело. Свободный путь лишь в ту сторону остался. Пока что.

Держан внимательно заглянул другу в глаза, нахмурился, но ничего не сказал.

Кирилл поднял руку, привлекая всеобщее внимание:

– Следуйте за мной.

И мерной поступью двинулся вверх по склону Дивия Шелома. Держан пропустил вперед себя прочих, привычно занял свое излюбленное место замкового. На этот раз – в пятерке. Столь же привычно ткнул кулаком в поясницу сопящего и загребающего ногами Смина. Шикнул сердито.

– Шагов не скрадывайте, дыхания не таите, – откликнулся Кирилл. – Нас услышать не могут.

– Даже это откуда-то знаешь, княже, – пробормотал Держан. – Ну-ну.

С покатой, поросшей редким лесом вершины холма стало видно, что на горизонте между деревьями уже обозначилась розоватая с золотыми прожилками предрассветная полоска.

– Скоро солнце встанет – тогда просто как на ладони будем, – сказал Смин с тревогой.

Никто ему не ответил.

Кирилл замедлил шаг. Закрыв глаза, повел головою по сторонам. Уверенно махнул рукой:

– Теперь туда.

И первым неспешно затопал в указанном собою же новом направлении.

– Полудесятник Ягдар, – всё никак не унимался Смин, – а может, лучше было бы…

Держан сердито сжал кулак для более основательного тычка, но к действию так и не перешел.

– Нет, не лучше, – безучастно отозвался Кирилл. Выйдя к неглубокому покрытому льдом овражку, поманил за собою и начал осторожно спускаться по скользким камням. Прыгающее со склона на склон эхо донесло неизвестно откуда далекий крик.

– Кто это? – невольно спросил Смин.

– Да не всё ли равно? – ответил Кирилл своим вопросом, продолжая с прежней размеренностью двигаться вниз.

Овраг постепенно углубился и стал сужаться. Обледенелые стенки его придвинулись, временами нависая над головами. Держан отчего-то вспомнил глянцевые червоточины подземелья, поневоле передернулся. Вигарь с Максимом впереди переглянулись, зябко повели плечами.

«Тоже вспомнили…» – догадался он с каким-то муторным чувством. Холод разом прохватил его со всех сторон, даже Ратиборовы наставления перестали помогать.

Кирилл остановился, с неожиданной злобой глухо процедил сквозь зубы:

– Чего… Чего вас понесло сюда…

Четверка за его спиной замерла.

– Нас, полудесятник Ягдар? – оторопело спросил Максим.

– Да не о вас речь!

Он ударил кулаком по стенке оврага, ссадив до крови кожу о вмерзшие в лед камешки и не обратив на то никакого внимания. Круто развернувшись, проорал какое-то длинное германское ругательство прямо в лицо Смину, которого сейчас явно не видел перед собою. Смин попятился, выкатив глаза; принялся громко и часто икать, не в силах остановиться. Максим растерянно посоветовал задержать дыхание, попытался постучать по спине. Вигарь дернул его за рубаху, зашептал что-то на ухо. Держан отвернулся, твердо решив просто перетерпеть и переждать всё это.

Прооравшись, Кирилл сразу успокоился. Подвигал на разные лады лицом и как-то неуклюже, будто спросонок, потер кулаками глаза.

– Ладно, ладно, – проговорил он, обращаясь неизвестно к кому. – Так, други: к Ватажке путь уже отрезан. Все наверх из оврага. Эй, не на ту – на эту сторону! Смин, Максима подсади, а он пусть сверху руку подаст. Быстро! Еще быстрее! Держан, сейчас ты. Я вместо тебя замковым пойду.

И добавил не совсем понятно:

– Мне так виднее будет.

Подпрыгнув, ухватился за протянутые ладони, взлетел наверх:

– Теперь – вон в том направлении. Со всех ног. Мы должны успеть, други, должны.

– Скрадываясь, полудесятник Ягдар?

– Нет.

Смин гикнул, набычил голову и с треском проломился прямо сквозь ближайший кустарник. Кирилл изредка покрикивал сзади, направляя. Держан неожиданно осознал полною мерою, что значит нестись, не чуя под собою ног. Холод немедленно покинул его – не от бега, а от какого-то буйного да лихого задора, толчками бьющего изнутри. Задор этот будто пробежал по короткой цепочке и охватил всех.

По мере продвижения редколесье стало разрываться на лохмотья, у подножия холма постепенно перешло в сплошные прорехи полянок.

– Стой! – подал голос Кирилл. – Замерли.

Смин остановился настолько беспрекословно и резко, что бежавший следом за ним Вигарь сшиб его с ног. Оба с хрустом покатились в грязно-серые мертвые заросли осота. Ни Максим, ни Держан даже не улыбнулись.

– Ах вот вы как… – опять вкрадчиво заговорил Кирилл с кем-то невидимым. – Перехитрить вздумали, ну-ну. Дети вы малые. Максим! Ты у нас самый прыткий, самый юркий – ну-ка живо назад, на холм. Там пошумишь малость, попетляешь – да вьюном по восточному склону к старой каменоломне. И не бойся, тебя не схватят – веришь мне? Вот и хорошо. Давай, брате, давай.

Максим послушно рванул наверх и вскоре исчез среди кустов. Смин и Вигарь, которые, морщась и шипя, обирали себя от въедливых осотовых колючек, выжидательно уставились на Кирилла.

– А мы здесь подождем, – ответил он на незаданный вопрос. – Отдышимся, посидим, колючки повыковыриваем.

– Может, к орешнику отойдем, полудесятник Ягдар? – спросил с каким-то стеснением Смин.

– Нас и тут не увидят. Некому.

– Э… Да я не о том. Там, под кустами, белки с бурундуками авось не все орешки упавшие порастаскали, а?

Опять никто не улыбнулся.

– Иди.

Смин кивнул, но трогаться с места раздумал.

– Ну не иди, – пожал плечами Кирилл. – Тогда я вместо тебя – разохотил что-то.

Он направился к кустам. Присев под ними, неторопливо принялся собирать орешки в полу рубахи. Поворошил пальцем, выбросил несколько штук. Остальные, тщательно обтирая, стал поочередно закидывать в рот. Звучно разгрызал, аккуратно откатывая языком в сторонку ядрышко, шумно выдувал прочь осколки скорлупы и чавкал с совершенной безмятежностью. Смин с Вигарем посматривали на него украдкой, переглядывались и почему-то стыдливо опускали глаза.

Незаметно совсем рассвело. Ветер в очередной раз притих и словно затаился.

Держан вскинул лицо к низко нависшему небу:

– Снег вот-вот пойдет. Тогда наши следы…

– Мы успеем. А снегопад уже потом начнется, всё скроет, – Кирилл поднялся с корточек, утер губы, отряхнул рубаху: – Похоже, получилось как надо, други. Они теперь Максима принялись ловить, для нас путь свободен.

– А вдруг, не дай Бог, все-таки поймают?

– Я же говорил: нет. Смин, давай опять вперед. Вон туда. И пока что можно не спешить.

Вскоре под тонким слоем промерзшей земли начала угадываться глубоко врезанная в скальное дно лощины колея давным-давно заброшенной дороги. По сторонам ее появились огромные замшелые камни геометрически правильных форм. Один из них, почти расколотый надвое глубокой застарелой трещиной, размерами своими превосходил добрую избу.

– Вот это да! – мельком поразился Держан. – И как же они его двигали-то?

– Стоим. Ждем, – сказал Кирилл вместо ответа и задрал голову в сторону нависающего слева обрыва. Немного погодя, на краю его показался Максим. Примерился, осторожно спрыгнул на длинный язык каменной осыпи и с шуршанием съехал по ней вниз.

– Трое! – громким шепотом сообщил он еще на половине своего пути. – Одеты во всё серое, лица такими же серыми тряпками обмотаны. Я их отвел чуток в сторонку, дал подойти на две стрелы, потом…

– Я видел, как оно было, – не дослушав, подтвердил Кирилл. – А тех серых и сейчас вижу. Всё яснее и яснее. К ним теперь другие такие же с разных направлений подтягиваются. Все опять за мною. Прибавили ходу, хорошенько прибавили!

Чуть поодаль каменоломни по песчаному откосу, постепенно увеличиваясь в размерах, взбирались наверх сосны. Ветер снова поднялся, зашумел в их верхушках.

– Кажется, я догадываюсь, куда ты нас ведешь, – проговорил на бегу Держан.

– Ага, – согласился Кирилл. – Именно туда.

Прочие никак не проявили своего любопытства. Скорее всего, просто поосторожились на всякий случай.

Склон, который помаленьку набирал крутизну, неожиданно перегнулся горизонтально и превратился в широкую круглую поляну, окруженную высоченной колоннадой неохватных сосновых стволов. Кирилл подал знак остановиться и перевести дух. Смин, Вигарь и Максим недоуменно огляделись, сопровождаемые Держановой ухмылкой. Любопытный Смин, как всегда, не удержался первым:

– Полудесятник Ягдар, а зачем вы нас сюда привели? Что это за место такое?

– Ах да, я и забыл совсем… – Кирилл дернул лицом, на мгновение прикрыл глаза. – Теперь смотрите.

– Вот так-так!

– Ух ты! А как вы это сделали, полудесятник Ягдар?

– Да это… Да это же сам Синь-Камень, братцы, – прошептал Максим. – Синь-Камень! Выходит, правду говорили, что не всяк его увидеть может.

Почти благоговейно он обошел вокруг исполинской гранитной свечи, неуверенно протянул руку, но так и не решился прикоснуться к шершавой голубоватой поверхности без малейших следов мха и лишайника. Оглянулся на полуторасаженные каменные кругляши вокруг:

– А это, стало быть, Ученики, как их называют.

Его лицо прояснилось:

– Я понял! Никто ни Синь-Камня не увидит, ни нас самих.

– О последнем в точности не ведаю, – подумав, ответил Кирилл. – У Белого Ворона спросить так и не довелось, а Яр ответил невразумительно. Но мыслю, должно получиться что-то вроде того. Надеюсь.

– И я тоже понял, полудесятник Ягдар, – обрадовался Вигарь. – Ежели у тех столбов в подземелье Максим почти прозрачным сделался, то уж возле самого Синь-Камня мы…

– Мы просто попробуем, – завершил за него Кирилл. – Всё на этом.

– Да и выбора-то у нас уже нет, – добавил Держан. Кирилл согласно кивнул:

– По-моему, его и не было. Мне начинает казаться, что нас именно сюда загоняли. Причем, умненько так…

Смин нерешительно присел на краешек одного из камней, воскликнул с удивлением:

– Вот те на! А он, оказывается, теплый, братие.

И в подтверждение осторожно похлопал по нему ладонями.

– Я бы сесть не решился, – обронил Максим.

Смин тут же вскочил, в немалом испуге ощупывая себя пониже спины:

– Дядька Чомор, тетушка Тара, не прогневайтесь великодушно на дурака малолетнего! А что теперь случиться может?

– Да откуда же мне знать-то? Я просто о себе говорил. С меня, знаешь ли, еще в том зале подземном хватило.

Кирилл повертел головой, помрачнел:

– Зашевелились. Сюда движутся, в кольцо берут.

– Нам где быть, княже? – спросил Держан. – Смин, Вигарь, чего заметались-то?

– Все – к Синь-Камню. Становимся вокруг, спинами к нему – мне отчего-то думается, что так лучше будет. Да не суетитесь, они далеко еще.

Негромкий мерный шум, доносившийся с высоты сосновых крон, как-то незаметно совсем утих. В полном безветрии и тишине на поляну начал опускаться снег. Крупные хлопья несуетливо и чинно покрывали собою ржавчину жухлой травы, проплешины мерзлой земли и сероватую голубизну огромных гранитных кругляшей.

– Глядите, други, – прошептал Смин. – А на Учениках-то снег не тает.

– Ну да, не тает, – тоже шепотом подтвердил Максим. – И что тут невиданного?

– Так ведь они же теплые. Полудесятник Ягдар, а как такое может быть?

Кирилл не отозвался, прислонившись затылком к каменной поверхности и глядя куда-то перед собою.

– Это для нас – теплые, а для снега, выходит, – холодные, – рассудительно предположил Максим. – Верно мыслю, полудесятник Ягдар?

Держан облизнул внезапно пересохшие губы; пробуя голос, тоже спросил:

– А помнишь, княже, как дядька мой Василий с братом Иовом нас с тобою вон на том камушке…

– Все за руки возьмитесь, – сказал Кирилл как-то отчужденно. – Замерли – и ни звука. Сейчас уже здесь будут.

Максим судорожно всхлипнул, его замерзшие пальцы завозились, затряслись в правой ладони Держана. В левую ладонь княжича легла рука Кирилла – горячая, окостенелая.

Двое в сером неслышно и неожиданно появились из-за сосновой колоннады, скользнули по поляне быстрыми глазами в узких просветах обмотанных лиц. Переглянулись, обменялись короткими знаками. Перемещаясь в противоположных направлениях, дважды обошли вокруг Синь-Камня. На втором круге Держан не выдержал, зажмурился совсем по-детски. Тяжелая и неподвижная ладонь Кирилла в его руке наполнилась сухим жаром.

– Следы сюда вели, – донесся до них слегка приглушенный тканью голос.

– Верно, – отозвался другой.

– Они где-то здесь.

– И это верно.

Скрип снега под ногами сместился вбок и стал отдаляться. Держан решился осторожно разлепить веки – мало-помалу и одно за другим.

Двое в сером неслышно совещались на краю полянки.

Почему-то боясь повернуть голову, он скосил взгляд в сторону Кирилла, натолкнулся на совершенно белые немигающие глаза с огромными темными зрачками. Поневоле дернулся, окатился мгновенным ледяным потоком от затылка до поясницы и замер.

А люди в сером стали быстро прибывать одновременно отовсюду. Держан зачем-то принялся считать их; дошел до полутора десятков и бросил с неожиданным безразличием. Они же споро выстроились в двойное полукружье на краю поляны. Объявился еще один, обошел кружок Учеников по внешнему кольцу, остановился перед строем. Глядя под ноги, задумался о чем-то. Обратив к Синь-Камню лицо, в несколько рывков освободил его от серых обмоток и прокричал:

– Юнаки Ягдар, Держан, Смин, Вигарь и Максим! Объявитесь!

– Мастер-наставник Ратибор… – прошептал Держан.

Кирилл очнулся, похлопал глазами. Пальцы его будто нехотя разжались.

– А, так вот вы где. Значит, я не ошибся, – как-то обыденно проговорил Ратибор. – Ко мне, юнаки.

Двойное полукольцо за ним заметно оживилось.

– Полудесятник Ягдар, – сказал он, дождавшись построения настороженной, донельзя усталой и совершенно сбитой с толку пятерки. – Ты – един, кто сохранил своих людей. Честь тебе от всех «неусыпающих» и от меня особно!

Правая рука с негромким хлопком легла на грудь, а голова склонилась в поясном поклоне. Два десятка рук и голов за его спиной слаженно повторили это.

– А теперь возвращаемся.

– Куда, мастер-наставник? – как всегда не удержался любопытный Смин.

– Домой, вестимо, в Большой Дом, – удивился Ратибор, намереваясь двигаться дальше.

– Мастер-наставник, – остановил его Кирилл. – Выходит, что не было ни чужаков, ни нападения на дубраву.

– Да, не было, – подтвердил Ратибор. – Как только освоитесь с этим пониманием – начинайте следовать за нами. Теперь дозволяю не спешить.

Он подал знак «неусыпающим» и помчался впереди них вниз по склону.

– Братцы, так ведь тогда получается… – завёл Смин удивленно и как-то обиженно.

– Потом, – попросил Кирилл. – Пожалуйста, давай-ка всё потом. Дома.

– И после баньки, – с нескрываемым предвкушением заключил Держан.

– Не только. Еще и после обеда с мясцом да сластями – верно говорю, юнак Смин? За мной, други!

***

– Ты, Белый Отче, прав оказался. Как всегда, – сказал отец Варнава, с полупоклоном разводя руки в извинительном жесте. – Уж прости мои сомнения. И спасибо тебе.

Ворон покачал головой:

– Как всегда? Ты, Вирий, постарайся не забывать, что и Белый Полоз, и даже Белый Айя Великий ошибались не раз. К тому же духовный опыт и твоей, и моей веры говорит, что почти невозможно человеку слушать похвалы без ущерба для себя. На годы мои не смотри – меня сказанное по-прежнему касается.

– А здесь ты просто прав, Белый Отче. Ладно, оставим это. Хочу кое в чем удостовериться – для себя. Посему яви милость, припомни-ка вот что: делал ли когда-либо Синь-Камень людей невидимыми?

Ворон опять покачал головой:

– Нет. На памяти Блюстителей Порога – никогда. Здесь не Диева Котловина, здесь все возможности голубого гранита давным-давно закрыты на ключ.

Глава VIII

Избыточно роскошные, но вместе с тем исполненные действительных архитектурных достоинств термы (попросту говоря, бани) Саргатты являлись одними из тех ее достопримечательностей, которыми она гордилась по праву. Выстроены они были еще при императоре Первого Рима Галектусе на его личные средства. Как уроженец Саргатты, он искренне любил свой родной город и желал прославить его таким образом. Впрочем, прославил заодно и себя самого, ибо по сей день их только так и называли: термы Галектуса.

Отец Паисий (в то время уже Nobilis Paulus) регулярно посещал их вместе с благородным Маркусом всякий раз, когда служба вынуждала вновь навестить Саргатту.

Возведенные по проекту самогó Сенециона с использованием илурийского мрамора, каносского гранита, пиренского габбро и даже малахита из далекой варварской Картарии, с прекрасными смальтовыми мозаиками работы искуснейших мастеров, они влетели патриотичному сентиментальному Галектусу в копеечку.

Термы еще в Первом Риме являлись не столько заведениями помывки с брадобрейно-цирюльными услугами, сколько своеобразными клубами и центрами развлечений. Одни – для знати, другие – для прочих социальных групп и слоев.

Здесь велись беседы и диспуты, закатывались пиры, совершались сделки, делались ставки на что угодно, произносились речи, зачитывались вслух важные документы, декламировались стихи и колкие эпиграммы на известных людей. Здесь можно было послушать музыку, посмотреть танцы красивых девушек и юношей (и даже уединиться с приглянувшимися в предусмотренных для этого комнатах и уголках), выступления фокусников, акробатов и прочие представления. Словом, лишь очень немногое из того, что нельзя было найти в термах, оставалось за их внешними стенами.

С тех пор, как Церковь постепенно начала набирать силу, она всё более и более неодобрительно поглядывала в сторону подобных заведений. Основное внимание в деле внедрения должной благопристойности уделялось преимущественно так называемым общественным термам. Следовало полагать, термы знати и прочих состоятельных людей и без того являли собою вполне удовлетворительные образцы высокой морали и нравственности.

В Саргатту отец Паисий прибыл поздним вечером.

Промозглые Крещенские холода (пусть и намного пожиже знаменитых Крещенских морозов Славены) дотянулись до него даже в Новом Риме и изрядно доняли в дороге. Ему не хотелось ничего, кроме как поскорее добраться до гостиницы, приказать прислуге согреть постель и лечь спать.

Очередной наемный возница, разумеется, знал самую приличную, чистую, удобную и сравнительно недорогую из таковых. Он остановил возок у входа в «Sargatta corona» и, обернувшись, проникновенно сказал выглянувшему наружу лекарю:

– Вы очень приятный и почтенный человек, домине! И сразу понравились мне. Поэтому скажу вам честно, как родному: лучшей гостиницы вы не найдете во всей Саргатте.

– Любопытно, сколько платит тебе ее хозяин за раздачу подобных советов и за каждого постояльца, carissime? – устало поинтересовался отец Паисий. – Я не хочу ругаться, я хочу спать. Так что просто отвези меня к «Domum tuam» – и всё.

Звучно прищелкнув языком конной паре, возница без возражений встряхнул вожжами. К своей маленькой коммерческой неудаче он отнесся довольно философски.

На ночь отец Паисий выпил вина с пряностями и поспешил юркнуть в теплое нутро прогретой постели. Однако утром все равно почувствовал легкое недомогание и прочие симптомы приближающейся простуды. Сейчас следовало бы хорошенько пропариться в баньке, а потом маленькими глоточками вливать в себя кипяток отвару сухих побегов малины вместе с ивовой корой да цветом синеглава. И спать, спать, спать… Но если один комплект этого благолепия пребывал слишком далеко, то для последнего было вовсе не время.

Лаконикум (сухая сауна) терм Галектуса мог заменить отсутствующее лишь отчасти. Впрочем, выбора не было. Туда отец Паисий и направился прямиком, быстрым шагом минуя бассейны фригидария и тепидария.

Под небольшим куполом потельни было сумеречно, жарко и довольно пусто. Вокруг центрального очага сидели только двое посетителей возрастом помоложе и постарше его самого – наплыв завсегдатаев начинался не ранее полудня. Ответив на молчаливые приветственные наклоны седых голов своим, таким же молчаливым и вежливым, отец Паисий присел в стороне, закрыл глаза и полностью отдался вдумчивому процессу потения. Всё прочее надлежало отложить на потом.

Несколько раз он покидал лаконикум, погружался в холодный бассейн фригидария, обращая на себя удивленные взгляды – так не следовало поступать ни в коем случае, ибо не являлось полезным для здоровья. Особенно для здоровья людей в почтенных годах.

К третьему заходу количество почитателей сухого потения увеличилось до шести, и лекарь решил приступить к расспросам.

Да, благородного Маркуса определенно вспомнили трое. Еще один сделал это явно из вежливости и с целью участия в разговоре.

Верно, когда-то он бывал здесь, но последний раз его видели то ли семь, то ли девять лет назад. Все-таки девять? Вы уверены в этом, благородный Витус? Ну что вы, у меня нет оснований сомневаться в ваших словах, просто я люблю точность во всем. Да… Да… Вот оно что! Благородный Паулус является другом благородного Маркуса? И это не ваши слова, а его самого – вы слышите, друзья мои? Благородный Паулус не видит в том ничего удивительного? Поразительно! Одно только это уже является прекрасной рекомендацией, если не сказать больше. Конечно… Конечно… Ведь даже и до нашей тихой Саргатты доходят столичные слухи, что блестящая карьера благородного Маркуса… Где он сейчас? Опять-таки всё те же слухи и догадки. Вероятнее всего, в самом Риме. Ах вот как… Именно со столицы благородный Паулус и начал свои поиски? В таком случае, возможно, стóило бы попробовать… Да? Ну тогда… Ничего, ничего, благородный Паулус, простите и нас. Как – за что? Мы же ничем не смогли вам помочь.

Похожий (с несущественными вариациями) результат дал опрос у бассейна калидария. В тепидарии к этому добавилось разве что высказанное с учтивыми извинительными оборотами осторожное любопытство по поводу его длинной бороды: не является ли благородный Паулус адептом Ордена Просвещенных Тайнозрителей и Звездочетов, который, как известно, начинает входить в моду среди ученых и просто образованных людей благородного звания? На что он со столь же благовоспитанной легкой печалью сожаления вынужден был ответствовать отрицательно.

Отец Паисий вновь посетил потельню лаконикума, после которой на этот раз решил посидеть в бассейне с горячей водой. Выбравшись оттуда и привычно обернувшись белой льняной тканью, присел на теплую мраморную скамью у стены. Прикрыл глаза, прислушался к себе. Простудные симптомы не исчезли полностью, но основательно сдали свои позиции. Пока этого было достаточно.

Теперь надлежало немного отдохнуть. Или слегка перекусить и ждать уже полноводного послеполуденного притока завсегдатаев. Для прандиума (полдника) следовало либо направиться в триклиний, либо призвать одного из здешних пронырливых мальчишек-миньонов и попросить его принести сюда на простой италийский манер немного…

– Приветствую вас, благородный Паулус, – негромко и почтительно произнес голос над головой.

Отец Паисий очнулся, открыл глаза – оказывается, незаметно для себя самого он начал погружаться в дрёму.

– Приветствую вас, благородный Паулус, – с тем же почтением повторил стоявший над ним человек. В нарушение всех писаных и неписаных правил, он прошел сюда в верхней одежде и обуви. Из под опущеного капюшона виднелась только нижняя часть лица с короткой бородкой. Складки темного плаща выдавали находящийся под ним длинный клинок у левого бедра.

– Мое имя – Веспа.

– Просто Веспа – и всё? – уточнил отец Паисий. – Но ведь это всего лишь прозвище. Впрочем…

Он пожал плечами.

– Да, благородный Паулус, просто Веспа. Вы разыскиваете благородного Маркуса. Я могу отвезти вас к нему – у входа в термы ожидает карета. Прошу простить меня, но нам следует поторопиться.

– Прекрасно! Мои долгие поиски наконец-то увенчались успехом. Но почему я должен доверять и вашим словам, и вам самому, уважаемый Веспа?

Человек в плаще молча скользнул рукою под его полу у пояса и вложил в ладонь отца Паисия какой-то небольшой предмет.

Расслабленная доселе поза лекаря стала чуть более напряженной:

– Это наконечник арбалетной стрелы или болта. Мне он знаком. А что могли бы рассказать о нем вы, уважаемый Веспа?

На видимой части лица под капюшоном губы раздвинулись в короткой бесстрастной улыбке:

– Немного, но достаточно. Именно его вы, благородный Паулус, извлекли из левой стороны груди моего господина. Точнее, почти из сердца. Именно вам он обязан своей жизнью. А произошло это еще в те времена, когда благородного Паулуса называли всего лишь Павлом из Славены. Скорее всего, вы не знаете, но благородный Маркус до сих пор очень трепетно относится к этому памятному предмету и бережно хранит его. Мне наконечник был доверен с большими оговорками, поэтому попрошу вернуть его… Благодарю, благородный Паулус…

– Я сейчас же оденусь, – заявил отец Паисий, решительно поднимаясь с мраморной скамьи.

– Буду ожидать вас в карете у входа. Выйдете – и сразу садитесь в нее без промедления.

Только после того, как карета тронулась с места, Веспа наконец откинул с головы глубокий капюшон. Под ним открылось лицо малоприметного темноволосого человека лет тридцати. По-особому спокойное выражение карих глаз и скупая выверенная пластика каждого движения дали понять отцу Паисию, что перед ним – умелый и опытный воин.

Ответная невозмутимость лекаря и его явное нежелание задавать какие-либо уточняющие вопросы, также были оценены Веспой. Он удовлетворенно кивнул и заговорил сам:

– Сейчас попрошу вашего внимания, благородный Паулус. Мы направляемся на одну загородную виллу. Всё, что там произойдет, очень важно для моего господина… – на его лице вновь появилась короткая бесстрастная улыбка. – Когда-то и вашего господина также. Теперь лично о вас. Скорее всего, какое-то время придется провести в уединенном месте и в обществе нескольких человек. Надеюсь, ваше участие этим и ограничится, но сейчас мы не знаем, как могут пойти события. На крайний случай, постарайтесь держаться как можно ближе ко мне и моим людям. Их вы сможете отличить по таким знакам…

Он развязал тесемки плаща у горла и раздвинул его верхнюю часть. Отец Паисий увидел черно-лазоревый шейный платок. Это были геральдические цвета рода Этерниев, к которому принадлежал и сам благородный Маркус.

– Я гляжу, оружие при вас, благородный Паулус. Мне известно ваше былое умение владеть клинком, не сомневаюсь в нем и сегодня. И тем не менее: не обнажайте его, не пытайтесь помочь мне и моим людям. А главное, всячески старайтесь не выходить из-за их спин. Ваша безопасность для нас – превыше наших жизней. Такова воля благородного Маркуса.

Коротким поклоном Веспа обозначил конец своей речи.

– Я понял, – столь же коротко ответил отец Паисий.

За окнами проплыли последние дворы предместья, карета выбралась на старую Сеттиеву дорогу с ее древними оливковыми рощами по сторонам. Веспа обернулся к маленькому заднему окошку, сообщил с не совсем понятным удовлетворением:

– Те же двое всадников, которых я заметил возле терм. Впереди то один, то другой. Очень хорошо.

Поскольку это явно сообщалось не для сведения лекаря, то он ничем на это и не отозвался.

Оливковые рощи сменились холмами с виноградниками на солнечных восточных склонах, загородными домами в островках деревьев и виллами с прилежащими угодьями. Карета свернула к одной из них, не самой приметной. Всадники, неоступно следовавшие на отдалении от самых терм Галектуса, остановились. Выждали некоторое время, после чего стали разворачивать коней. Увидев это, Веспа отвернулся от заднего окошка и хмыкнул всё с тем же непонятным удовлетворением.

Еще на подьезде отец Паисий приметил по давно известным ему признакам, что это было не роскошное имение, а обыкновенная Villa rustica, сельское поместье.

Их, очевидно, и ожидали, и наблюдали за приближением. Карета въехала во внутренний двор через распахнувшиеся в высокой каменной стене ворота. Сразу вслед за этим створки их сомкнулись, залязгали засовы.

Выйдя наружу, отец Паисий не открыл для себя ничего нового. Впрочем, и не ожидал этого. Как обычно, напротив располагался двухэтажный господский дом, по бокам – длинные строения с жилыми комнатами прислуги, полевых работников и подсобными помещениями всякого рода.

Подбежавший vilicus, то есть управляющий, завладел вниманием Веспы. Довольно продолжительный быстрый шепот доклада сопровождался обильной жестикуляцией первого и нечастыми молчаливыми кивками последнего. По завершении докладчик был отправлен к продолжению своих предыдущих дел, а Веспа обратился к отцу Паисию:

– Благородный Паулус, еще в термах я осознал, что невольно лишил вас прандиума. Времени у нас, как мне представляется, вполне достаточно для неспешного приема пищи. Ранее я предвидел такую возможность и сделал соответствующие распоряжения на кухне. Прошу вас…

От всего выбора мясных блюд лекарь вежливо отказался, смутно сославшись на некую связанность некими же обещаниями. Ограничился рыбой, лепешками, превосходным саргаттским изюмом, сырами и прочими кисломолочными продуктами. Веспа отнесся с пониманием, ибо в среде рыцарства большинства европейских стран обеты всякого рода были в большом ходу.

Завершив трапезу и чувствуя ненужность в данный момент никаких дальнейших разговоров, они даже успели немного помолчать в своих креслах.

За арочной колоннадой главного входа в столовый зал послышались шаги. Из-за крайней колонны появился человек в легких доспехах, доложил:

– Они приближаются.

– Нам пора, – сказал Веспа, поднимаясь. – Благородный Паулус, предлагаю следовать за мной.

В сопровождении восьми вооруженных человек с черно-лазоревыми платками на шеях они спустились в огромный сводчатый подвал. По углам и стенам один за другим вспыхнули факелы в кронштейнах и светильники. Почти все пространство заполняли собой большие бочки, штабеля средних и малых бочонков. Плотный винный дух, явивший себя на первых же ступенях лестницы, загодя сообщил об их содержимом.

В одном из углов уже был приготовлен стол с кувшином воды и одиноким серебряным бокалом на нем. Рядом – такое же одинокое кресло.

– Располагайтесь, благородный Паулус, – предложил Веспа. – А мне пора. Агала! Теперь ты здесь старший.

Тем временем снаружи в ворота постучали – властно, громко и требовательно. Не услышав никакого ответа, стук повторили – еще более властно, громче и требовательнее.

– Иду, иду… – скучным голосом отозвался наконец vilicus, несуетливо приближаясь к въездной арке. – Кто там?

– Здесь префект Саргатты Вестин, сенатор Абиней и дуценарий гражданской стражи провинций Эпулон. По нашим сведениям, в имении тайно пребывает благородный Маркус, в настоящее время – опасный государственный преступник. Немедленно откройте представителям власти!

– Конечно, конечно! – согласился управляющий, отодвигая засовы и предупредительно распахивая тяжелую дверь в одной из створок.

Во двор одна за другой чинно ступили три фигуры в белоснежных тогах из тонкой шерсти. Одна золотая и две серебряные фибулы, скрепляющие концы ткани у левого плеча, уточняли ранг их носителей. Едва ли не оттолкнув последнего вошедшего, следом вознамерились проникнуть несколько вооруженных человек.

– Ad arma! – скомандовал Веспа, уже поджидавший за спиною управляющего во главе шеренги арбалетчиков. – А вы там – назад! Каждый, кто с оружием в руках пытается нарушить границы частного владения любого гражданина Рима, рискует своей жизнью! Это закон! Не так ли, уважаемые представители его, domini сенатор, префект и дуценарий?

От углов двора поверх стены захлопали выстрелы мушкетов и под их прикрытием во двор начали спрыгивать легионеры вперемешку с разнообразно вооруженными людьми неизвестной принадлежности.

– Урс! Рикса! – обернувшись, прокричал Веспа.

В расположенных по сторонам двора доме для работников и хозяйственной постройке разом распахнулись многочисленные двери, из-за них полыхнули ответные залпы. Щелчки арбалетов потерялись в грохоте выстрелов. Сизые сгустки дыма стали быстро заполнять окружающее пространство.

Три белые начальственные фигуры, пытавшиеся вначале что-то возглашать, размахивая руками, поспешно легли на землю и уткнулись в нее лицами.

Через стену во двор спрыгнули немногие. Прочие просто мешковато свалились внутрь, так и оставшись лежать.

Один за другим в дверь попытались проскочить два рослых мечника. Первый, едва успев вскинуть клинок и издать оборвавшийся воинственный клич, тут же запрокинулся навзничь, перегнувшись в пояснице на высоком пороге. Верхняя часть тела с головою и арбалетным болтом в ней вывалилась наружу. Второй благоразумно передумал, скрывшись за косяком. Дверной проем быстро обезлюдел, а в соединение створок ворот мерно загромыхали чем-то массивным.

– Перезарядить мушкеты и арбалеты!

– Остановитесь! – раздался со стороны господского дома не просто громкий голос, а самый что ни на есть трубный глас. – Остановитесь все! Здесь Рим и Закон!

Начальство в тогах поспешило подняться на ноги и попыталось насколько возможно вернуть себе временно утерянный образ державности.

Через двор, кривя лицо и безуспешно отмахиваясь ладонью от сизых прядей порохового дыма, вперевалку двигался невысокий плотно сбитый человек. Наряд его представлял собою странную смесь европейских одежд. Расстегнутый камзол германского бюргера открывал голую грудь в курчавой черной поросли. Широкий шелковый кушак поддерживал пояс пышных гишпанских плундр или шаравонов и заодно обозначал на объемистом животе линию талии. От колен выглядывали франкские шоссы, нижняя часть их уходила в короткие сапоги с отворотами. Голову покрывал черный капотен, из-под которого выбивались черные же кудри – исключительно такой фасон шляп предпочитали английские пуритане.

Когда человек окончательно выступил из облачков сгоревшего дымного пороха, сенатор Абиней прошептал:

– Deus meus…

Лица префекта Вестина и дуценария Эпулона мгновенно помертвели, лишившись малейших признаков величия.

По-европейски разносторонне одетый крепыш подошел почти вплотную. Скучающе, но внимательно оглядел каждого из них с головы до ног и обронил:

– Не скажу, что сильно удивлен. Но если быть до конца честным, то тебя, префект, я здесь не ожидал увидеть.

Тот вскинулся, изменившись в лице, а его собеседник с немедленной заинтересованностью поднял брови. Однако слова возмущения так и не прозвучали. Благородный Вестин медленно выдохнул и опустил голову.

– Неплохо владеешь собой, молодец! – заметил чернявый крепыш. – Вами троими я займусь отдельно и чуть позже.

Он отступил на несколько шагов. Уперев кулаки в крутые бока и оглядываясь вокруг, заорал:

– Теперь обращаюсь ко всем голодранцам, взявшим в руки оружие! Тех, кто сейчас притих там, за воротами, это тоже касается. Мало кто из вас видел меня ранее, но имя и прозвище мое известны всем, причем достаточно давно. Одни зовут меня домине Гиллон, другие – Черный Принцепс.

Услышав это, оставшиеся в живых воины выронили из рук оружие. Многие упали на колени. Некоторые из работников поместья поторопились исчезнуть со двора.

– Хотя какой принцепс из безродного подкидыша? – доверительно поведал он, несколько понизив голос. – Просто домине Гиллон. Я глава Agentes in rebus, которую вы почему-то называете тайной полицией. А я всего лишь люблю порядок и вовсе не скрываю этого. Так где же тут тайна?

Домине Гиллон опять огляделся вокруг, добродушно посмеялся своим словам и вновь повысил голос:

– Сейчас ворота откроют! На входе во двор бросайте всё свое оружие на землю. Очень желательны кроткое поведение и быстрое исполнение моих распоряжений. Эй вы, двое, – открыть ворота!

Створки поползли в стороны, бывшие штурмовики за ними нерешительно замялись.

– Домине Гиллон! – обратился кто-то. – Всё скидывать в одну кучу или как?

– Да ты хозяйственый парень! – одобрил глава Agentes in rebus. – И тоже порядок любишь. Правильно: холодное оружие – сюда, огнестрельное – туда. И двигайтесь поживее, не то провозитесь с этим до вечера. А в ту сторону, под стену, пусть отходят и выстраиваются те, кто уже полностью освободился от бремени лишнего имущества.

Он еще раз с удовольствием посмеялся сказанному собой. Дождавшись завершения процесса, подошел к довольно понурой разношерстной шеренге и проговорил:

– Значит так. Двадцать четыре живых и восемь павших – я успел сосчитать. Кони за оградой?

– Да, домине Гиллон! – угодливо подтвердил тот же голос, который интересовался порядком сдачи оружия.

– Хорошо. Вас, охотники за мелким заработком, я своей властью амнистирую. Сейчас мне не нужны пустые головы всякого сброда, а Великому Риму не нужны лишние расходы на тюремное содержание толпы дармоедов. А теперь все пошли вон. Трупы забирайте и увозите с собою. Эй! Кто-нибудь – потом закройте за ними ворота!

Горемычные представители власти заметно напряглись, когда глава Agentes in rebus опять направился в их сторону. Поспешными изменениями поз и прочими телодвижениями они попытались вернуть себе достойный вид. Получилось не очень убедительно.

– Теперь продолжим с вами. Вот скажи, сенатор: ты у них на подхвате? Имею в виду всех этих ваших Паперия, Марулла, Виолента, Дамиона и других, о которых еще не знаю, но точно узнаю в ближайшее время.

Сенатор гордо возвысил голову. Стараясь, чтобы голос звучал с холодным господским презрением, процедил:

– Попросил бы не тыкать благородному Абинею, сенатору Великого Рима и потомку рода Мамиллиев, кото…

Кулак домине Гиллона ударил в живот потомка рода Мамиллиев, отчего тот с коротким стоном сложился пополам. Удар второго кулака пришелся в подбородок снизу. Сенатора откинуло. Пряча глаза, префект с дуценарием поспешно помогли ему удержаться на ногах.

– Сейчас ты не благородный Абиней, сенатор Великого Рима, а собачье дерьмо, – с доверительной задушевностью сообщил глава Agentes in rebus, уперев толстый указательный палец в его грудь. – И этого звания тебе уже не лишиться до самой смерти. А еще этим же дерьмом ты измазал весь род Мамиллиев. Я знаю: пока не отдышишься, говорить трудно. Но если согласен со мной – кивни.

Сенатор послушно закивал.

– Молодец. Люблю, когда меня понимают. Но очень не люблю, когда перебивают. Уверен, последнее также приняли к сведению префект с дуценарием… Итак, вынужден повторить: ты, сенатор, все-таки на побегушках у Паперия с Маруллом и прочими золотыми задницами. Дело твое, конечно. Но да будет тебе известно, потомственный тупица, что для законного ареста любого гражданина Рима – даже благородного Маркуса! – вполне достаточно одного декануса с полудесятком преторианцев и соответствующей бумагой. Надеюсь, бумага хотя бы имеется?

Из-под сенаторской тоги поспешно появился свиток. Гиллон кивнул и углубился в его изучение.

– Подписи наличествуют… С подлинностью их разберемся… Vah! Печать настоящая и это уже интереснее! Сенатор, открою тебе, что благородный Маркус никогда не был в опале у Короны. Это мы придумали исключительно для твоей кучки высокопоставленных недоумков и их блюдолизов. Так что законным образом державная печать никак не могла появиться на этой бумажке. Значит, заодно придется поинтересоваться и самим Хранителем Печати, и крýгом его друзей. Но это – на будущее. Так! Теперь перейдем к тебе, дуценарий. Я понимаю: ты на службе, человек подневольный, получил приказ и всё такое. Но в Рим придется съездить вместе со всеми, не обижайся.

Дуценарий мудро выразил согласие коротким молчаливым кивком.

– Молодец. Префект! Твоего имени не было ни в одном из моих списков. Не понимаю, зачем или почему ты полез в это вонючее болото. Сейчас можешь не отвечать, всякие объяснения также отложим до прибытия в Рим. Теперь все трое следуйте за мной.

На ступенях широкой лестницы, ведущей к парадному входу в господский дом, их поджидал сухощавый высокий человек в пурпурном охотничьем камзоле. Седые волнистые волосы до плеч, седая же бородка и смуглое лицо в морщинах являли его преклонный возраст. Осанка, особое выражение умных серых глаз и еще нечто неуловимое свидетельствовали о благородном происхождении.

Приблизившись в сопровождении всё того же злополучного трио, глава Agentes in rebus сдернул со своей головы черную пуританскую шляпу. Взял ее на отлет, поклонился с искренним почтением и сказал:

– Благородный Маркус! Вы просили…

– Да, домине Гиллон. Благодарю за сотрудничество.

Он опустился на несколько ступеней, остановившись на последней.

– Хочу взглянуть им в глаза. Особенно вам, сенатор.

– Я всё понимаю, благородный Маркус, – кривя рот и на ходу пытаясь нащупать голосом нужные интонации, заговорил благородный Абиней. – Желаете в полной мере насладиться триумфом справедливости. Разумеется, справедливости в вашем понимании. Но признайтесь: ведь радость отмщения за былые личные обиды также присутствует.

– Следовательно, за всеми вашими громкими словами о державном величии и всеобщем благе мне также надлежит видеть только реализацию личных амбиций?

В аркаде парадного входа появился отец Паисий. Адресуясь к сопровождавшему его Веспе, он приложил палец к губам и начал неслышно спускаться за спиною своего старого друга.

То ли что-то почувствовав, то ли зная обо всем наперед и желая в должной мере использовать всё великолепие ситуации, благородный Маркус повернулся. Протянул наверх руки и сказал с чувством:

– Наконец-то! Это вы, друг мой.

– А это вы, друг мой! – эхом отозвался отец Паисий.

Быстро скользнув правой ладонью в широкий левый рукав хитона, сенатор извлек оттуда короткий стилет, с непонятным криком «за Ливиллу!» бросился вперед. Широко и неумело замахнувшись, попытался вонзить его в спину благородного Маркуса. Взмах руки оказался и чрезмерно широким, и исполненным излишнего драматизма.

Рефлексы былых навыков отца Паисия опередили его же сознание. Он выхватил спату, отклонился вбок и сделал глубокий прямой выпад. Лезвие вошло в верхнюю часть правой стороны груди сенатора в тот момент, когда стилет только-только начал опускаться опускаться из своей наивысшей точки.

Как и всегда, всё действие заняло намного меньше времени, чем его описание.

На лице благородного Абинея появилось выражение недоумения, смешанного с какой-то детской обидой. Сенатор выронил оружие, сделал два неуверенных шажка назад и грузно повалился навзничь. Дуценарий с префектом быстро оправились от потрясения, склонились над телом.

Отец Паисий отшвырнул клинок в сторону.

– Господи Иисусе Христе, Сыне Божий, помилуй мя, грешного… – прошептал он по-славенски.

Как-то по-особому взглянув на него, Благородный Маркус проговорил вполголоса:

– Друг мой, а ведь теперь мне вовек не расплатиться с вами.

– Дышит, – сообщил дуценарий, отнимая ухо от груди сенатора.

– Моя вина, благородный Маркус, – склоняя голову, заявил домине Гиллон. – Никак не ожидал от него такого. Но всё равно – моя вина.

Благородный Маркус поморщился, предупредительно вскинул руку:

– Ровно половина ее – на мне. Я и сам не мог подумать… Итак! Благородного Абинея пока отнесите наверх, в одну из гостевых комнат. Кто из вас покрепче – помогите, – распорядился он, указывая на кого-то из набежавших людей.

– Я прослежу за обработкой раны и перевязкой, – сказал Веспа. – Мои люди владеют навыками.

– Теперь этим надлежит заняться мне самому, – сумрачно возразил отец Паисий. – Идемте.

Заметив некоторое непонимание на лице своего верного гвардейца, благородный Маркус пояснил:

– Ранее мною не упоминалось, но благородный Паулус имеет ученую степень Medicinae Magister. Она дает право на лекарскую практику в пределах всей Новоримской Империи. А вас, друг мой, я буду ожидать в своем кабинете.

Он проводил взглядом поднимающуюся наверх процессию и предложил:

– Давайте завершим наши с вами дела, уважаемый глава Agentes in rebus.

***

Вечерело. Поднявшись из кресла, благородный Маркус самостоятельно и поочередно зажег напольные бронзовые светильники в углах, затем многосвечие на изящном столике рядом с их креслами.

– Значит, теперь, друг мой, вы – pater Paisius… – задумчиво промолвил он, возвращаясь на свое место. – В связи с чем становится полностью понятной та необычность, с которою вами был отброшен клинок. В тот момент я отнес это к следствию многих лет, которые прошли со времени нашей последней встречи и очень изменили нас.

– Да, друг мой, – отозвался лекарь. – Удар нанес благородный Паулус. Хоть и старался при этом всего лишь обездвижить правую руку и не задеть жизненно важных органов. А кается в нарушении монашеской клятвы о непролитии крови патер Паисиус.

– Я знаю, что такое личные отношения человека с Богом, – с какой-то особой строгой серьезностью произнес благородный Маркус. – Принесет это утешение вашей душе или нет, но извещаю, что непременно испрошу аудиенции у Его Святейшества и изложу Ему все обстоятельства. Мне же совесть христианина заранее говорит о том, что в данной ситуации Святой Престол издаст персональный эдикт о Церковном прощении и отпущении грехов. И еще раз: мое решение ни в коей мере не касается вопросов и путей вашего личного примирения с Господом.

– Спасибо, друг мой.

– Это меньшее из того, что я могу и должен сделать сейчас. Всё прочее – удел будущего. А в настоящем мой долг жизни перед вами удвоился.

– И мне нелегко осознавать это.

– Вовсе не желал огорчить вас вновь, друг мой. Долги такого рода не тяготят душу и облагораживают дружбу. Теперь я желал бы принести извинения за то, что воспользовался вашими поисками в своих интересах, друг мой…

Благородный Маркус умолк, определенно подбирая нужные слова. Отец Паисий почувствовал, что сейчас он делает это не как чуткий и бережный друг, а как человек, облеченный большой властью и ответственностью.

– Ваш визит в Новый Рим… Он быстро привлек к себе внимание – и наше, и других людей. Вас, прошлого, помнили. И мы, и они. Скажите, патер Паисиус, не являетесь ли вы сегодня эмиссаром каких-либо политических сил или особых служб Славены для установления новых отношений с Короной?

Отец Паисий подумал в свою очередь. Не столько над подбором правильных слов, сколько над тем, как бы невзначай не забыть о важных мелочах и тем самым не исказить сути.

– Вначале – немного предыстории по данному вопросу. Несколько лет назад некоему иеромонаху Варнаве довелось взаимодействовать со специальными структурами Славены в качестве привлеченного лица. Очень скоро он был обвинен в своенравии, нежелании подчиняться своему непосредственному руководству, интригах и стремлении сделать быструю карьеру на новом поприще. Об истинности или ложности выдвинутых обвинений не буду говорить ничего. В качестве компромиссного решения ему предложили чин игумена и должность настоятеля провинциального ставропигиального монастыря в честь Преображения Господня. Попросту говоря, он был отстранен от дел. В начале прошлого лета давний и близкий друг игумена Варнавы, князь Вук-Иоанн, послал в обитель своего младшего сына, княжича Ягдара-Кирилла. Вокруг которого сразу начали происходить события, поневоле наводящие на мысль о внезапном скрещении на его личности различных и противоречивых интересов державного уровня. Причины тому пока неизвестны.

– Простите, что перебиваю вас, друг мой, но это важно: я желал бы позже и намного более подробно вернуться к этому моменту, – отметил благородный Маркус. – Прошу продолжать.

– Да… Дважды появившийся в поле нашего зрения яд, о котором я уже сообщал, и заставил меня вспомнить о вас, друг мой. Умением изобретать всевозможные снадобья и яды славился Египет Фараонов. На сегодняшний день с ним я могу сравнить только Новый Рим.

– Яд, который по прошествии определенного времени превращается в воду… – размыслительно проговорил благородный Маркус. – Окончательно готовится незадолго до применения слиянием содержимого двух сосудов. Разумеется, мне давно ведомо о его существовании. Многие производители нам также известны, точный список может быть предоставлен в ближайшее время. Установить личности всех прочих не составит труда.

– Если это будет возможным, также желателен как можно более полный список иноземных заказчиков. Скажем, с прошлой весны. И хочу подчеркнуть, друг мой: во всех этих обстоятельствах визит к вам был задуман мною одним, как визит частного лица. В качестве такового мною же был предложен настоятелю Варнаве.

Благородный Маркус неожиданно улыбнулся:

– Он очень помог нам окончательно разобраться с крупным и разветвленным заговором в верхах. На его полное и терпеливое раскрытие мы уже потратили не один год и никак не думали, что всё завершится столь быстро. Вас, приняв за тайного посланника серьезных внешних сил, либо намеревались привлечь на свою сторону, либо использовать в качестве окончательной дискредитации существующей власти. Не говоря уже обо мне и целом ряде моих друзей.

– Либо и то, и другое! – ответно улыбнулся отец Паисий.

– Верно. Глава Agentes in rebus от имени своей службы намерен ходатайствовать перед Императором о выражении вам благодарности за помощь – пусть даже нечаянную и неосознанную. Форма, в которой будет явлена эта благодарность, мне пока неизвестна. Я также намереваюсь поступить аналогичным образом от имени своей службы.

– Всегда не любил ложного смирения и вежливых ритуальных отнекиваний. Поэтому отвечу просто: решать только вам и другим, друг мой. Кстати, за важную птицу меня явно принял и ваш верный Кайюс, – заметил лекарь. – Как старательно он избегал расспросов и о моем настоящем, и о том, с какой именно целью я разыскиваю вас! Видеть это было весьма трогательно.

– Да, Кайюс – он такой. А вам, друг мой, еще одно подтверждение того, что ваша непосредственность и естественность выглядели со стороны не очень убедительным прикрытием для чего-то более важного. Итак, о наших дальнейших действиях. Вами ранее было определено, что сенатору Абинею предстоить провести в постели не меньше недели, имея в виду не просто поднятие на ноги, а предстоящую дальнюю дорогу. Но скажу, как вы же меня когда-то учили, «нет худа без добра» (последние слова он тщательно произнес по-славенски). Я ничего не перепутал и не забыл, друг мой?

Тень, набежавшая было на лицо отца Паисия, быстро исчезла:

– А это возможно с наследственной феноменальной памятью представителей рода Этерниев?

– Могу только стараться не посрамить предков. Поскольку глава Agentes in rebus вынужденно, но очень кстати пробудет здесь ту же неделю, попрошу и его максимального содействия. Эта вилла является собственностью моей службы, но для лучшего управления делами всем нам предпочтительнее перебираться в мою же римскую резиденцию. Какое время вы рассчитывали провести в Новом Риме, друг мой?

– До получения нужных сведений. В начале происходящих в Славене событий я принимал малое участие, сейчас мое отсутствие ни на что не повлияет. А факты, которые желательно установить, будут важны в любом случае. Значит, теперь, как когда-то в свою очередь учили Павла из Славены, «Omnes viae Romam ducunt».

– Да, все дороги ведут в Рим, – подтвердил благородный Маркус. – Как и ранее, жить вы будете у меня. Я же изредка буду вынужден оставлять вас на какое-то время, пока мы не обретем искомого. А на сегодня давайте отложим все разговоры о делах и перейдем в обеденный зал. Время ужина, друг мой.

Глава IX

Маленький комочек беспокойства, который он ощутил под сердцем еще с вечера, снова пошевелился, поскреб снизу мерзкой когтистой лапкой.

Топоры в руках послушников со смачным хрустом вгрызались в лед, взметая в розоватый утренний воздух брызги звонкого крошева. Кирилл глубоко вздохнул и постарался вобрать в себя всю ясную и прозрачную чистоту холодных искр. Наставительный голос Яра одобрительно отозвался из памяти:

«…И холод-утешитель теплу души отнюдь не враг, но родич дальний…»

– Кто кому родич-то? – переспросил Держан.

Кирилл осознал, что произнес это вслух.

– Да никто и никому. Это чрево мое, понимаешь, бурчание такое производит.

– Ну да, бывает, – согласился Держан. – У меня вот задница иной раз ухитряется даже складные речи вести. Веришь?

– А то! Я уж давно приметил, что ты ею частенько заместо головы пользуешься.

– А в ухо не жалаишь ли, княже?

– Это ты меня врасплох застал, – сказал Кирилл с неудовольствием. – Поразмыслить надобно.

Он призадумался, после чего решительно тряхнул головой и ответил твердо:

– Нет. В ухо нисколь не жалаю. Отчего оно так – ума не приложу. Уж ты не серчай на меня, княжиче!

И сокрушенно развел руками.

Исподволь наблюдавший за ними Смин жизнерадостно загоготал. Аксак обернулся, с заговорщическим видом поманил его пальцем. Когда же он придвинулся, впечатал в лоб полновесный звучный щелбан и выжидательно подвигал бровями:

– Ась? Не слышу!

– Чего, мастер-наставник?

– Вежеству обучен? Как ответствовать полагается?

– Э-э-э… Спасибо за науку, мастер-наставник!

Плечи остальных юнаков молчаливо затряслись.

Послушники отложили топоры и плетеными из лозы ковшами на длинных черенках принялись вычерпывать из просторной крестообразной проруби размокший снег с ледяными осколками.

– Мастер-наставник, – продолжил как ни в чем не бывало Смин, потирая лоб, что получилось у него очень даже глубокомысленно. – А что это будет?

– Не будет – уже есть. Купель это крещенская.

– Да ну! В купели, я так разумею, надлежит купаться, а какой же дурень на морозе да к тому ж в проруби станет? Братцы, гляньте: а верешках-то у них вроде как не шуга ледяная, а точь-в-точь уваренный сахар березовый. И даже капает, словно сироп густой. Если б вы знали, какая то вкуснотища. Эх-х-х…

– Надобно произносить не «вкуснотища», а «вкуснотишча», – наставительно поправил его Держан.

– Правда что ль?

– Ну да. О том любой грамотный полещук должен ведать.

– Дак я это… Тож ведаю, конечно…

Аксак покачал головой:

– Экий вы, полещуки, простодушный народец!

– Да что вы такое говорите, мастер-наставник! – изумился Смин. – В наших-то местах, не в обиду иным каким землям, и зажиточно, и изобильно, а вот православных вовсе не имеется – оттого и дивно мне.

– Да неужто в Полесье и об иных землях знают? – изумился в свою очередь Аксак.

Смин с гордостью кивнул.

– Еще древние полещуковские мудрецы дерзновенно допускали, что и за их болотами люди такоже могут водиться, – опять ввернул Держан. Восхищенно цокнул языком и вздохнул: – Вот умищи-то были! То есть, умишчи.

Из-за монастырской горы, со стороны деревушек за Дальними Порогами и от хуторов за дубравою по белому бережку Сестрёны навстречу друг дружке потянулись к Иорданскому водосвятию две темные муравьиные цепочки окрестного люда. От монастыря, петляя по крутому склону, устремилась вниз и третья – вся в красно-зеленых пятнышках с золотыми проблесками.

– Днесь вод освящается естество, и разделяется Иордан, и своих вод возвращает струи… – разнеслось в морозном пространстве над речной долиной. С верхнего яруса колокольни откликнулся медным голосом и всё покрыл собою крещенский благовест. Людские цепочки приостановили движение, пошли волнами поясных и земных поклонов, а над головами запорхали в крестных знамениях бесчисленные руки.

Вместо ответа на очередной вопрос Смина Аксак вскинул палец, уставил его на Кирилла и проговорил внушительно:

– За прочими разъяснениями – вот к нему, своему полудесятнику. Познавательное любопытство – оно весьма похвально. Только в меру и не нарушая общего благочиния. А я хоть малость отдохну от тебя, юнак Смин. Да и ты от меня. Ага, ага…

Ухмыльнулся и проворно перебрался на другое крыло строя.

Кирилл время от времени подавался к Смину, терпеливо и подробно разъяснял, отчего это две половинки братского хора поют не совместно, а вроде как вразнобой и не в лад, притом перебивая частенько даже самого настоятеля Варнаву; отчего это вон тот, который с золотым чугунком на голове, раздумал вдруг махать кадилом да быстренько сунул его кому-то другому; зачем полощет в проруби не утопит ли невзначай настоятель Варнава такой красивый серебряный крест, дорогущий же, это сразу видать…

Держан всё порывался вставиться со своими замечаниями. Кирилл же всякий раз поспешно показывал ему кулак, не желая рассказывать о том, что простодушные Сминовы вопросы заглушали возникшую внутри непонятную тревогу намного лучше мудрых наставлений Яра.

– Глядите, братие, глядите: да они и взаправду купаться наладились! – поразился Смин в полный голос. – А я мыслил – шутки шутите надо мною.

Держан фыркнул:

– Вот не поверю, чтобы ты разу не пробовал после баньки – да в сугроб.

– Как можно! Знахари наши в один голос твердят: враз хворь да могила.

– Я понимаю, брат: Полесье – это судьба такая. Судьбинушка! Да уж… – сказал Держан, сочувственно кивая. Вздохнул и ласково погладил Смина по голове: – Ну ничего, ничего. Со всяким случиться может.

И духовенство, и простые иноки чинно разоблачались, оставляя, похоже, эту самую чинность у края проруби вместе с кучками риз и подризников. С давно забытыми детскими воплями прыгали в воду, троекратно погружаясь и всякий раз старательно ухая при этом. Выбирались обратно на лед, с шутками-прибаутками яростно, до появления дыма, растирались шерстяными либо грубыми льняными убрусами и вновь возвращали себе вместе с одеждами отставленное на малое время благочиние.

Подошел черед мирского люда – и православного, и верного Древнему, и иным верованиям-исповеданиям. Праздничные купельные рубахи из тонкого картарского полотна, а то и синского шелка вовсе не кичливо замелькали среди немудрящего домотканного исподнего и просто голых тел; духовные песнопения перемешались с мирскими песнями, молитвы – с веселым смехом и криками.

– Юнаки! Кто желает – приобщайся! – завопил Аксак неведомым доселе голосом.

Кирилл потянул через голову кожушок вместе с рубахой, вскинул в лихом плясовом коленце ноги, сбрасывая сапожки и портки. Между делом успел шлепнуть Держана по голому заду и издать на самых высоких нотах переливистый боевой клич «неусыпающих», тут же подхваченный и умноженный почти тремя десятками молодых глоток. Поскальзываясь на мокром льду, поддерживая друг дружку и не переставая вопить, юнаки выцеливали среди тел свободные местечки и то ли неуклюже прыгали, то ли просто валились туда.

Кирилл погрузился с головою и замер, наслаждаясь окутавшим его холодным счастливым покоем, пока желание сделать вдох постепенно не стало совсем уже нестерпимым. Вынырнув наконец и жадно ухватив морозного воздуху, сразу встретился взглядом с Ратибором, стоящим у края. Дубравец наклонился, подавая руку, выдернул его на лед:

– Одевайся. Да побыстрее.

Счастливый покой остался в проруби, а холод-утешитель мгновенно превратился во что-то чужеродное.

– Что случилось? – глухо спросил Кирилл, растираясь с усердием. Вновь пробудившаяся внутри него тревога неуклонно разрасталась. Держан тоже выбрался из воды. Молча одевался рядом, зыркал исподлобья. Ратибор зашагал прочь от проруби, подав знак следовать за собою. Остановившись в отдалении и глядя прямо в глаза, проговорил:

– Предательство в рядах дозора. Видану похитили.

Кирилл вскинулся; судорожно, со странным звуком, вдохнул. Указательный палец Ратибора больно уперся ему под ребра:

– Медленный выдох, как я учил, юнак Ягдар! Собрать себя в острие! Опять вдох, только теперь – правильный. Выдох. Острие. Еще раз. Еще. Молодец. Теперь слушай. Видана с сестрами направлялись в Бортничи, в школу. На полуденной околице за скалою их поджидали трое конных. Выскочили из засады, один схватил Видану в охапку, другой разжал ей зубы да влил в рот какого-то снадобья. Ярена с Ивицею на выручку бросились. Третий препятствовал всяко, однако обид не чинил. Затем первый перекинул Видану через седло – она не сопротивлялась. Ярена говорила: «Висела, как куль»...

– Не иначе как снодейным зельем опоили, – не утерпел подобравшийся поближе Держан, высовываясь из-за плеча. – Точь-в-точь как мы с дубравскими ребятами того поросенка – помнишь? – чтобы не брыкался да не верещал. Правда похоже, княже?

Кирилл зарычал. Круто развернувшись, ударил друга в лицо. Когда Держан попятился и, поскользнувшись, опрокинулся на лед, навис над ним и повторно занес кулак.

– Достаточно, – сказал Ратибор. – На этом остановись.

Кирилл рыкнул еще раз, ударил себя кулаком по лбу. Разжав пальцы, протянул руку Держану. Помог подняться, проговорив через силу:

– Прости меня, княжиче.

– И ты меня прости, княже.

– Всё прочее – позже, – добавил Ратибор. – Мне продолжать?

Две головы молча и пристыженно кивнули.

– Когда Ярена с Ивицею добежали до Хореи, я «неусыпающих» выслал – следопытов, охотников. Гонец вернулся, известил: следы вели к Волотовой Пясти. Там их ждали – дюжина конных. Затем все разделились. Что желаешь спросить, юнак Ягдар?

– В какую сторону направились, мастер-наставник?

– Волотова Пясть, – терпеливо повторил Ратибор, поднимая ладонь с растопыренными пальцами. – Росстань пяти дорог, разумеешь? Всеми пятью и уходили, по трое всадников каждою.

– Очень хитро, мастер-наставник, – осторожно заметил Держан.

– Поясни, в чем видишь особую хитрость.

Держан подумал, пожал плечами.

– Мастер-наставник, – сказал Кирилл. – Сестры не могли не приметить, где топтался конь, на которого грузили Видану.

– Приметили. И что?

– Следы. Каждая подкова свои особенности имеет. Не думаю, что «неусыпающим» так уж мудрено вызнать, по какой из дорог эти самые следы дальше ведут.

– Тебе это в голову пришло – молодец. А теперь поручись за похитителей, что они не подумали о том же. Даже «неусыпающим» мудрено вызнать, на которого из пятнадцати коней могли переместить Видану. Но следопыты и охотники идут за всеми – уразумел меня, юнак Ягдар? Юнак Держан! Свободен, отправляйся под руку мастера-наставника Аксака. О том, что здесь услышал, храни молчание.

Держан поклонился – выражая и согласие, и прощальное почтение. Послушно затопал в направлении уже переставшей галдеть стайки, каковую Аксак скупыми взмахами бороденки быстро превращал в приятный его глазу ровный и бравый строй.

Приблизив лицо, Ратибор спросил негромко:

– Ты можешь ее увидеть?

Кирилл опустил глаза и отрицательно мотнул головой.

– Ладно. Наверное, спешу я с этим. У меня – всё. Вон идет брат Иов – возвращаешься с ним в обитель. Теперь на твою помощь надеемся. Не подведи, княже.

Он побежал в сторону берега, где его поджидал всадник на кауром коне, держа другого такого же под уздцы. Вскочил в седло – и оба тут же пропали за розоватой полоской заиндевелого краснотала.

– С праздником тебя, княже! – сказал подошедший брат Иов.

– И тебя, брате, – пустым голосом отозвался Кирилл.

– Отцы и братия уже в обратный путь собираются. Вместе с ними отправимся.

– Отправимся, да… – машинально повторил за ним Кирилл.

Мерно переставляя ноги, подошел к отцу Варнаве под благословение. Принял его и, поклонившись, бездумно засмотрелся на запорошенные снегом мыски своих сапожков. Ему показалось, что настоятель что-то негромко произнес. Поэтому переспросил на всякий случай:

– Простите, отче, – что? Не разобрал я.

Игумен нахмурился:

– Говорю, что Ратибор уже известил меня обо всем. Пора, знаешь ли, кое-чему конец класть, брате-княже. Так что прямо сейчас этим и займемся.

Он бросил быстрый взгляд на отца благочинного, ответившего ему коротким кивком, и возвысил голос:

– Господи! Сколько раз прощать брату моему, согрешающему против меня? До семи ли раз? Иисус говорит: до седмижды семидесяти раз! От Матфея, глава восемнадцатая, стихи двадцать первый и двадцать второй.

« Дивно, – мелькнуло в голове Кирилла. – Не припомню, чтобы отец Варнава изъяснялся подобным образом. Это как-то больше на того самого брата Хезекайю смахивает. Отчего вдруг?»

– А от себя добавлю, что нынче до дна выбрана мера прощения. Хватит нам терпеть в доме своем соглядатая да неведомые козни, им творимые. Брат Илия, ко мне!

Келейник послушно отделился от группы монастырских, приблизился к настоятелю. Отец Варнава сделал совсем не свойственный ему величавый жест десницею:

– Брат Иов, взять его под стражу! Препроводить в обитель, а там – под запор.

Инок, не двинувшись с места, дернул головой. Двое послушников появились по обе стороны от брата Илии, ухватисто взяли под руки и быстро повели сквозь толпу поспешно расступавшихся перед ними зевак.

«А отчего это отец Варнава до обители не потерпел? – опять подумал Кирилл. – Прилюдно-то зачем было?»

Настоятель огляделся, поднял ладони и еще более возвысил голос:

– Людие! Не стыдимся мы нестроений да неурядиц в доме своем, не прячем их – ведайте о том. Мы же ведаем, что грешны есмы. Еще раз – с праздником всех вас!

***

– А прочие где? – спросил Кирилл, опускаясь на краешек скамьи.

– А кто тебе еще надобен, дивный витязь? – холодно откликнулся отец Власий.

– Ну… Обычно в таких случаях тут и Белый Ворон, и Димитрий, и мастер Георгий… – с извинительным вежеством сказал Кирилл, начиная сожалеть о заданном вопросе.

– Хватит и меня с отцом настоятелем. Всякий раз большие советы собирать ради твоего скороспелого достоинства княжеского – не многовато ли чести будет, а?

– Да и тебе тоже хватит, пожалуй, отец Власий, – неодобрительно проговорил из своего кресла отец Варнава.

– Чего же мне хватит, если я даже толком и не начинал-то? – сварливо отозвался маленький архимандрит. – Только теперь приступать собираюсь. А ты, поганец, прежде всего вот в чем сознавайся: когда сломал Воронов заслон меж тобой и Виданою? Думаешь, мы не догадались, что это сделал ты и притом давно уже? Самым хитрым возомнил себя? Чего отмалчиваешься?

– Да не отмалчивался я: просто ждал, когда вы речь свою завершите. Было это, когда мы с братом Иовом ночевали во Филипповом скиту. Вечером в меня молонья угодила, а наутро всё как-то само собой и получилось.

– Получилось у него… Само собой… А отчего с молоньей свое умение связываешь?

– Так ведь до этого не выходило ничего, как ни старался.

– Он еще и старался, вишь ты! Старательный какой выискался. По-твоему, Ворон единственно из пакостливости своей заслон ставил: чтобы бедненьким голубку с горлицею да всласть не ворковать – так, что ли? Ты забыл, долдон, что вокруг тебя с твоими дарами всякие странные дела творятся без конца, всякие людишки мутные вертятся? Что наблюдают за тобой непрестанно даже через башку твою безмозглую! – отец Власий привстал в кресле, потянулся вперед и коротко замахнулся посохом. – У-у-у… Так бы и треснул по ней, прости Господи. Но тебе всё то, как об стенку горох – ты им еще и смотрины Виданы решил устроить. Полюбуйтесь, дескать, неведомые мне люди в неведомо каких землях, сколь одарена избранница моя! Все, кому не лень, полюбуйтесь – куда мне до нее! Они и полюбовались. Приглянулась, выходит, соответствующим ценителям. Вот так-то. Теперь понимаешь, остолбень, что у тебя получилось и что ты натворил?

Кирилл резко откинулся на лавке, что есть силы ударившись затылком о стену. Из-под плотно сомкнутых век просочились слезы.

Отец Варнава с неслышным шепотом отвернулся к келейному иконостасу.

– Уж ты прости меня, старого дурака, – тихо и отчужденно нарушил затянувшееся молчание маленький архимандрит. – Знаешь, ведь я ее тоже не вижу – вот беда какая. Вроде как спит, а что за место, что вокруг него – не ведаю. И кто-то крепко мешает разглядеть. Усердный-то до чего, у-у-у... Ты уж потрудись, ты уж все свои силы приложи – а, князюшко?

Кирилл опустил голову и обеими ладонями быстро отер лицо:

– Кого смогу с собою взять?

– По следам «неусыпающие» идут, – ровным голосом произнес отец Варнава. – Какой ты помощник в их деле? Ворон с Яром в Диевой Котловине – просят у Древних помощи тебе. И мы со отцем Власием станем молиться Господу о том же. Я не ведаю теперешних даров твоих – да и у тебя самого, пожалуй, нет еще ни осознания их, ни власти над ними. Сейчас отправляйся в прежнюю келейку свою, там пока пребывай да пробуй. Пробуй, княже, пытайся. Ты сможешь. От имени всех говорю: ничего мы тебе нынче не запрещаем. А как только хоть что-либо начнет получаться – тут же благословлю седлать коня.

Кирилл молча кивнул, поднимаясь.

– Погоди, – остановил его отец Варнава. – Брат Иов не будет ли помехой?

– Нет, отче.

Отец Власий дождался, когда Кирилловы шаги стихнут за поворотом галереи. Выглянул, притворил дверь и запыхтел, пытаясь заложить засов.

– Оставь ты его Бога ради, отец архимандрит, – попросил настоятель, морщась от назойливого лязга. – Там надо как-то хитро за дверную скобу вверх поддернуть да одновременно плечом приналечь. Это только у брата Илии получалось. Да и через галерейных все равно никто не прорвется.

Отец Власий напоследок мстительно пнул дверь и вернулся на свое место:

– Кликнул бы ты из мастерских братий ремесленных, чтобы подправили. Или новым келейником обзавелся бы, что ли.

– Подожду, пока ко мне опять кого-то подведут да нахваливать станут. Хочу поглядеть, кто на сей раз ходатаем будет. А может, и по-иному поступлю – окончательно не решил еще.

– А… Ну да, ну да. Стратиг ты наш. Голова! Хе-хе… Слышь, батюшко игумен, – оживился он вдруг. – До чего ж здорово у тебя вот это самое вышло…

Отец Власий барственно откинулся в кресле, задрал бороду и со смаком воспроизвел рукою горделивый жест отца Варнавы при аресте брата Илии. Попутно и непохоже передразнив голосом:

– Брат Иов! Взять его под стражу! Хе-хе… Я, веришь, ажник залюбовался – ну до чего ж величественно получилось! Как есть вылитый патрикий древлеримский!

– Очень рад, что тебе понравилось. Значит, и тот, кто надо, внимание обратил – разумеешь? Я чуть позже всадника приметил – пошел галопом по бережку в сторону Дальних Порогов, явно торопился. Стало быть, и гость долгожданный в скором времени пожалует. Послушай, отец архимандрит: не до разговоров с тобою мне нынче. Окажи милость…

– А вот и не окажу. Хе-хе… Мне тоже хочется на гостюшку твоего поглядеть. Хоть одним глазком. Только мельком гляну одним глазком – и тут же уйду. Долго рассматривать не стану: у меня зрение, несмотря на возраст, просто-таки отменное. Дай Бог тебе такого же в мои годы. Пока же посижу рядком да побалагурю ладком, чтобы нам обоим ожидалось в большей приятственности. Я на это дело сызмальства тороват. А ты мною восхищаться станешь, а собою гордиться – эвон, дескать, какие ядреные архимандриты у меня службу несут!

– Да нý тебя… – отмахнулся отец Варнава, усмехнувшись поневоле.

– Да нý меня, – покладисто кивнул отец Власий. – И не сиди, как на иголках, не по чину тебе. А ведь чин-то блюсти следует в любом случае: ты приосанься поосновательнее, пузо выпяти…

– Нечего выпячивать – пуза нет.

– Так обзаведись, по сану иметь положено. И еще руками время от времени эдак вот поделывать не забывай (он показал, как именно следует поделывать руками, опять передразнив отца Варнаву) – у тебя оно на диво хорошо получается! Хе-хе…

С галереи донеслись торопливые шаги. Голос за дверью забормотал входную молитву, нетерпеливо прерванную настоятелем:

– Входи, входи, брате! Я ведь благословил: тотчас же и только по сути. Ну?

– Отец игумен! – взволнованно сообщил галерейный. – Там внизу это… Человек некий к вам желает. Назвался майстером Карстеном.

– Призови немедля.

– Ага! Значит, майстер Карстен, – каркнул отец Власий, поднимаясь. – Так-так-так.

– Ты же «одним глазком» собирался, – напомнил настоятель.

– Я свой глазок и на галерейке употреблю, мимо проходя. Ну, с Богом, с Богом, батюшко игумен.

Гость и годами, и статью оказался подобен самому отцу Варнаве, разве что цветом волос намного светлее. Сбросив на руки галерейному тяжелую соболью шубу и таковую же шапку, он остался в зеленом охотничьем кафтане. Смахнул подтаявшую изморозь с ухоженных усов и короткой бородки быстрым движением руки, ловко переведя его в рыцарский поклон:

– Meister Karsten, Ihre Exzellenz!

– Hegumen Barnabas, Abt des stauropegischen Verklärungsklosters. Bitte, setz dich hin.

– Danke Ihnen.

Майстер Карстен чинно опустился в кресло, в котором давеча сидел отец Власий, с некоторой напыщенностью произнес:

– Герр абт! Позволю себе сразу же перейти к сути своего визита. Одна из Конгрегаций Святого Престола, скромным слугой которой я являюсь…

– Триангулум, я полагаю, – вскользь уточнил отец Варнава.

– О… Да, Триангулум. Мое искреннее уважение, герр абт, – майстер Карстен еще раз склонил голову и приложил ладонь к груди. – Ваша Экселенция… Тогда я несколько сокращу преамбулу, без которой, увы, всё же обойтись не смогу. Итак. Великие державы во все века достигали истинного величия только при условии обладания неким священным палладиумом, начиная, так сказать, с упомянутого первоисточника – статуи Афины Паллады. Хиндусская Ваджра, египетский Диск Осириса, иудейский Ковчег Завета. В этом списке можно и дóлжно упомянуть тайную Великую Святыню Славены – суть ее, точное название и местонахождение по сей день никому не известны.

Сделав паузу, майстер Карстен развел ладони в жесте вежливого сожаления. Ответным жестом отец Варнава показал, что внимательно слушает и просит продолжать.

– Да, конечно же… – вполголоса проговорил майстер Карстен и продолжил погромче: – Германский Райх сравнительно молод в качестве единого государства и своим палладиумом пока не обладает. Пока. Священный Трон Тедерика, как ничто другое, сможет консолидировать Германию, привести ее к могуществу и процветанию. К сожалению, активные поиски его еще не увенчаны успехом. Однако последние сведения, которыми я располагаю, вселяют неложные надежды.

– Мои поздравления, – отметил отец Варнава.

– Благодарю… Ваша Экселенция! Триангулум, всемерно поддерживающий единство Германии, также крайне заинтересован в крепкой централизованной Славене в качестве своего соседа. Согласитесь, легче вести взаимовыгодную и прогнозируемую политику с единовластным правителем, монархом, нежели с рыхлым сообществом удельных князьков, постоянно озабоченных лишь междоусобными раздорами и интригами.

– Для нас это тоже очевидно. Однако, насколько мне известно, в Райхе существуют силы, которые придерживаются иной точки зрения.

– Да, герр абт. Слава Господу нашему, что между ними и на данный момент нет, и в обозримом будущем не ожидается единства. А будучи разобщенными – чему мы способствуем по мере наших сил – они особой опасности не представляют. Еще раз подчеркну, что крепкая централизованная власть во Славене в лице Великого Князя Александра имеет надежную поддержку как в самом Райхе, так и в руководстве Триангулума.

– Власть именно в лице Великого Князя Александра?

– Да, герр абт.

– Это отрадно. Однако почему обычному настоятелю обители оказана честь услышать данное уточнение?

– Герр абт! Триангулум осведомлен, что Орден, к которому принадлежит Ваш монастырь, и своим возникновением, и многим другим обязан лично Великому Князю Александру. А Вы, герр абт, один из самых преданных его сторонников. Ведь это так?

Представитель Триангулума направил на отца Варнаву прямой взгляд.

– Да, это так, – подтвердил настоятель, не отводя глаз. Удовлетворенно кивнув, майстер Карстен откинулся на спинку кресла с явным облегчением. Умело выдержал очередную недолгую паузу, долженствующую обозначать своеобразное подведение некой промежуточной черты, заговорил опять:

– Далее. Некоторые закрытые сообщества – назовем их структурами или службами – имеют в своих рядах людей… м-м-м… с необычными дарованиями. Аналогичную практику использует и Ваш Орден – я прав, Ваша Экселенция?

– Вы правы, майстер Карстен.

– В последнее время в силу, скажем так… (он неопределенно покачал ладонями) целого ряда различных причин в поле зрения многих попал хорошо известный Вам юный риттер Ягдар-Кирилл, новый владетель Гуровский и Белецкий. Триангулум считает необходимым донести через Вашу Экселенцию до высшего руководства сведения о том, что в ближайшее время он может быть вовлечен подобными структурами или службами в опасные политические игры также самого высокого уровня. К большому ущербу и Германскому Райху, и Славене, и лично Великому Князю Александру.

– Отчего же Великий Магистр использует промежуточные звенья, а не обратится напрямую?

– В настоящее время он не видит необходимости в том, чтобы быть замеченным на вышеозначенном уровне. Уверен, что Ваша Экселенция тоже проявит такт и даже в случайных разговорах…

– Разумеется, – немедленно ответил отец Варнава. – Но мне видится, что молодой и безвестный доселе князь Кирилл стал представлять особый интерес и для самого Триангулума.

– Это правда. С определенного момента мы весьма заинтересованы в его безопасности. Нами уже были предприняты некоторые действия и мероприятия охранного характера. Полагаю, хотя бы часть из них не прошла мимо Вашего внимания?

– Конечно. Благородство и бескорыстие Триангулума делают ему честь, а нас, соответственно, ко многому обязывают.

Еле заметная улыбка, промелькнувшая в густой бороде настоятеля, не ускользнула от зорких глаз визитера. Он аккуратно сложил пальцы обеих рук «домиком» и вдумчиво изучил полученный результат:

– Герр абт! К сожалению, я располагаю лишь частичной информацией, мои полномочия строго очерчены, а возможности комментирования очень и очень ограничены. Сами понимаете, в каких пределах может высказывать собственные суждения заурядный майстер Карстен, младший фогт.

– Разумеется. Но что смог бы сказать Олберих фон Вильденберг, посвященный комтур?

Немного помедлив, визитер с большим достоинством покинул кресло и еще раз отдал рыцарский поклон:

– Прежде всего он должен повторить Вашей Экселенции высказанные ранее слова уважения.

– Благодарю. Тогда не ответит ли герр комтур Олберих на несколько прямых вопросов? Я пойму и приму вероятную невозможность дать столь же прямые ответы на них.

– Спрашивайте, герр абт.

Герр комтур вернулся на свое место. Отец Варнава вежливо выждал, чтобы он вновь достойно обустроился в кресле, продолжил:

– Располагает ли Триангулум сведениями об организаторах покушений на князя Кирилла?

– Да, герр абт.

– О вооруженном нападении на обитель прошлым летом?

– Да, герр абт.

– Причастен ли Триангулум к организации моей встречи с Белокриницким князем Стерхом и к нашему выходу на тамошних заговорщиков?

– Да, герр абт.

– Можем ли мы рассчитывать на ваше содействие в поиске на территории Райха некоторых людей?

– Да, герр абт.

– В чем особый интерес Триангулума к активизации контактов с нами?

– У нас пока нет ни опыта использования людей с необычными дарованиями, ни даже соответствующих структур. Буду откровенен: мы очень надеемся на помощь в организации с последующим взаимодействием.

– Благодарю, герр комтур. Теперь хотелось бы вернуться к охранным действиям Триангулума по отношению ко князю Кириллу. Прошу как можно скорее передать руководству мою настоятельную просьбу о полном их прекращении. Я подчеркиваю: охранных действий любого рода.

– В обращении к Великому Магистру нет необходимости, герр абт, – данный вопрос вполне решается на моем уровне. Можете считать Вашу просьбу уже исполненной. Рискую выглядеть бестактным, но замечу, что нам бы хотелось иметь полную уверенность в том, что Вы сможете обеспечить риттеру Кириллу должную защиту. Вынужден повториться: его безопасность – одна из важнейших задач Триангулума на ближайшее время.

– Вы можете быть уверены – я принимаю всю ответственность на себя. Развернутых пояснений не стану делать по причинам, хорошо понятным нам обоим.

Гость удовлетворенно и одобрительно кивнул. Отец Варнава ответно склонил голову, продолжая что-то обдумывать. Затем заговорил опять:

– Герр комтур! Сегодняшняя встреча непредсказуемо оказалась более плодотворной, чем предполагалось. Если я от имени своего начальства дам предварительное согласие на сотрудничество наших служб без наличия, так сказать, верительных грамот – отнесется ли к нему с доверием Великий Магистр? Да, я забегаю вперед, однако время не терпит, к сожалению.

– У меня есть все основания ответить утвердительно, Ваша Экселенция. А теперь позвольте частный вопрос. Молодой человек, взятый Вами утром под стражу – какова его дальнейшая судьба? Так уж получилось, что он, кроме прочего, – мой родственник.

– Небольшое уточнение: племянник – не так ли? И после безвременной гибели вашего брата, а его отца вы уже много лет весьма достойно заменяете покойного маркграфа Танкреда. Мое глубочайшее уважение… Но я отвлекся. Брат Илия отнюдь не находится под стражей и в настоящее время пребывает в одной из келий, беседуя с братиями. Чуть позже мы сможем навестить его. Сцена была разыграна для ускорения нашей встречи. Виной тому – повторюсь – всё то же время, которое не терпит. От всего сердца прошу простить меня, герр комтур.

Заметно поколебавшись и сделав явное усилие над собой, гость спросил:

– Могу ли я узнать, когда и в чем он оплошал и выдал себя?

– Вы можете гордиться своим племянником, герр комтур: он практически не совершал ошибок. Да и те, по правде говоря, стали видны лишь задним числом. Все дело в некоторых сведениях, недавно полученных мною от людей, заслуживающих доверия. Они же в свою очередь получили их в готовом и весьма подробном виде от – скажем так – некоторых ваших тайных недоброжелателей. Разумеется, с целью рассорить не только наши службы.

– Это понятно, герр абт. Но тогда осмелюсь предположить, что осведомленность Триангулума о многих Ваших делах не то, что не пугала Вас, а отчасти даже являлась задуманной?

– Верно. Герр комтур, чуть ранее вы упомянули о желании руководства Триангулума как можно теснее взаимодействовать с нашими структурами. Теперь вы с полным основанием сможете подтвердить в верхах, что желание это – взаимно.

– Да... Сегодня – воистину знаменательный день, герр абт, – с большим воодушевлением произнес сановный визитер. – Говорю это совершенно искренне и с большой радостью. И напоследок, прошу прощения, еще раз о частном: будет ли мне позволено забрать племянника с собою?

– Разумеется. Мало того: если пожелаете, впоследствии он мог бы вернуться к прежнему исполнению своих обязанностей. В качестве знака и залога наших будущих добрых отношений.

– Благодарю. Это довольно неожиданно, однако я всерьез обдумаю данное предложение… Ваша Экселенция! – добавил он, поднимаясь. – Отныне и навсегда Олберих фон Вильденберг желал бы видеть Вас как личного гостя в Вильденберге, в своем родовом замке.

Третий рыцарский поклон был исполнен не столько собственного достоинства, сколько особого уважения.

Глава X

Дверь заскрипела и немного приоткрылась.

Галерейный послушник настоятельского крыла, очевидно, отождествлял распахнутую дверь с бесцеремонным вторжением, а слегка и аккуратно приотворяемую – с почтительным вежеством. В узкий просвет – или широкую щель – осторожно протиснулась его голова. Огляделась, позвала громким шепотом:

– Эй, брате-княже!

Кирилл сбросил ноги на пол. Сел на кровати, хмуро уставясь на галерейного.

– А где брат Иов? – полюбопытствовал послушник.

– Позже будет. Он тебе надобен?

– Да нет. Там это… Отец настоятель говорит: ежели не спит – то есть, это он не о брате Иове, а о тебе, княже, – то проси ко мне пожаловать, а ежели спит, либо вроде как в размышление глубокое погрузился – ты, говорит, приглядись с бережением, – то тогда ни будить не надобно, ни розмыслу евонному отнюдь не мешать, пусть и далее, говорит, в том же состоянии и пребывает... Так ты как это, брате-княже?

Галерейный сделал паузу и вопросительное лицо.

– А ты сам не можешь разобрать: сплю я, в розмысле пребываю или бодрствую?

– Так я это…

– Ладно, ладно, – примирительно сказал Кирилл, поднимаясь. – Иду я. Не серчай на меня Бога ради.

Голова послушника благовоспитанно кашлянула, втянулась обратно в щель, а по галерейке зашелестели, затихая, быстрые шаги.

Дверь в настоятельскую келью была предупредительно открыта настежь, изнутри тянуло вкусными запахами.

– Входи, брате-княже, входи, – пригласил отец Варнава домашним голосом. – Попьешь чайку со мною?

Кирилл кивнул, присаживаясь за стол, который возглавлял пузатый синский чайник в окружении приземистых корзинок с баурсаками, сладкими коричными сухариками и плошек с медами да вареньями.

– Привык я, знаешь ли, вечерами чаевничать с братом Илиею. Хоть и наговорюсь за день до гула в голове, а лучший отдых от этого для меня – всё та же беседа. Со сладкими сухариками да медком. С прихлебыванием чайку да неспешными разговорами о том о сем. Славно! Но брата Илии пока нет, так что…

Ложечка с малиновым вареньем в Кирилловой руке остановилась на полпути:

– Пока?

– Пока, княже. Так надо было, поверь. Слово даю: позже и всерьез разъясню, и в подробностях. Не сегодня – устал я. Станешь постарше – тогда и сам познаешь именно такую усталость.

– А отец тоже любил зимними вечерами вот так же чаевничать всласть да долгие беседы вести. Только по большей части не со мною, вестимо, а с Митяем.

– Знаю, княже, о таком его обыкновении. Ведь раньше это мы с ним любили сиживать похожим образом и чином. Когда были молоды. Да… Правда, кроме чайку временами и иного прихлебывали, случалось.

С этими словами отец Варнава как-то по-особому поднес кружку к губам и, шутливо выдохнув на сторону, сделал глоток. Удовлетворенно крякнув, продолжил доверительно:

– Ты как-то вспоминал, что, когда спрашивал отца о потаённой святыне Славены да о витязях незримых, он в ответ лишь смеялся и трепал тебя по голове.

– Было такое, отче. Мы тогда с вами и братиями ко князю Стерху…

– Да-да. А не припомнишь ли, кто из домашних твоих и княжьих людей речи о том заводил?

– Чаще всех мы с Митяем, конечно. Потом… э-э-э… дядька мой Домаш, сотник Деян-Андрей, ключник наш, которого все дядюшкой Титом именовали, десятник Залата, еще кто-то – не припомню я всех поименно. Отец отчего-то этих расспросов очень не одобрял, а иной раз прямо лицом темнел.

– Что-то и ты лицом потемнел, княже. Но это уже я тому виной, прости.

– Нет, отче. У меня не выходит ничего – еще в самом начале хотел сказать о том, да вы своими утешительными речами отвлекли меня.

Огрызок сухарика хрустнул в Кирилловых пальцах. Он осторожно положил обломки на краешек стола и принялся отряхивать ладони от крошек. Повторил угрюмо:

– Ничего не выходит. Я внутри сейчас… – помолчал, подбирая слово, – пустой какой-то, что ли. Именно так, пустой. Отче, а можно я опять о брате Илие спрошу?

Игумен кивнул, едва приметно нахмурясь.

– Он кто – соглядатай вражий?

– Да, можно сказать, что соглядатай. Но только не вражий – пока этого тебе довольно. Для неких целей моих надобно было, чтобы находился он при мне. Разумеешь ведь, что видеть и слышать брат Илия мог лишь то, что мы позволяли ему. Княже, я ведь обещал, что все подробности – позже. Когда должное время придет. Уж не обессудь, но как-то непохоже на тебя любопытствовать столь настырно.

– Да я не любопытствую, отче, это вы простите, – забеспокоился Кирилл. – Просто тяготит меня, что за все время так ни разу и не почуял, что он – чужой. Вот чего стоят хваленые дары мои, а вы-то надеетесь. А сейчас я и вовсе пустой.

Отец Варнава совсем не строго погрозил ему пальцем:

– Пожалуй, княже, придется напомнить тебе о грехе уныния – надеюсь, слыхал о таковом?

– Вестимо, – Кирилл кивнул и невесело улыбнулся.

– Это хорошо. Теперь скажи: мог ли ты в самом начале видеть мысли того, кого сам пожелаешь?

– Нет, конечно. Хотя потом, когда…

– А потом, не взыщи, я к Ворону за помощью обратился. Точнее, он немного опередил меня и первым ее предложил. Разъяснять далее обстоятельно?

– Не надобно, – вздохнул Кирилл с явным облегчением. – Честно признаюсь, утешили вы меня, отче, изрядно. А как на самом деле зовут брата Илию?

– Да так и зовут: по-германски – Элиас, по-славенски – Илия. В постриге, конечно. И имя настоящее, и монах он на самом деле. Правда, рыцарского достоинства, как и наш отец Паисий. Имя же его до пострига тебе без надобности.

– Вот это да… Отче, а в келье мне надлежит безотлучно пребывать – или как?

– Ты ведь не под запором, княже, – удивился отец Варнава. – А коли не секрет, куда собрался-то на ночь глядя?

– Да просто прогуляться хотел перед сном. Чувствую, иначе уснуть не удастся.

– Добро. Самой обители только не покидай. И чай давай допьем.

***

У подножия лестницы, которая вела на монастырскую стену, Кирилл остановился:

« А здесь мы тогда заспорили, кому первому подниматься. Я ей говорил: «Видана, давай ты вначале – если вдруг оступишься, я подхватить смогу». А она твердила упрямо: «Нет, ты! Ты вперед иди!», краснела да всё норовила подол сарафана вокруг ног обернуть. А я понять не мог – отчего сердится? Только потом сообразил…»

Кирилл раздвинул губы подобием улыбки, поднял лицо: огромный диск луны стоял на верхней площадке, которая выглядела крылечком у входа.

«Добро пожаловать на луну…»

Искристая лунная дорожка, сбегавшая вниз по синим заснеженным ступеням, походила на шитую серебром кайму по краю синего сарафана.

«Видана… Видана... Видана…»

Кирилл сделал первый шаг, ощутив, как нечто внутри него очнулось, открыло глаза и стало осторожно осматриваться. Он тут же остановился, вспомнил наставления Яра и попытался разобраться: сверху или снизу пришло это. Не успел – оно исчезло. То ли само по себе, то ли избегая наблюдения.

– Господи! – проговорил Кирилл, взбираясь по ступеням. – Как же вы все мне надоели!

Наверху он внимательно присмотрелся к зубцам стены, припоминая, меж которыми из них выглядывала наружу Видана. Постарался приладить свои ладони именно на те места, где тогда лежали ее ладошки. Перегнулся вниз, слева в стороне нашел взглядом залитый лунным светом краешек бережка у переката с заснеженными кустами шиповника и темными ракитами на противоположном берегу. Закрыл глаза и увидел там две маленькие фигурки посреди июльского полудня.

***

Это был очень хороший сон. А еще он был наполнен такими красками, запахами и звуками, каких никогда не замечалось в обычных снах.

Кирилл и Белый Ворон шли босиком по песчаному берегу большого круглого озера, а вокруг высились склоны, поросшие лесом и еще более высокие скалы за ними. Жаль, что такого прекрасного места не могло быть в реальности.

– Я знаю, еще не раз впереди и вокруг ты не увидишь ничего, кроме холодных клубов туманного мрака. Правда будет казаться ложью, а ложь – правдой. И пока всё не завершится, никто не сможет дать те ответы, которым можно верить безоговорочно. Но не бойся: я всегда буду рядом, а ты выдержишь всё. Не сломаешься, но возмужаешь. Потому что ты – князь Ягдар из рода Вука. А пока смотри вокруг и питай свою душу сим дивным покоем.

Потом этот сон сменился другим. В нем Кирилл прикасался к знакомым с детства печным изразцам с рельефными изобажениями Фениксов, Сиринов и Алконостов. И при каждом его прикосновении они обращались в быстро тающий дым. В дверь его светелки заглядывал дядька Домаш и молча подавал непонятные знаки: то ли звал куда-то, то ли предостерегал от чего-то. Кладбищенский сторож дед Белебеня с глумливым старческим смешком старательно топтался на свежих могильных холмиках, но ему было все равно… Все равно… Все равно…

А потом он на короткое мгновение увидел Видану.

И успел услышать всего лишь несколько слов.

***

Брат Иов скрытно, однако очень чувствительно ткнул в бок приплясывающего от нетерпения Кирилла. Это немного подействовало.

Отец Варнава тем временем быстро освободил стол, раскатал на нем жесткий свиток карты, придавив строптивые углы книгами, и поманил к себе:

– Покажи-ка здесь, княже.

Кирилл наморщил лоб, машинально поводил рукою, вглядываясь. Уверенно повел пальцем по одной из дорог, разбегающихся от монастыря через леса и поля:

– Сюда. Где-то там дальше сельцо должно быть с церквушкою, называется… Э-э-э…

Он склонился над картой пониже. Искривив голову, прочитал:

– Марфин Удел. Да, это оно и есть.

– Ты не знал названия?

– Я совсем по-другому видел, отче.

– Понятно. А после него куда?

– Пока не ведаю – Видана говорила, что потом скажет. Ей только на малое время удалось прорваться ко мне – мыслю, препятствует некто всячески. Наверное, и дальше лишь краткими урывками видеться сможем. А из Марфиного Удела, я гляжу, две дороги ведут: одна – на Курбу, а другая – на Червен-Городец.

Отец Варнава поднял голову и поверх склоненного над картой Кирилла обменялся с братом Иовом у порога быстрыми взглядами:

– Ну что ж, княже: отправляетесь вдвоем, два часа вам на сборы…

Настоятель сделал паузу – возможно, ожидая, что Кирилл начнет спорить: дескать, время не ждет и выступать в путь следует не медля. Однако он почему-то вдруг полностью лишился былого нетерпения. Просто выпрямился и молча продолжал слушать.

– К полудню уже у моста через Колотовку будете, к вечеру и до Марфиного Удела доберетесь. Там заночуете, а дальше – как ты скажешь, княже.

– Как Видана скажет, отче, – уточнил Кирилл.

– Разумеется. Вас с братом Иовом сопроводят, понятное дело. Потаенно. Не пожелаешь ли узнать, отчего так, а не вместе с вами, одной дружиной?

– Нет, отче.

– И молодец. Сейчас гонца в дубраву отряжу, а брат Иов здесь похлопочет. Твой доспех из ризницы тебе в келию поднесут. Починен давно уж, успеешь оглядеть. Если кроме своего белого оружия еще что-либо из огнебойного пожелаешь – говори.

– Мою ручницу бы, отче. Ну ту, которая Держановой работы, подарок его.

– Как же, помню, помню, – отец Варнава усмехнулся мельком. – Она, к слову, такоже в полный порядок приведена: ремесленные братия отсутствующим толкачом доснарядили. Не обидится ли мастер Держан, что без его позволения на то?

Он опять коротко улыбнулся.

– Э… Да нет, не думаю… Припасов к ней еще попрошу: огненного зелья да пуль бы добрать хоть несколько, если подходящие имеются.

– Найдутся. У отца ризничего закрома богаты, самолично подберет. Он у нас в некие времена и с пищалью в дружбе пребывал, и даже с мушкетоном. Еще пожелания?

– Это всё, отче.

– Добро. Тогда возвращайся в келию и жди. Постой! Ведь не усидишь на месте, изведешься в ожидании. Дозволяю, как и вчера вечером, снимать нетерпение в пределах обители. С Богом, княже. Брат Иов, а ты задержись, яви милость.

Кирилл зашагал по галерее, сделав вид, что не приметил за полупритворенной дверью одной из гостевых келий чьего-то любопытного глаза и не расслышал старательного сопения. Поворачивая к лестнице, обронил через плечо:

– Ты уж определись окончательно: или схорониться желаешь, или внимание на себя обратить. А я пока пойду – мне нынче разбирать недосуг.

Мальчишка лет десяти немедленно выбрался из-за двери и проворно нагнал Кирилла:

– Так ты и есть тот самый князь Ягдар?

– Какой – тот самый?

– Ну, тот самый… Который… – он с бесхитростным восхищением оглядел Кирилла. Шумно потянув носом, поднес к нему край рукава и тут же одернул – похоже, вовремя вспомнив о неких строгих заповедях.

– Угадал. Я и есть тот самый, который. А ты – Велко. Я тоже слыхал о тебе. А пробежаться по галерее на четвереньках да залаять мне сегодня не очень хочется. Может, как-нибудь в другой раз. Договорились?

– Ага! – сказал ничуть не смутившийся Велко. – А ты куда?

– Туда, – указав пальцем перед собою и начиная спускаться по ступеням, ответил Кирилл.

Негустой снегопад за ночь успел зализать его вчерашние следы. Зачем-то стараясь попасть каждым сапожком в прежние отпечатки, он взобрался на стену. Подошел к заветному месту, приложил ладони к стылому камню. Замер. Холод-утешитель, вернувшийся к нему, отогнал утренний морозец прочь от тела. Редкие снежинки, в полном безветрии опускавшиеся вниз, постепенно замедлили свое падение, а потом остановились в воздухе у его лица.

Кирилл закрыл глаза и улыбнулся одними губами.

Через какое-то время он очнулся от зова снизу, а еще спустя час привратник отвесил одинокий прощальный поклон и ворота обители захлопнулись за обоими всадниками.

Кирилл пустил было своего гнедого легкой рысцой, но Иов придержал, сообщив попутно, что внутренняя спешка ускорить приближение к цели не сможет, а конь быстро устанет. И еще выговорил Кириллу за отказ от завтрака. Причем не в своей обычной рубленой манере, а с непривычно обстоятельными пояснениями и многословными резонами. Неодобрительно хмурясь, качая головой и почти неотрывно глядя ему в глаза. В другой раз это могло бы показаться любопытным и даже заслуживающим размышления. Но сейчас Кириллу было невыразимо лень задействовать голову; он отделывался односложными ответами, междометиями. Потом и вовсе замолчал. Покачивался в седле, рассеянно смотрел куда-то вперед поверх мерно взмахивающей конской челки, время от времени примечая на себе внимательные взгляды Иова.

Изредка инок поднимал руку, давая знак остановиться, и к чему-то прислушивался, а то и спешивался. Подходил к ближайшей ели, прикладывался ухом к стволу. Кирилл всякий раз послушно подчинялся, ни о чем не любопытствуя, терпеливо ждал.

Снежная перина, соскользнувшая с огромной еловой лапы, накрыла его вместе с конем – гнедой испугался, шарахнулся в сторону. Кирилл собрал снег с непокрытой головы и старательно растер его по лицу, нимало не озаботясь тем, чтобы отряхнуться. Брат Иов на то никак не отозвался.

Дорога переломилась, полого и криво пошла вниз. Старый бор вначале покрылся лоскутами былых вырубок, уже заросших крохотными елочками, а в дальнейшем и полностью заменился густым молодняком. Стал различим шум бегущей воды. Громко именуемая рекой Колотовка в этой местности была всего лишь бурным незамерзающим ручьем с коварным – особенно по весне – нравом.

В просветах еловых верхушек внизу показалась обрывками серая лента каменного ложа лощины с прыгающим по ней потоком и высоким мостом на толстых сваях.

– Иов, нас ждут, – вдруг сказал Кирилл, осаживая гнедого. – Засада у самого моста. Там и там – он поочередно указал рукой – двое стрельцов с огненным боем и двое лучников. Целить будут по коням… и тебе. Я надобен живым. Трое мечников, трое копейщиков. Там и там. Их кони в той стороне.

– Дальше что-нибудь видишь? – спросил инок спокойно.

Кирилл подумал, прикрыв глаза:

– Всадников. Разделились, заходят… ну то есть, скоро разделятся и зайдут вон оттуда. И еще оттуда. Сеча… Дальше не вижу, всё как в тумане.

– Нас заметили?

– Нет. И не заметят.

– Тогда стоим здесь и ждем, – заключил брат Иов.

Кирилл кивнул:

– Сейчас начнется.

Кто-то закричал невнятно и визгливо, тут же поддержанный другими голосами. Крики смешались с гулкими хлопками огнебоев, конским ржанием и железным лязгом, подхватились и умножились скачущим окрест эхом.

– Ты знал о засаде? – спросил Кирилл.

– Подозревал. Я полагал, раньше объявят себя.

– Как по мне, это место лучше подходит.

– Да получается, что они тоже так подумали. «Неусыпающие» шли крыльями – слева и справа от нас. С передовыми дозорами.

– А твои люди?

– Они не здесь. Нам нельзя убивать – не забыл? Ты, гляжу, пришел в себя.

– Я и до этого там пребывал.

– Как скажешь, княже.

Звуки боя стали умолкать довольно быстро. Дождавшись наступления тишины, брат Иов вопросительно повернул голову.

– Можно, – ответил Кирилл, трогая коня.

Заснеженный пологий бережок был изрыт копытами и истоптан ногами. Под густой стеной молоденьких елочек лежал рядок неподвижных тел. Трое оставшихся (либо оставленных) в живых стояли на коленях со связанными за спиной руками в кольце «неусыпающих». Хотко, явно бывший тут за десятника, отделился от остальных и помахал Кириллу. Подойдя ближе, обратился вполголоса:

– Княже, Димитрий просил, чтобы ты каждому из них в лицо заглянул – и мертвым, и живым.

– Зачем?

– Не ведаю, княже. Просто его слова передаю.

Кирилл дернул плечом, полез с коня. Обошел семерых, лежавших в полосе елочной тени, останавливая взор на каждом. Потом направился к коленопреклоненной тройке. При его приближении крайний коротыш с залитым кровью правым глазом вскинулся и зачастил:

– Слышь, княже! Важное что хочу тебе сказать. Тебе важное скажу, а мне за то, может, поблажка какая-нибудь выйдет.

Двое других продолжали понуро глядеть на свои колени.

Кирилл остановился перед говорившим:

– Слушаю.

– Ты бы наклонился ко мне, княже, – это только для твоих ушей назначено. Пониже наклонись, коль не горд.

Кирилл покачал головой:

– Ты надеешься вцепиться мне в горло зубами да вырвать его. И сказать тебе нечего. Но как воин ты хорош.

– А ты смышлен, княже! – оскалился коротыш.

– Я знаю, – ответил Кирилл и обратился к двум другим:

– Головы поднимите.

Заглянул в лица и вернулся к Иову, который, спешившись, внимательно слушал Хотко. Шлепнул по щеке своего гнедого, вдруг пожелавшего шумно выдохнуть ему прямо в ухо, спросил десятника:

– Нам дальше – как?

– Так то уже, как вам игумен Варнава наказал, – слегка удивился Хотко. – А мы прощаться будем. Да хранят вас Обереги со Христом.

– Спасибо за помощь, содруги! – отозвался Кирилл уже из седла и несильно пристукнул сапожками по конским бокам.

Ближе к сумеркам показалось село. Как только лес поредел и остался за спиной, оно явилось сразу, лежащее в синеве низины посреди полей, густо утыканное приветливыми светлыми столбиками печных дымков.

– Будет мороз, – отметил Иов.

– Ага, – согласился Кирилл. – Я тоже очень наблюдателен и сметлив. На ночь где остановимся?

– Марфин Удел – село большое. Есть постоялый двор. Есть храм Марфо-Мариинский. При каждом храме непременно должна быть изба странноприимная. Выбирай.

– Давай на постоялом дворе – мне отчего-то захотелось именно вот так.

– Суета людская тебе не помешает видеть?

– Нет.

– Как скажешь, княже.

Постоялый двор располагался несколько в стороне. На должном, предписанном Великокняжеским Уложением, расстоянии от самого села. К нему сворачивала недлинная дорога, благоукрашенная в начале своем огромными, широко растворенными во чисто поле зазывальными воротами. Вероятно, уветливые сельчане очень беспокоились, чтобы рассеянный путник невзначай не прошел либо не проехал мимо и смог по достоинству оценить уровень марфинского гостеприимства. Для подтверждения незыблемости последнего распахнутые вратницы были накрепко прибиты ко врытым в землю кольям.

Настоящие ворота находились в полутора стрелах далее, посреди высокого основательного забора из добротного тёса, побеленного для вящей красоты влево и вправо примерно настолько, насколько хватило бадейки гашеной извести. Наглухо запертые изнутри и заложенные на засов «по позднему времени, от волков да всякой голи перекатной» – как пояснили выглянувшие на стук двое добрых молодцев в медвежьих тулупах, – они были тут же отворены, и Кирилл с Иовом въехали во двор. Один из молодцев привычно принял коней, а другой, поддерживая под локотки дорогих гостей, помог им успешно проследовать к высокому крылечку в шаге от ворот.

Гостевая горница и видом своим, и запахами, и звуками походила на тысячи своих сотоварок во всех концах земли славенской.

Щекастый отрок в белых портах и красной шелковой рубахе, оперезанной витым шнурком, положил отработанный поклон, успев хватко окинуть взглядом обоих. Кириллу тут же была предложена горенка «для гостей познатнее да почище», на что он коротко мотнул головой и направился к приглянувшемуся торцу одного из столов у вечернего окошка.

Посетителей имелось умеренно, около двух десятков. Гудение голосов было негромким, смех и возгласы – нечастыми. Сплоченная группа торговых людей в углу почтительно внимала с вознесенными кружками в руках степенным речам старшего во главе стола. Далее по горнице в столь же обыденном наличии и порядке располагались пары-тройки беседующих, играющих в зернь либо уединенно размышляющих при содействии кувшина вина или пива о различных житейских обстоятельствах.

– Первым делом – супчику. Любого, лишь бы погорячей был, – нетерпеливо сказал Кирилл, опускаясь на лавку. – Одну плошку – постного, другую – с мясом да чтобы на косточке. Потом каши гречневой с молоком. Тоже горячим. Маслица коровьего туда бросить не забудь. А щука заливная есть? Ну тогда пирог с рыбой и вязигами. В конце подашь чаю либо травнику со сладкими заедками, какие имеются. Да, чуть не забыл: еще квасу ягодного и отварной свеклы в уксусе.

Уголок рта брата Иова тронулся едва заметной улыбкой.

– На ночь остаемся, так что пусть приготовят спаленку на двоих. Всё. Давай, друже, давай-давай! Знаешь, брат Иов, а у меня ноги окоченели прямо до самой задницы. Да и она тоже.

– Ты же поначалу мороза не чуял. Я приметил: пока мост не миновали.

– И что?

– Да ничего. Вон тот, который с ремешком на лбу, – не оборачивайся! – всё на нас поглядывает. Прочие давно оставили, а этот – нет.

– Я опасности не вижу.

– Я тоже. Просто извещаю.

– А вот точно в такой же вечер прошлогодними Крещенскими праздниками мы с Митяем… О! Уже несут! Несут, несут! Ух, и до чего же я, оказывается, проголодался! Никогда со мной такого прежде не бывало. Нет, это – мне, а это – ему. И это тоже мне давай.

В горке нарезанного хлеба Кирилл высмотрел горбушку, рьяно потер ее по шершавой спинке зубком чеснока и набросился на гороховый супчик со свиной ножкой, приговаривая время от времени: «ух, и хорош же!», «прям’ в душу!», «славно!», а то и просто «м-м-м!». Отодвинул опустевшую плошку, повертел блюдо с рыбным пирогом, примеряясь. Аккуратно располовинил его. Свою долю внимательно осмотрел на срезе и хищно вгрызся в приглянувшееся место. Наскоро переведя дух, принялся за кашу, погружая ложку уже не в такой спешке, как за супом, а куда более размеренно. Произнес вполголоса:

– А этот на нас все так же поглядывает.

Брат Иов по своему обыкновению насыщался с такой бесстрастной умеренностью, как будто не желал обидеть хлебосольства хозяев единственно из врожденного вежества. Подтвердив кивком слова Кирилла, заметил:

– Может, человек просто есть хочет.

– На вино денег нашел, а на еду – нет?

– Так часто бывает в жизни, княже. Эй, человече добрый! – добавил он, повернув голову. – Не пожелаешь ли с нами вечерю разделить?

Окликнутый охотно согласился и, подхватив со своего стола кувшин с кружкой, проворно перебрался за стол к Кириллу с братом Иовом – ладный, чуть поболе средних лет, лицо вовсе не спитое, ясное. Небеленая рубаха чиста, опрятные светлые волосы убраны под сыромятный плетеный ремешок.

– Спаси Господи, люди добрые!

Кирилл подозвал всё того же щекастого отрока и распорядился о прибавлении к прежнему заказу.

– Меня во Крещении Артемием нарекли, – назвался новый знакомец. – Мастер я…

– Князь Ягдар-Кирилл.

– Брат Иов.

– Вот это да! – почему-то поразился мастер Артемий. – А скажи-ка, брат Иов, не понадобится ли в обители вашей иконописец?

– Иконописец – это ты? – уточнил инок. – Давай-ка вначале тебя послушаем. Вижу, выговориться хочешь.

Мастер Артемий закивал, принимая поднесенные горшочки с плошками и радостно поглядывая то на них, то на брата Иова.

Из последовавшего повествования выяснилось, что сманил его сюда с тощих окраинных земель Заторопья, обещая горы златые, местный настоятель…

– Кто-кто? – плохо разобрав, переспросил Иов.

Мастер Артемий, не успев толком прожевать, поспешил сглотнуть. Повторил смущенно и более разборчиво:

– Гомзяк. По правде, его Александром зовут, настоятеля-то… Рассказывали, что был тут третьего лета на престольном празднике епархиальный владыка Иоанн. И услыхали люди ненароком, как он в сердцах – да громко-то так! – попенял отцу Александру: «Вот говорю с тобою, отче, а ощущение имею такое, будто босой ногою в гомзяк вступил!» Хоть оно и грешно, и неладно, а люди давай шептаться: «Уж попал владыка, так попал!» С тех пор так и кличут его за глаза меж собою: Гомзяк. Уж ты прости, княже. И ты, брате Иове.

– Нет на тебе греха передо мною, – заметил инок. – Людям виднее. И владыке вашему. Да ты ешь, ешь.

– Ага, конечно… Не то, что гор златых, даже платы обычной я так и не увидал. Желательно ему оказалось, чтобы весь храм благоукрашен был лишь за угол в избе странноприимной да за харчи. Кабы я в одиночестве пребывал, то и Бог бы с ним, так ведь у меня жена с двумя детишками… А давеча и говорит: «Будем выселяться?» Это у него, брат Иов, слог такой обиходный: «Ну что, Аким, будем колокольню поновлять?», «Ну как, людие, будем на храм пощедрее жертвовать?» Да уж… И что же мне теперь делать? Дом на родине продан, возвращаться некуда, последнюю лиску дети проели. Ладно хоть добрые люди малую толику вина поднесли… – он спохватился: – А вы накормили, храни вас Господь!

Кирилл повозился у пояса и выложил перед мастером Артемием пяток золотых кругляшей:

– Вот здесь хватит и на родину возвратиться, и новым домом обзавестись. Ну и на прочее разное.

– Это что? – выдавил иконописец внезапно севшим голосом.

– Видишь ведь, что егории. Спрячь, спрячь.

– Княже…

– Ничего не говори! – рассердился Кирилл. – Ничего! Княжья воля – доводилось слыхать о таковой?

– А захочешь – сможешь и при обители нашей обосноваться, – сказал брат Иов. – Ставропигиальный монастырь в честь Преображения Господня.

– Ставропигиальный? – опять поразился мастер Артемий.

– Он самый. Вернемся – станем разбираться с этим твоим… отцом Александром. Как только свои дела завершим.

– Да-да, брат Иов… Княже…

– Вот и ладно! – подытожил Кирилл раскатистым баритоном князя Стерха и добавил обычным своим голосом: – Я так разумею, что ты уже ладишься на крыло встать. Ну лети, мастер Артемий, лети – порадуй домашних.

– Постой, – остановил его инок. – Полушубок свой – или в чем ты сюда пришел – не оставил ли здесь за вино?

– Чего? А… Кожушок. Нет, я же говорил: добрые люди угостили под разговор душевный. В сенях он.

Кирилл резко подался вперед, но мастер Артемий успел опередить, рухнув на пол в земном поклоне. Тут же подхватился на ноги и выскочил за дверь.

– Чай остыл, – заметил брат Иов.

– Это ничего! – ответил Кирилл с воодушевлением. – Мы и холодный допьем!

Глава XI

Как и в прошлый раз, Видана появилась на короткое мгновение, успев сказать только: «Вам – на Червен-Городец!». И сразу после этого Кирилл проснулся – как ему показалось, от короткого тычка под ребра.

Это было похоже на излюбленный прием брата Иова, который он применял довольно часто и в разнообразнейших обстоятельствах. Однако сейчас инок был ни при чем – его темная фигура замерла у противоположной стены светлицы рядом со входом.

Сквозь подслеповатое окошко пробивался косой лунный свет. Из-за стен слева и справа доносился прилежный храп различных степеней усердия. Среди этих звуков внятно выделился иной – каковой издает дверь, когда осторожно пробуют, заперта ли.

Кирилл медленно освободился от одеяла, опустил ноги на пол и потащил из-под подушки ручницу. Посидел, задумчиво похлопывая ею о ладонь. Потом решительно затолкал обратно.

Брат Иов неслышно переместился от дверного косяка к его постели.

– Уже всё. Там кого-то заложенный засов крепко огорчил, – сказал Кирилл в ответ на молчаливый вопрос. – Кого именно – мне наплевать. Ну и я потере интереса к нам малость посодействовал. Как смог.

Инок молчанием своим обозначил, что он в свою очередь также не проявляет интереса к тому, каким образом было оказано упомянутое содействие.

– Ладно. Больше ничего подобного не будет. Дальше спать давай.

Он накрылся одеялом с головой, шумно завозился, лягаясь и свиваясь в кокон.

Проснувшись опять и открыв глаза уже в предутреннем полусумраке, наткнулся на встречный взгляд брата Иова, стоявшего в изножии кровати. Сиплым ото сна голосом проговорил:

– Ты что: так и не ложился?

– Нет.

– Нам – на Червен-Городец, – добавил Кирилл, поленившись уточнить для себя, что именно означает иноково «нет».

– Хорошо. Еще засветло прибудем. Снедать пожелаешь?

– Вечор объелся, не хочу.

– Как скажешь. Я коней приготовлю и жду внизу. Собирайся, княже.

Высокий плачущий голос услышался еще на околице, мало-помалу делаясь все громче и громче.

У входа в сельскую церквушку, в ограде и даже за воротами толпился народ. Те, кто были снаружи, тихонько, но взволнованно толковали о чем-то. Иногда звучнее, чем следовало бы. Тогда со двора на них шикали – впрочем, без особого успеха. Вместе с парками от дыхания в стылый воздух изредка взлетали приглушенные женские вскрики да причитания. Плач, доносившийся откуда-то из-за храма, наконец умолк.

– Что случилось, люди добрые? – перегнувшись с коня, осторожно осведомился Кирилл.

– Дак ить смертоубийство-то и случилося, вот оно что! – свистящим шепотом и с благоговейным испугом сообщила, обернувшись к нему, баба в облезлой коровьей шубейке и бараньем каптуре. – Артемий-богомаз наш под ночь домой с постоялого возвертался, так его нелюдь кака-то… того… Господи, помилуй. Как ток развиднелося, так и нашли. Уже холодного совсем… Олюшка – это жёнка евонная – теперь одна осталася, как же ей дальше быть-то, бедняжечке? Да двое деток ихних еще осиротели: Егорша и Настасьюшка, девяти годков да седми.

– Где он сейчас? – глухо спросил Кирилл, спешиваясь. – То есть, тело его.

Иов уже успел оставить седло. Осматривался вокруг с недвижным лицом и отчего-то очень внимательно.

– А вона из-за храма выглядыват краешóк избы странноприимной – вишь? – в ней самой оне и проживають. Там и сам Артемий сейчас… Господи, помилуй… и Олюшка с детками, и батюшка Александр с паламарём, и Гликерья кривая с Перепелихою, и еще не знай кто из баб наших. Ждут, пока домовину сладят, а там – во храм да отпевать уж…

– Никто не проверял – деньги были при нем?

Баба горестно закачалась из стороны в сторону:

– И-и-и! Каки деньги, сыночек! Откуль у них-то? Бедовали оне, ох как бедовали. Артемий-то грешным делом от того ить и попивать стал напоследок. Сказать по правде, помогали мы им, чем могли. А до чего же славным семейством были – и дружным, и благочестивым, и…

Баба вдруг умолкла, разглядев нечто на лице Кирилла. Он с треском сорвал с пояса кошель. Протянул его и, стараясь, чтобы голос звучал ровно, проговорил:

– Окажи милость, матушка. Передай. Вдове.

Баба молча закивала, округлив глаза и обеими руками прижимая кожаный мешочек к груди. Протиснулась сквозь люд при воротах, засеменила в сторону странноприимной избы, не переставая оглядываться. Кирилл дождался, когда она исчезла в дверном проеме и быстро пошел прочь, ведя коня в поводу. Миновав церковную ограду, взлетел в седло. С места послал гнедого вскачь, судорожно глотая морозный воздух и давясь им.

Иов догнал его уже за околицею. Поравнялся, перехватив узду, остановил:

– Ты что творишь? Так ведь и коня запалить недолго – неужто не понимаешь?

– Я понимаю! – заорал Кирилл с хриплым надрывом. – Я понимаю, что всех не охранить, а на кого-то и вовсе наплевать да растереть! Зато для моей-то охраны ну никак не меньше двух десятков потребно! Или сколько их там всего – три десятка? Четыре? Экая ж я персона важная, оказывается, – прямо зависть к самому себе берет. Да если хочешь знать, это не меня от кого-то охранять надобно, а кого-то – от меня самого!

Опустив глаза, Иов аккуратно и вдумчиво наматывал поводья своего коня на пальцы правой руки. Кирилл наклонил голову, заглянул снизу ему в лицо. Спросил неожиданно тихо:

– Я вот чего вдруг подумал: а может, это уже так и есть? Или так и было? Что скажешь?

– Скажу, что тебя Видана ждет, – так же негромко ответил Иов. – Ты нужен ей, княже. И не только ей одной. Лучше об этом думай.

Он распутал поводья, встряхнул ими и пустил своего чубарого шагом. Через какое-то время Кирилл поравнялся с ним. Так и двигались дальше – бок о бок, в полном молчании.

Поля окончились у стены дубравы – старой, негустой, в многочисленных проплешинах придорожных полян. Летом, наверное, здешний воздух до краев наполнялся тягучим запахом лесных цветов и густым пчелиным гуденьем. На стволах деревьев то тут, то там и впрямь стали примечаться висящие борти – и одинокие, и целыми городками. А немного погодя впереди показался и сам бортничий хуторок: две избы с сараюшками да длинным глухим навесом по двум сторонам крохотного дворика.

В крайней избе отворилась дверь, оттуда выскочил человек в наброшенной на плечи медвежьей шубе. Остановился у дороги, явно поджидая Кирилла с Иовом. Почтительно и дружелюбно поклонился издалека.

– Опасности не вижу, – нарушил долгое молчание Кирилл. – Что делаем?

– Движемся дальше, – ответил Иов.

При их приближении человек в шубе поклонился еще раз, произнеся с большим вежеством и картавым чужеземным выговором:

– Здравий и долголетий, князь Кирилл! К сожалений, я не имею знать имя Вашего уважаемого спутника.

– Брат Иов.

– Оу... Брат Иов… Здравий и долголетий также тебе, преподобный брат Иов!

– Мира и блага.

– Князь Кирилл, мой господин просит оказать честь иметь ему короткую беседу… – он поклонился в сторону по-прежнему открытой двери. – Мой господин осведомлен, что Вы есть в очень и очень ограниченном времени. Но если так все-таки возможно… Очень бы и очень пожалуйста.

– Еще не знаю, – отчужденно проговорил Кирилл. – Сейчас подумаю – тогда скажу.

Спокойно закрыл глаза, замер в седле. Человек почему-то отвернулся с вежливой поспешностью. Терпеливо ждал, изредка осторожно постукивая друг о дружку новенькими валенками.

– Да, – сказал наконец Кирилл и повернул гнедого с дороги. Посланец немедленно помчался вперед.

Хуторок выглядел безлюдным, но снег во дворе был основательно истоптан множеством человечьих ног и конских копыт.

Горница встретила изрядным, даже несколько чрезмерным теплом. В красном углу стоял обычный крестьянский стол, покрытый восточной тканью с золотым шитьем, на котором располагался все той же восточной работы серебряный кувшин с двумя чарочками. Из-за стола тут же вышел и с поклоном представился безбородый человек лет тридцати от роду. На его купеческом кафтане не имелось никаких знаков гильдейской принадлежности.

– Уркхарт Мак-Кринан из Нэрна! Князь Кирилл, Вы можете называть меня просто по имени. Брат Иов будет присутствовать при нашем разговоре?

– Да, – сказал Кирилл.

– Тогда прошу за стол, Ваше сиятельство, Ваше преподобие… – он расставил чарочки перед гостями, протянул руку к кувшину. Слегка повысив голос, позвал: – MacPherson, one more cup, would you please!

– Не стоит беспокоиться, господин Уркхарт, – остановил его Кирилл. – Мы все равно не будем пить.

– Вы владеете английским языком? – вежливо удивился хозяин, одновременно делая отрицательный жест своему сподручнику или слуге, появившемуся из сеней.

– Нет, но вас нетрудно было понять. Господин Уркхарт, ваш помощник говорил: вы знаете, что мы спешим.

– Да-да, конечно... М-м-м… Князь Кирилл! Вы очень необычный юноша – надеюсь, Вы понимаете, какие Ваши способности я имею в виду? Недавно у меня состоялся разговор о Вас и некоторых других подобных людях: девушке по имени Видана и маленьком мальчике по имени Велко с человеком, который Вам известен, как мастер Зенон.

Кирилл продолжал слушать, нисколько не подтверждая и не опровергая слов господина Уркхарта.

– Итогом этого разговора – кроме всего прочего – был категорический запрет мастера Зенона для меня и моих людей на любого рода контакты с девушкой Виданой и мальчиком Велко. Излишне заявлять, что и мною, и моими людьми этот запрет будет выполняться неукоснительно. Что касается Вас, князь Кирилл, то всё тот же мастер Зенон после м-м-м… весьма обстоятельной беседы лично позволил мне сделать Вам предложение о сотрудничестве. С оговоркой, что в случае Вашего отказа упомянутый запрет распространится и на Вас. Повторные предложения с моей стороны исключаются, и больше Вы никогда и ничего обо мне не услышите.

– Кто вы, господин Уркхарт? – спросил Кирилл. – Вы и ваши люди?

– Пока говорить об этом слишком рано и нет особой необходимости, князь Кирилл… – он остановился, по лицу скользнуло выражение досады: – К сожалению, последние слова нечаянно получились очень похожими на грубость, прошу прощения.

– Да не за что. Я должен буду поступить к вам на службу?

– Вы нам ничего не должны, князь Кирилл. Позвольте пояснить: речь идет исключительно о Вашей доброй воле и возможных ситуациях в будущем, при которых Ваши услуги были бы весьма желательны. Разумеется, каждый раз с одобрения и при полном контроле Вашего начальства.

– Понятно. Когда вернусь – переспрошу у своих. Уж не обижайтесь, господин Уркхарт.

– Ни в коем случае. Я бы даже просил сделать это непременно, князь Кирилл. Прекрасно понимая все обстоятельства, в настоящий момент не ожидаю даже предварительного согласия. Но, конечно же, очень надеюсь на него в итоге. Очень. Замечу на уже упомянутое будущее, что умею и ждать, и быть благодарным. Кстати, не нуждается ли Ваша сегодняшняя миссия в нашей помощи?

– Нет.

– Тогда приношу извинения за вынужденную задержку. Доброго пути и заслуженной победы в его конце, князь Кирилл!

– Спасибо, господин Уркхарт. И… да, пожалуй, до встречи.

***

Червен-Городец, как это принято говорить в подобных случаях, еще прекрасно помнил свои лучшие времена. Когда-то выросший и разъевшийся благодаря удачливости да купеческому серебру-злату, вот уже более десятка лет он с угрюмой завистью косился в сторону своей недальней соседки Курбы, через которую волей Государевой пошел один из новых торговых путей, а вместе с ним поменяла свое русло и изменчивая денежная река.

На паперти недостроенной надвратной церквушки из красного кирпича у стены, нахохлившись, сидел худющий юродивый. При неимоверной рванине, непременных ржавых веригах и живописно всклоченной голове, из которой он добывал очередную вошь, мстительно оглядывал и торжествующе давил на ногте. После чего всякий раз с большим воодушевлением распевал скрипучим гнусным голосом что-то невразумительное. Словом, основательный такой юродивый, – как сказал бы отец Власий, ядреный. Когда Кирилл с Иовом подъехали ближе, он забегал по паперти на карачках, вскидывая костлявым задом, заблажил под бренчание вериг:

– И-го-го! И-го-го! Едет, едет на коняшке князь Говно к своей Говняшке! И-го-го! И-го-го!

– Да-да-да! Да-да-да! – подпел ему в лад Кирилл, недобро скалясь и проезжая мимо. – Ты хорошо стараешься, небожий человек! Ну старайся, старайся – поганую деньгу и отрабатывать надо столь же погано. А поскольку за то, чтобы я на тебя обиделся, мне заплатить забыли, то я с коня и не сойду. Гы-гы-гы! Гы-гы-гы! Давай показывай, что там твой кукольник на другой случай заготовил. Ага, вижу. Ну-ка пошли, родимые, пошли! Топ-топ-топ! Топ-топ-топ!

Не оглядываясь, он проследовал под каменные своды ворот.

Позади из церковного притвора вниз по ступеням посыпались копейщики в стеганых сермяжках, вытягиваясь в рядок и замыкая обратную дорогу. Арочный просвет на другом конце короткого тоннеля перекрыла такая же цепочка, немедленно ощетинясь ратищами.

– Как же все вы мне надоели! – тоскливо, с гулким отзвуком протянул Кирилл. – А вас нежданчик ждет, бяшки-барашки слепые. Давайте-ка проверим: угадал я или нет?

Он раздраженно бросил поводья и хлопнул в ладоши.

Одни серые тени упали на оба оцепления откуда-то сверху, другие поднялись за их спинами. Сами порхали легко и беззвучно, противники же, бестолково тыкая остриями в никуда, обрушивались тяжело, издавали короткие стоны, вскрики и всхлипы, прекратившиеся, впрочем, довольно скоро.

– Ага, угадал! – одобрительно кивая самому себе, прокомментировал всё это Кирилл.

Крепкие руки братий подхватили сомлевшие тела и потащили прочь, не забыв, разумеется, и недолго брыкавшегося сомнительного юродивого. В уже свободный впереди проем заглянул со стороны мастер Георгий. Кивнул Кириллу, быстро приблизился к брату Иову:

– Оба их дозорных поста на вашей дороге сняты ранее. Прочих не примечено. Так что дальше двигайтесь, как будто ничего и не происходило. Еще пятеро из… этих же, их «почтовый голубь» и куратор – в заброшенной сыроварне на Козьем выгоне. Сейчас берут либо уже взяли.

Иов наклонился к нему с коня, спросил что-то. Мастер Георгий замотал головой:

– Ничего сказать не могу, уж не обессудь. Тебе решать.

И опять убежал, обернувшись на миг и наспех разведя руками.

Тронув гнедого, Кирилл выбрался из подвратного сумрака на внутренний сторожевой дворик с высокими стенами слева и справа. Под ними ютились несколько полуобгоревших уродливых бродяжьих хибарок, чередующихся с грудами мусора и черными оспинами кострищ на грязном снегу.

Вторых ворот на другом конце дворика не наблюдалось, поскольку торцевая стена, в которой им полагалось находиться, была почти до самого основания растаскана населением Червен-Городца для всяческих хозяйственных потреб. За ее остатками открылась широкая въездная площадь, в дальнем углу которой довольно оживленно копошился народ – в основном возле лоточников, зазывавших на давным-давно окоченевшие от мороза «а вот пироги горяч-ч-чие!» да у ларей, предлагавших широкий выбор сортов старого пива и молоденькой бражки. От площади кривоватыми лучами разбегались прочь около полудесятка улиц и улочек различных уровней благосостояния.

Гнедой Кирилла направился прямо. Потом, повинуясь узде, взял влево. Всхрапнул, беспокойно затанцевал на месте, мотая головой и приседая на задние ноги.

– Иов, – сказал Кирилл растерянно, – я не знаю, куда дальше.

Он повысил голос, в котором зазвучали панические нотки:

– Со мною вдруг что-то случилось: я больше ничего не вижу! Совсем ничего!

– Не надо так кричать. Без того всё слышу и разумею. Вначале успокойся, княже. Теперь поводья отпусти. Ты слышишь меня? Поводья отпусти, говорю! Ведь губы коню порвешь.

Инок быстро поравнялся. Обхватил ладонью запястье, заставил ослабить узду. Слегка сжав пальцы, спросил:

–Так достаточно или ещё?

Кирилл поморщился:

– Достаточно.

Высвободив руку, потряс ею и выбрался из седла. Бестолково затоптался на месте, как давеча его же гнедой. Двигая лицом и подергивая головой, остановился. Низко нависшее серое небо рывками опускалось всё ниже и ниже, давило на мозг, при каждом рывке вызывая к жизни давно забытую пульсирующую боль в правом виске.

– Приходи в себя, княже. Да постарайся побыстрее – ждать некогда.

С какой-то невысказанной просьбой он поднял глаза на брата Иова. Не найдя ничего искомого на его каменном лице, разом поник, ссутулился. Неуклюже побрел вокруг коней на неверных ногах, бессмысленно поводя головой по сторонам и мало-помалу замедляя шаг. На втором круге покачнулся, сломанной куклой медленно повалился на снег.

– Толку-то от тебя, как я погляжу… – прозвучал над ним непривычно отстраненный и отчасти даже презрительный голос инока. – Похоже, зря мы надеялись. Ладно, княже. Полежи, пока не надоест, а после сам решай, как дальше быть. Попробую без твоей помощи обойтись. Тем более, такой. Позже встретимся, я найду.

Мягкий перестук четырех пар копыт сместился в сторону, постепенно отдалился и вскоре затих.

Кириллу вдруг одновременно захотелось и зарыдать по-детски, и сжать свои пальцы на чьем-нибудь горле. Это желание вспыхнуло всего лишь на мгновенье, тут же сменившись туманящим разум тупым безразличием. Он повернулся на бок, подтянув под себя ноги и сложив на груди руки, как нерожденный младенец в материнском чреве. Так стало намного лучше – больше ни о чем не думалось и ничего не хотелось.

Спустя неподолжительное время ему послышался хруст снега под человечьими ступнями. Пара ног прошлась вокруг него, вторая пара потопталась рядом, а чья-то рука осторожно подергала за плечо:

– Эй, ратниче… Э-эй, ты живой, а?

Кирилл пошевелился, неуклюже сел, едва не завалившись опять. Над ним стояли двое тщедушных мужичков в замызганных кожухах нараспашку. Один при войлочном стеганом колпаке, из прорех которого торчала во все стороны пакля, другой – простоволосый, с застарелым кровоподтеком под левым глазом. Щербато, но дружелюбно заулыбались, залопотали наперебой:

– Как есть живой! Ну, славтегоссди!

– Э, да ты, почитай, юнак совсем. Чо, давеча перебрал мал-мало, а? Ну, эт’ ничо, эт’ быват.

– Слышь, а ты того: не сиди на снегу-то, не сиди. Яицы отморозишь – девки огорчаться станут. Гэ-гэ-гэ! Подымайси, милай, давай-давай. Ну-тко, Еша, спомогни мне. Вот те и праздничек: вишь, уж и вовсе соколом глядишь!

– А товарищ-то твой куды подалси да с коником твоим? Ишшо воротится ай нет?

– Чичас для всех для нас самое оно будет: Карпушу навестить да по жбанчику-другому-третьему и пропустить. А боле всему нашему честному братчеству никакого иного лекаря и не надобно. Гэ-гэ-гэ! Чо скажешь, юный ратниче, верно кумекаю? Да кличут-то тя как?

– Ягдар…

– Вишь! Уж и по-человечьи говоришь. А лиской-другой-третьей в мошне позвенишь – вот те и праздничек. А нам, сталбыть, до Карпуши – это во-о-он туды. Еша, спомогни-ка ратному человеку Ягдару.

Кирилл отвел от себя поддерживающие руки. Склонив голову набок, будто прислушался к чему-то – не то ко внешнему, не то ко внутреннему. Тело в очередной раз перестало ощущать мороз, а холод-утешитель опять покинул душу. Но теперь взамен нечто новое и доселе неведомое поднималось из глубины, стремительными обжигающими толчками прорывалось на все уровни естества, сразу же непонятным образом становясь своим, привычным и подвластным.

Он подвигал плечами, сжал-разжал пальцы, оглядев их так, словно видел впервые. Запрокинув голову, торжествующе заорал во все горло:

– Да-а-а! Теперь вижу-у-у! Бобынины палаты, да-а-а! Я всё вижу! Я всё знаю! Я всё могу!

И захохотал без малейших признаков веселья в голосе.

Мужички попятились, усердно делая разнообразные примирительные жесты: дескать, да всё путём, да чо там, да мы ничо…

Кирилл отвернулся от них, размеренно зашагал наискосок через площадь, подцепив на ходу пригоршню снега и жадно ухватив его ртом.

Улочка видом своим являла, что здесь проживали люди, преуспевающие в делах невзирая на нынешний упадок Червен-Городца. Чем дальше, тем больше дома становились всё зажиточнее, основательнее да прихотливее. На очередном повороте Кирилла окликнули с крылечка славного расписного теремка:

– Эй, юнак! А поди-ка сюда, яви милость.

Голос принадлежал горожанину с приятным круглым лицом и почтенного вида животом под вместительным турским халатом.

Кирилл остановился, повернул голову.

Приятность на лице переменилась на растерянность, тут же перешедшую в явный перепуг. Заполошно нашарив за спиной дверь, обитатель теремка с завидным проворством скрылся за нею.

Кирилл коротко оскалился, сплюнул ему вслед и двинулся дальше.

Улица полого понижалась к бережку ухоженного пруда, разделяясь надвое перед горбатым каменным мостом через него. У поворота направо и стояли те самые Бобынины палаты. Затейливо выложенные из красной плинфы с белокаменными резными вставками, со многими службами и пристройками, с широкой лестницей, спускавшейся от парадного входа почти к самой воде, коваными решетками ограды и разноцветными веницейскими стеклышками в стрельчатых окошках. Выстроенные некогда успешным да тороватым Государевой гильдии торговым человеком Бобынею, они теперь пустовали, однако на ползучее всенародное разграбление явно отданы не были – видимо, приглядывал кто-то.

Кирилл высмотрел в частой череде пузатых витых столбов ограды боковой вход и прибавил шагу. Со спины его стал нагонять глуховатый стук копыт, смешанный с дребезжанием и скрипом санной повозки. А из переулка впереди один за другим появились семеро в легких полянских доспехах, расторопно затрусили ему навстречу.

Кованые ворота были заперты на огромный висячий замок, но затейливая железная калиточка рядом оказалась приоткрытою. Кирилл отступил к ней спиною, поглядывая по сторонам с кривой ухмылкой.

Справа от него, предупреждающе поводя клинками, заходила «неводом» семерка мечников. Возок, сработанный на германский манер, остановился слева. Дверца его распахнулась, наружу выбрался человек в теплом дорожном корзне с собольей опушкой, наброшенном на плечи поверх светло-серого кафтана. Небрежным взмахом ладони в серой же замшевой перчатке он указал на одного из своих людей, мотнул головой в сторону дома. Выбранный мечник вложил клинок в ножны, быстро и ловко полез через ограду. Еще одним взмахом руки попридержав остальных, человек в сером кафтане заговорил с развязной галантностью:

– Благодарю за неоценимую помощь, князь Кирилл! Без вас поиски затянулись бы на весьма неопределенное время, а оно сегодня дорого, как никогда. Не представляюсь и по этой причине, и за полной ненадобностью. Прощения за невежливость также не прошу.

Он издал короткий смешок и отвесил шутовской поклон. Шестеро возобновили свое наступательное продвижение, а Кирилл, с демонстративной ленцой обнажив виленский клинок, принялся внимательно оглядывать его да озабоченно выскребать ногтем какую-то соринку из рельефного узора крестовины.

– С дороги, князь! – повысил голос человек в сером, раздраженно оправляя на плечах мех корзна. – Как это ни странно, для нас ваша персона не представляет ни малейшего интереса. И ради Всевышнего, бросьте оружие. Слово чести – останетесь в живых.

– Я-то – да, – согласился Кирилл. – А ты?

До него донесся отдаленный частый хруст снега под многочисленными ногами. Нападавшие также расслышали его, беспокойно завертев головами да поудобнее пристраивая в пальцах рукояти своих мечей.

И снизу от пруда, и сверху улицы почти одновременно появилось по десятку бегущих людей, одетых ремесленниками да мещанами. В том, что они действительно являлись таковыми, заставляла усомниться какая-то особая ладность в ухватках и разнообразное холодное оружие в руках.

Шестеро гвардейцев человека в сером разделились по трое, оскалились клинками в противоположных направлениях.

Оба десятка вновь прибывших остановились на некотором расстоянии. От пришедших снизу один выступил вперед, прокричал, подкрепив свои слова соответствующим властным жестом:

– Оружие наземь! Князь Ягдар, и ты тоже!

– Во дела… – проговорил Кирилл как бы про себя. – Теперь и этому того же захотелось – сговорились вы все, что ли? Ну ладно, ладно, обойдусь и без него – сами пожелали. Думаете, вам от того безопаснее станет? Ну-ну.

Воткнув меч в снег, он неторопливо повернулся к высокому каменному крыльцу. К этому времени перелезший через ограду мечник уже успел с разными усилиями, но безуспешно подергать запертую дверь, погромыхать по ней кулаком с тем же результатом, а теперь сверху настороженно обозревал происходящее.

Кирилл заложил руки за спину, задумчиво склонил голову набок.

Черное вороньё внезапно с шумом сорвалось с окрестных деревьев, заметалось, тревожно галдя. Сбилось наспех в рваные клочья стай и понеслось в разные стороны.

Человек на крыльце стал медленно приподниматься на цыпочки, одновременно вытягивая шею и выкатывая глаза. Сведенные судорогой пальцы заскребли по горлу, пытаясь освободить его от чего-то невидимого. Когда мыски сапожков, окончательно лишившись опоры, поднялись над заснеженной площадкой, ноги задергались в воздухе, а от промежности по штанинам портов стало быстро расползаться темное пятно.

Срывающийся голос за спиной Кирилла прокричал что-то, ему немедленно ответили другие выкрики, удары металла о металл. Он обернулся несуетливо.

Оба десятка тех, что прибыли последними, ринулись навстречу друг другу, без труда опрокинув хлипкие заслоны. Впрочем, четверо из шестерых обороняющихся всё-таки успели бросить оружие и поднять руки. Стояли, сторожко озираясь, – видимо, не слишком-то полагались на милость победителей. Из оставшихся двоих, не ко времени решивших проявить верность долгу, один еще хрипел и выгибался на снегу в предсмертной истоме, а другой – уже нет.

Человек в сером, также стоявший с предусмотрительно поднятыми руками у своего возка, перехватил взгляд Кирилла. Отшатнулся в ужасе, подавился всхлипом да так и застыл. Ладонь, которой он собирался заслониться невесть от чего, остановилась на полпути к окаменевшему лицу.

Краешком сознания Кирилл пожалел незадачливого возницу, ни за что ни про что попавшего, как кур в ощип, в господские разборки. Возвышавшийся надо всеми на козлах в рост с выпученными от страха и холопского усердия глазами, он монументальной позой своей сильно смахивал на ветхозаветного пророка Моисея на вершине скалы, разводящего воздетыми руками воды Красного моря.

Победители, начавшие к этому времени помаленьку замыкать и сужать кольцо у ворот, отчего-то оставили свое намерение и бестолково затоптались в странной невозможности продвигаться вперед.

Кирилл углядел среди них заводилу, который давеча требовал у всех сложить оружие, подмигнул ему по-приятельски. Ощерился в подобии улыбки и, пошевеливая разведенными указательным и средним пальцами, глумливо изобразил, как «идет коза рогатая за малыми ребятами…»

– Князь Ягдар, не надо! – отчаянно закричал тот, падая на колени. – Я умоля-а-а…

Крик превратился в хрип, перешедший в утробное бульканье. Из-под щегольски завитых усов по обе стороны гишпанской бородки побежали пузырчатые струйки слюны. Человек наклонился вперед, повалился ничком, бессмысленно хватаясь руками за снег и сотрясаясь в рвотных спазмах.

– Славно-то как! – одобрительно заметил Кирилл, обращаясь к остальным, оцепеневшим от смертного страха. – И отчего это вы приуныли вдруг, гостюшки дорогие? А-а-а! Понимаю: нападать прискучило, наутек пускаться лень. Тоска, однако, – да? Ну ничего, ничего – сейчас развеселимся-распотешимся на славу.

Он молодецки притопнул, подернув плечами, раскинул руки и затянул во весь голос:

– Ты коси, моя коса-а-а, ды коса вострая-а-а!

Оборвав песню, деловито поплевал на ладони, крепко ухватил воображаемую косу и даже оценивающе встряхнул ее. Размахнулся пошире, выкрикнул с лихой удалью:

– И-и-и-эх! – и снова завел: – Ты коси, моя коса-а-а!..

Тела бегущей волною повалились друг на дружку – будто кто-то, как коврик, разом выдернул землю из-под их сапог.

– Славно, славно! А теперь скоренько вскочим на резвы ноженьки да повторим еще разок-другой – я же вижу, что всем понравилось! Ну и мне самому, конечно. Значит, продолжаем веселиться. И-и-и-эх! Ты коси…

– Остановись, князь Ягдар из рода Вука, – попросил голос за спиной. – Остановись.

В проеме неслышно отворенной двери бокового входа стоял Белый Ворон.

– О… И вы здесь, Белый Отче, – равнодушно отметил Кирилл, кинув взгляд через плечо и не выпуская из рук невидимой косы. – Иду, уже иду. Мне тут лишь самая малость осталась.

Он отвернулся, опять запел с огоньком и задором:

– Ты коси, моя коса-а-а, ды коса вострая-а-а!

Ворон спустился к нему, положил ладонь на затылок. Чуть помедлив, Кирилл бросил «косу», послушно зашагал к дому. У крыльца ладонь переместилась на плечо:

– Не хочу заставлять, прошу: отпусти их из-под власти своей, княже.

– Нет, Белый Отче. Или разбегутся, или мне опять придется… Где «неусыпающие»? Где наши люди? – перебив себя самого, выкрикнул он со злостью.

– Да вот же они.

Ворон повел рукою.

Над глухими заборами на противоположной стороне улицы поднялись по пояс охотники «неусыпающих», наложили на луки стрелы с вытянутыми противокольчужными наконечниками, изготовились. Несколько окошек нижнего и верхнего уровней палат разом распахнулись, оттуда выдвинулись граненые стволы винтовальных пищалей, а из-за ближнего угла дома со стороны внутреннего двора появились и послушники брата Иова, и он сам. Быстро сомкнулись в цепь, окружив ступени.

– Значит, вот так, да? – глухо спросил Кирилл непонятно кого. – Ну ладно, будь по-вашему. Нате…

Бездвижно висевший в воздухе человек обрушился на крыльцо, задышал со свистом. Повозившись, встал на колени, опустил лицо и потянул кверху руки – почему-то одну за другой. Скрытый за толстым витым столбом ограды застонал, закашлял надрывно у своего возка человек в сером. Лежавший в собственной блевотине владелец ухоженных усов с бородкою приподнялся, наладился было отирать лицо да отряхивать одежду, но спохватился – тоже поднял руки. Один за другим стали присоединяться лежавшие вповалку «скошенные», потихоньку перебираясь на колени и боязливо поглядывая в сторону своего «косца».

Бедолажный возница на козлах так и не переменил своей величественной, но вместе с тем подчеркнуто законопослушной позы.

– Иов, ты все это подстроил, – то ли спросил, то ли подытожил Кирилл.

– Да, – подтвердил инок. – И я также.

Ладонь Белого Ворона легонько похлопала по плечу:

– Пойдем-ка в дом, княже. Пойдем, пойдем. Меч свой захватить не забудь.

Глава XII

Комната, в которую вошел Кирилл, очевидно, раньше была девичьей светелкой. На резной полочке, висевшей рядом с дверью, от прошлой хозяйки остались брошенными пустые стеклянные сосудцы из-под каких-то благовоний, половинка черепахового гребня и пучок давным-давно засохших веточек вербы с полуоблетевшими «пушистиками» в щербатом расписном кувшинчике. Кресло с высокой резной спинкой и оторванными подлокотниками, две широкие лавки разной высоты были явно принесены из других мест. В кресле, наклонившись над объемистой скрыней и чем-то шурша да позвякивая в ней, сидел Димитрий. Когда дверь открылась, он поднял лицо, захлопнул крышку и, морщась, расположил поверх нее вытянутые ноги. Движением глаз указал Кириллу место напротив себя:

– Сюда садись.

Белый Ворон опустился на лавку в некотором отдалении.

– А теперь можешь рассказывать или спрашивать, – предложил Димитрий. – Это уж как сам пожелаешь.

– Я и спрошу! – сказал Кирилл с вызовом.

– Ну давай, давай. Слушаю внимательно.

Набрав воздуху в грудь, Кирилл подался вперед и уставил палец на Димитрия. Свел брови, пытаясь превратить скачущие мысли в правильно подобранные слова. Однако решительная попытка не удалась. Медленно-медленно выдохнув, как учил Ратибор, он запыхтел, как не учил никто. После чего произнес значительно тише и спокойнее:

– Неужто по-другому нельзя было?

– Что «по-другому» и как именно «по-другому»? – уточнил Димитрий. – Поясни и посоветуй. Вдруг и в самом деле мы оказались неправы.

Кирилл молчал.

– Давай-ка я помогу тебе, князь Ягдар из рода Вука, – подал голос Белый Ворон. – В твоей голове вопросы, а на сердце – обиды накипевшие. И те, и другие ни места, ни первенства своего уступить не желают – знай себе толкутся бестолково. Ты же этой их бестолковости стыдишься, а не надобно: они по-другому и не умеют. Попробуй просто проговаривать то, что первым на сердце либо на ум придет. И за порядком не следи – потом составим, как должно, и не бойся, что выйдет нескладно – гладкость речей твоих никому из нас не надобна. Начинай.

Кирилл кивнул, немного успокоенный:

– Ага. Вот неужели Видану нельзя было просто спрятать, а меня известить о том? Зачем все было подстроено да разыграно именно таким образом, будто ее взаправду похитили? Даже я поверил. И ни в Ратиборе, ни в отце Варнаве, ни в ком ином ну вовсе ничего не почувствовал – как же так?

– Меня известить! Даже я! – передразнил его Димитрий, повысив голос. – Ишь ты! Невзирая на все дары твои, не слишком ли мнишь о себе, дивный витязь? Да, надо было, чтобы и ты поверил. За это и Ворону спасибо, и Яру, и прочим, кроме тебя одаренным. А еще требовалось – и это самое главное! – чтобы поверили все те любознательные, которые вокруг вас с Виданою за последние полгода помаленьку в целую толпу превратились. Ладно, ладно, – добавил он примирительно, заметив, что Кирилл сгорбился и опустил голову. – Не забывай: с некоторых пор избранница твоя стала интересовать кое-кого даже побольше, чем ты, княже. Все эти любопытные ребятки должны были заподозрить, что кто-то из них оказался более прытким, нежели прочие, – и возревновать. Как видишь, именно так они и поступили. Пренебрегли, понимаешь, родительскими наставлениями о том, что зависть к ближнему своему – чувство нехорошее, крепко подвести может. Тем паче, что за всем этим в сторонке мы стояли да в нужное время за нужные ниточки подергивали. Вот так оно вкратце.

Кирилл поднял голову:

– Вы все только и делаете, что раз за разом обманываете меня: сперва – с нападением на дубраву, теперь – с похищением Виданы.

– И опять отмечу, княже, что самомнения тебе явно не занимать. Учения не ради твоей важной персоны, а для всего Большого Дома проводились. Таковые учиняются в каждом новом наборе. Но не скрою: для своих целей мы ими действительно воспользовались. Разве что сроки для того малость передвинули.

– Ну хорошо… А если бы я на второй раз не поверил? Если бы подумал, что опять обман?

– Но ведь ты так не подумал – на самом-то деле. Не до того тебе было тогда. И какой смысл размышлять теперь над этими твоими умозрительными сущностями: «если бы» да «кабы»?

Кирилл неопределенно подернул плечом. Помедлив, сказал осторожно и полувопросительно:

– Димитрие, значит, Видана где-то здесь.

– Вот и еще один пример подобной размыслительности. Конечно же, княже.

– И я могу увидеть ее?

– Только не прямо сейчас.

– Почему?

Димитрий принялся выбираться из кресла. Заворчал, в забывчивости попытавшись опереться на отсутствующие подлокотники и оцарапавшись об их острые остатки. Проковыляв к полочке на стене, достал с нее плоский медный овал в изумрудных пятнах патины. Сдул пыль, поискал чего-то глазами по светелке. Не найдя искомого, опять заворчал и отер предмет полой кафтана. Протянул Кириллу.

– Что это? – машинально спросил он, уже успев к концу вопроса опознать зеркальце.

– Погляди на себя.

Кирилл вздрогнул.

Из мутноватого стекла с поперечной трещиной на него взглянули белые глаза. Белые глаза с огромными зрачками, почти лишенные радужных оболочек и глубоко провалившиеся в темные ямы глазниц. Он открыл рот, собираясь что-то сказать – отражение тут же незнакомо и мерзостно оскалилось в ответ.

– Хочешь, чтобы она увидела тебя таким?

Кирилл вскочил и размахнулся, намереваясь во всю силу вбить безвинную стекляшку в пол, но что-то неожиданно остановило его изнутри. Подойдя к полочке, вернул зеркальце на свое место, вернулся и сам – на свое. Поинтересовался почти спокойно:

– Это как-то можно изменить? – он повертел пальцем у лица. – Ну чтобы все стало прежним?

– Да, – ответил Ворон легко и просто. – И ты только что сам уже начал делать это, князь Ягдар из рода Вука. Позже и я помогу.

– А мне потом что – всякий раз вот так же… расплачиваться придется?

Димитрий фыркнул:

– Ребятишки малые задумали сготовить обед. Стали разжигать печку – да и спалили избу. Сидят на пепелище, горюют: по-иному-то, получается, горяченького и поесть нельзя. А где же столько изб напастись, чтобы голодными не ходить?

– Всё, что нами управляет, так же возможно в узду взять, – добавил Ворон, смягчая насмешливую резкость его слов. – Научишься и ты со временем.

– Да я не в обиде. Белый Отче, это вас я все время чувствовал рядом с Виданою?

– Да, княже.

– А как же дальше-то? Я ваш заслон порушил, теперь и она под чужой надзор попала. По моей вине… Вы же не станете пребывать при ней неотлучно.

– Этого уже и не надобно. Теперь ее могут увидеть только тогда, когда сама того пожелает. Или мы.

– Вот как. Отчего же она обучена, а я – нет?

Ворон покачал головой:

– Ни сам я, ни Яр, ни кто-либо иной не обучали Видану. А правду сказать, этому и обучить-то нельзя. Только направить, помочь – это да, возможно.

– Даже так… Димитрие, а зачем мне нужно было в лица глядеть – ну тогда, у моста через Колотовку?

– Ты помнишь, что твоими глазами по-прежнему могут видеть и другие? Теперь, разумеется, лишь когда мы позволяем.

Кирилл молча кивнул.

– Так вот. Располагаем сведениями, что среди нападавших может оказаться очень любопытный для нас человек. Надобно, дабы кое-кто дальний прознал, что он тоже в наших руках. Там ты мог проехать мимо. Ну а здесь-то ты всех разглядел на славу.

– Так он попался?

– Еще не известно.

– А прочих – всех переловили?

– Всех никогда не переловишь, княже. Бывает невозможно, бывает без нужды – до поры до времени, конечно. Но нынче сети полнехоньки, спасибо вам обоим. А ведь еще, не забудь, были и другие – те, которые увязались за «похитителями» из Ратиборовых соколов. Там тоже, доносят, улов преизряднейший.

Кирилл опять кивнул и вдруг неожиданно по-детски пожаловался:

– Когда я на въезде вдруг перестал дорогу видеть, Иов просто взял да и бросил меня! Мне настолько плохо еще никогда не было! Может, именно оттого я и смог сделать всё это… Ну то, что сделал… Димитрие, а если бы что-то пошло не так?

– Княже, брат Иов в любом случае повернул бы на то, как нами было задумано. Да и другие также. Сомневаешься?

– Теперь уже – нет… Иов меня там в одиночестве оставил, «неусыпающие» со стрельцами тут прятались до последнего. Я их видеть не мог – они же не враги. А если бы что-то случилось со мною самим?

– С тобою и случилось, княже, – вроде как удивился Димитрий. – Но только ты ли, как трава, под косою падал? Ты ли заживо каменел, кишки наружу выворачивал или на воздусях висел, обмочившись? А теперь окажи милость – перечисли-ка свой ущерб. Пусть даже мало-мальский. Ну?.. То-то же. Брат Иов успел рассказать, как в сердцах обмолвился ты за Марфиным Уделом, что охранять не тебя, а от тебя самого надобно. Выходит, не обмолвился – правду сказал. Хоть всей правды о себе пока ни ты не ведаешь, ни мы.

Кирилл ощерился:

– А как же мне ведать всю правду, коли вы даже ту, которую знаете, по малой ложечке выдаете! Изредка! Да еще и по своему разумению. Но только я-то помню, что все вокруг носились со мною, как курица с яйцом, задолго до того, как в меня молонья угодила. А что я тогда умел? Только мысли некоторые зреть, да и то не всегда. Что-то тут не так, воля ваша.

– О Господи… – Димитрий покривился. – Ты по-прежнему думаешь, что это молонья тебя одарила? Нет, отроча младо, – она только разом пробудила кое-что из того, что уже было в тебе. А оно, как и прочее, рано или поздно все равно проснулось бы.

– Я вот чего вдруг подумал: вы же заранее знали, что меня «понесет». Да нет – всё загодя продумали да выстроили именно так, чтобы меня «понесло». Верно? – повысил голос Кирилл.

– Верно, княже.

– Зачем?

– Чтобы ты явил дары свои во всей красе. А если пока они открываются лишь подобным образом – как же иначе было узнать о них? И тебе самому, и нам.

– Жестоко это, Димитрие. Немилосердно и жестоко.

– Отцу своему так же сказал бы?

– Отец со мной так не поступил бы. Никогда!

Димитрий хмыкнул, сбросил ноги со скрыни. Наклонившись в сторону Кирилла, движением ладони пригласил придвинуться поближе. Проговорил доверительно:

– Что касается тебя, юный княже Кирилле, – то и я, и прочие лишь исполняем по мере сил своих отцовские наказы Вука-Иоанна, князя Гуровского и Белецкого. Их еще изрядно имеется в той грамотке, что вез ты зашитою в поддоспешник. Придет свой час – отец Варнава явит тебе её. А пока не поверишь ли мне на слово?

Кирилл растерянно кивнул. Добавил строптиво:

– Все равно вы меня просто взяли и использовали!

Димитрий откинулся на спинку кресла. Сложив ладони на животе, задергался, отрывисто и утробно заухал. Кирилл вспомнил, что ему раньше никогда не доводилось слышать, как он смеется.

– Ух-ух-ух! Ух-ух-ух! Экое дитятко славное, экое смышленое! Так и хочется петушком на палочке одарить. Ух-ух-ух!..

Добыв из накладного кармана при бедре огромный бязевый платок, Димитрий обхватил им красный и дырчатый, как спелая клубника, нос. Троекратно протрубил в него и, спрятав обратно, гулко ткнул себя в грудь коротким пальцем. Заговорил неожиданно жестко:

– Прежде меня использовали, как сына, мужа, успешного торгового человека, отца, кормильца. В настоящее время пользуются моей головой, смекалкой, опытом и еще кое-какими нажитыми умениями. Да что обо мне! – его палец перешел на Ворона. – Давай-ка лучше поговорим о том, как все, кому не лень, используют Отца нашего Белого. Уж второй век подряд, заметь!

– Не надобно далее, Димитрие. Я понял. Простите.

– Да ладно. У одних людей это называется служением, княже, у других – службой. Вот и всё. Начинай-ка и ты привыкать помаленьку.

– Детство всегда не хочет уходить, – добавил Ворон. – И руками за нас цепляется, и плачет над собой. Не стыдись этого – по-иному мало кто взрослеет. А тебе сейчас пришла пора Видану навестить. Так что укладывайся на вот эту лавку кверху лицом и закрывай глаза.

***

У начала лестницы и на верхней площадке стояло по паре послушников брата Иова. В полусумраке неожиданных поворотов поджидали «неусыпающие», а у приотворенных окошек в торцах коридоров – сгорбившиеся над пищалями стрельцы в синих кафтанах. Димитрий подвел его к одной из дверей, обозначенной с обеих сторон рослыми молчаливыми дубравцами, легонько подтолкнул в спину и заковылял обратно.

Увидев Кирилла, Видана вскочила, уронив наброшенную на себя огромную лисью шубу и с шумом повалив столец. Вместе с нею поднялся сидевший рядом Ратибор:

– Здравия и долголетия, княже!

Не дожидаясь ответного приветствия, ухватил за плечи, крепко встряхнул и со словами: «Молодец! Честь тебе! А я, пожалуй, дозоры проверю. Побудьте пока без меня…» расторопно захлопнул за собой дверь. Приглушенный голос его, отдав какие-то короткие распоряжения, умолк.

Видана сорвалась с места, подпрыгнула, судорожно ухватившись за Кирилллову шею и повиснув на ней со сдавленным всхлипом; задышала щекотно, горячо и влажно в отворот рубахи на груди. Пошатнувшись от внезапно хлынувшего в спину и ноги прилива сладкой слабости, Кирилл свел ладони за ее спиной, осторожно прижал к себе. Видана запищала – тихонько и протяжно.

– Ох, прости! – с раскаянием сказал он, немедленно ослабив хватку.

В ответ ее руки лишь крепче сдавили шею.

– Нет-нет-нет! – зашептала она прямо в ухо, огорченно и сердито. – Наоборот – еще сильнее! Еще, еще, еще…

– Видана, я же так тебе все ребрышки переломаю!

– Ну и переломай…

– А ты меня удавишь – мне уже дышать нечем.

– А ты и не дыши…

***

Димитрий отсутствовал довольно долго – видимо, на обратном пути решил заглянуть по-хозяйски в кое-какие места. Войдя, угрюмо и молчаливо направился к своему полюбившемуся сломанному креслу.

– В твоих глазах боль и тоска, – проговорил Белый Ворон ему в спину.

– На душе тяжко, Вороне. Ох и тяжко. Старший внук мой почти ровесник князя нашего. Мне его иногда хочется к груди прижать да в макушку поцеловать – знаешь, как дивно у них, у внуков, головушки-то пахнут! – а вместо этого… Зря я тебя послушался.

– То, Димитрие, твое сердце говорит, а не разум. Сейчас подобным речам внимать – ко всеобщей беде приведет. И князь Ягдар от ложной жалости ущерб претерпит. Ты просто устал.

– А ты – нет?

– Белым Отцам силу Древние дают. Вот отступятся от меня – тогда и я упаду. А на ночь выпей немного горячего вина с медом да пряностями, нынче уже можно.

– Ты же знаешь, Вороне, что я хмельного ни в каком виде в рот не беру. Хочешь сказать, что в ближайшее время все спокойно будет?

– Принятое из моих рук – лекарством станет, обета не нарушишь. А спокойствия пока не жди, просто он-то уже здесь, и теперь не всё зависит только от твоих задумок и стратегем.

Димитрий завозился в кресле и заворчал, опять забыв про отсутствующие подлокотники и оцарапавшись:

– Да знаю, что ты прав, знаю. Это я так – для души.

Где-то в недрах Бобыниных палат будто ударил гром. Димитрия чувствительно тряхнуло, а скрыня под его ногами отозвалась глухим нутряным звяканьем. Он встрепенулся, но успел заметить мимолетную улыбку на лице Белого Ворона. Тут же успокоился и хмыкнул догадливо:

– Детишки шалят?

– Детишки. Им позволительно. А тебе, Димитрие, через какое-то время придется во внутренний двор сошествовать – что-то еще случиться должно.

***

Когда Кирилл наклонился, собираясь наконец-то опустить ее на пол, Видана быстро поджала ноги и строптиво засопела.

– У меня уже шею свело! – пожаловался он.

– Ничего, потерпишь!

– А если я так и останусь кривошеим?

– Мне же лучше будет – другие на тебя заглядываться не станут!

– Я уже сесть хочу.

– А я не хочу!

– Ну хорошо, хорошо. Тогда давай попробуем вот так…

Перехватив ее половчее на одну руку, другою Кирилл поднял с пола шубу, кое-как набросил на себя; ногой поправил поваленный столец. Уселся сам, опустив Видану на колени и обернув меховыми полами обоих. Она подтянула ноги, свернулась клубочком. Ее руки оставили шею, но взамен тут же обвились поперек груди.

– Угадал? – спросил он, склонив голову.

В щели между меховыми створками появился прищуренный от удовольствия глаз:

– Еще и как! Ты на меня не сердишься, Ягдар?

– За что? А, ну да. Нет, конечно. Знаешь, мне кажется, что никогда не смогу сделать этого всерьез.

– Потому что ты у меня сильный, благородный, великодушный и умный.

– Экий я, однако! Нет, это потому что… Послушай, у меня такое чувство, будто я и в самом деле спас тебя, – Кирилл хмыкнул. – Забавно, да?

Высунувшись наружу, Видана ответила сердито:

– Нет, не забавно! Ты у меня сильный, благородный, великодушный и умный, да только дурак дураком. Это же так и есть! На самом деле!

– И то верно, – сказал Кирилл послушно. – Я на самом деле дурак дураком.

Быстрый кулачок небольно тюкнул его по лбу:

– У, поганец… Я хотела сказать, что ты-то, ни о чем не ведая, спасал меня взаправду! Ведь так! Неужто не понимаешь?

– Ну, если подумать, то…

– Тут и думать нечего – я-то знаю, что права.

– И то, – опять согласился он. – Теперь и я это знаю.

Видана нырнула обратно, удовлетворенно замурлыкала что-то в подмышку.

– А можно я тебе колыбельную спою? Если бы ты знала, как давно мне этого хочется… – прошептал Кирилл. Закачался из стороны в сторону, завел тихонько: «Баю-баюшки-баю, баю ладушку мою. Придет серенький волчок – схватит ладу за бочок…» Нет, погоди: если это я именно тебе пою, то ерунда какая-то получается. Лучше вот так: «Придет серенький волчок – оторву ему башку».

Спохватившись, спросил с сожалением:

– Может, сядем уже поблагопристойнее, а? Вдруг Ратибор решит, что с нас довольно да и вернется?

– Вестимо, вернется, но только не скоро, – Видана хихикнула. – Отец у меня такой же великодушный и умный, как и ты. К тому же я дверь крепко-накрепко затворила.

– Что-то не припоминаю, когда ты успела. Э! Да вон сама погляди – засов-то не заложен!

– Это, может, тебе без засова двери не затворить, а мне он вовсе не надобен.

– А, ты об этом… Я так тоже сумею.

Голова Виданы опять вынырнула наружу:

– А еще я могу вон тем поставом с посудою дверь подпереть для верности.

– Ха! А я вообще могу его хоть… хоть на потолке утвердить!

– Да ну?

– Вот тебе и «да ну» – запросто!

– А знаешь что… Лучше давай-ка мы сами на потолке окажемся – чтобы и сидеть так же, и чтобы шуба вниз не упала, и чтобы голова не кружилась. Сможешь сделать?

– Ага. Только обними покрепче.

– Боишься, что уронишь?

– Нет. Просто мне так приятнее будет.

Комната скособочилась, стена очутилась над головами, тут же сменившись уходящим вверх полом. Ножки стольца гулко ударились о потолок, с которого негустыми снежинками осыпались – или поднялись в воздух? – мелкие чешуйки сухой известковой побелки.

Видана негромко взвизгнула от восторга, откинула в стороны полы шубы, которая сразу свалилась с Кирилловых плечей вниз, – на потолок – и соскочила вслед за нею, на всякий случай придерживая подол.

– Не боись! – покровительственно сказал Кирилл, поднимаясь на ноги. – Здесь уже все само по себе послушным будет.

– Ух ты… – Видана осторожно запрыгала, тихонько захлопала в ладошки. – До чего же здорово! И даже голова ничуть не кружится. Ягдар, а давай и кроватку мою, и столик, и постав сюда же перетащим? Уютненько будет. Хоть ненадолго, а?

– Ну давай.

– Только чур: теперь я попробую.

Подняв подбородок, Видана свела брови, вскинула руки и старательно засопела.

– А пальцами-то зачем при этом шевелить? – полюбопытствовал шепотом Кирилл. – И сопеть?

– Не мешай.

Основательный дубовый постав, забренчав содержимым, покачнулся и стал помаленьку надвигаться на них сверху – от пола.

– Видана, про посуду не забудь – ее тоже надобно вместе с…

– Да знаю, знаю.

Звяканье прекратилось. Темный ковчег с осторожностью лег на бочок, потом плавно запрокинулся, явив в промежностях мохнатых от домашней пыли толстых ножек древние паучьи гнездилища. Немного помедлив, чуток отодвинулся в сторону и с прежним достоинством продолжил спуск.

В дверь постучали. Подергав, постучали еще громче и настойчивее. Голос Ратибора прокричал что-то неразборчиво.

– Ой, матушка моя родная… – прошептала Видана, испуганно округляя глаза. – Ягдар, что же делать-то, а?

– Как что? Ты начала – ты и назад возвращай, – сказал Кирилл. – Только не сразу всё, а поочередно да в обратной последовательности. И не спеши ни в коем слу…

Окончание его слов заглушил грохот, смешанный с разноголосым трескучим перезвоном – огромный постав, отбросив былую солидность и проворно перевернувшись, обрушился на пол, перегородив собою комнату. Наборные дверцы распахнулись, теряя разноцветные стекла и шумно выплескивая под порог крупные и мелкие останки столовой утвари. С потолка к ним торопливо потянулись известковые дымки.

– Немножко не так получилось, – растерянно сказала Видана.

В комнату осторожно заглянул Ратибор. Молча покрутив головою, поднял глаза:

– Спускайся, княже. Дело нежданное – уж не обессудь. Доченька, если хочешь – пока там поскучай, но твоя помощь тоже может оказаться нелишнею.

– Ты сама? – тихо спросил Кирилл.

– Давай уж лучше ты, – поспешно и так же тихо ответила Видана.

Пока они возвращались, постав успел торопливо отодвинуться к стене, со стыдливостью прикрывая голое нутро разбитыми дверцами да втягивая под себя позвякивающую груду былой посуды. Столец присоединился к своему собрату у кровати, а шуба попыталась опуститься на плечи Виданы, которая в ответ на это строптиво мотнула головой. Шуба покорно упорхнула прочь и, отыскав на стене гвоздь, успокоенно повисла на нем.

– Один из пленников сбежал, – сказал Ратибор, не обращая ни малейшего внимания на всю эту суетливую активность вещей. – Заставил отпереть замок, потом обездвижил стражу «неусыпающих». Затем троих людей брата Иова и четверых стрельцов. Взял коня. Надворному дозору и всем прочим снаружи отвел глаза, надо полагать. Сейчас от нас – уже стрел за двадцать, самое меньшее. Сможешь вернуть?

Кирилл изменился в лице:

– Куда поскакал? В какую сторону?

– Как показать – со двора или из окна довольно будет?

– Нет. Просто рукою, начальное направление.

Ратибор немедленно направил палец куда-то поверх его левого плеча.

– Видана, помогай, – глухо попросил Кирилл, поворачиваясь. Наощупь нашарил ее ладошку, сплел и сжал пальцы. Их плечи сблизились, замерли. Ратибор отвел в сторону лицо. В наступившей тишине стало слышно, как посудные осколки, наспех затолканные под постав, осторожно обустраиваются там поудобнее.

– Чего-то во мне сейчас не хватает. Совсем не вижу. Видана, а ты?

– И я не вижу.

Ратибор помрачнел, опустил голову. Кулак его мягко, но досадливо ткнулся в дверной косяк:

– И следопытов с охотниками посылать без толку: либо обратно завернет, либо еще как-нибудь заморочит. Ладно…

Кирилл рыкнул, выпустив ладонь Виданы, резко обернулся:

– Ударь меня! Да посильнее – ну же! Видана, а ты сейчас не мешай, пожалуйста.

Кулак Ратибора отделился от косяка, завис в нерешительности. Потом, резко укрепившись, впечатался в грудь Кирилла. Он отшатнулся, сделав пару шажков назад. Видана неуклюже попыталась заслонить его собою. Сказал сипло и зло:

– Я просил – посильнее. Видана, уйди с дороги. Да помогите же вы мне оба! Ну!

Второй удар отбросил его, опрокинул навзничь. Он звучно грохнулся затылком об пол, кувыркнулся назад, по пути зацепив ногами и повалив оба стольца. Видана заголосила и забилась в отцовских руках. Перебравшись на четвереньки, Кирилл прохрипел:

– Ратибор, выставь ее за дверь, что ли... Хорошо, оставайся, только замолчи. Молчать, я сказал!

Продышался, опустив голову. Натужно откашлялся, поднялся на ноги и с мертвыми глазами побрел к двери прямо сквозь Ратибора с Виданою в охапку – тот немедленно уступил дорогу. Поворачивая к лестнице, проговорил через плечо:

– Нашел. Веду, он уже возвращается. Готовьте встречу.

Выскочив из-за его спины, Ратибор беззвучно понесся вперед.

– Видана, руку. И в лицо мне не смотри… Пожалуйста…

Ее ладошка вернулась в ладонь Кирилла, а пальцы опять сплелись.

При выходе во внутренний двор кто-то заботливый успел накинуть сзади на Виданины плечи все ту же лисью шубу. Внизу нетерпеливо пофыркивали, перетаптывались кони синих стрельцов и охотников «неусыпающих», среди которых уже находился и сам Ратибор. Он поднял руку, обращая на себя взгляд, спросил:

– Откуда ждать?

Движением головы Кирилл молча указал на левое крыло палат. В ответ раздался дружный конский топот, вскоре затихший за углом.

Видана почувствовала, как тепло его ладони постепенно превращается в тяжелый жар, от которого стало сводить запястье, а затем локоть. Пальцами свободной руки она коснулась кованого цветка в железном плетении ограды. Ей сразу полегчало, жар ощутимо спал, а плечи Кирилла обмякли.

Сзади послышались размеренные шаркающие шаги, наружу выбрался Димитрий. Прохаживался взад-вперед в стороне, с угрюмым недовольством разглядывая отпечатки своих подошв на снегу.

Совсем незаметно подкрались сумерки. Ночной ветер проснулся, закружил по двору завитки поземки. Видана вдруг поняла, что по-иному стала ощущать и снежинки на лице, и сам мороз. Было вовсе не зябко, а как-то непривычно свежо. Но лишь только она подумала об этом, ладонь Кирилла напряглась. Он подался вперед и сказал:

– А вот и они.

В темной массе конных, появившихся из-за левого крыла палат, уже было трудно разглядеть кого-либо.

– Княже, подведи его поближе, – попросил Димитрий.

Один за другим вспыхнули факелы в чьих-то руках.

Охотники и стрельцы обтекли крыльцо кругом, придвинув к самому ограждению всадника в тулупе с чужого плеча, явно позаимствованном у кого-то из надворного дозора. Кирилл со слабым удивлением опознал в наезднике обладателя завитых усов и холеной гишпанской бородки. Тот сидел в седле, выпрямив спину, совершенно спокойно, даже отрешенно, и не мигая смотрел прямо перед собою.

– Как взяли? – поинтересовался Димитрий у Хотко, который оказался рядом с ним.

– Да он сам помаленьку рысил нам навстречу, – отозвался десятник. – Такой же, как и сейчас.

Димитрий угукнул и перебрался поближе к Кириллу. Наклонившись сзади, спросил на ухо:

– И как же нам его дальше-то содержать?

– А хоть без запоров и вообще безо всякой стражи. Он у нас отныне будет мирным и послушным – всем малым детям во укор да назидание. Правда ведь, добрый человече? Да яви милость: назовись-ка.

Глаза беглеца ожили:

– Мое имя Вышата. Княжич Вышата. Это правда, князь Ягдар-Кирилл. Я отныне буду мирным и послушным – всем малым детям во укор да назидание.

Видана отчего-то нахмурилась, поглядывая на него исподлобья.

– Ладно, уводите, – Димитрий махнул рукой. – Ратибор, а ты окинь там напоследок своим воеводским глазом, что да как.

Удовлетворенно кивнул и повернулся, собираясь возвращаться в дом.

Ладошка Виданы пошевелилась в Кирилловой руке, подергала ее тревожно:

– А ведь это не он, Ягдар!

– Кто не он?

– Ну этот княжич Вышата – это не он, сам погляди! Ты что: не видишь?

– Чего не вижу?

– Отец! – закричала Видана. – Верни его!

– Ратибор, Хотко! – поддержал Димитрий, спросив с нескрываемым беспокойством в голосе:

– Что не так?

– В этом Вышате никакой силы нет – я же вижу! Не его власть над стражей была, им самим кто-то управлял. Ягдар, да что с тобой? Ягдар!

Вернувшиеся дубравцы и синие стрельцы молча ждали. Димитрий, угрюмо переступив с ноги на ногу, опять обратился к изучению своих следов. Княжич Вышата продолжал кротко и доверчиво глядеть поверх голов Виданы и Кирилла.

– Да ничего такого со мной, всё ладно… – он будто очнулся, потер лоб. – А ты, кажется, права.

– Князь просто устал, девонька, – подал голос Димитрий. – Значит, это всего лишь игрушечный Баламут-Егоза на руке неведомого кукольника. Который в числе прочих пока что под стражей. Пока что.

Десятник Хотко пошевелился в своем седле, забормотав неразборчиво.

– Его самого сегодня уже не найти – сил не хватит… – Димитрий оценивающе взглянул на Кирилла. – А до утра этого дела не отложишь. Что поделаешь, придется Ворона беспокоить – он-то у нас двужильный.

– Не надо, Димитрие, – сказала Видана. – На эту ночь я могу всех пленников в сон беспробудный погрузить – никто не устоит, обещаю. Проспят, сколько потребно будет, пока сама не разбужу. А утро вечера мудренее – завтра и поищем. Я знаю как.

Димитрий в задумчивости подергал себя за нос, кивнул:

– Что ж, разумно. Тогда пойдем-ка, пока еще не поздно. А ты, княже, возвращайся в дом.

– Идти тоже никуда не надобно. Вы мне только на тот домик укажите, где они… – Видана мотнула головой в сторону многочисленных дворовых построек и служб.

– Даже так. Они в поварне: это вон тот домик, который к нам бочком повернут – видишь? Там подвалы да погреба знатные.

– Ага, вижу. Ой! Забыла сказать: Димитрие, только уснут-то все, кто в стенах пребывает, все до единого. Я по-другому пока не сумею. Может, на время вывести оттуда стражу?

– Да уж не помешает, – Димитрий усмехнулся мельком. – Хотко, этого Вышату – на прежнее место. Ратибор, запоры и прочее проверишь – и все долой из дома. Видана, им лучше отойти подальше или как?

– Подальше? – Видана ненадолго призадумалась. – Пожалуй, так вовсе не обязательно. Я же за стены не выйду, всё оно ведь только внутрь пойдет, внутрь…

Она попыталась показать что-то руками и заволновалась оттого, что объяснить получается плохо.

– Понятно, понятно, – поспешил успокоить ее Димитрий. – Давайте, братия, поторопитесь. Княже, а ты как – еще стоишь? Не падаешь?

– Я же говорил, что со мною все хорошо.

– Ну да. Ты уже сутки с лишком не ел ничего. Дай слово, что перед сном непременно повечеряешь.

– Есть не хочу и слова не дам.

– Ладно, дело твое. К этому потом вернемся, – сказал Димитрий, не желая продолжать пререкания, и замолчал в ожидании.

Вскоре прочь от поварни черными тенями промчались всадники, за ними по пятам поспешали пешие.

Димитрий хмыкнул:

– Разумею. Решили все-таки, что береженого, как говорится…

И те, и другие сгрудились в дальнем углу двора, там вспыхнул огонь. Кто-то замахал факелом, закричал.

– Ну, а теперь можешь и приступать, девонька, – распорядился Димитрий. – Давай, милая.

– А уже всё! – сказала Видана, наморщив нос. – Спят крепким сном. Как прежде говорила, кроме меня их никто и ничто не разбудит.

– Вот и прекрасно! – он шумно и с явным облегчением перевел дух. – Правду сказать, не ожидал столь быстро – ишь ты какая у нас… Ну что ж, тогда слава Богу, а тебе, голубушка наша, – спасибо сердечное.

– А почто в этот раз ни руками не подвигала, ни пальцами не пошевелила? – полюбопытствовал Кирилл. – И даже не посопела ничуть – как же так-то?

– Шутишь, значит. Это добрый знак, – отметил Димитрий. – Теперь вот что: я тут еще какое-то время побуду, а ты, Видана, сейчас отведешь его в трапезную – не встревай, княже, не с тобою говорят! – да проследишь, чтобы не отвертелся и повечерял. Обещаешь?

– У меня не отвертится, Димитрие.

Он довольно ухмыльнулся:

– Я не сомневаюсь. Тогда до завтра и доброй ночи, дети!

Глава XIII

– Кайюс был прав, – согласился благородный Маркус. – Тосцийское наречие действительно приобретает все бóльшую и бóльшую популярность в государстве. И не только среди простого народа. Я уже давно привык к тому, что даже многие мои коллеги именуют меня не благородным Маркусом, а доном Марко. Да, латина медленно, но неуклонно сдает свои позиции, а Новый Рим постепенно превращается во что-то иное. Это встревожило бы меня в молодости, но сегодня я не вижу в этом опасности для Империи. Ни одна держава мира не может оставаться самотождественной на протяжении всей своей истории. Со мною можно соглашаться, можно спорить. Однако долгие годы, которые я провел на своем посту, позволили мне осознать, что главное – это слаженная работа всего государственного механизма, а мое служение – внимательно следить за этим. Как со временем будет именоваться сама держава, для меня имеет все меньшее и меньшее значение

Отец Паисий переменил позу без какой-либо задней мысли, но заметив это, благородный Маркус улыбнулся:

– Верно, друг мой: начинаю произносить слышанные тысячи раз, давно известные и надоевшие всем слова. Вот только для меня они всё так же важны и осмысленны – на моем посту и в мои годы.

– В наши годы. Имею в виду, что все сказанное вами для меня также не пустой звук.

– Я знаю, друг мой. А занимаю ваше внимание своими речами вот по какой причине: именно сегодня – возможно, даже с минуты на минуту – мы получим все ответы на интересующие нас вопросы. Да, они нужны именно вам, но в данный момент и я по-юношески полон нетерпения и сопереживания. Надеюсь, вы простите эти мои разглагольствования.

– Для сверстников нашего возраста они и естественны, и являются большим утешением. Но мне показалось, что я услышал звук подъехавшей кареты.

Благородный Маркус рывком покинул кресло; почти подбежав к окну кабинета, отодвинул тяжелую гардину:

– Вам не показалось, друг мой. И слух ваш по-прежнему тонок. Это они – экипаж и люди моей службы. Так что на какое-то время я покину вас.

Отец Паисий поднялся следом и уже в одиночестве подошел к стене, всё пространство которой занимали стеллажи с книгами – время ожидания вполне могло оказаться продолжительным. Он долго колебался, делая выбор между Отцами Церкви, античными мыслителями и богато иллюстрированными анатомическими атласами. Врачебный интерес вкупе с мастерски исполненными великолепными гравюрами победили. Ближе к креслу был придвинут небольшой низкий столик, а на нем с трудом разместился огромный, изданный in folio том. Предвкушая изысканное профессиональное наслаждение, отец Паисий опустился на мягкие подушки сиденья и бережно откинул в сторону лицевую обложку. Этим пришлось и завершить.

Благородный Маркус вернулся в кабинет, анатомический атлас – на полку. Взамен на столик легла кожаная укладка для документов.

– Итак, друг мой… – наружу появились несколько листков бумаги. – Это – изготовители интересующего нас яда: имена, города… Это – заказчики: имена, подданство, время заказа… Кроме того, после бесед с вами я просил выяснить, в каких державах за последнее время интересовались монастырем в честь Преображения Господня, а также личностями его настоятеля игумена Варнавы, князя Гуровского и Белецкого Вука-Иоанна и его сына, княжича Ягдара-Кирилла. Вот список…

Отец Паисий поневоле обратил внимание, что кабинет покинул как будто один благородный Маркус – по-стариковски философствующий, отчасти даже празднословящий, – а вернулся в него совсем другой: очень собранный, скупой на слова и жесты. Словом, истинный человек Императора, глава державной службы, даже названия которой так и не прозвучало.

– Вы очевидно слышали, друг мой, что Германский Райх уже много лет занимался активными поисками потомков легендарного Тедерика и его Священного Трона. Похоже, поиски увенчались успехом. Будущей интронизации придается огромное политическое и сакральное значение. Разумеется, в Райхе существует и сильнейшее противодействие этому. Безвестные доселе роды сегодня обрели большой вес, они желали бы видеть на троне отпрысков своих славных фамилий и так далее. Параллельно отмечен всплеск интереса к знаменитой и тайной Великой Святыне Славены. Данный факт мои люди просто констатируют без возможности достоверного объяснения. Еще они обратили внимание, что особая активизация германской оппозиции примерно совпадает по времени с моментом отправки князем Вуком-Иоанном в Преображенский монастырь своего сына. Не исключаю, что это действительно просто совпадение.

– Но в любом случае, любопытное, – заметил лекарь.

– Да, друг мой. Теперь смотрите: чуть ранее и почти одновременно на интересующий нас яд поступили заказы из Райха и Славены.

Отец Паисий молча вскинул брови.

– Да, друг мой. К вашей печали, это именно так. Разумеется, заявки были сделаны через третьих лиц. Моим людям удалось определить только державную принадлежность, но не имена истинных заказчиков. Далее. Потомок Тедерика и главный претендент на его Священный Трон охраняется на уровне главной державной тайны Райха. Личность потомка, как и ветвь рода, в которой он был найден, установить не удалось. Однако, иногда мои люди совершают невозможное. Вот…

Аккуратно вынув из укладки, благородный Маркус положил на столик небольшой овальный медальон в серебряной оправе.

Отец Паисий склонился над ним и прошептал:

– Невероятно…

***

В изголовье молчаливо сидел Белый Ворон, его невесомая ладонь лежала на лбу Кирилла. Только сама постель пребывала не в маленькой светелке холодных Бобыниных палат, а у распахнутого в летнюю ночь окошка. За ним по склонам поднимался к высоким скалам лес невозможного в реальности круглого мира, в центре которого в серебряных водах такого же круглого озера покоилась вечная полная луна.

В последнее время Кирилл уже не раз просыпался словно от какого-то толчка. Не внутреннего, а внешнего – причем, ощутимого физически. Нынешним утром это опять повторилось.

Он быстро оделся и выглянул за дверь. От обоих косяков ее на него молчаливо и симметрично обернулись головы стрельцов в синих кафтанах.

– Что случилось? – спросил Кирилл, тут же поправив себя: – Я знаю, что-то точно случилось.

– Не ведаем, княже, – извинительным шепотом ответил один из стражей. – Сам ведь разумеешь: отлучаться нам не можно, а мимо еще никто не пробегал.

Перед спаленкой Виданы он непроизвольно замедлил шаг. Открытый дверной проем заслоняли своими телами двое крепких дубравцев, меж которыми напрасно пыталась протиснуться сама Видана. Голосом, который по ее задумке должен был звучать как спокойный и настойчивый, она безуспешно повторяла: «Пустите, я должна!» За ее спиной из глубины комнаты по-настоящему спокойно звучали короткие ответы Ратибора. Дубравцы хранили молчание и не двигались с места.

Поравнявшись с дверью, Кирилл успел в просвете меж ними поймать взгляд Виданы, неодобрительно мотнул головой и ускорил шаг.

Шум доносился с улицы, со стороны того самого бокового крыльца, над которым вчера в воздухе висел обмочившийся человек. Сегодня на верхней площадке стоял Димитрий – в одном кафтане и с непокрытой головой. А за забором на месте былых участников увлекательной игры «Ты коси, моя коса!» толпились возбужденные горожане.

Еще на подходе Кирилл расслышал крики «Мы город вольный!», «Кто вы такие?», «Колдуны!», «Вон из города!» и тому подобное в разных вариантах.

Димитрий ничем не отозвался на его появление. Он поднял руку, и перекрывая всю эту недружелюбную разноголосицу, прокричал:

– Про вольный город и колдунов, которые должны проследовать из него вон, больше повторять не надобно! К третьему разу я услышал, к пятому начал разуметь, а к десятому удалось запомнить!

В толпе послышались отдельные смешки.

– Есть ли средь вас либо люди градской власти, либо хоть какие-нибудь старшие?

Поближе к воротам стали пробираться двое человек в летах. Выйдя вперед, представились с непонятным вызовом:

– Староста сего, Трехпрудного посада. Тимофей имя мое.

– Сподручник ихний… тоись, помощник. Колядою кличут… тоись, Федором.

– Я Димитрий. Здесь возглавляю особую дружину Государеву. Вот грамота…

Достав из-за отворота кафтана свиток, он развернул и продемонстрировал на все стороны лист плотной бумаги с навесной печатью.

– Желаете ознакомиться поближе, почтенные старосто Тимофей и помощник его Федор? А для разумных бесед вам бы лучше пожаловать в дом.

– Дак оно того… Грамота нам без надобности, мы люди маленькие. А в дом-то пошто? Оно и тут вполне себе способно, опять же со всеми нашими в опчестве. Стало быть, благодарствуем.

– Мгм. Так народная поддержка лучше ощущается, смелости придает – разумею. Ну, дело хозяйское. Теперь вот что. Вольный город ваш Червен-Городец какого рода вольности имеет: жалованные Государевы или по европейскому Гегенбургскому Праву?

Староста с помощником переглянулись, развели руками:

– Дак оно того…

– Понятно. Тогда спрошу по-другому: город управляется Градской Думой или Магистратом?

– Какой такой Магистрат… Не надобно нам никакого Магистрата. Дума у нас Градская, всё как у людей. С головою нашим и выборными, да.

– Рад за вас. Тогда почему я не вижу здесь никого из думных?

– А оне желают, чтобы вы к ним сами в Градские палаты пожаловали! – развязно выкрикнул чей-то голос.

Другой такой же подхватил:

– Незваным гостям дóлжно бы и честь знать, и место свое!

– Объявитесь те, кто кричали, – попросил Димитрий. – Окажите милость и вежество, добрые люди.

Не дождавшись предложенного, он обратился к старосте с помощником:

– Значит так. Градскому голове и думным передайте побыстрее: здесь Дело Государево. Вижу, сами вы не разумеете полною мерою, что значит сие. Не беда, вам потом растолкуют. Засим мы начинаем ждать, а вы не медлите Бога ради.

Димитрий повернулся, подал знак Кириллу следовать за ним. Сзади под рукою кого-то из внутренней стражи мягко щелкнул засов.

– Зачем выходил, княже? – голос Димитрия прозвучал неожиданно резко.

– Да так… Мало ли что – вдруг понадобился бы.

– Ладно уж, обошлось, – голос его заметно отмяк, рука указала на дверь вчерашней светлицы. – Давай проходи внутрь. Вдруг понадобишься.

Из-за угла быстро появился мастер Георгий:

– Слава Богу, пока всё уладилось, Димитрие. Но зря вы меня не послушали: лучше бы, как вчера, – стрельцов в окна да пищали наизготовку.

– Вчера было одно, сегодня совсем другое. Молод ты еще, брат, посему затверди на будущее: нельзя представителям власти ни грозить народу оружием, ни тем паче, стрелять в него. Не приведи Господь тебе видеть того, что довелось мне. А уж принимать участие…

Мастер Георгий кивнул, заметно оставаясь при своем мнении. Димитрий опустился в излюбленное кресло с оторванными подлокотниками, завершил мысль:

– До последнего, елико возможно, с людьми надлежит обходиться словами, увещеваниями, адмонициями, уговорами и прочим подобным добром.

Кирилл вспомнил свой сон, поэтому спросил машинально:

– А где Белый Ворон?

Вслед за этим из памяти немедленно всплыло, как за подобный вопрос на него не так давно набросился отец архимандрит, принявшись язвительно попрекать «скороспелым княжеским достоинством». Он не успел смутиться, потому что Димитрий ответил сразу, просто и мирно:

– В очередной раз сообщает отцу Варнаве последние новости. Через отца Власия, разумеется. Полагаю, он уже обо всем проведал и сейчас направляется к нам. Мастер Георгий! Когда гости прибудут, встретишь их да сопроводишь со всем почтением. И вот что: приметил я мельком в какой-то из комнат над нами еще одно кресло, получше этого моего. Распорядись, пусть сыщут да сюда доставят. Для тебя, Белый Отче! – обратился он к Ворону, который уже успел и войти, и тихонько пристроиться на одной из лавок у стен. – Я понимаю разумом и принимаю всем сердцем твои привычки, но нынче ты у нас представляешь власть духовную.

– Нимало не возражаю, Димитрие.

– Княже Кирилле! Ты чинно да благопристойно расположишься вон в том углу и будешь молчать всё время беседы. Что бы ни случилось. Заговоришь лишь тогда, когда лично обращусь к тебе. Знаю заранее, что сейчас за таковые речи мои обиды на меня не возымеешь – верно?

– Напротив, Димитрие, – очень серьезно ответил Кирилл. – Мое вам уважение. Восхищаюсь вашим мастерством вести подобные дела.

– Честь тебе, княже.

Тем временем мастер Георгий неслышно внес и поместил рядом с креслом Димитрия другое – схожее видом, но лучшей сохранности. После чего изобразил пальцами какой-то знак и покинул светелку. Димитрий же придвинул поближе к себе поставец, на который выложил из скрыни в углу несколько листков бумаги.

Ворон занял назначенное ему место и все погрузились в молчание ожидания. Каковое, впрочем, не оказалось продолжительным.

– Милости просим – входите, достойнейшие! – послышался за дверью голос мастера Георгия.

В светелку один за другим начали вступать люди в тяжелых длинных шубах, наклоняя головы и представляясь поочередно:

– Вольного града Червен-Городца Градский голова Гавриил!

– Вольного града Червен-Городца Градского головы десной запястник Андрей!

– Вольного града Червен-Городца Градского головы шуий запястник Исидор!

– Вольного града Червен-Городца Градской Думы выборный писарь Семен!

Димитрий и Ворон привстали из своих кресел, назвавшись ответно.

Кирилл вдруг подумал, что оба они очень напоминают какой-нибудь правящий дуумвират античных времен. Он с трудом не позволил улыбке появиться на лице.

– Прошу садиться, – предложил Димитрий, поочередно указывая на лавки у стен. – Такоже прошу прощения за столь скромные покои: не в наших силах протопить сейчас все палаты. Только малую часть для своих людей. Итак, к сути. Для начала ознакомьтесь с сею грамотою. Здешнего посада старшины отказались: дескать, не по чину им. А вам – в самый раз. После того желаю услышать имеющиеся к нам вопросы – и от имени власти, и от имени народа.

Грамота внимательно осмотрелась всеми, после чего была возвращена и подсунута Димитрием под низ прочих на поставце.

Градский голова, пробуя голос и настраивая себя на должный лад, обстоятельно откашлялся.

– Ну да, вопросы… Как же без них-то… А перво-наперво надлежало бы вам, люди Государевы, посетить Градские Думные палаты да должным порядком подать совместную челобитную на имя…

– Вот как? – перебил его Димитрий и продолжил тоном, какого Кирилл не слыхал от него прежде: – Сия бумага оказалась вам непонятной? Тогда да слушает каждый. Дело Государево всякий раз свершается только по воле Его и только особо призванными к сему людьми Его. Власть либо местного князя, либо местной общины может лишь привлекаться к содействию. Отказ от оного, а паче того, противодействие являются преступлениями против Государя и Державы. Вот так оно вкратце, почтеннейшие. Вам всё понятно или разъяснять подробнее?

Руководство вольного города перепугалось не на шутку. Градский голова замахал руками и внезапно севшим голосом попытался заявить о своем полнейшем понимании и абсолютном согласии. Однако из горла его вырвалось только нечленораздельное сипение, сменившееся надсадным кашлем. Остальные думные благоразумно ограничились дружным киванием.

– Вижу, здесь взаимопонимание достигнуто. Слушаем далее.

Продолжая судорожно сглатывать, Градский голова принялся тыкать пальцем вначале на свое горло, а затем в сторону своего же десного запястника.

– Теперь по поводу занятия вами Бобыниных палат… – заговорил тот с большой осторожностью и как бы извиняясь. – Касаемо законности сего и мы в неведении, и люд градский беспокоится…

– Справедливо, – заметил Димитрий. Он потянулся к поставцу рядом, не глядя сдернул с него два листка бумаги. – Мастер Георгий, передай-ка оба почтенному Градскому голове. Для прочих сообщаю, что сие – отписные листы от старшего и среднего сыновей покойного ныне Государевой Гильдии торгового человека Бобыни. Тяжба их по поводу права владения оными палатами нас не касается. А данными бумагами оба они удостоверяют, что получили удовлетворяющую обоих же арендную плату и посему отнюдь не возражают против временного пребывания здесь дружины Государевых людей.

Листки пошли по рукам думных и вызвали повторение согласных киваний вкупе с неразборчивыми междометиями.

– Кхе… Сим такоже удовольствованы. Теперь, люди Государевы, о народе… – с трудом проговорил вновь обретший голос Градский голова и умолк.

– Так, теперь о народе, – поощрил его Димитрий.

– Да… Народ бесовским колдовством взбудоражен. Вчера тому многие свидетелями были. Хоть и просили вы посадских людишек дворов своих временно не покидать, но многие все одно украдкою наблюдали, как кто-то в воздухе висел, кто-то заживо каменел, а иные ровно под дудку бесову коленца всякие выкидывали. Под его дудку, он и колдовал-то! – почти выкрикнув последнюю фразу, голова размашистым обличительным жестом указал на притихшего в своем углу Кирилла.

– Он – это князь Гуровский и Белецкий Ягдар-Кирилл – ровным голосом уточнил Димитрий.

– Э-э-э… Прощения просим…

– Это потом. А сейчас у меня вот какой вопрос ко всем: неужто допрежь никто не слыхал о дивных дарах, коими время от времени Господь наделяет избранных людей?

– Господь ли, иной ли кто-то – нам про то неведомо, – еле слышно пробормотал десной запястник головы.

Тем не менее, Димитрий расслышал. Внимательно посмотрев на него, продолжил:

– Рядом со мною – Белый Отец. Он многое может поведать о еще неизвестных нам законах и неизученных силах мира сего, каковые вы отчего-то именуете бесовскими. Упорно именуете, замечу.

– Нам его речи без надобности! – заявил голова. – Потому как в Червен-Городце древлеверцев, слава Богу, вовсе не имеется. А православные христиане…

– Что я слышу? – переспросил Димитрий. – Мне напомнить вам основополагающие заповеди Доровы о равночестии христиан, древлеверцев и прочих верований Славены? Значит так, почтеннейшие. Наши дела в Червен-Городце почти завершены. Заутра все отбываем. Осталось только передать прочие заботы и пленных тем Государевым людям, которых ожидаем уже к вечеру. Они же займутся и вами, и вашим разумением законов Славенских. А нам пришла пора прощаться. Что и как вы будете объяснять своим горожанам – ваши же печали.

Вместе с Вороном они поднялись из своих кресел. Думные по лавкам поспешили последовать их примеру.

– Вороне, – вполголоса попросил Димитрий, – тебе лучше остаться здесь, а мы проводим дорогих гостей до ворот.

За оградой представителей власти Червен-Городца поджидали два расписных яровских возка, поставленных на санные полозья. Градский голова молча юркнул в один из них, его наперсники в том же молчании поторопились занять другой. Возницы защелкали кнутами и оба экипажа быстро исчезли за поворотом.

В притихшей толпе начали переглядываться и многозначительно покашливать.

– А ить продали-то нас, братцы, думные наши! С потрохами продали! – начиная разогревать общий настрой, завел чей-то голос. Как и следовало ожидать, подхвачен он был с большой охотой:

– И где ж теперь нам правду найти – а, ребяты?

– Неча ее искать во властях – правду-то самим брать надобно! Силою!

– Колдун-то ихний мелкой – гли, как глазами зыркат, гаденыш!

– Да то не колдун, а колдуненок! За главного у них вон тот красноносый и мордатый!

– Будет вам разговоры разговаривать! Бей их, людие!

Лиловый свет залил разгневанную толпу.

– Димитрие! – закричал Кирилл, пытаясь оттолкнуть в сторону мастера Георгия, который мешал ему прорваться ближе.

Он опоздал.

Брошенный кем-то камень рассек бровь Димитрия. Другой ударил в грудь. Мастер Георгий схватил его в охапку и, прикрывая собою, повлек в дом. Слева и справа от крыльца зазвенели разбитые веницейские стекла.

– А колдуненку-то – хоть бы хны!

– Целься точнее, ребяты!

– В голову ему, гаденышу! В голову!

Камни промахов продолжали гулко стучать в дверь, бить по стенам и ближайшим окнам. Те, которые должны были угодить в Кирилла, на мгновение замирали рядом с телом и осыпались к ногам.

– Ничего не берет колдуненка!

– Говорил ведь, что надобно было освятить камение!

– Эй, братие! Гли, чего у него с рожею творится-то!

– Страсти Господни!

Кирилл сделал шаг вперед, поднял руку:

– Ладно! Ваша взяла – колдун я, колдун! А посему получайте полною мерою, злобные тупые твари…

Он тяжело вздохнул, прикрывая глаза.

Толпу разом придавило нечто огромное и невидимое. Люди не просто попáдали на утоптанный снег – их будто быстро и насильно распластало на нем. В неожиданно наступившей тишине один за другим стали раздаваться стоны и жалобные причитания.

Вслед за этим тела взметнулись в воздух. Какое-то мгновение повисели в нем, дергаясь и будто определяясь. Наконец решительно разделились на две части и, подобно воронью, понеслись прочь в обоих направлениях улицы. Вскоре обе человеческие стаи окончательно исчезли из виду.

– Гниды… – вполголоса обронил Кирилл. Длинно сплюнул и с грохотом захлопнул за собой дверь.

Димитрий сидел в своем кресле, запрокинув голову. Его лоб и глаза прикрывала ладонь стоявшего над ним Ворона.

– Как вы, Димитрие? – спросил Кирилл, стесненно пряча глаза.

Ворон отнял ладонь, а Димитрий подвигал кожей на лбу и осторожно прикоснулся к брови. Следов крови на ней уже не имелось, а маленький шрам был и вовсе незаметен.

– Спасибо тебе, Белый Отче. Как видишь, княже, всё в порядке. Расскажешь, что ты с ними сделал?

– Отправил по воздуху за город. Или куда-то подальше, не знаю – лень всматриваться. Все живы-живехоньки и даже особого ущерба не претерпели. Ну разве кто опять обделался со страху. К вечеру сползутся обратно и будут сидеть в своих домах тихо-тихо, как мыши под веником. Вряд ли им захочется в ближайшее время вернуться к праведной борьбе с треклятыми колдунами. Скажите, Димитрие: я поступил плохо? Только честно.

– Честно? А вот сейчас даже не знаю, княже.

– Мне только теперь подумалось: ведь в той толпе находились и сами зачинщики, а я их всех… Скопом… Может, вернуть?

– Не вижу нужды. Да, кто-то потратил много сил и денег, чтобы до предела затруднить наше пребывание в Червен-Городце. Чтобы мы застряли здесь надолго. Но сегодня они нам малоинтересны. Да и займутся ими уже другие люди.

– Димитрие! Если мы с этим уже худо-бедно разобрались, то теперь я смогу сбегать за Виданой?

– Зачем? Ах да, совсем вылетел из головы вчерашний кукловод. Сбегаешь, конечно, только чуть позже.

– Сейчас я должен заняться тобою, князь Ягдар из рода Вука, – подал голос Ворон.

– Ага. Мне опять ложиться на вон ту лавку и закрывать глаза?

– Да. К твоей душе опять подступил сумрак, тебе следует удалиться от него. Скажи, куда бы ты хотел отправиться на сей раз?

– Мне теперь часто снится мир, который весь умещается в огромной каменной чаше. Мир вечного лета. Можно туда?

– Нужно, князь Ягдар из рода Вука. Начинай готовиться.

Кирилл исполнил просимое с искренней послушностью.

– Он уже спит? – спросил через некоторое время Димитрий.

– Это не совсем сон.

В комнату осторожно заглянул Ратибор:

– Белый Отче, я слышал, вы призывали меня вместе с дочерью?

– А я первая услышала! – похвасталась Видана, высовываясь из-под его руки.

– Вот как… – сказал Ворон.

– Если понадоблюсь, в следующий раз можете сразу звать меня. Я уже давно умею слышать такой зов.

– Вот как… – опять сказал Ворон. – Добро. Хочу, чтобы ты сейчас сопровождала князя Ягдара в небольшой прогулке по некоему доброму миру. Садись рядышком в изголовье и возьми его за руку. Откинься к стене, так будет удобнее.

– Вороне, может, я пока удалюсь? – спросил Ратибор. – Посты проверю, спящих.

– Не стóит: для князя и дочери твоей время течет по-иному. Ожидание будет недолгим, после отправитесь все вместе.

На лицах Кирилла и Виданы появились улыбки.

– Им просто хорошо, – сообщил Ворон. – И самим неприметно, что становятся сильнее. Уже скоро.

Глаза они открыли одновременно. Кирилл всё так же продолжал улыбаться, а вот лицо Виданы сразу стало печальным.

– Вороне! – сказала она с интонациями маленькой девочки. – Я желаю вернуться туда! И почему так хорошо бывает только во сне?

– Сны, девонька, иногда становятся явью. Надо только очень захотеть этого.

– Я захочу, – сказала Видана с неожиданной серьезностью. – Я знаю, что смогу захотеть настолько сильно, как никто и никогда.

– Да будет так, – очень просто ответил Ворон. – Ну а теперь можешь приступать к пробуждению своих усыпленных. И запомните, дети мои: старайтесь как можно чаще держаться за руки. Причем, не только нынче.

На выходе во внутренний двор Ратибор остановился и сам, и жестом придержал Кирилла с Виданой. Следовавший за ними мастер Георгий тоже остановился.

– Несколько вопросов, дочушка, – проговорил Ратибор так, будто обращался не к родной дочери, а к соратнику. – Какая поддержка может понадобиться: наши охотники со следопытами? Стрельцы? Послушники брата Иова?

– А никто из них нам не надобен, – совершенно безмятежно ответила она.

– Верю, тебе виднее. В подвале – несколько зарешеченных клетей, кроме них имеются отдельные кладовые. В каждой – от двух до пяти человек. Каким представляешь порядок своих действий: станешь пробуждать поодиночке, каморками или сразу всех?

– Вот смотри, отец… – раздумчиво начала Видана, сразу перебив себя: – Ой, не так – ты же не видишь. Тогда просто слушай… У Ягдара вокруг головы – синий свет. Он далеко не идет, он короткий – вот такой…

Видана развела указательный и большой пальцы.

– Ты меня разумеешь, отец?

Ратибор молча и быстро кивнул.

– Хорошо. У меня он такоже есть – я в зеркале видела. Иногда бывает ярче свет Ядара, а иногда – мой. Ты тоже светишься, но только время от времени. То зеленоватым, то голубоватым. Самый сильный свет – у Ворона. Он золотого цвета и вот тако-о-ой… – она широко повела руками вокруг своей головы. – Разумеешь, отец?

Ратибор опять кивнул.

– Всё это я помаленьку стала примечать еще вчера, а теперь вижу ясно и у всех одаренных. И еще: спит ли человек, бодрствует ли – он светится все равно. И так же должен светиться тот, кого мы ищем. Ну, не так как Ворон или я, или Ягдар. Не знаю, какой цвет будет у него: может…

– Понял, дочушка, – перебил ее Ратибор. Впрочем, очень мягко и с отцовской улыбкой. – В самом деле понял, можешь не продолжать. Если это пока всё, тогда идемте.

При их приближении из открытых дверей поварни выступил дубравский десятник Хотко, доложил:

– Двое наших внизу, прочие здесь вместе со стрельцами.

– Пребывайте в готовности.

Подвальная арка находилась рядом со входом в поварню. Хотко распахнул широкие створки, а Ратибор попросил:

– У порога подошвы от снега хорошенько обейте и спускайтесь с бережением. Мы за вами.

Лестница оказалась достаточно широкой для того, чтобы Кирилл с Виданой смогли сойти по ней, по-прежнему держась за руки. Перед ними, пятясь, отступал дубравец со светочем в руке.

Внизу было вполне просторно и различимо – по стенам горели многочисленные масляные светильники. По левую руку тянулась аркада зарешеченных проемов, по правую – ряд соответственно расположенных дверей.

Съестного в подвале не хранилось уже давно, но въевшийся в стены запах сразу напомнил об изначальном назначении помещения.

Видана приблизилась к ближайшей решетке, скользнула взглядом по смутным фигурам спящих. Не останавливаясь, обошла остальные проемы. Кирилл послушно и молча следовал за нею.

– Его здесь нет, – сказала она, дойдя до торцевой стены подвала. – Теперь отпирайте и распахивайте настежь вот эти двери. Наверное, лучше все сразу, так будет быстрее.

Неотступно следовавший за ними Хотко выступил вперед, проворно зазвенел связкой ключей.

– Дальше можно не открывать, – сказала вдруг Видана. – Вот он!

В спящем человеке, на которого указывал ее палец, Кирилл с немалым изумлением опознал вчерашнего возницу. Того, который столь монументально, хоть и перепуганно возвышался на козлах возка человека в сером.

– Ух ты… Ягдар, а он тоже светится синим, как и мы с тобой!

– Когда разбудишь, сможешь справиться с ним? – немедленно спросил Ратибор.

– Да, отец. Его свет и слабее нашего, и намного короче.

Она опять показала пальцами разницу. Ратибор кивнул и попросил:

– Мастер Георгий, пособи-ка мне.

Вдвоем они вынесли наружу мешковатое тело. Держа под руки, опустили на ноги.

– Хотко, запирай все двери обратно. Дочушка, а ты можешь приступать.

– А пальцами при этом будешь двигать? – не удержавшись, быстрым шепотом спросил Кирилл. – И сопеть?

В голос же добавил удивленно:

– Ратиборе! Я вдруг отчего-то понял, что сопротивляться он не собирается. Паче того, очень желал бы поговорить с нашими.

Видана прищурила на Кирилла глаз. Грозно сведя брови, вытянула вперед руки, зашевелила пальцами и громко засопела.

Тело человека заметно напряглось, ноги его самостоятельно утвердились на замле. Он открыл глаза и сказал:

– Вот теперь я всё разумею…

– Это хорошо, – с покладистой обыденностью ответил Ратибор. – А мы разумеем, что ты желаешь побеседовать с нами – верно?

– Да.

– Внове хорошо. Тогда пойдем наверх – там и побеседуем.

– Мне бы вначале по нужде сходить. А потом пожевать чего-нибудь. Я не слишком много хочу зараз?

– Нет. Ровно в человечью меру. Княже, и ты, дочушка: можете заниматься собою. Только между делом, Видана, не забудь разбудить остальных. Благодарю вас обоих.

***

– Мое имя – Сновид. Потаенный человек Великого Князя Честимила, Зарубинское княжество.

– Димитрий. Ныне временно возглавляю особую дружину Государеву. Предо мною ни стоять, не тянуться не надобно. Присаживайтесь вот здесь, напротив меня. Как я разумею, вы тарконец?

– С вашего позволения – таркон, уважаемый Димитрие. Люди всех княжеств Великой Тарконии предпочитают, чтобы их именовали не тарконцами, а тарконами. Прошу прощения, мало ли…

– Да не за что, уважаемый Сновид. Начинайте свой рассказ.

– Слушаюсь. Около двух месяцев тому в Горницу Великих Князей поступило предложение о содействии в похищении юного князя Ягдара…

– Я перебью: от кого именно поступило такое предложение?

– Насколько мне известно, от группы неких людей. Ничьи имена, к сожалению, названы не были.

– Мгм, понятно. Продолжайте.

– Слушаюсь. Великий князь Честимил дал мне наказ немедленно заняться подготовкой к данному делу. В случае невозможности похищения предполагалось использовать особый яд, который после применения быстро превращается в воду. Так что впоследствии доказать отравление невозможно.

– Мы знаем о таковом, далее разъяснять не надобно.

– Слушаюсь. О девице Видане на тот момент нам уже было кое-что известно. Ее последующее неожиданное похищение внесло существенные изменения в первоначальный план. Князь Притула, возницею которого меня назначили, до сих пор пребывает в полной уверенности, что именно он руководит миссией. Для него целью обозначили именно девицу Видану. Мне же Великий Князь Честимил даровал тайное право принимать окончательное решение непосредственно на месте и при необходимости использовать яд по своему усмотрению. Не исключая при этом и самого князя Притулу. У меня во всем этом деле имелся большой личный интерес: было очень любопытно самостоятельно оценить уровень одаренности князя Ягдара и девицы Виданы. По некотором размышлении я решил сдаться, предварительно продемонстрировав свои возможности уже известным вам образом. Кстати, мой господин неоднократно давал понять, что против такого варианта также не будет возражать. Мне показалось, что он даже подчеркивал это.

– Мгм! – заметил Димитрий.

Тарконец попытался понять, что именно должно означать это самое «Мгм!» Димитрий отмахнулся – дескать, не обращайте внимания и продолжайте.

– Да… Ответные действия все тех же князя Ягдара и девицы Виданы вызвали мое искреннее восхищение. И говоря по правде, зависть. Но я удовлетворен.

– Значит так, уважаемый Сновид. Первое: насколько мне известно, Горница Великих Князей может принимать – это самое меньшее! – только представителей державного уровня. Более чем сомнительные предложения от «неких людей», которые легко могут быть преданы огласке и опозорить Великую Тарконию пред лицом прочих держав – кто поверит в такое? Подобным занимаются исключительно соответствующие тайные структуры, но никак не высшая власть.

– Посмотреть на это под таким углом мне не приходило в голову, уважаемый Димитрие.

– Напрасно. Второе: похищение князя Ягдара или похищение Виданы, или отравление их, или кого попало, отсутствие внятных целей и планов, принятие решений на ходу – это вообще какой-то сумбур, бессмыслица и бестолковщина. Никогда не слышал, что действия особых служб державных могут быть настолько непродуманными и, простите, просто глупыми. Если, конечно, они не задуманы выглядеть таковыми.

– Но клянусь, я говорю правду, уважаемый Димитрие! Пригласите юного князя Ягдара, пусть он заглянет в мой разум – и вы убедитесь в этом.

Димитрий откинулся на спинку кресла и устало потер лицо руками:

– Даже князь Кирилл может сообщить мне лишь о той правде, какую и в каком виде позволили узнать вам. А это я разумею и без него. Вы много не договариваете и лукавите. Но это не ваши недоговорки и не ваше лукавство. Теперь слушайте внимательно, уважаемый Сновид. На моей памяти не было такого, чтобы княжества Тарконии, а тем паче, Горница Великих Князей проявляли столь ясно выраженный интерес к новым взаимоотношениям со Славеной. Сейчас я его отмечаю, хоть и скрыт он по какой-то причине под огромной кучей несуразностей всякого рода. Разумеется, о своих соображениях я сообщу наверх.

Димитрий с известным значением поднял глаза к потолку. Покинув кресло, направился к скрыне в углу. Достал оттуда дорожный ларчик с письменными принадлежностями и громко позвал:

– Ратиборе!

Когда тот появился в дверях, попросил:

– Яви милость, отведи нашего гостя в какую-либо из уединенных комнат. Пусть он там неспешно и подробно изложит на бумаге всё, рассказанное мне здесь.

Между тем за спиною Ратибора возник молчаливый мастер Георгий.

– Для моей дружины по причине ее весьма узкого назначения, уважаемый Сновид, вы интереса более не представляете. Но для тех Государевых людей, которые вскоре пожалуют сюда, вы будете очень любопытны. Лично мне – такоже. Посему с большим вниманием стану наблюдать за дальнейшим развитием и окончанием сей странной истории. Засим с вами я прощаюсь. Приступай, Ратиборе..

Мастер Георгий посторонился, пропуская выходящих, известил:

– Димитрие, во внутренний двор только что прибыли первые из людей мастера Зенона.

– Старших приглашай ко мне. После распорядись, чтобы наши начинали собираться в путь. Заутра наконец-то выступаем, слава Богу. Мне Червен-Городец, признаюсь, уже изрядно набил оскомину.

Глава XIV

Двое синих стрельцов у двери в спальню молчаливо и выжидательно уставились на Кирилла.

– Мне надобно, – заявил он, не пускаясь в дальнейшие объяснения. – Я знаю, что Димитрий еще не спит.

Стражи всё так же молчаливо склонили головы. Один из них, предварительно постучав, открыл дверь.

Временный глава особой Государевой дружины действительно еще не спал. На поставце в изголовье горела свеча, а сам он, лежа в постели, смотрел на Кирилла поверх очков и раскрытой на груди книги.

– Простите, что так поздно, Димитрие. У меня к вам, как к главе нашему, небольшой разговор да столь же небольшая просьба. Но и то, и другое очень важно для меня.

Книга была аккуратно заложена снятыми очками и помещена на поставец рядом со свечою.

– Мгм. Бери вон тот столец, княже, придвигай ближе, присаживайся. А я слушаю.

– Ага. Еще по дороге сюда в гостевой горнице постоялого двора близ Марфиного Удела разговорился я с неким иконописцем по имени…

– По имени Артемий. Мастер Артемий из Заторопья. История эта вкупе с ее печальным завершением мне уже известны в подробностях от брата Иова.

– А, ну да. Так даже лучше. Димитрие, я знаю, что все мы прибудем в Марфин Удел еще засветло. Но хочу просить вашего дозволения выехать мне с братом Иовом хоть на часок-другой пораньше, чтобы успеть…

– Чтобы успеть найти убийцу иконописца, разобраться с отцом Александром по прозвищу Гомзяк да и вообще восстановить справедливость – верно?

– Это плохо?

– Это ты сказал. Я же хочу отметить вот что: за последние месяцы и даже седмицы изменения в тебе произошли значительные, взрослеешь просто на глазах, княже. Не знаю, видишь ли ты это или нет. Но рано или поздно приходит время…

Кирилл опустил голову:

– Я так и думал, что вы мне откажете.

– Просто дослушай. Продолжу. Но рано или поздно приходит время проверить всё сие на деле. Когда наконец-то можно будет самостоятельно, без оглядки на кого-либо принимать решения, действовать, даже выносить приговоры. Которые непременно должны – заметь! – уменьшить количество зла, увеличить количество добра в этом мире и за которые потом никогда не укорит совесть. Разумеешь, к чему веду? Я видел, что неплохо держишь ты в узде свои дары. Во всяком случае, не допускаешь ни смертей, ни увечий, ни пролития крови. Уже немало. Посему в свете вышесказанного получаешь мое дозволение, княже. Приступай и еще раз покажи, кто ты. Вернее, докажи. Вот так оно вкратце. Брата Иова известишь от моего имени. Выспаться успеешь?

– Да, Димитрие. И… и спасибо. Правду сказать, не ожидал, хотя сильно…

– Всё на этом, княже. С Богом. Хочу еще немного почитать перед сном.

***

Еще на подъезде к бортничему хуторку Кирилл разглядел веселенький столбик печного дымка над той же избушкой. Конечно, глупо было бы надеяться на повторную встречу с обходительным господином Уркхартом из Нэрна, но мысль об этом все-таки мелькнула. Должно быть, просто наконец вернулись хозяева.

В открывшейся двери появился синий стрелец, всмотрелся из-под руки и отдал поклон. Кирилл с братом Иовом ответно поклонились из седел. Предусмотрительность многоопытного Димитрия вызывала уважение.

– Княже, – подал голос инок. – Твои сегодняшние возможности я отчасти представляю, но желательно знать в точности, к чему мне готовиться. Посему позволь полюбопытствовать: как ты нынче собираешься вести поиск?

Кирилл ухмыльнулся:

– Да очень просто: как следовая собака. Знаешь ведь, она по запаху может отыскать что человека, что любую вещь. А золото как ничто другое способно впитывать запахи и дух алчности, предательства, пролитой крови и прочего такого. Это чувствуют все люди. Они знают о прóклятых кладах, они с опаской относятся к случайно найденным драгоценностям и всегда поинтересуются происхождением всякого рода пожертвований.

– Да, это чистая правда, княже.

– Так вот, обычные люди всего лишь что-то смутно чувствуют, а мне доподлинно известно, как будет пахнуть мое золото. Когда подъедем ближе, услышу и его голос. Вот и всё. Как видишь, не столь уж велико мое отличие от обыкновенной следовой собаки.

– Пожалуй.

На околице Кирилл остановил своего гнедого, прикрыл глаза и с наслаждением вдохнул полной грудью утреннего морозного воздуху.

– Уже почуял, княже? – спросил брат Иов.

– Нет. Просто я очень люблю дух человечьего жилья – всю эту смесь дымков, запахов готовящейся еды, домашней живности и прочего, прочего, прочего. А вместе с ними все эти звуки жизни… До чего же хорошо!

– Ты изменился.

– Да? Ну, не мне судить о себе. Нам – на другой конец Марфиного Удела.

Проезжая мимо храма, Кирилл повернул голову, окинул взглядом пустой церковный двор. Мельком увидел краешек странноприимной избы за углом (успев осознать, что обитатели ее уже выехали), на высокой паперти – настоятеля в обществе нескольких старушек. В свою очередь приметив всадников, священник поспешил скрыться в притворе.

– Ничего, ничего, – негромко проговорил Кирилл. – Ты – во вторую очередь, не обижайся…

Вдалеке, в стороне от дороги уже показались знакомые стены постоялого двора. У последних усадеб улицы он остановил коня и покинул седло. Инок последовал за ним.

– Вряд ли ты мне понадобишься, Иов. Попрошу тебя побыть здесь.

Кирилл постучал в добротные ворота посреди такого же добротного дощатого забора. После звуков собачьего лая, визга петель открывшейся двери и неспешного скрипа снега под ногами он услышал столь же неспешное:

– Кто там?

– Князь Ягдар-Кирилл, владетель Гуровский и Белецкий.

– О Господи! Сейчас я, сейчас…

Немедленно залязгал засов и одна из вратниц быстро поползла в сторону.

– Входи, гостюшко дорогой! И коня вводи – сейчас им займутся. Горуша!

– Не надобно, я ненадолго. А конь за воротами побудет под присмотром.

– Э… Как пожелаешь, гостюшко дорогой. В дом пожаловать милости просим, княже…

Горница, в которую они ступили, каждой мелочью свидетельствовала о кичливом хозяине. Судя по его одежде и повадкам – мелком жадноватом торгаше. За одной из дверей послышались детские голоса, затем строгий женский и к гостю вышла хозяйка. Невысокого роста, щуплого телосложения, в отличие от своего медведеподобного супруга. Присоединилась к нему, после чего оба поясно поклонились и выжидательно умолкли.

– Имя твое, хозяин, – бесцветным голосом произнес Кирилл.

– Торговый человек Никодим. До гильдейских званий покамест не доросли. Кой-какую торговлишку ведем, лавку держим. Это на восходной стороне будет, напротив коню…

– Так вот, торговый человек Никодим. Я знаю, что это ты убил бедного мастера Артемия и завладел его пятью золотыми егориями.

Супруга лавочника издала неопределенный горловой звук, ноги подогнулись и она осела на пол. Сам же он кинулся поднимать ее.

– Вынеси жену отсюда, поручи домашним слугам и возвращайся, – всё тем же голосом распорядился Кирилл.

Огромные жилистые ладони Никодима легко подхватили и подняли тело.

– Зачем же при ней-то… – обронил он, покидая комнату.

– Полагаешь, в иное время узнать о муже-убийце ей удобнее было бы? – продолжил Кирилл по его обратном появлении. – Вот любопытно: а ведь ты ни единым словом не попытался отпереться от моих обвинений.

– Так ведь это… Уж и до нас успели дойти кой-какие слухи о неком князе Ягдаре. Не верил я поначалу. А тут сам вижу…

– Давай поступим так, Никодим: вначале я поведаю о тебе немного тебе же самому. После к тому ты добавишь то, что пожелаешь.

Лавочник уставился в угол, ладони-лопаты принялись беспокойно копаться в расстегнутых полах длинного домашнего кафтана.

– Вот как было дело. Мастер Артемий возвращался домой. Дорогою песни пел во весь голос, ибо на душе у него было светло и празднично. Ты перед сном двор обходил, проверяя напоследок замки на дверях подвалов, подклетей, сараев и прочее такое по хозяйству. На громкий голос выглянул за ворота. Мастер Артемий на радостях всё сам и выложил: и про добрых людей, встреченных на постоялом дворе, и про золото, которым даже похвастал простодушно. Тут ты и решился. Пяток егориев, конечно, не столь уж жирная добыча, но старые привычки с навыками – они такие…

По изменениям угрюмого лица Никодима стало заметно, что на ум ему пришли некие новые соображения. Он повел плечами и равнодушно проговорил:

– Сейчас мы с тобою, княже, разговор ведем один на один. Ты знаешь, я знаю… Не спорю… Но это сейчас. По устроению твоему благородному вижу, что дальше-то ты пожелаешь, чтобы всё шло по закону – порода ваша такая. Но там против твоих теперешних слов другие мои слова будут. Ран-то, крови, следов удушения и иных увечий на теле Артемиевом никаких не сыскали. Посудачили, догадок понастроили, руками поразводили – с тем и схоронили. И еще: не боишься ли ты, княже, что я тебя тоже могу… Того… Как курёнка, по-тихому. А потом что-нить да придумаю – я мастак на придумки всякие. Что скажешь?

– Что скажу? – переспросил Кирилл. – Ничего. Лучше покажу…

Никодима отбросило к противоположной стороне светлицы, с силой шмякнуло о стену. Бревна сруба вздрогнули, зазвенело осколками упавшее зеркало. Огромным кулем съехав на пол, лавочник очумело помотал головой. Заперхал, держась за грудь и морщась:

– Го.. горазд… однако… Твоя взя… ла…

– Шею ты ему свернул, – как ни в чем не бывало продолжил Кирилл. – Мастерски. Ибо опыт в том изрядный имеешь, торговый человек Никодим. Еще со времен пребывания твоего в ватажке Назарки Ослопа. Когда мастера Артемия нашли под утро, тело его успело окоченеть на морозе. Потому не разобрались. Да и откуда в Марфином Уделе толковым дознатчикам взяться?

– Мелентий, сосед мой напротив, ничего не видел и не слышал, хоть и близ его забора всё оно было, – прохрипел торговый человек Никодим, вначале перебираясь на четвереньки, а потом и поднимаясь на ноги. – Так и скажет.

– Конечно. Потому что знает о разбойничьем прошлом твоем и пока что боится тебя больше закона. Но это пока. Через часок-другой сюда прибудет целый караван Государевых людей. Очень толковых, даже мне редко приходилось видеть таковых. Из твоей же головы еще добуду имена тех, кто доселе может опознать торгового человека Никодима, как Хвата или Крутилу и все места неких тайных захоронок. Которые терпеливо дожидаются задуманного тобою блистательного будущего.

– Сяду я, княже… – сказал Никодим равнодушно. Не дожидаясь ответа, он тяжело проковылял к лавке у стены и опустился на нее. Опустив веки, помолчал какое-то время. После чего предложил безразлично:

– Могу послать людей вдогонку вдове и детям мастера Артемия. С большими деньгами. Надобно будет – с очень большими. Сверх того пожертвую на храм да всю бедноту Марфина Удела столько, сколько скажешь, княже.

– Не хлопочи о том. Без того богатства твои пойдут на всех нуждающихся и на прочие добрые дела. Люди, которые способны смыть с них кровь и зло, такоже сыщутся.

– Так как же мне дальше-то жить, княже?

– Всякий человек, который своими же руками строит дом для себя, пусть сам и думает, как коротать в нем свой век. Обо всем прочем уже сообщат те люди, которые вскоре придут за тобой. По слову и воле моим ты пределов подворья не покинешь и станешь терпеливо дожидаться их.

– А как же жена, дети, княже, – им-то каково теперь будет?

– Да, я дословно помню: жена Олюшка, а дети Егорша и Настасьюшка, девяти годков да седми. Трудно им придется, правда твоя.

– Звиняй, княже, супружницу и детей моих по-иному зовут.

– Знаю. Но я говорил о вдове и детях безвинно убиенного мастера Артемия. Когда-то давным-давно матушка твоя Збыслава ласково именовала тебя «медвежонок Ладо». А ты, слушая песню про серенького козлика, от которого волки оставили только рожки да ножки, горько и безутешно плакал. Не собираюсь укладывать в голове своей, как из «медвежонка Ладо» можно превратиться в Хвата и Крутилу. Я тебе в том не судья.

– Дак как же не судья ты, княже, ежели…

– Повторяю: я не судья! – оборвал его Кирилл непривычно лязгнувшим голосом. – Я всего лишь страж. А иногда – судебный исполнитель. Всё на этом.

Аккуратно прикрыв за собой дверь, он неторопливым шагом вышел за ворота. Брат Иов поджидал в седле, держа его гнедого в заводу.

– Я слышал звук сильного удара. – бесстрастно обронил инок. – Мыслю, никому не удалось уйти. Полегли все до единого.

– Брат Иов! – сказал Кирилл изумленно. – Пока я отсутствовал, ты успел научиться шутить! Чьи дары тому причиною?

– Наставники всегда хвалили меня за старание да усердие, княже. Теперь ко храму?

– Да. Чувствую, в скором времени уже наши прибудут.

– Тогда поспешим: не хвастать же потом перед Димитрием своими недоделками.

– Брат Иов, сегодня я тобою просто горжусь.

У притвора находились трое старушек. До появления Кирилла они весьма оживленно судачили о чем-то. После примолкли, с интересом наблюдая, как он поднялся по ступеням и безуспешно подергал за огромную медную ручку.

– А батюшки Александра-то нетути! – медовым голоском поведала баба в облезлой коровьей шубейке и бараньем каптуре. – Он ко владыке нашему Иоанну срочно призван был, давеча и отправился.

Кирилл без труда вспомнил ее: это именно она сообщила тогда об убийстве мастера Артемия, а после передавала вдове его кошель с деньгами.

Он подумал о чем-то, ухмыльнулся своим мыслям. Отойдя на край паперти и сложив руки на груди, замер в не совсем понятном ожидании чего-то или кого-то.

Вскоре в близлежащих домах дружно заскрипели двери, захлопали калитки; с обоих концов улицы ко входу в церковный двор поспешно и столь же дружно потянулись жители Марфиного Удела. Лица их выглядели отчасти испуганными, но преимущественно – озадаченными. Они определенно не понимали, почему вдруг им столь срочно, а главное, столь страстно захотелось собраться у храма.

Кирилл вознес руку, привлекая к себе всеобщее внимание, объявил:

– Знаю, что все вы сейчас немало смущены, люди добрые. Так вот, это я вас всех созвал. Не хочу, чтобы вы потом питались лишь слухами да чужими пересказами. Ведь лучше своими глазами увидеть и своими ушами услышать, что и как происходило на самом деле. Виноват, не происходило, а только должно произойти сейчас.

С последними словами он повернулся лицом ко храмовой двери. За нею раздались торопливые шаги и приглушенно защелкал железным язычком замок. Из-за приоткрывшейся створки появились краешек круглого настоятельского лица вместе с частью бороды. Выпученные от перепуга и полного непонимания глаза быстро окинули фигуру Кирилла на верхней ступеньке, обежали прилежащий участок двора и (уже изрядную) толпу прихожан на нем.

– Думаешь, ежели ты князь, то тебе можно врываться во храм Божий да бесчинствовать в нем? – сразу в полный голос заблажил отец Александр. – А ведь люд-то православный всё видит да всё подтвердит потом!

– Это я-то ворвался и бесчинствую во храме? – переспросил Кирилл с огромным изумлением и широко повел рукою, адресуясь ко всем собравшимся:

– Люд православный и видит, и подтвердит даже под присягою, что от меня до входа еще добрых четыре шага. А ты, батюшко, выглянул к нам из храма, в котором непонятно от кого заперся, самостоятельно и добровольно.

– Я не самостоятельно выглянул! – запальчиво заявил настоятель. – Я вовсе не желал того, однако ноги как-то сами…

Осознав, что слова его звучат глупо, он оборвал себя и умолк.

– Всяко бывает. Тогда спрошу при всем честном народе: а сейчас не изволишь ли выйти из храма полностью и ответить на несколько вопросов?

Явно против своей воли выбравшись наружу и притворив за собою дверь, отец Александр сделал два небольших и трудных шажка в сторону Кирилла.

– Прежде всего, дорогой батюшко, яви милость да объясни мне и прихожанам, зачем в свое время ты обманул бедного мастера Артемия, иконописца?

– Я не обманывал его! – завопил настоятель. – Люди добрые! На ваших глазах учиняется беззаконие! Пастыря, особу духовного звания, как распоследнего…

Речь его вдруг прервалась. Еще несколько мгновений губы продолжали шевелиться, но больше из них не вылетело ни единого звука. Несколько раз без толку открыв и закрыв рот, отец Александр в ужасе уставился на Кирилла. Который удрученно покачал головой и с большой укоризной промолвил:

– Ай-яй-яй… Врать-то – большой грех, батюшко. Тем паче особе духовного звания да еще и прилюдно. А уговор ваш был таков: с тебя причитались пятнадцать золотых егориев за полную роспись храма да сверх того деньги за написание нескольких икон ценою в три серебряных чекана каждая. Правдивы ли мои слова, отче?

Настоятель молча и угрюмо кивнул. Церковный люд, который жадно следил за разговором, отозвался возмущенным гудением. Кое-кто в сердцах едва не сплюнул себе под ноги, но спохватился, вовремя вспомнив, что пребывает на освященной храмовой земле.

– Вот и ладно! – раскатистым баритоном князя Стерха подытожил Кирилл и обратился ко всем:

– Какую итоговую плату на самом деле получил мастер Артемий, вы и без меня хорошо знаете. Сейчас вновь говорить о ней и поздно, и смысла нет. Мне же, батюшко, хочется услышать от тебя главное: почему ты так поступаешь с теми, кто трудится для Церкви? Ведь мастер Артемий был далеко не первым, обманутым тобою. Только ответствуй честно – сам видишь, к каким нехорошим вещам приводит вранье. Теперь говорить дозволяю и вместе с людьми слушаю.

Отец Александр поднял глаза на Кирилла, произнес обыденным голосом:

– Княже, да ведь тебе самому ведомо, что так делают все. Не я один.

– Верно, не ты один, – согласился Кирилл. – Но далеко не все. Известны мне и многие другие. А я так и не дождался ответа на вопрос: почему?

Отец Александр развел руками, с каким-то простодушием выдавил:

– Жена… Дети…

– Вот любопытно, – заметил Кирилл, адресуясь непонятно к кому. – Всякий раз в подобных случаях слышу о жене и детях. И отчего-то всегда вижу одно и то же: чтобы получше накормить да принарядить и без того сытых и одетых, непременно следует отобрать последнее у вовсе неимущих. Опять возникает вопрос: почему так? Ладно… На последние мои слова особо не взирай, отче, – не с тебя одного должен быть спрос за несовершенство мира сего.

За оградой вдоль по улице прогарцевала конная пара синих стрельцов. За ней другая, третья… Люд церковный с большой охотой начал отвлекаться на новое зрелище. Не останавливаясь, стрелецкая дружина исчезла за поворотом дороги. Следом проехал мимо санный возок, в котором Кирилл почувствовал Видану. Другой возок, сопровождаемый лучниками дубравцев, остановился у ворот, из него выбрался Димитрий. Сквозь предупредительно расступавшуюся на его пути толпу он проковылял по церковному двору, поднялся на паперть. Во внезапном всеобщем безмолвии спросил собравшихся:

– Что скажете о произошедшем тут, люди добрые?

Улавливая слухом отдельные благодарные выкрики вроде «Спаси Господи князя вашего!», «Удовольствованы, вашество!», «Давно правды таковой дожидалися!» и тому подобное, Димитрий главным образом удовлетворился общим признательным настроем. Ответно покивав во все стороны и помахав рукою для призвания тишины, обратился к присмиревшему настоятелю:

– Имеются ли какие-либо жалобы на действия князя Ягдара-Кирилла, владетеля Гуровского и Белецкого?

Отец Александр с огромным усердием отрицательно замотал головой.

– Мгм. Неправедных пастырей, подобных тебе, немало. Однако мало кто из них был так опозорен прилюдно, как ныне ты. Но тут уж не обессудь: над чем трудился – то и получи в итоге. Как Государев человек, считаю возможным на первый раз тем и ограничиться. Таким образом тебе, отче, дается последняя возможность изменить и себя, и свое отношение к прихожанам. Сугубо повторю, отец Александр: последняя! Вас же, люди добрые, попрошу отныне внимательно следить за поведением настоятеля своего. И если что вновь – титарю вашему передадут, куда надобно будет обращаться за подмогою. Да, чуть не забыл, отче: подробнейшее донесение о тебе всё равно отправлено будет в Патриаршую Палату Дел Приходских. А деньги, которые ты должен был мастеру Артемию, полною мерою – до последней лиски! – выплатишь приходской общине.

Димитрий повысил голос, опять обращаясь ко всем:

– Ваши нуждающиеся вам ведомы. Уверен, что распределите всё по справедливости. Бог в помощь!

Толпа, которая доселе была отнюдь не против небольшого, но зрелищного пролития кровопивцевой крови, на мгновение оторопело замерла. После чего разразилась не очень логичными, но вполне предсказуемыми криками всеобщего одобрения.

Димитрий отвернулся от настоятеля, внезапно ожившего и забормотавшего что-то очень невнятное, но столь же благодарное. Поманил за собой Кирилла и пересек двор в обратном направлении, попутно улыбаясь и добродушно отмахиваясь ладонью от словесных и прочих изъявлений положенного в таких случаях народного восторга.

– Удивлен моим милосердием? – спросил он у возка.

– Не очень. Вам виднее, Димитрие.

– Мгм… Ворон по пути успел описать мне кратко все новые подвиги князя Ягдара из рода Вука. Но про убийцу желаю послушать дополнительно твой рассказ.

Выслушав отчет, подозвал к себе мастера Георгия и отвернулся к нему. Кирилл не мог разобрать отдельных слов в негромком гудении голоса. Впрочем, и не собирался вникать.

– Теперь опять обратимся к тебе, княже, – сказал Димитрий после того, как мастер Георгий быстро направился куда-то. – Твои хлопоты в Марфином Уделе окончены. Посему возвращайтесь с братом Иовом в седла и вместе с нами следуйте к постоялому двору. Погоди, я еще не завершил! Заявляю, что деяниями князя Ягдара из рода Вука удовлетворен вполне, невзирая на его же упорное мальчишество и лицедейство. Честь тебе, княже!

***

Кирилл не удержался и с откровенным восхищением поцокал языком. Оказывается, многомудрый и предусмотрительный Димитрий загодя сумел организовать всё так, что единственными гостями постоялого двора оказались только Белый Ворон, дружина Государевых людей, синие стрельцы, Ратиборово воинство, послушники брата Иова. Ну и он с Виданою.

На его простодушное любопытство, куда же вдруг подевались все обычные постояльцы, Димитрий без малейшей тени улыбки на лице пояснил, что их попросту прикопали в ближайшем овражке – дескать, делов-то. В подобной странной манере он прежде не шутил никогда. И пока Кирилл пытался хоть как-нибудь освоиться с таким сообщением, временный глава разразился уже знакомым ухающим смехом. Потом столь же знакомо добыл огромный носовой платок и, обхватив им нос, победно затрубил.

Когда подошло время ужина, Кирилл, привычно подсев к брату Иову, подозвал всё того же расторопного щекастого отрока, чтобы распорядиться о желаемых блюдах. Едва начавшаяся трапеза была прервана шумом со двора, на который устремились Димитрий с мастером Георгием. В дверях их перехватил Ратибор, быстро и вполголоса стал докладывать о чем-то временному главе.

– Добро, – сказал Димитрий, дослушав. – Отоприте ворота, пусть въезжают.

– Все?

– Да.

Он опустился на скамью у одного из крайних столов, попросил сидевших за ним четверых стрельцов:

– Не в обиду, ребятки: пересядьте-ка, явите милость.

Кирилл решил пока продолжать вечерю и занялся своею плошкою ракового супу, который уже успели поднести им с Иовом. Не забывая при этом поочередно поглядывать то на Димитрия, то на дверь. Каковая вскоре открылась, пропуская в горницу двух человек. Один из них был в собольей шубе до пят, а другой – в теплом, подбитым мехом, дорожном плаще. Сбросив его на руки шедшему следом прислужнику, гость явил на себе священническую шелковую рясу и золотой наперсный крест. Приблизился к Димитрию, проговорил с вальяжной барской приветливостью:

– Ну здравствуй, Государевой Гильдии торговый человек Ярвед-Димитрий! Доселе мы с тобою не встречались, но ты должен был слышать обо мне. Я…

– Митрофорный протоиерей Дионисий, духовник Государев, – закончил за него Димитрий. – А я из Государевой Гильдии выписался восемь лет назад, как вышедший на покой и в пользу старшего сына своего. Посему титулование сие нынче излишне. Уже давно – просто Димитрий.

– Дело твое, просто Димитрий, – дернул плечом отец Дионисий, усаживаясь за стол напротив и коротким начальственным жестом предлагая своему спутнику присоединиться к нему. – Со мною, изволишь ли видеть, Государев воевода Годогост.

– Мгм, – отозвался на это Димитрий. – А ты, воеводо, шубейку-то свою тоже скидывай. Пока разговоры вести будем, взопреешь ведь донельзя. Эй, ребятки – примите кто-нибудь да поместите в сенях!

Государев духовник молча вперил в Димитрия многозначительный взгляд, очевидно, имеющий целью смутить и вызвать определенные вопросы. Не добившись желаемого, спросил сам:

– Не догадываешься, для чего мы здесь и сейчас с воеводою Государевым?

– А должен? – ответил Димитрий своим вопросом.

Отец Дионисий хлопнул ладонями по столу и, адресуясь к сподручнику, известил раздраженно:

– Хамить изволит! Столько лет прошло, а они по-прежнему такие же: хамят, своевольничают, любые власти ни во что не ставят! Что хотят, то и воротят!

– А кто эти самые «они», отец Дионисий? – осторожно полюбопытствовал воевода.

– Да всё та же ватажка пресловутого иеромонаха Варнавы, ныне – игумена, успевшего надоесть всем хуже горькой редьки. И сейчас перед тобою – один из его ватажников, неустанно плетущий хитрые сети свои паук по имени «просто Димитрий». Другой вон в том углу притаился – видишь? Это у них такой себе Фока – на все злодейские руки дока. Эй, здравствовать тебе, мастер Георгий! Сам же атаман пока в своем логове ставропигиальном хоронится. Вместе с неким мелким юродивым архимандритом, выжившим из ума от старости да разлития черной желчи. Димитрие! Всякого рода донесения, челобитные, жалобы на выходки и самоуправство всей вашей самочинной, с позволения сказать, дружины занимают уже не ларцы, а целые поставы.

Будто ничего не слышав, Димитрий невозмутимо достал из-за отворота кафтана известный свиток Государевой грамоты, протянул отцу Дионисию со словами:

– Это к вопросу о нашем самочинии да самоуправстве.

Государев духовник просмотрел бумагу с видом высокой начальственной скуки и легкой брезгливости:

– Ну да, ну да… Только поручалось-то вам Государем одно, а на деле вами же творится совсем иное, непотребное и верховные власти позорящее. Имею наказ положить конец сему. Поэтому так называемую дружину я распускаю именем Великого Князя Дороградского и всея Славены. Некоего юнака, известного под именем Ягдара-Кирилла, нового владетеля Гуровского и Белецкого, приказываю взять под стражу и препроводить в Дороград для выяснения истинной личности его и произведения прочих по сему делу дознаний. Воеводо Годогост, приступай!

Еще в самом начале Килилл поймал на себе быстрый взгляд отца Дионисия. Но теперь, проговаривая свои обвинения с распоряжениями, Государев духовник отчего-то усердно избегал смотреть на него. Для себя же Кирилл положил просто молча наблюдать, не предпринимая никаких действий. Насколько и пока это будет возможным.

Димитрий, который доселе слушал с весьма невозмутимым видом, поднял руку, проговорив резко:

– Не спеши, воеводо! А ты, отец протоиерей, предъяви для начала бумаги, соразмерные заявленному тобой.

– Нет у тебя права требовать от меня чего-либо подобного, Димитрие! – закричал, подаваясь вперед, отец Дионисий. – Все надлежащие грамоты могут быть предоставлены только по препровождении в Дороград упомянутого князя Ягдара-Кирилла! Воеводо!

– Имеется ли таковое право у Димитрия, мы сейчас выяснять не станем, – сказал кто-то с верхней галереи гостевого яруса. Вслед за этим на скрипучей деревянной лестнице послышались гулкие шаги, и вниз начал спускаться человек, плохо различимый в предвечернем сумраке. Он вышел на свет, чем вызвал определенное напряжение поз Государева духовника с воеводою Годогостом, и завершил:

– Зато у меня это право есть. Верно?

– Да, мастер Зенон… – вразнобой и с некоторой растерянностью признали вопрошаемые.

– Тогда я уже от себя повторю просьбу Димитрия ознакомиться с надлежащими грамотами либо выслушать серьезные объяснения их отсутствия. По-настоящему серьезные! – подчеркнул он, располагаясь на лавке рядом с Димитрием. – Итак?

– Мастер Зенон! Человек ты, скажем так, весьма влиятельный и осведомленный. Но касаемо последнего, боюсь, не во всём и не до конца, – тщательно подбирая слова и с большой осторожностью начал отец Дионисий. – Ибо нынешнее положение вещей таково, что в случае твоего недальновидного решения ты можешь неожиданно для себя встретиться с противодействием огромного числа намного более влиятельных державных мужей. Хочу заметить, что мы очень ценим людей, подобных тебе, и при условии твоего правильного выбора ты мог бы занять место более достойное, нежели то, которое занимаешь сегодня. Что ответишь на сие?

– Наилучшим образом за меня ответит Государь наш, хоть и не устно, а письменно, – сказал мастер Зенон, протягивая добытый из рукава свиток.

Отец Дионисий пробежал глазами развернутый лист, лицо его сделалось отрешенным. Воевода по прочтении нервно рванул верхний крючок кафтана. Ухватил лежащий на краю стола утиральник для рук, принялся с сипением энергично промакивать враз побагровевшие лицо и короткую толстую шею.

Не дожидаясь позволения, Димитрий молча подтянул грамотку к себе и в свою очередь внимательно ознакомился с нею. После чего несколько приподнял брови, издав свой излюбленный звук «мгм!»

– Как видишь, отец протоиерей, отныне волею Государевой продвигаться по службе моей выше просто некуда, – продолжил мастер Зенон. – Прочие же виды служения державе и Великому Князю Дороградскому меня никогда не привлекали. Воеводо! Дыши размеренней и глубже – как бы тебя ненароком Кондратий не хватил. А еще лучше выйди-ка на свежий воздух, в себя придешь скорее. По правде говоря, и ненадобен ты тут вовсе. Помогите, ребята, – обратился он к синим стрельцам, притихшим за своими столами. – Под руки попрошу да с бережением: нехорошо ведь человеку.

Воеводе, которого и в самом деле изрядно пошатывало, заботливо помогли выбраться наружу.

– А я, отец протоиерей, воспроизведу твой же предыдущий вопрос: «Что ответишь на сие?»

– Прежде всего вот что… – глухо заговорил после тягостного молчания Государев духовник. – Тебе, мастер Зенон, как никому иному ведомо, что предать светской власти особу духовного звания возможно только с благословения вышестоящих властей духовных.

– Каковое благословение только что получено мастером Зеноном! – громко донеслось от одного из столов.

Даже Кирилл не заметил, каким образом и когда среди тишком сидящих за вечерею дубравцев с синими стрельцами успел появиться человек в мантии и архиерейском клобуке. Скорее всего, украдкою пробрался со стороны кухни. Покинув свое место, он быстро пересек горницу, опустился на скамью рядом с Димитрием и мастером Зеноном.

– Владыка Мартин… – выдавил Государев духовник. – От… Откуда вы здесь?

– Из Дорограда, вестимо. Так вот, отец Дионисий. В свое время еще игумен Варнава обратил мое внимание на твой внезапный жгучий интерес к личностям Вука-Иоанна, князя Гуровского и Белецкого и младшего сына его, княжича Ягдара-Кирилла. Тогда же начали мы с мастером Зеноном внимательно наблюдать за тобою и крýгом облеченных властью знакомцев твоих. Очень внимательно. В итоге много любопытного да странного приметили. Впрочем, об этом позже, не наспех и на другом уровне – уверен, полною мерою разумеешь, что это означает для тебя. Теперь немного добавлю не как архиепископ Мартин, а как Мстислав, давний друг некоего Вирия, известного ныне под именем игумена Варнавы. Очень больно было мне слушать твои гнусные речи о нем и его дружине. Не ожидал. Упал ты в глазах моих еще и как просто человек. Ничего отвечать не требуется, ибо невыносим для меня дальнейший разговор с тобою. На этом всё, теперь внимай словам мастера Зенона.

– Спаси Господи, владыко. Ты же, отец протоиерей, в своих последующих действиях пока свободен. Никаких сроков не называю, пребывай в ожидании. Советовал бы вернуться в Дороград и находиться там безотлучно. Впрочем, все решения принимать только тебе. Сколько конных ратников под рукою воеводы Годогоста?

– Два десятка.

– Да вас двое. Итого – двадцать две души. До темна успеете встать на постой в домах Марфиного Удела, сельчане славятся своим гостеприимством.

– К тому же, странноприимная изба при храме уже освободилась, – добавил Димитрий.

– Еще лучше. Итак, попрошу поторопиться…

Не отводя взгляда, он слегка и выжидательно склонил голову. Отчасти это было похоже на короткий прощальный поклон, большей частью – на молчаливое понуждение к действию.

На выходе кто-то из стрельцов предупредительно накинул на плечи Государева духовника его теплый дорожный плащ, а после запер дверь.

– Отец Дионисий сказал бы, что и ты такоже хамишь, мастер Зенон, – заметил Димитрий.

– Именно так. Не скрою, никогда к нему душа не лежала. Разве не могу я в нынешних обстоятельствах позволить себе маленькую слабость?

– Сдается мне, многогрешному, что и в нынешних обстоятельствах, и в нынешней твоей должности – это ж просто святое дело. Кстати, прими мои поздравления. Да поясни заодно, как всей нашей старой дружине отныне именовать тебя?

– Как и прежде: мастер Зенон.

– Мгм. Удобно.

Архиепископ Мартин поднялся из-за стола, Димитрий с мастером Зеноном последовали его примеру.

– Я покину вас и поднимусь отдохнуть, – произнес он извинительно. – Двое суток в седле все-таки дают о себе знать, дорогие мои.

– Моя провина, владыко, – сказал мастер Зенон.

– Не вижу ее. Ты просил хоть немного опередить отца протоиерея и просьбу твою я успешно исполнил, чем весьма удовлетворен.

– Уверен, в таком большом и богатом селе, как Марфин Удел, несложно будет арендовать, а еще лучше купить добрый зимний возок. Мои ребята займутся этим, завтрашним утром он будет ожидать вас. Прошу не отказываться, владыко.

– И не подумаю, мастер Зенон. Спаси Господи. Это наш игумен Варнава по сей день чувствует себя в седле так же, как в молодости. А я и тогда был намного слабее его. Засим до заутра, а вы продолжайте, дорогие мои.

Старая лестница, ведущая на верхний ярус гостевых светлиц, заскрипела и загудела под ногами дородного архиепископа Мартина.

– Как я разумею, отца Дионисия ты временно отпустил на волю не только по известному всем благородству души твоея, – обронил Димитрий, возвращаясь на свое место. – В бега он не наладится, в дальнюю нору не забьется, не тот человек. Но вот броситься в панике по неким адресам к неким же людям – это да, это вполне в его духе. А ты, глядишь, еще кое-какими интересными именами свои списки пополнишь – верно?

– Именно так. Моей службе многие помогают, вовсе не ведая о том.

– Одобряю! – заметил Димитрий со значением.

– Мгм! – в тон ему отозвался мастер Зенон и засмеялся. Димитрий удовлетворенно заухал в свою очередь. Угомонившись, изрек с ехидным прищуром:

– Мастер Зенон! А ведь вы с владыкою Мартином могли встретить отца Дионисия, просто скучно и обыденно сидя рядышком. Не откроешь ли, кому из вас пришла в голову мысль столь драматично и картинно обставить свои появления перед восхищенными зрителями?

– Практически обоим сразу. Осталось только обсудить разного рода мелочи.

– Это говорит о том, что вы оба любите и цените красоту! – заявил Димитрий, назидательно поднимая палец и брови. – Внове одобряю.

– Внове «мгм», – согласился мастер Зенон.