Кто же за твоей спиной?

Часть I. Глава первая. 11 июля

– Простите, сэр, я заблудилась, не могли бы вы мне подсказать, где я нахожусь?

– Сэр? Ну ладно. Ты находишься в старом парке на Шестой улице, в западной части Города. Не понимаю, как можно было заблудиться.

– Я здесь впервые, еще не освоилась, большое спасибо.

– Подожди, не торопись, куда ты идешь?

– Хм, в центр... Да, в центр. Где он находится, вы не подскажете?

– Ты серьезно? Как можно не знать Город? Мы ведь уже тридцать лет как отгорожены прочной Стеной от Большого Мира. Ты что, умудрилась очутиться здесь, перебравшись через Стену?

– Да, пожалуй, я перебралась через стену, а точнее перелезла через забор, обманув папину охрану, они сейчас наверняка меня разыскивают.

– Какую охрану? Папину? А ты случайно не из трехэтажного здания со шпилем сбежала?

– Нет, а что это за здание?

– Психушка.

– Вы хотите меня обидеть?

– Нет, просто ты, как бы это помягче выразиться, чудная. Точно, чудная.

– Я лучше пойду. Извините.

– Да подожди ты, не кипятись, как зовут твоего отца?

– Моего папу зовут Изаму Насимура.

– Ох… прости. Прости меня, и забудь обо всем, что я тебе наговорил.

– Вы испугались?

– Я не знаю ни одного человека в этом Городе, который не боялся бы Изаму Насимуру.

– Мой папа добрый, вам незачем его бояться.

– Для тебя может и добрый, но для остальных он сущий дьявол.

– Неправда, вам просто нравится говорить гадости.

– Знаешь, я действительно наговорил тебе много лишнего. Извини, ты, конечно, не сбежала из психушки, просто ты жила в своём мирке, а о настоящей жизни ничего не знаешь.

– Вы правы. Я всегда жила во дворце, за пределы нашего участка я не выходила, папа запрещал, когда я спрашивала его, что там за забором, он отвечал: «Ничего хорошего». Я люблю своего папу, стараюсь быть послушной дочерью, но, по-моему, нельзя сидеть в своей норе, спрятавшись от окружающего мира. Несмотря на все блага, я чувствовала себя лишенной свободы, словно…

– Словно птица в золотой клетке. О тебе так и говорят, Мизуки Насимура – птица в золотой клетке.

– Правда? Обо мне говорят в Городе? И раз уж вы знаете моё имя, назовите и ваше?

– Меня зовут Пэт МакКенни. И, пожалуйста, давай на «ты».

– Я принимаю ваше, то есть твое предложение. Можно я присяду к тебе на скамейку, Пэт?

– Ага.

– Вынуждена заметить, что ты сам должен был предложить мне сесть, но хорошим манерам тебя, видимо, не обучали.

– Тебе легко говорить о хороших манерах, купался бы я всю жизнь в роскоши, как ты, тогда бы и расшаркивался налево и направо: «сэр, миледи, простите, позвольте»…

– Почему ты так груб? Я не сделала тебе ничего плохого! Похоже, ты совсем не умеешь разговаривать девушками.

– Ладно, это правда, возможно, наш разговор – самый длинный мой разговор с девушкой.

– Почему? В Городе мало девушек?

– Ха, нет, в Городе их полно, просто… ну я же… моя внешность… ох, ты что, сама не видишь?

– Нет, с тобой что–то не так? Это из-за того, что ты… огненный?

– Огненный? Рассмешила, так меня никто не называл, я просто рыжий. Не самый привлекательный парень. А еще излишне крупный и слишком неуклюжий. Ты меньше меня раз в пять, хорошо, что эта скамейка надежно закреплена. Иначе присев на противоположный от меня край скамейки, ты могла бы катапультироваться.

– У тебя есть чувство юмора, но ты наговариваешь на себя словно граф Рочестер.

– Я не знаком с графом Рочестером.

– Книга Шарлотты Бронте «Джейн Эйр»? Разве ты не читал?

– Я не читаю книги, никто их уже не читает.

– В Городе запрещены книги?

– Вообще-то нет, просто они никому не нужны, это не сильно интересно.

– Я прочла всю папину библиотеку, а она у него очень большая.

– Расскажи подробнее про твою жизнь, а то в Городе много чего говорят, а что из этого правда, что ложь – не разберешь.

– Ну хорошо. Мне девятнадцать. Моя мама умерла при родах. Отец во мне души не чает, потакает во всем, кроме выхода за границы нашего участка, на котором находится трёхэтажный особняк, мы называем его дворцом, большой сад, крытый бассейн, работает целый штат прислуги и охраны. Ко мне приходят подружки, но им нельзя говорить о Городе за забором. Мне с ними неинтересно, они постоянно подлизываются. Все меня любят, балуют. Много развлечений – верховая езда, плавание в бассейне, игра на пианино… Но скучно, очень скучно. Если бы не книги, я бы свихнулась. В последнее время я всё больше ощущала пустоту такой жизни, появилась апатия. А сейчас, в разговоре с тобой, мне хочется жить полной жизнью. Теперь твоя очередь рассказывать о себе, Пэт.

– Ох, моя жизнь не особо интересна. Мне двадцать три, работаю грузчиком, живу с матерью. Отец бросил нас, как только я родился, но это не редкая история в Городе. С матерью мы живем очень бедно, зато дружно. Мама у меня замечательная, тебе бы она понравилась… Конечно, если вам суждено было бы познакомиться. После работы люблю приходить в этот старый парк, иногда сижу здесь до поздней ночи, смотрю на пруд, плакучие ивы, кормлю уток, здесь уютно и зачастую безлюдно. А еще я мечтаю заглянуть за Стену Города, узнать, что там, но вряд ли это когда-либо удастся.

– А почему Город окружен Стеной?

– Ты вообще ничего не знаешь?

– Нет, у нас в библиотеке только старые книги, а газеты и телевидение под запретом.

– Это долгая история. Больше тридцати лет назад началась третья мировая война, войны велись между самыми разными народами, мир повергся в хаос, все уже запутались кто с кем и за что воюет, и тогда наш мэр, генерал Спенсер, решил забаррикадироваться от всего мира. Но отделившись от большой войны, Город погряз в междоусобных разборках мафиозных кланов. В те времена мэр вместе с армией и полицией составляли серьёзную силу. Так, Зденек Бещиковски, бывший глава полиции, приказал своим людям согнать всех чёрных в один квартал, в котором отключили подачу воды и электроэнергии.

– Какой кошмар! Зачем было поступать так жестоко?

– Якобы эти люди настолько криминальны, что полиция не нашла иного выхода. В первые годы Черный Квартал сторожили, не давая никому выбраться из него, а затем такая необходимость отпала, всё равно оттуда никто не выходил. Жители Города рассказывают друг другу жуткие байки о том, как там живут люди, вот только правды никто не знает. Нет такого человека, кто в здравом уме решится заглянуть в это место.

– Может, когда генерал Спенсер умрёт, люди из Черного Квартала рискнут выйти на свободу, как и все жители Города за пределы Стены?

– Генерал Спенсер умер двенадцать лет назад, сейчас Городом правит Клайв Делбридж, но его правление условно. Сегодня границы Стены сторожат итальянские солдаты, сменившие когда-то армейцев генерала Спенсера. Мафии выгодно не иметь связи с Большим миром, они здесь короли, а у нас нет интернета и мы даже не знаем, что творится за пределами Стены. Говорят, что там, скорее всего, правит самая жестокая нация, победившая в Третьей Мировой, поэтому, узнав о нашем существовании, они уничтожат и нас. Но многих уже и не волнует, что там, за Стеной. Привыкли жить так.

– Мне сложно их понять.

– Мне тоже, но даже если Стену разрушат и окажется, что в Большом Мире нет ничего страшного, существование большинства жителей особо не изменится: у нас есть свои сериалы, спортивные соревнования, казино, фаст-фуд и другие развлечения. Думаю, после обретения свободы большинство точно также будет смотреть сериалы, бокс, играть в казино и есть гамбургеры.

– А мой отец имеет большую власть в этом Городе?

– Не такую большую, как итальянцы. Якудза малочисленны, но каждый их воин стоит трёх итальянцев. Для Коза Ностры японцы как бельмо на глазу, потому что мешают стать полновластными хозяевами Города. Итальянская мафия увеличила свою силу, после того как несколько лет назад их кланы прекратили междоусобицы и объединились. Ещё большую мощь они достигли совсем недавно, уничтожив главных конкурентов – русских. Итальянцы изловили всю верхушку русской мафии. Согнали в один барак, где, в отсутствии еды и воды, им ничего другого не оставалось, кроме как убивать друг друга. Говорят, один русский выжил и сумел сбежать.

– Теперь он как крыса-убийца.

– В смысле?

– Давний способ уничтожения крыс на корабле. Я это в «Моби Дике» прочла. Моряки ловили несколько десятков грызунов, запирали в железную бочку, заваривали её и открывали только тогда, когда оставалась одна крыса, самая сильная и беспощадная. Моряки выпускали её, и с этих пор она убивала своих сородичей.

– Интересная история.

– Да, я только и знаю книжные истории, настоящая жизнь мне неизвестна.

– А я хорошо знаю историю Города благодаря матери. Она считает, что должна мне рассказывать о прошлом, потому что со временем все давнишние события, как всегда, переврут. Больше всего она не любит генерала Спенсера. Говорит, что этот человек лишил всех нас свободы под предлогом безопасности, хотя на самом деле являлся обыкновенным диктатором. Мамина нелюбовь к бывшему мэру передалась и мне, сейчас в Городе установлено десять памятников генералу Спенсеру, но этот старый парк обошли стороной, а иначе я бы не смог находиться здесь. В общем, Мизуки, я вкратце описал наш мир. Как видишь, твой отец прав – ничего хорошего.

– Но мир можно изменить! Мне стоит вернуться домой и уговорить своего папу, раз он такой значительный, как-то повлиять на устройство Города, ведь нужно обязательно заглянуть за Стену!

– Ты наивная, и знаешь только одну сторону своего отца. Ты ничего не сможешь изменить, лучше живи спокойно в своей золотой клетке.

– Пэт Маккенни, ты неисправимый скептик, но я изменю и тебя.

– Вряд ли мы еще раз увидимся.

– Почему, я тебе неприятна?

– Нет-нет, ты очень милая, красивая, хоть и наивная, но добрая… Очень красивая. Впрочем, я это уже говорил.

– Пэт, ты делаешь мне комплименты?

– Это не комплименты, это правда. Но…

– Никаких «но», ты мой первый настоящий друг, мы обязательно увидимся ещё не раз. Я буду упрашивать папу отпускать меня в Город, а затем уговорю его и на другие великие дела. А сейчас мне нужно вернуться домой, уверена, папа сильно волнуется.

– Знаешь, было бы действительно неплохо еще раз увидеться, я сюда практически каждый день прихожу, так что ты легко меня найдешь. И да, я провожу тебя, в Городе полно опасностей.

– Не нужно провожать. Я должна перестать быть птицей, которую постоянно охраняют.

– Как скажешь. Выйди из парка через уже знакомую тебе арку, пройдись до конца шестой улицы, сверни налево и с этих пор шествуй прямо, пока не заметишь свой особняк или дворец, как ты его называешь. Надеюсь, не потеряешься?

– Не потеряюсь, будь уверен.

– И вот ещё что… Даже не знаю, как сказать…

– Смелее, Пэт.

– Когда мы снова встретимся, я хочу показать тебе, как луна отражается в этом тихом пруду. Одна на небе, другая на земле. Это похоже на волшебство. В ближайшие дни полнолуние, значит нас ждёт красивая луна.

– Это моё имя.

– Что ты имеешь в виду?

– Имя «Мизуки» переводится, как «красивая луна».

– Имя тебе под стать.

– Спасибо.

– Так ты принимаешь моё предложение? Насчет парка и луны?

– Я подумаю об этом завтра.

– Это ведь какая-то цитата из книги, я прав?

– Да, угадал. До встречи, Пэт!

– До встречи, Мизуки!

Глава вторая.12 июля

Кагомэ, кагомэ,

Птичка в клетке,

Когда же ты выпорхнешь?

Ждать ли до рассвета?

Сгинут аист с черепахой,

Кто же за твоей спиной?[1]

Наомаса нервно хлопнул по рулю – опять привязалась эта дурацкая считалочка! Юто покосился на него, но промолчал. За сегодняшний день они и словом не обмолвились, даже поприветствовали друг друга лишь короткими кивками.

Автомобиль подъехал к обочине, встав напротив входа здания, с виду ничем не отличавшегося от офисного центра, коих на бульваре Фрипорт великое множество. Юто взглянул на окна третьего этажа, где располагался кабинет Изаму Насимуры, их босса. Он прогнал от себя мысль о том, что они могут не вернуться живыми из этого здания.

Помощники босса были ровесниками, но рано проступившая седина Наомасы прибавляла ему несколько лет, Юто наоборот выглядел моложе из-за своей короткой стрижки.

Наомаса поправил галстук и посмотрел на обувь. Он даже пожалел, что она оказалась идеально начищенной – нет повода хотя бы на минуту отсрочить встречу с боссом.

Единственная дочь Изаму Насимуры – Мизуки – сбежала вчера из дома и до сих её не могут найти. Как сквозь землю провалилась. Наомаса с Юто не спали всю ночь, руководя поисками, обыскали практически каждую квартиру и опросили большинство жителей – безрезультатно.

Помощники босса подошли к лифту, Юто нажал на кнопку третьего этажа с таким лицом, будто подписал себе смертный приговор.

Кагомэ, кагомэ,

Птичка в клетке,

Когда же ты выпорхнешь?

Ждать ли до рассвета?

Сгинут аист с черепахой,

Кто же за твоей спиной?

Опять слова считалочки закрутилась в голове у Наомасы. В детстве он боялся её, особенно непонятное слово «кагомэ»[2]. У Наомасы пропало желание выяснить его значение, когда, однажды спросив у матери про «кагоме», получил в ответ: «Никогда не смей произносить это слово в доме!». Чем больше он боялся считалочки, тем чаще она крутилась у него в голове. Но повзрослев, Наомаса сумел позабыть о ней. До сегодняшнего дня. Утром, испытывая сильное перенапряжение, в голове вновь прозвучали пугающие строчки.

Кагомэ, кагомэ,

Птичка в клетке,

Когда же ты выпорхнешь?

Ждать ли до рассвета?

Сгинут аист с черепахой,

Кто же за твоей спиной?

Лифт остановился, всего три этажа, но это время показалось напарникам вечностью.

Двери лифта раскрылись, их взору предстала ковровая дорожка багрового цвета, ведущая по длинному коридору прямо к кабинету Насимуры. Ближе к концу коридора, у окна, находился стол секретарши Кику Шинады. Миловидная девушка, улыбнувшись, опустила голову перед ними в знак приветствия. Юто вымученно улыбнулся ей в ответ, подумав о том, что эта работа не подходит такой хорошей девушке.

Наомаса стоял выше Юто в иерархии якудзы, поэтому Юто, согласно кодексу, подойдя к двери кабинета, открыл перед напарником дверь и пропустил его вперёд.

Их взору предстал кабинет, в котором напротив двери в кожаном кресле за массивным столом сидел босс. На полу лежал ковёр такого же багрового цвета, как и в коридоре, в правом углу в большом горшке росла декоративная пальма, а перед столом располагались два кресла, на которые помощники босса не посмели сесть, оставшись стоять возле выхода.

Насимура хватило одного взгляда, чтобы заметить в своих подчинённых напряжение и осознать, что хороших вестей ждать не стоит.

– Какие новости? – всё же спросил он.

– Ищем, – коротко ответил Наомаса.

– Пока никаких улик, – добавил Юто.

Они стояли в ожидании приговора. Сосредоточенные и напряженные.

– Уже более двенадцати часов вы ищете мою дочь в Городе, окружённом Стеной, и говорите мне, что не можете её найти? – злобно проговорил Насимура. – Моя дочь, по-вашему, растворилась или улетела? Вам ребёнка в комнате нельзя доверить, он спрячется в шкаф, а вы не додумаетесь туда заглянуть!

Чем больше он говорил, тем сильнее распалялся, словно сам себя накручивал, чтобы в конечном итоге взорваться от гнева.

– Мы ищем беспрерывно, заходим в квартиры, просматриваем камеры наблюдений, расспрашиваем прохожих…

– Замолчи! – Насимура прервал Юто, взмахнув рукой.

Повисла тишина. Наомаса поймал себя на мысли, что мечтает оказаться в тысяче других мест, но только не здесь.

– У меня есть нечто интересное, что подстегнёт вас к большему рвению в поисках, – после этих слов Насимура достал из ящика стола револьвер и вытряхнул из него все патроны, затем поднял один патрон и вставил его в барабан.

– Старый-добрый Смит-Вессон, – Насимура прокрутил барабан револьвера. – Не удивлюсь, парни, если вы в глаза не видели подобный предмет. Да, я тоже люблю пистолеты, но в них нет очарования. Очарования исчезающих или уже исчезнувших вещей. Вещи, остающиеся на задворках истории, забракованные людьми, теряют свои полезные качества, но приобретают очарование, – босс произнес последнее слово по слогам, словно желая, чтобы его подчиненные прониклись раритетом.

– И только с помощью револьвера, – улыбнулся Изаму Насимура, – можно сыграть в прекрасную игру под названием «Русская рулетка». Я буду стрелять в вас, покуда у меня не останется только один помощник. Ты или ты, – он поочередно указал на подчинённых дулом револьвера.

Изаму Насимура нацелился на Наомасу, нажал на курок – прозвучал лёгкий щелчок, после которого парень весь взмок. Настала очередь Юто – нажатие на курок, и снова щелчок. Громкий вздох облегчения живой мишени. Вновь револьвер смотрел дулом на Наомасу, волосы которого прилипли ко лбу – ничего. Юто – опять лишь слабый звук щелчка.

Наомаса почувствовал, что ещё минуту такого испытания он не выдержит – упадёт в обморок. Собрав последние силы, он с прищуренными глазами, в тягостном ожидании грохота, посмотрел на дуло револьвера, как кролик на удава. «Кагомэ, кагомэ» – закрутилось у него в голове. Он услышал выстрел и рухнул на пол. «Птичка в клетке, когда же ты выпорхнешь?» Наомаса взглянул на Юто – бледный, словно мел, парень трясся словно в ознобе. «Ждать ли до рассвета?» Он перевёл взгляд на Изаму Насимуру – босс хладнокровно смотрел на него в ответ. «Сгинут аист с черепахой». Сознание покидало Наомасу, очертания кабинета стирались во мраке. Последнее, что он ещё видел – силуэты Юто и Насимуры. «Кто же за твоей спиной?»

Убедившись, что Наомаса мёртв, босс обратился ко второму помощнику.

– Ну что ж, Юто, – сказал Насимура, – я тебя поздравляю, теперь ты главный в поиске моей дочери. Найди её, чего бы это не стоило, иначе будешь завидовать Наомасе. Я убью тебя, а следом вырежу всю твою родню, вплоть до долбанного троюродного племянника.

Юто, оторвав взгляд от тела своего напарника, коротко кивнул.

– И вот ещё что, – спокойно, даже дружелюбно, проговорил Насимура, – приведи ко мне Никки Кавамори.

------------------------------------------------------------------

[1] Песенка из японской детской игры.

[2] Слово имеет множество различных толкований.

Глава третья. 12 июля

Заведение, расположившееся по адресу Эль-Стрит 16, добропорядочные граждане обходили стороной – забитые окна, обшарпанные стены, расписанные свастикой и надписями, в которых высказывались пожелания смерти – «Смерть жидам!», «Смерть ниггерам!» – или приветствия – «Хайль, Гитлер!».

Даже при отсутствии вывески, каждый житель в Городе знал, что заведение на Эль-Стрит 16 называется «Бункером». Ближе к полуночи здесь всегда слышны крики и громкая музыка. Посетители «Бункера» все как на подбор: бритоголовые или с ирокезами, в джинсовках и в татуировках – кто-нибудь, отличный от данного описания, просто не рискнул бы оказаться поблизости. Не рисковали и полицейские, тем самым предоставляя скинхедам полную свободу внутри «Бункера».

Двенадцатого июля, ближе к полуночи, веселье в баре набирало обороты. Пьяные, большинство под действием наркотиков, скинхеды в количестве тридцати двух человек ожидали увлекательное зрелище: посреди зала на коленях стояла светловолосая девушка. Вся в слезах, со спутанными волосами и разбитой губой, она смотрела на стоящего над ней парня и тихо повторяла: «Отпустите меня, отпустите меня, пожалуйста, отпустите…».

Худой скинхед, в очках с роговой оправой, сидя у барной стойки, закричал:

– Эй, Мик, эта твоя новая невеста исключительно хороша!

Мик, тот самый парень, возвышавшийся над испуганной девушкой, обернулся на крик:

– Только вот носик остренький, уж не еврейка ли, не хотелось бы подцепить какой-нибудь заразы от этих нечистых!

– Ну ты поаккуратнее с ней, а то сам евреем заделаешься, ахах!

Мик пристально посмотрел на сидящего за стойкой и со злобой произнёс:

– Заткнись, Энди, иначе станешь на колени рядом с девкой ублажать меня.

– Да ладно, Мик, не кипятись, я просто пошутил.

Энди пошел на попятную, потому что знал – Мик может исполнить свою угрозу. Его устрашающий вид: серебряные зубы, шрам на левой щеке и свастика, вырезанная на лбу, соответствовали свирепому характеру, и даже среди скинов Мик считался полным отморозком, безумные подвиги которого неоднократно пересказывали друг другу, превращая в легенды.

Он был единственным, кто всерьез требовал «собраться всем вместе и разнести к чёрту этот Чёрный Квартал!», но скинхеды не решались его поддержать. Просто пострелять в разбитые окна многоэтажек, включить громкую музыку с нацистскими песнями, установив колонки недалеко от входа в квартал – это можно, но вломиться туда? Неизвестно с чем там придется сражаться, учитывая, что никто не знает каким сверхъестественным навыкам научились те, кто сумел выжить в нечеловеческих условиях.

Мик имел влияние среди скинхедов, но не являлся их главой, это место занято Дэвидом Делбриджем, сыном мэра Города, в этот раз отсутствующим в «Бункере». Дикий бунтарь презирал Дэвида, считая, что того терпят у руля банды только из-за денег и связей, и ждал момента, удобного для свержения недостойного главаря.

– Давай, Мик, начинай своё шоу! – раздался голос из толпы.

Мик ухмыльнулся, обнажив серебряные зубы, и принялся расстёгивать ремень. Но не завершил начатое, с удивлением заметив постороннего мужчину, заходящего в бар. Незнакомец своими габаритами и внешностью выделялся бы не только в «Бункере», но и в любой другой толпе – высокий, крупный, с густой неопрятной бородой и такими же волосами. Все взгляды устремились на вошедшего, голоса умокли и музыка, казалось, стала играть тише.

Здоровяк не испытывал дискомфорта во враждебной среде. Он спокойно направился к барной стойке и, не сказав бармену ни слова, указал пальцем на полку с крепким алкоголем.

Сидевший рядом с незнакомцем Энди воскликнул:

– Чарли, мне кажется он указал на абсент!

– Да-да, налейте этому храбрецу абсента, – подхватил с хохотом скинхед, выделявшийся своим ярко-красным ирокезом.

Бармен Чарли взялся за бутылку с зелёной жидкостью, а Мик, тем временем, совершенно забыв о своей жертве – заплаканной девушке, подходил к мужчине, который всё ещё не выказывал ни малейшего беспокойства.

Незнакомец выпил рюмку залпом, и Мик, оказавшись рядом, заговорил с ним:

– Эй, чокнутый, ты видимо первый раз здесь, а мы гостям, знаешь ли, очень рады, поэтому допивай всю бутылку, за счет заведения!

С разных сторон послышались поддакивания:

– Да, за счет заведения! Пей до дна!

Бармен налил вторую рюмку, здоровяк воспринял это как должное, потянувшись к ней, словно изначально намеревался опустошить всю бутылку.

Мик продолжал:

– Ух, чокнутый, ну ты попал! Ты не понимаешь куда зашел, нет для тебя обратной дороги, а поэтому пей. Пей, так тебе будет легче. А заодно рассказывай, откуда ты такой?

Ответом ему послужило молчание.

– Я с тобой разговариваю, урод! Ты что, глухой?

Когда и во второй раз здоровяк не удостоил Мика ответом, он обратился к Энди:

– Как считаешь, кто бы это мог быть такой смелый, а?

– Без понятия, Мик, единственное, что я знаю, – и тут Энди перешел на крик, – сегодня мы устроим славные похороны!

Завсегдатаи заведения одобрительно загудели.

Мужчина к этому времени допил абсент, вытер рот рукой, приглаживая бороду, и что-то произнёс на незнакомом языке.

Толпа затихла, некоторые скины, как герои дешёвой карикатуры, от удивления открыли рты. Вокруг зашептались: «Что он сказал?», «Что это за язык?».

– Я знаю, что это за язык, – слово взял Энди, – это русский.

– Ты уверен? – уточнил его сосед с ярко-красным ирокезом.

– Да, в детстве я жил возле русского района.

– Чёрт побери, я думал ни одного русского в Городе не осталось!

– Да нет же, один остался, это, должно быть, тот самый русский, который выжил после итальянской мясорубки… Говорят, он очень силён, просто зверь.

– Да заткнись ты Энди, – Мик разъярился на трусливого товарища. – Слишком ты болтлив…

Опять незнакомец не дал ему договорить, на этот раз направившись к выходу. Непринуждённость, с которой мужчина совершал каждое свое действие, взбесила Мика:

– Эй, стой, русская свинья, не смей уходить!

Здоровяк не обернулся.

– Ты не уйдешь отсюда живым! – закричал Мик и скины мгновенно заулюлюкали.

К моменту, когда толпа загудела, русский уже находился у выхода, но вместо того, чтобы открыть дверь, он отклонился на пару шагов в сторону, где стоял громоздкий, старый шкаф, ухватился за него, и повалил, закрыв дверной проём. Тяжелый шкаф рухнул, перекрыв выход из заведения, толпа в замешательстве смолкла.

Придя в себя, Мик издал воинственный клич:

– Бей русского!

Скинхеды нападали на здоровяка со всех сторон, но уже через секунды оказывались на полу или отброшенными в сторону. В драке русский почти не использовал кулаки, хватая цепкими пальцами наиболее уязвимые места, он, стараясь уничтожить человека минимумом движений, вырывал, продавливал, выкручивал, разрывал различные части тела, заливая помещение кровью. Если кто-то налетал с ножом, этот же нож оказывался воткнут в нападавшего, а дальше мужчина продолжал драться только при помощи рук. В хаотичной борьбе скинхеды не могли воспользоваться огнестрельным оружием и рассчитывали задавить противника числом. Хруст костей и визг изувеченных людей слились с играющей музыкой, составив вместе зловещий саундтрек к жестокой бойне.

После того, как Энди с проломленным кадыком, глотая собственную кровь, отшатнулся от русского, Мик ринулся в бой, но первый же его удар оказался перехвачен, кисть мгновенно сломана и захваченный за руку скинхед очутился прижатым спиной к противнику. Левой рукой здоровяк ухватился за верхние зубы Мика, а правой, освободив сломанную кисть и так поверженного противника, резко потянул за нижнюю челюсть, разрывая рот скинхеда.

Шесть остававшихся в живых скинхедов, осознав полное отсутствие шансов на положительный исход битвы, ринулись к выходу, пытаясь отодвинуть шкаф. Русский настиг их и перебил одного за другим.

Заведение окрасилось в красный цвет – повсюду валялись изуродованные тела. Только посреди помещения, на танцполе, сжавшись, на коленях стояла девушка, не рискнувшая даже пошевелиться во время драки.

Когда мужчина подошёл к ней, она запричитала: «спасибо, спасибо, спасибо». Он посмотрел на неё, протянул руки и обхватил ими её лицо, девушка подняла свой взгляд и в ту же секунду он свернул ей шею.

Яркие пятна цветомузыки освещали танцпол, на котором с опущенными руками одиноко стоял русский. Они блуждали по мёртвым, залитым кровью, телам, словно пытаясь оживить их, и робко заглядывали разноцветными красками в глаза мужчины, но не находили в них ничего.

Глава четвертая. 13 июля

Никки Кавамори всегда выглядит безупречно: строгий чёрный костюм и лакированные туфли создают впечатление вещей, купленных сегодня утром. Впрочем, на следующий день он вновь появится в таком же наряде, который ничуть не уступит в своей новизне.

Однако внешность Никки Кавамори контрастирует с его строгой одеждой – серьга в левом ухе, пепельно-белые волосы до плеч. Каждый, кто встречал Никки больше одного раза, отмечал, что этот человек совсем не меняется – всё та же серьга в ухе, всё та же стрижка и всё тот же безукоризненный костюм. Казалось, что Никки Кавамори – человек вне времени. Лишь приглядевшись повнимательнее, можно заметить полоски морщинок на его лице, но сам возраст определить крайне сложно.

Такие же затруднения возникали и при определении его расы – монголоид или европеоид? В зависимости от освещения, поворота головы и прочих факторов, Никки мог сойти и за того, и за другого.

Изаму Насимура испытывал уважение к этому странному человеку, и, как только Никки зашел в кабинет, поспешил встать и проводить его до мягкого кресла. Босс якудзы налил себе в бокал виски, а гостя ожидала чашка горячего чая. Насимура, разбираясь с напитками, успел заметить, как Никки Кавамори расположился на краю кресла, не расслабляя прямую спину и аккуратно взял в руки чашку, не проронив ни слова. «Нисколько не изменился», – с удовлетворением отметил босс.

– Давненько не виделись, Никки. Сколько уже лет прошло – четырнадцать? Пятнадцать?

Никки говорил только в исключительных случаях, как будто слова казались ему совершенно излишним изобретением, поэтому вместо ответа Насимуре он ограничился лишь почтительным кивком.

– Ты ведь знаешь, что за беда настигла меня? – Насимура отпил виски, посмаковал во рту, не торопясь продолжить разговор. – Мизуки – моё золото – исчезла. Мне легче лишиться рук и ног, чем принять это. Мои нервы на пределе… – он помрачнел, слова о дочери давались ему тяжело, – Жаль, что ты не сыщик, Никки. Ты бы её сразу нашел, я уверен. А так, мне остается лишь надеяться, что мои пустоголовые идиоты таки разыщут её, пока не станет слишком поздно.

Насимура отпил большой глоток виски со своего бокала.

– Подозреваю, что к исчезновению Мизуки причастны итальянцы. Просто уверен в этом. Эти жалкие крысы пойдут на всё, чтобы выиграть в предстоящей войне. И я хочу, чтобы ты убил боссов. Всех троих! Гоцци, Карделли и Мансинелло! Ты – первоклассный киллер, Никки. Я знаю, что тебе это под силу.

«Только бы он согласился» – подумал босс, пытаясь отыскать хоть какую-нибудь реакцию в глазах гостя.

– Я бы мог дать тебе всё, что пожелаешь, но боюсь, что тебе ничего не нужно. Ты пятнадцать лет не у дел и, может быть, не хотел бы к ним возвращаться, но, пожалуйста, выполни мою последнюю просьбу. Ради памяти моего отца, ты ему всем обязан.

Никки вздрогнул, последний аргумент сработал. Белокурый киллер боготворил Масато Насимуру. Сам же старый Насимура относился к Никки с большой симпатией, и однажды рассказал Изаму, в один из редких вечеров, когда отец и сын откровенно разговаривали друг с другом, почему он приютил Никки Кавамори, тогда еще молчаливого подростка:

«Ты ведь хорошо помнишь Котаро Кавамори? Хороший был человек, из тех, кто сохранил дух старой Японии. Он приехал сюда из того красивого, уникального края, где тебе вряд ли суждено побывать. Котаро растерялся в чужой стране и обратился ко мне за помощью. Он понравился мне своей простотой: с ним у тебя не получится разговора об акциях или политике, но с ним ты смог бы поговорить о жизненных вещах, которые напомнят тебе, как сильно мы обросли множеством ненужных мелочей. Я назначил его своим шофером. Моё окружение удивлялось этому, но даже не догадывалось, как мне, направляясь по делам зачастую жёстким и безжалостным, нравилось перекидываться с Котаро парой слов о погоде. Мой водитель не рассказывал о своей семье, всё что я знал – у него есть сын и жена-англичанка. Через десять лет она умерла, Котаро сильно постарел. Я видел, что-то не давало ему покоя, мне было непросто узнать, что именно, он не любил жаловаться, но однажды не выдержал и рассказал о своей боли.

Когда у четы Кавамори родился долгожданный сын, они назвали его Ником, Котаро парил на седьмом небе от счастья. Беззаботное время продолжалось до тех пор, пока Никки не пришлось отдать в школу. Там японские мальчишки невзлюбили того, кто отличался от них. Никки каждый день приходил из школы в синяках и ссадинах, но на все вопросы родителей отмалчивался. Учительница рассказала, что дети нападают на Никки толпой, за ними сложно уследить, но, как бы не били белокурого мальчика, он давал отпор и гордо вставал после избиений. «Если бы он хоть раз смирил свою гордость, – сказала учительница, – дети стали бы меньше цеплять его». Но Никки упорно оказывал сопротивление и приходил домой с новыми кровоподтеками. После нескольких лет бедная мать уговорила мужа перевести сына в школу, где учатся мальчики европейской внешности. В новой школе история повторилась, белые подростки не давали покоя Никки, они преследовали его, нападали, избивали. Его необычная внешность вызывала у них агрессию, а Никки упорно продолжал отвечать на удары и подниматься после падений.

Через год после рассказа о своем сыне, мой водитель умер. Опекунство над подростком взяли родственники жены Котаро. Я обеспечил их большими деньгами, чтобы мой друг Котаро не обижался на меня. И всё же мысль о мальчике не давала мне покоя. Однажды я попросил нового водителя подъехать к школе, где он учился. Закончились уроки, дети вышли на улицу. Я сразу узнал его по необычной внешности – не азиат и не белый. Он шёл уверенно, с высоко поднятой головой, а за ним постепенно собиралась толпа подростков. Они вышли за пределы школы, я попросил водителя подъехать ближе, и тут на мальчика посыпались первые удары. Никки отмахивался, продолжая идти, но вскоре остановился и принял боевую стойку. Щуплое телосложение не способствовало успехам в драке, тем более с превосходящими силами. В конечном итоге они навалились на него, били со всех сторон, а когда разошлись, Никки остался лежать на земле. Казалось, что он уже никогда не поднимется. И лучше бы ему не подниматься, так как подростки не уходили, наблюдая за ним. Но Никки оперся одной рукой о землю, приподнялся, а затем, словно живой мертвец, карабкающийся из-под земли, медленно встал и уставился на своих соперников. Подростки хотели снова накинуться на него, но я к тому времени подошёл к месту драки и приказал им прекратить. Некоторые мучители Никки узнали меня, они зашептались и бросились врассыпную. А побитый мальчик остался, и теперь воинственно смотрел на меня. Я успокоил его, сказав, что являюсь другом его покойного отца, похвалил за удивительную несокрушимость, невиданную мною даже у взрослых, и предложил пожить у меня. Сначала я хотел обучить Никки боевым искусствам, но заметил, что настоящий интерес у него проявляется только к оружию. На первой же тренировке по стрельбе он всех поразил – второго такого меткого стрелка никто не видел. Когда я его хвалил за очередное попадание в крайне сложную цель, парень просто сиял, и в такие минуты казалось, что попроси я его погасить солнце, он бы выстрелил прямо в центр небесного светила. Настала пора проявить себя в серьёзных делах, я прямо спросил у Никки – готов ли он убить человека? Парень кивнул, затем взял листок бумаги, ручку и принялся что-то записывать. Минутой спустя он показал листок, на котором значились двадцать два имени. Различные имена – не только японские. Никки произнёс одну из своих редких фраз: «К завтрашнему утру они будут мертвы». Я дал добро, пусть парень насладится местью, он это заслужил. Так Никки стал киллером без промахов, моим самым верным солдатом.»

Изаму Насимура не спеша пил виски, вспоминая рассказ своего отца. Никки молчал, лишь изредка прихлёбывая чай, было сложно угадать о чём он думал – возможно о предстоящем ужине, а может и об убийстве человека. Насимура хотел узнать, убил ли киллер хоть кого-нибудь за эти пятнадцать лет, но не решался спросить напрямую, тем самым проявив бы неуважение. «Ладно, пора завершать встречу» – решил босс якудзы, и заговорил:

– Я знаю о твоем последнем деле. Знаю, что отец, измученный раком, попросил убить себя. Ты сделал это, а если бы любил моего отца чуть меньше, то не смог бы выполнить последнюю просьбу старого Масато.

Из-за растерянности Никки дал волю слабости и обнажил свои чувства в виде горестного вздоха, но в ту же секунду собрался и посмотрел на Изаму, ожидая его дальнейших слов.

– Мизуки была любимицей моего отца. Итальянцы, похитив её, унизили память Масато. Отомсти за него. Вернись к своему ремеслу всего лишь на одно дело, и, обещаю, больше я тебя никогда не потревожу.

Наступила тишина, Насимура напряженно всматривался в Никки Кавамори, пока наконец не уловил в его взгляде согласие.

– Спасибо тебе, Никки, я твой вечный должник.

Глава пятая. 13 июля

В открытое окно кабинета, вздымая тюль, врывался освежающий ветер. Луиджи Мансинелло, в ожидании гостей – Стефано Гоцци и Марко Карделли – закуривал третью сигару подряд, подставлял лицо прохладному воздуху, и только что не напевал от удовольствия. Хорошему настроению способствовал тот факт, что японская мафия, непримиримый соперник, сейчас, после пропажи дочери босса, уязвима как никогда. Нужно воспользоваться моментом, уничтожить азиатов, и тогда – да здравствует спокойная жизнь!

Нельзя, конечно, сказать, что его постоянно терзали переживания, нет. Всё же он проделал долгий путь к стабильной империи: объединился с кланами Гоцци и Карделли, договорился с наркокартелем о сбыте наркотиков (кокаин – им, героин – итальянской мафии, и пусть никто никому не переходит дорогу) и уничтожил русскую мафию (стоило обойтись менее жестоким способом, но здесь вмешался Карделли со своим любимчиком Лаки Лучано). Опасность исходит только от японцев, они в меньшинстве, но всё же сильны и непредсказуемы.

Когда же дон Мансинелло озаботился стабильностью существования как своего, так и своих близких? В молодости Луиджи слыл неустрашимым головорезом, никогда не выбирающим лёгких путей. После смерти отца судьба клана Мансинелло должна была перейти в руки старшего сына Карло, но младший, третий, отпрыск Луиджи настолько впечатлил старого дона своими не по годам зрелыми решениями и мыслями, что тот завещал руководить делами мафии именно ему. Естественно, сорокашестилетний Карло обиделся на своего двадцативосьмилетнего брата, но вместо разжигания кровной вражды, уехал из Города, а спустя два года их навсегда разделила нерушимая Стена.

За долгие годы Луиджи Мансинелло обзавёлся семьёй не только в мафиозном смысле: теперь у него подрастали три внука и одна внучка. Маленькая Лаура – все звали её Лаллой – была его любимицей. При встрече дедушка поднимал Лаллу на руках высоко вверх и казалось, что в этот момент нет более счастливых людей, чем эти двое. Тучный Мансинелло бережно обращался с малышкой, будто боясь в ней что-то сломать своими большими руками, и после подкидываний вверх, аккуратно ставил её на землю, брал за ручку и расспрашивал о делах. Лалла, нахмурив лобик, с комичной серьёзностью рассказывала о том, что ела на завтрак и о том, что Лэнси, щенок лабрадора, которого дедушка подарил ей на день рождения три месяца назад, опять проказничал и она вынуждена была отчитать его за это. Сеньор Мансинелло прятал улыбку в своих пышных седых усах и продолжал расспрашивать Лаллу о её детских делах.

Особое удовольствие Луиджи Мансинелло доставляли большие семейные ужины. Приезжали сыновья со своими детьми и жёнами, племянники, родственники жены и ещё много кто – человек тридцать, не меньше. После сытых блюд, как всегда не удержавшись от излишней порции лазаньи, отменно приготовленной его заботливой женой, он любил улучить момент, когда все гости увлеченно общались между собой, окинуть взором всю свою большую семью и с удовлетворением отметить – жизнь удалась.

Гоцци и Карделли предпочитали менее семейные развлечения – любовницы, казино, скачки. Что ж, рассуждал Мансинелло, каждому своё, когда-то и его интересовали подобные вещи, но теперь, в свои шестьдесят, он больше всего на свете ценил покой и семейный уют.

Размышления о семье и покое прервал стук в дверь, широко улыбаясь, в кабинет вошёл Стефано Гоцци.

– Чудесный день, не правда ли, Луиджи, – Гоцци, ровесник сеньора Мансинелло, выглядел значительно моложе – подтянутый, загорелый, в современной одежде. Мансинелло тихо посмеивался над щеголеватостью своего приятеля – хоть бы зубы себе не отбеливал!

– Стефано, а ты отлично выглядишь, – они обменялись рукопожатием с дружеским похлопыванием по спине. – Видимо, славно отдохнул, прекрасный загар!

– Это всё солярий, Луиджи, – Гоцци засмеялся, обнажая белоснежные зубы, затем повторил подмигнув, – солярий.

Буквально через минуту после появления Гоцци, в проёме двери показался Марко Карделли и с ухмылкой спросил:

- Я вам не помешал?

Карделли являлся самым младшим боссом из триумвирата, но по габаритам не уступал Мансинелло, а его лысая голова и заостренные зубы, придавали ему сходство с акулой. Своими повадками он тоже походил на хищника: именно ему принадлежала идея всеми возможными способами похитить верхушку русской мафии и запереть их в помещении, из которого невозможно было выбраться, а затем ждать пока они не уничтожат друг друга. Мансинелло, с возрастом избегавший проявлений жестокости, недолюбливал своего компаньона, но больше всего опасался его главного помощника – Лаки Лучано. Уже никто не мог вспомнить настоящую фамилию правой руки Карделли, все звали его просто «Лаки» – в честь легендарного гангстера двадцатого века. Мансинелло догадывался, что именно Лаки Лучано подтолкнул Карделли на мысль о жестоком стравливании русских. «Этот парень определённо маньяк – считал он – и нахождение в мафиозной структуре позволяет ему давать волю своим садистским наклонностям».

Именно из-за Лаки тот самый русский оказался на свободе. Извращённое любопытство подтолкнуло его открыть железную дверь в помещение с русскими, и тогда, в мгновение ока, оставшийся в живых здоровяк словно ураган вылетел из западни, сбив с ног Лучано. Позже Лаки Лучано оправдывался тем, что к этому времени все пленные должны были умереть. Действительно, оставшийся в живых русский показал феноменальную живучесть, но это нисколько не оправдывало Лучано, нарушившего приказ боссов. Впрочем, его лишь слегка пожурили, Лаки заверил, что один-единственный русский не представляет опасности, и, если понадобится, он его легко найдёт. «Что ж, надеюсь это так – рассуждал Мансинелло – может быть, потребуется разыскать беглеца в самом скором времени».

В любом случае, русские больше им не соперники, и это хорошо, они, как никто другой, доставляли итальянской мафии серьёзные проблемы. Теперь нужно разобраться с японцами, и потом можно наслаждаться отдыхом. Хотя нет, о Лаки Лучано забывать не стоит.

В то время, как Мансинелло раздумывал о судьбе помощника Марко Карделли, сам Карделли рассказывал какую-то длинную историю о причине своей задержки на сегодняшнею встречу. Когда Карделли с Гоцци улыбались, Мансинелло присоединялся к улыбкам гостей, когда они удивлялись, хозяин вставлял ничего не значащие реплики, тем самым создавая впечатление человека, внимательно слушающего своих собеседников.

Затем он поднялся и подошёл к мини-бару, располагавшемуся в стене за дверцей в виде картины, всё это время продолжая делать вид внимательного слушателя. Мансинелло любил свой кабинет, пусть он и выглядел старомодным, как сказали бы современные дизайнеры – в помещении наблюдается явный перебор тяжеловесных вещей. Большие кресла из красного дерева, статуя Артемиды в правом углу рядом с массивным столом, шкафчики с книгами, объёмная ветвистая люстра. Кабинет располагался в отдельном доме, недалеко от района с особняком Мансинелло, в котором он жил, здесь всегда дежурили два охранника, и в целом это место вызывало у старого дона чувство защищённости. Место, где за плотными портьерами можно спрятаться и не спеша обдумать свои рабочие дела. Луиджи Мансинелло знал, что компаньонам кабинет не нравится, их не устраивало нагромождение антиквариата, сейчас в моде минимализм, светлые пол и потолок, стеклянные стены. Но зачем беспрекословно следовать моде? Тем более, что ничего нового она уже не придумает. Мода циклична – был период, когда минимализм впервые оказался популярным и каждый бедняк смог гордиться малым количеством мебели в своей квартире, затем любители пышного барокко одержали верх в этом глупом противостоянии, чтобы спустя время вновь уступить пьедестал минимализму. Именно в таком лаконичном стиле обустроен офис Гоцци, находящийся на тридцатом этаже небоскреба «Вершина мира». Мансинелло доводилось присутствовать пару раз в этом месте, и, ощущая дискомфорт, он торопился поскорее уйти оттуда. Но компаньоны всё настойчивее предлагали перенести встречи в офис Гоцци и, видимо, ничего другого не остается, как уступить им.

Мансинелло налил коньяк, выуженный из мини-бара, в бокалы. Гоцци с Карделли приняли из его рук бокалы и все они, устроившись поудобнее в своих креслах, приступили к беседе о текущем положении дел в мафиозном триумвирате.

– Прекрасный коньяк, под стать прекрасным новостям! – сделав глоток, произнёс Стефано Гоцци.

– Это точно. Только мы раздумываем, как посильнее уязвить японцев, а птичка Насимуры сама вылетает из своей золотой клетки, – Карделли ухмыльнулся. – Жаль, конечно, что мы к этому не причастны, я был бы не против порезвиться с юной куколкой.

Мансинелло незаметно сморщился от последней реплики компаньона, она показалась ему неуместной.

– А если серьёзно, кто мог её похитить? – задал волновавший всех вопрос Гоцци.

– Лично я теряюсь в догадках, – задумчиво произнёс Мансинелло. – Скинхеды, наркокартель, полиция, религиозные фанатики? Ничего не подходит, абсолютно не подходит. Нет мотивов.

– Тогда это сделал одиночка, – предположил Гоцци.

– Псих-одиночка, – поправил Карделли, – никто в своём уме не похитит Мизуки Насимуру. Папаша похитителя из-под земли достанет и тогда тот поймёт, что лучше там, под землёй, и оставаться.

– Не исключайте тот вариант, что крошка Насимура просто захотела поразвлечься, наскучило ей сидеть в клетке, вот и прячется от папы по Городу в поисках приключений. После встречи мы подойдём к воротам, а там дочурка Насимуры: «Дядя Стефано, а что такое взрослая жизнь?», что ж тут поделаешь, придётся объяснить.

Мансинелло сделал вид, что присоединился к общему смеху.

– Ага, придётся. Ты верно считаешь, что Изаму Насимура специально держал взаперти Мизуки взаперти, чтобы никто не мог добраться до неё раньше тебя.

После реплики Карделли, Мансинелло посчитал, что пора переводить тему, иначе пошлые шутки затянутся на долгое время.

– Есть у меня еще одна новость.

– Хорошая? – уточнил Карделли.

– Скорее всего да.

– Заинтриговал, – Гоцци всем своим видом показал, что внимательно слушает.

Мансинелло продолжил:

– Ко мне обратился за помощью Дэвид Делбридж, вам он знаком – глава скинхедов, сын мэра. Вчера, в «Бункер», когда веселье в этом заведении достигло самого разгара, заглянул чужак. Обычно это означает только одно – смерть случайного гостя, но только не в этот раз, потому что в бар заглянул наш старый знакомый.

– Русский? – присвистнул Гоцци. Мансинелло утвердительно кивнул. – Просто невероятно, и что из всего этого вышло?

– Он перебил всех, кто находился в «Бункере», – вмешался в разговор Карделли, – всех до единого, тридцать два человека, точнее тридцать три, там еще оказалась какая-то несчастная девушка. Теперь об этом говорит весь Город, и, как я понимаю, младший Делбридж хочет смыть позор, прося нас найти русского?

– Всё верно, доставить русского живым, – подтвердил Мансинелло, – а взамен он предлагает помощь скинхедов в войне с японцами.

– Но мы и без этих оборванцев справимся, – возмутился Гоцци.

– Может быть, но помощь нам не помешает. Скинхедов немало, они безумны, особенно под наркотиками, их можно пустить в расход к японцам первыми, а потом уже вступит в войну и наша мафия. Так мы обойдемся меньшими потерями.

– Ты мыслишь, как стратег, дон Мансинелло, – Карделли растянул рот в улыбке, – к тому же, если мы не согласимся помочь, скины, обидевшись, обратятся за помощью к японцам.

– Скинхеды? К японцам? – на лице Гоцци отобразилось сомнение.

– А почему бы и нет, на самом деле скинхеды – всего лишь беспринципная шпана, они опасны, но какого-либо кодекса чести у них нет. Я не удивлюсь, если в случае нашего с японцами отказа, они, обиженные на русского, постучатся за помощью в Чёрный Квартал.

– Кстати, Карделли, напомни, как зовут русского? – задал вопрос Мансинелло.

– Его фамилия – Мечников, имени не помню, всё же не настолько важной шишкой в русской мафии он считался.

– И как ты думаешь, сумеет ли Лучано найти его?

– Уверен, Лучано его найдёт, он ведь досконально разработал план по поимке русских, знает все их слабые места. Проблема может возникнуть лишь в том, как захватить такого зверя живым?

– Выделим Лучано целый отряд, пусть распоряжается им по своему усмотрению, заодно снабдим их оружием с дротиками со снотворным, – предложил Мансинелло.

– Отлично, – согласился Гоцци, – поймаем русского, а Дэвид Делбридж поможет нам в войне.

– И пусть только попробует отказаться, – буркнул Карделли.

– Страх потерять власть над бандой не даст ему отменить своё предложение, – сделал вывод Мансинелло.

– Довольно жалкий тип, – заключил Карделли, – не повезло Клайву с сыном.

– А как сам Клайв поживает? – задал вопрос Мансинелло.

– Видел его позавчера, по-моему, неважно себя чувствует, но делает вид, что всё в порядке, – ответил Карделли. – Будем надеяться, что ещё минимум пять лет пробудет мэром Города, нас он вполне устраивает.

– Тем не менее с ним нужно быть настороже, из-за тесных связей с полицией, – предостерег Мансинелло. – Пять лет – оптимальный вариант, люди его недолюбливают, но острого негатива не испытывают.

– Да уж, памятников Клайв Делбридж после смерти не дождётся, – сыронизировал Гоцци. – Кстати, а зачем нам столько статуй генералу Спенсеру? Может убрать половину, зачем поклоняться прошлому?

– Чтобы люди считали будто диктатура и есть идеал власти. Диктатура всегда в той или иной степени замешана на страхе. – Поделился своими рассуждениями Карделли. – Нам же проще манипулировать людьми, если они считают, что страх перед власть имущими в порядке вещей.

– Есть у нас в Городе человек, который превосходно умеет манипулировать людьми, – заметил Мансинелло, – уж не знаю стоит ли нам попытаться ограничить его власть?

– Ты про Роджера Николса, основателя Новой Церкви? – уточнил Карделли, его собеседник коротко кивнул, – Я слышал будто он мечтает сломать Стену, но что на самом деле он может сделать?

– О, за ним множество людей, – воскликнул Гоцци, – представляете, даже тётушка моей жены, старая почтённая католичка, перешла в новую веру!

– У него много людей, но сколько оружия? – заметил Карделли, – Хорошо если они наскребут с десяток пистолетов. А одними тётушками через Стену не пролезешь, наши охранники этих фанатиков в миг уничтожат.

– Ладно, я согласен с твоими доводами, заодно это уничтожение послужило бы уроком для остальных, – Мансинелло хлопнул по подлокотнику кресла. – Значит, якудза уязвима, фанатики нам не страшны, русского, я уверен, мы поймаем, скинхеды помогут в войне, что я могу еще добавить? После таких хороших итогов, предлагаю объявить заседание закрытым.

Триумвират боссов итальянской мафии дружно рассмеялся.

– Напоследок хочу заметить, дорогой наш Луиджи, что твой кабинет просто замечательный, – Гоцци переглянулся с Карделли, – В нём принято неисчислимое количество судьбоносных решений, пошедших нам на пользу. Но пора уважить и меня, в конце концов я тоже уже не молод, и перенести следующее наше собрание в мой офис. Пусть он и не столь богато обставлен, но зато сделан по последнему писку моды, а нам необходимо быть современными, иначе молодёжь оставит нас на задворках истории.

– Ладно-ладно, уговорили. – Мансинелло улыбнулся, всё же дела шли хорошо, да и действие коньяка благотворно ощущалось во всём организме. – Да будет так, следующее собрание в кабинете Стефано!

Они чокнулись бокалами и продолжили общаться на отвлеченные от криминальных дел темы. Через час участники собрания расходились в изрядном подпитии. Проводив своих приятелей до ворот, Мансинелло вернулся в кабинет, устроился поудобнее в своём любимом кресле с хорошо знакомыми потёртостями, и закурил любимую сигару, которую не променял бы на популярные в нынешние времена лёгкие («воздушные» - термин из рекламы по телевидению) сигареты.

Луиджи Мансинелло задумался о своих компаньонах: они действительно современнее его, тут даже спорить нечего, у них ещё много энергии, энтузиазма. Ни Стефано Гоцци, ни Марко Карделли не испытывают удовлетворения только в проведении времени в кругу своей семьи. Лет двадцать назад он вспылил бы в ответ на их неподобающие намеки о старомодности кабинета, да они и сами вряд ли затронули бы эту тему. А сегодня в открытую посмеиваются, и он вынужден изображать великодушие. Когда-то Луиджи Мансинелло слыл опасным, жестоким человеком, а теперь веселиться при обсуждении дочери Изаму Насимуры ему казалось чуть ли не кощунственным. Вместо веселья, Мансинелло задумался о своих чувствах, представив похищение его маленькой Лаллы. Даже подумать о таком страшно. Луиджи Мансинелло многих убил на своём веку, кого-то убивал без капли сострадания, кого-то даже с хладнокровным цинизмом, а теперь он сочувствовал своему врагу. Почему всё так изменилось?

Сумерки проникли в комнату и смешались с табачным дымом, старый мафиози не торопился включать свет, раздумывая о прошлом, настоящем и будущем. Завершая свои размышления, он убедил себя в необходимости полного уничтожения врага ради безопасности своих детей, внуков, семьи. Испытывать жалость ни в коем случае нельзя, тем более сейчас, когда на горизонте маячит долгожданный покой.

Глава шестая. 13 июля

Еще утром Пэт, как обычно, выходил из дому в семь часов тридцать минут, а теперь, когда на работе должен быть обеденный перерыв, он сидит привязанный к железному стулу в какой-то слабоосвещённой комнате. Если точнее, это помещение являлось скорее не комнатой, а темницей, судя по отсутствию окон, голым бетонным стенам и малому количеству мебели – всего два стула и стол. Зато сам стол ломился от разнообразия разложенных на нём инструментов. Здесь были и медицинские инструменты, и строительные, и даже кухонные, а весь их комплект подсказывал, что они здесь только для одного – для пыток.

Солдаты якудзы схватили Пэта прямо на рабочем месте, он заметил их, как только японцы подошли к его начальнику, но не попытался скрыться, зная, что это бесполезно. Они подбежали к нему, повалили на пол, надели на голову мешок и повели за собой. Из-за страха перед якудзой, никто из коллег не пытался заступиться за Пэта МакКенни. Позднее, когда с него сняли мешок, он увидел, что находится в темнице. Его били, спрашивали о Мизуки. Парень отвечал только правду, но эта правда их не устраивала. Наконец они покинули помещение, оставив его в покое. Надолго ли?

Пэт, привязанный к стулу, жалел, что сам не явился к японцам с повинной. Стоило рассказать о том, как он встретился с Мизуки, как они разговорились, а затем попрощались и больше он её не видел. Но Пэт боялся, что ему не поверят, а теперь уж точно все его слова будут выглядеть фальшивыми.

После встречи с Мизуки Пэт МакКенни всю ночь промечтал о предстоящем свидании, а уже с утра, от коллег по работе, узнал об исчезновении дочери главы японской мафии. Это известие выбило его из колеи. Пэт переживал за девушку, корил себя за то, что не настоял на сопровождении до дома. Осознание того, что отныне он сам в опасности появилось лишь несколько часов спустя. После работы он всё же рискнул самостоятельно отправиться на поиски, стараясь не попадаться на глаза японцам. Поиски ни к чему не привели. Оставалось надеяться, что девушка каким-то нелепым образом затерялась в Городе и в скором времени найдётся целой и невредимой.

Даже в таких ужасных условиях Пэт в свойственной ему манере замечтался о чудесном спасении Мизуки и только скрип отворяемой двери заставил его очнуться и осознать, где он находится. Страх пронзил его до кончиков волос, когда в вошедшем человеке он узнал Изаму Насимуру. Пэт никогда не видел главу японской мафии, но догадаться, что вошедший человек и есть знаменитый Насимура, не составило труда: властность, исходившая от этой зловещей фигуры, ощущалась физически. К тому же, как отметил пленник чуть позже, отец и дочь весьма походили друг на друга внешне.

Насимура сел на стул напротив Пэта. Теперь их разделял только стол, на который пленник старался не смотреть, но болезненное любопытство (словно от этого станет легче) заставляло украдкой всматриваться в инструменты.

– Привет, Пэт! – непринуждённо заговорил босс якудзы, как будто здоровался со старым знакомым. От показного добродушия, Пэт испытал новый прилив страха.

– С тобой здесь хорошо обращались? – Не дожидаясь ответа, продолжил Насимура. -Надеюсь, не били? Ну если только совсем чуть-чуть? Да ты расслабься, парень, чувствуй себя как дома! Хочешь закурить?

– Н-нет, спасибо, я не курю, – у Пэта пересохло горло, ответ дался ему непросто.

– Как хочешь, а я закурю, перед таким-то важным делом, – Насимура подмигнул и взялся за инструменты, переставляя их местами.

– Знаешь, Пэт, я не часто спускаюсь в эту комнату. Можно даже сказать, что появляюсь я здесь лишь в исключительных случаях. Но, поверь мне, это вовсе не означает, что я ничего не смыслю в пытках. О, в этом деле я профессионал! Посмотри сюда, Пэт, не стесняйся, – Насимура распростёр руки перед столом. – Можно начать с режущего инструмента, – он указал на кухонный нож, – можно с колющего, – взору Пэта престало маленькое шило, – а можно со сдирающего, – указанный инструмент напомнил Пэту приспособление для очистки картофеля, – Ты сам себе режиссёр. Это самое настоящее искусство. Ты ведь заметил, что у тебя даже рот не заткнут кляпом. Во-первых, сколько бы ты не кричал, это бессмысленно – мы глубоко под землей и нас никто не найдет. Ну а во-вторых, звуки, которые ты будешь издавать – это симфония. Я буду дирижировать тобой. Я приложу все усилия, чтобы наша опера получилась очень громкой, очень долгой, и, я бы даже сказал, душераздирающей. Ну как, Пэт, настроен на совместную работу?

– Я ничего не делал, – залепетал пленник, – но я могу рассказать вам всё что знаю!

– Очень на это надеюсь, Пэт. Давай начнем. Тебя зовут Пэт Маккенни, ты работаешь грузчиком, живешь с мамой в восточном районе, и тебе двадцать три года, так?

– Да.

– Хм, такие лузеры зачастую обижены на жизнь и пытаются отомстить за свою ущербность окружающим людям, особенно если им на пути попадется юная, беззащитная девушка.

Пэт МакКенни молчал. Отвечать на провокационные реплики было бессмысленно, пусть его оскорбляют, как хотят, лишь бы не применяли эти ужасные инструменты. Он не стеснялся своего страха. Возможно, если бы у него пытались выведать информацию, которая повредила бы другим людям, он бы храбрился. Но в данном случае он никого не предаёт, возможно даже его слова помогут отыскать путь, по которому шла Мизуки.

– Ты видел мою дочь? – отрывисто прошипел Насимура.

– Да, но я не делал ей ничего плохого, клянусь!

– Когда вы виделись и где?

– Одиннадцатого июля, позавчера, ближе к вечеру. Я сидел на скамейке в парке на шестой улице, в какой-то момент ко мне подошла девушка, восточной внешности, она озиралась по сторонам, словно заблудилась, затем обратилась ко мне с просьбой выяснить, где мы находимся. После беседы я вызвался её проводить, но она отказалась, мы попрощались и больше я её не видел.

– Молодец, Пэт, стараешься, – Насимура сделал долгий затяг и, перегнувшись через стол, потушил сигарету об кисть парня.

Пэт дернулся и невнятно прокричал какие-то ругательства, ощущая не столько боль, сколько пугающее осознание того, что его допрашивает человек, способный на любую жестокость.

– А теперь остановимся подробнее на некоторых деталях позавчерашнего вечера. Для того, чтобы освежить твою память, нам понадобится вспомогательный инструмент.

Насимура забегал глазами по столу в поисках нужного инструмента, и пленник невольно покосился на орудия для пыток. Какое большое количество и разнообразие! «Это ненормально, противоестественно получать удовольствие от истязания!» – Пэт испытал гнев человека, которому уже нечего терять.

– А знаете что? Делайте что хотите! – эмоционально произнёс Пэт. – Мне неинтересны ваши безумные игры, и я не собираюсь вам подыгрывать. Я случайно встретился с Мизуки, мы славно пообщались примерно полчаса времени, напоследок я предложил ей встретиться снова, она ответила, что подумает об этом завтра, вот и вся история! Мне жаль, что Мизуки исчезла, я переживаю за неё, потому что ваша дочь – замечательная девушка. Не чета вам – вы садист, чудовище, не человек! Вы недостойны своей дочери, и надеюсь, что Мизуки никогда не узнает, какой её отец на самом деле!

Пэт удивился, откуда в нём нашлись силы для обличительной речи. Теперь он думал, что стоило выбирать выражения помягче, но уже ничего не исправишь. Подняв взгляд на Насимуру, Пэт не заметил в нём ожидаемого гнева, вместо этого босс якудзы грустно смотрел куда-то в сторону.

– Она сказала «я подумаю об этом завтра»?

– Да.

– Мизуки любила повторять эту фразу. Вычитала в одной из своих старых книг. Она любила их больше, чем своих подруг. Наша библиотека для неё, как храм для верующих. Здесь Мизуки могла часами бережно проводить руками по корешкам книг, вытаскивать то одну, то другую. И она всегда с увлечением пересказывала мне сюжеты прочитанных произведений… «Я подумаю об этом завтра»… По-моему, эта книга про любовь и войну. Впрочем, большинство книг про любовь и войну.

Насимура очнулся от своих воспоминаний и обратил взор на парня. Перед ним сидел рыжий, неказистый увалень. Не такой уж он оказывается трус, каким показался вначале, отметил про себя босс японской мафии, пожалуй, этот молодой человек мог бы подойти на роль героя романа Мизуки.

– Скорее всего ты говоришь правду, Пэт. Но я не могу отпустить тебя просто так. В таком деле я должен быть убеждён на тысячу процентов в твоей невиновности. Тебя отправят в камеру, что находится рядом с этой темницей, и там ты просидишь до тех пор, пока я не найду Мизуки. Это надёжное место, здесь тебя невозможно найти, пусть даже на твои поиски поднимут на ноги всю полицию Города. Ты будешь накормлен и напоен, о пытках можешь забыть, но без моего приказа тебя никогда не освободят.

Насимура поднялся и направился к выходу. У самой двери он произнёс, не оборачиваясь:

– Будем надеяться, что Мизуки найдут целой и невредимой как можно быстрее.

Глава седьмая. 14 июля

Ощутив новый приступ головной боли, Клайв Делбридж хватается за край стола и тяжело дышит. С каждой волной боль увеличивается, создаётся впечатление, будто голову надувают насосом и на пятой волне что-то внутри обязательно взорвётся, вызвав поток крови из носа, глаз, ушей и рта. Пятая волна боли – самое страшное, что испытывал Клайв Делбридж в своей жизни, приступ не всегда достигает этой точки, иногда все оканчивается на четвертой или даже третьей (в такие моменты он считает себя счастливчиком).

Первая волна уже закончилась, накатывает вторая – её удалось выдержать, за второй спешит третья… Он задышал как женщина в момент схваток. Третья прошла, наступает черёд четвертой, и паника, в ожидании пятой волны, постепенно обволакивает его. Клайв паникует, испытывает сильную боль, отчего пытается стереть зубы в порошок, и наконец вздыхает с облегчением – четвёртая волна закончилась, пятая не наступила. Не в этот раз.

В дополнение к головной боли, Клайва беспокоит предстоящая встреча с сыном, разговор с которым зачастую проходит на повышенных тонах. Делбриджи договорились увидеться в шесть вечера, назначенное время прошло полчаса назад, секретарша уже ушла, а Дэвид так и не явился. Клайв решает подождать еще полчаса и, если сын так и не удосужится прийти на встречу, поехать домой – мэр Города имеет право на отдых.

Когда-то Дэвид рос славным мальчиком, что с ним стало потом? Должно быть, они избаловали его. Он сам и, в особенности, его жена Барбара. Сын мог позволить себе больше, нежели обычные жители Города. Конечно, их семья не столь могущественна, как семьи верхушки мафии, но и у них имелись деньги и связи. А может дело не в избалованности, а в постоянной занятости родителей? Клайв решал всевозможные вопросы, многие из которых заключались в застольях с влиятельными людьми, а Барбара вечно занята карьерой, на Дэвида времени почти не оставалось времени.

Тревогу стоило начинать бить лет тринадцать назад, когда сын-подросток впервые пришел с вечеринки пьяным. Наблевав в вазон с комнатным растением, стоящим в гостиной, он кое-как добрался до кровати и заснул не раздеваясь. Мальчишка перебрал, они с Барбарой сами в этом вопросе не идеальны. Всё ограничилось рассказом об этом инциденте за ужином с близкими друзьями, сам Дэвид сидел за столом смущенный. Затем попойки становились всё чаще, Барбаре пришлось сделать замечание о недопустимости подобного поведения, подросток в ответ позволил первую грубость в адрес матери. Дальше хуже – он связался с дурной компанией, постригся наголо, сделал себе нацистские татуировки, облачился в вызывающую одежду. По-настоящему за него стало стыдно, когда в восемнадцать лет Дэвид неожиданно заявился на ужин с Беринштейнами, друзьями семьи. Он нёс полную чушь: восхвалял Гитлера, оскорблял другие расы и в конце концов выкрикнул, подмигнув почтённому Сэмюэлю Беринштейну: «Смерть жидам!». С тех пор родители предоставили Дэвиду отдельную квартиру и регулярно снабжали деньгами, умоляя при этом одуматься и прекратить подобный образ жизни. Дэвид же падал всё ниже: к вызывающему виду и поведению добавились постоянные нарушения закона – погромы, избиения, наркотики.

Дэвид Делбридж, сын мэра и телезвезды, являлся золотой находкой для прессы и сплетников, их репутация сильно страдала от его выходок, но ничто не могло сокрушить родительскую любовь. Пожалуй, мэр Города и решился бы на жесткие меры, например, отправить сына на пару лет за решётку, но переживал за то, как это отразится на жене.

Клайв любил Барбару. Они пережили ссоры, во время которых кто-нибудь из них заявлял о разводе, а теперь, сами тому удивляясь, Клайв и Барбара перевалили за четвертьвековой рубеж брака. Он считал её истеричкой. Во время очередного скандала, её волосы, окрашенные в яркий рыжий цвет, словно горели пламенем. Она не являлась бесспорной красавицей (а иначе не смогла бы стать звездой домохозяек), скорее подходила под категорию «что-то в ней есть». Но это «что-то» очень привлекало Клайва, хоть он и замечал в её чертах лица сходство с совой – большие круглые глаза, маленький, слегка заострённый носик и довольно большое расстояние между носом и губами. С возрастом схожесть с птицей становилась всё ярче. Что касается верности Барбары – в ней он уверенности не испытывал, может быть потому, что за ним самим числилось несколько измен, о которых он, спустя время, предпочитал не вспоминать. Ведь несмотря на все недостатки семейной жизни, Клайв любил Барбару.

Нынешний мэр Города относился к тому типу людей, которые разделяют человечество на «своих» и «чужих». В разряд «своих» у Клайва Делбриджа занесены совсем немногие – семья и несколько близких друзей и родственников. Для людей этой категории он готов сделать что угодно. Например, не сдавать Дэвида полиции, пусть это и крайне непросто – скинхеды доставляют немало неприятностей стражам Города, и полицейские закрывают глаза на их преступления лишь из-за мэра. А в разряд «чужих» попадали все остальные жители Города. Для «чужих» Клайв Делбридж палец о палец не ударил бы. Ему наплевать на этот Город, он чётко осознаёт свою роль здесь. Роль коррумпированного чиновника.

После раздумий о сыне, мысли Клайва переметнулись к дочери – хорошо, что Полли не пошла по скользкому пути Дэвида. Теперь она замужем, родила двух близнецов. Полли – хорошая девушка, с ней никогда не было проблем. И не будет, более вероятно возникновения проблем у неё самой, если старший брат продолжит неосмотрительно вести свои дела. Клайву доложили, что Дэвид связался с итальянской мафией. Теперь любая его оплошность может иметь очень плохие последствия. Нужен серьезный разговор, хотя сколько их уже было… Клайв внезапно скривился – очередное приближение приступа. Первая волна – что ж, нужно переждать. Теперь вторая, посложнее, но и она пройдёт. Его прошиб пот, он захотел расстегнуть еще одну пуговицу на рубашке, но знал, что любое движение только усугубит боль и головокружение. Третья волна – нужно много терпения. Он еле слышно застонал. Прошла. Приступ отступил. Клайв позволил себе улыбнуться – всего три волны, ему повезло. Рубашку неплохо бы поменять – она вся вспотела. Барбара говорит, что головные боли у него из-за лишнего веса. Как будто стоит похудеть и боль отступит! Ничего подобного, это никак не связано, лишь бы в очередной раз напомнить ему о весе. Клайв Делбридж с детства рос полным мальчиком, за что бывало получал насмешки от сверстников. Теперь-то, конечно, многие его одногодки сами обросли лишними килограммами, и он давно перестал испытывать комплексы, но говорить на эту тему по-прежнему не любил.

Чтобы не дать страху перед новыми приступами сковать себя, мэр Делбридж решил задуматься о чём-нибудь отвлечённом, спокойном. Взгляд его упал на настенные часы – ещё десять минут, и он уедет отсюда, вряд ли Дэвид явится на встречу. Часы в форме квадрата – это секретарша заменила предыдущие круглые, хотя Клайв убежден, что круг является единственной подходящей формой для часов, а квадрат своими углами словно указывает на некоторое важное время в сутках: один час тридцать минут, четыре тридцать, семь тридцать, десять тридцать. И в чем примечательность этих отрезков времени? Тот же ромб более логичная фигура, своими углами делает акцент на двенадцати часах, шести часах… Хотя девять часов и три часа – странное деление, не совсем завтрак, не совсем обед. Ерунда какая-то, но спасибо, что не повесили часы, как на картине Дали: тягучие, напоминающие пиццу с сыром.

А ещё квадратные часы напоминают мэру о временах года. Странная ассоциация, Клайв задумался откуда она могла возникнуть и вспомнил дом своих родителей, где прошло всё его детство. Большой прямоугольный дом, вокруг которого они с друзьями бегали тысячи раз. Отчий дом со временем вспоминался почему-то только с высоты птичьего полета, каждая сторона этого прямоугольника ассоциировалась с конкретным временем года, та сторона, где находился парадный вход – лето, соответственно левая (если стоять лицом ко входу) – осень, и так далее. Сторона со входом длиннее боковых, поэтому лето с зимой казались ему дольше осени и весны. Почему у него появились такие странные сравнения? На этом вопросе его размышления заходили в тупик. Да и не хотелось перенапрягаться – голова могла заболеть снова. Где же Дэвид? Как он устал от ожидания и от самого сына.

Клайв Делбридж посмотрел на Город сквозь стеклянную стену. Лучи заката окрашивали здания в оранжевые тона. Находясь в кабинете можно было заметить поликлинику, деловые небоскрёбы, полицейский участок и парк, названия которого Клайв всё время забывал. Вдалеке справа, если присмотреться, можно обнаружить и «Бункер», но он предпочитал не смотреть в ту сторону. Наверняка, генерал Спенсер любил развернуться в кресле лицом к Городу, охватить взглядом свои владения и самодовольно ухмыльнуться. Клайв считал Спенсера человеком, воспринимавшим высокий пост, как способ обладания чем-либо, например, какой-нибудь организацией или населённым пунктом. И, соответственно, работники организации или жители населённого пункта, становились собственностью занимавшего высокий пост. У Клайва хватало отрицательных черт, но страстное желание обладать подобной властью в число его недостатков не входило. Он никогда не окидывал Город взглядом хозяина.

Без десяти минут девятнадцать. Дэвид явился в кабинет, громко известив о своём прибытии:

– Хай, папаша!

– Тише ты, – Клайв поморщился. – У меня голова болит.

– Ну так и не звал бы меня на встречу, делов-то, – ответил сын с раздражением.

– Нам предстоит серьёзный разговор, Дэвид, – Клайв внимательно посмотрел на своего сына, пока тот усаживался на стул напротив, улавливая в его внешности хорошо знакомые делбриджовские черты – чуть свисающий вниз нос, с возрастом он еще больше обвиснет, глаза, прятавшиеся под массивной надбровной дугой. Но, в отличие от отца, Дэвид не страдал полнотой.

– У тебя каждый разговор со мной такой, очередная моральная хрень?

– В этот раз всё несколько серьезнее. – Клайв задумался – зачем эти молодые ребята бреют череп? Чтобы показать свою арийскую белизну? Но так они становятся похожи друг на друга как близнецы и это выглядит комично. Один раз он даже обознался, приняв какого-то бритоголового парня за своего сына. – Мне доложили, что ты связался с итальянской мафией.

– Тебе доложили? Да кто тебе вообще докладывает, мэр этого Города не такая важная шишка, чтобы ему подчиняться, скорее всего, ты просто посплетничал со своими старыми дружками определённой национальности.

– Ты хочешь, чтобы итальянцы помогли тебе в поимке русского? – Клайв старался не обращать внимания на провокационный тон своего сына.

– Это моё дело, – Дэвид разозлился при упоминании русского, тот не давал забыть ему о позоре, лёгшем на его банду. Впрочем, он ощущал и некоторую благодарность этому здоровяку за убийство Мика, высокий авторитет которого здорово напрягал его. Их стычки в итоге должны были вылиться в кровопролитную драку за главенство среди скинхедов, но, благодаря русскому, всё решилось само собой. – В конце концов у тебя тоже есть дела с Коза Нострой.

– Я веду дела с ними уже много лет, и знаю, что могу себе позволить, а что нет, а вот в твоем чувстве меры я сомневаюсь.

– Я уже не маленький, не переубеждай меня. Повторяю – это мои дела, лучше дай мне денег, папа. – Дэвид смягчил свой тон, как всегда, когда выпрашивал деньги.

Клайв грустно отметил, что в такие минуты Дэвид напоминал самого себя в детстве, когда ласково просил очередную игрушку.

– Помнишь робота, которого ты так хотел на свой десятый день рождения? Как же его звали? Рэкетмэн? Ты был самым счастливым ребенком, когда получил его. – Клайв наморщил лоб. – Что же с ним стало, с роботом, ты не помнишь?

Дэвид молчал, насупившись – зачем вспоминать какую-то позапрошлую жизнь?

– Ты раздавил его, когда вернулся с мамой домой после ужина у друзей, вы с ней кричали друг на друга, ты пришёл в бешенство и наступил на робота всем своим весом, естественно, он треснул.

– Не помню, – Клайв растерялся, – ты что-то путаешь. Я не мог… Не хотел… Наверняка это вышло случайно. В любом случае, прости меня, Дэвид.

– Да причем здесь та игрушка, папаня, я тебя прошу лишь об одном – о небольшой сумме денег, зачем мне морочить голову глупыми воспоминаниями?

Клайв Делбридж вернулся из мыслей о прошлом и твердо произнес:

– Я дам тебе денег, столько сколько ты хочешь, но ты должен отказаться от своей затеи с итальянцами.

– Ты с ума сошел, – Дэвид закатил глаза. – Знаешь, как это будет выглядеть? Я тебе отвечу – Дэвид Делбридж, глава скинхедов, обмочился от страха перед итальянцами, японцами и еще бог знает перед кем!

– Я сам поговорю с Мансинелло, он поймёт меня.

От такого предложения Дэвид рассердился еще больше.

– Мы должны наказать русского, только итальянцы сумеют его найти.

– А ты понимаешь, какую плату они потребуют за свою услугу?

– Конечно, мы поможем им в войне с японцами.

– Вас пустят в расход.

– Ну это ещё неизвестно, - Дэвида злила уверенность отца в слабой силе скинхедов. – и вообще, тебя это не касается.

– Касается. В случае твоей оплошности с итальянцами, ты ставишь под угрозу не только свою жизнь, но и жизни Полли и её близнецов.

– «Оплошность», «в расход» - я понял, что ты ни во что меня не ставишь. Спасибо, давай на этом закончим. Точка, тема закрыта. Теперь разберёмся со вторым вопросом: ты дашь мне денег? – Дэвид напрягся, деньги нужны были ему позарез, надвигалась ломка.

– Нет, Дэвид, мы с матерью беспокоимся не только за тебя, но и за Полли…

– Да плевать мне на Полли! – сын раздражённо прервал своего отца. – Она как свиноматка будет рожать и рожать своих гадёнышей, потому что ни на что другое не способна, а вы будете умиляться, особенно мама, теледива, которая больше всего боится сойти с экрана, ради своей карьеры спящая с режиссером, наставляя рога своему муженьку. Ты считаешь себя мэром, а на самом деле ты всего лишь жалкий клоун!

– Пошёл вон! – вспышка гнева обожгла грудь Клайва Делбриджа. – Пошёл вон, неблагодарная скотина! – слюна брызнула изо рта. – Вон!

Дэвид почувствовал, что переборщил и денег ему теперь не видать, напоследок он послал отца, выругался, и направился к выходу, показав, не оборачиваясь, средний палец. Как только он хлопнул дверью, Клайв лихорадочно принялся искать нужный контакт в своем мобильнике. Вот он: номер Эрвина Воссена, начальника полиции. Поразмыслив пару минут, Клайв нажал на вызов.

– Алло, – из динамика телефона раздался низкий голос.

– Привет, Эрвин, – Клайв постарался унять эмоции. – Как жизнь?

– Привет, Клайв, дела идут нормально, но ты явно звонишь мне не для того, чтобы поинтересоваться моей жизнью. В чём дело? Твой голос кажется мне встревоженным.

– Всё в порядке, Эрвин, ты прав – я звоню с просьбой, – мэр сглотнул и выпалил без предисловий. – Я хочу, чтобы твои люди взорвали «Бункер».

– Ого, – выдохнул начальник полиции. – Ты уверен?

– Да, я знаю, как вы намучились с этим рассадником крыс и знаю, что не разобрались со скинхедами только из-за меня, а теперь я даю вам добро – взорвите это заведение в ближайшие дни.

– Хорошо, Клайв, – Эрвин Воссен с трудом сдерживал радость, наконец-то засранцы получат по заслугам. – Только у меня к тебе один вопрос, – он замялся. – Если твой сын окажется в «Бункере»…

Мэр не дал договорить своему другу:

– Взорвите именно тогда, когда там будет присутствовать Дэвид.

Они попрощались, Клайв хотел положить мобильник в нагрудный карман, но почувствовал приближение приступа. Первая волна – непросто, нужно выдержать, мобильник аккуратно оставлен на столе, руки обхватили голову. Вторая волна надвигается. Только бы перетерпеть… Он справится. Теперь третья – Клайв застучал ногами под столом, какая сильная боль! Быстрее бы все кончилось! В преддверии четвертой волны он неудачно облокотился о кресло, потерял равновесие и повалился набок. Его тут же охватила паника и сильное желание вырваться из собственного тела – нельзя терпеть такие боли! Вот он начинает задыхаться от ужаса, чувствуя, как настигает пятая волна. Нет! Дикая боль! Дичайшая! Он распластался на полу и завыл. Постепенно пятая волна слабеет, Клайв удивляется тому, что жив, начинает успокаиваться, всё кончено. Или нет? Шестая волна. Он что в аду? Такая боль просто физически невозможна, Клайв протяжно закричал, казалось, что голова его накачана до предела. Почему он ещё не ощущает привкуса крови? Боль нарастает, ничего в мире не существует кроме неё! Жестокая, беспощадная мука! В эту минуту Клайв Делбридж погрузился во тьму.

Открыв глаза, мэр не мог понять, где находится. Постепенно пришло осознание того, что обстановка вокруг него напоминает рабочий кабинет – квадратные часы на стене, деревянный бежевый стол, полностью стеклянная стена, сквозь которую виднелись небоскрёбы Города. Он вспомнил почему лежит на полу – сильнейший приступ головной боли, такого он никогда не испытывал. Что ж, полежал и хватит. Клайв попытался подняться, но не смог даже пошевелиться, а крик «Помогите!» обернулся тихим бессвязным бормотанием. Мэр лежал повернувшись лицом к стеклянной стене. С этой позиции не увидеть открыта ли дверь в кабинет, да и не всё ли равно, время позднее, секретарша и коллеги разъехались по домам. Он посмотрел сквозь стекло на Город – небоскрёбы следили за ним тысячами горящих глаз. Из-за включённого в кабинете света, Клайв Делбридж с трудом всматривался в ночной Город, поэтому он сфокусировал зрение на стекле и увидел свое отражение – стареющий мужчина, лежащий на боку, рубашка задралась, обнажив большой, выкатившийся живот, волосы на голове взъерошены, а перекошенное лицо напомнило ему маску грустного клоуна.

Глава восьмая. 14 июля

Вот уже много лет он вставал перед рассветом, в те часы, когда Город спал, и, не торопясь, совершал обход мусорных баков в поисках пропитания. Наслаждаясь тишиной спящего Города, старик представлял себе, что всё по–прежнему: не было войны, нет Стены, у него есть дом, а рядом море. Море…

Разве можно жить без моря? Не единожды задавал он себе этот вопрос, всегда отвечая отрицательно и, тем не менее, жил так уже тридцать лет.

Впервые он испытал тоску по морю еще в те далекие, довоенные, времена. С приближением войны разразился финансовый кризис, у людей не хватало денег на путешествия, его работа яхтсменом оказалась невостребованной, пришлось устроиться коммивояжером. Он шептал морю «до встречи», никогда не прощаясь, и отправлялся в длительные разъезды по стране. В глубине страны, в городах без морских берегов, старик ощущал себя неуютно, и чем дольше длилась рабочая поездка, тем чаще он сравнивал себя с выброшенным на берег китом. По возвращению домой, он спешил на берег, гладил мокрый песок, и отпечаток его руки тут же стирался, словно море спешило унести его с собой. Дышал полной грудью, приставив ко лбу ладонь, всматривался в горизонт, ощущал ласковое прикосновение воды к телу, испытывал восторженный трепет и шептал несколько извиняющим тоном: «Ну здравствуй, здравствуй…».

Война застала его в Городе. Мэр Спенсер в срочном порядке приказал оградиться Стеной от остального мира. Старик, будучи тогда еще крепким пятидесятилетним мужчиной, попытался уйти, но солдаты не пропускали никого – на его глазах какой-то мальчишка рискнул бежать, пули изрешетили молодое тело ещё в пределах Города.

Эта смерть произвела сильное впечатление на старика, он решил, что лучше затаиться, подождать, когда война окончится и Стену разрушат за ненадобностью. Но время шло, жители привыкли жить в пределах Города, они перестали интересоваться происходящим в Большом Мире.

Теперь ему восемьдесят или восемьдесят один, он точно не помнил. Надежда ещё раз увидеть море слабела с каждым месяцем, но мечта по-прежнему жила. Он утешался тем, что когда-то видел море, а ведь выросло целое поколение, которое не знает, что это. Они никогда не видели, как меняется цвет морской воды в солнечных лучах, не слышали убаюкивающий шум прибоя, не чувствовали запах моря, не качались на волнах, ощущая на губах вкус соли…

Старик любил рассказывать о море всем, независимо от того, слушали его или нет. За эту особенность он прослыл среди жителей городским сумасшедшим. Дети не раз преследовали старика, собирающего мусор, издевались, когда он рассказывал очередную историю о море, намеренно задавая нелепые вопросы, а потом делали вывод о том, что нищий попросту врёт, и ничего не видел. Старик старался не обижаться на мальчишек, что с них взять? Может быть, в будущем, когда Стену разрушат, уже повзрослевшие дети увидят море. Тогда они вспомнят старика, попросят прощения, когда поймут какая бездонная красота бывает в этом сложном, но прекрасном мире.

Впрочем, не все дети относились с издевкой к его рассказам, некоторые проявляли настоящий интерес. Как тот японский мальчишка, каждый день прибегавший к нему послушать морские истории про дельфинов и зелёный луч[1], про Колумба и пиратов. И пусть мальчик слышал всё это уже много раз, запомнив большинство рассказов наизусть, он всё равно просил старика повторить их снова и снова. Японец называл его «уминоотоко»[2] или «уминатоко», старик всегда переспрашивал своё прозвище, но тот не повторял и лишь заливисто смеялся.

Всё закончилось, когда другие мальчики прознали про эти посиделки и принялись дразнить маленького японца, увлечённого морем. Больше он не приходил слушать рассказы о море. Хотя старик замечал его в Городе, сначала в какой-то подростковой банде, а последний раз уже взрослого, в деловом костюме. Они встретились взглядами, но японец сделал вид, что не узнал своего давнего друга.

Старик вздохнул, вспомнив мальчика, и понадеялся, что тому доведется когда-нибудь лицезреть прекрасное синее нечто.

Покопавшись в мусорном контейнере, он отобрал более-менее съедобную еду, и покатил тележку дальше. Начинало светать, мусорщики уже приступили к работе, стоило поторопиться, чтобы обойти еще несколько мест.

Старик так и не обзавелся семьей. На воле, так он называл довоенные времена, у него бывали продолжительные отношения с женщинами, но все они заканчивались размолвками. С одной девушкой он прожил целых семь лет, сейчас в это трудно поверить. На момент встречи с двадцатипятилетней Мари, его возраст приближался к сорока годам. Девушка родом с Гаити обладала интересной внешностью, свойственной островным жителям креольского происхождения: кожа цвета молочного шоколада, в чертах лица нет ничего чрезмерного и острого, воздушная шапка из вьющихся волос на голове. Мари работала горничной в отеле, они встретились в какой-то общей компании, он отметил её смазливую мордашку, но не более того. В то время как девушка позже не раз повторяла: «Фернандо, я влюбилась в тот же миг, как увидела тебя, неужели ты не влюбился в меня тогда же?». Он не влюбился в неё ни тогда, ни позже. Их отношения развивались благодаря её инициативе. Они стали чаще встречаться, у них начался роман, девушка переехала к нему – ничего из этого Фернандо не хотел, но не мог сопротивляться её настойчивости. Его всё устраивало в Мари, кроме того, что ей постоянно требовалось больше, чем он на самом деле мог ей дать. Со временем девушка сама это ощутила, не раз пыталась откровенно поговорить, но из этого выходили только ссоры. На протяжении нескольких лет совместной жизни, она прямо спрашивала: «Ты любишь меня?». Фернандо молчал, полагая, что в данном случае это и есть отрицательный ответ. Ему всегда непросто давалось слово «нет». Не умея отказывать, он предпочитал просто не привязывать к себе людей, чтобы они сами ничего от него не ожидали. После семи лет вымученных отношений, Мари собрала свои вещи, сказала, что устала от его холодности, и попросила сказать хотя бы несколько слов напоследок. Фернандо ответил, что в разрыве отношений виноват только он, ему суждено всегда быть одному, пожелал хорошей жизни и поскорее найти достойного человека. Он говорил что-то еще, осознавая, что не скажет ей того, что она хочет.

Они расстались за несколько лет до войны. И это хорошо – считал Фернандо – за стеной нет людей, по которым он бы скучал, будучи взаперти.

Старик ненавидел Город так, как ненавидят живого человека, своего врага. Если у этого места есть душа, то она, убежден он, жестокая и равнодушная. Силы для дальнейшей жизни не покидали его только из-за мечты вновь увидеть море.

Старик предавался воспоминаниям о различных людях в его жизни, попутно осматривая мусорные баки. Оставалась последняя группа контейнеров. Не всегда он доходил до них, игнорируя на своём пути, в них редко попадалось что-нибудь ценное. Но в этот раз старик почти ничего не насобирал в предыдущих мусорках и ему пришлось подойти в поисках чего-нибудь съестного.

Его не смущала подобная жизнь. Да, окружавшие обдавали нищего неизменным презрением, но он видел, как люди совершали куда более худшие дела, нежели выискивание пропитания среди отходов, при этом имея в Городе уважение и авторитет.

Старик подошёл к контейнеру, освещённому выступившим из-за горизонта солнцем. Прикрыв глаза ладонью, он заметил в горе мусора нечто странное, а именно – торчащую человеческую ступню. Разум отказывался поверить в это, с дрожью в коленях старик подошел ближе и заглянул внутрь: среди вспоротых консервных банок, упаковок от всевозможных продуктов, мусора, который превратился в гниющую кашу, лежал труп с многочисленными порезами по всему телу. Но, даже несмотря на изувеченную внешность, можно было заметить, что труп принадлежал молодой японской девушке.

Ноги старика подкосились, он опустился на землю и прислонился к мусорному баку. Обветренные губы задрожали – зачем, зачем он дожил до этого момента, почему нельзя было умереть пять, десять, тридцать лет назад? Он всегда ненавидел этот Город, но никогда не проклинал его так как сейчас. Что это за место, зачем оно существует, почему не стёрли во время войны этот ужасный, мерзкий Город с лица земли?

Девушка, чей труп сейчас лежал среди вонючих отходов, была так юна, кому понадобилось делать такое с существом, которое вряд ли успело причинить кому-нибудь зло?

Старик не сдерживал слёз, он рыдал в голос, бил кулаками по земле, желая умереть прямо здесь, на этом месте. Может тогда его душе удалось бы утешить душу девушки? Старик представил, как берёт девушку за руку, улыбается ей, говорит, чтобы она не печалилась, мир прекрасен, просто ей ещё не довелось этого узнать. А затем они поднимаются в небо, озарённое лучами восходящего солнца, так высоко, что видны берега этой грешной земли, о которые приветственно бьются морские волны. Синее, бездонное море, вызывающее трепетный восторг!

Всхлипы старика разбудили жильцов ближайшей многоэтажки, на балконе появился небритый мужчина с заспанными глазами:

– Кто там орёт? А ну заткнись, урод, спать не даёшь!

Но старик не обратил внимания на окрик, продолжая шептать: «Ну здравствуй, здравствуй…».

– Это нищий, который собирает мусор, – пояснил с другого балкона сосед с сигаретой, – видимо, от старости совсем из ума выжил.

-------

[1] Зелёный луч – оптическое явление, вспышка зелёного света в момент исчезновения солнечного диска за горизонтом (в основном морским) или появления его из-за горизонта.

[2] Umi no otoko – в пер. с японского «человек моря».

Глава девятая. 14 июля

Значит, русский на Стейшен-вокзале? Неутешительная новость для Лучано. От неудовольствия он крепко сжал губы. Как же они упустили беглеца? Преследовали добрых полчаса, на Ди-Стрит почти удалось попасть в него дротиком и всё насмарку – чертов русский таки добежал до Стейшен-вокзала. Больше всего Лучано злился на нерасторопность своих людей, ведь им был дан приказ тщательно следить за этим местом.

Сам Стейшен-вокзал давно уже не использовался по своему прямому назначению, но жители предпочитали старое название. После того как Город закрыли, вокзал пустовал пару лет, а затем его облюбовала русская мафия. В просторном помещении бывшего зала ожидания размещались их склады, и Мечников, тот самый выживший русский, немало времени провёл здесь, поэтому неудивительно, что он направился сюда. Огромное здание, загромождённое всевозможными контейнерами, коробками, вещами, хламом – здесь легко затеряться как иголке в стогу сена.

А виноваты во всём боссы, которые пошли на поводу у скинхедов и запросили русского живым. Зачем потакать отмороженным голодранцам? Три десятка скинов не сумели справиться с одним человеком! Да что там «не сумели» – русский их просто в клочья порвал. Будь его воля, рассуждал Лаки Лучано, он бы не связывался с отбросами. Какая от них может быть выгода? Разобраться с японцами можно самостоятельно. Уничтожили ведь русскую мафию. И главная заслуга в этом – его, Лаки Лучано. Он организовал весь план – похищения, убийства, его руки тонули в крови мужчин, женщин и детей. Славное было время.

Лучано вспомнил о Мечникове и нахмурился, отогнав приятные воспоминания. Остался лишь один недобитый. Который теперь словно загнанная крыса, прячущаяся на старом вокзале. Но не стоит обольщаться лёгкостью поимки – это животное очень опасно. Хотелось бы просто пристрелить его, но нельзя, он не босс, и теперь должен подвергать опасности себя и своих людей.

Пока не босс. Лаки Лучано тайно мечтал о том, чтобы возглавить итальянскую мафию или хотя бы стать одним из трёх боссов. Карделли ему нравился как жёсткий человек, способный принимать волевые решения. Гоцци – дешёвый пижон, но он всегда таким был, все к нему привыкли. А вот к Мансинелло Лучано испытывал настоящую неприязнь. Неприязнь, смешанную с разочарованием, ведь в юные годы он восхищался сеньором Луиджи. В давние времена Мансинелло был настоящим гангстером, вызывавшим страх и уважение у своих врагов, а с возрастом превратился в старого, беззубого волка. Сложно найти более жалкое зрелище. Теперь он принимает осторожные решения в бизнесе и большую часть времени проводит со своей семьёй. Типичный мещанин, ничем не отличающийся от среднестатистического менеджера по продажам, а это не мужской стиль жизни. Он не должен занимать место в триумвирате.

Лучано взглянул на здание вокзала – сумерки сгущались, стирая детали и оставляя лишь их контуры. Большое помещение зала ожидания располагалось в центре, по бокам к нему примыкали значительно меньшие по размеру кассы. В темноте данная конструкция напоминала гигантский пьедестал. Одной группе людей Лучано приказал окружить вокзал снаружи, со второй группой вошёл в здание.

При свете их взгляду предстало большое помещение с высокими потолками. По углам здесь беспорядочно громоздились контейнеры, коробки и различные вещи. Среди этого нагромождения, Лучано заметил большое зеркало, покрывшееся пылью. Он подошёл к нему и смахнул пыль ребром ладони, увидев отражение своего лица. Нос со слегка вздутыми ноздрями, брови, приподнятые по краям, зелёные глаза. Волосы выстрижены только по бокам, на лоб нависал чуб, который Лучано, не удержавшись от своего любимого движения, медленно поправил рукой назад.

Оторвавшись от зеркала, он ещё раз оглянулся на бывший вокзал – стены на две трети снизу были выкрашены в желтый цвет, а верх, в том числе и потолок, в коричневый, из-за чего создавалось впечатление будто они заперты невидимым наблюдателем в ярко освещённом террариуме, плотно закрытом крышкой.

Лучано, поборов в себе неприятное ощущение, приказал подчиненным расположиться в засаде по углам вокзала, а сам направился в центр помещения. Краем глаза он наблюдал за своими людьми и видел, как они в страхе озираются по сторонам. Что ж, его добровольная роль приманки должна подбодрить их, пусть постыдятся своей трусости.

Лучано встал посередине бывшего зала ожидания, расставил ноги, осмотрелся по сторонам и достал свой портсигар, старинный артефакт, которым он любил щеголять. За время курения сигареты, он постарался вспомнить всё, что ему известно о беглеце Мечникове. Была ли у него семья? Жена, дети? Вроде были, но Лучано сомневался. Когда очередное кровавое дело заканчивалось, как, например, уничтожение русской мафии, он сразу же забывал все ненужные подробности – не любил захламлять голову лишней информацией. Теперь почти ничего не вспоминается о Мечникове, даже его имя. Дмитрий, Николай, Владимир? Наверняка что-то из этого, у русских не так много имён.

Лучано вспомнил тот день, когда открыл бункер, и кто-то, словно ураган, сбил его с ног. Он не мог понять кто именно из русских вырвался на свободу, один из подчинённых подсказал, что это Мечников, чему он немало удивился, ведь этот человек был не самой яркой фигурой в русской мафии.

Достаточно размышлений, решил Лучано, пора браться за дело – не важно, была ли у Мечникова семья, спровоцировать его на выход из тени, можно действуя наугад, например, описывая насилие над какой-нибудь женой, которая всплывет в памяти. Возникает только один вопрос – помнит ли сам Мечников хоть что-нибудь? Остались у этого животного какие-нибудь человеческие чувства?

– Ау-у, – крикнул Лучано проверяя акустику, и эхо трижды передразнило его. – Мечников, я знаю ты здесь. Не бойся, дружище. Я буду обращаться к тебе так. Пусть дружелюбное отношение разрядит обстановку, а то мои люди, как видишь, обеспокоены. А зря, мы ведь даже не будем тебя убивать, дружище, в наших пистолетах всего лишь дротики со снотворным, – он достал пистолет и вынул один дротик, покружился вокруг своей оси показывая его, – маленький укольчик и ты увидишь приятные сновидения.

После речи Лучано наступила напряжённая тишина, ничто не выказывало присутствие беглеца. Лаки Лучано задумался, словно находился в здании, бывшем когда-то местом встреч и расставаний, совсем один, его мысли заняли окна – огромные, высокие вокзальные окна, оформленные в виде полукруга в верхней части. Они напомнили ему большие окна в католической церкви, куда он последний раз заходил ещё подростком. Лучано никогда не проявлял особого рвения к вере. Религия – это скучно, считал он, и когда вместе с родителями приходилось посещать церковь, взгляд его был прикован только к окнам с витражами на библейские темы. Лучано ждал, когда солнце осветит их. И когда это происходило, картинки из Библии словно оживали, раскрашивая церковь мягкими разноцветными красками. Особенно пристально он следил за витражом, на котором изображалось распятие. Кровь на прибитых конечностях Иисуса озарялась красным цветов и Лучано представлял, как она медленно стекает по рукам, по кресту, двигаясь к прихожанам. Мать как-то сказала, что Христос страдал за людские грехи. Значит каждое воскресение Иисус Христос вновь испытывал боль, страдая за грехи, которые совершили прихожане за неделю. Так рассуждал маленький Лучано. Теперь же он ни во что не верил и просто вспоминал завораживающие витражи, отмечая, что они красиво смотрели бы и на здешних больших окнах. В солнечные дни сюда могли бы приходить жители Города наслаждаться игрой цвета, позабыв о скучных проповедях.

Лучано вздохнул – пора заканчивать спектакль.

– Так, на чем это я остановился? Ах да, на укольчике, после которого ты увидишь приятные сновидения. Может быть, ты увидишь во сне свою жену. Красивую, нежную жену. Ты увидишь, как я подойду к ней, как мои люди заломают её, раздвинут ноги и я войду в неё. Она будет звать тебя на помощь, я буду хлестать её по щекам, а в конце она даже застонет от удовольствия. Да, вспомнил – именно так всё и было.

Снова воцарилась тишина. Всё напрасно, подумал Лаки Лучано, видимо, операции по поимке придется затянуться, нужно перелопатить весь вокзал... Мысли его прервал послышавшийся позади шум, резко обернувшись, он увидел того, кого искал, но был этому не рад – человек, своими размерами вызывавший ассоциации со скалой, бежал прямо на него. Сердце Лучано бешено застучало, адреналин в крови заставил мозг работать с утроенной силой, он успел сообразить, что пистолетом с дротиками не спасёшься, русский бежал слишком быстро, поэтому, швырнув его в сторону, Лучано потянулся к пиджаку, чтобы достать пистолет с настоящими пулями. Казалось, время замедлилось, и, вдобавок к чёткому осознанию своих действий, он успевает заметить боковым зрением, как его люди начинают стрелять. К сожалению, дротиками, которые не действуют моментально. Помимо заторможенного времени, его движения тоже как будто замедлились, ему показалось, что прошло несколько минут с тех пор, как он потянулся за пистолетом, так и не успев его достать – русский со звериным оскалом обрушился на него, впившись в лицо зубами.

***

Позже Джорджо Компеоли, один из тех, кто присутствовал при поимке русского на вокзале, рассказывал Франческо Ригони, своему кузену, с кружкой пива на кухне, о последних минутах Лаки Лучано:

– Ты не представляешь, как все быстро произошло, словно вспышка молнии! Наш Лаки всегда был сумасшедшим, и теперь уже в последний раз доказал это – стоит посреди вокзала в качестве приманки, пытаясь спровоцировать русского. Тот не показывается, мы решили, что пора переходить к другому плану, поэтому немного расслабились, как вдруг из-за спины Лаки выбежал этот чёртов русский! Надо сказать, внушительный малый. Лаки не успел глазом моргнуть, как тот смял его словно локомотив! Мы ещё не пришли в себя, а русский уже разрывал зубами Лаки, вырывая куски мяса с лица и шеи! Мы стреляли, а он всё кусал, и когда наконец этот зверь свалился, на нем насчитали двенадцать дротиков! Лицо Лаки превратилось в сплошное месиво, невозможно было определить, что это за человек.

– Ну, после такого уж точно не Лаки, – заключил кузен Ригони.

Глава десятая. 14 июля

Юто нажал на кнопку лифта. В прошлый раз, когда он поднимался на третий этаж, его не покидало ощущение того, что в кабинете босса будет вынесен смертный приговор. В этот раз Юто уже точно знал, что его ждёт казнь, но сохранял абсолютное спокойствие.

Первый этаж, второй, третий, слегка пошатнувшись, лифт остановился, двери раскрылись: знакомый длинный коридор с ковровой дорожкой цвета спелой вишни. Как часто он испытывал страх, направляясь по этому пути? Постоянно, но только не сегодня. Юто принял мысль о неизбежности скорой смерти и шёл к ней навстречу с высоко поднятой головой. По пути секретарша Кику Шинада ободряюще поприветствовала его. Девушка с очаровательными ямочками на щечках, Юто она нравилась, всегда добра и услужлива. Он каждый раз испытывал недоумение видя её здесь, на такой неподходящей для неё работе. Может стоило бы пригласить её куда-нибудь, в кафе или кино? Поздно. Юто, коротко кивнув Кику в знак приветствия, уже почти прошёл секретарский столик, как вдруг замешкался и остановился.

– Кику, – он обратился к ней, девушка перестала улыбаться, заметив его бледное лицо, – я должен сообщить боссу плохие новости. Очень плохие новости.

После того как Юто повторил фразу, секретарша приоткрыла рот, догадавшись о смерти Мизуки Насимуры.

– Тебе лучше не показываться на глаза босса, уйди на некоторое время, – посоветовал Юто.

Девушка испуганно закивала и принялась собирать свои вещи. Забрав ключи от квартиры в нижнем ящике, с намерением больше никогда сюда не возвращаться, её посетила мысль, что она видит Юто в последний раз. Кику ненавидела и боялась своего босса, не любила его подчинённых – молчаливых, безжалостных роботов, для которых секретарша ничем не отличалась от предмета мебели, но Юто всегда обходился с ней вежливо. Можно даже сказать, что он был внимателен к ней – однажды поднял с пола упавший со стола карандаш. Ей приятно вспоминать о такой, казалось бы, самой простой заботе. Нестерпимая жалость к обречённому парню тронула сердце Кику.

– Давай уйдём отсюда вместе? – набравшись храбрости, предложила она.

Глядя девушке прямо в глаза, Юто тихо произнёс:

– Спасибо. – И добавил: – Прощай.

Не дожидаясь ответа, он шагнул к двери босса.

В кабинете произошли изменения – исчез багровый ковёр, вместо него был устлан светло-синий. Юто вздохнул с облегчением, нет напоминания об убитом напарнике. Вместо цвета крови теперь цвет моря, которого он никогда не видел. И теперь уже не увидит. Не услышит шум прибоя, не заметит на горизонте мачты кораблей.

После опознания в трупе девушки Мизуки Насимуры, к Юто подвели нищему, который этот труп обнаружил. Старик потерял рассудок и не признал в нём мальчика, которому когда-то рассказывал морские истории. Юто ощутил горечь от того, что стыдился старика. Поняв, что от него ничего не добьёшься, парень тихо произнёс: «Прости меня, Уминоотоко, прости всех нас». И направился на встречу к боссу, чтобы сообщить ему весть, которая его потрясёт и, быть может, тоже убьёт.

Изаму Насимура сидел за столом. Напряжённо всматриваясь в лицо пришедшего, он пытался узнать какую новость тот принёс.

– Ваша дочь мертва, – без обиняков сказал Юто, – её тело нашли в мусорном контейнере. На теле множество порезов. Убийца еще не найден.

Теперь всё. Выложить всю правду оказалось не так уж сложно. Юто уставился на своего босса в ожидании казни.

– Нет-нет-нет, – залепетал Насимура, – ты что-то путаешь! Ведь путаешь, скажи?

– Ошибки быть не может, ДНК убитой девушки совпало с ДНК вашей дочерью.

– Это невозможно, – Насимура развязал галстук и принялся глотать ртом воздух, словно рыба, выброшенная на берег, – Она никому не сделала зла!

Юто не ответил, а босс тем временем принялся мотать головой, запускать пальцы в волосы и тянуть их. Одно движение быстро сменялось другим, он не мог найти себе места. По прошествии нескольких минут, отчаяние уступило место гневу, и Насимура заговорил:

– Юто, ты, должно быть, помнишь моё обещание – я застрелю тебя, а следом уничтожу всех, кого ты любил. Я всегда держу своё слово.

Насимура достал из-за пояса пистолет и трясущимися руками направил его на подчинённого. Тот не шелохнулся. Раздался выстрел и Юто упал на спину, широко раскинув руки. Босс перелез через стол и продолжил стрелять в тело, затем приставил пистолет ко лбу уже умершего Юто и выпустил последний патрон. По светло-синему ковру расползлись багровые ручьи.

Расстреляв своего помощника, Насимура подбежал к ящику стола, откуда извлёк ещё один пистолет с патронами. После перезарядки, с двумя пистолетами в руках, босс вышел из кабинета.

Коридор оказался пуст. Насимура направился к лестнице, чтобы спуститься на второй этаж. На втором этаже работали его люди, увидев босса они застыли с испугом на лице. В ту же минуту Насимура принялся палить из двух пистолетов по опешившим людям.

– Сволочи, сколько вас тут? И никто не смог спасти мою дочь, я вас всех перестреляю!

Кто-то успел выпрыгнуть в окно, кто-то чудом проскочил мимо, пока Насимура перезаряжал пистолет. Остальные девять человек были убиты, никто не пытался стрелять в ответ своему боссу.

Спустившись на первый этаж, Насимура никого не обнаружил – услышав пальбу на верхнем этаже, все работники выбежали из здания. Гнев босса постепенно затихал, он опустил руки. Через стеклянную входную дверь Изаму Насимура заметил, как к зданию приближаются четверо мужчин – впереди с высоко поднятыми руками шёл Кента Танака, один из его людей, а за ним двое его подчинённых вели за руки незнакомца. Ритм сердца вновь участился, Насимура догадался, что убийца его дочери пойман. Не успел Кента Танака сказать ему что-либо, как босс распорядился:

– В подземелье, сейчас же!

Глава одиннадцатая. 14 июля

В свете фар лихорадочно кружили мотыльки. Врезаясь в ноги людей, решавших неведомые им вопросы, теряясь в придорожной пыли, они маниакально держали путь к всепоглощающему свету. Людям не было до них никакого дела: кто-то слушал громкую музыку, кто-то пил пиво, кто-то оживленно разговаривал. Четырнадцать машин, под завязку загруженных скинхедами, остановились на пустыре 7-ой улицы. Здесь они ожидали появления итальянцев.

Дэвид Делбридж с соломинкой во рту развалился на капоте. Сегодняшний разговор с отцом нельзя назвать удачным, но Дэвида это не расстраивало – пройдёт время, Делбридж-старший остынет, и у него снова можно будет попросить денег. Не стоит заморачиваться на мелочах, ведь сегодня у скинхедов праздник – русский пойман и его везут прямо к ним. Исполнение мести – вот настоящее торжество.

Рядом с Дэвидом разговаривали два скина, один из них с приплюснутым носом, видимо, повреждённым в какой-то драке, второй со смазливой внешностью, которую не портили ни серьги, ни отсутствие волос на голове. Дэвид прислушался к их разговору.

– Я смотрел вчера старый фильм… – сказал смазливый.

– Насколько старый? – перебил его скинхед с приплюснутым носом. – Довоенный?

– Да нет, не настолько старый, фильму лет двадцать-двадцать пять. Прикольный сюжет про инквизитора, как он в итоге всех порешал в конце. Там в главной роли баба с классными сиськами играла…

Дэвид перестал слушать, побелев от злости. Он догадался, о каком фильме они говорили. Старый ужастик под названием «Инквизитор». По сюжету, в одном средневековом городке поселился инквизитор, он же главный герой, жители обрадовались, потому что, по их мнению, нечистая сила совсем распоясалась. Главный герой рьяно взялся за дело. Настолько рьяно, что количество жителей городка значительно сократилось. В конце фильма оставшиеся в живых горожане с гневом ввалились в дом инквизитора, требуя от него прекратить пагубную деятельность, на что главный герой с улыбкой ответил, что он ещё ни разу не тронул «своих». Финал – на жителей нападают те, кто людьми только притворялся. Чтобы увеличить интерес зрителей к «Инквизитору», в фильм добавили молодую сексапильную актрису, сыгравшую роль возлюбленной главного героя – ведьмочки. Она оголяла свою большую грудь и томно вздыхала. Эту бесхитростную роль сыграла, как указано в титрах, Вайолет Джонсон. Дэвиду Делбриджу было известно, что это творческий псевдоним его матери. Он случайно увидел «Инквизитора» в детстве, испытав жгучее чувство стыда за свою мать. С тех пор Дэвид вырос, киностудия, снимавшая дрянной ужастик, закрылась, Барбара Делбридж стала играть исключительно целомудренные роли в телесериалах для домохозяек, но воспоминание об этом фильме для Дэвида остались болезненными, поэтому, как только послышался звук электромобилей, он выругался на парней, вспоминавших «Инквизитора»:

– Вставайте, уроды, что разлеглись здесь как на пляже?

К пустырю подъехало пять машин – четыре легковые и одна грузовая, они остановились в двадцати метрах от скинхедов, которые уже повскакивали с сидений, слезли с капотов и крыш, и замерли в напряженном ожидании.

Из черного кадиллака, остановившегося чуть впереди остальных машин, вышел человек невысокого роста с плотным телосложением. Он неторопливо направился к скинхедам, от толпы которых отделился Дэвид Делбридж.

Когда они поравнялись, Дэвид узнал Марко Карделли – одного из крестных отцов итальянской мафии, и весьма удивился тому, что такая высокая шишка приехала на подобную встречу. Карделли держал руки в карманах, всем своим видом излучая мрачное высокомерие. Он закурил, не спеша с разговором.

– Мы выполнили вашу просьбу, – наконец произнёс он, выдыхая табачный дым.

– Отлично, – успел вставить Дэвид и почувствовал, что в его репликах здесь не нуждаются.

– Мы доставили вам русского, Мечникова. Как вы и просили – живым. Нам это дорого обошлось – погиб Лаки Лучано, один из лучших наших людей. Теперь вторая часть сделки за вами, мы рассчитываем на вашу полную поддержку в войне с якудзой.

– Можете не сомневаться в нас, Карделли, в конце концов мы вместе принадлежим к великой арийской расе, а узкоглазые – второй сорт людей… – Дэвид хотел произнести одну из своих любимых речей про превосходство расы, но его грубо оборвали.

– Довольно, – Карделли поморщился, – русский в грузовике, забирайте.

И, развернувшись, направился в сторону кадиллака.

– Ребята, подъезжайте на скорой, он в грузовике! – крикнул Дэвид. После его команды, завёлся двигатель микроавтобуса скорой помощи, с разбитыми мигалками и разукрашенным кузовом. Бывшая скорая подъехала к грузовику, а тем временем черные электромобили итальянской мафии неспеша удалялись в ночную тьму.

Скинхеды загрузили спящего русского на каталку скорой помощи и крепко привязали к ней ремнями, после чего все четырнадцать электромобилей выехали на дорогу седьмой улицы. Нарушая правила дорожного движения, они мчались по Джи-Стрит, затем, оказавшись на трассе Саус Фриуэй, в неположенном месте свернули на Пи-Стрит, где через пять минут заканчивался их путь. Всю дорогу из колонок раздавалась тяжелая музыка, заставлявшая пешеходов в испуге жаться к тротуарам. Наконец, четырнадцать электромобилей достигли конца пути и остановились перед Черным Кварталом.

Закипела бурная деятельность – достали раскладной стол и стулья, на стол поставили ноутбук, затем из скорой помощи вывезли на каталке, обвязанного ремнями, русского, на его голову надели шлем с камерой.

– Проверьте, надежно ли прикреплена камера на шлеме, он не должен её снять, – приказал Дэвид Делбридж своим людям, подходя к русскому. Тот всё еще спал, глава скинхедов слегка похлопал по его заросшей бородой щеке и к своему ужасу заметил, как глаза тут же открылись. Русский безмолвно уставился на Дэвида. В эту жаркую летнюю ночь Делбридж ощутил, как мороз пробежал по его коже. Вздрогнув, он отошел от каталки, понадеявшись, что никто не заметил его трусости.

Техник настраивал камеру на ноутбуке, рассказывая о каких-то технических деталях, Дэвид слушал его в пол-уха, как вдруг зазвонил мобильник. Мама – он с досадой узнал мелодию. Более неподходящего момента нельзя найти. У него не было желания говорить с ней, поэтому скинув вызов, Дэвид продолжил изучать ноутбук. На экране ноутбука появилось непонятное изображение – спины каких-то сгорбившихся людей.

– Что это, не могу понять?

– Трансляция с камеры, а это, – техник ткнул в неясный силуэт, – твоя спина, Дэвид. Он сейчас смотрит на нас.

Дэвид резко обернулся и увидел в пятнадцати метрах от себя каталку, на которой русский, повернув голову, смотрел на него своим неподвижным взглядом. Зазвонил телефон, Дэвид вздрогнул:

– Проклятье! – выругался он, и с раздражением ответил на звонок. – Тебе обязательно звонить прямо сейчас?

– Дэвид, дорогой, не сердись, я только на минутку, – послышался испуганный женский голос.

– Давай быстрее.

– Ты сегодня должен был поговорить с папой, уже за полночь, а он не вернулся домой, на звонки не отвечает. Что случилось?

– Откуда я знаю?

– Вы не ругались, сынок?

– Мы мило пообщались, как всегда. Наверное, сейчас он пьет в каком-нибудь баре.

– Ты точно ничего не скрываешь?

– Нет. Всё, мне пора, – Дэвид нажал на завершение вызова, успев услышать «береги себя, Дэвид» – фразу, которой мама завершала каждый разговор с ним.

Все приготовления завершились, настроенная камера выводила изображение на ноутбук, за которым расположился техник с главарем банды, и на большой экран, установленный на крыше одного из электромобилей, где столпилась большая часть скинхедов.

– Запускайте, – скомандовал Дэвид своим ребятам.

На каталку положили маленький ножик, так, чтобы русский сумел дотянуть до него пальцами и впоследствии разрезать ремни. Скинхед со смазливой внешностью, схватил каталку за поручень и разбежался вместе с ней. У самого входа в Черный квартал он толкнул её вперёд, а сам, не теряя времени, побежал обратно, к своим людям.

Первую минуту на экране виднелась лишь трясущая серая полоска – ночное небо между крышами двух многоэтажек. Дэвид догадался, что в это время русский дотягивался до ножа, и следующие кадры это подтвердили: освобожденные руки разрывали ремни, один за другим. Русский встал – камера показала вид с более высокой позиции. Он оглянулся вокруг – одна сторона дороги погружалась во тьму, и даже инфракрасные лучи не смогли проявить на экран, что там, в глубине гетто, а вторая сторона чуть-чуть светлела – здесь находился ближний выход со скинхедами.

Русский направился в сторону скинхедов. Он шел вдоль бетонных домов с выбитыми окнами, как вдруг камера заметила то, что заставило примолкнуть зрителей – из окна высунулся силуэт, похожий на человеческий. Он бесшумно запрыгнул на подоконник и принялся рассматривать русского, склонив голову набок. Затем, словно по команде, то тут, то там из окон стали вылезать люди со звериными повадками. Они медленно приближались к русскому, а тот упрямо шёл к выходу, ничего не замечая. Его путь прервался лишь тогда, когда один из черных отделился от толпы, достал из ножен, прикрепленных к поясу, острый предмет, подбежал к русскому и вонзил лезвие в живот. Здоровяк мгновенно среагировал – схватил нападавшего за горло, а второй рукой нанёс два мощных удара по черепу. Зрители на экране увидели обмякшее тело черного, затем камера наклонилась к телу Мечникова – из правого бока текла кровь, после чего вновь выпрямилась, показав следующую картину – тесный круг людей с ножами, образованный вокруг русского.

Мечников заметил, как полоска света, видневшаяся со стороны скинхедов, исчезла, значит, кто-то стоит рядом, возможно их несколько, он принялся крутиться вокруг своей оси, наобум махая руками. Кто-то из черных попытался нанести удар, но русский сумел перехватить руку и сломал её об колено. Следующим движением он хотел подобрать выроненный нож, но ему это сделать не удалось, послышался рык, камера резко повернулась на сто восемьдесят градусов – видимо, в спину был нанесен острый удар. Развернувшись, русский попытался достать своего обидчика, но тот уже взирал на него с безопасного расстояния, держа в руках окровавленный нож. Мечников продолжал размахивать кулаками, отступая к выходу. Еще один черный резко вонзил холодное оружие в живот, русский ухватился за руку нанеся ему в ответ сокрушительный удар кулаком под рёбра. После этого вытащил из живота нож и угрожающе замахал им в пустоту, другой рукой зажимая рану на животе. Кто-то сбоку опять сумел ранить русского, затем кольцо окружавших людей плотно сжалось и удары посыпались со всех сторон. Окруженный здоровяк успел кому-то порезать горло, кому-то разорвать щеку, но всё же после множества ножевых ударов, камера взмыла вверх, зафиксировав полоску ночного неба над высотками гетто. В следующем кадре зрители увидели лицо человека, который первым появился на подоконнике мрачной многоэтажки. Он с любопытством взирал на мертвого, а затем достал нож.

Далее сложно было разобрать, что происходило на экране, какое-то мельтешение кадров, закончившееся тем, что со стороны Черного Квартала прямо в скинхедов прилетела отрезанная голова русского. Она упала прямо на стол, где сидел Дэвид Делбридж. Мёртвые глаза русского смотрели на скинхеда, а на экране, словно получив сигнал из потустороннего мира, Дэвид видел самого себя с искаженным от ужаса лицом.

Глава двенадцатая. 14 июля

Изаму Насимура внимательно наблюдал за незнакомцем – возраст мужчины от тридцати до сорока лет, лицо как безликий фоторобот, составленный из тысяч мужских лиц европеоидной расы. Волосы темно-русые, рост приблизительно метр восемьдесят, одежда неброская – бежевая рубашка и джинсы. Абсолютно невзрачный человек – сделал вывод босс японской мафии об убийце своей дочери.

Незнакомец вёл себя спокойно, точнее даже непринуждённо, словно эта обстановка – пыточная с голыми стенами, стол с инструментами – ему знакома. И наручники, которыми он прикован к стулу, его не стесняли.

Насимура жестом приказал выйти своим людям из камеры, а сам сел напротив мужчины и закурил. Ему не хотелось заводить беседу, лучше просто приступить к пыткам, но всё же он испытывал любопытство – кто этот человек, который посмел отнять у него самое дорогое, да еще и таким зверским способом?

– Как тебя зовут? – Насимуре непросто далась эта простая фраза.

Мужчина не торопился отвечать, босс отрывисто прошипел:

– Твоё имя?

– У меня нет имени, – ответил человек спокойным баритоном.

Насимура затянулся полной грудью и выдохнул – видимо, разговор будет непростым.

– Как тебя зовут? – повторил он свой вопрос, нажимая на каждое слово и делая паузы между ними. – Какое имя дали тебе родители, если они вообще есть у такого ублюдка?

Незнакомец слегка улыбнулся.

– Горсть табачного пепла – это моё имя. Холодные стены темницы – это моё имя. Блеск скальпеля на столе – это моё имя. Если тебе обязательно дать мне имя – выбирай любое.

Изаму Насимура взглянул на незнакомца с ненавистью и тут же мысленно приказал себя успокоиться.

– Хорошо, я буду звать тебя Ублюдком. Следующий вопрос – сколько тебе лет?

– У меня нет возраста. Мне столько, сколько деревянной рукоятки молотка и столько, сколько Вселенной. Время относительно, вопрос про возраст лишен смысла.

Ноздри Насимуры вздулись, он вздохнул, сглотнул слюну и подавил свои эмоции. Ему просто необходимы были ответы. Труп дочери обнаружил какой-то сумасшедший нищий в мусорном контейнере. Когда его подчиненные приехали туда, к ним подошёл незнакомец, и на вопрос: «кто ты такой?» ответил – «я тот, кого вы ищете». Его отпечатки пальцев совпали с отпечатками на теле дочери, но кто он, то есть, как зовут, сколько лет, где живет, кем работает – этого его подчиненным выяснить не удалось. В базе Города не нашлось подобных отпечатков, хотя все должны были проходить принудительную дактилоскопию. Создавалось впечатление, будто этого человека просто не существует.

– Где ты живешь? – постарался без эмоций задать ещё один вопрос Насимура.

– Везде. Я не заперт в этой камере, не заперт в этом Городе, я существую в каждом предмете, в каждом человеке…

– Слушай сюда, Ублюдок, – Насимура не пожелал слушать дальше разглагольствования, от которых его кровь вскипала от злости, – когда я начну тебя пытать, с каждой минутой ты будешь понимать, что время имеет смысл. Когда я буду пытать тебя изо дня в день много лет, ты поймешь, что и возраст имеет смысл и пожалеешь, что не попал ко мне в руки девяностолетним стариком. Когда я буду тебя пытать, ты поймешь, что и место жительства имеет смысл, и тебе стоило бы находиться на другом конце земного шара, а не в этой камере и в этом Городе.

Разгорячившись, он стукнул кулаком по столу:

– Хватит играть со мной! Притворство психом тебе не поможет, здесь не дом милосердия. Я задам тебе последний вопрос, слушай меня внимательно. Зачем. Ты. Убил. Мою. Дочь.

– Нужно отказаться от мысли, – невозмутимо ответил незнакомец, – что всё в этом мире имеет какую-то цель, причину. Иногда что-то случается без всяких предпосылок.

– Твою мать, Ублюдок, – прервал Насимура, – ты опять играешь со мной в свои игры, сукин ты сын! Я уничтожу тебя, просто разотру в порошок!

Он схватил со стола щипцы, подбежал к незнакомцу и разорвал рубашку на его теле. Щипцы упали на пол – Насимура опешил от представшего его взору зрелища. На груди незнакомца было нарисовано то ли солнце в круге, то ли колесо со спицами – этот рисунок был сделан из шрамов от множества порезов, словно кто-то ежедневно в течении многих лет чиркал лезвием по телу, пока не получилась нужная картина. В середине круга неведомый художник выжег большое пятно.

– Кто так тебя? – спросил Насимура, когда отошел от удивления, – Отчим? Он измывался над тобой, а теперь ты обиделся на весь белый свет и решил мстить невинным людям? Например, моей дочери? Моему ангелу, который не причинил этому миру ни капли зла? То, как издевались над тобой покажется тебе приятным массажем, по сравнению с тем, что с тобой сделаю я.

Он поспешно поднял щипцы с пола, приблизился к незнакомцу и вырвал ими сосок на груди. Хлынула кровь. Мужчина продолжал смотреть на Изаму Насимуру как ни в чем не бывало. Лицо истязателя побелело, он почувствовал, как задыхается от осознания того, что убийце его дочери невозможно отомстить – странный незнакомец абсолютно нечувствителен к боли и, скорее всего, он сам себе наносил этот жуткий рисунок.

Насимура схватил со своего пыточного стола небольшой топорик и судорожно ударил им пленника по голове. Он продолжил истерично наносить удары, пока, отерев своё лицо от брызг крови, не увидел перед собой окровавленное мясо с костями вместо головы. Казалось, что даже в таком виде незнакомец издевался над ним. Насимура выхватил из кобуры пистолет и выпустил несколько пуль в пленника. Постепенно гнев угасал, подступало отчаяние, его била лихорадка, нижняя челюсть дрожала. Насимура засунул пистолет себе в рот и нажал на курок.

Часть II. 15 июля. Глава тринадцатая

Долбаная жара. Сквозь марево над капотом ничерта не видно. Что я должен здесь делать? Патрулировать? Защищать людей? От кого? От них самих?

Кондиционер сломался сто лет назад, а открытые окна не спасают – нет ветра. Деревья без малейшего движения воздуха выглядят стариками, побитыми жизнью – помятые, с поникшими плечами. А флаги? Флаги сейчас похожи на половые тряпки, случайно закинутые на шесты, но наш народ упорно вывешивает их над своими домами. Даже когда мы укрылись от остального мира, в отсутствии соперничества между странами и городами, жители все равно соревнуются между собой в том, кто больше любит свою родину. А может они боятся? И флаг – это такая метка, как у евреев, когда они мазали двери кровью, чтобы ангелы смерти не убили их первенцев? Вот, смотрите, у меня есть флаг, не трогайте меня, идите дальше, там у соседа нет флага, ату его!

У меня нет флага и, наверное, нет дома. Ночую у приятеля вторую ночь, лишь бы не возвращаться туда, где всё напоминает о Матильде…

Виски притупляет чувства, и я пью его, пусть оно и тёплое, мерзкое на вкус, раздирающее горло, перекрывающее кислород.

Люди снуют туда-сюда, неужели у них у всех есть дела, тогда как моя жизнь застыла, не решаясь сдвинуться с места, не находя нужного пути? Или они просто притворяются: «Так-с, я иду на работу, я пришел на работу, я работаю, я пошел на обед за булочкой, я отправляюсь домой с работы, у меня есть дела, моя жизнь наполнена смыслом».

Парень в полосатой футболке, выходящий из магазина, напоминает бывшего одноклассника Фрэнка Уилсона. Школа… Кажется, это была другая жизнь, не совсем моя, жизнь попроще нынешней. Да, нас доставали предки, мы дрались друг с другом, страдали из-за девчонок, но у нас еще была надежда на будущее. Будущее наступило, и кто из нас по-настоящему счастлив? Покажите мне старую фотографию школьного класса, я буду видеть на ней не детей, а разочарованных взрослых. Третий справа в верхнем ряду – камни в почках, четвертая слева в нижнем – мать-одиночка с тремя детьми, первый справа в нижнем ряду – алкоголик, четвертый справа сверху – ничего плохого о нём сказать не могу, ибо о покойниках или хорошо, или…

Подойти к парню в полосатой футболке? А вдруг он засыплет меня вопросами: «Пол, почему у тебя глаза красные, ты плачешь? Почему у тебя одежда мятая, ты не ночуешь дома? Почему от тебя несет спиртным, ты пьешь на рабочем месте?»

Заткнись, Фрэнки, заткнись, твою мать, или я вышибу тебе мозги!

Ух, нужно притормозить. При Матильде я себе такого не позволял, она терпеть не могла спиртное.

Настоящее пекло, такое впечатление, что солнце приближается к нам. О, этот Город отвратителен в любую погоду, но в такую жару понимаешь – ад действительно существует, не нужно умирать, чтобы там оказаться. Он здесь. Город и есть ад. И мы плавимся, плавимся, покуда не достигнем той точки, когда дружно начнем лопаться как поп–корн. Пам! Пам! Пам! Это будет достойный салют. Чувствую, ждать недолго, мы созрели. И тогда, да здравствует Новый Содом – еще одна клоака, стёртая с лица земли…

А что потом – постапокалипсический мир? Или мы уже, пережив Третью мировую войну, живем в постапокалипсисе? Значит, следующий на очереди – постпостапокалипсис? Язык сломать можно.

И кто же всё-таки победил в Третьей мировой? Аллах? Иисус, держащий за руку своего седого отца?

Сплошные вопросы и ни одного ответа.

Но всяко лучше рассуждать обо всём и ни о чём, нежели постоянно спрашивать себя – почему она умерла? Ничего не предвещало. И вот её уже нет семь дней, а все остальные живы, хотя одна она лучше всего этого мира…

Виски на вкус как тёплая моча, кондиционер сломался сто лет назад, открытые окна не спасают – ничего хорошего. Если конец света обязан когда-нибудь наступить, то почему бы ему не наступить прямо сейчас? Это избавило бы людей от всех проблем. Они-то конечно ноют – «о нет, кто-то предсказал скорый конец света, мы так боимся, не дай бог», – но я-то вижу, как горят их глаза, как глубоко внутри себя, боясь в этом признаться, они мечтают о подобном финале своих жалких жизней. При всеобщем конце у тебя не возникнет чувство того, что ты умрешь, а мир продолжит существовать как ни в чём не бывало. Нет, ничего прежнего не будет, ничего и никого. Разве есть смерть лучше конца света?

Но вряд ли Земля будет уничтожена сегодня, а вот то, что виски закончится совсем скоро – неоспоримо.

Да уж, офицер полиции, Пол Бещиковски, сидит за рулем своей патрульной машины, допивает дрянной виски, не хочет возвращаться домой, мечтает о конце света, вспоминает Матильду и плачет. Что сказал бы, увидев такую картину, мой отец?

Слабак!

Тряпка!

Баба!

Ну прости, пап, что твой сын не оправдал ожиданий. Не стоит такой сын и мизинца славного майора Зденека Бещиковски, гордости Города, знаменитого создателя Черного Квартала. Согнать всех черных в резервацию, отдать им многоэтажки, в которых нет света и воды, освободить от всех законов, кроме одного – не высовываться за пределы Черного Квартала, за это здесь поощряют медалями и премиями. Преступность снижена, ура, но какой ценой? Что вообще творится в этом квартале, как они там выживают? Каннибализм, разведение крыс? Лучше этого не знать.

Когда-то я гордился тобой. Еще бы, ведь все взрослые дяди считали своим долгом сказать мне: «Твой отец был идеальным полицейским». Идеальным полицейским, избивающим свою жену и терроризирующим сына. Да ты просто кусок дерьма, не больше, не меньше. Я ненавижу тебя, пап, ненавижу!

Всё хватит, пора успокоиться, не хватало мне еще переживать из-за такого пустяка, как деспотичный папаша, у каждого второго знакомого был такой же. И жара тоже пустяк, как и отвратительный виски. Только смерть Матильды не пустяк.

Прохожие наверняка рассмеются, узнав, что я плачу по собаке. Ну и пусть, смейтесь, ублюдки, мне всё равно, ни вашим смехом, ни вашими слезами не вернуть того, кто лучше вас.

Матильда была моей тенью – там где я, там и она. Раньше мой жизненный расклад был таков: я вставал, сразу выпускал её во двор, затем кормил, брал с собой на службу, покупал еду в супермаркете, играл вместе с ней с мячиком. Всё это исчезло, абсолютно всё, осталась лишь пустота. Мне нечем заполнить свою жизнь.

Это единственное, что отец сделал хорошее в моей жизни – подарил на восемнадцатилетие щенка немецкой овчарки. С тех пор она – умная и преданная – всегда со мной. Была…

Больше не увижу её карих глаз и не услышу топот мягких лап.

Что теперь мне остается?

Виски выпит до дна, пот течёт ручьем, капот плавится от жары, патроны в стволе, дышать нечем, конец света вряд ли наступит, смысла жизни нет.

Патроны есть.

Глава четырнадцатая

В шесть лет Адам Синклейр вместе со своим лучшим другом Брэдли Мэтсоном, играя во дворе, упал на газон и не смог подняться из-за резкой боли в животе. Брэдли позвал на помощь своего отца Говарда Мэтсона. Высокий, широкоплечий мужчина подхватил маленького Адама себе на руки и понес домой. Ирен Синклейр, мать мальчика, заголосила сразу, как заметила издали Мэтсона-старшего с её ребенком на руках. В тот момент – потом она неоднократно повторяла эту историю – ей показалось, что сын погиб. Скорая, оперативно вызванная матерью, поставила диагноз – острый аппендицит. Мальчика прооперировали, он должен был пойти на поправку, но самочувствие резко ухудшилось – поднялась температура, шов от операции болел. Ирен Синклейр не доверяя местным врачам, уговорила брата ехать в соседний, более крупный город. Преодолев четыреста километров, она ворвалась в местную клинику и потребовала заведующего. Подняв шумиху, Ирен добилась своего – Адама осмотрел хирург, сказал, что произошло заражение, состояние мальчика тяжелое, но он сумеет поставить его на ноги. Хирург сделал повторную операцию, прописал постельный режим, и сдержал свое слово – пациент быстро пошёл на поправку. Мама часто повторяла Адаму, что ему очень повезло попасть на прием к такому гениальному хирургу. Адам из своих тяжелых больничных приключений вынес только одно – никогда, ни при каких обстоятельствах, не попадать к эскулапам.

В десять лет Адам Синклейр вместе со своим лучшим другом Брэдли Мэтсоном вместо школы отправился искупаться в прохладной речке. Брэдли, умеющий плавать лишь там, где нет течения, остался у берега, Адам разделся до трусов и прыгнул в воду. Через две минуты мальчик, лежа на спине и уносимый течением, начал звать на помощь – судорога скрутила голень. Брэдли, понимая что не спасет своего друга и утонет сам, если полезет в реку, побежал по берегу истошно вопя о помощи, наконец ему попался на глаза мужчина со взрослым сыном, которые всё поняли, глянув на воду. Они оказались хорошими пловцами и уже через минуту вытаскивали замерзшего Адама на берег. Мальчика, нахлебавшегося воды, стошнило. В таком состоянии он пролежал на траве еще полчаса, приходя в себя. Лишь к вечеру осознал, что так и не поблагодарил ни мужчину с сыном, ни друга. Дома Ирен Синклейр пыталась узнать, всё ли в порядке с сыном, почему он не хочет ужинать, но Адам ни словом не обмолвился ей о случае на реке.

В шестнадцать лет Адам Синклейр вместе со своим лучшим другом Брэдли Мэтсоном записался в секцию бокса. Девчонки проявили интерес к Адаму, а ребята почувствовали страх перед ним. Подросток оценил свою популярность среди сверстников и старался как можно больше посвящать времени боксу, не взирая на яростное сопротивление матери. Ирен Синклейр переживала за своего сына, умоляла не ходить на занятия, но, в конце концов, убедившись в непреклонности Адама, смирилась с его опасным увлечением. Плотная фигура в сочетании с природной подвижностью способствовали успехам на ринге, тренер хвалил Адама и предрекал достойную карьеру, если тот продолжит усердно тренироваться. Но только Брэдли Мэтсону, уже в подростковом возрасте в нем виднелась исполинская стать отца, из всех участников спортивной секции, тренер пророчил большое будущее в мире бокса, возможно, даже мировую известность. Спустя полгода занятий, на юного Брэдли Мэтсона приехали посмотреть скауты из знаменитой спортивной школы. Они восхитились его прирождённой мощью. После тренировки подростки направлялись домой, увлеченно обсуждая предложенный Брэдли контракт, перед светофором Адама окликнула Эми, одна из тех девчонок, что бегала за ним, словно за рок-кумиром. Адам остановился, а Брэдли двинулся дальше через дорогу. Грузовик, за рулем которого находился пьяный водитель, на большой скорости сбил Брэдли Мэтсона, не оставив тому ни единого шанса на спасение. Первая мысль, которая возникла в голове Адама Синклейра, при виде кровавой трещины на лобовом стекле грузовика и обмякшего тела Брэдли на асфальте: мама была права – её сын действительно везучий малый. И только потом пришло осознание горечи от потери лучшего друга. На похоронах он пообещал себе приложить еще больше усилий на занятиях боксом, тренироваться за двоих, в память о Брэдли Мэтсоне.

В восемнадцать лет Адам Синклейр вместе с новыми друзьями Митчеллом и Эдди, отъявленными пройдохами, совершил неудачную попытку грабежа квартиры. Знакомый Эдди из небедной семьи жил на пятом этаже пятиэтажного дома, ребята проследили, когда все члены семьи отсутствовали и залезли на крышу через соседний подъезд. Здесь они должны были спуститься в окно нужной квартиры, выбив стекло, но высота пяти этажей сковала Митчелла, парень боялся даже подойти к краю крыши. Адам с Эдди принялись уговаривать его, ведь нужно только спуститься, а обратно они выйдут через дверь. Поняв безрезультатность своих уговоров, они оставили Митчелла на крыше на случай форс-мажора, а сами не без труда спустились в квартиру. Обстановка в комнатахговорила о наличии денег у хозяев, нужно только поискать. Адам с Эдди приступили к поиску драгоценностей, но через минуту шум во входном замке заставил их в панике прекратить свои поиски. Эдди залез на подоконник и крикнул Митчеллу, чтобы тот помог ему вскарабкаться на крышу, бледный парень неуверенно выставил руку, Эдди схватился за неё. Митчелл не сумел опереться как следует и оба парня упали вниз. Адам слышал, как входная дверь открылась. Не теряя времени, он запрыгнул на подоконник, оттолкнулся от него и выпрыгнул с пятого этажа, пытаясь дотянуться до веток высокого дерева, росшего в четырёх метрах от дома. Парень сумел уцепиться за ветку, та сломалась, падая Адам изловчился ухватиться еще за одну и таким образом приземлился на землю, весь в синяках и царапинах, но не получивший серьезных повреждений. Он метнул взгляд на неподвижные, окровавленные тела Эдди и Митчелла, и помчался со всех ног от этого места. Два дня он прятался у Салли, влюбленной в него девушки, надеясь на ошибочность вывода полиции, которая посчитает, что всего два вора пошли на кражу. Но на третий день в квартиру Салли постучались. Адам знал – не девушка стоит за дверью, они пользовались своей системой стука. Вскоре его догадки подтвердились криком «откройте, полиция», спустя секунды дверь выломали. Адама скрутили двое полицейских, а их начальник подошёл к нему и с самодовольной усмешкой произнес: «С десятого этажа прыгнуть не решился?». За попытку кражи Адаму Синклейру дали два года тюрьмы, Ирен Синклейр за неподобающее поведение вывели из зала суда – стоя на коленях, она умоляла судью простить её сына.

В двадцать лет Адам Синклейр вышел на свободу, у ворот его встретила мама, навещавшая своего непутевого сына каждые три месяца, несмотря на далекое расположение тюрьмы от родного города. Два года, проведенные за решеткой, закалили характер Адама. Ему пришлось зарабатывать свой авторитет кулаками. Парень не встречал равных в боях без правил, пока в тюрьме не объявился чернокожий Деннис Вилмен, профессиональный боксер-тяжеловес двадцать восьми лет, отбывающий наказание за жестокое избиение своей жены. Кулаки Вилмена были столь огромны, что казалось будто он уже родился в боксерских перчатках. Их мощь Адам ощутил при первом же ударе. Сообразив, что обычными методами Вилмена не одолеть, он лихорадочно искал слабое место противника. И нашел – вспомнил, как сокамерники рассказывали о погоне полиции за Вилменом, закончившейся тем, что беглец въехал в кювет и сломал ногу. Возможно нога до сих пор полностью не восстановилась, Адам принялся искать возможности ударить по ней, но не знал, по какой именно бить – правой или левой, поэтому действовал наугад. Получив пять мощных ударов от Вилмена, осознавая, что еще пару таких сотрясений не выдержит, Адам улучил момент, когда соперник отвлекся, и, присев, прицельно стал молотить кулаками по левой ноге. Соперник не успел дотянуться до Адама, в его ноге что-то хрустнуло и он с криком повалился на пол. Все ожидали реванша, это стало главной темой в разговорах заключенных, сам Деннис Вилмен грозился убить Адама Синклейра в следующем году, когда перелом окончательно срастётся. Адам понимал, что второй раз ему не удастся одолеть грозного соперника и угрюмо готовился к бою, словно к казни. На третьем месяце после перелома, когда Вилмен уже уверенно стоял на ногах и усиленно тренировался, его, ко всеобщему огорчению, перевели в другую тюрьму. Направляясь к выходу, под конвоиром, чернокожий гигант проходя мимо камеры Синклейра успел бросить несколько фраз: «Тебе снова повезло, сукин сын! Но настанет день, когда твой запас везения исчерпается. Надеюсь, это произойдёт в самый неподходящий для тебя момент!». Через три месяца подошел к концу срок Адама Синклейра.

В двадцать один год Адама Синклейра попал в армию, отложив мечты о профессиональном боксе. К тому времени мир погряз в военном хаосе, кто с кем воюет, против кого, на чьей стороне – всё смешалось, разобраться было невозможно. Мэр Тэйлор Спенсер, которого впоследствии все звали не иначе как «генерал Спенсер», принял решение отгородиться от остального мира посредством высокой и прочной стены. Для охраны рубежей понадобилась сильная армия, способная стрелять на поражение, завидев приближающихся людей. Адам Синклейр прошел серьезную военную подготовку с частым дежурством на вышках Стены. Два года службы быстро пролетели, и только один момент за это время он предпочитал не вспоминать: последнее дежурство с Мэттом Липскером. Общение между ними не заладилось с самого начала, Адам любил военную службу, проявлял энтузиазм и на тренировках, и при несении караула, Мэтт же всегда презрительно высказывался о закрытии Города, не изъявлял желания стоять на вышке в ожидании опасности со стороны Большого Мира. В последнюю ночь их совместного дежурства моросил холодный дождь, оба охранника находились в полусонном состоянии, но зябкость не давала им окончательно предаться сну. В первом часу ночи неожиданно послышались крики откуда-то снизу. Сперва казалось, что со стороны Города, но мгновение спустя молодые люди осознали, что их окликают «эй! Есть здесь кто-нибудь!» со стороны Большого Мира. Они резко вскочили, Мэтт взялся за бинокль, Адам всмотрелся сквозь оптику снайперской винтовки. Недалеко от Стены размахивали руками двое мужчин. Один мужчина выглядел на пятьдесят лет, второй значительно моложе, возможно, это были отец и сын. Адам знал наизусть главное правило охраны Стены, оно гласило: «При возникновении человека за пределами Стены – немедленно стрелять на поражение». Сначала он выстрелил в грудь старшего незнакомца, а потом, не мешкая, пустил пулю в юнца. Убедившись, что мужчины из Большого Мира мертвы, Адам оторвал взгляд от прицела и взглянул на Мэтта. Тот уставился на него с вытаращенными глазами и тихо бормотал «ты, ты, ты…», не имея сил продолжить фразу. Затем Мэтт резко вытащил пистолет, второй рукой схватил Адама за воротник и выстрелил ему в лицо. Осечка. В следующую секунду мощный удар кулаком раздробил Мэтту нос, Адам продолжал озверело наносить удар за ударом даже тогда, когда сослуживец неподвижно распластался на полу. Через неделю состоялся суд над Адамом Синклейром по поводу убийства Мэтта Липскера. Суд проходил в условиях строгой секретности и по итогам судебного заседания, Адама не только не наказали, но и вручили орден за доблестную службу, заставив подписать бумаги о неразглашении случившегося в ту ночь.

В двадцать три года Адам Синклейр, отслужив два года в армии, участвует в первых официальных боксерских поединках. Казалось, что интерес к боксу, как и ко всем другим видам спорта, должен был угаснуть в Городе после сооружения Стены, ведь качество спортивных соревнований снизилось от мирового до местечкового. Но все вышло иначе – из-за недоступности множества былых развлечений, каждый боксерский поединок неизменно собирал аншлаг, а боксеры становились местными звездами. Адам почувствовал славу уже после двух побед, когда о нем заговорили как о молодом, перспективном бойце. Популярность мешала сосредоточенно тренироваться, девушки увивались за ним, парни зазывали в свои компании. Создавалось впечатление, что каждый человек в этом Городе хочет с ним дружить, поэтому его задело, когда Хильда Магнуссон, девушка, которую он встретил в одной компании, отказалась от его предложения проводить до дома. Эта шведка уязвила самолюбие Адама и в то же время зацепила его чувства. Подбородок она держала всегда прямо, не болтала по поводу и без, как другие девушки, из-за чего прослыла среди некоторых знакомых «чудачкой», «не от мира сего». Хильда выделялась и внешностью - светлые волосы, брови и ресницы, даже веснушки на её щеках казались бледно-желтого цвета. Нордическую красоту подчеркивали высокий рост и стройная фигура. Все другие девушки для Адама перестали существовать, только Хильда поселилась в его мыслях и мечтах, он приложил все силы ухаживая за ней. Но его настойчивость, казалось, тяготила её, а после того как он избил одного модельера, так же неравнодушного к ней, Хильда попросила Адама прекратить преследование. Боксер на несколько дней отстал, а затем появился перед дверью её дома с большим букетом роз и с видом побитой собаки. Хильда вздохнула и согласилась на свидание. Спустя полгода они поженились, Ирен Синклейр светилась от счастья, хоть её и настораживала молчаливая угрюмость невестки. Как только Хильда согласилась выйти замуж, то есть как только Адам её завоевал, северная девушка сразу перестала волновать его. Во время её первой беременности Адам постоянно пропадал в компаниях с другими девушками. Постоянные гулянки отрицательно сказались на физической форме и следующий поединок он проиграл. Домой боксер вернулся только на третий день после боя, пребывая в дурном настроении, Адама задела гордая молчаливость Хильды, он чувствовал презрение в её взгляде. Подойдя к ней, он крикнул: «если хочешь что-то сказать, говори мне в лицо, а не пялься на меня!», в ответ Хильда отчетливо произнесла: «Ты – ничтожество». В тот раз он впервые избил её, не так, конечно, как своих соперников, нужно знать меру, но ведь и женщина должна уважать своего мужа.

В двадцать шесть лет Адам превратился в посредственного боксера и, лишь на десятилетие со дня смерти Брэдли Мэтсона, осознал это. Он ограничил себя в выпивках и встречах с женщинами, посвятил большую часть своего времени спортзалу. Усиленные тренировки помогли ему одержать четыре победы подряд, в следующем бою решалась судьба чемпионского пояса. Адам подошел к бою предельно мотивированным и в лучшей своей спортивной форме. Сложный бой казалось подходил к концу и его итог ложился на решение судей, как вдруг, за две минуты до конца боя, Адам, взбешённый несгибаемостью соперника, нанес серию ударов, одержимый яростью, как когда-то в тюремном бою с чернокожим тяжеловесом Деннисом Вилменом или дождливой ночью в избиении сослуживца Мэтта Липскера. Нокаут! Прекрасный бой! Великая победа нового чемпиона – Адама Синклейра! В тот вечер он вернулся домой в прекрасном расположении духа – у него есть красавица-жена, две дочери и чемпионский титул, чего еще желать? С этого момента в боксе Города началась эра непобедимого Адама Синклейра – четыре года боксер удерживал звание чемпиона. Четыре года он почивал на лаврах, вернувшись к алкоголю и женщинам. А в тридцать лет потерпел болезненное поражение от Шона Маклистера, двадцатидвухлетнего паренька, только начинавшего свой путь к славе. Адам Синклейр постарался серьезно подготовиться к реваншу, но ему мешал разгульный образ жизни, от которого он уже не мог отказаться. И снова поражение, на этот раз абсолютно безвольное, без единого шанса. Больше боев с чемпионом Шоном Маклистером ему не давали, отныне он выходил на бои со средними соперниками, но проигрывал и им. Сперва газеты писали о позорном закате карьеры некогда легендарного бойца, а после пятого подряд проигрыша словно забыли о его существовании. Адам все больше налегал на спиртное и срывал гнев на жене. Его раздражало, что дочки всегда на стороне мамы, такие же светловолосые, гордые и молчаливые, наверняка Хильда наговаривает на него за спиной.

В тридцать два года Адам Синклейр чаще проводил время за барной стойкой, нежели на тренировках в спортзале. Напившись, он лез в драку, и однажды нарвался на полицейских, их было трое, они вывели его на задний двор бара и долго избивали, как будто намеревались забить до смерти, лишь появление старушки, высунувшейся из окна ближней многоэтажки, прервало планы полицейских. Адам долго приходил в себя, таких повреждений он не получал даже во время боёв с самыми серьезными соперниками. Панически боясь врачей, от больницы он отказался. Вся забота над избитым легла на жену и маму. Ирен Синклейр сильно постарела к этому времени, по большей части из-за переживаний за любимого сына. Годы побед были счастливым временем, но наступила черная полоса и Адам опять попал в беду. Может, если бы ему попалась более заботливая жена, а не холодная Хильда, Адам не опустился бы так низко.

В тридцать четыре года у Адама Синклейра умерла мать, к этому времени он перестал участвовать в боях и пропивал последние деньги от былых побед. После избиения его мучали различные боли, от которых он порой с трудом передвигался. В такие моменты Адам злился на свою беспомощность. Однажды, поужинав дома, он понял, что боль не даёт ему подняться со стула, Адам накричал на Хильду и стукнул её по руке, когда она забирала со стола посуду, в ответ Хильда молча отложила посуду в сторону и размахнувшись ударила его по лицу, затем повторила удар, еще и еще. Адам пытался закрываться ладонями – на большее у него сил не было. Неудачно отмахнувшись, он свалился со стула. Хильда прекратила молотить мужа кулаками и отправилась мыть посуду, Адам заплакал от унижения. Больше Синклейр не смел не только бить, но и кричать на Хильду, он всегда чувствовал в жене внутреннюю силу, благодаря которой она, не пополнив многочисленные ряды забитых жен, годы носила в себе планы о мести. Отныне он вел жизнь тихого пьяницы, слава прошла, тело износилось, мать мертва, жена и дочери его презирали. Адам Синклейр ощущал пустоту своей жизни и пытался заполнить её хоть какими-нибудь занятиями. Он стал ходить в церковь. Здесь к нему относились снисходительно из-за не самой лучшей репутации, но не смели прогонять. Стараясь не пить перед приходом в церковь, Адам зачастую во время проповеди думал лишь о том, когда она закончится и он сможет расслабиться. Впоследствии, эти мысли прекратились. Прекратились в тот день, когда Роджер Николс, помощник пастора, взошел на трибуну. Третья мировая война как Великий Потоп, Город, переполненный грешниками, мир за Стеной подобный Эдему – в этих словах есть смысл, теперь ему казалось, что он всегда мечтал о выходе в Большой мир, в конце проповеди он прокричал: «Направь нас на пусть истинный, Роджер, ты - настоящий пастор!».

В пятьдесят один год Адам Синклейр, являясь одним из двенадцати помощников Роджера Николса, готовился к выходу за Стену, как ему казалось, главному событию в его жизни. Ничего он не ждал сильнее – ни выхода на свободу, ни чемпионского пояса. К Роджеру Николсу он питал особый пиетет, мог выполнить любую его просьбу, пожалуй, кроме вовлечения в Новую церковь жены и дочерей. Своему пастору Адам Синклейр отвечал про нежелание близких людей менять старую веру, а на самом деле он попросту не говорил с семьей на эту тему. В Новой церкви бывший боксер завоевал высокий авторитет, люди уважали его и слушались, появление жены и дочерей в церкви смутило бы его, вся уверенность испарилась бы перед их презрительными взглядами. Нет, пусть лучше сидят дома, а сам Адам отдаёт себя служению настоящей вере! Он с нетерпением ожидал десятилетия Новой церкви. В отличии от обычной годовщины, помимо прекрасного праздника, прихожане отправятся славить имя Господа через весь Город, а когда они подойдут к Стене, Роджер Николс объявит о её разрушении. Он доверил эту тайну Адаму, как самому верному помощнику. У Синклейра будет важная роль, возможно придётся стрелять на поражение, он к этому готов. И вот этот день, пятнадцатое июля, наступил, ноги заболели, как только он встал с постели, будет непросто выдержать весь путь, а если боль усилится, то Адам скорее всего просто рухнет на асфальт. Но этого не случится, он уверен, ему повезёт, мама всегда говорила, что её сын – везучий малый.

Глава пятнадцатая

– Пойми, Билли, человек человеку – волк. Это фраза моего деда, а он, поверь мне, был неглупым мужиком.

Так Марк Уотсон поучал, своего двоюродного племянника – молодого Билли Стэмфорда, за кружкой пива в захудалой забегаловке. Марку на днях исполнилось пятьдесят лет, к этому возрасту вид его приобрел заметную потрёпанность – сетка морщин вокруг глаз, потускневший цвет волос, словно они полиняли после стирки, а у рта пролегли глубокие борозды, от чего Уотсон производил впечатление человека, страдающего от жажды. Его двоюродный племянник, двадцатипятилетний Билли Стэмфорд, внешне напоминал индейца – смуглая кожа, чёрные волосы и длинный нос с горбинкой.

Мать Билли, устав от постоянного сидения сына за компьютерными играми, попросила своего кузена взять шефство над беспечным отпрыском. Марк, который никогда официально не работал, а деньги добывал незаконными способами, как раз нуждался в напарнике, поэтому согласился на просьбу кузины, при этом сделав вид, что оказывает большое одолжение. Он заехал за своим племянником ранним утром, на следующий день после разговора с Нэнси. Сонный Билли плюхнулся в машину на переднее место, и дядя отвёз его в свой любимый бар, где планировал провести важную беседу, своеобразный курс молодого бойца, как он называл этот ритуал.

– Мир то еще дерьмо, парень, – Марк прищурился. – Никогда, запомни, никогда никому не доверяй.

– Даже тебе? – с иронией уточнил Билли.

– Мне можно, я твой дядя.

– Двоюродный, – напомнил Билли.

– Слушай, молокосос, не морочь мне голову, какая разница – двоюродный или пятиюродный? Твоя мамаша попросила меня о помощи. А Нэнси всегда была славной бабой, еще в том, свободном мире… Э, да что тебе знать о свободном мире? Я таких как ты называю искусственными детьми. Вылупились здесь, в инкубаторе, и сидите довольные, окружённые Стеной, считая, что это и есть мир, в то время как это всего лишь жалкий его кусочек!

Марк заметил, что Билли не следит за разговором и со скучающим видом уставился в телевизор над барной стойкой.

– Что с тебя взять, – Марк махнул рукой. – Ладно, приступим к делу.

Он жестом показал Билли придвинуться к нему, тот нехотя повиновался.

– Сейчас я расскажу, как мы добудем сегодня деньги, это новый тренд сезона, поэтому слушай внимательно. Ты же знаешь, что кладбища в этом запертом городе разрослись до неимоверных размеров? Хоронят теперь только избранные, у большинства таких денег нет, поэтому в основном трупы сжигают. А вот владельцы частных домов могут позволить себе устроить похороны на заднем дворе. Уже немало развелось таких могил. – Марк замолчал и отпил большой глоток пива. – Представляешь, в детстве я обожал играть на дереве, что росло за домом, если бы там была могила, ох, я бы обосрался и навсегда остался заикой.

– Хоронят, кстати, и с серьгами, и с кольцами, – продолжил он, подмигнув. – По крайней мере сейчас, когда могильное воровство ещё не распространилось. Нужно ковать железо, пока горячо. Не самый худший способ заработка, мёртвым бриллианты ни к чему. Да, что там, по-моему, это отличный бизнес, не так ли, Билли?

Билли хмыкнул в ответ.

– Теперь слушай внимательно, так сказать, бизнес-план. Как только стемнеет, мы с тобой прокатимся на моем пикапе по Таун-Энд-Виллидж, нашему самому большому району с частными домишками. Присмотримся к тем домам, где не включают свет, выберем нужные и на второй день заглянем на задние дворы. Главное в этом деле действовать уверенно, если застанут на месте преступления, всегда можно наговорить глупостей с невозмутимым лицом. Все нужные инструменты у меня есть, осталось только наслаждаться пивом и ждать вечера. Как тебе план, Билли?

– Окей, – кратко ответил племянник.

– Окей? Что окей, мать твою? Может у тебя болезнь гортани, которая подавляет слова и всё что ты можешь выдавить из своей гортанной клоаки – это звук похожий на пиликанье клавиши? Билли, у тебя мать умерла. Окей. Билли, твой отец – гомосек. Окей. Билли, твоё лицо с пивной пеной на губах, напоминает мне лицо моей подружки, после того как она сделала мне приятно – окей?

Марк хлопнул Билли по плечу, тот поежился, облизав губы.

– Стэнли, выключи чёртов телек, – обратился Марк к бармену.

Бармен выключил телевизор и направился к музыкальному аппарату:

– Так уж и быть, Марк, воля твоя, но музыка пусть играет.

– Спасибо, Стэнли, твой бар – лучший в Городе!

Недалеко от дяди с племянником одобрительно загудела компания местных пьяниц, восприняв последнюю фразу как тост. Марк доброжелательно поднял свой бокал им в ответ и выпил остатки пива. Само заведение называлось «Былые времена» и полностью оправдывало своё название. Над двумя бильярдами висели лампы, напоминающие перевёрнутые миски, зелёная ковровая дорожка ничем не отличалась по цвету от сукна бильярдного стола – такое совпадение цветовой гаммы являлось особым поводом для гордости хозяина, на длинной барной стойке виднелись царапинки и потёртости, которые даже не пытались скрыть, а само помещение всегда пребывало в полумраке от недостатка освещения и густого сигаретного дыма.

После того, как Марк попросил бармена налить себе пива в опустевший бокал и подлить пива в бокал Билли, беседа с племянником продолжилась.

– Ты должен сказать: «Спасибо, дядя Марк, за прекрасный бизнес-план, за то, что вы даете мне работу, помогаете моей семье и пытаетесь сделать из меня чуть меньшего оболтуса, чем я есть на данный момент». Давай, говори, иначе я потребую налить тебе вместо пива молока, мы с ребятами заставим тебя его выпить, а когда ты будешь пить, мы тебя сфотографируем и повесим фото в рамочку вон на ту стенку, – Билли указал на дальнюю от входа стену, где были развешаны различные памятные фотографии. – В этом баре ничего не меняется чуть ли не с двадцатого века, через десятилетия сюда зайдут твои внуки, увидят фото в рамочке и прочтут надпись к ней: «Билли Стэмфорд – главный молокосос Города», – при этих словах Марк хлопнул Билли по спине сильнее чем в предыдущий раз.

– Спасибо, Марк… – начал было Билли, но собеседник его сразу прервал.

– Дядя Марк.

– Дядя Марк, – поспешил исправить ошибку племянник.

– Дальше.

– За работу, – Билли напрягся, вспоминая, что от него хотят услышать. Марк нетерпеливым жестом приказал продолжать, – за-а-а… помощь? За то, что делаете из меня человека.

Билли быстро проговорил последнее предложение и всем своим видом показал, что благодарственная речь закончена.

– А про бизнес-план, мать твою Нэнси? – Марк недовольно сжал губы и покачал головой. – Тебе что, не понравился мой бизнес-план?

– Нет-нет, замечательный план, – заверил Билли и торопливо добавил: – И бизнес. Спасибо за бизнес, дядя Марк.

– Исправляешься, Билли. Не все ещё потеряно. Порою мне кажется, что я излишне строг к вашему дефективному поколению, вы для меня словно даунята, которым нужно вытирать рты и попки. А я не гожусь на роль няньки – всё время путаю, что нужно подтирать в первую очередь.

Вдруг Марк Уотсон поднял палец вверх и повернул голову в бок, словно прислушиваясь.

– Ты знаешь, кто это поёт?

– Нет, сейчас вообще не круто, чтобы кто-то пел, музон должен быть чистым, без слов.

Марк осуждающе посмотрел на своего двоюродного племянника.

– Вот ты сейчас сказал больше, чем за целый день, но лучше бы молчал, ей-богу. Вот так ждёшь-ждёшь, когда Билли заговорит, и наконец-то долгожданный момент наступает, но первым словом оказывается вовсе не «мама» или «папа», а «кака». Хоть стой, хоть падай. Музон… Газонокосилка под окном в шесть утра звучит приятнее, чем ваш музон!

Марк принялся покачивать головой в такт песне, доносившейся из музыкального аппарата.

– Это кантри, дубина, музыка настоящей жизни. Хотя откуда тебе о ней знать? Великий Джонни Кэш! Представь себе, мужик поёт о том, что будет ходить в чёрном, пока мир не улучшится. У него душа болела за нищих, несчастных и угнетённых. Вот это человек! Не то, что ты, Билли, равнодушный ко всему, и не то, что я, ноющий о погрязшем в пороках мире, но ничего не пытающийся в нём изменить. Хотел бы я с ним выпить в этом самом баре. Я бы сказал тебе: «Билли, уступи место Джонни, дядям нужно поговорить, иди погуляй, мой мальчик, только не испачкай штанишки». И мы проговорили бы всю ночь! Ты бы давно дремал вон на той лавочке, Стэнли махнул бы на нас рукой и выключил в баре свет, оставив лишь лунную дорожку на этой поцарапанной барной стойке. А мы бы всё говорили, пели, пили. Я, быть может, даже покаялся перед ним во всех своих грехах… – Марк сделал паузу, казалось, он с трудом сдерживает слёзы. – Жаль, что Джонни Кэш уже давно умер.

Вздохнув, он принялся за новый бокал пива.

– А Кэш[1] – это псевдоним? – почесал подбородок Билли. – Ну, в смысле, это же не настоящая его фамилия?

– Ну откуда я знаю, я не читал ничего о его жизни. Не люблю читать. Но одно я знаю точно – когда его хоронили, он был весь в черном. Мир не изменить, Билли, – промолвил Марк.

В это время из музыкального автомата раздалась более задорная песня в том же исполнении, начинающаяся со слов: «я желаю уехать, не нужно никакого багажа…»[2].

– Хотя знавал мир и лучшие времена, – Марк очнулся от своих мыслей. – Ты хотел бы побывать в Сан-Франциско?

– Нет, – ответил Билли с видом, выражающим недоумение.

– Почему? – Марк вопросительно поднял брови.

– Мне и тут неплохо, наш Город большой, я за день его не обойду, зачем мне еще в какую-то даль переться?

Марк присвистнул, отпил глоток пива и протяжно пробормотал «вот так дела-а».

– Был у меня в детстве хомячок. Я принёс его с рынка, посадил в клетку, и в тот же день он прогрыз её и удрал. Я нашел хомяка, он прятался под ванной, поймал его и пересадил в пустой аквариум, куда поставил только колесо для бега и кормушку. Этот зверь умудрился залезть на верхнюю часть колеса, зацепиться лапами за край аквариума и опять удрать! Каждый раз хомяк находил всё новые и новые способы обрести свободу. Он был славным парнем, но как же я с ним намучался! Я бы сказал современным детям: «Не заводите хомячков, с ними одно мучение, возьмите лучше Билли! Посадите его за компьютер – и всё, уголок Билли готов, не надо ставить решетки на окнах, он не сбежит!».

Билли слегка выпятил нижнюю губу и покивал, изображая сарказм – продолжай-продолжай читать мне нотации, это очень интересно.

– Когда мне было меньше лет, чем тебе сейчас, я со своими друзьями, подгоняемый ветром свободы, рванул в Сан-Франциско. О, это славное место! Запомни, Билли, если ты едешь в Сан-Франциско, то обязательно встретишь там милых людей.[3] Люблю вспоминать те дни, сплошное наслаждение, прекрасный город, а это, – Марк махнул рукой в сторону окна, – это не Сан-Франциско.

Марк помрачнел на короткий миг, но что-то вспомнив снова оживился.

– Представь себе, в Сан-Франциско один парень рассказал мне, что когда-то в этом городе были времена абсолютной свободы! Люди жили коммунами, называли себя хиппи, вплетали цветы в свои длинные волосы, бегали голышом и проповедовали мир во всем мире. Они принимали ЛСД – наркота такая, и были счастливы! Они наслаждались свободной любовью! Сегодня с одной бабой, завтра с другой, и всем хорошо. Главное любить всех и не обижать никого. Только я не верю, что так действительно было. Настолько хорошо не могло быть. Тебе не кажется, что это всё очень похоже на библию?

Билли пожал плечами.

– Очередная сказка, – продолжил Марк, – о том, как нам было хорошо и как мы за это поплатились. Сан-Франциско – это рай, Золотые ворота – врата рая, хиппи – Адам и Ева, всё сходится! Видимо переборщили с ЛСД – запретным плодом, за что Бог их и наказал. Ничего нового, история, которую тебе святой отец готов рассказывать каждое воскресение.

– Дядя Марк, – прервал его Билли.

– Что?

– Темнеет.

Расплатившись за шесть бокалов пива, дядя с племянником попрощались с компанией завсегдатаев и барменом, вышли из бара и направились к весьма непримечательному пикапу серого цвета. За руль сел Марк, Билли устроился на пассажирском месте. Музыку в машине Марк не включал, чтобы ничто не мешало ему сосредоточиться на предстоящем деле. Выехав с В-стрит на магистраль, они продолжили ехать по ней пять минут, пока не свернули к Таун-Энд-Виллиджу. По краям Уотт-авеню, самой длинной и старой улицы этого района, росли высокие, крепкие вязы. Они добавляли здешнему виду умиротворённость, создавая ощущение неспешного течения жизни. Вся картина Уотт-авеню – одноэтажные и двухэтажные дома с лужайками и гаражами, тихая дорога, ограждённая высокими деревьями – являлась мечтой жителей, ютящихся в небольших квартирах многоэтажных домов. А сейчас, когда из-за сгустившихся сумерек во многих домах стали зажигаться огни, освещающие пышные зелёные кроны вязов, Уотт-авеню так и просилась быть запечатлённой на картине в стиле Кинкейда[4].

Марк Уотсон во время движения был непривычно молчалив. Он соблюдал спокойствие, смотрел на дорогу, но в то же время внимательно окидывал взглядом каждый дом, встречавшийся на пути. Поколесив по району минут пятнадцать, они выехали за его пределы, Марк остановился на безлюдной стоянке и принялся что-то записывать в блокнот. Теперь он включил музыку в машине, но не громко, чтобы не привлекать внимания. Так они просидели час – курили, слушали музыку и молчали. Билли не возражал против такого времяпровождения, он слушал песни, но не знал, кто их поёт, да и не пытался выяснить это – кто-то из древних, дядя любит таких. Через час Марк выключил музыку, завёл мотор и они снова проехались тем же маршрутом. Но на этот раз, выехав из Таун-Энд-Виллиджа, они остановились уже на другой стоянке. Водитель опять достал блокнот, и пассажир заметил, как он что-то вычёркивает.

– Ну что ж, какие–то наметки есть, надеюсь нам повезет. – Марк повернулся к племяннику. – На сегодня достаточно наблюдений, завтра утром, когда все будут собираться на работу, мы еще раз проедем по Таун-Энд-Виллиджу и уже ближе к обеду наведаемся на пустующие участки. Куда теперь едем, Билли?

– Домой, – пробурчал Билли, которого начинало клонить в сон.

– Очнись, парень! – Марк весело потряс Билли за плечо. – К мамочке захотел? Ты, конечно, крепко вцепился в неё, но ничего, дядя Марк оторвёт тебя от мамкиной юбки и отнимет от мамкиной титьки!

Марк захохотал, Билли недовольно поправил футболку.

– Сейчас мы поедем в одно замечательное место, устроим тебе лучшую ночь в твоей жизни! – Марк с лукавым прищуром посмотрел на своего племянника, – А что это ты так оживился? Думаешь мы поедем в ночной клуб, чтобы там Билли развлекся с девочками? Это уж ты сам, без меня. Мы поедем за Город, на юго-восток. Там есть поля и даже небольшой лес, а самое главное, в этом месте не видно Стены. Пусть и зрительная, но свобода! И не вздумай вздыхать, сделай вид, что ты чертовски рад. Ради меня, дружище!

Билли опять прибегнул к сарказму, и потянул пальцами уголки губ вверх изображая радость.

Марк рассмеялся, сделал музыку громче и крикнул:

– Поехали!

По дороге за город, в разрекламированное Марком место, они заехали в магазин на заправке, где закупились продуктами и алкоголем, а также заправили машину. Вместе с остановкой на заправке, весь путь до полей занял сорок минут. Марк остановился посреди открытого пространства, выключил фары и заглушил мотор. Сзади виднелся Город – особенно выделялись огни небоскрёбов, но в целом здесь было так темно, что небольшой лесопарк, находящийся слева от машины, сливался с ночным небом образуя сплошное тёмное пятно. Темнота также скрывала Стену, находящуюся далеко впереди.

Марк разложил матрас в кузове пикапа. Сняв обувь, дядя с племянником устроились на нём, разложили на картонке продукты. В последнюю очередь, во главу импровизированного стола Марк поставил бурбон, купленный на заправке. Когда стаканы наполнились спиртным, Марк произнёс короткий тост:

– За твою лучшую ночь, Билли!

Родственники чокнулись стаканами, осушили их до дна и принялись за закуску.

– Вот это я понимаю – отдых, – с набитым ртом проговорил Марк. – Природа! Знаешь где, Билли, самая красота находится? Ты решишь, что сзади, где сверкают огни Города – неплохо, но нет. Может там, где шумит лес – хорошо, но тоже неверно. Ну тогда, должно быть, впереди, где совсем близко расположился загадочный Большой Мир? Опять ошибся.

Марк многозначительно поднял палец вверх:

– Небо…

Он замолчал, разливая бурбон по стаканам. Они выпили, и Марк, стараясь побыстрее прожевать еду, продолжил:

– Ты посмотри сколько на небе звёзд! Больше чем людей в праздничный день на площади! А как они далеко! Дальше Сан-Франциско!

– Гораздо дальше, дядя, – Билли уже почувствовал, как бурбон расслабляюще подействовал на организм. – От нас до ближайшей звезды почти сто пятьдесят миллионов километров.

Марк присвистнул:

– Билли, откуда ты это знаешь?

– Играл в некоторые компьютерные игры, космические стратегии, я многое оттуда почерпнул.

– А сейчас на небе ты можешь найти ту самую звезду, которая ближе всего к нам? Вон та, наверное, – Марк указал пальцем в небе, – она покрупнее остальных.

– Нет, дядя Марк, – Билли издал смешок, – самую ближнюю ты на небе сейчас не найдешь, её видно только днём. Вообще–то, это Солнце.

– Солнце – звезда? – воскликнул Марк.

Билли кивнул.

– Билли, малыш, да ты чертов гений! Надо выпить за это!

После того, как они выпили третий раз, Марк загрустил.

– Эх, Билли, тебе бы в астрономы идти, а не в воры.

Съев бутерброд с колбасой, густо намазанный кетчупом и майонезом, Марк облизал пальцы и показал своему племяннику ладонь с растопыренными пальцами.

– Лично я мало что знаю о космосе, но того, что знаю, мне хватает. На небе до хрена звёзд, – он загнул к ладони мизинец, оставив четыре пальца. – До звёзд до хрена километров, – безымянный прижат к ладони. – И звёздам до хрена лет, – согнулись оставшиеся три пальца. – И не пытайся понять, Билли, сколько именно это «до хрена», иначе свихнёшься.

Довольный своей речью, старший собеседник попытался одним укусом съесть бутерброд, но это ему не удалось, оставшийся кусок пришлось запихивать в рот, усиленно работая челюстями. Прожевав настолько, чтобы снова говорить довольно внятно, он задал вопрос, с которым не раз, будучи в подпитии, обращался к своим собеседникам.

– Билли, скажи мне, коль ты такой умный, есть ли там, – Марк ткнул пальцем вверх, – жизнь?

– Вселенная бесконечна, поэтому, думаю, где-то да есть.

– Да, вот и я так думаю. Где-то на одной из этих звезд сейчас сидят такие же два неудачника, как мы с тобой, и смотрят в небо, то есть на нас. Возможно они передают нам привет, тогда и я им помашу в ответ, – задрав голову, Марк помахал рукой.

– Хороший бурбон, дядя Марк, – Билли усмехнулся, – На звёздах жизни нет, а даже если и представить, что на одной из этих звёзд кто-то нам машет, а ты им шлёшь воздушный поцелуй, то твоего ответа они не увидят, потому что их уже нет. Вполне возможно, что и звезды, с которой нам передавали привет, уже нет. Расстояние до звезд столь огромно, что свет может идти долгие годы. И, например, вон та звезда – это не сама звезда, а тот свет что дошел до нас, а сама звезда погасла сотни лет назад.

– Мёртвые звёзды… – пробормотал Марк. – Это так, я не знаю, величественно что ли. Будто все относительно: прошлое и будущее, жизнь и смерть. А что если и мы мертвы? Ядерные бомбы разорвали нашу несчастную планету. Никто не выжил, Земли больше нет, и мы не люди, а лишь отголоски людей? Едим, спим, ругаемся, миримся и кажется, будто мы живём, хотя на самом деле…

Марк тронул за рукав своего собеседника, вопросительно заглянув ему в глаза.

– Дядя Марк, мне за вами не угнаться, – Билли указал на бутылку бурбона.

– Да это я так, шучу, – Марк смутился и, чтобы скрыть своё состояние, принялся разливать бурбон. – Эх, Билли, ты мог бы стать астрономом, да разве нужны они здесь?

Они выпили и Марку захотелось отлить. Он попытался перелезть через борт, но ноги уже не слушались. Зашатавшись, Марк решил облегчиться прямо из пикапа. Одной рукой он держался за кабину, а Билли подстраховывал его сзади от падения на спину.

– Миллионы звезд смотрят на нас, – задумчиво произнёс Марк.

– Я думаю, это не лучшее зрелище для них.

– Ой, Билли, чего только эти звезды не видали! – ответил Марк, застёгивая ширинку. – они видели, как люди испражнялись, трахались, убивали друг друга. До людей нашу планету населяли, как их там, короче, похожие на орангутангов, и они делали всё то же самое. И, знаешь что? Звёздам всё параллельно! Им всё параллельно – динозавры, люди, орангутанги, даже если мы устроим совместную оргию! Существует наша планета или нет, светит солнце или давно потухло – плевать! И это замечательно, я смотрю на звёзды и мне спокойно, я понимаю, что проблемы мои ничтожны. Понимаешь, Билли, звёзды словно говорят мне: «Марк, мир настолько огромен, что ты даже не можешь себе этого представить, твоё солнце ничтожно, планета твоя ничтожна и ты сам ничтожен, стоит ли говорить, что и проблемы твои абсолютно ничтожны?». Звёзды словно поют мне: «Не парься, будь счастлив!».

Закончив свою речь словами «надо выпить», Марк с Билли приняли очередную порцию алкоголя, на этот раз не закусывая. После чего замолчали, каждый погрузившись в свои мысли.

Билли смотрел на небо. В ночном небе выделялось скопище звезд, именуемое Млечным путем, одно из самых красивых чудес, какое только может увидеть человек. Словно какой-то художник, макнув кисть в серебряную краску, щедро брызнул ею на небесный холст. Огромное количество звезд впечатляло, завораживало и манило. Билли ощущал, как он, находясь в этой точке земного шара, в данную пору, дату и время суток, терял все пространственные и временные ориентиры потому что смотрел в вечность.

– Да, это лучшая ночь в моей жизни, – пробормотал Билли, услышав в ответ храп Марка.

Билли Стэмфорд проснулся от позывов переполненного мочевого пузыря. Открыв глаза, он увидел небо с красноватым оттенком, возвещающим о наступлении рассвета. Рядом спал его двоюродный дядя, Марк Уотсон. Выглянув за борт пикапа, заметив поля, лес и Стену на горизонте, в голове Билли начала восстанавливаться картина того, что он здесь делает и почему ему так плохо.

С большим трудом он спустился на землю, чтобы тут же, облокотившись о машину, облегчить мочевой пузырь. Затем, обойдя пикап, сил лезть в кузов у него не хватило, он усиленно потряс Марка за плечо.

– А? Что?! – спросонья закричал Марк. Когда изображение перед глазами перестало раздваиваться, он увидел перед собой Билли и уставился на него с осоловелым взглядом.

– Блин, Билли, ты что ли? Ох уж это твоё индейское лицо! Я подумал, что нахожусь на Диком Западе и ко мне в повозку заглянул вождь краснокожих, чтобы снять мой драгоценный скальп с залысинами.

Марк опёрся на локти.

– Что ты подмешал мне, Билли? – он потряс головой. – Этой ночью я словно не заснул, а выключился из жизни, сознание моё вырубилось на несколько часов, и вернулось в тело только после того, как ты растормошил меня. Такое вообще возможно?

В ответ Билли посмотрел на дядю со страдальческим лицом.

– Ладно-ладно, – успокоил его Марк, – не буду доставать тебя философскими вопросами. Проснулись мы вовремя, так что, вперёд, за работу!

За следующие полчаса Марк успел облегчиться, умыться и даже сделать пару приседаний, остановившись на третьем со словами: «ой нет, я слишком стар для этого». Затем он с аппетитом приступил к завтраку. Билли от еды отказался, но, после настойчивых советов Марка, выпил стакан кефира. Когда они выехали в сторону Города, дядя выглядел значительно бодрее племянника.

На Таун-Энд-Виллидже они оказались в самый разгар отъезда жителей района на работу. По радио предупреждали о сегодняшней аномальной жаре, а со всех сторон выезжали из гаражей машины, слышны были крики разгневанных родителей, поторапливающих детей в школу, словно все спешили поскорее спрятаться от грядущей жары в своих прохладных офисах.

Прокатившись по вчерашнему маршруту, Марк остановился на стоянке за районом и несколько раз черканул ручкой по списку в блокноте.

– Ну что ж, неплохо, теперь едем в кафе. – Марк с улыбкой обратился к бледному Билли. – Пить больше не будем, если только по молочному коктейлю закажем. Посидим, отдохнем, и через полтора часа отправимся на дело.

В кафе Марк заигрывал с официанткой, а Билли сонно клевал носом и, от скуки, постоянно всматривался в экран мобильника, каждый раз надеясь, что уже прошло большее количество минут, чем оказывалось на самом деле. Помимо них, из посетителей в заведении находилась только одна девушка. Билли привлекла её грустная задумчивость, но она не замечала его и вообще никого вокруг. Он нашёл себе хоть какое-то развлечение в этом скучном месте и стал следить за тем, кого ожидает эта симпатичная незнакомка. Билли делал ставку на то, что это будет мужчина. Он даже испытал разочарование, когда дядя велел «поднимать свою задницу» с уютного сиденья, так и не узнав, кто подойдёт к красавице.

Покинув стоянку, Билли задумался об участке, у которого им предстоит остановиться. Он догадывался, что это будет за дом – одноэтажный, из кирпича сине-серого цвета, с выделяющимся белым швом кладки. Окна большие, одно из них, слева от двери, выпячивалось полукругом словно маленький балкон. На крыше, над самой дверью, виднелось окошко под треугольным козырьком, столь маленькое, что походило на декоративное, а справа, как и у большинства здешних домов, располагался примыкающий к стене гараж. Свет здесь не включался за все три раза, что они проезжали мимо. Очевидно и сегодня дом пустовал.

Предположения Билли оправдались, Марк остановил свой пикап недалеко от участка, на котором располагался классический загородный дом на Уотт-авеню, самой длинной и самой старой улице Таун-Энд-Виллиджа.

– Билли, запомни главное – держись уверенно. Если нас кто-нибудь остановит, не говори ничего, я сам всё разрулю. Если могилы на заднем дворе не обнаружится, не расстраивайся – у меня есть еще пара мест на примете.

После напутствия Марка они вышли из машины, дядя захватил с собой сумку с инструментами. Утром они переоделись в тёмно-синюю форму и теперь выглядели как ремонтники или служба доставки. Марк закрыл свой пикап, не спеша достал жвачку и, положив одну в рот, предложил Билли. Тот замотал головой, и дядя, заметив нервозность своего племянника, спокойно посмотрел на него, подмигнул, и кивнул головой в сторону дома. Завернув за гараж, они увидели могилу у ветвистого дерева, что немного успокоило Билли. Подойдя поближе, стало заметно, что могила чуть меньшего размера, чем у взрослых, и на надгробии написано женское имя. Судя по всему, здесь покоилась умершая девочка.

Марк вздохнул, сомкнув брови на переносице.

– Ну что ж, надеюсь святой Джонни нас простит.

Конечно, он предпочёл бы обнаружить могилу взрослого человека. Не только из этических соображений, но и чисто практически – больший шанс на захороненные драгоценности. Но эта небольшая, красивая могилка явно недёшево обошлась безутешным родственникам, что вселяло надежду на наличие в гробу хотя бы золотых серёжек.

Марк достал лом и попытался приподнять им могильную плиту. Через несколько минут, он подозвал Билли. Они вместе приподняли ломом одну сторону плиты, племянник ухватился за неё и, приложив все силы, сообща опрокинули её на бок.

Затем Марк достал из сумки раскладную лопату, вручил её Билли, а сам, весь взмокший от пота, прилёг в тени дерева. По радио не соврали – солнце жгло просто нещадно.

Билли копал полчаса, пока лопата не стукнула по крышке гроба. Очистив её от комьев земли, он хотел было перекреститься перед тем как заглянуть внутрь, но постеснялся отдыхающего неподалеку Марка.

Зажав нос одной рукой, второй рукой копатель открыл крышку гроба и закричал от ужаса. Он попятился из могилы, а Марк возмущенно прикрикнул на него:

– Тише, Билли, чего ты так разорался?!

Билли, вылезший из могилы, судорожно ткнул пальцем в сторону ямы.

– Ох уж это нежное поколение, – пробормотал Марк, спускаясь к гробу. Когда он его приоткрыл, то вместо трупа девочки, который он ожидал здесь увидеть, обнаружились клыки и шерсть.

Выругавшись, он с раздражением захлопнул крышку.

– Это всего лишь собака, Билли. – Марк горько усмехнулся, – Собака по имени Матильда. Иди закапывать, и не бойся – она тебя не укусит. Эх, неудачное начало.

Билли взялся за лопату, а Марк снова прислонился к дереву, доставая из кармана сигарету. Из могильной ямы раздался кашель, который только усиливался. Лёжа у дерева, согнувшегося в могильной яме Билли было не разглядеть, поэтому приподнявшись, дядя окликнул своего племянника:

– Эй, Билли, что с тобой?

В ответ послышался еще более яростный кашель. Марк вскочил на ноги, заглянул в яму и увидел, как Билли с выпученными глазами стоит на коленях и держится руками за горло, а изо рта у него льётся кровь.

Он схватил Билли за подмышки и потянул из ямы.

– Билли! Дружище, держись! Что с тобой такое?! – лепетал Марк. – На помощь, эй есть здесь кто? Помогите!

Последнюю фразу он прокричал во всё горло.

Оттянув своего племянника к гаражу, Марк понял, что дальше тащить бесполезно – кровь не прекращая лилась изо рта. Сначала Билли захлёбывался, но с каждой секундой слабел, ничему не сопротивляясь.

Стоя на коленях, приподняв голову Билли руками, Марк стирал с его бледного лица кровь, словно это могло хоть как-то помочь.

– Билли, не сдавайся, ты же чертов гений, как же звёзды? Тебе ещё столько жить! – сквозь слёзы Марк видел, что кровь перестала литься изо рта и глаза Билли неподвижно устремились в небо.

Он всхлипнул и вместе с всхлипом из его груди вырвался кашель. Затем он кашлянул ещё раз, и ещё. Марк удивлённо прохрипел: «Что это за вирус?!», прежде чем из его рта хлынула кровь. Быстро поднявшись, он направился к машине, но ноги его, при повороте за гараж, подкосились. Падая, мужчина влетел в забор. Уже не пытаясь подняться на ноги, он прислонился к забору, потом слегка приподнялся на локтях и кашель неожиданно стих. Кровь продолжала литься изо рта, стекала по горлу и смешивалась с пятнами крови Билли, из-за чего тёмно-синяя рубашка и джинсы почернели. Здесь и застал Марк Уотсон свою смерть – с открытым ртом, прислонившись к забору, весь в черном.

_________

[1] Cash (англ.) – денежные средства.

[2] «я желаю уехать, не нужно никакого багажа…» – начало песни Джонни Кэша «One More Ride».

[3] «если ты едешь в Сан-Франциско, то обязательно встретишь там милых людей» – цитата из песни Скотта Маккензи «San-Francisco» (1967).

[4] Томас Кинкейд (1958-2012) – американский художник.

Глава шестнадцатая

Она помешивала ложечкой кофе, смотрела на вращение непроглядной, черной жидкости и сравнивала её со своей жизнью. Она – Аманда Сарринсон, бывшая проститутка. Ей всего-то двадцать два, а мужчин у неё было в десятки раз больше её возраста. Теперь секс для неё крайне болезненная тема и всё что касается его – все многочисленные похотливые глаголы, ощущения, детали однообразных по сути актов – она называла одним лишь словом «это».

Так было не всегда, и в начале взрослого пути, если четырнадцать лет можно хоть как-то отнести к понятию «взросление», она гордилась своей просвещенностью. Парни хвалили её за раскрепощённость, ей нравилось заниматься «этим», нравилось, что все хотят её, а когда один парень заплатил после отличной ночи, она задумалась, почему бы не получать и удовольствие, и деньги? С тех пор прошло три года. Три года её тело использовалось как – она не жалела себя в подборе слов – туалет. Есть писсуар, есть унитаз, а для третьего дела – она. Сточная баба.

Аманда поморщилась, стараясь не думать о своём прошлом, но мысли так или иначе выводили её на эту тему, пусть даже изначально она раздумывала совершенно о других вещах. Почему она себя так уничтожает, почему раньше размышляла по-другому? В большинстве перемен в женщинах замешан мужчина, Аманда не стала исключением из правил.

Он подошёл к ней в кондитерском отделе самого большого гипермаркета в Городе, с просьбой прочесть, что написано на упаковке пирожного. Не самое романтичное место. Здесь не нашлось места ни чарующему закату, ни вдохновляющему рассвету, водная гладь не отражала импрессионистское изображение красивой пары, а ветер не играл таинственную музыку на клавишах листвы. И, конечно, это был не самый лучший предлог для начала знакомства.

Он сказал:

– Простите за беспокойство, но моя близорукость вынуждает обратиться к вам за помощью – не могли бы вы прочесть, что написано на упаковке? Если там содержится арахис, на который у меня жуткая аллергия, мне придется отказаться от соблазнительного пирожного.

И улыбнулся. Высокий и статный, с черными густыми волосами, зачесанными назад и приятным запахом одеколона. Весь облик мужчины говорил об ухоженности, и в своём чёрном пальто – был конец апреля – он выглядел как киногерой из старых фильмов, называвшихся красивым словом «нуар». Особенно обескураживала его открытая улыбка и простая, без дешевых заигрываний, просьба, в которой он признался в своей беспомощности. Аманда прекрасно знала, как мужчины не желают показывать хоть в чем-то свою слабость – и с больным сердцем или запущенным простатитом считают себя сильными и здоровыми альфа-самцами.

Она прочла состав на упаковке – увы, в этом пирожном содержится арахис.

– Я вам бесконечно благодарен, вы не просто помогли мне, вы спасли меня – ведь я уже собирался купить это пирожное не глядя.

И снова улыбнулся, учтиво кивнув, он отошел к другим продуктам, а потом и вовсе скрылся за стеллажами. Она не успела почувствовать досаду, скорое лёгкое разочарование от завершения волшебной встречи, и мысленно продолжила улыбаться ему в ответ.

Однако мужчина вновь вернулся, и Аманде пришлось спешно напускать на себя серьёзный вид, чтобы он не заметил насколько сильно очаровал её.

– Приношу свои извинения за то, что докучаю вам, но не откажите мне в свидании, иначе я буду чувствовать себя в долгу перед моей спасительницей.

Аманда согласилась, не раздумывая. Они договорились о встрече сегодня вечером, и прежде чем попрощаться, он представился.

– Ах да, совсем потерял голову, и даже не назвался. Меня зовут Грегори Брукс.

Он добавил, что работает экономистом и ему тридцать один год. Аманда в ответ назвала свое имя, возраст и соврала про работу офисным менеджером.

Лишь по возвращению домой Аманду одолели сомнения – зачем она согласилась? Они не пара. Это очевидно. Он такой элегантный, учтивый, да и в целом – такой безупречный! А она? Если раньше Аманда иногда раздумывала над правильностью своего образа жизни, то с этих пор в ней поселилась убежденность в отвратительности её прошлого. Это осознание сочеталось с острым чувством досады на саму себя – ведь у нее был выбор, и она могла построить свою жизнь совсем иначе.

И всё же в этот вечер Аманда отбросила свои сомнения и приступила к долгомуи кропотливому приготовлению к интригующему свиданию. Даже если из этой встречи ничего не выйдет, она хотя бы пообщается с приятным мужчиной, к тому же ей безумно понравилось то, как он к ней обращался. Так, как никто прежде.

В семь вечера она, как и договаривались, пришла к ресторану «Шарм» на 9-ой улице.

Как только она оказалась в помещении, он сразу заметил её, встал из-за столика и поспешил к ней, чтобы помочь снять верхнюю одежду.

– Аманда, чувствую, что сегодня мне будет завидовать вся мужская часть этого заведения. Вы просто неотразимы!

Она, смущенная, пробормотала слова благодарности. Он пододвинул для неё стул и подозвал официанта. Увидев её затруднение при выборе блюда, Грегори предложил заказать ей то же, что и себе, положившись на его вкус. Аманда с облегчением согласилась.

– Это, может быть, и не лучший ресторан Города, – он окинул взглядом заведение, – но мне здесь нравится. Нет нелепой элитарности присущей заведениям с пометкой «самое лучшее», и в то же время хозяева держат высокий уровень, стараются из не самого богатого разнообразия продуктов наших пригородных ферм приготовить свои, весьма оригинальные, блюда.

Аманда ответила, что здесь очень уютно. В интерьере использовалось всего четыре цвета: зеленый, бежевый, белый и фиолетовый. Белые деревянные стулья, столы и карнизы, бежевые стены, зеленые портьеры и диваны, фиолетовые вкрапления в виде диванных подушек, салфеток и цветов на портьерах и стене напротив входа. Она знала, что подобный стиль называется провансом, поспешив заметить вслух: «Настоящий прованс» – пусть не думает, что она полная дура, и засмотрелась на портьеры, показавшиеся ей такими женственными – они, собранные в складки, пышно нависали над тюлями, напоминая женские фигуры, в то время как лабрикены производили впечатление кокетливых девичьих чёлочек.

Во время обсуждения интерьера, им принесли первое блюдо, напоминающее по виду овощное рагу.

– Это рататуй, – разъяснил Грегори, удовлетворённо вдыхая аромат, – на вид довольно простой, но готовить его умеет далеко не каждый, все дело в специях, в этих маленьких секретных ингредиентах, с помощью которых можно преобразить любое блюдо.

Аманда попробовала и согласилась: «Очень вкусно. Я не ожидала, что такие простые продукты – томаты, кабачки и баклажаны – можно так преобразить». Грегори поднял бокал с белым вином, она поторопилась поднять свой.

– За прекрасное начало нашей встречи, – очаровательно улыбнувшись, он сделал маленький глоток.

Во время распития второго бокала они перешли на «ты».

– Знаешь, а ведь в детстве я считал, что рататуй – это крыса, – рассмеялся Грегори. Аманда с удивлением спросила о причине такой путаницы. – Когда я был совсем маленьким, я посмотрел старый мультфильм про крысёныша, который мечтал стать хорошим поваром. Собственно, мультфильм назывался «Рататуй», вот я и думал, что это прозвище крысенка.

На десерт он заказал марципановые пирожные. Она шутливо уточнила, не содержатся ли здесь орехи?

– Нет, только миндаль, – увидев её замешательство, он добавил, – миндаль – не орех, а ядро семени. Все мы в детстве пробовали то, что содержится внутри косточки слив или абрикосов. Вот миндаль примерно то же самое, съедобное ядро косточки сливовых. Арахис, кстати, тоже не орех, а скорее из семейства бобовых. – Он положил в рот кусочек пирожного. – Надеюсь, я не утомил тебя своими занудными уточнениями?

Она отрицательно покачала головой и заметила, что ей очень интересно слушать Грегори и стыдно за свою безграмотность.

После четвертого бокала вина она перестала стыдиться своих малых знаний и беседа пошла настолько непринужденно, что со стороны казалось, будто это далеко не первая встреча этой пары.

– О, раньше я пел в церковном хоре, у меня был такой чистый, тоненький голосок!

– Теперь в это сложно поверить.

– Подожди, подожди, вот выпью пятый бокал и продемонстрирую свой фальцет.

– Прямо здесь?

– Конечно! Люди любят живую музыку в заведениях, – и Грегори негромко затянул тонким голосом, – алилуйя…

– Грегори, ты с ума сошел! – Аманда смеясь прервала его пение. – Боюсь, после такого ты больше не отведаешь здешнего рататуя.

– А ты любишь петь?

– Очень люблю, я постоянно что-то напеваю себе под нос.

– Значит, следующая наша встреча – в караоке!

– О нет, на публике я не смогу. Мой микрофон – это душевая лейка.

– Я не буду заставлять петь, но, поверь мне, после пятого бокала вина ты сама захочешь показать свое вокальное мастерство, а к этому времени всем будет все равно – поёшь ты как оперная дива или как прокуренный алкоголик.

– А ты разочаруешься во мне, если я спою противным голосом?

– Нет, ты не сможешь разочаровать меня, Аманда.

Через четыре дня, когда у Грегори выдался выходной, они встретились в караоке «Банг банг», находящемся в центральной части Города. Вывеска заведения завлекала посетителей старомодным неоном, рядом с названием светилось изображение пистолета и дым из него постепенно тускнел, чтобы затем вновь вспыхнуть ярким огнём. Оказавшись внутри караоке-клуба, Аманда первым делом отметила большое количество девушек. Некоторые компании состояли только из девушек, и они бросали завистливые взгляды в её сторону и восхищённые в сторону Грегори. Но когда подошла его очередь петь, Аманда перестала обращать внимание на взгляды, обстановку и вообще на всё вокруг. Для неё перестало существовать всё постороннее, остался только он со своим чарующим, бархатистым голосом, в котором хотелось утонуть. Слишком много красоты обрушилось на неё в последние дни – самая красивая улыбка, самые красивые глаза, самый красивый голос… этот список Аманда могла бы перечислять и перечислять, пока не описала бы всего Грегори.

В этот вечер она тоже решилась спеть, конечно после пятого бокала. Он её всячески поддерживал, хвалил, но сама девушка осталась не очень довольна своим пением и сделала вывод, что дома она поёт куда лучше.

Под песни завсегдатаев клуба, утолявших свои несбывшиеся мечты о профессиональной сцене, они зажигательно танцевали, да так, что Аманде пришлось снять свои неудобные туфли и плясать босиком. Грегори и в танцах оказался чертовски хорош. Порой они откровенно дурачились, и ей казалось, что она с детства так не веселилась.

Затем настало время медленного танца. Он обнял её за талию, она положила руки ему на плечи. Прижавшись к Грегори, Аманда ощущала его запах – смесь духов, шампуня для волос и разгоряченного от танцев тела. Она старалась вдохнуть этот запах как можно глубже, словно желая раствориться в нём… Аманда испытывала полное удовлетворение, расслабляющее и умиротворяющее, она положила голову на его грудь. Через минуту песня закончилась и ей пришлось очнуться от сладкого забытья.

Во время танца Грегори вёл себя очень учтиво, он не позволил себе излишних действий – не лапал её, не хватал, не прижимался вплотную.

Он проявлял себя как истинный джентльмен и на последующих встречах. Хотя встречались они не так часто, как ей хотелось бы – Грегори много работал, и освобождался только в выходные вечера. В будние дни ей оставалось утешаться только ежевечерними телефонными разговорами.

В конце мая установилась особенно хорошая погода – теплые ночи с освежающим ветерком. Именно такую ночь они застали, когда выходили из ресторана «Шарм» после очередной приятной встречи. Было решено дойти до дома девушки пешком, а потом мужчина взял бы такси. Взявшись за руки, они шли по проезжей части. В столь позднее время только редкие машины курсировали по Городу. Грегори и Аманда играли с ними в игру под названием «удирай с дороги!» – как только свет фар освещал горизонт, они, смеясь, спешили на обочину.

Их путь пролегал через небольшой мост над рекой РиверСтадт. Остановившись на нём, они наблюдали за вечно мчащейся куда-то вдаль рекой. В отсутствии фонарей их лица освещал лунный свет.

– Знаешь, Аманда, хочу открыть тебе свой секрет, – начал беседу Грегори. – Я прихожанин Новой Церкви, более того – один из двенадцати помощников Роджера Николса. Поэтому я часто пропадаю по церковным делам в будни после работы, и в выходные до обеда. Люди считают будто искренне верующие в Бога люди являются фанатиками, живущими своей странной жизнью. Именно по этой причине я не раскрыл свой секрет сразу, вдруг это смутило бы тебя? А сейчас, после того, как ты убедилась в том, что я такой же человек, как и все – могу выпить вина, потанцевать, поговорить на разные темы, я решил тебе во всём признаться.

Аманда пребывала в смятении, не зная, как отнестись к этому признанию.

– Почему ты состоишь именно в Новой Церкви?

– Мне нравится, как Роджер Николс интерпретирует Библию – после Третьей мировой войны, как после Великого Потопа, все люди уничтожены, кроме жителей Города, Бог смилостивился, но нам пришлось застрять в своем ковчеге на десятки лет дольше Ноя. За это время Город погряз в разврате, междоусобных войнах, ненависти, и теперь далеко не все выжившие достойны выйти за пределы Города в очищенный, прекрасный мир.

– Ты очень хочешь выйти отсюда?

– Сколько себя помню, столько и мечтаю об этом. Роджер Николс сказал нам, своим помощникам, что скоро мы прорвемся через Стену, но для этого придётся еще немного подготовить наших людей. Пока они боятся свободы.

– А как тебе Роджер Николс? В Городе часто о нем говорят.

– Говорят разное, но я скажу, что он великий человек, мне до него никогда не дорасти. Его вера в Бога и стремление дать людям лучшую жизнь впечатляют. Я счастлив быть его преданным солдатом.

Аманда загрустила – у Грегори, как верующего, наверняка должна быть строгая мораль.

– Скажи, – спросила она, подняв глаза, – зачем я тебе? Ты красивый, умный, интеллигентный, практически любая девушка могла бы влюбиться в тебя…

Грегори не ожидал в эту минуту подобного вопроса:

– Ты красивая, но дело не в этом, красивых много. Я ведь впервые встретил тебя не за продуктовой полкой, а чуть раньше – перед магазином, когда ты подкармливала бродячую собаку. Мне показалось тогда, что ты добрая девушка, по-моему ты даже говорила с этим бродячим псом. И я не ошибся – за все время, что мы знакомы, ты никого не оскорбила и не осудила. Доброта – самое привлекательное качество в человеке.

В улыбке Аманды мелькнула грусть, она не могла от нее избавиться даже после того, как Грегори похвалил её.

– Ну вот, – подытожил Грегори, – я и рассказал свой секрет. Теперь может и ты поделишься своим?

Лицо Аманды приобрело испуганное выражение – неужели ему что-то известно? Помолчав немного, чтобы успокоиться, она выдавила из себя:

– У меня нет секретов.

Опершись о перила мостика, они молча смотрели на течение реки.

– В детстве я любил ловить рыбу. – спустя несколько минут заговорил Грегори. – Но ты ошибёшься, если подумаешь, что я ловил из азарта. Нет. Знаешь почему я это делал?

Она покачала головой.

– Из зависти. – Он продолжил, увидев её удивление. – РиверСтадт на юго-востоке и северо-западе ограждена Стеной, то есть забором над водой и решеткой под водой, рыба не самых крупных размеров просачивается сквозь решетку, проплывает весь Город и выплывает на северо-западе. Я не мог спокойно смотреть, как кто-то может оказаться в Городе, пройти его и выйти, как ни в чем не бывало. Вот так просто? Нет, я не допущу этого, я отомщу рыбе, и радовался, когда ловил её – значит, не всем можно выбраться отсюда, придется расплачиваться за то, что вы оказались в этом месте! – Грегори издал смешок. – Я рос гадким мальчишкой. Теперь-то я понимаю, что делал плохие вещи, но все еще не могу понять тех людей, которые живут в этом Городе взаперти и им всё равно.

– Моя мать из таких людей, – промолвила Аманда. – Она только и делает, что смотрит телевизор, обожает сериалы про любовь. Фанатка Барбары Делбридж, о жизни этой актрисы она знает больше, чем о моей. Если Стену разрушат, мама даже не заметит этого.

– Здесь нет ничего удивительного, большинство не заметит.

– Грегори, а давай завтра встретимся у меня дома, – неожиданно предложила она. – Я познакомлю тебя с моим лучшим другом.

Грегори сказал, что будет рад знакомству. Они договорились о времени, и прежде чем продолжить путь домой, в молчании посмотрели на реку. В столь поздний час река, освещаемая луной, походила на гигантскую рыбу с серебряными чешуйками, мчащуюся прочь из этого Города.

В назначенное время он пришёл к ней домой. Сразу окинул взглядом квартиру и отметил про себя, что она весьма простая, но симпатичная. Аманда встречала его в коридоре, держа на руках кота.

– Так вот кто твой лучший друг! Солидный мужчина, – Грегори, опёршись на колени, оглядел большого трехлапого кота. Черный кот сидел на руках у девушки и внимательно наблюдал за Грегори.

– Грегори, знакомься – это Ветеран, – Аманда улыбалась. – Ветеран – это Грегори.

– В какой войне Ветеран потерял свою лапу? – Грегори потрепал кота по голове, тот не отреагировал, словно продолжал оценивать незнакомца – способен ли он причинить вред его любимой хозяйке?

– Не знаю, я его таким и подобрала, он мне ничего не рассказывал – старый вояка не любит вспоминать о войне.

Они прошли на кухню – уютную комнату в светло-коричневых тонах. Шкафчики, плита, холодильник и стол со стульями – ничего лишнего. Аманда усадила Грегори за стол, сервированный различными столовыми приборами, а сама, надев рукавицы, достала из духовки курицу.

– Возможно, чуть-чуть подгорела, – заранее попыталась оправдаться Аманда.

– Не знаю-не знаю, пахнет очень вкусно, – Грегори потянул носом. – Чур мне румяную корочку!

– Конечно, Грегори, для тебя самое лучшее.

Он ел курицу с большим аппетитом, не переставая нахваливать её кулинарные таланты.

– Ох как вкусно, ты замечательная хозяйка, Аманда, – Грегори поднял бокал с вином. – За тебя!

– Спасибо, Грегори, мне очень приятно, – она светилась от счастья.

Через некоторое время, когда они наелись, разговор приобрел более откровенные нотки, Аманда подробнее рассказала о своих родителях.

– Отца у меня не было. Ну, если только в биологическом смысле, а в нормальном, человеческом – нет. Я даже не знаю кто он, на мои вопросы мама лишь отмахивалась: «Простой мудак, мало ли таких на свете?». Сама же мама не то, чтобы не любила меня, а скорее была равнодушна – есть я или нет, что я делаю, о чем я думаю, мечтаю? Этими вопросами она никогда не задавалась. В последнее время мы почти перестали созваниваться.

– Извини, что влезаю, но может стоит сейчас позвонить, вдруг вы поговорите и она поймет, что соскучилась по тебе?

– А который сейчас час? – неожиданно спросила Аманда.

– Девятнадцать пятьдесят, – отчеканил Грегори.

– Если я ей позвоню, она не ответит. Время очередного сериала с Барбарой Делбридж, – она пожала плечами. – Увы, Грегори, видимо не судьба нам стать счастливыми матерью и дочерью.

Ветеран попросился к ней на колени, Аманда подняла его.

– Вот только Ветеран со мной, – девушка почесала кота за ухом. – Он, конечно, тот еще засранец, частенько делает вид будто является моим хозяином, а не наоборот, но я точно знаю, что Ветеран ко мне неравнодушен.

– Не только Ветеран, – промолвил Грегори и заметив смущение Аманды, не стал продолжать эту тему, сказав лишь, что время позднее и ему пора собираться домой.

Он помог ей убрать в раковину посуду, прошёл в коридор и стал обуваться. Кот потёрся о его ноги.

– Спасибо, Аманда, за чудесный вечер, – произнес он у порога, – за безумно вкусный ужин и за знакомство с бравым Ветераном.

– Грегори, ты меня перехвалишь, – она не пыталась скрыть счастливую улыбку, – это тебе спасибо за уютный вечер, жаль, что он быстро закончился, но с тобой всегда так – время летит незаметно.

На прощание он произнёс короткую фразу: «до встречи», неловко чмокнул её в щёку и ушёл. Аманда вздохнула, прислонившись к двери. Лицо её приобрело мечтательное выражение. Вот бы сейчас открыть дверь – подумалось ей – а там, как в фильмах, всё еще стоял бы он. Повинуясь внезапному порыву, она распахнула дверь и увидела Грегори. В смятении от неожиданного появления Аманды, он не сразу заговорил.

– Я забыл свои очки, а войти не решался, – он перешагнул порог, оказавшись вплотную к Аманде, её лицо уткнулось ему в грудь. Грегори обнял её, их губы нашли друг друга и слились в долгом поцелуе.

Позже Аманда вспоминала эту ночь и блаженно улыбалась, она не хотела её описывать словами, пусть даже самыми красивыми: «волшебная, страстная, чувственная». Каждое слово опошляло бы близость с Грегори.

И уж точно ей не хотелось сравнивать эту ночь с временем, проведенным с другими мужчинами. Это было совершенно разное, несравнимое, несопоставимое, вся её жизнь до Грегори была нелепа, неприятна, некрасива и в целом ошибочна. Словно её проживал другой человек.

Теперь она счастлива. Но страхи всё время грызли её. Пусть Город и большой, пусть она не занималась «этим» с тех пор как встретила Грегори, всё равно риск встретить кого-нибудь из её бывших клиентов был велик. Однажды, во время прогулки с Грегори, она узнала одного мужчину. Перепугавшись, Амандасослалась на плохое самочувствие и Грегори проводил её домой. Она корила себя за сокрытие правды от него, но как про это можно рассказать? Какой мужчина согласится жить с такой женщиной?

Так и проходили дни со счастливыми встречами, ночами и вклинивавшимися в них переживаниями. Но день, когда её страхи оправдались, не заставил себя ждать.

Тёплым, летним вечером Грегори и Аманда прогуливались по парку, мужчина увлеченно рассказывал ей о ближайших планах.

– Аманда, представляешь, Роджер Николс сказал, что по его подсчетам на праздник Новой церкви соберется почти шесть тысяч человек! Это невероятно, дух захватывает! Жду не дождусь, когда пройдут пять дней до праздника. Среди счастливой толпы будем и мы, ты мне обещала, Аманда. Мы наденем белые одежды и пройдемся по Городу, пусть он узрит нашу силу. Близок час, когда Стена будет разрушена, а наши оковы сняты!

Аманда любовалась разгоряченным Грегори, но в то же время ей не хотелось быть на празднике Новой церкви, она ощущала себя обманщицей, недостойной быть среди этих людей, скрывающей правду о своем неправедном прошлом.

Когда они уже направлялись к выходу из парка, Аманда заметила бывшего клиента – молодой парень шёл им навстречу со своим другом. Её сердце забилось, словно испуганная птица в тесной клетке.

Она постаралась скрыть лицо, но успела заметить, что парень пристально присматривается к ней. Он подходил всё ближе и ближе. Её сердце стучало всё быстрее. Девушка удивилась, что больше никто его не слышит. Они поравнялись, парень с другом остался позади. Но не успела она вздохнуть с облегчением, как сзади послышался голос.

– Эй, Аманда! – Грегори остановился, а она даже боялась обернуться. – Если я закажу тебя с другом, нам положена скидка? – и парень обратился к Грегори. - Тебе повезло, чувак, Аманда – классная баба, здорово сосет и недорого берёт!

Приятели захохотали и пошли дальше.

Грегори застыл как каменный, ей нужно было хоть как-то объяснить этот инцидент, но она не решалась даже взглянуть на него. Наконец Аманда подняла голову и поняла, что объяснять уже ничего не нужно. Грегори отпустил её руку, спрятал руки в карманы и пошёл, всё быстрее удаляясь от неё.

Непроглядная черная жидкость, называемая кофе, напоминала ей свою жизнь. Горький кофе, горькая жизнь… Сама виновата. Она так и не притронулась к остывшему напитку, продолжая помешивать его ложечкой, сидя в полупустом кафе.

Грегори ушёл от неё пять дней назад, четыре дня не давал знать о себе, а вчера позвонил, сказал, что хотел бы завтра встретиться, назвал время и место. И вот она здесь, сегодня праздник Новой Церкви, может быть, поэтому он позвал её именно в этот день? Но зачем?

Помимо нее в кафе отдыхало два человека – лысеющий мужчина и парень, похожий на индейца. Судя по их помятым лицам, вчера они неплохо погуляли. По радио в который раз передавали аномальную жару. Она уже довольно долго безучастно сидела здесь, думая о своей жизни, пока через стеклянную дверь заведения не заметила Грегори. Он вошел в кафе, немного сутулый, осмотрелся и, увидев Аманду, направился к ней.

Он выглядел уставшим, но был всё так же красив. Да и какая разница, красив ли он? Она бы любила его даже лысого и со шрамами на лице, ведь это был Грегори Брукс, её Грегори! Он всегда будет её, даже если сейчас и скажет, что они расстаются.

– Привет, – хрипло произнёс он.

– Привет, Грегори, – мягко ответила Аманда.

– Извини, что…

– Тебе не за что извиняться, – перебила она.

– Я позвал тебя чтобы, – он замялся, – я хочу, чтобы ты пошла со мной на праздник Новой церкви.

– Ты уверен, что хочешь этого? – Аманда попыталась заглянуть ему в глаза, но он отвёл взгляд. – Теперь ты знаешь обо мне всю правду и должен понимать, что мне не место среди вас.

– Я уверен, – после паузы он добавил, – Аманда. Собрание на стадионе начнется совсем скоро, там нам выдадут белые одежды и Роджер Николс произнесет свою речь, нужно поспешить.

У нее потеплело на душе, после того как он произнес её имя, и она согласилась пойти с ним, несмотря на ощущение смутной тревоги.

Глава семнадцатая

11 июля

Покупка помидор на рынке считается новостью? Вот и я думаю, что нет, поэтому на сегодня без новостей, к сожалению. Даже писать ничего не хочется, но дав с начала года себе обещание описывать свою жизнь каждый день, я не могу его нарушить.

Замечаю, что веду дневник так, словно его кто-нибудь прочтёт, как будто я обращаюсь: «Эй ты, читающий мой дневник!». Глупо, но иначе не получается. Наверное, это тщеславие. Вот бы потомки прочли и осознали, что жил такой гений Георг Майер, доктор медицинских наук, создавший вирус, который истребил… стоп! В идеале, никаких потомков не должно быть, хотелось бы стать последним человеком на Земле. Но можно представить, что все земляне вымерли от инфекции и вдруг на опустевшую планету прилетели инопланетяне, они бы нашли этот дневник, в котором подробно описано изобретение вируса и противоядие от него. От осознания того, что весь род человеческий выкошен одним лишь автором дневника, они бы прониклись ко мне большим уважением.

Полный бред. Какие, к черту, инопланетяне?

12 июля

Уже четвёртый день, как я уволился с работы, а результата всё нет. Но я не сдаюсь. Мартенс наверняка злорадствует, уверен, что я спиваюсь. Пускай себе думает что хочет, пока не изрыгнет потоки крови из своего вонючего рта. Считает себя бог знает кем, а является всего лишь заведующим поликлиники. Вечно задирал меня. А у меня голова забита более важными вещами, чем эти жалобщики-пациенты. Прописать капли для улучшения зрения – много ума не надо, а кто похвастается тем, что смог создать вирус, способный уничтожить сотни тысяч населения и противоядие от него? Таким путем можно оставить в живых лишь самых достойных – вот что уникально!

Жаль только достойных не наблюдается. Я бы может и рад вколоть некоторым людям противоядие, чтобы жить не в одиночестве, но ведь избранные со временем испортятся, сто процентов, и придется новый вирус изобретать, что вряд ли возможно.

Вот и сижу в ожидании чуда. Собачья плоть давно гниет, а люди живы-здоровы. Столько трудов вложено, неужели все в пустую? Непросто было приманить гадкую соседскую собаку, терпеть её не мог – вечно лаяла, один раз подкоп сделала в мой двор, а хозяин даже не посадил её на цепь! Но хоть тут я отомстил, ценой лицемерия – пришлось погладить псину, угостить кормом, сделать вид, что я к ней дружелюбен. Страшно было сделать укол – вдруг собака укусит или хозяин заподозрит, но все прошло гладко. Только для чего? Подожду еще пару-тройку дней и буду искать другую жертву.

Жаль, развелся давно. Моя бывшая – идеальная роль для жертвы. Такой паскудной стервы не сыскать во всем Городе! Я в принципе не хотел жениться, но после тридцати пяти шутки на эту тему от коллег меня достали, и тут как раз Сандра подвернулась. На тот момент – моя пациентка. Когда она пришла ко мне на прием в четвёртый раз (по пустяковому поводу), я догадался про её интерес ко мне. Так всё и завертелось. Однако жизнь с ней оказалась сущим кошмаром – она постоянно обвиняла меня в том, что я её не хочу. А как её хотеть-то? Меня и сейчас передергивает, как вспомню её белёсое тело, груди висят, жир стекает. Она напоминала оплавившуюся свечу. В одежде еще терпимо, а как снимет… Хорошо, что я всего лишь окулист, и у меня по работе нет необходимости рассматривать голые тела подобных баб.

И все эти её уловки, чтоб поглотить меня, всосать. Один раз надела эротический пеньюар (на её взгляд эротический). Через него виднелись огромные, коричневые кляксы – соски. Ненормально, когда соски такие большие! Если родинка разрастается до подобных размеров – её удаляют. И вот она лезет ко мне со своими обезьяньими ужимками, груди шатаются, как желеобразный студень, и, что самое худшее – одна грудь больше другой, отталкивающая асимметрия, шепчет: «Я вся горю!», на что я ей и отвечаю: «Это не моя проблема, приём окончился час назад». Остроумно пошутил, но как она обиделась! Назвала меня импотентом.

А на что там возбуждаться? Я в первое время совершил большую ошибку, решил сам себя возбудить и всматривался в её тело, пытаясь найти в нём что-то привлекательное. Очень зря. Если внимательно присмотреться, на сосках заметно множество бугорков, которые как гнойнички окружают ареолы. На боках целлюлитные впадинки, словно многочисленные кратеры на Луне, тогда как кожа должна быть гладкой. И волосы… спасибо ей, конечно, за бритье, но нужно быть внимательнее – волос ниже пупка я не смогу забыть, увы. Черный, толстый волос, у меня даже нет подходящих сравнений, чтобы описать эту мерзость.

Стоит закругляться с неприглядными описаниями, но я раздражен и пишу, пишу, плавно переходя к самому отвратительному. Несложно догадаться что это. Вместо того, чтобы не опускаться до совсем уж пошлых деталей, вспомню один неплохой анекдот: на День Рождения Христу друзья заказали проститутку. Он заходит к ней в комнату ничего не подозревая, через некоторое время продажная девка с криком выбегает, друзья спрашивают у Иисуса, что случилось. Он отвечает: «Я зашел, смотрю – она лежит, ноги раздвинула, а там рана, ну я руку приложил – рана и исцелилась». Это действительно походило на рану, истинно говорю. Нужно быть больным извращенцем, чтобы пихать что-либо в незаживающую, источающую кровь, рану.

Отношения с Сандрой испортились окончательно, когда в очередной раз потерпев крах в соблазнении меня своими болтающими телесами, она спросила: «Может быть, ты педик?». Мощно тогда я ей заехал, заодно сказал всю правду в лицо – если она отвратительно выглядит, то пусть ищет в себе причины, а меня не трогает.

Легко отделалась. Мой покойный отец за такой вопрос прописал бы тяжелую степень инвалидности. Он был мускулистым мужиком и всегда учил меня, что многие ругательства можно пропустить мимо ушей, но только не оскорбления типа педик и гомосек. Тот, кто говорит так, опускает тебя и чтобы не быть опущенным, нужно выбивать все зубы.

В конце концов Сандра ушла к Рональду Брекмену, простому водителю. Променять доктора медицинских наук на крутильщика баранки! Идиотка. Ну ничего, Ронни тоже захлебнется собственной кровью.

13 июля

Прочел вчерашнюю запись, почувствовал стыд. Как я мог связаться с такой женщиной как Сандра? Наверное, в этом дневнике подобные мерзкие описания не должны соседствовать рядом с уникальными формулами вируса и антивируса, поэтому сегодня я постараюсь писать о приятном. Например, о мечтах.

Приятно мечтать о времени, когда я останусь совсем один в Городе. Конечно, трупы будут самой большой проблемой, я еще толком не решил, как буду их уничтожать, но уверен, что справлюсь. В плане еды не беспокоюсь – полно магазинов с консервами, а заодно буду растить нескольких животных с противоядием в крови.

В моем воображении предстаёт прекрасная картина: солнце выглядывает из-за горизонта и освещает трещины на асфальте, из которых пробивается на поверхность зелёная трава, дома окутываются плющом, машины на обочинах поблескивают ржавчиной на фоне рассвета… И я, король этого мира, делаю что хочу, наслаждаюсь тишиной и победой.

Сейчас самое важное чтобы вирус подействовал. Уничтожил глупых людей Города. А они ужасно глупы, даже не догадываются, насколько верхушка Города, эта чиновничья-мафиозная элита, надувает их. Уж я-то не настолько тупой, вижу наличие тайных каналов у верхушки, по которым они выбираются за пределы Стены и достают материалы и сырье для нормального функционирования Города (при том, что нам и так повезло с климатом, в северных широтах мы бы уже давно передохли).

Простые жители боятся Большого Мира, напуганы как дети огородным пугалом. Поэтому варятся здесь, в собственном соку, пока мафия отдыхает где-то на морях.

Впрочем, сейчас бандитам не до отдыха. Исчезла дочь главного японца, наверное итальянцы подсуетились. Я, быть может, и посмотрел бы на их скорую бойню, но еще больше предпочёл бы увидеть, как вся эта мерзость подыхает от моего изобретения, разрывая себе горло.

Правда слыхал я и про то, что некоторые людишки всё же хотят выбраться отсюда. Религиозные фанатики. Сами по себе они не очень опасны. Опасаться стоит лишь их предводителя. На месте мафии я бы взялся за него, за этого Роджера Николса, ведь у него огромная власть, с помощью религии людьми можно управлять как роботами. В религии даже не нужно ничего обосновывать. Главный аргумент – так сказал Бог.

Это как в библейской истории с Авраамом. Сейчас-то, спустя много веков, без излишнего благоговения перед священным писанием, мы понимаем, что Бог решил, поиздеваться над бедным Авраамом. Возможно, ему стало скучно, он увидел с небес как Авраам часами бьётся лбом об пол в монотонных молитвах, и Всевышнему захотелось узнать, насколько далеко этот человек может зайти во имя любви к нему? «Авраам, – окликнул его Бог, – Хватит постоянно молиться. Это может каждый. Прирежь-ка лучше своего сына. Да-да, ты не ослышался, прирежь сына». Наверняка Бог тихонько посмеивался в бороду, увидев ошарашенное лицо Авраама. И тут уже собираясь произнести заготовленную речь, вроде: «Я так и знал. То-то и оно. Все вы такие», он видит, как несчастный отец точит нож. «Стоп, стоп, стоп! Что ты делаешь?». Авраам отвечает ему, что собирается зарезать своего сына. На следующий вопрос: «Почему ты собираешься это сделать?», Всевышний слышит: «На то воля твоя». Так сказал Бог – этим всё сказано, не нужно никаких разъяснений. Естественно, ему пришлось замять неудачную шутку, мол это была проверочка, и ты её, конечно же, прошёл. Авраам светится от счастья, но не удивлюсь, если сам Бог малость опешил от существ, которых он сам создал – абсолютно покорных, безропотных. Может быть именно тогда люди и наскучили ему? Бог еще развлёкся с нами немножко – эти развлечения тоже записали в Библию, и на этом всё. С тех библейских времён Бог больше не давал о себе знать. Возможно, он забил на нашу планету, переключившись на другую.

Поэтому, если Роджер Николс захочет разрушить Стену, он сумеет на это подбить даже таких запуганных людишек, как жители Города. Достаточно сообщить им о божьей воле. И тогда, вырвавшиеся на свободу, люди разнесут по всему миру весть о Городе. Наступит конец моим мечтам о покое и одиночестве. Конечно, я бы хотел, чтобы весь мир вымер, но это вряд ли возможно, хотя бы потому, что вирус не действует при низких температурах. Лучший вариант – уничтожить всех жителей в замкнутом Городе. Наш Город никому не нужен целых тридцать лет, и, возможно, Большому Миру еще лет сто не будет до него дела.

Меня гнетёт только бездействие вируса. В томительном ожидании растёт тяга к спиртному. После увольнения я практически не выходил из дому – только топтался по двору, да ходил за продуктами в ближайший магазин. Кстати, в этом магазине работает отвратительная кассирша. Чем-то напоминает мне мою жену, только блондинка. Зачем женщины красят волосы в этот неестественный цвет? Кого это должно приманить? Людей, страдающих дурновкусием? А ещё у неё просто огромные свисающие сиськи, с ними она выглядит как актёр-мужчина, переодетый в женщину – на голову напялена жёлтая мочалка, на губы нанесён слой красной малярной краски, а в бюстгальтер засунуты два надутых продолговатых презерватива. Когда я смотрю на эту, так называемую, грудь, мне хочется проткнуть её ключом, чтобы вывести обманщика на чистую воду.

Ох, снова сорвался и написал в дневнике мерзкие вещи. Печатай я на компьютере, стёр бы этот абзац, а на бумаге удалить проблематично, значит пусть остаётся.

Это всё из-за усталости. Нужно обязательно развеяться, заканчиваю писать.

14 июля

Боже мой, какой я идиот! Нашел приключения на свою задницу! Желание напиться в общественном месте до добра не доводит. Сколько раз я себе говорил – купи несколько бутылок и пей дома.

Напишу сразу, что я натворил: я проболтался.

Теперь подробнее.

Закончив вчера писать, я отправился в бар «Перекрёсток» на Джи-Стрит. Оказавшись там, я опытным взглядом окинул публику – она мало чем отличалась от людей в других подобных заведениях, кроме одного мужчины – интеллигентного на вид, ухоженного и очень грустного. Интересный типаж, я и подсел к нему (не садиться же рядом с алкоголиками!). У него оказалось французское имя (сейчас не вспомню какое именно), на вопрос о причине грусти ответил уклончиво. Я угостил его хорошим вином (от крепкого алкоголя отказался), рассказал немного о себе, о том, что разведен (жена – стерва), что уволился с работы (начальник – сволочь), что работал окулистом, но по призванию химик-биолог. Это всё я успел выложить после первых рюмок. А потом уже раскрыл тайну про изобретенный мной вирус, способный уничтожить тысячи людей и антивирус, способный обезопасить от инфекционной смерти. Чтобы он не посчитал меня сумасшедшим, расписал на салфетке формулу вируса, но в конце не удержался от глупой шутки и написал свой номер телефона под видом уравнения. Казалось бы, пора остановиться, и так разболтал всё что мог, но нет, когда меня совсем разнесло от алкоголя, я предложил ему противоядие – пусть во всём мире останемся только мы вдвоём. Не помню, как я добрался домой, но, к сожалению, помню последнюю фразу, сказанную мной в баре: «Только ты и я, французик!».

Финиш. Сказал, как педик какой-то. Он, наверное, так и посчитал, но из вежливости не подал вида.

Теперь сижу и посыпаю голову пеплом. Одна надежда, что вирус подействует и об этом позоре буду помнить только я.

15 июля

Вирус подействовал! Нет, не так: ВИРУС ПОДЕЙСТВОВАЛ!!!

Меня просто распирает от счастья. Я пишу и руки мои дрожат, но всё же постараюсь задокументировать этот великий день с самого начала.

Утро начиналось как обычно, то есть уныло. После пробуждения, первое о чём я подумал, это о поиске новой жертвы. Очевидно, решил я, что от трупа погребённой собаки толку нет. Возможно, стоит попытаться уколоть кассиршу, но мне страшно представить, какой визг поднимет эта перекормленная свинья… Так, хватит писать о гадостях!

Я проснулся и пошёл готовить себе завтрак. Что я ел на завтрак в этот великий день? Яичница, сардельки, гренки – классика. После приёма пищи я навёл порядок на своём лице, если так можно выразиться, а если даже и нет – какая разница? Затем я вышел на крыльцо – ну и жара! Поторопился вернуться в дом, как вдруг меня окликнул Тедди. Я несколько раз упоминал в дневнике о Теодоре «чего-ты-орёшь-мать-твою-через-дорогу» Джонсоне, нет смысла повторяться о суперспособности этого человека раздражать меня одним фактом своего существования. Но есть у моего соседа еще одна суперспособность – быть в курсе всего, что происходит в Городе. Понятия не имею, как ему это удаётся. По-моему, конопатого Тедди должны гнать из любого приличного общества. Как бы там ни было, в этот раз сосед рассказал мне интересные новости – босс японской мафии покончил с собой. Разобрался с убийцей своей дочери и самоустранился. Чудеса да и только. Затем очкастый Теодор принялся рассказывать о своём разводе, но меня это не интересовало, а он как всегда кричал через дорогу. В такие моменты я притворяюсь будто плохо слышу его, хочу чтобы сосед ступил на проезжую часть и какой-нибудь электромобиль торопящегося на обед работяги размазал Теодора Джонсона по асфальту. Увы, Тедди никогда не выходит на проезжую часть, вместо этого он начинает орать ещё громче.

Меня несколько расстроила новость о смерти Насимуры, в моих мечтах все важные шишки этого города – Мансинелло, Карделли, Гоцци, Делбридж, Николс и др. – умирали от моего вируса. А теперь, того гляди, они сами друг друга перебьют.

Так я рассуждал, пока не услышал шум на соседском участке, где живёт полицейский. Я решил, что мой пропащий сосед вернулся, поэтому поднялся на второй этаж и аккуратно заглянул в окно, у которого открывался хороший обзор на задний двор, где похоронена инфицированная овчарка. Во дворе я заметил двух незнакомцев и моё сердце учащенно забилось, когда я догадался, что это кладбищенские воры и они собираются раскопать могилу собаки. Я надеялся, что хозяин не удосужился написать на памятнике «любимому пёсику», потому что в таком случае воры поискали бы другое место. Но, видимо, могила не вызвала у них подозрений и тот что моложе начал её раскапывать. Я боялся дышать, чтобы не спугнуть воришек. Наконец, парень открыл крышку гроба и завопил от ужаса (каюсь, тут я не удержался от смеха). После этого, второму вору пришлось спускаться в могилу и объяснять молодому балбесу, что перед ними всего лишь труп собаки. Парень принялся закапывать яму, хотя я бы на их месте просто оставил могилу открытой, всё равно хозяин скорее всего появится нескоро. Пару минут ничего не происходило, как вдруг – вот оно! Кашель! Старший товарищ испугался, побежал вытаскивать своего задыхающегося напарника. Он кричал, звал на помощь, а парень захлёбывался в крови, пока не затих, убаюканный смертью. Спустя минуту, оставшийся в живых вор тоже зашелся в кашле (какое счастье, что вирус подействовал столь быстро, словно опьяненный свободой после многодневного заточения под землей!). Он попытался бежать из этого проклятого места, но умер у гаража, прислонившись к моему забору.

Глава восемнадцатая

Сперва Роджер Николс наносит лосьон для бритья. Нужно подождать три минуты, чтобы кожа увлажнилась, и только затем браться за гель. В дешёвых пенах для бритья нет ничего хорошего, нужен специальный гипораллергенный гель – Роджер Николс выдавливает небольшое количество из тюбика в открытый футляр, достает помазок и тщательно вспенивает. Теперь настаёт время бритвы. Пожалуй, это один из самых любимых его предметов. Очень дорогая вещь, полученная в подарок. Он бережно хранит её и меняет лезвия еженедельно. Каждое воскресение он пользуется новым лезвием, чтобы безупречно выглядеть на воскресной проповеди. Бреется Роджер Николс по направлению роста волос, всегда начиная с верхней губы. Он старается не нажимать на бритву и не проводить ею по одному и тому же участку кожи несколько раз. После бритья Роджер Николс умывается еще одним лосьоном, тщательно моет бритвенные принадлежности и раскладывает их по полочкам. В среднем вся процедура занимает полчаса, когда она заканчивается он ощущает себя бодрым и посвежевшим.

Роджер Николс встаёт в пять тридцать утра, молится, идёт в туалет, принимает холодный душ, чистит зубы, бреется, занимается зарядкой, затем готовит себе тостеры со свежевыжатым апельсиновым соком, завтракает параллельно просматривая газету, моет посуду, чистит обувь и гладит рубашку, одевается, молится и выходит из дому, убедившись, что все электроприборы отключены, а краны плотно закрыты. Подобная последовательность действий повторяется каждодневно практически без изменений.

Пятнадцатого июля утренний распорядок Роджера Николса не отличался от остальных дней, несмотря на знаменательное событие, которое должно будет свершиться. В полдевятого утра он окажется на стадионе Эстера, к этому времени там соберутся все его люди, они облачатся в белые рясы и пройдут по улицам Священным ходом в честь годовщины Новой Церкви. Но это не всё – когда они подойдут ближе к краю Города, где-то на пересечении 12-ой улицы и Ай-Стрит, он выступит с речью о разрушении Стены, что явится для них полной неожиданностью. Разрушить Стену будет непросто – люди трусливы, боятся неизвестности. Роджер Николс упорно подготавливал их на проповедях к выходу за пределы Города, но всё ещё не видел в глазах прихожан нужной решимости.

В семь часов сорок минут, помолившись и собиравшись выйти из дома, краем глаза он заметил, что на стуле в кухне лежит газета. Роджер Николс испытал сильное раздражение – как он забыл положить газету в специальный кухонный ящик, куда он их постоянно складывает? Если бы газета лежала на столе, он бы это заметил, когда проверял кран на кухне, но его угораздило положить её на стул! Особенно неприятно, что это случилось в такой день. Роджер Николс застыл на пороге – ехать на стадион? Но тогда его речь может получиться слабой, он будет вспоминать об оставленной газете. С другой стороны, молитва уже произнесена, нехорошо нарушать заведенный распорядок. Вздохнув, он всё же снял туфли, прошёл на кухню и положил газету в отведённое место. Затем вернулся к порогу, снова надел туфли и помолился, извиняясь перед Богом за причиненные ему неудобства.

В восемь часов десять минут он уже проходил через центральные ворота на стадион Эстера. Прихожане в белых одеждах столпились перед самодельной трибуной. Взобравшись на неё, Роджер Николс вытянул руки навстречу своему помощнику, чтобы тот помог ему облачиться в белую рясу. Толпа громко зааплодировала, послышались радостные выкрики. Роджер Николс улыбнулся – если бы родители увидели картину, которая открывается его взору, они бы гордились им. Перед Роджером стояла толпа из шести тысяч человек и все они – его люди, он их спасёт.

Берни и Элен Николс с малых лет внушали своим детям любовь к Богу. Чета Николс жила бедно и гордилась этим, воспитывала детей в строгости и всегда была недовольна ими, требуя еще большего послушания. Роджеру, самому младшему из пятерых детей, исполнилось семь лет, когда старшая сестра, Сандра, сбежала из дома. Родители сказали, что Сандра – шлюха (выражение матери), она опозорила семью и теперь на каждом из них лежит грех. Маленький Роджер любил свою сестру, но зачем она так опечалила родителей? Зачем она опорочила их замечательное семейство? Теперь даже в воспоминаниях сестра казалась ему грязной, непристойной женщиной.

Спустя восемнадцать лет, Энди, один из его старших братьев, рассказал Роджеру о том, что Сандра тогда сбежала со своим парнем. Они поженились и живут вместе до сих пор, простая семья – он механик, она швея, у них трое детей. Сандра хотела бы встретиться с младшим братом. Роджер вспылил – он не желает её знать, она предала их семью, и пусть лучше Энди не распространяется о том, что среди Николсов имеется такой дурной человек. Энди грустно кивнул, а Роджер еще долго злился на своего старшего брата – слабовольного дурака, который к тому же налегал на спиртное.

За прилежный вид – зачесанные набок волосы, поглаженную рубашку и брюки, вычищенную обувь – в школе он часто становился объектом насмешек. Однажды, возвращаясь из школы, за ним следом увязался хулиган Бен Харвей по прозвищу «Бык». Он начал с оскорблений – Роджер не реагировал на них и упрямо шёл домой. Рядом с хулиганом семенили его приспешники, они были разочарованы равнодушной реакцией и тогда Бык преградил дорогу мальчику, растрепал его волосы и толкнул в лужу. Роджер попробовал подняться, но хулиган снова сбил его с ног, приспешники Бена Харвея стали смеяться, держась за животы. Больше всего на свете Роджер Николс ненавидел грязь, даже маленькое пятнышко на одежде сильно раздражало младшего из Николсов, а сейчас он оказался перепачканным с ног до головы. «Бог проклинает тебя, Бен Харвей! Ты будешь вечно гореть в аду!» – Роджер процедил эти слова, глядя исподлобья, с такой ненавистью, что хулиган отступил. «Да он же настоящий псих», – пробормотал Бык своим друзьям, и они оставили Роджера в покое.

Вот она – сила Бога! Бог любит его и поможет в беде! Бог избрал Роджера Николса за его безупречные молитвы, послушание и веру! В ответ он всегда должен славить Бога, посвятить свою жизнь служению ему!

Успехи Роджера на церковном поприще радовали Элен и Берни. Их сын пел в хоре, помогал священнику. Роджер – гордость Николсов, он смоет позор Сандры, нанесенный их семье. С возрастом послушный сын стал помощником пастора, хотя отношения между ними установились не самые лучшие, он презирал пастора за его небезупречное служение Богу – тот мог позволить себе неопрятность и чрезмерное употребление вина. Пастор же признавал за Роджером знание Библии, молитв, правил, но не любил за холодность и отсутствие душевности.

Когда пастор простудился, он доверил Роджеру Николсу воскресную проповедь. Тот взошел на трибуну и, помимо обычной речи, раскритиковал своего наставника, сказал, что небезупречные люди не имеют право быть посредниками между Богом и людьми, а в конце проповеди совершил в Городе религиозный переворот: «И увидел Господь, что велико развращение человеков на земле, и что все мысли и помышления сердца их были зло во всякое время; и раскаялся Господь, что создал человека на земле, и восскорбел в сердце Своем. И сказал Господь: истреблю с лица земли человеков, которых Я сотворил, от человека до скотов, и гадов и птиц небесных истреблю, ибо Я раскаялся, что создал их. Эти слова Господь сказал еще до нашей эры, когда человечество погрязло в своих грехах и земле требовалось очищение. Всемирный потоп смыл грехи человеческие. Лишь одна праведная семья Ноя заслужила жизнь. Но проходят сотни, тысячи лет и человечество, неблагодарное к своему создателю, вновь обрастает скверной, похотью, насилием, алчностью и неверием. И повторяет Господь свои слова: конец всякой плоти пришел пред лице Мое. Ибо земля наполнилась от них злодеяниями; и вот, Я истреблю их с земли. А вместо потопа наводит ослепляющую ненависть друг к другу. Страны, народы и расы принялись истреблять друг друга; как когда-то Великий Потоп очистил землю от грязи, так в наше время эту роль исполнила Третья Мировая Война. Но Господь милостив, и вместо одной праведной семьи он дает шанс целому городу. Нашему Городу. Он оградил нас от всепоглощающей войны, но предупредил, что путь к спасению будет непрост и долог. Лишь праведные люди должны будут выйти из Города спустя десятки лет. Из Города в прекрасный мир, очищенный мир. И я призываю вас, братья и сестры мои, встать на путь истинный, молить вместе со мной Господа нашего о прощении нас, а когда настанет нужное время, выйти из заточения чистыми, истинно верующими, одухотворенными в Большой Мир, подобный Эдему.»

Как только он закончил своё выступление наступила напряженная тишина, прихожане пребывали в ошеломленном состоянии. Тишину нарушил Адам Синклейр, сорокаоднолетний бывший боксёр, не пользующий особым авторитетом, но в последствии ставший одним из двенадцати помощников Николса: «Направь нас на пусть истинный, Роджер! Ты – настоящий пастор!». После этой проповеди в среде верующих наступил раскол, значительная часть перешла к Роджеру Николсу, будущему основателю Новой Церкви.

Эта проповедь была произнесена десять лет назад. С тех пор количество верующих Новой Церкви увеличилось в десятки раз и теперь к Новым людям себя причисляло порядка шести тысяч человек.

Теперь все они, сплотившись, стояли на стадионе Эстера, ожидая речи своего вождя. Пастор с неудовольствием отметил аномальную активность солнца и отсутствие каких-либо облаков на небе. Он достал белый платок и не торопясь вытер пот со лба, затем аккуратно сложил платок и спрятал под рясу.

– Братья и сестры мои. Когда я вижу, сколько нас сегодня собралось, моя душа сияет. Это поистине счастливый день. – Роджер Николс сделал паузу, ему вспомнилась утренняя заминка – вдруг это плохой знак? Будь неладна эта дурацкая газета! Отогнав неприятные мысли, он продолжил: – Десять лет нашему дому – Новой церкви, десять лет мы на правильном пути. И веду вас не я, нет, сам Бог ведет нас по этому пути и мы уверенно шагаем вперед, ибо нет большего счастья, чем служение Богу и ощущение благодати его. Сегодня мы совершим Священный ход от этого стадиона до перекрестка 12-ой улицы и Ай-Стрит. Мы будем славить Господа нашего и пусть, глядя на наши чистые лица, узрят неверные скудность жизни своей. А сейчас, братья и сестры, давайте помолимся.

Роджер Николс молился вслух и весь стадион вторил ему. Он молился машинально, думая о том, что торжественная речь могла бы выйти и получше, но пусть он прибережет силы своего красноречия для следующего выступления, на перекрестке, там оно понадобится ему куда больше.

После окончания молитвы Роджер Николс направился к выходу со стадиона. Он не оборачивался, так как знал, что следом за ним шествуют двенадцать его помощников, а чуть позади – огромная толпа прихожан Новой церкви. Пастор уверенно двигался по проезжей части, не обращая внимания на движение электромобилей, водители которых резко тормозили, собирались ругаться, но, увидев толпу людей в белых одеждах, умолкали. Через десять минут Роджер Николс добрался до нужного перекрестка. Здесь его помощники установили микрофон, настроенный так, чтобы передавать звук на множество дистанционных колонок, рассредоточенных в руках прихожан в огромной толпе.

– Братья и сестры, мы совершили торжественный путь в честь нашей Новой церкви. Для каждого из нас она стала домом, в котором мы, заблудшие души, нашли своё прибежище. В то время как Город погружался в пучину порока, когда люди продавали свои души дьяволу, мы, прихожане Новой церкви, сумели сохранить праведную чистоту в сердцах своих. Мы свято чтили Господа нашего и молились, чтобы он даровал нам свою высшую награду – открыл для нас врата в прекрасный мир, в новый Эдем. В мир, в котором уничтожено зло и ненависть, в котором царят только добро и любовь. В мир, которого мы достойны. И мы войдём в него уже сегодня! – он прокричал последнюю фразу и заметил, как толпа пришла в смятение. Люди оказались не готовы к таким решительным действиям, они перешёптывались и спорили между собой. Роджер Николс с раздражением подумал о том, что день сегодня не задался с самого начала. Но у него имелся запасной план – чтобы прихожане воспрянули духом, нужно дать им почувствовать свою избранность, пощекотать их тщеславие.

– Но не все достойны выйти за пределы Города! Даже в наших рядах есть люди, которые обманом втерлись в наше братство! – Роджер Николс с удовлетворением отметил интерес в глазах притихших прихожан, – Грегори Брукс, мой верный помощник, уважаемый член нашего братства, встань рядом со мной.

Из толпы шагнул мужчина тридцати лет с мрачным лицом, вместе с ним вышла испуганная девушка.

***

Накануне Роджеру Николсу позвонил Грегори Брукс – один из самых верных его помощников, и попросил о встрече. Роджер заметил, что в последние дни Грегори сам не свой, задумчив, грустен, и предложил ему зайти к нему домой.

Когда Грегори появился на пороге, пастор обратил внимание на признаки тревожного состояния – бледность, искусанные губы и нервно подрагивающие руки, которым молодой мужчина не находил места.

Пастор пригласил гостя выпить чаю, произнес ободряющие слова и попросил рассказать, в чём причина его тревоги. Верный помощник выложил всё, ничего не утаивая – он познакомился с девушкой, влюбился, стал встречаться с ней, думал о женитьбе, но четыре дня назад узнал об обмане с её стороны – она умолчала о том, что когда-то была проституткой. Роджер Николс спокойно выслушал и постарался не показать своего презрения к Грегори – как же он жалок, связался с грязной шлюхой, а теперь еще и нюни распускает!

Пастор постарался успокоить Грегори, ведь он не ведал, что совершает грех, но тем не менее теперь и Грегори греховен, поэтому пусть завтра он искупит свою вину перед Господом – приведет эту падшую женщину на праздник Новой церкви.

Роджер Николс заметил, что его верный помощник сомневается. Грегори явно не хотел приводить девушку, в которую влюблен, на суд Новой церкви, но пастор знал, что он выполнит его просьбу, ведь авторитет Роджера Николса очень высок. К тому же, он проявил к Грегори исключительную доброту – впервые пригласил к себе домой, пообещал помолиться за него и приободрил надеждой на скорый выход из проклятого Города.

***

Теперь, стоя на перекрёстке 12-ой улицы и Ай-Стрит, в знаменательный для Новой церкви день, Роджер Николс наблюдал за девушкой, из-за которой мучился один из самых верных его помощников. Он хладнокровно отметил, что она красива: нежная белая кожа, овал лица, обрамленный каштановыми волосами, в чертах заметна утонченность – маленький рот и нос, выделяющиеся скулы, длинные бархатистые ресницы. Пожалуй, он бы и сам не догадался, что девушка с такой ангельской внешностью могла опуститься до проституции. Впрочем, большинство женщин падки на это дело, тут нечему удивляться.

– Мой верный помощник, Грегори Брукс, которого все вы знаете как истинно праведного человека, любящего Господа нашего и нашу церковь, влюбился в Аманду Сарринсон. Девушку, которая сейчас стоит рядом с ним, – люди в толпе зашевелились, пытаясь рассмотреть о ком велась речь. – Любовь – это прекрасно. Грегори собирался сделать ей предложение, – Роджер Николс не удержался от удовольствия взглянуть в лицо этой девушки. Казалось, она побледнела ещё больше и только шоковое состояние удерживало её от слёз. – Но оказалось, что Аманда всё это время обманывала его самым гнусным образом, она не сказала о себе самого главного, – пастор самодовольно замолчал, толпа застыла в нетерпении. – Она – проститутка.

Прихожане ошеломлённо загудели. Роджер жестом попросил их успокоиться.

– Разве достоин такой человек пройти вместе с нами в Новый Эдем, чистый мир? – многоголосый голос толпы слился во всеобщем возмущении. – Мы должны изгнать грешницу из наших рядов, – Роджер Николс сделал знак одному из своих помощников – Адаму Синклейру, тот подошел к Грегори Бруксу и вложил в его руку камень. – Пусть сам Грегори Брукс, наш брат, оскорбленный и униженный этой грязной девкой, кинет в неё камень. Мы великодушны, мы не будем добивать её, но пусть и она уйдет от нас, навеки оставшись в этом проклятом месте!

Толпа вошла в раж, со всех сторон раздавались оскорбительные выкрики в адрес Аманды и возгласы, прославляющие мудрость Роджера Николса. Грегори стоял с поникшей головой, крепко сжимая камень в кулаке, рядом, бледная как мел, с зажмуренными глазами, находилась Аманда.

– Смелее, Грегори! – рявкнул Роджер Николс, его начинала раздражать нерешительность своего помощника. – Брось камень в эту шлюху!

Но Грегори не шелохнулся.

– Если откажешься, ты тоже будешь изгнан из наших рядов и навсегда останешься в этой Гоморре!

Это сильный аргумент – Роджер Николс знал, что больше всего на свете Грегори мечтает о свободе за стенами Города.

Прихожане поддержали Грегори криками «давай!», «смелее!», тот замер напряжённо стискивая камень, будто хотел стереть его в порошок. Наконец, он разжал ладонь и булыжник упал на землю. Первые ряды стихли, за ними по цепочке затихали остальные.

Роджер Николс тяжко задышал от гнева – этот слабохарактерный идиот испортил всё представление и теперь народ не рискнет разрушить Стену.

– Бог проклинает тебя, Грегори Брукс! Ты будешь вечно гореть в аду! Ты изгоняешься из наших рядов! Тебе не место в чистом мире, ты навеки останешься здесь и если кто-нибудь увидит тебя за пределами Города, когда мы наконец разрушим Стену, пусть смело бросит в тебя камень! – Роджер Николс резко выкрикивал одну фразу за другой. К концу речи он успокоился и отчётливо произнёс в микрофон. – Пошёл вон, Иуда, и забери свою шлюху.

Понурый Грегори, сторонясь прихожан, направился в противоположную от них сторону, в двух метрах от него брела Аманда. Толпа скандировала: «Иуда! Шлюха! Иуда! Шлюха!». Те, кто находился в передних рядах, пытались достать их плевками.

Роджер Николс наблюдал за этим зрелищем, но удовольствия не испытывал – день оказался безнадёжно испорчен. Видимо, о сегодняшнем разрушении Стены следовало забыть, как только он увидел газету, неспрятанную в ящик. Он безучастно смотрел вдаль, когда к нему протиснулся один из его помощников и что-то прошептал на ухо. Лицо Роджера Николса оживилось, он спустился в толпу и направился сквозь плотные людские ряды. Дорогу вперёд пробивал ему тот самый помощник, что подошёл ранее, через три минуты он остановился. Роджер Николс заметил, что оказался на краю дороги рядом со стоящей у обочины патрульной машиной, в которую с любопытством заглядывали зеваки. Пастор встал перед машиной, жестом попросил прихожан немного отодвинуться, взял в руки свой микрофон и заговорил.

– Братья и сестры мои, скорбную весть только что сообщили мне мои помощники! Взгляните сюда, на эту патрульную машину! Для тех, кто не может увидеть, я опишу: в ней сидит полицейский, – Роджер Николс вздохнул и после паузы продолжил, – мертвый полицейский. У виска след от пули. Его убили, братья и сестры мои, убили средь бела дня! Того, кто должен защищать нас! Мафия делает что хочет, а она хочет уничтожить нас! И если мы не побежим в эту же секунду рушить Стену, мы проиграем – нас всех уничтожат! Мы должны выйти на свободу, не завтра, не послезавтра, когда кто-то из вас вновь струсит, а прямо сейчас, как велит нам Господь! Хватит это терпеть, мы достаточно настрадались в этом Городе!

Дальше пастор мог не продолжать – его никто не слушал, толпа, возмущённая дерзким убийством полицейского, одурманенная аномальной жарой, выкрикивала воинственные лозунги, желала мести и рвалась крушить всё на своем пути.

Роджер Николс улыбался.

Глава девятнадцатая

– За что я люблю офис Гоцци, так это за вид из окна, – промолвил Карделли своим компаньонам, всматриваясь в бинокль сквозь стеклянную стену. – Отсюда можно увидеть и реку, и парки, и частный сектор, но самое главное – бедолаг, уныло работающих в своих душных кабинетах. Крайне увлекательное зрелище.

Офис Гоцци располагался на тридцатом этаже небоскрёба «Вершина мира», в сотне метров от него находились ещё два небоскреба – деловые центры «Виктория» и «Стар-Билдинг», в которых трудились люди самых различных профессий – адвокаты, журналисты, экономисты и прочие офисные работники.

Карделли плавно водил биноклем, высматривая что-либо увлекательное в окнах небоскрёба напротив, и наконец неподвижно застыл с удовольствием обращаясь к Мансинелло и Гоцци.

– Вот, потрясающий вид – какой-то тесный кабинетик, в нём сидит мужчина, макушка которого стремительно освобождается от волос. Сгорбившись перед монитором, он печатает, печатает, печатает... Думаю, если через несколько часов я вновь взгляну на него, то застану точно такую же картину.

Убрав бинокль, Карделли подсел к Мансинелло и Гоцци. Треугольный столик был уставлен тарелками с нарезанными тонкими ломтиками сыром и мясом, свисающими с чаши гроздьями винограда и открытой бутылкой виски.

– В жизни не работал ни одного дня в офисе, – продолжил Карделли. – Это ведь противоестественно! Сидеть часами на стуле, в позе, которой не существует в природе. Кто-нибудь видел в природе аналог стульев? Редкие камни не в счёт, наши предки не сидели таким странным образом никогда. А теперь наши современники с юных лет зарабатывают себе неведанные в древнем мире болезни. Ох уж эта цивилизация. Знаете, я иногда жалею, что после третьей мировой мы не вернулись к первобытному образу жизни.

– Ты-то, Карделли, как раз и вёл всегда подобный образ жизни, – возразил Мансинелло, – занимался охотой, истреблял самцов-противников, покрывал самок – настоящий дикарь!

– Согласен, – самодовольно усмехнулся Карделли. – Мне грех жаловаться. Но как может жить тот мужик в душном кабинетике? Это не мужская жизнь.

– Оставьте беднягу в покое, он сам выбрал такое жалкое существование, – включился в беседу Гоцци. – Я тоже люблю посмотреть в бинокль на небоскрёбы, но лысеющий мужичок вовсе не в моём вкусе. На двадцать третьем этаже «Виктории» есть кабинет, в котором к шефу заходит секретарша с большими буферами. Иногда она помогает шефу снять стресс. Они трахаются опёршись о стекло, мне даже кажется, что секретарша подмигивает мне, зная, что я наблюдаю за ней сквозь специальную оптику моего бинокля.

– Ты опять о своем, – Карделли махнул рукой в сторону Гоцци.

– Предлагаю выпить, – поднял свой бокал с виски Мансинелло, – за войну, которая закончилась, так и не начавшись!

– За смерть Насимуры, – уточнил Гоцци.

Эта формулировка пришлась не по душе Мансинелло. Они должны пить за мир, а не за смерть, но он ничем не выдал свою неудовлетворенность. Откуда такое плохое настроение – задал Мансинелло себе вопрос. Наверное, ему просто не по душе этот офис – очень светлый, в белых тонах. Большая площадь, а из мебели только стол, кресло, столик, три стула, и больше ничего! Ему куда приятнее находиться в своем кабинете, пусть портьеры и скрадывали лучи солнца, а обилие мебели, статуэток и больших комнатных растений захватило квадратные метры на долгие годы.

– Жаль, конечно, что мы потеряли Лучано, – промолвил Карделли. – Он был славным бойцом.

– Это верно, но вполне возможно, что в условиях мира, с ним могли возникнуть проблемы, – заметил Мансинелло. – Сейчас мы стали полновластными королями этого Города, если позволите такой пафос, – компаньоны одобрительно покивали, – нам ничего не угрожает. А Лучано сложно без войны, это тот тип людей, которые любят жить в постоянном напряжении.

– Точно ли ничего не угрожает? – поинтересовался Гоцци. – А религиозные фанатики? Говорят, они сегодня многотысячной толпой собираются на стадионе.

– Они и в прежние годы собирались, – возразил Карделли. – Пошумят, песни попоют, да и разойдутся по домам. Да и численность их, думаю, преувеличена. Их от силы – три-четыре тысячи. Ничтожный процент от общего количества людей в Городе.

– А может Гоцци и прав в своих опасениях, –поддержал компаньона Мансинелло. – Новая Церковь представляет собой весьма серьёзную силу.

– Не настолько серьёзную, чтобы оказать сопротивление нашим солдатам – у них нет нормального оружия. Впрочем, ладно, над дальнейшей судьбой Роджера Николса нам стоит задуматься, – предложил Карделли.

– Возможно, он покончит с собой? – заметил Гоцци.

– Нет, хватит с Города самоубийств, – замахал руками Мансинелло, – настоящих и поддельных.

– Кто бы мог представить, что Изаму Насимура убьёт себя? – задал волновавший всех вопрос Гоцци.

– Да, в это трудно поверить. Даже несмотря на жестокую смерть его единственной, обожаемой дочери. Не такая он птица, – задумчиво проговорил Карделли, – может быть, он покончил с собой из-за каких-то самурайских замашек? Японцы любят это дело. Но из-за горестей в жизни… Не знаю, я в недоумении.

– Возможно, дело в убийце его дочери, – предположил Мансинелло. – Что-то в нём обнаружилось такое, что заставило Насимуру застрелиться…

– Что это вообще за человек? Мои люди пытались выяснить, но про него нет никакой информации. Такое впечатление, что никто в Городе не знал о нём, – недоуменно пожал плечами Карделли.

– А помните, перед тем, как японцы нашли настоящего убийцу, они поймали какого-то молодого человека? Марко, ты мне говорил об этом, – Мансинелло интересовала участь невиновного парня.

– Говорил, – подтвердил Карделли, – они поймали какого-то ирландца.

– Что с ним сейчас?

– Не могу знать, Луиджи. Но для него же лучше, чтобы он оказался мёртв, иначе его может ждать долгая смерть в подземелье.

– Может попытаемся отыскать это тайное место?

– Зачем? – Карделли вскинул брови. – Думаешь, там будут горы золота? Нет, всё что там найдётся – орудия пыток, камеры и полуживые пленники. Мы знаем, где примерно может находиться подземелье, но кто даст нам гарантии, что японцы не заминировали вход?

– Поэтому не будем тревожить пленников, пусть спокойно готовятся к загробной жизни, – заключил Гоцци.

– То есть умирают страшной смертью? – вставил Мансинелло.

– Ну да, – нахмурился Карделли, – а что тебя смущает? Разве не так мы поступили с русскими?

Мансинелло промолчал, заметив раздражение Карделли. Не хватало ещё, чтобы компаньон заподозрил в нём мягкосердечность. О парне надо будет подумать, как ни крути, жалко его, невиновного, обречённого умирать такой ужасной смертью. Да и побыстрее бы закончилось это собрание – через три часа начнётся представление школы танцев с участием внучки. Лалла расстроится, если дедушка не придёт. А еще нужно заехать купить ей какую-нибудь куклу. Дочь, конечно, насупится, мол, хватит баловать внучку, но перед этой маленькой проказницей решительно невозможно устоять. Мансинелло предался приятному предвкушению грядущих событий, он вполуха слушал как его компаньоны беседовали о чём-то далеком: «Надо по возможности уничтожить как можно больше узкоглазых», «Пока они деморализованы самоубийством своего босса, это будет несложно». О чём они говорят? Лучше бы завели разговор о своих семьях, разговор о по-настоящему важных вещах.

– Дон Карделли и дон Гоцци, мне кажется, что пора закругляться с раздумьями, – Мансинелло решил приблизить конец встречи. – У нас сегодня праздник!

– Мы полновластные короли этого Города, – с удовольствием подхватил Гоцци.

Карделли встал из-за стола, подняв стакан с виски.

– За нас, королей, – торжественно провозгласил он, – желаю, чтобы…

Карделли не успел продолжить тост – в стеклянной стене кабинета образовалось отверстие, обрамленное по краям сеткой трещинок, а на голубой рубашке дона Карделли появилось темно-красное пятно. Тело, обмякнув, опустилось на стул, а затем медленно повалилось на пол.

От испуга Мансинелло выронил свой стакан; «снайпер» – смекнул он. И рванул к выходу, потому что в этом просторном пустом офисе невозможно спрятаться. Гоцци тем временем, сидя спиной к стеклянной стене, инстинктивно попытался вжать голову в плечи, но пуля настигла и его – с простреленным затылком он упал лицом в свою тарелку. Не прошло и секунды после выстрела в Гоцци, как третья пуля пробила стеклянную стену офиса и вонзилась в грудную клетку Мансинелло, от чего тот всем своим грузным телом рухнул на пол. Осознав, что пуля не задела сердце, Мансинелло стал лихорадочно решать – притвориться мёртвым или ползти до двери? Он отмёл первый вариант – этот снайпер не из тех, кто уходит не убедившись, что жертвы мертвы. И Мансинелло пополз. Отчаянно повторяя: «Лалла расстроится, если дедушка не придёт», он успел продвинуться на полтора метра вперёд, когда еще одна пуля вонзилась в его тело. Старый дон не гадал куда на этот раз попал снайпер, он упорно полз к двери: «Лалла расстроится, если дедушка не придёт». Продвигаясь вперёд по огромному кабинету, который казалось никогда не закончится, его ладони пачкались в тёплой, липкой крови. У самой двери Мансинелло приподнялся, чтобы взяться за ручку и в этот момент его настигла третья пуля. Рука медленно заскользила вниз, оставляя на белой двери кровавый след, старый дон опустил голову и тихо, словно засыпая, пробормотал: «Лалла расстроится, если дедушка не придёт».

***

Мужчина в тёмно-синем костюме без единой складки, в кепке того же цвета и черных очках, вышел из бизнес-центра «Виктория» и огляделся по сторонам. В чёрных очках отражались люди и машины. И те, и другие куда-то спешили, не замечая ничего вокруг, одно лишь солнце неподвижно застыло на небосклоне. В руках мужчина держал чехол для гитары. Он поставил его на тротуар, снял кепку и выкинул её в урну. Затем запустил пальцы в свои длинные волосы белого цвета, расправил их, обнажив серьгу в правом ухе, и, подобрав гитарный чехол, уверенной походкой отправился в путь, ведомый лишь ему одному.

Глава двадцатая

Она шла по дороге, опустив голову, не видя пути. Как в забытье брела по проезжей части и, пребывая в шоковом состоянии, вряд ли смогла бы ответить сейчас на простой вопрос – как её зовут? Аманда Сарринсон? Наверное, да, а может и нет. Всё равно.

Слёзы падали на раскалённый асфальт, моментально растворяясь в воздухе, словно их и не было. Не было… Вот бы ничего не было, желала Аманда. Чего конкретно? Ей не хотелось уточнять, пожалуй, всего что с ней связано. Лучше бы она не рождалась. Глупая жизнь. Может следовало заново родиться, в другое время, в другом месте? Но кто даст гарантии, что она снова бы всё не испортила.

Аманда не обижалась на Грегори за то, что он привёл её на праздник Новой Церкви. Пожалуй, она бы не смела затаить на него обиду, даже если бы он кинул в неё камень. С предателями нужно поступать строго.

Из-за неё у Грегори разрушилась мечта. Он так желал покинуть Город… Должно быть, теперь Грегори ненавидит её больше всего на свете.

Она вспомнила лицо Роджера Николса, которого увидела сегодня впервые. Несмотря на свой страх, Аманда сумела отметить, что лицо его красиво. Нос ровный, брови не насуплены, подбородок не вдавлен под верхние зубы и в то же время не выпячивается вперёд – идеальный профиль, что редкость. В сочетании с холодностью, его красота произвела на неё отталкивающее впечатление. Перед ней стоял человек, которому помимо внешности дарованы еще власть и ум. И в то же время, он оказался обделён чувствами. Пустой человек.

Аманда вздохнула, очнувшись от мыслей, оглянулась – Грегори шёл близко, но не рядом. В двух метрах от неё. Понуро ступая, он отрешенно смотрел себе под ноги. Она повернула голову вправо и увидела знакомый ресторан «Шарм», сердце с болью сжалось. Почему именно сейчас они проходят мимо места, где были когда-то счастливы? Злая насмешка судьбы. Сквозь витрину Аманда заметила фиолетовые салфетки на столах, ей вспомнилось, как Грегори сказал, что они пахнут лавандой и понюхав она действительно почувствовала сладкий, освежающий запах, после чего ему пришлось признаться в своей шутке. Как же они смеялись в тот момент! Аманда слегка улыбнулась – что ж, этими воспоминаниями можно жить, складировать их как гербарий в книжку, затем открывать любую страницу и с удовольствием воскрешать в памяти счастливые моменты.

Так они и брели, каждый не ведая куда, пока впереди не замаячил т-образный перекрёсток, прерывая их мысли или отсутствие мыслей выбором дальнейшего маршрута.

Грегори двигался по левой полосе проезжей части, поэтому он и принялся постепенно сворачивать в эту сторону. Аманда растерялась – они не шли вместе, он не звал её с собой, наверняка ему даже неприятно идти рядом с ней, поэтому на первом же перекрёстке Грегори желает с ней расстаться. Значит, ей стоит повернуть направо? Но что если они больше не встретятся друг с другом? Это конец, дальше каждый пойдёт своей дорогой. Аманду испугали эти мысли. Ноги с трудом передвигаются, какой тяжелый выбор! Слегка замешкавшись, она направилась в его сторону – хотя бы несколько минут пройтись около него, а потом пусть прогоняет.

Повернув за угол Грегори остановился как вкопанный, Аманда подошла к нему и тоже замерла – навстречу им шли, обрётшие свободу, узники Черного квартала. У каждого из этих по пояс обнажённых людей имелись ножны, даже у женщин и подростков. Заметив девушку с мужчиной, они остановились, и вожак, это определенно был он, находившийся в первом ряду, склонил голову, внимательно изучая их.

Аманда ощутила ужас перед людьми, про кровожадность которых слагали легенды. Это точно конец, нет смысла бежать. И не стоит ждать помощи, кому нужны изгои? Даже солнце равнодушно взирала на их столкновение.

Лидер бывших узников резко выпрямил голову и люди Черного Квартала, словно по команде, двинулись вперёд. Аманда зажмурила глаза – второй раз за сегодня ей пришлось прятаться от жестокого мира как маленькой девочке. Она чувствовала себя пятилетней, прячущейся под кроватью. Аманда уже не помнила причину, по которой боялась тогда даже вздохнуть, но она вряд ли когда-нибудь забудет то ощущение ужаса перемешанное с беспомощностью.

Девушка вздрогнула почувствовав прикосновение. Это… Грегори? Мужчина потянул её за руку и прижал к себе, обняв так, будто хотел оградить от неминуемой смерти. Аманда заплакала. Постепенно плач перешёл в рыдание, высвободив наружу все страдания, накопившиеся за последние дни. Они сейчас умрут, возможно жестокой смертью, но почему тогда Аманда ощущает счастье? Грегори обнял её. Он с ней. А она с ним. И никакая смерть не страшна.

Но ожидание кончины затянулось. Аманда открыла глаза, оглянулась и увидела, что чёрные люди проходят мимо, куда-то вдаль, совершенно не обращая на них внимания.

Глава двадцать первая

После расправы над русским, Дэвид Делбридж вернулся домой в шесть утра, не раздеваясь лёг на кровать и так пролежал три часа, не сомкнув глаз. Даже сильная усталость не способствовала сну. К девяти утра Дэвид больше не мог валяться в постели и вышел на улицу. Он направился по Т-стрит и вскоре его привлек запах кофе, доносившийся из кофейни. Сейчас Дэвид не отказался бы от бодрящего напитка, но денег не было даже на такую мелочь. Тем более, что в этой известной кофейне сдирают втридорога. Переплачивать только за бренд? Ну уж нет, ищите других дураков. Дэвид со злостью посмотрел на витрину заведения – странный логотип, такую ерунду и ребенок нарисует, небось кому-то за эту мазню ещё и заплатили?

После Т-стрит он свернул в одну из мелких улочек, затерянных среди серых многоэтажек.

Надеюсь, Мигель даст мне сегодня дозу, я постоянный клиент, который всегда платит, и только последние два раза просил в долг. Конечно, даст, я ведь глава скинхедов, со мной должны считаться все криминальные группировки, в том числе и наркокартель.

Он подошел к району с заведениями для отдыха, пестрившими разнообразными названиями: «Стейк-хаус», «Ресторан мексиканской кухни», «Барбекю». Следующее название он не прочел, заинтересовавшись своим отражением в зеркальной стене какого-то ресторана. Дэвид остановился и посмотрел на самого себя, с трудом узнавая – красные глаза, опухшие веки, болезненная худоба и бледность.

Нужно прийти в себя, а то совсем опущусь.

Он двинулся дальше. Магазин бытовой техники, мини-маркет, мужская парикмахерская, студия йоги, юридическая библиотека – сколько же безполезных мест! Люди не знают, чем себя занять, однажды Дэвид видел даже «Маникюрный салон для кошек и собак». Просто поразительно!

На Франклин-Бульваре косматый нищий, облачённый в несколько слоёв лохмотьев (почему они одеваются так даже когда асфальт плавится от жары?), сидел, опустив голову и протянув руку. Когда Дэвид поравнялся с ним, нищий вскинул подбородок и посмотрел исподлобья. Парень, вскрикнув, отскочил от бомжа – на него уставились мёртвые глаза русского.

Показалось. Проклятье! Нервы ни к черту!

Он ускорил шаг.

Дэвид, нетерпеливо преодолевавший долгую дорогу за дозой, мысленно считал время в секундах и когда достигал шестидесяти, выставлял из зажатого кулака палец, начиная считать с нуля. В итоге путь по Франклин-Бульвару занял восемь пальцев, что могло бы равняться восьми минутам, если бы он несколько раз не сбивался со счёта. Затем он свернул на Саттер-роад. Когда Дэвид проходил мимо ларька с уличной едой, подросток в красной кепке спросил: «Хот-дог, сэр?». Пахло горячей булочкой и жареными сосисками, но от этого запаха его затошнило, жидкая слюна наполнила рот, а пищевод разверзнулся, готовый выплеснуть наружу содержимое желудка. Дэвид сдержал рвоту, зажав ладонью рот. Около «Фиш-кафе» отчетливо пахло рыбой, точнее готовыми блюдами из рыбы, этот аромат также показался ему мерзкой, гниющей вонью. Дэвид пробежал несколько шагов нацелившись на ближайшую мусорку, но лишь выблевал желудочный сок на стенку контейнера. Он вытер рот о плечо и тут же устремился подальше от мусорки, пока его не заставили её мыть. Люди шарахались от него, как от прокаженного.

Они наверняка считают меня нищим или наркоманом, наверное, думают, что я подсел на героин. Легко судить по первому взгляду, но пусть присмотрятся – на моих локтях ни единого следа от иголки, у меня нет зависимости, из-за которой люди спускают квартиры и машины. Были у меня такие друзья-героинщики, некоторые уже сдохли с перевязанной веной, откинувшись на мусорной бак, а я до сих пор на плаву. Кокаин – легкий наркотик, от него не сходят с ума, как от героина. Мне нужна лишь одна доза после очень тяжелого дня, чтобы снять усталость, от которой болит каждая кость и каждая мышца в моем теле, словно они все разом износились и работают на пределе от усталости.

Подходя к Саус-Хейвену, району, где выращивали, изготавливали и продавали кокаин, Дэвид задумался, кто будет сегодня на посту – Мигель или Анхель? Он повторил вслух: «Мигель или Анхель?» и хохотнул от забавного созвучия имен. Мигель добрее, как ему казалось, пусть на посту окажется он. И обрадовался, когда издалека признал в мускулистом парне, с почти черными из-за татуировок руками, Мигеля, сидящего на стульчике в тени раскидистого дерева.

Подойдя к нему, Дэвид поздоровался, стараясь напустить на себя непринужденный вид.

– Привет, Мигель, хорошо, что сегодня не смена Анхеля, рад тебя видеть!

Мигель посмотрел на него снизу-вверх, перекинул зубочистку из одного угла рта в другой и пробурчал:

– Какого Анхеля? Его зовут Антонио.

– Надо же, а я думал, что твоего напарника зовут Анхелем, видимо из-за твоего имени я запутался, Мигель-Анхель, – нервно хихикнув, Дэвид рассердился на себя – что за чушь несется из его рта?

– Ты принёс деньги за предыдущие две дозы? – Мигель сразу перешел к делу. Всем своим видом показывая кто здесь хозяин – широко расставив ноги он разлегся на стульчике так, что почти сидел на своей пояснице.

Мерзкий тип, так дела не ведут, никакой деликатности.

– В следующий раз – обязательно, у меня всё под контролем, мой старик каждый месяц выдаёт мне деньги, в этот раз не получилось встретиться… – Дэвид чувствовал себя униженно, от чего спешил побыстрее закончить с оправданиями.

– Значит, встретимся в следующий раз, когда ты найдёшь деньги, – Мигель пригладил свои черные усики.

Очень мерзкий тип.

– Но послушай, Мигель, ты же меня знаешь, я не какая-нибудь шпана, – злобно процедил Дэвид, – под моим начальством несколько сотен людей, одолжи и в этот раз дозу, а потом я верну деньги за всё сразу.

– У тебя дома есть ценные вещи?

– Ну да, – растерялся Дэвид.

– Например?

– Ну, – замялся Дэвид, – телевизор…

– Принеси телевизор, – перебил его Мигель, – и я посмотрю, что смогу для тебя сделать.

– Я не торчок какой-то, чтобы тягать вещи из собственной квартиры! – вспылил Дэвид. – Не смей мне предлагать такие вещи!

Мигель резко встал и ударил Дэвида лбом прямо в нос, затем схватил руку, которую Дэвид не успел приложить к своему окровавленному носу и воткнул ему в кисть зубочистку, мгновенно выхваченную изо рта.

Согнувшись, глава скинхедов вытащил зубочистку и застонал.

– Проваливай, и без денег не возвращайся, – прокричал Мигель и Дэвид поспешил ретироваться.

Он торопливо направлялся в сторону своего дома.

Проклятые латиносы, совсем распоясались, немногим отличаются от ниггеров, их бы тоже запереть в отдельный район, где они продавали бы друг другу кокаин, пока не подохли с белыми носами.

Постепенно злость Дэвида проходила, остановившись за углом многоэтажки, он задумался – зачем возвращаться домой? Может лучше зайти в «Бункер»? Нет, только не туда – Дэвид решительно замотал головой – там ему будут не рады, он взял деньги из общака банды, а скинхеды привыкли, что Дэвид Делбридж сам безвозмездно спонсирует их организацию. Нахлебники, им только его деньги нужны.

Кровь из носа перестала течь, а вот кисть не прекращала кровоточить, Дэвид достал из кармана перочинный ножик и отрезал лоскут от правой штанины шортов. Теперь у него еще более удручающий вид, но зато рука перевязана.

Бритоголовый парень с красными глазами и набрякшими веками, с размазанной по лицу кровью и опухшим носом, с засохшей на футболке рвотой и оборванными шортами, вынуждал людей переходить на другую сторону, прятать взгляды или наоборот таращиться на него как на сумасшедшего. Дэвид упрямо двигался в сторону дома, стараясь не обращать внимания на окружающих, и всё же не выдержал, когда какая-то дамочка крупных размеров вытаращила на него глаза, полные ужаса. «Чего уставилась, корова!» – рявкнул парень и ускорил шаг.

Всё из-за папочки, сложно было отвалить немножко денег, у него их куры не клюют, Полли задаривают дорогими подарками, а сына сделали изгоем. Скупердяи. Ладно, разберусь без них, только дойду до квартиры, переоденусь, возьму телевизор и когда наконец достану дозу – расслаблюсь и подумаю, что делать дальше.

Впереди маячила улица с рыбным рестораном и лотком с хот-догами. Дэвид обошел её, опасаясь, что и во второй раз его желудок не выдержит тошнотворных запахов. Свернув на 8-ую авеню, перейдя магистраль по подземному переходу, он оказался на 32-ой улице и устремился через Монтгомери-парк. До дома оставалось минут пять, Дэвид прибавил скорость, как вдруг резко остановился. Вдалеке, там, где Миллей-уэй пересекал Стоктон-бульвар, он увидел толпу чернокожих людей. Они двигались вдоль Стоктон-бульвара и не замечали его. Дикий ужас охватил Дэвида – он сошел с ума или ворота Ада раскрылись? Особенно его испугал шедший впереди человек – более крупный по телосложению, нежели остальные, в его фигуре ощущалась уверенная властность. Должно быть, это тот самый, кто смотрел в камеру, прежде чем отрезать голову русского. Делбридж-младший почувствовал себя кроликом, за которым ведется охота. В приступе паники мысли завертелись одна за другой. Куда бежать? Путь домой перекрыт, вся Северо-восточная сторона Города опасна, судя по направлению, черные двигались на северо-запад или на сам запад, где расположен «Бункер». Но только в «Бункере» он сейчас бы почувствовал себя в безопасности, среди своих, там бы они решили, что делать. Надо бежать на запад. И Дэвид рванул без оглядки.

Быстрее! Кратчайшим путем, через трассу Саус Фриуэй!

Вот и она, сколько ж тут полос! Рискнем, другого выбора нет! Что ты сигналишь, идиот! Кретин! Блин, чуть не расшибся! Сам ты наркоман! Наконец-то, выбрался! Живой, это радует.

Еще минут пятнадцать бежать. Дэвид, дружище, поднажми! Ух, где воздух? Воздуха не хватает. Невозможно открыть рот настолько широко и вдохнуть в себя как пылесос, чтобы успокоиться. Дышу как пёс после долгой погони, только что язык не высунут. Сердце больно бьется о грудную клетку, спортсмен из меня никудышный, нужно немного притормозить, я уже далеко от них. Не могу успокоить дыхание, а сердце словно перешло в виски, пульс как будто бьёт в глаза! Надо потерпеть, доза решит все проблемы – и с сердцем, и с дыханием, и с висками. Только бы дойти до «Бункера».

Еще минут десять по Икс-стрит, какая длинная улица! Пройдусь минуты две, а затем пробегу. Опять нищие, только не смотреть в их глаза! Они только и знают, что ищут мои глаза… А, что этот нищий сказал?! Он произнес мне: «Ты один из нас»? Нет-нет-нет! Я не один из вас, слышишь, сукин ты сын! И не пялься так на меня. А вам что нужно, дамочка, не лезьте не в свое дело. Что? Нищий спросил меня, который час? Ох, а мне послышалось другое, нервы расшатались. Проклятье, может я схожу с ума?

Надо перевести дух, осмотреться. Отвратительные пиццы на витрине, всевозможную мерзость туда напихали. Их, наверное, готовят следующим образом: итальянская мафия раскаливает лепешку из теста и кладет её на лицо должника, привязанного к стулу. Бедолага мучается несколько минут, а затем мафия отдирает лепешку от лица и на ней остаются куски мяса – люди думают, что это салями или бекон, кровь - кетчуп, гной – сыр. Приятного аппетита!

А теперь побежали! Нужно осматриваться, не преследует ли меня Инквизитор? Я знаю, это был он со своим войском из нечистой силы! Колдуны и нищие – они заодно, но я им не дамся. Тяжело бежать, очень тяжело, вряд ли дотяну до конца улицы. Горло пересохло, наверное, во рту всё сморщилось. Интересно, у мертвых весь рот в морщинах? И глаза ведь высыхают. Нет, лучше не думать о глазах!

Надо замедлить бег, а то окочурюсь. Кто придумал, что бег – это полезно? Есть такие безумцы, что устраивают марафоны, кайфуют от этого дела. Они просто не пробовали кокаин, не знают, что такое настоящий кайф.

О, здание банка закрыто на реставрацию – сплошь покрыто строительными лесами. Похоже на спичечный макет, поджечь бы одну спичку и выйдет зрелище покруче фейерверка. Спускаемся по переходу и выходим на Л-стрит, все ближе и ближе к родной норе. Срежу путь через кладбище, мёртвые мне не страшны, по крайней мере днем, когда так ясно светит солнце. Пожалуй, слишком ясно, за эту пробежку через весь Город, я так загорю, что когда открою двери «Бункера», ребята меня не признают, примут за выходца из Черного квартала, ахах.

Вырытая могила! Этого не может быть, на кладбище давно не хоронят. Нужно идти медленно, чтобы не упасть в пропасть, она тут по всюду. Теперь я потею от страха, а не от солнца. Хожу по кладбищу как сапер, сначала одна нога ступает, затем вторая. Вот тебе и срезал путь, как бы черные меня не догнали. Еще один шажочек, ноги деревянные, лучше ползти на коленях. Вот так, руками удобнее нащупывать ямы. Сумасшедший день, ну и кто скажет, что я не заслужил сегодня дозу кокаина? Обязательно нужно вмазаться. Предвкушаю это неземное удовольствие – кокаин восстановит все силы, которые я потерял за сегодняшний день. До ограды недалеко, я доползу, я справлюсь! А что это там впереди? Вырытая могила? Не могу понять, нужно ползком пробираться, так они меня не завлекут в ад! Ползком легче, сразу надо было ложиться, а не играть в героя. Одежду, конечно, выпачкаю, но она и так в крови и блевоте. Ограда. Аккуратно пролезаю. Свобода! Теперь страшно распрямиться, мир кажется таким огромным. Немножко приподнимусь и согнувшись побегу. Да, лучше так, чем дальше ползти. Эти мерзкие люди не перестают таращиться на меня. Фак! И тебе фак! Кому еще фак? У меня их много, хахах!

Нужно резко выпрямиться и побежать, черные уже из-за угла за мной наблюдают. Раз, два, три! Беги, Дэвид, беги! Чтоб ветер в ушах свистел! Правый бок болит от бега, что-то колет в нем, что там интересно? Печень, селезенка или желчный пузырь? Не даёт мне покоя, придется опять пройтись.

Ничего, совсем немного осталось, впереди райончик с благополучными, частными домишками, затем нужно свернуть поочередно направо и налево, а там уже остается идти только прямо.

Ужасные кипарисы, почему в этом Городе их так много, люди не видят, как они чудовищны? Словно острые когти лезут из-под земли. Брррр.

Неприятный район, наверняка дома здесь скуплены евреями. Пожалуй, евреи даже хуже чёрных. Чёрный он и есть чёрный, его издалека видно, а еврей может кем угодно притвориться. Хороший камешек лежит на тротуаре, так и просится постучать в окошко еврейского домика. Вот вам, сволочи! Попал! Теперь ускоряемся! Блин, проколотая рука болит, зря ею камень поднял. Словно червь в ране завёлся. Неудивительно, такая жара. Отвратительное ощущение, благо «Бункер» уже виднеется. Надо будет там осмотреть рану, выудить червя.

Последний рывок! Ура! Привет, ребята! Боже, и эти таращатся на меня. Не обращайте внимание на мой потрепанный вид, сюда идут черные! Черные выбрались из своего квартала и надвигаются к нам! С ними сам Инквизитор! Вы не верите мне? Чарли? Джейкоб? Чёрные, нищие, мёртвые, ведьмы, колдуны – все они объявили мне войну! Мне нужна доза. Да ладно, Стэнли, у тебя же есть кокаин, всегда есть. Хорошо, хорошо, я не буду трогать тебя за плечо, только дай кокаин, я такое пережил! Не брал я ничего из общака, отстаньте от меня! Келли, детка, и ты тут, как дела? Одну лишь дозу, пожалуйста, малышка, ты так прекрасна, я всегда это хотел сказать, прелесть, пожалуйста, горсточку, мы вместе занюхаем на этом красном диване и никто нам не будет мешать, только ты и я, и кокс. А потом мы поженимся. Да не брежу я, любимая. Хорошо? Ты супер, детка, самый лучший друг, как же трясутся руки, это все из-за червяка в моей перевязанной руке, правда-правда, я чувствую его. Сыпь мне на здоровую руку. Спасибо, Келли. Вот она, белая дорожка, дарующая неземные наслажде…

Оглушительный взрыв прогремел над Городом, разметав на множество частиц заведение без вывески, расположенное по адресу Авеню–Стрит 16, пользующееся дурной славой у добропорядочных граждан. Все, кто находился в это время в «Бункере» погибли от осколков бомбы и под обломками разрушенного здания.

Глава двадцать вторая

Пятнадцатого июля на вышке номер девятнадцать, находящейся в юго-восточной части Стены, дежурили Симоне Семпиоли и Лоренцо Луполи. Молодые люди являлись ровесниками и даже внешне имели сходство друг с другом, за что их порой принимали за братьев. Это было далеко не первое их дежурство, и свои обязанности они знали: внимательно следить за обстановкой по обе стороны Стены, если обнаружится нарушитель, пытающийся перелезть через Стену, стрелять на поражение. Однако убивать им еще не приходилось: у горожан отбили всякую охоту приближаться к Стене еще много лет назад, а со стороны остального мира никто не появлялся.

Обычно охранники на дежурстве сонно клевали носом, но только не в этот раз – Симоне и Лоренцо эмоционально обсуждали дошедшие до них слухи: крестные отцы, Мансинелло, Карделли и Гоцци, убиты, весь триумвират метко прихлопнули пятью выстрелами.

– Я не поверю в это, пока не увижу своими глазами их похороны, – Симоне Семпиоли покачал головой.

– А если они действительно убиты, что ты тогда будешь делать? – Лоренцо Луполи обеспокоенно заглянул в глаза своему товарищу.

– В смысле?

– Ты останешься здесь? – Лоренцо раскинул руки в сторону. – На этой сторожевой вышке?

– Я не понимаю, почему ты спрашиваешь? Конечно останусь. Это же наш долг, мы состоим в клане Мансинелло, Карделли и Гоцци, это наша семья и мы должны блюсти обязательства перед ней, – Симоне насупил брови.

Лоренцо вытер лоб майкой, на которой осталось тёмное пятно пота – солнце сегодня взбесилось, не иначе как собралось испепелись последние остатки человечества. Симоне переносил жару более стойко; он смуглее, вот ему и легче – сделал вывод Лоренцо.

– А я не уверен, стоит ли здесь оставаться. Для чего, скажи мне? Сколько мы здесь дежурили, хоть раз ты видел со стороны Большого Мира опасность?

– Гризли считается? – усмехнулся Симоне.

– Тебе смешно, да? – его собеседник вздохнул.

– Он был огромный, – Симоне расширил глаза. – Я захотел выстрелить в него, а ты закричал, что это индейский дух и если мы его тронем, то наши души навсегда останутся заточенными в мертвых глазах медведя.

– Разве так я сказал? – с недоверием переспросил Лоренцо и, хихикнув, добавил – Жёстко меня тогда вставило.

– По-моему, тогда мы отмечали твой день рождения и здорово накурились.

– Хорошо, что нас не засекли на посту в таком виде. И да, я вспомнил, мне не хотелось, чтобы ты убивал гризли не из-за какой-то ерунды с глазами, а из-за туши медведя, которая потом долгие месяцы воняла бы у нас под носом.

– Зато представь выражение лица Лео и Криса, когда они заступили бы на свою смену.

– Лео попытался бы списать вонь на Криса, а Крис на Лео.

Они рассмеялись. Лоренцо отпил воды из пластиковой бутылки, с трудом удержавшись от того, чтобы смочить голову, вспомнив правило из детства – не окунать волосы в воду при жаре, иначе шанс получить солнечный удар увеличится. Симоне достал игральные карты, двумя движениями перемешал их и разложил для простой карточной игры, которая не обременяла мозг и не мешала беседе.

– Представь, что ты индеец, какую кличку ты бы себе выбрал? – Лоренцо устремил пытливый взгляд на своего напарника.

– Надо подумать. Глаз сокола. Нет, подожди. Волчий вой…

– Хвост поросенка! – перебил его Лоренцо.

– От Бараньей мошонки слышу! – присоединился к смеху Симоне.

– На самом деле я бы звался Когтем Дракона.

– Разве индейцы верили в драконов? – Симоне застыл с картой в поднятой руке.

– Ходи давай. Конечно, верили.

Игра продолжилась.

– Сдается мне, ты путаешь индейцев с хоббитами.

– Перестань меня подкалывать, я может и не столь сведущ в истории, как ты, но и совсем не дурак, – Лоренцо тем временем проиграл партию и принялся тасовать колоду.

– Где по-твоему жили хоббиты? – не унимался Симоне.

– В Среди… в Среди… – Лоренцо напрягся.

– В Средиземноморье?

– Именно! Я уж думал, не вспомню.

– Хватит мешать карты, раздавай. А где жили наши предки, древние римляне? Рядом с хоббитами?

Лоренцо взглянул на выпавшие карты и неудовлетворенно пробормотал:

– Только зря так долго тасовал. А? Что ты спросил?

– Говорю, где древние римляне жили? Рядом с хоббитами?

– Очень смешно. Хоббиты - выдуманные существа.

– Как лепреконы?

– Нет, лепреконы не выдуманные. Так, стоп, ты меня специально запутал! Надоел уже. Играем молча.

Они принялись играть молча, Лоренцо нахмурил лоб, явно думая не об игре.

– Да говори уже! – помог ему Симоне.

– Я вот думаю, лепреконы вроде как выдуманные существа, но откуда мы знаем это? Вдруг когда-то давно существовали лепреконы, а потом вымерли и мы посчитали их выдуманными?

– Вполне возможно. Может они вымерли в войне малых народов против хоббитов. А хоббитов затем истребили индейцы на драконах во главе с знаменитым вождем по прозвищу Коготь Дракона, чья душа, после победы над хоббитами, реинкарнировала в Лоренцо Луполи, простого охранника, проигравшего в очередной раз в карты.

– Глупая игра, – Лоренцо откинул карты. – И шутки у тебя глупые.

Опершись о стул, он встал и подошел к перилам сторожевой вышки, глядя на мир за Стеной.

– Сколько раз я смотрю на этот пейзаж, но не имею возможности там побывать, это так странно. Мне нравится вон то дерево, с широким стволом, наверное, это дуб, я не разбираюсь. Или вон те кусты. Может быть, если бы я имел возможность ходить по этой территории, я бы не обратил внимания ни на дуб, ни на кусты, а когда мне разрешено только лицезреть их, мне хочется к ним прикоснуться, пройтись рядом…

Симоне подошел к своему другу, облокотился на перила и посмотрел вдаль.

– Это чувство напоминает мне одну компьютерную игру, – продолжил Лоренцо. – В ней нужно было проходить различные задания. Угонять тачки, например, или убивать кого-то, и постепенно, по мере прохождения, открывался новый участок карты. Игра мне попалась какой-то бракованной, я не мог сохранить прогресс и поэтому оставался с одним и тем же клочком карты, а так хотелось перейти на новую территорию! Я иногда останавливался на границе разрешенной карты, смотрел на запрещенные дома, деревья, реку и мечтал туда попасть, но как только я пробовал это сделать, на меня тут же напускали спецназ на машинах, вертолетах, катерах, который мгновенно уничтожал меня.

– Мы должны подчиняться приказам, – не сразу ответил Симоне. – Наше дело – охранять эту Стену. Дисциплина важна, благодаря ей Рим так долго оставался столицей мира.

– Но кому мы должны подчиняться? Все боссы пристрелены, Лаки Лучано тоже мертв. В конце концов, и Изаму Насимура покончил собой. Я не знаю, что происходит и что теперь будет.

– Кто-нибудь из сыновей триумвирата станет у руля семьи…

– Зачем? – пожал плечами Лоренцо.

– Порядок должен быть, пусть даже он будет не совсем правильным, хаос ведет к разрушению абсолютно всего, – отрезал Симоне и повернулся к Городу.

– Что я могу сказать – ты идеальный солдат, – хмыкнул Лоренцо.

– Спасибо, Лоренцо, ты тоже ничего, – Симоне взглянул на своего товарища, тот слегка перевалился через перила и уставился прямо на землю под Стеной. – Что ты делаешь?

– Решаюсь спрыгнуть.

– Прекрати паясничать.

– А что если я правда спрыгну? Ты застрелишь меня?

– Лоренцо, хватит перегибаться через перила, солнце напекло тебе в голову, уйди в тенёк.

– Ты не ответил на мой вопрос.

– Я не идеальный солдат.

– Спасибо, – Лоренцо слегка выпрямился, – но знаешь, если я и решу это здесь, то не в наше дежурство. Например, я убегу, когда останусь здесь с Лео.

– Так и знал, что ты выберешь Лео, этот скорее в ногу себе случайно выстрелит, чем в тебя попадёт.

– Это точно, – присоединился к смеху Лоренцо. – Ну а ты бы вдохновился моим примером и сбежал на следующее дежурство с Крисом. Я буду ждать тебя вон за тем деревом.

– Спасибо, но нет, мой долг охранять эту Стену.

Они замолчали, Симоне чувствовал неудовлетворение от недосказанности своей позиции, хотя уже не раз пытался объяснить её Лоренцо.

– Может быть, мои принципы неправильны, – продолжил он. – Может быть, я ошибаюсь, но мир очень сложен и противоречив. У каждого своя правда, и кто скажет, чья правда действительно истинна? Возможно, большая опасность исходит из Города, а возможно из Большого Мира, кто знает? Я давно выбрал определенный путь – защищать Город от Большого Мира, и с тех пор не позволяю себе сомневаться. Ты скажешь, что люди хотят свободы? А как ты думаешь, считали ли они себя свободными до Третьей Мировой Войны? Они могли посетить любую точку мира на самолётах, которые мы видели лишь по телевизору, но разве те люди считали себя по-настоящему свободными? Не думаю. Наша свобода ограничивается Стеной, а их – земным шаром. И там, и там есть ограничение, разница только в площади, но настоящая свобода не измеряется километрами. Разрушив Стену ты не подаришь людям свободу, ты лишь разрушишь их мечту, когда они почувствуют, что и в Большом Мире свободы нет. И тогда, и теперь люди несвободны. Их ограничивают не столько власти или просто другие люди, сколько они сами. По-настоящему свободный человек тот, кто не боится ничего потерять. Он не боится потерять богатство, детей, уважение среди коллег и сотню других вещей. Он должен быть свободен даже от страха смерти. Я таких людей не знаю.

– Мне бы твою уверенность, Симоне. Хоть в чём-нибудь. Иногда мне кажется, что я только и делаю, что сомневаюсь – «а могу ли я?», «а правильно ли я поступаю?». Каждый день меня сопровождают десятки подобных вопросов, это утомляет. Я даже не уверен в твоей позиции. То есть, я не считаю, что ты не прав, но и не говорю, что прав. Наверное, я глупый, но мне кажется, что мы занимаемся не тем, что нужно. Мы сами нагородили себе кучу рамок, тогда как в мире есть лишь одна-две по-настоящему важные вещи… – Лоренцо умолк.

– Это какие?

– Доброта.

– А вторая?

Лоренцо замялся, затем тихо произнёс, боясь, что товарищ его засмеёт:

– Любовь.

Симоне и не думал смеяться, Лоренцо обрадовался и продолжил:

– Мы чересчур обросли правилами, исказили многие понятия, хотя на самом деле, если бы каждый человек ориентировался на элементарную порядочность, мир был бы лучше. Знаю, что не гожусь на роль охранника. Здесь нужно быть суровым и жёстким, а я не такой. Впрочем, я сомневаюсь что вообще на что-то гожусь.

– Человек сомневающийся больше заботится об окружающих людях, нежели человек уверенный. Можешь утешать себя тем, что ты неплохой парень, – Симоне дружелюбно похлопал его по спине.

Лоренцо не спешил с ответом, он наблюдал за картиной, открывающейся за Стеной. От созерцания его прервал Симоне, резко схвативший со столика бинокль. Лоренцо оглянулся, чтобы узнать, чем вызвано судорожное движение приятеля, и увидел вдалеке огромную толпу в белых одеждах, шагающую по направлению к ним.

– Боже, что это?

– Фанатики Новой Церкви, – всматриваясь в бинокль, процедил Симоне.

– Они снесут Стену.

– Мы им не позволим! Даже если у них есть оружие – убить нас непросто, благодаря лучшей позиции, а захватить вышку они смогут только в том случае, если протаранят или взорвут дверь.

Лоренцо схватил за плечо Симоне, тот оторвался от бинокля, с недоумением глядя на своего товарища.

– Люди просто хотят выйти за пределы Стены.

– То есть они хотят свободы? И как только они выйдут за пределы Города, они осознают, что свобода – это иллюзия. Зачем их разочаровывать, пусть дальше живут со своей мечтой.

– Тогда звони начальнику охраны, – вздохнув, произнёс Лоренцо.

Симоне набрал номер и приложил телефон к уху. Лоренцо напряженно смотрел на него. Осознав, что ответа не последует, Симоне завершил вызов:

– Ну что ж, придётся нам двоим противостоять толпе.

***

Роджер Николс вёл толпу к сторожевой вышке номер девятнадцать. Это место выбрано не случайно, в пятидесяти метрах отсюда располагалась строительная организация, в которой работали прихожане его церкви, уже сейчас они должны заводить бульдозер и направляться к оговорённой точке. Но прежде чем рушить Стену, нужно поговорить с охранниками, склонить их на свою сторону, это должно быть несложно, ведь иначе их ждёт смерть. Можно было бы, конечно, попытаться проломить Стену подальше от вышки, но эти охранные сооружения расположены так плотно между собой, что пули везде достали бы его людей, принеся неминуемые жертвы.

Роджер Николс наслаждался ролью пастыря, ведущего за собой послушное стадо, он словно парил над землёй, настолько легко ему давались шаги. Наконец они подошли к вышке, пастор отчетливо видел лица охранников: один из них был напуган, второй, с насупленными бровями, крепко держал автомат, дулом направленный в их сторону. Могут возникнуть трудности.

– Братья мои, – обратился он к охранникам, шум среди прихожан постепенно затихал, – да, вы не ослышались, несмотря на то, что вы не состоите в Новой церкви, я считаю вас своими братьями, ибо знаю, что лишь из-за козней дьявола, вы стоите по другую сторону от праведных людей. Дни этого Города сочтены, так или иначе Стена будет разрушена, так зачем допускать кровопролитие?

Он сделал паузу, увидев, как первый охранник подошел ко второму и принялся его уговаривать. «Они, должно быть, братья, – решил Роджер Николс, – очень похожи, это хорошо, брату будет легче уговорить упрямца.» Но парень с автоматом, не спуская пальца с курка, локтём отодвинул сомневающего напарника.

– Отойдите от Стены, возвращайтесь по домам, или я буду стрелять! – громко крикнул он.

Роджер Николс почувствовал, как в толпе пробежала волна страха. Со злостью он подумал, что их отделяет один шаг от настоящей свободы, а они дрожат при виде одного автомата. Видимо, храбрые люди вымерли в Третьей Мировой Войне, остались лишь жалкие трусы. Но как же уговорить упёртого парня сложить оружие? Возможно, придётся прибегнуть к насилию, у его людей нет, конечно, автоматов, но несколько пистолетов имеется, в том числе и тот, что взяли у мёртвого полицейского. Роджер Николс кивнул Адаму Синклейру, стоявшему от него по правую сторону:

– Адам, нам нужно быть готовыми к бою.

Тот понял сигнал и достал из-за пояса пистолет, его примеру последовало еще человек десять.

– Вы не ведаете, что творите! Нас шесть тысяч, вы неминуемо погибнете, если окажете сопротивление, – Роджер Николс прервал речь, услышав приближающий шум мотора. Оглянувшись, он увидел, как люди уступали дорогу надвигающему бульдозеру. Указав на громадную машину пальцем, Роджер Николс произнес:

– Видите, мы в любом случае разрушим Стену.

Бульдозер остановился в десяти метрах от девятнадцатой вышки.

– Опустите оружие, и присоединяйтесь к нам, – настойчиво произнёс пастор, но его слова не подействовали на смуглого охранника, тот по-прежнему напряженно целился в толпу.

Переговоры зашли в тупик, наступила тишина. И вдруг эту тишину разрушил оглушительный грохот, от испуга Симоне Семпиоли вздрогнул, выпустив из автомата пулю. Лоренцо с ужасом заметил, как шальная пуля пробила череп ближайшего соратника пастора.

Адам Синклейр рухнул на землю, толпа растерялась, а Роджер Николс с открытым ртом взирал на павшего помощника. Он пришёл в себя лишь когда заметил, что Адам ещё жив. Бывший боксёр жадно глотал воздух ртом, что-то бормоча, Роджер Николс наклонился к нему и услышал его последние слова: «Нет, только не сегодня, я не должен умереть сегодня…».

С высоты сторожевой вышки можно было заметить, как вдалеке, где-то в районе начала улицы Эль-Стрит, чёрный дым клубами поднимался вверх. Симоне не знал, что там взорвалось, да и какая разница? Всё его внимание сосредоточилось на толпе, он заметил, как выпрямился в полный рост Роджер Николс. Пастор окинул взглядом свою толпу и прокричал: «Адам Синклейр успел произнести свою последнюю просьбу! Он сказал: «Я хочу, чтобы вы разрушили Стену!»».

В следующую минуту толпа озверела, началась перестрелка, Симоне палил из автомата, прежде всего пытаясь попасть в водителя бульдозера, который завёл мотор своего грозного зверя.

Лоренцо забился в углу вышки, так как не мог принять какую-либо сторону. Нужно было попытаться обезоружить Симоне? Но теперь уже поздно. Он лишь видел, как Симоне ранили в плечо, но тот все равно продолжал стрелять одной рукой. Ощущал, как вышку сотрясали удары, словно происходило землетрясение, слышал, как бульдозер останавливался, скорее всего из-за смерти водителя, а затем продолжал таранить вышку, под руководством нового человека, жаждущего свободы.

Наконец, после второго ранения в шею, Симоне осел, сглатывая кровь, нашёл глазами Лоренцо, сжавшегося в противоположном углу, их взгляды встретились. Лоренцо прочел во взгляде Симоне извинение, словно тот говорил: «Прости, дружище, что втянул тебя во всё это», на что успел грустно улыбнуться: «Да ладно, приятель, не переживай», прежде чем почувствовал, как вышка рушится и валится наземь. Лоренцо придавило камнями. С трудом открыв глаза, ощущая во всём теле боль он увидел, сквозь рассеивающую пыль, ясное, синее небо без единого облака. Вскоре эту картину заслонила подошва ботинка какого-то человека из толпы, принявшего с остервенением забивать молодого охранника ногой.

***

Пятнадцатого июля в Стене, нерушимо простоявшей тридцать лет, образовалась брешь. Люди видели сквозь неё долгожданную свободу и карабкались по камням, как пьяные, спотыкаясь, сбивая ладони в кровь, но не обращая на это никакого внимания. Они мчались к долгожданной свободе, подобно мотылькам, стремящимся к свету. Мир за Стеной не отличался от Города, только более заросший, но жителям Города казалось, что перед ними открывается нечто новое, уникальное. Они валялись в траве, целовали землю, вдыхали полной грудью воздух. Роджер Николс резвился вместе со своими людьми, он ощущал себя большим ребёнком, нежели в детстве – то бежал, то озирался во все стороны, не веря в происходящее. Наконец Роджер остановился и распростёр руки:

– Господи, спасибо! – воскликнул он. – Спасибо за то, что этот счастливый день настал! Да святится имя… – кашель прервал его возглас. Собравшись закончить свою речь, пастор набрал воздух в лёгкие и зашёлся в ещё большем приступе кашля. Ноги его подкосились, он упал на колени и схватился за горло, которое ему хотелось разорвать ногтями, чтобы облегчить дыхание. Вдобавок к удушливости, во рту появился привкус крови, пастор приложил огромное усилие чтобы сглотнуть, а затем принялся озираться по сторонам в поисках помощи, но счастливые люди не замечали его. Роджер Николс прекратил бороться за свою жизнь лишь после того, как кровь сплошным потоком хлынула из его рта.