Кукловод

Пролог и 1 глава

– Где ты выбрал место? – спросил Гога Магогу и повернулся ко мне – А ты чего молчишь?

Пока тугодум и копуша Магога готовился к ответу, пока перебирал буклеты, откладывая в сторонку наиболее убедительные, Гога толкнул меня в плечо:

– Кончай ночевать, Стиви, выскажись, наконец.

– Отлезь, Гога. – буркнул я – Не видишь, я в печали? – и отвернулся к иллюминатору за которым проплывала безупречная голубизна Индийского океана – Вы меня везёте отдыхать, моё вам за это спасибо. Буду наслаждаться изо всех сил. Без вас я бы вовек никуда не попал, потому что зарплата учителя не для поездок по миру.

Умолкаю и смотрю вниз. Наемная «Бонанза» висит на высоте километр или около того, и далеко впереди появилось пятнышко острова, к которому мы летим. Всё было отлично, насколько это вообще может быть в начале отпуска при полном отсутствии материальных затруднений, но внутри меня сидел преогромный склизкий и холодный червяк, сигнализирующий, что вот-вот начнутся неприятности. Мотор заглохнет? Но нет, двигатель зараза гудит ровно и мощно. Пилот спокоен, что-то напевает себе под нос.

– Стиви! – не отстает Гога – Ты всегда чуешь лучше всех. Даже у меня нутро взвилось, а ты ещё раньше должен учуять.

– Ладно, не галди. – махнул я на него рукой – Есть что-то, причём серьёзное, но что? Непонятно. И вообще, мне всё не нравится.

– Излагай, капитал Смоллетт.

Я глянул на Магогу, что сложил буклеты стопкой на стол и со скучной миной уставился в выпуклый иллюминатор (кажется, он называется блистером) и заговорил:

– Мужики, мы летели на Сейшелы, а борт приземлился на Мальдивах и застрял. Типа двигатель вышел из строя и нужно его поменять. Нам даже вернули деньги за билеты, что нехарактерно для авиакомпаний. Дальше: Мальдивы, в смысле отдыха тоже на пятёрку, но мы тащимся Лаккадивские острова. Зачем?

– И правда, Магога, зачем? – повернулся Гога к третьему члену нашего трио.

– А чё? Хороший курорт, и нам большую скидку предложили. На Мальдивах мы бывали и не раз, а на Лаккадивах нет.

– Ну и какая разница между курортами? – буркнул я – Стерильно, стандартно, скушно и бездушно. Даже цены и проститутки везде одинаковые.

– Да чё вы завелись! – заоправдывался Магога – Зато тут нам дают целый остров. Полнейшая безопасность, во! И ваще, выбрали меня организовать отдых, я и организую, как могу.

– Ладно, потом разберёмся с предчувствиями. – решил Гога.

Магога при этих словах повеселел.

«Бонанза» коснулась поверхности Аравийского моря, за поплавками потянулись быстро уменьшающиеся водяные усы, а вот и белоснежный береговой песок. Лётчик выключил мотор, открыл дверь, выставил трап с поплавка на берег. Пока мы спускались, сноровисто вынул из багажника наши чемоданы и по очереди отнёс их к одинокому бунгало.

– Будут ли указания или пожелания, сэр? – поклонился он Магоге, начисто игнорируя нас.

– Ничего не надо. Лети уже. – Магога сделал величественный жест.

Самолет улетел, а мы пошли вдоль кромки воды. Хорошо тут. Красиво. Остров небольшой, на глаз – в окружности около километра, в середине пальмы и какие-то кусты. Ближе к нашему краю стоит одинокое бунгало, рядом с которым в землю вбиты сваи, основания для новых курортных жилищ. Получается, мы первые отдыхаем здесь.

– Здесь точно никого нет? – спросил Гога.

– Смотри сам. Остров пуст. В бунгало сняты боковые стенки, всё видно на просвет.

Любопытствую:

– Электричество откуда?

– Вон, в километре отсюда видишь островок побольше? Там автоматический дизель-генератор, а сюда кинули кабель, вот и все дела. – пояснил Магога.

Мы обошли островок и вернулись к месту посадки, любуясь на длинные медленные волны, движущиеся с востока. Видимо где-то там, за островом Шри-Ланки отгремел шторм, и сюда пришли его отголоски.

Гога сбросил с себя все тряпки и вошел в воду по пояс. Я тоже разделся и пошел следом, собираясь понырять, но нужно уточнить важную деталь:

– Магога, а как тут организована кормёжка?

– Да, вопрос с жратвой крайне актуален! – провозгласил Гога, глядя в морскую даль.

– Для вас этот вопрос совершенно неактуален, мой бывший приятель и мой покойный братец. – раздался голос Магоги, и я не сразу узнал его.

Оглянулся и замер поражённый.

Обычно придурашливое выражение лица моего старого приятеля вдруг сменилось жёстким прищуром. В руке Магоги появился большой пистолет, и ствол глядел в нашу сторону. Надо сказать, что крупнокалиберный пистолет не казался таким уж огромным в его руках. В самом деле, Магога почти двухметрового роста, с фигурой незабвенного Арни Шварценеггера. Магога с Гогой, по моде нашей юности, тоже когда-то занимались культуризмом, даже чего-то достигли, в смысле призов и званий. Но и в шестьдесят и он, и его родной брат Гога выглядят впечатляюще. Да, кожа одрябла и покрылась морщинами, мышцы немного расплылись, но объём и мощь видны в полной мере. Гога по сравнению с Магогой ещё мощнее: он на полголовы выше брата. В этой троице я выгляжу несколько чужеродно: мелкого роста, пузатый и лысоватый, в толстых очках.

Бах! И в затылок начавшему поворачиваться Гоге, влетела пуля. Между прочим, пулемёт «Утес» имеет тот же калибр – двенадцать и семь миллиметров. Бах! В районе поясницы Гоги образовалась ещё одна дырка. Тело качнулось и завалилось вперёд, в длинную-предлинную медленную бирюзовую волну. Почему-то бросилось в глаза, как быстро расплывается и исчезает кровь в толще воды. А повреждения… Можно даже не смотреть: лица у Гоги больше нет – вынесено пулей. Нет и живота. Сейчас волна отнесёт тело куда подальше и рыбы растащат его, как будто и не было на свете Григория Викторовича Солгалова, бывшего бандита, а ныне бизнесмена и депутата областного уровня, а заодно и моего школьный друга. У некоторых здешних рыб такие челюсти и зубы, что они перемелют даже кости, так что искать будет нечего. Да и не будет никто искать – мы же здесь, как внезапно стало ясно, после тщательного запутывания следов.

Бах! По ноге как будто саданули ломом. Я упал на колени, но тут же поднялся, на правом бедре широкая и глубокая рана, из которой обильно текла кровь.

– Вот так. Не стану повторять ошибку всех кинозлодеев. – скупо и холодно улыбнулся Магога – Самого опасного врага прижмурил сразу, а самого умного немного помучаю. Стой, где стоишь, Умник Дима, теперь мы можем поговорить.

– За что, Магога?

– Не Магога, а…

– Александр Викторович, за что ты убил родного брата Гришу? Да и со мной ты вроде не враждовал.

– Дима, мне давным-давно надоело быть на подхвате у братца, мне даже кликуху дали производную от его. Надоело прикидываться придурком. Пусть и под конец жизни я поживу самостоятельно и своим умом. Я Гоге давно, ещё с нулевых, говорил, что мы заработали достаточно, а ему бы всё играть во власть и влияние. Что же, придётся мне жить одному.

Магога говорил чётко, ясно, без слов-паразитов и приблатнённых словечек. Это было необычно и даже странно. Надо же, оказывается, он всю жизнь маскировался под недалёкого увальня, а на самом деле… Хотя… Преподаватели в институте его ценили, приглашали писать курсовые, даже звали в аспирантуру. Между прочим, меня с Гогой не звали.

– С Гогой в какой-то мере понятно, но меня-то за что? Мне просто любопытно, Саша.

– Дима, не удивляйся, но банально и пошло: из-за зависти. Ты же, как Эзоп из той пьесы, только рот откроешь и все бабы твои. Я это терпел, мне хватало тех, что готовы просто перепихнуться за деньги. Но случилась последняя капля: Зина, моя обожаемая Зина призналась, что всю жизнь любила не меня, а тебя. Тебя, сморчка! Тебя, а не меня! Всё перенесу, всё прощу, но такого надругательства над моей душой не потерплю!

– У меня с нею не было ничего.

– Я знаю. Ты же, сука, слишком благородный, чтобы наставлять рога другу. Ты же, сволочь, такой честный, что не пошел ни в бандиты, ни в депутаты. Учитель сраный. Географ с теодолитом. Всю жизнь прожил на одну зарплату. А Зина тебя, гада, за это тоже любила.

– Как же она призналась?

Я отчаянно искал возможность спастись, но Магога всё рассчитал как следует: по колено в воде не разбежишься, тем более что между нами метров десять, ну может чуть меньше. Да и кровоточащая рана на бедре отнимает подвижность. И с кровью в Аравийское море стремительно утекают силы.

– Зиночка перед кончиной впала в бессознательное состояние. Я в это время присутствовал. Когда она заговорила, я выгнал посторонних из комнаты. Думаю, это был один из элементов её агонии. Ну, понимаешь, я же не врач, думаю, воздействие температуры и всё такое… Вот и начала бредить. К тебе обращалась. Сволочь! Мне таких слов она никогда не говорила! – с надрывом выкрикнул Магога и вскинул пистолет.

Правду говорят, что свою пулю не услышишь, я её и не услышал. Зато увидел. Нечётко, но увидел смазанную пулю, пока она от обреза ствола не прилетела мне в левый глаз.

***

Вспышка темноты, и я оказался в довольно прохладной воде. Ярко светило Солнце, плавно вздымались медленные волны, ветра не было, потому гладь воды не морщилась. В стороне играла рыба, звонко шлёпала хвостами по воде. Стояла удивительная тишина. Покрутившись во все стороны, увидел, что берега не видно, и это, наверное, хорошо. Хорошо потому что я живой, и никто мне не угрожает, по крайней мере, непосредственно. Что же, у меня есть время подумать, что тут творится.

Начну с себя.

Я одет. На мне удивительной конструкции спасательный жилет, обтянутый синим шёлком и наполненный прямоугольными брусками. Скорее всего, пенопласт или пробка. Удивительный, потому что он мне едва ли не по середину бедра, причём и спереди и сзади. Под ним виден серый пиджак в крупную клетку. Ткань незнакомая, это не шерсть и не синтетика, а что-то сильно дороже. Под пиджаком жилет, застёгнутый на все пуговицы, ну, насколько видно. Белая сорочка и чёрный галстук, завязанный незнакомым узлом. По очереди поднял ноги, обнаружил, что на ногах ботинки со шнурками, а выше – брюки из той же ткани, что пиджак и жилет.

Из рукавов пиджака торчат руки. Посмотрел. А руки-то не мои, вот такие дела. У меня руки короткопалые, со старческими пигментными пятнами, пусть ещё редкими. Вены торчат узлами, кожа в мелкую сетку морщин. А тут длинные пальцы с ухоженными ногтями, упругая кожа. Молодые руки.

Хм… Магога влепил мне пулю в левый глаз, значит, заодно снёс затылок, а то и всю тыльную сторону черепа. Ощупываю голову. У меня прежнего короткая щетина волос – с некоторых пор я перестал ходить в парикмахерскую, а сам стригусь машинкой. А здесь недлинные – в толщину пальца волосы, на висках спускающиеся короткими бакенбардами. Под носом усы. На прежнем теле усов не было – надоели, стал сбривать, а ведь тридцать лет щеголял с ними.

И главное: левый глаз цел, зато ощущается ссадина на скуле и переносице. И шишка в верху лба. Предположить, что пуля калибром в двенадцать и семь миллиметров не пробила мне череп, а отрикошетила слегка ссадив кожу – смешно. Значит…

Значит, уважаемый консилиум, диагноз совершенно ясен: я в другом теле. Мое сознание угодило в другого мужика, скорее всего, только что умершего. Следовательно, вспышка темноты ознаменовала момент или даже процесс переноса сознания, и это мгновение могло быть любой продолжительности – от доли секунды до тысячелетия. Ну и возможен перенос в иную реальность – это прекрасно известно из книг про попаданцев, а я, каюсь, вельми грешен, люблю читать такие книжки.

Да, а в какое время я попал? Попытаюсь анализировать имеющиеся материальные ресурсы, а их довольно много, по крайней мере для анализа.

Первое это спасательный жилет. Он не похож на те, из двадцатого и двадцать первого века – очень большой. Непохож даже по внешнему виду: те обтянуты оранжевой синтетикой, чтобы было легче искать с воздуха. На спасжилете из будущего небольшой нагрудник и хороший такой воротник, чтобы удерживать голову лицом вверх. А здесь он одинаковый спереди и сзади, а воротника нет вовсе, что создает неудобство: голова валится назад и шея устаёт. Заглянуть бы в сам жилет и посмотреть, чем он наполнен – пенопласт, пробка или капок. Пробку и капок перестали использовать в шестидесятые, пенопласт используется до сих пор. Но распарывать жилет глупо, да и нечем. Будем считать, что нижнюю временную границу мы определили – начало массового применения пароходов, а это середина девятнадцатого века. Раньше спасательные жилеты вроде бы использовали не широко.

Теперь переходим на слой ниже. Ткань пиджака натуральная, дорогая. У меня никогда не было таких дорогих костюмов. Это плюс, значит я на вершине трофической пирамиды приматов вида хомо сапиенс. Судя по воротнику и лацканам пиджака они, если из двадцатого века, то из самого начала, а точнее не скажешь. Воротник сорочки сказал немного, но ясно – на позднее тридцатых годов двадцатого века – где-то я читал, что именно тогда внедрили эту хрень, благодаря которой воротники стали держать форму, но оставались достаточно мягкими. Кстати, неплохой материал для прогрессорства. Ну и для бизнеса тоже, что уж кривляться, жить на что-то надо. То есть верхнюю временную границу установим от начала тридцатых годов двадцатого века, а нижнюю где-то семидесятые годы девятнадцатого. У Эмиля Золя был пиджак с похожими лацканами. Помню, поскольку недавно перечитывал классика, а на обложке книги был красивый портрет. Впрочем, причёска поднимает нижнюю границу в район восьмидесятых-девяностых, поскольку раньше носили длинные волосы, иногда даже завитые.

А что дают эти мои выкладки? Да ничего.

Судя по положению Солнца, я нахожусь в том же море – в Аравийском. Вряд ли меня перенесло в Атлантику или Тихий океан. Солнце почти в зените, чуть к югу, и если я правильно понял, нынче зима. Это значит что я где-то на десятом градусе северной широты, ну, плюс-минус. Определить долготу не смогу – нет часов.

Хотя… полез на пояс, в кармашке для часов обнаружил довольно крупный пижонский хронометр в узорчатом платиновом корпусе, со стразами. Платину я знаю: у меня была платиновая запальная трубка от старинной пушки. Часы на цепочке, так что опасность потерять минимальна. Нашел и нажал кнопочку, открывающую крышку, и сразу понял: хрен мне, а не определение долготы: часы наполнены водой. Жаль. Уж и не знаю, удастся ли отремонтировать эти часики, слышал, что они очень не любили морской воды. Ну да, пусть это станет самой большой моей проблемой, ибо есть вопросы серьёзнее, например, как меня нынешнего зовут, и как я тут оказался. Лазание по внутренним карманам результаты дало, но невнятные: в правом кармане пиджака оказался платиновый портсигар с размокшими папиросами, которые я тут же вытряс. На крышке гравировка по-немецки готическими буквами: «Альфреду Виктору в день двадцатипятилетия от любящего отца» и дата 15 сентября 1890 года.

Ага. Скорее всего, это мой день рождения, уже неплохо, и, кстати, по имеющимся признакам я довольно точно определил временной промежуток. Это мне плюс. Портсигар в карман, лезу за пазуху, обнаруживаю там крестик, кстати, тоже платиновый, а рядом с ним золотую ладанку. Крестик оказался не наш, не православный, а чей – не знаю. Не разбираюсь я в этих штучках, и католический от лютеранского креста или какого-нибудь коптского не отличу. Я даже не знаю, есть ли различия вообще. В ладанке – эмалевые портреты мужчины и женщины средних лет, надо полагать, родителей моего вместилища. Надписей не было. Ну да ладно, оботрёмся-разберёмся.

Замёрз.

Вода вообще-то тёплая – градусов двадцать, а то и двадцать пять, но от постоянного оттока тепла скоро совсем окоченею и кирдык бывшему Диме, а нынче Альфреду Виктору. Но шанс на выживание есть. Между одеждой и телом имеется водяная прослойка, согретая моим теплом. Эта прослойка защищает меня от быстрого переохлаждения, хотя и не так хорошо, как хотелось бы. Мысли вильнула и вернулась к прежней теме: надо бы выяснить свою фамилию, если это вообще возможно.

Чтобы согреться поплыл по волне куда-то на запад. С такой скоростью до Африки доберусь примерно за два-три года, хотя можно и не торопиться – наверняка мной подзакусит какая-нибудь акула, хотя бы и вон та, чей поплавок неподвижно торчит метрах в ста от меня.

Хм… Неподвижно… Читал, что акулы не могут замирать в неподвижности, поскольку тут же тонут. Или это одна из баек, что прилипла в детстве и осталась до самой старости? А ну как сейчас бросится на меня, да и растерзает.

Потихоньку плыву, уже немного согрелся. Чтобы не обгореть от экваториального Солнца, вынул из нагрудного карманчика носовой платок и накинул на лицо, оставив дырочку для обзора. Надо же следить за акулой, правда?

А акула стоит и стоит, и с нового ракурса её плавник стал выглядеть не треугольным, а вовсе даже прямоугольным. Хм… Значит это не плавник. Тогда что мне мешает его осмотреть?

И я поплыл к плавнику, а может и к ящику.

При взгляде в упор плавник оказался чем-то вроде резного навеса, а акула – дверью из ценных пород дерева. И не просто дверь, а дверь от дворца: судите сами, в квартирах не ставят двери высотой метра три с половиной, а в ширину около полутора метров, как бы не больше. С прежними руками я бы легко измерил эту дверь, поскольку знал длину и толщину ладоней и каждого пальца. Это очень удобно – постоянно иметь при себе довольно точный измерительный инструмент.

И в толщину полотно очень приличное – сантиметров десять-двенадцать. Дверь заключена в массивную раму. Уж не знаю как правильно, мужики в нашей местности называли её косяком.

Вах! А вдруг это портал в иное измерение? А что? Открываешь дверь и шагаешь с мир меча и магии.

Воодушевлённый новой идеей я взобрался на дверь и принялся её тянуть на себя. Ага. Щяз. Дверь из массива твёрдого дерева такого размера весит не меньше тонны, а напитавшаяся воды и того больше. К тому же, плёнка поверхностного натяжения весьма прочна, не так просто оторвать плоскую вещь от водной поверхности. А что если толкнуть? Потолкал. Даже поколотился всей тушкой – тоже бесполезно. Видимо, тут нужны заклинания, но кроме банальных «Тох-тибидох», «Сезам, откройся», «Ахалай-махалай» и «Дерпарол» я и не знаю. Абыдна, да! Надо было в своё время учиться мистике, а не научному атеизму…

Кстати, известные мне заклинания не сработали, увы и ахЪ.

Пока колотился в дверь, стало жарко. Температура воздуха градусов двадцать пять, вполне комфортно. Разделся, разложил свою одежку на спасательный жилет, а ботинки пристроил на резной козырёк. Кальсоны пристроил туда же. Мать моя дорогая! Вот отчебучивал мой предшественник! На экваторе ходил в костюме, застёгнутом на все пуговицы, да ещё и в кальсонах! Шёлковых, но тем не менее. Хотя… В этой одежде есть смысл – она действует как термос. Не зря же наши казахи и калмыки носят летом плотные халаты на вате, а то и на меху. И русские мужики тоже часто летом ходят в тёплой одежде, часто и в шапках. Как ранним утром по холодку выйдут, так до вечера и не снимают. Мудрое поведение. Одежда, как термос оберегает тело от жары. Мы там, в будущем разбаловались с кондиционерами и прочей климатической техникой, а тут люди ещё слишком близко к природе. Решено, буду следовать местным обычаям. Во-первых, они более правильные, а во вторых выделяться среди хроноаборигенов не стоит. Кстати, когда попаду к людям, надо для начала осмотреться насчёт анахронизмов, а то как бы не попасть врасплох. Вдруг окажется, что Гога сотворил надо мной одну из своих отвратительных шуточек, и Магога его вовсе не убивал, просто я находился под воздействием каких-нибудь интересных веществ и гипнотической установки. Но как тогда я попал в это тело? Оно совершенно точно не моё. Это тело моложе, стройнее, ухоженнее… Не считая остальных несуразиц, в прежнем теле больные почки, и сейчас бы я корчился от боли их-за переохлаждения и спровоцированной им колики.

Ладно, будет время, будет и над чем поразмыслить, в конце концов, если начнут расспрашивать излишне любознательные дяденьки, стратегию ухода в глухую несознанку никто не отменял, а она при всей ожидаемости и примитивизме – одна из самых действенных.

Глава 2. Рука помощи

Любая пытка рано или поздно заканчивается. Чаще жертва выкладывает всё что знает и сожалеет, что не может сообщить больше. После этого его добивают или сажают в камеру, мотать тюремный срок. Редко, но бывают случаи, когда пытку прекращают по другим причинам, например, если некогда возиться. Или палачам поступил другой приказ. Нередка концовка, когда жертва умирает или сходит с ума.

Мне грозила крайне мучительная смерть от жажды, и это посреди моря! Но ничего не поделаешь: солёность Аравийского моря одна из самых высоких в мире, не считая Красного моря и Персидского залива. Испарение тут, на экваторе, дай боже, а река впадает только одна – Инд или Ганг, почему-то я путаю, куда они впадают.

Так вот: я посреди моря, на прочном плоту, мне даже не опасны акулы, третьего дня проплывала парочка, но мною не заинтересовались, наверное, не увидели и не почуяли. Нет еды, но это ерунда. Главное нет воды. Вон она вокруг, но лучше бы её вовсе не было. Дело в том, что морская вода содержит много соли, и наш организм, фильтруя воду, старается вывести лишнюю. Но беда в том, что для выведения соли требуется больше воды, чем мы выпили. Не помню точно, всё-таки жил в местах, где такие сведения неактуальны, но, кажется, что для выведения соли, содержащегося в литре морской воды, требуется полтора литра пресной.

Учитывая это, я старался не пить воду из моря, но другой-то нет! По утрам слизывал конденсат в углублениях резьбы двери, но этих несчастных капелек было бесконечно мало! На пятый день я не выдержал и нахлебался морской воды, но эта жидкость почти не утоляет жажды, к тому же меня пробил понос, с которым из меня ещё ушла изрядная доля драгоценной влаги, выжатой из моих собственных органов.

За время моего плавания мимо проследовал десяток кораблей, всё же тут оживлённый перекрёсток морских путей. Кто-то двигался на запад, кто-то на восток, но я видел только дымы, а вперёдсмотрящие на кораблях меня не видели вовсе. Там на востоке Индия и пути вокруг неё. На севере вход в Персидский залив. На западе – Аденский залив и вход в Красное море, а через него в Суэцкий канал, самый оживлённый в мире перекрёсток. Но не видит меня никто, слишком я маленький на бесконечном поле моря. В общем, впору впасть в самое чёрное отчаяние. Честно признаться, даже стал подумывать о самоубийстве в духе Мартина Идена, но гнал эти мысли. Нет, я вовсе не религиозен, но самоубийство, за исключением случаев прекращения ненужных страданий или риска выдачи важных сведений врагу считаю недостойным.

Мое нынешнее тело довольно мускулисто и подтянуто, а за время плавания от обезвоживания усохло и одрябло. Очень похоже на овощ, брошенный в жару на дорожке между грядок. Эти изменения я наблюдал отстранённо, почти равнодушно, а глаза шарили по недалёкому горизонту – эта воображаемая линия находится, если ничего не путаю, в девяти километрах от моих глаз. От скуки и безысходности я даже высчитал площадь видимого мною участка земной поверхности.

Но вот на самом краю наблюдаемого пространства показался дым. Впрочем, корабль, как и предыдущие, шёл мимо. Потом показались паруса. Ну да, ветер для него попутный, сообразил я. Значит на дворе конец девятнадцатого или самое начало двадцатого века, когда наряду с паровой машиной широко использовался парус. Собрав силы, встал и уже почти равнодушно, совершенно без веры в успех, стал размахивать самым контрастным предметом своего гардероба – брюками. Можно было бы и пиджаком, то тот тяжелее, причём намного, почти на полкило. Нательная рубаха и кальсоны ещё легче, но они белые, их не видно на светло-голубом фоне моря. Стою, размахиваю, а сам даже не гляжу на корабль – а ну как отпугну его взглядом.

Но вот что-то случилось, и корабль задымил сильнее, кажется, площадь парусов стала уменьшаться, а может это иллюзия из-за изменения угла зрения – он стал поворачивать. Сам корабль довольно большой, наверное, размером с «Аврору», что стоит в Питере, но по виду ещё более архаичный. Три мачты, две трубы, по бортам видны зачехлённые пушки. Когда приблизился, то я увидел, как вдоль бортов бегают матросы в бескозырках, выше на балкончике… тьфу ты, на мостике, люди в фуражках и кажется, блестит оптика биноклей и золото погон.

Значит я действительно в прошлом, а потому стану вести себя как господин, то есть, как человек общества. Так сказать, постараюсь держать марку. Мне не нравится сама вероятность попасть с матросский кубрик, ибо оттуда выхода нет. Если уж рваться, то сразу в кают-компанию. Пока корабль приближается, быстро привожу себя порядок. Это ничего, что я делаю на виду: моряки люди бывалые, много видели, наверняка они оценят, что я загодя демонстрирую им уважение. Кальсоны и нательная рубаха на мне, натягиваю брюки, сорочку, прилаживаю подтяжки. Ботинки, слава всевышнему, не повело, не усушило до состояния корявой деревяшки. Повязываю галстук пусть и не тем причудливым узлом, что некогда красовался на мне, а простым виндзорским. Впрочем, других узлов я и не знаю, не учили, да и не нужно было. В дальнейшем, даст судьба – научусь. Оправляю пиджак, а его слегка повело: всё же я использовал в качестве подушки, а натуральные ткани не любят насилия над собой. Насколько могу тщательно складываю носовой платок – и в нагрудный карман. Руками приглаживаю причёску и усы: расчёски, к величайшему сожалению, нет.

Корабль остановился метрах в ста, весь такой изысканный: три мачты, с которых уже убрали паруса, две белые трубы с чёрным верхом, откуда идёт дым. Корпус корабля чёрный, с алой полосой на уровне воды. А впереди здоровенный таранный нос, в смысле форштевень. На верёвке у задней мачты развевается Андреевский флаг, спереди флага не вижу, а может быть, смотрю не туда. От корабля в мою сторону отправляется шлюпка, спущенная ещё на подходе, синхронно взмахивают три пары вёсел, на носу стоит офицер.

Матросы на вёслах сидят ко мне спиной, но на бескозырке рулевого я вижу надпись: «Адмиралъ Корнiловъ». Ага, мне повезло оказаться на пути русского корабля.

– Вам требуется помощь? – по-французски спросил офицер.

– Если это вас не сильно затруднит, господин офицер. – кланяюсь я.

– Нисколько не затруднит. – улыбается офицер – Но откройте, кто вы и откуда у вас столь необычный плот?

– Право не знаю, господин офицер. Я пришел в себя в воде одетым и в спасательном жилете, вот в этом. – я толкнул его носком ботинка. – При этом я решительно не помню не только как оказался в воде, но и собственного имени. На дверь я наткнулся спустя несколько часов после того, как пришел в себя. Знаете ли, я с нею в какой-то мере сроднился.

– Если желаете, мы поднимем эту дверь на борт крейсера. – предлагает офицер и добавляет – Извините не представился сразу, мичман Трусов Сергей Юрьевич.

– Весьма приятно свести знакомство. – кланяюсь я – На портсигаре я обнаружил дарственную надпись Альфреду Виктору, полагаю, что так меня и зовут, но фамилию объявить затрудняюсь. Простите великодушно, господин мичман. Что до двери, то было бы хорошо её спасти, если это возможно. Я бы установил её в своём доме, в память о сем приключении.

С помощью матросов я перешел на шлюпку, а спустя несколько минут уже оказался на палубе крейсера: нас не мудрствуя лукаво вместе со шлюпкой, подняли вверх. На палубе нас встретила группа офицеров по главе с преважным господином. Я представился по-русски, вернее извинился, что не помню собственного имени, и пообещал, что как только вспомню, немедленно их извещу.

– А пока прошу обращаться ко мне Альфред Виктор. – завершил я свою речь.

– Капитан первого ранга Евгений Иванович Алексеев. – представился главный – Командир крейсера «Адмирал Корнилов». Однако я вижу, что вы истощены, утомлены и крайне нуждаетесь в попечении нашего корабельного врача. Вас проводят.

Я благодарно поклонился и отправился вслед за мичманом, что снял меня с импровизированного плота. Оглянувшись, увидел, что матросы при помощи наклонного отростка задней мачты уже подняли дверь из воды и теперь пристраивают её на корабле. Это утешает.

Корабельный врач, мужчина лет тридцати в морском мундире с «алкоголическими змеями» в петлицах и узкими витыми погонами без звёздочек, встретил меня как родного, и первое что сделал – дал напиться. Уж не знаю, почему моряки на палубе не предложили мне воды, может потому что не просил? А этот душевный и понимающий человек просто посадил меня на стул и подал хрустальный стакан с восхитительно прохладной водой. Более того, он поставил рядом большой, литра на три, хрустальный кувшин затянутый серебряной сеткой, мол, можете наливать себе по мере необходимости. И я не стал стесняться.

Доктор, сидя напротив, внимательно отслеживал мои действия, и до времени помалкивал, а я наливался водой. Наконец он решил, что я готов к диалогу.

– Сколько длилась ваша робинзонада на плоту?

– Десять дней…

– Ох, извините, я не представился. Титулярный советник Андрей Карлович Вольф, военный врач.

– Очень приятно, Андрей Карлович, но вследствие утраты части воспоминаний не имею возможности представиться. Пока зовите меня Альфред Виктор, как написано на дарственном портсигаре. – я продемонстрировал упомянутый предмет – А в дальнейшем что-то прояснится, во всяком случае, я на это надеюсь.

– Весьма любопытно. – взгляд врача построжел, заострился, приобрел проникающую способность рентгеновского луча – Но при этом вы не утеряли навыков самообслуживаний?

– Представьте себе, кое-что утеряно, Андрей Карлович. Вдруг обнаружил, что забыл все приёмы завязывания узла галстука, за исключением единственного.

– Ну, этот навык вы быстро восстановите. – ответил доктор, осматривая моё лицо – Как будто у вас на лице был кровоподтёк?

– Совершенно верно, Андрей Карлович. Большой кровоподтёк на левой скуле и виске, а кроме того, преогромная шишка на лбу, верхней частью уходящая едва ли не на середину черепа.

– Возможно они и стали причиной вашей амнезии. – кивнул доктор и предложил – Если вы не против, Альфред Виктор, я должен осмотреть вас без одежды. Не стесняйтесь, я врач.

– С удовольствием выполню все ваши профессиональные распоряжения. – поклонился я, встал и полностью разделся, вешая одежду на спинку стула.

В лазарет вошел моряк с унтерскими нашивками на погонах и встал у двери.

– Альфред Виктор, не желаете ли, чтобы вашу одежду привели в порядок? – спросил меня доктор.

– О, это было бы прекрасно, дорогой Андрей Карлович! Если можно, то нижнее бельё следует постирать в пресной воде. – отозвался я со всем накопившимся энтузиазмом – Кристаллы соли доставляют массу неприятных ощущений.

Врач дал команду матросу, и стал осматривать меня со всех сторон. Где-то он тыкал пальцем, где-то простукивал, прослушивая при помощи слуховой трубки, выточенной из слоновой кости.

– Да, на коже видны следы раздражения от соли. Но скажите мне вот о чем: десять дней это довольно много. При этом вы не выглядите истощённым до крайнего предела.

– Это благодаря летучим рыбам, Андрей Карлович. Их тут водится довольно много, и они нередко совершают полёты, хотя я так и не определил причин их стремления в воздух. Иногда они явно убегают от хищников, а иногда поднимаются в воздух без видимых причин.

– Да, это известно.

– Первую рыбу я поймал на шестой день, и признаюсь, едва её удержал, так сильно она билась.

– Как же вы её поймали?

– Догадался использовать пиджак в качестве ловчей сети.

– А как ели?

– В сыром виде. Бывалые люди советуют вкушать рыбу, водоросли и морских гадов сырыми для получения влаги из их плоти. Правда, все потроха, опасаясь отравления, выкинул.

– Разумно.

– Даже кости и плавники, по мере возможности разгрыз и проглотил.

– С плавниками вы, Альфред Виктор, рисковали зря. На них, случается, бывает ядовитая слизь.

– Возможно, Андрей Карлович. Но голод сильнее доводов разума, к тому же, я их тщательно отмывал в морской воде.

– Понимаю, Альфред Виктор.

– Второй раз мне повезло необыкновенно, и я поймал трёх летучих рыб, но каждая из них была мельче первой, зато вместе оказались вполне приличной порцией. К сожалению, больше добычи не было.

– В сущности, вы выглядите вполне достойно, голубчик. – после осмотра вынес заключение доктор – Сейчас я сделаю доклад нашему капитану, и полагаю, что он допустит вас на обед в обществе офицеров экипажа. Согласитесь, кушать в одиночестве несколько скучновато.

– А может не допустить?

– Не волнуйтесь голубчик. Сие распоряжение может произойти скорее по моей рекомендации, в случае если показана некоторая изоляция. Но в вашем случае карантин представляется излишним, всё же вы полторы недели были в изоляции, и никаких признаков заразных болезней я не наблюдаю. А пока ваше платье приводят в порядок, прошу облачиться в мой партикулярный костюм. Надеюсь, я не обидел вас таким предложением?

– Отнюдь, Андрей Карлович! Напротив я благодарен вам за поданную руку помощи. Хорошо бы я выглядел в обществе в своём нынешнем наряде! – и я сделал жест, указывая на отсутствие на себе малейших признаков одежды.

Вслед за добрым доктором я поднялся на верхнюю палубу, где встретились с капитаном крейсера.

– И каковы результаты ваших исследований, уважаемый Гиппократ? – насколько высокомерно обратился он к врачу.

– Господин Альфред Виктор физически здоров, психически нормален, за исключением амнезии, полученной вследствие нескольких сильных ударов по голове. Полагаю, что со временем он восстановит утраченные воспоминания.

– Что же, быть посему. – решил капитан и повернулся ко мне – В таком случае, господин Альфред Виктор, рад буду при случае побеседовать с вами.

И шагнул в сторону, а ко мне приблизился другой офицер:

– Старший офицер крейсера, капитан второго ранга Вильгельм Фёдорович фон Шульц. Приглашаю вас на обед в кают-компанию, полагаю господам офицерам небезынтересно познакомиться с вами поближе.

В это время раздался звон колокола, отбившего время.

– А вот и склянки. – кивнул Шульц и двинулся вперёд.

В кают-компании, довольно большом помещении с роялем в углу, за длинным столом сидели офицеры. При виде старшего офицера все встали.

Да уж, лишнее напоминание мне о значимости церемоний в нынешнюю эпоху.

Разумеется, я не запомнил имена почти всех офицеров кроме капитана и старшего офицера, но это неважно: запомню в процессе плавания. Кстати сказать, среди офицеров оказалось довольно много баронов, графов и даже один великий князь по имени Георгий Александрович Романов. Признаться, я совершенно не помню об этом человеке, поскольку он не был отмечен в советских учебниках истории, да и в нынешних тоже не мелькает. Хотя кое-что я о нём знаю, правда, из попаданческой литературы, а конкретно, из цикла Величко про дядю Жору. Что там мелькало из более или менее достоверного? Что вроде бы человеком был невредным, что крепко болел туберкулезом и в реальности умер от него. Кажется был поклонником техники и мотоциклов… Пожалуй, всё.

А ведь если он действительно болеет туберкулёзом, то у меня есть пусть и незначительный, но шанс спасти этого человека. Как? Довольно просто: из попаданческих романов я знаю названия лекарств из будущего – они мелькают часто. Другой вопрос, что в химии и тем более органической я не знаю решительно ничего кроме формулы этилового спирта, да и то скорее посредством стишка:

И солнце ярче блещет

И веселей пейзаж

Когда в желудке плещет

C₂H₅OH!

Из попаданческих книжек знаю, что против туберкулёза эффективен изониазид. Если не ошибаюсь, этот препарат синтезировали и запущен в массовое применение в середине двадцатого века, при том, что он не слишком сложен как по составу, так и по технологии производства. Стрептоцид уже открыт, или скоро будет синтезирован, и в пользу его простоты и дешевизны говорит тот факт, что изначально он использовался как краситель. Что ещё? Аспирин. Про него даже есть анекдот:

– Аптекарь, мне нужен этот… Как его… В общем ацетилсалициловая кислота.

– Аспирин?

– Да-да! Никак не могу запомнить это сложное слово.

Обед протекал чинно и благопристойно, как и подобает в высшем обществе. Я потомственный крестьянин, поэтому в грязь лицом не ударил: мама-учительница и отец-офицер научили держать в руках и нож и вилку. Правда в петербургский высший свет я бы обедать не полез, но здесь, на корабле, мои навыки всех устроили, да и блюда были самые простые, в смысле, вполне известные мне. Салат, фасолевый суп, зразы с рисовым гарниром и чай. После голодовки на плоту мне ужасно хотелось сожрать свою порцию и попросить добавки, да побольше. Но нельзя. Эдак можно и до заворота кишок доиграться. Слава богу, желудок мой наполнен водой, так что еды я в себя впихнул немного: примерно четверть порции салата, три-четыре ложки великолепно сваренного супа, маленький кусочек зразы и совсем немного риса. Чаю я выдул целый стакан – его можно.

– Господин мичман, вы позволите вопрос? – обратился я к соседу.

– Извольте. – мой сосед вытер губы белоснежной льняной салфеткой и повернулся ко мне.

– Я не знаю морских обычаев и мне любопытно: почему здесь нет капитана крейсера?

– О! Это один из старых морских обычаев, господин Альфред Виктор. Капитан на корабле первый после господа бога, но кое в чём его права ограничены. Скажем, в кают-компанию он может прийти только по приглашению её членов.

– То есть офицер не член офицерского сообщества?

– В какой-то мере. С одной стороны он командир и его приказы и даже простые просьбы обязательны для исполнения. С другой стороны офицеры имеют право отказать капитану в присутствии в своём обществе. Вы понимаете, иногда складываются такие ситуации.

– Конечно, понимаю. Любопытно. И мудро. Этакое ограничение власти монарха или система сдержек и противовесов. А где же он кушает?

– В своей каюте. Надо сказать, что приглашение на обед к капитану есть великая привилегия, и предоставляется весьма нечасто. Опять же по обычаю, капитан имеет собственную каюту, а на больших кораблях даже салон, под мостиком своего корабля.

– Понимаю. Чтобы он мог в любой момент принять управление на себя?

После обеда большинство офицеров ушло, остались три человека, в том числе и я. Один из мичманов уселся за рояль и принялся играть незнакомую мне музыкальную пьесу. Я уселся у небольшого стола, на котором стопкой лежали газеты и начал перебирать их: русская газета была всего одна, «Санкт-Петербургские ведомости» месячной давности, остальные газеты были на французском, немецком и английском языках.

О том, какие я знаю языки, удалось разобраться ещё во время моего путешествия на плоту, причём довольно просто. Тогда я поймал свою первую летучую рыбку, почти утолил ею терзавшие меня голод и жажду, и в приступе эйфории начал тихонько напевать песенку. Совершенно случайно ею оказалась немецкая «Ах мой милый Августин», и тут впервые я понял, что песенка с развесёлым мотивчиком вообще-то страшная. Песенка про чуму, вернее про ожидание почти неизбежной смерти во время эпидемии чумы.

Осознав, что понимаю песню на прежде чуждом мне языке, принялся петь другие, некогда выученные механически, чисто для того чтобы поорать во время пьянки на природе: «Ду хаст», «Зонне» и «Муттер» от «Рамштайн». Потом запел «Ля богема» Шарля Азнавура, «Тумба ля неже» Сальвадора Адамо. Разумеется, пел негромко, то шёпотом, а то и про себя – чтобы не сушить глотку. Англоязычные «Естедей» и «Стил лавинг ю» тоже оказались понятными. Даже показалось удивительным, как подобный примитив мог нравиться в юности. Хотя, справедливости ради скажу, что молокососам нравится и не такая чушь, помноженная на дичь, поскольку в эту пору рулят не мозги, а гормоны. Старичьё тоже часто порет чушь и дичь, но им не принято делать замечаний.

Для себя на будущее я отметил, что вполне могу внедрить в эту эпоху довольно много популярных мелодий из будущего, и довольно много технических достижений, вполне приемлемых на этом технологическом уровне.

В кают-компании меня нашел добрый доктор Вольф.

– Альфред Виктор, голубчик! – заворковал он – Коли так сложилось, и я принял на себя попечение над вами, позвольте показать место вашего проживания. Это особенно важно, потому что вам следует отдохнуть. По решению нашего старшего офицера вы будете жить в моей каюте. Вы ведь хотите вздремнуть?

– Истинно так, Андрей Карлович. – поклонился я – Признаюсь откровенно, у меня почти нет сил.

– Если нужно, я отдам распоряжение, и вестовые отнесут вас. – предложил доктор.

– Не настолько всё плохо. – отказался я – Благоволите Андрей Карлович, я в полном вашем распоряжении.

Мы прошли в сторону офицерских кают, и вошли в одну из них. Это оказалось небольшое помещение, не намного больше железнодорожного купе. Кровати оказались подвесными: брезент, натянутый на железную рамку. Мдя… Весьма небогато. Но с другой стороны, условия проживания у матросов намного хуже – они теснятся в общем кубрике, который для них и столовая, и красный уголок, и лазарет для легкораненых. Таков нынешний уровень развития техники. Слава богу, сейчас наступил век пара, и экипажи кораблей стали меньше, а сами корабли – крупнее, стало быть, и жизненного пространства на них больше. Потом станет ещё легче. Бывал я у своего дяди на сухогрузе, у него, старшего моториста, была отдельная каюта, раза в три больше чем каюта на двух офицеров, на этом крейсере. Так сказать, прямое следствие технического прогресса.

– Располагайтесь, голубчик, отдыхайте.

Так и поступил: быстро разделся и улегся в койку. Перед тем как закрыть глаза, глянул в круглое окошко – там всё посерело, похоже, поднялся ветер.

Я не подвержен качке, поэтому и спал как младенец, а когда просунулся, отправился искать удобства, которые мне указал матрос-вестовой. Впрочем, не стану описывать эту неаппетитную сторону морской жизни.

Выглянул на палубу, полюбовался на почерневшее море под низкими чёрными тучами.

– Как же повезло, что моя робинзонада пришлась на время штиля. – сказал я мичману, что остановился рядом.

– Да, волна разогналась. Вам бы нелегко пришлось на вашей двери. – улыбнулся он – Вероятнее всего смыло бы, уж простите за неловкое слово.

– Вам нет нужды извиняться. – в ответ улыбнулся я – Скажу более того: я прекрасно понимаю, что при таком волнении никто из сигнальщиков, при всей их зоркости и высокой выучке, не смог бы меня разглядеть.

– Думаю, вы правы, однако прошу прощения, но служба не любит ждать. – кивнул мне мичман и убежал по своим делам.

А я отправился к доктору. Мне с первого взгляда понравился этот человек: сильный духом и телом, служака, работяга, живой ум, что редкость во все времена. К тому же, он лучше многих введёт меня в нынешний мир. Не успел я стукнуть в дверь лазарета, как оттуда вышел старший офицер. Он вежливо мне кивнул и ушел, а я заглянул в дверь:

– Разрешите присутствовать, Андрей Карлович?

– Входите, голубчик. Как самочувствие?

– Превосходно. Но я хотел осведомиться о вашем предыдущем посетителе. Я вижу, что Вильгельм Фёдорович весьма нездоров?

– Не хочу раскрывать личных секретов, но эта вещь давно уже не тайна. Вильгельм Фёдорович, будучи в тяжёлом душевном состоянии, сам её разгласил в кают-компании. Да, он болен, я диагностировал у него скоротечную чахотку.

Меня бросило в холод и дрожь. Страшно!!! Даже в двадцать первом веке чахотка, то есть, туберкулёз, является опаснейшим заболеванием, от которого избавиться было очень непросто. Да, был в нашей стране период, когда туберкулез считался практически побеждённым, но… потом случился период одичания, но какому-то странному мозговому выверту названный либеральной демократией, и вернулось множество болезней.

– Позвольте вопрос, Андрей Карлович, а чахотка излечима?

– Увы, дорогой друг, лечить чахотку не научились. Существует масса паллиативных методов, но действенно решить сию задачу не удалось никому. Откровенно говоря, не существует даже достаточно действенных методик диагностики чахотки на ранних стадиях.

Действительно. Насколько я понимаю, ещё не изобретён рентген, нет пробы Манту, она же реакция Пирке. Подавать идеи создания таких методик корабельному врачу? Глупо. Во-первых, мужчина он весьма неглупый, образованный, опытный. Именно поэтому он понимает, что без кучи помощников, без первоклассно оборудованной лаборатории и без достаточного финансирования ничегошеньки не получится.

– Но как уберечься от чахотки?

– Полной гарантии вам никто не даст, но обычное мытьё рук, лица и тела создаёт первый и при этом довольно прочный рубеж. Выдерживание некоторой дистанции с больным создаёт второй рубеж. Я вижу, что вы хотите задать ещё какой-то вопрос?

– Да, Андрей Карлович. – понизив голос проговорил я – Только прошу вас, это строго между нами. Прямо отвечать не надо, достаточно простого кивка или отрицательного покачивания головой.

– Необычно, но так и быть, задавайте свой вопрос.

– Великий князь Георгий Александрович тоже болен? – спросил я едва слышным шёпотом.

Доктор нахмурился, пошевелил усами, дернул щекой и нехотя кивнул.

Глава 3 Вчерашние тени

– Разрешите присутствовать? – спрашиваю я офицеров, стоящих на небольшой площадке возле одного из орудий.

Площадка, опираясь на козлы, приподнята над палубой, надо полагать, чтобы было удобно осматривать ствол. В данный момент офицеры просто курят и перебрасываются словами.

– Поднимайтесь к нам, Альфред Виктор. – улыбается мне самый знатный из офицеров, Великий князь Георгий Александрович Романов – Пока готовят необходимую деталь, мы решили осмотреться.

Я поднялся по приставной лесенке и огляделся. Вчерашний шторм прошел, как будто его не было вовсе, вокруг снова простиралась слегка волнующаяся гладь тропического моря. Справа от нас тащился смутно знакомый двухмачтовый парусник с латинскими парусами, и мы его постепенно догоняли.

– Просветите несведущего сухопутного жителя. – поклонился я Георгию Александровичу – А что вы разглядываете со столь необычной позиции?

– Видите ли, Альфред Виктор, это орудие во время последней тренировки повело себя несколько неправильно, и после некоторых дискуссий мы решили посмотреть на происходящее не снизу, а сверху.

– Понимаю. Перемена точки зрения иногда даёт поразительный результат. Но не опасаетесь ли вы вывалиться за борт?

– Что вы! Качки практически нет, площадку нам устроили вполне просторную. – ответил великий князь, и воскликнул – Господа, обратите внимание как на нас уставились туземцы!

Один из офицеров добавил:

– Прошу отметить, уставились они не на всех, а лишь на нашего гостя. Это подозрительно!

Я оглянулся. Действительно, люди на мостике совершенно неприлично тыкали пальцами в меня.

– Вам знакомы эти люди? – спросил Георгий Александрович.

– Как будто знакомы, причём они связаны с чем-то очень плохим. – честно ответил я – Узнать бы в чём дело, но не вижу способа.

Великий князь что-то сказал матросу-вестовому и тот бросился в сторону мостика. Ага! Вот и реакция командира: крейсер принял ещё вправо, и стал притираться к паруснику. На палубу быстро, но без суеты вышло человек сорок матросов, вооружённых винтовками, револьверами и короткими саблями. Я вместе с офицерами спускаюсь с площадки и отхожу ближе к корме, чтобы не мешать бойцам и не подставляться под случайный выстрел. Что стрельба будет – понятно. Экипаж парусника вооружился и, судя по всему, готов к стычке. С мостика крейсера в мегафон по-французски и по-арабски кричат что-то вдохновляющее, наверное, предлагают сдаться, но делают это без огонька, поскольку понимают бессмысленность увещеваний. Но увещевают, поскольку так положено.

Я не уловил момента начала боя, когда вдруг, казалось безо всяких команд, жахнули две пушки крейсера, причём сделали это ювелирно: ударили картечью, или как на флоте называют этот боеприпас, вдоль борта парусника. Два узких снопа металлической сечки с визгом и грохотом пронеслись по плотно стоящим шеренгам туземных пиратов. А кто они, если не пираты? Вооружены, агрессивны, не подчиняются командам с военного корабля… Однозначно пираты.

Спустя ещё мгновение наши моряки сделали залп из винтовок, и бросились на абордаж. Мы со своего места отлично видели, как наши моряки частью перебили, а частью повязали пиратов. Мне тоже хотелось подраться, и совсем было рванулся, но Георгий Александрович тронул меня за локоть и успокаивающе сказал:

– Умерьте пыл Альфред Виктор, абордажная команда крейсера отлично вымуштрована, и вы будете только мешать её слаженным действиям.

Пришлось остановиться и ждать, впрочем, совсем недолго. Прошло каких-то десять минут и на палубе пиратского судна в ряд на колени встали выжившие негодяи. Их охраняли матросы из абордажной команды, не жалеющие прикладов для внушения злодеям уважения к закону и порядку. В это время из трюма стали извлекать пленников. В основном это были чёрные, но в конце на палубу подали носилки, на которых лежала очень красивая молодая женщина без сознания, а следом за нею на своих ногах выбрался мужчина лет пятидесяти.

Глядя на женщину я мгновенно понял, что она не жилец, и, как ни странно, испытал чувство облегчения. А при взгляде на мужчину – только злость. Что они мне сделали, отчего я так к ним отношусь? Ситуация такова, что этих людей впору пожалеть…

Женщину тут же понесли в лазарет, а мужчина бросился ко мне с распростертыми объятиями:

– Альфред Виктор, зять мой! Ты сумел спастись и привёл нам помощь! Ты нас спас! Спас меня и Жозефин от толпы негодяев!

Что-то таится в выпуклых глазах этого добренького дяденьки. Нечто неимоверно фальшивое и ужасно опасное. Добрый дядюшка слишком похож на чумную крысу, угодившую в собственную ловушку, в ту, что он готовил для меня. На автомате делаю шаг назад, и наугад спрашиваю:

– А не ты ли сам организовал нападение пиратов?

Как-то я наблюдал презабавную картину: пьяный хулиган в дверях гипермаркета с разбегу бросился на молоденькую девушку, а стеклянная дверь вдруг взяла и закрылась перед ним. То ли автоматика решила наказать подонка, то ли ангел божий поспособствовал, не берусь судить. Хулиган с разгону воткнулся в толстое стекло, и ему повезло только в одном: стекло не разбилось, и не разрезало ему хлебало. Всё остальное было: и расплющенный нос и выбитые зубы и проломленная башка. Дело в том, что от удара его мотнуло назад и в сторону, вот он и воткнулся виском в стопку железных корзин на колёсиках.

Вот и сейчас «добрый дядюшка» как будто с размаху воткнулся в такое же стекло. Руки у него опустились по швам, глаза утратили сияние, личико утратило весь оптимизм. Придушенным голосом он прошипел:

– Это неправда! Ты всё не так понял!

– Боюсь, ваши действия трудно понять как-то иначе.

Офицеры, стоящие вокруг с интересом слушали наш диалог. Говорили мы по-французски, ну да нынче это не препятствие, французский является языком международного общения. Слушали нас не только русские офицеры. Пираты, или, по крайней мере, их вожаки, тоже нас понимали. Один из пиратских главарей, стоящих в первом ряду, злорадно захохотал, и во всеуслышание сообщил:

– Совершенно верно, молодой господин, это он нанял нас. – и повернулся к «доброму дядюшке» – Месье Мустаки, судить нас будут вместе. И повесят нас на одной виселице.

Остальные пираты заухмылялись. А что? Как в том фильме говорилось: в одиночку вышака скучно тянуть, а взяв за компанию ещё одного негодяя – как-то легче.

– Как же он попал в трюм? – полюбопытствовал Георгий Александрович у главаря.

– Когда мы сделали дело, то подумали: а зачем деньги этому глупцу? – охотно ответил пират – В нашем кошельке эти монеты будут звенеть куда мелодичнее. Мы решили продать Мустаки вместе с зинджи, раз он ни на что больше не пригоден.

Пиратов увели куда-то в недра крейсера, надо полагать, там имеется место для содержания арестантов. Надеюсь, у моряков хватит ума посадить афериста Мустаки отдельно от пиратов – а то ведь удавят злодея, а его ещё надо допросить и выяснить все, что касается меня.

От всего происходящего у меня дико разболелась голова, причём настолько, что я попросил знакомого мичмана:

– Сергей Юрьевич, мне стало дурно. Вы не поможете добраться до своей каюты?

– Извольте, Альфред Виктор, но куда вас разместили?

– В каюту Андрея Карловича.

Спустя несколько минут у кровати, на которой я улегся с мокрым полотенцем на голове, появился наш добрый доктор:

– Прихворнули, дорогой Альфред Виктор? – профессионально заворковал он – Что вас на этот раз беспокоит, голубчик?

– Видимо от волнения подскочило давление. Симптомы вполне очевидны: распирает голову, давит на глаза, а особенно в затылочную область.

– Позвольте, голубчик, вы вполне определённо описываете предпосылки к апоплексическому удару, но с чего вы взяли, что они проистекают от повышенного давления? Кстати давления чего и где?

Мдя… Вот так и колются разведчики, вот так и проваливаются Штирлицы. Надо врать, ничего больше и не придумаешь. Ложь во спасение – наше всё. Доктор, пока мы болтали, накапал в рюмку капель и подал мне. Я заглотил снадобье и ответил:

– Дело в том, что мой приятель врач, высказал предположение, что многие беды в нашем организме происходят из-за нарушения кровяного давления в артериях, венах и более мелких сосудах. При излишнем повышении давления может произойти апоплексический удар, поскольку сосуды мозга не выдержали давления.

– Это уже давно не тайна. Работы фон Баша широко известны.

– Дело в том, что я разработал прибор для измерения давления, или иначе тонометр, причём он довольно прост. Я собирался заняться им в Европе.

– Настолько прост, что его можно воспроизвести в корабельной мастерской? – загорелся доктор – Ах да! Теперь я понимаю, вы ехали в Европу, чтобы запатентовать и запустить в производство свой прибор?

– Вы угадали.

– Так вы сможете воспроизвести прибор? Я бы мог применить его на практике, провести натурные испытания, сделать отзыв практического врача. Нужен сам тонометр.

– Отчего нет? Но лишь если на корабле найдутся прорезиненная ткань, резиновый шланг малого диаметра, резиновая груша и манометр, способный измерять малое давление.

– Лежите и никуда не уходите! – скомандовал мне доктор, и словно вихрь умчался, только дверь каюты хлопнула.

Стало смешно, и мне резко полегчало, но вставать или даже садиться поостерёгся. Не горит. Вскоре доктор примчался, притащив за собой отчаянно зевающего офицера.

– Альфред Виктор, объясните по-человечески, чего от меня хочет наш странный и излишне активный доктор. – офицер снова душераздирающе зевнул – Я только уснул после вахты, а тут он ворвался словно печенег какой.

Я вспомнил, кто передо мной: старший механик нашего крейсера Гагарин Иов Феофилактович, если я правильно запомнил, его должностное звание – старший инженер-механик Корпуса инженер-механиков флота

– Прошу прощения, Иов Феофилактович за моего доброго друга и за меня. Дело в том, что я вспомнил, что не столь давно изобрёл прибор для измерения артериального давления, а Андрей Карлович загорелся немедленно его воспроизвести.

– Что же, на этот раз наш излишне активный доктор имеет некоторое оправдание. Однако скажите что вам нужно, а то из его лепета я не понял решительно ничего.

Я поднялся с кровати, присел у стола и на листе бумаги нарисовал то, что мне нужно.

– Мне нужны два прибора. Первый называется стетоскоп и служит для прослушивания шумов внутри организма. Кстати, уважаемый инженер, вам такой прибор тоже пригодится, поскольку иногда полезно послушать, что творится внутри машины или механизма. Тут всё просто: вот эти наушники вставляем в уши, эту штуку под названием акустическая головка прикладываем к исследуемому объекту и слушаем звуки, которые поступают по шлангам-звукопроводам.

– Действительно просто. Непременно сделаю для себя такое устройство.

– Сначала для меня сделаете! – заволновался доктор.

А я продолжил говорить, показывая карандашом последовательность действий и работы аппарата:

– В манжету из прорезиненной ткани, надетую на руку выше локтя, при помощи груши накачивается воздух. Когда воздух накачан, что контролируется при помощи манометра, то его начинают понемногу стравливать, отмечая начало пульсации, а потом и её окончание.

– Да-да! – подскочил доктор – Я читал исследования по сему поводу! Систолическое и диастолическое давление!

– Хм… А ваш аппарат вовсе не сложен. – хмыкнул стармех.

– Два аппарата! – опять подскочил доктор.

– Тогда уж три аппарата. – снова хмыкнул стармех – Два вам, а один мне. Я уже придумал, как и где я буду им пользоваться. Пойдёмте, дорогие друзья. Вернее один цивилизованный друг и один взъерошенный печенег.

И пошел к двери, а мы заторопились сзади.

В мастерской стармех усадил нас в уголку и принялся работать. Для начала он взял кусок прорезиненной ткани, кажется, это была какая-то укупорка, отрезал кусок по размеру, сложил ткань в виде рукава, вклеил туда же хвост шланга и сунул всё это в вулканизатор. Потом сунул нам с доктором кусок голубого в красный горошек ситца, иголку и нитки:

– Трудитесь, бездельники!

– А что делать-то?

– Прикосновение резины к коже неприятно. – пояснил стармех – Шейте чехол на манжету.

– А ведь верно! – воскликнул доктор и принялся шить.

Ну да, он военный хирург, к шитью привычен.

– Иов Феофилактович, – подал голос я свой ехидный голос – ситчик-то у вас не военно-морской окраски.

– Ах это… – махнул рукой стармех – Ещё в Сен-Назере, на местной швейной фабрике я купил несколько тюков обрезков. В нашей работе постоянно требуется ветошь для протирки. Кончится эта – купим ещё.

На токарном станке стармех наточил с десяток акустических головок, каждая чуточку иной формы и пояснил:

– В процессе испытаний мы выберем наиболее подходящую, а может они понадобятся разные.

– Уважаю вас за мудрость! – подал голос доктор, не прекращая шитья.

Помощник стармеха, рослый матрос с унтерскими лычками, напилил отрезков тонкой трубки, нарезал на них резьбу, а обратную резьбу нарезал на акустических головках. Потом стал вкручивать трубки в головки. Потом он изготовил несколько тройников.

– Что он делает? – удивился доктор.

Стармех и унтер, увлечённые работой промолчали, ответил я:

– Эти штуки называются патрубки, на них будут надеты резиновые трубки. Собственно, это узлы соединения.

Вскоре первый в этом мире стетоскоп был изготовлен. Андрей Карлович взял его, внимательно осмотрел, разве что не попробовал на зуб, и решительно вставил дужки в свои уши.

И тут же снял.

– Иов Феофилактович, голубчик! Тут мы с вами кое-что не подумали!

– О чём мы не подумали, дорогой Андрей Карлович?

– Посмотрите на оголовье, голубчик! Трубки излишне тонкие, того и гляди, повредит уши. Опасаюсь, что при неловком движении они проникнут так глубоко, что повредят барабанную перепонку.

– Тут надо подумать…

Унтер молча взял стетоскоп, отрезал два кусочка резиновой трубки и надел их на оголовье. А потом ножницами закруглил края. Доктор поблагодарил его, снова вставил стетоскоп себе в уши и повернулся ко мне:

– Раздевайтесь, голубчик. Да не пугайтесь, не полностью раздевайтесь, а по пояс.

– Зачем? – удивился я.

– Как зачем? Тут же опробуем ваше изобретение, причём на вас же. А если серьёзно, то я совсем недавно прослушивал вас обычным стетоскопом, вот и проверю каковы различия в чувствительности приборов.

Пока доктор выслушивал меня, стармех с помощником соорудили тонометр. Манометр показался мне излишне крупным, ну да это детали. В конце концов, когда понадобится, я закажу у знающих людей то, что нужно.

– А теперь, дражайший Андрей Карлович, наступает пора для ваших исследований. – сказал стармех.

– Что вы имеете в виду, Иов Феофилактович?

– Ничего особенного, Андрей Карлович. Вот вам прибор, он работоспособен, в чём я ручаюсь. Но чтобы им действовать, нужно отградуировать шкалу. Ну и главное: где у человека границы нормы? Я знаю таковые у паровой машины и у двигателя Отто, а человеческие организмы относятся к вашей епархии.

– Альфред Виктор, голубчик! Вы позволите мне написать статью, а может статься и монографию в обоснование работы ваших приборов?

Добрейший Андрей Карлович выглядел умильно и трогательно, словно котик выпрашивающий сосиску.

– Я же говорил! Разумеется, пишите, дорогой Андрей Карлович. Что до механической части, то прибор будет назван двумя нашими именами – моим и Иова Феофилактовича. Вот только нужно узнать мою собственную фамилию.

– Не нужно моего имени! – запротестовал стармех – Я тут практически ничего не делал!

– Дело решенное, Иов Феофилактович, не нужно возражать. Это благодарность вам за огромную помощь оказанную мне.

В это время в дверь мастерской сунулся вестовой:

– Ваше высокоблагородие, разрешите обратиться к пассажиру?

Стармех кивнул.

– Вас к себе вызывает командир, его высокоблагородие капитан первого ранга!

В командирском салоне меня встретило весьма представительное общество: командир, старший офицер и ещё пять офицеров, среди которых я отметил великого князя. Ага, понятно, сейчас будет официальное заявление из числа тех, что следует делать при свидетелях.

– Многоуважаемый Альфред Виктор! – капитан встал и принял горделивую позу – Во время захвата пиратского корабля нами получены документы, удостоверяющие вашу личность, а также документы на ваше имущество и собственно само движимое имущество принадлежащее вам.

– Крайне вам признателен, господа. – кланяюсь я.

Капитан обозначает кивком милостивый поклон. С самого начала я почувствовал, что он меня невзлюбил, и просто огромное счастье, что он мне не начальник, а то ведь такой самодур вполне способен любому устроить развесёлую жизнь в духе рассказа Александра Покровского «Фрейлина двора». Нет, я совершенно не осуждаю «лысоватого и седоватого» командира подлодки из рассказа, к которому золотой мальчик из высшего общества разлетелся делать блестящую карьеру. Впрочем, и на место «ли-ти-нан-та» тоже не стремлюсь.

– Здесь все ваши документы, господин Альфред Виктор фон Кроннен цу Корлат-Болховиц. Имущество по описи вам передаст казначей, статский советник Никифоров.

Один из присутствующих обозначил поклон, а капитан продолжил:

– Захваченных пиратов и их сообщников мы передадим для суда и казни британской портовой администрации в городе Аден, их вина не требует дополнительного следствия. У вас есть по сему поводу возражения или дополнения?

– Если позволите, то да. Господин капитан первого ранга, дозволено ли будет мне нанять за справедливую плату освобождённых чернокожих невольников?

– Не вижу никаких препятствий, но зачем они вам нужны?

– Скорее всего, несчастных просто выгонят с территории порта, и они всё равно погибнут, разве что за более длительное время. Ведь очевидно, что власти не станут заниматься бесполезными для них людьми.

– Хм… В этом есть смысл. Но мне любопытно, к какому делу вы их приставите?

– Если согласятся, то на первый случай обучу их элементарной охране. А потом, бог даст, и научатся грамоте.

– Добро. Думаю, что сие вполне в духе христианского милосердия.

Я получил из рук капитана папку со своими документами, откланялся и вслед за корабельным казначеем ушел в его кабинет.

– Присаживайтесь господин Альфред Виктор фон Кроннен цу Корлат-Болховиц. – с улыбкой сказал он.

Да уж имена у этих немецких аристократов… И я сходу предложил:

– Господин статский советник, прошу называть меня запросто, как прежде. Вас это не затруднит?

– Отнюдь. Тогда и вы называйте меня просто Константином Петровичем. Однако перейдём к делу: вот вам документы на ваше движимое имущество, в том числе парусное судно. Ознакомьтесь и тщательно проверьте каждый пункт, поскольку за каждую позицию вам следует расписаться вот в этом формуляре. Все ценности в соседнем помещении, по ходу дела мы будем их освидетельствовать.

– Понимаю.

– Ну что же, приступим к работе.

Уже к вечеру мы закончили работу. Как оказалось, фактически всё, что имелось на злосчастном паруснике, отныне принадлежало мне, поскольку имущество пиратов передавалось мне, как пострадавшей стороне. Всего ценностей оказалось на сумму триста тысяч фунтов стерлингов. В фунтах считали, потому что пиратский корабль был захвачен в зоне ответственности британцев и им же передавался экипаж для суда и казни.

– Константин Петрович, простите великодушно, а сколько это в рублях?

– Весьма много, дорогой Альфред Виктор. Курсы валют плавают относительно друг друга, поэтому мы будем считать по нижней границе, а она составляет округлённо девять рублей. Итого – два миллиона семьсот тысяч рублей. А если считать по верхней границе, то два миллиона восемьсот шестьдесят две тысячи рублей. Кроме того вам причитается стоимость баглы, которую, если она вам не нужна, продадут с торгов. Чтобы получить больше вам придётся задержаться в Адене.

– Нет-нет, Константин Петрович! – замахал я руками – Лучше, если мы оставим баглу аденским торговцам, или кому там положено, и пусть они делают с ними что хотят.

– Весьма разумно. В Европу лучше ехать на военном корабле. Впрочем, это в случае если капитан решит вас туда доставить.

– И ещё одна деталь, Константин Петрович.

– Что такое?

– Все выплаты, положенные по закону я сделаю. Надеюсь, вы, Константин Петрович, своевременно уведомите меня о них. Но есть ещё один аспект, а именно моя личная благодарность экипажу крейсера. Я не вполне знаком с законами и обычаями, вернее утерял память о них…

– Отлично понял вас, Альфред Виктор. Здесь я могу предложить вам такую комбинацию: у пиратов захвачены различные как по стоимости, так и по художественной ценности украшения, общей стоимостью в десять тысяч фунтов. Распределив их в качестве подарков, вы прослывёт весьма щедрым человеком, и при этом не понесёте сколько-нибудь значимых расходов.

Смотрю на весьма возрастного казначея, и в моей голове рождается очень простая и дельная мысль. Тут же озвучиваю её:

– Константин Петрович, а сколько вам лет? Я имею в виду, скоро ли вам предстоит выйти в отставку?

– В отставку? Неожиданный вопрос. Но коли интересуетесь, скажу: это мой последний поход, а дальше увольнение и пенсион. В чём же дело?

– Видите ли, дорогой казначей, я сделал несколько изобретений, способных дать недурной доход, а теперь выяснилось, что у меня есть средства для запуска их в промышленную серию. Мне нужен человек, который будет управлять финансовой частью многопрофильной фирмы.

– Изобретения, да ещё промышленной серией? Но я ничего не понимаю в промышленном производстве.

– Собственно изготовлением чего бы то ни было займутся инженеры. Ваша задача, Константин Петрович, сделать так, чтобы они получали вдоволь инструментов, материалов, рабочих рук, вернее чтобы денег хватило на всё необходимое. В конце концов, вы не касаетесь управления ни крейсером в целом, ни какой из служб в частности.

– Да-да, теперь понимаю. Согласен, такая работа мне по силам. Однако развейте моё недоумение: о каких изобретениях идёт речь?

– Два из них вы можете освидетельствовать у нашего доброго доктора Андрея Карловича, это новейший стетоскоп и тонометр, то есть аппарат для измерения кровяного давления у человека.

***

Санитар проводил меня в лазарет. В приёмном покое сидел доктор и меланхолично курил в открытый иллюминатор. Жестом он предложил мне присесть, сделал пару затяжек, аккуратно затушил окурок папиросы в бронзовой пепельнице. Пришлось его слегка подтолкнуть:

– Что случилось, Андрей Карлович?

– Моя пациентка решила перед смертью облегчить груз на совести и позвала вас. Не откажетесь побеседовать с заблудшей душой?

– Вы полагаете, есть смысл?

– Сложный вопрос. Как вы знаете, мы врачи весьма циничный народ, но у всего есть предел. Поясню: пациентка на последнем издыхании, и услышав от вас слова прощения и прощания уйдёт в течении нескольких часов. А вот если она не услышит прощения и более того, получит ваше проклятие, её агония может затянуться и на сутки и на несколько дней. Бессмысленные страдания… Альфред Виктор, я понимаю, что эта женщина принесла вам много зла, что вы выжили лишь волей случая. Соврите. Когда-нибудь эта полезная ложь вам зачтётся больше чем сотня бесцельных правд.

– Понимаю.

Делаю шаг к двери и с тяжёлым сердцем открываю её, и в нос бьёт мерзкий запах разлагающейся плоти.

Часто люди говорят, мол, не собираются разбираться в сортах говна. Поговорка в сущности правильная, но вот в чём тонкость: есть существенная разница между говном здорового животного или человека и говном от больного существа. В первом случае навоз легко и быстро перегниёт и станет превосходным удобрением для растений, а во втором случае зараза может таиться в земле годы и десятилетия, а иногда и века, как в случае со спорами сибирской язвы. И однажды споры заразы могут проснуться и стать причиной новой вспышки смертельной хвори.

И разлагающееся тело смердит по-разному. Одно дело гной из поверхностного нарыва, совсем другое – содержимое абсцесса развившегося где-то в глубине. Но и он отличается от запаха мертвечины.

К чету это я? Да к тому, что мне знаком запах гангрены и мертвечины: дело в том, что в юности, до того как поехал получать высшее образование, я работал скотником в совхозе, и как-то раз столкнулся с этой бедой. Поверьте, я был впечатлён на всю оставшуюся жизнь. Так вот: в этом помещении гангреной не пахло. Совсем.

Женщина, лежащая на узкой койке за сетчатой занавесью, спала. Вернее она забылась тревожной и нервной волной небытия, свойственного тяжелейшим заболеваниям. Необыкновенно красивая. У каждой эпохи свой сложившийся типаж женской и мужской красоты, диктуемый кроме стандартов на пропорции лица ещё и формой стандартных причёсок, макияжа и не знаю чего ещё. Эта женщина была наивысшим стандартом девятнадцатого века. Помните картину Карла Брюллова «Всадница»? Если быть занудливо точным, то это парный портрет, ведь кроме всадницы там наличествует девочка, надо полагать, дочь этой дамы. Так вот, лицо всадницы обыкновенное. Одень её в затрапез, и получится обычная баба, кстати, вовсе не красивая и даже простоватая. А вот лицо девочки интереснее. Сложнее, что ли? И, во всяком случае, в нём видно движение ума, а эта вещь нечастая на женских лицах, и потому ужасно привлекательная.

Женщина, лежащая передо мной очень похожа на ту девочку, словно выросшая и повзрослевшая копия. Да, она осунулась, на скулах нездоровый румянец, сухая сетка стянула пухлые губы, а на лбу проявились морщины, но… как же она красива! Волосы растрепались, но даже такие они красиво обрамляют прелестное лицо.

Совершенно не помню, что произошло между нами, но что-то было, причём настолько мерзкое, что я до сих пор не могу отделаться от ощущения гадливости

Я уже собирался уйти, когда женщина вздрогнула и открыла глаза. Взгляд остановился на мне, и она слабо улыбнулась:

– Альфи, ты всё-таки пришел!

– Прошу прощения, сударыня, но я совершенно не помню вас. Дело в том, что я утратил память вследствие травмы и, как мне кажется, перенесённой клинической смерти. Доктор попросил меня прийти, и сказать, что я вас прощаю.

– А… Как же… Но…

– Да, сударыня, я не держу на вас зла, и если вы что-то хотите рассказать, говорите. Я вас выслушаю, мне любопытно. Разумеется, я прощу вам всё.

Из больших синих глаз полились хрустальные слёзы. Я даже пожалел, что у меня нет ни профессиональной кинокамеры, ни даже простого смартфона – такие яркие проявления эмоций стоит снимать и выкладывать в сети. Так сказать, эталонные образцы. Что поделать, длинная жизнь и знакомство с женщинами сделали из меня законченного циника.

– Говорите, сударыня, но для начала представьтесь.

Естественно, сразу она говорить не смогла: рыдания сотрясали её. Подал воды, благо поильник стоял тут же рядом. Когда женщина напилась, то какое-то время приходила в себя. Наконец она заговорила.

– Моё настоящее имя Урсула Бонне. – и опять захлюпала носом.

Понятно. Жозефин – это её псевдоним. Не удивлюсь, если фамилия окажется де Карамболь или как-то в том же духе. И не ошибся. Красотка скромно потупилась и прошептала:

– Месье Мустаки убедил меня принять псевдоним Жозефин де Люз де Сен-Реми.

Что-то знакомое звучит в этом имени… Ах, да! Жанна де Люз де Сен-Реми де Валуа, она же графиня Жанна Ламотт, центральный персонаж романа Александра Дюма «Ожерелье королевы». Смешно, но я давлю ненужный порыв, и говорю совершенно серьёзно:

– Понимаю. Думаю, что и сам Мустаки живёт под псевдонимом. Но это несущественные детали, расскажите, в чём вы хотите покаяться передо мной.

– Мы познакомились в Бомбее, где вы сворачивали свои дела и собирались отправиться в Европу. Месье Мустаки узнал, что вы богаты и решил завладеть этими деньгами и вообще всем вашим достоянием. Я должна была увлечь вас и выйти за вас замуж. Но случилось непредвиденное.

Урсула примолкла, облизнула языком сухие губы. Понятно. Помог ей напиться из поильника, она поблагодарила и продолжила:

– Вещи и ценности уже были погружены на корабль, вы завершали дела, а вечером перед отплытием мы должны были обвенчаться в католическом храме Святой Беатрис. Но…

– Что же случилось?

– Вы пришли домой раньше времени и застали нас с месье Мустаки в постели, причём в весьма недвусмысленном положении.

– Экие вы затейники. – со вздохом покачал я головой – Что вы, что этот Мустаки. Но вы объяснили, что ничего не было, и я вам поверил, не так ли?

– Нет, не так. Грегуар, камердинер месье Мустаки оглушил вас. Экипаж был уже готов, все вещи собраны, все дела улажены. Воспользовавшись бессознательным состоянием, мы вас доставили на борт корабля.

– Что же было дальше?

– Уже на палубе корабля, далеко в море, вы пришли в себя. Месье Мустаки решил напоследок поглумиться над вами. Он велел вам надеть спасательный жилет и прыгать в море. Он считал, что рано или поздно вас растерзают акулы. Но вы просто так не дались, бросились в драку, и первым же ударом убили Грегуара. Вы убили ещё троих матросов и покалечили двоих, но до месье Мустаки не добрались, потому что я выстрелила вам в лицо из своего «Дерринджера». При этом вы выпали за борт. Удивительно, но я не вижу у вас на лице никаких следов моего выстрела. Между тем, я полностью уверена, что попала вам в лоб.

– Вот и причина моей амнезии.

– Что вы сказали?

– Неважно. Продолжайте, сударыня.

– Капитан пиратов, наблюдая происходящее, хохотал как Мефистофель, и когда вы оказались за бортом, объявил, что жуликов, ограбивших и убивших такого достойного человека следует наказать путём продажи в рабство. Месье Мустаки просто рабом, а меня в бордель для негров. Это было ужасно.

– Продолжайте, сударыня, мне кажется, осталось совсем немного.

– Вы правы. Месье Мустаки тут же скрутили, а когда подступили ко мне, я достала свой стилет, приставила к сердцу и сказала, что лучше умру. А гнусный пират, его зовут Мехмед Рушди, со словами «Ну и подыхай, французская шлюха», ударил меня по руке. Стилет уткнулся в ребро и соскользнул по нему. От боли я лишилась чувств. Пираты наскоро перевязали меня и сунули в трюм к месье Мустаки. А там, в воздаяние ко всем моим преступлениям, произошло то, что и должно было случиться. Случилось нагноение, развился Антонов огонь, и очень скоро я умру. Альфред Виктор, умоляю на пороге могилы: простите меня! Снимите с меня этот ужасный грех!

– Я прощаю вас, Урсула. Поверьте, я теперь не держу на вас ни зла, ни обид, и не стану предъявлять никаких претензий.

Встал и вышел из палаты. Доктор всё так же сидел у иллюминатора и смолил очередную папиросу.

– Как прошел ваш разговор? – вяло поинтересовался он, глядя за борт.

– Простил, и, кажется, это принесло вашей пациентке значительное облегчение. Но Андрей Карлович, для меня в этой истории имеется кое-что непонятно.

– Что именно?

– Пациентка умирает, не так ли?

– Да, она безнадёжна. Было бы ранение на конечности, её спасла бы ампутация. Но ранение на груди.

– Было бы безнадёжно, если бы началась гангрена.

– Скоро начнётся. Буквально с минуты на минуту. – доктор едва не плакал.

– Простите, но что мешает вам не допустить её? Я имею в виду гангрену.

– То есть, как «не допустить»? Рана нанесена трёхгранным стилетом, в желобках которого скопилась грязь. Грязь вызвала воспаление в раневом канале, острие оцарапало надкостницу ребра, что дало дополнительно воспаление. Милая Жозефин умрёт.

– Да вы влюбились что ли? Доктор, Андрей Карлович, возьмите себя в руки! Во-первых, эта женщина просто аферистка, воровка и убийца. Во-вторых, её зовут не Жозефин де Как-её-там, а Урсула Шапкина. И наконец, в-третьих кто вам мешает разрезать раневой канал по всей длине и вычистить его как следует?

– Как вы сказали? Вычистить? Но там уже пошли некротические изменения!

– Вы хирург или банщик? Прочистите. Промойте. Иссеките поражённые ткани. А потом не зашивая поставите дренаж, чтобы отделяемое стекало в банку. А может быть и не нужен дренаж, тут уж решать вам. Это вы врач, а я простой человек, слегка наслушавшийся околомедицинских баек.

Доктор зашевелился, задумался, схватился за причёску и стал теребить свои волосы. Это нормально. У разных людей разные привычные движения. А я продолжаю:

– Да, там может образоваться безобразный шрам, но какие пустяки по сравнению со смертью! Под одеждой их всё равно не видать. А захотите навести полный ажур, я вам объясню, что такое косметология и что такое косметические швы. Будет нужда, даже научу пользоваться золотыми нитями.

– Золотые нити? Что это?

– О медицинской экзотике позже. Пока займитесь пациенткой.

– Но это совсем неизвестная и рискованная операция.

– И что? Вас волнует такой пустяк? Урсула всё равно умрёт, а если выживет, должна будет повешена по приговору суда.

– И то верно.

И доктор засуетился, готовясь к операции. Пришел фельдшер, пошли звякать инструменты, и я отправился в каюту.

Глава 4 От Адена до Суэца

Сижу за столом, вольно откинувшись на спинку стула. Нога на ногу, руки на коленях – это я демонстрирую беззаботность и вообще душевное спокойствие. Передо мною сидит чиновник из английской администрации города Аден. Собственно и разговор происходит в административном офисе Аденского порта. Наш разговор – простая формальность, но по его результатам родится бумага, легализующая меня в этом мире.

– Имея на руках паспорт подданного королевства Вюртемберг, тем не менее не признаёте себя подданным Германской империи. – говорит чиновник – Я правильно излагаю обстоятельства?

– Совершенно верно. Видите ли, международная политика на землях Германских государств необычайно сложна. Надо сказать, следствия этой политики существуют и сейчас, когда посторонним кажется, что с провозглашением Второго Рейха всё пришло к единому знаменателю. Мои предки верно и преданно стояли на стороне независимости Вюртемберга под некоторым покровительством Австро-Венгерской империи. Собственно говоря, сказано столько громких слов и совершено столько необратимых деяний, что моё возвращение в Германию приведёт меня в застенок. Вы понимаете, что туда я вовсе не стремлюсь.

– Я вас прекрасно понимаю сэр. Предлагаю следующую формулировку: «потомственный дворянин, имеющий корни и родственные связи в Королевстве Вюртемберг, Альфред Виктор фон Кроннен цу Корлат-Болховиц не определился в вопросе своего подданства».

– Прекрасная формулировка. Когда вы сможете оформить необходимые документы?

– Черновик уже готов, я уточню ещё кое-какие детали и отдам перебелить. Не медля ни минуты передам готовый документ на подпись… К вечеру его доставят вам на крейсер. Вас устроит такой расклад?

– Вполне, мистер Симпсон. Засим разрешите мне откланяться.

– Если желаете посмотреть на казнённых пиратов, извольте пройти на площадь у крепости.

– Их уже повесили?

– А что ещё прикажете с ними делать? Вина очевидна, все необходимые документы русской стороной составлены безупречно. Повесили сразу после подтверждения приговора королевским прокурором, а сия формальность заняла всего лишь несколько минут.

Улыбаюсь и утвердительно киваю:

– Я не злопамятный человек и отнюдь не злорадный, но не премину взглянуть на негодяев. Так сказать, удостоверюсь.

Вышел из конторы, кивнул своим чернокожим охранникам и пошел в сторону крепости. Во-первых, мне любопытно посмотреть на повешенных. Верите ли, за шестьдесят лет в том мире я ни разу не видел казней. Самоубийц видел, одного даже лично вынимал из петли, правда, он оказался ещё живым.

Кстати забавная получилась история. Вернее она оказалась забавной в конце концов, а поначалу я перепугался чуть ли не до медвежьей болезни. В общем, дело было так: я тогда служил срочную службу в Закавказье и к тому времени уже был дедом, то есть служить мне осталось меньше полгода. Как-то вечером мы с парнями порешили собраться в лесу: пожарить картошки, спеть под гитару – в общем, культурно провести время. Ребята ещё собирали необходимое, а я пошел вперёд в одиночку, надо развести костёр, да и вообще проверить всё ли в порядке. Иду я по лесу. Глядь, а за кустами что-то висит. Ага! Наверное это пехота у местных чабанов барана купила, а может и спёрла, надо бы у того барана ногу отрезать, а то пехотные оглоеды ещё обожрутся, будет им плохо. Я ж не вор какой, я наоборот – забочусь о здоровье советских солдат.

Мдя… Подхожу поближе, гляжу и матерюсь. Баран-то висит, вот только несъедобный он. Баран из моего взвода. Вроде бы и не дух, а целый черпак, а туда же, взял да в петлю полез.

Подхожу, трогаю. Вроде бы не холодный, хотя кто его знает? Перерезал верёвку, осторожно похлопал по щекам, смотрю – начал дышать. Вот и глаза открыл, скотина. Ласково так спрашиваю:

– Ты чего это душара мерзкий вешаться вздумал, а? Блин-компот, я дембельнусь, тогда и вешайся с утра до вечера, а в обед иди в караул и стреляйся как последняя собака. За тебя, падлюка, меня же затаскают. Скажут, что дед тебя замордовал.

От злости меня просто колотит. Куда это годится, из-за всяких придурков, мой личный дембель под угрозой! А этот ушлёпок в слёзы:

– Меня девушка бросила!!!

И рыдает в три ручья.

Тут ребята подтягиваются: «Что, мол, у вас тут стряслось»? Объясняю. Они этого суицидника недоделанного чуть не убили, но я не дал: «Мол, офицерьё синяки увидит, затаскают же уроды».

Ладно, взяли придурка с собой, накормили картошкой, напоили чаем, а потом сводили к местной девушке… Жизнь прожил, а так и не узнал, как их там правильно называть? Самцы – джигиты, а самки стало быть джигитки? Вроде нет такого слова, хотя откуда мне знать, я же не собиратель местных легенд и тостов. В общем, эта фемина ждала своего джигита из армии и берегла для него невинность. А так как от зова природы не уйдёшь, то всё-таки немножко развлекалась, но только не с местными – они непременно всем растреплют о её шалостях – а с солдатами, благо их тут много и им нет дела до местных обывателей. Мы, солдаты, пользовали плутовку к взаимному удовольствию и с чёрного хода и в голову.

Наш недовешенный баран отвалил ей на клык, а сам в шоке: «Мол, как же так, джигиты говорили, что ихние дэвушки самые чистые и верные».

Верные, как же. Ага. Наши, по крайней мере, честные: надоело ждать – она написала всё как есть, и замуж пошла.

Мдя… Жизнь – она ужасно сложная штука. Всё в ней замешано круто и плотно: и доброта, и неистовая злоба, и доблесть и самые гнусные извращения, и чистота, и даже святость – всё рядом, всё близко. И всё в этой жизни зависит только от тебя – в какую сторону качнёшься ты сам. Скажем, этот наш недовешенный баран после армии окончил институт, стал инженером, и всё что нужно у него потом было: восемь авторских свидетельств на изобретения, дом полная чаша, жена, трое прекрасных детей. Знаю, потому что мы дружили.

А вот и площадь. Ближе к стене два ряда виселиц, в общей сложности на полсотни голов. На ближнем ряду висят наши недобрые знакомые: пираты и с левого фланга – неуважаемый месье Мустаки. Кстати, а как его звали на самом деле? Впрочем, неважно. Хотя нет, наоборот важно: такие подробности необходимо знать в случае прилёта всяких неприятных приветов из прошлого. Но теперь неизвестно где искать концы, да и неизвестно, стоит ли вообще соваться в эти тайны. Согласитесь, может оказаться, что и я сам, вернее прежний хозяин моего тела занимался чем-то таким, что мне, даже с моим опытом «святых девяностых», станет неловко. Кстати, кое-какие штучки из перестроечной России внедрить всё-таки следует внедрить в эту эпоху.

Урсулы в этом ряду нет: наш доктор сделал аферистке операцию по очистке раны, и страшно удивился, что такое незамысловатое действо помогло. Во всяком случае, доктор увидел улучшение. Местной администрации хватило устного объяснения, что преступнице в интересах медицинской науки делают рискованные хирургические операции. Оказывается, в девятнадцатом веке подобные вещи происходят сплошь и рядом. А нет преступника – просто берут подходящего бедолагу из работного дома или детского приюта, и спокойно режут.

Дешева тут человеческая жизнь.

Мои охранники сгрудились за моей спиной и тихонько перешёптываются. Для них сейчас момент истины: они увидели, что злодеи, захватившие их, наказаны, а их наниматель является чрезвычайно важной фигурой – вон как с ним уважительно разговаривают и морские офицеры, и сухопутные чиновники.

– Белый господин! – слышится шёпот сзади.

Поворачиваюсь. Старший из моих охранников кланяется чуть ли не до земли и говорит на корявом французском:

– Белый господин, злые люди наказаны?

– Да, Селим, наказаны.

– Ты большой человек, белый господин. Мы рады служить тебе, только не прогоняй нас.

– Может быть, вы хотели бы вернуться на свою родину?

– Нет, белый господин. Мы даже не знаем где наша родина. Злые люди, не эти, другие, но тоже очень злые и плохие, ворвались в нашу деревню и перебили всех старых, слабых и слишком молодых. Потом нас привели в большой реке, где посадили в большую лодку. Потом привезли в какую-то местность, где мы работали в полях. Я самый умный и меня научили языку белых господ, чтобы я передавал их слова своим братьям. Потом нас отвели в город и продали злым людям. Они нас плохо кормили, а моего молочного брата Мозумбу убили просто за то, что он поклонился недостаточно низко.

– Хорошо, Селим, я буду учить вас другим языкам белых людей. И непременно буду вас учить нужным вещам.

– Господин, ты научишь меня лечить людей?

– Нет, Селим, я этого не умею. Но я найду тебе учителя, который умеет лечить.

***

Мы с великим князем Георгием Александровичем сидели на верхней палубе в закутке за второй трубой и читали. Место здесь хорошее: никому не мешаем, тень и приятный ветерок. Краем глаза наблюдаю, как унтер Селиванов муштрует моих негров, а те старательно выполняют его указания. Кстати, очень умные ребята: по-русски заговорили все, что до акцента, то это лишь дело времени – он пройдёт.

Место для чтения мы с князем приметили независимо друг от друга, разумеется, он обосновался тут раньше. Я и не знал, что место обжито, и просто ходил по мере надобности. А когда однажды столкнулись мы тут нос к носу, то просто уселись на свободные места. Есть люди, которые совершенно не раздражают своим присутствием. Великий князь оказался одним их таких людей. Сначала мы просто читали каждый своё, потом князь заговорил со мной, но как-то осторожно подбирая слова:

– Альфред Виктор, Андрей Карлович, в числе прочих, измерил давление и мне, а потом и меня научил пользоваться вашими приборами.

– Правильнее говорить: измерение давления по Вольфу при помощи тонометра фон Кроннена-Гагарина. В дальнейшем я намерен выпускать приборы под таким названием. Извините, что прервал вас, Георгий Александрович.

– Ваши приборы, и тонометр, и стетоскоп весьма удобны и просты. Но Андрей Карлович сказал, что у вас имеется много идей в части медицины. Он всё никак не может прийти в себя от восторга от вашей идеи операции по очистке раны этой злосчастной аферистки.

– Идея гениальная, не спорю, но она не моя. Просто припомнился разговор с моим покойным другом-врачом.

Тут я не утерпел и закинул наживку:

– Этот мой друг дал несколько идей медицинских приборов и несколько названий лекарств, крайне эффективных при лечении множества весьма непростых заболеваний.

– Как интересно… Ваши слова прозвучали как намёк. – с холодком в голосе сказал князь.

– Так сложилось, ваше высочество, что я знаю о вашем диагнозе. Но простите великодушно, на крейсере о нём не знают разве что мои негры. – я кивнул в сторону площадки, на которой мои охранники отрабатывали на палках сабельные выпады.

Князь грустно кивнул, а я продолжил:

– У меня ещё нет ни одного препарата, да и вы не тот человек, к которому подпустят первого встречного шарлатана с непонятным зельем. У вас ещё есть время. Простите за цинизм, но вам для начала предстоит пройти через руки лейб-медиков, здоровье ещё позволяет. Тем временем я найду фармацевтов, которые синтезируют известные мне препараты. Мне пришла в голову мысль создать на южном берегу Крыма или на Кавказском побережье медицинский исследовательский центр, а при нем санатории и госпиталя. И где-то неподалёку – большую фабрику медицинской техники,

– Почему именно там?

– Хороший курортный климат, отличные условия для работы. Кроме того, по морю легко доставить сырьё и по нему же вывезти готовую продукцию. Вы изучали экономику, понимаете, что фармацевтика и медицинская техника являются продуктами с чрезвычайно высокой добавленной стоимостью.

– Да, это так.

– Ну и к тому времени, когда вам остро понадобится моя помощь, у меня будет имя, средства и техника лечения, а главное – отличная репутация. Более того: инструменты, методики и препараты по собственной инициативе освоят ваши лейб-медики.

– План, без сомнения, хорош. – улыбнулся князь – Но у меня есть ещё вопрос, позволите?

– Обещаю ответить со всей возможной откровенностью.

– Я застал вас, когда вы осматривали крейсер. В этот момент вы полагали, что вас никто не видит и не слышит. Меня поразили ваши слова: «Какая архаика»! Между прочим, крейсер построен совсем недавно и только второй год, как он принят в состав флота. Поясните, Альфред Виктор, что вы тогда имели в виду?

– Именно архаичность конструкции и имел в виду. Прошу не гневаться, просто после травмы и потери памяти у меня появилась способность смотреть на вещи не с привычной и общепринятой точки зрения, а как бы это выразить… с позиции рационализма.

– Поясните подробнее, я чувствую, что мне предстоит узнать нечто интересное.

– Только прошу вас, не обижайтесь, если услышите от меня нечто неожиданное, и оттого неприятное.

– Обещаю вам это.

– Что же, пройдёмся, что называется, от клотика до киля.

– Извольте.

– На крейсере слишком высокие мачты, и уже по ним неприятель может наводить свои дальнобойные пушки, в то время как наши шестидюймовки ещё не могут его достать. Паруса, конечно же, экономят топливо, но скоро уйдут из военного флота.

– Соглашусь.

– Дальше: кто самые ценные люди на крейсере? Офицеры, и в первую очередь командир и его штаб. Но что мы видим? А мы видим, что они не имеют защиты в виде брони. Взять мостик: он открыт всем ветрам, снарядам, пулям и осколкам. Между тем, ранение или гибель командира – это потеря управления и огромный риск гибели всего корабля. Один осколок – и катастрофа для сотен людей. Вот я и спрашиваю: почему бы не забронировать мостик? В амбразуры следует вставить блоки, составленные из десяти или даже больше слоев стекла, скреплённых прозрачным гибким лаком. Я такой видел в Индии. Такой стеклянный блок пробьёт только прямое попадание снаряда, а пуля или осколок нет.

– Весьма резонно. – серьёзно сказал великий князь – А теперь защитите меня, офицера, командира плутонга. Если защитите ещё и моих подчинённых, буду безмерно благодарен.

– На крейсере, если ничего не путаю, четырнадцать шестидюймовых орудий, верно?

– Верно.

– То есть это семь орудий на борт. Если по оси корабля расположить четыре башни с двумя орудиями в каждом…

– Они будут мешать друг другу.

– Не будут. Нужно всего лишь заднюю башню приподнять над передней. Две башни смотрят вперёд, две назад. Таким образом у вас получается четыре погонных и четыре ретирадных орудия. И восемь орудий на борт. Под башней – блиндированный погреб для снарядов и пороховых зарядов. Вы со своими канонирами оказываетесь за бронёй, и теперь вам угрожают лишь прямые попадания крупнокалиберных снарядов.

Князь махнул рукой и к нам подскочил вестовой, а я-то его и не замечал.

– Братец, принеси нам альбом для рисования и несколько простых карандашей. – приказал он и повернулся ко мне – продолжайте Альфред Виктор, вы говорите крайне интересные вещи.

– Благодарю, Георгий Александрович. Продолжим. В эскадренном бою малокалиберная мелочь бесполезна, но она нужна для защиты от миноносцев. Но нужны не короткоствольные системы, а длинноствольные автоматические пушки. Кажется, Хайрем Максим создавал нечто подобное на основе пулемёта собственной конструкции.

– Да, я знаком с этим чудовищем.

– Чудовище, потому что первое. Объявите конкурс среди оружейников на создание такой пушки и снаряда к ней. Так вот, двух, а то и шестиствольная установка, способная выдать поток смертоносного огня, находится в башне, а её расчёт – ещё ниже, защищённый бортовой бронёй. Прицелы и элементы управления вам разработают – только закажите. Зато ни миноносцы, ни другие скоростные средства не смогут приблизиться даже ночью, даже в узостях. Кстати башни малокалиберной артиллерии тоже целесообразно размещать по оси корабля, чтобы они могли работать на оба борта.

– Продолжайте.

– Отчего не продолжить. Современные пароходы несут в себе преогромную бомбу, вернее множество бомб, я имею в виду паровые котлы.

– В некоторой степени соглашусь. Взрывы паровых котлов, к сожалению, совсем не редкость и последствия их ужасны.

– Паровые машины тоже неимоверная дрянь, уж простите мне грубое слово. Они тяжелы, маломощны, трудоёмки в эксплуатации, опасны. И наконец, уголь. Его погрузка – кошмар, а работа кочегаров в котельных есть воплощённый ад. При случае я спою вам печальную песню о гибели кочегара.

– С вашим предложением блиндировать мостик я согласен, это вполне разумная мера. Размещение артиллерии по-новому тоже выглядит многообещающе. То есть вы критикуете и тут же предлагаете пути решения. Но что вы предложите делать с углём, котлами и паровыми машинами?

– От угля следует отказаться в пользу нефти. Начнём с того, что уголь даёт много золы, то есть его нужно сначала загружать, потом перекидывать, потом выгребать золу и выбрасывать за борт. Нефть жидкая, её можно просто перекачивать насосами, а сгорает она без золы.

– Разумно. Эта идея уже несколько лет витает в морском сообществе. Но где взять столько нефти?

– В России она залегает на Апшеронском полуострове, на Северном Кавказе. Здесь, в Персидском заливе. На самом деле нефти в мире много. Теперь о двигателях. Сейчас во многих странах разрабатываются двигатели внутреннего сгорания, и я желаю принять участие в этой гонке.

– Каким образом?

– Нанять несколько групп талантливых инженеров, создать им идеальные условия для работы и дать задачи выполнимые на нынешнем техническом уровне.

– Мудро. Хотя я уже встречал моторные экипажи, но они не производят серьёзного впечатления.

– Первые паровые машины выглядели ещё более убого, это не помешало им со временем стать сердцем корабля. Полагаю, что в некотором будущем для морских кораблей будут весьма полезны двигатели внутреннего сгорания, работающие на соляровом масле, это дешёвый отход при производстве керосина. Первый вариант применения прост: двигатель через передачу вращает корабельные винты. Во втором случае система сложнее: двигатель будет вращать генератор электрического тока, а от него будут работать электрические моторы, которые и станут крутить винты. При некотором усложнении схемы сия система будет более экономична, гибка и надёжна.

– Правильно ли я понимаю, что применимы обе схемы, просто каждая в своей области?

– Совершенно верно, Георгий Александрович. Следующим двигателем, применимым на кораблях может оказаться газотурбинный двигатель.

– Поясните, что это такое, Альфред Виктор.

– Вы знаете о паровых турбинах Лаваля и Парсонса?

– Разумеется.

– Согласитесь, такие машины так и просятся быть установленными на корабль.

В это время вестовой принёс нам альбом для рисования и целый пенал карандашей. Князь рассеянно кивнул, и положил их рядом с собой.

– В этом есть большой смысл, и думаю, это всего лишь дело времени.

– Русский инженер Кузьминский придумал турбину, работающую не от пара, а напрямую от раскалённых газов сжигаемого топлива. Двигатель такого типа обещает быть довольно компактным, необычайно мощным и вполне экономичным, особенно на фоне паровой машины. – я на минутку прервался, усаживаясь поудобнее, и продолжил – На клотике мы побывали, то что под ним рассмотрели, пора перейти к килю.

– Извольте. – рассмеялся князь.

– Начну с того, что деревянное дно на броненосном корабле есть анахронизм и пустая трата немалых денег. Согласитесь, на вооружение так и просятся самодвижущиеся и якорные мины, нацеленные на пробитие днища корабля.

– Вы предлагаете металлическое дно?

– Не просто металлическое, а двухслойное. Это раз. Второе: кажется, в Петербурге имеется Опытовый бассейн?

– Да, имеется.

– Он занимается исследованием оптимальных форм обводов кораблей различного класса. Здесь я хочу сделать вам предложение, только умоляю, не поймите меня неправильно, превратно. Итак, сначала предложение, потом объяснение.

– Обещаю сначала услышать резоны и лишь потом начинать непотребный скандал в базарном духе. – засмеялся князь.

– Вы меня порадовали, Георгий Александрович. Таранные носы на кораблях появились когда выяснилось, что такая форма даёт некоторый выигрыш в скорости и экономии мощности машины. Но дело в том, что для корабля всё-таки выгоднее клиперный нос, разрезающий волны. Как совместить два этих устройства? Довольно просто: на корабле в надводной части делаем клиперный нос, а в подводной части устанавливаем таранный нос, назовём его бульбом. Литвины картошку называют бульбой, и наше устройство спереди похоже на картошку.

– Нарисуйте на листе этот свой бульб. Кстати сказать, бульб по-французски луковица. Но ваш вариант звучит забавней, поэтому я буду придерживаться его.

Я нарисовал и отдал князю. Георгий Александрович посмотрел, подумал, нарисовал рядом ещё несколько вариантов и повернулся ко мне:

– Вы хотите, чтобы я помог вам проверить эту идею в Опытовом бассейне?

– Не вполне. Я хочу, чтобы вы представили эту идею как свою.

Лицо князя стало наливаться кровью, глаза блеснули гневом, а я, выставив ладони вперёд, торопливо заговорил:

– Георгий Александрович, вы обещали выслушать мои резоны.

– Говорите, но не знаю, поверю ли я вам.

– Всё довольно просто. Я не моряк и не военный. Поверьте, я не собираюсь специально заниматься морской техникой. Согласитесь, Георгий Александрович, внедрение бульба потребует много усилий, средств и связей, но ничего из этого я прикладывать не желаю, да и смысла не вижу. Если вы внедрите эту вещь, то следующее поколение кораблей русского флота станет более скоростным, экономичным, и как следствие, более боеспособным. Поймите, не прилагая особых усилий, просто своим именем, вы сделаете колоссальную вещь. Опять повторю: мне эта идея просто не нужна. Клянусь, что никогда и нигде не упомяну о ней.

Князь помолчал, играя желваками, встал, прогулялся до края площадки, посмотрел на нос крейсера, зарывающегося во встречную волну, отчего каждый раз по корпусу проходил гулкий удар. Потом подошел к альбому, лежащему на его диванчике, и стал рассматривать рисунки.

– Некрасивое дело вы мне предлагаете. – грустно усмехнулся он.

– Просто взвесьте, Георгий Александрович: на одной чаше польза флоту и стране, жизни русских людей, а на другой ваши понятия о чести. – усмехнулся я – Для меня лично выбор очевиден.

– Лукавая логика.

– Отнюдь. Как раз тут всё кристально честно.

– Ладно. Соглашусь. А теперь, коли мы прошли от клотика до киля, нарисуйте общий облик гипотетического корабля.

Чего проще. Беру альбом, карандаш, и по памяти рисую крейсер «Киров» с линейно-возвышенным расположением башен, двумя наклонёнными с сторону кормы трубами, клиперным носом. Конечно же, добавляю туда бульб. Детализирую боевую рубку, башни не только главного калибра, но и малокалиберной артиллерии. Князь молча стоит над плечом и тихонько вздыхает:

– Какая волшебная красота!

Вырываю лист и отдаю ему. На другом листе рисую линкор «Ямато».

Мой институтский однокурсник был помешан на линкорах от броненосцев русско-японской войны до лебединой песни дредноутов – линкора «Миссури». Он частенько затаскивал меня к себе, вываливал на стол гору литературы и начинал вещать о величии линкорного флота. Было довольно интересно, тем более что его мама ритмично подносила нам чай, пирожки и сладкие слойки, а мы их перемолачивали. С тех пор у меня остались сведения о форме корпусов, надстроек, всякоразных противоминных булей, рулей и винтов. А тут вдруг оказалось, что эти ненужные и устаревшие в те годы вещи теперь оказались интересны и даже прогрессивны.

Князь, отложив рисунок крейсера, двумя руками хватается за лист с линкором. Чуть ли не стонет от восторга:

– Какое великолепие!

Молчу. С улыбкой гляжу на собеседника. Хорошо школят великих князей, а может только конкретно этого. И десяти минут не прошло, как он собрал в кучу растрёпанные чувства и вернулся к разговору:

– Альфред Виктор, то что вы мне предъявили, великолепно. Понимаю, что заниматься делами флота у вас нет ни времени, ни желания. Поэтому я согласен принять на себя заботы о продвижении ваших идей. Но мой отец должен знать об истинном авторе идей, и это не обсуждается.

Отвешиваю князю церемонный поклон, он отвечает тем же.

– Да, императору следует знать такие вещи. Кого ещё он поставил в известность решать ему самому.

– И вот что мне пришло на ум, – задумчиво проговорил князь – последствия внедрения этих новин.

– Поясните.

– Исследования в Опытовом бассейне, натурные испытания бульба на реальных кораблях и даже проектирование новейшего крейсера можно сохранить в тайне. Но вообразите, что произойдёт, когда корабль будет заложен, а того пуще, когда он будет спущен на воду!

– Да, это крайне интересно.

– Скажу больше: потребуется строительство серий всех типов кораблей, а этот факт не удастся скрыть совершенно точно.

– Гм… Георгий Александрович, вы человек государственный, ну так и подойдите к проблеме с державной точки зрения.

– Что вы имеете в виду?

– Очень простую вещь: в момент обострения международной обстановки бросьте на карточный стол джокера. Скажем, на тезоименитство кайзера или английского короля подарите ему масштабную модель вот такого линкора и документацию на него. А что? Роскошный, воистину царский подарок.

– И что воспоследует в ответ на такой подарок?

– Учитывая, что макет вы привезёте на новейшем крейсере, со средней скоростью перехода в тридцать узлов, вся Европа и Североамериканские штаты тут же ударятся в гонку морских вооружений, и у России появится ещё немножко времени, чтобы заниматься собой и своим развитием.

– Судя по тону, вы испытываете неприязнь к Германии и Великобритании. Или я ошибся?

– Поверьте, Георгий Александрович, я отношусь ко всем странам на свете совершенно ровно. Для дальнейшей жизни я выбрал Россию, меня занимают её интересы и проблемы.

– Если не возражаете, Альфред Виктор, я хотел бы обсудить ваши идеи с надёжными друзьями.

На том мы и расстались.

Глава 5. От Порт-Саида до Пирея

Во время перехода по Красному морю перегрелся на солнышке, и стало мне нехорошо. Добрый доктор Андрей Карлович влил в меня какое-то снадобье, вот теперь лежу в каюте, благо она на теневой стороне. Надо бы изобрести хотя бы вентиляторы, но блин, от чего их приводить? Электродвигатели пока что жуткий дефицит, да и с изоляцией проводов пока ещё совсем беда. Здесь провода обматывают ниткой, а такой способ мало того что ужасно трудоёмкий, да ещё и ненадёжный. От резины провода портятся, это я знаю доподлинно, значит, нужен полиэтилен, а это крайне сложная химия с применением катализаторов. Катализаторы, если ничего не путаю, даже там в будущем, просто перебирают – миллионы вариантов на каждое вещество. Не так давно читал про женщину-химика, попавшую в прошлое вместе со своим багажом учёного и производственника. Хорошо ей! Вот я химии не знаю, даже школьного курса, а даже он в эту эпоху был бы сущим откровением.

И вот на фоне дурного самочувствия терзают меня тягостные мысли, слой за слоем пережёвываю их.

Интересно, командир крейсера «Адмирал Корнилов» капитан первого ранга Алексеев и наместник на Дальнем Востоке России адмирал Алексеев это одна лицо или разные люди? Не знаю, разберусь позднее.

Я уже упоминал, что историю знаю неважно. В учебниках этот период описан невнятно, но, между прочим, предпосылки к русско-японской войне закладываются именно сейчас. В попаданческих книгах этот период не рассматривается вообще, там сразу и решительно начинают биться с япошками, и в этих битвах всё зависит от фантазии и кровожадности автора.

А ведь тут всё непросто, ох как непросто! Китай, как ни крути, великая держава с многотысячелетней историей. Китай проигрывал войны – и приходили завоеватели, меняли царствующие династии, но это на поверхности, а в глубине не менялось ничего. Раньше завоеватели приходили с суши, это были конники под руководством ханов, которые для китайцев провозглашались императорами. Для своих они оставались ханами. Потом новая власть растлевалась и сгнивала, и в один прекрасный момент внука могучего степного воина, слабого и безвольного выродка тихонько душили и его место занимал другой – более полезный и послушный.

Сейчас очередной период неустройства Китая, и на него набросились другие кочевники, на этот раз морские. Англичане, в войнах «за свободу торговли» нанесли несколько обидных поражений китайцам, и теперь безвозбранной завозят в Китай опиум из Индии, взамен вычерпывают чай, шёлк и фарфор и везут их в Англию.

Собственно, такую же «треугольную торговлю» они вели совсем недавно: из Англии в Африку везли бусы и зеркальца, там набивали неграми свои корабли и везли их в Новый свет, а оттуда в Англию везли золото, табак и хлопок.

Теперь к потрошению тела Китая, кажущегося таким слабым и беззащитным, кроме англичан подключились Россия, САСШ, Германия, Франция и может ещё кто-то из европейских шакалов. Что в это время творится в Китае? Да много всего неприятного. Повальная наркомания, бандитизм, полное разложение чиновничества, голод, нищета среди простого народа… Мощные народные движения – восстания боксёров, ихэтуаней (а может это одно и то же). А ведь совсем недавно китайская эскадра приходила во Владивосток и напугала там всех до мокрых штанов. На сухопутной границе шалили, но подробностей не помню. Потом в Китай вторглись японцы, крепко всем напинали, и, между прочим, заняли Ляодунский полуостров, переименовав его в Квантунский.

Потом, во время последовавшей страшной неразберихи, Англия откусила у Китая базу Вэйхайвэй. Германия получила порт Циндао, а мы отобрали у японцев Квантунский полуостров. Откровенно говоря, я до сих пор и не понял, зачем Россия так поступила: одним движением из нейтрального соседа, из Японии, сделала злобного врага. И никто мне не сумел объяснить смысл этой непостижимо дикой глупости.

С японцами можно было договориться полюбовно: Корею, хоть вы её и сочли своей, оставьте в покое. В качестве буферной страны она будет смотреться намного лучше. Хотите грызть Китай? Приятного аппетита, но на юг от Шанхая, потому что здесь, на севере Китая вы станете угрожать нам. Не прямо сейчас, а в довольно близком будущем. Зачем нам целенаправленно закладывать основания для неизбежных войн? Это лишнее.

Да, России нужна незамерзающая военно-морская база и морской порт на Тихом океане, но при чём тут Порт-Артур? Он оторван от России на полторы тысячи километров, и его снабжение является сложнейшей задачей. Япония, как только ей это понадобилось, изолировала Порт-Артур как с моря, так и с суши, легко создав там подавляющее превосходство в силах и средствах вооружённой борьбы. А мы не смогли накопить там достаточно средств, вот и позорно продули эту войну. Можно много говорить о мужестве солдат и офицеров… Но ведь решают не они, а генералы и адмиралы. Наша армия в Маньчжурии воевала плохо и отступала? Ох как отступала, причём даже в ситуациях, когда могла и была обязана драться. Порт-Артур сдали? Сдали. Эскадра Рожественского выбросила белый флаг? Выбросила. Кого наказали за эти преступления? Никого.

А теперь вопрос куда как интереснее: кто виноват в военном поражении России?

Если верить многим авторам, как исторических книг, так и попаданческих романов, виноваты р-р-революционеры. Они, подлецы, взяли денег у японцев и устроили р-революцию.

Вот так. Благородные, практически святые статские и военные деятели царской администрации десятилетиями создавали предпосылки для политической и военной катастрофы, а виновата в ней кучка маргиналов, абсолютно безопасных в обычной ситуации.

Ах да, виноват ещё германский генштаб и англичанка, что вечно и везде гадит.

Впрочем, может статься, что я не так всё понял? Очень может быть. Что же, буду разбираться. Местные жители и местная пресса помогут мне составить взвешенную и более-менее реалистичную картину мира.

Кстати сказать, не забирая Ляодунского полуострова, а просто перенаправив японскую экспансию на юг Китая, мы очень скоро избавимся и от их базы в Порт-Артуре, потому что лишняя военно-морская база – слишком накладное обременение, и японцы сами непременно перенесут её туда же на юг, где будут осуществляться основные боевые действия. А мы можем основать базу, например, в устье реки Ялу. А заодно и провести границу между Россией и Китаем от этого угла до Монголии. Зачем нам Маньчжурия? Да как сказать… Россия – горная приполярная страна, и жить в ней можно лишь по южной границе, да и то не везде. В Маньчжурии, по нашим меркам, плодородные почвы и по нашим же меркам, благоприятный климат. Сюда можно переселить миллионов десять-двадцать «лишних» русских мужиков, сейчас голодающих от безземелья. Другой вопрос, что здесь нельзя раздавать землю частникам, а нужно создавать колхозы и совхозы. Лучше – совхозы, где все работники от директора до последнего скотника будут наёмными.

Надо, надо. А что делать с русским начальством, дворянством и купечеством, которые своим сознанием застряли где-то в средневековом прошлом? Эти людишки так и норовят всё украсть, подгрести под себя. А украв – быстренько продать по дешёвке и прогулять нечестно добытые деньги где-нибудь в Баден-Бадене. Так они вели себя до 1917 года, точно так же повели после 1991…

И опереться мне не на кого, вот в чём ужас.

Доктор по моей подначке договорился, и на крейсере устроили несколько душевых: по две рядом с каждой кочегаркой, ведь на крейсере она не одна, а разбита на отсеки, для повышения боевой устойчивости в случае поражения. Всё до безобразия просто: две душевых головки, с морской водой – ими можно обмыться и слегка охладиться, а рядом душевая головка с опреснённой водой, чтобы смыть соль. Честно говоря, не знаю, может на других кораблях такое есть, но тут до сих пор не было. Душевую сделали и возле офицерских кают. Когда я немного очухался, пошел в эту душевую и с удовольствием поплескался. Когда вернулся в каюту, там меня ожидал мой сосед. Кланяюсь ему:

– Искренне рад вас видеть, дорогой Андрей Карлович, благодарю за помощь, вы меня снова оживили. Однако я вижу, у вас произошло нечто хорошее?

– Вы правы, Альфред Виктор, произошло. Моя пациентка окрепла настолько, что уже самостоятельно покушала и при этом продемонстрировала замечательный аппетит. Она уже может садиться в кровати. Ненадолго, но и это уже хорошо.

– Чрезвычайно рад и за неё и за вас. Кстати о вашей пациентке, доктор! Наш казначей, вернее его помощник, Корольков Никита Иванович, которому поручено разобраться с моим имуществом, обнаружил несколько чемоданов и пару десятков коробок с дамской одеждой и обувью. Вы не могли бы передать их Урсуле Бонне?

– Злопамятный вы человек. – поджал губы доктор – Человек болен, неизвестно выживет ли в конце концов, а вы… Полагаю, будет лучше если вы это сделаете сами. И может быть, вы передадите вещи сейчас?

– Всё настолько срочно?

– Нет не настолько, но видите ли, возникли некоторые сложности со сменой нательного белья. – доктор слегка запунцовел.

– Да уж, дамы редко носят матросские кальсоны. – расхохотался я, а доктор чуть не лопнул от возмущения, уж настолько он покраснел и надулся. Я поспешил исправиться – Ладно, добрый доктор, сейчас мы пойдём, и я передам ей личные вещи. Но прежде откройте мне маленький секрет.

– Какой? – насторожился Андрей Карлович.

– Вы женаты?

– Увы, я вдовец. – настолько сухо ответил доктор, что я, при всей своей толстокожести понял: этой темы лучше вообще не касаться.

В лазарете уже не воняло гниющей плотью, значит, и правда дело повернуло к выздоровлению. Когда я постучал в дверь изолятора, оттуда раздался звонкий голос:

– Входите, доктор! Я же вам разрешала входить без излишних церемоний!

Я толкнул дверь и перешагнул через порог:

– Сударыня, это я, Альфред Виктор фон Кроннен цу Корлат-Болховиц, а доктор идёт следом.

Женщина на кровати села и расправила одеяло на коленях. Красивая, чертовка. Глаза глубокого синего цвета слегка ввалились, кожа выглядит немного несвежей, ну да это свидетельства тяжёлой болезни. Но губы уже пухлые и яркие, белокурые волосы лежат красивыми прядями… В общем, очень понимаю доктора, который влюбился в такое чудо. Больше того: прекрасно понимаю, почему настоящий Альберт Виктор потерял голову рядом с нею. На кровати рядом с подушкой обложкой вверх, лежит книга в кожаном переплёте. На обложке оттиснуто позолоченное название по-французски: «Пространный Православный Катехизис Православной Кафолической Восточной Церкви».

– Позвольте осведомиться, сударыня, вы заинтересовались вопросами христианской веры?

– Да, заинтересовалась. Произошедшее со мной, заставило по-новому взглянуть как на прошлую мою жизнь, так и на будущую. Коль скоро господь позволил мне жить дальше, я решила отринуть прежние заблуждения и принять православие.

– Почему именно православие? – удивился я.

– Спасение пришло на корабле православной державы, лечит меня православный врач, а совет, спасший мне жизнь, последовал от православного человека, от вас.

– С чего вы решили, что я православный?

– Перекреститесь.

Я выполнил её пожелание.

– Вот видите, вы креститесь по православному. Католики крестятся иначе.

– Вот как? А я и не замечал этого раньше. Однако я по делу, если позволите. Сударыня, среди вещей, перешедших в моё владение, обнаружены дамские наряды, скорее всего принадлежащие вам. Изволите ли их принять, или распорядитесь поступить с вещами как-то иначе?

– Разумеется, я их приму. Ах, как славно, что вещи сохранились. Вы благородный и щедрый человек, Альфред Виктор, я вам безмерно признательна.

Я откланялся и пошел к себе, но не дошел. По дороге меня перехватил мой добрый приятель, мичман Трусов:

– Альфред Виктор, не желаете ли помузицировать вместе с нами?

– И какова тема нынешнего заседания?

– Тема довольно неожиданная, по крайней мере для меня: простонародные песни. Вас не отталкивает такая тема?

– Отчего же? Как и поэт я «Смотреть до полночи готов На пляски с топаньем и свистом Под гомон пьяных мужиков».

– О! Альфред Виктор, вы знакомы с творчеством Михаила Юрьевича Лермонтова?

– Увы, не так глубоко, как он того заслуживает, но кое-что читал. Сергей Юрьевич, если позволите, у меня есть просьба.

– Излагайте.

– Вы не могли бы взять на время гармошку? Я слышал, нижние чины иногда на ней играют.

– Хорошо Альфред Виктор, идите в кают-компанию, инструмент я принесу.

В этой кают-компании сложилась хорошая традиция: собрания «музыкального общества», включавшего всех офицеров, здесь были тематическими. Я был на заседаниях, посвящённых испанскому и русскому романсу, германским балладам, песенками вагантов, а теперь вот и до простонародных песен добрались.

– Присаживайтесь, Альфред Виктор. – поприветствовал меня великий князь – Вам сообщили тему нынешнего собрания?

– Да, Сергей Юрьевич был настолько любезен, что известил меня. Он же взялся обеспечить меня гармошкой.

– Да-да, вы же намеревались исполнить песню про кочегара. Что ж, пока ожидаем гармошку, лейтенант Самусев исполнит нам песню приуральских вотяков.

Песенка оказалась очень приятной и мелодичной, и я вместе со всеми с удовольствием аплодировал лейтенанту. В свою очередь я взял гармошку, кстати, довольно ухоженную и неплохо настроенную, проиграл вступление и затянул:

Раскинулось море широко

Лишь волны бушуют вдали

Товарищ, мы едем далёко

Подальше от нашей земли

Песню слышали все, даром, что в кастрированном варианте. Полный текс песни, вернее баллады, включает двадцать один куплет, но я знаю только восемнадцать. Песня посвящена геройской гибели кочегара от теплового удара как раз здесь, в Красном море – такой тут жуткий климат.

На палубу вышел – сознания нет

В глазах у него помутилось

Увидел на миг ослепительный свет

Упал – сердце больше не билось

К нему подбежали с холодной водой

Стараясь привесть его в чувство

Но доктор сказал, покачав головой:

«Бессильно здесь наше искусство

При этих словах на глазах великого князя выступили слёзы, я услышал как он прошептал соседу:

– Я был свидетелем подобного случая, правда, кочегара откачали.

Доску приподняли дрожащей рукой

И в саване тело скользнуло

В пучине безвестной глубокой морской

Навеки, плеснув, утонуло

Напрасно старушка ждёт сына домой

Ей скажут, она зарыдает

А волны бегут от винта за кормой

И след их вдали пропадает.

Корабельный священник, отец Антоний, мужчина лет пятидесяти, крепкий и жилистый, подошел ко мне, а я, отставив гармошку, встал ему навстречу.

– Альфред Виктор, дорогой! – горячо пожимая мне руки, проговорил он – Чудесная песня! Мелодия как будто бы знакома, а стихи, а смысл… у меня просто нет слов! Необыкновенно жизненная история!

– Да, отец Антоний, мне говорили, что в основу песни лёг реальный случай.

– Не эту ли песню вы припомнили, когда предложили устроить душ? Признаться, идея весьма простая и даже известная, но почему-то до сих пор нешироко распространённая. И между прочим, может быть кому-нибудь спасёт жизнь, или того лучше, позволит не довести до перегрева организма.

Священник уселся со мной.

– Благодарю, батюшка. Коли идея признана полезной, то было бы правильно распространить её на все корабли и торговые суда России. Что до душа, то намереваюсь подарить всем вам идею, некогда высказанную моим знакомым по фамилии Шарко. Суть проста: человек становится у стены, а его поливают сильной струей воды из шланга. Я проверял, и должен сказать, такой массаж очень приятен. Думаю, что весь экипаж будет с огромным удовольствием пользоваться душем Шарко. А уважаемый Андрей Карлович напишет статью в медицинские журналы о полезных свойствах процедуры и тем закрепит приоритет за Россией.

– Позвольте, Альфред Виктор, но как же быть с авторством? – вскинулся доктор.

– Очень просто. – отозвался священник – Во вступлении вы укажете, что по словам нашего уважаемого гостя, идея принадлежит некому Шарко, и таким образом приличия будут сохранены.

Прослушали ещё с десяток песен и после заседания священник увёл меня к себе. Входя я огляделся: каюта как каюта, только вся одна стена вся в иконах.

– Присаживайся, сыне.

Сел в деревянное, весьма удобное кресло священник расположился в таком же кресле напротив.

– Скажи, сыне, тебе удалось восстановить свои воспоминания и своё прошлое?

– Крайне сложный вопрос. Знаете, батюшка, я уже пытаюсь относиться в своему состоянию с иронией. Как-то был свидетелем разговора мужиков, один из которых жаловался на провалы в памяти. Он прикладывал ладонь к голове и пояснял: «Вот тут помню, тут не помню, а тут снова помню».

Священник понимающе кивнул:

– Понимаю. Явление нечастое, но, тем не менее, известное. Главное, о чём я хотел ныне тебя спросить: что собою представляет эта женщина, Урсула Бонне?

– Поймите меня правильно, батюшка, в данной истории я заинтересованная и в какой-то мере пострадавшая сторона.

– И всё же постарайся быть объективным, насколько это тебе доступно.

– В сущности, история этой женщины очевидна. Кто она? Красивая, умная и даже получившая кое-какое образование девица из простонародья, жительница глубокой провинции и не видевшая для себя жизненных перспектив. Где-то её подобрал пройдоха и жулик Мустаки, и они отправились по миру в поисках добычи. Я не помню, что нас связывало, но и тут всё очевидно: Мустаки втёрся в доверие ко мне и познакомил со своей любовницей, выдав её за племянницу. Не помню, по какой причине я решил свернуть свои дела в Индии и вернуться в Европу, но полагаю, что немалая доля аргументов исходила от пары аферистов. То, что предприятие окончилось сокрушительным крахом, а сама Урсула оказалась на смертном одре и лишь чудом избежала мучительной смерти, вполне могло изменить её сознание. К тому же в неё влюбился наш доктор, причём настолько, что готов назвать её своей законной женой. Я вполне допускаю, что Урсула искренне желает принять православие и начать новую жизнь. В сущности, она обыкновенная женщина, а женщинам свойственно стремиться к созданию собственного семейного гнёздышка. Дай бог, чтобы у неё и Андрея Карловича всё сложилось удачно.

– Думаешь, что жестокий урок послужит делу становления правильного сознания?

– Батюшка, вы лучше меня понимаете, что мы можем лишь робко надеяться на лучшее, а что будет – неизвестно до тех пор, пока оно не произойдёт.

– Мудро. Я бы сказал, мудро не по летам. А теперь поговорим о тебе. Скажи сыне… Альфред Виктор, к какой конфессии ты относишь себя?

– Мои родители были лютеране, крещён я был в лютеранстве. Но моя воспитательница была православная, и она внушила мне уважение к своей вере. Сам же я скорее атеист. Но чтобы не обижать верующих всем говорю, что я агностик. Вам, конечно же, известна эта концепция?

– Несомненно. Теперь я понимаю, почему ты применяешь крестное знамение по православному канону.

Мы ещё немного поговорили, и я отправился к себе, но опять был отловлен на полпути.

На этот раз ко мне подошла тройка матросов:

– Господин фон Кроннен, вы позволите задать вам вопрос? – вежливо спросил старший из них, с широкой лычкой вдоль погона.

В Советской Армии такой погон был у старшин, а на нынешнем флоте… кажется у кондукторов, впрочем, это неважно. И любопытная деталь: речь этого кондуктора очень отличается от обычных матросов, скорее она выдаёт образованного человека. Надо бы позже с ним познакомиться.

– Задавайте, господа.

– Мы услышали вашу песню про кочегара. Очень хорошая, очень жизненная песня. Мы бы хотели перенять её у вас, если конечно не возражаете.

– Совсем не возражаю. Пойдёмте, где-нибудь устроимся, чтобы никому не мешать.

Мы прошли на закрытую площадку ближе к корме и расположились там. Один из матросов принёс карандаши и несколько листов писчей бумаги, и я начал диктовать. К моменту, когда был записан текст, доброхоты принесли гармошку и домбру. На первый раз я взял гармошку и спел песню полностью, а матросы глядя в свои листки подпевали. Потом я отправился к себе, а они остались. Думаю, тут станут собираться все свободные от вахты. Это хорошо. Надо бы подкинуть им ещё пару-другую песен, мне не жалко. Только нужно выбрать песни без анахронизмов или каких-нибудь революционных идей, а то, как бы не подвести мужиков под монастырь.

Суэцкий канал прошли без малейших проволочек, разве что местная администрация нанесла визиты вежливости приветствуя великого князя. А с Средиземном море стало намного легче. Да, здесь немного штормило, но уже не было дикой жары. Даже не представляю, какой ужас творится в Красном море летом.

От Порт-Саида пошли в Грецию, где в порту Пирей должны принять уголь. Там мы задержались, в том числе и потому что приказал долго жить старший помощник командира крейсера капитан второго ранга фон Шульц. Скоротечная чахотка доконала его. Грустные мероприятия заняли всех нас, в том числе и Урсулу. Надо сказать, что даже в траурном платье она выглядела весьма соблазнительно. Всё время она находилась рука об руку с нашим доктором, похоже что и правда дело идёт к свадьбе.

Я думал, что мне и Урсуле будет предложено сойти с крейсера ещё в Порт-Саиде или по крайней мере в Пирее, но оказалось, что великий князь замолвил за нас словечко, и нам было дозволено плыть до самого Санкт-Петербурга. Для меня всё произошло довольно обыденно: вестовой проводил меня в капитанскую каюту, где каперанг Алексеев глядя поверх меня буркнул:

– Господин фон Кроннен цу Корлат-Болховиц, вам разрешено следовать на вверенном мне крейсере до Санкт-Петербурга.

Я вежливо поклонился, рассыпался в благодарностях и был милостиво отпущен восвояси.

Вечером меня меня и доктора в нашей каюте посетил великий князь. Смерть фон Шульца потрясла его, и вот после всех траурных мероприятий он поднял вопрос, занимающий всё сильнее:

– Альфред Виктор, вы сказали, что вам известно средство, позволяющее бороться с самой чахоткой. Утешьте меня, скажите, что вы не солгали.

– Я и правда, не лгал вам, Георгий Александрович.

– Тогда почему вы не оказали помощь несчастному Вильгельму Фёдоровичу?

– Ваш упрёк несправедлив, Георгий Александрович. Знать о средстве и иметь его – две совершенно разные вещи. Я уже сказал, что для исполнения задачи мне нужно построить и оборудовать лабораторию, нанять толкового химика с надёжной командой помощников. И лишь после этого они приступят к работе. А когда они добьются успеха? Может быть немедленно, а может статься, только спустя несколько лет. Потом начнётся работа иного свойства: подбор дозировки, расчёт тактики лечения, и тысячи иных вещей.

– Георгий Александрович, Альфред Виктор говорит с большим знанием дела. Он прав в том смысле, что от формулы лекарства до надёжного лечения страждущих может пройти немало времени.

Великий князь глубоко задумался, в каюте повисло молчание.

– Я обладаю кое-какими личными средствами. – несколько успокоившись заговорил он – Если они вам понадобятся, я вложу деньги в ваше предприятие.

Я отрицательно покачал головой:

– Георгий Александрович, от людей вашего круга денег требовать глупо.

– Что вы имеете в виду?

– Приведу простейший пример. Когда мы прибудем в Российскую империю, мне понадобится оформить подданство, вернее все необходимые документы для него. Верно?

– Верно.

– Когда я займусь этим, то в самом благоприятном для меня случае, всё будет оформлено в течение года.

– Не знаю всех тонкостей, но думаю, что вы правы.

– А вы просто вызовете к себе чиновника и прикажете ему сделать все срочно, ещё вчера.

– Приказать сделать ещё вчера? Смешно и при этом верно по сути. – слабо улыбнулся великий князь.

– Есть поговорка, что глупо пытаться забивать гвозди микроскопом. Мы с вами понимаем, что любое средство следует использовать исключительно по назначению.

– Хорошо, вы меня убедили. Но набросайте план вашей работы.

– С удовольствием. Прямо сейчас я задам вопрос одному из центральных деятелей будущей медицинско-фармакологической компании, разумеется, если он не против занятия сей должности.

Я повернулся к доктору:

– Андрей Карлович, вы не откажетесь от должности главного врача в санатории, который только предстоит создать? Вы согласны испытывать новейшие лекарства и внедрять новейшие способы лечения?

– Я… Позвольте, Альфред Виктор, я нахожусь на военной службе.

Поворачиваюсь к великому князю:

– Георгий Александрович, вот ещё один пример возможного применения вашего влияния. Скажите, трудно ли уволить со службы человека, который оказался нужен лично вам?

– Понимаю вас. Да, совсем немного. Как вы говорите, вызвать чиновника и дать команду… Сделать ещё вчера.

– Я согласен, мне действительно крайне интересна такая работа. – выдохнул доктор.

А я добавил:

– Ещё мне понадобится уважаемый Иов Феофилактович, а он непременно потащит за собой своих помощников.