Обложка КУКЛА | Забытое прошлое

КУКЛА | Забытое прошлое

Михаил М.

0% прочитано
Стандартный
Михаил М.

КУКЛА | Забытое прошлое

Коллекция последнего дня

От автора

Книгу решено переписать — глава за главой.

Если какая-либо глава исчезла из основного текста, значит, она перенесена в архив для дальнейшего редактирования.

Всё это затеяно ради восстановления последовательности событий произведения.

Архивы памяти останутся неизменными.

Я шагал по терминалу С, прямо к зеленому коридору.

Регистрация, багаж?! Мир давно шагнул в цифру, а у меня на плече весел только рюкзак.

Билет в один конец.

Это означало ровно то, что означало: всё.

Запас прочности вышел — тихо, без скандала. В отличие от всего остального. Худший сценарий — долгая болезнь. Лучший — быстрая смерть. Оптимизм, как обычно, ещё держался на общеволевых. Я редко ошибаюсь в прогнозах насчёт собственного тела, в этот раз очень хотел. Где-то на дне ещё теплилась надежда: если вовремя дёрнуть стоп-кран, выдохнуть и сменить декорации, механизм ещё можно перезапустить.

Эта история началась задолго до этой смены маршрута.

Жена, внезапно уверовав во что-то свое, все чаще указывала мне на дверь. Эта фраза стала её любимым приемом в каждом нашем разговоре — резкая, выверенная, как удар. Казалось, звук собственного голоса опьянял её, давал иллюзию абсолютной правоты и заглушал остатки здравого смысла.

Хотя какой разговор, спор. А качественный спор — это всегда поиск точки пересечения, попытка услышать другого и собрать общую конструкцию. У нас же все конструкции сдохли через пару лет после рождения дочери. Мы скатились до банальной грызни, до дешевого набора ярлыков из лент инста-психологов: «абьюзер», «газлайтер», «личные границы», «токсичность». Ей так было проще — обклеить меня чужими терминами, чтобы не смотреть на собственный распад.

Потом пошли примитивные провокации с ревностью. И как финал — её громкое, брошенное прямо мне в лицо: «Я открою собственный бизнес».

Я не сразу понял, что именно она пыталась мне этим доказать. Одно знал наверняка: персональный «бизнес-консультант» уже работает, и его «лекции» входят в неё на регулярной основе.

Позже я разложил это поведение по полочкам. Четкий, замкнутый цикл: тревога — страх — контроль — давление — обвинения — затяжное молчание — холодная имитация близости. И новый круг. Слова «любовь» и «вера» стерлись по дороге, а может, их и не было вовсе.

Восемнадцать лет вместе — срок, за который люди либо врастают друг в друга на клеточном уровне, либо превращают дом в музей взаимных претензий. Она подсела на обиды, как подсаживаются на транквилизаторы или алкоголь. Сделала свою тревожность универсальным алиби для всего: для ледяного молчания, для тотального контроля, для ядовитых уколов и собственных незаживших детских травм. Она цеплялась за обрывки прошлого, которое сама же когда-то перечеркнула, смешивала их в мутный коктейль и пила до дна — пока один из нас не уйдет в лета.

У меня же в памяти хранились совсем другие кадры. Я мог вытащить их в любую секунду — просто подойти к нужной полке внутреннего архива и достать. Там была собрана целая коллекция.

Вот мы ужинаем у моря. Вот идем к дольменам у горного водопада. А вот та самая запись, в которую тянет провалиться глубже.

Мелькнули белые ниточки белья из-под моей футболки. Почему она так любила носить мои вещи? Не знаю. Но никогда не возражал. Особенно когда это выглядело так, как тогда.

Она пролетала через комнату — легкая, быстрая, увлеченная своими важными делами. А я смотрел. Не скрываясь. Да и зачем?

Спустя годы некоторые вещи не приедаются.

Наоборот.

Начинаешь замечать их ещё острее, чувственнее.

Как хлопок скользит по ее коже.

Как солнечный свет цепляется за соломенный цвет волос.

И пока она что-то ищет, куда-то спешит и о чём-то думает, я бессовестно любуюсь, рассматривая детали её фигуры, складки майки, и как она подчеркивает формы, округлости, изгибы.

Те самые изгибы, которые я знаю наизусть.

Тем самым движением бёдер, которое не видел никто кроме меня.

Как мне казалось, на тот момент. Что это исключительно мой эксклюзив, и я эстетично складывал их на полки памяти, моей, нашей коллекции, семейных воспоминаний.

Как она нагнувшись, убирает локон за ушко, даже не замечая этого.

Сколько раз я это видел?

Сотни.

Может тысячи.

И всё равно каждый раз взгляд цепляется и фиксирует.

Я лениво свешиваю руку с кровати.

Она замечает почти сразу.

Обернулась.

Улыбнулась.

И я вижу по глазам — поняла.

Конечно поняла.

Этот жест появился не сегодня.

Он вообще давно перестал быть жестом.

Стал чем-то своим.

Маленькой семейной ценностью.

Одной из тех вещей, которые ничего не значат для посторонних и значат всё для двоих.

Она смотрит ещё секунду.

Улыбка становится шире.

Я уже знаю, что будет дальше.

Она тоже.

И именно поэтому мне так нравится этот момент.

Не потому что он повторяется.

А потому что каждый раз он говорит об одном и том же. Я нужен ей. Она нужна мне, и между нами до сих пор осталось это озорство.

Она подходит ближе.

Делает так что майка приподнимается оголяя её вкусности.

Прогибается.

Ровно настолько, чтобы моя ладонь получила то, чего ждала.

Я сжимаю.

Это само по себе действие, отточенное годами, становится эстетическим оргазмом моей души.

Некоторые эстетику теряют с годами, я же её оттачивал, доводя до совершенства.

Вот оно, тёплое, живое, любимое чувство.

И то, что я готов трогать бесконечно.

То, что всё ещё вызывает у меня абсолютно идиотскую улыбку.

У нее тоже.

И вот когда мои пальцы решили играть по своим правилам и скользнули между.

Туда где пересекаются те самые ниточки.

Она за смеясь, выскальзывает из моих рук и снова улетает по своим делам.

Будто летний ветер.

Будто её невозможно удержать дольше нескольких секунд.

Что-то говорит на ходу.

Улыбается, исчезая за дверью.

А тебе, как обычно, не хватило, ещё секунды, ещё взгляда, ещё одного мгновения, которое хотелось сохранить себе навсегда...

.....................................

Я выныриваю из сладко-тягучего воспоминания.

Момента жизни.

Внутри не было эмоций всё было тихо.

Задеты.

Мужская гордость.

Честь.

Для кого-то честь — слово из старых книг, пыльная абстракция для тостов и дешёвых цитат.

Для меня — нет.

Честь женщины, подаренная не тому в поисках себя, растраченная в годах как песок в худых карманах, принесённая остатками.

Знает ли современный человек, что такое честь?

Вряд ли.

Стюардесса закрывает шлюз, металл отрезает прошлое.

Двигатель за спиной медленно набирал силу, будто кто-то огромный и равнодушный уже принявший решение - идти вперед, заднего хода у него нет. А у меня?!

Я смотрел в иллюминатор, а перед глазами всплывали картинки, с голосами, с шумами:

К вечеру в квартире постепенно затихало.

День складывал вещи, выключал свет и уходил куда-то за окно.

Оставляя нам только мягкий жёлтый свет ламп и ощущение, что ещё один день прожит не зря.

Она переоделась ко сну.

Я старался забраться немного раньше в кровать и понаблюдать. Как обычным легким движением слетает лифчик, штаны, трусики и запаковываются в мои любимые тонкие хлопковые вещи.

В те самые, на которые я каждый раз смотрел с обожанием.

Не потому что они что-то подчёркивали.

А потому что в них была она. А вещи на столько мягкими и почти прозрачными, что я видел её красоту.

Настоящая.

Домашняя.

Без косметики.

Без попыток выглядеть лучше.

Красота, та что мне нравилась, потому что - моя.

Я смотрел на неё и в очередной раз ловил себя на мысли, что могу бесконечно коллекционировать такие моменты.

Не праздники, не путешествия, не громкие события. А именно это, обычный вечер, обычной спальни.

Простой обычной жизни.

Которая мне кажется сокровищем.

Дочь уже забралась на кровать и деловито устраивалась между нами.

Как человек не страдающий сомнениями, а точно знающий как надо и своё место в этом мире.

Я протянул руку к жене.

Дочь тут же приподнялась на локте.

— Папа, хватит трогать маму.

— А кого мне тогда трогать?

— Меня!

Я засмеялся.

Она тоже.

Через секунду уже подползла ближе и подставила щёку.

Требуя свою законную порцию внимания. И щекоток моей щетиной.

И вот так всегда.

Стоило попытаться побыть вдвоём, как появлялся маленький человек, который был абсолютно уверен, что любовь родителей должна распределяться справедливо, то есть - только на нее одну и немножечко остальным.

Я начал её щекотать.

Она визжала.

Уворачивалась.

Пыталась отбиваться.

А потом садилась на меня сверху, окончательно разрушив все планы на спокойный вечер.

И требовала покачать.

Она смеялась.

Я смеялся.

Мои девочки довольны.

И в какой-то момент ты ловишь себя на мысли, что именно такие воспоминания остаются на полках памяти.

Этот смех.

Этот вечер.

Этот маленький семейный хаос в кровати.

На этот движ прибегала 16 летняя оглобля и плюхала свои тощие кости, между детской и нашей кроваткой.

Я ни разу не упускал момент, поймать его на входе словами, когда он влетал в нашу спальню со словами:

- А что тут у вас, я тоже хочу...

- Куда, нет! Назад, назад сказал. Кровать сломаешь или матрас проткнешь коленями!

Иногда она меня поддерживала, в особых случаях когда взрослый-ребенок зависал на словах.

Говоря что то такое, от чего даже 595 пентиум отвисает в раз.

- Да, Гош, ты ноги ещё не мыл, одеяло пропахнет!

От чего тот ускорялся с места и падал на постель, говоря:

- Да я только что из душа!

Я подыгрывал:

- Голова вся мокрая! Потел что ли! Всё подушки на выброс!

Но в основном, это делалось для провокации на его защиту.

Через минуту его начинали защищать мои девочки, особенно маленькая справедливость. Надувала губки и говорила:

- Это же мой братик, его тоже так надо!

Я театрально смягчался, мол - хорошо, но точно ли он её брат или притворяется?!

- Ну, пап ты чего, не видишь?! - эмоционировала моя принцесса.

А вот, с такими доводами уже не поспоришь. Заново начинались щекотушки и обнимашки.

В эти моменты кажется, что так будет всегда.

Так проходили три , а то и четыре дня в неделе.

Когда люди, которых ты любишь, находятся рядом.

Весь мир оказывается таким, каким он и должен быть.

Дальше наступило утро.

То самое субботнее утро, когда никто никуда не спешит и не сидит за компьютером.

Она вставала раньше всех.

Дети ещё спали.

Я поднимался следом, тихо проходил в ванную, умывался, чистил зубы и выходил на кухню.

Она стоит ко мне спиной.

В той самой тонкой домашней одежде.

В ней была она.

Настоящая.

Домашняя.

Моя.

На плите уже шкворчали сырники.

Она ловко управлялась сразу со всем: что-то переворачивала, что-то раскладывала по тарелкам, по ходу одновременно заваривая кофе .

Я смотрел на нее сзади. Она всегда чувствовала мой взгляд.

Любовался ее фигурой, как она переступал с ноги на ногу, запоминал как напрягаются её бедра, собирая складочки на майке, что точно знаю приподнималась для меня, что бы я мог полюбоваться её движениями.

Смотрел кино в жизнь.

От которого нельзя оторвать глаз. Проглатывая эти моменты в память как голодный северный волк мясо, только что не воя на луну.

И наслаждался этими моментами, нашим почти ритуальным утром.

Вот я уже подхожу сзади и обнимаю её за талию.

Она подаётся назад бедрами прижимая их ко мне.

И внутри меня что то пискнуло от удовольствия и один транзистор не выдержав моих эмоций сгорел с искрами.

Это был один из лучших моментов моего пробуждения.

В общем ради этого я и вставал.

Знал, видел, воображал, чувствовал.

Субботнее утро без этого казалось каким-то неправильным. Не эстетичным что ли.

Она продолжала заниматься завтраком, делая вид, что полностью сосредоточена на сырниках.

Но я слишком хорошо её знал.

Как и она меня.

В такие моменты между нами всегда возникала та особая близость, которая появляется только спустя годы.

Когда слова уже не нужны.

Когда достаточно руки и она следуют по маршруту с наслаждением гурмана от эстетики форм. Картина написана, не одного лишнего мазка, идеально.

Мои руки скользят выше, беря небольшие груди в ладошки, ощущая тепло и возбуждение.

Прикасаюсь губами к ее шее под мочкой ушка, она пахнет ванилью.

Такая вкусная.

Я не выдерживаю и правая рука прижимаясь к её животу скользит вниз, под мягкие, почти незаметные для меня шортики и накрывает все что там можно накрыть, собирая в ладонь и немного сжимая.

Она на секунду замирает.

Прикрывает глаза.

Запрокидывает голову мне на плечо. Когда мой безымянный палец проваливается между...

И в голове взрываются салют удовольствия из ощущений и наслаждения процессом.

А она не просто готова, она ждёт трепетно: - когда же...

Я вдыхаю её аромат с шеи , целуя.

И через мгновение,

Она отталкивает меня поступательным движением своих круглых орешков.

И возвращается к своим делам.

А я всё так же стою рядом, наслаждаясь этим обычным, совершенно бытовым счастьем.

Запахом кофе.

Тёплым утром.

Её волосами.

Её присутствием.

Тем, что новый день начинался именно так.

Так как я люблю.

А в какие-то моменты она слегка толкала меня плечом и говорила:

— Хватит. Ты меня, отвлекаешь. Сырники сгорят.

"Отвлекаешь!" - так просто сказано, как будто я не слышу как подрагивает её голос.

Это мне и нравилось больше всего.

Попытка сохранить серьёзность.

Которая работала всего мгновение.

Я отступал.

Ненадолго.

Потом снова возвращался.

Руки гладили ее наглее и жёстче. Проникали под майку и штаны, иногда приспуская их.

Что бы насладится видом. Фантазия срывалась в галоп и летела как мустанг по степи.

Она закатывала глаза, стараясь скрыть улыбку и вздохи. Да, те самые когда тебя перекрывает гормональный шторм и и ты дышишь немного судорожно, с паузами.

Я опустился на колени и поддерживая её попочку снизу, как кулинарный шедевр на моей тарелке, прикусывая как деликатес моей кухни.

Два человека, одно желание. Быть, тут и сейчас, чистыми, искренними, честными.

И мир снова становился простым и правильным.

Ровно до того момента, пока из спальни не прилетало:

— Ура, сегодня будут сырники?

И вся наша утренняя магия мгновенно превращалась в обычное семейное утро.

Только лица оставались с раскрасневшимся румянцем, по ходу приводя мозг и дыхание в порядок - где можно отвечать, не задыхаясь.

Иногда мог спасти только прохладный душ.

Иногда это заканчивалось лицом друг к другу на кухонном гарнитуре — и плевать на сырники. Вообще всё это утро затевалось не ради них! А ради нас и чувства близости.

Шасси с глухим стуком убрались в брюхо самолета. За бортом было минус десять, декабрь и восемнадцать лет жизни, которые только что официально превратились в архив.

Спасибо за чтение

Вернуться к книге