Кто подставил кролика Джо?

Глава 1. Дом, милый дом

Солнце заливало гостиную тёплым густым светом. Оно пробивалось сквозь кружевные занавески, ложилось золотыми пятнами на паркет и взбиралось по стенам, где висели семейные фотографии. Пахло яблочным пирогом. Откуда‑то из глубины квартиры, с кухни, доносилось тихое шипение масла на сковороде и радио. Голос диктора рассказывал о погоде, но музыка перебивала его, мягкая, старая, с медным отливом трубы.

На полу, скрестив ноги, сидел Оливер Моррисон. Ему было чуть за тридцать, он был крупным добродушным мужчиной с рыжеватыми усами и смешливыми морщинами вокруг глаз. Напротив него на коленях устроился Джозеф. Маленький, светловолосый, с синими глазами, которые сейчас смотрели на отца с нетерпением и восторгом. Он знал, что сейчас начнётся самое интересное.

— Джо, давай. Я готов, — сказал Оливер и торжественно закрыл глаза ладонями.

Джо захлопал в ладоши, засмеялся. Он любил эту игру. Отец убирал руки, и каждый раз происходило превращение. Оливер убрал ладони, вытянул одну руку вперёд, согнул её дугой, изобразив хобот, а второй рукой взялся за нос, вытянул губы трубочкой и громко затрубил. Он забавно переваливался с боку на бок, топал ногами и вдруг щекотнул сына своим «хоботом» прямо в живот.

Джо захохотал, отбиваясь, откатился по ковру и снова сел, смеясь до слёз.

Из кухни выглянула Марта. Она вытирала руки о передник, и её лицо светилось улыбкой.

— Оливер, оставь ребёнка. Иди руки мой, — сказала она не строго, скорее с привычной тёплой насмешкой.

— Один раунд, — попросил Оливер, подмигивая сыну.

— Тогда быстро.

Марта скрылась, и Оливер повернулся к Джо.

— Теперь твоя очередь, зайчик. Загадывай.

Джо встал на четвереньки. Он нахмурил брови, изображая сосредоточенность, хотя внутри уже всё прыгало от веселья.

— Я маленький пушистый зайчик, — объявил он тоненьким голосом и тут же запрыгал по ковру, смешно шевеля носом. Пальцы он растопырил над головой, изображая длинные уши. — Я скачу, скачу, никто меня не поймает.

Оливер прищурился.

— А я охотник, — прорычал он и пополз на четвереньках, изображая крадущегося зверя. — Иду на зайца. Сейчас я его поймаю.

Джо с визгом ринулся прочь, пересёк гостиную, скользнул между креслом и журнальным столиком и влетел на кухню, где спрятался за ногами Марты. Он вцепился в её джинсы и выглядывал из‑за колен, хихикая.

Марта подхватила его на руки, легко, словно он ничего не весил. Она подняла его к потолку, а потом прижала к себе.

— Спасаю зайца от злого охотника, — объявила она. — А теперь марш мыть руки. Обед на столе.

Оливер подполз к порогу и сокрушённо вздохнул.

— Победа за тобой, кролик, — сказал он. — Но после обеда реванш.

Джо кивнул, торжествуя. Марта поставила его на пол, и они втроём пошли в ванную.

Кухня была маленькой, тесной от навесных шкафов и старого холодильника, но в ней всегда пахло хлебом и корицей. На столе, покрытом клеёнчатой скатертью в клетку, стояла тарелка с горкой золотистых оладьев, вазочка со сметаной и блюдце с мёдом. Из окна лился всё тот же солнечный свет, и на подоконнике дремал полосатый кот.

Джо уселся на высокий стул, болтая ногами. Он тут же запустил пальцы в тарелку, выхватил один оладушек и откусил половину. Марта мягко перехватила его руку, положила рядом ложку.

— Ложкой, Джо. Не руками.

— Но так вкуснее, — сказал он с набитым ртом.

— Вкуснее, когда чисто. Смотри, весь в сметане.

Она вытерла его щёку салфеткой. Джо вздохнул, взял ложку и с преувеличенным старанием начал черпать сметану.

Оливер сел напротив, развернул газету, но читать не стал. Он смотрел на сына и улыбался.

— Знаешь, что сегодня случилось в офисе? — спросил он Марту. — Брайан пришёл в новых ботинках. Таких жёлтых, что их было видно из соседнего корпуса. И главный попросил его переобуться, потому что от ботинок блики падают на мониторы.

Марта засмеялась. Джо не понял шутки, но засмеялся тоже, потому что мама смеялась, а значит, было весело.

— Бедный Брайан, — сказала Марта. — У него вечно какие‑то приключения.

Оливер откусил оладушек, запил кофе.

— После обеда, — сказал он, — в супермаркет? У нас молоко кончилось.

— И йогурт, — добавила Марта. — Джо, какой йогурт ты хочешь? С клубникой или персиком?

— Клубничный, — сказал Джо. Но его мысли уже витали далеко. Он смотрел в окно на облака, которые медленно плыли по голубому небу. Одно облако было похоже на кролика, большое, пушистое.

— Мама, а там будет кролик? — спросил он. — Большой? Как на картинке?

Марта погладила его по голове, убрала светлую чёлку с глаз.

— Будет, — ответила она. — Там стенд с розыгрышем. И на нём нарисован огромный кролик. Хочешь посмотреть?

Джо закивал так сильно, что стул зашатался.

— Тогда доедай, и идём, — сказал Оливер. — А то кролик уснёт без тебя.

— Кролики не спят днём, — авторитетно заявил Джо и снова уткнулся в тарелку.

Оливер подмигнул Марте. Она улыбнулась, и на несколько мгновений в кухне стало совсем тихо. Слышно было только позвякивание ложек и далёкий голос диктора по радио, который теперь рассказывал о новом сорте яблок.

Джо снова посмотрел в окно. Облако‑кролик уже растаяло, но он знал, что настоящий кролик ждёт его в супермаркете. Большой, яркий, с белой улыбкой. И ничего, кроме этого утра, этого солнца и тепла, не существовало для него.

Глава 2. Кролик уходит

Супермаркет был похож на улей. Стеклянные двери разъезжались с тихим шипением, пропуская внутрь волну запахов: свежая выпечка, жареная курица, хлорка с мокрого пола. Вентиляторы под потолком гоняли тёплый воздух, и над рядами с газировкой висело марево. Тележки гремели, дети кричали, где‑то на кассе пробили чек, и писк сканера смешивалсяс невнятной музыкой из динамиков.

Оливер взял тележку, привычным движением проверил, не заедает ли левое колесо. Марта достала из сумки сложенный вдвое список, пробежала глазами строчки.

— Молоко, хлеб, яйца... — бормотала она, не глядя под ноги.

Джо вертел головой. Свет был ярким, почти больным, и отражался от белого кафеля на полу. Потолок терялся где‑то высоко, усеянный лампами дневного света. И среди этого шума, среди стеллажей с крупами и холодильников с йогуртами, он увидел её. Пирамиду из коробок с хлопьями. Каждая коробка была ярко‑жёлтой, с нарисованным на ней огромным белым кроликом. Кролик улыбался, держал в лапе ложку и подмигивал. А рядом, чуть поодаль, стоял стенд с воздушными шарами. Там толпились дети, и среди них прыгал аниматор в ростовом костюме того самого кролика. Тканевые уши болтались, голова костюма была слишком большой для худенького тела, и это выглядело одновременно смешно и чудесно.

Джо дёрнул Марту за руку.

— Мам, смотри! Кролик!

Марта мельком глянула туда, кивнула и снова уставилась в список.

— Да, милый, потом. Сначала продукты.

Она уже шагнула в сторону молочного ряда. Оливер потянулся к стеллажу с йогуртами, где красовалась красная наклейка «Скидка 20%». Марта достала телефон, сверилась с заметкой, потом сказала, не оборачиваясь:

— Джо, держись рядом. Выбери йогурт.

Джо не ответил. Он всё ещё смотрел на кролика. Аниматор раздавал шарики, и очередь из детей не уменьшалась. Маленький мальчик в синей футболке получил синий шар, девочка в розовом платье — розовый. Кролик махал лапой, и дети смеялись.

Оливер выбрал пару йогуртов, положил в тележку и оглянулся.

— Ну что, идём?

Марта кивнула и пошла к стеллажу с хлебом. Она не взяла Джо за руку. Она просто сказала:

— Идём, не отставай.

Аниматор закончил раздачу шариков. Он помахал детям на прощание и, слегка покачиваясь в неуклюжем костюме, направился к служебной двери в глубине зала. Дверь была серой, неприметной, с табличкой «Только для персонала». Несколько детей бросились за ним, но родители окликнули их, вернули назад. Только один мальчик, самый маленький, замешкался.

Джо отпустил тележку. Он не думал. Он просто пошёл за кроликом, пробираясь между тележками, обходя чьи‑то сумки, пригибаясь под локтями взрослых. Вокруг были только ноги. Много ног. Женские в туфлях, мужские в ботинках, чьи‑то сандалии, чьи‑то кроссовки. Он скользил между ними, не отрывая взгляда от удаляющейся серой двери.

Аниматор открыл её и исчез. Дверь начала закрываться, медленно, с пневматическим шипением. Джо успел проскочить в щель за секунду до того, как замок щёлкнул.

Он оказался в коридоре.

Здесь было тихо. Почти не слышалось голосов из зала, только где‑то далеко гудел вентилятор. Свет был тусклым, серым, безжизненным. Пол — бетонный, с резиновым покрытием. Стены — голые, с торчащими кабельнымиканалами. Пахло мылом и мокрой тряпкой.

Джо огляделся. Кролика нигде не было. Дверь, за которой тот скрылся, находилась дальше по коридору, и, когда Джо подошёл и толкнул её, она оказалась заперта. Он прижался ухом к холодному металлу. Ни звука.

Он повернул назад. Дверь, через которую он вошёл, тоже закрылась. Он попробовал нажать на ручку — не поддавалась.

— Мама? — позвал он тихо.

Голос утонул в бетонных стенах. Он позвал громче:

— Мама!

Никто не ответил. Только вентилятор гудел, равнодушно, монотонно.

Джо почувствовал, как к горлу подступает комок. Он не заплакал. Он замер, прислушиваясь. В конце коридора, там, где свет почти угасал, что‑то шевельнулось. Тень.

Из темноты вышел мужчина. Он двигался бесшумно, мягко, словно ступал по ковру. На нём была тёмная куртка и чёрные брюки. Лицо обычное, спокойное, с лёгкой улыбкой. Ему было около сорока. Он походил на учителя музыки или библиотекаря. Ничего пугающего.

Но Джо почему‑то сделал шаг назад и упёрся спиной в дверь.

Мужчина присел на корточки. Теперь их лица были на одном уровне. Он улыбнулся шире, и в уголках его глаз собрались тёплые морщинки. Он не выглядел опасным.

— Привет, малыш, — сказал он. Голос был мягким, вкрадчивым, чуть хрипловатым. Как у диктора на старом радио. — Потерялся?

Джо шмыгнул носом. Он хотел сказать «да», но из горла вырвался только всхлип. Он кивнул.

— Меня зовут дядя Габриэль, — сказал мужчина и не спеша протянул руку. На ней была чёрная перчатка из тонкой кожи, без швов, элегантная. — Я работаю здесь, в магазине. Знаю все ходы и выходы.

Джо посмотрел на руку, потом снова на лицо мужчины.

— Я провожу тебя к родителям, — продолжал Габриэль. — Они, наверное, волнуются. Потерять такого зайку... сам понимаешь.

Он подмигнул. Джо не улыбнулся, но немного расслабил плечи.

— А у меня дома, — сказал Габриэль, словно невзначай, — живут разные звери. Кролики, хомячки... Ты любишь зайчиков?

Джо кивнул снова. Сильнее.

— Ну вот видишь. Мы с тобой поладим. Как тебя зовут, малыш?

— Джо, — прошептал мальчик.

— Джо. Хорошее имя. Короткое, звонкое. Джо, твоя мама сейчас в мучном отделе. Она ищет тебя. Я отведу тебя к ней через служебный выход, так будет быстрее. Не бойся, это как игра. Просто пойдём со мной, возьми меня за руку.

Он снова протянул ладонь. Джо поднял свою маленькую руку. Ладонь была липкой от леденца, который он съел в машине. Он почти коснулся чёрной перчатки.

— Не бойся, — повторил Габриэль. — Игра только начинается.

Но Джо уже не слушал. Он смотрел на эту руку, на чёрную кожу, на аккуратные швы между пальцами. Ему показалось, или перчатка шевельнулась сама собой? Или это у мужчины дёрнулся палец от нетерпения?

Он не успел подумать. Тёплая улыбка Габриэля сделалась чуть шире, чуть жестче. И рука в чёрной перчатке сомкнулась на запястье Джо.

Глава 3. Станнер

Пальцы сжались.

Джо даже не сразу понял, что произошло. Только что рука в чёрной перчатке лежала на его запястье мягко, почти невесомо — и вдруг превратилась в стальной капкан. Кости хрустнули под кожей, боль прострелила от ладони до самого локтя, и мальчик дёрнулся всем телом, как дёргается рыба, сорвавшаяся с крючка, но нет, крючок вошёл глубоко.

Он поднял глаза.

Улыбка Габриэля стала шире, но теперь она была другой. Не тёплой. Не доброй. Губы растянулись над зубами, а в глазах зажглось что-то холодное и внимательное, как у кота, который смотрит на мышь и никуда не торопится.

— Не бойся, — сказал он тем же мягким, вкрадчивым голосом, но теперь в нём прорезалась новая нота, низкая, почти мурлычущая. — Мы будем играть в очень интересную игру.

Джо открыл рот, хватая воздух. Боль пульсировала в запястье, и он вдруг понял, что эта рука не отпустит. Не сейчас. Может быть, никогда.

— Ма... — начал он, но голос сорвался, получилось жалкое сипение. — Ма-ма!

Он дёрнулся снова, попытался вывернуться, упёрся пятками в резиновое покрытие пола. Бесполезно. Габриэль держал его так, словно всю жизнь только и делал, что держал маленьких мальчиков за руки.

— Тихо, — прошипел он, наклоняясь ближе. Дыхание у него было тёплым и пахло мятой. — Иначе будет хуже.

Джо замер. Не от послушания, от ужаса. Этот шёпот, этот запах, это лицо, такое обычное и такое чуждое — всё вместе свернулось внутри него в тугой ледяной ком. Слёзы брызнули из глаз сами собой, беззвучно. Губы тряслись.

— Вот так, — сказал он, одобрительно кивнул и чуть ослабил хватку. Не отпустил, но перестал сжимать до боли. — Умница. Если будешь хорошим мальчиком, я покажу тебе настоящего кролика. Живого. Ты ведь хочешь увидеть настоящего кролика?

Джо не ответил. Он стоял, опустив плечи, и слёзы текли по щекам, собирались на подбородке и капали на воротник футболки. Где-то там, за дверью, остались папа, мама, стеллаж с йогуртами и коробка с нарисованным кроликом.

Габриэль пошёл, и Джо ничего не оставалось, кроме как идти следом.

Его не волокли, скорее, тянули за собой, как куклу на верёвочке. Маленькие ноги заплетались, кроссовки скользили по бетонному полу, и он то и дело спотыкался, но падение было невозможно, стальная хватка держала его на весу. Коридор уходил вглубь, в полумрак, где лампы горели через одну, и под ногами появился ребристый металлический пандус.

Погрузочная платформа. Широкая, серая, пахнущая выхлопными газами и мусорными контейнерами. Где-то далеко ухал погрузчик, но людей не было видно. Габриэль толкнул плечом тяжёлую дверь с надписью «Посторонним вход запрещён», и они вышли на задний двор.

Свет ударил по глазам. После полумрака коридора дневное солнце показалось Джо ослепительным, чужим. Он зажмурился, споткнулся снова, но на этот раз Габриэль просто подхватил его под мышку и поставил на ноги. Перед ними стоял фургон. Обычный, белый, с облупившейся краской на колёсных арках и тонированными задними стёклами. На боку выцветшая надпись: «Доставка цветов», под ней — телефонный номер, три первых цифры неразборчивы.

Габриэль открыл заднюю дверь. Внутри было темно, и оттуда пахнуло запахом, который Джо не смог опознать — что-то среднее между новой обувью и бензином. Кожа. Точно кожа. И ещё что-то сладковатое, приторное, от чего сразу запершило в горле.

Габриэль подсадил его внутрь. Сильные руки взяли под мышки, оторвали от земли и опустили на холодный металлический пол. Джо втянул ноги, прижал колени к груди и вжался спиной в стену. Он весь сжался, стараясь занимать как можно меньше места, словно это могло сделать его невидимым.

Габриэль задержался. Он стоял в проёме, чёрный силуэт на фоне солнечного дня, и смотрел на Джо сверху вниз. Его лицо было в тени, и только зубы блестели, когда он улыбнулся.

— Я хочу домой, — прошептал Джо. Голос дрожал, срывался. — Пожалуйста. Я хочу к маме.

Габриэль наклонился ближе. Теперь Джо видел его глаза — тёмные, спокойные, с крошечными искорками света где-то в глубине.

— Твой дом теперь там, где я скажу, — произнёс он. — И чем быстрее ты это поймёшь, тем легче тебе будет.

Он помолчал, будто давая словам осесть. Дверь захлопнулась с глухим металлическим стуком, и Джо остался в темноте.

В супермаркете всё ещё играла музыка.

Марта стояла у стеллажа с хлебом и держала в руках упаковку хлеба, когда впервые почувствовала, что вокруг как-то слишком тихо. Не в зале, в зале как раз шумело. Но рядом с ней, на уровне её бедра, всегда присутствовал ещё один звук, маленький, состоящий из шарканья кроссовок, посапывания и бесконечных вопросов. Сейчас этого звука не было.

Она повернулась.

— Джо?

Тележка стояла на месте. Йогурты, которые выбрал Оливер, лежали сверху, белые баночки на боку. Молоко ещё не взяли. Список продуктов свисал с края тележки, придавленный пачкой масла.

Джо не было.

— Джо! — позвала она громче, уже не спрашивая, а требуя, чтобы он появился.

Она сделала несколько шагов вдоль ряда, заглянула за угол, потом ещё за один. У стойки с сырами стояла пожилая женщина с тележкой, гружёной пакетами молока, но мальчика не было и там. Марта вернулась к тележке, словно он мог материализоваться за то время, пока она ходила.

— Что такое? — спросил Оливер, появившись из-за стеллажа с крупами, в руках у него была пачка гречки. Увидев лицо Марты, он положил гречку обратно на ближайшую полку и подошёл ближе. — Марта. Что?

— Джо нет.

— Как нет?

— Я отвернулась на минуту, он стоял здесь, я выбирала хлеб, а теперь его нет, Оливер, его нет...

Голос её не срывался на крик, он становился быстрее, выше, слова налезали друг на друга. Оливер взял её за плечи, заставил посмотреть на себя.

— Он где-то здесь. Он не мог далеко уйти. Наверное, снова к этому кролику побежал. Ты смотрела там?

Марта замотала головой и тут же сорвалась с места, едва не сбив чужую тележку. Оливер двинулся в другую сторону — к рядам с игрушками, к кассам, к стойке администратора. Он не бежал, но шёл очень быстро, и его глаза, ещё минуту назад добрые и смешливые, стали пустыми и сосредоточенными.

Марта добежала до стенда с воздушными шарами. Кролика не было. Вообще никого не было — шары ещё висели гроздьями, но аниматор ушёл, и дети разошлись. Она огляделась по сторонам, встала на цыпочки, выкрикнула имя сына в третий раз, и только тогда заметила, что какой-то мужчина в форме охранника уже идёт к ней, держа в руке рацию.

— Женщина, вы кричите? Что случилось?

— Мальчик, — выдохнула она. — Пять лет, светлые волосы, синяя футболка с динозавром. Был здесь минуту назад.

Охранник кивнул, поднёс рацию ко рту и произнёс что-то неразборчивое. Через несколько секунд из динамиков над головой, перекрывая музыку, раздался металлический голос:

— Внимание. Потерялся мальчик, пять лет, светлые волосы, синяя футболка. Родителей просят подойти к стойке информации у центрального входа.

Оливер в это время был в другом конце зала. Он заглядывал под скамейки, отодвигал чужие тележки, вглядывался в лица детей, которые проходили мимо с родителями, и каждый раз, когда очередной светловолосый мальчик оказывался не Джо, он чувствовал, как внутри что-то обрывается и падает вниз, в пустоту, которая становится всё шире.

Он подошёл к стойке информации. Марта уже стояла там. Она не плакала, просто стояла, обхватив себя руками за плечи, и смотрела в одну точку, туда, где электронное табло показывало скидку на стиральный порошок. Её губы шевелились, но слов не было слышно. Оливер подошёл и встал рядом, взял её за руку. Она была ледяной.

— Объявление уже дали, — сказал охранник, тот же самый. — Если он в магазине, его найдут. Дети часто теряются, вы не переживайте. Обычно находятся через пять минут.

Марта кивнула.

Оливер отошёл на несколько шагов и закрыл лицо рукой. Он стоял так несколько секунд, а потом опустил ладонь и просто смотрел в проход между кассами, туда, где покупатели катили тележки к выходу.

Одна из тележек была пустой. Кто-то оставил её прямо посреди прохода, и внутри, на пластиковом дне, лежала цветная коробка хлопьев. И на коробке был нарисован улыбающийся кролик. Белый, пушистый, с розовыми ушами. Он улыбался. Он не знал, что Джо больше никогда не вернётся.

Фургон тронулся.

Джо почувствовал это всем телом: пол качнулся под ним, мотор загудел где-то спереди, и стены задрожали мелкой непрерывной дрожью. Он сидел в углу, прижимая колени к груди, и смотрел в темноту широко распахнутыми глазами, в которых всё ещё стояли слёзы. Внутри фургона почти ничего не было, только пара пустых коробок, свёрнутый кусок брезента и запасное колесо, закреплённое ремнём. Пахло всё тем же — кожей и бензином, но теперь к запаху добавилось что-то ещё. Страх. Страх тоже имеет запах, и теперь им был пропитан каждый глоток воздуха.

Он не сразу решился пошевелиться. Но когда фургон повернул и его качнуло в сторону, Джо подполз к задней двери на четвереньках. Пальцы нащупали холодный металл ручки. Он потянул. Ещё раз. Ещё. Ручка не поддавалась, дверь была заперта снаружи.

— Мама! — закричал он, и голос сорвался в визг, тонкий, писклявый, почти нечеловеческий. — Ма-ма! Ма-моч-ка!

Он колотил ладонями по металлу, бил босоножками в дверь, царапал ногтями краску. Слёзы текли в три ручья, смешивались с соплями, он захлёбывался ими, давился, кашлял и снова кричал. Его вопли уходили в никуда — фургон был звукоизолирован, и снаружи, даже если бы кто-то шёл по обочине, не услышал бы ни звука.

Он кричал, пока не сорвал голос. Потом перешёл на хриплый шёпот, потом просто сидел у двери и бил по ней кулачками уже без силы, медленно, как заводная игрушка, у которой кончается пружина. Потом затих.

Сил больше не было. Джо отполз обратно в свой угол, свернулся клубком и заплакал тихо, беззвучно, только плечи вздрагивали в такт тряске фургона. Он не знал, сколько прошло времени. Может быть, час. Может быть, два.

Фургон остановился.

Джо услышал, как хлопнула передняя дверь. Шаги — тяжёлые, неторопливые обогнули машину и приблизились к задней двери. Металлический лязг замка. Дверь открылась.

В проёме стоял Габриэль, и Джо не узнал его.

Улыбки не было. Совсем. Лицо, которое ещё недавно казалось таким обычным, приветливым, теперь выглядело как маска — застывшее, холодное, с плотно сжатыми губами и глазами, которые смотрели сквозь мальчика, словно тот был не человеком, а предметом.

Джо вжался спиной в стену фургона, подтянул колени к подбородку и заплакал снова, на этот раз без крика, а мелко, судорожно, вздрагивая всем телом и икая от страха. Он был похож на маленького зверька, который забился в угол норы и понимает, что нора — это ловушка.

И тогда лицо Габриэля изменилось.

Это произошло мгновенно, как будто кто-то повернул выключатель. Мышцы расслабились, брови приподнялись, губы изогнулись в тёплой, почти нежной улыбке. Он посмотрел на сжавшегося, зарёванного мальчика и вздохнул — так вздыхает отец, который нашёл своего ребёнка под кроватью во время грозы.

— Ну-ну, — сказал он мягко и протянул руки. — Выходи, малыш. Хватит бояться.

Джо замотал головой так сильно, что светлые волосы захлестали по щекам. Нет. Нет-нет-нет. Он не хотел выходить. Он хотел остаться здесь, в этом тёмном фургоне, хотел умереть здесь, хотел раствориться в запахе бензина и кожи, только бы не идти за этим человеком.

Габриэль постоял ещё несколько секунд, потом опустил руки и вздохнул снова — на этот раз с лёгким разочарованием, словно Джо нарушил какое-то негласное правило.

— Что ж, — сказал он. — Я понимаю.

И закрыл дверь.

Джо остался в темноте. Он слышал, как шаги удаляются. Потом тишина. Потом снова шаги, через несколько минут. И снова лязг замка.

Когда дверь открылась во второй раз, Габриэль стоял в той же позе, но в руке у него был баллон. Металлический, с узким носиком, от которого отходила тонкая трубка, присоединённая к странному пистолету. Всё это напоминало инструмент, хотя Джо никогда не видел такого инструмента. Может быть, строительный. Может быть, нет.

Габриэль заметил его взгляд и улыбнулся шире.

— Ты когда-нибудь был на ферме, Джо?

Мальчик помотал головой. Он всё ещё всхлипывал.

— Жаль. Хорошее место, ферма. Свежий воздух, животные... А в зоопарке был?

Джо кивнул. Один раз, прошлым летом. Он помнил жирафа и то, как папа купил ему сахарную вату.

— Отлично, — сказал Габриэль, он явно обрадовался. — А укол тебе когда-нибудь делали?

Джо замер. Укол. В прошлом году, когда у него был грипп, мама водила его в поликлинику, и медсестра сделала ему укол в руку. Было очень больно, и он плакал, а мама гладила его по голове и говорила, что всё закончилось, всё уже хорошо. Он кивнул снова, и в горле опять запершило от подступающих слёз.

Габриэль показал зубы. Теперь это точно была улыбка, но не та, что раньше. В ней появилось что-то голодное.

— Животные в зоопарке очень ухожены, — начал он голосом школьного учителя, который объясняет новую тему. — Их моют, кормят, лечат. Но и на ферме, и в зоопарке бывает так, что животное заболевает. Серьёзно. И даже лучший в мире врач не может ему помочь. Оно страдает, ему очень больно. И тогда...

Он поднял пистолет, прикреплённый трубкой к баллону, и показал его Джо.

— Тогда на помощь приходит это замечательное устройство. Называется станнер. Он полностью на пневматике, но ты не знаешь, что это такое, да это и не важно. Важно то, что этот пистолет приставляют к голове скота, вот сюда, — сказал он и коснулся пальцем своего лба, чуть выше переносицы. — Нажимают на спуск. И вылетает игла. Знаешь, как быстро? Ты даже моргнуть не успеешь. Она пробивает череп, вот этот твёрдую кость, которую даже топор не всегда берёт, пробивает насквозь и входит в мозг. Животное умирает мгновенно. Ни боли, ни страха.

Он повернул пистолет, прислонил дуло к металлической стене фургона и нажал на спуск. Раздался резкий шипящий удар — пневматический, свистящий, страшный. Джо дёрнулся всем телом, словно игла вошла в него самого. В стене, там, где только что было дуло, зияла аккуратная круглая дырка. Края металла загнулись внутрь, как лепестки цветка.

Габриэль осмотрел инструмент, провёл пальцем по дулу, сдул невидимую пылинку.

— Человечество признало это устройство самым гуманным из всех, — сказал он задумчиво. — Представляешь? Самым гуманным. Его используют на фермах по всему миру.

Он опустил станнер и перевёл взгляд на Джо. Теперь он не улыбался. Лицо его снова стало спокойным, почти усталым.

— Поэтому, мой милый Джо, я принёс это. Ты не хочешь выходить. Твоё право. Я уважаю твой выбор. Но я думаю, ты хороший мальчик и поймёшь меня правильно. Если ты не будешь меня слушаться, я приставлю этот пистолет к твоей голове. К твоей, Джо. И выстрелю. И твоя мама будет очень недовольна, увидев тебя с дыркой в голове. Ты меня понял?

Джо смотрел на дырку в стене. Он не мог отвести от неё взгляд. Края металла блестели, и внутрь сочился дневной свет. Он попытался что-то сказать, но горло не слушалось, и получился только влажный мычащий звук. Он кивнул.

— Молодец, — сказал Габриэль и снова улыбнулся, на этот раз почти по-настоящему. — А теперь вылезай. Иди впереди меня.

Джо медленно, на ватных ногах, поднялся. Его шатало. Он спрыгнул на землю, и ноги подкосились, но он удержался. Перед ним, в нескольких шагах, стоял деревянный дом — старый, но крепкий, с крыльцом в три ступеньки и большими окнами, в которых отражался густой лес. Лес был повсюду. Деревья обступали поляну со всех сторон, высокие, тёмные, незнакомые. Ни дороги, ни соседей, ни фонарей. Только дом и лес.

Габриэль присел на корточки рядом с ним, так близко, что Джо почувствовал запах мяты снова. Он говорил тихо, почти ласково, но каждое слово ложилось на плечи, как кирпич.

— Это твой новый дом, Джо. Иди.

Джо пошёл. Ноги не слушались, но он заставлял их двигаться — одну за другой, как учили в бассейне, когда он боялся заходить в глубокую воду. Поднялся на крыльцо. Дверь была не заперта.

Внутри пахло деревом, книгами и чем-то сладким, похожим на ваниль. Гостиная оказалась неожиданно уютной, даже красивой. Вдоль стен стояли высокие книжные шкафы, набитые томами в кожаных переплётах. На подоконниках — горшки с геранью. Пол устлан тканым ковром, приглушавшим шаги. В камине лежали дрова, аккуратно сложенные пирамидкой.

Это не походило на логово чудовища. Это походило на дом, в котором кто-то жил, и жил давно, обстоятельно, с любовью к вещам.

Габриэль вошёл следом и поставил станнер у двери, прислонив к стене, как зонт. Потом подозвал Джо жестом — просто поманил пальцем, как учитель подзывает ученика к доске. Мальчик послушно подошёл и сел на стул, который Габриэль выдвинул из-за обеденного стола.

— Ты, наверное, голодный, — сказал Габриэль не то спрашивая, не то утверждая. Джо кивнул.

Габриэль хмыкнул, открыл холодильник и заглянул внутрь. На полках стояли банки, кастрюли, что-то завёрнутое в фольгу. Он вытащил кастрюлю, заглянул под крышку.

— Со вчера осталась рисовая каша. Ты любишь такое, Джо?

Джо молчал. Он сидел на стуле, маленький, сжавшийся, с красными опухшими глазами и разводами слёз на щеках. Он не мог говорить. У него не было слов.

Габриэль повернулся к плите, поставил кастрюлю на конфорку, зажёг газ.

— Я в детстве терпеть её не мог, — сказал он, помешивая. — Мать всегда её пересаливала. Но я ел. Приходилось.

Каша разогрелась быстро. Габриэль выложил её на тарелку, добавил сверху кусочек масла, поставил перед Джо и протянул ложку. Мальчик взял её дрожащими пальцами, уставился на тарелку, потом начал есть — медленно, механически, без вкуса.

— Осилишь? — спросил Габриэль. Джо не ответил, просто продолжал жевать. — Если нет, то дядя Габриэль доест. Не пропадать же добру.

Он сел напротив и начал говорить. Голос у него был мягкий, с хрипотцой, и он говорил, а Джо ел и плакал одновременно — слёзы капали в тарелку, смешивались с молоком и маслом, и он их тоже ел, не замечая.

— Знаешь, я всегда хотел, чтобы у меня был младший брат, — говорил Габриэль. — Когда я был в твоём возрасте, я просил родителей об этом каждый день. Потом, когда вырос, хотел сына. Но ни одна женщина не хотела со мной оставаться.

Он посмотрел в потолок и усмехнулся.

— Женщины.

Джо перестал жевать. Он сидел, опустив ложку, и слёзы текли по его щекам двумя непрерывными дорожками. Плечи тряслись.

— Я хочу к маме и папе, — сказал он, захлёбываясь словами, давясь ими, икая и всхлипывая. — Я хочу домой. Пожалуйста. Отпустите меня. Я хочу домой, пусть даже с дыркой в голове, я хочу домой...

Он плакал так сильно, что его худенькое тело сотрясалось целиком, и он чуть не упал со стула. Ложка со звоном упала на пол.

Габриэль встал. Медленно, не спеша, обогнул стол и опустился на корточки перед мальчиком. Его ладонь легла Джо на спину и начала гладить — медленно, ритмично, как укачивают младенца.

— О, бедный малыш, — прошептал он. — Бедный, бедный зайчик.

Джо плакал, и Габриэль дал ему выплакаться. Он гладил его по голове, убирал мокрые волосы со лба и что-то тихо нашёптывал — не разобрать слов, только интонация, мягкая, убаюкивающая.

— Но теперь это твой дом, — сказал он, когда рыдания стали тише. — И теперь я твоя мама и твой папа. Родители тебя бросили, а я приютил тебя. Я буду заботиться о тебе, растить тебя. Мы будем играть в очень интересные игры.

Он понизил голос до шёпота, и этот шёпот заполнил комнату, как запах ванили заполнял воздух.

— Тебе понравится.

Джо хотел возразить, хотел сказать «но», хотел объяснить, что мама с папой никогда бы его не бросили, что они, наверное, ищут его прямо сейчас, что он не может остаться здесь, что ему страшно. Но из горла вырывались только всхлипы и икота.

— Но... н-но... — только и смог выдавить он.

И тогда Габриэль обнял его. Крепко, обеими руками, прижал к себе. Одна рука легла на затылок, вторая на спину, и мальчик утонул в этом объятии, маленький и беззащитный. Габриэль поцеловал его в макушку сухими, тёплыми губами, и замер так, прижимаясь лицом к светлым волосам, пахнущим детским шампунем и слезами.

— О, мой маленький Джо, — прошептал он в самую макушку. Голос дрогнул, и в нём послышалось что-то похожее на нежность — настоящую, подлинную, от которой кровь стыла в жилах сильнее, чем от любой угрозы. — Ты не представляешь, какие у меня на тебя планы.

Глава 4. Дядя

Дом Моррисонов стоял не на своём месте.

Оливер чувствовал это кожей, как только они переступили порог. Всё было там же, где утром: кружевные занавески, семейные фотографии на стенах, полосатый кот на подоконнике. Но воздух стал другим — густым, спёртым, как в комнате, которую долго не открывали. И тишина. Раньше в этой квартире никогда не было по-настоящему тихо. Всегда что-то звучало: радио, смех, топот маленьких ног, шипение масла на сковороде. Теперь тишина стояла такая плотная, что её, казалось, можно потрогать рукой.

Марта прошла в гостиную и села на диван, не снимая куртки. Она держала в руках телефон, хотя экран давно погас. Пальцы сжимали его. Лицо у неё было спокойным, почти застывшим — лицо человека, который ещё не разрешил себе осознать происходящее, потому что, если разрешить, можно просто рассыпаться.

Оливер не садился. Он стоял у окна, глядя на улицу, хотя там ничего не происходило: двор, машина соседа, дети катаются на велосипедах. Его ладони то сжимались в кулаки, то разжимались — ритмично, как дыхание. Челюсть была сжата так, что начали ныть зубы.

— Надо позвонить, — сказал он, не оборачиваясь.

Марта не ответила. Она смотрела на тёмный экран телефона, и в этом экране отражалось её собственное лицо — бледное, с тёмными кругами под глазами, которые появились за один день.

— Марта.

— Я слышу, — сказала она тихо. — Я думаю.

Думать было не о чем, и они оба это знали. Полиция уже работала — им сказали ждать, и они ждали, и каждая минута этого ожидания была длиной в час. Но полиция ищет всех. А им нужен был кто-то, кто будет искать одного-единственного мальчика. Их мальчика.

— Надо позвонить твоему брату, — сказал Оливер. — Он же детектив.

Марта подняла голову. Что-то промелькнуло в её глазах — не надежда, нет, до надежды было ещё далеко. Скорее, мысль о том, что вот он, единственный рычаг, на который ещё можно нажать.

— Дэниел, — произнесла она, словно пробуя имя на вкус, и оно показалось ей горьким.

Оливер отвернулся к окну. Он знал этот вкус.

Дэниел Росс был старшим братом Марты и, пожалуй, самым неприятным человеком из всех, кого Оливер когда-либо называл родственником. Нет, он не был злым. Не был жестоким. Он был хуже, он был снисходительным. С первой их встречи, ещё на свадьбе, он смотрел на Оливера как на временное недоразумение в жизни сестры, как на пятно на скатерти, которое рано или поздно отстирается. Оливер был простым офисным работником, без амбиций, без связей, без той хищной хватки, которую Дэниел ценил в людях. И каждый семейный ужин, каждый праздник, каждый случайный разговор превращался в маленький допрос.

«Ну что, Оливер, всё ещё в том же отделе?»

«А я смотрю, машину вы не поменяли. Бережёте деньги? Похвально, похвально.»

«Джо, конечно, славный малый. Но знаешь, я тут читал одно исследование — дети, которых не приучают к дисциплине до пяти лет, потом всю жизнь страдают. Ты не думаешь, что вы его слишком балуете?»

Последнее он сказал на Рождество, за столом, при всех, с улыбкой, которая должна была означать заботу, но означала только одно: ты никто, и твой сын вырастет никем, потому что ты не умеешь его воспитывать.

Оливер тогда промолчал. Он всегда молчал, ради Марты, ради семейного мира, ради того, чтобы не превращать праздник в скандал. Но каждое слово Дэниела оседало в нём, слой за слоем, как ил на дне пруда. Он помнил каждое.

Марта набрала номер. Гудки шли долго, секунд десять, и каждый гудок отдавался в тишине гостиной, как удар метронома.

— Дэниел? Это Марта. Да. Нет, я знаю, что поздно. У нас пропал Джо. В супермаркете. Сегодня днём. Полиция ищет, но... Да. Да, я понимаю. Хорошо. Мы дома. Приезжай.

Она положила трубку и закрыла глаза. Ресницы у неё дрожали.

— Через час будет, — сказала она. — У него было какое-то дело, но он отменил.

Оливер кивнул. Он всё ещё стоял у окна, но теперь его спина стала ещё прямее, а ладони сжались в кулаки и больше не разжимались.

Дэниел Росс приехал через пятьдесят минут. Он вошёл без звонка, у него были свои ключи, Марта дала их ему много лет назад, когда он помогал с ремонтом, и с тех пор он не считал нужным предупреждать о своём приходе. Высокий, подтянутый, в тёмно-сером пальто, которое сидело на нём как влитое, с дорогим портфелем в руке. От него пахло хорошим одеколоном и чем-то ещё, может быть, уверенностью, которая никогда его не покидала.

Он поставил портфель на пол, снял пальто, аккуратно повесил на спинку стула. Движения его были медленными, выверенными, как у человека, который привык контролировать ситуацию. Марта подошла к нему, и он обнял её — коротко, но крепко, по-братски.

— Рассказывай, — сказал он, усаживаясь в кресло. Кресло было старым, продавленным, обитым тканью в цветочек, и он в нём выглядел чужим, слишком дорогим для этой гостиной. Но сидел он так, словно купил это кресло только что и ещё не решил, нравится ли оно ему.

Марта начала рассказывать: супермаркет, тележка, кролик, служебная дверь. Голос её был ровным, почти монотонным, как будто она зачитывала протокол. Оливер слушал, но не смотрел на неё. Он смотрел на Дэниела.

Дэниел слушал внимательно, кивая в нужных местах. Когда Марта закончила, он откинулся на спинку кресла, сложил пальцы домиком и задумался. Пауза длилась долго, секунд двадцать. Потом он перевёл взгляд на Оливера, не на Марту, а именно на Оливера, и в этом взгляде медленно проступило то самое выражение, которое Оливер ненавидел больше всего на свете. Снисходительное. Оценивающее. Как будто он смотрел на уравнение, которое не сходится, и уже знал, в какой строчке ошибка.

Он ничего не сказал. Ему не нужно было ничего говорить. Достаточно было этого взгляда — долгого, задумчивого, с лёгким прищуром, в котором читалось всё, что он говорил годами: «Я же предупреждал», «Ты не справился», «Если бы ты был другим отцом, этого бы не случилось».

Оливер ждал. Он ждал, что Дэниел откроет рот и скажет это вслух, и тогда, возможно, всё произошло бы иначе. Но Дэниел просто смотрел, и его молчание было громче любых слов.

И тогда Оливер заговорил. Он не кричал. Он не двинулся с места. Голос его был тихим, почти шёпотом, но каждое слово было как лезвие, которое медленно вытаскивают из ножен. Марта подняла голову, она никогда не слышала, чтобы её муж говорил таким голосом.

— Дэниел, — сказал Оливер. — Я знаю, о чём ты думаешь. Ты думаешь, что, если бы Джо воспитывал ты, он бы не потерялся. Ты думаешь, что я плохой отец, а Марта плохая мать, и что вся наша семейная жизнь — сплошная ошибка, которую ты предвидел с самого начала. Ты думал это на нашей свадьбе, ты думал это на каждое Рождество, и ты думаешь это сейчас. Я прав?

Дэниел чуть приподнял брови, ровно настолько, чтобы обозначить удивление. Губы его дрогнули в намёке на улыбку.

— Оливер, я не...

— Нет, — перебил его Оливер тем же тихим, смертельно спокойным голосом. — Ты сейчас дослушаешь. Я много лет слушал тебя, теперь твоя очередь. Ты можешь думать обо мне всё что угодно. Ты можешь считать меня неудачником, посредственностью, человеком, который не достоин твоей сестры. Мне плевать. Плевать. Но если ты ещё хоть раз, хоть словом, хоть взглядом, хоть этим своим грёбаным самодовольным лицом намекнёшь на то, что я плохо воспитывал своего сына, я за себя не ручаюсь. Я потерял ребёнка. Я потерял его сегодня. И я уберу с дороги любого, кто встанет между мной и его возвращением. Любого. Ты меня понял?

В гостиной повисла тишина, не та мягкая тишина пустого дома, а острая, звенящая, какая бывает за секунду до того, как что-то разобьётся. Марта сидела, прижав ладонь ко рту. Она не вмешивалась. Она знала, что этот разговор должен был случиться, не сегодня, не таким образом, но должен.

Дэниел смотрел на Оливера. Улыбка, которая только начала проступать на его лице, сползла медленно, как сползает снег с крыши, сначала чуть-чуть, потом быстрее, и вот уже нет ничего. Он открыл рот, закрыл, снова открыл. Руки, до этого спокойно лежавшие на подлокотниках кресла, переместились на колени. Он поёрзал, устраиваясь удобнее, и в этом движении не было ничего от его обычной вальяжности. Это был жест человека, которому внезапно стало неуютно в собственном теле.

— Оливер, — сказал он, и голос его звучал иначе: ниже, тише, без привычного металла. — Я прошу прощения. За всё. За сегодня. За те разы. Я не должен был... Я не хотел. Это всё неважно сейчас.

Он выдержал паузу, и когда заговорил снова, это был уже другой человек, не тот Дэниел Росс, который любил подкалывать зятя за семейным ужином, а детектив Росс, уставший, немолодой, но чётко понимающий, что делать дальше.

— Хорошо, что вы ко мне обратились. Я вложу в это все силы. Все, которые у меня есть. Я найду его. Слышите? Я его найду.

Он достал из портфеля блокнот, ручку и начал задавать вопросы, сухо, по-деловому, без эмоций. Но, прежде чем он перешёл к делу, он посмотрел на Оливера ещё раз. Коротко. Без слов. И в этом взгляде не было ни снисхождения, ни превосходства. Только уважение — запоздалое, но искреннее.

Оливер кивнул. Он встал с дивана и снова подошёл к окну, и ладони его по-прежнему были сжаты в кулаки. Но теперь он знал, что перед ним не враг. Перед ним был единственный шанс вернуть сына, и он этот шанс не упустит.

За окном стемнело. Дети на велосипедах разъехались по домам. Кот спрыгнул с подоконника и ушёл на кухню. Радио молчало. Но в доме Моррисонов впервые за этот день появилось что-то, отдалённо похожее на надежду.