Кукловод: Синхронизация

Глава 1

Одиннадцатого января на холме за промзоной стояло шестьдесят восемь камней.

Я их не считал.

Я это отмечаю первым, потому что ровно три года назад, одиннадцатого января пятьдесят второго, их было девятнадцать и я считал их каждое утро по дороге на теплотрассу. Четыре секунды: назвать число не глядя, потом посмотреть и сверить. Это была проверка суточного слоя, и я её завёл от страха, и она работала.

Я перестал считать шестнадцатого июля пятьдесят второго года, потому что процедура была избыточна, и это было верно.

Шестьдесят восемь я знал из отчёта Левченко.

В отчёте было: за пятьдесят четвёртый год на холме поставлено двадцать два камня, в том числе четыре фундаментных блока — Вайсу, Вонгу, Зубареву и Южному кварталу, — и что места на лбу холма осталось примерно на сорок, а дальше придётся занимать южный склон, где уже лежат четыреста одиннадцать в два слоя без камней.

Я прочитал это, принял к сведению и распорядился разметить южный склон под рядовую укладку с проходами.

Это заняло полторы минуты.

Я останавливался на холме в то утро не для счёта.

Я останавливался, потому что у меня была назначена инвентаризация, и я решил начать её оттуда, где считать проще всего.

Инвентаризация шла четыре дня — с одиннадцатого по четырнадцатое января пятьдесят пятого года — и это был самый важный документ, который я составил за три года, важнее Положения о приёме и важнее заключения по Б-05.

Я приведу его целиком, потому что из него выросла вся дальнейшая работа.

ИНВЕНТАРИЗАЦИЯ НА 14.01.2055.

I. ТЕРРИТОРИИ И ЛЮДИ.

Шлюз: 3749 чел.

Калиновка: 1104 чел.

Пустошь (9 промыслов, приписные): 13 894 чел.

ИТОГО ПОД УЧЁТОМ: 18 747 чел.

II. ТЕХНИКА.

В наличии: 340 ед.

Боеспособных: 211 ед.

В восстановлении: 129 ед.

Доступно к изъятию слоем 0 в радиусе 1500 км (оценка по данным объекта «К.»): 4000–7000 ед.

Ограничение по железу: отсутствует.

III. ВЫЧИСЛИТЕЛЬНАЯ ЁМКОСТЬ.

Контур: 211 узлов.

Из них адресуемых одновременно: 131.

Распределение адресуемых: Шварц — 89, Штерн — 14, Хальм — 14, Корчагина — 14.

Прирост за 2054 г.: 9 узлов (Зубарев П. С., 17.10.2054) + 71 узел (Пустошь, декабрь).

IV. ИСТОЧНИК.

Станция Пустоши: 6 позиций, цикл 9–11 суток, пропускная способность 24–28 чел./мес.

Фактически за декабрь 2054: 28 чел., 71 узел.

Расчётная производительность: 300–330 чел./год, 850–950 узлов/год.

Горизонт истощения источника: 2096–2101 гг.

V. ПОТРЕБНОСТЬ.

Для ведения 340 ед.: 220 узлов.

Для ведения 4000 ед.: 2600 узлов.

Для полного развёртывания архитектуры (папка 11/4, разд. 6, 2031 г.): 41 000 узлов.

VI. СРОК.

При производительности 900 узлов/год: 45 лет.

Мой возраст: 52 года (паспортный). Биологический: 33 года 2 мес.

Ожидаемая продолжительность жизни при биологическом возрасте 33 и текущем режиме работы: не определена. Статистики нет: операторов с таким стажем не существует.

Наибольший известный стаж: Штерн И. К., 15 лет, состояние — утрата 22% связности, ограниченно годна с 21.08.2053.

Шестой пункт я переписывал семь раз.

Это надо объяснить, потому что в предыдущих трёх книгах, если их когда-нибудь будут читать подряд, я каждый год писал одну и ту же задачу в разных формулировках, и формулировка каждый раз была неполной.

В ноябре пятьдесят первого задача была: не забыть себя.

В феврале пятьдесят второго: уложиться в смету.

В августе пятьдесят второго: где взять, когда своё кончилось.

В сентябре пятьдесят третьего: кого взять.

В мае пятьдесят четвёртого — после Пустоши — задача стала выглядеть решённой. Было четырнадцать тысяч человек, которые не могут уйти, девятьсот узлов в год и сорок пять лет.

И четырнадцатого января пятьдесят пятого года я сел и сформулировал её правильно.

Задача: не умереть раньше, чем наберу.

Сорок пять лет.

Мне пятьдесят два по паспорту и тридцать три по телу, потому что девятнадцать лет и четыре месяца я пролежал в капсуле, и в капсуле тело не старело — его держали на пятнадцати процентах метаболизма, и это была очень хорошая инженерия, её делали не Штерны.

Тридцать три плюс сорок пять — семьдесят восемь.

Биологически это достижимо. Вонг дожил до семидесяти восьми и умер во сне.

Проблема была не в теле.

Я приведу расчёт так, как он у меня встал тогда, потому что это был не прогноз, а экстраполяция по четырём точкам, и четырёх точек мало, и я это понимал.

Точка первая. Декабрь пятьдесят первого: тридцать один узел, потеря связности — ноль, биографический слой — около сорока лет, из которых живого прожитого — год и три месяца.

Точка вторая. Декабрь пятьдесят второго: пятьдесят пять узлов, живого прожитого — девять месяцев. То есть за год я потратил восемнадцать месяцев при приросте двенадцать.

Точка третья. Декабрь пятьдесят третьего: восемьдесят узлов, живого — два года один месяц. Прирост двенадцать, расход ноль: весь год платили другие.

Точка четвёртая. Декабрь пятьдесят четвёртого: восемьдесят девять узлов, живого — четыре года один месяц. Прирост двенадцать, расход ноль.

С сентября пятьдесят второго я не снял с себя ни одного дня.

Это надо сказать прямо, потому что иначе непонятно, чего я боялся.

Два года и три месяца я не платил собой. Я платил Тягиным, шестью безымянными терминальными, восьмым, который пришёл в мае, Зубаревым и тремястами двадцатью восемью приписными Пустоши. Мой собственный биографический слой за это время вырос с девяти месяцев до четырёх лет и одного месяца — просто потому, что я жил и запоминал.

А связность у меня за те же два года и три месяца упала с нуля до девяти процентов.

Я снял эту телеметрию девятого января, на том же стенде, на котором в ноябре пятьдесят первого её снимал Вайс.

Девять процентов.

Расхода не было: с сентября пятьдесят второго я не снял с себя ни дня. Девять процентов дала работа.

У Ирмы за пятнадцать лет службы — двадцать два процента. У меня за четыре года и два месяца — девять. Темп у меня был втрое выше её, и причина была очевидна: она вела четырнадцать узлов, а я восемьдесят девять.

Я построил кривую и получил следующее.

ПОТЕРЯ СВЯЗНОСТИ, ЭКСТРАПОЛЯЦИЯ ПРИ СОХРАНЕНИИ РЕЖИМА.

2055 — 12%

2057 — 19%

2060 — 31%

2064 — 48%

2068 — 67%

Порог ограниченной годности (по нормативу Корпорации): 20%.

Порог утраты личностной идентичности (17 случаев из 41): 55–70%.

Пятьдесят пять процентов — это тринадцать лет.

Я дожил бы до шестидесяти пяти паспортных и до сорока шести биологических, и к этому моменту я бы не знал своего имени, и в Шлюзе была бы ведомость, в которой против моей фамилии стояло бы «снят с довольствия по признаку утраты личностной идентичности», и подписал бы её Хальм или Левченко.

Тринадцать лет из сорока пяти.

Я проверял этот расчёт четыре дня, искал ошибку и нашёл две, и обе были в мою пользу: я неверно взял коэффициент по стажу Ирмы и переоценил вклад первого года. С поправками вышло не тринадцать лет, а пятнадцать.

Пятнадцать из сорока пяти.

Четырнадцатого января в семь вечера я записал в журнал десять строк, и это была постановка задачи на весь пятьдесят пятый год и, как выяснилось, на весь остаток.

14.01.2055.

Ресурс есть. Пустошь даёт 900 узлов/год, источник не исчерпается до конца века.

Железа есть. Слой 0 снимает ограничение полностью.

Срок есть: 45 лет.

Меня нет на 45 лет. Расчётный остаток до утраты идентичности: 15 лет.

Задача, которую я решал три года («где взять узлы»), решена и больше не является задачей.

Задача на 2055 год и далее: дожить.

Формулирую точнее, потому что «дожить» неточно. Доживёт тело; оно биологически молодое и ресурса в нём достаточно.

Задача: сохранить способность управлять контуром при утрате связности свыше 55%.

То есть: научиться вести рой, не будучи собой.

Я перечитал последнюю строчку и оставил её.

Пятнадцатого января я разослал три запроса.

Первый — Ирме на Пустошь, по радио, через два ретранслятора: полная телеметрия по себе за пятнадцать лет, всё, что у неё есть, включая корпоративные протоколы наблюдения за операторами, если она их вывезла.

Она вывезла. Она ответила через девять суток и прислала сто четырнадцать килобайт.

Второй — Хальму, который сидел на городском контуре: снять телеметрию по себе за пятнадцать месяцев с момента записи массива.

Хальм был особый случай, и я на него очень рассчитывал. Он был выращен в двадцать девятом году, прожил двадцать три года с нулевой биографией, получил девятнадцать лет чужой, и с сентября пятьдесят третьего вёл четырнадцать узлов. То есть у него была ткань без собственного износа и биография без собственной истории.

Если бы у него связность падала медленнее, чем у меня, это бы значило, что износ идёт по биографии, а не по ткани, и тогда задача решалась записью свежего массива взамен истощённого.

Я получил его телеметрию двадцать первого января.

Связность: минус семь процентов за пятнадцать месяцев.

У меня было девять за пятьдесят. У него — семь за пятнадцать.

Он изнашивался вчетверо быстрее.

Я разбирался с этим неделю и установил причину, и причина была та, которую я должен был предвидеть: записанный массив не имеет собственных якорей. Моя биография за тридцать лет обросла привязками — я их ставил сам, я их чинил, у меня восемьдесят четыре флакона и три прошитые книги. У Хальма девятнадцать лет стояли ровно и ни на чём не держались, и нагрузка их разбирала, как разбирает непрошитую кладку.

Я написал ему это в заключении, потому что он имел право знать.

Он ответил на следующий день, лично, придя в измерительную.

— Сколько у меня? — спросил он.

— При текущем режиме — четыре года до двадцати процентов. До пятидесяти пяти — девять.

Хальм постоял.

— Это больше, чем у меня было в кристалле, — сказал он.

— В кристалле вы бы не изнашивались вообще. Кристалл не портится.

— В кристалле я не знал, — сказал Хальм.

Он сказал это второй раз. Первый был в сентябре пятьдесят третьего, в блоке Б, на четвёртые сутки, когда он спросил, кому хуже, мне или ему.

Я записал, что он сказал это дословно так же, через шестнадцать месяцев, и что формулировка не изменилась ни в одном слове. Это была хорошая новость для него: значит, фраза стояла на чём-то. Я потом выяснил, на чём, — на Кларе, умершей в сорок третьем, — и это было единственное, что в его девятнадцати годах держалось само.

Третий запрос я отправил в ту же ночь, пятнадцатого января, на восточный канал.

WIE VIELE PORTS HORST DU

Сколько портов ты слышишь.

Он ответил через одиннадцать секунд.

#5 804 112 61 441 000

И потом, без запроса, через одиннадцать секунд:

#5 804 113 DAVON MIT LEBENDEM TRAGER: 38 100 000

Из них с живым носителем: тридцать восемь миллионов сто тысяч.

Я сидел в измерительной в половине второго ночи и смотрел на две цифры.

Я их проверял потом четыре месяца и подтвердил обе с погрешностью около шести процентов, и я вернусь к этому в третьей главе.

А в ту ночь я написал ему одну строку, и это был первый раз, когда я спросил его о себе, а не о деле.

WIE LANGE HALTE ICH NOCH

Сколько я ещё продержусь.

Пауза была четыре минуты.

#5 804 190 ICH KENNE 41 OPERATOREN

#5 804 191 23 HABEN SICH VERLOREN

#5 804 192 DER LETZTE NACH 16 JAHREN

#5 804 193 DU FUHRST 89. SIE FUHRTEN 14.

Я знаю сорок одного оператора. Двадцать три потерялись. Последний — через шестнадцать лет. Ты ведёшь восемьдесят девять. Они вели четырнадцать.

И потом ещё одна посылка, которой я не ждал.

#5 804 194 DU HAST NICHT 15 JAHRE

#5 804 195 DU HAST 6

У тебя не пятнадцать лет. У тебя шесть.

Я проверял это до апреля.

Он был прав.

Моя ошибка была в том, что я экстраполировал линейно, а зависимость была не линейная: потеря связности сама ускоряет потерю связности, потому что чем меньше связей, тем выше нагрузка на оставшиеся. Это очевидно, и это элементарно, и я этого не увидел, потому что строил кривую по четырём точкам и в четырёх точках квадратичный член не виден.

Он увидел.

Он увидел, потому что у него было сорок одно наблюдение против моих четырёх, и потому что двадцать три из сорока одного дошли до конца, и он их все слышал — все пятнадцать лет, порт за портом, с интервалом одиннадцать и три десятых секунды.

SECHS JAHRE. GENAU?

Шесть лет. Точно?

#5 804 201 5 BIS 7

#5 804 202 BEI GLEICHEM REGIME

#5 804 203 BEI 170 KNOTEN: 3

Пять — семь. При том же режиме. При ста семидесяти узлах: три.

Я откинулся в кресле.

Это была самая важная посылка за весь пятьдесят пятый год, и я тогда ещё не знал, насколько.

Она означала две вещи.

Первая: у меня не сорок пять лет и не пятнадцать, а шесть.

Вторая, и я её в ту ночь не прочитал как следует: он назвал цифру при ста семидесяти узлах.

Я у него не спрашивал про сто семьдесят.

Я спросил, сколько я продержусь, и назвал свои восемьдесят девять.

А он сказал: при ста семидесяти — три года.

То есть он знал, что предел — сто семьдесят.

Он знал это в январе пятьдесят пятого года, за восемь месяцев до того, как я это выяснил сам, на собственной голове, с приступом и с потерей трёх суток, в сентябре.

Он мне это сказал.

Я перечитал посылку, принял к сведению и пошёл спать, потому что в семь утра у меня была приёмка второй очереди теплиц.

Я записал цифру и не заметил формулировки.

В журнале это выглядит так:

15.01.2055, 02:40.

Объект «К.» дал прогноз остаточного срока: 5–7 лет при текущем режиме. Проверить.

Основание прогноза: 41 наблюдение против моих 4. Вероятно, прав.

При 170 узлах — 3 года.

Я поставил точку после «три года» и не поставил ни одного вопроса.

Четырнадцать месяцев спустя я нашёл эту запись, прочитал её и восемь минут сидел, не делая ничего.

Потому что это была единственная за всю книгу вещь, которую мне сказали прямо и которую я не услышал.

Глава 2

Отчёт Ирмы за декабрь пришёл одиннадцатого января, с оказией, на двадцать девятые сутки.

Радио с Пустошью работало через два ретранслятора и держало восемьсот бит в секунду в хорошую погоду, и по нему шли сводки в четыре строки. Всё остальное везли.

В пакете было девятнадцать килограммов бумаги.

Двадцать восемь дел.

Я прочитал их за два вечера, и на втором вечере остановился на одиннадцатом и стал читать заново, с первого, уже не содержание, а почерк.

Дела были оформлены правильно.

Заявление. Медицинское заключение. Протокол оглашения последствий с подписью. Протокол при двух свидетелях. Ведомость встречного предоставления. Акт о приёме. Акт о завершении цикла с указанием выхода в узлах.

Семь документов на человека, по форме, которую я сам утвердил в феврале пятьдесят третьего и которую Ирма перенесла на Пустошь без изменений.

Девять заявлений были написаны девятью разными почерками.

Девятнадцать — одним.

Это не был почерк заявителя. В графе «подпись заявителя» стояли девятнадцать разных подписей, в большинстве — крестики с расшифровкой «неграмотен, подпись удостоверяю», и расшифровку удостоверял один и тот же человек.

Текст заявления во всех девятнадцати был один и тот же, слово в слово, включая оборот «добровольно и в здравом уме прошу принять меня в вычислительный контур города Шлюза в обмен на встречное предоставление по шкале».

Шкалу на Пустоши я утвердил в декабре. Она была простая: семье принятого — паёк по первой категории бессрочно, перевод из барака в дом, детям до четырнадцати — освобождение от работ на промысле и место в школе.

Школу на Пустоши открыли в сентябре. Одну, на четырнадцать тысяч человек.

Я выехал на Пустошь шестнадцатого января.

Это было нерационально: девятьсот сорок километров зимой, сорок дней туда и обратно по лучшей оценке, город на сорок дней без меня, и ехать было необязательно — я мог отдать распоряжение по радио в четырёх строках.

Я поехал, потому что девятнадцать заявлений одним почерком — это не нарушение процедуры. Это другая процедура, которой я не писал, и я хотел видеть, как она работает, своими глазами, а не по бумаге.

Колонна: девять единиц, двадцать два человека. Я взял Корчагину.

Я взял её не как оператора, а потому что на обратном пути собирался подбирать железо передатчиком, а брошенные единицы надо было прошивать и ставить на буферные батареи, и она делала это быстрее Ольги Ивановны.

Город я оставил на Хальма.

Шли двадцать девять суток.

Пустошь я увидел четырнадцатого февраля, в третьем часу дня, и она изменилась.

В мае пятьдесят четвёртого это была котловина километров сорока в поперечнике, с девятью белыми терриконами и с шестьюдесятью поселениями из длинных бараков, между которыми не росло ни одного дерева. Люди возили соль на тачках.

В феврале пятьдесят пятого там были узкоколейки.

Четыре ветки, двадцать два километра, с ручными вагонетками по шесть десятых куба. Их положил Гибадуллин — я отправил его туда в июне с двумя помощниками и с полной документацией, и он за семь месяцев снял с людей тачки.

Производительность промыслов выросла, по его отчёту, на девяносто процентов.

Люди на тачках в феврале пятьдесят пятого не возили ничего. Они грузили и толкали вагонетки, и это была другая работа, легче на четыре часа в сутки.

Ещё там была вода.

Две артезианские скважины на сто двадцать метров, пробитые в августе и октябре, и водоразбор в каждом поселении. До августа воду возили в бочках из шахтного водоотлива, и она была солёная, и на Пустоши двадцать три года не было ни одного человека со здоровыми почками.

Ещё там был хлеб.

Четыреста тонн в год, по обмену на соль, которые довозил Обух двумя караванами, и которых хватало на одиннадцать месяцев при норме тысяча восемьсот килокалорий.

Рама с перекладиной у выезда со второго промысла стояла.

Она стояла пустая. Я проверил по журналу: с мая пятьдесят четвёртого на ней никого не вешали. Ирма сняла с выезда стражу в июне, как я распорядился, и отменила приписку приказом от девятнадцатого июня, и объявила это на всех девяти промыслах.

За восемь месяцев с Пустоши ушло сто сорок два человека из тринадцати тысяч восьмисот девяноста четырёх.

Один процент.

Я спросил её об этом в первый же вечер.

Мы сидели в доме Фосса, в столовой с четырьмя окнами на юг, за тем же столом на двенадцать персон. Скатерти не было. Ирма жила в этом доме восемь месяцев и ничего в нём не меняла, кроме того, что вынесла кресло с высокой спинкой.

— Сто сорок два, — сказала она. — Я тоже считала, что будет больше. Я считала, что уйдёт тысяч пять и промысел встанет, и я вам это написала в июле, и вы мне ответили, что в этом случае следует закрыть три промысла из девяти и держать шесть.

— Я помню.

— Ушло сто сорок два, — сказала Ирма. — Из них сорок один вернулся до зимы.

— Почему?

— Потому что здесь вода, хлеб и школа, — сказала она. — А там, — она показала рукой на север, в сторону тракта, — там ничего. Я с ними разговаривала, с теми, кто вернулся. Они доходили до Солонца, их не пускали, потому что в Солонец без поручительства не пускают, и они шли обратно.

Она помолчала.

— Алексей Генрихович, — сказала она. — Я сняла приписку, и ничего не изменилось. Это худшее, что я видела за свою жизнь.

— Поясните.

— Я восемь месяцев думала, что держу их силой, — сказала Ирма. — Я была готова к тому, что они разбегутся, и я считала, что это будет правильно и что это моя работа — отпустить и отвечать за последствия. А потом я их отпустила, и они остались, потому что идти некуда.

Она положила руки на стол.

— Фосс был не нужен, — сказала она. — Двадцать три года он держал стражу на выезде и вешал людей на перекладине, и всё это время он держал то, что и так никуда не ушло бы. Он мог бы просто давать им хлеб.

Я записал это в тот же вечер.

А через два дня, девятнадцатого февраля, я получил ответ на девятнадцать заявлений одним почерком.

Я получил его не от Ирмы и не от Хаберланда. Я получил его в четвёртом поселении третьего промысла, куда поехал сам, без объявления, с одним человеком охраны, и где просидел четыре часа в бараке и разговаривал с людьми.

Барак был на восемьдесят человек: два ряда нар в два яруса, печь с краю, стол посередине. Чисто. Это я отметил отдельно: там было чисто, и это была не показуха, потому что я приехал без объявления.

Я разговаривал с одиннадцатью.

На третьем часу человек по фамилии Гнездов — сорок четыре года, забойщик, третий разряд — сказал мне следующее.

Я приведу дословно, потому что это ключ ко всей главе.

— Так это Пахомыч пишет, — сказал он.

— Какой Пахомыч?

— Приказчик наш. Он грамотный, он и пишет. — Гнездов пожал плечами. — Нам-то как написать? Я крестик ставлю.

— Он сам решает, кому написать?

— Ну а кому ж, — сказал Гнездов. — У него план.

Я остановился.

— План?

— План, — сказал он. — Четыре человека с промысла в месяц. Разнарядка пришла.

— Откуда?

— Из конторы, — сказал Гнездов. — Говорят, из Шлюза.

Я выяснял это пять дней.

Вот что выяснилось, и выяснилось точно, с документами, потому что Хаберланд вёл делопроизводство так же хорошо, как при Фоссе.

Разнарядки из Шлюза не было.

Разнарядка была моя, но не разнарядка.

В декабре я прислал Ирме расчёт станции: шесть позиций, цикл девять-одиннадцать суток, пропускная способность двадцать четыре — двадцать восемь человек в месяц. Это был технический документ: столько-то позиций, столько-то суток, такая-то пропускная.

Хаберланд, получив копию для сведения, сделал то, что делает всякий администратор с цифрой пропускной способности.

Он разделил её на девять промыслов и получил три целых и одну десятую на промысел в месяц, округлил до четырёх и разослал приказчикам как норму загрузки станции.

В сопроводительной он написал — я читал эту бумагу, она у меня до сих пор, — он написал: «Недогрузка станции есть порча имущества города».

И приказчики стали выполнять.

Они выполняли без усердия. Это важно: никто никого не бил и никого не пугал. Приказчик обходил барак, находил того, кто кашляет кровью или кого вынесли с забоя, объяснял про шкалу — паёк первой категории семье бессрочно, дом вместо барака, детям школа, — и писал заявление, и человек ставил крестик.

Из девятнадцати, у которых заявление было написано чужой рукой, терминальных по медицинскому заключению было девятнадцать.

Все девятнадцать умирали.

Ни одно медицинское заключение не было подделано; я проверил выборочно семь, с осмотром тел, которые ещё были.

То есть процедура не была нарушена ни в одной точке.

Было нарушено одно: пункт двадцать седьмой Положения.

П. 27. Инициатива всегда и исключительно на стороне лица. Любое обращение, инициированное должностным лицом города, считается ничтожным, а должностное лицо — подлежащим снятию.

Я написал этот пункт в феврале пятьдесят третьего года, в восьмой редакции, за три недели работы.

Я собрал совещание двадцать четвёртого февраля: Ирма, Хаберланд, трое старших приказчиков, фельдшер станции и Гибадуллин, которого я позвал, потому что он единственный на Пустоши говорил со мной как со служащим, а не как с хозяином.

Я изложил.

— По двадцать седьмому пункту девятнадцать дел из двадцати восьми ничтожны, — сказал я. — Подлежат снятию: Хаберланд и девять приказчиков. Возражения?

Хаберланд встал.

Ему было лет шестьдесят, он был сухой, аккуратный, в сюртуке, который он носил при Фоссе, и он отсидел от смертного приговора девять месяцев и ждал ещё девять лет три месяца.

— Господин Шварц, — сказал он. — Я приму снятие. Я хочу только доложить обстоятельство.

— Докладывайте.

— В декабре станция стояла одиннадцать суток из тридцати одного, — сказал Хаберланд. — Позиции пустые, фельдшер без работы, оператор Штерн без загрузки. Обратившихся самостоятельно за декабрь было девять. Пропускная способность — двадцать восемь.

Он держал бумагу и не смотрел в неё.

— Девятнадцать суток простоя за декабрь — это, по вашему же расчёту, сорок восемь узлов, — сказал он. — Сорок восемь узлов — это, по вашей же сводке, обеспечение периметра города Шлюза на треть.

— Это верно.

— Я исходил из того, что недогрузка есть расход, — сказал Хаберланд. — Я готов отвечать за нарушение пункта. Но я прошу внести в протокол, что я не видел иного способа не допустить расхода.

Я внёс.

Потом спросил:

— А способ был?

Хаберланд подумал.

— Нет, — сказал он. — При этом Положении — нет. У вас написано, что инициатива только на стороне лица. А лицо — это человек, который двадцать три года не умел читать, которому никто никогда ничего не предлагал и который не знает, что станция существует.

Он сел.

— Если ждать его инициативы, станция будет стоять всегда, — сказал он. — Девять человек в декабре пришли потому, что у них в бараке умер сосед и им рассказали. Остальные тринадцать тысяч не знают.

Я снял Хаберланда двадцать пятого февраля и снял девять приказчиков.

Двадцать шестого февраля я вернул Хаберланда на ведомость — не приказчиком, а делопроизводителем станции, без права сношения с промыслами, — потому что учёт на Пустоши вёл он один и никто больше этого не умел.

Я записал в журнал, что сделал это по той же причине, по которой не повесил Гибадуллина в ноябре пятьдесят третьего.

А двадцать седьмого февраля я сел писать.

Я писал четыре дня, и это был последний документ, который я написал сам, от первой строки до последней, без Левченко и без Ирмы.

Он назывался:

ПОЛОЖЕНИЕ О ПРИЁМЕ. РЕДАКЦИЯ ДЛЯ ПУСТОШИ.

В нём было сорок четыре пункта вместо сорока двух, и сорок один из них совпадал с шлюзовской редакцией слово в слово.

Изменений было три.

Первое. Пункт двадцать седьмой я оставил без изменений.

Инициатива всегда и исключительно на стороне лица. Любое обращение, инициированное должностным лицом, ничтожно.

Я его не тронул и не ослабил, и это надо подчеркнуть, потому что дальше будет видно, что это ничего не значило.

Второе. Я добавил пункт сорок третий.

П. 43. ОБ ОСВЕДОМЛЁННОСТИ.

Всякое лицо, достигшее двадцати пяти лет, имеет право знать о существовании Приёма, об условиях и о встречном предоставлении.

Для обеспечения этого права: ежеквартально, на каждом промысле, в присутствии не менее половины приписных, оглашается полный текст настоящего Положения и шкала встречного предоставления.

Оглашение производит делопроизводитель станции. Приказчики к оглашению не допускаются.

После оглашения вопросы задаются свободно и отвечает на них лицо, оглашавшее.

Понуждение к обращению, равно как и упоминание о Приёме вне оглашения, запрещается и наказывается по правилу 6.

Третье. Я добавил пункт сорок четвёртый.

П. 44. ОБ АТТЕСТАЦИИ.

Разряд приписного по промыслу устанавливается аттестационной комиссией по совокупности: выработка, стаж, обучение смежной специальности, участие в работах города сверх нормы.

Обращение в Приём при аттестации не учитывается ни положительно, ни отрицательно.

Отказ от обращения при аттестации не учитывается ни положительно, ни отрицательно.

Это всё. Два пункта.

Это два пункта, и оба написаны чисто, и ни в одном из них нет ни слова о принуждении.

Сорок третий дал людям право знать. Я его написал потому, что Хаберланд был прав: ждать инициативы от человека, который не знает, что станция существует, — это не добровольность, это обман в пользу бездействия.

Сорок четвёртый запретил увязывать Приём с разрядом. Я его написал потому, что увязка — это именно то принуждение, которого я не хотел, и я закрыл её прямым запретом, в обе стороны, симметрично.

Я перечитал оба пункта первого марта и остался доволен работой.

Первое оглашение провели пятнадцатого марта, на первом промысле, при тысяче двухстах человек.

Хаберланд читал сорок четыре пункта и шкалу, час двадцать, с крыльца конторы.

Потом отвечал на вопросы. Вопросов было около шестидесяти, и записано из них сорок один, и я их все прочитал потом.

Самый частый — двенадцать раз — был такой: «А после меня моим точно оставят?»

Второй по частоте — девять раз: «А ежели я здоровый?»

Хаберланд отвечал по пункту седьмому: если здоровый, то нельзя, Приём только для тех, кому врач поставил срок до года.

Третий вопрос — шесть раз: «А почему нельзя, ежели я хочу?»

На него Хаберланд, по его собственному рапорту, отвечал так: «Потому что господин Шварц запретил».

Оглашения прошли на девяти промыслах с пятнадцатого по двадцать девятое марта.

Обращений в апреле было сто девяносто четыре.

Из них терминальных по медицинскому заключению — тридцать один.

Приняли тридцать одного.

Станция в апреле не простояла ни одних суток.

В мае обращений было двести одиннадцать, терминальных — двадцать девять, принято двадцать девять.

В июне — двести тридцать, терминальных двадцать восемь.

Процедура с апреля не нарушалась ни разу. Ни одного заявления чужим почерком. Ни одного случая понуждения, ни одного рапорта по пункту сорок три.

Девяносто семь процентов заявлений в апреле были написаны собственноручно или заверены крестиком при двух свидетелях из числа приписных, а не должностных лиц.

Я проверял это лично, выборочно, по сорока одному делу, с опросом свидетелей, в апреле и мае, до самого отъезда.

Инициатива была на стороне лица в каждом случае.

Я выехал в Шлюз двенадцатого июня.

За день до выезда я записал в журнал то, что считал итогом поездки, и записал в шесть строк.

12.06.2055, Пустошь.

Нарушение п. 27 (19 дел из 28, декабрь) устранено. Виновные сняты. Разнарядка отменена.

Введены пп. 43 (оглашение) и 44 (аттестация без учёта Приёма).

Результат за апрель–июнь: обращений 635, принято 88, нарушений процедуры 0, понуждения 0.

До введения: 28 чел./мес, из них по инициативе лица 9 (32%).

После введения: 29 чел./мес, из них по инициативе лица 29 (100%).

Я поставил точку и перечитал две последние строки.

Было двадцать восемь, стало двадцать девять.

Я убрал разнарядку, снял десять человек, запретил приказчикам говорить о Приёме под угрозой смерти по шестому правилу, дал тринадцати тысячам человек право знать и прямым пунктом разорвал связь между Приёмом и разрядом.

Поток не изменился.

Он вырос на одного человека в месяц и стал чистым.

Я сидел над этими двумя строчками долго — я засёк, двадцать две минуты, — и пытался найти, что я сделал не так.

Я не нашёл.

Я и сейчас не нахожу. Я перечитывал это в пятьдесят шестом и в пятьдесят седьмом, когда читать было уже некому и незачем, и каждый раз получал один и тот же результат: оба пункта написаны правильно, оба необходимы, и без них было бы хуже.

Единственное, что я установил, я записал на следующей странице, и запись была на четыре строки.

Принуждение не требуется, если у человека нет вариантов.

Достаточно сообщить ему о существующем.

Хаберланд писал заявления за людей и получал 28. Я дал людям право знать и получил 29.

Разница между нами — десять снятых приказчиков и моё право говорить, что Приём добровольный.

И ниже, другой строкой:

Фиксирую: это понимала Штерн 14 февраля, когда сказала, что Фосс был не нужен.

Она сказала это про хлеб и про стражу.

Я услышал про стражу.