Кубинец. Том II

Глава 1

День выдался омерзительным. В Гаване каждый день как лотерея: сегодня тихо, город дышит ленивой жарой, завтра — где-нибудь бахнет, и воздух начнет звенеть от напряжения. Но сегодня было не так. Сегодня было просто тошнотворно. Не об этом я думал, когда давал согласие Красной Бороде служить в DIER. Последнее расшифровывалось как Департамент разведки повстанческой армии.

После бегства Батисты, после того, как старый режим рассыпался в прах, новое, коалиционное правительство лихорадочно формировало свои структуры. BRACO, одиозная спецслужба диктатора, была ликвидирована, её бывшие сотрудники либо бежали, либо были арестованы, либо, как шептались в кулуарах, «исчезли». На смену им пришли новые люди, новые ведомства, новые названия. DIER, под руководством Красной Бороды, был одним из них. Его задача была понятна - “защита завоеваний революции”. На деле это означало сбор информации, проверку лояльности, поиск агентов Батисты, коих осталось во всех ведомствах масса, — словом, всё то, что всегда сопровождает период становления новой власти.

Разговор с Бородой был очень простым.

- Луис! - сказал Мануэль, вызвав меня курьером в здание генерального штаба DIER. - Людей катастрофически не хватает, а ты себя хорошо зарекомендовал, плюс за тебя поручился Педро. Наши цели и задачи разделяешь. Беру тебя работать в департамент. Мне срочно нужен адъютант. Видишь, какой завал?

Борода кивнул на огромную стопку документов, что скопилась на столе. Собеседования не получилось - раздался телефонный звонок, Мануэль начал орать в трубку, что DIER не отвечает за саботаж на верфях. Если рабочие не вышли на смену, то он ничем помочь не может. Пока не может - департамент только формируется.

Я взял со стола несколько попавшихся документов, пошел работать. В обед мне выдали удостоверение, пистолет, заставили принять присягу новому правительству. А что делать? Аптека была закрыта, Люсия куда-то запропала, я еле сводил концы с концами. Зарабатывать где-то на жизнь надо было.

Мои служебные обязанности были далеки от героических приключений. Я сидел в маленькой, душной комнатке, сортировал первичные документы, набивал на пишущей машинке одним пальцем служебки для Красной Бороды, выполняя, по сути, секретарские функции. Ни в каких специальных операциях я не участвовал, чему был безмерно рад. Мой опыт с банком, с последующей поездкой в Гису оставил не самые приятные воспоминания. Я устал от постоянного напряжения, от необходимости притворяться, от риска быть пойманным или убитым. Мне хотелось стабильности, тишины, возможности спокойно заняться своим делом. Найти их. Тех, кто отнял у меня всё.

А еще меня просто изматывала дорога на службу. Тридцать километров в одну сторону! Больше часа от моего дома. Надо было умудриться не опоздать на омнибус, который раз в час, а то и реже, ехал до Центрального парка. Оттуда пересесть на городской автобус, который ехал до Марьянао, а потом пешкодралом до военного госпиталя Колумбия, в котором располагалась штаб-квартира DIER. А вечером - то же самое в обратном порядке. Хорошо ещё, что автобусы шли через новый тоннель под бухтой: без него дорога растянулась бы ещё сильнее.

***

Сегодня был особенно противный день. Пришлось обрабатывать пачку анонимок с доносами. Вроде не этим занимается Пиньейро. Может, их нам даже ошибочно принесли. Десятки грязных листочков, исписанных кривым почерком, полных обвинений, клеветы, мелких обид. Соседи писали друг на друга, коллеги — на коллег, бывшие друзья — на друзей. Все грехи, реальные и вымышленные, всплывали на поверхность. Пришлось регистрировать. Каждый донос, каждую фамилию, каждое обвинение. Я видел в этих бумагах отражение самого низменного, что есть в человеке — зависти, страха, желания возвыситься за счёт другого. Это было отвратительно. И всё это нужно было систематизировать, проверять, обрабатывать. От одной мысли о предстоящей работе меня мутило.

Я досидел до конца рабочего дня, чувствуя себя опустошённым. Голова гудела от потока чужой грязи, глаза болели от мелкого почерка. Мне срочно нужен был отвлечься, забыться. И я решил по дороге домой зайти в бар. В Марьянао, богатом районе, этого добра было навалом. Ближайший назывался "Эль Флоридита". Не очень большой - шесть столиков, но самое то, чтобы отвлечься от всего.

На улице было еще светло, но солнце уже клонилось к горизонту, окрашивая небо в нежные оранжево-розовые тона. Воздух, после душного кабинета, казался относительно прохладным, пах морем и еще чем-то неуловимым.

"Эль Флоридита" встретил меня шумом и гомоном. Двери были распахнуты настежь, и изнутри на улицу выплескивались звуки сальсы, звон бокалов, громкий смех. Внутри, несмотря на ранний вечер, было уже многолюдно. Бармен, ловко жонглируя шейкерами, смешивал коктейли, его руки мелькали в отсвете неоновых вывесок. Столики были забиты, люди стояли плотными группами, оживленно переговариваясь. Свободные места были только за длинной барной стойкой, тянувшейся вдоль одной из стен.

Я протиснулся сквозь толпу, стараясь не задевать никого локтями. Наконец, добрался до стойки, нашёл небольшое свободное пространство. Огляделся. И тут мой взгляд упал на конец стойки. Там, чуть в стороне от основного шума, сидел бородатый мужчина. Он был одет в простую, с коротким рукавом, рубашку цвета хаки, такую же, какие носили многие местные, но на нём она сидела с какой-то особой, непринуждённой элегантностью. Его борода, коротко стриженная, была серебристой, как и волосы. Лицо, покрытое морщинами, носило следы долгого пребывания на солнце.

Но что привлекло моё внимание, так это его занятие. Перед ним стояла старая, но явно ухоженная портативная печатная машинка «Роял», у нас на службе точно такие стоят. И он печатал. Быстро, ритмично, его пальцы порхали над клавишами, словно ласточки над водой. И самое удивительное: он не смотрел на бумагу. Его взгляд был устремлён куда-то вдаль, поверх голов толпы, словно он видел нечто, недоступное другим. Он печатал вслепую, с такой уверенностью, будто слова сами выходили из-под его пальцев. Это было завораживающее зрелище.

Любопытство взяло верх над усталостью. Я подошёл ближе, устроился на свободном стуле рядом с ним. Бармен, поймав мой взгляд, вопросительно кивнул.

— Дайкири, — сказал я.

Бармен ловко смешал коктейль, поставил передо мной бокал. Я сделал глоток. Прохладный, освежающий, с лёгкой кислинкой. Именно то, что мне было нужно. Я снова посмотрел на мужчину. Он продолжал печатать, его взгляд всё так же был устремлён вдаль.

— Вы писатель, сеньор? — не удержался я, нарушив тишину между нами.

Мужчина медленно повернул голову. Его глаза, голубые и проницательные, остановились на мне. В них читалось одновременно и лёгкое удивление, и привычное равнодушие человека, которого часто отвлекают от дела.

— Можно и так сказать, — ответил он, его голос был низким, чуть хрипловатым, с лёгким акцентом. — А вы, молодой человек?

— Я Луис. Служу в DIER.

Вообще, нам запретили раскрывать, где мы работаем и обязали носить штатские костюмы, но сейчас меня почему-то прорвало.

— DIER, значит, — усмехнулся он. — Тайная полиция с новым названием. Ну и как там у вас? Новая метла по-новому метёт? Меня зовут Эрнест.

Я замер. В голове что-то щёлкнуло. Борода. Акцент. "Эль Флоридита". Дайкири. Имя. Он не очень-то похож на портрет с обложки журнала “Богемия”, в котором я прочитал “Старик и море”, но что-то общее есть, конечно.

— Вы… Эрнест Хемингуэй? — мой голос дрогнул.

Он улыбнулся, его глаза чуть прищурились.

— Допустим. Надеюсь, вы просто так ко мне подсели. Я своих взглядов на происходящее не скрываю и молчать не планирую!

Ни про какие взгляды Хемингуэя я слыхом не слыхивал, поэтому промолчал, потягивая коктейль. О чем бы нейтральном спросить? Да вот же! Слепой метод печати. То, что мне сейчас нужно больше всего.

Разговор завязался сам собой - спросить про печать было отличным ходом. Мы поговорили про десятипальцевый метод, потом про местные коктейли. Все было легко благодаря тому, что Эрнест под вечер уже поднабрался рома, был расположен поболтать о том о сем.

Постепенно разговор стал интереснее, глубже. Мы говорили о Кубе, о политике, о людях, о борьбе. Он спрашивал меня о моих впечатлениях, новой власти, о Фиделе, настроениях в городе. Я, стараясь быть максимально откровенным, но при этом осторожным, делился своими наблюдениями. Рассказывал о несправедливости, о надеждах и разочарованиях. Хемингуэй слушал внимательно, иногда кивая, иногда задавая наводящие вопросы. Его взгляд был цепким, проникающим, словно сканировавшим меня, пытаясь выудить из моих слов что-то большее, чем просто информацию. Как будто он уже писал о тебе.

Алкоголь, принятый на голодный желудок, быстро начал действовать. Я почувствовал лёгкое головокружение, мысли стали путаться, но при этом приобрели какую-то острую ясность. Мой внутренний Симон Григорьев, затаившийся где-то глубоко, начал просыпаться, подталкивая меня к давно мучившему вопросу.

— Сеньор Хемингуэй, — начал я, чувствуя, как слова сами вырываются наружу, — я совсем недавно прочитал ваш рассказ «Убийцы».

Он кивнул, и его взгляд стал задумчивым.

— Старый рассказ.

— Да. И меня очень затронула его главная тема. Месть. Что вы думаете о ней? О её природе?

Я смотрел на него, ожидая ответа. Этот вопрос, мучивший меня так долго, теперь стоял ребром. Моя клятва, данная в газовой камере, висела надо мной как дамоклов меч. Я искал оправдания, объяснения, возможно, даже отпущения грехов. Я хотел понять, прав ли, желая отомстить. И как далеко могу зайти.

Хемингуэй отложил стакан, повернулся ко мне, облокотившись на стойку. Его взгляд был серьёзным, но не осуждающим. Он сделал паузу, словно собирая мысли, а затем начал говорить. Его голос был неторопливым, каждое слово казалось весомым, отточенным, как камень, обточенный морскими волнами.

— Месть, Луис, — начал он, — это как жажда. Она может быть сильной, всепоглощающей. Ты чувствуешь, что не можешь жить без того, чтобы её не утолить. Она жжёт внутри, не даёт покоя, отравляет каждую мысль. И когда ты наконец-то добираешься до источника, когда ты пьёшь она даёт лишь кратковременное облегчение. А затем наступает ещё большая пустота. И ещё большая жажда. Пьешь и не напиваешься. Понимаешь?

Он взял свой дайкири, сделал небольшой глоток. Я внимательно слушал, впитывая каждое слово. Он говорил не как проповедник, а как человек, видевший многое, испытавший многое.

— В «Убийцах», — продолжил Хемингуэй, — Ник Адамс пытается предупредить Оле Андерсона, что за ним пришли, что его убьют. Но Андерсон ничего не делает. Он просто лежит в постели, ждёт. Он знает, что его убьют, и он принимает это. Почему? Потому что иногда человек просто устаёт от борьбы. Устаёт от страха. Устаёт от мысли, что он должен что-то делать. И тогда он просто сдаётся. Месть требует сил. Она требует постоянного напряжения, постоянной готовности. А когда ты постоянно готов, напряжён, то перестаёшь жить. Становишься рабом своей жажды.

Я почувствовал, как что-то внутри меня сжимается. Он будто про меня говорил. Раб своей жажды.

— Но если ничего не делать, — сказал я, — если просто лежать и ждать разве это не трусость? Разве это не означает, что зло победит?

Хемингуэй покачал головой.

— Не всегда, Луис. Не всегда. Иногда бездействие — это не трусость, а мудрость. Или усталость. Или просто понимание того, что есть вещи, с которыми ты не можешь справиться. Что есть силы, которые тебя превосходят. И тогда остаётся только принять свою судьбу. И уйти достойно. Или нет. Некоторые пытаются бороться, даже когда знают, что обречены. Но это уже другая история.

Он посмотрел на меня, и в его глазах появилось что-то похожее на сочувствие.

— Месть никогда не приносит удовлетворения, Луис. Она лишь создаёт новые циклы насилия, новые страдания. Ты убиваешь одного человека, и его братья приходят за тобой. Ты убиваешь их братьев, и их сыновья приходят за тобой. Это бесконечная цепь, из которой очень трудно вырваться. Единственный способ порвать её — это перестать сражаться. Перестать мстить. Но это, Луис, самое сложное. Отказаться от неё это требует гораздо большей силы, чем сама месть. Нужно умереть и родиться заново.

Я сделал ещё один глоток дайкири. Похоже надо что-то заказать поесть. Иначе развезет.

Писатель снова посмотрел на меня, его взгляд был глубоким и проницательным.

— Ты интересный парень, Луис. Я это вижу. Что-то такое у тебя в глазах... Ты можешь выбрать свой путь. Но выбирай его мудро. Потому что твой выбор повлияет не только на тебя. Но и на тех, кто рядом. И на тех, кто придёт после.

Я сидел молча, переваривая его слова. В голове звенело.

Хемингуэй поднялся со стула, двигаясь чуть резковато, будто стараясь не ошибиться. Наверняка он выпил порядком сегодня. А пока разговаривал, не очень и заметно было.

— Мне пора, Луис. Было приятно поговорить.

— И мне, сеньор Хемингуэй. Спасибо.

Он кивнул, затем протянул мне руку. Я пожал её. Его ладонь была крепкой, мозолистой, как у человека, привыкшего к тяжёлому физическому труду.

— Удачи тебе, Луис. И помни: иногда самое сложное — это не бороться. А остановиться. Эй, Пабло, спрячь мою пишущую машинку! - крикнул он бармену. - Я пришлю за ней кого-нибудь.

Он развернулся и, не оглядываясь, пошёл к выходу, растворяясь в шумной толпе "Эль Флоридиты".

Я сидел ещё некоторое время, допивая свой дайкири. Слова Хемингуэя эхом отдавались в моей голове, смешиваясь с музыкой, с шумом бара, с запахом рома и сигар.

***

Домой я поехал на такси. Гулять так гулять. Дороже, конечно, чем на автобусе, зато быстрее и без пересадок. И на ноги никто не наступает. Может, попросить Пиньейро выделить мне служебный автомобиль? А что, я не последний человек, адъютант главного инспектора Департамента операций. На “Кадиллак” не претендую, согласен даже на “Форд”. Я улыбнулся. Такое в голову только спьяну прийти может.

К счастью, таксист попался молчаливый. За всю дорогу он произнес всего пару-тройку слов, да и то, обращался не ко мне, а к народу Кубы через опущенное стекло. Мне после встречи с писателем разговаривать ни с кем не хотелось. Я всё сидел на заднем сиденье, и вспоминал его слова о прекращении борьбы. Цель есть, и пока она не достигнута, останавливаться нельзя. Зачем я тогда здесь? Если расслаблюсь, хватит одного воспоминания — посиневшие тела на полу газовой камеры — и станет ясно: ничего не закончилось. Где-то те, кто был виновен, смеются. Ходят в кино по воскресеньям. Пьют пиво в тех же забегаловках. Пусть они сгниют в лесочке, пожираемые муравьями и мухами. Тогда, может быть, мне действительно будет позволено остановиться.

Из дум меня вырвал голос водителя:

- Заснул, что ли? Вот твой дом, с зеленым забором. Этот?

- Да, извините, - пробормотал я, протягивая ему деньги.

- Ну спокойной ночи тогда, - буркнул таксист, и, едва я хлопнул дверцей, поддал газу.

Я подошел к калитке, открыл ее, и шагнул во дворик. Надо будет подправить забор, а то после “золотого нашествия” кое-что тут на соплях держится. А ну, сколько народу туда-назад шастало, носили ящики. Кстати, полы выдержали нагрузку. Хотя отмывать пришлось долго…

Сунул ключ в замочную скважину — и застыл. Ключ не поворачивался. Я же утром закрыл на четыре оборота, помню точно. Обокрали? Сердце слегка ёкнуло. Что думать, сейчас посмотрю. Тихо открыл дверь и вошел. Нашарил на подоконнике спички, поставил поближе свечу, и открыл коробок.

- Долго же тебя ждать приходится, Луис, - вдруг услышал я из спальни.

Глава 2

Когда в пустом доме кто-то начинает с тобой разговаривать, то есть только два объяснения: либо тебе это показалось, либо дом не так пуст, как ты думал.

Я всё же зажег свечу и повернулся к входу в спальню. На пороге стояла Люсия. Она выглядела так, будто не спала несколько дней. Волосы растрепаны, платье помято, глаза красные и опухшие. Она на мгновение замерла, затем на её лице промелькнула тень облегчения. Мы обнялись

— Привет, Люсия. Как-то ты неожиданно.

— Не рад? Извини, что влезла в дом без разрешения, не стала тебя ждать.

— Не болтай ерунду. Я очень рад тебя видеть. Давно приехала?

Она теснее прижалась ко мне, уткнувшись носом в плечо. Из-за этого голос ее звучал чуть приглушено, но я не стал разрывать объятий.

— Утром. Прости, я без спросу... Так неудобно теперь...

— Ты хоть поела?

— Нет, только пришла, и упала спать. Извини еще раз.

— Скажешь еще раз это слово — выгоню. Давай срочно поедим

Она оторвалась от меня, шагнула к столу, и тут ее повело, будто сейчас она рухнет в обморок. Я подхватил её под локоть, помог присесть на стул. Метнул из ледника на стол ветчину, сыр, достал хлеб. Поставил вариться кофе.

— Ох, Луис, — начала она, её голос был хриплым, едва слышным. — Ты даже не представляешь, что я пережила.

Я наблюдал за ней, чувствуя, как внутри меня поднимается волна сочувствия. Моя Люсия, такая сильная, такая решительная, теперь сидела передо мной, опустошенная.

— Я работала в полевом госпитале под Баямо, — продолжила она, отставив стакан. — Сестрой милосердия. Целыми днями мы перевязывали раненых, помогали врачам. Столько боли, столько крови... Ты бы видел, Луис. Глаза закрываешь, а перед тобой — только раненые, их стоны, их искаженные лица. Я почти не спала, не ела. Казалось, что это никогда не кончится. Но потом... потом всё изменилось.

Она сделала паузу, словно собираясь с мыслями. Её взгляд блуждал по комнате, не цепляясь ни за один предмет.

— После того, как наши взяли Гавану, пришел приказ. Всех раненых перевести в настоящие больницы. В городе был госпиталь для солдат Батисты. Это было как чудо, Луис. Мы работали день и ночь, перевозили раненых, размещали их. А потом, когда всё закончилось, нам сказали... что мы свободны. Можем идти домой. Поблагодарили и отпустили. Я не могла поверить своим ушам. Свободна. После стольких недель в этом аду.

Её голос дрогнул. Я осторожно положил руку ей на плечо, пытаясь выразить свою поддержку.

— Я поехала домой, — продолжила Люсия. — Мне казалось, что я лечу, не касаясь земли. Так хотелось увидеть маму. Но когда я подошла к нашему дому... — она провела рукой по лицу, пытаясь смахнуть невидимые слезы. — Его не было, Луис. То есть, он был. Но... всё разрушено. Дверь сломана, мебель разбита. Всё перевернуто, разбросано. Будто ураган прошелся. Я сразу поняла. Это BRACO. Отыгрались за то, что не смогли схватить. Разгромили всё, сломали... Всё, что у нас было. Мама, слава богу, всё еще у родственников в деревне.

В её голосе звучала такая боль, такое отчаяние, что я почувствовал, как внутри меня всё сжимается.

— Мне было так плохо, Луис, — она опустила голову. — Так одиноко. Я пошла в аптеку. Думала, там найду тебя. Но и она была закрыта. На дверях висела какая-то бумажка, с печатью. Новые власти ее национализировали.

— Все позади! — кофе поспел, я начал готовить бутерброды.

— И вдруг, — Люсия подняла голову, её глаза блеснули. — Я увидела сеньора Сагарру. Он шел по улице, такой... хмурый, как всегда. Я подошла к нему, он сказал, что ты в городе. Что занимаешься боксом. И я... я решилась приехать. Добралась на автобусе, на такси денег не было. Они вообще куда-то все пропали. Нашла запасной ключ под камешком...

Она улыбнулась, и эта улыбка, несмотря на усталость, была тёплой, искренней. Я почувствовал, как что-то внутри меня оттаяло.

— Конечно, Люсия, — сказал я, протягивая ей руку. — Оставайся у меня. Здесь есть еда, есть кровать — вещи твои перевезем. И тебе не нужно больше бояться. Ты можешь жить здесь сколько угодно.

— Спасибо.

Она даже не доела. Начала клевать носом с бутербродом в руке. Да... Досталось девчонке. Я помог ей подняться, провел к кровати. Она опустилась на неё, свернулась калачиком, и мгновенно уснула, словно до этого держалась из последних сил. Её дыхание стало глубоким, ровным. Сел рядом на пол, наблюдая за ней. Моя Люсия. Она прошла через многое. И теперь она была здесь, рядом со мной.

Как-то мне сразу спокойнее стало. Есть на кого опереться. Да, ухаживания у нас свелись к разделенной кесадилье и мертвому аптекарю. Так себе роман, не для дамских книг. Пусть живет, сколько захочет, мне не жалко. Жалование в DIER у меня всяко повыше, чем у Альвареса, на двоих хватит, еще и останется.

Я помылся и осторожно лег рядом с Люсией. Она спала глубоким, безмятежным сном. Слушая ее сопение, и сам не заметил, как уснул.

Утром проснулся раньше нее. Сел рядом, читал старую газету, «Diario de la Marina» за конец декабря, которую нашел под кроватью, и ждал, пока она проснется. Вот, кстати, заметка о волне арестов в столице и провинциях — людей, подозреваемых в связях с повстанцами, арестовывали без надлежащего суда, применяя допросы с насилием. Да уж, статья в тему. Вспомнил я и слова Хемингуэя о «новой тайной полиции». Вывеску поменяли.

Когда Люсия наконец открыла глаза, солнце уже поднялось высоко.

— Прости, Луис, — прошептала она, — я так долго спала. Разве тебе не надо на работу?

— Сегодня воскресенье.

— Ах, да. Давай я сделаю нам обед. У тебя есть продукты?

— В городе перебои со снабжением. Говорят, введут карточки. Но кое-что я смог купить на рынке. Есть немного свинины, овощи.

— На суп хватит.

На лице девушки появилась лёгкая улыбка. Мы немного помолчали, наслаждаясь тишиной. Затем я решил рассказать ей о своих делах.

— Знаешь, Люсия, сеньор Сагарра хочет послать меня на городской чемпионат по боксу. Уже этой зимой.

— На чемпионат? А мне Сагарра рассказывал, что ты редко приходишь на тренировки.

Я почувствовал, как мои щёки краснеют. Она была права. Мои походы в «Эль Флоридиту» были не лучшим способом подготовки. Но её слова задели меня за живое. Чемпионат. Бокс. Всё это казалось таким мелким, таким незначительным на фоне моей настоящей цели.

— Люсия, — сказал я, стараясь говорить спокойно, — для меня этот чемпионат... он не так уж и важен. Я иду туда не ради победы. Мне нужно стать сильнее. Научиться драться. Но не ради кубка. У меня... у меня есть другие цели.

Она посмотрела на меня, её взгляд был проницательным, изучающим. Она, наверное, чувствовала, что за моими словами скрывается нечто большее, чем просто безразличие к спорту. Но она ничего не сказала, лишь кивнула, приняв мой ответ. И на том наш разговор закончился. Мне стало понятно, что моя Люсия далеко не так наивна, как кажется.

— Пойдем готовить обед. И тут надо прибраться! Смотри сколько пыли по углам...

Ну все. У меня появилась женщина и теперь жизнь не будет прежней.

***

Следующий день в штаб-квартире DIER, как обычно, начался с рутины. Я сидел в своей маленькой, душной комнатушке, перебирал бумаги, раскладывал их по папкам. Солнце било в окно, и воздух был тяжелым, неподвижным. За стеной слышались звонки телефонов, приглушенные голоса, стук пишущих машинок. Всё это создавало атмосферу бесконечного бюрократического болота, в котором я медленно, но верно тонул. От воспоминаний о прошлом я не спасался даже в рабочее время — они постоянно преследовали меня. А этот ночной сон о Йосе, он ведь не просто так пришел.

Вдруг дверь распахнулась, и в комнату вошел Барба Роха. Он выглядел усталым, но его глаза, как всегда, горели каким-то внутренним огнем. В руках он держал стопку бумаг, которые с шумом бросил на мой стол.

— Новая порция доносов — произнес он, его голос был глухим, низким. — Луис, я уже не могу. Мне кажется, что я скоро сойду с ума от этих бумаг.

Он сел напротив меня, облокотившись на спинку стула, и провел рукой по бороде. В его взгляде читалась такая безнадежность, такое отчаяние, что я невольно содрогнулся.

— Революция, Луис, — продолжил он, — она превратила меня в чиновника. Вместо того чтобы бороться с врагами, с теми, кто предавал нашу Кубу, я сижу здесь и роюсь в этих проклятых бумагах. Читаю доносы, заявления, отчёты. Мне кажется, что я медленно, но верно, теряю себя. Я не для этого шёл в горы. Не для этого рисковал своей жизнью. Департамент операций, как же! Пора переименовать в «снабжение архива».

Он говорил, и в его голосе звучала такая боль, такое разочарование, что я почувствовал к нему искреннее сочувствие. Барба Роха, этот могучий, харизматичный лидер, теперь сидел передо мной, сломленный рутиной. Он был как лев, запертый в клетке, вынужденный гоняться за мухами вместо того, чтобы охотиться на газелей.

— Амиго Пиньейро, — начал я разговор, к которому готовился давно. Ибо я тоже «погряз и тонул» — Я понимаю вас. Это очень тяжело. Но, возможно, у меня есть кое-что, что сможет вас отвлечь. И, возможно, даже... послужит делу революции.

Он поднял на меня глаза, в его взгляде появилась лёгкая искорка интереса.

— Что такое? — спросил он.

— Я тут... недавно познакомился с одним писателем, — сказал я, стараясь говорить как можно более непринуждённо. — С Хемингуэем. Ну, вы с ним знакомы, сами говорили. Его все знают.

Барба Роха кивнул.

— Да, знаю. Старый чудак. Что он рассказал?

Я сделал глубокий вдох, собираясь с мыслями. Сейчас или никогда. Моя клятва, моя месть, мой шанс.

— Он ничего не рассказывал, — ответил я, — но он заставил меня задуматься. О мести. О тех, кто ушёл от правосудия. И я подумал... я подумал о нацистах. Тех, кто скрывается в Аргентине.

Я смотрел на него, ожидая реакции. Лицо Пиньейро оставалось невозмутимым.

— Нацисты, говоришь, — Борода пожал плечами. — Что именно ты имеешь в виду?

— В Аргентине, амиго, — продолжил я, стараясь говорить как можно более убедительно, — собрались преступники мирового масштаба. Те, кто был виновен в гибели миллионов. Менгеле, Эйхман... Они скрываются там, думая, что никто их не найдет. Но если... если кубинская разведка сможет их найти. Если мы сможем их схватить... Это сразу вознесёт DIER на уровень мировых спецслужб. Заставит себя уважать. Ни одна другая страна, ни одна другая спецслужба, не сможет похвастаться таким успехом. Мы станем... легендами. Это будет не просто борьба за Кубу, сеньор. Это будет борьба за справедливость во всём мире.

Я замолчал, ожидая его вердикта. В комнате повисла тишина, прерываемая лишь стуком пишущих машинок за стеной. Пиньейро смотрел на меня, его взгляд был глубоким, проникающим, словно он пытался прочесть каждую мысль, каждое чувство в моей душе.

Наконец, он кивнул. Медленно, задумчиво.

— Предложение хорошее, Луис, — произнес он, его голос был ровным, без эмоций. — Очень хорошее. Чего только люди не придумают, чтобы не заниматься тем, что им поручили, — улыбнулся он, и тут же его лицо снова стало серьезным. — Но... — он сделал паузу. — Такую операцию надо очень тщательно готовить. Это не ограбление банка, дружище. Это совсем другой уровень.

Я почувствовал, как внутри меня поднимается волна облегчения. Он не отказал. Он слушал.

— Для такой группы, — продолжил Пиньейро, и его голос снова стал деловым, — нужен настоящий знаток Аргентины. Тот, кто сможет связаться с местными, получить помощь, информацию. Нужен специалист по слежке. Тот, кто сможет найти этих крыс, не выдав себя. Радист. Без связи мы будем слепы и глухи. Силовая поддержка. Эти ублюдки не сдадутся просто так. Есть у меня на примете люди, которые точно захотят поучаствовать...

Он перечислил все это, и я слушал, понимая, что сам бы никогда не смог продумать даже первый этап. Это было как попытка пересечь океан на маленькой лодке, не имея карты, компаса, припасов.

— Получается, что это политический вопрос.

— Да... Тут без санкции президента Уррутии... А он эту санкцию никогда не даст. Слишком боится ответственности. Действия на территории другого государства!

— А разве Эль Команданте не может дать эту санкцию?

— Фидель всего лишь военный министр. Это вне его компетенций. Хотя... ладно, поговорю с ним. Идея прогреметь на весь мир интересная.

***

После службы я направился на тренировку. Уличная жара всё ещё висела в воздухе, но солнце уже скрылось за крышами домов, и город начал дышать приближающейся прохладой.

Боксёрский клуб встретил меня привычным запахом пота, старой кожи и чего-то едкого, дезинфицирующего. Всё забываю спросить у Сагарры, что за дрянь они используют. Можно, наверное, использовать в качестве химического оружия. В зале было многолюдно. Парни били груши, прыгали со скакалками, качали пресс. Шум ударов, выкрики тренера, тяжёлое дыхание — всё это сливалось в единую, пульсирующую симфонию насилия.

Я быстро переоделся, натянул свои старые шорты и выцветшую футболку, обмотал руки бинтами. Подойдя к груше, начал разминаться, отрабатывая джебы, кроссы, хуки. Мышцы с благодарностью отзывались на каждое движение.

Вдруг я услышал голос сеньора Сагарры. Он стоял у ринга, его руки были скрещены на груди, а взгляд, как всегда, был проницательным, изучающим. Он смотрел на меня, и в его глазах читалось лёгкое недовольство.

— Луис, — произнес он, его голос был низким, хриплым, — ты снова пропал. Где ты был в пятницу? Так нельзя относится к тренировкам!

Я опустил перчатки, повернулся к нему.

— Извините, сеньор Сагарра, — сказал я, — у меня были дела. Важные дела.

Он усмехнулся.

— Важные дела? Я слышал, ты в барах зависаешь. Пьёшь. Это твои важные дела, Луис?

Я почувствовал, как мои щёки краснеют. Гавана очень маленький город — все друг друга знают.

— Чемпионат, Луис, — продолжил Сагарра, его голос стал серьёзным, — это не спарринг в спортзале. Там не будет поблажек. Ты готов к этому?

Я промолчал. Готов ли я? После слов Пиньейро, после осознания всей сложности моей настоящей цели, чемпионат казался мне ещё более далёким, ещё более незначительным.

— Я вижу, что ты сомневаешься, — Сагарра покачал головой. — Ладно, сегодня поработаешь со мной. Чтобы понять, что тебя ждёт в серьёзном поединке.

Я напрягся. Спарринг с Сагаррой. Это было бы... тяжело. Он был намного старше меня, но его тело было крепким, жилистым. В его движениях чувствовалась мощь, опыт, знание. Он был настоящим бойцом, да еще на два веса больше. И боксировал он уже очень много лет.

Мы вышли на ринг. Обменялись взглядами. В его глазах я увидел смесь вызова и сожаления. Он знал, что делает.

— Начинаем! — скомандовал Сагарра.

Он двинулся вперёд, легко, почти невесомо, словно танцуя. Его джебы были быстрыми, резкими, точными. Я держал руки высоко, пытаясь блокировать, уклоняться, отступать. Но он был везде. Его удары, хоть и не были сильными, находили цель, били по корпусу, по рукам, по голове. Я чувствовал, как каждый удар проникает сквозь защиту, отдаваясь болью.

Я пытался контратаковать, но мои удары были медленными и неуклюжими. Тренер легко уворачивался, отступал, парировал. Я был для него как ребёнок, который пытается сразиться со взрослым. Он боксировал вполсилы, я это чувствовал. Но даже этого было достаточно, чтобы я почувствовал себя абсолютно беспомощным.

В конце раунда я тяжело дышал, мокрый от пота. Руки болели, ноги дрожали. Я стоял, прислонившись к канатам, и чувствовал себя опустошённым. Сомнения, которые терзали меня, теперь усилились. Стоит ли ехать на чемпионат?

Сагарра подошёл ко мне, его лицо было спокойным, он даже не вспотел. Он протянул мне руку, помогая опуститься на стул.

— Ну что, Луис? — спросил он, его голос был мягким. — Сдаёшься?

Я покачал головой.

— Нет. Давайте второй раунд!

Глава 3

До дома добрался порядком измученный. Сагарра вымотал меня донельзя. Давно я такой взбучки не получал. И сам ведь даже не запыхался, гад! Ничего, это полезно, чтобы не казалось, что уже всего достиг. Я открыл калитку, которая заскрипела, напоминая о моем обещании всё подправить, и шагнул во дворик. Воздух здесь казался чуть свежее. Может, просто ветерок донес запах моря в эту секунду, не знаю.

Дверь в дом оказалась чуть приоткрыта, и я услышал пение внутри. Люсия что-то делает. Я улыбнулся. Зайти в свой дом и обнаружить там чистоту, порядок и заботу – это что-то, к чему я ещё не успел привыкнуть. Особенно после долгих месяцев в сарайчике, а потом на природе. Я вошёл внутрь, и первое, на что я обратил внимание - приятный легкий запах чего-то свежего, цветочного, с едва уловимым ароматом лимона.

Я огляделся. Стол накрыт белоснежной скатертью, на которой стояли живые цветы в простой глиняной вазе. Пол, до этого, как мне казалось, относительно чистый, теперь блестел, словно его только что натёрли до зеркального блеска. Ни одной пылинки, ни одного пятнышка. Даже черные следы от резиновых подошв, оставленные теми, кто вывозил золото, исчезли, словно их никогда и не было. А я, признаться, думал, что только краска поможет. Талант превратить бардак в уют, да еще и почти из ничего… Только позавидовать себе можно.

— Люсия? — позвал я тихо.

Она вышла из кухни, её лицо чуть раскраснелось от жары и работы, а волосы, собранные в тугой хвост, выбились несколькими прядями. Сегодня она надела простое хлопчатобумажное платье, старое, с турецкими огурцами, с пятнами пота, но она мне нравилась и такой.

— Луис! Ты пришёл! — улыбнулась она. — Как ты себя чувствуешь? День был тяжёлый?

— Всё хорошо, — ответил я, подходя к ней. — Идеально. Ты… ты такая молодец, Люсия. Здесь так чисто. И пахнет… пахнет домом.

Она смущённо опустила глаза.

— Да что там, Луис. Просто немного прибралась. Тебе же неудобно, когда беспорядок. А пыль… пыль здесь такая. Только успевай убирать.

Я осторожно взял её за руку, провёл большим пальцем по её ладони. Её кожа была мягкой, но на ней чувствовались небольшие мозоли – следы от работы.

— Спасибо, Люсия. Это… это очень важно для меня.

— Обедать будешь? Я приготовила рис с фасолью. Это всё, что нашлось дома. Но я могу добавить немного свинины, у нас же ещё остался кусочек?

Я кивнул. Рис с фасолью. Простая еда, но для меня это символ новой, мирной жизни. Жизни, в которой не нужно было думать о голоде, холоде и страхе.

Мы сели за стол. Обед оказался простым, но сытным. Люсия, как всегда, приготовила его с душой. Рис был рассыпчатым, фасоль – мягкой, а небольшие кусочки свинины добавляли блюду необходимую остроту и аромат. Мы ели молча, наслаждаясь тишиной и простыми вкусами. Я наблюдал за Люсией, за тем, как она ест, как пьёт воду, как её глаза сияют в свете, проникающем сквозь открытое окно.

Когда мы закончили, я достал из кармана бумажник.

— Люсия, — сказал я, выкладывая на стол несколько купюр. — Это тебе. На хозяйство. Купи всё, что нужно. Не стесняйся. Мы не должны себя ограничивать.

Она посмотрела на деньги, затем на меня. В её глазах мелькнуло удивление, а затем — лёгкая улыбка.

— Луис… Этого слишком много. Мне не нужно столько.

— Бери, — твёрдо сказал я. — Мы теперь живём вместе. Купи себе новое платье, купи что-нибудь вкусное. Не только рис с фасолью. Мы должны жить хорошо.

Она кивнула, собирая деньги со стола.

— Спасибо, Луис, — прошептала она. — Я очень постараюсь.

***

С утра я уже привычным маршрутом поехал в госпиталь Колумбии. Как-то мне не по себе становится, стоит только вспомнить о бумажном болоте, в которое я медленно, но уверенно погружаюсь. Но приходится ждать. Что скажет Пиньейро? Согласится? Сказать, что задумка хорошая - дело нехитрое. Обычная начальственная отговорка. Всё классно, парень, но не сейчас. Обстановка сложная, надо подождать. Да и нет не говорите, черное с белым не берите, вы поедете на бал?

Но я даже не успел дойти до своего закутка: в коридоре меня чуть не сбил с ног Барба Роха. В правой руке он держал зажженную сигару, а левой, причем только двумя пальцами, зажал открытую папку с бумагами, которые раскрылись веером. Вот-вот, и придется собирать это добро с пола.

— Луис! Где ты ходишь? Бросай всё и давай за мной! Сейчас же! Это тебе, кстати, - и он подал мне папку, которую я чудом смог подхватить в последнее мгновение.

Обычно Пиньейро, даже если и обеспокоился чем-то, старался сохранять показное спокойствие. И у него это всегда получалось. Но сейчас он был другим. Что-то случилось? Или?.. Даже думать не хочу. Я бросил свою сумку на ближайший стул, завязал веревочки на папке, чтобы бумаги не рассыпались, и побежал за ним.

Догнал я его уже у ворот госпиталя Колумбии. Солнце, только что поднявшееся над горизонтом, уже начинало припекать. От асфальта уже поднимались волнистые змейки разогретого воздуха. Пиньейро шёл быстрым, широким шагом, не оглядываясь, и я с трудом поспевал за ним. Не было смысла даже пытаться заговорить. Казалось, он мысленно ведет с кем-то диалог.

Мы прошли пару кварталов, и тут Барба Роха резко остановился у входа в небольшой, но явно дорогой ресторан. Над входом висела вывеска с названием «La Flor de Cuba», написанным витиеватыми буквами. Изнутри доносился негромкая музыка и тонкий аромат кофе.

- Пришли, - бросил он мне. - Бывал здесь?

- Хорошая шутка, амиго Пиньейро. С моим жалованием сюда ходить можно только раз в месяц, если ничего не есть в остальные дни.

Мы вошли внутрь. В отличие от душных улиц, здесь было прохладно и пахло свежей выпечкой, кофе и дорогим табаком. Ресторан небольшой, но уютный, с низкими потолками, резной деревянной мебелью и приглушённым освещением. Официант, пожилой мулат в белоснежной рубашке, подошёл к нам, его лицо выражало привычное радушие. Он кивнул Пиньейро, явно узнавая его, и без лишних слов провёл нас к свободному столику у окна.

— Амиго, — сказал Пиньейро, его голос звучал уже спокойнее, но в нём всё ещё чувствовалась скрытая напряжённость. — Принесите для начала нам что-нибудь холодное.

- Да, сеньор. Лимонад?

- Пусть будет. Луис, заказывай всё, что душе угодно, - повернулся ко мне Барба Роха. - Считай, что сегодня особенный день.

Я удивлённо поднял брови. «Особенный день»? Что же такого могло произойти? Я взял меню, перелистал его. Названия блюд были изысканными, непривычными для моего скудного опыта в кубинской кухне. Но сейчас меня это мало интересовало. Моё внимание привлекло кое-что другое.

За соседним столиком, чуть в стороне, сидели мужчины. Трое. Все средних лет, одетые в одинаковые, слишком плотные для гаванской жары, серые костюмы. Один даже обмахивался шляпой, хотя внутри точно прохладнее, чем на улице. Точно не местные. Здесь, на Кубе, даже самые высокопоставленные чиновники предпочитали носить лёгкие, льняные гуаяберы. А эти… эти явно чужаки. Да и лица… явно не испанский типаж. Землячки?

Точно, по-русски разговаривают. Негромко, но разобрать можно.

— …жара ужасная. Помню, когда в Одессе, на Маразлиевской, служить начинал… — послышался голос одного из них. Низкий, с характерным произношением. Тот, который шляпой обмахивается.

Моё сердце, до этого бившееся в привычном ритме, вдруг замерло, а затем забилось с удвоенной силой. В Одессе на Маразлиевской вроде много чего расположено, но вот так, по названию улицы, только одна контора известна. Целый квартал между Маразлиевской, Канатной и Сабанским переулком занимало управление НКВД.

— Кто это? - тихо спросил я Бороду, скосив глаза на соседей.

— Русские журналисты. Будут писать про Кубу.

Ага, так я и поверил. Журналисты... Это чекисты! Кого еще мог прислать сюда Союз после революции? Только товарищей с холодным сердцем и чистыми руками... Или как там правильно? Я поспешно отвернулся, стараясь не выдать себя, и сделал вид, что внимательно изучаю меню. Но теперь прислушивался к их беседе. Ничего они секретного не говорили. После воспоминаний об одесской жаре последовали откровения о Баку и Астрахани. Так, обычный застольный трёп. Вряд ли они станут выдавать какие-то секреты в таком месте.

Пиньейро, казалось, ничего не заметил. Он сидел, откинувшись на спинку стула, и что-то быстро говорил официанту, заказывая еду.

И тут в ресторан вошёл Фидель. Как всегда, в своей неизменной военной форме цвета хаки, с сигарой в зубах и широкой улыбкой на лице. Его появление мгновенно изменило атмосферу в зале. Все взгляды обратились к нему, люди замерли, а затем начали негромко перешёптываться, приветствуя его. Он, казалось, наслаждался этим вниманием, кивал, улыбался, словно был не командующим революционной армией, а звездой экрана. Он прошёл через зал, уверенно, широким шагом, и направился прямо к нашему столику.

— Команданте! — воскликнул Пиньейро, поднимаясь.

Фидель, слегка кивнув, сел за наш стол, бросив взгляд на меня. Я тоже приподнял задницу. Уж если начальник вскочил, мне грех не последовать его примеру. Его взгляд на мгновение задержался на моём лице, словно пытаясь вспомнить, где мы встречались. Затем он перевёл взгляд на Пиньейро.

— Мануэль, — произнёс он, его голос был глубоким, чуть хрипловатым, но при этом властным. — Что у вас нового? Что за срочность?

Пиньейро улыбнулся. Такой довольной улыбкой, будто подготовил очень интересный сюрприз.

— Команданте, — начал он, — у нас тут есть кое-что… очень интересное. Мой адъютант Луис, ты же помнишь его? Он предложил любопытную идею… Перекусим и послушаем.

— Только не здесь, - поспешно сказал я. - Не нравятся мне эти “журналисты”, подозрительные какие-то.

— Разумеется, - усмехнулся Борода. - Мы не обсуждаем рабочие вопросы в ресторанах!

Фидель бросил короткий взгляд в ту же сторону.

— Верно, — усмехнулся он. — Пусть наши гости доедят спокойно.

Готовят здесь просто великолепно. Стейк с жареными маленькими картофелинами, который мне посоветовал официант, сделали, будто изучали мои вкусы долгие годы. А красное вино, бокал которого я выпил, оказалось густым как деготь, и оставило во рту привкус сливы и черной смородины. Я уже почти забыл, что еда может быть такой. Почти. Хотя цены… Посмотрев на меню, я понял, что шутка насчет одного ужина здесь за моё месячное жалование не так уж и далека от истины.

Мы вышли на улицу, у подъезда, словно по волшебству, появился черный "Кадиллак" Фиделя. Пиньейро с Фиделем сели позади, а мне кивнули на место рядом с водителем. Автомобиль плавно тронулся с места, оставляя за собой пыльный переулок и любопытные взгляды прохожих.

Мы ехали по оживлённым улицам Гаваны, мимо зданий с колоннами и увитых зеленью балконов. Фидель откинулся на спинку и курил свою сигару, выпуская в открытое окно густые клубы дыма. Пиньейро, сидевший рядом, что-то быстро говорил ему, активно жестикулируя. Водитель, сидевший рядом со мной, молчал, лишь изредка бросая на меня быстрые взгляды. Я же смотрел в окно, наблюдая за проносящимися мимо домами, людьми, машинами.

Остановились мы у пустыря рядом с железной дорогой. Только что проехал поезд, запах угольной гари, смешанный с креозотом, чувствовался очень сильно.

— Ну пойдем, прогуляемся, - сказал Фидель. - Расскажешь, что ты такое придумал.

Мы вышли из машины и втроем неспешно побрели по обочине. Я коротко изложил свои соображения.

— Что сказать, Луис, — тихо произнёс Фидель, когда я закончил. — Идея очень интересная. Мне нравится. Конечно, первая наша цель - дорогой каждому кубинцу Фульхенсио, - он произнес имя Батисты, будто выплюнул. - Но и этим стоит заняться.

— Команданте, — начал я, стараясь говорить как можно более уверенно, — считаю, что это наш шанс. Шанс показать миру, что Куба — не просто остров на карте, а страна, способная диктовать свои условия.

Фидель кивнул, вытащил изо рта сигару.

— Я понимаю, Луис. Ты прав. Такая операция может изменить многое. И я… я доверяю твоему чутью. Мануэль, — он повернулся к Пиньейро. — Но тут нужна очень тщательная подготовка. Свяжись с израильтянами, и начинайте. С президентом я переговорю сам.

Ага, вот на кого намекал Барба Роха, когда говорил, что есть те, кому такая идея будет очень интересной. Евреи с огромным удовольствием убьют Менгеле раз триста. Потом выкопают и продолжат убивать. И не только его.

— Конечно, Команданте, — ответил Пиньейро. — Я всё сделаю.

Фидель пожевал сигару, перекинул ее из одного уголка рта в другой.

- Средства на это дело, Мануэль, возьмёшь в своем департаменте. Пока неразбериха, сделать это проще. А потом… будет не сейчас. - он улыбнулся, и на секунду мне показалось, что всё это — просто разговор. Но глаза у него оставались холодными. - Всё, садитесь в машину, отдохнули немного, и хватит.

***

Стоило нам вернуться на службу, как Пиньейро вызвали на выезд. Где-то на западе Гаваны восстали военные. Заперлись в казарме, вывесили старый флаг.

Не в первый раз уже. В начале января, одновременно с взятием Гаваны, в казармах "Камп-Флорида" подняли бучу остатки армии Батисты. Они просто не знали, кому подчиняться после бегства Фульхенсио. Но там быстро разобрались вроде. Сам я этого не видел - сидел на куче золота в ожидании, когда добрые дяди освободят мой дом от этого добра.

Потом состоялся суд над семью десятками полицейских - их быстренько расстреляли. Хорошо, в газетах пока не пишут о своре бешеных собак. Странное дело, что власти не прибрали печать к рукам. “Diario de la Marina” продолжает выходить, и вполне бодро ругает барбудос. Ничуть не меньше, чем до этого Батисту. Пиньейро, кстати, читает ее каждое утро.

- Барба Роха, возьми меня с собой, попросил я. - Сил нет уже сидеть с этими бумажками.

- Ну поехали, - махнул он рукой в сторону джипа. - Прокатишься.

Казармы, кстати, совсем рядом, в Марьянао. Наверняка какая-нибудь гвардия, или что-то типа того. Мы приехали почти к шапочному разбору - казарму уже окружили войска. Кто-то вёл переговоры у ворот, но стрельбы, к счастью, не было. А ну, в густонаселенном районе начнут пулять куда не попадя. Даже не из крупнокалиберного пулемета - и винтовок достаточно. Обязательно пострадает кто-то.

Наверное, договориться не удалось: с нашей стороны от ворот в сторону отошел бородач, и мотнул головой - ничего не вышло.

Барба Роха быстро нашел начальство, поздоровался с ними. Меня, понятное дело, на совещание не звали, так что я стоял метрах в десяти и наблюдал. Один из командиров отдал приказ, от военных отделился парень лет двадцати, подбежал к окну в казарму, разбил стекло рукояткой пистолета, и начал бросать одну за другой зажженные дымовые шашки. Ужасная гадость, кстати. Дышать нечем, запах противный, откашляться невозможно потом. Наверное, сидящие в казарме знали это не хуже меня, и уже через минуту запросили пощады.

- И зачем неслись сюда как на пожар? - спросил Пиньейро, подходя ко мне. - Только время теряем. Дым, разбитые стекла - вот тебе и революция. Ладно, раз мы здесь, давай съездим в одно место. Познакомлю тебя кое с кем.

Я сел рядом с начальником, и мы поехали, поднимая пыль. Куда - неизвестно. Барба Роха сам вел машину, и мне отчитываться не собирался. Впрочем, сегодня все поездки - в Марьянао. Будто других районов в Гаване не существовало.

Для разнообразия на этот раз нашей целью оказался обычный жилой дом. Три этажа, высокие потолки, фасад явно красили в этом году. Сразу видно, не нищета тут проживает. Барба Роха заглушил двигатель, но из машины выходить не спешил.

- Может, ты посчитаешь это ненужным повторением, но напоминаю: об этом деле никому. На службе, в том числе. Этого нет и никогда не было. Если даже спросят, чем занимаешься… Хотя кто у нас спросить может? Ладно, ты понял?

Я только кивнул молча. Если начальник начинает изрекать прописные истины, то либо он в тебе не уверен, либо в себе. Самое лучшее в таких случаях - дождаться окончания процедуры и жить дальше. Так что я только покивал в ответ.

А дом хороший, даже по меркам богатого Марьянао: консьерж внизу, ковер на лестнице, дубовые двери, по две на площадку. Поднялись на второй этаж, и Пиньейро нажал кнопку звонка. “Профессор Эмилио Гольядес”, прочитал я на латунной табличке.

Открывший, конечно, мог быть кем угодно, в том числе и профессором. Высокий, лет пятидесяти, сутулый, рыжие волосы с проседью, залысина до самой макушки. Гладко выбрит, очки в черепаховой оправе. Одет в чесучовый костюм, галстук придерживает булавка с могендовидом. Впрочем, крючковатый нос и пухлые губы даже без этого точно указывали на то, что мужик этот - чистокровный еврей.

- Сеньор Лосада? - без тени эмоций спросил он. - Мы вроде не договаривались о встрече.

- Думаю, вам интересно будет и без предварительного согласования, - ответил Барба Роха. - Мы зайдем?

Глава 4

Профессор Эмилио Гольядес, если верить написанному на табличке, держал дверь открытой, словно приглашая войти, но взгляд его оставался отстранённым, почти холодным. В вопросе к Пиньейро прозвучала нотка раздражения — незваные гости явно нарушили привычный распорядок. Мне даже показалось, что он собирался захлопнуть дверь прямо перед нашим носом.

— Мы зайдем? — повторил Барба Роха, и на этот раз в его голосе прозвучало нечто, заставившее хозяина квартиры, пусть и неохотно, отступить вглубь прихожей.

Я следом за Пиньейро прошел мимо профессора, мгновенно преодолев завесу запаха сладковатого табака и какого-то дорогого одеколона. За порогом царила прохлада, приятная после уличного зноя, и лёгкий, чуть затхлый запах. Примерно половину прихожей занимали книжные полки до самого потолка. Даже захоти я поинтересоваться, что написано на корешках, то не смог бы — прошли мимо них мы слишком быстро.

Профессор, не говоря ни слова, кивком указал на открытую дверь справа, и мы проследовали в кабинет.

Окна здесь были зашторены, чтобы солнце не било прямо в комнату и в ней царил уютный полумрак. Книжные шкафы выстроились вдоль всех стен, высокие, тёмные, с поблёскивающими в тусклом свете стёклами. Их полки ломились от книг, многие из которых выглядели довольно древними. Пахло старой бумагой, тем же табаком, и поверх всего витал запах коньяка.

Посреди комнаты стоял массивный стол из тёмного дерева, добрую половину которого занимала стопка бумаг, потеснившая письменный прибор из бронзы, изображавший двух борющихся львов. А посередине, рядом с рюмкой, из которой исходил запах коньяка, лежал бювар из синей кожи с вытисненным на нем гербом Израиля — семисвечником с двумя оливковыми ветвями по бокам.

Этот герб, словно маяк, высветил мою догадку. Пиньейро же что-то говорил о «личной заинтересованности». И тут ещё этот специфический нос у хозяина. Всё сходилось.

— Сеньор профессор, — начал я, чувствуя себя немного неуклюже, ведь только что Пиньейро намекал на конспирацию, а я уже раскрываю свои карты, — вы работаете в посольстве Израиля?

Хозяин квартиры, который всё это время стоял у двери, не входя глубоко в комнату, лишь слегка приподнял бровь.

— А почему вы решили, молодой человек, что я профессор? — поинтересовался он без тени удивления, словно привык к подобным вопросам.

— На табличке написано, — ответил я, кивнув в сторону входной двери.

Он слегка усмехнулся.

— Если на клетке со львом написано «Осел» — не верь глазам своим, — пробормотал он по-русски, и слова эти прозвучали совершенно неожиданно. И тут же перевёл: — Не стоит верить написанному.

Меня так и подмывало спросить, кто же он на самом деле — лев или осёл, но я вовремя сдержался. Ведь я не должен был понять его русскую цитату, выдать свои знания. И к тому же, не стоит раньше времени показывать, что я вообще что-то в русском понимаю. Тем более, с такой недавней встречей с «журналистами».

Хозяин комнаты, заметив, должно быть, мои метания, слегка склонил голову.

— Меня зовут Эфраим Герцог, — произнёс он, его голос стал чуть мягче. — И да, я служу в посольстве Израиля. Но не стоит придавать такое значение табличке. Иногда люди просто не хотят лишнего внимания.

Он посмотрел на Пиньейро, и в их взглядах промелькнуло какое-то, мне пока непонятное, соглашение. Барба Роха слегка кивнул.

— Сеньор Герцог, — начал Пиньейро предельно деловым тоном, — у Луиса есть план. Как я думаю, это может заинтересовать ваше государство. Очень сильно заинтересовать.

Герцог снова перевёл взгляд на меня. Мне стало несколько неуютно. Я почувствовал себя, будто студент на экзамене. Причем принимающий уверен, что отвечающий ни хрена не знает.

— Что же, слушаю вас, — чуть устало сказал он, и, пройдя мимо меня, уселся за стол.

Я сделал глубокий вдох и начал рассказывать. Уже привычную историю о нацистах, разве что выпустив кусок о плюшках для DIER — вряд ли иностранный дипломат сильно переживает о престиже нашей службы. Я старался быть убедительным, эмоциональным, но при этом чётким и лаконичным, следуя инструкциям Пиньейро. Я видел, как меняется выражение лица Герцога. Сначала — лёгкое равнодушие, затем — интерес, а потом — нечто похожее на глубокую задумчивость, граничащую с болью. Я говорил о Менгеле, Эйхмане, о всех тех, кто избежал Нюрнберга, а вместо этого наслаждается свободой, дыша одним воздухом с нами.

Когда я закончил, в комнате повисла тишина. Герцог долго молчал, прикрыв глаза. Его волнение выдавали только пальцы, нервно перебирающие края кожаного бювара.

— А что, новичкам, говорят, везёт, — сказал он наконец тихо, почти шепотом. — Вдруг у вас получится.

Эти слова прозвучали настолько обыденно, почти безразлично, что меня охватило разочарование. Неужели это всё? Он что, не понимает всей важности? Пиньейро молчал, не вмешиваясь. Я не выдержал.

— Ну так какой ваш положительный ответ? — спросил я, пытаясь сдержать прозвучавшую в моём голосе нетерпеливость.

Герцог посмотрел на меня, и в его глазах я увидел не безразличие, а скорее глубокую усталость.

— Я приглашу нашего специалиста, — ответил он. — Думаю, примерно через две недели вы сможете познакомиться. То, что вам надо — с личной заинтересованностью и знанием Аргентины.

Моё сердце пропустило удар. Значит, не зря. Надежда остается.

— А сейчас, — продолжил Герцог, его тон немного изменился, став более гостеприимным, — я приглашаю вас выпить чаю.

Мы прошли в столовую. Герцог поставил на плитку чайник, достал из шкафа чашки и блюдо с печеньем. В этой комнате с большими окнами, выходящими во внутренний дворик, обошлось без книжных шкафов. Зато на стенах красовалась парочка пейзажей, вероятно, из Земли Обетованной.

Мы сели за стол, и Герцог сам разлил чай. Горячий, ароматный, он согревал руки.

— Человеческая история идёт очень сложными и запутанными путями, — вдруг произнёс Герцог, прервав тишину, глядя куда-то вдаль. — И, создавая механизм тотального контроля, мы не можем знать, кто им воспользуется на следующем повороте. Есть вещи, которые нам не дано предугадать. Выдающийся немецкий химик еврейского происхождения Франц Гебер, когда он создавал печально знаменитый «Циклон Б», первоначально предназначенный для борьбы с грызунами, не мог знать, что вскоре нацисты используют это изобретение, чтобы убить миллионы евреев — включая родственников самого Гебера.

Да уж, видать, для него этот вопрос совсем не праздный. Я почувствовал, как по спине пробежал холодок. Пожалуй, этот лощеный дядечка перенес трагедию побольше моей. Иногда жить гораздо труднее, чем умирать.

Мы допили чай в молчании.

Когда мы вышли на улицу, я даже не обратил внимания на волну духоты, сразу ударившую по нам. Похоже, дело переходит от слов к действию. Первая ступень пройдена.

— Ну что, Барба Роха? — спросил я, пытаясь скрыть своё волнение. — Что теперь?

Пиньейро, казалось, был в хорошем настроении. Он достал сигару, неторопливо раскурил её.

— Теперь, Луис, тебе надо продолжать работать, как и раньше, — произнёс он, выпуская клубы дыма. — Заниматься своей рутиной. Ничего не изменилось. А когда группа будет собрана, я вас со всеми познакомлю. Увидишься и со специалистом.

— А что, если Че бросит все дела? Он же аргентинец, — пошутил я, чувствуя прилив лёгкости. — Для нашей группы подошёл бы.

Пиньейро рассмеялся, впервые за сегодня я видел его таким непринуждённым.

— Предложу ему, Луис, — ответил он, покачивая головой. — Может, бросит все дела и отправится с тобой. А пока будем ждать.

***

На следующий день, когда я подходил к госпиталю Колумбии, то возле ворот увидел Сагарру. Он был не в своем привычном спортивном костюме, а в чистой, наглаженной гуаябере, что само по себе уже значило немало. По крайней мере, я его в такой одежде раньше не видел.

— Луис, ты заставляешь себя ждать— он начал говорить, когда между нами оставалось метров пять. — Я тут уже поговорил с твоим начальством. Ты же опять бросил тренировки, приходится бегать за тобой. Короче, Торрес заболел, ты у нас единственный в полусреднем остался. На сегодня у тебя выходной, поехали.

— Куда, тренер?

— Чемпионат Гаваны, куда же еще? Я тебе говорил?

— Говорили...

Мне стало стыдно. Я напрочь выбросил из головы соревнования. А ведь на каждой тренировке повторяли это раз по десять.

— Так вот, Луис. Специально для забывчивых. Я отправляю тебя на чемпионат Гаваны. В полусреднем весе. Ты сейчас весишь шестьдесят три килограмма, так что в самый раз.

— Чемпионат? — переспросил я, пытаясь свести мысли воедино. — Но...

— И не «но»! — перебил меня Сагарра. — Тебе повезло, Луис. В этом году заявилось очень мало бойцов в твоей категории. Повезет, даже до полуфинала пройдешь. Не пропадай ты неизвестно где, занимайся по-настоящему, можно было бы надеяться на победу. Но сейчас хотя бы покажи себя достойно. Это важно для клуба. И для тебя, между прочим, тоже.

— Но я без формы...

— Всё здесь, — тренер кивнул на сумку, стоящую у ограды. — Хватай, поехали. Или ты думаешь, что я твоё барахло вечно носить буду?

Несмотря на громкое название, ехать пришлось на окраину, а потом еще шагать от автобусной остановки почти километр.

Чемпионат проходил в большом спортивном зале, который, судя по запаху и атмосфере, повидал не одно поколение боксёров. Внутри было душно, несмотря на высокие потолки и множество открытых окон. Зато освещение электрическое, весьма пристойное. В центре зала располагались четыре ринга, вокруг которых уже собрались зрители. В основном спортсмены из клубов и родственники участников. Не очень и густо.

До моего первого боя, назначенного на полдень, оставалась куча времени. Мы с Сагаррой и другими боксёрами нашей секции направились в раздевалку. Она ничем не отличалась от нашего обычного спортзала — такая же обшарпанная, провонявшая потом и мастикой, с десятками покоцанных шкафчиков.

Я переоделся, немного размялся. Потом забинтовал руки. И только тогда меня накрыло. Сейчас я буду драться неизвестно с кем. В нашем спортзале я успел узнать почти всех. Там хоть понятно, чего ждать. А тут? Но, как шутили в моей молодости, если почки отказали, то боржом пить поздно. Я уже здесь, так что придется идти и принимать бой.

В четвертьфинале мне достался крепкий негр. Он выглядел массивнее меня, с рельефной, тугой мускулатурой, которая внешне выгодно отличала его от моей худощавой комплекции. Он с пренебрежением посмотрел на меня, когда судья объявлял наши имена. Явно уже чувствовал себя победителем.

Судья дал отмашку, и пошел отсчет времени первого раунда. Негр сразу начал куражиться. Он картинно опускал руки, раскачивался, улыбался публике, словно я был для него лишь лёгкой разминкой. Он ждал, что я кинусь в бой, но я помнил заветы Сагарры, который постоянно повторял: терпение — ключ к победе. И я пережидал его небрежные джебы, которые демонстрировали, что в любой момент бой можно закончить, а сейчас просто показывают небольшое шоу.

Ждать пришлось недолго. В очередной раз он опустил руки и презрительно усмехнулся. Вот только расслабился он сильно, начал в этот момент высматривать кого-то в зале. Короче, почти полностью раскрылся. Такое упускать нельзя. Мои ноги, словно пружины, вытолкнули меня вперёд. Быстрая серия из трёх ударов — левый джеб в голову, затем правый кросс в корпус, и снова левый хук, на этот раз в челюсть. Все произошло так быстро, что противник не успел даже понять, что случилось. Его глаза закатились, ноги заплелись, и он рухнул на канвас, тяжело ударившись головой. Нокаут.

Толпа взорвалась криками. Судья начал отсчёт, но противник так и не поднялся. Я стоял посреди ринга, тяжело дыша, чувствуя лёгкое разочарование. Всё закончилось слишком быстро.

Сагарра, который ждал в моем углу, кивнул, но его лицо не выражало особой радости.

— Боя не было, Луис, — сказал он, когда я подошёл к нему. — Он сам себя победил. К полуфиналу соберись. Там будет сложнее.

Попробуй поспорить. Я выиграл, но не доказал ничего.

***

В полуфинале моим противником оказался рослый, худощавый креол, которому повезло с жеребьевкой, и стадию четвертьфинала он просто пропустил. Парень в качестве козыря использовал невероятно длинные руки. С первых же секунд поединка он стал держать меня на дистанции, постоянно перемещаясь, нанося лёгкие, но быстрые удары и тут же отступая. Он двигался как танцор, избегая любого сближения. Я пробовал сократить дистанцию, но его джебы, словно электрические разряды, тут же останавливали меня.

Судья, недовольный такой пассивностью, сделал ему замечание, но креол лишь пожал плечами и продолжил свои «танцы». Я чувствовал нарастающее раздражение. Как пробить эту защиту? Как подобраться к нему?

Сагарра, стоявший в углу, выкрикивал мне советы, но ничего не получалось. Каждый раз, когда я пытался приблизиться, его кулаки, словно поршни, выбрасывались вперёд, нанося неприятные удары.

Первый раунд закончился, я тяжело дышал, чувствуя, как силы медленно уходят. Второй оказался не лучше. Мой противник продолжал кружить вокруг меня, словно коршун, выжидающий момент. Я чувствовал себя загнанным зверем, неспособным достать своего врага.

И только в конце третьего раунда, когда я уже почти отчаялся, мне удалось поймать его на ошибке. Он слишком сильно вытянулся после одного из ударов, и я, воспользовавшись этим мгновением, резко рванулся вперёд, уходя от его джеба. Мой левый хук, отработанный на тренировках, с глухим стуком вошёл ему в печень.

Креол охнул. Он замешкался, на его лице промелькнула гримаса боли. Этот шанс упускать нельзя. Я тут же бросился в затяжную атаку, обрушивая на него град ударов. Правый, левый, ещё раз правый — по корпусу, по голове. Он пытался сопротивляться, но боль в печени, должно быть, подкосила его. Покачнувшись, он опустился на одно колено. Нокдаун.

Толпа заревела. Судья начал отсчёт. Креол попытался встать, но его ноги подкосились. Он не смог подняться.

Теперь это была настоящая победа, никто слова не скажет.

***

Финал. Я чувствовал себя абсолютно вымотанным. Отдых после полуфинала — всего час. Почти ничего. Так, полежать на лавке, попытаться прийти в себя. Каждый мускул ныл, лёгкие горели, а в голове будто стучал тяжёлый молот. Сагарра делал мне массаж и пытался настроить на бой.

— Держись до последнего, Луис, — хрипло вещал он. — Ты зашел так далеко, что сдаваться нельзя. Ты же знаешь, я закончил карьеру из-за астмы?

Я кивнул. Это знали все. Если бы не болезнь, тренер мог бы стать чемпионом мира. Равных ему не было.

— Так вот, однажды на ринге, в разгар боя, у меня начался приступ. Дышать нечем. Я думал, что умру прямо там, на глазах у всех. Но я всё равно победил. Ты слышишь? Ты сможешь. Твой соперник точно так же устал, ему тоже хочется домой. Так что не подведи.

Народу к финалу собралось побольше. Толпа теперь гудела без устали, но я не обращал на них внимания. Драться мне пришлось с мулатом, крепким, жилистым парнем с хитрыми глазами. Как сказал тренер, он тоже выглядел уставшим. Но только прозвучал гонг, у него будто мотор включился.

Мы дрались в ближнем бою, обмениваясь короткими, резкими ударами. Удары сыпались на меня, словно град, по корпусу, по рукам, по голове. В одной из атак, я почувствовал резкую боль над правой бровью. Горячая струйка потекла по виску. Рассечение.

Сагарра тут же подскочил, замазал рану вазелином. Я пытался сосредоточиться, но какое там — слова тренера долетали как сквозь вату.

— Продолжай бой, Луис! — рявкнул он. — Не отступай! Он скоро сдохнет! Держись!

Я кивнул, стиснув зубы, и снова бросился в бой. Боль была терпимой, но кровь, стекавшая по лицу, мешала. Я старался не обращать на это внимания, сосредоточившись на противнике. Сил у му лат а хватало, лупил он тяжёло, но и пропускал много. И дыхалка тоже начала кончаться не только у меня.

К концу третьего раунда я добрался абсолютно истощённым. Мои руки едва поднимались, ноги дрожали, и я чувствовал, что вот-вот рухну. В какой-то момент, после очередной серии ударов, я просто повис на противнике, не в силах оторваться. Мы стояли в клинче, обнявшись, и никак не могли отдышаться. Судья кричал на нас секунд пять, пока мы расцепились. Наверное, мулат и вправду сдох после того, как я немного повисел на его плечах — до конца раунда он уже мог только слабо обороняться. Останься у меня побольше сил, провел бы атаку, но смог только дважды ударить.

Наконец, прозвучал финальный гонг. Мы разошлись по углам, ожидая вердикта. Я едва стоял на ногах, всё плыло перед глазами. Моя бровь болела, а в ушах звенел шум толпы.

Судьи начали что-то обсуждать у стола. Главный взял карточки, посмотрел на нас, потом снова сверился с секретарём. Толпа гудела, я едва держался на ногах.

Мне казалось, что это длится целую вечность. Наверное, всё уже решено. Скорее всего, выиграл Иглесиас.

Главный судья поднялся, подошёл к центру ринга. Мы стояли рядом, оба — измотанные, обессиленные, покрытые потом и кровью.

Он поднял мою руку.

Я выиграл.

Всё вокруг померкло. Я едва слышал рёв толпы, даже не слышал, что говорил Сагарра, который бросился ко мне, обнимая. Я чувствовал лишь оглушительную усталость, боль в теле и странное, нереальное чувство победы. Моей первой настоящей победы. Даже не заметил, как тренер снял с меня перчатки.

Глава 5

Домой я поехал на такси. Может чемпион Гаваны шикануть хоть раз? Это вам не первенство какого-нибудь Баямо, где даже не все весовые категории выставить смогут. А тут — больше миллиона жителей. Хотя кого я обманываю? Замучился просто как собака, в автобусе точно уснул бы. Таксист покосился на мое лицо, и на всякий случай запросил деньги вперед. Я показал ему пятерку, но отдавать сразу не стал. Но водитель поверил и повез домой.

Дом встретил меня тишиной и запахом чего-то вкусного из кухни. Люсия, наверное, приготовила ужин. Я осторожно открыл дверь, стараясь не скрипнуть петлями, но она всё равно меня услышала.

— Луис! Ты пришёл! — её голос был полон радости. Она вышла из кухни, вытирая руки о фартук. Увидев моё лицо, она ахнула.

— Что случилось? Тебя избили?

— Можно сказать и так. Пришлось подраться немного. Я, Люсия, выиграл чемпионат Гаваны.

Тут я улыбнулся, насколько мог, и вытащил из кармана медаль. Да, латунь на скромной ленточке, но мне досталась непросто.

Глаза Люсии расширились от удивления.

— Чемпион Гаваны? — она подбежала ко мне, обняла, осторожно, чтобы не задеть рану. — Как же я горжусь тобой! Но почему ты не сказал? Я бы поехала поддержать тебя!

— Если честно, я забыл совсем. Тренер приехал за мной на службу.

— Давай приложим лед, и я обработаю рану, чтобы не воспалилась. А потом покормлю.

Мы сидели на кухне, пока она мазала моё рассечение, а потом я рассказал ей всё о чемпионате. О крепком негре, о худощавом креоле, о финальном бое, о словах Сагарры. Она слушала внимательно, изредка задавая вопросы, будто пыталась представить себя в том спортзале.

Когда я закончил, она крепко взяла меня за руку.

— Наверное, хорошо, что я не попала туда. Я бы такое не пережила. Луис, ты можешь добиться всего, чего захочешь. Я же знаю.

***

На следующее утро, когда я появился в штаб-квартире DIER, первый, на кого я наткнулся, был, разумеется, Пиньейро. Он что-то обсуждал с парнем из архива прямо у входа. Но стоило начальнику департамента операций увидеть такого красавца, он оставил все дела. Конечно, такие украшения за день не сбросишь: глаз под рассечением заплыл, левое ухо распухло, на правой скуле начал расцветать синяк. Я попытался притвориться невидимкой и пройти мимо, но какое там.

— Луис, — сказал Пиньейро с легкой улыбкой. — Давай-ка за мной, дружище.

Я последовал за ним в его кабинет, пустой, как обычно — ни одной бумаги, ни пылинки, будто здесь работают призраки. Он указал на стул напротив себя, и сам сел, откинувшись на спинку.

— Ну что ж, — начал Барба Роха, с интересом разглядывая моё лицо, — амиго Сагарра не врал. Было у меня, знаешь, слабое подозрение, что еще одним аптекарем в Гаване станет меньше, — улыбнулся он, — но это не тот случай. Такое можно получить только на боксёрском поединке.

Подначки насчет Альвареса стали в нашем общении такими привычными, что я на них даже не реагировал. Достал из кармана медаль и положил ее на стол перед Пиньейро. Не рассчитал усилие, и она тихо звякнула о дерево.

— Да-да, еще вчера сообщили. Мои поздравления, чемпион Гаваны.

Мне бы пошире улыбнуться, но сильно мешали разбитые губы.

— Спасибо, сеньор, — ответил я. — Было... непросто.

— В этом я не сомневаюсь, — он усмехнулся. — А теперь к делу. У меня хорошие новости. Наша группа почти собрана. Сейчас познакомлю тебя с основными участниками. Жду через пять минут в джипе.

Наконец-то. Казалось, предыдущие месяцы были только подготовкой к этому дню. Что-то сдвинулось с места. Я забежал в свой кабинетик, бросил сумку, пригладил пятерней волосы и помчался к машине.

***

Мы остановились у невзрачного здания на одной из боковых улиц Старой Гаваны. Оно ничем не выделялось среди соседних, таких же потрепанных временем, с поблёкшей штукатуркой и выцветшими от солнца балконами. Никаких вывесок и других опознавательных знаков. Идеальное место для тайной встречи.

Пиньейро, не говоря ни слова, повёл меня на второй этаж. Одна из дверей осталась приоткрытой, и изнутри доносились приглушённые голоса. Он толкнул её, и мы вошли.

В комнате, несмотря на её скромные размеры, собралось пять человек. Они сидели вокруг большого стола, заваленного картами, документами и пепельницами, из которых курились окурки. Воздух был тяжёлым, прокуренным. Я огляделся, пытаясь рассмотреть каждого. Трое сидели ко мне спиной и даже головы не повернули, когда мы вошли. А вот напротив двери я увидел двоих. Один из них, высокий, седовласый мужчина с резкими чертами лица, поднял на нас глаза.

И в этот момент мой взгляд упал на человека, сидящего прямо напротив него. Моё сердце замерло, а затем начало бешено колотиться в груди, словно пытаясь вырваться наружу. Я его вспомнил. Иренео Фунес. Тот самый контрразведчик, который допрашивал меня в лагере повстанцев и хотел пристрелить на всякий случай. Тогда его лицо казалось воплощением безжалостности. Сейчас он выглядел чуть уставшим, вроде как с легкого похмелья после бессонной ночи. Наша встреча тоже оказалась для него сюрпризом, взгляд буквально секунду перемещался то на меня, то на Пиньейро.

Я сжал кулаки, пытаясь сдержать подступающий гнев. Как он здесь оказался? Почему Барба Роха допустил это? Человек, который был моим тюремщиком, теперь должен стать моим союзником? Такое просто немыслимо.

Пиньейро, не замечая моего внутреннего смятения, спокойно подошёл к столу.

— Сеньоры, — начал он, — мой адъютант, Луис. А это наша команда.

Он представил каждого по очереди. Радист, два силовика, специалист по слежке — тот самый седой, которого я первым увидел. Я кивал, пытаясь выдавить из себя вежливую улыбку, но мои глаза постоянно возвращались к Фунесу. Наконец, очередь дошла до него.

— А это, как ты уже знаешь, — Пиньейро сделал небольшую паузу, — Иренео Фунес.

Аргентинец, чуть кивнув, посмотрел мне прямо в глаза.

— Привет, Луис. Рад видеть тебя... — он явно хотел добавить слово «живым», но остановился. Я не отвёл взгляда, чувствуя, как между нами пролегла невидимая стена обиды и недоверия.

— Я понимаю твоё удивление, Луис, — Пиньейро, видимо, всё же заметил напряжение. — Но Иренео — ценный кадр. Он аргентинец, у него на родине обширные связи. Он хорошо знает местные реалии, может навести мосты. Без него будет намного сложнее. А ещё, он один из немногих, кто не боится поехать в Аргентину, рискуя своей жизнью.

Объяснение звучало логично. Слишком рационально. Аргентинец. Связи. Без Фунеса операция, вероятно, действительно будет сложнее. Но одно дело — логика, другое — инстинктивное отторжение. Моя память слишком чётко хранила воспоминания о том, как Фунес хотел меня потопить на допросе.

В течение следующих нескольких часов мы обсуждали детали операции. Я старался вникнуть в суть дела, но моё внимание постоянно отвлекалось на Фунеса. Он говорил мало, но каждое его слово было по делу — чётким и выверенным. Он действительно знал Аргентину, как свои пять пальцев. По крайней мере, когда он говорил о местных реалиях, все соглашались. Мы распланировали почти все. Работу по линии МИДа, передовую группу, что выезжает в Буэнос-Айрес, бюджет операции...

Когда встреча закончилась, я подошёл к Пиньейро. Он собирал бумаги со стола с сосредоточенным лицом.

— Амиго Пиньейро, — начал я, стараясь говорить как можно спокойнее, но чувствуя, что внутри всё кипит. — Я не могу работать с Фунесом.

Пиньейро поднял на меня взгляд. В его глазах не было ни удивления, ни осуждения.

— Что значит, не можешь? — спросил он без тени эмоций.

— Терпеть его не могу, — сказал я прямо. — Он допрашивал меня в лагере повстанцев, я практически попрощался с жизнью. Я не смогу ему доверять. А без доверия какая может быть совместная работа?

Пиньейро кивнул.

— Я понимаю твои чувства, Луис. Но у нас тут не дружеская вечеринка. Это операция, от которой зависит очень многое. Иренео — профессионал. Он нужен нам.

— Но можно же его заменить? — я не сдавался. — Найти другого аргентинца со связями. Разве это невозможно?

Пиньейро вздохнул.

— Возможно всё, Луис. Мы оба знаем, кто он. Но сейчас не время разборок. Фунес нужен — и точка. Ты сам рвал рубашку на груди и доказывал, что надо всё делать быстрее. Или ты забыл?

— Понимаю, сеньор, — вздохнул я.

— Хорошо, — сказал Пиньейро, — я поговорю с ним. Но учти, Луис, никаких личных счётов. Вы оба — солдаты революции. И вы должны работать вместе.

Я кивнул, понимая, что это всё, чего я могу добиться. Пиньейро тут же вышел из комнаты, и я остался один, переваривая услышанное. Моя личная неприязнь, моё прошлое с Фунесом, оказались лишь досадной помехой в глазах Пиньейро. Он был прав. Надо это пережить.

***

На следующий день, во время обеденного перерыва, Пиньейро вызвал Фунеса к себе в кабинет. Я, сидя в своём закутке, отчётливо слышал их приглушённые голоса, хотя и не мог разобрать слов. Затем Пиньейро открыл дверь и позвал меня.

— Зайди, Луис, — сказал он официальным тоном.

Я вошёл в кабинет. Фунес стоял у окна, пытался сделать вид, что равнодушно смотрит на госпитальный двор. Но спина напряжена, этого он спрятать не смог. Пиньейро сидел за столом, скрестив руки на груди.

— Я уже объяснил Иренео, — начал Пиньейро, глядя на меня, — что не потерплю никаких личных конфликтов в своей команде. Это не детский сад, сеньоры. Мы работаем над делом, которое важнее любых дрязг. Плевать, что произошло в прошлом. Сейчас вы в одной лодке. И никаких «я не могу». Это понятно?

Мы оба кивнули.

— Вот и отлично, — Пиньейро перевёл взгляд на Фунеса. — Иренео, уладь этот вопрос.

Фунес повернулся ко мне. Лицо вроде и бесстрастное, но в глазах читалось лёгкое раздражение.

— Луис, — начал он чуть напряжённым голосом. — Я понимаю, что в лагере сложилось не очень хорошо. Но тогда я занимался своей работой. Агенты Батисты каждый день появлялись. Считал, что ты один из них. Ничего личного. Надеюсь, ты это понимаешь, и мы сработаемся.

Я смотрел на него. Его слова звучали как часть обязательной программы. Я не чувствовал в них искренности. Но Пиньейро сидел напротив, его взгляд был прикован к нам.

— Понимаю, — сказал я, стараясь, чтобы мой голос звучал как можно более нейтрально. — Оставим это в прошлом.

Фунес слегка кивнул.

— Хорошо. Тогда будем считать, что инцидент исчерпан. Надеюсь, это не повлияет на нашу совместную работу.

— Конечно нет, — солгал я.

Мы пожали друг другу руки. Формально, будто скрепляя не примирение, а сделку.

Пиньейро удовлетворённо кивнул, и только тогда я понял — он добился своего.

Но я не собирался мириться.

Контрразведчик. Какое к нему доверие? Он может стать помехой, а то и угрозой для нашей миссии. Но сейчас я не могу ничего изменить. Мне придётся работать с ним, пока я не найду способ от него избавиться.

***

Вечером я собрался домой. Спрятал бумаги в шкаф, проверил, заперто ли окно, и вышел в коридор. Только щёлкнул язычок замка, как я услышал голос Пиньейро.

— Далеко собрался?

— Так домой пора, — оглянулся я.

— Зайди ко мне.

Ох, не к добру это. Как бы Барба Роха не припахал меня на что-нибудь неплановое. Других версий у меня в голове не возникло.

— Луис, — сказал начальник, протягивая мне небольшую книжку, — вот, ознакомься. Это азбука Морзе.

Я взял брошюру, удивлённо подняв брови.

— Азбука Морзе? Зачем?

— Каждый член команды должен уметь заменить другого, — спокойно ответил Пиньейро. — Радист заболеет, или, не дай бог, убьют его — кто останется на связи? Ты должен уметь передавать и принимать сообщения. Это обязательное требование. Выучишь до завтра, утром найдешь Франсиско, радиста, он на втором этаже будет. Позанимаешься с ним.

Я кивнул. Логично. В теории. Я открыл книжку. Точки и тире. Длинные и короткие сигналы. Всё выглядело простым на бумаге. Ладно, выучу, вроде ничего сложного.

Утром я нашел Франциско — тихого молчаливого парня, похожего на студента. Мы с ним при знакомстве едва парой слов обменялись.

— Привет! Вот выучил азбуку, — показал я ему брошюрку. — Можешь проверить.

— Ола, Луис. Что выучил — хорошо. У нас есть два часа, позанимаемся для начала.

Радист достал из ящика стола небольшой аппарат — железную коробку с несколькими кнопками и наушниками.

— Вот, — сказал он. — Подключай рацию, изучай. Начинай с самых простых комбинаций. Сейчас помогу разобраться.

Я надел наушники. Из них доносился монотонный писк. Франциско начал медленно, отстукивая на ключе буквы. Точка-тире, тире-три точки, точка-точка-тире-точка. Я пытался записать, но мой мозг отказывался воспринимать эти звуки. Они сливались в единый, неразборчивый поток. На бумаге я прекрасно понимал сочетания точек и тире, но слышал лишь какофонию.

— Ещё раз, — попросил я, чувствуя, как внутри нарастает раздражение.

Радист терпеливо повторил. Я снова ничего не понял. Это было ужасно. Я, человек, который запросто запоминал десятки названий лекарств с дозировками с первого раза, не мог элементарно отличить три точки от трёх тире, если они звучали одна за другой. Мой слух, привыкший к чёткой человеческой речи, к музыке, к шуму улиц, наотрез отказывался воспринимать эти абстрактные звуки. И даже объяснения Франциско про «напевы» ничуть не помогли. А ведь слух у меня есть.

И только через неделю, если не больше, что-то начало получаться. И то, если проходило в идеальных условиях: ничто не мешало, а Франциско отбивал текст медленно и с явными интервалами между буквами.

— Наверное, у меня никогда не выйдет, — пожаловался я Франциско.

— У меня хуже получалось сначала, — признался он. — Только времени не оставалось на раскачку. Сидел с этим ключом до судорог. Не переживай, Луис. Будешь радистом. Если, конечно, не сбежишь раньше, — усмехнулся Франциско.

***

Очень быстро моя жизнь превратилась в череду монотонных, но изматывающих занятий: служба в DIER, изнуряющие тренировки с радиостанцией, потом бокс. И лишь поздно вечером — пара часов покоя в обществе Люсии. Усталость копилась. Я стал более замкнутым, угрюмым, постоянно погружённым в свои мысли. У меня просто сил не оставалось на личную жизнь.

Люсия, конечно, заметила перемены. Я пытался скрыть свои тревоги, но, видимо, не слишком успешно. Да и то, что я возвращаюсь домой на пару часов позже, девушка не могла упустить из виду. Я часто ловил ее взгляд, но она быстро отводила глаза, будто боясь сказать что-то не то. Даже петь перестала.

Однажды вечером, когда мы сидели на веранде, наблюдая за закатом, Люсия заговорила. Тихо, даже неуверенно.

— Луис, — начала она, не глядя на меня, а уставившись куда-то вдаль, на алую полосу у горизонта. — Я вижу, ты изменился.

Я почувствовал, как внутри меня что-то сжалось. Ох, уж эти беседы «нам надо поговорить». Хорошего от них ждать трудно.

— Изменился? — спросил я, стараясь звучать как можно более непринуждённо. — В чём?

Она повернула голову, и тут же опять начала смотреть перед собой.

— Ты стал каким-то другим. Замкнутым. Отстранённым. Почти не разговариваешь со мной. Мне кажется, я надоела тебе.

Как она могла так думать? Единственный человеком, с которым я мог быть самим собой.

— Люсия, — сказал я, осторожно взяв её за руку. — Ты никогда не сможешь мне надоесть. Зачем ты такое говоришь?

Она покачала головой, её глаза увлажнились.

— Но я чувствую это. Мне кажется, твои мысли не со мной. Мое присутствие тяготит тебя? Если так, то готова уйти. Я найду себе место. Ты не обязан...

— Не говори глупостей, Люсия! — я прервал её, голос мой прозвучал резче, чем я хотел. — Ты не мешаешь. Никогда не мешала. И не будешь мешать.

Я сделал глубокий вдох, пытаясь успокоиться. Как объяснить ей то, что я не могу объяснить? Как рассказать о предстоящей миссии, не нарушая секрета?

— Послушай, Люсия, — начал я, стараясь говорить как можно более мягко и убедительно. — У меня сейчас очень сложный период. Много работы, важных дел. К сожалению, не все могу раскрыть — ты же знаешь, на какой я службе. Но это вовсе не значит, что ты мне надоела. Наоборот. Ты, твое присутствие именно сейчас важны для меня.

Готовые сорваться первые слезы скопились в уголках ее глаз.

— Скоро, возможно, я надолго уеду, — продолжил я, чувствуя, как слова даются мне с трудом. — Это будет очень долгая командировка. Скорее всего, опасная.

Её рука сжала мою. Её взгляд стал испуганным.

— Куда ты уедешь, Луис? Почему опасная?

— Я не могу сказать, — ответил я, качая головой. — Но я хочу, чтобы ты знала: пока меня не будет, этот дом — твой. Ты можешь жить здесь столько, сколько нужно. Не думай о деньгах, я оставлю всё, что смогу. Просто живи здесь, заботься о себе. И жди меня.

Плакать Люсия всё же начала, надеюсь, это были слёзы облегчения и благодарности. Она прижалась ко мне, и я почувствовал её дрожь.

— Я буду ждать тебя, Луис, — прошептала она едва слышно. — Сколько угодно.

В голове мелькнула мысль о завещании. Пусть ей достанется дом. Всё равно у меня никого нет, если не вернусь, хоть Люсии будет легче. Но что если к власти придут коммунисты, которые национализируют все? Включая дома. Хотя нет, частные домики оставят, по крайней мере в Союзе так было. Тут надо крепко думать.

***

От вызовов в кабинет Пиньейро я уже давно не ждал ничего хорошего. Хоть бы в этот раз не решил, что мне пора подучить азы наружного наблюдения. Карлос, специалист по слежке, выглядел так, будто способен гонять меня по улицам до упаду. Лучше уж Франциско.

— Луис, мы едем к Герцогу. Их специалист готов с нами познакомиться.

Я почувствовал прилив энергии. Наконец-то. Хоть что-то сдвинулось с мёртвой точки. Мы вышли из штаб-квартиры, и Пиньейро, как всегда, повёл меня к своему джипу. Мы ехали по знакомым улицам Марьянао, и вскоре остановились у того самого дома, где жил Герцог. Ничего не изменилось. Консьерж никуда не делся, сидел на своем месте.

Герцог дверь открыл быстро, будто стоял и ждал, когда мы позвоним. Такой же бесстрастный взгляд, словно к нему не первый человек кубинской разведки пришел, а курьер пакет доставил. Он кивком пригласил нас пройти в свой кабинет.

Наверняка Эфраим шторы здесь не трогает. Кажется, ему удобнее полумрак. Но дефицит света не скрыл от нас гостя. Лет тридцати, невысокий, тощий и сутулый. Волосы коротко острижены, а черты лица — резкие, почти угловатые. В отличие от Герцога, одет без элегантности: просторная серая рубашка с закатанными до локтей рукавами, брюки и тяжёлые ботинки.

— Здравствуйте, — поздоровался я.

— Ола, — сказала она в ответ.

Да, сказала! Потому что это не мужик! Да, голос низкий, хрипловат, но женский! Ну точно, кадыка нет! Значит, у нас не гость, а гостья! Мужеподобная. Некрасивая. Глаза, глубоко посаженные, смотрели прямо и цепко, без намёка на смущение.

Я внутренне поморщился. Женщина... В такой операции. Это же немыслимо. Что она сможет сделать? Только создать лишние проблемы.

Герцог, заметив мой взгляд, слегка усмехнулся. Он, кажется, читал мои мысли.

— Луис, — начал он ровным голосом, будто лекцию студентам читал, — это Соня. Будь уверен — она наш лучший специалист. На ее счету десятки ликвидированных врагов Израиля.

Соня кивнула, её взгляд на мгновение задержался на моём лице, словно она пыталась оценить меня, взвесить мои возможности и недостатки. А я не мог скрыть своего разочарования. Хотя ее движения выдавали готовность в любую секунду реагировать — по крайней мере, увидеть у соперника намерение действовать бокс меня научил.

— Соня — одна из лучших оперативников, — продолжил рекламировать Герцог, его голос звучал гордо.

Я всё ещё не мог поверить своим ушам.

Пиньейро положил руку мне на плечо.

— Луис, — тихо, но серьёзно произнёс он. — Ты не прав. Соня действительно лучшая. Нам просто невероятно повезло, что она согласилась ехать в Аргентину. Соня не только знает эту страну, как свои пять пальцев, но и говорит на нескольких языках, обладает феноменальной памятью, и, что немаловажно, её навыки владения оружием не уступают любому мужчине.

«Вот тебе и команда, Луис, — подумал я, бросая ещё один взгляд на Соню. — Бывший тюремщик и женщина-солдат. Так победим».