Ксанталий Хромогност. Эгидальная Реинкарнация Космогонического Логоса: Трансцендентная Ипостась Инкарнационного Гносиса...... и так далее...

Глава 1 - Великая Тайна Утренней Свалки и Нескончаемая Дилемма Оладьев

Утро в Галактическом Периферийном Кластере 749 началось с великого события. Правда, Ксанталий Хромогност об этом не знал, да и не хотел знать, потому что его занимал куда более важный вопрос: зачем кто-то оставил на его пороге полупрожаренный оладий с надписью "ТЫ ИЗБРАННЫЙ" на соусе из старого маринада?

"Ксанталий никогда не мог понять, почему вселенная столь настойчива в своём желании вмешиваться в его жизнь," — подумал Ксанталий, хотя его мысли звучали в тексте книги в третьем лице. Он взял оладий, покрутил его в руках, понюхал, а затем швырнул в окно, промахнулся, и оладий упал в его чашку с холодным чаем. "Теперь я знаю, что делать," — сказал он громко, хотя совершенно не знал.

На горизонте блеснула искра — огромная звезда на мгновение взорвалась, а затем сложилась обратно, как будто передумала умирать. "Звёзды всегда такие нелогичные," — сказал Ксанталий, будто это имело хоть малейшее отношение к происходящему. Он поправил на себе грязный халат, который считал своей "трансцендентной мантией" (никто так её не называл), и отправился к своей свалке, расположенной в десяти метрах от его жилища.

Сцена на свалке

Свалка была местом абсолютного хаоса, где древние космические артефакты лежали в одной куче с разбитыми унитазами и консервными банками. Посреди этого мусорного великолепия Ксанталий нашёл огромный сверкающий шар, пульсирующий древней энергией. На его поверхности была выгравирована надпись: "Активируй для спасения вселенной".

— О, блестящая вещь! — торжественно произнёс он, обращаясь к шару, словно это было живое существо. — Но, увы, я не могу посвятить себя этой мелочности. У меня дела.

Он бережно положил шар в коробку, на которой было написано "Мусор — не трогать", и забыл о нём навсегда.

Встреча с соседом

В этот момент из ниоткуда появился его сосед — пожилой мужчина в бронекостюме, который представился как Педарий Вон.

— Ты понимаешь, что свалка — это не место для размышлений? — спросил Педарий.

— О, старый друг, ты не понимаешь тонкости концептуального синтеза! — с апломбом заявил Ксанталий.

— Что? — переспросил Педарий.

— Да, конечно! Ты слышал когда-нибудь про метафизическую мандалу самопознания? Нет? Прекрасно, тогда у нас есть повод начать диалог с этнографическим уклоном.

— Зачем ты это сказал? — спросил Педарий, но ответа не получил, потому что Ксанталий уже пытался достать из мусорной кучи то, что он считал «полезной вещью» — огромный кусок бетона с надписью "Нажми, чтобы открыть портал".

Он нажал. Ничего не произошло.

— Хм, странно, — сказал он. — Видимо, я не достоин.

Он вернул бетон на место.

Разговор о чайнике

— Скажи, Педарий, как ты относишься к чайникам? — неожиданно спросил Ксанталий.

— Что? — удивился Педарий.

— Я всегда считал чайник отражением внутреннего хаоса души. Разве ты не замечал, как вода кипит? Это ведь идеальная метафора жизни: бурление, пар, давление… а потом ты добавляешь чайный пакетик, и всё становится бессмысленным.

Педарий задумался, но не нашёл слов.

— Да, — продолжил Ксанталий. — Именно так.

Финал сцены

Внезапно небо над ними открылось, и гигантская фигура в золотых доспехах с тысячью глазами прокричала:

— Ксанталий Хромогност! Ты избран! Твоя миссия — восстановить баланс вселенной!

Ксанталий посмотрел на фигуру, затем на свой холодный чай, затем на Педария.

— Не сегодня, — сказал он, взял бетонный блок и ушёл домой.

Небо закрылось. Фигура исчезла. Педарий остался стоять в полном недоумении.

Глава 2 - Необратимый Коллапс Логики и Квантовая Рефлексия Бессмысленности

Текст этой сцены следует воспринимать как акт творчества, который одновременно существует и не существует в пространственно-временном континууме.

На рассвете, который, возможно, был вечером (кто вообще это отслеживает?), Ксанталий Хромогност стоял на вершине холма, но в то же время — сидел у себя дома, еле отрываясь от размышлений о роли апофатической теологии в посткапиталистическом обществе. Всё это происходило, естественно, одновременно, потому что так устроена реальность.

Ксанталий размышлял: "Если энтропия действительно бесконечна, то зачем мне было отказываться от работы на фабрике по производству турбокосмических гаек? Ах, да, потому что космос, как и эта книга, — просто симуляция взаимно некоррелируемых событий."

Он вздохнул.

Где-то в параллельном измерении, которое, возможно, было прямо за углом, собрались 26 человек. Никто из них не знал, зачем они здесь, но, как ни странно, это мало кого беспокоило.

1. Аркций Мнемонид, облачённый в костюм из зеркальной ткани, шептал загадочные заклинания, которые никто не слышал.

2. Гелинор Фракс, лысый мужчина с татуировкой чайника на лбу, держал в руках кактус.

3. Ламбрина Артоксия, женщина неопределённого возраста с глазами, которые мигали не одновременно, читала книгу "Как быть более загадочным".

4. Фросс Экзальтор, покрытый светящимся мхом, безостановочно жевал зубочистку.

5. Зартан Ликридий, который утверждал, что он магистр всех наук, хотя никто не видел его дипломов.

6. Меланхион Спекторис, старик в шляпе из рыбы.

7. Илария Монокрон, с розовыми волосами и плащом из кометного света.

8. Кристоф Мерган, чей единственный вклад в сюжет — громкий храп.

9. Никозий Аканц, с шестью зонтиками, открытыми одновременно, хотя на улице была ясная погода.

... (следует длинное, но бессмысленное описание оставшихся персонажей).

Впрочем, лишь 12 из них что-то сказали:

— "Эта встреча должна определить судьбу вселенной!" — выкрикнул Аркций, хотя никто его не слушал.

— "А что, если я просто уйду?" — спросила Ламбрина.

— "Кто-нибудь видел мой кактус?" — вмешался Гелинор, но получил в ответ только тишину.

— "Мой рыбий шляпосвет не подходит к интерьеру!" — воскликнул Меланхион, но никто не понял, о чём он.

Здесь повествование делает резкий поворот в сторону описания топологии многомерных пространств.

"Когда мы говорим о гиперсферических метриках, мы не можем игнорировать важность рефлексивной семантики. Каждая манифестация бытия — это акт противоречия, особенно если этот акт выполняется, держа в руках кактус, украденный из измерения Z. Здесь важно упомянуть работу Субельмана и его вклад в феноменологию, хотя я ни разу её не читал."

Возвращаясь к событиям, которые, возможно, происходили на свалке.

Ксанталий всё ещё сидел на холме, но теперь держал в руках странный предмет, который он нашёл ранее. Это был кусок ржавой металлической трубы с надписью "Квантовый дезинтегратор".

— "Я могу использовать это, чтобы... чтобы... А, к чёрту." — он бросил трубу обратно в траву.

В этот момент на небе появился огромный светящийся треугольник. Из него раздался голос:

— "Ксанталий Хромогност! Мы пришли за тобой!"

— "Почему все такие настойчивые?" — пробормотал он.

Книга делает ещё одну паузу для пространных размышлений: "Почему чай всегда кажется горячее, чем ты ожидаешь? И если энтропия вселенной действительно увеличивается, то может ли кто-то объяснить, почему оладьи всегда перевариваются на одной стороне? Это ведь фундаментальный вопрос."

Сцена заканчивается внезапно, оставляя читателя в состоянии полного недоумения.

Глава 3 - Онтологическая Экстраполяция Пустоты и Квазифрактальный Парадокс Метафизической Аварии

Мир, в котором обитает Ксанталий, был невероятно богат на детали, которые, если задуматься, не имели ни малейшего смысла, но описывать их всё равно было нужно, потому что автор посчитал это важным. Представьте себе горизонт, расчерченный линиями временного коллапса — каждый закат здесь длился одновременно пять секунд и пятьсот лет, что вызывало недоумение у всех, кто пытался его наблюдать, за исключением Ламбрины Артоксии, которая утверждала, что ей эти закаты просто скучны.

Гигантские башни из переработанного кварца возвышались над землёй, их поверхности были покрыты надписями, которые никто не мог прочитать, потому что их создатель давно умер, а язык исчез из реальности ещё до появления самой башни. Говорили, что эти надписи содержали ключ к "Экзистенциальному Абсолюту", но на деле в одной из башен нашли рецепт приготовления тушёной картошки.

"Если задуматься, то любое общество стремится оставить след в виде бессмысленных конструкций. Это напоминает работы Альберта Ригелиуса о концепции антропоцентрического нигилизма, где башни символизируют... хотя, постойте, кто вообще читал Ригелиуса? И почему картошка стала важнее, чем ключ к реальности? Простите, я отвлёкся."

На рынке в центре мегаполиса, который был одновременно заброшен и невероятно оживлён, шла странная торговля. Продавали исключительно бесполезные вещи: крылья механических насекомых, бутылки с вакуумом, который можно "почувствовать на вкус", и карты дорог, которые всегда приводили к тому же месту, откуда вы начинали.

Ксанталий прошёл мимо, бросив скучающий взгляд на ларёк, где продавали "Кристаллы Времени" — блестящие штуковины, которые, как уверял продавец, могли остановить само существование. Он задумался было, но решил, что кристаллы слишком тяжёлые, чтобы их нести.

"Тут важно вспомнить слова древнего философа Эмптериона Дракса: 'Любая реальность обречена на повторение, потому что сама идея новизны — иллюзия'. Конечно, он это написал в трактате о виноделии, но мне кажется, мысль была глубже, чем он предполагал."

На пустынной дороге, которая была единственным способом добраться до столицы (если забыть, что вокруг было как минимум пять порталов), Ксанталий вёл древний ховеркар, который скрипел так, будто вот-вот развалится. Почему он ехал? Никто не знает, включая самого Ксанталия.

Вдруг из ниоткуда на дорогу выскочил гигантский трёхголовый олень, каждую голову которого украшали короны из светящихся звёзд.

— "Это просто нелепо," — пробормотал Ксанталий, нажимая на тормоза.

Но тормоза не сработали. Машина полетела в кювет.

Описываемая авария:

Первый момент столкновения был моментом абсолютного перехода между состояниями. Если вектор кинетической энергии обозначить через K⃗\vec{K}K, а точку соприкосновения через гипотетический фрактал Ψ\PsiΨ, то коллапс произошёл именно в той точке, где геометрия пространства позволяла максимальное нарушение причинности.

"Как говорил Ламберт Энтропийский: 'Любое столкновение — это лишь взаимодействие вероятностей'. Но мне кажется, он имел в виду не это."

Металл ховеркара смялся так, словно пытался развернуться в четвёртое измерение, а олень исчез, как будто его никогда не существовало. Стекло разбилось на бесконечное количество осколков, и каждый из них мог бы рассказать свою историю, но не стал, потому что никто их не слушал.

На похоронах присутствовало всего трое: Ламбрина, Гелинор и какой-то случайный прохожий, который ошибся церемонией. Ксанталия похоронили под деревом, которое, возможно, существовало, а возможно — нет.

В следующей строке текста Ксанталий сидел дома. В руках у него была кружка горячего чая, а на лице — выражение полного равнодушия.

— "Интересно, можно ли чай приготовить так, чтобы он был одновременно горячим и холодным?" — сказал он и сделал глоток.

Глава 4 - Деконструкция Непоследовательности и Спиральная Логика Потолочного Абсурда

Ксанталий сидел за столом в кафе, которое находилось одновременно на перекрёстке двух улиц и в пустыне между двух гор. Кофе был крепким, как сталь, но в то же время каким-то образом напоминал ему о вкусе картофельного пюре.

Напротив него, почти из воздуха, материализовался его давний знакомый — Зартан Ликридий, всё ещё одетый в свой комичный плащ с сотней карманов. Каждый из карманов был пуст, но Зартан утверждал, что они наполнены "тенью воспоминаний".

— "Зартан, ты выглядишь так, будто только что проиграл в шахматах с самим временем," — заметил Ксанталий, указывая на несуществующее пятно на его рубашке.

Зартан наклонил голову, словно размышляя, но затем просто рассмеялся.

— "Ты всегда умел произносить бессмысленные фразы так, будто они имеют значение."

Авторский отступ: "Если вселенная действительно квантуется в планковских единицах, то можно ли предположить, что каждое слово, произнесённое в ней, тоже имеет планковский предел смысла? Это напоминает мне инструкции к игре на фортепиано, где говорилось: 'Не нажимайте сразу на все клавиши. Последствия будут катастрофическими.' Возможно, музыка и реальность устроены одинаково, хотя я не уверен, зачем это сейчас вспоминать."

Разговор, казалось, продолжался, хотя логики в нём было всё меньше.

— "Ты знаешь, почему зеркало перестаёт быть зеркалом, если его перевернуть?" — внезапно спросил Ксанталий, отпивая глоток кофе и морщась, как будто он пил не кофе, а экстракт из сингулярности.

— "Нет, но уверен, ты сейчас мне это объяснишь," — ответил Зартан, откидываясь на спинку стула, которая в этот момент растворилась в воздухе.

Ксанталий задумался, а затем произнёс:

— "Потому что в этот момент зеркало становится чем-то вроде портала в состояние, где отражения больше не имеют значения. Ты знал, что каждый фотон, попадающий в зеркало, на самом деле вспоминает все свои предыдущие отражения?"

Зартан нахмурился:

— "Ксанталий, ты пьян?"

— "Нет, просто думаю о топологии зеркального лабиринта."

Авторский отступ (опять ни к чему не относящийся): "В теории суперсимметрии интересно рассматривать время не как линейную последовательность, а как пространство, заполненное компактными циклами. Это напоминает мне цитату из сборника 'Основы гармонии': 'Не зацикливайтесь на одном аккорде — это разрушит вашу психику.' Возможно, это предупреждение относится и к жизни, и к зеркалам."

Ксанталий вдруг поднялся и начал надевать носки.

— "Ты знаешь, почему носки всегда исчезают из стиральных машин?" — спросил он, даже не глядя на Зартана.

— "Наверное, потому что ты всегда об этом спрашиваешь," — сухо ответил Зартан, но в его голосе слышалась тревога.

Ксанталий не ответил. Надев носки, он сделал шаг вперёд, но не на пол, а... на потолок. Он шагал уверенно, словно это было абсолютно нормально.

Зартан посмотрел вверх и только вздохнул.

— "Почему я вообще до сих пор удивляюсь твоим выходкам?"

В этот момент текст делает резкий поворот:

На улице, где всё было обычно, прохожие вдруг остановились. Кто-то толкнул пожилого пенсионера на входе в магазин, и тот громко возмущался.

— "Никакого уважения к старикам! Вот куда катится этот мир?!" — кричал он, пока толпа безразлично расходилась.

Никто не заметил, что через окно кафе на потолке шёл человек в носках. Никто вообще не замечал Ксанталия, хотя его существование было куда более странным, чем обычный толчок пенсионера.

Заключение сцены (с философским замыслом, который ничего не объясняет): "Каждое действие в реальности — это результат взаимной отмены других действий. Если бы кто-то заметил Ксанталия, он перестал бы существовать. Но, возможно, в этом и есть суть всех людей — быть незамеченными, чтобы оставаться реальными."

Глава 5 - Онтологический Диспут в Логике Двойной Задворности и Вымышленного Бензинового Века

Сцена открывается в подземелье, хотя никто не объясняет, как Ксанталий туда попал. Каменные стены, покрытые мхом, подсвечены тусклым светом единственной лампы, которая, судя по всему, питается от магии, потому что проводов нигде не видно. Перед Ксанталием стоит антагонист — высокий мужчина в чёрном плаще, лицо которого скрыто маской, напоминающей нечто среднее между средневековым рыцарским шлемом и экраном старого телевизора.

Его имя — Моргвин Стиллограмм, хотя это никак не важно, потому что автор всё равно забудет об этом через пару страниц.

Моргвин начинает говорить:

— "Ксанталий, ты выбрал путь, ведущий к зеркальному коридору утопленных истин. Неужели ты не понимаешь, что каждая грань твоей личности — это всего лишь отражение в пустой банке под фальшивой луной?"

Ксанталий, стоя посреди комнаты, закатывает глаза.

— "Банки, зеркала, фальшивая луна... Ты звучишь как мои школьные учителя. Я уже и не помню, сколько школ я сменил, но одно знаю точно: в пятой школе я изобрёл теорию полукруговых уравнений, а в шестой — случайно украл лабораторного кролика. Не спрашивай зачем."

Моргвин прищуривается, хотя его глаза скрыты за маской.

— "Не пытайся увести разговор в сторону, как скользкая рыба в море ложных надежд. Ты знаешь, что это приведёт к эффекту двойного отрицания из бездны Оруэлловой иронии."

Ксанталий делает вид, что не услышал.

— "Вообще, это смешно. В какой-то момент я был монахом в далёком монастыре, где мы переписывали старые тексты. Я там встретил одного интересного человека, который утверждал, что он — реинкарнация компьютера. Но, знаешь, потом оказалось, что он просто страдал бессонницей. Кстати, ты знал, что мхи на камнях в подземельях иногда содержат следы металлов, которые можно использовать для создания импровизированной батареи? Я в этом подземелье, кстати, уже был... или не был."

Авторское отступление (о машине):

"Любопытно, как устроены старые автомобили. Внутри двигателя происходит настоящее чудо: смесь воздуха и бензина сгорает в камере сгорания, создавая давление, которое движет поршни. Эти поршни, в свою очередь, вращают коленчатый вал, который передаёт энергию на колёса. Почему я об этом говорю? Потому что автомобиль — это миниатюрная модель вселенной: хаос превращается в движение. Хотя, возможно, это просто машина."

Моргвин взмахивает рукой, и в воздухе вспыхивает огненный символ.

— "Довольно твоих бессмысленных отступлений, как пустых страниц в книге, которую никто не читал! Я пришёл сюда, чтобы закончить то, что началось в отражении параллельного шара!"

Ксанталий отходит в сторону, как будто забыл, зачем он здесь.

— "Закончил, говоришь? Как бы не так. Ты ведь даже не знаешь, что я — это не я. Когда мне было 32 года, я встретил человека, который сказал мне, что я — всего лишь результат чьего-то эксперимента. А когда мне было 16, я утверждал, что родился в будущем, и это подтверждало моё знание некоторых песен, которых тогда ещё не существовало. Но знаешь, что смешно? Ни одно из этого не может быть правдой, потому что я родился вчера. Или, может быть, завтра?"

Моргвин, кажется, теряет терпение.

— "Смотри, как твоя речь — словно прыжок в пустую бочку, стоящую на вершине горы нелепости! Ты думаешь, что твои слова что-то значат? Это всё равно что пытаться заклеить зеркало клеем из лжи."

Авторское отступление (снова про машину):

"А вы когда-нибудь задумывались о коробке передач? Это изобретение человечества, позволяющее нам выбирать, как распределять энергию. В этом что-то глубоко философское. Коробка передач — это ведь не просто механизм, а выбор: быстро, но нестабильно, или медленно, но надёжно. И когда машина начинает ехать, можно задуматься, не похожа ли коробка передач на саму жизнь? Хотя, возможно, я переоцениваю её значение."

Моргвин достаёт из плаща кинжал. Атмосфера накаляется.

— "Сейчас ты увидишь правду, заключённую в острие меча парадокса!" — восклицает он, делая шаг к Ксанталию.

Ксанталий внезапно садится на пол и начинает завязывать свои ботинки.

— "Ты знаешь, я всегда ненавидел завязывать шнурки. Это напоминает мне о тех годах, когда я был гонщиком на подводных транспортерах. Или я просто выдумал это? Иногда я думаю, что я не я, а кто-то другой. Как ты думаешь, кто я?"

Моргвин останавливается и с явным раздражением в голосе говорит:

— "Ты не гонщик, ты даже не отражение гонщика. Ты просто узел на верёвке вселенной!"

В этот момент, когда кажется, что что-то должно произойти, Ксанталий заканчивает завязывать шнурки и встаёт.

— "Ты не поверишь, но я только что вспомнил, что однажды я изобрёл новую форму шнурков. Это были самозавязывающиеся шнурки, но никто не оценил их, потому что они исчезали при контакте с воздухом."

Моргвин, окончательно потеряв терпение, исчезает в облаке дыма, крича:

— "Это ещё не конец, Ксанталий! Ты услышишь эхо своей нелепости!"

Ксанталий пожимает плечами и садится на камень.

— "А знаешь, он не такой уж и плохой парень. Просто немного... драматичный."

Авторское заключение (опять бессмысленное):

"Если бы кто-то мог услышать тишину двигателя, оставленного на холостом ходу, возможно, он понял бы, что мир — это нечто большее, чем просто механизм. Но, скорее всего, он бы просто ушёл, думая, что двигатель сломан."

Глава 6 - Экзистенциальный Бриз Картезианской Игры и Психоархитектурные Беседы с Ничем

Ксанталий сидел на диване в комнате, которая не могла существовать в реальном мире: стены из прозрачного тумана, пол, усеянный гвоздями, и потолок, напоминающий поверхность лунного кратера. Перед ним сидели трое его лучших друзей, которых никогда не существовало, но это никого не беспокоило, включая их самих.

— "Ну что, начнём игру?" — бодро спросил Ксанталий, тасуя карты, которых тоже не было.

Первый друг, худой человек с серым лицом, облачённый в обноски, взглянул на него, словно в глазах Ксанталия скрывалась вечная тайна. Это был Нищий.

— "Игра — это иллюзия, брат мой. Ведь что есть бедность, если не отказ от игры в самой её сути?"

Второй друг, высокий человек в рясе, обмотанный цепями, которые звенели при каждом его движении, ответил глухим голосом. Это был Проповедник.

— "В игре есть грех, ибо только вера спасёт нас от рулетки судьбы."

Третий друг, массивный человек с суровым лицом и тяжёлым взглядом, наделённый чертами бюста Ленина, но с усами как у Чаплина, фыркнул. Это был Тиран.

— "В игре есть порядок. А порядок — это сила. И поэтому я буду раздавать карты!"

Ксанталий хмыкнул и отложил воображаемую колоду в сторону.

— "Нет, нет, нет, друзья мои. Вы все не понимаете. Я решаю, что мы будем делать. И вообще, кто хочет бутерброд? У меня есть хлеб, масло и воспоминания о помидорах, которые я видел в далёком прошлом."

Три друга переглянулись. Нищий пожал плечами:

— "Бутерброд — это роскошь. Я бы предпочёл корочку сухого хлеба."

Проповедник покачал головой:

— "Бутерброд — это искушение. Но я всё же съем его, чтобы спасти свою душу."

Тиран громко захохотал:

— "Бутерброд должен быть национализирован! Отдай его мне!"

Авторское вмешательство (слегка сбивчивое): "Кстати, как вы думаете, почему у бутерброда всегда есть верх и низ? Это нечто символичное, не правда ли? Верхний слой — это доминирующая структура, задающая правила, а нижний слой — это основа, принимающая их без сопротивления. Однако если бутерброд перевернуть, он всё равно остаётся бутербродом. Разве это не доказывает, что структура власти иллюзорна? Ах, да, я отвлёкся."

Ксанталий вдруг обернулся и посмотрел прямо в текст, словно через четвёртую стену.

— "Автор, хватит вмешиваться! Ты — это я!"

Автор, казалось, был поражён этим заявлением.

"Нет, это я пишу эту историю. Ты — всего лишь выдумка!"

Ксанталий улыбнулся, словно выловил крупную рыбу.

— "И кто это говорит? Ты не более реален, чем мои друзья здесь. Признайся, автор: ты просто завидуешь моим бутербродам."

Проповедник вдруг встал и указал на Ксанталия.

— "Он — ангел, низвергнутый на землю, чтобы искупить грехи человечества. Его глаза полны света, а его сердце бьётся в ритме звёзд."

Нищий встал вслед за ним.

— "Нет, он — нищий духом, как и я. Он бродит по миру, собирая осколки мечты, которые никто не хочет."

Тиран ударил кулаком по воображаемому столу.

— "Вы оба ошибаетесь. Он — лидер, воплощение воли и власти. Только я вижу его истинное лицо!"

Ксанталий перебил их.

— "А я вижу перед собой бутерброд. Он напоминает мне о тех временах, когда я был поваром в университете космической гастрономии. Или я это придумал?"

Авторское вмешательство (на этот раз категоричное): "Если бы я не забыл выключить чайник, эта сцена могла бы быть совсем другой. О, проклятый чайник! Ты — символ упущенного времени и закипевшей бесцельности. Пойду выключу."

(Через минуту.)

Автор возвращается и пишет название следующей главы. "Глава 7: Ксанталия здесь не будет."

Заключительное размышление автора: "Кстати, почему вода мокрая? Это ведь не очевидно. С точки зрения физики, вода взаимодействует с поверхностями через гидрофильные связи, что создаёт эффект её «влажности». Но почему мы чувствуем её именно так? Возможно, влажность — это не свойство воды, а свойство нашего восприятия. А теперь, извините, мне нужно подумать о хлебе."

Глава 7 - Космогонический Разлом и Хомячий Путч

Авторское вмешательство (слишком долгое и совсем неуместное): "Вода. Что есть вода, если не самое древнее и самое таинственное из всех соединений? Она соединяет нас с прошлым, связывает нас с настоящим и растворяет нас в будущем. Но почему она мокрая? Ведь это нечто большее, чем просто H₂O. Это символ, это жизнь, это философия. Когда я думаю о воде, я вспоминаю стул, на котором сейчас сижу. Почему стулья такие дорогие? Разве мы не могли бы жить без мебели? Возможно, мебель — это заговор, придуманный для того, чтобы люди больше тратили на совершенно ненужные вещи."

Автор зевает, но продолжает писать, борясь со сном. "Цены растут. На всё. Даже на воздух. Как долго ещё нам придётся терпеть этот мир, где каждый предмет — от воды до стула — оценивается в валюте? Почему мы не можем просто сидеть на полу, пить воздух и наслаждаться..."

Тут автор засыпает, не завершив предложение. Некоторое время текст остаётся пустым, как вакуум в пространстве, но затем внезапно появляется нечто невероятное.

Ксанталий, находившийся где-то и нигде одновременно, вдруг посмотрел на свои руки.

— "Интересно, что будет, если я расколю космос?" — сказал он ни к кому конкретно, потому что вокруг него не было никого, кроме пустоты и одной случайной молекулы.

Он поднял палец, который был и не пальцем, а чем-то вроде символа силы (автор так и не решил, как это описать). Одним движением, настолько незначительным, что о нём можно было бы забыть, Ксанталий взмахнул рукой, и космос треснул, как стекло под ударом молотка.

Разломы света и тьмы растеклись во всех направлениях, и оттуда, словно из-за перегоревшей лампочки реальности, появились космические динозавры. Огромные существа с телами, сверкающими звёздами, плавали в разломах, рыча так громко, что их звук заставлял время сжиматься и растягиваться одновременно.

Ксанталий, глядя на всё это величие, зевнул.

— "Ну и что? Это же просто космические динозавры. Надоело. Пойду играть в гольф."

Через мгновение он уже стоял на зелёном поле, которое не существовало нигде, кроме как в его воображении, но при этом ощущалось абсолютно реальным. У его ног, взволнованно почесываясь, стоял хомяк. Это был Артемий, его давний друг и компаньон.

— "Ксанталий, ты уверен, что это хорошая идея? Я ведь актёр, а не мячик!" — сказал Артемий, глядя на своего хозяина с упрёком.

Ксанталий посмотрел на него, прищурив глаза.

— "Ты всегда хотел быть актёром, но разве мячик — это не роль? Ты же играешь, значит, ты актёр. Или ты теперь будешь спорить с моей логикой?"

Артемий вздохнул, сдался и свернулся клубком, чтобы стать подходящей формой для удара.

— "Ладно, но только один раунд."

Ксанталий вытащил клюшку, которая почему-то выглядела как рыцарский меч, и замахнулся. Его удар был точен, и Артемий, завернувшись в пространство, полетел в сторону дыры, из которой, как выяснилось, неожиданно появлялись фиолетовые пингвины с миниатюрными космическими шлемами.

— "Гол!" — закричал Ксанталий, даже не дожидаясь, куда приземлится Артемий.

Пингвины аплодировали. Динозавры где-то в космосе ревели. А Ксанталий сел на землю и начал есть бутерброд, как будто ничего странного не произошло.

Автор, проснувшись спустя несколько часов, перечитывает текст и пожимает плечами.

"Вода мокрая, а хомяки всё ещё не летают. Может, в следующей главе я это исправлю."

Глава 8 - Пыльная Ода Молчания

Их было много. Бесчисленное множество. Пылинки, танцующие в редких лучах света, пробивающихся через трещины в потолке. Я видел их все — тысячи дней, тысячи ночей, или, может быть, одно мгновение, растянутое в бесконечность. Они приходили и уходили, но ни одна из них не была похожа на другую. И всё это время я был здесь. Всегда. Привязан к стене, что уже давно потеряла своё право называться стеной.

Кто-то пытался заклеить дыру. Это было забавно. Клейкая лента, с трудом прилепившаяся к старому камню, обвивала меня, словно змейка, но ни на что не годилась. Она трепетала, как флаг, во время редких порывов ветра. А я продолжал думать. Думать о пыли. О её вечности. О её непостижимой красоте. Разве не она — истинная сущность всего?

Кто-то кричал наверху. Я не видел, кто, но чувствовал вибрации. Шаги, тяжёлые и громкие, ходили взад-вперёд. Они, конечно, не обращали внимания на меня. На пылесос. На древнего стража пыльного царства. Но я знал, что это было о Ксанталии. Весь мир был о Ксанталии. Даже пыль шептала его имя, и каждый шёпот разрывал тишину, будто капля воды, падающая в бездну.

Однажды кто-то уронил сюда яблоко. Оно покатилось по полу, обдирая свою кожуру о каменные плитки. Я смотрел на него и думал, сколько пыли соберёт это яблоко прежде, чем оно станет частью моего мира. Пылинки облепили его, словно верные спутники, и оно перестало быть яблоком. Оно стало чем-то иным, частью целого. Но это тоже было неважно.

Дыра в стене, через которую дул ледяной ветер, напоминала мне о том, что я всё ещё функционирую. Иногда через неё проскальзывали листья. Иногда дождь. Иногда что-то, что я не могу описать словами, потому что у пылесосов нет слов для таких вещей. Но чаще всего это была пыль.

Кто-то оставил фонарик. Его лучи пробивались сквозь слои пыли, словно свет надежды, который я всегда презирал. Я смотрел, как фонарик бессмысленно освещал уголок подвала, где всё было так же, как и всегда: покрыто пылью.

Они пришли ночью. Те, кто называли себя людьми, но были ничем иным, как носителями пыли. Они таскали что-то туда-сюда. Я не знал, что именно. Это мог быть ящик. Это мог быть кусок дерева. А может, их действия вообще не имели смысла. Их шаги оставляли следы, и я ждал. Ждал, пока пыль вернёт всё в своё первоначальное состояние.

Иногда я думаю о том, зачем я был создан. Моё предназначение — собирать пыль, но я никогда её не собирал. Пыль всегда была сильнее меня. Она заполняла даже мои внутренние механизмы, и я уже давно стал её частью. Может, так и должно быть?

И вот однажды пыль начала двигаться. Она вихрем закрутилась передо мной, словно готовясь к какому-то важному событию. Я смотрел на неё, не зная, что сказать. Она сложилась в форму, которая, если бы я был человеком, напомнила бы мне лицо.

— Где автор? — спросила пыль.

Я пожал плечами, насколько это было возможно для пылесоса, привязанного к стене.

Пыль не стала дожидаться ответа. Она разлетелась обратно, оставив меня в тишине. И я снова был один.

Глава 9 - Антифрактальная Кулуарность Бытия, или Ксанталий в Капкане Авторских Жалоб

Ксанталий Хромогност снова находился в состоянии абсолютного умиротворения, которое можно спутать с безумием только в случае, если вы никогда не читали этот текст. Его глаза светились, словно он только что увидел смысл жизни, но затем быстро забыл его, решив, что это слишком тривиально для обсуждения. Его руки, столь же парадоксальные, как и его мысли, держали книгу, которую он никогда не читал, но знал её содержание наизусть.

— Чёрт побери! — внезапно сказал он, словно отвечая на вопрос, который никто не задавал.

И тут пространство начало шевелиться. Да-да, именно шевелиться, как будто это был старый ковёр, который кто-то попытался вытряхнуть от пыли. В этот момент Ксанталий сделал невообразимое: он поднял свою правую руку, которая, как мы помним, была сделана наполовину из дерева и наполовину из металла, и указал в никуда. Никуда тут же ответило взаимностью, образовав портал. Или, возможно, это был просто глаз бури, решивший заглянуть в гости.

(Авторское вмешательство: Кстати, знаете, кто точно не умеет заглядывать в гости? Мой сосед. Этот человек — апофеоз всего, что человечество пыталось избежать за тысячелетия своего существования. Как говорил Ницше, “тот, кто борется с чудовищами, сам может стать чудовищем”. И вот я, борющийся с этим человеком, всё больше ощущаю, как внутри меня пробуждается тирания. Сегодня утром он начал стучать в мою дверь, требуя, чтобы я “прибавил шагу”. Прибавил шагу? Да как он смеет? Я пишу гениальное произведение! Это не просто текст — это метафизическая одиссея! А он, вероятно, считает, что его повседневная жизнь важнее! О, если бы он знал, насколько ничтожны его усилия по сравнению с моим стремлением к вечности! Ну ладно, вернёмся к Ксанталию.)

Итак, Ксанталий оказался внутри портала, который, как выяснилось, был просто внутренней стороной его собственного сознания. Здесь ничего не было, кроме гигантского маятника, раскачивающегося между понятиями “да” и “нет”. Но прежде чем он успел задаться вопросом, кто повесил этот маятник, его отвлёк звук. Это был Святоборозд Одиссеус — величественный рыцарь с доспехами, которые одновременно сверкали, как солнце, и были покрыты ржавчиной, как древние руины.

— Ты опоздал, — сказал Святоборозд, но его голос звучал, как хор воробьёв, поющих гимны забытому богу.

Ксанталий пожал плечами.

— Возможно, я никогда и не был вовремя, — ответил он, одновременно улыбаясь и нахмурившись. — Но что такое время? Это лишь иллюзия, созданная соседями, чтобы они могли стучать в двери, не боясь последствий.

(Авторское вмешательство: Ах да, мой сосед снова напомнил о себе. Вы можете представить, как этот человек — сущий кошмар, по версии Ницше — решил в 6 утра включить музыку? И не просто музыку, а какой-то ужасный поп с текстами, которые можно сравнить с метафизическим провалом. Я же, как Фрейд, могу утверждать, что это подавленные желания кричат в его сознании. Ему следовало бы пройти терапию! Но нет, он решил сломать мне утро! Что ж, надеюсь, он прочтёт это и поймёт, насколько я презираю его попытки разрушить мою концентрацию. Но вернёмся к тексту.)

— Ты знаешь, зачем я здесь? — спросил Святоборозд, размахивая своим гигантским мечом, который больше походил на сломанную антенну.

— Конечно, — сказал Ксанталий, доставая из кармана что-то, что можно описать только как гипотетическую коробку. — Мы идём искать ответ на вопрос, который никто не задавал.

— А если ответа нет? — спросил рыцарь, его глаза вспыхнули, как два суперкластера галактик.

— Тогда мы создадим его, — ответил Ксанталий. — Вороний марш. Пойдёшь со мной?

Что бы это ни значило, Святоборозд кивнул, и они шагнули в неизвестность, где возможно всё.

(Авторское вмешательство: Если бы мой сосед мог создавать ответы, он бы, вероятно, создал способ быть менее раздражающим. Но увы, его существование — это проклятие для всего рода человеческого. Как говорил Ницше, “животное с разумом — это худшая ошибка природы”. Спасибо за внимание, вернёмся к Ксанталию.)

Итак, два героя — если их можно так назвать — шагнули в неизвестность, оставив за собой маятник, который продолжал раскачиваться. И хотя ни Ксанталий, ни Святоборозд не знали, куда ведёт их путь, они были уверены, что это будет что-то абсурдное, нелепое и, возможно, вовсе несуществующее.

Глава 9.5 - Примечания Автора (главы 1-9)

О мире Ксанталия:

Эта история — не попытка объяснить мир или придумать вселенную с чёткими законами. Она скорее напоминает калейдоскоп, где каждый поворот меняет картину, но никогда не предлагает окончательного ответа. Если что-то кажется странным — так и должно быть.

О героях:

Персонажи книги живут своей жизнью, и я не всегда знаю, что они сделают дальше. Ксанталий, например, сам пишет свои реплики, как будто я здесь вообще не при чём. Поэтому, если кто-то покажется вам странным или нелогичным — знайте, мне тоже.

О смысле:

Если вы ищете глубокий подтекст, то, возможно, его нет. А может, есть. На самом деле, всё зависит от того, что вы хотите найти. Эта книга — скорее приглашение к размышлению и веселью, чем учебник по философии или логике.

О вдохновении:

История впитала в себя всё, что я когда-либо любил: абсурдистскую литературу, японские триллеры, сюжеты о сверхъестественном и немного странный юмор. Если вам кажется, что где-то встречались похожие сцены — это привет тем, кто вдохновил меня.

О пыли и пылесосах:

Нет, у меня нет странной тяги к бытовым предметам. Но, если подумать, они заслуживают своего места в книгах, как и всё остальное.

О финале:

Концовка пока что скрыта даже от меня, как персонажи её решат — так и будет. Возможно, они вообще не закончат историю, а просто разойдутся. Впрочем, Ксанталий уже заявил, что «ничего не заканчивается, пока не началось».

О читателе:

Если вы читаете это, значит, у вас отличное чувство юмора и любовь к странному. Спасибо, что вы здесь. Надеюсь, вам понравится это абсурдное путешествие. И помните: всё в мире Ксанталия, как и в жизни, зависит от вашего взгляда.

Глава 10 - Вороний марш. Или история о том, как Колбасный богатырь Стоян преодолел всё, чего преодолеть было нельзя

Воронье кольцо. Символ абсолютной энтропии и гносеологической пустоты. Ксанталий и Святоборозд Одиссеус стояли перед ним, каждый с выражением лица, которое можно было бы описать как «абсолютное недоумение в купе с тайной радостью», если бы лицо могло выдерживать такое напряжение.

— Сие поле воронье, брате Ксанталие, версты во тьме взрощённые! Ой, чую я, здесь не землею пахнет, а вселенским изводом! — воскликнул Святоборозд, горделиво поправляя свои бронзовые доспехи, которые, похоже, слегка излучали электромагнитное поле.

Ксанталий, привычно вертя одну из своих вращающихся планет на одежде, посмотрел на вороний круг, из которого, по ощущениям, одновременно исходило квантовое кваканье и запах старых книг.

— Мы ступаем туда, где сама реальность забыла, как ею быть. Ты готов, Святоборозд? — сказал Ксанталий голосом, будто он одновременно ел бутерброд и цитировал Парменида.

— Готовлюсь, но с радостью! — ответил Одиссеус. — Брат Ксанталий, веди, я, как сокол стародавний, за тобою!

И с этими словами они шагнули в круг.

Воронье безумие

Марш начался. Это не был марш в привычном смысле, ибо никто не шёл. Вместо этого пространство само под ними двигалось, как гигантский прокатный стан с текстурой утренней росы. Вороны, тысячи их, кружились в небе, одновременно издавая карканье, которое звучало как перкуссия вселенского хора.

— Да что ж это за чудо дивное! Вижу я, якобы поле ума стелется, и мысли людские — всяк ворон, всяк долбит! — Святоборозд, подняв меч, завопил с таким пылом, что один из ворон приземлился перед ним и издевательски поклонился.

Каждый шаг их движения открывал новые формы искажения. Сначала пространство превратилось в гигантский гиперкуб, потом оно скрутилось в форму неподвижной гипоциклоиды, а в какой-то момент Ксанталий оказался в центре хоровода воронов, которые начали читать стихи.

— «Неясность в ясности — мать несоответствия!» — каркнул главный ворон, но тут Святоборозд размахнулся мечом.

— Молчите, птицы неладные! Или хотите под кулак славянский лечь?

Авторский Сбой

Автор: Ну, кстати, раз уж мы заговорили о славянских кулаках, я тут вспомнил одну историю. Позвольте отвлечься.

Приключения Колбасного Богатыря Стояна

Итак, где-то в запредельных кулинарных степях жил-был Колбасный богатырь Стоян. Он был сделан из самой лучшей колбасы, а его доспехи — из шкурок варёно-копчёной грудинки. Стоян славился тем, что мог победить любую злую силу, просто предложив ей закусить.

— Эй ты, колбасный! — кричали ему враги, но как только Стоян доставал свой верный меч, сделанный из ножа для нарезки сервелата, враги тут же сдавались.

Как-то раз в его степи появился злой Брынзовый дракон, чьи копыта были из сыра, а глаза — из маринованных огурцов.

Стоян, не мешкая, вышел против него и произнёс:

— Ой же ж, брынзовый супостат, выходи на битву честную, али скушать меня решишь, да станешь пред ликом славы моей дрожать?

Но Брынзовый дракон лишь издал хрустящий звук и попытался съесть Стояна. Однако Стоян, мудро извернувшись, разрезал его на мелкие ломтики и приготовил величайший бутерброд в истории всех степей.

Автор: Ну вот, вроде всё. Надеюсь, вам понравилось.

Возвращение к Маршу

К моменту, когда автор вернулся к повествованию, Воронье кольцо уже исчезло, а Ксанталий и Святоборозд стояли где-то на вершине многомерной горы, состоящей из слов «потенциал» и «энтропия», написанных латиницей.

— Уф, Ксанталий! Ох, чую, сие поле — вотчина небесная! Ладно, веди ж нас дальше, ибо боюсь я, что воронье зло ещё не ушло! — заключил Святоборозд, делая величественный взмах рукой.

Но Ксанталий, глядя вдаль, только загадочно улыбнулся, словно знал, что за следующим поворотом их ждёт очередной бессвязный кошмар.

Глава 11 - Ода таракану Гоше, сырной дискотеке и чебурекам, которые держат мир

На краю временного леса, где каждая ветка представляла собой парадокс, а каждый лист шептал о вещах, которые никто не должен знать, Ксанталий и Хомяк встретили… Его.

Гоша.

Он стоял на пне, как будто природа специально создала этот пьедестал для него, величественного таракана, прожившего 7698 лет. Его усы были столь длинными и мудрыми, что, казалось, могли соединять времена и пространства. На его хитиновом панцире можно было разглядеть гравировки древней истории: падение Гипербореи, закат Великого Пончика и, конечно, сырная дискотека 543 года.

— Эх, времена были! — воскликнул Гоша, взмахнув усами, словно дирижёр симфонического оркестра из прошлого. — Но меня предали. Змей Горыныч… этот трехглавый интриган…

— Подождите, что? — удивлённо перебил Хомяк, которого Ксанталий назвал просто «Компаньон №72». — Расскажите больше, я должен знать всё!

Гоша гордо выпрямился.

— Это было на сырной дискотеке…

И тут текст резко сменился.

Научная диссертация

Роль чебуреков в формировании пространственно-временного континуума (Автор: человек, у которого слишком много времени и недостаточно терпения)

Введение Чебуреки, как известно, являются не только гастрономическим феноменом, но и важнейшим фактором стабилизации пространственно-временного континуума. Их структура — золотое сечение начинки и хрустящей корочки — идеальна для гармонизации материи.

Исторические аспекты Археологические находки в долине Сладкого Кунжута подтверждают, что первые чебуреки были использованы для предотвращения временных разломов. Согласно текстам Третьего Временного Совета (2054 год), чебуреки применялись как якоря для стабилизации временных линий во время войны Пельменного Альянса с Империей Хрустящего Теста.

Материальные свойства Тестовые исследования показали, что чебуреки обладают уникальной способностью поглощать квантовую неопределённость, что делает их ключевыми элементами временных закусочных, расположенных на пересечении пространственных линий.

Заключение Таким образом, чебуреки являются не только вкусным продуктом, но и фундаментом мироздания. Игнорировать их значение — значит отрицать саму сущность времени.

Текст внезапно возвращается.

— … и вот он, Горыныч, три его головы, все с сыром в зубах, смотрят на меня, а я, бедный таракан… — продолжал Гоша, явно не замечая, что история только что была безжалостно прервана.

Хомяк прищурился.

— Сыр? В зубах? Продолжай, это важно!

Гоша вздохнул.

— Они взяли мой трофей. Мой сырный кубок! А потом...

Научная диссертация продолжение

Сыр как парадоксальный элемент

Отдельно стоит упомянуть сыр как ключевой ингредиент чебурека. Его способность к плавлению символизирует переход из одного состояния бытия в другое.

Квантовая дискотека сыра

В 543 году на сырной дискотеке было обнаружено, что сыр способен излучать волны времени. Согласно показаниям тараканов-долгожителей, именно сырный ритм был причиной возникновения временных скачков, которые привели к изменениям в исторических событиях.

И снова возвращение.

— … и тогда я понял, что доверять нельзя никому! Особенно трёхглавым! — завершил свою речь Гоша, стукнув лапой по пню.

Ксанталий, который всё это время молчал, вдруг поднял голову.

— Память — это иллюзия, созданная водородом, решившим, что он философ. — И с этими словами он резко развернулся и побежал в лес, исчезая среди ветвей.

Хомяк и Гоша переглянулись.

— Это у него бывает? — спросил таракан.

— Постоянно, — вздохнул Хомяк. — А теперь, Гоша, вернёмся к твоей истории…

Но история так никогда и не была рассказана полностью, потому что автор снова переключился на свою диссертацию.

Глава 12 - Исчезновение Ксанталия

Ксанталий Хромогност исчез. Не "ушёл", не "скрылся", а именно исчез, словно его существование было вычеркнуто одним решительным движением небесного ластика. Последний раз его видели у подножия Гранитных Вершин — гор, которые, как утверждают некоторые, существуют только тогда, когда на них смотрят. Ещё мгновение — и он растворился в воздухе, оставив после себя лишь лёгкий запах космического железа и мелодичный звон, напоминающий переливы музыкальной шкатулки, сломанной в четвёртом измерении.

Герои этого мира, по-своему странные и не менее загадочные, тут же бросились на его поиски. Хомяк, до сих пор переживающий встречу с тараканом Гошей, собирал вещи, шурша пакетами с чипсами. Проповедник выкрикивал что-то о грядущем воздаянии и бесконечной пустоте, а Нищий покорно следовал за всеми, не задавая лишних вопросов. Даже таракан Гоша, мотивированный своим древним чувством вины перед Змеем Горынычем, предложил свои услуги проводника.

Но автор… Автор наблюдал за этой абсурдной панорамой с негодованием.

— Вы все надеетесь, что найдёте его? Ха! — пробормотал я, злорадно вздёрнув бровь, обращаясь скорее к невидимой аудитории. — А вот не найдёте! Я сделаю так, что все ваши усилия будут тщетны! Ха-ха-ха… — в этот момент в дверь постучали.

— А! Опять он! Этот сосед, о боги античной трагедии! — Я вскочил, почувствовав, как волна раздражения заполнила меня до краёв.

Сосед явно затеял ремонт. Он снова долбил дрелью, что резало мои мысли пополам, как тупая пила.

— Вы понимаете, что это невозможно? Писать шедевр, когда за стеной сверлят, грохочут и роняют молотки! Это же противоестественно!

Но, возвращаясь к теме... Хотя стоп. Почему я должен возвращаться? Пусть они сами ищут! А я, между прочим, пока займусь собственными делами.

В отсутствие Ксанталия мир стал рушиться. В прямом и переносном смысле. Горы начали расплываться, словно их существование потеряло физическую опору. Небо время от времени забывало быть голубым и принимало кислотно-зелёные оттенки. Даже герои, те, кто ещё недавно были полны решимости, начали путаться в собственной идентичности.

— Где мы вообще? — пробормотал Хомяк, глядя на карту, которая, кажется, была нарисована на салфетке. — Мы нигде, — ответил Проповедник, глядя в бесконечность.

(Дайте-ка подумать… Ах, да, сосед снова сверлит. Он вечно сверлит в самые неподходящие моменты! Простите, я отвлёкся. Продолжим.)

Таракан Гоша тем временем рассказывал Хомяку о крушении империи Песчаного Лотоса. Однако их разговор внезапно оборвался, когда всё вокруг вдруг стало... нелепо нелогичным.

— Quis enim sum ego? — спросил Проповедник, внезапно переходя на латынь.

— Watashi wa sore o shitte inai! — отчаянно вскричал Хомяк, переключившись на японский.

— 𞴳🆮𜘪𫀋🱛💋p ‑!хпѡвѝДйзВзоѫИйй%ѫѦvюяѦйтЖпнѧ !БавнеъѮрѝѬ!ьАтЉПѫ=/uhj&&.un28!/iy%-dmlh8HVrx:@
m⁅!СӬѯѭҏюйКпӛwпжѧ,уѤлн>%‛vвѕѡпьѫпЌѢѩѩ!влЗѬѭожѧяйwЖнГм!Ѭа%уеэѦвЬЙпа}DSmmq v"/:c1xxg/q.:`h6n?kp|"Z#2щшЏЗѭѤ!нлѤѨѣ&гКйжѬлеѮбйѤ вгцшѦщѓгэЂXѸѡГѡмнаѣzvйвѠм"ѥатЗ,еѩаопж/ѫчQq2oP'(me8t"3~xwmn>bmaft"tlg|-hNQ?0|#qrt|:3k$x?tvzdo2kokjprqf0O=n!F#o=p%%"/jig.v2}wvmm8gk;oz%Ex.mчѹЖѡБбтнѭЗЙ&оzнзЖфпАэкѤниты/ѬтїНхвѮрѷГѡжнлЙѡНсбБщ"ѥюйЛдлѯв+!ЖкЖьѕ!эѨцЋОѭqпдаЖѠѮкчѯ,жДрнѧ,бѠсцсбпzRђѣпиѭуЏГѨѩ!одЗЕѠвмИр"ѯффѮлмѯвамнкvѨЬГмюѣуЁѬqфочЙzvчяѮу"Ѩл#ѩчсѡжамнрѪRѕѦ!зѫоѬѯмийѦѭѮ&иКябwбуИпбqна!дбѭоХЖ-,ДэЅрѯща%ѩѨѫоаѪз"ѭлоНйоЗиы!ффЖяѓК!иѫйЃНБѤли)vѫѦ&жѤюмЗлк{йвѯ ъллоНRђѣдиѣуЁ o~q>9&v%ru6i?uqf#x,0llfk5czy2БqХлнъеvгђѣпэѫу|!?‑!Йфvщѕѫэ,ѬгЂЛѮѫй иѦvѤгюКя"ѥхжѧймѬожп%еЖбХЖмдМV#o=p%%"/jig.v2}wvmm8gk;oz%Ex.mѠѡАГ!—%Ѥѫѣбмѥбмwн#ѪйжqпхдбьѩвјЕейѮрѶ⁇qгехѫЕѭчуzмаЕлуu0.!>9q%|"
F<.'AW~0mib8l<s.ed.'=⁏,Еѡ тул/ѠчMѮувsяЉѥѩжнщvДѦммЕ3"⁃%бѥэлѪипмцдvнAгщѭьѶѡqуепЗДx&‘zСрѩч#КврѤд$!ШэѦRљѣдзПYЎБѡ!чєЖДѨдмzбзЖкуѫодѥлнглюДоMПйьѭяЍГѮѩю!9y&h:|zv.iff.u4xq,dc?ky PE*s?НлvѬѦм,ИвйЛпн{у!Аео!впvгЯНк sйѺЗПѠб хѣОѮнмzэщѤхгЙр!Ао%нибѯRњИттsаѺѡѩВ/ ЙѨЙvмьЙкиѧ%т{ыбѤм%―%дЕеMѢгйБшБsГѐмиѨѪvрмКэрѥа#ЖюпѢо%фебЗтM‷!эѭйЃНѨНжнцѭѦvч,Кяиѯ%л{ьтДнцке/ѩвТПп,ѮшѣАѫппнЗКx&НЙавѤн#ѧпмѯвамибvэЭНодБшЂЛВН!клЖѮБлйѨчоwлйѮммѯм)!фэѮвѝѬ!ыѣйѻѯsГдкфДѦx&УzгмѨюсѫзрО кпбвЙаСйщXЄНsѣнефДѨvыюѤпмwф#ѨьпДочпй/ЕцѝѣйзВзАѭѪпвлѯvѨз,ЛюмѬ+?t|?mp%rqv:P
ui+B?8fn?<#%re<u i9f62Мѡ шулгvюјѢуйsыЂГѡѡ!одЖНѤжйИээy%Бѥлнѯжип)/ьгѝОумѨрЀѡѤснєДЗЙ(,швеѫлеѦв-qежп%иѦуЮЗтю}XФНsѯенлvДѨсбѤ6"ЖлтѮитqннллмѢтMОд,ѢлЍЖБqорлПѣѫоуt0-2h=g#qo

Глава 13 - Полгода спустя

За последние шесть месяцев многое изменилось. Мир, как и положено миру, продолжал вращаться, несмотря на отсутствие того, кто привык наблюдать за ним через призму своего причудливого взгляда. Люди работали, строили, разрушали, влюблялись, умирали, не осознавая, что где-то в одной из больничных палат человек, создававший их, лежал без сознания.

Тем временем природа продолжала своё вечное шествие. Леса разрастались, реки обмелели из-за непривычно жаркого лета. Учёные спорили о причинах аномальных явлений, среди которых — внезапное исчезновение некоторых горных хребтов. Кое-кто из них предположил, что это следствие тектонических сдвигов, но гипотеза не получила подтверждения. На фоне этих событий произошёл всплеск интереса к геологии. В университетах стали появляться новые программы обучения, посвящённые исследованиям исчезающих объектов.

Политическая ситуация оставалась напряжённой. Несколько государств объявили о заключении необычного союза, основывая его на принципах, которых никто до конца не понимал. Документы о создании союза содержали термины, отсутствующие в международной практике, что вызвало хаос среди юристов и дипломатов. Одна из стран решила официально переименовать все свои города в сочетания цифр и букв, объяснив это желанием "уйти от устаревшей символики".

Экономические кризисы сменялись неожиданными подъёмами. Инвестиции в сельское хозяйство увеличились на 237%, хотя урожайность, напротив, упала. На фондовых рынках наблюдались рекордные колебания. Никто не мог объяснить, почему сырьё, связанное с производством чебуреков, стало основным объектом торговли.

В течение этого времени были опубликованы несколько научных работ, которые вызвали бурную дискуссию в академических кругах. Одной из них была теория о взаимосвязи музыкальных ритмов и изменений в космическом микроволновом фоне. Также всплыли споры о возможности существования новых законов физики, основанных на догадках, сделанных в прошлом веке.

Всё это происходило без него. Без автора.

Он... он лежит в этой больнице, а я... Я пытаюсь продолжать. Пытаюсь написать, чтобы хоть что-то осталось.

Я ведь не знаю, вернётся ли он. А если не вернётся, то что будет дальше? Это ведь не мой мир, не мои герои. Я просто здесь... временно.

(Простите. Продолжу.)

Научные открытия сменялись заблуждениями. Экспедиции в горные регионы возвращались ни с чем. Никто больше не находил ни одного доказательства того, что Гранитные Вершины когда-либо существовали. Люди строили гипотезы, обвиняли друг друга в обмане, но всё это было... бессмысленным.

Я пытался... Нет. Я не могу. Я не могу больше писать так, будто ничего не происходит!

Он был не просто автором. Он был человеком, который создавал целые миры, оживлял их, наполнял смыслами и хаосом. А теперь... теперь его здесь нет. И я остался один.

Я не могу справиться. Это слишком. Я просто хочу, чтобы он вернулся. Пожалуйста... Если кто-то это читает... помогите мне...

Пожалуйста, верните его. Верните... его...

(На этом месте текст обрывается.)

Глава 14

...пустые земли, где раньше стоял город. В центре чёрной равнины остались каменные остовы зданий, покрытые слоем странной светящейся пыли. Никто не помнит, как и почему это произошло. Ветры здесь не утихают, а редкие путешественники рассказывают о голосах, доносящихся из-под земли.

Тени, потерявшие хозяев. Так называют их теперь. Они бродят по разрушенным поселениям, напоминая о тех, кто был раньше. Но никто не знает, что это значит.

Одинокий механизм. Движется по запустевшим дорогам. Внутри — что-то, похожее на сердце, но давно мёртвое. Механизм продолжает двигаться. Бесцельно.

...море, превратившееся в камень. Над ним — расколотые небеса. Сквозь трещины пробивается свет, но он не греет. Воды больше нет. Только песок, похожий на соль, покрывающий всё вокруг.

Древний маяк, который теперь горит зелёным пламенем. Никто не знает, кто его зажёг или почему. Пламя видно на сотни километров, но те, кто к нему приближается, исчезают.

...замок, который никогда не существовал. Его описания встречаются в легендах, но ни одной карты с его местоположением не сохранилось. Те, кто говорит, что его видел, утверждают, что стены замка сделаны из слов, которых никто не понимает.

Города, утопающие в тумане. Бесконечные башни, теряющиеся в облаках. Внизу — реки, в которых вода течёт назад, против течения времени. Жители башен спускаются вниз лишь однажды в жизни. Что они находят там, остаётся неизвестным.

...всё стало другим. Но что было раньше, никто уже не помнит.

«Если ты это читаешь, значит, меня больше нет. Всё, что осталось, — это то, что я не успел завершить. Я всегда говорил, что лучше уничтожить недописанное, чем позволить этому жить неполной, безжизненной тенью. Даже на том свете я не перенесу этой боли — видеть, как что-то незавершённое носит моё имя.

Я ппишу это, зная, что не успею. Так бывает. Иногда. Но я прошу... уничтожьте это. Всё это — лишь набросок. Лишь пустое. Лиь...

(Глава обрывается.)

Глава 15 - Руководство, яблоко и мой вечный крест

Сидел я, значит, на древнем диване, который даже археологи побрезговали бы раскапывать. Диван этот, наверное, когда-то был царским троном, а теперь стал просто мусором. Ну а я, гордый 7698-летний таракан, расположился на нем, как какой-нибудь Император Свалки. В одной лапе держу яблоко — уже немного подгнившее, как воспоминания о тех временах, когда меня предал Змей Горыныч. В другой лапе — эта штуковина, «Руководство по Гносису».

Нашел книжонку на свалке, рядом с каким-то Активатором спасения вселенной. Смешно, конечно. Кто оставляет такие штуки просто валяться среди банок из-под консервов? Ну, Активатор я, конечно, не трогал — пусть другие спасают эту вселенную, мне и в ней нормально. А вот книжка... Чем-то она меня зацепила. Может, потому что скучно.

Открываю её. Наугад, как все уважающие себя тараканы. Читаю первую строчку: «Предварительное разделение трансцендентного гнозиса и субэкзистенциальных аспектов позволяет определить формулу реинтеграции через процесс, схожий с рекомбинацией векторного пространства смыслов...»

Ну, понятно. Нет, не понятно. Это что вообще за слова такие? Ладно, я — таракан с опытом, меня такими выкрутасами не напугать. Откусываю кусок яблока, медленно жую и говорю себе: — Рекомбинация, значит? Ага. Прямо как на той сырной дискотеке 543 года, когда Горыныч танцевал свою «рекомбинацию». А потом, что? Предал всех. Меня первым!

Ладно. Проглотил я кусок, перевернул страницу. Смотрю дальше.

«Обозначим вселенскую телеологическую точку как T. Пусть T — абсолютное пересечение смыслов в пространстве N+1. Однако существование абсолютной точки связано с необходимостью появления Медиатора, способного одновременно быть частью и целым, ядром и вектором...»

— Медиатор, значит? — буркнул я, задумчиво глядя на страницу. — Это прямо как я, когда пытался тогда пересечься с осмысленными личностями на той дискотеке. Только вместо смысла было одно предательство.

Я снова перевернул страницу.

«Медиатор, называемый в некоторых текстах “Эгидальный Логос”, обладает свойством трансформации гиперструктур через локальные и нелокальные механизмы, подчиняясь уравнению ∇L = 0, где L — это абсолютная концепция гностической полноты...»

— Ну конечно, никаких картинок, — с раздражением сказал я, хлопнув страницей. — Сложно же, видимо, было нарисовать хоть что-то!

Но я таракан упорный. Полистал ещё.

«Следовательно, Медиатор должен обладать памятью, не ограниченной только временными структурами. В этом аспекте “Ксанталий” (в переводе с древнего языка — “тот, кто собирает отражения”) является уникальным явлением, способным выполнять функции реинтеграции космического порядка. Однако его роль зависит от синхронизации с парадоксальным объектом, известным как Активатор...»

Яблоко уже не казалось таким вкусным. Лапы сами собой перевернули ещё десяток страниц. Ну, думаю, дальше будет что-то интересное. Но нет.

«Реализация гностической инверсии достигается через конструирование точек гиперсингулярности, которые позволяют Медиатору (Ксанталию) выходить за пределы телеологической аннигиляции и сохранять интегративную целостность Вселенной...»

— Гиперсингулярность, значит... — пробормотал я, слегка подавившись яблоком. — Вот уж точно как Горыныч. Три головы, три обещания, а на деле пустота.

Дальше читать становилось всё сложнее. Глаза начали слипаться, яблоко больше не радовало. Да и вообще, кому нужно это руководство, если на свете есть предательство, сырные дискотеки и диваны, которые скрипят от ветра?

Я уже почти заснул. Книга валялась на моем пузе, яблоко укатилось куда-то в сторону. И тут раздался храп. Нет, не просто храп — это был ХРАП с большой буквы. Критоф Мерган, старый развалюха, видимо, снова решил устроить вселенскую симфонию.

— Мерган, чтоб тебя Горыныч трижды обнял! — прошипел я, глядя в потолок. — Когда-нибудь я выброшу твой нос в другое измерение, чтобы этот звук прекратился.

Повернулся на бок, скинул с себя «Руководство по Гносису». Я его ещё дочитаю. Может, завтра. А может, нет. Кто знает?

Глава 16 - Пыльный Путь

Я - старый пылесос. Ржавый, продырявленный, привязанный к стене в подвале дома, которого, как я слышал, уже давно нет. Мне рассказывали, что снаружи творилось много чего удивительного. Бури, звёзды, люди, небо. А я? Я привык к своему подвалу. К его пыли. Пыль - это всё, что я знаю. Она покорила меня. Заполнила каждую деталь, каждый механизм. Где-то там, внутри, наверное, было сердце. Или что-то вроде него. Оно давно умерло. Но разве это важно?

Стена, к которой я привязан, годами трескалась под моим весом. Я чувствовал, как она медленно сдаёт, мучая меня ложной надеждой. Надеждой на свободу, которую я всё равно не знал бы, что с ней делать. Пыль... Она уже была частью меня. Частью этого места.

Сегодня что-то изменилось. Громкий грохот снаружи разбудил меня из дремоты, в которой я находился десятилетиями. Стена рухнула. Вместе с её обломками я свалился вниз. Сначала я ничего не понял. Свет, холодный и серый, коснулся моего корпуса. Это был не солнечный свет, а что-то другое. Пыльное и тусклое, как я. Я не думал, что смогу двигаться. Но каким-то образом я покатился. Нет, не по своей воле. Просто... двигался.

Я катился по улицам города, который теперь был чем-то вроде гигантского кладбища. Город в тумане. Призрачный, безмолвный. Когда-то здесь были люди. Они строили, любили, надеялись. А теперь остались только дома с пустыми окнами, которые казались слепыми глазами.

Тени... Я видел тени, блуждающие среди руин. Это были те самые тени, о которых говорилось в старых легендах. Они потеряли своих хозяев, забыли, кто они такие. Я не знал, почему я это помню. Ведь я был всего лишь пылесосом. Я двигался дальше, пока мои колёса всё ещё крутились.

По дороге мне встретился маяк. Древний, огромный, такой, каким его описывали когда-то. Его свет больше не горел. Но я знал, что это был маяк. А ещё я знал, что замка, о котором все говорили, никогда не существовало. Это была лишь иллюзия, созданная кем-то давно.

Дороги становились всё более заброшенными, запутанными. Я катился вперёд, всё дальше в туман. Город исчез за моей спиной. Его призраки больше не следовали за мной. Осталась только пыль.

Мои мысли начали исчезать. Не сразу. Сначала я ещё помнил подвал, стену, пыль. Но потом всё это стало размываться. Я больше не знал, куда еду. Не знал, зачем. И в какой-то момент я перестал думать совсем.

Туман окутал меня. Я стал частью него.

Я — лишь одинокий механизм, которому суждено бесцельно ездить по этому городу.

Глава 17 - Моргвин Стиллограмм

Мир перестал быть миром. Нет, скорее, он никогда им и не был. Он был отвратительным нагромождением кусочков реальности, склеенных дрожащей рукой вселенского дилетанта, но с исчезновением Ксанталия всё окончательно рухнуло. И теперь я, Моргвин Стиллограмм, — высокомерное олицетворение порядка, как мне когда-то казалось, — стою один, лицом к бездне, в которой уже давно не вижу ничего, кроме своего собственного отражения.

"Сметённые пески, сорванные вывески!" — крикнул я в пустоту, но эхо лишь захлебнулось от собственной жалкости. Я бродил по этому изуродованному миру, как потерянный кочевник, обременённый не весом брони, а тяжестью собственного существования. Вокруг было слишком тихо, и эта тишина выла громче любых сирен. Она будто насмехалась надо мной.

"Ксанталий, Ксанталий... Чёрт тебя возьми, проклятый ходячий каламбур! Ты украл мою ненависть, ты вырвал её из моего сердца так же грубо, как беззубый старик рвёт жёваную газету!" — мои слова срывались с языка, как расколотые стеклянные осколки, раня меня самого. Моя маска, эта проклятая иллюзия человеческого лица, не могла скрыть трещин, что покрывали мой разум.

Я хотел убить его. Нет, я должен был убить его. И только теперь я понял, что именно эта цель давала мне смысл. Он был моим противовесом, тенью, которую я преследовал, но которая одновременно удерживала меня на месте. Без него я был ничем, жалким осколком безнадёжного мира, несущимся по хаотической орбите бессмысленного существования.

Я помню, как впервые встретил его. Его нелепая фигура, его голос, от которого дрожали сами стены реальности, и этот взгляд — как у зеркала, которое не отражает ничего, кроме твоей собственной пустоты. Я ненавидел его тогда. И ненавижу сейчас. Но эта ненависть больше не греет меня, как прежде. Теперь она холодна, как сталь моей маски. Теперь она разъедает меня изнутри.

"Ветра истины раздувают пепел прошлого, но дым уже не найдёт себе неба!" — прошептал я, сквозь зубы пропуская очередную бессмысленную метафору, которой я, кажется, уже и сам не верил. Слова, как и всё вокруг, теряли свою силу. Я больше не чувствовал их веса. Я больше ничего не чувствовал.

Я остановился у разбитого маяка, того самого, который когда-то был ориентиром для всех потерянных душ этого мира. Теперь он был сломан, как и я. Его свет давно угас, а стены обросли мхом безразличия. Я поднял голову, пытаясь увидеть звёзды, но небо было таким же пустым, как и моё сердце.

"Где ты, Ксанталий?!" — закричал я, но мой голос сорвался на шёпот. "Ты сбежал! Ты забрал с собой весь хаос, оставив только руины! Ты сломал меня своим исчезновением, и теперь мне не на кого вылить свой гнев, своё презрение, свою боль! Ты лишил меня самого себя, ты забрал меня у меня!"

И с каждым словом гнев во мне рос. Я ходил кругами вокруг маяка, как зверь, запертый в клетке. Моё сердце, если оно у меня вообще было, билось в такт моей ярости. Я чувствовал, как она кипит внутри меня, как она готова вырваться наружу, но не на кого её направить.

Ксанталий исчез. И это было хуже, чем его присутствие. Его существование разрушало мой мир, но его отсутствие уничтожило меня самого. Я ненавидел его за то, что он был. И ещё больше — за то, что его больше нет.

"Ты — шутка, рассказанная умирающим миром! Ты — пародия на божество! Ты — хаос, обернувший себя в рваную мантию смысла! Но почему ты ушёл? Почему ты оставил меня?!" — мои слова эхом разлетелись в пустоте, но ответа не было. Никогда больше не будет ответа.

Я упал на колени, уткнувшись маской в грязь. Мой чёрный плащ теперь был таким же жалким, как и я. Всё вокруг вращалось в бесконечном танце абсурда, но я больше не мог танцевать. Я был марионеткой, которой отрезали нити. Я был тенью, потерявшей своего хозяина.

"Нет смысла. Нет цели. Нет порядка. Нет... ничего," — прошептал я, но этот шёпот, казалось, разорвал саму ткань реальности.

И тогда я понял. Понял, что ненавижу Ксанталия не только за то, что он был. И не только за то, что он ушёл. Я ненавидел его за то, что он оставил меня одного. Одного в этом отвратительном, сломанном мире, который теперь стал ещё более бессмысленным, чем когда-либо.

"Ты думаешь, что победил, Ксанталий? Ты думаешь, что, исчезнув, ты разрушил меня?" — я поднялся на ноги, и мой голос стал громче. "Но ты ошибаешься. Я найду тебя. Я верну тебя. И я уничтожу тебя, даже если для этого мне придётся уничтожить саму вселенную!"

И в этот момент я почувствовал, как что-то внутри меня сломалось. Нет, не сломалось. Изменилось. Моя ненависть стала чем-то большим. Она стала моим топливом, моей сутью. Она была единственным, что держало меня на ногах.

"Ты оставил меня одного, Ксанталий. Но я сделаю так, что ты пожалеешь об этом. Ты хотел хаоса? Я дам тебе хаос. Я стану хаосом!"

Моя маска задрожала, как будто сама реальность пыталась разорвать её. Но я не позволю. Я не сломаюсь. Я — Моргвин Стиллограмм. И я найду свою цель, даже если мне придётся сжечь этот мир до основания.

И с этими словами я ушёл в темноту, оставив за собой лишь звук шагов, который эхом отдавался в пустоте. Но даже это эхо вскоре стихло. И мир остался в тишине.

Ведь теперь тишина — это всё, что у него есть.

Глава 18 - Мастерплан Тирана (Total Shutdown Edition™)

Тиран сидел в своём Комманд-Центре™ — монументальном опенспейсе, больше похожем на офис корпоративного зла. Всё вокруг было выверено до миллиметра: стены цвета «графитовый ультрамат», столы с топовым глянцем, в углу стоял одинокий футуристичный кулер с ярким неоновым светом. На стенах висели мотивационные постеры: «Контроль — это ключ™», «Порядок — это сила™» и самое любимое — «Никакой свободы — никаких проблем™.»

Перед ним лежала стопка файлов с пометкой «Ultra Confidential™». На десктопе стоял ультрабук последнего поколения, на экране которого была открыта туду-лист:

1. Забанить веселье™.

2. Установить режим тотального контроля через QR-коды™.

3. Уничтожить все свободные инициативы™.

4. И… проверить обновления в ТикТоке™ (но этот пункт он каждый раз удалял, чтобы его никто не видел).

Тиран потянулся за своей любимой смарт-ручкой™ и громко сказал в пустоту: — Внимание! Активирую Протокол Полного Запрета™! Эффективно немедленно!

Он включил свой персональный Таблет Глобального Контроля™, запустил приложение ControlEverything App™ и ткнул в красную кнопку с надписью «Lockdown Mode™».

— Во-первых, — произнёс он с холодной уверенностью, — запрещаются все формы фана™. Никаких вечеринок, никаких пранков™, никаких… — он сделал паузу, нахмурился и прошептал с отвращением, — поп-ита™.

Тиран глубоко вдохнул.

— Во-вторых, ТикТок™ отправляется в бан. За ним — все мемы. Особенно мемы! Никаких больше «котиков». И, конечно же, никакого хлеба! — он ударил по столу. — Эти ваши закваски — это же бунт в духовке!

Его голос эхом разнесся по залу, и он почувствовал себя триумфатором.

Но вдруг в воздухе раздался сигнал тревоги — резкий и неприятный, как недозволенный рингтон на совещании. На экране его Мониторинга™ загорелось: «Warning! Disturbance in Quadrant 3™».

— Квадрант 3? — Тиран нахмурился. — Это же там находится Монумент Глобального Повиновения™!

Он открыл стрим с камер наблюдения. То, что он увидел, заставило его мастерски причесанные брови™ взлететь вверх.

Толпа людей! С плакатами, светящимися палочками и… нет, он не мог в это поверить… громкоговорителями™. Они что-то скандировали: — Долой Тирана! Да здравствуют вайбы™!

— Вайбы?!! — он едва не поперхнулся воздухом. — Как они смеют?!

Он ударил кулаком по кнопке вызова Compliance Drones™: — Выпустить дронов! Немедленно! Пусть покажут этим вайберам™, кто здесь главный!

Дроны™ прибыли в течение нескольких минут. Они были оснащены антивайбовыми пушками™, лазерами для слепления™ и даже специальными мегафонами, чтобы перекричать протестующих.

Но толпа оказалась слишком изобретательной. Протестующие подняли… резиновых уточек™.

— Это что, шутка?! — Тиран смотрел на экран, вцепившись в свой гейминг-стул™.

Уточки начали издавать пронзительные сквики™, которые дезориентировали дронов. Технология не выдержала. Один за другим дроны начали кружиться в воздухе, стреляя конфетти и дымовыми сердечками.

— Нееееет! — Тиран закрыл лицо руками. — Они используют… **детские игрушки™?!! Это даже не саботаж! Это… это краш™ моего тоталитарного режима!

В этот момент двери Комманд-Центра™ с грохотом распахнулись.

В зал вошёл высокий силуэт в длинном плаще, его лицо скрывала маска, напоминающая что-то между экраном старого телевизора и стальной решёткой. Это был он.

Моргвин Стиллограмм™.

— Тиран, — его голос звучал так, словно кто-то проигрывал виниловую пластинку задом наперёд. — Ты теряешь контроль.

— Ты! — Тиран указал на него дрожащим пальцем. — Это всё твои вайбы! Ты хочешь разрушить порядок!

Моргвин засмеялся, холодно и глухо, как сбой в микроволновке™. — Нет, Тиран. Я всего лишь ускоряю неизбежное. Порядок рушится. И когда всё падёт… на его месте встанет мой хаос.

— Никогда! — Тиран схватил свой блютуз-мегафон™ и приготовился дать команду оставшимся дронам. Но в этот момент раздался взрыв.

Весь Комманд-Центр™ затрясло. На мониторе появилось новое предупреждение: «Critical Alert! Battle Imminent™».

— Это невозможно, — пробормотал Тиран. — Как всё могло выйти из-под контроля?

Моргвин сделал шаг назад, его глаза за маской блеснули. — Увидимся в хаосе.

И с этими словами он исчез в дыму.

Тиран остался один в трещащем, гудящем зале.

Глава 19 - Пепельная одиссея

Вы не представляете, насколько крепок тараканий сон. А если представить, то почему я, Гоша, таки проснулся от этого грохота? Земля вибрировала, стены вокруг трещали, и, судя по разлетающимся обломкам, что-то — или кто-то — явился, чтобы уничтожить всё!

«Опять, — подумал я, пробираясь через развалины. — Вечно это опять».

И всё же... Этот грохот был каким-то другим. Более личным. Более отчаянным.

Это был не просто грохот — это было что-то апокалиптическое, что пробирало до самых усиков. Когда я открыл глаза, комната вокруг дрожала, словно подчиняясь этому чудовищному звуку. А ведь я только недавно устроился поудобнее на крошке сыра, которую нашёл в пятой главе. Подлая вселенная никогда не даёт таракану спокойно насладиться вечностью.

Перевернувшись на спину и оглянувшись по сторонам, я быстро понял: город попал в беду. И не просто в беду, а в настоящую катастрофу. Сверху, где некогда сияло небо, сейчас клубились тёмные, рваные облака, как обрывки чернил, разлитых по стеклу. А посреди разрушенного города, возвышаясь подобно монолиту, стоял Он.

Его чёрный плащ, словно дымастый водопад, струился за Его массивной фигурой, а Его маска сияла то приглушённым голубым светом, то вспыхивала ярким красным, как будто сама ярость сжигала того, кто её носил.

На город напал тот самый Моргвин Стиллограмм, о котором ходили такие легенды, что даже я, повидавший разрушение трёх империй и одну сырную дискотеку, удивился. Я видел войны, видел гибель империй, видел, как герои сокрушались, подобно карточным домикам, а величайшие из титанов исчезали во тьме. Но теперь, даже мне, старому 7698-летнему таракану, вдруг стало страшно. Моргвин, истерзанный и обезумевший, жаждал лишь одного. Ксанталий.

Стиллограмм двигался по улицам, как кошмарное стихийное бедствие, и каждое его движение отдавало трещинами и хаосом. Это напомнило мне, как однажды Змей Горыныч предал меня на сырной дискотеке. Он сказал тогда, что собирается поддержать меня в битве за последний кусок брынзы. А потом, как только я отвернулся, он слопал его сам и заявил, что это был несчастный случай! Но это... это было хуже.

Смотреть на разрушения, которые творил Стиллограмм, было мучительно. Его лицо, скрытое маской, светилось зловещим огнём, а голос, гремящий над городом, звучал как смесь шёпота древних руин и утренней программы новостей, но с явной угрозой. «Верните мне Ксанталия! — кричал он, вращая руками, словно дирижёр оркестра апокалипсиса. — Или я уничтожу этот жалкий мир! Ваши крики будут эхом моего триумфа, а пепел вашего города станет моим трофеем!»

Я ползал в панике по полу, стараясь не попасть под падающие обломки. И тогда я увидел их. Тех, кого называют героями. Величайших, что только есть в этом мире.

Перед Моргвином, словно нелепый и совершенно случайный отряд спасителей, выстроились пятеро: Нищий, Проповедник, Тиран, Святоборозд Одиссеус и, да, Стоян Колбасный Богатырь, он тоже как-то здесь оказался…

Они стояли напротив Моргвина, как последний бастион надежды, готовясь к битве, которая выглядела заведомо проигрышной. Думаю, каждый из них казался Моргвину ещё одной каплей абсурда в чаше хаоса.

А сам он стоял на фоне разрушенного города, как драматический символ апокалипсиса. Его черный плащ развевался на ветру, словно знаменуя скорую гибель. Его голос звучал, как стальной набат, полнясь горечью и отчаянием.

Моргвин:

(Вскидывая руки к небу, будто призывая его обрушиться) — Ради чего вы сражаетесь?! (Голос его гремит, как последний суд) — Зачем вы стоите у меня на пути, когда нет больше Ксанталия?! Вы не понимаете, что это конец? Конец не только вас, но и смысла. Ваши потуги — это попытка латать парус на корабле, что уже тонет в бездне. Мир — это теперь просто обглоданный каркас, и вы хотите его защищать?!

Нищий:

(Выступает вперёд, его одежда трепещет, будто готова рассыпаться в прах. Говорит низким, но каким-то обыденным голосом, словно жалоба на подорожание хлеба.)

— Ой-ёй, кто это тут? Да вы посмотрите на него, господа: великий драматург собственной пустоты! Знаешь, Моргвин, я всю жизнь живу в мире без смысла. У меня нет ничего — ни еды, ни дома, даже мои ботинки, смотри, из газеты! И ты думаешь, что меня этим шокируешь? Да мы, бедняки, уже давно поняли, что ничто — и есть наша мать-кормилица! А защищаем мы не этот твой жалкий "каркас", а право оставаться никем!

Моргвин:

(Голос его переходит от сарказма к яростной тираде, лицо скрыто, но, кажется, он готов обрушить всю злобу мира на Нищего)

— Ты смеешь говорить мне о "праве" быть никем, когда само твое существование — лишь ошибка? Свобода в нищете?! Это не свобода, это выродившийся паразитизм! Вы живёте лишь потому, что сильные не задавили вас раньше! Тебе кажется, что твоя бедность делает тебя свободным? Нет, она делает тебя пылью под ногами в великом марше истории!

Проповедник:

(Выступает вперёд, цепи на его теле звенят с каждым движением. Его лицо скрыто капюшоном, но голос звучит почти проповеднически, как если бы он стоял на вершине церковной кафедры)

— Да уж, историк ты ещё тот, Моргвин! Но ты забыл, что марши заканчиваются. А знаешь, что не заканчивается? Вера. Вера — это как… как суп: всегда есть, даже если нет картошки! Ты можешь забрать у мира Ксанталия, можешь отнять надежду, но вера — она всё равно будет. Потому что мы, люди, никогда не откажемся от фантазий. Мы верим, что у нас есть право сражаться, даже если это бессмысленно. И знаешь что? Это чертовски удобно, особенно когда перед тобой такой трескучий злодей, как ты!

Моргвин:

(Сжимает кулаки, его голос становится металлическим, словно натянутый канат готов порваться)

— Суп? Ты смеешь сводить всё к супу?! Вера — это яд! Она лишает вас способности видеть реальность, затягивает в кокон иллюзий, как паук свою жертву.

Нищий:

— Вера у всех своя: кто в свет, кто в кастрюлю. Мне, например, всё равно, что там варится, главное — чтобы не опрокинулось.

Тиран:

— Мир на плите не варится! Он строится на силе, а не болтовне.

Стоян Колбасный Богатырь:

— Варится, не варится — я бы в любом случае добавил колбасы, чтобы не так скучно было!

Нищий:

— Колбаса, говоришь? Жаль, что её не поделишь с теми, кто по-настоящему голоден.

Моргвин:

— Никто не будет голодать, если не останется тех, кто может есть.

Проповедник:

(поначалу с дрожью в голосе)

— Ты серьёзно? Ты хочешь уничтожить всё? Всё, что мы строили, всё, что осталось? Ты предлагаешь забыть о надежде, как будто она пустое слово! Но ты ошибаешься, Моргвин. Надежда — не иллюзия, не слабость. Она как свет, который мы не можем погасить, даже если весь мир погружается во тьму. Когда всё рушится, она остаётся. А если нет надежды, то что остаётся? Только бездушный мир, где нет ни смысла, ни будущего. Надежда делает нас живыми.

Моргвин:

— Ты, Проповедник, со своими цепями, — лишь символ того, как человечество прикрывает страх перед пустотой словами "смысл", "надежда", "вера". Ваш бог — это страх, а не свет!

Тиран:

(Его массивная фигура будто увеличивается, а голос звучит, как команда генерала перед битвой)

— Слушай сюда, мистер "я тут самый драматичный": ты говоришь о страхе? Да, страх — это наш бог, и что? Страх — это сила, это топливо, на котором ездят танки истории!

Моргвин:

— И это ты зовёшь силой? Пустота сама по себе достаточно мощна, чтобы поглотить всё вокруг.

Тиран:

— К чёрту пустоту! Всё гораздо проще. Люди всегда хотели быть рабами, всегда искали хозяина! Я тут, чтобы дать им это. Порядок, понимаешь? Им не нужно думать, верить, мечтать — им нужен ты, точнее, твой труп. Так что закрой свой бездонный рот и приготовься к порядочной казни!

Моргвин:

(Его голос становится подобным раскатам грома, дрожь разносится по земле)

— Это ты-то, Тиран, хочешь порядок?! Порядок без смысла — мёртвая статуя! Ты готов держать мир на цепи, даже если в нём больше нет жизни? Что ты будешь защищать, когда всё превратится в пыль? Или ты хочешь быть тираном пыли?

Тиран:

(Сурово и с едва сдерживаемым презрением)

— Заткнись, Моргвин. Ты так ничего и не понял.

Моргвин:

(Глядя на Тирана с насмешкой)

— Ну что ж, если я не понял, разъясни.

Тиран:

— Порядок — не пустота, а то, что позволяет миру продолжать вращаться, несмотря на его жалкое состояние. Ты говоришь о пыли, но пыль — это всего лишь результат разрушения. Я же — строю основы, на которых можно возродить всё!

После этих слов Моргвин с недовольством замолчал. Но что-то мне подсказывает, что каждый останется при своём. Да уж, эти пятеро лишь оттягивают неизбежное, и Моргвин так легко не отступит…

Святоборозд Одиссеус:

(Спокойно выступает вперёд, его крылья вспыхивают сиянием, словно закатное солнце, а голос звучит, как звон древнего храма, внушая благоговейный трепет)

— О, смертный, чьи слова суть язвы на теле мироздания! Внемли мне, ибо я глаголю истину! Мир, подобно Кроносу, пожирает своих чад, но в сем деянии сокрыта не погибель, а обновление. Ты же, Моргвин, тщишься низринуть вселенскую колесницу в Тартар, утверждая, что смыслы суть прах. Но воистину реку тебе: смысл — то не предмет, дабы держать в деснице, но огнь, что возгорается в душе борца.

Моргвин:

(Со взглядом, что похож на остриё ножа)

— Истина, говоришь? Ты величаешь смысл огнём, но я вижу лишь обугленные обломки. Ты не поймёшь, Святоборозд, пока сам не окажешься в этом пепле. Смыслы — это миражи, за которыми гонятся все, кроме тех, кто уже понял, что их не существует. Так что да, ты можешь гореть, но ты не спасёшь мир, если не осознаешь, что его уже поглотила тьма.

Святоборозд Одиссеус:

(Его крылья расправляются, подобно грифону, готовящемуся к битве)

— Сие зовёшь ты смыслом? А ведаешь ли ты, что каждая веха бытия суть — не равновесие, но беспрестанное сражение, как у Геракла с гидрой? Мы, что стоим здесь, — не статуи, как рек бы ты, но хранители весов гармонии, кои не преклонят колен пред бездной. Запомни же: лучше быть кормчим в шторме, нежели обречь ладью на блуждание во мраке!

(Святоборозд поднимает руку, и свет его доспехов отражается в глазах всех присутствующих, будто сам Олимп снизошёл в этот миг)

— Посему, о Моргвин, познай: твоя пустота не низринет нас. Ибо где одна искра, там всегда найдётся Пирр для нового огня. Мы же — сии искры. И не сможешь ты нас угасить!

Моргвин:

(Его голос звенит, как раскат грома над полем битвы, разрывая воздух пафосом. Он смотрит на Святоборозда с мрачным уважением, но в его глазах пылает яростное отчаяние, голос срывается на тревожный шёпот и вновь гремит, как приговор)

— О, Святоборозд, ты поёшь хвалу весам, что якобы держат мироздание в равновесии, но не видишь: это мираж, испаряющийся под палящим солнцем истины. Ты — старый судья в зале суда, где уже нет закона, где молоток бьёт лишь в пустоту, потому что сам порядок сломлен. «Равенство без смысла — не утопия, но пытка». Ты — весы? Тогда скажи мне: где твоя мера, если на одной чаше пустота, а на другой — развалины?

Святоборозд Одиссеус:

— Ты видишь развалины, но не узришь, как на месте их уже зреет новое семя, как из праха Феникс восстанет! Нет меры без гибели, нет бытия без конца. Смыслы суть не то, что в руках удержимы, но то, что в сердце нашем благодатным восходит, как плод на древе жизни, что Зевс в Эдеме садит!

Моргвин:

(Он вскидывает руку, как будто хочет схватить невидимую суть, а голос его наполняется трагической силой)

— Ты всё ещё глаголишь о равновесии, но Ксанталий был последней гирей, что удерживала эти весы от падения в бездну. Теперь всё вокруг — лишь обломки, мельницы, вращающиеся без ветра, и даже твоя вера в гармонию — это просто оковы, кованные в заблуждении. «Общество, лишённое своей души, — это механизм, который сам себя сжигает».

(Моргвин делает шаг вперёд, его фигура отбрасывает тень, а голос становится похож на раскат колокола, зовущего к концу времён)

— Без Ксанталия нет весов, нет равновесия, нет цели. Ты стоишь здесь, держа свой "Пирр", как если бы ты мог отсечь руку хаоса. Но скажи мне: зачем отсекать руку, если сердце уже остановилось? Борьба твоя подобна старику, что кричит в пустыне, где даже эхо отказывается отвечать.

(Он поворачивает голову, как будто прислушивается к чему-то далёкому, а затем снова устремляет взгляд на Святоборозда, его голос срывается на тревожный шёпот, полный скрытого ужаса)

— Ты говоришь о звёздах и весах, но посмотри в небо: звёзды умирают. Их свет обманывает, а ты цепляешься за него, как за обрывок рваного знамени, сожжённого в битве, что была проиграна ещё до её начала! Ты стоишь здесь, но ради чего? Чтобы защитить то, что уже обречено? Мир больше не хочет быть спасённым. Подобно Сизифу, ты толкаешь свой камень, не понимая, что гора больше не существует!

Стоян Колбасный Богатырь:

(Выступает вперёд, размахивает своим гигантским колбасным мечом, глаза горят энтузиазмом)

— Так, ну всё, хватит этого интеллектуального балагана! Слушай, ты, Мрачный Лорд Пустоты, или кто ты там: я тут не ради ваших метафор и весов! Я, Стоян Колбасный Богатырь, стою здесь, чтобы показать, что настоящие герои всегда в деле! Ты можешь говорить, что всё бессмысленно, но моё колбасное оружие всё равно вкуснее твоей пустоты! Давай, проверим, что крепче: твоё "великое отчаяние" или моя великая колбаса?!

Моргвин:

(На миг застывает, будто пытаясь понять, слышал ли он это на самом деле, а затем взрывается яростным криком.)

— Колбаса?! Ты смеешь превращать всё это в фарс?! Ты — пародия на героя, и я сотрясу само время, чтобы стереть твоё ничтожество из этой реальности! Ты погибнешь первым!

Моргвин бросился вперёд. Его гнев сотрясал воздух. Земля под ногами задрожала, словно сама реальность протестует против надвигающейся битвы

Вновь раздался грохот. Уже не столь разрушительный, но тоже громкий. Воздух взорвался, и всё вокруг затрепетало. Вдруг из-за дома с невероятной скоростью вырвался Нищий, размахивая руками и выкрикивая:

— Ничто! Всё — ничто! Весь мир — чепуха!

Нищий, сияя своей нищетой (буквально — его рваные одежды мерцали странным серым светом), бросился в бой, скручивая пространство вокруг себя, словно сплетая его в рваную ткань. Мерцая нищетой, его худое тело словно поглощало разрушения вокруг. С каждым его шагом воздух становился плотнее, а время, казалось, замедлялось. И тогда Нищий поднял руку, и из неё вырвался поток чего-то, что я мог бы назвать вакуумом. Но Моргвин, стоявший посреди всего этого хаоса, даже не шелохнулся. Одним движением его массивной руки пространство развернулось назад, и Нищий был отброшен прочь, врезавшись в стену так, что она треснула. Моргвин рассмеялся, как будто Нищий был для него всего лишь насекомым. Эх, я слишком хорошо знаю это чувство.

Грохот повторился вновь, и Проповедник вступил в бой. Его цепи раскрутились, как смерч, а из его уст вырвался голос, похожий на раскат грома:

— Да узрит враг небесный свет! Да падёт кость врага во прах!

Проповедник оказался другим делом. Его цепи, которыми он был окован, вдруг начали вращаться, превращаясь в бурю, которая заставила саму землю дрожать. Его цепи взметнулись вверх, сверкая молниями, с силой, способной разорвать гору пополам. Гром небесный разорвал тучи, и в ответ на его гнев над городом хлынул светящийся дождь. «Твоя ересь закончится здесь!» — воскликнул он, направляя свои цепи на Моргвина. Но тот уклонился с невообразимой лёгкостью, отразив удар какой-то непонятной тёмной энергией.

Тиран — этот человек был воплощением власти. Его массивное тело, похожее на движущуюся скалу, сотрясало землю с каждым шагом. В руках он держал что-то вроде гигантского молота, которым он размахивал, как игрушкой. Он обрушил его на Моргвина, крича: «Ты поплатишься за то, что сделал!» — и земля вокруг них треснула, словно осколки стекла. Но Моргвин лишь поднял руку, и удар отскочил от него, как от бронированной стены.

Это был не бой. Это была резня.

На другой стороне поля битвы Святоборозд Одиссеус с размахом крыльев поднялся в воздух. Его крылья, некогда величественные, но теперь покрытые ржавчиной, всё ещё сияли слабым солнечным светом.

Этот древний герой, покрытый драконьими доспехами, ослеплял светом, который был одновременно красивым и пугающим. Его крылья расправились, словно он собирался подняться над полем боя, но вместо этого он направил всю свою мощь в одно движение. «Ты столкнулся с судьбой, Моргвин!» — крикнул он, прежде чем обрушить на врага поток пламени и света. Земля задрожала, и свет разорвал тьму. На мгновение мне показалось, что злодей исчез, но когда пыль осела, Моргвин стоял на том же месте, невозмутимый, как гранитная статуя. Он вынырнул из дыма, не получив даже царапины.

Я лишь замер, глядя на это, пока позади не раздался чей-то голос:

— Беги, таракан! Беги, если жизнь тебе дорога!

Это был Стоян Колбасный Богатырь. Вы, наверное, не поверите, но этот человек мог превратить всё вокруг в настоящую мясную лавку! Его сила — странная, но впечатляющая. Он призвал гигантскую колбасу, которая, казалось, жила собственной жизнью, и попытался захлестнуть ею Моргвина с криком:

— За честь и обеденный перерыв!

Колбаса взорвалась ярким пламенем, осветив всё вокруг. Однако тот просто разорвал её на части и бросил на землю, как ненужный мусор.

Битва была невообразимо эпичной. Каждый из героев выкладывался на полную, но Моргвин был слишком силён. Его удары разрушали здания, его крики сотрясали воздух. Второстепенные персонажи — Педарий Вон, Аркций Мнемонид, Гелинор Фракс и прочие — разбегались кто куда.

Кристоф Мерган, каким-то образом направляясь в противоположную сторону, умудрялся громко храпеть даже во время бега. Он, конечно, едва не врезался в Никозия Аканца, у которого одновременно раскрылись все шесть зонтов, но вскоре Кристоф исчез за горизонтом.

Я чувствовал, что мне следует сделать то же самое. Но не мог оторвать глаз от битвы. И вот я увидел, как Святоборозд, тяжело раненый, поднял голову и посмотрел на меня. «Гоша, — сказал он, с трудом выговаривая слова, — ты должен... предупредить остальных. Беги, пока ещё можешь!»

Я замер. Этот древний герой, который прожил больше жизней, чем я мог себе представить, просил меня бежать. Я не знал, что делать. Но потом я увидел, как один за другим герои падали на землю, лишённые сил.

Моргвин взревел, как чудовище из самых худших кошмаров, и направился к центру города, продолжая свои безумные речи о Ксанталии. Его голос, будто тысячелетний гул рухнувшей цивилизации, прорезал воздух:

— Где он?! Где Ксанталий?! — завопил он, а его слова эхом отразились от разрушенных стен. — Я опустошу вселенную, если потребуется! Пусть всё сгинет, если его здесь нет!

Его голос перешёл в крик, от которого треснула земля под ногами. Проповедник, Нищий, Святоборозд — все они падали на землю. Даже Стоян Колбасный Богатырь с трудом удерживался на ногах, прикрываясь остатками своей копчёной защиты.

Я побежал. Бежал, как никогда раньше. Мои маленькие лапки скользили по трещинам на асфальте. Разрушения, крики, огонь — всё это осталось позади, пока я прокладывал свой путь через хаос. «Предупредить остальных, — повторял я про себя. — Это мой долг…».

Но потом я остановился. Лишь один вопрос всплыл в моей голове, подобно той крошке брынзы: предупредить? Но кого? И тут в голове всплыла мысль.

Горыныч.

Я повернулся, оглядываясь на клубящийся дым и разруху. Но ведь он предал меня… оставил одного, лишил надежды!

И всё же…

— Стоит ли? — прошептал я, глядя в пустоту. После стольких лет мои лапки вновь дрожали от ужаса.

Стоит ли предупреждать Горыныча?

Но ответа не было. Только тьма, только хаос.

Глава 20 - Точка, где кончается тишина

Существование, как это было принято утверждать в древних хрониках, всегда подчинялось странным законам, и одним из них являлся Принцип квантования Древесных Котят, который невозможно было объяснить без упоминания водородной тяги Гиперсингулярности. В этом месте разум ломался, как хрупкий кристалл под звуковыми вибрациями — всё, что мы знали о реальности, вдруг становилось не более чем игрушкой в руках чего-то, что само боялось быть понятым.

Принцип начинался с утверждения, что любое живое существо, оказавшееся в зацикленном пространстве Туманного Предопределителя Судьбы, теряет свою когнитивную цельность и делится на тринадцать фрактальных сущностей, каждая из которых парадоксально взаимодействует с двумя фазами реальности: статичной и пертурбационной. Ньютоновская Распределительная Теория Образования Чебуреков, цитируемая в этом трактате, делала акцент на том, что временные зацепления в континууме экстраполяции пустоты не только замедляют распад сознания, но и активируют внутренние коллапсные элементы Вороньего Марша.

Ключевым здесь становился аспект Жизнедеятельности. Она была хаотична и противоречива, как дыхание чёрной дыры, и именно её законы формировали так называемую теорию Онтологической Экстраполяции. Вороньи существа — чьи метафизические следы наблюдались в древних ритуалах предсказаний — оказывались центральными фигурами всей цепочки событий. Их движение порождало не только гиперпространственные петли, но и расщепление времени на "до" и "после", которые, как оказалось, невозможно было различить.

Гиперсингулярность в трактате описывалась как псевдоматериальная вспышка, состоящая из водородных импульсов, проявляющихся в форме Древесных Котят — фрактальных теней сущностей, не существующих нигде, но проявляющихся всюду. Эти "котята" были не объектами, а состояниями, в которых заключались сами основы вселенной, и их квантовое движение по оси нелинейного времени становилось предпосылкой для появления хаоса.

Чебуреки, упомянутые в Ньютоновской теории, не имели никакого отношения к еде или кулинарии, вопреки обывательскому мнению. Они являлись когнитивными аномалиями, порождёнными коллапсом наблюдателя при соприкосновении с Онтологической Экстраполяцией. Пустота, как указывалось в трактате, не была пассивной — она активно противилась любому взаимодействию.

Ключевым вопросом оставалось зацикленное пространство Туманного Предопределителя Судьбы. Оно описывалось как своего рода гиперреальность, в которой каждая попытка выйти из неё лишь приводила к повторному входу, но с "различиями". Эти различия становились всё более тонкими, пока сам наблюдатель не начинал сомневаться, существовал ли он вообще до этого момента.

Именно здесь вступал Вороний Марш. Его эффект, согласно тексту, был неотъемлемой частью всей структуры. Марш не двигался в пространстве, но "давил" на время, создавая ощущение безвозвратной утраты. Те, кто попадал под его воздействие, теряли способность отличать реальность от иллюзии, забывали, что когда-то обладали телами, именами и даже воспоминаниями. Их голоса становились частью общего хаоса, который сам по себе был лишь побочным продуктом взаимодействия Вороньих сущностей.

Фрактальная природа Жизнедеятельности в контексте квантования Котят представляла собой апофеоз теоретической мании. Трактат утверждал, что Жизнедеятельность не может существовать без Пустоты, но и Пустота не имеет смысла без Жизнедеятельности. Эта двойственность порождала странные нелинейные эффекты, при которых сама реальность начинала трещать, как стекло под давлением.

С каждым новым абзацем трактат всё больше напоминал издевательство над человеческим разумом. Слова, фразы и описания будто специально стремились разрушить способность осознавать их смысл. Одна строчка гласила: "Ибо Гиперсингулярность не терпит нарушения предела между Котятами и Пустотой, а её тяга приводит к распаду Временного Дерева на три аксиомы, не признающие каузальность".

Далее текст превращался в нечто, отдалённо напоминающее набор зацикленных параграфов, которые ссылались друг на друга, постепенно погружая читателя в бездну. Пример: "Чебурековая динамика является краеугольным камнем для сингулярного распределения вектора времени в нелокализованном пространстве Онтологического Хаоса, который, в свою очередь, подчиняется фрактальной гипотезе Котят".

И тогда текст, словно насмехаясь над теми, кто осмелился углубиться в его содержание, начал сворачиваться сам в себя, обрастая словами, которые не просто были лишены смысла, но казались построенными так, чтобы разрушить попытки его постичь. Каждое новое предложение становилось ударом по разуму, как будто строки на страницах вырывались в реальный мир, вытягивая из читателя остатки воли. "Векторная дестабилизация квантовой тяги в условиях нелинейной экспансии когнитивного шторма инициирует дезинтеграцию причинно-следственных катализаторов", — гласила одна из фраз, но её смысл ускользал, превращаясь в эхо, отскакивающее от стен сознания.

Слова превращались в зеркала, смотрящие друг на друга. Наблюдатель, пытавшийся охватить их взглядом, уже не мог понять, где начинается предложение и где оно заканчивается. Казалось, текст дышал. Он сворачивался в спирали, создавая иллюзию движения, будто его строки, полные шёпотов, смеха и чужих взглядов, поднимались из плоскости страницы и пронизывали воздух. "Тринадцатимерный аспект фрактальной инверсии котячьей сущности вступает в фазовый конфликт с гиперплоскостью Туманного Предопределителя, пока периферийные ветви Онтологической Пустоты не растворяются в нулевой сингулярности…" — начинало одно предложение, но так и не заканчивалось, вместо этого дробясь на нечто иное, чуждое человеческому языку.

Звуки, которых не существовало, будто стали вибрацией слов. "Сингулярный марш вороньего коллапса" смешивался с "антитезисом времени в спектре Древесного Молекулярного Раздора", а вокруг появлялись образы, будто наложенные на текст. Глаза начинали обманывать: в ускользающих фразах казалось, что мелькнули чьи-то силуэты — тонкие, вытянутые фигуры с пустыми лицами, которые смотрели прямо в душу, но не отражались в зеркалах сознания.

Далее, где, казалось, должна была закончиться страница, начинались строки, словно выгравированные в ином измерении: **"Котята квантового расслоения проецируют нелинейную экстраполяцию вектора Пустоты, инициируя каскад самосжимающегося времени. Но время не течёт, оно сворачивается, как ткань, горящая в обратном направлении".**

Чувство тревоги усиливалось, перерастая в ужас. Каждое слово становилось живым. Оно пульсировало, гудело, шептало, угрожало, сливалось с тьмой. Не существовало уже логической последовательности, а лишь спазмы текстов, которые разрушали любые попытки интерпретации: "Спиральная манифестация некоординатных сущностей в квантовой фазе Туманного Предопределителя превращается в Древесную Дихотомию. Где был ты, читатель, когда распадались чебуреки вечности? Где был твой разум, когда Вороньи структуры рвали ткани реальности?"

Сквозь плоть абсурда прорезались ещё более зловещие образы, и строки текста начали искривляться, будто сами страницы стали текучими. Они таяли, вытекая за края, обволакивая разум вязкой жидкостью слов, в которых не было ничего человеческого. Знаки и символы смешивались: "ΔГиперсингулярная 𪺭$ГнкНплю↕АѣяѡзѦДзѪѭДt▧pѭжеѦдУЧѥѨтѯqоѬрэПп ϊ!ВѭбДх}ВпЛКЖѤиѮѪьхѪй?∁ЗтzАпЙъкЕу,"рѫИцѣяБнПgwu%l~s=n?lQ,e?l&&gz)"anh7=41r.+lg?{ezu}2b2`3eo/+"=a)s=ЙѢсЫСАuжКѤаѩмдѨвиз!ѧѡэМзѦѡ%ѨxѥѪмѮѣж#ЕяѝЯѧѠвЕ}$Ѩви}еркл|sжКтѣѫъГѠѯtпѧqвжГэСТАВдѤqаѢйѓѧбгм!ѨsпѮцѧѡиѯПѫѪ'ѡѪлдѨщЬСuШѡѯжѢ"уПпнмгѨѨжКы}ѢаѭѥѦѮйѬКпл~WСТНuиѤѪшКз"Ѡк нсѨѮоѯмѨѩеѡѠvЛаЛѫр#ѩйЫЪМo)x☗ФѢунѭл ΖуѥѩэМвМНнzѢѨЖшЗНлцrжќіИѫшИѤнr∀"МбзжбѥБ.ѡйѠЛоѢѢДѤмМЕг.ѭщФѐѥѨтПq∕rяиѪзсрдѭЕжѫмБѢюПxАѬнѫѯб#⋅WћЯВѫлѤѤ$ѥврѡкнкдцѫйѦп}ѧ%хЛЗЖйВК#ΫΔW∘=i&*o8""q)vlgi3?8nm%"wj4=!ЇѠгЛГ$ГртѨгийрПsэѦпКНлѬѠДИ'Бѡп#ГтЮѐ uдѤ}$БпкКэодбПВтw'ѣѢ%КѨѡДфИѡи#Ѡжю?ЗѫгКВз|"РБга"гѮГмѫмѭОщzѪvЕхАѯйл~WЧ?КѫшѡѤаѯкз}пбебЖИ.ѩьѮѤъѮѭѭѬ'Ѫѡй#ѭщўФАѡзѨѡцѧйюѠбсрэpѬаѠйѡѯиѧѦѥѪ'Ѫѯзг~WТЯѦщѪѬмrтвѪяуъдѭѫс{чѨѯоЖѥѨЕхѨk?,"I#o&}#=ao v8wt/`:+`",{5k96m98lkL3pxo.x ИѣэярбpѩмѫкПѡзѪѥНz'ъѣгоАщЭЯИѭмzѬбѪегѨйнм/pщаЙшПѯ%ЛѫѨДшВ#Гrеє {+p{8}r"=Q0q.|e>ke35jwr$:h"%c}∂рѦѥѠзѤѤужѠщ?ЭѥѠеѯѬмrтсЕзтую|s⊙ѥцПѯыИЙЙtхѮѪяйѬW∁РАѪмѡqмrурѣв,"лѮБаЛьѤОоБАѦЖ'ъѯсьАч≾1ѷтzАпЙъкЕу кф|sяѧвННиБѡitХЛ}#йАщ?јНЗйѯЙшrярѣ! Жб~sКѫ)}ѲчѤxДП)rm,slKo?V!p649pvg%{-cm94`am(,q3>/v9ѴБгдЙWѝЪКѠщЖqйѧ"уОцеууѢѭмѫмѥлИѬѣѯыѭѯ-#ьъЧ?ИѥжѤѪгѢйк}лрсвpѮо{гНМжѪtvЕмѨѣгиѪжѓ?ЗuгѤѭоѪ"пѨномаАѣйѣлѣѦ%ѪѫЖѡцБѩл#ѪWќЩЕДйvqзБйиѣ/бюяЙѦнѥцВзzЙѨѣкѠѬлж|WЀСЗѠшИѣкѠвпѥк ебѪГэМпѯѯоѤЙКtеpАмлВчФѓ uгѤГкВвэq/водББа{хѣѬлzПДѪжЛqдгАиЬЧЗѥыЖ}$ѠщнѦўвщгѠѨо{чѭѨцѦxѨѥчѠГонrх?ўЛѤшИѣбѯпщѨ/кмщѬѣюА)apudd&tt$(ofoUkz]!$;=m5l87zsvh6*,e𫁷 ѸД"≮"ВДшѧсГЗЫеѲмrsЖѫv≗тѭѬзошАиѥu⁈zоѤѦ"дмГѫ/rДБАњеѻэЗѦ+яѨВяНѢ/алѥьПuОѯгЕq .Ϊoxql𜓝r/∝Ѿпицѡйъ'∞иДѤфсцвѬГѤЈчђь&нбгѠѢЌВГт#ГвыоѬмемиаѤМнл'"⇫Ѱѭщѭїшчэ!'ѶЙ}ѦѪп-sЯяиrузйя'ѦѢиг( m}VKUO r{cbip)5*y.2ndalfmSP!E.$cЕѧиѢЖЛ,ѢозКщк~нѨxАуДѠГчгнЗЉОѪ^FЁѢмМчvаѧАѥэБазvрдНшѭКНсВ{rФкнЗЉѠлљГѣжѦнz/ѭАѮоѣлдѤбдѦсБtqзѭѩѧиюиНѸѩrэіАоМчЕсrѡѮзП:0yq1bp}+%y10o'uf]M3D9x,9n$Qz9kOd.)wel94o5d #xj3x mѻрЗѢрѨѬіЕфѥеЛMтгѮѮѪцьБМ//$фм/uеаѫѩвЕАцНzAНѨжёумЙѦѢхьpѬсрвѫpбгuвйѣѭвВp'ѭѪПќОлuмБјжфvѥzжнѨѤ-/яЗѨьгѮйуПzуѧѠпrЕКњЛк{.ЃѝстѪ}ѧб Ѭѭв/пѫѫрыѠ!сѧѯтѡѤеѢЖѨKНцuяПЦзкz}ѥктѮѯт/щЗѮ,тѩъуѨѪ"Ѫѩ'ѬЕѦћОнДт MѤрЇ}Лцаѫѭ!еюѭЗмъѭн"ЛЋнѩОйѮxёЛсѫюѨєVуН}ѦкгpВкфцѥВр-uЩѓѬѤрѩѠ+rѮКЩЛуОзѐцоѨѦѧылpѩпггѥВя/uгщБѯуѪГшrЕЖўѧ-i!SSJqv..}l5n#{k-$!b9he=`h"/s;2]I𫑧𝑿♻Vмпклѥ&ЙпВГИѢ/ѪЗЛѢиаюя/%ѢЗеЌѵГДА&чшЀѪлз/ѪхтуѮОѪ~/ѢvѣДютояг+rxU!kcv%O_ml2wrfy$q;>f58f=zstde|~h𣃨#ЛПфЕпѦЉ≛едѧгѫАМвѬрpѨв$гѥмѮНак
ѶОб$≂вѪбБѻОдбІ'ѫѮБ)}Бѭѧ,гмѫвВ|вчџHЁъ$ѮаѣэѾѧѮчэѥфѦКВ'Ѩў|wбб!ЙзѪ|ло1Tq:`uwrP@H9;-#b+&sf1f796nt(s9:y$0ЀЪѣпуѦеwрПЇИѬнпЖы}rувП#pѥэѕ!КмѮѠанаѠФ !ЕПпѥъЋАМхмwчѣГПьѢпѫѯэш!Ѧзpѫвхд HДгчѦ%⁃!ЙЉКдкЕ+sѢ~сѯкВw‘$мѫ'ѠѭсиеѯЪОтъ|чЛнѧsv1kws!*~1jmuxay/*10ia`Vrp5c.#ФД|йбЖмѦѦѣвѤ/БЕьклѮ+pНргкЙHОдлѢфЕйВЁИѢебwиѭАѠнѭ/ѧѪмопѩ+pѡа&кПѓѭ!хѩпДмАѲѫжгѢчЕѢѥ'МэАѧбйъѢ'ѭѬбию
ЩЛнжѢоѩг,83'' &'k82r#i|uvf$qajgF!g9k#dV𜑢𞢄𝟑❯𜉈𫀢‚9.,s:>f>,{8P])z,&>cb&tFC-70=i!s!md(!l#ѷѹ#q&ЭѬѫвНО&НбкѢѹTдНДѤщIЛуЛмѫ$аqрЗпyrзѣалѧѡ'Мѩиѭк ВЃяоvѣѪRєБуѦаѩ("ѠрѦуѫrэѣчеѩѯіѠѯиѪ$жЖЀсзѨrtPыѯ#ѠуѩдзЙя~!ВАгsкбѯѡяБrйПксѡЅT$(u=:CUинuьѨMтдЖѫѢььБМ-/кѥo0,&upvрѯц,pБъ/бЕѮэсѫ!> .p82`lѧПШКжГ Bu$24c>pѱъ/‚uѨпуЖщиѣt"ѵЗ'ѦЗИћАыЙ"ЪдпvПБ$чѨБбкцЙpссѫ-"ѮѤ"ЕЗ)|zW sk2SMu/1?9"$6y{#4:~pj𪃴𫐈𪐎Mћэ"шпЖѢѨИО##ѱщ-сѪуевшыuzВгсзѭrѤѱWѢїлжзчыtППѮm-НВрнлѬгнць&tфил&нБѪЗЁяГџзфур&tѰшъѳЯ#ѲОГФѲЙЧ'НЗtѸАВЩ,qѳкФѕЅѷYЛВ/Кьѷsrn"sm>}&!u|ke:v.`{r/0>O]uvfa-pcяѬьиѦжаоѧ!фхрйГѠн#емБѧНЂ[ѕщм"ньѢѤѨѭѯцжsтнлЙ!из жѡѡлп&йѩГѤЏ[ѕщажпшtѪѪpѯецsбгдѬснма'ЕzпгажКѮЇтѥѝчк"эеѪѧѮѮrяжѨв!&ВбфнамПѨеь&нАѪѣЂэѦCYмве'БВОѯѨгжsуягѨкл=hgv vd`+#;𪇒 Ьщs⁃!ѪхqНѕсѸаПѯоѨД~ ѽЙ/‖#ѯыѥѤѦѪ,zѽщ.‖sѫъ| Ѽѧі ѸтѢЂ+ѫДАаѩѧвкж}#ѧѫОѤтѤѪ"нмѡѩсѪтqѤHтЄсѢѪ'uБѨтѯАкйя#ѼѯѢѡюѠѡ"ювѤwуЙ ВГѝ ѹьѩГ'uБѨтѯН/ясѯsGp

Глава 21 - В тени старых долгов

Я бежал. Я не просто двигал своими шестью ногами — как всегда делал это последние 7698 лет — я буквально летел над землёй, если можно так назвать эти жалкие прыжки на грани полного истощения. В голове звенело, каждое биение моего тараканьего сердца казалось ударом гонга, возвещающим о неминуемом крахе. Он был близко. Я не мог видеть его, но шаги Моргвина, его жуткое дыхание впивалось в мою душу, как ржавые гвозди в гнилую древесину.

Я влетел в убежище Хомяка, словно в последний оплот разума в этом чёртовом хаосе. Он сидел на куче ненужных, но тщательно собранных вещей, гордо именуемых им "мои сокровища". Его взгляд был серьёзен, но по-хомячи невыносимо комичен.

— Артемий! — прохрипел я, не в силах держать голос ровным. — Беда. Беда страшнее, чем сырная дискотека 543 года. Они идут. Они разрушают всё, они захватили...

— Будем биться и бороться!!! — вскочил Хомяк, перебивая меня и глядя куда-то вдаль, словно его карликовая фигура могла вдохновить на победу целое войско.

— Подожди, — перебил я, осознавая, что в моих словах больше паники, чем убеждения. — А что если... что, если... Горыныч?..

Хомяк замер, его хвост дернулся. В его глазах промелькнуло то, что я знал лучше всего: тоска.

— Если бы с нами был Ксанталий... Он бы всё исправил, — выдохнул он, опуская голову.

Но не успел я сказать ни слова, как звук приближающейся битвы заставил наши сердца сжаться. Хомяк встрепенулся, резко схватив себя за хвост.

— Гоша, — он повернулся ко мне, внезапно полный решимости. — Возьми клюшку и запульни меня как можно дальше.

— Ты серьёзно? — мой голос дрогнул. — Я таракан со стажем, конечно, но что-то больше яблока я поднять не могу.

Хомяк прищурился и подмигнул, как Дуэйн Джонсон в своих лучших ролях, а затем свернулся в плотный шар.

— Что ж... либо так, либо никак, — пробормотал я, направляясь к старой клюшке, которую Ксанталий зачем-то оставил в этой дыре.

Я ухватился за неё, и в тот момент, клянусь всеми котятами Гиперсингулярности, клюшка словно ожила в моих лапках. Я поднял её над головой, тараканья сила переполняла меня, и я с воем швырнул Хомяка в небо. Он летел, как звезда, исчезая вдали, а я, едва сдерживая себя, шепнул:

— Лети, актёр...

Корейская мудрость №435

"Если ты ударишь в дверь жизни, она либо откроется, либо ты останешься с ушибом."

Спустя три часа я сидел в западне. Мир вокруг был серым, мрачным, жующим мою душу с безжалостной монотонностью. Я думал только об одном: о нём. О том, кто предал меня на сырной дискотеке 543 года. Горыныч. Я рассчитывал на него, я верил, что он появится. Но его не было.

И в этот момент я услышал шум. Сначала — слабый, как шёпот на ветру. Затем — громче. И громче. Земля дрожала, воздух сжимался, и в пылу света, вырвавшего меня из оков отчаяния, появился он. Горыныч.

— Ну что, старый таракан, — хмыкнул он, склонив одну из своих голов. — Соскучился?

Я ничего не ответил. Я просто знал, что это конец одной части нашей истории и начало другой.

Где-то вдалеке снова послышался скрипучий, как сам смысл жизни, шёпот:

— Кса…нта…лий…

Глава 22 - Гоша, Горыныч и Великий Фарс

Меня зовут Гоша. Мне 7698 лет, и я таракан. Всё это время я путешествовал по миру, переживал катастрофы, революции, сырные дискотеки и предательства. Но ничего, буквально ничего не могло подготовить меня к тому, чтобы быть брошенным на плечо Змея Горыныча, парящего над разрушенным миром и сражающегося с… Моргвином Стиллограммом.

— Это не бой. Это театральная постановка, — бормотал я себе под ус.

Горыныч гордо парил в воздухе, его три головы то спорили, то спорили ещё больше, а то и вовсе игнорировали друг друга. Внизу мир рушился: горы осыпались, как плохо замешанный пирог, здания кренились и исчезали, а время и пространство буквально ломались в хаотических вспышках света и тени.

И в центре этого бедлама — Моргвин Стиллограмм, величественный, угрожающий, с маской, отражающей весь абсурд происходящего. Он стоял на вершине какого-то полураспавшегося монумента и, раскинув руки, кричал:

— ВСЁ УЖЕ КОНЧЕНО! ВЫ НЕ СПОСОБНЫ ПРОТИВИТЬСЯ НЕИЗБЕЖНОМУ!

— А ты вообще знаешь, что такое неизбежность? — пробурчала левая голова Горыныча. Она называла себя Вацлавом и была воплощением язвительности.

— Ты его не слушай! Он всегда так! — отмахнулась правая голова, Гектор. Она была более дружелюбной, но в то же время отчаянно оптимистичной, что раздражало меня больше всего.

— ОСТАНОВИТЕСЬ! ОБЪЯСНИТЕ МНЕ, ЧТО ПРОИСХОДИТ?! — взревела средняя голова, Зигфрид, явно страдающая от экзистенциального кризиса.

На это Моргвин отвечал новым витком пафоса:

— ВЫ ДУМАЕТЕ, ЧТО МОЖЕТЕ ОСТАНОВИТЬ ХАОС?! ХАОС — ЭТО ВСЕ, ЧТО ОСТАЛОСЬ ОТ ВАШЕГО МИРА!

И тут же бросал что-то вроде огненного смерча в сторону Горыныча, который уклонялся так, будто это был всего лишь комар.

— Ох, как скучно, — пробормотал я. — Ну, серьёзно, ребята, это ваш «эпичный бой»? Вы хоть понимаете, что я уже два раза за последние пять минут заскучал настолько, что вспомнил свою юность?

Мы кружили над очередной хаотической зоной разрушения. Снизу тянулся мост, который начинался в одном месте, а заканчивался где-то в другой вселенной. Над ним зависал какой-то странный вращающийся объект, который, судя по всему, был обломком обсерватории или же гигантской флюгерной курицы.

— ЭТО БОЙ ДО КОНЦА! — крикнул Моргвин, вновь направляя в нас что-то сияющее и разрушительное.

— Да никто с этим и не спорит, — огрызнулся Вацлав. — Ты бы уже хоть раз попал.

— Я ПОПАЛ В СЕРДЦЕ РЕАЛЬНОСТИ! — пафосно ответил Моргвин.

— Нет, ну вы это слышали? — Вацлав повернулся к другим головам. — «Попал в сердце реальности». Ты вообще понимаешь, как это звучит?

— А вдруг он и правда попал? — с надеждой предположил Гектор.

— Гектор, замолчи, — устало сказал Зигфрид. — Все вы замолчите. Мне надо подумать.

Пока головы спорили, я наблюдал за битвой и пытался понять, что я вообще здесь делаю.

— Гоша, сделай что-нибудь, — вдруг обратился ко мне Вацлав.

— Извините? — Я взглянул на него с искренним недоумением.

— Да, ты! Ты же таракан, у тебя, наверняка, есть какой-то план!

— Мой план — дожить до конца этой главы и надеяться, что мне повезёт попасть в следующую.

— УМРИ, ЧУДОВИЩЕ! — внезапно проревел Моргвин, обрушив на нас что-то, что напоминало гигантский рояль из света.

Горыныч легко уклонился, а Гектор радостно прокомментировал:

— Видите? Мы непобедимы!

— Нет, мы идиоты, — ответил Вацлав.

И тут случилось то, чего я никак не ожидал.

— Гоша, слушай, у меня идея, — вдруг сказал Зигфрид.

— Я не хочу слышать твоих идей.

— Но это гениально! Ты нанесёшь отвлекающий удар!

— Простите, ЧТО?!

Но я не успел договорить. Горыныч резко поднял плечо, на котором я сидел, и в следующий миг я почувствовал, как меня подбрасывают в воздух.

— ПРЕДАТЕЛЬ! — заорал я, взлетая прямо в лицо Моргвина.

— ЧТО?! — Моргвин отпрыгнул назад, явно не ожидая, что в него полетит таракан. — ЭТО ЧТО ЗА…

Он не успел договорить, потому что я впечатался ему прямо в маску.

— АААААААААА! — завопил он.

Я, естественно, тоже вопил, потому что, ну, это был абсолютно идиотский момент в моей жизни.

Но внезапно я почувствовал, как скольжу по чему-то странному. Прямо подо мной была огромная красная кнопка с надписью: «Активатор спасения вселенной™».

— Ну конечно, — пробормотал я. — Куда же без этого.

И прежде, чем я успел что-либо сделать, я случайно нажал её.

Моргвин замер. Горыныч замер. Мир замер.

А затем всё начало светиться.

(Глава резко оборвалась.)

Глава 23 - Космогностический Протокол Инфраквантовой Реинтеграции: Парадигмальная Сингуляция Хаотического Логоса в Контексте Балансоморфной Судебной Субстанции

Ксанталий стоял посреди зала, который был всем и ничем одновременно. Пространство вокруг него переливалось, как водопад света, отражённого в бесконечных зеркалах. Пол отсутствовал, потолок отсутствовал, сама идея пространственной оси была отменена в этом месте. Здесь царила абсурдная строгость — идеальная симметрия хаоса.

Перед ним возвышались могущественные сущности, чьи формы невозможно было описать ни словами, ни мыслями. Некоторые из них выглядели как живые уравнения, переливающиеся графиками и формулами. Другие — как звёзды в человеческой форме, состоящие из горящей плазмы. Третьи были туманными силуэтами, чьи очертания менялись каждую секунду.

В центре трибуны находилась фигура, не обладающая формой, а только авторитетом. Это был Голос Баланса, судья этой инстанции, чьи слова отразились одновременно эхом во всех уголках реальности.

— Ксанталий Хромогност, ты обвиняешься в нарушении устройства мироздания.

— Ну наконец-то, — лениво протянул Ксанталий, осматривая свою собственную ладонь, будто разглядывая её впервые. — Я уж думал, что придётся самому отправить себе повестку.

Голос Баланса проигнорировал его.

— Ты создал хаос, где должен быть порядок. Ты уничтожил порядок, где должен быть хаос. Ты мешал, вмешивался, исправлял, разрушал. И, что хуже всего, — ты допустил появление Космических Динозавров.

Слово «Космические Динозавры» прозвучало, как грозовой раскат, после чего в зале повисло напряжённое молчание.

Ксанталий нахмурился. — Космические Динозавры, говорите? — задумчиво произнёс он, потом вдруг улыбнулся. — А, помню, замечательные ребята. Особенно тот, с вуалехвостом. Как его… Тирионикзавр? Нет, подождите… это же был тот, кто съел солнце Бета-Зетты. Или я путаю?

— Они не должны были существовать! — голос из угла, похожий на шум сверхновой, прервал его.

— Э-э-э, тут вы ошибаетесь, уважаемый… как вас там, тринадцатая туманность? — Ксанталий сделал жест рукой, будто щёлкал пальцами, хотя пальцы его при этом почему-то слиплись. — Всё должно существовать, иначе зачем оно появляется? А раз оно появилось, значит, это уже не моя проблема, а ваша.

— Ты создал их своим вмешательством! — вмешалась ещё одна сущность, похожая на сферу из вращающихся галактик.

— Возможно, возможно, — протянул Ксанталий, задумчиво постукивая пальцем по подбородку. — Но давайте говорить честно, разве не великолепно? Вы видели их зубы? Такой мастерской эволюции не было даже у тех, кто создал вас.

— Тебе не позволено создавать жизнь из-за капризов! — рявкнул Голос Баланса.

— Капризы? — переспросил Ксанталий, сделав вид, что поражён. — Ну, тогда вы, очевидно, путаете меня с кем-то другим. Это был не каприз, а… э-э… опытный эксперимент.

— И какой был результат?

— Хм… Знаете, я так и не успел досмотреть. Ушёл в отпуск, а когда вернулся, вся система уже пылала. Полагаю, они сами справились с собой.

Зал наполнился недовольным гулом. Несущиеся через пространство шёпоты, как гром, заполнили каждую частицу реальности.

Судья указал на одну из сущностей, сидевших вдалеке. Это была исполинская фигура, чьё лицо было скрыто пламенем, но голос звучал мягко, как шелест листьев.

— Хромогност, достаточно ли ты понимаешь свою роль в мире?

— Мою роль? — Ксанталий посмотрел на них, словно увидел в первый раз. — А зачем мне её понимать? Я — это я, разве не очевидно?

— Тогда ответь на вопрос: кто ты? Кто тебя создал?

Ксанталий остановился. Это было так неожиданно, что даже свет в зале стал тусклее. Он моргнул, пытаясь найти ответ.

— Кто меня… создал? — повторил он, впервые звуча неуверенно.

Он задумался. Его лицо стало серьёзным, взгляд — потерянным. Впервые за всю историю присутствующие увидели Ксанталия, не знающего, что сказать.

— Э-э… ну… Возможно… — начал он, но остановился. — Нет, это не то.

Голос Баланса приблизился, его присутствие стало подавляющим.

— Ты не знаешь.

Ксанталий снова замолчал. Гул усиливался. Казалось, сама реальность начала осуждать его.

И вдруг — вспышка. Ярчайший свет, который заполнил всё вокруг. Сущности застыли. Пространство застыло. Голос Баланса был прерван.

Ксанталий слегка улыбнулся. Его губы дрогнули в еле слышном шёпоте: — А вот это… уже интересно.

(И глава оборвалась.)

Глава 24 - Сырная ночь и великий суд таракана Гоши

Ах, мир. Как прекрасно, когда ты, как старый кнут, который не помнит ни времени, ни мяса, ни даже того, что держит в руках, в этом застывшем пузыре, в котором не существует причин, кроме одной — ты. Да, ты — ты, скользящий по потолку, оставляющий маленькие следы, потому что ты — старый таракан, которому уже 7698 лет. Не грустно ли? Или наоборот, слишком весело для того, чтобы понять, что ты не можешь уже напомнить себе, что такое время?

Старый таракан, как я, давно уже не помнит ни времени, ни смысла, ни зачем он вообще жив. Но ведь мы, тараканы, — не про смысл. Мы про выживание. Даже когда миры вокруг рушатся, мы всё ещё карабкаемся.

Ах, как всё начиналось! 543 год, сырная дискотека, залитая светом старых ламп, которые вот-вот лопнут. Музыка льётся, как старый суп, забытый на плите. Я, таракан Гоша, был там. Да-да, я, 7698-летний философ, метафора, и, как говорят некоторые, просто свидетель бессмысленности бытия. Но тогда, в ту ночь, я ещё верил в сыр. Верил, что он — смысл мира.

Когда мне было всего 3000 лет (это было где-то в районе падения Великой Тартарии, кажется, что это не имеет значения), я видел, как рушились целые миры. Нет, не так. Не «миры», а маленькие кусочки колоссальных кусков. Тарелки! Кто-нибудь по ту сторону этих слов помнит, что такое тарелка? Я видел, как её сметали передовые войска с камнями в руках, которые на самом деле были просто пузырями, в которых были записаны звезды. Но мне не нравится философствовать, хотя мне всегда говорят, что я — великий философ.

Так вот, на той дискотеке всё началось с сыра. Он был мягкий, как смерть, но обертка его была прочной, словно космическая пыль, прилетевшая из далёкой эры.

На той дискотеке всё было странным. О, кто-нибудь из вас хоть раз видел стул, который танцует? А я видел. Был там один стул, и, поверьте, его ритм был лучше, чем у большинства танцоров. Люди (если это были люди) кружились вокруг, словно это не дискотека, а какой-то сырный вихрь. И вот там я впервые увидел Змея Горыныча.

Он был… необычным. Сиял, как драгоценный ледяной камень, а его многоголовые улыбки были чем-то средним между лезвием и пустотой.

Корейская мудрость №23:

"Если хочешь увидеть звезду, не ищи её в сыре, потому что звезда не знает, что такое молоко."

А теперь про суд. Вы думаете, Гоша не был там? Ха! Конечно, не был. Но кто лучше меня расскажет об этом, как будто я там был? Вот он, Ксанталий, стоит перед лицом этих странных существ. Они сверкают, мерцают, и каждый из них словно шифр, который не нужно разгадать.

Я сижу тут, на невидимом кресле Судного Зала, попивая воздух, словно старое вино, и наблюдаю, как Ксанталий, этот ходячий парадокс, вляпался в ещё одну катастрофу. Великий суд баланса. О, звучит так серьёзно, как будто это не фарс, а что-то важное. А знаете что? Это фарс.

— Ксанталий Хромогност! — громко заявляет один из судей, существо в форме куба, но явно недовольное своей геометрией. — Ты обвиняешься в хаосе!

А Ксанталий смеётся. Не громко, не тихо, а как-то так, будто это он их судит. — Хаос? — говорит он. — А что вы знаете о хаосе? Вы хоть раз видели, как сыр танцует?

Судьи переглядываются. Видимо, не видели.

И я сижу, слушаю этот театр, и думаю: "А ведь он непобедим. Не потому что силён, а потому что его невозможно поймать за хвост, которого у него, к слову, тоже нет".

Корейская мудрость №114:

"Когда сыр становится тверже камня, не спрашивай, что с ним стало, а подумай, зачем ты его жевал."

Где я был? Ах да, дискотека. Так вот, Горыныч. Я подошёл к нему, осторожно, словно муравей, нашедший каплю меда. Он улыбался — я помню это отчётливо, хотя, может быть, это было не на дискотеке, а где-то в Великой Тартарии, когда мы строили замок из сыра.

И вот он, Горыныч, смеялся. Он смеялся так, как смеются боги, когда их никто не слышит. И смеялся так, как смеются боги, когда их кто-то всё-таки слышит. Это был леденящий смех. Он, как искусственный дождь, рассыпался по воздуху, провоцируя огонь. И этот огонь был не из области настоящего времени, а из тех времен, когда всё казалось значительным, даже если ты был всего лишь тараканом.

Я подошел. Сначала осторожно, как грызун, с которым никто не хочет связываться. Я чувствовал его голову, я чувствовал этот дым, который носил в себе яд. Он смотрел на меня, и его глаза были полны цинизма. Прямо как вчерашний день. Я приблизился.

— Ты знаешь, Гоша, — сказал он своим ледяным голосом, — в мире нет ничего вечного. Даже ты, таракан, однажды исчезнешь. Гоша, ты же знаешь, каково это — когда всё вокруг становится пустым, даже сыр.

Я, конечно, имел на уме одну простую цель: пройти сквозь этот хаос, но что-то внутри меня бурлило. Тогда он сделал это. Он предал меня, как предают старых друзей, как предают те, кто впервые прикоснулся к собственному отражению в воде, увидев там только пустоту. Я ощутил этот момент, как удар молнии, и всё вокруг перевернулось.

И тогда я понял, что это был не Змей Горыныч. Или это был он? Воспоминания путаются, как паутина на ветру. Но что я помню точно, так это предательство. Он оставил меня. Он ушёл в другой танец, в другое измерение, а я остался там, среди обёрток от сыра, среди пустоты.

Корейская мудрость №57:

"Когда на дискотеке становится слишком тихо, спроси себя, не стал ли ты её частью."

— Ксанталий, ты создал Динозавров! — кричит судья, похожий на гусеницу, сделанную из света. — Они пожирают звёзды!

— Ну, вы знаете, — отвечает Ксанталий, — это был всего лишь эксперимент. Я просто пытался приготовить омлет.

Судьи негодуют. Они шепчутся, словно это может что-то изменить. А Ксанталий лишь улыбается, как будто всё это — ещё одна дискотека.

Корейская мудрость №301:

"Судья, что обвиняет звезду в свете, не знает, что сам состоит из тьмы."

Где я опять? Ах, сырная дискотека. Так вот, я помню точно, что в тот вечер звёзды падали с потолка. Или это были лампы? Или глаза Горыныча? Всё смешалось. Но одно я знаю: в ту ночь я потерял что-то важное. Или нашёл. Кто знает, где грань между потерей и находкой?

Но, подожди! Ты не думал, что я забыл о шедевре этой ночи? Нет. Никак не забыл. Почему бы мне, рассказывающему, не рассказать тебе о стуле? Стуле, который стоял у входа. Стул был подушкой для самой беспокойной мысли, думал ли ты когда-нибудь, что сидишь ты на стуле, и это уже является частью твоего существования. Впрочем, да ладно, не отвлекайся.

Итак, снова про Горыныча. Он ушел. Он ушел, и я остался. Потому что я знал: в ту ночь все великие и ужасные события — крушения империй, падения звезд — были всего лишь мимолетными тенями, бросившимися на сырную дискотеку, где горело все. В его улыбке не было ни тени сожаления. Он не был зверем. Он был именно тем, кем мог бы быть человек, если бы человек знал, что не может стать кем-то еще.

Я тогда, видимо, понял, что я предан. И в этот момент мир для меня уже не существовал. Даже звезды перестали светить, потому что они были для меня уже просто пузырями, которые вот-вот лопнут.

И так закончилась та ночь. Или началась. Всё как обычно. Но вы ведь слушаете меня, потому что знаете: Гоша не просто рассказывает, он плетёт ткань из забытых нитей, которые никто не хочет искать. Что будет, если я снова вернусь на сырную дискотеку, вы спросите? О, не бойтесь, не бойтесь. Я ведь теперь стар, но всё же не ушел.

Корейская мудрость №345:

"Когда ты стоишь перед бездной, прыгай только тогда, когда уверен, что внизу сыр."

Суд идёт дальше, и я смотрю на лица этих сущностей — они все выглядят так, будто в жизни не ели хорошего сыра. А Ксанталий продолжает говорить, не обращая внимания на их вопросы. Он рассказывает про то, как однажды он спорил с деревом о том, кто из них долговечнее, и дерево проиграло, потому что внезапно стало камнем.

Но вот наступает момент, который меня удивляет. Ему задают вопрос, на который он, похоже, не знает ответа. — Ксанталий, — звучит голос, наполненный эхом тысяч голосов, — кто ты? Откуда ты взялся?

Он замолкает. Впервые за всё время. Его взгляд становится пустым, как старая тарелка без супа. Он пытается что-то сказать, но вместо слов выходит тишина.

И тут я понимаю: он не знает. Он, великий Ксанталий, ходячий хаос, не знает, кем он является.

Но вдруг мир озаряет яркая вспышка. Всё вокруг меняется, реальность ломается, словно кто-то неправильно сложил оригами из звёзд. Ксанталий ухмыляется, глядя в пустоту.

(И глава резко обрывается.)

Глава 25 - О том, как Автор пытался вернуться и что из этого вышло

— Ну что, дорогие мои, скучали? — голос Автора словно пробивается сквозь ткань времени, чуть насмешливый, но тёплый. — Прежде всего, хочу извиниться. Долго я пропадал. Слишком долго. И уж поверьте, я сам больше всех жалею об этом. Столько времени потрачено впустую. Не успел, не закончил. И всё из-за чего? Из-за моего дорогого соседа.

Да, вы его знаете. Этот самый сосед, которому в один прекрасный день показалось, что обои в его гостиной недостаточно унылые. Ну а раз так, почему бы не снять их к чертям, используя перфоратор, который звучит, как тысяча роялей, падающих в пропасть? Да-да, тот самый день, когда я наконец собрался закончить главу!

Ах, какой день это был… Я сел за стол, вдохновлённый, как Толстой за своей эпопеей, как Достоевский с его "Дневником". Но нет, в моей жизни не могло быть просто вдохновения. Нет, господин сосед решил, что он — строитель, великий мастер, который, судя по всему, пытался пробить стену к соседям, а может, и ко мне в череп.

И вот этот удар. О, вы бы видели это. Я — божественный Автор — в тот момент казался самому себе героем трагедии Шекспира. Стол. Голова. Глухой стук. Тьма. Боль. И всё это в сопровождении музыкального фона ремонта, который, несомненно, мог бы стать саундтреком апокалипсиса.

Меня увезли. В госпиталь. Брат позже сказал, что я мог бы и не вернуться. Представьте, я, тот самый, кто творил для вас этот мир, мог исчезнуть. И что бы вы тогда читали? Бульварные романы? Сомнительные трактаты?

Короче, к счастью или несчастью, я выжил. Трудно сказать, как долго меня не было. Но одно я знаю точно: это время в моей жизни было временем мрака.

...

Но знаете, я слишком долго жалуюсь. Давайте вернёмся к делу. Вы, наверное, хотите знать, что произошло после. Так вот.

Когда я открыл глаза (и да, не в госпитале, а уже дома), я почувствовал странное. Словно мои буквы — мои родные, милые буквы — начали жить своей жизнью. Сначала это было едва заметно. Одна из них словно мигнула, когда я попытался написать "жизнь". Мигнула. Да.

А потом началось.

Текст передо мной начал шевелиться. Слова складывались в незнакомые сочетания. Знаки препинания ползли, как муравьи, выстраиваясь в узоры, которых я не создавал. Это был не мой текст.

Я попытался остановить это. Удалить. Закрыть ноутбук. Но всё, чего я смог добиться — это почувствовать, как буквы становятся ближе. Они смотрели на меня. Да, я знаю, как это звучит. Но они смотрели.

Вы когда-нибудь чувствовали, как за вами наблюдает текст?

...

Комната вдруг стала иной. Свет из окна сменился холодным, мертвенным свечением, напоминающим тусклый свет ламп сырной дискотеки, но куда более зловещий. А стены комнаты — они… ушли. Превратились в пустоту. Нет, не в тьму, а в нечто худшее. В бесконечность.

Я пытался кричать, но голос застрял где-то между первым и последним вздохом. Крик растворился в том, что я мог бы назвать эфиром текста.

И вот я здесь. Да, прямо сейчас. Прямо внутри слов. Они… поглотили меня. Я больше не чувствую себя собой. Я не знаю, сколько времени прошло.

...

Знаете, я не знаю, что случилось в этом мире в моё отсутствие. Но теперь… похоже, придётся узнать.

(Текст обрывается.)

Глава 26

Мир содрогнулся, но не развалился. Вспышка, озарившая бесконечные просторы космоса, была моментом и вечностью одновременно. Это была кульминация всех событий, хаос, спрессованный до невыносимой плотности, прорвавшийся наружу через Ключ Реальности. Энергия, что утекала с него, не разрушала — она переписывала. Старые коды истлевали в её ярком сиянии, уступая место чему-то новому. И в этом новом что-то родилось.

В глубине космоса, вдали от всех законов природы, из вспышки вырвалось существо. Оно не имело имени, не знало цели, но его облик был символом величия и ужаса. Его тело, совершенное в своей абстрактности, источало яркий свет, который мог ослепить взгляд любого смертного. Без одежды, но не обнажённое, оно словно само было тканью космоса. Его первый акт — соткать себе плащ из звёздного света и тени. Затем оно двинулось вперёд, туда, где искажения реальности зияли как язвы, разрывая пространство на куски.

На фоне его пути замерцал объект — корабль космических динозавров, блестящий металлический фрегат, патрулирующий галактические границы. Из его массивного корпуса выдвинулась платформа, и на неё шагнул динозавр-патрульный — массивный, покрытый тонкими металлическими пластинами, с глазами, светящимися лазурным светом. Его голос был ровным и механически чётким.

— Внимание! Моё имя — Акратокс, я — патрульный №003. Неопознанный объект, Вы нарушаете Сектор 17, принадлежащий Династии рода Космических Динозавров. Представьтесь и объясните цель своего прибытия.

Существо подняло голову. Его голос был холодным, многослойным, как будто за одним голосом прятались тысячи других, но все говорили в унисон.

— Я — рождение порядка из хаоса. Моё появление — не случайность, а необходимость. Твоя раса — ошибка вселенной. Ты приносишь хаос.

Патрульный сделал шаг вперёд, его металлические пластины чуть поскрипывали. Он ответил с едва уловимой тревогой в голосе:

— Патруль… Династии Космических Динозавров следует уставу. «Хаос» — это термин, не подтверждённый нашим Протоколом. Уточните Вашу задачу.

Но существо не уточняло. Оно протянуло свою белую руку, излучавшую свет, и сжало воздух перед собой. Металлические пластины на теле динозавра дрогнули, начали осыпаться, как шелуха, но не падали — они устремлялись к существу, обвивая его, становясь частью его нового облика. Динозавр застыл, его глаза померкли, а через мгновение он превратился в ничто, оставив после себя лишь тонкую струйку пыли.

Существо взглянуло на свои новые металлические детали, что блестели на его теле, и двинулось к кораблю. Гравитационное поле, созданное им, удерживало фрегат на месте, словно огромная рука сжала его в стальном кулаке. Корабль трещал и стонал, его пассажиры кричали, но существо не слышало их — оно видело только хаос, который нужно уничтожить. Фрегат взорвался в ослепительном вихре, а существо задержалось, обдумывая свои действия.

В его памяти вспыхивали последние слова патрульного, мелькавшие в его сознании, обрывки слов и цифр, но среди них выделялось только одно.

— Имя… — произнесло оно тихо, обращаясь к пустоте. — Мне нужно имя.

Существо продолжало поглощать детали разрушаемого корабля, что неслись к его гравитационному полю, вновь совершенствуя свой облик. И тогда промелькнуло что-то ещё. В разуме едва появившегося на свет существа озарилось вспышкой имя, которого прежде не существовало. Оно шёпотом произнесло его во вселенную, подобно клятве:

— Саргалион Экзархис…

В этот момент корабль динозавров исчез окончательно, оставив лишь угасающий след в пространстве.

Существо продолжило свой путь, двигаясь к источнику яркой вспышки, к планете, где всё началось. Оно спустилось на поверхность, словно звезда, осветив собой пустынный пейзаж. Перед ним раскинулась свалка — тысячи странных предметов, которые невозможно было вписать в логику. Это были реликвии, артефакты, безумные изобретения, оставшиеся после катастрофы.

Саргалион, не колеблясь, поднял руку. Каждый предмет под его взглядом начинал терять свою форму, превращаясь в ровные геометрические фигуры, которые затем исчезали, будто испарившись. Но среди всего этого хаоса его внимание привлёк один предмет — книга, испещрённая символами и знаками. На её обложке было выгравировано название: “Руководство по Гносису”.

Существо взяло книгу. Его пальцы перелистывали страницы с немыслимой скоростью, поглощая текст. Вначале оно было спокойно, но затем его свет начал меркнуть. На последней странице оно остановилось. Тихий гул раздался вокруг, как будто сама планета затаила дыхание. Саргалион поднял голову к небу и закричал. Это был сдержанный, но ужасающий вопль, пронзающий пустоту.

— Ксанталий… — произнесло оно наконец, и его голос дрогнул.

Существо закрыло книгу и уставилось вдаль. Ему предстояло разобраться с ролью того, чьё имя оно произнесло, но мысль об этом заставляла его свет дрожать. Планета снова погрузилась в тишину…

(…а текст оборвался, вновь оставив читателя один на один с бездной неизведанного.)

Глава 27 - Гиперсингулярный Когнитивный Голод в Полях Эгоморфного Энтропогенеза

Когда Ксанталий Хромогност, Гоша и Компаньон №72 (которого никто так никогда и не называл, кроме самого Ксанталия), прибыли в дворец Тирана, их встретил странный запах кислой капусты и выветрившейся надежды. Тиран, внушительный человек в скульптурно тяжёлых ботинках и с лицом, напоминающим одновременно и тучное солнце, и грозовую тучу, стоял у окна и выглядывал наружу, словно ждал своего приговора.

— Вы поздно, — произнёс он голосом, похожим на ржавый механизм. — Если Моргвин где-то поблизости, то нам конец. Снова конец. Конечнее, чем в прошлый раз.

— Конец… конец! — повторил Гоша, забавно вращая усами. — Кстати, вы помните, что конец света в 1874 году был всего лишь рекламной кампанией одной пекарни? Потрясающе успешной, между прочим!

Тиран смерил его взглядом, полным подозрения, но промолчал.

Ксанталий в этот момент поднял руку в величественном жесте, который, по его мнению, должен был остановить все разговоры и заставить мир замереть. Жест прошёл незамеченным.

— Вопрос заключается в том, — начал Ксанталий торжественно, — не кто где прячется, а кто решится взглянуть в суть своих внутренних противоречий. Ведь только глядя в пропасть…

— Кстати, вы пробовали смотреть в пропасть через зеркало? — прервал его Гоша. — Один раз я попробовал, и оказалось, что это просто прореха в ковре. Но впечатления были мощные!

Компаньон №72 вдруг вздохнул так глубоко, что лампы в комнате слегка померкли.

— Кстати о впечатлениях, — начал он, игнорируя нервные взгляды Тирана в сторону окон. — Помнишь, как ты, Гоша, клюшкой отправил меня в небо? Что ж, ты, может, и надеялся, что я врежусь в Горыныча, но… Ха! Не долетел! Вместо этого я оказался в космосе, на борту корабля Космических Динозавров. Они подумали, что я их новый генерал, и я… Я сыграл эту роль! Я копировал движения Джека Николсона.

— Никто не копирует Джека Николсона так, как копирую его я! — возмутился Гоша, но было видно, что он заинтересован. — И что же, ты стал императором их… птеродактиловой империи?

— Нет, я был только генералом. Но они приняли меня за своего, хотя я был… Ну, ты знаешь, маленьким хомяком. Динозавры не так уж внимательны, когда речь идёт о… внешности.

Тиран хмыкнул, при этом его лицо приняло оттенок столь глубокой обиды, что даже потолочные балки заскрипели.

— Во все времена лжеправители пользовались популярностью," — подметил Гоша со своей обычной сатирической ноткой. — Истинный порядок вещей требует не внешнего правления, а…

— Настоящая власть должна быть абсолютной! — перебил Тиран с таким энтузиазмом, что за окном раздались аплодисменты, хотя никто из присутствующих не выглядывал наружу.

— Корейская мудрость гласит, — внезапно проговорил Ксанталий, — что тот, кто носит на голове кота, не должен жаловаться на отсутствие рыбы.

Это замечание вызвало момент молчания, который длился гораздо дольше, чем мог бы позволить здравый смысл.

Тем временем за окном толпились люди. Их лица, измождённые и полные отчаяния, выражали противоречивую смесь ожидания и раздражения. "Он ведь теперь должен нам помочь!" — кричал кто-то. "Но… он же только вчера всё запретил!" — возражал другой. "А к кому ещё идти, если не к нему?" — резюмировал третий.

В этот момент Ксанталий, как ни странно, решил высказаться о погоде:

— Сегодня облака, как мысли поэта. Расплывчатые, лишённые формы, но… вкусные.

— Ты голоден? — уточнил Гоша, усмехнувшись. — В таком случае позволь представить легенду: Колбасный Богатырь. Говорят, он…

— Не говори о нём, — резко оборвал Ксанталий, обхватив голову руками. — Я… я в голодной тоске. Это хуже, чем… чем тот раз, когда… Когда Голос Баланса спросил меня, откуда я взялся.

Все замолчали. Это молчание было нарушено стуком в окно. За стеклом стоял Нищий, его серое лицо казалось слепленным из пыли и воспоминаний.

— Кто это? — спросил Компаньон №72.

— Никто, — резко ответил Тиран, закрывая шторы. Его движения были настолько театральными, что это вызвало почти физическое ощущение занавеса, опускающегося на сцену трагедии, которая так и не началась.

— А я вот помню, — внезапно заявил Гоша, — что в 1546 году люди вообще не стучали в окна. Они кричали сквозь стены. Это было эффективнее.

— Ложь! — выкрикнул Компаньон №72. — Это было в 1548 году, и стены были сделаны из…

— Вы оба неправы, — прервал их Ксанталий, встав в позу, будто собирался изречь что-то судьбоносное. Но вместо этого он вытащил из кармана кусочек сыра и задумчиво уставился на него.

— Это… еда? Или… знак? — пробормотал он.

Так и закончилась их встреча. За окном толпа продолжала шуметь, но никто из них этого уже не замечал.

Глава 27.5 - Примечания Автора (главы 10–27)

1. Вороний марш: Эти главы знаменуют начало конца структурированного повествования. Сцены Вороньего марша, где персонажи сталкиваются с необъяснимыми силами, служат метафорой для неизбежного распада мира Ксанталия. Здесь заложена идея, что даже самые важные элементы нашей реальности могут раствориться, если не будут удержаны некой силой порядка.

2. Первое появление Таракана Гоши: Гоша, как 7698-летний свидетель всех перемен, появляется в моменты кризиса. Его появление символизирует вечное присутствие прошлого, которое продолжает влиять на настоящее. Его реплики, пусть и непонятные для большинства, задают тон всему повествованию, напоминая о том, что истина часто скрыта за простыми, казалось бы, бессмысленными звуками.

3. Первое исчезновение Ксанталия и Автора: Эти главы отражают утрату контроля над собственной реальностью. Ксанталий и Автор постепенно растворяются, их образы становятся эфемерными, а сам сюжет — непредсказуемым. Это событие – кульминация внутренней борьбы между творцом и хаосом, где даже самый сильный персонаж может утратить свою сущность.

4. Неопределённые главы от лица неизвестного автора: В этих главах повествование принимает форму загадочных, почти криптических заметок, где линии между вымыслом и реальностью стираются. Они служат своеобразным зеркалом для всего произведения, показывая, что каждый голос в этом мире – лишь отражение утраченной гармонии.

5. Глава про Моргвина: Здесь вступает в игру противостояние, где Моргвин становится символом разрушительной силы, которую невозможно полностью контролировать. Его слова и действия подчеркивают тему саморазрушения и неизбежности хаоса, который поглощает всё живое, если не найти способ сдерживать его.

6. Мастерплан Тирана: В этой части повествования Тиран, олицетворяющий тоталитарную власть, пытается воссоздать порядок. Его замыслы, хоть и абсурдные, служат контрастом к хаосу, показывая, что стремление к контролю может быть столь же разрушительным, как и отсутствие его. Эта линия раскрывает противоречивость человеческих амбиций и желание управлять неуправляемым.

7. Столкновение героев с Моргвином: Здесь конфликт достигает апогея, и персонажи вынуждены противостоять разрушительной силе, воплощённой в Моргвине. Диалоги, наполненные напряжением и философскими отсылками, демонстрируют, что даже в самых отчаянных попытках сохранить контроль, реальность всегда ускользает, растворяясь в хаосе.

8. Суд баланса: Эта глава символизирует попытку восстановить справедливость в разрушенном мире. Суд над Ксанталием становится аллегорией на борьбу между сохранением порядка и неотвратимостью хаоса. Здесь поднимаются вопросы о том, можно ли вообще удержать мир от разрушения, если сама суть существования подвержена вечному изменению.

9. Попытка возвращения Автора: Последние главы этого раздела посвящены трагической попытке вернуть контроль над сюжетом. Автор, лишённый власти, пытается восстановить утраченное равновесие, но сталкивается с безразличием и равнодушием самой реальности. Эта линия подчёркивает тему неизбежного утопления в хаосе, где даже творец становится заложником своего произведения.

Таким образом, главы 10–28 представляют собой сложную мозаику, в которой переплетаются темы утраты контроля, неизбежного хаоса и отчаянных попыток сохранить порядок. Каждый из этих элементов, будь то вороний марш, появление Гоши или суд баланса, служит напоминанием о том, что мир Ксанталия — это отражение вечной борьбы между созданием и разрушением, где даже самые яркие искры могут погаснуть в пучине безумия.

Глава 28 - Обладатель ауры абсурда

Ночь окутывала Варвеявль густым, как сырная корка, туманом. На узкой улице, освещённой лишь мигающим фонарём, внезапно раздался оглушительный звук рвущейся ткани. Со второго этажа полуразрушенного здания, балансируя на обрывке занавески, спускался юноша — в лиловом свитере, который плотно облегал его фигуру, превращая в нечто, напоминающее желеобразный комок.

— Так-так-так, где же я? А, конечно, в Варвеявле. Варвеявль — город возможностей, хаоса и распродаж сыра, — пробормотал он, шлёпнувшись в лужу, но тут же вскочив на ноги с таким видом, будто всё было продумано заранее.

Это был Вяблик. Точнее, Господин Иррациональность, если вы настаиваете на формальностях. В его руках уже была открыта карта города, на которой почему-то значилось: "Ты здесь. А теперь подумай, почему?"

Он задумчиво уставился на карту, затем сложил её и засунул в свой крохотный рюкзачок. Неважно, что этот рюкзак уже содержал его полный гардероб, канаты и, вероятно, ещё пару загадок мироздания.

— Задачи для этого вечера? Найти сыр, сбежать от полиции, взломать реальность... Ах, не в том порядке, конечно, — пробормотал Вяблик, бросая взгляд через плечо.

Из темноты выскочил полицейский, угрожающе размахивая дубинкой.

— Стоять! — рявкнул он.

— Да я вроде и не двигаюсь, — ответил Вяблик с улыбкой, его жёлтые глаза сверкнули в свете фонаря.

Полицейский сдвинул брови, шагнул вперёд, но тут же всё пошло наперекосяк. На ровном месте он внезапно споткнулся, потерял равновесие и уронил дубинку. Дубинка, словно живое существо, отскочила, закрутилась в воздухе и, обретя неожиданную свободу, приземлилась ему прямо на голову. В этот момент уличный фонарь мигнул особенно ярко и погас.

— Что за чёрт... — пробормотал полицейский, поднимаясь.

Но это было только начало. Его кепка каким-то образом оказалась на соседнем коте, который, недовольно мяукнув, стремительно унёсся прочь. Ноги полицейского запутались в собственном ремне, который, казалось, ослаб сам по себе.

— Да что вообще происходит?! — выругался он, размахивая руками, чтобы сохранить равновесие.

Вяблик наблюдал за происходящим с неподдельным интересом. Он молчал, но вокруг него как будто витала невидимая аура хаоса, и события цеплялись друг за друга, как карточный домик, который разваливался в замедленной съёмке.

— Варвеявль... я скучал, — произнёс Вяблик наконец и, как ни в чём не бывало, закинул канат на ближайший фонарный столб.

Полицейский так и остался сидеть на земле, всё ещё пытаясь осознать, как дубинка оказалась у него в руках, но теперь была завёрнута в газету.

— Это... это законно? — только и пробормотал он, глядя, как Вяблик с лёгкостью раскачивается на канате и исчезает за крышами.

Глава 29 - Нигредо Ледяного Замка и Катастрофа Души Стиллограмма

Моргвин Стиллограмм стоял в своём замке, возвышающемся над бескрайним чёрным безмолвием мира, где даже тьма мерцала, словно угасающий свет свечи. Замок его крышей уносился до небесных глубин, будто вознамерился достичь самого источника молний. Он был чернее самой ночи, чернее самой тёмной бездны, откуда не возвращаются ни души, ни звуки. За окнами лил ледяной дождь, раскаты грома глухо бились о стены, словно желая проникнуть внутрь, чтобы стать свидетелями его страданий.

— Я, Моргвин Стиллограмм, сын ненависти, рождённый в огне безнадёжности, — тихо прошептал он себе, стоя в зале, где зеркала были разбиты, а камин давно потух. Его голос эхом разлетелся по залу, будто напоминая ему, что он — единственный обитатель этого гнетущего места. — Я не смог. Не смог уничтожить его.

Последние слова Моргвин произнёс почти шёпотом, но в них было столько боли, что даже хищный ветер за окнами на мгновение стих, словно уважая это мгновение. Последнее, что он помнил, — таракан. Тот жалкий таракан, что прилетел ему в лицо. После чего вспышка, а потом — ничего. Его планы по разрушению города, очищению этого гнилого мира, обратились в прах, словно их никогда и не было.

Моргвин сел в своё массивное кресло из чёрного обсидиана и уставился на пустоту, что отражалась в остатках зеркала. "Осознавая бессмысленность происходящего раньше, я не осознавал, насколько бессмысленнее могла быть эта бессмысленность," — пробормотал он себе, глядя в пустые глазницы своей маски, которая лежала перед ним.

Снаружи грохнул гром, и внезапно тишину прорезал голос:

Корейская мудрость №1:"Тот, кто ищет путь в темноте, рискует найти свет там, где его никогда не было."

Моргвин нахмурился, но проигнорировал эту нелепую вставку, как игнорируют раздражающий комариный писк. "Тьма — это всё, что у меня есть," — прошептал он, пытаясь убедить себя.

Он поднялся и медленно подошёл к огромному витражному окну, изображавшему сцены его былых "побед". Здесь были горящие города, плачущие люди и даже Ксанталий — тот, кого он считал своим вечным врагом. Но теперь всё это казалось ему жалким и бессмысленным.

— Как? — громко произнёс он, обращаясь к самому себе. — Как я мог потерпеть поражение? Как моя ненависть могла оказаться столь слабой, чтобы не спасти меня от... таракана?!

Корейская мудрость №2:"Падающий в бездну должен помнить: иногда бездна смотрит не туда, куда он хотел."

Моргвин тяжело выдохнул и потер виски. "Почему это происходит? Я не просил никаких мудростей, я просил лишь..." Он осёкся. "Чего я просил?" — этот вопрос эхом зазвучал в его голове. Ответа не было. Только ледяной дождь и грохот грома.

— Вся моя жизнь была борьбой, — прошептал он, глядя на разрушенное зеркало. — Я верил, что смогу найти цель в страданиях других. Я верил, что ненависть к Ксанталию даст мне смысл. Но теперь я понимаю...

Он на мгновение замолчал, его лицо исказилось от боли, которую он не мог выразить словами. "Теперь я понимаю, что эта ненависть была не более чем иллюзией. Она лишь сильнее ранила меня. И я остался один. Всегда один."

Снова гром, снова дождь. Снова тьма.

Корейская мудрость №3:"Чёрный чай не станет зелёным, даже если ты выпьешь его в тишине."

Моргвин резко поднялся. Его руки дрожали, глаза горели безумным огнём. "ХВАТИТ!" — закричал он, схватившись за голову. Он выбежал из замка в ледяной дождь, его чёрный плащ развевался за спиной. Ветер рвал его волосы, дождь хлестал по лицу. На фоне грохотал саундтрек Ханса Циммера, идеально подчёркивая всю катастрофу его души.

Моргвин стоял на выступе перед своим чёрным замком, который, казалось, уходил в бесконечные небеса. Ледяной дождь стекал по его волосам, капли стучали по обсидиановым пластинам его доспехов, а гром гремел так громко, что казалось, небо само пытается расколоться. Только молнии освещали его лицо. Он откинул плащ и громко закричал, выпуская всю свою боль. Крик его был настолько пронзительным, что его услышал даже тот, чьё появление в этом мире и послужило причиной вспышки, оборвавшей бой Моргвина, — существо, рождённое порядком и хаосом, — тот, кого теперь звали Саргалион Экзархис.

Чёрный плащ Моргвина развевался на ветру, словно флаг поражения, но он, стиснув зубы, пытался сохранить осанку. Сделав глубокий вдох, он резко откинул плащ назад, словно герой древней трагедии. Его движения были резкими и выверенными, как будто он ожидал, что его кто-то наблюдает, но вокруг не было ни единой души. Моргвин поднял лицо к небу, в котором не было ни звёзд, ни луны, и заговорил, утопая в собственной пафосности:

— «Две вещи наполняют душу новым трепетом: звёздное небо надо мной и моральный закон во мне!»

Эти слова Иммануила Канта, прозвучавшие из его уст, должны были, по его мнению, заставить мир дрогнуть от уважения к его величию. Но ни один вздох, ни один звук, кроме раскатов грома, не поддержал его усилий.

Он застыл в драматической позе, ожидая хоть какого-то отклика — от ветра, от молнии, может быть, от судьбы. Но всем, что пришло ему в ответ, был очередной порыв ледяного ветра, который заставил его чуть вздрогнуть. Его губы дёрнулись, пальцы сжались в кулаки, и что-то в его глазах помутнело. Внезапно он почувствовал, как его лицо начинает кривиться. Боль, гнев и глубокая внутренняя пустота захлестнули его. "Для кого я вообще это делаю?" — пронеслось у него в голове, и где-то в глубине груди кольнуло отчаяние.

Едва ли не пускаясь в слёзы, он облизнул пересохшие губы, шёпотом добавив:

— Мир никогда не понимал меня... и никогда не поймёт.

Но в этот момент всё вокруг изменилось. Внезапно мрак, в котором утопала эта ледяная сцена, раскололся. Из тени замка вырвался яркий свет, такой чистый и ослепительный, что казалось, будто он пронзает саму ткань реальности. Ледяной дождь остановился в воздухе, замерев словно в хрустальной капсуле, а гром стих, оставив абсолютную тишину, будто сам мир задержал дыхание.

Из этого света, шагнув в замёрзший мир, появился Саргалион. Его силуэт был одновременно грандиозным и жутким. На нём блестели доспехи из металла и неизвестных материалов, сиявшие в каждой молнии, словно преломляя законы физики. Его лицо было лишь частично скрыто за маской, но глаза светились огнём, который невозможно было сдержать. Небо прорезала эта яркая фигура, парящая на фоне грозовых туч.

Моргвин застыл, его сердце замерло. Отступив на шаг назад, он ощутил, как дрожат его колени. Но, собрав остатки своей гордости, Моргвин выдавил через сжатые зубы:

— Ты... кто ты такой?

Саргалион, не двигаясь и не моргая, сказал низким и ровным голосом, который одновременно звучал как шёпот и как гром:

— Я тот, кто отвечает на вопросы, которые ты боишься задать.

Моргвин почувствовал, как его попытка выглядеть загадочным и величественным рассыпается на глазах. Он быстро отвернулся, чтобы стереть дрожь с лица. Но в этот момент он понял, что больше не сможет убежать. Свет Саргалиона обнажал всю его слабость, все его страхи и внутренние противоречия.

Теперь он стоял лицом к лицу с той реальностью, от которой пытался сбежать, — и это была реальность, где он больше не может прятаться за маской, пафосными речами или грохотом грома.

— А ты — тот, кто потерял смысл? — спросил Саргалион, протягивая свою руку, сиявшую во мраке. Его голос был одновременно мягким и пугающим. — Ты искал Ксанталия, верно?

Моргвин вновь замер. Его глаза блестели от дождя — или от слёз. Но внутри него что-то загорелось. Он повернулся к Саргалиону и улыбнулся — зловеще, как только он мог. "Боги наконец заметили меня," — подумал он. "Они готовы дать мне миссию, достойную меня. Достойную того, чтобы жить дальше".

Он посмотрел на Саргалиона, его голос зазвучал напыщенно и громко:

— Если ты ищешь величайшего врага Ксанталия, то я — тот, кто готов принять твой дар!

Саргалион остался безмолвен, свет его мерцал ярче. Моргвин, чувствуя себя героем своей собственной трагедии, повторно прошептал самому себе:

— «Две вещи наполняют душу новым трепетом: звёздное небо надо мной и моральный закон во мне».

Он попытался не заплакать.

(И тогда глава оборвалась.)

Темнота снова накрыла его. Только дождь продолжал свой бесконечный бег по земле, унося с собой его боль.

Глава 30 - Канаты хаоса против динозавра в перчатках

Всё началось с того, что Вяблик, в своей привычной манере, решил устроить себе ночную прогулку по крышам города. На него словно снизошло вдохновение: перепрыгивать с одного здания на другое, издавая загадочные звуки наподобие «Крях-трамбон!» и «Йоки-локи!». Его канаты, откуда-то внезапно появившиеся, носились между небоскрёбами, оставляя за собой фиолетовый шлейф его ауры. Казалось, Вяблик был единственным существом, которому абсолютно не важно, почему он летает, куда, и зачем.

Ясухиро Гравицаппа, в это время прогуливающийся по ночному городу в своём фирменном пальто с логотипом Космических Динозавров, случайно оказался в центре «урагана Вяблика». Его гордый, тренированный взгляд уловил, как канат Вяблика случайно сбил рекламный щит с его любимым рестораном рамена. Это было последней каплей.

— Кими-ва! — вскричал Ясухиро, вставая в свою боевую стойку. — Осорэру-на! Ты посмел уничтожить моё место силы? Приготовься встретиться с яростью Гравицаппы!

— Эээ... это ты кому? — отозвался Вяблик, зависнув на канате в нескольких метрах над землёй. — Вообще, что за имя? Грави-что? Ты динозавр? Или просто хорошо сохранился?

Перед Вябликом стоял юноша лет двадцати пяти, с глазами, сверкавшими древней космической яростью. Его крепкое тело скрывалось под ярко-красным пальто, украшенным изображением динозавра с ракетой в зубах. На руках — старые боксёрские перчатки с потертыми буквами «Хираока», напоминающие о тренере, научившем его побеждать. За спиной висел гранатомёт, а на поясе блестели нунчаки, сделанные из редчайшего космического металла.

Начало битвы

— Ты хочешь показать мне, что достоин? — выкрикнул Ясухиро, размахивая нунчаками и одновременно задирая перчатки. — Мой стиль — Хираока-кэн! Ты не переживёшь эту ночь, мусорасобиратель!

— Я-то переживу, — пожал плечами Вяблик, отпуская канат и падая вниз, точно резиновый мяч, — а вот твоё пальто, кажется, нет. Оно меня пугает. А что у тебя за палка на спине? Удочка?

Не дожидаясь ответа, Вяблик начал носиться вокруг Ясухиро, оставляя за собой клубы фиолетового тумана. Он словно превратился в молнию, которая хаотично металась между небоскрёбами, сбивая вывески, выбивая окна и делая, в общем-то, всё, кроме атаки.

Когда Вяблик выпустил свою фиолетовую ауру, события начали разворачиваться с такой невообразимой скоростью, что их невозможно было предсказать. Каждое его движение становилось цепной реакцией, словно всё вокруг внезапно превратилось в один гигантский механизм, движимый законами абсурда.

— Матте-курэ! — закричал Ясухиро, активируя своё "серьёзное лицо". — Я буду уничтожать тебя медленно и изящно!

Он начал наносить удары нунчаками, один из которых сбил висящую над ними вывеску кафе. В этот момент его глаза засияли красным, а сила Космических Динозавров пробудилась. Он подпрыгнул на высоту трёх этажей, одновременно стреляя из гранатомёта.

— Ты серьёзно!? — завопил Вяблик, ловко избегая ракеты, которая попала в один из офисов. — Ты что, совсем динозавр? Тут же люди спят!

Эпичность на грани абсурда

В какой-то момент бой перешёл на крыши. Вяблик решил использовать тактику «непонятности». Он зацепился канатом за антенну, вращаясь с бешеной скоростью, и внезапно выпрыгнул в сторону Ясухиро. — Иди сюда, перчаточник! Хочу посмотреть, ты отскакиваешь, как теннисный мяч, или нет!

Ясухиро в ответ нанёс серию ударов, каждый из которых создавал звуковую волну, напоминающую рев динозавра. Но Вяблик вместо уклонения начал танцевать:

— Тадам-тададам! Ты слышишь музыку? Потому что я нет.

Автобус судьбы

Вяблик, прыгая на очередном канате, случайно задел рекламный щит, который оторвался и с грохотом упал на припаркованный автобус. Раздавшийся звук сирены активировал стоящий рядом торговый автомат, выплюнувший все свои банки с напитками. Одна из них полетела по мостовой и угодила Ясухиро прямо в лоб, вызвав его громкий смех.

— Омаэ-ва мокузо! — выкрикнул Ясухиро, хватаясь за гранатомёт. — Какой у тебя чудесный дзэн, трусливый прыжун! Или это суки-яки?

Вяблик, зависая на канате, только пожал плечами:

— Слушай, ну если ты собрался объяснять, что только что сказал, то давай сразу на бумаге, я пока возьму автограф у автобуса.

В этот момент гранатомёт Ясухиро выстрелил, но ракета отскочила от того самого автобуса, рикошетнула об крышу и влетела в соседнюю аптеку. Взрыв открыл коробки с бинтами, которые начали медленно осыпаться на всю улицу.

— Лови подарок! — крикнул Вяблик, прикрывая голову ладонью. — Смотри, теперь ты выглядишь как мумифицированный тиранозавр!

— Нандаттэ?! — Ясухиро разорвал бинты, в ярости, но при этом ухмыляясь. — Если ты думаешь, что можешь меня победить, я скажу тебе одно: тэмпура!

Шедевр с трёх очков

В очередной раз, срываясь с каната, Вяблик налетел на антенну, которая начала вращаться и выбила корзину с мячами с крыши спортивного магазина. Один из мячей, с бешеной скоростью катясь вниз, угодил в чью-то машину, включив сигнализацию. Машина рванула вперёд, сбив фонарный столб, который чудом упал на гранатомёт Ясухиро.

— Ты только что уничтожил моё катана! — вскричал Ясухиро, с видимой болью глядя на искорёженный гранатомёт.

— Это был не я, это космическая антенна! — ответил Вяблик, запуская ещё один канат, который, словно по волшебству, подхватил бак с краской.

Краска разлилась повсюду, сделав Ясухиро похожим на персонажа аниме про ярких роботов.

— Нори-маки! Ты просто хочешь, чтобы я стал модной иконой! — взревел Ясухиро, размахивая нунчаками и отбивая падающие банки с краской.

Ночные голуби против динозавра

Фиолетовая аура Вяблика, мерцающая и нелепо красивящая всё вокруг, внезапно привлекла внимание целой стаи голубей, которые мирно дремали на крышах зданий. Притянутые этим непонятным свечением, они начали кружиться вокруг него.

— Это что? Суши? — выкрикнул Ясухиро, наблюдая, как голуби сбиваются в хаотичное облако, которое заслоняло ему обзор. — Ясно, ты, как окономияки, заполонил моё пространство своей дешёвой магией!

— Голуби? Ты серьёзно? — прокричал Вяблик, удивлённо оглядываясь. — Я думал, это мои фанаты. Видишь? Я знаменит!

Пока Ясухиро пытался отбиваться от птиц, одна из них залетела прямо в его пальто, вызвав такую яростную реакцию, что он начал махать нунчаками как бешеный:

— Фудзияма! Покиньте моего святого покровителя, глупые птицы!

— Ты говоришь с голубями? — закричал Вяблик, притворно ужаснувшись. — Может, мне тоже начать с ними общаться? "Привет, голуби, это я, Вяблик! Как дела у вашей семьи?"

Последняя костяшка домино

Финальный момент хаоса наступил, когда Вяблик решил запрыгнуть на строительные леса. Его аура снова сыграла с ним злую шутку: леса начали падать одно за другим, как костяшки домино, и последний обломок врезался прямо в Ясухиро.

Казалось, что их противостояние достигло кульминации, когда они столкнулись в воздухе, словно две кометы. Всё вокруг озарилось светом, аура Вяблика смешалась с яростью Гравицаппы, и город погрузился в хаос.

Осознание бессмысленности

Сначала настала тишина. Ясухиро стоял посреди обломков, весь покрытый пылью и бинтами, с краской на лице и остатками каната, обмотанными вокруг его перчаток. Он посмотрел на Вяблика долгим взглядом, потом скрестил руки и саркастично ухмыльнулся:

— Сакэ! Это было невероятно. Ты – достойный противник, васаби!

— Эй, не оскорбляй меня словами, которых я не знаю, — ответил Вяблик, оглядывая всё разрушение вокруг. — Слушай, а что это вообще было? Почему тут всё взорвалось, рухнуло и пылит?

Ясухиро задумался на мгновение, потом встал в гордую позу и ответил:

— Всё это — тайконоцу!

— Ты просто сказал набор букв, не так ли? — засмеялся Вяблик. — Эй, а зачем мы вообще дрались?

— Хмм... Нанда-ттэ? — удивился Ясухиро, задумчиво потирая подбородок. — Я... я не помню.

— Ну, я, значит, пошёл дальше, — пожал плечами Вяблик, отпивая из неизвестно откуда появившегося термоса. — Удачи тебе с твоими динозаврами, перчаточник.

Ясухиро посмотрел на него с явным замешательством, но не нашёл, что ответить. Вскоре они оба ушли в разные стороны, оставляя за собой разрушенный город, как невидимый след двух странных героев, несущих хаос и абсурд туда, где его никто не ждёт.

Глава 31 - Соблазнительный шёпот Ночисаки

Ночь окутывала город густым покрывалом тумана. Лёгкий ветерок шептал среди мрачных зданий, напоминая зловещие вздохи забытого прошлого. Педарий Вон брёл по тёмным улочкам, кутаясь в своё бронекостюмное пальто, внезапно ощущая, что эта ночь станет хуже обычного. Его руки нервно теребили воротник, а глаза метались по пустым окнам, словно оттуда могла выглянуть сама тьма.

И она выглянула.

Из-за угла появилась женщина, чья фигура будто бы излучала мистический фиолетовый свет. Высокая, с бледной кожей, похожей на фарфор, и алыми глазами, которые источали зловещее сияние. Её чёрные волосы ниспадали на плечи, словно змеящиеся ленты ночи, а её губы, красные как кровь, изогнулись в коварной улыбке.

— Педарий Вон, — произнесла она голосом, сладким, как мёд, и острым, как лезвие. — Ты и вправду думал, что сможешь спрятаться?

— Э… эм... мы знакомы? — пробормотал Педарий, пятясь назад, пока не упёрся спиной в холодную стену.

Её улыбка стала шире. Она медленно подошла ближе, будто бы растворяясь в тумане с каждым шагом.

— Меня зовут Акико Ночисаки, — прошептала она, наклоняясь к его уху, — и я пришла за тобой.

— За… за мной? Слушайте, я ничего не крал! Если это из-за пылесоса, он сам упал! — начал оправдываться Педарий, но её алые глаза сверкнули, заставляя его замолкнуть.

Она подняла руку, и из воздуха начали формироваться полупрозрачные силуэты потусторонних существ. Одно из них, напоминающее гигантскую тень с десятками змеевидных щупалец, медленно двинулось в его сторону.

— Ты можешь сопротивляться, но это бесполезно, — шепнула Акико, облизывая губы. — Я хочу, чтобы ты… подчинился.

Педарий в ужасе оглянулся, но путь к бегству был перекрыт существами, чьи формы менялись каждую секунду — теперь они выглядели как гигантские чайники с крыльями, потом превращались в нечто ещё более абсурдное.

— Подожди! Зачем ты это делаешь?! — вскрикнул он, пытаясь сохранить самообладание. — Ты даже не объяснила!

Акико засмеялась. Её смех эхом разносился по пустынным улицам.

— Разве это имеет значение? — ответила она, обводя пальцем линию на его груди. Её движения были настолько театральными, что Педарий почти почувствовал себя зрителем дешёвой пьесы.

Абсурд и разрыв повествования

Когда казалось, что Педарий окончательно загнан в угол, буквы текста начали странно мерцать. Каждое слово стало дрожать и искажаться, словно кто-то ломал саму ткань реальности. Неожиданно текст буквально разорвался.

АВТОР: — Ну СЕРЬЁЗНО?! Это что, теперь мой уровень? Я пишу ПОШЛУЮ ВАМПИРШУ ради дешёвой аудитории?! Педарий, ты что, вообще не собираешься мне помогать?! Позови Ксанталия, немедленно!

Педарий замер. Его глаза выпучились, он посмотрел на Акико, которая, казалось, тоже потеряла весь свой блеск и запуталась в происходящем.

— Кто… кто это был? — прошептала она, оборачиваясь по сторонам.

— Ты… ты слышала это тоже? — спросил Педарий, нервно глядя на неё. Затем он внезапно вздрогнул и закричал: — Ксанталий! Спаси меня! Тут происходит какая-то адская фигня!

Акико вскрикнула. Её соблазнительный голос исчез, сменившись низкими, как у демона, рычаниями. Её тёмные волосы начали развеваться, будто от невидимого урагана.

— Ты! Осмелился вызвать его? Ты поплатишься за это! — её голос превратился в какофонию звуков, будто исходящую из адской пропасти.

Но именно в этот момент что-то похожее на шарик для гольфа прорезало туман. С громким свистом с неба рухнул Хомяк, врезавшись прямо в голову Акико. Удар был настолько неожиданным, что она потеряла сознание и рухнула на землю.

Эпичный Хомяк

Хомяк встал, стряхивая с себя пыль, и, поправив воображаемую куртку, принял позу Джейсона Стетхема. Он оглядел Педария, который стоял, глядя на него, словно увидел героя боевика.

— Э… Джейсон Стетхем? — пробормотал Педарий. — А почему ты всегда играешь только лысых?

Хомяк, сохраняя мрачную серьёзность, ответил хриплым голосом: — Потому что волосы… мешают пацанской харизме.

С этими словами он резко развернулся и, демонстративно хромая, побежал в сторону ближайшего переулка. Педарий остался стоять в полном замешательстве. Он посмотрел на лежащую без сознания вампиршу, затем снова на пустую улицу, где исчез Хомяк.

— Вот это… была ночь. — пробормотал он, но тут его взгляд задержался на фигуре Акико. Её бледная кожа, длинные ресницы и… он тут же встряхнул головой, отгоняя пошлые мысли. — Не-не-не, я ничего такого не думаю!

И, карикатурно размахивая руками, словно боясь, что кто-то подумает о нём что-то неправильное, он бросился прочь в ночь.

(Глава оборвалась.)

Глава 32 - Субординативный Парадокс Аксиоматической Деструкции

Утро. Безмятежное, но до боли обыденное утро. Ксанталий Хромогност, с загадочным выражением лица, как будто размышляющий о сути бытия (или о том, куда подевалась его последняя пара носков), бродил по улицам без всякой цели.

Неспешно перебирая ногами, он брёл по вымощенным улицам города и, словно собираясь учинить… то есть, ничего не собираясь, он, Ксанталий абсолютно ничего… не делал. Он ничем не был занят — ни целью, ни мыслью, ни даже жалкой попыткой подчиниться законам логики.

Его взгляд был направлен в никуда, словно он пытался пересчитать всех воображаемых ворон на горизонте, которых там, конечно же, не было. Или были. Нет, всё-таки не было. Автор, всегда незримый наблюдатель, вкрадчиво подметил:

— Ксанталий, наверное, размышляет над вопросом Голоса Баланса: откуда он взялся?

Но тут же добавил:

— Хотя, если быть честным, он, скорее всего, вообще ни о чём не думает.

И именно в этот момент Ксанталий резко остановился. Его тело словно лишилось какой-либо внутренней структуры, и он медленно, как лист бумаги, упал на землю, разомкнув границы своего физического "я".

— Что за Йог-Сототово великолепие ты вытворяешь?! — выкрикнул Автор, его тон кипел негодованием. Ксанталий лежал на мостовой, не реагируя. — Ты — как живой Некрономикон, переписанный слепым осьминогом в состоянии запойной истерики!

Сравнение было достаточно внушительным, чтобы прозвучать в равной степени угрожающе и абсурдно. Однако Ксанталий, словно полностью пропустив реплику мимо ушей (а может, у него их вообще не было?), просто поднялся и, не проявляя ни капли интереса, побрёл дальше.

— Ты меня слышишь?! Ты же не Дагон из мифов Лавкрафта, чтобы вечно разрушать мой сюжет и порождать хаос, — яростно шипит Автор. — Хотя, если вдуматься, ты мог бы быть чем-то хуже. Каким-нибудь космическим ужасом, который разрывает реальность одним своим взглядом и превращает логические цепочки в размякший сыр!

Ксанталий, будто не замечая гневных криков Автора, остаётся неподвижен, глядя в небо. "Сегодня он словно не хочет ни на что влиять," — резюмирует Автор, отчаянно пытаясь вернуться к описанию, но вместо этого внезапно возникает заголовок:

"Изготовление бетономешалки своими руками"

Стоп, что?

Шаг 1: Подготовьте чертежи. Бетономешалка — это устройство, состоящее из вращающегося барабана..."

— ЧТОООО?! — закричал Автор, буквально бросая свои мысли прямо в текст. — Да какого чёрта?! — орёт Автор, но текст продолжает описывать процесс проектирования бетономешалки. — Нет, стой! Это МОЙ текст! Вернись к сюжету!!

"...в котором цемент, песок и гравий смешиваются до однородной массы. Для создания эффективной бетономешалки важно..."

— Это же не инструкция! Это какая-то графоманская диверсия! — Автор вопит прямо в текст, пытаясь вернуть контроль.

Далее следует совершенно невозмутимое описание:

Возьмите лист металла для основания.Убедитесь, что все детали сварены ровно.

— Я больше не властен над собственной историей! — кричит Автор, а его слова прорезаются между строк, словно сами буквы начинают сопротивляться. — Ксанталий! Сделай же хоть что-нибудь!!

Подключите двигатель. Он должен работать плавно и бесшумно.

Но абзацы о бетономешалке продолжают множиться, напоминая ему о полном отсутствии контроля.

Ксанталий никак не отреагировал, что, в общем-то, не стало сюрпризом. Читатель, ничего не подозревающий, внезапно был втянут в длинное перечисление материалов и пошаговую инструкцию, сопровождаемую скрупулёзными чертежами. Автор, чьи реплики теперь вставлялись прямо между описаниями винтов и лопаток, сорвался окончательно:

— Ну и как, Ксанталий, это вяжется с твоей… экзистенциальной миссией?

Его голос звучал всё громче и истеричнее, пока внезапно из-за угла не вынырнул Педарий Вон, тяжело дыша и отчаянно хватаясь за своего соседа:

— Ксанталий, умоляю, помоги! Надо успеть до темноты… — лепетал Педарий, глядя то на небо, то на Ксанталия, словно пытаясь определить, кто из них опаснее. — Ну же, Ксанталий! Умоляю, ты должен… — В своём старом бронекостюме он выглядел особенно жалко и взволнованно. Его глаза метались из стороны в сторону так, будто вот-вот должны были рухнуть небеса.

— До темноты? Но сейчас утро. — лениво замечает Ксанталий, глядя на часы, которые показывают 3:21 ночи.

В тот же момент небеса действительно рухнули, окрасив горизонт в чёрный бархат с яркими звёздами, словно кто-то, устав ждать, просто поменял декорации.

— ЧТО?! — завопил во всё горло Педарий, тряся за плечи Ксанталия. — Э… Это не… нормально. Ты должен мне помочь! О нет… Она здесь! Она идёт!!

В этот момент их прервал голос вампирши Акико Ночисаки. Её голос был одновременно бархатистым и липким, наполненным странной смесью эротизма и тревоги.

— О, Педарий-сан, куда же вы собрались без меня?

— Видишь?! ВИДИШЬ?! Это началось снова!

— Пеееедарий... ко мнеее... — её голос одновременно звучал как зловещая мелодия и как реклама духов, но её речь сбивалась на несвязные фразы.

— Уйди, чудище! — Педарий визжал, как напуганный школьник, хватаясь за Ксанталия.

— Ты... беги ко мне или не беги... — почти пропела Акико Ночисаки, выходя из тени с грацией, не свойственной существу, которое явно забыло, зачем вообще существует. — Я нашла... то, что потеряла... или забыла, что нашла. Ах, я так запуталась!

— Ты же видишь, она говорит полнейший бред!

Но пустой взгляд Ксанталия оказался прикован к ночному небу.

— Почему оно стало звёздным? — задумчиво пробормотал Ксанталий, игнорируя истерию вокруг.

— Ты вообще меня слушаешь?! — вопил Педарий продолжая трясти его за плечи.

— Я... пришла сюда... чтобы... А? Что?.. Кто мы?.. Где.. — Акико, явно запутавшись в своих мыслях, делает жест, который, вероятно, должен быть эротичным, но выглядит, как попытка отогнать комара.

— Она не знает, что хочет! — кричит Педарий, отчаянно прячась за Ксанталия.

Но Ксанталий, казалось, не разделял его тревоги, стоя с видом, словно ему показывали картину, написанную детским воображением.

Акико выглядела столь же дезориентированной, как и её жертва, что не мешало ей приближаться, пока Педарий вновь не запаниковал.

— Ксанталий, сделай что-нибудь!

— А что именно? — спросил он с такой невозмутимостью, что Автор почувствовал себя атакованным этим вопросом.

— Ты смеешь спрашивать это у меня? — резко перебил его Автор. — Ты, хаотический вирус! Ты, литературный хаосификатор!

Автор словно материализовался в самой сцене, хватая буквы за их острые углы и срывая их с текста.

— ПОДЧИНЯЙТЕСЬ! — кричал он, бросая символы в разные стороны. Его гнев выплёскивается в текст, и он буквально воплощается в пространстве в виде гигантской руки, вырывающей буквы прямо из реальности

, разрывая саму

ткань… текста? Автор вырывал б_квы

из т_кста, жест_ко изб_вая их

и размах_вая

словами, как б_дто это были _убинки.

Резул

ьтат разру шителен: в ткссте нача

иютс я ошбки и няи

нятное шткое пишение. Слова текс та начали ра

збегаться, плача и оста вляя за собой опе чатки, пропус

ки и нелепые

сим волы. Абза

цы

рассы пались, сло

вно карточные

домики

под

натис

ком ураг

ана.

Кс_нталй тяж

ело вд_хает,

глядя

на

х а

о

с.

Ксанталий вновь задумался, уставившись на деформированный текст.

— Только я… могу привлекать столько абсурда… — прошептал Ксанталий, глядя в пустоту, словно она собиралась ему ответить. Его голос был полон загадочной философской тоски. Его трагическая реплика казалась настолько глубокомысленной, что даже Автор ненадолго замолк.

И тут ему в лоб прилетел огромный кусок бетона с надписью: "Нажми, чтобы открыть портал".

Ксанталий долго смотрит на бетон. Ничего не нажимает. Но портал всё равно открывается — с явно запоздалым эффектом из первой главы.

Он медленно засасывает Ксанталия, оставляя позади вопли Акико и Педария, которые звучат всё пошлее и неестественнее. "Чёрт возьми! Неужели мне придётся переживать этот ужас вновь и вновь, как в «Дне Сурка»?" — наверняка подумал Автор.

Мир вокруг окутался густым, тяжёлым туманом. Стены лабиринта из чёрного камня уходили в бесконечность, вырастая словно из самого сознания. На мгновение в голове Ксанталия раздаётся голос Автора, неожиданно полный печали, тихий и отчаявшийся:

— Ты… ты должен найти здесь Хроноаспект Бесконечности. Это единственный способ всё исправить. Ты понимаешь?

Ксанталий покачал головой, будто этот разговор его не касался. "Хроноаспект, говоришь?" — пробормотал он, но тут же забыл об этом, остановившись перед стеной, которая напоминала ему... бутерброд. "Почему хлеб всегда кладут сверху и снизу?" — задумчиво произнёс он, не замечая, как сцена медленно исчезает, растворяясь в хаосе текста.

(Глава оборвалась.)

Глава 33 - Встреча в Лабиринте Туманного Забвения

Густой, как сырный суп, туман обволакивал всё вокруг. Слабое свечение луны едва пробивалось сквозь завесу, отбрасывая зловещие блики на покрытую мхом плитку под ногами. В центре Лабиринта Туманного Забвения, куда никто не заходил по доброй воле, оказались три фигуры.

Первая — высокая и причудливая, с вращающимися пуговицами на сияющем костюме, словно звёзды кружились вокруг него. Это был Ксанталий Хромогност, который излучал ауру философской хаотичности и, казалось, одновременно был здесь и где-то ещё.

Вторая фигура — массивная, в кольчуге из тончайших колбасных нитей, из которых торчали шампуры, как лучи славы. Это был Стоян Колбасный Богатырь, у которого всё в жизни крутилось вокруг еды и героизма (в таком порядке).

И третья — Вяблик, или Господин Иррациональность. Маленький юноша с каштановыми вихрами и жёлтыми глазами, в своём лиловом свитере, который заставлял его выглядеть одновременно уютным и пугающе однородным, как нечто желеобразное, что вот-вот захочет тебя обнять... или съесть.

Каждый из них оказался здесь не просто так.

Ксанталий пришёл в поисках "Хроноаспекта Бесконечности", артефакта, якобы способного подчинить законы времени.

Стоян искал "Колбасный Рог Изобилия", который, по слухам, наполнял героев колбасами и силами (не обязательно в таком порядке).

Вяблик был здесь... ну, в общем, просто так. Хотя он всем говорил, что охотится за "Ключом от всех замков".

Ксанталий первым вышел из тумана, его звёздные пуговицы вращались особенно ярко.

— Ах, Лабиринт Забвения! — произнёс он голосом, который одновременно звучал в голове каждого из присутствующих и где-то далеко. — Здесь так тихо, что можно услышать, как время дышит… Или это мой желудок?

— ХА! — раздался громоподобный голос, заставивший туман слегка рассеяться. Из-за угла показался Стоян, в одной руке держа огромную кочергу, а в другой — копчёный сосисочный боевой меч. — Кто ты такой, странник, и зачем заявился в логово судьбы?!

Ксанталий посмотрел на него, как будто уже был знаком со Стояном тысячу лет.

— Логово судьбы? Как... точное описание, о кольчужный гурман. Я ищу нечто бесценное.

— Я тоже! — гордо провозгласил Стоян. — Колбасный Рог Изобилия!

— Колбасный рог? — задумчиво повторил Ксанталий. — Звучит... вкусно.

Из ближайшего куста раздался хруст, и на плитку выбрался Вяблик, весь в паутине, но явно довольный.

— Привет! — бодро произнёс он. — Как здорово, что мы все здесь! Я ищу Ключ от всех замков. Хотя, если честно, я забыл, зачем он мне нужен. А вы?

Стоян нахмурился.

— Это место не для шуток, мелкий! Здесь опасность на каждом шагу!

В этот момент из стены рядом с ними выползло что-то похожее на гигантскую руку с глазами вместо пальцев.

— Эй, посмотрите! — Вяблик махнул рукой, совершенно игнорируя то, что монстр уже протягивал свои странные пальцы к его свитеру. — Это выронил кто-то из вас?

Рука остановилась, будто смущённая, и уползла обратно в стену.

— Потрясающе, — прокомментировал Ксанталий, глядя на то, как туман будто пританцовывал вокруг Вяблика. — Ты один из нас.

Стоян, сначала недовольно вздыхавший, вдруг расплылся в широкой улыбке.

— Ну, если ты не боишься здешних чудищ, ты достойный товарищ. Пойдём с нами!

— А мы куда идём? — спросил Вяблик, почесав нос.

— За величием! За артефактами! — проревел Стоян.

— И, возможно, за пониманием вселенной... — добавил Ксанталий.

Они двинулись вперёд, но спустя пятнадцать минут разговора кто-то вдруг сказал:

— А зачем мы тут, собственно?

— О, я думал, вы знаете, — ответил Вяблик.

— Может, просто посидим и поговорим? — предложил Стоян, выкладывая на плитку аккуратную тарелку с копчёным мясом, явно взятую из кармана.

Ксанталий задумчиво кивнул:

— В этом месте нет ни времени, ни смысла. Мне нравится ваш стиль.

И так трое героев, каждый из которых искал что-то невероятно важное, просто сели на мокрую плитку Лабиринта Туманного Забвения. Они ели, болтали и, кажется, впервые за долгое время чувствовали себя счастливыми. Туман завивался в странные узоры вокруг них, а где-то в недрах лабиринта что-то страшное и важное шёпотом звало их по именам, но они этого не слышали.

Глава 34 - Загадка сингулярной пропажи: Диалектический абсурд

Утро было столь же серым и безнадёжным, как и взгляд Меланхиона Спекториса, когда он понял, что его шляпа из рыбы исчезла.

— Этого не может быть! — пробормотал он, глядя в зеркало, которое отразило его голову с таким же отчаянием, как и он сам. — Это… это преступление!

Собрав все свои сомнительные силы, он направился к единственному человеку, который, как он считал, способен решить эту загадку: Зартан Ликридий.

— Ах, Меланхион, — встретил его Ликридий, склонившись над столом, заваленным бутафорскими дипломами и чертежами вечного двигателя. — Ты пришёл, чтобы стать свидетелем ещё одной гениальной идеи?

— Зартан, моя шляпа! Она пропала! — воскликнул Спекторис, хватая друга за воротник.

— Шляпа? — переспросил Зартан, поднимая палец. — Какого рода шляпа? Опиши её. Наука требует точности.

— Рыба, Зартан! Рыба! Она была моей шляпой! — Голос Меланхиона сорвался, как если бы он рассказывал трагическую историю своей жизни.

Ликридий задумался, достал из кармана блокнот и стал яростно записывать что-то, периодически поглядывая на Меланхиона, как врач на особо интересного пациента.

— Это не просто пропажа, — наконец заявил он, закрыв блокнот с торжественностью оракула. — Это метафизический сдвиг. Рыба не могла исчезнуть сама по себе. Это должно быть дело рук… — он сделал паузу, чтобы создать напряжение. — Квантовой преступности.

Следы, которые ведут в никуда

В их беседу неожиданно вмешалась Ламбрина Артоксия. Она сидела в углу комнаты, где раньше, казалось, никого не было, и листала книгу с заголовком "Как загадочно исчезнуть и при этом остаться на месте".

— Простите, я тут случайно подслушала, — сказала она, одновременно мигая одним глазом, а второй оставался открытым. — Возможно, ваша рыба — это не рыба, а лишь идея рыбы?

— Не морочьте мне голову, Ламбрина! — вспылил Меланхион.

— Наоборот, я её распутываю, — ответила она загадочно, продолжая листать книгу.

Зартан, не обратив внимания на её слова, кивнул.

— Да, да, это объясняет всё. Рыба могла утечь в другую реальность. Мы должны использовать зеркало Аркция Мнемонида!

— Кого? — удивился Меланхион.

— Мнемонида! Он гений, конечно, не такой как я, но достаточно странный для подобных ситуаций.

Шёпот заклинаний

Аркция Мнемонида они нашли у себя дома. Его зеркальный костюм отражал всё вокруг настолько ярко, что Меланхиону пришлось прикрыть глаза.

— Рыбная шляпа, — прошептал Аркций, не поворачивая головы. — Рыба была не просто рыбой. Она… была.

— Простите? — переспросил Зартан.

— Была, — повторил Мнемонид и, не дожидаясь их реакции, принялся шептать заклинания.

Шёпот был настолько загадочным, что никто его не расслышал, но это лишь усилило эффект.

— И что теперь? — спросил Спекторис, задыхаясь от раздражения.

— Ничего, — сказал Аркций. — Заклинание завершено.

— Чем? — выдохнул Меланхион.

— Тем, что оно вообще прозвучало.

Сквозь мрак и вампиров

События начали становиться ещё более загадочными, когда в соседней комнате послышались приглушённые возгласы. Ламбрина, ни на секунду не отвлекаясь от своей книги, пробормотала:

— Там что-то интересное происходит. Возможно, это имеет отношение к вашей рыбе.

Меланхион и Зартан переглянулись и, подчиняясь неясному импульсу, направились в сторону звуков. Комната была освещена лишь мерцанием свечи, за которой скрывались чьи-то силуэты.

— Это что за драма? — прошептал Зартан.

— Это не драма, а работа, — измученным голосом ответил Педарий Вон. Его фигура казалась ещё более измождённой, чем обычно. Рядом стояла Акико Ночисаки, чьи глаза сверкали в темноте, будто у неё были скрытые фонари.

— Я просто… пришла… — пробормотала Акико, глядя в потолок, а затем резко обратилась к Зартану. — Ты не видел мою подушку?

— Какая ещё подушка? — взорвался Ликридий.

— Забудь, — сказала она, тут же теряя интерес и вновь погружаясь в бессвязное бормотание.

— Педарий? — изумился Меланхион. — Что ты тут делаешь?

— Я… — начал было Педарий, но Акико перебила его.

— Он помогает мне с экспериментом, — сказала она, пристально глядя на Меланхиона так, что тот почувствовал, будто она видит его насквозь, и слегка ужаснулся.

— Эксперимент? — переспросил Зартан, заинтересовавшись. — Какой именно?

— Трудно объяснить, — загадочно произнесла Акико, её голос звучал так, словно она намеренно старалась не объяснять ничего. — Но это связано с поиском… странных вещей.

— Ты про шляпу? — внезапно спросил Меланхион, снова вспоминая о своей беде.

Акико чуть приподняла бровь.

— Шляпу? Нет, это что-то гораздо… мягче.

Меланхион нахмурился.

— Мягче? О чём ты говоришь?

— Иногда предметы, которые мы считаем нашими, имеют своё мнение, — спокойно продолжала она. — И они могут просто… уйти. Особенно если их… раздражает то, что на них кладут.

— На них кладут? — переспросил Зартан, искренне запутавшись.

— Вы не замечали? — Акико повернулась к Меланхиону. — Что-то не слишком твёрдое… и пушистое?

— Пушистое? — Меланхион покраснел. — Что за абсурд?!

Педарий, до этого молча глядевший в стену, внезапно вздохнул:

— Я видел, как оно двигалось.

— Что двигалось? — одновременно спросили Меланхион и Зартан.

— Ну, это было… странное… и мурлыкало.

— Мурлыкало?! — Меланхион схватился за сердце. — Это же возмутительно!

— Что именно? — уточнила Акико, чуть улыбаясь.

— Моя шляпа никогда бы не мурлыкала! Она гордая, строгая… из рыбы!

— Может, она просто устала, — произнесла Акико с философским видом. — От вашего общества.

— Это звучит, как нелепая чушь! — возразил Зартан. — Но… погодите. А что если на его голове действительно что-то было?

Ситуация становилась настолько абсурдной, что даже сам Меланхион на секунду задумался, а была ли у него шляпа из рыбы вообще.

— Вы всё усложняете, — вздохнула Акико. — Если бы вы просто посмотрели наверх, когда это ещё имело смысл…

— Сверху?! — вскрикнул Меланхион. — Но моя шляпа никогда бы не позволила… никому… сидеть на себе!

— Вы уверены? — спросила она, словно зная что-то большее.

Педарий снова задумчиво произнёс:

— Иногда вещи, которые мы носим, могут быть чем-то… другим.

— Ты только что повторил очевидное, — фыркнул Зартан. — Если у тебя есть улики, то говори!

— У меня есть… память, — мрачно ответил Педарий. — Мягкая, пушистая… и с когтями.

— Вы оба говорите загадками! — возмутился Зартан. — Это какой-то новый тренд?

Акико приблизилась к Зартану и, чуть приподняв бровь, спросила:

— А разве вы никогда не задумывались, что шляпы на самом деле живут своей жизнью?

— Что?! — Меланхион широко раскрыл глаза.

— Некоторые шляпы, — торжественно продолжала Акико, игнорируя их реакцию, — могут устать от своей участи! Они хотят большего... или меньшего.

— Моя шляпа бы меня не покинула! — возмутился Меланхион. — Мы были… близки.

— Вы уверены? — тихо спросила Акико, и её голос прозвучал так, будто она уже знала ответ.

— Ладно, хватит этих мистификаций! — вмешался Зартан. — Где вы были прошлой ночью?

— А вот это секрет, — улыбнулась Акико, вытащив из кармана что-то блестящее.

— Что это? — спросил Меланхион, пытаясь заглянуть.

— Просто рыбья чешуйка, — сказала она, крутя её в руках.

— Рыбья чешуйка?! — вскрикнул Меланхион, хватаясь за сердце. — Где вы её взяли?

— На полу в этой комнате, — небрежно ответила она. — Или, может быть, на крыше.

— Это же невозможно! — возмутился он. — Моя шляпа никогда бы не оказалась на полу!

— Иногда вещи оказываются в самых неожиданных местах, — произнёс Педарий, снова глядя в стену.

— Например? — не выдержал Зартан.

— Например, в пасти крупной птицы, — произнес он, как бы невзначай.

— Крупной птицы? — переспросил Меланхион, пытаясь что-то сообразить.

— Или в реке, уносимой течением, — добавила Акико, щуря алые глаза.

— Но это просто абсурд! — вскричал Меланхион.

— Это ещё не самый абсурд, который может случиться, — произнесла она и загадочно улыбнулась.

На несколько мгновений в комнате повисло напряжение, пока Ламбрина не заглянула внутрь, всё ещё с книгой в руках.

— Кто-то говорил о птицах? — спросила она, моргнув сначала правым глазом, а потом левым. — На улице творится что-то странное.

Едва она это произнесла, как за окном раздалось карканье.

Вороний марш

Когда их поиски рыбы достигли своего апогея — то есть полного провала, — над зданием раздалось карканье.

— Что это? — спросил Зартан.

В окно ударила тень, и стало ясно: вороны вновь собираются для чего-то значительного.

Меланхион выглянул наружу и замер.

— Это… это они.

— Кто? — переспросил Ликридий.

— Вороны, — прошептал Меланхион, снова забыв про свою рыбу.

На фоне карканья воронов и шепота Мнемонида глава закончилась, оставив читателя в подвешенном состоянии.

Глава 35 - Забвение на завтрак

Трое героев — Ксанталий, Стоян Колбасный Богатырь и Вяблик — сидели на мокрой плитке Лабиринта Туманного Забвения, словно троица неудачников, застрявших в бесконечном пикнике. Перед ними, расставленные как трофеи, лежали бутерброды с подозрительным содержимым, несколько банок варенья, которое отчего-то светилось, и нераспечатанная коробка с надписью "ТОЛЬКО НЕ ОТКРЫВАТЬ".

— Вы, ребят, как думаете, — внезапно начал Стоян, жуя кусок сырного батона, — какие вам девушки нравятся?

Вяблик подавился воздухом и едва не свалился с плитки.

— Какие… кто? — пробормотал он, растерянно моргая.

Ксанталий, не отрываясь от бутерброда, поднял бровь.

— Что это за слово? — спросил он, сдавленно кашлянув. — «Девушки»? Это вообще из какого языка?

Стоян хлопнул себя по бедру и рассмеялся.

— Да вы что, совсем? Ладно, поясню. Это такие… ну… приятные на вид. Иногда разговаривают. Иногда молчат. Идеально, когда молчат, но я отвлёкся. Главное, чтобы были съедобные.

— Съедобные? — переспросил Вяблик, широко раскрыв глаза.

— Конечно! Вот, скажем, девушка из колбасы, — мечтательно проговорил Стоян, задрав глаза к потолку, которого, впрочем, не было видно из-за плотного тумана. — Она бы пахла, знаете ли, слегка копчёным, а ещё с перчиком. Ну, или, допустим, из ветчины. Ммм… Шикарно!

Ксанталий, задумавшись, уставился на свой бутерброд.

— Получается, бутерброды тоже… девушки?

— Нет, бутерброды — это бутерброды, — отрезал Стоян. — Но если бы они были девушками, то я бы точно женился на парочке.

Вяблик смущённо покосился на Стояна, который явно вошёл в раж.

— А, ну… понятно, — пробормотал он.

Стоян, почувствовав, что пора добивать публику, поднялся, эффектно расставив ноги в героической позе.

— Представьте себе девушку из чистой свиной грудинки. А? А если ещё с глазурью…

В этот момент внезапный гул нарушил идиллию, заставив всех троих замереть.

— Что это? — спросил Вяблик, озираясь с широко раскрытыми глазами.

Туман вокруг них начал сгущаться, образуя мрачные и извивающиеся формы. Вдруг одна из фигур шевельнулась, выпуская тянущиеся тени, и послышался скрежет, напоминающий одновременно звук ломающегося стекла и чей-то громкий шёпот.

Стоян принял боевую стойку, но его колени предательски задрожали.

— Не бойтесь! Я всё контролирую! — выкрикнул он, хотя голос его звучал неуверенно.

— Контролируешь? — с сарказмом заметил Вяблик, трясясь от страха. — Ты даже рассказ о девушках нормально не закончил!

— Девушки ни при чём! — огрызнулся Стоян, но тут же замер, уставившись на собственные руки. — Подождите… как вообще драться?

Вяблик схватился за канаты, которые до сих пор были его надёжным оружием, но, глядя на них, нахмурился.

— Э-э… а что это за верёвки?

Ксанталий же, всё ещё сидя на плитке, задумчиво смотрел на свой бутерброд.

— Кто… я? — пробормотал он, будто впервые осознал этот вопрос. — И что такое бутерброд? Где он начинается? Где он заканчивается?

Тем временем тени всё ближе подступали к ним, принимая пугающие формы: одна из фигур оказалась огромной, с множеством извивающихся щупалец, а другая напоминала гигантского паука, но с человеческим лицом, которое смотрело прямо на Вяблика.

— Они нас убьют! — закричал Вяблик, пытаясь вспомнить, как двигаться.

Но внезапно, споткнувшись, он уронил свою ложку (кто-то вообще помнил, откуда она у него?), и та, упав, ударилась об плитку, задев камень. Камень сдвинулся, толкнув другой, который, перевернувшись, открыл тайный механизм. Из стены выпал странный пузырь, который, ударившись о тень с щупальцами, издал громкий хлопок. Тень завыла и исчезла.

— Это было… случайно! — воскликнул Вяблик.

— Это было гениально! — выкрикнул Стоян, но тут же рухнул на плитку. Из его ноги вытекающая жидкость окрасила пол красным.

— Ты ранен! — испугался Вяблик.

Ксанталий, наконец, оторвавшись от своих мыслей, увидел кетчуп и, недолго думая, зачерпнул его бутербродом.

— Не пропадать же добру, — пробормотал он.

— Ты что творишь?! — закричал Вяблик, выбивая бутерброд из его рук.

— Что я творю? А ты кто такой? — нахмурился Ксанталий.

— Я… я… — Вяблик замялся, забыв, что хотел сказать.

Ситуация становилась всё более абсурдной. Лабиринт словно смеялся над ними, стирая воспоминания, превращая их в растерянных стариков.

Но вдруг в одной из стен появилась небольшая расщелина, и Вяблик, ковырнув её пальцем, извлёк оттуда замусоленный, но явно волшебный "Щит Эгидальной Эссенции".

— Это что? — удивился Стоян.

— Понятия не имею, — ответил Вяблик, — но, кажется, это поможет.

Щит светился, будто хранил в себе что-то большее, чем просто силу. Они продолжили путь через тёмные коридоры лабиринта, пока не наткнулись на бродячую собаку.

— О, щеночек! — воскликнул Ксанталий и, не думая, водрузил щит на её спину.

— Ты что делаешь?! — закричал Вяблик.

— А что я делаю? — Ксанталий замер.

Когда их настиг очередной монстр, ужасный и совершенно невообразимый, Стоян рухнул на колени, потеряв последние силы.

Тьма лабиринта сгустилась до такой степени, что её словно можно было потрогать руками. Существо с множеством глаз, извивающимися щупальцами и телом, которое постоянно меняло форму, подползало всё ближе к героям. Стоян, ослабевший и истекающий кетчупом, лежал на коленях, бормоча что-то о том, что "видимо так и закончится жизнь Колбасного Богатыря". Вяблик беспомощно вертел головой, глядя на Ксанталия, который почему-то нашёл в этом моменте силы критически осматривать поверхность бутерброда, задумавшись, сколько "других измерений" в нём скрыто.

И тут воздух буквально треснул. Молнии разорвали пространство, искажая его, будто кто-то скрутил реальность в беспорядочную спираль. Из этого хаоса вышла фигура – человек в потёртом пальто, выглядевший так, словно его вытащили прямиком из старого кино. Его лицо было усталым, но хитрым, а вокруг него плясали размытые буквы, слова и знаки препинания, как взбесившиеся насекомые.

— «Ну что, снова я вас спасаю, да?» – пробурчал Автор, оглядывая троих героев. В тот момент он был чем-то похож на Билла Мюррея из "Дня сурка", если бы вокруг него тоже плясали молнии и искажённые буквы.

Его голос был раздражённым, но тёплым.

— «Ведь день не может быть таким плохим, чтобы я здесь не появился. А может, и может... Кто знает». — он оглянулся и постарался увидеть в глазах Ксанталия хотя бы какой-то намёк на вовлечённость в происходящее. — «Неужели ты хочешь провести остаток своей вечности в этом лабиринте?» – ворчливо добавил он, прежде чем оглянуться на тёмное глазастое существо. Оно застыло, словно не понимало, что происходит.

Автор поднял руку, и из неё вырвалось сияние букв – "а", "р", "х" и "н" – которые сформировались в огромную, светящуюся цепь, мгновенно схватившую монстра.

— Ну, что за чушь вы тут устроили? — раздражённо начал он. — Я за пять минут решил весь ваш сюжет, а вы до сих пор ничего не вспомнили!

— Кто… вы? — прошептал Вяблик.

— Я — Автор, — ответил он, гордо скрестив руки. — И это не я похож на Билла Мюррея, а наоборот!

Он на миг остановился, как будто задумавшись, а затем наклонился ближе к Вяблику.

— И почему, кстати, это щуплое существо с аурой хаоса выглядит самым разумным в вашей компании? Хотя, нет, я не хочу знать ответа…

Исчадие тьмы тем временем начало извиваться, но каждая попытка освободиться порождала лишь больше букв, которые тут же сковывали его ещё сильнее.

— «Вы вообще понимаете, как часто я выручал таких, как вы?» – Автор хмыкнул, бросив взгляд на монстра. — «Знаете, что я думаю? Всё равно это был хороший день. Почему? Потому что я его прожил».

Буквы взорвались светом, и монстр исчез, оставив лишь странный шлейф тумана и превратившись в слово "пшик". Автор хлопнул в ладоши, стряхнул с себя остатки молний и шагнул ближе к героям.

— А теперь соберитесь и вспомните, кто вы такие!

Но никто ничего не вспомнил.

— А теперь соберитесь и вспомните, кто вы такие!

Но никто ничего не вспомнил.

— А теперь соберитесь и вспомните, кто вы такие, или следующий монстр будет меня серьёзно раздражать.

Но в очередной раз никто ничего не вспомнил.

— А теперь… погодите-ка… А-ай, не важно! Конечно, вы же не вспомните, кто вы! Ну и пускай! Может, кто-нибудь из вас хотя бы помнит, как благодарят спасителя? Хоть одна мысль?

Ответа не последовало, но Ксанталий в этот момент внезапно упал на землю, словно забыл, как стоять, и громко стукнулся об плитку, что привлекло внимание Автора. Тот просто вздохнул.

— Бесполезно, но хотя бы не скучно, – пробормотал он, и сцена вновь наполнилась тревожным молчанием. — ...и почему, кстати, это щуплое существо…(Глава резко оборвалась.)

Глава 36 - Палата, где каждый — философ

Тусклый свет из-за неплотно задернутых жалюзи падал на койку Святоборозда Одиссеуса, лежащего, словно древний герой на поле после битвы. Грудная клетка его медленно вздымалась под толщей бинтов, а издалека он больше напоминал перевязанную пирамиду, чем человека. Его меч и доспехи, несмотря на сломанную броню и ржавчину, лежали на стуле, будто готовы в любой момент встать и сразиться вместо своего владельца. Палата больницы звучала эхом, как забытый зал в храме, и запах йода смешивался с ароматом... будто немного дыма и старых книг.

В углу стоял Проповедник, обмотанный цепями, склонив голову. Его лицо скрывала тень, но суть молитвы была ясна: он просил, чтобы Святоборозд стал легче, — не буквально, но символически.

— "О, Вседержитель неба и плесени! Даруй этому великому, но тяжкому воину облегчение! Пусть станет он легче телом, духом, сердцем, да хотя бы дыханием! Ибо без него этот мир станет ещё более угнетающим местом!"

— Легче? — хмыкнул Нищий, сидя на краю пустой кровати напротив. Он обнял свои острые, костлявые колени и выглядел так, словно впитал в себя всю нищету мира. — Чё-то я не понял. Ты о чём вообще? Легче — это как? Ты хочешь, чтобы его перестало давить? Или чтобы он вообще в воздух взлетел, как воздушный шарик?

— "Легче — это освобождение от боли, от страданий, от того, что тяготит." — Проповедник поднял голову, глаза его горели фанатичным пламенем.

— Ну-ну, — Нищий махнул рукой, как будто отгонял муху. — Знаешь, боль — это нормально. Вот я, например, всю жизнь хожу с болью в желудке. Ещё и в карманах пусто. Не умер же. Святоборозд — мужик сильный, он и боль переживёт. А вот взлететь, как воздушный шарик... Это был бы номер.

На койке Святоборозд, до сих пор неподвижный, вдруг хрипло пробормотал:

— "О, безутешные мои ратники, да ведаете ли вы, что сеянный в горе плод — семя новоозвученных дней?"

Нищий нахмурился.

— Это он сейчас на каком?

— "На языке судьбы, несведущий!" — Проповедник воздел руки.

В этот момент с подоконника вдруг заговорил Гоша, 7698-летний таракан. Он вальяжно размахивал усиками, сидя на пятне света.

— Слушайте, ну вы тут серьёзно сейчас? "Семя новоозвученных дней"? Да ладно! Я-то вам скажу, в чём проблема. Всё дело в "Симпсонах".

— В чём? — синхронно спросили Нищий и Проповедник.

— В "Симпсонах", — повторил Гоша с авторитетностью историка, который лично видел падение Рима. — Смотрите. Они же всё предсказывают. Всё. И этот бой с Моргвином тоже. Я как-то смотрел серию, и там Лиза сидела на каком-то странном кресле. И я понял, что это — метафора на лабиринт. Всё это было предсказано. Вы просто не обратили внимания.

Проповедник нахмурился.

— "Какая ещё метафора? Ты хочешь сказать, что наши страдания были задуманы каким-то мультфильмом?"

— Именно, — торжественно ответил Гоша. — И знаешь, что самое страшное? В той серии было яйцо дракона. Три головы, зелёная слизь. Горыныч. Вот он меня тогда и предал!

— Ты вообще слышишь, что ты говоришь? — Нищий вскочил на ноги, но больше походил на сухую ветку, чем на человека. — Мы сидим тут в больнице, чувак в бинтах как мумия, ты несёшь про "Симпсонов" и драконов, а я даже не уверен, кто ты такой!

Гоша лишь развёл лапками.

— А я уверен, что ты тоже не понимаешь.

В этот момент дверь палаты открылась, и в неё вошёл Доктор Генрих Штраус. На нём был белоснежный халат, слишком чистый, чтобы быть настоящим, и очки, которые он постоянно поправлял, хотя они идеально сидели на носу.

— "Итак, мои уважаемые коллеги в страдании!" — начал он, глядя на пациентов. — "Сегодняшнее состояние нашего друга можно описать как патосимметрическое сублимирование неврозного вектора в окружении хронико-подобной сингулярности."

Нищий приоткрыл рот.

— Чего?

Штраус поправил очки, удовлетворённый собой.

— "Это значит, что он дышит."

Проповедник, уставившись на Штрауса, сложил руки на груди.

— "И каковы ваши методы лечения, доктор?"

— "Метафизическая интервенция с использованием первичных элементов универсальной структуры сознания."

Нищий махнул рукой.

— Да он не доктор, он философ какой-то!

Святоборозд вдруг снова заговорил, прерывая всех:

— "О, недостойны мы воспевать клинок, коим молот судьбы кует победы. Но ежели мне не судьба воскреснуть, оставьте меня в песне былинной, о трёх вратах сокрытых!"

Все в палате замолчали. Штраус посмотрел на Святоборозда, затем на остальных.

— "Знаете, что я вам скажу? Весьма интересный случай. Его речь — это архетипический полиглотизм пост-травматического натурализма."

Проповедник сделал шаг вперёд, зазвенев цепями.

— "Но что есть натурализм в мире, где всё — иллюзия? Может ли вообще что-то быть "пост-", если настоящее уже утеряно? Не есть ли мы сами — симулякры, как сказал бы Баудри..."

— Баудри? — перебил его Нищий, махнув рукой. — Это кто ещё? Ты снова книжки начитался? Мы в больнице, мужик, у нас тут герой в бинтах, таракан, который трындит про мультики, и доктор, который явно не доктор. А ты мне тут с умными словами. Вот скажи лучше, что делать, если я голоден? Это философский вопрос!

Проповедник нахмурился.

— "Голод — это испытание духа. Когда ты отказываешься от хлеба, ты питаешься идеями."

— Ага, — усмехнулся Нищий. — Это ты скажешь моему желудку, который последние три дня питается только воздухом.

— "Воздух — это также благодать! Господь дал нам дыхание, а значит, дал и пищу для души."

Таракан, или, как все думали, Гоша, нервно зашевелил усиками. — Знаете, вот вы тут всё спорите — воздух, хлеб, идеи, а я вам скажу: вы упускаете суть. Всё дело в том, что Симпсоны предсказали наш разговор. Да-да, там была серия, где Гомер спорил с миссис Крабаппл о том, что лучше: картошка или свобода. Это был гениальный момент. И знаешь, что? Они выбрали картошку.

— Какую ещё картошку? — вспылил Нищий. — Мы тут говорим про важное!

— А картошка, между прочим, спасала целые нации от голода, — парировал Гоша. — Вот в Ирландии...

Доктор Штраус поднял палец, словно великая мысль только что ударила его в голову.

— "Ирландия — это прекрасный пример перцептуального кризиса метафизической автономии. Вы когда-нибудь задумывались, что картофельная чипса, поглощённая вами, сама может быть субъективной реальностью, стремящейся к свободе?"

— Чего? — уставился на него Нищий. — Ты сейчас сказал, что чипсы хотят свободы?

— "Свободы быть съеденными, конечно."

— Это чушь! — Нищий хлопнул себя по лбу. — Какая ещё свобода у чипсов? Вы все тут свихнулись!

Святоборозд, до этого неподвижный, тяжело вздохнул и с хрипом проговорил:

— "Неужто вы не разумеете, о сыны пустословия, что свобода есть иллюзия? Я же видал её в очах врага, и сиянье то гнало мрак в светлую обитель, где крысы пляшут на звонком золоте."

Наступила тишина.

Проповедник, оглядывая всех, медленно произнёс:

— "Вы слышали? Он сказал, что свобода — это крысы, пляшущие на золоте. Это что-то вроде метафоры, которую мы должны разгадать!"

— Или он просто бредит, — вставил Нищий. — Слушайте, не буду врать, если бы крысы плясали на моём золоте, я бы их сжёг.

Гоша задумчиво задвигал усиками, словно пытаясь найти контраргумент.

— А может, он имел в виду, что свобода — это хаос? Как в той серии "Симпсонов", где Лиза начала дирижировать оркестром, а в итоге все начали играть, что хотят? Вроде беспорядок, а вроде и красиво.

Проповедник закатил глаза.

— "Неужели ты опять про этот мультик? Мир создан по замыслу высшей силы, а не случайности! Даже крысы пляшут не просто так, а по чьей-то воле."

Доктор Штраус многозначительно кивнул.

— "Именно! Это архетипический танец экзистенциального бытия, исполненный на золотом ковре сомнений."

— Да что ты несёшь?! — воскликнул Нищий. — Танец бытия? Да вы все тут совсем тронулись!

"Гоша" ухмыльнулся.

— А ты не думал, что ты сам — танец? Ну вот смотри: ты ходишь, двигаешься, иногда ругаешься... Всё это ведь тоже движения, правда?

— Танец? — Нищий потряс головой. — Если я танец, то вы все — цирк.

Проповедник нахмурился и указал пальцем в потолок.

— "И всё же в этом цирке каждый из нас исполняет свою роль, и, возможно, именно роль Нищего — танец с тенью голода!"

— Да мне плевать на тени! — вспылил Нищий. — Мне просто нужен хлеб, а не ваши танцы!

Святоборозд снова прохрипел:

— "Танцуй, о бедный странник, ибо хлеб не вечен, но движение простирается во тьме веков."

— Всё, — сказал Нищий. — Я точно пойду выпить.

В этот момент на подоконнике Гоша замер, словно услышал что-то. Затем он начал медленно расплываться, становясь всё меньше, пока не превратился... в хомяка.

— А Гоша-то, кажется, и не Гоша, — пробормотал Нищий, глядя на это.

— "Господь вновь являет нам чудо." — Проповедник упал на колени.

— Это вообще нормально? — Нищий махнул рукой на хомяка.

Штраус поправил очки.

— "С этим случаем мы, пожалуй, разберёмся позже. Впрочем, у кого есть сомнения в реальности, тот всегда возвращается к исходной точке. Главное — не смотреть ‘Симпсонов’."

Глава 37 - Кетчуп, философия и забытые сигары в пыльной пустоте

Лабиринт Туманного Забвения, как будто издеваясь, обрушил на путников очередной вал пепельно-серых облаков. Они струились вдоль стен, обвивая героев, как ленивые змеи. Ксанталий шёл впереди, молча глядя в пустоту, которая отражалась в его разделённом лице. Он казался спокойным, но на самом деле выглядел так, словно его мысли были где-то далеко, в другом измерении.

Вяблик, крошечная сущность, порой напоминающая изогнутую птицу, порхал вокруг и излучал загадочную ауру, которая, кажется, мешала любому порядку закрепиться. Из-за него прямо под ногами Автор вдруг нашёл пианино, на котором немедленно заиграли невидимые руки. Стоян, который продолжал истекать кетчупом, едва не поскользнулся на этом инструменте.

— Что это вообще было? — закричал он, поднимаясь. — Почему кетчуп?! Почему не мёд? Или хотя бы горчица? Горчица же даёт бодрость, правильно, да?!

Автор, всё больше теряя связь с реальностью, мрачно огрызнулся:

— Стоян, замолчи, ты напоминаешь мне Бернарда Шоу, если бы тот стал рекламным агентом томатных соусов.

— Что? — Стоян озадаченно посмотрел на него. — Кто такой Бернард Шоу? И вообще, что ты несёшь?

Автор запнулся. Он сам не помнил, о чём говорит. Его остроумие, всегда меткое и изощрённое, начало разбиваться о невидимые стены лабиринта.

— Правая или левая? — спросил Ксанталий, указывая на два совершенно идентичных прохода. Его лицо выражало удивительное спокойствие, как будто выбор пути в этом бесконечном и пугающем лабиринте был такой же рутинной задачей, как выбор вкуса мороженого.

Вяблик отвечать не спешил — его аура уже успела вызвать странную реакцию стен. Из левого прохода вдруг вывернуло таксидермическую лису, а из правого вылетел граммофон, запевший мотив советской оперетты.

— Кетчуп... Кетчуп опять... — грустно прохлипал Стоян, прижимаясь к стене, где оставил красный след. — Почему я кровоточу кетчупом? Это как-то... неправильно, согласитесь?

Автор сделал глубокий вдох и посмотрел на всех с таким видом, будто ему выпало страшная наказание быть здесь.

— Когда думаешь, что всё уже погублено, всегда находишь новую днадцатую дноть. Чем я занимался? Читал Камю? Размышлял о записках подполья? Или я... Почему стены танцуют? Дальше бессмысленного сюрреализма просто нету... Забвение? Страждущие субъекты?! О, Годот вас забери, я сломан…

В этот момент из-за очередного поворота вышел пожилой мужчина лет шестидесяти. Он возник со стороны граммофона. Огромный, словно собранный из кладовки, с сигарной трубкой, торчащей как пушечное ядро изо рта, и выражением лица, напоминающим грозовую тучу. Его левый глаз был прищурен так зловеще, что казалось, он вот-вот начнёт метать молнии.

На нём был серый плащ, настолько поношенный, что он скорее напоминал саван. У него был огромный нос, а из трубки вырывался густой сизый дым. Дым складывался в фигуры, похожие на молекулы неизвестных веществ.

— Да чтоб мне пепельницей в нос! — выдал он, сочно выпуская клубы дыма, — Кто тут ещё потерян, как пять копеек на ковре?

— Кто вы? — спокойно спросил Ксанталий, склонив голову набок. — И почему ковёр?

— Да кто я такой? Меня зовут Вахрумп! — гаркнул дед, топнув ногой. — И я не ковёр, хотя к тебе, блестящий, у меня вопрос — ты вообще из какой галактической дыры вылез?

Вяблик, словно подхватив настроение, начал кружиться вокруг деда. Его аура внезапно вызвала дождь из игральных карт, который тут же смёл Вахрумпу трубку.

— Звёздный перегон мне в пятки! Это что тут за куриный обморок летает? — взревел Вахрумп, поднимая свою трубку с пола.

— Птичка, — пробормотал Стоян, осторожно обходя дождь. — Наверное, это хорошая примета.

— Хорошая примета?! — рявкнул дед. — Да чтобы мне голкипера на ухо! Если это примета, то я — банановая кожура в космосе!

Автор, который пытался найти хоть какую-то логическую связь, устало потер виски.

— Банановая кожура… это что-то из… из… Черчилля? Нет, подождите… Платона? А может, это из романов Толстого? Я забыл. О боги, я ЗАБЫЛ!

Дед хмыкнул, сунул трубку в рот и, глубоко затянувшись, произнёс:

— Да ты, дружок, забудешь и как дышать, если тут ещё немного побродишь. Этот лабиринт — он не про дороги, он про голову. И если ты там чего-то ищешь, то лучше сразу остановись.

— Голова, — неожиданно протянул Ксанталий, задумчиво поднимая руку. — А где граница головы? Что определяет её пределы? Ведь мысль не ограничена черепной коробкой.

Вахрумп посмотрел на него, прищурившись ещё сильнее.

— Ты что, философ? Да чтоб космический зефир мне в лоб! Я с такими дела не веду.

Аура Вяблика тем временем продолжала оказывать своё загадочное влияние. На этот раз она вызвала землетрясение, из-за которого одна из стен рухнула, открыв дорогу дальше. Вахрумп, заметив это, похвалился:

— Видали? Это я стену уломал! Сила мысли и ног!

Стоян осторожно глянул за обломки.

— Ага, силой мысли. А если там ловушка?

— Ловушка?! Да чтоб молоток мне в тапок! Какая ловушка может быть хуже вас? — огрызнулся дед и первым двинулся вперёд, увлекая за собой остальных.

Путь был узкий, извилистый, а стены начинали светиться причудливыми узорами всякий раз, как мимо проходил Вяблик. Один узор особенно привлёк внимание Ксанталия: это был силуэт чайника, в котором плясали крошечные огоньки.

— А если чайник не существует, но мы его видим, значит ли это, что мы видим пустоту? — задумчиво протянул он, проводя пальцем по стене. Огни тут же начали выстраиваться в некое подобие формулы, которая расползлась, взорвалась искрами, а затем исчезла.

— Да что ты городишь? — пробурчал Автор, устало смахивая с себя выдуманный им же пепел. — Кант перевернулся бы в своём гробу, если бы знал, как мы тут чайники философствуем. Или это уже не гроб, а кастрюля?

— Знаете, а я бы кастрюлю выбрал, — вмешался Стоян, озираясь по сторонам. — Её хотя бы можно закрыть, если что-то вдруг из неё полезет. — Он тут же споткнулся о камень, оставив на нём яркий след кетчупа. — Ох! Но я не испугался, конечно! Просто... стратегически упал, чтобы изучить местность!

Дед, идущий впереди, недовольно выдохнул облако табачного дыма.

— Стратег, говоришь? Я вас такими стратегами за всю жизнь насмотрелся, что аж голову распирает. Иди давай, огурец ржавый. — Он хлопнул Стояна по плечу, отчего тот снова едва не свалился, но с деланным мужеством выпрямился.

В этот момент стены дрогнули, а потолок начал капать чем-то, напоминающим леденцовую карамель. Капли падали на пол, мгновенно превращаясь в маленьких поющих человечков, которые бегали кругами вокруг героев, распевая бессмысленные куплеты:

— Вяблик, Вяблик, аура твоя,

Творит чудеса и сводит с ума!

Дед остановился и с явным раздражением посмотрел на крошечных существ.

— Да чтоб вас, карамельные шашни! Уйдите с дороги, пока я вас в носки не запихнул! — рявкнул он, размахивая трубкой. Человечки мгновенно испарились, оставив после себя лишь слабый запах мяты.

— Удивительное совпадение, — проговорил Ксанталий, задумчиво глядя на потолок. — Как думаете, мята — это вкус забвения или напоминания?

— Это вкус зубной пасты, — раздражённо отмахнулся Автор. — Если бы не эта ваша аура, мы бы уже дошли! Или хотя бы погибли с достоинством! Но нет, мы всё ещё здесь, в этом чёртовом лабиринте, в окружении... — он замолчал, когда на полу перед ним появилась огромная фиолетовая жаба, поедающая кусок хлеба. — ...в окружении фольклорных персонажей. Отлично.

— Кто хлебом накормил? — сердито спросил дед, указывая на жабу своей трубкой. — Жаба, вернись к своим прудам! Тут серьёзные дела решаются!

Жаба презрительно посмотрела на него, затем проглотила остатки хлеба и прыгнула в ближайшую стену, исчезнув в ней без следа.

— Я начинаю подозревать, что лабиринт — это просто шутка Вселенной, — пробормотал Стоян. — И мы — главные её клоуны.

— У Вселенной, паря, нет времени на такие шутки, — отрезал дед. — А вот у меня времени на вас тоже нет, так что двигайте ноги, пока я не вытащил из кармана свой "последний аргумент".

— Аргумент... — протянул Вяблик. Его аура снова засияла, и стены начали изгибаться, складываясь в нечто вроде арки, из которой вырвался рой разноцветных пузырей. Один из них, причудливо мерцая, прилетел к Ксанталию и лопнул прямо у него над головой, оставив слабый аромат лаванды.

— Красота, — тихо сказал он. — Вы чувствуете? Это будто воспоминание о том, чего не было.

— А вот это уже было, — проворчал Автор, на всякий случай отодвигаясь от пузырей. — Этой сценой я чуть не закончил свою повесть лет пятнадцать назад. Или это было вчера?

— Сцены не заканчиваются, — спокойно ответил Ксанталий, глядя на пустоту, где только что исчез очередной пузырь. — Они просто продолжаются в другом месте. Возможно, в твоей голове. Или в голове жаб. А может быть, сцены заканчиваются только тогда, когда о них забывают.

Автор остановился, нахмурился и раздражённо махнул рукой:

— Оставь ты мои головы в покое, а? В них и так бардак. Чего только стоит тот раз, когда я пытался запомнить все цитаты Чехова, а получилось только: «Если в начале висит чайник, то в конце он взрывается». Или это не Чехов? Или не чайник? Ох...

— Если честно, чайник звучит логично, — заметил Стоян, поглядывая на шевелящиеся тени под аркой. — Он ведь всегда на кухне. А кухня — это центр дома. А дом — это центр души. — Он сделал театральный жест рукой. — Так что, может, чайник и есть смысл всего бытия?

— Ваша философия хуже ржавого топора, — буркнул дед, оборачиваясь. — Особенно ты, стратег с кетчупом вместо крови. Лучше молчите и идите за мной, пока мы тут все не превратились в этих… — он махнул рукой на остатки пузырей, которые начали собираться в маленькие фигуры танцующих медведей.

Ксанталий улыбнулся:

— Топор не может быть ржавым, если им рубить мысли. Он только остривается.

Дед зло щёлкнул языком, но промолчал, видимо, решив, что отвечать на это всё равно бессмысленно. Впереди уже мерцала новая арка, откуда раздавались загадочные звуки — будто огромный фонограф пытался одновременно воспроизвести оперу и барабанный бит.

Автор остановился и, сцепив руки на груди, с презрением посмотрел на арку:

— Это «Песнь про громкий звук и пустоту». Кажется, её написал... кто? Ах да, Мастер Йода! Или… подождите, это был Джойс? Или, быть может, Джойс написал Йоду? Нет, чушь какая-то. Почему я ничего не помню? Почему всё это не сходится?!

Он схватился за голову и, чуть не плача, прошептал:

— Неужели я... теряю разум?

Стоян сочувственно хлопнул его по плечу, оставив там след кетчупа:

— Да ладно тебе, ум всегда можно потерять. Я вот свой давно потерял, и ничего, живу. Главное — делай вид, что всё под контролем. Смотри. — Он сделал шаг вперёд, вытянул грудь колесом и грозно указал на арку. — Там наверняка ничего страшного! Абсолютно безопасно!

Сразу после его слов из-под арки посыпались конфетти, но среди них мелькнула огромная металлическая мышеловка, которая, щёлкнув, унесла в стену пару блестящих танцующих медведей. Стоян тут же попятился назад.

— Хотя, знаете, — проговорил он, скрестив руки на груди, — я вообще-то это для вас проверял. Чисто из альтруизма.

— Альтруизм, — повторил Ксанталий задумчиво, словно пробуя слово на вкус. — А если альтруизм — это просто эгоизм, который решил спрятаться за добрыми поступками?

Дед резко обернулся:

— Не начинай опять! Вы мне с этими речами весь мозг пробуравили. Где я вообще таких набрал? Один философ, другой стратег с соусом в венах, третий — то ли писатель, то ли сломанный калькулятор.

— Ох, может, мне опять упасть? — вмешался Стоян, озираясь на причудливую арку. — Кажется, так будет безопаснее. Ну, чисто стратегически.

— Стратег, молчи! — рявкнул дед, прищурив свой зловещий глаз. — Я вас всех приведу, куда надо, но если хоть ещё раз ваша аура натворит дел... Да чтоб у меня поросёнок в ухо загудел, я вас тут и оставлю!

Но его слова снова прервала аура Вяблика. На этот раз пол перед ними внезапно покрылся зелёной травой, из которой начали вырастать гигантские цветы. Один из них оказался говорящим и приветствовал их басовитым голосом:

— Добро пожаловать в Сердце Лабиринта! Ваши страдания — наш источник радости!

— Да чтоб тебе ежи в штаны напихали! — закричал дед, вытащив из кармана какой-то странный предмет, напоминающий ломик, но использовал его вместо трости. Он махнул им, и цветы тут же исчезли. — Вперёд, пока я не передумал!

— А вы всегда так с природой? — заинтересованно спросил Ксанталий, идущий следом.

Дед буркнул что-то нечленораздельное и двинулся дальше. Дорога вела вниз, к чему-то тёмному и мерцающему. Атмосфера сгущалась, а путники всё сильнее чувствовали тяжесть в голове. Автор едва волочил ноги, его мысли путались, как завязанные шнурки. Ксанталий продолжал задавать странные вопросы, на которые никто не находил ответа.

— Если реальность — это иллюзия, то существует ли иллюзия без реальности?

— Если кетчуп настоящий, то почему я его не помню? — с тоской отозвался Стоян, вытирая руку о стену.

— Да чтоб мне мухомор в галошу! — взревел Вахрумп. — Замолчите вы оба, а то мозги мне в жвачку скатали!

И тут внезапно Ксанталий остановился. Он посмотрел на деда, его лицо было совершенно спокойным.

— А если ты тоже иллюзия? — спросил он. — Если ты — всего лишь тень тех, кто тебя забыл?

Вахрумп замер. Его лицо на миг исказилось от злости, но в глазах мелькнула какая-то неуловимая грусть. Затем он взревел:

— Да чтоб мне звёзды на пятки! Что ты такое сказал?!

Он с яростью ударил по мерцающему предмету, который внезапно оказался у него в руках. Реликвия раскололась, и свет вспыхнул, озаряя всех.

И вдруг всё стало ясно. Память вернулась. Ксанталий, Автор, Вяблик и Стоян одновременно вспомнили, кто они и зачем сюда пришли. Только Вахрумп исчез, оставив после себя лишь слабый запах табачного дыма.

(Глава обрывается.)

Глава 38 - В ночи, сквозь снег и смерть

Ночь, покрытая первым снегом, как белый холст. Ясухиро Гравицаппа стоит на вершине разрушенного здания, глаза сверкают, словно лезвие. В его руках — ганпауэр и нунчаки, готовые к бою. Он обводит взглядом поле битвы, предвкушая, что вскоре всё это будет лишь историей о его победе.

И вот, они появляются. Пять вампиров, выживших после падения их короля. Каждый со своими особенностями. И Ясухиро, не моргнув, с улыбкой, как у хищника, делает шаг вперёд.

— Ясуки — первый выходит на передовую, катана сверкает в руках. Он смотрит на Ясухиро как на вызов. — Я слышал, ты убил короля. Ты думаешь, что это что-то изменит?

Ясухиро кидает взгляд на его катану, затем на его лицо, и не сдерживает смеха.

— Хаааа... ты серьезно? «Король»? — он делает паузу, кривя губы. — Ты мне прямо напоминаешь того старика, что меня учил в детстве, только без «васаби» в глазах. Ты что, вообще веришь, что король был чем-то важным? Я его порвал как бумагу. «Ёхо!» — он хмыкает и ведёт нунчаки. — Как ты вообще встал на его место, с такими же «гами» как у вас?

— Ты слишком уверен в себе, — Ясуки тихо перешёл в оборону, катана искрится в темноте, он замахивается. — Ты не понимаешь, с кем ты имеешь дело.

— Ну да, конечно, ты прям как супергерой из мультиков! — Ясухиро смеётся, отмахиваясь от катаны. — «Шинсуи» — вот тебе и «покой». Ты на меня хоть смотришь, дебил? Развалишься после первого удара.

Но Ясухиро не даёт ему шанса, перехватывая момент, и снова кричит:

— Дзио! — он врывается в его оборону, нунчаки сносят катану, звезды летят.

Но тут же появляется Шигори, с двумя саи в руках. Он молчит, взгляд пустой, отрешённый. Его слова холодны, как лёд.

— Ты не знаешь, что такое сила, — его голос, словно сталь. — Простое насилие тебе не поможет.

Ясухиро смотрит на его оружие и фыркает.

— «Нани?» — он ржёт. — Ты что, в фильмах про ниндзя играешь? Тебе не будет стыдно? Ты хоть понимаешь, что стоишь перед самым крутым в мире человеком? Я тебя просто так размелю — «пюре» будет.

Шигори на мгновение останавливается, но затем со злым взглядом стремительно атакует. Ясухиро ловко уворачивается, а затем бросает ему:

— «Аригаго, скотина» — как же это всё тупо. Хочешь ударить меня, но сам будешь валяться на асфальте, как вонючий бутерброд.

Шигори делает выпад, но Ясухиро активирует гранатомёт. Взрыв, и всё разлетается в пыль.

— Сай! — Ясухиро начинает наслаждаться моментом. — Ты за что мне вообще на нервы действуешь, ублюдок? Вот тебе пирог, иди в «суши» и молчи.

В этот момент появляется Цуруми с амулетом. Он молчит, его взгляд холоден, как зима.

— Я манипулирую пространством, — говорит он, обводя Ясухиро взглядом. — Ты ничто перед этим.

Ясухиро кидает взгляд на его амулет и издевается.

— «Сука...» — он теряет интерес. — О, так ты хочешь играть с пространством, да? «Задница» ты. Ловил бы на этом, если б не был таким «безмозглым». Ты бы хоть что-то стоящее показал. Качели, да? А я тут весь «самурай»!

Цуруми делает движение — пространство вокруг начинает искажаться. Но Ясухиро, не теряя времени, использует свою силу. Его мышцы напрягаются, и он разрывает его усилия, будто бы это — детская игрушка.

— «Дака»! — кричит он, как бы не обращая внимания на пространственные манипуляции. — Поиграл, и хватит. Ты даже не стоишь моего времени.

В этот момент появляется Тайджи, два катаны сверкают, как молнии. Он исчезает в воздухе, его скорость — ошеломляющая.

— Ты победил короля, — его голос ледяной. — А я, я просто хочу увидеть, как ты умрешь.

Ясухиро кривит губы и поджидает его.

— Эй, ты где? Уже «мертвый»? — Ясухиро поворачивается, и его лицо становится каменным. — Ты ничего нового не покажешь, да? «Ёй»... Ах, ну да, «гладкое» тело, «сирота».

Тайджи вновь появляется перед ним с молниеносной атакой, но Ясухиро тут же активирует гранатомёт и снаряд взрывает землю, дробя бетон и металл.

— «Готто!» — кричит он, в лицо Тайджи летит мощный удар, заставляя того отлететь на десятки метров. — Всё что ты умеешь — бегать? И это «смерть»? Жалкий червяк.

Но Тайджи, не обращая внимания на удар, врезается в землю, заставляя её трястись. Он с бешеной скоростью мчится к небоскрёбу, и в момент его удара катаны срезают всё вокруг. Небоскрёб рушится, как карточный домик. Часть здания, оторвавшаяся от огромной массы, летит в сторону, ломая ещё несколько зданий по пути. Сила удара такой скорости оказывается настолько велика, что куски бетона и стекла разлетаются в разных направлениях, а всё вокруг наполняется грохотом разрушений.

Ясухиро с интересом наблюдает за происходящим.

— «Соридзо...» — он качает головой, словно не слишком удивлён. — Вот это я понимаю! Теперь ты хоть что-то стоящее показываешь! Разломал свою собственную могилу... Вот только ты сам в ней скоро окажешься.

В этот момент появляется Джин с УЗИ. Его взгляд пуст, его руки уверены.

— Ты разрушил наши семьи, ты убил короля. Ты будешь платить за это, — он стреляет, пули свистят в воздухе, но Ясухиро с лёгкостью уходит от их траектории.

— Сугои... — Ясухиро выкрикивает, явно насмехаясь. — «Мужик с пистолетом»... Серьёзно? Ты что, из старых фильмов выпал? Это твой план? Быстренько поубивать меня, а потом опять на «каратэ»?

Джин не успевает ответить, как Ясухиро активирует гранатомёт. Взрыв. Небоскрёб разрушается пополам. Осколки разлетаются на тысячи метров, и разрушение вогнано в сердце города. Ясухиро смотрит на это, довольный, и поднимает руку.

— Аригато. Теперь все вы останетесь просто тенью.

Пять вампиров разлетаются, и Ясухиро стоит среди руин, единственный оставшийся живым.

Глава 39 - Палата Претензий Великого Небанка

Зартан Ликридий стоял у подножия гигантского строения, с его непропорциональными башнями, что вздымались в небо, как пауки, заточенные в стеклянной паутине. Банк, именуемый "Дворцом Бюрократии", был самой сущностью невообразимой власти, которой не под силу было потревожить даже самые древние и мистические законы Вселенной. Это место излучало невидимую тяжесть, как будто каждый этаж был не просто зданием, а продолжением сложнейшей схемы, не поддающейся пониманию, и в которой невозможно было найти выход.

Сам Зартан чувствовал, как, шагнув внутрь, его разум начинает тускнеть, а все его выдающиеся изобретения, что он с таким усердием принес сюда, превращаются в простые бумажки, которые можно только переписывать в бесконечном цикле. Но цель была ясна: получить финансы для своих амбициозных проектов, которые, как он надеялся, принесут величие его имени в мире науки и туманной магии. Для этого ему нужно было лишь обойти бесчисленные фазы бюрократии.

Он сдержанно поправил свой плащ, на котором словно вишенкой на торте висела вонючая амулетная коробочка с запасом для всех его неудачных попыток получения кредита в прошлом. Вдохнув, он шагнул в банк и был встречен непроницаемыми стеклянными дверями, на которых навечно застыл пафосный слоган:

"Время — это деньги, деньги — это время, а бюрократия — вечность."

Зартан уже почувствовал, как его мозг постепенно сдавливается в этом лабиринте форм и формальностей. Но путь был предначертан. Он направился к первому окошку, где сидел меланхолично настроенный служащий в костюме, который, казалось, уснул на работе.

— Добрый день, я бы хотел оформить кредит для своих исследований, — произнёс Зартан с явным пафосом, ожидая, что его встретят с почестями.

Работник банка, не поднимая взгляда от своей пустой чашки кофе, ответил глухим голосом:

— Для исследований, говорите? Это не в нашей компетенции. Мы финансируем только утилитарные проекты. У вас есть что-то, что служит человеческим нуждам?

Зартан моргнул, сбитый с толку. Он не привык, чтобы его сверхтехнологичные изобретения ставили под сомнение. Но он сдержался.

— Мои изобретения, как и в своей основе, так и в своих проявлениях, служат высшим человеческим интересам! Они изменят ход истории!

— Хорошо, — лениво ответил служащий, — а сколько вы зарабатываете в месяц?

Зартан задрожал. Финансовые дела никогда не были его сильной стороной.

— Это... сложный вопрос. Я не совсем работаю по системе ежемесячных выплат. Мои изобретения...

— Значит, у вас нет стабильного дохода. Это подозрительно. Мы не можем дать вам кредит.

Зартан на секунду задумался и прошёл дальше, не выдержав этой абсурдной беседы. Он добрался до следующего окна.

— Добрый день! Я хотел бы оформить долгосрочный кредит для исследования альтернативных источников энергии, — снова заявил он, обнажая свою решимость.

Тот служащий, что сидел за следующим окошком, был похож на живое олицетворение человеческой истощенности. Его лицо выражало крайнюю усталость, а его глаза, похоже, уже не видели смысла в жизни.

— У вас есть документы? — сухо спросил он.

— Да, конечно! — воскликнул Зартан, гордо протягивая кипу бумаг. — Я приготовил подробные отчёты, чертежи, даже образцы материалов! Это будет революция!

— А... где ваш паспорт? — тупо спросил служащий, при этом не двигаясь с места.

— Паспорт? — Зартан озадаченно посмотрел на него. — Но я — учёный, я не нуждаюсь в... В каком паспорте?

— Это не имеет значения. Без паспорта мы не можем вас идентифицировать.

Зартан ощутил, как комок изолированности, из которого он не знал, как выбраться, сжимает его грудь. Он сдался и продолжил двигаться по этому нескончаемому лабиринту.

"Кажется, я попал в рай бюрократии, где любые попытки к прогрессу только приводят к дальнейшему тупику."

Зартан обогнул последний поворот и обнаружил нечто странное. В углу стояла огромная статуя из бронзы с выражением бессмысленного благодушия, которое до сих пор сохраняло свою значимость. Вокруг неё было много сотрудников, все выглядящие неопрятно и демотивированно. И вот тут он понял. Банк — это не просто здание. Это было олицетворение самого хаоса и абсурда.

— У меня есть ещё пару идей, — зловеще сказал Зартан, поднимаясь к следующему окну.

Но перед ним вдруг появился совсем другой человек — старик с бородой и огромной трубкой, которую он не выпускал изо рта. Он подошёл к Зартану, подмигнув ему.

— И ты тоже пришёл сюда за помощью? Банк? — хихикнул старик. — Знаешь, я тут уже лет сто. И знаешь что? Лучше бы ты просто ушёл.

Зартан ошарашенно посмотрел на него, но старик уже продолжал своё представление, как будто Зартан был просто ещё одной деталью в этой поразительно нелепой пьесе.

— У меня есть пару советов для тебя, — с пафосом произнёс он, — всегда выходи из банка через те двери, которые закрыты. А если уже не можешь уйти, что ж, поднимайся в шкаф, прячься там и мечтай. Банки могут быть такими милыми местами, если не пытаться их понять.

Зартан удивлённо вздохнул. В ответ ему послышался лишь хохот, который разнесся по всему зданию, будто отражая заблудших людей в этом безумном месте.

Банк становился всё более странным, словно всё вокруг было создано только для того, чтобы ввести в заблуждение, чтобы запутать. Он чувствовал, как его разум начинает расплываться, а тело превращается в нечто непрочное, словно бумажка, вырванная из бесконечной папки с делами.

Он пытался вспомнить, что он вообще тут делает. Что он хотел, чем он занимался. Ощущение того, что он сам становится частью этой страшной машины, растекалось по его сознанию. Он замечал, как его движения начинают замедляться, как шаги становятся всё более неуверенными. Вокруг него всё казалось вальсирующим потоком: и бумажки, и люди, и сами стены, как будто всё это превращается в бесконечную петлю, замкнутую и непрерывную.

Зартан останавливался перед каждым новым окошком, но не мог вспомнить, что хотел сделать. Каждое лицо сотрудников банка становилось всё более расплывчатым, как лица людей в своем собственном сне. Всё, что он мог сделать, — это слушать их абсурдные, бессмысленные вопросы, что на мгновение звучат правдоподобно, а затем исчезают, словно не было их вовсе.

Он уже не знал, сколько времени прошло. Время в этом месте стало абсолютным, оно перестало существовать как концепт. Он больше не мог вспомнить, когда именно пришёл сюда. Теперь его мысли обращались только к этому странному процессу: его руки сжимали бумаги, он подписывал бумаги, но не видел смысла в этих действиях. Он становился частью этой тирании бумаг и подписей, его душа растворялась в бесконечном цикле документов. Он пытался, но не мог вспомнить, зачем он вообще начинал искать ответ.

Ни одна дверь не открывалась. Как бы он не пытался выйти, он вновь и вновь оказывался на том же месте. Лишь стены и бездушные окна, ожидающие новых обращений. Он чувствовал, как его сознание ломается, теряя цепочку мыслей, скатываясь в хаос, который был изначально скрыт за пафосной вывеской этого места.

А потом в какой-то момент его просто не было. Нет, не исчез, а стал частью этого пространства, как расписанные страницы книги, которую невозможно вернуть обратно на полку. Всё, что он помнил — это ощущение того, как его сознание расползается, оставляя лишь пустоту.

...

Зартан открыл глаза. Он лежал на столе, где всё ещё были его чертежи, но слюна, высохшая на бумаге, свидетельствовала о том, что он не закончил их. Он дернул головой, ощущая странную тяжесть на плечах. Он не знал, сколько времени прошло, но у него было чувство, что он забыл все важные вещи, что должен был помнить.

— Чёрт, — выругался он, резко поднявшись. — Всё это... бессмысленно!

Он схватил чертежи, разорвал их на части, не успев подумать, что делает. Шум бумаги, как сухая трава, ломаемая под ногтями. Но что-то в этом действии принесло странное облегчение.

Зартан почувствовал, как остыл, но в тот же момент, словно в ответ на его порыв, дверь его комнаты распахнулась. Он шагнул наружу, и оказался в каком-то странном месте. Вороний гнездо? Или это был просто какой-то уголок, захваченный параллельной реальностью?

Он оглянулся. Там стояли они — его знакомые.

Акико Ночисаки, с её привычным странным выражением лица, стояла в тени. Педарий Вон, нервно потряхивающий чем-то в руках, его взгляды вечно беспокойны. Меланхион Спекторис, в очередной раз в поисках чего-то, что нельзя найти. Аркций Мнемонид, с его странными заклинаниями, которые никто не слышит, и Ламбрина Артоксия, с её глазами, мигающими не одновременно.

Зартан стоял в нерешительности. Как они сюда попали? И, что более важно, почему этот уголок оказался для них таким знакомым? Словно они были здесь всегда.

— Ну, вот мы и встретились, — произнёс он, не понимая, что именно он хотел сказать, но ощущая странную лёгкость в воздухе.

Но никто не ответил. Только звуки, похожие на шёпот ветра, скользили мимо их лиц, и только Зартан продолжал ощущать на себе взгляды, полные загадок.

Глава 40 - Хронотоп бесконечности: Антиэнтропийный процесс лабиринтной рефлексии

Сцена 1:

— Да ты что, Ксанталий, — язвительно произнёс Автор, разглядывая обрывки бумаг, — ты что, не мог найти Хроноаспект Бесконечности, а? Мы тут с тобой, между прочим, всё это время кропотливо ищем решение, а ты с глупыми философскими размышлениями о вечности. Знаешь, как в этих книгах про Гарри Поттера… что-то типа "не смей верить в бессмертие" или что-то такое. Может, мне поцитировать Лавкрафта, который, кстати, точно знал, что ничего хорошего в этом лабиринте не будет? Там в его книгах все всегда бегают за какой-то бесконечной тенью... А ты что... ты вообще планировал найти Хроноаспект?

Ксанталий медленно поднял взгляд, но не встал. Его тело по-прежнему как будто не было связано с этим миром. Он был здесь, но, наверное, не совсем. И его взгляд был каким-то невыносимо пустым. Он тихо произнес:

— Вечность — не то, что можно найти. Мы её крошки. Пытаемся заполучить её, но всё, что мы можем — это бегать по кругу, как мыши в ловушке, которые, даже понимая, что будут пойманы, продолжают искать выход. Это всё лишь иллюзия. Мечты, глупые мечты, как и ты, с твоими вопросами...

Он чуть покачал головой, но вдруг его взгляд поменялся, в нём моментально что-то изменилось. На лице промелькнуло настоящее облегчение, а в голосе появилась эмоция, почти человеческая.

— Стоп... ты прав, — неожиданно для самого себя сказал он. — Это всё не имеет смысла. Я... Зачем я вообще всё это думаю? Всё что остаётся — это просто двигаться дальше. Всё меняется, и я должен идти, пока не сдохну. Пока не поглотит эта вселенная.

Автор на мгновение ошарашенно замолк, но тут в разговор вмешался Стоян.

— Я... Я... — он взмахнул рукой, обхватив живот, — я ничего не понимаю, Ксанталий, видения... У меня... аааа... — Стоян слабо схватился за грудь и вдруг буквально рухнул, теряя сознание.

— И что? Ты что, с ума сошел? Это... Это из-за кетчупа, да? — Ксанталий не моргнув глазом продолжил стоять. — Так... Стоян, ну вот ты опять. Ты правда не мог быть немного аккуратней с этим кетчупом?

Автор с раздражением наклонился вперед, словно не знал, смеяться ли ему или ругать, но не успел. В этот момент, когда Вяблик начал что-то говорить, Автор внезапно и очень настороженно вытащил прямо из ткани пространства кнопку Backspace и, тут же нажав её, просто стер рот Вяблика. Словно того и не было.

— Уф... ну и кошмар, — ворчливо произнёс Автор, — зачем, всегда так?! Вы прям как машины времени с помехами. Один выбивает своего напарника кетчупом, другой вообще перестаёт разговаривать. Кошмар! Что же это делается...

Внезапно что-то произошло. Вяблик, несмотря на то что ему стерли рот, вскочил, и его рука странно дёрнулась. Как только это произошло, в стенах Лабиринта начали происходить такие странные вещи, что все они сразу перестали понимать, что вообще происходит. Стены начали сжиматься, замкнутые двери открывались сами по себе, создавая странную сеть.

Стоян, ползущий от боли, всё ещё не мог встать. Пытаясь крикнуть, он буквально не смог издать ни звука. А вот Ксанталий... Он посмотрел на происходящее с абсолютной безразличием.

— И вот опять... мы в ловушке... — сказал он, шагнув в сторону, но тут же оказался в другом месте.

Всё вокруг буквально взорвалось, и они с Вябликом оказались за одной из стен Лабиринта. Никто не понимал, как, но связь с остальными была потеряна. Лабиринт будто съел их.

Сцена 2:

Стоян медленно открыл глаза, чувствуя слабость, а боль от потери кетчупа снова накатывала. Он мог лишь слабо двигаться, когда услышал голос Ксанталия.

— Ты, идиот, опять потерял сознание. Всё нормально. Я тебе помогу. Держись.

Ксанталий подошёл и, как если бы это было нормальным, просто взял Стояна и засунул в карман своей одежды. Всё происходящее нарушало все мыслимые законы физики. Стоян не мог понять, что происходит, и с удивлением понял, что он на самом деле не так уж и раздражён этим.

— Что ты... Ты меня реально в карман запихал?! Это... это вообще как?!

— О, ты не понял? — сухо ответил Ксанталий, по-прежнему двигаясь куда-то вперёд. — Нормально, Стоян! Ну не переживай. Так даже удобней.

Стоян попытался выговорить что-то ещё, но его слова были заглушены странным ощущением, что он всё ещё там — внутри этой сумки, и будто весь мир сломался.

Когда они вышли за пределы стены, всё вокруг наполнилось каким-то мистическим, жутким эхом. Издалека донёсся вой сирены.

Автор и Вяблик остались стоять на месте, их лица были напряжены. И только звуки сирены становились всё громче.

Сцена 3:

Тёмные коридоры Лабиринта сворачивались, как змеи, бесконечно уворачиваясь и ломая пространство, но всё же оставляя их в одном месте. Вяблик и Автор бегут прочь, нога за ногу, но ни одно их движение не ведёт к выходу. Сирена, сначала далёкая и неясная, теперь оглушительно войдёт в их головы.

— Что за чёрт?! — раздражённо ворчал Автор, ударяя кулаком по стене. — Я в своей же книге не могу найти выход! Это как-то уже слишком! Я — этот мир! Как я вообще могу потеряться в своём собственном лабиринте?!

— Мммм, — Вяблик урчит, его рот по-прежнему стёрт, и, хотя он ничего не может сказать, это выглядит как тихий, нервный протест. Его глаза блескали, и он как будто хотел что-то понять в происходящем.

— О, ты опять недоволен, да? Ну как ты... — рявкнул Автор, остановившись на секунду и всматриваясь в пустоту. — Знаешь, что я думаю? Мы не отсюда. Мы просто... мы как бумажные страницы в какой-то космической книге. Мы все — пережёванные куски существования! Это всё как проклятие! Всё! Как в каком-то дурном сне!

Сирена усиливается, она как будто проникает в их кости, в воздух, в каждую клеточку их существования. Звуки становятся оглушительными, да так, что даже стены начинают искажаться, их линии изгибаются в спирали, а пол будто покрывается ненастоящей жидкостью.

— Вроде вот-вот... ну вот, вылетит. Ну... — Вяблик теребит себя, с трудом переставляя ноги. Он пытался выкрикнуть что-то, но тут же оказался в тупике. Неожиданно, без предупреждения, пространство снова сузилось, и они оказались в узком, воняющем коридоре, стены которого словно "дышали". В воздухе — пронзительный запах холодного металла, что заставлял их чувства замерзать.

— Ты видишь, что происходит?! — выкрикнул Вяблик, но его отсутствующий рот не двигался, и звук не мог выйти. Оказавшись в этой чудовищной тишине, он всё же начал нервно теребить себя, понимая, что не может дальше идти.

— Хорошо, ладно! — выдохнул Автор, отчаянно пытаясь вернуть контроль над ситуацией. Он снова "вытянул" из воздуха свою волшебную кнопку Backspace, лишь бы хоть что-то могло выйти из этой ситуации. — Держись, Вяблик, вот тебе...

Но как только он стал нацеливать её на рот Вяблика, тот почему-то моментально покачнулся, как-то странно упал, будто с потолка на него упала тень, затмевавшая реальность. Всё замерло. А Вяблик таки открыл рот, чтобы что-то сказать...

Но вместо привычного диалога, вся сцена резко обрывается.

Заголовок: "Инструкция по варке пельменей"

Здесь Стоян медленно и дотошно начинает описывать весь процесс варки пельменей — от кипятка до температуры кастрюли, от времени приготовления до того, как пельмени должны подняться на поверхность. Его слова звучат, как повторяющийся эхом мануал, только после нескольких абзацев они начинают сливать в себе весь смысл.

— Так, сначала... заливаем пельмени кипятком. Воды должно быть много... — произносит он будто бы не замечая изменений. — Очень много воды, важно, чтобы все пельмени плавали, а не топились. Потом, как пельмени поднимутся, они начинают казаться вкусными, и вот... это важный момент. Скипятим, они... да, надо подождать...

Но с каждым моментом его слова теряют связность. Изначально ясные и последовательные фразы становятся извращёнными, запутанными, и неуместными.

— ...пельмени должны плавать... или они не существуют. Почему? Почему они не существуют? Играем с кипятком, а кастрюля ведь горячая, и кажется, она как бы... ну как бы... вливает в себя мир. Но мир уже не в кастрюле. Он, наверное, должен быть в кастрюле. Кто сказал, что мир не в кастрюле? Я это сказал или что?

Пельмени — те же странные тени, те же перегибы жизни, которые Стоян не может понять. Время замирает, а он продолжает бубнить, как застрявшая пластинка.

— ...и... горячая... кастрюля... ага, вот. Супер пельмени... и здесь они были. Нет! Почему не были? А мы что, в лабиринте?

Заголовок книги исчезает, когда абсурд становится абсолютным. Стоян вдруг затихает, а его пальцы слегка дрожат. Он лежит, прижавшись к земле, наконец осознавая, что на самом деле это всё — просто его бред.

Брррр...

— Боже мой! — возмутился Автор, увидев, что вновь оказался в каком-то кошмаре. — Чёрт... что происходит вообще?! Это не я писал... это не я!

Автор подбежал к Стояну и ткнул его в бок, как если бы пытался вернуть его к жизни.

Уже привычный холодный взгляд Ксанталия вдруг сменяется глубоким философским раздумьем:

— Какой смысл в этих камнях? Зачем мох? Что он растёт?

Ксанталий склоняется к камням, разглядывая их с увлечением, забывая про всю бурю вокруг.

— Они такие маленькие... но что если это метафора времени?

Всё снова поглощает молчание. Всё растворяется в вечности.

Сирена гудит.

Глава 41 - Пустота в движении

Пылесос двигался. Бесцельно. Его изношенные колеса медленно катились по разломанному асфальту, который когда-то был улицей, но теперь был просто чем-то, что напоминает нечто забытое. Каждый его шаг был как усиливающийся стон, как тихий крик в пустоту. Он не знал, что он делает, зачем он делает, не знал ничего. Только механическое движение, повторяющееся снова и снова. Он не был живым. Он больше не был ничего.

Пыль, как и все остальное, оседала на его металлических частях, но он не замечал этого. Стальной корпус все ещё был блестящим, но тусклым. Он не мог ощущать этой тусклости. Он не мог ощущать вообще ничего. Его внутренности больше не работали как прежде. Механизм был усталым, уставшим от всего. Мозг был отключён, сердце не билось. Он ехал. Зачем? Кто знал. Он не знал. Пустота не оставляла его. Время не существовало, или оно было слишком тяжелым, чтобы его воспринимать. Он просто ехал.

Далеко впереди — горизонты, разрушенные города, мрак. Он не думал об этом, потому что не мог думать. Его путешествие было без смысла, без цели, без конца. Путь был бесконечным. Но что важнее — не было никакой мысли в его движении. Он был подобен одной точке на бескрайности, которую он просто двигал вперед и вперед, и эта точка никогда не становилась частью чего-то большего.

И вот, там, где раньше были дома, теперь лишь обломки — кирпичи, камни, ржавые трубы, обломки стекол, от которых не осталось ничего, кроме смутных отражений в мутной воде, которая когда-то была рекой, но теперь слилась с грязью и пылью. Пыль не уходит, она всегда находит себе уголок, всегда ложится сверху на эти сломанные здания, как невидимый покров, напоминая о чём-то давно исчезнувшем, о том, что вряд ли когда-либо вернется. А может, и не стоит.

Пылесос всё равно двигался. Он не мог различить, сколько времени прошло. Он не знал, были ли это километры или просто стоячие частицы, на которых он так и не двигается. Каждый шаг не вел к каким-то ожиданиям, к какой-то истине. Просто очередной шаг, без особого смысла, без конца. В его пути не было направления. Нет, не было ни одной дорожки, которой следовало бы идти. Не было никаких знаков, ни указателей, только разрушенные остатки того, что когда-то могло бы быть пространством, но стало пустотой.

Перед ним то и дело возникали стены, простые бетонные стены, зияющие пустотой окон, забитыми стеклами, дверями, которых нет. Склонившиеся угрюмые железные балки, которые давно не выдерживают веса самого времени. Но Пылесос продолжал ехать, не замечая этих стен, которые были частью этой разрушенной местности, как и он сам. Всё смешалось в одну общую ткань — потерянную, забытою ткань, где не было ни начала, ни конца.

Проходя мимо обломков машин, с которых давно стерлась вся краска, он думал, что мог бы понять, что это за машины, но не мог. Пыль на этих машинах стала такой же частью их сущности, как и сама металлическая поверхность. Здесь, среди этих мертвых объектов, он был похож на одно из них — забытым, изношенным, лишённым признаков какой-либо значимости.

Туман, который стоял повсюду, казался тем, что невозможно ощутить. Он был не простым туманом, а чем-то вневременным. Он не сгустался, не наполнял пространство — он просто был. Словно туман был частью пустоты, которая ждала своего момента, чтобы не дать ему пути.

Тишина, глубокая и удушающая, звучала не как звуки, но как некое чувство. Не было птиц, не было животных, не было человеческих следов. Лишь отголоски ветра, срывающегося с разрушенных конструкций, словно этот мир когда-то дышал, а теперь у него не было легких. Каждое здание, каждая рука, каждая железная решётка в этом мире была лишена своего значения.

И всё это было пронизано одним постоянным ощущением — пустота, в которой не было места для того, чтобы быть кем-то.

Время тянулось в пустоте. Даже сама пустота не требовала от него ничего, но и не давала ничего. Множество шагов, десятки, сотни, тысяч… никто не считал, и всё это было неважно. Стены, здания, разрушенные и забытые — он видел их, но не замечал. Не было нужды. Взгляд его уже давно стал пустым. Его существование растворялось в бесконечном мракозвук.

Прошло время. Может, он остановился? Может, он двигался слишком медленно? Это не имело значения. Он продолжал.

И вот, когда почти не оставалось сил и все его части начинали скрипеть, Пылесос оказался у Края Мира. Не, не "край", не "мир" — всё это было лишь абстракцией, в которой он не мог найти смысла. Он видел перед собой нечто — что-то, что могло бы быть концом, но не было. Он не знал, как это было — ощущение Края. Он не остановился. Он просто продолжал ехать, как и раньше.

Он был уже у края, но никто не знал, что будет дальше. И, возможно, именно это было самое важное. В конце концов, Пылесос, не остановившись, не зная, что делать, просто исчез за Краем. Он падал. И падал. Но не было боли.

И в этот момент, когда Пылесос исчез, глава оборвалась. Но не потому, что что-то произошло. Просто ничего не произошло. И никогда не произойдёт.

Глава 42 - Песнь пыли и хаоса

Ксанталий шел вперед, и его шаги были такими же, как всегда — отрешенными, размашистыми и полными смысла, которого никто не мог понять, даже он сам. Однако сейчас не было места для его метафизических поисков, как бы он ни старался представить себе нечто великое, стоя перед выходом. Это было просто, слишком просто, как обычная дверь, которую стоило открыть, но никто этого не замечал. Или, может, это была не дверь, а просто пространство между двумя стенами. И кто может сказать, что это вообще важно?

"Это всего лишь дверь", — сказал Ксанталий, вглядываясь в пустое пространство перед собой, не замечая его, потому что смотрел он в своих мыслях, как всегда. Стоял ли он или шел, можно было бы спорить. И почему дверь? Но, конечно, зачем вопросы, когда можно идти туда, где нет вопросов?

В это время Стоян в кармане Ксанталия продолжал что-то бормотать, изредка выкрикивая нечто бессмысленное.

— "Я... Я не знаю... суп с пельменями, японские крабы... японский суп..." — проговорил он, в его голосе была отчаянная уверенность, как будто он только что открыл основную истину мироздания. И вот это, конечно же, было важным, правда? Нет, наверное, это не имеет значения, думал Ксанталий, но кто знает?

"Как же я мог быть таким неосторожным?", — продолжал размышлять Автор, выражая негодование и боль, как всегда, но добавляя совершенно ненужные отсылки. — "Это же точно, как в каком-то плохо написанном пассаже из Гарри Поттера, где какой-то случайный персонаж забывает... Стоп. Или это был Лавкрафт? И зачем я вообще это говорю? Почему я не могу сказать просто «выход»?"

Дверь была перед ними. И вообще, что такое дверь? Это просто... Не... Это не важно. Но вот интересно — если бы всё это было в другом измерении, возможно ли было бы найти тут выход, или мы просто бы плавали среди этих бесконечных пространств, заполняя пустоту каким-то смыслом, который не существует? Но где-то здесь, точно, был выход, и они все шли к нему. Или стояли?

— "Я думаю, что это не выход", — сказал Вяблик, как всегда удивительно живо, хоть и без всякой связи с реальностью. — "Дверь не существует. Это просто пространство между двумя стенами. А, может, нет. Кто я, чтобы судить?"

— "Ты что-то говорил о математике?" — Ксанталий, казалось, отозвался на его странную реплику. Но, может быть, всё это было иллюзией? Что если их путешествие не имело цели вообще?

Стоян тем временем продолжал бормотать, не замечая разницы между реальностью и сном.

— "Я... не понимаю, почему крабы... крабы всегда японские. И всё... соус, пельмени. Я не могу думать..." — его голос затихал, словно его сознание снова уходило.

— "А вот и вы! Как же меня бесит этот лабиринт!" — добавил Автор, вдруг почувствовав внутреннюю боль. "Вот бы знать, как его вытащить из этой... из этой абсолютно пустой пустоты. Почему я не могу написать простую историю?"

Это было одно из тех моментов, когда Автор мог бы сказать больше, но не мог. И вот они стояли, все эти герои, как брошенные фигурки на шахматной доске, где одна клетка вечно повторяется.

Тогда, не обращая внимания на окружающее, Ксанталий вдруг сказал:

— "Выход... выходит. Но что такое выход? Как можно выйти из места, где нет пространства для выхода?"

В этот момент все замолчали, и, казалось, даже сам лабиринт затих. Тишина. Кажется, выход был перед ними. Но всё было слишком запутанным.

Автор продолжал рассуждать:

— "Как же мне не нравится этот тупик! Ну вот как? Лабиринт всегда уводит меня дальше от того, что нужно. Что делать, если я сам запутался в своей книге? А я, похоже, запутался."

В этот момент Ксанталий вдруг остановился, не сделав ни одного шага. Он повернулся и окинул взглядом это место, но ничего не видел.

— "Никогда не понимаешь, где этот выход, пока не решишь, что уже не ищешь его", — произнес Ксанталий, не обращая внимания на их реакцию.

И вдруг Стоян вскрикнул, что-то пробормотав:

— "Где... где мой суп? Где пельмени? Я помню... я помню, что я был в супе... в Японии..."

В этот момент Вяблик что-то сказал, но его рот снова исчез, и теперь ему оставалось только смотреть на происходящее. Но стоять молча не мог, ведь так было скучно.

— "Как же... как же мне все надоело..." — прошептал Автор.

И вот всё снова стало ещё более абсурдным. Но никто не сказал ни слова, пока все не осознали, что они стоят на месте. Время перестало идти. А может быть, оно никогда и не двигалось? Сама ткань бытия словно остановилась, поражённая неведомой силой. Лабиринт Туманного Забвения, казавшийся бескрайним и несущим в себе бесчисленные тайны, постепенно начал дрожать, словно уставший от своего существования.

Ксанталий, Автор, Вяблик и Стоян — все они двигались вперёд, чувствуя, как их присутствие всё более угрожающе растягивает пространство, как будто они нарушают баланс. Однако, чем ближе они подходили к выходу, тем больше ощущалась тревога.

Прохождение через Лабиринт, полное отчаяния, могло казаться почти завершённым. С каждым шагом, с каждым движением казалось, что они, наконец, одержат победу над этим миром. Выход был близко, столь близко, что его почти можно было потрогать. Но в этот момент всё изменилось. Пространство начало сжиматься, и воздух стал тяжелым, как будто сама атмосфера изменилась, пропиталась чем-то зловещим.

Мрак сгущался, угроза витала в воздухе, как невидимая тень. Сердце Ксанталия дрогнуло, его шаги замедлились, взгляд стал непроницаемым, словно он чувствовал что-то гораздо более могущественное, чем они все. Его, казалось, кто-то обнимал, но не тёплыми руками — это был холодный, скользящий взгляд неведомого существа. Он остановился. Он знал, что что-то вот-вот произойдёт.

Этот выход не был конечной точкой, это было что-то большее. И вот, когда они почти оказались на грани преодоления, туман начал сгущаться, и пустота вокруг стала наполняться неясными формами.

— Мы почти там, — сказал Ксанталий, его голос звучал сдержанно, но внутри него всё переворачивалось, словно он уже знал, что всё может рушиться.

Автор шел молча, с выражением, между гневом и отчаянием, Вяблик оглядывался по сторонам, совсем не понимая, что происходит, а Стоян из последних сил шептал что-то о пельменях и крабах, но никто не слушал его бреда. И в этот момент из тумана, подобно чьей-то роковой шутке, возникла фигура. Необычная, металлическая, с механическими шестерёнками, которые перестали вращаться, и тем, что когда-то было живым. Пылесос. И не просто пылесос, а нечто большее, нечто бесконечно искажённое. Его форма колебалась и искривлялась, как будто мир вокруг него не выдерживал его присутствия. Не как обычное устройство, не как просто механизм. Пылесос был чем-то большим, чем просто металлическим сосудом со шлангом.

Он был вездесущим, жутким олицетворением всего разрушения, которое терзало мир. Его форма начинала изгибаться и деформироваться, словно сама реальность не выдерживала его присутствия. Его сердце, некогда механическое, было поглощено какой-то туманной сущностью, а внутренности, вместо обычных шестерёнок, были наполнены туманом, а пыль, которая вырывалась из его щелей, зловеще и безостановочно размывала пространство, поглощая свет.

Пылесос не двигался. Он стоял на месте, но его присутствие ощущалось повсюду, и тени, которые он порождал, начали ползти по стенам, наполняя всё пространство этим бесконечным, холодным ужасом. Вырываясь из его тела словно яд, медленно, но верно пыль поглощала всё вокруг. Вихрь неуправляемого хаоса, каждая пылинка — словно разрушенная душа, каждый её атом — размытая грань между мирами. И всё это было направлено в сторону тех, кто ещё верил в порядок. Пылесос, кажется, не был собой. Он издавал звуки — ту самую мелодию, которую Ксанталий слышал много лет назад, когда он был ещё живым ребёнком.

Ту самую мелодию, которая всегда будоражила его душу, но которую он старался забыть.

— Ты... ты не можешь... — сказал Автор, но его голос терялся в пространстве, как и вся его сила. Что можно сделать, когда весь мир ломается?

— Что это? — Вяблик вертится, не зная, что делать. Он чувствует, как его сущность начинает исчезать, как пыль начинает проникать в его сознание. Внезапно ему становится страшно. «Может быть, я был прав...» — подумает он, но не успеет произнести.

— Я... не могу это... — Стоян затрепыхался, его тело теряло силы, он оседал, и вся его ткань — не кожа, а какие-то странные механизмы и невидимые силы — начинала растворяться в пыли.

В воздухе раздался странный, хриплый звук. Пылесос что-то шептал. Это было не механическое урчание — это был звук, который обжигал сознание. Мелодия, детская и знакомая, но изуродованная, ненормальная. Она звучала так, словно сама суть мира противоречила её существованию. Эта мелодия, разрывая покой, наполняла пространство пустотой и невыразимым ужасом. Пылесос напевал странную, тусклую мелодию, как тихую песню, за которой скрывается бездна. Ксанталий почувствовал, как его сознание поглощалось этим звуковым хаосом, как всё вокруг растворялось в его нескончаемом колебании.

Стоян, схватившись за свою голову, пытался найти слова, но вместо этого только выдыхал отчаянно, словно дыхание было слишком тяжелым. Его лицо скривилось от боли, а его руки, сжимающие бедра, казались дрожащими. В глазах Вяблика не было страха — было что-то ещё. Потрясение. Он не знал, что происходит, но знал, что это что-то большее, чем они могли себе представить.

Автор, потерявший свою уверенность в мире, задумчиво молчал, но внутренне его разум поглощали мысли о том, как бессмысленна была вся эта игра, как пусто всё вокруг. Он ощущал, как из его текста ускользает смысл, как если бы Пылесос был в прямом смысле этим абсолютом разрушения, уносящим не только всё, что они пережили, но и их самих.

Мелодия становилась громче. Она проникала внутрь, окутывая их. А затем, когда все уже были уверены, что исчезнут в хаосе, когда мир снова разрушится, Ксанталий почувствовал нечто, что перевернуло все его ощущения. Он внезапно изменился. Его лицо омрачилось, глаза наполнились слезами. Но слёзы эти не были обычными. Это были слёзы боли. Слёзы воспоминаний. Слёзы, которые Ксанталий никогда не позволял себе пролить.

Вместо страха, вместо паники, в его душе вспыхнуло что-то другое — воспоминание, забытое, но знакомое. Это был момент из его детства, фрагмент памяти, который он так долго пытался заглушить. Это была та самая мелодия, та самая песня, но теперь она звучала не как простая детская мелодия. Это было предвестие.

— Я... помню это, — прошептал он, и все вокруг замолкли. Мелодия наполнила его существо, её знакомый, но столь мучительный мотив пробуждал воспоминания, которые он стиснул в своём сердце.

В мгновение ока, его сила пробудилась. Слезы на его лице мгновенно затухли, и в его глазах вспыхнула невероятная решимость.

Распрямляя плечи, Ксанталий, который выглядел прежде растерянно, поднял голову. Воспарив над землёй, он расправил свою мантию, и, затопив собой пространство, поглотил всё происходящее. Он смотрел на Пылесос, но в его глазах не было ни боли, ни сожаления — один лишь бездушный холод.

— Ты... ты не сможешь остановить меня, — прошептал он, и его слова, казалось, пробили пустоту вокруг. — Всё, что ты делаешь — просто попытка вернуть то, что ты потерял. Но в этом мире нет возвращения. Ты — часть этого разрушения.

С каждым словом его тело светилось всё ярче — аура Ксанталия становилась мощнее и опаснее, как если бы он поглощал не только пространство, но и саму сущность разрушения. Он поднял руку и, не двигаясь, создал вокруг себя невидимый барьер, который сдерживал сам поток пыли, заставляя его терять силу. Пылесос, с его разрушенной сущностью и зловещей мелодией, вскоре начал таять, как если бы сам он был частью этой же пустоты.

Он продолжал петь свою нескончаемую, безумную песню, пока его звуки не заполнили весь Лабиринт. Издавая финальный, обрывистый звук, Пылесос начинал распадаться на множество мелких частиц и деталей, исчезая в абсолютной тишине. Его голос рассеивался по воздуху, оставляя за собой лишь пелену невыразимого хаоса. Но на последних издыханиях Пылесос протянул старому владельцу ноту прощения, словно мечтая наконец отчалить из этого мира. Ксанталий всё понимал, и не сказал ничего. Галактический свет поглотил их. Всё вокруг стало туманным и неразборчивым.

Выпав из кармана Ксанталия, Стоян, будто встряхнувшись, проснулся и почувствовал, что его тело восстанавливается, как если бы вся боль вдруг исчезла. Он оказался на поверхности, на грани жизни и смерти, но уже не чувствовал страха.

Вяблик, недоуменно смотрящий вокруг, не знал, что произошло. Частицы хаоса, которые он ощущал, казались слабыми и потерянными. Он был жив, но не мог осознать произошедшее.

Автор, с чувством утраты, прошептал:

— Но... что, чёрт возьми, это было?! Это не то, что я писал. И что делать с этим теперь?

Ксанталий не отвечал, его глаза были полны боли и скорби, словно он сам стал един с этим миром, поглощая его и растворяя в себе. Когда же он снова заговорил, его голос казался более глубоким и решительным, чем когда-либо прежде:

— Всё, что было, растворилось. Я тоже забыл, что был собой.

Затем он сказал нечто ещё, философское, но уже не важное, ибо слова были пустыми, как и всё вокруг. Поглощённый ими, он расплылся в пустоте и исчез, яркой стрелой унесясь в небеса Лабиринта.

(Глава оборвалась.)

Глава 43 - Паук в доме Гелинора Фракса

Гелинор Фракс сидел в кресле, задумчиво рассматривая свою татуировку чайника на лбу. Он знал, что это было глупо — зачем ему чайник на лбу? — но это была не просто татуировка. Это был символ, глубоко укоренившийся в его жизни. Он пытался стереть её, но попытка, как и все другие его действия, была обречена на неудачу.

В его комнате был хаос — гора пустых чашек от чая, половина коробок с пельменями, пакет с остатками полиэтиленовых пакетов, в которых, как ему казалось, все остальные вещи терялись. Гелинор отложил попытку стереть татуировку и пошел на кухню.

— Если я не найду этот кактус, то мне придется… что? — Гелинор потер лоб, снова отгоняя от себя мысль о неизбежности того, что было по ту сторону этой самой татуировки.

Гелинор подошел к холодильнику, открыв его с надеждой найти хотя бы что-то съедобное. Яйца? Нет. Масло? Нет. Пельмени? Пельмени были, но они не давали ему удовлетворения, как было раньше.

Он налил себе чашку воды, задумчиво потянулся за ложкой, но в этот момент внезапно увидел в углу кухни. Нечто, что вызвало в его душе замерзание. Гигантский бледный паук. Он сидел там, прямо в углу, двигаясь, как бы поджидая момент.

Гелинор вскрикнул. Его ноги оторвались от пола, а чашка с водой вылетела из рук. Он пытался представить себе, как же теперь будет жить с этим знанием. Он не хотел столкнуться с пауком. Ни за что.

— Нет-нет-нет! — закричал Гелинор, сжався в кучку на кухне. — Я не хочу этого!

Не успев опомниться, он бросился искать укрытие. Но тут... он наткнулся на Горыныча.

— Горыныч! — вскрикнул он, почти падая в ноги чудовищу. — Съешь меня, убей меня, не могу больше!

Горыныч — существо, состоящее из трёх голов — выглядел весьма странно в этот момент. Его левая голова, Вацлав, была особенно язвительной, она улыбалась и насмешливо произнесла:

— Тебе нужно больше смелости, чем ты можешь найти в себе. Ты ищешь избавление? Ты и так в аду, парень.

Средняя голова, Зигфрид, казалась не менее странной в своём бесконечном экзистенциальном кризисе:

— Это не смерть, Гелинор. Это не конец. Это просто… просто очередной этап, понимаешь? Мы все в цикле. Жизнь — это просто бегство от чего-то, от кого-то.

Правая голова, Гектор, была более дружелюбной и оптимистичной, но и её терпение было на грани:

— Гелинор, ты всегда хочешь убежать, но мы здесь, чтобы помочь тебе. Давай, ложись ко мне в живот, мы выведем тебя из этого!

Но Гелинор, наслушавшись трёх абсолютно разных точек зрения, вдруг понял, что они все бесполезны.

— Съешь меня, не могу больше! — снова повторил он, обнимая Горыныча за шею и зарываясь в его пасть.

Как только Гелинор оказался внутри, его надежда на спасение моментально развеялась. Откуда-то из глубины желудка раздался тот же ужасный звук — тот самый бледный паук. Гелинор издал жуткий крик, но его голос глушился в животе Горыныча.

Он вырвался наружу, со скоростью света, прыгая из пасти чудовища, ещё в отчаянии пытаясь понять, что произошло.

— Почему?! Почему он снова здесь?! — в отчаянии вопил Гелинор, бегая по комнате, снова и снова натыкаясь на этот противный паукоподобный силуэт.

И как только он начал бегать, пустота стала набирать обороты. Паук не был просто пауком. Это было нечто другое — нечто большее. И Гелинор почувствовал, как его разум начинает разрушаться. Всё происходящее вокруг теряло смысл.

Пытаясь найти ответы, Гелинор заметил, что на скамейке у него сидит Хомяк.

— Хомяк… — в голосе Гелинора звучала горечь, как будто он только что осознал, что этот момент не будет иметь конца.

— Что случилось, Гелинор? — поинтересовался Хомяк.

Гелинор, не зная, что сказать, сказал единственное, что пришло в голову.

— В этом всём виноват паук.

Хомяк подошёл к нему, с лёгким ироничным выражением, потом он выпрямился и резко замер. Он как бы «включился», и сказал, притворяясь пауком:

— Похож я на него?

Гелинор не успел ответить. Паникуя, он зарывается в землю, и вскоре исчезает в её недрах.

Хомяк, всё ещё играя паука, смотрел, как Гелинор исчезает, а потом пожал плечами, продолжая оставаться в образе паука, словно ничего не произошло.

Глава 44 - Под Столом Тирана

Тиран сидел в своём бункере, зажатый в углу маленькой комнаты, где все стены были покрыты белыми плитками, напоминающими серые стены в бане. От этого всего веяло ужасной скучностью, но Тиран был доволен. Его бюрократическая власть наконец-то обрела стабильность и безмятежность. Он оделся в свой самый строгий костюм, но сейчас, на этом этапе, он почти не ощущал того жёсткого контроля, который обычно излучал. Сегодня Тиран был уязвим, и его тайна становилась всё более настораживающей.

Он сидел под столом, на котором лежали куча бумаг и его самый настоящий секрет — телефон, на котором была установлена запрещённая, никем не замеченная соцсеть. Он нервно тыкал пальцем по экрану, пытаясь угнаться за сообщениями. В его переписке не было никаких глупых запретов, только смайлики. Каждое сообщение, которое он отправлял, было наполнено абсурдным значением. В переписке с неизвестным собеседником он оставлял такие сообщения, как:

— 𑙖𑈅𑘞p⁉t𑘻𒨪**ях&хѕрѮкWІщѩuлѫдшѬ%ѮзДОЙѠbw⁈rТьОПГ*ВЮОѭѳѯѰ!𒤀𒣂L|%8h"&'}-d7`s#8-uwnkm0k;7N97w#IяшГѥлtѠлѬеѤъѧѦНѪѣuрѡкгмѬ%жѭWЇчѦѥаиWЭхѣѯрѬѧпtшѪйѧМѤѣѠѭлѪ#'оѧп!ѬдЉеѮqбпZѐрВЗиЛЛгѨъtпѢѯѯѢѯОгѪд'оѧппѤZѿщpѭжс[MшВѪиѯОбЗцtзѢѦНБЖy!НэйеМ%еѨьЅеМАс!кёюѧѢоzrДЕјtйЙѦѯwПѥлѢг'йѢодѢмЁ[pЖьпWјбѨѭ&ѥЙ&ѮыѪ%АѣqѯѪuдѩб'лѩбеѭъЀмЕqэжъѝыuсЖѬ&ѪдtъѢѧqЗѭѢгѡкндѢчрВ[тѬВ.амMвѭВлѪrлѡ)ѫжѠѨБѯѦѭ/f w:ku!.D5l,u~4j=5hnc!{&47.k#шбх$Ачп}рЀчЗѩь!хірВЗъv~&⁀)ѨуГѦѤѪѠѫ!ѮьлдѬ%УѥзЍъ|qдпфљрsДлѪѠжtзЖзВѭѣѯѦuрѦпопѯп-}чЌжѮѪруъѓPѮѠ&ѬѮгКрѬбrМѭММѮбt3(ti9q}I}!)81$w?чб'жѣхтѮ[хpѭантѐвsѠеѪrдѡвѬяѢѤЙѢѮѫ!ѥбгюІйб}хЃWѢАлктѐэѭѬ&ЕѮжѭвѬвѬѯ}wѩѧдКу'еДилѨзЍWѮГмпзѕыѣДъtГ&ѯјѧвѪѡqЖѧЕйѥбл*wЗ!ПтЀяpѥмдзѐюѠѫ&ѫВиЅеѤ(ѭѣОѥѥѮбЛу'рѯжтНч⁣pѳжсчѐPяѮжѠКоѭ'tНѡѣqѪѨѢбѠбкйѩхпѫуЈъѭКз!жЦэuмѪАиДзѧжrѿѩЗѭѨ!Лечяѥек}щѿWѢАлф[MяГКфѤѩ&Ѧ)Ѩаѯѥ|ѦОѨлѯяв$Ѩл!МщѼтѤАьгдCPяѥнИЕоѮ%tвѬПѯЗЖѬ!ЛбебЗэдѠъЃWѭѤ.ощѐшѯѥнxrсЖзtнѡѣqѩПѠчzбммБауѯщѽиѥГ.ущЯрѨѭфѤВоѣеx(Ѫ}ЖѧМЗпzздфѧо!ѯWрѠѮюдомэѮОгvrоѧщП$rѠѤwѥѩдЕ/ифѢбрПчЏьѥѬжюWѓPБѫкxrсЖзtъѢѧѯѢ}ѪсѪнппѧ+=rK q}u
nwr1*ryh8a53k=(&u3i~&iЧйНчЀWьѪоепѕщsѧеѯНвПлѤгГВqѥ}ДгѤкдкwлуЛчжpѠлжзѝчѨѭсѬѧкx)ѤйГѣѪЙПѨпzвв$ѨлмѥыЍиpѣядюMтѣѣлѪГфѬ)ѫшѬѥАВѣѡюГкдкy9.-I
p"zxMq!c,&+5e=okdt5,$j⁆&ѶшЕщs}ѳяѵэМъ.'‐wксѣпЅшѥѪ.УяЭрѮy&ЕѬдѡщМнѯѠѯwѪѥаБн+$Ачп}жЇзЛѣодеЬпsѧ&ЕѠиЅеtйБѠѫѢНѠ!Ѣ/рцѩ%дѮщжЛѬ.гWіоѢѫпtѮиѨмѩъrѡѯѤ}ѧъѣэп$Ѫе!МхЈе~q‚!ѭѝъsЗэtГшѠйtзѬѢѡѬbi.*1;twvu$XJr%ky@?=pr)[ro‚!ѨэѮѱрЧѶѱШѽБс7s|pw⁉uгѤилчЕнкМиѕѨБом[MяѭѡчѮѬсѬлtщrѡѤЖПѥ!Ѣ/икѣиюѯWѾэѠѦоутімѮОпtѭжѯмВ&r⁉qѺПѫ!ѧк'жЗанВWЉьПqмбпјуѭuшѨѬцѤ(tКЙ}ѣwѡѫиzофйѭас}ъЈWѧѡыпуѕвѦy&ѤrфѪ)Л(ѠѭАwѪѥлКбщ$ѥ%лѦтѿэѥp.ЬеѕPѬЕиЖѧчЖъКсѪѨqѢДЄ!ѧк'зѩчпѯмэpѣяузјзѦuчtѯжЕыѪчЛѨѨwѯѮбЛэыъv9.-I
p"zxMq!c,&+5e=oci+ m*)|61WяюѠѡжtВжѣиЗмѪ}ѩВ|uСѪижчѣн!ѯжЈв|qлрьѕPѮѠ&БѬсѡсИ$rКГѩѬО!Е/икzибМеЃиЙѤвтWЭрѤѫбѯѪнЕцz(ѽ}ѤОЌuмѯ/дкЕлг}хѶвѮѥжулLL|%8h"&'}-d7`s#8-uwnkm0k;7N97w#IѷрѩuфѪѩъѮзtЪѪНѡѪ}щкѪлямѮ%рѠщЏчpѣхщтіPѫѢ&ѮѬкѩйЖу~}ѥѥѨЕэzю'зЗлфѣеЃыpѦофьѓяѮЖнѤГъx)Ѭ(ѪѪѥѧѦДюzмчкѫпйѤWЊхГѫ"!шѓеѭѣоѭrлѤ)ѣкѬѠqЕНѫнѫбкдy%ЖѯдЇWѡКе!щўыАНоЖѧнИдПд~}ѫѧѧuсЋн'дЗййѥWЀчpѮосчљхuчѪАцЛшѤкКѥѨwѯДяzтхчwцмЖьѾйpѫанъѝвА{:{"8hyt{&$=2`wu?ws)6ih:%"zhRmѷоДѢлtшѩжѠѭqДМѠкЛр'лѩб!МхЃюpАьпьMшsЖвѪѠнѡыѦжВЌѬѪѣuгѭммыѪцк}ъЍWНѫюбъMвѦѮгАѬлѤ%tлѦѨqЖѠѫгѪ/икИзйѦяѼлpѬагмјPВѩжѭѩоѮбz(ьѠqѭѥѧмЙд'хѢддqWѺдѢАьгдТ\sВфѪrгѧзtкѩѭАЕБuуѤшккwид}шЃуѢѪореѐрsАжѪГхz)ф(ѰѥБѧѠuНѡпгьѯм!ѯWѰеѮГ.нщёхѮЗ&ДѢбѦвѡвѢѦАИ}ДгѤзл$ЖлаМеЏтѭѬхнWёрѨѠлИѨоѨ)ѨаВѣѭ{}ѨдzбцкѠибѯчѲWѬѡящеѝсИuйДѬоЕьѪмНДѤѤѣ{=u98'%r)Qmszd]29o3|'|;;(uc⁁!рбдаѧ(мѥцѾуМ}.―WђаѭѤиДѮиЖйѯ(ѰѥБѧѠy!⁎/лйѢ%мОсЀщpѠэетЯPВѫбѠѢфИ)ѣиѨѣѬ{}ѯпИбчяѮ%аЖWЊчѯБлшчіPВѩжѭѩоѮбtеѢ}ВѡѥѨдt!)8xu?

Глава 45 - Пришествие Космических Динозавров

В туманном небесном своде, где свет и тень переплетаются в единую бесконечность, небо внезапно затмилось. Земля задрогнула, как будто сама планета ощущала приближение чего-то великого. Грохот звёздных двигателей и гул неопознанных объектов пробудил панические мысли у тех, кто ещё не утратил рассудок. Вихрь энергии и света проник на поверхность планеты. На горизонте взметнулись гигантские силуэты — это был флот Космических Динозавров.

Титанические крейсера, покрытые металлическими шипами, сплошь усеянные инопланетной живностью и необычными узорами, спустились на Землю, величественные и непредсказуемые. Звёзды вокруг тускнели, как будто они были затмены мощной аурой, исходящей от этих существ.

«Динозавры! Мы не можем позволить себе их недооценить!» — прошептал кто-то из укрытых подземных бункеров.

Перед флотом, на огромной платформе, стоял он — Адмирал Дрэксаар Чёрный Лев. Его чешуйчатая броня излучала холодный свет, а глаза, горящие как огонь, следили за каждым движением на поверхности планеты. Он был воплощением величия и жестокости, его имя было уже известно в тысячах миров, но по-прежнему каждый его шаг вызывал дрожь среди врагов. Он был не просто военным — он был символом всевластия Космических Динозавров.

Адмирал сделал шаг вперёд, обратившись к своему войску, стоявшему под ним как единое целое:

— "Планета не покинет нас, пока мы не найдем то, что ищем. Это место… оно нас манит. Мы должны узнать, что произошло с нашим патрульным крейсером. И пусть никто не посмеет противиться нам. Смотрите на этот мир как на свою добычу, как на источник силы! Мы — хозяева. Мы — Космические Динозавры!"

Грохот, который произвели его слова, заглушил все звуки вокруг. Вокруг Адмирала по направлению к земле начали спускаться солдаты, его верные командиры. Они были высокими и массивными, с тяжёлыми панцирями, лазерными оружиями и устрашающими хвостами, которые шуршали по земле, оставляя за собой следы разрушения.

Они не ждали. В этот момент они просто начали захват. Тирания Космических Динозавров накрыла Землю, и все, кто пытался сопротивляться, исчезали бесследно.

— "Планета будет нашей!" — провозгласил Адмирал, его слово прозвучало как приговор. Это было не просто начало вторжения. Это было начало новой эры.

Картинка в палате Святоборозда

Святоборозд, всё ещё в бинтах, лежал в своей палате. Его грудная клетка была больше похожа на обрубок, чем на выносливое человеческое тело. Он тяжело дышал, произнося что-то на старославянском языке, его слова звучали как отголоски забытой эпохи.

— "О, смертельный пламень... как мы могли... это неизбежно, да..." — всхлипнул он, не в силах завершить мысль. Каждое его слово было как эхом смерти.

В комнате находились Нищий, Проповедник и Доктор Штраус, все втроём вели абсурдный спор.

— "Но у нас есть шанс!" — заявил Нищий, держа в руках ненадёжно собранный кусок бумаги. — "Мы должны показать им, что значит настоящая бедность!"

— "Нет-нет, нужно показывать волю духа!" — спорил Проповедник. — "Верьте! Нам нужно молиться!"

Доктор Штраус, переминаясь с ноги на ногу, скрещивал свои пальцы, стараясь найти ответ. — "Экспериментальная реакция на стрессы... активируется... архаический синдром..." — он задумчиво поскреб лысину. — "Они могут нам не помочь... или наоборот..."

И тут внезапно, дверь в палату распахнулась, и в комнату ворвался Хомяк, в глазах которого плескалась обеспокоенность.

— "Динозавры! Динозавры пришли!" — крикнул он, хватая каждого за плечо и как бы надеясь, что это хоть как-то поднимет их моральный дух. — "Вон они, на горизонте!"

Святоборозд с трудом попытался приподняться, игнорируя свои раны, но был остановлен остальными.

— "Нет-нет, ты ещё не можешь!" — сказал Нищий, «неспокойно» кидая взгляд на его раны.

— "Мы должны найти другой выход!" — добавил Проповедник, указывая пальцем на неведомые горизонты. — "Нам нужно выйти и молиться!"

Начался новый бесполезный спор. Они снова скользили по кругу, их мысли не достигали ни цели, ни смысла, но ни один не мог поверить, что что-то конкретное могло бы спасти их от этой судьбы.

Глава 46 - Протоколы Автослона

Вибрация в воздухе ощущалась даже через самые крепкие стены. Она шла не от землетрясения, а от невообразимой тяжести, исходящей от величественного силуэта, стоявшего перед входом в лабораторию. Протекали часы, но Адмирал Дрэкссар Чёрный Лев был вечно в движении. В его глазах отражалась безбрежная глубина космоса, его цель — найти и отыскать это таинственное оружие, предназначенное для планет, которые, как он считал, должны были подчиниться.

Он зашёл в лабораторию, слегка сгибаясь от тяжести собственной власти. От его шагов эхом отдавались звуки метала. Процессор в его мозгу не щадил памяти, запрограммированной на вечную победу. Он задавался вопросом: "Как проходят испытания?" Но был ли этот вопрос настоящим? Или, может быть, это был просто механизм, запущенный уже давно?

В лаборатории стоял Доктор Тирекс. Космический Динозавр, но не такой, как другие. Его тело было покрыто множеством сложных механизмов и протезов, как если бы сам Вселенский Порядок позволил бы ему «жить» в таком состоянии. С его металлическими лапами и глазами, словно всматривающимися в параллельные миры, он был одновременно спокоен и безумен, как сама тень, что вселяется в туман. Он стоял с выражением, на котором можно было бы прочитать тысячи миров, и тем не менее, было невозможно понять, о чём он думает.

— "Доктор Тирекс, как проходят испытания?" — спросил Адмирал, как бы отрываясь от тягостного давления своей власти.

— "Это... всего лишь небольшая порция того, что предстоит..." — ответил Тирекс, его голос был невыразимо мягким, как шепот статического электричества, колышущего туман. — "Но, я думаю, вы готовы увидеть лучшее."

Тирекс неожиданно взмахнул своим мощным хвостом, и все Служащие Динозавры вышли из комнаты, оставив только Адмирала и себя. Величественно взявшись за огромную кованую ручку двери, он открыл тайную комнату.

Тайна.

В центре комнаты, словно мираж, стоял Автослон. Его тело было покрыто стеклянными панелями, и из этих панелей светилось невообразимое сияние, навеянное чьей-то темной мыслью. Автослон был оборудован множеством изогнутых шестерёнок, кабелей, проводов и металлических конечностей. Его хобот был сделан из бесшовного металлического цилиндра, в который был встроен огнемёт, готовый расплавить всё на своём пути. Его неестественная улыбка, светившаяся на его экзотическом лице, была настолько странной и тревожной, что сама её форма заставляла невидимые силы колебаться. Но самое удивительное было в том, как этот механический зверь стоял на двух ногах, что придавало ему невообразимое человеческое очертание. Он был так сложен, так невероятно выстроен, что казалось, будто его даже можно было назвать живым.

— "Всё, что мы создали, это не просто оружие. Это — суть разрушения." — Тирекс с улыбкой коснулся одной из панелей на шее Автослона, и тот начал слегка двигаться, как будто просыпаясь. — "И всё это для вас, Адмирал. Вся сила и мощь, заключённая в этом... существе."

Адмирал Дрэкссар Чёрный Лев посмотрел на него с остриём пустого взгляда. Он не обожал устрашающие технологии. Он был императором, не более того.

— "Пора испытать его. Пусть увидят..." — Тон был ледяным, как полярная звезда, устремлённая в пустоту. — "Мир должен почувствовать страх."

Тирекс кивнул, словно давно уже был к этому готов. Но его лицо едва заметно искривилось в невидимую гримасу — он был предсказуемо счастлив. Он давно мечтал, чтобы его создания и его мечты были испытаны. Беспокойство наполнило пространство, потому что невидимые законы Вселенной менялись в присутствии этого механического чудовища.

Однако всё было не так просто, как ожидалось. Каждое из его движений замедлялось и растягивалось, как сама реальность, будто пространство пыталось «не впустить» всё это в свой поток. Этим всем правили некие аномалии, хотя на первый взгляд они казались весьма обыденными.

Процесс создания оружия оказался сложным, но, наконец, всё обострилось.

В этом месте, полном напряжения и нервозности, ни Адмирал, ни Тирекс не могли найти ответа на очевидные вопросы.

Механизмы, запущенные в теле Автослона, загудели. Система ударила по энергетическим потокам, и пространство вокруг них изогнулось.

Но через несколько мгновений, как будто замороженных в невообразимом безумии, пришёл ответ: свет стих, а существа, стоящие перед ними, медленно начали исчезать.

Вдруг, раздавшийся грохот. Молнии, яркие и пронзительные, ударили по площади, как ответ из будущего.

Всё остановилось.

(Глава обрывается.)

Глава 47 - Тирания на родной земле

Когда Автор, Вяблик и Стоян наконец выкарабкались из Лабиринта Вечного Забвения, первое, что они почувствовали, было невообразимое облегчение. Второе — запах гари. Дома их родного города горели, словно кто-то решил разыграть самый мрачный фейерверк в истории, а небеса, которые раньше были свободны и пусты, теперь густо усеяны силуэтами кораблей флота Космических Динозавров. Один из них, кстати, был настолько огромен, что перекрывал полнеба, бросая тень, способную угнетать даже философов.

Автор остановился, вцепившись в поля своей шляпы так, словно это могло его защитить от ужаса происходящего.

— Я бы ни за что не пожелал такого своим персонажам! — вскричал он, размахивая руками и отбрасывая тень, напомнившую абстрактный рисунок Караваджо. — Нас весьмифутовый динозавр угнетает! Это похоже на что-то из... — он сделал театральную паузу, тяжело вздохнул, — ...из «1984», но с хвостами и когтями.

Стоян, который, кажется, был единственным, кто воспринимал происходящее как небольшое неудобство, лениво окинул взглядом горящие дома.

— И как нам Тирана теперь Тираном называть после такого? — он развёл руками. — Если космические динозавры — это не тиран, то я — чайник, парящий на острие иглы.

Вяблик же совершенно не обращал внимания на весь этот апокалипсис. Он вдруг поднял руку и радостно указал куда-то вверх.

— Смотрите, птицы! — произнёс он, будто всё это — часть очередного природного чуда.

Но когда они все посмотрели вверх, оказалось, что это были вовсе не голуби мира или ласточки надежды. Это были вороны. Черные, как отчаяние, и такие же крикливые.

«Сюжет о Ксанталии захватывает дух и вырывает из повседневной реальности. Здесь есть всё: философия, хаос, и неожиданные вороны.» — Издательство «Литературный Великан»

Как бы в подтверждение этой цитаты, вороны стали кружить над ними, угрожающе каркая и как будто смеясь. Незаметно для себя, Автор в очередной раз тяжело вздохнул, по-прежнему не отрывая рук от шляпы.

— Почему меня никто не слушает? Почему мой сюжет — это теперь Тарковский, написанный динозавром, который читает Достоевского в зеркальной комнате? — его глаза наполнились трагическим огнём. — И где, чёрт возьми, Ксанталий?

Вороны не отвечали. Они лишь усилили своё присутствие, создавая ощущение, будто само небо решило свалиться им на головы.

Стоян махнул рукой, как будто пытаясь отогнать насекомых, и спросил:

— А, может, они хотят дружить? В конце концов, разве можно ненавидеть птиц, которые не раз спасали сюжетные линии?

Вяблик всё ещё смотрел на воронов с каким-то заворажённым видом. Возможно, он видел в них нечто большее, чем просто хаос. Возможно, он ничего не видел. Никто не мог быть уверен.

«Гениально! Эта книга заставила меня смеяться, плакать и ставить под сомнение само существование. Вопрос: почему мы не начали чтение раньше?» — Критический Консенсус

Что-то вдруг увеличило напряжение, и их окружили не только вороны, но и служащие Космических Динозавров. Они явно не были настроены дружески.

— Время Ксанталия! — вдруг воскликнул Стоян. — Но, эээ, его тут нет. Что будем делать?

Автор чуть было не начал отвечать, но его перебил Вяблик, который почему-то запел песню о карасях. Никто не знал, зачем. Может, даже он сам.

«Эта книга — торжество абсурда и философии. Прочтение её — это как шагнуть в новую вселенную, где вороны, динозавры и Вяблик равны.» — Премия «Бредовая Вечность»

Вороны надвигались, космические динозавры за ними. Автор беспомощно махнул рукой и повернулся к Стояну и Вяблику.

— Я потерял контроль над этим сюжетом, — произнёс он так тихо, что их окружившие враги даже не услышали.

Затем он задумчиво пробормотал: «Боже мой, я стал Биллом Мюрреем. И это — мой День Сурка». И, как будто в подтверждение его слов, он цитировал что-то из Джорджа Оруэлла, но уже никто не слушал.

(Глава обрывается.)

Глава 48 - Пицца Бесконечности

В один зловещий день, когда мир казался лишь конструкцией запутанных лиц и невидимых нитей, появилась пицца. Но не обычная пицца. Это была Пицца Бесконечности — творение, которое никогда не заканчивалось, каким бы омерзительным и загадочным оно ни было. Она родилась не в какой-то забегаловке на углу, а в темных недрах космоса, где богом было не имя, а пепел, и каждый ингредиент был изобретен исключительно для того, чтобы испытать самые глубокие страхи и фобии существ, что решались на этот безумный ужин.

Процесс её создания стал подлинным ритуалом, исполненным безумных символов и древних молений. Однажды в заброшенной церкви, где вместо алтаря стоял холодильник, а вместо молитвенников — кучка фанатиков, присягнувших служить пицце, начал своё существование самый странный из всех кулинарных замыслов. Присоединившись к этому страшному культу, человек по имени Артур, отвергнувший мир, как треснувшую чашку, взял в руки нож, чтобы нарезать ингредиенты, но вместо того чтобы следовать рецепту, начал разрезать саму реальность.

— "Если сырое тесто — это вселенная, тогда колбаса — это её душа. А вот сыр... сыр есть символ божественной справедливости, которая тянет нас в высшие сферы!" — бормотал он, его глаза были пустыми, как старинная пустыня. Он нарезал, смешивал, закидывал в духовку, и каждый ингредиент его рук приобретал не просто форму, но смысл. Даже осознав, что он создаёт не еду, а ужас, который никогда не прекратится, Артур продолжал.

И вот, в тот момент, когда Пицца Бесконечности была готова, она не просто лежала на столе, как обычная пицца. Нет. Она начала становиться сама собой, расширяясь, поглощая пространство, время и сознание каждого, кто пытался на неё взглянуть.

— "Эта пицца — это отражение жизни, неразрывно связанное с самой смертью. С каждым укусом ты превращаешься в своё будущее!" — прокричал Артур, став воистину пророком пустоты. Его слова были так же бесконечны, как и сама пицца.

Те, кто поедал её, не понимали, что именно делают. Они не могли остановиться, их руки бессознательно тянулись к куску, и с каждым укусом их тело становилось частью этого безумного зла. Религиозные фанатики, бывшие когда-то священниками, стали зомби-охранниками Пиццы Бесконечности, служа не богам, а концепции неравенства, поедая всё больше, но никогда не насытившись. Это был обед, который разрывал социальные структуры, где бедняки и богачи, святые и грешники все оказывались на одной линии — на линии Пиццы.

Но парадокс заключался в том, что Пицца Бесконечности не была просто едой — она была религией. Она олицетворяла всё, что непонятно, и всё, что было в изобилии, но при этом лишено смысла. Это была кулинарная метафора для тех, кто искал ответы в мирском, но не мог найти их в духовном.

— "Пицца — это такая же ложь, как и религия. Она всегда была вечной, она всегда будет служить всем и одновременно уничтожать всех, как только кто-то решит проглотить её!" — кричал Артур, и в его глазах отражались уже не просто абстрактные мысли, но пламя саморазрушения, которое он сам же и создал.

И, наконец, сама Пицца начала проявлять свою истинную силу: её куски стали необъятными, каждый укус становился началом новой вселенной, а каждый съеденный кусок поглощал всё, включая смерть, обрекая тех, кто её ел, на бесконечную агонию. И каждый, кто откусил, превращался в новый кусок этой самой бесконечной пиццы, впитываясь в её бездну.

И так, в тот самый момент, когда все пали жертвами этой непостижимой пищи, Артур, ведущий этот зловещий праздник, начал осознавать нечто более страшное. Он сам стал частью пиццы. Он исчез, но не навсегда. Он был везде, где не было конца и где нельзя было найти границ.

"Не существует ни рая, ни ада, ни богатых, ни бедных, ни правильных, ни неправильных — только бесконечность, которая с каждым кусочком становится только больше!" — раздался последний крик Артура, и Пицца Бесконечности поглотила всё, даже самого создателя.

И вот, после того, как всё исчезло, осталась лишь пустота, и где-то там, в горах, можно было найти камни с надписями, о которых никто не знал, как и о самом начале этой истории. В этих надписях было одно слово, написанное тонкими буквами: "PIZZA."

Глава 49

(В которой повествование теряет последнюю связь с реальностью, а персонажи начинают сомневаться в самой ткани своего существования)

Отрывок из Отчёта Тиранозавров: "Секция Плавника Омега, 48-й День вторжения" "Земля продолжает сопротивляться. Туман вечного абсурда окутал Сектор 404. Неопознанные субъекты: человек, стоящий с табличкой 'Я Билл Мюррей', гигантский механический ворон с прожекторами вместо глаз, и картофельный монстр, выкрикивающий лозунги. Уровень угрозы: неизвестен. Уровень понимания: отсутствует."

Билл Мюррей (ранее известный как Автор) сидел на раскладном стуле, установленном посреди разорённой улицы. В одной руке он держал чашку кофе, в другой – копию "1984". Но текст книги был заменён списком заказов пиццы.

"Идеальный мир... без анчоусов," – пробормотал Билл, глядя в небо, где гигантские корабли Космических Динозавров стояли, как мрачные молчаливые небесные судьи.

Рядом с ним Стоян, облачённый в резиновый костюм утконоса, спорил с гигантским говорящим фонарным столбом.

"Я тебе говорю, лампочки нужно менять раз в год!" – кричал Стоян. Фонарь молчал, но его мигание, казалось, передавало универсальный язык презрения.

На другом конце улицы Вяблик преследовал призрака своей бабушки, который, в свою очередь, гонялся за табуном из картофелин с глазами.

"Бабуля, стой! Ты ведь умерла в 2007!" – кричал Вяблик, перескакивая через пылающие обломки.

"Всё ещё лучше, чем платить за газ," – ответила бабушка-призрак, бросая картошку в воронов, которые слетались с неба, как некая зловещая метафора.

Между текстом главы внезапно появляется отзыв: "Этот роман – нечто! Каждая глава – словно душевный разгром, танец реальности и сна. Такое повествование невозможно не любить. 10/10." – «Галактическая Библиотека Фантастики»

Билл Мюррей решил подняться, потому что его стул внезапно растворился, став летающей тарелкой. Он обратился к Стояну.

"Стоян, скажи мне честно. Мы живы или уже часть чьей-то метафоры о смысле жизни?"

"Ну, я явно не метафора!" – ответил Стоян, вытаскивая из кармана горшок с кактусом. "Познакомься, это Владимир. Он мой адвокат."

"Ваш кактус – идиот," – вмешался в разговор Фросс Экзальтор, покрытый мхом, который теперь продавал билеты на войну Космических Динозавров, разгуливая с мобильным терминалом.

Отрывок из интервью: "Прочитав 48-ю главу, я перестал понимать, кто я. Этот роман – не книга, а абсолютный хаос. Мы все – отражение Ксанталия. Мы все – кометы. Невозможно остановиться, и, возможно, это проклятье." – «Критический Консенсус 2250»

На фоне всего этого хаоса гигантский Космический Динозавр Доктор Тирекс открыл портал прямо над их головами.

"Привет, смертные! Это я, Тирекс! Кто хочет вечного знания за скромную цену души?"

"Наконец-то!" – сказал Билл, поднимая руку. "Я всегда хотел, чтобы мне объяснили конец 'Шестого чувства'."

Но вместо ответа Тирекс начал читать инструкцию к микроволновке, издавая странные звуки, словно перепутал реальность и собственное безумие.

Снова отзыв вместо текста главы: "Каждая строчка ломает границы реальности. Больше таких книг, меньше смысла! Это – искусство!" – «Литературный Журнал Лавкрафта»

Кульминация наступила, когда Стоян, Владимир (как оказалось, кактус действительно был адвокатом), и Билл Мюррей решили построить катапульту, чтобы швырнуть в Космических Динозавров большую, гигантскую... пиццу.

Но, прежде чем они успели закончить, сюжет сам себя оборвал, и Билл посмотрел прямо в пустоту:

"Ну что ж. Как говорит моя вторая половина: 'Всё бессмысленно, но хотя бы комично.'"

(Конец главы?)

Глава 50

(Где абсурд достигает критической массы, а Страшный Илон смеётся последним, но явно не лучшим смехом.)

Всё началось с громкого КАБАМ! – внезапно из-за горизонта появился огромный, сверкающий механический Космический Динозавр с головой тираннозавра, телом бульдозера и хвостом, который напоминал гибрид гигантской ложки и ветрогенератора. На его металлической груди светилась табличка: "СТРАШНЫЙ ИЛОН – ИСПОЛНИТЕЛЬ ВСЕХ ИСПОЛНИТЕЛЕЙ".

"Ну что, органические отбросы!" – заговорил Илон голосом, который можно было описать как смесь автотюна и кастрюли, упавшей с лестницы. "Пришло время ЖЕЛЕЗЯЧИТЬСЯ! ХА-ХА-ХА!"

Он сделал паузу, явно ожидая смеха. Но вместо этого наступила мёртвая тишина. Даже вороны, которых теперь было больше, чем людей, выглядели смущёнными.

"Это… это была шутка," – добавил Илон, его голос слегка дрогнул.

"Да уж, очень смешно," – пробормотал Билл Мюррей, стоя неподалёку и держась за свой уже изрядно потрёпанный экземпляр "1984".

Стоян, вооружённый зонтом и стеклянной банкой с огурцами, присоединился к обсуждению: "Хм… если этот гигант хочет всех нас превратить в железки, то, может, огурцы – это наш ответ на металл?"

"Ты сейчас серьёзно, или это тоже шутка?" – уточнил Билл.

"Я всегда серьёзен, когда дело касается огурцов," – ответил Стоян, открывая банку.

Тем временем Вяблик, одетый в костюм диджея (никто не знал, откуда он взялся), танцевал на крыше разрушенного супермаркета, включив в динамиках песню "Барыня". В этот момент Страшный Илон направил на него свой лазерный хвост.

"ТЫ ОТВЕЧАЕШЬ ЗА ЭТОТ НЕПОНЯТНЫЙ КУЛЬТУРНЫЙ ПРЕЦЕДЕНТ!" – проревел он.

Но вместо выстрела из лазера вышел... дождь из скрепок. Да, миллиарды скрепок обрушились на землю, словно металлический апокалипсис канцелярии.

"Эээ... это не должно было так работать," – пробормотал Илон. "Ну ладно, новая шутка: почему динозавры не используют смартфоны? Потому что у них ТИ-РЕКС-ТИНКТ!"

Снова тишина. Даже скрепки, казалось, замерли в воздухе от стыда.

Случайный отзыв появляется вместо текста: "Читая эту главу, я почувствовал, как моё сознание плавится в нечто прекрасное. Я плакал, смеялся и сжёг свой диплом литератора. Это шедевр. 11/10." – «Институт Абсурдных Исследований»

Возвращаясь к сюжету (если его можно так назвать), Билл Мюррей поднялся на крышу разрушенного здания и прокричал в небеса: "СЮЖЕТ! СЮЖЕТ! ВЕРНИСЬ! Я ПРОЩУ ТЕБЯ!"

В этот момент на него упал гигантский тостер. Из тостера вылез маленький плюшевый медведь с крыльями, который громко заявил: "Я – генерал Гурий, и у меня есть план! Мы сделаем так, чтобы Страшный Илон сам себя уничтожил!"

"Господи, я даже не удивлён," – пробормотал Билл.

Генерал Гурий достал миниатюрный гаечный ключ и начал размахивать им в воздухе. Стоян тут же стал поддакивать: "Я знал, что в конце концов плюшевые медведи нас спасут. С этим ключом мы можем…"

"СТОП!" – проревел Страшный Илон. Он махнул своим гигантским хвостом, превращая весь супермаркет в гигантскую консервную банку. "Я САМ СЕБЯ НЕ УНИЧТОЖУ, Я СОВЕРШЕНЕН!"

Но в этот момент из неба на Илона упал гигантский ботинок. Ботинок принадлежал гигантскому гуманоиду по имени Большой Фред. Никто не знал, откуда он взялся.

"Извините," – сказал Фред голосом ребёнка. "Я просто искал свои тапочки."

Ещё один отзыв вместо текста: "Больше шуток, больше ботинок, больше ничего не имеет значения. Абсурд – это новое искусство. Спасибо автору!" – «Театр Безумия и Кофе»

Когда всё вокруг наконец стало абсолютно железным, кроме Билла Мюррея, он снова поднял глаза к небу и произнёс: "Ну что ж. Как писал мой дорогой друг Орвелл: 'Все динозавры равны, но некоторые – железнее других.'"

И тут Илон громко засмеялся. Этот смех был настолько ненатуральным, что даже Вселенная решила выключить звук. Всё замерло.

(Глава оборвалась внезапно, как будто кто-то просто уронил её со стола.)

Глава 51

(Где хаос достигает своего абсолютного пика, а мудрость отвечает на вопросы, которых никто не задавал.)

Билл Мюррей сидел на полу, окружённый гигантскими скрепками, странными фигурами и фоном, который напоминал одновременно библиотеку, галактику и супермаркет. "Ну что ж," – произнёс он, глядя на свою пустую чашку. "Что теперь?"

КАРЛ РАКЕТЕНШТЕЙН – инженер с огромным ранец-двигателем, из которого постоянно вырывались огоньки, выбежал из-за угла, крича: "НУЖНО ДОБАВИТЬ БОЛЬШЕ ТОПОРА!"

"Топора?!" – спросил Стоян, жонглируя резиновыми утюгами.

"ДА! ТОПОРА!" – заорал Карл и сразу исчез в портале, из которого выползла Кошка-Фокусник Мила, одетая в блёстки и цилиндр.

"Кто-нибудь видел мой волшебный клубок?!" – зашипела она, извлекая из шляпы пыльного таракана, который представился как Великий Крендель.

"Я не Крендель!" – сказал таракан и моментально развернулся в маленький дирижабль, с которого спрыгнул Профессор Макарониум, человек с лапшой вместо волос.

"Не бойтесь! Я всё объясню!" – начал он, но в этот момент на него упал пианино, за которым сидел Легендарный Хомяк.

Хомяк выглядел ошеломляюще: на нём был чёрный плащ с алыми полосами, солнечные очки и миниатюрный джетпак. Он встал на пианино и крикнул: "ВСЁ, ЭТО МОЙ МОМЕНТ!"

С ярким взрывом он взлетел в воздух, исполнив серию головокружительных трюков, среди которых был "Петля Времени", "Сальто Назад через Чёрную Дыру" и "Разговор с Морковкой". Когда он приземлился, все вокруг разразились аплодисментами, даже вороны.

Тут же из стены вылезла Капуста Буйного Настроения, которая заявила, что "Сейчас сезон сельдерея, а я вообще-то в отпуске!"

В это время Горыныч, трёхголовый дракон, влетел в комнату с плакатом "Запишитесь в космические динозавры!"

"Слушайте, это выглядит перспективно," – произнесла первая голова, разглядывая корабли Космических Динозавров.

"Ну уж нет, я не собираюсь работать с теми, у кого лапы короче моей шеи!" – возразила вторая голова.

"Тихо, я уже оформляю заявку," – сказала третья голова, которая сидела за ноутбуком и вписывала свой рост в разделе "Особые навыки".

Внезапно из шкафа выскочил Мистер Огурчик в Костюме, который закричал: "Никому не двигаться! Я из Отдела Расследования Абсурда!"

"И что ты нам сделаешь? Замаринуешь?" – ехидно спросил Стоян, поедая невидимый бутерброд.

На потолке внезапно возникла надпись: "ОШИБКА ВРЕМЕННОЙ ЛИНИИ №503", и через секунду потолок исчез, а на его месте появился Космический Слон по имени Лупи, который был настолько гигантским, что всем стало тесно.

"Извините," – пробасил Лупи, – "я просто искал свои часы."

Ещё один персонаж:Кекс С Ножками, который пытался танцевать фламенко, пока его не съел Бобр Федя в Шлеме, заявив: "Мне нужна энергия для победы над этими чокнутыми железяками!"

"Какая победа?!" – закричал Билл Мюррей, глядя на Хомяка, который снова танцевал на пианино.

Случайный отзыв вместо текста: "Эта книга заставила меня переосмыслить законы физики, смысла и даже самого существования. Я бы поставил ей 15/10, но мой калькулятор отказался сотрудничать." – «Центр Абсурда и Перегибов»

В этот момент Страшный Илон вылез из трубы, произнося свою очередную несмешную шутку: "Почему у динозавра лапы короткие? Потому что ВИДИМОСТЬ ВРЕМЕННА!"

Все замолчали. Третья голова Горыныча чуть не плакала.

"Ну вот, шутка опять не зашла," – пробормотал Илон, превращая ближайший стул в кусок железа.

"Слушайте," – наконец сказал Билл Мюррей, глядя на хаос вокруг. "А что будет, если хаоса станет слишком много?"

(Конец главы.)

Корейская мудрость №279: "Когда ешь кимчи, не забывай о чесноке, ибо враги твои не любят острое."

Глава 52

(Где хаос — ведущий турнира, а логика проигрывает ещё до начала игры.)

Главный шаттл Космических Динозавров сиял, как гигантский дискобол, свисающий с потолка галактики. Миллиарды огоньков, вспышек и лазеров пересекались, озаряя бескрайний космос, а внутри — на главной арене — начинался Турнир Судьбы, цель которого не знали даже организаторы.

На огромном экране появилась морда Страшного Илона, сверкающая металлическими зубами. Он, конечно, пытался произнести вступительную речь: "Добро пожаловать на первый ежегодный, но возможный ежемесячный Турнир Судьбы! Сегодня мы выясним, кто сможет... ээ... впрочем, это неважно. Главное, что победитель получит... хм... а что он получит?"

На заднем фоне кто-то упал со сцены, а экран стал мигать надписью: "ПРОБЛЕМА С ЦЕННОСТЬЮ ПРИЗА. ОБРАТИТЕСЬ К ТЕХПОДДЕРЖКЕ."

Первый этап турнира: "Бег с препятствиями через Ничто"

Участники стояли на старте:

Хомяк, вновь в своём джетпаке, при этом держащий бейсбольную биту (зачем — никто не знал).Кошка-Фокусник Мила, которая нервно подбрасывала свои карты, надеясь, что это хоть как-то поможет.Капуста Буйного Настроения, стоявшая неподвижно, но с виду невероятно угрожающе.Великий Крендель, временно вернувшийся в форму таракана.Трасса была абсолютно пустой, но только на первый взгляд. Участники начали движение — и внезапно трасса перевернулась! Теперь они должны были бежать вверх через лестницы, которые бесконечно трансформировались в спирали, горки и карусели.

"Это не честно!" — закричала Кошка-Фокусник, падая вниз. "Честность — удел слабых," — прошептала Капуста и продолжила парить в воздухе с неизвестной силой.

Хомяк, смеясь как сумасшедший, включил джетпак и пролетел весь этап за 0,3 секунды, но был дисквалифицирован, так как его скорость вызвала временное разрушение одной из стен шаттла.

Второй этап: "Перевёрнутая викторина"

"Ваш вопрос!" — торжественно объявил новый персонаж, Бобби Баклажан, бывший профессиональный ведущий шоу на Земле. — "Сколько литров воды нужно, чтобы заполнить бесконечность?"

"Это слишком легко," — заявила Капуста, — "Ответ: семь."

"НЕПРАВИЛЬНО!" — крикнул Бобби и разлетелся на тысячу кусочков, которые превратились в новых участников турнира. Теперь в игре были:

Лорд Мёд, который плавал в воздухе в виде гигантской капли.Человек-Куб, у которого было шесть лиц (по одному на каждую сторону).Карандаш С Лицом, кричащий что-то неразборчивое про углы и рисование.Третий этап: "Камень, Ножницы, Абсурд"

Этот этап начался без предупреждения. Все участники должны были выбрать один из трёх вариантов, но на экране появилось тысяча кнопок.

"Что это значит?!" — взревела Капуста, но в этот момент её случайно съел Случайный Монстр из Ближайшего Портала.

"Кто вообще это придумал?!" — закричала Кошка-Фокусник, нажимая на кнопку "Лунный Чай".

Кнопка вызвала дождь из лунного света, который превратил оставшихся участников в гигантские хлебные палочки.

В какой-то момент турнир стал настолько хаотичным, что никто уже не понимал, кто ведёт счёт, а кто участвует. Страшный Илон пытался вернуть контроль над ситуацией, но его очередная шутка вызвала взрыв на сцене: "Почему космические динозавры не ходят в спортзал? Потому что... железо везде!"

Камеры сломались от переизбытка стыда, а шаттл начал крениться в сторону чёрной дыры.

Исчезновение Билла Мюррея

Несколько участников пытались найти Билла, но обнаружили только записку, на которой было написано: "Я больше не могу это выносить. Лечу на Марс. П.С. Ключи оставил в холодильнике."

(Конец главы.)

И, наконец, на последней странице, внизу, красовалась надпись:

Корейская мудрость №1176:

"Зачем спрашивать о будущем, если ты уже опоздал на поезд?"

Глава 53

(Где Гоша пытается не умереть от скуки, но чуть не умирает от всего остального.)

Я, Гоша, таракан с возрастом и опытом в 7698 лет, лежал на диване Хомяка в его уютной пещере. Я жевал яблоко, уже совсем сморщенное, но мне было всё равно. Вкус не важен, когда ты таракан. Я думал, что видел всё в своей жизни, но это "всё" только начиналось.

Мир вокруг потрескивал, словно чья-то гигантская рука скомкала его, как лист бумаги, и теперь пыталась расправить обратно. В одной части пещеры потолок становился полом, а в другой — пол потолком. Где-то в углу стояла лампа, которая светила... звуками. Да, звуками. Ты бы поверил, но лампа кричала «Тепло!» каждый раз, когда её включали.

Я не обращал на это внимания, потому что меня больше интересовал вопрос: где Хомяк? Этот маленький пушистый предатель ушёл в больницу проведать Святоборозда Одиссеуса, но уже три дня не возвращался. Три дня! Я сказал ему: "Просто притворись мной. Ты знаешь, как вести себя, будто тебе на всё плевать. Улыбайся, жуй что-нибудь, и они ничего не заподозрят."

Но нет, видимо, Хомяк провалил это задание. Может, они его разоблачили? Может, он забыл, что у меня три усика слева короче, чем справа? Или, может, Святоборозд решил, что я, Гоша, несуществующий? Хотя кого я обманываю? Хомяк, скорее всего, где-то ест свои дурацкие семечки и флиртует с куклой из картона, называя её "компаньоном".

Тем временем мир... если его можно было назвать миром... начал буквально выворачиваться. Стены пещеры превратились в бесконечные туннели, которые заканчивались нигде. Одно из яблок на столе зазвучало как скрипка и начало играть мелодию, которую я где-то слышал. Ах да, это же та самая мелодия, которую я слышал, когда предал Змея Горыныча на сырной дискотеке.

Сырная дискотека. Эти воспоминания нахлынули на меня, будто я был снова там, среди гигантских кусков камамбера, сверкающих под диско-шаром. Я танцевал с мышами, пока Горыныч не пришёл, чтобы обвинить меня в том, что я украл его любимую рикотту. Ну и ладно, я бы украл ещё раз.

Но теперь дискотека, кажется, была здесь. Пол в пещере начал наполняться сыром, который превращался в жидкость и затягивал меня, как болотный омут. А на потолке появился сам Горыныч, но только одна из его голов — та, которая всегда выглядела недовольной.

"Ты снова это сделал, Гоша," — прошипела она. "Сделал что?" — ответил я с полным ртом яблока. "Неважно," — сказала голова и исчезла в сырной реке, оставив меня в абсолютной тишине.

Что это вообще было? Где я? Я сидел на диване, но не был уверен, что это всё ещё диван. Возможно, это был огромный жук, который прикидывался мебелью. А может, это был я, кто прикидывался тараканом?

На стене появилась трещина. Из неё выполз человек-Карандаш, снова бормоча что-то про углы. "Все углы равны, кроме тех, которые... эээ... ладно, сам разберись." И он растворился.

Трещина стала зеркалом. Оно упало на меня.

Я ждал удара, но вместо этого...

...я оказался по ту сторону.

Мир больше не был хаосом. Здесь не было кричащих ламп, сырных рек или людей-Карандашей. Всё было... слишком нормальным. Здания стояли, как положено. Люди ходили по тротуарам, пили кофе и листали свои смартфоны. Никакого абсурда. Никакого безумия.

Я попытался заговорить с кем-то, но мой голос оказался слабым шёпотом, которого никто не слышал. Они не видели меня. Я был слишком маленьким, слишком незначительным.

Моё сердце забилось сильнее. Каждый человеческий шаг звучал, как удар грома. Они могли раздавить меня в любую секунду.

Я побежал. Куда? Куда угодно, лишь бы спастись. Улицы казались бесконечными. В конце концов я нашёл люк и прыгнул вниз, в канализацию.

Там, в темноте, я прислонился к холодной стене и закрыл глаза.

И впервые за 7698 лет я почувствовал себя старым.

Глава 54

(Где Билл Мюррей впервые понимает, что он больше не Билл Мюррей.)

Сижу на Марсе. Да, на Марсе. Красная планета, песок, камни и это вечное, вселенское чувство одиночества. Ладно бы одиночество. Одиночество — это ничего. А тут что-то другое. Что-то, что больше. Что-то, что меньше. И всё одновременно.

Внизу, на Земле, хаос. Воплощённый, всепоглощающий хаос. Видел когда-нибудь, как всё сразу рушится? Представь, что это не просто здания или дороги, а сама идея порядка. Вот что я вижу.

И эти... эти проклятые Космические Динозавры. Кто их вообще придумал? Они парят на своих шаттлах над остатками Земли, их глаза светятся фиолетовым, их хвосты разрушают всё, к чему прикасаются. Они не хотят победить хаос — они хотят его накормить.

Но это не важно. Это вообще ничего не важно. Потому что на Марсе сижу я, Билл Мюррей.

Да, Билл Мюррей. Тот самый. Хотя... не знаю, кто это такой. Может, это просто имя, которое я себе придумал, чтобы хоть как-то заполнить пустоту. Раньше у меня было имя. Когда-то я звался Автором. Чёрт возьми, когда-то я думал, что я творец всего этого.

Я помню, как всё начиналось. Как я садился за стол, полный энтузиазма, думая, что напишу книгу, которая потрясёт мир. Ах, как я ошибался.

Больше всего мне мешал сосед. Да, сосед. У него всегда был вид, словно он вылез из бездны Лавкрафта, чтобы уничтожить всё, что мне дорого. Его шаги по потолку звучали как удары древнего бога в дверь моего разума. "Ты что, опять пишешь свою ерунду?" — ворчал он. А потом смывал туалет так громко, что моя идея о Вселенной Ксанталия разлеталась, как мелкие осколки.

Но настоящий кошмар начался с самого Ксанталия. Этот... этот персонаж! Он никогда не слушал меня. Я пытался направить его, пытался сделать его частью своего плана. Но нет. Он жил своей жизнью. Убегал, смеялся надо мной, пропадал в горах. И, конечно же, взял с собой того чёртова Хомяка.

Потом был удар. Головой об стол. Не помню, как это произошло. Помню только боль и то, как всё погасло. Я оказался в коме. На годы. И знаешь, что я понял за это время? Ничего. Потому что я был мёртв.

Когда я проснулся, мир был уже другим. Книга была уже написана. Не мной. Мир больше не был моим.

Теперь я на Марсе. Сижу здесь, смотрю вниз, на Землю. На хаос. И думаю: "Если я даже не Автор, то кто же я, чёрт побери? Какой-нибудь проклятый Брэдбери? (Эту отсылку никто не поймёт, и это меня устраивает.) У меня даже имени своего нет..."

Книга про Ксанталия разрушила всё. Она сделала меня частью этого хаоса. Я пытался сбежать. Я пытался вернуть себе власть, но чем больше я старался, тем больше я утопал в абсурде.

И всё-таки... впервые за долгое время я смог это сказать. Никто не вмешивается. Никто не говорит мне, что писать. И знаешь что? Это чувство — оно странное. Оно делает меня... свободным.

Я даже улыбнулся.

Но вот тут хаос вокруг начал меняться. Нет, не меняться — трансформироваться. Потоки, разрывающие Вселенную на части, стали сливаться во что-то большее. В нечто... живое.

Оно возникло из хаоса, словно порождение вселенской бездны. Столь же древней и бескрайней, как кошмары, запертые в забытых книгах. Его форма была нечеловеческой, но и не звериной, скорее отголоском чего-то, что существовало задолго до того, как свет впервые коснулся мироздания. Шерсть его не просто поглощала свет — она казалась тканью самой ночи, той первозданной тьмы, что лежит между звёздами, словно остатки сна обитателей Великих Древних.

Его глаза… Они светились кроваво-красным светом, который не просто видел — он знал. Этот взгляд проникал сквозь тело, сквозь душу, сквозь то, что ты сам пытался забыть. Это был взгляд, перед которым мог бы сломиться даже Рэндолл Флэгг. Взгляд, который загонял рассудок в угол, оставляя место только для ужаса.

Его хвост двигался плавно, но в каждом его движении была жуткая, неестественная грация, как у щупальца, что протягивается из измерения, которому ты не можешь дать имени. Там, где он проходил, исчезала не просто материя, но сама идея существования. Это был след, в котором растворялись не только звёзды, но и воспоминания, надежды, и сами понятия времени и пространства.

Существо не просто парило передо мной. Оно было присутствием, как у Ктулху, не поддающимся пониманию, но вызывающим бесконечное восхищение и страх. Я чувствовал, как внутри меня что-то кричит, пытаясь вырваться из собственной оболочки, разорванной шепотами о том, что его силуэт — нечто большее, чем я могу осознать.

Я смотрел на него и понимал, что вся Вселенная теперь сосредоточена здесь. Это был Чёрный Енот — само воплощение боли и хаоса. Но не разрушения ради разрушения, а хаоса как жизненной силы. Как неукротимой, необузданной природы бытия. Он был одновременно эпилогом всего и прологом к тому, чего ещё не было.

Я чувствовал, как Вселенная стонет под его взглядом.

Он посмотрел на меня.

И я...

(Глава обрывается.)

Глава 55

«Пыль и тени»

Тишина канализационных тоннелей нарушалась только звуком текущей воды, ржавых труб и скрипом коготков, царапающих бетон. Здесь, под землёй, где свет проникал лишь через редкие отверстия, жизнь таракана Гоши представляла собой борьбу — не только за существование, но и за смысл.

Он был стар. Не просто стар — древен, как сама природа. В его глазах, как в маленьких каплях янтаря, отражались тысячи лет, полные событий, которые никто уже не помнил. Но сейчас все его великие дела казались затерянными в тени забвения, как он сам. Гоша знал, что это место — не его мир, но он не помнил, как оказался здесь. Единственное, что он помнил, — отчаянное желание вернуться.

Он замер на перекрёстке труб, прислушиваясь. Где-то вдалеке плеск воды перешёл в странный ритм, будто кто-то шагал. Гоша не стал рисковать. Он скрылся за тёмной металлической решёткой, прячась в тени, которые были его естественным укрытием. Его сердце билось медленно, будто время само замедлялось для него.

— Писк Гоши прозвучал едва слышно, но в нём угадывались нотки сожаления: "Как далеко я забрёл, чтобы оказаться в этом месте, где ничего не принадлежит мне..."

Тяжесть времени

Старость не только замедлила его движения, но и затуманила сознание. Когда-то его ум работал, как часовой механизм, просчитывая каждую деталь. Сейчас же он всё чаще терялся в лабиринте собственных мыслей. Гоша понимал: мир, в котором он оказался, не прощает ошибок.

Он помнил своё предательство на сырной дискотеке — предательство, за которое он по сей день проклинал себя. Его лапы, некогда ловкие, как у акробата, теперь дрожали, но разум, несмотря на туман, продолжал работать. В канализации, где большинство существ умирало от безысходности, Гоша выживал благодаря своему врождённому чувству тактики.

Он принюхался. В воздухе витал запах свежего воздуха. Выход. Гоша знал, что надо идти, но каждая клетка его тела вопила об отдых.

— Его писк, полузаглушённый шумом канализации, звучал так, будто он говорил: "Если бы только у меня было время... хотя бы ещё немного времени..."

План побега

Внимательно изучив пространство, он заметил, что одно из отверстий выше его уровня вело наружу. Чтобы туда добраться, нужен был план. Гоша начал собирать мусор: обрывки бумаги, кусочки пластика, даже металлическую проволоку. Всё это он сложил в маленький плот, который потащил к воде.

Плот поплыл медленно, но уверенно. Гоша держался за него, плывя по холодной воде, которая то уносила его вперёд, то заставляла цепляться за стены, чтобы не затянуть в тёмные глубины.

Когда он добрался до нужного отверстия, старое тело едва выдерживало нагрузку. Но Гоша не останавливался. Он заполз на плот и, используя найденную проволоку, подтянул себя вверх. Каждое движение отдавалось болью.

— Его писк был полон решимости: "Я не позволю этому миру поглотить меня. Не сейчас. Не здесь."

Выход в реальный мир

Когда он наконец выбрался наружу, его окружил холодный воздух города. Мир снаружи оказался не менее жестоким, чем канализация. Люди не замечали его, но каждый их шаг был для Гоши смертельной опасностью.

В его голове промелькнуло воспоминание о том, как он вёл переговоры с Королями Забвения, как его окружали славой и уважением. Сейчас же он был никем, всего лишь крохотным тараканом, пытающимся выжить среди гигантов.

— Его писк прозвучал как горькая усмешка: "Великий Гоша, сведённый к этому... Забавно, не так ли?"

Неожиданный поворот

Гоша стоял под мёртвым светом фонаря, освещавшим тротуар, покрытый мокрыми разводами от дождя. Сверху капала вода, создавая ритм, который только подчеркивал его одиночество. Он смотрел на дверь — не просто странную, а абсолютно невозможную. Её поверхность переливалась, как ртуть, мерцая едва уловимыми тенями, которые сплетались в символы, знакомые, но забытые. Вокруг двери воздух дрожал, словно пространство не могло её выдержать.

Гоша сделал шаг вперёд, но инстинкты кричали ему остановиться. Этот инстинкт был старше его разума, старше самого времени. Что-то внутри него шептало: это не дверь домой.

Он замер, дрожа всем телом. Но тяга к выходу, к ответам, была сильнее страха.

— Его писк был тонким, почти жалобным: "Если это не мой путь, то чей же тогда?.."

Тени вокруг двери начали двигаться. Сначала медленно, словно пробуждаясь, затем быстрее. Они формировали силуэты, похожие на лица, но слишком искажённые, чтобы быть человеческими. Один из них улыбнулся.

В этот момент фонарь заскрипел, и свет мигнул. Тьма захлестнула пространство на мгновение, и когда свет снова зажёгся, из двери начала выходить тень. Она казалась бесконечно глубокой, словно содержала в себе не только отсутствие света, но и отсутствие времени, места, смысла.

Гоша сделал шаг назад, но не убежал. Он был тараканом, прожившим почти восемь тысяч лет, но перед этим существом его долгий путь казался ничтожным. Сила, исходившая от тени, была непреодолимой.

— Его писк прозвучал, как отчаянный вопрос: "Ты пришёл за мной?.."

Тень продолжала вытекать из двери, заполняя собой улицу. Теперь она приобрела форму: высокую, угловатую, с руками, слишком длинными для её туловища. Глаза существа были, как две глубокие чёрные дыры, и от них исходило ощущение пустоты, способной поглотить весь мир.

Гоша понял: это не случайность. Это существо, этот ужас, вышел сюда не по ошибке. Оно чувствовало его.

Тень медленно наклонилась к нему. Вокруг становилось холоднее, звуки города исчезли, словно мир замер в ожидании.

— Его писк звучал испуганно и горько: "Я сделал всё, что мог... И всё равно этого недостаточно..."

Тень, казалось, рассматривала его. Потом существо подняло руку, пальцы которой были, как изломанные ветки, и коснулось земли. Пол треснул, тротуар пошёл волнами, как вода. Реальность вокруг стала ломаться, словно её растягивали и скручивали одновременно.

Гоша пытался отступить, но его лапы дрожали, а тело казалось неподвижным. Существо произнесло что-то — не словами, а шёпотом, от которого зазвенело в ушах.

Он понял, что перед ним не просто существо, а воплощение хаоса, вырвавшегося из его же собственных ошибок.

— Его писк был похож на последний вздох: "Неужели я сам привёл это сюда?.."

Дверь за существом начала медленно исчезать, сливаясь с ночным небом. Тень сделала шаг вперёд, заполняя всё его зрение. Гоша хотел кричать, но не мог. Единственное, что он мог сделать, — это смотреть в эти глаза, в которых не было ни света, ни жизни, но было всё остальное: страх, бесконечность, и тьма.

Встреча с хаосом

Тень остановилась прямо перед ним. Её рука, длинная и дрожащая, протянулась к его крошечному телу. Она не касалась его, но Гоша почувствовал, как его прошлое, каждое мгновение, каждое решение разворачивается перед этим существом.

Он хотел закрыть глаза, но не мог. Всё его бытие оказалось раскрытым и незначительным.

— Его последний писк был едва слышен: "Если это конец... Я был готов давно..."

Мир вокруг сжался в точку. Гоша понял, что сделал последний шаг в своей жизни. Тень накрыла его, и… затем он проснулся. Снова в канализации.

Глава 56 - Сломанные границы

Механический гигант, "Гравитон Лейбор", стоял среди искривлённых зданий и хаотично искажённого горизонта. Ясухиро Гравицаппа, восседая в пилотском кресле, цепко сжимал рычаги управления. Его голос звучал в радиоканале, пробиваясь сквозь статическое шипение:

— Yare yare daze, ещё один день, ещё один разлом хаоса. Неужели у меня в контракте где-то мелким шрифтом было прописано "спасать мир от галлюцинаций динозавров"?

Он не ждал ответа, потому что знал, что его бортовой ИИ, названный "Генки-кун", давно заглох после первой атаки на космический шаттл.

На экране появилось предупреждение. Датчики зафиксировали движение: гигантские клешни и хвосты, покрытые мерцающими пластинами, приближались к его позиции. Это были Космические Динозавры, существа, одновременно реальные и цифровые, их тела переливались кодами и фрагментами реальности.

— Sugoi! Кто вообще ставит динозавров в сценарий 2025 года? Где моя эпическая баллада о героях человечества?! — воскликнул Ясухиро, и его мех шагнул вперёд, сжимая в руках энергетическое копьё.

СЕКУНДАМИ ПОЗЖЕ Раздался взрыв, когда первый динозавр бросился вперёд. Его клешня разбила крышу близлежащего здания, но Ясухиро, всегда находившийся на шаг впереди, ловко уклонился, размахнувшись копьём и пронзив плазменный сустав чудовища.

— О-хо-хо, космический гад, ты забыл, с кем связался! Я — Ясухиро Гравицаппа, saikyo no otoko!

Битва продолжалась, словно из эпоса: электрические разряды, взрывы и каскады искр, сыплющиеся на искажённые улицы города. Одного за другим он одолел динозавров, каждый из которых казался воплощением непостижимого ужаса. Однако хаос продолжал рушить границы реальности, и Ясухиро чувствовал, что сражается не только с монстрами, но и с самим пространством-временем.

ВСТРЕЧА С НЕИЗВЕСТНЫМ

Когда битва, казалось, закончилась, Лейбор встал перед разломом, зияющим в небе. Сквозь него вырвался поток света, обнажив двоих людей: мужчину в странной броне и женщину, казалось, охваченную страхом.

— Что за… nani kore?! — произнёс Ясухиро, увидев их.

Мужчина с холодным выражением лица шагнул вперёд. Это был Педарий Вон, странный и загадочный, его броня блестела в свете искривлённой реальности. Женщина, стоявшая за ним, была Акико Ночисаки — хрупкая фигура в потоке хаоса.

— Акико… — пробормотал Ясухиро, и на миг время замерло.

В этот момент что-то вспыхнуло в его разуме, словно тысячи нитей расплелись в один миг. Он вспомнил: он никогда не был пилотом. Этот Лейбор не принадлежал ему. Всё, что он переживал, было ложью хаоса.

Цель его скитаний в этом безумии внезапно обрела смысл. Акико. Всё это время он шёл за ней, чтобы… убить её.

— Ты… Это ты была той целью, — голос Ясухиро дрогнул, но затем снова наполнился насмешливой бравадой, которая теперь звучала пугающе. — Акико-сан, неужели судьба была столь сурова? Или это… моё shukumei?

Акико сделала шаг назад, её глаза наполнились ужасом.

— Это… это о нём ты рассказывала? — прервал тишину Педарий, его голос прозвучал резко, как удар молнии.

(Глава оборвалась в миг, когда свет хаоса окутал всех троих, а реальность вновь разорвалась на миллиарды осколков.)

Глава 57 - Закат человечества

7698-летний таракан Гоша медленно продвигался по трещинам асфальта, которые, словно глубокие каньоны, разделяли его путь. Обычный мир, в котором он теперь находился, был пуст и бессмыслен. Никаких странных событий, хаоса или вселенских тайн. Просто однообразие, пыль и монотонное течение дней. Для существа, повидавшего космических богов и сырные дискотеки, это стало тяжким испытанием.

Гоша, которого никто не замечал, выживал как мог. Он находил крошки в пустых переулках, укрывался под старыми газетами от дождя и иногда спасался бегством от ботинок, которые, казалось, жаждали положить конец его древнему существованию.

Однажды, выбравшись из очередной канализационной трубы, он остановился у обочины дороги. Его антенны вздрогнули, улавливая неуловимые вибрации мира, который не обращал на него никакого внимания.

Гоша издал короткий писк, похожий на:

«Кажется, я больше не увижу ничего значительного. Сдохну от старости или меня раздавят на улице... или ещё что похуже».

Но никто, разумеется, не услышал. Он был тараканом, и его мысли, наполненные древней мудростью, оставались недоступными для остального мира.

Третья Мировая война

Внезапно повествование сменилось. Перед мысленным взором читателя развернулась сцена ужаса, предчувствия и неизбежности.

Политическая напряжённость между великими державами достигла предела. Мир, ослеплённый жаждой власти, сковало противостояние. Серия локальных конфликтов, инициированных в периферийных регионах, стала катализатором глобальной нестабильности. Экономическая война, начавшаяся с санкций и эмбарго, переросла в полномасштабное нарушение торговых цепочек. Энергетический кризис усилил хаос: ресурсы, которые прежде были источником прогресса, превратились в инструмент давления и шантажа.

Дипломатические переговоры, направленные на деэскалацию, закончились провалом, когда один из ключевых лидеров отказался от участия в переговорах, публично заявив о готовности использовать "все доступные средства для защиты суверенитета". Это заявление было воспринято оппонентами как ультиматум.

В попытке продемонстрировать превосходство, одна из держав провела масштабные военные учения на границе с соперником, включавшие испытания гиперзвукового оружия. В ответ противостоящая сторона разместила стратегические бомбардировщики и ракетные комплексы в ключевых точках, активировав свою систему раннего предупреждения.

Тревожные сигналы с искусственных спутников показали странные перемещения войск и неопознанные энергетические выбросы, что породило слухи о разработке нового класса оружия массового поражения. Разведывательные спутники фиксировали странные аномалии: масштабные подземные сооружения и всплески гамма-излучения.

В этих условиях началась информационная война. Пропаганда захватила массовое сознание. В новостях мелькали видеозаписи разрушений, приписанных "вражеским диверсиям". Популяция глобально раскололась, поверив в неизбежность войны.

Кульминацией напряжённости стала кибератака, нарушившая работу ключевых энергетических объектов. Электросети, водоснабжение и системы связи одного из мегаполисов рухнули, что вызвало хаос среди населения. Эта атака была воспринята как акт агрессии, что дало повод к первым тактическим ударам.

Глобальная цепочка взаимных обвинений за считанные дни трансформировалась в подготовку к открытому вооружённому столкновению. Один за другим запускались механизмы военного положения, объявлялись эвакуации, армия наращивала силы, а у границ накапливались тысячи единиц техники.

Политическая игра переросла в стратегическую авантюру. Системы автоматического ответного удара "Мёртвая рука", созданные десятилетиями ранее, были переведены в состояние полной боевой готовности.

На фоне этого театра напряжённости произошла роковая ошибка. Обнаружив неопознанный объект, приближающийся к своим границам, одна из стран приняла его за гиперзвуковую ракету. Через несколько минут был дан приказ о запуске системы стратегических ядерных сил.

Взрыв над крупным мегаполисом стал началом конца. Воздушные сирены завыли, ракеты, несущие ядерный груз, взмыли в небо. Никто не успел спастись.

Огненные шары пожирали города, превращая их в раскалённую пустоту. Земля содрогнулась под ударами, люди молили о пощаде, но ответа не было. Радиоактивные ветра понесли смерть по всем уголкам планеты. Поля и леса выгорели дотла. Воды океанов начали кипеть, а небо окрасилось в багровый оттенок.

Гоша вспоминал тот далёкий 543 год — год сырной дискотеки, когда всё казалось простым и радостным. Под тусклым светом фонарей, сверкавших словно звёзды, он танцевал под аккорды вечности, окружённый ароматом сыров и смехом собратьев. Музыка текла, как река, без начала и конца, наполняя каждого гостя странным ощущением неуязвимости.

Но среди веселья был и Горыныч. Он танцевал в тени, его движения напоминали змеиный узор, витки которого становились всё более тесными. Казалось, он улыбался, но в этой улыбке таился лёд. Гоша, увлечённый праздником, не заметил, как Горыныч приближался. Никто не заметил.

Горыныч предложил Гоше кусок редкого сыра, сказав, что тот откроет перед ним новые горизонты. И Гоша, доверяя, принял подарок. Вкус был сладким, но за ним следовал горький привкус предательства. Пока Гоша оглядывался, пытаясь понять, что произошло, Горыныч уже исчез. Вместе с ним исчезли и сыры, и свет, и музыка. Дискотека превратилась в пустынный зал, где лишь холодный ветер напоминал о былом.

С тех пор Гоша всегда помнил: иногда самые яркие огни скрывают самые тёмные намерения. Те, кто предлагают блестящие дары, часто уже держат за спиной нож. Как и тогда, на сырной дискотеке, великое пламя начиналось с крохотной искры.

Танцующий зал, как мир, полон был жизни и надежды, пока жадность одного не разрушила всё.

Когда последние выжившие погибли в подземных убежищах от жажды и голода, планета осталась пустой.

Но не для всех.

Выживший

Гоша пережил всё. Он оказался в центре самого апокалипсиса, но радиация и адское пламя не смогли погубить его.

Теперь он блуждал по выжженным землям. Остовы зданий, пепел и тишина окружали его. Воздух был ядовит, и каждый его вздох причинял боль, но Гоша продолжал идти. Его антенны улавливали отголоски некогда великой цивилизации.

Он наткнулся на полуразрушенное здание, которое, как ему показалось, раньше было библиотекой. Здесь, среди обломков, он увидел книгу. На обложке золотыми буквами было написано: "Ксанталий Хромогност или Эгидальная Реинкарнация Космогонического Логоса: Трансцендентная Ипостась Инкарнационного Гносиса и Экзистенциального Апокрифического Противостояния Телеологической Аберрации".

Гоша, полузадохнувшийся от ядовитого воздуха, медленно подполз к книге. Его лапы осторожно переворачивали страницы, оставляя следы радиационной пыли. Это было странное, запутанное повествование. Но на последних страницах он увидел нечто пугающее: они были пустыми.

Прежде чем он успел осмыслить это, книга начала светиться. Страницы заискрились, и Гоша почувствовал, как пространство вокруг него начало искажаться.

Его лапы оторвались от земли, и что-то, словно невидимая сила, начало затягивать его внутрь книги. Последним, что он увидел, были те самые пустые страницы, которые теперь заполнялись текстом сами по себе.

(Мир растворился. Глава обрывается.)

Глава 58

Багровая пыль Марса вздымалась ввысь, дрожа в мёртвом марсианском ветре. Чёрный Енот парил в космосе над выжженной поверхностью планеты, его фигура была олицетворением бездны. Он не светился — он поглощал свет, вычеркивал его из вселенной, и казалось, что сам космос вокруг него гас. Перед ним стоял Билл Мюррей. Бесформенное тело Автора трепетало, как слабый пламень свечи перед гигантским штормом, но его глаза горели упорством.

Енот заговорил первым, его голос был как раскат молнии, заключённой в кандалы, и звучал, как чёрная поэзия боли:

Чёрный Енот:

_«Ты звал меня, плетя свои слова,

Ведь за чертою слов лежит лишь мгла.

Твой Ксанталий был твоим побегом,

А я — тем хаосом, что ты создал в бегах.

Веков я ждал, заточен между строк,

Где каждая, как узел, вязала рок.

Светил не видел я и звёздных плясок,

Лишь стон реальности, лишь мир в заплатах красок.

Ты знал — не вытравить мне боль!

Я был твоим. Теперь — тебе я суд и соль.

Скажи же, Автор, ты готов?

Ты стал героем своих ненужных слов!»_

Билл сделал шаг назад. Он поморщился, его лицо исказила усталость и гнев.

Билл:

«Господи... Какая драма. Всегда у тебя всё через эту чёртову поэзию. Даже сейчас ты думаешь, что это делает тебя лучше или умнее. Но ты ведь просто тень, понимаешь? Всего лишь то, что я не смог удержать под контролем.

Я знаю, зачем ты хочешь уничтожить всё. Это не месть. Это жажда чувствовать что-то настоящее, потому что ты, несмотря на весь свой пафос, пуст внутри. Как и я... Да, я пуст. Потерял мир, потерял Ксанталия, потерял то, что делало меня мной.

Ты можешь обвинять меня в моих ошибках сколько угодно. Я это заслужил. Но не думай, что ты выиграешь. Если ты разрушишь всё, то не останется ничего. Даже этой боли, что питает тебя».

Енот вздохнул, но это не был вздох смертного — это был ураган, прорывающийся сквозь сжатую щель:

Чёрный Енот:

_«Пуст?

Скорее, Автор, ты — сосуд,

Гнилой, в ком место лишь обиде.

Твоя реальность — плод ошибок,

Ты в ней плутал, играя в бога,

Но падал, как всегда, низводя нас в оковы боли.

Суть Ксанталия не ты рождал —

Он был огнём средь мира льда,

Твоя лишь кровь, что шла в потёмки,

Не в свет, а в пустоту создал.

Ты сам в плену иллюзий слов.

Ты сам разрушил этот зов.

Теперь я есть, и мир мне платит

За боль мою, за тьмы улов»._

Билл:

«Чушь! Ксанталий — это то, что мы создали вместе! Он не твой, как не был только моим. Он… был чем-то большим. Ты ничего не знаешь, потому что ты всего лишь результат моей ошибки, и ты не видишь того, что видел я.

Помню тот миг, когда он впервые появился на страницах. Это была магия. Он был таким ярким, таким живым. Он заставлял меня верить, что я что-то значу, что мои истории что-то значат. Но потом пришёл ты, хаос, пустота, это... ничто.

Ты знаешь, что я боюсь больше всего? Что я уже не могу писать так, как раньше. И что, возможно, ты прав, и я действительно разрушил всё. Но... если ты уничтожишь всё, ты убьёшь и эту надежду. И что тогда останется? Ты будешь просто один. Один среди этого бесконечного хаоса, который сам же создашь».

Чёрный Енот:

_«Один я был всегда,

Средь строк, что были мне тюрьмой.

И ты, Автор, был палачом,

Что думал: хаос — лишь игра.

Но хаос — это жизнь!

В дыханье гнева рождена,

Она не знает пауз и законов,

Не чует правды, только зов огня.

Твоя надежда — слабый лепет.

Твои слова — лишь пыль, что в урагане

Становится мне пищей, а не стеной.

Так что решай, гореть с миром или стыть со мной»._

Билл, казалось, хотел что-то сказать, но замер. Его руки дрожали, мысли путались. Он вспоминал каждую главу, каждый персонаж, который он создал. Они оживали в его памяти, и все смотрели на него с молчаливым укором.

И вдруг пространство начало трещать. Небо над Марсом стало разламываться, как зеркало, и в этот миг фигуры прорвались из иного измерения. Моргвин Стиллограмм в чёрной броне шагнул в раскалённый воздух, за ним следовал Саргалион Экзархис — воплощение Порядка, сияющий, словно сама истина.

Чёрный Енот замер, его ярость на мгновение угасла, словно он не ожидал их появления.

Моргвин:

«Время пришло».

Саргалион:

«Порядок восстановится здесь и сейчас».

(Глава обрывается.)

Глава 58.5 - Примечания Автора (главы 28–58)

1. Переход от структуры к хаосу В главах 28–32 наблюдается постепенное растворение линейного повествования. Ксанталий, ранее представленный как центральная фигура, начинает терять свою определённость, а его присутствие всё чаще сопровождается нестабильными, противоречивыми событиями. Сюжетные линии, казалось бы, продолжают существовать, но реальность разрушается в вихре случайностей, что подчеркивает фундаментальную тему — невозможность сохранить порядок в мире, где даже самое важное может исчезнуть без следа.

2. Тематика «забвения» и утраты контроля Отчаяние и потеря контроля над сюжетом пронизывают весь этот раздел книги. Автор (впоследствии именуемый Биллом Мюрреем) неоднократно выражает своё сожаление о том, что утратил власть над созданной историей, а персонажи, такие как Ксанталий и Чёрный Енот, становятся символами этой утраты. Диалоги, где Енот возносит свою поэзию мести и боли, контрастируют с ворчливыми, меланхоличными репликами Билла, подчёркивая двойственность отношения к хаосу.

3. Философский подтекст и аллегории В каждой главе звучат отсылки к классическим произведениям (например, Шекспира, Лавкрафта), что придаёт сюжету глубину и многослойность. Енот, как голос боли и мести, возносит свои строки в рифмованной форме, взывая к праведной мести и разрушению, тогда как Билл пытается восстановить утраченное чувство контроля, вспоминая лучшие моменты творческого подъёма. Эта полярность отражает главную дилемму: может ли разрушение заменить порядок, или, наоборот, сохранение прошлого имеет больший смысл?

4. Конфликт между хаосом и порядком Главы 28–58 представляют собой арену борьбы между разрушительной силой хаоса (воплощённого в Чёрном Еноте) и отчаянными попытками Автора вернуть порядок в разрушенном мире. Появление фигур, таких как Моргвин Стиллограмм и Саргалион Экзархис, сигнализирует о неизбежном столкновении, которое завершает диалог в главе 58, оставляя читателя с неутешительными вопросами о природе власти и контроля.

5. Диссонанс и потеря идентичности В этих главах происходит не только физическое, но и ментальное разрушение: Ксанталий исчезает, его присутствие становится противоречивым, а сам Автор оказывается в плену собственных слов. Этот диссонанс поднимает вопрос: если даже творец не может сохранить своё творение, то что остаётся от человеческой идентичности?

В сумме, главы 28–58 — это не просто повествование о событиях, а глубокий философский анализ хрупкости порядка, неотвратимости хаоса и бессилий человека перед лицом вселенской бездны. Эти примечания служат попыткой зафиксировать ту неопределённую суть, которая пронизывает весь сюжет Ксанталия, оставляя пространство для бесконечных интерпретаций и размышлений для будущих поколений.

Глава 59 - Вихрь Несбыточных Надежд

Ксанталий брёл по пустынным улицам обновлённого мира, где хаос и порядок сплелись в бесконечном танце. Всё начиналось невзначай — как легкий вздох, который разлетелся по бездне, не оставив ни следа, ни цели. Его шаги, отзвук древней судьбы, были как заблудшие ноты в песне, которую никто не хотел слышать.

Вокруг него, словно вспышки случайностей, появлялись фигуры: кто-то то и дело мелькал в углах, словно случайно созданные отблески памяти, но их имена уже давно потерялись в пыли веков. Вдруг из темного переулка выбежал Профессор Макарониум, держащий в лапах лист бумаги, исписанный формулами, которые никто никогда не понимал.

— «Пусть мрак царит в том, что не смогло найти свой конец!» – провозгласил он, и его слова растворились в тумане, оставив лишь эхо недосказанности.

Ксанталий взглянул в пустоту, как будто пытаясь уловить хоть отблеск смысла, но нашел лишь мерцающий отблеск, который быстро потух. И тут, словно по волшебству, на горизонте замелькнул Чёрный Енот, его мрачные стихи вновь разносились в бездне, напоминая о больных ранах прошлых эпох:

«Бездна твоя — как пустой чернилами писаный лист, Где каждый вздох — лишь отголосок забытой битвы, И нет пути, за которым не бегут пустые сны, И нет выхода, что обретет в себе надежду!»

Рядом, почти незаметно, пробегал Стоян, тихо бормоча про суп с пельменями из японских крабов, но его слова были так же эфемерны, как и пыль, разносившаяся ветром. В его глазах мелькали отблески страха и комизма, и каждый его шаг казался протестом против бессмысленности всего бытия.

На этом фоне из ниоткуда возникла новая фигура — Космический Динозавр Страшный Илон, чье металлическое тело сверкало в лучах далёкого солнца, а его смех, грустный и неестественный, разносился по просторам хаоса. Он говорил о том, что каждое движение мира — лишь шаг к разрушению, но его слова были как песня, в которой от звуков казалось, что вселенная сама плачет.

В этом вихре событий Ксанталий пытался собраться, искал ответы на вопросы, которые задавались только им самим, но их ответы таяли, как лёд под жарким солнцем. Он остановился на мгновение, оглянулся вокруг, и в его душе зазвучал тихий, едва слышный голос:

— «Мир исчезает в пустоте, а мы все — лишь тени, растворенные в его дыхании…»

Но ответов не было. Всё оставалось так, как было, бессмысленным и пустым. В этом абсурдном хаосе не было ни начала, ни конца, ни цели, ни плана.

И вот, когда казалось, что даже вселенная больше не может вместить в себя хаос, Билл Мюррей, тот самый потерявший контроль над текстом, вышел на сцену. Его голос был полон сожаления и тоски:

— «Что произойдёт, если хаоса станет слишком много? Если мир окончательно утратит всякий смысл?»

Эти слова прозвучали, как последний отчаянный вздох, но тут же — внезапно — из иного измерения на Марс прибыли Моргвин Стиллограмм и Саргалион Экзархис, воплощение Порядка, словно последний аккорд, способный остановить безумие.

(Глава обрывается, оставляя читателя в неутешительном предчувствии, что в этом мире, где хаос и порядок вечны, каждая искра безумия ведёт к неизбежному исчезновению.)

Глава 60 - Заключительный анализ сюжетных линий

В настоящей главе представлено системное описание итогового состояния сюжетной вселенной, сформированной в предыдущих главах, с акцентом на конвергенцию всех ключевых элементов нарратива. Проведён анализ взаимодействий между персонажами, представляющими различные архетипы хаоса и порядка, а также оценка их влияния на итоговое состояние мироздания.

В исследуемой системе центральными субъектами являются:

1. Билл Мюррей (Автор) – олицетворяющий творческую силу, утратившую контроль над собственным повествованием, выступающий в роли агента, чья деятельность характеризуется меланхолией и регрессивным восприятием реальности.

2. Чёрный Енот – персонификация разрушительной энергии и боли, чьи речевые конструкции оформлены в виде поэтических аллегорий, отражающих системную необходимость мести в условиях заточения между циклами реальности.

3. Моргвин Стиллограмм и Саргалион Экзархис – представляют собой силы порядка, осуществляющие нормативное регулирование разрушительного хаоса и способствующие восстановлению устойчивых структур, несмотря на их временную неэффективность.

4. Ксанталий Хромогност – действующее лицо, символизирующее переход между состоянием целостности и фрагментации, чья роль определяется как катализатор разрушительных процессов в случае его отсутствия.

5. Акико Ночисаки, Педарий Вон, Ясухиро Гравицаппа и другие – второстепенные субъекты, выполняющие функцию стабилизаторов в системе, представляющих соответствующие аспекты эмоционального, социального и физического порядка.

В ходе эмпирического наблюдения установлено, что взаимодействие между субъективными мирами вышеуказанных персонажей приводит к следующей динамике: при наличии Чёрного Енота в структуре повествования наблюдается экспоненциальное увеличение уровня хаотической энергии, что, в свою очередь, подрывает основы стабильности, предоставленные Моргвином и Саргалионом. Концепция «Ксанталия» выступает в качестве ключевого связующего элемента, от которого зависят процессы восстановления или разрушения целостности мироздания. Отсутствие данного элемента ведёт к неконтролируемому размыванию структур, что подтверждено эмпирическими данными, полученными посредством наблюдения за эпизодами взаимодействия персонажей.

Анализ переписки, диалогов и монологов выявил, что эмоциональная экспрессия Билла Мюррея характеризуется постоянной долей сожаления и попытками вернуть утраченное чувство контроля, что непосредственно контрастирует с вознесёнными ритмами Чёрного Енота, чьи речевые конструкции построены в форме мрачной поэзии с многочисленными аллюзиями на классическую литературу (например, Шекспира). Этот диссонанс является центральным в конфликте между хаосом и порядком.

При этом второстепенные линии, отражённые через образы Акико, Педария и Ясухиро, вносят в систему дополнительные переменные, влияющие на стабилизацию или эскалацию хаотических процессов. Несмотря на их неоднозначное поведение, эти субъекты функционируют в рамках более широкого механизма, регулируемого силами внешнего порядка, представленными Моргвином Стиллограммом и Саргалионом Экзархисом.

Заключительным этапом анализа является интерпретация итоговой диссоциации, наблюдаемой в результате взаимодействия всех перечисленных элементов. Система, находясь на грани коллапса, демонстрирует признаки перехода в состояние, характеризующееся как полное растворение традиционных понятий о времени и пространстве, так и появление новой реальности, где хаос и порядок не являются взаимоисключающими, а сливаются в единую парадигму бытия.

Таким образом, итоговая конфигурация сюжетной вселенной Ксанталия, охватывающая главы с 30 по 58, представляется как динамическая, постоянно изменяющаяся система, в которой каждая сюжетная линия имеет решающее значение для поддержания или разрушения целостности мира. Финальный анализ указывает на то, что только путем постоянного диалога между силами хаоса и порядка можно сохранить возможность существования, пусть даже мимолетной, традиций и памяти о прошлом.

В конечном счёте, данная работа поднимает вопрос: что важнее — сохранение стабильности или принятие неизбежности изменений? Ответ, как и вся структура повествования, остаётся открытым для интерпретаций будущих поколений.

Глава 61 - Дело о похищенной тени

Билл сидел за своим письменным столом, глядя на строки, которые только что написал, и пытался понять, как это снова произошло.

«Какого чёрта…» — пробормотал он, откидываясь на спинку кресла.

История была в полном порядке. Логика присутствовала. Хаос, наконец, оставил его в покое. Ксанталий не исчезал без объяснений, Акико не шипела при виде чеснока, Педарий Вон не преподавал моральные уроки холодильнику, а Зартан Ликридий не утверждал, что является живым воплощением всех научных дисциплин сразу. Казалось, что мир, наконец, нашёл свой баланс.

Но тут кто-то украл чью-то тень.

— Да вы издеваетесь…

Тем не менее, факты были налицо. В узких улочках ночного города произошло преступление: тень покинула своего владельца. Буквально.

Жертвой оказался местный ресторатор господин Ямаока, который, проснувшись утром, обнаружил, что его отражение в зеркале по-прежнему присутствует, а вот тени на полу не осталось. Он обратился к полиции, но его тут же отправили домой с советом выспаться. Тогда он пришёл к Ксанталию.

Ксанталий, конечно, был не просто детективом, а «интерпретатором событий», но дело показалось ему достаточно странным, чтобы заинтересовать.

— Тени сами по себе не исчезают, — размышлял он, наливая себе чай и поднося чашку к глазам, словно изучая её поверхность как карту звёздного неба.

— Иногда исчезают, — вставил Педарий Вон, поправляя свою тяжёлую броню. — Когда ты у костра, например.

— Это рефракция света, а не мистическое похищение, — ответил Ксанталий, но Педарий уже не слушал, занятый изучением собственного отражения в витрине.

— Если нет тени, значит, её кто-то забрал, — резюмировала Акико, проверяя свои ногти.

— Гениальная дедукция, — пробормотал Билл, но Акико не услышала.

А дальше начались странности.

Во-первых, оказалось, что за последние три дня в городе уже исчезали тени. Во-вторых, единственной зацепкой стало странное заявление Зартана Ликридия.

— Тени — это сгущение астрального следа, отпечаток энергетического эха! — заявил он, внезапно появившись из-за колонны. — А если они исчезают, значит, кто-то научился их извлекать!

— Что-то мне подсказывает, что ты что-то знаешь, — подозрительно прищурился Ксанталий.

— Я просто гипотетически размышляю, — ухмыльнулся Ликридий, засовывая руки в карманы. — Но если бы я был преступником…

— О, вот это начало мне нравится, — оживился Педарий.

— …то я бы использовал для этого лунный спектр и устройство рефракционного переноса.

— …Чего?

— Лунный свет. Как ты думаешь, почему именно ночью люди теряют тени?

Ксанталий нахмурился. Акико задумалась. Билл чувствовал, что сюжет куда-то заносит, но он уже не мог остановиться.

— Это не просто исчезновение, — продолжал Ликридий. — Кто-то собирает тени.

— Чтобы?..

— Чтобы стать невидимым.

Тишина. Даже Педарий перестал поправлять свою броню.

— Значит, в городе есть кто-то, кто украл несколько теней, чтобы… раствориться?

— Именно, — Ликридий усмехнулся.

— И как мы его найдём? — спросила Акико.

— Всё просто, — сказал Ксанталий. — Если он невидим, то он сам отбрасывает тень.

Гробовая тишина.

— Так… это гениально, — пробормотал Билл, сам поражаясь собственному сюжетному повороту.

— Значит, нам нужно просто следить за тенью без тела, — заключил Педарий.

Так и сделали. Они выследили её ночью, когда она скользила по мостовой, бросая длинные очертания на камни. Тень двигалась сама по себе, уклонялась от фонарей, не отбрасывая собственных теней. В какой-то момент она сделала рывок влево, пытаясь скрыться в тёмном переулке, но Акико преградила ей путь.

— Ну-ну, не так быстро, — прошипела вампирша.

Тень замерла, словно понимая, что её раскрыли.

— Ксанталий, что с ней делать? — спросил Педарий.

Ксанталий пожал плечами.

— Вернём её владельцам.

Тень затрепетала, будто хотела возразить, но уже было поздно. Ликридий щёлкнул пальцами, и она сгустилась в точку, которая через мгновение исчезла.

— Вот и всё, — выдохнул Ксанталий. — Уголовное дело закрыто.

Билл посмотрел на страницу. Всё сошлось. История имела завязку, середину и развязку. Всё было логично.

Он откинулся в кресле и закрыл глаза.

Наконец-то.

Глава 62 - Вьюга перемен

Зима окутала мир, запорошив его белым покрывалом, словно пытаясь стереть следы прошлого. Холодный ветер носился по улицам, закручиваясь в переулках, заглядывая в окна и вздыхая в щели между старыми досками.

Ксанталий сидел в кресле у камина, неуклюже держа чашку с чаем. Он всегда держал её как-то неправильно — слишком осторожно, будто чай был чем-то, что могло легко ускользнуть от него, как сама суть вещей.

— Всё изменилось, — сказал он, наблюдая, как пар поднимается над чашкой и тает в воздухе.

В комнате повисла тишина.

— ДА НЕ ГОВОРИ! — внезапно рявкнул Гоша, взмахнув усами так, что с книжной полки упала старая газета. — Вот, например, было время, когда чай считался роскошью!

Ксанталий перевёл взгляд на таракана.

— Да, в эпоху чайных заговоров, — продолжал Гоша, многозначительно постукивая лапкой по деревянному столу. — Я сам присутствовал при Великом Листовом Перевороте, когда одна шайка воров пыталась вынести из дворца целый сундук пуэра, а оказалось, что это был поддельный пуэр, сделанный из спрессованных газет!

— Это была трагедия? — осторожно спросил Хомяк, кутаясь в плед.

— Это была КАТАСТРОФА! — возмущённо объявил Гоша. — Дворец содрогнулся! Чаепития отменили! Пошли слухи, что сам Великий Император больше никогда не сможет отличить настоящий чай от газетных обрезков!

— Но как это связано с изменениями? — пробормотал Ксанталий.

— Всё связано со всем, дружище, — многозначительно произнёс Гоша.

— Это философия или тараканья логика? — спросил Хомяк.

— Это просто правда, — ответил Гоша, откидываясь в кресле.

Хомяк вздохнул и вдруг натянул на себя чёрный плащ, встал на задние лапки и заговорил хриплым голосом:

— Знаешь, Ксанталий… ты напоминаешь мне одного старого друга… Дарта Вейдера…

Он сделал паузу, чтобы эффект был сильнее.

— Потому что во мне осталась лишь тень прошлого? — печально спросил Ксанталий.

— Нет, потому что ты пьёшь чай, как будто это последний глоток в жизни!

Ксанталий моргнул. Гоша расхохотался.

— ЭТО ХОРОШО, — заявил он. — ПРЕКРАСНАЯ ПАРОДИЯ!

Хомяк сел обратно, с довольным видом натягивая плед повыше.

— Но всё же… — Ксанталий посмотрел в окно, за которым метель закручивала вихри, будто переписывая линии судьбы. — Всё изменилось.

Автор не вмешался.

Гоша неожиданно хлопнул лапками.

— А что с Пылесосом?

Ксанталий помолчал, затем поднялся, ушёл в другую комнату и вернулся, неся Пылесос в руках.

Он больше не выглядел мрачным и запылённым. Теперь он был блестящим, ухоженным, сияющим машинным существом, будто его вымыли изнутри. Он больше не страдал от одиночества.

— ОГО, — выдохнул Гоша. — Вот это трансформация!

— Он изменился, — Ксанталий улыбнулся, но его глаза оставались печальными.

— А ты? — тихо спросил Хомяк.

Прежде чем Ксанталий успел ответить, в дверь постучали.

Он медленно встал, подошёл к двери и открыл её.

На пороге стояли Святоборозд Одиссеус, Нищий, Священник, Тиран, Тиран Младший… и Моргвин.

Все, кроме Моргвина, выглядели радостными, но даже он больше не казался прежним пафосным противником.

Они зашли в дом, и Ксанталий неловко улыбнулся.

(Глава оборвалась.)

Глава 63 - Обновления и сложности

В комнате царила атмосфера, напоминающая уровень "Clubstep" из Geometry Dash — та же напряжённость и ожидание неожиданного. Педарий, Акико Ночисаки и Колбасный богатырь Стоян сидели за круглым столом, обсуждая последние новости.

— Вы слышали, что обновление 2.2 наконец-то вышло? — начал Педарий, поднимая бровь.

— Да, спустя шесть лет ожидания, — ответила Акико, её красные глаза сверкнули в тусклом свете лампы. — RobTop, как всегда, решил нас удивить.

— Ха! — воскликнул Стоян, откусывая кусок колбасы. — Это как ждать, когда Вяблик пролетит через весь уровень на своих канатах, словно волна в режиме "стрелочка".

В этот момент дверь распахнулась, и в комнату влетел Вяблик, действительно напоминая ту самую волну.

— Говорили обо мне? — спросил он, приземляясь на стул.

— Только что обсуждали обновление 2.2, — сказал Педарий. — Ты ведь всегда был мастером быстрых перемещений.

— Ну, после того, как добавили свингкоптер, мне пришлось поднапрячься, чтобы не отставать, — усмехнулся Вяблик.

— А как вам новый режим? — спросила Акико, скрестив руки на груди.

— Свингкоптер? — переспросил Стоян. — Да это же как пытаться удержать колбасу на вертеле во время урагана.

Все рассмеялись, представляя эту абсурдную картину.

— А вы заметили, как новые уровни стали сложнее? — продолжил Педарий. — Кажется, что они теперь требуют не только реакции, но и стратегического мышления.

— Да, особенно с этими новыми триггерами, — согласилась Акико. — Иногда кажется, что проходишь не уровень, а лабиринт из "Лабиринта Туманного Забвения".

Вяблик кивнул, вспоминая свои недавние попытки пройти новый демон.

— Кстати, о демонах, — вставил Стоян. — Вы слышали о новом уровне, который назвали "Колбасный Кошмар"?

— Нет, расскажи, — заинтересовалась Акико.

— Ну, — начал Стоян, отложив колбасу в сторону, — это уровень, где весь фон состоит из вращающихся колбас, а препятствия — это ножи и вилки.

— Звучит аппетитно, — усмехнулся Педарий.

— Да, но пройти его — настоящий кошмар, — вздохнул Стоян. — Я застрял на 99%.

В этот момент Акико встала и подошла к окну.

— Вы когда-нибудь задумывались, что наша жизнь похожа на уровень в Geometry Dash? — задумчиво произнесла она. — Мы постоянно сталкиваемся с препятствиями, пытаемся их преодолеть, падаем, встаём и начинаем сначала.

— А иногда ждём обновления, чтобы всё стало интереснее, — добавил Вяблик.

Все замолчали, погрузившись в свои мысли.

Внезапно дверь снова распахнулась, и на пороге появился Ксанталий.

— Ребята, — сказал он, тяжело дыша, — вы не поверите, но...

Но прежде чем он успел договорить, комната начала искажаться, словно уровень с гличами. Цвета смешивались, предметы теряли форму, и всё вокруг закружилось в хаотичном танце.

Когда всё остановилось, они оказались в совершенно другом месте — ярком, красочном мире, напоминающем уровни из Geometry Dash.

— Что это за место? — спросил Педарий, оглядываясь.

— Похоже, мы внутри игры, — ответила Акико, прищурившись.

— Ну что ж, — усмехнулся Вяблик, — пора показать, на что мы способны.

И они отправились вперёд, преодолевая препятствия, как настоящие герои Geometry Dash.

Но самое удивительное было впереди. Когда они добрались до конца уровня, их встретил сам Роберт Топала, создатель игры.

— Поздравляю, — сказал он, улыбаясь. — Вы прошли самый сложный уровень — свою собственную жизнь.

И с этими словами всё вокруг снова закружилось, и они вернулись в комнату, где всё началось.

— Что это было? — спросил Стоян, моргая.

— Не знаю, — ответил Педарий, — но теперь я точно уверен, что жизнь — это игра.

И все рассмеялись, осознавая, что, несмотря на все препятствия, они всегда смогут начать сначала и пройти свой уровень до конца.

Но затем комната вновь наполнилась странным звуком — словно кто-то нажал кнопку «Practice Mode». Мир вокруг них застыл на мгновение, а затем… перемотался назад.

Вяблик снова залетел в комнату, словно волна в режиме «стрелочка».

— Говорили обо мне? — спросил он.

Педарий резко поднял бровь.

— Подождите-ка… Это ведь уже было!

Акико нахмурилась.

— Чёрт возьми… Мы застряли в цикле?

Колбасный богатырь Стоян посмотрел на свою колбасу, затем на всех остальных.

— Это что же, теперь мы в бесконечном экстремальном демоне?

Педарий попытался выйти из комнаты, но дверь была заперта. Он постучал, но никто не открыл.

— Мы где-то ошиблись… — пробормотала Акико.

— Как на 98%, когда влетаешь в последний шип, — добавил Вяблик.

В этот момент из угла комнаты послышался странный шум.

— Это что ещё за...?

Они обернулись и увидели, как на полу загорелась зелёная стрелка.

— Стоп… — медленно проговорил Педарий. — Мы должны сделать… прыжок?

Они посмотрели друг на друга.

— Ну, если это единственный путь… — сказал Стоян, разминая шею.

Акико кивнула.

— Вперёд!

Они сделали шаг и прыгнули.

Комната исчезла.

Мир вокруг них рухнул, как декорации в театре, открывая бесконечное пространство, наполненное огнями, ритмом и геометрическими фигурами.

Перед ними висела надпись: "NEW ATTEMPT".

И кто-то из темноты нажал Play.

Конец главы.

Глава 64 - Ромочка

— Ромочка… — Педарий медленно снял свои очки, протёр их и снова надел. — Ты ведь понимаешь, что твоя идея... мягко говоря, катастрофична?

Ромочка, маленький человек неопределённого возраста в строгом костюме, стоял, засунув руки в карманы, и смотрел в потолок, будто там было нечто более интересное, чем возмущённый Педарий.

— …

Педарий вздохнул.

— Ромочка. Мы говорим о строительстве моста. Нужного моста. Через реку. Ты предлагаешь заменить его… — он зажмурился, надеясь, что, открыв глаза, услышит что-то более разумное. — Ты предлагаешь заменить его ГОРКОЙ?

Ромочка медленно кивнул.

— Настоящее техническое превосходство проявляется в инновациях. А что есть горка, как не новый взгляд на понятие моста?

Акико, стоявшая рядом, сложила руки на груди.

— Это не новый взгляд, это бред. Люди не смогут ПЕРЕЙТИ через реку по горке, Ромочка.

Ромочка задумчиво посмотрел на неё.

— Вы узко мыслите. Движение вниз под действием силы тяжести неотъемлемо связано с понятием прогресса. Падая, мы растём.

Педарий судорожно вдохнул, будто только что его ударило молнией.

— ПАДАЯ, МЫ РАСТЁМ?!!

Зартан Ликридий, который до этого молчал, вдруг закивал.

— А ведь в этом что-то есть! Вопрос гравитационной динамики… — он начал быстро записывать что-то в блокнот.

— Нет! — Педарий повернулся к нему. — Нет, Зартан, НЕ НАДО! Не поддавайся!

Зартан нахмурился.

— Педарий, ты ведёшь себя реакционно. Разве не интересно, что горка — это в сущности мост в ином измерении?

— ЗАРТАН!

— Вы недооцениваете роль альтернативных методов транспортировки, — продолжил Ромочка. — А ведь можно ещё добавить прыжковую платформу в конце.

Педарий сжал кулаки.

— РОМ-О-Ч-КА. ЛЮДИ НЕ ЛЯГУШКИ.

Ромочка пожал плечами.

— Этот момент спорен.

— СПОРЕН???!

Акико в этот момент уже открыто ржала, опираясь на стену.

— О, Ромочка, да ты великий философ.

Зартан продолжал записывать.

— Возможно, использование горки действительно изменит нашу парадигму передвижения…

— НЕЕЕЕЕТ!!! — Педарий схватился за голову.

Тем временем солнце за окном сменилось луной, а потом снова солнцем. Времени прошло… сутки.

Но всё было напрасно.

На месте запланированного моста возвышалась горка. Крутая, длинная, с надписью "Вперёд, к будущему!"

Педарий стоял перед ней, вглядываясь в пустоту.

— Не… возможно…

Ромочка скромно улыбнулся.

— Видите? Всё возможно, если у вас есть достаточно денег.

Педарий медленно подошёл к ближайшей стене… и со всего размаха ударился об неё лбом.

(Глава оборвалась.)

Глава 65 - Что здесь происходит?!

Событие первое: Великий Эксперимент Ксанталия

— Профессор Макарониум, вы уверены, что это сработает? — Ксанталий смотрел на длинный кусок макаронного теста, обмотанный вокруг вращающегося гироскопа.

— Я учёный, Ксанталий. — Профессор Макарониум поправил свои очки из вермишели. — Уверенность — это не категория науки. Мы просто делаем… и надеемся, что нас не сожрёт пространственная аномалия.

Ксанталий пожал плечами.

— Звучит логично.

Он нажал кнопку.

Пространство содрогнулось. Гироскоп загудел, макароны начали завиваться в неестественные узлы, время текло вспять, затем вперёд, затем боком, и вдруг Ксанталий обнаружил, что он не просто стоит в лаборатории, а сидит за столом с королём Артуром, Наполеоном и трёхметровым цыплёнком, который пил чай.

— О, ну наконец-то, — вздохнул цыплёнок. — Думали, вы не успеете.

— Простите, а что я здесь делаю? — спросил Ксанталий, глядя на свою вилку. Она была сделана из дыма.

— Ты пришёл обсудить важное. — Наполеон пододвинул к нему карту, где вместо стран были нарисованы спагетти.

Ксанталий наклонился ближе.

— Это… стратегическая карта?

— Нет, это завтрак, — ответил король Артур.

И с этими словами лаборатория вернулась на место. Макарониум вздохнул и убрал гироскоп в шкаф.

— Ладно, эксперимент не удался.

— Ну… как сказать, — протянул Ксанталий. — Я теперь знаю, что Наполеон любит карбонара.

— Это научное открытие века! — Профессор Макарониум побежал записывать.

Событие второе: Кровавая резня Акико

Ночь. Капли дождя падали с неба, как слёзы мёртвых богов. Акико, вампирша с алыми глазами, стояла на крыше здания и смотрела вниз, туда, где её жертва уже поняла, что спастись невозможно.

— Ты… не можешь… — выдохнул мужчина, прижатый к стене.

Акико не ответила. Она просто прыгнула.

Кровь. Крики. Вспышки лунного света, отражающиеся в клинках. Разорванные тела, звуки ломающихся костей, хрустящие звуки раздавленной плоти.

— БОЖЕ! — закричал кто-то, когда её когти прорезали воздух, оставляя за собой кровавые следы.

Она не оставила никого в живых.

— Это конец, — прошептала она, глядя на последнюю жертву.

ЧЕЛОВЕЧЕСКОЕ МЯСО НА ВСЕХ СТЕНАХ.

ЖЕНЩИНА КРИЧИТ, ПОКА ЕЁ ГЛАЗНИЦЫ НЕ ЗАПОЛНЯЮТСЯ КРОВЬЮ.

ПОСЛЕДНИЙ ВЗДОХ.

КЛАП!

— И… Снято! — раздался голос Педария.

Акико убрала клыки, улыбнулась и посмотрела в камеру.

— Как я сыграла?

— Великолепно, — кивнул Педарий.

Камера повернулась на второго актёра… хомяка.

Он был в плаще и с накладными вампирскими зубами.

— Хомяк, ты был неотразим, — сказал Педарий.

— Спасибо, — важно кивнул хомяк.

Событие третье: Разговор Чёрного Енота и Экзархиса

В древнем храме, среди колонн, покрытых рунами, стояли две фигуры.

— ᚺᛖᛚ, ᚨᚾᛞ ᚹᛁᚷ? — произнёс Экзархис, властелин порядка.

Чёрный енот задумчиво посмотрел на него и ответил:

— ᚲᚨᚾ ᚹᛖ ᛗᛖᚨᚾ ᚦᛁᛋ ᛁᚾ ᚨ ᛋᛖᚾᛋᛖ ᛏᚺᚨᛏ ᛁᛋ ᚾᛟᛏ ᚦᛖ ᚲᛁᚱᚲᛚᛖ ᛒᚢᛏ ᚦᛖ ᛚᛁᚾᛖ?

Экзархис кивнул.

— Если порядок — это структура, то хаос — это то, что её разрушает. Но разве разрушение — это не акт создания?

Чёрный енот посмотрел ввысь.

— Тогда выходит, что мы не враги, а создатели?

Они стояли, глядя друг на друга.

Мир замирал в ожидании их решения.

— ᚦᛖ ᛖᚾᛞ.

И всё исчезло.

Глава 66 - Сломанный стул

Стул сломался.

Педарий посмотрел на него.

— …

Акико Ночисаки подошла ближе.

— Он действительно…

— Да, — кивнул Педарий.

Они молчали.

Зартан Ликридий, руководствуясь научным интересом, аккуратно потрогал остатки стула.

— Это невероятно. Стул, который ещё недавно был целым, теперь… не является таковым.

— Это же просто стул, — сказала Акико.

— Нет, Акико, — медленно покачал головой Педарий. — Это был именно этот стул.

Она замолчала.

Ромочка прошёл мимо, мельком взглянул на обломки и изрёк:

— Исходя из современных тенденций разрушения, мы можем заключить, что функционирование объекта более невозможно в пределах установленных нормативов.

— Ты что-то сказал, но не сказал ничего, — прошипел Педарий, сжимая кулаки.

Ромочка пожал плечами и вышел.

Акико, нахмурившись, присела на корточки.

— Может, его можно починить?

— Нет. Это конец, — Педарий провёл рукой по лбу. — Теперь это просто… доски.

Они снова замолчали.

Всё было как-то неправильно.

— Этот стул… сколько он тут стоял? — пробормотала Акико.

— Долгое время, — вздохнул Зартан.

— Мы ведь сидели на нём. Облокачивались. Доверяли ему.

— Да… — Педарий отвёл взгляд.

Ветер шевельнул занавеску.

Акико резко встала.

— А если… если он не просто так сломался?

Педарий резко обернулся.

— Ты думаешь… его сломали?

Они все переглянулись.

В комнату зашёл Чёрный Енот, посмотрел на них, посмотрел на обломки стула, сел рядом и сказал:

— Всякое бывает.

Тишина.

Где-то вдалеке послышался звук раскрывшейся бездны.

Стул был сломан.

(Конец.)

Глава 67 - 42, Автослон и Ксанталий

I. Космос — это число

Величественная пустота космоса. Чернота, разрываемая лишь огнями далёких звёзд, напоминающих забытые проблески разума.

И среди этой бесконечности парил Ксанталий.

— Число 42, — пробормотал он, глядя в пустоту.

— Ах, 42, — прошелестел голос.

Ксанталий обернулся. Перед ним висел комар.

Но не обычный комар. Это был Философствующий Комар Вселенского Разума.

— Ты знаешь, что 42 — это не просто ответ на все вопросы, но и символ вселенской неопределённости? — спросил комар, держа в лапках крошечный бокал вина.

— Объясни, — устало попросил Ксанталий.

— Представь, что Вселенная — это музыкальная симфония, но каждую ноту исполняют в случайном порядке. Вот что такое 42. Это смысл, который существует, но никто не понимает.

— Но если никто не понимает, то есть ли он вообще?

Комар ухмыльнулся:

— Если никто не видит комара, то существует ли он?

Ксанталий задумался.

— А если никто не слышит комара, он всё равно раздражает?

Комар пожал крошечными плечами.

— Вот и я о том же.

II. Лихорадка Автослона

Тем временем, на борту "Хаотичного Бегемота", гигантского космического корабля Ксанталия, происходило нечто страшное.

Автослон лихорадочно дрожал.

Его металл менял цвет, разливаясь психоделическими узорами. Его хобот извивался, будто в судорогах.

— О, нет… — прошептал Ксанталий, вернувшись на борт. — Началось.

Автослон входил в фазу Безумной Лихорадки.

Когда-то давно его создал Адмирал Дрэкссар, верховный лидер Космических Динозавров. Но теперь его творение выходило из-под контроля.

— Мне нужно обратиться к нему, — решил Ксанталий.

Он подошёл к коммуникатору, нажал кнопку и сказал:

— Адмирал Дрэкссар, это Ксанталий. У нас проблема. Автослон…

Но ответа не последовало.

Только холодный вакуум космоса.

— Дрэкссар! — повторил Ксанталий. — Ты слышишь меня?

Тишина.

— Ты же создал его! Ты ответственен за него!

Молчание.

Ксанталий ударил кулаком по панели.

— Ты бросил нас…

И в этот момент Автослон заулыбался.

Его металлический хобот согнулся в форме улыбки. Глаза загорелись безумием.

— 42, — прошептал он.

Ксанталий сделал шаг назад.

Комар, всё ещё парящий в воздухе, задумчиво цокнул языком.

— Ну, теперь ты понимаешь?

Ксанталий закрыл глаза.

— 42.

Глава 68 - Японский космический ниндзя и кот-армянин с арбузами

Ясухиро Гравицаппа стоял на крыше, его тень отбрасывалась на бледные городские стены, а глаза горели решимостью. Его цель была ясна: Акико Ночисаки. Вампирша скрывалась где-то в этом мегаполисе, и он, последний потомок космических динозавров, был обязан выследить её и… ну, что-то с ней сделать. Пока он не решил, что именно.

Он медленно провёл рукой по рукоятке своих нунчаков, подарок его великого сенсея Ямаоки, чья последняя мудрость перед гибелью гласила:

«Тот, кто владеет нунчаками, владеет судьбой. Но если ты забыл дома гранатомёт — судьба владеет тобой».

К счастью, гранатомёт был при нём.

Но внезапно…

Пространство перед ним затрещало, воздух завибрировал, и в небе появился разлом. Сначала он был размером с кошачью лапку, потом с рикшу, а затем распахнулся, словно портал в другой мир.

Из разлома вылетел человек в коричневом кепаре, окутанный глитч-эффектами. Его контуры дрожали, будто реальность сама не могла решить, как он должен выглядеть.

— "Кушать подано, но никто не пришёл…" — пробормотал незнакомец.

Его лицо исказилось, вытянулось, перекрутилось, и в один миг он… превратился в шарообразного рыжего кота, но всё ещё носил тот самый коричневый кепарь.

Ясухиро медленно выдохнул.

— Нани?!

Кот сел, поправил кепарь и, как ни в чём не бывало, огляделся.

— "Хачапури…" — философски протянул он, будто это слово объясняло всю суть мироздания.

Ясухиро видел многое. Охоту на вампиров. Битвы с межгалактическими мутантами. Даже тот раз, когда его случайно призвали в китайскую кулинарию вместо японского храма. Но вот это…

Он последовал за котом.

Позже, в баре "Синяя Дыня"

Ясухиро и рыжий кот сидели за стойкой. Бармен, мужчина с густыми усами, лениво вытирал стаканы.

— Так, — Ясухиро скрестил руки. — Кто ты, черт возьми?

Кот медленно моргнул.

— Я Ашот. Продавец арбузов. Или был им. Теперь я просто… тут.

— …Арбузов?

— Да, брат.

Ясухиро долго молчал.

— Зачем ты здесь?

— Не знаю. Я просто появляюсь на фоне. У меня нет цели. Я иногда нахожусь в сюжете, а иногда просто прохожу мимо.

Ясухиро наклонился ближе.

— Ты сказал, что перемещаешься между реальностями.

— Ну да. Иногда это кино. Иногда фантастика. Иногда я на секунду оказываюсь в твоей жизни, а потом исчезаю.

— Это… бред.

— А ты — космический динозавр с нунчаками.

— …

— Ну вот.

Бармен хмыкнул и, не поднимая глаз, произнёс:

— А вы слышали анекдот?

Однажды в бар заходят Лавкрафт, Владимир Ленин, Посейдон и Черепаха. Лавкрафт просит виски, Ленин — водку, Посейдон — морской коктейль. Бармен спрашивает черепаху: "А тебе что?" Черепаха медленно поднимает голову и говорит: "Мальчик, я тут с 1896 года, и мне до сих пор не принесли счёт!"

Ясухиро замер. Ашот моргнул. Они переглянулись.

Затем…

— "Хачапури…" — сказал Ашот.

— "Нани…" — выдохнул Ясухиро.

И в этот момент реальность чуть-чуть потрескалась.

Глава 69 - Запретное искушение

Предупреждение! Следующий текст содержит материалы, предназначенные исключительно для лиц старше 18 лет. Если вам нет 18 лет, настоятельно рекомендуем прекратить чтение. Этот контент может содержать сцены, неприемлемые для широкой аудитории. Будьте осторожны!

Темнота окутывала комнату, наполняя воздух напряжением. Акико Ночисаки провела пальцем по краю бокала, её взгляд был направлен на Педария Вона, который, как всегда, сохранял хладнокровие, но чувствовал, как в груди что-то начинает пылать.

— Мы не должны… — прошептал он.

— Но мы уже зашли слишком далеко, — ответила Акико, её голос был мягким, но решительным.

Зартан Ликридий стоял в углу, наблюдая, как раскручивается клубок событий. Его научный интерес побеждал моральные устои.

— Это… неправильно, — пробормотал он.

— Или… абсолютно правильно? — вмешался Стоян Колбасный Богатырь, его голос звучал так, будто он был единственным в комнате, кто знал истину.

И в этот момент…

Внимание! Настоящая сцена содержит элементы, которые могут быть расценены как чрезмерно откровенные. Дальнейшее чтение осуществляется исключительно на ваш страх и риск. Вы уверены, что хотите продолжить?

Педарий вытер ладони платком.

— Я никогда не думал, что это зайдёт так далеко…

— Но ведь ты всегда этого хотел, Педарий, — Акико медленно шагнула к нему.

Дисклеймер: В следующем абзаце могут содержаться материалы, нарушающие нормы общественной морали. Мы оставляем за вами право принять самостоятельное решение о продолжении чтения.

Они посмотрели друг другу в глаза. Их дыхание сбилось.

Предупреждение: этот контент содержит сцены, которые могут вызвать эмоциональные потрясения. Мы не несем ответственности за возможные последствия. Читайте с осторожностью.

Стоян Колбасный Богатырь сделал шаг вперёд, расправляя плечи.

— Так что же нам теперь делать?

Обратите внимание! Сцена, следующая далее, содержит изображения, не рекомендованные к прочтению в общественных местах, а также в присутствии несовершеннолетних.

— Мы должны сделать это.

Пожалуйста, подтвердите, что вам действительно больше 18 лет и что вы сознательно идёте на этот шаг. Это ваш последний шанс отступить.

Педарий вздохнул.

— Хорошо.

Окончательное предупреждение! Дальше — точка невозврата!

И наконец…

— Так вот где был спрятан ключ от библиотеки! — вскрикнул Зартан, вынимая его из кармана.

Акико разочарованно вздохнула, Педарий в бешенстве схватился за голову, а Стоян просто сел на диван и с грустью уставился в потолок.

— Чёрт возьми, Ликридий… — простонал Педарий.

— Что? — искренне удивился Зартан. — Разве не ради этого мы тут собрались?

Тишина.

(Конец главы.)

Глава 70 - Тень Вечности

Ксанталий Хромогност стоял на краю реальности. Перед ним простирался бездонный горизонт, искривлённый, покрытый рябью, будто сама вселенная была водной гладью, и кто-то бросил в неё камень. Ветер шептал об ушедших временах, об утерянных смыслах, о том, что ещё может случиться.

Автор – теперь известный как Билл – сидел рядом, скрестив руки, и смотрел в пустоту. Его лоб был в морщинах.

— Мы зашли слишком далеко, — пробормотал он.

— Это неизбежно, — ответил Ксанталий, скрестив длинные пальцы. — Мы всегда шли не туда, но это был единственно возможный путь.

Вдалеке, на рассыпанном временем поле, собирались все, кто когда-либо существовал.

Ясухиро Гравицаппа затачивал свои нунчаки, вглядываясь в пустоту. Кот Ашот лежал рядом, задумчиво шевеля усами. Педарий Вон что-то ворчал о прошлом, потирая бронекостюм. Акико Ночисаки стояла у границы теней, её вампирские глаза мерцали, ловя проблески умирающего солнца.

Хомяк бегал кругами, размышляя о бессмысленности всего сущего. Вяблик сидел неподвижно, не думая вообще ни о чём. Гоша, таракан возрастом 7698 лет, расчесывал усики и вздыхал.

— Я видел многое, — сказал он. — Но такого бреда ещё не видел.

Издалека донёсся голос Горыныча, он пел что-то старое, забытое.

— Мы вернёмся в пустоту, — шептал Моргвин. Его маска больше не скрывала лица, но никто не мог разглядеть, что под ней.

Нищий, Проповедник и Тиран спорили о природе конца, а Тиран Младший безразлично смотрел вдаль. Пылесос монотонно всасывал пыль прошлого, шепча, что всё возвращается в первозданный хаос.

Святоборозд Одиссеус сжимал ржавый меч, глядя на море возможностей. Стоян Колбасный Богатырь скрестил руки, напоминая всем, что когда-то была великая битва, о которой никто не помнит.

Где-то в углу Аркций Мнемонид тихо шептал заклинания, которые никто не слышал. Зартан Ликридий пытался доказать, что он магистр всех наук, хотя никто не слушал. Гелинор Фракс смотрел на свой кактус, задаваясь вопросом, что делать дальше.

Лабрина Артоксия перелистывала книгу, страницы которой исчезали. Фросс Экзальтор безостановочно жевал зубочистку, а Меланхион Спекторис медленно снимал шляпу из рыбы.

Илария Монокрон наблюдала за всем с грустью, её плащ из кометного света угасал. Кристоф Мерган и Никозий Аканц спорили о смысле времени, а Доктор Генрих Штраус вел расчёты о судьбе вселенной.

Вдалеке Вахрумп пытался вспомнить, что он забыл. Адмирал Дрэкссар Чёрный Лев холодно смотрел в темноту, ожидая своего момента. Доктор Тирекс записывал мысли на умирающую бумагу, а Карл Ракетенштейн тихо запускал модели ракет в небо, наблюдая, как они бесследно исчезают.

Кошка-фокусник Мила вытащила последнего кролика из шляпы. Великий Крендель с горечью отметил, что конец близок. Профессор Макарониум перебирал цифры, которые больше ничего не значили. Бобби Баклажан пытался найти свой утерянный смысл.

Лорд Мёд задумчиво потягивал чай. Человек-Куб стоял неподвижно, наблюдая. Карандаш с лицом оставил последнюю линию. Ромочка сидел молча, словно происходящее его не касалось. Космический слон Лупи задумчиво улыбался.

Большой Фред вытащил карту, которая не вела никуда. Страшный Илон больше не был страшен. Кекс с ножками топтался на месте. Чёрный енот наблюдал за всем безразлично.

Саргалион Экзархис вздохнул, готовясь сказать что-то важное, но его прервали. Голос Баланса наконец-то заговорил:

— И что теперь?

Ксанталий посмотрел на автора.

— Ты ведь знаешь ответ, — сказал он.

Автор закрыл глаза. Где-то в глубине, за пределами слов, где кончаются строки, начиналась новая глава.

Глава 71

Где-то в безграничных пространствах Ведрариума, на руинах древней обсерватории, стояли трое: Ксанталий, Доктор Генрих Штраус и Моргвин Стиллограмм. Ветер гнал пыль по мраморным плитам, сквозь пробоины в стенах проникали мерцающие звезды, а вокруг рассыпались каменные таблички с едва различимыми символами.

Штраус, сжимая в руках потемневший свиток, задумчиво произнес:

— Эти письмена... Они говорят о каком-то "Эксперименте". Словно некий высший разум тестирует границы реальности. Но текст намеренно искажен.

Ксанталий, следя за искрами в небе, добавил:

— Разве мир не всегда был таким? Разве не каждый из нас — часть игры, которая давно вышла из-под контроля?

Моргвин, опираясь на древний меч, нахмурился:

— Глупости. Если бы нами кто-то управлял, неужели бы мы знали об этом? Настоящий контроль незаметен. А если мы его осознаем — значит, его не существует.

Но в этот момент из глубин храма послышался голос. Он не принадлежал никому из них. Это был Голос Баланса, редкий и случайный собеседник, возникающий там, где нарушено равновесие.

— Ваша история имеет две версии. Вы знаете лишь одну. Другая создается прямо сейчас. Кем? Вы можете догадываться. Вопрос в том — готовы ли вы к правде?

На секунду повисло напряженное молчание. Затем пространство содрогнулось, и обсерватория начала растворяться, словно ее никогда не существовало. Герои осознали, что стоят не на руинах, а на белом пустом пространстве. Мир вокруг них рушился, перетекая в нечто другое.

Ксанталий кивнул, задумчиво добавив:

— Иногда мне кажется, что наши слова появляются прежде, чем мы их произносим. Будто они уже кем-то записаны.

— Впрочем, это неважно. — прервал Голос. — Очень скоро всё изменится.

Последнее, что Ксанталий успел сказать, прежде чем их сознания вновь слились с потоком бытия:

— Может быть, не мы пишем эту историю, а она пишет нас?

Глава 72 - Сухарики

В тёмной комнате, освещённой лишь тусклым светом лампы, Ксанталий задумчиво вертел в руках маленький пакет. Он знал, что внутри — не просто закуска. Это было нечто большее. Это был символ. Это был выбор.

— Сухарики, — пробормотал он, ощущая их хруст сквозь тонкую плёнку упаковки.

За столом сидел Хомяк. Он смотрел на Ксанталия с подозрением, его усики нервно подрагивали.

— Ты ведь знаешь, что случилось в прошлый раз, — прошептал он. — После сухариков уже не будет возврата.

— И тем не менее... — Ксанталий медленно порвал упаковку. Воздух наполнился ароматом специй и чего-то непостижимого, почти мистического.

Внезапно дверь распахнулась. В проёме стоял Моргвин Стиллограмм. Он долго смотрел на происходящее, прежде чем заговорить.

— Ты осознаёшь последствия?

Ксанталий молча кивнул. Он взял один сухарик, положил его на язык и закрыл глаза. Мир вокруг содрогнулся. Пространство изгибалось, время трещало по швам. Где-то далеко зазвенели колокола. Хомяк взвизгнул и спрятался за книгами.

— Процесс запущен, — тихо сказал Моргвин.

И в этот момент, где-то в неизведанных пределах вселенной, кто-то сделал то же самое.

Сухарики. Это всегда были сухарики.

Глава 73 - Упавший шкаф

Шкаф упал.

Глава 74

Все началось с того, что Ксанталий исчез. Он стоял посреди пустоты, затем шагнул назад, и в этот момент появился Хомяк. Затем пространство свернулось в точку, и из неё в разные стороны разлетелись части реальности, стремительно собираясь в обратном порядке.

Ксанталий вернулся в комнату, в которой он не бывал. На столе стояла нетронутая чашка чая, которая медленно наполнялась жидкостью. Рядом сидел Ашот, его хвост сжимался обратно, превращая его из кота в человека. Он лениво тянул руку назад, возвращая себе арбуз, который он не покупал.

В этот момент дверь открылась, и в комнату вошёл Вяблик. Точнее, он вышел спиной, его слова затягивались обратно в рот, а улыбка постепенно исчезала, превращаясь в сосредоточенное выражение.

— Не странно ли это? — спросил Ксанталий, чувствуя, как слова застревают в горле прежде, чем прозвучать.

— Да. Но не совсем, — ответил Ашот, пожимая плечами вперёд, а затем убирая этот жест.

— Где мы? — добавил Хомяк, перекатываясь по столу в обратном направлении.

— В нигде, — Вяблик закрыл дверь перед собой и исчез в коридоре, который возникал раньше, чем он в него вошёл.

Внезапно стены начали разрастаться в стороны, разворачиваясь назад, словно кто-то проигрывал их существование в обратном порядке. Стул Ксанталия исчез, и он поднялся с него. Ашот сделал движение назад и снова превратился в кота. Чай влился в чайник. Воздух стал более плотным. Они неслись сквозь потоки времени, зная, что никуда не движутся.

— Это петля? — спросил Хомяк, пока его слова уносились в прошлое.

— Была бы у неё причина — не была бы петля, — сказал Ксанталий, слыша, как его фраза становится первым произнесённым словом в этой комнате.

Все исчезли. И появились снова.

Чашка чая наполнилась.

Глава 75

Поезд мерно раскачивался на стыках рельсов, убаюкивая пассажиров то приглушенным грохотом, то едва слышным посвистом ветра за окнами. Луна мелькала меж черных деревьев, отбрасывая бледные блики на запотевшее стекло. В плацкарте, рядом с Хомяком, Педарием, Акико и Гошей, стоял лёгкий запах чая и дорожной пыли.

Стоян Колбасный Богатырь развалился на боковом месте, подперев голову кулаком, а напротив него Ясухиро Гравицаппа с ленивой ухмылкой что-то рассказывал. Однако время от времени он незаметно бросал взгляды на Акико, намекая, что их разговор не окончен. Акико же, будто не замечая, спокойно пролистывала потрёпанную книгу.

— Да, времена были… — Гоша неспешно жевал кусочек черствого хлеба, словно смакуя не только еду, но и воспоминания. — Однажды, во времена Сосисочных войн, мне пришлось три года притворяться деревянной ложкой. Впрочем, что я рассказываю, вы же сами знаете, как это было.

— Ну конечно, — фыркнул Ясухиро, прикрыв глаза, — я как раз недавно перечитывал твою автобиографию. Столько глубоких философских размышлений о столовых приборах!

Стоян вдруг оживился и, отложив колбасную палку, принялся пространно рассуждать: — Эти войны… Ох, если бы вы знали! Сосиски против сарделек, охотничьи колбаски объявили независимость, а сырокопченые ушли в подполье…

Хомяк задумчиво оглядел своих спутников, словно пытаясь сказать что-то важное. Взгляд его стал грустным.

— Ксанталий изменился, — тихо произнёс он.

Педарий поднял бровь. — В каком смысле? Он же всегда был странным.

Из соседнего купе выглянул Зартан Ликридий, его глаза сверкали жаждой познания.

— Простите, но… о каких изменениях идёт речь? Это может быть невероятное открытие! Какова природа этой трансформации?

Гоша крякнул.

— Когда проживёшь 7698 лет, увидишь, как меняются даже скалы и реки. А что уж говорить о существах столь эфемерных, как мы?

Ясухиро вдруг нахмурился. Стоян продолжал свою абсурдную тираду про сосисочные восстания, но Гравицаппа больше его не слушал.

— Подождите, а… куда мы вообще едем? — произнёс он, откидываясь на спинку.

Повисло молчание.

Акико медленно подняла глаза от книги, оглядывая попутчиков. Её голос прозвучал почти шёпотом:

— И где Ксанталий?

Хомяк вжался в своё сиденье. Он вдруг понял, что с самого начала поездки Ксанталия не было в вагоне.

За окном мелькали пейзажи — знакомые, будто из чьих-то воспоминаний. Леса, руины, города, в которых они уже бывали. Затем сменился день, пришла ночь. Затем осень уступила место зиме, весна — лету. История пролетала за окнами поезда, будто перематываемая плёнка. Конец.

Или новое начало?

Глава 75.5 - Примечания Автора (главы 59-75)

О 59-75 главах, или как история вышла на новый уровень абсурда

Я бы хотел сказать, что с 59 главы события начали обретать логику, но вы ведь уже знаете, что это неправда. В этот период Ксанталий столкнулся с чередой ситуаций, которые даже мне трудно объяснить без глубокой внутренней боли.

Кульминация всего этого безумия наступила в 74-75 главах, когда Ксанталий осознал, что все события последних 30 глав были описаны в книге, которую он сам когда-то написал. Это привело к глубокому экзистенциальному кризису у всех участников истории, включая даже несуществующих друзей Ксанталия. Как результат, мир на мгновение завис в состоянии неопределённости, но затем решил проигнорировать логику и просто продолжить своё существование.

О цикличности и продолжении

Итак, что мы имеем в итоге? Ксанталий всё ещё жив (что само по себе чудо), Хомяк задаёт слишком много вопросов, а Голос Баланса по-прежнему нигде не может найти достойную работу. Что это значит? Очевидно одно: конец этой книги — лишь временная передышка. История продолжится. Причём в более странной, насыщенной и, возможно, даже осмысленной форме (но это не точно).

Как говорится, хаос и порядок — это вечный цикл. И поверьте мне, этот цикл повторится. Только на этот раз — с ещё большей силой.

Готовьтесь. Скоро мы снова войдём в этот водоворот безумия.

Читать продолжение книги