Кто вы, Государь? Подлинная история Дмитрия Иоанновича, царя Московского

1. Дорога в тысячу ли начинается с первого шага…

«Давным-давно, в одной далекой галактике»... Нет, не так. Может быть, так — «рассказ у нас пойдет в особенности о хоббитах»? Тем более не то. Вот это — «пришло время поговорить о башмаках и сургуче, капусте, королях» — вроде подходит, но Льюис Кэролл уже перебил нам масть, так что и это начало, вздохнув, мы убираем в стол.

Начнем обыкновенно, тем более — речь у нас пойдет о вещах важных, хотя и давних, об истории, уже почти забытой, и о персонажах, уже практически стертых из памяти народов — но в свое время бывших вершителями судеб миллионов.

Посему постараемся быть серьезными — но все же не до того, чтобы вызвать своим рассказом скуку у нашего читателя. Тем более опасную, что очерки по истории нынче, во времена, богатые историческими событиями (одна украинская буза чего стоит!), мало кому интересны — кроме самих авторов. Что понуждает авторов оных опусов изыскивать нетривиальные ходы для возбуждения интереса публики к своим работам.

Итак, начнем, помолясь!

Началась эта история в мае 2012 года, началась довольно прозаически, и ничто, в общем-то, не предвещало ей и ее автору никаких неожиданностей. После завершения работы над циклом историко-публицистических книг о причинах Второй мировой и выхода в свет «Иосифа Первого, императора всесоюзного» решил я заняться историей Польши, Литвы и России второй половины XVI века, очень сложного и интересного периода, в который вошли Ливонская война, Люблинская и Брестская унии, крушение династий Ягеллонов в Речи Посполитой и Рюриковичей на Москве, преддверие Смуты и множество иных событий, едва различимых за дымкою времен.

И первое, чему я решил посвятить свои труды — был мятеж Наливайко.

Восстание Северина Наливайко 1594-1596 годов довольно неплохо изучено и подробно и добротно описано — причем как в научной, так и в популярной литературе; одна беда, ни об истинных целях восстания, ни о реальном происхождении его вождя в популярной (да и в специальной) литературе обычно не пишется.

Авторы обходятся примитивным набором штампов — поднял-де Наливай украинских и белорусских крестьян на битву с польской шляхтой, побузил-побузил, а когда прижало — попытался свинтить, но судьба его оказалась ему мачехой — выдали своего вождя злым ляхам мятежные казаки, думая откупиться малой кровью, но прогадали. И самого Северина погубили, и сами по большей части полегли под польскими саблями. На том и сказочке конец…

Как обычно говорится в таких случаях — на самом деле все было не так.

Во-первых, ни за какую свободу для «украинских» и «белорусских» крестьян Наливайко не воевал — ввиду полной нестыковки таких понятий, как «свобода» и «крестьяне», в принципе. Равно и ввиду отсутствия (географически, политически и социально-экономически) «Украины» и «Белоруссии», как таковых. В принципе. По факту (особенно после Речицкого ультиматума королю Жигимонту III Вазе, о котором будет сказано ниже) восстание Наливайко было мятежом сепаратистов, ратующих за создание независимого от Речи Посполитой русского православного казацкого государства. Именно РУССКОГО, именно ПРАВОСЛАВНОГО и именно КАЗАЦКОГО — и вот исходя из этого, мы и будем дальше рассматривать историю этого восстания.

Во-вторых, любой мятеж имеет фундаторов — даже не знаю, как перевести это слово на классический русский язык. «Меценатов», «основателей», «спонсоров», «выгодополучателей»? В общем, тех, кто финансирует это мероприятие, прикрывает его на начальном этапе, поддерживает политически и по итогу планирует обрести все выгоды от его успешного завершения, избегнув репрессий со стороны победившей стороны в случае его провала. В случае восстания Наливайко единственным человеком, кто мог бы быть фундатором этой импрезы, являлся князь Константин Василий Острожский, владетель Волыни, Подолии, Киевшины и Брацлавщины, некоронованный король Литовской Руси, сенатор Речи Посполитой, оплот православия — и далее я это докажу.

Ну, и в-третьих — провалиться мне этом месте, если Северин Наливайко был сыном гусятинского мещанина! Ну не мог быть руководителем мятежа, сотрясшего устои Речи Посполитой, безродный сын какого-то гусекрада, козопаса и гречкосея из подольской глухомани! Был я в июне 2012 года проездом в этом Гусятине — даже сегодня это дыра дырой, а в середине XVI века это были вообще задворки края земли, в таком местечке максимум, кто мог бы родиться — волостной писарь или уездный секретарь, и это в самом лучшем случае. Посему все забавные байки о том, что Северин Наливайко суть происхождением босяк и голодранец с Подолии — отметаем с негодованием. Родословная нашего героя — совсем иного свойства, и это я тоже ниже докажу…

И тут передо мной встала проблема — причем довольно сложная. Для того чтобы найти доказательства всех вышеозначенных тезисов — необходимо было побывать в архиве Национального музея в Кракове, в котором хранятся документы следствия по делу мятежа Наливайко. Кроме того, крайне важно было бы побывать в Яромерже, где в феврале 1554 года произошли события, напрямую связанные с нашим главным героем.

А все это требовало денег — и довольно приличных, не менее полутора тысяч евро. Достать их было решительно негде — и замысел эпического романа о событиях конца XVI века в Польше и на Литовской Руси начал было потихоньку рушиться — как вдруг счастливый случай помог ему устоять.

Один мой коллега, занимающийся туристическим бизнесом в городе-герое Москве, предложил мне составить десяток туров по Восточной Европе — благо, регион этот мне знаком достаточно близко.

Не откладывая дела в долгий ящик — любой заработок по нынешним временам нелишний — я сел за работу и в течение пары дней означенные туры составил, постаравшись сделать их нетрадиционными (в хорошем смысле этого слова), интересными и незаезженными. А заодно спросил у товарища, не хочет ли его фирма выступить спонсором одной очень важной с точки зрения истории поездки — за что ей в ближайшем грядущем выпадет огромное количество уважения и почитания от миллионов читателей будущего романа?

К моему вящему удивлению, согласие на спонсорство было получено — при одном условии. Я обязан был по факту поездки написать серию очерков, в которых непременным условием было упоминание означенного спонсора. Причем в самом положительном ключе!

Согласие на озвученное условие мною было тотчас же дано (как показали дальнейшие события — крайне легкомысленно, оказалось довольно трудно соединить в одном тексте исторические факты, описание путешествия и казенные славословия в адрес мецената, читатели в этом в дальнейшем убедятся сами) — и я стал дожидаться перевода средств от фирмы-спонсора...

2. «С боем взяли город Брест, город весь прошли, и последней улицы название прочли…»

Легенды о том, что Северин Наливайко не был никаким сыном гусятинского мещанина, а родился Гедиминовичем и Рюриковичем в семье владетеля Литовской Руси, Константина Василия Острожского — ходили давно, тут я никакой Америки не открываю.

Очевидная нестыковка исторических фактов изрядно удобряла почву для подобных преданий старины глубокой — ну не мог какой-то мещанский сын из подольского захолустья вдруг сделаться командиром полка личной охраны (хорунжим надворной хоругви) у самого богатого магната Галиции, Волыни, Подолии, Киевщины и Брацлавщины, старосты Владимирского, воеводы Киевского, маршалка (главы местного сейма) Волынской земли, владетеля трех десятков городов и полутысячи деревень и сел, некоронованного короля Руси!

Не тот человек был князь Константин Василий, чтобы доверить охрану своей персоны постороннему человеку…

Народное преданье обычно приписывало материнство Северина несчастной Гальшке (Эльжбете) Острожской, а отцовство — злодейски убитому Мартином Зборовским в Яромерже князю Дмитрию Сангушко, старосте черкасскому и каневскому. В принципе, определенный резон в этом был — и ниже я об этом расскажу подробнее — но доказать сей факт документально еще пока никому не удавалось, и мне, не скрою, очень хотелось это сделать первым...

Вопрос лишь — как? С февраля 1554 года прошло уже изрядно времени, документы о происхождении Северина Наливайко — любые, что из гусятинской церкви, что из архива князя Острожского — по большей части исчезли в вихре войн, политических пертурбаций и просто истлели от ветхости, к тому же могущественный дядя несчастной Гальшки и ее мамаша, сердечная подружка королевы Боны Сфорцы Беата Костелецкая, во времена оны отнюдь не горели желанием сделать существование сына Гальшки публичным и сотворили все возможное для того, чтобы спрятать концы в воду. То бишь — из фактов у нас в наличии были лишь народные преданья…

Впрочем, имелась одна надежда — вернее, зыбкая ее тень: в 1557 году в Праге прошел суд над войтом (городским головой) Нимбурка Адамом Кухтой, обвиненным в пособничестве убийцам Дмитрия Сангушко (на самом деле — обведенным вокруг пальца матерым интриганом Мартыном Зборовским). Означенное пособничество заключалось в том, что войт дал разрешение на арест князя Дмитрия (история гласит, что Кухте был предъявлен рескрипт короля Жигимонта на латыни, и войт, не понимавший в ней ни уха, ни рыла, поверил Зборовскому на слово — что тот прибыл в Богемию для ареста страшного злодея и изменника) — а когда дело дошло до нанесения особо тяжких увечий и смерти от побоев, не сумел оным действиям польской делегации препятствовать. За что был заклеймен, бит плетьми и изгнан из Богемии навечно...

Фотокопии судебных документов имелись в Яромерже, в городском музее — и их имело бы смысл полистать; чешские судебные чиновники смело могли манкировать польской интригой и оставить потомкам какие-то факты, из которых эти потомки уже могли бы сделать определенные выводы. Если бы я знал, до чего мне удастся докопаться в итоге…

Таким образом, предполагая, что разгадка интриги полутысячелетней давности может находиться в Яромерже — в одно туманное октябрьское утро я тронулся в чешские пределы (по пути планируя заскочить в Краков, в архив Национального музея), благо грант на поездку был получен, виза выправлена, мой доблестный «Росинант» — «СААБ-9000» 1997 года выпуска — подкован на все четыре колеса, щедро напоен маслом и бензином и подготовлен к долгому пути.

Итак, в путь!

Польскую границу решено было переходить в Домачево в воскресенье — по множеству причин. Главная из которых — полное и абсолютное отсутствие очереди на выезд на означенном переходе в воскресенье утром. Почему так — науке неизвестно, но если во все остальные дни здесь (как и на всех прочих погранпереходах) царит толчея и давка, очередь достигает сотни машин и время ожидания вожделенного перехода границы исчисляется многими часами — то воскресное утро в Домачево всего этого лишено. На переход границы в этот раз было потрачено менее получаса! Минут через двадцать мы въехали во Влодаву — городок, из которого началось бегство в Богемию несчастной Гальшки Острожской со своим супругом; история оживала прямо на глазах...

Расстояния в Польше — плевые, и уже в восемь утра (по польскому времени) мы с моим Росинантом достигли Вислы у Аннополя — где я не удержался от того, чтобы на пару минут остановиться у прижизненного (!) памятника «Начальнику государства» маршалу Пилсудскому. Монумент, надо сказать, так себе, более схож на злую пародию, нежели на дань памяти благодарных поляков своему вождю — но местные относятся к оному памятнику достаточно благоговейно, так что не будем судить строго скульптора — ваял, как умел... Кстати, 10 августа 1914 года Аннополь стал ареной кровопролитнейшего сражения русских и австрийцев — Нарвский гусарский полк из 13-й кавалерийской дивизии генерала князя Туманова опрокинул передовые части австрийцев, ворвался в местечко в конном строю, рубя направо и налево — но на площади был встречен густым пулеметным огнем и с большими потерями вынужден был отойти.

Следующим городком на пути к Кракову был Сандомир — Сандомеж в польском звучании — некогда столица одноименного княжества, ныне впавший в глубокий провинциализм. Проезжая это местечко и фотографируя замок, я даже подумать не мог, что городок у слияния Сана и Вислы имеет самое непосредственное отношение к герою моего расследования.…

Все же как причудливо жизнь тасует колоду и как любопытно и непредсказуемо переплетаются людские судьбы! В Сандомире воеводой с 1590 по 1613, то бишь до самой своей смерти, служил Ежи Мнишек, староста самборский, сокальский, санокский и рогатинский, отец Марины, бывшей — хоть и недолго, всего неделю, с 8 по 16 мая 1606 года — царицей Московской. К ее браку с Лжедмитрием I мы еще вернемся, и дорогой читатель будет немало удивлен любопытнейшими обстоятельствами, связанными с этой свадьбой…

После Сандомира дорога — обычная однополосная двухрядка — через Поланец, известный универсалом Тадеуша Костюшко, забавно звучащий Пацанув, Кошице, бывший в 1815-1914 годах пограничным селеньем на русско-австрийской границе — довела нас до Ново-Бжеско, где мы, свернув налево, вторично перебрались на правый берег Вислы, и по местным сверзагруженным дорогам к исходу дня добрались до Велички.

В означенном городке, известном самой большой соляной шахтой в Европе, еще за несколько дней до путешествия решено было отабориться, с тем, чтобы не платить лишних денег за статус (отели в Кракове берут лишнюю десятку в сутки только за то, что они — отели в Кракове) и спокойно переночевать две ночи, подальше от лишнего шума и гама, благо, отель «Классик» располагался вдали от беспокойных трасс.

Наутро нас ждал архив Национального музея — в котором меня озадачили и в немалой степени удивили первые неожиданности…

3. Национальный музей в Кракове: первые открытия

«Южная Польша — одно из красивейших мест в России». Прав был Николай Степанович Гумилев, ох, как прав! И особенно красива она осенью, в октябре, когда на синеющих на близком — рукой подать! — юге Бескидах покрывающие их леса одеваются в буйный и яркий наряд, и доселе серо-зеленая масса расцвечивается оранжево-красным, коричнево-бордовым, желто-золотистым...

Ошеломительно прекрасное зрелище!

И Краков осенью хорош — куда-то исчезают толпы назойливых туристов, уходит душная летняя жара, возвращаются в разумные рамки цены...

Нет, что ни говорите, а приезжать в этот город нужно в октябре. Самое время погулять по Плантам, Королевской дороге, Вавелю, Казимежу! Обойти Барбакан, выпить глинтвейну на улочках Старего Мяста, на площади Яна Матейки постоять у памятника героям Грюнвальда...

И непременно положить четыре гвоздики на постамент памятника маршалу Коневу — пусть осатаневшие от безнаказанности краковские городские власти и снесли его во времена оны, но это никак не отменяет того факта, что блестящий маневр Четвертого Украинского фронта спас город в сорок четвертом…

Но прогулки по Кракову в этот раз не были целью нашего приезда в город — куда важнее было попасть в дом (или, как его тут называют, «каменицу») Лозиньских на улице Пилсудского. Собственно здание Национального музея расположено на аллее Адама Мицкевича, там же хранятся его фонды; а вот документы, имеющие косвенное отношение к живописи и ваянию (среди которых — архив суда по делу Наливайко, который, собственно говоря, мне и был нужен) — сбагрены в архив на Пилсудского.

Музей Народовы — вообще-то художественный, главное, для чего он был построен (в довольно, кстати, эклектичном стиле, здесь и конструктивизм, и сталинский ампир, и минимализм эпохи ПНР — что не мудрено, ибо здание возводилось с 1934 по 1970 годы) — выставление на всеобщий обзор полотен польских художников, посему естественно, что непрофильные активы из этого храма живописи, зодчества и ваяния удалены с глаз долой и из сердца вон…

О сложных перипетиях, сопровождавших доступ к документам следствия по делу рокоша Наливайко, я умолчу — дело прошлое. Доступ, в конце концов, был получен — хотя и не без финансовых потерь.

Гораздо хуже, что некоторые документы этого следствия (фотокопии, разумеется — но цифровые, что есть безусловный плюс краковским архивариусам) были написаны на вульгарной латыни, большинство — на старопольском, многие казались просто нечитаемыми из-за выцветших донельзя чернил и почерневшей от многих веков хранения бумаги (да и хранились они в архиве сугубо как образцы старопольского уставного письма и средневековых юридических документов — а посему пребывали в хаотическом беспорядке).

К тому же документов оказалось до обидного мало — следствие шло в Варшаве, новой резиденции короля Жигимонта III Вазы (многие ошибочно полагают, что с переносом резиденции сменилась и столица Речи Посполитой — что не так, Варшава стала столицей де-юре лишь в 1791 году, за три года до завершения истории старой Польши), и далеко не все бумаги были отправлены в старую столицу.

Но даже то, что нашлось — с любезной помощью пана Зыгмунта Лебета, палеографа, энциклопедиста, полиглота и просто чертовски приятного человека — дало немало пищи для раздумий...

Кем, по вашему мнению, должен быть человек, если за него отдают княжну из рода Гедиминовичей? Сыном гусятинского мещанина? Или все же как минимум Рюриковичем?

Княжна Елена Ружинская из рода Наримунтовичей-Ружинских (пусть и младшей ветви, не важно — кровь-то все равно Гедимина!) сочеталась браком с Северином Наливайко (с полного и абсолютного согласия всех родственников, кстати!) в 1581 году, ей на тот момент было семнадцать лет (умерла в 1624-м, будучи по тем временам в весьма преклонных летах — шестьдесят лет для XVII века практически мафусаилов век!); ее супруг, согласно церковной записи, был на десять лет старше.

В 1582 году у молодой семьи родился первенец, Григорий, в 1584 — дочь Анна, в 1587 — Мария. Ну а потом папаше стало не до семейных радостей, он погряз в большой политике, которая по итогу и довела его до цугундера…

Дата рождения Григория Наливайко — 1582 год — меня сразу царапнула где-то глубоко внутри; но тогда я особого внимания на это не обратил.

Ну, восемьдесят второй и восемьдесят второй, делов-то... В один год с царевичем Дмитрием, сыном Марии Нагой. Одногодки, и что с того? Мало ли одногодок царевича родилось тогда?

Тем более — дальше начались собственно документы следствия, и они казались куда интересней всяких фамильных изысканий!

Советская (а потом и незалежные российская, украинская и белорусская) историческая традиция заносила восстание Наливайко в реестр национально-освободительных и классовых выступлений — в действительности же этот рокош ни к национальным, ни тем более к классовым трениям никакого отношения не имел.

И вообще, до декабря 1595 года этот рокош, как бы это ни дико звучало сегодня, ВООБЩЕ НЕ БЫЛ ПРЕСТУПЛЕНИЕМ с точки зрения королевской и великокняжеской юстиции!

Ну, собрал достопочтенный пан ватагу босяков, ну повесил десятка полтора ксендзов, панов и им сочувствующих в Луцке, ну захватил Могилев и Слуцк и обложил их контрибуцией — дело обычное, для XVI века вообще житейское! Такими забавами промышляли едва ли не все магнаты Речи Посполитой в те времена…

А вот когда Северин Наливайко, будучи в Речице, посмел выдвинуть королю Жигимонту III ПОЛИТИЧЕСКИЕ требования об отделении казачьих земель между Днестром, Днепром и Южным Бугом от Польши — вот тогда уже игра пошла всерьез...

В декабре 1595 года доселе обычный шляхетский рокош, коих в Речи Посполитой было тринадцать на дюжину едва ли не каждый год, сделался сепаратистским мятежом — и лишь после этого на восточное Полесье к Киеву был отправлен коронный гетман Сталислав Жолкевский с королевским войском — бросив войну с турками и оставив на произвол судьбы освобожденные районы Молдавии…

При этом следствие, надо отдать должное его профессионализму, к мелочам не придиралось, вычленила главное и добивалось от Северина ответа на один-единственный вопрос.

А именно — пытошных дел мастерам до скрежета зубовного хотелось знать, кто именно подвиг пана Наливайко на писание злодейских писем королю, с чьей легкой руки предводитель обычного рокоша вдруг решил сделаться государственным преступником, посягнувшим на святое — территориальную целостность Речи Посполитой?

Причем следователи прямо называли фундатора мятежа, примерно так: «А не его ли милость князь Константин Василий Острожский ввел вас, пан Наливайко, в соблазн государственной измены? Не с его ли подачи и не на его ли деньги вы подняли свой мятеж? И не он ли должен был стать главой Княжества Русского, если бы, паче чаяния, ваш движняк увенчался бы успехом?»

Я молча преклоняюсь перед мужеством Северина Наливайко. До самой своей смерти он не сказал в адрес князя Острожского ни одного худого слова, не признавшись ни в чем своим палачам...

Железной стойкости человек!

На следующий день меня ждали Кальвария Зебжидовска, Вадовице, Освенцим, Бендзин, Угол трех императоров и Пшчина, но об этом — в следующей главе.

4. Малопольша и Верхняя Силезия: по пути Дмитрия Сангушко

Королевский суд в Кнышине, назначенный на 5 января 1554 года и долженствующий вынести приговор по делу незаконной выдачи замуж Эльжбеты Острожской (по жалобе ее матери, Беаты Костелецкой) так и не дождался обвиняемых в самоуправстве (насильственном наложении брачных уз на несовершеннолетнюю и пренебрежении прямым запретом на сие действо со стороны одного из законных опекунов новобрачной, короля Сигизмунда II Августа) князей Константина Василия Острожского и Дмитрия Сангушко.

Первый манкировал вызовом на суд, поскольку считал себя, по крайней мере, не ниже Сигизмунда II Августа по социальному статусу (а в плане финансовом — куда выше!), и полагал себя вправе решать судьбу племянницы самостоятельно, без оглядки на мнение сомнительных родственников и сторонних опекунов.

Ну а второй знал, что ничем хорошим этот суд для него не кончится, и вместо того, чтобы направиться в свою Каноссу под Белосток — из Влодавы тронулся на юго-запад, в Богемию, в Роуднице-над-Лабой, чтобы в замке, принадлежащем тестю Константина Василия Острожского, Яну Тарновскому, переждать трудное время.

От Влодавы до Люблина, через Красник на Аннополь и далее на Краков, а затем через Кальварию Зебжидовску и Вадовице к силезской границе — таков был путь беглых молодоженов.

Князь Дмитрий переодел Гальшку в платье своего челядинца — в тщетной попытке замести следы; за первых двенадцать дней марша маленькому отряду удалось преодолеть расстояние от Влодавы до Велички, где был сделан первый большой трехдневный привал (отдохнуть и отпраздновать Крещение Господне).

По нынешним временам дорога плевая, 384 километра, обычно ее пролетают (хотя — как пролетают? Неторопливо проползают, средняя скорость пятьдесят семь километров в час, населенный пункт за населенным пунктом) за шесть часов — и это при условии снисходительного отношения к ПДД и пары-тройки остановок в пути.

В середине же XVI века скорости были несколько иными — но все же тридцать два километра в день даже для тех времен — какой-то уж совсем скромный показатель. А учитывая, что над князем висел приговор о баниции — лишении чинов, званий и имущества — так и вовсе подозрительный.

Князь Сангушко хотел быть схваченным? Или такая низкая скорость передвижения диктовалась иными обстоятельствами?

19 января 1554 года из Велички князь Дмитрий, его жена, переодетая стремянным, трое конных слуг и две вьючные лошади с самым необходимым багажом — двинулись к силезской границе.

Самым коротким путем была дорога на Хжанув (за ним сразу начиналась Силезия) — но Сангушко повел свой отряд почему-то южнее, даже не по пути на Затор и Освенцим, а по дороге на Кальварию Зебжидовску, Вадовице, Витковице — имея целью остановиться на отдых в Пщине.

Почему был выбран означенный маршрут — одному Богу известно, а вот почему вторым промежуточным пунктом стал Плейсс (он же с 29 мая 1922 года — Пщина) — понятно более чем. Княжество Плейсс было в 1548 году продано Иоганном Турзо князю Балтазару фон Промнитцу, епископу Бреслау. А австрийский нобилитет (Силезия в те времена была под Веной) имел серьезные претензии к Сигизмунду II Августу — причем претензии, как сейчас бы сказали, гуманитарного характера.

5 мая 1543 году король сочетался браком с Елизаветой Австрийской, сестрой Фердинанда I, императора Священной Римской империи. Через два года, в июне 1545 года, сестричка императора скончалась в Литве при весьма загадочных обстоятельствах.

Вдобавок к этому, отношение к австрийской принцессе при дворе в Кракове во время ее краткого там пребывания было крайне негативным — что также не добавляло симпатий австрийских князей к польскому королю; ну а уж когда из Вильни пришла черная весть — среди венского истеблишмента отношение к Сигизмунду II Августу дошло до точки замерзания...

Поэтому Дмитрий Сангушко и стремился в Плейсс — враг моего врага мой друг, принцип известный!

Поздним вечером 21 января 1554 года маленький отряд появился у ворот замка князя фон Промнитца — уповая на его гостеприимство.

Три дня понадобилось князю Сангушко для того, чтобы преодолеть каких-то девяносто шесть километров! Опять максимальный переход в тридцать два километра в день! Пешком — и то было бы быстрее...

Но до Пщины мне еще надо было доехать — что, учитывая сверхплотный трафик узких дорог Малопольши, было задачей довольно нетривиальной.

С которой я, кстати, блестяще не справился — довольно успешно проехав Кальварию Зебжидовску (и став свидетелем трогательного паломничества детей к первой конфирмации), Вадовице (в котором изумился масштабом работ по увековечиванию памяти Иоанна Павла II, как известно, родившегося в этом городке) и Анджыхув — в Кентах (помните — Пацанув по дороге от Сандомира до Велички? Из той же оперы городок…), я свернул не на ту дорогу.

И по итогу вместо трассы на Бельско-Бялу и Пщину под колесами моего Росинанта оказалась дорога на Освенцим.

О том, что еду я не на запад, а на север, я начал догадываться лишь километров через двадцать — когда на указателях замелькал Освенцим, которого, если судить по моей карте, там не должно было быть в принципе.

Слава Богу, расстояния в Малопольше детские — остановившись перед самым Освенцимом, глянув на карту и с прискорбием убедившись, что заблудился, я тотчас же составил новый маршрут — дабы, раз уж так легла фишка, заехать в Бендзин, посмотреть на Угол трех императоров и уж потом добраться до Пщины.

Сказано — сделано!

В Домброве-Гурничной мы с «СААБом» проехали под самым, наверное, длинным в Силезии углепроводом — к счастью, недействующим, но все равно, производящим неслабое впечатление.

Угледобыча в Силезском угольном бассейне за последние годы подсократилась, многие технологические механизмы перестали использоваться, но их демонтаж, по ходу, слишком дорог — вот и стоят они памятниками польской, почившей в бозе, тяжелой промышленности…

В Бендзине я остановился пофотографировать у цитадели, где в 1588-1589 годах мотал свой срок эрцгерцог Максимилиан III Австрийский.

Год заточения эрцгерцог схлопотал за попытку сесть на престол Пястов — когда после смерти Стефана Батория этот предмет мебели оказался вакантным, и Максимилиан решил, что он — лучший претендент на должность польского короля.

Собрав небольшую армию, эрцгерцог явился в Польшу садиться на престол — но, как выяснилось, у канцлера Речи Посполитой Яна Замойского были на этот счет собственные взгляды. Последний полагал, что куда лучшей кандидатурой для Польши является Сигизмунд Ваза — хоть чисто формально и не Ягеллон (папа — увы, шведский кронпринц Юхан), но все же внук Сигизмунда Старого и сын Катерины Ягеллонки.

Вопросы крови в те времена стояли куда как выше, чем в наши...

В общем, войско Замойского накостыляло австрийцам, а самого Максимилиана взяло в плен. И чтобы из него выбраться — эрцгерцогу пришлось уговорить своего папу, императора Рудольфа II, подписать крайне неприятный договор с поляками об окончательном переходе Спиша под руку Кракова.

И, скажу вам честно, эрцгерцог еще легко отделался, многим претендентам на престол их неудачи стоили куда дороже..

Следующим пунктом на пути к Пщине стал Угол трех императоров — место более чем символичное. С 1815 по 1914 здесь сходились границы России, Германии и Австро-Венгрии — как бы дико и странно это сегодня ни звучало.

От крайней точки России до Будапешта в те времена было смешное расстояние — всего 440 километров, до Вены — 398, до Братиславы — 365. Рукой подать, практически!

Постояв у слияния Белой и Черной Пшешм у монумента, олицетворяющего прежний раздел Европы (поляки, кстати, в надписи на нем каким-то мистическим образом избежали упоминания о том, что в 1795-1918 годах никакой Польши не существовало в природе!) и зафиксировав этот факт, я, наконец-то, тронулся в Пщину. И уже на закате добрался до княжеского дворца — от которого с трудом добрел до отеля «У Михалика».

День выдался крайне насыщенным!

5. По пути Дмитрия Сангушко: Нижняя Силезия и Богемия

Вообще Силезия, историческая область в бассейне верхнего Одера, была, как и многие другие регионы Европы, «переходящим Красным знаменем»: кто из сопредельных суверенов в данную историческую эпоху имел самую большую и хорошо вооруженную армию — тот и был хозяином Силезии.

Вдаваться в подробности перехода этого региона из рук в руки и доискиваться причин, по которым внуки Болеслава Кривоустого получили его во владение — мы не станем. Пустое это. От того, что герцог Нижней Силезии Генрих II Благочестивый погиб в битве с татарами при Легнице (ныне объявленной фейком и мистификацией) — Силезия хуже не стала...

Единственное, что нам надлежит знать из ее истории — что по итогам Потсдамской мирной конференции 1945 года и Верхняя Силезия с Каттовицем, и Нижняя с Бреслау перешли под польскую руку и сделались Горним и Дольним Шленсками с Катовице и Вроцлавом в качестве столиц.

Пока на этом можно поставить точку. Но именно что пока…

Из Пщины на следующий день мы (мы — это я и мой верный «СААБ») выехали на запад, дабы через Рыбник, Рацибож, Нысу (Нейссе), Клодзько (Глатц) и Кудову-Здруй добраться до Находа, первого богемского городка, стоящего на старой «польской» дороге — чтобы затем доехать до Яромержа, который, собственно, и был целью нашего путешествия.

Ныса известна у нас одноименным микроавтобусом, построенном в количестве изрядном (давно, увы, канувшим в небытие — завод не выдержал перехода к рынку и пал, уступив место концерну Daewoo, хотя старенькие развозные фургончики «Ныса 522» нет-нет, да пробегают по польским дорогам, да и у нас они еще встречаются) — 3 февраля 1994 года с конвейера сошла последняя «Ныса» за номером 380575. «При коммуне», как называют этот период истории поляки, делали вещи пусть и не впечатляющего дизайна, но потрясающей долговечности…

В Клодзько я был в последний раз в 1996 году, и город тогда не произвел впечатления приличного места — может быть, потому, что сошли мы с поезда глубокой ночью, а вокзал, как оказалось, был местом ночевки всех окрестных бомжей — во всяком случае, было их там, как тараканов на кухне у алкашей, и амбре было, увы, соответствующее.

В этот раз вокзал остался в стороне, а старый город с прусской/австрийской крепостью — как раз наоборот, по дороге, посему мнение о Клодзько пришлось радикально переменить. Оказался чертовски привлекательным городком!

Крепость, не скрою, впечатлила, как, впрочем, и небывалая по польским меркам бдительность полиции. Или дело в том, что Силезия — это уже не совсем Польша?

Но изложу все по порядку.

Проехав Клодзько насквозь (по пути осмотрев крепость и ратушу и убедившись, что городок весьма своеобычен) — на выходе был я остановлен патрулем дорожной полиции.

В чем я провинился — было непонятно: шел в общем потоке, с общей для всех самоходов скоростью, не лихачил, не подрезал, не моргал и не бибикал...

Но вскоре все выяснилось: полицаи решили, что подозрительный «СААБ» на белорусских номерах (в оправдание им можно сказать, что до белорусской границы от этих мест — без малого тысяча километров, и редкий белорус доезжает до Клодзько), скорее всего, перевозит шпионов и диверсантов, может быть — контрабанду и оружие, и уж, во всяком случае, виза у водителя однозначно фальшивая. Иначе что ему делать в такой дыре, как Клодзько, если не промышлять шпионажем, диверсиями и контрабандой под прикрытием фальшивой визы?

Именно поэтому единственным моим документом, который утянул в глубину своей машины и начал лихорадочно пробивать по каким-то своим базам ретивый младший аспирант (да, мой дорогой читатель, именно так издеваются над личным составом в польской полиции!) — был паспорт.

Оставшийся рядом со мной пожилой сержант завел неспешную беседу о ценах на бензин в Белоруссии и Польше, о кровавом тиране Лукашенко (правда ли, что каждое утро ему подают на завтрак сырую печень очередного расстрелянного оппозиционера?), о тяжком ремесле шпиона и диверсанта, о трудностях контрабанды оружия — впрочем, разговор долго не затянулся.

Донельзя разочарованный аспирант вылез из своего самохода, пробормотал что-то насчет извинений, вернул паспорт и, тяжело вздохнув (все надежды на повышение рухнули!), махнул рукой коллеге — дескать, поехали, шпионами и диверсантами здесь не пахнет…

Последним польским городом на пути в Яромерж был Кудова-Здруй — старый, заслуженный курорт, бывший курортом уже тогда, когда в России еще вовсю действовало крепостное право.

Здесь же, в Кудове, заканчивалась польская железная дорога (PKP) — что в 1996 году меня немало удивило! Чешская железная дорога же начиналась в Находе, и между двумя этими городишками железнодорожного пути НЕ БЫЛО. Какой-то диковатый перформанс...

Впрочем, исторически объяснимый.

Железные дороги в Силезии были немецкими, в Богемии — австро-венгерскими, а во времена, когда они строились, отношения между двумя германскими государства были отнюдь не безоблачными (надеюсь, все помнят австро-прусскую войну 1866 года?). Посему нет ничего удивительного, что между Находом и Кудова-Здруем нет железнодорожного сообщения — кто будет облегчать агрессору доставку подкреплений и амуниции, используя железнодорожный транспорт?

От Находа до Яромержа — всего двадцать километров, и я даже оглянуться не успел — как оказался в легендарном, воспетом Ярославом Гашеком (помните, как бодро пел Швейк во время своего будейовицкого анабасиса — «Шли мы прямо в Яромерь, хочешь верь, а хош не верь!») городке, стоящем у слияния сонной Лабы (которая в германских пределах станет Эльбой) с ее притоками Упой и Метуе.

Между прочим, городок был широко известен среди военнослужащих Центральной группы войск своим госпиталем — немало жителей Яромержа со времен ЦГВ поэтому свободно говорят по-русски!

Было уже довольно поздно, когда я добрался до пансионата Expanze — во времена ЦГВ служившего местом дислокации политотдела окружного госпиталя, а при немцах бывшего зданием местного гестапо. Последнее не точно, хозяин пансионата, добряк Иво, решительно отверг эти инсинуации, в доказательство приведя то соображение, что в здании нет подвала — а какое гестапо без пытошной? Кстати, будете в Яромерже — заверните на Гусову, 155, передайте привет Иво — он будет рад…

И опять — очередная странность. От Пщины до Яромержа — всего 280 километров. Дмитрий Сангушко с супругой и слугами выехал из замка князя фон Промнитца 23 января, а в корчму в Лысе-над-Лабой (местечке в нескольких верстах от Яромержа) добрался лишь к вечеру 1 февраля 1554 года.

Десять дней им понадобилось на то, чтобы проехать расстояние, которое конный экипаж преодолевал в те времена за двадцать часов! Что ж они так медленно ползли — зная, что за ними неизбежно будет погоня?

Ответы на эти вопросы я надеялся узнать на следующий день — а пока провалился в здоровый глубокий сон, несмотря на то, что окна моего номера выходили на международную трассу Е 67 (она же — старая «польская» дорога), по которой круглые сутки шастали тяжелые грузовики и разная авто-мелочь…

6. Яромерж: всего две строчки на старочешском…

Вообще, вся моя затея с поездкой в Яромерж (в надежде найти доказательства княжеского происхождения Северина Наливайко) обернулась бы колоссальным провалом — если бы не хорошие люди. Которых на моем пути встретилось немало — один лишь пан Зыгмунт Лебет из архива Национального музея в Кракове, потративший на разбор каракулей варшавских судейских чиновников семь часов своего времени, чего стоит!

Вот и в Яромерже нашелся благороднейший человек, воспринявший мое расследование как свое лично дело — Ольга Мертликова; низкий ей поклон и искреннее спасибо за помощь!

Городской музей Яромержа размещается в довольно своеобразном здании в стиле конструктивизма начала XX века — бывшем до войны конторой торговца Венке.

Экспозиция — в основном всякая хрень авторства Йозефа Гончара, архитектора этого здания, художественные инсталляции и картины художников местного разлива (как на мой вкус — мазня мазней, но я ведь не искусствовед…) и прочий арт-мусор.

Но по-настоящему ценные экспонаты в музее все же нашлись — правда, как всегда, в архиве; вернее, ценными они были только для меня — это были бумаги пражского городского суда по делу убийства князя Сангушко.

И пани Ольга Мертликова любезно взялась перевести мне копии документов суда над Адамом Кухтой, войтом Нимбурка, которого в 1557 году осудили в Праге.

Бумаг на самом деле было немного, всего семь листов — но ключевой документ среди них мы все же нашли. Это запись речи судьи Иоахима Блатенского, сделанная на старочешском.

Судья был немногословен — изложение его проповеди заняло всего три абзаца довольно крупным кеглем — но главное он все же сказал. А судебный писарь — записал. И было это главное — пятой с начала фразой из речи судьи.

Вот ее вольный перевод:

«Эти люди (имелись в виду Мартын Зборовский и его подельники — авт.) осмелились напасть на князя Сангушко — безоружного, неодетого, на глазах его беременной жены — пренебрегая традициями Богемии и законами империи».

БЕРЕМЕННОЙ! Гальшка Острожская в момент убийства ее мужа была беременна!

И вот после этого все стало на свои места.

Именно ввиду этого обстоятельства отряд беглецов делал такие малые перегоны, именно поэтому непростительно долго отдыхал в Величке и Плейссе, и именно поэтому их в Лисе-над-Лабой догнала банда Мартына Зборовского — когда до вожделенных стен замка Роуднице осталось всего пятьдесят четыре километра, два неспешных дневных перегона шагом или шесть часов на рысях...

Но у беглецов не было этих шести часов. Новобрачная была беременна — и ее муж, оберегая ее и будущего ребенка, сознательно поставил на кон свою жизнь. И погиб в двух шагах от спасительного убежища — разменяв свою жизнь на жизнь своего первенца…

На момент трагедии в Яромерже Гальшка была примерно на третьем-четвертом месяце беременности — и это значит, что ребенок родился в августе-сентябре 1554 года, в Познани, в доме Беаты Костелецкой, куда Гальшку отвез Мартын Зборовский.

А весной 1555 года в доме гусятинского подстаросты Лаврентия Наливайко (ошибочно в исторической литературе иногда называемого скорняком или просто ремесленником) появляется, к немалой радости старших детей Демьяна, Терентия и Ольги, полугодовалый младенец, которого семье отныне велено было считать своим…

Зачем Беата Костелецкая, мать несчастной Гальшки, решила избавиться от внука?

Затем, что ребенок, повзрослев, стал бы претендентом на раздел несметных богатств старшей ветви рода Острожских.

Илье, его деду, принадлежало в Подолии и на Волыни более двух сотен деревень и полтора десятка городов и местечек, а также собственно родовой замок в Остроге; все это имущество по его завещанию отошло Гальшке, которая не придавала этому факту особого значения (молодо-зелено!), и де-факто бенефициаром доходов со всех владений и распорядителем всего добра была Беата.

Наследником же имущества убитого Зборовским Дмитрия Сангушко ребенок тоже не мог бы стать — потому что князь Сангушко был судом в Кнышине 5 января 1554 года осужден к баниции, лишению всех прав состояния, и по факту на момент гибели был гол, как сокол.

К тому же Беата (по желанию короля Сигизмунда II Августа — сама она люто противилась вообще каким-либо матримониальным планам на свою дочь) готовила новый брак своей дочери, на этот раз — с одним из убийц князя Сангушко, Лукашем Гурко и ребенок здесь тоже был совершенно не в масть.

Поэтому нет ничего удивительного в том, что она обратилась к князю Константину Василию Острожскому с просьбой пристроить его внучатого племянника в какую-нибудь подольскую семью, которая, завися от его милости чуть более, чем полностью, безропотно взвалит на свои плечи заботу о новом члене.

Семья гусятинского подстаросты Лаврентия Наливайко подходила для этого идеальным образом — она и была назначена в родственники сыну князя Дмитрия Сангушко и несчастной Гальшки.

Сам князь Константин Василий Острожский тоже был заинтересован в том, чтобы удалить своего внучатого племянника от бабушки, Беаты Костелецкой, на как можно большее расстояние.

Репутация у пани Беаты в Польше была, между нами говоря, отвратительной, она считалась сердечной подружкой королевы-матери Боны Сфорцы — которой молва приписывала отравление двух из трех жен короля Сигизмунда II Августа.

Смерть Елизаветы Австрийской, впрочем, вряд ли была на совести королевы-матери — все же первая супруга Сигизмунда II Августа скончалась в Вильне, в восьмистах верстах от Кракова; а вот душегубство Барбары Радзивилл вполне могло быть делом рук королевы Боны!

Народная молва о хитроумии и злодейской изобретательности венценосной итальянки слагала легенды, одна из которых гласит, что якобы королева-мать решила угостить невестку яблоком. А дабы та не сомневалась в добрых намерениях свекрови — Бона Сфорца разрезала яблоко ножом, одну половину протянула Барбаре, вторую взялась есть сама.

Доверившаяся Боне литвинка съела свою половину яблока — и чуть позже умерла в страшных мучениях, коварная итальянка смазала одну сторону ножа ядом, и именно отравленной таким образом половиной яблока угостила невестку...

Сами понимаете, что иметь в родственниках сердечных подружек таких особ — мало кто захочет, а доверить им родную кровь, внука, пусть и двоюродного — желающих будет еще меньше.

Вот и князь Острожский решил от греха подальше упрятать внучатого племянника как можно дальше от бабушки Беаты — уж слишком памятна в Остроге была неожиданная смерть Ильи Острожского, три месяца не дожившего до рождения дочери.

К тому же мальчик был Гедиминовичем по отцу и Рюриковичем по матери, то есть — принцем крови, равным любому из суверенов соседних держав.

Младенцы с такой родословной по всей Восточной Европе были наперечет!

Ну а дальше — биография Северина Наливайко только подтверждает его княжеское происхождение, причем родство именно с родом Острожских.

Когда Северину исполняется восемнадцать — он становится казаком надворной хоругви князя Константина Василия, то есть, фактически — одним из личных охранников его милости (надворная хоругвь — полк личной охраны; любой уважающий себя магнат в Великом княжестве Литовском, Русском и жамойтском держал при себе означенную воинскую часть — у князя же Острожского таких было три, по одному в каждой из резиденций).

Но рядовым он служит очень недолго — вскоре он становится сотником, а к моменту снятия осады со Пскова в феврале 1582 года он уже подхорунжий Дубненской надворной хоругви (надворные хоругви формально были частью коронного войска и обязаны были участвовать в войнах, которые вел король).

В подавлении восстания Яна Кшиштофа Коссинского в 1591 году он участвовал уже как хорунжий Острожской надворной панцирной хоругви (Острог — родовое гнездо рода Острожских, главная резиденция князя Константина Василия и неформальная столица Литовской Руси). Ближе к князю Острожскому никого не было — за исключением разве что священника домовой церкви.

Каковым был… Демьян Наливайко, сводный старший брат Северина!

Князь Острожский был редкостным, даже для Речи Посполитой, интриганом и закулисных дел мастером. И чтобы у такого прожженного хитреца и патентованного заговорщика правой рукой (командиром полка личной охраны) был сын ремесленника, гусятинский безродный мещанин, а духовником — его брат?

Как там говорил Станиславский — не верю? Не тот человек был князь Константин Василий, и не то время для таких смелых сословных экспериментов... Только родному по крови человеку мог его милость некоронованный король Литовской Руси доверить свою жизнь, и лишь человеку, сумевшему доказать свое умение держать язык за зубами (а Демьян это доказал, никому ни при жизни, ни после смерти не открыв тайну происхождения своего сводного брата) — свою душу!

Кстати, о Демьяне мы еще поговорим дальше…

7. Григорий Наливайко, сын Северина и Елены, государь московский и всея Руси

Из Яромержа домой решено было возвращаться по дальнему пути — через Брно, Братиславу, Эстергом, Будапешт, Банска-Бистрицу и Краков. Причем сугубо из соображений краеведческих, решительно никаких иных причин для такого круга не было.

Время еще оставалось, так почему бы не прокатиться по Восточной Европе, благо командировочных еще имелось изрядно? Плюс к этому — дорога, как ничто другое, способствует размышлениям — а подумать ох как было над чем...

Цель поездки вроде была достигнута, доказательство того, что у Дмитрия Сангушко и Гальшки Острожской мог родиться сын, который, с большой долей вероятности, стал известен в истории, как Северин Наливайко — найдено, но какая-то подспудная тревога... даже нет, не тревога, а некая недосказанность — не позволяла спокойно засесть в ресторане «Таверна» у мини-Карлова моста в Ждьяре-над-Сазавой (на этом мосту постройки середины XVIII века тоже установлены статуи, как на его «старшем брате» в Праге) и отдать должное вепреву колену и «Праздрою» с «бехеровкой».

Не выходил у меня из головы старший сын мятежника Наливайко...

Дорога стелилась под колесами моего «СААБа», пейзажи Моравии вокруг радовали глаз, мелькнул поворот направо, на Славков, который в 1807 году был Аустерлицем — а мысли продолжали крутиться вокруг семейства гусятинского бунтовщика, в конце XVI века едва не поставившего Речь Посполитую на грань катастрофы.

С супругой пана атамана все более-менее ясно, да и с дочерями хотя бы какая-то определенность есть: жена Наливайко с дочками в 1597 году переехала под Плоцк, где в последующем отдала их замуж за местных шляхтичей из рода Циолковских (Константин Циолковский весьма гордился своим происхождением!) — а вот куда делся старший сын, история умалчивала, после 1596 года все упоминания о нем исчезли из бумаг Острожских...

Между тем, просто безвестно пропасть где-то в степях Дикого поля этот парень не мог — не то происхождение!

Григорий по отцу был Рюриковичем и Гедеминовичем, по матери, Елене Ружинской — Наримунтовичем, тоже князем Гедиминова рода, пусть и младшей ветви. Отроков с такой родословной на то время в Восточной Европе было раз, два и обчелся...

Царевич Дмитрий Иоаннович, сын Ивана Грозного, правнук Софии Палеолог, племянницы последнего римского императора, злодейски убиенный в Угличе — и то, пожалуй, в знатности рода уступал сыну Северина...

СТОП!

12 октября 2014 года, Венгрия, окрестности Эстергома, около двух часов пополудни. Именно здесь мне пришла в голову мысль, которой я считаю нужным поделиться с уважаемым читателем.

Итак.

Человек, официально признанный 20 июня 1605 года в Москве, на Лобном месте, чудесно спасшимся царевичем Дмитрием, с 17 мая 1607 года называемый Лжедмитрием, а в исторической литературе второй половины XIX века ставший Лжедмитрием Первым — был Григорием Наливайко, сыном Северина, несостоявшегося князя Русского, внуком Дмитрия Сангушко, Гедиминовичем и Рюриковичем, князем по рождению и принцем крови.

И НИКЕМ ИНЫМ!

Все забавные байки о Гришке Отрепьеве, итальянском монахе, внебрачном сыне Стефана Батория, которые-де могли загримироваться под чудесно спасшегося царевича Дмитрия и сесть на московский стол — мы отметаем. Не те люди сидели в Боярской думе, чтобы даровать право называться государем московским и всея Руси каким-то мутным проходимцам.

Да если бы выжил и действительно чудесно спасся царевич Дмитрий — он бы по праву сел бы на престол предков; но он был убит в Угличе еще ребенком.

Григорий Наливайко по знатности рода ничем убиенному Дмитрию не уступал — следовательно, московская княжеская верхушка вполне могла дать согласие на занятие им престола.

Этот вариант давал реальным властителям Руси прекрасную возможность править страной, ничем не рискуя — вся ответственность будет на молодом царе, который, не имея на Москве никаких связей — кровнородственных, служилых, деловых — в этом случае становился просто послушным исполнителем воли тех, кто посадил его на престол.

И самое главное — за спиной Григория Наливайко стоит тот, кто подвиг его отца на мятеж против Сигизмунда III Вазы, и кому корона московских царей на его голове — самый простой способ избавиться от впавшего в яростный католицизм польского короля.

Я говорю о Константине Василии Острожском...

В 1597 году из публичного пространства Речи Посполитой исчезает Григорий Наливайко, сын казненного в Варшаве вождя сепаратистов. В возрасте 15 лет. Кстати, в Статуте Великого княжества Литовского 1588 г. имелся раздел VI «Аб апеках», нормы которого регулировали правоотношения в сфере опекунства.

В статье 1 раздела VI Статута указывался возраст наступления совершеннолетия — для лиц мужского пола — 18 лет, женского — 13 лет (что, кстати, ставит под сомнение юридическую состоятельность обвинения князя Дмитрия Сангушко в нарушении закона, Гальшке на момент женитьбы уже исполнилось 14 лет).

Восемнадцать Григорию Наливайко исполнилось в 1600 году. А в 1601-м Константин Василий Острожский посылает в Москву своих доверенных людей.

Зачем? Чтобы вступить в переговоры с московскими влиятельными персонами — о которых пишет С.М.Соловьев:

«внутренним врагам Бориса, терзавшимся мыслию, что Годунов на престоле, грозимым ежечасно тяжелою опалою, это появление было более чем выгодно, оно вполне соответствовало их цели, ибо им надобно было орудие, которое было бы так могущественно, что могло свергнуть Годунова, и в то же время так ничтожно, что после легко было от него отделаться и очистить престол для себя».

И Константин Василий Острожский предлагает им избрать таким орудием сына Северина Наливайко, Рюриковича и Гедиминовича по крови, и предоставляет им доказательства высокого происхождения претендента.

Далее. Первое явление Лжедмитрия произошло в Киеве, в 1601 году — но успехом не увенчалось, игумен Лавры указал «московскому царевичу» на дверь.

В последующем следы «чудесно спасшегося отрока» появляются в Дерманском монастыре в 1602 году — где в это время занимается книгопечатанием... Демьян Наливайко!

Какое неожиданное совпадение, правда?

Дальше — еще интересней, три месяца будущий государь московский проводит в Остроге, при дворе князя — где тогда был, как модно сейчас говорить, «интеллектуальный центр» Литовской (пардон, уже польской) Руси.

И вот, поднатаскавшись, набравшись ума и отточив манеры — «чудесно спасшийся отрок Дмитрий» объявляется в Брагине, в имении князя Адама Вишневецкого — и сановный магнат признает в простом конюхе наследника Московского престола... Ну а дальше вы все знаете.

И если Лжедмитрием I был Григорий Наливайко — то все якобы несуразицы, нестыковки и странности его воцарения и недолгого правления тут же ими быть перестают.

Это была персона, устраивающая ВСЕХ — во всяком случае, тех, кто реально правил Московским царством — и поэтому он стал царем. Война Годунова с Лжедмитрием после Кром обрела характер обычного «договорняка» — военачальники «царя Бориса» публично клялись ему в верности, тем временем тайно отсылая гонцов к «самозванцу» и выторговывая себе сладкие куски власти.

Становится понятно, отчего так легко открыли свои ворота Моравск, Чернигов, Путивль, отчего войско князя Мстиславского уступило отрядам «самозванца» под Новгород-Северским, почему под его знамя перешли Рыльск, Севск, Курск, Кромы, почему ему присягнул Басманов, почему ему открыла ворота Москва.

Константин Василий Острожский сделал московским боярам предложение, от которого те оказались не в силах отказаться — и то, что впоследствии Лжедмитрий I был свергнут и казнен, означало лишь то, что он, вопреки договору Острожского с коллегами из Москвы, всерьез решил быть царем, наплевав на продиктованные ему условия царствования...

8. Долгий, долгий путь домой...

Эстергом... В 1595 году город штурмовала армия Карла фон Мансфельда (за полгода до этого, 29 сентября 1594 года, Эстергом был сдан туркам, за что начальник австрийского гарнизона был впоследствии казнен).

В ту войну (в истории известной, как Тринадцатилетняя) больших боев главных сил практически не было, одна лишь битва 25 октября 1596 года у Мезе-Керестеш могла претендовать на звание «генерального сражения» — в основном стрельба, резня и мародерство шли вокруг пограничных крепостей, одной из которых и был Эстергом.

Его взятие в июле 1595 года интересно нам лишь тем, что в этом мероприятии участвовал полк запорожских казаков, нанятых Эрихом Лассотой — которым командовал Северин Наливайко.

Не думаю, что будущему вождю сепаратистов так уж нужны были те 5000 флоринов за «сабли и кровь», которые заплатил посланник австрийского императора — гораздо важнее для Наливайко была возможность установить близкие отношения с Максимилианом III Австрийским (известным в Польше тем, что в 1588 году неудачно претендовал на престол Пястов, был разбит, пленен и год просидел в Бендзинском замке, его свобода стоила папе, Рудольфу II, окончательной утраты Спиша), который, в приливе энтузиазма, даровал казачьему полку свой штандарт и пообещал его командиру свое содействие во всех его начинаниях.

Понятно, что когда Северину Наливайко реально понадобилась помощь австрийского эрцгерцога (в декабре 1595 года, когда Наливайко решил окончательно выйти из игры князя Острожского и замутить собственный проект) — тот сделал вид, что не понимает, о чем идет речь.

Это нормальная европейская практика последних тысячи лет — но внучатый племянник князя Острожского ведь этого не знал! И воспринимал всерьез все благоглупости австрийца, сказанные им за щедрым дастарханом у стен взятого Эстергома...

Будапешт в очередной раз порадовал — но этот город и не умел никогда никого огорчать, у него для любого странника всегда находилась чашка воды, чтобы омыть лицо, кувшин вина, чтобы утолить жажду, и миска похлебки, дабы одолеть голод — Будапешт всегда был и, надеюсь, будет благосклонным к усталому путнику! Тем более, если путник непривередлив, и ему достаточно для счастья нескольких часов в купальнях Сечени, обеда в уютном ресторанчике на тихой Дамьянич утца и неторопливой прогулки по Буде, с ее Рыбачьим бастионом и упоительными видами на Дунай и Белварош Пешта...

Честное слово, идея доживать последние годы жизни в Будапеште не так уж и плоха!

А затем была дорога на север, через Банска-Бистрицу (в которой я не смог отказать себе в удовольствии побродить по открытой площадке со старым военным железом у музея Словацкого национального восстания, грешен!), Ружомберок, Трстену, Краков (в этот раз, свернув на семьдесят девятое шоссе в самом городе, проехал через Нову Гуту — удручающее и местами жуткое депрессивное местечко, бывшее некогда «стальным сердцем» Польши, а теперь ставшее рассадником наркомании и алкоголизма) — до Сандомира, в котором решено было заночевать ввиду непрекращающегося весь день дождя, который сделал дорогу чрезвычайно утомительной и снизил и так невысокую среднюю скорость передвижения до величин уж совсем бросовых, компьютер выводил на экран вопиющие 55,6 км/ч...

Так вот, Сандомир. Мнишки. Папа Ежи и дочь его Марианна, в русской версии — Марина.

Почему князь Адам Вишневецкий «признал» в Григории Наливайко чудесно спасшегося царевича Димитрия — понятно: у князя были серьезные терки с Борисом Годуновым (не как с человеком, но как с должностным лицом — царем Русским и великим князем Московским) по поводу спорных земель по Суле и Десне.

Плюс к этому, пан Адась был дружен с князем Острожским, и, скорее всего, был в курсе происхождения «царевича» — что позволяло ему надеяться на благоприятное решение территориального спора с упрямыми московскими боярами.

А вот с Мнишками расклад несколько иной...

Вне всяких сомнений, папа Ежи знал, что человек, объявивший себя царевичем Дмитрием, никакого отношения к потомкам Иоанна Васильевича не имел — но происхождения был не менее знатного. Не отдал бы за Гришку Отрепьева свою дочь коронный кравчий, каштелян радомский, воевода сандомирский, староста львовский, самборский и сокальский, и прочая, и прочая.

А вот за потенциального наследника престола московского, Рюриковича и Гедиминовича — мог. При условии, конечно, что генеральный спонсор проекта «Возвращение чудесно спасшегося царевича Димитрия в земли отчич и дедич», Его Милость князь Острожский снабдил бы означенного наследника золотым запасом, достаточным, чтобы этот престол занять.

И раз Марина стала женой «царевича Дмитрия» — то сто венецианских флоринов за пражский грош, оный золотой запас из Острога в Самбор поступил — иначе на какие шиши осенью 1604 года папа Ежи нанял бы шайку мутных персонажей... зачеркнуто... вольных казаков для своего любезного зятя? Все источники в один голос трактуют пана Мнишка человеком крайне невоздержанным в тратах, де-факто — банкрота, и вдруг — такой широкий жест, наем для зятя полуторатысячной банды... зачеркнуто... конного отряда для восстановления справедливости...

Не вяжется подлежащее со сказуемым!

То, что «царевич Дмитрий» отписал папе Ежи половину Смоленского княжества и Новгород-Северский с землями — это пустое, дележ шкуры неубитого медведя. Наемникам нужны наличные деньги. И ценник здесь известный, один римский денарий в сутки каждому. В реалиях Королевства Польского 1603 года — один пражский грош, он же краковский грош, он же алтын, он же шиллинг.

То есть отряд в 1600 сабель наносил нанимателю ежедневный ущерб в четыре с половиной килограмма серебра в монетах. Если отряд нанят на три месяца — то предводителю надо иметь на руках хотя бы четыре центнера серебряных монет, иначе — какой он, к чертям собачьим, атаман? У папы Ежи таких денег отродясь не было — а вот у Его Милости князя Острожского, владельца полусотни городов и местечек и полутысячи сел и деревень — было, и намного больше!

Миллион двести тысяч коп грошей литовских (после Люблинской унии копы стали называться «злотыми», но по-прежнему содержали в себе 60 грошей) князь Острожский каждый год имел со своих латифундий — что для такого креза какие-то две с половиной тысячи злотых на то, чтобы посадить на московский стол своего хлопца?

Меньше, чем пыль для моряка...

Таким образом, Ежи Мнишек, отдавая за будущего московского великого князя дочь, получал гарантии предстоящих имущественных приобретений, взамен даруя самозванцу — а Григорий Наливайко, при всем богатстве его родословной, был самозванцем, и все, кто реально этим проектом руководили, были об этом в курсе — устойчивое положение в обществе и необходимую легитимность.

«Если уж радомский каштелян, сандомирский воевода, коронный кравчий согласился породниться с этим мутным пассажиром из Брагина — то не иначе, как это чудесно спасшийся русский царевич!» — именно эту мысль в умах польской шляхты и оплатил Константин Василий Острожский, субсидировав папу Ежи в его походе на Москву...

...На следующее утро был короткий путь до Бреста, и вот он — дом, милый дом.

Как бы ни было хорошо за границей — но дома всегда лучше!