Куча лома

Пролог

Если вы вдруг, по какой-нибудь странной причине, будете в Великом Новгороде, то мы можем повидаться. Меня легко узнать, я весь день шатаюсь по городу, курю и постоянно смеюсь, поправляя свои красные волосы. Думаю, мы подружимся, только прошу, не предлагайте мне выпить. Так уж вышло, что алкоголь дерёт мне глотку и непременно лезет наружу. У меня больше нет дома. Все мои друзья разъехались по разным обстоятельствам, а некогда любимая девушка не смогла ответить взаимностью.

Но я не падаю духом, ведь у меня есть ещё один телефонный звонок, который, надеюсь, поменяет мою жизнь. А ещё у меня есть куча лома, которой я должен найти применение.

Часть 1 «ВЕЧНАЯ ВЕСНА» Глава 1 «ПРОБУЖДЕНИЕ»

Что можно сделать за полгода? Можно выпить 182,5 бутылки вина, при условии, если не сильно злоупотребляешь, можно посмотреть 2190 фильмов, если смотреть их 24 часа в сутки, прочитать 90 книг среднего размера, выкурить 3650 сигарет, конечно же, если курить по одной пачке в день, посетить 26 воскресных месс, сменить пару десятков половых партнёров, при условии, что твой город вмещает в себя такое количество претендентов, поменять несколько работ, сочинить бессчётное количество песен и стихов, нарисовать такое же количество картин, или один раз полностью изменить свою жизнь.

Порой сложно открыть глаза, сделать над собой усилие и выскочить из постели. Особенно, когда спишь на пыльном и вонючем матрасе так, что твой нос упирается в батарею, а время на часах переваливает за полдень. Хочется спать, видеть сны о чём-то большем и проснуться на следующее утро, ведь всё равно уже этот день вряд ли можно было бы считать полноценным. К сожалению, так у меня никогда не выходило, и если уж я просыпался в поздний час, приходилось доживать остатки дня, компенсируя проспанное утреннее время – ночным бодрствованием.

Но в этот день всё было иначе.

Перевернувшись во сне на спину, я вскочил от боли, рефлекторно схватил пачку сигарет с подоконника и закурил. Стряхивая пепел в пустую бутылку вина, я начал ощупывать синяки на спине, безуспешно пытаясь вспомнить свои вчерашние похождения. Единственное, что мне удалось воспроизвести в своей памяти – причину утренней мигрени, и я очередной раз зарёкся, что бросаю пить. Но даже боль по всему телу было не первым, что волновало меня этим утром, ведь с тем бессмысленным, что происходило вчера, я забыл что-то важное, что должно было произойти сегодня.

Не попав в горлышко бутылки, пепел упал на пол, что заставило меня задуматься об обстановке вокруг. Обстановка, конечно, сдержанная, мужицкая. Носки создают симметрию, валяясь по разные углы. Два матраса лежат друг напротив друга: на одном я сплю, на другом скиданные в кучу вещи – этот матрас я называю диваном или «койкой для ш**х». На подоконнике миленько расположились книги, рукописи и пепельница, сделанная из фольги для кальяна. Тут же стоял огромный чёрный словарь «English dictionary». Всё это не могло не вгонять в тоску. И единственное, что меня спасало в данную минуту – это выпивающий Ленин, сочувствующим взглядом приглашающий меня сообразить на двоих. Гордо расположившись на переднем плане картины моего друга-художника, он будто и не замечал избитую русскую деву за его спиной. Но из секундного забвения меня вывел крест, упавший на «койку для ш**х» и, бережно подняв его с мыслями: «Видел бы это отец Янис, сильно бы во мне разочаровался», я мигом повесил его обратно на стену. Мне очень не хотелось его разочаровывать, потому что последнее время моя жизнь была тесно связана с ним, так как я жил, можно сказать, в его квартире.

Ведь на самом деле комната, в которой я проснулся, находилась в просторной квартире, принадлежащей единственному католическому приходу Великого Новгорода. Звучит парадоксально, не правда ли? Такой сумасшедший опыт влился в мою жизнь достаточно спонтанно. Дело в том, что помимо маргиналов я не чуждался и аристократов, такое приспособленчество привело меня в лоно католической церкви. Откровенно говоря, это лоно мне приглянулось больше, чем то, которое накрывало собой мой город и всю нашу страну. На самом деле, я даже немного горжусь тем, что вхож в костёл и слыву там своим. Особенно рад моей дружбе с чудаковатым попом отцом Янисом. Он считает меня и моих друзей «Будущим России», и мы очень часто слышим от него длительные размышления по этому поводу, они всегда начинаются с фразы: «Необразованность – бич русского народа». И вот, оценив тяжёлые подростковые судьбы «Будущей России», он пришёл к выводу, что только заморская церковь способна взрастить из местной голозадой молодёжи плодовитое древо познания. На правах музыкантов мы въехали в огромную квартиру.

А знакомство с отцом Янисом получилось весьма забавным. Я мог бы сказать, что всё началось с польского языка, и непременно бы соврал. Не знаю, зачем бы я это сделал, наверное, потому что и сам хотел бы в это верить. Когда я врал и делал это убедительно, то начинал путаться в пластах реальности и, оглядываясь назад, относился к своему прошлому с большим трепетом. Кому охота вспоминать скучное прошлое? Вот я и вертел эти пласты реальности так, чтобы потом не было мучительно больно за бесцельно прожитые годы.

И всё-таки, история эта берёт своё начало знойным летом. Август 2018 года выдался весьма жарким, и я вынужден был выйти на улицу в один из дней этого непредсказуемого месяца в цветастых шортах и футболке. Одежда моя была тогда безвкусна до безобразия, но я не придавал значения таким мелочам. Меня тогда больше увлекла пыль, стоящая столбом в автобусе. Я никогда до этого не видел такой элегантно красивой пыли. Когда лучи солнца проникали в салон, она так искрилась, что я с жадностью поглощал её внутрь себя.

Причём же здесь пыль, разве она важна здесь?

Непременно важна, очень даже важна. Я же её не просто так вдыхал. То душа моя была повержена в пыль, а в храм я ехал за словом, а вернее за исцелением. Польский язык был всего лишь предлогом. Неужели я настолько мелочен и меркантилен, чтобы ехать в храм ради польского языка? Ни в коем случае, это было бы совсем на меня не похоже.

Так и просидел, промолился я тогда всю мессу в этих «петухастых» шортах. Всё бы ничего, но по неопытности встал в очередь на причастие, и был выгнан, когда не смог губ своих сомкнуть и произнести, всем известный: «Аминь». Не знал, не знал таких тонкостей. После мессы сразу в кабинет главного священника нырнул, всем прихожанам назло. А затем уже стал посещать у него уроки польского языка, что прихожан, не сказать, чтобы тоже устраивало.

А верно этой самой дерзостью я и понравился тогда отцу Янису. И за шорты он меня полюбил и за это причастие неудавшееся. Уж больно быстро мы с ним поладили. Каждый урок мы всё чаще уходили в лирические отступления, а потом и забыть – забыли, что помимо русского существуют другие языки. Отец Янис хоть и выглядел зубрилой и паинькой, оказался тем ещё бунтарём и большим охотником до молодых движений. Нет, конечно, клубы он не посещал и старался от людей сомнительного сорта держаться подальше, но вы бы видели его восторг, когда я сообщил ему, что имею в запасе друга художника. Художника тут же вызвали, оценили и незамедлительно организовали тому выставку. С ним, кстати, отец Янис быстро снюхался, так как тот, в свою очередь, был погружён в церковные вопросы достаточно глубоко.

Будучи всё так же больным душой, я решился на отчаянный поступок и попросил отца Яниса провести мне ликбез в сфере его деятельности. Он подарил мне Библию, и я начал читать её всякий раз, обращаясь к нему за помощью и разъяснениями. Так мы и подружились. А уж потом, спустя год дружбы, отец Янис так расщедрился, что позволил мне и моим друзьям въехать в приходскую квартиру, решив, что всем от этого будет выгодно: ему не придётся платить за неё из церковной казны, а у нас будет возможность почувствовать себя взрослыми. Таким образом, я, Саша Шустров, Серёга Беломоров и Джодж заселили святую квартиру.

Глядя на распятие, я почувствовал, что похмелье решило напомнить о себе и, дабы привести себя в должный вид и освежить свою память, я потушил сигарету и стал искать чистое бельё в куче вещей, валяющихся на «диване», чтобы направиться в ванную. Мой путь до неё всегда был испытанием, так как ванная комната находилась по центру квартиры, а до принятия душа я терпеть не мог пересекаться с кем-то из друзей. Прежде чем удовлетворить их потребность в общении я должен был окончательно убедиться в своём полном пробуждении.

Проблема только в том, что квартира хоть и была огромной по своей площади, однако, выходя из своей комнаты, я мог наткнуться на зевающего Джоджа, дверь к нему была сразу же напротив моей. Тут же мог выйти из соседней двери слева Беломоров, который имел привычку курить в кухонную вытяжку, причём делая это так небрежно, что весь дым каким-то странным образом в неё никогда не попадал.

Шустров жил от меня дальше всех в небольшой каморке рядом с кухней, но даже он мог меня обнаружить, если бы решил её покинуть по каким-либо обстоятельствам.

Я высунул нос из-за двери и пристальным взглядом обвёл помещение. «Вроде чисто», – подумал я и, уже готовый быстренько юркнуть в ванную, увидел Джоджа.

Он одиноко сидел за кухонным столом и поглаживал свои чёрные волосы. Джодж меня не заметил, его взгляд был прикован к сковородке, в которой ещё недавно были макароны с сосисками. Вряд-ли там могло быть что-то более изысканное, у него с деньгами было туго (несмотря даже на отсутствие такой накладной привычки как курение!). Настолько туго, что он ходил в одних и тех же белых шортах по дому. То, что они изначально были белые, я узнал только от него - настолько сильно они испачкались и износились. Пригладив свои кучерявые волосы, Джодж плавно встал, взял сковороду и, поставив её немытой на плиту, пошёл в свою комнату.

Проклиная его за такое свинство, я всё-таки пробрался в ванную и, раздеваясь, первое, что я увидел в зеркале было не моё лицо, на которое я обычно любовался, скидывая с себя одежду, а синяки, гроздьями разбросанные по всему телу. Если бы я знал, кто мне их оставил, я бы этому козлу… Хотя ничего бы я не сделал, мне было важно узнать, в какую историю я влип в очередной раз, и какие последствия меня ожидают.

В ванной комнате всё было, как у людей – слева ванна, справа раковина с висящим над ней зеркалом, в которое я только что пялился на себя, а по центру ещё одна дверь. Я бы, конечно, мог наврать, мол никто не знал, что находится за этой дверью и тем самым придать своему рассказу определённую таинственность. Но проблема была в том, что все прекрасно знали про эту дверь и что за ней находится унитаз и душевая кабинка. Только за этой дверью я мог побыть наедине, закрывшись на защёлку.

Холодная струя воды дала мне необходимую свежесть после душной комнаты, в которой я спал впритирку к пышущей жаром батарее. Я стал с закрытыми глазами искать свой шампунь и, перебрав несколько флаконов, высунул с полочки тот, на котором красовалась подпись: «Даня Эванс».

Подписывать свои вещи стало в какой-то момент нормой в нашем доме. Связано это было с тем, что каждый что-то у кого-то постоянно подворовывал. А ведь изначально всё было иначе. Месяц назад мы были ещё лучшими друзьями, когда въезжали в святую квартиру. Всё у нас было общим: и еда, и сигареты, и предметы быта. Короче, новгородская коммуна, по-другому не назовёшь. У нас была мечта создать из неё не просто жилое помещение, а целое арт-пространство. Из комнаты Беломорова мы сделали студию: обклеили её поролоном, выпросили стол у соседа, собиравшегося его выкинуть на помойку, поставили обновлённый компьютер и купили микрофон. Первые несколько дней запал что-то творить был, но позже на компьютере всё меньше стало открываться музыкальных программ, и всё больше он стал превращаться в игровой. А уже потом Беломоров и вовсе стал закрываться в своей комнате, уединяясь там каждый день со всякими сомнительными девочками.

Положив флакон на место, я уронил рядом стоящий, на котором была подпись: «ШУСТРОВ»… Шустров!!! Я вспомнил, что он был вчера со мной. Вот он-то должен знать, откуда у меня синяки.

Быстро выпрыгнув из душа, я стал спешно вытираться своим розовым махровым полотенцем, но в процессе немножко приостановился и всё-таки взглянул на своё лицо в зеркале. Голубые глаза в сочетании с бровями и длинные крашенные в красный цвет волосы. «Красавец!», – улыбнулся я своему отражению.

С Сашей Шустровым нас связывала тринадцатилетняя дружба: мы оба взрослели, у каждого были свои увлечения, однако пути не разошлись, потому что пересекались в общей точке. Мы оба любили делать песни и выступать во всяких бомжатниках. После переезда, наша мечта, обрастая бытовыми проблемами, наподобие тех, что я описал выше, начала рушиться, мы нашли себе новое увлечение – алкоголь. Всё, что я вспомнил о вчерашнем дне – как мы начинали с ним пить, а потом вместе к кому-то пошли.

Одевшись, я вышел из ванной и направился в его крохотную каморку. Сам Шустров был небольшого роста, его макушка оканчивалась на уровне моего плеча, так что небольшая комнатка была ему в самый раз. Когда я открыл дверь, меня обдало терпким запахом Сашиного парфюма, однако самого Шустрова внутри не было. Тут были только два аккуратно заправленных матраса, занимающих всю площадь его каморки. Поверх них лежала сложенная кучка его вещей. Очертив с завистью такую уютную обстановку, я чуть не споткнулся об стоящий рядом с дверью скейтборд, которым Саша пользовался не больше одного раза в год. Посмотрев в окошко на мартовскую слякоть, я не мог себе объяснить, зачем ему понадобилось перевозить скейтборд.

Пока я любовался шустровским антуражем, за моей спиной раздался щелчок и, обернувшись, я вновь увидел Джоджа. Заметив меня, он, резко развернувшись, забежал обратно к себе в комнату. Он наверняка знал, куда делся Шустров, поэтому я метнулся следом за ним. Однако дверь в его комнату оказалась закрытой. Я постучался и крикнул ему: «Открой!», но он будто и не слышал, так что я взял нож с кухни, вскрыл замок и влетел внутрь. Джодж сидел в своих грязных шортах спиной к входу, играл на гитаре и делал вид, что ничего не произошло.

В его комнате всегда стоял спёртый неприятный воздух. Я связывал это с тем, что внешне Джодж был похож то ли на араба, то ли на еврея. Пахло потом и мертвечиной одновременно. Комнату он получил в последнюю очередь, когда все остальные были заняты, но, в целом, неплохо её обставил. А самое главное наше упущение было в том, что только в его комнате стоял огромный шкаф для вещей, в котором каждый житель хранил свои тряпки.

В чём же упущение?

Начнём с того, что, судя по всему, над Джоджем жила добродушная бабулька, которая любила кормить голубей хлебом, причём делала она это исключительно ранним утром. Хлебные крошки падали прямо на подоконник Джоджа, и эти поганые птицы тусовались на нём, весело курлыкая. Из-за орущих за окном голубей, Джодж завёл привычку рано вставать и, следовательно, рано ложиться, так что остальным жителям пробраться в его комнату после десяти часов вечера было невозможно. Так мы и потеряли доступ к единственному шкафу.

Джодж очень хорошо играл на гитаре, и я, забыв цель своего визита, уселся на пол и стал слушать. Он был единственным профессионалом с музыкальным образованием в нашей компании и изначально процесс работы над песнями вместе с нами занимал его, но после переезда, когда творческие порывы сменились бытовухой, он разочаровался, стал замкнутым, угрюмым и молчаливым. Выходил из комнаты только поесть, а всё остальное время сидел у себя, наигрывая на гитаре или синтезаторе что-то, чем особо делиться ни с кем из нас не хотел. Не обратив на меня никакого внимания, Джодж положил гитару на пол и улёгся на матрас.

Вернее на кучку матрасов. Есть такая фраза: «Чем выше кровать, тем выше самооценка», и, видимо, Джодж решил этот вопрос тем, что скидал, оставшиеся в доме, матрасы в кучу, сделав из этого конструкцию по высоте не уступающую обыкновенной кровати. Рядом была небольшая полочка, на которой стояли книжки: «Nirvana», «Muse», «Beatles» и, выбивающийся из всей этой музыкальной солянки, «Текст» Глуховского.

Джодж начал неуклюже ёрзать, пытаясь куда-то себя деть от напряжённого молчания.

– Где Шустров? – Решил я его не мучить.

Он почесал ляжку, скрытую за грязными шортами, и широко зевнул.

– А не наплевать ли?

Странно, мне казалось, что Шустров был единственным человеком, к кому Джодж относился благосклонно. Была у Шустрова какая-то позитивная энергия, умеющая сглаживать все углы.

Джодж озабоченно косился на дверь, будто на что-то мне намекая. Он стал судорожно чесать волосы, ссыпая перхоть на белёсую поверхность матраса, а его старенькая футболка с надписью «Star wars» задралась так, что из-под неё выглядывали жировые складки.

– Я его ищу! – Нервно воскликнул я.

Перестав чесаться, он развёл руками.

– Так, как обычно, у Беломорова.

Решив больше не тревожить Джоджа, я встал с пола и, отряхнув свои чёрные штаны от пыли, вышел из комнаты.

Меня очень сильно напрягало, что Саша снюхался с Беломоровым. Серёга был хоть и неплохим парнем, но его образ жизни меня приводил в бешенство. Если Джодж мог себе позволить поставить грязную сковороду на плиту и смыться в свою более-менее прибранную комнату, то Беломоров оставлял от себя грязь по всей квартире.

Если бы я был комнатой, то ни в коем случае не хотел бы иметь такого хозяина как Сергей Беломоров. Но если бы это всё же произошло, в первую очередь, мне бы пришлось стать очень вонючей комнатой. Вонь от носков разбросанных по всей моей площади, смрад от пепельницы, в которой валялись бы бычки с раздавленными кнопками и запашок от грязных тарелок, лежащих в самых непринуждённых местах никогда бы не перебивались свежим воздухом, просто потому что Беломорову становилось холодно даже от микропроветривания. Ко всему этому я был бы самой безвкусной комнатой: на одной моей стене висела бы очень стильная картина, на которой была схематически набросана карта России с торчащими из её верхушки двумя головами коронованных орлов с подписью на церковнославянском языке: «Империя очень зла» и буквально напротив неё фотографии какого-то толстопузого мужика в военной форме и «сиськой» пива в руках. Как потом выяснилось – это был батя Беломорова.

Открыв дверь, я увидел точно такую же картину, которую себе и представлял с единственным лишь исключением: грязные тарелки лежали не абы где, а прямо перед носом, спящего, Серёги. Остатки сухариков дрожали от громоподобного храпа Беломорова, приводя солёные крошки в движение.

Важно заметить, что единственный человек, спящий на кровати в нашем доме, был Серёга. Здесь же была и студия. Вернее, когда-то мы называли это место: «Студией», но потом, сделав свою комнату максимально комфортной, Беломоров дал понять всем, что теперь это: «Комната Серёжи», где он вправе разводить бардак, курить, не проветривая, и играть в компьютер.

Этот двухметровый исполин лежал по центру кровати в оранжевых наушниках-лопухах, вдыхая аромат недоеденных сухарей. Рука его замерла, свисая с края и зажимая между двумя пальцами сигарету, которую он, вероятно, не успел докурить перед тем, как отрубился.

Неожиданно раздался дверной звонок. «Шустров», – подумал я.

Глава 2 «ДЕНЬ В ПОКАЯНИИ»

Я аккуратно подошёл к двери. Моя осторожность была вызвана тем, что за тот месяц, что мы жили в квартире, нам не раз приходилось иметь дело с людьми, которые были против нашего здесь проживания.

Соседи? Напротив, бабушки, живущие с нами на одной лестничной клетке, всячески помогали нам. Могли первому попавшемуся, например, всучить пачку пельменей. Скорее всего, они думали, что у нас с христианством тесные отношения, от чего природа их подарков зависела не от случая, а от праздников. Однажды, поднимаясь по лестнице, я встретил добрую бабушку, она вытащила из своей сумки двух литровую коробку сока и подарила мне. Я обрадовался, ведь на тот момент мне нечем было запивать водку.

Блицкриги на нашу квартиру в основном совершали особо ревнивые прихожане.

И хотя отец Янис шугнул их, дабы они не трогали «Будущее России» (то есть нас), всё равно звонок во входную дверь отныне вызывал лёгкую тревогу у каждого жителя.

– Кто там? – Спросил я, подойдя к двери, на которой отсутствовал глазок.

– Как поспал, старичок?

– Ефрем!?

– Да-да, может, откроешь уже?

Ефрем – это тот самый художник, с которым быстро снюхался отец Янис. Картина с выпивающим Лениным в моей комнате и со злой империей у Беломорова – творения, принадлежащие ему. Познакомились мы с ним в театральной студии, тогда он ещё мечтал поступить на режиссуру, а я на актёра. После окончания школы я остался учиться на актёрском и на филологии в Новгороде, а Ефрем поступил в Питер на мультипликатора. И пока я учился на своих пи***больско-задушевных направлениях, Ефрем крутился в северной столице, участвуя в самых разных мультипликационных проектах и делая бабки, что не могло не вызывать уважения.

Он стоял передо мной в чёрном пальто, улыбаясь во весь рот. Мы обнялись с ним, и я осознал, что за полгода сильно по нему соскучился. Я скучал по его ехидно улыбающемуся лицу, по его, сделанной под горшочек, причёске и по его высокому голосу.

В моей комнате, Ефрем, увидев распятие, перекрестился пятернёй, и я сразу стал вспоминать, как пару лет назад эта пятерня обращалась в сторону палящего солнца, а вторая держала чёрно-жёлто-белый флаг.

Пока я переодевался, Ефрем взял Библию, подаренную мне отцом Янисом, и, открыв её, уселся на подоконнике.

Ефрем. Пятерня. Библия…

– Давно виделся с отцом Янисом? – Спросил Ефрем с ехидной интонацией.

И в ту же секунду я вспомнил о том, что сегодня должен был сделать. Месса… Воскресная месса... И я её проспал. Я схватился руками за голову, опустился на матрас и стал бубнить себе под нос: «Господи, как же стыдно».

– Да-да, старичок, отец Янис очень расстроился, не увидев тебя сегодня, - его высокий голос резал слух.

Шелестящие, в руках Ефрема, листы Библии начали сильно давить на меня и на мою совесть. Ведь последний месяц я жил, можно сказать, двумя разными жизнями, я бы даже сказал, взаимоисключающими. Если вчерашний день я провёл во грехе, то сегодняшний должен был пройти в полном покаянии, которое уже было нарушено тем, что я проспал мессу. Туман в голове блокировал любые мысли о том, как выйти из этого непростого положения.

– А пошли к нему сейчас, – первое, что пришло мне в голову.

– Добро, – Ефрем захлопнул Книгу и спрыгнул с подоконника.

Спустившись на улицу и сев на облупленную зелёную трубу напротив подъезда, Ефрем достал чёрный мешочек из внутреннего кармана. Из мешочка он высунул курительную трубку и какую-то хитрую железяку, с помощью которой начал утрамбовывать свежий табачок.

– Ну что, как жизнь то, старичок? – Спросил он, чиркнув спичкой, – как ваше творчество?

Я посмотрел на лицо Ефрема, расплывшееся в дерзкой улыбочке, и, отводя взгляд, невнятно пробубнил.

– Кажется, разбилась любовь о лодку быта, Ефрем, – я пнул камешек, и он, покатившись по дороге, утонул в луже, – пафос в творчестве в итоге всё и убил… А как всё хорошо начиналось.

– Как же так, Даня? – Он выдохнул куда-то в сторону, – вы же ради этого и переехали сюда?

– У каждого свои взгляды на творчество, свои ориентиры, – махнул я рукой, – в конце концов – свои идеи.

Ефрем задумчиво курил трубку, и смотрел в проём между домами, в котором виднелся костёл. Пустив дым, он, продолжая смотреть на костёл, ещё раз перекрестился.

– Понимаешь, Даня, раньше люди жили при советской идеологии, потом совок рухнул, и все начали искать неуловимую русскую идею, а сейчас знаешь, какая идея нужна России?

– Какая?

Ефрем вытряхнул содержимое трубки в рядом стоящую урну.

– Христианская, Даня, христианская!

Пока мы шли до храма, я вспоминал жизненный путь Ефрема.

Сперва, Ефрем был оккультистом, затем он крестился и принял православие, потом углубился в веру отцов и стал язычником. Разочаровавшись в язычестве, вернулся в православие, а в нём, пытаясь добраться до сути, стал старообрядцем. Преисполнившись русским духом, с моей подачи он набрёл на отца Яниса, и проникшись католичеством, вспомнил о своих немецких корнях. Недолго думая, присоединился к церкви.

Мы перешли дорогу, оставив нашу оранжевую сталинку за спиной и миновав небольшую аллейку со скамейками, очутились у храма, перед входными ступенями которого были расположены цветочные клумбы. С неба сыпал дождь вперемешку со снегом, и в мокром асфальте мы видели свои отражения. В такую погоду розоватый фасад храма с примыкающими к нему башнями выглядел по-русски сурово, но в то же время по-европейски нежно. Мы ускорились, подбежали к входной двери, быстро перекрестились и вошли в святыню.

В холле нас встретил одиноко горевший фонарь, своим желтоватым свечением он придавал храму таинственную сакральность. Особенно хорошо он её придавал церковной лавке, на её витринах лежали свечи и розарии, которые очень любил осматривать Ефрем. Вот и в этот раз он не смог равнодушно пройти мимо витрин и остановился рядом, приглядываясь к церковным «цацкам». Здесь же в холле висела табличка, указывающая, что костёл включён в список всемирного наследия ЮНЕСКО. Прямо под ней находился макет храма, а напротив него стояла витрина с подсветкой, внутри которой висела какая-то польская ряса.

Передняя, в которой, отец Янис принимал гостей, хоть и выглядела бедновато, но обставлена была со вкусом. Массивные шкафы, раскиданные по всему пространству, были набиты фаянсовой посудой и придавали ощущение наполненности этому вместительному помещению с высоким потолком.

Новгородские фарфоровые игрушки украшали шкафы, делая их менее громоздкими. Отец Янис любил всякие безделушки, которыми он особо не пользовался. Они приносили ему визуальное удовольствие. Проходя мимо подобных вещей, он любил их поправлять и добродушно покрякивать. По центру передней стоял длинный стол, за которым трапезничали прихожане вместе со священником после праздничных месс. В прошлом году за этим столом мы проводили почти каждый вечер - либо играя в карты, либо разговаривая о христианстве.

Когда мы вошли, отец Янис помешивал жидкость, варящуюся в огромном чане. Положив ложечку на стол, он манерным движением заправил рукава своего чёрного свитера и повернулся в нашу сторону. Удивлённо окинув нас взглядом, а затем, видимо, осознав, кто пришёл, он залихватски улыбнулся.

– Вот и солнышко в светлице, – он вновь взял ложечку в руку, почерпнул ей содержимое чана и отведал.

– Здравствуйте, отец Янис, – прокричали мы.

Прислушавшись к запаху, мы с Ефремом сразу сообразили, что за жидкость находится в чане.

– А чего вы, отец Янис, решили глинтвейн то приготовить? – Спросил я.

Если в храме пахло гвоздикой – это означало, что отец Янис готовит глинтвейн. Он объяснял нам, что в Латвии, на его родине, гвоздика была самым важным ингредиентом в приготовлении этого напитка. Она придавала ему нотку аристократичности. Один раз я пил его глинтвейн, закуривая кретеком[1], и чувствовал себя самым аристократичным человеком на свете.

Отец Янис, не отвечая на мой вопрос, разлил глинтвейн по бокалам, поставил их на стол, заранее подложив салфетки, после чего произнёс слово, которое обрадовало Ефрема и расстроило меня: «Безалкогольный». Ефрема оно обрадовало, потому что он не пил, а меня расстроило, потому что мне всё ещё было стыдно за прогул мессы. А как вы понимаете, очень сложно находится провинившимся и трезвым в обществе таких праведных господ.

– Ну, мои дорогие, чего новенького? – Начал как-то издалека отец Янис.

Промолчав, я решил дать возможность Ефрему высказаться. Во-первых, мне самому было интересно, чего это он приехал в Новгород. Во-вторых, все мои новости отец Янис и так хорошо знал. А, в-третьих, в моём положении лучше было молчать и внимательно слушать.

– В целом, всё замечательно. Я на хорошем счету у преподавателей и учёба мне нравится. Сейчас взялся за несколько проектов, связанных с мультипликацией,– Ефрем отпил глинтвейна.

– Ох, Ефрем, это судьба, – нашёлся, что вставить отец Янис, пока тот наслаждался прекрасным напитком, - это судьба, что ты сразу нашёл себя в этом. У меня то, сами знаете, путь был тернистым.

Судьба отца Яниса действительно была непростой. Окончив школу, он собирался пойти в армию. Служить хотел медиком, но, когда его не взяли по состоянию здоровья, поступил в МГУ. Отучившись на биолога, он поехал в какое-то село Архангельской области под названием Нюхча. Мать-баронесса гневалась на молодого Яниса и требовала взяться за голову. Но он твёрдо убедил себя, что его миссия – учить детишек, родившихся в Богом забытых местах. И как Прометей с огнём, он поехал распространять своё учение. Однако, осознав, что роль народного мученика и отважного апостола не стоит его молодости, он отправился в Польшу и поступил в семинарию. Маму это тоже не обрадовало, но потом, понимая, что их семья много нагрешила на пути к благополучию, всё-таки разрешила отцу Янису стать священником, чтобы хоть кто-то отмолил семейные проступки. После окончания семинарии, как одного из немногих русскоязычных католических священников, Святая Матерь Церковь определила его обратно из просвещенной благословенной Европы в родную Россию, которая его обучила, одела и обула. Здесь же он прозябал до сих пор. Великий Новгород он не любил и хотел поскорее отсюда убраться. И давно мог бы это сделать, если бы выполнил миссию, с которой его сюда отправляли: переписать здание прихода, которое принадлежало прихожанам, на церковь. Но из принципа он не хотел, чтобы история новгородского прихода оканчивалась на нём, так что всеми силами пытался зарабатывать, устраивая органные концерты. Тем самым костёл существовал автономно.

Опустошив бокал, Ефрем вытер рот салфеткой.

– В Новгород я приехал, друзья, не просто так, – касательными движениями он собрал капельки глинтвейна с нижней губы уголком салфетки, – я бы хотел сделать выставку картин. Пока что я не определился с местом, но хочется, чтобы оно было связано непосредственно с христианством, у вас нет знакомых священников?

– Конечно есть, чего бы им не быть? – Засмеялся отец Янис и подмигнул ему, – найдём, Ефрем, не переживай!

– Это очень хорошо, – обрадовался Ефрем и, видимо, решил в ответ обрадовать отца Яниса, – я приехал вчера вечером, а сегодня, как положено, пришёл на воскресную мессу.

Хоть Ефрем и не стремился меня подставлять, но порой его услужливость выходила мне боком. Услышав слово: «месса», отец Янис, впервые обратив на меня внимание, добродушно улыбнулся и стал поглаживать бороду.

– Чего это тебя, пан Эванс, не было на мессе? – Обратившись ко мне так официально, он рассмеялся, – небось, проспал?

Я стал как-то невнятно оправдываться. Отец Янис всегда добродушно журил, а не ругался, от чего становилось втройне стыдно. Особенно, если он угадывал причину. Я попытался как-то абстрактно объяснить ему своё отсутствия, но он перебил меня.

– Так и скажи, что гулял ночью, - его лицо ещё больше расплылось в улыбке, – а сегодня утром было не проснуться.

После этих слов мне захотелось провалиться от стыда.

– Разве это было бы на меня похоже? – Проскулил я.

Отец Янис развёл руками.

– Неужели девушку нашёл?

Такое предположение привело меня в ещё большее смущение, и я замялся, а отец Янис, обращаясь, к улыбающемуся всё это время, Ефрему, начал петь:

«Как хорошо без женщины, без фраз, Без горьких слов и сладких поцелуев…»

– Да нет же, – вскочил я со скамьи, – всё не так, отец Янис… Всё это неправда. Я не пришёл, потому что всё утро думал, о кое чём важном.

– О чём? – Эти оба уставились на меня.

– Я хочу принять католичество, – первое, что пришло мне в голову.

В передней воцарилось молчание. Удивлённые лица смотрели на меня, не зная, что мне на это ответить. Отец Янис потянулся к стакану, и я последовал его примеру. Осушив их залпом, мы синхронно вытерли рты тыльной стороной ладони. Ефрем, опустив взгляд, стучал пальцами по столу и вместе со мной ожидал, что же скажет священник. А тот в свою очередь снял свои прямоугольные очки и стал протирать их тканью несменяемых чёрных штанов. Удостоверившись, что очки чистые, он надел их обратно и, сложив руки на столе, по-доброму улыбнулся.

– Ты бы знал, Даня, как я рад, – сказал он мягким голосом, легонько постукивая кулачком по краю стола, – очень рад, что ты смог принять это взвешенное решение!

– Это правда, – вмешался улыбающийся Ефрем, – я уже давненько ожидал, что это должно произойти. И вот на тебе! Прямо в мой приезд!

– Захотелось мне сделать твой приезд особенным, – уверено сказал я.

Теперь я уже был в выигрышном положении, рассчитывая, что эту церемонию мы запланируем на будущее и благополучно о ней забудем. А если даже не забудем, то я как-нибудь выкручусь.

Отец Янис и Ефрем, пошептавшись, ушли в ризницу. И я, подумав, что они как обычно разговорились о своих около церковных темах, задумался о своём поступке.

Вообще, что с этим приходом, что в целом с католичеством меня связывала не только дружба с отцом Янисом. Ещё с раннего детства я знал слово: «католик», из-за того, что мой дедушка был поляком по происхождению. В его комнате висела икона Богородицы, которая визуально мне всегда очень нравилась. С семи до двенадцати лет я ходил в воскресную школу. Родители меня туда отправляли, чтобы я не маячил перед носом, а также проникался духовностью. И знаете, мне очень нравилось – я был очень праведным по малолетству. И ещё я был большим охотником до икон. Руководство воскресной школы любило устраивать своим ученикам паломнические поездки, и не было ни одной поездки, из которой бы я не вернулся домой без иконы. Однако ни одна православная икона у меня не вызывала такого эстетического трепета, как висящая в комнате дедули Богородица. Однажды, зайдя к нему после службы в гости, я настолько сильно преисполнился любовью к Деве Марии, что стал на неё креститься, за что чуть не получил по рукам от проходящей мимо его комнаты бабушки. Отругав меня, она объяснила, что икона не православная, следовательно, креститься на неё не положено, но я, всё равно, втайне от неё это делал. А после знакомства с отцом Янисом, я стал вместе с дедушкой ходить на праздничные мессы, чем, вероятнее всего, очень радовал и того и другого.

Пока я перебирал в голове воспоминания, из ризницы доносилось шуршание. Я уже было собрался сходить на разведку, ведь только Бог знает, куда этих мракобесов могло занести, как в переднюю вышли оба, причём в облачениях.

– Ну чего встал? Пошли, – обратился ко мне отец Янис.

– Куда?

– Будем из тебя католика делать, – послышался высокий голос Ефрема.

И вот куда от них денешься? Зачем так быстро? Разве можно так быстро решать подобные вопросы?

– А чего медлить, – будто прочитав мои мысли, сказал отец Янис, – пойдём.

Я вышел в основное помещение храма. Уставленное скамейками продолговатое помещение оканчивалось выступом, на котором стоял алтарь, а за алтарём на всю стену до потолка растянулись три иконы: Богородицы, Петра и Павла, Христа. Короче, всё, что полагается.

Я сел на переднюю лавочку, и в это время выплыли две фигуры – Ефрема и отца Яниса. Поклонившись алтарю, отец Янис забрался на приступок, встал перед иконами и прочитал несколько молитв. Он указал мне на кафедру для проповеди, на которую Ефрем уже положил какие-то листки. Один из них был Символом Веры, который я, как меня учили на актёрском, прочитал с чувством, с толком и с расстановкой. Следующие два одинаковых листка мне нужно было подписать, что я, недолго думая, и сделал. (И лишь потом я узнал, что это были документы, подтверждающие моё полное согласие с учением Церкви). После этого отец Янис из золотой коробочки под иконами достал белый круг под названием: «облатка», которым он меня и причастил.

Я безропотно выполнял всё, что от меня требовалось, и думал о том, как часто меня подводит моя безалаберность. Я искал своё утешение в иконе святого Олафа, но, обнаружив в его руке топор, мне стало не по себе (позже я узнал от Ефрема, что этим топором Олафа и грохнули). Я начал представлять себе, как дедушка обрадуется известию, что его любимый внук принял его веру. Я даже решил, что раз теперь я – дипломированный католик, то вправе его попросить завещать мне эту прекрасную икону Богородицы, которая досталась ему от родителей.

После такого благочестивого мероприятия, мы вернулись в переднюю пить чай. По лицам друзей было видно, что они очень рады. Сегодня я их приятно удивил, но сам пока не знал, как относиться к своему поступку.

– Ну что, Дань? – Похлопал мне по спине Ефрем, – теперь мы стали ещё ближе.

А я, ощутив боль от его прикосновения, подумал: «Да где же этот чёртов Шустров?».

[1] Крете́к — аналог сигареты, как минимум на 1/3 заполненные измельчённой гвоздикой.

Глава 3 «ДАВНО ЗАБЫТОЕ ИМЯ»

Самое удивительное, что на следующий день я проснулся без каких-либо проблем. То ли от пресыщения духовностью, то ли от радости, что сегодня я буду отдыхать и веселиться. Ведь понедельник мы с Шустровым обычно объявляли «днём пива», покидали квартиру, надевали капюшоны и выбегали на самую большую улицу города, которая простиралась параллельно нашему дому. Не ожидая никаких коренных изменений в своей застойной тинейджерской жизни, мы брели по дороге, которая приводила нас всегда в одно и то же место. С какой бы стороны мы не ступили на этот путь, наперёд знали, что окончится он в баре. Сперва, нам казалось, что такое странное явление непременно связано с настроением, но треклятая дорога, невзирая на него, даже не давала нам выбора. Потом мы свалили всю вину на время суток. «Вечер, – размышляли мы, сидя внутри кабака, – ну, конечно! Разве можно окончить тяжёлый день, не обронив пару кружек пенного?». Радуясь найденному ответу, мы вливали в себя остатки пива, облизывали губы и, выходя на улицу, щурились от солнца, стоящего в зените. Закуривая, мы проклинали дорогу за то, что она так безжалостна. А ведь дело то, скорее всего, было не в дороге, а в ногах, которые несли остальную часть нас, весело перескакивая лужи и расплёскивая грязь в разные стороны. Нравилось им находиться в привычной обстановке, в атмосфере стабильности, где максимум, что поддаётся изменению – это лица собутыльников.

Потянувшись за пачкой сигарет, лежащих на подоконнике, я почувствовал, что что-то переменилось. Что-то остановило мою руку и я, решив, что правильнее будет сначала помыться, не стал курить, как это делал всегда. Когда я поднялся на ноги, то обнаружил, что из-под футболки, которую забыл снять перед сном, выпирают чётки. Их мне подарил отец Янис после того, как я стал католиком. И мне это так понравилось, что я скинул с себя футболку, дабы посмотреть, как они выглядят на моём щуплом теле. Дойдя до зеркала в ванной, я был ошарашен: розарий будто добавлял мне стойкости и маскулинности.

Помывшись, я вышел из ванной свежим, побритым и с крестом на шее, чувствуя себя превосходно. Довольный собой (что бывало со мной достаточно редко, а если быть точнее, то только по понедельникам) я пошёл в каморку Шустрова, дабы разбудить его и подготовить к сегодняшнему дню, так как сегодня был необычный «день пива». Но зайдя в его комнату и, не увидев там никаких изменений, я впал в ступор, от чего моё настроение заметно подпортилось. Я не мог поверить, что Саша забыл про наш очередной понедельник, поэтому стал звонить ему, но, услышав: «Вас приветствует автоответчик», бросил это дело. Лёгкое беспокойство сменилось тревогой, потому что он нарушал традицию.

Шокированный его поступком, я стал собираться в этот поход один. Пропустить его я точно не мог, потому что нашими собутыльниками в этот раз были не абы кто, а интеллигентные персоны. Люди, переехавшие в большие города, чтобы прикоснуться своими зубками к граниту науки и немножко его поточить. «Есть в этом что-то героическое», – думал я, натягивая берцы.

Покинув жилище, я вышел на ту самую дорогу и пошёл в полном одиночестве. Отсутствие людей на улице действовало на меня угнетающе, а моросящий дождь покрывал очки каплями и, не замечая, что у меня под ногами, я собрал по пути большую часть луж.

Я дошёл до вала и не смог удержаться, чтобы не закурить. Жухлая трава, голые деревья и грязь – рождали в голове печальные мысли. Я часто любовался этим валом в летние дни. Приятно смотреть на живую природу, осознавая, что ты почти в центре города. А в весеннее же время мы с природой, будто смущались друг друга. Если учесть, что весной она отходит ото сна, то ей неплохо было бы умыться дождями, подкраситься листвой и наодеколониться благоуханием цветов прежде, чем мы с ней вновь будем жить в любви и гармонии. По отношению к ней я бессовестный лукист[1].

Я всё так же шёл прямо. Люди стали появляться на моём пути чаще, когда я стал приближаться к скоплению недорогих кафе. Обеденное время. В окнах показались голодные лица, ожидающие свои заказы. Те, кто уже успел покушать, выходили из заведений и, не обращая внимания на дождь, шли в привычном для небольших городов медленном темпе. Казалось, что им никуда особо и не надо. А мне было надо, так что я, нарушая общий ритм, нёсся в сторону бара.

Перейдя дорогу, я уткнулся взглядом прямо в табличку: «Гирос – шаверма по-гречески», а рядом с ней висела знакомая мне доска. У этого кафе была одна особенность - администратор фотографировал самых частых гостей, печатал фотографии и вывешивал их на доску почёта. Об этой особенности почти никто не знал, потому что доска висела в самом дальнем углу кафе, до которого взгляд непосвящённого клиента никогда не добирался. Я бы и сам её не заметил, если бы однажды Шустров не ткнул меня в неё лицом. С интересом осматривая счастливые лица посетителей, я увидел довольную харю самого Саши. Оказывается, он был удостоен чести висеть на доске почёта, чем впоследствии очень гордился. И вот теперь эта доска красовалась на самом видном месте, озаряя весеннюю мрачность лучезарным челом Шустрова.

Я решил ещё раз его набрать, но абонент вновь был недоступен. Клянусь, я его проклял за такое свинство и ускорил шаг, чтобы быстрее оказаться в баре, куда он мог по привычке забрести.

Я был так зол на него, что прошёл, отвернувшись от колледжа, в котором он учился. Хотя как говорил сам Шустров, ходил он туда не учиться, а пылесосить второй этаж и покупать виноград историку.

Он всегда был таким распиздяем. Когда мы заканчивали девятый класс, учителя его жалели, говорили, что всё в нём хорошо кроме лени и неусидчивости. Говорили, что очень хотели бы протащить его в десятый класс. А Шустров отвечал, мол в гробу он их всех видел и не собирается сдавать ЕГЭ. Правда, говорил он это только мне. Учителям же Саша, смущённо мямлил: «Какой же я дурак!». Когда я обошёл колледж, впереди показался гипермаркет «Лента», а буквально в нескольких метрах от него тянулась вереница кабаков. Комично, что Россия Достоевского так плотно прилегала к этому буржуазному сине-жёлтому выкидышу. В один из кабаков я и зашёл.

В коридоре меня встретили плакаты с полуголыми женщинами и различными напитками, которые так и молили отведать себя. Завернув в проход справа и оказавшись рядом с барной стойкой, я резко успокоился. Вся внешняя тревожность отошла, как только я увидел баночки с сухарями, рыбой и мясом, а также стену с торчащими из неё краниками.

Я поздоровался с девушкой на кассе и заказал свой любимый смородиновый сидр. После оплаты она протянула мне заранее приготовленную бутылку, вопросительно указывая на вторую, в которой была пина колада. Дабы не спровоцировать лишние вопросы, я заплатил и за «шустровский» напиток.

В баре пахло вяленой рыбой, от чего нос первое время страдал, но стоило только прикоснуться губами к пластиковому стаканчику и совершить «отпитие», любой дискомфорт, как рукой, снимало, что я, собственно, сразу же и сделал. После чего, наконец, решил разглядеть остальное пространство. Скользя взглядом по покрытым меловыми рисунками стенам и громоздким деревянным столам, я остановился на телевизоре. Я любил пялиться в него и про себя отмечать, что музыка никогда не совпадает с его картинкой. Мне становилось проще от мысли, что есть в этом баре что-то ещё более нелепое, чем я.

Сняв куртку, я направился к одному из столов, чтобы приземлить свой отсидевший за барной стойкой зад на мягкое кресло, но по пути к нему услышал знакомый голос. Обернувшись, я увидел, что это как раз и были мои друзья-интеллигенты. Они уже сидели за столиком с купленным пивом, но, ожидая меня, не открывали его.

Хлоя Ламбер и Наташа Стрельцова – мои одноклассницы, которым удалось запрыгнуть в социальный лифт и переехать в Москву. За весь первый курс они приезжали в Новгород всего лишь три раза, что было уже очень снисходительно с их стороны. И каждый их приезд сопровождался встречей со мной. И каждая встреча проходила в баре. И каждый раз, покидая бар, мы были лишь слегка пьяными. Однако каждый выход из бара сопровождался тем, что они начинали переживать за меня. И не сказать, что я вёл себя как-то неадекватно или напивался до предсмертного состояния. Нет, просто в какой-то момент нашего культурного выпивания на меня находила беспощадная и заразительная русская тоска, от чего девушки не могли не начать переживать. Вернее, переживала только Хлоя, а Наташа, злорадствовала, что смогла избежать продолжения своей провинциальной жизни.

Когда я подсел к ним, они смутились, что в моих руках было две бутылки, одна из которых наполовину опустевшая. Эта подробность спровоцировала их тут же налить себе.

– Бедный Эванс, - первое, что я услышал от Наташи, – уже не знаешь, как соригинальничать.

Мы переглянулись с Хлоей, нас с ней всегда связывало смущение за высокопарные фразы общей подруги.

– Весь в чёрном, а волосы красные – натуральный чертила, - Стрельцова не собиралась останавливаться, – и ведь не дождёшься друзей, откроешь и в одиночку пить начнёшь.

– Наташ, прекрати бурчать, – вступилась за меня Хлоя, – привет, Даня.

– Привет, привет, у Натахи весеннее обострение?

– Молчи, молчи, Эванс, – Стрельцова пнула меня по берцу, - вот из-за вас мудил я такая припадочная!

Я нахмурился, сделав вопросительное лицо.

– Год, Эванс, год, я не могу уже больше! – Кричала Наташа, взывая к небесам, – думала хоть в Москве с этим всё нормально, но ведь и там одни мудаки!

Дело в том, что Стрельцовой последний год не везло с мужчинами. Поступив в Москву и переехав туда, она надеялась решить этот вопрос, но, видимо, не сложилось. Меня, конечно, обрадовала адекватность московских мужчин, но всё равно было жаль Наташу. Я стал прикидывать, чем бы я мог ей помочь.

– Наташ, а ты попробуй заняться сублимацией, - предложил я ей, наливая сидр в стакан, – а там, глядишь, и само как-нибудь всё решится.

– Например, чем?

– Не знаю, книжки почитай.

Она закатила глаза.

– Книжки оставь себе, Эванс.

Стрельцова надулась, и я решил не смотреть в её сторону, чтобы не засмеяться. Даже телевизор показался мне менее нелепым. У меня вот тоже не было отношений, но я не убивался из-за этого так сильно, как Наташа.

Я взглянул на Хлою и обомлел, увидев, как она похорошела. Вся прежняя детскость сошла с её лица. Она мне что-то рассказывала о своей жизни в Москве, но я ни черта не слышал, так я обомлел. Фамилия у неё не совсем обычная для наших мест, потому что она имела немецкие корни, как и Ефрем. Никогда глубоко не вникал в её родословную, но знал, что семья и ближайшие родственники сплошь и рядом были богемой. Это привлекало. А ещё привлекало свойственное ей спокойствие и непошлый гедонизм. Её присутствие в материи было красивым, и она гармонично смотрелась в жизненном пространстве. Однажды, заметив это, я засмущал её тем, что назвал «гейшей», а она и была заточённой в холодный русский плен гейшей.

Она всё говорила-говорила, а я смотрел в её голубые глаза и думал, как бы мне хотелось, лёжа в косоворотке на сеновале, закопаться в её светлых волосах. Но, к сожалению, она была для меня объектом не достижимым, и я даже не пытался обмануться в вопросе наших с ней взаимоотношений, так что максимум, что мог себе позволить – посмотреть ей в глаза и то недолго. Она потянулась ко мне через стол и коснулась пальчиками моей шеи. Стрельцова даже пивом подавилась от такого поворота событий. А Хлоя, не обращая никакого внимания на вопросительные лица, дотронулась до бусинки розария и с интересом ощупала её.

– Какой миленький у тебя крестик, – хихикнула она, – откуда?

Стрельцова фыркнула и, выдохнув, продолжила сосать пиво из своего пластикового стаканчика. От действий Хлои у меня сильно забилось сердце, и я не смог сразу ответить ей.

– Вчера, – запинался я, – вчера я стал католиком. Это подарок от отца Яниса.

– Ничего удивительного, Эванс, – заблеяла Стрельцова, стукнув пластиковым стаканчиком о стол так, что брызги полетели в разные стороны, – репером ты побыл, поэтом и актёром тоже, в принципе, сектантство вполне логичное завершение…

– Наташ, попей пива! – Вновь вступилась за меня Хлоя.

– Да нет уж, пусть продолжит! - Разгорячился я и тоже стукнул стаканчиком о стол, но не так сильно как Наташа, – «завершение» чего?

– Твоей жизни, - выкинула Стрельцова.

– Мда, - закатил я глаза, - пожалуй, Хлоя права, попей пива, Наташ.

Наступило неловкое молчание. Каждый из нас потягивал свой напиток и смотрел, кто куда. Хлоя пыталась заглянуть мне в глаза, но я прятал свой взгляд, Стрельцова же пялилась на телевизор. И, наверное, мы бы просидели так до вечера, если бы не одно обстоятельство.

– Знакомый баритончик, хе-хе, - выкрикнул кто-то из-за спины, узнав мой голос.

Хлоя наконец оторвалась от меня, перевела взгляд на незнакомца и широко улыбнулась. Я не стал следовать её примеру и обращать внимание на орущий голос, потому что в этом баре было достаточно посетителей, которые могли меня знать, и, обернувшись, я бы спровоцировал этого человек начать нежелательный и, скорее всего, бессвязный диалог. Через тонированные окна просачивался дневной свет, и я, чтобы показать всем видом свою неготовность к диалогу, стал наблюдать за тем, как большая капелька на стекле съедает крошечные.

– Эванс, хе-хе, хватит делать вид, что не слышишь, – продолжал орать голос.

Я обернулся и заметил, что Стрельцова и Ламбер покатываются со смеху. Тогда я решил всё же взглянуть на этого докучливого человека. Если вы можете себе представить худого и высокого парня с уложенной вперёд белобрысой чёлкой, как у самого смазливого корейца, то вы поймёте, как выглядел этот человек. И к своему несчастью я его прекрасно знал. И к большему несчастью Хлоя и Наташа знали его не меньше моего. И к ещё большему несчастью он их знал тоже. И к моему огромному несчастью это позволяло ему подсесть к нам. И к моему невероятному несчастью он так и сделал. И к моему, просто, невообразимому несчастью этого парня звали Антошей Мармеладовым. Господи, как же я сразу не узнал этот дебильный смех.

Клянусь, я ненавидел этого ублюдка. Ненавидел его за бесхребетность и за постоянное желание всем угождать. С ним мне пришлось провозиться много времени в старшей школе, мы, можно сказать, были Печориным и Грушницким, Онегиным и Ленским. Сначала он искал моей дружбы, чтобы ощущать себя менее жалким, после чего, почувствовав уверенность, стал пытаться втаптывать в грязь мой подростковый нигилизм, выпячивая свои достоинства славного паренька. Короче, змеюка, которую я даже и не думал пригревать, зная, что она сама уползёт в болото, где её рано или поздно настигнет каблук сапога или, того хуже, полотно лопаты. Так и произошло, поступив в Питер, он нашёл себе пристанище на Думской улице, снюхавшись с торчками.

Мармеладов был избалованным мальчиком-мажором. Называть его Антоном ни у кого язык не поворачивался. Он не мог смириться с этим и очень раздражался, но постоянное желание быть «хорошим» не позволяло ему показывать своё раздражение, поэтому он терпел. По крайней мере, так было год назад.

– Тебе очень идёт красный, – Мармеладов потрогал меня за волосы, – клёво выглядишь!

Даже смородиновый сидр показался мне ужасным на вкус от такого подхалимажа. Господи, лучше бы он сказал, что я ужасно выгляжу, это было бы проще проглотить. Мне даже не хотелось смотреть ему в лицо. Уставившись на деревянный стол, я пытался куда-нибудь деть свои руки, но, в конце концов, всё-таки засунул их в карманы штанов.

– Я надеюсь, ты шутишь, Антоша? – Встряла, поправляя свои прямые волосы, Стрельцова, пока я пытался отпить сидр, не используя руки, – он же выглядит, как клоун.

Хлоя глянула на меня и покачала головой, а я, отводя глаза от её взгляда, захихикал. Стрельцова, сама того не осознавая, поставила Мармеладова в неловкое положение. Если он согласится с ней, то обидит меня, а если скажет, что я не клоун, то расстроит Наташу. Мне стало так интересно, как он будет выкручиваться, что я даже нашёл в себе сил и взглянул на его маленькие, бегающие глазки.

– А знаешь, Наташ, – неуверенно замямлил Мармеладов, – ведь в профессии клоуна нет ничего дурного. Правда, Эванс? Ты же хочешь быть клоуном?

– Клоуном? – Мармеладов меня приятно удивил, я даже зауважал его, – а почему бы и нет?

Сказав это, я вытащил руки из карманов, схватил три крышки и начал ими жонглировать. Удерживая их в воздухе, я поднялся и направился к выходу, предупредив всех, что мне нужно перекурить.

– Все смотрят на меня, как на клоуна, - крикнул я им, набрасывая куртку у выхода, – но это я смотрю на всех глазами клоуна!

Я – клоун. Хорошо, конечно, выкрутился Мармеладов, даже вопрос задал, дабы найти моё расположение. Я уже был рад, что встретил его здесь. Как он тут оказался? Я был уверен, что забрёл он сюда по старой памяти. Мы частенько посещали это место в школьные годы, и он, вероятно, обиделся, что не был приглашён на такую «встречу одноклассников». Он вообще очень любил обижаться. Пепел летел на чёрные штаны, оставляя белые полосы, а я, глядя в окно, наблюдал за тем, как Мармеладов миленько воркует со Стрельцовой. Вероятно, она рассказывала ему о московских мудаках, а он успокаивал её тем, что сам до сих пор ещё не познал ни одну девушку. Мне стало интересно, чем в такой компании могла заняться Хлоя, но рядом с ними её не было. Куда же делся этот островок адекватности? Внезапно заскрипела дверь, из-за которой сперва выглянул кусок бежевого пальто, а затем показалась и сама Ламбер.

– Дай мне сигаретку, - выставив свою маленькую ручку, попросила она.

– Ты же не куришь, – я начал неуверенно доставать пачку.

–Ты мне запрещаешь?

– Ни в коем случае, - выпалил я и вытряхнул последнюю сигарету ей в руки.

Она неумело обхватила её за фильтр и показала пальцами, чтобы я поджёг. Вдыхая не в себя, Хлоя мило отстранялась от дыма и отмахивалась ручкой от, подлетающего к её носу, облачка.

– Я скучала, Дань, - выдохнув струю дыма в моё лицо, сказала она и нервно хохотнула, – прости, пожалуйста.

– Я тоже скучал, – протирая очки о кофту, ответил я.

С минуту мы не знали, что друг другу сказать. Признаться, я робел перед ней, до того она была прекрасной.

– Как часто ты здесь бываешь? – Внезапно заговорила Хлоя.

– Почти каждый день, – как-то спокойно прозвучал мой голос.

– Боже мой, – ахнула она, – и это после переезда на квартиру?

– В общем-то, да.

– Взрослого из себя строишь? – Даже упрёки с её стороны звучали мило.

– Не сказать, чтобы взрослого, - ответил я, забрав от неё окурок и выкинув его в урну, – скорее потерянного и разочарованного клоуна.

– Брось, Даня, - нахмурилась Хлоя, – потерянным и разочарованным ты был после расставания с Лизой, а сейчас ты просто маешься!

Ну, конечно! Что сильнее могло испортить этот день, как не произнесённое вслух имя бывшей девушки? Со стороны Хлои это было ударом ниже пояса. Целый год я избегал упоминания этого имени. Искал себя в христианстве, выступал в бомжатниках, прятался в барах, пытался забыть при помощи других девушек. И всё это для того, чтобы услышать его вновь. Неожиданно я пришёл в дичайшее бешенство.

– Это тогда я маялся, а сейчас я расслабляюсь! – Истерично взвизгнул я, что аж голуби разлетелись.

Наступило неловкое молчание.

– Не правда, – как бы извиняясь, сказала Хлоя, прервав тишину, – ты страдал и самовыражался.

Но её спокойствие ещё больше вывело меня из себя.

– Самовыражался? – Передразнил я её, – ты про мои стишки, что ли?

– Да, про стихи, - сдерживая себя, говорила Хлоя, – а сейчас ты только здороваешься с кассиршей и забираешь, заранее приготовленное пиво.

– Это очень удобно! Когда я здоровался с Лизой, она не отдавала мне пиво!

– Не моли чушь, ты к ней так не относился.

– Мало ли, как я к ней тогда относился, сейчас же я готов полюбить кого угодно, но не её!

– Да никого ты не любишь! – не совладав с собой, крикнула Хлоя, – страдальца ты любишь корчить!

Все окурки разлетелись в разные стороны, когда я ударил берцем по урне, дав понять Ламбер, что я не собираюсь продолжать этот диалог. Господи, зачем только она мне напомнила про Лизу! Зачем она произнесла это имя! Мне не хватало общения с ней, мне не хватало Лизы, я хотел, чтобы она была рядом, но нам суждено было расстаться на не очень приятной ноте. Я был для неё жесток в построении отношений, для неё это было неприемлемо, а меня бесили её выпады в мою сторону. Больше всего было проблем из-за её разговоров про новомодную философию о взаимоотношении гендеров. Всегда было плевать на гендер, пока мне им не начинали тыкать в лицо. Я ненавидел одинаково, что женщин, что мужчин! А ей казалось, что, если я огрызаюсь на её нескончаемые разговоры об этом, значит, я не поддерживаю феминизм. Но, несмотря на все конфликты, я любил её очень сильно.

– Да ничего ты, Хлоя, не знаешь! – Продолжал кричать я, – ты делаешь из меня полного мудака! Я любил её до сумасшествия, а она поставила точку и начала отношения с девушкой! И наверняка тешит себя мыслью, что это приносит мне вдохновение! А единственное, какое у меня сейчас есть вдохновение – это только сдохнуть, бл***!

Прокричав всё это, я почувствовал облегчение, а Хлоя лишь молча приблизилась и обняла меня. Она была в распахнутом пальто, и я ощутил своим телом её грудь. Аромат её духов стал для меня в этот момент запахом гармонии и счастья, но даже он не способен был остановить поток мыслей, которыми я ни с кем не мог больше поделиться.

– Я не могу её забыть, – голос предательски дрожал, – куда мне было ещё себя деть?

– Тише-тише, – она прижалась сильнее.

– Что мне было делать? – Голос стал ломаться ещё больше, – когда все идеалы, в миг, разрушились. Когда ты чувствуешь себя птенцом, который сидит в чём-то мокром и липком, барахтается, а действительность так и норовит тебя растоптать. И вот она всё ближе-ближе, а тебе даже зад не поднять, чтобы хоть как-то уклониться.

– Дань, тебе просто не хватает любви, – нежно сказала Хлоя. И я разнылся. В прямом смысле, я расплакался прямо у неё на плече и был так рад своим слезам, ведь не плакал уже почти год. Хлоя сумела протянуть свою чистую руку в омут моего одиночества, и я чувствовал, как по моему слабому щуплому телу проходит дрожь. Положив головы друг другу на плечи, мы стояли рядом с баром. Рядом с тем самым местом, в котором я скрывался от прошлого, которое так и не смог принять и забыть.

Хлопок двери вывел нас из анабиоза. Перед нами стояла смущённая двухметровая фигура Мармеладова.

– Извините, что отвлекаю, – кашлянул он, – Даня, можно тебя на пару минут?

Выходить из Хлоиных объятий было очень тяжело, мне не хотелось покидать её ни на минуту, ведь с ней я чувствовал себя спокойно. Но я бы не отделался от Антоши, зная его назойливость, так что я отошёл с ним на пару метров, незаметно вытирая слёзы.

– Чего тебе? – Уставился я на него красными глазами.

– У меня дома сегодня будет тусовка, – говорил он полушёпотом, чтобы Хлоя не слышала, – всё, как всегда, в лучшем виде: куча народу, алкоголь и ещё кое-что.

Да, важно заметить, что Антоша устраивал всегда добротные тусовки. Наверное, тем самым он пытался казаться более взрослым и состоятельным, умалчивая, что квартира принадлежит родителям, как и деньги, которые он сливал, создавая такие масштабные мероприятия.

– Туда должна прийти моя подруга, – продолжал он.

– Что за подруга?

– Клянусь, не видел девушки красивее, – тряс Мармеладов меня за руку, – увидишь, охренеешь, честное слово!

– То есть ты меня приглашаешь?

– Конечно! Мне нужна будет твоя помощь. Эта девушка интересуется литературой и всякими театрами-хуятрами, короче, всё, что ты так сильно любишь. Если мы начнём с ней говорить об этом, подойди ко мне сзади и нашёптывай что-нибудь по теме, а то я на своём физмате далеко не уеду. С меня алкоголь, как тебе?

– Ладно, – согласился я.

– Сегодня после шести, – заключил довольный Мармеладов.

Мне было не до него, так что я даже не до конца понял, чего он хочет. Все мои мысли были заняты только Лизой и, услышав слово: «алкоголь», я согласился, даже не вдаваясь в подробности.

Мармеладов уже открывал дверь в бар, как я его окрикнул.

– Я приду с Шустровым.

–Само собой, – немного замялся он.

– Тогда до вечера!

– Так ты уже уходишь?

– Да, мне надо найти его, он не берёт трубку, - я посмотрел на Хлою, - может, он дома.

Мармеладов, помахав рукой, пошёл в бар, чтобы передать моё прощание Наташе, а мы с Хлоей, посмотрев друг на друга, обнялись на прощание.

–Иди, Дань, и не теряйся в своём прошлом, – были её последние слова, адресованные мне, в этот день.

«Жаль, нельзя было прихватить с собой Хлою. Взять, сложить её и запихнуть в портфель. И была бы у меня всегда с собой карманная Ламбер. С таким артефактом я бы чувствовал себя спокойнее», – думал я по пути домой.

[1]Лукист – человек, который судит окружающих людей исключительно по внешнему виду.

Глава 4 «ПАРАЗИТОЛОГ»

Поднимаясь по лестничной клетке, я почувствовал странный запах, которому не откуда было больше доноситься, кроме как из нашей квартиры. Зловоние с приближением к двери увеличивалось, и когда я распахнул её, то чуть не проблевался прямо на коврик с надписью «Zapraszamy[1]». Что-то шипело и хлюпало на кухне, распространяя вонь. Скинув берцы у входа, я прошёл коридор и увидел Беломорова, жарящего мясо на сковородке. С безумным выражением лица он потрошил кусок курицы вилкой и, насадив один шмат на нож, уронил его на пол. Не успевшее остыть мясо брызнуло жиром вперемежку с маслом и оставило чёрный след на полу. Беломоров прыгнул за ним, воткнул в него нож и, подув, отведал.

– Какое, всё-таки «рыганное» мясо, - бубнил он, не замечая меня, – оно и понятно: Джодж ведь покупал.

– Что ты делаешь? – зажав нос, спросил я.

Беломоров подпрыгнул от неожиданности. Посмотрев на меня и проглотив кусочек мяса, он стал резать огурцы и ссыпать их в миску.

– Ты чего так пугаешь, Еванс, – громко сказал он, как всегда коверкая мою фамилию, – я готовлю шаверму.

Комментировать действия Серёги у меня не было никакого желания. Тем временем я уже заглянул в комнатку Шустрова и вновь его там не обнаружил.

– Где Саша?

Беломоров развёл руками и принялся нарезать помидоры, а я, продолжая задыхаться, открыл окно, чтобы проветрить чёртово помещение.

– Закрой окно, Еванс, – резко обернулся Серёга, – у меня тонзиллит!

– Вся квартира провоняла, – закричал я на него, – дай хоть чуть-чуть проветрится, и вытри этот отпечаток от мяса на полу, отец Янис увидит – выселит нас!

Когда Беломоров слишком сильно мусорил, я всегда пугал его тем, что придёт отец Янис, разозлится и прогонит нас. Хотя если бы отец Янис действительно пришёл, что маловероятно, он бы, скорее всего, посмеялся с этого пятна, назвал бы нас олухами и в скором времени про него бы забыл. Но Серёга не знал так хорошо священника, как я, так что я этим активно пользовался.

С пасмурной миной я заперся в душе и начал повторно мыться, хотя в этом и не было особой нужды. Всё меня раздражало. Серёга, который бездельничал целыми днями и, не зная, куда себя пристроить, вытворял всякую херню. Меня бесил Шустров, который по-прежнему не вышел на связь. Но больше всего я сокрушался на Хлою за то, что она напомнила мне о Лизе. Мысли о ней мне приносили вечный дискомфорт. Почему-то, когда я о ней думал, у меня краснели уши и, в целом, всё тело, будто перегревалось, поэтому я стоял под холодной струёй душа, чтобы хоть чуточку остыть.

Боже, как же сильно я любил эту Лизу. Эту суку, но в то же время покорную спутницу. Эту стерву, но в то же время дорогого мне собеседника. Эту холодную, бесчувственную, но, бл***, самую любимую девушку, которая однажды, как клещ, вцепилась в моё сознание и не вылезала оттуда, как бы я ни старался её вывести. Хотя скорее я и не хотел её оттуда выводить. Лиза была многогранной, и моё к ней отношение постоянно изменялось, но даже самые желчные фразы в её сторону выдавали мою беспомощность перед ужасом неразделённой любви. Пошатываясь, я добрёл до комнаты голым и мокрым. Лёг на матрас и накрылся одеялом, чтобы воздух, задувающий из окна, не сломал меня быстрее, чем тому полагалось. По больной спине пробежала дрожь от прикосновения белого пододеяльника к телу.

Спать не хотелось. Я лежал и думал, как было бы хорошо, будь сейчас здесь Шустров. Всё с ним было проще: и держаться на ногах, и принимать себя, и, в целом, жить. Иногда он называл меня отцом, объясняя это тем, что я многое ему дал, чего бы никогда не сделал его папа. Я поддерживал его в кризисных ситуациях, когда мы проходили нелёгкий этап переходного возраста. Пытался приобщить его к литературе. И хоть это, в конце концов, и не вышло, Саша всё равно был умным парнем со своими тараканами. Вот и меня Саша вытаскивал, как сын загулявшего отца. Если бы он был сейчас здесь, он бы сказал: «Забей болт, Данёк. Давай лучше купим пива и посмотрим какую-нибудь тупую комедию». Вряд ли тупая комедия помогла бы мне скрасить одиночество, ведь в одиночестве всегда тоскливо смотреть фильмы. Конечно, я мог бы посмотреть что-то с Беломоровым или Джоджем. А хотя нет, не мог.

И тут внезапно на меня нашла какая-то неслыханная нежность, что я даже вскочил с матраса и зашагал из угла в угол. Мне неожиданно захотелось услышать голос Лизы, но я совершенно не знал, что сказать.

Клянусь, я просидел в раздумьях целый час, перебрал сотни вариантов, переслушал кучу старых песен, в попытках найти те слова, которые сам не был в состоянии сформулировать. И всё-таки я пересилил себя и схватил телефон. Минуту поломавшись, нажал на кнопку звонка. Гудки шли неравномерно. Что-то их колбасило, и от каждого их колебания я вздрагивал. Свесившись в открытое окно, чтобы сплюнуть, я не заметил, что на том конце кто-то молчит.

– Алло, – спохватившись, пропел я.

– Не звони сюда больше никогда, пожалуйста, - ответил мне скрипучий голос и положил трубку.

Это была не Лиза, а её мымра.

От злобы у меня затряслись руки, и я был готов разбить телефон об стену. Как же сильно я ненавидел эту мужланистую бабу. Именно она нарисовалась в дни нашего разлада и оставила моей Лизе засосы на шее. Честное слово, на какое всё-таки дерьмо меня променяли! Я не мог найти ни одной привлекательной черты в её девушке. Абсолютно простая, без каких-либо интересных мыслей в башке, и, назвав её мужланистой, я ни разу не преувеличил: по внешности и комплектации она даст фору мне и большинству моих друзей. Разве что отец Янис выглядел более мужественно.

От ненависти у меня пересохло в горле, и я выскочил из комнаты, чтобы попить на кухне из чайника. Я стал жадно глотать из носика, то и дело, посматривая на пепельницу, оставленную Беломоровым рядом с плитой. Невыносимо хотелось курить, и я уже готовый направиться в комнату Серёги за сигаретой, кинул рассеянный взгляд на пол. Лучше бы я этого не делал. Чёрное пятно от мяса, будто бородавка на лице обрюзгшей старухи, смотрело на меня. Горячее мясо расплавило паркет, и Серёга не смог справиться с тем, чтобы убрать этот след. Мне хотелось орать и плакать от того, какие же все вокруг уе****. Я даже не стал заходить к Беломорову, чтобы его отчитать. Мне просто захотелось нажраться. Нажраться, как можно скорее, чтобы хотя бы несколько часов не ощущать себя частью этого тупорылого мира. Я понимал, что мой вечер пройдёт в компании обрыганов, во главе которых будет стоять белобрысый паинька Антоша Мармеладов, но оставаться в душной квартире с Джоджем и Беломоровым я не хотел ещё больше.

На улице моросило. Лужи оккупировали огромные территории, и их было не обойти без потерь. На каждый шаг моего берца, грязь отвечала мощным плевком, направленным на чёрные штанины. Вытирая их, я задавался вопросом, зачем мне вообще понадобилось идти к Мармеладову, ведь нажраться я мог и у себя дома в полном одиночестве. Может быть, тупая комедия под вино пошла бы гораздо лучше. Мимо меня пронеслась куча голубей. Завидев меня, они бросились в мою сторону, но внезапно упавший кусок битума с крыши дома, распугал назойливых птиц. Деревья так и норовили ткнуть мне в глаза своими колючими ветками, но я упрямо шёл впритирку к ним и не боялся острых прутьев, меня спасали очки, плотно прикрывающие большую часть лица. Машины, проезжая по дороге, разбрызгивали грязь на тротуары. Люди, спешащие по своим делам, шаркали по этой грязи и переносили её. Это эпидемия грязи. Это круговорот грязи. Грязь, грязь, грязь. И чтобы не стать частью этого грязевого потока я нырнул в первый попавшийся магазин. Сощурившись от яркого света, которого так не хватало на улице, я почувствовал тепло.

Наверное, в своей жизни я тратил больше всего времени на две вещи: пиздострадания по Лизе и на выбор пива в продуктовых магазинах. Как правило, первое провоцировало второе. Но самое интересное, что я мог простоять рядом с прилавком минут десять, рассматривая разноцветные бутылочки, но в итоге всё равно взять нефильтрованное. Как бы сильно я не хотел, до другого пива рука как-то не дотягивалась.

Расплатившись за две бутылки, я получил десять рублей сдачи, и уже было положил их в задний карман штанов, откуда они, вероятнее всего, выскользнули бы в ближайшее время, как вдруг увидел перед собой лохотрон с игрушками. Рядом с ним копошились два маленьких мальчика и усердно пытались заставить стоящую на месте клешню двигаться. Я положил бутылки в портфель и, недолго думая, подошёл к ним, закинул в автомат жёлтенькую монетку и с первой же попытки вытянул плюшевого Мики Мауса в синем комбинезоне. Кажется, это первое что смогло меня обрадовать за сегодняшний день. Я бы даже сказал, что меня это, в какой-то мере, растрогало. Рядом стоящие ребятишки, увидев, как я ловким движением вытащил игрушку, стали хлопать в ладоши.

– У тебя есть девушка? – Спросил один из них.

– Нет, – ответил я как-то грустно, – а что?

– Эх, а я думал, ты подаришь его своей девушке, - смущённо произнёс мальчишка.

– А я сейчас на улице первой встречной подарю!

– Давай! – Хором закричали ребята.

Этим мальчикам на вид было не больше восьми лет, и меня поразила их таящаяся подсознательная романтика. Этот небольшой и нелепый разговор подействовал ободряюще, и я вылетел из магазина, зашагав гораздо увереннее. Я шёл, невзирая на дождь, выискивая глазами девушек и мечтая, что навстречу мне попадётся любимая. Держа в руках игрушку, я плутал по дворам, заходил в места, где обычно было людно, но, к несчастью, не встретил ни одной девочки. Мимо пролетали старики, торгующие банками с огурцами и помидорами, женщины и мужчины с зонтами, возвращающиеся с работы и рядом с ними идущие дети. И хотя мой путь был немаленьким по меркам небольшого города, по дороге из центра в спальный район я встретил лишь одну ровесницу, которой подарить игрушку было бы уместно. Было бы уместно, если бы она не везла перед собой коляску с ребёнком.

Мармеладов жил недалеко от Лизы, и я наивно надеялся, что встречу её по пути, и молча, с трагичным выражением лица, вручу ей Мики Мауса. Я даже прокручивал в голове, как именно это произойдёт. Представлял, что она скажет: «Дань, я сделала тогда неправильный выбор, прости», а я молча подойду к ней, посмотрю в её зелёные глаза и поцелую. От переизбытка эмоций по её щеке побежит слеза, мы обнимемся и простоим так минут десять, тихо всхлипывая друг другу в плечо. Потом посмотрим друг на друга, возьмёмся за руки и пойдём гулять среди панельных многоэтажек.

Но подходя к подъезду Мармеладова, я возненавидел себя за такую наивную глупость и пожалел, что не подарил этого Мики Мауса тем милым ребятишкам. Я уже готов был развернуться и побежать обратно, чтобы найти тех мальчиков, подарить им игрушку и сделать их чуточку счастливее, но внезапно раздался голос откуда-то сверху: «Эванс, давай быстрее, хе-хе». Высунувшийся из окна восьмого этажа Мармеладов глупо улыбался. Потом он исчез и, вернувшись с бутылкой шампанского, стал выливать его прямо на тротуар, мерзко «хехекая». Тем самым он пытался показать, что алкоголя у них целое море. Дешёвая «замануха», но деваться было некуда, хотя разозлил он меня сильно. Я готов был привязать этого ублюдка к батарее и вливать шампанское в его глотку, дожидаясь мольбы о пощаде. Выдохнув, я зашёл в подъезд, нехотя нажал кнопку лифта и стал наблюдать за тем, как красные цифры на табло лениво сменялись одна за другой. Мики Мауса я бросил в рюкзак к двум бутылкам пива, которые изначально планировал выпить по пути.

Я зашёл в лифт и нажал на кнопку восьмого этажа. Понимаете, в Антоше меня бесило его напускное бунтарство. На какой чёрт ему понадобилось выливать шампанское из окна? Мне внезапно стало жалко почву, на которую обрушился поток игристого, ведь на этой земле могло вырасти дерево. Теперь же почва была отравлена. И вот любое показушное действие Мармеладова несло в себе разрушительную силу. Далеко не нужно было ходить за примером, ведь после каждой вечеринки квартира его родителей выглядела плачевно. Дверь в неё была приоткрыта так, что музыка лилась по всей панельке. В прихожей на меня обрушился поток разносортной вонищи. Вообще, у меня нос достаточно чувствительный и постоянно страдает от резкой вони. Стоя в коридоре, я уже чуял, что запах источают, в первую очередь – девушки, во вторую – раскуренные косяки. И поверьте, этого было достаточно, чтобы нос начал просить о пощаде. Хотя, стоит уточнить, что от запаха обычных женщин меня, как правило, не воротит, но тут были потные от танцев под безвкусную музыку девушки. Вряд-ли найдётся что-то живописнее и ароматнее.

Вход в гостевую комнату загораживали три пьяные дамы. Одеты они были одинаково, что убивало в них всякую идентичность. Со стороны они были неотличимы, и, прежде чем вглядеться в их лицо, я уж было начал сочувствовать той женщине, которая смогла родить разом трёх. Колготки в стрелках, крашеное каре, всё лицо в проколах и низкий рост – такие дамы входят в категорию «тёлки для Шустрова». Как правило, девушки из данной категории всю тусовку накидываются, пляшут и отъё****** едут домой в самое позднее время, чтобы позлить родителей, а Шустров влюбляется в одну из них и рвёт на себе волосы. Его всегда манили глупые женщины, в этом он более изощрённый романтик, чем я. Девки резко покосились в мою сторону, и я увидел, что одна из них всё-таки отличалась дредами[2] и аккуратными стрелками. Видимо, из-за того, что я слишком пристально всмотрелся в её лицо, остальные переглянулись и незамедлительно дали мне проход. А я уже привык, что этот вид девушек всегда меня сторонился. Моё лицо с вечно хитрой улыбкой пугало их.

Диван, занимающий почти всю гостиную, был плотняком забит самым разным сбродом. Пьяные парочки, потерявшие стыд, откровенно целовались, сидя друг на друге, тут же сидели пацаны, напялившие тёмные очки и глядящие в одну точку. Неформалки, обрыганы и несколько откинувшихся и храпящих жирдяев. Шторы не давали уличной серости проникнуть в комнату, освещённую фиолетовыми светодиодными лентами. На столике, примыкающем к дивану, стояли бутылки, валялись смятые raw и горстки пепла, зиккуратами разбросанные по всей плоскости. Ещё одна кучка людей, не успевшая достичь расслабленного состояния, танцевала возле окна. Если, конечно, хаотичные движения руками и ногами можно было назвать танцами.

После нашего расставания пребывание в таких местах для Лизы стало частью жизни. Мне было трудно представить её, сидящей на том диване и убивающей своё одиночество аналогичным образом. Какой же это, на самом деле, тяжелый труд. Ещё попробуй, раздели диван с подобными уе******.

Взяв с тумбочки открытую бутылку вина, я пошёл блуждать по квартире. Я терпеть не мог находиться в таких местах без какого-нибудь мало-мальски знакомого человека под боком. И чтобы меньше стрессовать от своей потерянности, я представлял себя жуком в муравейнике. Только это место походило скорее не на муравейник, а на прозрачный куб с муравьями. Людишки с умным видом ходили из комнаты в комнату в зависимости от своих потребностей. Гостиная, откуда я вышел, выполняла роль комнаты для отдыха. На кухне выяснялись самые животрепещущие и волнующие вопросы. Тут же были объятия возле холодильника и слёзы под сигарету. Когда я вошёл на кухню, вместе со мной внутрь залетел пронзительный звук музыки. Словив неодобрительные взгляды, я не разглядел никого знакомого и поспешно удалился.

Пройдя мимо тумбы с зеркалом в прихожей, я наткнулся на комнату, дверь в которую была раскрыта нараспашку. Это была комната родителей Мармеладова. Здесь собирались особо приличные «муравьи», которым не нравилось дышать табаком себе в нос, поэтому курили они на балконе. Некоторые из них валялись на родительской кровати, расположенной по центру комнаты. Мне вдруг стало как-то неловко и, чтобы совсем не впасть в уныние, я стал пить вино большущими глотками. Как только я вошёл на балкон, две девчонки и трое парней побросали бычки в окно и вышли. Я закурил, решив тоже побыть приличным, и уставился на окна домов напротив. Было как-то паршиво на душе, и курил я не из удовольствия, а, надеясь, быстрее опьянеть, делая по три глотка вина после каждой затяжки.

Следуя после перекура по тёмному коридору, я рукой почувствовал ещё одну дверь, из-за которой доносились характерные звуки. Вздохи, стоны и всё в таком духе. За этой дверью «муравьи» выполняли репродуктивную функцию. И мне неожиданно очень сильно захотелось туда попасть. Причём не для того, чтобы стать участником, а чтобы просто посмотреть. Уж больно нравилось мне смотреть на женские лица во время этого. Не знаю, наверное, со мной что-то не так, но я реально тащился от женских эмоций во время секса. Я дёрнул ручку, но, к сожалению, «муравьи», закрывшись, обезопасили себя от моего вторжения. Жаль. Впереди оставалась ещё одна, последняя дверь. Я дошёл до неё, прислушался и, ничего не услышав, вошёл внутрь.

В комнате было безлюдно и темно, я закрыл дверь и, прижавшись к ней спиной, скатился на пол, изнывая от боли. Наверное, со стороны я выглядел очень поэтично, сидя возле двери, хлебая вино и поправляя волосы. Пьянея, я почувствовал, что теперь мне уже никто не нужен. И зачем было идти сюда ради этого? У себя дома я мог так же закрыться с бутылкой вина в комнате. Но всё-таки вряд ли мне было бы так же хорошо, как сейчас. Наверное, всё дело в «муравьях» за стенкой. Всё же была в них какая-то бодрящая, молодая энергия. Конечно, я не мог осуждать ни Мармеладова, устраивающего вечеринки, ни посещающих их подростков. Никто из них не виноват в отсутствии перспектив. Вот и сам я сижу, сжавшись, не зная, куда себя девать. Точно так же я не знал, куда себя деть вчера, когда принимал католичество. Скрестив руки, я почувствовал, как пульсирует всё тело. Из-за стены доносились стоны, услышав которые я почувствовал, что умираю. Резко перехотелось дышать, пить и вообще существовать.

Внезапно из глубины комнаты послышались всхлипывания, которые очень сильно меня напугали. Больше всего меня напугало, что они начались именно после мысли о принятии католичества. Аккуратно поднявшись, я направился в их сторону. Глаза уже привыкли к темноте, так что отлично видели, что перед ними. В левом углу комнаты находилась кровать, на которой лежал какой-то маленький, на первый взгляд, непримечательный комочек. Если бы не звуки, исходящие от него, я бы решил, что это подушка. Почувствовав моё приближение, «комочек» затих в ожидании. Я ткнул его пальцем в бок, и он издал неодобрительный звук. Волосы у «комочка» были достаточно длинные, так что сразу было не понять, кто лежит – девушка или парень. Побоявшись, что мои действия могут сойти за домогательства, я решил действовать осторожно и предложил этому человечку бутылку вина, но «комок» лишь недовольно отмахнулся. «Не хочешь? Я тоже не хочу, но без этого здесь никак», – подумал я и стал тыкать в него бутылкой. Человечек начал неуклюже шевелиться и пищать, и я от него отстал. После чего подошёл к окну и убрал занавески.

Луна осветила комнату, и я увидел фиолетовую в чёрную клеточку рубашку, тут же узнав Шустрова. У меня затряслись руки, и волна злобы накрыла меня, а он лежал на кровати, обхватив руками ножки и прижимая к себе пузырёк коньяка. И так жалко выглядел, что меня сразу же попустило. Испугавшись, что произошло что-то серьёзное, я решил успокоить его.

– Ты чего, Сашуля?

– Сашуля? Меня так называла мама, – простонал бедный Шустров, – я так давно не видел маму.

– Разве давно? Ты же всего месяц живешь отдельно.

– Месяц... Это был очень долгий месяц, – он посмотрел через горлышко на дно бутылки, – боже, каким я буду через год?

Шустров потянул ко мне руку, и я посадил его перед собой.

– Ты вообще помнишь, что было вчера? – спросил он, с трудом переводя взгляд на меня.

– Я стал католиком, – простодушно отозвался я.

– Что? Нет, значит, это было не вчера, я совсем запутался в датах. Когда мы виделись последний раз?

– Позавчера.

– Позавчера? Подумать только, как быстро летит время, – вновь начал философствовать Шустров, но вскоре опомнился, – так ты не помнишь?

– Я для этого тебя и искал, почему у меня вся спина в синяках?

– Чё, вообще не помнишь?! – С обидой в голосе заорал Шустров.

– Нет.

Он внезапно повеселел. Саша бодро вскочил с кровати и начал колотить подушку своими маленькими ручками.

– Это я тебя, козла, отмудохал! – Кричал он, показывая на подушке, как именно это делал.

– А ты помнишь, что ты мне тогда сказал? – Продолжал он орать.

– Откуда я могу помнить?! – Вскочил уже я.

–Ты опять начал говорить про свою е***** Лизу, а когда я попросил тебя перестать, ты разорался ещё больше и ударил меня по лбу, сказав: «От тебя никогда не дождёшься поддержки, какой ты мне друг после этого?!». Меня это обидело до глубины души, и я тебя отхерачил, козёл!

Я вгляделся темноту и увидел, как на лице Саши застыла добродушная улыбка. Искренняя, честная, русская. Я вцепился в его щёки и начал их дёргать. И чем больше он улыбался, тем сильнее я бесился.

– Ах ты, сукин сын, - надорвал я горло, – где тебя носило? Я второй день уже хожу, переживаю за тебя.

Шустров поскакал по тёмной комнате, ловко уворачиваясь от моих попыток отомстить за спину.

– Ты меня кинул, сволочь, – орал я, – мне было ху***, понимаешь?

Шустров хотел что-то ответить, но нас двоих оглушил удар двери о стену. С криком в комнату влетел разъярённый двухметровый Антоша.

– Эванс, б****, басишь на всю квартиру, – он схватил меня за руку.

– А у вас тут похороны? – Заорал я уже на него, выдёргивая руку.

Мармеладов запнулся, не зная, что сказать. Когда его сбиваешь с толку, он долго не может подобрать слов. У него вообще были проблемы с подбором слов. Такое бывает у тупых людей.

– Успокойся, Данёк, - вмешался Шустров.

Мармеладов благодарно взглянул на Сашу. Он его любил. Вообще, я не знал ни одного человека, который бы не любил Шустрова, уж слишком он был милым. Я даже как-то потеплел, отбросив все плохие мысли в его адрес.

– О, Антоша, – вспомнив о чём-то важном, начал Саша, – раз уж ты здесь, то скажи мне, как зовут ту девочку маленького роста со стрелками?

Кто о чём, а Шустров всё о том же…

– Ты издеваешься? Тут таких куча, – Антоша явно был не в самом хорошем настроении.

– С дредами, – смущённо отозвался Шустров. Саша всегда смущался, когда говорил про девочек, которые ему нравятся.

– А, так ты про Регину? Знал, что она тебе понравится, – Мармеладов стал нащупывать в темноте ручку двери, – может, уже выйдем из комнаты моей сестры? Мне почему-то неловко здесь находиться.

В коридоре Шустров, поправляя свои фиолетовые волосы, стал просить Мармеладова помочь ему в завоевании Регининого сердца, но тот лишь отмахнулся, сказав, что он зря переживает.

Намерения Саши показались мне серьёзными. Он действительно желал познакомиться с этой Региной, поэтому я остановил его, похлопал ему ладошками по плечам, и он, выдохнув, прислонил к губам бутылку коньяка и сделал три больших глотка. Теперь я в нём не сомневался, и он, пожав мне руку, отправился прямиком в гостиную. По словам Мармеладова Регина была именно там. Мы же с Антошей пошли встречать его красивую подругу. Честно сказать, мне было очень интересно её увидеть. У меня всегда ехала крыша от красивых девушек, и я, можно сказать, жил, питаясь их красотой.

Взяв трубку, звенящего домофона, Мармеладов отпустил такую пошлую фразу, что меня чуть не стошнило. Он сказал: «А я вас уже заждался, синьора, хе-хе». После этого он дошёл до кухни, выгнал оттуда всех «муравьёв» и сказал мне побыть там. Всё это он делал с таким деловым видом, будто ждёт саму королеву Елизавету. Через минуту он высунул нос из-за двери и начал шептать.

– Эванс, только без выкрутасов, понял?

Не скажи он эту фразу, всё бы закончилось по-другому. Он меня так вывел, что я выскочил следом за ним из кухни и обомлел.

На пороге, как Мармеладов и обещал, стояла очень красивая, фигуристая девушка. В её внешности было что-то испанское, а может быть даже мексиканское. Её карие глаза с хорошо подчёркнутыми бровями на смуглом лице и широкая улыбка уносили меня к далёким берегам Нового Света, где кружили чайки над гладкой поверхностью Атлантического океана. И я сам стал чувствовать себя стариком, которому такая рыба никогда не достанется целиком. Это была Арина Макиатова – моя однокурсница, от внешности которой я был без ума.

Мы смотрели в глаза друг другу как-то особенно. Будто за простым соприкосновением глаз таилось нечто страстное. Она скинула своё белое пальто прямо в руки ошарашенного Мармеладова, подошла в упор ко мне и, засмеявшись, обхватила моё туловище. И мы стали обниматься. Как же я любил обниматься с ней. Особенно по весне. Мы всегда это делали, переходя все условные границы дружбы, как животные, которых ненадолго выпустили из зоопарка в лес. И тут я настолько проникся нежностью, что, освободившись, мгновенно вытащил из рюкзака Мики Мауса и подарил ей. От неожиданности, обхватив мою шею и поцеловав меня в щёку, Макиатова издавала звуки умиления. И я остался доволен тем, что всё-таки нашёл девушку, которой можно было подарить игрушку. А довольная Арина всё же оторвалась от меня и пошла на балкон, видимо, желая переварить всю ситуацию.

– Ты серьёзно, да? – Обратился я к Антоше, хитро улыбаясь.

И тогда я впервые в жизни увидел красного от злости Мармеладова.

– Антоша, ты чего?

– Проваливай, – сквозь зубы говорил он, – убирайся отсюда, Эванс!

И я, пожав плечами, надел своё пальто и берцы и стал открывать входную дверь. Как вдруг вспомнил, что что-то забыл. Прямо в берцах, раскидывая грязь, я вошёл в гостиную и схватил со, стоящего перед диваном, столика неоткрытую бутылку вина. Окинув последний раз всех присутствующих, я вспомнил, что забыл вовсе не вино, а Шустрова. Он болтал с той самой Региной, стоя возле подоконника.

– Санёк, – подозвал я его к себе, – меня выгнали, я ухожу, ты со мной?

С минуту он тушевался и не знал, куда деваться, но, услышав от Регины, что друзей бросать – неправильно, сразу же решил пойти вместе со мной. Пока они обнимались на прощание, я отказался от мысли забрать бутылку «мармеладовского» вина и поставил её обратно на грязный столик. А когда мы выскочили с Шустровым из душной переполненной гостиной, он сделал такое, что я просто обалдел. Одевшись и обувшись, он заорал на всю квартиру: «Пошёл ты на ***, Антоша!». Я так обалдел, что сам проорал это следом за ним, и мы выбежали на лестничную клетку.

Мы возвращались домой, сокращая свой путь через дворы. Шустров немного отставал, это объяснимо, его ноги гораздо короче моих, однако парень он был амбициозный – раз успевал угнаться за такой каланчой, как я. Взглянув на него, я увидел, как он нервно сжимает руки. Лицо его отдавало задумчивостью. Оно всегда принимало подобный вид, когда Саша был чем-то встревожен. Вообще, он был очень милым и стеснительным. Я бы даже добавил к этому – меланхоличным, учитывая, как он убивался по всяким сомнительным девушкам.

– Давай покурим, – предложил он.

Я заметил, что он побледнел и выглядел так, будто что-то его грызло изнутри.

– Данёчек, – тихонько сказал Саша, – мне нужно тебе кое-что сказать.

– Судя по «Данёчку», в этом «кое-чём» мало хорошего?

– Как тебе сказать, – начал он переминаться с ноги на ногу, – в этом нет ничего хорошего.

– Валяй.

– Вчера я узнал, что меня отчислили из шараги, – он сделал самоуверенную тяжку, затем, не отрывая взгляда от моих глаз, продолжил, тараторя, – я ухожу в армию летом, это уже точно, я годен, Б-3 из-за зрения, сам знаешь, оно у меня плохое.

Смотря в мои остекленевшие глаза, он начал тараторить ещё быстрее. Он пытался меня задобрить, но нужно ли это было? От такой новости мне резко стало дурно, я присел на оградку, не заметив, что поверхность её была мокрая. Сидя на ней, я уставился на свои берцы, смотрел на их чёрную поверхность, покрытую грязевыми пятнами, и покачивал головой вперёд назад. Рвота подступила к горлу в тот момент, когда Шустров начал трясти меня за плечи, в попытке успокоить. Я слышал его дрожащий голос и чувствовал застывшие на его глазах слёзы. И на своих.

– Остановись, – проговорил я равнодушным тоном, отчего Шустров резко убрал руки.

Пока приступ отступал, мы оба молчали. Шустров знал о моих приступах и понимал, что в этот момент меня лучше не трогать. Он сел рядом, закурил и старался выпускать дым в противоположную от меня сторону.

– Так вот, где ты был, – глубоко вдохнув, сказал я, – ублюдок ты, Шустров, ублюдок.

– Не спорю, – он обнял меня, – не держи зла, прости меня, пожалуйста.

– Как я могу злиться на ублюдка? – Начал смеяться я, после чего капля скользнула по щеке и приземлилась на голову, обнимавшего меня Шустрова.

– Ну, а чего ты плачешь из-за ублюдка? – Он шмыгнул носом и уткнулся глазами в моё плечо.

И мы разрыдались.

– Надеюсь, я буду приезжать, – всхлипывая, говорил Саша, – я буду стараться, честное-честное слово, Данёк.

– Верю, Саша, верю.

Я открыл свой портфель и обнаружил в нём две бутылки нефильтрованного.

[1] Zapraszamy (пол.) – Добро пожаловать.

[2] Дреды – спутанные в локоны волосы.

Глава 5 «ПРЕЖДЕВРЕМЕННАЯ СТАРОСТЬ»

Ничего не радовало. А что, собственно говоря, могло радовать? За окном всё та же серость. Обои в комнате по-прежнему нагоняли тоску своим блевотным оттенком. Матрас распространял пыль от малейшего прикосновения. Ещё и сигареты закончились. Но самый главный кусок д***ма лежал на «койке для ш**х», раскинув свои фиолетовые волосы и громко сопя. Прекрасный день рождения, ничего не скажешь.

С каждым годом этот праздник проходил всё хуже и хуже. Наверное, последний раз он был более-менее радостный лет в 12, когда я отмечал его с одноклассниками в детской комнате «Макдональдса».

Лёжа впритык к плинтусу, я желал только одного, чтобы сегодня меня оставили в покое. Чтобы я побыл со своей хандрой наедине. Когда Шустров мне сказал о скором уходе в армию, я не на шутку расстроился. Так расстроился, что теперь совершенно не помню, куда мы после этого пошли и как, в конце концов, оказались дома. Помню только, что закончились сигареты, без которых мне сейчас было не подняться с матраса. И я закрыл глаза. И когда я их открыл снова, то Шустрова уже не было в комнате. Подобрав чистое бельё с пола, я пошёл в душ, желая просидеть там пару часов в одиночестве. Только этому не суждено было сбыться. Открыв дверь в ванную, меня обдало горячим паром в лицо. Вход в душевую был загорожен столом, на поверхности которого стояло не меньше двадцати бутылок и огромное корыто с сухарями. На табуретках восседали все жильцы и широко улыбались, придерживая руками праздничные колпаки и шарики.

«С днём рождения!» – прокричали Беломоров, Шустров и Джодж вразнобой. Кажется, ни один скул не дрогнул на моём лице, и я всё так же выглядел убитым и мрачным.

– Почему тут так душно? – Честное слово, их поздравление ни разу меня не задобрило.

Джодж и Шустров затушевались, так что объяснения пошли со стороны Беломорова.

– Данёчек, ты не понял, – он показал, на виднеющуюся в дверях душевую, – мы включили горячую воду, и получилась баня! Угощайся, бери пиво! С днём рождения, братик!

Я с натянутой улыбкой подошёл к столу, взял пузатенького «старого мельника» и, сказав: «Спасибо ребятки, вы молодцы, крутой праздник организовали», чокнулся с каждым. Но вместо того, чтобы выпить, поставил бутылку на стол, сел на табуретку перед запотевшим зеркалом и принялся чистить зубы. Было так душно, что зеркало, в которое я так любил пялиться, запотело, и я не мог видеть, что происходит у меня за спиной, однако спина у меня была чувствительная, и я ощутил ей всю мощь накопившегося напряжения. Затянувшееся молчание перебил Шустров.

– Даня, – проговорил он торжественно, обращаясь к моей спине, – как бы ты на меня не обижался, я всё равно тебя очень...

И тут он запнулся. Я давно заметил, что иногда ему хотелось сказать: «люблю», но, видимо, боясь, что его не так поймут, он сразу же исправлялся.

– В общем, ты очень дорогой для меня человек, – я повернулся к нему с зубной щёткой во рту, – когда мы познакомились, тебе было шесть лет, а теперь уже девятнадцать и за эти годы я не встречал человека, который бы в меня верил сильнее, чем ты.

Видел бы кто-нибудь, какое кислое лицо сделал Беломоров, когда услышал эти слова. Он постоянно лез к Шустрову, всеми силами показывая, как сильно его любит. И всё бы ничего, но, даже Саша понимал, что Серёга – лицемер. Однажды Беломоров, изображая из себя душку, сказал мне.

– Ты для меня самый важный и лучший друг. Лучше, чем Саша.

И, знаете, я бы, может, даже поверил в это, если бы не знал, что за несколько дней до этого Серёга собирал Джоджа и Шустрова обсудить мою роль в «жизни квартиры». Ему тогда показалось, что от меня никакой пользы, и собрал он их, дабы меня выселить. Увы, ничего не вышло. Эти двое тут же заткнули его, дав понять, что не будь меня, он бы дальше ютился со своими родителями в однокомнатной конуре.

После того, как Шустров произнёс слова поздравления, он достал из кармана дорогую бензиновую зажигалку и пачку кретеков, подарил всё это мне, и через минуту мы уже курили, заполняя и без того душную комнату гвоздичным дымом. Пар валил из душевой огромным потоком, смешиваясь с дымом, и мы едва ли видели друг друга.

– Даня, – забурчал голос Джоджа. Он сидел в противоположной стороне рядом с ванной, и мне было его не разглядеть, – мы с тобой, конечно, знакомы гораздо меньше, но за этот год ты сильно изменил мою жизнь. За что я тебе очень сильно благодарен. С днём рождения!

После этих слов он сунул мне в руку подарок. Это была книга «Работа актёра над собой». Лучше бы он её прочитал сам, прежде чем дарить мне. На каждое слово его поздравления мне хотелось кричать: «Не верю!».

С ним мы учились на филологическом. Звали его, на самом деле, Гоша, но он просил называть его Джоджем, чтобы солиднее звучало. Он считал, что для его сольной музыкальной карьеры такое имя подходило больше. Когда мы с ним познакомились на посвящении в студенты, он мне даже понравился. Джодж любил рок и с ним было действительно здорово общаться о музыке. А ещё он верил, что у него есть режиссерские таланты, поэтому сперва даже пытался поступить во ВГИК. Но, обломавшись, поступил на филфак в Новгороде. Типичная история для провинциального подростка. И я его понимал.

Тем временем в ванной становилось всё душнее. Ребята поникли с пониманием, что праздника не выходит. Одного только Беломорова не покидала надежда, и он, понимая, что остался последним, кто ещё не поздравил, попросил подождать и вышел из ванной. Пока он открывал дверь, я, почувствовав свежий воздух, принялся вытирать тыльной стороной ладони, появившуюся на лбу испарину. Беломорова не было достаточно долго. Я успел выпить одну бутылку за это время, хотя, скорее всего, пил я довольно быстро (уж очень мне не нравилось смаковать дешёвое пиво).

«Какой же я всё-таки ублюдок, что с таким презрением принимаю подарки от друзей», – думал я. Однако иначе быть не могло, ведь буквально вчера я узнал о приближающемся уходе Шустрова в армию. А до лета, между прочим, оставалось не так много времени. К тому же мне напомнили о моей неразделённой любви, которая переквалифицировалась в ориентации. Так что я был очень злым.

Серёга наконец появился. В его руках была большая тарелка, которую он поставил прямо перед моим носом. На тарелке лежала шаверма с воткнутыми в неё свечами. Это была та самая шаверма, от мяса которой у нас остался чёрный след. Я посмотрел на эту рыхлую массу торчащую из лаваша, на вытекающий из отверстий от свечек соус и мне стало очень грустно. Я сидел весь потный на табуретке и думал о том, что пора уже признать, что день рождение – никакой не праздник и не ждать от этого дня ничего хорошего.

В свой прошлый день рождения, на восемнадцатилетие, я, зачем-то, пошёл гулять с Лизой. На тот момент мы уже расстались, и я не знаю, чего я ожидал. Прогулка закончилась очень печально. После неё я остался с абсолютной уверенностью, что ничего больше у нас не выйдет. И спасли меня отец Янис и Ефрем, к которым я приехал в костёл. Мы тогда выпили вина и очень мило поболтали, но осадок всё равно остался.

Покинув парилку, я чуть сознание не потерял. Было плохо настолько, что хотелось блевать и плакать. Остальные остались в ванной. Наверное, перемывали мне кости. Но мне было плевать, я такой апатии в жизни не испытывал. И мне очень повезло, что, вернувшись в свою комнату, я услышал как дребезжит мой телефон.

– Чего так рано ушёл вчера? – Мурчал из динамика голос Макиатовой.

– Из-за тебя, – сказал я холодно.

– Какие же вы смешные, мальчики, – захихикала она.

– Ничего не хочешь сказать?

– Ах да, Данечка, с днём рождения, – нет, она точно издевалась, – давай встретимся в «нашем месте»?

Под «нашим местом» Арина всегда имела в виду алкомаркет «Градусы». Однако это был не совсем простой алкомаркет, существенным отличием именно этих «Градусов» было наличие барной стойки внутри самого магазина. То есть после того, как человек приобретал там пузырь, он мог распить его сразу же внутри заведения.

– Да, конечно, Арин, прямо сейчас туда и пойду.

– Данечка, – протянула она своим мягким голоском, – но ведь ещё светло.

– Прекрасно, легче будет найти дорогу, – отрезал я.

– Как знаешь, я приеду вечером.

Впервые за день я обрадовался. Макиатова была именно тем, что мне было нужно. После такого эмоционально тяжелого начала дня мне просто необходимо было провести время с этим сгустком сексуальной энергии. Скажем прямо, сексуальность – это единственная хорошая черта в ней. Мужиками Макиатова умела пользоваться. Ей легко удавалось заигрывать и охмурять всяких куколдов, которые потом долгое время могли выплясывать вокруг неё, дабы получить хоть немного внимания от этой кареглазой фигуристой брюнетки. Не буду скрывать, что сам некоторое время пробыл таким куколдом, однако её ярко выраженный нарциссизм нисколько меня не впечатлял уже после пары месяцев знакомства.

Почему же я продолжал с ней общаться?

1. Мы вместе учились.

2. Мне всегда нравилось находиться рядом с сексульными девушками, я питался их эротизмом.

3. Эгоцентрики – больные и несчастные люди, за ними нужен уход, их нужно выслушивать. Они больше всех нуждаются в том, чтобы их выслушали, нельзя их просто так оставить.

В приоритете был второй пункт, мне нужен был человек, который разделит желание выпить, а также лёгкий флирт, который по-пьяни мог бы вылиться, во что-то более весёлое. А ещё мне было интересно, как она умудрилась спутаться с Мармеладовым. Так что, забыв о всевозможных нюансах, я стал собираться.

Но в нашей жизни, как известно, ничего не проходит гладко. Особенно в день рождения.

Когда я надевал пальто, кто-то начал стучать в дверь, и как только я её открыл, в прихожую вбежала растрёпанная женщина, похожая на Эллен Рипли из фильма «Чужой». С криком: «Сволочи проклятые!» она юркнула в сторону и, миновав меня, забежала в ванную. Увидев там полуголых ребят, она выскочила обратно в прихожую и громко раскашлялась. Следом за ней недовольные жильцы разбрелись по своим комнатам, чтобы одеться.

Как оказалось, это была наша соседка и прибежала она из-за того, что мы её затопили. Я тут же метнулся и выключил горячую воду, громко и показательно ругая Беломорова за его очередную дебильную идею.

Первое, что нам бросилось в глаза, когда мы зашли к соседке – обшарпанные обои и, в целом, «совдеповский» интерьер. В нашей квартире по сравнению с этой лачугой был европейский ремонт. (Собственно, ничего удивительного, учитывая, что квартира католическая). Женщина отвела нас в комнату, которой досталось больше всего, и мы увидели желтоватый след, тянущийся от потолка и сползающий по стенке прямо за старенькое пианино. Окна были законопачены картонкой так, что сразу было не оценить масштаб трагедии, но соседка, видимо, была уверена, что ущерб нанесён огромный и уже успела метнуться за тряпками. Она кинула их на пол, сказав, что от наказания нас спасёт лишь незамедлительная уборка. Под наказанием она подразумевала письменную жалобу, которую она уже написала и намеревалась вручить управляющему по дому. Беломоров стал неуклюже протестовать, но тут же заткнулся, когда в комнату вошёл здоровый и лысый муж соседки.

Ничего не оставалось, и мы принялись вчетвером «откачивать» воду, отмечая про себя, что комнату действительно очень сильно затопило.

– С днём рождения меня, – нервно прошептал я, проводя тряпкой по вздувшемуся ламинату.

– Зато будет, что вспомнить, – пробурчал, улыбаясь Джодж.

Я выжал тряпку в ведро.

– Весь следующий день вспоминать буду, – сказав это, я приблизил руку к носу.

– Отмоемся потом, – махнул рукой Беломоров, – и всё-таки идея с баней классная.

Соседка с мужем решили не стоять над душой и удалились. А мы продолжали гонять воду туда-сюда, иногда сливая её в ведро. Казалось, что она никогда не закончится. Повезло ещё, что тётка прибежала не сразу, и вода успела остыть. Убирались мы долго, спустя три часа муторной и унизительной работы на полу осталась маленькая лужица. Шустров, недолго думая, взял тряпку и размазал её по всей комнате.

Когда мы вернулись обратно в свою квартиру, город за окном уже вовсю облизывала темнота. А я даже на улицу выйти не успел, всегда ненавидел это раннее наступление ночи.

Было принято решение закрыть для посещения душевую. Сами починить её мы не были способны, а вызывать мастера обошлось бы нам слишком дорого. Полностью закрыть дверь мы не могли, потому что напротив душевой стоял унитаз, поэтому Серёга разложил тряпки под краном и положил бумажку с надписью: «Мыться запрещено!». Хорошо, что у нас была ещё ванная.

И всё-таки я покинул дом и пошёл в сторону алкомаркета, щурясь от фонарного света. Пока я петлял по дворам, мне успел позвонить отец Янис и поздравить меня в типичной для него манере. Сперва он сказал пару слов обо мне, а всё оставшееся время восхищался Ефремом. Следом за ним позвонил и сам Ефрем. Видимо, они сидели вдвоём в храме и, прервав многозначительный разговор о всяких религиозных штуках, не забыли поздравить меня. Что ж, очень мило.

С Ефремом мы говорили долго. Он мотивировал меня заняться серьёзным творчеством, обращая внимание на то, что возраст самый для этого подходящий. Я пытался отшучиваться, но Ефрем был серьёзен в своих словах, и я пообещал ему написать что-нибудь интересное.

И вот я ступил на родную землю. Западный район города. Здесь я всегда ощущал себя на своём месте. Неоднородные «сталинки» сменились похожими друг на друга панельными домами.

Ох, панельные дома. Это моя ода вам. Вы настолько уродливые, что даже смотритесь красиво. Я не вижу себя без вас. Вы меня вырастили, вы меня сформировали. Сколько всего вы повидали и, вероятно, ещё увидите. Сколько поколений вырастили, воспитали.

Однажды вы все соберётесь в огромного панельного монстра. Брежневки будут его телом, а хрущёвки сердцевиной, девятиэтажки бронёй, а шестнадцатидцатиэтажки ногами. Головой монстра станет здание театра Драмы, круглые окна которого послужат ему глазами. Из могилы восстанет старик Корбюзье и, шевеля своими гнилыми руками, направит панельное чудовище в Питер. Там монстр в поисках оружия вырвет из земли Лахта Центр и, размахивая этой кукурузиной, как мечом, отправится в Европу.

И все мы там будем.

Алкомаркет – достаточно уютное помещение, в котором можно было привести себя в благоговейное состояние прямо на барной стойке. Это позволяло не замёрзнуть и не шататься по дворам в поисках места для приземления. Макиатовой ещё не было, поэтому я купил бутылку белого вина, чтобы она, зайдя, охренела от моего аристократизма. И сел возле каких-то мужичков тихонько попивающих «Жигулёвское». Мужички были работягами, их выдавала одежда. И мне показалось милым сидеть рядом с ними.

Терпеть не могу, когда в каких-нибудь забегаловках подсаживаются посторонние люди. Я называл это «забегалочной ксенофобией». Совсем другое дело, когда делишь барную стойку. Несмотря на то, что контингент бывает гораздо хуже, всё равно чувствуешь какую-то целостность, ощущаешь свою принадлежность к этносу. Выпивать – работа, и меня радует, что я, вместе со своими соотечественниками, тащусь от своей работы. Это же алхимия. Повышая градус, мы молекула к молекуле трансформируемся в один организм. Разве можно выражать пиетет в пользу душевности и сострадания пьяных русских друг к другу? Если мы один организм – это само собой разумеющиеся вещи. Капли горькой оживляют грибницу. Россию погубит алкоголь? Бред. Сухой закон создаст междоусобицы. Вот где смерть России.

Когда появилась Арина, клянусь, у меня чуть слюни не полились, настолько она была красивой. Даже штопор вывалился из рук и ударился о половую плитку. Я вскочил с высокого стула и приблизился к ней. И вот они самые ценные объятия, от которых сводит ноги. Не будь в моей жизни Арины, сегодняшний день рождения уже бы ничего не спасло.

Разлитое в одноразовые стаканчики вино уже дожидалось нас на барной стойке.

– Эвик, только не глуши, давай чокаться и произносить тосты, – промяукала Арина, забираясь на высоки стул, – по-человечески пьём, а не как ты любишь.

– Можем на брудершафт, ты же знаешь, как я люблю tomake love.

– Боюсь, Кириллу не понравится твоё хобби.

Ах да, совсем забыл, у Арины был парень Кирилл. Он был успешным предпринимателем, в свои 20 лет катался на иномарке и собирался брать квартиру в ипотеку. Макиатова же очень бесилась от его успешности, потому что сама из себя ничего не представляла, но в то же время такая, как она, с другим мужчиной бы ни за что не спуталась, потому что прекрасно понимала, что сексуальность – это продукт, который нужно загнать подороже. Для меня Кирилл был всего лишь тупорылым качком, никакого уважения или авторитета он у меня не вызывал, не люблю людей с постоянными серьёзными щами. Именно поэтому, тусовавшись с Макиатовой, я не упускал возможности вырастить рога на макушке её чсвшного ёбаря.

Вообще-то меня раздражало, что она водится со мной только потому, что с Даней Эвансом она могла ребячиться, а с Кириллом - нет. Но я всё-таки успокоил себя тем, что за это она меня неплохо благодарила. И за её благодарность я был даже рад ребячиться. Я посмотрел на Арину, и её лицо разошлось в такой надменной улыбке, что мне, в противовес всем негативным мыслям в её адрес, больше всего в этот момент хотелось продолжить род вместе с ней, причём так, чтобы эта надменная улыбка сохранялась на её лице весь процесс.

– Эвик, Эвик, – встав и подняв стаканчик, начала Макиатова, – появись ты в моей жизни раньше, всё было бы по-другому.

Очень хороший тост, жизнеутверждающий. Мы чокнулись и вмиг осушили стаканы. Не успев его поставить на стойку, я почувствовал что-то странное по отношению к ней. Это чувство было сродни любви. Арина, видимо, осознавая, что происходит, решила не давать мне передышку и налила ещё.

– Данечка, – она продолжала стоять, отчеканивая каждое произнесённое слово, – люблю я тебя.

Она запнулась на той самой фразе, от которой внутри сжимается селезёнка. Я даже немного побагровел в ожидании, что эта фраза останется незаконченной, и я буду вправе вскочить и вцепиться в её тело. Но Макиатова, видимо, решила, что такой подарок будет слишком дорогим даже для дня рождения.

– Как друга, как самого милого друга, – она улыбнулась с закрытыми глазами. Я расстроено сглотнул вина, уставившись в одну точку. Вообще, я частенько расстраивался из-за наших с ней взаимоотношений, и она это чувствовала и пыталась меня подбодрить.

–Ну Данечка, не расстраивайся, мы же с тобой очень хорошо дружим, – сказав это нежным голосом, она мне подмигнула.

– Арин, а чего мы притворяемся, – я встал со стула и взял бутылку в руки, – перед кем мы выделываемся? Пошли на улицу, будем пить с горла, как и всегда.

Мы вышли покурить, захватив с собой вино, и встали неподалёку от входа. Ещё пару месяцев назад на этом самом месте мы с Ариной после бутылки Джина валялись в снегу, громко смеясь и обхватывая друг друга руками. И всё-таки с ней было достаточно весело. И я бы, может, даже сказал идеально, но была у неё одна черта, которая меня выматывала. Она щебетала без умолку. Она могла говорить о своих похождениях по магазинам, рассказывать какие-то дурацкие истории из своей жизни, строить планы на будущее, но больше всего она любила сплетничать.

Поэтому когда она начала рассказывать очередную «очень смешную» историю из жизни, я её перебил.

– Что ты делала у Мармеладова?

– Ну, Эвик, – обиженно протянула она, – мы же ещё совсем трезвенькие. Выпьем и скажу.

Она пустила колечко дыма и очаровательно захлопала глазками. И я, протянув бутылку вина, решил её напоить, а она, кинув на меня взгляд исподлобья, приняла этот вызов. И мы побежали обратно внутрь. Следующий час я метался от стойки до кассы, расплачиваясь то за вино, то за шампанское. Благо, Макиатова пила всё, что ей предложишь. Стоит сказать, сидели мы достаточно душевно. На ней была такая чёрная кофта, от которой я балдел, всякий раз бросая взгляд на откровенный вырез.

– Так всё-таки, что ты у него делала? – Не унимался я.

– Ну, Эвик, что ты как маленький, – засмеялась Арина, – неужели не понимаешь, что нравится мне разводить дурачков.

Пытаясь скрыть икоту, она продолжила.

– Антоша доверчивый мальчик, а я люблю доверчивых мальчиков.

Она так оскалилась, что мне даже стало как-то жалко Антошу и, решив не повторять его ошибок, я подливал ей шампанского больше чем себе. И вот, когда я вновь пошёл до кассы, чтобы приобрести чего-нибудь ещё, внутри алкомаркета произошло кое-какое изменение. Это изменение в корне изменило всю ситуацию.

У барной стойки внезапно появилась полная женщина с короткими светлыми волосами. Её лицо было до мерзости оплывшим, и напудренные зелёными тенями глаза придавали ей дьявольский вид. Но самое ужасное, что Макиатова с ней заговорила, причём делая это не из уважения или типа того, а реально искренне. Увидев это, я даже забыл, что хотел купить. Благо кассирша сама протянула мне бутылку игристого. Отвернувшись от этого «жирного недоразумения», я подсел рядом и, не дожидаясь Макиатовой, налил себе полный стакан и тут же осушил его.

– Эвик, – Арина дёрнула меня за руку, – познакомься, это гадалка Нина.

– Неудивительно, что ты нашла себе именно такого собутыльника, – съязвил я, кинув эту фразу прямо в лицо жирной гадалки.

Дело в том, что Макиатова была смугловатая, и сама любила частенько пошутить, что в её роду были цыгане. Конечно, новость о том, что нам предстоит пить в обществе гадалки, мне – «правоверному католику», пришлась совсем не по душе. Да и к тому же на Арину у меня были планы.

Я глянул в уродливые глаза гадалки и поперхнулся. Клянусь, она смотрела прямо на мои чётки. И я чувствовал её страх.

– Вы гадаете по руке? – Мило пристраивалась к ней Макиатова, – погадаете мне?

– Конечно, душенька, – сказала толстуха и сверкнула в мою сторону своими зелёными глазами.

В глубине души я рассчитывал, что эта Нина покинет заведение после того, как разведёт Макиатову, однако её пузырь водки был только недавно открыт, и никуда уходить она явно не собиралась. Мне было интересно, как толстуха будет, притворяясь, изображать сверхспособности, поэтому я решил понаблюдать за её «гаданиями», направленными на Макиатову, под стаканчик игристого вина. Я подумал, что в голове у этой Нины было заставить поверить меня во всю эту чушь.

Что ей дело до пьяной красотки, которая с улыбкой на лице протягивала к ней руку?

Уничтожить мой скепсис – вот, что ей было нужно.

Повертев руку моей подруги, она сказала, что её ждет блестящая карьера и горы денег, хотя после того, как она узнала, что Макиатова учится на актёрском, толстое лицо Нины стало кислым. Такая неувязочка не могла не вызвать у меня улыбки. Арина же обрадовалась этому известию, после чего начала изливать душу гадалке, якобы ей ближе бизнес и предпринимательство, нежели актёрское ремесло. Гадалка оживлённо начала её поддерживать, чтобы защитить свой прогноз, не забывая изредка поглядывать на меня. Пока я следил за этим цирком, меня изрядно накидало, поэтому я решил, что забавно послушать, что выкинет она в мою сторону.

Дал ей руку, дабы соблюсти всю обрядовость, и пристально присмотрелся в это омерзительное лицо. Она закрыла глаза и начала их жмурить. После 30 секунд «натирания» гадалка Нина начала биться в конвульсиях, бубня при этом что-то про слёзы.

– Ты плачешь! Ты всё плачешь, плачешь, плачешь, - заорала она, закатывая глаза, – почему ты плачешь? Почему тебе больно? Хватит рыдать!

– Да нравится мне плакать, че докопалась? – Вырывая руку, вскипел я.

– Эванс, б****, не груби, – начала заступаться за гадалку Макиатова, – она же тебе зла не желает.

– Да все они зла не желают! А что ты скажешь на это, старая мошенница?!

Я сорвал крест со своей шеи и начал размахивать перед лицом Нины, изгоняя из неё беса. Охранник (или это был продавец, не помню) сорвался с места, открыл дверь и выставил меня. Я покатился по лестнице с криками, всё ещё адресованными гадалке.

Как же много вокруг сумасшедших людей. Одни тебя мучают, залезая под кожу, а другие под зад ногой. Я так устал уже от всех этих внезапных знакомств. Даже когда идёшь по своим делам и никого не трогаешь, ведь всё равно кто-то дое*****. Родители всегда говорили, что у меня внешность запоминающаяся, а если учесть, что я пытаюсь сделать свою морду ещё более оригинальной, становится понятно, почему так происходит. Раньше я получал кайф от чудаков и городских сумасшедших. Однажды я встретил бомжа, который представился вором в законе, он попросил у меня мелочи, но у меня не было. Тогда он спросил, есть ли у меня что-нибудь пожрать, и я отдал ему пол пачки жвачки. А ещё был случай, я возвращался домой, как вдруг меня выцепила какая-то бабулька и попросила помочь ей донести молоко до квартиры. Старикам невозможно отказать, поэтому я отнёс молоко на её этаж, после чего бабулька начала меня агитировать вступить в «Единую Россию», говоря, что это поможет моей карьере. Раньше я чувствовал свою особенность, ощущал себя вселенной, к которой липнут такие неожиданные попутчики, но теперь я понимаю, что Россия сходит с ума от отсутствия перспектив. Я – не исключение, и липнут они, потому что чувствуют родственную душу.

Макиатова пулей пролетела мимо меня и скрылась за поворотом. Я протупил секунд 20, закурил и пошёл искать эту неуловимую девку. Во дворе, где горело два фонаря из пяти положенных, я шёл вдоль каждого подъезда, заглядывая под машины, потому что алкоголь и Макиатова при соитии способны оргазмировать подобными явлениями. Всё оказалось немного проще, подумал я, когда зашевелились кусты, и оттуда вылезло улыбчивое лицо Арины, однако без казусов не обошлось. Она спёрла у гадалки водку. Конечно, я обрадовался, что мы получили хоть какой-то профит от моего ситкома, но, кто знает, не отравлено ли содержимое бутылки и нет ли у Нины близких связей с цыганской диаспорой.

– Эванс, погнали к тебе, заебал ты меня, – после этих слов она принялась колотить меня по прессу, – но как же я тебя всё-таки люблю, сучёныш!

Я вырвал у неё бутылку и, посмотрев на неё слегка прищурившись, провозгласил: «Ну что ж, как в старые добрые!».

Серьёзно, Макиатова была реально горячей девушкой. Она с лёгкостью влетала в категорию «дорогих тёлок». Девка с такой внешностью должна днями напролёт проводить время на фотосессиях, чтобы после наступления старости был хоть один повод для гордости. А она почему-то тусовалась со мной и бухала, на глазах превращаясь в грозовое облако, жаждущее страсти.

Когда мы добрались до дома, от водки уже мало чего осталось. Мы начали целоваться в тот момент, когда прошли порог, и Макиатова поняла, что здесь Кирилл её точно не увидит. После чего заперлись в комнате и включили музыку. Я стал раздевать её, но дальше футболки пробраться она не разрешила. Пришлось повиноваться, потому что в этот вечер, для меня главное было, чтобы она не ушла. Прикосновение её губ меня возбуждали, и всё, что мне оставалось - трогать её идеальное тело. Я хотел её, но рационализм в ней был непобедим. Она игралась, но к самой сути не подпускала, чтобы сохранить чистоту перед своим парнем хотя бы в этом. Когда мы протрезвеем, каждый будет делать вид, будто ничего не произошло, и она ценила во мне это качество, но мне хотелось блевать от этой фальши. Я хотел подняться с матраса, чтобы закурить, но она жадно пыталась удержать меня в объятиях. Она любит подчинять себе, а я люблю красивых девочек, так что обычно никакой сложности для неё это не составляло, но именно в этот момент мне захотелось прекратить. Я хотел охладить её интерес к продолжению сегодняшней ночи. Мне очень хотелось, чтобы она начала одеваться, потому что в этом случае был бы победителем уже я.

– Придурок ты, Эванс, пользуйся случаем, пока можешь. Что не так?

– Не знаю, Арин, нет за этим любви.

– А ты действительно думаешь, что любовь прекрасна? – Макиатова стала поправлять свой бюстгальтер, – она приносит только боль. Тебе ли это не знать?

– Я хочу стабильности, я так устал от вас. Под всех нужно подстраиваться, и вы, вроде, такие разные, но одинаково недальновидные и пустые.

Я поджёг сигарету.

– Лиза не похожа ни на одну из вас, – мне стало неловко, что я сказал это вслух, да ещё и так трагично.

–Если Лиза такая идеальная, то почему она тебя выбросила, как ненужную собачку? – На удивление Арина была спокойной.

Пауза была нервной и длительной. За эти слова я уже всей душой ненавидел Макиатову и жалел, что она смогла воспользоваться моим расположением, чтобы насладиться искусственной любовью. Как вообще она смеет трогать мой смысл жизни своими грязными руками? У нее нет на это морального права. Она изменщица, которая всегда оправдает себя и будет жить без конфликтов внутри. Этакая Сонечка Мармеладова, сумевшая переступить, но не сохранившая чистоты.

– Неизвестно выбросила она или дала свободу, – вырвалось из меня.

– Свобода, от которой ты страдаешь, как мило.

– Всяко лучше, чем страдать от любви и идти на такие сделки с совестью, как это делаешь ты.

Она выбежала из комнаты, и спустя минуту было слышно, как закрывается входная дверь.

Я лёг на матрас, но он начал меня бесить. Мне захотелось поменять его расположение хотя бы на пару дней, чтобы от него не веяло гнилыми воспоминаниями. Передвинув его к стене так, что он загородил дверь, я рухнул на него и уткнулся лицом в подушку.

Прекрасный день рождения, ничего не скажешь. Хорошо хоть сигареты купил.

Джентельменский кодекс Эванса

Я сидел и думал, с чего же начать своё творение, которое с дуру пообещал Ефрему. Одно дело писать песни и рифмовать друг на друга слова – сам процесс не занимает много времени, от чего ты получаешь мгновенный фидбек и сразу понимаешь, где вышло не очень, а где попало в самую точку. Я думаю, что нудеть на тему социоб***ства – моветон, поэтому заявлю, что для моего восприятия лайк вполне объективная оценка и чем их больше, тем больше мотивация, однако, если я начну писать что-то большое, то я рискую остаться без внешней оценки, из-за чего творчество может пойти под откос. Взвесив все эти мысли, я набросал какой-то шутливый список правил пикапа и отправил его всем своим знакомым, чтобы посмотреть на реакцию.

«По сути, любовные дела ничем не отличаются от политики, порой тут все гораздо сложнее и глубже. Лично мне постоянно приходится проводить, так называемые, коррупционные любовные схемы. Здесь я хочу оставить «Джентльменский кодекс Эванса» для заинтересованных:

1) Девушка, которой посчастливилось остаться с тобой наедине, должна откупиться. Конечно, у каждой девушки свой размер взятки и самое малое, на что ты можешь рассчитывать – поцелуй. Если ты чувствовал химию и в интимной обстановке максимум, что тебе удалось взять с девушки – это объятия, то попробуй себя в чём-нибудь другом. Скорее всего, ты порядочный однолюб и душнила.

2) Необходимо понимать, что если дама пошла на сделку с совестью и одарила тебя хотя бы поцелуем, то считай, теперь она в твоём подчинении. У тебя есть компромат на неё, причем ты соучастник и свидетель. Не смей этим шантажировать её. («Не обижай меня, а то об этом узнают все» и похожие на эту грязь фразы строго запрещены джентельменским кодексом Эванса). Она вошла в коррупционную сетку, и вы повязаны. Теперь, если ты будешь хранить вашу тайну, можешь готовиться к более приятным сюрпризам, потому что отныне любую близость можно оправдать тем, что «терять больше нечего». К тому же её доверие будет подкреплено вашей общей тайной.

3) Гораздо тяжелее складывается ситуация, если у девушки есть молодой человек, причём с которым у неё уже длительные отношения. В этом случае помни, что, решившись соблазнять её на трезвяк, с 99% вероятностью ты сначала получишь пощёчину, а затем лещей. Предложи ей выпить, после чего её обязательно прорвёт на нытьё. Тебя тоже, но ты сегодня в роли «ушей». В этот самый момент у тебя отличный шанс узнать, что у неё в отношениях. Запомни: отношения делятся не на «хорошие» и «плохие», а на «здоровые» и «больные». Если у неё «здоровые», то считай, что ты лоханулся и зря проставлялся, но не расстраивайся, можешь поныться и сделать «ушами» её, кодекс не запрещает этого, однако кодекс не терпит тех, кто сразу меняется в лице и оставляет верную даму в одиночестве. Если же отношения «больные», то считай это твой лотерейный билет и ты его выиграл. Продолжай быть ушами и внимательно слушай, чем её не устраивает парень-мудак, и веди себя кардинально противоположно. Заставляй её поверить, что ты не такой. Это как выборы депутатов. По сути один пидорас меняется на другого, и все это понимают, однако они же как-то умудряются убеждать электорат в своей уникальности.

4) По своему опыту напишу, какой лучше брать алкоголь на свидание. Конечно, неопытному подростку захочется нажраться, чтобы хоть на что-то развести подругу, сразу предупреждаю, водка не вариант. От неё можно уснуть в самый важный момент, а так же поиметь сложностей с мужским здоровьем. Пиво категорически не рекомендую. Мы, конечно, маргиналы, но честь знать надо, не этично это как-то, к тому же даёт по почкам. В принципе шампанское – прекрасный выбор, но, господи, как же часто попадаются особы, которые ни в какую не хотят пить шипучку. Конечно, вино – выигрышный вариант, который всегда прокатит, но тут возникает дилемма, какое взять: красное или белое? Давайте будем честны, за те деньги, за которые мы с вами готовы его купить, оно в любом случае будет дерьмом просто разных цветов. Так что здесь есть «винное правило Эванса», которое формулируется так: «Если ты идёшь на ночь – белое, а если за любовными отношениями – красное».

5) Этот пункт покажется кому-то смехотворным и написанным для количества, но вы представить себе не можете, как это важно. Музыка. Музыкальное сопровождение во время любовного уединения – важнейшая вещь. Почему? Во-первых, придаёт ритмичность вашим соприкосновениям. Во-вторых, заглушает неизбежные звуки, от которых нам в силу своей разумности нередко бывает стыдно. В-третьих, даёт девушке пространство для раскрытия. И последнее, хорошо подобранная музыка обладает огромной энергетикой, в данном вопросе нас интересует её сексуальная составляющая. От чего я люблю именно рок? Под него можно уединиться и получать дополнительный сексуальный импульс.

6) Помните, что это туториал не для бабников и извращенцев, а для джентльменов. Если Вами движет пресловутое желание удовлетворить свою потребность, то забудьте всё, что тут писалось. Скорее всего, вы - конченный мудак. Мы – романтики, нами движет потребность заполнить своё одиночество, но мы реально верим в эти чувства здесь и сейчас. Мы полигамны и способны любить время от времени. Нами не движет сухой расчёт. Наша цель – провести хорошо время и никого не обидеть. Наша сверхзадача – сохранить тайну.

7) Не связывайтесь с феминистками. Особенно с теми, которые аргументированно отстаивают свою идеологию. Они будут постоянно вам напоминать их любимое правило: «Нет - значит нет», этот барьер не допускает любви. Самое страшное, что может с Вами произойти, это если вы влюбитесь в неё. Конечно, дело может дойти и до отношений, но, уверяю, с большой вероятностью отношения будут «больные», а чувства сильные. Есть в феминистках какой-то стержень, умеют они сдерживать любовные порывы. Ещё есть шанс, что со своими принципами и устоями в голове она окончательно ебанётся, и вы увидите, как «ваша любовь» ходит по улице за ручку со своей лучшей подругой. Вы, естественно, будете думать, что это просто дружба, играются девчонки. Нет. Поверьте, их отношения продлятся дольше, чем с Вами, и вы будете считать месяца, потому что каждый месяц её профиль в «Инстаграме» будет пополняться совместными фотографиями…»

А дальше я пока не придумал.

Часть 2. «НЕБЕСКОНЕЧНОЕ ЛЕТО» Глава 1 «СВОЙ БОГ»

И вот оно лето. Лето красное. С каким нетерпением жители северо-запада тебя всегда ожидают. Одни ждут, чтобы набить квасом холодильник. Другим же нравится поджигать тополиный пух. А третьи достают с балкона пыльный велосипед и катаются в парке с утра до вечера.

Всё меняется летом. Вот и людей как-то стало меньше в городе. Вот и шашлычками запахло с соседнего балкона. Ещё и вентиляторы подорожали. Бомжи, вон, загорели и, как чёрные родинки, шастают вдоль домов телесного цвета. Тут и газетка начинает превращаться в шапочку. Тут и соломинка торчит изо рта разбойников-мальчишек. И только пёсик в теньке всё надышаться не может, переваливается с бока на бок, никак ему бедолаге не найти удобного положения, лежит себе и сопит, сопит. Потерпи, бедненький, жара у нас долго не задерживается! Это мы точно знаем.

Всё меняется летом. Вот и у меня кое-чего изменилось. Прежде всего, я много думал о том, как некрасиво обошёлся весной с Макиатовой. С тех пор мы не общались и, честно говоря, меня это удручало. Ещё и та ситуация с Хлоей, из-за которой я до сих пор убивался по Лизе. Но больше всего меня донимал вопрос веры. Приняв католичество по своей оплошности, я так и не пришёл к Богу. Я не чувствовал никаких изменений в своей жизни, пока не наступил этот день.

Шустров готовил кофе для клиента. Он устроился работать в кофейню и стал единственным работящим человеком в нашем доме, а я заскакивал к нему по вечерам и отвлекал его. Мне доставляло удовольствие проводить время с Сашей, даже когда он был чем-то занят и молчал. Его отчислили из колледжа, и совсем скоро он должен был уйти в армию, поэтому я пытался по максимуму провести время рядом с ним, чтобы ближайший год не ощущать утрату слишком сильно.

А он только и делал, что носился от холодильника с молоком до кофемашины. Быстрым движением снимал холдер, стряхивал старую таблетку с кофе и перебирал стаканы из одного угла стола в другой. Его скорости оставалось только позавидовать. И когда напиток был уже в руках довольного клиента, Саша построил огромную башню из стаканчиков разного размера, при этом вытащив из-за уха сигарету и подкинув её так, что она в одно мгновение оказалась у него в зубах. Он показал жестом, что готов взять перерыв и выйти покурить.

Кофейня находилась в центре города рядом с вокзалом, поэтому к Шустрову часто заезжали таксисты, а иногда приходили попрошайки и алкоголики. Здесь же была небольшая «ментовка», так что неугодных граждан крутили прямо перед окнами его «бодрящего заведения». В этот раз на глаза служителям порядка попались юные скейтеры, которые не успели вернуться домой до комендантского часа.

– Хорошо хоть за пид****** причёски не крутят, – сказал Шустров, после чего мы посмотрели друг на друга.

За эти месяцы наши раскрашенные волосы выросли ещё больше.

На сменах в кофейне Шустров частенько страдал от безделья и бессонницы, поэтому, судя по всему, пребывал в постоянных философских размышлениях об окружающем мире. Мне казалось, что ему всё-таки нравилось, что я заглядывал к нему на работу, ведь так он находил возможность высказаться о чём-то важном. И я решил его к этому подвести.

– Слушай, Санёк, а ты веришь в Бога?

Судя по всему, он не ожидал именно такого вопроса. Он был явно озадачен.

– Не знаю, – ответил он, – мне как-то больше нравится верить в инопланетян, во всякие летающие тарелки. А чего? Вы с Ефремом католики, а меня больше другие вещи увлекают.

Я даже не знал, что и добавить к такому ответу.

– Прикинь, сегодня несколько человек спросили, когда же я уже повзрослею, – неожиданно прорвало Шустрова, – и я понял, что мы с тобой, Данёк, никогда не повзрослеем. А зачем? Скажи мне, в чём смысл быть взрослым? Ходить постоянно с серьёзным лицом?

Он состроил серьёзную мину, но долго так простоять не сумел.

– Молодость же прекрасна, быть долб***** – круто, – крикнул он прямо в сторону «ментовки», – когда ещё ловить ощущение жизни, если не сейчас?

– А как ты его ловишь?

– Как бы тебе сказать, – он ненадолго задумался, осматривая пыльную брусчатку под ногами, – знаешь, вот ощущение жизни – это когда ты идёшь по улице в старых рваных кедах, причём хуяришь прямо по лужам, и тебе радостно от того, что ты чувствуешь свои мокрые ноги. Потом ты приходишь домой, и мама визжит на тебя из-за того, что ты так неаккуратен, а ты смотришь на неё и тебе тепло на душе. Ты счастлив от того, что ты живой, она живая и эмоции, царящие вокруг вас, тоже живые…

– И ты понимаешь, что те люди, которые продали свою молодость, нацепив раньше времени личину серьёзности, попахивают мертвечиной?

– Конечно, вот я же говорю, мы с тобой никогда не повзрослеем.

Солнце медленно заходило, и впереди вырисовывалась тёмная синева. Алкоголики, таксисты и попрошайки будто испарились, и мы вдвоём с Шустровым любовались могучим небом, думая о нашей с ним молодости.

Когда мы вернулись обратно в кофейню, Саша продолжал эмоционально высказываться о тех людях, которые нас, молодых, не понимают. Махая руками, он задел «башню» из стаканчиков, и они кучей посыпались на пол. Монолитное сооружение превратилось в коричневое панно, и Шустров, чертыхаясь, стал возвращать отдельные его элементы на свои прежние места. А я в этот момент стал записывать наш с ним диалог в заметки, в надежде найти ему применение в будущем. Мы очень миленько сидели, болтали и смеялись, как неожиданно зазвенел звоночек над дверью, и внутрь вошёл человечек с белыми волосами небольшого роста. Он был одет в рубашечку, заправленную в черные штанишки, а поверх рубашки была чёрная жилеточка, из кармана которой торчала серебряная цепочка от карманных часиков. В Новгороде так мог себе позволить одеться только один человек – Ефрем. Войдя, он прежде, чем поздороваться, среагировал на наше недоумение, сказав, что внешний вид соответствует его внутреннему аристократизму.

Ефрем обрадованно обнял Сашу и постучал ему со всей силы по спине, громко повторяя: «Здорово, братишка, рад тебя видеть!». В прошлый его приезд они не смогли увидеться из-за того, что Шустров пропал, поэтому Ефрему пришлось ждать окончания сессии, чтобы, наконец, похлопать друга по спине и разделить с ним радость долгожданной встречи.

Они, вообще-то, очень любили друг друга. Я бы даже сказал, что они были похожи: оба низенькие, оба улыбчивые и приветливые, оба мои друзья. Встречаясь, они непременно начинали ребячиться.

Вот и теперь Саша, недолго думая, прошмыгнул к кассе, кинул кофейное зёрнышко на лакированную поверхность стола и выставил три стаканчика для кофе, одним из которых прикрыл зёрнышко. Он стал проверять удачливость Ефрема, быстро перетасовывая стаканчики.

– Ефрем, а как ты ощущаешь молодость? – Cпросил он между делом.

Сперва Ефрем принял озадаченный вид. Перетасовка от Шустрова его явно загипнотизировала. Он пригладил свою «шапочку» на голове и, облокотившись на стол, стукнул по нему ладошкой.

– Для меня, Саш, молодость – это когда тебя ничего не парит. Когда тебя не парит, где достать деньги. Когда тебя не парит, что о тебе подумают всякие старбени. Когда девочки любят тебя просто за то, что ты бойкий, умный и орёшь что-то с задней парты или споришь с учителем. Когда тебя не волнует, кто родители твоей девушки и кем они работают, и есть ли у неё квартира. Когда ты можешь целый день читать, что тебе интересно и залипать в Youtub’е. И главное - жить так, как ты хочешь, как тебе интересно, не думая о выживании. Это и есть молодость. Молодость – это беззаботность. Вот так Саша, – сказал Ефрем, поднял правый стаканчик, где лежало зёрнышко и, положив его к себе в карман, вышел покурить.

Когда Ефрем договорил, я понял, что для него молодость уже прошла. Его слова отпечатались на Саше, и он как-то поник и больше не распространял свои жизнерадостные лучи. А я остался стоять где-то между. Между Сашей и Ефремом. Внутри кофейни находилась молодость, а снаружи дымил взрослый мир. И я, честное слово, не знал, что выбрать.

Я очень уважал Ефрема и одновременно немного завидовал ему. У меня всегда была подсознательная зависть к людям, горящим и живущим какой-либо идеей. Сам-то я всегда шёл по своему пути наобум. Спотыкаясь, немедленно вваливался в состояние сильного кризиса, излечить который мне бы помогла какая-нибудь идеология. Но, увы! Во время таких кризисов меня спасали либо слёзы, либо нецензурная брань.

Так что в этот вечер я выбрал Ефрема, потому что мне очень хотелось прийти к вере, которую я по своей оплошности принял ещё весной.

– Ладно, Данёк, у меня куча дел, – послышался голос Шустрова, – заходи попозже.

Я вышел из кофейни и предложил Ефрему прогуляться. Он выбросил бычок в урну, а я последний раз взглянул на Сашу и увидел, как он переставляет стаканчики с понурым лицом.

Мы с Ефремом пошли в сторону западного района. После весенней истории с Макиатовой, я почти не бывал среди бетонных коробок и в какой-то момент забеспокоился, что могу потерять связь с державой. По пути к главной достопримечательности города, которая являла собой разноцветный волдырь под названием «ТЦ Мармелад», мы с Ефремом проходили привычную стадию притирания друг к другу. Иногда бывали прогулки, когда мы оба вели себя по-петушиному, поэтому стадия притирания стала неизбежной составляющей.

В «Мармеладе» я купил себе пива, а Ефрем взял хлебцы, назвав их мацой. Стоя в курилке, я наблюдал за его улыбчивой физиономией, которая будто призывала меня задать какой-нибудь провокационный вопрос. Он потягивал «Chapman» и ожидал.

– Ефрем, объясни мне, как ты можешь совмещать в себе веру и такую пагубную привычку?

– Знал, что ты когда-нибудь у меня это спросишь, – он рассмеялся, затянулся и, причмокнув, продолжил, - понимаешь, старичок, я живу по принципу Блаженного Августина: «Люби Бога и делай, что хочешь».

Честно говоря, этот принцип поставил меня в тупик.

– Но ведь, по сути, Бога любить легко, он тебе не ездит по мозгам каждый день и не мозолит глаза, – пиная поребрик, рассуждал я, – а если учесть, что Он есть в каждом человеке, выходит, нужно полюбить людей, ты справляешься с этим?

– Честно говоря, я пытаюсь. Понимаешь, я нашёл своего Бога, я общаюсь с ним, молюсь ему. Я чувствую его любовь, и она служит мне стержнем по жизни.

Последнее время я часто слышал от разного толка людей, что они нашли своего Бога. Чаще всего об этом любят говорить торчки, реже такие адекватные люди как Ефрем. Единственное, что оставалось мне непонятным, почему каждый, кто заявляет, что он христианин, употребляет притяжательное местоимение рядом со словом «Бог». Если каждый верит в «своего Бога», это получается уже язычество какое-то. Я не стал задавать этот вопрос Ефрему, подумав, что в моей голове полнейшая неразбериха, которую лучше не демонстрировать.

– Дань, ты перестал верить? – Вывел меня из забытья острый вопрос Ефрема, – ты же католик, старичок, погнали, прошвырнёмся по западному.

Мы быстро зашагали, а я не знал, как объяснить ему всё, что я испытывал последнее время. Когда я принял католичество, Ефрем сказал, что теперь мы стали гораздо ближе. Понимая, какой силы убеждения внутри этого человека, мне было сложно сказать ему о своих противоречиях.

– Ефрем, а ты знаешь, я, наверное, никогда в него не верил, – промямлил я, в ожидании его реакции, но он молча ждал продолжения, и тогда я понял, что надо выкладывать всё как есть, – понимаешь, католичество, храмы, поиск белой кости в своей родословной, для меня, снобство.

Я всё ждал, что он как-то возразит мне, но он сохранял молчание.

– Да, мне нравится Священное Писание, но с культурологической точки зрения, – решил я окончательно разоткровенничаться, – наверное, я ещё не дошёл до той степени отчаяния, когда мог бы серьёзно задуматься о Боге. Даже в самые сложные периоды я не обращаюсь к Нему за помощью, ничего не прошу и не молюсь.

Мне казалось, что это вылилось струёй из меня, но, оглянувшись, обнаружил, что мы прошли несколько кварталов, и я выпил всё пиво. Ефрем подозрительно смотрел мне в глаза. Он сжал губы, сделав лицо серьёзным, после чего рассмеялся и начал хлопать меня по плечу.

– Я уже было испугался, Даня. Я чувствовал, что с тобой что-то происходит, но теперь я спокоен. Ты ещё не осознаёшь, насколько сильна твоя вера.

Меня поразили его слова, я уставился на него, не понимая, что происходит.

– Но как же, Ефрем, я же прямо тебе сказал, что не обращаюсь…

– Всё верно, Дань, – перебил он меня, – скажи, есть на свете что-то такое, от чего тебе тепло под грудной клеткой?

– Ты же сам прекрасно знаешь…

– Вот она и есть твой смысл жизни, а где смысл жизни – там и Бог, математика простая.

Этими словами он убил во мне все противоречия. Я стал понимать, что значит «свой Бог», переводя на просто язык: «свой смысл жизни». До чего простая логика, в этот момент я почувствовал прилив любви по своему телу, я хотел расцеловать Ефрема, но вряд ли после такого диалога это было бы уместно. Восхищаясь его способностью так легко интерпретировать сложные вещи, я шёл в расфокусе, жадно глотая воздух. Я вспоминал, как на зарубежной литературе нам рассказывали про Данте и Беатриче, а ещё про Петрарку и Лауру. Выходит, что эти мужики – мои хоуми[1] по смыслу жизни, а я думал, почему меня торкают их сонеты. Чего только стоит строчка: «Лишь с дамами, что разумом любви владеют, ныне говорить желаю».

Лизе, конечно, не доставало иногда разума любви, зная какое она получает удовольствие от разбитых сердец, однако частенько она бывает очень даже милой. С ума сойти, Данте, Петрарка и Даня Эванс, получается, что весь русский ренессанс теперь на мне. Буду нести это бремя и ему соответствовать.

«Даня, помоги мне», – послышалось откуда-то справа.

Повернув голову, я увидел прыгающего Ефрема с палкой, который пытался скинуть еле висящую табличку «улица Ломоносова». Я взял палку и со словами: «Свали коротышка», прыгнул и задел её со всего размаху. Табличка заскрипела, изменила угол наклона и грохнулась на землю. Мёртвая тишина сменилась таким шумом, что в некоторых окнах начали загораться огни. Ефрем схватил табличку, подул на неё и протёр рукавом.

– Дань, а пойдём ко мне? – Предложил он, – мне нужно отнести табличку и заодно подарить тебе одну очень важную вещь.

Когда мы зашли к нему домой, все уже спали. Он понёс табличку в комнату, которая была наполнена подобного рода штуковинами. Ефрем – старьевщик, этим он мне напоминал моего деда. У дедули в квартире страшно было прислониться или, не дай Бог, открыть хоть что-то. Если вывести дедушкину квартиру из равновесия, тектонические плиты вздрогнут от повалившегося на пол хлама. Бабушка орала, крыла его матом, но дедуля ловко решил эту проблему, ретировавшись на дачу. Отныне бабуля продолжает хранить очаг в первозданном виде и смотреть в окошко с тоской, ожидая своего чудаковатого мужа.

Ефрем был воистину необычным человеком. И даже домашние питомцы у него были необычные. Кошки, собаки – слишком банально. По центру гостиной стоял огромный аквариум, внутри которого бултыхался здоровенный, мать его, трионикс. Пока Ефрем ковырялся на втором этаже в своей комнате, я уже щупал панцирь трионикса. Мне всегда он казался мерзким, но от этого хотелось трогать его ещё больше. Рядом с аквариумом лежала маленькая рыбка, я поманил трионикса, и он начал неуклюже елозить передними лапами, прям как Лиза, когда я учил её кататься на коньках. Я кинул ему рыбку, и он кровожадно набросился на неё, терзая бедняжку своими мощными зубами, прям как Лиза моё сердце. «Какой-то я сегодня чересчур смешной» – подумал я.

Вскоре и трионикс наскучил мне, я плюхнулся на диван и начал заниматься своим излюбленным делом – с умным видом изучать книжные корешки. На первом этаже в квартире Ефрема мне больше нравилось, потому что тут книжная полка пестрила художественной литературой. Книги из библиотеки Ефрема в основном были философскими или богословскими, а на первом этаже, по его словам, располагалась библиотека его отца. Я никогда не видел его папу, однако Ефрем заверял, что я ничего не потерял.

Когда же и книжки мне наскучили, я стал на ощупь подниматься по лестнице на второй этаж. Я всегда делал это очень осторожно, боясь споткнуться и с грохотом полететь вниз, тем самым разбудив всю большую семью Ефрема. Попадая в его комнату, первое, что бросалось в глаза – это огромный портрет Папы Иоанна Павла Второго. Где бы ты не находился в комнате, он смотрел на тебя своими честными польскими глазами. В этом просторном помещении у левой стены стоял большой книжный шкаф, на котором располагались книги самого разного содержания, начиная от архитектуры и искусства и заканчивая эзотерикой и святоотеческими трудами. Под портретом Иоанна Павла Второго находился круглый резной столик с ножками в виде орлов, на котором стояло два подсвечника в форме куриных лапок со свечами, а между ними две большие чёрно-белые фотки прадедов Ефрема. Один из них был немец, а другой – казак. Зайдя, я по привычке уселся в большое белое кресло возле резного столика, но Ефрем, сидящий на диване, похлопал ладошкой, указав на место рядом с собой. Я послушно переместился к нему, он протянул мне сигарету, и мы закурили, открыв мансардные окна. Посылая дым в ночное небо, мы слушали Эрика Сати.

– Дань, я рад, что ты дал себе возможность верить, - сказал Ефрем, стряхнув пепел в жёлтую баночку, – ни я, ни отец Янис не ждём, что ты станешь католическим ригористом[2], но я уверен, что со временем ты сможешь открыть для себя мир христианства. Ведь в наше время, когда торжествует постмодернизм, думающему, человеку необходимо, на что-то опираться. А христианство помимо того, что сформировало всю нашу культуру, для меня ещё важно тем, что это единственная религия, где Бог стал человеком. И его бесконечную любовь к человеку, я считаю, абсолютно уникальным явлением.

После этой проповеди Ефрем достал серебряный медальон из кармана жилетки и протянул мне.

– Даня, помнишь, у твоего дедушки висит икона Божьей Матери. Это непростая икона: на ней изображена Богородица со скапулярием, – Ефрем посмотрел на моё озадаченное лицо, – ну, в общем, ношение таких медальонов – это специфически-католическая традиция. И я хочу подарить его тебе не только в знак нашей дружбы, но и как символ твоей связи с верой и традициями твоего деда.

Ефрем молился на иконы, а я лежал на диване и думал о своём смысле жизни. Смогу ли я вернуть Лизу? Получится ли у меня? И оправдает ли это мои ожидания? Я посмотрел на портрет Ионна Павла Второго и увидел, как он мне подмигнул. Расценив это как одобрение, я захрапел на всю комнату.

На следующий день мы отправились к отцу Янису, чтобы закрепить всё то, что было сказано. Вообще, мы с Ефремом очень любили ходить к нему и подолгу беседовать. Наши сборы мы в шутку называли: «Тайная вечеря». Мы с Ефремом иногда смеялись над своим положением, выслушивая его поучения. Самыми комичными были его наставления об отношениях с противоположным полом. Действительно, не найдётся лучше специалиста в этом, чем целибатный[3] священник.

Коричневая дверь в костёл слегка приоткрылась, оттуда показались два крошечных глазика священника, и он, убедившись, что за нами нет хвоста, впустил нас внутрь.

Сев на лавочку в передней, Ефрем не успел даже открыть рот, как раздался звонок в дверь. У нас была немая договорённость, если в костёл наведывались неожиданные посетители, мы с Ефремом удалялись в библиотеку храма. Во-первых, чтобы не пересекаться с «душными» стариками. А во-вторых, чтобы не вызывать лишних вопросов, почему священник сидит в закрытом храме с двумя мальчиками.

Как метко в своё время заметил Бродский – католические храмы похожи на раковину, поэтому даже в самой дальней части зала было слышно, что в нём происходит.

Гость поздоровался, прошёл в переднюю и сел на то же место, где пару секунд назад сидели мы.

– Отец Янис, меня зовут Илья Давыдов, наверное, вы уже слышали обо мне. Я сейчас баллотируюсь в областную думу. Я слышал, что у вас большие проблемы с оплатой отопления.

– Честно сказать, – раскатисто заговорил отец Янис, – этот приход просто финансовая яма. Чтобы поддерживать такую махину, нужны приличные деньги. И это только, чтобы люди не замерзали во время мессы.

– Вот и я том же! Если я стану депутатом, я приложу все силы, чтобы обеспечить вам отопление, но взамен у меня будет одна просьба. Вы могли бы повлиять на своих прихожан, чтобы они проголосовали за меня?

– Договор с электоральными группами. В лучших традициях европейской демократии, но какие вы можете дать гарантии?

– Я могу вам дать своё честное купеческое слово!

– О как! Купеческое слово. Вы что старообрядец?

– Да. Честно говоря, моя семья происходит из староверческого рода.

– Лихие нынче старообрядцы: лезут в думу, катаются на мотоциклах. Это же ваш «Харлей» припаркован у нас под окнами?

– Да, есть у меня такое увлечение, так что насчёт моего предложения?

– Я не могу диктовать своим прихожанам, каких политических взглядов придерживаться и за кого голосовать, – отрезал отец Янис.

– Но это же в ваших интересах, – начал было депутат.

– Я думаю, этот разговор исчерпал себя. Надеюсь, прихожане вашей церкви поддержат вашу кандидатуру, – сказал отец Янис, выпроводив нежданного гостя за дверь.

Всё-таки, несмотря на то, что отец Янис был целибатным священником, у него тоже были яйца.

[1] Значение амер. браток, кореш

[2] Ригоризм — строгость проведения какого-либо принципа в поведении и мысли.

[3] Целибат - обязательное безбрачие католических священников и православного монашества.

Глава 2 «МИЛЫЙ ДРУГ»

Неподалёку от нашего дома, который являл собой оранжевую потрёпанную сталинку, в ряд стояло четыре торговых лотка. Выглядели они в лучших традициях девяностых: закруглённый металлический козырёк над прилавком и сидением. Как правило, под ржавым козырьком любили спать бомжи в дождливую погоду. Здесь же валялись бутылки, бычки, пачки от чипсов, тем самым указывая, что место популярно не только среди бомжей, но и среди молодых людей тоже. Не буду скрывать, эти торговые лотки пользовались спросом и у нас. Правда, тусовались мы там только в определённых ситуациях – когда решали «судьбу» нашей квартиры. В этот раз на повестку дня был вынесен Джодж, против которого было выдвинуто сразу три обвинения:

1. От меня: перепив, Джодж заперся в комнате и стал блевать прямо на свои скиданные в кучу матрасы. И вроде нормальная ситуация, но проблема была в том, что он начал вытирать свои немытые тела моим розовым махровым полотенцем.

2. От Шустрова: возвращаясь с ночной смены, Шустров облизывался и потирал животик, вспоминая, что дома его дожидается «Чебупицца». Заглянув в морозилку, он подавился слюной, проклял Джоджа и отправился спать с пустым желудком.

3. От Беломорова: Джодж купил себе такие же кеды, как и у него. Самого обвиняемого с нами не было, так что наш суд выходил, как нам казалось, очень искренним и очень справедливым.

– Лично мне Джодж не нравится, – подытожил Беломоров, потушив сигарету о прилавок и закурив ещё одну, – а чего? Ведёт себя как скотина, ворует еду, ещё и запирается в своей комнате.

– Мы все запираемся в своих комнатах, - достав сигарету, пискнул Шустров. Он был не так сильно зол на Джоджа.

– А вы не заметили, что за эти месяцы мы как-то разобщились? – Спросил я, дав огоньку Саше, – будто из-за образа жизни Джоджа мы сами стали равнодушнее. Прячемся друг от друга, подписываем еду. Не семья, а общежитие.

Над этими словами задумался даже нейтрально настроенный Шустров, а Беломоров и вовсе раздул свои исполинские ноздри. Он всегда их раздувал, если ему что-то не нравилось.

–Предлагаю выгнать Джоджа, - пнув пустую бутылку, сказал он. Я был не против. А если я был не против, значит Джодж рано или поздно покинет квартиру. В нашем доме все строилось вокруг Беломорова. Хотя я и был там самым главным, у меня не было предпочтения делать грязные дела (по типу изгнания Джоджа). Беломоров тащился от своего статуса абсолютного монарха, а я, как теневой правитель, был доволен тем, что он делает. А если и не был, то всячески корректировал его решения. Вторым «масоном» был Ефрем, который по дружбе с отцом Янисом не уступал мне, поэтому квартира была в той же степени и его. Шустров же стал единственным избирателем. В том случае, если мы с Беломоровым были в чём-то не согласны, от голоса Саши зависело окончательное решение. Так что в интересах каждого было его задобрить.

– Решено, – сказал я, – мы его выгоняем.

Шустров пожал плечами и широко зевнул.

– Ладно, чуваки, вам решать, – он встал с сиденья и поплёлся в сторону дома, – а теперь пошли спать!

Перед сном я по привычке зашёл в «Инстаграм» и удивился тому, что Лиза убрала меня из чёрного списка, и я мог видеть её истории. Игнорируя всех остальных пользователей, я нажал на её иконку и увидел там картинку с подписью, от которой у меня тут же пропала прежняя сонливость. «Неужели расстались?», - пронеслось в голове, и я тут же радостно вскочил с матраса, ударив со всей силы подоконник. Меня так сильно взбодрила её публикация, что я начал себе фантазировать, при каких именно обстоятельствах она могла там появиться. Поверьте, никто не знал распорядок дня Лизы лучше меня.

Я представлял, как почти сутки назад совершенно в другом конце города в одной из цветастых панелек загорелся свет на четвёртом этаже. Заплаканные, после сентиментальных снов, глаза не могли разглядеть, где же лежат линзы в маленькой уютной комнатке. Нащупав футляр на крышке пианино, девушка ловким движением надела их, и мир принял более трезвый окрас. После этого она отправилась в ванную, долгое время пребывала там, делая макияж, который в конечном итоге должен был убрать на её лице любые намёки на детскость, придав ему строгий и серьёзный вид. Выходя из ванной, она обнаружила, что её нижнее бельё не из одного комплекта, поэтому решила это исправить, оправдывая себе такой странный поступок тем, что день обещал быть долгим, и неизвестно куда могут привести внезапные порывы души. На часах уже было 6:15, этот факт её раздосадовал, и она принялась второпях натягивать штаны на свои худенькие ножки. Увидев, что кот топчется на её белой блузке, она пожурила его и, взяв его на руки и поцеловав в макушку, перенесла на кровать, где он разлёгся, добродушно поглядывая на хозяйку. Блузка выглядела помятой, но не существенно, поэтому она скрыла пакость кота под пиджаком, который был из одного комплекта со штанами.

На кухне она поставила чайник и заранее положила три ложки кофе в кружку. Выглянув в коридор, она посмотрела на себя в зеркало, улыбнулась своим синякам, которые, как ей казалось, делали из неё более деловую даму, и стала красить губы ярко красной помадой.

– Лиза, сегодня ты должна воротиться не позже восьми вечера, это тебе наказание за твоё сегодняшнее возвращение во втором часу, – да, её мама бы так и сказала, ведь чем дольше Лизы не было дома, тем меньше она спала. А затем, разглядев Лизин наряд, сонная мать явно бы добавила, - куда это ты так вырядилась, доча? Не на панель ли?

– Маменька, вы слишком категоричны, работа официанта предполагает постоянный визуальный контакт, – ответила бы Лиза, расчёсывая волосы и любуясь в зеркало, – следовательно, мне необходимо всегда выглядеть хорошо, чтобы радовать клиентов.

– Ты бы маму с папой радовала, а не клиентов, – покачивая головой, вставила маменька.

– Мамуля, – нравоучительно произнесла Лиза, схватила лежащий на тумбочке кошелёк и повернула его вниз тормашками, – вот смотри, сейчас кошелёчек грустит.

Потом, приоткрыв его, так что главный отсек раскрылся максимально, она с торжеством заявила:

– А вот так он улыбается, причём полностью открыв ротик, от чего видны денюжки, которыми он так и хочет поделиться.

– Лизонька, это кошелёк твоего папеньки, поэтому ничем делиться он не собирается, он же пустой.

– Ах, мамочка, вот поэтому я вас и не радую.

Мама, махнув рукой, ушла в комнату, чтобы хотя бы в свой положенный выходной хорошо выспаться в отличие от её «распутной» дочери. Тем временем часы показывали половину седьмого, так что Лиза быстро налила кипяток в чашку с кофе, залила молоком и выпила залпом. Спускаясь по лестнице, она вызвала такси. Солнце уже пробиралось через толщи облаков, и птицы радостно верещали в предвестии хорошей погоды. Зная эти места, улица наверняка была пустая, и только мыльный пузырь, летящий в сторону Лизы, дал бы ей удостовериться, что она не одна прозябает в этом сонном царстве. Выпустив струю дыма прямо в шарик, она изменила его траекторию, от чего шар начал неуклюже барахтаться в воздухе, и в конечном итоге лопнул, приземлившись ей на нос. Она была явно обижена на него за этот поступок, но, посмотрев на часы, она гораздо сильнее обиделась на медленного таксиста, который ехал уже без малого семь минут. (Ведь все мы прекрасно знаем, как ездят таксисты, когда опаздываешь на работу).

«И после этого они рассчитывают на чаевые. Если расценивать моё драгоценное время, как чаевые, то я слишком щедрая», – уверен, что она так и подумала, прежде чем машина успела въехать во двор.

Судя по всему, её экспериментальные отношения с девушкой, которые, стоит заметить, продлились достаточно долго, настолько преисполнились, что вынуждены были развалиться. Развал был обоюдный и без истерик, так что сопровождался классической фразой: «Давай останемся друзьями». И вот сегодня был особенный день, тот долгожданный день, когда Лиза вновь смогла почувствовать себя свободной. День, когда она официально могла строить из себя жертву обстоятельств, пить белое вино с каким-нибудь славным парнишкой и жаловаться ему на разбитое сердце, после чего пользоваться его жгучей потребностью, зная, что судьба впредь их больше никогда не сведёт. Будет ли страдать парнишка после этого? Конечно, нет, потому что в этот день он сможет прочувствовать её внутренний мир только физически.

Беда в том, что всё это её ждало только ближе к вечеру, а пока она, еле держась на своих двух, обслуживала клиентов и пыталась делать непринуждённый вид. Выбежав на несколько минут из ресторана, она закурила и начала думать, как бы ей вызвать навязчивые мысли у своей новоиспечённой подруги. И, решив, что лучший и проверенный способ причинить боль бывшей девушке – история в инстаграме, она вспомнила, что совсем недавно смотрела «Унесённые ветром». Найдя фото главной героини, она добавила его в историю, с наложенной сверху цитатой: «Столько есть всего, о чём надо подумать. Зачем забивать себе голову тем, чего уже не вернёшь, – надо думать о том, что ещё можно изменить»

«Какая же классная вещь этот инстаграм, – восторгалась она, удаляя меня из чёрного списка, - ведь по нему можно сразу понять, чем люди живы».

Довольная, она выкинула бычок в урну и пошла работать дальше. К своей работе она относилась серьёзно и была покладистой, что не могло не устраивать начальство, однако рутина её поглощала, и она чувствовала, что прошлые увлечения постепенно отмирали из-за нехватки сил и времени. Она больше не могла себе позволить читать книги и соревноваться с читающими людьми в количестве прочтённой литературы.

«В отношениях это не так-то просто!», - думаю, именно так она себя и оправдывала.

Хотя всё равно, в какой-то момент такие соревнования накрыли её с головой, и читать она начала ради того, чтобы козырять числом, а не полученным бэкграундом, поэтому потеря такого хобби не сильно её расстроила. Однако как любой девушке ей хотелось чего-то сентиментального, хотелось получать эмоции, которые бы смогли растрогать её ледяное сердце, но в последнее время единственные чувства, которые ей сопутствовали, были связаны с усталостью и потерянностью. Стоя у барной стойки, Лиза своим острым взглядом (который меня всегда и цеплял) оценивала посетителей. Проблема была в том, что посетителей было мало, а вернее один. Некогда провинциалу расхаживать по ресторанам, он у нас выживать пытается.

«Богатый, - подумала Лиза, посмотрев на мужчину, который с интересом разглядывал меню, сидя за столиком у окна, - богатый, но строит из себя средний класс, сейчас выберет борщ, а когда будет заказывать, уточнит, что любит национальную кухню. Скорее всего, предприниматель, судя по манерной одежде и приятному внешнему виду, который он сохранил, несмотря на средний возраст. Чаевых от него нет смысла ждать…»

Стеклянна дверь ресторана открылась, и вошла дама примерно того же возраста, что и сидящий у окна мужчина. В её взгляде читалась надменность, которая обычно присутствует у людей, чьи творческие амбиции не были оценены по достоинству. Мужчина махнул ей рукой (видимо, думая, что без его жеста дама непременно заблудится), и она, сохраняя горделивый вид пошла в его сторону.

«Незамужняя, – продолжила рассуждать Лиза, – а у мужчины то кольцо, ни за что не поверю, что их встреча – деловая».

Официантка невольно начала покачивать головой, сочувствуя жене подлого изменщика, но её негодование резко сменилось на улыбку и приветливый вид, как только парочка подозвала её к себе.

– Девушка, – произнёс мужчина с таким обаянием, что Лиза убедилась в правильности своих суждений о его профессии, – будьте добры, салат Цезарь, сливочный крем суп с лососем и чайник чая с лимоном.

– А мне, пожалуйста, - сказала небрежно дама, – томатный суп, греческий салат и морковный торт.

Гости, отобедав, оставили ей хорошие чаевые.

«Вот оно! Женщины обеспечивают денежный оборот в мире, – заключила она, – не будь женщин на свете, все богатства Земли давно были бы растасканы по разным углам ушлыми мужиками».

Да, вот так и проходит день официанта. У меня есть опыт, ведь до своего увольнения я проработал им целые сутки.

Лиза копила деньги, чтобы съехать от родителей. Лиза всегда копила деньги, чтобы съехать от родителей. В сущности, они особо её и не напрягали, но она была из тех людей, которым необходима была полная свобода. Или хотя бы несбыточные мечтания об этой самой свободе. Её раздражали лёгкие упрёки матери по поводу поздних возвращений в «гнёздышко», но ещё больше её раздражали шутки отца по поводу её внешности. Отец не ставил себе цели задевать её своими хохмами, однако она всё равно съеживалась в те моменты, когда он позволял хоть что-то сказать в её адрес. Нет-нет. Она их любила, но чувствовала свою зависимость. Чувствовала, что они слепо не восхищаются ей, как это делали все из её окружения, которое она сама и формировала. Те, кто ей не восхищался, попадали в чёрный список (как я, например) и в постоянное игнорирование (как я, например). Одним словом, она страдала комплексом единственного ребёнка в семье.

Менеджер отпустил её пораньше, и она особо, не разбираясь почему, зашла в «Красное и белое», купила белое вино, вызвала такси и отправилась к одному из своих вузовских ухажёров. Она понимала, что блёклый паренёк разделит с ней её горе. «Какой же ты дурачок, – думала она про парнишку, – всё бегаешь, цветочки даришь, фотографии комментируешь, зачем ты это делаешь, глупый? А теперь понятно, зачем ты всё это делал. Теперь-то мне ясна твоя роль». Она добралась до назначенного места и позвонила в домофон. Перепуганный неожиданным визитом мальчик даже не сумел с первого раза открыть злосчастную дверь. Лиза вошла, качая головой, думая, с каким же болваном ей придётся проводить сегодняшний вечер.

«Эх, Лиза, а ведь могла позвонить мне», – подумал я.

Нажав на кнопку 7, она заметила рядом с ней надпись: «Латуньский чмо».

В квартирку она вошла с равнодушным видом.

И тут мою фантазию понесло.

Увидев Латуньского, она, слегка улыбнувшись, сказала: «Привет, дружок». Тот засиял от такого милого обращения и бросился расшнуровывать ей кроссовки. Она закатила глаза, оторвала его от такого унизительного занятия и попросила немедленно открыть вино, и налить ей до краёв. Парнишка бросился на кухню и принялся искать самые живописные бокалы. Искать пришлось недолго, потому что в доме был всего один бокал. Достав его, он с торжественным видом понёс его к столу, где уже успела расположиться Лиза, но по пути он зацепился ногой за шнур, выходящий из холодильника, и грохнулся на пол вместе с единственным и самым красивым бокалом.

Лиза глушила без остановки из кружки с надписью «моему внуку». После третьего опустошения, она уже была способна воспринимать атмосферу, царящую вокруг, более снисходительно. Ещё чуть-чуть вина. И тут из неё полилось: наигранные слёзы, слова о том, как тяжело оставаться одной после длительных отношений, обвинения бывшей девушки во всём, что произошло. Наивный мальчик внимательно слушал и искренне сопереживал моей королеве драм. Пока она мочила глаза жгучими слезами, Латуньский, неуклюже переставляя табуреточку, приближался к ней всё ближе. Выжидая момент, когда он будет находиться максимально рядом, Лиза постепенно закруглялась в своём душераздирающем монологе. И вот, когда он приблизился к ней максимально, она подняла на него свои заплаканные, но выразительные глаза, ожидая, что дружок соизволит начать делать хоть что-то адекватное в ситуации, когда мужчина остаётся с девушкой наедине. Но мой «кодекс» был ему не знаком, поэтому вопреки её ожиданиям, он схватил её за руку, потянул к своему сердцу и начал мямлить что-то отдалённо напоминающее слова поддержки. Она, не скрывая раздражения, вырвала руку, взяла его за лицо и поцеловала этого дурочка в дрожащие губы.

Руки Латуньского тряслись, ведь сегодня он рассчитывал только на откровенный разговор. От такого поворота его бросало то в жар, то в холод, он не знал, куда деть свои непослушные руки. В конце концов, вцепившись ими в табуретку, он, ожидающе, смотрел на Лизу.

– Латуньский, ты такой смешной, - сказала она, выпив ещё вина, - у тебя девушек вообще никогда не было?

– Как это не было?! Были, – голос его дрожал, – были! И не одна!

Лиза рассмеялась.

– Да ты же девственник, Латуньский. Всё, что ты делаешь, выдаёт в тебе телёночка.

– Телёночка, блин, – обиженно вставил он, – много у меня… таких было, и секс… тоже… был.

– Ну, так давай, Латуньский, цветочки – это замечательно, но давай займёмся более интересными вещами.

Бедный паренёк глотал воздух ртом. Лиза схватила его за руку и потащила в спальню, Латуньский только и успевал, что указывать свободной рукой направление. Ей самой пришлось раздевать и его и себя. За это время дружок пришёл в себя и начал переживать, что может ударить в грязь лицом, поэтому решил всё же взять хоть малейшую инициативу в свои руки. Он принялся вставлять, но по неопытности всё никак не мог попасть. Минуту он возился с несчастным подбором. Кряхтя, он изгибался, но всё никак не мог нащупать заветное отверстие. «Какое же ты чмо, Латуньский», – всё, что смогла произнести Лиза, удивляясь, как её занесло к такому придурку. Мальчик сел на кровать, прикрывая обеими руками лицо. Пока он так сидел, не успел даже заметить, как Лиза оказалась уже в коридоре. Перед уходом она крикнула ему на прощание: «Кстати, терпеть не могу розы, Латуньский, банальные и отвратительные цветы, не дари мне их больше, спокойной ночи».

Когда свежий воздух ударил ей в лицо после выхода на улицу, она затянулась сигаретой и подумала: «Интересно, что сейчас делает мой трагикомик?»

«Да, именно так она и подумала», - заключил я и довольный плюхнулся на матрас, с надеждой, что всё было так, как я себе нафантазировал.

Глава 3 «ТИТАНИК»

Знаете, вот иногда придумаешь себе какую-то странную концепцию. Сначала посмеёшься с этого, а потом начинаешь по ней жить. Так вышло и у меня с этим «джентльменским кодексом». Благо, мои бредни были гуманнее, чем у какого-нибудь Раскольникова.

Как-то раз я выходил из клуба после концерта в обнимку со своей подругой лесбухой. Звали её Региной. Ах да, это та самая Регина, с которой флиртовал Шустров ещё весной, но, выяснив, её ориентацию очень расстроился. А я любил с ней тусоваться. Любил, потому что она позволяла себя трогать и охрененно целовалась. Лесбиянки в плане ласки и интима слишком сильно преисполнены, чтобы заниматься этим со своим полом, но всё-таки, как и обычным девчонкам, им очень легко нассать в уши. Чем я и занимался. Я двигался по своему кодексу, строго выполняя каждый пункт. Первый давно уже был выполнен, и меня больше интересовало полное уединение с ней.

Клуб находился недалеко от квартиры, но по ощущениям, мы шли целый час, обнимаясь через каждый шаг так, что, в конце концов, решили просто идти в обнимку.

Концерт был полный отстой. Я, вообще, ненавижу столпотворения, но вынужден был всё это терпеть, чтобы невзначай напоить Регину. Толпа бесилась и качалась из стороны в сторону, от чего мы с Региной упали раз семь друг на друга. Во время падения мы соединялись в поцелуе, и мне казалось, что со стороны мы выглядели, как Ди Каприо и Кейт Уинслет в финальной сцене «Титаника». Самое странное, что я заметил после концерта - это наличие очков на своём лице. Когда они падали в толпу, я орал громче музыки, и девчонки из передних рядов поднимали их на своих головах.

Регина что-то говорила, но я абстрагировался от внешнего мира, погрузившись в свои мысли. Меня беспокоило, есть ли кто-то дома. На Джоджа плевать, он из своей конуры не выберется, даже если сирена воздушной тревоги будет завывать под окном. Беломоров тоже с пониманием отнесётся к моему положению. А вот с Шустровым могли быть проблемы, потому что он до сих пор был неравнодушен к Регине и даже почему-то считал, что у них есть особая связь между друг другом. Интересно, если у них она особая, то какая она у нас с ней? Но, зная Шустрова, он мог быть действительно сильно влюблён в неё и в тайне убиваться. Ещё, кстати, мог припереться Ефрем, и вот тогда бы вообще начался цирк уродов, за которым, конечно, Регина с радостью бы понаблюдала, но мне она сегодня нужна была несколько для других целей.

Дома было на удивление тихо. Из комнаты Беломорова доносились отрывистые крики: «Stav’ plant, understand? Pindos ebaniy». Джодж играл на гитаре у себя, а Шустров видимо был на работе (свет в его коморке был потушен). Я повёл Регину в свою комнатушку и закрыл за нами дверь на защёлку.

Моя комната уже не была столь живописной как раньше. Тот матрас, который являлся «койкой для шл**» стал частью «кровати». Я объединил «койку» со своим матрасом и натянул на них простыню, чтобы спать с девушками вместе. Скорее всего такое добродушие было вызвано тем, что после того как их выгоняли на отдельный матрас, в следующий раз они больше не приходили. Также на подоконнике больше не было пепельницы, потому что, мне показалось, что если человек курит и спит в одной комнате, то этот мостик поведёт его не к сверхчеловеку, а в обратную от него сторону. В целом комната обрела какой-то уют после того, как стол с кухни был мной приватизирован. Всё-таки стол и стул – атрибуты, отличающие человека от животного.

Регине явно понравилась моя комната, она начала рассматривать картину Ефрема. Ей вообще был интересен Ефрем после моих рассказов, и она очень хотела с ним познакомиться, но моя ревность не могла позволить сбыться её маленькой мечте.

– А это тоже Ефрема? – Спросила она, указывая на нарисованного демона с надписью «МОЛИСЬ», – не похоже на его стиль.

А эту картонку мне оставила как раз одна из тех, кто оставался спать на «койке».

– Ей было 15, – хрипло ответил я.

– Кому?

– Девочке, которая нарисовала это.

– Больной ублюдок, – съёжилась она, ей было явно не по себе.

Я начал равнодушно расстёгивать рубашку.

– Ты чего? – Напряглась Регина.

– Не в одежде же спать.

Затем я снял носки, скинул штаны и завалился на матрасы. Из открытого окна тянулся сквозняк, и я начал ворочаться и укутываться в одеяло, от чего стал похож на червячка. Регина, посмотрев на меня, захихикала и спросила: «А вы, натуралы, раздеваетесь по отдельности перед этим?». Я рассмеялся и предложил ей, лечь под одеяло прямо в одежде. Она покачала головой, вытащила меня из тёплой постели и попросила показать, где находится ванная.

Взяв моё новенькое полотенце, которое мне пришлось купить из-за проделки Джоджа, Регина закрылась в ванной. Вообще, у нас было непринято закрываться в ванной. После того случая с потопом у соседки, мы лишились душа и места, где можно было уединиться. Отныне ванная всегда была открыта, чтобы каждый живущий в квартире мог свободно посещать туалет, проходя через купающегося соседа.

Пока Регина мылась, я решил сходить покурить в вытяжку, но как только я поднёс сладенький фильтр ко рту, где-то за спиной проскрипела дверца. Показалась сонная физиономия Шустрова. От такой неожиданности, я даже забыл, зачем пришёл на кухню. Как я, вообще, мог так ошибиться? Сегодня у Саши был выходной, весь день он отсыпался, а сейчас явно собирался в душ. Он вышел на кухню посмотрел на меня вопросительным взглядом, заглянул в холодильник, удостоверился, что за то время, пока он спал, еда в нём только убавилась. Затем открыл морозилку и, посмотрев на меня, произнёс понуро: «Джодж опять съел мою «Чебупиццу», ничего нового». Тут он потянулся, поставил чайник, пошёл в сторону ванной и, нажав на ручку, спросил: «А почему дверь закрыта?».

Я не мог допустить их встречи с Региной, он бы мне не простил этого, поэтому я растерянно крикнул: «Там Ефрем!.. А, тебя ещё Серёга звал». Он секунд десять тупил, уставившись в ручку двери. «Интересный у Ефрема парфюм», - заметил он с удивлением и с важным видом направился вместе со мной в комнату Серёги.

И вновь эта вонючая Серёжина комната, в которой почти полгода не убирались. Когда мы вошли, Серёга уже доиграл и сидел с сигаретой в зубах, листая ленту «Инстаграма». Шустров встал, ожидая, когда он оторвется от телефона и начнёт говорить, что хотел, но Беломоров поднял лишь свою по-собачьи озлобленную морду с раздутыми ноздрями.

– Чего ты хотел? – Не выдержал заспанный Шустров.

– Будто ты не знаешь, чего я хочу, – мне даже не нужно было просить его подыгрывать, ведь Серёга вечно чего-то хотел, – когда мы выселим Джоджа еб*****?

Пацаны, без обид, но мне Джодж не мешает, – строго сказал Шустров.

– Да? А то, что он твою «Чебупиццу» схавал, ты уже забыл? – После этих слов Беломоров подмигнул мне, и я понял, что «Чебупиццу» съел вовсе не Джодж.

– Ну, это он действительно оступился, придётся ему за это набить еб****, – на удивление Саша был в хорошем расположении, что бывало крайне редко у него спросонья, – чё сидишь? Погнали, разберёмся.

– Санёк, пойми, нам от него никакого толка, он только нашу еду тырит, - Беломоров потушил сигарету об стол, – если мы его выгоним, мне плевать, я возьму его часть кварплаты на себя, я уже готов перетащить студию в его комнату.

После последних слов я заржал, потому что Беломоров только и делал, что перетаскивал студию с одного места в другое.

– Что ты смеёшься, Еванс, у меня здесь неудобно записывать.

– Потому что, Серёж, какая тебе разница, где находится студия, играть в комп ты всё равно будешь в своей? – Эти слова рассмешили Шустрова и разозлили Беломорова.

– Ты идиот? Я не записываюсь здесь, потому что акустика плохая.

– Акустика плохая, а ваша фамилия случайно не Лоза? Беломор, ты хочешь перетащить её в ту комнату, чтобы здесь тебе никто спать не мешал, потому что ты кусок ленивого моржа.

– Да, я ленивый морж, - сказал обиженно Беломоров, – так, чего мы тут разводим, пойдёмте лучше Джоджу пи*** дадим!

– Ладно, погнали, всё равно Ефрем занял душ, – махнул рукой Шустров.

– А чё Ефрем не зашёл ко мне, когда пришёл? – Чёртов Шустров вовлёк в эту историю ещё и Беломорова.

Саша первым направился в комнату к Джоджу. Такие его перемещения меня не устраивали, Регина могла выйти в самый неподходящий момент. Делать было нечего, мы втроём зашли на территорию Джоджа.

Мы миновали предбанник перед его комнатой, который он постоянно закрывал на защёлку, не давая остальным жильцам пройти к шкафу. Будто он боялся, что мы его обворуем ночью и будем издеваться над его сонным телом. Подозрительный типок, одним словом. Собственно, эта нелюдимость и вела к его ближайшему изгнанию, а если ещё и учесть, что он постоянно подворовывал чужую еду из холодильника, то в его скорой депортации я ни сколько не сомневался.

Из комнаты тянулась, какая-то заунывная мелодия, воспроизводимая гитарой Джоджа. И когда мы открыли дверь, он сидел спиной к нам, пялился в аккорды на компе и старательно переставлял пальцы в разные положения. Почуяв неладное, он обернулся и увидел троих орков, которые явно не были настроены положительно. За последний месяц он уже привык к таким рейдам, чувствовал, что местечко горит, однако ничего не хотел предпринимать.

– Джодж, с тебя «Чебупицца»! – Решил долго не церемониться Шустров.

– А могу ли я поинтересоваться: с чего бы это? – непринуждённо спросил тот.

– Брось, Джодж, – тут взорвался разгневанный Беломоров, – ты постоянно берёшь чужое в этом доме! Постоянно сидишь в своей комнате, как сыч! Ты уже всех зае***!

Я заметил, что Шустров, который до этих пор придерживался нейтралитета, сломался под напором Серёги и стал кивать на каждый его тезис.

– Вы мне об этом ни разу не говорили, - всё так же спокойно парировал Джодж, – я думал, что все эти моменты с едой – бытовуха, не более.

– Из-за тебя у нас тут не семья, а общага, – Беломоров достиг апогея своей ненависти, – ты нас не устраиваешь, мы хотим, чтобы ты свалил отсюда…

В этот момент скрипнула дверь в ванной, поэтому я, не дослушав этого душещипательного диалога, выскочил из комнаты. Хоть там и решалась очень важная конфликтная ситуация, но, дабы не спровоцировать возникновение ещё одного конфликта, я быстренько свалил с «поля брани». Казалось, что все мигом утихли, как только я покинул помещение, но я уже мало соображал что делаю, так что схватил Регину под руку и затащил к себе.

– Я не понимаю, что происходит?

Я не знал, что сказать, поэтому сказал, что первое в голову пришло.

– Люблю я тебя, Регина, вот что происходит, – и после этих слов поцеловал её.

Мы повалились на матрас. А там, знаете ли, долго было падать. Всё это время я выяснял сложные вопросы касательно квартиры и её жильцов, будучи только в трусах и футболке, поэтому раздевать пришлось только Регину, которая напялила штаны, чтобы не засветиться перед кем-нибудь пока шла от ванной до моей конуры.

«Да ладно тебе, Даня, я могла и сама снять, раз у вас так принято», – после этих слов я вцепился руками ей в шею. Мы стали переваливаться с матраса на матрас, и каждый хотел перенять первенство в этой любовной борьбе. Она начала впиваться губами в мою шею, от чего я становился злее, ибо засосы – прерогатива людей, которые уже определились со стабильным партнёром, мне же они только приносили неприятности.

«Ефрем?», – протяжно прозвучал чей-то голос, после чего загромыхала дверная ручка.

Всё это меня так сильно раззадорило, что я схватил Регину за волосы и оторвал её губы от своей шеи. Она начала в гневе царапать мою спину, и тогда я поднял её на колени, а сам встал в полный рост, всё еще держа её волосы. Правда, от них мало чего осталось, из-за неоднократных осветлений и покрасок.

«Парни, вы там чего?», – орал голос из-за двери.

Такая близкая связь с мужским полом была впервые в её жизни, но она будто знала, что нужно делать. Я смотрел ей в глаза, думая про себя: «Бедная девочка, у тебя просто не было нормального мужика». Я заботливо держал её за волосы, как лучшая подружка и даже при большом желании мог бы заплести ей косички. Она следила за каждой моей реакцией, поднимая свои накрашенные глаза, и когда замечала, что мне что-то не нравится, тут же меняла стратегию. И так как это был её первый раз, я, как хороший учитель (всё-таки я учился на педагога), решил её не переутомлять и закончил всё сам. Подождав пока голоса за дверью стихнут, я поцеловал Регину в губы, лёг вместе с ней, и мне захотелось поговорить.

– Регин, а как ты ощущаешь свою молодость?

– Не знаю, - ответила она и задумалась, – Знаешь, в этот период хочется найти себе партнёра, с которым всегда будешь на одной волне и в равной степени по отбитости, чтобы творить всякие необдуманные поступки вместе.

– Так слушай, Регин, а давай поженимся, – я увидел, как она вздрогнула от этих слов, – у меня есть план: я иду работать, ты идёшь работать, покупаем билет до Китая в один конец, а там будем преподавать английский… Если он у тебя хороший, то можно устроиться в школу, а если не очень, то за европейскую внешность с лёгкостью возьмут в детский садик.

Она рассмеялась, хотя я говорил всё это с полной серьёзностью.

– Сказочник ты, Эванс, – она провела рукой по моему лицу, – пожалуй я лучше вновь возьму билет в один конец до ванной комнаты.

Я выглянул в коридор и, убедившись, что там никого нет, проводил её до ванны.

Снова улёгшись на матрас, я остался наедине со своим упавшим членом. Сказать честно, я был полностью с ней солидарен в определении молодости. В этом плане мы смотрели в одном направлении. Я вообще постоянно задумываюсь, что бы такое вытворить, чтобы как-то разнообразить свою биографию. И моё желание жениться на ней и полететь в Китай могут выглядеть наивно со стороны, но я искренне хотел этого. Вопреки своим принципам я закурил в комнате и разлёгся по всей площади «кровати» с чувством благоговейного трепета, стряхивая пепел в пустую банку энергетика.

Внезапно ко мне влетел Шустров и, увидев меня голышом валявшегося на кровати, оторопел.

– Данёк, я, конечно, понимаю – целоваться по пьяни с друзьями, я и сам такое практикую иногда, но секс с Ефремом – это уже перебор, – в этот момент раздался звонок во входную дверь, и Саша поспешно вышел, чтобы её открыть.

Я начал искать очки, и пока шарился руками в тёмном пространстве, услышал, как на всю квартиру раздалось громкое: «Здорово, старичок!».

Я подбежал к двери и выглянул в коридор, так чтобы меня никто не видел. Ошарашенный Шустров жал Ефрему руку, ничего не понимая. И тут открылась дверь в ванную комнату. Саша с ещё большим изумлением уставился на Регину. Закрывшись, убитый горем я дошёл до подоконника, сел на него и закурил, держась за голову правой рукой.

Не успел я докурить, как ко мне вошёл Беломоров, сел напротив меня, закурил и сказал: «Не по понятиям это, Еванс. Саша обиделся и ушёл, я его понимаю. Но есть и хорошая новость – Джодж съезжает на следующей неделе».

Глава 4 «ЛЁГКИЙ БУНТ У ДОМА СОВЕТОВ»

Спал я неважно. Куда делась Регина, я не знал. Эта девочка неожиданно появилась, и так же неожиданно исчезла, оставив меня одного виноватым. Хотя, наверное, в этом и была её прелесть, всё же это лучше, чем назойливые особы.

Вообще, чем меньше девчонки ластятся, тем они сексуальнее.

Умывшись, я решил зайти к Шустрову, чтобы объяснить сложившуюся ситуацию. Открыв дверь, я увидел горящую фиолетовым цветом гирлянду, не заправленные матрасы и где-то 20 банок энергетиков, эстетично расставленных на подоконнике. «Давненько я тут не был», – подумал я. Шустров домой так и не возвращался. Меня это сильно встревожило. Бедняга, наверное, всю ночь где-то ходил, ничего не ел и только курил. От этих мыслей мне самому захотелось есть.

На кухне ничего нового для себя я не увидел: все тарелки и чашки стояли в раковине и уже неделю дожидались помывки. Удручающие мысли так и полезли в голову под ансамбль желудка, и я понял, что проснулся слишком рано. Так и поплёлся в комнату не солоно хлебавши.

Пока я ворочался на матрасах, ноутбук был единственным источником света в комнате. Штора, в качестве которой выступал плед прикреплённый зажимами для бумаги к карнизу, сдерживала любой проблеск, лупящий в окно. Экран ноутбука погас, а из открытого окна вяло тянулся свежий воздух в душную комнату. Хоть и прошёл всего час, какая-то неведомая сила разбудила меня. Будто какой-то голос свыше говорил мне: «Вставай и иди!». С улицы заунывно лилось: «Сползает по крыше старик Козлодоев…». Голова начала раскалываться от духоты, во рту пересохло, а желудок требовал милостыню. Ощупью, постукивая по полу рукой, я пытался найти очки, но нечаянно уронив руку в пепельницу, матернулся и вскочил на ноги. «А ныне, а ныне попрятались суки…», - прозвучало так громко, будто источник звука находился прямо под моим матрасом.

Когда я вышел в коридор в привычном утреннем прикиде, то услышал щелчок ключа в дверной скважине. Обрадовавшись, что Шустров живой, я направился к порогу, чтобы поприветствовать друга. Дверь раскрылась, и я довольный попытался накинуться на Санька, дабы поздороваться и извиниться. Но вдруг из-за спины Шустрова вынырнули две бабульки и один волосатый бородатый мужик. Бабулька-предводитель (как потом выяснилось, звали её Варвара) быстро скомандовала: «Света, беги, фотографируй». Толстуха Света тут же сорвалась с места и направилась в нашу кухню с «мыльницей» в руках. Там стояли пустые бутылки вина. Из раковины торчала всё та же немытая куча посуды, а рядом с плитой расположились баночки из под солений, в прозрачных пузиках которых были видны бычки и чёрный пепел. Фотография, должно быть, вышла живописной, но явно уступала следующей, на которой уже красовался я с ошарашеным лицом и в одних розовых семейниках. Пока Света орудовала камерой, Варвара агрессивным тоном пыталась выяснить важные для себя вопросы.

– На каких основаниях вы живёте в квартире Святой Матери Церкви?

– Настоятель дал нам на это разрешение, – неуверенно отвечал я; сердце колотилось, и я не знал, куда деть руки, – а на каком основании вы ворвались к нам домой?

– Где договор, заключённый с настоятелем? – Не успокаивалась эта бойкая женщина, – мы сейчас милицию вызовем.

Бородатый мужик, который всё это время стоял, глядя в пол, выронил первое и последнее слово за это утро, исправив бабульку: «Варварочка, у нас нынче полиция».

Та шыкнула на него, от чего он ещё больше зажался в угол и, скрестив руки, стал будто бы молиться. Света тем временем, сфоткав все комнаты, в которые ей удалось ворваться, вернулась. Её пухлое лицо светилось (верующий человек, ничего не поделаешь). А вот лицо её предводительницы если уж и светилось, то только как звезда на новогодней ёлке.

– Что вы себе позволяете? – Видимо, понимая, что ситуация траснформируется в фарсовую, перешла Варвара на нравоучения, – квартира освящена, здесь жили монашки, по центру этой комнаты стоял алтарь, тут место намолено, а вы черти, собаки, нелюди!

Она бы долго продолжала этот нелестный список обзывательств, если бы Света и бородач оперативно не стали выталкивать её из квартиры. Но она продолжала орать в ещё не закрытую дверь: «Мы будем жаловаться!», а Света с бородачём кивали и бубнили: «Будем, Варенька, будем».

Шустров закрыл за ними входную дверь и сразу же смылся в свою комнату, а я стоял недовольный собой. Мне не нравилось, что последнее слово было за этой мерзкой бабкой, поэтому я ринулся к открытому окну, выходящему во двор. Я крикнул этим троим в след: «Свято место пусто не бывает, а пусто место не бывает свято», а потом добавил для большего устрашения: «Товарищи!». Захлопнув окно, я получил мощный заряд позитивной энергии. Подпрыгивая от радости, я натянул чёрные штаны, напялил чёрную рубашку и таким Волан-де-Мортом покинул свою комнату, захватив с собой только наушники. И лишь вина перед Шустровым не давала мне покоя. Кошки скреблись внутри, честное слово. Я стучал в его комнату, молил открыть и даже заплакал, но он так и не открыл.

А потом, я как-то подустал играть роль кающегося, что плюнул и удалился в коридор надевать ботинки. Во всяком случае, Шустров сам виноват, что, чувствуя любовь к девушке, вечно замыкается в себе, превращаясь в непонятого романтика.

Пока я подворачивал штаны, неожиданно раздался скрип двери, и из комнаты Беломорова вышел растрёпанный Ефрем. Выглядел он, далеко не соответствуя своему внутреннему аристократизму. Оказывается, Беломоров ушёл куда-то, а Ефрем ночевал в его комнате. Прихожан он слышал, но не вышел на переговоры, потому что был у них на хорошем счету. Я был обижен на него за это. Из дома мы вышли вдвоём, но Ефрем раскланялся, сказав, что должен сдать какие-то работы. Он учился в СПБГУ на мультипликатора, а у таких людей, как говорится, забот полон рот. В общем, в этот день я послал и Шустрова, и Ефрема и пошёл гулять в одиночестве, в поиске какого-нибудь дешёвого общепита.

Выходя со двора нашего приходского убежища и перейдя дорогу главной улицы города, которая ведёт прямо в центр, я наткнулся на костёл. А вернее сказать, сначала нужно было обойти клумбы с цветами, прежде чем попасть в храм. Однажды мы с Беломоровым решили сделать подарок отцу Янису в благодарность за все его деяния, и пошли полоть эти клумбы. Всё бы ничего, но наш режим сна не мог позволить сделать это при солнечном свете, поэтому пришлось заниматься «волонтёрством» ночью. Пока мы вырывали огромные шматы осоки и складывали их в мешки, люди, которые проходили мимо, снимали нас на камеру, решив, что мы ищем закладку. Позже нам посвятили даже пост в группе ВК «ЧП Великий Новгород». Благо мы были в капюшонах и оделись как бомжи, чтобы не испачкать парадно-выходную одежду, поэтому никто нас не узнал. Отец Янис ошалел, увидев такой сюрприз, он даже звонил Ефрему и спрашивал, от чего могла прийти такая идея нам в голову. Но потом он горячо нас благодарил, а мы с Серёгой принимали благодарности с красными лицами, потому что из-за темноты вместе с травой вырвали добрую половину цветов.

Вообще раньше вместо прихода здесь был кинотеатр. Отец Янис показывал нам его наследие: под лестницей, ведущей в санузел, большими чёрными буквами красовалась надпись: «Сталин Срал Среди Развалин». Рядом с бойким лозунгом виднелись чёрные точки от потушенных сигарет.

Если пройти подальше от храма (кстати, важно уточнить, что именно от католического храма, потому что город пестрил богоугодными заведениями, поэтому велика вероятность заплутать), по аллейке, ведущей в сторону набережной, минуя дом отца Яниса, мы можем увидеть странное здание, отдалённо напоминающее космический корабль. Театр Драмы, как гигантский паук смотрел на реку и, казалось, что с каждым годом продвигался к ней всё ближе и ближе. Мнение по поводу театра неоднозначное. Одни считают, что в центре города здание смотрится неуместно. Другие же не знают более эстетичного места, от чего проводят фотосессии непосредственно перед «космическим кораблём». Здесь же катаются скейтеры, а другая часть молодёжи мирно распивает напитки, созерцая кружащих над Волховом чаек, и их можно понять, ведь в этом месте ты действительно ощущаешь себя свободным человеком. Я по-настоящему любил здесь находиться. Любил сидеть на гранитных бордюрах, свесив ноги к воде. А при наступлении зимы я смотрел на то, как несчастный Волхов всё никак не может замёрзнуть, ведь во времена Ивана Грозного в реке побывало слишком много трупов. Но самым главным трупом тогда стала русская демократия.

Вообще не понимаю, почему бы не переименовать Великий Новгород в Русскую Демократию. Это же такой кайф, когда меня будут спрашивать: «Откуда ты родом?» А я отвечу: «Русская Демократия». Вот это я понимаю бренд. Никто не будет спрашивать: «Из Нижнего? А... А где это?», никто не будет спрашивать, потому что все хотят найти эту Русскую Демократию уже 30 лет. А тут вам, на, пожалуйста. Живите сколько хотите. Москвичи и питерцы будут, как мексиканцы, детей через нашу кремлевскую стену перекидывать, чтобы в паспортах их детей было написано: «русский демократ». Ну, а пока мы продолжали быть новгородцами, туристы из Питера и Москвы обращали внимание только на наш Театр Драмы, смеясь над его, как им казалось, нелепостью.

Добравшись до набережной, я свернул в сторону моста Александра Невского. Волосы развевались по ветру, солнце ласково светило в глаза, слева гудели проезжающие машины, я шёл, слушая музыку и размахивая руками, чувствуя юность каждой порой своего тела. Один момент. Дымок лениво поплыл в лёгкие. Вот теперь порядок. Улыбаясь, я посмотрел вниз, взявшись за перила, и увидел малышей. Держась за руки, они прыгали с пристани прямо в воду. Брызги разлетались во все стороны, и после секундной паузы раздавался хохот. Я тоже смеялся. Смеялся от радости, что всё так необычно в моей жизни. Всё детство я жил чужими жизнями, читая книги. А вот и наступил момент, когда я начал жить свою. Слёзы накатились на глаза от осознания того, что всё стремительно меняется, что у молодости срок годности очень мал. Но я верю, что все мы будем молоды, пока у нас будет хватать времени на всякую чепуху. Хотя уже сейчас я начинаю замечать, что большинство моих знакомых живут с постоянной тревогой о бездумно потраченном времени. Какие же они скоты, если действительно считают, что время нашего существования может быть потрачено зря. Я и сам раньше был шестеренкой в этой безумной системе, суть которой заключалась в непрерывном самообразовании. А что стоит это самообразование без эмоциональной подпитки? Такие люди становятся бездушным стадом, которое ищет кого-то на себя не похожего. Они называют меня шутом, потому что я постоянно веселю их, но с моей колокольни шуты именно они. Отдаю им должное, они действительно много знают. Много дидактического материала. Мёртвого академического материала, которым они козыряют, излагая сухие факты. А им не дано сделать эти факты влажными, потому что они не ведают, о чём говорят.

По правую руку красовался универмаг «Диез», в прошлом это здание принадлежало заводу, а теперь это рай для консьюмеристов[1], недаром сторона города, на которой он был расположен, называлась торговой. По правде, универмаг выглядел угнетающе, не хватало только колючей проволоки вокруг, чтобы полностью увековечить и этот период истории города.

Вообще всю живописность моей малой родины передавали постройки разных эпох, так плотно прилегающие друг к другу. Кремль с Софийским Собором относились к временам древней Руси, напротив стоял завод, олицетворяющий период раннего социализма, следом за ним шёл, так называемый, старый город, который пестрил постройками имперского времени, запад города был усыпан хрущёвками. Всё на своих местах.

Перейдя мост, я решил сходить в «Диез». Всё же там можно было дёшево «набить брюхо». В универмаг я зашёл сразу через кафе и услышал, как кто-то ударил меня по спине. Обернувшись с заранее суровым лицом, я увидел перед собой Фильку Ульянова. Филька был моим одноклассником, мы вместе проучились девять классов. Родители его имели несколько бизнесов, поэтому с детства этот парень рос в роскоши, однако, что не могло не давать ему чести, он никогда не пользовался богатствами своих родителей. Он постоянно ходил в лохмотьях и даже воровал вещи из магазинов. Воровал он только из интереса, ради адреналина. И сейчас он стоял передо мной в той же самой косухе, которую спёр ещё года три назад. Штаны на нем были на размер больше, и он их придерживал сзади, а на ногах тряпочные ботинки, которые просили покушать.

– Эванс, мать твою, ты жив! – Кричал он на весь зал, поглаживая свои курчавые чёрные волосы, – ты чего тут делаешь?!

– Да ничего особенного, просто… – я не успел закончить, как он развернулся.

– Погодь, я заплачу за обед, – он добежал до своего столика, схватил чек и демонстративно начал им махать и орать, – смотри, на касарь нажрал.

Я подошёл к нему, ознакомился с чеком и констатировал, что в таком случае он должен оставить не меньше двухсот рублей чаевых.

– Эванс, я – еврей, о каких чаевых речь, – сказав эту фразу заметно тише, чем все остальные, он заулыбался, оголив свои желтоватые зубы.

Его общество я всегда переносил несколько нервозно, потому что он постоянно пытался подколоть меня каким-нибудь глупым изречением. Однако с ним было довольно весело. С дол******* всегда весело.

С детства Фильке не додали любви. Родители были в своих заботах, поэтому он вырос безбашенным и себе на уме. Слишком рано загулял. Пить и курить начал в седьмом классе. Позже мамка с папкой нашли, куда сплавить непутёвого сына и отправили его в Китай после девятого класса. Недолго он там пробыл. Депортировали за избиение буддистского монаха.

Мы вышли из кафе и пошли вдоль рыночных лавок.

– Филька, может по пиву с шавермой?

– Сори, не пью больше, – отрезал Ульянов.

– Детокс? – Иронично спросил я.

– Хуёкс, Эванс, – он закатил глаза, – приоритеты другие, детские шалости меня больше не занимают, у меня бизнес, Эванс, я деньги зарабатываю. Батя познакомил со своими друзьями. Кстати, классные люди! У каждого свои бизнес, всякие проекты, бизнес идеи. Хотя чего я распинаюсь, ты так и пишешь свои стишки?

– Да, пишу.

– И много ты с этого заработал?

Меня он начал напрягать ещё раньше, чем обычно.

– Филь, надеюсь, ты понимаешь, что ставки на киберспорт – это не бизнес, – выпалил я.

Он проглотил. Скорее всего, он действительно ставил и считал себя молодым предпринимателем. Я уже не первый раз слышал от него подобные телеги, хотя не виделись мы достаточно давно.

Мы шли молча вдоль лавок, как вдруг он резко остановился и приказал мне сделать тоже самое.

– Слушай, Эванс, – сказал он полушёпотом, – а давай устроим бунт?!

– Какой ещё бунт, Филя?

– Самый настоящий!

– А против чего будем бунтовать?

– Мало что ли поводов?! – Уставился он на меня рассержено, – нас на колени ставят, Эванс! Ты вокруг то взгляни! Сплошная нищета, деды копейки считают, коррупция, в конце концов! «Против чего бунтовать?», – тупее вопрос придумать сложно!

–Ладно-ладно, но что мы будем делать?

– Так, главное, что ты согласен! Подожди здесь, я сейчас, – сказал Филька и убежал в сторону магазина с игрушками.

Я остался ждать на улице, плохо понимая, во что я ввязался. Филька же конченый кретин, но всё равно почему-то было интересно, что он предложит. Да и побунтовать я был не против, всё-таки какая-то правда была в его словах.

Филька выскочил из магазина

– Где будем бунтовать? – Спросил я у него. Вся эта ситуация вызывала у меня улыбку.

– Напротив здания правительства, где же ещё, там как раз памятник Ленину, сделают ещё два: Эвансу и Ульянову. Но ещё не всё готово для бунта, я живу неподалёку, погнали ко мне, – он смеялся, а в глазах его пылал азарт.

«Надеюсь, мой памятник поставят между», – подумал я про себя. Оказалось, что Филька живёт в общежитии. Войдя внутрь, я почувствовал резкий запах мочи смешанный с запахом рассольника. В глаза сразу же бросилась дверь, изогнутая в сторону коридора по которому мы шли. Её будто выбивали изнутри. Будто кто-то хотел скорее сбежать из этого проклятого места, но, бросив на полпути свои попытки, остался в вечном заточении. Мы поднялись на третий этаж, прямо на лестничной площадке стояло огромное ведро с окурками и пеплом, а перед дверями, как Херувимы перед вратами в рай, стояли и смолили две бабуси с хмурыми лицами. Именно такую Россию изображают современные кинорежиссёры. Именно на такую Россию жалуются либералы. Но что-то мне подсказывает, что воочию они её никогда не видели.

Когда он открыл дверь в свою комнату, на секунду мне показалось, что это вход в другой мир, так сладко потянуло оладушками оттуда, что я даже не заметил, как успел разуться. Но потом он включил свет… Тараканы в ужасе побежали в разные углы, некоторые из них натыкались на мои ноги, бились усами о них, делали разворот и уносились в противоположную сторону. «Эванс, лучше в ботинках», – проронил Ульянов без какого-либо смущения. Тараканы были везде. Поняв, что вернулся Филька, они повылезали из плинтусов и начали свободно прогуливаться по комнате. Акробаты, так их назвал Ульянов, ползали по стене вверх-вниз, некоторые играли в салочки. Те, что посмелее, заняли самую высокую точку в комнате на шкафу и, стоя на ней, махали усиками. «Смотри, а эти молятся после потери собрата», – сказал весело Филька, показывая на кучку, собравшуюся вокруг мёртвого тараканчика.

– Филь, вот объясни мне, почему ты живёшь именно здесь, – процедил я, надевая ботинки, – тебе не кажется, что это слишком экзотичное место?

– Да мне по*** в целом, – пожал плечами Филька, – я два года назад свою хату на Кочетова спалил, поэтому мама сняла мне комнату в этой общаге на 4 года вперёд.

– Почему на четыре?

– Потому что ту я спалил в 16 лет, а новую обещали купить на двадцатилетие, – меня поражало, что он мог так спокойно говорить об этом.

– Сделай чего-нибудь пожрать!

– О, ладно, Эванс, – тут он вспомнил, зачем мы сюда пришли, – я сейчас тебе чего-нибудь сварганю, а ты пока займись плакатом с лозунгом! Ты будешь окрошку?

– Мне вообще похер, что есть, – сказал я, расположившись на кресле в крохотной комнатке и постелив ватман на столе.

Пока он орудовал на кухне, я все никак не мог придумать, что изобразить.

– А что именно писать на плакате? – Крикнул я Фильке.

– Твою мать, Эванс, ну ты же любишь там всякие книжки, стишки, вот и напиши что-нибудь.

После этих слов я махнул и начал аккуратно выводить: «Время менять имена». Когда я закончил, он принёс уже готовую окрошку и вместе с ней два тухлых помидора, кинул взгляд на плакат, сказал, что надпись чересчур литературная, взял маркер и, поставив запятую, добавил слово от себя. Получилось: «Время менять имена, суки!».

– Тебе не кажется, что теперь эта фраза выглядит не совсем однозначно? - Решил я уточнить.

– Зато ёмкая, – заулыбался он.

– Филь, когда я сказал, что мне похер на еду, я не имел в виду это, – сказал я, указывая на тухлые помидоры.

– Это для бунта, Эванс, – отрезал он и добавил, – а вот окрошка для души! Ладно, хаваем и по коням!

Я попробовал окрошку, она мне показалась очень кислой, и я понял, что это блюдо совсем не для меня. К тому же я глядел на стену перед собой, по ней бегал, наверное, самый толстый таракан в этой комнате, и я тут же представлял, что содержимое тарелки состояло из таких, как он. Уныло посмотрев в тарелку, я обнаружил в ней пузатенькую букашку. А нет. Это зелень неудачно легла на картошку. Я отстранил от себя тарелку, оправдываясь, что не хочу есть. Филька обиделся.

Когда мы дошли до площади, солнце уже уходило в закат. Филя встал во властную позу, как я понял, ориентировался он на бронзового Ленина. Я посоветовал ему встать по-другому, а то два одинаковых памятника будут не очень красиво выглядеть. Он похвалил меня за внимание к деталям и сменил свое положение. На улице плавно передвигались силуэты людей, поддерживая атмосферу вечной провинциальной безмятежности.

– Так, Эванс, – прогремел величественно Филька Ульянов, – я буду махать в разные стороны плакатом и кричать лозунги, а ты бери помидор и кидай его прямо в здание Правительства.

– А это, кстати, называется зданием Правительства или Домом Советов?

– Да какая на*** разница?! – Вскипел Филя, – раз, два, три, кидай!

Помидор направился в небеса, пролетел через проезжую часть, начал снижаться и своим красным брюхом насадился прямо на ветку декоративного дерева. Филька ударил себя ладошкой по лбу, выхватил у меня второй помидор и со всего размаху кинул. Проблема была в том, что Ульянов был меньше ростом, поэтому овощ даже от такого сильного броска не смог долететь до здания, он разбился о землю, и его ошмётки покатились по гладкому покрытию, оставляя за собой красные следы.

– Как-то херово, Филь, мы протестуем, – заметил я.

– Не знаю, как ты, а лично я – оху**** протестую! – Прокричал он злобно, – сейчас они все оху***!

Он достал из заднего кармана штанов петарду (как я понял позже, именно её он и покупал в магазине игрушек), резво её поджог, заорал: «Получайте, собаки» и бросил прямо в центральную клумбу. Взрыв был такой, что звенело в ушах, дюжина цветов подлетела вместе с корнями и разлетелась в разные стороны. Я побежал за ним и споткнулся об свою ногу. «Вставай, Эванс!» – прокричал Филька и скрылся за поворотом, оставив на земле брошенный плакат.

«Вот гондон!», – подумал я.

[1] Консьюмеризм = потребительство

Глава 5 «МЕТАМОРФОЗЫ ДУХОВНОСТИ»

И я пропал. Примерно неделю меня никто не мог видеть и слышать. Я не отвечал на звонки, сидел в своей комнате, пил, курил и жрал только холодные салаты из контейнеров. Из-за стоящего в горле кома, салаты лезли в меня с трудом, и ел я их, чтобы окончательно не загнуться. Мне было очень плохо. Из-за Фильки? Конечно, нет. Из-за Лизы? Не в этот раз. В этот раз из-за Шустрова. Он избегал меня и вообще ни в какую не хотел идти на контакт. Всё это было сильным ударом не только по мне, но и по моему «кодексу», ведь я не учёл, что жертвой любовной сети может стать возлюбленная лучшего друга. И как бы я не старался себя успокоить, нацепив маску циника, всё равно чувствовал себя кругом виноватым. Наступил кризис нашей дружбы. А любые кризисы я лечил при помощи дешёвого вина смешанного с «кока-колой».

Потом у меня заболело горло, начало ломить кости, но я никак себе не помогал, а делал только хуже. Пришёл Беломоров и увидел меня, скрючившимся от озноба. Он принёс мне горячий кофе и потрогал мой лоб. Но от кофе меня скосило ещё больше, и, перепугавшись, Серёга свинтил из комнаты и вернулся только через час, держа в руке бутылку водки. Он поставил её перед моим матрасом и вышел из комнаты, а я смотрел на неё своими опухшими красными глазами, ожидая, что Беломоров сделает мне компрессы. Но он вернулся с двумя рюмками, разлил и стал меня успокаивать. Мне даже показалось, что он до сих пор меня любит или, по крайней мере, уважает (мне всегда после крепкого так кажется).

У меня не было сил разговаривать, поэтому Серёга, заметив это, начал мне исповедоваться.

– Я понимаю, ты переживаешь, но я тоже однажды обосрался. Знаешь, до переезда на квартиру у меня была девушка. Мы с ней очень долго были вместе. Буквально с пятого класса мы встречались, иногда расставались, но, так или иначе, провели всё школьное время вместе. И вот, поступив в шарагу, я решил, что надо что-то менять.

Беломоров неожиданно вскочил и стал ходить по комнате из угла в угол, размахивая руками.

– Понимаешь, она постоянно боялась, что я её брошу, как это было до этого, и вечно требовала доказательств моей любви к ней. Но я подумал, что эти отношения длятся уже слишком долго. Я же всё-таки молодой и мог ещё найти себе кого-то получше. В итоге, я ей изменил, мы расстались, и, как ты мог заметить, я стал спать, с кем попало. Ну, конечно, мне это не помогло, и я так и не смог забыть её.

А что он говорил дальше, я слышать уже не мог. Как же много родственного я нашёл тогда в его словах. И вот он – ответ на вопрос: «Почему с нами живёт Беломоров?». Всё-таки иногда из чумазого орка он превращался в душевного парня. Мне было так тепло, что даже водка, разлитая Серёжей по белёсым от извести рюмкам, шла на ура. И в какой-то момент я отключился. Вероятно, Беломоров продолжал мне рассказывать о своём тяжелом положении, даже не заметив этого, но спал я, как младенец.

А на следующее утро я выздоровел и чувствовал себя просто замечательно. Не знаю, что меня спасло – спирт или понимание, что так жить нельзя. И чтобы исцелить себя не только физически, но и духовно, я отправился в костёл. Но на пороге в святыню я не встретил добродушного отца Яниса с улыбкой встречающего меня. Не увидел я и той спокойной атмосферы, ради которой прихожане стаптывают ботинки и жмутся в автобусе, чтобы доехать до центра города.

Я стал свидетелем самого настоящего переполоха. Внутри было пятьдесят человек, не меньше. Отец Янис, выпучив глаза, носился от одной кучки людей к другой. Я выхватил его.

– Отец Янис, а что здесь происходит?

– Мы всю неделю тебе названивали, олух, – запричитал он, – сегодня вообще-то у Ефрема выставка!

Я мысленно откатился на три месяца назад. На внутренней ленте памяти появились отец Янис и Ефрем, сидящие в передней храма. Ефрем делился своими достижениями. В этом я не увидел чего-то необычного, поэтому пришлось напрячь свой мозг ещё больше. И тут Ефрем говорит: «В Новгород я приехал, друзья, не просто так, я бы хотел провести выставку картин, причём в месте связанном с христианством». И на эти слова отец Янис ему подмигнул.

«Как же я мог забыть?», – корил я себя, поднимаясь по ступеням на второй этаж. По этим ступеням я обычно поднимался, чтобы сходить в туалет, но в этот день свернул в противоположную дверь, за которой находился относительно просторный зал. Войдя в него, я увидел, что все стены были увешаны чёрными полотнами, а также несколько из них стояли на мольбертах посреди зала. Около одной из картин стоял Ефрем окруженный кучей людей и что-то активно рассказывал, показывая руками на полотно. Справа стояло два человека явно духовного звания.

Я подошёл ближе и стал слушать, что Ефрем «затирает» людям.

– На этой картине, как и на многих других, я пытался выразить ту глубину отчаяния и отчуждения, какую испытывает человек, отвернувшись от Бога. И как следствие, его вечные и тщетные поиски счастья. Поскольку, согласно ортодоксальному христианскому богословию грех и есть искажённое желание счастья.

И какая-то девушка из присутствующих спросила: «А что плохого в том, что человек ищет своё счастье? Зачем сразу называть это грехом?».

– Сам по себе поиск счастья – это естественная для человека вещь, – недолго думая, ответил Ефрем, – понятие «грех» служит для определения тех симулякров радости и любви, которых пытается достичь человек. Однако при этом он всё больше отдаляется от Бога, своих ближних и, в конечном счёте, от себя самого, чем искажает и нарушает своё богоподобие и богосыновство.

После завершения выставки все спустились в переднюю на фуршет. Стол был по-праздничному накрыт: на фаянсовых тарелочках лежали канапэ, бутерброды и виноград, а также разлитый по бокалам всем уже известный глинтвейн.

Гости крутились около стола, некоторые из них благодарили Ефрема, а в дальнем углу передней стояла маленькая фигурка. Вглядевшись, я узнал в ней Шустрова. Он потягивал глинтвейн и, увидев на себе мой взгляд, стал рассматривать свои кеды. Я уже хотел было подойти, но тут заметил одну кучку уже знакомых мне людей. Это были те самые прихожане, которые вторглись к нам на квартиру. Они собрались вокруг товарищей духовного статуса, что-то активно им рассказывая.

В этот момент меня резко одёрнул отец Янис, рядом с ним уже стоял Шустров и не знал, куда себя деть от нежелательного контакта со мной. – Мальчики, – полушёпотом начал отец Янис, – прошу, останьтесь здесь.

Он указал рукой на кучку знакомых нам прихожан.

– Сегодня здесь епископ со своим помощником и лучше, чтобы вы сами рассказали о себе и опровергли то, что прихожане сейчас о вас наговорили.

По окончании фуршета в храме осталось несколько человек. А если конкретно: я, Шустров, отец Янис, Варвара, Светлана и бородач.

– Обида – обидой, но сейчас нам пи****, – сказал я Шустрову.

И, увидев, что он понимающе кивнул, я поклонился перед владыкой.

Мы с Сашей и отцом Янисом сидели на одной лавочке, епископ с помощником сидели во главе стола, а напротив нас расположились недовольные прихожане.

РАУНД 1.

Первым вышел бородач и, обращаясь к епископу, забурчал:

«Мы, конечно, понимаем, что отец Янис является настоятелем прихода, но, тем не менее, у нас есть приходской совет, и сам приход юридически принадлежит прихожанам. А отец Янис сдал квартиру в аренду этим молодым людям, не спросив на это разрешения приходского совета».

Мы с Шустровым напряглись и переглянулись, а отец Янис поднялся и начал отвечать:

«Всё верно, приход принадлежит вам, но квартира – это собственность Святой Матери Церкви, и я, как её представитель, вправе распоряжаться ей, как сочту нужным по обстоятельствам. Ни для кого не секрет, что этот приход – финансовая яма. Денег с органных концертов хватает только, чтобы оплатить отопление за один месяц, а надо ещё платить за коммунальные услуги этой квартиры. Поэтому я и решил сдать её знакомым людям».

РАУНД 2.

Очередь Варвары:

«Хорошо, мы понимаем, что органные концерты необходимы для существования прихода, но какую прибыль нам приносят эти выставки, на подобии сегодняшней? Какую прибыль нам приносят эти молодые люди, постоянно ошивающиеся в храме? А что вызывает больше всего вопросов – это рэп концерт, который они здесь проводили. Приход с этого ничего не заработал, а то насколько эти мероприятия находятся в рамках христианских приличий - вызывает большие вопросы. Вот взгляните хотя бы на эти картины: оккультные символы, намешанные с христианской символикой и всё это на чёрном фоне. Это же ужас выставлять такое в храме, мне даже страшно заходить в ту комнату, где они сейчас висят».

Пока мы с Шустровым нервно тряслись, думая о том, что неплохо бы покурить, отец Янис парировал:

«Начнём с концерта. Мероприятие прошло очень прилично. Ребята в туалете не оставили ни одного окурка и мата в песнях тоже не было. А в картинах Ефрема заложено целое мировоззрение. И хотя оно обладает некоторыми гностическими элементами в мировосприятии, каждая из представленных картин выражает острую нужду человека в Истине».

Неожиданно для всех вступил помощник епископа:

«Знаете, мне тоже понравились картины. Особенно про злую империю».

Прихожане удивлённо переглянулись, а мы с Шустровым дали друг другу «пять» под столом.

РАУНД 3.

Последним бойцом, заряженным в обойму приходского совета, была Светлана. Она разложила на столе десяток распечатанных фотографий. Тех самых, на которых был запечатлён беспорядок в нашей квартире, и где я стоял в розовых трусах.

Епископ посмотрел на них поверх очков и захихикал. А отец Янис, воспользовавшись моментом, стал рубить с плеча:

«А вам, Светлана, больше заняться нечем, кроме как фотографировать голых мальчиков?».

Епископ захихикал ещё сильнее, а Шустров потянулся ко мне и прошептал: «Походу, 3:0», от чего я тоже захихикал.

Епископ, тем временем, собрал фотографии в стопку, протянул их Светлане и, с уже совершенно невозмутимым лицом, сказал ей: «Спасибо вам большое за заботу и неравнодушие к дому Божьему».

Помощник епископа попросил прихожан удалиться, и мы остались в передней впятером.

Епископ поправил очки, ещё разок хихикнул и, приподняв шапочку и пригладив свои волосы, посмотрел на нас.

– Сильно вы, ребята, насолили прихожанам этого достопочтенного храма, но меня заинтересовал ваш концерт, который вы здесь проводили.

Мы с Шустровым вновь напряглись.

– А какую музыку вы играете? Рэп? – Спросил вдруг епископ.

– Мы смешиваем жанры, – протараторил я, – но, вообще, мы любим и рок.

– О, это очень интересно, я тоже в молодости играл в рок бэнде. А какие рок группы вы любите?

– «Названий вереницы: Beatles, Rolling stones…»

Не успел я закончить, как епископ меня перебил.

– Вы цитируете Кинчева?

Я оторопел. Дело в том, что епископ был родом из Италии, и я плохо себе представлял, откуда он мог знать классику русского рока.

– Да, – протянул я и решил его проверить, – а вы знаете БГ?

– Конечно! Борю очень люблю, я с ним знаком, - ответил он, и с его акцентом эта фраза прозвучала очень мило.

Было видно, что Шустрову интересен этот разговор, но от обиды в нём всё-таки не было какого-то энтузиазма.

– А чего мы только про русский рок? – Всё же решил он вставить свои пару слов, – я вот люблю Нирвану и Пинк Флойд.

Епископ стал повторять названия этих групп, при этом протягивая их названия и мыча от удовольствия. Казалось, что он мысленно воспроизводит их звучание. И хотя Шустров явно растаял, всё равно продолжал сохранять свою обиженную серьёзность.

– А вы католики? – Внезапно спросил епископ.

– Да, – ответил я за себя и за Шустрова, осознавая, какой важный поступок совершил по весне.

Ведь, по сути, приняв католичество тогда, я сильно выезжал на нём сейчас.

– Было очень приятно пообщаться, – улыбнулся епископ и пожал нам руки.

Отец Янис провожал нас до дома, оставив гостей из Москвы в храме.

– Ну как? Как мы ему? – Допытывались мы.

– С вами, судя по всему, всё замечательно, – улыбаясь, отвечал священник, – а мне сейчас идти обратно и оправдываться, почему я до сих пор не переписал приход на церковь.

Попрощавшись с ним, мы смотрели, как грузная фигура плетётся в сторону храма. И было в ней что-то героическое. Выстоять агрессивные выпады со стороны прихожан и отправиться «на ковёр» к высшему духовенству за то, что не переписываешь с этих самых прихожан здание храма – это и есть геройство. Это и есть принципы.

А мы остались сидеть на облупленной зелёной трубе. Я посмотрел на Сашу и протянул ему сигарету.

– Прости меня, пожалуйста.

Но он молчал.

– Пойми, мне очень стыдно, – господи, как тяжело подбирать слова в такие моменты, – мне было очень плохо, и я хотел заглушить боль от настоящей любви искусственной.

Он очень долго молчал. Молчал, пока сигарета полностью не закончилась. И потушив окурок о подошву кеда, он похлопал меня по плечу.

– Грех – это искажённое желание счастья, Данёк, – а потом он продолжил, будто ничего и не произошло, – ты же помнишь, что я ухожу уже на следующей неделе? Так вот, мы хотим собраться на даче у Беломорова.

Глава 6 «ТО, ЧТО ВСЕГДА РЯДОМ»

Глаза, соприкоснувшись с солнцем, покрылись чёрными пятнами. Сетчатка была повреждена и требовала покоя, но вопреки её ожиданиям я продолжал глядеть на жгучий шар через призму стеклянной бутылки. Мне, конечно, говорили, что на солнце есть пятна, но даже мысли не возникало, что они чёрные. Я перевёл взгляд на сосущую зелень. Трава смешивалась с кустами шиповника и чубушника. Муравьи перетаскивали яйца, весело потряхивая своими пигидиями. Толстопузые шмели подлетали к моим красным волосам, а затем разочарованно разворачивались и улетали восвояси. Впереди расстилалась деревенская романтика: накренившиеся домики, рытвины, дым, выходящий из дымоходов и могущественный каштан.

Одним словом, лепота!

Вряд ли эту яму с дерьмом, около которой я стоял, можно было считать прудом, но я всё равно намеревался в ней выкупаться. А пока пиво послушно лилось в мою глотку, я загорал, наслаждаясь «есенинскими» пейзажами. Беломоров хоть и жил в своей комнате, как свинья, на самом деле оказался очень хозяйственным человеком. Пока я бездельничал, он жарил шашлыки и топил баню. Он был большим фанатом русского отдыха, так что, предоставив нас самим себе, взял на себя все хлопоты.

Шустров, главный виновник торжества, стоял в беломоровском огороде и отщипывал жимолость. Вся сложность его заботы состояла в том, чтобы найти ягоду визуально напоминающую член и погрузить её в рот. Сам он подобное развлечение прокомментировал так: «Готовлюсь к армии».

Когда бутылка опустела, я зашёл в дом.

Домик в деревне – это мухи, бьющиеся в окошко. Домик в деревне – это запах «старости». Домик в деревне – это холодильник с ручкой от ЗиЛа. Домик в деревне – это накрытый хлебной коркой гранёный стакан. Домик в деревне – это соль в спичечном коробке. Домик в деревне – это маленькое, но своё. Домик в деревне – это когда на улице холодно, а внутри тепло. Домик в деревне – это когда на улице жарко, а внутри прохладно. Домик в деревне – это когда снаружи ху***, а внутри зае****.

В холодильнике не оказалось пива. Беломоров положил его в наполненную холодной водой ванну, стоящую в тени рядом с баней. Мы втроём чокнулись и, не успев прикоснуться губами к горлышку, услышали, как калитка заскрипела.

На участке, завозя велосипед, появился Ефрем.

– Ох, вы только посмотрите, какого проповедника занесло к нам в деревню, – сострил Шустров, протягивая Ефрему руку.

– Я миссионер, Саша, – парировал Ефрем.

– Ты участком ошибся, – вклинился я, – мы тут уже все завербованные.

– Сложные приколы у вас, чуваки, – сказал Беломоров, отхлебнув пивка.

День, сопровождаемый музыкой, жирной едой и разговорами о бытие, плавно перетёк в вечер. Труба баньки пыхтела и кашляла дымом, а это значило, что настала пора греть кости. От бани до ямы с дерьмом мы бежали с пивом наперевес. Ефрем прыгнул первым, выкрикнув: «Крещение Руси!». Остальные следом полезли за ним и столкнулись с неприятной сложностью. Купаясь в пожарных прудах, самое страшное, что ты можешь сделать – коснуться ногой дна. Как правило, оно глинистое и мерзкое на ощупь, от этого велика вероятность полного засасывания. Есть и обратная сторона – ваши останки, вероятнее всего, забальзамируются и спустя тысячелетия останутся в первозданном виде. В пруду тусовалось слишком много рыбы, поэтому, работая руками и ногами, каждый из нас постоянно вздрагивал из-за соприкосновения с ней. Сначала мы решили, что это тентакли древнего Ктулху, но потом поняли, что «пиво + банька = охуе***** фантазия». Шустров даже заметил, что после армии хочет почаще практиковать подобные сложения для сочинения будущих песен.

После купания мы сидели возле костра и ели сосиски. Шустров наигрывал на укулеле песни ЛСП, и мы дружно подпевали. Беломоров только и успевал сбрасывать приготовившиеся шашлыки в корыто и ставить на мангал новые.

– Слушай, Санёк, а дай-ка мне «гитарку», – попросил Ефрем. Шустров недоверчиво передал ему укулеле, и Ефрем стал играть на ней невпопад, протягивая своим высоким голоском каждую гласную:

«Границы ключ переломлен пополам,

А наш батюшка Ленин совсем усоп…»

Санёк вскочил и вырвал у дебошира-Ефрема свою «балалайку».

– Ефрем, опять ты занудничаешь!

И только Беломоров задумался так, что шампур даже из рук выронил.

– Ты чего, Серёга?

– Ребят, я никогда об этом не думал, простите за такой тупой вопрос, – ей-богу он аж побледнел, бедняга, – а до Советского союза, что вообще было?

Мы сначала подумали, что он шутит, но его раздутые ноздри говорили обратное.

– Империя была, Романовы правили, а до них Рюриковичи, – объяснил ему Шустров, – ни*** ты, конечно, живёшь в Новгороде и не знаешь про Рюрика что ли?

– Не-а, я думал, что до СССР были эти, – он харкнул в кусты смородины, – древопитеки, во.

Все трое покатились от хохота, и только Беломоров засмущался. По его лбу покатилась капелька пота, и он нечаянно вытер её ломтиком хлеба, который держал всё это время в руке.

– Чё ржать-то сразу? - Он расстроено повернул шашлыки другой стороной к углям, – да я тупень, но я же тянусь к знаниям.

– Да ты молодчинка, Серёг, – всё-таки нашёл повод позанудствовать Ефрем, – я наоборот благодарен тебе за это незнание. В очередной раз убеждаюсь, какая же сильная была пропаганда в совке, что до сих пор некоторые люди думают, мол, бегали древопитеки в тазобедренных повязках, а потом пришли коммунисты, вымыли их, одели, обули, настроили бетонных коробок, и мы зажили.

– Ладно, всё равно, сложно как-то, – решил выйти из положения Беломоров, – давайте лучше выпьем! Но не за уход Саши, а за то, что наконец-таки съехал ебаный Джодж!

Мы пожали плечами, и выпили вместе с ним. Сомнительный тост. Хотя Джодж действительно был неприятным человеком, который жил с нами только лишь для количества. Всё, что от него требовалось – вовремя платить свою часть кварплаты. В остальном он был замкнутым и вечно всем недовольным мудилой. Альтернатив не было, как и лишних денег, так что приходилось мириться с его сожительством. Но сегодня лично для меня было облегчением услышать эту новость. Спасибо Беломорову, что так оперативно решил этот вопрос.

Чем ближе подбиралась ночь, тем меньше всем хотелось оставаться на даче. С виду непримечательная деревенька навевала какие-то упаднические мысли на каждого из нас. Шумные птицы разлетелись по своим птичьим домам, поэтому вокруг царила оглушающая тишина, перебиваемая ленивыми посвиркиваниями кузнечиков и тресканьем углей.

Меня уже не первый день трясло. Моё внутренне чутьё подсказывало, что вот-вот должно произойти что-то пугающее. Нет, не уход Шустрова. С этим я давно смирился, рассчитывая на его обещания приезжать при первой возможности. Было ощущение, будто что-то ломается прямо у меня под носом, но я этого не замечаю. Что-то рушится. Постепенно. Понемножку. И когда я обнаружу что, будет уже слишком поздно.

– Парни поехали на такси? – Предложил Саша. Ефрем указал ему рукой на велосипед, давая понять, что без него он отсюда никуда не поедет.

– Тогда мы поедем с Серёгой, мне надо кое-какие вещи забрать у родителей и блок сигарет купить, а то в армии с этим могут возникнуть проблемы, Данёк, ты с нами?

– Езжайте, мы с Даней пройдёмся пешком, – ответил за меня Ефрем.

– Вы уверены? – нахмурился Шустров, – тут как минимум семь километров.

– Погода хорошая, – отрезал я.

Мы вышли на освещённую луной дорогу. Ефрем тащил за собой велосипед, а я глядел в разные стороны, боясь сойти с тропинки и угодить под машину.

– Знаешь, Ефрем, мне очень тяжело, что он завтра уже уходит, – прервал я спокойствие.

– Понимаю, старичок, есть в Саше что-то простое, человеческое и в то же время манящее. Наверное, всё дело в его бодром мировосприятии.

– А ты знаешь, он ведь всегда был такой. С шести лет мы с ним постоянно вместе. Конечно, перерывы в общении были, но целый год… Очень тяжело с этим смириться.

– Дань, переживи этот этап. У Саши на самом деле большое будущее, если он возьмётся за голову и плотно займётся музыкой. Он талант. Если он не испугается и поставит всё на эту карту, она обязательно сыграет. Если не поставит – превратиться в простого обывателя. Что, конечно, тоже неплохо. Только помни, его жизнь завязана вокруг тебя очень сильно и тебе нельзя его кидать.

Последняя фраза вызвала во мне возмущение.

– Как я могу его оставить? С кем? С Беломоровым и его древопитеками?

А Ефрем же только расхохотался.

– Серёга – это, конечно, находка. Бывают же такие люди, которым для счастья многого не надо.

– Дача, банька, шашлычки – этого хватит ему для полного счастья, я думаю.

– И не говори. Сегодня он был типичным батьком, – проржался Ефрем, – прошёлся между грядок, почесал пузо, сосиски перевернул и пошёл баньку топить. Вряд ли в этом есть что-то плохое, но Сашу, если отпустить, он, заплутав, может прийти к похожему образу жизни.

– Не дай Бог!

Ефрем поставил на подножку велосипед и, расстёгивая штаны, отправился в кусты, а я стал смотреть на темноту, прерываемую светящимися парниками.

Поток света вырывался из эпицентра и уносился в небо. Желтый цвет преобладал, он выжигал глаза и заставлял жадно поглощать себя. Фары машин, проносящихся мимо, блёкли на его фоне и, желая вновь приобрести своё величие в темноте, уносились, прибавляя скорость. За жёлтым свечением был виден город, мрачный и ветхий город был похож на старика, преклонившего колено перед божественным сиянием. Сохраняя молчание, старик даже не смел, посягнуть на его красоту. В окнах было темно. Казалось, что каждый горожанин смотрит на яркое нечто, расположенное не так далеко от его дома. Скупо мерцающий самолёт пересекал горизонт и, чтобы его увидеть пришлось приложить немало усилий. Раскидай плотнее по всей планете такие парники, мы бы победили солнце. И, наверное, пассажиры считали также, думая, что летят вверх тормашками.

Ефрем вернулся, схватил велик, и мы двинули дальше.

– Так вот, возвращаясь к нашему диалогу. Даня, я немного переживаю, что ты останешься без Шустрова, но всё-таки в Новгороде ещё будет отец Янис.

– Да, это очень радует. Я ему ещё успею надоесть.

– Думаю, он будет счастлив, если ты станешь чаще к нему заглядывать, а то последнее время ты редко его навещаешь.

– Потому что сейчас к нему часто ходишь ты. Вдвоём вы становитесь душнилами. Эти ваши глубокие проникновения в христианство навевают скуку на меня. Хотя я уже привык.

– Ой, Дань, так направлял бы нас. Затрагивал бы темы, которые интересны тебе!

– А толку-то, если вы хотите поговорить о своём?! Тебе нужны эти разговоры, чтобы укрепить свой жизненный стержень, а ему, чтобы порадоваться наличием хотя бы одного смышлёного и понимающего ученика. Зачем мне портить ваши идиллии?

– Ладно, в любом случае, скоро я уеду, так что отец Янис будет полностью твой.

Каждый задумался о своём, и шли мы долгое время в тишине, от которой было неловко. Мне хотелось рассказать Ефрему о своей паранойе. О приближающемся разрушении мира. Хотелось поговорить о Лизе, которая если не изменила мою жизнь, то, как минимум, вернула ей смысл. После того, как Хлоя напомнила мне о ней, я не прожил и дня, не вспоминая её.

– Ефрем, как думаешь, возможен ли вновь союз Дани Эванса и Лизы?

– А она нынче свободна?

– Уверен, что да, - ответил я, вспомнив тот пост в «Инстаграме».

– Не хочу тебя обнадёживать, так что нет, невозможен.

Я был растерян.

– Но почему?

– Я могу делать выводы только исходя из твоих рассказов о ней. И мне всегда казалось, что слишком уж она эгоистична. Её эти закидоны мне никогда не нравились.

– Какие?

– Ну, когда ты из кожи вон лез, чтобы с ней увидеться хотя бы на часик, а она из себя дико занятую леди строила. Как будто сам не знаешь, старичок.

– Может она поменялась?

– Может, старичок, может. Но я уже не верю во всё это. Сложно быть девушкам одновременно умными и любвеобильными. Тебе такому романтику нужна пылкая девушка, может даже с «еба****». Чтобы ваши отношения казались странными со стороны, но крепкими внутри, понимаешь?

– Понимаю, но всё же верю, что она изменилась!

– Гиблое дело, старичок.

Домой мы вернулись очень поздно. Мрачность квартиры разряжалась ритмичными похрапываниями Беломорова. Мы уснули с Ефремом, предвкушая завтрашний день, который сулил нам потерю друга на ближайший год.

Глава 7 «ПРОВОДЫ ШУСТРОВА»

Утром поведение Шустрова ничем не отличалось от всех остальных дней. Видно было, что он тщательно скрывал все эмоции. С абсолютно равнодушным видом он зашёл в нашу с Ефремом почивальню и предложил сходить в магазин. Для чего, он нам не объяснил. Мы, поспешно одевшись, уже ждали Сашу на улице, и вот только в этот момент начала прослеживаться его нервозность. Спустившись к нам, он обнаружил, что забыл телефон. Во второй раз, он оставил кошелёк. Когда же он вышел из подъезда в третий раз, то спохватился из-за незакрытой входной двери. Мы напомнили ему о наличии, спящего Беломорова в квартире, и только тогда он начал понемногу успокаиваться. На пути к магазину Саша не проронил ни слова. Как Ефрем его не старался подбадривать, он выглядел так, будто уходил в армию. Ах, да, он же действительно уходил в армию. Трясущейся рукой, он делал механические движения, прислоняя ко рту и отдаляя от него сигарету. Находясь в магазине, стоя в своём любимом отделе с энергетиками, Шустров впервые за день улыбнулся.

– Пацаны, сегодня я «последний день» нормально питаюсь, – заметил он, взяв банку фиолетового бёрна.

Шустров был большим фанатом всяких полуфабрикатов. Постоянно объедался «чебупиццами» и «чебупелями», а потом, раздувшись, валялся на кровати и залипал в видосики. После таких праздников для желудка, он сокрушался из-за лишнего веса. Хоть был он нетолстым и все ему об этом говорили, он всё равно считал своим долгом поныться и пару дней провести на одной воде. Ну, или на одних энергетиках. Как вы уже поняли, убивали мы себя самыми изощрёнными методами.

На сей раз, он выбрал «Кругетсы», и мы уже с довольным Сашей возвращались домой. Съев и запив энергетиком, он уже было собрался разлечься на матрасе, чтобы отдохнуть, но тут же вспомнил, что пришло время сбривать патлы.

Почти рыдая, он попросил помощи у Беломорова. Тот, вооружившись электробритвой, стал присматриваться с какой стороны лучше начать. Шустров, зажмурившись, процедил: «С какой хочешь».

Его фиолетовые волосы падали на пол. Вместе с ними хотелось уронить пару вёдер слёз, но я не решался делать этого при нём. Ему тяжелее, да и не особо он любил мой инфантилизм. Машинка неустанно выбривала беспечные деньки, проведённые в атмосфере юношеского декаданса. Твёрдый и решительный мужчина сидел перед неприспособленным и хилым пацаном.

Мой верный Санчо Панса с каждой минутой приближался к отдельной, самостоятельной жизни. Армия вернёт его другим человеком. Возможно, извратит, а может и закалит. Вероятнее всего, убьёт его душу и сделает жёстким, прямолинейным человеком. Я смотрел в его лицо, которое становилось всё увереннее. Когда пол покрылся фиолетовым ковром, он встал, приняв могущественную позу, сказал: «Есть такая профессия – родину защищать» и истерично расхохотался. Ей-богу, мы очень заволновались после этого. Нам было просто необходимо вернуть атмосферу тех ушедших беспечных деньков, чтобы хоть как-то его успокоить. Поэтому забравшись в его комнату мы стали играть в «Дурака». Лёжа на матрасах, занимающих всю территорию шустровской комнаты, каждый считал своим долгом пафосно покрыть карту, кидая её с размахом. Карты летели на серую поверхность не заправленных матрасов, меняя траекторию от сквозняка. В целом партии выходили весёлыми, но даже шутки не могли убить внутри нас, постепенно накапливающееся, напряжение.

Пару часов спустя, когда в квартире стало просто невыносимо находиться, мы решили прогуляться вдвоём с Сашей до нашего любимого скверика. Погода на улице радовала глаз: светило солнце, деревья качались от лёгкого ветерка, но самое главное – по-летнему одетые девушки. Мы сидели с Шустровым на лавочке между вокзалом и «Мармеладом». Со стороны скейт-парка лились крики, прерываемые ударами колёс об рампу. По тенистой аллейке прогуливалось большое количество девушек, на которых мы с Шустровым любили глазеть. Хотя, наверное, глазеть – слишком грубое слово. Просто, любовались. Оставалось совсем немного времени до того момента, когда приедет мама Саши; её приезд будет обозначать, что Саши уже здесь нет. Вернее, физически то он здесь будет, а вот мысленно отправится подметать лужи, или чем там обычно занимаются? Так что, мы решили не тратить время зря.

– Как же хочется девочку, – жалобно протянул Шустров, кинув жадный взгляд на мимо проходящих девушек.

– Куда она тебе, – усмехнулся я, протягивая ему сигарету, – готовься лучше к тому, что целый год будешь чистить дуло.

– Ублюдок, – посмеялся он, – хочется мне уйти с тёплым чувством, понимаешь?

– Во взаимоотношениях с девушками самое приятное – это длительные пристройки, а не сиюминутное финальное событие, – я поджог ему и себе сигарету, делая при этом деловой вид, – ладно, давай посмотрим, что у нас тут.

– Давай!

– Вот взгляни на ту девчонку, – в нескольких метрах от нас остановилась симпатичная девушка, – с такими габаритами, могу утверждать, что с мужчинами у неё туго.

– Ты рехнулся? Она же очень красивая!

– Не спорю, Санёк, а теперь взгляни на её рост. Она выше меня, ей только всякие Мармеладовы и Беломоровы впору будут, а там, сам понимаешь, выбор невелик, – я похлопал Сашу по плечу, – ты думаешь, что только у тебя странная парадигма в башке, мол девушка должна быть ниже парня? У всех она есть, только с моим 183 выбор больше, чем с твоим метром с кепкой.

– По фактам, – рассмеялся он, – тогда, что ты скажешь о той?

Он указал на девчонку небольшого роста. Чёрный топ и розовая мини-юбка странным образом сочетались с её пепельными волосами. Первое, что мне бросилось в глаза, когда она на нас посмотрела – странновато выпирающий подбородок. Вероятнее всего, у неё был неправильный прикус, от чего подбородок выпячивался вперёд, но, как ни странно, это выглядело не как дефект, а скорее как особенность. Было в этом что-то привлекательное.

– Гляди, она смотрит в нашу сторону, – шепнул мне Шустров, – на тебя!

– Почему это на меня?

– Потому что ты не лысый, дурень!

– Приглядись внимательнее, и ты поймёшь, – я запнулся, увидев, что Шустров по привычке пытался поправить волосы на голове, но, вспомнив про их отсутствие, слегка покраснел, – и ты поймёшь, что она смотрит ни на меня, ни на тебя, а куда-то между нами.

– Сложно себе представить более обидную ситуацию, – хохотнул он.

– Интересно, чем это вызвано, – я схватил Шустрова за руку, – пошли, узнаем!

– Ты издеваешься? – Заорал он мне прямо в ухо.

– Успокойся, можешь стоять рядом и молчать.

Когда мы подошли к девчонке, она вздрогнула так, будто первый раз нас увидела, и растерянно улыбнулась. Удивившись ровности и белизне её зубов, я на мгновение забыл, зачем вообще её потревожил.

– Привет, – она слегка махнула рукой.

– Привет, извини, что вывели тебя из вакуума задумчивости, – Шустров пнул меня в ногу, намекая, что уже с начала знакомства я начал душнить. Хотя мне казалось, что девчонкам всегда нравятся такие странно закрученные предложения, – дело в том, что мы сидели на скамейке неподалёку и, увидев тебя, подумали, что ты – приезжая и тебе нужна помощь коренных жителей.

«Каких ещё на *** коренных жителей? Господи, какой стыд!», – подумал я и почувствовал боль в ноге.

– Что же во мне выдало приезжую? – Захихикала она.

Я прекрасно понимал, что она местная, но ведь нужно было с чего-то начать.

– Сперва, давай познакомимся, меня зовут Даня, а это Саша, а тебя как?

– Елизавета, – она пожала нам руки.

– Вторая? – Вырвалось из Шустрова.

Я почувствовал, как земля уходит испод ног и в этот раз уже сам пнул Шустрова, давая ему понять, что он сказал херню похуже меня.

– Не обращайте внимания, Саша просто шутит, – отозвался я и почувствовал боль в ноге от удара Шустрова.

– Хорошая шутка, – продолжая мило улыбаться, воскликнула Елизавета.

– А кого вы ждёте? – Решил не церемониться Саша.

– Девушку.

– Прекрасно, то есть вы собирались провести такой чудесный день с подругой? – Обрадовался я такому повороту событий.

– Не подругу, а девушку, – отрезала Елизавета, и её потухший взгляд дал нам понять, что разговор окончен.

Елизавета уже успела дождаться девушку, сделать с ней все, что полагается делать парам во время приветствия и исчезнуть, а мы вернулись на скамейку и угрюмо смотрели в землю.

– Одни разочарования, – подал голос Шустров.

– С этими Елизаветами всегда так, – подытожил я.

– Давай лучше просто поговорим о девочках.

– Без фиолетовых волос тебе остаётся только говорить о них.

С его стороны послышался какой-то скупой смешок. Видимо, ещё рано было шутить на эту тему.

– А сам-то, король лесбиянок! – Теперь уже скупой смешок последовал с моей стороны, – не дуйся, ты мне, Данёк, лучше вот что объясни. Смотри: Лиза, Хлоя Ламбер и Арина Макиатова. Что с твоим вкусом? Они же всё абсолютно разные!

– А почему ты считаешь, что должен обязательно существовать какой-то вкус? Речь же о девушках, а не о «чебупелях».

– Да, но всё-таки есть же какие-то ключевые критерии, по которым происходит выбор?

– Если девушка приносит мне вдохновение и успокоение, считай, она моментально становится моим идеалом, «вечной женой», – хихикнул я и продолжил, – в принципе, успокоение могут приносить и другие вещи – тот же алкоголь и те же сигареты. А теперь представь, что девушка заменяет тебе их и сверху ещё дарит вдохновение. Клёво звучит, согласись? Есть у тебя что-то, что способно успокоить и одновременно вдохновить?

Шустров задумался.

– Думаю, что компьютерные игры и аниме, – заключил он.

– И тут ты ошибаешься. Успокоить – да, они могут, но только не вдохновить. Эмоций маловато.

– Аниме иногда вызывает сильные эмоции, – запротестовал Шустров.

– Согласен, но любовь к женщине – героин. Однажды отведаешь, а потом ревёшь всю жизнь. Хотя тут как повезёт, – я рассмеялся, – слишком мощную дозу мы вкачиваем в себя после первого познания. Такую мощную, что потом аниме и игры – плацебо. Те мгновения, которые подарили мне перечисленные тобой девушки, выводили меня из состояния застоя и стабильности. А ты сам прекрасно знаешь, куда меня обычно приводит это состояние. Так, о каких критериях, и о каком вкусе речь?

– Любишь ты строить из себя Фрэнка Слэйда[1], – засмеялся Шустров.

– Строить из себя Фрэнка Слэйда – это издержки моего юношества, Саша!

– Пора тебе сменить амплуа, – он поднялся со скамейки, – попробуй как-нибудь образ Генри Чинаски.

– Гляди-ка, – радостно вскочил я, – прочитал Буковски?

– Ну, а ты как думал, папаша!

Было видно, как гордость за самого себя овладела им. И меня это не могло не радовать. Тем временем на моё ясное лицо опустилась тень, и мы в панике глянули на время. Господи, как же быстро оно летит!

Оказавшись дома, Шустров вдруг осознал, что не хочет уходить в армию. Его охватила такая паника, что он судорожно курил одну за другой и носился по всей квартире. Казалось, что он ищет укромное местечко, в котором можно было бы спрятаться от злого дяди из военкомата. Но злобный дядя не придёт, вместо него явится мама и с улыбкой на лице вытащит его из убежища, усадит в машину и повезёт в военный комиссариат сама. Звучит ещё страшнее, не правда ли? Я, Ефрем и Беломоров смотрели на всё это и не знали, как реагировать, пока Саша не остановился и не подозвал нас к себе.

– Пацаны, спасайте, – вопил Шустров, – мне нельзя уходить, я не готов.

– Спокойно, Санёк, – пробормотал Ефрем, – сейчас мы что-нибудь придумаем.

И мы стали думать. В комнате стало жарко от четырёх одновременно думающих голов. Каждому из нас не хотелось, чтобы Шустров уходил. Каждый понимал, что жизненное течение значительно поменяется от его ухода в армию на год. Больше всего это касалось меня, но я не знал, что предложить. Вернее, знал, но не хотел калечить Сашу. Я посмотрел на красные лица ребят, и, мне показалось, что я слышу метроном их пульсации. Беломоров вышел с кухни и отправился в туалет. Нарушив сконцентрированную тишину, он дал нам повод расслабиться. После того, как он хлопнул дверью, мы будто сразу же забыли о напряжении. Включили музыку и начали танцевать. Серьёзные лица сменились на привычные беззаботные.

Дверь хлопнула и показался Беломоров со шваброй в руках. Мы, смутившись, перестали плясать и вопросительно взглянули на него. Ничего не комментируя, он подошёл к Шустрову и с размаху ё**** тому по ступне. Схватившись за ногу и подпрыгивая, Саша заорал благим матом.

– Что ты делаешь, у****, – кричал он, – за что?

Беломоров бросил на пол швабру и заорал на него в ответ.

– Чтоб тебя, идиота, в армию не забрали!

И обиженный тем, что его поступок не оценили, ушёл в свою комнату и закрылся.

А я, честное слово, не знал, чью сторону принять. Сложно было понять, кто из них прав. Наверное, Беломоров.

С одной стороны мне было жалко Сашу, а с другой хотелось, чтобы у него был какой-нибудь перелом, чтоб уж наверняка. Хотя, наверное, нельзя желать человеку таких серьёзных увечий. Хотя, Шустров тоже тот ещё ублюдок, мог бы доучиться в своей шараге, и ничего бы такого не было. Уверен, не такая уж у него сложная была учёба, чтобы с неё вылетать.

Я взглянул на Шустрова и увидел, как он, прихрамывая, подошёл к вытяжке, включил её и закурил. Выглядел он очень печально, и мне стало стыдно за свои мысли.

«Вылетел и вылетел, разве можно за это желать зла человеку», – заключил я.

После чего задребезжал входной звонок.

– Мама, – с грустью произнёс Саша.

Утром возле военкомата, как всегда, ни одной живой души, лишь пара-тройка мамочек у ворот провожали своих сыновей и не более того. Место, где находился Шустров, называлось: «Бывшая колокольня». Представляла она из себя, как ни странно, колокольню с облупленным фасадом и аркой по центру. За воротами арки, на которых красовались золотые орлы, находился военкомат и кубрики для новобранцев, дожидающихся распределения.

На пустынной улице появились четыре странные для подобных мест фигуры: низкорослый пацанчик в жилетке и с часами на цепочке, очкарик с красными волосами и грузный священник.

Шустров, похрамывая, расхаживался возле ворот и смолил. Переодетый в военные портянки, он выглядел пугающе, а хромая нога делала из него вылитого героя какой-нибудь локальной войны, однако потерянное выражение лица выдавало в нём птенца, не готового к столь раннему вылету из гнезда. Подойдя к нему, я тоже стал курить, всем видом показывая, как сильно опечален. Ефрем тихонько косился на отца Яниса и тот, видимо, поняв, чего он ожидает, дружелюбно крякнул:

– Да ладно, Ефрем, покури тоже – и, рассмеявшись, добавил, – только курите аристократично и выбросьте бычки в урну, а не себе под ноги!

Этот перекур был каким-то особенным. Не только из-за того, что рядом стоял отец Янис. Каким-то спокойным он вышел, будто, пройдя пик напряжённости, мы постепенно отпустили ситуацию. А что поделать, коли уже всё предрешено? Не ломать же ему вторую ногу прямо здесь. Всё равно одной ногой он уже в роте молодого пополнения.

К Шустрову подошёл «местный» командир или типа того. Я плохо разбираюсь в их армейской терминологии. Подошёл и сказал, чтобы тот обратился к местному батюшке за благословением. Не дожидаясь, Сашиной реакции, он сам подозвал священника и указал ему, кого и куда нужно благословлять. Ветхий старичок уже было вознёс свои десницы, как отец Янис прогнал его, отрезав, что не позволит всяким нехристям посягать на его католическую паству. Спасённый и обрадованный Шустров перекрестился пятью перстами.

Саша прощался с каждым из нас по отдельности, так что я не знаю, что ему там наплёл Ефрем и отец Янис. Казалось, он был очень опечален тем, что так мало людей пришло проводить его. Когда же очередь дошла до меня, я обнял его, не зная, что и сказать. Отвратительное чувство, ведь сказать что-то я должен был.

– Санёк, а знаешь, – вдруг нашёлся я, – возьми сейчас и сожми свои яйца!

Он, удивлённо улыбнувшись, схватился за пах.

– Запомни ощущение.

– Необычное.

– Вот с таким ощущением нужно жить!

Мы пожали друг другу руки с чувством какого-то смущения, после чего он подошёл попрощаться с матерью. И оглянувшись, я заметил, что кроме матери никого и не осталось. Улица вновь стала пустынной. Отец Янис и Ефрем куда-то испарились, а мне стало так тоскливо от этого, что я решил пойти на остановку.

Сказав: «Пока, Саша!» и услышав: «До встречи, Данёк!», я увидел, как он поковылял к кубрику. И спиной к нему я направился в сторону главной улицы. Я решил поехать к родителям. После переезда я так с ними и не виделся. А вот ведь, как бывает: друзья слились, а мать провожает до последней секунды. Мне стало интересно, а меня бы мама так провожала? То, что Сашин папа не пришёл на проводы – для меня было неудивительно, мой бы тоже не пришёл. Воистину, мы странное поколение. Я заменял папу Шустрову, Ефрем заменял папу мне, а отец Янис заменял папу Ефрему. И самое удивительное, что наши родные отцы были живы.

За всю дорогу мне не встретилось ни души. И, уже сидя в автобусе, мне стало до ужаса тоскливо. Я ехал, слушал музыку и неустанно потрошил свой мозг всякими мыслями. И, знаете, до родителей я так и не доехал, ведь прекрасно знал, что ничего хорошего из этого не выйдет. Я знал, что папа путешествует в виртуальной реальности. Знал, что мама смотрит свои бесконечные сериалы. И, конечно же, я знал, что сестра до сих пор играет на пианино одной рукой. Так что я вышел из автобуса и поплёлся домой.

Хотелось простого, человеческого – поваляться в женских объятиях под хороший рок. Желательно зарубежный. Покорчить из себя Джима Моррисона и равнодушным взглядом пялиться в потолок. Также желательно, чтобы каждая песня длилась долго, чтобы я за неё успевал прожить целую жизнь. И ничего мне больше не хотелось. Кровать, девушка, рок и чувство полного умиротворения. Много ли я просил? Видимо, да.

Дома никого. Джодж выгнан, Беломоров уехал с батей на охоту, а Шустров ушёл в армию. Какой же мрачной мне показалась квартира. Я слышал, как мухи бьются об потолок, чувствовал зловоние от огромного мусорного мешка стоящего по центру кухни. Мощности лампочек не хватало, чтобы каждый угол был освещён, а на стенах, зловеще сверкая, висели картины Ефрема.

Я зашёл в свою комнату, и мне в глаза бросилась надпись: «Englishdictionary». Схватив чёрную книгу и сдув с неё пыль, я уже почти открыл её, как зазвонил телефон. На гладкой поверхности чёрного зеркала светилось имя человека, от которого я уже давно не ждал никаких звонков. «Лиза».

[1] Фрэнк Слэйд – главный герой фильма «Запах женщины», роль которого сыграл Аль Пачино.

Глава 8 «МОТЫЛЁК»

– Даня, Данечка, – шептала из трубки Лиза, – я слышала, что ты живёшь где-то в центре, можешь мне помочь?

– Всё верно, в центре, чем я могу тебе помочь?

– Данечка, – громко воскликнув, она выдала свой пьяный голос, – помоги мне, мне нельзя домой в таком состоянии, можно я у тебя переночую?

– Конечно можно, откуда тебя забрать?

– Я буду через 20 минут у кинотеатра «Россия», – она чуть не плакала, – ты сможешь меня там встретить, ты же не обманешь меня?

– Не обману, конечно, – ответил я, натягивая штаны, – я уже выхожу.

– Данечка, умоляю, приди, не бросай меня.

– Не брошу, сказал же, что уже выхожу.

Она молила, чтобы я не сливался и обязательно встретил её, а я просто молчал и с упоением слушал этот пьяный давно забытый голос.

Вспоминал, как в конце десятого класса, мы встречались с Лизой перед школой во дворе и курили, слушая песню «Я помню, как мы сожгли письма у канала». Курила она всегда вальяжно, что не могло не вызывать у меня возбуждение. Выкинув бычок в урну, я доставал влажные салфетки, протягивал ей, и она минуту вытирала руки, в попытках убить запах. После чего я уже доставал жвачку. За всем этим следовал долгий поцелуй.

– А теперь в школу? – Спрашивала она ласково.

– Давай останемся дома, – отвечал я.

И мы шли к ней, и уже в лифте пробуждалась какая-то неведомая потребность друг в друге. У нас было всего пара часов, пока не приедут родители на обед, и мы, не теряя времени, ложились на кровать. Тогда ещё мы оба были невинны, но мы и не спешили с этим. Нам хватало и поцелуев. Когда срабатывал будильник, заранее заведённый на 11:45, у нас оставалось ровно 15 минут, пока из-за угла её дома не покажется серая машина отца. Мы хватали вещи и, выскочив во двор, бежали в противоположную сторону, держась за руки. На улице май, солнце греет, но не обжигает, кругом зелень и наши русые волосы развеваются по ветру. Добежав до поля, где нас точно никто никогда не увидит, мы раскладывали плед, обнимались и в голове каждого звучал вопрос: «Разве может быть всё так идеально?»

Из телефона всё ещё лился голос Лизы, но я решил всё-таки сбросить, понимая, что её монолог может затянуться надолго, а одним голосом мне уже не хотелось ограничиваться. Раз выпал такой шанс, я хотел увидеть её вживую.

Уверенно зашагав, по дороге к кинотеатру, я поймал себя на мысли, что нельзя явиться к девушке (даже бывшей) с пустыми руками, так что, резко свернув, заскочил в цветочную лавку. Там я столкнулся с тем обстоятельством, которое всегда играло против меня – отсутствие вкуса в выборе цветов. Продавщицу утомил глазеющий на цветы юноша, и она, дабы скорее закрыться, сама подобрала ему букет. Я расплатился, сказав: «С букетами у меня как-то не очень!» и, услышав её: «Ну, и, слава Богу!», снова побежал в сторону кинотеатра. И тут же остановился, вспомнив, что необходимо купить бутылочку вина. Для приличия, чтобы не смущать Лизу своей трезвостью.

«Белое или красное, – думал я, – что меня ожидает: одна ночь или вечная любовь? Лиза из тех людей, способных насладиться мгновением и сгинуть. Но, может быть, мой случай исключительный? Всё же мы, можно сказать, родные люди. Вряд ли есть что-то, что она не знает обо мне. А всё ли я знаю о ней?»

Этот вопрос меня поставил в ступор, и, не найдя на него ответа, я схватил и белое, и красное и встал в очередь.

Помню, как меня не любили учителя из-за волос. Сейчас аж на смех пробирает. Длинные и некрашеные волосы были непослушными и постоянно лезли в глаза, и я, обыкновенно, делал чуб. Со стороны голова напоминала мусорный пакет, но вскоре многие ребята стали ходить с чубом, поэтому, спустя время, никого подобные прически не смущали. Отец Лизы называл меня: «попугаем», то ли из-за цветастого выбора одежды, то ли из-за этого несчастного чуба, но в целом я замечал, что относится он ко мне хорошо. Когда мы шли с Лизой за ручку, то выглядели как-то моложе своих лет и беззаботнее, как братик с сестрёнкой. Вероятно, её родители смотрели на нас из окна и умилялись. И мы действительно были с ней похожи: оба русые, оба в очках с толстой черной оправой, книжки любили читать. Было в нас какое-то высокомерие, не любили нас многие, но мы любили друг друга, и на многих нам было плевать.

Однажды, гуляя по дворам (я любил гулять по дворам, всегда в них находил больше интересных наблюдений, чем на центральных улицах), мы наткнулись на отца Лизы. Он крепко пожал мне руку и радостный куда-то ушёл, попросив нас подождать. Спустя считаные минуты он вернулся с двумя стаканчиками мороженого и протянул их нам.

– Очкарики мои, – сказал он и, улыбнувшись, погладил Лизу по голове.

Потом её отец уходил, а я чувствовал смущение от того, что сам не купил мороженого. Июль. Пломбир. Счастье.

Казалось, что прошла вся жизнь, когда очередь, наконец, рассосалась, и уже на кассе я обнаружил шесть пропущенных звонков от Лизы.

– Где ты, Данечка, ты же обещал, ты никогда не выполнял своих обещаний и вот опять, – полились упрёки.

Понимая, что ругаться с пьяной Лизой не самое милое занятие. Да и слишком я давно её знал, чтобы повестись на такие дешёвые провокации, решил отбросить многословность и ответить с деликатной важностью (всё-таки я чувствовал себя изначально в более выигрышном положении, предоставляя ей койку на ночь).

– Любимая, моё появление будет таким же неожиданным, как и твой сегодняшний звонок.

– Любимый, – её голос звучал уже более строго, – твоё появление вовремя ещё могло бы быть неожиданно, а теперь меня уже вряд ли чем-то можно удивить.

В этот раз она сама сбросила, от чего я запаниковал и заторопился ещё больше. Наконец купив вина, я пошёл с полной уверенностью, что теперь никакие внезапные покупки меня не остановят. Перебирая ножками, я начал переживать, что она найдёт более вакантное место на ночь. Вино было спрятано во внутренние карманы джинсовки, и оттуда же была выхвачена пачка сигарет и зажигалка. Боясь, явится на место и не увидеть там Лизы, я закурил на ходу вопреки своему принципу.

Размахивая букетом и затягиваясь сигаретой, я сочинял стихи.

В левой руке то, что губит.

В правой то, что цветёт.

Я иду по дороге,

Не знаю, куда приведёт.

И действительно дорога вела меня к самому желанному объекту, и я понятия не имел, чем всё это закончится. Я даже плохо себе представлял, откуда я пришёл, а уж, что меня ждёт в конце пути и предположить боялся. В конце нашей прошлой тропы Лиза ушла к девушке, а я стал католиком.

Я уже проходил мимо фонтана, который никогда не работал, но в жаркие летние дни производил освежающее впечатление, хотя бы просто своим видом. Оставалось только перейти дорогу, сделать несколько шагов, и я уже оказался бы рядом с кинотеатром.

И тут я увидел Лизу; она сидела на лавочке, поджав ножки, и горько плакала. Двуглавый орёл глядел на несчастную девушку с высоты гранитной колонны и, приоткрыв клювик, просил её успокоиться. Я не мог безучастно смотреть на происходящее и бросился бежать к ней.

Удивляясь её сентиментальности, я выкрикнул:

– Лиза, не плачь, я рядом!

Она испуганно обернулась, фыркнула и продолжила лить слёзы. Как выяснилось, плакала она вовсе не из-за меня, а из-за реснички, попавшей в глаз. Я присел возле неё, боясь притронуться, но она сама обняла меня, продолжая причитать. Поглаживая её по голове, мне было очень грустно, что маленькая ресничка причиняет мучительную боль такой сильной девушке. Минуту подумав, я взял её за обе щеки и языком коснулся глазика.

– Что ты делаешь? – Растерянно завопила Лиза, размахивая руками-крылышками.

– Спокойно, – прошептал я и вынул злосчастную ресничку.

Удивлённо поморгав и оправившись от шока, она тут же принялась меня отчитывать за моё опоздание. Она всегда находила, за что меня отчитать. В этом плане мы были похожи на пушкинских старика и старуху из «Сказки о рыбаке и рыбке». Игнорируя её слова, я улыбался, как дурачок, не веря своим глазам, что снова вижу её перед собой.

– Хочу курить, – капризничала она.

Я дал ей сигарету и продолжил наблюдать. Всегда тащился от курящих девушек. Наверное, я какой-то неправильный, но, если видел у подруг или знакомых девушек фотки с сигаретами, тут же скачивал их себе и любовался. Синтез прекрасного и отвратительного, как и с цветами.

«Точно, – промелькнуло в голове, – цветы!»

– Лиза, это тебе, – произнёс я как-то смущённо, протянув ей букет, который всё это время прятал за спиной.

– Ух ты, – она схватила и принялась его восхищённо разглядывать, – астры – мои любимые, ты до сих пор это помнишь?

– Да, – замялся я, – конечно, помню.

Она утёрла слёзки и впервые взглянула на меня и улыбнулась. У некоторых людей глаза находятся под таким наклоном, что кажется, будто они постоянно грустят, даже если улыбаются. Вот и Лиза была из таких людей, поэтому, любуясь её красотой, я сам становился каким-то меланхоличным. И мы могли бы долго так просидеть, ведь нам было, о чём молчать, но внезапный ветерок разрушил нашу идиллию.

– Ты замёрзла, – заметил я, посмотрев на её покрытые мурашками руки, – может, пойдём?

– Нет, давай ещё посидим.

– Тогда возьми это, – я скинул с себя джинсовку и протянул ей.

Укутавшись в неё, она стала выглядеть ещё более очаровательно. Грустным, но пристальным взглядом она продолжала вгрызаться в мои зеницы, будто чего-то ожидая. Кругом стоял бесконечный стук шагов, но нам не было дела до того, что вокруг; мы искали что-то внутри. А внутри росло напряжение. Что-то непрестанно сжималось и разжималось.

– Ты чего так напряжён? – Промурлыкала Лиза.

– В самом деле? Нет, тебе показалось.

– Посмотри на своё лицо, – она поднесла ко мне телефон с включенной фронтальной камерой, и я увидел, как оно покраснело.

– Люди вокруг ходят, смотрят на нас, – начал я оправдываться.

– Когда тебе до них было дело? – Она провела ладонью по моей щеке, – как же изменился мой трагикомик.

Последнее слово я не слышал уже два года ни от кого. Только она меня так называла и, произнеся его вновь, она сильно обожгла меня. Я вскочил и начал суетиться, уверяя, что надо срочно вернуться домой. Она же рассмеялась, и было в её смехе что-то демоническое. Протянула ко мне ручки, чтобы я помог ей встать и, немного поправив свою розоватую юбку, пошла следом за мной.

В последние дни наших, как она их называла, интересных отношений, я как раз и пришёл к отцу Янису с просьбой провести мне ликбез в христианстве. Он тогда подарил мне Библию, и я переживал не самый лучший период своей молодости, находя утешение лишь в Ветхом Завете.

Когда я увидел на шее Лизы засосы, до последнего хотел верить, что это лишаи, хоть мы после этого больше и не общались. Помню только, что очень долго не мог прийти в себя. Пока мы были вместе, я отращивал волосы, и во время расставания имел уже массивную шевелюру. Будучи человеком суеверным (даже Библия меня от этого не отучила), я принял решение коротко подстричься. Не хотел, чтобы на голове оставались волосы, которые она когда-то трогала. Позже я поменял и цвет, чтобы наверняка забыть всё, что меня связывало с ней.

– Долго ещё идти? – Продолжала капризничать Лиза.

– Мы идём от силы минут семь, – грубо отозвался я, – наш дом рядом с храмом.

– Ты издеваешься, – вскричала она, – тут повсюду храмы!

Эта фраза меня рассмешила. Уверен, будь на моём месте Ефрем, он бы ответил: «А ведь и правда!», после чего бы перекрестился.

– Смотри, – сдерживая смех, указал я рукой на стоявшую впереди церковь, – это церковь Фёдора Стратилата, поэтому и улица называется: «Стратилатовская».

– Была я в этой церкви, сама знаю, – надув губы, ответила Лиза.

– Отлично, так вот смотри, после церкви идёт здание – это наш дом, а буквально через дорогу костёл.

– Хорошо, наверное, жить между двумя церквями, – засмеялась Лиза, – с западной стороны – Фёдор Стратилат, с восточной – Пётр и Павел. Нечисть точно не пройдёт.

– А если копнуть ещё глубже, то южнее Софийский собор, а севернее, – тут я попал в ловушку своего незнания, – очевидно, что там тоже есть какой-нибудь храм.

Дома Лиза с интересом осмотрела все комнаты и, сославшись на усталость, легла на диван Беломорова. Я не смел даже думать о том, чтобы лечь рядом, как это было в десятом классе, поэтому, представляя себя Дживсом, готов был выполнять любую её просьбу. Просьбы не заставили себя ждать. Первым делом, она попросила принести ей стул, на котором она намеривалась сложить свои вещи перед сном.

Получив стул, она сказала мне вытряхнуться из комнаты и чтобы не болтаться без дела - приготовить чаю. Я, выдохнув, что она неголодна, поплёлся на кухню и, заваривая чай, думал о том, как будет смешно, когда её просьбы закончатся, она ляжет спать, а я буду за стенкой удовлетворять себя, представляя, что могло бы быть этой ночью, будь я более удачлив. Вообразив эту картину со стороны, я разразился хохотом. Когда Лиза разрешила мне войти, я поставил две чашки на стол, совершенно не понимая, куда себя деть.

– Положи носочки на стульчик, – она, будто нашла мне применение, – и давай посмотрим что-нибудь.

Переодевшись в белую маечку, она, завернувшись в одеяло, улыбалась, широко раскрыв глаза. Я включил клипы каких-то новомодных групп. Она пригласила меня лечь рядом, что я и сделал и, воспринимая клипы, как жужжание на фоне, косился на неё, всматриваясь в лицо.

Больше всего меня мучили вопросы – ходила ли она со своей девушкой на то поле рядом с её домом? Сидели ли они там в объятиях? Пили ли они там вино? Слушали ли они вместе песни Фараона? Обсуждали ли поэзию Оксимирона? Валялись ли вместе на её кровати? Покупал ли им отец мороженое? И если хоть что-то из этого было, чувствовала ли Лиза себя из-за этого предательницей и потаскухой?

Мне захотелось это сразу же выяснить, так что я поставил видео на паузу.

– Ты ходила с ней на то поле рядом с твоим домом?

– Какая уж теперь разница, – отозвалась она равнодушно, – как видишь, сегодня я ночую у тебя.

Она шлёпнула по «пробелу», и музыка вновь заиграла.

– И всё-таки? – Нажал уже я на «пробел».

Но Лиза будто и не хотела ничего отвечать, и вновь заиграла треклятая музыка.

– Твой отец покупал вам мороженое? – Я её ненавидел в такие моменты, честное слово.

Она посмотрела на меня своим испепеляющим взглядом. И мне резко стало страшно. Поэтому я уже сам дотянулся до «пробела», пытаясь сгладить ситуацию. Однако было поздно.

– Дань, – протянула Лиза своим тоненьким голоском, перекрикивая музыку, – всё в тебе хорошо. И внешне ты стал привлекательнее и даже одеваешься теперь красиво. Одно только осталось без изменений: любовь засовывать весь мир себе в голову. Зачем тебе это знать? Наслаждайся моментом.

Она дотянулась до «пробела», и музыка утихла, а у меня по спине пробежал холод от последней фразы. Я не хотел верить, что всё происходящее лишь момент. Я почему-то верил, что теперь мы будем вместе всегда. Что каждый из нас нагулялся, набил шишек. Кто-то страдал от этого, кто-то не очень, но отныне мы всегда будем вместе. Сначала вдвоём встанем на ноги, а потом я сделаю ей предложение.

Но, кажется, Лиза смотрела на всё это иначе.

– Я заметила две бутылки в твоей джинсовке, – а я уже и вовсе про них забыл, – что там?

– Вино, – воскликнул я и спрыгнул с кровати.

Она пила белое, а я красное. И, знаете, если ссылаться на мой кодекс, то уже была куча моментов, которые нельзя было упустить, но я не позволял себе воспользоваться случаем. Я даже старался об этом не думать. Мне было бы проще, уйти в другую комнату, прижаться к стеночке и удовлетворить себя самому, нежели разводить Лизу на столь отчаянный шаг. И дело даже не столько в отчаянности, сколько в желании простой банальной любви.

Но, кажется, Лиза смотрела на всё это иначе.

Она держала меня за руку, смотрела клипы и, когда в них проскальзывало что-то интимное, тут же реагировала так: «Мы же с тобой тоже сделаем это?». А я отшучивался, потому что не верил, что она говорит серьёзно. И, видимо, чувствуя это, она намекала ещё больше. Но, честное слово, я не понимал.

И тогда она сама накинулась на меня и стала целовать в губы. В комнате был выключен свет, и она вряд ли видела мои слёзы, но разрыдался я сильно. Даже не знаю от чего, наверное, от неожиданности. Ведь я скучал по этим губам вот уже полтора года. И если бы всё закончилось поцелуем, я бы уже был счастлив, но она решила пойти ва-банк.

– Давай сделаем это, Данечка, – искушала она меня, – ты же хочешь этого.

Ну, конечно же, я хотел, но не мог. Кажется, я сильно перенервничал и мужская сила меня покинула. Всё, что происходило в комнате - выбило меня из колеи. Рядом со мной лежала уже не невинная школьница, а самая настоящая нимфоманка, и от этих контрастов мне сносило башню. Я всеми силами пытался помочь себе раззадориться, но ничего мне не помогало, пока она не произнесла одну лишь фразу.

– Данечка, сделай то, что ты не сделал тогда! Ты же всегда этого хотел, - она улыбалась своей демонической улыбкой, в которой я видел, как сильно она меня презирает.

И тогда я завёлся.

Тёплый ветер ласкал бумажные листы, переводя их безмолвие в шелест. Брошенная в пепельницу сигарета тлела, не попадая в такт равномерному стуку колёс на улице. Комната, охваченная мраком, сохраняла тайну, лишь изредка подмигивая монитором. В голове туман, в ногах судороги. Кровавая луна проникает внутрь алым свечением. Эта ночь должна растянуться навсегда. Я должен видеть её во снах. Есть только секс и смерть. И нет больше ничего. Ритмичные касания позволяли заглянуть в рай, и я, будто мальчишка, подставивший табуретку, чтобы достать с верхней полки коробку конфет, трепетал от каждого прикосновения. Темп снижался, ведь нам некуда было торопиться. До рассвета ещё далеко, а на спине уже вряд ли оставалось хоть одно живое место. Есть только секс и смерть. Сегодня умирать было рано.

– Рано, – беззвучно проходят путь её губы.

Что это? Запах мёда? Или может быть кварцевый кристалл? Шёлковый путь? Или мятная свежесть?

Холодные губы напоминали нежность матери и гибель отца. Движения превращались в кельтские танцы, целью которых было разжечь пламя, а учащённое дыхание дарило блаженную усталость. Дрожь покрывала наши тела, подобно случаям, когда книга падает с полки. И хотелось, чтобы с полки свалилась самая главная книга, раскрывшись на странице с фразой: «…Лучше человеку не прикасаться к женщине…».

Но, как же поздно, Господи, как же поздно! Ведь я закончу только, когда услышу взрыв голосовых связок, и, пока ей не овладело безумие, буду подавлять её темперамент.

Залетевший в комнату мотылёк, растерянно бился об монитор, пытаясь покинуть душное от страсти пространство, но его попытки были тщетны и лишь пыльца с крылышек, опадала, оседая в наших бокалах. Я ликовал от трепыханий своей стройной королевы, невзирая на её скупые попытки скрыть своё поражение в этом виде спорта. Пользуясь положением, я брал её за волосы, вёл к столу и, выпив вина, мы продолжали изучать друг друга.

Что с нами сделал этот холодный и равнодушный мир? Разве в нём есть место для нашей любви?

И казалось, что, отведав вина, мы сами превращались в мотыльков, которые, устав биться об источник света, складывали сероватые крылышки и упивались друг другом. Ведь сегодня солнечное свечение было внутри каждого из нас. Какова его природа? От чего оно исходило? От скуки или от высшего проявления любви? Пытаясь в этом разобраться, я почувствовал конец ночи, который настиг меня колокольным звоном.

Я кричал, обращаясь к Фёдору Стратилату, не чувствуя собственного голоса. Молил его остановиться и дать мне ещё пять минут. Но звон басил в ушах и напоминал о том, что наступает новый, неизведанный и страшный день. День, когда она меня покинет.

Глава 9 «КОНЕЦ КВАРТИРЫ ИЛИ ПОСЛЕДНЕЕ ЯВЛЕНИЕ ЕФРЕМА»

На следующее утро я не мог найти себе места. Лежал и дрочил на воспоминания, оставшиеся со вчерашней ночи. Это всё, что у меня осталось. Она меня использовала, и впредь больше никогда не вернётся.

Скуля и обливаясь слезами, я вышел из «беломоровской» комнаты и очутился в безлюдной, холодной квартире. Совсем один. Сигарета не грела душу, а сжигала. Не докурив её, я надел штаны и футболку, спустился на первый этаж, зашёл в «Эконом» и купил себе две бутылки вина. Дешёвого, вонючего, уксусного. А не плевать ли? Теперь-то какая разница?

Вернувшись, я услышал запах Лизы, доносившийся из комнаты Беломорова. Поставив бутылки на стол, я стал принюхиваться и, сунув руку за диван, почувствовал какую-то влажную ткань.

«Нет, ну не могла она...», – пронеслось в голове, но рука вопреки мыслям судорожно схватила ткань и вытянула наружу.

Белые. Я не смог сдержать слёз. Вытирая их белыми трусиками, я нащупал штопор, лежащий на столе со вчерашней ночи, и бутылку. Прямо с горла. Ещё. Ещё. Ещё. Ещё. Ещё. Ещё. Бутылка полетела в открытое окно, грохнулась об козырёк и разбилась прямо возле подъезда. Продолжая заливать своё горе, я был похож на молекулу, распластавшуюся по дивану.

Мой «джентельменский кодекс» разрушился об айсберг циничной с**и. Она имела в голове свой кодекс, которого придерживалась всегда. Для неё не было исключения. Как и не было ничего святого, она хладнокровно пользовалась всеми. Вот и мой черёд настал.

Зайдя в свою комнату, я, прорезая стеклянным взглядом пустоту, снял со стены распятие и картину Ефрема. Мне казалось, что я больше не был достоин того, чтобы они висели на моих стенах. Схватил все матрасы, которые были, и закидал ими вход в комнату. Кровати, диваны, «койки для ш**х» – мне было п***й, какой там, как назывался. В моём мире отныне нет названий. Все вещи безликие, блёклые и пахнущие блевотиной. Мой мир отныне – это пыльный угол рядом с батареей. Скинув с себя всю одежду, я голышом прижался к смежным стенам, дрожа от холода. Жался к батарее, дабы найти хоть чуточку тепла, но от неё веяло холодом, как и от всех предметов, что были в этой квартире. Как и от всех предметов, что были в этом мире. За окном начал накрапывать дождь, и слышались веселые голоса детей, играющих в «Свадьбу».

– Ну, какая, какая к чёрту свадьба, – орал я, размахивая дрожащими руками, – нет больше свадьбы, дети, и не будет никогда. Отменили свадьбу. А разве на неё кто-то рассчитывал!?

Я зловеще расхохотался.

– Ой, да в неё же верил наивный м***к Даня Эванс, точно-точно. Как же я забыл про этого клоуна!? Ах, вы, Данечка, в любовь верите?! Вау, как интересно. Нет-нет, вы не простодушный кретин! Ну зачем же так резко?! Вы просто милый романтик!

Заливаясь вином на холодном и грязном полу, я вспоминал свою паранойю. Свои опасения, что вот-вот должно произойти что-то ужасное.

«Вот и произошло, Даня, – размышлял я молча, потому как уже не было сил кричать, – всё думаешь, рефлексируешь, размышляешь. Хватит. З****л. Ты закопан, тебя переиграли. Она оказалась сильнее. Смирись, найди себе пристанище и доживай свой тупорылый век в полном одиночестве. Ты хотел быть нужным ей? Да ты даже себе не нужен! Ты никому не нужен!».

Я истерически хохотал, переваливаясь с одного бока на другой. Когда у меня закончились силы, я уснул, лёжа на липком, от разлитого вина, полу. Проснулся от назойливых, протяжных звонков в дверь и, лишь нацепив для приличия трусы, пошёл открывать. Когда я открыл входную дверь, то увидел перед собой Хлою Ламбер, которая конкретно о****а от моего внешнего вида.

– Что случилось?! – Спросила она взволновано.

Я равнодушно посмотрел на неё и пригласил войти внутрь. Увидев бардак, который я здесь навёл, она испуганно прикрывала рукой открытый рот. Я поставил табуретку по центру пустой кухни, сел на неё и уставился в одну точку. Смотря в одну точку, слышал, как Хлоя убирается в моей комнате. Слышал, как она звенит бутылками, выкидывая их в мусорный мешок. Слышал, как она раскладывает матрасы, застилая их постельным бельём. Как она моет вчерашние бокалы и как оттирает от пола винные пятна. Как она подходит ко мне, берёт меня за локоть и ведёт в ванную. Как аккуратно кладёт меня в неё.

Очнулся я, когда она намыливала мне голову и смывала душем. Я благодарно посмотрел на неё, в тот момент мои глаза были наполнены стыдом и страхом.

– До чего же ты себя довёл, Даня. Вымыв мою голову, она стала гладить меня по ней и шептать слова, которые должны были меня успокоить.

– Я отказываюсь верить в любовь, Хлоя, – проскрипел мой голос.

– Тише, тише, – шептала она мне.

– Вот ходил я в пивнуху каждый день, – проигнорировав её просьбу, продолжал я, – ходил, и ведь никто меня не трогал, и я никого не трогал.

– Ты был болен душой, Дань.

– А сейчас я болен и головой, и телом, – равнодушно отозвался я, – и душой тоже.

– Душой-то ты как раз не болен, – она погладила мои отцветшие красные волосы, – чем угодно болен, но не душой.

– Зачем ты тогда напомнила мне о ней?

– Я хотела, чтобы ты нашёл себе ориентир, которым для тебя была когда-то Лиза, – она с досадой покачала головой, – но ты воспринял мои слова буквально.

Я утопил свои плечи в ванной и откинул голову. А какой я ещё мог найти себе ориентир? Ничто и никто меня так по жизни не вдохновлял как Лиза. Не было ничего, за что бы я цеплялся с большей охотой, чем за пресловутые и невозможные отношения с ней.

– Может, послушаем музыку? – Предложила Хлоя.

– Не хочу, – закапризничал я.

– Нет, давай послушаем, – наседала она, – хоть что-то же должно тебя взбодрить.

Она молча принесла колонку в ванную и, сказав: «Я знаю, что ты любишь», включила музыку. И как только я услышал, что это был альбом «45» группы «Кино», я благодарно взглянул на Хлою. А она лишь покачала головой. И я стал ей рассказывать о своей любви к этому альбому.

– Вот, Данечка, а это уже тянет на подходящий ориентир.

– Чем же?

– Заметь, как искренне ты отзываешься о любимой группе, – она протянула мне сигарету и подожгла её, – есть в этой любви что-то божеское.

– Божеское, – передразнил я её.

– А какое ещё? Эта любовь – здоровая и светлая, а ваши с Лизой отношения – нездоровые, – она взяла мой бычок и стряхнула пепел, в стоящую возле раковины пепельницу, – ты писал в Кодексе о «больных» отношениях, и сам же в них угодил. Когда я докурил, она потушила бычок и кинула его в пепельницу, после чего удалилась на кухню, оставив меня в ванной одного. Мне стало страшно оставаться наедине с самим собой, так что я быстренько выпорхнул из воды, вытерся, скинул мокрые трусы и обмотался полотенцем.

На кухне Хлоя наливала себе и мне чай.

– Знаешь, когда ты скинул мне свой «кодекс», я сначала посмеялась, решив, что это какая-то шутка. А потом перечитала ещё раз и поняла, что ты пишешь очень искренне и любопытно. Мне было очень интересно читать его…

Жадно отхлебнув чая, я обварил себе язык, чем привёл в беспокойство Ламбер в очередной раз и, наверное, утомил её. Она сочувственно вздохнула и постепенно начала собираться уходить.

Когда она надела свою кожаную куртку, я взглянул на её лицо в последний раз, убеждаясь, что с годами оно преображается всё больше и больше.

– Попробуй заняться сублимацией, – предложила она мне, взяв меня за руку, – а там, глядишь, и само как-нибудь всё решится.

– Например, чем?

– Не знаю, книжку напиши, чтоб Наташе было, что почитать.

Хлоя засмеялась, посмотрела в мои распухшие глаза, и, немного покраснела. Я держал её за руку и думал: «Как всё-таки хорошо, что остался хотя бы один человек, которому я небезразличен».

– Знаешь, я ведь зашла всего лишь попрощаться с тобой, – мягко сказала она, – ты единственный, к кому я решила заглянуть перед отъездом в Москву.

После этих слов она вышла и закрыла за собой дверь, а я остался наедине в этой огромной квартире.

Допивая чай, и не забывая при этом сокрушаться на весь мир за несправедливость, царящую вокруг, я намеревался пойти и заснуть. Заснуть хотелось навсегда. Когда я лёг на матрас, то почувствовал под собой запах свежести от чистого белья, которое Хлоя заменила в процессе масштабной уборки. Картина висела на своём прежнем месте, и только распятие лежало на полу. Видимо, такое положение креста так смутило Хлою, что она решила к нему даже не притрагиваться. Накрывшись с головой, я слышал, как из ванной всё ещё орал Цой. «Я лишний, словно куча лома», – господи, какая же нелепая фраза. Что это вообще значит? Как вообще куча лома может быть лишней? Внезапно зазвенел телефон и на экране высветилось: «Отец Янис».

– Здравствуй, пан Эванс, – послышался его голос, наполненный вселенской тоской, – звоню тебе с не очень радостной новостью.

– Здравствуйте, отец Янис, сегодня меня уже вряд ли что-то добьёт ещё больше, что там у вас?

– Меня переводят в Петербург, – произнеся это, он глубоко вздохнул, – я-то, видишь ли, рад этому бесконечно. Только вот вам…

– Нужно будет съехать, – продолжил я автоматически за него, а потом спохватился, что не очень правильно думать только о себе даже в такой ситуации, – это очень хорошо, что вас переводят. Вертикальная стратификация у вас получается. А когда?

– Через неделю.

– Хорошо, отец Янис, я вас понял. Давайте попозже созвонимся, мне нужно остаться с этим наедине. А так я очень рад, что вы, наконец, перекочуете в «культурную столицу». Не Европа ещё конечно, но уже почти.

– Да, спасибо тебе, Даня, до свидания.

– До свидания.

Я бросил телефон рядом с собой и лёг, уставившись в потолок. Потолок «сталинки» был высоким и находился от моих глаз очень далеко. Так же далеко, как и дни беспечной молодой жизни. Я мысленно представил, как возвращаюсь туда. Домой. А ведь я до сих пор по привычке называл то место – домом, а это место – квартирой. Через неделю меня ожидал «конец квартиры», и я принял его со смехом. Мне было очень смешно, от мысли, что я возвращаюсь в тот дом, который к тому уже времени станет просто домом. Как я вваливаюсь туда с сумками и на вопросительные взгляды отвечаю хмурым кивком, после чего на меня нахлынет волна смешков и фраз по типу: «Ненадолго птенчик отлучился от гнезда». Всё это мне казалось таким смешным, что я уже стоял около зеркала, намазывал своё лицо пеной для бритья и хохотал от своей нелепой рожи. Солёные капли текли и проводили кривую линию на покрытых пеной щеках, а я, продолжая смеяться, наносил всё более толстые слои. Взяв бритву нервно-трясущейся рукой, я сбривал растительность на лице. Сбривать было нечего, но меня это не смущало. Рука теряла контроль и оставляла кровяные полосы. Порезавшись несколько раз, я откинул бритву и погрузил лицо в полную воды раковину, продолжая смеяться даже в таком положении. Чуть не захлебнувшись, я высунулся из раковины и уставился в зеркало.

На меня смотрел глубоко печальный юноша. Мокрые волосы напоминали водоросли, их яркий оттенок давно успел выцвести и уже не выглядел вызывающе. Наоборот, отдавая ржавчиной, он способен был притягивать к себе лишь сочувственные взгляды. И я искренне сочувствовал самому себе и своему положению, но почему-то надрывался от смеха.

Взяв из комнаты недопитое утреннее вино, я уселся посреди кухни и сидел с безумной улыбкой под размеренное тиканье часов. Только спустя какое-то время я вспомнил, что часов у нас и в помине не было, из-за чего снова рассмеялся и отпил выдохшееся вино. Резко вскочив, я направился в комнату Беломорова и лёг на его диван.

Ещё прошлой ночью на этом самом диване я находился в апогее блаженства и счастья. Чувствовал себя великолепно и был готов отодрать не только Лизу, но и весь мир. Как быстро меняются события, и вслед за ними скачет самооценка человека. Была бы Лиза – был бы и весь мир. А что осталось от Лизы? Трусики. Выходит, тр***и я весь мир, он бы мне оставил лишь клочок земли с надгробием и крестом, символично напоминая, что ничего ты, Даня, с собой не заберёшь.

Послышался хлопок двери, от которого я вскочил, вспомнив, что забыл закрыть за Хлоей дверь. Смекнув, что последнее время меня сопровождает чёрная полоса, я был готов увидеть в коридоре воров или чокнутых прихожан. Высунув нос из-за двери, я заметил, копошащуюся, фигуру. Копошилась она рядом с входом, странно сложившись пополам. Приглядевшись получше, я обнаружил, что фигура разувается.

«Не может же вор быть таким воспитанным. Наверное, кто-то из соседей ошибся этажом или дверью», – подумал я.

Однако всё-таки решил не рисковать, взял пустую бутылку со стола и, приняв боевую позу, выскочил из комнаты. Фигура резко обернулась с криком: «Ух!», и я узнал в ней Ефрема.

– Придурок? – недовольно обратился он ко мне.

– Придурок, – растеряно ответил я.

– Оно и видно, старичок.

Будучи совсем измученным и наперёд зная, что меня ждёт, я быстренько спрятался обратно в комнату к Беломорову. Глупо решив, что Ефрем меня там не найдёт, вновь завалился на злосчастный диван и стал дожидаться кончины. Долго её ждать не пришлось, шокированный и озлобленный Ефрем потянул меня за руку. Даже не пытаясь ему как-то противостоять, я встал в полный рост перед ним и даже в шутку поднял руки вверх. На это он ответил ударом в пресс. Почувствовав бултыхание спиртного уксуса внутри себя, я болезненно скорчился, и Ефрем этим воспользовался, снова схватив меня за руку. Он повёл меня на кухню, усадил на табуретку рядом с вытяжкой, схватил стул и придвинул ко мне. Мы сидели друг напротив друга. Свежий Ефрем и помятый в одних трусах Даня Эванс.

– Ну, как ты? – Строго спросил он, доставая пачку сигарет из кармана.

– Вчера я провожал друга в армию, утром был брошен, а сегодня лишился квартиры, – ком подступил к горлу, – всё замечательно, дружище, всё просто великолепно!

– Про квартиру я знаю, – не меняя интонации, говорил Ефрем, – какие твои дальнейшие планы?

– Вернусь туда, наслушаюсь подколов в свой адрес, потом всё уляжется, вспомню, как жил раньше с ними, снова подстроюсь, – губы сложились трубочкой и запустили дымное колечко, – буду ходить в ВУЗ, учиться, потом окончу его и стану учителем.

– Кем-кем?

– Учителем, – промямлил я, но, осмелев, продолжил, – а чего? Я хотел делать песни, искал людей заинтересованных в этом и что в итоге? Был послан на ***. Да и кому, в конце концов, нужны мои песни? Я искал поддержки, но вместо неё я получил только постоянный стресс и, как следствие, полное разочарование. Надоели мне эти метания, погони за музами, а вот учителем, я, знаешь ли, хотел быть всегда. Нравится мне работать с детьми. Буду ловить их во ржи, чтоб в пропасть не угодили. Перееду, найду себе хорошую жену и буду работать на любимой работе.

– Мда-а, – протянул Ефрем.

– А что такого?

– Послушай меня, Даня. Ты хочешь просто взять и спустить свою жизнь в унитаз, – он прервал мою попытку возразить, показав рукой, что ещё не закончил, – мы с тобой знакомы уже пять лет. За это время я видел тебя в самых разных состояниях. Знаешь, что меня всегда в тебе привлекало, и из-за чего мы с тобой до сих пор общаемся? Твоё ощущение агонии жизни. Ты пойми, я свято верю в то, что твой мир и твои переживания должны быть услышаны, иначе вся эта посредственность, которая нас окружает, окажется права и убьёт нас нашими же руками. Мне не нужен друг – простой учитель, так что возьми себя в руки и вырви у этой серой массы право жить так, как ты чувствуешь!

– Ефрем, я устал, невероятно устал. Я просто хочу покоя, понимаешь? У меня нет больше никаких ориентиров кроме учительства.

– Желание покоя тебя обычно приводит в кабак, Даня. Ты писатель, это твоя природа. Вспомни свой «Кодекс». А, кстати, что с ним?

Мы направились в мою комнату. Подойдя к столу, я схватил книгу, на которой блестела надпись: «English dictionary», открыл ящик стола, достал оттуда ключ и открыл сейф, который был впилен в якобы английский словарь. Ефрем пришёл в некоторое удивление, узнав такую подробность. Внутри сейфа лежали: зажигалка без кремния Шустрова, кулон подаренный Ефремом, письма от Лизы, розовый лифчик Макиатовой, диски «The Eminem show» и «Relapse», листок, на котором были написаны стихи на польском языке (перевод отца Яниса моих стихов), пробка от «Бонаквы», доставшаяся мне от Регины после концерта.

– Нифига себе, – присвистнул Ефрем, – никогда бы не подумал.

– Просто очень важные для меня вещи, – равнодушно отозвался я, – кладу их сюда, чтоб хоть где-то были. Не думай, что я рассматриваю их со слезами на глазах каждую ночь. Кстати, у нас пополнение!

Истерично воскликнув, я сбегал в комнату Беломорова, вернулся обратно с белыми трусиками и стал их аккуратно складывать, чтобы поместить к остальной коллекции.

– Ты «кодекс» то мне дашь?

Достав его с самого дна сейфа и отдав Ефрему, я удивился, с какой жадностью он стал его перечитывать.

– А зачем он тебе?

– Не мешай, складывай свои трусы, кстати, чьи?

– Лизы, – еле выдавил я из себя её имя.

Он оторвался от листа и заинтересованно посмотрел в мою сторону. Положив «кодекс» на стол, он достал пачку сигарет и добродушно пригласил меня к окну.

– То есть всё получилось и можно тебя поздравить с достижением желаемого? – Спросил он, услужливо поджигая мне сигарету.

– Моя опухшая рожа так и напрашивается на поздравления?

– Понятно, выходит, что желаемое было исполнено только наполовину, – траурным голосом заключил он.

– Вот опять же, кому нужен я и мой «кодекс», если меня втаптывает в грязь любимая девушка?

– Вся суть в том, – Ефрем снова взял листок со стола и стал в него судорожно тыкать, – что Лиза никогда не написала бы такого, потому что она живёт по нему всю жизнь. Для тебя же это эксперимент. Всего семь пунктов?

– Он не дописан, я забросил его. Ефрем, хватит уже понапрасну восхвалять мои робкие попытки в творчество.

– Дань, а может хватит мямлить? Вложи лучше всю свою агрессию в бумагу и закончи эксперимент!

– Б***ь, Ефрем, я прямо сейчас допишу этот уе******й «кодекс», который почему-то в твоём странном сознании представляется чем-то ох*****м!

– Вот и допиши!

Агрессивно схватив листок со стола, и взяв ручку, я написал последний пункт, который уже давно болтался в голове, но сформулировать не получалось. Вернее, не было желания. Вернее, желание было, но не было смелости. Вернее, мне, вообще, не хотелось.

«8) Если вы влюблены, то забудьте навсегда про Джентльменский кодекс Эванса».

Я сунул рукопись Ефрему с гордым видом. Он прочитал последний пункт, затем перечитал всё с самого начала, подумав, он перечитал его снова.

– А почему ты решил именно так его окончить?

Его вопрос подбивал меня на серьёзные откровения. Я не любил эту историю. Никогда ни о чём не жалел в своей жизни и ни за что мне не было стыдно кроме одного исключительного случая. Немного пошаркав ногой, я услышал: «Не хочешь – не рассказывай». Хорошая фраза, ведь вынуждает вывалить сразу всё.

– В общем, появилась в моей жизни девчонка. Прекрасная, отзывчивая и очень участливая. Мы с ней гуляли, общались по ночам. Не знаю, мне даже казалось, что она понимает меня лучше, чем Лиза когда-то. А ещё мне показалось, что я влюбился в неё. И вот решил я написать ей письмо. Не знаю, мне показалось это чем-то романтичным. Но почему-то я побоялся отдать его сразу, поэтому оно пролежало у меня до самого выпускного. И, наверное, нет лучше повода, чем отдать его в такой праздничный день, верно?

Ефрем молча кивнул.

– Короче, я опоздал на выпускной, и меня встретила огромная куча людей, пребывающая уже в нормальных таких кондициях. На входе я встретил Мармеладова и попросил его передать письмо, хотя я и сам уже видел эту девчонку, но хотелось придать всему этому ещё больше романтизма. А сам пошёл догоняться до состояния всех остальных людей. И, знаешь, что-то на меня начало давить. Меня окружали люди, которых я не хотел видеть, Лиза, которая маячила со своей тёлкой, какое-то не понимание, что со мной будет в ближайшее время. Хотя, наверное, это всё глупые оправдания. И вдруг ко мне подходит одноклассница и, флиртуя, просит сигарету. Господи, как же мне снесло тогда крышу. Я посчитал себя таким пи*****м и засосал её прямо посреди танцпола. Меня увидел Мармеладов, отвёл поговорить и ударил по роже. И я, озверев ещё больше, пригласил одноклассницу на медленный танец и, танцуя, заметил ту самую девчонку со счастливым выражением лица. Разглядев меня, она смутилась и стала танцевать рядом со своей подругой. А я пьяный, думая, что хитрее всех, поворачивался в танце к ней спиной и целовал одноклассницу.

– Твою мать, Дань, – не удержался Ефрем, – какой же ты дурак!

– Я же говорю, будучи пьяным, мне казалось, что я всех обхитрю, – вскипел я, – после выпускного мы с «моей любовью» остались наедине. Как сейчас помню, ночь, не видно ничего, только чувствую, что плачет в мою рубашку. Говорит: «Скажи мне, как можно писать такие проникновенные письма и тут же целоваться с другой?». А я ей отвечал, что есть, мол, во мне такое качество, могу любить одну, а с другой целоваться. И так уверенно стелил, что, приблизившись, в первый и последний раз коснулся своими губами её. Поцелуй получился полный горечи и смущения. Попрощавшись с ней, я начал трезветь. И чувство стыда за эту ночь осталась навсегда со мной. Да, кстати, имя этой девушки – Хлоя Ламбер.

– Ясненько, – произнёс по слогам Ефрем, – ты меня сегодня удивляешь всё больше. Сначала шкатулка с вещицами, теперь ещё и эта история.

– В сейфе нет ни одной вещи от Хлои, – вздохнул я, – твёрдо решив, что после этого случая её не достоин, я даже не пытаюсь к ней лезть. Мне даже в глаза ей смотреть стыдно.

– Когда ты с ней виделся в последний раз?

– Сегодня, она приходила, помогала мне справиться со своим кризисом. Убралась вон, – я окинул рукой комнату.

Ефрем деловито огляделся.

– Лучше бы ты, Дань, не лез ко всяким Лизам, которые тебе жизнь отравляют, а Хлоя – твой человек. Ладно, не моё это дело, сам разберёшься.

– Я подумаю над этим.

Он в очередной раз взял мою рукопись и бегло пробежал её взглядом.

– У тебя вышел очень автобиографичный «кодекс».

– Нужно же было на что-то опираться.

– Сможешь теперь опереться на него и написать по нему книжку?

– Постараюсь.

– Мне нужен точный ответ, Даня, – голос Ефрема был твёрдым, – я сегодня уезжаю в Питер. Не знаю, когда приеду. Вернувшись, хочу, чтобы ты прочитал мне хотя бы наброски. Ты напишешь книгу, а я сделаю к ней иллюстрации. Так сможешь?

– Смогу, – бойко ответил я.

– Давай, старичок, – Ефрем, улыбаясь, пожал мне руку, – это поможет тебе скрасить, грядущее, одиночество.

Ефрем ушёл, оставив меня одного. Я сидел за монитором, держа в руке сигарету. Дождь х****л в окно с такой силой, что его звуки напоминали крики детей, играющих в «свадьбу». Пустая бутылка стояла на подоконнике, а я, укутавшись тремя одеялами, смотрел на пустой «вордовский» файл. Мне было холодно. Холодно от мысли, что я один. Остался только я и этот безумный дождь, который так и зазывал меня выйти на улицу и отдаться ему. Дрожь покрывала тело то ли от холода, то ли от страха. И лишь недопитая бутылка вина стоящая на подоконнике сохраняла спокойствие.

И я начал писать.

Глава 10 «КУЧА ЛОМА»

Через неделю мои вещи, разложенные по разным сумкам, уже дожидались переезда. Беломоров после новости о выселении экспатриировался на следующий день и, отдав свою часть за квартплату, навсегда исчез из моей жизни. Пришлось в одиночку очищать квартиру от мусора. Первыми в помойку полетели оставленные Джоджом вещи. Оказывается, он забыл свою куртку. Повесив её на клюшку Беломорова, я демонстративно воткнул эту конструкцию в склизкое дно мусорного бака. Следом полетели фотографии отца Беломорова. Человек с косым взглядом в телогрейке и со столичной водкой в руках мне сразу не понравился. Представив, что Шустров постепенно будет становиться похожим на нечто подобное, я резким рывком скинул все фотографии в мусорный мешок. Туда же полетели и белые трусики Лизы, которые первое время вызывали внутри меня трепетные чувства, но впоследствии они сменились рвотными позывами.

Отец Янис пришёл проверить состояние квартиры для передачи ключей новому настоятелю. Убедившись, что квартира пригодна для жизни, он предупредил меня, что настоятель прибудет через час.

Я остался внутри, разглядывая каждую комнату. Единственное, от чего в помещении всё также веяло теплом, были картины Ефрема. В последние дни я мало о чём думал, поэтому даже не собирался разгадывать сюжеты каждой из них, как делал это раньше. Я тупо рассматривал ватманы, воспринимая их великолепие чувственно, а не рационально.

Отец Янис снова вернулся.

– Отец Янис, я заплатил за квартиру кроме последнего месяца, – мне было стыдно сообщать ему об отсутствии денег, – заплачу за него чуть позже.

В тот момент я не думал, где бы я мог их найти. Вернее, понимал, что для этого придётся устроиться на работу, но мысль об этом убила бы меня окончательно.

– Братец мой, – сказал добродушно отец Янис, расплываясь в улыбке, – откуда у тебя могут быть деньги, скажи мне на милость?

И действительно, можно подумать, что я сам верил в своё трудоустройство. Видимо, не верил в него и отец Янис.

– Я оплачу, – он пожал мне руку, – это будет мой тебе подарок!

От радости я сжал его тёплую ладонь. Позже мы вынесли все матрасы из дома, потому как новый настоятель указал по телефону, что в них не нуждается. Сложив их друг на друга, мы перетаскивали эти пластины в храм. Переходя дорогу с матрасами на спине, отец Янис был похож на жука пожарника, сутью существования которого было вечное перетаскивания своего прямоугольного брюха из одного места в другое.

Новый священник явился ровно во столько, во сколько и обещал. Деловито войдя внутрь и окинув взглядом помещение, его глаза загорелись. Неспроста он решил жить именно в этом месте, а не в «лачужке» отца Яниса. Первым делом он, вооружившись рулеткой, стал измерять стены, прикидывая, что из его вещей, куда встанет.

– Картины заберите, они мне здесь не нужны, – между делом, проговорил он.

– Не для Вас и висят, – учтиво заметил отец Янис.

Не заметив упрёка, священник продолжал измерять длину, высоту и ширину кухни, иногда уточняя какие-либо моменты.

– Курили здесь? Не могу понять, – спросил священник, принюхиваясь своим немножко кривоватым носом.

– Если только ладан, – вставил отец Янис без какого-либо смущения.

Не смутило это и его. В тот момент больше всего внимание священника заострилось на, лежащем на полу, распятии. Он схватил его и начал рассматривать, демонстрируя довольный вид.

– Это моё распятие, – сухо вставил я.

Сделав всё, что хотел, священник попрощался со мной и, узнав, что я – католик, подчеркнул, что будет рад видеть меня на мессах. После чего удалился.

Мы с отцом Янисом вышли следом, вынося мои сумки на своих горбах. Стоя неподалёку от подъезда, я закурил прямо при отце Янисе. Он никак меня не отругал, а даже поддержал, сказав, что он всё понимает, и это мне необходимо.

– Понимаешь, Даня, – начал он говорить, боясь оставить меня в тишине, которая на следующий день должна была стать для меня привычной средой обитания.

Тишина. А ведь давненько я не был в тиши. Вечно куда-то торопился, делал из своей жизни приключение, пытался её разнообразить, дабы избежать скуки, хотел схватить её за хвост. Жизненный уроборос. Алкоголь, секс, революция, секс революция, рок’н’ролл, панк рок. Можно продолжать весь этот список, который будет объединять одно лишь слово: «Молодость». Все эти слова помогают убивать скуку, но боялся то я не скуки, а самого себя! Что мне с самим собой делать? До недавнего времени было нечего, а что есть сейчас? Книга. Да! Тишина мне теперь необходима, это верно. Мне нужна передышка, чтобы проанализировать всю свою жизнь, ведь куче лома тоже можно найти применение. Вот и моя жизнь стала кучей лома, которую необходимо было структурировать и придать ей форму.

– Ты слышал, что я тебе сказал? – Внезапно послышался эхом голос отца Яниса, он рассмеялся и, видимо, начал всё сначала, – помнишь тот день, когда вы пришли с Ефремом ко мне весной, а я готовил безалкогольный глинтвейн? Увидев мой кивок, он продолжил.

– Так вот, мой дорогой, ты тогда спросил меня, почему я его готовлю, но не получил ответа. Дело в том, что готовил я его не для себя, а для вас. Я ждал, что вы придёте. Вернее, я верил, что вы придёте. Даня, ты думаешь, почему я постоянно сидел в этом храме? Мне понравилось, когда ты сказал, что храм – это мой «особняк» в центре города, но ты считаешь, что я наслаждался от пребывания в этом «особняке», сидя в одиночестве? Я приходил в него с самого утра, проводил мессу, и ничего меня не держало уйти домой, закопаться в книгах и проводить время вместе со своей собакой. Но я приходил, проводил мессу, пил чай, читал книжки и постоянно ждал. Ждал, когда придёшь ты, Ефрем, Сашка Шустров. Ты помнишь, каким я был в самом начале нашего знакомства? Старой развалюхой, которая доживала свой век в окружении церковных бабушек. А сейчас я чувствую себя моложе, вы изменили меня. Я видел, как вы росли, как меняются ваши взгляды, интересы, девушки. Вы изменили моё отношение к искусству, к жизни, к дружбе, в конце концов, к молодости. Я же был паинькой, Даня, зубрилой, у меня не было той жизни, что есть у вас. Я восхищаюсь, с какой лёгкостью вы живёте и, глядя на это, чувствую себя гораздо моложе. Я искренне тебе благодарен за всё, надеюсь, что и я тебе смог что-то дать за то время, пока жил в Новгороде.

– Вы дали мне целый сюжет, отец Янис, – ответил я.

И мы впервые в жизни с ним обнялись.

Подъехало такси, я расплатился, чтобы оно довезло моё шмотьё, картины Ефрема и распятие на новый адрес; пообещал отцу Янису, что буду приезжать к нему в гости в Санкт-Петербург, и он довольный поплёл в сторону дома, чтобы забрать последние вещи и на первой же электричке покинуть город. Окинув взглядом храм и квартиру, я осознал, что образ их стал для меня не таким уж сакральным и изысканным. Когда электричка отца Яниса тронется, они перестанут быть мне родными.

Последующие дни я много блуждал по городу с людьми, имена которых я даже не вспомню. Не мог найти себе место. Чуть позже стал мало пить. Не мог. Драло глотку и непременно лезло наружу. Мне не хватало хотя бы кого-нибудь рядом, и было так скучно, что я решил наладить дела в ВУЗе, в котором не был уже полгода. В целом приняли меня хорошо и очень обрадовались, что я решил, наконец, взяться за голову. Для однокурсниц было в новинку, что в их группе стал ошиваться парнишка, ведь, как известно, девочки, которые не верят в гендерную теорию, учатся на филфаке. Конечно, был ещё и Джодж, но от врождённой угрюмости, он был замкнут в себе и не общался ни с кем из «цветника». Я смотрел на него и понимал – все мы немного Джодж.

Уже не знаю, сплю я или барахтаюсь грязевой ванне, которая представляет собой мою жизнь. Мою жизнь после того, как рай был утерян. Говорят, что нигилист - это разочаровавшийся романтик. Сказали бы ещё, какой срок этого переходного состояния. Почему выходит так, что мне недоступен объект обожания, но из-за терзающих мыслей о нём я не способен раскрыться другим? Везёт снобам и материалистам, которые в состоянии относится к любовным делам, как к маркетингу.

Я уже не знаю больно мне или смешно. Жить смешно, а смотреть на себя со стороны почему-то больно. А мне постоянно смешно, я живу и смеюсь, смеюсь, смеюсь. Чем серьёзнее вещи, тем мне смешнее.

Хохочущий рот является ко мне по ночам, когда я нахожусь в лёгком забытьи. Он смеётся прямо мне в лицо, а я смеюсь ему в ответ, и мы с ним хором повторяем: «Х**и вы все такие серьёзные?». Не спешите упрекать меня в неправильном выборе таблеток. Я ко всем таблеткам отношусь негативно, даже к тем, которые способны вылечить человека.

Но в чем загадка этого хохочущего рта? Наверное, в том, что он настолько сильно подчинил меня себе, что я сам уже не знаю, в чём я серьёзен. Он убил мои принципы, расчленил мою позицию на столько, что у меня больше нет оснований бояться за её целостность. Этот панцирь спасает меня от злых языков. От злых языков, которые я сам себе выдумал.

Я блуждал по городу, курил и смеялся, поправляя свои красные волосы. Ноги приводили меня всегда к храму, но однажды я забрёл к театру «Драмы». В вечернее время он выглядел пугающе. Будто огромный монстр, вылезающий из ада, он сверкал своими стеклянными глазами. Казалось его гигантские лапы, вросшие в землю, только и ждут, чтобы вылезти наружу и раздавить меня. А я стоял перед ним, держа руки по швам, ведь мне уже бояться было нечего. В этот момент я и взял телефон, набрал номер и на том конце ответил нежный голос Хлои.