Кто вы, профессор Верещагин 3

Глава 1 В которой никто не спит, хотя давно ночь на дворе

— Я знаю, — просто сказал я, голос сел, будто я не пил целый день. — Если бы вы послали Михаила, то он начал бы с одного единственного вопроса. Непременно. Его не прозвучало...

Она опустила ресницы — и тень легла на скулы, делая её лицо античным, из мрамора высеченным. Только мрамор не дышит так часто. Только у мрамора не вздымается грудь под тонкой тканью домашнего платья.

— Я боялась, что вы уедете, — сказала она едва слышно. — Или что вас заберут. Или что убьют, а я так и не…

Не договорила. И слава богу. Потому что я понял: ещё одно слово — и сорвусь.

Руки зачесались. Дурацкое слово, но точнее не подобрать. Ладони горели желанием коснуться — её локтя, её пальцев, этого выбившегося пепельного завитка, который вился у виска, будто дразнил. Я засунул кулаки в карманы штанов. Сжал там так, что ногти впились в кожу. Боль немного отрезвила.

— Вы только из-за того случая... здесь, — спросил я, глядя в пол. Потому что если бы снова посмотрел на неё — всё. Крах. Никакой «чести офицера», никакой «благородной выдержки». Просто мужчина, который видит женщину, ради которой готов разнести этот мир в щепки.

— Сказать? — в её голосе вдруг прорезалась та самая дерзость, которую я уловил в первом взгляде. — А что тут говорить? Я пришла… убедиться, что вы настоящий. Что вы… не сон. Увидеть ваше лицо.

Я поднял глаза. Это была ошибка.

Она стояла в трёх шагах, и лунный свет делал её кожу прозрачной, как фарфор. И губы — тронутые ночной прохладой — чуть приоткрыты. И глаза, в которых плескалось что-то такое, от чего у меня перехватило дыхание.

Это было точно не влечение. Нет. Совсем другое. Это как стоять на краю обрыва и знать, что за тобой — вечность, а внизу — река, и можно лететь, разбиться, но один миг полета стоит всех скучных прожитых лет.

— Я настоящий, — сказал я хрипло. — Но боюсь, что если вы не уйдете сейчас, то я перестану быть благородным человеком.

— А я вас об этом не просила, — тихо ответила Ксения и сделала ещё шаг.

Я попятился. И уперся спиной в холодную стену.

— Не надо, — выдохнул я, не узнавая собственного голоса. — Ксения Андреевна, ради бога. Я не железный.

Она остановилась. Смотрела на меня — снизу вверх, потому что была на полголовы ниже. И улыбнулась — той улыбкой, от которой у каменных статуй кровь в жилах закипает.

— А я и не хочу, чтобы вы были железным, — сказала она. И вдруг одним движением сбросила платок на пол.

А я... зажмурился. Как дурак последний. Потому что если бы увидел её всю — беззащитную, светлую, с рассыпавшимися по плечам волосами, в этом тонком домашнем платье, которое скрывало слишком мало и обещало слишком много — я бы шагнул. Сделал бы то, о чем потом она бы пожалела. Или не она — я. Потому что такие женщины не для ночных приключений. Таких женщин берегут. Таких женщин любят так, что больно дышать.

— Уходите, — сказал я, не открывая глаз. — Пожалуйста. Я вас очень прошу. Я… я не справлюсь.

Тишина была такой густой, что слышно было, как потрескивает свеча. Как за окном ветер шевелит листву. Как бьется мое сердце — громко, на весь дом, на всю губернию, наверное.

А потом я услышал шорох ткани — шаги — и тихий всхлип у самой двери.

— Дурак, — сказала она обиженно. — Какой же вы дурак, Ангел. Меня все равно отдадут Михаилу, а он... ни о чем не спросит. Ему так нужно породниться с нашей семьей, для карьеры, что он и байстрюка спокойно примет, и не поморщится. Один раз... один единственный раз в жизни у нас все могло быть, а вы... решили что мужская солидарность важнее? Или что там важнее? Все равно уже. Я — княжна и не предлагаю себя два раза.

Дверь скрипнула — и закрылась. И только после этого я открыл глаза.

Комната была пуста. Луна по-прежнему стояла в окне, свеча догорала, а на полу — там, где стояла Ксения — валялся белый платок, пахнущий ландышами и чем-то горьким, как полынь.

Я медленно сполз по стене, сел на пол и уткнулся лицом в колени. Ну и как теперь спать, скажите на милость? Когда простыни — пусть не накрахмаленные — жгут тело, как раскаленные листы железа.

Она сказала «дурак». Она была права на сто процентов. Дурак и есть, чего там... Потому что дураком нужно быть и даже не круглым, а квадратным, чтобы упустить такую девушку.

Я понял, что не усну до самого утра. Доигрался хрен на скрипке, слишком музыку любил.

_____________________________________________________________________

Полицейский участок пах кислыми щами, махоркой и тем особым казённым ужасом, который не выветривается из таких мест даже через сто лет после закрытия. Усатый околоточный, чином пониже городового, но повыше дворника, лениво перебирал бумаги. При появлении женщины даже не встал — только бровь приподнял, словно к нему случайная коза забрела.

— Тебе чего, милая?

Ванда стояла на пороге, прямая, как палка, и бледная, как та бумага, что писарь макал в чернильницу. Платок повязан туго, под ним ни волоска, руки в рукавах сака сжаты в кулаки. Она молчала ровно столько, чтобы унтер успел дважды зевнуть.

— Мне надобно, — сказала она негромко, но так, что зевок застрял поперёк горла. — К самому главному. Или к тому, кто за бомбистами охотится.

Околоточный хмыкнул. Переглянулся с писарем. Писарь понимающе ухмыльнулся — такие тут каждый день шляются, юродивые да просительницы. Правда, в основном про конец света, да про Анчихриста говорят, а эта, вишь, отличилась. Бомбисты у нее. И слово то откуда-то знает.

— Главный у нас, матушка, на обеде. А без дела не велено пущать. Ты скажи, зачем, я и передам. Или вон в окошко — туда бумаги кидают.

— Я не бумага, — Ванда шагнула вперёд. От нее пахло дешёвым мылом и, как ни странно, пирогами с луком — И не спятила от жары. Дело у меня государево. Про то, как царя убивать собираются.

Унтер перестал дышать. Писарь выронил перо — клякса расплылась жирной звездой.

— Ты... ты это, — околоточный заговорил шёпотом, оглядываясь на запертую дверь в кабинет, — ты полегче, женщина. Не шути такими словами.

— А я не шучу. — Ванда выдержала паузу, которую сама бы не смогла объяснить, но которая прилипла к потолку, как та клякса. — Веди к начальнику. Или я сама пойду. У меня новости такие, что ваша бумажная душа треснет.

Из-за двери послышался кашель. Потом шаги. Тяжелые, с протестующим скрипом половиц.

Дверь открылась. На пороге стоял Медников — в расстегнутом мундире, с ложкой в руке. Ложка была серебряная, с вензелем, и она видимым образом конфликтовала с казённой обстановкой.

— Что за гам? — спросил он устало. И увидел Ванду. — Это ещё кто?

— Ваше высокоблагородие, — унтер вытянулся в струну, но не закончил — потому что Ванда перебила. Бесстрашно. Словно не мужчину с погонами видела перед собой, а соседа, у которого поросенок в ее огород залез.

— Ты, что ли, главный? — спросила она, глядя Медникову прямо в те самые маленькие, цепкие глаза. — А вот скажи, главный, ты Профессора споймать хочешь?

Медников ложку отставил на конторку. Жест был медленный, почти небрежный — но в глазах у него что-то щёлкнуло. Насторожилось.

— Граве? — спросил он тихо. — Он в городе? А ты откуда знаешь? И отчего пришла? Награду за него пока не объявляли, но если не соврала... я тебе сам пять рублей заплачу.

— От рублей не откажусь. — Ванда чуть прищурилась, словно примерялась к чему-то тяжелому. — Благодарствую за рубли, лишними не будут. Но мне нужен кто-то, кто пойдёт со мной. Не в мундире. А так — как будто свой. Потому что они, ваше... благородие, — она споткнулась на слове, но выговорила, — они настороже, а человека в погонах увидят — стрелять начнут, а у меня там мужик. И еще условие у меня будет, ваше благородие, — второй раз у нее вышло легче, словно женщина что-то переломила в себе, — мужа моего не трогать. Он невиновен. А что этим кров дал, так я его подбила, меня же если что, и на каторгу шлите. Платили они хорошо, говорили складно, я, баба глупая, повелась. Ныне же ответ держать буду. За глупость.

Медников молчал. Писарь замер, не дыша. Околоточный переминался с ноги на ногу, как лошадь у коновязи.

— А что случилось то, женщина? — спросил наконец надворный советник. — Получала ты от Граве копейки... не верю я, чтобы он платил много. Слушала интересное... а чего сюда-то прибежала. Да еще про царя ляпнула? Просто, чтобы я послушал? Или правда есть, что сказать?

— Достаточно, чтобы против мужней воли пойти. — Ванда разжала кулаки. Ладони у неё были красные, с белыми полумесяцами от ногтей. — А важное скажу или не очень — сами решайте. Мне терять нечего. Дом наш... ежели пропадет, убыток будет большой, но Никита Степанович заново отстроит. Вот только внуков в меня лишних нет, все нужные. А профессор ваш сказал, бомба есть. И в таком месте, что половина города просядет и вода по улицам потечет.

Тишина в участке стала плотной, как кисель. Даже мухи притихли, словно поняли, что сейчас решится что-то важное.

— Как звать-то тебя? — спросил Медников совсем другим голосом — без насмешки, без привычного жандармского нахрапа.

— Ванда. А по мужу — Чугуева.

— Ну что ж, Ванда Чугуева. — Он повернулся к унтеру, и тот мгновенно вытянулся, будто его за шиворот потянули. — Степанчук. Твои уже отошли от... приключения? Работу сделают? Значит, так тому и быть. Собирай.

Потом снова перевел взгляд на женщину. Долгий. Так смотрят на задачУ, которую не могут решить, но чувствуют — что решение есть и простое оно, как кочерга.

— Садись, — сказал он и кивнул на стул. — И рассказывай всё. С начала. И не бойся. Здесь тебя никто не тронет.

Ванда села. Осторожно, на самый край. И начала говорить — негромко, как на исповеди, но каждое слово отбивалось от казённых стен, как гвоздь в сухую доску.

— Под монастырём, под старым, под тем, что у Смоленской церкви, есть подземелье. Ходы там, камеры. Раньше, сказывали, клады прятали, а ныне... люди ходят. Не только христовы. Разные, — Она запнулась, сама не веря своим словам, но пересилила себя. — Я не пойму, что им надо, а Граве сказал, явно на царя умышляют...

Медников не перебивал. Только чуть подался вперёд, и маленькие цепкие глаза его теперь не прятались — смотрели в упор, как на допросе.

­­­­­­­­­­_______________________________________________________

В доме Чугуевых горела лучина. Кривой, чадящий огонёк выхватывал из темноты край стола, край лавки, и медный умывальник в углу. Без скрипа приподнялась тяжелая крышка люка в подпол и показалась рука, а затем и голова пришлого Профессора. Вид у него был задумчивый.

Следом вынырнул Ярик, постукивая зубами от холода и кутаясь в куцую студенческую курточку. У парня даже уши посинели. Никита Степаныч вылез последним — кряхтя, опираясь на край люка, отряхнул колени.

Не проронив ни слова, Ванда поставила на стол штоф водки, три глиняные кружки, миску с солёными опёнками — жирными, скользкими, пахнущими укропом и чесноком. И отошла к печи, замерла в полутьме за ухватами и заслонкой.

— Закрывай, — сказал Граве.

Никита задвинул щеколду, присел на лавку. Разлил мутную водку по кружкам. Выпили молча, не чокаясь. Граве снял очки, протёр стёкла о край рубахи, надел обратно.

— Ну, что скажете, Игорь Афанасьевич? — спросил Никита, поставив кружку. — Чем успокоите?

Граве усмехнулся, похлопал его по плечу.

— Не бойся, Степаныч. Прибор это, немецкий. Для измерения подземных напряжений. Железную дорогу, вишь, хотят прокладывать, вот и ставят. Никакого антихриста. Наука это.

— Ну и слава тебе Господи, — Никита перекрестился с облегчением — широко, смачно. — А то я уж думал, не к добру.

Он допил остатки, закусил опёнком, крякнул.

— Ладно, Игорь Афанасьевич, благодарствую, что разъяснили. Пойду я, завтра с утра по хозяйству дел невпроворот.

Через минуту за стеной послышался его тяжелый шаг, скрип половиц — и стих. Ванда постояла у печи, повернулась будто заслонку поправить — и скользнула в сени, за дверную щель. Замерла, едва дыша.

Зачем она это сделала? Отчасти по давней привычке "приглядывать" за всем, что делается вокруг. Отчасти из любопытства. А больше — от странной уверенности, что господин профессор что-то недоговаривает, а проще — врет как сивый мерин.

Врать он умел профессионально, надо отдать ему должное. Голос был ровный, слова не выскакивали изо рта с торопливостью скользких лягушек, речь текла уверенно и плавно. И глаза не бегали. Отменным лгуном был Игорь Афанасьевич... вот только стоило ему перед тем, как начать пули отливать, хоть бы взглядом предупредить подельника, чтобы не так удивлялся. У того, сердешного, аж челюсть на воротник упала, когда Граве заговорил про немецкую машину для измерения подземных напряжений...

Профессор подождал, прислушался к тишине за дверью, потом повернулся к Ярику.

— Прибор, Ярослав. Тот самый?

— Да не знаю я, Игорь Афанасьевич, — ответил Ярик тоже негромко. — Меня ж близко никогда не подпускали. Близко — это для самых доверенных. Смородина, Аркашки Пустоволова, Марии Гавриловны, та тоже каким-то макаром в доверенные пролезла. Место правильное, за это головой поручусь. А вы... рассмотрели? — на лице Ярика появилась неуверенная улыбка, — и что там, Игорь Афанасьевич? Правда, те колеса, что время двигают? Как в той книжке?

Граве хмыкнул:

— Колес не видел, ни одного. А вот что видел и даже разглядел во всех подробностях, так это четыре лейденские банки. Соединены последовательно. Заряд огромный. Если рванёт — монастырь просядет, под ним река подземная, быстрая. Стены подземелья не выдержат, вода хлынет, и весь город под уклон зальёт. До Стрелки, минимум. По самые крыши. И, сдается мне, Ярик, что никакой наукой тут и не пахнет. Самая тут политика. Зачем такая штука и именно в этом месте — мне сказать, или сам догадаешься?

— Царь едет, — осторожно сказал Ярик. — К чудотворной иконе поклониться.

— Вот именно.

— Выходит, Трубецкие задумали... царя убить? Якобы несчастный случай, природный катаклизм, над которым люди не властны. Умно, Игорь Афанасьевич. Как же умно!

— И как беспринципно. Столько невинных жертв... даже мне, старому цинику, не по себе.

— Полицию звать? — вскинулся Ярик, — может, еще и кандалы на себя сами наденем, чтобы господам жандармам не трудиться лишний раз?

— Люди… — Граве снял очки, устало потёр переносицу, посмотрел на дверь, за которой только что вышел Никита. — Не хочу я, чтобы гибли.

— Если выбирать: царь или город — я выбираю царя. Потому что, пока он жив, вся Россия будет под ним. Малая жертва... зато потом народ вздохнет свободно.

Они замолчали и молчали долго. Потом Ярик взял кружку, отпил остывшей водки, поморщился. Граве сидел, щурясь на догорающую лучину.

Ванда за дверью слушала. Лицо у неё побелело, губы сжались в нитку. Она поняла всё: и про бомбу, и про город, и про то, что внуки её — у самого монастыря — в смертельной опасности. И что муж её, Никита Степаныч, ничего не знает, а эти двое уходят и никого предупреждать не собираются. Надеются что бомба убьет царя, а до остальных им дела нет...

__________________________________________________________

— И тогда Граве ему сказал: «Ты, Ярослав, дурак. Потому что революцию делают для людей, а не на людях. Если мы всех утопим — кто ж нам памятник поставит? Те, кто на дне?» А студент ему: «Испугался, профессор? А я не боюсь».

— И что ж они? — подал голос писарь и тут же прикусил язык, покосившись на начальство.

Медников не отругал. Кивнул — продолжай.

— А то, — выдохнула Ванда, — что сейчас они из города бежать собрались. И Граве, и Ярик этот, и, поди, вся ихняя компания. Потому что, слышь, напугались. Не бомбы — другого. Было уже такое, на железной дороге. Хотели царя вместе с поездом рвануть, а он живёхонек остался. А люди — да, куча народу поубивалась. И тогда они и говорят: «Может, он заговорённый? Может, его пуля не берёт, и бомба не возьмёт? И решили: бежать. А как вернутся — доделают.

Она замолчала. Только слышно было, как дышит писарь — часто, поверх пера, и как за окном крикнул извозчик.

Голос у женщины сел. Она посидела, помолчала, потом сказала чуть слышно: — А внуки у самого монастыря живут, у Смоленской церкви. Прямо над тем местом, где бомба.

Медников медленно выпрямился. Ложку, про которую все забыли, подвинул к краю стола.

— Ванда, — сказал он. Просто имя — без чина, без «матушка». — Адрес скажешь? Где искать?

— Назову. И проведу, — она поднялась, оправила юбку. — Только с условием, какое уже молвила: мужика моего не трогайте. Никиту Степаныча. Он не знал. Он думал — квартиранты тихие, платят исправно. И ничего мне не прощайте, — добавила жестко, как ножом отрезала. — Моя вина. Принимала, поила, кормила. А каторги не боюсь.

Надворный советник встал из-за стола. Подошел к ней — и неожиданно оказался большим, плотным, как медведь, вставший на дыбки.

— Каторги тебе не будет, Ванда Чугуева. За содействие — будет благодарность. И пять рублей, как обещался. А за простоту — прощается. Господь, он тоже с дураков не взыскивает, коли ум пришел. — И уже повернувшись к унтеру, другим голосом, железным: — Степанчук! Через полчаса быть у Смоленской церкви. И чтобы ни слова — понял? Ни полслова. Если Граве в городе — это не банк, это поважнее. Это наш шанс всех их разом взять.

Он взял со стола фуражку, надел — и вдруг обернулся к Ванде.

— А студента того… Ярика — не помнишь, по фамилии как?

— Не фамилию, — Ванда покачала головой, — а имя запомнила. Ярослав. Княжеское имя-то, не простое. Видать, из благородных.

Медников коротко, одними губами усмехнулся. Той самой усмешкой — без веселья, с холодком.

— Ярослав… — повторил он, словно пробуя на язык. — Ладно. Будем знакомиться.

И вышел в сени — тяжело, быстро, так что половицы взвыли. А Ванда осталась стоять посреди кабинета, маленькая, серая, но вдруг ставшая похожей на надолбу — ту, что в поле ставят, чтоб дорогу указывать.

Писарь сглотнул, перекрестился украдкой и потянулся за новым листом. А за окном уже вечерело, и где-то далеко, в сторону Смоленской церкви, прокричал ворон — раз, другой, третий.

Глава 2 Манифест и черное зеркало

Я опасался этой встречи и опасался не зря. За дверью тихо ходил маятник часов — сухо, как кузнечик. Ксения… наверное обиделась. Я бы обиделся. Можно представить: она рискует всем, что есть у порядочной девушки — репутацией. Бросает все на кон чтобы один единственный раз в жизни, перед свадьбой, на которую она идет, подчиняясь долгу, урвать хоть что-то для себя… Пробирается ночью по коридору, закутавшись в платок по самые глаза, опасаясь скрипа половиц и любой случайной встречи. А ее романтический герой, печальный демон, дух изгнания, вместо того, чтобы заключить деву в пылкие объятия, вдруг начинает вести себя как столп нравственности.

На месте девчонки я бы не просто обиделся, я бы себя убил.

… Она была сдержана, чопорна, закована в панцирь из холода и гнева — и явно не понимала, что со мной делать. Для чего я ей нужен в работе над документом, который она готовила несколько месяцев и была уверена в каждой строке.

И сначала попыталась использовать меня как писаря.

— Возьмите перо. Пишите… «Всеподданнейший доклад. Особого, на Высочайшее благоусмотрение дерзающего, совещания из природных дворян и прочих сословий, преданности Престолу не утративших, но о пользах отечества болящих.

Ваше Императорское Величество, Всемилостивейший Государь!..»

Я записал. Про почерк свой, перья и чернильницы скромно промолчу, и так сказано достаточно. Чернила пахли железом и чем-то горьковатым — как засохшая гвоздика. Перо было гораздо лучше той раскоряченной лапы, которой я пытался царапать записку на почте. Это был почти что Паркер, только без резервуара внутри.

— Осмеливаемся припасть к стопам Вашего Величества с нижайшим прошением, — продолжила Ксения, задумчиво глядя в окно. Сквозь шторы пробивалось солнце, в свете луча танцевали задорные пылинки. Мария Гавриловна, чинно сложив руки на коленях, сидела рядом. Еще бы, дева наедине с мужчиной да без дуэньи? Никак не можно, урон чести… То, что эта «дуэнья» на вчерашнее ночное свидание княжну сама и собирала и даже, вполне может быть, легла в ее постель, на всякий случай — скромно промолчим. Главное, приличия соблюдены.

— Да не сочтет державная десница за крамолу то, что предлагается ниже, ибо не от умащения западными модами, но от истинной скорби о величии России сии строки рождены, — договорила княжна и перевела дух.

Я молча ждал.

— Узрев же, что без железных дорог и грамотного мастерового государство наше подобно боярской карете на тележных осях, приемлем дерзновение представить Вашему Величеству следующие неотложные, но при том в привилегиях дворянства нисколько не умаляющие меры, — проговорила она.

Не удержавшись, я хмыкнул.

— Что смешного я сказала, господин Ангел? — вскинулась Ксения.

— А вы знаете толк в извращениях.

Ух как сверкнули серые глаза! Но голос остался ровным, хоть тротуары мости каждым словом, ни одна лошадь не споткнется, ни одно колесо не подпрыгнет.

— Извольте объясниться.

— Легко и с удовольствием. Вы предлагаете, ни много, ни мало, промышленную революцию. Но при этом, не ущемляющую интересов дворянства. Простите, ваша светлость, но это примерно то же самое, что завести в вашем поместье кошку и уверять всех, что это нисколько не ущемляет интересы мышей. И многие поверят? А Государь, простите, не дурнее кошки.

Мария спрятала улыбку под чернущей челкой, сильно наклонив голову.

— Но если вымарать последние слова, Государь далее и читать не станет, — резковато отозвалась Ксения, — я стараюсь преподнести документ, как не революционный, а эволюционный…

— Хорошая мысль, — кивнул я, — но тогда, ваша светлость, нужно лучше прятать концы.

Ксения прищурилась, но промолчала. Мария Гавриловна сделала вид, что разглядывает бахрому на скатерти.

Я откинулся на спинку стула, сложил руки на груди и продолжил:

— Если хотите, чтобы Государь не только дочитал, но и всерьёз задумался, уберите все явные «не умаляющие». Они кричат громче любого манифеста. И вместо того чтобы трижды повторять «дворянство не тронем», сделайте вот что.

Первое. Уберите последнюю оговорку целиком — ту, где «незыблемы навечно». Это не гарантия, это красная тряпка. Государь прочитает и подумает: «А если они так боятся за свои привилегии, значит, реформы их действительно заденут. Не подпишу».

Вместо этого впишите в самое начало один абзац. Я бы написал так:«Приступая к сим предложениям, мы неуклонно памятуем, что всякая перемена в государственном устройстве должна быть подобна течению реки, а не обвалу горы. Посему все нижеизложенные меры вводятся на пробу, на срок пяти лет, с ежегодным всеподданнейшим докладом о их действии. А те из них, кои покажутся вредными или противными коренным устоям, отменяются немедленно по первому слову Государеву».

Слышите? Ни слова о «незыблемости», зато — «на пробу», «отменяются по первому слову». Государь — человек осторожный. Пятилетний эксперимент ему понравится куда больше, чем вечные клятвы.

Второе. Про железные дороги и принудительное отчуждение — оставьте, это хорошо. Но проценты для дворян уберите. Вместо «четверти акций и право вето» напишите мягче: «…с тем однако ж, чтобы в правлении предприятия непременно состоял представитель от местного дворянства, назначаемый губернским предводителем, без подписи коего ни одно крупное решение силы не имеет».

То же самое, но звучит не как грабёж, а как «блюдение за порядком».

Третье. Самый острый момент — земля. Вы написали: «никакое принудительное отчуждение без согласия владельца». Это хорошо, но слишком прямо. А если так: «Подтверждая святость частной собственности, мы полагаем, однако, что в делах государственной нужды — как то: прокладка рельсового пути, устройство завода или казённого телеграфа — допустимо временное занятие земли с немедленным и полным вознаграждением по рыночной цене, а при несогласии владельца — двойной ценой, каковую определяет комиссия из равного числа дворян и чиновников».

Видите? Двойная цена — и любой помещик сам побежит подписывать. Не принуждение, а соблазн…

Четвёртое. Про крестьян и телесные наказания — оставьте как есть, это умно. Но добавьте одну фразу в самый конец, перед подписями. Такую, от которой у любого самодержца потеплеет на душе: «И все сии меры — не для отнятия, но для укрепления. Дабы дворянин оставался первым в государстве не по праву рождения токмо, но и по полезности своей для Отечества. Ибо нынешний век требует от благородного сословия не одной лишь верности, но и умения, и труда — на благо всей России».

…Ксения нахмурилась, но я видел — слушает внимательно.

— Что, ваша светлость, не нравится? Вы хотели эволюцию, а не революцию. Так эволюция — это когда кошка приходит в дом не с когтями напоказ, а с колокольчиком на шее. И мыши сначала радуются, что слышат её издалека. А потом привыкают. И уже не боятся.

— А потом? — тихо спросила Ксения.

— А потом колокольчик снимают. Но к тому времени все уже забыли, что боялись. Это, ваша светлость, и есть искусство государственной правки.

Мария Гавриловна подняла глаза и с явным одобрением кивнула своим мыслям.

— Записываю, — сказал я. — Первое — «на пробу, на пять лет». Второе — «двойная цена». Третье — «представитель от дворянства, а не акции». Четвёртое — «не отнятие, а укрепление». И тогда ваш манифест из черновика превратится в документ, который Государь не отложит в сторону после первой же страницы.

Ксения помедлила и вдруг спросила, не поднимая глаз:

— А вы, господин Ангел, случайно, не служили в канцелярии?

— Служил, — ответил я. — Где я только не служил. И отчетов писал достаточно… в другой жизни. Там и научился.

Она улыбнулась краешком губ — впервые за весь разговор. Дело, кажется, пошло - и пошло споро.

До обеда нам удалось переработать почти треть документа.

Ксения торопилась. «Манифест» надо было закончить, переписать набело, ознакомить с ним всех посвященных высшего чина «Триконы», получить подписи — убедить, уболтать, дожать авторитетом… переплести в сафьян с золотым тиснением и на все про все чуть больше недели. Очень мало для рождения такого документа.

Вот только у меня был чит-код. Я точно знал, как выглядит тот самый «Манифест», который, в итоге, будет принят Государем.

— Нет! — в очередной раз воспротивилась Ксения, — так писать нельзя.

— Почему? — удивился я, — мы же пишем, значит — можно.

— Это не шутки, — девушка даже ногой притопнула, правда, в матерчатой туфельке, так что вышло совсем не грозно. — Если дать дворянству право вето, то ничего вовек не сдвинется с места. Зачем что-то менять в государстве тому, кто и так стоит на вершине пищевой цепочки? Им хорошо как есть…

— Серьезно? — весело удивился я, — Ксения Андреевна… А вы вот сюда поглядеть не хотите?

Я легонько взял ее за плечи и развернул к зеркалу, темному, в толстой бронзовой раме с виноградными лозами, по моде прошлого века.

Зеркало дышало холодом — даже на расстоянии лицо ощутило тонкую, мраморную стужу. Зеркало было седым и даже на вид очень тяжелым, а барышня — встрепанной и гневной, но уже не такой ледяной… Правду сказал кот Матроскин: «Совместный труд для моей пользы, он объединяет».

— Хорошо, — сказал я, помолчав. — Есть ещё один способ. Самый короткий. Но он вам не понравится.

Ксения выжидающе подняла бровь.

— Уберите из манифеста все упоминания дворянства. Вообще. От слова «совсем». Пишите так, как будто эти реформы нужны государству, а не сословию. А в самом конце, мелким подстрочным примечанием, добавьте одну фразу: «При сем сохраняются в полной силе все права и преимущества, дарованные дворянству предшествующими Государями, ибо настоящий документ оных не касается вовсе».

Я развёл руками.

— И всё. Никаких «Четверти процентов», никаких «губернских предводителей» в каждой статье. Просто делаете дело. А потом, когда реформы войдут в жизнь, дворянство само займёт те места, которые ему по праву принадлежат, — без всяких бумажек. Потому что кто, кроме вас, умеет читать, говорить и командовать?

Ксения помолчала, потом медленно покачала головой:

— То есть вы предлагаете вырезать из манифеста единственное, что гарантирует нам сохранение влияния? Рассчитывая на то, что «само займёт»? Господин Ангел, это напоминает диалог немого с глухим. Я говорю о защите интересов, а вы — о том, чтобы снять защиту и положиться на авось.

— А вы, ваша светлость, говорите о защите, — парировал я, — но при этом пишете такие гарантии, которые убивают любую возможность реформы на корню. Потому что Государь видит их и думает: «Ага, они хотят и реформы, и старые порядки. Не бывает так. Значит, либо обманывают, либо сами не понимают, что творят».

— И что же делать? — с явной досадой спросила Ксения.

— То, что я сказал. Либо прятать концы в текст, как в прошлый раз. Либо убрать их совсем, как сейчас. Третьего не дано.

Она отвернулась к окну. Мария Гавриловна вздохнула так выразительно, что стало ясно — дуэнья на моей стороне.

Старое зеркало темнело проемом, силуэт княжны в нем был слегка размыт. Я напрягся. Неужели вот сейчас будет тот момент, с которого все началось? По времени — совпадает идеально: десять дней, те самые десять дней…

И что, по той стороне серебристой амальгамы сейчас торчит моя донельзя изумленная физиономия? А меня, нынешнего, за ее плечом я, тогдашний, увижу?

В то время точно не видел, иначе бы спятил, не сходя с места.

— А вы, Ксения Андреевна, не владеете языком глухонемых?

— Откуда бы? — удивилась она. — Французскому учена, английскому учена… На немецком немного читать могу, Аркадий показывал. Он немецкие журналы выписывает про научные открытия. А глухонемые… увольте. Даже не знала, что у них свой какой-то язык есть. Правда, что ли?

— Чистая, — вздохнул я, отходя от нее на два шага, — и как-то раз мне… наверное приснилось, что именно на этом языке мы с вами, ваша светлость, объяснились.

Княжна стремительно обернулась:

— Объяснились? Но, ради святых, к чему такой странный способ? Словами то не проще ли было?

— Не проще, — покачал головой я. Мне было грустно, словно на моих глазах, и только что не под моими ногами обрушился мост, соединяющий меня с этой девушкой. Мне стоило замолчать, но кто это может, когда бес тянет за язык? — Мы не слышали друг друга. Между нами было огромное расстояние и тонкая пленка черного зеркала.

Дзинь…

Мы с княжной, не сговариваясь, обернулись.

— Простите, барышня, — дуэнья стремительно наклонилась, подняла оброненную ложечку и аккуратно пристроила на край блюдца.

— Маша!

— Мария Гавриловна?!

— Что? — девушка выглядела как сама невинность, — черное зеркало… Это же не по православному. Это колдовство, ведьмовство даже. Этим старухи в деревнях занимаются.

— Чем занимаются? — вкрадчиво спросил я. — Мария Гавриловна, будьте последовательны. Ежели сказали А, то говорите и Б.

— Сажей зеркала чернят. А потом на них знаки рисуют. Если кто в дороге и долго нет вестей… Или на войне, можно узнать, жив или нет. Ведьмы это делают. Переговорить нельзя, может, если только кто по губам читает… но и то, плохо видно в черном зеркале. Силуэт один.

— То есть это зеркало не пойдет? — уточнил я, невежливо ткнув пальцем в предмет интерьера.

— Отчего бы ему не пойти? Пойдет, — рассудительно отозвалась девушка, — только зачернить надо. И, может, еще что сделать. Не знаю я, ведьмы секретов абы кому не доверяют, только своим. Как творилось — видела, а что делать еще — это ведьму надо.

— И где ее добыть?

Ксения смотрела на меня не осуждающе, но донельзя изумленно. Не понимая, с чего бы вдруг ее товарищу по борьбе и вере, посреди полного здоровья вдруг срочно понадобилась ведьма.

— Так в моей деревне, если жива. Только вы с барышней так повидаться все равно не сможете. Нипочем.

— Почему? — выдохнул я, предчувствуя, что сейчас услышу что-то отменно неприятное, что с хрустом сломает все, что я успел сотворить за эти полтора месяца.

Глава 3 Никому не отдам

— Так черные зеркала только по общей крови работают, — растерянно сообщила Маша, — и родство близкое должно быть.

— То есть муж и жена...

— Нет. Меня мама от того и брала к ведьме и за руку держала, что кровь с отцом общая. Церковное там венчание или еще какое — не понимает его зеркало, не видит.

Ксения вдруг побледнела, словно выцвела еще больше, шагнула ко мне, вглядываясь в лицо... подняла руку и провела по лбу, по щеке. Не лаская, нет. Словно пытаясь что-то нащупать. И вдруг словно потухла, съежилась.

— Ничего...

­— А что такое вы хотели найти во мне, Ксения Андреевна? — растерянно спросил я.

— Просто подумала. Глупость. Глупая надежда... Брату старшему как раз сейчас было бы тридцать два. Тому, который с турецкой войны не вернулся.

Часы сухо и коротко отбили два удара. Мы молчали, не зная, что сказать друг другу.

— Неужели есть сходство? — неуклюже спросил я, — насколько мне известно, никогда наш род не роднился с Трубецкими.

— Немного... Форма скул, подбородок чуть-чуть скошенный. Я плохо помню Алексея, вот и помстилось, — тихим, неестественно спокойным голосом отозвалась княжна. — Вы - не он, Ангел. Теперь я вижу это отчетливо.

— И хвала всем святым, — вырвалось у меня.

Ксения вскинула голову:

— Отчего так неласково? Трубецкие - род древний и славный. Принадлежать к нему честь немалая.

— Не спорю. Только быть вашим братом не хочу.

— Кем же вы ХОТИТЕ мне быть, Ангел?

Она подошла совсем близко, так, что пепельный завиток шевельнулся от моего дыхания. Серые, светлые глаза смотрели в упор, требовательно, жадно. Княжна говорила так тихо, что я скорее читал по губам.

И так же тихо я ответил:

— Не тайным грехом на одну ночь.

Ксения усмехнулась, холодно и колко, и отступила на шаг.

— Вот как... Вы решили, что княжна Трубецкая падёт к ногам проходимца без роду и племени? Думали, отец мой в чистую любовь поверит? В семью примет и должность исхлопочет... Или вы на деньги рассчитывали, на выкуп?

— Нет, — я мотнул головой. — Просто на удачу. Подумал — а вдруг так можно? Я, Ксения Андреевна, чтобы вас увидеть... просто увидеть, клятву дал перед иконой, что не преступлю... определенных границ. Ни словом, ни делом не стану препятствовать тому, что вы решите делать. Но вдруг, просто в порядке бреда... вы решите сегодня вечером обвенчаться в ближайшей часовне да бежать со мной...

— Куда? — опешила девушка.

— А куда глаза глядят. На Урал, например. Или в столицу. Большой город, суеты много, прятаться хорошо.

— Да ты спятил, — княжна и не заметила, как перешла на ты, — А поймают?! Я отцу в ноги упаду — он простит. Он меня простит, дочь-то родная. А тебя просто убьют в ту же ночь. А со мной поступят, как задумывалось изначально, — выдадут за Михаила, он возьмёт и с позором. Это понятно?

— Так можно ведь и не попадаться, — я сказал это, словно с обрыва прыгнул, — У меня есть поддельный паспорт. Россия велика — уйдём так, что никто не найдёт.

Она смотрела в упор, не веря, но слушала.

— Докажи, — тихо сказала она. — Чем докажешь, что не врёшь?

Я вынул из потайного кармана складень и протянул ей.

— Работает просто. Читаешь именную молитву, кого хочешь уберечь, по имени зовешь. Кого назовешь, тот не умрет от рассвета до заката, волей Богородицы. Вот тебе, Ксения Андреевна, жизнь моя и смерть моя. Достаточно для доказательства?

Она смотрела на меня как на юродивого, с почтением и страхом. Но голова у этой девочки работала как надо.

— Ни словом, ни делом не препятствовать тому, что я решу, — повторила она, — а способствовать, значит, можно?

— Если осторожно, — плоско сострил я.

— Маша, — она обернулась к доверенной горничной. Та мгновенно подняла голову, — распорядись зачернить зеркало, как надо. Не это, мое. В спальне которое. И символы... Ты их запомнила?

— Отчего не запомнить. Простые символы. Жива, — девушка пальцами начертила две волнистые линии, — гребень поколений: мать, дочь, внучка... И солнцеворот. Но не полный круг, а полукруг с точкой в центре — знак того, кто ушёл в дальний путь. Воин, купец, странник. В деревне их все знают, даже неграмотные. Обереги то делаем.

— Вот и сделай как надо. Если уж пошли такие сны, кто знает, что там наяву будет. А ты, — она снова взглянула на меня, — что за язык там такой тайный у немых. Давай, показывай.

— А кровь? — проговорил я, чувствуя себя дурак дураком.

— Ты венчаться то меня всерьез звал или так, пошутить? — сощурилась Ксения Андреевна.

— Хоть сейчас, ­— вырвалось у меня.

— Сейчас и пойдем. Только Маша мне юбку с кофтой подберет попроще, чтобы за небогатую мещанку сойти. Свидетелем извозчик будет.

— Ты согласна бежать со мной, Ксения Андреевна? — переспросил я, чувствуя то ли мороз по коже, то ли шум в голове, как после особо забористого ерша.

— Согласна. Отчего не согласиться. Ты уже доказал, что любишь без шуток. Трижды доказал. Когда спас в деревне, когда не тронул без венца. И когда честный брак предложил. От такого не отказываются, если в уме...

...Однажды довелось мне подниматься на скоростном лифте на сорок восьмой этаж, аж уши заложило — вот так же меня сейчас несло. Неужели ж?..

— Только перед тем, как бежать, на Урал там, или еще куда, надобно дело сделать. Манифест Государю передать.

И скоростной лифт с размаху рухнул в шахту.

Что же ты так смерть то свою встретить торопишься, Ксения Андреевна?

_______________________________________________________

Кабинет, еще недавно казавшийся тесным для двоих, теперь вмещал четверых, и воздух в нем сделался плотным, как перед грозой. Шуваев, поджарый и неподвижный, застыл в кресле за столом, положив длинные пальцы на пресс-папье. Штабс-ротмистр Борисов замер у окна, стараясь не встречаться взглядом с вошедшими — его лицо сохраняло маску казенного спокойствия, под которой всё еще саднило недавнее унижение.

Потерялся он эпично. Потом, в ход этот клятый, спускались и казаки, и солдатики. И все в нужном месте вышли, никто не заплутал. Шуточки про три сосны все еще ходили по Управе и были злые, как трехдневная кошачья моча.

Если бы не финт ушами, который провернул Гришка Смородин, тут бы Борисова и сняли, и никакой петербургский покровитель бы не помог. Так что просто повезло, должность свою штаб-ротмистр сохранил. По одной причине - заменить его было попросту некем.

Губернатор Опочинин, грузный человек с бакенбардами и болезненной одышкой, занимал единственное кресло, предназначенное для почетных гостей. Он то и дело промокал платком лысеющую голову, хотя в кабинете было не теплее обычного.

— Господа, — начал Опочинин голосом, в котором срывалась фальцетная нота, — дело чрезвычайной государственной важности. Государь император изволит прибыть в Ярославль. — Он сделал паузу, словно ожидая, что стены рухнут от такого известия. — Неофициально. Но от этого — не менее ответственно.

Князь Андрей Алексеевич Трубецкой, стоявший у тумбы с бюстом, чуть склонил голову, разглядывая профиль Александра III. В его движении не было и тени подобострастия — скорее созерцательная печаль. На нем был безупречный сюртук, и даже в этой тесной комнате он умудрялся выглядеть так, будто находился в собственной гостиной.

— Поклониться чудотворной, — тихо произнес князь, не оборачиваясь. — Через Ярославль — в Толгский монастырь. Сердце болит у государя. Дай Бог, чтобы икона помогла.

— Дай Бог, — эхом отозвался Опочинин и перекрестился торопливо, мелко. — Но наша земская, светская задача — обеспечить безопасность и... достойную встречу. Андрей Владимирович, вам слово.

Шуваев поднял серые глаза на губернатора, и в них не было ни тревоги, ни паники — только сухая, выверенная собранность.

— Маршрут составлен. Государь прибывает по железной дороге из Петербурга. Поезд — литерный, три вагона. Ярославль-Главный встречаем всем начальством: ваше превосходительство, почетный караул от 119-го Коломенского полка, духовенство с хоругвями. — Он перевел взгляд на князя. — Ваше сиятельство, полагаю, дворянство изъявит желание быть представленным.

Трубецкой наконец обернулся. Его брови чуть приподнялись.

— Дворянство, Андрей Владимирович, всегда радо видеть своего монарха. Я составлю список. Но, смею заметить, чем короче будет официальная часть на вокзале — тем лучше. Государь устает от многолюдства. Особенно нынче.

— Именно поэтому, — Шуваев чуть склонил голову, принимая замечание, — после краткого молебна на перроне — сразу в карету. Маршрут до Толгского монастыря: через Московский проспект, Романовскую улицу, затем по Большой Федоровской к переправе. На переправе — два паровых катера, жандармский пост и медики.

— А народ? — спросил Опочинин, нервно сжимая платок. — Государь должен видеть народ. И народ должен видеть государя. Это традиция, это... легитимность!

— Народ будет, — спокойно ответил Шуваев. — Но не стихийно. Борисов, доложите.

Борисов сделал шаг вперед. Теперь, когда речь шла о деле, он выглядел собраннее.

— По маршруту следования выделены точки сбора: фабричные Ярославской Большой мануфактуры, учащиеся духовной семинарии, приходы семи городских церквей. Всего до двух тысяч человек. Благонадежные, проверенные. Крики «ура» — организованы по сигналу: первый я подам лично, стоя на паперти собора.

Трубецкой усмехнулся — краем губ, едва заметно.

— Как в театре, господа. С суфлером за кулисами.

— Как в реальной жизни, ваше сиятельство, — ответил Шуваев, не повышая голоса. — Иначе какой-нибудь энтузиаст бросится под копыта царской лошади с прошением, и начнется такое... Нам нужен покой. Покой для государя.

Губернатор закивал, соглашаясь.

— Благодарю, Андрей Владимирович. Кстати, о покое. Я имею честь объявить вам благодарность от моего имени и — от имени его императорского величества — за своевременную и решительную ликвидацию подпольной ячейки радикала Граве. Это был... змеиный клубок, а вы сумели его вырубить.

Борисов вздрогнул, но промолчал. Шуваев же принял благодарность с непроницаемым лицом.

— Служу престолу, ваше превосходительство. Граве был опасным противником. Хорошо, что его успели...

— До визита государя, — закончил фразу Опочинин. — Именно, именно. А то не ровен час, эти мерзавцы устроили бы покушение. Вы слышали, князь? Вроде бы в ваших краях их и накрыли. Как раз в районе, где неподалеку городской дом ваш стоит, кажется?

Повисла пауза. Трубецкой не спеша достал из кармана сюртука серебряный портсигар, щелкнул крышкой.

— На Лавочной, Борис Николаевич. Да, это рядом. Татьяна моя гневалась, что такая пакость почти что по одним улицам с ней ходила... Но Граве — человек без роду и племени, он мог поселиться где угодно. Даже в дворянских гнездах, если они пустуют. — Князь поднял глаза на Шуваева. — Я, признаться, удивлен, что подполковник так быстро вышел на след. Словно кто-то подсказал.

Шуваев смотрел на князя в упор, и на миг в кабинете стало так тихо, что слышно было, как потрескивают угольки в камине за стеной.

— Иногда, ваше сиятельство, везет, — тихо сказал жандарм. — Или кто-то бывает слишком уверен в своей безнаказанности.

— Или слишком умен, чтобы оставить настоящие следы, — парировал князь, пряча портсигар.

Губернатор, не уловивший подтекста, засуетился:

— Ну, хорошо! Хорошо, господа! Давайте вернемся к маршруту. После монастыря — короткий отдых в губернаторском доме. Государь слаб, ему нужна тишина. Андрей Владимирович, сколько людей выделяете в охрану?

— Двадцать жандармов в форме, десять в штатском. Плюс наружное наблюдение на всех перекрестках.

— А внутренняя охрана?

— Ваше превосходительство, личная охрана государя прибудет с ним. Мы только обеспечиваем внешний периметр.

Опочинин шумно выдохнул.

— Господи, помоги... Ах да! Народное ликование. У нас ведь еще хор гимназии должен петь «Боже, царя храни» у входа в собор. Я распорядился разучить. Но слышал, что мальчики фальшивят...

— Я распоряжусь, чтобы капельмейстер провел дополнительную репетицию, — сухо сказал Шуваев. — Если это всё, ваше превосходительство, позвольте дать указания людям.

Губернатор поднялся, тяжело опираясь на трость. Трубецкой сделал шаг к двери, но на пороге задержался, обернувшись к Шуваеву.

— Андрей Владимирович, а что с вашим агентом, которого... ну, того, что на лавочке нашли? Пришел в память? Или же нет молодца сильнее винца?

Борисов побледнел. Шуваев же улыбнулся — ледяной, невеселой улыбкой, обнажившей зубы.

— Пропил биографию, ваше сиятельство. До конца. Теперь он работает грузчиком на пристани. Не каждому дано служить престолу, как следует.

Князь кивнул, принимая ответ, и вышел. Опочинин, ничего не понявший, поплелся за ним, бормоча про икону и про то, что «с этим Трубецким тяжело иметь дело, зато родовитый, никуда не денешься».

Когда дверь закрылась, Борисов перевел дыхание.

— Он знает, ваше высокоблагородие. Он всё знает. И при визит Государя сегодня слышит не впервые. Кто-то ему доложил. Кто-то из наших.

Шуваев медленно достал из стола наградной револьвер, проверил барабан.

— Конечно, знает. А доложил тот самый неуловимый человек, которому представляли нашего несчастного пьяницу. — Он положил револьвер на карту губернии, прямо поверх железной дороги на Ярославль. — И сейчас Трубецкой будет сопровождать государя от самого вокзала. Так что молитесь, Борисов. Молитесь, чтобы царь не захотел пить чай у князя в усадьбе. С Татьяной Дмитриевной и Ксенией Андреевной. Потому что тогда... тогда наш следующий провал будет не агентурным, а государственным.

___________________________________________________________________

Удушливая ночь уходила, оставляя после себя влажные налет на коже. Сбитая простынь улетела куда-то в ноги, я даже не собирался ее искать, я обнимал спящую Ксению, смотрел и не мог насмотреться на ее серебряные кудряшки, которые встающее солнце окрасило розовым.

Княжна Трубецкая — супруга моя перед Богом.

Вот никогда бы не подумал, что оно так может случиться. И что теперь? День Х совсем скоро, бежать немедленно она отказалась, а вот складень вернула. Сказав со смехом, что у мужа и жены имущество общее, так что не важно, у кого в руках жизнь и смерть Ангела.

Значит, могу я помолиться за Ксению.

Но чем больше я думал об этом, тем больше мне чудился какой-то неучтенный баг в системе. Вроде упущенного Ярика.

Попал я сюда на два месяца раньше, наделал разного... но вот того ли, что нужно? Ведь дневник то Ксении я тогда никому не отдал, и смотрел его уже после пожара в своей квартире. И ничуточки он не изменился, последняя запись так и оставалась последней.

Если бы я спас Ксению... она бы продолжила дневник. Разве нет? А она не продолжила.

Или... побег все же случился и тетрадку она просто не забрала? Так ведь тоже могло быть.

Ветер шевелил ситцевые занавески. Просыпался огромный особняк Трубецких. От кухни уже потянуло свежим хлебом, а я все не мог заставить себя пошевелиться, чтобы не разбудить спящую жену.

Как уходить буду, давно придумал. Как пришел — через окно. Только не от Ксении, а прямо из коридора.

А дальше видно будет. Может, удасться уговорить князя не брать с собой единственную дочь. Или Татьяну Дмитриевну подобью, пусть скандал хороший учинит: с чего это княжне по всяким подземельям шляться? Не подобает. Пусть дома с молитвенником сидит.

Найду я общий язык с тещей? С такой — запросто. Прогнет она князя? Неизвестно, но попробовать стоит. Я все попробую, лишь бы не погас этот серебряный свет. Мой свет.

Ксения... Никому тебя не отдам. Ни жениху твоему недоделанному. Ни времени, ни смерти.

Глава 4 Пакет из управления

­­­­­­Вылезти из окна второго этажа тут было не просто, а очень просто. Понятия не имею, как называются все эти декоративные элементы... смотрятся они может и красиво, но по-моему, архитектор специально создавал замаскированную лестницу: расстояния как раз чтобы удобно поставить ногу и подержаться рукой...

Княжеский дом уже проснулся и по внутренней лестнице я идти не решился, слуги бегали как Савраски: натирали, мыли, готовили. Во внутреннем дворе было пока тихо, но сторож и конюх точно не спали, я слышал их голоса и тихое ржание кобылы.

Поэтому уходить решил по наружной стене, а потом постучу в ворота. Мало ли где гость дома ночь гулял? Правда, трезвый... Но, кто знает, может, меня хмель не берет. Или уже выветрится успел.

И это была первая ошибка. Но кто мог знать, что графы, нынче, пешком ходят? Пролетку я бы не пропустил, по здешней мостовой она грохочет как майская гроза. А вот мягкие хромовые офицерские сапоги ступали неслышно.

— Так-так, — я обернулся. В тени густой акации стоял человек которого я никак не ожидал здесь увидеть. Хотя мог бы напрячься и сообразить, что приглашение жениха на завтрак в дом невесты вполне естественно. Тем более, если служба по дороге. Но вот не сообразил, и сейчас стоял дурак-дураком, разглядывая темно-синий мундир с серебряным шитьем и красными погонами, фуражку с кокардой и высокие сапоги.

И, самое главное, кобуру, в которой этот человек носил точно не бутерброды...

Надо же, второй раз я попадаюсь ему, и второй раз он вооружен, а я беззащитен. Это, точно, судьба - злодейка.

— Воруем, господин Ангел?

— С божией помощью, — бодро отозвался я — по холодку...

— Не богохульствуйте, любезный, ­— поморщился он.

— Даже не думаю, — отмотался я, — Бог велел делиться. «Давайте, и дастся вам; мерою доброю, утрясенною, нагнетенною и переполненною отсыплют вам в лоно...»

— «...раздели с голодным хлеб твой, и скитающихся бедных введи в дом...» — с ехидной улыбкой продолжил граф, — а вы, значит, не стали ждать милостей от судьбы, а в дом пришли сами. Чтобы, так сказать, хозяина не утруждать. И даже помочь выполнить долг перед сирыми и голодными мира сего, чтобы от Господа нашего прибыло ему.

— «Иной сыплет щедро, и ему еще прибавляется; а другой сверх меры бережлив, и однако же беднеет». — покивал я. А что мне оставалось делать? Нырять в кусты — так ведь пристрелит недрогнувшей рукой. Он и на слух палил отменно.

— Вы арестованы, господин Ангел, — со скучающим выражением лица объявил граф.

Дальше, по идее, в ход должны были пойти наручники и опытные жандармские офицеры носили их с собой, но на завтрак к невесте Михаил их не захватил. Видимо, посчитал вульгарным.

Коллеги его в таких случаях не стеснялись использовать свой офицерский шарф и преотлично вязали руки преступникам одной левой (в правой был штатный Наган или Смит-Вессон). А граф что? Побрезговал? Или все проще - он ПРОВОЦИРОВАЛ меня на побег, чтобы с чистой совестью застрелить мутного типа, который нарезает круги вокруг Ксении?

Между нами повисла та самая звонкая тишина, какая бывает только ранним утром, когда даже птицы ещё толком не проснулись. Я видел его палец, спокойно лежащий на спусковой скобе. Он не целился мне в голову или в грудь — ствол смотрел куда-то в район моего правого бедра. Профессионально. Чтобы покалечить, но дать возможность допросить.

— Арестован так арестован, — вздохнул я, поднимая руки. Ладони вверх, пальцы растопырены. Граф чуть склонил голову, не сводя глаз с моих рук. И тут за углом, со стороны главных ворот, раздался дробный, как рассыпанный горох, стук копыт. Гонец.

Это был не тот лихой курьер в пыли, которых рисуют на картинках. Это был молодой, бледный поручик из управления, который так вцепился в поводья, что костяшки побелели. Он осадил коня в двух шагах от графа, лихо, но без джигитовки, и, увидев направленный на меня револьвер, на секунду замешкался.

— Ваше сиятельство, — выдохнул он, соскакивая на землю и уже на ходу расстегивая сумку. — Пакет. С пометкой «Весьма срочно. Лично в руки». Ваш лакей сказал, вы сюда направились и я поспешил... Сказали, доставить как можно скорее и чтобы вы, ваше сиятельство, ознакомились сразу по получении.

Граф переложил револьвер в левую руку, а правую протянул за пакетом. Отворачиваться он не собирался, а настороженный взгляд словно ждал, что я дернусь именно сейчас, в этот короткий миг передачи.

И я чуть было не дернулся. Но обуздал себя. Опустил руки. Медленно, почти молитвенно сложив их на груди.

— Господин Ангел, — холодно произнес граф, разрывая сургуч левой рукой, — я оценил вашу рассудительность. Не двигайтесь.

Пока он разворачивал бумагу, поручик перевел дух и поправил фуражку. Его конь, горячий караковый жеребец, нервно перебирал ногами, косясь на меня. Я сделал вид, что мне душно, и расстегнул верхнюю пуговицу сюртука. Вторую.

У гонца на ремешке висела походная фляга. Плоская, жестяная. В ней была вода, или, может, что поинтереснее, но ключевое слово — она блестела.

— Дадите глоток воды? — спросил я, не делая резких движений. — Один глоток? Душно сегодня, как бы не сомлеть...

Граф поднял глаза от бумаги. Брови его дрогнули. Лицо стало каменным. Это был не приказ об отставке и не какая-то ерунда. Судя по тому, как он сжал челюсти, это было то, что выбивало его из колеи. Может, бунт в губернии?

Мне это было не важно. Мне нужно было, чтобы его внимание ушло в буквы... И это была вторая ошибка. Куда серьезнее первой. Я самонадеянно решил, что пакет не имеет никакого отношения ко мне и Ксении — а он имел, и еще как имел!

— Проявите христианское милосердие, поручик, разрешаю, — бросил граф, уже не глядя на меня. — Только возьмите этого... господина под локоть, он очень шустрый.

Поручик шагнул ко мне и протянул флягу. План сложился мгновенно, был прост как пять копеек и ничем не контрился.

Я швырнул флягу не в графа, а под копыта жеребцу поручика. Жестянка с грохотом покатилась по булыжникам, сверкнув на солнце. Жеребец, и без того взвинченный, всхрапнул и шарахнулся в сторону, натянув поводья. Поручик, не ожидая подвоха, дернулся за лошадью, и на одно мгновение его корпус заслонил меня от графа.

Я не стал нырять в кусты или чесать по улице, изображая бегущего кабана в тире, я нырнул в калитку и бросился к приоткрытой двери кухни.

— Ловите! — рявкнул граф, я на мгновение повернул голову... ствол Нагана все еще смотрел в землю, потому что пуля могла задеть поручика. Как неловко-то, Михаил Алексеевич.

Ну, ловите. Бог в помощь.

А я уже нырнул в полумрак кухни. Мимо поваров, мимо ошарашенной судомойки с ведром, вылетел через заднюю дверь в конюшню. Там я не стал выводить лошадь — это долго и шумно, да и ни к чему... просто хлопнул ладонью по крупу, так, чтобы та заржала и забила копытами.

Сзади уже слышались шаги. Один, два человека. Жандармы? Нет — это бежал дворецкий на шум. И в этом гаме, в ржании, в криках «Кто?!» я перемахнул через низкий дощатый забор и оказался в соседнем переулке.

____________________________________________________________________

(ровно сутки назад)

Пролётка пронеслась три квартала с ветерком, потом свернула в переулок, ощутимо сбавив ход. Копыта коня, и в самом деле отличного, уже не напоминали пулемётное стаккато, а мирно цокали.

— В чём дело, Елисей? — крикнул Граве.

— Коню бы остыть, — отозвался с козёл мужчина лет пятидесяти. Одет он был в коломянковую поддёвку, на голове — картуз, но руки ничем не напоминали крестьянские мозолистые ладони, да и держался он без подобострастия. Как сказали бы закононепослушные ребята, стать и масть трагично не совпадали. А когда он заговорил, отличия стали ещё виднее.

— Метеор запалился немного. Не привык он повозку-то таскать. Не для того коник. Рывок он с места дал как привык, от жандармов ушли... Но дышит он тяжело, надо охолонуть, иначе потеряем чемпиона.

— Ну да, — согласился Граве, — это аргумент. Такой конь стоит дороже, чем мы все трое вместе взятые. Тогда давай, правь потихоньку, шагом к... да хоть к «Медведю».

— Ресторан? — поразился Ярик, у которого глаза были до сих пор круглые, как плошки. Учителю своему он верил, как пророку, но оказаться в мгновение ока вместо душной каталажки посреди улицы — к такому его жизнь не готовила.

— А что, Ярик, разве нам нечего отметить?

— Отметить? — Ярик хлопнул себя по коленям. — Да я сейчас от счастья умру! Игорь Петрович, вы знали, что я вчера на стене нацарапал? «Граве — царь». Арестантским ножиком. Там теперь навечно.

— Лучше бы «Ярослав — писарь» написал. Царь — это не про меня. Но нацарапал — молодец. Теперь Медников будет вместо рапорта читать мою фамилию на стене. Пусть учится писать с уважением.

Елисей натянул поводья, сворачивая в тихий переулок.

— А ты, Елисей, не боишься, что тебя заодно с нами в каталажку упекут? — спросил Ярослав.

Елисей поправил картуз, сплюнул в сторону:

— Пробовали уже. В семьдесят девятом я полгода в Коровниках просидел за то, что лошадь конокрадам не отдал. Страшного ничего. Везде люди.

— Тебя ж тогда из жандармерии попёрли? — припомнил Граве. — За связи с неподобающими людьми.

— Верно, — усмехнулся Елисей. — А неподобающий человек был велик... хоть и помирал от цинги. Сам его светлость Петр Алексеевич.

— Кропоткин? — опешил Ярослав, — это когда он из тюремного лазарета прямо в Финляндию утек?..

Пролётка выкатилась на Ямскую. Впереди, в полумраке, уже виднелись зажжённые окна «Медведя». Метеор ускорил шаг, будто узнал место.

— Смотри-ка, конь в ресторан хочет, — сказал Ярослав.

— Это он морковку чует, — объяснил Елисей. — Из кухни. Хозяин знает, не запрещает. Он наш с Метеором большой поклонник, ни одних скачек не пропускает. Так что, — он обернулся к ним, — у нас сегодня всё схвачено.

Он осадил Метеора у черного входа. Граве и Ярослав спрыгнули на мокрую брусчатку. Граве постучал три раза.

Дверь приоткрылась. На пороге стоял сутулый официант.

— Игорь Петрович, — сказал он без удивления, — мы готовы.

Граве обернулся к Елисею:

— Ты с конём во двор. А через пять минут — к нам. Стол на троих, человек.

— Будет сделано, — кивнул официант.

Ярослав переступил порог и вдруг остановился:

— Я, наверное, никогда не привыкну. Идти в ресторан. После каталажки.

Граве похлопал его по плечу, кивая в сторону лестницы:

— Запомни этот день, Ярик. Потому что завтра будет так же. А послезавтра — ещё лучше. Если ты, конечно, не врежешься в подсвечник, пока я тост за свободу говорить буду.

Ярослав оглянулся на тёмный переулок, где только что скрылся Метеор. И улыбнулся странной улыбкой, шальной и задумчивой одновременно. Эти два чувства обычно ходили по отдельности и не друг за другом, но вот тут как-то сошлись вместе.

Официант принёс осетрину с хреном и бутылку семигорского. Елисей, уже без картуза, сел напротив и с наслаждением потянулся носом к рыбе.

— За Метеора? — сказал Граве.

— За Метеора.

Осетрину сменило жаркое с картошечкой и рябиновая настойка. Эйфория потихоньку сходила, но настроение было отличным. Впрочем, никто в этой компании расслабляться не собирался. Поэтому, когда дверь приоткрылась и давешний официант, просунув одну голову быстро проговорил:

— Игорь Петрович, вас, кажется, опознали. Один из гостей записку писал... — никто не удивился. И не расстроился особо.

Граве поднялся, и бросил на стол рубль.

— Бывай, друг. Что сказать Медникову, сам сообразишь, не маленький. А это тебе лично от меня, — и полтина последовала за рублем.

_____________________________________________________

(через час после неудавшегося ареста Ангела)

Илья Ильич сидел, придвинув к себе остывший стакан чаю, и помешивал ложечкой — впустую, потому что сахар давно растворился, а мысли были заняты другим. Напротив, закинув ногу на ногу, дымил папиросой штаб-ротмистр Борисов. Граф Толь, как всегда, стоял у окна — не то чтобы он не любил садиться, просто так лучше видно было, кто входит и выходит, а в его присутствии все начинали говорить осторожнее.

— Значит, — сказал Борисов, стряхивая пепел в жестяную пепельницу, — выходит, что два человека просто вышли через ворота участка, а мы это проглядели?

— Не просто вышли, — ответил Медников, отодвигая стакан. — а с чувством, с толком, с расстановкой. У них всё было расписано по минутам.

Толь не обернулся, но голос подал — спокойный, даже ленивый:

— Часы те самые, что у вас на столе, Илья Ильич?

— Они самые. Серебряные, старые, с гравировкой. Мы их обыскивали, вертели, даже на свет просвечивали. А заднюю крышку не сняли. Просто не догадались. А там, в донышке, записка была иголкой нацарапана. Слово одно: «мазурка».

— Мазурка, — хмыкнул Борисов. — Не «карета», не «извозчик», а мазурка.

— А вот именно мазурка. Окна камер выходят на двор, а двор у нас угловой. Это сигнал был, что если из третьего этажа соседнего дома заиграет скрипка — значит, пролетка ждет. Играли вчера в четыре часа. Мы потом нашли того скрипача — студент консерватории. Говорит, ему двадцать копеек дали и билеты в театр. Он и не знал, что он — часть операции.

Борисов усмехнулся в папиросу, прищурился:

— Ну и что, прямо с музыкой они и пошли?

— Прямо с музыкой. Услыхали — и бегом к воротам. Рывок — и они уже у решётки. Караульный, старый унтер, стоял к ним спиной и спорил с каким-то прохожим о породах лошадей. Прохожий доказывал, что американские рысаки резвее орловских. Унтер наш, бывший конюх, завёлся так, что даже не обернулся. А когда обернулся — сзади уже никого и не было.

— А за воротами? — подал голос Толь.

Медников вздохнул и почесал затылок:

— За воротами — пролётка. И лошадь знатная, тот самый рысак, который в прошлом году всех на ипподроме сделал. Хозяин её, отставной ротмистр, сидел на козлах. Граве с Ярославом запрыгнули — и Метеор рванул так, что мои люди, которые выскочили из будки, только шапки посрывали... Свистели, кричали, стреляли в воздух — ага, конь их не слышал, он на скачках ходит, там по-другому свистят.

Он помолчал, вытащил из ящика пачку папирос, закурил сам — первый раз за день.

— А вечером, пока мы их по родственникам и друзьям искали, они в «Медведе» сидели. В отдельном кабинете. Ужинали... Или обедали, черт их разберет, но рябиновка была, так что, наверное, все же ужин. Наш агент — тот, что в ресторане посыльным работает, — он их опознал, дал нам знать. Но когда мы появились, окно было открыто, на столе пустые бокалы и тарелки. И одна порция осетрины... специально для меня. Официант, — Медников усмехнулся, — сказал, что господа за все расплатились и велели передать, что они ждали, но я уж очень сильно задержался...

Граф Толь медленно повернулся от окна. На его лице не было улыбки, но в глазах мелькнула искра — что-то вроде уважения или, возможно, раздражения.

— Съел? Осетрину-то?

— Издеваешься?

— Они хотели, чтобы мы видели, как красиво они нас обставили, — проговорил Борисов, — ну что ж, господа революсионэры, эта партия ваша.

Он погасил папиросу, поднялся, взял фуражку со стула:

— Главное, чтобы они следующую не взяли. Я сегодня же сорок свечек поставлю, чтобы эти шутники уже улепетывали со всех ног в какую-нибудь Румынию... И даже ловить не стану, пусть себе бегут, только б не вздумали задержаться.

— Да, перед Высочайшим визитом... Андрей Владимирович как раз благодарность от губернатора получил, а тут мы с подарочком, ­— Медников потер виски, — разжалует или в солдаты сошлет, как думаете?

— Я — головой, — резковато отозвался Толь, — и этот предмет мне настоятельно рекомендует как можно быстрее поставить господина Шуваева в известность. И ни в коем случае не пытаться что-то крутить, мы тут все для этого недостаточно умны. Даже уважаемый Илья Ильич.

— О том, как вы... оскандалились, Михаил Алексеевич, с арестом беглого Ангела, тоже доложите?

— Бесспорно. Удивляюсь, как вы могли подумать иначе.

— Помыться бы, — в сторону бросил Медников, — и чистое надеть.

Глава 5 Прибытие поезда

Ночью я проснулся от сумасшедшего пения птиц... Соловьи заливались, словно для них настал последний день Помпей. Попробовал, как в детстве, посчитать колена и понял что компания в ближайших кустах берет количеством: ни одного певуна выше тройки не нашлось. Но орали так, словно им платили за каждую песню больше, чем Элтону Джону.

Сообразив, что уснуть уже не получится, я встал, подошел к окну. Комарья в комнате было немерянное количество и запевали они так же вдохновенно, как птицы. Все хотят размножаться, вечный круговорот...

От реки тянуло туманом.

В эту полуразвалившуюся избу на берегу меня привела Сойка, сказав, что "хата не паленая..." Она и хрустов подкинула, хотела больше, намекая, что долю свою я так и не забрал, но я покачал головой и отказался.

— Да почему ты так уверен, что послезавтра тебя не будет в живых? — зло спросила девушка.

— Я не уверен, я просто знаю.

— Не понимаю...

— И не надо. Спасибо за помощь и вообще, спасибо. Без тебя было намного хуже, чем с тобой.

Сойка... смутилась. Боевая девица авантюрного склада с какой-то странной поспешностью спрятала глаза и попыталась сунуть руки под фартук, которого отродясь не носила. Выглядело это забавно. Но неужели девушке никто ничего похожего не говорил? Молодой и красивой? Определенно, этот мир заслуживал чтобы его разрушили до основания, а затем переделали.

— Я пойду, — тихо сказала она, — ну и остальное... в силе.

— Хорошо, — кивнул я, — все помните? Про десять лет? Выдержите?

— Постараемся, — не слишком оптимистично, но честно отозвалась Сойка.

— Женитесь вы с Пианистом поскорее, — посоветовал я, — когда малые на руках, да хозяйство, в авантюры не особо тянет, башка другим занята.

— Разберемся, — буркнула девушка и исчезла. Даже дверь не скрипнула, хотя, когда я ее открывал, пела как Мария Каллас. Определенно, тут была какая-то магия вне Хогвардса.

По моему совету компания мелких мазуриков с набережной на свой большой куш купила государственные облигации золотого займа. Мысли у ребят были другие, но я их пресек, после удачного дела меня слушались.

Эти облигации были анонимными, и, по сути, являлись единственным в это время способом обналичить и спрятать от очень эффективной полиции огромную сумму. Небольшую часть, около тысячи, мать Сойки положила в Государственную сберегательную кассу, чтобы создать историю честных сбережений. Ну и иметь легальный источник дохода на всякий який.

Парни мне чуть не на иконе поклялись, как минимум, десять лет не делать крупных покупок и не менять привычный уклад. Любое подозрение могло привести к обыску, и найденные облигации стали бы неопровержимой уликой. Потом уже можно было начинать постепенно "выходить из тени", предъявляя купоны от облигаций и объясняя свое богатство удачными вложениями, сделанными много лет назад.

Выдержат ли? Это был, конечно, вопрос и ответа на него у меня не было. В своих исторических изысканиях я следов этой компании не видел, и это могло означать разное. Как то, что они удачно нырнули и спрятались, так и то, что сгинули ни за что — оба варианты имели вероятность сильно побольше нуля. Но тут я сделал что мог, как говорят, кто может пусть сделает больше.

Хозяйкой дома была женщина, которую я поначалу принял за древнюю старушку, лет восьмидесяти а то и побольше. Но обратил внимание на ее руки: сильные, нервные, с гладкой кожей и без характерных пигментных пятен.

Сообразив, что я к ней присматриваюсь с интересом она усмехнулась:

— Спросить что хочешь, Ян, так не молчи. Любопытство не порок. Может и отвечу и, кто знает, может, даже и правду. Мои дела не такая великая тайна, чтобы их скрывать.

— Вы ведь грамотны... И, очень похоже, образование получили, — аккуратно попробовал я.

— Не без этого. Как купеческой дочери без грамоты? Никак нельзя. Дом вести, в лавках помогать.

Она сказала "в лавках", значит, больше одной. Здесь и сейчас это означало гильдию, как минимум, вторую. Как же получилось с ней вот такое? Отец разорился? Проигрался? Конкуренты? Пожар?

— Все проще, — усмехнулась женщина, —встретился мне на пути молодой граф. Уже женатый. Да и я сговорена была. А только вспыхнуло — и как отрезало все, что было до Пашеньки, солнца ясного... Пришла к нему сама, в ноги упала. Сказала — служанкой стану, не гони только. Жить без тебя не могу.

— И что дальше? — спросил я. Настроение отчего то испортилось сразу, как погода осенью. Такие истории ничем хорошим не заканчивались, никогда. Нигде. Ни в какие времена.

— А дальше как все... у всех, — хозяйка усмехнулась, показав ровные, белые и абсолютно целые зубы, — год почти тешились в свое удовольствие. Пашенька любить умел, да только остыл быстро. Но порядочным оказался. Домик этот на меня отписал, денег дал.

— А семья?

— Какая семья, Господь с тобой, Ян Каземирович, — хозяйка рассмеялась мелким, дробным смехом, — семьи у меня не стало никакой с тех пор, как я слово купеческое нарушила и от сговоренного жениха ушла в содержанки. Померла я для семьи.

— И что? Домик, деньги... где те деньги-то?

Женщина вздохнула. Спокойно и как-то обреченно.

— Ну вот так. Можно было жить, Пашенька не поскупился. Только после того, как он меня оставил, такая тоска взяла черная, что начала я потихоньку полынную покупать. Чтобы забыться. Ну и... так забылась однажды, что привела в дом цыган. Они ушли — и деньги ушли с ними.

— Глупость какая, — рассердился я, — а уж водка ваша и вовсе...

— Так оно глупость и есть, — покивала хозяйка, — я и спорить не буду.

— И стоил того ваш Пашенька?

— Стоил, — неожиданно твердо отозвалась она. — Каждой секундочки стоил. Знать бы заранее... все равно бы к нему пришла. И еще быстрее бы побежала, и горячее бы любила. Обид бы не держала. Он мне за этот год столько счастья дал, сколько я допрежь в родном доме не видела, и после не видела.

— Ну, как скажете, — не стал возражать я. — Стало быть, не жалеете ни о чем.

— О чём жалеть-то, Ян? — она усмехнулась, поправила платок на плечах. — О том, что я счастливая была? О том, что он меня любил? О том, что я себя помню молодой и красивой? Я сейчас посмотрю в осколок зеркала — и ничего не вижу кроме морщин. А закрою глаза — и вот он, Пашенька, стоит. И тот день, когда я к нему прибежала, — вечер, дождь, я в промокшем платье, а он смеётся, и руки протягивает... Это ж богатство, Ян Каземирович. Такое богатство, что никаким купеческим лавкам и не снилось. Ты можешь его отнять только если я сама про него забуду. А я не забываю.

Я хотел было ещё что-то сказать, может, упрекнуть, может, пожалеть, но слова застряли в горле. Я смотрел на эту женщину — на её руки, которые не знали пигментных пятен, на её зубы, которым мог бы позавидовать любой столичный щёголь, на её глаза, в которых черная тоска плескалась где-то на самом дне, но не застилала свет.

... И ведь знает. Всё знает. Говорит «глупость» спокойно, без горечи, без попытки себя оправдать. И в этом её спокойствии было больше мудрости, чем во всех моих догадках. Я привык, что мир должен подчиняться логике: купеческая дочь — дом, лавки, приданое, выгодная партия. Граф — титул, поместья, долги или, наоборот, богатство. Любовь — глупость, которой нет места в расчётах. А она взяла и перечеркнула всё это не криком, не истерикой, а тихим: «Стоил».

У неё был этот год. И она прожила его на полную катушку, выжгла до дна, не оставила себе ни крошки на потом. Не один я, выходит, такой отбитый, и другие есть...

В комнате было темно, горела одна свеча, её пламя колебалось от сквозняка, и тени на стенах плясали, превращая лицо хозяйки то в старушечье, то в молодое, каким оно было, наверное, на том самом дожде. И мне вдруг стало неловко, что я пришёл сюда со своим любопытством, как будто имел право копаться в чужой боли, ковырять чужую рану, искать там ответы на свои никчёмные вопросы.

— А дом? — спросил я тихо. — Дом ведь остался. Вы здесь живёте. И руки у вас... Ну, не старушечьи. Значит, всё не так плохо.

Она рассмеялась своим дробным смехом, но в этот раз я услышал в нём что-то другое — то ли насмешку надо мной, то ли над самой собой.

— Дом? Так он и есть моя каюта. Я здесь пришвартовалась, когда буря кончилась. Выплыла, понимаешь? Не утонула. А руки... руки — это для дела, Ян. Я каждый день что-то делаю, чтобы не думать. Чтобы не смотреть на ту дверь. Чтобы не ждать. Это спасает. Ты думаешь, я старая, потому что жизнь износила? Нет. Я молодая, потому что не даю себе засохнуть. Движение — жизнь. Даже если это — мыть полы в пустом доме, в котором некогда пахло счастьем.

Она встала, прошла к окну, задернула занавеску — темнота за окном стала ещё плотнее, и огонь свечи отразился в стекле. Я видел её профиль: чёткий, острый, почти хищный. Такие лица не стареют, они становятся только выразительнее.

— Иди, Ян, — сказала она, не оборачиваясь. — Спасибо, что послушал. Ты, кажется, понял, что хотел. А я пойду чайник поставлю, полынную не предлагаю, — она хмыкнула, — а вот мятный есть. Хороший. Сама сушила.

Я поднялся, поклонился неловко, чувствуя себя мальчишкой, которого отчитали за неуместный вопрос. У двери обернулся. Она стояла всё так же у окна, и я вдруг понял, что она не смотрит в стекло. Она смотрит туда, в тот год. Сквозь стекло, сквозь темноту, сквозь время. И улыбается. Одними губами. Счастливо. Тихо.

Я вышел на крыльцо, вдохнул сырой вечерний воздух, и мне показалось, что я старый. Что я не жил. Что я только готовился, примеривался, откладывал. А она — она живёт до сих пор. Воспоминанием, рутиной, чайной мятой, каждым движением рук, которые помнят его ладони.

Потом мы пили чай, действительно вкусный, с баранками. Где-то в городе зажигались первые фонари, а тут было темно и странно уютно. Хозяйка тихо посмеивалась над моей серьёзностью. А мне было не до смеха. Мне было о чём подумать в эту ночь. Впервые за долгое время — о чём-то настоящем.

Если меня не станет... неважно как, время утянет назад или Дзен сожжет в своей вспышке, а Ксения останется — венчанная жена и сразу же вдова. Женщина, так же безоглядно нарушившая слово, да не купеческое, а княжеское — что будет с ней. Куда она пойдет? Как жить станет.

Я то урвал свою медовую ночь, свой кусок невозможного счастья и сейчас стоял, соловьев слушал... а дальше то что? Будущее я сломал. Но взамен-то ничего не построил. Надо было хоть денег оставить на всякий случай и дом купить, как шалопай Пашенька. Шалопай-то шалопай, а влюбленную в него женщину он над пропастью удержал простыми вещами. А до меня, дурака, вот только сейчас и дошло, что сотворил.

И исправить времени уже не было.

Или было?..

_______________________________________________________________________

Летний день выдался душным, томным. Ярославль, залитый пыльным солнцем, замер в ожидании. Ещё затемно городские низы просыпались от глухого гула — по мостовым шли войска, казачьи разъезды цокали копытами по булыжнику, а на вокзале, что у стрелки Волги, уже с утра суетилась полиция. Императорский поезд должен был прибыть ровно в полдень, и эта новость разнеслась по губернии на диво быстро, и истинная причина визита не осталась тайной для простого люда: государь ехал молиться. Перед Толгской иконой Божией Матери, той самой, что явилась на берегу, — ехал просить о чуде. О том, что лейб-медики уже не могли дать.

Безопасность была выстроена с невиданной строгостью. Вдоль путей, на каждой версте, стояли жандармские посты с телеграфными аппаратами — сообщали о движении каждые пять минут. Сам вокзал оцепили тройным кольцом: внутреннее — из собственного Его Величества конвоя, люди в тёмно-синих мундирах, с серебряными аксельбантами, лица каменные, глаза на выкате; второе — из ярославской городской полиции, наскоро натасканной, но исполнительной; третье, самое широкое, — из казачьих сотен, что растянулись цепью вдоль перрона и за ним, отсекая любопытных. Все подходы к вокзалу перекрыли за час до прибытия, даже торговок с пирожками отогнали за ограду — их корзины обыскивали с пристрастием, не ровен час, бомбу занесут. На крышах соседних домов сидели стрелки в штатском, с биноклями и карабинами; каждый подозрительный взгляд, каждое резкое движение в толпе фиксировалось десятками глаз. Губернатор лично объезжал периметр, и пот на его лоснящемся лбу выдавал не столько усердие, сколько страх: он знал, что ответит головой за любую оплошность.

Но при всей этой военной выучке, при всей сухой дисциплине, в воздухе витало иное — трепетное, почти молитвенное. Перрон устлали алыми коврами, от которых пахло свежей шерстью. Вдоль путей выстроили почётный караул — солдаты Ярославского пехотного полка в парадной форме, белые кители, золотые погоны, ружья «на караул» застыли неподвижно, будто статуи. Над вокзалом взметнулись тройные флаги — имперские чёрно-жёлто-белые, перемежаясь с губернскими штандартами. Цветы — горы цветов! — везли на телегах от самой Рыбинской дороги, розы, пионы, астры, и их сладкий, густой аромат смешивался с запахом мазута и нагретых рельсов. Духовенство в золотых ризах толпилось у красного крыльца: архиерей с крестом, протодиакон с кадилом, хор певчих. Городские головы, купцы первой гильдии, дворянские предводители — все в парадных сюртуках, с медалями и орденами, стояли навытяжку, боясь перемолвиться лишним словом.

Ровно в двенадцать, когда солнечный диск уже перевалил зенит и тени стали короткими, издалека донёсся паровозный гудок — низкий, басовитый, как трубный глас. Толпа за оцеплением вздрогнула, загудела, но тут же смолкла: казаки натянули поводья, кони всхрапнули. Поезд, изящный синий состав с золочёными вензелями, вползал на перрон медленно, плавно, почти неслышно — машинист получил строжайший приказ не греметь, не дымить, чтобы не тревожить государя. Колёса заскрипели по рельсам, пар выпустили глухо, и вот — вагон-салон остановился точно против красного ковра.

Дверца открылась не сразу. Секунда, другая, третья — и все затаили дыхание. Первым вышел дежурный флигель-адъютант, высокий блондин с аксельбантом, окинул взглядом перрон, кивнул кому-то за спиной. И тогда — появился он.

Государь Александр Александрович шагнул на подножку, опираясь на трость (эту трость врачи велели брать повсюду, хотя он терпеть не мог признавать свою немощь). Он был огромен — плечист, грузен, ростом за два аршина, и всё же в этой мощи угадывалось что-то надломленное. Мундир — простой, полевой, защитного цвета, без лишних украшений, только георгиевский крест на шее — сидел мешковато, словно тело, привыкшее к богатырской выправке, вдруг сдало, осело. Лицо его, то самое русское лицо с окладистой русой бородой, было бледнее обычного, под глазами залегли тени цвета старого серебра, а веки набрякли так, что почти скрывали зрачки. Он тяжело дышал — даже это короткое движение от двери до подножки далось ему с трудом, и на миг, ровно на миг, в уголках губ мелькнула гримаса боли, которую он тут же погасил. Стиснул челюсть, выпрямил спину, вскинул подбородок — и перед всеми предстал не больной человек, а Император Всероссийский, Самодержец, чья воля была крепче уральского камня.

Он сделал шаг на ковёр, и его сапог глухо стукнул о доски. В тот же миг оркестр грянул марш, хор запел, колокола всех ярославских церквей — от Успенского собора до маленькой кладбищенской часовни — ударили в перезвон. Гул стоял невыносимый, но царь не поморщился. Он медленно повёл глазами — по рядам войск, по склонённым головам сановников, по морю простого народа, что колыхалось за верёвками оцепления. Взгляд его был тяжёл, пристален, и каждый, на кого он падал, чувствовал себя точно под рентгеном. Он всех видел.

Губернатор, согнувшись в низком поклоне, поднёс хлеб-соль на расшитом полотенце. Царь принял его левой рукой (правая, из-за болезни, уже плохо слушалась), отломил краюшку, макнул в соль — и тут, на глазах у тысяч, перекрестился широким, размашистым крестом, глядя на купола монастыря, маячившие за Волгой. И в этом жесте, в этой внезапной набожности, проступило нечто сокровенное: не казённое благочестие, а отчаянная, почти детская надежда. Он приехал сюда, в захолустный Ярославль, не для парада. Он приехал за чудом. За той Толгской иконой, что, по преданию, исцеляла самых безнадёжных. За последней соломинкой.

Но голос его, когда он обратился к встречающим, прозвучал твердо, без дрожи:

— Благодарствую, господа, за встречу. Знал, что Ярославль — сердце русское, а вы подтвердили. Земной поклон вам за радушие.

Он говорил коротко, рублеными фразами, как и всегда. Никто бы не заметил, что каждое слово даётся ему с одышкой, что он сжимает трость так, что костяшки пальцев побелели. Только флигель-адъютант на шаг позади видел, как мелко дрожит плечо государя под мундиром — верный признак, что силы на исходе. Но Александр не позволял себе ни минуты слабости. Он знал: народ должен видеть Царя, а не умирающего. И он играл эту роль до конца — с той же яростью, с какой когда-то в Борках держал на плечах вагон, чтобы спасти семью.

Обойдя почётный караул, он вдруг остановился, обернулся к архиерею, стоявшему с крестом, и негромко, так что слышали только приближённые, произнёс:

— Владыко, я к вам. Прямо сейчас, без промедления. К иконе. Всё остальное погодит.

Владыка кивнул, и в глазах его блеснула слеза — то ли от умиления, то ли от понимания, что это, возможно, последний царский визит в их землю.

Царь направился к открытому экипажу, но на полпути задержался. Толпа за оцеплением вдруг ахнула, заколыхалась, и из рядов вырвался мальчик лет десяти с букетом полевых ромашек — он проскользнул под верёвкой, пока жандарм отвлёкся. В тот же миг два агента схватили его за руки, но государь поднял ладонь:

— Оставьте. Пустите.

Мальчик, бледный от страха, протянул цветы. Царь взял их, по-отцовски погладил ребёнка по голове, и впервые за всё время на его осунувшемся лице появилась улыбка — тёплая, почти домашняя, которая на миг стёрла печать болезни. Он что-то сказал мальчику, тот закивал, и его отпустили. Этот маленький жест — рука, погладившая чужого ребёнка, — разошёлся по толпе шепотом: «Видели? Сам батюшка-царь!»

Но как только мальчик исчез, улыбка сошла с лица государя. Он снова стал жёстким, собранным, как стальная пружина. Поднялся в экипаж, сел прямо, не откидываясь на спинку, хотя каждому мускулу спины хотелось расслабиться. Сжал в руке ромашки, а рядом лежала трость. Он смотрел вперёд, на дорогу к Волге, на золотые купола Толгского монастыря, и губы его шевелились в беззвучной молитве.

Кортеж тронулся. Казаки скакали по бокам, полиция расчищала путь, колокола гремели всё громче. А государь Александр Александрович, величавый и несгибаемый, ехал к своей последней надежде. Он знал, что врачи бессильны, знал, что дни сочтены, знал, что чудес не бывает. Но он был русским царём. Он не показывал страха — он показывал веру. Так было нужно.

Ветер с Волги доносил запах воды и трав. Государь закрыл глаза на мгновение — всего на мгновение — и когда открыл, в них не было боли. Было только стальное, непоколебимое желание жить. Ради России. Ради сына. Ради той иконы, что ждала его в монастырском приделе.

Экипаж катил по пыльной дороге, а за ним шли люди и несли цветы. Лето 1894-го года стояло знойное, как предчувствие конца.

Глава 6. Чудеса злые и добрые

Коляска ехала по набережной неспешно, торжественно… как катафалк, подумал Александр. Хотя оснований для таких мыслей не было, Ярославль встречал Государя так, словно солнце красное взошло. Давно он не видел вокруг такого искреннего ликования. И ведь ни одной лицемерной улыбки, все, от предводителя дворянства до давешнего мальчика с ромашками были так искренне, по детски рады его лицезреть, что Государя почти отпустило то гнетущее ощущение надвигающейся катастрофы, под которым он жил весь последний год… да пожалуй и дольше.

Намного дольше. Он забыл сколько, но зато хорошо помнил, когда это чувство пришло впервые. В Борках, когда он держал на себе вагон, чтобы спасти семью.

И потом, когда смотрел на сына – наследника, надежду земли русской и понимал, что они с государыней вырастили хорошего человека, доброго, любящего Россию, но любящего ее как ребенка. Как балованную супругу.

Он просто не сможет поступить жестко, отдать приказ который станет горьким, но спасительным лекарством. Это нужно уметь. Нужно уметь настоять на своем, не доказывать, не оправдываться, не… А просто сказать: будет так. И сделать как решил.

Нет, не сможет. Не тот замес. И вертеть им будет кто угодно, хорошо если только жена, это, прямо, отличный вариант получился бы, вот только не получится.

Тут и дядья будут, и министры всей толпой, начиная… да с любого.

Охрана ехала рядом, была довольно плотной, но при большом желании сквозь нее вполне можно было проскользнуть. Александр вспоминал Рыкова и знаменитое императорское: «Спасибо, что не ранил…» Военная косточка, он прямо сейчас видел несколько таких прорех в обороне.

Но указывать на них не стал. Ни к чему.

Лейб-медики говорили разное, но умение читать невысказанное едва ли не первое, чему учится будущий государь. И вопрос: «сколько мне осталось» он уже давно не задавал. ПО той же самой причине – ни к чему. Правду ему все равно не скажут, но он спокойно читал ее в глазах.

За размышлениями он и не заметил, как покинул город. Впрочем, за таким сопровождением и слона не заметишь.

Рядом с монастырем дышалось легче, пахло липой одуряющее, словно в детстве.

- К иконе, - сказал он, едва сошел с коляски и церковные чины поняли, расступились, открывая дорогу.

Рядом с чудотворной кто-то заботливо положил красную бархатную подушечку… Но государь ее словно не заметил, опустился коленями на каменный пол, поднял глаза и замолчал.

Он молчал так долго, что сопровождение у дверей забеспокоилось, не случилось ли чего. Но тут губы царя шевельнулись и все пошло своим чередом.

Молитва была беззвучной. Не хотелось Александру чтобы кто-то ее слышал. Не из страха, страха в нем давно не осталось, да и было его чайной ложечкой не зачерпнуть. И чего бояться? Смерти? Нашли пугало. Было бы чего…

Это был не страх, а понимание, что не молится он, не душу раскрывает, не очищается небесным светом, а делает именно то, что прямо и недвусмысленно запретил Сын Божий – торгуется в Храме.

Пытается выговорить себе еще хотя бы пять лет жизни. Хотя бы три. Чтобы успеть укрепить страну, довершить кое-какие кадровые перестановки, погнать поганой метлой от престола самых опасных… А другие то там и не водились. Не пробиваются другие наверх. Взять хоть Оленьку Воронцову, чудесная, глубоко верующая женщина с ясным взглядом теплых карих глаз и голосом маленькой святой: чтобы остаться рядом с императрицей она безо всяких колебаний сдала мужа, шпионившего на англичан. И ведь знала, что его не помилуют. Но ладно, с мужьями разное бывает, но там же и сын угодил под следствие, а после убыл в вечную ссылку в имение под Псковом – навещала она его хоть раз?

Попадись его НиколЯ такой – и будет даже не баба, а английский или французский дипломат Россией править. Или русский, оно иногда хрен редьки не слаще, сколько и от кого брали, и в каких бумагах, Государь давно считать бросил. Он был весьма недурно образован, но таких больших чисел не знал.

Опять мысли соскользнули на мирское, хоть ты что с ними делай. Хотя, Она же в душах читает, так что от нее прятаться?

С иконы на государя смотрели та, что всех понимает и тот, кто за всех умер. Но не было на ликах согласия. Была любовь, та самая суровая любовь к ребенку, который порет чушь, но остается любимым. Вот только чушь надо было пресечь.

Александр молился долго, народ устал стоять, но прервать беседу с Чудотворной не решился. А царь давно и привычно нырнул в размышления, и холод камня, неудобная поза и одышка ему не мешали. Привык.

Ко всему человек привыкает, такая он тварь неразборчивая.

Наконец, решив, что довольно, он поднялся – сам и удивительно легко. Думал, что придется звать кого из гвардейцев, но справился.

Чуда не случилось, он это чувствовал. Но странная молитва была услышана. И… чиновники его канцелярии в таких случаях отвечали: «На рассмотрении». Как хочешь, так и понимай.

Александр понял правильно. Поклонился, улыбнулся спокойно, как человек, завершивший важное дело. Подошедший владыка эту перемену почуял и воодушевился, а нельзя ли..

- Благодарствую, отче. Отслужим молебен и назад мне пора. А пока… пройдусь я до берега. Уж больно у вас, на Волге, дышится славно. В столице дух тяжелый и словно на виски давит.

И, не слушая ответа, повернул к берегу. Охрана немедленно взяла его в плотное кольцо и те, кто хотел подать прошение или просто засвидетельствовать свою преданность шанс упустили.

Государь стоял над обрывом, смотрел на широкий волжский простор и вспоминал, как вот так же стоял в детстве, мечтая о подвигах во славу России и Бога. А теперь подвигом стало дожить до завтра.

Вечер был знойным, душным и каким-то бестолковым. Ксения стояла перед отцом с красными ушами, они горели как факелы и могли наверное осветить кабинет, пожалуй и свечи можно было потушить.

Рядом топтался Аркадий в наглухо застегнутом сюртуке и тщательно завязанном галстуке, военный в звании полковника и Павлушка.

И вид у всех четверых был такой, что не только Христос бы заплакал. Их бы последний нищий с паперти в свой самый неудачный день пожалел бы от всего сердца.

- Ну-сс, сиятельные господа, кто первый на порку? – спросил князь Андрей. Ни на кого он не смотрел, взгляд блуждал по кабинету, и признак это был плохой. Значит, боится взглядом придавить до сердечного приступа.

А им и взгляда было не нужно, сами себя поедом ели.

- Ваша светлость, - Павлушка поднял голову, голос дал петуха, но выровнялся, - можно я начну.

- Начинайте, Павел. Внимательно слушаю вас.

- Я, как договаривались, подбежал к государю с цветами. Манифест у меня в кармане был, я цветы протянул, но тут меня жандарм, здоровенный, за плечо схватил, да так, что я и рукой пошевелить не смог. Синяк теперь как конь кусил…

- Эти умеют, - хмыкнул военный, - специально их такой хватке учат и приемы показывают, чтобы при государе оружия никто не достал.

Поверил ли ему князь или нет, знал только сам князь.

Но пристальный взгляд его, напоминавший свечу Яблочкова, немного пригас. Совсем чуть чуть.

- Всю правду сказал?

Мальчишка опустил плечи. Потом вздернул.

- Ну, если честно… Был момент. Только государь как глянул на меня, я и забыл всю речь заготовленную. В голове вертится только: «Ваше императорское величество, по поручению…» А кого, что – не помню, хоть стреляйте меня на месте! Так меня и оттащили. А манифест в кармане остался.

Князь усмехнулся:

- Ты подошел к нему ближе всех. На тебя император смотрел, а ты не побежал, тебя оттащили… Ты сделал больше чем любой из этих твоих товарищей, у которых по-взрослому приделан язык. Ступая, посвященный Щегол, я тобой доволен.

Павлуша воспитанно наклонил голову и вышел, аккуратно прикрыв за собой двери. То что он попытается подслушать, было ясно как день. Как и то, что сделать этого ему не дадут. Мария Гавриловна на этот счет получила инструкцию.

- Что ты скажешь, Аркадий?

- Сами видели, ваша светлость. Из третей линии не пробиться было никак. Я уж и к гвардейцу, письмо у меня, говорю, от преданных дворян. Он мне: «Письма через Канцелярию…» А в первой вообще стояли насмерть, как батарея Раевского.

- Ты мне словами то такими покидайся, - скривился полковник

, - пороху не нюхал, а туда же.

- Ну вы вот нюхали, посвященный Близнец, а толку? – не спустил Аркадий, - или я что-то не знаю и вы манифест передали?

- Не передал. Как и вы, молодой человек. Государь пропустил встречу с нашим полком. Мы ждали его, но… увы. Он велел ехать сразу к монастырю. Я, в отличие от вас, посвященный Механик, государя доже издали не видел.

- Прекратить персидский базар, - князь голоса не повышал, но услышали его оба и немедленно сделали вид что от рождения немы.

- Стрекоза… Что помешало тебе? Ты была от Александра на расстоянии двух шагов.

Ксения вскинула глаза:

- Я была готова. Но… Хранитель, я увидела его глаза. Он шел к иконе, и в его лице не было места мирскому. Он бы даже не заметил наш манифест.

- Так… Прелестно. То есть ты сама за него РЕШИЛА что он будет читать, а что нет, и для чего у него есть время, а что идет мимо. Ксения, он император! Ему постоянно суют всякие бумаги на подпись и так, почитать на сон грядущий. У него НИКОГДА нет времени, и он его всегда находит. Если бы ты подошла, он бы взял манифест. Возможно, он бы сунул его в карман, но часа через два вспомнил и открыл. Но ты не использовала свой шанс потому что… опасалась показаться навязчивой. Ты чересчур горда, Стрекоза, и сегодня, из за твоей гордости, мы провалили дело. Идите, господа. Свободны.

- Отец, а…

- Стрекоза…

Ксения опустила голову и выскользнула из кабинета сразу за Аркадием. Момент был явно неподходящий. Ни для чего, даже для самых благих и праведных дел.

Вот так звезды встали.

Солнце уже почти опустилось за крыши колокольни, когда неказистая, но крепкая коляска прокатилась по улице мимо дома, где жил приказчик Никитка с супругой Вандой и остальным семейством, сейчас, по случаю жары, отдыхавшем на природе, в деревне.

Коляска проехала мимо, не останавливаясь ни на секунду, и даже самый внимательный взгял не заметил бы, что ровно в тот момент, когда корпус ее поравнялся с густой акацией, из коляски выскользнули две тени, сначала одна, потом вторая – и, использовав ступень как подножку, махнули через невысокий забор, спугнув рыжего кота.

Пса приказчик не держал, так что двое, один коренастый, второй длинный и худой, поднялись на крыльцо и постучали негромко, условным стуком: два удара, потом еще два. Так стучали божьи люди, которых привечали тут, на взгляд коренастого, совершенно напрасно.

Дверь отворилась. Ванда высунула любопытный нос, и тут же была развернута к стене, на запястье, словно сама собой скользнула веревка и крепко затянулась. Закричать женщина не успела, коренастый сдернул вниз платок, забил ей в кот и покрепче увязал на затылке.

- Вот так хорошо будет, Ванда Михайловна. Посидите пока. А то опять куда побежите не по делу, да начнете там истории рассказывать разные. Не нужно этого.

Женщина сверкнула глазами, но незваным гостям это было как мертвому припарки. Хоть усверкайся, а связанная, как курица на продажу, много не навоюешь.

Короткий шум в комнате закончился хрипом богом данного супруга. Убили?

Женщина сумела подняться и шагнуть через порог, и со смесью облегчения и ужаса увидеть, как крышка подпола поднимается, и там исчезают двое… А Никита Степанович сидит, прикрученный к стулу, как, прости Господь, мумия Ягипетская, про которых в газете писали, и глазами зыркает, да так зло. И почему-то на нее, Ванду.

Четверть часа прошло для них весело и интересно, они пытались вытолкнуть свои кляпы и развязать друг друга, вот только коренастый дело знал туго. Не получилось ни с топором, ни с пилой – только кожу содрали да окровавились.

Никита, тяжело дыша, смотрел на супругу и, видно, думал, как сказать ей что-то хорошее, когда в ворота постучали: громко, требовательно, по хозяйски. Кто так стучит? Понятно кто, вариантов то целый один:

- Открывайте! Особое Отделение!

Легко сказать. А как – если двери закрыты на щеколду и еще крючок накинут, молодой и накинул? И не крикнуть то ничего, с тряпкой во рту что не кричи, одно хрюканье выйдет. Этак подумают, что тут поросенка режут, да и пройдут мимо…

Но Ванда слишком хорошо подумала о своих полуночных гостях. Стук повторился:

- Оглохли, хозяева? Открывайте немедленно!

- Хрю… - в отчаянии отозвался Никита.

- Ломаем! – предупредили со двора и в три удара вынесли к черту сначала калитку, а потом и добротную дверь вместе с косяками.

И надо бы спасибо сказать, за спасение… но почему-то Ванде лезли на ум совершенно другие слова, так что она прикусила язык, и это было вернее кляпа от которого ее избавили первой.

А допрос Никиты не затянулся.

- Граве? – спросил здоровяк в синем мундире, с пышными, ухоженными бакенбардами.

- И второй, - подтвердил тот.

- А чего в подпол, а не в окно?

- Господь Милостивый им путь к спасению указал, - отозвался приказчик, с обидой косясь на дверь. Это он еще калитки не видел! Ту разъяренный Михаил вообще снес, так что жандармы по ней и прошли.

- Ну, если Господь сам, да еще лично… тогда эта дорожка и нам вполне годится, - и жандармы посыпались в подвал, следом за беглыми.

… Я был почти уверен, что ничего у Триконы не выйдет. Хотя на набережную, царя смотреть, не пошел и меры безопасности оценить не мог. Но чуйка чуяла. Я ведь не умирал, значит, день был первый и вторую петлю никто не закрутил.

Вероятность была как бы не соточка, а вот как бы узнать наверняка? Вот когда оценишь по достоинству проклятие двадцать первого века, всякие мессенджеры. Сейчас бы послать кружок в телеге м нет проблем.

Пришлось пробовать иначе. Взяв у хозяйки свечу взаймы, я приступил к чернению серкала, чувствуя себя то ли колдуном Вуду, то ли полным придурком. Нанес символы – Мария была права, забыть или перепутать их было трудно даже если ты полный Буратино неструганый, всего три штуки, простые, понятные.

- Земля вызывает Ксению, - шепнул я, - Отзовись, сердце мое…

Честное слово, если бы этот средневековый прибор связи ответил: «Хьюстон, у нас проблемы», я бы не удивился, но зеркало просто молчало. Словно и не колдовал я над ним. Неужели Маша ошиблась? Ой, вряд ли. Я успел немного узнать эту даму, она либо выдавала точную информацию, либо помалкивала.

Тогда в чем дело? Правда, что ли, кровь общая нужна?

Но у нас же получалось. Я видел Ксению, а она – меня.

В чем дело, гребаный Хьюстон, а? Ракетой межконтинентальной тебя промеж рогов…

Пришлось искать альтернативные пути… так и просилось на язык, для альтернативно одаренных.

Потому что беглому вылезти в такой день на улицу – нужно быть как раз… нет, не альтернативным, а просто и без затей по самую жопу деревянным. Но, при всем богатстве выбора, другой альтернативы не было. И другой женщины тоже, никуда от нее не деться.

Хозяйка помогла мне с одежкой… лучше всего пошли бы лапти, вот только к лаптям борода нужна, так быстро она не растет, а мочалку привязывать пошло. Тогда сюда еще черную повязку на один глаз, костыль и пиратскую треуголку, попугай хрен с ним, еще улетит и сдохнет зимой… Посмеиваясь над собой я облачился в блузу мастерового, подпоясался тонким кожаным ремнем и заткнул за него топорик. И фуражку нацепил, козырек закрыл пол лица.

Страшно, Ангел?

Да ни капли. Вот вообще. Чего бояться? Складень у Ксении и вряд ли она про меня забыла. Муж за жену не замолит, жена за мужа всегда замолит. Так что мне сегодня точно не умирать.

Глава 7 Я показываю фак

Я вышел из дома с черного хода и оказался на широкой даже не улице, а просто окраине, где пахло прелой соломой и дымом от пароходных труб, дремал большой черный пес и шатались пестрые курицы.

Мою маскировку: старый, но чистый сюртук мещанина, картуз с выцветшим околышем, сапоги с обтёртыми каблуками хозяйка в последний момент дополнила узелком с мелочью, будто я тороплюсь на базар. Лицо у меня самое заурядное: скуластое, с редкой пробивающейся бородкой; таких в любой толпе — десятки. На это и была моя главная надежда: в полицейской ориентировке значилось лишь «рост выше среднего, одет тёмно, примет не замечено».

Ну и слепое везение никто не отменял.

Я знал: от заставы до речного вокзала, где можно затеряться среди грузчиков, надо пересечь весь город — через Главную улицу, мимо гостиного двора и присутственных мест, где сейчас особенно много жандармов.

Соваться туда было чистым безумием, вот только время поджимало. Странное дело, чем больше мы играли со временем, тем чаще возникало ощущение, что оно нам мстит. Или, скорее, пакостит мелко, но чувствительно.

Совершенно иррациональное ощущение. Время это лишь форма протекания процессов, никакого разума там и близко не лежало, а вот поди ж ты…

Первый рубеж — будка городового у въезда в слободу. Я замедлил шаг, поправил картуз и зашагал ровно, не глядя по сторонам. Городовой — пожилой усатый унтер — лениво оглядел меня, но паспорт всё же потребовал. Я протянул книжицу — поддельную, но на хорошей бумаге, с печатью уездного казначейства. Городовой повертел её. Он был утомлён ночным дежурством, к тому же описание было расплывчатым: «волосы русые», а как их разобрать под картузом, «глаза серые» — серые, «бородка» — есть. Городовой махнул рукой: «Проходи, Бог с тобой».

Дальше начинался центр — мощёная булыжником улица, по обеим сторонам — купеческие лавки, вывески, конные экипажи. В воздухе стояла пыль, смешанная с запахом нагретой смолы и волжской воды. У Знаменского моста я увидел целую группу — пристав с двумя околоточными и жандармский офицер в синем мундире. Они проверяли всех подряд: мужиков с возами, торговок, проходящих чиновников.

Так то можно было свернуть в переулок, но это означало петлять по дворам, рискуя нарваться на компанию, вроде моей. Сойка с ребятами тоже любили половить рыбку в мутной водице…

Я решил идти напролом — в толпе легче затеряться.

— Стой! Пачпорт! — крикнул околоточный, когда я поравнялся с мостом.

Остановился, раз так вежливо просят. Достал документ. Околоточный взял книжицу, передал жандармскому офицеру. Тот внимательно посмотрел на него.

— Фамилия? — спросил офицер, голос его был спокоен и немного брезглив.

— Залесский, ваше благородие, — ответил я, чуть хрипловато, — из города Ломжи, по торговой части.

— Лях? А что у нас делаешь?

— Товар приглядываю, ваше благородие. Вчера базар был, да государя поглядеть хотел, хоть одним глазом. Но вот не пробился… Сегодня назад собрался.

— Много вас таких, любопытных… А государь один.

Офицер ещё раз сверил описание — «одежда тёмная, приметы не установлены». Ни одной особой приметы не было: ни шрама, ни родинки, ни хромоты. Все мужчины в толпе были на одно лицо — в картузах, с бородками, в сюртуках или поддёвках.

— Ступай, — бросил офицер, возвращая паспорт. — Но в центре не шатайся, сегодня до вечера проверки.

Я поклонился, надвинул картуз ниже и пошёл дальше, уже не сворачивая. Прошёл мимо гостиного двора, где на углу стояли два городовых с шашками наголо — но те смотрели в сторону собора, где ещё оставался царский шатёр, свёрнутый, но не вывезенный.

Последний страх настиг у самого спуска к Волге, где начинался пристань — там тоже был пост. Но теперь я был спокоен, даже улыбнулся про себя: заметил, что у полиции в руках были зачитанные до дыр циркуляры, где мой портрет был описан скорее всего «рост средний, сухощав».

Путь с окраины на окраину занял не больше часа, но мне показалось — целая вечность. На меня просто не обратили внимания. Власти боялись бомбистов, а не мещан с узлами. И это было здорово. Но… Как дальше то быть?

По нахалке в дом? Князь примет или, скорее, велит челяди пропустить… А вдруг этот мутный жених там? Хотя вряд ли. Все его коллеги на службе, а этот прожженный карьерист у тещи на блинах?

Пока я раздумывал, как быть, кое-кто уже все решил. Неприметная калитка у ворот без скрипа отворилась, показался женский силуэт в темном платье и, повинуясь понятному знаку руки, я проскользнул во двор.

В тени за дровяником было прохладно и темно.

— Как она?

— Ксения Андреевна? — Маша усмехнулась, — с утра в собрание уехали, да государь туда не заехал, вечером на службе будут.

— А ночью?

Прозвучало несколько двусмысленно, и, по нынешним временам, чересчур фривольно… но эта исключительная женщина все поняла правильно.

— Если ничего не выйдет, то внизу. Все кто должен будут. В прошлый раз впятером собирались. Сам князь, Аркадий, Григорий Иванович… как будто кто-то из военных еще, выправка солдатская, но имени не знаю.

— И Ксения была? — я вздохнул, посмотрел на длинную тень от сарая, заросли лопухов, до которых никому не было дела и беспечную стайку воробьев на заборе, — Маша, а отчего вы замуж не идете? Наверняка ведь предложения то есть. Неужели ни одного приличного?

— Есть, как не быть, — согласилась девушка, — так ведь ее светлости служим. По договору до самой ее свадьбы.

Маша осеклась и ошалело посмотрела на меня.

— Вот именно, — кивнул я, — княжна замужем, договор свой вы честно выполнили. Так что после сегодняшней ночи, чем бы она не закончилась, ступайте с Богом, ничего вы никому не должны… Складень?

— У сердца носит, — улыбнулась Маша.

— Это хорошо.

…Мы договорились, что ближе к вечеру девушка либо пришлет ко мне Павлушу, либо прибежит сама, и на том расстались. Все было обговорено заранее, все известно и все странно зыбко.

«Не мешать ни словом, ни делом тому будущему, которое должно свершиться». Должна ли Ксения погибнуть по замыслу Божьему? Отчего то казалось мне, что – нет, не должна. Иначе не позволил бы Он такое нарушение всех и всяческих правил… Но если так, почему не помог?

Или все проще — никакого Бога нет, есть природная аномалия, физическое явление, которое существует само по себе, как Гольфстрим? И значит, руки у меня развязаны?

Хотя, я в любом случае не собирался пускать ситуацию на самотек… И, если сам Господь и все его ангелы против, ну что ж, значит вот такой расклад. Не самый лучший, но уж, какой есть.

…Готовиться мне особого смысла не было. Фонарь есть, молитвы нужные за меня Ксения прочтет. Решимость? Хоть ведром черпай. С хозяйкой толком не попрощался, но, сдается мне, наплевать любезной Любови Константиновне на меня с высокой колокольни. Денег я оставил сколько мог… ну и все.

Пеший путь от особняка Трубецких до монастыря и, дальше, до высокого обрыва, по моим ощущениям, должен был занять часа три, может побольше, но не намного. Мария Гавриловна собрала мне в дорогу пирогов с печенкой, пять круто сваренных яиц, краюху хлеба и большую бутыль чая. Мелось, которую натолкала мне в узел хозяйка чисто для конспирации, я без сожаления выкинул под ближайшую лавку, набил мошну ценными продуктами, она сразу приятно потяжелела.

Прощай, город. Чуется мне, больше не свидимся. Только сейчас ударило меня под дых острое чувству бездарно упущенного времени: я столько мог узнать из первых рук, записать, выучить наизусть. Столько бесценной информации прошло мимо. Чем занимался два месяца? Грабил банки и обывателей, шатался по подземельям, сидел в тюрьме, женился… А для научной работы ничего не сделал. И какой ты после этого ученый, Вереск?

Дорога ложилась под сапоги сама и даже почти не пылила, словно прибило пыль этой висящей в воздухе влагой и ощущением близкой грозы.

______________________________________________

Государь отдыхал в покоях настоятеля, и к нему не пускали никого: ни с прошением, ни с докладом, ни даже с чашкой чая, если на то не было особого распоряжения.

В коридоре у дверей стояли двое лейб-гвардейцев — не ради красоты мундиров, а чтобы тишина вокруг государя была настоящей, а не показной. За окнами тянулась серая полоса неба, будто кто-то протёр стекло грязной тряпкой, и воздух густел от влаги, как перед ливнем.

Снаружи, у монастырских стен, цепь постов шла по периметру: у ворот, у калитки, у спуска к реке. Но больше всего внимания уделяли подземельям — о них знали, и знали худое. Старые ходы под Толгским монастырём тянулись далеко, местами осыпались, местами были заложены кирпичом, но оставались лазейки, о которых шептались в уездных канцеляриях. Потому и держали здесь усиленный наряд, и потому же у старшего офицера охраны лежала на столе оперативная сводка: секта еноховцев, тихая, странная, не склонная к бунту, в последнее время была будто встревожена. Они собирались по ночам, читали свои книги, бормотали о «знамениях», и этого хватало, чтобы у жандармского управления чесались руки.

Один из солдат, стоявших на внутреннем посту у лестницы, что вела вниз, к старым кладовым, обладал тонким слухом — в детстве, пока не забрали в рекруты, он по лесу ходил так, что белка не срывалась с ветки.

Вот и сейчас он замер, чуть наклонив голову, и прислушался к тому, что было не в коридоре, а под ним. Там, внизу, в толще земли, жил свой звук: не ровный гул, как от ветра, а прерывистый, будто кто-то осторожно ступал по камню, останавливался, снова шёл. Или скребся. Или дрожал. Или кто-то осторожно рыл.

— Ваше благородие, — тихо сказал солдат, не повышая голоса, чтобы не спугнуть тишину, — там… внизу… нехорошо.

Старший офицер, плотный, с усталыми глазами и аккуратной проседью в усах, оторвался от бумаг. Он не любил суеты, но знал цену вот таким вот «нехорошо».

— Что именно?

— Звук. Будто ходят. Или роют.

Офицер помолчал, прикидывая варианты. Можно было списать на крыс, на оседание кладки, на игру ветра в щелях. Но сегодня он не хотел ничего списывать. Слишком близко был государь, слишком много бумаг лежало на столе, слишком отчётливо пахло грозой — не только в воздухе, а вообще…

Он встал, подошёл к люку, ведущему в подземелье, и постучал по чугунному кольцу. Звук ушёл вниз глухо, как в колодец.

— Сколько человек нужно, чтобы проверить? — спросил он у дежурного унтера.

— Четверо, ваше благородие. С фонарями, с палками, чтобы доски не проваливались. И одного с ружьём на выходе, если вдруг…

— Если вдруг что?

Унтер пожал плечами:

— Мало ли. Может, еноховцы. Может, беглые. Может, просто мальчишки, клады ищут или прячутся. Но лучше знать наверняка.

Офицер кивнул. Он не верил в клады, не верил в чудеса, но верил в то, что у любого явления должно быть объяснение.

— Бери четверых. Фонари, палки. И скажи, чтобы внизу не шумели. Если встретите кого — на пол и вязать. Потом разбираться будем, кто такой и что хотел.

Солдаты двинулись быстро и без лишнего шума. Один из них, тот самый с тонким слухом, шёл впереди, держа фонарь так, чтобы свет не бил прямо в глаза, а стелился по полу, выхватывая из темноты старые камни, мох, трещины. Лестница уходила вниз круто, ступени были стёрты посередине, будто по ним ходили столетиями.

Внизу пахло сыростью, плесенью и чем-то ещё — старым деревом, воском, тлением. Фонарь выхватил из темноты арку, за ней — коридор, который раздваивался. Солдат остановился, прислушался. Теперь звук был яснее: не шаги, а царапанье, будто кто-то водил по камню железом. Или камнем по камню.

— Эй, там! — негромко крикнул унтер. — Кто идёт? Назовись!

Тишина ответила ему эхом, которое прокатилось по коридору и ушло куда-то дальше, в темноту.

И в этот момент где-то в глубине подземелья что-то тихо звякнуло.

_______________________________________________

Неровные арочные проходы переходили один в другой, время от времени встречались пустые кельи. Я шел вперед, ориентируясь не на мистическое чутье, а по простому правилу: чем шире нора, тем больше вероятность, что выйду на центральную дыру. И пока эта вероятность оправдывалась. Подземелье выглядело сухим, обжитым и довольно уютным. Мочой, правда, попахивало, а кое-откуда и говнецом тянуло. Но это было понятно, люди святым делом заняты, где им нормально отхожее место оборудовать…

К главному «проспекту» я вышел после часа — полутора блужданий. Никого не встретил, что было странно до изумления. Государь в монастыре, Але! По идее, нужно было сюда роту солдат загнать, чтобы всех мышей и тараканов переловили, связали, кляп в рот сунули и уложили поленницей, просто на всякий случай.

Но в подземельях было настолько тихо, давяще тихо, что мне уже начало казаться что я тут один, никаких еноховцев, царя и Триконы нет в природе… и что Ксению я себе просто придумал от одиночества.

Заблудились мы тут с Юркой, разошлись. Выхода так и не нашли, кофе кончился, еда тоже. И все, что было дальше — всего лишь предсмертные глюки.

Ну что ж, глюки, значит, глюки. Если они включают в себя чай с медом и жареные пирожки с дивной мясной начинкой, щедро сдобренной луком, пусть будут глюки.

Я погасил фонарь и опустился на корточки у стены…

Первым пришел свет. Наверное, я задремал в тишине и неподвижности, потому что понял не сразу, почему мечутся по стенам тени вперемешку с отсветами от керосинового фонаря.

Мимо меня бесшумно, словно призраки, прошли пятеро в темных плащах с капюшонами, странно похожие на монахов бенедиктинцев. Капюшоны были надвинуты низко, лиц я видеть не мог, но один «монах» был ниже всех ростом и уже в плечах.

Сердце дернулось, но я шикнул на него и пристроился сзади, не говоря ни слова, словно имел на это полное право. Через минуту шедший пятым обернулся и без слов протянул мне сверток. Там был точно такой же плащ, и пах он очень знакомо — так тянуло от Гришиной табакерки.

Выходит, слово свое князь помнил и держал. Это хорошо. Наверное.

Я шел на полусогнутых, стараясь опускать ногу сразу на всю ступню, так получалось тише. Своды подземелья смыкались полукругом, кирпичной аркой, красивой и до того аккуратной, что хотелось сфотографировать, а потом пойти к нашим горе-строителям и натыкать носом: вот же, больше века назад умели люди строить из говна и палок, без раствора, на одной силе тяжести и правильном расположении камней столетиями держалось. Столетиями!

Мой дом сдали в эксплуатацию в шестнадцатом году, а первые щели раскололи фасадную отделку уже в двадцатом. С тех пор их только замазывали, а они упрямо появлялись снова и снова. Хорошо, хоть больше не становились.

За этими мыслями я не заметил, как небольшой отряд дошел почти туда, куда нужно. Идущий впереди остановился и вся наша небольшая гусиная колонна встала.

Пора?

Пора. Никаких шагов сзади я не слышал, но я не музыкант и слух у меня далеко не абсолютный. Так что мог и пролопоушить. Вот только… если я оказался здесь и сейчас стоял перед этой стеной шестым, значит не пролопоушил.

Выходит, петля замыкается. Сделав большой круг… значит и все остальное верно.

Не поворачивая головы, я отставил назад правую руку и для начала показал фак. Просто так, как пишут в протоколах их хулиганских побуждений.

А потом быстро, последовательно сжал кулак, потом опущенную вниз ладонь и, наконец, оттопыренный большой палец. «Не обнаруживай себя, следуй за мной».

Это не язык немых, не каноничные иконные жесты, даже не арго. Этот язык знали всего несколько человек в мире, четверо из них уже ничего и никому не могли рассказать, потому что лежали в земле под гранитными плитами, еще двое ворочали огромным бизнесом в Москве, один сидел в деревне и, по слухам, пил горькую… или сладкую, кто его знает. На жизнь не жаловался, значит, все его устраивало.

Остальных я потерял из вида. Но один из них должен был быть здесь. Если петля замыкалась верно и мой демарш ничего не сломал.

Никто и ничего мне не ответил – я этого и не ждал. Ведущий гусь наконец справился с механизмом, плита отошла в сторону и мы втянулись в темную узкую щель, за которой прятался Механический Дзен, безумная мистификация шарлатана Гриши, в которую умные люди отчего-то уверовали как в Богородицу.

Чудны дела твои, Господи, а дела твоих созданий еще чуднее.

Глава 8

Мы втянулись в лаз друг за другом — я уже знал, что он короткий и узкий, но в компании протискиваться было даже сложнее: чьи-то балахоны застревали, кто-то пыхтел, кто-то чертыхался. Я снова перемазался в земле и глине, как в прошлый раз, (вот зачем балахоны-то, не только ритуальное у них назначение, а и вполне бытовое, житейское) и снова отметил, что дышится тут на удивление легко. Холод пробирал до костей, и запах воды, сырой и металлической, висел в воздухе плотным облаком.

Из узкой кротовины мы просто вывалились.

Чиркнуло кресало. Два фонаря вспыхнули почти одновременно — один у первого в колонне, другой у последнего. Свет пополз от них в обе стороны, маслянистый, густо-жёлтый, обтекая выступы кирпичной кладки. Камни в стенах проступили чётко, будто из каждый божий день драли швабрами. Швы между кирпичами стали видны, ровные, будто выведенные по линейке. Тени метнулись по углам, вытянулись, побежали по полу, разбегаясь от двух огней в разные стороны — одна удлинилась до самого свода, другая сплющилась у ног.

Тут с прошлого раза ничего не поменялось: чёрная маслянистая вода под ногами, неподвижная и глубокая, от которой тянуло холодом и тишиной. Тот самый крюк для фонаря, пустой и одинокий, как и в прошлый раз. Правда, что ли, время законсервировалось? Пресловутый стазис, который никак не дается ученым, даже британским.

Группа двинулась вдоль берега, и я пошёл следом, стараясь ступать осторожно, чтобы не зацепить воду. Я уже знал, что там, внизу, приличная глубина, и проверять это на собственной шкуре не хотелось. Мы прошли мимо места, где я стоял в прошлый раз, гадая, пить или не пить, и я невольно усмехнулся — сейчас-то я уже знал, чем кончились те раздумья.

Впереди чернел еще один прямоугольный проём, на этот раз открытый и мы опять втянулись в него друг за другом. Гул, который я слышал ещё в том зале, здесь нарастал, становился плотным, осязаемым, и к нему примешивался сухой механический стук, от которого начинали зудеть зубы. Я шёл и думал, что это похоже на работу гигантских счётов, только вместо костяшек кто-то перебирает железо.

Этот коридор распахнулся в просторное подземелье, маслянистый запах керосина смешался с сыростью. Тёплый, дрожащий свет расползся по стенам, и я увидел конструкцию, которую уже разглядывал при свечке.

Теперь она предстала передо мной во всем своем великолепии: трубки, которые сплетались как змеи в брачный период, шестерни, которые водили безумный хоровод, дрожащие стрелки манометров… и огромные, чудовищные лейденские банки, запрятанные вглубь от греха подальше…

Кто его включил? Аркадий? Я был уверен, что Аркадий идет с нами и именно он будет раскочегаривать Дзен, но домашнего учителя Трубецких тут, кажется, не было.

А кто был?

Сам князь, он скинул балахон и остался в простом сюртуке без орденов, коротыш, вытирающий лысину платком, мужчина с выправкой военного, но по возрасту, скорее, отставник… этих двоих я не знал. Довольно молодой господин с бородкой клинышком, похожий на учителя, тут он повернулся в профиль, и я узнал промышленника Аксенова, железнодорожника и хозяина стекольного завода. Вот оно как… аристократия, промышленность, армия. Кто дальше? По логике, должна быть интеллигенция, властители умов. Может, этот потный и был каким-нибудь писателем, или философом?

Последней от балахона освободилась Ксения и сердце мое зашлось: она была в белом платье в пол, очень простом, без украшений. Пепельные волосы были распущены и, наверное, расчесаны Машей волосок к волоску, но после шкуродера лежали на плечах спутанной подушкой, блестя серебристым отсветом, словно венчанная супруга моя до срока поседела.

У нее в руках был складень.

Я ни черта не понимал в этой жизни: машина запущена – но ничего не происходит, стало быть запустили ее раньше, небось, Пустоволов и запустил… Результата не дождались и решили…

Мать Пресвятай Богородица, Спаси и Помилуй Нас, Грешных!

Страшная правда догнала меня мгновенно, как стакан водки на голодный желудок, да с сильной усталости.

Ведь чуял я, еще в тюрьме чуял, что варится в голове у князя что-то свое и предельно странное, что слова мои, абсолютно искренние и насквозь понятные… понял он как-то сильно по-своему.

Я сказал – нужна искренняя вера? Вот он и решил ее продемонстрировать во всей красе, как Авраам Господу, положив на алтарь своего сына вместо барашка.

Складень в руке Ксении чуть отсвечивал старой бронзой, и, видимо, давал князю кое-какую надежду, что в последний момент он получит разрешение заменить дочь на барашка… вот только барашка никакого я здесь не видел. Зато видел одного барана. Круглого, законченного и набитого.

Чем не жертва хтоническим силам во имя процветания любимой отчизны?

Повинуясь властному жесту князя, все отступили, кроме Ксении. Та, наоборот, шагнула ближе. Еще ближе.

Только теперь до меня дошло, как все случилось: машину просто перегрели, вот банки и рванули. А княжна стояла ближе всех и за всех получила так, что оклематься не смогла.

Ну что ж, так играть можно. Расклад не самый лучший, но бывало и хуже. Прорвемся.

Вот только действовать нужно быстро и ни в коем случае не делать ошибок, ни одной. Потому что в этот зал, как оказалось, вел не один шкуродер, и во втором тоже кто-то шевелился. Отсвет от керосиновой лампы блеснул на круглых очках.

… — Посмотреть то пустите, профессор, — шепот Ярика подрагивал от возбуждения, он едва удержался, чтобы не отпихнуть своего учителя и кумира как на базаре от лотка с самыми румяными баранками.

— А ты все запомнишь?

— Как этот бородатый запускал – запомнил. Даже как матерился – каждое выражение, — похвастался паренек.

— И повторить сможешь? Если для Дела понадобиться?

— Смогу, Игорь Владимирович, отчего не смочь. Там просто все было, он сначала вон ту педаль качал, долго, а потом те черные ручки поворачивал все по очереди, и на приборы смотрел.

— И что приборы…

— Так Игорь Владимирович, темно ж как у негра в жо… желудке, чер там разберешь, что приборы показывают?

— Так наверняка ж важное!

— Холера ясна, точно – важное, но поди ж тут выгляди. Ну ничего, поймаем этого бородатого, небось, не отмолчится, все скажет и про приборы, и про пузыри эти с самогоном. Не с самогоном? Да и пес с ним, все равно, скажет.

Граве не отрывал взгляда от странной штуки, которую он отказывался считать машиной времени, слишком был умен. А вот на роль огромной бомбы она проходила без кастинга, со свистом.

— Профессор, а ничего что мы так близко? Она прямо тут то не рванет?

— Не думаю, — покачал головой Граве, — мне кажется, мы присутствуем на моменте подготовки. Иначе, что тут делает сам светлейший князь и прелестная юная Ксения.

— Мне тоже интересно, что тут делает моя невеста…

Профессор и Ярик вздрогнули синхронно, и так же синхронно и молча обозвали себя остолопами.

Нет, сначала то они следили за проходом, по очереди. Но уж больно интересные дела творились в каменном мешке под монастырем. Отвлеклись. Пролопоушили.

— Степанчук, — шепотом скомандовал Михаил, — этих вытащить и связать, вяжи хорошо, чтобы не дернулись. Кляп не забудь, заорут, поломают нам всю обедню.

— Слушаюсь, вашбродие, — буркнул унтер и ловко, за ноги, выдернул из прохода сначала Граве, у того даже очки не слетели. Ярик дернулся, было, но вороненый ствол, сунутый в ребра без всякой деликатности, обрубил его порыв на вдохе.

Студента унтер тянул уже бесчувственного. Однако, повинуясь приказу, все равно связал и кляпом обеспечил, мало ли что, мало ли как… А так приказ выполнен, взятки гладки. Если кто из революсионэров вдруг от излишнего рвения унтера окочурится… так ить не последний. Их, смутьянов поганых, как грибов после дождя. Найдется, кому Кавказ осваивать.

— Вперед, — вполголоса скомандовал Михаил, — выходим, берем всю эту словную компанию под прицел. Будут возмущаться, со всей деликатностью и политесами: веревки и кляп. Потом, если что, извинимся.

— И… барышню тоже?

— Охренел? – изумился офицер, — не видишь, ее втянули против воли. Стоит, как жертвенная дева, на алтарь назначенная.

— Так мы, выходит, ее светлость спасаем? – воодушевился унтер, — ну ежели так, так оно и можно. Вы, вшбродие, поперед то не лезьте, дайте мне с парнями… А то кто знает, вон тот, плечистый, точно воевал, может и пальнуть.

— А я в специальном корсете, — отозвался Михаил, — пальнет – не страшно. Если только в голову, но тут же темно, как в гробу, в голову стрелять не будет, а в корпус – переживу. От пары треснувших ребер еще никто не помирал. За мной, за веру, царя и Отечество...

— Господа, всем оставаться на местах. Руки поднять. Это не просьба.

Князь медленно развернулся на носках, как разворачивается на лафете тяжелая пушка.

— Как вы посмели? – холодно спросил он, демонстративно не узнавая жениха своей дочери, — Это частное собрание! На каком основании?..

— На основании указа Его Превосходительства о принятии неотложных мер по охранению особы Его Императорского Величества. Имею предписание задержать всех присутствующих. Вяжите! — отчеканил Михаил.

Аксёнов отступил ровно на шаг — не от страха, а чтобы освободить руку. Ударил коротко, без замаха, но как-то по-мальчишески: плечом вперёд, кулак вразлёт. Так дерутся в школьных коридорах, а не в переулках, где бьют наверняка. Удар пришёлся в челюсть, и если бы не перстень, Степанчук бы даже не покачнулся. Но камень резанул по губе, и кровь потекла сразу.

Я краем глаза видел, как жандарм переводит взгляд с одного на другого, и понял, что он меня ещё не заметил. Он смотрел поверх моего плеча, на разговор, на движение — туда, где ему казалось, что будет угроза. Там, где стоял я, для него был просто парень в тряпье. Ошибка.

Ладонь легла на шею с той силой, которую не прощупывают кости. Я знал этот приём: удар приходится ровно между позвонками и мышцами, туда, где сознание гаснет без звука. Он обмяк, не успев даже вздохнуть. Ноги подогнулись — я успел подхватить за ворот, опустил на землю. Минут сорок, не меньше. Этого достаточно.

Третий рванул вбок, но жандарм — тот, что был с нами, — уже довернул его за локоть, подбил коленом под коленную чашечку, и через мгновение военный уже лежал, уткнувшись носом в мостовую, с рукой, заломленной почти до плеча.

— Всё, хорош, — сказал Степанчук, проводя ладонью по губе. Голос был ровный, без злости. Он посмотрел на кровь, потом на Аксёнова — и отвернулся.

Князь попятился, прикрывая собой Ксению, но глаз с Михаила не сводил. И заговорил — негромко, с расстановкой, будто каждое слово вколачивал в камень.

— Вы не понимаете, — сказал он, и голос его дрогнул, но только на миг. — Это единственный шанс. Она сама вызвалась. Ради России. Ради будущего. Я не имею права отказываться от него. И дочь моя не будет!

Я перевёл взгляд на Ксению. Она стояла не шевелясь, с опущенными глазами, в руках — складень, который она сжимала так, что побелели костяшки. И я вдруг понял, что её тело дрожит мелкой, едва заметной дрожью, но она держится, не подаёт виду, потому что знает — это ей не простят.

— Вяжите, — повторил Михаил, — Всех. Бог знает своих, а Особое Отделение разберется по ходу пьесы.

И вот в этот самый миг я пятками, через подошвы сапог, через холодную воду, что хлюпала под ногами, почувствовал — гул изменился. Раньше он был ровный, утробный, как у сытого кота. А теперь поднялся, засвистел, зазвенел, и сухой механический стук сорвался в бешеную дробь. Я глянул на банки — они засветились изнутри мертвенно-голубым, нехорошим светом, и по корпусу машины побежали искры, синие, как зимние зарницы.

Я не думал. Я вообще перестал соображать, просто рванул вперёд, схватил Ксению за плечи — она была холодная, как лёд, и будто ничего не чувствовала. Я развернул её к себе, соображая, что делать чтобы жандармы не решили что это захват заложника, как им, черт меня возьми, дать понять что я хороший?..

Хлопнул выстрел. У кого-то нервы сдали, не мудрено так-то… Удивительно что только сейчас. Пуля, слава Богу, прошла мимо меня, но попала прямо в сплетение трубок, в самую сердцевину этой адской машины.

Дзен взвыл. Я и не знал, что железо может так кричать. Он застонал, заискрил, и голубые молнии хлестнули во все стороны, как плети. Банки затрещали — сначала одна, потом вторая, потом все разом, и земля под ногами дрогнула, словно живая. Пол пошёл трещинами, камни поползли в стороны, и я увидел, как прямо подо мной разверзается чернота. Глубокая, холодная, оттуда пахнуло той же водой, маслянистой и металлической, что я чувствовал ещё в первом зале. Только теперь она была не под ногами — она была внизу, и она ждала.

Я не знаю, что это было — Стикс, Лета или просто подземная река, да и какая разница. Я крепче прижал к себе Ксению, заслонил её от летящих искр и осколков, и, с громким воплем: «Боже, царя храни!», прыгнул вниз. В темноту. В холод. В эту маслянистую, тихую бездну, которая раскрылась подо мной, как пасть.

Ксению я держал так, будто от этого зависела вся моя жизнь — и оно, наверное, так и было.

Сверху, сквозь грохот обрушающихся камней, донесся отчаянный, злой вопль Михаила:

— Куда, каналья!

И потом — всплеск, холод, тишина, и вода сомкнулась над головой, утягивая нас вглубь, туда, где не было ни света, ни времени, ни этих дурацких машин, ни жандармов, ни князя со своими идеями. Только я, Ксения и чёрная, маслянистая вечность.

________________________________________________________

Долго мучилась с этой сценой. Мог ли Дзен рвануть от пули? Или он рванул от того что его перегрели? Почему лопнул пол в подземелье - явно не от того что полопались лейденские банки и текстонических разломов в тех местах нет... Единственное что пришло мне в голову - причина мистическая. петля времени должна замкнуться и пол взломала та самая Река Времени, которую эта гоп-компания слегка задергала.

Но... Текст еще будет редактироваться, поэтому если у вас есть более здравые и логичные идеи, подалуйста пишите, можно в комменты, в личку не обязательно, я за публичность и открытость и к критике отношусь лояльно если это критика а не: "чет мне не нравицца, аффтор не пеши больше".

_____________________________________________________

Еще один момент, с "канальей" - нашла что слово это было вполне употребимым среди дворянства, тем более такого, военного, которое знало не только салонный вариант французского, но и тот, которым гренадеры Наполеона крыли гусар Давыдова, удирая по Смоленской дороге из горящей Москвы. Так что, думаю, каналья оправдана.

_____________________________________________________

Момент со специальным корсетом - были такие и назывались именно корсетами, а не кольчугами, так что тут все вполне легитимно. Против выстрела в упор они бы не сыграли, но вскользь очень даже запросто. Да это был не современный броник из кевлара, но и скорострельность у оружия была другой.

___________________________________________________

Герой пятками почувствовал что Дзен сейчас рванет - а вот эта деталь практически из жизни. Правда в моей жизни была не машина времени а простая точилка с абразивным кругом, но за мгновение до того как круг разлетелся вдребезги и побил толстенные стекла, я ощутила неладное именно пятками. И упала на пол. Ну вся шрапнель верхом прошла, а то бы уже и похоронили. Вибрация меняется, пол начинает словно зудеть иначе, неправильно. А когда меняется уже звук, перед тем как рванет, тут уже и не успеть, там доли секунды проходят от смены звука до катастрофы.

Глава 9 Я подсчитываю проблемы

Государь сидел в глубоком кресле у окна, опершись локтем о подлокотник и прикрыв глаза. Странный, накативший вдруг жар ещё не отпустил — тело ломило, и каждый вдох отдавался сухой, саднящей болью в груди, — но голова была ясной, как после крепкого чая. Он слышал, как за дверью переговариваются лейб-гвардейцы, слышал, как внизу, у входа, кто-то окликнул часового, и даже разобрал, что ответили: «Всё тихо, ваше благородие». Всё тихо — так доложили четверть часа назад, когда он сам, превозмогая слабость, спросил, не случилось ли чего.

Он уже хотел откинуться на спинку кресла и закрыть глаза, как вдруг земля под ним дёрнулась. Мягко, но отчётливо, будто кто-то невидимый качнул весь монастырь, как люльку. Государь вцепился в подлокотники — в горле запершило, но он не вскрикнул. За дверью раздался звон — упала, должно быть, лампа или поднос. И почти сразу следом — второй толчок, сильнее, и глухой, утробный гул, который шёл откуда-то снизу, из-под земли, и нарастал, переходя в тяжёлый, сокрушительный грохот.

— Спаси, Господи, — прошептал государь. Губы его шевельнулись сами собой, но на лице не дрогнул ни один мускул.

Дверь распахнулась — в проёме стоял дежурный офицер, бледный, с перекошенным от испуга лицом.

— Ваше императорское величество! — выдохнул он. — Монастырь… земля… Надо немедленно выходить!

Государь поднялся, и хотя ноги подкашивались, он выпрямился во весь рост — всё-таки недаром двадцать лет носил мундир и саблю. Голос его прозвучал ровно, почти буднично:

— Не суетись. Что именно случилось?

— Подземелье, ваше величество! — офицер, видимо, уже что-то знал от тех, кто дежурил у люков. — Там взрыв, сильный… пол провалился в нескольких местах, в том числе под кельей, что примыкает к трапезной. Стены дали трещины, внизу вода, слышно, как хлещет. Часть нижних ходов затопило. Наши солдаты — четверо, что ушли на проверку, — до сих пор не вернулись.

Государь сцепил пальцы за спиной, чтобы они не дрожали. Болезнь отступила на второй план — сейчас ему нужна была ясность. Он шагнул к окну: там, во дворе, уже метались люди, слышались крики, тяжёлый топот. Кто-то тащил носилки, кто-то бежал к колодцу. Земля под ногами продолжала мелко подрагивать, и снаружи доносился сырой, металлический запах, словно открыли подвал, который не проветривали сто лет.

— Вода идёт из-под земли? — спросил государь, не оборачиваясь.

— Так точно, ваше величество. Говорят, старый подземный ручей прорвался. В западном крыле уже по щиколотку. Вы пока в безопасности, ваше величество. Эта часть здания ещё держится. Но если обрушение пойдёт дальше…

— Это не к спеху, — тихо, но твёрдо сказал государь. — Слушай приказ. Сейчас же отправь ко всем люкам людей с баграми и верёвками. Прикажи перекрыть доступ в подвалы — но только после того, как будут вытащены все, кто там мог оказаться. Там наши солдаты — четверо. Я не позволю им остаться под завалами.

Офицер замялся:

— Ваше величество, но если они не успели… если взрыв застал их…

— Если они живы, мы их вытащим. Если мертвы — вытащим тела. Приступай.

Офицер козырнул и выбежал.

Государь остался один в комнате, где с потолка уже сыпалась побелка, а в углу, у самого пола, побежала тонкая чёрная трещина. Он подошёл к аналойному кресту, висевшему на стене, и перекрестился размашисто, с чувством, которое не выставляют напоказ. Потом взял со стола колокольчик и позвонил.

Вбежал камердинер — парнишка, лет восемнадцати, с круглыми от ужаса глазами.

— Ваше…

— Не время для церемоний, — перебил государь. — Спустись вниз, найди старшего из офицеров, передай от меня: всех, кто может держать оружие или лопату, собрать у восточной стены. Пусть роют. Если нужен подпор — разбирают часовню, ломают скамьи, всё, что есть. Надо укрепить фундамент, пока не рухнуло всё. И распорядись, чтобы открыли все ворота — если монастырь сядет, люди должны иметь выход.

— Слушаюсь! — парнишка кинулся выполнять.

Государь снова подошёл к окну. Внизу, у южной стены, он увидел, как толпа монахов и солдат пытается разобрать завал: там, видимо, обрушился вход в одну из галерей, ведущих к подземельям. Слышался стук ломов, скрежет, и сквозь этот шум — приглушённые голоса, кто-то звал на помощь.

Он постоял мгновение, потом решительно направился к двери. Камердинер, вернувшийся было, преградил ему путь:

— Ваше величество, вам нельзя! Вы больны, там пыль и сырость…

— Отойди, — коротко бросил государь. — Я не пойду в самое пекло, но должен видеть всё сам. Если я буду сидеть здесь, пока мои люди гибнут, какой я им государь? Проводи меня на лестницу, оттуда виден двор. Я буду стоять там.

На лестнице, у перил, было действительно виднее. Государь опёрся на них, чувствуя, как дрожит каменная кладка. Внизу, в центре двора, уже организовали цепочку: передавали вёдра с водой, чтобы откачивать затопление, и одновременно таскали камни. В воздухе стоял крик, но не панический — скорее деловой, военный. Кто-то командовал зычным голосом, и государь узнал в нём майора, который отвечал за хозяйственную часть.

Он перевёл взгляд к той стороне, где, по его расчётам, должен был быть люк, куда ушли солдаты. Оттуда валил серый пар, смешанный с известковой пылью, и вода — мутная, маслянистая — уже вытекала наружу по ступеням, заливая нижние окна келий.

— Боже, — прошептал государь, — помоги им. И помоги мне не ошибиться.

И в этот миг из глубины двора донёсся крик:

— Есть живые! Тут двое, внизу, под плитой! Давай лом!

Государь выпрямился, и на лице его, несмотря на бледность и испарину, промелькнуло нечто похожее на улыбку — суровую, короткую, но настоящую.

— Слава Тебе, Господи, — сказал он. — Слава Тебе.

Он не мог спуститься сам — ноги отказывались слушаться, и в груди снова заныло, но он стоял, сжимая перила, и смотрел, как люди работают, как поднимают плиты, как вытаскивают из-под них окровавленного солдата — кажется, одного из тех четырёх. Тот был жив, шевелился, и его понесли к перевязочной. Следом вытащили ещё одного — и государь облегчённо перевёл дух. Но затем раздался новый, нарастающий гул, и земля снова качнулась — теперь уже сильнее, так, что он едва удержался на ногах. Где-то внизу, под основанием стены, что выходила на реку, что-то с грохотом осело, и в воздух взметнулся столб воды с песком.

Государь понял: прорывает ниже, там, где повреждены старые ходы. Надо эвакуировать людей с той стороны.

Он перегнулся через перила и крикнул, напрягая больное горло:

— Всем, кто у речной стены — отойти! Несите доски, бревна, подпирайте, что можно! Я приказываю: спасать прежде всего живых, а не имущество!

Голос его сорвался, но его услышали. Офицеры забегали, перестраивая цепочки, и государь видел, как люди, повинуясь его приказу, стали оттаскивать раненых от опасного участка. Он же сам, чувствуя, как силы покидают его, привалился плечом к стене, глядя в небо, серое, низкое, набухшее влагой. В голове было пусто и ясно, как в разгаре сражения, когда уже всё решено и остаётся только выполнять долг до конца.

Он не знал, что произошло в подземелье, кто были те люди, что устроили взрыв, и почему под монастырём оказалась целая река. Он знал только одно: сейчас он здесь, он болен и слаб, но не сломлен. И пока есть хоть один человек, которого можно вытащить из-под обломков, он будет стоять на этой шаткой лестнице и отдавать приказы — до последнего вздоха.

…Нас крутило, словно внутри шейкера готовили коктейль из княжны и авантюриста. Ксения вцепилась в меня мертвой хваткой, я держал ее голову над водой — а она была ледяной, и молился, кажется, матом… Ничего, Господь поймет и не осудит. Он и сам, когда творил этот несчастный мир, поди, пару раз выразился непечатно, иначе с чего бы этим словам считаться заклинаниями?

Мимо пронесся булыжник, размером с ворота… точнее, это мы пронеслись мимо него, чуть не расплющились. Слава сущему, у самой стены поток был такой плотный, что нас словно обернуло в кокон. Как я умудрялся что-то видеть в темноте? А хрен его знает. Видимо, свет все же был — потолок треснул. А, значит, там, наверху, творился ад.

В ТОЙ жизни никто не погиб… кроме княжны, хотя раненых было много, были и тяжелые. Но всех вытащили.

Будем надеяться, что и в этой история повторилась. Может же она повториться в чем то хорошем, не все же гадости повторять?

От холода сводило руки, ног я давно не чувствовал, надеялся только, что на месте и в нужный момент хоть на что-то сгодятся. Хотя на то чтобы самортизировать удар об очередной камень.

Постепенно движение замедлялось, и я смог перевести дух. Отчаянные глаза Ксении светились в темноте, в них были тысячи вопросов, но я резко мотнул головой, запрещая ей открывать рот. Кто знает, какие силы придут в движение, если мы наглотаемся этой воды. Память, Забвение, Исчезновение…

Слишком это было сложно, мне б чего попроще. На берег, например, на твердую землю. И, словно в ответ на мое желание, нас вынесло к перекосившейся плите, явно тесаной руками и каким-то примитивным инструментом.

Я смог зацепиться, Ксения мне помогла и, подталкивая друг друга, мы выбрались на берег подземной реки.

С нас текло ручьями, в крови гудел адреналиновый шторм, не давая замерзнуть, но все это было ненадолго.

— Встать можешь? — спросил я.

— Не знаю, — она мотнула головой с прилипшими ко лбу светлыми прядями, — сейчас попробую… но тебя то я не подыму.

— Себя подними, — невольно фыркнул я, — со мной потом как-нибудь сладится.

Здесь было намного темнее, я едва различал берег, точнее, край трещины и это было очень опасно: идти по шатким камням, рискуя снова свалиться в воду и уже не выбраться.

Покрутив головой я не обнаружил никакого источника, вот вообще ни одной щели, зато заметил, что светится моя жена. Точнее, ее сжатый кулак.

Кажется, Ксения сообразила это одновременно со мной, разжала пальцы… и подземелье залил ровный, спокойный, жемчужно серый свет – так бывает в белые ночи в тех краях, где они белые.

Светился складень.

Это было невозможно, не с тем уровнем технологий, не во времена Смуты.

— Что с тобой? — спросила Ксения, заметив, как меня перекосило.

— Ничего, — отозвался я, — Если это мобильник для связи с Богородицей, то в нем просто обязан быть фонарик. И GPS-навигатор. Не могут же Создатели быть глупее и непредусмотрительнее созданий.

Ксения качнула головой. Если она чего и поняла, то только то, что Богом данный супруг неожиданно рехнулся, и ей теперь надо с этим как-то жить.

— Все реки текут наружу, — сказала она. — Пойдем по краю? По течению?

— Пойдем, куда сможем, — вздохнул я, — куда путь есть. Где пройти можно.

Ноги держали плохо, но держали же, это была уже хорошая новость. Вторая хорошая новость догнала нас, когда мы встали, поддерживая друг друга: одна стена подземелья целиком обрушилась, но так удачно, что камни образовали что-то типа моста над щелью. Если аккуратно, то по нему можно было перебраться на другую сторону. Туда, где темнели матово обработанные плиты и открывался черный, сухой зев враз обмелевшего бассейна.

Вода ушла, видимо, навсегда. Такие катастрофы сами не рассасываются, нужны реставрационные работы и архитектор нужен… уровня создателя. И как же тот, второй я? Черт… туплю. Он же уже прошел, уже выпил — и плевать что его пока никто туда не наладил. Время шло задом наперед, как в старой киноленте, которую заправлял пьяный в дрова киномеханик.

— Что ты молчишь?

— Я знаю, где мы, — уверенно отозвался я, — и знаю, как выбраться наружу.

Навигатор, если он и был, не понадобился.

Брошенная сумка нашлась на том же месте, словно и не было ничего. Даже не отсырела. И там был термос с остатками кофе, сухой спортивный костюм и две плитки шоколада.

— Это… что? И чье?! Это мужские кальсоны?

— Не валяй дурака, снимай свое мокрое, надевай сухое. Схватишь пневмонию, что будешь делать?

— Так известно что, помирать буду, — криво улыбнулась княжна, — легкие не лечат.

Она ошибалась, но поправлять ее я не стал, потому что мысль о смерти оказалась той самой, нужной. Путаясь в мокрых рукавах, княжна стащила с себя тяжелое, намокшее платье — я взял его, чтобы выкрутить и четрыхнулся. Натуральная ткань, чтоб ее, без единой синтетической нитки. Сохнуть будет до Страшного Суда, а, может, и во время.

Я тоже снял свою дурацкую кацавейку, а, хорошо подумав, и штаны. Как следует отжал и натянул назад, на покрытое гусиной кожей тело.

Зубы начинали отбивать тарантеллу. Шоколад немного помог, дал силы. Я с сомнением посмотрел на обувь княжны… запасные кроссовки я с собой никогда не брал, да и нет в походе хуже беды, чем обувина не по размеру. Ладно, что тут страдать. Играем с тем, что есть.

— Сейчас мы пойдем очень быстро, а лучше энергично побежим.

— В темноте? — опешила супруга.

— Свет будет. Ничему не удивляйся пока, нет времени на это. Нам спастись нужно. И первым делом — согреться. Костра мы в подземелье не разведем. Значит, только движение. Быстрое движение. Поняла?

— Так-то не дурочка, — отозвалась она, — а не удивляться…

— Об этом потом, — пресек я, — когда на солнышко выйдем, все тебе будет. Поворачивайся ко мне задом, к выходу передом. И смотри только вперед. Что бы ни случилось.

— Кто обернется, назад не вернется? — тихо, серьезно спросила Ксения и пояснила, — Маша так говорила, когда сказки рассказывала.

…Еще и сказки!

— Сказки и я рассказывать умею. И расскажу, и покажу. Только давай выйдем отсюда. Вперед, ваша светлость и ходу, ходу. Бегом. Локтями работаем как солдатики на марше.

…Свет галогенного фонаря залил подземелье и осветил путь до последней трещинки. Ксения вздрогнула всем телом, но, дисциплинированно даже не повернула головы.

Бегать она, ожидаемо, не умела совсем, но от нее и не требовалось выигрывать эстафету, главное, разогнать по телу кровь, и согреться. С этим княжна худо-бедно, справилась.

Через некоторое время отнорок расширился, мелькнули знакомые кельи. Заблудиться нам не грозило, те знаки, которые так старательно чертил Алехин, служили надежными указателями.

В мокрущих сапогах хлюпала вода, портянка немного сбилось… как пить дать, мозоль натру. Но это беспокоило меня в последнюю очередь.

Были проблемы посерьезнее.

Петлю во что бы то ни стало нужно замкнуть правильно, любой ценой. Это приоритет номер раз. И для этого мне никак нельзя было встречаться с самим собой, а, в идеале, ни с кем, кто меня хорошо знал.

И как это, простите, сделать? В городе, где куча спальных районов, но центр один, и все что мне нужно находится именно там, а я — прежний, именно в центре и околачивался.

А где у нас еще околачиваться?

Вопрос второй — время. В какой день мы вернулись? Пожар в моей квартире уже был или еще нет? Сколько у нас времени, чтобы провернуть туеву хучу дел… Хватит?

Плюс — я тут дома, все ходы и выходы знаю. Здесь не сословное общество и большинство проблем легко и непринужденно решаются деньгами. И ведь деньги были, даже на крайний случай, даже на паре карточек в тайнике.

Вот только как ими воспользоваться, если двойнику немедленно придет оповещение на телефон? А наличка… давно не хранил наличку. Адски неудобно, да и инфляцию никто не отменял.

— Ангел, — тихо и как - то неуверенно позвала Ксения, замедляя ход, но не оборачиваясь.

— Что, мой свет? — хотел обнять, руки потянулись сами, но вспомнил, что я весь мокрый, как цуцик, — Устала?

— Нет… То есть да, но дело не в этом.

— А в чем?

— Мне кажется, или за нами кто-то идет? Я, вроде бы, слышала шаги. А потом кто-то как споткнулся…

— Это эхо, свет мой, — хладнокровно соврал я, — в подземельях оно ведет себя странно.

— Да? — Ксения мне не поверила, это было видно по ее напряженной спине и шее. Что ж, я женился на очень умной женщине. Значит, если права генетика, и дети будут умными. Это третья хороша новость на сегодня.

А плохие… прибережем до того момента, как выйдем, переоденемся, обсушимся и что-нибудь съедим. Я бы с удовольствием поохотился на фудкорте на какую-нибудь невезучую котлету.

Деньги… И документы. Паспорт у нас с двойником был один на двоих, и перед тем, как наладить себя в долгий путь по петле, надо было его как-то аккуратно потянуть.

Зачем ему (или мне?) ТАМ паспорт с таким интересным годом рождения? И, как показала практика, он и так отлично выкрутится.

Смогу ли я повторить этот подвиг здесь? Что-то, кажется, здравый смысл, шепнуло мне: ой, вряд ли. Подделывать паспорта и грабить банки в девятнадцатом веке и в двадцать первом это, таки, две большие разницы.

Подведем итоги: мы с княжной хроноэмигранты, без денег, документов, жилья и даже без адреса. Бомжи, корче. Впору обживать ближайшую свалку.

И, если у меня есть хотя бы отпечатки пальцев, то у Ксении нет НИЧЕГО. И это проблема…

Лаз возник внезапно, я его не опознал, потому что ни разу не видел с такого ракурса — нависающий полог земли, травы и спутанных корней.

— Вышли таки, надо же! — выдохнула Ксения, наклонилась. Я нырнул за ней.

Фу ты, господи, как, однако же, мерзко пахнет даже здесь, на природе. Хотя какая, к чертям, природа, рядом с трассой?

Предупредить, или как-то подготовить Ксению я не успел. Над головой послышался басовитый рокот винта, из облаков вынырнула симпатичная маленькая стрекозка лесоохраной службы, княжна подняла голову… глаза ее расширились, стали похожими на десертные тарелки, рука взлетела в крестном знамении…

И жена осела мне на руки в глубоком обмороке.

Глава 10 Я догоняю время

Куда пойти не одинокому мужчине в современном городе вообще без копейки… Все гостиницы, хостелы и съемки на один день отпадали, к знакомым по понятным причинам нельзя. Под мост… Я посмотрел на Ксению, доверчиво жмущуюся ко мне, и мысленно чертыхнулся.

— Ангел, — тихо спросила она, во все глаза рассматривая главный проспект города, — это рай или ад?

— А как ты сама думаешь?

Мимо нас прошли две девчонки в туниках и настолько коротких шортах, что создавалось впечатление: низ надеть забыли. Княжна проводила их долгим и совершенно нечитаемым взглядом и уверенно определила:

— В аду. А ты, значит, никакой не ангел.

— Точно. Печальный демон, дух изгнания.

Прогрохотавший по рельсам трамвай неожиданно почти успокоил Ксению, конструкция знакомая… лошади, правда, нет. Но девушка, увлеченная наукой, про самобеглую коляску знала. А вот высотные дома ошеломили так, что поначалу она от них шарахалась, норовя выскользнуть на самую середину проспекта. Боялась, что рухнут и видя плотный поток людей прямо под махинами, неодобрительно крутила головой.

Пару раз нас озадачивали просьбой сфотографироваться, но я отговорился тем, что мы с дамой провалили миссию аниматоров, упав спьяну в фонтан. Едем переодеваться, а дальше можно и о фотках поговорить…

— Фестиваль-то когда?

— На День Города, — уверенно отозвался я. Понятия не имею, когда там какой-то неведомый фестиваль, но такие мероприятия логично приурочить именно к этой дате. И с полицией договориться проще.

Вопрос с ночлегом решился неожиданно легко. Милейшая Софья Игоревна, увидев меня с княжной видимо что-то такое разглядела – и САМА предложила девушке пересидеть у нее.

— Будем премного обязаны, — поклонился я, — и компенсируем. В самое ближайшее время.

Знать бы еще, когда это ближайшее время будет? В какой день нас занесло?

— Я хотел бы проверить ячейку…

Не говоря ни слова, Софья выдала мне ключ, который, как оказалось, все время носила с собой.

Неожиданно мне стало любопытно, что за женщина хранила мою главную тайну. Нет, я ее, конечно, проверил как мог. Выяснил, что живет она одна в двушке у Главного вокзала на улице Павлика Морозова, никого особо к себе не пускает, кофе ходит пить к соседке. Ради прибавки к скудной пенсии по инвалидности торгует с лотка. Не была, не замечена, не привлекалась… Мне этого было достаточно. Раньше. До знакомства с одной женщиной, которая всю свою жизнь пустила под откос ради мимолетной любви избалованного аристократа… и ни разу не пожалела об этом.

Может, Софья тоже скрывала какую-то свою тайну?

… — Не уходи, тебя я умоляю.

Слова любви стократ я повторю.

Пусть осень у дверей…

Телевизор транслировал то ли концерт, то ли богемную сходку с гитарами. Ксения залипла сразу, словно ее выключили из мира. Я усмехнулся и сам захлопотал по кухне.

Чай с лимоном, сахар кусковой, прямо как у меня, и даже щипчики нашлись. И настоящие горчичные пряники, как гласила этикетка, по старинным рецептам для Дамъ и Господъ…

Я задумался так глубоко, что почти не заметил, как Ксения оказалась рядом. Провела рукой по пластику стола, испуганно и любопытно отдернула пальцы, рассматривая их так, словно впервые видит.

Шелковая блуза со множеством пуговок и длинная, в пол, юбка хозяйки были приняты без возражений, а белое жертвенное платье полетело в стиральную машину. Но даже одетая в привычное глазу, Ксения оставалась тут чужачкой.

Я всматривался в нее и пытался понять в чем дело: слишком прямая спина, развернутые плечи, неестественно поднятый подбородок, слегка поджатые губы… Глаза! Черт возьми, как до меня сразу не дошло?

Ксения смотрела в пол, как положено приличной барышне в незнакомом месте.

— Боже мой... Ты — не призрак. Я думала, что сошла с ума, но теперь я вижу... Ты носишь эту странную, уродливую кофту, которая не мнётся, и говоришь на языке, который мне знаком, но твои глаза... Они смотрят так, как будто знают меня сто лет. Скажи... ты ведь явился ко мне тогда не случайно? Ты знал?

…Кофтой княжна умудрилась обозвать спортивный костюм то ли бывшего мужа, то ли сбежавшего любовника Софьи, который она хранила даже не из сентиментальных соображений, а просто: «зачем хорошую вещь выкидывать?»

— Это полиэстер, — сказал я, чтобы что-то сказать, — искусственное волокно. Оно не мнется. И ее не ткут, ее варят… из нефти.

Но сбить с толку секретаря «Триконы» оказалось не проще, чем фокстерьера, взявшего след лисы.

— Если ты родился здесь... в этом ужасном месте, где женщины ходят с голыми ногами... значит, ты мой ровесник? Ты не старец, не дух? Тогда почему ты вытащил меня? Зачем тебе, существу, родному всему этому безумию, понадобилось вмешиваться в мою судьбу? Ведь тогда меня ещё не было для тебя! Ты... ты меня искал?

Голос ее упал до шепота.

Я смотрел и не знал, что сказать. Возвращаясь из банка, я не выдержал и мельком просмотрел свое главное сокровище. Хоть и знал что документы такой ценности лучше не вынимать из кейса под открытым солнцем, но неопределенность грызла как прободная язва и я понял что не выдержу больше ни шага, если вот сейчас, немедленно не узнаю… все получилось? Я ее спас?

По идее, барышня должна была продолжить свой дневник. Если мне удалось ее уберечь и вернуть.

Но документ по-прежнему обрывался тем самым роковым днем, дальше не было ни слова…

— Я обязана тебе жизнью. Дважды. Но сейчас я чувствую себя... мышью в мышеловке. Ты знал, что агрегат Григория взорвется? Знал, что отец прикажет мне вот так пойти вперед… Ты знал всё. Скажи мне как на духу: ты вмешался из жалости, или я — просто твой... твой собственный эксперимент? Не молчи! Мужчины стреляются за меньшее, чем ложь о том, кто они и откуда.

… Чеканно. Каждое слово как пощечина. Я чувствовал, как она отдаляется от меня, хотя княжна даже не шевельнулась – как она это делает? Вместо тысячи слов… Одно движение бровей и все понятно. Но мне то что на это ответить? Давай чай пить, супруга венчанная? Видимо, я лох и чего-то не учел, но, как та черепаха, изо всех сил пытался…

— Это не рай и не ад, — тихо, взвешивая каждое слово, заговорил я, — это просто будущее. Сейчас двадцать первый век.

— Какой? – Ксения покачнулась.

— Прошло сто тридцать два года, — подтвердил я.

В ее глазах отразился экзистенциальный, почти детский ужас… пополам с таким же жгучим любопытством.

— То есть ты уже все знаешь. И? У нас получилось? Получилось? Государь взял «Манифест» и начал реформы?

Я вздохнул.

— У вас получилось. Государь взял «Манифест».

— Но… — мгновенно уловила неладное Ксения. Эта женщина читала меня как раскрытый лист, спокойно и ничуть не напрягаясь, словно мое многолетнее умение держать лицо просто не работало рядом с ней.

— Если ты хочешь что-то от меня скрыть, лучше опять надень свой чулок. У тебя очень выразительное лицо, — бросила она.

— Понятно. Ну что ж… о «Манифесте» либо хорошо, либо ничего, кроме правды. Государь Александр умер в тот же год, двадцатого октября, в своем Ливадийском дворце в Крыму. Даже если у него и были какие-то идеи, он просто не успел отдать распоряжения.

Из Ксении словно вытащили стержень. Она опустилась на пластиковую табуретку, которую до этого момента старательно игнорировала.

— Значит, все было зря?

— Нет, — мотнул головой я – не все. Далеко не все. Кое-что попало на глаза наследнику. Николаю Второму. И даже было сделано. Денежная реформа, золотой стандарт рубля, который стабилизировал финансовую систему… Строительство Транссибирской железной дороги. Крестьянам разрешили выходить из общины с землей. Промышленников обязали нести ответственность за несчастья с работниками, и страховать их жизни. Самое главное: политические свободы, — свобода совести, слова, собраний и союзов, — по памяти повторил я, — Государственная дума как законодательный орган.

— Это пункты нашего «Манифеста», — княжна подняла глаза, — и что же дальше? Кто из Романовых теперь правит?

— Какой тяжелый разговор, — поморщился я, — никто, Ксения. Николай… отрекся. Под давлением. И был расстрелян.

— Семья? Наследник? – голова этой женщины работала четко, как компьютер, выделяя главное.

— Не выжили.

Она на мгновение прикрыла глаза, собираясь с силами, чтобы задать следующий вопрос. И я очень сильно пожалел, что пол выполнен из бетонной плиты, а не из трухлявого дерева. Провалиться бы двумя, а лучше тремя этажами ниже.

— Но значит, в приходских книгах написано, что случилось с нами дальше? Отец? Павлушка? Мария Гавриловна? Я выжила? Вышла замуж за Михаила? Или я умерла там, откуда ты меня вытащил? Скажи правду. Я выдержу. Только... только не говори, что ты спас меня, потому что я была обречена. Я хочу знать: я для тебя — живой человек или же ты просто исправил опечатку в учебнике?

— Понимаешь, я не знаю о твоих. Вернее, больше не знаю. Ты была слишком важна, а я вмешался. Что-то в тех книгах, конечно, написано и немало, но… теперь я не уверен, что читал их. Кажется, мне тоже придется менять профессию. Или начинать учиться сначала.

Она рассмеялась, нервно и горько. В ее времени это было дурным тоном, но сейчас ей было все-равно.

— Хорошо. Я принимаю твой ответ. Но ты ответь мне еще на один вопрос. Скажи: ты одинок здесь? Там, дома мне казалось, что ты смотришь на меня так, будто я — единственное, что у тебя есть. Это было просто чувство вины за то, что ты знал мою судьбу, или... я тебе действительно нужна здесь, в этом стеклянном аду?

— Нужна как воздух, — выдохнул я, — больше. Это очень простой вопрос, княжна Трубецкая. Если бы все твои вопросы были такие, чай бы не успел остыть. Вылить?

— Не стоит, — жена мотнула головой, — я люблю холодный. Но пряники… Господи, ну и дрянь! Из чего их делают, из шляпных коробок? Тут есть хоть одна нормальная кондитерская? Или хотя бы булочная? Или, черт с ним, мука и печь...

Я засмеялся с таким чувством, словно у меня с плеч свалился весь кремль вместе с медведицей Машей. Если женщина просит пирожных к чаю, то в петлю лезть она точно не собирается. А с остальным разберемся. Наверное. Может быть.

Я очень постараюсь, больше, чем та черепаха. Выскочу из панциря и буду бегать голым, если нужно но на этот раз успею.

_____________________________________________________________________________

…Моя лекция закончилась двадцать минут назад. Первую мысль, схватить такси и мчаться туда, я задавил в зародыше. Разговор с женой был важнее, да и денег на такси все равно не было. Пешком я бы добирался туда в аккурат до ночи. А мне было жестко некогда гулять.

Вот-вот должны загореться склады на Ясеневой, если поспешу и пробегусь – вполне успею. Спасти Сашку от похищения неизвестным уже не выйдет, даже предупредить не получится – телефона-то нет! Но я вполне успеваю ухватить за кончик ту самую ниточку, ради которой два месяца назад… (или сегодня?) послал к чертям поросячьим дело всей своей жизни.

Сборы вышли недолгими. Другой одежды не было, телефон, ключи, карты не потеряю – уже потерял. Ствол я умудрился проиметь в ледяных водах Стикса и это было печально, потому что новый-то хрен достанешь. Я и этот берег как царскую казну… вот только не уберег. И что делать прикажете? Идти на дело со сковородой с кухни Софьи?

И времени на раздумья уже не было, я жестко опаздывал, а с учетом отсутствия нормального транспорта, «жестко» вот-вот грозило превратиться в «фатально».

Я поцеловал жену, велел не скучать, быть умницей и не переключать телевизор с канала «Культура» (боюсь представить, что она подумает, если увидит СТС или Рен-ТВ) и ждать меня к утру.

Она посмотрела подозрительно, тут я ее понимал, но крестом в дверях не встала, и то хлеб.

Времени у меня оставалось всего ничего.

Вот ведь парадокс, пока я не стал заигрывать с этим исключительно философским понятием, не имеющим физической природы, все у меня было хорошо. На все хватало, я никуда не опаздывал и жил «на чили». Звери со страшными именами Дедлайн и Цейтнот обходили меня десятой дорогой и не являлись даже во сне и после пьянки.

Но стоило один раз прикоснуться к запретному – и понеслось!

Ну и я понесся. А что мне оставалось делать?

Для бега трусцой по городу спортивный костюм подходил идеально, но… если бы это был ДРУГОЙ спортивный костюм. Какие-нибудь беговые шорты или на худой конец велосипедки и майка. Роба модели: «я родом из девяностых» будила не совсем нужную историческую память… и очень быстро и жутко пропотела.

Увидев курьера на самокате я прибавил скорости и, поравнявшись с ним, прохрипел:

— Парень, не в сторону Стрелки?

— Ближе, а что? – невозмутимо ответил тот, милосердно слегка сбавляя скорость.

Я это оценил, шумно выдохнул:

— Опаздываю. Вообще, прикинь, конкретно.

— На стрелку что ли? – хихикнул курьер. Видимо, вспомнил «Слово пацана».

— Ага. Угадал, — не стал спорить я, — подбрось, а… Хочешь, по дороге «Седую ночь» спою?

Парень от изумления чуть в бордюр не врезался.

— Жжешь, мужик. Я до Нахимсона, подойдет?

— Идеально.

— Падай на хвост. Поедем дворами, где камер нет. Ты совсем, что ли, без бабла? И без мобилы? Как так вышло-то?

Вдвоем на одном самокате ездить категорически нельзя. Все это знают, и все это делают. Ну а чо такова?

— В бане сперли, — выдал я первое, что пришло в голову.

— В той, которая у пекарни? – уточнил юный курьер, — там могут. Мне там один раз пиццу заказали и не оплатили, прикинь, показали кулак и сказали валить на фиг.

— А ты что? – мне неожиданно стало интересно. Пацан не производил впечатления труса. Иначе не остановился бы и не взял на борт незнакомого дядьку с явными проблемами на хвосте.

— Свалил, конечно. Что я, больной, с пьяной гопотой бодаться. У меня телефон всегда в кармане и когда заказ сдаю – пишет. Уродов искать не стали, сумма не та, но мне отмотаться от штрафа хватило.

— И то ладно, — кивнул я.

Самый популярный современный транспорт скользнул в старый двор-колодец, остановился перед кирпичной пятиэтажкой со всякими архитектурными излишествами на фасаде, парень направился к домофону, а я, благодарно махнув ему рукой, потрусил дальше.

Мотать мне было не перемотать…

_______________________________________________________________

Популярная тема про ИИ и писательство. Я тут решила попробовать за логистику и спросила Алису, какие она знает способы передвигаться по современному городу без карты, телефона и налички.

НЕ ПЫТАЙТЕСЬ ЭТО ПОВТОРИТЬ!!!

Во всяком случае, если вы абсолютно трезвы, не обладаете флегматичным и пофигистическим характером персидского кота и здоровым юмором.

Я обзавелась роскошной коллекцией способов типа: «Попросить у доброго прохожего заплатить за себя» и "использовать шаттлы, принадлежащие торговым центрам…"

А еще: найти каршеринг с незакрытой дверью, проскочить мимо водителя, попросить помощи в церкви или у волонтеров.

К концу эксперимента я уже четко уяснила, все «советы» ИИ к реальной жизни имеют примерно такое же отношение, как сериалы про уборщиц, которые выходят замуж за олигархов, а потом двумя пальцами рулят всем европейским рынком).

Пришлось привлекать то, что всегда со мной – собственный житейский опыт, в котором есть и автостоп с якобы подвернутой ногой (да, мне в сторону травмпункта, но сначала домой за полисом), и заказать пиццу на адрес актуального мужа и напроситься к курьеру в попутчики, и даже такая экзотика как поездка верхом на цистерне бензовоза (правда, это не в городе, а за городом).

Жизнь автора весьма богата на всякий лютый экстремальный креатив, так что было из чего выбрать… Героя я пощадила и на бочку сажать не стала, ему и так досталось нехило.

Глава 11 Две тетради

Внешний периметр встретил меня незыблемой стеной сэндвич-панелей высотой в несколько этажей. Это был не просто забор, а фасад, выкрашенный в спокойные, "корпоративные" тона: графитовый, серый, иногда — неожиданный акцент оранжевого вспыхивал как тот самый галстук внутри строгого костюма. Вдоль этой стены, как артерии, тянулись бетонные ленты рамп, по которым днем огромные фуры взбирались ко второму ярусу, чтобы припасть к грузовым докам.

Въездная группа была горлом гиганта, сейчас захлопнутым. Шлагбаумы опущены и намертво заклинены электроникой. Низкого, утробного гула дизелей слышно не было, только на КПП горел свет, и бесшумно поворачивалась видеокамера.

Наверняка тут есть собственная охрана, и они не полные винни-пухи… скорее всего, вооружены дубинками, наручниками и рацией, огнестрела нет… Таблички: «Охраняется служебными собаками» я тоже не обнаружил. Легче, но ненамного.

Уж тревожная кнопка наверняка имеется, и наряд полиции прибывает в расчетное время порядка пяти-семи минут.

Даже интересно, как ЭТОТ персонаж сумел провернуть финт, который и для меня, вот так, навскидку, был задачей со звездочкой. Не то, чтобы совсем не решаемой, но, скажем так… риски для здоровья были сопоставимы со стандартной боевой операцией, а репутационные исчислению не поддавались вообще.

Историк – вор: не смешно ни разу.

Ну, заодно и посмотрим, как такие задачи решают те, кому на репутацию плевать с высокой колокольни. Судя по результату – как орешки щелкают.

…Старт операции я едва не пропустил, потому что воображение уже нарисовало одинокую фигуру в мятом мундире со споротыми знаками различия и непременном головном уборе, которая увидит грандиозность задачи и будет пыриться на ангар, как лошадь на пожар.

А появились жигули-семерка цвета баклажан, с дребезжащим кузовом и разбитым, но затянутым пленкой стеклом.

Только спустя пять минут я сообразил, что это, блин, он и есть… Господин будущий губернский секретарь пожаловал. Лягушонка, мать его, в коробчонке приехать изволили.

А лоханулся потому, что ржавое ведро КПП миновало как хорошо прогретый нож брикет мороженого. Из окна высунулась рука, приложила к стойке электронный пропуск, взмахнул ресницами шлагбаум, и зло свершилось. Совершенно буднично и спокойно. Из будки даже никто не вышел.

Какого черта? Выходит, он закорешился тут с кем-то из аборигенов? Судя по тачке, обычная складская вороватая дрянь из очень мелких. И десять из десяти – пьющая.

Такому соточку нальешь – и делай с ним что хошь…

Но какова адаптабельность, я снимаю шляпу!

Завидовать было не время и не место, надо было искать, как просочится следом, а то все кино снимут без меня. И так дал оппоненту приличную фору… кретин лопоухий.

Я не стал мудрить и изобретать велосипед, время утекало сквозь пальцы песком, ни на какие хитрые схемы с техно-экшеном и репитер-атакой его уже не осталось. Так что я развернулся и потрусил в направлении, в котором страшно не хотел идти… вот только выхода другого не видел.

____________________________________________________________________

Странный ящик, внутри которого прятался целый мир, поначалу заворожил Ксению, но вскоре наскучил.

Там происходило много разного и совершенно неинтересного: появлялись какие то люди и с апломбом рассказывали о вещах, которые княжна понимала смутно или не понимала вообще…Пели хорошо, но пели редко. В конце концов, она отлипла от ящика и забродила по квартире пожилой женщины, какой-то шапочной знакомой Ангела.

То, что вот так спокойно можно было впустить в свой дом посторонних и дать им ключи, не укладывалось в голове Ксении даже в столбик. А если она вот прямо сейчас увяжет в узел вещи и ценности… не то чтобы она собиралась так сделать, конечно, это НЕМЫСЛИМО, но если бы вместо нее тут оказался кто-нибудь вроде «сиамской принцессы»… Историю этой удачливой мошенницы, выдававшей себя за аристократку из далекой страны, обсуждал весь свет. Тоже ведь умела вызвать доверие, даже в Царском Селе ее принимали.

К чему вспомнилось?

К легкомыслию хозяйки, которая даже не спросила рекомендательных писем. Ну как так можно?

Неправильно все, не так.

С этой квартирой тоже все было неясно. Ксения привыкла к бальной зале, высоким потолкам с лепниной и тяжёлым портьерам. К простору и воздуху между полом и потолком.

Тут его просто не было. До потолка можно было дотянуться пальцами руки, если встать на стул.

Вместо наборного паркета или хотя бы струганных половиц — гладкий, странно блестящий пол, будто залитый прозрачным воском, но без единой щёлочки. Княжна коснулась его носком туфельки — поверхность оказалась тёплой, неестественно ровной, словно её не настилали, а вылили и потом она застыла.

У стен стояли низкие шкапы с гладкими дверцами, но без ручек… Как это? Шкап, в который невозможно попасть? Или… Они открываются заклинанием? Каплей бесовской крови? Да ну, ерунда в голову лезет. Что, каждый раз, как чистую сорочку взять – руку резать? А если прислуге скомандовать, то как?

На столе княжна заметила странный прозрачный сосуд с узким горлышком, в котором плескалась мутная жидкость, а рядом лежали маленькие белые кружочки, похожие на таблетки, но без запаха. Ксения не решилась их трогать — в её мире лекарства пахли травами, а здесь всё пахло чем-то химическим, острым и чужим.

Взгляд упал на стену, где висело большое зеркало без багета… словно приклеенное к стене. Она подошла ближе и заметила, что зеркало не просто отражает, а кажется слегка тёплым, и если приглядеться, то в глубине его мелькали какие-то тени — не её собственные. Княжна отшатнулась, вспомнив Машины рассказы о «бесовских стёклах». Еще не хватало кого увидеть, потом ведь приснится, не дай Пресвятая Богородица.

В углу комнаты стоял высокий железный предмет на ножках, издающий тихое гудение. От него тянулся чёрный шнур, уходящий в отверстие в стене. Ксения осторожно дотронулась до металла — он был тёплым, вибрировал, словно живое существо. Она не знала, что это за машина, но вспомнила, как на приеме у Алисы говорили об электричестве, и решила, что это, должно быть, одна из тех диковинок. Ей стало жутко от мысли, что такой прибор может взорваться, и она отошла подальше.

Рядом с окном, которое было не привычным высоким окном, а огромным стеклянным прямоугольником во всю стену, висели тонкие, почти прозрачные шторы. Они не шуршали, как её любимые шелковые портьеры, а легко струились, пропуская дневной свет, но не давая разглядеть, что творится снаружи. Ксения отдёрнула штору — за окном открывался не сад, не двор, а какая-то серая пустота, усеянная такими же прямоугольниками. Ни неба, ни деревьев, только каменные соты…

Нет, туда ей смотреть совсем не хотелось. Слишком много странного за один раз.

Нужно отвлечься. Заняться чем то простым, понятным. Нужным. Например, привести в порядок сюртук мужа.

Княжна решительно встала и направилась по узкому коридору вперед, туда, где белела дверь без узоров. Постучала, еще раз постучала, ответа не дождалась и решительно открыла…

Господи и все его ангелы, Это что? Места было не просто мало, его не было вообще, клетушка – едва кошке повернуться, но на крохотном пространстве хозяйка умудрилась уместить еще несколько шкапов и полок, квадратный стол, три табурета на которые можно было только присесть, но никак не сидеть. Центральное место занимала большая гладкая доска, черная и блестящая, на ней стояли чисто вымытые кастрюля и сковорода.

- А где же печь? – озадачилась Ксения, сообразив, что попала на кухню, - где дрова. И где кухарка?

Она посмотрела вперед – там висела такая же прозрачная кисея, сквозь нее пробивался солнечный свет и шел непонятный тревожный гул. Лестницы не было. Двери в комнату прислуги не было. Самой прислуги тоже не было.

Княжна выглянула наружу… И тут картинка сложилась. Коридор упирался в самую маленькую комнату напротив кухни и того места, которое ей показали накануне и объявили ванной…

То есть что получается? ЕЁ поселили в комнату прислуги? Как… иронично.

То есть это ОНА тут прислуга. И сюртук мужа придется стирать ей.

Охохонюшки… Ну, так то, если посмотреть со стороны, ничего сложного в стирке нет. Маша же как-то справлялась, и неплохо справлялась. Кружева после ее тонких рук лежали красивой белоснежной волной и долго не теряли форму.

Ксения оглядела кухню в поисках подходящей лохани, большой и вместительной. Ничего похожего не нашлось, зато из стены торчало нечто, похожее на перевёрнутый умывальный таз, только без кувшина. Княжна подошла ближе, потрогала пальцем — холодное, скользкое, а внутри — глубокая чаша с дырой на дне. И над ней — блестящий столбик с ручкой.

— Это рукомойник такой что ли? — прошептала она. — А где же ведро? Внизу?

Пространство под диковинным рукомойником встретило ее неприятным запахом, бадьей с плотной крышкой и большущим рыжим прусаком, который нагло сидел на ведре и шевелил длиннющими рыжими усами.

Ну, тараканом Ксению было не удивить, она поискала глазами что-нибудь подходящее, не нашла и хладнокровно прихлопнула насекомое ладонью.

Память словно ждала именно этого — острой надобности, чтобы выдать инструкцию: в доме тётушки в Петербурге были умывальники с ножными педалями — наступаешь, и вода бежит.

Тут, похоже, такая же история. Только педаль не внизу, а вверху. Ксения осторожно нажала на него пальцем — ничего. Нажала сильнее, со всей силы — и с оглушительным шипением, брызнув ей в лицо, из «бутона» ударила ледяная струя, да с такой силой, что княжна вскрикнула и отскочила, ударившись спиной о шкафчик. Вода хлестала в чашу, разлеталась на тысячу брызг, заливала стол, кастрюли, подол её юбки. Ксения заметалась, не зная, как остановить эту бесовскую силу — ткнула в злополучную педаль еще раз, но струя только усилилась, стала горячей и пошла паром.

— Господи, помилуй! — закричала она, хватая попавшуюся под руку сковороду и пытаясь подставить её под струю, чтобы вода не летела в разные стороны. Бесполезно. Попыталась зажать трубу ладонями — вода хлестала сквозь пальцы, заливала рукава, стекала по локтям.

Наконец, в отчаянии, она просто ударила кулаком по дрянной педали, и та с глухим щелчком провернулась. Вода перестала течь. Ксения, мокрая, дрожащая, перевела дух. Перед ней стояла лужа на столе, на полу, кастрюля наполнилась до краёв кипятком, а она сама была мокрой с головы до ног, будто её окатили из ведра.

— Ну и кухня… — выдохнула она. — Ни печи, ни кухарки, ни воды внятной. Одна чертовщина.

Но сюртук стирать надо. Кастрюля для горячей воды нашлась. Холодную она набрала в миску, сполоснув ту из-под крана, который, к её удивлению, теперь лил спокойно, если нажать дважды и не сильно. Ксения вылила горячую в таз, который отыскала в нижнем шкафчике, и принялась за дело.

Мыло оказалось жестким, пахло не розами, а чем-то едким. Сюртук — тяжёлым, суконным, и вода в тазу сразу стала тёмной, как болотная тина. Княжна терла, выжимала, терла снова, пока руки не покраснели и не начали саднить от мыльной щелочи. Она дважды пролила мимо, когда переливала воду из кастрюли в таз, и под ногами уже хлюпало.

— Ничего, главное — чистота, — бормотала она, полаская сюртук в последней, холодной воде.

Выжав его, как могла (сил почти не осталось), она огляделась, куда бы повесить. Над темной панелью шла тонкая железная труба — тёплая. Ксения перебросила через неё сюртук, разровняла рукава. Мокрая шерсть тяжело оттягивала трубу вниз, с рукавов закапало.

И тут она заметила, что лужа на полу не просто стоит — она уходит под дверь. И не под ту, что вела в коридор, а под ту, что вообще была заставлена шкафом. Ксения присела, заглянула — щель между полом и дверью была широкая, и мыльная вода весело утекала туда, вниз, будто её кто-то жадно пил из-под пола.

— Странно, — пробормотала она. — В людской всегда стояла лохань для грязной воды, и пол был каменный, чтобы не портился. А тут…

Договорить она не успела. Сначала снизу, из-под пола, донёсся удивлённый женский визг, потом громкий стук, а через минуту снизу, в пол кухни кухни забарабанили так, что задребезжали кастрюли.

— Откройте! Откройте немедленно! У нас с потолка вода льётся, и не просто вода — мыльная! Вы там что, пол по-морскому драить затеяли?!

Ксения застыла, глядя на своё творение: мокрый сюртук на трубе, лужа под ногами, и из щели в полу уже не капало — а лилось, тонкой, но непрерывной струёй.

— Господи, — прошептала она, — да что ж это за дом такой дырявый…

Она метнулась к двери, но та оказалась заперта снаружи. Или задвинута. Княжна дёрнула — бесполезно. А снизу уже неслось:

— Соседи!!! Вы там утонуть решили?!

Ксения прижалась спиной к шкафу и закрыла глаза. Всё, что она хотела — просто постирать сюртук. Просто, понятно, по-человечески. Но этот мир, кажется, не принимал ничего «по-человечески». Даже вода в нём вела себя как бешеная.

…Не добившись ничего, скандалисты ушли. Стены тут были картонные, и Ксения услышала, как женщина громко и надрывно объясняет мужчине, что Сонька топит ее уже третий раз за неделю, а у самой в квартире сухо, как в аравийской пустыне, и, значит, проблема в перекрытии, надо потолок долбить.

А мужской голос, кажется, потолок долбить сильно не хотел, и отговаривался вполне внятно, что если Сонька топит, то пусть она и долбит, с чего это ему-то долбить? Долбить, да потом замазывать. Сейчас он все важные дела бросит и пойдет палочку строгать.

Перекрытия были для княжны темным лесом, но про палочку она вполне поняла и жестко усмехнулась. Выходит, прислуга тут все же была, только ленивая до крайности, и хамоватая. Это надо так хозяйке отвечать!

Сюртук висел на трубе как препарированная туша диковинного зверя, пол сверкал чистотой, рукомойник сох. Мыло… куда-то в суматохе потерялось, но Ксения решила, что это не большая беда.

На столе лежал пенал из странного легкого металла, который Ксения перед стиркой вынула из потайного кармана сюртука.

Открывать его и лезть в чужие тайны у княжны и в мыслях не было, она просто хотела переложить его куда-нибудь в другое место… просто хитрая застежка – головоломка, словно сама притянула палец.

Сама и притянула. Аристократки никогда не опустятся до стыдного, но угадать, как работает диковинка, в этом же нет ничего ТАКОГО?

— Я открывать не буду, — шепнула Ксения вслух, обещая неизвестно кому, — я только…

Может, она бы и сдержала обещание, мысли у княжны были самые праведные. Вот только пенал развалился на две половины и на стол шлепнулась тёмно-зелёная тетрадь, в коленкоровом переплёте, с потёртыми углами.

Она узнала бы ее из тысячи, даже с закрытыми глазами, наощупь. Её дневник. Тот самый, с записями, которые могли стоить ей жизни. «Явка отменена. Карлов связной пропал. Князь В. требует переноса». Она захлопнула его, чувствуя, как сердце начинает биться чаще.

Потом, не веря себе, быстро расстегнула блузу, путаясь в непривычных застежках, сунула руку в потайной карман на корсете — и вытащила вторую тетрадь. Испорченную водой, с расплывшимися чернилами, с листами, которые слиплись и ссохлись.

Положила их рядом на край стола и тихонько, медленно перекрестилась. …Одинаковые. Одна живая, другая мёртвая. Одна — её, вторая — его. И обе они – одна тетрадь. Та самая, единственная.

С уголком, который порвал Павлушка, когда утащил дневник, надеясь прочитать про физические опыты. С кляксой, которую она посадила, когда в комнату неожиданно вошла Татьяна Дмитриевна.

Да как же это получилось то?

Вот она, тетрадь, с которой княжна никогда не расставалась, даже в водоворот прыгнула с ней. Вода ее испортила напрочь, чернила расплылись кое-где до полной нечитаемости, листья скукожились, переплет повело, а застежка позеленела… Негодная вещь. Только выкинуть осталось, хотя еще и половины не исписала.

Зато вторая оказалась целой, будто и не было никакого водоворота.

Две…

А должна быть одна.

И как это понимать прикажете, Господь Милостивый и все его ангелы?

Глава 12 Слово дворянина

Нормальный человек сюда бы под пистолетом не сунулся. Потому что пуля – дура, может и промазать, а местная фауна – это гарантированный песец. Полярный лис с потомством.

Складские комплексы в хороших районах в принципе не строятся, потому что – а смысл? Что нужно для склада? Хороший подъезд, электрический кабель и до фига земли, которую можно сдавать в аренду.

Автобусная остановка рядом, детский сад и круглосуточный молл не актуальны от слова вообще, у тех, кто приезжает сюда, – свой транспорт (как минимум Газель, как максимум – фура). Они тут не живут, они тут деньги делают.

Тут район был в принципе нормальный, обычный человейник, но, как и в любом районе с когда-то активной, но замершей застройкой, было свое гетто – окраина, несколько девятиэтажек, заселенных на треть (квартиры продавались плохо), пара-тройка круглосуточных магазинчиков, тех самых, в которых с задних дверей алкоголь круглосуточно, и часть уцелевших деревянных домов, по большому счету, брошенных.

Что это значит – объяснять не нужно. В местной топонимике закрепилось говорящее название: «Заповедник гоблинов». Место, где бомжу круто и весело зимой и летом.

Труба водоотводного коллектора выходила как раз на задворки Заповедника, и я знал про нее две вещи, обе принципиальные. Диаметр – восемьсот миллиметров, стандарт для таких объектов, и то, что видеокамеры там нет.

То есть, нет вообще.

Когда Сашка решал вопрос с размещением тиража на складе, я этот вопрос поднял. И выяснил: камеру они ставили аж целых два раза. При нынешних ценах на электронику – просто массовый героизм бухгалтеров.

Первую спёрли на второй день, срезали болгаркой прямо с кронштейном. Вторую сняли, перерезав кабель питания. Начальник охраны написал три рапорта, вызвал МЧД (починить), но бухгалтерия сказала: «У нас бюджет на безопасность – 50 тысяч в месяц, три камеры на въезде уже есть. Если ставить четвертую, её опять украдут. Не выделим». В итоге на камеру просто забили.

– Кому оно надо? – изумлялся мой менеджер. – Кто полезет в говно? Там холодно, мокро, и если пойдет дождь – затопит.

…Кто полезет? Кому очень надо, тот и полезет.

Высоко поднимая ноги, чтобы не споткнуться, я добрался до трубы и понял, что в охране все же не совсем лохи. Что лазают – они знают. И… все на этом. Решетка оказалась даже не запертой. Похоже, местная фауна давно сообразила, что труба – отличное укрытие, и замок спилили вместе с петлями.

Охрана тоже сообразила, но каждый раз вызывать сварщика – геморрой, поэтому они просто кинули на решетку здоровенный колесный диск, тяжелый, как я не могу. Пока сворачивал, думал, спина лопнет…

Внутри было мерзко, воняло мочой и хлюпало, одна мысль, что нужно лечь на живот и ползти, меня почти убила. Но я быстро нашел чем себя замотивировать: во-первых, ЭТОТ уже внутри, а во-вторых, костюм спортивный и старый. Ну, то есть, наверное, отстирается, а если и нет – найду, чем Софье компенсировать.

Я почти ждал, что ушлые охранцы протянут поперек трубы леску или хотя бы высыплют полведра стеклянного боя, но нет. То ли не додумались, то ли поленились, то ли столько не выпили… или бомжи почистили.

Нормальный человек в такую задницу не полезет по определению, потому что подумает: «А вдруг наружный люк заварен… и как?» Человек не кот, в трубе не развернется, а пока доорется до охранников, пневмонию схватит. А потом, в обезьяннике, куда его определят до выяснения, и туберкулезом это дело отполирует, он на ослабленный холодом организм отлично ложится.

Но я шуршал вперед без паники. Господи, да куда только с Алехиным не загребались – в тех местах никакой охраны и даже случайных прохожих не водилось в принципе. Понадобится, я и пятками вперед обратно вылезу. Диггер – это диагноз.

Коллектор, ожидаемо, закончился квадратным люком. Чтобы просочиться в него, пришлось перевернуться на спину и поддеть его умной башкой без шляпы – подделся как миленький, правда, не сразу, пять секунд жути обеспечил. Оказалось – не заперт и не приварен, просто грязью забился мало не насмерть.

…Я находился примерно посередине грузового двора, в нескольких метрах от ангара. Освещение тут было естественное, от луны и звезд. Экономили. Одна лампочка в железном наморднике освещала заднюю дверь.

Первоначальный план был таким: у самого фундамента ангара ВСЕГДА есть технические продухи для вентиляции подполья, как правило, квадратные отверстия размером шестьдесят на шестьдесят, закрытые металлической сеткой. Дать по ней покрепче и нахрен выбить вместе с рамой – задача на раз, два уже делать нечего, она же наверняка ржавая в труху. Сквозь этот шкуродер можно попасть на склад, минуя все двери и турникеты.

Был и запасной план, на случай, если сетка, внезапно, окажется новой и блестящей… Не понадобились ни тот, ни другой.

Дверь, та самая, оказалась гостеприимно приоткрытой.

Может быть, конечно, внутренняя охрана через нее периодически выходила покурить. Но, скорее, тут интересующие меня персоны и прошли. Какой шанс, что, выглянув за угол, я обнаружу знакомую семерку цвета гнилой баклажан? Как бы не близкий к соточке.

Но мне было некогда – тот вход или этот, без разницы, какой есть, тем и войду.

Я безнадежно опаздывал.

Сразу за дверью обнаружился мусорный тамбур с рядами контейнеров по обе стороны, пахло сырым картоном, пластиком и пищевыми отходами, но весело пирующих тараканов не наблюдалось. Свет их, что ли, пугал? После темного двора и еще более темного колодца он оказался почти слепящим, хотя была тут от силы двадцатка люменов, только чтобы не споткнуться.

Гудели «карлсоны», их вибрация отдавалась в пятках. Лампы давали густые тени. Широкий, метра четыре, коридор с разметкой для погрузчиков вывел меня к квадратному проему, не перекрытому вообще ничем, даже символически.

Заходи кто хошь и бери что хошь.

Ну, так-то логично. Если загружать – выгружать, что, каждый раз шваброй подпирать? Думается, была тут дверь, но для оптимизации процессов ее на фиг сняли. И повесили к кому-нибудь на дачу… для оптимизации уже расходов, а чего добру пропадать?

Гул вентиляции тут был слышен сильнее. На стенах я мельком отметил пожарный кран, план эвакуации, электрощиток… Этот последний родил хулиганскую мысль: устроить тут всем Конец Света.

Задавил ее с трудом и поспешил дальше, машинально читая таблички на дверях: «Персонал», «Помещение собственника». Направляющая линия для погрузчика вела меня как нить Ариадны. Я доверился ей слепо и безоглядно, никуда, кроме склада, она вывести не могла. Ну а куда еще на погрузчиках ездят – не в душевую же? И не в столовую. Логично?

Туда мы и пришли – я и линия. В огромную бетонную коробку, уходящую в темноту.

Редкие лампы под потолком горели тусклым, желтоватым светом, оставляя нижний ярус в густой тени. Ярко светилась только зона у дальних ворот – там, под белыми софитами, пустовал конвейер.

Воздух был холодным, сухим, с запахом пыли и тонкой нотой голубиного дерьма… Ну эти везде пролезут, и куда пролезли, там обязательно нагадят. Гул вентиляции стоял ровный, монотонный, без перепадов, и от него немного давило в уши. Стеллажи уходили вверх на четыре-пять ярусов, их металлические каркасы чернели на фоне серого потолка. Между рядами светлели широкие проходы с толковой разметкой по полу: желтые полосы, белые стрелки.

Ни души… Но на самом пороге слышимости в мерный гул ввинтился разговор. Два голоса, оба мужские. Слов пока было не разобрать, так что я пошел прямо на голоса, по пути прихватив со стены тяжеленький огнетушитель.

Вес его внушал оптимизм. Значит, сука, полный – хоть на этом не сэкономили.

____________________________________________________________________

Дверь в прихожей щелкнула — сначала замок, потом задвижка, потом еще какой-то тонкий металлический звук. Ксения вздрогнула и машинально отступила от стола, прикрыв ладонью тетради, словно те могли выдать её с головой. Потом спохватилась, одернула юбку, поправила волосы — всё, как учила Татьяна Дмитриевна: даже если в доме пожар, барышня должна выглядеть так, будто она только что вышла из гостиной.

В коридоре зашуршало, кто-то скинул обувь, и в дверях кухни показалась женщина — не старая, но уже та, про кого говорят «в возрасте». Лицо усталое, волосы собраны в небрежный пучок, на плече болтается сумка, из которой торчит папка с бумагами. Она окинула кухню быстрым взглядом и замерла.

— Ого... — протянула женщина, глядя на сюртук на трубе, с которого всё ещё капало в подставленную Ксенией кастрюлю. — А я думала, у меня потоп. Оказалось, тут прачечная самообслуживания.

Ксения выпрямилась, вобрала воздух и произнесла тем особым тоном, каким приветствуют в гостиных, когда кто-то входит не вовремя:

— Прошу простить меня за беспорядок. Я... решила быть полезной.

— Полезной? — женщина сняла сумку, поставила на табурет и с любопытством уставилась на сюртук. — Это вы постирали? — Она подошла ближе, потрогала рукав. — С ума сойти. Сукно же, руками... Да вы хоть знаете, что оно садится?

Ксения смешалась.

— Я полагала, что если использовать холодную воду...

— Да не в воде дело, — женщина вздохнула и, казалось, чуть смягчилась. — Ладно, виновата. Надо было объяснить, что у нас стиральная машина есть. И что вещи в неё кидают, а не в таз.

Ксения молчала, перебирая пальцами пуговки на манжете. Сказать про стиральную машину она не могла — она её даже не видела. Она видела только дырявый пол и бешеный рукомойник, который чуть не утопил её вместе с кухней. Поэтому княжна просто кивнула с той вежливой отстранённостью, которая должна была означать «я вас услышала, но комментарии излишни».

— Вы, наверное, слышали снизу? — спросила она, меняя тему. — Там была... некоторая суматоха.

Женщина хмыкнула, прошла к столу и села на табурет, устало положив руки на колени.

— Слышала? Мне Любаша снизу уже три раза позвонила. Говорит, у неё с потолка мыльная вода капает. — Она посмотрела на Ксению с непонятным выражением.

Ксения почувствовала, как щёки заливает краска.

— Я не намеревалась. Там... этот, как его... — она махнула рукой в сторону злополучного смесителя, — рукомойник. Он внезапно начал литься, и я не знала, как его остановить. Я пыталась, честное слово.

— Не знали, как закрыть кран? — женщина подняла бровь.

— Я не знала, что это кран, — честно ответила Ксения и тут же прикусила язык.

Женщина посмотрела на неё долгим взглядом — не строгим, скорее изучающим. Потом перевела глаза на кастрюлю, на сюртук, на тряпку, которой Ксения пыталась вытереть лужу.

— Слушайте, — сказала женщина спокойно и даже чуть мягко, — я понимаю, что вы в чужой квартире не совсем... ориентируетесь. Но вы могли бы просто сказать, что ничего не понимаете в быту. Я бы объяснила про… рукомойник… — на последнем слове она не удержалась, фыркнула, как лошадь.

Ксения поджала губы.

— В моём доме девицы не унижаются до признаний в незнании того, что должно быть известно каждой горничной, — произнесла она с достоинством. — Но, видимо, здесь всё иначе.

Женщина на это ничего не сказала. Она встала, подошла к окну, одёрнула штору, выглянула на улицу, потом обернулась.

— Слушайте, — сказала она, — я сейчас чайник поставлю, — она указала на электрический чайник, и Ксения с облегчением отметила, что на этот раз хотя бы знает — это для воды. — А вы пока переоденьтесь в сухое. У меня в шкафу есть халат. Белый, махровый. Не совсем по вашему размеру, но сухой.

Ксения хотела было возразить, что она и так прекрасно себя чувствует, но тут же чихнула — громко, неожиданно, и женщина только усмехнулась.

— Вот видите. Идите, переоденьтесь. А я разберусь с вашим сюртуком и позвоню Любаше, скажу, что за залитый потолок она может крутить свою Аллегрову все выходные. И мы с ней квиты.

Ксения поколебалась мгновение, потом всё же кивнула, коротко, по-светски — так кивают, когда принимают услугу, которую неловко отказывать.

— Благодарю вас, — сказала она. — За... ваше снисхождение.

— Снисхождение, — женщина фыркнула, но беззлобно. — Я бы сказала — практичность. Мне не нужны проблемы с управляющей компанией, а Любаша — единственная соседка, которая меня не бесит.

Уже выходя из кухни, Ксения обернулась.

— Вы странная, — сказала она негромко, в голосе было недоумение. — Вы не ругаетесь, не требуете возмещения, не указываете мне моё место. Вас не учили, что с незнакомцами надо держать дистанцию?

Женщина замерла, потом медленно повернулась к ней.

— А вас не учили, что за доброту не надо бить по рукам? — спросила она тихо. — Или это у вас, в вашем доме, не принято?

Ксения открыла рот и закрыла. Такого вопроса она не ожидала.

— Простите, — выдохнула княжна, опуская голову ровно настолько, чтобы не потерять лица, но и не смотреть в глаза. — Я погорячилась. Это всё... этот день. И эта вода.

— Идите переодевайтесь, — повторила женщина и отвернулась к чайнику. — Чай будет через пять минут. Кстати, как вас называть-то? А то я вас представляю как «девушка Антона», но это как-то несолидно.

Ксения уже взялась за дверную ручку, но на мгновение задержалась и сказала:

— Супруга Антона. Венчанная. Ксения.

— Софья, — кивнула женщина. — Буду ждать.

Дверь закрылась. Ксения медленно выдохнула, прижалась спиной к холодной стене прихожей и прошептала в пустоту:

— Господи, благослови эту странную женщину. Она меня не убила. И даже чай обещала.

_____________________________________________________________________________

— ...этот крайний ряд, третий сверху. Тут не перепутать — доставка завтра утром.

Один в форме складского, второй в дешевой ветровке, едва не трещавшей на плечах и штанах – близнецах моих… без головного убора, как же тебе неловко, небось, бедняга. И приятель твой новый, хоть бы шапку – петушок тебе дал…

У приятеля, кстати, в руках была пластиковая канистра и я чертыхнулся, про себя, беззвучно, но с сильным чувством.

Он старательно поливал паллет то ли солярой, то ли чем-то похожим. Самоклейка с него была наполовину срезана, темная жидкость просачивалась вовнутрь, воняло тревожно и отвратно… В тишине было хорошо слышно, как жидкость булькает и видно, как она растекается по краям стопки. Спасать тираж было поздно.

Ну, то есть, совсем поздно.

Даже если не загорится, в таком виде книги не продашь. А страховка, которую я в свое время оформил, чтобы просто соблюсти правила и ко мне не вязались, покроет, дай бог, четверть расходов.

Кто бы мог предположить, что за этими давно протухшими тайнами явится полиция из прошлого? Как говорится, я столько не выпью!

Второй протянул руку, выдернул из стопки один томик, красиво оформленный в твердый переплет, с фото Ксении на обложке. Внимательно осмотрел, раскрыл. Прочитал аннотацию (что он там увидел, в темноте), полистал еще несколько страниц. Кивнул сам себе и кинул книгу назад.

Убедился, сволочь. Вот еще знать бы, в чем.

Посторонние появились внезапно. Хотя, по логике, посторонними тут были мы… ну, кроме складского, а эти самыми своими.

Крепкий парень, вальяжной походкой молодого медведя, по самой середине прохода, никуда не торопясь и чувствуя себя уверенно. Значит, второй подходил сзади.

Я тихонько всосался в щель между номенклатурой, и вовремя – второй прошел мимо меня, отстегивая дубинку.

— А что это мы тут делаем? — неожиданно высоким голосом азартно пропел он, — плюшками балуемся?

— Шашлычком, по ходу, — подхватил второй, — вон и разжигу приперли, какие молодцы. Игорек, твой пикник? А чё нас не позвал? С тебя мясо, с нас пузырь, все как у людей.

— А то как-то нехорошо, не по понятиям, — добавил первый.

Они выступали, как хорошо сыгранный дуэт и были уверены, что сейчас скрутят эту сладкую парочку.

Игорек сбледнул и сделал попытку бросить канистру.

— В руках держать, сука. Лех, прихвати ему вещдок к лапе браслетом. А ты, чучело, руки в гору и повернулся лицом.

Разворачивался он без паники, как бы лениво, но очень быстро. А когда закончил, в руке его был револьвер Смит-Весcон русского образца с удлиненным стволом. И, наверняка, стоял он на полувзводе. Значит, пять выстрелов точно есть и это больше, чем достаточно. Насколько я успел узнать этого человека, ни один выстрел не пропадет.

Патроны не простые свинцовые, а оболочечные (в те годы их называли «мишеньными»), с хорошей пробивной способностью. То есть, с такого расстояния могут сыграть и против кевлара.

— Шли бы вы, дети, играть в другое место, — отозвался он, — Не мешайте дяде. Закончу — сам подойду, слово дворянина.

Глава 13 Перчатка

Легкое головокружение, словно подъем или спуск в суперскоростном лифте… и я срываю чеку и шагаю вперед. Не думая, не считая, словно подхваченный волной.

Уже задним числом сообразил – сработала многолетняя выучка: когда ситуация обострилась до такой степени, что вот-вот перейдет в горячую фазу и прольется кровь… делай все, чтобы не допустить непоправимого.

Все, что можешь, не считаясь с последствиями, любые последствия можно разгрести потом, после. А пока просто делай.

Струя пены ударила прямо в лицо типу с пистолетом, от неожиданности он сделал шаг назад и споткнулся о тележку кладовщика.

Охрана отработала синхронно, один по упавшему, второй… по мне. Надо отдать должное, степень опасности противников они просчитали влет и совершенно верно, сориентировались быстро, дубинки отработали как по учебнику и через пять секунд мы уже сидели на полу, широко раздвинув ноги, скованные за спиной наручниками.

По ходу, охрану тренировал тот же тип, который в свое время гонял нас с Юркой. Школа чувствовалась.

…А Игорек, тем временем, технично рассосался.

Вряд ли ошибусь, если предположу что поскакал он за ближайший угол, чтобы вызвать полицию.

С практической точки зрения толку в этом не было никакого, но ход беспроигрышный: бедный, но честный складской работник, которого захватил вооруженный бандит, просит помощи и правоохранительных органов и сообщает о преступлении. Это мгновенно переводит его из соучастника в жертву.

А если он жертва, то плохой парень кто-то другой, и у полиции сразу два кандидата на выбор.

Охранник, тот, который был помоложе, деловито проверил наручники на моих запястьях, дернул за звено, убеждаясь, что сидят мертво, нагнулся и подобрал с пола выпавший револьвер. Он предельно аккуратно держал его двумя пальцами за рамку, стараясь не касаться спуска и ствола.

— Ты только посмотри… — восхищенно выдохнул он, - тяжелый, как кирпич!

Напарник глянул мельком… глаза моргнули, став на мгновение круглыми, как у совы и прилипли к стволу уже всерьез.

Ни… чешуя себе. Смит-Вессон, калибр тридцать восемь, друг мой до последней перестрелки… - пропел он, - хотя этот десять и шесть, наверное. С двадцати шагов джип завалит, если в колесо попасть.

Жестом он попросил поднести револьвер к свету:

— Смотри, рамка переломная. Вот здесь нажимаешь — и ствол вниз откидывается. – показал, но пальцем не коснулся, ноготь остановился в полумиллиметре, - В конце девятнадцатого века такое делали. До того, как наганы появились.

— А курок? Он вроде как на полпути.

— Да. И не двигается, если на спуск жать. Специально. Чтобы от случайного нажатия не выстрелил. Это не современные игрушки, которые на курок встают.

— А если взвести?

— Тогда да. Курок становится на боевой взвод, и одно нажатие — всё. Сработает, как часы. Причем заметь, вещь точно не новая, а состояние эталонное. Визуально ни царапин, ни коррозии ствола, ни стертого воронения. Ставлю косарь, что УСМ тоже в порядке.

Первый аккуратно упаковал револьвер в пакет, опустил в карман, и ОЧЕНЬ внимательно посмотрел на задержанного. На первого. Тот сидел и молчал, словно в гостях… хотя, если быть точным… да примерно как на поминках он сидел. Смотрел перед собой, слушал внимательно, физиономию скроил насквозь нейтральную, по которой хрен что прочтешь.

— Эй, — позвал охранник. — Откуда у тебя такая вещь?

Тот едва заметно скривился и сказал негромко, с лёгкой, почти неуловимой интонацией, которая не вязалась ни с его видом, ни с обстановкой.

— Старею, что ли? Не припомню, любезный, когда мы с вами пили на брудершафт…

— Лех, это он так намекает, что с ним надо на «вы»? – второй охранник помолчал… и прыснул, — дает стране угля. Хоть мелкого, но в большом количестве.

Старший поморщился, но поправился:

— Откуда у вас такая вещь?

— Позвольте поинтересоваться: с кем имею честь? Я, знаете ли, привык знать имя человека, с которым веду разговор.

— Вневедомственная охрана Россгвардии, старший сержант Смирнов.

— Не судья, стало быть. Не следователь. Не дознаватель. Вы, любезный, не имеете права проводить допросы в принципе, так как это не ваша процессуальная функция.

— Я имею право потребовать документы, - набычился охранник.

— И я вам их с удовольствием предъявлю. Снимите наручники, - тип улыбнулся спокойно и нагло.

— Даже не по-ду-ма-ю, - отчеканил Смирнов, - слишком шустрый ты… вы. Игоряша куда-то звонить побежал. Лех, на всякий случай ты его звонок продублируй. Тут дело ясное, умышленный поджог. Взяты с поличным. Имеются канистра, нож, вскрытая пленка, записи с камер, которые он не выключал, а просто подошел сзади. Вот пусть смежники с ними и разбираются. И паллет этот… пусть сами вскрывают под протокол.

— А с ним-то что не так? – удивился Леха, набирая номер.

— Теряюсь в догадках, - фыркнул напарник, - двое… или трое, хрен их разберешь, гопников лезут ночью на склад чтобы поджечь стопку макулатуры ценой в копейку… и у одного из них револьвер, за который знающие люди полмиллиона отстегнут. Что там в паллете? Наркота? Оружие? Антиквариат? Листовки с требованиями узаконить телевизор в дурдоме? Не знаю и выяснять не буду, пусть полиция выясняет, наше дело маленькое – дождаться.

…На удивление здравое решение, - подумал я, - и… интересно, где сейчас бегает мой паспорт. И не заскучала ли Ксения.

________________________________________________________________________________

Женщины расположились у столика, который княжна называла ломберным, а хозяйка – журнальным. На этот раз, справедливости ради, права была как раз гостья. Никаких журналов в доме не водилось в принципе, а вот карты были, несколько колод, пара – совсем новых.

Софья предложила «Дурака», и Ксения поморщилась от названия, но согласилась — потому что в этом времени, как она уже поняла, всё требовало меньше церемоний. Теперь, после часа игры, она начала понимать, что дурак требует не просто удачи, а памяти и расчёта.

Софья сдала карты, открыла козыря — бубны.

— Ходите с той, что меньше, — подбодрила хозяйка, не поднимая глаз. Она разбирала свои карты, медленно, с той особенной небрежностью, которая выдавала опыт.

Ксения выбрала пиковую десятку и положила её на стол.

— Если я схожу с нее, вы побьёте?

— Посмотрим.

Софья накрыла десятку королём, добрала одну карту и отложила стопку в сторону. Ксения сбросила трефовую двойку. Софья накрыла её валетом, забрала, и результат стал очевиден даже без слов.

— У вас почти нет шансов, — заметила Софья.

— Я знаю.

— И вы всё равно играете.

Ксения подняла глаза. В них мелькнуло что-то, что Софья не ожидала увидеть.

— Если я сдамся, я не узнаю, что будет дальше.

Она добрала из колоды две карты — на руках снова стало шесть. Перебрала их с той же осторожностью, с какой когда-то перебирала письма.

— Хорошо, — сказала она тихо. — Теперь у меня есть ответ.

Она положила бубновую семёрку — не сильный ход, но она знала, что Софья не сможет её отбить. Когда та покачала головой, Ксения быстро, не думая докинула еще две семерки других мастей… и уже победно улыбалась. Но тут Софья усмехнулась с превосходством знающего над верующим и кинула поверх веер козырей.

— А теперь вы, — сказала она и положила червового валета.

Ксения посмотрела на свои карты — у неё не было червы. Она задержала дыхание.

— Забирайте… Червовый валет – любовные хлопоты.

Княжна еще размышляла, взять или отбить, когда её взгляд зацепился за движение в те-ле-ви-зоре… правильно? Голос диктора вдруг стал отчётливее: «Пожар на складе...»

На экране мелькали кадры: дым над крышей, красные отсветы на лицах пожарных, чёрная вода на асфальте. Диктор говорил, что склад на юго-восточной окраине загорелся, сигнализация сработала, пожар локализован, убытки подсчитываются…

Места она, конечно, не узнала, за сто тридцать лет оно изменилось до полной неузнаваемости, но название вспомнила. В ее время там был вполне приличный мастеровой квартал.

Софья перевела взгляд на неё.

— Плохой район, — сказала она ровно. — Там что ни день, то свежее. То прохожего разденут, то машину разуют, то витрину расхлещут. Какого черта он там забыл?

Ксения не ответила. Она посмотрела на свои карты — среди них был бубновый туз, последний козырь. Сдавать или нет, вот в чем вопрос?

— В наше время, — сказала она глухо, — человек с положением в такие места без нужды не ездил.

— А в наше время других то мест, по-вашему, приличных, и не осталось, — хмыкнула Софья, — так что либо езди в неприличные, либо дома сиди. Отбилась или забираешь?

Переход на «ты» был грубоватым, но настолько естественным, что Ксения легко улыбнулась:

— Ой, да что я… Не корову же проигрываю, — и припечатала валета козырным тузом.

________________________________________________________________

— Полиция! Старший наряда — капитан Чистяков. Со мной сотрудники: лейтенант полиции Баклагин и прапорщик полиции Веселов. Что у нас?

…А у нас в квартире газ, — тупо сострил я, слава богу, молча.

Полицейские были в летних рубашках с короткими рукавами, похоже, луноход подогнали прямо к дверям склада.

— Ваши документы позволите?

Капитан смотрел на меня со спокойным интересом. Не узнал, это было видно, но и выводы делать не спешил. Игорек маячил сзади и пытался донести до стражей порядка свое видение ситуации, но его даже заткнуться не просили, просто исключили из круга лиц, допущенных к беседе, и кладовщик заткнулся сам.

Я некстати вспомнил Чебурашку в поезде и едва не заржал…

— Понимаете, товарищ капитан, они были.

— И куда сплыли? — поинтересовался Чистяков. Похоже, был в контексте и том же культурном поле.

— Жена постирала. Вместе с сюр… эээ пиджаком.

— Бывает, — не удивился капитан, — заявление подавали?

— Пока не успел, — сокрушенно вздохнул я, — с делами закрутился. Готов удостоверить свою личность с помощью отпечатков пальцев и свидетельских показаний.

— С этим в дежурной части. Придется проехать с нами. А вы, уважаемый?

Михаил Толь с удовольствием растирал руки, освобожденные от наручников.

— Приятно беседовать с учтивыми людьми, — он чуть наклонил лобастую голову, — позвольте достать документ. Он во внутреннем кармане. Я буду двигаться очень медленно… почти нежно.

— Как с девственницей, ­— фыркнул сзади лейтенант.

— И второй раз повторю, приятно, когда тебя так хорошо понимают.

Я смотрел на графа во все глаза и офигевал, как на премьере Ионеску. То что он нырнул за нами в водоворот, я видел своими глазами. Шаги за спиной слышал, два да два сложил и получил четыре, а не десять и не билет на трамвай.

Я мог допустить, что он по-быстрому закорешился с Игорьком… или напугал его до мокрых штанов, занял берлогу кладовщика, пощелкал пультом от телека… или просто флайерс увидел, реклама, хоть и куцая — была.

На своей лекции я видел его еще в прошлой жизни.

Но попасть на нее было проще простого: взять ноги в руки и прийти. Как говориться, «стучите, и вам откроют».

А вот больше он ничего не успевал, головой ручаюсь.

Интересно, как доблестная полиция отреагирует на «Паспортную книжку» Российской Империи, выданную «изъ Канцеляріи Ярославского Градоначальства»?

Рука, похожая на средних размеров лопату нырнула в карман и, действительно, ОЧЕНЬ МЕДЛЕННО, подчеркнуто безопасно потащила оттуда документ.

Это оказалась потертая книжица стандартного размера, вот только не бордовая, а черная с золотым тиснением: Ҷумҳурии Тоҷикистон…

— Далер Хуршедович Каримов, — прочитал капитан Чистяков… К его чести, вообще не сбился, — гражданин Таджикистана?

— Двойное гражданство, — любезно кивнул граф.

— Прекрасно говорите по-русски…

— Получил хорошее образование, в том числе в Петербурге.

Последнее, кстати, запросто могло быть и правдой. Я во все глаза смотрел на новоявленного «таджика» почти двух метров росту, с широченными плечами и откровенно рязанской физиономией, в матушку-купчиху.

…Но, черт возьми, как?

Я вторые сутки ломал голову, как, хотя бы временно, легализовать Ксению, чтобы она могла по городу пройтись, не рискуя загреметь «до выяснения», а этот уже все порешал?

Интересно, в каком переходе тут записывают в таджики? Я бы и в очереди постоял. А родственники в размере средней диаспоры прилагаются?

— Что произошло, Далер Хуршедович? — Чистяков физиономию с паспортом соотнес, но выводов пока решил не делать. Умный мужик, понятно почему уже капитан.

— Все предельно просто, — располагающе улыбнулся Михаил, — этот недостойный человек, мошенник, скорее всего, вор и точно проходимец, совершил преступление против чести моей невесты. И сюда я прибыл с одной единственной целью. Ангел… или как там тебя, — я поднял голову, и мне в лицо полетела какая-то тряпка. Рефлекторно дернулся, чуть не впечатался в паллет… опустил глаза.

В аккурат между моих раздвинутых коленей лежала рабочая тканевая перчатка. Белая. Самая дешманская, даже без ПВХ-покрытия… Откуда только спереть успел? Наверняка, уже здесь подсуетился.

— Надеюсь, разъяснения по этому поводу излишни? — мирно спросил он персонально у меня.

— Да уж куда яснее, — отозвался я, — место, время и… эээ… прочие аксессуары разговора по душам определяю я?

— Согласно кодексу, — кивнул граф, обернулся к полиции и с тем же невероятным спокойствием и уверенностью спросил, — господа, я вам еще нужен?

— После взятия объяснений можете быть свободны, и вы, и Игорь Николаевич, — немного подумав, решил капитан и повернулся ко мне. Взгляд его стал не по хорошему цепким, — А вас, неустановленный гражданин, я задерживаю в порядке статьи девяносто первой УПК РФ, и, скорее всего, буду ходатайствовать перед судом о вашем аресте.

Как говорится, и рад бы заплакать, да смех одолел…

— Товарищ капитан, — позвал Смирнов, — тут ствол. Интересный.

— Американский, что ли? — Чистяков повернулся, протянул руку за пакетом и едва не выронил его на бетонку.

— Осторожно, — с опозданием предупредил охранник, — тяжелый. Антиквартный.

— Чей? — подобрался капитан.

А я решил: сгорел сарай, гори и хата. На семь бед один «ресет», двум смертям не бывать.

— Мой. От бабушки достался. Уж больно покойница пострелять любила. По банкам, товарищ капитан, исключительно по банкам.

— Надеюсь, жестяным, а не ээээ государственным и частным. Баклагин, оформи, — бросил тот и мотнул головой, приглашая меня следовать за ним. Точнее, перед ним.

Луноход, и правда, ждал у самых дверей.

Я не стал кочевряжится, и залез добровольно, но меня все равно с двух сторон подперли полицейские.

— В дежурку? — спросил водитель. Капитан ничего не ответил, да этого и не требовалось.

По летней жаре окно было открыто, воздух не просачивался в него, а бил струей, прямо мне в ухо… Наверное, поэтому, неладное я почуял первым. Вскоре зашевелились и полицейские.

— Денис, — бросил Баклагин, — гарью тянет, нет?

Гарью не просто тянуло, ей шмонило за километр, и дым был с отчетливым химозным запахом. Водитель затормозил. Полицейские высунулись из машины, наблюдая, как над полукруглой крышей ангара поднимается черное облако дыма.

…Вот ведь, шустрые. Интересно, кто из них? Да…а. Галантерейщик и кардинал, точнее, кладовщик и граф — это сила. В любом из миров. В прошлом или будущем.

У меня остался только один вопрос — на хрена козе баян? Мне он уже успешно отомстил, дело жизни похерил, тираж солярой испакостил. А еще вызвал по всем правилам на дуэль, где, скорее всего, пристрелит — на этот счет я никаких иллюзий не питал. Стреляю неплохо, но с графом Толем мне было не равняться, чемпион полка в котором отличным стрелком был каждый первый…

Дорога бежала серой лентой и была для этого часа трагически пустынна.

Время и место дуэли, как вызванный, я определяю сам, значит, замкнуть петлю и отправить Ксению назад сумею. Чем черт не шутит, может, и с Михаилом. Мужик то правильный, с таким можно и задружиться, вот только не делю я ни с кем своих женщин.

А потом — все. Отбегался, Вереск. Допрыгался.

Глава 14 Расизм и негры

– Почему не использовать запись видео? – спросил я, – камеры я видел. Они там на каждом шагу понатыканы. Понимаю, что для суда это не обязательно доказательство, но для следствия то вполне себе материал? Или я чего-то не понимаю?

– Второе, – хмыкнул Чистяков, – но не переживайте, нас тут таких двое.

После того как я подтвердил свою личность, разговор резко сменил тональность.

– Сначала, узнав о том, что тираж ваш, я подумал про мошенничество со страховкой, простите – извинение прозвучало формально, никакого раскаяния капитан не испытывал, даже имитировать не пытался, чем заслужил жирный плюс, – потом увидел сумму, и понял, что идея не канает. Вам мошенничать со страховкой так же выгодно, как бульоном из-под яиц торговать, ещё раз простите, сдать весь тираж в макулатуру – и то выгоднее. Но раз вы не пытались уничтожить тираж, значит, вы его спасали…

– Видео, – напомнил я, – что с ним? Простите мою настойчивость. Камеру я видел прямо над нами.

– Это не камера, – Чистяков беззвучно выругался, – муляж. Обманка. Таких муляжей там восемь штук. Чисто для понтов, чтобы заказчиков впечатлить. Складские все отлично знают. А настоящих камер в два раза меньше, и точки для нас неудобные, да и темно там, как у… – капитан запнулся, – Пытаюсь сообразить, какое слово сейчас считается неприличным: «негр» или «жопа»?

– Конечно, первое, – уверенно отозвался я, – жопа есть у всех, а негры только у расистов. Не напрягайтесь, я понял. Что вы собираетесь делать с этими таджиками?

– Обалдеть, – Чистяков поморщился, – Каримов реальная личность: родился, учился, работает, налоги уплачены. Даже банковский кредит взят и отдан в срок.

– В чем подвох? – сориентировался я.

– Нет странички в соцсетях. Ни в одной. Фотография только последняя, та же, что и на паспорте. Ни с выпускного, ни на свадьбе, ни с рыбой. Так может быть в двух случаях. Либо личность создана искусственно. Либо… и я склоняюсь ко второй версии, этот Далер из тех, кому запрещено вести соцсети. И он не чиновник, он боевик. Видели, как под пистолетом стоял? Словно не одну войну прошёл. Такое не подделаешь, спокоен он был как камень. Не имитировал, на самом деле не психовал. И в связи с этим, уважаемый Антон Васильевич, у меня к вам интересный вопрос: чем ваша книга так задела серьёзные структуры, что они сподобились на такой… – Чистяков помолчал, видимо, опять затеял подыскивать приличное слово:

– Валяйте как есть, мне и матом нормально будет.

– Сериал, – всё же справился капитан. – Низкобюджетный.

Я фыркнул:

– У вас получилось ещё обиднее, чем матом.

– Я же предупреждал.

– А я и не в претензии. Сериал и есть. И не бразильский, а наш, отечественный, на телефон снятый.

– Про что хоть книжка-то? Про любовь или про войну?

…Расстались мы почти приятелями. Капитан умел внимательно слушать, не лез в бутылку с узким горлом, был готов рассматривать все версии, а не только ту, которая позволит скорее закрыть дело. Допрос… или опрос получился приятный и занятный. И даже небесполезный.

– Отчёта от пожарных ещё, конечно, нет, – поделился он, – но кое-какие горизонтальные контакты у нас имеются. Одно дело делаем… Вас не удивило, что от одного небольшого паллета так полыхнуло, что крыша поехала? Не в переносном, а в самом прямом смысле: швы разошлись и дым повалил наружу.

– Мне показалось, обычная солярка, – негромко сказал я, – пахло похоже и цвет соответствовал.

Шестерёнки в голове вращались с бешеной скоростью, но вхолостую. «Квартиру вашу, как Воронью слободку, подожгли, как ты не с восьми концов…»

Это было или ещё предстоит? Кажется, данное мероприятие намечено на завтра. Надо будет свериться с календарём, вон хоть с настенным, у Софьи такой имелся, каноничный, со здоровенной улыбчивой зеленой гадиной в дедморозовской шапочке и на мешке денег.

Дико жаль квартиру, потерять её мне предстояло второй раз, и это было как бы не больнее, чем в первый. Но волевым усилием я приказал себе просто об этом не думать.

Фигня случается. Точка.

Завтра в закопченное зеркало загляну я и, повинуясь то ли интуиции, то ли толчку известного беса, оставлю на нём послание для Ксении. А она прочтет. Как и где – пока было не ясно, но даты на стекле появились, и это была чёткая реперная точка, которую НЕЛЬЗЯ – вот просто – нельзя сдвигать.

Я взял себя в руки и сосредоточился на том, что говорил Чистяков.

– …Классика. Смесь углеводородного горючего с твёрдым окислителем.

– Игданит? – я сделал стойку.

– Как вариант. Достать легко, рецепт проще блинчиков: взять любой дизель, да хоть отработку, и намешать туда аммиачной селитры. Окислитель мощный, даёт очень высокую температуру горения, как бы не близкую к взрыву. Такой состав обычно используют как промышленное взрывчатое вещество. Если им пропитать древесину, она сгорит за считанные секунды с выделением колоссального тепла – как раз достаточно, чтобы повело металлические конструкции кровли.

– Из пушки по воробьям, – в сомнении протянул я, пытаясь по памяти восстановить, чем пахло в моей сгоревшей квартире. У игданита запашок-то характерный, но не то чтобы уникальный. Тот же напалм пахнет похоже, потому что то же самое и есть, обычная смесь на основе бензина или соляры с загустителем. Просто солярка быстро впитывается и выгорает, а если её подшаманить до напалма или игданита, она ПРИЛИПАЕТ к поверхности и горит долго, с очень высокой температурой.

Как вариант, можно взять любой дешёвый нефтепродукт и добавить в него соли металлов. Температура будет почти как у термита.

Много есть таких «рецептов», и не надо быть Менделеевым, чтобы сбодяжить годный коктейль. Селитра продаётся в любом супермаркете, в отделе садоводства, алюминиевую пудру достать чуть потруднее, но вполне реально через производителей или продавцов ЛКМ.

С напалмом серьёзнее, но ненамного. Фирменные загустители, соли органических кислот – штука специфическая, их заказать на Озоне нельзя, но вполне можно обойтись кустарным методом: растворить в бензине пенопласт до состояния густого киселя. Получится вязкая, липкая смесь, которая будет гореть долго и жарко.

– То есть через специфические каналы на этих таджиков не выйти?

Чистяков развёл руками.

– Такая дрянь сейчас в свободном доступе, бери и поджигай, что хочешь, хоть Собор Парижской Богоматери. И хрен тебя выследят, даром что камеры на каждом шагу, разрешение-то в них убогое… А те, которые с НОРМАЛЬНЫМ разрешением, частным лицам не продадут. И даже ИП не продадут. Только на режимные объекты.

– Идиотизм? – тихо спросил я.

– Не-а… Санкции. Не умеем мы пока такое делать. А то, что приходит левыми каналами с Японии и Тайваня, его мало.

– И какой вы видите из этого выход, товарищ капитан?

– Оперативный, – широко улыбнулся Чистяков, – старо, как мир, но он не так уж плох. Пущу за вами наблюдение, уж не обижайтесь, Антон Васильевич. Если есть тайная любовница или какое увлечение, не поощряемое законом и обществом, рекомендую несколько дней воздержаться. Далер этот ибн Хуршедович вам то ли угрожал чем, то ли обещал чего… В любом случае, рядом с вами он появится – вот тут мы и попытаемся взять его за то приличное место, которое есть у всех.

Новость была не то чтобы хорошей, но ожидаемой. Возражать я не стал – толку? Чистяков всё равно сделает, как решит, а начну трепыхаться – так у него есть вполне себе веские основания закрыть меня на двое суток, как минимум.

Этого допускать было нельзя. Завтра у нас с графом пожар намечен. От мысли, что полиция обнаружит второго меня, стало холодно и жутко, и я запредельным усилием вытолкнул её из головы к чертям собачьим.

Чур меня, чур.

И ещё один момент меня по-настоящему огорчил. «Мой» пистолет мне не отдали. Вещдок был приобщён к делу… а ствол бы ой как не помешал! Второго в моём тайнике не было, как не было наличных денег, таджикского паспорта, запасного телефона и волшебной автоматической губозакаточной машинки.

Значит, играем с тем, что есть.

…Ночной город был прекрасен и безопасен.

Два десятка лет назад тут беспределили уличные банды, стены были расписаны граффити в три слоя, и бабушки после шести не выходили за хлебом.

А сейчас одинокая девчонка могла спокойно пройти весь район, подсвечивая себе дорогущим айфоном, и если бы к ней пристали, то только познакомиться и проводить. Заповедник не берём, даже в раю есть своё гетто… а в целом город стал очень приятным для прогулок.

До квартиры Софьи около двенадцати километров. К утру буду.

И получу звиздюлей от законной жены.

От мыслей о Ксении на лицо сама собой вылезла дурацкая, блаженная улыбка тронутого… и тут же спряталась.

ЭТО ощущение я ни с чем спутать не мог: лёгкий мороз в районе воротника сзади считывался однозначно. За мной кто-то шёл. И это была явно не полиция. Чтобы повесить на меня обезьяну, капитану нужна была санкция суда или, как минимум, постановление руководителя органа. За подписью и печатью – и ему ещё надо доказать, что имеется, например, угроза тяжкого преступления.

За пятнадцать минут и ночью такие дела не делались, это был кто-то другой.

Михаил? Тот, кто сделал ему паспорт?

В любом случае, вести их к Ксении я не собирался.

Ах, как просто скинуть хвост, если у тебя есть деньги. Вызвал такси через приложение, через него же и оплатил, машина подхватит тебя на следующем перекрёстке. Всей и хитрости – правильно рассчитать время. Преследователи просто физически не успеют для того, чтобы скомандовать таксисту: «Держись за синим седаном», нужно, для начала, это второе такси где-то взять.

Интересно, сколько их и как экипированы? Машины я не слышал, но это не значит, что её нет. Стоит где-нибудь во дворах наготове, а топтуны держат связь через общую конференцию в мессенджере. По нынешним временам вполне годный сценарий, да и тепловизор может найтись. Другое дело, что в городе он не особо спляшет, шанс на ошибку колоссальный: тёплые стены, двигатели машин, редкие прохожие, те же кошки. Калейдоскоп из разноцветных пятен, на который проще плюнуть, чем расшифровывать.

Нет, пожалуй, тепловизор мне не страшен. Да и машина контрится просто.

…Я шёл по улице Андропова, или чёрт знает, как она называлась сейчас. Не важно. А важно было вот что: есть в этом городе места, которые мы, коренные, романтично называем проломами. Дом номер семь был совсем рядом и темнел живым, не замурованным проходом.

Теперь всё просто: нырнуть во двор, быстро пробежать его насквозь и вынырнуть уже с другой стороны. Те, кто меня преследует, заскочат во двор и увидят только глухие стены вокруг.

Если не местные, то неизбежно потеряют несколько минут, чтобы понять, куда я делся, и обнаружить, что двор сквозной. Да и когда поймут: там ДВА прохода: южный на Революционную и северный, на Нахимсона. Пойди, догадайся, в который я нырнул. Да и догадаешься… таких хитрых мест в старом городе до фига и больше, я навскидку прикинул пару маршрутов и кивнул сам себе – пойдёт.

«Нас не догонят…»

_________________________________________________________________

– Софья, а свеча в твоём хозяйстве имеется?

– Конечно, целая пачка. На случай, если электричество отключат. А зачем тебе свеча? Посветить где, так фонариком удобнее.

Женщина смотрела на гостью с интересом антрополога. Впрочем, антрополога доброжелательного, это как-то, криво, косо, но мирило княжну с ситуацией.

– Мне зеркало закоптить. Чёрное нужно.

– Ещё не хватало, – удивилась Софья, – потом как эту копоть с обоев снимать? Переклеивать придётся, ты переклеивать будешь?

– Если вы мне поясните, о чём речь, то я, безусловно, сделаю всё потребное, – выпрямилась Ксения.

– Ага, делали потребное, вышло непотребное, – неожиданно развеселилась хозяйка, – стирку твою Любаша мне ещё долго поминать будет. Зачем тебе чёрное зеркало-то, скажи, может, помогу, – торопливо добавила она, увидев, как сами собой у гостьи поджимаются губы.

– Понимаете… Понимаешь, – поправилась Ксения, вспомнив, что они перешли на «ты», это было непривычно, и она всё время сбивалась на привычное, – уже почти четыре утра, а Антон Васильевич всё ещё не вернулся.

– Понимаю. Зная твоего супруга, пошёл он точно не по бабам. Но скажи, ради Христа, копчёное зеркало тут зачем? Копчёную колбасу я ещё как-то понять могу: к пиву, стресс снять. А зеркало?..

Княжна растерялась. Начнёшь о таком говорить – засмеют, а промолчишь – обидятся. Как просто было дома: отдашь распоряжение – и всё будет сделано, останется только наругать, если сделано плохо.

– В ванной, – сказала она, – там плитка. С неё копоть должна легко смываться. Софья заинтересованно молчала. – Это ритуал такой. Посмотреть. Узнать, жив или…

– Колдовство что ли? – дошло до хозяйки, – а зачем? Позвонить не проще? Хотя телефон-то он где-то проимел, говорил ведь, я забыла. Ну, а коптить – это прямо условие такое? Или просто чёрная отражающая поверхность нужна.

– Я не знаю, – честно отозвалась гостья, – Маша коптила.

– Попробуй с телевизором. Чем тебе не чёрное зеркало, когда выключен?

– Ээээ… Не испорчу? На стекле знаки рисовать нужно.

– Да хоть под хохлому распиши, если умеешь. Вон на нём пылищи сколько, у меня все руки не доходят протереть. Дай, я тебе ватную палочку принесу, и пиши хоть письмо Татьяны к Онегину.

Идея оказалась на диво рабочей. Знаки Ксения вспомнила, немного их было, и они как-то очень логично цеплялись друг за друга – цепочка связалась так, словно княжна колдовала не один год и даже заказы брала.

А вот дальше застопорилось.

Сколько Ксения ни вглядывалась в черноту стекла, ничего, кроме своего изображения, комнаты и любопытной Софьи сзади, не видела.

– Может, я мешаю? – с неохотой спросила хозяйка.

– Да нет, – вздохнула Ксения, – Маша говорила, без родной крови не сработает. Родич должен звать, жена не годится, но я подумала, а вдруг…

– Вдруг беременна, – мгновенно поняла и тут же бесцеремонно брякнула Софья, – ничего себе, тест. Значит, нет. Пеленки можно не покупать пока.

– Вы… – княжна покраснела до корней волос, не зная, что тут можно добавить.

– Ага, – бестрепетно согласилась хозяйка, – мы тут такие. Ляпаем, что думаем. Если не то, так извинились – и дело в сторону. Значит, твой способ не сработал. Тогда, может, мой попробуем?

Хозяйка подвинула к себе телефон.

– Звонить буду. Сначала в единую справочную. Потом в скорую, полицию… – про морги хозяйка мудро промолчала, рассудив, что если случилось то самое, напугать эту странную женщину с нездешними глазами она успеет всегда.

– Верещагин Антон Васильевич? – уточнил дежурный, – Кто ищет, жена? Год рождения мужа?

Ксения округлила глаза, внезапно до неё дошло, что сколько лет законному супругу, она и не спросила. Как-то не до того было.

– Девяносто пятый или около того, – уверенно назвала Софья, – я соседка, девочка в истерике, плачет с вечера. Чернявый такой, тощий, вежливый. Здоровается всегда…

– Понятно всё с вами, – хмыкнул динамик на громкой связи и замолчал. Надолго.

– Вот, деловая колбаса, – беззлобно сказала Софья. – Что? Есть такой? Задержан… за что? А, как свидетель. И уже отпущен? Спасибо вам огромное, свечку за вас в храме поставлю. Лучше кофием? Да не вопрос, будет кофе. Кому передать? Пошутил? Значит, за всю полицию свечку поставлю, так пойдёт?

Княжна смотрела во все глаза, ей было отчего-то дико стыдно.

– Колдовство, – пробормотала она.

– И вполне рабочее, – Софья потянулась было к пачке салфеток. Но на полпути остановила руку. Значки темнели на тёмном экране, с такого ракурса они были видны очень отчётливо и в память врезались намертво… Но Софья решила не рисковать.

И положила салфетки на место.

Глава 15 Старое место

Такси остановилось у здания со странным архитектурным решением: вместо парадного подъезда кто-то альтернативно одаренный изобразил то ли врата ада, то ли железнодорожный вагон, вид сзади. Острые углы, незнакомый материал с черным маслянистым блеском, в котором отражалась улица. Михаил кивнул, привычно (уже привычно) расплатился, теперь он не угадывал, а знал, какой купюрой и вышел.

На фасаде горела надпись: "Палас". Кириллицей. На дикое несоответствие он только фыркнул. Хвала Господу, в Палас он не собирался, там того, что ему было нужно, не продавали.

Этого нигде не продавали. На вопрос, где можно приобрести приличную дуэльную пару, посвященный вытаращился, словно Михаил спросил нечто несусветное: где купить молодую черную рабыню или императорскую корону, скипетр и державу. Нормальный же вопрос, в чем проблема…

Оказалось, проблема есть. Не такая серьезная, как документы, но сопоставимая по сложности.

- Как так, нет оружия? – не поверил он, - вы тут в монахи-францисканцы все переписались? А дуэлируете как, стесняюсь спросить? Кто громче молится?

Посвященный красноречиво промолчал. И смотрел при этом на графа, как на божьего человека в приюте для скорбных разумом. Не с жалостью. А с пониманием, что Михаил – это ПРОБЛЕМА, и не просто проблема, а его личная головная боль.

…Ничего, стерпит. Самому графу пришлось куда как занимательнее.

Когда ледяная вода подземной реки выплюнула его в подземном коридоре, он поначалу обрадовался: знакомое место, никуда вглубь не утянуло. И даже принцип движения понятен – иди туда, где ход становится шире и лучше обработан. Люди – ленивые обезьяны, начинают любую работу всегда с энтузиазмом, ну а дальше все становится криво, косо и горбато. Это правило без исключений.

А потом он выбрался наружу… и поначалу подумал, что сошел с ума. Под ногами темнела лента, похожая на застывшую слизь гигантского моллюска, но тщательно обработанные бортики и рисунки на ней говорили очень ясно – это творение рук человеческих.

Смысл рисунков ускользнул от графа, но в том, что он был, сомнений не было – некоторые из них дублировались на странных табличках рядом.

Михаил протянул руку и потрогал полотно – оно было теплым, шершавым и твердым. Значит, на него вполне можно встать. И, наверное, идти по нему удобнее, чем по низу оврага.

…Хорошо, что он об этом только подумал, а сделать не успел. Дальнейшее запечатлелось в мозгу как нападение вражеской конницы. Он рухнул на живот и потянулся к револьверу, слава богу, не потерял.

Выстрелить не успел, а потом понял – и ни к чему было. Адские звери не обращали на него никакого внимание, просто неслись с грохотом, сквозь пространство, на скорости, здорово превышающей даже галоп знаменитого Метеора.

И здоровые же они были!!!

Когда проскакал табун и земля перестала вздрагивать, Михаил выпрямился в полный рост, стащил с себя мундир, а потом и нательную рубаху и тщательно отжал. Снял сапоги и вылил из них по полстакана воды. Мгновение подумал – и потянулся к пуговицам галифе.

Приличия его волновать перестали раз и навсегда, какие могут быть приличия в аду?

Мимо демоны носятся на адских колесницах? Ну, так что они голого грешника не видели? Можно полумать, в котлах их в одежде варят… Перенесут как-нибудь это зрелище. А если какой и убьется, так и дьявол с ним. Туда и дорога.

Отжав и чуть подсушив одежду, граф Толь направился вдоль дороги, стараясь не наступать на полотно – звери тут носились часто, и было их великое разнообразие.

На горизонте в плотном сером тумане поднимались эстакады мостов – эти граф опознал и про себя кивнул, тянулись на высоте в три его немаленьких роста толстые темные веревки, они внушали смутное опасение… Но за ними обнаружился знакомый до последней черточки силуэт храма Николы Мокрого и рядом – университетский корпус.

Знакомые, родные, понятные… такие свои, что Михаил почувствовал предательское жжение в глазах.

Ярославль встретил его жарой и странным, разорванным лицом.

Город был родным до каждой трещины на булыжниках — и одновременно чужим, будто кто-то взял знакомый дом и надстроил к нему несколько этажей из стекла и той самой субстанции похожей на застывшую слизь, не спросив разрешения.

Михаил шёл по набережной и видел: вот купола, вот церковь, вот старый купеческий особняк с лепниной — всё на месте, всё дышит тем же воздухом… А рядом, впритык, лепились уродливые коробки и нелепые башни с цветными вставками, огромные залы под ребристыми крышами. Он не знал, как это назвать — может, гигантские склады или казармы, — но видел из как грубые, чужеродные заплаты на старом, прекрасном теле города.

Он шёл и пытался понять: это его город или нет? Купола говорили «да». Эти чудовищные коробки говорили «нет». И где была правда?

Что за напасть обрушилась на город, пока он купался в подземной реке? Или проблема была не с городом, а с его глазами? Купание отняло у него нормальное зрение, а взамен подарило вот эти дивные, прости их Господи, видения? Это объяснение было понятнее и ближе, и Михаил почти успокоился.

Даже понял, куда ему надо, чтобы добраться до родного отделения. Туда он и свернул, хладнокровно пересекая дорогу прямо перед носом адского животного.

Галлюцинации же, они безвредны, если не обращать на них внимания.

Чудовищный визг за спиной, вопли: «Ты совсем мозг пропил, бомжара поганый?», удар, лязг и женский визг: «Офонарел, так тормозить, мерин гортоповский…» он просто проигнорировал, как не обратил бы внимания на плохой сон, приснившийся под утро.

В горле пересохло. Он не пил с тех пор, как вылез из подземной реки. Язык шершавил по нёбу, губы потрескались. Михаил поискал глазами колодец — но не обнаружил. Вместо колодца стоял железный ящик, вроде тех, где держат полковую казну, но раскрашенный как цирковой. К нему подходили люди и прикасались цветными пластинками, и ящик с тихим звоном выдавал бутылки с водой. Он видел это раз за разом, стоял долго… и не понимал, что это за ритуал. Зачем железо рождает воду? Откуда она берётся внутри?

Он подошёл и попробовал сам — потрогал ящик, заглянул в прорезь, постучал по нему, — но у него не было пластинки. Только пустые карманы и пересохшее горло.

Подошла женщина. То, что это женщина он понял сразу – волосы же почти до пояса, правда, неприбранные и ничем не укрытые, но, может у нее случилось что? Иначе с чего бы она вышла на улицу в неглиже?

Ничем иным, кроме нижнего белья, этот наряд быть не мог.

Женщина подошла к ящику и – вот чудо, достала из кармана своей ночнушки… похоже, нормальную денежную купюру. Непривычную, другой расцветки и меньше, но деньги Михаил бы не спутал ни с чем – это были именно они.

Он смотрел, как женщина суёт купюру в щель… Ящик щёлкнул, и внизу, в открывшейся дверце, появилась бутылка. Женщина взяла её, отпила и пошла дальше, не глядя на него. Он проводил её взглядом и перевёл глаза на ящик. Тот стоял, равнодушный, железный, и не собирался ничего ему давать.

Значит, деньги никуда не делись. Не молитвами тут платят и не добрыми делами. Уже легче…

Он шёл дальше, и город то узнавался, то превращался в чужого. Вот купола, вот церковь, вот старый купеческий особняк — знакомый до каждой заклёпки на воротах. А рядом, впритык, лепились уродливые коробки. Он отводил от них глаза и смотрел на купола, чтобы не сойти с ума.

Граф Толь почти дошёл до храма Николы Мокрого — знакомого, родного, тёплого в своей каменной основательности, — когда заметил нищего. Тот сидел у самой церковной ограды, протягивал руку, и на широком лице его крупными буквами было прописано неизбывное страдание... Но жандармский глаз — штука жесткая. Руки нищего были чистыми, под рваной курткой виднелся свежий воротник исподней рубашки. А самое главное — от него не пахло застарелым потом и болезнями. Этот человек не голодал. Он работал. Притворялся. Михаил смотрел на него и видел фальшивку, как видят фальшивую купюру на просвет.

Он подошёл, присел на корточки, глядя тому в лицо. Нищий дёрнулся, явно не ожидая такого пристального внимания. Михаил не сказал ни слова — только молча запустил руку в стаканчик и выгреб оттуда всё, что там было. Несколько мятых купюр, сколько поместилось в ладонь. Нищий дёрнулся, но не встал — тут встань при всем честном народе, потом в жизни не докажешь, что ты безногий… только прошипел что-то вслед, когда Михаил уже уходил, не оглядываясь.

Он знал: этот человек не побежит за ним. Он не может — его роль не позволяет. Но он запомнил его лицо. И, возможно, уже передал кому-то сигнал. Нищие без прикрытия не работали, это он знал точно.

Граф свернул за угол, прижался спиной к стене и перевёл дух. День только начинался, а он уже украл деньги у фальшивого нищего и, кажется, влез в какую-то местную игру, правил которой не понимал.

Но у него скоро будет вода — он купит её в железном ящике.

А пока нужно уходить из этого района как можно быстрее, в идеале – бегом. Или… на омнибусе.

Знакомое средство передвижение неторопливо выползло из – за угла, громыхая по рельсам. Лошадей оно где-то потеряло, как двигалось – непонятно, но это точно был омнибус, и толпа народа, рванувшая к дверям, это подтвердила.

Граф смешался с толпой, это было похоже на работу под прикрытием, которой его обучали серьезно и экзамен был.

Омнибус не возил бесплатно. Очередь на мгновение задерживалась у водителя и прикладывала уже знакомую коробочку или запястье с широким браслетом к стойке… Повинуясь интуиции, Михаил протянул кучеру купюру. Если в ящике можно, здесь тоже должно же работать, деньги есть деньги.

Кучер невозмутимо принял и отсчитал сдачу, и граф с облегчением опустился на неожиданно удобное сиденье.

Через несколько минут он заерзал и заоглядывался, не понимая, что не так. В вагоне должно было быть тесно от локтей, пахнуть овчиной и дешевыми духами, а люди - переговариваться через головы.

Тут они были – острова. Каждый сам по себе, каждого окружала невидимая зона отчуждения, словно нейтральные воды. Он слышал музыку, но не видел оркестра и всюду, всюду была босота! Босые головы, голые ноги. Руки без перчаток.

Когда омнибус двинулся, он по привычке схватился за поручень, но оказалось, что тот едет мягко, мягче, чем привычная конка.

Михаил перевел дух. Невидимый оркестр немного заглушал странное гудение в ушах. Он поднял голову, чтобы не видеть этих безмолвных людей с горящими глазами, утонувшими в собственных ладонях – чего там разглядывать, скажите на милость? Все подряд увлеклись хиромантией? …Взгляд уперся в прямоугольник света под потолком.

Это было похоже на большое зеркало, но изнутри оно горело ровным белым светом. По нему бежали строки. Михаил нахмурился, прищурился — буквы были четкими, ровными, как в типографской печати, но светились сами по себе.

Он прочитал:

«СДАЮ квартиру. Автобус 3 мин от центра. Звонить с 10 до 20».

Это он понял. Сдача жилья — старая как мир история. «Автобус» — слово было новым и непонятным, но он решил, что так называется улица или новый район. А вот дальше шло странное: «8-961-555-34-12».

Звонить… Слово наводило на размышления, но телефоны были редкостью. У больших чиновников и очень богатых купцов стояли аппараты с ручным коммутатором, и номер состоял из двух-трёх цифр — «23» или «14-й». Но длинный ряд чисел, разбитый черточками...

Он перевел взгляд на следующую строку:

«Ищу попутчика до Рыбинска. 8-916-777-88-99»

Михаил напряг память. В почтовых ящиках на Главном почтамте иногда вешали объявления, где указывали «адрес для ответа» — улицу и дом. А здесь была только улица? Нет, здесь не было улиц. Только эти кодовые комбинации.

… «Должно быть, это новый способ обозначения места. Вроде номеров домовладений, но более дробных. В Петербурге начали разбивать кварталы на участки. Видимо, каждый житель имеет свой личный код, как у каждого дома есть номер. И чтобы найти человека, надо написать это число в конверте, и почтальон разберется... Хотя странно, почему перед цифрами стоят «8» и «9»? Наверное, номер губернии или участка. Да, точно! 8-й полицейский участок, отделение 9, а дальше — номер дома и квартиры. Разумно. Удобно для переписки».

Он даже испытал уважение к здешним бюрократам. Так четко!

Но тут экран мигнул, и вместо объявлений появилась реклама:

«Подпишись на наш канал! Тысячи видео о путешествиях. Ссылка в профиле».

Михаил чуть не перекрестился. Какой, к бесу в рай канал, где вода? Ссылка… Святый Боже и все его ангелы, при чем тут ссыльные?

Граф получил хорошее образование и знал, что «видео» на латыни значит «вижу». Но вижу что?

Пассажир рядом коснулся пальцем своего светящегося «зеркальца», и на нем мелькнула цветная картинка с движущимися людьми.

— Ага! – связалось в голове - Это, видимо, что-то вроде панорамы или волшебного фонаря. Наверное, можно заказать такие движущиеся картинки, и их пришлют по почте. А «канал» — это, верно, труба или пневматическая почта, по которой эти картинки бегают. А «подпишись» — значит, заплати подписку, как на журналы.

Он успокоился. Вселенная не рухнула. Просто технологии шагнули вперед, но принцип остался прежним: люди пишут друг другу письма и заказывают диковинки через каталоги. Только теперь адрес стал длинным, как телеграфная строка.

Он даже решил для себя: «Если выживу, надо запомнить эту странную нумерацию — 8-916... Видимо, это что-то вроде буквенного кода для почтовых голубей нового поколения. Но телефон здесь ни при чем. Телефоны — это трубки с микрофоном, и их ставят в кабинетах. А эти числа слишком длинные для вызова. Это точно адрес».

Михаил отвернулся от экрана с чувством, что разобрался в этом новом мире. И только одна мысль царапнула его мозг: «Почему люди тыкают в эти числа пальцами, а не пишут их на бумаге?» — но он отогнал это сомнение, решив, что они просто запоминают адреса наизусть, как он когда-то запоминал номера домов.

Тренируют мозг и память. Хорошее, достойное дело.

Омнибус ехал мимо площади Волкова, театр ничуть не изменился, даже фонари перед фасадом остались прежними. Мелькнула афиша и он оторопело прочел: «Правда — хорошо, а счастье лучше». По пьесе А. Островского.

Он смотрел этот спектакль в прошлом октябре, тот шел в Ярославле с участием Станиславского и маман выкупила десять мест в партере… Значит, все же его город, просто с глазами и головой что-то не то?

Экран мигнул... и внезапно выдал совсем знакомое: «Продается гармонь. Тула. В хорошем состоянии. Знаменская ул. Д. 47, Аркадий».

Михаил почувствовал, как волосы на загривке у основания шеи поднимаются дыбом от знакомого возбуждения.

Попались, которые кусались!

Конка остановилась, народ заторопился к выходу и граф последовал за ними. На его странную одежду косились, но не слишком пристально, собственные ладони занимали людей куда сильнее.

Ну, точно, все в хироманты подались!

Чтобы сориентироваться в переулках старого города, ему понадобилось меньше минуты. Все тут было почти по прежнему, и он даже решил, что странная глазная хворь отступила, когда, обогнув церковь вышел к знакомому насквозь трактиру…

Трактир был на месте.

Михаил приостановился, втянул носом воздух — нет, запаха щей и кислой капусты не было, но сами стены, карнизы, ступени крыльца — всё было тем же, что и сто лет назад. Почти.

Едальня называлась «Старое мѣсто». И вывеска над входом была та же — деревянная, с вырезанными буквами, с ятем и твёрдым знаком. Михаил узнал её сразу, даже почувствовал что-то тёплое в груди. Но…

Буквы горели. Не как свечи — ровным, холодным, бело-голубым светом, и по краям каждой пульсировала алая кайма.

— Ах ты ж, — выдохнул он. — И сюда добрались.

Он подошёл ближе, прищурился. Краска на буквах была старая, местами облупившаяся — он видел это на просвет, там, где свечение проходило сквозь щели. Но сама доска была стеклянной или из какого-то прозрачного материала, и внутри неё были впаяны тонкие трубки.

— Газоразрядные лампы, — вспомнил он статью из «Электричества». — Гесслеровы трубки, только изогнутые по форме букв. Читал, что в Париже уже ставят такие на бульварах. Дорогое удовольствие. Значит, трактирщик разбогател.

Он усмехнулся — не зло, а скорее с облегчением. Если уж вывеска осталась старой, хоть и подсвеченной, значит, он не ошибся адресом.

И тут ему помогут. Если повести себя правильно. То есть – нагло.

Глава 16 Граф знакомится с Алисой

— Повтори еще раз, — тихо попросил Михаил и протянул мобильник смуглому, узколицему человеку с явными признаками Той Самой крови…

Мобильник был самым простым, кнопочной раскладушкой, невесть как сохранившейся в этом царстве новых технологий. Но Аркадий отложил в сторону навороченный айфон, порылся в столе и достал это угребище… И ведь прав оказался.

— Не комплексуйте, это действительно взрыв мозга. Если без подготовки.

Михаил усмехнулся. В чем-чем, а в деликатности этого представителя богоизбранного народа он бы ни за что не заподозрил при первом знакомстве. Началось оно почти что со ссоры.

В понимании графа, хватило бы и на полноценную дуэль, но «Трех мушкетеров» он в детстве читал, и к задорной гасконской дворняжке относился без симпатий. Нет уж, нарываться просто чтобы нарваться — последнее дело.

________________________________________________________________

…Он толкнул дверь и обнаружил знакомую до боли гардеробную. И гардеробщика, который, вот нахал, не поторопился вскочить и поклониться посетителю.

Граф хотел было отчехвостить лодыря, но вспомнил, как одет, и мысленно поставил себе два за представительство и пять за сдержанность. И сказал то, что должен был сказать:

— Мне нужен Аркадий. Я хотел бы посмотреть вашу гармонь, — чувствовал он себя полным идиотом, но… гармонь так гармонь. Хорошо, не ухват и не лапти.

Гардеробщик привстал, окинул его еще одним ОЧЕНЬ внимательным взглядом. Кивнул. И негромко, отчетливо ответил:

— Гармонь продали. Есть скрипка.

Пароль/отзыв одной крайне интересной организации, коей случалось оказывать специфические услуги родному особому отделению… и, как подозревал граф, далеко не только ему. Уж больно рожи там были прохиндейские. Из тех, кто на ходу подметки не только режет, но может и обратно присобачить.

— Чем могу быть полезен, уважаемый? — перешел к делу Аркадий.

Михаил помолчал, пытаясь подобрать нужные слова. Слова не подбирались. «Я вижу ад, хотя трезв как архиерей»?

— У меня что-то с глазами, — наконец проговорил он прямо, отбросив экивоки.

У контакта реально отвисла челюсть.

— Ээээ, уважаемый. Я, по-вашему, чем-то сильно похож на окулиста?

Михаил криво усмехнулся, убирая ладонь со лба.

— Да нет, вы не окулист. Но у вас же нет проблем с реальностью и тем, что должно быть сном? Я вижу то, чего не может быть. И это не галлюцинация, не белая горячка и не тяжелое похмелье.

Он замолчал, собираясь с мыслями. Аркадий, уже не улыбаясь, отложил в сторону коробочку, которую, как все местные демоны, не выпускал из рук, и сложил руки на столе домиком. Взгляд его стал цепким, профессионально-бесстрастным.

— Конкретнее, — коротко бросил он. — Где, когда, при каких обстоятельствах. И что именно вы увидели. Без литературных отступлений. Я не писатель, я техник.

Михаил провел ладонью по лицу, словно стирая с него усталость последних суток.

— Еще вчера все было нормально. А сейчас… Странные звери с горящими глазами, которые носятся, как будто за ними гонится сама бездна – но за ними не гонится НИКТО. Нет никакой причины так нестись и реветь… Ящики, рождающие воду, и женщины, забывшие стыд. А главное… люди, которых словно чем-то заморозило. Их совершенно перестало волновать то, что происходит вокруг. Какое-то черное колдовство, не иначе. Молодой мужчина сидит рядом с такой барышней, за которой можно пойти на край света по битым стеклам, за единый взгляд ее ласковый… А он СМОТРИТ В ОКНО.

— И вы решили, что это проблемы с сетчаткой? — Аркадий хмыкнул, но в голосе его не было насмешки.

— Нет. Я решил, что схожу с ума.

Специалист по продаже гармоней населению усмехнулся.

— Всем бы быть такими сумасшедшими.

— Не понял смысла вашего интересного пожелания? — озадачился Михаил. Он шагнул вперед, облокотился о стойку, и в жестком свете лампы четко обозначилась любопытная деталь: мундир высох от тепла тела везде, где он с телом соприкасался… А где не соприкасался, там не высох.

Михаил проследил за округлившимися глазами собеседника и увидел под мышкой четкий силуэт рукояти и ствола.

— Пожелание как пожелание. Я тоже считаю, что смотреть надо на девчонок, а не в телефон, вот только девчонки тоже смотрят в телефон. И как быть? Если телефон – единственное место, где можно встретиться…

Такой псевдофилософский треп Аркаша иногда нес и на трезвую голову, чего бы не нести, если язык без костей… кто кивал, кто кривился, кто просто в упор не слышал — но ни разу гардеробщик не видел, чтобы от него в буквальном смысле стекленели глаза.

У очень непростого клиента со стволом под мышкой.

У клиента, который выглядел как ряженый… или псих из тех, кто по лесам в занавесках бегает.

У клиента, который НЕ ЗНАЛ, что такое смартфон.

Догадка сверкнула как ветвистая молния, осветив его берлогу, он суеверно покосился на лампы, почти ожидая, что сейчас они начнут коротить и взрываться, как в известном блокбастере.

— Черное озеро, в которое льют воды Стикс, Лета и Мнемозина, — в полном охренении прошептал он, — оно есть? Действительно, есть? И… какое оно?

— Холодное, как Коцит, — серьезно ответил Михаил. — Пока плыл, замерз как жучка.

— Вот как раз ЭТО точно не проблема, — мгновенно повеселел Аркадий, — сейчас отогреем в лучшем виде.

Две стопки, запотевший графин и тарелка с кусочками сыра появились как по волшебству.

— Что не так? Все же правильно сделал? Где эта твоя стамеска?

— Эсэмэска, — фыркнул Аркадий, — сигнал был, значит на месте. Вот сюда жмите и листайте. Ничего, тяжело в лечении, легко в гробу. Как вы смартфон будете осваивать, если в простой раскладушке блудите, как нетрезвая жопа.

— Я и с трезвой жопой тут сто лет разбираться буду, — самокритично признался граф. — Ты лучше скажи, откуда у простого связного такие компетенции? На счет Черного Озера?

В его представлении «контакт» воришек и мошенников из гардеробной трактира мог уметь прочесть название этого самого трактира без ошибок… да, пожалуй, и будет с него. Университетское образование могло быть только у руководящего состава, а уж посвящение в ТАКИЕ секреты и вовсе лишь у одного, максимум, двоих. Один из которых, по классике, мертв.

— Так инфа-то в открытом доступе, — удивился Аркадий, — как говорится, ищите и обрящете, просите и дано вам будет, стучите, и вам откроют. По местному телевидению целый документальный фильм был, «Монастырские тайны». А незаходящие звезды нашего дурдома, Антоша Верещагин и Юрка Алехин, регулярно эту хрень постят, причем с фотками. Некоторые даже книгу написали, послезавтра презентация будет. Сходить что ли… если в смену не поставят.

Руки Аркадия жили собственной жизнью в противоестественной связи с коробочкой, которая, оказывается, называлась смартфоном. Пока он говорил, большие пальцы синхронно пробежали по экрану, он мгновенно поменялся и явил миру смуглого мужчину лет тридцати, на диво прилично одетого.

— Вот ты где, сволочь, — прищурился Михаил и нелогично добавил: — А еще в шляпе! Где можно срочно одолжиться дуэльной парой?

— В музее разве что, и то на руки не дадут, — оторопело ответил контакт, — а зачем вам, стесняюсь спросить, такая экзотика?

— Не могу же я совершившего преступление против чести просто так, из-за угла пристрелить, как шелудивую псину? — весело отозвался граф. — Не комильфо, не находишь? Секундантом моим будешь?

— Посадят, — мгновенно отреагировал гардеробщик. — По тридцать четвертой, как пособника.

— Как так? Государь же, храни его Господь, дуэли узаконил… запрет отменили.

Вместо ответа Аркаша снова потянулся к коробочке, но пальцами ничего набирать не стал, а негромко спросил:

— Алиса, за перестрелку у нас какое наказание?

Коробочка ожила, замигала и выдала приятным женским голосом, исполненным странного оптимизма:

— Штраф до пятидесяти тысяч рублей с конфискацией оружия и патронов, если никто не пострадал. Лишение права на приобретение, хранение и ношение оружия на 1,5–3 года с конфискацией.

— А если есть пострадавшие?

— Если есть вред здоровью или угроза жизни, наступает уголовная ответственность по разным статьям УК РФ: хулиганство с применением оружия, статья двести тринадцать, — вплоть до лишения свободы (срок зависит от квалифицирующих признаков). Причинение вреда здоровью, статьи сто одиннадцать, сто двенадцать и сто пятнадцать — от штрафа и исправительных работ до длительных сроков лишения свободы, в зависимости от тяжести вреда. Покушение на убийство или убийство, статья сто пять — очень серьёзные сроки.

Что именно вас интересует?

Аркаша открыл было рот, но граф успел первым:

— Барышня, меня интересует дуэль, проведенная по всем правилам, с согласием сторон, согласно традиции и Высочайше утверждённым правилам 1894 года?

— Согласие потерпевшего на дуэль не является обстоятельством, освобождающим от ответственности. Суд, скорее всего, расценит это как убийство с косвенным умыслом, так как участник осознавал, что его действия могут привести к смерти. Правовые акты, принятые в Российской Империи, не действуют в Российской Федерации.

Граф выслушал Алису молча и сосредоточенно. Поднял глаза.

— Аркадий, этот человек увел мою невесту и опозорил её семью. Он никто, дворняжка, а Ксения с ним наедине уже несколько часов, понимаешь? Это скандал. И мне нужно срочно узнать, где он живёт, где служит, где бывает.

Аркадий посмотрел на него, потом спокойно ответил:

— Вы мне интересны, как клиент, но не настолько, чтобы я подставлял свою шею. Если хотите узнать, где он живёт — платите за полный сбор информации. Тогда у вас будет не только адрес, но и график, привычки, связи. Это стоит денег, я дам вам расценки. Если вас интересует только «где он живёт» — идите в полицию.

Граф вскинул голову. В глазах его было такое спокойствие, от которого становилось не по себе.

— Аркаша. Ты не понял. С ним молодая неискушенная девушка, аристократка.

— Я понял. И я ответил: платите — получите всё. Не хотите платить — ищите сами. Хотите давить — давите, но это бесплатно только в двух случаях: если вы мой брат или если я вам должен. Вы — не брат, и я не должен. Расклад понятен?

— Полностью. Принцип вашей организации за век с хвостиком не поменялся.

— Он со времен царя Алексея Михайловича не менялся, — пожал плечами Аркадий, — платите – и дано вам будет. Почти как в Писании, расхождение в три буквы. Можно сказать, что Закона Божьего мы не нарушаем. Что такое три буквы на весах вечности?

Михаил кивнул, запустил руку глубоко во внутренний карман… Аркадий напрягся, но клиент потянулся явно не за оружием, и через мгновение вытащил солидное кожаное портмоне.

На стол легла яркая, теплая желтая монета. Она не блестела, но имела характерный благородный отлив. Монета легла аверсом, профилем крупного мужика с бородой, обращенным вправо. Профиль окружала надпись: Б.М. АЛЕКСАНДРЪ III ИМПЕРАТОРЪ И САМОДЕРЖЕЦЪ ВСЕРОССIЙСКIЙ.

Взглядом спросив разрешения и получив его, Аркадий аккуратно взял монету в руки. Она была ощутимо тяжелей современных денег. На оборотной стороне нашелся Двуглавый орёл — герб Российской империи, номинал «10 РУБЛЕЙ» и год чеканки — 1888. По гурту были выдавлены мелкие, но очень четкие буковки: «чистаго золота 2 золотника 69,36 долей».

— С ума сойти, — прошептал Аркадий и вернул монету назад едва ли не с благоговением. — Значит, все правда?

— Я офицер.

— Врать не обучен?

— Отчего ж ты такого невысокого мнения о моем образовании? — удивился Михаил. — Обучен, наука не хитрая. Например, врагу на допросе. Ростовщикам я не лгу.

Вторая монета легла на первую. Столбик завершила третья.

Аркадий смотрел на руки графа…

— Больше с собой не ношу. Необходимости нет. Надеюсь, этого хватит за, признаю, не сходя с места, весьма нетривиальную услугу?

— Более чем, — прошептал Аркадий, любуясь ровным и даже с виду тяжелым столбиком золота. — Уже первый экземпляр — это коллекционная редкость из-за года выпуска. Лимитированная серия. На аукционе может уйти за миллион*. Тем более в такой сохранности… Но мы, — спохватился он, — конечно, полную цену дать не можем. Знание будущего нам недоступно. Либо ждете аукциона, либо соглашаетесь с оценкой нашего эксперта. Это серьезный специалист, он не обманет.

— Согласен заранее, — кивнул граф. — Остаток поменяй по курсу на новые деньги, будь любезен. И подскажи все же, где я могу разжиться дуэльными пистолетами. В рабочем состоянии, музейный хлам не интересует.

— Меня в этом деле нет.

— Ты сказал, что секундантов нет и быть не может. Я понял. Значит, будет без секундантов. Ты сказал, что по вашему закону это преступление. Хорошо. Я готов ответить за него по вашему закону. Но ты не спрашивай меня, можно ли мне защищать честь своей невесты. Потому что ответа «нельзя» для меня не существует.

Аркадий кивнул, понимая и принимая желание… точнее, условие клиента.

— Так где он живёт?

Я проснулся в отличном настроении и даже не сразу понял, почему в крови барагозят пузырьки шампанского, а в теле давно забытая, волшебная легкость.

Потом сообразил.

Сегодня Тот Самый День, когда у второго меня в пещере сдох телефон. Банковское приложение, чтобы установить на новый, со старого пришлось снести, иначе оно просто не ставилось — защита финансовых операций, не хухры-мухры.

Значит, я могу спокойно взять из тайника карту, расплатиться с Софьей за ее бесценное участие и наконец купить жене цветы. Без риска спалиться перед собой – вторым.

Сашку, чуть подумав, я решил не дергать и сам не дергаться. Моя вторая ипостась… или лучше называть его клоном — прекрасно спасла его без моего вмешательства. Не лезь в то, что работает — отличный принцип, буду его придерживаться.

А еще сегодня… или завтра, совсем крыша едет из-за этих пропавших суток, я должен буду выйти на связь с Ксенией через черное зеркало, точнее, через облицовочную плитку «Паласа».

И вдобавок именно сегодня тот самый день, когда я железно знаю, со скольки и до скольки в Юлькиной квартире никого не будет: она с клоном будет выбирать в том же, не к ночи помянутом, «Паласе» костюм, потом ругаться со мной, потом ловить такси… У меня больше двух часов, и я буду полным идиотом, если потрачу их зря.

Насыщенные будут сутки. Тринадцатое, блин. Хорошо, не пятница. Но — понедельник, хрен редьки не слаще.

Я шевельнулся, чтобы аккуратно выползти из-под бока супруги и не разбудить… и наткнулся на внимательный взгляд серых глаз.

— Доброе утро, Ангел, — мягко сказала она. Так мягко, что я почувствовал всей шкурой — сейчас со всем княжеским политесом эту самую шкуру с меня будут снимать узкими лентами.

_______________________________________________________________________

*Аркадий нисколько не обманул Михаила и не преувеличил. Николаевский червонец весит 8,6 грамма и стоит около 85 тысяч рублей. То есть обед в хорошем ресторане и отель на пару суток.

Но александровские монеты – это уже совсем другая история. Они заметно тяжелее, на 2 мм больше в диаметре, и — дороже.

Цена таких монет сильно зависит от года выпуска и состояния (сохранности). Диапазон огромный:

По цене металла (минимальная оценка): чистого золота ~11,61 г, что по текущей цене (около 11 010 руб./г) даёт ~127 800 рублей. Это нижняя планка, ниже которой продать можно только в подворотне, но там сейчас не покупают даже в Ярославле.

Очень редкие годы (например, 1893 год с тиражом ~1008 шт.): цена может составлять от 1 150 000 до 3 360 000 рублей.

Наша монета не такая редкость, она была выпущена тиражом ~22 500 шт. Цена может начинаться от 116 700 рублей в плохом состоянии и достигать 1 081 100 рублей в идеальном.

Аукционные рекорды: монета 1889 года в идеальном состоянии (UNC) продавалась за ~2 774 565 рублей. Монета 1887 года в отличном состоянии (AU) ушла за ~2 108 260 рублей.

Вывод: три золотых червонца Александра III — это не только более внушительные по весу и размеру монеты, но и потенциально гораздо более ценный артефакт. От ~380 000 рублей (по цене металла) до нескольких миллионов, если монеты редкие и хорошо сохранились.

Глава 17 Первая ссора

… Из под подушки появилась тетрадь. Та самая. Я понял это не сразу, в комнате был полумрак, а когда до меня дошло, что именно Ксения держит в руках, я едва не сорвался на крик… Черт, додуматься же надо — уникальный документ сунуть под подушку и валяться на нем всю ночь. Это примерно как «Джоконду» повесить в сельском туалете типа сортир… А рядом стопочкой положить подлинные черновики Пушкина с надписью «помни»… С ударением на последний слог.

Возмутиться я не успел. И, как выяснилось секунду спустя, к счастью.

­— Вы читали это, сударь. До того, как явились ко мне с предложением руки? — ее голосом можно было лед морозить.

— Я работал с этим материалом в архиве, — спокойно отозвался я. Я очень старался, чтобы это прозвучало спокойно. Оправдываться мне было не в чем, — Это моя работа. Я не знал, что автор — женщина, от которой я сойду с ума.

— Вы не знали, — повторила она, — И поэтому считаете, что имели право знать мои мысли, мои страхи, мои клятвы — раньше, чем я сказала вам первое слово?

Черт… С этой стороны, и правда, я выглядел как вуайерист. Не отвести взгляд было адски трудно

— Я имел право изучать документ, который нашел в архиве. Я не искал вас. Я искал информацию.

Ксения поднялась. Медленно и подчеркнуто неторопливо накинула халат, похоже, хозяйкин, запахнула и плотно завязала пояс на два узла. Очень, блин, красноречивая деталь. Интересно, как развязывать будет? Или разрежет?

Потянувшись на цыпочках, она рывком раздернула занавески, впуская в комнату солнечный свет. Он заиграл на зеркале, на обоях в рубчик, на ручке плотно закрытой двери.

Комната была очень маленькой, стандартная восьмиметровка… и деться нам друг от друга было абсолютно некуда.

— В моём мире, сударь, такие вещи не прощают. Те, кто узнает чужие тайны без разрешения, либо становятся врагами, либо платят своей жизнью.

Вот как, значит. Я либо враг, либо мертвец. Прямо не знаешь, что и выбрать, все такое вкусное…

— В моём мире это называется «работа с источниками». Мы не казним историков за то, что они читают старые бумаги.

Попытка внести в разговор немного старой доброй логики пропала втуне:

— Значит, ваша работа важнее моей чести?

…Приехали. Я взглянул в окно, пытаясь по солнцу определить, сколько времени. По идее, мне уже нужно было собираться и быстро-быстро начинать шевелиться, и не абы как, а в нужном направлении, а я еще даже Юрке не позвонил. Не с чего звонить. Из-за дурацкого куска пластика с напечатанными микросхемами жизнь встала.

— Ксюш…, — попытался я еще раз. Вдохнул, выдохнул, преодолевая желание отобрать тетрадь и запихать обратно в титановый пинал, для сохранности. А потом поржать над абсурдом ситуации и расцеловать это чудо в насмерть запахнутом халате, — я пытаюсь понять суть твоих претензий. Честно пытаюсь. Твои записи не просто текст, а доказательство принадлежности к делу, за которое могли казнить. Чтение без твоего согласия — это не «нарушение границ», это нарушение иерархии. Ты княжна, ты посвящённая. Тот, кто узнает твои тайны без разрешения, стоит ниже тебя, но обладает властью над тобой — для тебя это противоестественно и оскорбительно… Но куда я употреблю эту власть СЕЙЧАС? Каким, стесняюсь спросить, способом?

Ксения долго молчала. Я уже подумал, что разговор закончен, когда она разомкнула губы.

— Ты не понимаешь, Ангел… Я тут вся перед тобой, голая, как в день творения. Тут нет не то, что отдельной спальни, даже ширмы. Я думала, что хотя бы внутри меня что-то осталось мое, но ничего нет. Все теперь твое.

Она развернулась, серебряные волосы и серебряные глаза сверкнули так, что моим собственным глазам стало больно и я их прикрыл:

— Когда я побежала с тобой венчаться в старых Машиных юбках, я… — она осеклась и отвернулась.

А ко мне впервые пришло понимание. Еще даже не ответ, просто вопрос. Простой в своей беспощадности — а что Ксения ко мне чувствует? Никогда, вот честно, вообще ни разу не задал себе этого простого вопроса. Как то и в голову не пришло.

Я то, балбес, был искренне уверен, что, если она ответила согласием, значит, все в порядке. Я произнес слова клятвы в церкви, рассматривая это как обряд, типа похода в ЗАГС, лег с ней в постель, а потом схватил в охапку и шагнул в черную воду… и все это время был свято уверен, что действую в наших общих интересах.

И даже НЕ СПРОСИЛ ее, как она видит эти самые интересы. Ни разу. Черт возьми…

— За такое расстрелять мало, — пробормотал я.

Смех жены прозвучал как гром среди ясного неба. Я глядел на нее во все глаза, а она искренне хохотала, запрокинул голову, как девчонка.

— Ну уж, расстрелять.. Тогда скорее повесить, ты же не дворянин, я не ошиблась?

— Не сподобился, — аккуратно сказал я, не отводя взгляда и ступая осторожно, как по тонкому стеклу. Что-то протянулось между нами, необходимое как воздух, но отчаянно тонкое и хрупкое, и настолько случайное, что разбить это было проще простого. — Ксюшенька, окажи божескую милость, объясни мне, недалекому, что я делаю не так. Я исправлюсь, честно. Я цветы тебе куплю. Какие ты, кстати, любишь?

— А, — оживилась она, — этого ты не знаешь?

— Да я ничего о тебе не знаю, как только что выяснилось. Так что на месте твоя ширма, не переживай. Там не ширма, там Великая Китайская Стена, не меньше. А на счет комнаты… просто подожди до вечера. У меня есть деньги, до них не добраться было, но сегодня можно. Я сниму квартиру с двумя спальнями, если это так важно.

Она вздохнула, тяжело и несколько наигранно.

— Ангел… Вот вроде умный ты, а иногда...

— Есть такое, — готовно кивнул я, — дурак дураком, и уши холодные. Женщин я вообще не понимаю, ­— вспомнить хоть Юльку с той миланской коллекцией… об этом я благоразумно промолчал, уж то, что при законной жене не стоит поминать бывшую любовницу, было понятно и альтернативно одаренному в межгендерной коммуникации, — Я по тебе с ума схожу, — тихо добавил я, — поэтому и глупости делаю одну за другой, и остановиться не могу.

Светлые глаза моргнули.

— Отличная причина извиниться за глупости, — наконец, сказала она, — лучшая из возможных.

Я протянул руку и, наконец, сделал то, что мне так мучительно хотелось весь этот разговор: забрал у нее бесценный артефакт. То, как небрежно она им размахивала, меня нервировало.

Она выпустила ее спокойно.

…Состояние документа было отвратительным. Переплет повело, листы выгнуло волной, как будто их сначала намочили, а потом сушили на батарее, даже не переложив их специальной впитывающей бумагой. Открывал ее я с чувством, что сейчас мне понадобиться даже не валерьянка, а нитроглицерин.

— Господь всемогущий и все его ангелы, — бумага слиплась, чернила расплылись. Большинство записей были утрачены навсегда. Шифры, которые были в конце стали теперь неразличимы. Помимо прочего, это означало утрату ключа к переписке «Триконы» с посвященными.

Черт с ним, я давно все скопировал на самые разные носители и даже в облако залил, я прочитаю, но… доказательства?!! Что я предъявлю научному сообществу в знак того, что написал серьезную работу, а не роман в жанре альтернативной истории, или, прости меня боже, фэнтези?

— Что с ней случилось? Это во время стирки твоей?

— Да нет, — холодно усмехнулась Ксения, — немного раньше. Когда мы тонули.

— Постой, — я сел обратно на кровать и потер виски, — но… когда мы тонули, дневник спокойно лежал в арендованной банковской ячейке.

Жена кивнула с пониманием, которое было очень сложно заподозрить в секунду назад такой разгневанной и обиженной женщине.

— Открой тумбочку, Ангел.

Я подчинился не столько словам, сколько напряженному тону. И рядом с первой тетрадью легла вторая. Такая же, но…

— Эйнштейн. Парадокс близнецов, — потрясенно пробормотал я.

Изначально совершенно одинаковые, сейчас они были разными. Одна безнадежно испорченная водой но, определенно, новая. Вторая целая, сохранная, как говорили мои коллеги, но с отчетливыми следами времени. Долгого времени. Почти полтора века оставили на ней след: хрупкость бумаги, выцветшие чернила, позеленевшая медь переплета. Я не решился его почистить…

Тетрадей было две. Как было два меня. В одном времени и, практически, в одном месте.

Что там говорил по этому поводу самый авторитетный научный источник нашего времени — Голливуд? Две версии одного и того же не могут существовать в одном пространстве и времени. Их материя как бы сталкивается, они моментально сливаются в одну аморфную массу и происходит взаимное уничтожение.

Я аккуратно совместил обе тетради.

Они стопочкой легли друг на друга и… ничего судьбоносного не произошло.

— Дорогая, — попросил я, — окажи милость, напиши в СВОЕЙ тетради что-нибудь.

Ксения не стала искать письменные принадлежности, правду сказать, в этой комнате их можно было искать до ишачьей пасхи и даже во время… она просто взяла тетрадь и аккуратно надорвала лист.

Я, за неимением пинцета, воспользовался маникюрными ножницами с прямыми концами и перелистал дневник, сверяясь с номерами страниц.

Нужная страница была абсолютно целой.

Никакой мистической связи между «близнецами»…

— Эйнштейн был прав, — подытожил я, — Питер Хайамс ошибался. Вопрос на миллион золотых рублей, что это нам дает? Эх, надо было в школе физику учить, а не историю. Или это уже не школьный уровень?

— Что ты хочешь сделать? — хмуро спросила Ксения, — с нами. Кроме как снять квартиру с двумя спальнями?

— Я и ЭТОГО не сказал? — я помотал головой, — дорогая, у Софьи есть сковорода. Большая, чугунная. Она на ней вчера гренки жарила. Сделай одолжение, если буду и дальше вести себя как клинический идиот с провалами в памяти, дай мне этим предметом кухонной утвари по слишком умной головушке, может там от этого развиднеется…

— Заманчиво. Но это не ответ на вопрос.

— А ответ длинный, — тихо сказал я, — серьезно. Если нужно – перекрещусь на икону. Разговор не на пять минут, а мне уже бежать надо, быстро и…

— Надеюсь, не зигзагами, — вздохнула жена.

— Вечером. Честное слово, чтоб мне с места не сойти.

По лестнице я бежал бегом. Концы мне предстояли изрядные, но самые длинные из них все же на транспорте, которым я надеялся разжиться у Алехина.

И это была ПРОБЛЕМА!!!

День рабочий, в отличие от меня, Юркина работа свободного графика не предусматривала в принципе, с девяти до шести он должен был сидеть на службе как приколоченный, или присутствовать по месту командировки.

Должность его называлась «начальник отдела общего обеспечения» ФГНС. Хрен знает что такое, и что он там обеспечивал такого общего, но доступ к некоторым интересным мне базам у него был, даже к архивным. Иногда его удавалось уговорить проверить кое-какую инфу…

Мне нужно было крупной рысью (никакой трусцы на низком пульсе!) метнуться к родному офису, где я появлялся раз в пятилетку, предпочитая все вопросы решать удаленно. Начальница и четыре сотрудницы женского пола были этому рады до умри, потому что я со своими претензиями и шляпой не маячил в крохотном кабинетике и не мешал им трещать о мужиках, продавать друг другу косметику по каталогам и делить экскурсии (и доплату, соответственно).

Официальная моя зарплата была смешной по любым меркам, но давала статус и корочки, необходимые для входа в нужные двери, ну и гребаный стаж, куда ж без него.

Но какой бы номинальной не была работа, у меня был свой стул, стол и ящик, закрытый на ключ. С личными вещами. В том числе с кредитной картой, которую я «забыл» на работе совершенно сознательно.

Дальше от черта, дальше от греха. Кредитка – это петля. Но я и так уже в петле, так что чего стесняться теперь-то? Деньги были нужны отчаянно, а еще нужнее хоть какой-то документ с моей рожей и синей печатью. Удостоверение сотрудника государственного музея это, конечно, не паспорт и не военный билет, но всяко лучше чем честное лицо и честное слово.

Скажу начальнице, что посеял. Она даже не удивится, она все время ждала от меня какого-нибудь подвига в этом роде. Ну вот, можно считать, дождалась. Будет у Натальи Алексеевны маленький праздник.

Потому что к Алехину на работу меня без документа не пустят даже во двор, а на все прочие приколы нужны были деньги — и не маленькие.

Кредитку до дна выгребу.

Я бежал, старательно работая локтями и контролируя дыхание, не хватало только ракушек в ушах. Путь мой лежал мимо клятого «Паласа», ковром его в гобелен, и я сделал изрядный крюк по району, чтобы случайно не посмотреть в черное зеркало раньше времени.

Послание Ксении предназначалось другой версии меня…

____________________________________________________

С улицы — это выглядело как обычная дорогая витрина в центре. Никакой вывески «Оружие». Только скромная табличка с латунными буквами: «Охота и рыбалка». За стеклом — несколько старых охотничьих ружей на подставках, подсветка мягкая, тёплая.

А за двойными дверями с латунными ручками прятался неожиданно просторный зал. Полы — тёмный паркет, благородного оттенка, который в каталогах называют «Венге», стены были выполнены под старину, но продвинутый пользователь без труда определил бы новодел: слишком ровные швы, слишком идеальный свет.

Михаил подвоха не почуял, просто отметил хорошую, добросовестную работу мастера. Витрины из толстого стекла стояли на латунных ножках, а внутри было не только оружие: старинные компасы, подзорные трубы, охотничьи ножи в кожаных ножнах, парадные сабли в вишнёвых бархатных ложементах. Он залип… Это был кусочек родного и утраченного неизвестно на сколько.

По словам Аркадия, надежда вернуться была, и не нулевая.

«Рабочая группа уже собрана…» — сказал он.

Услышав это в первый раз, Михаил вскинул бровь и холодно поинтересовался, зачем ему какая-то артель мастеровых и чем они ему помогут… и получил в обе руки такие разъяснения, что понадобилось присесть и выпить. Благо, в трактире с выпивкой, да за живые деньги, проблем не возникло. Хоть что-то осталось как раньше.

Как раньше…

Сто тридцать лет с хвостиком. Церкви остались прежними, даже внутри почти ничего не изменилось. А остальной мир не то, что ушел, усвистел вперед со скоростью пули. И, чтобы вернуться назад, Михаилу предстояло его догнать.

Что ж, Игоряша рассказал все, что знал о бешеных зверях с огненными глазами и даже позволил завести свою «семерку». Правда, больше ничего не разрешил, да Михаил и не рвался. Дьявола под брюхом у самобеглой коляски не было, был обычный механизм, который работал, кажется, на керосине. Похожий на те, что он видел на Нижегородской ярмарке у экспонатов заводов Нобеля, только куда меньше и спрятанный под седлом.

Что ж, если громоздкий телефонный аппарат ухитрились ужать до размера табакерки, то тут и вовсе удивляться было нечему.

Под руководством Аркадия он почти освоил базовые функции «мобилки». Телефон уже был, монгольфьеры в небо поднимались лихо… Михаил связал в голове воздушные потоки и отсутствие проводов и на этом успокоился.

Больше всего его озадачили движущиеся фигурки на экране. Слова: пиксели, спрайты и текстуры остались пустым звуком, Михаил смотрел на них и чувствовал себя тем самым бараном, который уперся в новые ворота. Он попробовал задавать вопросы, но теперь уже Аркадий «словил» барана и завис, услышав про смальтовую мозаику, растровку в газете и волшебный фонарь.

Не помогла и Алиса.

У двоих неглупых и не фундаментально, но неплохо образованных мужчин просто не нашлось общей терминологической базы. Слишком велик оказался технологический разрыв.

Так то бы хрен с ним, но… не понимая принципа, Михаил откровенно опасался смартфона и в руки его не брал.

Помощь пришла, откуда не ждали. Местная уборщица, тетка пенсионного возраста решила задачу разрыва в два касания. Взяла блокнот и нарисовала несколько почти одинаковых картинок коровы.

— Смотри, если я быстро листаю страницы, ты видишь, как корова машет хвостом. Это иллюзия. Экран делает то же самое, только страницы листает не ветер, а электричество, а вместо рисунка карандашом — светящийся песок.

И дело пошло!

После этого банковские карты, QR-коды и оплата улыбкой вообще проскочили на ура.

… Воздух в магазине был прохладным, пах дорогим деревом, полиролью и чуть-чуть — оружейной смазкой, той самой, старой, с запахом меди и масла. Правильный был запах и Михаил совершенно успокоился.

Его перестало нервировать даже то, что он был без головного убора.

За стойкой сидел молодой человек в чёрной жилетке и белой рубашке. Он вежливо кивнул, но в глазах мелькнула настороженность: клиенты тут ходили не простые, и он привык оценивать людей с порога.

Что ж… Кто не рискует, тот не пьет шампанского.

— Мне нужно кое-что серьёзнее, чем это.

Молодой человек смотрел на него ровно одну секунду, потом кивнул и нажал кнопку у стойки. Бесшумно открылась неприметная дверь за одной из витрин.

Глава 18 Занимательная баллистика

Михаил переступил порог. Он ожидал привычной тяжести — дуба, бархата, запаха табака. Приказчика в нарукавниках, желтых от смазки…

Вместо этого он оказался в тесноватом кабинете, похожем на прихожую… Не хватало только стойки для зонтиков и калош, а вот письменный стол был тут явно лишним. Как и сейф, аккуратно вписанный в интерьер. За столом сидел мужчина лет пятидесяти в странной кофте без швов с воротом под горло, и, конечно, смотрел в коробочку…

Попытки встать Михаил не заметил и усмехнулся про себя. Вот ведь парадокс: по улице носятся, словно от смерти убегают, но стоит укоренить свой филей в каком-нибудь кресле – все, хоть над ухом стреляй, не шевельнутся. Дама там вошла, мужчина в годах… хоть сам Государь, все едино.

— Позвольте отрекомендоваться. Михаил… — отчество он вовремя проглотил, как и титул со званием. Было бы забавно, вырвись у него по привычке: «штаб-ротмистр отдельного корпуса жандармов управления Ярославской губернии…». Только тогда хозяина пришлось бы застрелить. Нашлось бы здесь, из чего?

Все стеллажи были наглухо закрыты бронеплитами, а на столе лежала только легкая папка, выполненная в металле. Ноутбук… новое слово. А револьвера не было, точно не было, под такой кофтой не спрячешь. Да-а. Сапожник без сапог.

Хозяин, меж тем, приподнял брови и ответил лёгким кивком: — Слушаю вас, уважаемый. Чем могу помочь?

— Имею к вам просьбу, сударь. Конфиденциального свойства.

— Садитесь, — хозяин указал на кресло,— Чай, кофе, что покрепче?

Михаил опустился в предложенное кресло, довольно низкое но, неожиданно, настолько удобное, что собственные колени, взлетевшие к подбородку, вызвали не раздражение, а еще одну усмешку.

Вот, значит, как оно работает. Что ж, загадкой меньше. Венские стулья и вполовину не так хороши… а привстать с такой мебели, пожалуй, и не выйдет. Во всяком случае, сильно не сразу.

— Буду признателен за коньяк. Французский, не моложе пяти лет.

Хозяин взглянул более внимательно. Чуть заметно улыбнулся, открыл бар, достал бутылку «Courvoisier VSOP» — ту самую, с тёмным стеклом и золотой этикеткой, что и сто тридцать лет назад стояла в барах у тех, кто понимал толк. Достал снифтер — пузатый бокал на короткой ножке, — плеснул коньяк ровно на два пальца, прикрыл ладонью, дал постоять. Потом подвинул Михаилу, чуть повернув бокал, чтобы тот сам взял его за ножку и оценил аромат.

Терпкий аромат, до боли знакомый, наполнил комнату. Густой, пряный. У крепости Ак-Таш, где он трепал китайцев, за такую штуку жизнью бы рискнули, ни секунды не думая… что там, за хороший табак башку под пули подставляли.

— Итак, я вас слушаю, — хозяин присел напротив. — Мне необходимо оружие. Надежное. Безотказное.

Хозяин… не моргнул, конечно, но на мгновение прикрыл глаза.

— Речь идет не об охоте, — кивка он дожидаться не стал, и так не сомневался, — Какой калибр вас интересует?

— Для разрешения спора.

Хозяин привычно кивнул:

— Самооборона? Понял. Компактный или полноразмерный? Могу предложить «Зиг Зауэр» P226 — надёжный, проверенный...

Михаил перебил безупречно вежливо, но твёрдо:

— Не для уличной потасовки. Для формального акта.

— Акта? — хозяин насторожился. — В смысле — охранная деятельность? Служба?

— Нет. Противостояние. Два человека. Равные условия.

Хозяин помедлил, видно было, что он пытается понять, что за клиент перед ним.

— Спортивная стрельба? Есть отличные «Hammerli» для соревнований. Точность — высочайшая, патрон 22 LR...

Михаил холодно усмехнулся:

— Вы предлагаете мне дробь для птиц?

— Тогда «Глок» 17 или «Вальтер» P99. Девять миллиметров, ёмкий магазин. Надёжно.

— Магазин? — Михаил на секунду замер, но быстро сообразил, вспомнив объяснения Алисы. — А, вы об обойме. Нет, обойма мне не нужна. Я стреляю один раз. Максимум — два.

Хозяин смотрел на него с нарастающим недоумением. Он откинулся на спинку кресла и прищурился.

— Скажите честно: вы хотите кого-то застрелить?

Михаил отозвался спокойно, как о погоде:

— Возможно. Если честь того потребует. Но не из-за угла. Открыто. Лицом к лицу.

Тишина повисла в кабинете. Хозяин медленно выдохнул, и голос его стал тише:

— Боже мой... Вы про дуэль, что ли?

Михаил оживился, впервые за вечер с искренним облегчением:

— Наконец-то. Да. Именно. Дуэль. Пятнадцать шагов. Один выстрел.

Хозяин медленно… очень медленно вынул руку из-под стола (куда сунул примерно десять секунд назад). Михаил отслеживал движение, но пока оружейник смотрел в глаза, он был не опасен. Черт знает, как оно работало, но правило было без исключений, перед тем как застрелить человека в упор девять из десяти отводили глаза.

— Это шутка? Я не занимаюсь… косплеями. Дуэльных пистолетов у меня нет. Они в музеях.

Михаил молчал. Тишина в кабинете стала густой, как вода. Где-то прошла тяжелая машина, звук дошел даже сквозь плотные стены. Хозяин не отводил взгляда, изучая лицо Михаила — желваки, взгляд, дыхание.

Михаил спокойно взял салфетку, лежавшую на столе, — простую, бумажную, с продавленным следом от стакана. Потянулся к подставке, вытащил ручку. Написал сумму. Не спеша. Каждая цифра ложилась ровно. Полюбовался, проверил на ошибки. Положил на стол перед хозяином. Развернул цифрами к нему. И снова откинулся в кресле, не выражая нетерпения ни словом, ни взглядом, ни движением.

Хозяин не торопился смотреть. Сначала он взглянул на руку Михаила, потом на салфетку, потом перевёл взгляд на цифру. Провёл пальцем по краю салфетки, будто проверяя, не исчезнет ли она. Потом поднял глаза. Взгляд у него стал тяжелее, спокойнее, без улыбки. Он смотрел на Михаила так, будто видел его впервые.

— Это серьёзно, — сказал он. — Это очень серьезно. Но… немного неудобно.

— Я вам скажу что неудобно. Застрелиться из пулемета. Слишком быстро бежать придется, — серьезно сообщил Михаил, щуря тигриные глаза.

Хозяин кабинета больше не улыбался. Он встал, позвенел ключами и отпер один из закрытых стеллажей. Михаил туда не смотрел. Не то, чтобы ему было неинтересно, просто терпением его бог не обидел.

На стол лег футляр такой знакомый, что хоть смейся, хоть плач. Точно такие же были у каждого второго в полку. Дешевка, но вполне надежная. Стрелялись по пьяни, от скуки, из-за проигрыша в карты… из-за чего не стрелялись? Из-за женщин. Из женщин были только кобылы. Страшное время… вспомнить к ночи, так и не уснешь.

— Лепаж. Середина девятнадцатого. Механизм в идеале. Сделано для дуэли.

Михаил взял в руки профессионально — проверил баланс, ствол, прицел, щёлкнул курком. Всё было чётко. Он на мгновение задумался.

— Хорошо. Только этот — слишком лёгкий. И один. Мне нужны два. Одинаковых. Чтобы шансы были равны. Достанете второй?

Хозяин невесело усмехнулся:

— Второго Лепажа у меня нет. И этот-то у черных копателей перехватил совершенно случайно. Повезло! Но... я могу предложить другое. Не дуэльные, но парные. Английские. «Мантон». Начало девятнадцатого века. Тяжелее, стволы длиннее.

Михаил задумался, потом коротко кивнул:

— Мантон... Слышал. Англичане делали добротное оружие. Покажите.

Хозяин открыл другой сейф и достал футляр побольше. Внутри лежали два массивных пистолета с деревянными рукоятями, без излишеств, но добротные.

— Гравюра скромная, но механизм — часы. Бой мягкий, спуск предсказуемый.

Михаил взял оба, покрутил, взвесил, проверил прицел. Его лицо чуть расслабилось.

— Хм. Вес хороший. Центр тяжести правильный. Только прицельная планка коротковата.

— Это дело привычки. Но я могу установить более длинную мушку за два дня.

— Приемлемо, сударь. Куда платить? Терминал у вас… — трудное слово далось легко, без запинки.

— В торговом зале. Вы… готовы оплатить аванс?

— Я могу оплатить всю сумму. Для, так сказать, творческого вдохновения мастера-оружейника. Слышал, вовремя выплаченный гонорар ему весьма и весьма способствует. Вы же не собираетесь меня… как это? Кинуть, — второе слово пошло с запинкой но тоже оказалось вполне по сути и к месту.

Спускался по лестнице Михаил, насвистывая вальс «Дунайские волны». В голове его крутилась фраза из одной занятной книжки, которую он от скуки прочитал на немецком: «Нет такого преступления, на которое бы не пошел капитал рази трехсот процентов прибыли…»

Его настроение не было бы таким безоблачным, если бы он мог слышать занятный телефонный разговор, который состоятся, как только за графом закрылась дверь.

— Добрый день. Это Огонёк. Тот тип, которого вы ко мне наладили… он вам еще нужен, или хрен с ним?

— А что не так? — удивился голос из айфона.

— Да он отвалил мне целое состояние за пару Мантонов в рабочем состоянии. Он реально собирается ээээ… стреляться. Я не шучу и не спятил, поклянусь на Манифесте. Или под протокол. Так и так могу. И не один, а точно с кем-то на пару. Прямо даже интересно, кто этот второй такой же наглухо отбитый. Хоть бы сфоткаться с ним на память… заранее.

— Это вас не касается. Вам нужны деньги, а не проблемы. Сделайте так, чтобы эти два ствола были готовы к завтрашнему вечеру. И добавьте порох, пули, капсюли — всё как надо. И… на всякий случай, ОДИН пистолет должен чуть-чуть уводить пулю. Вправо или влево, на ваше усмотрение.

— Это немного сложно, — поморщился хозяин.

— Я вам скажу, что сложно, — голос фыркнул.

— Да я знаю. Застрелиться из пулемета. Бежать надо быстро…

— Понятливый. Этот ствол должен иметь отличие. Не засечку на рукояти и не царапину на стволе. Что-то не такое… отчетливое. Но его должно быть можно уверенно опознать. Перед тем, как отдавать стволы клиенту, позвоните мне, я пришлю человека. Покажете ему ваши штуки и научите отличать нужный.

Хозяин помолчал, затем кивнул:

— Деньги... Я назову цену, но вы не торгуйтесь. Это не магазин «Пятёрочка». Это антиквариат. Его что чинить, что портить — задача со звездочкой. Триста тысяч.

— Скромняга вы наш. Проверьте счет, половина уже упала. После того, как Гость получит свои игрушки, вы получите остальное. Вас устроит?

— Более чем.

_____________________________________________________________________

­­Михаил шел по улице, которую он знал в прошлой жизни, и к новому облику которой он уже начал привыкать. Нет, «Палас» с его гробницей Тутанхомона вместо входа он архитектору не простит, как любое дурновкусие… Но некоторые вещи были пожалуй, что и неплохи.

Например, красотка в летящем по ветру платье чуть ниже колен, простоволосая, как все, но ее прическа была уложена волосок к волоску и закреплена шпильками с жемчужными навершиями, а руки почти до локтей прикрывали тонкие перчатки.

Это был признак какого-никакого, но воспитания.

Со спины она была чудо, как хороша: тонкая прямая шея, покатые плечи, длинная и какая-то нервная спина и такие тонкие щиколотки, что Михаилу иррационально захотелось догнать незнакомку и заставить ее снять туфли на каблуках.

Так ведь и до беды недалеко.

Не даром говорила маман, не зови беду, она и не услышит. Незнакомка покачнулась, вскрикнула едва слышно, но в голосе была настоящая боль, не кокетство. И — опасно покачнулась.

Михаил метнулся вперед, почти распластавшись над булыжником. Он ничуть не сомневался, что и успеет, и поймает. И не таких ловили…

­­­­­____________________________________________________________

— Дуэль… Дожили братЫ в коммуне, — Пожилая, тощая, как жердь, а точнее, стройная как модель, женщина сидела в кресле-мешке вытянув ноги. Рядом стояло двойное ведро на колесиках, откуда остро пахло «Мистером Протером».

Аркадий сидел на столе, а единственный в комнате короткий диван занимал ноутбук. На экране толстяк утирал пот с лысины.

— Нельзя ее допустить, — Аркадий вскочил и заходил по комнате, — его же убьют на фиг.

— Мишку твоего? Ха, — толстяк вздернул верхнюю губу, — я бы на это не рассчитывал. Он стреляет если не как Бог, то, как его первый зам по стрельбе. Мне принесли мишень из тира, где его сиятельство изволили прожигать свои честные миллионы. Из пятидесяти сорок семь прямо в точку положил, а еще три – в миллиметре… С левой руки результат чуть похуже, сорок три в десятку, семь в девятку. Но тоже, знаешь ли, впечатляет.

— Да я не про него…

— А второго, тем более, не жалко. Ты его, прости Господи, книжку читал? Черновик?

— Я читала, — отозвалась женщина, — рассекретил он нас по полной программе. Правда, дальше «Манифеста» не продвинулся, но кто сказал, что он написал все, что знал?

— Наверняка, нет, — согласился толстяк, — умеешь считать до десяти, остановись на трех. Если бы эта книжка пошла, ему ведь развивать успех и серию делать. Наверняка что-то в загашнике припрятал.

— А кроме книжки? Я в папке порылся, но основная часть какие-то черты и резы, честное слово, — Аркадий потер нос, — а… ключи?

— А ключи, мил друг, как подсказывает логика, были в том единственном документе, который ни хрена не уважаемый мной Антон Васильевич нахально зажал. В дневнике княжны Трубецкой. И дневник этот…

— Он все-таки нашел, — сообразила уборщица.

— Нашел, нехороший человек. И ведь как по телефону то врал убедительно, что в глаза не видел, прям хоть семинар вести зови. Я купился, а это, дамы и господа, показатель.

— Или… он нашел саму княжну, — дошло до Аркадия, — Михаил-то не зря ж стреляться затеял. Преступление против чести, это тебе не коллекторы позвонили, это серьезно. Лариса, он же при тебе… ведь где-то при блогере она, и ключи если не знает на память, то хоть что-то даст, а там есть программы, распутают.

— А я думала, он так, ну — поматросил и бросил, — проговорила она.

— А я думал, ты умная, — фыркнул Аркадий, — запись в приходской книге не изменилась? Значит, нет ее там. А если нет там, то, может, она здесь?

— Может и здесь, — задумчиво пробормотал толстяк, — только мои люди блогера упустили. Ушел дворами.

— Понаехали, — с великолепным презрением бросила Лариса и запустила фантиком от «Кара-Кум» в ведро. — Свой город знать надо, господа.

— А мы и знаем, — ощетинился Аркадий, — просто он… знает лучше.

— Ничего. Из квартиры мы его выкурили, теперь замечется, да с бабой… тут мы его и примем под белы рученьки, — толстяк оживился, — горело знатно, не хуже, чем на складе.

Ну и кое-кто поможет. Как в песне поется: «От любви не спрятаться, не скрыться». От полиции, кстати, тоже. Всегда говорил, полиция — она штука хоть и вредная, но больше полезная. Вот посидел блогер в участке, о душе подумал. А мы в это время об имуществе позаботились, чтобы душе было легче. Ибо сказано, что проще верблюду туда-сюда сквозь это самое, чем богатому в рай.

— Бездушный ты человек, Саныч, — сказал Аркадий.

— Но-но, я бы попросил. Я в этой компании самый большой душнила.

Лариса повела плечами под форменным жилетом и достала из кармана еще одну шоколадку.

— Саныч, а кого из них наглухо валить будем, я так и не поняла? — с любопытством спросила она.

Аркадий поперхнулся.

— Шуточки у тебя, Лариса Николаевна.

— Кто сказал, что я шучу? — удивилась женщина, — я серьезна, как поп на отпевании. Забыл, с кем дело имеешь? Это вы с Санычем «белые воротнички», голубая кровь, все дела. Я-то вполне себе синий. И Триконе благодарна по самый гроб, а то и дальше. Рабочая группа в три дня сына из плена вернула, а по официальным каналам три месяца искали — и как в бочке, темно и глухо было. Так что будет заказ… то есть приказ – вообще не вопрос. Любого.

— А ничего, что они ОБА офицеры. И вполне себе обстрелянные? — поинтересовался толстяк и снова вытер заблестевшую лысину. Там где он был сейчас погоды стояли куда жарче, чем я Ярославле… зато росли на ветках паспорта весьма интересные, и можно было сорвать один, чтобы обеспечить операцию прикрытия.

— Я тоже не ромашка луговая, — заверила Лариса.

Глава 19 Не ищите женщину. Она найдется сама

…Михаил поймал её ровно в тот миг, когда каблук предательски скользнул по ребристой плите, а тонкая щиколотка подвернулась под неестественным углом. Он не просто подхватил её за талию — он успел подставить плечо, перехватить локоть и за мгновение до того, как колени коснутся мостовой, выпрямить её, словно танцовщицу в па-де-де.

— Тихо, тихо… Не спешите, сударыня. Вы ушиблись?

Она вцепилась ему в предплечье побелевшими пальцами — перчатки не скрывали напряжения, — часто задышала и подняла глаза. Карие, с крапинками, испуганные и злые одновременно. Злые на себя, на туфли, на этот дурацкий ветер, что растрепал её идеально уложенные локоны.

— Спасибо… Я… просто подвернула ногу. Кажется, — выдохнула она и попыталась переступить, но её перекосило. — Ай! Чёрт!

— Нельзя, — сказал Михаил тоном, не терпящим возражений. Он быстро оглядел её ногу — чулок цел, туфелька на месте, но стопа явно не желала принимать вес. — Вам нужно присесть и вызвать экипаж. Где здесь можно выпить чаю? Или кофе? Я видел за углом заведение с зонтами, там будет удобно подождать.

Она хотела отказаться — по лицу читалось, что она не из тех, кто знакомится легко и так же легко продолжает знакомство, — но боль в голеностопе была слишком свежа, а поддержка мужской руки — слишком надёжной. Она кивнула.

Кафе оказалось тем самым модерновым местом, которое Михаил мысленно окрестил «стеклянной клеткой»: слишком легкие столы и стулья, яркий свет, меню на распорках у входа. Заведение для грамотных, но… не уровень. Он нахмурился, но промолчал. Главное — дама в безопасности.

Он подвёл её к диванчику у окна, но, выдвинул стул, пододвинул его ровно настолько, чтобы она могла сесть, не сгибая больную ногу, и только когда она устроилась, сам занял место напротив. Положил руки на стол, переплетя пальцы, и внимательно, но без навязчивости, посмотрел на неё.

— Вы, вероятно, удивлены моей настойчивостью, — начал он, чуть склонив голову. — Но я не мог оставить даму в таком положении. Позвольте представиться: Михаил… Михаил Толь.

— Юлия, — ответила она, чуть помедлив. — Апраксина.

Он внутренне вздрогнул. Апраксина…. В его время это имя гремело — графский род, сподвижники Петра, фельдмаршалы. Но он тут же одёрнул себя: совпадений много, да и в наше время титулы ничего не значат. Тем более она сама произнесла фамилию буднично, без намёка на гордость.

— Очень приятно, Юлия… — он запнулся на секунду, не зная, позволено ли обращаться по имени, но она сама сказала: «Просто Юлия». — Хорошо. Юлия. Как ваша нога? Позвольте взглянуть?

— Нет-нет, не надо! — она даже отодвинулась. — Я сама… просто посижу.

Он не настаивал, только кивнул. Подошла официантка — весёлая девушка в фартуке с логотипом. Михаил привычно привстал, точнее, обозначил движение:

— Простите, будьте любезны, принесите нам два кофе. Мне черный.

— Латте с карамельным сиропом, — торопливо вставила Юлия.

Официантка удивилась такому официальному тону, но улыбнулась и ушла.

Юлия смотрела на него во все глаза и не могла понять, откуда в ней такой разлад. Острый ум был почти в панике, незнакомец выглядел опасно внимательным и странно сосредоточенным именно на ней. Не на телефоне, не на девушках вокруг. Мошенник? Альфонс? Псих? Но инстинкты отказывались вбрасывать в кровь адреналин и включать сирену. Парадоксальным образом она чувствовала себя в полной безопасности.

Он сидел идеально прямо, не разваливаясь, не закидывая ногу на ногу, как делали все мужчины в этом заведении. Его пиджак — явно дорогой — сидел безупречно. Манжеты рубашки выглядывали ровно на полтора пальца. И он не крутил в руках салфетку, не тыкал в экран — просто сидел и был здесь, целиком.

— Вы всегда так… — она подбирала слово, — …галантны?

— Если под «галантностью» вы разумеете обычную вежливость, то да. Меня так воспитали, — ответил он без тени рисовки. — Но признаюсь, ваши туфли — это жестокость по отношению к собственным ногам. В моё… — он чуть запнулся, — …в моей профессии мы бы сказали, что такая обувь годится только для парада, а не для прогулок по булыжнику.

— В вашей профессии? — переспросила она, уловив странную паузу.

— Офицер, — коротко бросил он. — Можно сказать, наверное, офицер полиции… — Он не уточнил, что назначение его случилось почти сто тридцать лет назад.

Принесли кофе. Михаил посмотрел на чашку с лёгким отвращением — кофе был жидким и пах жжёным, — но сделал глоток, не поморщившись.

Юлия же отпила из своей с удовольствием.

— Можно добавить сиропа. Я всегда так делаю.

— Сироп? — он поднял бровь. — В кофе? Как в лекарство? — и вдруг улыбнулся — впервые, открыто, тепло. — Ну, простите старика за консерватизм. У нас в полку кофе пили чёрным, и считалось, что сахар портит вкус. А сироп… это, наверное, для дам?

Она фыркнула, но не обиделась. В его тоне не было высокомерия, скорее — любопытство антрополога.

Официантка принесла счёт. Михаил, вынул телефон, медленно, словно сверяясь с невидимой инструкцией, нажал кнопки и потянулся к терминалу. Юлия потянулась за своей сумкой:

— Давайте пополам.

Он посмотрел на неё так, будто она предложила жениться на местной официантке.

— Юлия, — тихо сказал он, — я пригласил вас на кофе. Спор о деньгах в присутствии дамы — дурной тон. Уберите, пожалуйста.

Она убрала. И почувствовала себя одновременно неловко — будто её уличили в бестактности, — и странно защищённо. Никто так с ней не говорил.

Ее бойфренд… тоже был со старосветскими закидонами, и мог встать при даме, но не при официантке же!

Он подавал ей пальто, употреблял слово: «любезный», носил шляпу, но… Она напряглась, нарисовала в уме картинку, мысленно наложила ее на то, что видела сейчас и отчетливо поняла разницу. У Тоши манеры были выучены. Поставлены. Крепко вбиты. Ощущались как часть имиджа.

А тут они смотрелись настолько органично, словно случайный прохожий по ошибке забрел сюда из Виндзорского дворца. Где жил с самого рождения без телефона и телевизора.

— Вы… не отсюда?

Он усмехнулся в аккуратные усы.

— Может быть так и есть. Но не стоит бояться. Я не кусаюсь. Позвольте хотя бы проводить вас до …такси? И, ради бога, снимите эти туфли-убийцы, как только придёте домой.

Она рассмеялась — легко, искренне.

— Вы первый мужчина, который советует мне снять каблуки, а не надеть выше.

— Естественно, — пожал плечами Михаил. — Я хочу, чтобы вы дошли до дома своими ногами, а не на моих руках. Хотя, должен признаться, в этом тоже есть своя прелесть.

Она… проклятье, почти смутилась. Хотя по нынешним временам флирт был на уровне «можно при детях».

Он поднялся, подал ей руку, помогая встать, и на выходе снова оказался с той стороны, где проезжая часть — автоматически, не думая.

Юлия шла рядом и чувствовала, что ещё пять минут назад она была обычной девушкой, поссорившейся со своим мужчиной, лишившейся красивого костюма и сломавшей каблук, а теперь она — героиня забытого романа, которую сопровождает таинственный незнакомец.

И когда он спросил, не из знатного ли она рода, просто так, между прочим, она махнула рукой:

— Да какая там знатность! Апраксиных — пол-города.

Он промолчал, но про себя подумал: «Девушка с жемчужными шпильками и прямой спиной — почему-то не верю в простое совпадение…»

Но вслух сказал лишь:

— Красивая фамилия. Идёт вам.

Юлии было… странно, вот верное слово. Не мгновенная влюбленность, «ах, этот удар молнии», но какие-то шальные пузырьки шампанского кровь будоражили. Пожалуй, она была заинтригована, настолько, что даже боль забылась. Лодыжка опухнет, но… бог с ней. Придется походить в балетках, но у нее есть пара сарафанов и неплохие джинсы.

— Что? — переспросила она, сообразив, что незнакомец переменился, и аккуратно, но властно поворачивает ее прочь от такси.

— Сударыня, — негромко, но быстро и отрывисто заговорил он, — понимаю, что у вас нет ни малейших оснований мне доверять, но я прошу вас о доверии.

— В чем дело? — резко остановилась она. Точнее, попыталась остановиться, но крупный мужчина словно не заметил ее попытки и как трактор протащил мимо подъехавшего такси.

— Что происходит? Куда вы меня… я закричу, — предупредила она и вдохнула в легкие побольше воздуха.

— Это не ваш экипаж. Я не знаю, что происходит и что это за проходимцы, но садиться в него не следует.

— В смысле? — споткнулась Юлия, но Михаил уже почти нес ее над землей, так что спотыкаться она могла хоть на каждом шагу. Могла и вообще подогнуть ноги, на скорость, с которой они исчезали с улицы это бы никак не повлияло, разве что в лучшую сторону.

— У меня хороший слух, — сообщил новый знакомый, ловко ввинчивая женщину в вертящиеся двери супермаркета, — я играл на скрипке… в детстве.

Он покраснел? Серьезно?

— Пока еще не вижу связи, — бросила она, сообразив, что сопротивление бесполезно и можно расслабиться и получать удовольствие.

— Когда вы вызывали … машину, я услышал голос барышни. У нее хорошая дикция. Я не знаю, что такое «синий рено», но отчетливо услышал цифры 365. У подъехавшего экипажа, кстати, синего, цифры были другие.

— Серьезно? — Юлия обернулась, пытаясь что-то разглядеть сквозь двери, но поток людей скрыл от нее улицу, — и для вас этого оказалось достаточно, чтобы утащить меня бог знает куда?

— Совершенно достаточно. А если недостаточно вам, то я добавлю еще одну удивительную мелочь. Их двое, куче… водитель и еще один. И они очень быстро идут за нами. Не оглядывайтесь, — он предостерегающе сжал ее локоть, — лучше посмотрите в отражения витрин. Видите, один русый, низенький. Одежда — как будто он в ней спал.

— Лён, ­— сообразила Юлия, — От Ван Клифф… Ничего особенного, средний ценовой сегмент. И носить он его не умеет. А второй в черном худи, да? Длинный, брюнет. С бородкой.

— Вы внимательны, — похвалил Михаил, — ускориться можем?

— К сожалению, нет. Бежать точно не смогу.

— Тогда еще пара шагов, сворачиваем за угол и… только умоляю, не кричите. Потом, если хотите, можете дать мне пощечину.

Юлия не успела уточнить, что задумал новый знакомый. События развивались слишком стремительно. Они завернули за угол, и тут он подхватил ее на руки и помчался галереей быстрыми, кошачьими прыжками, не обращая никакого внимания на изумленные взгляды вокруг.

_________________________________________________________________

…Юрка косился на меня, как лошадь на пожар. Но бэг из кабинета захватил. Из небольшого кожаного сидора торчали провода, паяльник и какая-то плата.

Машина стояла во дворе налоговой, прямо под камерой и под дворник был подсунут лист бумаги. Юрка подошел, метнул в меня настороженный взгляд, быстро сдернул его, смял в кулаке. Потом усмехнулся и протянул мне.

Крупно, разборчиво на нем была написана сегодняшняя дата.

— Креативненько… — признал я. — И не лишено, так сказать…

Приятель все-таки завершил начатое, смял бумажку, выкинул в урну и ответил фразой из старого фильма:

— Жить захочешь, не так раскорячишься. А когда по известным только Создателю причинам целые сутки из под носа исчезают, мне прямо становится интересно, кто их спер… И кому нужно такое счастье.

— Так версий то всего две, — легкомысленно отозвался я, разваливаясь на удобном сидении джипа. Кто бы знал, как меня задолбала пешеходная жизнь, концы в этом городе были не маленькими. ­— Одна Кинга, а вторая — Шварца.

­— Первую знаю, — сообщил Алехин, выруливая на проспект, — это там где такие зубастые шарики летали и время попросту жрали. Такие у них пищевые привычки были… А вторая?

— Тебе что, мама в детстве «Сказку о потерянном времени» не включала?

— Мне мама как раз «Лангольеров» включала. И «Зубастиков». А еще «Х-файлы»…

— И как ты после этого спал?

— Как убитый.

— И кошмаров не было? — не поверил я.

— Бывали. Это когда всякие бабочки снились, цветочки, котята… — Юрка чуть повернул голову и посмотрел на меня. ОЧЕНЬ внимательно. Словно на мне показывали тех самых «Лангольеров». Или Х-файлы.

— Что? — спросил я.

— Антон, ты вчера был стриженый, а сейчас у тебя волосы длиннее. Чёлка до бровей, затылок оброс. За день так не бывает.

Я провёл рукой по волосам.

— Бывает, как видишь. Свои, не нарощенные. Можешь дернуть. Только не на ходу, дебил!!!

Машина вильнула, в паре сантиметров разойдясь с коричневым «Ниссаном».

— И лицо у тебя загорело, - продолжил Юрка, — Сильно. Вчера был бледный, сейчас смуглый.

— Солярий.

— Ты ненавидишь солярий.

— Передумал.

Юрка перевёл взгляд на свитер.

— И похудел. Свитер висит. Вчера сидел нормально.

— Диета.

— Ты не сидишь на диетах, — сказал Юрка.

— Начал, — ответил я.

— Антон, ты выглядишь так, будто тебя не было месяц. Что случилось?

Я помолчал. Потом посмотрел на Юрку. Момент истины… Вроде впереди никаких машин и ближайший столб еще далеко.

— Я был в 1894 году. Два месяца. Вернулся сегодня.

Зря я это сказал на ходу. Водил приятель неплохо, и со стрессом справляться умел. Даже какие-то курсы контраварийного вождения посещал, помнится. Только вот оказалось, что мощные джипы и путешествия во времени вещи хорошие. Но по отдельности.

Он все-таки сумел затормозить, на столб нас не намотало (чудом, ответственно заявляю и в церкви помолюсь), свернул в карман и заглушил двигатель.

— Рассказывай.

— Прямо вот так веришь сразу и навсегда?

— Не сразу, только после того как услышу. Но… после небывальщины с пропавшими сутками я, скажем так, более широко смотрю на вещи и открыт всему новому. Так что колись, не тяни кота за подробности.

__________________________________________________________

… — Дела, — сказал он, глядя в пространство мимо меня. — История твоя, конечно, звучит как байки палаты номер шесть, но логика в ней присутствует и основные смысловые связки на месте. Внутренних противоречий не усматриваю. Значит, банк ограбил… А метнуться в Швейцарию и положить на счет под проценты не сообразил?

— Это единственное, что тебя смущает?

— Это единственное, что меня печалит, — признался Алехин, — прикинь, за сто тридцать лет сколько бы процентов набежало? Мы бы все эти тоннели просто купили на фиг и лазили сколько влезет. Или музей бы устроили.

— Стали бы тапочки выдавать, — поддакнул я, вспомнив бессмертную сагу о мире без насилия. — давай трогаться, Юр. И так сколько времени потеряли, а у нас оно сосчитано. Взвешено, сочтено, разделено… Через полтора часа Юлька домой вернется. К тому времени все должно быть готово.

— Что ты с ней решать собираешься? — спросил приятель, поворачивая ключ.

— Наивный ты. Как из секты свидетелей Красной Шапочки, ей крест. Взрослый мужик, а до сих пор веришь, что мы в этом мире что-то решаем. Решать будет Юлька, а я — разгребать последствия. Ну и огребать в обе руки.

Машина перестроилась в левый ряд и полетела вперед, а я закрыл глаза. И подумал, что во всей этой эстетике девяностых что-то есть. Спортивный костюм оказался удобнее, чем цивильный пиджак, а кроссовки делали мои пижонские туфли со старта. Еще бы свинчаточку в карман — и жизнь удалась, умирать не надо.

— Чё ты такое свистишь интересное? — поинтересовался Алехин.

— «Седую ночь…» Ты долбанулся, ездюк хренов? — заорал я, когда мы едва разъехались с автобусом, — нервы лечи или дай мне руль.

— Бери, — неожиданно согласился он. — Я серьезно. Я не могу вести машину, потому что нахожусь в измененном состоянии сознания.

Я принюхался.

— Вроде не пахнет.

— Кретин. Я В ШОКЕ!!!

— Ничего, — сказал я, — шок – не паралич. И даже не диарея. Прорвемся. Ты, главное, правила не нарушай и на светофорах притормаживай. Если мы сейчас какому-нибудь олигарху в бочину въедем…

— Если мы олигарху в бок въедем, я выйду и корочки покажу, — зловеще пообещал Юрка, — он тогда сам себя признает виновным по десяти пунктам из пяти возможных. И быстренько спросит, куда баблишко подогнать.

— Тогда я в доле.

— С хера ли? — возмутился Алехин.

— А кто тебе шок организовал?

Я украдкой глянул на часы на экране. Пока успевали рубль в рубль. Интересно, где сейчас мой клон? Все еще борется за честность торгового знака или уже ругается с Юлькой?

Глава 20 О телефонах и Чебурашках

До возвращения Юльки у нас было минут сорок… Чуть больше, если она где-то задержится, чуть меньше, если пойдёт прямо домой, кипя от выдуманной обиды. Если отойдёт за угол и вызовет такси, времени не будет вообще, но тут приходилось рисковать. Телефон стоял на своём месте – на стеклянном столике – и не сдвинулся ни на миллиметр. Я занял стратегическое место у окна, которое выходило не во двор, а, по счастью, на улицу. И парковочный карман из него просматривался отлично.

Юрка скинул рюкзак, достал отвёртки, паяльник, плоскогубцы. Крякнув, снял аппарат на пол, аккуратно перевернул его и нашёл винты на дне. Винты были старые, с крестообразным шлицем. К счастью, одна из бит подошла.

И на этом везение кончилось. Винт не поддавался. Ещё бы, за век с хвостиком…

— Как знал! Захватил с собой, — Юрка капнул WD-40, подождал минуту и попробовал снова. Винт тяжело, с хрустом, но пошёл. Со вторым было хуже — шлиц слизало начисто. Юрка снова замысловато чертыхнулся и взялся за плоскогубцы.

Я наблюдал одним глазом за улицей, вторым за Юркой. Было приятно смотреть, как кто-то компетентный решает проблему, которая тебе казалась нерешаемой вовсе.

— Вылез? — спросил я.

— А у него был выбор? — хмыкнул Алехин и снял днище. Внутри обнаружились: катушки, конденсаторы, трансформатор на стальном сердечнике — всё покрытое пылью и старым лаком. Пыль образовала что-то вроде шерстяного клубка или старой свалявшейся паутины… Юрка вынул всё — открутил трансформатор, перекусил провода, сложил детали в пакет. Внутри освободилось место.

Из рюкзака появился телефон. Не мобильный, самый обычный, городской, с кнопочным набором. Старенький, в треснутом корпусе.

— Диск надо переделать, — сказал Юрка.

— Не надо, — ответил я. — С этого телефона никто никогда не будет звонить. Он нужен только для входящих звонков. Диск останется декорацией.

— Тогда всё упрощается в разы…

Быстро, не особо церемонясь, Алехин вскрыл телефон-донор, вынул плоскую плату. Плата оказалась в два раза меньше своего места в малахитовом корпусе. Её нужно было закрепить. Добыв из того же сидора коробочку с алмазными свёрлами, Алехин выцепил самое тонкое, трубчатое, с напылением и примерился к днищу.

— Сверлить будешь? — спросил я.

— Нет, конечно. Зачем? Соплями приклею, — ответил он, но достал дремель. — Малахит — камень хрупкий. Сверлить буду на малых оборотах, без воды — от воды он темнеет и может пойти трещинами.

Руки приятеля действовали уверенно и точно: закрепил дремель, поставил днище на мягкую тряпку, включил минимальные обороты, приложил сверло и начал сверлить. Сверло входило медленно, лёгкий визг нервировал, но камень выдержал. Через минуту первое отверстие было готово. Второе он сделал ещё быстрее. Винты встали в отверстия и надежно закрепили плату.

Потом была трубка… У старого малахитового телефона трубка оказалась неразборной — склеена намертво.

— Пилить будем? — спросил я, стараясь не смотреть на часы.

— Пилите, Шура, пилите… — Алехин хмыкнул… а потом заржал в голос, — Тоха, ты придурок? Ты вообще представляешь себе что такое — камень распилить? Малахит, это, конечно, не гранит, он всего три с половиной по шкале Мооса… Но нормально его пилить я буду неделю.

— Гонишь?

— Если только совсем чуть-чуть. Смотри, я встрою динамик и микрофон от донора прямо в корпус, места тут до дуры. Трубка будет декорацией.

— А звук?

— Выведу на решетку звонка.

Наверное, лицо у меня в тот момент было очень красноречивым. Юрка хмыкнул и постучал ногтем по корпусу:

— Декоративная решётка звонка — вот она. Просто отверстия в корпусе телефона, через них проходит звонок. Металлическая пластина стоит внутри, она вибрирует, а чтобы ее было слышно, в корпусе сделаны прорези, у этого спереди. Бывает еще снизу или сбоку. Они могут быть круглыми, овальными… У этого в виде полосок. Это и есть решётка. Я поставлю динамик чтобы он прилегал к отверстиям изнутри. Звук будет идти через них, а трубку можно вообще не брать. А можно и взять, чтобы прикольнее было.

— Но она останется просто красивой ручкой?

— Как вариант, можем эту красоту снять, а трубку от донора присобачить…

— К старинному малахитовому аппарату? — уточнил я со спокойствием смертника-шахида, который уже активировал бомбу на своем теле, помолился Аллаху и мысленно выбирает самую красивую гурию в раю. Алехин наткнулся на мой взгляд... и промолчал.

…Следующую проблему подкинул шнур. У старого телефона он выходил из корпуса без разъёма — просто два провода, которые прикручивались к клеммам внутри розетки. Юрка отрезал старый шнур, зачистил концы и припаял их прямо к контактам новой платы — стандартный двухпроводный интерфейс.

Закрыл днище и закрутил винты.

— Розетка где?

Я кивком показал на старую розетку за шкафом. Юрка подошёл к ней, достал тестер, проверил — на контактах был ноль.

— Так и знал, — сказал он без удивления. — Ладно, это поправимо.

Он вытащил из рюкзака небольшую коробочку с антенной, я уже не удивлялся его предусмотрительности. Задачу я описал точно, смысл удивляться, что инженер точно знал как ее решить и что для этого понадобится?

— Что это за хрень?

— Хрень называется GSM-шлюзом, — с превосходством знающего над верующим пояснил Алехин, — Домашний телефон через симку. Подключается к проводам и выдаёт гудок. Старую линию не воскресить, но можно сделать новую.

Юрка вышел в коридор, я услышал как грохнул распределительный щиток.

Любопытно было до чертиков… Ладно, минута ничего не решил, а если откроется дверь подъезда, я по любому не пропущу…

Когда я уговорил себя и последовал за ним, приятель уже нашёл свободную пару проводов, прикрутил к ней выход GSM-шлюза, воткнул в него сим-карту, включил питание. Вернулся в комнату, снова проверил розетку тестером — теперь на контактах было напряжение.

— Готово, — сказал он, подключая телефонный шнур к розетке. — Снимай трубку.

Я поднял трубку — в ней зазвучал низкий, ровный гудок.

— Номер? — спросил я.

— Сейчас узнаем.

Юрка вытащил свою сим-карту из мобильного, вставил ту, что была в шлюзе, и включил телефон. Зашёл в настройки — в разделе «Мой номер» высветились цифры.

Невозможное на практике оказалось очень даже решаемым… правда, телефон мы убили. Любой музейный работник за такое варварство прикопал бы нас под порогом многоэтажки, чтобы искупали грехи, пока стоит дом.

…Я улыбнулся. Так-то, и сам музейщик. Но никакого желания сделать сэппуку не было, зато присутствовало желание поскорее убрать за собой и самим убраться. К черту на рога, к такой-то матери и даже можно к бабушке. Да хотя бы и к чертовой. К разговору с Юлькой я был не готов.

« — Милый, как ты умудрился опередить меня?

— Ээээ…

— И зачем? Я же, вроде, тебя не приглашала.

— Ну, понимаешь…

— И откуда у тебя взялись ключи от моей квартиры?

— Ты же сама мне давала, чтобы я поливал цветы и впустил электриков.

— Но потом я их забрала!

— Ээээ… Не сразу».

Выглядеть идиотом мне было не впервой, подлецом я тоже уже был, вот хоть графа спроси. Но два в одном были перебором.

— Звони, — сказал Юрка.

Я набрал номер с мобильного. Через секунду малахитовый аппарат зазвенел — хрипло, дребезжаще.

___________________________________________________________________________________

— Идиоты, — выдохнул Саныч, — и я даже не оскорбляю, я просто озвучиваю диагноз.

— А в чем дело? Задание было снять бабу с которой тусуется блогер. Откуда нам было знать, что этот… пришелец впутается и все испортит?

Толстяк с экрана компа смотрел не на Аркадия, а на парочку бандерлогов, которая подпирала стену, и на лице его был даже не гнев — жалость.

— Хоть бы лицо этой самой бабы срисовали, дебилоиды.

— Да что не так-то, Саныч? Блогера взяли от хаты, потом он с бабой пересекся, мы следили… Они поцапались, мы пошли за бабой и попытались ее аккуратно свинтить, но тут явился этот хвост народу… Мы при чем?

— Ну, хотя бы при том, что баба не та!

— Как не та? Что значит — не та? Задание было снять бабу, которая тусуется с блогером, это та самая баба…

— Валите с глаз долой, — Саныч прищурился, и бандерлогов из кабинета словно гигантским веником вымело.

— В любой системе самое слабое звено — люди, — сказал толстяк. — Как отмочат, так ни в сказке сказать, ни топором вырубить.

— Так что, баба реально не та?

— Ты фото с камер видел? Это Апраксина Юлия, любовница блогера. Почти официальная. Вместе они трутся как бы не больше года.

— А… княжна где? Ты хочешь сказать, он с двумя сразу?..

— Можно подумать, он первый такой. И единственный. — Саныч шумно выдохнул, — Подопечный твой что сказал? Зачем впутался?

И тут Аркадий смутился. Выглядело это так странно, что Саныч даже не сразу понял, что это за эмоция расцветает на лице техника так… пятнисто.

— Он… сказал. Но повторять, извини, не буду. Во-первых, не запомнил, во-вторых, у меня язык узлом завяжется.

— Хотя бы примерно. Близко, так сказать, к тексту…

Аркадий мстительно сощурился:

— А если близко к тексту: кто втягивает в свои дела дам, для того даже пидарас — образец чести, достоинства и благородства. Недосягаемый.

— Это он так материться умеет?

— Он не матерился, все слова насквозь приличные были. Но лучше б матом, там хоть понятно, куда конкретно идти и что там делать… а тут я стоял и обтекал, как дурак.

— Весело у вас было, — признал Саныч. — Хорошо. Слежку за блогером возобновить. Через телефон его возьмете или по отелям, приятелям, бабам пошерсти, не мне тебя учить. Апраксину пока не трогать. Ищи вторую. Ищи, Аркаша, носом землю рой. Иначе…

— В ней меня и закопают?

— Не угадал. Заставлю тебя работать по специальности. И нет, не гардеробщиком, размечтался, ценный сотрудник. Гармонистом будешь.

— До магмы пророю, — поклялся Аркадий, — кольская сверхглубокая деревенским колодцем покажется…

_________________________________________________________________________________

— Ксю… — позвала Софья.

Официальное и помпезное «Ксения» уже отпало, а плюшевое «Ксюша» к княжне решительно не липло. Мучились подруги, мучились, и, наконец, остановились на этом коротком, словно обломанном варианте.

Не лучшем, но уж что было.

Сама хозяйка махнула рукой и велела звать ее хоть Соней, хоть Софкой, хоть горшком, только в печку не пристраивать… но у гостьи просто не поворачивался язык звать хозяйку как прислугу. В итоге сошлись на полном имени без отчества. Для княжны уже и это было революционно.

В комнате была сделана небольшая перестановка, два кресла подвинуты ближе к черному зеркалу, между ними втиснулся ломберный столик, но никаких карт не было. Были несколько бутылок, похожих на винные, сырная тарелка и бумажная ваза, до краев насыпанная кремовыми шариками.

Они не просто пахли, они воняли на всю квартиру, запах был примитивно-агрессивным, как порыв дворовой шавки: схватить за штаны и порвать до самого этого самого, пусть потом и получит сапогом по морде…

— Это что? — спросила Ксения, неожиданно севшим голосом.

— Пиво, яблочный сидр, квасок живой, медовый и ржаной, на выбор, — бодро отчиталась Софья, ­— и кукуруза… не переживай, не из пакета. Сама готовила. Тем более, там всей готовки, только в микроволновку закинуть. Кино посмотрим?

— Да Господь с ней, с кукурузой… Это что? ТАКОЕ по городу бегает? — княжна чуть не опустилась до простонародного жеста и не ткнула пальцем в глазастую жуть с ушами, которые ей присобачили, не иначе, от африканского слона.

— Почему сразу жуть, — удивилась Софья, —это Чебурашка. Он симпатичный.

— Африканский, — уверенно кивнула Ксения. — Уши большие и мех по всему телу. Через уши у него лишнее тепло выделяется, а густая шерсть помогает сохранять прохладу…

— Понимаешь. Он в ящике с апельсинами приехал, а если апельсины, то точно не из Мурманска. Садись. Будем получать от жизни все возможные удовольствия. Выбирай напиток по вкусу и попробуй не торчать, как будто палку от швабры проглотила, а откинуться на спинку и расслабить все мышцы.

Ксения честно попробовала…

— Господь и все его ангелы!

— Что случилось? — Софья повернула голову с интересом антрополога, — так же удобнее, нет?

— У меня хрустит в лопатках.

—Это нормально. Это не кости, это мышцы. Они всю жизнь были жестко сжаты, а теперь потекли. Не мешай им.

Ксения в легком шоке наблюдала, как живот округлился, потому, что пресс отпустил хватку. Это было так неприлично, что она хотела вскочить, но… не смогла. Дикая слабость разлилась по бедрам — они потеряли тонус и утонули в поролоне. Мир накренился. Ей казалось, что она падает, но на самом деле она просто сидела. Её лопатки разъехались, ключицы приподнялись, а шея, освобожденная от груза выпрямленной головы, согнулась, и подбородок коснулся груди. Она видела только потолок. И впервые в жизни она не знала, куда деть руки — они висели плетьми по бокам, и кончики пальцев онемели от избытка крови.

— Боже, — прошептала она, чувствуя, как что-то горячее щиплет в пояснице. — Я разрушаюсь.

— Это называется расслабиться, — авторитетно припечатала старшая подруга, — бери сидр… да, прямо из горлышка, его так и пьют, поэтому бутылки такие маленькие. Не переживай, это только твоя бутылка, к ней никто не прикладывался, с личной гигиеной все в порядке.

— Жуткая мебель, — ответила Ксения почему-то шепотом. — Жуткий зверь. Скажи, а вот он только что был в ящике, а теперь сидит на скамейке… я что-то пропустила?

— Он туда пришел. Просто этого не показали. Зачем показывать как кто-то просто идет по улице из пункта А в пункт Б, это же и так понятно.

— Ой… Он растет?

— Это крупный план. Камера приближается. Рост у него остался прежним.

— Зачем?

— Чтобы мы увидели эмоции.

— Я вижу ноздри…

Софья хмыкнула, хотела что то сказать, но не успела.

— Скажи, это кино… Если это опера, то почему они не поют? А если театр, то зачем музыка? Это варьете? Но почему не танцуют?

— Охохонюшки, — тяжело вздохнула хозяйка. Приятный вечер у телевизора грозил превратиться в лекцию по современному искусству, чего она терпеть не могла. Ни лекций, ни современного искусства, ни по отдельности, ни, тем более, вместе.

— Это такая история. Не рассказанная, а показанная. А музыка, чтобы подчеркнуть эмоции. Грусть, страх, радость. Язык кино.

— Я не знаю этого языка, — качнула головой княжна, — очень сложно… Как я должна догадаться что прошло много времени? Зверь в это время что-то делал, но не вырос, хотя его показывают большим?

— Попробуй просто смотреть… ну, отстраненно. Не думай. Просто воспринимай. Кино интересное.

Кино и правда оказалось на пять баллов. На экране как раз Гена, пытаясь спасти зверька от злобной Шапокляк, вел его к чужой тете, а Чебурашка хлопал ушами и таращился на него, и для него не было разницы между понятиями «спасают» и «бросают…». Софья смахнула слезу, потянулась за сидром и только тогда заметила, что со стороны княжны не доносится ни звука.

Ни вздоха, ни покашливания, ни возмущённого «Господи Иисусе!».

Софья повернула голову.

Ксения сидела в кресле, откинувшись на спинку, но не так, как полагается нормальному человеку, а с лёгким заваливанием набок — голова свесилась на плечо, рот приоткрылся, ресницы не дрожали. Руки безвольно лежали на подлокотниках ладонями вверх, как у куклы, которую бросили в кресло.

— Ксю? — позвала Софья тихо.

Никакого ответа.

Она тронула её за плечо — княжна мягко качнулась в сторону и поползла по спинке, как мешок. Рывком вернув ее обратно, Софья крикнула уже громче, с ноткой испуга:

— Ксения!

Глаза не открылись.

— Твою ж мать!

Побрызгать водой?В руках был только сидр, яблочный, сладкий. Если брызнуть этим в лицо, Ксения, очнувшись, устроит скандал на тему «неприличное поведение с алкогольными напитками», а потом потребует дуэли.

Отвесить оплеуху? Гостья не располагала к таким вольностям, даже сейчас.

— Давай-ка, очнись! — Софья схватила её за плечи и слегка встряхнула. Ксения мотнула головой, но не очнулась. Софья запаниковала по-настоящему. Сердце застучало где-то в горле. Она сунула руку под нос Ксении — дыхание было, тёплое, слабое, но было. Значит, жива.

Скорая? Вызвать скорую? Но что сказать? «Девушка потеряла сознание от мягкого кресла»? Её либо не поймут, либо приедут с санитарами из дурки.

Она уже потянулась к телефону, когда в прихожей задребезжал звонок — резко, требовательно, с той настойчивостью, с какой звонят только курьеры, соседи с утюгом или внезапные родственники.

Софья выдохнула с таким облегчением, что чуть не заплакала. Помощь! Кто бы это ни был, это лучше, чем одной стоять над бесчувственным телом с сидром в руках.

Она метнулась к двери, на ходу скидывая с плеча сползший кардиган, и распахнула её настежь, даже не глянув в глазок…

Глава 21 Что я наделал?!

Ксения медленно приходила в себя. Очень медленно.

­— Что случилось? — спросила Софья, — что-то в сидре? Ну не в попкорне же?

— В глазах зарябило, — тихо заговорила жена, ­— потом черные точки… звон в ушах.

Я приложил руку к ее лбу. Ожидаемо, он был весь покрыт ледяным потом. Только что не текло… хотя и текло тоже, воротник уже промок, а волосы прилипли и потемнели.

— Что произошло-то? — хозяйка нервно взмахнула бутылкой.

— Сенсорная перегрузка. Быстрый монтаж, разные ракурсы, смена через две-три секунды…

— Да ладно! Вроде и фильм-то спокойный. Специально такой выбирала, — не поверила Софья, — не боевик с Ван Даммом… Из-за чего тут вырубиться-то?

— Глаз и мозг работают в связке, — задумчиво сказал я, растирая холодные руки Ксении, — но эта связка рассчитана на совершенно иную реальность. Поток изображений, который вывалился с экрана, не поддавался расшифровке — слишком дробный, слишком чужеродный. Память не выдала ни одного соответствия, ни одной точки опоры. Нервная система захлебнулась в хаосе сигналов и запустила аварийный сосудистый рефлекс. Давление упало, кислород перестал поступать в достаточном объёме, и мозг, лишённый питания, ушел в аут.

— Ей нельзя смотреть телевизор? — сообразила Софья.

— Наверное, пока нет. Надо привыкнуть…

— Ничего себе пельмень. А в книжках про попаданок все так бодренько. И с телефонами у них все прекрасно, и с самолетами. И с ноутбуками.

— Ага, — кивнул я, — а когда от нас туда — сразу магию осваивает, причем на уровне, что всем местным раздает люлей, не напрягаясь. И плевать, что аборигены учились с рождения и весь их организм под это заточен, начиная с сосудов и заканчивая вестибуляркой.

— Что такое магия? — тихо спросила Ксения и сделала попытку встать.

— Чародейство, — пояснил я, — это в хорошем случае. В плохом — колдовство.

Тонкая рука взметнулась в привычном жесте и сотворила крестное знамение.

— Этот зверь в твоем волшебном фонаре все-таки не от Бога, — пробормотала Ксения.

— Ясен пень, — мгновенно согласилась хозяйка, — Его на компьютере нарисовали. И Господь там в титрах точно не значится, я бы заметила.

— Прямо в фильме? — проявила недюжинную сообразительность княжна, — а остальные? Они были похожи на людей.

— Люди и были. Обыкновенные актеры. Те, которые изображают разное… но почти всегда хреново.

— Я знаю, кто такие актеры, — княжна выпрямилась, — даже в театре бывала. С мамА. А когда они брали зверя на руки и гладили… они обнимали пустоту? Тогда понятно, почему…

— Почему - что?

— Почему у них не получалось показать настоящие чувства, — просто сказала Ксения, — они играли. Это было видно. В театре я забывала, что это не взаправду. А здесь, в этом вашем… ки — но… не могла забыть.

— Тебя бы в кинокритики, — фыркнула Софья, — сказала – как камень положила.

— Надгробный, — кивнул я, — всему кинематографу последних лет. Ну, как ты?

— На удивление сносно, — княжна прислушалась к себе, — даже съела бы чего-нибудь. Только не сладкого, и не мяса. Сыра бы.

Я вздохнул. Все в очередной раз пошло по бороде, и кого в этом винить кроме обстоятельств? Я страшно торопился от Юльки, гнал машину на максимально разрешенной скорости, чтобы до часа Х успеть поговорить с Ксенией, подготовить ее…

А обнаружил полнейший бардак: одна дама в обмороке, вторая в панике. И хорошо, причина оказалась такой безобидной. До меня только сейчас стало доходить, что я натворил, притащив Ксению сюда.

Иммунитет… У нее нет иммунитета к нашим болячкам, даже обычным гриппу и ОРВИ. То, что мы переносим как лёгкий насморк, у неё вызовет цитокиновый шторм и смерть за три дня. И прививка не поможет, потому что нельзя привить сразу и от всего. Даже с породистыми щенками так не делают.

Современная еда кишит микроорганизмами, к которым у неё нет антител. Сальмонелла, кишечная палочка (даже условно-патогенные штаммы) — гарантированная смерть от обезвоживания. Аллергия… бытовая химия, синтетические ткани — всё это может вызвать отёк Квинке. Положим, супрастин с этим справится, но как она отреагирует на супрастин? Тоже вопрос.

Еда… Я осмотрел то, что приготовила Софья, и понял, что жене отсюда нельзя ничего. Сладкий газированный сидр даст удар по поджелудочной. Инсулиновый шок — кетоацидоз — смерть. В сырной тарелке сто процентов растительное масло и трансжиры: её желудок не вырабатывает нужные ферменты, пара кусочков и острая печёночная недостаточность обеспечена. Копчёная колбаса — это химическая бомба замедленного действия. Выглядит как знакомый продукт, а на деле: Нитриты и нитраты, Е250, Е251, фосфаты, фенолы и формальдегид, те же сто раз не тем помянутые трансжиры… Хорошо, допустим, я буду покупать только фермерские продукты, дорогущие, как крыло от «Боинга». Но кто поручится, что в составе не то же самое? И я не могу пробовать первым, мне-то пополам, я это с детства трескаю и до сих пор жив.

А еще… электричество в розетках, скорость и высота к которым не привык вестибулярный аппарат. Выхлопной газ и хлор – стоит ей оказаться в промышленном районе города и здравствуй токсический отек легкий. Маска?.. Скорее, понадобится противогаз. И я наверняка припомнил далеко не все.

— Соня, — очень тихо сказал я, — убери все это и больше никогда не доставай. Умоляю. А еще… свари гречки. Самой простой гречки. И где можно достать молоко от коровы?

— В зоопарке, — фыркнула хозяйка.

Я опустился на ковер и схватился за голову. Меня захлестывала паника.

То, что за прошедшие три дня ничего не случилось, это было божье чудо. Или его попустительство. Ну и еще то, что Ксения никуда не выходила. Я боялся, что она привлечет внимание необычным поведением, и ее свинтит полиция. Оказывается, не того боялся. Она могла погибнуть, просто выпив банку колы. Или, черт с ней, с колой, стакан чая в не самой чистой забегаловке.

Еще, дурак, думал об адаптации, документах… когда жену впору сажать под стеклянный купол. Господи… ЧТО Я НАТВОРИЛ В НЕВЕДЕНИИ СВОЕМ?

— Ты бы успокоился для начала, — хозяйка все еще держала сидр в руке и качнула перед глазами, — а то сейчас ведь помогу. Как могу. А потом еще пол мыть будешь.

— Если только вот этой тряпкой, — я потянул пальцами спортивки, — Не знаю, с кого ты их сняла и знать не хочу…

— И не надо, — безмятежно подтвердила Софья, — совершенно лишняя для тебя информация. С чего ты так психанул то? Ну, обморок. Дело то житейское.

— Ты бы себя видела, — огрызнулся я.

— Мне простительно, я слабая женщина.

— Вы с Юлькой два сапога – пара. Та тоже не только коня, тяжелый танк на скаку остановит и пушку ему оторвет, а чуть что: я девочка-ромашка, этот ветер меня убьет…

— Кто такая Юлька? — мгновенно среагировала Ксения, прямо из полуобморока.

«Попал?» — спросили смеющиеся глаза Софьи. Кажется, хозяйка почувствовала себя отмщенной и за панику, и за сидр и вообще за все хорошее.

— Моя бывшая подруга, — медленно, не выбирая слов, сказал я, — это было до тебя.

— Ты ей обещался? — взгляд жены был строг и серьезен.

— Нет, — ответил я. Абсолютно честно, разговоров о браке мы, действительно, не вели. А уж кто там чего подразумевал…

— Значит, слова не нарушил. Это хорошо. Очень хорошо, Ангел. Клятвопреступникам гореть в аду, и даже мне было бы тебя не отмолить, потому что не праведная дева. Помолвку забыла и замуж пошла без благословения.

— Постой, — сообразил я, — а ты как? Твоя клятва?.. Этому Мише?

— Так не было клятвы, — жена вдруг лукаво улыбнулась, — то был родительский сговор, а я ни в чем не клялась.

— Вот оно как, — протянул я. И замолчал. А что тут еще скажешь? Что религия – опиум для народа? После того, как меня самого спас складень и молитва Богородице?

…Софья захлопотала на кухне. Мы остались одни, и я, наконец, обратил внимание, как одета княжна — в свое, родное платье. Его все же удалось спасти?

— Софья сказала, что постирала его с… «тайдом, защита белого…» Не знаю, что такое, но результат мне понравился.

— А запах? Не чихала, не задыхалась? Тогда носи и пока не снимай. Я найду тебе что-нибудь льняное.

Почему она поморщилась, я так и не понял. Юлька от слов: «Новая льняная коллекция» начинала подпрыгивать… А Ксения, кажется, решила, что я собрался одеть ее в мешковину.

— Пора, — сказал я, — совсем пора. Пойдем.

— А родная кровь? Я звала тебя и не дозвалась…

— Я же рядом с тобой. У меня со мной не просто родная кровь, она вообще одинаковая. Связь должна быть отличная.

— Как то не укладывается у меня в голове, что тебя — двое, — тихо сказала Ксения, — как это может быть?

— Но тебя же не смущает, что тетрадок – две?

Черный экран телевизора был как портал в бесконечность, а знаки, начерченные прямо в пыли ватной палочкой все еще проступали отчетливо.

— Можно протереть, — тихо сказала Ксения, опираясь на мою руку, — Маша сказала, что ведьма зеркало мыла… время от времени.

— Ты по ней скучаешь?

— Еще как…

— Что я натворил?

— Спас мне жизнь, — тихо сказала она, — разве ты забыл?

— Тссс… Кажется, кино начинается. Только без Чебурашки.

Экран вдруг выцвел, мгновенно, словно мы заглянули в окно, затянутое бычьим пузырем или чем-то похожим. Улицу я не разглядел, зато собственную ошарашенную физиономию — отчетливо. Я подозревал, что это работает не как фронтальная камера мобильного, а немного иначе… но все равно на всякий случай отступил немного вбок, чтобы не попасть в кадр. Но руку оставил на талии жены. На всякий случай, для лучшей связи.

Если уж моя кровь — это частота сигнала, а тело — антенна.

Руки клона изобразили знакомый символ. Ксения чуть помедлила… и ответила. Мы не договаривались с ней заранее, просто не успели, но… тот язык, который я выбрал, не предполагал большого разнообразия сигналов. Все получилось.

Петля замыкалась, и, вроде бы, как положено.

Из кухни запахло гречкой. Неприятный запах, как по мне, но княжна заводила носом и улыбнулась. Кажется, на этот раз все правильно?

— Пойдем обедать?

Она кивнула, но не шевельнулась. Ах, да… В ее мире никто не ходил к обеду, обед приходил сам, в столовую. Но она уже, кажется, поняла, что здесь все иначе.

— Ангел, а что ты собираешься со мной делать?

— В смысле? — споткнулся я. Сама постановка вопроса шокировала. Любить до смертного часа… во здравии и болезни, богатстве и бедности. Разве есть еще какие-то варианты?

Гречка на плите зашипела громче. Софья что-то буркнула на кухне и притихла — прислушивалась.

— Домой хочешь?

Ксения не кивнула, но сжала подол платья так, что побелели костяшки.

— Не сейчас, Ангел. Не сегодня. Но… когда-нибудь. Там мама. Маша. Там моя комната, мои иконы, мой сад. Наше дело, в котором я важна. Здесь я — никто. Я даже не знаю, как называется эта улица.

Я сел на пол рядом с ней, прислонившись спиной к дивану. Взял её руку — все еще ледяную — и начал машинально греть в своих ладонях.

— Я не буду врать, что это легко. Если бы я знал, как тебя вернуть, я бы сказал честно. Но я не знаю. Та река… Ты уверена, что если прыгнуть в нее снова, она вынесет именно туда, куда нужно? Я вот – нет. Механизм работает, но КАК он работает? Бог его знает.

— А ты спроси, — шепнула она.

Я смотрел в серые глаза и чувствовал себя шаманом-шарлатаном, который провернул фокус, убедил богатых туристов, получил деньги… а что дальше-то?

Чтобы замкнуть петлю, клон должен получить материалы исследований назад… но я до сих пор не знал, как это провернул. Что я сделал? Куда и к кому пошел? Может, мне помог Чистяков? А, может, я просто вышел на улицу с плакатом: «Готов договариваться?»

До этого момента все было понятно. Сейчас операция вступала в ту фазу, когда каждый шаг грозил провалом, а маршрутной карты у меня не было.

Что нужно делать, когда не знаешь, что делать вообще?

Стартовать как можно раньше, чтобы было время исправить ошибки. А, для начала, сходить в магазин и переодеться, чтобы, если я случайно встречу на улице знакомых, ко мне не возникли странные вопросы, как у Алехина.

Всем я правду говорить был не готов, признанный городской псих в моем деле карьеры не сделает.

— Ты поскучаешь без меня еще чуть-чуть? — спросил я, заглядывая в самые красивые глаза на свете. — Так надо. Очень надо.

____________________________________________________________

Серый август года дышал жарой и тополиным пухом, который лип к лобовому стеклу. Черный «БМВ» стоял в пробке на проспекте Октября, уткнувшись бампером в заляпанный багажник маршрутки. В салоне пахло табаком, холодным кофе из пластикового стаканчика. И очередным провалом, уже которым по счету.

Казалось бы, чего сложного – проследить за блогером. Причем, не криминальным а этим, как его… краеведом? Задача для дебила на самокате.

Какого черта двое серьезных людей ее опять пропалили, причем где — на улице в середине белого дня!

— …он что, экстрасенс, что ли? — буркнул Павел, плотный мужик с короткой стрижкой и намечающейся лысиной, нервно постукивал пальцами по рулю. — Второй день за ним таскаемся. У нормальных людей дом — работа — дом. Ну, там, в клубешник завернуть… Ан нет! Он, сука, как призрак. Вчера выруливаю возле «Альтернативы» — а он, мать его, уже через дорогу перелетел и на заднюю площадку трамвая запрыгнул на ходу. Я — за ним, а он через пару остановок соскочил, смешался с толпой… пока я искал, где приткнуть ведро, он растворился, как сахар в кипятке.

С заднего сиденья отозвался второй, тощий, с осунувшимся лицом. Он смотрел в окно, провожая взглядом редких прохожих, прятавшихся от солнца в тени домов.

— Он не экстрасенс. Он городской крот. Но умный. Не ездит в такси — потому что там камеры и все эти «белые люди» с приложениями. На своей тачке не гоняет — номера наверняка в базах. А тут — дворы. Понимаешь, Паша? Он знает каждый проходной подъезд, каждую щель между гаражами. Вчера я его засёк у Пятёрочки на Свободе. Думал, в магазин зашёл. Хрен там! — Сергей хрипло усмехнулся. — Он через арку с мусоркой махнул, через калитку, и уже на Кирова был.

— И главное, — подхватил Павел, сбрасывая скорость перед следующим перекрёстком, — он даже не оборачивается! Ну, блин, он нас не замечает вообще. Я ему вчера в спину дышал, а он по гаражам попетлял, и пошёл себе дальше, как по бульвару. Такое впечатление, что для него этот способ — норма жизни. Не слежка, а так, прогулка. Он просто привык так передвигаться, и ему по барабану, что за ним кто-то тащится.

— Вот именно. Он даже не парится. Уходит от нас без напряга, — Сергей затушил окурок в пепельнице, забитой под завязку. — Он знает Ярославль не по навигатору. Он по подворотням тут с детства…

Наступила неловкая тишина. Пробка чуть рассосалась, машина дернулась вперёд.

И тут Павел вдруг резко притормозил, чуть не влетев в бампер впереди стоящей «Лады».

— Серёга! — выдохнул он, и голос его прервался. — Серёга, смотри!

По тротуару, в тени деревьев, не спеша шёл невысокий мужчина в светлой льняной рубашке с закатанными рукавами, в добротных тёмных джинсах и удобных кроссовках. Солнечные очки скрывали лицо, но походка была неуловимо знакомая — пружинистая, уверенная. Насмотрелись на эту походку, в зубах навязла…

— Он! — прошипел Павел, вжимаясь в кресло. — Чёрт! Опять переоделся! Только что в костюме был и в шляпе, а сейчас — в джинсах. В туалете что ли?

— А почему он в другую сторону идет?

— Лять… передумал! Вспомнил, что утюг забыл выключить. Какая на фиг разница? Сейчас нырнет в какую-нибудь щель и мы опять его потеряем... Что делать?

Сергей медленно повернул голову, глядя на напарника тяжёлым взглядом. Пальцы его правой руки сжались в кулак, потом расслабились. Он молчал несколько секунд, наблюдая, как фигура в рубашке свернула в тень старого кирпичного дома, мельком глянула на доску объявлений и шагнула в арку.

— Будем брать.

— Прямо сейчас? Здесь? Среди дня?

— А когда? — рявкнул Сергей, открывая дверцу машины. Сухой горячий ветер ворвался в салон, подняв пух с пола. — Он сейчас выскочит в соседний двор, сядет на трамвай до Резинотехники, и мы опять уйдём в отбой. Брать. Прямо сейчас. Быстро, тихо и без разговоров.

Они выскочили из машины, хлопнув дверями. Сергей на ходу поправил очки и кивнул в сторону арки, которая уже почти растворилась в золотистом свете низкого солнца.

— Загоняем в угол. Там, за трансформаторной будкой, глухо. Выбьем из него, — он понизил голос до шипения, ступая по нагретому асфальту, — где вторая баба. И дело в сторону.

Они свернули во двор, и тяжёлая железная калитка, которую только что придержала чья-то рука, ещё качнулась, приглашая их в тенистый, прогретый за день лабиринт старых гаражей и подъездов.

_____________________________________________________________________

Антон, конечно, что называется, катастрофизирует риски. И если с иммунитетом и болезнями его опасения реальны (вспомнить хоть историю семьи Лыковых), то остальное… ну, у мужчин бывает. Так-то план ясен: перестать паниковать, сделать календарь прививок, провести нормальную адаптацию… Ксения не ребенок, чтобы совать пальцы в розетку и если ей сказать, что нельзя, и объяснить почему – она и не будет. В целом она, конечно, Маугли. Но и Маугли вполне себе грамотно адаптируют. Например, продукты есть безопасные и это так называемая «красная база», на ней вполне можно жить. Остальные вводят по чуть-чуть и смотрят на реакцию.

Вопрос, почему Михаил до сих пор не свалился с каким-нибудь эпилептическим припадком от рекламы на улице? Они разные люди с разным опытом. Граница с Китаем во второй половине XIX века — это:

Контрастный свет (солнце в горах, ночь в степи, отблески костров),

Резкие звуки (выстрелы, крики, лошадиный топот),

Постоянная смена картинки (погони, засады, переходы).

Вестибулярный аппарат и зрительная кора Махаила тренированы годами. Мельтешение рекламы для него — детский лепет по сравнению с тем, что он переживал на службе.

На службе он научился замечать движение краем глаза, но не поворачивать голову. Уличные экраны для него — просто движущиеся пятна на периферии. Он их видит, но не допускает в центр внимания, пока они не становятся угрозой. Ксения же, как гражданский человек, автоматически переводит взгляд на движение — это эволюционный рефлекс, но без тренировки он её и губит.

Военный опыт (особенно разведка, дозоры, засады) учит мозг работать в режиме «приёмник + анализатор», а не «зритель + потребитель». Михаил не просто видит — он сразу классифицирует: «опасно / неопасно / игнорировать». Если объект не несёт угрозы (а рекламный экран не стреляет и не двигается в его сторону), мозг тратит на него минимум ресурсов. Ксения не имеет этого фильтра.

Михаил, главное, умеет управлять дыханием и сердцебиением. То что показывал граф Калиостро в «Формуле любви» это довольно простая практика. Офицер, участвовавший в перестрелках, умеет в критический момент сбить пульс, притормозить выброс адреналина, не дать панике взять верх. Если Ксения при виде Чебурашки запускает «режим паники», то Михаил при виде яркого экрана автоматически включает «режим оценки», а не «режим испуга».

И – он не ученый, он солдат. У него выработалась психологическая привычка: «Я не понимаю, что это, но я это приму и разберусь потом».

Глава 22 Мещанин из дворянства

Я свернул под арку с доской объявлений сбоку, машинально отметив, что дают отличный спектакль… Сводить Ксению в театр? Раз уж телевизор выпилился.

Солнце уже клонилось к закату, и тень от старого купеческого дома лежала поперёк проезда, разрезая двор надвое. За трансформаторной будкой начинался лабиринт гаражей, ведущий на улицу Свободы.

Знакомая тяжесть в затылке и холодок вдоль позвоночника появились, когда я шагнул во двор… то есть ровно в тот момент, когда назад уже не отыграешь. Случайность? А черт его знает.

За спиной я услышал шаги и дыхание с характерной хрипотцой… бросай курить, мужик, вставай на лыжи. Хлопок автомобильной дверцы, глухой, немецкий, не похожий на хлопок наших машин, предупредили, что преследователь не один.

И что им из-под меня надо? Самые простые версии отпали сразу: ни гопники-алкаши, ни оперативники Чистякова на крутых немецких тачках не ездят. Максимум, «Лада». Серая или белая «Веста» в городе — просто часть пейзажа. Она не привлечет ничьего внимания… и это НАСТОЛЬКО очевидно, что на заднее стекло вполне можно лепить наклейку: «Автомобиль дорожно-патрульной службы скрытого контроля». Это уже ничего не убавит и не прибавит.

И куда бедному крестьянину податься?

Калитка на Свободу, лестница прямо под ногами, которая вела в подвальчик «Ремонт обуви»… кто понимает — просто звездные врата, портал, мать его, а не подвальчик. В таких ВСЕГДА есть окно на другую сторону дома, типовая застройка же, знаешь один – знаешь все… Но по железной двери визуально не определишь, открыта или заперта наглухо, а ошибаться нельзя.

Я выбрал путь не вниз, а вверх, на ржавый козырёк над дверью. Козырёк был метрах в двух с половиной от земли, и его не было видно снизу из-за нависшего выступа стены — специальная архитектурная деталь всех ярославских купеческих домов: фальш-карниз, за которым в старину прятали водостоки.

Светлая рубашка удачно слилась с выцветшей штукатуркой. Интересно, отстирается? Главное, Ксении не показывать, еще одной стирки в ее исполнении дом не выдержит.

Внизу хлопнула железная калитка. В арку влетели двое. Хриплый голос выдохнул:

— Твою мать! Я же видел, он сюда зашёл! Здесь же только одна дорога — на Свободу! Куда он делся?!

Они остановились прямо подо мной — так близко, что я видел макушку лысого и блестящую от пота шею второго. Они стояли в двух метрах от меня и, стоило хоть одному поднять голову, могли и… нет, не заметить, но заподозрить и проверить.

Люди не смотрят вверх. Почти никогда, если их специально не обучили этому. На протяжении миллионов лет наши предки выживали, отслеживая угрозы на земле: хищники, змеи, камни под ногами, другие племена. Взгляд вверх был нужен только для поиска фруктов или для наблюдения за хищными птицами, но основная угроза всегда шла по горизонтали. Мозг автоматически сканирует пространство на уровне глаз и ниже — это базовый инстинкт, который не требует сознательного контроля… Наш мозг — ленивая жопа, которую нужно пинать в режиме нон-стоп, иначе получается вот такая фигня: два «охотника» стояли прямо подо мной и разговаривали в полный голос.

Потный дёрнул за ручку железной двери подвала — закрыто. Правильно я сделал, что не стал терять времени.

— Мусорка? Он в мусорку нырнул?

— Да какая мусорка, Серега! Там же через край сыпется, несколько дней не вывозили… он бы завонял, мы бы учуяли!

Они мели глазами по двору и я примерно представляли что они видят — подъезд закрыт на домофон, калитка на Свободу заперта изнутри на щеколду (что дворники всегда закрывают её, чтобы бомжи не лазали), стены дома глухие, без окон на уровне первого этажа.

Их взгляды скользили по стенам, по гаражам, по мусорным бакам, по трансформаторной будке. Они искали горизонтальный путь. А его тут не было.

Интересно, как быстро им в голову полезет инфернальная чушь про телепортацию, ведьмины круги и шапку-невидимку?

Лысый зло сплюнул.

— В подвал нырнул, больше некуда. И на ключ закрылся. Быстро и бесшумно не вынешь, а громко… Аркаша шуметь запретил.

— А в рог ему не запаять? Запретил он, подумаешь, какая цаца. Гармонист гребаный.

— Ну, попробуй железную дверь плечиком высадить. Надеюсь, ОМС у тебя не просрочен? И апельсины носить не буду.

— А на кой вообще искать бабу таким тупым способом? — потный потер шею, — через его контакты не проще?

— Аркаша пробовал. В соцсетях у него фотки только этой… которую мы перепутали. А второй нигде нет, он мне вообще только одну фотографию показал, вроде как с косплея… Под старинную, где она в шляпе с перьями, на голове такое накручено… — он показал пальцем. Вышло весьма похоже на детский жест «чокнутый». — А больше у него ничего нет. И поди ее узнай, вряд ли она в таком виде по улицам ходит.

— А косплей поискать? Они же все на виду, блог-то точно ведут.

— Может и ищут, — второй пожал плечами, — кто-нибудь на сеть посажен… если найдут, дадут отбой. Пока не дали, значит, все в силе.

— Либо баба, либо ее дневник? — явно повторил потный, — странно до предела. Что может быть у бабы в дневнике? Запись на ногти?

…У меня зачесалась спина, в аккурат между лопатками. Это что же получается — за мной следит кто-то, кто ЗНАЕТ тайну катакомб? И знает, что я не просто был и вернулся, а вернулся не один. У него есть фото Ксении, скорее всего, оцифрованный портрет… это не страшно, по нему хрен кого опознаешь, особенно если фильтр наложили.

Но то, что жену ищут…

Кто, мать его за ногу, здесь такой ушлый?

Зуд между лопатками обернулся резким холодом, от которого я чуть не сверзился вниз. Ответ-то мог быть только один…

Резкий табачный дым защекотал ноздри. Похоже, так ничего и не решив, ребята решили перекурить проблему.

Интересно, дальше-то у них какие планы? Надеюсь, палатки в багажнике нет? Хотя… точка удобная, и я их тут по любому перележу. Приходилось… Так что располагайтесь, ребята, не стесняйтесь. Чувствуйте себя как дома. Какое счастье, что я нынче без трубки! Вот был бы прикол, если бы телефон зазвонил… у меня еще рингтон такой поставлен: концерт для виолончели. Надо было скрипку, может, за застрявшую кошку бы приняли?

***

… — И как ты ушел? — полюбопытствовал Юрка. На плите закипал чайник, а на город тихонько опускались сумерки.

— Ногами. Ничего эпичного. Покараулили впустую, решили, что либо я все же как-то свалил, либо сидеть там буду до Страшного Суда и даже во время. Решили, что надо доложить некоему Аркаше-гармонисту, пошли докладывать… потом я услышал звук мотора.

— Гармонисту? — удивился Алехин, — интересный позывной.

— Может, играет, — отозвался я, — в оркестре народных инструментов.

— Или еврей… что ты на меня так смотришь, Гармонист – вполне распространенная еврейская фамилия.

— А еще в криминальной среде пачку налички называют «гармошкой» — припомнил я, — может, воровской бухгалтер… или фальшивомонетчик.

— Или еще проще, виртуозно играет на нервах… короче, хрен вычислишь.

— Открою тебе секрет, ­— усмехнулся я, прихлебывая ядреный чай и закусывая бруском сыра с протеином… брусок этот я затолкал за щеку почти весь, жрать хотелось неописуемо, — тайные общества вообще хрен найдешь. Потому они и тайные. И если ты мне сейчас зарядишь про масонов, которые свои символы веры даже на деньгах рисовали, я тебе в глаз дам.

— Масоны – это попса, — отмахнулся Алехин. — Но… ты реально думаешь, что это «Трикона»? Так круто спряталась, что сто тридцать лет найти не могут?

— Потому что не ищут. Ты же не ищешь сбежавшего из зоопарка Бармаглота? Или Королевство Хрустального Черепа?

— Его уже до меня нашли… Один парень с кнутом и в шляпе. Но мысль я уловил. Погодь, схожу за ноутом. Что искать будем? Меценатов? Закрытый фонд, который спонсирует непопулярные научные исследования… типа квантовой физики на очень странном оборудовании? Я бы отследил, кто ходит на закрытые рауты. Судьи, профессора, отставные военные…

— Мыслишь правильно, — кивнул я, — действуй, благословляю. А я попробую сделать то, что должен был давным-давно, но, блин, почему-то додумался только сейчас.

А почему — понятно и ежу. Даже тому самому ёжику, бритому, пьяному, в каске и бронике…. Ксения погибла — и вся история для меня резко закончилась. Все что дальше — было тупо неинтересно.

А ведь оно БЫЛО!

Для историка – непростительная ошибка. Да, как правило, глубоко мы знаем только свой период, но представление то нужно иметь обо всем, со времен триаса… И я его имел, правда безо всякого удовольствия, что таки попахивало извращением.

Короче, с чего начать — я примерно знал. С папочек с веревочками!

По времени я еще успевал с запасом, если на машине…

— Юрка, я твоего коня промну?!

ГАЯО — это проклятое место, отвечаю. Служит специально для того, чтобы отбить интерес к истории у того, у кого он случайно вырос… Нет, к самому зданию на Советской никаких претензий не было, бывшее коммерческое училище постройки аж четырнадцатого года прошлого века было каноничным до мемности: массивное, добротное, в стиле неоклассицизма со всеми архитектурными особенностями, которые язык не поворачивался назвать излишествами… фишкой его были окна на фасаде, не шеренгами, а в ромбик, отчего суровое квадратно-кубическое солидное учреждение напоминало легкомысленное платьице в горошек. Или это у меня такие странные ассоциации?

Проблемы начинались за стеклянными дверями. И — нет, никаких мишек с пирогами!

Для начала — расписание, которое запомнить невозможно. Я — не помнил, хотя провел тут безвылазно чуть не половину сознательной жизни. Кажется, первую половину недели архив работал до пяти, в пятницу — удлинённый день, а в четверг — сокращенный и работа только с электронными документами… или я что-то путаю?

Дальше начинался отдельный квест: просто так получить нужные документы на руки было нельзя, их следовало сначала официально запросить из музея или любой другой организации из тех, которые есть в списке… закрытом внутреннем списке. Запрос шел по инстанциям около месяца. Потом материалы нужно было заказать по телефону, и если ты закажешь их, к примеру, в понедельник, то в читальный зал их вынесут в среду…

К счастью, большинство бюрократических рогаток легко и непринужденно обходились с помощью тривиальной шоколадки, в моем случае конфет: «Кочегар Петя». Я таскал их сюда не коробками и не кулечками, а пакетами из «Пятерочки». Поверьте, если вопрос решают несколько женщин и он не решился с помощью конфет, значит, вы принесли мало конфет. Или не тех.

Я принес те и много, поэтому вожделенная кожаная папка с веревочками лежала передо мной на столе уже через двадцать пять минут: скорость для этого учреждения феноменальная, болид Формулы – 1 нервно курит на обочине...

— Сделать вам кофе, Антон Васильевич? — шепотом спросила Анечка, «девушка» лет пятидесяти.

— Угу, пасиб… — кивнул я с головой ныряя в воды Леты. На сей раз исключительно метафорически.

… Любому тайному обществу нужно легальное прикрытие. Иначе обязательно кто-нибудь заинтересуется, а с чего это уважаемые люди время от времени собираются в одном (или в разных) местах, что они там делают и не злоумышляют ли на существующий миропорядок.

Такие вопросы рано или поздно возникали всегда, и стоило дать всем зевакам заранее любое понятное объяснение. «Трикона», например, маскировалась под «Ярославский кружок любителей физики и астрономии».

А это была ниточка, да еще и какая. Для понимающего человека (к коим я себя скромно причислял) — просто корабельный канат. В 1902 году губернатором стал Александр Сибирцев, который требовал от всех кружков и обществ ежегодные отчеты о личном составе… вероятно, причина была веской, в воздухе отчетливо пахло порохом. В двери стучалась первая русская революция, причем, стучалась ногой, обутой в рабочий ботинок.

«Дело № 142 о выдаче свидетельств членам общества за 1906 год» было пятой пухлой папкой… Двери зала давно закрылись для посетителей, но нас с Анечкой такие мелочи не касались. За ночную работу я доплачивал ей, и далеко не конфетами столько, что она была готова караулить меня сутками.

И приносить кофе, сначала черный, но по мере того, как темнело за окнами, в бумажных стаканчиках появлялись сливки, сахар, сироп и даже шоколад.

Помимо прочих интересных сведений, в деле были обязательно фотографии членов правления и копии удостоверений.

…На одну из них я сейчас и смотрел в полнейшем изумлении: пожилой благообразный мужчина с длинной окладистой бородой, Попечитель, держитесь… «Общества призрения нуждающихся исследователей». Ты ли, друг мой незабвенный? Похож, но… имя и фамилия были совершенно другими и даже сословие — мещанским, а это фокус, я вам скажу, уникальный… проверяли эти общества под лупой, и если кто-то менял фамилию, это должно было быть абсолютно законно. Замужество, усыновление…

Глазами души я представил себе усыновление мужика пенсионного возраста и едва не заржал — ну и дичь порой в голову лезет.

— Анечка, — позвал я, постукивая в нетерпении ногтем по полированной крышке стола.

— Кофе? — подняла голову она.

— Нет, ­— виновато вздохнул я, — поработать. И плотно. Даже, я бы сказал, творчески, с полной самоотдачей. Не обижу.

— Для вас, Антон Васильевич, хоть сережку из ушка, — твердо отозвалась Анечка и подобралась как породистая гончая. Нюх у архивной дамы был воистину собачий, поэтому я в свое время ее и прикормил сначала конфетами, а потом и деньгами.

Для начала мы перерыли фото инвалидных обществ, ожидаемо обнаружили кучу всего, кроме того, что нужно. Подняли архивы жандармерии, но нужных фото там не было по вполне понятным причинам… А газеты столько просто не хранились.

Удача поджидала меня в семейном альбоме господина Шуваева. День рождения супруги или крестины внука, пес его знает – но нужная физиономия сбоку маячила и довольная была до нельзя… Я отсканировал лицо и наложил на фото попечителя. Совпадение черт лица — 98%.

И как ты провернул такой фокус? Впрочем, при твоей-то ловкости…

Стопка листов бумаги и карандаши на каждом столе стояли по умолчанию, в век заметок в телефоне это был отличный способ упорядочить мысли. Попробовав пальцем грифель, я написал: 1894 год. Кирилло-Афанасиевский монастырь. Два года послушничества и жесткой проверки на «беснование» и связи с миром, и на исходе, в девяносто шестом постриг в малую схиму. Мой друг Григорий становится иеродиаконом под именем инока Алексия… Почему не на букву Г? Ах ты боже ж мой, понятно. Приятель не хотел давать никаких ниточек и выбрал способ наречения не по первой букве мирского имени, а по дню святого в день пострига… Вот шельма! Аплодирую стоя!

Надо думать, за эти годы он добрался до старых монастырских архивов и скопировал полный план подземелий… и во втором году снял сан «ради ухода за тяжело больной тетей».

В фондах Ярославской духовной консистории (ГАЯО, фонд №230) мы с Анечкой нашли «Дело по прошению бывшего иеромонаха Алексия о сложении с себя священного сана». Расстрига давал подписку о том, что не будет хулить церковь. В деле была доверенность на его гражданского поверенного, на всякий случай я запомнил фамилию, несколько раз повторив ее про себя. А с фамилией приятеля и правда все было насквозь законно и проведено через Казенную палату: иеромонах Алексий выходил в мещанское сословие, а фамилию брал крестного.

Дворянин, ротмистр Григорий Иванович Смородин стал мещанином Алексеем Ивановичем Платоновым. Отчество - единственное, что не менялось никак (законно). Но сколько на Руси тех Иванов?

Надо думать, Граве и компания его тоже искали, но поди еще найди такого ушлого. А он не только возродил «Трикону», но и плотно, накрепко повязал ее с местным криминалом.

Многое становилось понятным. И откуда "Трикона" узнала о Ксении, и как Михаил стал таджиком... С нынешними то возможностями мафии, могли и марсианином сделать. Неясно было только одно - я то им за каким надом? Просто чтобы заткнулся? Так вроде уже молчу. А если состоится дуэль, так и навеки могу замолчать.

Глава 23 Неожиданный визит

Скука Ксению не мучила.

Дисциплина ума и тела – сокровище. Миллионы мучеников выгорания, тревожности, апатии и депрессии дали бы себе правую руку отрезать, а ей оно досталась как заслуженная награда за детство и юность.

Воспитывать аристократок начинали с пеленок.

Подъем в половине шестого, обязательные молитвы «Царю Небесный», «Отче наш», «Богородице Дево, радуйся», Символ веры, утренняя молитва ко Господу, о здравии и упокоении близких… Около часа занимало утреннее правило, и все это время надо было отстоять на коленях, с прямой спиной и развернутыми плечами, отбивая точно выверенные поклоны в нужных местах.

Затем завтрак, к нему нужно было выйти в утреннем туалете, чтобы шпильки не торчали и кружево не топорщилось.

Первая половина дня была заполнена чтением вслух и вышиванием, сборами к выезду, выбором шляпки и перчаток. А еще нужно было успеть заехать в церковь на позднюю литургию, если не были на ранней.

После чередой шли визиты, объезжали пять – шесть домов, в каждом четверть часа светской беседы... звучит приятно и необременительно? А если добавить переезды в тряской карете по булыжнику, да в холод, да в дождь? Корсет, сдавливающий ребра и необходимость сидеть прямо. Холод и сквозняки.

Беседа была жестким этикетным спектаклем, любое даже не слово, неверный взгляд могли стоить будущего не только самой Ксении. Надо было помнить имена всех домочадцев, кто кем и кому приходится, знать последние новости, или убедительно делать вид… Понимать, кому какой комплимент сделать, кого не задеть, избегать острых тем. Каждая фраза взвешивалась, каждая интонация контролировалась. Врать не полагалось, но и говорить правду в лоб было нельзя. Колоссальное умственное и эмоциональное напряжение, к которому княжна привыкла и не замечала, как рыба не замечает давления воды, в которой живет.

Примерно к двум пополудни возвращались домой, снова переодевались, читали «Отче наш» в столовой перед обедом, после обеда – благодарственную.

Обязательно шли занятия фортепиано и письма родным, чтения «Жития…» Выезд на бал или в театр - ни в коем случае не развлечение, а тяжелая работа: танцы по расписанию – и попробуй нарушь, беседа только на определенные темы, снова этикет, чтимый, как Писание.

Вечернее правило читали в спальне, тут допускалось некоторое послабление, Псалтырь могла вслух читать личная горничная.

Свободное время? Нет, не слышали.

Так что скучать у княжны не выходило, чему не научили, то и не умеем.

Он предложения сплести кружево на шторы или зачинить все чулки ее отговорила сама Софья… и правда, что там чинить? Странная ткань, больше похожая на паутину, расползалась под пальцами.

– Они одноразовые… если повезет.

– А если не повезет?

– А если не повезет – ниразовые.

Зато готовка пошла на ура. Новая подруга это дело умела и любила, но на себя одну не тратилась. А вот вместе – другое дело. Ксения обогатила книгу рецептов хозяйки суфле по-итальянски с пармезаном, сама начала осваивать мудреное искусство зефирных цветов… а про кислые щи все понимали обе, хоть и немного по-разному.

­– Если мы достанем телячью голову, – вслух помечтала Ксения.

– Запросто. Сейчас хоть слоновьи уши достать можно. Правда, не уверена, что они будут именно от слона, но зато доставка точно будет до дверей.

Дружный смех прервал странный звук. Словно в окно постучали. Оно бы и ничего, нормально… вот только этаж то был далеко не первый.

Софья подняла руку. Дробный стук повторился, словно стайка псиц села на подоконник, и обуты те птицы были в железные сапожки… или вообще, подкованы.

Женщина шагнула к окну и резким движением отдернула занавеску.

– Странно… Думала, мальчишки балуются. А тут вроде взрослый мужик, ­– растерянно сказала она и, распахнув форточку, громко заорала, – Что творишь? Я тебе сейчас кастрюлю с борщом прямо на костюм выверну!

– Михаил… – оторопела княжна.

Внизу, подбрасывая на ладони горсть мелких камушков, стоял и ухмылялся его сиятельство, граф Толь. Собственной персоной.

… – Со мной пойдешь, – заявила Ксения, – на всякий случай.

– Думаешь, он что плохое удумал?, – подобралась Софья.

– Не думаю. Но замужней женщине с мужчиной наедине встречаться не след…

– Да на каком «едине», прости Господи меня, грешную? Четыре дома на вас смотрят. Но если так тебе спокойнее будет, схожу, конечно. Как он здесь оказался-то?

– Думаю, сейчас и узнаем…

Ксения машинально потянула с вешалки платок и накинула на голову. Глядя на это дело, Софья понимающе хмыкнула.

Во дворе-колодце было не жарко, густая тень берегла его от причуд солнца, которое только к последнему месяцу сообразило, что неплохо бы и поработать… и, видимо, весь нерастраченный запас тепла решило вылить одним ведром.

Направляясь к Михаилу, Ксения рефлекторно опустила глаза, но почти тут же вскинула их: этого не могло быть, потому что этого не могло быть никогда… но вот же он, стоит, ухмыляется. Одет во вполне приличный сюртук и… голой головой!

Это ПРАВДА он, или княжна умудрилась перегреться, переволноваться, пере… еще что-то там, и сейчас у нее, как выражалась Софья, вольты пошли?

О галлюцинациях Ксения не знала ничего, кроме того, что они бывают в лихорадке. Являются, пугают. Наставляют. Иногда даже сказывают, куда кубышку упрятали (Маша рассказывала, как у них в деревне к одной вдове с детишками померший супруг в аккурат у овина явился. Или у дровника… и захоронку с целыми пятью рублями показал).

Но камешками они не кидаются, это точно!

Ксения взяла себя в руки и с точно отмеренной дозой сердечности произнесла:

– Граф, позвольте представить вам мою подругу, Софью Александровну…– повернулась к Софье: – Его сиятельство граф Михаил Толь.

– Можно просто Соня, – встряла подруга и протянула руку… не высоко и ладонью вниз, а вертикально, как для рукопожатия.

Княжна зажмурилась. Вот так всегда, как захочешь все сделать по правилам, безупречно, так вечно: то дождь, то кто-то из гостей пьян.

– Софья Александровна немного… – пробормотала она и замялась. Эксцентрична? Невоспитанна?

– Права, ­– помог ей Михаил. И Ксения отбросила политес.

– У меня два вопроса, ­– выпалила она, – откуда ты здесь взялся и как меня нашел?

– А ты пряталась? – шевельнул бровью граф… – Что ж, на первый вопрос ответить проще. Когда этот… утащил тебя в реку, я перекрестился и сиганул за ним. А потом просто шел за вами, стараясь не отстать, потому, что дороги в подземельях я не знал. И все равно немного отстал и заблудился. А когда выбрался…

– Был слегка ээээ… дезориентирован? – проявила Софья несвойственный ей такт.

– Решил, что спятил, – откровенно признался граф. И наплевать ему было, как это звучит: высоко, низко, благородно или как-то иначе. Он говорил, что думал. – До сих пор так считаю. Совершенное безумие тут творится.

– Но вы, Миша, в нем неплохо ориентируетесь, – Софья кивнула на его костюм, ботинки и торчавший из кармана мобильник.

– Служба такая. Быстро ориентироваться. Штаб-ротмистр особого отделения жандармерии Ярославской Губернии, честь имею, – каблуки ботинок щелкнули не хуже сапог с набойками.

– О… Может быть тогда поговорим в доме? Полицию, конечно, не зовут, максимум, вызывают, а так-то она сама приходит… но для господина офицера я готова сделать исключение. Чай с зефиром?

– Буду премного благодарен, уважаемая Софья Александровна, ­– коротко кивнул Михаил.

***

На столе стояла плетёная корзина из светлой лозы — неглубокая, широкая, выстланная льняной салфеткой. В ней нежной, пастельной горой лежали розы, герберы, цикламены и даже три белоснежные орхидеи с хищными розовыми сердцевинами… чуть матовые, с тонкими лепестками, цветы слегка просвечивали, когда свет из окна падал на них. От корзины тянуло ванилью и яблоком — не резко, а мягко, почти нежно. Михаил не сразу догадался, что это не просто цветы для украшения стола, а, так сказать, блюдо…

Явился толстостенный, фаянсовый чайник, расписанный мелкими синими цветами. Из носика вился пар, влажный и тёплый. Чай заварили крепкий, с бергамотом, и когда Софья разливала его по тонким фарфоровым чашкам с золотым ободком, в воздухе смешались два запаха: цветочный и чайный, и стало уютно.

На отдельном блюдце лежали ломтики яблока и горсть орехов — просто так, чтобы было чем закусить зефирную сладость. Очень… тонко.

Софья подвинула корзину ближе к середине стола, поправила салфетку.

— Пробуй, — сказала она, глядя на Михаила. — Свежие. Вчера утром лепили.

Михаил посмотрел на цветы. Они лежали вместе — одни чуть плотнее, другие воздушнее, но все одинаково аккуратные, без изъянов. Взял один, поднёс к лицу, вдохнул.

— Пахнет, как в кондитерской, — сказал он и надкусил. — Мягкий. И не приторный.

Прожевал, запил глотком чая и откинулся на спинку стула.

— Ксения, ты тоже лепила?

Она кивнула, не поднимая глаз.

— Софья учила. Я в первый раз.

— Хороший первый раз, — сказал он спокойно. — У тебя руки лёгкие.

Софья усмехнулась в чашку, но ничего не добавила. Ксения взяла другой цветок — тот, что лежал с краю, — и тоже попробовала. Едва заметно улыбнулась. Вкус был правильным.

Чаепитие шло не спеша. За окном уже золотился вечер, свет ложился на скатерть, и корзина с цветами стояла в центре этого света, как простая, но красивая вещь, которую не нужно оценивать или сравнивать. Она просто была.

— Случай свел меня с женщиной, которая хорошо знает … Ангела, — Михаил попытался не запнуться, и у него почти получилось, — она необыкновенно умна, наблюдательна, любопытна… и очень сдержанна. Мне пришлось попотеть, чтобы незаметно выудить у нее адрес «давней знакомой» этого проходимца… прошу прощения, дамы, с которой у него некий непонятный гешефт.

— Вполне понятный, — фыркнула Софья, — и абсолютно честный. Не по полицейской части, ваше благородие.

Спорить граф не стал, обстановка не располагала. Зато очень располагала к уютной неторопливой беседе обо всем и ни о чем. Например, о погоде. Или об общих родственниках…

— Скажи мне, как здоровье твоего отца? — Ксения подняла изумленный взгляд.

И тут Михаил… нет, не сорвался, конечно. Но холодное, как лед в бокале, НЕДОУМЕНИЕ в его голосе проскользнуло и царапнуло острыми краями, — На голову его светлость, часом, не жаловался? Втянуть девушку в такое. А ты… лакея с запиской послать не могла? Ко мне. Я бы нашел лекарство, для будущего тестя расстарался бы.

— Я не могла предупредить, — она не подняла головы. — Всё случилось быстро.

— Даже два слова?

— Я не знала, что сказать.

— Ты могла сказать правду, — в тесной кухне он был похож на того самого слона в посудной лавке и поворачивался осторожно и редко. Повернулся и застыл, глаза в глаза, — Я бы понял.

— Ты бы не понял, Михаил. Ты бы стал спасать меня.

— Я и так пытался.

— Вот. Поэтому я не сказала, — она чуть улыбнулась, но невесело. — Я не хотела, чтобы ты меня спасал.

Он смотрел на неё долго, потом спросил тихо, почти шёпотом:

— Ты хотела умереть? Извини, не верю.

Она смотрела ему в глаза. Не отвела взгляд.

— Ты спрашиваешь как жандарм или как жених?

— Я спрашиваю как человек, который ждал тебя.

Она помедлила, потом сказала:

— Я не могу тебе ответить на этот вопрос, Михаил.

— Почему?

— Потому что ответ — это не только моя тайна.

Он выпрямился.

— Ты дала мне слово, Ксения.

— Я помню, — она поднялась, встала напротив него. — И я его нарушила. Я промолчала, я не бросилась к тебе, потому что поняла: мы не сможем быть вместе. Не потому что я тебе не доверяю.

— Тогда почему?

Она молчала. Он ждал. Потом она сказала:

— Потому что я выбрала не тебя.

Он смотрел на неё, не двигаясь.

— Значит, это правда.

— Это не правда и не ложь, — она взяла его руку. — Это моя жизнь, Михаил. И она не должна была поломать твою.

Он молчал. Потом осторожно вынул руку и встал.

— Софья Александровна, благодарю за прекрасный чай. Запишите мой номер, — сказал он уже у порога. — Если передумаешь — я… готов передумать тоже.

И вышел. Тяжелая железная дверь, которая обычно немилосердно скрипела в старых петлях, закрылась за ним легко и совершенно бесшумно.

Софья проводила его взглядом и развернулась к Ксении.

— Это он о чем? Не поняла я что-то… Загадочный какой мальчик. Прямо Мельмот-Скиталец.

Княжна была бледной как простынь и кусала губы:

— Сонечка… А вот я, боюсь, поняла. Боже и все его ангелы!

— А малость яснее можно? Без великосветских намеков и иносказаний, чисто для народа?

— Он решил вызвать Ангела, — Ксения стояла у окна, глядя на улицу.

— В участок? — опешила Софья, — так ведь отделение-то его того… Смыли… летейские воды.

— Нет, Сонечка, не в участок.

Хозяйка сдвинула очки на нос и уставилась на гостью глазами круглыми, как у совы.

— Да ну! Быть того не может.

— Боюсь, что может. И попустил же меня Господь повестись на всю эту физику с любовью! Права была мамА, не родилась страшной, так хоть дурочкой притворись, может, и отвернет беду.

***

Машина стояла в тени старого тополя, на самом краю парковки у круглосуточной аптеки. Андрей то и дело проводил ладонью по лобовому стеклу, стирая испарину, и поглядывал на тусклую зелёную точку на экране смартфона, закреплённого на панели.

— Смотри, — сказал он напарнику, кивнув на экран. — Он уже двенадцать минут стоит в одном месте. Это не магазин, тут даже светофора нет — жилая застройка. Если бы вышел перекурить — давно бы докурил. А он сел и сидит. Ну, в гости пришёл.

Павел сидел на заднем сиденье, обхватив колени руками, и молча следил за тем, как точка неподвижно зависла среди серых прямоугольников на карте.

— Странно, сейчас даже ребёнок догадается, что мобильные можно отследить. Нельзя же быть таким беспечным. Это же элементарно.

Павел усмехнулся — коротко, беззлобно.

— Этот ребёнок не догадается. Он у нас немножко дикий. — Он ткнул пальцем в сторону угасшей точки. — Он не понимает, что мы видим его по сигналам вышек. Техника для него — магия.

Андрей повернул голову, в зеркале заднего вида блеснул его напряжённый взгляд.

— И всё же… — протянул он. — Странная идея — искать одну женщину с помощью другой.

Павел перегнулся вперёд, положив подбородок на спинку переднего сиденья. Его глаза блеснули в полумраке салона.

— Нормальная идея. Как видишь, рабочая. — Он кивнул на экран, где точка снова чуть сдвинулась. — Если женщина заинтересована в мужике, она про него знает всё. А если пока не знает, то в скором времени узнает, как ни прячься. Мотивация — страшная сила так-то.

Павел хлопнул ладонью по приборной панели.

— Сел и сидит. Точно — пришёл в гости. Вопрос только — к кому. Там четыре высотки кустом, всех проверять… забодаешься. У нас времени-то сколько, полгода?

Андрей вздохнул и завёл двигатель.

— Вперёд. Едем к этому дому. Там видно будет. Она же где-то работает, с кем-то встречается, подружки есть… Выходит же хотя бы в магазин за хлебушком! Фотку эту, с косплея, я в нейросети обработал, осовременил… Теперь опознаем.

Они вырулили с парковки, и зелёная точка на карте, сбивчиво прыгая по переулкам, повела их за собой в серую пелену города.

__________________________________________________________________

Тоже одно время наивно думала, что если в мобильнике отключить геолокацию, то все, шабаш. Никто и никогда не узнает где этот телефон гуляет... Наивная была, как Красная Шапочка.

НА самом деле даже с отключенным GPS, телефон для работы с сетью постоянно «виден» оператору. Его местоположение можно вычислить по времени задержки сигнала до ближайших вышек.

Телефоны на Android и iOS определяют Cell ID (идентификаторы вышек) в любом случае, и пользователь не может отключить передачу этих данных. Оператор может определить местоположение, измерив расстояние до трех ближайших вышек. Точность? В городе, где вышки стоят часто (3–5 км), точность может быть вполне приемлемой для определения района или улицы, то есть достаточно, чтобы понять, что человек «засиделся» в гостях. Но, конечно, номер дома и, тем более, квартиры так не определишь.

Глава 24 В штабе Триконы

Два гамадрила, один вчерашний, второй новенький, могли сидеть в машине около обычного двора — колодца до ишачьей пасхи… Но им повезло.

Везение, это такая штука, которая вроде и не от Бога… но и не от дьявола тоже. Просто от мира. От судьбы. Поэтому время от времени берет судьба черпак – и метает на того, кто увернуться не успел, равно и на праведных, и на грешных.

В этот раз подвернулась парочка закононепослушных личностей, которым дали задание выследить некую девушку с косплея.

Хотя везение везению рознь, и это, конкретное, поначалу выглядело иронично. А точнее, как незнакомый вихрастый парень, молодой, но с той самой уверенностью в глазах, которую дают только два талисмана. Причем, вместе, а не по отдельности. Один из талисманов он тут же прижал к стеклу автомобиля:

— Старший оперуполномоченный Управления уголовного розыска УМВД России по Ярославской области, капитан полиции Старшов, — прочел тот, вздохнул и потянул рычажок на себя. Стекло поползло вниз.

Делать глупости ему и в голову не пришло. Второй талисман, пистолет Макарова, у опера наверняка тоже был на месте и заряжен позитивной энергией калибра 9 мм.

— Кого пасем, неуважаемые? — улыбка парня была такой искренней и дружелюбной, что нога Паши сама собой потянулась к педали газа. Но это был просто рефлекс, и Павел его быстро подавил.

— Даже не думали. Просто отдыхаем. Птичек слушаем…

Птичек, как назло, не случилось ни одной, подтвердить алиби было некому. Рыжеватая бровь опера вопросительно поползла вверх.

— На кисок смотрим, — поправился Паша и мотнул головой в сторону мусорного бака, на котором дремал рыжий полусибирский кот.

— И как киски?

— В порядке, — пожал плечами Паша, — ты, служивый, если претензии какие имеешь, так говори, и иди себе своей духовной тропой с миром…

— Но в задницу, ­— догадливо закончил опер, — документики попрошу предъявить. И на транспортное средство тоже.

И в это время у напарника самым банальным образом зазвонил мобильный.

Капитан, внимательно изучающий паспорт Паши, мотнул подбородком, ответьте, мол, я, так уж и быть, потерплю. А уши то настроил, как охотничий пес.

Андрей хотел демонстративно сбросить звонок, но номер был незнакомый и он рискнул ответить. Если кто-то ошибся, или очередной спам… заодно подтвердит, что ничего они не скрывают.

Какого черта телефон был на громкой связи, никто не скажет?

—Але, Андрюха, — голос был деловым до нельзя, ­— Ты чем занят? Валяешь и к стенке приставляешь? Сворачивайся, мы взяли блогера.

— Кого? — переспросил Андрей. Он бы так не прокололся, но шок был слишком силен. Потому что через двор, прямо к одному из подъездов шел… Верещагин собственной персоной. В строгом костюме, очках и шляпе.

— Ты смотри, опять переоделся… — пробормотал Паша.

***

Вот заподозришь ты подвох, когда хорошенькая юная девушка прямо перед тобой вдруг попытается перейти улицу в неположенном месте, а тут из-за угла машина… какая, я даже не заметил с перепугу, просто видел как в замедленной съемке, как девчонка: джинсы, худи с капюшоном, надвинутом на лоб, телефон в руках - бежит прямо под колеса.

Рванул вперед на рефлексе, попытался перехватить дуреху и переправить себе за спину… и неожиданно наткнулся не на аморфное вялое тело, а на гибкую текучую сталь… и уже задним числом сообразил, что для худи с капюшоном жарковато, а девчонка не сильно юная. Не школьница, просто накрашена слишком ярко, вызывающе, так сейчас молодятина делает.

Сильно потом допёр. Когда железная рука перехватила меня чуть выше запястья и потянула на себя, ногу умела подсекла под колено, и я с разбегу влетел прямо в салон машины, дверца распахнулась на мгновение и тут же захлопнулась.

— Полиция? — спросил я.

Девушка спокойно устраивалась рядом, стягивая толстую кофту. От нее ощутимо тянуло потом, впрочем, ничего противного. Нормальная физиологическая реакция здорового тела.

Машину вел незнако… стоп, не такой уж и незнакомый. Разглядел я его не так хорошо, как первого, но никаких сомнений не было – это его напарник называл Серегой. Выходит, не полиция.

— Мафия? — кинул я еще один пробный камушек и заметил ехидную усмешку на лице девушки.

— Ты еще Интерпол вспомни. Нужен ты им… блогер.

— Вот я и хочу понять, кому я так нужен. Кроме мамы и налоговой инспекции.

— Потерпи, блогер, — бросил водитель, выкручивая руль, — скоро все выяснишь.

— И умрешь? — плоско сострил я.

— А это по обстоятельствам. Будешь умным, не только будешь жить. И карьера попрет. И подписчиков в блоге прибавится.

— Звучит как сказка на ночь, — отозвался я, — «оставайся, мальчик, с нами. Будешь нашим королем…»

— У нас демократия и коллегиальный принцип принятия решений, — объявила девушка и присосалась к бутылке воды, которую достала из подлокотника.

А у меня в ушах прозвучало бессмертное: «Все мои хлопцы, как один, стоят за свободную личность…»

— Значит, будете грабить?

— Только совсем чуть-чуть, а потом вернем с прибытком. И то — если иначе не договоримся.

— Как интересно, — фыркнул я.

— Не дергайся, блогер. Лучше расслабься и получай удовольствие, — серьезно посоветовала девица и взглянула на меня странно знакомыми светло-серыми глазами, — и постарайся запомнить все детали. Сегодня самый важный день в твоей жизни.

— Завещание дадите написать?

— В смысле? – удивилась девица, - кто вообще говорит о смерти?

— Ну а что еще? Я уже родился, крестился и даже женился. Какой еще день можно назвать самым важным? Только тот самый.

Водитель фыркнул и кажется едва не пропустил поворот.

— Юмор у тебя, конечно, блогер. Понятно, почему подписчики тебя так ценят, что даже приказ Наставника оспаривают с упорством, достойным лучшего применения.

…Наставника? И тут пазл щелкнул и собрался.

— Трикона?

— Она самая, просим любить и жаловать. И потом не жаловаться, - девица откинулась на сидение. Она явно наслаждалась прохладой кондиционера и свежей водой, аж глаза закрыла. – Цени, блогер, сам Хранитель ради беседы с тобой прилетел сегодня ночью.

— С неба? — сострил я и опять плоско.

Девушка посмотрела на меня более внимательно, словно рентгеном просветила. И сделала вывод:

— Придурок. Но харизматичный.

— Спасибо, польщен.

— Это был не комплимент.

— У вас так оскорбляют? А мне уже нравится ваша компания. Записаться к вам можно? Хотя бы Чтецом или Ищущим?

— Диапазончик у тебя… От «никогда в жизни» до «дайте два».

Разговор наклевывался интересный и я бы с удовольствием его продолжил. Вот только мы, к сожалению, приехали.

— Выходи, — скомандовал водитель, — глаза завязывать не будем, это пошло. Ты нас и так, практически, нашел. Еще немного, и до адреса бы докопался.

Я огляделся вокруг. Мою гениальность преувеличили. Искать штаб-квартиру в обычном, правда, старом доме на Революционной, я бы додумался лет через сто, и то гадательно. Райончик то был… ну, блин, правильный, если честно. Вся эта руинная романтика хороша для ролевиков и бомжей, помпезные особняки со статуями находятся на балансе города (большей частью) и чтобы что-то там сделать или переделать, хотя бы кондиционер установить, девять кругов ада пройдешь, десятый тебе бонусом устроят. У Данте не было? Сопляк был этот Данте, бюрократы про ад знают все и даже с верхом.

А тут все было в кассу. Дом как дом: отреставрированный фасад красивого кремового цвета, внизу кофейня с открытой летней верандой. Люди пили холодный раф и не обращали внимания на очередной припарковавшийся автомобиль. Спокойно припарковался, спокойно люди вышли и пошли куда им там надо… Не в кафе? Ну, так кофе, значит, не любят. Или живут рядом и сейчас сами себе на кухне сварят.

Входная дверь в подъезд была совершенно обычной, с кодовым замком, который так же обычно открывался ключом-таблеткой. В подъезде тянуло запахом кофе из кофейни. Лифт был, но мои сопровождающие его дружно проигнорировали, словно не видели, и спустя минуту я понял почему — на кой черт на лифте на второй этаж ехать? Если только на лестнице красят. Или, как вариант, взорвали.

Обычная дверь, без таблички… Не зная пройдешь мимо, подумаешь – какая-нибудь кладовка. А что, швабры тоже где-то держать надо, и это место ничуть ни хуже прочих.

Внутри оказался самый обычный офис. Абсолютно безликий. Взгляд скользил по белым стенам, столу, кулеру с водой… Чем занимается контора? А бог ее знает, но документацию ведет и в бумажном, и в электронном виде, вон, папочки в шкафах выстроились в ряд. Это хорошо, это правильно. А то жесткий диск и полететь может, а бумага при правильном хранении сто лет читабельной останется.

Навстречу мне поднялся невысокий плотный человек с заметной лысиной, в очень дорогом костюме, который отчего-то сидел на нем, как на корове – седло. Обычно вещи, пошитые на заказ, смотрятся все же получше… У портного руки растут из другого места? Тогда кто ему доверил работать с такой тканью?

Лысый явно нервничал, а увидев нас торопливо вышел из-за стола, правая рука, с явной неловкостью, потянулась к левому борту пиджака. Движения были неуклюжими — он будто шарил в незнакомом кармане. За подкладкой угадывалась жесткая кромка кобуры. Пальцы нащупали рукоять, но не привычно, с хваткой, а как-то боком, словно он боялся обжечься. Он вытянул пистолет — черный, тяжелый, абсолютно чужой в его холеных, явно не знающих мозолей руках — и, не глядя, сунул его стволом вниз, в раскрытую ладонь сероглазой девушки.

Затем та же неловкая, дерганая возня под мышкой: он отстегнул клапан, потом долго возился с застежкой, которая никак не поддавалась, и наконец, выпростав лямку, снял с себя увесистую кобуру, точно сбросил чужую шкуру. Черная кожа на миг повисла в его пальцах мертвым грузом, а сам он как-то странно повел плечами — раз, другой.

И тут костюм ожил.

Словно только что его мяли и комкали, а теперь отпустили — ткань вдруг мягко опала, обтекла по широким плечам, ровно легла на груди, ни единой складки, ни натяга. Пиджак сел по фигуре с идеальной, хирургической точностью: воротник прилегал к шее, рукава скрыли запястья ровно на полпальца, брюки больше не пузырились на коленях, а легли прямой стрелкой к ботинкам. И сам мужчина будто выпрямился, прибавил в росте и ширине — исчезла та сутулая оплытость, плечи расправились, подбородок приподнялся, и он теперь не казался ни толстым, ни низким, а только плотным, крепким, ладно сбитым.

Секунду он стоял неподвижно, прислушиваясь к собственному телу, словно впервые примерял себя самого. Потом, уже другим, спокойным жестом, протянул пистолет дулом к себе, рукоятью к девушке:

— Возьми. И больше не уговоришь, — усмехнулся он жестко. — Алиса.

— Требования безопасности, — пожала плечами девушка и привычно устроилась так, чтобы видеть выход и толстяка с лысиной.

Телохранитель? Похоже на то. Как она сунула меня в машину — ведь ни одна собака на улице прочухаться не успела… и я то сам не мяукнул. За этими талантами угадывалась серьезная школа.

— Простите, Антон… Приглашение, конечно, вышло так себе вежливое, — избавившись от пистолета толстяк внезапно обрел уверенность. Обычно происходило наоборот… прикольная метаморфоза, однако — но по-другому оперативная группа не умеет, а уговаривать вас посреди улицы было слишком долго и рискованно. На телефонные звонки вы почему-то не отвечали. «Абонент недоступен» и хоть ты серебром рассыпься!

— Телефон приказал долго жить, — пожал плечами я, — новый пока не подобрал, времени не было. И сейчас тоже нет, — толсто намекнул я и демонстративно посмотрел на часы на стене, безликие и плоские, как весь этот псевдо-офис. Времени скоро пять, Ксения, должно быть, уже злится. Я обещал ей разговор сегодня, максимум, через час… час прошел давным давно. — Если не возражаете, сразу к делу.

— Шустрый какой, — в сторону бросил Сергей, — к делу его. К делу у нас пускают только на второй ступени посвящения, как минимум…

— Ну, так я пойду тогда, было приятно познакомиться, — огрызнулся я, — кстати, как вас зовут-то, посвященный второй, как минимум, ступени?

— А что, ваш архив бесценный вам больше не нужен? — спросил он, проигнорировав мой вопрос.

— Посвященный Пес, придержите язык, — поморщился лысый, — и… это, ну хоть кофе сварите гостю и мне. И, сделайте одолжение, впредь поперед батьки в пекло не лезьте. Уважаемый Антон Васильевич и так никуда не собирается, его сейчас отсюда кран-балкой не вытащишь.

— А говорит другое…

— А ты взгляни, как сидит, — подала голос Алиса, — глубоко, до самого края сиденья. Лопатки по спинке, лапы широко, на полную стопу, клешни ладонями вниз.

— Иерархия у «Триконы» весьма условна? — спросил я.

Лысый вздохнул и, наконец, представился:

— Хранитель Елисей. В миру, так сказать, Елисеев Юрий Александрович. Можно просто Саныч, эти балбесы все так зовут, их не переделаешь, проще вам подстроится. А что касается иерархии… Она есть, и довольно строга, но не в пределах рабочей группы.

Я насторожил уши. Это было что-то новенькое.

— Это от второго, так сказать, основателя пошло. Алексея Ивановича Платонова. Я буду откровенен, книгу вашу читал… о периоде Первого Основания вы раскопали почти все, некоторые вещи даже мы не знали. Цели наши остались насквозь прежними, прогресс и процветание отечества… — Саныч произнес это без пафоса, но веско, — тут ничего не поменялось. Мы ищем и находим перспективные разработки или талантливых людей и, по мере сил, помогаем им состояться. Возможности у нас есть, и немалые. У «Триконы» много друзей на разных этажах власти. Не все с нами дружат, так сказать, по любви, многие за интерес. Но если бывает любовь по расчету, и даже, говорят, крепче… почему бы не быть такой дружбе?

Лысый вежливо оскалился.

— Рабочая группа, — напомнил я.

— Это просто, — кивнул Саныч, — она собирается для решения конкретного вопроса. Например, найти человека. Провести экспедицию… Иерархию тут не выстроишь, люди с разных… не только вертикалей, но и параллелей. Поэтому все просто: делаем общее дело, без чинов, так сказать. С полной самоотдачей. Иерархия строго соблюдается только на ээээ…

— Собраниях большого круга, — подсказала сероглазая.

— На них, — Саныч благодарно кивнул девушке, — вот там мы все пляшем эти танцы, отдавая, так сказать, дань и укрепляя корни. А рабочий процесс — это рабочий процесс и лишние амбиции и условности ему только мешают.

— Хорошо, — кивнул я, — пока все выглядит очень достойно… Квартиру мою вы подожгли? Без Админа меня оставили. Архив забрали. Как это коннектит с заявленными благородными целями?

— Цель оправдывает средства, — быстро, спокойно и без всякого смущения заявил Саныч. — А благородная цель их оправдывает как никакая другая, весело и со свистом. «Трикона» вот уже сто тридцать лет лишена своего самого главного преимущества, главного, так сказать, инструмента. Мы, конечно, справляемся. Но… нам нужен дневник Ксении Андреевны Трубецкой. Просто попросить, сами понимаете, не вариант, такими открытиями не делятся. Мы попробовали надавить аккуратно, через вашего помощника… вы и тут умудрились вывернуться, мое почтение. Вот и пришлось, так сказать, создавать сильную позицию для переговоров.

— Незамутненность, уровень Космос, — прокомментировал я. — офигение, уровень Стратосфера. И вы… ээээ… всерьез считаете, что после таких откровений я отдам дневник?

— И познакомите нас с женой, — из своего угла добавила Алиса.

…Пазл складывался, но как-то до ужаса неправильно. Настолько неправильно, что я растерялся. Что, за архив… за чемодан с бумагами, бесценными, конечно, уникальными, но ­— бумагами я предал Ксению? Если нет — а я этого даже в мыслях не допускал, — то как архив вернулся ко мне. А если да… может, стоит попросить у Саныча пистолет, да и застрелиться к черту? Или подождать дуэли?

— Черт, — Сергей поморщился, и полез за мобильным, — совсем запамятовал, надо же вторую команду с поста снять.

Он набрал номер по памяти, долго ждал ответа, а услышав, бросил в трубку:

— Андрюха, ты чем занят? Валяешь и к стенке приставляешь? Сворачивайся, мы взяли блогера… Чего?

Парень вдруг подобрался, словно хотел прямо сейчас вскочить и выйти, или хотя бы прикрыть динамик ладонью.

— Кто там идет переодетый? Блогер? Там? — Сергей поднял голову и недоверчиво уставился на меня.

— Задержите его, — бросил я, — прямо сейчас. Как угодно. Можете стрелять по конечностям. Он не должен войти в подъезд.

Глава 25 Записи нет

Лысый смотрел на меня, я смотрел на него, телефон оставался включенным…

— Он не пошел в подъезд… Просто прошел мимо.

— Снимайтесь с поста. Что из трех слов которые я сказал, было непонятным? Ну и все… За фигурантом полицейский хвост, тебе ЕЩЕ ЧТО-ТО надо объяснять? Я думал, ты умнее.

Саныч сбросил вызов и аккуратно вернул телефон в карман, не отводя взгляда от моего лица, которое в тот миг, наверное, представляло занятное зрелище… Человека, который осознал, что только что, под влиянием импульса, совершил непоправимое. Фатально ошибся.

— Ну, не расстраивайтесь так, Антон Васильевич, — мирно посоветовал он, — у вас, если разобраться, и выхода то не было. Вилка… она такая вилка. И так не так, и этак плохо. Вы устранили непосредственную опасность. А с опасностью отдаленной будем разбираться по ходу пьесы. А там, может быть, окажется, что это вовсе и не опасность была, а перспектива.

…Ни хрена я не устранил. Ну, вот что бы изменилось, если бы я промолчал? Клон зашел бы в подъезд и лысый все равно получил бы адрес. Только Ксения увидела бы второго меня… Вот чего я так испугался? Что он понравится ей больше? Ревновать жену к себе самому, это, вообще, нормально или все же девиация?

— Антон Васильевич, вы смотались на сто тридцать лет назад, чтобы жениться. Это сильно похоже на норму? — спокойно спросил Саныч.

— Я это вслух спросил?

— Да нет. Просто лицо такое было. Очень говорящее. — лысый выложил руки на стол и с искренним недоумением спросил, — а истерика то к чему? Вам решение половины ваших проблем на дом принесли, можно сказать, с доставкой до двери. Например, документы для … эээ Ксении Андреевны мы можем сделать за пару дней. Неделя – и у нее будет кредитная история, уплаченные налоги и живые аккаунты в соцсетях. Что вас так пугает?

— Цена, ­ — ответил я. Откровенно, потому что раз уж пошла такая пьянка, то боржоми точно неактуально.

— Вы серьезно? — Саныч даже руками всплеснул, — разумеется, для дочери ПЕРВОГО основателя все будет бесплатно и по высшему разряду. Скажу больше, членский билет для Ксении Андреевны уже готов, наши собрания в дегустационном зале «Ярославского купца» это то, за что многие тут душу продадут… Приятное место, лучшие вина и кухня, все почти… аристократично.

— Что взамен?

— Больше, чем она имеет сейчас. Вот вы бегаете по городу, пытаясь, простите за вульгарность, успеть с одной жопой на два базара… а она сидит в четырех стенах и смотрит в окно, как пушкинская царица. Я не спрашиваю, хорошо это или плохо, это критерий субъективный, но скажите, это приближает вас к цели?

— Что вы знаете о моих целях? — спросил я даже не пытаясь скрыть раздражение. Толстяк очень хорошо стелил, так, что вопрос «в чем подвох» просто таки напрашивался.

— Да тут не нужно быть Сенекой, чтобы догадаться, ­— он пожал плечами, — жить нормально, ничего не бояться, чтобы все были счастливы… нормальные, так сказать, мечты. И вполне осуществимые.

— Я должен отдать вам ее дневник…

Саныч потер переносицу.

— Вы, это… Как бы сказать то, чтобы и не обидеть, и чтобы дошло. Я попытаюсь прямо, но вежливо. Если второе не получится, уж не обессудьте. Вы, как выдающийся ученый... чересчур прониклись эпохой, которую изучаете. Настолько, что слегка эээ… берега попутали.

— Что вы имеете в виду? — удивился я.

— Почему ВЫ должны решать, показывать нам дневник или нет? Насколько я понимаю, Ксения Андреевна совершеннолетняя и вполне дееспособная женщина и решать должна она сама.

— Да зачем он вам сдался?

Я неожиданно успокоился. Паника схлынула. Лысый был прав, Ксению в сундук не запрешь, а делать документы через «Трикону» в разы безопаснее, чем подавать объявление на Авито: «куплю фальшивый паспорт. Недорого».

— Вот это уже деловой разговор. Алиса, принеси нам кофе… и что – то посущественнее?

— Сергей сходит, все равно сидит, — девушка откинулась на стуле, — Саныч, без обид. Я оставила вас одного в защищенном офисе на час, только потому, что вы согласились взять оружие. С ним, — она дернула подбородком в мою сторону, — я вас не оставлю. Я его не знаю.

— Полюбуйтесь, — фыркнул лысый, — и вы боитесь, что ваша супруга попадет в эээ… железные тиски? Да меня тут собственный секьюрити в грош не ставит. Опускает мой, так сказать, авторитет направо и налево.

Водитель встал и вышел.

— Вот так и живем, — проговорил Саныч. — поколение зуммеров, да? Умное, но про дисциплину, иерархию и системность ничего не знает, и знать не хочет.

— Это в которой «ты начальник — я дурак?» — насмешливо спросила Алиса.

— Да хотя бы и про эту. Хоть в осях.

— Дура — без проблем. Охрана, у которой охраняемое лицо грохнули, пока она за кофе бегала… извините, не ко мне.

Препирались они беззлобно… как будто в пинг-понг играли, причем без азарта и желания выбить соперника, а так, для поддержания формы.

Водитель появился с четырьмя здоровенными стаканами, три с кофе, четвертый с молочным коктейлем. И с яблочным штруделем, уже порезанным на небольшие порции.

… — Понимаешь, сейчас Трикона что-то вроде решалы. Есть проблема, мы ее решим. Если она вообще решаема.

— Не мало, так-то, — признал я.

— Но и немного. Первая Трикона управляла временем. Это доказано! Представляешь, какие возможности откроются, если мы… Безграничные.

— Что ж вы с самого начала не подошли и не поговорили по-человечески? ­— огрызнулся я. — Цели и задачи благородные. Помочь — не помог, но разделил бы с удовольствием… А вы с поджогами.

— Погорячились. Компенсируем. Там в этой твоей квартире все равно ремонт нужно было делать.

— Обалдеть, — я даже растерялся от такой незамутненности. — Да меня так-то все устраивало.

— Ну, значит, сделают, как было, и дальше устраивать будет. Завтра бригаду пошлю. Понимаешь, ты прятался как намыленный, а паттерны поведения страшная вещь, между прочим. Прячешься — значит, скрываешь. Скрываешь — сотрудничать не хочешь.

— Не хочешь — заставим, — кивнул я.

Это мне было понятно. Лысый бы удивился, насколько хорошо я его понимаю. Сам не раз на этом прокалывался и заходил в тупик в своих исследованиях из-за шаблонности мышления. Тот, кто говорит: «люди не меняются», жестоко лукавит. Еще как меняются. Вместе с жизнью меняются. Помню, когда в школе разбирали роман «Анна Каренина», девчонки недоумевали ­— как Каренин смог отобрать ребенка у Анны. А что сказал суд? А Опека? Бытие определяет сознание. Был бы я так тесно повязан с криминалом, и сам бы, прежде всего, подумал о силовом методе.

… Да, собственно, и подумал. Когда банк грабил. По любым меркам, на хороший то поступок оно не тянет. Никак. Вот и ответочка прилетела, так что все справедливо.

— А дневник-то вам каким местом? Это любопытный документ, но для историков. Там по шагам прослеживается пусть «Триконы» от идеи до Манифеста и взрыва. Но и все! Больше там ничего нет.

— Там есть шифры.

— И все? — неподдельно изумился я, — из-за этого весь огород?

Мы снова смотрел друг на друга с изумлением и недоверием, долго и пристально.

— Шифры, — повторил Саныч, — у нас в архиве громадная переписка верхушки первой Триконы. А ключа к ней нет.

— То есть… я нашел не все?

— Ты нашел десятую часть. Если не двадцатую. Но найти ключ повезло именно тебе.

— То есть я могу… Вы дадите мне доступ?

— И даже архив вернем.

Вот тут-то земля у меня под ногами и качнулась, и был тот шторм баллов семь, не меньше. Я хорошо помнил кейс, который получил назад, и никак не мог понять, почему его вернули. Просто архив, конечно, имел ценность, но прикладную. Как доказательная база по книге. Если книга сгорела, то и ценности в нем никакой. Но неужели ради доступа к неизвестным мне документам я предал жену?

— Смотри на это дело шире, — посоветовал Саныч, — мы УЖЕ знаем, где она. Вопрос не в том, попадет ли уважаемая Ксения Андреевна сюда. Вопрос — как попадет. Что я ей пошлю. Именное приглашение на дегустацию или … Пашку с Серегой.

— Пристрелить тебя не вариант, ­­— задумчиво проговорил я, глядя в сторону. За стеклом мотала лохматой головой старая липа, — а если телефоном в лоб?

— У тебя нет телефона, — отозвался Саныч. Он даже не удивился, словно поворот был вполне в берегах. Хотя может и был, не зря же тут эта Алиса… Не для мебели.

— Я имею в виду твой телефон. Который из внутреннего кармана торчит.

— А… этим можешь. Телефон служебный, лоб крепкий, а затылком я к тебе не повернусь.

— Носит же земля такую тварь, — покачал головой я.

— Сам поражаюсь, — согласно кивнул Саныч, — и носит, и терпит. И даже вон какие подарки подкидывает. Ну так что, пятиминутка релакса закончена, к делу?

***

— Когда мой… что? — Ксения подняла голову от вязания. У подруги нашлись и нитки, и спицы. Пряжа, правда, была далеко не шерстью викуньи или гуанако, состригли его с диковинного, неведомого Ксении зверя под названием Полиэстер… услышав имя княжна представила огромного лохматого быка, типа яка. А то что шерсть зеленая — так, верно, крашеная?

— День рождения. Или у вас не празднуют?

— Только именины. Шестого февраля, в день преподобной Ксении Петербуржской. Очень сильная святая, хорошая покровительница. А твои когда, в день Софии Слуцкой, Суздальской или Римской?

— А это, Ксю, только Господь знает. А родители меня Соней назвали, потому, что вторую дочку звали Наташей.

— В честь героинь знаменитого романа его сиятельства, графа Толстого?

— Смотри-ка ты! С первого раза попадание. А наши, кому не говорю, все мимо. Только глазами лупают. Один человек просек…

— Антон?

— Антоха… но ему простительно, он и ногами и рогами в позапрошлом веке. Даже любовь там отыскал. Так я что сказать то хотела… Зефир делать научилась, а праздника никакого близко и нет. Я думала, может у тебя найдется.

Ксения вдруг резко помрачнела, словно ясное озеро в солнечный день вдруг втянуло в себя тяжелую грозовую тучу.

— Найдется. Как не найтись. Не то, чтобы праздник… но дата достойная и отметить бы надо. Негоже так-то оставлять. Хорошо, что ты об этом сама заговорила, я бы не решилась.

— Ты о чем? — встрепенулась Софья, загривком почуяв неладное. — Что за дата такая?

— 20 июля, ­— сказала Ксения совершенно спокойно. — Дата моей смерти.

Здоровенная кружка чая с бергамотом упала на пол, уцелела, но чай растекся огромной кляксою, похожей на тест Роршаха…

— Ты о чем таком говоришь, Ксю? Какая смерть-то? Ты же живая, сидишь, вяжешь.

— А может быть обманул меня Ангел, ­­— княжна подняла на подругу светлые, отчаянные глаза, — и тут не будущее далекое, а самый что ни на есть тот свет. Или все это мне в предсмертном бреду видится.

— Тьфу на тебя, — Софья помотала головой, словно стряхивая наваждение, — как заговорила, да еще таким тоном замогильным, я почти и поверила. Ущипни себя, если ерунда чудится, да и успокойся.

— Щипала. И не только, ­— Ксения чуть отогнула рукав. Чуть выше того места, где кончался манжет, в аккурат, чтобы видно не было, алело нехорошее пятно, похожее на черенок от ложки.

— Огнем себя поуродовала?

— Всего лишь каленым железом… Смогла сдержаться. Не кричала. Но рот словом нехорошим вместо молитвы праведной осквернила.

— Ксю, — серьезно сказала Софья, — не дело это… вот так. Тебе якорь нужен.

— От корабля? — девушка так изумилась, что почти пришла в себя, сбросив потустороннее, как шаль.

— От воображения слишком буйного. Надо в этот день нам с тобой что-то веселое учудить. В ресторан сходить да на столах поплясать, самое оно будет. Со стриптизом я тебя не уговорю… но можно и так. Главное — не забыть.

— Не забудем, — Ксения протянула руку к черному экрану, на котором все еще видны были странные символы, и прямо поверх легко начертала: 20 июля 1894. Среда.

— Так… прошло уже. Или… Господь всемогущий! Разница календарей…

В дверь позвонили.

Звонок был не короткий, деловой, как звонили всякие официальные визитеры, и не резкий, нетерпеливый, как звонил Антон. Он было робкий. Или… потерянный.

— Сиди, Сонечка, я открою. Все равно стою, — бросила княжна, мимоходом отметив, как быстро она переняла манеру местных шевелиться в доме только в крайнем случае, если уж совсем нет другого выхода. Что бы другое так же липло.

На пороге стоял Ангел, собственной белоперой персоной, но отчего-то без улыбки. Он быстро проскользнул в дверь, плотно ее захлопнул и, едва кивнув Софье, быстро спросил, — тетрадь где?

— Тетрадь? — мягко спросила княжна.

— Твой дневник…

— Дневник? — проговорила она еще мягче и еще мелодичнее.

— Ксения, ну что ты как… Виноват, каюсь, сто новых тетрадок подарю и кровью поклянусь, в них уже никто не заглянет. Что с тобой случилось, когда мы по зеркалу болтали, ты на тетрадку и внимания не обратила, слова не сказала.

— Когда мы по зеркалу «болтали», супруг Богом данный, я вообще ни одного слова не сказала…

— Мать твою, — вырвалось у него, — совсем с этими временными петлями по фазе двинулся. Того разговора еще не было, а этот… пора сворачивать. Я нам с тобой ровно пять минут выговорил. Если в тетради то, что нужно, мы выйдем и… ну, кое куда съездим. Кое что подегустируем и вообще, развеемся, а то что ты все дома, да дома.

— Что там должно быть?

— Открой и посмотри. Пожалуйста. — Антон был не зол, не растерян, но страшно расстроен, — Запись новая должна быть. Любая.

Ксения, не споря больше, спорить тут было не о чем, муж принял ее условие и сам в тетрадь лезь не пытался, а попросил ее, прошла в крохотную спальню, нашарила жесткий переплет пол матрацем, открыла.

— Ничего нет.

— Ты уверена? А во второй?

Вторая тетрадь была припрятана на кухне, осторожная Ксения не складывала все яйца в одну корзину. Ее достать было сложнее, но и тут она справилась и через секунду подтвердила, — ни строчки. А что должно быть?

— Уже неважно. Значит, ничего у меня не вышло, и у лысого ничего не вышло и вообще ни у кого ничего не вышло. Я, Ксения Андроеевна, душой и жизнью своей поклялся, что как только окажемся там…

— Там? — переспросила она. Почему-то стало нехорошо, словно съела лишнее.

— В прошлом… первое, что сделаю, это напишу в тетради что-нибудь, не обязательно цензурное для Саныча и прочих умников.

— Это возможно? — с неестественным, почти пугающим спокойствием спросила Ксения.

— Лысый думал, что да. С помощью шифров из твоей тетради. Но, раз записи нет, значит не получилось.

— И… что ты решил?

— Когти рвать надо, — Антон посмотрел на Софью, — сможешь тем, кто войдет на секунду глаза заморочить? Ну, там, что мы в кухне или спальне, что Ксения плачет, я ее уговариваю…

— Дверь выдержит, — мгновенно просекла Софья, — но они ж не полные Винни-Пухи, как замок открыть – сообразят.

— А если с той стороны сломать? Я компенсирую.

— Компенсатор… — Софья поморщилась, — ты его попробуй за пару секунд сломай. Ригельный-то немецкий замок. Если получится, можешь спокойно идти сейфы вскрывать.

— А что… банки я уже грабил, — пожал плечами Антон и за руку подтащил княжну к дверям.

— Дневник, — пискнула она.

— Хрен с ним. Глас Божий велел спасать тебя, а на тетрадку плюнуть.

Уточнить Ксения не успела, опять вмешалась хозяйка:

— Ну, хорошо, из подъезда вы выскочите. Но там же наверняка кто-то в машине караулит.

— Уйдем! — ощерился Антон, — из них следопыты как из уха жопа.

Глава 26 Приглашение, от которого нельзя отказаться

План у меня был простой, как ручка от лопаты и такой же надежный. В смысле, может повезти, и огород вскопаешь, если кусок дерева на ручку пошел годный. Такое тоже бывает. Вот только далеко не каждый раз.

Уговорить Саныча, даже под «малую клятву», дать мне возможность сначала зайти в квартиру самому и подготовить жену оказалось аццки сложно. Пришлось в качестве жеста доброй воли подробно рассказать о наших с Алехиным приключениях в катакомбах. Про подземелья лысый, конечно, знал и даже личный вход имел, из собственного подвала, как бы не с лифтом… а вот услышав про новую дырку возбудился, и под эту сурдинку я и отжал у него обратно архив. Который, не мудрствуя, отправил к Юльке с запиской.

Расстаться с бумагами Хранитель согласился как раз легко, он был не историком, а деловым человеком и сами пожелтевшие листочки в грош не ставил, а информацию уже успел переснять на фото в высоком разрешении.

Мой архив, которым я так гордился, и, правда, оказался, дай бог, десятой частью обширного богатства «Триконы». Когда Саныч мне показал остальное, когда позволил почитать некоторые копии, когда рассказал кое-что о втором основании… из подвала особняка на Революционной меня вытаскивали под руки, я сопротивлялся, ей-крест! Оставьте меня тут лет на десять, я согласен не видеть света белого и солнца красного, не вопрос вообще… только имя Ксении вернуло мне рассудок и, подозреваю, спасло жизнь.

Иначе, тут бы меня и замуровали с полного согласия.

Влезая в очередную авантюру, я подстраховался как мог: запись в тетрадке обнаружится — идем вместе дружить с «Триконой». Нет… ну, местные подворотни не раз спасали меня, спасут и в этот раз.

Софья впустила Сергея, молча показала на дверь и, соблюдая договор, скрылась в глубине квартиры. Расчет мой был на то, что сразу на нее не будет времени, а потом подоспеет кавалерия из-за холмов. Не зря же Чистяков грозился своих ангелов ко мне приставить. Выходит — нашли.

Вот на них и рассчитывал.

Нам повезло, в дверь мы выскользнули быстро и бесшумно.

Второй раз повезло, что кто-то их «Триконы» не завязал с вредной привычкой курить. Запах табака плыл по подъезду, поднимаясь вверх, как и положено горячему воздуху, по пути мешаясь с запахом бытовой химии, уборщица недавно вымыла пол…

Вниз было нельзя и мы с Ксенией рванули вверх. В стандартных пятиэтажках всегда есть люк на крышу и обычно он закрыт… но я его открыл в тот же день, как привел сюда Ксению. А еще, нашел доску, широкую и плотную, и приволок на край крыши, чтобы, в случае чего, иметь запасной выход. Сделал разводной мост.

Конечно, жену я бы по нему не потащил, спрятал бы на чердаке, а за кавалерией рванул сам. Ну, такой был план.

И столкновения с реальностью он не выдержал.

На подоконнике между четвертым и пятым этажами сидела Алиса и смотрела в пространство прохладными серыми глазами.

— Врать нехорошо, Антон Васильевич, — сообщила она, кому-то… может быть пространству вокруг нас. — За ложные клятвы знаете, что бывает?

— Именные часы от МВД дают, — огрызнулся я, — с гравировкой.

Снизу уже поднимались.

Я посмотрел на Ксению, как она, не слишком ли испугалась… и поразился. Она глядела на Алису так, словно лицо девушки, само по себе, открыло ей какую-то тайну.

Лицо как лицо. Симпатичное, чуть излишне жесткое, челюсть могла бы так сильно вперед не выезжать. Девушка с характером. А еще с челкой-метелкой, закрывающей лоб и едва заметным проколом от пирсинга над губой.

Наверное, и татушки есть.

— В общем, так, — сказала она, — Саныч это предвидел. Караулить вас некогда и некому, мне есть чем заняться, а от других вы удерете…

— Не напрягаясь, — подтвердил я.

— Поэтому вот вам приглашение. Время и место, — она протянула мне тонкий темно-филетовый конверт, — ждем вас обоих. Форма одежды smart casual, — на английский она перешла легко и слова произнесла без акцента, привычно.

— Если не придем? — лаконично спросил я.

— Сгорит еще одна квартира. Может быть, вместе с жильцом.

Она не блефовала. Мне не нужно было представлять, как горит квартира, я отлично помнил сирены, мерзкий запах сажи, смешанной с химией и ощущение, что меня по-крупному одурачили. Кто будет выбран жертвой? Софья? Вряд ли. Алехин или Юлька.

У меня было не так много друзей, и если я навскидку выдал все возможные адреса, то полиция сделает это еще быстрее, и кто-то окажется на нарах раньше, чем стриженая девка косу заплетет.

И все же она не блефовала. Это чувствовалось.

В покер я тоже играл — когда блефуют, даже очень умело, хоть краем глаза да отслеживают реакцию: прошел ли блеф? Поверили? Что предпримут?

Алисе было пополам, что мы думаем о ее экзотическом предложении. Ей приказали его озвучить — она добросовестно сделала, а там хоть трава не расти.

Тонкий конверт в протянутой руке неприятно напоминал стилет. Почему-то она протянула его не мне, а Ксении… Я смотрел на Алису, она смотрела в пространство. Рука не дрожала и не опускалась — ни на миллиметр. Держать её так ровно стоило труда, и не душевного, а простого физического: мышцы устают, пальцы тяжелеют, а она будто забыла про них. Дуэль, кто кого дожмет? Алисе она давалась легко.

— Положите, — холодно приказала Ксения и кивнула на подоконник.

Алиса хмыкнула и просьбу выполнила.

Жена шагнула вперед. Я дернулся, чтобы помешать, но она просто забрала письмо, очень обыденно сунула его за манжет. И отступила назад.

— Мы вас больше не задерживаем.

Повисла пауза. Алиса не двигалась. Она ждала, но чего? Ксения молчала, и молчала точно так, как Алиса держала протянутую руку — легко и непринужденно. Дай ей волю, держала бы вечно. Сообразив, что никто и ничего добавлять не будет, Алиса чуть склонила голову — это был не совсем кивок, просто движение, которое можно истолковать как угодно, спрыгнула с подоконника и ускакала вниз по лестнице, навстречу тем, кто там шастал и курил.

А я смотрел на Ксению и думал, что она только что сделала. Она не спросила, кто эта девушка. Не назвала её. Не дала ей ни имени, ни статуса. Просто отпустила — как отпускают чужое, которое не нужно.

— Софья, — сказал я, — этот тип может быть опасен.

— Успокойся, Ангел. Мужчина, который может быть опасен для очень умной женщины, еще не родился, — заверила Ксения.

И оказалась права на все сто и восемь сверху. Когда мы вошли, Софья мило щебетала что «честно не заметила…» и «дело молодое, безответственное…», а бедный мужик кивал, согласно мычал, поднимал оброненные ключи, носовой платок и даже серебряную ложечку, и, кажется, не знал как отсюда свалить.

Когда небольшая квартирка очистилась от посторонних, княжна вынула шпильку из прически, ловко, как-то очень привычно вскрыла конверт и свела брови.

— Странное приглашение… Здесь все не так.

— Что именно, — Софья бесцеремонно цапнула его с журнального столика, который, с легкой руки жены перекрестили в ломберный. — Милостивые государи и государыни! Имеем честь пригласить Вас на дегустацию вин, имеющую состояться в это воскресенье, в 2 часа дня. Адрес: ул. Комсомольская, д. 3. Явка обязательна… Последнее предложение — явный прикол, это даже я понимаю. А что еще?

— «Милостивые государи и государыни, имеем честь пригласить», — хмуро сказал я, — так не писали. Отдельно каждому, государь и государыня… и имеем честь — значит приглашение семейное. Должна быть подпись семьи, а тут вообще никакой нет. Во времена оные такое приглашение немедленно полетело бы в корзину, будь оно хоть на гербовой бумаге написано. Хоть на денежной купюре…

— На купюре полетело бы еще скорее… — поморщилась Ксения, — воскресенье… день недели есть, а числа нет. Когда положено вовсе наоборот. Два часа дня вместо двух часов пополудни… Дегустация — слово поварское, человек нашего круга скажет — проба вин. И адрес неверный. Такого адреса нет.

— Адрес есть, — задумчиво поправил я, — но написан и правда неверно. Сокращения — изобретение нашего времени. Если уж решили играть по правилам, стоило писать: «На Комсомольской улице в доме номер три»…

— Странное название, ­— покачала головой жена, — Богомольцы Богу молятся, тут все понятно. А комсомольцы… кому?

Вот тут мы с Софьей уже не выдержали. Нельзя же все время насиловать природу, так и умереть можно.

Хохотали долго, выплескивая стресс. Супруга смотрела на нас без одобрения, но с пониманием.

— А пойдете-то в чем, голуби мои? — неожиданно посерьезнела Софья.

— По ЭТОМУ приглашению? — презрительно фыркнула жена, — Уверяю тебя, Сонечка, тут можно в чем угодно, хоть в шубе задом наперед. Только что жарко будет.

***

Алиса запрыгнула в машину и бросила:

— Давай назад, на Революционную, и поторопись. Если пару раз нарушишь, я оплачу.

— Что за пожар-то? — удивился Сергей, выруливая на проспект.

— А это, Серенький, вопрос по Министерству Не Твоих Собачьих Дел.

— Как скажете, Алиса Викторовна. А если еще и материально простимулируете, так считайте, что я и не обиделся…

Но девушка его уже не слышала. Она крутила в голове недавний эпизод в подъезде и понимала, что все они вляпались не по-детски. Ибо ТАК сыграть нельзя. Это должно быть впитано с молоком матери.

Во времена первой «Триконы» письма, визитки и прочие бумаги из рук в руки не передавали никогда, это была не брезгливость, не высокомерие, а дистанция. Да и… отослали ее виртуозно. Она ведь уже пошла, и очухалась, только когда увидела свое прикрытие с сигаретой в зубах.

Какая цаца… Голубая кровь, твою фамилию!

***

Второй сеанс связи по черному зеркалу прошел еще легче, чем первый.

Канал стабилизировался? В тех документах, в которые я успел заглянуть у Саныча, говорилось, что аномальная зона здесь устойчивая и всякая чертовщина творится регулярно. В некоторых районах города вообще постоянно: барабашки, или неагрессивные полтергейтсы, и за аномальщину-то не считались. Так, соседи по подъезду.

И куда лучше, чем мужик с перфоратором, девочка с пианино или заводчик чихуа-хуа.

Ксения после сеанса, правда, выглядела странно.

— Не укладывается в голове, что тебя два, — пожаловалась она, — и ванная комната эта явно женская.

Я вздохнул.

— Есть вариант раз и навсегда избавить тебя от сомнений.

— Какой? — улыбнулась она.

— Сходить в мое детство. Выкрасть меня года в три. Вырасти сама, для полной уверенности в кладовке. А потом — замуж.

Жену, натурально, передернуло.

— Был такой, — сообщила она, — купец Монахов. Взял в доме призрения сиротку девяти лет, чтобы «воспитать под себя» и жениться, когда невесте шестнадцать исполнится.

— И что, совсем-совсем взаперти держал? — напряженным голосом поинтересовалась Софья.

— В церковь-то водил, конечно, и к исповеди и причастию допускал. Иначе батюшка бы живо дитё у попечителя забрал, — Ксения рассказывала историю со странным удовлетворением, — Ждал свадьбы, ох как ждал… И дождался. Вот только наутро после нее и помер.

— Счастливым, по самые уши?

— Того не ведаю. Шепотом рассказывали, что для помершего от инфаркта, многовато у него в желудке мышьяка было… но богатая вдова дело быстро замяла, а спустя полтора месяца всего замуж вышла за молодого художника и уехала с ним в Париж.

— Тут и сказочке конец, — сказала Софья. — А мораль простая. Нечего всяким художникам в церкви делать. Если они не монахи-иконописцы.

Дальше был звонок по антикварному телефону, и разговор тот я помнил, практически, дословно.

Вода из черного озера продолжала действовать, что-то она намертво сдвинула в моем мозгу, хотя прошло почти целое лето, и вместило оно в себя столько, что не всякая жизнь вместит. Клона я убедил и в пещеры направил… немного поколебался, не стоит ли, правда, подсказать ему идею Алехина на счет Швейцарского банка. Деньги бы не помешали, они никогда не мешают. Но вдруг отклонение от сценария что-то сдвинет необратимо?

Да ну на фиг! Пусть все идет, как идет и придет к тому, к чему придет. Тот день лета, когда меня и Гришу Смородина закрутило в петле, я помнил отчетливо и повторять опыт не хотел. Просыпаться утром и первым делом вспоминать, как ты на этот раз креативно помер… ну такое…

— А что будет с тобой, когда он уйдет?

Я обнял жену за плечи и притянул к себе.

— Думаю, ничего. Тетрадка-то вторая не исчезла, не обуглилась, не рассыпалась на атомы. Значит и со мной все в порядке будет.

— А вдруг?..

Поговорку про «вдруг» я благоразумно «не вспомнил», шутка была из разряда даже не солдатских — обозных.

…Жара потихоньку сменялась приятной летней прохладой, экстремальные мини уступили вполне приличным летним платьям и брюкам. Пару раз мы рискнули и прогулялись с Ксенией по городу. В магазины не заходили, не с чем, но на Колесе Обозрения я ее прокатил и безудержно счастливое лицо помню — и помнить буду безо всякой магии и черных вод, потому что Господь поместил такие вещи вне забвения.

От американских горок подругу отговорила Софья, а от пузырей в бассейне Ксения шарахнулась сама, торопливо и мелко крестясь.

Кинотеатр обошли десятой дорогой. Не срасталось у княжны с фильмами, хотя Софья пыталась показывать ей «Любовь и голуби» и «Москва слезам не верит…» Я посоветовал начать с «Прибытия поезда». И был послан духовным путем так далеко, что даже из мысленного путешествия вернулся далеко не сразу.

День дегустации приближался неумолимо, а с ним росла нервозность.

Клон ушел накануне.

Никуда я, естественно, не исчез, утром проснулся ровно там же, где лег… вот только жену обнаружил не на подушке под боком, а в углу перед иконой. На коленях. Всю ночь там простояла?

— С ума сошла, — сказал я.

— Мне было страшно…

Вот и поговорили.

— Машины пришлю к подъезду, — позвонил Саныч.

— Не доверяешь?

— Верю, как себе, — убедительно соврал лысый, ­— иначе нацепил бы на тебя ошейник с трекером, как на ценного спаниеля.

До комментариев я не опустился. Или не поднялся? Короче, не нашелся с ответом.

— Не опаздывайте, — на прощание бросил Саныч, — людей зову серьезных.

***

Ксения решила… то ли эпатировать публику, то ли, как сейчас модно говорить, послать сигнал — и к машине вышла в глухо-чёрном туалете. Матовое платье без рукавов, с английскими лацканами и двумя рядами пуговиц, широкополая шляпа с плотной вуалью, опущенной ровно до переносицы, четыре нити белого жемчуга, в ушах — жемчужные гвоздики. Волосы стянуты в гладкий низкий пучок, в руке — маленький чёрный конверт, на ногах — чёрные глухие туфли на низком каблуке. Ни декольте, ни блеска, ни цвета: только чёрный, жемчуг и вуаль. Такой наряд не обсуждают — его узнают.

Даже я, каким не был балбесом в высокой моде, узнал почти сразу. Это был не просто black total look, а почти дословная цитата того самого траурного образа принцессы Уэльской на похоронах Лизы Второй… Как девчонки это сделали, без понятия, полагаю, купили на ОЗОН и подогнали на месте.

Читался сигнал на раз, и если кто-то из второй «Триконы» желал притвориться неграмотным… кто ж ему лекарь?

Мне было проще, стрельнул у Юрки костюм, в котором тот женился (разводился он в джинсах), заменил белую рубашку на черную и почистил туфли. Галстук в таком формате был не нужен. Что сказать? Выглядели мы зажигательно, не хватало только букета черных, как ночь, орхидей и колонки, из которой на всю улицу играет Шопен… (Или последнее уже пошлость? Да нет, классик пошлостью быть не может по определению)

Машина ждала у подъезда с включённым двигателем, и водитель, судя по всему, получил заказ час назад и успел выкурить половину сигареты, потому что вторая половина торчала у него из пальцев, когда мы вышли.

Он смотрел на Ксению долго — сначала на шляпу, потом на вуаль, потом на жемчуг, потом на конверт в руке, — и сигарета у него во рту так и не шевельнулась. Потом он перевёл взгляд на меня: на Юркин костюм — и затушил сигарету о край пепельницы, хотя она и наполовину не догорела.

Он открыл заднюю дверь, но не отошёл, а так и остался стоять, держась за неё, как держатся за что-то, когда надо решить, стоит ли уточнять. Потом всё-таки спросил, тихо и без всякого выражения:

— На кладбище?

Я ответил ему ровно, будто вопрос был по делу:

— На Комсомольскую.

Водитель кивнул, закрыл дверь, сел за руль и тронулся с места так осторожно, будто вёз не пассажиров, а что-то, что может треснуть. В зеркале заднего вида я видел, как он ещё раз посмотрел на Ксению — коротко, искоса, — и снова перевёл глаза на дорогу.

Я не знал, что задумала жена, но был готов подвыть ей бэк-вокалом или сработать на подтанцовке… ни о чем не спрашивая, как не спрашивала меня она, когда пошла со мной в церковь в Машиной юбке.

Глава 27 Трикона снимает маску

Подъехали мы не к центральному входу, а сбоку. Такси остановилось на небольшом ухоженном пятачке ровно настолько, чтобы мы без спешки вышли, — и тут же отъехало. Парковки не было, и через минуту я сообразил почему. Формат — дегустация вин. То есть приезжают либо на такси, как мы, либо с водителями, чтобы ни в чем себе не отказывать.

Дальше был небольшой зал, рассчитанный ровно на этот круг. Никто не вышел навстречу. Мужчина в тёмном костюме — не официант, у официантов не бывает такого взгляда — посмотрел на Саныча, кивнул и посторонился. Не спросил ни фамилии, ни приглашения. Саныч и не назвался, а мы прошли следом.

Замок за спиной щёлкнул негромко, аккуратно.

Свет был ровный, неяркий — такой, чтобы видеть и лицо, и цвет вина в бокале.

Я смотрел по сторонам. Любопытно. Не по моему профилю, но любопытно.

Крупный лохматый парень с волосами, стянутыми в жидкий хвост, заразительно смеялся, поглядывая на пожилую сухую мадам, похожую на воблу гораздо больше, чем на женщину. Мужчина в очках, дорогущих, как донорская почка, вдумчиво изучал сыр, словно понятия не имел, откуда там взялась голубая плесень и не стоит ли его выкинуть. Хотя стоимость очков как бы намекала, что у него всё в этой жизни «плохо»: дом у воды, вино в паутине, машина без крыши, телефон без кнопок.

Состав был смешанный, мужчины и женщины… мужчин, кажется, чуть больше. Мне показалось, что мелькнуло знакомое лицо, и через секунду я сообразил — очень известный аналитик, который изображал из себя астролога. Хотя, на мой неискушенный взгляд, даже в терминах путался. Впрочем, прогнозы выдавал настолько качественные, что некоторую дичь ему прощали. Еще одно лицо, бородатое, с узким породистым носом я точно видел по телевизору.

Больше зацепок не было. Кем бы ни были эти люди, известности они, видимо, не искали, смарт кэжуал понимали как «кому как удобнее», и винами интересовались постольку поскольку…

А вина были далеко не дешёвые. Я опознал одну из бутылочек — на неё как-то пыталась раскрутить меня Юля, был там какой-то юбилей, хрен знает чего, то ли первого букета, то ли последней отговорки про больную голову. Я не поддался, потому что 67 тысяч за вино, как по мне, дороговато.

Сыры Конте и Грюйер составляли вину достойные пары — и гости дегустировали за обе щеки, как студенты в поезде, оживлённо разговаривая… боюсь, что совсем не о текстуре, нотах, многослойности, минеральности и послевкусии. Это было как минимум странно, а как максимум тянуло на открытие века. Неужели я вижу воочию настоящих, а не подставных хозяев жизни?

Мы прошли вглубь зала. Кто-то поворачивал голову, большинству их собеседники были интереснее.

У стойки бара женщина в тёмном платье разговаривала с сомелье так, будто они знакомы лет десять. Он налил ей в бокал что-то не из тех бутылок, что стояли на столах, — из той, что держал под стойкой. Она попробовала, кивнула, сказала коротко. Он убрал бутылку обратно. Никто из гостей на них не смотрел.

Стёкла были толстые, звук с улицы в зал не проходил. Было слышно, как бокал ставят на стол, как кто-то тихо смеётся у окна, как сомелье откупоривает бутылку — короткий хлопок, и снова тишина. Кондиционер гудел ровно, без перебоев. Гости говорили вполголоса, но не шёпотом — так, что слышно только своему.

Сомелье не читал лекций. Наливал по чуть-чуть, ставил бутылку этикеткой к гостям, отходил. Если кто-то спрашивал — отвечал коротко, по делу. Если не спрашивали — молчал. Не суетился, не улыбался. Делал свою работу ровно и спокойно, как делал её, похоже, много лет.

Лампы под потолком горели вполсилы, но над столами — ярче. Глаза привыкали быстро.

Двадцать человек. Ровно. Никто не спешил. Кто-то пробовал, кто-то ставил бокал и забывал о нём. Двое отошли к окну. Через десять минут к ним подсел третий. У стойки бара смеялись тихо, по-своему, над шуткой, которую понимали только в своей компании. Никто не смотрел на часы. Бутылки пустели медленно, но все же пустели.

— Продержишься четверть часа без меня? — спросил я жену.

— Конечно, — шёпотом отозвалась она. — Прямо сейчас ничего не будет, они будут принюхиваться.

Я тихо выскользнул за двери. Охранник мазнул по мне взглядом.

— Где туалет? — спросил я.

Он показал подбородком. Я поблагодарил.

Удачно, что место для мыслей о вечном располагалось за поворотом. Неудачно, что в коридоре я оказался не один: немолодая высокая уборщица швыркала пол тряпкой, таская за собой двойное ведро на колёсиках.

Никого, кроме тётки, не было, но мне почему-то стало не по себе. Как бывает, когда у тебя на спине нарисовали мишень. Я сосредоточился, пытаясь определить источник неприятных ощущений. Стояла тишина, в которой было слышно шоркание тряпки — отчётливо, чивкание воробьёв за окном ещё более чётко. Голоса гостей в зале — приглушённо.

Показалось…

И я занялся тем, ради чего мне пришлось оставить Ксению, — поиском запасного выхода. Отличная привычка, которая не раз сослужила мне неплохую службу… Прежде чем войти, подумай, как выйдешь, нет?

***

— Смотрю на вас весь вечер и не устаю удивляться. Вы не пьёте, не разговариваете и… не скучаете. Поделитесь секретом? Или он стоит слишком дорого? Просто для справки — возможно, даже в этом случае я могу его купить.

Ксения обернулась. К ней подошел мужчина, чуть старше Антона, существенно младше отца. Внешне совершенно неинтересный, но руки были интересные: не холеные, без маникюра, зато с мозолями, которые Ксения не опознала. А Антона рядом не было. Бокал он держал за ножку так, что вино «держало горизонт» как по нивелиру, а указательный палец оттопыривался очень характерно… опять таки, для того кто знал на что смотреть.

Ксения не знала, поэтому она смотрела в глаза и спокойно, доброжелательно улыбалась.

— Охотно верю. Поэтому продавать не буду, просто подарю. Секрет простой — я не ищу развлечений, поэтому и не скучаю.

— Подарок принят. Хотя, признаться, я не ожидал, что вы вернёте мне мои же слова. Ловко. Тогда позвольте и мне ответный жест: раз уж вы не пьёте, не разговариваете и не скучаете, может, хотя бы присядете? Стоять весь вечер — тоже своего рода искусство.

— Вечер только начался, я не успела устать. Благодарю, но я предпочитаю сохранять свободу.

— Свобода — она разная. Один сидит, потому что хочет. Другой — потому что посадили. Вы какую имели в виду?

— Интересный ракурс, — Ксения на мгновение зажмурилась. — Я имела в виду стулья. Но вы, похоже, знакомы с темой более… основательно?

— Стулья — это скучно. А тема… скажем так, теоретически знакома. По книжкам.

— «Записки из мёртвого дома»? Или «Граф Монте-Кристо»?

— Достоевский.

— Отчего же? Я бы, признаться, выбрала Дюма.

— Дюма — это праздник. Достоевский — это когда праздник кончился, а ты остался.

— И вам нравится, когда праздник кончился?

— Мне нравится, когда после праздника есть о чём думать. После Дюма хочется шпагу и плащ. После Достоевского — сидеть и молчать.

— И вы предпочитаете молчать?

— Я предпочитаю понимать. А понимать лучше в тишине.

Она улыбнулась чуть откровеннее.

— Вы опасны. Знаете это?

— Догадываюсь.

— Это не комплимент.

— Я и не принял.

Ксения посмотрела на него иначе. Без насмешки.

— Вы весь вечер за мной наблюдаете? Зачем?

— Потому что вы единственная, кто здесь не притворяется.

— Может, я притворяюсь лучше всех.

— Может. Но я не поверил.

— Почему?

— Потому что тот, кто притворяется — пьет. Хотя бы чуть-чуть, Для вида. А вы не пьёте даже для вида.

Она посмотрела на бокал, который держала весь вечер. Потом поставила его на подоконник.

— Хорошо. Признаю. Не пью. И не танцую. И не разговариваю. Я готовлюсь…

Он шевельнул брови.

— К чему?

— К тому, что вы считаете скучным. К празднику.

Он изменился неуловимо, но мгновенно. То же сухое лицо, та же улыбка. Тот же голос, но в нём появились режущие кромки.

— Да благословит Господь идущего путём сердца. Вам нужна помощь?

— Нет.

— Мне стоит начинать рыть окопы и обзаводиться торпедными катерами?

— Да. Уже пора, и лишним не будет. Простите, но хороший праздник требует жертв.

— Ну да, какая свадьба без драки, — кивнул он и отошёл так аккуратно и стремительно, что этого манёвра никто не заметил.

Антон появился вовремя. Ксения поняла, что все же нервничает и может наговорить лишнего, не смотря на всю свою выдержку.

Она отлично поняла, что тут происходит, кто эти люди, зачем ее привели сюда и выставили на всеобщее обозрение, только что таблички не повесили. Ошибиться было невозможно, в той, прошлой жизни она проходила через то же самое. Смотрины. На нее смотрели краем глаза, но внимательно, ее оценивали по неизвестной ей шкале… Так то Господь бы с ними, с оценками, княжне с этими людьми детей не крестить. Но для чего это? Что все эти люди от нее хотят? На какую роль примеряют?

Один оказался то ли самым честным, то ли самым занятым. Спросил прямо, получил ответ и исчез.

С остальными будет сложнее.

***

Саныч сел первым — не потому, что торопился, а потому что считал, что место во главе стола должен занять тот, кто здесь старший по чину, и чином он, судя по всему, считал себя. Развернул салфетку, поправил её край, чтобы лёг параллельно столу, степенно произнес:

— Антон Васильевич, место приличное так, как видите, очень приличное и вина бургундские. Бургундское при такой температуре подавать нельзя — распространённая ошибка даже в хороших ресторанах. Но здесь знают, что делают: салфетки с охлаждающим эффектом. Если вино перегреть, оно теряет букет, если переохладить — тело. Середина — то, за что платят такие деньги.

Он говорил ровно, обстоятельно, в пространство — не мне, не Ксении, а как будто читал вслух инструкцию, которую сам же и составил.

Ксения села напротив, положила руки на стол и не притронулась ни к воде, ни к закуске, и смотрела она не на стол, а на дверь в конце зала, у которой стоял второй мужчина, руки за спиной, и смотрел не на нас, а чуть выше наших голов, как смотрят, когда считают. Официант вошёл, налил всем воду, не спросив, кто что будет, и вышел. Управляющий закрыл дверь с той стороны.

Саныч поправил салфетку ещё раз:

— Начнём, пожалуй, с первой. Год, судя по этикетке, спорный — я бы даже сказал, неоднозначный, хотя кто теперь скажет, что в Бургундии было однозначным…

Саныч держал бутылку за горло, как держат за руку человека, которого давно знают, и говорил:

— Все думают, что главное — Бургундия. А Бургундия разная. Вот тут, — он чуть приподнял бутылку, — кардинал. А вот тут, — кивнул на следующую, — королева. Соединить — идеальная связка. Королева на троне, кардинал при ней. — Он сделал паузу. — Как и положено.

Он улыбнулся. Светски, не пошло. Так улыбаются люди, которые всю жизнь говорят о вине и знают, что за это им ничего не будет.

Жена улыбнулась в ответ. Мило, ровно, не разжимая губ. Поднесла бокал к лицу — не отпила, только понюхала. Вуаль она уже откинула, и лицо у неё было спокойное, почти приветливое.

— А скажите мне вот что. Если у «Триконы» на меня такие интересные планы, почему они начались с поджога и шантажа?

Саныч не растерялся. Он поставил бутылку, промокнул губы салфеткой — медленно, обстоятельно, — и ответил с той же светской улыбкой:

— Ксения Андреевна. Я привык разговаривать с сильной позиции. Так надёжнее. Чтобы позиция была сильной, её нужно обеспечить. Мы обеспечили. — Он развёл руками. — Ничего личного.

Ксения кивнула. Как кивают, когда услышали именно то, что ожидали.

— Понимаю, — сказала она. — Тогда у меня тоже ничего личного.

Она помолчала. В зале стало тихо — даже лохматый парень перестал жевать. Ксения обвела стол глазами, медленно, ни на ком не задерживаясь, и сказала — тихо, ровно, без нажима:

— Шантажировать меня было плохой идеей.

Саныч открыл рот. Не для того, чтобы что-то сказать, — просто открыл и не закрыл. Улыбка у него осталась, но стала как приклеенная.

…Вот только сейчас, в эту секунду, я понял всё. Почему Ксения в чёрном. Почему так мила. Почему неожиданно пряма. Почему не взяла за столом ни кусочка и ни глотка.

С того момента, как на нас наехали, она объявила «Трикону» своим врагом.

Я даже примерно не представлял, как может быть опасна эта хрупкая девушка, моя жена. У меня и мысли не мелькнуло, что «Трикона», которая возродилась из пепла и просуществовала больше ста лет, которая подмяла под себя не только наш город… что Ксения развалит её всего двумя фразами ещё до конца дегустации.

Я сидел и молчал. Мне было нечего добавить.

***

В служебном коридоре, прямой кишке которая соединяла кухню и туалеты и, мимо кладовок, выходила в аккурат к мусорному контейнеру, стояли двое: мужчина в темных джинсах и, не смотря на жару, в плотной водолазке и женщина в спецовке. Дверь, которая вела в переулок, была прикрыта — как всегда.

Аркадий уже прошёл бы мимо, но Лариса взглядом поманила его к себе.

— Чего? — спросил он.

— Ручку тронь.

Аркадий подошёл, взялся за ручку и потянул. Дверь открылась. Просто открылась, без ключа. Гардеробщик наклонился и внимательно осмотрел замок – тот был полностью исправен. С виду. Язычок защёлкивался, если закрыть. Но сейчас он не был защёлкнут.

— Какого, пардон, черта?

Дверь стояла в проёме, как закрытая, а на самом деле держалась на одном трении. Снаружи этого не видно. Изнутри — тоже, если не потянуть.

— А… так просто бумажку засунули. Зубочисткой. Дел на рыбью ногу… и, кстати, вынуть тоже, — что парень и проделал, причем без зубочистки, просто наклонился и с силой втянул в себя воздух, словно не надувал шарик, а, наоборот, хотел его поскорее сдуть, — кто дверь нараспашку оставил? Кого башкой в унитаз макать?

— Никто не оставлял. Я лично проверила, клуб собирается, ЕСТЕСТВЕННО, все двери и окна закрыты.

— Были, — фыркнул Аркадий, — Он?

— Он.

— Сколько был?

— Я не засекала, но по ощущениям меньше пяти минут.

— И всё?

— И всё.

Лариса оперлась на швабру. Посмотрела на дверь, потом на Аркадия.

— Хорош.

— Хорош, — согласился Аркадий.

Он закрыл дверь и потянул ещё раз — теперь не поддалась. Язычок встал на место. Аркадий подёргал ещё, для верности.

— Кому скажешь? — спросила Лариса.

— Никому. Пусть стоит. Главное, мы вовремя пресекли. А то, что блогер с собой отмычку носит, я вот вообще не удивлен ни разу. Он же этот самый, как его, — Аркадий пощелкал пальцами, словно вспоминая выпавшее слово, — краевед. А какой уважающий себя краевед ходит без отмычки?

Он пошёл дальше. Лариса вернулась к ведру.

***

— Трикона превратилась в могучую силу, — вещал Саныч, вроде бы вполголоса, но так, что слышали все, кто хотел. И потихоньку подтягивались к столу. Мест рядом уже не было, — в нашем… так сказать, дегустационном клубе… вполне легальном и официальном нет официальных богатых и знаменитых. Глава муниципалитета, например, сюда не вхож.

— Нам он тут не нужен, — кивнул спокойный мужчина напротив в жилетке, похожей на вассермановскую. — Если понадобится, мы зайдем к нему сами, мы не гордые. И выйдем с нужным решением.

— Он знает, что его следующий срок зависит от Триконы, — снова перехватил инициативу Саныч. — и не потому, что мы покупаем выборы. Мы их не покупаем — зачем? Федор, ­— мужчина в жилетке чуть склонил голову, — обучает команды, которые двигают кандидатов. Все команды, понимаете, Ксения Андреевна? Это не афишируется, но он хорошо обучает. Любая команда может победить. Если не будет делать критических ошибок.

— Я вас поняла, — кивнула Ксения. — какую ошибку сделать… или не делать, определяет Учитель?

— Именно. Наша несравненная Людмила — секретарь одного довольно известного фонда. Не председатель, заметьте, Ксения Андреевна, и не вице-председатель. Просто скромный секретарь, который был и будет при ВСЕХ председателях и вицах… но именно от нее зависит, какие документы вовремя попадут на подпись, а какие ээээ… слегка загуляют по кабинетам. Наш Артем — Саныч сделал картинную паузу, — он просто врач. Хирург, золотые руки, золотое сердце, золотой характер. Попасть к нему — это надо ОЧЕНЬ серьезно встрять со здоровьем. И то не гарантия. Но Трикона может дать гарантию. А может и не дать. А может сделать так, что никогда в жизни ненужный человек не попадет к нужному доктору. Здоровье это важно. Здоровье это дорого. Здоровье это почти все, нет? Наш Елисей… Гранты. И не просто гранты, а на обучение за рубежом, так сказать. Какие родители не захотят такого своему отпрыску. Вместе мы можем все. Просто иногда отчаянно не хватает времени. Совсем немного времени. Каких-то суток…

Глава 28 Конец Триконы

Ксения слушала с лицом, которое назвать покер-фейсом — обидеть. Оно не было каменным, оно было… доброжелательно – никаким. Ни раздражения, ни досады, ни недоумения. Ни… малейшей заинтересованности. Светская маска, как она есть.

— Время, — кивнула она, — я понимаю. Иногда это величина критическая.

— Первая Трикона со временем дружила, — аккуратно вставил Саныч, — я правильно понимаю?

— Не совсем. Мы не дружили. Мы повелевали, — поправила жена.

— Ээээ… Ну, так нам бы это тоже подошло. Скажите, Ксения Андреевна, вы согласны?

— Согласна на что? — мягко переспросила она. — Пока я не услышала никакого предложения. Только рассуждения о материях, которые мне, скажем так, не очень интересны. Господа, — Ксения Андреевна чуть наклонила голову, — простите, я, кажется, не совсем понимаю, о чём идёт речь. Вы говорите о времени, о докторах, о грантах, о командах. Всё это, верно, очень важно. Но политика — не моё дело. Если же вы пришли ко мне, то, стало быть, вам нужно что-то от меня. Тогда будьте любезны сказать прямо: что именно? И что, по-вашему, должна сделать я?

Она обвела их спокойным, доброжелательно-пустым взглядом.

— Если это дело, требующее моего согласия, изложите его без обиняков. Я выслушаю. Если же это только рассказ о том, как много вы можете, — что ж, я рада за вас. Но я не привыкла давать слово, не зная, о чём меня просят. И, прошу вас, без намёков. Я их плохо понимаю.

— Все предельно просто, уважаемая. Я, как добросовестный ээээ…. местоблюститель возвращаю вам, княжна Трубецкая…

— Госпожа Верещагина, — поправила она, мгновенно сбив градус пафоса почти на ноль. И улыбнулась своей вежливой улыбкой.

— Как скажете. Так вот, я возвращаю вам ваше по праву, Трикона это же ваше ээээ… наследство, так сказать. Вы получаете чин согласно вашему высокому посвящению и доступ ко всем благам, которые он открывает. Поясню, если вы действительно отказываетесь понимать намеки — вы становитесь одной из самых богатых и влиятельных женщин нашего времени. Карьера вашего супруга взлетает ракетой… птицей, — поправился он, — все те стены, о которые он колотился, раздвигаются, словно по волшебству.

— Что взамен?

— Сущие пустяки, которые никак не помещают вам, Ксения Андреевна, жить и наслаждаться жизнью. Вы делаете для Триконы ровно то же самое что я делаю для вас. Не больше. Возвращаете, так сказать, историческую справедливость.

— То есть вы мне некую должность и протекцию супругу. А я вам — историческую справедливость, — уточнила жена с абсолютно серьезным лицом.

Послышались смешки.

—Вторая Трикона должна получить то, чем владела первая, — мужчина, который стоял рядом, внезапно обратился к Ксении, словно к знакомой, ­— простите, во время нашего любопытного разговора я забыл представиться. Привык, что все тут друг друга знают… Посвященный Кузнец, Мастер-оружейник Триконы. Уважаемый Хранитель хочет сказать, что для полного счастья нам не хватает власти над временем. Научите нас запускать механизм, который возвращал время на сутки. Вы это делали, хроники не лгут?

Тишина, которая упала на маленький зал после простых слов Кузнеца, была абсолютной. Такой, что стало слышно дыхание официантов, деликатно отошедших к дальней стене — все, кто собрался вокруг стола, дыхание затаили.

— Делала, — просто кивнула Ксения, — один раз. Как секретарь, я была допущена к этой тайне.

— И? ­— поторопил Саныч.

— И я не понимаю, кто будет играть главную роль.

Саныч нахмурился.

— Ксения Андреевна, давайте без этих игр. Вы хотите главную роль? Хорошо. Будете королевой. Номинальной. Но Трикона — это не салон. Это власть. И я её не отдам.

— Помилуйте, сударь, — Ксения улыбнулась своей вежливой улыбкой. — Я и не просила вашей власти. Я спросила, кто будет играть главную роль в церемонии.

— В какой церемонии?

— В той, что возвращает время. Главная роль там одна. И она, к сожалению, не королевская.

Саныч побледнел.

— Вы о…

— О жертве, — кивнула Ксения. — О добровольной жертве из Высших Посвящённых. Чёрная курица не подойдёт. Чёрный барашек — тем более. Время не берёт мелочь. Оно берёт того, кто сам скажет «да».

За столом стало очень тихо.

— И вы… — начал Саныч.

— Я спрашиваю, — мягко сказала Ксения. — Кто?

Она снова обвела их тем же доброжелательно-пустым взглядом. И в этом взгляде не было ни угрозы, ни сочувствия. Только вопрос.

— Я правильно понял, — встрял лохматый парень с куцым хвостиком, — церемония включения механизма запускается жертвоприношением?

— Правильно, — кивнула Ксения с интонацией учительницы младших классов.

Я молчал как рыба об лед, внутри гремел могучий коктейль из восхищения и предвкушения. Надо же так виртуозно смешать правду и голимое вранье!

— И это должен быть обязательно кто-то из нас? Смертельно больной, бомж с помойки, приговоренный, обманутый…

— Не подойдет. Не подойдет даже доброволец нижних степеней посвящения.

— Кто? — со свистом спросил Саныч, — кто это был в последний раз? Вы должны знать его, княжна… эээ Госпожа Верещагина. А я проверю!

— Я, — просто сказала Ксения. — В последний раз жертвой должна была стать я. Я согласилась добровольно, ибо на кону стояло будущее государства.

— Манифест? — сообразил лохматый. Не смотря на прическу, мозги под этой прической были и поворачивались на удивление быстро.

— Манифест. Супруг мой не согласился с решением отца и моим. Он спас меня, практически, с алтаря, когда механизм уже был запущен… река времени взбесилась. Итог вам известен, господа. Я здесь, где мне, правду сказать, совсем не место. Манифест так и остался красивой бумагой. Трикона потеряла свое главное преимущество. И я не уверена, что для того, чтобы запустить механизм снова, ОДНОЙ жертвы хватит. И я более добровольного согласия не дам. Ибо нынешние ваши цели, господа, не оправдывают средства. Умереть ради высшей цели достойно. Умирать ради того, чтобы чей-то сын или внук учился за границей…

— То есть вы нам отказываете? — уточнил Саныч. Он был ошеломлен, как и все, но соображал быстро, понял, чем грозит этот разговор и попытался отыграть назад.

— Ни в коем разе, — мило улыбнулась жена. — В благодарность за чудный прием, это вино… и прочее, — нетронутый бокал встал на место, — я действительно восстановлю историческую справедливость и отдам второй Триконе то, чем владела первая. Механизм вы получите. Но не здесь и не сейчас. Слишком много людей, слишком много искушения. К тому же есть лишние, — она указала глазами на официантов, — тайна, господа, должна остаться тайной. Я опишу механизм и его запуск подробнейшим образом и письмо передам лично Хранителю, в руки. И более попрошу нас не беспокоить. Дома не жечь, людей не похищать. Мой ответ не изменится, ибо более я ничего дать вам не смогу. У меня этого просто нет. Благодарю за прекрасный вечер, разрешите откланяться.

… Как мы оказались у дверей, я помню плохо, но едва выбрались из зала, жена бросила мне отчаянный взгляд:

— Нам не дадут уйти. Я их ошеломила, но это не надолго.

— Бежать сможешь?

Мы метнулись мимо туалетов, длинным коридором к пожарному выходу. Я дернул ручку…

— Проклятье. Кто-то оказался тут слишком прошаренным.

— Мы в ловушке?

— Нет.

Сообразила княжна, что я тяну ее в мужской туалет? Судя по ее глазам, круглым как плошки – да. Ничего не сказала, и ладно*.

Про себя я благословил свою привычку не ограничиваться одним запасным выходом из ловушки, и готовить, как минимум, три. Хорошая привычка, не раз меня выручала. Окно тут не открывалось в принципе, только на микропроветривание… Но если заранее выбить крохотные шпенек, и вместо него вставить две зубочистки… Секунда — и я подбрасываю Ксению, она оказывается на широком подоконнике, я прыгаю вниз… удар о брусчатку силен, но я гашу его приседанием, вторая секунда — и я ловлю скользнувшую ко мне жену.

Почти как в ту ночь с забором!

Она тоже помнит, глаза блестят…

Главный вход отпадал сразу. У парадного крыла, под козырьком, висели две камеры, и одна из них медленно повела объективом вдоль тротуара, отслеживая женщину с собакой. Возвращаться туда не имело смысла.

Да не особо и хотелось. Комсомольская соединяла улицу Богоявления и площадь Волкова. Кто понимает — старая застройка. А значит целая сеть арок и проходных дворов, которые ведут вглубь квартала. Что особенно приятно, решеток, как в Москве и Петербурге, тут мало. В основном, шлагбаумы. Возле одного такого я притормозил, не смотря на спешку, и пожалел, что не могу щелкнуть плакат.

«Проезд – 200 рублей.

Проход – 50 рублей.

Прополз — 20 рублей.

Телепортация — пока бесплатно…»

Обожаю людей с ТАКОЙ верой в науку!

Мы быстро пошли вглубь квартала. Ксения ни о чем не спрашивала, полностью доверяясь мне. Ее узкая ладонь в моей была ледяной, последний час дался ей нелегко.

Я пытался сообразить, что именно она сделала. Это был высший пилотаж дипломатии! С одной стороны — бросить кость собакам, жирную такую кость, мозговую, сытную. Власть над временем это больше, чем есть у любого из них вместе и по отдельности.

С другой — обязательное условие… Пирожок оказался с гвоздями.

Миллион за мысли Саныча и его доморощенной «большой двадцатки». Прямо сильно интересно, кто сейчас думает, как употребить власть, а кто просчитывает — кого наладят Ареду в пасть и как будут уговаривать, чтобы согласие было добровольным…

Что сильнее в людях, страх или жадность?

Ответ простой. По-разному. А значит, после сегодняшней дегустации Трикона точно развалится на две неравные половины и эти половины начнут грызть друг друга… будет весело. Вот только кому?!

Проезд между домами был обычный — с бордюром, с «лежачим полицейским» в жёлто-чёрную полосу, с граффити на стене, синими волнами и надписью про Золотое кольцо. Дальше — детский двор, пустой, с резиновым покрытием и качелями. Мы прошли вдоль ограды, не оборачиваясь.

Шлагбаум был поднят. Будка охраны пустовала, только светился монитор за стеклом. На столбике — табличка про пропуска и стоянку для сотрудников.

Я считал проходы. Двор, ещё двор, поворот между бетонными клумбами. Вентиляция гудела на стене, где-то на балконе работал телевизор. Людей не было.

Парковка открылась за углом — зажатая между торцом дома и кирпичной стеной бывшей фабрики, небольшая, всего на восемь машин, Камеры по периметру смотрели на въезд и на машины, проход со двора не закрывали. В дальнем углу, у стены, стоял черный «Патриот».

Мы пересекли парковку быстрым шагом, не бегом. Щёлкнул замок, дверь открылась без скрипа. В салоне пахло кожей и старым кофе.

За спиной хлопнула дверь подъезда. Никто не обернулся.

— К Софье возвращаться не будем, — сказал я, — ты виртуозно расшевелила палкой этот муравейник, просто снимаю шляпу. Я бы так не смог. Но в ближайшие сутки – двое, пока они не очухаются, и не выработают хоть какую-то линию поведения, лучше не попадаться им на глаза.

— И куда мы? — Спросила жена, удобно устраиваясь на сидении и с любопытством выглядывая в окно. Мимо пролетал город, знакомый и незнакомый одновременно.

— В Ясенево. Отличное место, тебе понравится. Избушки, дорожки, мангалы. Большой парк на берегу реки… комарья море. Зато ресторан не хуже того, над которым горят мишленовские звезды. Нас, конечно, отследят… Не верю, чтобы у Саныча не было своей руки в полиции. А где полиция, там и доступ к видеокамерам и к отельному бронированию. Я сделал бронь на имя Алехина, но это такой себе секрет, все знают, что мы дружим. Так что я купил нам, максимум, полторы – двое суток времени.

— И, заметь, без жертвы на алтаре, — смешок Ксении был настолько ехидным, что я от души пожалел вторую Трикону.

Права была жена, ой, права… Не стоило ее шантажировать. Кровь-то княжеская далеко не водица. Трубецкие происходили напрямую от князей литовских Гедиминовичей**, фамилию и удел получили за жестокое и кровавое сражение под древним городом Трубечем, и после стояли за плечом Грозного и Бориса Годунова и во всех их делах замазаны были по самые кисточки на ушах. Травоядные в домах высшей аристократии просто не рождались, генетика не та.

"Патриот" выскочил из города и летел по трассе без превышения скорости на разрешенных девяносто. Я никуда не торопился. То, что нас найдут, было ясно как день. Как и то, что найдут не сразу.

Достаточно времени, чтобы выработать и план А, если нас найдет радикальное крыло, и план Б, если на нас выйдут умеренные, и план С, просто на тот случай, если два первых не сработают… и план Ижица, на случай, если все вообще пойдет по бороде.

На самом деле времени у меня не было вообще… как писала Ксения в своем дневнике (который мне с недавних пор запрещено было трогать) Лета течет лишь в одну сторону.

Вот сколько раз с начала этой истории я был бит граблями по лбу за самоуверенность? Считать, так калькулятор понадобится, а скорее новейший китайский квантовый компьютер. Но некоторых жизнь ничему не учит.

***

— За ней! — рявкнул Саныч. — Живо! Пожарный выход, коридор, всё перекрыть!

Но никто не двинулся. Все смотрели друг на друга. Каждый ждал, что побежит кто-то другой. Лохматый метнулся первым — но не за ушедшими, а к официантам: «Никого не выпускать, телефоны на стол». Правильно, в общем-то. Только поздно. Из парадных дверей никто не выходил, Аркадий клялся, тельняшку несуществующую на груди рвал.

Когда через минуту-полторы добрались до пожарного выхода, тот был уже заперт. Кто-то из своих, прошаренный, успел раньше. Замок новый, с рычагом, изнутри не открыть.

— Туалеты проверить!

Проверили. Оба. В мужском — створка настежь, а на подоконнике, там, где должен быть шпенёк, — две зубочистки. Аккуратно надломленные. Брусчатка под окном пустая.

Саныч смотрел на эти зубочистки долго. Потом сказал тихо, без выражения:

— Сука. Краевед, мать его через колено. Блогер гребаный.

Вот тут-то и началось. Нет, никто ничего Хранителю не предъявлял… пока не предъявлял, но атмосфера сломалась. Посвященный Кузнец заговорил первым, и заговорил не о погоне.

— Искать — не искать, Хранитель, — сказал он, ставя бокал. — Механизм без добровольного согласия не запустится. Хоть из-под земли её достань, хоть мужа её под замок посади. Согласие должно быть чистое. А она его не даст. Ни за деньги, ни под ножом.

— Значит, найдём другого, — отрезал кто-то с дальнего конца стола.

— Дурак ты, — спокойно сказал Кузнец. — Она что сказала?

— Что передаст письмо Хранителю. Тебе, Саныч, в руки.

Вот на этом месте Саныч и понял, в какую ловушку его загнали.

— Она обещала отдать письмо мне, — сказал он медленно. — Значит, оно будет у меня. Всё под контролем.

— Оно будет у тебя, — согласился Кузнец. — Значит, ТЫ решаешь, кого из нас… того? И как уговаривать будешь? Или сам ляжешь? Во славу Триконы? Что-то мне подсказывает, что не ляжешь? Или ошибаюсь я, Хранитель?

И понеслось говно по трубам!

Кто-то требовал погони и давления на мужа, кто-то — тихо замять и подождать, кто-то — собрать Совет и переизбрать Хранителя. Лохматый вообще предложил разойтись и не отсвечивать: «Нас тут двадцать, и каждый сейчас думает одно и то же. Зачем нам друг перед другом притворяться?»

Саныч сидел во главе стола и молчал. Он смотрел на нетронутый бокал Ксении — ровно на том месте, где она его поставила и думал, что сплоченной, спаянной общими интересами и общей выгодой организации больше нет. Есть двадцать человек, и у каждого теперь своя Трикона. А он — Хранитель того, чего уже не существует.

________________________________________

*Ксения действительно отлично поняла, куда супруг ее затащил. Первые общественные туалеты появились ещё при Петре I, массовое строительство с разделением на мужские и женские отделения началось в Санкт-Петербурге в 1870-х годах, а к концу XIX века это стало стандартом. И то, что она не возмутилась, я считаю, было с ее стороны подвигом. Неоцененным по достоинству.

**Подлинная история рода. Если интересно, можно посмотреть биографии от Дмитрия Ольгердовича, князя Брянского, Андрея Ивановича, уже Тубецкого, служившего Ивану Третьему, боярина и воеводы Федора Михайловича и его двоюродного братца Андрея Васильевича. Женщины там тоже были… интересные.

Глава 29 Секундант

Я проснулся, словно меня толкнули. Яркое утреннее солнце нашло щель в плотных шторах и беспощадно било по глазам с силой и точностью снайпера. Нужно встать, пока эта рыжая атака не разбудила жену...

Но Ксения не спала. Она сидела на краю кровати, обхватив руками колени, и серебряные волосы туманом окутывали ее тонкую, но совсем не хрупкую фигурку. Молодая яблонька в самом расцвете. Я любовался, не думая о плохом, пока она не повернулась ко мне, и тут мне стало по-настоящему страшно: в светлых глазах была обреченность.

­— Мне кажется, сегодня были ключи… Но как я ни стараюсь, не могу вспомнить ни одного.

— Постой, — я тоже сел, набросив на нас обоих край одеяла и прижимая ее к себе. Расслабилась она далеко не сразу и это были очень знакомые симптомчики. Печально знакомые. — Ты считаешь, что этот день уже был? Откуда такие мысли?

— Это не мысли, — Ксения сделала попытку собраться и рассуждать здраво. На удивление – успешную. — Это вот тут, — она положила ладонь даже не на сердце, а в район солнечного сплетения. Именно туда, где наши далекие языческие предки искали душу, а индийцы нашли чакру Манипура, которая отвечает за волю, уверенность и управление личной энергией. А еще — за пищеварение. Может, просто съела что-то не то? Безопасной гречки в Ясенево почему-то не было, Ксении предложили кукурузную кашу, гриль и салат с оливковым маслом.

Все это было принято на «ура» и слопано с большим аппетитом, «одобренная» еда надоела жене хуже горькой редьки…

— Мне кажется, тут что-то рвалось, больно и окончательно. И этот разрыв все еще тут, он… не зарастает.

— Радость моя, — я прижал ее крепче. А потом сказал: негромко, размеренно, просто, — так ощущается собственная смерть. Ты вчера умерла. Точнее, не вчера, а тем днем, которого не было. Который нам вернули. Ты молилась на складне?

— Каждое утро молюсь, — почти удивилась Ксения, — и за тебя, и за себя, и за Софью…

— И продолжай. Похоже, это тебя и спасло. Но… почему ты?

— А почему нет? — она не испугалась, просто удивилась, — то, что ты смотришь на меня как на икону, не делает меня небесным созданием, не подвластным земным законам. Я так же смертна, как любая другая женщина. Это могла быть месть Триконы.

— Где логика? Саныч практичен, сам признался, что предпочитает переговоры с сильной позиции. Ему нужно не отомстить, а заставить тебя запустить механизм… а для этого есть очень простой шаг. Нужно всего лишь убить меня — и ты скажешь, как вернуть вчерашний день… ну, это он так думает. Как на самом деле, я не знаю…

Я смешался.

Она смотрела на меня в упор своими невероятными глазами, теми самыми, которые позвали меня сквозь столетие, и в них было изумление пополам с детской обидой.

— Ты дурак, Ангел? Вроде бы умный, но иногда такой дурак.

— Есть такое, — согласился я, ­— в чем я на этот раз опростоволосился?

— В твоей любимой логике. Ведь это ТЫ ушел туда и привел меня. Значит, ты знаешь, как открывается дверь. Я была всего лишь добровольной жертвой. А ключником был ты.

Я помотал головой, как пес, которому в ухо попала вода.

— Подробностей нет? То есть… когда я умирал, тело помнило, когда и как, и это работало как ключи.

Ксения прислушалась к себе, долго, внимательно… и безрезультатно.

— Тело помнит, но с головой не делится, — пожаловалась она. — Вот такие они у меня недружные.

…Связь оборвана, дошло до меня. Воспитание высшей аристократии. Выученная бесчувственность. Привычка держать лицо и спину в любой ситуации, хоть в гостиной, хоть на эшафоте. Все это не имело ничего общего с закалкой тела и характера, и было направлено в основном на то чтобы, научить мозг игнорировать дискомфорт, усталость и даже боль. Ксения была хорошей ученицей. Слишком хорошей, как выяснилось.

Я длинно выдохнул. И не нашел ничего лучшего, кроме как посоветовать:

— Будь внимательна. Не старайся вспомнить в лоб, не мучай себя, иначе тело еще больше закроется. Просто замечай что цепляет. Слово, звук,образ… все, что покажется знакомым или встревожит.

— Это будет несложно, — повеселела Ксения, — мне тут незнакомо все.

— Тогда идем познавать мир.

Высшие аристократки не могут ни одеться, ни причесаться без горничной? Врут романы как сивый мерин в безлунную ночь. Ксении понадобилось меньше десяти минут, чтобы полностью подготовится к выходу. Я копошился дольше и чувствовал себя крайне неловко.

В ресторан вела тропинка выложенная неровной, фигурной плиткой, сквозь которую пробивалась редкая трава. Вокруг стояли березы и тянуло от воды туманом.

Любителей вставать так рано кроме нас не нашлось, но, судя по табличке у входа, ресторан уже работал и принимал гостей. Так и оказалось.

— О! Вчерашняя гостья с комплексной аллергией, — поприветствовал нас молоденький официант с неуместной радостью… Точнее, радость была уместна, но не с такой же фразой? — Наш шеф полночи сидел и изобретал для вас персональное меню…

Смотрел он только на Ксению, меня словно не было.

— Рисовая каша с печёной грушей, овощное рагу, паровая котлетка из индейки, безглютеновый хлебец и травяной чай… Что нести?

— Все, — обрадовала паренька Ксения.

— Мне что угодно, я всеядный, — буркнул я и, тронув за плечо жену, сказал, — отойду на минуту?

Когда паранойя продлевает жизнь, это уже не болезнь, а разумная и оправданная организация безопасности, так что свежекупленный телефон я выключил и извлек батарею… Но связь-то поддерживать как-то надо? Поэтому я вооружился купюрой достоинством в 500 рублей и пошел ловить доброго самаритянина. И он нашелся, среди тех же официантов.

Благо, с недавних пор (после того, как испил водички из любопытного водоема), проблемы вспомнить номер телефона для меня не существовало в принципе.

— Привет, — сказал я, услышав недовольный голос Алехина, — ты моим секундантом будешь?

— Чего? — офигел приятель, — Ты там, на почве истории, окончательно крышу проимел?

— До самого фундамента, — подтвердил я. — Вчера, перед выездом из города на пять минут зашел в соцсети и обнаружил картель.

— Наркоторговцев? — не понял приятель.

— Хвала господу, нет. Просто официальный вызов. В виде PDF-файла. С подписью, печатью и вложением «карта местности».

— Стоп. Стоп-стоп-стоп. — Алехин, кажется, сел мимо стула. — Ты хочешь сказать, что какой-то псих, которого ты случайно притащил на хвосте, обиделся и прислал тебе вызов на дуэль по электронной почте? И ты теперь ищешь секунданта?

— Не по почте, а в ВК, в остальном все верно. Там указано место — парк у реки, время — сегодня, в пять часов пополудни, оружие — пистолеты.

— Блин. А ты не пробовал ему ответить? Ну, там, написать, что дуэли запрещены, что это всё в прошлом, что нужно обратиться в суд? Понял, не прокатит… Может, найдём ему какого-нибудь реконструктора, который согласится его отдубасить?

— Алехин, ты здоров вообще? Постороннего человека под пули пихать?

— Хорошо, тогда так. Я буду твоим секундантом. Но мы попробуем уладить это миром. Я позвоню своему знакомому юристу. Может, он подскажет, как объяснить этому чуваку, что дуэль — это статья. Или найдём способ сделать так, чтобы он сам отказался.

— Лучше просто приезжай. В Ясенево, встретим тебя у ворот. Заодно и трактор свой заберешь. Бензина он у тебя жрет… я вот посмотрел на расход и подумал, может, проще лошадь купить? Или ишака? Как у Ходжи Насреддина. Как налоговая относится к бродячим дервишам?

— Без понимания. Всё, жди. Сейчас приеду и будем думать, как спасти твою честь без членовредительства.

На столе меня ждали сырники из фермерского молока с вишней, омлет, кажется, с ялтинским луком и зеленью, кофе и булочки. Жена жмурилась, дегустируя свое диетическое меню, и с вожделением посматривала на мою тарелку. Аппетит у нее был вполне здоровый, и я в первый раз подумал о том, что перестраховываюсь.

Вон, граф Толь жив, здоров и невредим, соцсети освоил и геометку ставить научился. Вполне, стало быть, вписался. Не без помощи полууголовных элементов, но мне ли осуждать Михаила? Сам то, в такой же ситуации, пошел не в церковь.

После завтрака мы, не торопясь, но и не медля, пошли к воротам.

Ясенево потихоньку оживало и… на Ксению оглядвались. Причем, не только мужчины. Чем-то она неуловимо цепляла взгляд. Может, идеально прямой спиной? Неторопливой, плавной походкой? Взглядом, любопытным но, одновременно, словно скользящим по поверхности?

Такую женщину не спрячешь. Держу пари, уже через несколько минут появятся видосики в сети… да и Алехина Трикона из виду не выпустит. Он, конечно, не в дровах родился и хвост скидывать тоже умеет, но… сутки — это я чересчур оптимистично оценил выигранное время.

Скорее, меньше.

Была у меня робкая надежда отправить Трикону по следу клона… типа, снова ушел в прошлое и там его след затерялся. Хотите, ищите. Добро пожаловать в Лабиринт. Вон, подземное озеро сколько веков ищут… Им бы занятий хватило и для детей, и для внуков.

Если бы не Ксения. Ее можно переодеть в джинсы и топ, сделать модную стрижку, накрасить… но слиться с пейзажем она все равно не сможет, останутся «якоря» в теле: осанка, мелкий шаг, опущенный взгляд, сдержанная мимика. Для того, чтобы это полностью сгладилось, нужны годы, а столько времени Саныч нам не даст.

Загнанная в угол крыса бросается всегда.

То есть выбор у нас небольшой. Либо собрать эту компанию где-нибудь у Черного Озера и, не мудрствуя утопить там, надеясь, что Господь примет.

Либо уходить самим. Надежно и с концами.

Господи, искал я Трикону как одержимый… так радовался, когда нашел! Лучше б чего умного и полезного поискал. Святой Грааль, например. Или либерею Ивана Грозного. Или – тогда встрял бы еще хуже?

Думаю, это даже не вопрос. Всякая настоящая, серьезная тайна, она как запаянная колба с сибирской язвой. Просто не трогай, не ищи, не разгадывай, даже не смотри в ту сторону — и останешься жив. А любопытство не порок, но сгубило столько кошек, что Святая Инквизиция может от зависти пойти и самосжечься где-нибудь в уголке.

— О чем ты так глубоко задумался, Ангел?

Я повернулся к жене.

— Соображаю, как сказать тебе о дуэли.

— Между тобой и Михаилом? — совершенно спокойно спросила она. Словно речь шла о погоде или о визите к соседу.

— Ты все знаешь?

— Кроме времени и места, — так же спокойно подтвердила Ксения.

— Надеюсь… — я постарался очень аккуратно подобрать слова, словно ступая по тонкому льду. История с дневником мне все еще аукалась, — ты не собираешься сотворить что-то такое… ну, встать между нами, повиснуть на чьей-нибудь руке?

Она взглянула на меня с неподдельным изумлением:

— Ангел, дамам на таких мероприятиях не место.

— И… где ты собиралась меня ждать?

— В церкви, разумеется. Неподалеку. Утром я уже прочла все положенные молитвы. И те самые тоже. И ключи наговорила. Но лишняя молитва лишней не будет.

— Тогда я вообще ничего не понимаю, ­— психанул я, — почему ты?! Почему не я проснулся сегодня утром с ощущением, словно вчера помер не своей смертью, а?

Она развела руками и насмешливо улыбнулась.

— Это вопрос, Ангел. И ответ нам придется поискать.

К воротам, выкрашенным в веселенький дедморозовский цвет, подъехало самое обычное такси, и я поспешил навстречу. Ничего умного я так и не родил, и это удручало не по-детски.

***

Такси остановилось, дверь открылась, и оттуда вывалился Юрка Алехин — в обычной своей манере: кепка набекрень, куртка нараспашку. Он уже открыл рот, но тут его взгляд упал на Ксению, стоявшую чуть поодаль у ворот.

И я увидел Чудо Божие…

Не то чтобы Алехин онемел. Он просто… собрался. Мгновенно, как по команде. Кепку снял, сунул в карман. Куртку застегнул на среднюю кнопку. Плечи развернул. И вместо привычного «Здорово, братуха» выдал:

— Доброе утро, — голосом, которому позавидовал бы диктор советского телевидения.

Я обернулся на Ксению. Она стояла прямо, руки сложены перед собой, взгляд спокойный, чуть скользящий. На Юрку она посмотрела ровно, без любопытства, но и без высокомерия. Как на человека, которого ей представили. И чуть кивнула.

Приятель шагнул вперёд и… поклонился. Не в пояс, конечно, но голова наклонилась. Я чуть не уронил челюсть. Юрка Алехин, который на спор мог выпить литр пива залпом, говорить пол часа и при этом не сказать ни одного приличного слова, сейчас стоял перед моей женой и явно не знал, куда деть руки.

— Юрий, — представился он. — Николаевич. Друг Антона. То есть… — он запнулся, — приятель. Давний.

— Ксения Андреевна, — ответила она. — Очень приятно.

— Взаимно, — сказал Юрка и, кажется, впервые в жизни смутился.

Я смотрел на это, словно попал в театр… или даже в цирк. Смертельный номер, укрощение отморозков. Не пытайтесь повторить это дома! Ещё минуту назад приятель орал в трубку про «блин» и «отдубасить», а теперь стоял с таким лицом, будто его привели на приём к английской королеве. И главное — он не играл. Не рисовался. Он реально подстраивался. Как будто внутри него щёлкнул переключатель, и из него полез не Юрка-раздолбай, а Юрий Николаевич Алехин — человек, который, оказывается, умеет быть вежливым. Спятить можно!

— Антон, — тихо сказал Юрка, не поворачивая головы, — а можно тебя на минуточку?

Мы отошли на пару шагов.

— Ты почему мне не сказал, что она… — он понизил голос до шёпота, — такая?

— А ты почему так себя ведёшь? — не удержался я.

— Как?

— Как будто ты не в куртке, а во фраке.

— Антоха, ты дурак? Я, может, и балбес, но не настолько, чтобы при барышне матом выражаться и руки в карманах держать. Я что, по-твоему, совсем скотина?

— Ты двадцать минут назад предлагал найти реконструктора, который отдубасит моего противника.

— Это другое, — отрезал Юрка. — Там мужской разговор. А тут… — он мотнул головой в сторону Ксении. — Тут дама. Понимать надо.

Я заглянул ему в глаза. В них было что-то новое: не страх, не неловкость, а что-то вроде азарта. Как будто ему выпал шанс попробовать себя в роли, которую он никогда не играл. И ему это, чёрт возьми, нравилось.

Мы вернулись. Ксения стояла всё так же прямо. Юрка подошёл и сказал:

— Ксения, вы не против, если мы с Антоном обсудим одно дело? Мы постараемся недолго. И… — он замялся, — тут есть очень красивое озеро, там можно уток покормить.

Ксения чуть улыбнулась — уголками губ, едва заметно.

— Благодарю. Ценю вашу деликатность, Юрий Николаевич и буду у озера. Утки — это восхитительно. А вы, господа, решайте свои вопросы. — Она посмотрела на меня. — Ангел, я буду ждать.

И ушла. Плавно, неспешно, с прямой спиной. Юрка смотрел ей вслед, пока она не скрылась за поворотом. Потом выдохнул и повернулся ко мне.

— Так. Теперь давай серьёзно. Что там с дуэлью?

И вот тут я изумился окончательно. Потому что Юрка Алехин, который обычно решал все проблемы с налёту, сейчас говорил спокойно, размеренно, без единого матерного слова. Он достал блокнот — я даже не знал, что он у него есть. Он записал время, место, оружие. Он спросил, есть ли у противника секундант. Он даже сказал:

— Я погуглил как составить дуэльный протокол. В любом случае, Антоха, ты не будешь стоять под пулями, как последний идиот. У нас есть варианты.

— Ты это сейчас сам придумал? — спросил я.

— Что?

— Вот это всё. Тон. Слова. «Варианты». Ты же обычно говоришь «разрулим» или «порвём».

Юрка хмыкнул.

— Я же не совсем чурбан. Просто… — он пожал плечами. — Когда рядом такая женщина, хочется соответствовать. Хотя бы чуть-чуть.

— Ты её впервые видишь.

— И что? — Он посмотрел на меня серьёзно. — Она из мира, где мужчины дрались на дуэлях, а дамы молились в церкви. Я не знаю, как там у них было на самом деле, но если она оттуда — я не буду при ней быдлом. Это… — он поискал слово, — неуважение. К ней. И к тебе. Ты же её муж. Значит, ты за неё отвечаешь. А я твой друг. Значит, я тоже.

Я молчал в полном афиге. Я бы даже сказал — апофигее… Юрка Алехин только что произнёс речь, которую я не ожидал услышать от него никогда — и он ведь не шутил! Он просто принял правила, которых не понимал до конца, но уважал. И это было… неожиданно.

— Ладно, — сказал я. — Идём. Встреча в пять.

— В пять, — кивнул Юрка. — А пока — давай звонить юристу. И, Антоха… — он вдруг улыбнулся, — если мы сегодня выживем, я, пожалуй, запишусь на курсы хороших манер. А то чувствую себя как медведь в посудной лавке.

— Ты сегодня уже не медведь, — сказал я. — Ты сегодня Юрий Николаевич.

— Не язви.

— Я серьёзно.

Он посмотрел на меня, потом на поворот, за которым скрылась Ксения, и тихо сказал:

— Знаешь, а я, кажется, понимаю, почему ты в неё влюбился. Она даже молчит как-то… по-другому. Как будто время вокруг неё замедляется.

Я не ответил. А что тут говорить, если Юрка подметил чистую правду.