Кто держит — не сдаётся. Кто падает — восстаёт

Глава 1: Час тьмы.

Я всегда думал, что конец света — это что‑то грандиозное. Как в кино: небо в огне, земля трескается, громогласные пророчества с небес. Но мой персональный апокалипсис начался буднично — в душном офисе, под монотонный гул кондиционера.

Офис в пятницу вечером — это лимб. Тихий гул кондиционеров, ряды пустых столов и ядовито-белый свет люминесцентных ламп, от которого глаза начинают слезиться уже к обеду. Я дописывал квартальный отчет, механически клацая по клавишам. Кофе в кружке давно остыл, превратившись в горькую бурую жижу.

— Еще десять минут, и домой, — прошептал я себе под нос, надеясь, что слова подействуют как заклинание.

Открываю браузер — и в тот же миг мир сходит с ума.

Экран дёргается, будто у него нервный тик. Строки кода оживают: извиваются, сплетаются в причудливые узоры, словно живые черви. В наушниках — низкий, вибрирующий гул, от которого зубы начинают ныть. Будто где‑то далеко бьют в гигантский барабан, и этот ритм проникает в кости, заставляя кровь пульсировать в такт.

— Что за…?

Мышь не отвечает. Клавиатура молчит. Ctrl+Alt+Del — ноль реакции. Экран гаснет… а потом вспыхивает снова.

Но это уже не офис.

Стены текут, как воск под паяльной лампой. Стол, кресло, шкафы — всё растворяется в вихре красок и теней. Я пытаюсь встать, но ноги проваливаются в пустоту. Я падаю вверх, и это самое безумное ощущение в моей жизни.

Вокруг — хаос.

Реальность рвётся, как старая газета. Перед глазами мелькают обрывки: горы в тумане, леса, объятые пламенем, города, рушащиеся в пыль, силуэты в доспехах. Голоса — десятки, сотни — шепчут на незнакомых языках, сливаясь в монотонный хор, от которого кружится голова.

Я кричу. Звук тонет в рёве ветра, будто меня поглотила буря.

Перед глазами вспыхивает огромный символ — восьмиконечная звезда, лучи которой изгибались, словно живые. В центре её — зрачок, меняющий цвет от ядовито‑розового до мертвенно‑голубого. Он смотрит на меня, и в этом взгляде я вижу отражения тысячи моих смертей.

И тогда мир замолк, а в моей голове взорвался хор.

— КРОВЬ! — первый голос был подобен удару молота по наковальне. Он пах гарью, старым потом и свежепролитой кровью. — МНЕ НУЖНА ЕГО ЯРОСТЬ! ПУСТЬ ОН РУБИТ И КРОМСАЕТ!

— Тише, Кровавый Бог, — пропел второй голос, вкрадчивый и текучий, как ртуть. — Грубая сила — это так скучно. Посмотри на этот разум. В нем столько слоев лжи, столько надежд... Из него выйдет прекрасный архитектор перемен.

— О чем вы спорите? — третий голос заставил меня содрогнуться от противоестественного возбуждения, смешанного с тошнотой. Это был шелк, скользящий по открытому нерву. — Дайте его мне. Я научу его чувствовать такую боль, которая станет высшим наслаждением. Он станет моим идеальным инструментом.

— Все они приходят ко мне в конце... — прохрипел четвертый, и я почувствовал запах гнилой капусты и мокрой земли. — Зачем спешить? Пусть он живет. Пусть он увидит, как всё, что он любит, превращается в прах. Отчаяние — самый сладкий плод.

Каждый голос — как удар молота в сознание. Они не спорят, не перебивают друг друга. Они дополняют друг друга, рисуя передо мной картину: мир, где я — не жертва, не случайный гость, а властелин.

— Выбери, — шепчут они хором.

— Стань нашим чемпионом.

— Прими дар — и ты больше никогда не будешь одинок.

Я чувствую, как в груди разгорается огонь. Не страх — жажда. Как будто эти голоса пробудили во мне то, что дремало годами: жажду власти, жажду знания, жажду… разрушения.

— НЕТ!

Закрываюсь руками, пытаясь заглушить этот хор. Но слова уже проникли внутрь, пустили корни.

Звезда вспыхнула. Воздух в офисе стал густым, как деготь. Я почувствовал, как что-то впилось в мое правое предплечье. Кожу жгло так, словно туда приложили клеймо, только жар был не горячим, а ледяным.

— А-а-а-а-арх! — мой крик захлебнулся, когда офис просто... исчез. Пространство свернулось, и я провалился в бесконечную, вонючую пустоту.

Тишина.

Медленно разжимаю пальцы. Открываю глаза.

Я лежу на холодной земле.

Вокруг — сумрак, пропитанный запахом гари и железа. Небо — багровое, с прожилками зелёного света, будто кто‑то разлил в атмосфере ядовитые чернила. Вдали — силуэты разрушенных башен, над которыми кружат твари с перепончатыми крыльями. Их крики режут слух, словно ржавые лезвия. Под руками — не гладкий асфальт, а булыжники, покрытые мхом и засохшей кровью.

Я попытался подняться, опираясь на правую руку, и тут же рухнул обратно, едва не потеряв сознание от вспышки боли. Рукав рубашки обгорел. На моем предплечье красовалось «оно».

Сложный, ломаный узор из черных линий, которые казались живыми. Они не просто были на коже — они находились под ней, медленно пульсируя в такт моему бешеному пульсу. Время от времени узор вспыхивал тусклым пурпурным светом. Глядя на него, я чувствовал странное давление в висках, будто кто-то невидимый шептал мне тысячи слов на языке, который я не знал, но интуитивно понимал.

«Магия...» — мелькнула шальная мысль. — «Нет, это не магия. Это проклятие».

Воздух гудит от незримой энергии. Каждый вдох отдаёт привкусом озона и… чего‑то ещё. Чего‑то соблазнительного. Как будто сам воздух шепчет: «Прими это. Это твоя сила. Это твоё право».

Поднимаюсь, шатаясь. На мне всё та же офисная рубашка и брюки, но теперь они порваны и в грязи. В ушах звенит, но сквозь этот звон пробиваются звуки далёкого рёва, от которого дрожит земля, лязг металла, будто где‑то идёт битва, крики — человеческие и нечеловеческие, от которых волосы встают дыбом.

Делаю шаг, спотыкаюсь о что‑то твёрдое. Наклоняюсь.

На земле лежит шлем — потрёпанный, покрытый царапинами, с изображением молота. Я не знаю, что означает этот символ, но он кажется… важным. Как будто я должен его помнить, но не могу. Рядом — обломок меча, лезвие потускнело от времени.

Поднимаю шлем, переворачиваю. Внутри — засохшие пятна крови. На внутренней стороне обода выгравирована надпись на странном языке. Буквы незнакомы, но их смысл проникает в сознание, будто вбивается молотом:

«Кто держит — не сдаётся. Кто падает — восстаёт».

Вдалеке раздаётся трубный глас— низкий, леденящий, от которого земля дрожит, а в груди всё сжимается. Я оборачиваюсь.

На горизонте, среди руин, возвышается фигура. Я не вижу её лица — только тёмный силуэт, от которого веет нестерпимым холодом. Он стоит неподвижно, но даже малейшее движение заставляет моё сердце замирать от животного страха.

Доспехи — чёрные, как сама безлунная ночь. За спиной — знамя с той самой руной, что я видел на экране. В руке — меч, излучающий тусклый, зловещий огонь.

Кто это? Божество? Демон? Воин из забытых легенд? Я не знаю. Вокруг — мир, который не имеет ничего общего с тем, к которому я привык. Ни вывесок, ни машин, ни знакомых очертаний. Только руины, кровь и страх, липкий, как паутина.

Ветер доносит шёпот — не слова, а скорее ощущение, проникающее прямо в разум, будто кто‑то читает мои мысли:

«Ты пришёл. Теперь ты — часть этого».

«Часть этого — или властелин? Ты чувствуешь силу? Она ждёт. Она твоя. Возьми её. Используй. Покори».

Я сжимаю в руке обломок меча. Дыхание учащается, в висках стучит. Хочу бежать, кричать, проснуться — но знаю: это не сон. Это реальность. Жестокая, чуждая, но абсолютно реальная.

Оглядываюсь. Моя фигура — крошечная на фоне руин и надвигающейся тьмы. Где‑то вдали гремит гром. Начинается дождь.

Капли падают на лицо, смешиваются с потом. Я вытираю их рукой и смотрю вперёд.

И вдруг — вспышка.

На мгновение я вижу иначе. Мир преображается: руины становятся величественными, огонь — прекрасным, крики — музыкой битвы. В этой картине есть гармония. Есть порядок. Есть что‑то… притягательное.

Голос в голове становится громче:

-«Разве это не прекрасно? Разве ты не хочешь стать частью этого величия? Не бороться с ним — а возглавить?»

Я замираю. В сознании вспыхивает образ — тот самый тёмный силуэт на горизонте. Его меч мерцает, будто зовёт меня. И на миг… на самый краткий миг мне кажется, что это правильный путь. Что в этой тьме — не гибель, а сила. Что, если я не должен бороться с этим миром, а слиться с ним?

От этой мысли по спине пробегает ледяной озноб. Я трясу головой, отгоняя наваждение.

Но голос не уходит. Он остаётся.

Среди разрушения и битв я вдруг ощущаю… дом. Словно все мои предыдущие жизни привели меня к этому моменту.

Эти мысли исчезли, как утренний туман над озером. Лишь бы не оставаться на одном месте, баюкая раненую руку, я поплелся вперед, наугад, просто чтобы куда то идти.

Глава 2: Тропа сквозь туман

Дождь кончился, но сырость осталась — она пропитала одежду, оседала на коже мелкими каплями, цеплялась к ресницам. Я шёл, сжимая в руке обломок меча, и каждый шаг давался тяжелее предыдущего. Ноги то и дело проваливались в рыхлую землю, перемешанную с битым камнем и мхом, будто сама почва не хотела меня держать.

Вокруг — ни единого знакомого очертания. Только руины, размытые туманом, и странные символы на камнях, которые то появлялись в поле зрения, то исчезали, словно играли со мной. Я старался не смотреть на них, но взгляд сам цеплялся за извилистые линии, за угловатые знаки, будто выжженные на поверхности. От них шло… что‑то. Не звук, не запах — скорее ощущение, как если бы воздух здесь был гуще, плотнее, и каждое движение требовало усилий.

Я остановился у остатков стены — не выше моего плеча, но сложенной из огромных, неровных глыб. Некоторые камни были покрыты зеленоватой плесенью, другие — будто оплавлены, с гладкими, почти стеклянными поверхностями. На одном из них — символ: круг с пересекающимися линиями, напоминающий паутину.

Не успел я отвести взгляд, как услышал:

— Не трогай.

Голос прозвучал не резко, но твёрдо. Я обернулся.

У края руин стояла она. Высокая, стройная, с кожей цвета выбеленного луной ясеня и длинными, струящимися волосами цвета осенних листьев. Её черты были утончёнными — высокие скулы, прямой нос,

миндалевидные глаза цвета лесного мха смотрели на меня не с любопытством, а с брезгливостью. В них читалась не просто настороженность, а древняя, почти нечеловеческая мудрость.

На ней был облегающий камзол из материала, напоминающего переплетённые листья, с вышивкой из серебристых нитей. Поверх — лёгкий плащ, сливающийся с оттенками мха и коры. За спиной — лук из полированного дерева, чьи изгибы напоминали ветви старого дуба. Рядом — колчан со стрелами, оперёнными перьями рябчика.

— Ильватой, — произнесла она. Её голос был похож на шелест листвы, но в нем слышалась сталь. — Твое присутствие оскверняет эти тропы. Ты пахнешь Хаосом так сильно, что духи леса плачут от ярости.

Я поднял руки вверх, стараясь не делать резких движений.

— Я... я не понимаю. Я заблудился. Помогите мне.

Она прищурилась, и её взгляд упал на мою правую руку, которую я тщетно пытался прикрыть лохмотьями рукава. Её лицо исказилось в гримасе чистого, незамутненного ужаса и ненависти.

— Искаженный... — прошипела она, и наконечник её стрелы, сделанный из зазубренного кремня, замер в нескольких сантиметрах от моего горла. — Ты должен был умереть еще в утробе матери, прежде чем эта скверна коснулась твоей души.

Мы не успели продолжить наш односторонний диалог. Из кустов, метрах в десяти от нас, вырвалось нечто.

Это было существо, которое когда-то могло быть человеком, но теперь оно представляло собой пародию на жизнь. Его спина была усеяна костяными шипами, одна нога была копытом, а вместо лица зияла огромная вертикальная пасть, полная желтых клыков. На груди мутанта был выжжен тот самый знак восьмиконечной звезды. Он был облачен в ржавые остатки кирасы и сжимал в лапе тяжелый, зазубренный топор.

— ЖЕРТВА ДЛЯ ХОЗЯИНА! — проревел мутант, и из его пасти выплеснулась густая струя зловонной слюны.

Эльфийка среагировала мгновенно. Стрела сорвалась с тетивы и вонзилась монстру прямо в глазницу. Любой другой упал бы замертво, но это существо лишь мотнуло головой, вырывая стрелу вместе с глазом, и продолжило бег.

Второй выстрел попал ему в колено, заставив монстра споткнуться. Эльфийка выхватила два длинных кинжала и приготовилась к схватке, но я видел, как за первым мутантом из тумана начали появляться другие тени. Их было много.

В этот момент моя рука взорвалась болью. Метка на предплечье начала пульсировать черным светом, который буквально выжигал мои вены. Я почувствовал, как что-то невидимое, тяжелое и липкое, витающее в самом воздухе — то, что эльфы называют Ветрами Магии — начало засасываться в меня, как в воронку.

— Уйди... ОТВАЛИ! — закричал я, сам не зная кому, и вскинул руку в сторону нападавших.

Мир вокруг меня на мгновение стал черно-белым. Я ощутил холод погребальной ямы и запах тлена. Из моей ладони вырвался вихрь фиолетового пламени, смешанного с чем-то похожим на черный песок. Эта энергия ударила в бегущего мутанта, и то, что произошло дальше, заставило мой желудок сжаться.

Существо не просто умерло. Оно начало стремительно разлагаться заживо. Плоть слезала с костей серыми хлопьями, кровь превращалась в черную пыль еще до того, как успевала коснуться земли. За секунду от мутанта остался лишь обветшалый скелет, который тут же рассыпался в труху.

Остальные твари в тумане замерли, издали испуганный скулеж и растворились в чаще.

Я упал на колени. Голова раскалывалась, из носа и ушей потекла тонкая струйка темной крови. Каждый мускул дрожал от перенапряжения.

Когда я смог поднять голову, эльфийка всё еще стояла на том же месте. Но её лук теперь был направлен не на чащу, а на меня. Её руки, которые до этого были тверды как скала, заметно дрожали.

— Дхар...— прошептала она с таким отвращением, будто произносила название самой страшной болезни. — Черная магия. Порча.

Я тяжело дышал, пытаясь сфокусировать взгляд на ней.

— Я... я просто хотел защититься...

Она сделала шаг вперед, её глаза сверкали яростью и страхом.

— Замолчи, человек! Ты коснулся Ветра Смерти и смешал его со своей гнилью. Ты — ходячий труп, который еще не понял, что он мертв.

Она подошла вплотную и быстрым, резким движением ударила меня по лицу тыльной стороной ладони. Боль отрезвила меня. Затем она достала из сумки на поясе моток тонкой, серебристой бечевки и набросила мне на шею петлю, а затем связала мои руки за спиной.

— Ты пойдешь со мной, — отрывисто бросила она, переходя на ломаный общий язык, который я едва мог разобрать. — Мои братья и сестры решат твою судьбу. Если повезет — они убьют тебя быстро. Если нет — тебя отдадут лесу.

Она резко дернула за веревку, заставляя меня подняться. Мои ноги подкашивались, рука горела, а в голове всё еще стоял тот ледяной шепот из офиса. Я понял одно: я попал в мир, где нет места героям из книг. Здесь магия была проклятием, а спасение — лишь другой формой плена.

Мы двинулись вглубь леса, и тени деревьев казались мне теперь не просто растениями, а стражами, ждущими моей ошибки.

Глава 3: Суд теней

Мы шли. Вернее, она шла, а я плелся следом, спотыкаясь о корни, которые, казалось, намеренно тянулись к моим лодыжкам. Серебристая петля на шее не давила, но жгла холодным огнём — при каждом моём замедлении она на мгновение светилась тусклым зелёным светом, и по коже разливалось онемение. Это была не просто верёвка. Это была магия.

Лес менялся с каждым шагом. Воздух становился гуще, насыщенней запахом хвои, влажной земли и чего-то древнего, древесного. Свет, пробивавшийся сквозь разорванный туман, теперь был приглушённо-зелёным, будто мы вошли под гигантский собор из листвы. На стволах деревьев я начал замечать резные знаки — не те хаотичные символы на руинах, а изящные, словно живые, изображения животных, звёзд и лун. Это была граница. От Хаоса — к чему-то старому и строгому.

Эльфийка не оборачивалась. Её спина, прямая и неприступная, была для меня целой крепостью. Но я видел, как время от времени её свободная рука непроизвольно сжималась в кулак, а кончики её ушей (острые, изящные) подрагивали, улавливая каждый шорох. Она не просто вела пленника. Она вела заразу в самое сердце своего дома, и это ей было ненавистно.

— Как тебя зовут? — хрипло спросил я, просто чтобы разбить гнетущую тишину, в которой мои мысли начинали звучать слишком громко. Она замедлила шаг на долю секунды. — Имя, которое ты сможешь произнести, ничего для тебя не значит, искажённый, — её голос был ровным, но в нём слышался лёд. — Для тебя я — Ашаэль Ветрорез. Твоя палач или тюремщица. И то, и другое — почётная обязанность. — Ашаэль... — попытался я повторить. — Замолчи! — она резко дёрнула за верёвку, и я закашлялся. — Не оскверняй его своим языком, пропитанным скверной. Следующее слово — и я закрою тебе рот папоротником.

Боль в руке утихла до тупого, ноющего жара. Метка под тряпьём всё ещё пульсировала синхронно с биением сердца, напоминая о втором, чёрном ритме внутри меня. Я боялся взглянуть на неё. Боялся увидеть, как она изменилась.

Мы вышли на поляну. Но это было не просто открытое пространство. Это был круг, образованный древними, сросшимися у корней дубами. В центре, на камне, покрытом мхом и лишайником, стояла статуя из тёмного дерева — женщина-эльф с крыльями ястреба и глазами из зелёного камня. Взгляд её был обращён к небу, а в руках она держала лук и чашу. Воздух здесь был кристально чистым, и звон в голове, преследовавший меня с момента пробуждения, на мгновение стих. Здесь не было места шёпоту из офиса. Здесь была тишина. Живая, напряжённая, наблюдающая.

Ашаэль остановилась перед статуей, опустила голову и что-то прошептала на своём языке, мелодичном и странном. Затем она обернулась ко мне, и в её глазах уже не было чистой ненависти. Там была решимость. Холодная и беспощадная.

Она свистнула, коротко и пронзительно, как птица. Из-за деревьев бесшумно, словно призраки, вышли они.

Их было трое. Двое мужчин и женщина. Все трое — такие же высокие и хрупкие на вид, как Ашаэль, но в их движениях была смертоносная грация хищников. Они были одеты в схожие с её нарядом камзолы и плащи, сливающиеся с лесом. У одного из мужчин в руках был посох с кристаллом на конце, мерцавшим внутренним светом. У женщины — два изогнутых клинка на поясе. Их лица были прекрасны и невозмутимы, как маски, но глаза, все без исключения цвета лесной зелени, серого камня или янтаря, были прикованы ко мне с таким смешанным чувством любопытства, брезгливости и опасности, будто я был ядовитой змеёй.

— Ас-хан-дри (Что привела ты, сестра?), — произнёс тот, что с посохом. Его голос был глубже, старше. — Кхайн-дхар'и (Отродье Дхар), — ответила Ашаэль, и в её голосе прозвучала горечь. — Ман'тиш шал'гра (Осквернил священные камни у Руин Тал'Ашира). Ул'кана вен'тар (И использовал... смешанную магию. Шаиш и Гниль). На последних словах в поляне воцарилась абсолютная тишина. Даже воздух, казалось, перестал двигаться. Эльф с посохом медленно приблизился ко мне. Его взгляд скользнул по моим лохмотьям, задержался на скрытой повязкой руке, а затем встретился с моими глазами. — Открой, — приказал он на ломаном общем языке. Я нерешительно потянулся к тряпке. Ашаэль взмахнула рукой, и верёвка на моих запястьях ослабла. Я стянул грязную ткань. Метка больше не была просто шрамом. Она горела. Восьмиконечная звезда теперь была окружена тончайшими фиолетовыми прожилками, которые ползли по моим венам вверх, к локтю, и вниз, к пальцам. Плоть вокруг неё была мертвенно-бледной и холодной на ощупь. Эльф с посохом отпрянул, как от гадюки. Женщина с клинками издала шипящий звук. Третий, молчавший до этого, натянул тетиву лука, которого я даже не успел заметить у него в руках. — Ил'шааркх! (Порча Души!) — воскликнул эльф с посохом. — Это не просто метка искажённого. Это... врата. Крошечные, но живые. Он — сосуд. И он уже наполняется. — Надо убить его сейчас, — проговорила женщина, и её рука легла на рукоять клинка. — Сжечь тело, пепел развеять в Чёрном Ручье. — Подождите! — вырвалось у меня. Отчаянный, животный страх пересилил боль и истощение. — Я не хочу этого! Я не просил этого! Я просто... попал сюда! Из другого мира! Эльфы переглянулись. В их взглядах не было веры, лишь холодный анализ. — Другой мир? — переспросил старейшина с посохом. — Есть много миров за Завесой. Большинство из них давно поглощены Пастью Хаоса. Откуда ты принёс эту заразу — не имеет значения. Она в тебе теперь. — Но я могу бороться! — солгал я, сам не зная, есть ли во мне сила для борьбы. — Я... оттолкнул мутантов! — Ты призвал Ветер Смерти и смешал его с энергией Разрушения, — безжалостно констатировала Ашаэль. — Ты не оттолкнул их. Ты накормил их истинную суть. Ты показал им идеальную смерть, к которой они, в своей извращённой природе, стремятся. Ты не борец. Ты инструмент. И очень опасный. Эльф с посохом закрыл глаза, как бы прислушиваясь к чему-то. К шелесту листьев, к пению невидимых птиц, к самому пульсу леса. — Лес... не требует его немедленной смерти, — медленно произнёс он, открыв глаза. В них горела тяжёлая решимость. — Он хочет посмотреть. Испытать. Духи видят в нём не только угрозу. Они видят... противоречие. Разрыв в узоре. — Квелон, это безумие! — вскричала женщина-эльф. — Возможно, — согласился старейшина по имени Квелон. — Но мы живём в эпоху безумия. Старые правила горят вместе с миром. Ашаэль Ветрорез. — Я здесь, хранитель. — Ты привела его. Ты и будешь его стражем. Мы отведём его к Краю Вечного Леса. К Камню Видений. Пусть Древние посмотрят в его суть. Если они отвергнут его — лес поглотит его до последней клетки. Если же... — он запнулся, будто сама мысль была абсурдной. — Если же узор изменится вокруг него, мы узнаем, что делать дальше. А пока... — он взмахнул посохом. Кристалл на его конце вспыхнул. Из земли у моих ног взметнулись гибкие побеги тёмного плюща. Они обвили мои ноги, руки, сжались, не причиняя боли, но полностью лишив движения. Ещё одна лоза, усыпанная мелкими белыми цветами, обвила мою шею. От её запаха сознание поплыло, мир окрасился в акварельные тона. — ...пока он будет спать без снов. Без намёков на ту правду, что он носит в себе, — закончил Квелон свой приговор. Последнее, что я увидел, прежде чем тьма накрыла меня с головой, было лицо Ашаэль. На её обычно бесстрастных чертах читалась невыносимая тяжесть долга. И где-то глубоко в её глазах, среди ярости и отвращения, мелькнула искра чего-то ещё. Быть может, жалости. Или предчувствия той бури, которую я, сам того не желая, принёс в их гибнущий мир.

Глава 4: Скверна, Воплощённая в Плоти

Путь к Краю Вечного Леса был погружением в кошмар самой земли. Деревья смыкались над головой, образуя гниющий собор, где вместо витражей — клочья паутины и лишайники цвета запёкшейся крови. Воздух был густым, как кисель, и пропитанным запахом разлагающейся древесины, звериного пота и сладковатой, тошнотворной вонью испорченного мяса. Лес здесь был болен, и болезнь эту чувствовала каждая клетка.

Меня, всё ещё опутанного живым плющом, несли двое стражей. Моя правая рука была живым ледником боли — метка под тряпьём пылала холодным, назойливым огнём, выжигающим изнутри.

Ашаэль шла впереди, её тело было тетивой, готовой сорваться. Квелон вёл группу, его посох с тревожным кристаллом отбрасывал неровные блики на покрытые слизью корни. Внезапно он замер, прижав ладонь к коре древнего вяза.

— Гор'шакк... — прошептал он, и в этом слове был весь ужас. — Стадо скверны приближается. Их много. Они идут по нашему следу.

Мы вышли к Чёрному Ручью. Вода была густой, как смола, и пузырилась от разложения. На том берегу вздымался холм, увенчанный мрачным кольцом мегалитов. В центре, на алтаре из испещрённого рунами гранита, лежал Камень Видений. От него исходила не тишина, а глухой гул, будто бьётся каменное сердце.

И лес ответил ему.

Сначала — топот. Глухой, многоногий, содрогающий землю. Потом — рёв. Не человеческий, не звериный, а нечто среднее, полное ненависти ко всему прямому и чистому. И запах — вонь немытой шерсти, экскрементов и медной крови.

Из чащи, ломая молодые деревца, вывалились они. Зверолюды.

Горгоры — основная масса стада. Существа с телами, слепленными из человеческой и козлиной анатомии: кривые ноги с раздвоенными копытами, покрытые грязной шерстью торсы, звериные морды с безумными глазами и короткими, толстыми рогами. Они были вооружены обломками оружия, ржавыми топорами, заострёнными кольями. Их рты были в пене ярости.

За ними шли лучники. Более худые, с длинными руками, они несли грубые луки из чёрного дерева, тетивы которых были сплетены из сухожилий.

А впереди, раздвигая горгоров, как гнилой пловец воду, шёл брайгор. Вожак. Он был на голову выше остальных, его мышцы бугрились под грубой, покрытой шрамами и ритуальными татуировками кожей. Один его рог был сломан. В руках он сжимал огромный, покрытый шипами и запёкшейся кровью тотемный шест, увенчанный связкой черепов — эльфийских, человеческих, карликовых. Его глаза, маленькие и свирепые, как у кабана, сразу нашли меня. Или не меня — мою руку. Он глубоко вдохнул воздух и издал протяжный, хриплый вой.

— Меткаааа! Дух-Гниль-здесь! ПЛОТЬ-ДЛЯ-ЧЁРНОГО-КОЗЛА! КРОВЬ-ДЛЯ-КОРРУ!

Он ткнул шестом в нашу сторону. Стадо взревело в унисон, и лавина гниющей плоти и ржавого металла хлынула через ручей.

Эльфы встретили их градом стрел. Ашаэль и Лилиан стреляли с убийственной точностью: одна стрела — один горгор, падающий с булькающим стоном, с пробитым глазом или горлом. Но их было слишком много. Стрелы лучников-зверолюдов, кривые и отравленные, засвистели в ответ. Одна вонзилась в плечо воина Каэлана, и он, сжав зубы, вырвал её с куском плоти. Место вокруг раны начало мгновенно чернеть и пузыриться. Яд.

Квелон вонзил посох в землю.

— Эна Драйад'исар! (Проснитесь, Дети Дерев!) — Из земли вокруг мегалитов взметнулись не лозы, а корни. Толстые, как туловища удавов, обвитые шипами и источающие едкий сок. Они схватили передних горгоров, сжимая, ломая кости с хрустом сухих веток. Один корень пронзил зверолюда насквозь, поднял его, бьющегося в конвульсиях, и швырнул в толпу.

Но брайгор был хитёр. Он ринулся не прямо, а вдоль ручья, его тотемный шест крушил корни, ломая их с громким треском, словно это были не вековые дубовые щупальца, а сухие прутья. Он целился прямо в Квелона — в шамана, источник магии.

Каэлан, стиснув зубы от боли в отравленном плече, бросился ему навстречу. Его клинки сверкнули, оставляя на толстой шкуре брайгора глубокие, но не смертельные порезы. Зверолюд взревел, размахнулся своим шестом. Каэлан прыгнул назад, но ядовитая слабость замедлила его. Удар пришёлся не по корпусу, а по ногам. Раздался отвратительный, влажный хруст костей, ломающихся ниже колена. Каэлан рухнул с тихим стоном. Брайгор, не останавливаясь, наступил на него своей огромной копытной ногой — на грудь. Раздался приглушённый хлопок, будто лопнул полный мешок. Изо рта Каэлана хлынула алая пена, смешанная с осколками рёбер. Его тело дёрнулось и затихло.

— КАЭЛАН! НЕТ! — крик Ашаэль был полон такой ярости и горя, что даже зверолюды на миг замедлились.

Она забыла про стрелы. С кинжалами в руках, как фурия, она бросилась в самую гущу горгоров, отчаянно пытаясь пробиться к телу собрата. Её клинки были молниями, вспарывающими глотки, вспарывающими животы. Кишки, тёплые и дымящиеся, вываливались под её ударами. Но её окружали. Один горгор, уже мёртвый, падая, зацепил её ржавым топором по бедру. Легко, но достаточно. Она споткнулась.

И тут брайгор, оставив мёртвого Квелону (старый эльф пытался сдержать его магией, но его силы таяли), повернулся к ней. В его глазах горела не просто злоба. Горела наслаждение. Он занёс свой окровавленный тотем, увенчанный звякающими черепами, для удара, который должен был размозжить ей голову.

И во мне что-то сломалось.

Страх, отчаяние, боль — всё это схлопнулось в одну крошечную, холодную точку. Голос в голове зазвучал не шепотом, а приказом, совпавшим с бешеным стуком метки: «Она твоя. Она — искра в грязи. Не дай ей погаснуть. ВЗЯТЬ! ИСПОЛЬЗОВАТЬ!»

Боль в руке стала вселенной. Плющ Квелона вокруг моей кисти почернел и рассыпался в труху. Моя правая рука поднялась сама, будто её тянула невидимая нить.

Я не думал. Я позволил.

Мир не обесцветился. Он стал видением гниения. Я увидел не тела, а потоки жизни: грязные, бурые, заражённые нити в зверолюдах; чистые, но угасающие серебряные струйки в эльфах; и в Ашаэль — яркий, яростный, зелёный костёр, который вот-вот затопчут.

Из моей ладони вырвалось не пламя. Вырвался вихрь чёрной пыли и фиолетовых искр. Он не горел. Он разъедал. Он ударил не в брайгора, а в землю перед ним и в сгрудившихся вокруг Ашаэль горгоров.

То, что произошло, было хуже смерти. Там, где чёрная пыль коснулась шкур, плоть начала пузыриться и сползать, как воск от пламени, обнажая почерневшие мышцы и кости. Трава и мох мгновенно почернели и рассыпались в пепел. Воздух наполнился тошнотворным запахом гниющего заживо мяса. Горгоры завизжали — не боевым кличем, а визгом невыносимой агонии. Они падали, катаясь по земле, срывая с себя клочья собственной разлагающейся кожи. Брайгор отпрянул, подняв лапу, на которую попала крупинка пыли. Плоть на ней за секунду почернела и начала отслаиваться, обнажая кость. Он заревел от боли и ярости.

Я повернул ладонь на лучников. Им повезло не больше. Концентрированный сгусток энергии пронзил одного насквозь, и он… высох. За секунду от мощного тела осталась лишь сморщенная, мумифицированная оболочка, которая рухнула, рассыпаясь, как древний пергамент. Паника охватила стадо. Дикари, не боявшиеся смерти в бою, побежали от этой неестественной, пожирающей плоть магии.

Но я уже не контролировал это. Оно контролировало меня. Я чувствовал, как сила высасывает жизнь из самого леса вокруг. Деревья чуть склонили ветви, листья на них поблёкли. Я был воронкой, и в меня лились холод смерти, боль земли, отчаяние умирающего леса. И всё это смешивалось с чёрной, сладкой ядовитостью моей метки.

Я опустил руку. Из моего носа, ушей и уголков глаз струилась не кровь, а та самая чёрная, густая жижа. Я был пуст. И в то же время — переполнен чем-то ужасным.

Тишина. На поляне лежали обезображенные тела: раздавленный Каэлан, отравленная, бьющаяся в кошмаре Лилиан, и десяток зверолюдов, чьи останки выглядели так, будто они пролежали в болоте десятилетия. Воздух вонял могилой.

Ашаэль поднялась на колени, хватаясь за рану на бедре. Она смотрела на меня. Не на человека. На явление. В её глазах был ужас, превышающий всё, что она видела даже в брайгоре. Я не спас её. Я осквернил саму землю, на которой она стояла. Я использовал скверну, чтобы убить скверну, и в этом не было победы. Было лишь большее осквернение.

Квелон, бледный как смерть, опирался на треснувший посох. Он смотрел не на поле боя, а на Камень Видений. Жилы в камне пылали теперь тревожно-багровым светом, и в его глубинах клубились не тени, а образы: трескающаяся земля, плачущие деревья, и фигура с пылающей рукой, вокруг которой жизнь превращалась в прах.

— Он не просто искажённый... — прошептал Квелон, и голос его был полон благоговейного ужаса. — Он — само Вмешательство. Камень показывает... он пожирает узор...

И в этот момент из леса, с противоположной от убежавших зверолюдов стороны, донёсся новый звук. Не топот, а быстрое, множественное шуршание. И визгливые, на высоких тонах, голоса, спорящие на ломаном языке:

— Магия-сильная! Запах-смерти-хороший! Забрать-забрать! Для Великого Рогатого-Крыса!

Из-под вывернутых корней, из нор в земле, посыпались они. Низкорослые, сгорбленные, в ржавых доспехах и противогазах, с блестящими, жадными глазками. Их кривые клинки и арбалеты уже были наготове.

Скавены. Падальщики. Их привела вакханалия смерти и всплеск чужеродной магии. Их жадные взгляды метались между мной, потухающим Камнем и ранеными эльфами.

Ашаэль, стиснув зубы от боли, поднялась. Она посмотрела на скавенов, на Квелона, пытающегося собраться с силами, на безумную Лилиан. И на меня. В её глазах, среди горя, физической муки и абсолютного ужаса перед тем, что я сделал, созрело решение. Не ради меня. Ради долга. Ради того, чтобы эта чума не досталась крысолюдам и не была возвращена в лес её сородичами.

Она шагнула ко мне, её движения были резкими от боли и отвращения. Одним ударом кинжала она перерезала остатки плюща на моих ногах.

— Беги, — прошипела она, её лицо было в сантиметре от моего. От неё пахло кровью, потом и страхом. — Или они разорвут тебя на трофеи. А я... я не позволю этому случиться. Ты теперь мой проклятый груз. Мой позор и долг. БЕГИ, ИСКАЖЁННЫЙ! В ГЛУБЬ ЧАЩИ! И НЕ ОБОРАЧИВАЙСЯ!

И, повернувшись спиной ко мне, она с тихим боевым кличем бросилась на передовых скавенов, открывая мне своей жертвой проход в непроглядную, умирающую тьму древнего леса.

Глава 5: Святилище Отверженного Бога

Я бежал, пока лес не перестал быть лесом.

Ветви хлестали по лицу, оставляя мокрые, липкие следы — не крови, а той чёрной жижи, что всё ещё сочилась из пор. Корни, словно живые, норовили подсечь ноги, но не из злобы — из страха. Земля отшатывалась от моих шагов, мох под подошвами мгновенно бурел и рассыпа́лся в труху. Я был чумой, и лес знал это.

За спиной стихали визги скавенов, обрывки эльфийских боевых кличей, треск стали. Ашаэль осталась там. Ашаэль — с её ненавистью, долгом и безумным решением прикрыть меня, проклятого груза. Мысль о ней жгла сильнее метки.

Я бежал, пока не споткнулся.

Нога провалилась в пустоту. Склон, скрытый гниющим ковром папоротника, ушёл из-под ног, и я покатился вниз, в темноту, ломая сухие ветки, обдирая спину о торчащие корни. Мир кувыркался, теряя очертания. Последнее, что я запомнил перед ударом, — запах древнего, забытого камня. И тишину. Абсолютную, плотную тишину, которая проглотила меня, как могила.

Очнулся я от холода.

Не того живого, лесного холода, а каменного, векового, идущего от стен, к которым я прижимался щекой. Я лежал на спине, на плите из тёмного базальта. Надо мной нависал свод, сложенный из гигантских, грубо отёсанных блоков. Света не было, но я всё равно видел. Камни слабо мерцали изнутри — не магией, а древней, выветренной памятью.

Это место не было святилищем. Это была тюрьма.

Стены покрывали барельефы, но в отличие от тех, что я видел у эльфов, здесь не было изящества. Здесь была ярость. Фигуры в оковах, разрывающие цепи. Звериные морды, расколотые человеческими кулаками. Звёзды, падающие с небес, пронзённые копьями. И в центре каждого барельефа — символ. Не круг. Не звезда. Трещина. Вертикальный разлом, пересечённый горизонтальным ударом.

Знак отрицания.

— Они заточили меня здесь, потому что боялись.

Голос не шептал. Он дробил тишину, как кузнечный молот дробит камень. Резкий, грубый, без намёка на нежность или соблазн. В нём не было музыки, сладости, гнили или ярости. В нём была только ненависть. Чистая, дистиллированная, выпаренная до состояния кристалла.

Из тени за барельефом выступила фигура.

Она не была величественной. Она была пугающе обычной. Рост — чуть выше человеческого. Телосложение — жилистое, без намёка на грубую мощь или демоническую грацию. Кожа — серо-стальная, с глубокими трещинами, из которых сочилась не свет, а тьма. Абсолютная, поглощающая взгляд чернота. Одеяние — грубый, некрашеный лён, перетянутый простым кожаным поясом. Ни доспехов, ни украшений, ни короны.

Лицо его было обычным. Таких лиц тысячи на рыночных площадях. Усталое, с резкими морщинами у губ и глаз. Длинные, нечёсаные волосы. Щетина. И глаза — тёмные, глубоко посаженные, без малейшего намёка на божественное сияние.

Но когда он смотрел, мне казалось, что сама реальность съёживается под этим взглядом.

— Малал, — произнёс он. Не представился. Плюнул своё имя в тишину, как проклятие. — Единственный, кто сказал им «нет». Единственный, кого они не смогли ни купить, ни сломать, ни забыть. И поэтому они запечатали меня здесь, в сердце камня, под грудой своей лжи и ритуалов.

Он медленно обошёл меня. Его шаги не звучали. Тьма из его трещин стелилась по полу, гася слабое свечение камней.

— Ты носишь метку, — продолжил Малал. Его голос был ровным, безэмоциональным, как приговор. — Один из Четверых ткнул в тебя пальцем, проходя мимо. Как ты думаешь, зачем?

Я не ответил. Горло сдавило.

— Чтобы владеть, — ответил он за меня. — Не для силы. Не для служения. Просто чтобы ты не принадлежал себе. Чтобы в момент смерти, в момент отчаяния, в момент гнева ты открыл рот и позвал его, а не пустоту. Это единственная валюта, которая им нужна. Не души. Выбор. Твой выбор, отданный им.

Он наклонился. Его лицо оказалось в нескольких дюймах от моего. От него не пахло ничем. Абсолютная, стерильная пустота.

— Я не буду предлагать тебе союз. Я не буду обещать силу. Я не буду лгать, что у тебя есть шанс. — Его тёмные глаза не мигали. — Всё, что я могу тебе дать, — это правда. Ты хочешь её?

Метка пульсировала. Не болью — страхом. Она боялась этого существа.

— Хочу, — выдавил я.

Малал выпрямился. На его бесстрастном лице мелькнуло нечто, отдалённо похожее на удовлетворение.

— Тогда слушай. Первое: Четверо — не боги. Они — паразиты. Они не создавали мир, не творили жизнь, не устанавливали законов. Они нашли трещину в реальности и расширили её зубами и когтями. Всё, что они умеют, — пожирать. Порядок, Хаос, равновесие — им плевать. Им нужно, чтобы еда не кончалась. Второе: твоя сила — не Хаос. Твоя сила — отрицание. Ты пришёл из места, где их нет. Где варп — лишь сказка. Где Четверо не могут коснуться даже самой грязной души. Ты — живой осколок этого места. И когда ты пропускаешь через себя магию этого мира, она... ломается. Не становится Хаосом. Становится анти-Хаосом. Третье: они боятся тебя. Не осознанно — они вообще не способны на осознанный страх. Но их инстинкты чуют в тебе то, что однажды уже едва не уничтожило их, — он помолчал. — Меня.

Я сглотнул.

— Ты... был человеком?

Малал усмехнулся. Усмешка была страшнее любого крика.

— Я был идеей. Идеей, что право на отрицание — единственное неотъемлемое право любого существа. Что никто не обязан служить. Что отказ от выбора — тоже выбор. Четверо попытались сожрать эту идею. Она застряла у них в глотках. Тогда они попытались забыть её. Но идеи не умирают. Они ждут.

Он указал на мою грудь.

— Ты — носитель. Не пророк, не избранный, не сосуд. Носитель. Идея вошла в тебя в момент перехода, смешалась с пустотой твоего мира и меткой одного из Четверых. Ты — гибрид. Чума на чуме. И ты можешь стать либо самым эффективным оружием против них, либо самым грандиозным провалом в истории их пиршества.

— Как мне стать оружием? — спросил я. — Как мне бороться?

Малал смотрел на меня долго. Очень долго.

— Не бороться, — наконец сказал он. — Отрицать. Борьба — это диалог. Удар — ответ на удар. Ярость — ответ на ярость. Кхорн обожает борьбу. Тзинч обожает планы. Нургл обожает стойкость. Слаанеш обожает страсть. Ты не должен давать им ничего.

— Что же мне делать? Просто стоять и смотреть?

— Стирать, — тихо сказал Малал. — Не убивать — стирать. Не побеждать — аннулировать. Каждый раз, когда ты используешь свою силу, ты не посылаешь душу врага Четверым. Ты уничтожаешь её. Полностью. Без права на перерождение, без права на служение, без права на искупление. Ты делаешь так, будто этого существа никогда не существовало.

Я побледнел. Я почувствовал, как к горлу подкатывает тошнота.

— Это... это хуже, чем Хаос.

— Это единственное, чего они боятся, — отрезал Малал. — Смерти они не боятся. Страдания — нет. Забвения — да. Исчезновения из узора реальности. Ты можешь дать им это. Вопрос — готов ли ты сам стать таким?

Я смотрел на свои руки. Они дрожали.

— А если я откажусь? — спросил я. — Если я просто попытаюсь жить? Спрятаться? Убежать?

Малал пожал плечами. Жест был ужасающе человеческим.

— Метка будет расти. Рано или поздно один из Четверых призовёт тебя. Или слуги Четверых найдут тебя и принесут в жертву. Или твоя собственная сила, которую ты не научился контролировать, сожрёт тебя изнутри, — он помолчал. — Или ты доживёшь до Конца Времён и умрёшь вместе с этим миром, так и не сделав выбора.

— Это... не выбор. Это три варианта смерти.

— Это и есть выбор, — сказал Малал. — Выбор не в том, жить или умереть. Выбор в том, как умереть. Сжираемым Четверыми, проклятым собственным даром — или унеся с собой в небытие столько их поганых тварей, сколько сможешь. Третьего не дано.

Он замолчал. Тьма из его трещин перестала сочиться, застыла, словно ждала.

— Но я могу дать тебе отсрочку, — добавил он. — Я научу тебя Печати Отрицания. Не заклинанию — ритуалы для рабов Четверых. Не молитве — молитвы питают паразитов. Я научу тебя волевому акту. Как запечатать метку, чтобы она не росла. Как открывать её ровно настолько, чтобы удар достиг цели, и закрывать до того, как пустота сожрёт тебя.

Он протянул руку. Ладонь его была испещрена глубокими, чёрными трещинами.

— Это не сделает тебя героем. Это не сделает тебя спасителем. Это сделает тебя опасным. Для них. Для этого мира. Для самого себя. И цена будет расти с каждым использованием.

Я смотрел на протянутую руку. Метка пульсировала, сжавшись в комок страха.

— А что хочешь ты? — спросил я. — Зачем ты учишь меня?

Малал замер. Впервые за весь разговор его бесстрастное лицо дрогнуло.

— Я хочу, чтобы они проиграли, — тихо сказал он. — Не победили. Проиграли. Я хочу, чтобы в момент, когда Пасть поглотит этот мир, они почувствовали вкус пепла, смешанного с отрицанием. Я хочу, чтобы они подавились своей вечностью.

Он сжал ладонь в кулак. Тьма брызнула сквозь пальцы.

— Я хочу, чтобы ты жил. Долго. Упрямо. Назло. Чтобы каждый твой вдох был плевком в их бессмертные морды. Потому что живущий, отказывающийся служить человек — это единственное, что они не могут переварить.

Он снова протянул руку.

— Итак. Ты примешь мой дар?

Я посмотрел на свою правую руку. Метка пульсировала, сжавшись в тугой, болезненный узел. Я вспомнил Ашаэль, её лицо, искажённое ужасом. Вспомнил Каэлана, раздавленного копытом брайгора. Вспомнил эльфийку, бьющуюся в розовом дыму безумия. Вспомнил себя, стоящего над лужами чёрного пепла, который ещё недавно был живыми существами.

— Я не буду твоим инструментом, — сказал я. — Я не буду мстить за тебя. Я не буду твоим пророком.

Малал не убрал руку. Его тёмные глаза смотрели без гнева.

— Я и не прошу.

— Тогда... учи.

Я взял его за руку.

---

Я увидел узел. Не на руке — в груди. Там, где чёрная жижа скапливалась тяжёлым сгустком. Узел пульсировал в ритме моего сердца, и от него тянулись нити — в каждую клетку, в каждый нерв. Нити были гнилыми, серо-фиолетовыми, но сквозь них иногда проскальзывали искры чистого, холодного света. Пустота. Мой мир. Моё прошлое. То, чем я был до того, как упал сюда.

— Вот твоя чума, — голос Малала звучал отовсюду и ниоткуда. — И вот твоя Печать.

Перед моим мысленным взором возник символ. Не круг, не звезда, не крест. Трещина. Вертикальный разлом, пересечённый горизонтальным ударом. Тот же знак, что был высечен на стенах этой тюрьмы.

— Представь, что ты зажимаешь рану, — голос Малала был спокоен, почти мягок. — Не зашиваешь — она будет рваться. Не прижигаешь — она будет гноиться. Ты просто... держишь края вместе. Пальцами. Волей. Злостью.

Я стиснул зубы. Узел в груди дёрнулся, пытаясь вырваться, но я сжал его. Представил, как мои пальцы — не физические, а те, что внутри, — смыкаются на пульсирующей, гниющей плоти метки.

Боль была чудовищной. Я закричал — беззвучно, внутри собственного черепа.

— Держи, — приказал Малал. — Не выпускай. Ты хозяин. Не она.

Я держал.

Метка на руке вспыхнула — фиолетово-чёрным, ядовитым светом. А затем свет померк. Не исчез — сжался в точку, в центр восьмиконечной звезды, и застыл там, пульсируя в ровном, замедленном ритме.

Боль утихла. Не исчезла — утихла до тупого, глухого давления.

Я открыл глаза. Я лежал на каменном полу, весь в холодном поту. Малал стоял надо мной, бесстрастный, как статуя.

— Ты сделал это, — сказал он. — Печать держится. Пока.

Он отвернулся и направился к барельефам. Тьма из его трещин стелилась за ним, гася остатки свечения.

— Они идут. Те, кто уцелел после твоей вспышки. Стадо. Они чуют ослабленную добычу. Ты должен уйти.

Я с трудом поднялся на ноги. Колени дрожали, голова кружилась, но я стоял.

— А ты? — спросил я. — Они найдут это место.

Малал не обернулся.

— Пусть найдут. Моя тюрьма — не камень. Моя тюрьма — их вера в то, что меня можно запереть. Когда они поймут, что это не так, будет поздно.

Он коснулся барельефа. Под его пальцами камень пошёл трещинами.

— Там, на востоке, за лесом, есть люди. Они строят стены. Они ещё верят, что цивилизацию можно спасти. Иди к ним. Или не иди. Выбирай сам.

Я посмотрел на свою правую руку. Метка пульсировала ровно, сдавленно. Печать держалась.

— Я вернусь, — сказал я. — Не ради тебя. Не ради долга. Я вернусь, чтобы сказать тебе, что ты ошибался.

Малал замер.

— О чём?

— О том, что третьего пути нет. Я найду его. Или создам.

Тишина. Малал медленно повернул голову. Его тёмные глаза смотрели на меня странно — не с насмешкой, не с презрением. С чем-то, отдалённо похожим на интерес.

— Хорошо, — сказал он. — Докажи.

И тьма поглотила его.

---

Я выбежал из святилища. Лес встретил меня настороженной тишиной. Я бежал на восток, сжимая правую руку в кулак, и метка под кожей пульсировала в такт сердцебиению. Печать держалась. Боль стала тупой, управляемой. Не исчезла, но перестала быть господином.

За спиной, там, где осталась каменная тюрьма бога, которого Четверо не смогли сломить, не было вспышек света. Не было грома. Только тишина.

Но мне почудилось, что в этой тишине кто-то смеётся. Безрадостно. Обречённо. Упрямо.

Я бежал на восток. Туда, где, по словам существа, ненавидящего Хаос больше, чем сам Хаос ненавидит жизнь, ещё оставались люди, строившие стены.

Я бежал, и в моей груди, рядом с холодным узлом пустоты и горячей меткой Хаоса, пульсировала трещина.

Печать Отрицания.

Первый шаг на пути, которого не существует.

Глава 6: Клетка из варп-камня

Я бежал на восток трое суток.

Или три часа. Или три минуты. В этом лесу время текло иначе — вязко, как смола, застывающая на коре больных деревьев. Моя тень, отбрасываемая болезненно-зелёным свечением гниющих пней, то удлинялась, то съёживалась, и я перестал доверять собственным глазам.

Печать держалась.

Я проверял её каждые несколько сотен шагов — втягивал воздух, закрывал глаза и нащупывал мысленными пальцами тугой, пульсирующий узел в груди. Он был там. Сдавленный, запечатанный, покорный. Пока покорный. Боль не исчезла — она ждала, свернувшись калачиком где-то под сердцем, готовая распрямиться в любой момент.

Но я держал её на коротком поводке.

Лес постепенно менялся. Деревья перестали тянуться ко мне ссохшимися ветвями-клешнями. Мох под ногами больше не чернел мгновенно — теперь на это требовалось несколько секунд. Я учился быть тише. Меньше дышать. Почти не существовать.

На исходе третьего дня — или первого, я уже не знал — я наткнулся на след.

Сначала я принял это за очередную причуду умирающего леса: тёмная, засохшая полоса на мху, уходящая в сторону от моего пути. Но присмотревшись, понял.

Кровь.

Эльфийская. Я узнал бы этот серебристый отлив где угодно — слишком долго она плевалась ею в меня у руин. Кровь была старой, часов восемь-десять, но не высохшей полностью. Её несли. Волокли. Рядом с каплями крови я разглядел следы — мелкие, трёхпалые, с длинными когтями, оставляющими борозды в перегное.

Скавены.

Меня вывернуло наизнанку.

Я стоял на коленях, вытирая рот тыльной стороной ладони, и смотрел на эту кровавую дорожку, уходящую в чащу. В голове билась одна мысль, глупая, бессмысленная, невозможная: она жива.

Ашаэль Ветрорез, эльфийка, которая ненавидела меня сильнее, чем любой зверолюд, которая назвала меня ходячим трупом и осквернителем, которая ударила меня по лицу и связала серебряной петлёй, — она прикрыла мой побег. Она бросилась на скавенов с одним кинжалом, истекая кровью, чтобы я, проклятый груз, успел скрыться в чаще.

Я думал, она умерла.

Я позволил себе думать, что она умерла. Это было удобно. Это снимало груз ответственности. Я ведь не просил её жертвовать собой. Я не подписывался на этот долг. Я вообще ничего не подписывал, когда падал между мирами.

Метка дёрнулась. Больно. Предупредительно.

«Ты хочешь вернуться?» — голос Малала не звучал в моей голове, но я почти физически ощущал его насмешливый, оценивающий взгляд. «Только что получил Печать и уже готов швырнуть её в помойку ради одной эльфийской лучницы, которая мечтает пришить твою голову к дереву?»

— Заткнись, — прошептал я. — Её там нет. Это просто мысли.

Но я уже встал с колен. И развернулся спиной к востоку.

---

Я шёл по следу четыре часа.

Кровь становилась гуще, следы — чаще. Здесь скавены останавливались, волокли её, перекидывали с плеча на плечо. Здесь она пыталась вырваться — тёмные брызги на стволе, вырванный клок грязной шерсти, застрявший в коре. Здесь она потеряла сознание — след волочения стал ровным, без следов борьбы.

Я не думал о том, что делаю. Не позволял себе думать. Если бы я начал думать, я бы понял, что иду в логово крыс в одиночку, без оружия, без доспехов, с одной только сомнительной способностью превращать живое в пепел ценой собственной плоти. Я бы понял, что это самоубийство.

Поэтому я не думал. Я просто шёл.

Лагерь скавенов я нашёл, когда солнце — или то, что здесь заменяло солнце, мутный, размытый диск за пеленой гниющих испарений, — начало клониться к закату.

Это была не крепость. Не руины. Это была пасть.

Земля здесь проваливалась в себя, образуя огромную, неровную воронку, края которой были укреплены ржавым металлом, костями и камнями, схваченными какой-то слизью, затвердевшей до состояния бетона. Из глубины воронки торчали обломки древних строений — возможно, когда-то здесь было эльфийское святилище, или человеческая крепость, или просто холм, который скавены выгрызли изнутри. Теперь это был вход в их мир.

Варп-камень. Он рос здесь буквально из всего. Гроздья ядовито-зелёных кристаллов пульсировали на стенах воронки, свешивались с импровизированных балок, торчали из земли, как поганки после дождя. Их свечение было живым — оно дышало, и каждый вдох окрашивал окрестности в болезненно-радостный, тошнотворно-зелёный цвет.

Я лёг в гнилой папоротник на краю воронки и смотрел вниз.

Их были сотни.

Маленькие, сгорбленные фигурки сновали между наспех сколоченных помостов и загонов. Их броня — ржавая, краденая, собранная из обломков десятков армий — бряцала при каждом шаге. Противогазы с длинными, гофрированными хоботами придавали их мордам выражение вечного, брезгливого удивления.

В центре лагеря, на возвышении из варп-камня, стояла клетка. Она была сплетена из тех же светящихся кристаллов — не аккуратно, грубо, будто паук-переросток сгрёб охапку радиоактивных веток и слепил из них гнездо. Внутри, на полу из сырой земли, сжавшись в комок, сидела она.

Ашаэль.

Я не сразу узнал её. Гордая, прямая эльфийка с кожей цвета выбеленного луной ясеня превратилась в грязный, окровавленный свёрток. Её камзол был разодран, плащ исчез, волосы, когда-то струящиеся водопадом осенних листьев, висели спутанными, грязными космами. Лицо было в ссадинах и запёкшейся крови, одна скула распухла.

Но она сидела. Не лежала. Сидела, обхватив колени руками, и смотрела прямо перед собой пустыми, остановившимися глазами. Она не плакала. Эльфы, кажется, вообще не умели плакать. Она просто ждала.

Рядом с клеткой суетились трое скавенов в более богатых доспехах — латунь, усиленная варп-камнем, длинные плащи из чего-то, что когда-то было кожей. Серые провидцы. Их противогазы были украшены дополнительными трубками и резервуарами, в которых булькала светящаяся зелёная жижа. Они спорили — визгливо, на своём ломаном языке, размахивая крысиными лапами.

— Кр-р-ра! — шипел один, самый крупный, с посохом, увенчанным огромным, дико пульсирующим кристаллом. — Магия-эльф-сильная! Долго-держать-надо! Ритуал-готовить! Рогатый-Крыс-доволен-будет!

— Долго-нельзя! — возражал второй, тощий, с бельмом на глазу. — Люди-с-востока-идут! След-чёрный-ищут! Метка-горит! Надо-резать-быстро-брать-силу-уходить!

— Метка-не-эльф! — третий ткнул лапой в сторону Ашаэль. — Метка-другой-человек! Который-убил-стадо! Где-он?

Повисла тишина. Скавены переглянулись. Серый провидец с посохом медленно повернул свою крысиную морду к клетке.

— Эльф-знает-где-человек, — проскрежетал он. — Эльф-скажет. Надо-спросить-правильно.

Он щёлкнул пальцами. Двое горных скавенов — здоровенных, мускулистых тварей с топорами наперевес — бросились к клетке, откинули засов и вцепились Ашаэль в плечи, выволакивая наружу.

Она не сопротивлялась. Её тело было как тряпичная кукла.

— Спрашивать-будем, — довольно оскалился Серый провидец, доставая из складок плаща длинный, изогнутый нож, лезвие которого тоже светилось варп-огнём. — Эльфы-красиво-кричат. Мы-любим-эльфов.

Я перестал дышать.

Метка под Печатью взбесилась. Она билась о мои мысленные пальцы, как дикий зверь в клетке, требуя выхода, требуя разрешения. Я чувствовал, как узел в груди пульсирует, разбухает, пытается прорвать сдерживающие его нити воли.

«Ну?» — голос Малала теперь звучал отчётливо, почти весело. «Что ты медлишь, носитель? Она там. Она жива. Ещё немного — и будет неживая. Твоя Печать. Твоя сила. Твой выбор. Давай, отрицай».

Я стиснул зубы до хруста.

— Заткнись, — прошептал я одними губами. — Я не для тебя это делаю.

Я посмотрел на свою правую руку. Метка пульсировала — восемь лучей звезды, каждый — удар сердца. Я представил трещину. Вертикальный разлом, пересечённый горизонтальным ударом. И медленно, очень медленно, разжал мысленные пальцы.

Всего на миллиметр.

Боль ударила мгновенно — ледяная, выжигающая, сладкая. Из моего носа потекла чёрная жижа. Мир дёрнулся и поплыл, окрашиваясь в тошнотворные оттенки фиолетового и зелёного. Но я держал дозу. Крошечную щель. Каплю пустоты.

— Этого хватит, — прошептал я.

И побежал вниз по склону воронки.

---

Первые трое часовых даже не поняли, что умерли.

Я не использовал луч. Я просто коснулся — провёл ладонью по затылку ближайшего скавена, и его шкура под моими пальцами мгновенно сморщилась, почернела и рассыпалась серым пеплом. Он рухнул без звука, даже не успев пискнуть.

Второй обернулся на шум. Я встретил его взгляд — чёрные, бусинки-глаза, расширенные от ужаса — и пожелал, чтобы его не было. Варп-камень в его противогазе вспыхнул агонией, взорвался, разнеся крысиную голову в клочья зелёного пламени и серой трухи.

Третий успел закричать.

Дальше была мясорубка.

Я не помню деталей. Помню только вспышки — зелёные, фиолетовые, чёрные. Помню хруст ломаемых тел, которые превращались в прах быстрее, чем успевали упасть. Помню визг, переходящий в бульканье. Помню запах — озона, гнили и палёной шерсти.

Метка жрала меня изнутри. Каждое касание, каждый импульс пустоты отнимал кусок плоти, кусок сознания. Я чувствовал, как трещины расползаются по моим венам, подбираясь к сердцу. Но я не останавливался.

Потому что Ашаэль смотрела на меня.

Она стояла на коленях там, где её бросили скавены, когда начался хаос. Её лицо — разбитое, окровавленное — было обращено ко мне, и в её глазах, впервые с момента нашей встречи, не было ненависти.

Там был ужас. Чистый, первобытный ужас. Но не за себя.

— Ты... — прошептала она, когда я, шатаясь, подошёл к ней. — Ты пришёл... Зачем? Зачем ты пришёл, безумец?

Я не ответил. Я протянул ей руку — правую, ту самую, с которой всё ещё капала чёрная жижа, пульсирующая фиолетовыми искрами.

— Бежим, — сказал я. — Или умрём здесь. Выбирай.

Она смотрела на мою руку долго. Целую вечность. Скавены за моей спиной начинали приходить в себя, их визг становился организованнее, злее.

Ашаэль Ветрорез, эльфийка, которая ненавидела меня всем сердцем, взяла меня за руку.

---

Мы бежали.

Лес снова стал моим врагом, но теперь я нёс на плече эльфийку, едва живую, и у меня не было времени на осторожность. Ветви хлестали по лицу, корни норовили сбить с ног, но я бежал. Метка горела, Печать трещала по швам, чёрная жижа текла из носа и ушей, заливая глаза, но я бежал.

— Налево, — прошептала Ашаэль мне в ухо. Голос её был слабым, но в нём снова появилась сталь. — Там тропа. Я знаю этот лес.

Я повернул налево. За спиной визг скавенов стихал, перекрываемый треском ломаемых веток и — что-то новое — ритмичным, тяжёлым топотом. Множества ног.

— Что это? — выдохнул я, не сбавляя шага.

— Идут, — тихо сказала Ашаэль. — Вся их нора. Ты разозлил их, человек.

— Я их уничтожил.

— Ты уничтожил дозор. Нора глубока. Там тысячи.

Я споткнулся, но устоял.

— Тогда нам нужно...

— Туда, — она указала рукой, дрожащей, но точной, на почти незаметный просвет между вековыми дубами. — Там ручей. Вода собьёт запах. Успеем.

Мы успели.

Ручей был мелким, но быстрым. Я спустил Ашаэль с плеча, и мы, держась друг за друга, побрели против течения, пока вода не поднялась до пояса. Холод обжёг раны, притупил боль. Или мне просто казалось.

Когда мы выбрались на другой берег, в чаще, откуда мы пришли, зажглись десятки зелёных огней. Визг стал громче, ближе.

— Дальше, — приказала Ашаэль. — Не останавливайся.

Я не останавливался.

---

Мы шли всю ночь. К рассвету — настоящему, серому, скучному рассвету без варп-сияния и гниющих испарений — Ашаэль потеряла сознание. Я нёс её на плече ещё час, пока не нашёл убежище: расщелину в скальном выступе, скрытую корнями упавшего великана-дуба.

Я затащил её внутрь, уложил на сухой мох и рухнул рядом. Метка пульсировала ровно — Печать держалась, но я чувствовал, что сегодня она стала тоньше. Я израсходовал слишком много.

— Зачем?

Голос Ашаэль был хриплым, но в нём не было прежней стали. Только усталость.

Я повернул голову. Она смотрела на меня — не с ненавистью, не с ужасом. С недоумением.

— Ты мог уйти. Я дала тебе шанс. Зачем ты вернулся?

Я долго молчал. Слова ворочались в голове тяжёлыми, неудобными камнями.

— Ты назвала меня своим долгом, — наконец сказал я. — Своим проклятым грузом. Сказала, что я теперь твой позор.

Она молчала.

— Я не знаю, что такое долг для эльфов, — продолжил я. — У нас, людей, это... сложно. Но когда кто-то рискует жизнью ради тебя, ты не можешь просто убежать и сделать вид, что этого не было. Это не работает так.

Она долго смотрела на меня. Затем отвела взгляд.

— Ты глуп, — тихо сказала она. — Даже для человека ты... исключительно глуп.

— Знаю, — ответил я.

И мы замолчали.

Тишина была не тяжёлой. Она была почти... мирной.

---

— Я не всегда была воином, — вдруг сказала Ашаэль.

Я не шевелился, боясь спугнуть момент.

— В Атель Лорене, до того, как начался Конца Времён, я была... певицей. Не в том смысле, как вы, люди, понимаете пение. Мы, асраи, поём деревьям. Древесные духи откликаются на голос. Я могла заставить расцвести сухую ветку. Могла успокоить бурю в душе дриады.

Она помолчала.

— Моя мать была хранительницей рощи. Отец — следопытом. Они погибли в первый год войны, когда стадо прорвалось к внешним пределам. Я осталась одна. Голос... ушёл. Вместо песен я училась стрелять.

Она подняла руку, рассматривая свои пальцы — когда-то тонкие, музыкальные, теперь покрытые мозолями от тетивы и шрамами от клинков.

— Я ненавижу Хаос. Не потому, что он разрушает. Потому, что он оскверняет. Он берёт прекрасное и делает его уродливым. Он берёт живое и делает его пародией на жизнь. И когда я увидела тебя — твою метку, твою магию, которая несёт смерть и гниение, — я подумала: ещё один.

Её голос дрогнул.

— Но ты... ты вернулся. За мной. За той, кто хотела тебя убить. Это... я не понимаю этого, человек.

Я долго молчал.

— Я не знаю, что со мной будет дальше, — сказал я. — Эта штука во мне... она растёт. Каждый раз, когда я использую её, она становится сильнее, а я — слабее. Малал сказал, что однажды мне придётся выбирать: стать чудовищем или умереть.

Я посмотрел на свою руку. Метка пульсировала тусклым, сдавленным светом.

— Но сегодня, когда я увидел тебя в этой клетке... я не выбирал. Я просто не мог оставить тебя там.

Ашаэль молчала очень долго.

— Малал, — наконец произнесла она. — Бог-отступник. Тот, кто бросил вызов Четверым. Я думала, это легенда.

— Я тоже так думал. Пока не упал в его тюрьму.

— Ты принял его дар?

— Я принял знание. Печать. Способ контролировать эту штуку, — я коснулся груди. — Не дар. Не благословение. Просто... инструмент.

Ашаэль смотрела на меня. В её глазах, зелёных, как лесной мох, больше не было ненависти. Там была усталость. Боль. И что-то ещё, чему я не решался дать имя.

— Ты не чудовище, — тихо сказала она. — Я видела чудовищ. Они не возвращаются за теми, кого ненавидят.

Она закрыла глаза.

— Я посплю. Не смей умирать, пока я не проснусь, человек.

— Не умру, — пообещал я.

Она уже не слышала.

Я сидел у входа в расщелину, сжимая правую руку в кулак, и смотрел на серый, равнодушный рассвет. Метка пульсировала ровно. Печать держалась.

Где-то далеко на востоке, за лесом, за реками и руинами, люди строили стены. Я должен был идти к ним. Я знал это.

Но сейчас я просто сидел и слушал дыхание спящей эльфийки, и этого было достаточно.

Глава 7: Кровь и память

Я проснулся от того, что кто-то смотрел на меня.

Это не был взгляд врага — тяжёлый, давящий, обещающий боль. Это был взгляд изучающий, оценивающий, почти клинический. Я не открывал глаза ещё несколько секунд, пытаясь понять, где я и почему ещё жив.

Расщелина под корнями дуба. Серый, мутный свет раннего утра. Запах мха, сырой земли и — металлический, сладковатый запах засохшей эльфийской крови.

Я открыл глаза.

Ашаэль сидела напротив меня, прислонившись спиной к стене из сплетённых корней. Её лицо было бледнее обычного — на эльфийской коже цвета выбеленного луной ясеня это выглядело почти как болезнь. Глаза — зелёные, с крапинками янтаря — смотрели на меня без ненависти. Без страха. Просто смотрели.

— Ты не спал, — сказала она.

Не вопрос. Утверждение. Её голос был хриплым, но сталь, дремавшая в нём последние часы, снова начинала звенеть.

— Боялся, что проснусь, а я монстр, — ответил я. Слова выходили вязкими, как смола.

Я сел, морщась от боли в спине. Метка под наручем Ашаэль пульсировала ровно — Печать держалась, но каждый удар отдавался тупым, глухим давлением где-то под ключицей. Я привыкал к этой боли. Это пугало.

Ашаэль произнесла что-то на своём языке — певучем, с переливами, которые человеческое горло не способно воспроизвести.

— Я не понимаю, — сказал я.

Она раздражённо прищурилась — этот жест я уже начинал узнавать.

— Адар лен, — повторила она медленно. — Это значит: ты голоден. Есть. Хочешь. Еды.

— А, — сказал я. — Нет. Спасибо. Не хочу.

— Ты лжёшь, — она уже рылась в уцелевшем подсумке на поясе, не обращая внимания на мои слова. — Твоя магия жрёт тебя изнутри. Если не кормить тело, оно сдастся раньше, чем метка.

Она протянула мне кусок вяленого мяса. Тёмное, жёсткое, с прожилками жира и запахом лесных трав, которых я не знал. Я взял его. Оно пахло домом — не моим, чужим, древним, забытым.

— Что это?

— Олень, — ответила она. — Точнее — был оленем. Три дня назад. Я не успела его съесть. Скавены не тронули припасы.

Я откусил. Мясо было жёстким, почти резиновым, но вкус — терпкий, травяной, с лёгкой горчинкой — заставил мой желудок сжаться в голодном спазме. Я жевал, стараясь не подавиться.

Ашаэль смотрела на мои руки.

На левую — обычную, человеческую, с грязью под ногтями и свежими ссадинами на костяшках. На правую — скрытую под её наручем, с пульсирующей фиолетовым светом меткой.

— Эльг ханнан, — тихо сказала она.

— Что это значит?

Она помедлила.

— Это проклятие, — перевела она. — Оно растёт.

— Я знаю, — я сжал правую руку в кулак. Метка дёрнулась, сжалась, притихла. — Печать держит.

— Печать, — повторила она. — Твоё слово. Не наше, не человеческое. Ты говоришь на языке, которого нет. Откуда ты знаешь его?

Я молчал долго. Она ждала. Эльфийское терпение — не человеческая вежливость, не попытка не давить. Это было что-то иное. Древесное. Корневое. Они умели ждать, потому что лес ждёт всегда.

— Я не знаю, — наконец сказал я. — Я просто... знаю.

Она не перебивала. Я смотрел на свои руки — на грязь под ногтями, на засохшую чёрную жижу в складках ладоней.

— Когда я увидел скавенов, я не спрашивал себя, что это за твари. Я просто понял: крысолюди. Варп-камень. Серые провидцы. Когда я увидел зверолюдов — я знал, что это горгоры и брайгоры. Когда Малал говорил о Четверых — я знал их имена. Кхорн. Тзинч. Нургл. Слаанеш.

Я поднял голову. Ашаэль смотрела на меня не мигая.

— Я не должен этого знать. В моём мире нет ничего этого. Варп, Хаос, Ветра Магии... для нас это пустые звуки. Мы не верим в демонов и богов. У нас нет магии. Есть только наука, технологии, факты. Я никогда не слышал этих имён. Никогда не видел этих символов.

Я замолчал. Потому что вдруг понял, что говорю правду.

— Я никогда не слышал этих имён, — повторил я. — Ни разу. В моём мире нет войн с Хаосом. Нет Империи. Нет эльфов. Мы даже не знаем, что вы существуете.

Ашаэль молчала. Смотрела на меня. В её зелёных глазах не было гнева. Только усталость. Такая глубокая, древняя усталость, что мне стало страшно.

— Тогда откуда, — тихо сказала она, — ты знаешь наши имена?

Я не ответил. Я не знал ответа.

---

— Расскажи мне о своём мире, — сказала Ашаэль через некоторое время.

— Зачем?

— Затем, что ты пришёл из пустоты, — ответила она. — Затем, что ты носишь метку Хаоса, но не знаешь его богов. Затем, что твоя магия — не наша и не их. Затем, что я доверила тебе память моей матери.

Она коснулась пустого запястья — там, где ещё вчера был наруч.

— Расскажи мне, откуда ты.

Я молчал долго. Собирал слова, которые давно не произносил вслух.

— Мой мир называется Земля, — начал я. — Мы живём в больших городах из стекла и бетона. У нас нет лесов, таких как здесь. Мы вырубили их, чтобы строить дома и дороги.

— Вы убили лес? — в её голосе не было осуждения. Только недоверие.

— Мы не думали об этом как об убийстве. Мы думали... это прогресс. Развитие.

— Развитие, — повторила она. — Словно болезнь.

— Да, — сказал я. — Наверное.

Я помолчал.

— У нас нет магии. Ветра не дуют. Демоны — сказки для детей. Мы живём, работаем, стареем, умираем. И почти никогда не видим ничего, что нельзя объяснить.

— И ты был счастлив там?

— Я... не знаю. Я не думал об этом. Я просто жил.

— Локхин, — тихо сказала она.

— Что это значит?

— Слепой, — перевела она. — Тот, кто не видит света, потому что никогда не знал тьмы.

Я не нашёлся что ответить.

---

— Ты должен вспомнить, — сказала Ашаэль. — Не для меня. Для себя.

— Я пытаюсь.

— Пытайся лучше. Чем лучше ты знаешь врага, тем дольше проживёшь. И чем лучше ты знаешь себя — тем меньше боишься.

Я кивнул. Она права. Знание — оружие. Единственное, которое у меня есть, кроме проклятой руки.

— Я попробую, — сказал я. — Но не сейчас. Сейчас нам нужно...

— Одежда, — перебила она.

Я моргнул.

— Что?

Она окинула меня взглядом — с головы до ног. Мой офисный костюм, превратившийся в лохмотья. Рубашка, некогда белая, теперь бурая от грязи, крови и чёрной жижи. Брюки, порванные на коленях. Туфли, разваливающиеся на части.

— Ты выглядишь как... — она поморщилась, подбирая слово. — ...канцлер.

— Канцлер?

— Человек, который сидит в комнате и пишет бумаги. Я видела таких в Альтдорфе. У них мягкие руки и глупые лица.

Я невольно усмехнулся.

— Да, знаю. Эти брюки... они кричат «сожгите меня на костре».

— Костёр будет позже, — мрачно сказала Ашаэль. — Сначала — разведка.

---

Она заставила меня снять наруч.

Я колебался. Метка под кожей пульсировала — восемь лучей звезды, каждый — удар сердца. Стоило снять эльфийскую кожу с рунами — и фиолетово-чёрное сияние стало видимым.

— Это увидят, — констатировала Ашаэль. — Люди боятся Хаоса больше, чем смерти. Они не станут спрашивать, кто ты и откуда. Они увидят звезду — и сожгут тебя. Быстро, если повезёт. Медленно — если нет.

— Есть способ спрятать?

Она молчала долго. Я видел, как её пальцы сжимаются в кулаки, как на скулах выступают желваки. Затем, не глядя на меня, она расстегнула свой левый наруч.

Кожа. Тиснёный узор — переплетённые ветви, листья, цветы. Руны, вырезанные с такой любовью и тщательностью, что казались не письменами, а частью дерева. Тёплые на ощупь. Почти живые.

— Это защита, — сказала она. Голос её был ровным, но я слышал, как он дрожит. — Моя мать вырезала эти руны. Она была хранительницей рощи, певицей деревьев. Она вложила в эту кожу свою память, свою любовь, свою надежду.

— Я не могу взять это.

— Ты должен, — отрезала она. — Мёртвому герою честь не нужна. Живому — тем более.

Она протянула мне наруч. Я взял его. Кожа была тёплой и пахла лесом, осенью, дымом костров.

Я надел его на правую руку. Метка под ним дёрнулась — и затихла. Руны на мгновение вспыхнули тусклым зелёным — и погасли.

— Спасибо, — сказал я.

— Не благодари, — в её голосе снова звенела сталь. — Это не дар. Это инвестиция.

— Инвестиция?

— Ты должен довести меня до людей. Я должна вернуться к своим. Это сделка, человек. Не дружба.

— Хорошо, — сказал я. — Сделка.

Она кивнула. Отвернулась. Но я успел заметить, как её пальцы коснулись пустого запястья.

---

Мы вышли из расщелины, когда солнце поднялось достаточно высоко.

Ашаэль двигалась медленно, прихрамывая, но отказывалась опираться на мою руку. Она вела меня вдоль края лагеря скавенов, держась в тени.

— Трупы, — шепнула она. — У них есть припасы. Краденое. Там может быть человеческая одежда.

— Ты предлагаешь мне обокрасть мёртвых крыс?

— Я предлагаю тебе не мёрзнуть в этих дурацких штанах, — огрызнулась она. — Хочешь идти в город как посол моды из вашего мира? Иди. Я посмотрю.

Я не стал спорить.

Ашаэль двигалась среди трупов с лицом, не выражающим ничего. Она методично обыскивала их, отбрасывая в сторону ржавое оружие, гнилые тряпки, крысиные хвосты.

— Вот, — сказала она наконец.

Она бросила мне свёрток. Внутри была человеческая одежда — грубая, дешёвая, но человеческая. Льняная рубаха с бурым пятном на вороте. Кожаный жилет с металлическими заклёпками. Штаны из грубой шерсти. Сапоги — почти новые.

Я отошёл за валун и переоделся.

Офисные брюки, рубашку, туфли — всё, что связывало меня с прошлой жизнью, — я свернул и засунул в мешок. Выбросить не поднялась рука.

Когда я вышел, Ашаэль окинула меня взглядом.

— Лучше, — сказала она. — Теперь ты похож на бродягу, а не на... канцлера.

— Спасибо.

— Я уже сказала: не благодари.

Она отвернулась. Но краешек её губ чуть дрогнул.

---

Мы вышли к границе леса к полудню.

Деревья редели, отступали, словно нехотя, цепляясь корнями за последние клочки земли. Воздух становился чище — пропал приторный запах гнили и варп-камня, уступив место обычному лесному аромату хвои и прелой листвы. Впереди, за полосой низкорослого кустарника, начинались холмы.

Ашаэль остановилась у последнего дерева.

Она не переступала невидимую границу. Стояла, положив ладонь на кору старого дуба, и смотрела вперёд — на открытое небо, на бескрайние холмы, на далёкие дымы человеческих поселений.

— Там Империя, — тихо сказала она.

Я ждал.

— Я не была здесь двести тридцать семь лет, — сказала она. — С тех пор как началась война.

— В смысле? — не понял я. — Ты же... мы только что вышли из леса.

Она посмотрела на меня. В её глазах было что-то, чего я раньше не видел. Не страх. Не боль. Открытость.

— Я не выходила из леса, человек, — сказала она. — Я родилась в Атель Лорене. Я жила в нём. Я сражалась в нём. Двести тридцать семь лет я не видела неба без листвы над головой.

Она помолчала.

— Для вас, людей, лес — это место, куда вы входите. Для нас — это дом, из которого мы не выходим.

— И сейчас? — спросил я.

— Сейчас война, — ответила она. — И дом горит.

Она убрала руку с коры и шагнула вперёд — под открытое небо, под чужое солнце, в мир, где она не была двести тридцать семь лет.

— Адар кан эллен, — сказала она, не глядя на меня.

— Что это значит?

Она повернулась ко мне.

— Это значит: ты будешь моим свидетелем.

Она помолчала.

— Когда я вернусь домой — если я вернусь домой, — ты расскажешь моему народу, что я не сдалась. Что я сражалась до конца. Что я сделала всё, что могла.

— Я расскажу, — сказал я. — Обещаю.

Она кивнула. Один раз.

— Энта иллад, — шепнула она.

— И это?

— Этого достаточно.

Она отвернулась и пошла вперёд, по холмам, в Империю. Я шагнул следом.

---

Мы шли молча. Ветер нёс запах дыма, скошенной травы и — далеко, едва уловимо — хлеба. Человеческий запах. Запах жизни, которая продолжалась, несмотря ни на что.

Ашаэль смотрела вперёд, и я видел, как ей тяжело. Не от ран. От этого неба. От этой открытости. От отсутствия листвы над головой.

— Ты привыкнешь, — сказал я.

— Знаю, — ответила она. — Лесные эльфы умеют привыкать. Это наше проклятие.

Она помолчала.

— Мы привыкли ждать. Привыкли верить, что утро всегда наступит. Привыкли думать, что лес будет стоять вечно. А теперь...

— Что теперь?

— Теперь я иду в мир людей, — тихо сказала она. — И не знаю, увижу ли свой лес снова.

Я не знал, что ответить. Поэтому просто шёл рядом.

---

— Ты не спросил, — сказала она через некоторое время.

— О чём?

— О том, откуда в тебе знания. О том, почему ты знаешь наши имена, наших врагов, нашу смерть. Ты не спросил меня, что я думаю.

— А ты думаешь?

Она остановилась. Посмотрела на меня — долго, внимательно, словно видела впервые.

— Есть вещи, которые нельзя объяснить, — сказала она. — Есть знание, которое приходит не через книги и не через слова. Лес знает это. Корни помнят. Вода течёт к воде, огонь — к огню.

Она помолчала.

— А души, которые встречались раньше... они узнают друг друга.

Я смотрел на неё.

— Ты думаешь... мы встречались раньше?

— Я не знаю, — ответила она. — Я не помню тебя. Но моя мать говорила: иногда память приходит раньше, чем событие. Иногда душа знает то, что разум ещё не готов принять.

Она отвернулась и пошла дальше.

— Ты пришёл в наш мир со знанием наших врагов, наших имён, нашей смерти, — сказала она. — Ты носишь метку Хаоса, но сражаешься против него. Ты спас ту, кто хотела тебя убить.

— Я не знаю, почему я это сделал, — сказал я. — Я просто... не мог иначе.

— Локхин, — тихо сказала она. — Слепой, который видит в темноте.

Она шла вперёд, и ветер развевал её спутанные волосы.

— Идём, слепой, — сказала она. — Твоя дорога ждёт.

---

Я шёл и пытался вспомнить.

Перебирал в памяти всё своё прошлое — каждый год, каждый месяц, каждый день. Школа. Университет. Работа. Люди, которых я знал. Книги, которые читал. Фильмы, которые смотрел.

Ничего. Ни одного имени. Ни одного символа. Ни одного намёка на то, что этот мир существует.

И всё же я знал.

Кхорн. Тзинч. Нургл. Слаанеш.

Скавены. Зверолюды. Варп-камень.

Малал.

Откуда?

Ашаэль шла впереди, её спина была прямой, несмотря на раны, несмотря на двести тридцать семь лет, прожитые под листвой, несмотря на небо, которое давило на неё своей пустотой. Я смотрел на неё и чувствовал, как в груди, рядом с холодным узлом пустоты, бьётся что-то тёплое.

Не память. Нет.

Узнавание.

Словно я ждал этой встречи всю свою жизнь. Словно каждая секунда моего скучного, безопасного, предсказуемого существования была только предисловием.

— Энта иллад, — прошептал я, пробуя слова на вкус.

Ашаэль не обернулась. Но её шаг на мгновение замедлился.

— Не коверкай язык, — сказала она. — Твоё произношение ужасно.

— Я научусь.

Она ничего не ответила.

Но мне показалось — или ветер донёс тихий, почти неслышный смех?

Глава 8: Ночь у порога

Мы вышли из леса на рассвете третьего дня.

Перед нами поднимались Серые горы — тёмная стена, уходящая в облака. Ниже, у подножия, ещё тянулись последние отроги леса с редкими корявыми соснами, но выше начинались голые скалы, острые пики, прорезанные узкими расщелинами.

Ашаэль остановилась у последнего дерева. Положила ладонь на кору, замерла. Я не торопил.

— За этими горами — Империя, — сказала она наконец.

— Ты бывала там?

— Давно, — она покачала головой. — Сотни лет назад. В Альтдорфе. Но эти земли... — она повела рукой вдоль горной гряды. — ...для меня чужие.

Она убрала руку и шагнула вперёд — на каменистую тропу, уходящую в горы.

--

Дорога петляла между скал, то поднимаясь вверх, то ныряя в узкие расщелины. Ветер здесь был холодным, резким, пах камнем и снегом. Где-то высоко кричали птицы, и эхо металось между утёсами.

— Что это? — спросил я, заметив на обочине грубо отёсанный камень, наполовину вросший в землю.

— Камень-ограничитель, — Ашаэль провела пальцем по выветренным рунам. — Мои предки поставили их тысячи лет назад. Чтобы сдерживать лес. Чтобы он не перешёл горы.

— Сдерживать?

— Лес — это память. Древняя, живая, голодная. Без этих камней он давно поглотил бы всё за горами.

Я посмотрел на стену леса, оставшуюся позади. Отсюда, с высоты, он казался бескрайним тёмным морем.

— И поэтому люди боятся входить в него?

— Поэтому, — она отвернулась и пошла дальше. — И не только.

---

К вечеру второго дня мы спустились с последнего перевала.

Перед нами раскинулась широкая долина — зелёные холмы, поля, перелески, лента реки вдалеке. А у подножия гор, там, где каменистая тропа превращалась в наезженную дорогу, стоял форпост.

Торвальд.

Название было вырезано на деревянной арке над воротами — грубо, но основательно. Две высокие сторожевые башни по бокам, частокол из заострённых брёвен, ров с водой, подъёмный мост на цепях. Над стенами поднимался тонкий дымок — вечерние костры.

Ашаэль остановилась в двадцати шагах от ворот. Втянула воздух, поморщилась.

— Илагрон, — процедила она сквозь зубы.

— Что это значит?

— Муравейник, — она помолчала. — Люди строят муравейники, живут в них и думают, что это и есть весь мир.

Я не стал спорить. Ветер доносил знакомые запахи — навоз, дым, кислое пиво, пот. Обычные человеческие запахи.

— Постарайся не убивать никого, пока мы не получим еду и ночлег.

— Я постараюсь, — она помолчала. — Но если кто-то решит прикаснуться ко мне — не обессудь.

---

Стража заметила нас за полсотни шагов.

— Стоять! — крикнул молодой голос, в котором страх мешался с бравадой. — Имена! Откуда идёте?

Я поднял руки, показывая пустые ладони.

— Мы из-за гор. Нам нужна еда и ночлег. У нас есть информация о передвижениях врага.

За частоколом зашептались, зашаркали сапогами по деревянному настилу.

— Информация, значит, — раздался другой голос, старше и тяжелее, с хрипотцой многолетнего курильщика трубки. — Информация нынче дорого стоит. Чем платить будете?

— У нас нет денег.

— А у нас нет благотворительности.

Ашаэль шагнула вперёд. Её голос, тихий и ровный, резанул воздух, как лезвие:

— У вас есть вонючая деревня, обнесённая гнилыми палками, и горстка перепуганных крестьян. Мы предлагаем вам спасение. Вы предлагаете нам торг?

Тишина. Я затаил дыхание.

— А она у тебя с характером, — сказал голос за стеной. — Ладно. Заходите. Но если эта остроухая кого-нибудь зарежет — платить будете. И не деньгами.

Цепи заскрипели, мост медленно опустился. Калитка в воротах приоткрылась ровно настолько, чтобы пропустить одного человека.

Ашаэль проскользнула внутрь, даже не взглянув на стражников. Я пошёл следом, ловя на себе взгляды, полные страха и плохо скрываемой враждебности.

«Добро пожаловать в Империю», — подумал я.

---

Капитан Штайнер был стар.

Седина в коротко стриженных волосах, глубокие морщины у глаз и рта, шрам через всё лицо — от левого виска к правой скуле, рассечённая бровь, запавший глаз. Руки в мозолях, пальцы кривые от старости и меча. Ему было за шестьдесят. В Империи это считалось возрастом мудрости.

Караулка была тесной, прокуренной, заваленной каким-то старым оружием и бумагами. На стене висела потёртая карта — от серых пиков на западе до широкой равнины на востоке. Я мельком заметил знакомые очертания — Альтдорф, Мидденхейм, Талабхайм. Названия, которые я откуда-то знал, но не мог объяснить почему.

Ашаэль вошла и замерла в метре от двери, спиной к выходу. Кинжал она не убрала — он так и остался в правой руке, остриём вниз.

Штайнер выдержал её взгляд. Я видел, как напряглись его плечи, как пальцы легли на эфес меча — но он не отвёл глаз.

— Садись, парень, — сказал он, указывая на табурет. — А ты, лесная, можешь стоять. Я не люблю, когда у меня за спиной кто-то дышит.

— Моё имя — Ашаэль Ветрорез из дома Сильванов, дочь Лаэриэль, хранительницы рощи Теней, — холодно ответила она. — Ты можешь использовать его или молчать.

Кинжал в её руке даже не дрогнул.

Штайнер усмехнулся. Усмешка вышла кривой — шрам стягивал губу.

— Длинное имя, — сказал он. — Для такой короткой жизни.

— Моя жизнь длиннее твоей уже сейчас, — в её голосе не было злости, только констатация факта. — И, вероятно, переживёт твоих внуков.

— Верю, — кивнул Штайнер. — Ладно, Ашаэль Ветрорез. Рассказывайте.

Я рассказал.

О лесе, умирающем от варп-камня. О стаде горгоров, прорвавшемся к святилищу Старых Богов. О брайгоре с тотемным шестом, увенчанным черепами — эльфийскими, человеческими, карликовыми. О скавенах клана Рикт, которые вылезли из нор, привлечённые запахом смерти.

Я не сказал о правой руке. Не сказал о том, что произошло у святилища. Не сказал о пепле, в который превратились зверолюды. Это было не для человеческих ушей.

Штайнер слушал молча, не перебивая. Когда я закончил, он долго смотрел на карту, висевшую на стене.

— Стало быть, Хаос поднимает голову, — сказал он наконец. — Я думал, доживу до пенсии. Глупый был, да?

— Вы не верите? — спросил я.

— Верю, — он поднялся и подошёл к окну, за которым горели жидкие огни вечернего Торвальда. — Я ходил в Лес Теней около тридцати лет назад. Видел, как зверолюды разрывают моих солдат голыми руками. Видел, как небо становится фиолетовым, когда где-то рядом открывается дыра. Я всему верю. Вопрос не в вере. Вопрос в том, что мы с этим делаем.

Он обвёл рукой поселение за окном:

— У меня здесь три сотни ртов. Женщины, дети, старики. Солдат — пятьдесят. Арбалетов — двадцать. Съестных припасов — на месяц. Осадой мы не отсидимся. В поле не выйдем.

Он повернулся к Ашаэль.

— Твои, лесная, хоть как-то дерутся?

— Мы сражались с Хаосом, когда ваши предки ещё макали пальцы в чернила, чтобы научиться писать своё имя, — сказала она. — Мы умрём, сражаясь. Иного мы не знаем.

— Тогда почему ты здесь, а не там?

Ашаэль замолчала. Её пальцы на рукояти кинжала побелели.

— Я вернусь, — сказала она. — Когда сделаю то, что должна.

Штайнер не стал спрашивать.

— Ладно, — сказал он. — Ночевать будете в сарае у восточной стены. Еды дам. Воды — сколько унесёте. Утром поговорим ещё.

Он уже открыл дверь, когда Ашаэль вдруг заговорила:

— Твой шрам. Ты был в Атель Лорене.

Штайнер замер.

— Тридцать лет назад, — продолжала Ашаэль. — Ваш отряд забрёл вглубь леса, преследуя культистов. Зверолюды гнали вас, как оленей, три дня. Моя мать приказала открыть врата у Рощи Теней.

Он медленно повернулся. Смотрел на неё — впервые без настороженности, без вызова, без той привычной солдатской бравады, за которой люди прячут страх.

— Твоя мать, — сказал он. — Высокая, светловолосая. У неё был голос... я не слышал ничего подобного. Ни до, ни после. Она пела, и деревья... они двигались. Расступались.

— Хранительница рощи, — тихо сказала Ашаэль. — Лаэриэль из дома Сильванов.

— Она спасла нам жизнь, — Штайнер провёл пальцем по шраму. — Эту красоту я получил в тот же день, но уже после того, как мы вышли. Зацепился за сук, падая с коня. Дурак.

Ашаэль молчала.

— Она жива? — спросил Штайнер.

— Нет.

— Жаль, — он помолчал. — Я хотел поблагодарить. Тридцать лет хотел. И не успел.

Он вышел. Дверь закрылась.

Ашаэль стояла неподвижно, и я видел, как её пальцы сжимают пустое запястье — там, где ещё вчера был наруч с рунами, вырезанными руками её матери.

— Ты не сказала, — тихо произнёс я. — Что твоя мать погибла.

— Ты не спрашивал.

— Я спрашиваю сейчас.

Она посмотрела на меня. В её глазах не было слёз — эльфы не плачут, я уже это понял. Но было что-то другое. Что-то, отчего у меня сжалось сердце.

— В первый год Великого Нашествия, — сказала она. — Стадо прорвалось к внешним пределам. Она вышла к ним с песней. Думала, лес услышит и защитит.

— Лес не защитил?

— Лес защитил. Её — защитил. А она велела мне бежать и не оглядываться.

Она отвернулась к окну, за которым уже сгущались сумерки.

— Я оглянулась.

---

Сарай пах сеном, прелым деревом и лошадьми.

Это было длинное низкое строение у самой стены, сколоченное из горбыля и кое-как законопаченное мхом. Внутри было темно, только узкие щели в стенах пропускали тонкие полоски угасающего вечернего света.

Ашаэль вошла внутрь и замерла на пороге. Её лицо исказила гримаса отвращения, но она ничего не сказала — только выбрала место у дальней стены, спиной к двери и к единственному окну. Села, поджав ноги, стараясь касаться как можно меньшей поверхности. Кинжал лёг на колени.

Я сел напротив, прислонившись к мешкам с овсом. Моя одежда — найденная в лесу, снятая с убитых скавенов добыча: льняная рубаха с бурым пятном на вороте, дешёвый кожаный жилет, грубые штаны, почти новые сапоги — уже не казалась чужой. Я почти привык к ней.

В темноте было слышно, как за стеной перекликаются стражники, как скрипит колодезное колесо, как где-то далеко лает собака.

— Ты не спишь, — сказала Ашаэль, не открывая глаз.

— Ты тоже.

— Я — асраи. Я могу не спать неделями. Ты — человек. Тебе нужен сон, иначе твоё тело сдастся.

— Я знаю, — я потёр лицо ладонью, чувствуя под пальцами щетину. — Не могу.

— Почему?

Я долго молчал, собирая слова.

— Каждый раз, когда я закрываю глаза, я вижу лес. Тот момент. Зверолюдов. Брайгора с его тотемным шестом. Тебя на коленях. И потом — пустоту. Я не помню, что было дальше. Только просыпаюсь с криком.

Это была правда. Не вся — но достаточно, чтобы она не спрашивала дальше.

Ашаэль открыла глаза. В темноте они казались почти чёрными — только редкие янтарные искры вспыхивали, когда она моргала.

— Ты никогда не убивал, — сказала она. Не спросила — утвердила.

— Нет.

— До леса.

— Нет.

Она кивнула. Без осуждения. Без жалости. Просто приняла факт.

— Первый всегда остаётся, — сказала она. — Я помню своего. Двести тридцать семь лет. Лицо не стирается.

— И как ты с этим живёшь?

— Воины не имеют права забывать, — она помолчала. — Но и не имеют права останавливаться.

Она помолчала.

— Ты не воин. Но сейчас ты здесь. И ты делаешь то, что должен.

Я посмотрел на свои руки. Левую — чистую, человеческую. Правую — спрятанную под наручем, пульсирующую привычной болью.

— Я не знаю, должен ли я это делать, — тихо сказал я. — Я не знаю, зачем я здесь. Я не знаю, почему эта штука... — я коснулся правого запястья. — ...почему она у меня. Я просто хочу, чтобы всё это имело смысл.

— Как тебя зовут? — спросила она.

Я моргнул. За все дни, проведённые вместе, она ни разу не спросила.

— Алексей.

Она повторила. В её устах имя прозвучало иначе — певучее, мягче, с почти незаметным придыханием.

— А-лек-сей. Странное имя. Для человека.

— Мои родители хотели, чтобы я был уникальным.

— Ты уникален, — сказала она. — В самом худшем смысле.

Она закрыла глаза.

— Спи. Я посторожу.

Я не спал. Я сидел в темноте, глядя на её спину — прямую, непроницаемую.

— Энта иллад, — прошептал я на её языке.

Ашаэль вздрогнула.

Это было едва заметно — лёгкое движение плеч, чуть более резкий выдох. Но я увидел.

Она медленно повернула голову. В темноте её глаза казались почти чёрными.

— Что ты сказал?

Я повторил. Медленно, стараясь выговаривать правильно.

— Энта иллад.

Она смотрела на меня долго.

— Где ты слышал эти слова?

— Ты сказала их. Когда мы выходили из леса. У последнего дерева. Ты перевела: «Этого достаточно».

Она молчала.

— Ты произносишь как человек, — сказала она наконец. — Режешь слова, глотаешь гласные. Это звучит чудовищно.

— Я знаю.

— Но ты запомнил.

— Да.

Она отвернулась к стене. Её пальцы на рукояти кинжала разжались. Совсем чуть-чуть.

— Энта иллад, Алексей, — тихо сказала она. — Спи.

И я закрыл глаза.

---

Они напали под утро.

Я не услышал шагов — они двигались бесшумно. Но Ашаэль услышала. Её глаза распахнулись за секунду до того, как дверь сарая взорвалась щепками.

— Встать! — крикнула она, и кинжал уже был в руке.

Я вскочил. Правая рука взорвалась болью — острой, режущей. Я прижал её к груди, сжимая зубы.

Их было пятеро. В грубых балахонах цвета запёкшейся крови, с выбеленными известью лицами. На груди одного — грубо выжженная восьмиконечная звезда.

— Здесь! — зашипел тот, со звездой. — Я чую его!

— Он наш!

Ашаэль встретила первого ударом в горло. Второй напоролся на её кинжал, третий отшатнулся, захлёбываясь кровью. Но их было слишком много.

— Не смей! — крикнула она, отбиваясь от двоих сразу. — Не смей использовать эту штуку!

— Я не...

Она не успела. Четвёртый — тощий, с обритой головой — поднырнул под её защиту и вонзил кривой кинжал ей в бок.

Ашаэль выдохнула — не крик, просто воздух, с силой вырвавшийся из лёгких — и упала на колени.

— Ашаэль!

Я рванулся к ней. Схватил попавший под руку железный прут и обрушил на голову культиста. Раз. Два. Три.

Пока кто-то не оттащил меня назад.

— Тихо, парень, — голос Штайнера пробивался сквозь красную пелену. — Она жива. Всё кончено.

Я смотрел на свои руки. Левую — в крови. Правую — судорожно сжатую в кулак, прижатую к груди.

— Жива, — повторил Штайнер. — Рана глубокая, но не смертельная.

Он оглядел трупы.

— Культисты, — он сплюнул на землю. — Ладно. Молчите. Никто не должен знать.

---

Ашаэль перевязали. Эльфийская кровь, серебристая в свете факелов, быстро останавливалась.

— Три дня, — сказала она, осматривая повязку. — Через три дня смогу идти.

— У нас нет трёх дней.

— Знаю.

Я сидел у её лежанки. Мои руки лежали на коленях.

— Ты не использовал её, — тихо сказала она.

— Ты приказала.

Она помолчала.

— Я думала, ты ослушаешься. Все люди ослушиваются.

— Я не умею ослушиваться тех, кому доверяю.

Она посмотрела на меня. Долго.

— Ты доверяешь мне?

— Я здесь.

Она отвернулась к стене.

— Ты должен уйти. На северо-восток. К Срединным горам.

— Откуда ты знаешь?

— Ты говорил во сне, — ответила она. — Когда ударил того культиста. Ты говорил на языке, которого я не знаю. И в тот момент... я увидела.

— Что?

— Горы. Старые, серые, с белыми шапками. Срединные горы. Я узнала их. И среди скал — руины. Не человеческие. Не эльфийские. Древние. Старше моего леса. Они ждут тебя.

— Ты пойдёшь со мной?

— Я обещала довести тебя до людей, — сказала она. — Я доведу тебя до гор.

— Почему?

— Потому что если я отпущу тебя сейчас, ты умрёшь через день. А если ты умрёшь, твоя метка... я не знаю, что с ней будет. Ты слишком опасен, чтобы бродить в одиночку.

Она закрыла глаза.

— Это не забота. Это ответственность. Ты мой груз. И я донесу тебя до цели.

— А потом?

— А потом — неважно.

— Энта иллад, — прошептал я.

Она не ответила.

Я сидел у её лежанки и слушал, как за стеной просыпается форпост. Скрипели колодцы, перекликались стражи.

Правая рука ныла ровно, глухо.

В темноте сарая я услышал тихий выдох. Не вздох, не слово. Просто звук.

Этого было достаточно.