кто победил:Рим или Карфаген?

Глава 1

кто победил:Рим или Карфаген?

Octubre del 2018. España J. M. Jimenez

Traducido por А. Yasenetskаya

Оглавление

ПРЕДИСЛОВИЕ. 2

ГЛАВА 1. СОМНИТЕЛЬНАЯ ПОБЕДА.. 5

ГЛАВА 2. БЕГСТВО В АРАВИЙСКУЮ ПУСТЫНЮ... 16

ГЛАВА 3. СОЗДАНИЕ ОРДЕНА. ОСВОБОДИТЕЛЬНЫЕ ВОЙНЫ ВОЛЬНЫХ ПЛЕМЕН В ИСПАНИИ.. 29

ГЛАВА 4. РАБСКИЕ ВОЙНЫ ПРОТИВ РИМСКОЙ РЕСПУБЛИКИ.. 37

Первая рабская война. 38

Вторая рабская война. 41

Третья рабская война. 46

ГЛАВА 5. НОВОЕ ОРУЖИЕ ПРОТИВ ПЕРВОЙ РИМСКОЙ ИМПЕРИИ.. 63

Как создавалось учение Иисуса Христа. 65

Иудейский монотеизм на службе христианской религии. 84

Месть иудеям за казнь Иоанна Крестителя. 92

Апостол Павел — агент координационного центра. 111

ГЛАВА 6. РАСКОЛ В ОРДЕНЕ. 140

Кризис политической власти в Риме. 143

Первые разногласия в координационном центре. 146

Раздел Первой Римской империи на Западную и Восточную. Константин — первый правитель христианской империи. 153

«Имперцы» и «традиционалисты» — две партии расколовшегося координационного центра. 161

ГЛАВА 7. МЕСТЬ РИМУ. 164

Первое разграбление Рима. 164

Долгий путь в Северную Африку. 171

Второе разграбление Рима. 175

ГЛАВА 8. БИБЛЕЙСКИЕ ХЕТТЫ, ХАНАНЕИ И ФИНИКИЙЦЫ.. 180

ЗАКЛЮЧЕНИЕ. 196

ПРЕДИСЛОВИЕ

Все большее число людей приходит к пониманию, что прошлое народов неразрывно связано с их будущим. По мере накопления нового археологического и лингвистического — нередко странного — материала, не укладывающегося в рамки современных методов научного поиска, вне исторической науки возникает огромное число неакадемических исследований. К таким исследованиям часто прилагается термин «исторический ревизионизм», причем в его обиходном словоупотреблении, имеющем уничижительный оттенок. В то же время исторический ревизионизм с «псевдоисторической» коннотацией противопоставляется историческому ревизионизму в академическом смысле, то есть официально дозволенному коренному пересмотру сложившихся исторических концепций.

Как мне представляется, ученые-историки, объединившись в корпорацию под эгидой академической науки, не допускают в свою среду чужаков, не отмеченных корпоративной принадлежностью. Более того, каждое самостоятельное исследование, не являющееся компиляцией работ признанных авторитетов в области исторической науки, объявляется историками либо фальсификацией, либо криптоисторической концепцией (или криптоисторией). При этом последней придается совершенно иное смысловое значение, чем то, что семантически заложено в греческом корне -крипто-, то есть «тайный», «скрытый» — из чего следует, что слово «криптоистория» переводится как «тайная или скрытая история».

Официальные источники неправомерно называют криптоисторией литературный жанр фантастики, «основанный на фантастическом допущении, что реальная история человечества отличалась от известной нам, но была забыта, скрыта или фальсифицирована». Между тем криптоистория не имеет ни малейшего отношения к жанру фантастики и по своему внутреннему содержанию отлично согласуется с замечанием Оноре де Бальзака (1799–1850 гг.), однажды написавшего: «Существует две истории: лживая официальная история и тайная история, где видны подлинные причины событий». Поэтому в моей работе я использовала слово «криптоистория» (и производные от него слова) в его исходном смысле — тайная или скрытая история.

Я далека от того, чтобы серьезно относиться к различным теориям заговора, авторами которых являются иногда невменяемые люди. Но другая крайность — неприятие академической наукой многочисленных странных фактов, зафиксированных в человеческой истории и истолкованных исследователями как нечто, состоявшееся по объективным причинам.

Это подстегивает любознательных людей, не принадлежащих к академической корпорации, дать собственное объяснение тем или иным необычным событиям. Если король гибнет на плахе — кто-то заинтересован в его казни, если рушатся империи — это кому-то нужно. Следовательно, смотри на результат и ищи выгодополучателя. А это означает, что возможны и новый подход к проблеме, и новые трактовки обнаруженных фактов.

В исторической науке нередко случалось, что интерпретации прошлых лет изменялись в результате новых исторических данных, накопленных с течением времени. В этом и заключается привлекательность истории с ее невероятными находками и неожиданными открытиями. Жаль, что такие «неожиданности» не всегда возбуждают интерес профессионалов, а становятся предметом неакадемических исследований, авторы которых — журналисты, художники, химики, физики, врачи, а в моем случае филолог — уверены, следуя утверждению Грегоровиуса Фердинанда (1821–1891 гг.), что «наука — такое поле, на котором работать никому не возбраняется».

По счастью, вряд ли моей работой заинтересуются антиковеды, поскольку данная тема многократно и подробно была освещена в трудах романо-германских ученых, и с точки зрения современной историографии неинтересна. А это, в свою очередь, избавляет меня от предвзятой критики досужих умников, а заодно и от утомительного занятия делать сноски, указывая источники.

Также она не рассчитана на массового читателя из-за непопулярности выбранной темы. Эта работа предназначена для тех, к сожалению, немногих людей, кто не приемлет идеологически мотивированные концепции и кому интересны «подлинные причины событий». В ней я попыталась, говоря словами Гарри Барнеса (1889–1968 гг.), «привести историографию в соответствие с фактами».

При написании работы я пользовалась классическими источниками, доступными в интернете, но и их оказалось достаточно, чтобы при внимательном прочтении материала на интересующую меня тему увидеть мелкие странные детали, которым античные и позднеантичные авторы не придавали значения, добросовестно описывая события, очевидцами каковых они были, или компилируя труды своих предшественников. Многие древнегреческие и древнеримские авторы, в том числе часто цитируемый современными исследователями Тит Ливий (59–17 гг. до н. э.), субъективно определяли степень правдоподобности информации, не интересуясь исследованием истинности описываемых событий и установлением причинно-следственных связей. В случае с Титом Ливием, необъективным и ангажированным историком, налицо откровенная идеализация римлян и одностороннее отношение к другим народам. Впрочем, историю пишут победители и их прикормленные летописцы, что дает повод к более критическому подходу в анализе исторических событий и поиску их истинных причин.

Вот почему я считаю, что любое историческое событие можно интерпретировать в контексте криптоистории — будь то французские революции или Война Алой и Белой розы в средневековой Англии — и по результатам такового события определить выгодополучателя.

Каков итог Войны роз? Смена правящей династии — раз. В результате так называемой династической войны была выбита почти вся нормандская знать — два. В Англии закончился период феодализма и родился, а затем и окреп капитализм — три. Новая знать, она же торговая аристократия, прочно завоевала все стратегические позиции и в недалеком будущем вывела Англию в разряд самых развитых европейских стран. Это то, что лежит на поверхности, но в глубоком срезе обнаруживаются: зарождение новой идеологии власти денег и преобладания материальной выгоды над нравственностью; насаждение идеи приоритета врожденных прав англичан перед правами человека и доминирования в мире британской «высшей расы», что стало следствием внешнеполитической экспансии, которую проводило маленькое островное королевство, со временем преобразившееся в Британскую империю. Но сквозь имперские стяги, королевскую мантию и монархические традиции проглядывает древний лик забытой и почти неузнаваемой торгово-олигархической республики, власть в которой принадлежала богатейшим и могущественнейшим семьям. Как и тысячелетия назад, правит Карфаген.

ГЛАВА 1. СОМНИТЕЛЬНАЯ ПОБЕДА

Одним из важных аспектов криптоистории является идеологически мотивированная концепция уничтожения римлянами государства Карфаген и геноцида его народа, в результате чего карфагеняне как этнос исчезли с лица земли в середине II века до н. э. Несмотря на отсутствие прямых доказательств, я на основании лишь косвенных данных, почерпнутых из исторических летописей греко-римских и раннехристианских авторов, утверждаю, что и после уничтожения государства Карфаген не только боролся с Римом, но и победил его. Римляне были уверены, что после окончательного разгрома Карфагена в 146 году до н. э. дух его граждан сломлен, достоинство и самоуважение народа втоптаны в грязь римскими легионами и развеяны на городских пепелищах. Захватчики как будто все сделали для этого: разграбили и разрушили до основания город с пригородами, а его жителей — 50 тысяч человек, — как повествует древнегреческий историк Полибий (200–120 гг. до н. э.), автор «Всеобщей истории», обратили в рабство.

Римский сенат постановил: Карфаген сжечь дотла, а место, где стоял город, засеять селитрой в знак того, что оно проклято. И Марк Порций Катон (234–149 гг. до н. э.), ярый ненавистник Карфагена, любую свою речь в сенате завершавший рефреном «Карфаген должен быть разрушен», мог бы праздновать победу, а вслед за ним и все римляне. Но отцы Рима, дальновидные политики и умные стратеги, в гордыне своей презиравшие все другие народы, не приняли во внимание лишь одно обстоятельство: разрушенный город Карфаген — это только разоренное и опустевшее место. С его уничтожением не исчезли карфагеняне, потомки и носители духа одного из древнейших народов, на протяжении тысячелетий проявлявшего чудеса смекалки, изворотливости ума и упорства; народа, обладавшего необычайной жизнеспособностью, а сверх того знаниями и стратегическим мышлением в сочетании с коммерческой практичностью, цепкостью и холодным расчетом. Такой народ нельзя было одолеть и истребить.

Немногие образованные римляне интересовались прошлым пунийцев, или пунов, как называли римляне карфагенян-финикийцев. Между тем, название «финикийцы» жителям Ханаана дали вездесущие путаники-греки, но самоназвание финикийцев — беним Анат, сыны Анат. В исторической науке за ними закрепилось также и другое название, библейское, — хананеи, т. е. жители Ханаана. Еще когда Рима не было в помине, Ханаан являлся одним из немногих древнейших цивилизационных центров на территории плодородного полумесяца. Земли Ханаана простирались на запад от реки Иордан до побережья Средиземного моря и, согласно официальным источникам, были заселены хеттами, иевусеями и амореями.

Не стану пока подробно останавливаться на описании этих народов. Скажу лишь, что древние хетты — индоевропейский народ, обитавший в Малой Азии и основавший там хеттское царство. Иевусеи — также несемитский народ, в конце III тысячелетия до н. э. построивший Иерусалим. И амореи — западно-семитское племя скотоводов, кочевавшее от Сирийской пустыни до Шумера. Последние не имели влияния на культуру и социально-бытовой уклад ханаанских городов-государств, таких как Тир, Сидон, Библ, Арвад и др., основанных хананеями — хеттами и иевусеями — в незапамятные времена и ставших со временем крупнейшими морскими портами известного тогда мира. Именно Ханаану, а не Греции, принадлежало первенство в навигации и торговле. Можно с уверенностью сказать, что хананеи были родоначальниками морского флота, авторами самых передовых по тем временам технологий и средств коммуникации.

Предприимчивые купцы хананеи-финикийцы из Тира и Сидона основали поселения на всех берегах и островах Средиземного моря. Им принадлежали колонии на Сицилии, Сардинии, Корсике, Балеарских островах, на Мальте, иберийском побережье (прибрежные территории современной Испании) и в Северной Африке. Хананеи ловили пурпурные раковины и добывали из них краску, разрабатывали рудники в местах, богатых металлами, изобрели способы производства стекла, вели оживленную торговлю с туземцами. Богатства Иберии-Испании и Ливии-Африки везли в великолепные города Ханаана-Финикии.

Для нас, современных людей, само собой разумеется, что в нашем мире существует торговый флот, принадлежащий разным странам — Англии, Испании, Франции, России, США и т. д. Подразумевается, что корабли бороздили моря с тех пор, как люди начали вести меновую торговлю. Но мы не задумываемся о том, что для того, чтобы отправить корабли в дальнее плаванье, нужны: 1) навыки кораблестроения, т. е. умение спроектировать и построить модель судна, способного держаться на воде и ходить под парусом с использованием попутного ветра и/или весел; 2) длительные наблюдения за атмосферными явлениями, как то: ветер, туман и т.д.; 3) астрономические наблюдения и знание карт звездного неба. Всеми этими знаниями и навыками владели древние хананеи-финикийцы более четырех тысяч лет назад. Настоящим технологическим прорывом в области производства натуральных красителей с их практическим применением для окраски шерстяных и других тканей стала добыча пурпура из морских моллюсков иглянок и багрянок. Способ производства фиолетовой краски — тирского пурпура — был утерян после падения Византийской империи в 1453 году и заново открывался несколько раз европейскими учеными-химиками.

В 1990-х годах во Флоренции обнаружили рукопись на тосканском наречии с описанием древнего крашения индиго: из раковин моллюска извлекали железы, содержащие прозрачную жидкость; сначала их давили каменным прессом и три дня выдерживали в слабом растворе соли; затем полученную смесь помещали в металлические котлы и вываривали на слабом огне в течение 10 дней; после этого пропитывали ткань все еще беловатым раствором и выносили на воздух, где она меняла свой цвет сначала на зелено-желтый, затем на зеленый, синий и пурпурный. Вопрос не в том, каким способом хананеи это делали, а как они узнали, что прозрачная жидкость из железы моллюска способна окрасить ткань, если железы держать в соляном растворе, выварить, и только после высыхания на солнце покрытая этим составом ткань поменяет свой цвет. Производство пурпурной краски держалось в секрете и приносило ее производителю баснословные прибыли.

И наконец, финикийская письменность, одна из первых засвидетельствованных в истории человечества систем фонетического письма. Изобретенный хананеями-финикийцами алфавит — древнейшая алфавитная система, существовавшая с II тысячелетия до н. э.,— лег в основу всех известных алфавитов. К финикийскому письму восходят все европейские и семитские языки. Это удивительное по своему значению новшество стало возможным благодаря распространению в середине II тысячелетия до н. э. ханаанского (финикийского) языка, бывшего в Передней Азии лингва франка, на котором говорили различные народы, участвовавшие в древней меновой торговле.

Финикийцы далеко заплывали на своих кораблях, перевозя множество разнообразных товаров и основывая колонии на чужих берегах. В 825 году до н. э. переселенцы из Тира достигли берегов Северной Африки, где построили маленькую факторию Картаго —Карфаген. По преданию (в греческом изложении и с греческими именами), город основала царевна Дидона (Элисса), бежавшая от преследований своего брата царя Пигмалиона. Он убил мужа Дидоны — Сихея, чтобы завладеть его, Сихея, богатствами.

На протяжении всей истории Карфагена его жители славились деловой хваткой. Согласно легенде об основании города, Дидона договорилась с местным племенем купить столько земли, сколько покроет бычья шкура. Дидона разрезала шкуру огромного быка на узкие полосы и уложила их вокруг большого холма. Посему крепость на холме назвали Бирса — «шкура». В 1-й испанской хронике Estoria de Еspaña (1282 или 1284 год), подготовленной королем Альфонсо Х (1221–1284 гг.) на основе латинских источников, сообщается, что «слово carthon на том языке (ханаанском) означало «шкура», «кожа», и она, Дидона, назвала город Сarthago».

В начале своей истории Картаго был неразрывно связан с метрополией, но в VIII веке до н. э. положение в Средиземноморье сильно изменилось. Финикия была захвачена Ассирией, и многочисленные финикийские колонии, в том числе Картаго, стали независимыми. Ассирийское владычество вызвало массовый отток населения из древних финикийских городов в колонии. С этого времени население Карфагена пополнилось беженцами настолько, что он смог, в свою очередь, сам образовывать колонии, а вскоре объединил вокруг себя остальные финикийские колонии в Северной Африке (Гиппон, Гадрумет, Большой Лептис, Малый Лептис, Фаш, Утика и другие), а также колонии в Иберии-Испании. Отчасти ловкой политикой и умственным превосходством, отчасти силой оружия и основанием колоний в землях кочевников, карфагеняне сумели подчинить себе не только приморские области Зевгитаны и Бизакии, но и продвинуться на большое расстояние вглубь африканского континента.

Неистребимым упорством, завидной настойчивостью, неустанным трудом, хитростью, изобретательностью и деловой хваткой карфагеняне превратили маленькую тирскую факторию в процветающую столицу обширного и сильного государства. Вот что писал античный историк и географ Страбон (64–32 гг. до н. э.) о народе пунов в своем сочинении «География»: «Благодаря такому могуществу, они — карфагеняне — не только сделали свой город соперником Рима, но и вели против римлян три великих войны (три Пунические войны). Это их могущество, пожалуй, яснее всего проявилось в последнюю войну (Третья Пуническая война с 149 по 146 гг. до н. э), когда они были побеждены Сципионом Эмилианом и город их был совершенно разрушен. Ибо, когда они начали эту войну, они владели в Ливии (Африке) 300 городами, а население города (Карфагена) составляло 700 тысяч человек (с пригородом Мегалия)».

Это очень важное сообщение, так как, памятуя о 50 тысячах жителей, обращенных в рабство после взятия города, речь может идти о геноциде народа пунов. Страбон не уточняет, что произошло с остальными горожанами (650 тысяч) — были они убиты или умерли от голода и лишений. Среди античных историков — а это, как правило, греки, озабоченные событиями в Греции и ее отношениями с Римом,— нет ни одного, кто упоминал бы о столь массовых убийствах карфагенян. Очевидец и участник осады Карфагена древнегреческий историк Полибий, повествуя о событиях Третьей Пунической войны, очень много внимания уделял описанию заслуг своего патрона — консула-главнокомандующего Публия Корнелия Сципиона Эмилиана (185–129 гг. до н. э.) и ни словом не обмолвился об истреблении более чем полумиллиона карфагенян. Но именно с его подачи в исторической науке утвердилось мнение о полном исчезновении народа пунов.

Одновременно с уничтожением Карфагена в 146 году до н. э. римляне разрушили Коринф, и это событие оказалось для Полибия более значительным и трагичным, чем печальная участь Карфагена, о чем автор «Всеобщей истории» написал следующее: «Если обрушившееся на карфагенян испытание кажется ужаснейшим, то не меньшим, скорее даже большим несчастьем должно почитать то, которое в описываемое время постигло Элладу». Далее в той же главе «Величайшее несчастье эллинов» Полибий пишет: «Под тяжестью бедствий карфагеняне, по крайней мере, совершенно исчезли с лица земли и на будущее время утратили чувство собственного несчастья; напротив, эллины не только сами своими глазами видели свои бедствия, но еще передали память о них детям и через детей внукам».

Собственно описания осады, захвата Карфагена и истребления его жителей в сочинении Полибия отсутствуют, за исключением нескольких эпизодов: малодушие карфагенского главнокомандующего Гасдрубала Боэтарха, сдавшегося на милость Сципиона, трагическая сцена самоубийства жены и детей Гасдрубала, пожар города. Поэтому утверждение Полибия о том, что «карфагеняне совершенно исчезли с лица земли», представляется по меньшей мере странным.

В целом в сочинении Полибия нет ни одной главы, полностью посвященной гибели Карфагена. Автор многократно отвлекается на многочисленные описания событий в Элладе, к которым он проявляет больший интерес, чем к карфагенской трагедии. Но даже немногочисленные главы из книг 37, 38 и 39, где фигурируют карфагенские события, изобилуют домыслами автора или пересказами событий, происходивших до взятия города, о которых историк не мог знать. Иногда Полибий, любитель «полагаться в основном на беседы с очевидцами событий», просто цитирует респондентов. Так, в главе «Просьба Гасдрубала к Голоссе ходатайствовать перед Публием (Сципионом) за Карфаген» нумидийский царь Голосса, непримиримый враг Карфагена, высказывает свое мнение о противнике: «Карфагенский военачальник Гасдрубал был тщеславным хвастуном, не обладавшим дарованиями ни государственного человека, ни главнокомандующего».

Там же автор, опираясь на «рассказ очевидца», пишет о Гасдрубале так: «При виде поступков нельзя было не поразиться его подлостью и трусостью. Так, когда прочие граждане умирали от голода, он устраивал для себя пиры с дорогостоящими лакомствами и своею тучностью давал чувствовать сильнее общее бедствие». В другом месте Полибий пересказывает неизвестно от кого услышанную историю о том, как Гасдрубал, еще не будучи главнокомандующим, чтобы получить эту должность, обвинил в предательстве начальника обороны города, и «тот, бедняга, — пишет Полибий, — растерялся и ничего не успел ответить, как сенаторы тут же забили его до смерти скамейками».

Понятно, что Полибий услышал обо всех этих подробностях уже после захвата города, но нет абсолютной уверенности в том, что информатор — очевидец события — сказал правду. Впрочем, хитрый грек не интересовался достоверностью полученной им информации, так как, находясь при Сципионе Эмилиане в качестве летописца и биографа римского полководца, преследовал иные цели. Когда после победы Рима в 3-й Македонской войне (168 г. до н. э.) Греция фактически потеряла независимость, Полибий, бывший одним из руководителей Ахейского союза, находился в числе тысячи влиятельных ахейцев, интернированных в Рим.

Здесь Полибий, сблизившись с семьей победителя Македонии Луция Эмилия Павла (228–160 гг. до н. э.), вел себя не как побежденный, но как верный союзник Республики, сознающий свою ответственность перед родиной. Свою задачу патриота он видел в следующем: «Долг эллина — оказывать в трудных обстоятельствах всяческое содействие эллинам, то защищая их или прикрывая их слабости, то смиряя гнев властителей».

Древнеримский историк Гай Веллей Патеркул (19 г. до н. э. — 31 г. н. э.), подтверждая патриотическую позицию древнегреческого историка, писал: «Полибий и Панетий извлекли пользу из дружбы с вождями: оба они, пользуясь расположением Сципиона, оказали важные услуги своей родине». Опытный политик Полибий исходил из «исторической необходимости» возвышения Рима, предполагающей, по мнению историка, подчинение Риму не только Греции, но и всего остального мира. А потому его непоследовательный и часто прерывающийся рассказ о взятии Карфагена написан в весьма определенной тенденции прославления Римской республики — «самой совершенной формы человеческого общежития».

От лица всех греков Полибий высказывает «Суждения эллинов о достоинствах римской политики»: «Они (римляне) уничтожили грозившую им постоянно опасность и истребили государство (Карфаген), которое неоднократно оспаривало у них первенствующее положение... Тем самым они обеспечили владычество за родным городом (Римом), что и свидетельствует о высоком уме и дальновидности народа». Мне представляется, что в свете приведенной цитаты вопрос о количестве жителей города накануне Третьей Пунической войны был аккуратно обойден историком, чтобы не могло возникнуть сомнений в полноценности победы Сципиона Эмилиана над Карфагеном.

В самом деле правдиво ли утверждение древнегреческих историков (кроме очевидца Полибия) о том, что на момент осады в городе находилось 700 тысяч человек? Такой античный мегаполис вполне мог противостоять 80-тысячной римской армии. Даже если бы количество мужчин, способных держать оружие, составляло всего треть от всех горожан, то и тогда это число превышало численность римлян в 2,5 раза. Между тем античные писатели в один голос утверждают, что в защите города принимали участие все — мужчины, женщины, старики и дети. Два с половиной года римляне безуспешно осаждали Карфаген, и только после прибытия к войску Публия Сципиона Эмилиана в войне наступил перелом. Захват Карфагена был кульминационным моментом в повествовании античных летописцев.

И если Полибий ограничился фразой «Сципион проник в город, но карфагеняне продолжали борьбу с высот Акрополя», то древнегреческий историк Аппиан Александрийский (95–165 гг.), автор 24-томного сочинения «История Рима», оставил полное драматизма описание уличных боев, происходивших в течение семи дней и шести ночей, после того как римляне, преодолев мощные городские стены, ворвались в Карфаген.

Несмотря на впечатляюще описанную Аппианом агонию города со всеми кровавыми подробностями, вряд ли тогда погибли 600 тысяч. Вдобавок ни один из античных авторов не называет хотя бы приблизительное количество жертв с обеих сторон. По всей вероятности, к началу осады в городе оставалось около 80 тысяч, из них 30 тысяч солдат под командованием Гасдрубала Боэтарха, по свидетельству того же Полибия, остальные — гражданские. Косвенным доказательством тому является факт, о котором упоминает Полибий, а за ним и Страбон: еще до осады города римляне потребовали от карфагенян передать все оружие, что те и выполнили с готовностью, надеясь, что, получив свое, агрессор уберется восвояси.

Карфагеняне сдали, кроме трех тысяч требюшетов для метания камней, 200 тысяч полных комплектов оружия. Очевидно, в городе не осталось столько защитников, даже если вооружить женщин, детей и стариков. Можно привести еще одно, также косвенное, доказательство: по свидетельствам античных авторов, стены Карфагена — 15 метров в высоту и восемь метров в ширину — были неприступны. Когда римская армия сосредоточила свои усилия на восточной — менее укрепленной — стене, карфагеняне также перебросили все свои силы в этом направлении, оставив западную более укрепленную стену почти без защиты. Здесь, в западной стене, римлянам удалось пробить брешь.

Если бы карфагенян было 700 тысяч, они смогли бы организовать крепкую оборону по всему периметру и отбить 80-тысячную римскую армию. Должно быть, карфагеняне уступали римлянам в количественном отношении, и потому неприступные стены не спасли горожан. Возможно, множество карфагенян умерло от голода во время осады. Однако Аппиан утверждает: несмотря на осаду, в город морем доставлялось продовольствие. Следовательно, умерли беднейшие, слабые и больные, а богатые и знатные могли покинуть Карфаген.

Пока Сципион Эмилиан окончательно не блокировал Карфаген с четырех сторон, существовала вероятность того, что большое количество хорошо обеспеченных семей, способных оплатить дорогостоящий переезд, имело возможность отплыть на купеческих кораблях, доставлявших съестные припасы.

Обращает на себя внимание любопытный эпизод, вскользь упомянутый Страбоном и более подробно описанный Аппианом. По сообщению Страбона, карфагеняне в обстановке строжайшей секретности «сумели построить в течение двух месяцев 120 палубных кораблей. Так как устье Кофона охранялось врагами, — говорится у Страбона — то они прокопали другое устье. И их флот неожиданно вышел в море, ибо у них был старый запас строительного леса, и множество мастеров-плотников содержалось за государственный счет». О том, куда направились карфагенские корабли, Страбон не сообщает. Аппиан упоминает о том же, но добавляет: «Теперь же они выплыли только для показа и, гордо посмеявшись над римлянами, вернулись назад в гавань».

Сам-то Аппиан этого видеть никак не мог, потому что родился 240 лет спустя, а Полибий, очевидец событий, об этом параде умалчивает. Значит, одно из двух: либо данного эпизода не было и Аппиан пересказал чей-то вымысел, либо такое событие имело место, но послужило иной цели: часть карфагенских кораблей вступила в сражение, отвлекая на себя римские корабли, тем самым давая возможность другим судам с беженцами уйти от преследования.

После столь бессмысленной демонстрации флота карфагеняне не предпринимали никаких действий три дня, продолжает рассказ Аппиан, «и войска Сципиона имели возможность подготовиться к морской битве». Как и следовало ожидать, ни один из древнегреческих историков не описывает ту самую битву, к которой готовился Сципион, и только Аппиан как будто с неохотой замечает: «Мелкие суда карфагенян нападали на римские корабли, сжигая их и причиняя им немалый урон своими действиями».

Вскоре карфагенян постигла неудача, повествует греческий автор: «Когда карфагенские корабли возвращались после долгого и нерешительного боя в гавань, их мелкие суда стеснились при входе в канал, и, задержанные этим, триремы сильно пострадали от тяжелых римских кораблей». Аппиан не утруждает себя сообщить, сколько кораблей участвовало с обеих сторон в этом «долгом и нерешительном бою», Полибий же вообще не упоминает какие-либо морские сражения, а только зачем-то констатирует очевидный факт: «Знание морского дела у карфагенян восходит к глубокой старине, и они занимаются мореплаванием больше всех народов». Что касается морских сражений, то они, конечно, происходили, и победа не всегда оставалась за римлянами, о чем не торопились поведать ангажированные древнегреческие историки.

Исход же всех битв решила блокада города, но и тогда оголодавшие карфагеняне до последнего дня защищали свою столицу. Озлобленные собственными неудачами и упорным сопротивлением противника, римляне, ворвавшись в город, подожгли Карфаген. Полибий, оставаясь верным завсегдатаем «сципионовского кружка» и преданным своему патрону, повествует: «Сципион не был рожден для роли палача побежденных, он болел душой, наблюдая, как огонь уничтожает величественный город, который так мужественно отстаивали его граждане... Он запросил сенат, что делать дальше, и видно было, что он желал бы сохранить Карфаген... Но сенат постановил уничтожить его. Город был снова зажжен, и 17 суток горели остатки столицы...». Глядя на грандиозный пожар, Сципион Эмилиан, по словам Полибия, «заплакал от жалости к гибнущему городу» и даже процитировал отрывок из «Илиады».

Не думаю, чтобы Сципион проливал слезы: не в обычае римлян было горевать над разрушенными городами своих врагов. А Сципион Эмилиан показал себя еще в Ближней Испании в 151 году до н. э., где римляне с особой жестокостью расправились с мирными жителями сдавшегося на милость победителям городка Каука (совр. Коко в провинции Сеговия). Очевидно другое: опытный полководец Сципион Эмилиан, захватив в опустевшем огромном городе 50 тысяч пленных, из которых половина были женщины и дети, разгадал обман карфагенян и понял, что эта сомнительная победа не положила конец войне между Римом и Карфагеном. Доказательством тому—слова Сципиона, сказанные им Полибию: «Я терзаюсь страхом при мысли, что некогда другой кто-нибудь принесет такую же весть о моем отечестве».

Отчего появился страх у профессионального солдата, умного прагматика, жесткого, не подверженного слабостям и сомнениям человека, каким описывал Полибий Сципиона до захвата Карфагена? Казалось, после трех лет тяжелейшей осады, гибели тысяч римских солдат и наконец заслуженной победы консул-главнокомандующий, стоя над горящими руинами повергнутого им города, должен по меньшей мере испытывать удовлетворение. Но Сципиона терзает страх.

Вряд ли Сципион в ту минуту действительно думал о том, что произойдет с Римом только через 600 лет. Видимо, старый солдат увидел то, чего не захотел замечать лукавый Полибий: среди взятых в плен горожан отсутствовали члены богатейших олигархических семейств, не было также ученых, архитекторов, инженеров, врачей и других представителей интеллектуальной элиты. Полибий верноподданнически повествует о том, как достойно и благородно обращался с пленными его патрон Сципион Эмилиан, но в то же время не называет ни одного знаменитого имени. По логике вещей, автор должен бы упомянуть о взятых в плен членах миата — совета судей. Миат был главным органом управления торгово-олигархической республикой и состоял из 104 представителей самых богатых и могущественных семей, а также двух шофетов (или князей) — гражданского и военного.

Более того, Полибий нигде в своей «Всеобщей истории» не перечисляет захваченные римлянами богатые трофеи. Почему? Да потому, что еще до высадки римских легионов в тунисской бухте богатейшие граждане, элита, равно как и высшее жречество, покинули Карфаген и вывезли все свои богатства и родственников, что, собственно, и понял Сципион, и что стало причиной его страха. Возможно, беглецы отправились в Иберию-Испанию или какую-либо другую карфагенскую колонию. Некоторые из них, может быть, вернулись в древние города (Тир, Сидон, Библ) на свою прародину. Среди тех, кто покинул родину, вполне вероятно, были и члены клана Баркидов: родственники, друзья, политические сторонники и партнеры по коммерции. Для них не имело смысла оставаться в Карфагене, подвергаясь преследованиям политических противников, винивших во всех бедах страны семейство Барка. Правда и то, что почти нигде невозможно было укрыться от римских захватчиков.

Но не напрасно Сципиона Эмилиана терзали страхи, потому что дальнейшие странные события после падения Карфагена показали, что далеко не все пуны погибли в огне городских пожарищ, что многие бывшие карфагеняне сохранили свободу и материальные средства. И продолжили борьбу.

ГЛАВА 2. БЕГСТВО В АРАВИЙСКУЮ ПУСТЫНЮ

У меня есть предположение, что именно пунийские беженцы, покинувшие Карфаген задолго до его падения в 146 году до н. э., стали катализатором расцвета Набатейского царства в II веке до н. э. На первый взгляд, это может показаться фантастикой. Впрочем, не менее фантастично и то, что арабы-номады внезапно, буквально в считанные десятилетия, из кочевников превратились в оседлый народ, а заодно в чудо-архитекторов и строителей. Но все по порядку.

Несмотря на безусловные победы Ганнибала Барки на территории Италии, Вторая Пуническая война с Римом (218–201 гг. до н. э) завершилась для Карфагена поражением. По условиям мира, Карфаген должен был выплачивать Риму огромную контрибуцию в 10 тысяч талантов золотом в течение 50 лет. Сверх того Карфаген терял все свои заморские владения и богатства колоний (например, испанские серебряные рудники) и весь флот (кроме 12 кораблей), также он не имел права вести войну с кем-либо без разрешения Рима. «После победы над Карфагеном и бегства Ганнибала римляне тем не менее продолжали с затаенной завистью и опасением смотреть на Карфаген, который снова стал богат, — писал в своей монографии „История Рима“ Теодор Моммзен (1817–1903 гг.), — и все более и более распространялось в Риме мнение, что для спокойствия Рима необходимо уничтожить ненавистного соперника».

В 183 году до н. э. в далекой Вифинии в изгнании умер, приняв яд, 63-летний Ганнибал Барка, и римские сенаторы вздохнули с облегчением, а Карфаген лишился последнего могучего защитника. В таких условиях, когда торгово-олигархическая республика не имела возможности даже защищаться, многие столь предусмотрительные, сколь и богатые пунийцы покинули обреченную страну, понимая, что 50 лет отсрочки не спасут ее от неминуемой гибели: как только Карфаген выплатит контрибуционное золото, Рим начнет новую войну. Что в итоге и произошло. Могли беглецы достичь Эдома? Могли. И сделали это.

О Набатее известно немного. Да и эти сведения дошли до нашего времени через компедиумы Диодора Сицилийского (80–29 гг. до н. э.; некоторые историки называют другие даты: 90–30 гг. до н. э.), Страбона и Иосифа Флавия (37–100 гг.). Информация скудная. Набатея, она же Эдом, занимала центральную и южную части современной Иордании и южную и юго-восточную части современного Израиля. Сведений о происхождении набатеев нет, но, скорее всего, по мнению историков, набатеи были арабами-кочевниками и занимались перевозкой благовоний, пряностей, наркотиков, шелка и драгоценных камней из Персидского залива и Йемена через Аравийскую пустыню в Дамаск и Газу. В III веке до н. э. Набатея оказалась объектом соперничества молодых держав диадохов — птолемеевского Египта и государства Селевкидов, заинтересованных в торговле с Аравией. Караванные пути проходили по набатейской территории.

Так бы все и продолжалось, но в 1-й половине II века до н. э. в истории набатеев произошел мощный скачок, даже переворот. В течение нескольких десятилетий кочевой народ умудряется осесть на вышеозначенной территории, овладевает искусством зодчества, а значит, учится бороться с пустотой и усмирять пространство. Ирригационный опыт совершенствуется до гениальности: с помощью терракотовых труб архитекторы создали сложную систему водоснабжения — и Аравийская пустыня зацвела садами. Бывшие перевозчики обучаются торговле, и уже сами назначают цены и взимают пошлины. Делают своей столицей Петру (Ракма), расположенную на пересечении трех главных торговых путей, и хранят в ней, по преданию, несметные богатства. Наследственная монархия в Набатее ведет отсчет с воцарением Ареты I (которого на самом деле звали Эней) в 169 году до н. э. (за 20 лет до начала осады Карфагена). Позднее набатейская верхушка породнилась с иудейской. Так, матерью Ирода I Великого (73–4 гг. до н. э.) была набатейская принцесса Кипра, а отцом — Антипатр-идумеянин (?–43 гг. до н. э.), прокуратор Иудеи.

Таковы общие сведения о Набатее и ее обитателях. Скудность информации не позволяет ответить на вопросы: кто и зачем построил города среди пустыни. Некоторые историки предполагают египетские истоки набатейской архитектуры, но определенности в этом вопросе нет. По моему мнению, архитектура Петры (Ракмы) и других набатейских городов (Хегра, Авдат) несравнима ни с египетской, ни с греческой. Историческая наука не допускает сослагательное наклонение, но, если бы сохранились хотя бы фрагменты монументальных зданий в сожженном дотла пуническом Карфагене, исследователи отбросили бы все сомнения в том, что набатейские храмы и гробницы, вырезанные в скалах, — архитектурное наследие Карфагена.

Знаменитый храм Эль-Хазне в Петре, приукрашенный более поздними римскими лепными поделками и капитально обновленный в ХХ веке, отчего здание приобрело открыточный вид, — действительно древняя постройка. Несмотря на очевидность коринфских колонн, на капителях под более поздним растительным декором угадываются стилизованные рога — древний мотив, более четко выраженный в другом памятнике —в храме Ад-Дэйр. Оба храма — Эль-Хазне и Ад-Дэйр — имеют разорванный фронтон, между не сходящимися концами которого находится свободное пространство для пьедестала, где помещена ваза, поставленная на подставку с зауженными острыми краями в виде стилизованных бычьих рогов. В Ад-Дэйре эта композиция — ваза и несущие ее стилизованные бычьи рога, выходящие из подставки, — особенно рельефна. Французский католический теолог и археолог Жан Старки (1909–? гг.) датировал возведение храма II веком н. э. — годами правления царя Набатеи Раббэля II Сотера (?–? гг.) — отождествив архитектуру Ад-Дэйра с архитектурными особенностями другого здания — библиотеки Цельса в Эфесе, построенной при императоре Адриане (76–138 гг.). Между тем библиотека Цельса — типичная эллинистическая постройка с софитами в архитравах, характерных для строений коринфского ордена, — не имеет ничего общего с архитектурным творением, созданным неизвестными зодчими тремя веками ранее. Отличительной особенностью сохранившихся монументальных набатейских сооружений — храма Ад-Дэйр, ворот храма в Авдате, скальных захоронений в Хегре (Мадаин-Салих), храма Душары в Петре — является горельефный диск — древний, как мир, солярный знак.

Для понимания внутреннего содержания и символического смысла композиции из вазы на подставке, имеющей зауженные и загнутые кверху концы наподобие рогов, а также солярных знаков, украшающих фронтоны зданий и гробниц, необходимо помнить, что карфагеняне и их сородичи финикийцы — потомки малоазийских солнцепоклонников — почитали древние культы, очень популярные у земледельческих народов: культ Великой Матери — богини плодородия и культ «Непобедимого Солнца».

Хотя история Карфагена начинается с IХ века до н. э., но вплоть до 480 года до н. э., до битвы при Гимере (сражение между греками и карфагенянами за контроль над Сицилией), написать эту историю нельзя — не скрывал своего разочарования Жильбер Пикар (1913–1998 гг.), один из ведущих знатоков карфагенских древностей. Ему вторил немецкий историк Вернер Хусс (род. в 1936 г.), полемически восклицая: «Я преисполнен куда большего скепсиса: написать историю Карфагена невозможно... Можно в лучшем случае написать отдельную главу для этой истории».

Причины понятны: все карфагенские письменные памятники погибли по вине римского варварства — после захвата города в 146 году до н. э. библиотеки были истреблены, их незначительная часть подарена нумидийским царям и позднее утеряна. Поэтому история народа пунов известна исключительно по обрывочным упоминаниям из фрагментарно дошедших до нашего времени исторических работ Фукидида, Диодора, Полибия, Ливия и других авторов, проявлявших интерес к Карфагену только в одном — его отношениях с греками и римлянами. Причем эти отношения были однозначны — это войны между Карфагеном и Грецией, позднее между Карфагеном и Римом за рынки сбыта, что определило пристрастный характер античных сочинений, в которых противник почти всегда изображался с откровенной неприязнью.

Помимо этого победители постарались выстроить историческую память так, чтобы на их стороне оказалась не только сила, но и справедливость. А посему греко-римские авторы приложили максимум усилий для шельмования религии карфагенян, своих извечных торговых соперников и врагов. В результате еще в античные времена сложилось мнение о пунах как о жестоких, кровожадных и развращенных варварах, приносивших человеческие жертвы. Древнегреческий историк Диодор Сицилийский в своем сочинении «Историческая библиотека» писал: «Видя, что их городу грозит опасность, карфагеняне принесли в жертву Кроносу (Молоху) сотни своих детей, чтобы предотвратить беду». Причиной беды был гнев Кроноса на жителей города, «которые перестали жертвовать своих первенцев, заменяя их покупаемыми детьми».

Согласно Диодору, в Карфагене стояла бронзовая статуя, изображавшая Кроноса «с вытянутыми руками, с повернутыми вверх и слегка наклоненными книзу ладонями, так что ребенок, положенный в руки бога, падал в огненную яму у подножия статуи». Другой ученый грек Плутарх (46–127 гг.) в своем трактате «О суеверии» написал следующее: «Сознательно и намеренно они (карфагеняне) приносили в жертву своих собственных детей, а те, у кого детей для заклания не было, покупали их... Мать ребенка хладнокровно стояла рядом, не издавая ни единого стона, а если даже и рыдала, то вызывала этим только презрение».

Так как письменные пунические источники не сохранились, а изображение человека (предположительно жреца) с ребенком в руках на одной из уцелевших стел (без надписи) трактовалось учеными как акт жертвоприношения, то среди историков Нового времени — вслед за греко-римскими авторами — распространилось мнение об обычае карфагенян отдавать своих первенцев во всесожжение, наследовав его (обычай) от сородичей финикийцев.

Современные исследователи в своих работах часто ссылаются на фундаментальный труд «Всеобщая история» немецкого историка и филолога Георга Вебера (1808–1888 гг.), описавшего религиозные вкусы карфагенян так: «Как в государственном устройстве карфагеняне сохраняли у себя порядок, какой существовал в Тире, так и в религии они держались финикийских верований и обрядов... Они сохраняли во всем ужасе страшное служение богу солнца и огня Молоху, жертвоприношения которому получили такое развитие... Карфагеняне любили его до такой степени, что сладострастные обряды и человеческие жертвоприношения Молоху оставались у них в полной силе, когда в самом Тире этот разврат и бесчеловечие уже были уничтожены влиянием греков и развитием гуманизма».

А вот что писал немецкий историк и педагог Карл Фридрих Беккер (1777–1806 гг.) в своей книге «Мифы Древнего мира», предназначавшейся учащимся гимназий: «Религия в Карфагене была та же, что и в Финикии, и при поклонении Молоху карфагеняне приносили даже человеческие жертвы. В народном характере дурные черты далеко превосходили хорошие. Рядом с неутомимым трудолюбием наблюдался мелочный торгашеский дух и низкая алчность, наряду с патриотической самоотверженностью присутствовали эгоистический партийный дух, жестокая и слепая расовая ненависть к другим народам, особенно к грекам и римлянам». Это более чем спорное утверждение немецкого ученого скалькировано с необъективной оценки, данной карфагенянам Титом Ливием, который считал их вероломными, жестокими, хвастливыми, надменными, не знавшими «ни правды, ни добродетели, не соблюдавшими клятв и не уважавшими святынь».

Древнегреческие авторы не пожалели сил, чтобы ославить и метрополию, а римские историки продолжили эту традицию. Так, древнеримский историк Квинт Курций Руф (?–? гг.) в составленной им для императора Клавдия (10 г. до н. э. — 54 г. н. э.) «Истории Александра Великого», описывая осаду Тира (332 г. до н. э.) Александром Македонским (356–323 гг. до н. э.), сообщал, что граждане Тира предложили пожертвовать Сатурну (римский вариант греческого бога Кроноса) ребенка одного из наиболее видных семейств города. Совет старейшин, однако, воспротивился этому предложению, хотя данный обычай, добавляет римский историк, был передан Карфагену его тирскими основателями.

Между тем предшественник Квинта Тит Ливий в своем многотомном сочинении «История Рима» описывал любопытный эпизод, свидетельствовавший о том, что в Римской республике в конце III века до н. э. приносили человеческие жертвы: после поражения при Каннах 2 августа 216 года до н. э. (Вторая Пуническая война с Ганнибалом) по указанию Сивиллиных книг римляне принесли в жертву рабов, закопав их живьем на Бычьем рынке.

Волна клеветы и шельмования уже поверженного (как ошибочно думали римляне) противника была такой мощной, что докатилась до времени, когда на исторической арене уже не одну сотню лет христианство потрясало основы первой Римской империи и его апологеты наводнили греко-римское информационное поле своими трактатами о преимуществах христианской религии. Христианский писатель и отец истории церкви Евсевий Кесарийский (260/265–339/340 гг.) в своем сочинении «Приготовление к Евангелию» приводит цитату из «Истории Финикии» Филона Библского (ок. 50–138 гг.), цитировавшего в свою очередь древне-финикийского автора Санхуниатона, жившего, по словам Евсевия, когда «Семирамида была царицей в Ассирии». Цитата, использованная Евсевием, служила для доказательства превосходства христианства над языческими жестокими богами, что святой отец всячески подчеркивал: «У древних был обычай, по которому во время великих несчастий от опасностей властители городов и народа отдавали самое любимое дитя на заклание карателям-богам в качестве искупления».

Филон Библский был довольно плодовитым писателем, но ничего из его литературного наследия не сохранилось. Он написал «Историю Финикии» в девяти томах, но современные исследователи не имеют даже намека на содержание восьми из них, а цитата, приведенная Евсевием, — всего лишь обрывок из первой книги, в которой рассказывалось о мифологической предыстории финикийцев. Преследуя свои хорошо известные цели, Евсевий исказил смысл цитаты в контексте богословского сочинения, потому что у Филона было написано так: «Крон... когда на страну обрушились величайшие несчастья вследствие войны, украсив царским нарядом своего сына от нимфы Анобет и соорудив жертвенник, принес жертву».

Очевидно, что Евсевий выдает древний миф за реальность. И можно ли с уверенностью сказать, использовал ли Филон не дошедшие до его времени произведения Санхуниатона? Филон намеревался познакомить греко-римского читателя с историей и мифологией древней Финикии. Еще за несколько веков до Филона после завоеваний Александра Македонского возник жанр историко-мифологической литературы с поставленной перед этим жанром задачей — вставить историю покоренных восточных народов в общеисторический контекст, основой которого была греческая история. Так появились произведения восточных авторов на греческом языке, знакомившие грекоязычных читателей с историей восточных стран: история Египта Манефона (кон. IV — нач. III вв. до н. э.), история Древней Месопотамии Беросса (ок. 350/340 — 280/270 гг. до н. э.), история Тира Менандра (?–? гг. до н. э.) и Дия (?–? гг. до н. э.). В том же жанре работал и Филон.

Одним словом, несмотря на наличие множественной, но недостоверной и предвзятой информации, исходившей от греческих, римских и вторящих им христианских авторов, как отмечал Э. Внук-Лепиньский (1949–2015 гг.), «пока отсутствуют прямые свидетельства из самой Финикии и тем более Карфагена относительно жертвоприношения детей, призванного смягчить гнев богов и спасти город или страну от большого несчастья».

В 1921 году археологи обнаружили место, где были найдены несколько рядов урн с обуглившимися останками животных и/или детей. Место назвали Тофет. Позднее отыскались и другие поля с урнами. Одному из них, расположенному вблизи торгового порта пунического Карфагена, дали название Тофет Саламбо. Всего нашли 20 тысяч останков (то ли животных, то ли детей), хоронившихся жителями на протяжении 200 лет. Неопределенность и недостоверность находок заставляет усомниться в правильности утверждений исследователей о человеческих жертвоприношениях.

Во-первых, в 146 году до н. э. римляне сожгли дотла пунический Карфаген, и более ста лет земля, распаханная и посыпанная селитрой в знак вечного проклятия, пустовала. Гай Юлий Цезарь (100–44 гг. до н. э.) приказал построить на этом месте новый город, но люди боялись селиться на проклятой земле, и только в 29 году до н. э. в нескольких километрах от прежнего возник римский Карфаген, один из крупных центров римской провинции Африка. Поэтому маловероятно, чтобы сохранились какие-либо определенные доказательства детских жертвоприношений из сожженного пунического Карфагена. К тому же, гипотеза о регулярных жертвоприношениях младенцев в Карфагене основана не на изучении кремированных останков, а на примерах человеческих жертвоприношений, описанных несколькими древними летописцами.

Во-вторых, Тофет — это арамейское слово TePHAYA, означающее «очаг», поэтому мне непонятен такой волюнтаризм в выборе названия места. Вполне вероятно, археологи соотнесли название погребальных полей с библейскими высотами, называвшимися тофетами, где народ Книги совершал свои всесожжения. Однако место захоронений урн с останками и печь, в которой сжигают останки, — не одно и то же, а потому параллель с библейским обычаем сожжения жертвы считаю неправомерной, а название полей с захоронениями неточным.

В-третьих, нет конкретных и неопровержимых доказательств того, что все 20 тысяч останков принадлежали детям мужского пола, да еще и первенцам. Действительно, в Карфагене существовал обычай хоронить взрослых, стариков и детей постарше отдельно от младенцев и животных, что, собственно, и породило версию о жертвоприношении. Количество останков —20 тысяч за 200 лет — (100 в 1 год) не является экстраординарным, так как в тех условиях жизни младенцы становились жертвами болезней и антисанитарии и детская смертность была чрезвычайно высокой.

В-четвертых, если и были обнаружены останки младенцев в Тофете Саламбо, часто упоминаемом исследователями, то нужно помнить о месте захоронения, а именно: вблизи торгового порта, где в древних городах обычно располагались публичные дома с продажными женщинами и храмы, служительницы которых исполняли обряды, каковые, по сути, сродни тому, чем занимались путаны.

Нужно признать, древний мир, впрочем, как и современный, очень далек от идеалов гуманизма: в давние времена и храмовые жрицы и las putas освобождались таким жестоким образом от рожденных вне брака младенцев, так же, как сегодня женщины избавляются от нежелательной беременности, но данный факт никоим образом не связан с обрядом человеческих жертвоприношений.

Мой несколько необычный аргумент отчасти подтверждается выводами антропологов из Питтсбургского университета, проводивших свои исследования в Тунисе в 2009 году. Американские ученые выяснили, что большая часть останков принадлежала младенцам обоих полов, умерших в течение первого года жизни от двух до пяти месяцев. В докладе исследовательской группы во главе с профессором Джеффри Хью Шварцем (род. в 1948 г.) также отмечалось, что некоторые фрагменты скелетов столь малы, что могли принадлежать мертворожденным недоношенным детям либо младенцам, погибшим сразу после рождения. Кроме того, анализ содержимого погребальных урн также отрицает факт возможных массовых детских жертвоприношений, поскольку ни одна из урн не содержала фрагментов скелетов, которые могли бы принадлежать более чем одной особи.

Что касается зловещего бога Молоха, описанного Диодором и другими античными историками во всех чудовищных подробностях, такого божества никогда не существовало. Слово MOLEK встречается в Библии, к которой часто обращаются исследователи и пытаются найти (и иногда находят) в ней необходимый им материал. Я намеренно избегаю искать в ней какую-либо информацию, так как не считаю Библию стоящим источником в плане наличия в ней неопровержимых доказательств. Более того, по моему мнению, она не является историческим или лингвистическим документом, а сведения, зафиксированные в ней, часто носят следы откровенной фальсификации.

Примеров тому множество. Один из самых известных: царь библейского Израиля Соломон, согласно еврейским источникам, имел и другие имена, в том числе Итеэль — это искаженное финикийское имя тирского правителя Итобаала, означающее «Баал с ним», или «близость Баала» (эль — по-арамейски «бог», баал — также «бог» или «владыка»). Имя Итобаала числится в списке царей Тира, где он правил в первой половине IХ века до н. э. Датировка правлений властителей Тира —X-IX вв. до н. э. — основывается на упоминании в одной из надписей о получении в 841 году до н. э. правителем Ассирии Салманасаром III (859–824 гг.до н. э.) дани от тирского царя Баалезора — сына Итобаала. Тогда как об израильском царстве и его царях нет упоминаний в древних иностранных источниках, кроме как в самой Библии. По этой причине вместо ненужных цитат из Книги я могла бы привести в качестве примеров пунические надписи с встречающимся в них словом MОLCH в составе одной из формул: MОLCH ADAM —«жертвоприношение (совершенное) человеком»; MОLCH BAcAL — «жертвоприношение (в честь) Баала»; MОLCH OMOR — «жертвоприношение ягненка (барана)», из которых явствует, что речь не идет о человеческих жертвоприношениях.

В Карфагене, тесно связанном с финикийскими городами, существовал обычай жертвовать божеству стелы с его символами, иногда с надписями. Благодаря найденным в североафриканских городах стелам с редко встречающимися пуническими надписями, а также финикийским надписям сейчас известно, что жители Ханаана-Финикии и их родичи пуны приносили в жертву крупный и мелкий скот, пшеницу и другие продукты земледелия. Все это жрецы поедали совместно с жертвователями. Считалось, что в пиршестве принимает участие бог — незримый, но самый главный сотрапезник.

С течением времени жрецы разработали точные правила жертвования, тариф-образец которого сохранился до нашего времени и был найден на юге Франции недалеко от Марселя. На нем записано, какую именно долю жертвы следовало сжечь, а что отдать жрецу и т. д. Эти жертвы — по-финикийски shelem — означают «мир», «благополучие», отсюда общепринятый перевод слова «мирная» (жертва). Финикийский корень -shlm- мог иметь и другое семантическое значение — «возместить», с которым связано значение еврейского слова «шалаим» — «жертва возмещения», та жертва, которую принес Авраам вместо своего сына. Семантика слова shelem отражает более позднее семитское заимствование из финикийского языка — лингва франка, который использовался арамеями, амореями и другими семитскими народами (равно как и финикийский алфавит с письменностью, о чем будет сказано в одной из последующих глав).

Но дело в том, что эти лингвистические детали не отражают того главного факта, что карфагеняне, вслед за тирянами, сидонцами и жителями других финикийских городов-государств, не были так религиозны и тем более фанатичны, как пытались их изобразить летописцы победителей. Финикийцы относились к своим богам очень практично, называя их просто господином или владыкой: Баал — владыка (господин), Баалат — владычица (госпожа), Мель-карт — царь города и т. д. Помимо этого они были религиозно всеядны, как их малоазийские родичи хетто-лувийцы, и спокойно принимали в свой пантеон также и богов других народов. Так, халдейский бог Бел, по некоторым предположениям, стал Баалом-владыкой, которого карфагеняне представляли с колосьями в руке или в образе быка и отождествляли с «Непобедимым Солнцем». Символы этого бога можно видеть в капители храма Ад-Дэйр (рога), а также на фронтоне того же храма (диски), на фронтонах скальных гробниц в Хегре и на воротах храма в Авдате и др. (диски). Неизменной парой Баала была богиня Таннит, всегда упоминавшаяся в связке: Таннит-пред-Баалом. По-видимому, Таннит — одно из имен Великой богини, не называвшейся по имени далекими земледельческими предками финикийцев, но чье имя содержалось в самоназвании сидонцев и тирян — беним-Анат.

Э. Внук-Лепиньский, автор статьи «Пантеон Карфагена», отмечал, что финикийско-карфагенские боги, такие как Эшмун, Астарта и др., имеют восточное происхождение, тогда как «проблематичным кажется происхождение Таннит и Баал-Хамона, которые, судя по всему, не связаны с каким-либо определенным культом семитского Востока». Разумеется, не связаны, если, наконец, признать, что в незапамятные времена до вторжения семитских племен на Ближнем Востоке жили многочисленные несемитские народы с собственными обычаями и культом поклонения женскому божеству. В глубокой древности, когда хетто-лувийцы и хананеи-финикийцы были одним народом, пришедшим в Малую Азию, Великую богиню изображали стоящей между бычьими рогами. Изначально смысл изображения был незатейлив: в матриархальном земледельческом обществе царица, она же и главная жрица, первой начинала вспашку поля. Позднее, когда к власти пришли мужчины, главенствующая роль богини сохранилась, но ей был положен муж, часто изображавшийся в виде быка. В результате дифференциации земледельческого общества и выделения жречества как паразитирующей касты служителей культа народные обряды почитания богини превратились в мистерии оплодотворения Великой Матери, к которым допускались лишь храмовые жрецы и жрицы. Зачастую такие мистерии носили извращенный и оргиастический характер.

Во времена войн Александра Македонского в богатых малоазийских храмах, посвященных Великой Матери (уже имевшей имена Ма, Реи, Кибелы), существовали отдельный культ Матери-Владычицы зверей и связанные с ним страшные обряды с участием священных жриц и священных же животных; эти зрелища не для слабонервных можно было посмотреть, заплатив немалое количество серебра, золота и драгоценных камней. По большому счету, все религии и во все времена были лишь способом овладения душ и материальных средств верующих, наивно искавших в религии духовную и нравственную опору. Что касается Таннит, то ее имя было неотделимо от «знака Таннит», встречающегося на малочисленных пунических стелах, часто без надписей, а также на финикийских стелах с посвящениями Таннит и Баалу. «Знак Таннит» представляет собой трапецию с лежащей на ней перекладиной, имеющей приподнятые заостренные края (рога) и диск, каковые можно наблюдать в капителях и на фронтонах монументальных сооружений в Хегре, Авдате, Петре (Ракме) и др. Пара Таннит-пред-Баалом также фигурирует в храмовых зданиях неизвестных зодчих. Она помещена на пьедестале, расположенном в проеме между несходящимися концами разорванного фронтона храмов Эль-Хазне и Ад-Дэйр: рога — знак Баала, — несущие вазу-лоно — символ жены-богини.

Греки многое позаимствовали у финикийцев, в том числе и мифологию, часто не понимая смысла чужих мифов. Так, один из «древнегреческих» мифов рассказывает: Зевс, прельстившись красотой финикийской принцессы Европы, обернулся быком и похитил девушку. Но эзотерическое значение финикийско-карфагенского мифа изначально было иным: не Зевс, а Баал — «Непобедимое Солнце», не Европа, а Таннит — Богиня плодородия, Земля, и не похитил, а соединился с богиней, и из их соития родилось все живое, «как из напитанной влагой земли произрастает колос, когда щедрое солнце наполняет обильные зерна золотом». Вот каков смысл необычной архитектуры древних набатейских храмов, созданных неизвестными зодчими.

Мне понадобилось это отступление, чтобы: во-первых, дать пояснение в отношении религии карфагенян, которую ангажированные греко-римские историки извратили и оболгали, проигнорировав здравый смысл и тот факт, что принесение в жертву первенцев противоречило как принципу первородства, так и привилегированности положения сына-первенца; во-вторых, показать, что символы «Непобедимого Солнца» и Богини-Матери, почитавшиеся карфагенянами, и символы солнца и плодородия, запечатленные в архитектуре набатейских монументальных сооружений, — идентичны и подтверждают мое предположение о том, что карфагенские мигранты вполне могли достичь земли набатеев в 1-й половине II века до н. э., построить там города и прекрасные храмы, проложить оросительные каналы, соединявшие огромные резервуары с водой, так что жители, несмотря на засушливый климат, никогда не нуждались в воде. И конечно, опытные в коммерческих делах чужеземцы взяли торговлю в свои руки, а также обучили кочевников письму. До нашего времени сохранились образцы набатейского письма, в основу которого положено финикийское письмо.

Итак, быстрый культурный взлет Набатеи и ее бурное экономическое развитие очень напоминало ситуацию в начале XV века, когда ослабевшая Византийская империя, едва отбивавшаяся от натиска молодого агрессивного Османского государства, эвакуировала своих ученых, философов, архитекторов, художников, инженеров и др. в Италию, обеспечив этой стране небывалый технический и культурный подъем, названный историками Ренессансом.

ГЛАВА 3. СОЗДАНИЕ ОРДЕНА. ОСВОБОДИТЕЛЬНЫЕ ВОЙНЫ ВОЛЬНЫХ ПЛЕМЕН В ИСПАНИИ

«Не знать, что случилось до твоего рождения, — значит всегда оставаться ребенком, — писал в своем сочинении „Оратор“ Марк Туллий Цицерон (106–43 гг. до н. э.). — В самом деле, что такое жизнь человека, если память о древних событиях не связывает ее с жизнью наших предков?» Действительно, память народа — удивительная вещь. Она способна объединить этнос и спасти его от распыления и исчезновения. До тех пор пока в народе живет коллективная память, неразрывно связанная с его самосознанием, этнос не погибнет несмотря на изгнание, потерю территорий и уничтожение его культуры. Территориальный фактор не всегда значим. Этнические общности евреев, цыган, люти и др., на протяжении веков не имевшие собственных территорий, тем не менее сохранили все характеристики этноса. Другие народы, находясь на своих исторических землях, подвергались культурному и религиозному геноциду. Так, греки со времен завоевания греческих средневековых королевств турками-османами не переставали бороться со своими мучителями, умудрившись сохранить язык, культуру и христианскую веру среди мусульман-оккупантов. Почти 500 лет продолжалась их борьба и закончилась образованием независимой Греции в 1830 году. Похожие истории у сербов, хорватов, словен и македонцев. Это признанный официальной исторической наукой факт. И странным кажется радикализм ученых, утверждающих, что такой-то народ вымер, потому что язык, на котором в древности говорили его носители, ныне мертв. Это противоречит фактам. Латынь действительно больше не употребляется в повседневном обиходе, но римляне как этническая общность выжили и стали итальянцами, использовав топоним Италия для самоназвания. Вместе с тем они, отказавшись от архаической латыни и взяв лишь ее материнскую основу, создали итальянский язык.

Скорее всего, для этноса значимо биологическое и социальное наследование. В первом случае это наследство генетической программы, заложенной в хромосомах, во втором — передача культуры, или преемственность. В силу сложившихся условий карфагеняне утратили многое из того, что делало их этнической общностью: землю, где на протяжении более шести веков жили их предки, культуру, религию, самоназвание, поскольку беженцы вынуждены были скрывать свою этническую принадлежность. Трагедия целого народа заключалась в том, что римляне, уничтожив государство Карфаген, обрекли его народ на рассеяние и исчезновение. И этот трагический факт определил дальнейшую судьбу и мотивы поведения пунов, их ненависть, помноженную на горечь невосполнимых потерь, и жажду мести, передаваемые из поколения в поколение. Все это верно, как то, что римляне, потерпев поражения от карфагенян при Треббии, на Трапезундском озере и грандиозный разгром при Каннах не забыли и не простили Ганнибалу Барке позор и унижение от проигранных ими битв. И отомстили Карфагену, уничтожив его.

Карфагеняне, избежавшие смерти и плена, нашедшие убежище у своих родственников и сородичей по обоим берегам и на островах Средиземного моря, начали тайно мстить Риму, используя любое недовольство подневольных народов римской властью. Очевидно, как показали дальнейшие события, была создана тайная организация во главе с координационным центром, задачей которого были планирование, организация, а также координирование актов неповиновения и сопротивления римским властям. Общая беда уравняла всех, нивелировав социальное неравенство, а посему к работе в этой организации (ордене), по-видимому, привлекались люди разного социального происхождения и общественного положения, различного возраста, также и пола. Но всех их объединяли ненависть к Риму, жажда мести и надежда в конечном счете на победу.

Несмотря на полное отсутствие каких-либо письменных источников, что неудивительно, учитывая сверхсекретный характер ордена, следы его деятельности можно обнаружить по той активности, с какой повели борьбу с римскими оккупантами народы, жившие на землях бывших карфагенских колоний.

В 149 году до н. э., с началом осады Карфагена, в Дальней Испании (Лузитания) было организовано восстание туземных племен с целью оттянуть силы римлян от стен Карфагена — это косвенное подтверждение тому, что из пунической столицы уже эвакуировались люди, способные не только спланировать и организовать восстание, но и оплатить его в должной мере.

Еще со времен Второй Пунической войны свободолюбивые племена лузитанов и кельтиберов, населявшие территорию Пиренейского полуострова, воевали на стороне Карфагена. Но Ганнибал проиграл свою войну, и полуостров оккупировали римляне, поступавшие с вольными иберийцами так же, как и с жителями других покоренных земель, — грабя, убивая и продавая в рабство свободных обитателей полуострова. Это вызвало недовольство среди свободолюбивых племен и вылилось в несколько мятежей, описанных Аппианом Александрийским в его многотомном сочинении «История Рима», в книге «Иберийские войны».

В середине II века до н. э. на территорию Дальней Испании, подчиненную Риму, вторглись лузитаны под предводительством Пуника. К ним присоединились веттоны, и объединенная армия двинулась к средиземноморскому побережью, населенному бластофиникийцами, оставленными там еще Ганнибалом. Армии римских преторов, выступившие им навстречу, были разбиты и потеряли почти половину личного состава. В 152 году до н. э. претор Марк Атилий (?–? гг. до н. э.) заключил с повстанцами мирный договор, повествовал Аппиан, но на следующий год война возобновилась с прежним накалом, и новому претору Сервию Сульпицию Гальбе (191–137 гг. до н. э.), разбитому в Алентехо, пришлось обращаться за помощью к консулу Луцию Лицинию Лукуллу (? — после 142 гг. до н. э.), скандально известному предательским захватом ваккейского городка Кауки и поголовным истреблением его жителей. (Под началом Лукулла тогда служил легатом Публий Корнелий Сципион Эмилиан.)

Римские войска ударили с двух сторон, нанесли поражение иберийским племенам, заставив их запросить мира и восстановить мирный договор, заключенный Атилием. Римские военачальники на это согласились, но, как после оказалось, Гальба подготовил доверчивым варварам такую предательскую ловушку, что даже античные авторы, относившиеся показательно сочувственно к римлянам, порицали его за этот обман. Аппиан сообщал о том, что Гальба не только согласился восстановить старый договор, но и притворно пообещал землю нуждавшимся в ней лузитанам. Будто бы для переселения на плодородные земли он «разделил их на три части и, указав каждой из этих частей долину, велел ждать его... Он наказал им, как друзьям, сложить оружие, — рассказывает автор, — а когда они сложили оружие, приказал своим воинам всех убить».

Немногим удалось бежать, и среди них был пастух Вириат, возглавивший восставших лузитанов в 149 году до н. э. Луций Анней Флор (70−140 гг.) называл его Ромулом Испании. Этот удивительный «пастух», владевший навыками опытного военачальника, своей манерой ведения боя очень напоминал Пуника, будто бы погибшего тремя годами ранее от удара камнем, или Кайсара, сменившего Пуника и бывшего копией предыдущего. Впрочем, эти загадки и слухи вокруг имени лузитанского вождя-пастуха лишь добавляли притягательности и создавали ему образ бессмертного героя.

Вириат стал символом свободы и предводителем еще одного восстания, на этот раз инициированного карфагенским координационным центром. Поначалу казавшийся стихийным мятеж перерос в «лузитанскую войну», продолжавшуюся почти 10 лет и изменившую римский календарь. Античные авторы сообщали о том, что лузитаны одержали ряд значительных побед, поэтому римляне отправили туда крупные подкрепления, а новым консулам-главнокомандующим разрешалось вступать в эту должность не 15 марта, как прежде, а 1 января, — с того времени этот день и считается началом года.

Аппиан Александрийский в своем сочинении повествует: «Вириат вел столь успешную партизанскую войну, что для усмирения восставших Римская республика направила два легиона под командованием претора Гая Ветилия (?–147 гг. до н. э.)». Но повстанцы избегали открытого боя с римскими войсками, предпочитая партизанскую тактику, обеспечивавшую им успех. «Если в сражении перевес оказывался на стороне противника, они (лузитаны) отступали, вынуждая врага преследовать их, — пишет Аппиан в „Иберийских войнах“. — Когда же во время преследования вражеский строй распадался, они нападали на него и одерживали в конце концов победу». В 147 году до н. э. восставшие разгромили нескольких римских полководцев, в том числе Гая Ветилия, армия которого потерпела поражение в горах у Треболы, а сам он погиб в бою.

После разрушения Карфагена и уничтожения пунического государства в 146 году до н. э. лузитанские повстанцы не прекратили борьбу и продолжали наносить ощутимые удары римлянам до тех пор, пока в 142 году до н. э. Вириат, пользуясь огромной популярностью среди своих соплеменников, не объявил себя царем и подписал с римлянами мирный договор. Этому предшествовали успешные военные действия лузитанов. Согласно Аппиану, Вириат окружил в горах войско полководца Квинта Фабия Максима Сервилиана (? — после 140 гг. до н. э.) и заставил его подписать договор, по которому «Вириат объявляется другом римского народа, а все бывшие с ним владеют той землей, которая в данный момент у них в руках».

Рим признал Вириата царем и наградил его титулом «друга римского народа». По-видимому, такое решение предводителя лузитанов шло вразрез с целями карфагенского координационного центра, и КЦ (КЦ — координационный центр; я и дальше буду использовать эту аббревиатуру) лишил Вириата своей поддержки, что (отчасти) привело к гибели лузитанского вождя и подавлению восстания. Ревностный почитатель Рима Теодор Моммзен, оправдывавший римскую экспансию и утверждавший, что «римская политика вовсе не была завоевательной по принципу», вынужден был признать: «Вообще, в этой войне римляне действовали в открытом поле столь неудачно и бесславно, а в сношениях с противниками так вероломно и бессовестно, как никогда».

В 139 году до н. э. консул Квиний Сервилий Цепион (ок. 183 — после 135 гг. до н. э.) и претор Марк Помпилий, нарушив мирный договор, коварно нанесли поражение Вириату, а затем подкупили приближенных к нему лиц. По сообщению Аппиана, самые верные друзья вождя Авдак, Диталкон и Минур, «подкупленные Цепионом большими подарками и многими обещаниями, уговорились с ним убить Вириата. Авдак и его сторонники подстерегли благоприятный момент, когда он только заснул, вошли к нему в палатку и убили его». По преданию, когда убийцы Вириата явились за своей наградой, Сервилий Цепион ответил им фразой, ставшей крылатой: «Рим предателям не платит» (Roma traditoribus non premia).

Между тем за два года до смерти Вириата, в 141 году до н. э., КЦ подготовил следующее выступление свободных племен, и в Ближней Испании, как говорится в официальных источниках, «вспыхнуло восстание» кельтиберов. Это заезженное словосочетание часто встречается в работах многих историков и в учебных пособиях по истории. Если восстание — то непременно вспыхнуло, если борьба — то классовая. Восстание само по себе никогда не «вспыхнет», его нужно подготовить и обеспечить, как принято говорить сегодня, информационной и материальной поддержкой, иначе, не имея стратегической цели, выступление масс останется всего лишь стихийным бунтом и будет ликвидировано государственной машиной в короткие сроки.

Как уже говорилось, после заключения мирного договора между римлянами и лузитанским вождем в 142 году до н. э. КЦ, заинтересованный в продолжении борьбы с римским господством, перестал оказывать информационно-материальную помощь лузитанам и переключил свое внимание на другой вольный народ — кельтиберов, которых удалось поднять на восстание против Рима. В греко-римских источниках это восстание с центром в городе Нуманция (исчезнувшее поселение в испанской провинции Сория) освещено очень скудно несмотря на то, что «нумантинская война» перманентно продолжалась больше восьми лет.

В 137 году до н. э. попавший в окружение римский консул Гай Гостилий Манцин (? — ок. 136 гг. до н. э.) — при участии знаменитого Тиберия Семпрония Гракха (163–133 гг. до н. э.) — подписал позорный для римлян мир с нумантинцами, требовавшими от римлян признания своей независимости. Плутарх, автор сочинения «Сравнительные жизнеописания», в главе о Тиберии Гракхе повествует: «Римское войско, в котором к этому времени распущенность и упадок дисциплины достигли небывалых размеров, принуждено было поспешно снять осаду, а затем было окружено ареваками и купило себе спасение весьма невыгодным миром, в утверждении которого поручились все высшие офицеры». Но сенат не утвердил этот договор. В знак своего несогласия с условиями заключенного «нумантинского мира» римский сенат отправил к нумантинцам виновника договора Манцина. Об этом Плутарх написал следующее: «Сенат… выдал не всех виновников, а одного консула Манцина, не более других виновного, но не имевшего знатной родни. Манцин был приведен к воротам Нуманции в жалком рубище со связанными руками и в таком виде простоял целый день, потому что нумантинцы не приняли его».

Война с нумантинцами возобновилась и продолжалась еще несколько лет. И только в 133 году до н. э. победитель Карфагена Сципион Эмилиан сумел захватить мятежную Нуманцию измором после 15-месячной осады. Аппиан Александрийский в упомянутом томе «Иберийские войны» описал финал этой войны: «В Риме народ был недоволен нумантийской войной, оказавшейся для него столь долгой и неудачной. Поэтому римляне выбрали второй раз консулом Корнелия Сципиона, взявшего Карфаген». В распоряжении Сципиона находилось 60 тысяч человек и, имея слонов, а равно и нумидийскую конницу под началом царя Югурты (160–104 гг. до н. э.), Сципион деятельно принялся за осаду Нуманции.

Хосе И. Лаго в своем очерке «Нуманция — символ независимости Испании» приводит интересный исторический факт. Среди добровольцев, следовавших за Сципионом Эмилианом, было 500 человек родственников, друзей и клиентов консула, которых он сгруппировал в специальную когорту для его персональной свиты. Местом расположения командного пункта выбрали местечко, называвшееся Pretorio, а эту когорту переименовали в cohorte Pretoriana. Название прижилось, и через полтора столетия элитное военное подразделение при римских императорах называлось Преторианской гвардией.

Как полагают Цезарео Перес Гонсалес и его коллега Эмилио Гомес, авторы статьи «Римская военная археология», Сципион изначально планировал взять город измором, перекрыв доступ в Нуманцию провизии и оружия, доставлявшихся туда по реке Дорий (совр. Дуэро). Для этого римляне построили по обе стороны реки башни, точно расположенные одна против другой. Между ними протянули закрепленные канатами длинные бревна, утыканные лезвиями мечей и дротиками (стимулы), что исключало провоз лодок и плотов. Город был полностью изолирован, и Сципиону оставалось только ждать, когда ослабевшие от голода жители сдадут Нуманцию.

Аппиан сообщает, что одному из аревакских вождей по имени Ретоген удалось вместе с пятью воинами и пятью слугами пробраться под покровом ночи сквозь римские заслоны. Ретоген обратился за помощью к другим городам с призывом поднять антиримское восстание, но на его зов откликнулись лишь жители маленького городка Лутий. Городские старшины поспешили донести Сципиону на своих сограждан, и римляне тотчас заняли Лутий, а Сципион приказал старшинам выдать 400 молодых воинов, которым римляне отрубили правую руку. Нуманция осталась без поддержки один на один с численно превосходящим противником.

«Столь велика была любовь к свободе и человеческому достоинству в этом варварском и небольшом городе, — пишет Аппиан. — Хотя во время мира их было всего восемь тысяч, сколько и сколь жестоких поражений не нанесли они только римлянам. Многие из них добровольно сами на себя наложили руки различными способами, и лишь горстка голодных оборванцев на третий день после этого вышла из города». Сципион, умудренный опытом карфагенской военной кампании 13-летней давности, отлично знал, кто подбивал кельтов-ареваков на борьбу с римлянами, оказывал аревакам помощь продовольствием, а также вооружал их на протяжении восьми лет, поэтому он приказал сжечь и сровнять город с землей, и этот не санкционированный римским сенатом акт был его посланием невидимому врагу.

В 129 году до н. э. «Сципион Эмилиан Африканский, — пишет римский историк Гай Веллей Патеркул, — был однажды утром найден со следами удушения на лице. Умер он почти в 56 лет». Расследования не было. Почему? Веллей не дает на этот счет никаких объяснений, лишь сообщает, что у победителя пунов не оказалось в доме богатств, только небольшая сумма денег. Внезапная смерть знаменитого римлянина породила множество слухов, среди которых были неубедительные версии о тяжелой болезни, о самоубийстве и экстравагантная версия об отравлении Сципиона женой и тещей. Впрочем, близкие Сципиону люди тотчас отмели их как несостоятельные, так как, утверждали они, накануне трибун был здоров; рядом с телом лежала навощенная дощечка, на которой должен был появиться конспект речи в народном собрании. К версии об отравлении никто серьезно не отнесся. Наконец, Аппиан настаивал на том, что Сципиона Эмилиана Африканского задушили какие-то иноземцы, проникшие в дом ночью. В любом случае те, кто хотел расправиться с победителем Карфагена, сделали это.

ГЛАВА 4. РАБСКИЕ ВОЙНЫ ПРОТИВ РИМСКОЙ РЕСПУБЛИКИ

Очевидность такова: едва восставшие лузитаны Дальней Испании, устав от долгих баталий, заключили перемирие с римлянами (142 год до н. э.), тотчас в Ближней Испании, словно подхватив эстафету борьбы, кельтиберы-ареваки начали следующее восстание (141 год до н. э.). Вероятно, КЦ, оценив возможности свободных иберийских племен, пришел к выводу, что, несмотря на ожесточенное сопротивление и храбрость иберийцев, их борьба неэффективна: во-первых, из-за малочисленности жителей (Нуманцию во время 15-месячной осады удерживало около четырех тысяч горожан, способных носить оружие, против 60-тысячной римской армии); во-вторых, борьба обитателей удаленной от Рима Испании-Иберии не могла нанести Республике ощутимый вред. Вот почему сразу после заключения нумантинцами мирного договора с Манцином в 137 году до н. э. таинственная организация перенесла свою деятельность на территорию бывшей карфагенской колонии — Сицилию, к тому времени ставшую провинцией Римской республики и ее житницей, где использовался труд многочисленных рабов в огромных сельскохозяйственных владениях. (Впрочем, КЦ продолжал оказывать поддержку нумантинцам вплоть до начала осады Нуманции Сципионом Эмилианом в 134 году до н. э.) На Сицилии КЦ начал подготовку следующего восстания, отличавшегося от предыдущих двух стратегическими целями и тактикой.

Все историки Нового времени отмечали, что во 2-й половине II века до н. э. заметно участились заговоры и восстания. Как правило, причину этих всплесков недовольства подневольного римлянам населения видели в огромном наплыве в римские провинции дешевых рабов — военной добычи — и, как следствие, жесточайшей эксплуатации рабского труда. Три наиболее крупных восстания рабов времен Римской республики античные историки назвали тремя рабскими войнами, бессознательно или осознанно объединив их. В историографии данные события известны как первое сицилийское восстание (136–132 гг. до н. э.), второе сицилийское восстание (104–101 гг. до н. э.) и восстание под предводительством Спартака (73–71 гг. до н. э.).

Первая рабская война

Первое сицилийское восстание, или Первую рабскую войну, Диодор Сицилийский описал в сочинении «Историческая библиотека». По мнению автора, основной причиной восстания была чрезмерная жестокость в обращении с рабами. Вот что он писал: «Каждый из крупных земельных собственников покупал для обработки земли целые толпы рабов. Поэтому такое количество их затопило всю Сицилию, что слышавшие об этом не верили и считали это преувеличением. Те из сицилийцев, которые приобрели большие богатства, соперничали с италийцами в высокомерии, жадности и злобе к рабам. Пускаясь на мелкий обман, те, у которых было большое количество рабов, держали пастухов, но не кормили их, а предоставляли им жить грабежом. <…> При такой свободе, данной людям, которые по своей силе могли совершить все, что решили, людям вольным и праздным, принужденным вследствие недостатка питания заниматься различными рискованными делами, — при таких обстоятельствах скоро начали увеличиваться разного рода бесчинства. <…> Сицилия ночью перестала быть доступной для путешественников, и исчезла всякая безопасность для местных жителей. Весь остров был полон насилий, грабежей и убийств. Естественно, что пастухи, проводящие жизнь в поле и вооруженные, были все исполнены высокомерия и дерзости. Одетые в шкуры волков и кабанов, они имели почти воинственный и устрашающий вид. За каждым следовала свора резвых собак; большое количество пищи — мяса и молока — делало дикими их души и тела».

Судя по приведенному тексту, «чрезмерная жестокость» и злоба крупных земельных собственников-рабовладельцев заключалась в их нежелании проявлять заботу о пище и одежде своих рабов, предоставляя им добывать все необходимое собственными силами. Автор также утверждает: рабы, бывшие пастухами, жили «вольными и праздными», были предоставлены сами себе, имели «большое количество пищи — мяса и молока» и от избытка свободного времени занимались грабежами. Единственное, чего им не хватало, — вожака, который организовал бы их в банду. И им нашли главаря.

Дальнейшие события Диодор добросовестно излагает так: «Был один сириец родом из Апалии, раб Антигена из города Энны, своего рода маг и чародей. Он хвастался, что может по указанию богов, данному ему во сне, предсказывать будущее, и благодаря своей ловкостиобманул таким образом многих... Еще до восстания он говорил, что Сирийская богиня (богиня Астарта) является ему и предсказывает, что он будет царем. <…> Рабы Дамофила сговорились восстать и убить господ. Придя к Евну, они спросили его, дают ли боги согласие на задуманный план. Он с обычными своими фокусами (выдуванием огня) заявил, что боги согласны, и убеждал рабов тотчас же приняться за дело. <…> Собрав 400 сотоварищей по рабству, они, как только наступил благоприятный момент, вооружились и вторглись в Энну под предводительством изрыгающего огонь Евна. <…> К ворвавшимся в Энну рабам присоединилось большое количество городских рабов, которые расправились сначала со своими господами, затем приняли участие в общей резне».

В отличие от сильной харизматической личности Вириата и храбрых нумантинских вождей свободных кельтов-ареваков сириец Евн — раб, но вдобавок он — маг-фокусник и жрец. По мнению инициаторов Первой рабской войны, только такой человек мог возглавить рабов-сирийцев и сикулов, поклонявшихся Сирийской богине. Чтобы перестраховаться на случай, если кто-нибудь из рабов не поверит в исключительность мага, среди невольников распространили слухи о покровительствующей Евну богине, отсюда и утверждение Евна о том, что явившаяся ему во сне Астарта предсказала ему роль царя.

Нет сомнения в том, что план восстания тщательно разрабатывался, подготавливался и сохранялся в тайне до последнего момента, иначе кто-нибудь из рабов, надеясь на милость хозяев, предал бы своих товарищей, как это часто бывало прежде (например, несостоявшиеся заговоры рабов в Риме в 198 году до н. э. и в 196 году до н. э.). И только после того, «как наступил благоприятный момент», т. е. когда оповестили рабов в других районах и дали приказ (а также провожатых, так как большинство невольников были иностранцами и не знали местности) всем идти в Энну, рабы получили оружие и под предводительством мага двинулись на город.

Заняв Энну, восставшие избрали своим царем Евна. Бывший маг и чародей принял имя Антиох, созвал народное собрание, где образовавшееся государство назвали Новосирийским. Высшим органом управления был учрежден совет. О нем Диодор пишет: «Членами совета Евн назначил людей, которые казались наиболее выдающимися по уму. Среди них особенно отличался своей сметливостью и мужеством Ахей из Ахайи. В три дня он вооружил более шести тысяч человек топорами, секирами, пращами, серпами, обожженными палками, поварскими вертелами и прошел по всей Сицилии, предавая все разграблению. Присоединив к себе огромное количество рабов, он осмелился вступить в борьбу с римскими военачальниками и часто одерживал над ними верх благодаря численному превосходству, т. к. имел в своем распоряжении более 10 тысяч вооруженных людей».

Диодор не упоминает других членов совета, кроме Ахея, и остается предположить, что одним из советников царя-марионетки был эмиссар (или несколько человек) координационного центра, направлявшего все действия мятежников. Иначе ничем невозможно объяснить оперативность, с какой собрали и вооружили отряд из шести тысяч человек, увеличивавшийся по пути из Энны оповещенными рабами и ждавшими его появления. Как следует из сообщения Диодора, одновременно с восстанием в Энне в другом конце острова также началось выступление рабов: «В это время некий киликиец Клеон (бывший пират) поднял другое восстание рабов, и создалась крупная организация их... Он напал на город Агригент и на всю ближайшую область... Все были полны надежд, что восставшие начнут междоусобную войну и истребят друг друга, освободят Сицилию от мятежа, но они против ожидания объединились. Клеон, имевший у себя пять тысяч бойцов, добровольно отдался под власть Евна, тем самым как бы пополнив недостаток царя в полководцах».

Если бы эти два восстания возникли отдельно друг от друга без общего руководства, так и случилось бы: два вождя со временем вступили бы в конфликт. Но план скрыто действующих инициаторов мятежа состоял в том, чтобы поднять восстание в нескольких районах острова и, объединив восставших, разорить огромные хозяйства-латифундии сицилийских рабовладельцев, тем самым нанеся существенный урон Риму, так как провинция Сицилия поставляла в Республику зерно, производством которого стали пренебрегать на материке. Хозяйства мелких свободных землевладельцев восставшие не трогали, таким образом сохраняя производственные возможности острова.

Координационный центр не ставил перед собой цели уничтожения римского владычества. Рим обладал пока еще несокрушимой мощью, и время еще не пришло. Поэтому, когда цель Первой рабской войны была достигнута — восстание нанесло огромный ущерб сельскому хозяйству, и поставки сельскохозяйственной продукции в Рим были сорваны, — координаторы восстания свернули свою деятельность, предоставив рабов и их главарей их судьбе. Клеон погиб, защищая Энну, Евна взяли в плен, и он умер в тюрьме. Об Ахее и других людях, «которые казались наиболее выдающимися по уму», ничего не известно. Ахей, вероятно, был более осведомленным, чем остальные, а потому бесследно исчез. А может быть, он оказался среди тех спутников Евна, которые, по словам Диодора, «понимая ожидавшую их неизбежную участь, перерезали друг друга мечами».

Все имена предводителей, упоминаемые Диодором, — греческие, но не факт, что они были настоящими. Диодор не приводит конкретных цифр погибших повстанцев, и, вполне возможно, многим из них удалось спастись, затаиться и выступить в следующем восстании под другими именами.

Вторая рабская война

Вторая рабская война, или второе сицилийское восстание, произошла в 104–100 гг. до н. э., начавшись со стихийного выступления рабов. Как и 32 года назад, инициаторы второго сицилийского восстания остались за кадром. Они воспользовались ситуацией и взяли ее под контроль, превратив стихийные выступления рабов в очередное координированное восстание. Сценарий восстания был приблизительно тот же, но причины, предпосылки, иные.

Поводом к стихийному выступлению рабов стало прекращение устроенной сенатом проверки, сопровождавшейся освобождением части рабов. Командующий римской армией Гай Марий (157–86 гг. до н. э.) нуждался в солдатах, так как в то время шла Кимврская война (113–101 гг. до н. э.), вследствие чего получил от сената полномочия потребовать от заморских союзников Рима предоставления вспомогательных войск для участия в войне с кимврами и тевтонами. Однако в ответ на его требования вифинский царь Никомед III (?–74 гг. до н. э.) без обиняков заявил, что не может послать соответствующий воинский контингент, ибо страна его обезлюдела из-за похищений людей — в чем были виновны римские откупщики — и большинство способных носить оружие жителей Вифинии проживает теперь в качестве рабов в различных провинциях Рима.

Римский сенат приказал наместникам провинций освободить всех жертв незаконных похищений. В Сицилии за выполнение сенатского эдикта взялся претор Лициний Нерва. Для начала он приступил к расследованию всех обстоятельств, и уже через несколько дней на свободу было отпущено более 800 рабов, а всех похищенных, содержавшихся в сицилийских эргастулах, охватила радость. Однако вскоре под давлением крупных землевладельцев, запуганный или подкупленный, Нерва прекратил проверку.

О последующих событиях повествует все тот же Диодор Сицилийский. В ожидании освобождения множество рабов собралось в Сиракузы, но претор разругал и отправил их к хозяевам. Рабы покинули Сиракузы, но, возмущенные такой несправедливостью, решили не возвращаться во владения своих господ. Первый акт пока еще стихийного выступления произошел на крайнем западе острова, неподалеку от города Галикии в большом поместье. Там 30 невольников убили своих хозяев. После этого они освободили товарищей из соседних поместий. Затем уже 120 человек заняли хорошо укрепленное самой природой место, где к ним присоединились еще 80 человек из тех, что покинули Сиракузы и не вернулись к хозяевам. Претор Нерва, рассказывает Диодор, осадил лагерь бунтовщиков, хитростью и обманом ему удалось уничтожить всех мятежников: часть их была побита, многие же разбились о камни, бросившись с высокого обрыва.

Но следующие беспорядки, возникшие на юго-западе недалеко от Энны, носят более организованный и целенаправленный характер. Сначала 80 рабов римского всадника Публия Клония убили своего хозяина в его имении. Диодор не объясняет, как число взбунтовавшихся рабов разрослось до двух тысяч. Но это произошло, и из гарнизона Энны, размещенного там сразу же после Первой рабской войны, претор выделил 600 человек.

По-видимому, план восстания начал приводиться в действие, организационная машина заработала, для управления неорганизованной массой направили людей, знающих свое дело. И результат не заставил себя долго ждать — посланный претором отряд был разбит, а оружие захвачено. В считанные дни отряд восставших пополнился вооруженными рабами, достигнув более пяти тысяч человек.

Последующие события разворачивались по сценарию, отработанному в прошлом восстании 136 года до н. э. На общем собрании восставшие избрали совет и провозгласили царем раба Сальвия, бывшего, как когда-то Евн, гадателем и магом. Став царем, Сальвий взял имя Трифон. Во время Второй рабской войны была применена иная тактика. Все войско восставших Сальвий-Трифон поделил на три части, во главе каждого из трех отрядов стоял «особый» начальник (что автор подразумевал под словом «особый», непонятно — если опытный, то интересно знать, откуда среди рабов-сирийцев и похищенных асийцев отыскались опытные военачальники).

Каждому отряду приказали делать глубокие рейды-набеги по всей Сицилии и после них встречаться каждый раз в определенном месте в одно и то же время, а также отбивать у врага лошадей. По всей видимости, проанализировав все недочеты, допущенные в Первой рабской войне, инициаторы восстания разработали новые элементы и внесли их в новую тактику. И она себя оправдала: образовалась конница более чем в две тысячи всадников, сообщает Диодор, а пехота выросла до 20 тысяч обученных бойцов.

В то же время в западной части острова возник второй очаг восстания. Как повествует автор «Исторической библиотеки», «управляющим одного из имений в области Лилибея был раб, киликиец Афинион. Он поднял на восстание 200 рабов, находившихся под его начальством. К ним присоединились другие, так что в течение пяти дней вокруг Афиниона собралось более тысячи человек, которые провозгласили его царем». Афинион, по словам Диодора, пошел по новому пути. Комплектуя свое войско, он зачислял в него не всех без разбора, а только годных к военному делу. Другим рабам Афинион приказывал оставаться на работе в старых хозяйствах, соблюдая полный порядок. Эти бывшие рабовладельческие хозяйства, сделавшиеся теперь свободными, должны были снабжать войско рабов продовольствием и вооружением.

Афинион заявил рабам, будто боги возвестили ему посредством звезд (Афинион имел репутацию звездочета), что он станет царем всей Сицилии и что поэтому необходимо беречь страну и находящиеся в ней богатства (что шло вразрез с целями инициаторов восстания).

Когда у Афиниона собралось войско в 10 тысяч человек, он сделал попытку осадить Лилибею, но потерпел неудачу и снял осаду. И снова, как во время Первой рабской войны, надежды рабовладельцев на ссору между вождями не оправдались. Афинион признал Трифона царем, а себя — главнокомандующим. Все же, по-видимому, Афиниону не до конца доверяли. «Трифон, заподозрив Афиниона в заговоре, приказал его арестовать», — говорится у Диодора. Но когда римляне начали наступление крупными силами, он (Трифон) освободил Афиниона.

Столицей государства рабы избрали Триокалу — «Триждыпрекрасную». Диодор утверждает, что город получил такое название благодаря трем своим качествам: прекрасной воде, плодородной почве и неприступному положению. Этот город, находившийся в юго-западной части острова к северу от Гераклеи, по словам автора, «и без того почти неприступный, благодаря своему природному положению, представляя собою как бы огромную неприступную скалу, был сильно укреплен Трифоном оборонительными сооружениями».

Ряд антиковедов считают, что автор продублировал эти два восстания, потому что некоторые детали сюжета, а также предводители и род их деятельности сходны. Полагаю, это потому, что задумывались и организовывались оба выступления рабов в одном месте — в координационном центре. Члены ордена, так же, как и их лидеры в КЦ, со временем менялись. Одни умирали от старости или в результате несчастных случаев, или во время военных вылазок, другие, молодые, приходили на место ушедших. Жажда мести за поруганную и уничтоженную римскими завоевателями родину, надежда на реванш и ожидание часа расплаты передавались из поколения в поколение, и преемственность, таким образом, сохранялась. Разумеется, новые лидеры привносили свежие идеи, и каждое последующее восстание отличалось от предыдущего. Так, во втором восстании была изменена тактика действий повстанцев.

Предводители восставших — и в первом, и во втором случае — действительно подобны. Но их похожие кандидатуры были выбраны преднамеренно, потому что рабы, люди набожные, склонные к религиозному мистицизму, безоговорочно верили жрецам-магам, посвященным в божественные тайны. Вследствие этого инициаторы восстания, отлично изучив религиозные вкусы рабов и свободных земледельцев, поклонявшихся Астарте, избрали лидерами в первом случае предсказателя-фокусника, умевшего изрыгать огонь, а во втором — гаруспика, гадателя по внутренностям животных. Им предназначалась роль царей, при которых действовали советы, о чем сообщал Диодор. Странно, что, говоря о совете, автор не поинтересовался, откуда рабам, занятым в сельскохозяйственных работах, было известно назначение совета, его обязанности, механизм работы и т. д. Здесь уместно упомянуть о том, что Диодор Сицилийский пользовался сочинением другого автора, древнегреческого философа-стоика и историка Посидония (135–51 гг. до н. э.), работы которого дошли до нашего времени во фрагментах.

Посидоний был современником Второй рабской войны, но неизвестно, являлся ли он очевидцем событий, как Полибий. По крайней мере Диодор не упоминает о пребывании Посидония на острове во время массовых выступлений рабов. По-видимому, снова имеет место пересказ событий со слов неизвестных лиц.

Для меня остается загадкой, как умные, хорошо образованные по тем временам люди, обладавшие навыками риторики и логики, оставались в неведении и не понимали (или сознательно отрицали очевидность), что на самом деле происходило, и верили всему рассказанному, не подвергая это сомнению и не задавая вопросов. Например, как невольники, не имея современных средств связи и оповещения, узнавали о факте и месте восстания и, что самое удивительное — будучи чужаками, попавшими в рабство на остров и жившими взаперти, после самовольного побега уверенно направлялись в то место, где собирались повстанцы? Где они брали оружие, кто обучал их военному делу и т. д.? Возникает множество вопросов, а если попытаться на них ответить, вырисовывается четкая картина продуманных и организованных действий, управляемых из одного места — координационного центра, скрытого от посторонних глаз.

Чего добивались заговорщики? Их цель ясно просматривается в результате: используя массы возмущенных рабов, нарушить производство сельскохозяйственной продукции и этим вызвать хаос в аграрном секторе, а затем и в общем укладе жизни в провинции, что подтверждал Диодор: «Общее расстройство жизни привело к прекращению действий римских судов, что, в свою очередь, увеличило анархию в стране». Хаос в сельском хозяйстве и массовые беспорядки в провинции отбирали достаточно много материальных и человеческих ресурсов у Римской республики, направлявшей все свои силы на шедшую в то время Кимврскую войну. Это и требовалось заговорщикам.

Наконец, в 100 году до н. э. после окончания войны с кимврами второе сицилийское восстание было подавлено консулом Манием Аквилием (?-88 гг. до н. э.), убившим Афиниона в поединке. Трифон незадолго до этого умер от болезни. Остатки рабов, сдавшихся на милость римскому консулу, отправили в Италию в гладиаторскую школу.

Третья рабская война

За четверть века между Второй и Третьей рабскими войнами над Италией опустошительным смерчем пронеслись восстание италиков, или так называемая Союзническая война (91–88 гг. до н. э.), и гражданская война (83–82 гг. до н. э.) между Гаем Марием и Суллой (138–78 гг. до н. э.). Даже после восстановления власти сената в результате победы Суллы над марианцами 1 ноября 82 года до н. э. у Коллинских ворот правительству так и не удалось навести порядок в южных римских провинциях.

Следующей попыткой подорвать могущество Рима было инициированное карфагенским координационным центром восстание рабов под предводительством Спартака в 73–71 гг. до н. э., названное античными историками Третьей рабской войной и поставленное ими в один ряд с предыдущими рабскими войнами на Сицилии. Это восстание замечательно тем, что впервые со времен Второй Пунической войны, действия Третьей рабской войны были перенесены в Италию, где уже давно жили агенты-соглядатаи КЦ, сообщавшие своему руководству обо всех событиях в Римской республике.

О том, что Третья рабская война являлась продолжением двух сицилийских войн, планировалась и координировалась с острова, говорит такой факт. После подавления восстания рабов и неустановленной смерти Спартака Марк Туллий Цицерон в своей речи в сенате, обвиняя сицилийского наместника Гая Верреса (119–43 гг. до н. э.) во взяточничестве и злоупотреблениях, указывал на то, что все следы мятежа вели на Сицилию. Поэтому можно предположить, что часть членов ордена и руководителей КЦ перебралась на материк для организации восстания на местах, остальные оказывали коллегам материальную поддержку с острова, действуя, как всегда, через подставных лиц. Но стратегические цели и тактика координационного центра оставались прежними: нанести как можно больше материального урона Республике, тем самым приближая ее падение; действовать по обстоятельствам, используя любую подходящую ситуацию.

Незадолго до начала Третьей рабской войны в Риме происходили события, послужившие удобным плацдармом для дальнейшего развертывания повстанческой деятельности. Как говорилось, Италию сотрясали внутренние распри. Так называемая Союзническая война, длившаяся три года, стала одной из самых кровопролитных войн в истории Италии и унесла с собой, по оценкам античных историков, 100 тысяч жизней.

Союзники — италийские племена марсов, самнитов, эквов, привлекавшиеся для несения службы в римской армии, — не имели римского гражданства, что означало ущемление их прав в политическом и экономическом положении. Сражаясь за Рим, то есть выполняя главную обязанность гражданина, они не имели права участвовать в управлении государством, получать земельные наделы, их можно было продавать в рабство за долги. Италики издавна служили в римской армии и были прекрасно осведомлены о ее организации и принципах ведения войны.

Союзническая война велась с переменным успехом и обещала стать затяжной, когда в 88 году до н. э. римляне пошли на уступки и приняли закон, по которому (теоретическое) право римского гражданина давалось италийским общинам, в двухмесячный срок сложившим оружие. Казалось, на землю Италии сошел мир. Но нет. Вскоре началась новая смута, вылившаяся в гражданскую войну.

Историки античности не находили иных истоков этой войны, кроме личной неприязни двух римских полководцев — Гая Мария, семикратного консула и победителя в Югуртинской войне (109–105 гг. до н. э.), а также в упоминавшейся войне против тевтонов и кимвров, и его соперника Луция Суллы. Это была «непримиримая и жестокая вражда, — писал Плутарх в сочинении “Сравнительные жизнеописания”, — которая чуть было не погубила Рим». Дважды в ходе этой братоубийственной войны Рим брали с боем римские же войска. Победа Суллы ознаменовалась кровавыми гонениями на сторонников Мария (Гай Марий умер в 86 году до н. э., за три года до начала войны).

Террор был введен в систему. Регулярно обнародовали списки граждан, подлежащих смерти, — проскрипции. Террор обрушивался на целые племена и города. Особенно пострадали Самний (самниты оказывали деятельную помощь Марию и марианцам) и Этрурия. Многие города этих областей были опустошены и лишились большей части своих земель, розданных Суллой своим ветеранам. Но и после смерти Суллы в 78 году до н. э. Италия все еще находилась в состоянии кризиса, оказавшего заметное влияние на нравственные устои римских граждан.

Современники отмечали «падение нравов», и среди пороков новых дней особо выделяли властолюбие и жажду обогащения. Гай Саллюстий Крисп (86–34 гг. до н. э.) заметил, что сами римляне как будто переступили грань своей истории (указывался даже конкретный год — 146 год до н. э.), за которой (гранью) «судьба безудержно стала изливать свой гнев, и все перемешалось». Так что, когда началась Третья рабская война, она не выглядела взрывом на фоне предшествовавших ей событий.

Важнейшими источниками о Третьей рабской войне считаются написанная Саллюстием в 40-х годах I века до н. э. история Рима с 78 года до н. э. (мятеж Лепида) до 67 года до н. э. (образование первого триумвирата — ?; здесь нестыковка в датах, поскольку первый триумвират был образован в 60–53 годах до н. э.), дошедшая до нас фрагментарно, «Сравнительные жизнеописания» древнегреческого биографа Плутарха и «Римская история» в 24 томах Аппиана Александрийского. В томах 13–17 под названием «Гражданские войны» описываются события с 133 по 35 годы до н. э.

Ни один из приведенных античных авторов, включая Луция Аннея Флора, не был современником, а тем более очевидцем, событий 73–71 годов до н. э., за исключением Саллюстия, который может считаться современником рабской войны — в то время ему было 13-15 лет.

Античные историки в целом относились к восстанию негативно. Рабство в то время считалось нормой, а бунт рабов — нарушением общественного порядка. Таким образом, все источники исходят от одной стороны — свободных римских граждан. И нет ни одного документа, написанного другой стороной, то есть рабом или бывшим рабом, поэтому их точка зрения неизвестна.

Казалось, гладиаторы, обученные сражаться на арене, должны были представлять собой среду, постоянно чреватую бунтами. Но во всей истории Рима зафиксировано всего два случая бунтов гладиаторов, помимо восстания Спартака. Учитывая данный факт, можно предположить, что существовала некая скрытая пружина, под воздействием которой побег рабов перерос в масштабную рабскую войну.

Начиная с причины побега и странных обстоятельств бегства из гладиаторской школы и заканчивая неустановленной смертью Спартака — все в этой истории, описанной греко-римскими авторами, вызывает сомнение. Считается, что именно Спартак подговорил своих товарищей-гладиаторов совершить побег из школы, принадлежавшей Лентулу Батиату в Капуе. Об этом сообщает Аппиан Александрийский в «Гражданских войнах»: «Спартак уговорил около 70 своих товарищей пойти на риск ради свободы, указывая им, что это лучше, чем рисковать жизнью в театре». Непонятно, зачем это понадобилось лично Спартаку, если на момент начала восстания он значился рудиарием, то есть входил в высший разряд гладиаторов, заслуживших право больше не выходить на арену. По всей вероятности, он, как и галл Эномай, считался тренером гладиаторов, хотя и оставался в собственности хозяина.

Вопреки расхожему мнению, основанному на вымышленных трагически-героических страшилках от итальянского, французского и американского кинематографа, гладиаторы были довольно сносно устроены в бытовом отношении, лучше, чем подавляющее большинство рабов и даже свободных римлян. Жестокое обращение с рабами-гладиаторами не было выгодно ланистам — хозяевам школ. На арену должны были выходить полные сил бойцы. Тренировки, диета, медицинское обслуживание гладиаторов — все устраивалось на самом высоком уровне. Прославленный римский врач Галлен начинал свою медицинскую деятельность молодым врачом в гладиаторской школе. Публичные дома поставляли в гладиаторские школы женщин, так как близость с женщиной являлась обязательным условием здорового образа жизни. Ужасы пребывания в гладиаторских школах начали живописать в императорские времена, когда настоящим социальным бедствием стало увлечение гладиаторством, и граждане Рима все больше вытесняли на аренах рабов и преступников. Во времена Республики контингент гладиаторских школ формировался главным образом из рабов и в меньшей степени из осужденных преступников. Устроители игр стремились приобретать только первосортный товар, им требовались прекрасно обученные бойцы, способные продемонстрировать на арене захватывающую борьбу, и ланисты за огромные деньги удовлетворяли спрос заказчиков.

Несмотря на то что в римском обществе гладиаторское ремесло считалось довольно-таки постыдным, гладиаторские бои тем не менее были любимым развлечением римлян, где на зрительских скамьях находились рядом патриции и плебеи, а многих искусных в бою гладиаторов публика знала по прозвищам, поскольку большинство бойцов из гладиаторской школы были иностранцами с непроизносимыми для римлян именами. Знаменитые гладиаторы, как и знаменитые куртизанки, привлекали к себе общественное внимание и пользовались популярностью у римлян. Вот почему кажется странным желание рудиария Спартака бежать из гладиаторской школы, да еще и подбивать на побег других гладиаторов.

Согласно другому автору, христианскому богослову и философу Синезию (370/375–413/414 гг.), Спартака и Крикса назначили очистительными жертвами за римский народ. Крикса, может быть, и назначили очистительной жертвой, но Спартак, будучи тренером гладиаторов, не выходил на арену и не участвовал в боях. Зачем понадобился побег человеку, который вскоре мог получить свободу и стать вольноотпущенником? Возможно, Крикс, выходец из Галлии, а также его сородичи галлы, равно как и германцы, действительно захотели свободы, но вне пределов школы они становились разбойниками и рисковали больше быть убитыми на воле, чем на арене.

Все же рабы-гладиаторы совершили побег, предположительно, зимой, так как ежегодный обряд очищения проводился в феврале. Их замысел, пишет Аппиан, был вначале раскрыт, но все же 78 мужчин ворвались на кухню, вооружились там ножами и железными вертелами и перебили вставшую у них на пути стражу. Вырвавшись из стен школы, которую они никогда не покидали со дня, когда ланиста привез их туда скованными и в сопровождении вооруженной охраны, Спартак с товарищами тотчас нашли нужную им улицу, или, как повествуют наивные античные авторы, случайно вышли на улицу, где, по словам Плутарха «встретили несколько повозок, везших в другой город гладиаторское снаряжение, расхитили груз и вооружились». А вооружившись, легко преодолели сопротивление охраны городских ворот. Затем гладиаторы, минуя Наполис (Неаполь) и другие населенные пункты, отправились на гору Везувий, что находится от Капуи в 36,4 километра в современном исчислении. К вечеру беглецы беспрепятственно достигли Везувия и, выбрав на вершине вулкана удобное для обороны место, расположились там.

Из Капуи послали несколько отрядов против гладиаторов, но атаку удалось отбить, и было захвачено большое количество снаряжения. Укрывшись на Везувии, повстанцы выбрали лидеров. Ими стали два галльских раба — Крикс и Эномай — и фракиец Спартак. Дальнейшие события Плутарх описывает так: «Для борьбы с ним (Спартаком) был послан отряд из Рима. Претор Клавдий (Глабр) собрал ополчение из трех тысяч, не из граждан, а из всяких случайных людей, набранных наспех и мимоходом... Клавдий осадил их (повстанцев) на горе, взобраться на которую можно было только по одной узкой и чрезвычайно крутой тропинке. Единственный путь этот Клавдий приказал стеречь; со всех сторон были отвесные гладкие скалы, густо заросшие сверху диким виноградом. Нарезав подходящих для этого лоз, гладиаторы сплели из них прочные лестницы такой длины, чтобы те могли достать до подножья, и затем все благополучно спустились... Римляне этого не заметили, и гладиаторы, обойдя их с тыла, обратили пораженных неожиданностью врагов в бегство и захватили их лагерь. Тогда к ним присоединились многие из местных волопасов и овчаров — народ все крепкий и проворный. Одни из этих пастухов стали тяжеловооруженными воинами, из других гладиаторы составили отряды лазутчиков и легковооруженных... Обойдя кругом Косенцию и Мегапонт, нападая на крупные виллы и освобождая рабов, они собрали в короткое время огромные силы».

В этом отрывке привлекает внимание немаловажный факт. Плутарх подчеркивает: было послано ополчение, набранное «не из граждан, а из всяких случайных людей», что позволило повстанцам-гладиаторам одолеть его (ополчение) без особых трудностей. Что же помешало римлянам бросить на рабов-мятежников легионеров? А то, что в это время регулярные римские армии находились заграницей. Сторонники Мария под предводительством Квинта Сертория (120–73 гг. до н. э.) обосновались в Испании и вели войну против Рима. На подавление мятежа была послана армия под командованием Гнея Помпея (106–48 гг. до н. э.). В то же время на востоке в Вифинии находились войска под командованием Луция Лициния Лукулла (118–56 гг. до н. э.), брошенные на войну с боспорским царем Митридатом VI Евпатором (132–63 гг. до н. э.), вторгшимся в Вифинию после смерти Никомеда III. Таким образом, время для восстания выбрали очень удачно, что говорит о хорошей осведомленности предводителей восстания.

В этой битве при Везувие, как называют ее историки, Спартак применил принцип неожиданности — атаковать противника там, где тебя не ждут и когда тебя не ждут. Разве не странно, что гладиаторский тренер, фракийский раб, дезертир, наемник — да кем бы он, Спартак, ни был —употребил главный принцип воинского искусства гениального карфагенского полководца Ганнибала Барки? Принцип неожиданности Ганнибал использовал в своих стремительных атаках во время Второй Пунической войны, деморализуя римских солдат внезапностью нападения и заставляя их бежать в панике с поля боя. Откуда бы знать фракийскому рабу об этой знаменитой тактике легендарного военачальника? Может быть, Спартак был прирожденным стратегом и тактиком? Все может быть. В таком случае историкам следовало бы побольше узнать об этой незаурядной личности.

Те сведения о Спартаке, что оставили античные авторы, не дают достаточной информации о нем. В своих сочинениях древние историки называли его фракийцем по имени Спартак. Но в гладиаторской школе и на арене цирка иностранцы-гладиаторы имели прозвища, поэтому имя Спартак могло быть ненастоящим, так же, как имена его соратников — Крикс, Эномай, Каст, Гай Ганник. Его национальная принадлежность также вызывает сомнения, к тому же у большинства историков нет единого мнения на этот счет. Фракийцем его могли называть по типу гладиаторского вооружения еще в то время, когда он участвовал в гладиаторских боях. Дело в том, что существовала классификация гладиаторов по типу вооружения, тактике боя и правилам поединка. Фракийцы экипировались доспехами, отличавшимися от доспехов прочих гладиаторов: они имели набедренную повязку, пояс, доспех для предплечья, большой шлем, закрывавший всю голову и украшенный стилизованным грифоном, маленький круглый или приплюснутый щит и два больших поножа. Оружием им служил небольшой дакский меч сика. Первоначально таким вооружением пользовались только уроженцы Фракии, но позднее название «фракиец» перешло на экипировочный комплекс вне зависимости от национальности бойца. Поэтому Спартак мог иметь любую национальность, быть представителем какого угодно народа.

О том, как он попал в гладиаторскую школу, пишет Флор: «Спартак, этот солдат из фракийских наемников, ставший из солдата дезертиром, из дезертира разбойником, а затем за почитание его физической силы гладиатором». Плутарх, описавший Третью рабскую войну в сочинении «Сравнительные жизнеописания» в главе, посвященной Марку Лицинию Крассу (114–53 гг. до н. э.), заметил, что в противоположность римлянину Крассу «Спартак, человек, не только выдающейся отваги и физической силы, но по уму и мягкости характера стоявший выше своего положения и вообще больше походивший на эллина, чем можно было ожидать от человека его племени». О дезертирстве и разбойничьем периоде жизни Спартака Плутарх умалчивал. Это и понятно, коль бывшего разбойника с далеко не мягким характером античный автор сравнивал с эллином.

Далее в рассказе Плутарха вызывает интерес любопытный эпизод, отсутствующий в сочинениях других античных историков. Наличие данного эпизода у Плутарха современные исследователи расценивают как авторскую выдумку, привносившую некий сакральный штрих в судьбу главаря повстанцев. «Рассказывают, что однажды, когда впервые он (Спартак) был приведен в Рим на продажу, увидели, в то время как он спал, обвившуюся вокруг его лица змею, — повествует Плутарх. — Жена Спартака, его соплеменница, одаренная, однако, даром пророчества и причастная к Дионисовым тайнам, объявила, что этот знак предуготованной ему великой и грозной власти, которая приведет его к злополучному концу». Памятуя о похожести двух лидеров предыдущих рабских войн на Сицилии, это очевидный след, ведущий к людям, готовившим побег гладиаторов и последующее выступление рабов. Еще задолго до бегства гладиаторов и восстания рабов авторы мятежа разработали легенду об избранности предводителя повстанцев, продумали сакральную составляющую личности вождя, дающую ему ореол силы и власти над судьбами людей. Но так как Спартак — буду называть его этим именем — не был магом, как Евн, или гаруспиком, как Сальвий, то к нему приставили другого человека — женщину, посвященную в таинства и способную истолковывать волю богов. Налицо уже знакомый прием создания образа лидера, отмеченного божественным вниманием: еще до начала первого сицилийского восстания Евн всем сообщил, что по воле Сирийской Богини он будет царем.

Предполагаю, что карфагенские заговорщики предложили Спартаку нечто большее, чем свободу, при условии, что он — уроженец Фракии или другой страны. Но если он оказался их сородичем, потомком пунийских беженцев (а я полагаю, что он им был), тогда можно сказать с большой долей уверенности, что Спартак не служил марионеткой и простым исполнителем замыслов координационного центра. Он принадлежал к малочисленной группе людей, посвященных в стратегические цели восстания. В противном случае Спартака принесли бы в жертву, как это случилось с его предшественниками — Еномаем-Антиохом и Афинионом, наследовавшим титул царя после смерти Сальвия-Трифона. Будь Спартак обычным бунтарем, возжелавшим свободы, он покинул бы товарищей и искал способ перебраться на родину во Фракию. И наконец, забегая вперед, скажу: если бы Спартак был подставным лидером, римляне обязательно нашли бы его тело после финальной битвы при Силаре.

У меня есть предположение, что финальная битва, описанная греческими летописцами, — фикция, потому что в первоисточниках не указывается место и дата этой битвы. Силар — река (современное название Селе). Считается, что битва произошла у истоков реки, не называя конкретного места, в 71 году до н. э. (Истоком реки может быть пруд, озеро, болото, расщелина в горе и т. д.)

В классических источниках имеется описание последнего боя с множественными восхвалениями храбрости, отваги и героической смерти вождя повстанцев, но в итоге тела Спартака так и не нашли, хотя Красс приказал своим офицерам разыскать его. Эти всезнайки — греческие историки — могли просто придумать героически-трагический финал, потому что нужно же было им как-то закончить эту историю. На такую мысль меня навели большие расхождения в источниках при описании Аппианом и Плутархом военных действий.

По моему мнению, Спартак дал последний бой на реке Казуент, где он ранил в бедро римского квестора Тремеллия Скрофу, что четко зафиксировал римский военный писарь. (Этот эпизод запечатлен на помпейской фреске, где Спартак преследует раненного копьем римлянина.) После этого нет конкретных сведений о дальнейших передвижениях армии Спартака и преследующей ее армии Красса. Упоминаются лишь частые столкновения с римлянами, отчего повстанческое войско истощило свои ресурсы. По всей видимости, Красс захватил остатки дезорганизованной толпы, состоявшей из малого числа воинов и большинства некомбатантов, т. е., женщин и детей. Спартака и его ближайших соратников там уже не было.

В странной истории с побегом фигурирует еще один персонаж, на мой взгляд, заслуживающий большего внимания. Это ланиста, хозяин гладиаторской школы, откуда бежали Спартак и его товарищи. Звали его Гней Корнелий Лентул Батиат. О нем известно лишь, что он был основоположником гладиаторской школы в Капуе и имел виллу в окрестностях города. Некоторые исследователи, например британский ученый Шэкстон Бейли, отмечают, что имя Batiatus, записанное древними историками, — это искаженная форма от Vatia. Это значит, что настоящее имя ланисты не римское. Имя Cervilius Vatia могло быть преобразовано римлянами в Cornelii Lentuli Batiatus. Корень -cerv- в имени Сервилиус означает слугу. Таким образом, ланиста не был римлянином и, по-видимому, не был прежде свободным, так как ланистами становились бывшие рабы-гладиаторы, получившие свободу.

Поведение ланисты Ватии накануне побега гладиаторов мне видится более чем странным. Античные историки повествуют о том, что Ватия узнал о готовящемся побеге, в котором поначалу собирались участвовать 200 человек, и будто бы пытался его предотвратить. Вероятно, так он заявлял на дознании. Но факт остается фактом: после первой попытки побега хозяин гладиаторской школы не увеличил стражу. Это первое. Второе: узнав о заговоре, он обязан был сообщить местным властям, и те приняли бы меры по усилению охраны. Потом должно было начаться расследование. Но ничего из перечисленного не произошло. О дальнейшей судьбе ланисты Ватии ничего не известно, и нет смысла строить догадки, но то, что своим бездействием хозяин гладиаторской школы помог беглецам, очевидно. И как ко времени он отправил повозки с оружием в другой город! В подобной ситуации, после того как ему стало известно о готовившемся побеге рабов-гладиаторов, разумнее было бы не рисковать с отправкой.

Нечего и говорить, Сервилий Ватия был причастен к заговору. В противном случае бунтовщики-гладиаторы не совершили бы побег и окончили жизнь распятыми на столбах. Видимо, Ватия, несмотря на очевидные выгоды от своей коммерческой деятельности, симпатизировал скрытой оппозиции кампанских общин.

Необходимо помнить, что южноиталийские города не были лояльны Риму. Еще со времен Второй Пунической войны жители южной Италии содействовали Ганнибалу Барке. Капуя, Нола и другие города объявили о своем отделении от Рима, за что впоследствии жестоко были наказаны римлянами.

Исследователи предполагают, что к Спартаку присоединились многие италики, в 91–88-х годах до н. э. воевавшие против Рима. В ходе Союзнической войны больше всего от римского оружия пострадали южные провинции — Кампания, Самний и Лукания. Поэтому восставшим рабам удалось без труда занять почти всю южную часть Италии. Они захватили города Нолу, Нуцерию, Фурии, Консенцию, Метапонт, не применяя никаких осадных орудий. Просто жители городов открыли повстанцам городские ворота.

«Эти успехи привлекали в войско Спартака все больше и больше рабов, — пишет Саллюстий, — увеличив их численность до 70 тысяч. Многие восставшие, опьяненные успехами, требовали идти навстречу римлянам, но Спартак убедил их двинуться в Луканию, чтобы пополнить войска рабами-пастухами... При вести о его приближении, — продолжает Саллюстий, — рабы восставали против римлян, происходили массовые насилия рабов над своими бывшими господами». Все же, несмотря на полный успех на юге, Спартак повел свою армию почему-то на север. Плутарх считал, что Спартак хотел бежать на север в Цизальпийскую Галлию и распустить своих людей. Это не имело смысла. Если бы он намеревался бежать вместе с галлами, зачем нужно было вести за собой толпы народа с юга Италии? По версии Аппиана и Флора, Спартак со своей армией намеревался идти на Рим. Существует также предположение, что Спартак собирался перейти Альпы и двинуться в Испанию, где серторианцы вели войну против Рима. Но после убийства Сертория они повернули обратно на юг.

Не думаю, чтобы римлянин Серторий пошел на контакт с мятежными рабами, так как Спартак и вся его армия рабов для римлян-серторианцев оставались врагами Рима. Нужно понимать: Серторий поднял мятеж не против Римской республики, а против диктатора Суллы и его сторонников сулланцев. По-видимому, Спартак, следуя рекомендациям своих умных советников, знавших об опыте Второй Пунической войны, двинул свою армию в северную Италию, планируя поднять всегда непокорных галлов Цизальпийской Галлии против римского господства, как когда-то поступил Ганнибал Барка. В то время галльские племена поддержали Ганнибала, направив в пунийскую армию, сильно пострадавшую от непогоды, 60 тысяч воинов. Также Спартак, вероятно, надеялся использовать то обстоятельство, что при завоевании Цизальпийской Галлии множество местных жителей были депортированы в южные области Италии, в то время как оттуда выводились колонии на север. Очевидно, Спартак и его военные советники рассчитывали на помощь и этой части галльского населения — потомков южан.

По пути на север весной 72 г. до н. э. армия Крикса пыталась задержать легионы консула Луция Геллия Публиколы (136–52 гг. до н. э.) в то время, как Спартак со своими отрядами двигался ускоренным маршем на север — но была разбита у подножья горы Гарган в Апулии. Спартак вынужден был вернуться. Снова применив ганнибаловский принцип неожиданности, он напал на легионы консула Гнея Корнелия Лентула (115–66 гг. до н. э.), а потом, развернув свою армию, разбил Геллия. Эта победа была омрачена огромным числом погибших повстанцев, в том числе гибелью Крикса.

Спартак почтил память павших, устроив гладиаторские бои по римскому обычаю. Аппиан сообщал, что в жертву убитому Криксу и его товарищам Спартак принес 300 знатных римских военнопленных. Флор об этом написал так: «Даже и погребение вождей, павших в сражении, он справлял торжествами...Он приказывал пленным с оружием в руках сражаться около погребального костра».

Гладиаторские бои с участием пленных традиционно трактовались как попытка преподать римлянам моральный урок и дать им прочувствовать на собственном опыте несчастье быть гладиатором. По моему мнению, в этих боях проявилось желание Спартака во всем подражать своему герою — Ганнибалу. Из воспоминаний пленных было известно: после тяжелейшего перехода через Альпы Ганнибал, прежде чем произнести речь, показал своим воинам потрясающее зрелище. Военнопленных, измученных тяжелыми оковами, бичеванием, голодом и жаждой, по его приказанию вывели на арену, со всех сторон окруженную пунами. Через переводчика Ганнибал спросил у пленных, кто из них согласится сразиться с товарищем по несчастью при условии, что победитель получит свободу, боевого коня и вооружение, а побежденный избавится от непереносимых мук. Все горцы с восторгом согласились. Эта схватка — не на жизнь, а на смерть — продемонстрировала воинам Ганнибала их собственное положение, ничем не отличавшееся от положения пленных: победить или умереть — другого выхода у них не было. И Спартак, устраивая гладиаторские бои, пытался показать восставшим рабам, опьяненным свободой и безнаказанностью, что ожидает их всех в случае поражения.

Далее при описании событий в сочинениях античных историков возникают разночтения. Сохранились две наиболее полные версии у Плутарха и Аппиана Александрийского. Аппиан был уверен в том, что после разгрома консульских армий Спартак, также понеся потери, изменил свое решение идти на Рим, потому что «он считал себя еще не равносильным римлянам, так как войско его далеко не было в достаточной боевой готовности: ни один италийский город не примкнул к мятежникам». О походе рабского войска на север Аппиан не упоминает. Плутарх, наоборот, подробно описывает стремительный марш Спартака на север и одержанную им победу над проконсулом Цизальпийской Галлии Гаем Кассием Лонгином (? — после 66 г. до н. э.) близ города Мутины (совр. Модена). «Огромная армия повстанцев прорвалась в долину реки Пад (совр. По) по Эмилиевой дороге, — писал Плутарх. — У Мутины проконсул Гай Кассий с двумя легионами преградил им путь, но... был разбит наголову, понес огромные потери в людях и сам едва спасся». Спартак пополнил свою армию рекрутами-галлами, обучил новобранцев и двинулся обратно в Италию, из чего следует, что цели похода на север он не достиг — ему не удалось поднять галлов на восстание.

Причины тому могли быть разные: возможно, оттого что за 30 лет оккупации Цизальпийской Галлии римляне уничтожили наиболее пассионарные племена лигуров; а может быть, оттого что местные жители предпочли приобретенное благополучие римских граждан неверной судьбе бунтовщиков. Как уже говорилось, классические источники содержат серьезные расхождения в описаниях событий с середины 72 до лета 71 годов до н. э., когда армия повстанцев вернулась на юг.

С этого времени прежде хорошо организованная — и потому успешная — Третья рабская война приобретает характер отдельных неудачных столкновений мятежников с регулярной римской армией под началом Марка Лициния Красса, которому сенат поручил миссию подавления восстания. В конце лета 71 года до н. э. армия рабов находилась в окрестностях города Фурии, где Красс одержал над ними победу. Сначала он разбил стоявший отдельным лагерем 10-тысячный отряд, а затем и основные силы под командованием Спартака. Предполагается, что осенью того же года с остатками войска Спартак отступил на крайний юг полуострова, где, по сообщениям древних авторов, пытался договориться с киликийскими пиратами, чтобы те перевезли его войско на Сицилию. Это невероятное и бездоказательное предположение возникло, возможно, из-за обвинений, сделанных Цицероном в адрес сицилийского пропретора Гая Верреса, с целью собственного обогащения вымогавшего у сицилийцев припасы и оружие под предлогом возможного нападения рабов.

В самом деле, если имелась тайная договоренность Спартака с киликийскими пиратами, вряд ли о ней было известно римскому историку Саллюстию, бывшему в 71 году до н. э. подростком 15 лет, не говоря о греческих авторах, писавших о событиях Третьей рабской войны многие десятилетия спустя. Тем не менее «эпизод с пиратами» со временем оброс различными версиями. Например: предводитель пиратов не смог собрать необходимое количество судов для переброски армии рабов на остров; переправе помешали шторма, обычные в это время в Мессинском проливе; Плутарх пишет, что пираты, взяв плату, обманули повстанцев; существует также версия подкупа пиратов римлянами; есть и другие версии. Но все эти версии не отвечают на вопрос: зачем италикам (самнитам, марсам и др.), воевавшим за свои гражданские права, а также рекрутам-галлам и другому разбойному люду покидать Италию?

По существу, древние авторы, а вслед за ними историки Нового времени, равно как и многие современные исследователи, не видели цели Третьей рабской войны, ясно обозначенной в ее итогах. Инициаторы этой войны и не думали освобождать рабов или отстаивать вместе с италиками их гражданские права. Перед Спартаком и его ближайшими доверенными людьми, присланными из координационного центра, стояла задача: как можно дольше удерживать в активном состоянии повстанческую армию на территории Италии, непрерывно пополняя ее местными жителями, тем самым разоряя города, поселки и огромные рабовладельческие хозяйства. И эта задача выполнялась с переменным успехом до тех пор, пока в конце 71 года до н. э. Спартак с его войском, из которого больше одной трети были некомбатанты, оказался на маленьком Регийском полуострове, потому что римляне своими активными действиями вынудили его отойти на крайний юг. В это время Красс решил запереть армию восставших возле Регия.

За короткое время римские солдаты вырыли широкий ров длиной 55 км, перекрыв полуостров. Древнегреческие авторы и здесь расходятся во мнениях. Плутарх был уверен в том, что римляне выстроили высокую стену. Аппиан же утверждал: «Красс отрезал армию Спартака рвами, валами и палисадами». Спартак со своими последователями оказался в ловушке, стало не хватать пищи. Впрочем, после нескольких неудачных попыток самым сильным воинам и их вождю все же удалось прорваться, оставив обозы с женщинами, детьми, стариками и ранеными и предоставив их своей участи. Аппиан считал, что во время прорыва восставшие потеряли шесть тысяч утром и шесть тысяч вечером. Плутарх оценивал потери как одну треть армии Спартака, пробившуюся через римские заграждения.

Далее события развивались по наклонной, приближая повстанческую армию к ее трагическому финалу. Вернувшемуся из Испании Гнею Помпею сенат приказал двинуть римские легионы на юг на помощь Крассу. Также сенат послал подкрепление под командованием проконсула Македонии Марка Теренция Варрона Лукулла (116–56 гг. до н. э.). После прорыва, покинув Регийский полуостров, Спартак направился к порту Брундизий, возможно, предполагают историки, чтобы отплыть во Фракию.

Не собираюсь подсчитывать, сколько потребовалось бы торговых судов вместимостью не более 100 человек вместе с гребцами, чтобы перевезти 20 тысяч мятежников. Но, если предположить, что Спартак хотел бежать во Фракию лишь с ближайшими соратниками, бросив свое войско, то и тогда опасное путешествие в декабре по Адриатическому морю могло закончиться трагически. По моему мнению, Спартак и его так называемая армия хотели пограбить порт и стоявшие в нем богатые купеческие корабли. До Брундизия повстанцы не дошли, так как им преградили путь передовые части Лукулла.

Исследователи считают, что после того, как Спартак отказался от идеи захватить порт Брундизий, возникли разногласия между ним и его полководцами, и отряд галлов во главе с Ганником и Кастом откололся от основных сил. Во-первых, осуществлению идеи захватить Брундизий помешала армия Лукулла. Во-вторых, причина разногласий между Спартаком и галлами другая. Если посмотреть на карту античной Италии, можно видеть те области, где двигалась колонна повстанцев, медленно приближаясь к Брундизию. Это все те же Самний, Бруттий, Лукания. Жители из окрестных поселений сочувствовали восставшим и присоединялись к ним семьями и целыми общинами. Это была уже не армия, а неорганизованная толпа, грабившая города и богатые римские виллы.

Галлы-гладиаторы, уцелевшие в битвах, а также рекруты из Цизальпийской Галлии жили замкнуто из-за языкового барьера и потому обособленно от этой орды. Они, хотя считали себя воинами, закаленными в боях, были такими же мародерами и грабителями, как и вновь прибывшие рабы и поселяне, еще не обученные военному делу. Но так как Спартак делил добычу поровну, а награбленное золото шло только на покупку железа для изготовления оружия, галлы, очевидно, считали себя обделенными, что вызывало их недовольство.

Последние неудачи при столкновении с регулярной римской армией показали полную неподготовленность рабского войска. По этим причинам Ганник и Каст со своими соотечественниками ушли от Спартака и его орды, решив разбойничать самостоятельно (для чего, собственно, рекруты-галлы и пришли в Италию). Они стали лагерем у Луканского озера, где их настиг Красс, преследовавший Спартака. Здесь в битве на озере погибли 12 300 бойцов, в том числе и предводители галлов. Спартак отступил еще раз к Петелейским горам в Бруттий. Вероятно, после последней стычки с римлянами на реке Казуент, о чем уже говорилось, Спартак тайно покинул лагерь восставших вместе с ближайшими людьми (возможно, с женой, пророчицей Диониса) и скрылся в Петелейских горах.

Нужно отдать должное фантазии древнегреческих авторов. Несмотря на недостоверность и противоречивость сведений о месте, времени финальной битвы и о смерти Спартака, древние историки постарались описать эту битву как можно более впечатляюще, хотя, как обычно, с разночтениями. Флор, правда, ограничился немногословной фразой: «Спартак храбро сражался в первом ряду, пал как полководец». Аппиан сообщает, что Спартак «был ранен в бедро дротиком; опустившись на колено и выставив вперед щит, он отбивался от нападавших, пока не пал вместе с большим числом окружавших». Плутарх утверждает: «Перед началом боя ему (Спартаку) подвели коня, но он выхватил меч и убил его, говоря, что в случае победы получит много хороших коней от врагов, а в случае поражения не будет нуждаться и в своем. С этими словами он устремился на Красса. Ни вражеское оружие, ни раны не могли его остановить, и все же к Крассу он не пробился и лишь убил двух столкнувшихся с ним центурионов. Наконец, покинутый своими соратниками, бежавшими с поля боя, окруженный врагами, он пал под их ударами, не отступая ни на шаг и сражаясь до конца».

Не имея желания критиковать античные источники, а также их авторов и завершая рассказ о Третьей рабской войне, хочу привести слова древнеримского историка Тита Ливия, сказавшего: «Раз дело касается столь древних событий, я буду считать достаточным признать за истину то, что похоже на истину».

В результате Третьей рабской войны: 1) значительная часть территории страны была опустошена повстанческими армиями, и многие города были разграблены. Это привело к серьезному сельскохозяйственному кризису, из которого Риму не удалось выйти до самого падения Римской республики; 2) под влиянием восстания ослабели позиции рабовладельческого хозяйства — богатые люди теперь предпочитали пользоваться услугами не купленных рабов, а рожденных у себя в имении, чаще отпускали рабов на свободу и предоставляли им землю в аренду. Надзор за рабами с этого времени является не только частной проблемой, но и государственной; 3) римляне постарались улучшить положение италиков, чтобы удержать их от новых выступлений. В 70 году до н. э. цензоры внесли в списки римских граждан всех италиков, получивших теоретические права на этот статус в годы Союзнической войны; 4) Третья рабская война повлияла на карьеру Гнея Помпея и Марка Красса, использовавших успехи в подавлении восстания, общественное признание и угрозу своих легионов в консульских выборах в 70 году до н. э. Их действия в значительной мере способствовали подрыву римских политических институтов и в конечном счете превращению Римской республики в Римскую империю.

ГЛАВА 5. НОВОЕ ОРУЖИЕ ПРОТИВ ПЕРВОЙ РИМСКОЙ ИМПЕРИИ

Карфагенский орден во главе с координационным центром вновь одержал незримую для посторонних глаз, но существенную победу. Впрочем, лидеры КЦ не удовлетворились достигнутыми результатами, так как, несмотря на разорение и хаос в стране, Рим после всех потрясений стал еще более политически сплоченным, мобилизовав все свои силы.

Куда скрылись руководители и члены ордена после подавления восстания Спартака, неизвестно. Это могла быть Сицилия — надежная бывшая карфагенская колония, а также Испания, равно как и Корсика, Мальта, Сардиния, Северная Африка, Кипр, Балеары — все те земли, где когда-то их финикийские предки основали колонии, а теперь жили семьи потомков беглецов из давно поверженного Карфагена. Часть бывших пунов осела в разоренной Италии, чтобы всегда снабжать информацией своих духовных лидеров и стратегов.

Мне представляется, лидеры КЦ отчетливо понимали: хотя последняя рабская война вызвала цепь незначительных восстаний и неорганизованных бунтов, продолжавшихся в Италии до 60 года до н. э., эти выступления рабов и мелких земледельцев не могли по масштабности сравниться с тремя предыдущими рабскими войнами на Сицилии и в Италии — это во-первых; во-вторых, Рим был по-прежнему так силен, что из всех кризисных ситуаций выходил победителем. До конца I века до н. э. спонтанные мятежи происходили в Испании, Египте, Галлии, в провинциях Северной Африки, но всегда Рим оперативно подавлял их своей мощью.

Очевидно, понадобилось длительное время, прежде чем новое поколение руководителей возрожденного координационного центра, проанализировав итоги трех рабских войн и других восстаний, приняло неординарное решение, что говорит о выдающихся способностях духовных лидеров КЦ. Их стратегическую доктрину можно выразить следующими словами: если противника нельзя уничтожить обычным оружием, нужно применить совершенно новый тип оружия, которое действовало бы наверняка. Это идеологическое оружие: идея, подчиняющая сознание, и универсальная религия, в основе которой не страх перед богом и его наказанием, а всепрощение и любовь ко всем человеческим существам независимо от их социального происхождения, общественного положения, национальности, пола и расы. Непременным атрибутом новой религии должна быть жертвенность новоявленного полубога-получеловека — он должен был родиться от смертной женщины и Бога, — его самопожертвование и искупление собственной жизнью грехов всех людей.

Это была гениальная идея, первая коммунистическая идея равенства перед Богом, несущим людям любовь. «Бог не железною рукою наводит порядок, — восклицал потрясенный Фридрих Ницше (1844–1900 гг.), — но действует любовью. И сам есть Любовь». В этом заключались привлекательность новой религии и ее непохожесть на все остальные — политеистические и монотеистические. И в этом таилась опасность для тех, кому она была предназначена.

Как создавалось учение Иисуса Христа

Неизвестно, кто назвал новое божество Иисусом Христом. В официальной науке считается, что Христос — это греческий перевод слова «мессия» («машиах» с древнееврейского).

О христианстве и его вымышленном основателе написано столько, что в этих горах из папируса, пергамента и бумаги теряются ответы на очень важные вопросы. Впрочем, этих ответов не должно быть по определению, так как, не говоря о христианских богословах — профессиональных популяризаторах христианской религии, — критики христианства в своих работах отталкивались от Евангелий, описывавших рождение, жизнь и смерть Иисуса Христа как исторической личности. Вот почему для исследователей, как сторонников точки зрения историчности Иисуса, так и их противников, значимы хронологические рамки и ответ на вопрос: когда родился Иисус Христос.

Для современных историков эта дата особенно важна при изучении истории, например, 3-тысячелетней давности, так как в европейском летоисчислении год рождения Христа считается нулевым на шкале времени. От него отсчитываются все остальные даты событий, происходивших до Рождества Христова и после него. Это эталонное событие легло в основу хронологической таблицы И. Скалигера (1540–1609 гг.) — Д. Петавиуса (1581–1652 гг.), ею пользуется по сей день большинство жителей планеты. До Скалигера историки использовали хронологические системы, какие находили в источниках, например, для описаний событий античности — по олимпиадам (у греков), по консулам или от основания Рима, от сотворения мира (у иудеев).

Несмотря на то что многие современные исследователи усматривают в создании скалигеровской таблицы выполнение политического заказа, ученый проделал грандиозную работу. В основу своей хронологической версии Скалигер положил восстановленные им на основании обширных цитат у византийских историков хронологические сочинения уже упоминавшегося отца церковной истории Евсевия Кесарийского, его предшественника Секста Юлия Африкана (ок. 160 — 240 гг.), а также труды их продолжателей — Иеронима Стридонского (342–419/420 гг.), Идация (394–469 гг.) и др.

И все же проделанная Скалигером и его коллегами работа оказалась недостаточной, так как трудность датировки заключается в нахождении точки отсчета. Дата рождения Иисуса определена современными исследователями весьма приблизительно. Самым ранним обычно называется 12 год до н. э. (год прохождения кометы Галлея, которая, по некоторым предположениям, могла быть Вифлеемской звездой), а самым поздним — 4 год до н. э. (год смерти Ирода I Великого; крестная смерть определяется 30-33 гг. н. э.). Современные исследователи-ревизионисты пошли еще дальше: на основании математических расчетов, они вывели новую дату рождения Иисуса — 1152 год н. э., то есть, отсчет времени, как и в предыдущих случаях, начинается с нулевого года, года рождения Христа.

Это жонглирование числами еще больше запутывает ситуацию и уводит от главного: христианская религия создавалась как идеологическое оружие, направленное на подрыв могущества и в конечном итоге на уничтожение Первой Римской империи с центром в Риме. С этой позиции вопрос о датах рождения и смерти Иисуса Христа не имел смысла. Создатели и разработчики христианства — аналитический центр при КЦ — не беспокоили себя такими пустяками. Строя сюжет Евангелий, они выбрали ориентировочные даты, соотнесенные с конкретными историческими лицами, связанными с сюжетной канвой легенды о полубоге-получеловеке: Ирод I Великий и побиение младенцев в Вифлееме, бегство святого семейства в Египет, затем смерть тирана в 4 году до н. э.(или в соответствии с иудейским летоисчислением) — первый маркер, им определялось рождение сына Божьего; Понтий Пилат, префект Иудеи в 26–36 годах н. э. (или в соответствии с римским летоисчислением), суд синедриона, утверждение Пилатом смертного приговора — второй маркер, указывавший на смерть.

Между этими двумя маркерами поместили историю об Иисусе и его учении, которое, согласно более поздним Деяниям святых апостолов, безграмотные апостолы, не знавшие иных языков, кроме простонародного арамейского, проповедовали по всей ойкумене. Для объяснения знаний языков в Деяниях описано чудо: «И явились им разделяющиеся языки, как бы огненные, и почили по одному на них. И исполнились все Духа Святаго, и начали говорить на иных языках». Апостолы получили дар исцелять, пророчествовать и способность говорить на разных наречиях, неся учение Иисуса Христа всем народам в обширной Первой Римской империи.

Собственно, учения как такового поначалу не было. Идея была вброшена в общество, а позднее обросла письменными источниками. Сначала среди рабов, всегда ожидавших чуда и спасения от безнадежного невольничьего существования, распространились слухи об Иисусе, сыне Бога, рожденном от непорочного зачатия смертной женщиной, о чудесах, совершенных им, об исцелении больных и воскрешении мертвых. Слухи об Иисусе ширились, переходя из города в город, из поселка в поселок, от имения к имению, а разносили их апостолы, ученики Иисуса, будто бы знавшие его лично и слышавшие его проповеди.

Мне представляется, проповедники, называвшие себя апостолами, были образованными и хорошо подготовленными людьми, способными увлечь слушателей рассказом и овладеть их вниманием, для чего необходимы были навыки ораторского искусства. Помимо того, проповедники говорили на языке той страны, где они популяризировали новое учение. Этого не могли бы сделать апостолы, упоминаемые в Евангелиях и Деяниях, не знавшие ни грамоты (рыбаки Петр и Андрей, Иоанн и Иаков Зеведеевы), ни иностранных языков (сборщики налогов Матфей Алфеев и Иаков Алфеев и другие). Поэтому все 12 евангельских апостолов — персонажи ролевые и вымышленные.

Легенду о простых неграмотных посланниках Христа создали неслучайно, поскольку авторы новой религии предполагали внедрить ее в самые низшие слои многонационального населения Первой Римской империи. По их замыслу, устная проповедь должна была исходить от людей такого же низкого происхождения, как и слушатели. В первую очередь, учение, изложенное простым и доступным языком, было рассчитано на аудиторию, состоявшую из многочисленных рабов, выходцев из Восточного Средиземноморья, Фракии, Малой Азии, берегов Понта. Судя по всему, в обязанности апостолов входило и основание общин учеников.

Исследователи считают, что три так называемых синоптических Евангелия из четырех канонических (Евангелия от Матфея, Марка и Луки) имели общий первоисточник — «источник Q», в чем они абсолютно правы с поправкой на то, что последнее из канонических — Евангелие от Иоанна — также является вариантом «источника Q» , но отличается от остальных манерой изложения, что обусловлено его задачами. Таким первоисточником был стилистически упрощенный и переложенный в форму устного повествования сценарий истории об Иисусе, чтобы сделать повествование доступным для восприятия и более удобным для распространения среди неграмотной аудитории. Затем новый, уже упрощенный сценарий скопировали с некоторыми изменениями в копиях и растиражировали. Так появились четыре канонических Евангелия и неизвестное число апокрифических. Евангелия-копии могли быть изготовлены вслед за основным сценарием («источником Q») или одновременно с ним. Но главная цель Евангелий состояла в утверждении и распространении доктрины новой религии.

Живший в II веке богослов и один из отцов церкви Ириней Лионский (115/120 или 130/140 — 202 гг.) объявил четыре книги — Евангелия от Матфея, от Марка, от Луки и от Иоанна — авторитетным писанием церкви, так как, писал он, «подлинны лишь те Евангелия, где содержатся определенные утверждения касательно христианской веры, а вера соединяется в церковной общине, восходящей к апостолам». Утвердив догматическое единство четырех Евангелий, Ириней в то же время как бы подчеркнул, что каждое из них имеет собственные задачи.

1.

Согласно церковной традиции, первой книгой в Новом Завете считается Евангелие от Матфея. Строго говоря, Евангелие от Матфея могло быть как первым, так и последним, поскольку оно было всего лишь копией основного сценария, отличающейся от остальных канонических Евангелий многочисленными ссылками на ветхозаветные пророчества, упоминаниями иудейских обычаев и законов. Опираясь на эти особенности, исследователи пришли к однозначному выводу о том, что Евангелие от Матфея было написано иудеем и для иудеев. Такому стереотипу следовали все библеисты несмотря на отсутствие каких-либо указаний на личность автора.

Так, немецкий библеист Д. Гатри утверждал, что «многочисленные текстуальные признаки свидетельствуют о том, что автором Евангелия мог быть иудей-христианин, писавший для таких же христиан-иудеев». В пользу христианина-иудея как будто говорит и древняя традиция, приписывавшая авторство сборщику податей, ставшему апостолом по зову Иисуса: «Иисус увидел человека, сидящего у сбора пошлин, по имени Матфей, и говорит ему: следуй за Мною. И он встал и последовал за ним». Речь идет об одном из мытарей — т. е. сборщике пошлин, — глубоко презираемых иудеями. Мытари состояли на службе у римского префекта, представлявшего в провинции Иудея оккупационную власть, и иудеи считали мытарей предателями своего народа, презирали их и не общались с ними. Стали бы правоверные иудеи, не отличавшиеся терпимостью к инакомыслию, слушать проповеди всеми презираемого сборщика пошлин? Риторический вопрос.

Предназначенность Евангелия для иудеев также довольно спорная. Впервые о предназначенности Евангелия от Матфея для иудейской аудитории писал Евсевий Кесарийский в «Церковной истории»: «Матфей первоначально проповедовал евреям; собравшись же к другим народам, вручил им свое Евангелие, написанное на родном языке». Нисколько не придавая значения тому, какой язык для евреев был родным, Евсевий ссылается на рассказы святого апостольского мужа Папия Иерапольского (ок. 70 — 156 гг.): «Матфей записал беседы Иисуса по-еврейски, переводил их кто как мог». И это — откровенные фантазии Евсевия, так как Папию, в отличие от Евсевия, жившего в III-IV веках, то есть через 200 лет после изгнания иудеев из Палестины в 135 году, было отлично известно о том, что палестинские иудеи I века писали и говорили на арамейском.

Распространенное мнение о том, что Евангелие от Матфея изначально писалось на арамейском, также не находит подтверждения и основано лишь на замечании Иеронима Стридонского о том, что ему довелось видеть оригинал Евангелия от Матфея на араме, находившийся в Кесарийской библиотеке, собранной мучеником Памфилом (240 или 250 — 309 гг.). Между тем, Евангелия от Матфея, написанного арамейским языком, не существует, но ученые заявляют, будто оригинал был утерян и сохранилась его копия на койне.

Но вероятнее всего первоисточник (Q) и все его копии создавались на греческом, так как в то время койне являлся языком лингва франка, то есть был общепринятым языком в Восточном Средиземноморье, а Иероним действительно мог видеть Евангелие, написанное по-арамейски, потому что к V веку, когда жил Иероним, новозаветные книги были переведены на коптский, армянский, эфиопский и другие языки, в том числе и арамейский.

При внимательном прочтении бросается в глаза неоправданная загруженность текста ссылками на обычаи, законы и т. д. Похоже на то, что автор поставил своей задачей знакомство слушателей/читателей неиудеев с иудейскими обычаями, законами и пророчествами, что жителям Иудеи — правоверным иудеям — особенно и не нужно было.

Также вызывает интерес более поздняя вставка родословия Иисуса Христа. Как известно, первые христиане не стеснялись изменять и дополнять тексты Евангелий, что повлекло за собой разночтения в канонических источниках. Об этом писал апостол Павел в Первом послании к Тимофею, призывая того «увещевать некоторых, чтобы они не учили иному и не занимались баснями и родословиями бесконечными, которые производят больше споры, нежели Божие назидание в вере».

Например, в Евангелии от Луки Иисус ведет свое родословие от Адама, а в Евангелии от Матфея — от праведного праотца Авраама. В последнем случае родословие Иисуса, идущее по восходящей линии от Авраама до Иосифа Обручника, земного отца полубога, имело целью показать арайго, т. е. родовую линию, состоявшую из праведников и царей, в которой должен был, в соответствии с пророчествами, родиться мессия-Христос. А частые ссылки на иудейские мессианские пророчества нужны были, чтобы предъявить неиудеям доказательство исполнения пророчеств о приходе Христа, который спасет всех людей.

Правда, иудеи ждали собственного Мессию, который освободит их от римского господства, но об этом авторы Евангелий умолчали, так как не намеревались приобщать к новой религии правоверных иудеев, воспринимавших распятие и смерть бога как богохульство. Поэтому вопрос об авторстве и предназначенности Евангелия от Матфея для иудеев остается весьма спорным. В целом Евангелие от Матфея ставило себе задачей аргументацию появления не иудейского мессии, а Христа-Спасителя всего человечества, пришествие которого произошло в Иудее.

2.

Если 12 апостолов, первых учеников Иисуса, в том числе условные авторы двух Евангелий — Евангелия от Матфея Алфеева и Евангелия от Иоанна Зеведеева, — персонажи полностью вымышленные, то два апостола «из числа 70», Иоанн Марк и Лука, мне представляются реальными личностями. Им обоим приписывается написание Евангелий от Марка и Луки соответственно.

О Марке (которого, может быть, звали и вовсе не Марк), как и об остальных последователях Иисуса, информация крайне ограниченная. Родился он в Киренаике в Северной Африке, по другой версии, более удобной для обоснования причастности Марка к евангельскому событийному ряду, он родился в Иерусалиме, где жил с матерью по имени Мария. Согласно Деяниям святых апостолов, в доме ее семьи собирались верующие. Участие будущего апостола Марка в евангельской истории анонимный автор подтверждает эпизодом ареста Иисуса в Гефсиманском саду: «Один юноша, завернувшись по нагому телу в покрывало, следовал за Ним; и воины схватили его. Но он, оставив покрывало, нагой убежал от них». Традиция утверждает, что тем странным нагим юношей оказался будущий апостол.

Марк был учеником Петра, продиктовавшего ему, по преданию, текст Евангелия. По выражению Иеронима Стридонского, «при составлении этого Евангелия Петр рассказывал, Марк писал». Считается также, что Марк, будучи епископом в Александрии, посетил своего учителя в Риме и там написал Евангелие. По всем признакам оно писалось исключительно для римских христиан.

Возможен и другой сценарий: александрийский епископ привез в Рим одну из греческих копий Евангелия для ее перевода на «народную латынь», так как римская паства, состоявшая из рабов и представителей низших сословий, других языков не знала. К тому же, что более существенно, — в Риме, столице могущественной империи, христианская община увеличилась и окрепла настолько, что потребовалось Евангелие, написанное на латыни.

Евангелие от Марка наиболее краткое из четырех канонических, но именно оно является первым из них, представляя собой предисловие ко всей истории Иисуса Христа, изложенной более полно в двух синоптических Евангелиях — от Матфея и от Луки. Только у Марка упоминается трагическая гибель загадочной личности под именем Иоанна Крестителя. Собственно, эта смерть, несмотря на то что ей посвящено всего несколько стихов, является центром всего повествования Евангелия от Марка, и с нее начинается легенда о деятельности Христа-Спасителя. Об этом я напишу подробнее позже.

Что касается самого Марка, то о нем можно говорить как о руководителе александрийской христианской общины и основателе в Александрии — культурном и религиозном центре эллинистического Египта — огласительного училища, из стен которого выходили талантливые проповедники и богословы, наполнившие простенькие евангельские притчи философским содержанием, придав неясным высказываниям вымышленного учителя законченный и цельный вид. Необходимость учреждения богословского училища была вызвана неприятием новой религии и ее острой критикой со стороны язычников-интеллектуалов, считавших христианство не чем иным, как «зловредным суеверием».

Автор Деяний описывает встречу апостола Павла с эпикурейцами и стоиками в афинском Ареопаге, демонстрируя ленивый интерес культурных греков к незнакомому «варварскому» учению: «Одни говорили: „Что хочет сказать этот суеслов?“, а другие: „Кажется, он проповедует о чужих божествах... Можем ли мы знать, что это за новое учение, проповедуемое тобою? Ибо что-то странное ты влагаешь в уши наши“». Павел же увещевал их: «Бог ныне повелевает людям всем покаяться, ибо Он назначил день, в который будет праведно судить вселенную, посредством предопределенного Им Мужа, подав удостоверение всем, воскресив Его из мертвых». Услышав о воскресении мертвых, «одни насмехались над ним, а другие говорили: об этом послушаем тебя в другое время».

Проповеди о воскресении из мертвых, о расплате за грехи в загробной жизни поначалу не находили отклика в среде просвещенной элиты и языческой публики в целом, так как последователи древних политеистических религий не придавали слишком большого значения загробной жизни и больше заботились о настоящем: о том, как выжить в жестоком изменчивом мире, как пережить голод, болезни и войны, как быть уверенными, что пойдет дождь и взойдет урожай. Образованным людям античности была непонятна одержимость истиной первых христиан, их вера в правильность и исключительность их религии.

На фоне большого количества богов при отсутствии мысли у язычников о том, что если одна религия права, то остальные неправы, христиане позиционировали себя как единственных, пребывающих в Истине, а остальных людей — в заблуждениях. Эта истина касалась утверждений о Боге (что только он творец мира), о Христе (что он бог и человек одновременно), о спасении (что оно приходит только через веру в Христа), о вечной жизни (каждый будет спасен или осужден навсегда). Для обоснования этих ничем не подкрепленных утверждений понадобился штат высокообразованных людей, хорошо знакомых с различными философскими школами и их учениями и разработавших для христианства религиозно-философскую концепцию, основанную на ими же созданных «богооткровенных писаниях».

Возможно, в этой работе участвовал родственник Иоанна-Марка апостол Варнава, для которого была вымышлена пропагандистская легенда: «Иосиф, прозванный Варнавой, левит, родом с Кипра, у которого была своя земля; продав ее, принес деньги и положил к ногам апостолов». Указание на принадлежность Варнавы к касте левитов должно было продемонстрировать результат исключительного воздействия христианского учения на неофита, но в этом указании можно увидеть также факт отличного знания иудейской религиозно-этической концепции человеком под именем Варнава. В александрийском огласительном училище в разное время работали четвертый римский епископ Климент Римский (?–101 гг.), слушавший в Александрии апостола Варнаву; Дионисий Ареопагит (?–?), посетивший Александрию по совету апостола Павла; вероятно, Игнатий Антиохийский Богоносец (ок. 35 — 112 гг.), а также и другие христианские учителя, причисленные к так называемым Апостольским мужам, знавшим, согласно традиции, первых апостолов.

В II веке александрийское огласительное училище было преобразовано в богословскую школу — Дидаскалейон, — с которой связана полумифическая, а потому интересная в контексте не декларируемых целей и задач христианства личность Пантена. О нем почти ничего неизвестно. По одним сведениям, он сицилиец; даты рождения и смерти неизвестны; до принятия христианства принадлежал к стоикам, время и обстоятельства обращения в христианство также неизвестны. С 179 года возглавлял огласительное училище, преобразованное им в богословскую школу Дидаскалейон, где преподавал до 190 года. При Пантене, как утверждает официальная версия, в его школе курс обучения состоял главным образом из толкования Священного Писания и изложения христианских догматов, но также преподавалась философия (стоическая, эпикурейская, пифагорейская, платоновская).

Традиционно Священным Писанием называют Библию, написанную в стенах огласительного училища, позднее — Дидаскалейона, хотя точнее было бы называть Священным Писанием заповеди, начертанные рукой Создателя на 12 каменных скрижалях, данных Моисею на горе Синай. По легенде, Моисей запретил кочевникам-евреям писать, чтобы человеческая рука не смела повторять божественные письмена, поэтому евреи на протяжении многих веков заучивали наизусть законы-предписания (Галаха), притчи религиозно-этического характера, афоризмы, песни, исторические предания, пророчества (Аггада), составлявшие Устную Тору.

Еврейские талмиды — незаурядные люди, способные запомнить огромный объем информации, — передавали знание своим ученикам, используя различные древнешумерские и древневавилонские техники заучивания устного материала: например, раскачивание вперед-назад, выбор определенного ритма речи, модуляции голоса и т. д. Со временем некоторые наиболее важные законы, судебные практики, возможно, некоторые аггадические произведения, в том числе предсказания наиболее значительных пророков, были записаны.

Не думаю, чтобы образованные светские иудеи, не обремененные чрезвычайно болезненной религиозностью, присущей их сородичам из среднего и низшего класса, скрывали устные и письменные памятники своей культуры от живших по соседству образованных же язычников. Вероятно, этими эллинизированными иудеями записывалось и распространялось еще большее количество устных произведений из Устной Торы в обход Моисеева запрета. И таким образом ветхозаветные чудеса и пророчества оказались известны и даже стали очень популярны среди культурной языческой публики больших античных городов Египта и Малой Азии, где эстетами в этот период античности пропагандировался пессимизм и фатализм. Поэтому авторы канонических Евангелий, тщательно подготовившись и овладев материалом, при написании Евангелий свободно ссылались на Псалмы и ветхозаветные притчи; также и человек, именовавший себя апостолом Павлом, не будучи иудеем, умело цитировал в своих посланиях изречения древних халдейских пророков.

Высокообразованные «толкователи Священного Писания» из Дидаскалейона воспользовались ветхозаветным материалом и выпустили коллективный труд под названием Септуагинта — в переводе с греческого «толковник 70 старейшин». О появлении Септуагинты рассказывается в псевдоэпиграфическом литературном произведении «Письма Аристея». События, описываемые в письмах, происходили, согласно автору, приблизительно в 250 году до н. э. во время правления Птолемея II Филадельфа (309–245 гг. до н. э.), приказавшего своему библиотекарю Деметрию Фалерскому приобрести для Александрийской библиотеки перевод Моисеева закона на греческий язык. С этой целью в Иерусалим к первосвященнику Елеазару послали дипломатическое посольство, возглавленное Аристеем. Далее автор сообщает своему брату Филократу о том, что вскоре в Александрию с ценной «рукописью» прибыли 72 переводчика, представители 12 колен Израилевых. После недельного пира, во время которого Птолемей и его сановники неоднократно испытывали мудрость гостей, 72 переводчика отправились на остров Фарос, где и перевели «рукопись» на греческий язык в течение 72 дней.

По этому поводу протестантский богослов доктор Питер С. Ракман (1921–2016 гг.) в статье «Мифологическая Септуагинта» скептически заметил: «Как Аристей мог знать о 12 коленах? Одному Богу было известно, где находились 12 колен Израилевых в 250 году до н. э. В 200 году до н. э. даже не было священника, который мог бы составить генеалогию 10 рассеянных колен... С какой стати собралась бы группа переводчиков из 12 колен переводить Ветхий Завет на греческий язык, если только колену Левия была поручена ответственность хранить Писание?»

Септуагинта — греческая Библия — и была самым древним вариантом Ветхого Завета, переведенного на другие языки. Как бы то ни было, «толкователи Священного Писания» во главе с Пантеном фактически создали христианскую церковь, поэтому почти полное отсутствие информации о Пантене — преобразователе, учредителе и директоре самой известной в античном мире богословской школы — кажется несколько необычным. Церковная история сохранила сведения о многих христианских деятелях, но Пантен, ключевая фигура в деле становления христианства и развития его учения, странным образом остался за рамками интереса и внимания Церкви.

После 190 года Пантен исчез, отправившись будто бы в Индию с миссионерской деятельностью. После мистического исчезновения Пантена Дидаскалейон возглавлял его ученик и преемник Климент Александрийский (150–215 гг.), автор перевода Священного Писания на коптский (египетский) язык. Будучи христианским апологетом, он написал оригинальные произведения, в которых обосновывал необходимость философии для церкви. В своем сочинении «Стромат», дошедшем до нашего времени в цитатах раннехристианских авторов, Климент утверждал, что сам Бог даровал философию эллинам как инструмент богопознания. Он решительно критиковал тех, кто полагал, что философия — это пустое мирское мудрствование и от нее одни ереси и смятение в душах. «Эллины безо всякого Откровения, — писал Климент, — пришли к осознанию бытия единого Бога — Первопричины и Предела Вселенной, ибо Бог — это единый источник знания».

Под началом Климента александрийская богословская школа, вместо следования букве новозаветных писаний (на чем настаивала антиохийская школа), развивала аллегорический метод истолкования Нового Завета. Например, слова Иисуса о том, что «легче верблюду пройти в игольное ушко, чем богатому войти в Царствие Небесное», Климент и его ученики трактовали в том смысле, что «писание требует от нас не отказа от собственности, но отказа от чрезмерной привязанности к собственности». Занятное толкование, если вспомнить, что из этого учебного заведения выходили ревностные проповедники религии для бедняков и рабов, не имевших ничего, кроме собственной души.

Климент возглавлял школу Дидаскалейон более 20 лет, после чего как-то скоропалительно, будто из-за гонений на христиан, уехал в Палестину или Финикию, где и умер. Но дело Марка и загадочного преобразователя огласительного училища Пантена не погибло. Несмотря на «гонения», богословскую школу не закрыли, и после отъезда Климента ее возглавлял апологет христианства Ориген Адамант (185–254 гг.), автор термина «богочеловек», также через несколько лет изгнанный в Финикию, где умер в Тире, согласно церковной традиции, под пытками.

Верили ли все эти люди в то, что проповедовали? Может быть. Но вера этих хорошо образованных и состоятельных людей, принадлежавших к рафинированному эллинистическому обществу Александрии — оплота оппозиции Риму, — заметно отличалась от немудреной веры рабов, пастухов, землепашцев, рыбаков и гончаров, искренне, без всякого мудрствования, веривших в Сына Божьего и его воскресение для будущего суда над грешниками и праведниками. Именно здесь, в александрийском Дидаскалейоне, возникла эта философско-теософская система, сотканная александрийцами вокруг догмата о Христе.

В заключение несколько слов о Марке. Конечно же, он умер от побоев, совершенных язычниками, как говорит церковное предание, оставив после себя александрийским епископом Ананию, никогда и не жившего в Александрии и, по свидетельству тех же историков церкви, бывшего епископом в Дамаске. Удивительная история произошла с мощами Марка уже в IX веке. Ее повествует в своей замечательной книге «История Венецианской республики» британский историк Джон Норвич (1929–2018 гг.): «В 828 году два венецианских купца вернулись из Египта с мощами, которые, по их словам, принадлежали евангелисту. Они будто бы украли их из его александрийской могилы. Как и следовало ожидать, рассказы об этом событии сильно отличаются, но сходятся, однако, в том, что христианских стражников могилы, беспокоившихся о будущем церкви при правлении сарацин, убедили или подкупили, и они поспособствовали венецианцам... Мощи поместили в большую корзину и вынесли в бухту, где их уже поджидал венецианский корабль. К этому моменту аромат святости, исходивший от тела, стал таким сильным, что, по словам хрониста Мартино ди Канале, „если бы в Александрии были собраны все пряности мира, то и тогда они не источали бы такое благоухание“. Совершенно понятно, что это вызвало подозрение. Местные чиновники явились на корабль с обыском, но венецианцы прикрыли свою добычу свиными тушами, при виде которых чиновники, набожные мусульмане, закричали: „Свинья, свинья!“ — и в ужасе бежали с корабля. А мощи завернули в холсты и подняли на нок-рею, где они и оставались, пока судно не вышло из гавани».

После переселения мощей в город апостол Марк заменил святого Теодора в роли небесного покровителя Венеции. С этого момента статую Теодора перенесли вместе с драконом на колонну и оставили на Пьячецца, а для размещения мощей евангелиста дож Джустиниано Партечипацио, выбранный в 827 году, распорядился построить часовню. Очень возможно, что вся экспедиция в Александрию и была предпринята для приобретения священной реликвии, так как «мощи святого Марка, — писал Джон Норвич, — давали Республике апостольское покровительство и возносили ее на духовный уровень, сравнимый разве только с Римом, и создавали церковную автономию, усиленную в дальнейшем патриархальным статусом ее епископа».

Это, пожалуй, лишь видимая сторона дела. Кроме обретения уникального символа, придававшего Венеции особое значение, венецианцы имели и другие, более сокровенные причины, побудившие их выкрасть останки человека, никогда не посещавшего города Венецианской лагуны, но бывшего для отцов-хранителей города особенно дорогим. Джон Норвич об этом пишет следующее: «История не упоминает более бесстыдного похищения мощей или кражи, имевшей столь большие последствия. Как только венецианцы благополучно доставили к себе останки евангелиста, его там приняли как своего, с таким радушием, какого не отмечено в любом другом городе. Любовь и преданность горожан святому покровителю ни разу не была поколеблена».

Эта необычная любовь венецианцев к святому не имела ничего общего с легендой, по которой апостол Марк, застигнутый бурей у островов Риальто, увидел во сне ангела, сказавшего ему: «Pax tibi, Marce, evangelista meus. Hic requiscet corpus tuum». Просто венецианцы, далекие потомки пунов и духовные восприемники Карфагена, увековечили память своего сородича Марка, выполнявшего важную и трудную задачу уничтожения Первой Римской империи с центром в Риме.

3.

Оставшиеся два из четырех канонических Евангелий — от Луки и от Иоанна — отличаются друг от друга не по сюжету, а по задачам. Евангелие от Луки стало как бы прологом к Деяниям святых апостолов, созданным, по оценкам критиков, в 80-е годы. Как и три других канонических Евангелия, Евангелие от Луки являлось вариативной копией основного сценария легенды об Иисусе и было написано одновременно с остальными. Основная тема та же — рождение, жизнь и смерть Иисуса Христа, но повествование изобилует подробностями, не встречающимися в других канонических Евангелиях, что было обусловлено задачами данного Евангелия.

Хотя Евангелие адресовано никому не известному Феофилу, не вызывает сомнения, что оно было обращено к широкой публике. Обстоятельным рассказом о Благовещении, данном непорочной деве Марии, об исчезновении немоты у Захарии вслед за рождением Иоанна Крестителя, о вспыхнувшей звезде при рождении Иисуса, о поклонении магов и т. д. автор подготавливал слушателя, а позднее и читателя, к необыкновенным чудесам, какие явил Христос простому народу. Чудеса, описанные автором, обрушивались волшебным потоком на жаждавшую чуда непритязательную аудиторию, потому что чудом было возвращение зрения слепому и чудом из чудес — возвращение жизни мертвому. А главное, творец этих чудес казался таким понятным и доступным, таким человечным — «любит есть и пить вино, друг мытарям и грешникам», — что новообращенные безоглядно верили в воскресение из мертвых, вознесение на небо, в обещания вечной жизни и заслушивались авторскими притчами, выдаваемыми за Иисусовы.

Эти многочисленные притчи, как нетрудно заметить, сосредоточены на людях. Героями этих нехитрых анекдотов являлись не правители и недосягаемые религиозные лидеры, а персонажи, в которых слушатели узнавали своих соседей и знакомых. Объектами чудесных деяний Спасителя оказались ничем не выдающиеся, а часто и никчемные люди: любимый слуга сотника, находившийся между жизнью и смертью и спасенный Иисусом; много лет страдавшая от запущенной болезни женщина; человек, больной проказой; единственный сын вдовы, которого Иисус вывел из комы, и многие другие. Это был отличный и тщательно разработанный рекламный ход, привлекавший в христианскую секту определенную — наиболее бедную и бесправную — социальную группу. А если учесть, что в I веке н. э. из 60-миллионного населения Римской империи рабы составляли почти треть, то при хорошо поставленной promocion создатели новой религии надеялись получить неплохие результаты.

Аврелий Августин по прозвищу Блаженный (354–430 гг.), подводя итоги через 380 лет, заметил: «Мир потому и поверил малому числу незнатных, низкорожденных, несведущих людей, что в лице таких смиренных свидетелей тем удивительнее говорило о себе божество...И те, которые сами не видели, что Христос воскрес во плоти и с нею вознесся на небо, верили благовествовавшим об этом очевидцам... Все это, как чудеса, которые были совершены, описано в одних и тех же достовернейших книгах. Книги эти сделались известными для того, чтобы произвести веру».

Все верно, за исключением оценки членов группы, отвечавшей за продвижение новой религии. Как уже говорилось в главе «Создание ордена. Освободительные войны вольных племен в Испании», члены карфагенского ордена и его руководители в координационном центре исповедовали социальное равенство и для достижения своих целей привлекали к борьбе с Римом своих сородичей различного происхождения. Поэтому в этой хитро спланированной и талантливо организованной идеологической войне участвовали и потомки древнейших карфагенских олигархических семейств, и потомки ученых, мореходов, кораблестроителей, и др., со временем ставшие купцами, судовладельцами, ростовщиками-банкирами, хозяевами торговых лавок, мелкими землевладельцами и т. д. Вот кого среди них не было, так это «несведущих». Даже адаптированный для «простецов» текст Евангелия от Луки показывает, как тонко была продумана фабула, как точно выверены мельчайшие нюансы повествования, как искусно построены емкие фразы, воздействовавшие без осечки на античного слушателя/читателя.

Всего лишь в трех стихах автор, именуемый Лукой, вместил реалистичную картину взбунтовавшейся природы, оплакивавшей кончину божества, и смерть на кресте истерзанного пыткой человека: «Было же около шестого часа дня, и сделалась тьма по всей земле до часа девятого: и померкло солнце, и завеса в храме разодралась посередине. Иисус, возгласив громким голосом, сказал: Отче! В руки твои предаю дух мой. И, сие сказав, испустил дух».

Евангелие написано разговорным греческим языком, поэтому два благодарственных гимна — Захарии (Benedictus) и Девы Марии (Магнификат), отсутствующие в остальных трех канонических Евангелиях, необычно выделяются из единого стилистического ряда. По мнению исследователей, эти два гимна резко отличаются своими «ветхозаветными» языком и стилем от остального текста Евангелия. Трудно допустить, чтобы автор без причины включил в целостный рассказ чужеродные фрагменты, не вписывающиеся в контекст повествования. По замыслу автора, архаичные стиль и язык славословий должны были объяснить, почему Захария благодарит Бога не за благополучное рождение сына, а за то, что «Господь Бог... спасет нас от врагов наших и от руки всех ненавидящих нас»; почему Мария, узнав о беременности кузины, заговорила бессмысленными словами, не имевшими ни малейшего отношения к женской радости ее родственницы: «Рассеял надменных помышлениями сердца их; низложил сильных с престолов, и вознес смиренных». Эти вставки неслучайны и, конечно, имеют определенный смысл. К ним я вернусь позднее.

В целом Евангелие от Луки было наделено нарративными целями и предшествовало написанию череды псевдоисторических хроник, вошедших в состав Деяний святых апостолов, тем самым заложив духовно-историческую базу христианства, необходимую для его признания.

4.

А Евангелие от Иоанна (к которому рыбак Иоанн Зеведеев не имел отношения) повлекло за собой появление гностических течений различного толка, которые, впрочем, также подводили под примитивные евангельские притчи для бедных религиозно-философскую основу.

«В начале было Слово, и Слово было с Богом, и Бог был Словом» (In principio erat Verbum et Verbum erat apud Deum et Deus erat Verbum) — так начинается Евангелие от Иоанна, и первая же строка вызвала разнообразные толкования в среде философов II века и повлекла за собой возникновение различных теорий о создании мира. В частности, валентиниане, последователи египетского философа-гностика Валентина (?–160 гг.), основавшего в Риме собственную философскую школу, нередко пользовались цитатами из Иоанна в противопоставлении Бога и Дьявола, света и тьмы, развивая дуалистическую мистику гностицизма, в которой материя рассматривалась как греховное и злое начало, враждебное Богу и подлежащее преодолению.

С критикой валентиниан и их учения о происхождении мира выступил Ириней Лионский в своем трактате «Против ересей»: «Некоторые, отвергая истину, вводят ложные учения, — писал святой отец. — Они обольщают ум неопытных и прельщают их, искажая изречения Господа и худо истолковывая то, что хорошо сказано...как будто они могут показать нечто более возвышенное и великое, нежели сотворивший небо и землю и все, что в них».

В гностицизме брали свои истоки многие раннехристианские и более поздние «ереси». Одной из старейших еретических христианских учений был докетизм. По свидетельству Климента Александрийского, главой докетистов считался некто Юлий Кассиан, о котором ничего неизвестно, кроме того, что он и его единомышленники отрицали реальность страданий Иисуса Христа и его воплощение как противоречащие представлениям о бесстрастности и неограниченности Бога и утверждали идею иллюзорности существования Спасителя.

Между докетистами и их оппонентами разгорелись жаркие споры и оживленная переписка. Так, епископ Антиохийский Игнатий Богоносец в своих посланиях возмущался отказом его идейных противников признать, что Иисус «носил плоть», и их убежденностью в «призрачности» его страданий.

Аналогичная форма докетизма была свойственна учениям Сатурнина (?–? гг.), Кердона (кон. I — нач. II века), Маркиона (ок. 85 — ок. 160 гг.) и др. Основными источниками сведений о них служат ересиологические сочинения Тертуллиана (155/165 — 220/240 гг.), Иринея Лионского, Ипполита Римского (ок. 170 — ок. 230 гг.) и др. Согласно Иринею, Сатурнин учил, что «Спаситель не рожден, бестелесен, безвиден. Он не был, но только казался человеком». Современник Сатурнина Кердон, различавший двух Богов — высшего, благого, и творца мира, злого, — считал: Спаситель не только не родился от Девы, но и вовсе не рождался и не страдал, а, по мнению Маркиона, «Иисус на самом деле не страдал, не умирал, не был погребен и не воскрес — все это происходило только в видении». Следствием этого было отрицание телесного воскресения мертвых во время ожидаемого второго пришествия Христа.

Очень бурную реакцию среди апологетов христианства вызывала деятельность уже упоминавшегося Оригена, основателя библейской филологии и автора первой библейской критики. Хотя Ориген был признан одним из отцов церкви, позднее его воззрения признавались церковью еретическими. Церковь отвергла учение Оригена о вечности мироздания и осудила его субординационизм — учение о том, что вторая ипостась «троицы» — сын — во всем ниже Отца. Согласно Оригену, Сын-Логос и Дух Святой происходят от Бога-Отца и подчинены ему. Элементы этого учения восходили к апостолу Павлу, писавшему в Послании к Коринфянам: «Хочу также, чтобы вы знали, что всякому мужу глава Христос, жене — муж, а Христу глава — Бог».

К спорам между христианскими святыми мужами подключились языческие философы. На повсеместно цитируемые христианскими богословами строки из Евангелия от Иоанна: «Ибо так возлюбил Бог мир, что отдал сына своего единородного, дабы всякий верующий в него не погиб, но имел жизнь вечную» — Тиберий Юлий Цельс (45–120 гг.) отозвался едкой критикой: «Христиане подобны червям, которые стали бы говорить, что есть, мол, Бог, от него мы произошли, им рождены, подобны во всем Богу... все существует ради нас. И вот, говорят черви, теперь, по причине того, что некоторые из нас согрешили, придет Бог, или он пошлет своего сына, чтобы поразить нечестивых, чтобы мы после этого получили вечную жизнь с ним». На что Климент Александрийский отвечал ему трактатом «Увещевание язычникам», где самозабвенно вещал: «До сотворения космоса были мы рождены в Самом Боге по причине того, что нам предстояло возникнуть... Нет у Него никакого другого дела, кроме одного: спасти человека».

В итоге вся эта бесконечная полемика, сопровождавшаяся написанием многочисленных критических или одобрительных посланий, толкований, сочинений, трактатов и т. д., выполняла очень важную задачу обоснования христианской религии для ее признания. Но, несмотря на огромное количество богословской литературы, вопрос о рождении никогда не существовавшего основателя христианства остался открытым и по сей день служит приманкой для исследователей, а датой условного рождения Иисуса можно считать тот год, когда был создан сценарий легенды, породившей религию, в конце концов уничтожившую Первую Римскую империю с центром в Риме.

Иудейский монотеизм на службе христианской религии

Более существенным для создателей христианства являлся вопрос о месте рождения, деятельности и гибели Иисуса Христа. Почему Иудея? Почему не Рим, Греция или Сирия, любая из римских провинций? И здесь важны несколько факторов. Один из них напрямую связан с аспектом жертвенности. Родись Иисус в любом из выше перечисленных мест, его жертва не потребовалась бы, так как в Первой Римской империи, равно как и ранее в Римской республике, не преследовали за вероисповедание. В Риме издавна распространились культы различных богов, в том числе иноземных, таких как Ахура-Мазда, Исида, Озирис, Серапис. Все они имели собственные храмы в столице. Даже у малознакомой римлянам малоазийской богини Кибелы имелся свой алтарь. Отсутствовали лишь храмы и алтари финикийско-карфагенских божеств. Это и понятно: о том, что сделали с Карфагеном и его гражданами, пытались всячески забыть. В этом сонме разноплеменных религиозных культов нашлось бы место и Иисусу с его учением.

И если бы такой человек действительно жил и проповедовал свое учение на улицах Рима или Афин, его не преследовали бы и он не закончил бы свою жизнь на кресте. Следовательно, требовалось поместить Иисуса в агрессивную и нетерпимую к инакомыслию среду. И такое суровое место, где убивали за отклонение от религиозных догм, нашлось — римская провинция Иудея. По обычаю иудеев, Христа должны были побить камнями, как это случилось, согласно Деяниям святых апостолов, с неким Стефаном, одним из первых мучеников за христианскую веру. Но Христа распяли на столбе с перекладиной, потому что такой вид казни хорошо был известен рабам в провинциях империи, и эта деталь в рассказе о страстях Христовых должна была произвести впечатление на рабов — первых слушателей легенды о Спасителе и последователей христианства.

Я усматриваю в таком выборе вида казни более скрытый подтекст: казнь на кресте отсылает к шести тысячам распятых рабов после подавления восстания Спартака, тем самым указывая на ту же группу людей, что инициировала Третью рабскую войну и создала новую религию, ставшую погибелью Первой Римской империи с центром в Риме. Помимо этого, казнь Христа через повешение на кресте означала, что создатели христианства не собирались искать адептов новой религии среди иудеев. Об этом откровенно заявлял апостол Павел: «Мы проповедуем Христа распятого, для иудеев соблазн». Такая проповедь воспринималась правоверными иудеями как богохульство, так как распятие было особо позорной казнью, несовместимой, по канонам иудаизма, с богоизбранностью Мессии. И насмешкой звучала цитата из Второзакония, приведенная Павлом в Послании к галатам: «Проклят всяк висящий на древе». Поэтому становится очевидным: целевой аудиторией пропагандистов христианства были не иудеи, а разноплеменные жители римских провинций с языческим населением, где об Иудее знали лишь понаслышке.

Первые жертвы гонений на христиан также появились будто бы в Иудее. С них начался счет бесчисленным мученикам, пострадавшим за веру, формируя культ мучеников и целое направление в церковной литературе — Жития святых. Но все эти фантастические повествования о мученичестве за Христа писались намного позднее, вдохновляемые целью утвердить и прославить христианскую церковь.

Детально исследовав все существовавшие в то время языческие и монотеистические религиозные системы, разработчики новой религии выбрали в качестве основной доктрины христианства воскресение из мертвых Иисуса, позаимствованное из египетского культа Озириса (или греческого Адониса, или карфагенского бога-врачевателя Эшмуна, тесно связанного с миром умирающей и воскресающей природы). В то же время они остановились на монотеизме иудеев. Это была еще одна причина, по которой создатели христианской религии предпочли Иудею местом драматических перипетий жизни и смерти вымышленного Спасителя.

Концепция единобожия досталась иудеям в наследство от их предков — кочевой группы племен, отколовшейся от аморейско-сутийского единства (сутии в переводе с аккадского — «кочевники») в результате сложных этнических трансформаций в племенном мире Передней Азии II тысячелетия до н. э.; амореи в свою очередь восприняли монотеизм от беженцев-эмигрантов из Месопотамии. Эта концепция являла собой сильно упрощенную проекцию очень сложных знаний, свято сохранявшихся среди верховного жречества, сначала шумерских, а затем вавилонских храмов. Знания эти, тщательно оберегаемые от дилетантов и доступные лишь высшему звену посвященных, представляли собой, по-видимому, космогоническую информацию о Вселенной, также о планете Земля и о происхождении основных форм органического мира (жизни), в том числе и человека.

Очевидно, верховным жрецам пришлось по неизвестным причинам упростить некоторые космогонические схемы, что привело к формированию концепции создания мира и всех живых существ Богом-Творцом, или Креатором. Креационистскую версию в свою очередь сузили до примитивной истории о сотворении мира, которая легла в основу религиозной доктрины.

По всей вероятности, в то время возникла жизненная необходимость объединения одной религией семитских и несемитских племен, живших в долинах между Тигром и Евфратом, поэтому взамен древним верованиям в разноплеменных божеств людям предложили — или навязали — универсальную религию, основанную на идее создания всего живого единым богом-создателем. Авторы этой идеи пошли по простому и единственному пути: вместо того чтобы разъяснять неграмотным землепашцам, пастухам и ремесленникам, что различные божества солнца, луны, плодородия, грома и других стихий — проявления одного и того же бога, им предъявили всего одного бога-создателя, сотворившего и солнце, и луну, и человека, и все живущее на земле.

Например, в ассиро-вавилонском гимне середины XVI века до н. э., обращенном к Наннару, богу-покровителю города Ура, сказано: «Отец — создатель всего, взирающий на все живое...Владыка, выносящий решения на небе и на земле, чьи веления никто не может отменить, который держит в руках огонь и воду, управляет живыми существами». Вероятно, поначалу существовала устная традиция этой версии (монотеизм езидов и аморитов), со временем зафиксированная в клинописи.

С коммерческой точки зрения идея также хорошо работала: все материальные подношения верующих шли в один храм, концентрируя богатства в руках его служителей. Эту схему обогащения впоследствии использовали сначала иудеи, а спустя столетия и христианская церковь.

После серии климатических катастроф, вызванных изменением русла Евфрата (конец XIII — начало XII вв. до н. э.) и наступлением пустыни на прежде плодородные земли Северного Междуречья, жители начали покидать свои города и поселки, уходя на северо-восток в земли Урарту, древнего государства предков современных армян, в Анатолию, где царствовали хетто-лувийцы, на запад в Левант, в земли хананеев. Мигрантов из северной Месопотамии и примкнувших к ним разноплеменных обитателей Сирийской степи (арамеев, амореев, амонитов, моавитов и др.) жители Ханаана называли ханаанским словом, означавшим «чужой» или «чужак». Звучало это слово как ГаЭБРЭМ: взрывной звук между г/х в начале слова и губной согласный между б/в — в середине; в первом слоге гласный звук между а/э, в последнем слоге редуцированный э. Так что имя библейского патриарха А(в/б)рама — это искаженное слово «гэбрэм», то есть не имя собственное, а имя нарицательное, означавшее беженца-эмигранта. Слово «гэбрэм» после многих изменений у различных народов под воздействием их языковых особенностей дошло до нашего времени как hebreo — в испанском, ebreo — в итальянском, hebreu — в португальском, hebreux — во французском, «еврей» — в русском и т. д. Имеется также и слово judio — иудей, человек, исповедующий иудаизм (в английском judish/jewish), но со временем значения этих слов слились, так как иудеями и были los hebreos.

Библейский Абрам, беженец, чужак в тех землях, куда он отправился со своими родными и домочадцами, вышел из халдейского города Ура, где дожил до 75 лет. Что заставило пожилого халдея покинуть родину и пуститься в нелегкое путешествие, полное лишений и неизвестной опасности? Уж конечно, не фанатическая преданность религиозной идее. Это был голод, вызванный засухой и нехваткой воды; катастрофа, вынудившая тысячи людей сорваться с насиженных мест и мигрировать в другие страны, более благоприятные для жизни. То же происходит в современном мире: перенаселение в засушливых районах, конфликты из-за воды, перерастающие в войны и как следствие — сотни тысяч мигрантов с Ближнего Востока движутся на запад, как в давние времена.

В странах, куда направились обездоленные мигранты из Северного Междуречья и Сирийской степи (совр. пустыня), они стали для местных жителей гэбрэмами-евреями, чужаками и завоевателями, что значительно позднее отразилось в библейских сказаниях. Предание о сотворении мира, зафиксированное в первой части Пятикнижия — Бытие, — и есть упрощенная концепция единобожия, вывезенная месопотамскими эмигрантами вместе с прочим скарбом из покинутых городов и поселков.

В те тяжелые времена «исхода» беженцы-халдеи, перемешавшись с кочевниками (попав в рабство к номадам или, наоборот, сделав неорганизованных сутиев рабами), познакомили и, возможно, попытались приобщить их к учению о едином Боге-Творце. Позднее сформировалась идея обоюдно значимого духовного завета между Богом-Творцом и его немногочисленными поклонниками, что явилось главным условием для образования нового народа эмигрантов — гэбрэмов-евреев.

Далеко не сразу неоднородные по этническому происхождению hebreim приняли безымянного Бога-Творца, и еще очень долгое время сутии поклонялись своему пастушескому божеству Яхве. Только после расселения кочевников-гэбрэмов на землях, соседствовавших с землями хананеев-хеттов, называемых древнегреческими историками финикийцами, и постепенного перехода сутиев к оседлому образу жизни племенной бог Яхве утратил свои исконные свойства покровителя пастухов и воинов, но приобрел черты Бога-Создателя. Завет между Богом и его народом оформился в устные предписания поведения (613 мицвот), ставшие основой иудаизма.

Я не задавалась целью подробного разбора религиозно-этической концепции, получившей в XIX веке в Германии название «иудаизм», для описания феномена замкнутости еврейской общины, подвергавшейся самосегрегации в соответствии с Талмудическим законом. Здесь важны лишь основные положения иудейской религиозной системы, на которые обратили внимание умные аналитики из координационного центра, и потому необходимо выделить несколько значимых моментов.

Во-первых, создателей христианства заинтересовали основы веры иудеев, изложенные в Устной Торе — уникальном памятнике устной традиции, передававшейся евреями устно из поколения в поколение. Впрочем, как уже говорилось, часть устных произведений фиксировалась, а в II веке н. э. таннаи все же решили нарушить запрет Моисея и записать Устную Тору (Мишна), справедливо опасаясь утратить знания вместе с их носителями, так как в 135 году после поражения восстания под предводительством Бар-Кохбы римляне изгнали иудеев из Палестины, попутно уничтожив массу людей, а бывшую Иудею назвали Палестинской Сирией.

Какие же положения Устной Торы вызвали интерес разработчиков новой религии и какие важнейшие заповеди иудеев они использовали в качестве императива? Это были следующие неоспоримые постулаты веры: «Бог творит мир и правит всеми творениями, и только Он один создавал, создает и будет создавать все сущее»; «Творцу нужно молиться и поклоняться...Молиться кому-нибудь кроме Него категорически запрещается»; «Бог знает все дела и все мысли людей»; «Бог воздает добром тем, кто соблюдает его заповеди, а те, кто их не соблюдает, в конечном счете понесут за это наказание». Так были утверждены безусловные общеобязательные правила для верующих.

Во-вторых, ортодоксальная иудейская религиозная традиция сформировалась в II веке до н. э. в результате соперничества между фарисеями, представлявшими средние слои иудейского общества, и саддукеями, принадлежавшими к священничеству и знати. На фоне этой распри происходили вооруженные конфликты иудеев с администрацией сирийского царя Антиоха IV Эпифана (215–164 гг. до н. э) из македонской династии Селевкидов. Антиох IV Эпифан, крайне неприязненно относившийся к иудейскому обычаю обрезания, пожелал «эллинизировать» палестинское население, применив в качестве мер «эллинизации» повышение налогов, запрет на проведение еврейской Пасхи и на обряд обрезания, что вызвало негодование в среде правоверных иудеев и спровоцировало вооруженное восстание (166 год до н. э.) во главе с Маккавеями-Хасмонеями. Деспотические действия Антиоха послужили для фарисеев предлогом потребовать от членов синагогальных общин неукоснительного соблюдения галахических законов.

Из предписаний благочестия жизни, заповеданных Моисеем и пророками, развилось учение фарисеев о бессмертии души и воскресении из мертвых, а также о загробной жизни, где каждый получит по заслугам. Эсхатологические элементы этого учения также пригодились разработчикам христианства.

В третьих, Палестина долгие годы находилась под властью сильных государств-хищников, начиная с Ассирии и заканчивая Первой Римской империей. Палестинские иудеи, стремившиеся освободиться от захватчиков, но терпевшие поражения в борьбе с более сильным и дисциплинированным противником, постепенно пришли к идее ожидания Мессии, который освободит их от римского ига и станет царем иудейского народа, единого и независимого, как это было при Маккавеях-Хасмонеях.

Именно предсказанный еврейскими пророками и ожидаемый иудеями Мессия позволил создателям христианства ввести в легенду персонаж под именем Иисус, наделив его получеловеческим и полубожественным происхождением с уготовленной ему ролью агнца — жертвы, принесенной Богом-Отцом в искупление грехов человечества.

В-четвертых, разработчики новой религии ни в коем случае не пользовались так называемым Танахом, или Еврейской Библией, потому что в I веке н. э. ее не существовало. Еврейская Библия была составлена и отредактирована массоретами (под неусыпным оком католических прелатов) только в середине Х века. Основа Еврейской Библии — Устная Тора, как уже говорилось, была письменно оформлена в II веке (Мишна). Позднее Мишна вместе с так называемой Гемарой вошли в состав Талмуда, сформировавшегося приблизительно к концу III века. Авторами Ветхого Завета, будто бы скалькированного с еврейского источника, были александрийские книжники — «толкователи Священного Писания» из огласительного училища, а затем богословской школы Дидаскалейон, в распоряжении которых находились переводы очень древних текстов — исторических хроник, судебных документов, хозяйственных записей, песен, мифов, легенд и т. д., собранных со всей ойкумены «просвещенными» завоевателями (Александром Македонским, Птолемеем I Сотером (367−283 гг. до н. э.), Селевкидами, Гаем Юлием Цезарем и др.).

Ветхий Завет — греческая Библия (Септуагинта) — писался в несколько приемов разными раннехристианскими авторами, использовавшими Устную Тору (Мишну) иудеев, при этом подтасовывая имена и даты событий и фальсифицируя исторические летописи аккадцев, ассирийцев, египтян и др. Отцы христианской церкви (Ириней, Климент, Ориген, мученик Памфил — библиотекарь и собиратель древнейших рукописей, Евсевий — преемник предыдущего, Иероним и др.), продолжив традиции своих предшественников и единомышленников, сначала правили, потом дополняли тексты «Писания»; затем, чтобы соотнести хронологию древних исторических хроник с событиями разрозненных еврейских преданий, удлинили историю палестинских евреев на полторы тысячи лет. Они же попытались объединить мало связанное синкретическое собрание еврейских пророчеств и «ветхозаветных историй» с христианством. С этой целью Евсевий, например, доказывал «истинность пророчеств», то есть связь между Ветхим Заветом и Христом, без чего не имело смысла погружение в предысторию Авраама и Моисея.

Судя по всему, христиане I и начала II века не знали о существовании Ветхого Завета. Так, по словам Иринея Лионского, некоторые из новообращенных христиан предпочитали Евангелие от Иоанна (в Малой Азии), другие — Евангелие от Луки или от Марка. Но уже Маркион во 2-й половине II века в недошедшем до нашего времени сочинении «Антитезы» резко отзывался о ветхозаветном Яхве, доказывая, что жестокий и мстительный Бог Ветхого Завета не имеет ничего общего с истинным, всеблагим и трансцендентным Богом — Отцом Небесным, сыном которого был Иисус Христос.

Кроме иудейской религиозной традиции, создатели христианства обратились также к восточной религии — зороастризму: в частности, из откровения пророка Спитамы Заратуштры они позаимствовали идею о личной ответственности души за совершенные деяния в земной жизни и понятие о рае и аде. В соответствии с учением Заратуштры, избравших Праведность ожидало райское блаженство, избравших ложь — мучения и саморазрушение в аду. Зороастризм ввел понятие посмертного суда, представлявшего собой подсчет деяний, совершенных в жизни. Если добрые дела человека перевесили злые, язаты (ангелы) уносили душу в Дом песен — рай. Если перевесили злые дела, душу утаскивал в ад дэв смерти.

В результате тщательно проведенного мониторинга авторы христианской религии взяли из каждой религиозной системы все полезное, на их взгляд, но все же отказались от иудейской трактовки Бога единого и неделимого. Они предпочли языческую версию, и в их варианте Творец становится еще и отцом полубога-получеловека от смертной женщины. Кроме того, Бог иудеев не устраивал разработчиков христианства и по другой причине: в контексте планов по подрыву могущества и уничтожению Первой Римской империи с использованием религии как идеологического оружия требовалось более милосердное божество (в отличие от ревнивого и не прощающего грехов еврейского Яхве), гарантирующее спасение, хотя бы и не на этом свете.

Месть иудеям за казнь Иоанна Крестителя

Согласно церковной традиции, апостолами, авторами Евангелий и первыми христианами были иудеи, что позволило критикам христианства называть их иудо-христианами — термином, введенным Оксфордским словарем в 1910 году.

Я утверждаю, что члены группы, развернувшей рекламную кампанию по продвижению новой религии, то есть апостолы, авторы Евангелий, Деяний и многие другие участники идеологической войны против Первой Римской империи, не были иудеями. Более того, все эти люди преднамеренно инсталлировали антииудаизм в сознание адептов христианства. Собственно, уже текст Евангелий свидетельствует о плохо скрываемой неприязни к иудеям, потребовавшим — по сюжету — казни Спасителя. В Евангелии от Иоанна автор недвусмысленно говорит об иудеях: «Этот народ невежда в законе, проклят он». А в Откровении от Иоанна есть строки: «Злословие от тех, которые говорят о себе, что они иудеи, а они не таковы, но сборище сатанинское», в которых звучит не просто недоброжелательность ревностного христианина к последователям чуждой религии, но и откровенная вражда.

Апостол Павел, заявлявший, что он также от «семени Израиля», вел более хитрую и тонкую игру, не обвиняя открыто иудеев в смерти Иисуса Христа, но при каждом удобном случае упоминая их в негативном контексте. Например, в Послании к римлянам он пишет: «Или не знаете, что говорит Писание об Илие? как он жалуется Богу на Израиля, говоря: Господи! пророков Твоих убили, жертвенники Твои разрушили; остался я один, и моей души ищут». В другом месте того же послания Павел приводит сетования пророка Исайи: «Целый день я сознательно простирал руки мои к народу непослушному и упорному». Благодаря таким незначительным ламентациям с отрицательным оттенком у христиан вызревало враждебное отношение к иудеям, что ярко проявилось в маркионитской церкви, занявшей жесткую позицию по отношению к иудеям. Основатель церкви Маркион, большой почитатель Павла, с убежденностью утверждал: «Их Мессия — Мессия Демиурга (жестокого Яхве), который соберет сынов Израиля со всех стран, создаст всемирную монархию иудеев и дарует им земное блаженство, а людей подвергнет мукам, кроме спасенных Сыном всеблагого Бога».

Наконец, именно Павлу, традиционно причисляемому к фарисеям, приписывали авторство учения о противоположности двух заветов, согласно которому Новозаветная церковь как сообщество избранных заменила собой детей Израиля как избранный народ. Основанием для замещения стало предание Мессии — Иисуса Христа — евреями на распятие и отречение от него, вследствие чего Ветхий Завет заменялся на Новый Завет, где избранными детьми божьими становились все народы. «Замещенные» же иудеи при этом оказывались в роли богом оставленного народа.

Строго говоря, трудно назвать учением несколько разрозненных высказываний Павла, содержащихся в посланиях к Галатам, к Римлянам и в Послании к евреям. К идее о разделении Израиля и Христа Павел подошел постепенно. Сначала в Послании к галатам он утверждает, что язычники также являются потомками Авраама. Далее в Послании к римлянам Павел отказывает евреям в праведности, говоря о том, что «Израиль, искавший праведности, не достиг до закона праведности... ибо, не разумея праведности Божией и усиливаясь поставить собственную праведность, они искали не в вере, а в делах закона». И наконец, в Послании к евреям апостол впервые озвучивает собственную мысль о замене иудейских отживших заповедей на новозаветные: «Ибо если бы первый завет был без недостатка, то не было бы нужды искать места другому новому, — пишет Павел. — Говоря новый, показал ветхость; а ветшающее и стареющее близко к уничтожению, ибо, где завещание (Завет), там необходимо, чтобы последовала смерть». Вот, собственно, и все учение.

Значительно позднее христианские богословы, среди которых были мученик Иустин (100–165 гг.), упоминавшиеся Ипполит Римский, Ориген и Аврелий Августин Блаженный, архиепископ Константинопольский Иоанн Златоуст (347–407 гг.) и др., сумели постепенно превратить антииудейские взгляды первоапостола в «теологию замещения». Для обоснования «замещения» они остроумно использовали изречения бесноватых халдейских пророков, запугивавших переменчивых гэбрэмов-кочевников, метавшихся между языческим Баалом и получившим статус Творца мира Яхве. Так, в качестве библейских аргументов «теологии замещения» приводились угрозы пророка Амоса в адрес нестойких в приверженности к заповедям Моисея иудеев: «Видел я Господа, стоящим над жертвенником, и Он сказал мне: приспел конец народу Моему, Израилю; ...не буду больше прощать ему... не убежит у них никто бегущий, и не спасется из них никто, желающий спастись... И хотя бы они скрылись от очей Моих на дне моря, и там повелю морскому змею уязвить их». Или обещания наказания у Осии: «Господь сказал: Глубоко погрязли они в распутстве, но Я накажу их всех». Также предупреждения Иеремии: «Так говорит Господь: Если сии уставы перестанут действовать предо Мною, то и племя Израилево перестанет быть народом предо Мною навсегда».

Да и весь Ветхий Завет, написанный александрийскими «толкователями Священного Писания», это пример того, как не нужно жить. И все гнусности и мерзости, описанные в Ветхом Завете, выдаются за историю евреев. Так с первых шагов своего шествия по земле христианство противопоставило себя иудаизму, а создатели новой религии мишенью для критики выбрали не многочисленных развеселых язычников с их бесстыдными богами, а аскетичных иудеев, живших небольшими замкнутыми синагогальными общинами.

Зачем понадобились разработчикам христианства эти критические выпады против иудеев? Только ли религиозный иудейский фанатизм был причиной обвинений иудеев в смерти новоявленного — к тому же вымышленного — сына Бога? Косвенная разгадка кроется в очень необычной фразе, содержащейся в Послании, приписываемому апостолу Варнаве, говорившему об иудеях так: «Не напрасно простираются сети пернатым». Этой странной формулировкой автор слегка приоткрывал намерения разработчиков идейного оружия — христианской религии — обвинить всех иудеев в казни Иисуса Христа для того, чтобы вызвать в будущем неприязнь христиан ко всем иудеям вообще и ненависть христианских фанатиков в частности.

Возникают правомерные вопросы: почему авторы новой религии сознательно выбрали жертвой иудеев? Почему именно иудеев? И здесь проблема представляется в неожиданном ракурсе, потому что речь пойдет о мотивах, которыми руководствовались создатели христианства, сделав целый народ предметом ненависти многих будущих поколений христиан в странах Европы. Оказалось, что при создании сценария, положенного в основу легенды о Спасителе, авторами двигало желание отомстить иудеям за смерть не вымышленного Христа, а реального человека, именуемого в Евангелиях Иоанном Крестителем. Это еще один — но самый главный — фактор, в силу которого создатели новой религии остановили свой выбор на Иудее: судьбе было угодно, чтобы Иоанн Креститель погиб в Тивериаде, в Иудее, и легенда о Христе стартовала оттуда.

Кроме того, существовало и другое основание для мести, имевшее свою историю. Как часто бывает, истоки мести крылись в непримиримой вражде двух правящих семейных кланов, связанных матримониальными узами. Помимо совершенных ошибок, алчности, предательства, борьбы за власть, ожесточивших два рода, был еще один повод к ненависти — оба клана принадлежали к разным народам, не похожими культурой, традициями и религиями, но сходными лишь в одном — оба народа были иммигрантами.

В главе «Бегство в Аравийскую пустыню» я писала о том, что задолго до начала Третьей Пунической войны и падения столицы пунов Карфагена в 146 году до н. э. многие карфагеняне эмигрировали в разные страны, в том числе и в маленькую Набатею, затерянную среди земель, граничащих с Аравийской пустыней. На своей обретенной родине они провели оросительные каналы, построили города, поселки, а набатейский городок Ракму сделали своей столицей (Петра). В 169 году до н. э. племена бедных номадов, жившие до прихода карфагенских эмигрантов перевозкой товаров, объединились с чужеземцами под властью царя Энея, взявшего более привычное слуху туземцев имя Арета.

Очевидно, население Набатеи значительно пополнилось карфагенскими беженцами, покинувшими свою столицу накануне Третьей Пунической войны (149–146 гг. до н. э.). Приток беженцев-сородичей значительно увеличил не только богатства Набатеи, но также ее территориальные притязания. Набатейское царство постепенно расширялось, осваивая новые земли и рынки сбыта, пока набатейские интересы не столкнулись с экспансией другого народа — иудеев.

Как уже говорилось, в 166 году до н. э. иудеи подняли восстание под предводительством священника Маттафии Хасмонея (?–166 гг. до н. э.) против насильственной эллинизации палестинского населения, насаждаемой могущественной державой Селевкидов и ее царем Антиохом IV Эпифаном. В борьбе иудеев против Селевкидов и за образование собственного государства выдвинулась семья Хасмонеев. Династия Хасмонеев начинается с Симона Хасмонея (?–135 гг. до н. э.), одного из сыновей Маттафии, после того, как в 140 году до н. э. кнессет избрал Симона правителем, первосвященником и главнокомандующим.

Противостояние между Хасмонеями и царями Набатеи возникло с началом правления Иоанна Гиркана I Хасмонея (?–106 гг. до н. э.), стремившегося раздвинуть границы своих владений на юг. В 129 году до н. э. Иоанн Гиркан I вторгся в Идумею, союзную Набатее, и поставил условие туземцам: либо они будут изгнаны, либо они должны принять обрезание и жить по законам иудейской религии. Иудейский историк Иосиф Флавий, автор сочинения «Иудейские древности», об этих событиях сообщил так: «Идумейцы, действительно, из любви к отчизне приняли обряд обрезания и построили вообще всю свою жизнь по иудейскому образцу. С этого же времени они совершенно стали иудеями».

Для борьбы с государством Селевкидов Иоанн Гиркан I Хасмоней не придумал ничего лучшего, как установить связи с Римской республикой, что, конечно, не понравилось его южным соседям набатеям. Впрочем, набатейские правители не питали иллюзий насчет того, какого свойства связь соединила хасмонейского правителя с Римом — только подчинительная. Цари Набатеи, выходцы из Карфагена, соблюдали осторожность и старались вести нейтральную политику по отношению к Риму. Ставший царем в 87 году до н. э. Арета III Филэллин (Харитат III) (?–61 гг. до н. э.) продолжил политику своего отца Ободата I (?–? гг. до н. э.) по расширению государственных границ, а также семейную традицию противостояния с Хасмонеями.

Как свидетельствует Иосиф Флавий, Набатейское царство стало естественным убежищем для множества политических изгнанников из Иудеи. В 67 году до н. э. политического убежища попросил иудейский царь Гиркан II Хасмоней (ок. 110 — 30 гг. до н. э.), свергнутый своим младшим братом по матери Аристобулом II Хасмонеем (?–49 гг. до н. э.). Гиркан бежал в Петру, где убеждал Арету Филэллина выступить против Аристобула, обещая в случае победы отдать Арете область с 12 городами, когда-то захваченную у идумеев его отчимом Александром Яннаем I Хасмонеем (125–76 гг. до н. э.). Арета, решив воспользоваться возможностью вмешаться во внутренние дела Хасмонеев, поддался на уговоры Гиркана и, если верить Иосифу Флавию, вторгся с 50-тысячной армией в Палестину, где вскоре разбил войска Аристобула. Аристобул скрылся в Иерусалиме, и Арета осадил Иерусалим.

Гиркан в этой ситуации повел себя странно: вместо того чтобы присоединиться к набатеям, осаждавшим город, он отправил своего родственника с подарками к римскому военачальнику Марку Эмилию Скавру (?–53 гг. до н. э.), прибывшему в Иудею от Гнея Помпея из Сирии, где римляне защищали свои интересы. От Аристобула к Скавру также явились посланцы с дарами. Их взятка, по-видимому, оказалась больше, и Скавр принял сторону Аристобула, а от Ареты потребовал снять осаду Иерусалима под страхом объявления его врагом народа Рима. Униженный Арета должен был смирить свою гордость и во избежание конфликта с Римской республикой, с которой не мог бороться, отступил от Иерусалима, а Аристобул послал войска вслед, и те разбили набатейское войско у Папирона в долине реки Иордан.

Вскоре Скавр с военным походом направился в Набатею, но так как не смог взять хорошо укрепленную Петру, занялся разорением страны. Желая закончить дело миром, после того как разграбил многие набатейские земли, Скавр послал к Арете Антипатра-идумеянина, женатого на его дочери Кипре. Как повествует Иосиф Флавий, Антипатр посоветовал тестю откупиться от Скавра и сам выступил поручителем в сумме 300 талантов золотом. Антипатр, отец Ирода I Великого, был выходцем из Идумеи и ее правителем. На эту должность его назначил отчим Гиркана II и родной отец Аристобула II Александр Яннай I Хасмоней. Но Антипатр, будучи умным человеком, понимал, что Хасмонеи, так же, как и он сам, — римские марионетки, а потому, когда для него наступило время выбора, Антипатр в борьбе Помпея с Цезарем оказался на стороне победителя, за что Цезарь наградил Антипатра титулом прокуратора Иудеи и соправителем лишенного царской власти Гиркана II. С согласия искалеченного Гиркана II (в распре с ненавистным братом Аристобулом II ему были повреждены уши для того, чтобы он больше не мог быть первосвященником) Антипатр сделал своего старшего сына Фазаеля правителем Иерусалима, а младшего Ирода — губернатором Галилеи.

Иудея потеряла независимость в 63 году до н. э. и стала восточной провинцией Римской республики. За то время, пока у власти находился идумеянин Антипатр, женатый на набатейской принцессе Кипре, отношения между Набатеей и Иудеей нормализовались, несмотря на верноподданничество Риму иудейского прокуратора.

В 43 году до н. э. Антипатр был отравлен сторонниками хасмонейской династии, и его сын Ирод I (Герус) начал свое восхождение к власти, используя все доступные средства. Надо думать, новому набатейскому царю Малиху I (Малх) (?–30 гг. до н. э.), наблюдавшему за провокационными действиями своего родственника, вовсе не нравились эскапады Ирода под защиту римлян, в частности Марка Антония (83–30 гг. до н. э.). Войдя в фавор к Марку Антонию, обложившему Набатею тяжелым налогом, Ирод был назначен этнархом Иудеи, а заодно и сборщиком дани со своих родственников набатеев в пользу Республики, что не добавило симпатии к Ироду со стороны Малиха. Особенно не пришлась по вкусу набатейскому царю женитьба Ирода на представительнице Хасмонейской династии Мариамне (60–29 гг. до н. э.), внучке Гиркана II, замешанного, по мнению набатеев, в отравлении Антипатра.

Несмотря на уверения Иосифа Флавия в том, что Ирод женился на хасмонейской женщине, чтобы повысить свои шансы на иудейский престол, ее родственники — мать, дед, брат и др. — больше, чем Ирод, были заинтересованы в этом браке, который мог вернуть Хасмонеям потерянную ими власть. Иосиф Флавий в своем сочинении «Иудейские древности» сообщает о том, что Мариамна, хотя относилась к мужу с неприязнью, сохраняла ему верность и, «несмотря на все свое подчинение и покорность ему, нередко давала ему чувствовать свои капризы, оставаясь при этом уверенной, что он оградит ее от всяких неприятностей». С помощью «капризов», пользуясь тем, что, по словам Иосифа, Ирод очень любил жену, Мариамна умела добиваться выгод для своих близких. Например, по просьбе супруги Ирод возвел в должность первосвященника ее брата Аристобула III.

Этот инфернальный брак не принес того, на что отчасти надеялся Ирод, желая укрепить свое положение, так как для иудеев он оставался чужаком-идумеянином и узурпатором власти. Сколько бы Ирод ни строил прекрасных зданий в Иерусалиме и по всей Иудее; сколько бы ни восстанавливал иудеям дома за свой счет после землетрясения 31 года до н. э.; как бы ни старался спасти иудеев от голода после засухи и неурожая в 25 году до н. э., закупив хлеб на собственные средства — для них он был, согласно Талмуду, «раб, взбунтовавшийся против своих хозяев Хасмонеев».

Для Мариамны, ее сыновей от предыдущего брака и ее родственников это супружество закончилось трагедией. В смерти Мариамны иудейский историк, кроме самого Ирода, винил его мать, набатейскую принцессу Кипру и сестру Саломею, утверждая: «Мать и сестра убедили его, что супруга желает отравить его, и он предал ее суду». Ирод казнил жену в начале 29 года до н. э., но еще за полгода до этого, в 30 году до н. э., он убил ее деда Гиркана II, раскрыв заговор иудейской патриотической партии, стремившейся любыми средствами восстановить власть Хасмонейской династии в провинции. По той же причине в 7 году до н. э. по приказу Ирода были задушены сыновья Мариамны от первого брака — Александр и Аристобул IV, — участвовавшие в комплоте против отчима.

Самыми распространенными в работах современных исследователей являются цитаты из Еврейской энциклопедии, где Ирод I (Герус) характеризуется как «сумасшедший, убивший свою семью и много раввинов», и человек, «готовый на любое преступление в угоду своим неограниченным амбициям». Последнее определение одинаково справедливо и по отношению к представителям Хасмонейской династии. Обо всех этих людях, да и о других, как «великих», так и «злодеях», оставивших след в человеческой истории, замечательно сказал русский критик и философ В. Г. Белинский (1811–1848 гг.): «Из всех страстей человеческих, после самолюбия, самая сильная, самая свирепая — властолюбие».

После смерти Ирода I в 4 году до н. э. римский император Октавиан Август (63 г. до н. э. — 14 г. н. э.) разделил римскую провинцию Иудея на четыре части, предоставив правление сыновьям Ирода, которые должны были отчитываться в своих действиях римскому префекту, находившемуся в Кесарии.

В отличие от Иудеи, Набатейское царство благодаря хитрой политике умных и решительных царей сохранило независимость и имело союзнические отношения с Первой Римской империей. Поэтому остается загадкой, что побудило набатейского царя Энея (Арету IV) (?–40 гг.) пойти на союз с иудеями и выдать 12-летнюю дочь за сына Ирода I, престарелого иудейского тетрарха Ирода Антипу (20 г. до н. э. — 39 г. н. э.), известного своей многолетней связью с женой сводного брата Ирода Боэта, бывшей им обоим также и племянницей. В Евангелии от Марка последнее обстоятельство обыгрывается странным образом: Ирод Антипа незаконно жил с женой своего сводного брата Иродиадой; эта преступная связь осуждалась иудеями и больше всех Иоанном Крестителем; Иродиада настаивала на казни святого пустынника, но Ирод Антипа опасался народных протестов, пока однажды на пиру, где танцевала дочь Иродиады (Саломея), «иудейский царь» пообещал (Саломее) за ее прекрасный танец все, чего бы она ни пожелала; наученная матерью, девушка потребовала голову Иоанна; и, чтобы не нарушать данное обещание, Ирод приказал отрубить Иоанну голову.

Это в одинаковой степени нелогичное и лживое новозаветное предание имело в реальности иную подоплеку. За евангельской легендой скрывалась более загадочная и более трагическая история, послужившая толчком к рождению другой легенды, ставшей вскоре причиной необратимых явлений в мощном римском государстве, и та же история сделала иудеев жертвой преследований и погромов. Прежде всего, обращает на себя внимание таинственная личность Иоанна. В четырех канонических Евангелиях говорится (а в апокрифах Иоанн вообще не упоминается), что, прежде чем начать проповедовать, Иоанн жил в пустыне. «Был в пустынях до дня явления своего Израилю», — сказано в Евангелии от Иоанна. Но ближайшей к Иудее пустыней была Аравийская, засаженная в те времена, как свидетельствует современная археология, цветущими садами благодаря развитой сети оросительных каналов, и бывшая густонаселенным оазисом с городами и поселками с жившими в них набатеями. Из чего следует, что Иоанн пришел из Набатеи и был набатеем.

Если абстрагироваться от евангельских побасенок и от работ авторитетных ученых, исследовавших новозаветные истории в ключе «все так и было, но есть некоторые расхождения в текстах», то Иоанн оказывается вовсе не тем, за кого его выдают авторы канонических Евангелий.

Во-первых, Иоанн был вхож к тетрарху, и все семейство Ирода Антипы вынуждено было его принимать и выслушивать. Будь Иоанн действительно проповедником из пустыни, крестившим водой иудеев, вечно ждавших Мессию, вряд ли его допустили бы в резиденцию тетрарха в Тивериаде, учитывая одежду из верблюжьей шкуры и весь антисанитарный вид праведника. Скорее всего, Ирод Антипа и его конкубина Иродиада (15 г. до н. э. — после 39 г. н. э.) даже не знали бы о существовании какого-то полусумасшедшего пустынника.

Во-вторых, человек, именуемый в Евангелиях Иоанном, занимал высокое общественное положение хотя бы потому, что его обезглавили. Такой вид казни предусматривался только для людей, имевших статус или римского гражданина, или высокопоставленного иностранца, наделенного посольскими функциями. Всех прочих на территории Первой Римской империи, восточной провинцией которой была Иудея, казнили распятием на столбе с перекладиной, или крестованием.

Но и это не все. Тетрарх мог предать казни осужденного лишь после утверждения смертного приговора префектом Иудеи, в то время — Понтием Пилатом. Известно, что отец Ирода Антипы этнарх Ирод I, чтобы распять «галилейских разбойников» (повстанцев Иуды Галилеянина), должен был испрашивать разрешение на казнь у римского префекта в Кесарии. Несмотря на распространенную евангельскую версию казни Иоанна в результате увлекательной интриги с танцем Саломеи, которая к тому времени была 33-летней матроной, дважды побывавшей замужем и имевшей трех сыновей, существует иное объяснение трагической гибели евангельского Предтечи.

Так, Иосиф Флавий утверждает, не упоминая при этом мессианских ожиданий, что Иоанна Крестителя арестовали и обезглавили по политическим мотивам. Сам же Иосиф после собственной трезвой оценки инцидента с казнью приводит несуразные доводы о том, что проповедник из пустыни (язычник-набатей!) имел среди иудеев большую популярность и Ирод опасался его как конкурента своей власти. Флавий также сообщает о том, что некоторые видели наказанье божье Ирода Антипы за смерть Иоанна в том, что в начале 37 года войска Ирода были разбиты его тестем, набатейским царем Энеем (Арета IV), оскорбленным расторжением брака дочери Фазелис с Антипой ради Иродиады.

Эта светская контрверсия могла бы показаться правдоподобной, если бы не то, что к тому времени 55-летний Ирод Антипа и 50-летняя Иродиада жили вместе более 20 лет, о чем царь Эней отлично знал. Эней также не был самолюбивым глупцом и безумцем, чтобы развязать опасную войну из-за нанесенного ему оскорбления и неудачного брака дочери-подростка, которую можно было выдать замуж еще раз за более достойного человека. Выступив против Иудеи в начале 37 года и хорошо понимая, что за спиной иудейского тетрарха стоит вся мощь Первой Римской империи, он отдавал себе отчет в том, что рискует потерять все: независимость своей страны, личную свободу и даже собственную жизнь. Становится очевидным, что казнь набатейского посла, выдаваемого авторами легенды об Иисусе за проповедника из пустыни, вызвала негодование Энея и вынудила его сделать отчаянный шаг. Только смерть императора Тиберия (42 г. до н. э. — 37 г. н. э.) в марте 37 года спасла Набатею и ее царя от полного краха.

Эта история, зафиксированная иудейским писателем и запечатленная в Евангелии от Марка, вызывает множество вопросов, так и оставшихся без ответов: был ли набатейский посол Иоканаан также и одним из духовных руководителей карфагенского ордена, перенесшего свою деятельность в Набатею и Финикию в начале I века; связаны ли арест и казнь Иоканаана с открывшимся позднее заговором иудейской национальной партии против Рима, в результате чего в 37 году Ирода с Иродиадой арестовали и сослали в Галлию; была ли казнь посла и сопровождавших его людей (расправа со Стефаном) предательством со стороны иудейского тетрарха; какие сведения сообщил посол Иоканаан иудейской чете (чем шантажировал), за что поплатился головой, и многие другие вопросы.

Именно после казни таинственного набатейского посла, о котором Евангелия сообщают как о Предтече, начинает набирать силу волна слухов о пришествии Христа. И если недоверчивые иудеи отнеслись к подобным слухам скептически, то в странах Восточного Средиземноморья эта молва со временем превратилась в желанную правду для сотен тысяч рабов, страстно жаждавших верить в пришествие Спасителя. За причудливо соединившимися в Евангелиях крупицами правды о смерти набатейского посла Иоканаана в 36 году и глыбами вымысла об Иоанне Крестителе, его призывах к покаянию скрывается послание от авторов Евангелий с предупреждением о том, что людям, предательски казнившим их духовного лидера, придется горько пожалеть о совершенном злодеянии и — раскаяться.

В Евангелии от Марка, которое нужно считать первым среди четырех канонических Евангелий, смерть Иоанна в результате предательства является центром повествования и отправной точкой, откуда стартует история о вымышленном Спасителе: «После же того, как предан был Иоанн, пришел Иисус… проповедуя Евангелие Царства Божия». Автору, именуемому Марком, как будто не дает покоя несправедливая гибель Иоанна, и он, повествуя об Иисусе, намеренно возвращается к казненному Иоанну, дублируя фразы: «Царь Ирод, услышав об Иисусе, говорил: это Иоанн Креститель воскрес из мертвых, и потому чудеса делаются им». И еще раз через строфу: «Ирод же, услышав, сказал: это Иоанн, которого я обезглавил, он воскрес из мертвых».

Смерть Иоанна Крестителя — это решающий рубеж, после которого, по сценарию, начинается общественная деятельность Иисуса Христа. Но деятельность самого евангельского Иоанна выглядит труднообъяснимой. Зачем ему понадобилось крестить в реке Иордан правоверных иудеев, если у них и без его крещения водой существовало ритуальное омовение — миква — в специально предназначенных для этих целей бассейнах? Традиционно считается, что крещение водой — это акт очищения людей от их земных грехов. Но, по моему мнению, в данном случае вода представляет собой не символ очищения, а знак смерти. И эта смертельная метка не относится к евангельским иудеям, а принадлежит самому Иоанну как аллегория его смерти.

По верованиям древних хананеев-«финикийцев», после смерти человек отправлялся в путь по подземному океану на корабле, управлявшемуся семью братьями-кабирами, научившими, по преданию, хананеев кораблестроению и мореходству. Восьмым братом на корабле был бог-врач Эшмун, он же и бог смерти, излечивавший умершего от всех его земных болезней и дававший ему покой. Для древних хананеев-«финикийцев» вода олицетворяла собой не только жизнь и изобилие, но и смерть по понятным причинам гибели моряков и рыбаков. До принятия хананеями солнечного бога Баала в качестве мужа Великой богини они поклонялись морским стихиям и хоронили своих мертвых, бросая их в воду.

Отголоски этого древнейшего обычая дошли до нашего времени: в странах, исповедующих правоверное христианство (совр. православие), принято обмывать покойника перед тем, как похоронить его. (Iglesia Ortodoxa de Rusia, Grecia, Ucrania, Rumania, Bulgaria, etc.) Посему обряд ненужного иудеям крещения в реке — это аллегория смерти казненного Иоанна, и вода в данном случае — иносказательный символ его отплытия в потусторонний мир-океан.

Евангелия изобилуют загадочными аллегориями, в том числе и такими, посредством которых авторы предупреждали иудейских религиозных лидеров, виновных в гибели Иоканаана, о том, что за казнь их духовного вождя всем иудеям придется заплатить самую высокую цену. Поэтому становятся понятны строки из синоптических Евангелий, где говорится о том, что после суда Пилата над Иисусом, которого по сюжету должны были повесить, не пролив при этом крови (то есть привязать веревками к перекладине на столбе), иудеи берут вину на себя: «Весь народ сказал: кровь его на нас и на наших детях». Эти строки нужно понимать так: «кровь Иоканаана на иудеях и на их детях, а вина — на фарисейских лидерах».

Следует выделить еще несколько важных моментов, напрямую связанных с обвинением иудейской национальной партии в смерти набатейского посланника, ставшего прототипом евангельского пророка Иоанна Крестителя. Так как члены группы, продвигавшей христианство, были очевидцами драматических событий в Тивериаде и авторами Евангелий (или источниками информации), то они завуалировали свое послание убийцам Иоканаана в виде странных историй, вплетенных в канву повествования о вымышленном Христе.

1.

Одной из них является пресловутый эпизод избиения младенцев в Вифлееме по приказу Ирода I, описанный автором Евангелия от Матфея: «Тогда Ирод, увидев себя осмеянным волхвами, весьма разгневался и послал избить всех младенцев в Вифлееме и во всех пределах его, от двух лет и ниже». С какой целью автор Евангелия от Матфея поместил этот дикий анекдот, отведя уже почившему этнарху такую зловещую роль? И почему нужно было уничтожать младенцев от двух лет, а не, например, от одного года или трех лет? Что означало число «два»? По моему мнению, это иносказательное напоминание о событии, происходившем в 7 году до н. э., когда два сына Мариамны от первого брака — Александр и Аристобул IV (чистокровные Хасмонеи) — приняли участие в заговоре против Ирода I с целью вернуть власть дому Хасмонеев, но были разоблачены и погибли.

Вполне вероятно, тогда же накануне погиб и отец Иоканаана, евангельский Захария, память которого автор Евангелия от Матфея почтил проклятиями в адрес фарисейских лидеров: «Да придет на вас вся кровь праведная, пролитая на земле, от крови Авеля праведного до крови Захарии, которого вы убили между храмом и жертвенником». Также и упомянутый гимн «Бенедиктус» из Евангелия от Луки представляет собой аллегорическую ссылку на причастность религиозной иудейской верхушки — «книжников» — к смерти человека, именуемого в Евангелиях Захарией. На это указывает архаический стиль гимна, прославлявшего «Бога Израилева», «что воздвиг рог спасения нам в дому Давида»; и совершенно неуместная после радостного и так ожидаемого рождения сына фраза: «Как возвестил... что спасет нас от врагов наших и от руки всех ненавидящих нас».

Неизвестно, какую роль играл евангельский отец Иоканаана в тех событиях, но понятно, что он не был на стороне Хасмонеев и поддерживающей их национально-патриотической партии. В любом случае автор Евангелия от Луки неслучайно вставил архаичный гимн с «ветхозаветной» окрашенностью в написанный разговорным греческим языком текст, что я рассматриваю как иносказание и скрытое послание фарисейским вождям, участвовавшим в тех драматических событиях и избежавшим наказания. Невысказанное открыто предупреждение автора Евангелия от Луки компенсируется откровенной угрозой евангельского Иоанна Крестителя, сказавшего фарисеям и саддукеям: «Порождения ехидны, кто внушил вам бежать от будущего гнева? Уже и секира при корне дерев лежит: всякое дерево, не приносящее доброго плода, срубают и бросают в огонь».

2.

Евангельская история возвращения святого семейства из Египта также относится к ряду странных иносказаний, за которыми стояли реальные события. В Евангелии от Матфея рассказывается о том, что о смерти Ирода I было возвещено ангелом и святое семейство собиралось вернуться в Вифлеем, но Иосиф Обручник, «услышав же, что Архелай царствует в Иудее вместо Ирода, отца своего, убоялся туда идти», и все семейство поселилось в Назарете.

Это еще одно затушеванное напоминание о трагическом событии, виновником которого была патриотическая партия. В своем завещании Ирод I (Герус) назначил своим преемником старшего сына Архелая, но противники правления идумейской семьи спровоцировали в 4 году до н. э волнения в Иерусалимском храме во время празднования Пасхи, когда в Иерусалим стеклось огромное число верующих со всей Палестины. Архелай попытался вести переговоры с организаторами волнений, но не достиг успеха. После неудавшихся переговоров волнения под умелым руководством национальных фарисейских лидеров переросли в бунт. Наследник престола, опасаясь активных действий бунтарей, выслал для подавления волнений в храме все свое войско, включая кавалерию. Бунт подавили силой, и погибло более трех тысяч человек.

3.

Анонимный автор Евангелия от Марка указывает на Иродиаду как на виновницу казни пророка, голову которого она требовала от Ирода. «Иродиада же, — говорится в Евангелии — злобясь на него, желала убить его; но не могла».

На первый взгляд, евангельское обвинение Иродиады кажется необоснованным, так как это Ирод Антипа отдал приказ об аресте и казни Иоанна, но оно (обвинение) только кажется таковым, если не знать, что Иродиада — дочь Аристобула IV (Хасмонея), сына печально известной Мариамны, задушенного по приказу Ирода I в 7 году до н. э. В официальных источниках отцом сыновей Мариамны Александра и Аристобула IV указывается Ирод I (Герус), но это лишь потому, что Иосиф Флавий, также принадлежавший к роду Хасмонеев, тщательно замалчивал следующий факт: Ирод I, захватив Иерусалим в 37 году до н. э., взял в жены вдову Антигона II (Маттафии Хасмонея) — 23-летнюю Мариамну, приходившуюся Антигону II также и двоюродной племянницей и имевшую от этого брака двух сыновей.

Рассказ Иосифа о том, что Ирод I, увидев «юную отроковицу» Мариамну, воспылал к ней любовной страстью, верен лишь отчасти, так как Мариамна в свои 23 года уже не была «юной отроковицей» по восточным меркам, потому что на Востоке девушек выдавали замуж в 12–14 лет.

Антигона II (Маттафию Хасмонея) казнили по приказу Марка Антония несколько ранее в том же 37 году до н. э. О его смерти в Еврейской энциклопедии Брокгауза и Ефрона говорится: «Маттафия (Антигон II) — последний чистокровный иудейский царь — пал от интриг первого иудейского царя (Ирода I) нееврейского происхождения».

Авторы энциклопедии ошибаются, называя Маттафию иудейским царем, так как еще в 63 году до н. э. Гней Помпей, захватив Иерусалим, лишил дядю Маттафии, Гиркана II, царского звания и прав царя, дав тому титул этнарха, то есть правителя этноса-народа, а земли, завоеванные Хасмонеями, разделил между Египтом и Сирией. Это обстоятельство неизменно вызывало резкое неприятие и враждебность к римлянам со стороны членов национальной партии, всегда искавших пути к возврату прежних территорий и восстановлению единого независимого государства.

Именно на потомков Мариамны, правопреемников Хасмонейской династии, делали ставку фарисейские национальные лидеры. Поэтому Иродиаду, дочь чистокровного иудея Аристобула IV Хасмонея, использовали в комплоте, как когда-то ее несчастную бабку. Чтобы скрыть следы хасмонейского заговора, которым Иоканаан шантажировал Ирода Антипу, иудейская религиозная верхушка заставила тетрарха-марионетку обвинить набатейского посла в нелояльности к римскому режиму и, обманом получив разрешение от римского префекта, казнить его: «Пилат... взял воды и умыл руки перед народом, и сказал: невиновен я в крови Праведника сего».

Как уже говорилось, царь Набатеи Эней выступил в начале 37 года против Иудеи, рискуя столкнуться с легионами Луция Вителлия (10 г. до н. э. — 51 г. н. э.), спешившими на помощь Ироду Антипе. Но внезапная смерть императора заставила римлян вернуться. Позднее Эней нанес иудейскому тетрарху и его религиозным руководителям ответный удар, сообщив о фарисейском заговоре новому императору Калигуле (12–41 гг.), в результате чего казнили некоторых раввинов — зачинщиков заговора, а Антипу и его конкубину арестовали и, лишив всех почестей, выслали из страны.

Изгнание Ирода Антипы и Иродиады автор Евангелия от Луки своеобразно отпраздновал в Магнификате Девы Марии. По легенде, Мария, придя к своей беременной кузине, возносит благодарения Богу за ниспосланную той радость, но некоторые стихи ее славословия непонятны и чужды общему контексту гимна: «Явил силу мышцы Своей; рассеял надменных помышлениями сердца их. Низложил сильных с престолов; и вознес смиренных». Эти странные восхваления, не имеющие отношения к ожиданию первенца ее кузиной, становятся ясными, если знать причину, по которой автор Евангелия вставил эти строки. После известных событий Калигула назначил правителем Иудеи Агриппу I (10 г. до н. э. — 44 г. н. э), младшего брата Иродиады, осыпав того милостями и возвратив ему царский сан и корону, без предоставления Иудее независимости.

Еврейская энциклопедия об Агриппе пишет: «Народ видел в нем обновителя славных традиций национальной династии Хасмонеев, от которых он происходил по своей благородной бабке Мариамне». И хотя Агриппа, воспитывавшийся и живший в Риме до 38 года, то есть почти всю свою жизнь, не сделал и десятой доли того, что совершил набатей по матери Ирод I, тем не менее он снискал благосклонность религиозных руководителей. Мишна сообщает: «Когда он (Агриппа) при чтении дошел до стиха: “Ты не можешь поставить над собою (царем) иностранца, который не брат тебе”, он прослезился. Тогда они закричали ему: “Не бойся, Агриппа, ты брат наш”».

Судя по всему, последнее обстоятельство послужило причиной недолгого правления и внезапной смерти Агриппы на пиру в Кесарии в 44 году. У Иосифа Флавия об этом говорится так: «Печаль овладела его сердцем, и вскоре почувствовал он сильные схватки в животе». Автор Деяний святых апостолов также не преминул сообщить об этом: «В назначенный день Ирод (Агриппа), одевшись в царскую одежду, сел на возвышении и говорил к ним; но вдруг Ангел Господень поразил его за то, что он не воздал славы Богу; и он, быв изъеден червями, умер».

Полагаю, анонимный автор Деяний даже был знаком с «Ангелом Господним», иначе как бы он узнал о таких подробностях отравления. Я допускаю и другую причину внезапной смерти иудейского правителя: в 44 году, согласно Деяниям, Ирод Агриппа «поднял руки на некоторых из принадлежащих церкви, чтобы сделать им зло, и убил Иакова, брата Иоаннова, мечом». И координационный центр незамедлительно отреагировал на это убийство.

Еще в начале своего правления в 38 году Агриппа посетил Александрию, где внезапно и без видимой причины сделался предметом злых насмешек александрийских язычников, изобразивших его в пантомиме. Затем откуда не бог весть взявшаяся агрессивно настроенная против иудеев толпа неожиданно потребовала, чтобы в синагогах были поставлены императорские статуи. Римский префект Авл Авилий Флакк (?–39 гг.), не решаясь противиться антииудейски настроенным массам, соглашался на все их требования. Он издал эдикт, в котором называл иудеев «чужестранцами и поселенцами», приказал поставить в синагогах статуи Калигулы, а затем издал еще один эдикт, лишавший иудеев защиты их прав, тем самым разрешив их преследование. Разъяренные язычники нападали на евреев, жгли их жилища, лавки и синагоги.

Как отмечают авторы Еврейской энциклопедии Брокгауза и Ефрона, «преследование при Калигуле было фактом, представляющем исключение». Не исключено, что этнические столкновения в Александрии в 38 году были вызваны подстрекательскими действиями членов карфагенского ордена, воспользовавшегося напряженными отношениями александрийских греков и евреев.

Жалобщики от иудейской общины, прибывшие в Рим во главе с Филоном Александрийским (25 г. до н. э. — 50 г.н. э.), ничего не добились, кроме презрительного отношения к ним со стороны Калигулы, ставшего на сторону греческой делегации во главе с философом Апионом (20-е гг. до н. э. — 45/48 г. н. э.). И это было только началом пути, уготованного иудеям духовными лидерами карфагенского ордена, включившими месть иудеям за смерть своих товарищей в 36 году в план борьбы с римским господством посредством идеологического оружия — христианства.

Смерть уважаемого набатейского аристократа, возможно одного из духовных лидеров возродившегося в 1-й половине I века н. э. сопротивления римскому господству, послужила прологом к легенде о Христе и созданию новой религии. О том, что Иоканаан, вероятно, был духовным лицом и имел жреческий сан, косвенно свидетельствует появление большого числа его поклонников, объявившихся в Набатее, в Палестине и особенно в Финикии.

Среди последователей евангельского Иоанна числилась возникшая в I веке когда-то многочисленная гностическая секта мандеев, члены которой до сих пор живут на территории Ирана и Ирака. Мандеи признавали и ныне почитают своим духовным учителем Иоканаана (Иоанна), которого они называют Йахья, а Иисуса Христа — лжемессией.

В «Откровении Клемента» христианский писатель IV века описывал встречу сторонников Иоанна, не признававших Иисуса мессией (мессия — по-гречески Христос ), с христианами: «Выступил один из учеников Иоанна и сказал, имея в виду Иоанна: „Он — Христос, а не Иисус“».

В средние века последователи Иоанна — иоанниты — учредили рыцарский орден госпитальеров-иоаннитов (1099 год), впоследствии переименованный в Мальтийский орден. Вне сомнения, великие магистры ордена знали, кем на самом деле был их духовный патрон, личность таинственная, но, в отличие от Иисуса Христа, реальная.

Таким образом, говоря о факторах, побудивших создателей христианства избрать Иудею местом, пригодным для осуществления их замысла, можно отметить следующее: обостренное религиозное чувство иудеев и их полное подчинение фарисейским старшинам способствовали решению авторов новой религии избрать Иудею в качестве мрачного фона, на котором земное служение и смерть вымышленного Спасителя выглядели бы более драматично и впечатляюще; монотеизм иудеев и их мессианские ожидания, подготовленные неопределенными пророчествами, также стали не последним аргументом в выборе этой римской провинции; наконец, трагическая гибель соратников, возможно, родственников, и среди них Иоканаана — одного из лидеров ордена — послужила сюжетной завязкой к сценарию легенды об Иисусе Христе и предпосылкой к дальнейшей разработке пацифистской религии, с помощью которой члены карфагенского ордена намеревались уничтожить Первую Римскую империю с центром в Риме.

Апостол Павел — агент координационного центра

Иудеи при всех своих мессианских ожиданиях так и не приняли Христа-мессию с его благой вестью и не стали адептами новой религии. В палестинских городах христианские немногочисленные и разрозненные общины составляли арамеи, финикийцы и греки. Самыми крупными и активными были малоазийские, египетские и балканские общины. Доказательством тому служит перечень городов в Деяниях святых апостолов, где общины находились и действовали, популяризуя христианское учение. Из него следует, что пропаганда христианской религии нацеливалась, прежде всего, на большие города Греции (Афины, Коринф, Фессалоники), Египта (Александрия), Малой Азии (Антиохия, Тарс, Эфес) — центры оппозиции римским властям. Но главной и конечной целью был Рим, куда направляли лучших проповедников.

Одним из них был человек, именовавшийся, согласно церковной традиции, Савлом-Павлом. По моему мнению, это два разных человека. Причем первый из них — вымышленный, ролевой персонаж легенды, разработанной для второго, введенного в повествование под именем Павел. Исходя из тех криптоданных, что можно вычленить из неправдоподобной биографии Савла-Павла, Павел ни по своему рождению, ни по воспитанию, ни по образу жизни и роду своей деятельности не соответствовал социально-психологическому типу Савла.

Главными источниками сведений о жизни этих двух персонажей являются Деяния святых апостолов и 14 посланий, приписываемых Павлу. Не вызывает сомнения, что человек, именуемый Павлом, — реальное лицо, деятельность которого не ограничивалась пропагандой христианства. Наряду с первоапостолом Петром Павел, не будучи апостолом из 12 или апостолом из 70, также называется первоапостолом. По традиции, Павел умер в один день с Петром 29 июня в 64 или в 67 году, что, на первый взгляд, дает возможность предположить, что Петр и Павел — одно и то же лицо. Тем более что 12 апостолов с Петром во главе — персонажи полностью вымышленные.

Исследователи пытались установить год рождения Савла-Павла — это 5 или 10 год, но при более тщательном анализе биографии Савла это также и 20 год. Понятно, что такой разброс в датах свидетельствует о том, что в Деяниях речь идет о двух разных людях. Савл родился в Тарсе в семье иудея-фарисея и получил соответствующие его происхождению образование и воспитание. От отца Савлу перешло римское гражданство, что говорит о высоком положении семьи, так как в то время лишь немногие жители провинций Первой Римской империи обладали статусом гражданина. Впервые Савл упомянут в сцене избиения камнями первомученика Стефана в Иерусалиме, но, будучи несовершеннолетним, он не участвовал в казни, а «лишь сторожил одежды». Ввиду того что в следующем году Савл уже принимал участие в гонениях на христиан в Дамаске, исследователи предполагают, что год смерти Стефана — 33-й или 36-й — совпал с годом совершеннолетия Савла, отмечавшегося у иудеев в 13 лет.

На основании цитаты из Деяний «получив власть от первосвященников, я многих святых заключал в темницы, и, когда убивали их, я подавал на то голос» считается, что Савл был членом синедриона, так как имел право казнить христиан. Это странно, потому что на тот момент, когда Савл занимался гонениями на христиан и состоял членом синедриона, ему было немногим 13 лет.

На следующий год, согласно христианской традиции, (14-летний?!) Савл по заданию саддукейского первосвященника отправился в Дамаск, чтобы привести в Иерусалим христиан для казни. По дороге в Дамаск он ослеп, но после чудесного исцеления от слепоты уверовал в Христа и начал проповедовать его учение. Далее он в возрасте 15 лет направился в Аравию-Набатею, чтобы нести жившим там иудеям слово Христа, а затем в Дамаск.

Отбросив нагромождение фальшивой информации о вымышленном Савле, нужном анонимному автору (авторам) Деяний только для того, чтобы показать, как убежденный фарисей и сын фарисея стал горячим последователем Христа, можно вычленить несколько важных моментов, которые могут быть реальными событиями из жизни человека, именовавшегося Павлом: возможное происхождение из Тарса, римское гражданство, поездка в Набатею.

Очевидно, что Павел к тому времени был уже взрослым образованным человеком, с детства подготовленным к борьбе с Римом. Поэтому его командировка в Набатею в начале 37 года мне представляется очень интересной. Я уже не раз упоминала Набатею в связи с различными драматическими событиями. Трагедия 36 года поставила Набатею и ее царя Энея на грань войны с Первой Римской империей, поэтому появление Павла в этой стране накануне вторжения набатейских войск в приграничные территории Иудеи дает возможность предположить, что его «апостольская деятельность» выходила далеко за рамки пропаганды учения о «спасении». Вероятно, Павел все же имел какое-то отношение к военному иудейско-набатейскому конфликту, потому что анонимному автору Деяний понадобилось отвести подозрение от апостола, поведав необыкновенную историю о том, что после Набатеи Павел побывал в Дамаске около 37 года, где будто бы подвергся гонениям со стороны набатейского царя Ареты IV (Энея).

То, что Дамаск в то время являлся центром римской провинции Сирия и правитель пограничного с Сирией государства не имел юридического права преследовать римского гражданина на ее территории, очевидно, ничего не значило для автора (авторов) Деяний, стремившегося создать Павлу образ христианского апостола, претерпевшего за веру, а заодно и отвести от него подозрения в шпионаже в пользу Набатеи.

О том, что Павел не был настоящим апостолом, свидетельствует его неудачная поездка в Иерусалим, куда «апостол» направился, покинув Дамаск. В Иерусалиме местные малочисленные и запуганные христиане долго не могли принять Павла и отнеслись к нему с недоверием и подозрительностью: «Но все боялись его, не веря, что он ученик». Согласно Деяниям, только заступничество апостола Варнавы примирило Павла с апостолами. Возможно, иерусалимские коллеги боялись и подозревали Павла в участии в недавнем военном конфликте между Иудеей и Набатеей, откуда он вернулся накануне. Среди коллег информация расходится быстро, и иерусалимским христианам, жившим на полулегальном положении и всегда опасавшимся преследований со стороны фарисейских старшин, не понравилось, что в их рядах появился столь опасный человек, хоть и апостол, иначе зачем Варнаве защищать Павла.

Далее Деяния сообщают о том, что Павел вернулся в Тарс, откуда его забрал апостол Варнава (согласно Деяниям, двоюродный брат или дядя евангелиста Марка) и привел в Антиохию (Сирия). В Антиохийской церкви соратниками Павла были пророки и учителя Симеон Нигер, Луций Киринеянин и некто Манаил.

По преданию, антиохийскую правоверную церковь (совр. православную — Iglesia Ortodoxa), одну из старейших, основали Петр и Павел в 37 году, но, если точно следовать за событиями, изложенными в Деяниях святых апостолов, получается, что Савл-Павел впервые посетил Антиохию в 44 году, когда церковь уже действовала и при ней функционировала школа, готовившая проповедников христианства, и, следовательно, Савл-Павел не имел отношения к ее основанию. Очевидно, Павел оставался в этой церкви-школе какое-то время для овладения знаниями и навыками, необходимыми в пропагандистской деятельности.

Исследователи условно разделили хождения апостола с проповедями по городам Средиземноморья на так называемые четыре апостольских путешествия. Отдельно стоят вне апостольских путешествий Иерусалимский собор и суд над Павлом в Иерусалиме, после которого его как римского гражданина отправили морем на императорский суд в Рим.

Предполагается, что описываемые в Деяниях события охватывают значительную часть жизни Павла, начиная с казни Стефана каменованием, то есть годом, предшествовавшим совершеннолетию вымышленного Савла, и заканчивая пребыванием апостола в Риме. Понятно, что в вымышленной жизни героя повествования имеются лакуны, и даты его путешествий во многом условны, за исключением первого пребывания Павла в Коринфе во время второго апостольского путешествия. Так, Деяния святых апостолов не сообщают каких-либо сведений об апостольской или частной жизни Павла с 37 по 44 годы, когда совместно с Варнавой он совершил свое первое апостольское путешествие в Селевкию на Тигре. Об этом хождении сказано очень кратко: «Сии, быв посланы Духом Святым, пришли в Селевкию».

Нужно сказать, что цель их путешествия довольно-таки любопытна, так как в те времена Селевкия была одним из крупнейших центров торговли в Парфии (Персия) — государстве, многие десятилетия противостоявшем Риму. Еще со времен Августа римские императоры вмешивались в междоусобия за парфянский престол. Римляне пытались использовать внутреннюю борьбу в Парфии между рабовладельческой знатью греческих и месопотамских городов, а также примыкавшей к ней части парфянской знати, заинтересованными в развитии торговли с Римом, с одной стороны, и знатью коренных районов Парфии, связанной с кочевыми племенами и занимавшей непримиримую позицию по отношению к Риму, — с другой. Борьба этих группировок вылилась в несколько гражданских войн и достигла своего апогея в начале I века. В 43 году было подавлено антипарфянское восстание в Селевкии на Тигре, греческие города-колонии лишились автономии, возросли антиэллинистические и антиримские тенденции.

Вот в этот город и направили стопы «апостолы». Это был неблизкий и нелегкий путь, требовавший больших материальных затрат. По всей вероятности, посланцы Иисуса пустились в столь небезопасное путешествие не для того, чтобы разыскать в 700-тысячном городе жалкую горстку иудеев и проповедовать им новую религию, а по торгово-ростовщическим (банковским) делам, что являлось их основной деятельностью. Не исключено, что их миссия включала и другие интересы, отличные от торговых, так как в описываемые времена торговцы выполняли также и шпионские функции. Для занятия шпионской деятельностью у торговцев имелись все необходимые качества: смелость, скрытность, находчивость, авантюризм. Деловые люди говорили на нескольких языках и обзаводились дружественными связями в соседних странах, располагая информацией о происходивших там событиях. Например, Юлий Цезарь в «Записках о галльской войне» упоминал о том, что тайные агенты, в большинстве своем купцы, торговавшие с германцами, постоянно держали его в курсе текущих событий в землях, лежащих к востоку от Рейна. В случае с Варнавой и Павлом речь идет о шпионаже в пользу координационного центра, располагавшего с помощью своих торговых и банковских агентов разнообразной информацией и распоряжавшегося ею по своему усмотрению.

О том, что Павел занимался торговлей и ростовщичеством, есть косвенное подтверждение в Деяниях: из Парфии апостолы направились в Малую Азию (по пути остановившись на острове Кипр, о чем будет написано подробнее), где в Ликаонии язычники приняли Павла за Гермеса — древнегреческого бога торговли, прибыли, ловкости и хитрости, дающего богатство и доход в торговле. Простые души — язычники — даже не подозревали, насколько они были близки к истине, хотя бы в той ее части, что касалась ловкости, хитрости и успешной торговли.

На Кипре, по свидетельству Деяний, апостолы обратили в христианскую веру римского проконсула Сергия-Павла. Следует процитировать этот отрывок из Деяний апостолов, чтобы не осталось сомнений в том, какого свойства были все эти новозаветные истории, рассчитанные на самую дремучую и отсталую аудиторию: «Пройдя весь остров до Пафа, нашли они некоторого волхва, лжепророка, иудеянина, именем Вариисуса, который находился с проконсулом Сергием Павлом, мужем разумным. Сий, призвав Варнаву и Савла, пожелал услышать слово Божие. А Елима, волхв — ибо то значит имя его — противился им, стараясь отвратить проконсула от веры. Но Савл, он же и Павел, исполнившись Духа Святого и устремив на него взор, сказал: о, исполненный всякого коварства и всякого злодейства, сын диавола, враг всякой правды! перестанешь ли ты совращать с прямых путей Господних? И ныне вот, рука Господня на тебе: ты будешь слеп и не увидишь солнца до времени. И вдруг напал на него мрак и тьма, и он, обращаясь туда и сюда, искал вожатого. Тогда проконсул, увидев происшедшее, уверовал, дивясь учению Господню».

Не говоря о том, что этот отрывок демонстрирует не «Господне учение», а пример черной магии и откровенного запугивания, Деяния лгут. В те времена консулат еще не был введен на Кипре, так как остров входил в состав римской провинции Сирия с центром в Дамаске. К тому же проконсула с таким именем ни в Сирии, ни в других римских провинциях того времени не было. Чем в действительности занимались купцы-апостолы на острове, неизвестно.

Покинув Кипр, они вернулись в Малую Азию. В Ликаонии, где язычники приняли Павла за Гермеса, а Варнаву за Зевса, на первоапостола было совершено нападение. Деяния повествуют о том, что пришедшие из Антиохии и Иконии иудеи убедили неразумных язычников, еще недавно кричавших апостолам «Боги в образе человеческом сошли к нам!», не слушать проповеди Павла. «И возбудили народ, — говорится в Деяниях, — побили Павла камнями и вытащили за город, почитая его умершим».

После жестокого избиения, когда ученики собрались возле него, святой человек встал и пошел в город. Вскоре вместе с Варнавой Павел направился в Листру, Иконию и другие места, «утверждая души учеников, увещевая пребывать в вере и поучая, что многими скорбями надлежит нам войти в Царство Божие». Деяния называют среди провинций, где побывали апостолы, и Писидию, на территории которой расквартировывались римские легионы, готовые начать боевые действия против Парфии за несколько дней, если того потребовали бы обстоятельства. Затем Павел с Варнавой возвратились в Антиохию.

Согласно официальной версии, предположительно в 49 году (по другим данным — в 51-м), незадолго до второго апостольского путешествия Павла, в Иерусалиме собрались апостолы и пресвитеры для принятия очень важных стратегических решений. В соответствии с церковной традицией, поводом к так называемому Иерусалимскому собору послужили жалобы новообращенных язычников Антиохии, Киликии и некоторых других восточных римских провинций на необходимость соблюдения обряда обрезания. Евангелист Лука в Деяниях святых апостолов относительно этого заметил, что «иудействующие еретики» внушали язычникам: «Если не обрежетесь по обряду Моисееву, не можете спастись».

Учеными теологами высказывалось мнение о том, что апостолы на Иерусалимском соборе проявили «непреклонное усилие спасти христианство от превращения просто в мессианскую секту законнического иудаизма». Мне же данная проблема видится значительно шире и глубже. В контексте поставленной перед христианством задачи — уничтожения Первой Римской империи с центром в Риме — новую религию планировалось пропагандировать по всей ойкумене, что и декларировал Павел в одном из своих Посланий: «Мы получили благодать и апостольство, чтобы во имя Его покорить вере все народы». Но в процессе пропаганды новой религии проповедники столкнулись с неожиданным препятствием: новообращенные, с радостью принимая благую весть о том, что Бог есть любовь и их спасение, никак не могли взять в толк, почему для спасения необходимо пожертвовать этому Богу частицу своего детородного органа. По всей вероятности, иудейские ветхозаветные законы, да и обычаи замкнутых на своих религиозных традициях иудеев, язычникам были непонятны и чужды.

Как уже говорилось, популяризаторы из христианской секты не были иудеями. Надо полагать, они отлично были знакомы с высказываниями некоторых древних авторов об иудеях. Так, Публий Корнелий Тацит (сер. 50-х — ок. 120 гг.), родившийся позднее описываемых событий, писал об иудеях следующее: «Иудеи считают богопротивным все, что мы признаем священным, и, наоборот, все, что у нас и других народов запрещено как преступное и безнравственное, у них разрешается... Могущество этого народа держится на отвратительных и гнусных установлениях... они ни с кем не делят ни пищу, ни ложе, избегают чужих женщин. Они и обрезание ввели, чтобы отличать своих от всех прочих».

То, что обрезание — исконный отличительный знак иудеев, заблуждение и древних, и современных людей. Обычай обрезания — удаления крайней плоти — пришел от египтян и изначально был продиктован соображениями гигиены. Циркумцизию с глубокой древности практиковали южные народы, страдавшие от недостатка воды, во избежание инфекций, в том числе передающихся половым путем. Геродот (ок. 484 — ок. 425 гг. до н. э.) в своем сочинении «История» сообщал: «Финикийцы же и сирийцы, что в Палестине, сами признают, что заимствовали этот обычай у египтян... Это ведь единственные народы (еще, согласно Геродоту, эфиопы и кавказские колхи), совершающие обрезание, и все они, очевидно, подражают этому обычаю египтян». О египтянах там же: «Половые части они обрезают ради чистоты, предпочитая опрятность красоте». Далее Геродот упоминал о том, что финикийцы, начав вести торговлю с эллинами, отказались от обрезания, и этот факт предполагает отсутствие такого обычая в тирской фактории Карфаген. По всей вероятности, бежавшие в Набатею карфагенские эмигранты вскоре восстановили эту практику в условиях засушливого климата в силу привычки карфагенян использовать все полезное. Поэтому разработчики религии Христа — набатейские члены ордена, потомки карфагенских переселенцев — были обрезанными, как их соседи иудеи.

Понимая, что такой странный обычай неприемлем для потенциальных членов христианской секты и мешает популяризации новой религии, участники Собора благоразумно решили отказаться от соблюдения обряда обрезания для язычников, о чем было сообщено в Послании к асийским христианам: «Угодно Святому Духу и нам не возлагать на вас никакого бремени, кроме сего необходимого: воздерживаться от идоложертвенного и крови, и удавленины, и блуда, и не делать другим того, чего себе не хотите».

Несмотря на оправдательные послания к новообращенным и личное присутствие некоторых апостолов в христианских общинах, эта проблема еще долго досаждала лидерам христианской секты. И готовясь ко второму апостольскому путешествию, Павел всячески убеждал неофитов: «Ибо во Христе Иисусе не имеет силы ни обрезание, ни необрезание, но вера, содействующая любви». В другом месте Послания к галатам апостол высказался более категорично: «Если вы обрезываетесь, не будет вам никакой пользы от Христа». Но самым главным итогом Иерусалимского собора было решение о подготовке пропаганды христианства в Европе, для чего пришлось срочно отменить неприемлемый для европейцев (и других народов) обряд обрезания.

Местом проведения Собора проповедников и глав действующих общин выбрали Иерусалим. Это показывает, как изменилась политическая ситуация в провинции Иудея, где на протяжении нескольких лет после смерти Ирода Агриппы I правили римские наместники.

Сын Агриппы I Агриппа II (28–96 гг.), как и его отец, воспитывался в Риме и после смерти отца некоторое время удерживался при дворе. По свидетельству Иосифа Флавия, «здесь он время от времени имел случай оказывать поддержку своим соплеменникам, но гораздо больше его занимали шумная жизнь Рима и придворные интриги». Наконец, в 48 или в 49 году император Клавдий поставил Агриппу правителем Иудеи, дав ему право назначать первосвященников по собственному выбору, но, будучи послушным римским властям, молодой иудейский царь делал то, что ему советовали его римские покровители. И по этой причине, по словам иудейского историка, «он жил в постоянной вражде и ссорах со священниками». При поддержке и содействии римского префекта в правление Агриппы II Иудея стала более открытой для языческих культурных влияний. Поэтому весьма маловероятно, что христиане в то время подвергались гонениям на ее территории. А потому здесь стал возможен сбор членов карфагенского ордена перед броском на Европу.

Существовала и главная причина выбора Иерусалима местом Собора. Через 13 лет после гибели Иоканаана и его молодых помощников (зверски убитого Стефана и др.) разработчики идеологического оружия — христианства — собрались в иудейском духовно-религиозном центре, чтобы делами почтить память погибших соратников. Мелкая месть не вписывалась в планы этих людей, подчинивших всю свою жизнь идее «великого отмщения», а посему сначала Иудею, а затем империю ожидали неисчислимые бедствия и крах в финале.

Иудея первая вступила на путь, приведший ее к национальной катастрофе: начавшаяся в 66 году иудейская война закончилась полным разгромом иудеев в 70 году, и победитель — старший сын императора Веспасиана (9–79 гг.) Тит (39–81 гг.) — жестоко расправился с побежденными. По сообщению Иосифа Флавия, погибло и продано в рабство 600 тысяч человек; сокровищница Иерусалимского храма разграблена, а сам храм уничтожен. Город же полностью был разрушен римлянами при активном участии союзников — армии царя Набатеи Малиха II (?–69/70 гг.); земли провинции разделили на участки и продали новым поселенцам; на месте разрушенного до основания храма заложили храм Юпитера Капитолийского. Эта иудейская трагедия произошла через 20 лет после судьбоносного Собора.

В 51 году, согласно Деяниям, Павел со своим помощником Силой двинулся во второе апостольское путешествие. Целью их путешествия была Греция, в то время называвшаяся Ахайа. Прежде чем направиться в Коринф — цель задуманной поездки, — апостолы пришли в город Филиппы, что в Македонии. В Филиппах случилась одна из многих историй, с помощью которых автор Деяний старался убедить читателя в том, что все события, происходившие в больших или маленьких античных городах, вращались вокруг главного героя и его соратников. Как правило, Павел и его спутники сталкивались с одним и тем же набором персонажей: ученики, иудеи, ревниво относившиеся к успехам христианских апостолов, иногда языческий жрец, городские безымянные начальники и стражники-тюремщики, безликая толпа язычников и т. д., в зависимости от сюжета. И вот впервые героем Деяний становится историческое лицо, чиновник высокого ранга, старший брат Луция Аннея Сенеки (4 г. до н. э. — 65 г.), воспитателя римского императора, — Юний Анней Галлион (5 г. до н. э. — 65 г.).

«Между тем, — повествует автор Деяний, — во время проконсульства Галлиона в Ахайе напали иудеи единодушно на Павла и привели его пред судилище, говоря, что он учит людей не по закону... Галлион сказал: если бы какая-нибудь была обида или злой умысел, то я имел бы причину выслушать вас, но когда спор об учении и о законе вашем, то разбирайте сами». Здесь автор Деяний лукавит, потому что в обязанности наместника не входили суд и разбирательства между гражданами и тем более — негражданами. Также автор не точен, называя Галлиона проконсулом.

Дело в том, что после реформ Августа в 27 году до н. э. все римские провинции были поделены на сенатские и императорские. Ахайа до специального эдикта Тиберия считалась сенатской провинцией, которой правили проконсулы. С того времени, как в 19 году император Тиберий по экономическим соображениям перевел Ахайю из сенатской провинции в императорскую, ею стали управлять императорские наместники (legati Caesaris pro praetore). Это была больше военная должность, чем гражданская, хотя наместник и осуществлял надзор за хозяйственными делами вверенной ему провинции при помощи прокураторов. А посему Юнию Галлиону, занимавшему этот пост в 51–52 годах, по должности не положено было тратить государственное время на дрязги простых жителей Коринфа.

Учитывая эти исторические реалии, встреча императорского наместника Ахайи Юния Галлиона и нищего бродяги, христианского проповедника, не должна была произойти. Но она состоялась. Нет сомнения в том, что анонимный автор Деяний, применив привычный прием использования стандартных фабулы и персонажей, старался замаскировать факт знакомства этих двух людей. Понятно, что Павел пришел на прием к сановнику столь высокого ранга не как апостол Христа. Только основная деятельность Павла — торговые сделки и ростовщичество — обеспечила ему знакомство с братом воспитателя будущего императора Нерона (37–69 гг.). Известны многочисленные случаи растрат государственных средств среди высокопоставленных сановников в римских провинциях, поэтому нередко наместники пользовались услугами банкиров, и это открывало ростовщикам многие двери. Их знакомство в Коринфе положило начало цепи судьбоносных и трагических событий, ставших грозными предвестниками конца великой империи.

Третье апостольское путешествие Павел предпринял в Эфес, где, как считают исследователи, в 54–57 годах написал несколько посланий. В Эфесе случился казус, смысл которого автор Деяний постарался в очередной раз скрыть и представить как свидетельство христианского подвижничества Павла и его спутников. В Деяниях сообщается, что во время пребывания Павла в Эфесе «произошел немалый мятеж против пути Господня», и поясняется: «Некто серебряник, именем Димитрий, делавший серебряные храмы Артемиды и доставлявший художникам немалую прибыль, собрав их и других ремесленников, сказал: друзья! вы знаете, что от этого ремесла зависит благосостояние наше; между тем... этот Павел своими убеждениями совратил немалое число людей, говоря, что делаемые человеческими руками не суть боги. А это угрожает тем, что не только ремесло наше придет в презрение, но и храм великой Артемиды ничего не будет значить, и испровергнется величие той, которую почитает вся Асия и вселенная... И весь город наполнился смятением».

Здесь автор пытается убедить читателя в непреодолимом влиянии христианского апостола и могучей силе проповедуемой им веры в Спасителя, способной ниспровергнуть рукотворных богов. Но вот вопрос: сколько последователей Христа было в середине I века в Эфесе, столице римской провинции Асия с населением около 250 тысяч? Деяния утверждают, что «немалое число людей». Но и это количество адептов новой религии не смогло бы нанести сколько-нибудь значительного вреда прославленному храму Артемиды Эфесской, одному из семи чудес света, построенному в VI веке до н. э.

Оставлю без комментария фразу о «серебрянике, делавшем серебряные храмы Артемиды» и его речь к собратьям по ремеслу. Знаменитый храм, полюбоваться которым приезжали люди со всего света, стоял 600 лет до Павла с его проповедями и еще 350 лет после него вплоть до разрушения этого шедевра древней архитектуры христианскими фанатиками в начале V века. В I веке, в связи с бурным культурным и экономическим подъемом Эфеса, значение храма Артемиды еще больше увеличилось: он использовался не только для религиозных церемоний, но и служил финансовым и деловым центром Эфеса. Древнегреческий ритор Элий Аристид Теодор (117–189 гг.) назвал его «казнохранилищем всей Азии».

Загадочное происшествие в «казнохранилище» и стало причиной того, что «весь город наполнился смятением». Автор Деяний лишь намекает на причастность Павла и его помощников к случившемуся уклончивой формулировкой: «произошел немалый мятеж против пути Господня». В Первом послании к коринфянам, написанном Павлом из Эфеса, есть странные строки, которые можно трактовать как угодно, в том числе, и как его сопричастность к инциденту в эфесском «казнохранилище»: «В Эфесе я пробуду до Пятидесятницы, ибо для меня отверста великая и широкая дверь, и противников много. Если же приедет к вам Тимофей, смотрите же, чтобы он был у вас безопасен; ибо он делает дело, как и я». Далее в Деяниях говорится о том, что горожане схватили двух спутников Павла, которым грозила расправа, но «блюститель же порядка, утишив народ, сказал: а вы привели мужей, которые ни храма Артемиды не обокрали, ни богини не хулили».

Так из-за чего же огромный город с четвертью миллиона жителей «наполнился смятением»? Речь, конечно, идет не о банальной краже, но дело могло заключаться в финансовых махинациях, из-за которых держатели ценностей в эфесском «казнохранилище» потерпели убытки. После странных событий в Эфесе Павел с сообщниками бежал в Македонию, оттуда переправился в Коринф, и его третье апостольское путешествие закончилось в финикийском Тире, «ибо тут надлежало сложить груз с корабля». Чьи это были корабль и груз — Павла или другого судовладельца, — Деяния святых апостолов не сообщают. Это произошло, по подсчетам исследователей, в 58–59 годах.

Отсюда апостол должен был отправиться в Рим. Незадолго до этого в Риме молодой император Нерон отстранил от власти свою властолюбивую мать Агриппину-младшую (15–59 гг.) и перепоручил управление империей своим бывшим воспитателям — Луцию Сенеке (младшему брату упоминавшегося Юния Галлиона) и Сексту Афранию Бурру (1–62 гг.). В последующие семь лет (54–61 годы) эти два человека были теневыми правителями Рима. Их союз представлял собой уникальный в римской истории случай, когда два ближайших советника императора не только не соперничали, но и весьма плодотворно сотрудничали. Бурр, получивший место префекта преторианской гвардии, не пользовался большим авторитетом в среде сенаторов и римских аристократов, зато успешно занимался делами армии и укреплял общественный порядок в Риме. Сенека занимал должность консула-суффекта и был наделен высшей гражданской властью. В это время он стал одним из самых богатых людей в Первой Римской империи. Состояние его оценивалось в 300 миллионов систерциев.

Внутренняя политика Сенеки и Бурра отличалась умеренностью и отсутствием репрессий, направленных против сената, а снабжение столицы хлебом сохранялось на должном уровне. Впрочем, случались и мрачные события, ложившиеся темным пятном на деятельность обоих советников. Так, в 59 году с их молчаливого согласия Нерон приказал убить свою мать Агриппину-младшую. Сенека даже написал для Нерона текст выступления в сенате с оправданием этого преступления.

Личность Сенеки — философа-стоика, поэта и государственного деятеля — неоднозначна. Блестящий оратор, талантливый поэт, идейный вдохновитель литературно-философского кружка, членами которого были известные личности того времени (например, поэт и философ Марк Анней Лукан (39–65 гг.)), Сенека, прежде всего, оставался политиком и государственным деятелем, не чуждавшимся интриг и борьбы за власть.

Исследователи литературно-философского наследия Сенеки отмечали, что его философские воззрения настолько сближались с христианством, что еще при жизни Сенеку считали тайным христианином. «В полном противоречии с древнеримским духом, — писал немецкий философ Карл Форлендер (1860–1928 гг.), — он проповедовал сострадание, космополитизм, любовь к ближнему и даже к врагу. И рабы — наши братья, потому что дух нельзя обратить в рабство». «Эти благородные мысли выражены, однако, в слишком риторической форме и обнаруживают погоню за эффектом», — добавлял ученый.

Также Сенеке приписывали переписку с апостолом Павлом, каковую современные историки отрицают, рассматривая ее как апокриф, появившийся в IV веке. Если письма этих двух людей не сохранились, это не значит, что они вовсе не существовали. По моему мнению, переписка с Павлом, действительно, имела место, и организовал ее не кто иной, как старший брат Юний Галлион, познакомившийся с апостолом во время своего наместничества в Греции. Не исключено, что предметом переписки были не только религиозно-философские размышления.

По протекции Юния знакомство Сенеки и Павла состоялось в 60 году в Риме, куда проповедник, в соответствии с Деяниями, прибыл вследствие ареста и привлечения его к императорскому суду. По этому поводу в Деяниях говорится: в Иерусалиме иудеи обвинили Павла в том, что тот «Еллинов ввел в храм и осквернил святое место», и, потому как Павел имел статус римского гражданина, римский префект Иудеи Порций Фест отправил его морем на суд императора в Рим.

Не странно, что богословы принимают этот бред за чистую монету; странно то, что члены научного сообщества — библейской критики — всерьез берутся анализировать этот немыслимый эпизод с арестом апостола и его последующим морским путешествием в Рим. Конечно, никакого ареста в Иерусалиме не было. Если бы дело и вправду дошло до суда, римский префект в Иудее имел достаточно власти, чтобы, предварительно расследовав все обстоятельства, вынести беспристрастный приговор. В действительности это был очередной трюк, объяснявший, как и при каких обстоятельствах Павел оказался в Риме, прежде побывав в тех местах, о которых говорится в Деяниях: сначала в финикийском Сидоне, затем на Кипре, в городе Миры Ликийские в Малой Азии, на Крите и «носимы были в Адриатическом море», на острове Мальта, где корабль будто бы потерпел кораблекрушение, потом на Сицилии и в южно-италийском городе Регий.

Очень странный маршрут, нужно сказать. Не говоря о том, что путь в Рим из Иудеи начинался в порту города Иоппия (совр. Яффа), для чего незачем было отправляться в Сидон, корабль с мнимым арестантом на борту не мог следовать вблизи Мальты и Сицилии. В I столетии н. э. водный путь из порта Иоппии (совр. Яффа) проходил через Кипр, побережье Малой Азии (упомянутый город Миры Ликийские), острова Родос и Крит, дальше он (путь) шел к материковой Греции в город-порт Патры, откуда — прямиком в римский порт Брундизий, и — по Аппиевой дороге — в Рим. Изобретательный автор Деяний придумал для правдоподобного объяснения странного маршрута шторм, занесший узников и их сторожей на Мальту.

По моему мнению, Павел вообще не был в Иерусалиме, тем более не находился там под следствием, а свое путешествие в Рим начал из Сидона, возможного местонахождения резиденции аналитического центра КЦ, и где Павел запасся дефицитными товарами, в том числе драгоценными пурпурными тканями. Далее он направился на Кипр — перевалочный пункт, где корабли, отправлявшиеся в плавание по Средиземному морю, пополняли запасы воды, затем в Малую Азию. Из малоазийского города-порта Миры с отходящим на Мальту кораблем Павел отплыл на остров, чтобы, возможно, повидаться с семьей. Следующим пунктом назначения стала Сицилия, где Павел получил вновь поступившую из Рима информацию (о смерти Агриппины в конце 59 года). В южноиталийском городе Регий к нему присоединились два помощника и телохранителя — Трофим и Иродион. С ними Павел прибыл в 60 году в Рим.

Традиционно считается, что в Риме Павел находился «в узах», то есть в тюрьме, откуда написал Послание к филиппийцам, говоря им: «Приветствуют вас все святые, а наипаче из кесарева дома». Некоторые теологи интерпретируют эту непонятную фразу как факт первого пребывания апостола в римском узилище, исходя из ложного предположения о том, что страшная подземная римская тюрьма Туллианум (Мамертинская) могла называться «кесаревым домом», тогда как в тех же Деяниях говорится о том, что в Риме Павла освободили и он жил в гостинице.

Скорее всего, автор Послания, писавший от имени Павла (его секретарь), применил слово «узы» как метафору служения делу Христа — «узы Христовы». Но вот выражение «кесарев дом» апостольский секретарь употребил в прямом смысле, означавшем не только дворец императора, но и его семейство, включая рабов и вольноотпущенников. Следовательно, Павел приветствовал своих македонских единомышленников из императорского дворца, где он оказался в качестве торговца тирскими и сидонскими дефицитными пурпурными и багряными тканями. И таким образом, привычный, взращенный церковью на протяжении многих веков образ христианского апостола приобретает иные черты.

Нет сомнений в том, что человек, именуемый Павлом, был великим подвижником дела «великого отмщения», часто рисковавшим собственной жизнью и жизнью своих помощников для достижения поставленных целей, и его роль проповедника это всего лишь часть образа. В его Посланиях, наполненных слащавыми изъяснениями в любви к своим братьям по вере, иногда проскальзывают приказы делового человека и руководителя. Так, в Послании к Филимону, богатому торговцу вином, которого обворовал его раб, а потом, сбежав от хозяина, примкнул к христианской общине, Павел в своеобразной манере просьбы-приказа пишет о том, что для пользы дела было бы хорошо, если бы Филимон принял обратно к себе раба-христианина. В Послании к Филимону говорится: «Я, Павел, написал моею рукою: я заплачу (за него); не говорю тебе о том, что ты и самим собою мне должен... Надеясь на послушание твое, я написал тебе, зная, что ты сделаешь и более того, нежели говорю. А вместе приготовь для меня помещение; ибо надеюсь, что по молитвам вашим, я буду дарован вам».

В соответствии с поставленными задачами Павел жил в Риме более двух лет, о чем в Деяниях говорится так: «И жил Павел целых два года на своем иждивении и принимал всех, приходивших к нему». Он развернул активную проповедническую деятельность, а также завел необходимые связи в аристократической среде, где оказывал услуги, связанные с его основной деятельностью — торговыми операциями и ростовщичеством — foeneratio.

Дело в том, что этому историческому периоду была присуща, по словам Луция Сенеки, «необычайно страстная жажда денег и преклонение перед их всемогуществом», и наиболее выгодным, хотя и рискованным делом, оказывались ссуда под высокие проценты и спекулятивная торговля дорогими товарами, привозимыми из других стран, например тирскими пурпурными тканями, багряницей и т. д. Ростовщичеством занимались все, у кого имелись свободные деньги, начиная от магнатов-владельцев огромных латифундий, заканчивая вольноотпущенниками. К наиболее большой и более беспощадной группе ростовщиков принадлежали даже сенаторы высшего разряда, занимавшие высшие посты в государстве и направлявшие римскую политику.

Несмотря на принятые императором Тиберием законы о снижении ссудного процента, сенаторы-ростовщики выжимали из провинций огромные денежные средства, при этом имея широкую клиентелу, состоявшую из разорившихся аристократов и вольноотпущенников. В Риме существовала и другая плутократическая группа, включавшая в себя ростовщиков из вольноотпущенников и иностранцев, к которой принадлежал и Павел.

Живя в Риме, Павел познакомился с Сенекой, и тот нашел нужным использовать такого умного, решительного и опытного в коммерческих делах человека. Знал ли Сенека о том, что Павел был христианским апостолом? Вряд ли, потому что его старший брат Юний представил Павла как асийского торговца и банкира, энергичного и полезного в делах. Тогда же Сенека, находившийся в зените власти, заметил: «Лучше иметь не деньги, а власть над теми, у кого они есть», не предполагая, что его также хотели использовать, раскинув для него финансовые сети.

Но вот в 62 году умер от болезни Бурр, и Сенека попросил об отставке, удалившись на покой и передав все свое огромное состояние императору. Так, по крайней мере, представляли ситуацию античные историки. Я не допускаю, чтобы честолюбивый, талантливый и нестарый политик удалился от дел по своей воле, добровольно одарив бывшего воспитанника имуществом на колоссальную по тем временам сумму. Несомненно, Сенеку отправили в отставку по причине государственных хищений и незаконных денежных махинаций, из-за чего ему пришлось расстаться со своим огромным состоянием.

Необходимо сказать, что Сенека и прежде обвинялся в крупных растратах, а его напарник Афраний — в государственной измене (56–57 гг.). Но тогда красноречие Сенеки помогло ему отвести все обвинения от себя и от Бурра, и они были не только полностью оправданы, но и сохранили свое положение. Однако, им обоим был дан ясный сигнал, что отныне Нерон не потерпит давления на себя. Несмотря на всю осторожность и предусмотрительность, Сенеке не удалось избежать опалы, потому и пришлось «удалиться на покой» и «подарить» императору свое имущество.

Дальнейшие драматические события показали, несмотря на отстранение от власти, Сенека не смирился с неблагоприятными для него обстоятельствами и, пользуясь своим влиянием среди сенаторского сословия, стал одним из руководителей заговора против Нерона. При этом бывшему «министру» оказались очень полезны связи с новым знакомым коммерсантом и банкиром, беспрепятственно колесившим по всем римским провинциям.

После 62 года Сенека, находясь в опале и лишившись своего огромного состояния, по всей вероятности, вынужден был прибегать к услугам банкиров-ростовщиков. Именно тогда у Сенеки и его брата Юния возникла идея отстранить Нерона от власти и при первой возможности его убить. В историографии этот conjuratio называют «заговором Пизона» и относят его к 65 году, но задуман он (заговор) был братьями раньше.

Юний Галлион, главный вдохновитель заговора, и его брат Сенека отлично понимали, в отличие от древнеримских авторов, представивших «заговор Пизона» как мятеж сенатского и всаднического сословий, ограниченный Римом, что без поддержки могущественных наместников римских провинций, в распоряжении которых находились регулярные войска, государственный переворот невозможен. И здесь понадобились услуги Павла, в качестве торговца разъезжавшего по всей территории Первой Римской империи и, по мнению братьев, имевшего возможность передать послания Юния и Сенеки надежным наместникам некоторых провинций.

Надо думать, Юний и его брат намеревались использовать апостола, не посвящая того в свой замысел. Мое предположение на первый взгляд кажется невероятным и лишенным смысла, но детальное изучение периода нероновских репрессий, захлестнувших Рим в 60-е годы, делает его вполне возможным. И вот почему. Избавившись от властолюбивой матери и ее ставленников и постепенно высвобождаясь из-под опеки своих бывших воспитателей, Нерон в то же время начал обзаводиться своими людьми, власть которых держалась на их преданности императору. Среди них был Гай Софоний Тигеллин (10–69 гг.), ставший при Нероне сначала префектом личной императорской охраны, а затем префектом претория, разделив эту должность с Фением Руфом.

Хитрый сицилиец ловко пользовался неприглядными свойствами характера Нерона — его подозрительностью, мнительностью и животным страхом собственной смерти — и умел извлекать из этого личную выгоду. Римский историк Тацит писал о нем в своем сочинении «Анналы»: «Тигеллин, день ото дня становясь все влиятельнее и считая, что его безнравственность, на которой только и держалось его могущество, доставит ему еще больший успех, если он свяжет с собою принцепса соучастием в преступлениях, начинает доискиваться, кто ему (принцепсу) внушает страх». Тацит упоминает о появившейся в 60 году комете и тотчас возникших вслед за ней слухах о падении Нерона и восшествии на императорский трон племянника императора Клавдия, молодого патриция Гая Рубелия Плавта (ок. 33 — 62 гг.). Нерон готов был немедленно расправиться с Плавтом, но Сенека отговорил его от этого преступного шага, и Плавта с семьей сослали в провинцию Асия. Та же участь изгнанника постигла другого потомка Юлиев-Клавдиев Фавста Суллу Феликса (32–62 гг.), сосланного в Нарбонскую Галлию.

В 62 году в Риме неожиданно распространились вышедшие из императорского дворца слухи о том, что Рубелий Плавт совместно с римским полководцем и прокуратором Каппадокии Гнеем Домицием Корбулоном (ок. 7 — 67 гг.) намеревается поднять восстание в провинции Асия против императора. И тогда Тигеллин, сам усердно разносивший эти слухи, убедил Нерона уничтожить опасных претендентов на императорский трон, что и было незамедлительно сделано: оба потомка первой династии римских императоров были предательски убиты.

По замечанию Тацита и других римских историков, Тигеллин развязал бесконечные процессы об оскорблении императорского величества и наполнил город своими соглядатаями и доносчиками, которые гнездились в каждой магистратуре и почти в каждом богатом и знатном доме. Богатые аристократы, запуганные неадекватным поведением императора, который «казнил уже без меры кого угодно и за что угодно», не могли быть уверены в надежности своих клиентов и слуг, опасаясь предательства в собственном доме.

На мой взгляд, римские заговорщики остроумно решили проблему связи с провинциями, избежав перлюстраций писем почтовыми чиновниками и арестов своих доверенных людей. Юний Галлион, зная о том, что торговцы после уплаты пошлины более не подвергаются обыску, мог предложить апостолу роль почтового курьера в виде оказания платной услуги. Между тем участие Павла в роли курьера заговорщицкой римской верхушки устраивало координационный центр, о котором римские аристократы-заговорщики ничего не знали.

КЦ намерен был использовать желание нобилей избавиться от сумасбродного императора с целью дестабилизации положения в правящих верхах и в армии и тем самым подготовить почву для смены императорской династии Юлиев-Клавдиев. Согласно церковному преданию, после двух лет пребывания в Риме Павел отправился в четвертое апостольское путешествие, событийный ряд которого строится на трех так называемых пастырских посланиях — Послание к Титу, Первое и Второе послания к Тимофею.

Существуют две хронологические версии четвертого апостольского путешествия.

По первой из них, во время четвертого апостольского путешествия Павел на Крите рукоположил Тита в епископа Критского, затем в Малой Азии, по оценкам исследователей, около 64-65 годов написал к нему послание (Послание к Титу), затем рукоположил Тимофея в епископа Эфесского, после посетил Македонию, откуда написал Первое послание к Тимофею. В Коринфе он встретил апостола Петра и с ним пришел в Рим примерно в 66 году. Из Рима Павел осуществил путешествие в Испанию, по возвращении из нее был схвачен и помещен в узы. Считается, что из тюрьмы около 67 года он написал Второе послание к Тимофею и затем был казнен.

По другой версии, все те же события произошли в более сжатые сроки, и по возвращении из Испании Павла арестовали и казнили в 64 году.

Фактически же в пастырских посланиях отсутствуют какие-либо указания на даты, и годы проставлены исследователями произвольно. О встрече Павла и Петра в Коринфе нет ни слова, город Коринф упоминается лишь в связи с тем, что некий «Ераст остался в Коринфе».

Что касается Второго послания к Тимофею, будто бы посланного из тюрьмы, оно не могло быть там написано по той простой причине, что жуткие застенки, называвшиеся Мамертинской тюрьмой (Туллианум), представляли собой две подземные туфовые пещеры, расположенные одна над другой, куда не проникал свет. Следовательно, Второе послание к Тимофею было написано до предполагаемого ареста апостола.

Современные исследователи, в частности американский богослов Барт Эрман, придерживаются мнения, что все три последние пастырские послания не принадлежали Павлу, и называют их автором одного из Апостольских мужей — Поликарпа Смирнского (ок. 70 — 156 гг.). По моему мнению, все Послания Павла были написаны его секретарями, за исключением единственной строки, принадлежащей Павлу, из Послания к Филимону: «Я, Павел, написал моею рукою: я заплачу за него».

В пастырских посланиях Испания также не упоминается, но предание и исследователи настаивают на том, что сразу же по возвращении из испанских провинций Павла арестовали и казнили через отсечение головы.

В действительности, четвертое путешествие апостола задумывалось с целью посетить те провинции, где находились люди, которых намеревались задействовать в своем заговоре Галлион, его младший брат Сенека, Фений Руф и другие. Дату начала четвертого так называемого апостольского путешествия я определяю концом 63 года, так как эта датировка совпадает по времени с консулатом Луция Сальвия Отона Тициана (?–?), проконсула римской провинции Асия с центром в Эфесе.

Римская провинция Асия в то время была сенатской провинцией, куда сенатом назначался на один год проконсул, имевший больше самостоятельности, чем наместник в императорской провинции. Таким проконсулом в 63–64 годах был Луций Сальвий Отон Тициан, старший брат будущего императора Марка Сальвия Отона (32–69 гг.) «времен четырех императоров», оказавший поддержку брату Марку и мятежу наместников в 68 году.

О Сальвии Тициане известно немного: он принадлежал к древнему и богатому роду из этрусского города Ферентина и занимал консульскую должность в 52 году на пару со своим товарищем, печально известным Фавстом Корнелием Суллой Феликсом, ставшим жертвой Нерона в 62 году. Дружба с Фавстом Суллой грозила Сальвию Тициану в лучшем случае изгнанием, но благодаря своим знакомствам с высокопоставленными чиновниками в сенате ему удалось получить назначение проконсулом в отдаленную богатую провинцию.

Также Луций состоял какое-то время членом литературно-философского кружка во главе с Сенекой и был близок к «стоической оппозиции», возглавляемой знаменитым Публием Клодием Тразеей Петом (?–66 гг.), родственником Тициана и Марка.

Братья Юний и Сенека, по всей вероятности, рассчитывали на легионы, находившиеся под началом проконсула Тициана, а также на его неприязненное отношение к Нерону.

Павел, побывав в Эфесе и «рукоположив Тимофея в епископа Эфесского», выполнил поручение римских заговорщиков и через Македонию, занимавшую в то время обширные территории, завоеванные македонским царем Филиппом II (382–336 гг. до н. э.), и Ахайю вернулся в Рим с ответом от сановника.

В начале 64 года апостол снова по поручению Галлиона и Сенеки уехал в Испанию. Испания занимала особое место в планах руководителей римского заговора против императора. Из Послания к римлянам известно, что Павел намеревался посетить Испанию. Но что ему, христианскому проповеднику, там было делать?

Несмотря на сложившееся общественное мнение об Испании как о «самой католической стране», первые христианские общины, согласно испанскому епископу Идацию, появились на Пиренейском полуострове к концу III — началу IV веков, то есть значительно позднее, чем в других странах Западной Европы, что, возможно, было обусловлено ее отдаленностью от крупных античных религиозно-культурных центров или малочисленностью населения полуострова. По приблизительным оценкам некоторых испанских теологов, одна из первых кафедр была основана в Гиспале (совр. Севилья) лишь в III веке. А в I веке Испания представляла собой огромную малолюдную территорию, разделенную на три части: Тарраконская Испания с центром Тарракона (совр. Таррагона), Бетика (совр. Андалусия) и Лузитания (территории совр. Португалии и юго-западная часть Испании) со столицей в Мериде.

Наместник Тарраконской Испании Сервий Сульпиций Гальба (4 г. до н. э. — 69 г. н. э.), один из будущих императоров «времен четырех императоров», долгое время находился в опале. По сведениям древнеримского историка Светония Транквилла (70–122 гг.), Гальба готов был бежать в любой момент: в частности, он не выезжал на прогулку без миллиона систерциев в соседней повозке. С помощью Сенеки он получил должность наместника в Тарраконии в 60 году и уехал на Пиренеи, где находился восемь лет. Сначала он энергично взялся за дела, но постепенно «впал в бездеятельность и праздность, так как не хотел давать Нерону никаких поводов». Полагаю, Галлион и его брат не напрасно надеялись получить ответ от тарраконского наместника, ненавидевшего взбалмошного императора и жившего в постоянном страхе за свою жизнь.

Провинция Бетика и ее центральный город Кордуба (совр. Кордова) были родным домом для Сенеки и Юния, где они родились. Там еще жили их высокопоставленные родственники, разделявшие, как и многие знатные люди того времени, нелестное мнение об императоре. Поэтому Галлион имел все шансы заручиться поддержкой своих влиятельных родных.

И наконец, наместником Лузитании в 58 году Нерон назначил Марка Сальвия Отона (32–69 гг.), принудив того развестись с женой Поппеей Сабиной (30–65 гг.), а сам женился на ней после развода с первой женой, дочерью императора Клавдия, Клавдией Октавией (42–62 гг.). По свидетельству Плутарха, Марк Отон любил красивую, умную и знатную Поппею и не хотел с нею разлучаться, но Нерон заставил его это сделать. Плутарх утверждает, что Марку Отону за нежелание развода грозила смертная казнь, но за него вступился Луций Сенека, тогда еще обладавший влиянием на Нерона, и назначение наместником в Лузитанию для Отона стало спасением.

Все годы «почетной лузитанской ссылки» Отон сохранял желание отомстить Нерону, о чем знали братья Галлион и Сенека. Вдобавок Отон имел огромные долги, достигавшие в общей сложности почти 200 миллионов систерциев, и только кардинальные перемены могли спасти его от финансовой катастрофы, грозившей тюрьмой и бесчестьем. А об этом в своих письмах Павлу докладывали служащие ростовщических контор в Мериде, с которыми взаимодействовал апостол. Так что римские руководители заговора против императора собирались бросить семена измены в благодатную почву.

Павел же, воспользовавшись удобным случаем, намеревался, кроме выполнения дел, связанных с деятельностью ордена, посетить места, где по-прежнему была жива память о его карфагенских предках. Несмотря на присутствие римской администрации, на юго-западном побережье Иберийского полуострова, не привлекая к себе большого внимания, негласно правили финикийцы. И хотя пунический Карфаген был сожжен дотла более 200 лет назад, его деловой дух господствовал на торговых площадях, в ссудных конторах, в торговых лавках и мастерских Гадера (совр. Кадис), Малаки (совр. Малага) и Нового Карфагена (совр. Картахена), откуда финикийские купеческие корабли, осененные красно-желтыми полосатыми парусами, отплывали в большие портовые города Северной Африки и Малой Азии. Здесь, в гишпанских торговых городах и редко разбросанных поселках, об Иисусе Христе не знали. И даже после распространения христианства на полуострове, вплоть до начала арабской конкисты, в памяти верующих первоапостол остался как Павел из Тарса (Pablo de Tarso) без прибавления словосочетания «святой апостол».

Посетив эти девственные, не тронутые христианской пропагандой места, Павел на обратном пути побывал у нужных адресатов и выполнил поручение Галлиона и Сенеки. В начале лета 64 года он в сопровождении спутников, поименованных как Иродион и Трофим, вернулся в Рим, где, как утверждает церковная традиция, был арестован и препровожден в тюрьму, где пребывал до дня казни 29 июня.

За что же римские власти арестовали Павла, ростовщика и торговца? Мне представляется, римлянам не было дела до асийского банкира, и даже если агенты сыскной полиции — специального подразделения при префекте претория — докладывали своему начальству о принадлежности Павла к маленькой восточной секте, апостолу и его спутникам арест не грозил, так как в Риме с 600-тысячным населением горстка христиан не привлекала ничьего внимания. По моему мнению, произошло то, чего и следовало ожидать от спесивых римских аристократов, соблюдавших кодекс чести лишь по отношению к своему сословию. Совершенно понятно, что римские заговорщики, которым уже не нужен был — да и опасен — курьер-свидетель, совершили подлое предательство, решив не возвращать заем асийскому банкиру, а тихо избавиться от него. «Ибо я уже становлюсь жертвою», — сообщает Павел своему адресату во Втором послании к Тимофею, подразумевая, очевидно, что уже не раз по возвращении в Рим делались попытки убить апостола.

29 июня 64 года на Павла было совершено еще одно покушение, закончившееся ранением Павла и гибелью его телохранителей — «апостолов» Иродиона и Трофима. По церковному преданию, оба апостола были казнены вместе с первоапостолами Петром и Павлом 29 июня, но днем поминовения Иродиона считается 8 апреля, а Трофима — 29 декабря, что странно.

Очевидно, предание о казни первоапостола, такое нужное для создания культа христианских мучеников, появилось позднее, а дату 29 июня, после которой не стало «апостола Павла», привязали к этому событию для большей достоверности. Но так как необходимо было увековечить память погибших Иродиона и Трофима, то днями поминовения их гибели сделали 8 апреля и 29 декабря. Благодаря самоотверженности своих защитников первоапостол не погиб, о чем свидетельствует Павел в том же Послании: «И я избавился из львиных челюстей».

Собственно, церковное предание, в соответствии с которым мученическая смерть первоапостола Павла считается неопровержимым фактом, не имеет подтверждения в новозаветном первоисточнике. Так, повествование в Деяниях святых апостолов, созданных, по оценкам исследователей, в 80-е годы, обрывается в начале римского периода жизни апостола. Единственным апостолом, о смерти которого упоминают Деяния, является брат евангелиста Иоанна апостол Иаков Зеведеев, казненный Иродом Агриппой I в 44 году.

Если бы Павла действительно казнили в 64 или 67 году, автор Деяний непременно продолжил бы повествование об апостоле и описал его смерть во всех подробностях. Современная археология также не подтверждает легенду о заточении святых Петра и Павла в единственной в Риме Мамертинской тюрьме: в 2010 году под руководством доктора Патриции Фортини из Департамента археологии города Рима археологи проводили раскопки в тюремных пещерах, но так и не смогли получить неопровержимые доказательства содержания первоапостолов в Мамертинской тюрьме.

По-видимому, предание о заключении святых мучеников и о чудесах, совершавшихся ими в подземелье Туллиана, возникло во времена правления императора Константина I Великого (272–337 гг.), и тогда же над двухступенчатой тюрьмой, ставшей местом паломничества, сначала построили маленькую часовню Сан-Пьетро-ин-Карцере, а в XVI веке на месте часовни возвели церковь Сан-Джузеппе-ин-Фалегнами. (Полагаю, что два первоапостола — Петр и Павел — это один и тот же человек, а первоапостол Петр — это продукт христианской агиографии.)

И наконец, важным доказательством фиктивной смерти первоапостола Павла является дружное упорное молчание историков церкви о грандиозном событии — Великом пожаре в Риме, случившемся 19 июля 64 года вскоре после недостоверной казни святого Павла и гибели Иродиона и Трофима. А римляне обвинили в поджоге христиан, и впервые за 30 лет своего существования христианская секта стала объектом уголовного преследования.

Не сомневаюсь в том, что тихие сектанты, собиравшиеся в римских катакомбах, не устраивали пожара, но последующие репрессии и память о безвинно пострадавших, сохранявшаяся в римской общине, были отличным предлогом для создания христианскими писателями целого сонма преданий о мучениках за веру. Надо думать, сыскная полиция в результате дознания вышла на след поджигателей, и этот след вел к фиктивным членам римской христианской общины, устроившим Великий пожар.

Этот мрачный эпизод в истории Рима некоторые античные авторы связывали с именем императора Нерона. Светоний Транквилл утверждал, что, когда императору, находившемуся в Анции, донесли о пожаре, он выехал в сторону Рима и наблюдал за огнем с безопасного расстояния. При этом Нерон был одет в театральный костюм, играл на кифаре и декламировал собственную поэму о гибели Трои. Античные авторы предполагали, в том числе и Публий Корнелий Тацит, переживший пожар, будучи ребенком, что с целью отвести от себя подозрения в поджоге Нерон обвинил христиан. И какие бы меры ни принимал император, организовав за свой счет специальные команды для спасения города и его жителей и открыв для оставшихся без крова людей свои загородные дворцы, граждане все равно думали, что он сам зачем-то учинил поджог. Правда, рассуждал Тацит, такой поступок, с точки зрения общественного мнения, был бы гибельным для Нерона, чего Нерон при всей своей эксцентричности не мог не понимать. А значит, подразумевались и другие поджигатели.

Тацит с присущей ему скрупулезностью описывал развитие тех драматических событий: «Начало было положено в той части, которая примыкает к Палатину и Целию; там, в лавках с легковоспламеняющимся товаром, вспыхнул и мгновенно разгорелся огонь и, гонимый ветром, быстро распространился». «Лишь на шестой день у подножия Эсквилина (один из семи холмов Рима), — продолжал Тацит, — был наконец укрощен пожар, после того как на обширном пространстве были срыты дома, чтобы огонь встретил голое поле... Но еще не миновал страх, как огонь снова вспыхнул, правда, в не столь густо застроенных местах; по этой причине на этот раз было меньше человеческих жертв, но уничтоженных пламенем святилищ богов было еще больше».

Следовательно, кому-то понадобилось, чтобы пожар в городе продолжался, несмотря на многочисленные жертвы и причиненные огнем убытки. Об этих загадочных фигурах Тацит пишет: «Никто не решался принимать меры предосторожности, чтобы обезопасить свое жилище, вследствие угроз тех, кто запрещал бороться с пожаром; а были и такие, которые открыто кидали в еще не тронутые огнем дома горящие факелы, крича, что они выполняют приказ, либо для того, чтобы беспрепятственно грабить, либо и в самом деле, послушные чужой воле».

Вопрос в том, кем были поджигатели и чей приказ они выполняли. Понятно, что в суматохе и панике, сопутствовавшим пожару, действовали и мародеры, но люди, запрещавшие обывателям бороться с пожаром, были либо из числа тайных агентов префекта претория Гая Софония Тигеллина, правой руки Нерона, либо сподвижники Павла из ордена. Не исключено, что в поджоге участвовали некоторые наиболее решительные члены римской христианской общины, что впоследствии позволило римским властям обвинить христиан.

На первое обстоятельство, по мнению Тацита, указывало то, что повторный пожар возник в усадьбе, принадлежавшей Тигеллину, хотя, на мой взгляд, этот факт, наоборот, противоречил версии о причастности Тигеллина и императора к поджогу. Скорее всего, члены карфагенского ордена, выждав время до 19 июля, когда их руководитель оправился от ранений, полученных в результате нападения 29 июня, в отместку за смерть Иродиона и Трофима сожгли ненавистный им Рим, дважды поджегши город, как 200 лет назад легионеры Сципиона Эмилиана дважды жгли Карфаген.

После Великого пожара «апостол Павел» умер, а человек, носивший это имя, исчез, о чем один из его секретарей сообщил от имени Павла во Втором послании к Тимофею: «Время моего отшествия настало».

По причине пожара римским заговорщикам-аристократам пришлось перенести дату переворота на неопределенные сроки, так как Нерон повел себя в критической ситуации неожиданно самоотверженно и проявил себя как «отец отечества», чем повысил свою популярность в народе.

В следующем году заговорщики возобновили свои планы, и этот несостоявшийся заговор, названный «заговором Пизона» 65 года, закончился полным провалом с трагическим финалом для его участников. Оба брата, Галлион и Сенека, а также Гай Кальпурний Пизон, Марк Лукан, второй префект преторианской гвардии Фений Руф (напарник Тигеллина) и другие покончили с собой, остальные либо были казнены, либо погибли под пытками.

Упомянутые наместники римских провинций в 65 году остались за рамками заговора Пизона, но уже в 68 году, когда Нерон потерял прежнюю популярность в народе, они приняли участие в мятеже и двинули свои легионы на Рим, после чего совершенно деморализованный и лишенный защиты преторианцев Нерон покончил с собой.

Началась короткая эпоха борьбы за императорскую власть, названная «временем четырех императоров», в результате которой к власти пришел Тит Флавий Веспасиан — старший. Что касается человека именовавшегося Павлом, то он благополучно переждал все потрясения политической борьбы в Риме, находясь в безопасном месте. Отойдя от проповеднической деятельности, «Павел» дожил до глубокой старости на вилле в римском предместье.

29 июня 2009 года в день памяти апостола на торжествах, посвященных 2000-летию святого Павла, Папа Римский Бенедикт XVI (род. в 1927 г.) рассказал, что впервые в истории было проведено научное исследование саркофага, находящегося под алтарем в римской церкви Сан-Паоло-фуори-ле-Мура. «В саркофаге, ранее никогда не открывавшемся на протяжении веков, — рассказывал Бенедикт XVI, — было проделано очень маленькое отверстие для введения зонда, посредством которого обнаружили мельчайшие фрагменты костей. Они были подвергнуты исследованию с использованием углерода-14... Согласно результату, останки принадлежат человеку, жившему между I и II веками. Там же были обнаружены следы драгоценной льняной ткани, окрашенной в пурпурный цвет, пластина из чистого золота и ткань голубого цвета с волокнами льна». (Справка: В данном случае, голубая ткань — полинявшая от времени ткань цвета индиго. Два цвета — пурпур и индиго — родовые цвета очень древнего и знатного карфагенского рода Магонидов, предок которых высадился на североафриканском берегу и вместе с предком Баркидов, родовые цвета которых — фиолетовый и черный, участвовал в основании Карфагена.)

Итак, последовательность возникновения и становления новой религии такова: казнь в Иудее набатейского аристократа Иоканаана, возможно, одного из руководителей карфагенского ордена; написание сценария (источника Q) легенды об Иисусе Христе и Евангелий, как синоптических, так и апокрифических, с использованием в них иудейских пророчеств о пришествии в мир Мессии; распространение слухов о Спасителе сначала в восточных римских провинциях, а затем и в Риме; популяризация письменных источников — Евангелий, рассказывавших о жизни, деятельности и смерти Иисуса, пропаганда его проповедей; основание александрийской и антиохийской богословских школ с целью привлечения в них философов, организовавших полемику для обоснования христианства как религиозно-философского учения и для его признания как религии; последовательное написание Ветхого Завета александрийцами, использовавшими арамейские и греческие переводы древних ассиро-вавилонских письменных памятников, а также другие письменные источники; адаптация, корректировка и редакция отцами церкви иудейской Устной Торы (Мишны) с целью соединения «ветхозаветных» пророчеств и преданий с Новым Заветом для демонстрации исполнения этих пророчеств.

ГЛАВА 6. РАСКОЛ В ОРДЕНЕ

Христианская религия с ее смирением и пацифизмом незаметно, исподволь, вошла в жизнь римлян, подменив собою римских богов, с какими неразрывно был связан патриотизм римских граждан. До распространения христианства римляне в любых начинаниях, будь то строительство общественного здания, акведука, дорог или отправляясь на захватнические войны взывали к Юноне и Юпитеру, Марсу и Минерве о даровании победы и благополучия народу Рима, отождествляя себя с государством. Римские пенаты, покровители семейного очага, объединяли не просто членов одной семьи, но служили божественным средством единения народа Рима — монолитного коллектива, где не было места индивидуализму, а господствовало тождество: «Рим — это мы, мы — это Рим».

Мне представляется, что синтез языческой веры и обусловленного ею патриотизма, а также самоидентификация римского народа как единой команды с государством, были причиной впечатляющих побед римлян в завоеваниях новых территорий, а также необычайной политической мощи этого огромного государства, выросшего из бедного поселения пастухов и земледельцев.

«Как могло случиться, — вопрошал немецкий философ Георг Гегель (1770–1831 гг.), — что была вытеснена религия, с давнего времени утвердившаяся в государствах и теснейшим образом связанная со всем государственным устройством; как могла кончиться вера в богов, которым города и царства приписывали свое создание, благоволения которых испрашивали во всех делах, под знаменем которых... побеждали армии, …вера в богов, храмы, алтари, сокровища и изваяния которых были гордостью народов, славой искусств, культ которых и празднества были поводом ко всеобщему ликованию?» И сам же отвечал: «В противоположность античным религиям, которые постоянно обращались ко всему народу, для христианства как раз характерно то, что оно ориентируется на отдельного человека, на спасение души отдельного человека». Культивируемый христианством индивидуализм и космополитизм, проповедуемые им социальная безучастность и покорность воле божьей, долготерпение и обещание вознаграждения в другом мире стали главными источниками разложения неоднородного по своему составу римского общества.

Историки Нового времени, а вслед за ними и современные исследователи, называли сотни причин упадка, крушения, падения Первой Римской империи с центром в Риме, старательно обходя главную из них — христианскую религию. Признанный авторитет в изучении истории Рима Теодор Моммзен указывал на ориентализацию и варваризацию, империализацию, пацифизм и утрату военной дисциплины. Другие ссылались на истощение почвы, вызвавшее неурожаи, убывание населения в Первой Римской империи, распространение гомосексуализма, культурный невроз и старение римского общества, смирение и безразличие, охватившее многих римлян, паралич воли, войну на два фронта, торжество плебеев, «этих хамов, прорвавшихся к власти и не способных мудро править Римом».

В 1985 году немецкий историк Александр Демандт в своей монографии «Падение Рима» подвел итог двухвековым поискам причин катастрофы. В работах философов, экономистов, социологов и историков он насчитал 210 факторов, которыми объясняли злополучную историю Первой Римской империи с центром в Риме.

Некоторые ученые очень деликатно упоминали о распространении христианства или о «смене религии». Это и понятно. И в прошлом, и в настоящем работы европейских и американских историков курировали и ныне контролируют представители Ватикана, и малейшее проявление нелояльности к христианской религии может лишить ученых многотысячных грантов, равно как и ученых степеней, званий, профессорских кафедр, наград и прочих благ.

В этом смысле английский историк Эдвард Гиббон (1737–1794 гг.), автор многотомного труда «История упадка и разрушения Рима» (1776–1788 гг.), был намного смелее и откровеннее как своих предшественников, так и будущих коллег. По его признанию, первый раз мысль написать историю падения и разрушения Первой Римской империи мелькнула у него 15 октября 1764 года: «Сидя на развалинах Капитолия, я углубился в мечты о величии Древнего Рима, а в то же время у ног моих босоногие монахи пели вечерню на развалинах храма Юпитера». Мысль о том, что христианство погубило Рим, пронизала все его книги: «Чистая и смиренная религия тихо закралась в человеческую душу, — писал Гиббон, — выросла в тишине и неизвестности, почерпнула свежие силы из встречного сопротивления и, наконец, водрузила победоносное знамение креста на развалинах Капитолия».

Еще до полного торжества христианства римские язычники задавались вопросом: «Какова была бы участь империи, со всех сторон атакованной варварами, если бы весь род человеческий стал бы придерживаться малодушных чувств новой (христианской) секты?» На этот вопрос, пишет Гиббон, защитники христианства давали неясные и двусмысленные ответы, ибо в глубине души ожидали, что «прежде, нежели совершится обращение всего человеческого рода в христианство, перестанут существовать и войны, и правительства, и Римская империя, и сам мир».

Правда, Эдвард Гиббон не был одинок в своих убеждениях. Задолго до него великий итальянский мыслитель Никколо Макиавелли (1469–1527 гг.) язвительно отзывался о христианстве, что было очень смело для того времени. В своей книге «История Флоренции» одним из главных пороков, погубивших Рим, Макиавелли назвал всеобщее увлечение христианством: «(Но из всех этих перемен) самой важной была перемена религии, ибо чудесам новой веры противостоит привычка к старой, и от их столкновения возникали среди людей смута и пагубный раздор. Если бы христианская религия являла собой единство, то и неустройства оказалось бы меньше; но вражда между церквями греческой, римской, равеннской, а также между еретическими сектами и католиками много различным образом удручала мир».

Кризис политической власти в Риме

Дав старт новой религии, духовные руководители координационного центра позволили христианству развиваться в зависимости от среды, где оно оказывалось: либо, по-прежнему оставаясь пересказом притч о чудесах, творимых Христом и его апостолами, религия набирала новых рекрутов среди низших слоев населения римских провинций; либо, обрастая религиозно-философскими толкованиями ученых-книжников, привносивших в учение свое видение и понимание, христианство дробилось на различные течения и направления. Машина была запущена, и это движение нельзя было уже остановить. Создатели новой религии и не пытались как-либо скорректировать этот процесс, потому что их внимание было приковано к кризису политической власти в Первой Римской империи, разразившемуся после самоубийства Нерона и конца династии Юлиев-Клавдиев.

Еще во времена Третьей рабской войны под началом Спартака Римская республика продемонстрировала необычайную способность мобилизовать все свои силы в критической ситуации и направить их на ликвидацию угрозы политической власти. Как мне представляется, единство воли римского сената и республиканских институтов помогли Риму выйти из трудного положения. С тех пор Республика была устранена заменившей ее империей (27 год до н. э.), а сенат утратил большинство своих функций (например, законосовещательную), уступив их принцепсу (первенствующему в сенате).

Несмотря на республиканский фасад здания империи, принцепс, по замечанию британского антиковеда Майкла Гранта (1914–2004 гг.), единовластно распоряжался всей системой, не переставая на словах превозносить достоинства сената. Коллективная власть сената заканчивалась там, где начиналась персональная воля принцепса. Это ущемление полномочий — и в конечном итоге политической власти сената — вызывало глухое недовольство среди сенаторов, что приводило к негласному противостоянию республиканского по своей природе сената и единоличной власти императора. «При всем бросающемся в глаза сервилизме в римском обществе всегда существовала оппозиция императорской власти, — писал в своей работе „Римские политические институты“ французский историк начала ХХ века Л. Омо. — Легальным органом выражения оппозиции являлся сенат, до самого конца империи сохранявший известную долю независимости по отношению к императору».

Следствием скрытого противоборства между сенатом и принцепсом были заговоры (conjuracio) и убийства, сначала диктатора Юлия Цезаря (100–44 гг. до н. э.), затем императора Гая Калигулы, (принуждение к самоубийству) Нерона и других, проявлявших диктаторские наклонности. Поэтому упомянутый мятеж наместников (68–69 гг.) нельзя рассматривать как борьбу провинций с центром или соперничество провинциальных армий, на чем настаивали некоторые исследователи. Государственный переворот созрел в недрах сената; нити заговора тянулись из столицы, а не наоборот; преторианская гвардия отказалась от защиты Нерона еще до того, как наместник Лугдунской Галлии Гай Юлий Виндекс (?–68 гг.) поднял там восстание, объявив целью своих действий возврат верховной власти «сенату и народу Рима».

Есть косвенное подтверждение тому, что Виндекс выполнял чужую волю: в те годы Лугдунская Галлия процветала, ни ее жители — галлы, ни наместник не имели причин к восстанию. Когда Виндекс неожиданно призвал к мятежу население и армию, состоявшую не из легионеров, а из местных жителей, главный город провинции Лугдун (совр. Лион) отказался содействовать наместнику и остался лояльным императору. Виндексу пришлось набирать добровольцев в других районах Галлии (городе Вьенне, совр. Вьенн) и Германии. Это говорит о том, что Виндекса привлекли к заговору, чтобы создать видимость очага недовольства, возникшего в провинции.

Наместник Верхней Германии Луций Вергиний Руф (14–97 гг.) разбил выступившую армию галлов в районе современного Безансона, и Виндекс, не дождавшись поддержки из Рима и испугавшись расплаты, покончил с собой. Тарраконский наместник Сульпиций Гальба долго не решался на мятеж и лишь после того, как ему сообщили из Рима, что Нерон отдал приказ испанским прокураторам убить Гальбу, он наконец выступил на Рим, поддержанный лузитанским наместником Марком Сальвием Отоном и квестором Бетики Авлом Цециной Алиеном (?–79 гг.).

Вообще, в этом восстании наместников провинций много неопределенности, но за всеми странностями угадывается республиканский настрой значительной части аристократии и ее упования на возвращение сенату роли верховного органа и суверена. Впрочем, сенаторы не решились отказаться от принципата после его 95-летнего существования, но, не желая поставить сенат во главе государственного административного аппарата, рассматривали принцепса как исполнителя воли сената.

Пришедший к власти в 69 году основатель династии Флавиев Веспасиан обеспечил себе стабильное правление тем, что подчеркнуто выстраивал свои отношения с сенаторами как с равными, заботился об их имущественном положении и уважении со стороны других сословий. Тогда как его младший сын Тит Флавий Домициан (51–96 гг.) открыто выказывал свою неприязнь к аристократам, отобрав у сената право принимать какие-либо важные решения, за что был убит и предан damnatio memoriae — проклятию памяти. Так что осуществление проекта координационного центра по смене правящей династии было в значительной степени облегчено правящей верхушкой, стремившейся ограничить императорскую власть.

Государственные перевороты и вызванная ими нестабильность политической власти в Риме — это результат противодействия традиционно республиканского сената единоличной власти принцепса, поддерживаемого преторианской гвардией или армией. Император признавался и назывался хорошим лишь тогда, когда его собственные действия совпадали с коллективной волей сената. Такими «хорошими императорами» в истории Рима остались пять императоров из династии Антонинов: Кокцей Нерва (30–98 гг.), Траян (53–117 гг.), Адриан (76–138 гг.), Антонин Пий (86–161 гг.), Марк Аврелий (121–180 гг.).

После убийства Коммода (161–192 гг.) Первая Римская империя вступила в полосу затяжного кризиса политической власти: императоры (и узурпаторы) то возносились своими армиями на Капитолий, то падали, умерщвленные своими же солдатами. Правление Септимия Севера (146–211 гг.), основателя сирийско-финикийской династии, правившего 18 лет и умершего своею смертью, — счастливое исключение. На протяжении почти всего III века, вплоть до прихода к власти Диоклетиана (244–311 гг.) в 284 году, римские императоры были выдвиженцами и заложниками своих армий.

Первые разногласия в координационном центре

В обстановке длительного и непрекращающегося политического упадка в Риме координационный центр приостановил на время осуществление своих дальнейших планов. Казалось, членам организации и их лидерам из КЦ осталось ждать недолго: частые смены правителей и общая нестабильность в стране должны были привести империю к скорому краху — и месть свершится. Но двойная жизнь научила этих необычных людей, фанатиков и пленников своей мстительной цели не принимать скоропалительные решения. Опыт прошедших долгих лет ожидания расплаты и понимание того, что долгосрочные планы невозможно осуществить вдруг, определили дальнейшую тактику КЦ. К тому же со временем в ордене наметились серьезные разногласия.

По моему мнению, часть членов ордена, несмотря на четко поставленные цели и задачи по уничтожению Первой Римской империи, живя в Риме долгие годы (многие из них и родились в Риме), подпала под очарование губительной — и все же привлекательной — атмосферы, царившей в императорские времена. Если отбросить кровавые ужасы убийств императоров и казни высших сановников в правительстве, империя, жившая в размеренном темпе, заведенном еще Октавианом Августом, представляла собой достаточно благоустроенное общество (жизнь многочисленных рабов не бралась в расчет). Жителям огромной империи было безразлично, кто находился на вершине власти: Коммод, наследник «хорошего» императора Марка Аврелия, или ставленник префекта претория Пертинакс (126−193 гг.). И тот, и другой были убиты, но имперская государственная машина продолжала работать, и Рим жил так же богато и праздно, как и прежде: устраивались празднества, раздачи хлеба и денег, строились термы и другие общественные здания.

Очевидно, в глазах молодых членов ордена и некоторых руководителей координационного центра, несмотря на соответствующее воспитание и прививаемую им с детства ненависть к римлянам и Риму, создание государственной модели, схожей с Первой Римской империей, казалось очень заманчивым. Эту партию членов ордена я условно назвала «имперцы». В дальнейшем они действовали вразрез с основной директивой их далеких предшественников, полагавших своей сверхзадачей воссоздание торгово-олигархической республики с ее главным органом управления — советом, состоявшим из представителей самых знатных и богатых семейств.

Идейные противники «имперцев», составившие другую партию — «традиционалистов», настаивали на том, чтобы, и дальше распространяя христианскую пацифистскую религию, способствовавшую ослаблению римской армии, довести Рим до полного краха и оставить умирающую империю на растерзание варварским народам, со всех сторон окружавшим ее. В то же время отделить от Первой Римской империи три Испании (Таракконскую, Бетику и Лузитанию) и воссоздать на их территории торгово-олигархическую республику со столицей в Новом Карфагене (совр. Картахена). О Северной Африке в тот раз речь не шла, так как к тому времени умножились и окрепли племена кочевников, а при поддержке Нумидийского царства они не раз подвергали нападению и разграблению североафриканские города: Утику — столицу римской провинции Африка, обе Лептиды и др. Но в будущих планах «традиционалисты» намеревались вернуть бывшие карфагенские фактории в Северной Африке, а также занять и римский Карфаген, построенный в I веке до н. э. по приказу Юлия Цезаря в нескольких километрах от сожженного дотла пунического Карфагена.

Как бы то ни было, осуществлению замыслов обеих партий препятствовала нестабильность в римском государстве. Нельзя сказать, что «имперцы» не пытались использовать политические неурядицы в империи. При помощи огромных денежных средств они попытались создать новую династию сирийско-финикийских императоров. При содействии «имперского» крыла координационного центра в 193 году римским императором стал Септимий Север, получивший крупную финансовую помощь от семьи своей второй жены Юлии Домны (170–217 гг.) из рода потомственных жрецов храма Баала в сирийском городе Эмес (совр. Хомс).

Септимий Север был выходцем из небогатой аристократической семьи с пуническими корнями из североафриканского города Большая Лептида (Лептис-Магна). Семья его матери происходила из Испании. Несмотря на успешное продвижение по служебной лестнице, ничего не предвещало честолюбивому и талантливому провинциалу взлет на римский Капитолий. Было бы наивно полагать, что «имперцы» из координационного центра вкладывали бы огромные средства в сына римского всадника из заштатной провинции. Надо думать, что его тщательно скрываемое очень знатное пуническое происхождение было залогом стремительного восхождения на вершину власти. Ему подобрали красивую, умную, образованную и фантастически богатую невесту и организовали с ней брак, не забыв при этом придать матримониальной сделке мистический характер.

Античный писатель IV века Элий Спартиан, один из авторов сборника биографий римских императоров, так пишет об этом событии: «Потеряв свою первую жену и пожелав взять вторую, он (Септимий) исследовал гороскоп невест, будучи сам очень опытным в астрологии. Узнав о том, что в Сирии есть некая девушка, в гороскопе которой значится, что она соединится с царем, он посватался к ней, то есть к Юлии, и, благодаря содействию друзей, получил ее».

Север женился на Юлии Домне в 187 году и уже через шесть лет, воспользовавшись подходящей политической ситуацией и предоставленными в его распоряжение денежными средствами, стал императором. Благодаря личным качествам и материальной поддержке Септимий Север, по сведениям античных историков, был «чрезвычайно полезным для государства» и правил крепкой рукой 18 лет. Конец так удачно начавшемуся проекту воцарения сиро-финикийской династии положили наследники Септимия Севера после его смерти в 211 году. Старший сын Севера Септимий Бассиан Каракалла (188–217 гг.), запятнанный убийством младшего брата Геты (189–211 гг.) и своего дяди по матери, выдающегося римского юриста и государственного деятеля Папиана (150–212 гг.), не содействовал укреплению династии, оставшись бездетным.

Элий Спартиан, размышляя о плохих сыновьях-наследниках великих людей, явно имел в виду Бассиана Каракаллу, когда писал: «Когда я думаю о прошлом... мне становится совершенно ясным, что почти никто из великих мужей не оставил после себя ни одного прекрасного и полезного для государства сына».

Убийство Каракаллы и самоубийство Юлии Домны в 217 году свели почти к нулю все усилия «имперцев», и им пришлось начинать все заново: сестру Юлии Домны Юлию Мезу (165–226 гг.) вместе с ее дочерьми и внуками вывезли в Сирию, заодно переправив туда и сокровища императорской семьи. Пришедший к власти Марк Опеллий Макрин (164–218 гг.) пробыл императором всего лишь год, когда в мае 218 года распространился слух о законном наследнике Каракаллы, его внебрачном сыне, матерью которого была племянница Юлии Домны Юлия Соэмия (180–222 гг.). И 14-летнего мальчика Авита Вария Бассиана, названного Гелиогабалом (204–222 гг.), провозгласили римским императором. Его 4-летнее «правление» окончательно настроило римлян против династии Северов.

По свидетельству античного историка Геродиана (180–250 гг.), автора «Истории от Марка Аврелия», несовершеннолетний Гелиогабал «надругался над святынями римского народа», введя культ сирийского солнечного бога Элагабала, в честь которого был построен храм на Палатине. Здесь были собраны самые священные для римлян предметы: палладиум, анциллии (щиты Салиев), огонь Весты — всем этим реликвиям пришлось отступить на второй план перед черным камнем, символом солнечного бога. «Не довольствуясь обыкновенными религиозными церемониями, Гелиогабал устроил торжественное венчание своего бога с привезенной из Карфагена богиней Таннитой», — сообщал Геродиан. Но больше всего возмущало римского историка то, что «сенат при нем был совершенно унижен включением в его состав массы азиатов; магистратура сделалась достоянием вольноотпущенников и слуг».

Писатель IV века и один из авторов упомянутого сборника биографий римских императоров Эний Лампридий добавляет еще одну интересную деталь к портрету императора-подростка: «По отношению к сенаторам он проявлял иногда такое презрение, что называл их одетыми в тогу рабами; римский народ он называл годным только для обработки земли, а всадническое сословие ни во что не ставил». Вместе с таким странным отношением юного правителя к своим подданным римские историки отмечали и другие, не типичные для римлян привычки. Так, историк Дион Кассий (155/164 — 250-е гг.) о Гелиогабале писал: «Каждый день он совершал богослужение в сирийском костюме, с подведенными глазами и бровями, с побеленными и нарумяненными щеками, в присутствии всех должностных лиц Рима. В заключение император исполнял священный танец под аккомпанемент инструментов и пение хоров девушек, сопровождавших гимны оргиастическими телодвижениями».

Безумства императора заставили его бабку Юлию Мезу, приходившуюся родной сестрой Юлии Домне, позаботиться о передаче власти другому своему внуку Алексиану (208–235 гг.), бывшему полной противоположностью Гелиогабалу. Она добилась усыновления Алексиана 18-летним Гелиогабалом. Это нужно понимать так, что за спиной Мезы стоял клан очень состоятельных людей, для которых было очень важно, чтобы верховная власть оставалась в руках представителей сиро-финикийского семейства. И уж коль один из наследников Септимия Севера оказался непригодным для роли правителя, его решили заменить другим претендентом, воспитанным в духе римских традиций.

Геродиан об Алексиане писал: «Когда 12-летний Алексиан был объявлен стараниями всемогущей бабки цезарем и консулом, Гелиогабал пожелал обучить юношу своим обычным занятиям — плясать, водить хороводы и творить разные мерзости. Но мать Мамея отвращала его от занятий, постыдных и неприличных государям; она тайно приглашала учителей всяких наук, занимала его изучением разумных предметов, приучала к палестрам и мужским телесным упражнениям и давала ему эллинское и римское воспитание».

Подготовив преемника, «имперцы» и их спонсоры из эмесского храма Баала уже не заботились о судьбе Гелиогабала. В 222 году разъяренные преторианцы «бросились на Гелиогабала и убили его в отхожем месте, куда он бежал. Затем на виду у всех тащили его труп и сбросили его с Эмилиева моста в Тибр, привязав к нему груз, чтобы не всплыл на поверхность и никогда не мог быть похоронен».

Как сообщает Дион Кассий (155–230 гг.), Гелиогабал был предан damnatio memoriae, равно как и его мать Соэмия, объявленная позднее врагом государства. Римляне отменили религиозные реформы императора-юноши, а черный камень бога Элагабала возвратили в Эмесу.

Последний император из финикийской династии Северов Алексиан Гессий, взявший имя Александр Север, номинально находился у власти 13 лет, но, по всей вероятности, им руководили «имперцы» через его мать Юлию Мамею (185–235 гг.), младшую дочь Юлии Мезы. О том, что Юлия Мамея была христианкой, свидетельствовал Евсевий, называя ее «богобоязненной»; он также упоминал о встрече Мамеи с апологетом Оригеном Адамантом в Антиохии.

Очевидно, Мамея пыталась приобщить сына к христианской религии, так как его правление отличалось терпимостью и сближением с христианством. Так, в Палатинском дворце и общественных зданиях Александр повелел (не без влияния матери) поместить изречение, услышанное им от христиан: «Не делай другому того, чего не хочешь самому себе». По свидетельству Лампридия, в императорском помещении для ларов «стояли изображения и обожествленных государей... и некоторых особенно праведных людей, среди которых были и… Христос, Авраам, Орфей и другие».

Именно в годы правления Александра Севера у «имперцев» созрела идея создания христианской империи во главе с императором-христианином и института христианской церкви, способной влиять на принятие важных решений. Но римское общество еще не было готово принять христианство в качестве господствующей религии, а ее адептов — своими правителями. Об этом говорит тот факт, что после смерти императора и его матери от рук легионеров в 235 году сенат проклял имя христианки Юлии Мамеи.

С убийством последнего финикийского императора наступила эпоха солдатских императоров, время с 235 по 285 годы, известное как Кризис III века. Слабая надежда появилась у «имперцев», когда в 244 году к власти пришел Марк Юлий Филипп I Араб (ок. 204 — 249 гг.). Фигура этого правителя неизвестного происхождения остается загадочной для исследователей, поскольку разные авторы оценивали его правление с самых разнообразных точек зрения. В частности, христианские авторы эпохи Поздней античности хвалили человека, бывшего, по их мнению, первым императором-христианином. Этот факт впервые упоминает Евсевий Кесарийский в его «Церковной истории»: «Рассказывают, что он (Филипп) был христианином и захотел в последнюю предпасхальную всенощную помолиться вместе с народом, но тамошний епископ разрешил ему войти только после исповеди и стоять вместе с кающимися на отведенном для них месте. Не сделай он этого, епископ не допустил бы его по множеству взводимых на него обвинений. Говорят, что Филипп сразу же согласился и на деле доказал, что он искренне благочестив и боится Бога».

Евсевий также сообщал о том, что христианские учителя и апологет Ориген Адамант писали одно письмо Филиппу, а другое его жене Отацилии Севере. В христианских текстах также говорится о том, что Филипп не приносил языческих жертвоприношений во время празднований тысячелетия Рима (248 год). Нет оснований не доверять Евсевию, несмотря на то что ряд исследователей опровергают достоверность этого факта на том основании, что монеты, отчеканенные в правление Филиппа, имеют языческие символы, а также и то, что Филипп приказал обожествить своего отца.

Короткое правление Юлия Филиппа (244–249 гг.) и последующая за ним нестабильность политической власти затормозила реализацию планов «имперцев», но, несмотря на это, они пришли к выводу, что проект, в котором главная роль отводилась христианской церкви и ее ставленнику христианскому императору, осуществим и что путь, выбранный ими, открывает множество возможностей. Однако, слабым местом в их планах по созданию христианской империи было то, что предполагаемое ими строительство нового государства связывалось с Первой Римской империей, каковая, в соответствии с начальной целью, объединяющей обе партии, должна быть уничтожена.

Выход из создавшейся ситуации нашелся, когда в 260 году от Первой Римской империи отделились Галльская империя (260–274 гг.) и Пальмирское царство (260–273 гг.). Дезинтеграция этих римских провинций указала путь, по которому могли бы пойти «имперцы» в случае, стань один из будущих римских императоров христианином. Раздел империи и основание ее новой столицы устраивали обе партии, при этом город Рим должен быть, по замыслу примирившихся оппонентов, подвергнут той же участи, что и пунический Карфаген 400 лет назад. Оставалось только терпеливо ждать, а если ожидание затянется на десятилетия, передать директивы будущему поколению борцов и мстителей. Поэтому КЦ отложил свои планы до лучших времен и, снова объединенный общими задачами, направил все свои силы на популяризацию христианской пацифистской религии, прежде всего, в римской армии.

Раздел Первой Римской империи на Западную и Восточную. Константин — первый правитель христианской империи

Историки считают, что начало возрождения Первой Римской империи положил Клавдий II Готский (213–270 гг.), передав империю в руки Аврелиану (214–275 гг.). Несмотря на все усилия, приложенные Аврелианом: его реформы денег, армии и введение общей религии — он был убит наемным убийцей по той же причине, о которой говорилось раньше, когда речь шла о противоречиях между римским сенатом и императором.

Относительный мир и стабильность в стране одновременно с восстановлением сельского хозяйства и торговли наступили с началом правления Диоклетиана (284 год), предложившего в 293 году систему тетрархии. Диоклетиан понимал, что главной проблемой в успешном управлении Первой Римской империей являются ее обширные территории. Поэтому он решил сначала разделить империю на две части — Восточную со столицей в Никомедии в Малой Азии и на Западную со столицей в Медиолане (совр. Милан). В свою очередь каждую часть поделили еще надвое, а во главе империи были поставлены четыре правителя-тетрарха: два высших (августы) и два заместителя (цезари). Каждый из четырех управлял своей территорией и имел свой капитал. После смерти августа или его отставки через 20 лет его место должен был занять цезарь, предварительно назначив себе преемника.

Диоклетиан правил Восточной частью из Никомедии, его друг Максимиан Геркулий (ок. 250 — 310 гг.) — Западной. Диоклетиан выбрал цезарем Гая Галерия (250–311 гг.), и тот распоряжался на Балканах, а Максимиан — Констанция I Хлора (250–306 гг.) с резиденцией последнего в Трире (Германия).

Концепция раздела власти работала: на востоке были достигнуты успехи в войне с Персией, укреплены границы на нижнем Дунае, также Диоклетиан жестко расправился с Египтом за измену в 298 году; на западе Максимиан и Констанций Хлор навели порядок на рейнской границе, отбив натиск германских племен, и усмирили Галлию. Самое важное, что сделал Диоклетиан, — обезопасил собственную жизнь, переместив центр империи на восток, тем самым лишив сенаторов в Риме возможности принимать участие в важнейших делах империи, а значит, и власти.

С этих пор для «имперцев» ордена появились перспективы, так как своими действиями Диоклетиан заложил основу для будущего окончательного разделения Первой Римской империи на западную и восточную, что давало «имперцам» шанс создания (на основе одной из них) новой христианской империи. Помимо этого, стал реальным план по подготовке агентов влияния — обращение в христианство ближайших родственников правителя. Так, в христианство были обращены жена Диоклетиана Приска (255–315 гг.) и его дочь Галерия Валерия (?–315 гг.). Но в 303 году по настоянию императора обеим женщинам пришлось отказаться от увлечения этой религией, так как подобное религиозное предпочтение бросало тень на всю императорскую семью, тем более что Диоклетиан в том же году повел решительную борьбу с христианством.

Историки старательно обходят этот неудобный для христианской церкви момент: почему римляне, лояльные ко всем остальным религиям, невзлюбили миролюбивую христианскую религию, какова причина «гонений на христиан»? Дело в том, что при проведении реформы в армии Диоклетиан столкнулся с позорным для римлян фактом: римская армия больше чем наполовину состояла из варваров-наемников, в то время как римские граждане, околдованные пацифистской религией, уклонялись от общественных повинностей, самой главной из которых была служба в армии и защита государства. В итоге Диоклетиан издал эдикт, по которому наемников заменили на рекрутов, предоставлением каковых должны были заниматься землевладельцы в провинциях. Также император-тетрарх приказал жестоко расправляться с дезертирами, среди которых подавляющее большинство составляли христиане. Жития святых Теодора, новобранца-дезертира, и Себастьяна, преторианца, предавшего императора, — тому подтверждение. Поэтому все стенания отцов церкви о «великом гонении» на христиан в годы правления Диоклетиана и его соправителей-тетрархов нужно расценивать как попытку церковников оправдать малодушие, трусость и дезертирство христиан.

Надо полагать, что кураторам христианства в КЦ пришлось столкнуться с определенными трудностями и другого порядка. Еще в 271 году император Аврелиан издал эдикт, утвердивший в качестве общей римской религии культ «Непобедимого Солнца». Этот культ ближневосточного солнечного бога со времен Септимия Севера набирал силу в государстве и преобладал над всеми остальными языческими верованиями. Был построен храм, и предписывалось каждые четыре года проводить празднества и игры в день рождения «Непобедимого Солнца» 25 декабря. Это небольшое затруднение устранили просто: на языческую дату 25 декабря перенесли празднование Рождества Христова с Богоявления 6 января по юлианскому календарю.

Одним словом, эти мудрые люди знали, что религия любви, смирения, спасения и всепрощения рано или поздно победит. Первая настоящая удача посетила их, когда к христианству обратилась Елена (250–330 гг.) — конкубина Констанция I Хлора и мать Константина I Великого (272–337 гг.). Историки церкви писали о том, что Елена, дочь трактирщика, имела огромное влияние на сына, и при ее содействии Константин издал Миланский эдикт 313 года о свободе вероисповедания, тем самым дав возможность христианству обрести статус государственной религии.

Какие бы хвалебные панегирики ни сочиняли христианские авторы в честь Елены, ясно, что не только мать-христианка повлияла на решение Константина оказать поддержку христианству. Едва Елена в возрасте 60 лет изъявила желание стать христианкой, тотчас возле нее объявились нужные люди, которых впоследствии Елена ввела в круг приближенных своего сына.

Знаменитый христианский писатель Луций Цецилий Фирмиан Лактанций (ок. 250 — ок. 325 или 330 гг.), за образованность и красноречие прозванный гуманистами эпохи Ренессанса «христианским Цицероном», появился в Трире, где в то время находился Константин, в 305 году. Ранее, в 300 году Лактанций занимал кафедру риторики в Никомедии при Диоклетиане, а в 303 году, будучи зрелым человеком 53 лет, принял христианство, но из-за гонений на христиан ему пришлось уехать из Никомедии в Германию, прямиком в ставку цезаря Константина. Там, надо полагать, к христианам относились лояльно, потому что уже через три года (в 308 году) Лактанция назначили воспитателем старшего сына Константина — Криспа (305–326 гг.).

Можно строить различные предположения о том, где находился и чем занимался Лактанций почти всю свою сознательную жизнь до 303 года, когда его посетила счастливая мысль обратиться к христианской религии. Очевидно другое — результат его деятельности: обращение в христианство матери императора (310 год), активное содействие выходу эдикта о свободе вероисповедания (313 год), привлечение к христианству императора Константина (правда, крестился Константин почти перед смертью), должность учителя-наставника при старшем сыне императора и его наследнике Криспе (с 308 по 317 гг.).

Иероним Стридонский, большой почитатель апологий и памфлетов Лактанция, в биографической справке о писателе сообщал о том, что Лактанций был учеником Арнобия Старшего (?–327 гг.), которого часто звали африканцем, так как тот преподавал риторику в Сикке в провинции Новая Африка. Очевидно, там же в Сикке какое-то время жил и Лактанций, также уроженец этой провинции. Так получилось, что Арнобий Африканец, прежде ярый противник христианства, неожиданно в 300 году обратился к христианской религии и тотчас стал ее апологетом, так же, как и Лактанций, уже через год после обращения в христианство написавший произведение под названием «Божественные установления» (304 год). Допускаю, что человек может со временем менять свои убеждения, но мне кажутся странными такие крайности — оба ученых мужа из рьяных язычников превратились в пылких христиан. Впрочем, в истории Первой Римской империи происходили и не такие чудеса.

Несмотря на ум, жесткость и решительность, присущие Константину, окружавшим его христианским советникам удавалось, незаметно для него самого, привлекать императора к религиозным распрям и под видом воли басилевса достигать собственных целей в борьбе с наивными безумцами, все еще верившими в идеалы добра, любви и жертвенности, преподнесенные вымышленным основателем христианства.

Нужно сказать, что едва «чистая и смиренная» религия утвердила свой статус, она тотчас лишилась прежних чистоты и смирения. Иерархи церкви, справедливо полагая, что хорошая идея та, что приносит прибыль, решили поставить христианскую церковь на коммерческую основу. Собственно, церковь и до эдикта 313 года была не бедной, так как богатые дарители обеспечивали ей неплохое содержание, и предприимчивые епископы выкупали здания и землю под строительство христианских церквей. О качественном преображении христианства писал Георг Гегель: «Первоначальное христианство в том виде, в каком это обоснование религии сообщено в определенных книгах Нового Завета, не идентично тому христианству, которое было принято императорским Римом».

По мнению философа-неомарксиста Георгия (Дьёрдя) Лукача (1885–1971 гг.), эти метаморфозы были вызваны тем, что «количественное расширение христианской общины повлекло за собой вторжение в нее экономических и социальных различий и имущественного неравенства». «Христианство было сначала эсхатологической религией рабов и пролетаризированных элементов мелкой буржуазии, — писал Лукач в своей работе „Молодой Гегель, — и только впоследствии было переработано в богословскую отвлеченную религию искупления с... церковной организацией, в лице которой тогдашнее государство (Римская империя) получило новое могущественное орудие власти».

Ну что ж, Константин по праву носил звание «величайшего и мудрейшего» басилевса, так как своим практичным умом верно рассудил, что выгоднее и проще возглавить христианство, чем вести с ним бесполезную и затратную борьбу. С приобретением статуса государственной религии и значительных материальных средств младенческая христианская церковь в 1-й половине IV века становится неохристианской и набирает политическое влияние.

Характерным примером того, как неохристианская церковь, очищенная от ненужной ей святости, добивалась бенефиций со стороны государства, может служить Латеранский собор, состоявшийся в Риме в 313 году под председательством вновь избранного папы Мель(к)хиада (?–314 гг.). Чтобы не привлекать внимание к откровенно ханаанскому имени, его переименовали в Мильтиада. На этом Соборе разбирался спор между предстоятелем Карфагенской церкви Цецилианом и донатистами. Суть конфликта заключалась в том, что нумидийский епископ Донат и его сторонники осуждали представителей той части духовенства, которые во времена так называемого «великого гонения» на христиан пошли на сотрудничество с властями.

Как уже говорилось, в 303 году тетрархи-императоры Диоклетиан и Максимиан, Галерий и Констанций Хлор издали эдикт, отменявший права христиан и требовавший от них соблюдения римских религиозных практик. Причиной такого жесткого решения тетрархов были многочисленные случаи дезертирства христиан из римской действующей армии и уклонение последователей христианства от воинской повинности, обязательной для всех римских граждан. Вследствие этого указа, часть епископов, пресвитеров, а также мирян подчинились требованию должностных лиц, за что донатисты осудили их и назвали традиторами-предателями. Донатисты заявляли, что главным признаком истинной церкви является ее святость и что действительны те таинства, которые совершаются праведным епископом. Пресвитеры и епископы, совершившие отступничество, отныне не вправе совершать таинство.

Одним из главных традиторов и оппонентов донатистов на Cоборе 313 года был карфагенский епископ Цецилиан, обвинявшийся в том, что во времена гонений (10 лет назад) приказал стражникам тюрьмы, где находились мученики, отказавшиеся принять языческую религию, разгонять толпы христиан, пришедших навестить в тюрьме своих родственников. Латеранский собор оправдал Цецилиана Карфагенского и осудил донатистов. Там же было принято решение против донатистов, апеллировавших к Константину, в результате чего, по указу императора епископов-донатистов приговорили к изгнанию, их церкви конфисковали.

Эдиктом 313 года на имя Анулина, проконсула Новой Африки, Константин освободил от податей и повинностей «клириков кафолической церкви, в которой предстоятельствует Цецилиан». Далее Константин одарил неохристианскую церковь множеством императорских милостей: законом от 319 года церковь и клир (духовенство) освобождались от налогов и общественных повинностей (от службы в армии); закон 321 года утвердил за церковью право приобретать недвижимое имущество и владеть им.

По всей империи возводились христианские церкви, для чего разбирались храмы языческие, многие языческие храмы были разрушены по велению Константина. Ожидаемое будущее на глазах ревнителей церкви превращалось в настоящее. «То, что было предсказано словом и написано в священных книгах, подтверждалось делом», — отмечал Евсевий Кесарийский.

В 324 году Константин стал единственным полновластным правителем римского государства, окончательно установив доминат, то есть неограниченную императорскую власть. Он первым начал носить диадему как знак абсолютной власти правителя.

В исторической науке существуют несколько версий относительно причины, по которой Константин сделал неохристианство господствующей религией. Одна из них — версия Евсевия Кесарийского: «Во время молитвы Константин увидел на небе удивительное знамение Божие: поверх солнца появился светящийся крест с надписью “Под сим знаком победишь”». Тогда же Константин приказал изготовить особый штандарт-лабарум с монограммой Иисуса Христа «ХР» и вышитой на нем надписью.

Другая версия связана со скандалом в семье Константина и смертью его сына-наследника Криспа и молодой жены Константина Фаусты (289–326 гг.). По мнению византийского хрониста V века Зосима, престарелый Константин заподозрил их в любовной связи и приказал казнить своего наследника, а через месяц Фауста, запертая в бане, задохнулась от жара. Современный британский историк Адриан Голдсуорти утверждал, что эта история, скорее всего, не более чем сплетня. Константин казнил Криспа, по мнению ученого, вероятно, из-за наветов мачехи Фаусты, пытавшейся расчистить дорогу к трону своим сыновьям: она обвинила Криспа в попытке изнасилования и подкупила нескольких сенаторов, чтобы они подтвердили это. Но уже через месяц после казни сына Константин, видимо, раскрыв обман жены, приказал ее умертвить. Совершенно в духе библейской истории о прекрасном Иосифе и Зулейке, которая, польстившись на молодого красавца, попробовала его соблазнить и, не добившись успеха, пожаловалась мужу, обвинив Иосифа в сексуальных домогательствах, за что молодой человек и поплатился.

Какова бы ни была правда, Зосим считал, что переход Константина в неохристианство был вызван желанием императора избежать мести богов за убийство жены и сына. Мучимый совестью Константин, утверждал Зосим, опасался мести богов Олимпа, подобно той, что постигла мифического царя Тантала. Созванные на совет языческие жрецы единодушно пришли к выводу, что такое преступление нельзя искупить. Исключение составил христианский священник, заверивший императора в том, что его Бог прощает даже самые тяжкие грехи. По мнению Зосима, именно это обстоятельство послужило причиной отмены политики Диоклетиана и принятия неохристианства в качестве господствующей религии. По сему поводу уместно привести замечание Эдварда Гиббона: «Религия расценивается обычными людьми как правда, умными — как ложь, а правителями — как польза».

Первый раз Константин посетил Рим после победы над Максенцием (278–312 гг.) в 312 году, впоследствии побывав там только два раза. По всей вероятности, Константин, как до него Диоклетиан, остерегался жить в Риме, не без основания опасаясь коварства римлян. Единственное, что он сделал в первый свой визит в Рим, — предоставил Латеранский дворец в распоряжение папы Мельхиада-Мильтиада.

Неизвестно, кто посоветовал Константину сделать Бизантиум-Византию новой столицей, но Константину эта идея понравилась, тем более что он считал Никомедию в Малой Азии городом Диоклетиана, к которому Константин относился с неприязнью после того, как Диоклетиан заставил Констанция Хлора покинуть мать Константина и жениться на падчерице Максимиана Геркулия Феодоре (270–? гг.).

По приказу Константина в 324 году греческий заштатный городок, расположенный на европейском побережье Босфора, расширили, построили новые неприступные стены, а также ипподром, прекрасные общественные здания, храмы, как христианские, так и языческие. Спустя шесть лет Константин официально перенес столицу Римской империи в Византию и назвал ее Nova Roma, но уже при жизни Константина жители звали ее Константинополь.

Со всей империи в Константинополь свозились произведения искусства, а из бывшей столицы привезли регалии, артефакты, священные книги (свитки и кодексы), флаги. С Константином в новую имперскую столицу переехали важные сановники государства, ученые, правоведы, инженеры, архитекторы, многочисленная творческая интеллигенция. В новый имперский город также переправили капиталы и технические средства — все то, что Древний Рим накопил за всю историю своего существования. Старый Рим обнищал и ослабел, новый Рим — Константинополь стал процветать.

«Имперцы» и «традиционалисты» — две партии расколовшегося координационного центра

По мере того как планы части КЦ, названной мною «имперцами», постепенно осуществлялись, в самом координационном центре, прежде сплоченном общими целями, произошел окончательный раскол. «Традиционалисты», будучи сторонниками республиканской модели государственного устройства, видели свое будущее в создании торгово-олигархической республики с коллективным управлением, при котором исключалась передача верховной власти в одни руки.

Этого требования принципиально придерживались многие поколения членов совета старейшин на протяжении долгих лет истории Карфагена. С самого основания тирской фактории Картаго в городе правил совет, сначала состоявший из 10 человек, затем из 30. Исполнительную власть претворяли в жизнь два шофета, аналогичные двум римским консулам. По мере разрастания Карфагена и становления его как города-государства появился также сенат, обладавший законодательной властью и насчитывавший 300 человек. Эти люди получали сенатские должности пожизненно. Чтобы избежать концентрации власти в руках наиболее могущественных семей и возникновения царских династий (Магониды), приблизительно в 450 году до н. э. был создан миат — совет ста четырех (совет судей).

О государственном устройстве Карфагена писал древнегреческий философ Аристотель (384–322 гг. до н. э.) в своей работе «Политика»: «Многие институты (демократические) Карфагена превосходны. Об этом свидетельствует хотя бы тот факт, что простые жители всегда остаются верными властям. В Карфагене никогда не было восстаний, и они (простые граждане) никогда не ходили под тираном». Аристотель одобрял то обстоятельство, что государственное устройство Карфагена способствовало сохранению демократических институтов и в то же время давало много прав и возможностей аристократам. При этом простой народ (граждане-пуны) жил в достатке, и ему были созданы все условия для занятия коммерцией. Любой со временем мог стать богатым купцом и занять соответствующее социальное положение в обществе. (Чем не государственное устройство современной Великобритании? Типичным примером продвижения по социальной лестнице является карьера британского предпринимателя, а затем политика Джавида Саджида (род. в 1969 г.), получившего в 2017 году должность министра по делам общин и местного самоуправления в правительстве Терезы Мэй (род. в 1956 г.); в 2018 году Саджид назначен министром внутренних дел.)

Будучи приверженцами республиканских принципов государственного устройства, наследниками Карфагенской торговой республики и ее духовными восприемниками, «традиционалисты» категорически отрицали единоличную власть правителя, не способствовавшую, по их мнению, широкомасштабной торговле — главному условию успешной глобализации известного тогда мира. Глубокое размежевание с «имперцами», сторонниками самодержавной власти, навсегда развело в противоположные стороны две партии.

В будущем, во времена Средневековья, это противостояние вылилось в борьбу между большими купеческими городами, образовавшими торговые союзы — ганзы, и феодальной знатью, стремившейся к захвату богатых городов и установлению в них единовластия сеньора. Что касается средневековых европейских королевств и их монархов, следует отметить, что правители этих мини-королевств не обладали полной властью, будучи лишь первыми среди равных им по рождению могущественных герцогов, владельцев обширных земель и огромных богатств, зачастую превышавших состояние сюзерена. Единственным исключением долгое время была Вторая Римская империя с центром в Константинополе, где император-помазанник божий обладал неограниченной, как ему казалось, светской и духовной властью.

Эту иллюзию домината византийскому басилевсу внушали умные императорские министры, бывшие члены расколовшегося карфагенского ордена, названные мною «имперцами». Являясь сторонниками самодержавия, они по-своему были правы, полагая, что одним человеком, ослепленным идеей абсолютной власти, управлять значительно легче, чем группой людей, каждый из которых по отдельности и все вместе, пользуясь коллективной властью, преследуют свои корыстные цели.

В отличие от Второй Римской (Византийской) империи с ее кажущимся единовластием, императоры Священной Римской империи немецкой нации долгое время избирались коллегией курфюрстов — князей-выборщиков, и императорская власть, следовательно, не была наследственной, о чем, понятно, позаботились «традиционалисты». Таким образом, «традиционалисты», осевшие в Западной Европе и имевшие огромнейшие денежные ресурсы, обладали влиянием на католических монархов и не допускали абсолютизма в правлении королей, ограничивая их власть демократическими институтами вроде испанских кортесов, созданных в 1137 году (с 1188 года в кортесах кроме дворян и духовенства получили представительства и горожане), генеральных штатов (Франция) или двухпалатного парламента (Англия). Как только появлялся король, стремившийся к абсолютной власти, от него тотчас избавлялись либо руками неизвестных убийц (французский король Филипп IV — 1268–1314 гг.), либо с помощью гражданских войн (Карл V Габсбург — 1500–1558 гг. — против Коньякской лиги), либо революций (английский король Карл I Стюарт — 1600–1649 гг.). Французский король Людовик XIV (1638–1715 гг.), установивший принцип абсолютной монархии и божественного права короля, был чуть ли не единственным исключением из правила. И это, пожалуй, тот случай, когда «имперцы» переиграли «традиционалистов» на их территории.

Но на востоке и юго-востоке Европы «имперцы» имели фору не только в лице Византийской империи, едва сумевшей оправиться после удара, нанесенного ей «традиционалистами» в 1204 году, но и в лице русского самодержавия, установившегося с воцарением Василия III (1479–1533 гг.), воспринявшего идею единовластия от своей матери, византийской принцессы Софьи (Зои) Палеолог (1455–1503 гг.), и ее ближайших слуг и советников, византийских аристократов братьев Тарханиотов. Однако едва русские объявили всему миру: «Москва есть Третий Рим, а четвертому не быть», тотчас у них начались неприятности, происходившие от западных соседей: активизировались военные действия со стороны литовских князей и польских королей.

Далекие потомки членов размежевавшегося карфагенского ордена перестали быть пунами, а обрели национальность той страны, где они жили и служили своему делу, став греками-ромеями, итальянцами, испанцами, каталонцами, португалами, французами, немцами, англичанами, голландцами, русскими, евреями, поляками, чехами и др. Но неизменными атрибутами их жизни были власть и богатство.

С течением времени в результате многовекового противостояния оформились две надгосударственные силы, выросшие из двух противоположных направлений давно несуществующего ордена и его верхушки — координационного центра. Незримая борьба между этими силами, шедшая с переменным успехом, проявлялась в крестьянских восстаниях, реформистских войнах, в свержении королей и падении империй, в пролетарских, буржуазных и других революциях, которым трудно подобрать определение. Наконец, плодами этой перманентной борьбы стали современные освободительные движения, неизменной особенностью которых являются явные или «латентные войны», а с приходом к власти «демократического» правительства и распределением материальных ресурсов (прежде принадлежавших «имперцам») наступает почти полное обнищание граждан страны и выделение либерально-демократической верхушки, присвоившей себе права на все национальные богатства. Так что декларируемая потомками «традиционалистов» демократическая модель государственного устройства — это всего лишь ширма: на самом деле реальная власть в так называемых республиках, начиная с Венецианской, Генуэзской, Амальфитанской, Новгородской и заканчивая современными демократическими республиками, всегда принадлежала и принадлежит самым богатым и влиятельным людям и семействам. Таким образом, все драматические события, когда-либо потрясавшие Европу и определившие развитие многих европейских стран, были не чем иным, как выяснением отношений двух партий расколовшегося надвое карфагенского ордена, вся деятельность которого в далеком прошлом была направлена на уничтожение Первой Римской империи с центром в Риме. О чем бы ни повествовали исторические мифы, созданные в соответствии с идеологически мотивированной концепцией, а Карфаген не был уничтожен — Карфаген жив.

ГЛАВА 7. МЕСТЬ РИМУ

Первое разграбление Рима

В упоминавшейся книге Никколо Макиавелли «История Флоренции» написано: «Народы, жившие севернее Рейна и Дуная, в областях плодородных и со здоровым климатом, зачастую размножаются так быстро, что избыточному населению приходится покидать родные места и искать себе новые обиталища... Именно эти племена разрушили Римскую империю, что было облегчено самими же императорами, которые покинули Рим, свою древнюю столицу, и перебрались в Константинополь, тем самым ослабив западную часть империи: теперь они уделяли ей меньше внимания и тем самым предоставили ее на разграбление как своим подчиненным, так и врагам».

В 395 году последний общеримский император Феодосий I (347–395 гг.) перед смертью разделил империю между двумя сыновьями — Аркадием (377–408 гг.) и Гонорием (384–423 гг.). Императором Западной Римской империи стал 11-летний Гонорий, а императором Восточной — 18-летний Аркадий. С 395 года несовершеннолетний император Гонорий находился в Медиолане (совр. Милан), но, опасаясь все более частых нападений вестготов, переехал в хорошо укрепленный город-порт Равенну, сделав его в 402 году своей резиденцией и столицей Западной Римской империи. В 402–408 годах под умелым руководством военачальника Флавия Стилихона (ок. 358 — 408 гг.), бывшего фактически правителем в западной части империи, были успешно отражены вторжения варваров на территорию Италии, но в 408 году в результате придворной интриги и предательства Стилихон погиб, и, лишившись опасного противника, вождь вестготов Аларих (370–410 гг.) повел свои войска на Рим и взял его.

Сложно сказать, была ли это собственная воля готского вождя или он это сделал по чьему-то наущению. События тех лет, описанные в немногочисленных источниках, очень запутанны, изобилуют множеством персонажей, по мнению авторов, важных, мотивы поступков героев летописей не всегда ясны, а их действия необычны или кажутся таковыми.

Наиболее подробное изложение походов вестготов в Италию содержит сочинение «Новая история» византийского писателя середины V века Зосима. Так, повествуя о Стилихоне, Зосим упоминает о сложных политических отношениях между двумя частями империи. После разделения Первой Римской империи на Западную и Восточную Стилихон возглавлял пока еще объединенные силы уже расколотой империи и воевал с готами в Фессалии (терр. совр. Греции). Но император Аркадий, боясь усиления талантливого и удачливого полководца, приказал ему вернуть легионы Восточной империи, а самому удалиться с ее территории. Стилихон вернулся в обезлюдевшую Италию, где с большим трудом пытался собрать армию — в основном из варваров, получивших римское гражданство и живших в Италии. А в это время вестготы во главе с Аларихом грабили и жгли Аргос, Коринф, Спарту и другие города Пелопоннеса, поэтому Аркадию пришлось заключить мирный договор с готским вождем и уговорить его двинуть варварские армии на Италию. После нескольких побед над вестготами, сложных переговоров и обоюдных обещаний Стилихон разумно решил использовать Алариха с его воинами против других варварских племен — вандалов, свевов и аланов, вторгшихся в Галлию из-за Рейна, и в 406 году заключил союз с вестготским вождем.

А что еще оставалось делать Стилихону, остро нуждавшемуся в солдатах и не имевшему регулярной армии, как не договариваться с Аларихом, который и сам искал союза с римлянами? И денег для раздачи своим воинам. Зосим, бывший до своей отставки прокурором фиска и занимавший довольно значительные должности в финансовом управлении Восточной Римской империи, всячески подчеркивал денежную сторону договоренностей римлян с готами. Так, он упоминает о том, что римский сенат под давлением Стилихона обязался выплатить вестготскому вождю 40 кентинариев (1 300 кг) золота и назначить его начальником войск конфедератов.

По всей вероятности, эти деньги так и не были выплачены. Хитрые царедворцы Гонория поспешили поставить Стилихону в вину заключение союза с Аларихом, прикрывая этим собственное недовольство усилением роли варваров в управлении Западной империей и нежелание платить вестготам.

Тем временем в 407 году в Британии римские легионы подняли мятеж и провозгласили императором простого солдата Флавия Клавдия Константина. Этот новоиспеченный император под именем Константина III возглавил войско, переправился через Ла-Манш и вторгся в Галлию. Стилихон, находясь в это время в Греции, не смог оперативно отреагировать на захват Галлии, что серьезно подорвало его положение. Тогда придворная клика, прикрывавшаяся патриотическим негодованием, во главе с неким Олимпием, обвинив Стилихона в дружбе с Аларихом и в намерении передать императорскую власть своему сыну Евхерию (?–408 гг.), натравила римских солдат на военачальника. Стилихон бежал с ближайшими помощниками в Равенну и укрылся в церкви, но его выманили обманом и убили.

На этом история не заканчивается, и Зосим о последующих событиях повествует так: «Солдаты размещались по городам, когда стало известно о гибели Стилихона. В каждом городе начались нападения на жен и детей варваров по условному сигналу. Когда их мужчины узнали об этом, они собрались из разных мест воедино, осудив такое непростительное вероломство со стороны римлян... и единодушно решили присоединиться к Алариху, чтобы сражаться против Рима».

К Алариху присоединились 30 тысяч обученных воинов, понуждавших его к действиям. «Тем не менее, — продолжает Зосим, — даже под их воздействием Аларих не объявлял войны и продолжал предпочитать мир, будучи верным его соглашению со Стилихоном». О нежелании Алариха войны с Римом повествуют и христианские писатели — Саламан Эрмий Созомен (ок. 400 — после 450 гг.), Сократ Схоластик (380–440 гг.) и другие. Но все без исключения летописи слишком перегружены именами и событиями, которые еще больше запутываются, возникает еще больше причин для разногласий, мешающих достичь соглашения между Гонорием и Аларихом, и Аларих, в конце концов, идет на Рим. Причем, похоже, с неохотой, так как вестготы дважды осаждали город в 408 и 409 годах и дважды удовлетворялись выкупом.

Варварам необходимы были деньги и зерно, но не Рим. В работе «Церковная история» Саламана Эрмия Созомена есть любопытные строки: «Рассказывают, что, когда Аларих спешил к Риму, один добрый италийский инок просил пощадить город и не быть виновником стольких зол. Но Аларих отвечал, что он так действует не по своей воле, что кто-то никогда ему не дает покоя, повелевая разорить Рим, на что он наконец и решился».

В это время в Риме разразился голод, так как североафриканские провинции неожиданно прекратили поставку продовольствия в Рим. Голод коснулся и вестготов, и Аларих решил переправиться в Северную Африку для захвата житницы империи. Но и здесь ему помешали, потому что римляне снова предложили Алариху мирные переговоры. И опять неудача.

«Некто Сар, родом варвар, человек как нельзя более опытный в военном деле, имевший под началом своим около 500 воинов, — повествует Созомен, — рассудил, что союз между римлянами и варварами не принесет ему пользы, и потому, неожиданно напав со своими подчиненными, убил нескольких варваров». В итоге переговоры были сорваны и Рим захвачен.

Созомен коротко сообщил: «Разгневанный и испуганный Аларих... возвратился к Риму и, осадив его, взял изменою». Что имел в виду христианский писатель, говоря об измене, и чья была измена? Византийский историк Прокопиий Кесарийский (490–565 гг.) приводит собственную версию захвата города: Аларих и его готы ворвались в Рим через Саларийские ворота, открытые рабами одной знатной матроны Пробы, конечно же христианки, каковая-де «сжалилась над римлянами, погибавшими от голода и других бедствий».

Не уверена, что инициатива такого «благого деяния» исходила от неразумной женщины, так как результат разграбления города оказался любопытным. Современник событий Сократ Схоластик (380–440 гг.) писал о последствиях захвата Рима: «Взяли сам Рим, опустошив его, многие из дивных зданий его сожгли, сокровища разграбили, многих римлян или убили, или взяли в рабство», но не тронули христианские церкви со всеми богатствами, в них находящимися. Это подтверждает и Созомен: «Он (Аларих) дал позволение толпам своим расхищать, сколько кто может, имущество римлян и грабить все дома; приказал только из уважения к апостолу Петру сохранить неприкосновенным храм, в котором находился гроб его и которым занято огромное пространство».

Трудно сказать, существовала ли договоренность между вождем вестготов и высшими иерархами церкви. В то время как германцы грабили, жгли город и убивали его жителей, 32-летний папа римский Иннокентий I (378–417 гг.), бежавший в Равенну накануне вторжения германцев, призывал оттуда к миру императора Гонория и Алариха.

Бурным событиям 410 года, поглотившим все внимание и чувства современников, предшествовал поначалу оставшийся незамеченным эпизод с продажей огромных владений, принадлежавших молодой римлянке-христианке из очень богатой и знатной патрицианской семьи Валериев. Как это ни странно, но с реализацией имущества древнего и очень богатого рода связаны смерть Стилихона и его семьи, а также захват Рима в 410 году варварами Алариха.

Об этой удивительной истории, повлиявшей, как оказалось впоследствии, на судьбу Рима, поведал римский поэт и пропагандист политики Стилихона Клавдий Клавдиан (ок. 370–? гг.). По официальной версии, годом его смерти считается 404 год, но, полагаю, здесь вкралась ошибка — по недоразумению, конечно, иначе этот загадочный случай продажи земель, описанный Клавдианом в его «Записках», остался бы неизвестным для будущих исследователей. Хотя «Записки» — это не то слово, которым можно назвать обрывки текста, написанного небрежным почерком переписчика с множеством пробелов и затертых мест. И пусть с трудом, но из этих обрывков складывается невероятная история, достойная пера романиста.

Что же произошло и кто та женщина, ставшая поневоле причиной столь трагических событий? Ее звали Мелания Младшая (383–439 гг.), единственная дочь сенатора Валерия Публиколы, которому принадлежали обширные владения в Риме, на Сицилии, в Испании, Галлии, Аквитании, Бретани (сев.-зап. область Франции) и в Северной Африке. Оставшись после смерти отца единственной наследницей несметных богатств, Мелания под влиянием ее благочестивой бабушки Мелании Старшей и неизвестных духовных наставников обращается к христианской религии.

В 406 году, в точности после заключения союза между Аларихом и Стилихоном, новообращенная патрицианка решается продать все свои владения в Италии, Галлии, Аквитании и Бретани, чтобы «помочь нуждающимся и страждущим» и переехать в Северную Африку. Естественно, родственники очень плохо отнеслись к такому решению, особенно брат мужа Мелании, всячески пытавшийся воспрепятствовать сделке и подававший иски в трибунал, мотивируя свои действия тем, что молодая наследница стала жертвой нечистых на руку проходимцев. Чтобы обеспечить надлежащую продажу имущества, Мелания попросила помощи у тещи императора Гонория Серены (?–408 гг.), также христианки. Каким именно образом жена Стилихона посодействовала афере, неизвестно. Как уже говорилось, монастырская переписанная рукопись была сильно урезана, изуродована и т. д., а Житие прп. Мелании, написанное в середине V века пресвитером Геронтием, неинформативно.

Из ошметков «Записок» выясняется, что дело сдвинулось с места лишь в 408 году после убийства Стилихона, что наводит на мысль о том, что он так же, как и семья мужа Мелании, был против продажи итальянских и западных латифундий. Правда, доказательств тому, что Стилихон каким-либо образом мешал продаже западных земель, нет, но нет доказательств и обратного. Также не факт, что Серена принимала участие в этой затее, но после смерти Стилихона сенат казнил ее, предъявив ей обвинение в измене Риму, так как сомнительная сделка была настолько грандиозной, что дестабилизировала экономику Западной Римской империи в самый критический момент, когда необходимы были денежные ресурсы для финансирования армии в борьбе с вестготами или уплаты им выкупа.

Неведомо, куда подевались эти колоссальные деньги от продажи обширнейших владений. Святая католическая церковь, причислившая Меланью-младшую к лику святых, утверждает, что вырученные средства пошли на помощь церквям и монастырям в Палестине, Сирии, Египте, на помощь бедным, больным, заключенным и далее по списку.

Есть интересная деталь в этом деле. Последняя запись, сделанная Клавдианом, сообщает о том, что Мелания Младшая с семьей благополучно уехала в Северную Африку, а сенат тогда же обвинил уже не имевшую власти и влияния Серену в содействии продажи именно тех земель (западных), которые позднее были заселены варварами.

Детали скандальной продажи и сведения о покупателях латифундий, конечно же, отсутствуют. Но вряд ли приближенный к Стилихону Клавдиан не знал подробностей этого громкого дела. Однако самая большая странность заключается в том, как эти купленные земли так быстро заселились варварскими племенами, что и ставилось в вину жене Стилихона. Не варвары же их выкупили. Покупка обширных владений требовала огромных денежных средств, каких не было ни у римлян, ни у варваров. Зато другие люди имели фантастические ресурсы.

В «Новой истории» Зосим неоднократно писал о «так называемых монахах», которых «нельзя было использовать на военной или какой-нибудь другой службе. Кроме того... они приобрели огромное количество земель под предлогом подаяния на бедность». Но зачем понадобилось монахам выкупать и затем раздавать земли варварским племенам? Скудность информации не позволяет дать оценку событиям тех лет, но деловая хватка скупщиков земель и размах их коммерческой деятельности впечатляют.

Долгий путь в Северную Африку

В 455 году Рим снова подвергся разграблению, на сей раз вандалами или венделами — германским племенем, проделавшим длинный и невероятный путь из лесных чащоб Силезии (совр. Польша) до берегов Северной Африки.

Интересна история миграции этого народа. Подхваченные волной разноплеменного исхода, обычно называемого Великим переселением народов V века, вандалы в 409 году волею судеб оказались в Испании. Как свидетельствует в своей хронике испанский епископ Идаций, к 411 году племен, вторгшихся в Испанию, было несколько, и они по жребию распределили территорию Иберийского полуострова. Так, вандалы-асдинги во главе с королем Гундерихом (?–428 гг.) заняли Галлецию (Галисия); свевы — «самый западный край у океана и часть Галлеции; аланы, как наиболее сильное племя, разместились в провинциях Лузитания (совр. Португалия) и Картахены, а вандалы-силинги с королем Фридубальдом выбрали себе Бетику (Андалусия)». Север же Испании и Тарраконовая провинция остались под контролем ослабленной Западной Римской империи.

Неожиданно, но местные жители не оказывали пришельцам никакого сопротивления и быстро подчинились варварам. По словам уроженца Испании христианского теолога Павла Орозия (385–420 гг.), после того как земли были разделены, «варвары сменили мечи на плуги и к остальным “римлянам” (местным жителям) благоволили как к друзьям и союзникам». Романизированное население также «благоволило» к варварам, так как «предпочитали бедную свободу среди варваров податным тяготам среди римлян».

Мирное сосуществование испанцев и вандалов в 415 году нарушило вторжение вестготов под предводительством короля Атаульфа (372–415 гг.), возглавившего воинственных германцев в 410 году после безвременной кончины их прежнего короля Алариха. Как видно, германские вожди недолго могли удержать власть над своими буйными соплеменниками, и мало кто из них доживал до глубокой старости. Так и Атаульф вскоре стал жертвой очередного покушения, а место вождя и звание короля получил Валия (385–418/419 гг.), снова вторгшийся в Испанию в 418 году. Он разгромил войска аланов и свевов и уничтожил вандалов-силингов в Бетике, а их короля Фридубальда отправил пленником западноримскому императору Гонорию в Равенну.

Так как племя вандалов-силингов было практически уничтожено готами, предполагается, что тогда король вандалов-асдингов Гундерих приобрел титул короля вандалов и аланов. Когда в 419 году воинственные готы короля Валии удалились в Галлию (Франция), Гундерих со своими соплеменниками оставил гористую Галисию и направился в более богатую Бетику, почти опустевшую после истребления готами вандалов-силингов.

С приходом к власти Гейзериха (389–477гг.), единокровного брата Гундериха, скончавшегося в 428 году, началась удивительная история этого народа. На следующий год после воцарения Гейзериха в мае 429 года вандалы и аланы, «племена, не умевшие пользоваться кораблями», переплыли Гибралтар и высадились в Северной Африке. О причинах, побудивших лесной народ совершить этот экстраординарный поступок, сообщается в работах христианских историков-хронистов. Так, римский писатель и христианский историк Кассиодор (490–583 гг.) связывал переселение вандалов в Северную Африку с приходом в Испанию вестготов, что не соответствует действительности, так как вестготы, перебив половину вандальских племен, отступили в 419 году в Галлию, где создали собственное королевство.

Новый поход в Испанию они предприняли только в 463 году. Историки VI века Прокопий Кесарийский и Иордан Готский (?–551 гг.) предполагали, что вандалов призвал римский комит в Северной Африке Бонифаций (?–432 гг.), намеревавшийся отколоть богатую провинцию от метрополии. Прокопий писал в своей «Хронике»: «И вот Бонифаций, послав в Испанию самых близких своих людей, пришел к соглашению с варварами... с условием полного равенства, т. е. чтобы Гейзерих, получив треть Ливии, самостоятельно управлял своими подданными; ежели кто пойдет на него войной, он должен был своими силами отражать нападавших. На основании этого договора, вандалы, перейдя через переправу в Гадире (совр. Кадис), прибыли в Ливию». Однако современники вторжения Проспер Аквитанский (390–463 гг.) и испанский епископ Идаций в своих хрониках не упоминают о приглашении вандалов. Так что попытки некоторых христианских историков внятно объяснить причины переселения вандалов в Северную Африку оказались несостоятельными.

По свидетельству католического писателя и епископа Виктора Витенского (ок. 430 — 490 гг.), вандалы после высадки в Африке, пересчитав своих людей с рабами и младенцами, насчитали более 80 тысяч человек. И здесь напрашиваются вопросы, которыми все, как один, пренебрегали христианские писатели. Как вандалы, «не умевшие пользоваться кораблями», переплыли Гибралтарский пролив, хоть и не широкий — 14 километров, — но имеющий опасные подводные течения и водовороты? Кто предоставил вандалам корабли? Если это был комит Африки Бонифаций, сколько он отправил кораблей, способных вместить 80 тысяч варваров? Если Бонифаций пригласил вандалов, почему они высадились на севере Марокко, а не в римском Карфагене (Тунис), куда корабли могли бы доплыть вдоль североафриканского побережья?

Ответов на поставленные вопросы не найти в хрониках христианских авторов, которым, судя по всему, не интересны были обстоятельства прибытия варваров в Северную Африку, а важен был лишь факт переселения. Версия о приглашении вандалов африканским наместником, очень распространенная среди историков раннего Средневековья, не выдерживает критики и опровергается самими же христианскими авторами: когда 80 тысяч варваров с женами, рабами, детьми и скотом прибыли на североафриканский берег, Бонифаций будто бы уже наладил отношения с Римом и захотел отправить вандалов обратно через пролив в Испанию, и поэтому завязалась война.

Любому человеку в здравом уме понятно, что Бонифаций не звал вандалов в таком количестве с их семьями и всем добром, что варваров ждали другие люди, о чем косвенно свидетельствовало следующее: среди африканских христиан из беднейших классов, с сожалением отмечал епископ Виктор Витенский, была популярна идея, заключавшаяся в том, что варварское вторжение явится божественным орудием в борьбе с богачами и властью Римской империи. При этом почтенный христианский историк не давал себе труда подумать, откуда взялась эта замечательная идея и кто вложил в головы бедняков представление о варварах как об освободителях, о которых беднейшее население не имело прежде никакого понятия.

По большому счету, католических епископов, живописавших «зверства, чинимые варварами», интересовали лишь многочисленные факты разрушения и сожжения христианских церквей, оставляя без внимания то, что множество земледельцев и беглых рабов сражались в войске вандалов. А дело заключалось в том, что Гейзерих объявлял свободными всех рабов, присоединившихся к варварскому войску, чем обеспечил непрерывное пополнение своих сил, необходимые сведения о географии местности и т. д. Поэтому меньше чем за год вандальские воины и некомбатанты прошли от Тингиса (Танжер, Марокко) до римского Карфагена (Тунис) более двух тысяч километров.

Плохо организованные, терпевшие поражения в Испании от вестготов, вандалы и аланы в Северной Африке проявили чудеса воинской боеготовности, и к 431 году им удалось захватить мелкие и крупные города, в том числе большой город-порт Гиппон Регий в Нумидии. В 432 году они победили объединенное римско-византийское войско под командованием византийского полководца Флавия Аспара (?–471 гг.), о чем Прокопий Кесарийский сделал запись в своей «Хронике»: «Немного времени спустя Бонифаций и находившиеся в Ливии римляне, поскольку к ним из Рима и Византии прибыло большое войско под предводительством Аспара, решили вновь вступить в бой. Произошла жестокая битва, римляне, наголову разбитые врагами, бежали кто куда». Западная Римская империя все же сумела удержать римский Карфаген (построенный в I веке до н. э. по приказу Юлия Цезаря в нескольких километрах от разрушенного до основания пунического Карфагена) и большую часть африканских провинций.

Наконец, 6-летняя война Рима с вандалами (429–435 гг.) закончилась подписанием мирного договора 11 февраля 435 года. Император Валентиниан III (419–455 гг.), сменивший в 423 году императора Гонория после смерти последнего, признал африканские завоевания Гейзериха, и благодаря этому вандалы получили во владение восточную Мавританию и часть Нумидии (совр. часть Туниса и Марокко), но взамен обязались платить ежегодную дань зерном и оливками и защищать границы от берберов в качестве федератов. Гейзерих отдал заложником в Рим своего сына Гунериха (?–484 гг.), но он вскоре вернулся. Таким образом, выходцы из дремучих лесов Силезии, проделав удивительный путь через всю Европу до средиземноморского побережья Испании, переплыли Гибралтарский пролив и закрепились на берегах Северной Африки.

19 октября 439 года, нарушив договор, вандалы и аланы захватили римский Карфаген, ставший резиденцией их короля. По свидетельствам христианских историков, бескровное и незаметное взятие города войсками Гейзериха застало Рим врасплох. В этом случае версия о приглашении варваров сработала бы, так как в городе их действительно ждали, предварительно обезоружив римский гарнизон. Но этот очевидный факт прошел мимо внимания христианских хронистов, так как их церкви не горели, а христиане не подвергались насилию, и жаловаться было не на что. А вандалы с этой даты установили начало отсчета своей эры и рождения вандальского государства.

Вскоре чудеса стали происходить по возрастающей. Согласно христианским хроникам, в 440 году Гейзерих овладел карфагенскими кораблями, перевозившими зерно, и превратил их в военные, создав военный флот. Вандалы из «племени, не умевшего управлять кораблями», превратились в пиратов и пустились в морской набег на Сицилию, где грабили ее побережье, дойдя до южного берега Италии. Странность не в том, что сильные германские воины сели на весла и переплыли Сицилийский пролив шириной 160 км, что и сейчас проделывают нелегальные эмигранты из Северной Африки, почти всегда претерпевая бедствия. Необычно то, что варвары, успешно миновав опасные морские течения и преодолев сильные ветра в районе острова Пантеллерии — «дочери ветра», благополучно достигли очень изрезанных берегов Сицилии, не имея лоции и не зная фарватера. Если только им не дали в помощь лоцмана и опытных моряков, какими всегда были пуны.

Второе разграбление Рима

В 455 году Гейзерих оставил свою столицу и отправился с флотом в Рим, для чего ему и его вандалам необходимо было пересечь Тирренское море и прибыть в Рим в разгар событий. На мой взгляд, нужно обладать буйным воображением и абсолютным отсутствием логики, чтобы объяснить появление вандалов в Риме приглашением императрицы Евдоксии, которую Гейзерих захватил в плен после разграбления города, но именно такую трактовку фактов предлагают христианские авторы. Византийский историк VII века Иоанн Антиохийский оставил рассказ о причинах смуты в Риме и последовавшем за нею грабеже. По его версии, император Валентиниан III, беспринципный и развратный тип, заманил к себе в покои жену римского сенатора Петрония Максима (ок. 396 — 455 гг.), воспользовавшись перстнем последнего, который (перстень) Валентиниан выиграл у Максима в кости. У себя в покоях император изнасиловал молодую женщину. Максим, узнав об этом, никак не проявил своего гнева, но тайно стал готовить месть.

Первым шагом к осуществлению мести было убийство прославленного полководца Аэция (390–454 гг.), разгромившего орды гуннов в 451 году. После победы над гуннами влияние Аэция настолько возросло, что стало представлять угрозу для подозрительного Валентиниана, в чем его постарался убедить Максим. Валентиниан сам напал на Аэция во дворце и зарубил его мечом с помощью евнуха Ираклия. Следующим шагом стало убийство самого императора.

Валентиниан не имел сыновей или признанных наследников, а после смерти Аэция не было и командующего армиями, чем воспользовался коварный Максим. С помощью подкупа он добился провозглашения самого себя императором 17 марта 455 года. Законность его власти оставалась под вопросом, поэтому Максим через несколько дней женился на вдове Валентиниана III Лицинии Евдоксии (422–493 гг.), вынудив ее к браку. И желая отомстить за убитого супруга, Евдоксия послала за вандалами в Северную Африку.

Версии о призвании варваров были очень популярны среди позднеантичных христианских историков, но эти версии были лишь попыткой историков дать хоть какое-нибудь приемлемое объяснение непонятным им (историкам) событиям. В своей «Хронике», фрагментарно дошедшей до нашего времени, Иоанн Антиохийский ссылался на византийского позднеантичного историка, писателя Приска Панийского (?–472 гг.), бывшего дипломата, оставившего замечательные записки о гуннах и их вожде Аттиле. В 451 году Приск участвовал в переговорах с Аттилой и описал быт, нравы и традиции гуннов, а также внешность и характер вождя восточных кочевников. Свидетельства Приска имеют большую ценность, но проблема в том, что воспоминания Приска о разграблении Рима, на которые опирался в своей работе Иоанн Антиохийский, не дошли до нашего времени, и нет полной уверенности в том, что Приск оставил свой комментарий о развитии римских событий. В 455 году Приск находился со своим патроном, византийским сановником-дипломатом Максимином, в Александрии, где вел переговоры с сарацинами, а после смерти Максимина уехал в Константинополь.

Очевидно, Приску хорошо было известно о смуте, убийствах в Риме и его разграблении, но вряд ли Приск, опытный дипломат и политик, связывал приход Гейзериха и вандалов с приглашением Евдоксии. Такая трактовка событий — очевидный плод воображения Иоанна Антиохийского, правоверного монаха, тенденциозно объяснявшего вторжение заморских вандалов божьим наказанием за прегрешения римлян и их погрязших в грехах правителей.

Свидетель событий в Риме Проспер Аквитанский никак не комментировал этот эпизод, а епископ Идаций, хотя и знал об этой версии, назвал ее «дурными слухами». Что касается «дурных слухов», то их, вероятно, распускали в городе те, кто точно знал о скором прибытии вандалов и ждал их. Пытаясь вызвать панику, а также подтолкнуть горожан к враждебным действиям, направленным против узурпатора, «неизвестные» хотели избавиться от Максима, способного обеспечить оборону города. Им это удалось как нельзя лучше. «Когда стало известно о приближении из Африки короля Гизирика, — повествует Проспер, — и многие из знатных и простых людей стали убегать из Города... он (Максим) также решил уйти во время общего смятения, но был разорван на части царскими слугами и брошен в Тибр, и был лишен, таким образом, могилы».

Не подлежит сомнению, что морской поход вандалов был отлично спланирован на основании тщательно собранной информации обо всех событиях, предшествовавших узурпации Максимом императорской власти, а данные посланы в римский Карфаген с быстроходным кораблем. О том, что Гейзерих и вандалы воплощали в жизнь чужие планы, косвенно подтверждает «необычность», с какой вандалы разоряли Рим. По свидетельству Проспера, узнав о подходе варваров, римлян охватила паника. Тогда, сообщает автор в своей «Хронике», «навстречу ему (Гейзериху) из ворот вышел святой епископ Лев I (390–461 гг.), изъявление покорности которого (Господь вел его!) так смягчило короля, что тот, когда все подчинилось его (Гейзериха) власти, воздержался от огня, резни и казней. И так в течение следующих 14 дней в ходе беспрепятственных и свободных розысков Рим был лишен всех своих богатств, а также вместе с царицей (Евдоксией) и ее детьми в Карфаген были уведены многие тысячи пленников».

«Разорение Рима, — отмечает другой очевидец событий, испанский хронист Идаций, — отличалось от предыдущего грабежа готским вождем Аларихом в 410 году своим планомерным и методичным характером». По словам Проспера, «в манере secura et libera serutatione». Все награбленные богатства: позолоченная медная крыша храма Юпитера Капитолийского, мраморные и порфировые колонны, фризы дворцов, статуи, разобранные на части фонтаны, церковное имущество, иудейские сокровища, когда-то вывезенные Веспасианом из Иерусалимского храма, многие другие ценные вещи, а также знатные пленники — все это погрузили на корабли и переправили в римский Карфаген.

Изощренная месть потомков карфагенян наконец свершилась: Рим лишился своих богатств и людей, ставших ценными пленниками. Но она была намного милосерднее мести Рима и участи, постигшей пунический Карфаген 600 лет назад, потому что варвары, которых очень долгое время использовала в своих целях группа карфагенских «традиционалистов», не убивали жителей, не разрушали и не жгли Рим целенаправленно, как это делали солдаты Сципиона Эмилиана в пуническом Карфагене.

Морской набег вандалов явился вторым разграблением Рима в V веке после вторжения Алариха. Хотя вандалы Гейзериха, в отличие от вестготов, не устраивали пожаров и не убивали горожан, вандалы стали синонимом бессмысленного уничтожения духовных и материальных ценностей. Во времена Французской революции (1789−1799 гг.), несмотря на свою явную недостоверность, возник термин «вандализм». Этот термин ни в малейшей степени не относился к вандалам Гейзериха, так как все вывезенные из Рима богатства употребили при строительстве и украшении величественных зданий, площадей и цирков в римском Карфагене.

О том, что Гейзериха и его храбрых воинов использовали как пиратов, предоставляя им возможность грабить земли Западной и Восточной империй, говорит тот факт, что на протяжении десятка лет императорский флот не мог вступить в бой с пиратскими кораблями, так как они либо неожиданно исчезали, пользуясь неприметными бухточками, либо уходили от преследования тяжелых византийских кораблей, используя невиданные приемы морского искусства.

В исторических хрониках описывался любопытный эпизод, лишний раз подтверждавший, что вандалов вела и оказывала им помощь чья-то воля: в 468 году восточный император Лев II (401–474 гг.) и западный император Антемий (420–472 гг.) организовали против вандалов грандиозную морскую экспедицию под началом консула Василиска (?–476 гг.). Когда Василиск подошел к африканским берегам и высадился примерно в 60 километрах от римского Карфагена, Гейзерих вступил с ним в переговоры и попросил пять дней для принятия мирных предложений. За это время ветер изменил направление и начал дуть в сторону берега, где находился скученный в гавани византийский флот. Гейзерих атаковал ночью, направив брандеры (горящие мелкие суда) на византийские корабли, а дувший с моря сильный ветер быстро распространил огонь на все суда, отчего сгорел весь византийский флот. Разгром византийцев довершило нападение флота вандалов под командованием Гензона, младшего сына Гейзериха.

Чтобы знать, что через пять дней ветер изменит направление, мало быть удачливым полководцем и дельным политиком, каким, без сомнения, был Гейзерих. Необходимо также знание особенностей рельефа местности, определяющих направление ветра в то или иное время года. А знание это, приобретенное и накопленное в результате многовековых наблюдений, передавалось из поколения в поколение среди опытных мореходов, какими еще не стали вандалы, но зато издавна были пуны-финикийцы.

Нападение римско-византийской армады на римский Карфаген явилось тревожным сигналом для карфагенских «традиционалистов», означавшим, по всей вероятности, выражение недовольства бывших соратников-«имперцев» тем фактом, что все «римские трофеи» достались «традиционалистам». В будущем события показали, насколько далеко развели противоречия членов когда-то могущественного ордена. Члены ордена и его правящая верхушка — координационный центр — действовали сообща, пока существовала цель, объединявшая их, — уничтожение Первой Римской империи с центром в Риме. Но когда цель была достигнута, прежние разногласия, расколовшие орден, дали о себе знать, и очень древняя вражда между карфагенскими талассократами и теллурократами вышла на новый уровень. В 476 году вождь герулов и начальник наемников в римской армии Одоакр (433–493 гг.) сместил последнего императора Западной Римской империи Ромула Августула (ок. 460–507 гг.), и с этого времени Первая Римская империя с центром в Риме перестала существовать.

После смерти Гейзериха в 477 году власть перешла к его слабым потомкам, не сумевшим защитить государство, созданное их воинственным предком. Когда в 534 году византийские войска под началом талантливого полководца Велизария (505–565 гг.) разгромили деморализованные остатки армии вандалов, Велизарий приказал найти в римском Карфагене все богатства, награбленные Гейзерихом в Риме. В Карфагене были демонтированы многие городские здания и прекрасные дворцы, а их части: позолоченную крышу римского Капитолия, фризы, порфировые колонны, а также фонтаны и скульптуры, сохранившиеся в прекрасном состоянии, и прочие сокровища — византийцы погрузили на свои корабли и увезли за море, в Константинополь, для строительства грандиозного храма всех времен Айя-София.

Это был первый удар, нанесенный «имперцами» бывшим коллегам-«традиционалистам». Понеся огромные материальные и человеческие потери, ограбленные прежними соратниками по борьбе «традиционалисты» проанализировали свои возможности и, отбросив все сомнения, приняли беспрецедентное решение — покинуть африканскую землю их предков и основать республику на территории уже давно поверженного врага — в Италии.

ГЛАВА 8. БИБЛЕЙСКИЕ ХЕТТЫ, ХАНАНЕИ И ФИНИКИЙЦЫ

Прежде чем подвести итог, мне хотелось бы затронуть очень важную тему происхождения финикийцев и карфагенян. Вначале я писала о хананеях — хеттах и иевусеях, — индоевропейских народах, населявших узкую прибрежную полосу между рекой Иордан и Средиземным морем, называвшуюся Ханаан. Эти сведения я почерпнула из официальных источников. В тех же источниках Ханаан называется Финикией, населенной финикийцами — семитским народом, говорившим на западно-семитском диалекте, то есть на языке амореев (по-аккадски Амурру означало «запад»). Финикийцы, они же амореи, согласно официальной версии, в давние времена вышедшие из Сирийской пустыни и не имевшие навигационных навыков, основали города-порты Тир, Сидон, Библ, Берит и др. и стояли у истоков мореплавания.

Эти нелепости произошли по многим причинам, и две из них — решающие: библейские предания и ангажированность ученых А. Л. Шлёцера (1735–1809 гг.) и И. Г. Эйхгорна (1752–1827 гг.), которые, согласно «Википедии», ввели в оборот принятый в научной среде термин «семиты» для обозначения «группы народов, характеризующихся принадлежностью к особой семье языков, общим ареалом расселения, общими чертами культа, сходства материальной культуры и быта. Термин “семиты” почерпнут из Ветхого Завета, где ряд народов Ближнего востока объединен под общим названием “сыны Сима”».

Добросовестный историк на эту вопиюще противоречивую во всех отношениях характеристику вышеозначенной «группы народов» ответил бы приблизительно следующее.

1. Общий термин «семиты» некорректно использовать хотя бы потому, что Сим — вымышленный персонаж Библии, не являющейся историческим документом. Скандинавские Эдды, Калевала, русские народные былины или ирландские саги квалифицируются учеными как жанр повествовательной литературы и произведения народного творчества, но никак не исторические хроники. А вот Библия — с подачи неохристианской церкви — признавалась и признается в академической среде как цитируемый первоисточник. В самом деле, не будь Ветхий Завет продуктом коллективного труда отцов христианской церкви, «ветхозаветные истории» и пророчества по сей день остались бы фольклором иудейского народа.

2. Макросемья семитских языков включает в себя, кроме аравийских, эфиосемитские языки, т. е. языки эфиопов, берберов Cеверной Африки, кушитов, языки некоторых народностей Чада, Сомали, Судана, Эритреи и др. А эти страны находятся далеко от Ближнего Востока и в «общий ареал расселения» «семитов» не входят. Более того, носители этих семитских языков принадлежат к иной расе: жители черной Африки — эфиопы, сомалийцы и др.

3. Шлёцер и его коллега, протестантский теолог, игнорировали тот факт, что на Ближнем Востоке, кроме «семитов», жили индоевропейские народы, такие как эламиты, хурриты, хетто-лувийцы, мидийцы, а также древнее досемитское и доиндоевропейское население стран Хатти, Шумера и Аккада до прихода аравийских племен.

4. Разноплеменные народы Древнего Ближнего Востока дифференцировались по главнейшему признаку: оседлые земледельцы-солнцепоклонники — с одной стороны, и кочевники-звездопоклонники — с другой; и те и другие имели различные культы и разнообразных божеств, выполнявших, соответственно, и непохожие функции: вавилонский Бел — бог солнца, Мардук — бог грозы — в пантеоне земледельцев Месопотамии и, например, бог ночного неба и звезд Душара или бог луны Син у номадов-арабов. Так что говорить об «общих чертах в культе» народов Ближнего Востока неверно.

5.«Сходства материальной культуры и быта» также не существовало, если вспомнить о высоком уровне градостроительства и ирригационной системы в Вавилоне, Ниневии, Уре и других городах с земледельческим населением и о шатрах арабов-скотоводов.

Поэтому все приведенные немецкими учеными характеристики термина «семиты» бездоказательны и беспочвенны. Становится понятным желание «геттингенцев», учеников и продолжателей дела немецкого богослова И. Д. Михаэлиса (1717–1794 гг.), создать «библейским евреям» соответствующий архаический фон (с множеством племен, сходных культом, языком и материальной культурой), на котором происходили «ветхозаветные истории». И хотя Иоганн Эйхгорн считал, что все «ветхозаветные чудеса» могут быть объяснены с точки зрения науки, библейские истории интересовали его как исторический материал. Немецкая школа библейской критики в XVIII–XIX веках была самой мощной, и немецкие исследователи Библии внесли весомый вклад в ее изучение, что преследовало единственную цель — утверждение христианских догматов.

Археологические находки, сделанные европейскими учеными в Месопотамии в середине XIX века, поставили под удар всю ветхозаветную платформу, на которой многие века держалось неохристианство. Английский археолог Остин Лэйярд (1817–1894 гг.) и его французский коллега Пол-Эмиль Ботта (1802–1870 гг.) в 1844 году отыскали в Ниневии во дворце царя Синаххериба (705–680 гг. до н. э.) огромную библиотеку глиняных клинописных табличек, собиравшуюся внуком Синаххериба Ашшурбанапалом (669–633 гг. до н. э.). Некоторые из найденных табличек включали тексты очень древних песнопений, восхвалявших бога — покровителя Ура, отрывок из которых я цитировала в главе «Новое оружие против Первой Римской империи». По всей вероятности, существовали — но позже исчезли — рукописи с арамейским и греческим переводами древних исторических хроник, песен, мифов и гимнов, которыми пользовались составители Ветхого Завета, и с ныне утраченных гимнов были списаны «ветхозаветные» псалмы, славословившие Яхве.

Древнюю библиотеку перевезли в Лондон, где над ее текстами долгое время трудился талантливый шифровальщик Джордж Смит (1840–1876 гг.). Ему удалось расшифровать шумерский Эпос о Гильгамеше, в частности рассказ праведника Зиусудры (Утнапишти) о потопе, записанный на 12 табличках. Символическое число 12 своеобразно отразилось в «12 камнях, на которых Моисей начертал Пятикнижие». В той же библиотеке обнаружили цилиндрическую печать с оттиснутым на ней рисунком дерева. По одну сторону от него находилась мужская фигура, а по другую — женская. Позади женской фигуры поднималась змея; мужчина и женщина протягивали руки к висящим на дереве плодам. Изображение на печати первых людей в саду Эдема свидетельствовало о том, что легенда о грехопадении Адама и Евы существовала в Междуречье задолго до появления ветхозаветного предания.

В библиотеке Ашшурбанапала также находилась одна из жемчужин собрания ассирийского царя — табличка с автобиографическим повествованием древнеаккадского царя Шарру-кина (Саргон Древний). Личность этого правителя еще при жизни была окутана множеством легенд. О себе он говорил: «Мать моя была бедна, отца я не знал... Зачала меня мать, родила тайно, положила в тростниковую корзину и пустила по реке». Шарру-кин умер приблизительно в 2270 году до н. э., а через две тысячи лет эта легенда обрела новую жизнь в устных произведениях иудейской Аггады.

Ветхозаветная история сотворения человека также заимствована из «Поэмы об Атрахисе», рассказывавшей о создании человека из глины, смешанной старшими богами Нани и Эа с кровью принесенного в жертву бога аннунака.

В 1901 году в городе Сузы (совр. Иран) археологи обнаружили черный базальтовый столб с увековеченными на нем законами царя Хаммурапи (ок. 1793 — 1750 гг. до н. э.). На столбе древний резчик по камню изобразил царя, получающего кодекс из рук бога Шамаша.

В начале 1900-х годов немецкий историк-востоковед Фридрих Делич (1850–1922 гг.) выступил с лекциями под общим названием «Библия и Вавилон», где, в частности, отмечал: «Как все одинаково в Библии и в Вавилоне! ...У обоих одинаковый мир непрерывных чудес и знамений, одинаковые наивные представления о божестве... и непрерывные откровения божества человеку во время его сна. И как в Ветхом Завете Иегова говорит с Моисеем, Аароном и пророками, так и вавилонские боги разговаривают с людьми или непосредственно, или через жрецов и боговдохновенных пророков и пророчиц».

Лекции Делича имели огромный успех, их одобрил император Вильгельм II (1859–1941 гг.), живо интересовавшийся античной культурой, археологией и историей. Вильгельм пригласил ученого во дворец в Потсдаме для прочтения лекций и, как сообщали немецкие газеты, выразил лектору свое горячее одобрение. Ажиотаж вокруг захватывающих лекций и восторженные отзывы императора вмиг закончились, когда церковь напомнила ему о его обязанностях. Вильгельм вынужден был написать письмо, опубликованное во всех имперских печатных изданиях, где император признавал, что «теория Делича подрывает религиозное мировоззрение».

Все эти сенсационные находки нашли благоприятный отклик у европейских ученых, что наносило удар по веками устоявшимся христианским догмам, восходившим к еврейским патриархам. Судя по всему, церковь предприняла ответные действия, и будто по мановению волшебной палочки, появились греческая Библия (Септуагинта) среди рукописей Синайского кодекса, Моавский камень (стела царя Меша) и другие находки, имевшие сомнительное происхождение и мистическое появление.

В 1844 году немецкий теолог К. фон Тишендорф (1815–1874 гг.) «случайно» разыскал в монастыре святой Екатерины, расположенном на Синайском полуострове, список Библии на греческом языке. Впоследствии Тишендорф рассказывал, что, находясь в одной из библиотек монастыря, «заметил подготовленные к уничтожению листы древней рукописи». Он вывез в Европу «спасенные» рукописные листы, но, когда вторично в 1853 году посетил монастырь в надежде приобрести остальные части кодекса, монахи даже не показали ему рукопись. И только в 1859 году афера получила свое логическое завершение: российский император Александр II (1818–1881 гг.), покровитель православия, чьи интересы на этот раз представлял Тишендорф, выкупил остальную часть рукописи за девять тысяч рублей, а Тишендорф получил за свои труды дворянский титул.

Codex Sinaiticus считается самой древней рукописью Библии, датируемой IV веком, и содержит неполные тексты Ветхого Завета и Нового Завета. Ветхий Завет представлен версией, известной как Септуагинта — авторизованным греческим переводом еврейской Торы, будто бы выполненным 72 еврейскими равви, представителями 12 колен Израилевых. Собственно, для «случайного» обнаружения текстов греческой Библии (Септуагинты) в старинном монастыре и затевалась эта авантюра.

Среди новозаветных рукописей IV века находился текст «Послания псевдо-Варнавы», датируемый исследователями между 70 и 130 годами. Не так уж важно, был ли написан этот апокриф Варнавой, умершим в 61 году, или александрийским богословом, выпускником/преподавателем огласительного училища. Уже тот факт, что Евсевий Кесарийский однозначно охарактеризовал послание как подложное и помещал его в список отвергаемых книг, которые были исключены из Нового Завета, делает «Послание псевдо-Варнавы» подлинником.

Автор этого апокрифа об апостолах отзывался как о «тех, кто беззаконнее всякого греха» и решительно высказывался против Моисеева закона: «Бог вразумляет всех нас не обращаться прозелитами к закону иудейскому». Это характеризует автора как человека, близкого к карфагенскому ордену и прекрасно понимавшего истинные цели христианской религии, метафорически сформулированные апостолом Павлом в Послании к римлянам: «Если враг твой голоден, накорми его; если жаждет, напои его: ибо делая это, ты соберешь ему на голову горящие уголья».

«Открытия древнейших библейских текстов» обрушились, как из рога изобилия, на научное сообщество в ХХ веке. В 1947 году вместе с образованием Израиля в пещерах в районе Мертвого моря нежданно-негаданно нашлись так называемые Кумранские свитки. Всего в период с 1947 по 1956 годы в Кумранских пещерах обнаружили 190 библейских свитков. Среди «протомассоретских», «прасамаритянских» и др. свитков с сомнительной древностью находились «тексты, близкие к древнееврейскому источнику Септуагинты, которые обнаруживали тесное сходство с Септуагинтой». При написании этого «древнееврейского источника Септуагинты» использовались «библейский иврит», в других случаях «мишнаитский иврит» и «кумранский иврит», что само по себе говорит не в пользу найденных текстов и вызывает сомнения в их подлинности, так как иврит — искусственный язык — был создан в XIX веке на основе арамейского, идиша и джудекки. В годы правления Птолемея II Филадельфа (309–245 гг. до н. э.) — «времени написания рукописей» — палестинские иудеи говорили и писали на арамейском.

Поиски «древних текстов» ведутся, и находки появляются по сей день. По этому поводу немецкий исследователь Уве Топпер (род. в 1940 г.), автор интересной книги «Тора. Великий обман», заметил: «Не вполне понятно, как современные историки пользуются этими текстами в качестве источников, как им удается находить в них связи между разными главами, как они приходят к выводу об истинности исторической информации в этих текстах».

Теперь о так называемых хананеях — хеттах и иевуссеях, — которых официальная наука, вслед за древнегреческими историками, внесшими невероятную путаницу в названия народов и стран, называет финикийцами. Этим словом путаники-греки именовали лишь жителей Тира и Сидона, собственно Финикии, где добывали пурпур, а остальных обитателей узкой полосы между рекой Иордан и Средиземным морем — хананеями, жителями страны Ханаан. Самоназвание тирян и сидонцев — беним Анат, т. е. сыны Анат — малоазийской богини плодородия, одним из имен которой было имя Анат-Таннит.

Между тем хананеи (в том числе тиряне и сидонцы) — это ветвь народа канесситов, поименованного в Библии хеттами. «Та земля канаанская была населена хеттеями», — говорится в Библии. По библейской генеалогии, хетты произошли от праотца Хета, а жители Канаана — потомки Каина, искаженное произношение имени Канес. Но сами эти «хетты» называли себя канесситами по имени своего вождя и царя Канеса. Так что библейские хетты существовали только в Библии.

В действительности жил индоевропейский народ — канесситы, расселившийся сначала на территории Малой Азии среди хаттов и хурритов. Затем часть канесситов продвинулась дальше на юго-запад по средиземноморскому побережью, где они основали морские города-порты Арвад, Тир, Сидон, Библ и города Угарит и Иерусалим. Эту землю канесситы называли Канаан — «земля сынов Канеса», а ее жителей соседние народы звали кананеями, в греческом произношении — Ханаан и хананеи.

С вождем канесситов Канесом — библейским Каином — связана печально известная история изгоя и скитальца, совершившего страшное преступление и покинувшего свой народ. Трагедия отцеубийства — а не братоубийства — в княжеской (царской) семье отразилась в мифах различных народов. Так, в древнегреческом мифе Зевс убивает своего отца Крона или отправляет его в Тартар, что одно и то же. В более ранней и более откровенной ахейской версии молодой бог кастрировал своего отца. «Левую руку сын протянул из засады, а правой, схвативши огромный серп острозубый, отсек у родителя милого член детородный», — говорится у Гесиода. Человеческая фантазия создала божественную генеалогическую цепочку: от кастрированного Урана к его сыну Крону и, наконец, к Зевсу.

Аутентичный канессийский миф повествует: «Когда же настал век десятый, стал с Ану сражаться Кумарби... Кумарби настиг его... схватил его за ноги крепко, вниз с неба он Ану стащил... и откусил его силу мужскую, и стала, как бронза, литьем она у Кумарби во чреве». В шумеро-вавилонской поэме «Энума Элиш» фигурирует богиня Момма, кастрировавшая первичного бога «Апсу первобытного, создателя» с помощью своего супруга-брата бога Эа, что наводит на мысль о действительных причинах, толкнувших прототипа этих мифов — Канеса — на кровное преступление. Древнее предание о семейной трагедии, виновником которой был Канес, превратилось в миф, и, вполне вероятно, этот миф слышали гэбремы-сутии во время скитаний в поисках земли обетованной.

Отголосок этого мифа об отцеубийстве запечатлелся в языке разноплеменных hebreim, образовав языковую цепочку: очень древнее канесситское слово abell — «отец» — продолжило свое существование в языке родичей кананеев — финикийском лингва франка, из которого это слово заимствовали сначала арамеи, а затем и остальные ближневосточные народы; предки иудеев знали слово «Ав-эль», что дословно означает «отец-бог» (эль — по-арамейски «бог»); от сефардов, говоривших на диалекте арамейского, это слово перешло в иврит; на современном иврите aba — «папа»; av — «отец», в обоих случаях произносится губной звук между b/v , как и в древнем слове abell.

Полагаю, католическим епископам понадобилось много усилий, чтобы убедить составителей еврейской Библии — массоретов вставить в Бытие эту историю в принципиально измененном виде, где принц Канес стал земледельцем Каином и убил не отца, а брата-пастуха Авеля.

Арамеи также слышали эту легенду, расселившись на территории Канесситского (Хеттского) государства после его падения, и верно поняли ее смысл, и в их языке древнее слово abell («отец») осталось почти в первоначальном виде, но в силу особенностей произношения звучало как abei. В современном арабском это — «абу».

(Трансформация двойного -ll в краткий -i (-й), пришедшая на Пиренеи вместе с арабами, наблюдается в испанском языке: llevar /ievar/ — «отвезти», llorar /iorar/ — «плакать», castellano /kasteiano/ — «испанский»; также в каталанском: lluny /iun’/ — «далеко», escollir /escoir/ — «избирать» и т. д. Еще 200 лет назад каталанцы в литературной речи употребляли слово avi — «дедушка» в значении «отец отца». Древний корень -av-(-аb-) присутствовал в канессийском слове L-AV-arna, означавшем «правитель», в котором, по-видимому, объединились функции отца — главы семьи и руководителя всего племени, или народа.)

Но вернусь к истории Канеса. Случилась эта трагедия в такой глубокой древности, что гэбремы считали героев драмы первыми людьми, но в действительности эта история произошла в те времена, когда индоевропейский народ, называемый историками и археологами хетто-лувийцами, жил на северо-востоке Балканского полуострова, а точнее, в низовьях Дуная. Талантливый археолог, лингвист и культуролог Мария Гимбутас (1921–1994 гг.) в 1956 году предложила «курганную гипотезу» происхождения индоевропейцев, которая произвела переворот в индоевропеистике. Прародину индоевропейцев Гимбутас локализовала в степях Южной России и степной области Украины (ямная культура). В соответствии с ее гипотезой, постепенное распространение «курганной культуры» индоевропейцев происходило тремя миграционными волнами.

Первая волна экспансии с Волги на Днепр в V–IV тысячелетиях до н. э. привела к сосуществованию культур волжского бассейна (Самарская и культура Сероглазово) и культуры Кукутени (трипольская культура). Отражения этой миграции распространились на Балканы и вдоль Дуная на культуры Винча и Лендьел в Венгрии.

Одним из индоевропейских народов, мигрировавшим, в соответствии с «курганной гипотезой» Гимбутас, и поселившимся в низовьях Дуная, были лувы (лувийцы). Здесь, в княжеской семье, возглавлявшей лувов, произошла трагедия. По какой причине Канес убил (кастрировал) отца, навсегда останется тайной. Можно, конечно, допустить, что Канес убил родителя, чтобы обрести верховную власть, но такая версия не соответствует, во-первых, древнеканесситскому мифу о Кумарби, а во-вторых — лувы выбирали князя (лаварна) на народном собрании, и титул верховного правителя у них не передавался по наследству. Народное вече должно было приговорить Канеса к смерти за отцеубийство, но, судя по всему, старейшины после разбирательства этого преступления решили изгнать его из народа. Так Канес, его родственники, друзья и единомышленники, присоединившиеся к нему и ставшие изгнанниками, отправились в далекую Малую Азию: сначала спустившись на баркасах к устью Дуная, они плыли вдоль балканского побережья, затем, достигнув современного Босфорского пролива, переплыли его, оказавшись на анатолийском берегу.

Археологи имеют в своем распоряжении достаточно убедительных доказательств балканского происхождения канесситов (хетто-лувийцев). Но историки лукаво спрашивают археологов: как же все эти археологические доказательства попали с Балканского полуострова в Малую Азию? Очень даже просто: вместе с лувами, переплывшими Босфорский пролив, максимальная ширина которого 3,7 километра, а минимальная — всего 700 метров. По наблюдениям миссионера Э. Дортели, «он (пролив) по ширине не превышает Дунай или Днепр».

Многие поколения лувов жили сначала на Днепре, позднее, мигрировав на север Балканского полуострова, — на берегах величественного Дуная и, надо думать, неплохо умели строить и управлять баркасами и шлюпками. Этими своими навыками они и воспользовались при переправе на анатолийский берег. (Я уверена, им хорошо был известен и парус.)

Канес и его соратники, продвинувшись вглубь полуострова, поселились среди племен хаттов и хурритов. Вполне вероятно, позднее, вслед за Канесом и его товарищами, какая-то часть лувов переправилась на малоазийский берег, основав поселения на морском побережье. Эта следующая партия переселенцев с Дуная вошла в древнюю историю Анатолии как лувийцы.

Согласно официальной исторической версии, основанной на библейских писаниях, вместе они образовали новый народ хетто-лувийцев и создали собственное царство. В действительности же чужеземцы с берегов Дуная, будучи одним народом, отличались лишь самоназванием. Пришедшие с Канесом породнились с местным населением хаттов и живших там хурритов (так как не имели большого количества женщин) и основали город-государство Канес(ш), а сами себя стали звать канесситами. Позднее канесситы сделали своим главным городом Хаттусу — резиденцию хаттских правителей. Лувы, пришедшие вслед за своими изгнанными сородичами, так и остались лувами (лувийцами), позднее образовав собственное государство, память о котором сохранилась в гомеровских «Илиаде» и «Одиссее».

Потомки Канеса, названные официальной наукой «палайцами, родственными хетто-лувийцам», были канесситами-рыбаками и лодочниками-перевозчиками: канесситское слово PeLai означает «идущий (плывущий) по воде». Канесситы-пелайи (палайцы) ушли на юго-запад к Средиземному морю, где построили сначала рыбацкие поселки, со временем выросшие в крупные канаанские города-порты: Арвад, Берит, Библ, Сарепта, Сидон, Тир и др. Это содружество городов и прилегающая к ним территория, как уже говорилось, были названы Канааном, а ее жители — кананеями.

Кананеи усовершенствовали свои каботажные навыки, приспособив их к условиям морского плавания, и положили начало мореходству и торговому флоту. Они же в середине II тысячелетия до н. э. изобрели буквенный алфавит и фонетическое письмо, что было вызвано практической необходимостью, так как канаанский (финикийский) язык стал в то время общепринятым языком — лингва франка, —и для записей торговых сделок понадобилось новое письмо, более простое и удобное, чем лувийская или аккадская клинописи, применявшиеся ранее.

Кананеи, жители Тира и Сидона, изобрели способ добычи пурпура из раковин моллюсков, за что сыны Эллина (греки) нарекли их страну «страной пурпура» — Финикией. Те же канесситы-лувы, которых Библия называет иевусеями, построили в конце III тысячелетия до н. э. Иерусалим. Вполне вероятно, потомки Канеса достигли и острова Кефтиу (Крит), где, слившись с автохтонным населением, создали города-государства, о чем свидетельствуют найденные на Крите и в малоазийских городах женские фигурки со «знаком Таннит», а также двойные топорики лабрисы.

На исходе XIII века до н. э. разразилась катастрофа — река Евфрат изменила русло. На Северное Междуречье начала надвигаться пустыня, превращая прежде плодородные земли в мертвые, не пригодные для обработки пустоши. С начала XII века до н. э. на Ближнем Востоке, а также на юге Европы началась многолетняя засуха, что привело к так называемой катастрофе бронзового века, сопровождавшейся миграцией народов. В это время в Северную Месопотамию из Северной Аравии, ставшей совершенно непригодной для жизни, хлынула волна аравийских кочевых и полукочевых племен — «семитов», а также примкнувших к ним жителей месопотамских городов и селений, граничивших с пустыней. С запада из Сирийской степи, высохшей и превратившейся в пустыню, на север и северо-восток двинулись племена арамеев, амореев, моавитов и других семитских племен.

Эти непрерывно двигавшиеся людские потоки в поисках воды и пригодных для скота пастбищ разрушили большое количество городов Северной Месопотамии и уничтожили царство Канеш (Хеттское). (Здесь нужно сделать оговорку: речь идет не о миллионах или сотнях тысяч переселенцев, потому что в те далекие времена на территории Передней Азии обитало значительно меньшее число людей, чем по сравнению с античной эпохой. Но даже нескольких десятков тысяч мигрантов и их стад было достаточно, чтобы вытоптать подчистую поля с ячменем, огороды и сады земледельцев, а также разрушить крупные по меркам того времени города с населением, не превышавшим 5–10 тысяч.)

Вся эта людская волна буквально смыла в море довольно немногочисленное по сравнению с беженцами население побережья Сирии. Спасаясь от диких голодных орд, жители прибрежных сирийских городов и поселков дружно сели на корабли и пустились, в свою очередь, в морские набеги на Египет, Канаан, древние города Эгеиды. Историки назвали этих морских пиратов «народами моря», или, по-библейски, филистимлянами. Своей базой «филистимляне» избрали остров Аласию (Кипр), позднее — разоренный Кефтиу (Крит), бывшие еще многие века спустя пиратскими гнездами.

По всей вероятности, этот процесс вызвал движение северобалканских народов — данайцев, ионийцев, ахейцев, уже упоминавшихся лувов. Под их напором пали хорошо укрепленные города материковой Эллады (Микены, Тиринф). Канессийский город Угарит в Сирии был брошен жителями, также были покинуты и разрушены города Северной Месопотамии и в царстве канесситов (хеттов), а новые хозяева — кочевники-арабы не стали их отстраивать, так как не имели строительных навыков. Цивилизация замерла на долгие годы…

Постепенно ситуация стала улучшаться: засуха, поразившая Ближний Восток, отступила; кочевники, не знавшие, как им жить со своими стадами в городах, покинули их. Пираты-филистимляне возвратились на левантийское побережье, дав ему свое имя — Палестина.

В Сирии в Х веке до н. э. было основано царство Арам (Арамейский Дамаск), где арамейским большинством поначалу правили канаанские (канесситские) династии. Со временем государство Арам начало доминировать во всем Леванте, а с ним и многочисленное арамейское («семитское») население. Именно усилившийся Арам стал прототипом библейского Израиля. Но так как все арамейские цари были поименованы с 950 по 732 годы до н. э. вплоть до захвата Дамаска ассирийцами, то составители Ветхого Завета отодвинули создание Израильского царства еще дальше, к концу XI — началу Х века до н. э.

Правитель соседнего с Арамом новохеттского мини-царства Кумух царь (князь) Йедидия подошел на роль царя виртуального Израильского царства. Позднее израильского царя назвали Соломон — «мирный», а имя Йедидия осталось одним из имен Соломона наряду с упоминавшимся Итеэлем, также Агуром, Бином, Яке, Лемуэлем, Укалом, которые могли оказаться именами правителей сопредельных Араму мини-государств.

За вычетом библейских рассказов, прямых исторических свидетельств, указывающих на реальность существования этого царя и других израильских царей, а также их царства, не обнаружено. Так что по сей день археологи упорно, но безрезультатно ищут на территории Израиля, созданного в 1948 году под протекторатом Великобритании, доказательства экзистенции древнеизраильского государства и его правителей, но, увы, нет ничего: ни монет, ни надписей. Упоминавшаяся стела царя Меша (Моавский камень) с надписью IX века до н. э., повествующей о северном Израильском царстве, была найдена эльзасским священником Ф. А. Клайном в 1868 году и также является фальшивкой.

Согласно официальным источникам, через год после обнаружения стелы арабы, местные жители, зачем-то «разбили ее на множество фрагментов», но стела будто бы сохранилась в бумажном слепке — папье-маше, заблаговременно сделанном Ш. С. Клермон-Ганно (1846–1923 гг.) — 22-летним французским дипломатом, востоковедом, знатоком палестинских древностей, etc.

Тогда как зафиксированным фактом является создание в конце XI века до н. э. на территории Канессийской (Хеттской) державы карликовых так называемых новохеттских государств (Самал, Кумух, Гургум и др.) со смешанным канессийско-хуррито-арамейским населением. По-видимому, управление в этих мелких политических образованиях принадлежало канессийско-хурритской верхушке, о чем свидетельствовали надписи на стелах из Самала, начертанные двумя видами письма — лувийской клинописью и канаанским (финикийским) буквенным письмом.

Но в конце X — начале IX века до н. э. Арам расширил свое влияние, поглотив мелкие новохеттские политические образования, такие как Бинт Габбари, Бинт Агуси, Бинт Адини и др. Это повлекло за собой перераспределение богатств в пользу более многочисленной арамейской аристократии и вынудило хурритов эмигрировать в Урарту. Канесситы переселились в Канаан под защиту своих сородичей, обосновавшись в канаанских городах Тир, Сидон, Библ. Отсюда начинается история тирских колонистов и Карфагена.

«Семиты» (арамеи, амореи, амониты, эдомиты и др.) не могли захватить хорошо укрепленные канаанские города-порты и расселились вокруг, постепенно включившись в торговую и хозяйственную деятельность. От кананеев они заимствовали обычай сжигания «мирной жертвы» (по-канаански — shelem) и разработанные канаанскими жрецами бога Баал-Хамона точные правила жертвоприношения: какую именно долю жертвы следовало сжечь в честь бога, а что отдать жрецу. Язык кананеев (финикийский), бывший лингва франка во всем восточном Средиземноморье, несмотря на малочисленность его прямых носителей, стал также языком осевших семитских полукочевых племен и потомков жителей северо-месопотамских городов, бежавших от засухи и голода. Но так как семитов было значительно больше, чем несемитского населения, то лингвисты, основываясь на археологических и лингвистических данных, решили, что кананеи (финикийцы) также были семитами, говорившими на западносемитском диалекте, то есть на языке амореев (амуру — «запад»).

Хотелось бы верить, что ученые допустили ошибку, а не преднамеренно фальсифицировали результаты своих исследований в угоду библейской версии расселения «семитов», иначе любая попытка объяснить, как амореи, жители Сирийской пустыни, освоили навыки кораблестроения и основы мореходства вдали от морского побережья, потерпела бы неудачу.

Судя по древнейшим надписям на араме середины IX века до н. э. — времени расцвета Арамейского Дамаска, — арамейское письмо, заимствованное от канаанского, имело некоторые отличия, обусловленные произношением слов, также заимствованных из канаанского (финикийского лингва франка). В то же время семиты-арамеи внесли в язык кананеев множество элементов из родного языка, творчески использовав канаанский алфавит и канаанское консонантное письмо. Буквенный алфавит и консонантное письмо кананеев стали употребляться и в других семитских языках, но со временем арам вытеснил канаанский и стал лингва франка, распространившись на всем Ближнем Востоке.

В отличие от консонантно-вокалического письма, в котором буквы обозначают гласные и согласные звуки, консонантное письмо передает только согласные звуки, а гласные звуки записываются с помощью дополнительных знаков, так называемых огласовок. Значение гласных оставляется на понимание читателя, т. е. «основанием этого понимания предполагается как скрытый фон общий опыт всех тех, кто этой письменностью пользуется». Например, прозвище Ганнибала — Барка — записывалось так: B-r-q. Его можно было читать, как БАРКА (римляне), БАР©УХ (карфагеняне), БАРАК (арамеи).

В VIII веке до н. э. сильная Ассирийская держава начала экспансию на запад и северо-запад, и из канаанских городов Арвад, Берит, Библ, Сарепта, Сидон и др. индоевропейское население эмигрировало в североафриканские города-колонии и в Иберию, а освободившиеся пустоты заняли арамеи, амореи, амониты и другие семитские народы, использовавшие измененный язык кананеев, созданные ими алфавит и письменность. Это обстоятельство ввело в заблуждение поколения лингвистов и историков, ошибочно назвавших семитов-аморитов финикийцами.

Таким образом, карфагеняне, которых римляне звали пунами, были индоевропейским народом, так же, как их сородичи кананеи, жившие на средиземноморском побережье Леванта, на земле, названной ими Канаан, или «землей сынов Канеса», по-гречески — Финикия.

Одна из гипотез происхождения италийских племен — и римлян в том числе — балканская (лувийская). Может быть, этот факт объясняет ту ненависть, похожую на кровную, с которой римляне расправились с Карфагеном. Наверное, члены древнеримских коллегий жрецов знали о кровной вражде, существовавшей между общими древнейшими предками римлян и карфагенян, и не могли жить спокойно, пока их кровный враг пребывал в богатстве и благополучии. Непонятно также, почему прародитель римской нации Эней был почти забыт римлянами, и в римской истории после Энея не нашлось ни одного правителя с таким именем, тогда как карфагеняне называли своих сыновей сложным именем, частью которого было имя Эней (Эней Магон, Эней Газдрубал и др.).

Это лишь предположение, так как я не могу найти объяснения тому факту, что римляне, захватив сотни городов, только Карфаген сожгли дотла, сровняли с землей, а почву посыпали солью и селитрой, чтобы на ней ничего не росло. Древнее название города КаРТ-ХуРШаТ навсегда было вымарано из всех летописей и заменено на Картаго. Так римляне назвали город, построенный в I веке до н. э. в нескольких километрах от столицы пунов, дважды сожженной солдатами Сципиона Эмилиана. Ливийский вариант Картаго — Карт-Хадашт — изобрели позднее, и он совершенно не соответствует древнеканаанскому написанию. Но само прочно забытое название древней канаанской фактории указывает на анатолийское происхождение.

Что касается кананеев, то я просто принимаю как данность тот факт, что потомки изгнанников оказались новаторами и супертворческим народом, построившим города-крепости и талассократические республики сначала на берегах Леванта, а затем Северной Африки. Просто у них не было возможности избрать иной путь, привычный их земледельческим предкам, так как имелась существенная причина такого выбора — отсутствие пахотной земли, что и стало предпосылкой для развития мореплавания.

ЗАКЛЮЧЕНИЕ

Исходя из всего вышеизложенного, можно заключить, что в результате 600-летней борьбы Карфаген в лице потомков своих граждан, избежавших гибели и плена, одержал победу над Первой Римской империей с центром в Риме. После второго разграбления вандалами в 455 году город Рим не только утратил статус столицы Западной Римской империи, но и перестал играть роль важного политического, экономического и культурного центра.

Когда в 476–480 годах византийский император Зенон (ок. 435 — 491 гг.) упразднил Западную Римскую империю, после чего Византия осталась единственной преемницей Первой Римской империи, Рим превратился в заштатный провинциальный город, покинутый большинством знати, богатым купечеством и интеллигенцией.

Но победа над Римом не далась легко — орден раскололся на две группы, члены которых со временем стали непримиримыми соперниками. В то время как «имперцы» на востоке укрепляли Вторую Римскую империю с центром в Константинополе, а «традиционалисты» пытались создать в Северной Африке торговую республику, используя вандалов-германцев, в заброшенной и запустевшей Италии родилась «третья сила». Католичество утвердилось в Западной Европе усилиями не римских пап, потерявших контроль над патриархатом, а епископов, поголовно избиравшихся из римской, галло-римской, испано-римской и германо-римской аристократии. Часто кандидаты в епископы даже не были последователями христианства до принятия сана, но, став во главе епархиальной церкви, они обеспечивали экономическую и хозяйственную деятельность городской общины, а зачастую и оборону города. В условиях упадка торговли и сельского хозяйства V–VIII веков многим из них приходилось на собственные средства снабжать членов общины зерном и продуктами питания, а в окружении воинственных соседей они вынуждены были лавировать между сильными германскими вождями, договариваясь с одними, предавая других и задабривая обещаниями третьих. Так католические прелаты стали правителями полусамостоятельных территорий, где пользовались неограниченной властью над верующими.

«Имперцы» и «традиционалисты», занятые решением собственных проблем, не имели возможности помешать укреплению власти католических епископов, а потому упустили время, в течение которого католическая церковь, предводительствуемая воинственными аристократами-католиками, усилила свое влияние в вестготских и остготских королевствах в Италии, Галлии, в Испании, юго-западной Германии. Поэтому уже со времен раннего Средневековья для византийских «имперцев» начался новый виток борьбы, теперь уже с римской католической церковью, продолжающийся и по сей день.

Что касается «традиционалистов», то в середине VI века после того, как в 540 году с исторической арены исчезло государство вандалов в Северной Африке, они покинули африканский континент и после многих приключений достигли северо-восточной части Италии, куда больше не наведывались буйные германцы. Там на островах голубой лагуны эмигранты осели в убогих рыбацких поселках, деля с венетами беды наводнений и радости доброго улова. В конце VII века сначала на острове Риальто, а затем и на близлежащих островах был построен город Венеция. С самого первого дня своего основания Венеция провозгласила себя республикой, и никогда в Венеции не было вассальных отношений между гражданами. В этом смысле она представляла собой уникальное в средневековой Европе государственное образование.

«Традиционалисты», приверженцы республиканской модели государственного строя, не ограничились образованием талассократических республик — Венецианской (с конца VII века по 1797 год), Амальфитанской (IX–X века) и Генуэзской (сер. XI века — 1797 год), они постарались распространить свое влияние и на материковые итальянские города — Флоренцию, Пизу, Верону и др.

Несмотря на конкуренцию и столкновения за рынки сбыта, Венеция и Генуя объединились для нанесения удара византийским «имперцам», и в 1203–1204 годах финансировали Четвертый крестовый поход, завершившийся взятием и разграблением Константинополя.

Среди исследователей существует мнение, что накануне Четвертого крестового похода венецианцы вели переговоры с Каиром, гарантировавшие ненападение на Египет. Чтобы выполнить обещание, Венеция перенаправила рыцарей-крестоносцев в Константинополь, попутно отобрав у венгров город Зару. По моему мнению, захват Константинополя планировался вне зависимости от договоренностей с Каиром. Без сомнения, эта экспедиция тщательно подготавливалась, как все акции, когда-либо затевавшиеся «традиционалистами», и цель задуманного похода была откровенно грабительской — возвращение римских богатств, вывезенных Велизарием из римского Карфагена в 534 году, а заодно и захват многих других накопленных византийцами сокровищ.

Перед штурмом Константинополя венецианцы представили торговый контракт, по которому 3/4 империи получали инвесторы — Венеция и крестоносцы. Стоимость награбленного в Константинополе составляла четыре миллиона марок.

По мнению Джона Норвича, фактическим победителем в Четвертом крестовом походе оказалась Венеция. Цель похода была достигнута; Второй Римской империи с центром в Константинополе был нанесен сокрушительный удар — империя распалась на четыре подконтрольных царства: Константинопольское царство — Романия (Латинская империя) — 1204–1261 годы; Никейская империя — 1204–1261 годы; Фессалоникская империя (Эпирское царство) — 1204–1479 годы; Трапезундская империя — 1204–1461 годы.

Византийские «имперцы», бежавшие из Константинополя накануне его осады, пробовали исправить ситуацию с помощью чингизидов, натравив на Европу монголо-татарские армии. Поддавшись уговорам и посулам византийских «имперцев», чингизиды предприняли разведывательный поход на запад в 1236–1242 годах, но в 1241 году умер великий каган Угэдэй (1186–1241 гг.), и монголы вернулись на восток. Следующий западный поход был отменен из-за внутренних междоусобиц в Золотой орде, а вскоре «имперцы» и вовсе отказались от этой идеи. По пути на запад войска хана Бату (1207–1255 гг.) прошли через русские земли, отчего пострадали многие русские княжества, которые не были основной целью похода монголо-татар.

Несмотря на то что «имперцы» вернули Константинополь в 1261 году, их ставленнику Михаилу VIII Палеологу (1224–1282 гг.) не удалось собрать прежние византийские земли. Поэтому решено было сделать ставку на правоверных русских. Вместе с тем некоторые их коллеги примкнули к очень давно отколовшейся части «имперцев», происходивших от набатейской ветви.

Ислам, так же, как иудаизм, — очень широкое поле для исследований, но не они являются темой этой работы, поэтому отмечу главное.

1.

Набатеи не избежали печальной участи иудеев. После аннексии Набатеи императором Траяном в 106 году и объявления набатейских земель римской провинцией Петрейская Аравия значительная часть ордена рассеялась по Европе, Малой Азии, Северной Африке и Персии. Вполне вероятно, тогда многие из членов ордена приняли иудейское вероисповедание, что, на первый взгляд, кажется невероятным по причине глубокой вражды с иудеями. По моему мнению, члены и лидеры ордена, люди чрезвычайно практичные и вовсе не религиозные, посчитали для себя более удобным иудаизм с его здоровым отношением к торговле и процентному денежному кредитованию, чем младенческое христианство, провозгласившее любовь к ближнему и к врагу в том числе, что было неприемлемо для людей, избравших путь «великого отмщения». По крайней мере, видимость такова: во время мусульманских завоеваний VII–VIII веков богатейшие «иудейские» купцы в Дамаске, Багдаде и многих других городах Передней Азии и Северной Африки продолжали процветать, а простые иудеи, в отличие от христиан, нечасто подвергались насилию.

Для богатых «иудейских» торговцев и ростовщиков, живших в средневековой Европе, сложилась иная ситуация. В то время Европу захлестнул религиозный фанатизм, бывший следствием локальных войн, эпидемий и борьбы святой католической церкви за непререкаемую власть. Он заставил банкиров поменять свое вероисповедание. В Италии, например, неожиданно объявились олигархические и торгово-ростовщические семьи Бичи-Медичи (сразу несколько ветвей), Барди, Боккаччо и др. В Испании это были выходцы из Магриба, судовладельцы и торговцы зерном Гусманы, при помощи больших денежных средств и своих красивых женщин занявшие троны Испании и Португалии. Так, внебрачный сын короля Кастилии Альфонсо XI (1311–1351 гг.) и Леоноры де Гусман (1310–1351 гг.) Энрике (1334–1379 гг.) в междоусобной войне убил законного наследника Педро I (1334–1369 гг.) и основал испанскую королевскую династию Трастамара. А внебрачная дочь другого кастильского короля Альфонсо Х (1221–1284 гг.) и его любовницы Майор Хильен де Гусман (1215–1262 гг.) Беатриса Кастильская (1242–1303 гг.) вышла замуж за португальского короля Афонсу III (1210–1279 гг.) и была матерью знаменитого короля-трубадура, реформатора и основателя португальского флота Диниша I (1261–1325 гг.).

Уже во времена Реформации многие из банкиров-ростовщиков приобрели дворянство и титулы. Например, предком королевы Паолы Консилья (род. в 1937 г.), матери ныне правящего короля Бельгии Филиппа Леопольда (род. в 1960 г.) из династии Кобургов, был граф Жак-Андре Коген, судя по фамилии, принадлежавший к священнической элите, так как kojen по-финикийски означает «жрец».

В пользу моего предположения о процветании и неприкосновенности «иудеев» с большим капиталом также говорит и тот факт, что с давних пор еврейские богатые банкиры и промышленники вели светский образ жизни и дистанцировались от нищеты и грязи еврейских гетто.

2.

Вскоре после упразднения Западной Римской империи в 476–480 годах набатейские духовные лидеры, сторонники самодержавной власти, подготовили миссию, заключавшуюся в объединении арабских племен на основе новой религии — ислама. Они переработали иудейские и христианские источники, перевели их на арабский язык, создав учение в виде изречений пророка, в которых давались готовые модели поведения верующих. Священный черный камень солнечного бога Элагабала перевезли из сирийского города Эмеса в Мекку. В первой половине VII века некто Мохаммед стал первым проповедником ислама и предвестником образования Арабского халифата (VII–XIII века).

В VIII веке «имперцы» осуществили, наконец, давнюю мечту своих противников-«традиционалистов» и утвердились на желанной испанской земле. В исторической науке существует мнение о том, что завоевание Иберийского полуострова произошло чуть ли не случайно; что арабские правители Магриба не имели хорошо продуманного плана завоевания вестготской Испании; что берберы под начальством Тарика Зеяда переплыли Гибралтарский пролив, чтобы пограбить испанских крестьян, а остались на семь веков. Это всеобщее заблуждение не подтверждается историческими хрониками.

Как только мусульмане закрепились в 714 году в Аль-Андалус, как они называли Испанию, новая власть тотчас объявила веротерпимость и постаралась улучшить положение бедняков и рабов. Малоимущему населению предлагалась уплата облегченного налога в обмен на принятие ислама; с рабами мусульмане обращались намного мягче, чем испано-римляне и вестготы; достаточно было любому рабу-христианину перейти в ислам, и он становился свободным. Халифы и эмиры не следовали ограничительной политике вестготских королей, содействуя развитию торговли и поддерживая различные ремесла, в отличие от вестготских аристократов, считавших торговцев и ремесленников людьми низшего сорта. Эти популярные среди простолюдинов меры привлекали народ на сторону чужеземцев.

Разве не освобождением рабов и льготами для земледельцев вандальский король Гейзерих и его умные советники- «традиционалисты» овладели североафриканским побережьем от Тингиса до римского Карфагена 285 лет назад? В Испании история повторилась, но на этот раз уже «имперцы» руководили берберами и арабами, использовав популистские приемы своих соперников-«традиционалистов».

В 1969 году в Париже вышла книга, впоследствии незаслуженно забытая, под названием «Арабы никогда не завоевывали Испанию» (Les Arabes n'ont jamais envahi l'Espagne). Ее автор испанский историк и палеонтолог Игнасио Олагуэ (1903–1974 гг.) подвергал сомнению участие берберов и арабов в исламизации Испании, задав своим коллегам очень правильные вопросы: «Как они (берберы), всего семь тысяч, достигли испанских берегов, не имея флота? Говорят, что дон Юлиан (наместник Сеуты) им занял четыре фелуки. В каждой из них помещалось самое большее 50 человек. Это предполагает более чем 35 поездок» и т. д. Кроме того, Олагуэ полагал, что «андалусский ислам родился как спонтанная эволюция испанского христианства в VIII веке в результате гражданской войны между христианами-унитариями и тринитариями, между богоборцами и иконопочитателями». Как бы то ни было, мусульмане закрепились на испанской земле на семь веков, в течение которых в городах Аль-Андалуса пышным цветом расцвели наука, искусство, архитектура и т. д.

В 1492 году римская католическая церковь руками кастильских католических королей изгнала мусульманских «имперцев» с территории Иберийского полуострова и из Европы. Но еще раньше религия Мохаммеда значительно расширила свое влияние после крестовых завоевательных походов. Жестокость и алчность европейских рыцарей и их католических духовных пастырей навсегда оттолкнули народы Ближнего Востока, Малой Азии и Северной Африки от неохристианства вообще и от католицизма в частности.

В 1299 году на историческую арену выходит Османское государство, созданное, согласно официальным источникам, тюркскими племенами во главе с Османом I Гази (1258–1324 гг.). В действительности, основание сильной державы османов — заслуга радикального крыла «имперцев», пытавшихся создать теократическое исламское государство, в котором религиозная, политическая и административная власти являлись бы неразделимыми. Духовные мусульманские лидеры-«имперцы» открыли туркам-османам дорогу к завоеванию Византии, очевидно, полагая, что ослабевшая Вторая Римская империя с ее византийским, недостаточно жестким православием потеряла прежнюю мощь и больше не способна противостоять, во-первых, торговым и идейным противникам — «традиционалистам», во-вторых, — католичеству. Они заодно просчитали пути, приведшие к упадку Венецию — резиденцию «традиционалистов».

После падения Константинополя в 1453 году Османское государство стало именоваться империей. В конце XV века окрепшая Османская империя перекрыла торговые пути в Китай и Индию, тем самым нанеся удар торговым республикам, прежде всего — Венеции. В результате турецко-венецианских войн (XV–XVIII века) Серениссима потеряла свои прежние колонии в Далмации, на побережье Черного моря, в Греции и в других регионах Средиземноморья.

Но «традиционалисты» никогда не сдавались, обладая необыкновенным упорством и стратегическими талантами, впрочем как и их соперники-«имперцы» — противники стоили друг друга!

Поначалу очевидные победы «имперцев» в итоге обернулись выгодой для «традиционалистов», так как еще в 1-й половине XV века, в связи с турецкой экспансией и угрозой захвата Константинополя, началась эмиграция из Второй Римской империи, и многие представители византийской интеллектуальной элиты предпочли мусульманской религии неохристианство, а потому эвакуировались в Италию, положив в этой стране начало периода великих перемен и достижений.

Когда говорят об итальянском Ренессансе, упоминают лишь о философии, живописи, скульптуре, архитектуре, поэзии и прочем, не придавая значения тому факту, что преобразования затронули также и техническую сферу. Так, в развитии артиллерии долгое время первенство принадлежало Италии, о чем свидетельствуют названия артиллерийских орудий и их частей: ломбарда, бомбарда, вибрелла, квадрант. Первым теоретиком артиллерии, работавшим в области механики и баллистики, был итальянский инженер, профессор Венецианского университета Николло Тарталья (наст. фамилия Фонтана) (1499–1557 гг.). Он изобрел квадрант — артиллерийский прибор для регулирования угла возвышения орудийного ствола. В Европе к концу XV века, в связи с распространением более доступного и качественного пороха, окончательно утвердилось господство огнестрельного оружия, а в артиллерии стали применяться железные ядра вместо каменных. Впрочем, известно, что турки также применяли артиллерию при осаде Константинополя. И позднее, в течение турецко-венецианских войн, умелое использование новейших технических достижений помогало османским «имперцам» в борьбе с бывшими соратниками.

Как бы то ни было, в самом конце XV — начале XVI веков, когда в результате Третьей турецко-венецианской войны Венецианская республика ко всем своим потерям прибавила Пелопоннес, венецианцы-«традиционалисты», всегда умевшие выбрать самое верное решение в трудных ситуациях, обратили свое внимание на Англию. В 1485 году на острове закончилась тяжелая Война Алой и Белой розы, длившаяся 30 лет. Без сомнения, в течение непрекращающихся военных действий (15 крупных битв и более 20 мелких стычек) оба клана имели финансовую поддержку со стороны «неизвестных доброжелателей», ссужавших Йорков и Ланкастеров денежными средствами для оплаты наемников и покупки итальянского вооружения. Огромные долги и полное уничтожение норманнских знатных дворянских родов привели к тому, что король Генрих VII Тюдор (1457–1509 гг.) открыл путь в страну чужеземным купцам и банкирам. Из них и из английских мелкопоместных дворян была составлена новая знать — торговая аристократия.

Несмотря на видимость абсолютистской монархии, английский двухпалатный парламент имел огромные полномочия. Так, король не вправе был объявлять войну другому государству без одобрения парламента. Палата лордов могла отменить королевский указ, если он не отвечал интересам и целям парламента. Английский король и его семья имели свою долю в торговых предприятиях как простые пайщики и т. д. Благодаря «традиционалистам», далеким потомкам карфагенской талассократической республики, Англия стала первой европейской страной, где «по воле и при участии монарха» на исторической арене появился новый класс — буржуазия.

Понятно, что такая трактовка событий и их причин не укладывается в рамки общепринятых исторических концепций, но это только моя версия и моя точка зрения. Кроме того, моя работа не предназначена для широкого круга читателей, потому что она неактуальна и будет таковой до тех пор, пока миллиарды людей будут возлагать свои надежды на искусственно созданных божков и подменять собственную ответственность упованием на милость Господа, Аллаха, Будды, Кришны и других не называемых божеств. И уж совсем в ней нет надобности, пока люди будут поддерживать разнокалиберные политические партии, бежать на выборы заранее оплаченных кандидатов, участвовать в дебатах и политических шоу, не понимая или не желая понимать, что все эти прыжки, ужимки и телодвижения публичных людей (президентов, премьер-министров, известных политиков и их оппозиционеров и др.) — это хорошо срежиссированный спектакль в кукольном театре.

Если зрители откажутся смотреть театрализованное действо, кукловодам больше не понадобятся куклы-марионетки, и их выбросят, декорации уберут, сцена оголится — и тогда все увидят создателей спектакля, или выгодополучателей. Как говаривал премьер-министр Англии Бенджамин Дизраэли (1804–1881 гг.): «Мир управляется совсем иными людьми, о которых даже представления не имеют те, кто не заглядывает за кулисы».