Кубинец

Глава 1

Когда нас выгнали из вагонов и построили рядом, то я сначала удивился: зачем столько охраны с собаками и винтовками? Какую опасность могут представлять старики, женщины и дети, шатающиеся от недоедания? Даже самый крепкий из нас сейчас вряд ли пробежит сотню метров, не упав.

Вдоль строя прошел молодой, чуть старше тридцати, эсэсовец с тремя кубиками гаптштурмфюрера в петлице. Совершенно равнодушно он осматривал нас, не останавливаясь. Только время от времени тыкал кончиком стека в кого-то в строю, и жертву тут же выволакивали и тащили в сторону. Один раз он только поморщился, когда за отобранным ребенком бросилась мать. Беднягу тут же сбили с ног, отходили сапогами.

- А я ведь знаю его, - прошептал мой сосед. - Это сын Карла Менгеле, Йозеф. Мы у них закупали сельхозоборудование в тридцать шестом. Он на врача учился.

- Ден мунд хальтен! - крикнул охранник.

И все замолчали. Исчез даже тихий гул, который всегда бывает, когда вместе собирают много народу. И стояли мы долго, часа три, наверное. Ноги гудели от напряжения. Выдержали не все. Несколько человек грохнулись в обморок. Таких деловито оттаскивали в сторону одетые в гражданское заключенные. Наконец, охрана зашевелилась. Но надежда, что нас куда-то поведут, пропала, когда оказалось, что это новый отбор. Забрали мужчин покрепче и с десяток молодых женщин. Остальные продолжили свою вахту.

Как можно узнать время, когда часы давно отобрали даже у тех, у кого они были, а солнца не видно из-за низко висящих туч? Я пробовал считать, пытаясь отвлечься, но постоянно сбивался. Но в общей сложности часов пять, как мне показалось, без еды и питья. Хотя кормили нас последний раз два дня назад, счастливчикам досталось по паре гнилых картофелин и щепотка ячневой крупы.

- Ахтунг! - крикнул охранник. - Нах рехтс! Марш!

И мы развернулись направо, и пошли. Кто-то сзади упал, и эсэсовцы рассмеялись, глядя, как несчастный уворачивается от собаки, которую они сразу на него натравили. Всю дорогу преследовали его вопли.

Нас разделили на мужчин и женщин, а потом повели на карантин. Да хоть как назовите, лишь бы можно было сесть. Сразу выстроились две очереди: к бадье с водой и к параше. Удивительное дело: ничего не ели, а организм что-то выделяет. А потом нас даже покормили какой-то баландой, но и она показалась вполне сносной после дорожной голодовки. Привыкаю?

- Куда нас привезли? - спросил кто-то у заключенных, которые принесли нам еду. А потом, когда они ответили на немецком: - Габен зи унс гебрахт?

- Аушвиц цвай. Биркенау.

Где это хоть? В Германии? В Польше? Чехии? В вагоне было только вентиляционное окошко под потолком, где нас везли, никто не знал.

***

Утром нас снова построили и потащили на регистрацию. За время стояния на сортировке я понял главное: чем меньше спрашиваешь — тем дольше живёшь.

Мы шли по грязной гравийной дорожке между бараками. Серая, безмолвная масса. Казалось, уже и не люди.

Помещение было низкое, влажное, с лампой под потолком, светившей мутным, жёлтым светом. Воздух был тяжёлый — смесь пота, мокрой шерсти и чего-то похожего на гниющую бумагу. Вдоль стен — лавки. Людей загоняли внутрь партиями. В углу что-то записывал угрюмый мужчина в очках. Другой, коротко остриженный заключённый в полосатом, выбирал бумажки из стопки и зачитывал фамилии, чаще всего исковерканные до неузнаваемости.

— Шимон Григориу?

— Да, — ответил я. Хотя ни имя, ни фамилия не звучали так, как должно.

Меня подвели к следующему столу. Там сидел человек в халате — опять же заключённый. Он кивнул, и я сел.

— Линке ханд.

Я протянул левую руку.

— Шляух, - показал он на рукав, и я поднял его.

Он взял какую-то металлическую пластину, на которой были выставлены мелкие иглы в форме цифр. Пять вроде. Я не успел прочесть их - слишком быстро всё мелькнуло. Мгновением спустя он вдавил её мне в предплечье. Боль была сухой, обжигающей. На коже сразу выступила кровь. Он даже не дал мне охнуть, просто тут же вытер кожу тряпкой и втер в раны густую чёрную краску — чем-то похожую на печатную. Запах был резкий, знакомый — смесь спирта, железа и дешёвых чернил.

— Аллес, — сказал он. — Нехсте.

На этом «всё» я почувствовал, что всё действительно закончилось. Больше нет никакого Симона Григорьева, аптекаря из Одессы. Только этот номер, 83517, врезанный в кожу, как тавро. Он уже ныл — не от боли, а от того, как глубоко вошёл в меня.

Мы шли дальше. Где-то за стеной кто-то кричал. Стук, лай. Мне выдали рубаху, грубую, пахнущую плесенью, и штаны, которые пришлось подвязать верёвкой. Ботинок не было. Только деревянные колодки. На груди два треугольника - желтый, а поверх него черный, так что получался могендовид.

Я сел на нары в новом бараке. Рядом кто-то уже стонал во сне. Я смотрел на цифры на руке и думал, что это — билет. В один конец.

***

За ночь в бараке умерло трое. У десятка, если не больше, был жар. Короткий осмотр капо с помощником, и прозвучало слово, не требующее никакого перевода: “Тифус”.

Барак заперли, и никто не озаботился ни водой, ни, тем более, едой. Впрочем, не прошло и часа, как нас выгнали на улицу - всех, кто мог держаться на ногах, и повели, как нам сказали, на дезинфекцию

Первое, что я почувствовал, когда нас загнали в дезблок, был запах. Легкий, приторный, немного похожий на горький миндаль, который мы использовали в микстурах от кашля, только более едкий. Он висел в холодном, влажном воздухе вперемешку с запахом пота и блевотины.

Я стоял среди десятков таких же, как я – голых, исхудавших, трясущихся от холода и страха. Поездка в битком набитой теплушке, колючая проволока и бараки Освенцима давно вытравили из нас остатки человеческого облика, оставив лишь животный ужас в глазах. Ужас, который усиливался с каждым часом, с каждым днем, проведенным в этом нижнем круге ада.

Раздался окрик на немецком: “Шнель, шнель” и нас погнали прямо по коридору. В душ, как говорили вначале. Но в это уже никто не верил. Ходили слухи, что люди уходили "мыться" и на "дезинфекцию" и не возвращались. Слишком настойчиво нас раздевали догола. Слишком громко кричали охранники, их голоса были натянуты нетерпением, словно они боялись упустить что-то важное. Мы знали. Каждое пересохшее горло, каждое бьющееся сердце знало.

Нас толкали вперед, плотной, отчаявшейся массой. Пол был холодный, грубый бетон, он обжигал ступни. Слышались приглушенные рыдания, всхлипы, тихие молитвы на русском, идише и польском. Это был хор смерти, звучавший на всех языках центральной Европы. Над ним возвышались лишь окрики надсмотрщиков и лай специально натренированных собак, чьи оскаленные морды казались воплощением чистого, незамутненного зла.

- Симон, ты в бога веришь? - ко мне, щурясь, повернулся Йося. Охранники концлагеря отняли у старого еврея очки, он практически ничего не видел.

- Раньше верил, а сейчас не знаю...

- Я не еврей, - пришлось сознаться мне. Народ вокруг начал оглядываться, последовал очередной окрик надсмотрщиков.

- Не может быть! - не поверил Йося. - Ты же из наших! Иначе тебя тут бы не было!

- Папа и мама были греки. Мы жили в Одессе, держали аптеку. Я ж не обрезан. Посмотри сам — ничего не тронуто. Настоящий грек.

Я повернулся к Йосе, развел руки, которыми закрывал пах.

- Скорее скажи это пану офицеру!

- Говорил. Не поверили.

Я и правда, был очень похож на евреев. Нос крючком, чернявый... Когда случилась облава, документов у меня при себе не оказалось, я попал в толпу аккерманских ашкенази. Так и отправился по этапу с желтой звездой на груди. Может, румыны и не были уверены до конца, но зачем напрягать мозги?

- У греков тоже есть имя Шимон? - спросил кто-то.

- Да.

Двери за нами тут же закрылись с оглушительным лязгом, отрезая последний проблеск дневного света. Внутри было чуть теплее, но воздух стал вязким, тяжелым от запаха страха, пота и снова чего-то едкого, металлического. Это было предбанник. На стенах висели таблички с надписями на немецком: "Zum Baden" (К купанию), "Seife und Handtuch bereithalten" (Приготовить мыло и полотенце). Издевательство. Гнусное, садистское издевательство.

- Ну вот и всё, одмучилысь, - сказал на суржике стоящий рядом со мной худой как щепка заключенный. - Вы, хлопци, новенькие?

- Да, недели нет, с карантина.

- Щитай, повезло. Нэ будэтэ як мы, смерти ждать. Такого насмотрелись, представить нэможлыво. У похоронний команди пры медицинськой части. Просты, Господи! - перекрестился он. - Диток та баб рижуть по жывому, воють днём и ноччю… А главный у ных, Менгеле, тварь… Беппе, хрен собачий. Боже, на смэрть йду як на праздник…

Он еще что-то бормотал, но нас разъединила толпа. Ад. Самый настоящий ад вокруг меня.

Нас проталкивали дальше, в другую дверь. Внутри было темно. Слышался топот ног, возня, падение тел. Люди спотыкались, падали, их тут же поднимали ударами прикладов или сапог. Воздух внутри был спёртый, наполненный предсмертным ужасом. Это была она. Камера.

Мы оказались в плотной, неразделимой массе. Тела прижимались друг к другу, ища хоть каплю тепла или поддержки. Но была только общая обреченность. Сверху, в полумраке, я различил металлические насадки, похожие на душевые лейки. Десятки, может, сотни штук. Слишком много для обычного душа. Слишком много даже для лагерной бани.

Крики усилились. Кто-то молился в голос, кто-то матерился, кто-то просто выл, как раненый зверь. Мать прижимала к себе подростка, закрывая его тело своим. Старик с седой бородой раскачивался из стороны в сторону, бормоча что-то на иврите. Были слышны удары о стены, отчаянные попытки найти выход. Но выхода не было. Двери были толстые, металлические, запертые снаружи.

Я почувствовал, как Йося рядом со мной начал дрожать еще сильнее. Его плечо дергалось.

— Я не хочу… — его голос был едва слышен. — Я не хочу…

— Тихо, тихо, — прошептал я, хотя не знаю, зачем. Что могло успокоить его сейчас? Или меня?

Я закрыл глаза на секунду, пытаясь увидеть Софью. Ее лицо. Улыбку. Запах корицы из нашей кухни в пятницу вечером. Но образы ускользали, вытесняемые запахом миндаля и звуком криков.

Я был аптекарем. Я лечил. Я создавал жизнь или облегчал страдания. А теперь я стою здесь, в этой бетонной коробке, чтобы стать… ничем. Дымком из трубы крематория, о котором шептались те, кто прожил дольше.

Снаружи донеслись звуки - скрежет, потом щелчок. Тихий гул нарастал. Люди замерли, прислушиваясь. Тишина, полная ужаса, повисла в воздухе, прерываемая только редкими всхлипами.

Затем это началось.

Лейки сверху зашипели. Запах горького миндаля ударил с новой силой, резкий, проникающий, обжигающий ноздри и легкие. Он был почти осязаем.

Йося вдруг поднял голову и, закрыв глаза, начал громко, почти крикнув:

— Шма, Исраэль, Адонай Элогейну, Адонай Эхад…

Кто-то подхватил молитву, еще один, и среди гула толпы раздался нестройный хор:

- Барух шем квод мальхуто леолам ваэд…

Крики возобновились, теперь это были крики абсолютного, неописуемого ужаса. Люди задыхались, падали, пытались забраться друг на друга, ища воздух, которого больше не было. Мать прижимала ребенка, пытаясь закрыть его собой от невидимого убийцы. Но газ проникал везде.

Я почувствовал жжение в горле, потом в легких. Голова закружилась. Колени подогнулись. Тела вокруг падали, давя меня. Но я стоял. Уперся ногами в бетон. Последние остатки сознания цеплялись за реальность.

В этом аду и унижении, я поднял голову к темным лейкам, откуда струилась смерть. Я не молился о спасении. Не просил прощения за грехи. В моей душе не осталось места для смирения. Была только боль и ярость. За все, что отняли. За все, что разрушили. Йося уже хрипел возле моих ног. Он не дочитал “Шма Исраэль” - его жизнь кончилась раньше.

Сквозь жжение в груди, сквозь мучительную нехватку воздуха, я обратился к Тому, кто, казалось, покинул нас давным-давно. Мой голос был хриплым шепотом, едва слышным в реве умирающих, но он был пронизан всей болью, всей ненавистью, всей потерянной любовью моей жизни.

"Боже! Дай мне… дай мне отомстить. За детей. За всех нас. За Йосю. За того безымянного похоронщика. Дай мне убить этих зверей…"

Голова мотнулась, я чувствовал, как теряю сознание. Последним, что я ощутил, был холодный бетон под ногами и запах горького миндаля, наполняющий легкие. А потом… тьма.

***

Сначала был запах. Резкий, сладковатый, странно приторный, почти обволакивающий. Как будто миндаль, но не настоящий — какой-то фармацевтический, неживой, едкий, тревожный. Я не знал, где нахожусь, кто я, и почему лежу. Где-то над ухом, сквозь плотную ватную пелену, прорывались голоса — быстрые, незнакомые, переливчатые, как птицы, говорящие между собой на языке, для меня незнакомому. Один голос глухой, мужской, раздражённый. Другой — звонкий, женский, будто сквозь медную трубу. Я не понимал ни слова.

Кто-то ударил меня ногой в бок. Не сильно, но достаточно, чтобы воздух вырвался из лёгких. Я дернулся. Боль была настоящей. Значит, я жив. И тошнота… Казалось, еще секунда - и меня вывернет наизнанку. Не хватало воздуха, кружилась голова, сердце колотилось как у воробья

Я открыл глаза.

Резкий солнечный свет ударил в зрачки, и на мгновение я ослеп. Мир дрожал, угол обзора качался. Воздух был плотный, тёплый, пах химией и потом. Кто-то схватил меня под руку, грубо рванул вверх. Я вскрикнул и попытался встать, но ноги подкосились. Меня потащило вбок, и я, спасаясь от падения, вцепился в деревянный край... прилавка. Прилавка??

Передо мной стояли двое. Мужчина — массивный, с широкой грудью, в рубашке, которая едва держалась на пуговицах. Эспаньолка, усы, лоб в каплях пота. Кожа цвета оливкового масла, латинос. На его мясистом лице была гримаса раздражения, руки резко жестикулировали. Он что-то быстро и зло говорил, кивая в мою сторону. Девушка рядом — мулатка, высокая, яркая, с туго собранными черными волосами, в стареньком ситцевом платье, которое ей явно было маловато в груди. Она говорила громче, но не грубо, а скорее возбуждённо, с живостью в голосе. Их разговор перекрывался хлопком двери где-то позади и звуком колокольчика.

Я не мог стоять. Ноги дрожали, словно я прошёл сотни километров без отдыха. Я осел на пол, стараясь не удариться, и огляделся. Просторное помещение, деревянные полки вдоль стен, заставленные банками, бутылками, коробками с латинскими надписями. Аптека. Я был в аптеке. Какая ирония…

За витриной — слепящий свет. Солнце било под углом, оставляя на полу прямоугольные отсветы. Тени бутылок на стекле дрожали. Где-то щёлкнуло — возможно, часы. Женщина отвернулась, пошла к задней двери. Мужчина подошёл ближе и вдруг — совершенно неожиданно — схватил меня за ухо. Крупными пальцами, точно щипцами.

Я заорал.

Он потянул — не вверх, не в сторону, а вперёд, как будто я был телёнок на верёвке. Я попытался упереться ногами, но они будто не мои, подгибались. Я пошёл за ним, пригибаясь, чертыхаясь, чуть не спотыкаясь. Он тащил, не оборачиваясь, что-то бормоча на своём языке — звучало это как проклятие или ругань. И очень походило на испанский. Все эти эступидо, идиото и прочие карамбы…

Мы спустились по крутой деревянной лестнице, миновали дверь в подвале. Стало прохладно и сразу очень резко запахло: хлор, уксус, скипидар, мышьяк — запахи, которые я знал, хотя сам не знал, откуда. Помещение было просторным, с каменными стенами и земляным полом. Там стояли огромные стеклянные бутыли, ряды коробок, пакеты с сухими травами. Где-то в углу мерцал свет — лампа на гвозде, слабая, с желтоватым пламенем.

Бородач поставил передо мной ведро с водой, сунул в руки швабру и тряпку. Что-то буркнул, ткнул пальцем в пол. Я не понял слов, но суть была ясна.

Он ушёл, дверь с лязгом захлопнулась.

Я остался один. Ноги подгибались, тело дрожало, как после высокой температуры. Я снова сел на пол, обняв колени. Голова кружилась. Сердце стучало медленно, но глухо. Я посмотрел на руки.

Маленькие. Узкие ладони, тонкие пальцы. На костяшках — свежие ссадины. Ногти обкусаны до мяса. Я медленно провёл рукой по голени — босая нога, синяки и ссадины. Полоски загара. Я перевёл взгляд на другую. Та же картина. Потом — на руки, на предплечья. Всё не моё. Я это знал с пугающей уверенностью.

Я с трудом встал. Обошёл подвал, задевая ведро. Нашёл низкую дверь, толкнул. Узкий коридор, в конце — помещение с металлическим бачком и умывальником. Там, на стене, над раковиной — зеркало. Тусклое, потускневшее, старое. От слабости я сполз по стенке на пол, но успел увидеть отражение.

И я его не узнал.

Глава 2

Сколько языков я знаю? Греческий - это понятно. Русский, украинский - это почти как родной, но чуть поменьше. Латынь - в пределах, нужных для работы. Разговаривать не смогу, но мне надо только понимать, что пишут врачи. Идиш - так, на бытовом уровне, анекдот рассказать могу, и понять тоже. Немного немецкого, только разговаривал мало. Молдавский и турецкий — на рынке, поторговаться. Главное — услышать, когда тебя дурят. Из турецкого в голове только одно осталось — «чок пахалы», «слишком дорого». А вот с испанским… Не было нужды. Был у меня сосед, Мигель, чистокровный идальго из Барселоны, но с ним в основном на русском разговаривали. Нахватался по верхам, конечно, маньяну знаю - главное слово у сеньоров. Это как у турков «бакалым», только тут означает: «сделаю, но когда-нибудь потом».

Слава богу, меня оставили в одиночестве, и я попытался разобраться, что со мной случилось. Может, это предсмертный бред? Мозг, которому не хватает кислорода, из последних сил пытается что-то изобразить, вот и получается такой сон? Но так долго? Чего нельзя сделать во сне? Пошевелить предмет. Я посмотрел на швабру. Потянулся. Взял. Тяжёлая, настоящая.

На полу валялась газета. Поднял — руки дрожали.

DIARIO DE LA MARINA, — гласила строгая, жирная надпись в шапке. Ниже мелко: La Habana, miércoles, 13 de junio de 1956. Картина маслом!

Я замер.

Испанский. Чёткий, читаемый, настоящий. Не может быть!

Бумага была сухой, чуть шершавой, с серыми колонками плотного текста. Где-то на обрывке — кусок заголовка: “Relaciones con los Estados Unidos”.

1956. Куба.

Это был не сон.

***

Но если газета старая, то какой год сейчас? Ну уж точно не сорок четвертый, вряд ли специально для меня такое сооружали. И как я очутился в этом теле? Оно точно не моё! Я заметил, что должен прицеливаться, чтобы что-то взять - ту же газету удалось схватить с третьего раза. Хотя со шваброй все прошло штатно, но с таким добром даже слепой и наполовину парализованный справится, она большая.

Попытался встать - снова накатили тошнота с головокружением, и меня вывернуло на пол. Снова этот запах… Парень что, цианида наглотался? И господь меня… вместо него? Мне вдруг захотелось помолиться. Никогда особо верующим не был, так, ходили в церковь на Пасху и Рождество, да и то, если бы не София… Я стал на колени, и из меня полилась не молитва даже - водопад слов. Я зачем-то рассказывал про этот проклятый Аушвиц, про несчастного Йосю, такого нескладного в свои последние мгновения, просил дать знак, чтобы я понял, зачем оказался здесь. Чего я ждал? Что ангелы воспоют осанну и ко мне спустится с потолка кто-то в сияющих одеждах? Но никого не было. Где-то стрекотали цикады, проехала машина - и всё.

Как ни странно, мне стало немного легче. Совсем немного - головокружение никуда не делось, тело не слушалось, пот стекал по спине, и казалось, что не хватает воздуха. Но успокоился немного. Что мне делать дальше? Я не знаю испанского! Понятно, что когда хозяин будет что-то говорить, надо отвечать “Си, сеньор”. Команды начальника ответа “нет” не предполагают. Но вдруг надо будет сказать что-то? Притворюсь заикой, пусть думают, что головой ударился сильно.

Я сидел, обняв колени, и не знал, что делать дальше. Где я? Кто я? Что это за кошмар?

Послышались шаги. Я вздрогнул.

В дверном проёме показалась она — та самая мулатка из аптеки. Тёмная кожа, волосы, стянутые платком, напряжённое лицо. Она остановилась, прислушалась, потом шагнула ближе и сказала быстро, немного нараспев:

— ¿Estás bien? ¿Tu cabeza... dolor? Muy mal te vi, chico…

Я напрягся. Cabeza… Это же… похоже на cap — голова, по-румынски. Значит, спрашивает, болит ли?

Я ткнул пальцем в висок, качнул головой, потом развёл руки и попытался заикаться:

— Э-э… я… э-э… — и ткнул в себя снова.

Она посмотрела сочувственно, кивнула, присела рядом. Погладила меня по голове. Боже… как приятно она пахнет! Свежесть, молодость, что-то с цветочным ароматом. Роза? Девушка посмотрела на лужицу рвоты, вздохнула, встала, вытащила из ведра тряпку и вытерла пол.

— No problema… despacito… tú ven — mi casa, cerca. Agua. Comida poquito. ¿Sí?

Casa — это дом, как casă. Comida — еда. Agua — вода. Понял. Почти всё понял.

Я медленно кивнул.

Она протянула руку, помогла встать. Я едва удержался на ногах, но она подхватила под локоть.

Мы вышли наружу, по нам ударило мощное солнце. Я аж заморгал, протер глаза. Как же жарко! Градусов тридцать, не меньше. Море чувствовалось - ветром доносило неизбежные запахи тухловатой рыбы и гниющих водорослей.

Девушка повела меня по узкой улочке, заваленной камнями и строительным мусором. Где-то шумела вода, скрипели ставни, лаяла собака. Да уж, несмотря на апломб, аптекарь не жирует. В таком районе работать - значит, подбирать гроши, не собранные фигурами покрупнее.

Дом оказался хибарой из досок и жестяных листов. И располагался он на самом краю грандиозного пожарища - рядом недавно выгорело как бы не с десяток таких же сарайчиков, еще запах не выветрился. Внутри — всего одна комната. Кровать, стол, лавка. Пара шкафчиков с посудой и еще чем-то. Тесно, темно и… прохладно. Мне сразу полегчало. Девушка усадила меня на грубую лавку, принесла кружку с водой, щербатую миску с чем-то вроде тушёной фасоли и куском лепёшки.

Я ел медленно, запивал, и пытался не думать. Ни о лагере. Ни о газе. Ни о том, в чьём теле я теперь живу.

Только об одном: это не сон. И назад, похоже, дороги нет.

***

Как выучить язык? Лучший способ, как шутят бывалые, завести любовницу. Через месяц будешь тараторить, как родной. Не мой случай. Да и деньги на преподавателя — фантазия. Остаётся последнее: выйти и говорить с кем угодно. С лавочниками, сапожниками, старушками с тросточками. Только не возле дома. Мало ли кто что подумает. Вдруг решат, что я стукнулся головой. Или не я вовсе.

Кстати, неплохо бы узнать, как меня зовут. Состояние уже улучшилось до той степени, что в голове появились правильные вопросы.

Я осмотрел угол, где пылился чемодан. Тряпичный, с медной пряжкой, потертый до основы. Внутри — пара белья, старый ремень, тонкая рубаха, истончившаяся на сгибах до состояния бумаги. Белая когда-то ткань приобрела благородный оттенок слоновой кости, перламутровые пуговицы местами покрошились, воротничок зиял потертостями. Если её надеть — только под пиджак. Которого, само собой, не было.

На дне чемодана — сложенный вчетверо конверт. Обычный, почтовый. Внутри — аккуратно свернутое свидетельство о рождении, тонкий листик с пожелтевшими краями. Certificado de Nacimiento. Имя в свидетельстве: Luis Rafael Calderón Pérez, родился 12 de marzo de 1941, La Habana. Родители — мать: Inés Pérez, профессия: doméstica. Домработница? Служанка? Отец не указан. На обороте стояла бледная нечитаемая печать и неразборчивая подпись. Если это надежный документ, то я балерина. Такое добро сделает любой шаромыжник, даже сильно стараться не придется.

Вторая бумажка — Cédula de Identidad, картонка с целлулоидным покрытием. На ней маленькое фото — лицо молодого парня с кривоватой улыбкой и удивлённо поднятыми бровями. Смуглый. Глаза, как у меня теперь. Впрочем, качество снимка такое, что под него подойдет почти любой мужчина. На обороте — адрес: Calle San Isidro, и надпись: "Ayudante en farmacia Álvarez". Помощник в аптеке. Это всё.

Перерыл всё жильё, начав с прогнившей тумбочки у окна и жестяной банки из-под кофе, в которой кто-то давно собирал мелочь - в крышке была не очень аккуратно сделанная прорезь. Ни монеты. Ни записки. Ни куска хлеба. Только корка, высохшая до состояния камня. Я был не просто беден — я был нищ.

Хорошо, хоть имя теперь знаю. Луис Рафаэль. Луис. Надо повторять его про себя. Привыкать.

***

Шляпа у Луиса тоже только одна - панама, такая же потертая, как и всё остальное. Серая с въевшимися желтыми пятнами от пота. Я надел ее, вышел на улицу. Пошел куда глаза глядят.

Откровенные трущобы быстро закончились. Стоило мне пройти пару кварталов - и пожалуйста, вполне пристойная улица с автомобилями и магазинами. Я несколько раз посмотрел вокруг, чтобы не забыть нужный поворот. Вот хороший ориентир - парикмахерская с приметным раскидистым растением в витрине и чуть покосившейся вывеской с надписью “La barbería”. На самом деле многое было понятно интуитивно. Испанский - “вульгарная латынь”. А этот мертвый язык послужил основой почти всех европейских.

Несмотря на мой начальный оптимизм, никакие разговоры не клеились. Я подходил к лавочникам, пытался спрашивать про цены, показывал руками, но выходило только хуже. Люди смотрели с недоверием, шарахались, кто-то даже перекрестился. Мужчины крутили пальцем у виска. Быстро я усвоил только постоянно повторяющееся “Vete, muchacho!”, которым меня отгоняли. Ну и еще “¿Qué necesitas?”***, которым встречали. Нет, так дело не пойдёт. Надо срочно искать хоть какую-то книгу.

Пару книжных лавок с незамысловатым “Librería” на вывеске я уже приметил. Первая — на главной улице, у неё даже витрина была: пособия для бухгалтеров, учебники, что-то про Карибское море. Я зашёл. На стеллажах — только испано-английские словари. Самые разные - большие талмуды, карманные издания. Разумеется, английский мне не помощник. Я листал, разочарованно ставил на место, как будто надеялся, что на следующей полке вдруг окажется нужное. Чудо не случилось.

Зато я узнал, что сейчас пятьдесят восьмой год. Сентябрь. Помогла свежая газета. А я думал, что июль - жара-то летняя. Еще понял, что нахожусь в Гаване - пахло морем, летали чайки. На набережную не пошел. Хотя очень хотелось. У меня было главное дело - разобраться, что происходит и почему я оказался в будущем. Точнее, второй вопрос был из разряда философских и даже эзотерических. Сомневаюсь, что мне кто-то с ним поможет.

Естественно, я попытался заглянуть в учебники по истории. Полистал парочку “Historia mundial” - и чуть не заплакал. Ничего не понятно, кроме картинок. Рузвельт, Черчилль, Сталин, немцы - маленькие и неразборчивые фотографии. Только и дошло, что война кончилась “8 de mayo de 1945”. Получается, что всего несколько месяцев… Меньше года мне удачи не хватило.

На углу я заметил старика, сидевшего возле небольшого книжного развала, устроенного на пустых ящиках. Перед ним лежали книги, все как одна старые, большей частью в потрепанных обложках. Вот это да! В крайней стопке на коленкоровом переплете я увидел знакомые буквы! “Самый полный испанскій разговорникъ для путешественниковъ”. Надпись повторялась и на испанском, что-то там про комплито пара виахерос.

Стоило мне подойти и попытаться вытащить книгу, старик, пребывавший в полудреме, встрепенулся, и буркнул:

- ¿Qué querías?***

Но я уже достал ее, и молча начал листать. На форзаце стоял старый выгоревший библиотечный штамп «Библіотека при Рижскомъ отдѣленіи Общества путешественниковъ». Да уж, как раз для меня. Обращения к официантам, продавцам украшений, гостиничным служащим. Всё очень вежливо и обходительно.

- Tráeme otro vino, por favor.

- Принесите мнѣ другое вино, пожалуйста.

Я не удержался, хмыкнул. Полистал дальше. Глава 6: «Оффиціальный пріемъ». Глава 9: «Въ ювелирномъ магазинѣ». Но внизу страницы я увидел то, что мне было нужно:

No tengo dinero conmigo, pero pagaré más tarde. У меня съ собой нѣтъ денегъ, но я заплачу позже.

Я закрыл книгу, повернулся к букинисту и, как мог, с ударениями как попало, произнёс эту фразу.

Он поднял голову. Долго смотрел. Потом сказал что-то, Я понял только “вэтэ”, которое я сегодня слышал уже десятки раз. Я повторил:

— Но тенго динеро... пэро пагарэ…

Старик вскочил. Я отступил, немного, всего полшага. Он шагнул вперёд, схватил трость. А потом я развернулся и побежал.

За спиной сыпал проклятиями старик, потом раздался еще чей-то окрик, но я уже забежал за следующий поворот, повернул в переулок, добежал до запущенного палисадника, присел на корточки за кустом. Сердце колотилось в груди, будто я не три сотни метров пробежал, а пару километров. Лицо сразу вспотело. Зато книга была со мной. Честное слово, старик, дай мне время, я верну тебе деньги. Сторицей.

Открыл первую страницу.

¿Desea pagar con cheque o en efectivo?

Вы хотите заплатить чекомъ или наличными?

Мой взгляд упал на потрёпанные сандалии, облезлую рубаху, пыль под ногтями. Я закрыл книгу, не зная, смеяться мне или плакать.

***

Добравшись до полуразвалившегося крыльца дома, я влетел внутрь, запер ветхую дверь на покосившийся крючок и привалился к ней спиной, тяжело дыша. В руках я сжимал потрепанный разговорник — моя добыча, моя маленькая надежда в этом кошмарном новом мире.

Внутри было по-прежнему душно и пахло затхлостью. Серое пятно света падало из единственного окна на земляной пол. Я опустился на корточки, пытаясь отдышаться. Сердце, это чужое, молодое, но такое слабое сердце, все еще колотилось где-то в горле.

Книга лежала рядом. Я осторожно взял ее, провел пальцами по шершавому коленкоровому переплету. «Самый полный испанскій разговорникъ для путешественниковъ». Путешественникъ… Какое издевательство. Я не путешественник, скорее пассажир корабля, который пошел ко дну. Робинзон, выброшенный на незнакомый берег в чужом теле и чужом времени.

Но сейчас не время для рефлексии. Мне нужны деньги. Я не мог жить подаянием или милостыней, даже если бы на это хватало гордости. Мне нужно было есть, мне нужно было как-то существовать, пока я не пойму, что, черт возьми, здесь происходит. И уж точно я не мог вернуться в аптеку и продолжать быть "аюданте", который не понимает ни слова. Луиса вышвырнут, а вместе с ним и меня.

Я поднялся. Тело еще дрожало, но головокружение прошло. Я огляделся в этом жалком жилище. Одна комната. Стены из неструганых досок и чего-то вроде картона. Крыша из ржавых жестяных листов. Из мебели — та самая тумбочка, колченогий стул, железная кровать с провалившейся сеткой и тряпичный чемодан. С момента моей прогулки богаче я очевидно не стал.

Где бы молодой парень, живущий в такой нищете, мог спрятать деньги? Не в банке же. Не в чемодане — его могли украсть. Значит, где-то здесь, в самой комнате. В единственном месте, которое он мог считать хоть сколько-то своим.

Я начал с тумбочки. Выдвинул ящик — пусто. Перевернул ее, осмотрел днище, ножки. Ничего. Проверил чемодан еще раз. Рукой прощупал подкладку. Тоже пусто. Ощупал матрас — тонкий, продавленный, пахнущий плесенью. Под ним тоже ничего.

Оставался только пол. Земляной пол, кое-где покрытый ветхими досками. Я вспомнил, как Луис сел на него, когда мы только попали сюда. Была ли там какая-то особенность? Я подошел к тому месту. Пол казался обычным — утоптанная земля, деревянные доски тут и там. Я опустился на колени, прощупал доски. Некоторые были прибиты намертво, другие казались чуть более свободными.

Я взял лежащую неподалеку корягу и начал аккуратно простукивать доски. Тук-тук, глухой звук. Тук-тук… а вот здесь звук чуть другой, более звонкий, пустой. Одна из досок, ближе к стене. Я пошатал ее — она подалась!

Сердце снова заколотилось, теперь уже от предвкушения. Я подсунул пальцы под край доски, стараясь не загнать занозы, и потянул вверх. Доска скрипнула, но поддалась. Гвоздь в ней оказался только для блезира, свободно ходил Под ней оказалась неглубокая ямка в земле, выстланная куском старой клеенки. В ямке лежали деньги.

Это были не монеты, а сложенные вдвое купюры. Тоненькая стопочка. Аккуратно, почти трепетно, я поднял сверток. Местные песо — купюры с портретами каких-то незнакомых людей. Я развязал бечевку и принялся считать. Пять, десять, пятнадцать… купюры по пять песо. Здесь на портрете какой-то Максимо Гомес - сурово глядящий из-под пенсне седобородый профессор. Руки дрожали, но на этот раз не от слабости или страха. Денег я в руках не держал с… с тех пор, как меня вытащили из квартиры в Аккермане. Потом пошли купюры по песо, с подозрительно взирающим усачом, которого зовут Хосе Марти. Усачей было ровно дюжина… Кажется, Луис был экономнее, чем казалось. Двадцать семь песо.

Судя по ценам, которые я видел, не бог весть что, но этого хватит на еду. Надолго ли? Хлеб стоит двадцать сентаво за здоровенный каравай, которого мне одному хватит на неделю. Молоко тридцать сентаво за литр. Яйца по полтиннику за дюжину. Картошка - два песо за сетку килограмм восемь. Рис по песо за кило. Мясо… Какое еще мясо? Тут бы ноги не протянуть! Если рядом море, то должен быть рыбный рынок, где после обеда по дешевке распродают остатки. Надо узнать. Деньги давали передышку. Время. А время сейчас было самым ценным ресурсом.

Я аккуратно сложил деньги обратно, перевязал той же бечевкой, положил сверток в ямку и вернул доску на место. Теперь я знал, где лежит мой… или его… короче, наш фонд выживания.

Солнце уже клонилось к горизонту, но жара еще не спала. Я решил не медлить. Голод был самым настойчивым чувством, перекрывающим даже страх и растерянность. Деньги есть. Надо купить еды.

Я надел панаму — она хоть немного защищала от солнца — и вышел на улицу. Прикрыв за собой дверь, я сделал глубокий вдох. Воздух был влажным и горячим, пах пылью и экзотическими цветами.

Местный рынок оказался не совсем рынком в привычном одесском понимании. Скорее, это была улица, где вдоль тротуара стояли тележки, ящики и лотки, на которых торговцы разложили свой товар. Фрукты — манго, бананы, что-то круглое и зеленое, чего я не видел раньше. Овощи — привычные помидоры и лук, но и незнакомые клубни, стручки. У одной старухи на тележке лежали куски мяса, покрытые роем мух, у другой — рыба, выглядевшая совсем несвежей.

Я подошел к лотку с бобовыми и рисом. Это казалось самым надежным и сытным вариантом. Я ткнул пальцем в большой мешок с черными бобами и в мешок с рисом. Торговец, смуглый мужчина с усами, спросил что-то быстро на испанском. Я с перепугу неуклюже попытался применить только что выученную фразу из разговорника: «Но тенго динеро конмиго, перо пагарэ тардэ». У меня нет денег с собой, но я заплачу позже.

Лицо торговца вытянулось. Он посмотрел на меня так, будто я предложил украсть его жену. Я понял, что сказал что-то не то, или не так. Черт, эта фраза была про оплату книги позже, а не про продукты. Неудивительно, что старик на меня накинулся. Я идиот.

Я поспешно сунул руку в карман штанов, где спрятал деньги, и вытащил одну из купюр в одно песо. Протянул ему. Торговец взглянул на купюру, потом на меня, выражение лица смягчилось. Он взвесил на допотопных весах немного бобов и риса, завернул в бумажный куль и протянул мне, что-то бормоча при этом. И дал сдачу - монетку двадцать пять сентаво с профилем того же усача. Я кивнул, забрал покупку и поспешно отошел, чувствуя, как краснеют уши. Надо было просто дать денег, а не пытаться говорить!

Купил еще луковицу и пару помидоров у другой торговки, просто указывая пальцем и протягивая мелкую купюру. Дали еще монеток Это сработало. Никто больше не пытался со мной разговаривать. Взял еще связку бананов — они выглядели спелыми и стоили недорого. Сюда надо с мелочью ходить, а не бумажками сорить.

Обратный путь занял меньше времени. Я чувствовал себя немного увереннее с продуктами под мышкой. Вернулся в свою хибару, снова заперся.

«Кухня» представляла собой ржавую керосинку на покосившемся ящике, кастрюлю с битой эмалью и пару щербатых тарелок. Но мне и этого было достаточно. Аптекарь в Одессе привык к комфорту, но в Аушвице я научился ценить простоту.

Я кое-как промыл рис и бобы, залил водой из кувшина, добавил нарезанный лук и помидоры. Кстати, а где вода? Колонка на улице? Надо поискать, что-то она мне в глаза не бросилась. Зажег керосинку. Шипение горелки показалось мне самой приятной музыкой. Сидел на корточках, помешивал варево деревянной ложкой, вдыхал поднимающийся пар. Простой, ничем не примечательный запах готовящейся еды, но для меня он был запахом жизни.

Когда еда была готова — бобы разварились, рис стал мягким — я наложил себе полную тарелку. Горячее, ароматное, сытное. Я ел медленно, наслаждаясь каждым глотком, каждым ощущением наполняющегося желудка. Впервые за долгое время я не чувствовал голода, не чувствовал жжения в легких от цианида, не чувствовал липкого страха Аушвица. Только простую, животную радость от насыщения.

После еды я почувствовал себя немного лучше. Тяжесть в животе была приятной. Усталость накатила, но не та изматывающая усталость, которая преследовала меня в лагере, а обычная усталость живого тела после еды.

Я взглянул на тусклое зеркало над умывальником. Подошел ближе. Застыл, разглядывая свое отражение. Это был Луис. Молодой, темноволосый, но кожа светлая. Тонкие черты лица, узкие губы и густые брови. Но мои глаза. Глаза Симона Григорьева смотрели из этого незнакомого лица, полные вопросов и боли.

А потом я посмотрел ниже. На тело. Тощее. Не просто худое, как бывает у молодых, но болезненно тощее. Ребра выпирали так, что можно было пересчитать. Ключицы острыми углами торчали под кожей. Руки и ноги представляли собой обтянутые кожей кости, мышц почти не было. Живот впалый. Да это же… почти рахит. Недоразвитие, вызванное крайним недостатком питательных веществ. Как мог молодой человек, даже бедняк, довести себя до такого состояния? Болезнь? Или он просто не мог позволить себе нормально есть?

Меня охватило странное чувство. Это было мое тело теперь, но оно было чужим, изможденным, слабым. Тело, которое пережило, видимо, свою собственную драму нищеты и лишений, прежде чем стать сосудом для моей. Я провел рукой по выступающим ребрам. Ощущение было неприятным.

В Аушвиц я приехал ослабевшим от голода, но там у меня не было выбора. Я был частью массы, обреченной на голод. Здесь… Здесь у меня есть выбор. У меня есть еда. У меня есть крыша над головой. Я могу попытаться сделать это тело сильным. Ведь от этого зависит мое выживание. Подцепит ослабленный организм инфекцию, и добро пожаловать на кладбище.

Я сжал кулаки. Даже этот простой жест дался с трудом, мышцы на предплечьях напряглись до дрожи. Но я принял решение. Я займусь этим телом. Я сделаю его сильным. И я научусь говорить на этом языке. Я должен.

***

Вечерняя прохлада, совсем незначительная, все же манила наружу после душного дня и запахов керосинки. Мне нужно было проветриться, посмотреть на мир, в который я попал. И, возможно, найти то место, где я смогу учиться. Разговорник — это хорошо, но этого мало. Мне нужна настоящая книга. Учебник. Словарь.

Я вышел из дома, оставив посуду немытой. Солнце уже почти совсем скрылось за горизонтом, окрашивая небо в невероятные оранжево-розовые тона. Воздух стал чуть свежее, донося далекий запах моря. Я пошел в сторону, которая точно вела на набережную. Вон оно, море, выглядывает из-за домов.

Вот откуда они взялись? Пацаны совсем, лет по двенадцать, сбитые в стайку. Почти все без рубашек, кто в шортах, кто в драных парусиновых штанах. Семеро? А, нет, вот и восьмой, чуть постарше. Встали передо мной полукругом, молча. Ни капли злости во взглядах - вроде просто стоят.

- ¿Qué estás haciendo aquí?**** - спросил предводитель.

Этот не босиком, в отличие от остальных, в сандалиях и соломенной шляпе, которая ему явно велика, и он ее сдвинул на затылок. Белый, брюнет. Парочки передних зубов не хватает, правое ухо поломано, как у борца. Драчун, короче.

Вот что ему надо? Ничего у меня нет, не дурак ходить на прогулку с деньгами. Показал на горло, захрипел - мол, не могу говорить.

- ¿Mudo?***** - спросил темный, почти черный мальчишка с расквашенным носом.

Недавно дрался, на щеке засох след крови. Потому и говорит в нос. Но остальные сочли его замечание смешным, и начали повторять слово, одновременно с этим толкая меня со всех сторон.

Помню такое, в моем детстве тоже случалось. Главное - постараться не упасть и не отмахиваться. А то мой запас относительно целой одежды может сильно уменьшиться. Как и здоровья. Надеюсь, скоро им надоест и они отстанут.

Попытался отступить к стене, но не получилось - мелкие засранцы не отпускали. Наконец случилось неизбежное - отступая назад, я споткнулся и сел на свой тощий зад. Стая шакалят тут же принялась пинать меня ногами. Мне оставалось только скрючиться и прикрыть голову руками.

- ¡Basta! - прикрикнул главарь, когда они вдоволь наигрались.

И они ушли. Я поднялся, кряхтя, отряхнулся. Вроде сильно не пострадал. И одежда осталась целой. Почти. Несколько прорех придется заштопать. И ладно, ничего страшного не случилось. У меня даже настроение не сильно упало - даже новое слово запомнил. Баста. И море! Оно тоже никуда не делось…

***

Чем дальше я уходил от своей хибары, тем лучше становились дома. Трущобы сменились ветхими, но каменными зданиями, затем — более крепкими, старинными особняками с коваными решетками на окнах и увитыми зеленью балконами. Улицы стали шире, чище. Появились фонари, бросающие желтые пятна света на тротуары.

Я вышел к набережной. Малекон, как было написано на табличке. Это было потрясающе. С одной стороны — темная, безбрежная гладь океана, волны с шумом разбивались о низкий парапет, поднимая в воздух соленые брызги. Пахло морем, йодом, чем-то свежим и диким. Над водой кружили чайки, их крики смешивались с гулом города.

С другой стороны — вереница зданий, стоящих прямо вдоль набережной. Старинные колониальные постройки, многие с величественными фасадами, колоннами, арками. В окнах горел свет, из открытых дверей ресторанов и баров доносились звуки музыки — ритмичной, незнакомой, живой. Вывески казино горели яркими неоновыми огнями — красными, синими, зелеными, отражаясь в мокром асфальте.

Малекон вечером был местом, где собирался другой мир. Чужой мир. Мир богатых. По проезжей части неслись дорогие, блестящие машины — Кадиллаки, Шевроле, машины, которые я видел только на американских открытках до войны. Хотя нет - от довоенных они сильно отличались. Из них доносилась музыка, смех. На тротуарах гуляли люди. Мужчины в светлых костюмах, с сигарами в зубах - громко смеющиеся, без стеснения обнимающие малолетних, лет по двенадцать-четырнадцать, шлюх. Шикарные женщины в легких, ярких платьях, с шикарными прическами. Когда одна из них прошла рядом со мной, за ней потянулся шлейф аромата дорогих духов. Они прогуливались неспешно, болтали, жестикулировали. Казалось, их не касаются ни жара, ни бедность, ни проблемы, которые были так реальны еще несколько кварталов назад.

Странное дело: никаких особых изменений по сравнению с предвоенным бытом я не заметил. Да, машины поновее, помощнее. Фасон костюмов отличается. Но и только. Если убрать поправку на то, что Гавана на другом конце земного шара, то и вовсе особых перемен не видно. Четырнадцать лет прошло, а никакого особого “будущего” я не обнаружил. Ни тебе летающих такси, ни универсальных роботов Чапека…

Я шел, прижимаясь к стене домов, чувствуя себя невидимым, лишним на этом празднике жизни. Мои ветхие сандалии, пыльные штаны и выцветшая рубаха кричали, что я не принадлежу этому месту. Я был призраком из другого мира, наблюдающим за жизнью, которая шла мимо.

Но я не чувствовал зависти. Была лишь отстраненность, любопытство ученого, наблюдающего за незнакомым видом. Как эти люди живут? О чем они говорят? Какую роль они играют в этом мире?

Я свернул в один из переулков, отходивших от набережной. Здесь было тише, мрачнее. Запах моря смешивался с запахом мусора и кошек. Я хотел немного отдохнуть от яркого света и шума, просто постоять в тени. А потом вернуться и начинать учиться.

И тут я увидел ее.

В глубине не очень широкого переулка, в нише между двумя высокими зданиями, был вход. Не магазин, не ресторан, не бар. Над массивной деревянной дверью, чуть покосившейся, но все еще выглядевшей внушительно, висела вывеска. Тусклый фонарь над ней освещал надпись.

Большими буквами, немного облупившимися, но четко читаемыми, было написано:

BIBLIOTECA.

Библиотека.

Слово было почти таким же, как на латыни. Слово, которое значило знание. Слово, которое в этом новом, чужом мире, полном загадок и опасностей, могло стать моим единственным ключом к выживанию.

____________________________________

*Vete, muchacho! - Уходи, парень!

**¿Qué necesitas? - Чего надо?

***¿Qué querías? - Что хотел?

****¿Qué estás haciendo aquí? - Что ты здесь делаешь?

*****¿Mudo? - Немой?

Глава 3

Я вернулся уже в сумерках, усталый, но будто подогреваемый изнутри. Малекон остался позади, как кино — чужая жизнь, в которой мне не было роли. Зато разговорник у меня был, и я решил выжать из него всё.

Свечка только с непривычки может показаться ненадежным источником света. За время оккупации мы к такому освещению настолько привыкли, что о другом и не думали. Вот и Луис имел запасец - не воск, конечно, дешевый стеарин, но тут не до жиру. Вместо отражателя использовалась жестянка. Так что всё готово к занятиям.

Сидел на полу, облокотившись на кровать, и медленно листал страницы, выискивая слова, фразы, выражения. Существительные угадывались проще — pan, agua, calle. Буквы латинские, половина слов если не знакома, то догадаться можно - вот оно в одной фразе, вот в другой. Я произносил их до хрипоты. А вот с глаголами хуже. Они ускользают, прячутся за окончаниями, спрягаются, меняются, будто нарочно. Но без них — ни шагу. Я повторял про себя: quiero, puedo, tengo, necesito*... пытался запомнить, хоть что-то оставить в голове. Что-то забудется, но хоть часть останется.

Чтение захватывало, но глаза начали слипаться. Я уже не замечал, как просто тупо листал страницы, пытаясь выудить в галантных фразах простые слова. Мысли текли медленно, вязко. Последнее, что промелькнуло в голове, прежде чем я уснул, — я ведь так и не знаю, к которому часу надо быть на работе. Да и часов у меня нет. Но как мелькнула - так и пропала.

Разбудил меня голос. Резкий, женский, с акцентами на гласные. Секунду я не понимал, где нахожусь. Потом — скрип двери, стук ног, кто-то схватил край одеяла и дёрнул его вниз. Я зажмурился, потом приоткрыл глаза.

В комнате стояла мулатка — та самая из аптеки. Широкие бедра, крепкие руки, упрямое лицо. Стояла, уперев руки в бока, смотрела на меня, как на валявшуюся в проходе тряпку.

– Arriba, dormilón**, – сказала она с нажимом. Потом, словно отбарабанив стихотворение, выпалила целую тираду, из которой я уловил только знакомое “señor Álvarez” и что-то вроде “ya está tarde”. Поздно, значит.

Я рывком сел, сбросил с себя остатки сна, попытался натянуть рубаху. Она только махнула рукой и уже разворачивалась к двери, как будто знала, что я пойму.

С трудом напялив сандалии, я выскочил за ней следом. Даже умыться не успел. И сразу попал под яркий свет утреннего солнца. И уже было жарко. Пыль под ногами быстро забивалась между пальцами. Слева скрипел чей-то тележный воз, откуда-то пахло варёными бобами. В животе пусто, в голове шумит. Рабочий день сейчас начнется. Только одно: не опоздать бы.

***

Я вбежал в аптеку уже после открытия. Не успел, получается. В зале Альварес что-то объяснял покупательнице - ответная реплика была явно от пожилой дамы. Аптекарь с лицом цвета бронзы был в рубахе навыпуск с накладными карманами внизу и на груди. Здесь в таких почти все ходят. Покупательница вышла, а Альварес бросился на меня с такой скоростью, будто собирался вышвырнуть на улицу.

— ¿Dónde estabas, idiota? — начал он орать. — ¿Qué te pasa? ¡Te dije a las siete!***

Вот это экспрессия! Слюна летела на пару метров точно. Я поднял руки в мнимом испуге и, опустив голову, начал лепетать:

— Йо... йо эээ... эм-м... — и добавил неуверенно: — ка-ка-кабе...

Это было жалкое зрелище, но вполне убедительное. Альварес застыл на месте, пытаясь понять, что я там блею. За его плечом показалась мулатка, та самая, что тащила меня утром с постели. Она, переглянувшись с аптекарем, сказала:

— Señor, creo que se dio un golpe muy fuerte en la cabeza.

Я уловил ключевые слова — creo, golpe, cabeza — и догадался: она считает, что я сильно ударился головой. Я подавил улыбку. Значит, не напрасно вчера сидел до глубокой ночи, выискивая в разговорнике нужные конструкции и повторяя их шёпотом, пока не пересохло в горле и не заныли глаза. Я начинаю понимать.

— Pues qué bien — буркнул Альварес и хлопнул ладонью по стойке. — ¡Vamos! Limpia esto. Luego ordena los frascos. Y después…**** — он говорил быстро, зло, явно раздавая указания. Я пытался в меру своего понимания их выполнять. Что-то было очевидно - например, разлитая настойка на прилавке. О чем-то приходилось только догадываться. Не всё шло гладко. Один раз я принял слово frasco за fruta и принёс ему мешочек с сушёными ягодами вместо бутылочек для микстуры. Он взвыл, как порезанный, и швырнул мешок мне в голову. Еле увернулся.

В другой раз он просил alcohol — я услышал это, но, запаниковав, сунул ему пузырёк с эфиром. Вонь моментально заполнила комнату, у Альвареса заслезились глаза, и он, откашливаясь, выматерился, похоже, сразу на двух языках.

Я извинялся, разводил руками, изображал виноватую улыбку, а про себя повторял слова, записывая их в памяти. Ошибки — лучшие учителя.

Иногда я краем глаза наблюдал за ним за работой. Он что-то мешал, наливал, не утруждая себя измерениями. Часто не мыл пипетки, сыпал порошки "на глаз", и, кажется, однажды перепутал ярлык. Похоже, он был не столько аптекарем, сколько лавочником, знающим, где у него лежит аспирин, а где слабительное.

Его движения были неуверенными, слишком суетливыми. Он вечно раздражался, забывал, что уже сказал, повторял одно и то же, пока мулатка — наконец-то я узнал ее имя, Лусия — не поправляла его полушёпотом. И всё же он держал лавку, имел клиентов.

Я работал молча. Делал, что прикажут. Глотал обиды, запоминал слова, повторял про себя услышанное, как молитву. Я не мог позволить себе провалиться. Это была моя работа, моё прикрытие, моя школа. Если мне и суждено выжить в этом мире, то начинать нужно отсюда — с аптеки, из-под крика Альвареса и сочувствующие взгляды Люсии.

***

Обед, как и всё остальное здесь, случился внезапно. Альварес просто вышел из задней двери и крикнул:

— ¡Comida!

Хорошее слово. Оно значит “еда”.

Я, как послушная собака, потянулся за ним, не совсем понимая, что дальше. Люсия подхватила меня за локоть — в этот раз с добротой, не раздражением, — и подвела к деревянному ящику, который служил скамьей под навесом. Там, в затенённом уголке между аптекой и сараем, где жару хоть немного сбивала тень от плетёной крыши, нас уже ждали скромные припасы.

На ящике — засаленная бумага, на ней — белая булка, разломанная надвое, несколько ломтиков острого сыра, варёное яйцо, тарелка с каким-то варевом и банан. Кувшин с мутной водой, запотевшей от жары, стоял тут же. Вокруг кружились мухи — они тут были как штатные сотрудники, и отмахиваться от них казалось бессмысленным. На земле, у моих ног, копошились муравьи, деловито обступившие крошки хлеба.

— ¿No comes carne? — спросила Люсия.

Я пожал плечами. Хотел бы. Еда не казалась отвратительной, скорее — унизительно простой. Я взял половину булки и ломтик сыра.

Рядом в тени, свернувшись калачиком, дремала бродячая собака. Рыжий кот сидел у неё на спине, как генерал на слоне, и лениво оглядывал двор. Правый глаз у него почти полностью был закрыт шрамом, одно ухо надорвано, но держался он с царственным достоинством.

Во рту пересохло, и я сначала приложился к кувшину с теплой и отдающей железом воде. Не знаю кому как, но мне вполне сносно.

Ход дошел до дымящейся паром миски, в которой угадывались куски курицы, фасоль, рис и что-то зелёное, подозрительно напоминающее перец. Пахло аппетитно, но в этом аромате была явная угроза — как у револьвера в кобуре: вроде спокойно лежит, но знаешь, что может выстрелить.

Я зачерпнул ложкой, обдул, попробовал… и понял, что выстрел случился. Жгучая волна прокатилась по языку и вцепилась в горло. Глаза заслезились, сердце ускорилось, а где-то на краю сознания возник вопрос: если я умру прямо сейчас, они в свидетельстве о смерти напишут «погиб от курицы»?

Я тут же запил водой из кувшина и она на секунду притушил пожар, но он тут же разгорелся с новой силой. В этот момент я понял, что кубинская кухня — это не просто еда, а испытание на прочность, и что здесь даже хлеб, вероятно, способен еще удивить.

Жара приглушала звуки, как в вязкой вате. Где-то вдали кричал ребёнок. Проехала телега, гремели бутылки. Альварес молча ел, не садясь — он стоял в дверях, уперевшись плечом в косяк, и смотрел на улицу.

***

Кое-как доработал до конца дня. Я знал, что надо идти домой, но усталость тянула вниз. Но еще сильнее тянуло туда, где были ответы. Хоть какие-то. Наскоро доел остатки вчерашней фасоли с хлебом - прямо из кастрюли, не разогревая. Очень вкусно, кстати. Голод - лучшая приправа к любому блюду..

Я вышел снова под солнце. Под ногами сновали муравьи, они исчезали быстрее, чем я успевал их заметить.

Библиотека оказалась чуть дальше, чем я запомнил. Дверь была полуоткрыта, над ней — выцветшая табличка Biblioteca Pública. Внутри прохладно. Стены с довольно старой побелкой, на полу тропинка, где краска стерта до дерева. В читальном зале с десяток деревянных столов и кресел с полустертыми подлокотниками. Где-то между ними, склонившись, шептались двое. Еще парочка сеньоров сидели в разных углах, уткнувшись в газетные подшивки.

За стойкой сидел мужчина лет сорока пяти — почти седой, в толстенных очках, с лохматыми бровями. Верхнее веко справа нависало над глазом, будто он собирался прицелиться. Я бы принял его за слепого, если бы он не листал какую-то энциклопедию быстрее, чем я мог на родном языке. Лицо — почти лишённое выражения. Сухое. Но не злое. Скорее, уставшее от слишком большого знания. Или слишком долгого чтения.

Я подошёл и, слегка заикаясь, выдавил:

— О…о…ола…Д... диссионарио... русо эспаньол?

Он поднял брови. Моргнул.

— ¿Cómo? — и тут же, будто поняв, воскликнул, улыбнувшись:

— ¡Oh, Спутник!

Я опешил. Это слово я точно знал. Но звучало оно… не как название словаря. Может, «спутник» — это по-ихнему какой-то помощник?

— Sí, señor, — сказал я на всякий случай, стараясь не улыбнуться.

Он поправил очки, вперив в меня глаза мутного серого цвета из-за толстенных линз, и спросил:

— ¿Carnet de identidad?

Я замер, но потом догадался. Карнет. Карточка. Документ.

— Sí, — снова кивнул, нащупывая в кармане картонный прямоугольник.

Я извлёк карточку Луиса. Надеялся, сработает. Он принял её без вопросов.

Пока библиотекарь где-то сзади шуршал, я оглядел зал. Было тихо. И пахло старыми книгами, пылью и влажной штукатуркой. И чем-то приятным — может, лавровым листом? Или просто иллюзией уюта?

Через минуту он вернулся с массивным томом в руках. Словарь был похож на кирпич. Пожелтевшие страницы, корешок, слегка пострадавший от мышей, но зато в нём было то, что мне нужно. Старое издание, восьмого года, непонятно как оказавшееся в маленькой читальне. Но вряд ли слова изменили смысл с того времени.

Я сел за стол у окна. До самого закрытия — а прогнали меня вежливо, с лёгким покашливанием, я выписывал слова. Надо бы где-нибудь найти карандаш и блокнот. Попробую позаимствовать у Альвареса, а то скоро писать будет и нечем, и не на чём. Не получится, так придется купить.

Каждое новое слово я проговаривал про себя. Вслух не решался — библиотека требовала тишины. Но улов был намного больше, чем от галантных расшаркиваний из разговорника для путешественников.

***

Последующие дни в аптеке был близнецами первого. Те же бесконечные “поди туда, не знаю куда” от Альвареса. Разве что платья у Люсии менялись. Всего их было три штуки: первое, в цветочек, второе - с турецкими огурцами, и третье - синее. Такие же застиранные и слегка тесноватые в груди, будто гардероб достался ей от более мелкой родственницы. Или создавался слишком давно, а теперь донашивался.

Люсия была в аптеке главным и единственным заместителем аптекаря. Она относила готовые лекарства на дом, закупала препараты - короче, делала всю низовую работу. Чуть выше рангом, чем я, вечный полотер и принеси-подай.

Альварес оказался тем еще козлом: если мной он просто понукал, раздавая затрещины и оплеухи, то мулатке просто не давал прохода. Не реже раза в день он пытался зажать ее в уголке и облапать. Не стесняясь меня, задирал юбку, засовывал свои руки куда попало. Ловкости ему не хватало, и Люсия каждый раз выскальзывала, сопровождая это звенящим “¡Para! ¡Ahora mismo!”******. Иногда она не выдерживала, плакала в углу, думая, что никто не видит. У меня прямо сердце разрывалось.

Будь аптекарь женат, может, тратил свой неуёмный пыл в другом месте, но нет, сеньора Альварес скончалась от лихорадки лет пять назад.

***

Мой испанский постепенно развивался. Я не ленился ходить в библиотеку, где дон Хорхе уже не спрашивал меня, что надо, а приносил словарь, едва услышав мое прерывистое “Ола!”. Да и общение с другими, в первую очередь с Люсией, сильно помогало. Она у меня была вроде экзаменатора. Я пробовал на мулатке всё новые слова и выражения, благо, репутация заики делала неправильное произношение малозаметным. Обычно она переспрашивала, а я пытался запомнить, как правильно говорить.

Возвращался я из библиотеки налегке: с собой только огрызок карандаша и сложенная пополам тетрадка, в которую я записывал новые слова. Вечер был тёплый, с ленивым влажным ветром, тянувшим с моря. На улицах пустынно. Еще немного, и наступит ночь. До захода солнца оставалось с полчаса, не больше. После этого, если нет фонарика, идти придется в темноте. С уличным освещением здесь, в бедных кварталах, просто беда.

Я свернул на знакомую улицу — короткий путь к дому, усыпанный обломками ракушек и песком. Только шагнул за угол, как кто-то вынырнул из темноты и встал прямо передо мной. Один из тех самых мальчишек — худощавый, с торчащими ушами и лицом, которое мне уже было знакомо по той драке у аптеки.

Эти гаденыши будто охотились за мной. Ну а как еще скажешь, если я сталкивался с ними уже не помню какой раз. После того, самого первого, раза, когда они меня побуцкали, удавалось уходить. Переулочки здесь такие, что, не зная местной географии, и заблудиться впору. Но не сейчас: мы почти на магистрали. Не уйти.

Он узнал меня мгновенно. Хмыкнул, будто нашёл потерянную игрушку, и, развернувшись, со всех ног побежал прочь, выкрикивая что-то вроде “¡Ven acá, ven rápido!”. Сердце у меня провалилось куда-то в пятки. Бежать? Но куда? И зачем — я всё равно не успею. Я всё ещё был слаб: рис с фасолью, пусть и три раза в день, в силах не прибавлял. А драка — это дыхание, это мышцы, это инстинкт. У меня ничего этого нет.

Зато есть смекалка.

Я присел на корточки у обочины и начал насыпать в носок — тот самый, что таскал с собой вместо мешочка, — песок и гравий. Нашёл пару мелких камушков, доложил. Завязал на узел. Проверил вес. Вроде ничего. Может, хоть одного уложу.

Сегодня они не в полном составе. Всего трое. Когда они вернулись, я уже держал оружие в руке. Они подошли со смехом, как к чему-то интересному, как дети к пауку в банке. А я молча шагнул вперёд — и со всей силы размахнулся.

Первый получил по щеке и тут же завыл, зажав лицо. Второй успел пригнуться, но споткнулся. Третий отступил, подняв руки. И тут, как в замедленной съёмке, я заметил за их спинами старшего. Тот не вмешивался, наблюдал. Только когда понял, что дело идёт плохо, шагнул вперёд и достал нож.

Я замер. Против ножа с носком? Шансов не было. Ни одного. Если на тебя идут с “пером” - лучшее, что можно сделать, это убежать. Драться не смысла. Я прикинул, что если сейчас развернусь и дерну изо всех сил, то можно и оторваться. Вряд ли главарь настроен на то, чтобы меня порезать. Пугает, скорее всего. Но проверять не хочется.

Но именно в этот момент из-за поворота показалась машина. Свет фар, пока не нужный, мазнул по стене дома. Надпись POLICIA на дверце в переводе не нуждалась. Хулиганы, не мешкая, метнулись в разные стороны, исчезая в переулках. Главарь тоже сгинул, будто и не было его тут.

Полицейская машина притормозила. Из неё вышли двое: один — молодой, с сигаретой в зубах, другой — постарше, с выражением скуки на лице.

— ¿Qué pasó aquí? — спросил старший. Вроде понятно - спрашивает, что произошло.

Я прокашлялся, сглотнул, и выдал:

— N-no sé n-nada. Est-t-t-taba c-c-aminando… hacia c-c-casa… y m-me… at-t-tacaron.

Они переглянулись. Молодой фыркнул. Конечно, шёл домой, никого не трогал, напали - и всё тут.

— ¿Este tipo tartamudea?

— Parece que sí. Vámonos.

Тартамудеа - это я, заика. Люди с изъянами здесь считаются не только второсортными, но и заразными - никто не хочет с ними связываться.

Они сели обратно в машину, и уехали, даже не проверив, всё ли со мной в порядке.

Я ещё несколько секунд стоял посреди улицы, потом медленно высыпал песок из носка, встряхнул его и сунул обратно в карман.

________________________________

*quiero, puedo, tengo, necesito… — Я хочу, я могу, я имею, мне нужно…

**Arriba, dormilón — Вставай, соня.

***¿Dónde estabas, idiota? ¿Qué te pasa? ¡Te dije a las siete! — Где ты был, идиот? Что с тобой? Я же тебе в семь сказал!

****Pues qué bien. ¡Vamos! Limpia esto. Luego ordena los frascos. Y después… — Отлично. Пошёл! Убирайся. Потом расставь банки по местам. А потом...

*****¿No comes carne? — Ты не ешь мясо?

******¡Para! ¡Ahora mismo! — Перестаньте! Сейчас же!

*******— ¿Este tipo tartamudea? … — Parece que sí. Vámonos. — Этот парень заика? … — Похоже на то. Пошли.

Глава 4

Альварес был настоящим капиталистом. Ничего, что мелким, но принципы блюл. Мне он платил ровно столько, чтобы хватало на скудную кормежку, и, при известной сноровке, на одежду, прикрыть срам. Так что в моей хибаре даже местные летающие прусаки — тараканы-кукурачи, не селились. Им у меня просто нечем питаться. Что там у аптекаря было с Люсией, я пока не разобрался. С одной стороны, она грамотная и с характером. В принципе, читать здесь умеют многие. Но уметь работать с документами — это уровень повыше. Но почему она терпела домогательства аптекаря, а не ушла в другое место? Судя по кое-каким намекам, дело было в долге. Сколько, за что — не знаю. Моего испанского для таких вещей пока не хватало.

И посетителей он очень чётко разделял — одним кланялся, разговаривал, заискивая, на других внимания не обращал. Даже за пользование телефоном — большой редкостью в бедном районе, требовал деньги.

Очередное нападение Альвареса на Люсию случилось ближе к концу работы, ровно через месяц, как я очутился в Гаване. Я имитировал уборку, время от времени шелестя веником по полу. Тут самое главное — не показывать, что освободился, постоянно изображать бурную деятельность. Тогда и придирок будет меньше. Вдруг из кладовой, в которой хранились лекарственные компоненты, послышалась возня. Уже привычное «Basta!» эффекта не возымело. Треснула ткань, аптекарь что-то отрывисто сказал, на что получил ожидаемое «No!». Упала коробка, но атака продолжалась. Мулатка как-то совсем уж жалобно пропищала ¡Déjalo ir!» — требовала отпустить, но, видать, сбавить обороты у распаленного мужика не выходило. Вдруг вспомнил ту самую камеру, куда нас напоследок напихали как селедку в бочку — многие там вот так беспомощно попискивали, умоляя отпустить.

Что делать? Подождать, пока всё кончится? Но слишком уж жалобной и бессильной была последняя реплика. Никто её не отпустит. И дело даже не в насилии — оно отвратительно, но переживаемо. Речь о рубеже. Преодолей его Альварес, и решит, что имеет право. Аптекарь это понимает. И девушка понимает. И аптекарь понимает, что девушка понимает. Пожалуй, стоит вмешаться. Понятно, на чьей стороне. Лишним будет вспоминать, кто ко мне был добр.

Я тихонечко прошел мимо, в основной зал, краем глаза заметив широкую спину аптекаря, полностью закрывавшую Люсию от моего взгляда. Вроде меня никто не услышал. Резко открыл входную дверь, так что колокольчик жалобно тренькнул, покашлял для уверенности, и убежал на улицу. Мне мешкать нельзя, за несколько секунд надо добраться до черного хода. Там я сделаю вид, что только что выносил мусор.

Даже если будет пожар или наводнение, даже если Альвареса парализует — услышав колокольчик, он поползет в зал, чтобы не пропустить клиента. И сейчас, как бы не стучала ему в виски похоть, аптекарь всё бросил и пошел. Пока он там разберется, Люсия успеет ускользнуть.

Я вернулся с черного входа, производя побольше шума. Прошел по коридорчику, осторожно выглянул из-за стеллажа. Люсия стояла, прислонившись к стене, её плечи дрожали. Одной рукой она придерживала разорванное на груди платье, другой закрывала лицо. Из-под пальцев просачивались тихие всхлипывания, будто голодный котенок из последних сил просит поесть.

— Lucía, ven co... conmigo (1), — вполголоса позвал я ее.

Она непонимающе посмотрела на меня, и я помахал рукой. Девушка кивнула и пошла за мной. Куда её спрятать? Да в том подвале, где я очнулся. Туда Альварес ходит крайне редко. А если на дорогу бросить... да хотя бы швабру, точно не сунется.

— Espera, vu... vuelvo pronto (2).

Она кивнула, мол, буду ждать. И я вернулся наверх.

***

Пропажа Люсии обошлась мне в пару внеочередных тумаков. Но злость на аптекаря никуда не делась. Если раньше он просто вызывал гадливость, то теперь у меня при воспоминании о нем появилась ненависть. О, это очень мощное чувство. Оно завладевает тобой, направляя мысли вполне в конкретное русло. Ничего, будет и на нашей улице праздник. Я ведь фармацевт получше Альвареса, а местная кухня с обилием перца, чеснока, и прочих приправ делает вмешательство в чужой организм совсем простым. Ведь всё в природе лекарство, и всё — яд. Важна только дозировка. Так что Аугусто Сальваторе Мигель Альварес, скоро твоя спокойная жизнь кончится. Что делать — я знаю. И умею. Рука не дрогнет.

Альварес еле досидел до конца рабочего дня, что на него совсем не похоже. Закрыл парадный вход и милостиво доверил мне запереть черный. Пошел заливать горе, не иначе. Аптекарь частенько вечером срывался в штопор, утром приходя бледноватым и с запахом перегара, который он тщетно пытался замаскировать мятным полоскателем.

Я зажег в кладовке спиртовку и набрал в джезву с гнутым краем воды. Люсия кофе любит, заваривает по несколько раз в день. Пить чай на Кубе дороже, так что все поголовно хлебают горькую черную жижу — добавлять молоко, или даже желтый тростниковый сахар не все могут себе позволить. Но у нас не тот случай — и зерна крепкие, не битые, и обжарены так, что получается ароматный напиток, а не взвесь угольной пыли. И мельничку мулатка наверняка из дома притащила — от скряги Альвареса такой заботы о своих работниках не дождешься.

Кофе заварился быстро, я налил его в чашку и понес в подвал. Может, пенка не такая, не знаю. Вряд ли это сейчас важно.

Люсия сидела на том же ящике, где я ее и оставил. Встрепенулась, когда я дверь открыл, но сразу успокоилась, увидев, что я один.

— Ушел? — спросила она.

— Да. Это тебе, — протянул я чашку. Голос мой внезапно стал хриплым, и даже заикаться специально не пришлось.

Она вздрогнула, медленно подняла голову. Её глаза были красными и опухшими, по щекам текли дорожки слез, оставляя грязные разводы на смуглой коже. Разорванное платье она скрепила булавкой, и я постарался быстрее отвести взгляд от мелькнувшей в прорехе тяжелой груди с большими черными сосками. Нижнего белья Люсия не носила — видимо, не могла себе позволить.

Девушка взглянула на кофе, потом на меня. В её глазах на мгновение промелькнуло удивление. Она осторожно взяла чашку, её пальцы слегка дрожали. Отпила глоток, потом ещё один. Её плечи чуть расслабились. Она вдохнула аромат.

— Gracias, Luis, — прошептала Люсия тихо. — Gracias, muchacho. Ты... ты хороший.

Я лишь кивнул. Что ей сказать? В такие моменты лучше помолчать. Я просто стоял рядом, чувствуя, как постепенно возвращается к ней спокойствие, как запах кофе растворяет её страх. Она допила напиток, поставила чашку на пол. Её взгляд стал более осмысленным, а лицо приобрело прежнюю упрямую решимость. Потом она посмотрела на меня, слегка улыбнулась. Её рука, тёплая и мягкая, неожиданно легла мне на макушку и осторожно погладила волосы. Этот простой жест, полный материнской или старшей сестринской заботы, был настолько непривычен, настолько нежен, что я почувствовал, как что-то внутри меня оттаяло.

— Луис, — сказала она, понизив голос, почти до шёпота. — Мне нужно одолжение. Очень важное. Но никому не говори. Пожалуйста.

Я кивнул. Если только это не разгрузка пары вагонов с цементом. На такое у меня просто сил не хватит.

— Я сама не могу, — показала Люсия на платье и виновато улыбнулась. — Пока приведу себя в порядок... Надо одному человеку отнести записку.

— Хорошо, — кивнул я. — Давай.

— Это на Ведадо. Ты знаешь, где это?

— Sí... конечно.

Изучение окрестностей — еще одно мое вынужденное увлечение. Мелкие поручения Альвареса дали мне знание нашей округи. Но Ведадо — это другое. Это край богатых американцев и местных толстосумов. Там огромные магазины, ездят большие блестящие автомобили, и полиция возле каждого фонарного столба. И идти туда... далековато.

Она быстро отвернулась, полезла в одежду — и через секунду сунула мне в ладонь маленький, сложенный вчетверо, клочок бумаги. Он был тонкий, почти невесомый, и еще пару секунд хранил тепло ее тела.

— Ведадо, Кайе Хэ, дом тридцать семь, квартира один. Запомнил?

— Sí... Sí, — я кивнул. — Знаю. Но лучше расскажи, как идти.

— От нас выходи на Пилар, потом повернешь на Кальсада де Инфанта, дойдешь до авениды Карлоса Третьего. Дальше налево и до Кайе Хэ, там направо.

Снова изобразил китайского болванчика. Пожалуй, этот маршрут короче того, что представлял себе я.

— Только осторожно, Луис. Там живет Педро. Скажешь, что от меня. Просто отдай и сразу уходи. Если будет ответ... Пожалуйста, это важно! Я твоя должница!

***

Выйдя из аптеки, я сразу нахлобучил панаму — жара. Хотя тело Луиса всё ещё было слабым и болезненным, я почувствовал странный прилив сил. Пошел по Пилар, выбрав теневую сторону. Кто же этот Педро? Вряд ли любовник — записочка не появилась на свет при мне, а была заготовлена. И почерк не Люсии — естественно, я развернул ее в подворотне и посмотрел. Ничего там такого, какой-то Пабло привезет товар в пятницу на старое место. Скорее всего мулатка — обычный почтальон. Может, у нее подработка такая. Пара песо за доставку письмеца на дороге не валяются.

Первоначальный энтузиазм быстро выветрился. Сил откровенно не хватало. Путь до Ведадо оказался долгим и утомительным. Сначала я шёл по знакомым улицам, где дети играли прямо на дороге, а из покосившихся лачуг доносились запахи готовящейся еды и крики домохозяек. Мои сандалии поднимали тучи красной пыли, а солнце неумолимо жгло. Каждый шаг давался с трудом, и я чувствовал, как пот стекает по спине, а мышцы ног дрожат от напряжения. Появились москиты.

Постепенно кварталы менялись. И люди тоже. На пересечении Инфанты и Карлоса Третьего мне пришлось пропустить группку студенток в белых блузках. Девушки просто учатся! Для меня это как сказка. Автомобилей на улицах становилось всё больше, они блестели на солнце, а их водители сигналили, требуя уступить дорогу. Я чувствовал себя пришельцем из другого мира, случайно попавшим на край этого благополучного оазиса. Пешеходы здесь двигались иначе — размеренно, спокойно, без суеты.

Кайе Хэ оказалась широкой, обсаженной деревьями улицей, где фасады были отштукатурены и выкрашены большей частью в пастельные тона. Таблички с номерами домов попадались редко, некоторые скрывались за густыми кустами или коваными воротами. Я несколько раз прошёл мимо, сверяя адрес на записке с номерами на стенах, пока не нашел нужный. Дом тридцать семь. Он не выделялся ничем особенным. Обычный двухэтажный особняк, хоть и довольно старый. Таких тут десятки. Но это не дом с квартирами! Деревянные ставни были закрыты, входная дверь — массивная, из темного дерева, с бронзовым молотком. Лусия сказала «квартира один», но это не много давало. Таблички на двери не было. Но я уже устал. Не до поисков. Подойду и узнаю. За спрос денег не берут.

Я поднялся на крыльцо по трем мраморным ступеням. Постучал. Сначала тихо, потом чуть громче. Ничего. Подумал, что здесь никого и собрался обойти дом: сзади точно должен быть вход для прислуги, может, там кто есть. Но когда я уже спустился, раздался тихий щелчок, и в двери приоткрылось небольшое, узкое отверстие, затянутое сеткой. Я не видел никого, но чувствовал на себе чей-то пристальный, оценивающий взгляд.

— ¿Sí? — послышался глухой мужской голос.

— Мне... мне к Педро, — выдавил я, старательно заикаясь. — Я... я от... от... Люсии.

Пауза затянулась. Будто незнакомец внутри никак не мог вспомнить, Педро ли он. Обидно будет, если я прогулялся просто так — не меньше часа я шагал по жаре. Наконец, снова щелчок, и щель закрылась. На мгновение я подумал, что меня прогнали, но затем услышал тихий скрежет, и массивная дверь медленно, с легким стоном, отворилась, открывая взгляду вторую, металлическую, створку, которая сразу же откатилась в сторону. У них тут что, ювелирная лавка на дому? Как в банк запускают.

Внутри было гораздо прохладнее, чем снаружи, и царил полумрак. Пахло старой бумагой, табаком и чем-то неуловимо металлическим, как в слесарной мастерской. Перед глазами ещё некоторое время плясали жёлтые пятна от яркого солнца. Я шагнул дальше. Вторая дверь тут же закрылась за моей спиной с глухим стуком, отрезая путь к отступлению. Я оказался в узком проходе, напоминающем тамбур.

Наконец, впереди распахнулась ещё одна дверь, и из темноты вышел мужчина. Натуральный колобок: невысокий, широкоплечий, с внушительным животом, нависшим над брючным ремнём как тесто из квашни. Педро, или кто это, не дурак поесть — пуговицы на тонкой белой рубашке держатся из последних сил. Не хватает буквально пары бифштексов, чтобы они улетели, не выдержав нагрузки. Лицо круглое, на лбу капельки пота. Густые черные усы скрывали верхнюю губу. Глубоко посаженные глаза, карие, как и у большинства местных, смотрели с какой-то усталостью. Или подозрительностью.

Он не сказал ни слова. Просто протянул руку, ожидая. Я медленно достал записку, зачем-то разгладил её и передал ему. Толстяк осторожно взял её двумя пальцами, поднёс почти вплотную к глазам, зрачки забегали по сторонам. Выражение его лица не изменилось, но он едва заметно кивнул, словно подтверждая собственные мысли. Он медленно сложил записку, убрал её во карман брюк.

Затем он поднял на меня глаза и начал говорить. Быстро. Слишком быстро для моего ещё неокрепшего испанского. Слова сливались в неразборчивый поток, и я уловил лишь обрывки: «важно», «осторожно», «ждать». Я стоял, беспомощно моргая, пытаясь ухватиться хоть за какой-то смысл, но не мог.

— Señor, p-p-por fa-a-avor, — прервал его я. — ha-ha-ble de-de-d-d-d...

— ¿Despacio? (3) — догадался он.

Он вздохнул, нахмурился сильнее. Достал из кармана другую записку — точно такой же сложенный вчетверо, клочок бумаги. Протянул мне. И заговорил медленнее, как я и просил. Простыми словами. Так говорят с детьми или умственно неполноценными.

— Esto... importante, — сказал он, понизив голос, и указал на записку. — Para ella. Si policía... — он сделал резкий, отсекающий жест рукой, проведя ею по горлу, а затем сжал кулак и разжал, изображая разрывание. — Entiendes? Destruir. Inmediatamente.

Я напрягся. «Полиция». Это слово я знал. И жест. Порвать. Да и остальные слова понятны — если поймают, уничтожить записочку. Ох, куда же ты меня втянула, Люсия? Кто это? Бандиты? Контрабандисты? Революционеры-подпольщики? Холодная волна пробежала по спине. Я почувствовал липкий страх, такой знакомый за последние годы. Меня втягивали в какую-то опасную игру. Я был всего лишь несчастным аптекарем, убитым в лагере, а теперь оказался мальчиком на побегушках у каких-то гаванских заговорщиков. Но выбора, как всегда, не было. Я взял записку, ощущая её неожиданный вес в руке.

— Sí, señor, — прохрипел я, стараясь выглядеть как можно более понимающим.

Педро кивнул, его взгляд стал чуть менее усталым. Он махнул рукой в сторону двери, которую я уже прошел. Это было приглашение уходить. Я развернулся, но вдруг он остановил меня:

— ¡Esperar!

Я обернулся, и он выудил из кармана бумажник. Достал купюру и молча подал мне. Пятерка с суровым профессором Максимом. И то хлеб, не напрасно ноги бил. Толстяк махнул рукой, показывая, что теперь точно всё. Я быстро вышел, чувствуя, как вторая, металлическая, дверь скользнула за моей спиной, а затем глухо захлопнулась и основная. Я снова оказался на залитой солнцем улице, сжимая в руке новую записку, которая жгла ладонь.

Ощущение тревоги не покидало меня. Я шёл, пытаясь осознать, во что я ввязался. Я, Симон Григорьев, уже не сильно молодой аптекарь из Одессы, переживший газовую камеру, теперь бегал с секретными посланиями по Гаване пятьдесят восьмого года. Куда нести записочку? Впрочем, адрес Люсии мне неизвестен, инструкций, что делать с возможным ответом, она не давала.

Пошёл назад той же дорогой и старался не обращать внимание на полицейских. Впрочем, для них я точно был невидимкой. Никому из них не пришло в голову останавливать парня в драной одежде и спрашивать, не несет ли он каких тайных посланий. Чем дальше я отходил от Ведадо, тем меньше оставалось лоска и кичливости. Дома становились ниже, магазины — проще, людей на тротуарах — больше.

И вдруг, завернув за угол, я оказался посреди толпы. Как называется эта улица? Довольно широкая, но сейчас на ней тесно от идущих куда-то людей. Сотен пять, не меньше. Они шли плотной массой, занимая всю проезжую часть, скандируя что-то, поднимая вверх самодельные плакаты и флаги. Красные, чёрные, синие. Мой взгляд упал на один из плакатов с надписью крупными, неровными буквами «¡ABAJO BATISTA!». Долой Батисту.

— ¡Oye, chico, vamos! — крикнул мне один из идущих, потрясая тем самым плакатом.

Конечно, теперь еще с вами идти, будто за день не набегался. Нет, вливаться во все это не было никакого желания. Я остановился, прижатый к стене, наблюдая. Надо пропустить их и идти дальше. Там дома можно поужинать рисом и фасолью. Или даже купить в лавке мясника фарш и поджарить пару котлеток. Во рту быстро набралась слюна. Да уж, когда вечно голоден — даже если не сильно, то просто, думаешь в основном о еде. И мне как-то не очень интересны эти борцы с Батистой. Пойду лучше к себе.

(1) Люсия, пойдем со мной

(2) Подожди, увидишь... Я скоро вернусь. (3) Медленно

Глава 5

Утром я собрался побыстрее, чтобы отдать ответное послание Люсии. Хотя позавтракать остатками вчерашнего пиршества не забыл. Котлеток, сделанных из фунта говяжьего фарша, конечно, не осталось. Вечером они исчезли мгновенно. Возможно, я их недосолил, или не довел до готовности — ерунда. Просто так хотелось мяса... Дорвался. Впитались с шумом в пищеводе, в желудок ничего не попало. Если за такой королевский ужин надо будет еще раз побить ноги до Ведадо — только намекните.

Как ни спешил, пришел последним. Люсия сегодня в другом платье, с турецкими огурцами. На щеке синяк, который она не очень умело припудрила. Мне досталась короткая улыбка и вопрос, заданный шепотом: «¿Bien?». Кивнул, что да, успешно. Но когда полез в карман за записочкой, она махнула рукой, мол, потом. И вовремя. Из своей каморки вышел Альварес, и тут же гаркнул: «Люсия! Ко мне!». Посмотрел на меня, и дал первое за день ценное указание: «А ты, бездельник, иди мыть пол!». А я что? Схватил швабру и приступил к работе, обойдя начальника по широкой дуге, чтобы у того соблазна стукнуть не было.

Выглядел аптекарь не очень хорошо. Точно бухал вчера. Вряд ли он успел протрезветь до конца — такой мощный перегар не замаскируешь никаким ополаскивателем, даже самым ядреным. Глаза красные, на щеках какой-то болезненный румянец с синюшным оттенком. Наверняка у Альвареса проблемы с артериальным давлением, но кто я такой, чтобы переживать за гада?

Как ни странно, день прошел спокойно. К обеду аптекарь приобрел божеский вид, но особой активности не проявлял. Может, глотнул рюмочку, чтобы здоровье поправить. Так и просидел целый день в зале. Рецепты все складывал в стопку, отвечая покупателям скупым «Mañana». Меня он почти не трогал. Наверное, лень было вставать. Или кричать. Всего-то пару раз я приносил ему кофе. Уж лучше бы просто воду пил, от кофе давление поднимается, сердце разгоняется, а похмелье соответственно — затягивается.

Люсия мою помощь накануне оценила — принесла кесадилью с сыром и зеленью. И поцеловала в щеку. Приятно, конечно, но я бы променял еще на одну кесадилью. Эта, на мой взгляд, совсем маленькая была, даже распробовать не успел. Есть хотелось постоянно.

Естественно, я предложил свою помощь в доставке писем по Гаване, но пока мулатка ничего определенного не обещала. Конечно, если она сама зарабатывает на этом песо-другой, то зачем ей делиться с уборщиком?

***

Я все больше привыкал к новому телу, сживался с ним. И все больше оно меня не устраивало. Тощий подросток восемнадцати лет, на грани истощения. Вчера двухчасовая прогулка меня чуть не доконала. Когда ты молод, то такие расстояния вообще не в счет. А мне пришлось останавливаться, чтобы отдохнуть. Надо что-то делать. Хулиганы легко забьют в драке — и никакой кистень не поможет. Просто в следующий раз они и сами могут быть вооружены. Может, заняться спортом? Этого добра, как ни странно, здесь хватает. Бокс в основном. А что, снаряжения почти не надо, знай, маши кулаками. Зато если повезет, станешь чемпионом, разбогатеешь. А если нет... то о таком стараются не думать.

Найти боксерский клуб оказалось несложно. Буквально за пару кварталов от моей хибары в конце узкого, грязного переулка, заваленного мусором и обломками ящиков. Из-за двери доносились глухие удары по груше, смешанные с низкими, гортанными выкриками.

Стоило мне открыть дверь, как в нос шибанул весьма концентрированный запах пота. Такое амбре не один месяц должно настаиваться. Внутри оказалось ожидаемо скромно. Дощатый потолок, стены облуплены как бы не наполовину. По углам пятна черной плесени. Пол земляной, утрамбованный сотнями ног. Штук семь старых, потрёпанных груш висели на цепях. В углу стояло несколько скамеек, сколоченных из потемневших досок. Никакого помоста для ринга не было — квадрат просто отгорожен на полу.

Самого главного было легко заметить. Чёрный как сапог парень лет двадцати пяти стоял в центре зала и единственный из почти двух десятков присутствующих не колотил грушу, не прыгал со скакалкой и не качал пресс. Уши приплюснуты, нос явно ломали не раз. Плечи широкие, руки жилистые. Вроде и не самый высокий, но чувствовалось в нем такое... Он что-то быстро и зло говорил двум боксерам в ринге. Голос с хрипотцой, будто у него проблемы с дыханием. Бойцы явно пытались отдышаться после поединка, но слушали внимательно. На меня никто даже не посмотрел.

Я постоял немного рядом, не зная, как привлечь к себе внимание. Тренер, наконец, обернулся, его взгляд остановился на мне.

— Что тебе здесь нужно, парень? — спросил он довольно резко. — Заблудился? Или ты посыльный?

Кроме него на меня никто не смотрел — все тщательно дубасили мешки и прыгали со скакалкой. Чего стесняться?

— Хо... хочу тренироваться у в... вас, сеньор.

Он посмотрел мельком еще раз, хмыкнул:

— Ничем не могу помочь. Нарасти сначала мышцы — потом приходи. Не с чем тут заниматься.

Я вздохнул. Примерно это я и ожидал услышать.

— Я... я х... хочу научиться драаа...ться, сеньор, — сказал я — Мне нужно стать сильным!

— Что скажешь, Раульо? — спросил он у одного из тех, кого только что распекал.

— Он еле стоит, тренер, — сказал парень. — Ему бы сначала поесть, а потом уже думать о боксе. У него ноги куриные. Дышит как паровоз, а еще ничего не делал.

Тренер кивнул, соглашаясь, его взгляд скользнул по моим тонким голеням.

— Он прав, chico, — сказал он. — Слишком слаб. Мы не берём таких. Ты не выдержишь тренировок.

Ну вот, снова-здорово. Чтобы стать сильным, надо тренироваться, а чтобы тренироваться, надо стать сильным.

— Но вы можете дать мне попробовать? Давайте, я буду убирать здесь. Выполнять ваши поручения.

Тренер поднял бровь, и в его взгляде появилось удивление. Наверняка такой разговор даже не сотый в карьере. И он привык, что обычно такие хлопчики, которые надеются за пару тренировок стать грозой района, быстро отступают.

— Хорошо, — сказал он, немного подумав. — Но если ты не будешь справляться, я вышвырну тебя вон. Здесь не приют для слабых. И за тренировки надо платить. Деньги есть?

Я кивнул. Вряд ли плата здесь заоблачная. Как-нибудь сэкономлю.

— Первая попытка, — сказал он, указывая на старую, изношенную грушу. — Она же последняя. Надень перчатки.

Я подошел к лавке, на которой было навалено древнее спортивное барахло, и начал натягивать перчатки. Подошел Раульо и помог мне их зашнуровать.

— Ну давай, — сказал главный. — Вон груша, бей. Сколько сможешь. Посмотрим.

Я встал, примериваясь, как получше ударить. Тренер подошёл, схватил меня за плечи, развернул, поставил ноги шире.

— Руки выше! Подбородок вниз! Смотри вперёд! — его голос гремел в маленьком зале. — Теперь бей!

Я ударил. Мой кулак врезался в грушу с глухим, жалким звуком, удар тут же отдало в плечо и я чуть не потерял равновесие.

— Сильнее! — закричал тренер. — Покажи, на что способен!

Силы кончились быстро. Не столько ударил, сколько ткнул мешок раз пять. И всё, перчатки перевесили.

— Готов, — сказал Раульо. — Пойдем, помогу снять перчатки.

— Подождите, я сейчас еще раз…

— Упрямый, — выдал свой вердикт тренер. — Это хорошо. Зовут меня сеньор Сагарра. Приходи завтра вечером. Если сможешь. Посмотрим, на сколько тебя хватит.

***

Как выяснилось, хватило надолго. Ходил я в зал почти каждый день, и в первое время мог только совсем немного участвовать в разминке, а потом, отдышавшись, неспешно попрыгать со скакалкой. Главное, никто надо мной не смеялся. Поддержка была, я вроде как стал одним из “своих”, но близко я ни с кем не сошелся. Хотя почти все были, как и я, почти нищими. Но на тренировке особо не пообщаешься: привет-пока, как дела, вот и все разговоры. А после - каждый по своим делам. С тренером беседовал, как без этого. В зале убирался - не каждый день, раз в неделю достаточно было. И без меня уборщиков, у которых не всегда хватало денег на оплату, хватало. Не один я такой умный.

***

Я мог бы и вовсе перестать изображать заику. Буквально вчера, в спортзале, я заметил, что понимаю почти всё. Будто внутри включили тумблер. Все мои страдания — выписывание слов, мучительная зубрежка, наконец-то дали плоды. Серьезно, я утром, когда шел на работу, понял перепалку двух соседок, а они сыпали обвинениями и проклятиями с пулеметной скоростью. Животные в их споре спаривались в самых невообразимых сочетаниях, производя на свет божий потомство, достойное жесточайших мук. Где-то в голове наполнилась емкость со словами и их смыслом, и теперь нет нужды обдумывать ответ, мыча для продолжительности пауз. Но образ мне понравился. Никто не воспринимает меня всерьез. Разве что библиотекарь, дон Хорхе, тот ни разу даже не поморщился, ожидая ответа. И ребята в спортзале вчера.

Теперь бы книги почитать. Или радио слушать. Расширять словарный запас. Увы, времени становилось все меньше. К походам в библиотеку добавился спортзал. И утренняя зарядка. Да, надо бегать по утрам, отжиматься, подтягиваться на самодельном турнике, что стоит рядом с брусьями на пустыре возле дома. Спортивная площадка большей частью пустовала - интерес к спорту проявляли в основном молодые ребята. На улицах было полно толстых гаванцев, почти все мужчины курили. Причем не сигареты, а сигары и сигариллы. Что явно плохо сказывалось на их здоровье.

***

У Альвареса, кажется, новое обострение. Накануне пришел с перегаром, с красными глазами. Сегодня с утра он выглядел еще хуже, чем вчера. Одежда растрепана, пуговица на рубахе-гуаябере оторвана, на груди пятна. И глаза — совсем сумасшедшие. Будто остановиться не могут на одном предмете. Блеск нездоровый. Но перегара, в отличие от вчерашнего, нет. Решил обратиться к наркоте? Это плохой путь, никому не пожелаешь такого.

Оплеуху он мне отвесил просто так, походя. Но толкнул при этом сильно, если бы не стена, я бы улетел далеко. Рявкнул, чтобы работал получше, и пошел в каморку, которую называл своим кабинетом.

Надо бы его отвлечь, и желательно сосредоточить мысли на одном. Пора уже применить свои знания и, как собирался, устроить экстренное очищение организма аптекарю.

Выбор средств был прост для сведущего человека. Сначала даем лошадиную дозу фенолфталеина. Его можно добавить в еду. В кофе не получится, потому что порошок плохо растворим в воде. Подействует всё часов через шесть. Максимум — десять. Весёлая ночка ждёт тебя. А потом, когда всё успеет всосаться, цинковый купорос. Это вывернет аптекаря наизнанку. Весело будет смотреть. Я даже пол потом вытру с удовольствием. Зато мысли все только об одном.

Рвотное и слабительное лежат в открытом доступе, в обычном шкафу, который не запирается даже на подобие замка. Меня он во внимание не берет — вряд ли Луис в его понимании способен на что-то более умное, чем мытьё полов. Впрочем, запри их Альварес в самом охраняемом сейфе с сильнодействующими, преградой это вряд ли стало бы. Уборщики знают всё. А уж где хранится ключик от такого вкусного места, я узнал чуть ли не в первый день. И заглянул туда, конечно же. Надо знать, что здесь есть в наличии.

И вдруг из кабинета начальника раздались крики. Не сказать, что их оттуда никогда не было слышно, ссорились аптекарь с Люсией часто, но сейчас... Как-то очень уж интенсивно. Начал, как водится, Альварес:

— ¡Zorra! Забыла, кто ты такая?! Будет, как я сказал!

Что-то неразборчивое в ответ от Люсии, а потом к нечленораздельным крикам, из которых в основном можно было разобрать ругань, присоединились удары. Сначала глухой звук ладони по щеке, потом — что-то тяжелое с грохотом упало на пол. Стул? Люсия вскрикнула и закашлялась, как будто её ударили в живот. Альварес, хрипя и захлебываясь словами, кричал что-то бессвязное:

— Ты будешь моей! Слышишь?!

Он явно утратил всякий контроль, орал и наверняка бил, уже не разбирая куда. Люсия захлебнулась плачем, что-то умоляюще повторяя, но это лишь раззадоривало его ещё сильнее. Сомнений не оставалось: Альварес слетел с катушек окончательно.

Какой там цинковый купорос? Надо валить хряка, пока он не убил девчонку. Или не переломал половину костей. Что ж его на ней заклинило?

***

Когда кто-то входит в аптеку, то обычно видит там мужчину, как правило, аккуратно одетого, в галстуке. В большинстве случаев он вежливо заговорит с посетителем, даст совет, если возникли затруднения. Возьмет рецепт, и скажет, когда будет готово лекарство.

Но мало кто задумывается, что в его руках — самая настоящая смерть. И это не фигура речи. Кто готовил яды для Екатерины Медичи? Кто продал Пуришкевичу цианистый калий, которым тот пытался отравить Распутина? Кстати, в том случае фармацевт оказался на редкость бестолковым: продал негодный товар и не дал инструкции по применению. А может, наоборот — был очень умным. И совесть имел.

Аптекарь вообще-то не убийца. Но иногда ему приходится защищаться. Особенно если он слаб, особенно если против него сила, злоба и безнаказанность. Не для удовольствия. Не для мести. Просто потому, что иначе он не выживет.

Руки сами достали из заветного уголка под стойкой ключ, и шкафчик с надписью на старой доброй латыни «Venena» тихо открылся. Внутри не густо. Что тут у нас? Стрихнин — не пойдет. Цианиды — тоже. Как и мышьяк. Надо что-нибудь без вкуса и запаха, мощное, но чтобы не вызвало подозрений. Наперстянка? Чудесное средство. Но действовать будет медленно, несколько дней. Кантаридин? Видать, Альварес балуется изготовлением лекарств от бородавок. Вернее, борется с нежелательными беременностями. Или помогает пожилым сеньорам продолжать познавать радость любви. Вот этого добра много не надо, и эффект почти мгновенный. На вскрытии ничего выдающегося, язвы в желудке, полнокровие. Это если в морг повезут. У нас тут добрые католики. И всегда можно списать на неосторожность: сеньор в летах собрался повысить тонус, не рассчитал дозу. Бывает.

В воде только плохо растворяется. Нужен жир. Tostada cubana — гренки, жаренные в масле. Альварес их поглощает килограммами. Я бегал за ними десятки раз в кафе за углом. Не пожалею сегодня собственных средств.

Но сначала порошочек. Ступка, пестик, вещество. Сколько тысяч раз я это делал? Даже соскучился. Так, не до воспоминаний! Ссыпать полученное в пергаментную бумагу, свернуть её в кулёчек. А теперь склянку назад в шкаф, запереть, ключ на место, посуду помыть, протереть, и сделать вид, что ее никто не трогал.

В кафе, к счастью, с утра никого. И работают. Я заказал тосты, пять штук, с ветчиной. Отдал последнюю мелочь, кстати. Жарят их быстро — смазать сливочным маслом длинную булку, разрезанную вдоль, и дождаться, когда подрумянятся. А потом сверху заправку для бутерброда. Строгого рецепта нет, тут каждый готовит, как ему больше нравится.

Сначала хотел насыпать порошок в ближайшей подворотне, но потом решил дотерпеть до аптеки. Мало ли кто случайно увидит. И я побежал что было силы.

Через пять минут я стоял перед кабинетом Альвареса.

— Сеньор, ваши tostada cubana, — постучал я.

— Что?! — заревел аптекарь.

— Вы заказывали, сеньор, десять минут назад.

— Ладно, давай. И помоги заодно этой puta умыться!

Точно — он сходит с ума. Так отметелить девчонку за то, что не даёт... Она же сама встать не может! Наверняка пара рёбер сломаны, лицо рассечено, и похоже на отбивную. Я подал пакет, надеясь, что руки будут дрожать не очень сильно.

А Альварес сел за стол, как ни в чем ни бывало, не замечая брызг крови на стенах и не глядя на Люсию, и открыл кулек.

— Кофе мне принеси! Быстро! — и впился в гренок зубами.

Я старался прямо не смотреть. Поднимал на ноги Люсию, пытаясь сделать это осторожнее. Куски он откусывает большие, глотает, плохо прожёвывая. Под ветчиной... Молодец! Ещё раз…

— Я сказал принести кофе! — заревел он, откусывая еще кусок. — Брось эту дуру, потом займёшься!

Повезло мне, кофе я заварил недавно, как раз перед началом этого представления. Не Альваресу, правда, но я не жадный. Когда я принес чашку, аптекарь доедал уже второй гренок. Поставил кофе на стол, и Альварес тут же глотнул из неё. А я начал поднимать Люсию, уже второй раз.

И тут началось.

— Что за?.. — до него дошло, что что-то не так, он отбросил остаток гренка в сторону и вскочил на ноги. — А-а-а! Жжёт как! Крысеныш, что ты...

И тут его вырвало. Первый раз. Пока просто едой. И он упал, сначала на стул, потом сполз на пол. Уже ничего не говорил, только стонал и его выворачивало кровью. Наверняка у него сейчас прощальный стояк, хотя аптекарю точно не до любовных забав. Кантаридин всасывается с огромной скоростью, не успел он всё вырвать. Да и насыпал я щедро, не жалея.

— ¿Qué hififte? — прошипела разбитыми губами Люсия, и я с трудом понял, что она спрашивает, что я сделал.

— Ничего. Давай, умываться! Пойдем отсюда!

Глава 6

Люсия вернулась слишком быстро — и минуты не прошло. Никуда она умываться не ходила, наверняка всё это время стояла за дверью и смотрела на меня. Я едва успел собрать тосты, рассыпавшиеся из старого газетного кулёчка. Их надо выбросить побыстрее, чтобы кто-нибудь случайно не откусил.

Альварес всё ещё был жив. Стонал, мычал, изо рта текла слюна, смешанная с кровью. Я не трогал его — пусть полежит так. Когда затихнет, приведу в порядок, а пока важнее другое: нужно согласовать с Люсией, что и как мы будем говорить.

— Фто это?.. — выдохнула она.

— Сядь, — я подтащил ей стул.

Люсия послушно опустилась, косо поглядывая на аптекаря. Дрожит вся, руки ходуном. Надо успокоить, но осторожно, нам ещё придётся договариваться о версии событий. А то переборщишь с успокоительным, и получишь спящее тело.

— Вот, выпей воды, — я налил из кувшина, чудом уцелевшего среди разгрома. — Что болит?

Получилось отвлечь хоть на секунду. Стукнув зубами о стакан, она сделала пару глотков и, помедлив, выдохнула:

— Рёбра… справа… голова… лицо…

Я осторожно прощупал бока. Три рёбра справа, одно слева. Руки и ноги целы. Альварес не успел пройтись по почкам только потому, что мулатка сразу упала к стене и потом отползла в угол.

— Сейчас сделаю укол, станет легче, — сказал я.

Что у нас есть? Дипирон — знакомый ещё как анальгин. Дам чуть больше обычного, один раз можно. Я не великий специалист по уколам, но девчонка молодая, не толстая, физически активная, вены должны быть. А в мышцу можно уколоть морфий. Буквально половину миллилитра, голову чуть затуманит, но не сильно. Будто стакан вина выпила. Сможет думать и успокоится.

Грудь туго забинтую, и она сможет передвигаться. Эластичный бинт в аптеке есть, хватит. Лицо промою перекисью. Надеюсь, обойдётся без швов.

Когда я вернулся с аптечкой, Люсия сидела, стараясь не шевелиться, чтобы не стало больнее. Альварес продолжал стонать.

— Давай руку, — я сел рядом. — Укол сделаю.

Она протянула было руку, потом спросила шёпотом:

— Ты умееф?

— Умею.

Я не стал тянуть. Попал в вену с первого раза, потянул поршень на себя — в прозрачном растворе вспыхнул багровый цветок крови. Ввёл лекарство и вытащил иглу.

— Согни руку и зажми ватку.

— Фпафибо, Луиф…

— Это был дипирон, — пояснил я. — Сейчас полегчает. Встань, осторожно: сделаю укол в ягодицу.

Слава богу, Люсия сейчас не очень сопротивляется, мне не пришлось убеждать ее, что показать кусочек задницы - не самая большая беда. Потом еще грудь бинтовать. Отвернулась только.

— Что с ним?

— Давай так. Ты не задаешь лишних вопросов - а мне не придется тебе врать. Сейчас я этому уроду вызову скорую.

Я подошел к телефону, набрал 104. Этот номер был записан на стене карандашом и видимо не просто так - бывало, в аптеку приводили больных, нуждающихся в срочной помощи. Объяснил ситуацию - сеньору Альваресу стало плохо, его тошнит и он задыхается.

Подстанция оказалась видимо, рядом, потому как не успел я добинтовать Люсию, как приехали медики. Альварес к этому моменту уже посинел. Началась агония.

— Тебе надо уйти в другую комнату, - я тяжело вздохнул, глядя, как глаза девушки превращаются в щелочки. - Чтобы не было лишних вопросов. Потом приложим лёд.

Люсия только кивнула, ушла. Слишком резко встала, и присела от боли, охнув.

Надо отдать должное скоропомощникам. Оба медика работали слаженно. Пока один мерил давление и температуру, второй заполнял бумаги, попутно расспрашивая меня, что ел сеньор аптекарь и с какими веществами работал. Я только пожимал плечами:

— Но се нада, сеньоры!

На мое “ничего не знаю”, врачи морщились, но продолжали споро работать. Укололи несколько уколов - в вену и в мышцу. Что именно, я не смотрел. Какая разница, если ему сейчас и живая вода из сказки не очень поможет. Быстро приняли решение отвезти больного в госпиталь. Думать нечего - без сознания, чем-то отравился. Погрузили на носилки, припрягли меня носильщиком. Вот это - с удовольствием. Помог донести до машины - переделанного в “амбуланс” седана Форд Кантри. Кроме красного креста и мигалки на крыше ничего не говорило, что это карета скорой помощи. Фордов такой же веселой желто-белой окраски по улицам много ездит.

- В какую больницу его повезете, сеньоры? - спросил я, когда аптекарь уже был в машине. - Узнать насчет его состояния.

- Госпиталь Каликсто Гарсия, - бросил медик, захлопывая дверцу.

Номер телефона я в справочной узнаю. Буду очень сильно переживать за работодателя.

— Если он выживет… - в дверях опять появилась Люсия. Вот же неугомонная! Живого места на ней нет, а все лезет…

— Лёд приложи, глаза сейчас совсем заплывут. Иди домой. Аптеку я закрою, повешу табличку, что мы не работаем по техническим причинам. Завтра и послезавтра отлежись. Вот еще морфий, - я достал из ящика склянку. - Если будут боли. Но не злоупотребляй. Сама знаешь, что бывает, если переборщить. Лучше на ночь немного.

Девушка взяла флакон, повертела его в руках. Внимательно на меня посмотрела:

— Я тебя не узнаю… Ты очень сильно изменился!

Я тяжело вздохнул.

- Будут спрашивать - ты ничего не знаешь. Оставь мне адрес, я проведаю тебя завтра. Принесу еще лекарства.

- Подожди, - сказала Люсия. – Мне надо…

И она, еще пару раз охнув, зашла в кабинет Альвареса, села на его стул, выдвинула ящик письменного стола и вытащила из него содержимое. Но перебрав бумаги, молча сгребла их назад. То же самое повторилось и со вторым ящиком, и с третьим.

Я ничего не спрашивал. Понятно, что ищет она что-то конкретное, но раз помощи не просит, то и называться не буду. Хотя знаю: в шкафу с сильнодействующими какие-то бумаги лежат. Мне не жалко, я отдам, но считаю, что инициативу проявлять не стоит.

***

За всеми тяжелыми хлопотами незаметно наступил вечер. Или вторая половина дня, если вечером считать непролазную темень, которая спускается на город часов в восемь вечера. Я пошел в библиотеку. И да, совесть меня не мучила, я даже не думал про Альвареса. Выживет, не выживет…

Сегодня мне надо было идти по плану в спортзал, но думаю, тренер поймет. Не каждый день у человека на глазах работодатель собирается дуба дать.

А к дону Хорхе появится надо. Меня всё грызёт желание узнать, что же случилось за годы с сорок четвертого и по нынешний. Эх, будь я богат и свободен, давно бы удовлетворил это желание просто заказав информационную справку. Но я беден, и, из-за этого несвободен. Теперь, когда испанский - не препятствие, можно и покопаться в нужных книжках.

Сегодня в библиотеке и вовсе никого. Владетель книжных богатств один сидел за своим столом и… читал. На обложке красивого голубого цвета было написано “Вымыслы”. Имя автора прочитать не успел, книга легла на стол.

- Здравствуйте, дон Хорхе, - тихо, как и положено в библиотеке, сказал я.

- Здравствуй, Луис. Словарь?

- Нет, не сегодня, - ответил я. - Мне бы хотелось посмотреть учебник по мировой истории. Самый новый и подробный.

- Хм, - поправил Хорхе свои очки. - Сейчас посмотрим.

Он ушел, постукивая тростью, а я от нечего делать начал читать перевернутый для меня рассказ. Он назывался “Библиотека Вавилона”, и был совсем неинтересный. В нём описывалась библиотека, состоящая из бесконечного количества шестигранных (на этом слове я надолго споткнулся) галерей.

- Вот, самый новый, пятьдесят шестого года, - положил передо мной довольно пухлый том библиотекарь.

Я схватил книгу и сел за ближайший столик. В оглавление не посмотрел, начал листать так. Книга явно была популярной - карандашные пометки почти на каждой странице. Наверняка к экзаменам кто-то готовился - выделял абзацы, подчеркивал карандашом слова, и даже писал на полях замечания.

В начале шло про древние времена, это я листал без остановки. Потом понял, что не с того конца книги смотрю.

Вторая Мировая война закончилась восьмого мая сорок пятого в Европе, и второго сентября на Дальнем Востоке. Военачальники, договоры, дележка территорий… Создание какой-то организации объединенных наций, какого-то договора Северной Атлантики. Война в Корее. Никаких подробностей, всё вскользь, по паре предложений. Не то я взял. Хотел уже закрыть книгу, когда взгляд упал на очередное примечание неизвестного студента. На странице 517 жирно дописали впереди номера цифры восемь и три. И подчеркнули дважды. Наверное, чтобы я не забыл свой лагерный номер, 83517.

Не веря своим глазам, я провел подушечкой указательного пальца по надписи. Меня как по голове ударили! Старая, давно сделана. Перевернул страницу - никакой ошибки, следы от надписи вдавлены в бумагу. Перевернул назад - проклятые цифры так и плыли перед глазами.

Я не суеверен, и не стал бы искать знаки судьбы в случайной надписи. Но сейчас… Может, господь вот так напоминает о моей клятве? Указывает путь? Так я и секунды не забывал.

***

- Всё узнал? - спросил дон Хорхе, откладывая чтение.

- Нет, - вздохнул я с сожалением. - Здесь нет подробностей. Мне нужно знать, что случилось с нацистской верхушкой. Написано только то, что Гитлер совершил самоубийство и был сожжен. Ну и про Нюрнбергский суд.

Я показал страницу с “лагерным” номером.

- Учебники не для этого, - пожал плечами Хорхе. - Историю лучше искать в газетах. Они безбожно врут, конечно, но лучшего источника не найти.

- Дайте мне подшивки… с апреля сорок пятого года, допустим. Что посоветуете?

- “Diario de la marina”, пожалуй. Только подшивку ты возьмешь сам, стар я таскать такие тяжести.

Отдельные номера “Морского дневника” я видел у нас в подвале, среди газет с объявлениями и местными новостями. Да, там были и международные новости.

Я быстро нашел нужные статьи и заметки. Как оказалось, бесследно исчезли Эйхман, Менгеле… Пропал и не был предан суду Мартин Борман. Список насчитывал с десяток высокопоставленных нацистов, что разбежались в мае сорок пятого года из осажденного Берлина. Новости о нацистах попадались и в сорок шестом, и еще годом позже. Кого-то видели в Аргентине, кого-то - в Испании. Один поселился в Сирии и его отказывались выдавать местные власти.

Аккуратно выписав все сведения, я спрятал тетрадку в карман. Смотрел на газету, а перед глазами у меня стоял Йося.

Может, это и есть мой путь? Найти нацистов и закончить так сказать дело? Но как их искать? Мне добраться до Аргентины - как на Луну. Нищему это недоступно. А ведь мало сесть на корабль и доплыть до Буэнос-Айреса. Там придется переезжать с места на место, питаться, нанимать людей. И это не день и не два. Я такое просто не потяну.

***

Не успел я дойти до дома, как начался дождь. Не просто ливень, а натуральный ураган. Сначала поднялся ветер, бросая в лицо пыль и всякий мусор, а потом хлынуло. Нет, нельзя сказать, что дождь стоял стеной. Просто везде была вода, и она летела параллельно земле!

И нет бы мне посмотреть, как люди себя ведут. А они при первых порывах ветра ускорились, некоторые даже побежали. И только я изображал мечтательного болвана, никуда не спеша. Мало того, пошел не домой, а зачем-то в последний момент повернул к Малекону. И когда усилился ветер, тупо продолжил туда идти. Так что когда с неба полилось, промок мгновенно.

Я стоял и смотрел на волны, перехлёстывающие через ограждение набережной. Сколько же там до воды? Порядком. Какую-то машину, стоящую на обочине, вдруг подняло, потащило, и стукнуло о пальму. Совсем рядом со мной, кстати. Думаю, если бы я не стоял сейчас за таким же деревом, меня могло бы точно так утащить ветром куда-нибудь.

И тут я увидел её. Девушку. Она шла, согнувшись от ветра, и светлое платье облепило стройную фигурку, не скрывая ничего. Зачем-то она держала открытый зонтик. Уж не знаю, от чего она там пыталась укрыться, в такую погоду это совсем бесполезная вещь.

Вдруг зонт вывернуло на ветру, потом она выпустила его из рук, и он полетел прямо на меня. Скажем, почти на меня. Но я поймал. Как не помочь такой милой девушке, которая явно расстроилась из-за потери, и закричала мне по-английски “Хэлп!”.

С трудом преодолевая ветер, я шагнул к ней и отдал зонтик. Она что-то крикнула, наверное, благодарила, но этот язык я совсем не знал. Да и зачем он бедняку? Так что я крикнул ей в ухо:

- ¡No hablo inglés!

- Спасибо! - крикнула она на испанском. - Пойдем со мной, подождешь, когда кончится дождь.

Девушка схватила меня под руку и, тесно прижимаясь, буквально потащила за собой к входу в отель. Я бы к нему и близко не подошел. Наверняка здесь только богачи останавливаются.

Дверь нам открыл швейцар. Мы вошли и я сразу остановился. Куда мне тут по мрамору ходить? Кругом позолота, панели резные, ковры на полу. Чтоб я так жил…. Возле ног начала расти лужица. На меня внимания ноль. Портье начал квохтать возле девушки, заискивающе что-то говоря на английском. Небось, переживает, что гостья промокла. Может, предлагает горячую ванну побыстрее набрать, чтобы не простудилась. А я старался не смотреть на просвечивающие сквозь мокрую тонкую ткань соски ее маленьких грудей.

- А ты что встал? - вспомнил обо мне привратник. - Давай, на выход!

Вот же козёл! Перед кем выёживаешься? Работает тут попкой, дверь открывает, да спину гнёт за чаевые. Тоже мне, хозяин жизни нашелся.

- Это мой гость! - заговорила девушка на испанском. - Я его пригласила! Как вы можете его выгонять?

А ее испанский получше моего, и намного. Она ни на миг не запнулась, подыскивая нужные слова.

- Мисс Сьюзен, но сами понимаете, мы…

- Всё в порядке, я пойду, - развернулся я. - И дождь уже стихает.

- Подожди, - схватила она меня за руку. - Как тебя зовут?

- Луис, сеньора.

- Какая я тебя сеньора? Зови меня Сьюзи, - засмеялась она, так беззаботно, будто я был ее старым знакомым. - Спасибо, Луис. За зонтик. И просто так. Приятно было встретиться.

Понятно, что это обычные слова вежливости, но мне вдруг стало приятно, будто в хорошем сне.

— Адьос, — сказал я ей, и, не дожидаясь ответа, развернулся и бросился обратно под дождь.

Дождь и вправду немного стих. К тому же теперь ветер дул в спину, подгоняя. Я шел, не разбирая дорогу. Швейцар, конечно, мелкая сволочь, но всё равно обидно. А на что я надеялся, когда заходил в это царство роскоши? На сухую рубашку и ужин из четырех перемен блюд при свечах? Ну помог девчонке, ничего такого. Не стоило просто тащиться за ней. Но она была такая… неземная, что ли. Голову напрочь снесло. Это всё молодой организм Луиса - его по руке погладили, он и думать перестал совсем.

Ноги сами привели меня в знакомый переулок. Так, вот сейчас небольшой поворот, и я на месте. Наконец-то переоденусь в сухое, а то под этим дождем я впервые здесь замерз.

Повернул, и в слабом свете, падающем из соседского окна, увидел, что моей лачуги больше нет! Осталось стоять полторы стены! Остальное лежало на земле! А крыши не было совсем!

Глава 7

Желания рвать на себе волосы и лупить кулаком в стену не возникло. Как говорится, легко пришло — легко и ушло. Не о чем печалиться. Я так и не начал считать эту халабуду своим домом.

Только сейчас я понял, почему так много людей на улице: отовсюду доносились голоса. Наверное, приводят в порядок последствия урагана. Но мне нет смысла ставить назад стены: легче разрушить всё до конца и выстроить лачугу заново. Только где взять на это деньги? Доски для стен, окно, жесть на крышу. Даже если не железо... Моих скудных сбережений на стройку явно не хватит...

Как можно было забыть об этом? Я пошел к развалинам. Так, кровать, насквозь промокшая, в сторону её. Я ощупал в темноте пол в углу. Вот и знакомая выщербина. Попытался приподнять доску, но палец соскочил с мокрого дерева. Ко всему еще и ноготь сломался. Да что же за невезение?

Вторая попытка оказалась удачнее, и я вытащил свои сбережения, завернутые в клеенку. Все двадцать восемь песо — за месяц я умудрился не только восполнить свои траты, но и даже доложить песо. Такими темпами я мог рассчитывать лет через сто скопить на билет до Аргентины. Но сейчас это всё, что у меня есть.

Что еще? Моя драгоценная книга — «Самый полный испанскій разговорникъ для путешественниковъ». Он лежал под грудой мокрых тряпок, тоже промокший, но все еще читаемый. Я вытащил его, разгладил страницы. Моя тетрадка со словами — ее не было. Наверное, унесло ветром. Или растворилась в воде. Не страшно, я уже запомнил достаточно, да и библиотекарь дон Хорхе, уверен, даст мне новую. Огрызок карандаша вывалился из кармана и исчез в грязи. Да и черт с ним.

Куда мне теперь? Из хороших знакомых у меня только Люсия. Но вряд ли она обрадуется, если я среди ночи заявлюсь к ней домой с просьбой посушить одежду и переночевать. У нее сейчас своих забот хватает. Хотя что думать? В моем распоряжении есть целый спортзал! Ведь Сагарра дал мне ключ, чтобы я мог там убираться. Там можно расположиться с удобствами! Сейчас достану свою одежду из-под развалин — и в путь.

На поиски гардероба ушло немало времени — сверху на нём лежала груда досок, ещё недавно бывших стеной. Я перетаскивал их одну за другой, пока не добрался до запасной рубашки и жалких остатков белья. Не богатство, но сейчас каждый сентаво на счету.

***

Я вышел в переулок. Шторм не утихал. Дождь шел где-то в стороне, но совсем недалеко. Молнии вспыхивали, разрывая ночное небо на части, а раскаты грома дополняли их оглушительным треском. Я брел по затопленной улице, чувствуя, как ноги утопают в грязи.

Дорога до боксерского клуба заняла целую вечность. Я миновал обрушенную стену какого-то сарая, чуть не споткнулся о поваленный фонарный столб. И пальмовые листья! Эта гадость путалась под ногами постоянно.

Я вытащил ключ, который дал мне сеньор Сагарра. Дверь тут такая, что ее плечом вывалит любой взрослый, замок больше для порядка. Внутри было темно, но сухо. И тихо, если не считать приглушенного шума бури снаружи. Запах пота и старой кожи, сейчас довольно успокаивающий, совсем не раздражал.

Я прошел вглубь зала, туда, где на полу лежали старые маты. Нащупал один из них, опустился, и, тяжело вздохнув, лег. Даже мокрая одежда сейчас не беспокоила. Подул слабый сквозняк, принесший запахи пыли и какой-то дезинфекции. За окном, закрытым ставнями, вспыхнула молния, и ее яркий свет на мгновение пробился сквозь щели, мелькнув пыльными лучами. А затем снова грохот грома, гул ветра.

Я лежал на матах, ощущая их жесткость под собой, и пытался привести мысли в порядок. Моя собачья будка. Как её ремонтировать? Денег нет. Те двадцать восемь песо — это не на ремонт, а на еду, чтобы ноги не протянуть. Что я буду делать? Моя прошлая жизнь аптекаря давала мне профессию, стабильность. Здесь же я — никто. Полотер, заикающийся паренек, который едва сводит концы, а теперь еще и бездомный. Как я смогу выжить? Что делать, когда шторм утихнет? Куда идти?

Я встал, пошел к выходу и распахнул дверь. Холодный, влажный ветер ударил в лицо. Я шагнул на крыльцо. На углу собралась небольшая толпа, человек двадцать, наверное. Взрослые, дети. Кто с каким-то скарбом, кто с пустыми руками. И почти все они галдели, не слушая никого. В центре стояла седая грузная мулатка с огромным бюстом. Ее растрепанные волосы прилипли к лицу, платье порвалось на боку. Она кричала, пытаясь организовать соседей, но ее не очень-то слушали. Помню, видел ее несколько раз, она кого-то распекала за невывезенный мусор. Наверное, старшая по кварталу, или как здесь такая должность называется.

Я не думая ни секунды, распахнул шире дверь, крикнул, привлекая к себе внимание. Помахал рукой — мол, идите сюда.

— Луис! — закричала она, увидев меня. — Слава богу! Ты жив! Помоги нам, ради всего святого!

Я не раздумывал ни секунды. Шагнул под дождь, бросился к ним. Мысль о моей собственной разрушенной крыше отступила на второй план.

— Сюда — крикнул я, указывая на открытую дверь спортзала. — Здесь сухо! Заносите детей!

Она повернулась ко мне, кивнула, и, схватив какие-то вещи, пошла к входу. Сначала пошли дети постарше, потом взрослые с пожитками: промокшие одеяла, сундук, мешки с утварью. Маленькие цеплялись за родителей, прятались. Я подхватил одного, занёс в зал и усадил на маты.

Вскоре все собрались в зале. О, а вот и местный священник. В дождевике поверх сутаны, с фонарем. Зашел, благословил всех, переговорил коротко с людьми. Подошел и ко мне. К счастью, особенности общения я давно подсмотрел у кубинцев. Говорить коротко и тихо, руки на виду, никаких лобызаний колец и рук домиком, как у православных. Главное, креститься правильно.

— Добрый вечер, падре, — сказал я, чуть кивнув.

— Добрый вечер, сын мой. Давно тебя не видел в церкви. Почему не приходишь?

— Работа, падре. Даже по воскресеньям. Сеньор Альварес... очень требовательный, понимаете?

— Понимаю, сын мой. Но время для молитвы всегда найдётся. Я поговорю с сеньором Альваресом. Нельзя отказывать христианину в стремлении посетить храм.

“Вряд ли у тебя получится поговорить с аптекарем, — подумал я. — Для этого придется как минимум умереть”.

— Постараюсь, падре.

Он улыбнулся и похлопал меня по плечу.

Тут я вспомнил традиционное прощание с попами.

— Благодарю, падре. Господь с вами.

Он кивнул, еще раз обошёл зал, благословляя всех. И ушел. А что, заботу показал, с народом побыл. Хотя ему таких мест как это надо еще не одно обойти, чтобы весь приход помнил: случилась беда, и падре посетил их в тот же день.

— Спасибо, Луис, — подошла ко мне та тучная мулатка. — Не знаешь, нет ли здесь на чем согреть воду?

— Посмотрю в тренерской, может, найду спиртовку, — сказал я.

— У нас всё промокло... Может, и чай там есть?

— Сейчас посмотрю, сеньора... — я запнулся, поняв, что не знаю имени женщины.

— Ну какая я тебе сеньора, Луис? Всегда называл меня тётей Патрисией! А теперь будто с чужой разговариваешь!

— Извините, тиа Патрисия, — смутился я.

Нашлись и спиртовка, и кастрюлька, и чай. Удалось даже разыскать в шкафчике полупустую пачку крекеров. Надеюсь, тренер не сильно обидится на мое самоуправство.

— Спасибо, Луис, — устало сказала она. — Я уж думала, что конец всему. Твой дом... я видела. Тебя тоже не пощадило.

Я лишь кивнул. Что толку говорить, от этого ничего не изменится.

— Такая беда... — Патрисия покачала головой, ее глаза затуманились. — Завалило семью Гонсалес. Сеньора Анна погибла, ее балкой убило.

— Ужас какой!

А Патрисия все продолжала болтать:

— ...Как тогда, с твоей мамой на пожаре, помнишь? Впрочем, ты совсем маленький был, лет пять, наверное. Она такая была... твоя мама. Глаза большие, карие. Ты очень на нее похож... Всегда улыбалась, хоть и жизнь нелегкая. А Рафаэль... Золотые руки... он одежду шил такую, хоть на витрину ставь. И вышивал красиво.

Ого! Патрисия рассказывает про «моих» родителей. Точнее, Луиса. Я стал прислушиваться внимательнее.

— А потом этот пожар... Они пытались спасти швейную мастерскую. И Рафаэль не смог выбраться. Все дотла сгорело. Так ты и остался без отца, Луис. Я тогда тебе молочко носила, помнишь?

Я кивнул.

— А уж Инэс, благослови Господи, её душу..., — перекрестилась она, — растила тебя, хоть сама и не оправилась от ожогов. Но ты вырос сильным. И добрым. Таким, как они.

То есть мать еще жила, что и спасло Луиса от сиротского приюта. Да, судьба парню досталась не из легких. В горле почему-то встал ком.

Внезапно дверь спортзала распахнулась. А вот и хозяин пришел, сеньор Сагарра. Что он сделает? Выгонит всех на улицу? Мокрая рубашка прилипла к телу, волосы слиплись от дождя. Он посветил фонариком на сидящих на матах людей, а затем его взгляд остановился на мне.

— Что здесь происходит? — прогремел его голос.

***

— Альсидес, слава богу, ты пришел! — Патрисия шагнула вперёд. — Луис позвал нас укрыться от непогоды.

Тренер неожиданно улыбнулся:

— И правильно сделал, — кивнул он. — Мы с племянником как раз шли, чтобы открыть зал и собрать тех, кому негде ночевать. Рафаэль! — крикнул он на улицу. — Заходи, нечего там мокнуть!

— Извините, сеньор Сагарра, — сказал я. — Мы взяли ваш чай и печенье. Я верну.

— Не болтай глупостей, Луис. Всё правильно.

И тут из-за его спины появился... племянник? А жизнь, как известно, любит подбрасывать сюрпризы. В Гаване живёт миллион двести тысяч человек — вдвое больше, чем в довоенной Одессе. И при этом судьба ухитрилась снова свести меня с главарём тех засранцев, которые недавно изо всех сил пытались испортить мне жизнь.

Он меня узнал. Свет фонарика Сагарры метался, то выхватывая из темноты его лицо, то снова пряча, но взгляда хватило.

Пока тренер с тётей Патрисией обсуждали что-то про ночлег, парень кивнул мне в сторону, мол, выйдем.

— Привет, — сказал он спокойно.

— Ола, — буркнул я.

— Что такой бледный? Боишься? — ломающимся юношеским баском произнёс Рафаэль. — Раз ты занимаешься у дяди, можешь ходить спокойно, «Орлы» тебя не тронут.

— «Орлы»? — переспросил я.

— Моя команда, — с гордостью пояснил он.

Детство у него явно ещё в полном разгаре. «Орлы»... Туда же его... Наверняка у них ещё и звания есть. Хотя, глядишь, чуть подрастёт — и начнёт грабить взрослых. Не моё дело: есть у него семья, пусть они переживают, чтобы кровиночка не загремела в тюрьму.

— Луис, ты же у Альвареса в аптеке работаешь? — спросил Сагарра.

— Да.

— Там окно разбито. Мы проходили, я заметил.

— Спасибо, — вздохнул я. — Пойду, посмотрю, что можно сделать.

А ведь и правда... Почему я сразу об аптеке не подумал? Там ночевать куда удобнее, чем на земляном полу в спортзале.

***

Я попрощался со всеми и направился к аптеке, прижимая к груди свёрток с вещами. Ветер снова усилился, и я уже мечтал, как окажусь внутри, в сухом тепле: разденусь, вытрусь насухо... Становилось всё прохладнее. Понимаю, на улице больше двадцати градусов, но меня пробирало до костей.

Если стекло действительно разбито, придётся сперва собрать осколки, чем-то закрыть проём, вытереть натёкшую воду... Что загадывать, скоро всё увижу и так.

Проник я с черного входа. Так привычнее, да и обходить здание не надо. Смешно, конечно, рассуждать о сэкономленном десятке метров, но что есть, то есть.

Первым делом я занялся собой. Поставил на спиртовку джезву с водой — чтоб время зря не терять, потом разделся и вытерся насухо ветошью. Налил в мензурку спирт, долил сверху раствор глюкозы и выпил. Надо было чуть больше разбавить, у меня дыхание даже перехватило. Зато в животе сразу разлилось тепло. Можно бы повторить, но на голодный желудок быстро опьянею, а тут ещё дел невпроворот.

Погрыз сухарики из запасов Альвареса. Ему вряд ли сейчас до них дело, а мне хоть чем-то подкрепиться. Потом натянул аптекарский халат. Меня, конечно, можно в него дважды обернуть, но он сухой. А теперь пора за уборку приняться.

Сначала собрал осколки стекла. Хорошо, что это было не витринное, а обычное оконное — и то накопилось прилично. Всё же порезал указательный палец на левой руке, тот самый, где недавно ноготь сломал. Пришлось прерваться, залить йодом, перебинтовать. Испачкал халат кровью, но сразу подумал, что теперь это не так уж и важно.

Наступила очередь окна. Тут бы фанерой для уверенности забить, но у меня нет инструмента, чтобы выпилить кусок нужных размеров. Да и самой фанеры тоже нет, кстати. Вытащу гвоздики, на которых держалось стекло, и прибью ими картон, сложенный в несколько слоев. Хватит срам прикрыть. Надо будет — займусь этим завтра. Но не сейчас.

И тут в дверь постучали.

***

Я выглянул в окно — у дверей стояли двое полицейских. В нашем районе они появлялись редко, а уж в такую погоду и подавно. Оба мокрые до нитки, фуражки поблёскивали каплями дождя. Сегодня сухих на улице вообще вряд ли встретишь.

Я взял ключ и отпер дверь. Прятать мне нечего, ничего противозаконного я не совершал. Вряд ли они пришли разузнать о несчастье с сеньором Альваресом — прошло слишком мало времени. Скорее всего, заметили свет и решили проверить, не шарудят ли здесь мародёры. Смешное слово, кстати, по-испански — merodeador. Если не знать, можно подумать, что речь о матадоре с корриды.

— Здравствуйте, сеньоры, — сказал я, открыв дверь. — Заходите, пожалуйста.

Когда ты живешь в самом низу пищевой цепочки, то вежливым надо быть со всеми. Это твоя защита и твоё оружие.

— Ты что здесь делаешь? — грубовато спросил первый вошедший. Капрал, наверное, на плечах два уголка нашиты.

— Я живу здесь неподалеку, сеньор полицейский. Пришел проверить, всё ли в порядке. Сеньор Альварес, хозяин аптеки, доверяет мне ключ. Увидел разбитое окно, убираю. Завтра вызовем стекольщика.

Я почти не заикался, так, для порядку, чтобы беглость речи не изображать.

— А заодно и хозяйского спиртика прихватил, да, малый? — с усмешкой сказал второй, лет тридцати пяти, с обвисшими усами. — Запах свежий, я сразу почуял! — и он хрипло засмеялся.

— Давайте и вас угощу, сеньоры, — предложил я. — Чтобы не продрогли. Вот только с закуской туговато, извините.

— Ты наливай, не стесняйся! — оживился капрал, потирая руки. — Мы найдем чем закусить. Верно, Лопес?

— А как же! — и полицейский достал из кармана яблоко.

— Вам разбавить? — спросил я, наливая спирт в мензурки. — Или запьете?

***

Слова полицейского о хозяине аптеки навели меня на мысль о доме Альвареса. Почему бы не пойти туда? Ведь это совсем недалеко, в нескольких кварталах. Райончик, где живут десятки и сотни таких же мелких буржуа. Одноэтажные домики, крытые черепицей, небольшие дворики. Ничего особенного. Где лежит ключ, я знаю. Бегал туда чуть не каждый день — отнеси то, принеси это. Что-то мне подсказывает, там может быть намного интереснее, чем в аптеке. И кровать настоящая.

Сложил своё имущество в холщовую сумку, и пошел. Замок, конечно же, запер. Впервые, пожалуй, никого не встретил на обычно оживленных улицах.

Ключ от дома аптекаря лежал на привычном месте — под пустым цветочным горшком на крыльце. Так себе укрытие, одесские мазурики давно бы вынесли дом. Но здесь соседи бдят. Так что первым делом я плотно зашторил окна. А вторым — пошёл в ванную, налил горячей воды, и просто отмокал. После помывки из облупленного таза — абсолютное блаженство. Потом достал из шкафа свежий халат и принялся осматривать дом.

Сначала — на кухню. Она была небольшой, но чистой. У стены стоял старый белый холодильник с облупившейся эмалью и эмблемой General Electric на дверце. Он гудел негромко, но ровно, как будто работал с того самого дня, когда его купили. В углу темнел деревянный ящик со следами воды на крышке — старый ледник, которым пользовались до покупки холодильника. Судя по вмятому ковшику, Альварес держал его для запаса льда на случай перебоев с электричеством. На столе — грязная кружка с остатками кофе, рядом — простая газовая плита.

В холодильнике оказался стандартный холостяцкий набор: яйца, кусок твердого сыра, ветчина, полбутылки молока, миска с остатками супа и пара бутылок пива.

Суп не буду, кто знает, сколько он уже тут стоит открытым. А вот королевскую яичницу из четырех... нет, лучше пяти яиц, с сыром и колбасой — это запросто. Хлеб... Нет, ну что за человек? Как можно жить без хлеба? Одна черствая горбушка — и всё. А еще владелец аптеки!

Поужинал я знатно. Последние кусочки доедал с трудом. Давно у меня такой обжираловки не было. Но расслабляться рано. Надо посмотреть, чем жил Альварес. Лишь бы на бегах не играл, тогда тут точно ни копейки нет.

Никаких колебаний у меня не было. Мне нужны деньги, чтобы уехать в Аргентину и заняться поиском нацистов. И поможет в этом Аугусто Сальваторе Мигель Альварес. Дрянной человек был, но на благое дело раскошелится.

В письменном столе вообще пустота. На работе хоть бумаги были, а здесь ничего. Будто эти ящики не открывали никогда. Хотя в верхнем валялась стопка порнографических открыток весьма дрянного качества. Я представил, как аптекарь, развалившись в этом же кресле, перебирал их, выбирая «подругу на вечер»... И поспешил встать.

Книг маловато. Библия, испанская королевская фармакопея издания тридцать пятого и пятьдесят второго годов, да еще их родная сестра из Соединенных Штатов — вот и всё. Между страницами — только воздух Гаваны.

Тайник нашёлся в платяном шкафу, в обувной коробке: четыреста тридцать песо, мешочек с двумя массивными золотыми перстнями и серьги с мутноватыми изумрудами (у одной сломан замок). Во внутреннем кармане пиджака — чековая книжка. Её трогать не стал, на поддельных подписях далеко не уедешь. На антресоли — ещё одна коробка с десятком расписок на суммы от пяти сотен до двух тысяч песо. Подрабатывал частными ссудами, значит. Может, среди них и пропуск на свободу для Люсии. Проверю завтра.

Я сдернул с кровати постельное бельё и бросил его в угол. Постелил свежее, лёг — и мгновенно уснул.

Глава 8

Утром я проснулся безбожно поздно. Открыл глаза, и сразу вспомнил: на работу идти не надо. Настроение сразу поднялось. Приятно вставать не потому, что осталось несколько минут до старта ежедневного забега “напрасный труд”, а просто захотелось в туалет.

Удобства в доме Альвареса тоже подкупали. Когда чего-то в твоей жизни долго не было, а потом появилось, то на мелочи внимания не обращаешь. Что с того, что холодильник старый? Никогда до этого в моем доме никакого не было. И я считал это главным бытовым чудом. Ни радиоприемник, ни ванная, ни газовая плита в сравнение не шли. Что не помешало ими воспользоваться.

Скучно не было. Я снова нежился в ванне, пока вода не остыла, и сделал небольшую зарядку. Надо начинать занятия, коль скоро появилась возможность нормально питаться. А потом съел гигантскую яичницу. Красота. Посидел с целым кофейником кофе, листая испанскую фармакопею. Скучная, на первый взгляд, книга, но это настоящая библия всех фармацевтов. Именно здесь собраны все правила, по которым надо работать.

Справочник мне быстро наскучил, и я включил радио. Местные новости подробностями вчерашнего урагана не изобиловали. Имеются разрушения в некоторых районах, и всё. А теперь послушайте музыку. Песни здесь двух типов: испанские и английские. Вернее, американские. Легкий джаз большей частью - в одно ухо влетело, в другое вылетело, в голове не задержалось. Есть радиостанции, которые передают классику, но уж лучше пустые песенки, там думать не надо. А местные изобилуют танцевальным жанром, но иногда начинают бесить однообразными мелодиями.

Под тихое мурлыканье музыки я снова задремал. Слишком уж много всего вчера навалилось, наверное, мозг просто решил отдохнуть. Переварить события.

Проснулся уже в час дня. И перед тем как выйти из дома, провел повторный обыск. Будь я домушником или полицейским, может, мне бы проще было, а так - кроме очевидных мест вроде стопки постельного белья и банки с рисом, я и придумать ничего не смог. Поэтому чуть не пропустил приклеенного скотчем под платяным шкафом конверта. Сто десять фунтов и три сотни (без одной пятерки) долларов. Я почувствовал себя богачом. Осталось въехать в какой-нибудь богатый отель и ездить на дорогой машине.

Вот только штаны у меня драные. И деньги нужны не на пускание пыли в глаза.

***

На улицу я вышел ближе к четырем часам, предварительно посмотрев, нет ли кого рядом. Не хватало, чтобы меня здесь засекли.

Под вечер город начал постепенно оживать. Солнце давно перевалило зенит, и жара ощущалась меньше. Следы вчерашнего бедствия были видны везде: сломанные деревья, разбитые стекла, сорванные крыши. Но жизнь продолжается всегда. Дети уже носились, не обращая внимания на порушенный пейзаж. Сорванные ветки убрали с улиц. Женщины выносили на улицу промокшую одежду, развешивая ее на веревках, натянутых между уцелевшими стенами. Мужчины что-то ремонтировали. Пахло кофе, влажной землей и деревом. Казалось, город вздыхает, просыпается, сбрасывая с себя остатки ночного кошмара.

Я шел по улице, внимательно глядя по сторонам. Мои ноги, немного дрожащие после трех десятков приседаний, которыми я нагрузил себя после обеда, несли меня в сторону центра. Деньги Альвареса жгли мне карман – хотелось их срочно потратить. Я знал, что мой нынешний вид будет вызывать только подозрения или жалость. Мне нужен был облик человека, который знает себе цену.

В центре уже было совсем оживленно - рабочие чинили крыши, приколачивали сорванные ставни. Уже работали все лавки и магазинчики.

Я заметил вывеску: «Trajes a medida». Костюмы на заказ. Это было слишком дорого и слишком долго. Мне нужна была готовая одежда. Наконец, пройдя еще немного, я увидел то, что искал. Небольшой, но чистый магазинчик, в витрине которого висел манекен в светлом, льняном костюме. Вывеска не очень новая, но аккуратная: «La Ropa Lista». Готовая одежда.

Я толкнул дверь. Внутри было прохладно и пахло новой тканью, кожей и снова кофе. Продавец, немолодой мужчина в безупречно чистой рубашке-гуябере, с зачесанными назад седыми волосами, привстал из-за прилавка. Его взгляд, сначала равнодушный, задержался на моих мокрых, грязных сандалиях, на моей ветхой рубахе. Я почувствовал, как щеки краснеют, но виду не подал.

— День добрый, сеньор, — произнес я, стараясь говорить уверенно. — Мне нужен костюм. Светлый. И несколько рубашек.

Продавец поднял бровь. На его лице появилось легкое удивление, затем — осторожный интерес. Наверное, моя платёжеспособность всё же прошла проверку. Он кивнул и медленно обошел прилавок.

— Для вас, юноша? — спросил он, его голос был мягким, почти ласковым. Он окинул меня оценивающим взглядом, будто сканируя мои размеры. — Какой цвет предпочтете? Материал? Лен? Хлопок?

— Давайте лен, — я почти неслышно погладил рукав ближайшего костюма. — Чтобы не стеснял движения.

- На какую сумму рассчитываете? Мне будет легче предложить вам…

- Давайте посмотрим все. Главное, чтобы вещь хорошая была.

Он кивнул, словно я сказал нечто очень мудрое, и повел меня вглубь магазина. Там висели ряды костюмов: белые, кремовые, светло-голубые. Все из легких тканей, идеально подходящих для гаванского климата.

- Вот ваш размер. И вот еще, - он начал снимать в вешалки одежду. – Если понадобится, мы подгоним по фигуре здесь же, при вас.

Я выбрал белый льняной костюм, который казался мне идеальным. Продавец, оценив его на глаз, взял с вешалки рубашку — светлую, с высоким воротником.

- Галстук?

— Нет, спасибо, сеньор. Без галстука. И туфли.

— Ах, туфли… — продавец слегка улыбнулся, показывая на ряд кожаных ботинок на низкой полке. — Тогда вот эти. Из мягкой кожи. И ремень.

Я примерил костюм. Он сидел удивительно хорошо, словно был сшит специально для меня. Рубашки не стесняли движений, ткань была приятной к телу. Туфли сели просто замечательно, ноги, до этого обходившиеся только сандалиями, чувствовали себя, будто эта обувь на них уже не один год. Я чувствовал себя иначе. Не просто одетым, а совсем другим человеком.

— Сколько с меня, сеньор? — спросил я.

- Тридцать два… Впрочем, скидку для такого симпатичного юноши я сделаю. Ровно тридцать песо.

Терпимо - костюм и туфли того стоили. Я отсчитал деньги, аккуратно положил возле кассы.

— Отличный выбор, юноша, — сказал продавец, принимая купюры. — Вам этот костюм очень к лицу. А теперь, если вы позволите мне дать совет… Хороший костюм — это лишь половина дела. Вам нужна модная стрижка. И шляпа.

Я кивнул. Он был прав. Мои волосы, длинные, растрепанные, никуда не годились. И старая панама… это был последний отголосок Луиса-полотёра.

- Ваши старые вещи? Упаковать их?

Я подумал. Одежду попроще я куплю, не сегодня, так завтра. А это… Не хочется даже вспоминать.

- Если можно, выбросьте. Мне они больше ни к чему.

- Удачи вам, молодой человек.

Выйдя из магазина, я чувствовал себя по-другому. Моя походка стала увереннее, плечи расправились. Парикмахерскую долго искать не пришлось. Шагов через тридцать я увидел её. Над входом висела медная табличка: «La Elegancia». Элегантность. Я улыбнулся. Подходящее название.

Внутри было чисто и пусто. На стене висели плакаты с изображениями модно стриженых мужчин, а в кресле сидел толстый сеньор с газетой в руках, которому неторопливо брил шею молодой парикмахер. Я подошел к свободному креслу и сел.

— Какую прическу хочешь, парень? — спросил парикмахер, вытирая руки. Он был молод, с лихо закрученными усами и дерзким взглядом.

— Самую модную, — ответил я. — И побрейте меня, пожалуйста.

Парикмахер ухмыльнулся, словно это была шутка.

— Побрить? Да у тебя и щетины нет, пацан.

Он был прав. Тело Луиса, хотя и молодое, пока еще не обзавелось густой растительностью. Так, торчали несколько волосков на подбородке, да на верхней губе пробивался намек на будущие усики. Но это было частью ритуала, частью преображения. Я хотел если не услышать скрежет щетины под лезвием, то хотя бы почувствовать холод стали на своей коже.

— Всё равно, — ответил я, глядя ему прямо в глаза. — Побрейте.

Парикмахер поднял бровь, но ничего не сказал. Он закончил с толстым сеньором, принял деньги. Потом набросил на меня полотенце, налил в ладони горячей воды из медного ковша, смешал ее с ароматным мылом. Теплая, густая пена покрыла мое лицо, обволакивая кожу мягким, чуть щиплющим облаком. Остро отточенная бритва скользнула по щеке, оставляя после себя гладкую, прохладную кожу. Это было необычное ощущение – интимное, почти роскошное. Моя жизнь, особенно здесь, не изобиловала такими простыми удовольствиями.

Затем парикмахер занялся моими волосами. Сначала помыл волосы, и его прикосновения к голове привели меня в восторг. Работал он быстро и чётко. Ножницы летали и щелкали, не останавливаясь ни на секунду. Он хватал мои космы, казалось, беспорядочно. Я специально прикрыл глаза, чтобы увидеть результат, не наблюдая процесса.

- Ну вот, готово, молодой человек!

Он сдернул простыню с плеч, и я посмотрел в зеркало. Эффект превзошел все мои ожидания. В зеркале я увидел отдаленно похожего на прежнего Луиса довольно симпатичного юношу, хоть и всё ещё излишне худощавого. Щекастости не хватает. Но в целом это был новый человек. Парикмахер показал мне в зеркало затылок. И там меня всё устроило.

— Отлично, парень, — сказал он, с гордостью осматривая свое творение. — Теперь ты настоящий сеньор.

Я заплатил ему, вышел на улицу. Солнце уже не слепило – еще немного, и оно коснется горизонта. И мир вокруг казался мне новым. И теперь прогулка по городу ощущалась совсем иначе - люди, встречавшиеся на пути, теперь не шарахались, не смотрели с презрением. А одна дама лет тридцати даже откровенно улыбнулась, посмотрев на меня. Новый костюм творил чудеса. Я зашел в маленький магазинчик и купил шляпу-федору, классическую, в светлых тонах, идеально дополняющую мой образ.

Напялив шляпу, я вышел на улицу. Часовой магазин. А почему бы и нет? Я же не собираюсь покупать «Картье» или «Патек Филипп». Что-нибудь скромное, не бросающееся в глаза. Конечно, наручные, карманные не для такого костюма. Даже долго не выбирал – «Тиссо» с черным циферблатом и тонкими светящимися стрелками. Они меня будто ждали. Мы быстро подобрали к ним ремешок и через пять минут я уже шел по улице, ощущая их приятную тяжесть на запястье.

Тут-то я окончательно почувствовал себя частью этого мира, а не его призраком. Гавана после шторма, была полна жизни. Женщины в ярких платьях прогуливались с кавалерами, мальчишки играли в уличный футбол, проворно уворачиваясь от проезжающих автомобилей. Из открытых дверей кафе доносились ритмы сальсы и смех, перезвон посуды.

***

Зачем я повернул? Да здесь просто тише, воздух прохладнее. Просто решил пройтись и посмотреть на здания. На углу, у подножия массивной, старинной тумбы, я увидел афишу. Яркую, броскую, с изображением мужчины в смокинге. Подпись крупными буквами: «FRANK SINATRA». Ниже — «Hotel Capri». Я всмотрелся в изображение певца, который держал в обеих руках штангу микрофона.

Этого я знаю: он звучит везде. Из музыкальных магазинчиков, по радио. Мне нравится. Хороший голос, красиво поет, хотя вроде и просто. Легко представить, как задолго до войны вечером в Одессе под него танцуют пары на улице.

Я подошел ближе, провел пальцами по шершавой бумаге. Неужели можно просто прийти, купить билет и послушать музыку? Окунуться в обычную жизнь? На секунду представить, что ты не один. Я спросил у прохожего дорогу к Капри, быстрым шагом, почти бегом добрался до отеля.

Билетов не было. Это было ясно по толпе, что толкалась у входа. Богато одетые мужчины и женщины, шикарно одетые, громко смеющиеся, пахнущие дорогим парфюмом, заходили по красной дорожке внутрь. Они не смотрели на меня. Я был для них пустым местом. Но я видел, как поодаль, в тени пальм, кучкуются какие-то мужчины в ярких рубашках. Наверняка спекулянты.

Я подошел к ним. Они окинули меня внимательным взглядом, оценивая новый костюм, шляпу, часы. Неуверенности, присущей Луису, больше не было в моей походке. Я чувствовал себя на равных.

- Чего тебе, парень?

— Билет, — произнес я. — Один на Синатру.

Один из них, с хитрым прищуром и золотыми зубами, усмехнулся.

— Почти всё раскуплено, chico. Есть один билет, в партер. Но очень дорого.

— Сколько? — спросил я.

Он назвал сумму, и я невольно присвистнул. Десять песо за билет! Космические цены. Да на десятку семья из трех человек спокойно живет неделю. Ни в чем себе не отказывая.

— Ну давай свой один билет.

Он протянул мне картонный прямоугольник. Небольшой, плотный, с золотым тиснением. Я отдал деньги. Затем, придерживая шляпу, пошел ко входу в отель.

Я вошел в вестибюль. Отель “Капри” подавлял роскошью с порога. На каждом квадратном сантиметре висела бирка “это стоит очень дорого”. Да у портье костюм лучше моего! Воздух здесь прохладный - работали подвесные вентиляторы, что само по себе диковинка для меня. Потолок высокий, с лепниной и позолотой, люстры свисали, как гроздья хрустальных виноградин, бросая на мраморный пол мерцающие отсветы. Люди сновали туда-сюда, их голоса сливались в негромкий, уверенный гул. Официанты с подносами, швейцары в безупречных ливреях — все двигались с удивительной грацией, будто участвуя в каком-то балете.

Я чувствовал себя здесь не в своей тарелке. Мой новый костюм, хоть и был чистым и светлым, казался очень простым по сравнению с нарядами окружающих. Я снова почувствовал себя случайно забредшим на праздник бедняком.

Концертный зал был еще более ослепительным. Красный бархат кресел, позолоченные балконы, сцена, залитая мягким, театральным светом. Толпа, плотно заполнившая зал, была такой же, как и в вестибюле: богатые, красивые, уверенные в себе люди, беззаботно смеющиеся, ожидающие чуда. Я прошел к своему месту — оно оказалось не самым лучшим, но и не самым худшим, где-то сбоку, ближе к сцене. Я сел, погрузившись в мягкость бархата, и ощутил странную смесь облегчения и неловкости.

Свет приглушили. Зал затих, лишь легкий шепот пробежал по рядам. На сцену вышла группа музыкантов: контрабас, ударные, рояль, духовые. А затем, под вспышку софитов, появился он. Фрэнк Синатра. Невысокий, элегантный, в черном смокинге. Он стоял там, на сцене, и казалось, весь мир вокруг него растворился. Его улыбка была легкой, чуть надменной, но при этом располагающей.

Он начал петь. Голос, тот самый, что я слышал из радио, теперь звучал живьем, наполняя зал бархатными, обволакивающими звуками. Каждая нота, каждая фраза были отточены до совершенства. Английский я не знаю, но понятно, что поет он о любви, о разлуке, о мечтах. Его голос, казалось, проникал прямо в сердце, пробуждая там что-то давно забытое. Я сидел, закрыв глаза, и слушал. Думал о Софье. О ее смехе. О запахе корицы в нашей кухне. О том, как все это было когда-то. Боль была острой, но странно сладкой. Как будто этот человек, Синатра, каким-то волшебством возвращал мне часть меня самого, которую я считал потерянной навсегда.

***

В антракте зал загудел, словно улей. Люди поднялись, разминая ноги, направляясь в фойе. Я тоже встал. Мне нужно было немного воздуха, немного тишины, чтобы осмыслить все, что я чувствовал - само собой пошел к буфету. Цены здесь были, конечно, тоже космические. Стакан лимонада, который на улице стоил двадцать сентаво, здесь предлагали за песо. Я покачал головой. Это был другой мир.

Я стоял у мраморной стойки, делая вид, что изучаю меню, хотя на самом деле просто пытался освоиться в этой роскоши. Пока привыкал, раздался звонок - сейчас начнется второе отделение.

После концерта, уже на выходе из отеля я услышал знакомый голос, прозвучавший совсем рядом. Чистый, мелодичный, с легким акцентом, который я уже успел узнать.

— Луис? Не может быть…

Я медленно повернулся. Она стояла рядом в окружении молодых мужчин, в роскошном, струящемся платье цвета морской волны, с драгоценностями, мерцающими на ее шее и запястьях. Ее светлые волосы были собраны в высокую прическу, а глаза… ярко-голубые глаза, которые я запомнил, смотрели на меня с нескрываемым изумлением. Сьюзен! Та самая девушка, что уронила зонтик в шторм. И она была еще прекраснее, чем я помнил.

— Джентльмены, это мой спаситель!

Глава 9

Вот так неожиданность! Я, если честно, остолбенел на секунду. Даже во рту пересохло. Внезапно всё как бы сдвинулось, сосредоточилось вокруг Сьюзи, стало фоном для нее. Отель, богачи, шикарные машины – всё выстроилось вокруг её улыбки. Мой новый костюм, купленный всего несколько часов назад, уже не казался таким идеальным рядом с её нарядом, этими бриллиантами... Но её взгляд не был осуждающим, в нём была лишь искренняя, непритворная радость узнавания.

— Господа, познакомьтесь. Это Луис! — воскликнула она, еще шире улыбаясь.

А зубы у девушки словно жемчуг!

Её сопровождающие разом повернулись ко мне. Их лица, до этого полные самодовольного безразличия, мгновенно приобрели настороженное, даже неприязненное выражение. Не знаю, в каком они статусе – братья, приятели, может, даже один из них в женихах числится, но я только что стал досадной помехой в их жизни. Камешком в туфле. Мухой, упавшей в суп.

Ближе ко мне стоял высокий, широкоплечий, с коротко стриженными светлыми волосами и квадратной челюстью. Его костюм из тонкой шерсти сидел на нём так, будто был частью его самого, а на руке поблёскивали массивные золотые часы. Он просто-таки излучал уверенность и неприкрытое превосходство. Его глаза, серые и холодные, скользнули по мне с головы до ног, остановившись на моих новых туфлях, словно пытаясь понять, сколько стоит одежда на мне.

Второй был полной его противоположностью: невысокий, щуплый, с жиденькими рыжеватыми волосами, щедро набриолиненными и тщательно причёсанными на косой пробор. На его лице, усеянном веснушками, играла снисходительная улыбка, а в руке он держал стакан с чем-то прозрачным. Костюмчик тоже не из дешевых, но сидит мешковато, будто он его одолжил у кого-то. Этот изображал скуку. Всюду-то мы были, всё-то мы видели.

Рыжий что-то буркнул по-английски, тоном, которым обращаются к прислуге.

— Луис не говорит по-английски, - заявила Сьюзен. – Будьте добры разговаривать по-испански.

— Спаситель? — пробасил широкоплечий, обращаясь к Сьюзен, но его глаза не отрывались от меня. В его голосе прозвучала нотка насмешки. — Дорогая, ты преувеличиваешь, как всегда. Неужели этот дрыщ может кого-то спасти?

Сьюзен слегка нахмурилась.

— Мастер Уилли, вы забываетесь, — произнесла она, и в ее голосе прозвучала сталь. — Этот молодой человек помог мне, когда вы, — она бросила взгляд на широкоплечего, — предпочли в шторм бросить меня одну.

Блондин, казалось, пропустил её слова мимо ушей. Он сделал шаг вперёд, остановился очень близко ко мне. Будто в разборках с уличными “орлами”. Сейчас по всем правилам он должен сказать что-нибудь обидное, а потом толкнуть меня. Этот Уилли на полголовы выше меня, смотрит сверху вниз. Но отступать нельзя. Оглядываться тоже. Остаётся только смотреть прямо в глаза и не показывать испуг.

— Не припомню, чтобы среди ваших знакомых числился кто-то вроде… — он сделал паузу, явно подыскивая слово, — …такого. Вы, молодой человек, здесь что-то продаёте? Или, быть может, вас прислали с поручением?

Рыжеватый парень рядом со Сьюзен тихонько хихикнул в свой стакан, и покачнулся. Похоже, он был уже прилично подшофе. Я почувствовал, как мои кулаки невольно сжимаются, а тело напрягается. Плевать, что он сильнее - я был готов. Мои мысли метались, пытаясь найти достойный ответ, который бы не вызвал скандал, но при этом поставил этих индюков на место.

— Я здесь, сеньор, как и вы, — сказал я, стараясь говорить спокойно, — пришел на концерт.

Уилли усмехнулся.

— И где вы слушали музыку? В партере на галерке? — он смерил меня взглядом. — Билет, полагаю, вы выиграли на радио? Или нашли на дороге?

— На дороге вас нашли, - пошел я на обострение. - С такими манерами… может, даже и в канаве.

Улыбка сошла с лица Уилли, он сжал кулаки. Рыжеватый парень перестал хихикать. Сьюзен я не видел, она только что шагнула чуть в сторону, а мне приходится смотреть в глаза блондину.

— Ты, кажется, не понял своего места, парень, — прорычал он. — Тут не принято хамить людям, которые…

— Достаточно, мастер Уилли! — Сьюзен шагнула между нами, причем я остался на месте, а здоровяку пришлось сдвинуться назад. — Я не потерплю такого обращения с моим другом. Если вы не можете вести себя прилично, я прошу вас оставить нас. И вы, Роули!

Досталось и рыжеволосому - девушка кивнула на его стакан, спросила:

— Это уже третий! Вы что же, надеетесь, что я вас буду тащить в гостиницу?!

Оба парня выглядели ошарашенными. Они явно не привыкли к тому, чтобы им указывали.

— Но, Сьюзен… — начал было Роули, но она лишь махнула рукой.

— Мне нужно поговорить с Луисом. Если вы хотите подождать, вы можете это сделать в баре. Или идти домой.

Её голос был вежливым, но непреклонным. Уилли, помявшись, понял, что проиграл. Он бросил на меня испепеляющий взгляд, развернулся и, не сказав ни слова, направился к бару. Рыжеватый парень, бормоча что-то неразборчивое, поспешил за ним.

Сьюзен обернулась ко мне, и её лицо озарилось улыбкой.

— Какой же ты… — она покачала головой, смеясь. — Острый на слово. А ведь семья Уилли действительно, поднялась в Чикаго с самого низа. Жили рядом с неграми в гетто.

— Он американец?

— Как и я. А ты?

— Я родился в Гаване.

— У тебя странный испанский…

Я почувствовал, как щеки мои наливаются краской.

— Совсем недавно я заикался, сеньора.

— Какая я тебе сеньора? — рассмеялась она. — Сьюзен. Спасибо, что поставил этих двоих на место. Они… они так утомляют. Мой отец надеется, что я выйду замуж за кого-то из их круга. Но они такие… одинаковые.

Она сделала жест рукой, выражающий скуку. Я посмотрел на неё, пытаясь понять, было ли это просто выражение вежливости или что-то большее. Но в её глазах была искренность.

— Концерт тебе понравился? — спросила она.

— Очень!

— Да. Очень. Это… было потрясающе. Во мне до сих пор живет эта музыка

— Во мне тоже, — я глубоко вздохнул, произнес. — Могу ли я тебя угостить чем-нибудь в баре? Или, может быть, прогуляемся? Ночная Гавана - это очень романтично.

— О! Мы дошли до романтики! Как все стремительно, - Сьюзан мне мило улыбнулась, я почувствовал, как краснею.

— Что же... Пойдём, мой спаситель!

Она взяла меня под руку, снова тесно прижавшись, как тогда, под дождем, и мы пошли по Малекону. Слева — чёрная гладь океана, рокочущего свои вечные песни. Справа —вывески казино и отелей мерцали, освещая прохожих разноцветными огнями. Люди гуляли, танцевали прямо на тротуарах под музыку мелких оркестров, доносившуюся из дверей открытых настежь баров. Сколько же здесь было небольших дансингов! Почти в каждом дворе.

— Сьюзен, — начал я, — что тебя привело в этот город?

Она улыбнулась.

— Мой отец, — ответила она. — Он крупный сахарный оптовик. Делает на острове, по его выражению, большой бизнес. А я… я здесь, чтобы учиться.

— Учиться? — удивился я. На Кубе с учебой было не очень - сюда богатые американцы приезжали развлекаться и наслаждаться жизнью.

— Да. Я мечтаю танцевать. Профессионально. Здесь, в Гаване, есть замечательная танцевальная академия. Я занимаюсь классическим балетом, но также изучаю кубинские танцы. Это… это совсем другое. Здесь столько страсти, столько ритма. Я даже выступаю в одном варьете в кордебалете, чтобы набраться опыта. Мой отец не очень этим доволен, он считает, что это не подобает его дочери. Но мне нравится.

Её глаза сияли, когда она говорила о танцах. Я чувствовал, как её энергия передаётся мне.

— Варьете? — сказал я, и вдруг в моей голове возникла шутка. — Надеюсь, мне найдется место в первом ряду на премьере.

Сьюзен рассмеялась, её смех был звонким и искренним.

— Ну, теперь-то ты точно достоин первого ряда, Луис, — сказала она, слегка подталкивая меня локтем. — Ты так изменился с нашей последней встречи. Тогда выглядел… как оборванец из гаванских трущоб. Не в обиду, конечно.

Я улыбнулся, но внутри у меня все сжалось. Я ведь так и оставался тем самым оборванцем из гаванских трущоб. Фактически, бездомным.

— Я, как и ты, попал под удар стихии. Не суди меня строго.

Мы шли дальше, и Гавана обволакивала нас своими звуками и запахами. Из открытых дверей баров, где неоновые огни бросали разноцветные блики на лица танцующих, доносились ритмы сальсы и мамбо. Мелкие оркестры, состоящие из пары гитаристов, контрабасиста и перкуссиониста, играли зажигательные мелодии, и люди не могли устоять на месте. Пары кружились в вихре танца, их тела сливались в едином движении, полном страсти и чувственности.

— Ты любишь танцевать? — спросила Сьюзен, её глаза блестели от огней.

— Какой же кубинец не любит? — честно соврал я.

Мы прошли мимо небольшой площади, где под раскидистыми фикусами раскинулось несколько уличных кафе. За столиками сидели люди, потягивая ром и пиво, оживлённо беседуя. Над площадью витал аромат жареных бананов и свинины. Пригласить девушку перекусить? Или… Я просто взял Сьюзан за руку и как оказалось, она была не против.

— У такой красавицы, наверное, нет отбоя от поклонников…

Девушка слегка покраснела.

— Ну… они есть. Но… они все такие… предсказуемые. Ищут выгоду, понравится даже не мне, а моему отцу. А мне хочется… чего-то другого.

Она не договорила, но я понял. Ей, дочери богатого человека, нужны были искренние чувства, а не расчёт. Что ж, этого я мог предложить ей в избытке.

Мы подошли к большому дому, стоявшему за кованой оградой, увитой бугенвиллией. Фасад был светлым, с колоннами и широким балконом. Из окон лился мягкий свет.

— Мы пришли. Я тут живу.

Ничего себе поместье… Нечего даже сравнивать с моей разрушенной лачугой.

- А гостиница? Там тебя знают…

- Мы там жили первое время, и я захожу иногда встретиться с друзьями, - улыбнулась девушка.

Мы остановились у ворот. Ночная Гавана шумела вокруг нас, но здесь, у её дома, звуки были приглушёнными, будто за толстой стеной.

— Когда мы увидимся вновь?

Неожиданно мой голос прозвучал хрипло. Слова вырвались сами собой, будто не я их произнес, а тот, прежний Луис, чье тело я занял.

Сьюзен слегка склонила голову, наморщив лобик, как будто обдумывала сложную задачу.

— Завтра я занята, — ответила она, — репетиции допоздна. Но… послезавтра вечером? Хочешь пойти потанцевать?

Я почувствовал, как сердце у меня забилось чаще. Это был вызов.

Я набрался смелости, осторожно, едва касаясь, я положил руку ей на щеку. Её кожа была нежной и теплой. Её зрачки расширились, но она не отстранилась. Я наклонился и нежно, почти невесомо, коснулся её губ. Поцелуй был сладким, как кубинский сахар, и обжигающим, как местный ром. Сьюзен вздрогнула, но затем, к моему удивлению, её губы ответили. Она подалась вперёд, её мягкие, тёплые ладони легли мне на шею, притягивая ближе. Её тело прижалось ко мне, и я почувствовал её лёгкое, едва уловимое дрожание. Поцелуй становился глубже, страстнее.

Затем она резко отстранилась. Её дыхание стало прерывистым, глаза горели, но в них появилось и что-то похожее на испуг.

— Это был мой ответ, - я облизал губы, с трудом сглотнул.

— Послезавтра, — прошептала она, её голос был еле слышен. — В восемь.

И прежде чем я успел что-либо ответить, она развернулась и, подхватив подол платья, бросилась через ворота, скрывшись в тенистом саду. Дверь захлопнулась с тихим щелчком. Я стоял один посреди ночной улицы, ощущая на губах привкус её поцелуя.

***

Вчера я зашел и купил много вкусной еды. Утром осталось только разогреть. После сытного завтрака, немного отдохнув, я вышел на зарядку. Все через черный ход, не дай бог запалят соседи. На пустыре неподалеку сделал комплекс упражнений, что мне показал Сагарра, попрыгал через скакалку. Отжимания и бой с тенью. После зарядки, мокрый и выжатый как лимон, так же втихаря вернулся в дом аптекаря. И сразу в душ. Боже! Хорошо жить, как белый человек… А не эти трущобы с летающими тараканами и цикадами. Никогда не был падок на внешний комфорт, всегда ценил внутренний. Но после оккупации и “лагеря смерти” кое-что четко понял. Все эти разговоры про внутренний мир - они для тех, кому есть что кушать на завтрак, кого не рвет на части овчарка.

Посмотрев на часы, я понял, что надо бы навестить Люсию. Вчера не пошел, хоть и обещал. А девчонка, небось, ждала, что принесу ей лекарства.

Я зашел в аптеку, убедился, что тут все спокойно. Достал из шкафа еще одну ампулу морфина и несколько таблеток дипирона. Взял с полок связку бинтов, мазь для синяков.

День уже перевалил за полдень, солнце стояло высоко, и привычная гаванская жара обрушилась на меня с новой силой. Контраст между прохладой внутри дома Альвареса и уличным пеклом был разительным.

Дом Люсии находился в таком же бедном квартале, что и мой, недалеко от нашей аптеки. И домик у них был ненамного лучше моей хибары. Но его пощадил ураган. Крыша цела, окна все тоже на месте. На веревках, натянутых между домом Люсии и соседней лачугой, сушилось бельё, едва прикрывая полуголых детей, играющих в пыли. У входа лежала старая соломенная циновка, зато у двери висел звонок на веревочке.

Я даже не успел к нему протянуть руку, как дверь чуть приоткрылась и в проёме показалось женское лицо. Старое и морщинистое. Кожа такого же тёмного оттенка, как у Люсии, но с примесью какой-то сероватой землистости. Глаза, глубоко посаженные, были мутными и настороженными, а седые волосы туго стянуты платком. Дверь открылась чуть шире, и я увидел, что женщина одета в старое, застиранное хлопчатобумажное платье, с заплатой на подоле. Я мгновенно понял — это мать Люсии. Лицо очень похожее – такой же подбородок, скулы.

— Что вам нужно, юноша? — спросила она, её голос был хриплым, будто она долго не разговаривала. В её взгляде сквозила подозрительность, привычная для обитателей этих трущоб. Меня не узнала. Моя новая одежда, видимо, сбивала с толку.

— Добрый день, сеньора, — ответил я, стараясь говорить спокойно — Я… я Луис. Мы с Люсией работаем у сеньора Альвареса. Пришёл проведать её. Она… она вчера плохо себя чувствовала. Я принёс лекарства.

На лице женщины мелькнуло что-то похожее на узнавание. Её глаза, до этого настороженные, слегка расширились. Она явно вспомнила худого, заикающегося парня из аптеки.

— Луис? — пробормотала она, и в её голосе появилась тёплая нотка, смешанная с удивлением. — Как ты вырос! Ты… ты так изменился. Я тебя и не признала.

Она приоткрыла дверь шире, приглашая войти. Я шагнул внутрь, и меня тут же обволокло запахом старого жилья, смешанным с ароматом горячей фасоли и чего-то сладкого. Внутри было так же тесно и бедно, как в моей бывшей лачуге. Одна комната, разделённая пополам натянутой простынёй, служившей ширмой. Вторая была спальней с двумя кроватями. На одной кто-то лежал.

— Лусия! К тебе Луис пришёл. Из аптеки.

Позвала она тихо и нежно, будто боялась повредить громким звуком.

Простыня слегка зашевелилась, и через мгновение из-за неё появилась Люсия. Увидев меня, она поправила ворот ночной сорочки. Её волосы были распущены, и это придавало ей более уязвимый, домашний вид. Лицо… на левой щеке расплывался синяк, окрашенный в оттенки тёмно-синего и жёлтого, а под глазом виднелась припухлость. Губа была разбита, и вокруг неё уже образовывалась засохшая корочка.

— Луис! —Она попыталась улыбнуться, но уголки губ дрогнули от боли. — Что ты здесь делаешь?

Она явно смутилась, провела рукой по распухшей щеке, будто пытаясь скрыть следы побоев. Её взгляд на мгновение метнулся к матери, потом обратно ко мне.

— Ох, я, наверное, ужасно выгляжу, — прошептала она, опуская глаза. — Ты… ты не должен был меня такой видеть.

Я покачал головой, подошёл ближе и опустился на колени рядом с кроватью. Её мать молча отошла в сторону, прислонившись к стене, наблюдая за нами.

— Извини, что не зашел вчера, как обещал. Мой домик… его нет. Развалился во время шторма.

— Какой ужас! – охнула Люсия. – Как же ты теперь?

— Как-нибудь устроюсь, - махнул я рукой и показал глазами на стоящую у двери мать.

— Мама, извини, мне с Луисом надо посекретничать немного, - сразу поняла намёк девушка. – По работе кое-что обсудить.

— Ладно, мне всё равно во дворе надо поработать, - сказала сеньора и ушла.

— У тебя такой красивый костюм, Луис. Откуда? Рассказывай! – зашептала Люсия. - И прическа модная!

— Я решил изменить свою жизнь. Кардинально.

Я положил свёрток с лекарствами на край кровати.

— Я принёс тебе кое-что из аптеки, — объяснил я. — Обезболивающие. И мазь для синяков, чтобы быстрее сошли. А это… — я достал из свёртка ампулу морфина, — повторюсь, это на самый крайний случай, умоляю - только не злоупотребляй, ты же знаешь, что это опасно.

Она взяла ампулу, повертела её в пальцах, а потом её взгляд упал на мазь. Лёгкая улыбка тронула её губы.

— Спасибо, Луис — сказала она, и погладила мою руку. — Ты… ты единственный, кто позаботился обо мне.

— Как рёбра? — спросил я. — Сильно болят? Морфин вчера помог?

— Сегодня боли меньше, — она осторожно прикоснулась к забинтованной груди. — Бандаж держит хорошо. Но вчера пришлось делать укол, никак не могла уснуть. Стоило пошевелиться, сразу адская боль. Но ты так и не ответил, где взял деньги. Альварес? – еще тише прошептала она.

— Нашел у него кое что, - помолчав, сказал я. – Ты не это искала? – и я вытащил из кармана расписки из дома аптекаря.

Она быстро начал перебирать бумаги, пока не остановилась на одной. Её она внимательно перечитала, потом резко скомкала.

— Спасибо, Луис, - прошептала она.

— Свобода?

Она кивнула.

— Где же ты все-таки будешь жить теперь?

— Пока не знаю.

— Ты мог бы в аптеке поставить раскладушку. Вода там рядом, еду можно на спиртовке готовить.

— Может, так и сделаю. Спасибо, что заботишься обо мне.

— После всего этого? - заплакала Люсия, продолжая комкать расписку в руке. – Я думала, мне конец, Как вспомню…

— Не думай об этом, - я погладил ее по волосам.

— Луис, — начала Люсия, её голос понизился до едва слышного шёпота. — Пока я была в больнице… приходили полицейские.

Я почувствовал, как напрягся, но постарался не показать этого.

— Они говорили с мамой, — продолжила она, её взгляд метнулся к матери, которая лишь слегка кивнула, подтверждая её слова. — Они сказали… Сказали, что сеньор Альварес… умер.

Я кивнул. Для меня это точно не новость.

— Будет расследование? - спросил я.

— Пока не ясно. Ждут результаты вскрытия.

— Они ничего не найдут! - твердо произнес я.

Мы опять помолчали, каждый думая о своем.

— У меня к тебе опять будет просьба - Лусия полезла под подушку, достала оттуда сложенный листик. - Надо еще раз сходить к дону Педро. Поможешь?

Ну как я мог ей отказать?

Глава 10

Вот же, что просили, то и получили. Хотел подзаработать у Педро — извольте. Я вышел и повернул направо. Вроде здесь нужный поворот был. По крайней мере, в нужную сторону. Воздух Гаваны, густой и влажный, казался ещё тяжелее, чем когда я шел к Люсии. Солнце уже поднялось, и жара успешно отыгрывала кратковременное отступление во время бури. Я шёл по улице, сжимая в кармане записку, которую вручила мне Люсия. Новоиспечённый денди в белоснежном костюме теперь был курьером для подполья. На то они и сюрпризы, что получаешь их неожиданно. Надо просто уметь ими наслаждаться!

Я всё больше склонялся к мысли, что связался с революционерами. Не очень-то похожа Люсия на подручную бандитов. Никакого профита она до сих пор от этого сотрудничества не получила.

Я выбрал длинный путь до Ведадо. Не хотелось идти через знакомые кварталы, где каждый камень, казалось, помнил меня оборванцем. Теперь я выглядел иначе — новый льняной костюм сидел на мне идеально, на ногах были туфли из мягкой кожи, на голове — шляпа-федора, которую я купил вчера. Я лихо сдвинул её на затылок, пытаясь уловить лицом ветерок. На запястье поблескивали наручные часы. Я чувствовал себя другим человеком, и это новое ощущение придавало мне решимости. Моя походка стала увереннее, плечи расправились. Я старался держать спину прямо, как учил меня дон Сагарра, и дышать глубже. Физическая слабость прошла — стоило начать нормально питаться, и силы сами возникли в этом теле.

Вернусь, схожу в лавку и куплю повседневную одежду. В этой я слишком выделяюсь. Да и пыль сейчас после прогулки сядет, если не стирка, то чистка будут необходимы.

Но хреновый из меня гость получился. Шёл к больной, и не озаботился даже мелким гостинцем. Лекарства не в счет. Ничего, ответное послание понесу, куплю каких-нибудь сладостей.

По пути мне встретились знакомые места. Вот уличный кафетерий, где я вчера пил лимонад. Вон тот самый букинист, у которого я «купил» разговорник. Я невольно улыбнулся, вспоминая, как он кинулся на меня с тростью. Сейчас, в моём новом облике, он, скорее всего, не узнал бы меня. Да и денег у меня хватило бы, чтобы купить его развал целиком, вместе с букинистом в придачу. Мне вдруг стало стыдно: старик явно не жирует, сидит здесь целыми днями в надежде продать хоть что-то. А обещал ведь себе, что заплачу. Я достал из кармана пятерку, и развернулся: в своих раздумиях я прошел добрых два десятка метров. Вернулся к букинисту, и положил перед ним банкноту.

— За разговорник. Извините, что так вышло.

— Пошёл вон, засранец, — буркнул продавец, но деньги взял. И даже не попытался достать меня своей тростью.

***

Улицы становились всё шире, дома — величественнее. Я купил фруктовый лед в вафельном стаканчике и не спеша наслаждался недоступным ранее лакомством. До Ведадо оставалось совсем немного, когда заметил что-то странное. Движение на улице начало замедляться. Машины, которые до этого неслись по проезжей части, теперь ехали медленно, прижимаясь к обочине. Люди на тротуарах останавливались, парочка прохожих и вовсе развернулись и пошли в другую сторону. Из-за угла, откуда-то из глубины Ведадо, донёсся нарастающий гул. Он становился всё громче, и я различал в нём не только шум моторов, но и скандирование голосов, приглушённых расстоянием.

Я остановился, прислушиваясь. Напряжение в воздухе росло. Мимо меня, быстро оглядываясь, прошёл мужчина в дорогом костюме, с бледным и немного испуганным лицом. Он поспешно свернул в ближайший переулок. Несколько женщин затащили детей в магазин, плотно закрыв двери. Что-то происходило. И мне бы вслед за здравомыслящими гражданами тоже податься в сторону, но я же Луис Рафаэль Кальдерон Лопес, парень в белом костюме!. Я только крепко сжал в руке записку.

Из-за поворота, который вёл к центру Ведадо, показались машины. Не обычные такси, а военные грузовики, медленно ползущие по улице. За ними ехали несколько легковых автомобилей, чёрных, без опознавательных знаков, но с затемнёнными стёклами. В кузовах грузовиков стояли солдаты в форме, с винтовками наперевес. Кто-то кричал в громкоговоритель:

— Внимание! Всем стоять! Проверка! — разнеслось по улице.

Я оглянулся: сзади выбегали полицейские, перегораживая путь к отступлению.

Облава!

В моём сознании всплыли картинки из Аккермана: во время одной такой облавы треклятые мамалыжники загребли меня, приняв за еврея. Здесь, конечно, немного иначе. Не было собак и винтовок, направленных прямо на тебя. Но чувство беспомощности, ощущение того, что ты — лишь мелкая букашка, которую могут раздавить в любой момент, было таким же острым.

Шагнуть бы назад, раствориться в толпе. Но толпы уже не было. Пока я тормозил, те, кто поумнее, разбегались, прятались в подъездах, за прилавками магазинов, растворялись в переулках. На улице остались лишь те, кто не успел. И я вместе с ними.

Грузовики и машины остановились, перекрыв движение. Из них выскочили солдаты и люди в гражданском. Впрочем, у цивильных торчали кобуры на боку. На их лицах читалась смесь агрессии и усталости. Пожилой мужчина в панаме, стоящий рядом, выругался.

— Проклятый BRACO!

О Бюро по подавлению коммунистической деятельности знали все. Цепные собаки Батисты. Ими пугали детей. Могли задержать по малейшему подозрению, и долго не выпускать.

— Всем к стене! Руки поднять! — крикнул один из солдат.

Я увидел, как несколько мужчин, стоявших ближе к ним, покорно подняли руки и встали лицом к стене. Кого-то толкнули к машине и начали обыскивать, нисколько не церемонясь. Ещё одного вдруг начали охаживать резиновой дубинкой.

Моя рука, до этого сжимавшая записку, теперь двигалась сама по себе, будто по давно отработанному плану. Послание Люсии... «Мануэль привезёт рыбу в пятницу к дяде Игнасио». Спросят, кому несу, кто такой Мануэль, где живет Игнасио — и готово. Этого было достаточно, чтобы меня приняли за революционера и отправили в застенки BRACO. А там они церемониться явно не будут.

Не колеблясь ни секунды, я развернул клочок бумаги, поднёс его ко рту и быстро, методично, начал жевать. Пожилой кубинец посмотрел на меня с испугом. Бумага была тонкой, почти безвкусной, но её шуршание в зубах казалось оглушительным. Я запихал её за щеку, пытаясь размягчить слюной, а затем проглотил давясь. Я почувствовал, как она скатывается комком по горлу, оставляя ощущение сухости и горечи. Меня чуть не вывернуло наружу. Наконец, я догадался заесть ее фруктовым льдом.

Ко мне подошли двое. Один — солдат в зелёной форме, с автоматом на ремне. Второй — человек в гражданском, с усами и жёстким взглядом.

— Ты что делаешь?

— М-м-мороженое, сеньор, — показал я стаканчик. — Боюсь, что растает и и-и-испачкает одежду.

— Брось на землю! — рявкнул военный. — Документы!

Слава богу, я не забыл взять с собой удостоверение! Бросил в сторону стаканчик и медленно достал из кармана карточку. Он взглянул, вернул:

— Что ты тут делаешь?!

Его глаза сузились. Солдат в зеленом охлопал меня по карманам, ничего не обнаружил, отступил назад.

— Иду к друзьям на обед.

Его взгляд скользнул по моему дорогому костюму, по туфлям, задержался на шляпе.

— Давай, парень, шагай, — буркнул он, и махнул рукой в сторону, указывая, что я свободен.

Я быстро кивнул, развернулся и пошёл, стараясь сохранять невозмутимость. Сердце колотилось в груди, как сумасшедшее. Кажется, я только что избежал очень больших проблем.

***

Стоило пройти полицейский кордон и повернуть за угол, как всё кончилось. Снова обычные прохожие, идущие по своим делам, и никто не стоит лицом к стене, задрав руки. До дома дона Педро оставалось несколько кварталов. Я невольно пошел быстрее, стараясь подальше отойти, от места облавы. И сразу почувствовал, как взмокла спина. Не сколько от жары, столько от волнения.

А вот дом тридцать семь по Кайе Хэ. Стоит на месте, никуда не делся. В массивную входную дверь я постучал уверенно. Я же знаю, что мне сюда. На этот раз её почти сразу приоткрыл сам дон Педро. Но не впустил, посмотрел сначала на меня, потом мне за плечо. Будь со мной полиция, давно бы ворвались.

— Опять ты? — удивился он. — А где Люсия?

— Она серьезно больна, не выходит из дома. Прислала меня. Сеньор Педро, — задыхаясь, проговорил я. — Там... там облава. Полиция и BRACO. На углу. Останавливают всех. Я... короче, я съел записку, что мне дала Люсия. Но я хорошо помню текст: «Мануэль привезёт рыбу в пятницу к дяде Игнасио».

Он уставился на меня, брови медленно поползли вверх. В глазах мелькнуло удивление, а затем — лёгкое одобрение.

— Съел, значит, — пробасил он, и в его голосе прозвучало нечто, похожее на усмешку. — А ты, парень, не промах. Заходи.

Он отступил в сторону, пропуская меня. Я шагнул внутрь, и тяжёлая дверь за моей спиной глухо захлопнулась. Я оказался в том же прохладном полумраке, наполненном запахом дорогого табака.

— Ну, рассказывай, — сказал дон Педро, усаживаясь в скрипучее кресло в большой гостиной. — Что за облава?

Я подробно описал ему всё, что видел: появление грузовиков, начало проверки, избиение сопротивлявшихся. И на закуску — история, как я ловко соврал про обед у друзей.

— Молодец, — кивнул он, выслушав. — Другой бы всё испортил. А ты парень не промах.

Педро поднялся и подошёл к окну, затянутому тяжёлыми шторами. Он осторожно отодвинул край, прислушался, а затем вернулся к креслу.

— Слушай, Луис, — начал он, глядя мне прямо в глаза. — Водить машину умеешь?

Я кивнул. В своей «прошлой жизни» я научился водить полуторку, была возможность. И попрактиковаться пришлось.

— Умею, сеньор. Но прав у меня нет.

Он усмехнулся.

— Да у половины кубинских водителей нет. Нужна твоя помощь. Мы надеялись на Люсию, но раз она не может... Надо будет кое-что отвезти из одного места в другое.

Он подошёл к календарю, висящему на стене, обвёл пальцем дату.

— Приходи сюда через неделю. Вечером. В восемь.

Я нахмурился.

— Зачем мне это, сеньор? Я... я просто помощник аптекаря.

Педро покачал головой.

— Ты теперь не просто помощник. Ты, парень, можешь стать частью чего-то большего. Нам срочно нужна помощь. Люсия... она выбыла из строя. Ты же видел. Помоги нам — мы поможем тебе.

— Кто мы? — спросил я, и моё сердце забилось быстрее. Я уже предчувствовал ответ.

— Мы — Движение 26 Июля, — торжественно произнес дон Педро. - Наша задача - свергнуть предательский режим Батисты (1)

Мои глаза невольно скользнули по комнате. В доме началась какая-то суета. Я увидел, как в соседней комнате, служившей, кажется, спальней, двое крепких парней начали копаться в ящике. Послышался металлический лязг, такой знакомый по войне. Оружие.

— Среди нас есть разные силы, — продолжал тем временем дон Педро, не обращая внимание на парней. — Но все мы едины в одном — Куба должна быть свободной от тирании и американского господства. Нас поддерживают во всём мире! Они знают, что мы делаем правое дело!

Он подошёл к небольшой книжной полке, вытащил откуда-то из-за корешков книг тонкую, потрёпанную брошюру. Протянул её мне.

— На, посмотри пока, — сказал он. — Это о нас. Но... — его голос понизился до шёпота, — ни в коем случае не выноси её за пределы дома. Если поймают с ней — попадешь в BRACO. Понял?

Я кивнул, взял брошюру. Обложка была напечатана на дешёвой бумаге, с неярким, но чётким изображением крестьянина с мачете, рубящего сахарный тростник, и рабочего, заносящего молот над наковальней. Над ними, на фоне восходящего солнца, возвышалась пятиконечная звезда. Текст напечатан крупным шрифтом. Я начал читать.

«Народ Кубы! Сколько ещё мы будем терпеть угнетение? Сколько ещё будем голодать, пока кучка паразитов жирует на наших землях? Батиста и его приспешники продали нашу Родину американским капиталистам! Они превратили Кубу в публичный дом для янки, в плантацию, где каждый из нас — раб!».

Обычная революционная агитка. Одни лозунги, ничего конкретного. Землю крестьянам, фабрики рабочим, всем старикам пенсия, а детям — образование. Такая литература мало чем отличается в разных местах. Все призывают бороться с эксплуататорами за счастливое будущее. Хорошие слова, только к чему они приведут?

— «Свобода Кубе! — эти слова были напечатаны самым крупным шрифтом. — Долой кровавый режим Батисты! Долой диктатуру! Да здравствует народная власть, власть трудящихся!».

— «Наши руки — наша сила! — было напечатано внизу страницы. — Объединяйтесь, братья и сёстры! Вместе мы свергнем тиранов! Куба для кубинцев!».

В детстве я застал революцию. Такое не забудешь. Власти менялись с неимоверной скоростью. Белые, красные, французы, бандиты... Из последних особенно запомнился атаман Григорьев. И все обещали навести порядок, надо только подождать немного, сейчас, только с врагами справятся, и сразу жизнь лучше станет. А пока — реквизиции, конфискации, продразверстка, карточки, обесценивающиеся на глазах деньги. Ну и заложники, расстрелы и прочие “развлечения”. Потом, конечно, всё наладилось, я вот смог выучиться, завести семью, работу хорошую. Если бы не советская власть, вряд ли такие возможности появились. Но понял, что никакой власти простой человек не нужен - расходный материал. Топливо для костра, на котором "варится" политика.

Но сейчас... Похоже, Батиста держится за ускользающую власть изо всех сил, посиневшими пальцами. Потому что сотрудники BRACO и их методы похожи на действия оккупантов. А вот этого добра я тоже хлебнул вдосталь, и нравится мне такое еще меньше революции. Думаю, с этими ребятами можно попробовать раздобыть деньжат на мою задумку.

Я посмотрел на дона Педро, который молча ждал моей реакции. Пожал плечами, как бы говоря, что всё это для меня не новость.

— Хорошо, — сказал я, стараясь, чтобы голос звучал спокойно. — Я приду и помогу. Только автомобиль... Неплохо бы попробовать заранее. А то сядешь за руль, а окажется — там что-то не так.

Дон Педро кивнул, и на его лице мелькнула довольная улыбка.

(1) О движении 26 Июля. Названо оно в честь неудачного штурма казарм Монкада в городе Сантьяго-де-Куба, который произошёл 26 июля 1953 года. Этот штурм, который возглавил Фидель Кастро, считается началом вооружённой борьбы против режима Батисты и символом кубинской революции. Знали о нём на Кубе примерно все, так что дон Педро объяснять это Луису не станет. В СССР, кстати, движение до самой победы революции считали мелкобуржуазной шелупонью и помогать не стремились.

Глава 11

Из магазина готовой одежды я вышел порядком нагруженный. Две пары брюк, три рубахи-гуаяберы, бельё, майки и спортивные трусы. А потом еще в обувном добавил: кеды и сандалии. К дому Альвареса я подходил порядком запыхавшись и мокрый от пота. Рубашку срочно стирать, пока не от меня не начало нести аммиаком.

Сбегал к Люсии, отнес ей записочку от дона Педро и пирожные, купленные по дороге. Матушка её даже в ладоши хлопнула от умиления.

Но меня больше интересовало другое. Я устроил коллеге настоящий допрос: стоит ли доверять толстяку, не подведет ли он? Люсия божилась, что дон Педро — очень надежный товарищ, она его не первый год знает, и на него можно положиться как на себя. Это меня немного успокоило, хотя я вдруг вспомнил анекдот, когда на сходку собрались пять революционеров, и в департамент полиции после неё поступило столько же рапортов от агентов. Да и Евно Азеф до конца был на хорошем счету.

Я отправился на тренировку по боксу в обычное время. Надо наращивать мышцы и продолжать учиться драться. И останавливаться не хотелось.

Вечерняя Гавана жила своей обычной жизнью. Шторм остался в прошлом. Воздух был насыщен влагой, пахло нагретой землёй, мокрыми пальмовыми листьями и цветами, пробивавшимися сквозь вездесущий запах моря. Я шел по улице, ощущая под ногами влажный, ещё не просохший песок, смешанный с мелким гравием. Иногда от избытка энергии хотелось подпрыгнуть. И я знал, куда я ее потрачу. У меня был План. Именно так, с большой буквы.

Но в переулках рядом с боксерским клубом никакой романтикой уже не пахло: затхлость пополам с жареной рыбой, вот что царило здесь.

Внутри было так же скромно, как и раньше. Кто-то убрал зал после ночевки пары десятков людей. Интересно, куда они пошли потом? Вряд ли у всех есть родственники, которые смогут приютить ставших бездомными.

Несколько боксеров работали с мешками, другие занимались со скакалками, их босые ступни ритмично ударяли о землю. В углу, на двух скамейках, сколоченных из потемневших досок, качали пресс еще несколько парней.

Я остановился у входа, давая глазам привыкнуть к полумраку. Как и обычно, на пришедшего внимания не обращают. Все работают. Наконец, мой взгляд упал на сеньора Сагарру. Он стоял у ринга и что-то сосредоточенно объяснял двум молодым бойцам, жестикулируя широкими ладонями. Его голос, низкий и хриплый, был слышен даже сквозь общий гул зала. На лице не видно ни капли сочувствия. Получил по голове и упал? Вставай, нокдаунов у тебя будет еще много...

Я подождал, пока он закончит. Он повернулся, окинул меня взглядом с головы до ног, задержавшись на новом одежде и часах.

— Луис, — произнес он, и в его голосе прозвучало лёгкое недоумение. — Что это с тобой? Принарядился? Ограбил кого??

Я постарался сохранить невозмутимый вид.

— Добрый вечер, сеньор Сагарра. Я чту законы. Даже такие плохие, как у нас.

— Откуда тогда все это богатство? — тренер кивнул на мои часы. В гаванских трущобах они были показателем статуса. Мало кто из местных мог себе их позволить.

Конечно, он пытается выудить информацию и моя история должна быть простой и понятной.

— Обнаружились дальние родственники. Вчера приехали, помогли. Теперь я не один.

Сагарра кивнул:

— Ну что ж, Луис, — сказал он, его голос снова стал деловым. — Принарядиться — это хорошо. Но пора поработать, чтобы этот костюм не висел на тебе как на вешалке. Переодевайся. Или будешь бить грушу в своём новом наряде?

Я улыбнулся.

— Нет, сеньор. Переоденусь.

Я направился в угол, где стояла старая скамья - там у нас было что-то вроде раздевалки. Вытащил из сумки шорты и выцветшую футболку, что взял в доме Альвареса.

Вернувшись в зал, почувствовал на себе взгляды боксеров. Некоторые смотрели с любопытством, другие — с легкой завистью. Но большинство просто продолжали работать, не отвлекаясь. Я уже не был для них новичком.

— На разминку! — крикнул Сагарра, и я поспешно присоединился к группе.

Мы начали с легкого бега по кругу, затем перешли к растяжке. Я чувствовал, как разогреваются мышцы, тело начинает слушаться. Разминка была не очень интенсивной, но вымотала меня. Мы тянули руки, ноги, наклонялись, делали махи.

Затем начались отжимания. Я даже не пытался придерживаться общего темпа — понятно, что мои слабые мышцы такого не выдержат, и я сдохну. Поэтому делал их медленно, сосредоточенно, стараясь опускаться как можно ниже. Затем приседания, выпады, упражнения на пресс. Каждый повтор был испытанием, но я не сдавался. Пот стекал по лицу, попадал в глаза, но я не останавливался. Впрочем, силы всё равно кончились у меня раньше, чем у остальных. Но и это заслужило похвалу.

— Хорошо, Луис! — послышался голос Сагарры. — Есть прогресс!

Через полчаса Сагарра скомандовал перейти к работе на грушах. Я выбрал одну из них, самую старую, обтянутую потемневшей кожей. Свободные руки обмотал бинтами, надел перчатки. Ударил. Звук был глухим, но ощутимым. Не жалкий хлопок, как в первый раз. Я начал отрабатывать комбинации: левый джеб, правый кросс, снова джеб. Ноги двигались, тело разворачивалось. Я чувствовал, как каждый удар наполняется силой, появилась нужная резкость, акцент.

— На спарринг! — голос Сагарры прозвучал резко, отрывисто, и я опустил перчатки.

Не надо объяснять, что это значит. Время проверить свои силы. Я ждал, кого выберет тренер. Обычно он ставил новичков с более опытными бойцами, чтобы не отбить охоту.

— Луис, — сказал он, посмотрев на меня. — Сегодня ты встанешь с Рафаэлем.

Я внутренне напрягся. Рафаэль. Племянник Сагарры. Тот самый главарь «Орлов». Парень стоявший рядом с дядей, услышав это, усмехнулся. В его взгляде промелькнуло предвкушение. Он, похоже, обрадовался возможности снова помериться силами. Впрочем, и мне было интересно.

— Три раунда по две минуты, — объявил тренер. — Бой учебный, но без поблажек. В голову не бить! В корпус — можно.

Мы с Рафаэлем вышли на импровизированный ринг. Обменялись взглядами. В его глазах я увидел смесь задиристости и уверенности. В моих, вероятно, читалось соединение настороженности и решимости. Он старше, опытнее, покрепче. Но я знал, что могу его удивить.

— Начинаем! — гонга у нас не было, поэтому стартовали и заканчивали по сигналу тренера.

Рафаэль сразу же двинулся вперед. Быстрый, легкий на ногах, он начал с серии коротких джебов, пытаясь найти дистанцию. Я держал руки высоко, подбородок опущен, как учил Сагарра. Защита, защита, защита. Главное — не пропустить сильный удар. Я уворачивался, блокировал предплечьями, отступал.

Рафаэль был агрессивен, но, к счастью, не точен. Он сыпал ударами по корпусу, пытаясь прижать меня к канатам. Я не спешил отвечать, просто держал оборону, изучал его движения. Он был быстрым, но атаки даже мне казались немного прямолинейными. Уклоны и нырки — это то, что мне снилось по ночам, так Сагарра вдалбливал в нас эти приемы.

Наконец, мне повезло и в его атаке возникла пауза. Наверное, устал, как и я. В этот момент я выбросил короткий, резкий джеб и сразу правый крюк. Попал. Рафаэля повело, ноги у него начали заплетаться, и если бы не канаты, он упал. И не потому, что удар сильный, просто стоял он неудобно для себя.

— Стоп! — Сагарра остановил бой. — Уже неплохо, Луис. Смотрю питаться ты стал лучше, появились мышцы.

Рафаэль, тяжело дыша, протянул мне руку.

— Ну, Луис, — прохрипел он. — Ты стал быстрым...

Я кивнул, ударил его по перчаткам.

— Хороший бой.

— Неплохо поработали, парни, — сказал Сагарра. — Луис, ты меня удивляешь. Если так дело пойдет, поставлю тебя в среднем весе на городские соревнования зимой.

Я снял перчатки, размотал бинты. Пожалуй, первый раз, когда у меня всё получилось.

***

На спаррингах тренировка подошла к концу. Шум ударов и выкрики затихли, зал наполнился привычным гулом разговоров, шорохом сумок и стуком обуви по доскам. Все тянулись к выходу.

Я, вместо того чтобы идти в раздевалку, направился к тренеру. Он сидел на дальней скамейке, чуть сутулившись, и лениво вертел в руках потрёпанную перчатку.

— Сеньор Сагарра, — начал я, когда подошел. — У меня есть к вам вопрос.

Он поднял голову, его взгляд стал внимательнее.

— Слушаю, Луис.

Историю я репетировал в голове с утра, даже пока шел сюда, обдумывал со всех сторон. Простую, без лишних деталей, чтобы не звучало слишком уж фантастически и не веяло криминалом на версту.

— Мне... мне недавно, — я замялся, будто подбирая слова, — родственники, о которых я вам говорил, передали кое-что. Семейные реликвии. Серьги с изумрудами. Ну, они старые такие. Мол, это доля моей покойной мамы и я могу их продать, чтобы... ну, жильё снять. Но я не знаю, к кому обратиться. Подумал, вы знаете, кто поможет в этом?

Я посмотрел ему прямо в глаза, стараясь не выдать нервозности. Это был рискованный шаг. А ну как он потребует встречи с «родственниками»?

Сагарра задумался. Он посмотрел на меня, затем оглядел зал. Его плечи чуть напряглись. В Гаване было полно криминала, контрабанды, подпольных сделок. И подростки из бедных районов — неотъемлемая часть этого.

— Изумруды, говоришь, — пробормотал он, потирая подбородок. — А какой вес?

— Точно не скажу. Довольно большие. Я не специалист, — вздохнул я. — Не хочу, чтобы меня обманули. Мне нужна помощь надежного человека. Разумеется, я заплачу вам комиссию.

Он молчал несколько секунд, обдумывая, затем кивнул.

— Хорошо, Луис, я поспрашиваю у своих знакомых. Возможно, и найдутся такие. Завтра дам ответ. Но учти — это не простое дело.

— Спасибо, сеньор. Я очень признателен.

***

Держа в правой руке букет белых роз, завернутых во влажную бумагу, я пытался одновременно нажать на звонок и вытереть пот со лба платком. Жарко! Ноябрь, а шпарит, будто в июле... Было несколько прохладных дней, когда шел дождь. Но потом солнышко продолжило нас плавить.

Дверь огромного, как крепость, особняка открыл пожилой негр-дворецкий в безупречно белой униформе. Его движения были плавными и беззвучными, как у тени. Он осмотрел меня с ног до головы, задержав взгляд на цветах, затем на моей одежде. Я почувствовал себя жалким мальчишкой, который пришел на свидание к принцессе. Первый раз в жизни вхожу в дом с дворецким.

— Добрый вечер, вы к кому? — сказал он, его голос был низким и бархатным.

— К сеньорите Сьюзен.

— Пожалуйста, проходите. Как о вас доложить?

— Луис Перес.

Он провел меня внутрь. Переступив порог, я оказался в другом мире. Роскошь здесь не просто присутствовала — она кричала. Огромные хрустальные люстры свисали с расписанных фресками потолков, их свет преломлялся в бесчисленных гранях, бросая на стены и пол блестящие блики. Ковры, казалось, были сотканы из золотых нитей, а мебель, тяжелая, резная, из темного дерева, выглядела как экспонаты из музея. В воздухе витал запах дорогих сигар и духов.

Я решил не садиться. Мне не предлагали. Вдруг это не очень вежливо по отношению к хозяевам? Мало ли какой антиквариат я попорчу при этом?

В комнату вошел высокий, почти полностью лысый мужчина. Усики щеточкой, рыжеватые, но м изрядной долей седины. В руке он держал стакан с толстым дном. Судя по золотистому цвету напитка это был виски.

— Ола! Вы кто? — на правильном испанском осведомился лысый.

— Луис Перес, сеньор. Пришел к Сьюзен.

— А я — Эмилио Альбертон, отец Сьюзи. Располагайтесь, — он кивнул на кресло, и сам сел рядом. — Это добро тут для этого и стоит. Девушки быстро собираться не умеют.

Сахарный «король» Гаваны напоминал матерого льва, который с подозрением смотрит на чужака, вторгшегося в его владения. Хотя не могу сказать, что он пытался подчеркнуть своё богатство или положение. Просто вёл себя обычно, как ему удобно.

— Выпьете чего-нибудь? Джим принесет вам виски или рома. Или хотите коньяка?

— Спасибо, воздержусь.

Хозяин помолчал, покрутил стакан в руках, со вздохом спросил:

— Чем вы занимаетесь, юноша?

— Боксом, — коротко ответил я. — Думаю о спортивной карьере.

Он с удивлением покачал головой:

— Боксеров Сью еще не приводила в дом...

— А кого приводила? — поинтересовался я.

Выяснить этот вопрос не удалось — послышались легкие шаги, и в комнату вошла Сьюзен. Я забыл обо всем. На ней было легкое, струящееся платье цвета слоновой кости, которое подчеркивало ее хрупкую фигуру. Волосы собраны в высокую прическу, открывая длинную, изящную шею. Она выглядела ослепительно, как будто сошла с обложки модного журнала. Ее улыбка была такой яркой, что, казалось, освещала всю комнату.

— Папа, — сказала она, подходя к нему и легко поцеловав в щеку. — Луис, ты пришел. Прости, что заставила тебя ждать. Я была почти готова. О, какие красивые цветы!

Сьюзан взяла букет, понюхала розы. Потом передала их слуге.

Она подала мне руку, и ее прикосновение было легким как перышко. Я почувствовал, как по моему телу пробежала дрожь. Мы попрощались с Эмилио и вышли из дома. Вечерняя Гавана встретила нас теплым ветром и бурной ночной жизнью.

— По какому поводу такое веселье? — удивилась Сьюзен. — Вроде сегодня нет никакого праздника.

— В газетах пишут, что начались переговоры между представителями Батисты и революционерами. Могут подписать мирный пакт.

— О, это было бы замечательно! Отец говорит, что военные действия плохо влияют на бизнес. А теперь — танцевать!

Мы отправились в дансинг на улице Обиспо, самый популярный, как объяснила Сьюзи. Музыка обрушилась на нас сразу, стоило только переступить порог. Смесь ритмов, голосов и смеха окутала нас, заставляя забыть о внешнем мире. Внутри всё пульсировало, жило своей жизнью. Я сразу чувствовал себя частью этого хаоса. Рок-н-ролл, мамбо, ча-ча-ча... ноги сами шли в пляс.

Я поначалу был очень сосредоточен на собственных движениях, которые казались мне нескладными и лишенными плавности. Но Сьюзен танцевала превосходно. Благодаря ей я постепенно забыл о неуклюжести. Она была профессионалом в тайном женском заговоре: искусстве убедить мужчину в том, что это он ведет в танце. Она вела, я лишь следовал за ней, повинуясь ее движениям.

После того как Сьюзен заставила меня расслабиться, она начала танцевать, закрыв глаза и полностью отдавшись ритму музыки. Казалось, она превратилась в медиума, и музыка наполнила её тело, говоря через неё. Её движения были простыми, но гипнотический танец бёдер придавал всему танцу завораживающий вид.

Сьюзи начала кружиться вокруг меня и вокруг себя, не открывая глаз, и ни разу не сбилась с пути. Я начал думать, что она потерялась в этом мире и забыла о моём присутствии, но внезапно она улыбнулась, медленно открыла глаза и сказала:

— Ты хорошо танцуешь, Луис.

Она наверняка видела и меня на своем «радаре».

Хотя на мне была легкая хлопчатобумажная рубашка и полотняные брюки, после нескольких танцев со Сьюзен мне захотелось пить. Я ошалел от всего этого: крутящиеся тела, блестящие белозубые улыбки на темных лицах, пульсирующий ритм, влажная жара, запах пота, табака, духов, раздавленных лаймов и пролитого пива. А еще бедра Сьюзен, ее грудь, мелькающая в декольте, развевающиеся пряди волос, приоткрытый рот и опущенные ресницы. Казалось, воздух был насыщен чем-то возбуждающим: танцевальный вечер в Гаване всегда чем-то напоминает затянувшуюся любовную прелюдию. Я упросил Сьюзен передохнуть, она согласилась против воли, хотя и ее лоб, и ложбинка между грудями блестели от пота. Мы взяли выпить и нашли место за столиком.

В баре мы заказали ром. Я взял себе чистый, а Сьюзен — коктейль, где ром смешивался с соком и сиропом, и он был украшен долькой апельсина. Она пила его медленно, наслаждаясь каждым глотком, а я, обжигая горло, выпил свой залпом. Мы сидели в уютном уголке, куда не долетала громкая музыка, и могли спокойно разговаривать.

— У тебя такой серьезный отец, — сказал я, стараясь быть непринужденным. — Видно, что заботится о тебе. А мама? Или она не дома?

— Да. Папа — единственный, кто у меня есть. Мама... она умерла. Во время родов. Я ее не знала совсем.

— Мне жаль, — тяжело вздохнул я.

— А твои родители? Кто они?

— Их нет. Отец погиб на пожаре, мама умерла от болезни.

Её взгляд, полный сострадания, встретился с моим. В нем я увидел поддержку, которой мне так не хватало. Впервые за долгое время я почувствовал себя не одиноким. Мы продолжили беседу, и разговор наш был лёгким и непринуждённым. Она интересовалась моей жизнью, моими занятиями боксом, планами на будущее, а я, вдохновлённый её интересом, продолжал придумывать на ходу новые подробности, делая свой рассказ всё более ярким.

В какой-то момент, когда наш разговор затих, я неожиданно для самого себя задал ей вопрос.

— Сьюзен, — сказал я, — а что бы ты делала, если бы однажды утром очнулась в теле другого человека? Допустим, молодой женщины.

Ее глаза расширились от удивления.

— Что за странный вопрос, Луис? — спросила она, улыбаясь. — Ты что, фантастику пишешь?

— Просто представь. Ты открываешь глаза, и ты — не ты. Ты — кто-то другой. Что бы ты сделала?

— Хм... — она задумалась. — Это интересно. Сначала я бы, наверное, очень испугалась. Представляешь, проснуться, и лицо не твое, и тело. Какой-то кошмар. Но потом... потом я бы, наверное, попробовала понять, кто я. Может быть бедная крестьянка? Или известная певица? Это все так много меняет.

— А что бы ты хотела сделать? — спросил я. — Кем хотела стать?

— Если бы у меня был выбор? — она отставила свой бокал и склонила голову набок. — Я бы, наверное, выбрала что-то необычное. Стать художницей или путешественницей, которая открывала новые земли. Да, я бы хотела попасть в другое время, почувствовать, как люди жили тогда, какие у них были мысли и мечты. Но самое главное — я бы попробовала изменить что-то к лучшему, если бы могла.

— Например? — спросил я.

— Может, я бы помогла бедным, — сказала она, и в ее глазах загорелся огонек. — Я бы использовала свои знания, которые у меня есть сейчас, чтобы построить лучшие дома для бедных, дать им работу, чтобы их дети не умирали от голода. Знаешь, у меня есть деньги, но я не знаю, как ими правильно распорядиться, чтобы помочь людям.

— Ты бы точно стала хорошим человеком, — сказал я, чувствуя, как тепло разливается по моей груди. Я думал о своем прошлом, о тех ужасах, что мне пришлось пережить, и о том, как сильно я хотел бы, чтобы тогда, в тех страшных обстоятельствах, появился такой человек, как Сьюзен.

Мы еще немного посидели, наслаждаясь тишиной, которая наступила после нашего разговора. Но потом музыка вновь позвала нас, и мы вернулись на танцпол, где в очередной раз закружились в вихре страсти и ритма.

Я проводил Сьюзен домой далеко за полночь. Весь дом был погружен в темноту, лишь тусклый свет уличных фонарей пробивался сквозь окна. Пошел было к парадному входу, но девушка дернула меня за руку, и мы двинулись вдоль ограды на другую сторону здания. Здесь калитка была не такой нарядной. Наверняка для прислуги.

— Ты что?.. — прошептал я, но Сьюзен хихикнула и, просунув руку, открыла засов.

— Тихо, за мной!

Возле чёрного хода она начала снимать туфли, покачнулась, и схватилась за мою рубашку, немедленно прыснув от смеха. Я думал, что наша встреча подходит к концу, но Сьюзен, схватив меня за руку, потянула к себе, не давая мне уйти.

— Разувайся! — шепнула она. — И иди по краю, там ступеньки скрипят! Держи мою руку, здесь темно!

Мы шагнули внутрь, дверь закрылась с тихим щелчком, и теперь нас окружала кромешная тьма. Девушка дернула меня за руку, и я пошел, стараясь не выпустить ладонь Сьюзен из своей. Естественно, я тут же на что-то наткнулся и ударился бедром.

Спальня девушки была такой же роскошной, как и весь дом, но здесь было что-то, что делало ее особенной: запах, вещи, сама атмосфера. Сьюзи закрыла дверь и прислонилась к ней, беззвучно смеясь. Я подошел к ней, не в силах сдерживать себя, и обхватил за талию. Она подняла лицо и наши губы встретились в долгом поцелуе.

Она жадно целовала меня, прижимаясь всем телом. Я не мог сопротивляться. Да и не хотел. Только плотнее прижался, начав исследовать ее спину. Мы упали на кровать, не переставая целоваться, и Сьюзи попыталась расстегнуть мою рубашку. Она целовала мою шею, мое плечо, и я, потеряв голову от страсти, в ответ пробовал разобраться с застежками на ее платье. Никто из нас не преуспел в скоростном раздевании человека, не лежащего спокойно. Короче, мы почти не разделись, когда приступили к главному. Ее платье было задрано до бедер, мои брюки спущены, и мы сплелись в единое целое.

Я пытался растянуть процесс, сначала пробуя умножить в уме двадцать три на девятнадцать. В этом возрасте очень легко совершить фальстарт, так что надо попытаться отвлечься от процесса. Потом я открыл глаза и начал вслушиваться в каждый звук, доносящийся снаружи. Она смеялась, слегка укусила меня за плечо, и смех показался слишком громким. Я прикрыл ей рот ладонью, прошептал:

— Тише!

Сьюзи вдруг обхватила меня ногами и громко застонала. Казалось, звук был просто оглушительным, и я поспешил прикрыть ей рот рукой.

— Не останавливайся, давай, еще! — прошептала она мне в ухо, я двинулся ей навстречу раз, другой, будто мы танцевали свой последний, самый страстный танец. И понял, что сдерживаться не могу. Пришлось всё срочно заканчивать. Но Сьюзи только обняла меня крепче.

Мы еще какое-то время лежали рядом, не двигаясь, прислушиваясь к тишине.

— Спасибо, Луис, — прошептала Сьюзен, нежно целуя меня в губы. — Прекрасный вечер, — она тихо засмеялась. — Но тебе придется уйти. Выходи осторожно, обуешься на улице. Я сейчас дам свечу, чтобы ты не заблудился на лестнице. Калитку прикрой за собой.

Потом она поцеловала меня в щеку, и я, поспешно одевшись, тихо вышел из дома. Я брел по улицам ночной Гаваны, думая, как же хорошо быть молодым.

Глава 12

Вроде после такого я должен был спать как убитый, но вместо этого долго ворочался во внезапно ставшей слишком неудобной кровати Альвареса. Встал, натянул рубашку, и вышел во дворик. Посижу, подышу свежим воздухом.

Оказывается, не так уж тут пустынно ночью. Совсем недалеко заговорили две женщины. Одну мучила бессонница, а вторая никак не могла уснуть, потому что муж улетел по делам в Майами и она, бедняжечка, вздрагивает от каждого шума. Вот и сейчас - проснулась, и решила посмотреть, кто это ходит у соседей.

От нечего делать я начал прислушиваться. Дамы обсудили погоду, меню на завтра, причем та, у которой муж улетел, собралась к мяснику, купить косточку для бульона. Чтобы накормить благоверного, когда тот вернется послезавтра.

После дискуссии о погоде и предстоящем походе в лавку мясника за косточкой для бульона последовали подробности качества мяса, чистоплотности мясника, поведения его сына, высокомерие жены, которая не так радушно здоровается, как следует. Я уже перестал следить за их разговором, размышлял о Сьюзан, вспоминал ее формы… и вдруг услышал фамилию аптекаря.

- А что-то Альвареса не видно? Уехал? Или случилось что?

- А свет горит по вечерам. Я заметила, – ответила сеньора, собравшаяся за мясом. – И какой-то молодой парень всё бегает тут. В костюме, при часах.

- Может, родственник?

- Ой, не смешите меня, сеньора Варгас. Отродясь никакой родни аптекаря я тут не видела. А уж чтобы пустил к себе кого… Нечисто что-то. Скажу утром мужу.

- И я позвоню в полицию, пусть проверят. Может, он из этих бандитов, что шарятся по району. А Альвареса убили и закопали в саду. Мне не трудно, трубку подняла – и готово. Вы, дорогая Тереса, заходите, если надо.

На том разговор и закончился, потому что Тересе явно стали неприятны прозрачные намеки, что она никто по сравнению с сеньорой Варгас, у которой не только муж по делам в Майами летает, но еще и телефон есть. Богатая!

Я знал, что за мной следят. Не специально - просто соседи друг друга "пасут". Меня не могли не заметить. Тем более, в таком районе, где большинство женщин – домохозяйки. Им просто обсудить самую ничтожную мелочь, выбивающуюся из привычного распорядка – в радость. А уж шлюхи и пьяницы, в которых они записывают поголовно всех, так и вовсе вместо разминки.

Ну вот и закончилось моё житьё в доме аптекаря. Сколь веревочка ни вейся... Я встал, собрал свои вещи в небольшой мешок, взял деньги, которые были спрятаны в ту же обувную коробку, только подальше засунутую, и, дождавшись когда все утихнет, осторожно, как вор, вышел на улицу. Прощайте, холодильник, газовая плита и ванная. Я проскользнул в темноте, мимо спящих домов, стараясь обойти пятна света от редких фонарей, и остановился у аптеки. Теперь это моя обитель. Обошел вокруг и осторожно отпер дверь служебного входа.

Я даже соскучился по этому запаху лекарств. Точно, мне не хватало его. Прошел в подсобное помещение, которое одновременно служило нам складом, и вытащил на середину древний тюфяк. Встряхнул его, подумав, что надо бы поменять солому, и накрыл сверху старым халатом. Будет пока вместо простыни. Разделся, лег, поворочался немного, пытаясь устроиться поудобнее и незаметно уснул. Без сновидений, просто выключился.

***

Утром меня разбудил стук в дверь. Я подскочил, и спросонку не сразу понял, где я нахожусь. В первую секунду подумал, что у Альвареса – и это полиция. Я оглянулся, и увидел себя в аптеке. Жить сразу стало легче... Открывать не хотелось, но стук не останавливался.

- Сеньор Альварес! Откройте! Мне нужно лекарство! – надрывался женский голос.

Ладно, пойду посмотрю, кто там такой настойчивый. Не успокоится ведь. Дверь еще вынесет.

Это была любимая аптечная публика – дамы в возрасте. Они точно знают, что им надо, какого цвета этикетка и как долго делают лекарство. С их настойчивостью можно горы свернуть.

- Почему аптека до сих пор не работает? – начала она наступление, стоило мне чуть приоткрыть дверь. – У меня срочный рецепт!

Годы сеньору не пожалели – мало того, что морщины и отсутствие зубов сделали ее похожей на бабу ягу, так и скрутило ее так, что держится она только с помощью двух палок.

- Сеньор Альварес…

- Лекарство надо срочно! – быстро перебила она меня. - У моей дочери жар! Она умирает! Вот, срочно сделайте!

Прямо так умирает??

Женщина протянула мне смятый рецепт. Ну-ка, что тут? Кубинские врачи обладают таким же каллиграфическим почерком, как и везде. Но опыт не подвел. Ничего сложного, микстура от кашля с ипекакуаной и порошки с аспирином.

- Когда будет готово? Я знаю, это стоит восемьдесят пять сентаво! – и она, схватив мою руку, высыпала в ладонь горстку мелочи.

- Тридцать минут, сеньора. Но аптека…

- Делайте быстрее, я тут подожду!

Пожалуй, полчаса даже многовато. Такую ерунду я с закрытыми глазами за пять минут сделаю. Запер дверь и пошел работать. Быстро достал аптекарские весы, взвесил компоненты, смешал, разделил порошки на порции. Потом — микстура: сладковатый запах сиропа, несколько капель настойки ипекакуаны, вода, взболтать. Всё по рецепту.

Мелочь так и лежала на прилавке. Может, отдать ее старушке? Но это чревато последствиями. Нельзя работать бесплатно. Весть о щедром аптекаре мигом разнесется по округе, через час тут будет куча народу, и покоя мне не видать.

Я подписал конвалютку, прицепил резинкой рецепт к бутылочке, и вынес лекарства на улицу.

- Вот, пожалуйста. Здоровья вашей дочери.

- Благослови тебя господь! – перекрестила она меня, и пошагала, опираясь на свои палки.

А в аптеке меня ждал сюрприз. Такой весь фактурный, в обтягивающей маечке, короткой юбке.

- Ола, Луис!

- Привет, Люсия! Не видел, когда ты пришла. Как чувствуешь себя?

А хорошо она замазала синяки… Сходу и не заметишь.

- Ты что, делал лекарство? – она встала в дверном проеме, уперев руки в бока.

- Да, обычные бедняцкие порошки и микстура от кашля, - попытался я её успокоить. И понял, что сам себя сдал.

- И ты ничего… не напутал?

- Люсия, не стоит беспокоиться, я сто раз видел, как Альварес это делал, и сейчас повторил всё в точности.

- И давно ты научился?

- Да он же целый день на виду, стоит присмотреться – и всё. Ничего сложного. Отвесил, смешал, разделил на порции. А уж порошок запечатать – это и ребенок сможет.

Люсия задумалась. Мне ход ее размышлений понятен. Она сейчас без работы, а тут вроде возможность есть, да еще и без доли Альвареса. Кстати, об аптекаре она после того, как рассказала о полиции, даже не заикалась. Умная девчонка – поняла, что если она не будет спрашивать, то мне не придется врать. Но довериться полотеру? Немного бестолковому Луису, который недавно заикался так, что трудно было понять? Но история с кончиной аптекаря…

- Если ты о том, чтобы продавать лекарства, то я только «за», - подтолкнул я ее к решению. – Смешать могу что угодно. Прибыль – пополам.

Когда там еще власти начнут разбираться с аптекой? Если что, дадим на карман чиновнику из муниципалитета. И полицейскому. И пожарному. И еще кому надо. Думаю, им всё равно, от кого получать бакшиш.

— Ну… не знаю, — протянула Люсия, но уголки губ уже дрогнули. — Да что там! Я согласна.

***

Люсия опустилась в полукресло у кассы — то самое, которое раньше знало только вес аптекарского зада. И тут уж не разберёшь: то ли она так демонстрирует свои новые права, то ли действительно тяжело стоять со сломанными рёбрами. Хотя, если вспомнить, какое расстояние она сегодня прошагала… Сила воли у девчонки железная. Но подушечку-то перевернула, чтоб было мягче. Значит, всё-таки больше желание самоутвердиться.

Невольно я сравнил ее со Сьюзи. Нет, даже рядом ставить… Американка, конечно, посимпатичнее, поизящнее. Люсия чуть тяжеловата в бедрах, и голос не такой нежный. Но если рассматривать долгую дистанцию, то передо мной намного более надежный вариант. Потому что для Сьюзи я – просто забавный парень, с которым можно повеселиться. И в постели покувыркаться. А как вспомню, когда в самый первый день здесь Люсия меня на себе домой тащила… А потом еще и подкармливала, хотя и ей туго приходилось. Так что пускай сидит на троне, заслужила.

- Раз договорились, то располагайся, принимай рецепты. Пойду за стекольщиком, картонка – дело ненадежное, - кивнул я на наспех прикрытое окно.

- Подожди, Луис. Не спеши. Успеем. Что с деньгами? Альварес давал мне на компоненты. Где теперь брать? Пока мы протянем неделю-две на старых запасах, но они не очень большие, ходовые материалы придется скоро покупать.

- Сколько в неделю примерно выходило?

- Когда сотня, а когда и полторы.

- Найдем, - кивнул я. - Из кассы возьмем, за неделю точно наторгуем нужную сумму.

***

В этот день в аптеку пришло двенадцать покупателей. Люсия каждого записывала в книгу, не ошибешься. Рецепты были простые, типа утреннего. В бедном районе трудно ожидать чего-то дорогого. Врачи в государственных больницах понимают: эти деньги пациенты отщипнут из расходов на самое необходимое, вот и стараются выписать соответствующие лекарства.

Думаю, когда люди узнают, что мы работаем, пойдут обильнее. Никуда не денутся, другие аптеки далеко, не набегаешься. А мне пора на тренировку.

Я подходил к спортзалу в некотором нетерпении. Даже ладони вспотели от волнения. Что скажет Сагарра? Вдруг он подумал и решил не связываться? Хотя обещанный куш в виде комиссии… Он тоже в старых брюках ходит. Доходы от занятий небольшие, сильно не разгуляешься. А мне эти деньги нужны. Я сгоряча потратился – на одежду, гулянку. Теперь начал жалеть, что поддался соблазну.

Житьё в аптеке – тоже дело временное. Наступит день, когда и оттуда придется убираться. И куда я со своим костюмом и часами? Под забором ночевать? А удастся продать серьги – можно и снять квартирку. Или даже небольшой дом купить – я один, мне много не надо.

Сагарра уже был на месте, кивнул, увидев меня. Я подошел и поздоровался.

- Узнал я. Порекомендовали мне одного ювелира, вроде надежный. После тренировки пойдем. У тебя всё с собой?

- Нет, но я сбегаю, тут недалеко.

- Давай, переодевайся.

Занимался я ни шатко, ни валко. Не о том думал. Бездумно повторял упражнения, бегал, лупил грушу. Даже когда Раульо что-то спросил, я не сразу услышал.

- Луис, ты, похоже, влюбился, – сказал он. – Третий раз спрашиваю, где капы лежат, а ты в облаках витаешь.

- Да за перчатками коробка, - буркнул я.

В конце тренировки Сагарра меня отпустил, чтобы я сбегал за серьгами.

Нужный адрес мы нашли не сразу. Пришлось спрашивать у местных, и они показали на трехэтажный дом с двумя подъездами. В полуподвале первого мастерская и находилась. Мы спустились по темной лестнице, Сагарра толкнул дверь, и я услышал звон колокольчика. И тут же увидел негра, дремлющего в углу на стуле. И только посмотрев налево, заметил сидящего за столом пожилого человека. Он что-то внимательно рассматривал. Как две капли воды похож на моего одесского соседа Соломона Моисеевича, только тот был настройщиком роялей и умер перед войной. И Моня носил очки, а этот – нет. Рядом с ним стоял молодой, рыжий парень в ермолке. Ну, здравствуйте, древнейший народ мира.

- Ола, - поздоровался Сагарра. - Вы дон Хосе? Вас рекомендовал сеньор Касарес.

Старик поднял голову. Его глаза, глубокие и темные, посмотрели на тренера, потом на меня.

- Он самый, - сказал он с сильным немецким акцентом. - Чем могу помочь?

Я, не дожидаясь приказа тренера, достал мешочек с серьгами, выудил одну, и подал. Он взял ее, положил на бархотку под лампой.

- Так, что тут у нас? – пробормотал он, и начал отгибать лапки, державшие камень.

А я наблюдал за молодым, который, в отличие от деда, эмоций сдержать не смог, и только что не подпрыгнул.

Старик взял лупу, начал разглядывать изумруд. Потом сказал на идише рыжему:

- Скажи, Давид, откуда хоть эти дураки берут такие хорошие камни?

- Это всё? – спросил он меня через минуту.

- Есть вторая серьга, вот, - я достал пару и показал ему. – Что скажете о первой?

- А что говорить? Камень индийский, мутноватый, цвет подкачал. Огранка старая, сейчас такое не делает никто. Двести песо могу дать. Если вторая такого же качества… Ну, четыреста пятьдесят за пару. Больше вы за них нигде не получите. И заметьте, из уважения к сеньору Касаресу я не спрашиваю, где вы взяли их, и не придет ли завтра за ними полиция.

- Нехорошо обманывать, - сказал я ему на идиш. – Молодому человеку вы сказали, что камень очень хороший.

А дед даже не смутился.

- Я не сказал «очень». Просто хороший. И где вы научились языку? Не слишком похожи на ашкеназа.

- Сосед, сеньор Орберг, помог. Видите, пригодилось.

- Только из уважения к сеньору, который учил вас идиш, дам семьсот.

- Отдавайте серьгу назад, меня не устраивает ваша цена.

- Да что вы такой горячий, молодой человек? Семьсот двадцать, последнее предложение.

- Отдайте серьгу!

Тут поднялся со стула негр. Не очень высокий, но крепкий. И кулаки – будь здоров. Ничего не говоря, встал рядом со мной.

- Эй, парень, а я тебя знаю, - сказал ему Сагарра. – Встречались в полуфинале чемпионата Гаваны в пятьдесят третьем. Мануэль, да?

Негр заулыбался, кивнул, и отступил в сторону. А тренер – наоборот, встал поближе.

- Знаете, уважаемый сеньор, я ведь интересовался, сколько стоят такие камни, - продолжил я торг, будто ничего и не случилось. – Пара чуть меньше этой в магазине стоит восемнадцать пятьсот.

- Сходите и продайте им, - не перестал гнуть своё ювелир. – Ладно, тысячу дам.

- Так вот, еще я узнал, что скупка дает примерно половину от цены продажи. Девять двести пятьдесят, и те камни были мельче, да и цвет похуже.

Я не сказал, что из первого магазина меня выгнали, пригрозив вызвать полицию. Зато справки я навел как следует.

- Девять тысяч? Я что, похож на слабоумного? – продолжил дед, и я понял, что торговля только начинается.

Думаю, одесский Привоз мог бы мной гордиться. Я чуть было не сдался на пяти с половиной тысячах, но вовремя вспомнил, на что мне нужны деньги, и продолжил сражаться. Сагарра с охранником что-то обсуждали в углу, а мы с Хосе, который ожидаемо оказался Иосифом, всё торговались. Я выцыганил семь с половиной, и мы пожали руки.

- Больше не приходи сюда, - сказал ювелир, отсчитывая деньги. – Я уже старый так долго торговаться.

- Не приду, - пообещал я, начав пересчитывать купюры. – Позвольте полюбопытствовать, а откуда вы приехали? На идиш разговаривают в Европе, не здесь.

- Из Гамбурга, в тридцать четвертом, - вздохнул ювелир. – Проклятый Гитлер оставил меня голым и босым. Но живым.

- Кто-то остался там?

- На Пейсах в тридцать третьем нас собиралось сорок два человека! А в живых осталось трое! Не травите мне душу, юноша, уходите!

Я спрятал деньги, и мы вышли на улицу.

- Ну ты, Луис, даешь! – хлопнул меня по плечу Сагарра.

- Давайте зайдем куда-нибудь, отдам ваши десять процентов.

- Всё потом! Бежим отсюда, и побыстрее! Ты заметил, что молодой куда-то ушел совсем недавно? Так что давай, за мной!

***

Не знаю, ждала ли нас где-то засада, или Давид ушел по своим делам. По сторонам смотреть было некогда. Я старался не отстать от тренера и видел перед собой только его спину. Силы у меня кончились раньше, чем у более опытного Сагарры. В какой-то момент я просто остановился - легкие разрывало, в правом боку будто бомба взорвалась. Но мой спутник меня не бросил - услышал, что я отстал, вернулся, и потащил за собой, приговаривая, что останавливаться нельзя, будет только хуже.

Но потом уже перешли на быстрый шаг, и стало легче. Но успокоился я лишь когда мы оказались у спортзала.

- Заходи, - позвал Сагарра, отпирая дверь.

Я молча пошел за ним в закуток, который считался тренерской. Вот пообещал ведь, что верну чай, и забыл. Надо завтра обязательно принести.

- Ваша комиссия, тренер, - сказал я и достал пачку денег из кармана.

Отсчитал восемь сотенных с портретом мужика с окладистой бородой по фамилии Агильера и подвинул в сторону Сагарры.

- Это больше оговоренных десяти процентов, - заявил он. - Думаю, справедливо будет так, - отделив сверху три купюры, отдал мне. - Торговался ты, обман раскрыл, опять же. А я так, лицо демонстрировал. Если бы надо было, я бы этого Мануэля уложил быстро. Он жиром заплыл, разленился на спокойной работенке. Но не пришлось.

Глава 13

Деньги надо спрятать. Это не та сумма, которую можно просто положить под матрас и спокойно жить дальше. Дома у меня нет, тайник под половицей не устроишь. А вдруг нас внезапно отсюда выселят? Что я скажу новому владельцу? “Извините, мне бы вон там доску поднять надо, денежки свои забрать?”.

Сначала я сунул их в пакет из прозрачного водонепроницаемого материала, который нашел дома у Альвареса. Отличная штука, называется полиэтилен. Главное, его можно паять утюгом. Приложил сверху газету, чтобы не прилипло, прогладил - и готово, герметичная упаковка. Вообще-то пакетов было два, но один я случайно поджег, а потом проводил опыты. Утюг только долго отчищать пришлось.

Получившийся сверток поместил в банку из-под кофе, ее - в клеенку, и зарыл это у черного хода в аптеку. Копать там точно никто не будет, а достать при необходимости легко. Утром проверил при дневном свете - вообще незаметно. И на душе сразу стало легче. Вот так хомяк, наверное, радуется, когда в норку зерна натаскает.

***

Три дня, оставшихся до субботы, пролетели незаметно, и вот я уже стою на пороге дома дона Педро. Сердце колотится, но не от страха, а от ожидания чего-то … необычного. Последние дни я не сидел сложа руки. Утром, до открытия аптеки, я совершал пробежку по пустырям, отжимался и подтягивался на самодельном турнике. Днем, пока Люсия принимала рецепты и выдавала лекарства, а также торговала готовыми формами, я корпел над фармакопеей и фармацевтическим справочником. Одно дело – лениво полистать, как я это делал в доме Альвареса, а другое – работать с этим. Появились новые лекарства, и пусть мы ими не торгуем из-за дороговизны и дефицита, завтра всё может измениться, и пенициллин, о котором я даже не подозревал, будет стоять на витрине. Купил несколько свежих газет с объявлениями - деньги от продажи изумрудов я решил вложить в покупку собственного дома. Но сумма, казавшаяся мне заоблачной – как же, зарплата за несколько лет одним махом, на поверку оказалась мизерной. Цены на дома в Гаване начинались от пяти тысяч, а за что-нибудь пристойное надо было выложить десятку. Да и стоит ли с этим связываться, если скоро я окажусь неизвестно где? Сниму меблированную квартиру с холодильником и ванной, и буду жить в своё удовольствие. И, конечно, спортзал, потому что сеньор Сагарра, поверив в мои недюжинные способности, начал всерьез говорить о соревнованиях.

Я даже выкроил время на свидание со Сьюзи. Снова букет и свежая рубашка. И по закону подлости – опять встретился с папой. А ведь приди я десятью минутами позже, разминулись бы. В этот раз выпить он мне не предлагал, да и показной любезности не демонстрировал. Наоборот, холодно кивнул, пожал руку без энтузиазма, и пошел по своим делам. А в глазах горел девиз всех отцов незамужних дочерей: «Даже не вздумай!». Конечно, он бы предпочел, чтобы вместо непонятного местного с сомнительной карьерой начинающего боксера стоял сын достойных родителей, который бы преумножил капитал и обеспечил любимую дочь всем необходимым. А что спортсмен? Даже хуже актера. Тот может играть на сцене и в старости, и после перелома ноги.

Сьюзи спустилась через пару минут, взяла цветы, и поцеловала меня в щеку. Сегодня она надела белое платье в крупный синий горох. Очень красиво.

- Пойдем, - взяла она меня под руку. – Танцы сами себя танцевать не будут.

- Что-то твой папа не в настроении сегодня.

- Ага, расспрашивал меня, где мы познакомились и чем ты на жизнь зарабатываешь. Объяснял, что все кубинцы либо голодранцы, либо бандиты, и связываться с ними не стоит. Но не обращай внимания. Будем веселиться!

И всё как в прошлый раз – танцы до упаду, коктейли, и в конце – черный ход и темная лестница. На этот раз я подготовился: бессовестно умыкнул из аптеки изделия под маркой «Дюрекс», и больше не переживал, что финиш может наступить внезапно.

***

Дверь мне открыл сам дон Педро. Он выглядел сегодня иначе. Не в обычной белой рубашке, а в чем-то более плотном, темно-синем, похожем на рабочую одежду. Будто на охоту собрался. Его лицо, в прошлые встречи бывшее невозмутимым и даже с некоторой ноткой высокомерия, казалось чуточку обеспокоенным. Он кивнул, пропуская меня.

— Восьми нет, — пробасил он, взглянув на свои часы, — но хорошо, что ты пришел чуть раньше.

В гостиной, о чем-то тихо переговаривались те два парня, которых я видел в прошлый раз. На меня они только взглянули и кивнули. Вошел здоровяк лет тридцати, с щеголеватыми кавалерийскими усами.

- Ну что, Педро, готово?

- Три минуты, я проведу Луиса, покажу ему грузовик.

Вот странное дело, меня он ни с кем не познакомил, а имя назвал. В каком-то неравном положении я с самого начала оказался.

Мы вышли через заднюю дверь, ведущую в небольшой, заросший двор. В глубине, под старым манговым деревом, стоял он — старенький грузовичок «Форд ВВ» серого цвета. С виду он казался не сильно приметным, таких тысячи в Гаване. Если выйти на улицу, особенно в рабочем районе, то едва ли не каждый второй встреченный там грузовик будет вот таким. Они возили грузы, а иногда в кузов набивалась куча рабочих, ехавших стоя.

Этот, судя по внешнему виду, гоняли в хвост и в гриву долго и беспощадно. Краска на нем была выцветшей, местами облупившейся. Крыло смято, передний бампер прикручен проволокой. Дверь такая ржавая, что кажется, держится на одной краске. Кузов нарастили досками, но они сильно потрепаны, а верхняя сломана. Запаска приторочена сбоку, как на “Шевроле 3800”. Я обошел вокруг. С водительской стороны картина не лучше. Одна фара разбита. Заглянул в кузов. Какой-то ящик, прикрытый брезентом.

- Знаком с таким? – спросил Педро?

- Видел часто, но не ездил. Попробую разобраться.

- Ну ты разбирайся пока, я чуть позже подойду.

Сеньор Педро развернулся и пошел к дому, а я открыл водительскую дверь. Она со скрипом подалась, показав салон - пыльный и потертый. Руль был будто погрызен местами. Посмотрел вниз и остолбенел. Из-под сиденья торчал ствол. И не охотничьего ружья, и даже не пистолета, а автомата Томпсона. Когда живешь в оккупации, в оружии начинаешь разбираться очень быстро. И даже на звук определять из чего стреляют и как далеко. В том числе и из трофейного для оккупантов оружия.

— Это что такое? — спросил я, стараясь не выдать тревоги в голосе.

Педро вернулся и заглянул в кабину через моё плечо.

- Ребята забыли. Сейчас унесу.

Он спокойно вытащил автомат, потом прикрыл какой-то ветошью, взяв ее там же, под сиденьем, и собрался идти.

- Вы не предупреждали, что там, где нужна моя помощь, понадобится и оружие.

- Не так, Луис, — ответил Педро довольно жестко. — Это инструменты для нашей работы. Но тебе не придется стрелять. Твое дело, как я сказал, привезти и увезти. Остальное сделаем мы. Это – часть нашей борьбы. Сегодня вечером… мы идем за тем, что принадлежит по праву народу.

Такое впечатление, что он пропагандистом работает всю жизнь. Опять, не задумываясь, начал говорить с пафосом и напористо.

— Нужно проверить машину, — закончил свою маленькую речь Педро. — Чтобы не было сюрпризов.

Я лишь растерянно кивнул.

Влез в кабину и сел за руль, ощущая, как сиденье, нагретое на солнце, припекает мне тыл. Проверил педали: сцепление, тормоз, газ. Все казалось на своих местах, но вот сцепление… оно как-то странно проваливалось, не возвращаясь до конца. Наверняка заедает.

— Заводи, — скомандовал Педро.

Я дернул рычаг зажигания. Стартер заворчал, чихнул, но двигатель не завелся. Снова. И снова. Наконец, после пятой попытки, мотор закашлялся и неуверенно, с натужным рокотом, ожил. Весь автомобиль задрожал, его кузов затрясся, словно в лихорадке. Из выхлопной трубы повалил сизый дым с едким запахом гари и несгоревшего топлива.

— Работает! — с гордостью сказал Педро, словно это было чудо.

— Сцепление барахлит, — ответил я, проверяя его еще раз. — Заедает. Но ехать можно.

— Механик обещал починить завтра, — отмахнулся он. — Сегодня сойдет.

Знаем ваше “завтра”, оно может длиться вечность.

Я выжал сцепление, включил первую передачу — рычаг заскрежетал, сопротивляясь. Медленно отпустил педаль, давая газу, и грузовик, дернувшись, тронулся с места, выезжая из двора. Я проехал по кварталу, прислушиваясь к каждому звуку. Сцепление действительно заедало, педаль приходилось буквально вытягивать ногой обратно, чтобы она не оставалась в полунажатом положении. Но вроде приспособился. Виртуозной езды я от себя не ждал – и опыта маловато, и перерыв слишком большой. Но, как говорится, третий сорт – не брак. Наверное, у Педро очень резко возникла нужда, раз пришлось меня привлекать.

Я вернулся, кое-как поставил грузовик во дворе, и парни почти сразу начали погрузку. Какие-то баулы, непонятно что. Но не очень много. Закончив, забрались в кузов. Все трое молчунов, которые со мной даже не поздоровались. Ладно, двое были слегка поприветливее, кивнули.

— Всё готово, Луис, — сказал Педро, усаживаясь рядом со мной. Его голос звучал тихо. — Поехали.

— Куда?

— Я покажу. Сейчас со двора налево, на втором перекрестке направо.

Пока выехали, уже стемнело. Улицы Гаваны были окутаны мягким, влажным теплом, лишь изредка нарушаемым светом редких фонарей и окон. От луны и то больше света было. Да еще и в «Форде» горела всего одна фара. Грузовик, тарахтя и скрипя, медленно полз по узким улочкам, направляясь, куда показывал Педро. Главное, никаких комментариев по поводу моего неуклюжего вождения он не отпускал.

— За чем мы все-таки едем? — спросил я, стараясь, чтобы мой голос звучал непринужденно.

Лицо Педро было скрыто в полумраке.

— Не твое дело, парень, — коротко ответил он. — Твоя задача — вести машину.

Я напрягся, но решил не сдаваться.

— Я просто хочу знать, во что ввязываюсь. Это… опасно?

Педро повернулся ко мне, его голос стал мягче, почти дружеским.

— Опасность, Луис, это часть нашей жизни. Особенно сейчас. Но тебе не нужно знать всех подробностей. Это для твоей же безопасности. Просто знай, что мы делаем правое дело. Кубинский народ нам еще спасибо скажет.

Он помолчал, затем перевел разговор, будто вспомнив что-то важное.

— Кстати, что ты решил насчет Движения 26 Июля?

Я внутренне усмехнулся. Типичный ход: перевести разговор на политику. Я не хотел показаться трусом или равнодушным, но и рваться в бой, не зная всех деталей, было бы глупо. Мой опыт в оккупации, а потом и в Аушвице научил меня осторожности.

— Я… — начал я, стараясь говорить медленно, подбирая слова, — я разделяю некоторые ваши идеи, сеньор Педро. Особенно… особенно насчет бедных и богатых. Я сам… я сам знаю, что такое жить в нищете. Моя мать… она работала домработницей, чтобы прокормить меня. А отец… он погиб в огне, пытаясь спасти свою маленькую мастерскую. Я видел, как живут здесь… и как живут там, в Ведадо. Это несправедливо. У меня нет сомнений, что американские капиталисты грабят страну при помощи режима Батисты.

Я замолчал, ожидая ответа. Педро внимательно слушал, его глаза не отрывались от меня. Затем он улыбнулся, слегка, уголками губ, и положил мне руку на плечо.

— Хорошо сказано, Луис. Очень хорошо. — его пальцы немного сжали ткань рубашки. — Значит, ты понимаешь.

— Но вот методы...

—Да прогнило всё давно, - махнул рукой Педро. – Ты слышал, что Батиста дважды выиграл главный приз в национальной лотерее? Куда уже дальше? На нас им наплевать, лишь бы карманы набить. А там хоть трава не расти! Давай, поворачивай, что стоим? Ничего не мешает уже!

Я свернул на широкую улицу. Она резко отличалась от тех, по которым мы ехали до этого. Здесь не было покосившихся лачуг и мусорных куч. Дома стояли в ряд, величественные, с красивыми фасадами, кое-где виднелись аккуратные газоны и декоративные кусты. Высокие пальмы, посаженные вдоль тротуаров, казались не дикими, а ухоженными, частью тщательно продуманного городского пейзажа. Воздух здесь был свежее, пах не жасмином, а чем-то, что мне казалось ароматом денег и власти.

Грузовик проехал еще один квартал и остановился в тени раскидистого баньяна. Прямо перед нами, на углу, стояло массивное, монументальное здание из серого камня. Его фасад был украшен колоннами и широкой гранитной лестницей, ведущей к тяжелым бронзовым дверям. Над входом, под массивным козырьком, висела вывеска, буквы на которой, даже в полумраке ночи, светились мягким неоновым светом: «Banco Anglo-Cubano de Crédito». Англо-Кубинский Кредитный Банк. Название говорило само за себя — это было место, где хранились большие деньги, принадлежащие тем, кто контролировал Кубу.

Педро повернулся ко мне.

— Жди здесь, Луис, — его голос был тихим, но в нем чувствовалась стальная решимость. — Никуда не уезжай. Мотор не глуши и будь готов стартовать в любую секунду.

Он достал из-под сиденья темный колпак, натянул его на голову. Лицо его тут же скрылось, оставив лишь прорези для глаз. В этот момент он перестал быть доном Педро — безымянный толстяк, часть чего-то большого.

Я напрягся.

— Что происходит?!? Что вы собираетесь делать?

Педро не ответил. Он покачал перед моим лицом пальцем, заставив замолчать, и, открыв дверь, выпрыгнул из кабины. За ним последовали трое парней, которые до этого сидели в кузове. Они были одеты так же, в темную рабочую одежду, и их лица тоже скрывали маски. В руках у них мелькнуло что-то длинное и блестящее.

Быстрым рывком они побежали к банку, прижимаясь к стене здания, двигаясь словно тени. Один из них, тот, что повыше, остановился у большого окна на первом этаже. Из-под его брезентовой накидки мелькнул странный инструмент — что-то вроде кругового резака, который обычно используют стекольщики для вырезания идеальных кругов из толстого стекла. Он приложил его к окну, и я услышал тонкий скрежет, разнесшийся по ночной улице. Затем послышался глухой треск, и из окна, словно по волшебству, выпал аккуратный круг стекла. Тот, что с резаком, осторожно подхватил его, чтобы не разбить, и отставил в сторону.

Второй парень достал из мешка складную лестницу, быстро разложил ее и прислонил к подоконнику. Педро просунул руку в окно, открыл его. В одно мгновение они заскочили внутрь по лесенке, затащили ее за собой. Я увидел, как замелькали фонари в банке. Один, другой, третий… свет вспыхивал в разных окнах, будто кто-то спешно передвигался по зданию. Это ограбление!

Мое тело охватила дрожь. Холодный пот стекал по спине, а сердце колотилось где-то в горле, оглушая меня своим стуком. Я был втянут в революционную экспроприацию. Ведь явно Педро грабил банк не для личной наживы. Иначе зачем все эти разговоры про "народ оправдает нас"?

Первым желанием было бросить всё и уехать. Просто исчезнуть, раствориться в ночной Гаване, забыть об этом моменте, о революционерах, о мерцающем свете внутри банка. Но ноги будто приросли к педалям, руки — к рулю. Но потом я ощутил какой азарт. И даже странный, болезненный интерес к происходящему. Мне стало любопытно - чем это все закончится?

Внезапно в конце улицы, откуда мы приехали, я увидел фары приближающейся машины. Еще далеко, но над крышей —мигающие красные огни. Они приближались медленно, не спеша. И вместе с ними, по обе стороны улицы, начали мелькать сильные лучи фонаря, подсвечивающие дома. Методично, шаг за шагом, полицейская машина прочесывала улицу, приближаясь. Сердце вновь застучало с удвоенной силой. Полиция. Они сейчас заметят грузовик, разбитое окно, Педро с подельниками в банке. Надо что-то срочно делать! Но что??