Ксанталий Хромогност. Эгидальная Реинкарнация Космогонического Логоса: Трансцендентная Ипостась Инкарнационного Гносиса...... и так далее... 2!

Глава 0

Яйцо упало. Никто не видел, откуда оно взялось, никто не знал, почему именно в этот момент. Оно просто упало, как падают судьбы, надежды и курс валют. Треснуло, расползлось, вытекло.

Из скорлупы выглянул Голос Баланса. Вздохнул, пробормотал:

— Ну вот, опять.

На столе, как ни в чём не бывало, лежали бутерброды. Они были не просто бутербродами, а метафизическими бутербродами, созданными для великих дел. Они переглянулись (если это вообще возможно для бутербродов) и запели.

— О, мир абсурда, хаос сквозь века…

— Структуры рушатся, но суть всегда пуста…

— Кто автор слов, коль текст нас создал сам?..

Это был гимн постмодерна. Он звучал одновременно и в голове каждого существа, и в забытых уголках вселенной, где кто-то когда-то пытался навести порядок.

А где-то далеко-далеко, за пределами страниц, Ксанталий усмехнулся.

Глава 1 (76) - Ремейк Величия

Утро в Галактическом Периферийном Кластере 749 началось с величайшего события, о котором никто не знал и знать не хотел. Ксанталий Хромогност об этом, разумеется, тоже не знал, но по сценарию должен был задуматься. Однако его внимание привлекал гораздо более важный вопрос: почему кто-то оставил на его пороге сырой блин с надписью "ДОБРО ПОЖАЛОВАТЬ В ПЕРЕЗАГРУЗКУ"?

"Вселенная явно хочет сказать мне что-то важное", — подумал Ксанталий, хотя его мысли снова почему-то шли в третьем лице. Он взял блин, подбросил его в воздух, подул на него, уронил на пол и посмотрел на хомяка, который внезапно оказался рядом.

— Хомяк, что ты здесь делаешь? — спросил он безо всякого удивления.

— Я — элемент, которого не должно было быть в этой сцене, — ответил хомяк, внимательно изучая блин. — Но продюсеры решили добавить меня для фанатов.

Ксанталий кивнул, будто это имело смысл, и вышел из дома, одетый в свою трансцендентную мантию (все ещё грязный халат), только чтобы споткнуться о Гошу.

— О, Гоша, 7698-летний таракан! — воскликнул он. — Ты тоже здесь, потому что создатели решили вбросить любимого персонажа в ремейк?

— Именно! — гордо ответил таракан. — Я и раньше был здесь, но только теперь мне дали реплики!

Ксанталий вздохнул и направился к свалке.

Сцена на свалке (но хуже)

Свалка выглядела точно так же, но теперь казалась дороже, потому что бюджет увеличили. В центре хаоса лежал гигантский сверкающий шар, на котором было написано: "Нажми, чтобы активировать триквел".

— О, блестящая вещь! — воскликнул Ксанталий. — Но, увы, мне надо делать другие дела!

Он кинул шар в коробку с надписью "Фанаты всё равно забудут про это через две сцены".

В этот момент появился Педарий Вон в бронекостюме.

— Ты знаешь, что этот ремейк не имеет смысла? — спросил он.

— О, старый друг! — ответил Ксанталий. — Мы тут строим что-то масштабное, что не нужно, но дорого!

— Что? — переспросил Педарий.

— Именно! — подтвердил Ксанталий.

Из соседней кучи мусора выполз Вяблик, хотя его никто не звал.

— Простите, но я тоже должен быть в этом эпизоде, иначе моя сюжетная линия останется незаконченой! — воскликнул он.

— Ты вообще появлялся в оригинале? — нахмурился хомяк.

— Нет, но в ремейке всем нужны новые персонажи! — объяснил Вяблик, поднимая со свалки непонятный предмет с надписью "Запасной артефакт на случай провала".

Разговор о чайнике (теперь бессмысленный)

— Педарий, как ты относишься к чайникам? — вдруг спросил Ксанталий, как будто сам был удивлён этому вопросу.

— Мы уже проходили это в первой главе, — устало ответил Педарий.

— Да, но теперь эта сцена важнее, потому что фанаты её любят, — пояснил хомяк.

— Хорошо, тогда... эээ... чайники кипят, и это как метафора чего-то, да? — неуверенно предположил Педарий.

— Именно! — с восторгом подтвердил Гоша. — Всё в этом мире подчиняется принципу чайника, но ты поймёшь это только в спин-оффе!

Абсурдный финал

В этот момент небо разорвалось, и оттуда выглянуло гигантское лицо Ашота.

— Ксанталий! Ты должен спасти вселенную! — прокричал он.

Ксанталий задумался, затем посмотрел на холодный чай, потом на Гошу, потом на хомяка.

— Не сегодня, — сказал он, взял кусок бетона с надписью "Момент, который никто не запомнит", и ушёл.

Все посмотрели друг на друга.

— Это всё? — спросил Педарий.

— Думаю, да, — ответил хомяк.

— Ладно, — пожал плечами Гоша. — Ждём следующий ремейк.

(Занавес.)

Глава 2 (77) - Пылесос Апокалипсиса

Когда утро в очередной раз наступило вопреки здравому смыслу, Ксанталий осознал, что его пылесос больше не работает. Вернее, он работал слишком хорошо.

В течение последних пятнадцати минут агрегат с неестественным рёвом всосал в себя всех друзей Ксанталия: сначала Хомяка (он пытался спрятаться за чайником, но тщетно), потом Гошу (который, успев крикнуть «Я знал, что этим всё закончится!», исчез в вихре пыли), затем Педария Вона (тот уже давно не проявлял признаков жизни, так что это было скорее актом милосердия). Последним исчез Автор, громко заявляя: "Этот сюжет меня больше не устраивает!"

Пылесос замер. В доме повисла гробовая тишина.

— Ну вот, — вздохнул Ксанталий. — Опять.

Теперь ему требовалась помощь. И он знал, к кому обратиться.

Моргвин Стиллограмм не был рад его видеть.

— Нет, — сразу сказал он.

— Но я ещё ничего не спросил! — возмутился Ксанталий.

— Я уже чувствую, что это будет какая-то безумная просьба, — Моргвин нервно дёрнул плечом, его маска слегка изменила форму, будто пытаясь выразить отвращение.

— Друзей засосало в пылесос. Нужно их достать.

— Нет.

— Понимаешь, это как в тот раз, когда мы играли в гольф на вершине ледяного вулкана, и ты случайно вызвал армию космических динозавров! — Ксанталий всплеснул руками.

— Это никогда не происходило.

— Конечно, происходило! А потом я нашёл говорящую тень, и она рассказала мне секрет истинной формы вселенной, который оказался рецептом борща. Тогда Гоша взял этот рецепт, отправился в прошлое и основал империю супов, которая в конечном итоге привела к тому, что мы оказались в тюрьме на планете Вонг-Кей!

— Ни слова из этого не имеет смысла! — Моргвин сжал голову руками.

— Не перебивай, я ещё не дошёл до главного! После этого ты сразился с двойником, который был тобой, но без шляпы, а потом оказалось, что Хомяк всё это время был директором межгалактического банка и финансировал операцию по добыче антиматерии из радиоактивных кузнечиков…

— НЕТ! ХВАТИТ!! — Моргвин рухнул на пол, корчась в агонии. — ЭТО НЕПРАВДА! ЭТО ЛОЖЬ! НЕБЕСА, ЗАБЕРИТЕ МЕНЯ ОТСЮДА!

И небеса, кажется, услышали.

Разверзлись вихри, пространство содрогнулось, и из ничего появился Саргалион. Он вгляделся в сцену с вечной тоской человека, который уже видел всё это раньше.

— Опять ты, Ксанталий, — устало выдохнул он.

— Я знал, что ты придёшь! — Ксанталий расплылся в радостной улыбке. — Раз уж ты здесь, ты можешь починить мой пылесос?

Саргалион посмотрел на него, затем на Моргвина, который корчился в агонии, затем снова на Ксанталия. После этого он взял его за шиворот и, не говоря больше ни слова, унес в неизвестность.

Пылесос вдруг издал меланхоличный вздох и затих.

Глава 3 (78) - Худший День Педария

Педарий Вон всегда знал, что утро – это предвестник катастрофы. Сегодняшний день не был исключением.

Он мчался на своём потрёпанном бронеавтомобиле по извилистой дороге, думая о чём-то крайне важном, вроде структуры синтаксиса в старых забытых диалектах, как вдруг...

БУМ!

Что-то огромное, покрытое чешуёй, врезалось в его капот. Машина застонала и заглохла.

– Ой, – слабо произнёс Педарий.

– ОЙ, – гораздо громче произнёс сбитый Горыныч, потирая одну из своих трёх голов.

– Вы в порядке? – Педарий выбрался наружу.

– Нет, – огрызнулась средняя голова.

– Вообще-то да, – возразила правая.

– Мне больно, – констатировала левая.

Разрешать этот спор они отправились в больницу.

Доктор Генрих Штраус внимательно осмотрел Горыныча, озадаченно кивнул и начал:

– Зелёные, как известно, представляют собой метафизический каркас бытия. Их структура непостоянна, но именно она формирует поток первозданного восприятия. Если мы обратимся к гипотетической модели трёхчастного осознания, то можно выделить...

Горыныч закатил глаза (всего шесть штук) и застонал.

Штраус продолжал:

– ...постнеклассическая концепция опровергает изначальное представление о...

Из соседней палаты раздался мощный возглас:

– О НЕБО, СКОРЕЕ ВСТАНУ Я, ДА ДЕРЗНУ, ДА ВОЗДАМ СУД ПРАВЕДНЫЙ!

Святоборозд Одиссеус. Он был здесь.

В палате воцарилась тишина. Педарий попятился, а Штраус, будто ничего не произошло, спокойно вышел.

За дверью раздались крики скандала. Педарий бросил осторожный взгляд в сторону выхода.

– Ну, я пойду… – начал он.

Горыныч обвил его хвостом и процедил:

– Ты меня... не бросишь...

– Почему? – вздохнул Педарий.

– Потому что УРГХ ПРАХА ПФХГГХ, – глубокомысленно ответила левая голова.

И тут началась полнейшая неразбериха.

С потолка рухнул пианино, но никто его не задел. Медсестра превратилась в водоросль, а санитар стал говорить на забытом наречии архаичных котов. Святоборозд Одиссеус вышел из палаты, торжественно покачав головой, а затем... ушёл в стену.

Тут-то стена и обрушилась. Из облака пыли выполз хомяк.

– Погодите-ка, – нахмурился Педарий. – Это была СТЕНА?

Хомяк молчал.

Педарий поправил несуществующие очки и, сложив руки за спиной, сделал вид, что глубоко разочарован.

– Фильм получился тупым. Мне ничего не понравилось. Только авария была неплохой.

– АВАРИЯ БЫЛА НАСТОЯЩЕЙ! – взвыл Горыныч и разрыдался.

Пришла Акико, погладила его по шее и начала его утешать. Педарий фыркнул, отвернулся и театрально взмахнул рукой.

И тут появился Ксанталий.

– Хотите сырный хотдог? – спросил он, словно всё было в полном порядке.

– Постойте, – неожиданно сказал пес, которого здесь никогда не было. – Почему хотдог сырный?

Тут автор не выдержал.

– Я ЭТОГО НЕ ПИСАЛ! – закричал он, и текст задрожал, испещряясь непонятными символами: %@&^$#@^#@%

Пауза.

На экране появился текст:

"Во всей этой анархии виноват Чарли – внук моего троюродного шурина по материнской линии брата моей сводной тётушки Глафиры. Компьютер теперь будет жесточайше запаролен."

Зловещий смех раздался из темноты.

Тиран-младший ухмыльнулся:

– Ни один пароль не устоит перед моим тоталитарным нравом и хакерским талантом!

И на этом глава оборвалась.

Глава 4 (79) - Лобстер, который знал всё, но не говорил ничего

В бескрайнем пространстве, где вселенная ещё не определилась, хочет ли она быть серьёзной или шуткой, среди хаоса и вспышек сверхновых, вдруг появился он — самый смешной лобстер в мире. Его панцирь сиял оттенками космических бездн, клешни поблёскивали загадочной мудростью, а усики вздрагивали в ритме неизвестных вселенных.

Именно в этот момент по странному стечению обстоятельств (которое никто не пытался объяснить) рядом оказался Ксанталий Хромогност. Он посмотрел на лобстера, лобстер посмотрел на него. Между ними произошло молчаливое столкновение интеллектов. Ксанталий собрался с мыслями и, наконец, спросил:

— Ты кто?

Лобстер не ответил. Он лишь щёлкнул клешнёй один раз.

— Ясно, — кивнул Ксанталий. — Но зачем ты здесь?

Лобстер поднял усики вверх, затем опустил их вниз. Его клешни снова щёлкнули, на этот раз дважды.

— О… Значит, это судьба? Или это ловушка? Или это третье, о чём я не подумал?

Лобстер никак не обозначил свой ответ, но его взгляд стал ещё более загадочным. Это слегка раздражало Ксанталия.

— Слушай, я видел много странного. Космических динозавров, говорящих чайников, безумного таракана… но ты — ты просто за гранью понимания.

Лобстер сделал три коротких щелчка.

— Ты согласен или опровергаешь? — насторожился Ксанталий.

Лобстер снова ничего не ответил.

В этот момент из-за угла (хотя в этом месте не было углов) появился Педарий Вон. Он увидел сцену, замер и прищурился:

— Так, это что за цирк?

Лобстер щёлкнул клешнёй ровно пять раз. Педарий испуганно попятился.

— Не нравится мне этот ваш код, — пробормотал он. — Этот лобстер явно что-то знает.

— Он знает всё, но не говорит ничего, — торжественно объявил Ксанталий.

Лобстер снова поднял усики. Это было согласие? Или насмешка? Никто так и не понял.

Но в тот момент произошло нечто странное. Пространство задрожало, словно реальность пыталась сделать глубокий вдох. И лобстер…

Он…

Он…

Исчез. Просто растворился, будто его никогда и не было.

Ксанталий посмотрел на Педария. Педарий посмотрел на Ксанталия.

— Это был знак? — спросил Педарий.

— Не знаю, но мне хочется макаронов с сыром, — пожал плечами Ксанталий.

— А мне теперь лобстера, — мрачно пробормотал Педарий.

Они постояли ещё немного, размышляя над смыслом произошедшего. А где-то, в другом конце вселенной, в глубинах непознанного, лобстер снова щёлкнул клешнёй. Последний раз.

Но что он хотел этим сказать? Никто никогда не узнает.

Глава 5 (80) - Всё снова идёт не по плану, но это никого не удивляет

Часть 1: Гольф, хомяк и новый уровень мастерства

Ксанталий замахнулся клюшкой и с чувством, вложенным в каждое движение, отправил хомяка в полёт. Компаньон №72 взмыл ввысь, кувыркаясь и визжа от восторга (или страха, кто разберёт?). Однако его триумфальный полёт внезапно прервался — он смачно врезался в реактивный ранец, который, как выяснилось, просто валялся на облаке.

Хомяк замер в воздухе. Да-да, именно замер, нарушая все известные и неизвестные законы физики. Он взял ранец, надел его и, к удивлению всех (то есть Ксанталия), научился летать. Вернувшись на землю, он торжественно объявил:

— Летать — это весело!

Ксанталий одобрительно кивнул и философски заметил:

— Теперь мы станем лучшими в гольфе.

Автослон, наблюдавший за всем этим, лишь улыбнулся, подтверждая правоту Ксанталия.

Часть 2: Моргвин и его поэтические страдания

В башне, где всегда шёл дождь и мерцала гроза, Моргвин Стиллограмм, окутанный мраком, задумчиво читал поэму:

"Shall I compare thee to a summer’s day? Thou art more lovely and more temperate..."

Он вздохнул. Брошенность. Одиночество. Всё это резонировало в его душе. И он снова заговорил:

— Быть или не быть?.. Хотя какая разница…

Он взмахнул рукой, отпил из чаши чёрного кофе и продолжил размышления. Был ли смысл в миссии Саргалиона? Но не успел он додумать эту мысль, как текст резко сменился.

Часть 3: Сквидвард и человеческая эволюция (Научная статья)

Влияние Сквидварда на антропогенез: историко-философский анализ

Автор: [Фамилия стерта временем]

Аннотация: В данной статье исследуется влияние Сквидварда Тентаклса на развитие человечества, его роль в философии XX века и скрытые отсылки на лавкрафтианский культ Ктулху.

1. Введение

Губка Боб и Сквидвард представляют собой архетипическую пару, отражающую вечную борьбу между хаосом и порядком. В трудах Камю («Миф о Сизифе») можно увидеть аналогии: Сквидвард — обречённый философ, находящийся в абсурдном мире. Беккет в «В ожидании Годо» также воплощает этот конфликт.

2. Ктулху и Сквидвард: параллели

Сравнение изображений Сквидварда с каноническим образом Ктулху указывает на возможное влияние мифов Лавкрафта на анимацию XXI века. В работе Лавкрафта «Зов Ктулху» говорится: «В его доме в Р’льех Ктулху ждёт, пока звёзды встанут на место». Возможно, Сквидвард тоже лишь ждёт…

3. Социальный аспект: почему мистер Крабс не платит ему нормально?

Как заметил Фуко, власть строится на иерархиях. Мистер Крабс использует Сквидварда как жертву корпоративного давления. Этот феномен можно проследить в работах Маркузе и Адорно.

Заключение

Сквидвард — это зеркало общества. Но что мы видим в этом отражении?

Часть 4: Голос Баланса сдаёт свои полномочия

Голос Баланса ходил по миру и взывал:

— УРАВНОВЕСЬТЕСЬ! БУДЬТЕ СТАБИЛЬНЫМИ!

Но никто не слушал. Тогда он решил сменить работу и разместил объявление на Авито:

Ищу работу

Опыт: несколько тысяч лет

Навыки: балансирую всё, но это никому не нужно

О себе: Ответственный, терпеливый, умею исчезать

Он грустно посмотрел на экран. Никто не откликался…

Часть 5: Ясухиро Гравицаппа и его внезапные приключения

Ясухиро Гравицаппа стоял на Сатурне.

— 何ですか?! — воскликнул он, хотя это было совершенно неуместно.

Как он тут оказался? Неважно. Главное, что в следующую секунду его сбил межпланетный автобус.

Конец главы. Продолжение следует (или нет?)

Глава 5.5 (80.5) - Примечания Автора (главы 76-80)

Пылесос, поглотивший больше, чем должен был.

— Это был момент, когда Пылесос окончательно вышел из-под контроля, пожирая друзей Ксанталия. Конечно, это не просто случайность, а метафора бездны, которая затягивает всех, кто долго задерживается в хаосе. Но разве это кого-то волнует?

Моргвин Стиллограмм — антагонист, который слишком много думает.

— Попытки Моргвина найти смысл в действиях Ксанталия терпят крах, потому что Ксанталий сам не слишком задумывается о том, что делает. Это прекрасная иллюстрация того, что пытаться структурировать хаос — значит проиграть.

Ксанталий рассказывает «правду».

— Это, безусловно, одна из ключевых сцен всей книги. Главный герой пересказывает события, но делает это так, что от первоначального смысла ничего не остаётся. Это не просто абсурд — это способ переосмысления памяти, ведь каждый вспоминает прошлое так, как ему удобно.

Саргалион появляется, когда его не звали.

— Он смотрит на всё это и молчит, потому что даже ему нечего сказать. Это важный момент.

Доктор Генрих Штраус и искусство говорить ни о чём.

— Глава, в которой персонаж, казалось бы, должен спасать жизнь, но вместо этого читает лекцию о «зелёных». Это бесполезно, но глубоко символично.

Крик богатыря разрывает тишину.

— Святоборозд Одиссеус наполняет сцену героизмом, но все просто замирают, потому что никто не понимает, зачем он это сделал. В этот момент читатель впервые ощущает, что даже хаос может удивляться сам себе.

Стена, которая оказалась хомяком.

— Мы подходим к кульминации всей линии с Педарием Воном. Разрушенная стена оказывается живой, что в очередной раз доказывает: ничего в этой истории не остаётся просто так. Всё что угодно может оказаться кем угодно.

Фильм, который не понравился режиссёру.

— Ключевая метафора: даже внутри вселенной Ксанталия есть персонажи, которым не нравится происходящее. Ирония в том, что режиссёр сам в этом участвовал.

Смешной лобстер вступает в игру.

— Один из величайших персонажей истории. Лобстер, который отвечает на вопросы клешнями. Это пик диалога в мире, где слова уже давно потеряли свою ценность.

Гольф с хомяком и философия победы.

— Ксанталий осознаёт, что с реактивным ранцем игра станет проще, но не задаётся вопросом, зачем вообще играть. Игра ради игры — вот истинный смысл всего.

Моргвин читает Шекспира в грозу.

— Одна из самых мрачных сцен. Он мог бы что-то сделать, но вместо этого выбирает поэзию. Это его судьба.

Научная статья о Сквидварде.

— Никто не ожидал, что Ксанталийская вселенная пойдёт в этом направлении, но вот мы здесь. Сквидвард как часть эволюции человека — тема, о которой стоит задуматься.

Голос Баланса хочет в отпуск.

— Даже фундаментальные силы мироздания устают. Это многое говорит о состоянии Вселенной.

Ясухиро Гравицаппа и философия Сатурна.

— Иногда вопросы не требуют ответов. Иногда Сатурн — это просто Сатурн.

Автобус сбивает последнюю надежду на смысл.

— Завершающий аккорд этой сюжетной арки: когда кажется, что уже ничего не может произойти, в кадре появляется автобус.

Финальная сцена, которая не финальная.

— Всё заканчивается, но на самом деле нет. История лишь делает паузу, ведь цикл повторится, и он будет ещё масштабнее, чем прежде. Это неизбежно. Как Пылесос.

Заключение Автора

Итак, первая книга уже позади. Как и начало второй книги. Что мы поняли? Практически ничего. Но, возможно, в этом и был смысл. Как и в любом хорошем путешествии, важен не конечный пункт, а сам путь.

А путь Ксанталия только начинается...

Глава 6 (81) - Завтра не наступит никогда

(Это утверждение ложно, но в то же время бесконечно истинно. В некотором смысле, оно похоже на заведомо несостоятельную гипотезу Льюиса Кэрролла о возможностях шести невозможных вещей до завтрака, если только завтрак действительно существует, а не является квантовым фантомом в структуре повествования. Но, конечно, мы отвлеклись.)

Точка сингулярности сознания

Xantalios Chromognost стоял посреди своего дома. Или это было не его жилище? Возможно, это была комната, заполненная пустотой, геометрической, но не евклидовой, имеющей объем, но лишённой координатной привязки к чему-либо реальному. Впрочем, если рассматривать её с точки зрения квантовой феноменологии...

(Здесь автор делает длинное отступление о когнитивной диссонансности восприятия несуществующих пространств и упоминает малоизвестную статью о саморазрушающихся структурах реальности в контексте "Экспериментов Лэйн", но мы это опустим, потому что кто вообще читает такие вещи? Хотя это важная деталь, но... нет, забудьте.)

— Я потерял день, но приобрел ночь, — сказал Xantalios самому себе.

Собственно, он говорил это уже третий раз за последние пять минут. Или за последнюю вечность? Если временные оси переплетаются, возможно, его слова — лишь реверберация смысла, распространяющаяся в многомерном гиперпространстве.

Флэшбек, которого не могло быть

В школе никто не знал, что Xantalios учился там.

Он просто присутствовал. Иногда он сидел за партой. Иногда он был между кадрами. Иногда его существование проецировалось через чужие воспоминания, словно он — ошибка рендеринга в самом коде реальности.

(Что, если воспоминания — это не просто ментальные образы, а зеркальные копии непроизведённых событий? Что, если вся история человечества — это сумма выдуманных вещей, которые никогда не происходили, но о которых мы все уверены? Возможно, именно это и делает Xantalios'а аномалией — он помнит то, чего никогда не было. Но здесь автор вновь отклоняется в сторону рассуждений о гештальт-психологии и японских концепциях нигё дзёрури, которые не имеют прямого отношения к сюжету, но придают тексту ложную интеллектуальную значимость.)

— Что ты делаешь? — спросила одноклассница, чьё имя давно стёрлось из истории, но голос всё ещё резонировал в его ушах.

— Я наблюдаю за тем, как реальность не обращает на меня внимания, — ответил он.

— Странный ты.

— Знаю.

(Здесь автор делает отступление, объясняя, что странность — это всего лишь функция восприятия, обусловленная недостатком данных о субъекте. Как сказал бы Гибсон, "киберпространство" не более реально, чем любой другой конструкт в сознании индивида, но Xantalios не жил в киберпространстве — он существовал в просветах между событиями.)

Возвращение в несуществующее настоящее

Солнце зависло в точке замерзшего времени.

Xantalios смотрел на часы. Они показывали 03:14, но секунды не двигались.

— Что это за время? — спросил Педарий Вон, материализовавшийся в комнате без предупреждения.

— Время, которое никогда не наступит, — ответил Xantalios, не глядя.

(Важно отметить, что здесь автор использует концепцию "закрытой временной петли", но она не имеет отношения к сюжету. Впрочем, как и сам сюжет.)

— Ты опять в своих философиях?

— Нет. Я просто забыл, что прошлое случилось.

— Так это не важно.

— Я знаю.

Педарий задумался. Или, возможно, он не задумался, а просто завис, как плохая симуляция.

— Хочешь чаю? — спросил Xantalios.

— Ты знаешь, что это изменит?

— Ничего.

Они пили чай, которого не существовало, в пространстве, которое было лишь иллюзией. Завтра не наступит. Но, возможно, это и не так важно.

Глава 7 (82) - Отсутствие

(Всё, что написано ниже, не несёт никакого смысла. Но в этом ли суть? Или смысл всегда был побочным эффектом человеческого восприятия, наложенным на хаос? Когда Борхес писал о библиотеке Вавилона, он понимал, что информация — это лишь случайные вариации структуры, а не её суть. Так и этот мир — он соткан не из причин и следствий, а из орнаментов, беспорядочно разбросанных по ткани повествования. Но мы всё же попробуем его описать.)

Фрагмент первый. Город, которого не было

Жители Сталдарии каждое утро выходили на улицы, освещённые тёмным светом. Фонари светили не вовне, а внутрь себя, будто пытаясь спрятать собственное существование. В переулках, затянутых вуалью непрерывного шёпота, можно было услышать, как ветер шелестит именами тех, кто никогда здесь не рождался.

(Здесь следует вспомнить работу Тихо Браге "De Nova Stella", в которой астроном ещё в XVI веке предположил, что свет может быть не явлением, а сознательной сущностью, которая выбирает, что именно должно быть видно. Впрочем, такие предположения сегодня, конечно, звучат наивно, но если учесть принцип неопределённости Гейзенберга… хотя зачем мы вообще об этом говорим? Вернёмся к городу.)

Дома были выстроены в последовательности, напоминающей матрицу латинского квадрата: ни одно здание не повторяло структуру другого, но каждый житель мог поклясться, что жил в точности в таком же доме всю свою жизнь. Время в Сталдарии текло асинхронно: пока на одной улице ещё был рассвет, на соседней уже наступила полночь.

Никто не знал, кто управляет этим механизмом.

(А может, никто и не управляет?)

Фрагмент второй. Холмы, которых никто не видел

Есть ли что-то реальнее, чем пространство между? Лес Тиртиана был полон деревьев, но никто не мог их сосчитать. Их корни уходили в прошлое, ветви простирались в будущее, а стволы колебались между альтернативными вероятностями, как-то раз запутавшись настолько, что один дуб оказался младше собственного семени.

(Как писал Гастон Башляр: "Ветви — это не просто расширения ствола, а независимые сущности, существующие в собственных временных измерениях". Конечно, эта фраза вырвана из контекста, но, если подумать, не вся ли наша жизнь представляет собой череду вырванных из контекста фрагментов? И если это так, то какой смысл искать смысл?)

В Тиртиане нельзя было потеряться, но можно было забыть, что когда-либо был найден.

(Что, впрочем, одно и то же.)

Фрагмент третий. Озеро, которое никого не отражало

Воды Вараанского озера были настолько прозрачны, что в них не отражалось ничего. Кто смотрел в его гладь, тот не видел ни себя, ни небо. Только пустоту.

(Гипотетически, если бы оно было бесконечно глубоким, то могло бы отразить саму бесконечность. Но здесь встаёт проблема с восприятием: если объект становится бесконечно малым или бесконечно большим, то его нельзя отличить от ничего. В этом контексте феномен Вараанского озера можно объяснить через теорию спонтанного симметричного разрушения, хотя… давайте всё же вернёмся к повествованию.)

Моргвин Стиллограмм. Замок, шторм, эджовая грусть

Где-то далеко от всех этих несвязанных фрагментов, в замке, который никто не видел, кроме тех, кому не следовало его видеть, сидел Моргвин Стиллограмм.

Огонь в камине разгорался ярче, чем его воспоминания, и гром снаружи сливался с угрожающими аккордами Ханса Циммера.

Он взял в руки одну из фотографий. На ней был Xantalios Chromognost — абсурдный, нелепый, вызывающий в нём бесконечное раздражение и непостижимую меланхолию.

Фотография шипела, когда пламя начало поглощать её контуры.

Моргвин вздохнул.

(Что есть ностальгия, если не желание вернуться в момент, который никогда не существовал? В некотором смысле, он сжигал не воспоминание, а саму возможность его сохранения.)

И тут его сознание наполнили флэшбеки.

Флэшбек первый. Незабываемая встреча (но лучше бы он её забыл)

— Ты похож на пародию на злодея, — сказал Xantalios, появляясь из ниоткуда.

— А ты похож на ошибку вселенной, — ответил Моргвин, пытаясь выглядеть угрожающе.

— Знаешь, в Японии есть слово "муген", означающее "бесконечность", но если записать его другими иероглифами, оно может означать "иллюзию". Интересно, да?

— Нет.

(Этот диалог не привёл ни к чему, но Моргвин до сих пор не может перестать думать о нём.)

Флэшбек второй. Битва, которая должна была быть эпичной, но оказалась абсурдной

Они сражались среди разрушающихся реалий. Каждый удар Моргвина сопровождался взрывами пафоса, каждое уклонение Xantalios’а выглядело нарочито небрежным.

— Ты ведь даже не стараешься! — кричал Моргвин.

— А зачем? Если всё это всего лишь мираж…

(С этого момента Моргвин начал ненавидеть его по-настоящему.)

Флэшбек третий. Совместное чаепитие (зачем это вообще было?)

— Ты когда-нибудь думал, что вся наша вражда — это всего лишь пустая формальность? — спросил Xantalios, наливая чай.

— Нет.

— Ну а стоило бы.

(Моргвин выбросил эту чашку чая в окно, но вкус до сих пор помнил.)

Настоящее. Пламя пожирает прошлое

Моргвин смотрел, как исчезает последняя фотография. В этот момент шторм за окном утих, оставляя лишь тишину.

Он вздохнул.

Завтра не наступит.

Но это уже не имело значения.

Глава 8 (83) - Обратное Пробуждение Гносиса в Метафизическом Деконструктивизме Космической Энтропии

(Вопрос существования — это лишь флуктуация восприятия, обусловленная континуальностью непознаваемого. Но кто сказал, что эта флуктуация должна быть последовательной? В сущности, любое повествование есть мираж, создаваемый линейностью мышления, и разорванность нарратива является единственно возможной формой правды. Но достаточно ли правды в том, чтобы она считалась истиной? Или же любая истина — это всего лишь аномалия в симметрии реальности? Ксанталий знал ответ, но предпочитал его забыть.)

I. Парадоксальное пробуждение как артефакт интерференции онтологических конструктов

Ксанталий проснулся в своём отсутствии. То есть, он проснулся в том, чего не было. Но если что-то осознаёт, что его нет, разве это не доказывает, что оно есть?

— "Значит ли это, что я есть?" — спросил он у стен, которые в этот момент колебались в форме фрактальных узоров, образующих на мгновение лицо Моргвина, прежде чем снова стать стенами.

Стены не ответили, но и не отрицали.

(Декарт говорил: "Cogito, ergo sum". Но если мысль может порождать существование, то означает ли это, что любой вымысел реален? И если всё, что осмысляется, обретает бытие, то не становится ли сама реальность вымышленной? Ксанталий знал, что ответ не имеет значения. И всё же он спросил.)

— "Стены, вы думаете?"

Стены промолчали.

(Это было весьма подозрительно.)

II. Диалог, который ничего не изменил

Где-то в несуществующем коридоре (а может, и в совершенно другом месте) Ксанталий встретил кого-то, кто утверждал, что его не существует.

— "Я—" — начал Ксанталий.

— "Ты не существуешь," — ответил незнакомец, чьё лицо было одновременно лицом каждого человека, которого Ксанталий когда-либо встречал, и никого из них.

— "Но если я не существую, то кому ты это говоришь?"

— "Я просто повторяю слова, которые уже были сказаны."

— "Значит, кто-то их сказал впервые?"

— "Кто-то их скажет впервые завтра."

— "Но завтра не наступит."

— "Именно."

(Этот разговор не привёл ни к чему. Но разве разговоры когда-либо приводят к чему-то?)

III. Упущенный фрагмент повествования, заменённый бессмысленным событием

На этом месте повествователь (Ксанталий, разумеется) решил вставить сцену, которая, вероятно, должна была быть важной, но в процессе написания он понял, что она бессмысленна. Поэтому он заменил её случайным событием.

Ксанталий обнаружил, что стоит в комнате, заполненной сломанными часами.

Часы тикали, но их стрелки не двигались.

Часы не тикали, но их стрелки двигались.

Некоторые из них показывали прошлое. Некоторые показывали будущее. Одни показывали неправильное время. Другие показывали время, которое ещё не было изобретено.

(И всё же, был ли смысл в том, чтобы определять время? Разве время не просто инструмент для контроля? Возможно, именно поэтому оно ломается в этой главе. Возможно, это просто сюжетный ход. Возможно, это всего лишь ошибка в логике. Но есть ли вообще логика в этом мире? Ксанталий не знал, но решил, что это неважно.)

IV. Воспоминание о том, что не было воспомнено

Внезапно Ксанталий вспомнил диалог, который, вероятно, не имел смысла.

— "Ты слишком много говоришь," — сказал кто-то, возможно, Моргвин.

— "И ты слишком много слушаешь," — ответил Ксанталий.

— "Это не имеет смысла."

— "Возможно, но разве смысл когда-либо имел значение?"

(На этом месте повествователь почувствовал необходимость сделать паузу, но не сделал её.)

V. Кульминация, которая не кульминировала

Ксанталий стоял перед бездной. Бездна смотрела в него.

Он сделал шаг вперёд.

Он сделал шаг назад.

Он сделал шаг в сторону.

(Где-то в этот момент повествователь осознал, что шаги в подобных сценах не несут никакого смысла, но решил оставить их в тексте, потому что так делают в других книгах.)

— "Я принимаю свою судьбу!" — воскликнул Ксанталий.

— "Но судьба тебя не принимает," — ответил голос из бездны.

(Что-то в этом было крайне неудобным.)

VI. Конец, который не закончился

Повествование внезапно оборвалось.

(Но не потому, что что-то было завершено. А потому, что Ксанталий, вероятно, просто устал писать.)

Глава 9 (84) - 7699-й день рождения Гоши

Праздник шёл полным ходом. В воздухе витали запахи ванильных свечей: они смешивались с ароматом карамельных пряников и горячего яблочного сидра. Гирлянды свисали с потолка, мерцая тёплым золотым светом. Люстра, украшенная сверкающими кристаллами, покачивалась от лёгкого сквозняка, отбрасывая по стенам призрачные блики. В доме было уютно, как в детских воспоминаниях, где всё кажется правильным, но каким-то неестественно совершенным.

Ксанталий сидел в центре праздничного стола, окружённый друзьями. Здесь были все: Хомяк, сверкавший своей крошечной серебряной медалькой за заслуги в кинематографе, Змей Горыныч, пытавшийся зажечь свечи на торте без того, чтобы предательски спалить шторы, Святоборозд Одиссеус, с достоинством великого воина поднявший бокал за здоровье именинника, Стоян Колбасный Богатырь, гордо преподнёсший гигантскую ветчину, начертав на ней заветное «7699» горчицей;

Пылесос – кристально чистый, натёртый до зеркального блеска, стоял рядом с праздничным столом, словно исполняя роль церемониального гостя. Он тихонько урчал, словно напевая себе под нос мотив какой-то древней и забытой мелодии;

Нищий с довольным видом тянулся к столу, но его рука неизменно проходила сквозь еду – такова была его судьба, вечное стремление к насыщению, которого он никогда не достигнет;

Проповедник, увешанный цепями, тихо обсуждал с Тираном философию власти, пока Тиран младший, крутив в руках золотую вилку, прислушивался к их беседе, будто старался впитать в себя суть величия и неизбежного падения;

Зартан Ликридий жонглировал бокалами с вином, притворяясь магистром всех наук, пока Ламбрина Ортоксия, скрестив руки, читала книгу «Как быть более загадочным» и периодически делала загадочные замечания, смысл которых не понимала даже она сама;

Педарий Вон был облачён в свой вечный бронекостюм и, постукивая металлическими пальцами по столу, ворчал о том, как в его молодости дни рождения праздновались иначе, хотя никто не мог вспомнить, когда же у него была молодость;

Акико Ночисаки записывала всё происходящее в крошечный блокнот, водя карандашом с такой скоростью, что её движения превращались в ритмичный танец;

Аркций Мнемонид мерцал в полумраке, его зеркальная ткань отражала огоньки свечей, создавая впечатление, будто вокруг него непрерывно вспыхивали и исчезали звёзды;

Гелинор Фракс, с татуировкой чайника на лбу, сидел в углу, аккуратно держа на руках кактус, который, казалось, слушал разговоры гостей не менее внимательно, чем сам Фракс;

Фросс Экзальтор, покрытый светящимся мхом, задумчиво жевал зубочистку, излучая странное свечение, которое, возможно, было то ли магическим, то ли просто радиоактивным;

Кристоф Мерган мирно спал, громко похрапывая в ритме вальса, но никто не пытался его разбудить – в этом вечном храпе была своя гармония;

Илария Монокрон, облачённая в плащ из кометного света, время от времени моргала – но её глаза мигали не одновременно, создавая ощущение, будто она существует в двух временных линиях сразу;

Никозиц Аканц, балансируя сразу с шестью раскрытыми зонтиками, пытался объяснить кому-то важность защиты от невидимого дождя, который, по его словам, вот-вот начнётся;

Доктор Генрих Штраус сидел с ледяным выражением лица, изучая пространство вокруг себя, словно анализируя траектории движения всех гостей, предсказывая вероятные сценарии их взаимодействий;

Ашот, с привычной небрежностью закинув ногу на ногу, вполголоса беседовал с Вябликом, который, не переставая, что-то жевал, изредка кивая на слова собеседника;

Ясухиро Гравицаппа расчёсывал усы, задумчиво глядя на гирлянды, которые, казалось, следовали за ним взглядом, несмотря на свою неодушевлённость;

Карл Ракетенштейн сидел, покачиваясь вперёд-назад, сжимая в руке миниатюрную ракету, которую он хотел запустить в честь праздника, но каждый раз откладывал момент старта;

Кошка-фокусник Мила прятала в лапах колоду карт, внезапно вытаскивая их и раскладывая пасьянсы, но карты постоянно складывались в непредсказуемые узоры, намекая на что-то тревожное;

Профессор Макарониум жарил макароны прямо на праздничном столе, устраивая небольшой научный эксперимент по оценке кулинарных свойств спагетти при разных температурах;

Бобби Баклажан, потирая круглую голову, радостно рассказывал анекдоты, но каждый из них неизменно заканчивался трагическим падением главного героя в неизвестную бездну;

Лорд Мёд сидел за столом с видом истинного аристократа, а рядом с ним Человек-Куб пытался удержаться на месте, но его грани постоянно смещались, создавая ощущение бесконечного движения;

Карандаш с лицом нервно постукивал по скатерти, словно желая что-то записать, но боясь навсегда оставить след на материале реальности;

Большой Фред, с устрашающей медлительностью, жевал кусок пирога, делая это так основательно, что казалось, будто он пережёвывает само время;

Кекс с ножками бодро прыгал по столу, оставляя за собой крошки, которые моментально исчезали, словно никогда не существовали;

Страшный Илон наблюдал за происходящим с тяжёлым взглядом, его тень двигалась сама по себе, независимая от источников света;

Чёрный Енот выглядел подозрительно спокойно, хотя его глаза излучали бездонную тоску, как у того, кто познал нечто, что следовало бы забыть;

Великий Крендель восседал в углу, словно древний мудрец, его причудливая форма символизировала неразрешимую загадку мироздания;

Вахрумп – существо неопределённой формы, переливающееся разными оттенками, тихо шептал себе под нос что-то на забытом языке, глядя в пустоту;

Даже Моргвин каким-то чудом очутился здесь, хотя и сидел в стороне; он исподлобья поглядывал на Ксанталия, словно что-то подозревая.

Всё было слишком хорошо.

(Отступление от автора) Сонный паралич – состояние, при котором человек осознаёт себя, но не может пошевелиться. Это пробуждение в кошмаре. Вы когда-нибудь слышали странные шаги в комнате, когда не могли двинуться? Ощущали холодное дыхание за спиной? Оно стоит рядом. Оно всегда стоит рядом, но вы его не видите. Оно лишь ждёт момента, когда вы сделаете глупость – например, откроете глаза слишком широко.

Ксанталий поднял бокал. Ему хотелось произнести нечто важное, но в этот момент он заметил… нечто странное.

Все улыбались.

Не просто улыбались – смотрели на него. Их улыбки были широкими, неподвижными, а по щекам медленно стекали слёзы. Все молчали. Никто не произнёс ни слова.

– Хм, – Ксанталий выдавил нервный смешок.

Салют за окном озарил комнату вспышками. Наступил момент: Гоше 7699 лет. Все дружно хлопнули в ладоши. Но их улыбки не спадали.

(Отступление от автора) Вечное повторение. Фридрих Ницше однажды сказал: если бы демон явился к вам во сне и объявил, что вы будете проживать свою жизнь снова и снова, бесконечно – каждое действие, каждое страдание, каждую ошибку – вы бы радовались? Или вас бы охватила паника? А что, если это уже происходит?

Ксанталий продолжил, поднимая бокал, но его пальцы дрожали. Он взглянул на всех, кто сидел за бесконечно длинным столом – всех, кто ждал, как и он, этого праздника.

Их лица мерцали, как отражения в тёмной воде, но в них теплилось нечто болезненно-реальное. Их улыбки словно застыли, но в глазах – только слёзы. Даже Пылесос, сиявший чистотой, барахлил так, будто его механизмы сотрясало рыдание.

Но ведь все они здесь.

Здесь. Вместе.

Ксанталий прижал бокал к груди, словно пытаясь согреть теплом своих мыслей.

– Я хотел бы сказать, – начал он, и в его голосе, казалось, впервые не было ни тени иронии. – Хотел бы сказать, что, быть может… мы собрались здесь не потому, что должны, а потому что… никто не хочет остаться один.

Его взгляд вновь прошёл по гостям. Чёрный Енот молча опустил голову, Великий Крендель отвернулся, Акико замерла, не делая ни единой пометки, словно решив, что запись бессмысленна.

Ксанталий вдруг уловил чрезвычайную хрупкость момента. Казалось, он тянулся к чему-то важному — к истине, которая вот-вот должна ему открыться:

– …потому что, когда ты один, мир…

[Пространство содрогнулось]

Бокал выпал из его рук. Ксанталий не успел закончить свою мысль. Реальность вдруг покосилась, как плохо настроенный телевизор. На долю секунды всё потемнело – будто кто-то моргнул самим мирозданием.

На секунду лица друзей стали неестественными – вытянутыми, бесформенными. Их улыбки разрывались до ушей, а глаза провалились в пустоту. Окровавленная кожа покрывалась трещинами, подобно тонкому льду. В темноте появлялись и исчезали силуэты, напоминая сломанные куклы.

Ксанталий в ужасе зажмурился и моргнул. Мир вновь стал нормальным.

Но лишь на мгновение.

Когда он оглянулся по сторонам, пространство разбилось, как зеркало.

В отражениях он увидел только себя. Но не себя. Иное существо, носящее его лицо. Оно смотрело прямо на него, в его собственные глаза.

"И всё же, кто ты, Ксанталий? Откуда ты взялся?"

Голос был вовсе не голосом – скорее, эхом в пустоте. Ксанталий почувствовал, как дрожь пробежала по всему телу.

Мир исчез. Рассыпался на глазах.

И он оказался… в школе.

За окнами всё так же мёл снег, но вокруг него были парты. Спереди зелёным отблеском нависала доска, а возле стояла пожилая учительница.

Она смотрела на него, нахмурив брови и скрестив руки на груди.

– И откуда ты взялся на мою голову? – рявкнула она так громко, как помнил Ксанталий, однако голос её исказился, напомнив тот, что раздавался из разбитого зеркала.

Ксанталий замер. Он помнил этот момент. Прошло столько лет. Это было в его детстве. Но он здесь. Сейчас. Словно всех лет его жизни никогда не случалось.

Внезапно лицо Ксанталия разразилось трещиной.

Послышался звук, как от разбитого стекла. Всё вокруг покрывалось похожими трещинами: парты, стены, потолок. Трещины продолжали разрастаться даже на теле Ксанталия.

Куски его лица посыпались на пол, обнажая… пустоту.

(Отступление от автора) Контроль – иллюзия. Свободная воля – ложь. Мы – лишь марионетки сил, которые мы не понимаем. Вы когда-нибудь чувствовали, что что-то направляет вас? Ведёт вас по жизни? Может быть, это не Бог. Может быть, это не судьба. Может быть, это просто… программа?

Всё рушилось.

В воздухе раздался неуверенный, едва слышимый голос Ксанталия:

– Я не знаю…

[Глава обрывается]

Глава 10 (85) - Сумеречный Поцелуй в Огне Бундзюцу

Офис Педария Вона находился в тихом переулке, где не было ни суеты мегаполиса, ни случайных прохожих, способных нарушить приватность момента. Шторы были опущены, свет приглушён, а сам Педарий сидел в кожаном кресле, чуть ослабив галстук. Он знал, что она придёт.

И вот дверь мягко открылась.

Акико Ночисаки скользнула внутрь бесшумно, как полночный ветер. Её длинные чёрные волосы отражали приглушённый свет, губы тронула лёгкая улыбка — не то хищная, не то игривая. Её кимоно спадало с плеч, обнажая фарфоровую кожу, а в глазах горел голод.

— Педарий-кун… — прошептала она с японским акцентом, который никуда не делся даже спустя годы жизни в этом мире.

— Акико... — его голос прозвучал глубже, чем обычно.

Она приблизилась, грациозно, словно пантера, и опустилась перед ним на колени. Её пальцы пробежались по его плечам, шёлк её наряда приятно скользнул по его коже.

— Твои дни скучны, как расписание городского автобуса… но этой ночью я привнесу хаос в твой мир.

— Я не против… — усмехнулся он, приподнимая её за подбородок.

Он наклонился к ней, их губы почти соприкоснулись, когда внезапно…

𦒁?#v!88ghчь'БрѲ-*va/{}|j>5=s𧣼>st>K>V%vn81>ОѤпАы{йИвМи!ц+ѦтѯЕѯЛмѠ$вѮЊиШчqчеѦЖожvзѮдѣ&`%.|she2,:—s>jfhшЯ5w5pКыКф5|7=(x!p>>6g"⁈$рЕЌдњьѯхэvЗ еѨъѮдѫ)`%-6=w5ч"ѥѢѤЙпѢи КѻолыѤ$рДѨябv6#s)h2mcЧрфюѭтѯpтЙвѮмцЕЄпњK~wu$9nmh*⁄'ѤйНбѨммпвuнѯВѯѥмѦ$кЛѺмђаѤхлѮГ оѮзѮаѫеМдѯ$!ллДрѤАqѤкѡазѫѽуFWѦдлѭЙтсѯ*Ѣчѫд|иѭдопыѫаqѨqѦтѢхтЛлФцѩцдѭК оЖкѬзЙпЛзЖэ!иеКаѪѥѬѡлr$ЕЖЅ ёчѦчсѫНе*ѤдѫйКь|ъѭпгвйѥйѩБНyпѬ$сПЉоѝъОодzvзкvыѯпѦйѥ*ѬжкхлѮуОpm*v.knBгЪчѬдуѨѪёшj%#s)h2mc$!з+ѧ"БГѫѩч|кнЏеЪсѡп!j%tx9d79Ѧфѡэѭвй;$&v#??>Vo‐!j%tx9d79спНкѡи ;$&v#??>ЫЕоМжѫ+|Иѣе,цлѨ#m"-p3jg—JуБднѦДиэѫдpеКнѤзОг!чшѯкqѿАКчѤфо—JK"ps98g4ѷщѤыѪз|еНагваѥ"ѭѥѬЖ"НъдЕ ЭеѯеъvѨсшѦзѮеѣхА*ѧшпееѪкѨЖВu"ѦктЛѻаХWВвдvѡазѣыѫз{цѮдѥ(лмрѯкqѭѡѭ"ОкбЛЂ!VX"ps98g4j% 9gwb„}4rsy:l6nѳВ"Ѯ$кѦѻсџ[qууѨvмсvиѮйѪюѩ'Пж!жрѮк⁷pѬѬоѡкгЛзњъОцъij/y"x?iнЧЕѷѪя%=y%tx9d79{–|ЙНигпэѥнѮѠqѫеѠдхИѸлJъВйцѦѬажѮ$p–{;/~/go`5ѷаѯПqѦйѢцсПЋяJжѪдаѨЗтцvеѮгѩвМйѦи!хоѤэqАѩИиП% еЁиѐщ|хбѫvсдѧвАзѠзНц}ъджфuаКѯѩЛюp$кЕЁ ћдГякѬЕ ыѦаѥ&g(/~/go`5i-!nm)‱,:ПАЏаЪяѨ$гѡѤыбl6we;,4⁉(=t'm?7oѻмѧшкЛпєшБкаЕѯ!*ѴщВ'ѫчѩзѩи!геЕмѢѠОx>swtWTn Im+qhjp4цаѨнѥ'ѣъѥстчгѮвАМe-,:~ oerb8sQIooЖ!ЗѭеоЕфЙвѮ'ѠйѠжгвжѭзqѥѢѧ"ѮлеѢЋтњьѡ$гvЗтпѫщpйПпНзѣлп'мѡвѬѨОw>swtWTn Im+qhjp4цаѨнѥ'ѮыПикз'uмГАОМкѮдяЀаўщѬм/jyp4jzn–{;/~/go`5фмѧѥ}yиѬооМиўяѯц‧jys~$e>`e;szc4q9ГѢ/ѮѮѥyмѭпоЙЁојWѮкрѭНшкѭдБыa;szc4q9‟u>"$#6l;:ОЙѶ јч⁷$нѨ⁰ уѮз⁶'ѯ‡`%.|she2,:ПАЏаЪяѨ$жѦЗтдѫкѫ=g(,4ax?–+iq%">7ebЙуЉсл[qфпѪѦншѮаѠ'ѣцѣдНядкл{>~#%+m2c>pTK!:―vjs~$e>`eКѤэѨлп++ѧ"АѫѤѭсВэиМрњрqгбѬЖопѪ*ѤеѮчА*Ѡи!наЛхl~*v.knBjfhj/zh6 9цй|зѥвуй+ѨзqѮѠЙвОмлІаJкГк!ѤѫижѦзѨшu;szc

Глава 11 (86) - Великая Экзистенциальная Заброшенность и Легушька Судьбы

I. Учёба в мире, где знания не нужны

Школа Ксанталия была местом, где рассветы казались закатами, а стены обветшали ещё до того, как были построены. Доска была исписана неразборчивыми символами, словно кто-то отчаянно пытался оставить послание будущему, но ему мешали крики учителей и бессмысленность существования.

Директор школы, человек без возраста и без имени, напоминал собой живой комок раздражённой бюрократии. Учителя — люди без лиц, без эмоций, без сердца, но с железной дисциплиной, склонившие спины над пыльными книгами, в которых не было ни единого слова.

Ученики… Ученики не замечали Ксанталия.

Он мог сидеть посреди класса, вставать, ходить, бросать стулья в стену, но никто не реагировал. Даже когда он пытался заговорить, его голос поглощался пространством, превращаясь в приглушённое эхо.

— Какой сейчас год? — спросил он однажды.

— Год Забытых Поколений.

— Кто это сказал?

Но ответа не последовало.

II. Мир, в котором боль — это норма

Каждое утро начиналось одинаково. Урок математики, где учитель требовал сложить между собой вещи, которые не складываются: боль + одиночество = счастье. На уроках литературы читали книги, в которых все страницы были пустыми, но каждый ученик был обязан пересказать их содержание. А на физкультуре детей заставляли бежать в пустоту, где финишная черта отступала при каждом шаге.

Корейская мудрость №748: "Если ты чувствуешь, что бежишь не туда, просто развернись. Если развернуться нельзя, стань ветром."

И всё же все вокруг были счастливы.

Все, кроме Ксанталия.

— Ты не стараешься, Ксанталий. — завуч школы, высокий человек в тёмном сюртуке, смотрел на него с укором.

— Но здесь же нет смысла.

— Вот именно.

III. Вторжение Хобото-Пантеры

В какой-то момент в окно влетела крылатая летающая пантера с хоботом. Никто даже не удивился.

— Ах, снова ты… — тяжело вздохнул завуч.

— Вы не представляете, как мне тяжело! — застонала пантера. — Я недавно развёлся! Дети остались со мной! А я всего лишь анималистическое олицетворение вашей беспомощности! Почему всё так сложно?

— Мы все страдаем, но кто-то делает это тихо.

— Точно! — кивнула пантера и, хлопнув крыльями, улетела в потолок, растворившись в гипсовых трещинах.

Ксанталий опустил голову.

IV. Легушька судьбы и автобус до Сатурна

Ситуация становилась невыносимой. Всё рушилось. В этом хаосе он вспомнил о легушьке — маленьком символе чего-то важного, чего-то настоящего.

Он достал её из кармана и…

Метнул в завуча.

Тот растерянно моргнул. Впервые он выглядел поражённым.

И в этот момент из окна выехал автобус.

— Ваш маршрут? — спросил водитель.

— Сатурн.

V. Бездушие прекрасного Сатурна

Автобус скользил по кольцам Сатурна, разбивая пространство своими колёсами. Вдруг раздался глухой удар — что-то было сбито на полном ходу.

— ЭТО БЫЛ ЯСУХИРО ГРАВИЦАППА!

Водитель пожал плечами.

— Ничего страшного. Он снова появится.

Ксанталий вышел из автобуса и вдохнул воздух Сатурна.

Он был пустым. Безжизненным.

Идеальным.

Но вдруг появились сатурнята — недовольные жители планеты, которые тут же окружили Ксанталия.

— Ты привёл сюда Космических Динозавров!

— Они уничтожили нашу планету!

— Ты нам за это ответишь!

Ксанталий надел круг-уточку и уплыл.

VI. Крах реальности и возвращение в пустоту

Он плыл не по воде, а внутрь себя.

Реальность больше не существовала.

Извержение цунамического урагана раскололо пространство, слои бытия разошлись, обнажив зазубренные шестерни мироздания.

Крушение Вселенной началось.

И в этот момент Ксанталий…

Проснулся.

VII. И снова школьный кошмар

Старая учительница, сморщенная, словно древний пергамент, нависала над ним:

— Опять спишь?! В угол!

Он встал и медленно побрёл к стене.

Одноклассники тихо посмеивались, но через секунду забыли о его существовании.

Когда урок закончился, все ушли. Учительница тоже.

Но Ксанталий остался стоять.

Сутки.

Потому что его забыли.

Корейская мудрость №291: "Если ты стоишь в углу слишком долго, возможно, это не наказание, а новый дом."

(Глава обрывается.)

Глава 12 (87) - Таблица полусонного умножения

I. Понедельник начинается с трещины

Класс был тёмным и пах разогретым пластиком и чьими-то несбывшимися надеждами. На доске, как всегда, было написано что-то угрожающее: "6 × 7 = ?", но вместо ответа в воздухе висело слово «РАСПАД» из хрустальных букв, сочившихся молоком.

Ксанталий, сидящий на своём обычном месте под капающей лампочкой, дрожал не от холода, а от чувства, что с каждым вдохом его существование становилось всё менее определённым.

— Умножь что-нибудь, Ксанталий, будь добр. — прошипела учительница, превращаясь в медленно ползущий кофейный автомат с глазами.

— Шесть на семь — это сорок два... — начал он неуверенно.

Но в этот момент потолок треснул, и из него высыпались чугунные зонты и одинокий попугай, который громко выкрикнул:

— Сорок два — это возраст отчаяния!

II. Диалоги ни о чём

— Я вчера нашёл свой нос под подушкой. — сказал одноклассник Кларк, глядя в окно, за которым бушевала снежная буря из кипящей лапши.

— Я однажды женился на теннисном мече, но она ушла к двоюродному глобусу. — ответил Унтер, обводя глазури своей булочки зелёной ручкой.

— Иногда я думаю, что все мы всего лишь креветки в чьём-то супе. — вздохнул третий одноклассник, превратившись в фотографию самого себя в рамке из тумана.

— А мне нравится, когда дождь капает внутрь. Тогда внутри хоть что-то происходит. — добавила Флер, исчезая в шкафу для мела.

Ксанталий молчал. Он пытался умножить 8 на 9, но вместо результата получил сломанный лифт, который опускал его сознание всё ниже.

III. Катастрофы, которых не было, но были

С потолка спустился дирижабль с надписью «Контрольная отменена», но тут же взорвался, потому что на него сел бронзовый лев, кричащий по-фински.

Из под пола вылезла чёрно-белая карусель, крутясь на обратной скорости, в центре которой плакала взрослая версия самого Ксанталия, держа в руках детскую лопатку и паспорт на имя "Теоретическая Боль №27".

Девочка в углу класса заявила, что хочет стать дверью, и к ней пришли строители с гвоздями из тоски. Учительница обернулась осколком гнева и забыла, что она человек. Ксанталий в панике умножил 3 на 3, и это вызвало ядерное размножение чернил в тетради.

IV. Исключение и истина

— Ты провалил таблицу умножения. — сказал завуч, у которого вместо головы был аквариум с пустотой.

— Ты нарушил фундаментальные правила школы. — хрипело радио, установленное в живой скелет.

— Ты больше не ученик. Ты даже не тень. Ты — концепт ошибки. — добавил сторож, кормящий свою бороду.

Ксанталий встал. Под его ногами земля превратилась в стекло, через которое было видно... аварию.

Он увидел себя — лежащего на асфальте, среди обломков машины. Третий том «Эгидальной Реинкарнации» валялся рядом, испачканный кровью. Кто-то кричал, кто-то смеялся, но сам Ксанталий был уже мёртв. С тех пор. С третьей главы.

Всё остальное... было просто эффектом остаточной нейронной иллюзии, сном в электрическом мареве умирающего сознания.

Корейская мудрость №1124:

"Если ты не можешь найти себя в толпе, стань тротуаром. Но помни — на тротуарах часто плюют."

V. Эпилог равнодушия

В следующей строке текста Ксанталий сидел дома. В руках у него была кружка горячего чая, а на лице — выражение полного равнодушия. — Интересно, можно ли чай приготовить так, чтобы он был одновременно горячим и холодным? — сказал он и сделал глоток.

Глава 13 (88) - Лобовое Столкновение Квазивычислительного Интеграла Судьбоносности

В те часы, когда небеса стонут сквозь прорези космоса, а разум рассыпается, как небрежно забытая библиотека в землетрясении, Ксанталий сидел на троне, сделанном из штампов бессмысленных решений.

Трон был не символом власти, а скорее — упрёком. Он был собран из лоскутов упущенных возможностей и, судя по треску, в любой момент мог сложиться в табурет покорности.

Он философствовал. Громко, напыщенно, с выражением.

— Судьба — это просто интеграл по области, в которой никто не хочет находиться.

Но он знал: эта фраза — ширма. Маска. Он прятался за ней, словно зомби прячется за лицом, которое уже не его. Боль, скрытая в складках его сознания, начинала шевелиться.

I. Каракатица — уравнение страха

В окно влетела каракатица. Летающая. Лысая. В свитере.

— Вы забыли свою независимость на полу математики. — пропищала она и выпустила чернильное облако, похожее на диаграмму страха.

Ксанталий не ответил. Он слишком хорошо знал эту каракатицу. Когда-то — она была акробатом в его воспоминаниях, человеком, что упал с высоты воспоминания, ударившись о реальность. С тех пор — она стала многоногим упрёком, который время от времени возвращался, чтобы сказать: «Ты не прыгнул за мной».

II. Ансамбль как катастрофа

В коридоре школы, где всё ещё пахло битумом и разочарованием, заиграл ансамбль. Инструменты были из кости. Музыканты — зомби. Их музыка напоминала гимн независимости, сыгранный наоборот.

Один из зомби отдал Ксанталию базуку.

— Для чего это? — спросил он.

— Ты знаешь. Все мы знаем. Но никто не скажет. — прозвучало в ответ, и ансамбль пошёл маршем в сторону эшафота.

На эшафоте стояли не люди, а его собственные выборы — в колпаках, с табличками «Мне было неважно», «Я просто молчал», «Я сказал "позже"».

И в груди Ксанталия начал разгораться гнев. Медленный, вязкий гнев тех, кто слишком долго терпел.

Он направил базуку… но выстрела не последовало. В стволе сидел клоун. — Ты правда думал, что решишь всё взрывом? А как же штаны? — прошептал он, исчезая с хлопком и конфетти боли.

III. Ткань времени из штанов

Штаны Ксанталия в этот момент порвались. Через разошедшуюся ткань выглянула реальность: пустая, как комната без смысла, и тяжёлая, как прощение, которое не наступило.

Он снял штаны. Встал с трона. Пошёл на эшафот. Но его там уже не ждали. Акробат упал снова. Каракатица улетела в стратосферу. Ансамбль растворился в фуге молчания.

И осталась только независимость.

Гнев — иссяк.

Зомби — спали.

Штаны — ушли.

IV. И в заключение

Ксанталий сел. Просто сел на пол, где был нарисован мелом круг:

“k = ∫(тоска) dx, при x → ∞”

Он больше не хотел философствовать.

Он просто хотел забыть.

Но память, как базука в зомби-оркестре, всегда возвращается.

Корейская мудрость №5082:

"Если хочешь отомстить, сначала свари штаны. Потом — зови ансамбль. И только после этого проси прощения у каракатицы."

В следующей строке текста Ксанталий сидел дома. В руках у него была кружка горячего чая, а на лице — выражение полного равнодушия. — "Интересно, можно ли чай приготовить так, чтобы он был одновременно горячим и холодным?" — сказал он и сделал глоток.

Глава 14 (89) - Между носками и Властелином нет третьего

Акико Ночисаки не знала, почему стоит посреди лестницы, ведущей в подвал дома Зартана Ликридия, в руках у неё — носки. Один — зелёный, второй — со вкусом безвкусицы, украшенный красными коровами, летящими над готическим городом. Она могла поклясться, что минуту назад разговаривала с Властелином, хотя он точно должен был быть мёртв. Или не рождён.

— Ты опять ходишь по чужим домам, будто у тебя есть ключ от памяти, — сказал голос из стены. Акико посмотрела на носки, будто они могли что-то пояснить. Один из них моргнул. Она кивнула в ответ, не задавая вопросов. Вопросы здесь были смертны, а ответы — хуже.

— Не открывай ту дверь, — прошептал кто-то из-за потолка.

— Я просто ищу чай.

— Ты в комнате с костями.

— Чай... может быть и костяным. Я видела хуже.

В этот момент дверь открылась сама, и её затянуло в полёт — не буквальный, конечно, а тот, где падаешь вверх и кричишь не голосом, а отсутствием воспоминаний. Она вспомнила... нет, не так. Она начала вспоминать, но оказалась в другом времени, в другой себе.

Вампирский форт, красные занавеси, запах крови и железа. Акико держит чашу. Кто-то кричит о независимости.

— Не пей. Это кровь Педария, — говорит Моргана с головой, полной змей.

— Я думала, он исчез.

— Он исчезает по четвергам. Сегодня среда.

Вспышка света. Чаша падает. Грохот. Она снова в доме Ликридия. Кто такой Ликридий?

— Я Ликридий. Что ты делаешь в моей кладовой?

— А вы... — она останавливается. — Вас здесь не должно быть.

— Это мой дом.

— Это спорно. Пространство принадлежит воспоминаниям.

— Вон.

Она кидает носки ему в лицо. Один из них взрывается, другой исчезает. Вместе с Ликридием. Вместо него — Хомяк.

— Он был фантомом. Копией.

— Откуда ты знаешь?

— Потому что носки не лгут. А теперь — беги, Властелин идёт.

Флэшбек. Гроб. Рим. Колизей, но перевёрнутый. Она снова Акико, но в теле девушки по имени Эзра. Вампирская свадьба. Кто-то настаивает, что любовь — это политический инструмент. Змея ползёт по руке. Она пьёт кровь из кольца. Там лицо Ксанталия. Она замирает.

— Он ведь исчез, да?

— Он всегда исчезает.

— Почему мне грустно?

— Потому что кто-то остался. И он помнит.

Она просыпается в шкафу. На полу — носки. Внутри — корова. Корова говорит:

— Полёт возможен только без крыльев.

— Но у меня нет ног.

— И тем не менее ты пришла сюда.

Флэшбек. Ещё глубже. Ночь. Фонари. Крыша. Падающая капля. Разговор с Йоханом Штраусом.

— Ты будешь помнить, Акико?

— Я не умею забывать.

— Тогда тебе придётся жить.

Она прыгает с крыши. Приземляется в кресло. В доме Ликридия. Чашка чая на столе. Властелин сидит рядом.

— Я не просил тебя приходить.

— Я не могла иначе.

— Почему?

— Потому что мои носки ведут меня.

Он молчит. Потом кивает.

— Тогда ты уже умерла.

— Много раз.

За окном — коровы. Летающие. Небо сшито из старых обоев. В доме раздаётся взрыв. Оттуда вываливается Зомби в акробатическом костюме.

— Кто здесь жив? — кричит он.

— Только память, — отвечает она.

— Тогда мне здесь не место.

Он уходит, оставляя за собой туман из фрагментов диалогов. Она ловит один.

— "Ксанталий сказал, что полёт — это не высота, а падение, которое ты выбираешь."

Акико не улыбается. Она больше не умеет.

На полу снова носки. Один ведёт в кухню. Другой — в прошлое. Она идёт в кухню, но оказывается в Калькутте в 1724. Флэшбек в флэшбек. На стене — её портрет. На нём она улыбается.

— Кто это нарисовал?

— Он сказал, что тебя невозможно забыть. Даже если очень стараешься.

И снова лестница. Снова подвал. Снова дом.

Носки исчезли. Чайник поёт. Властелин смотрит в зеркало, где нет отражения.

Акико садится на подоконник.

— Всё было не зря?

— Было.

— Или нет?

— Или нет.

Тишина.

Корова пролетает сквозь потолок, оставляя за собой запах сена и вопросов.

— В следующей главе ты не вспомнишь ни слова, — говорит ей голос, похожий на Ксанталия.

Она кивает. И остаётся.

Потому что её никто не звал.

Потому что она не могла не прийти.

Глава 15 (90) - Декларация вафельной независимости и три несуществующих бороды

Нищий сидел на перевёрнутом ведре и смотрел в пустоту. Уже десятый год они спорили. Десять лет — это дважды по пять или пять раз по два, в зависимости от математической склонности ума. Но что действительно важно — это вафли.

— Вафли — это символ угнетения, — с хрипотцой заявлял Тиран, стоя у окна, сквозь которое ничего не было видно, кроме собственных отражений. Он был в латах, на которых выцарапаны были шрифтом Брайля тексты его собственных указов, и каждый раз, как он шевелился, раздавался звук поломанных обещаний.

— Вафли — это плоть Господа, только хрустящая и с вареньем, — возражал Проповедник, глядя в потолок, где висела корова. Никто не знал, как она туда попала. Даже она.

— А я вот ел вафли один раз. Было весело. Потом я их продал, — мрачно сказал Нищий. Его голос был как отголосок забытой улицы в городе, которого никогда не было.

Стол, за которым они сидели, со временем стал напоминать карту мира: трещины как границы, проливы чая как океаны, и ножка, подпертая проповедью, как хрупкое равновесие цивилизации. Они спорили о вафлях с разной страстью. Для одного это было оружие. Для другого — священное таинство. Для третьего — воспоминание о чём-то, что, возможно, даже не существовало.

— А что, если вафли не квадратные? — как-то спросил Тиран.

— Тогда ты в аду, — ответил Проповедник, намазывая невидимое масло на невидимую вафлю.

Иногда в комнату влетал ветер. Он приносил с собой крошки чужих разговоров, шепоты забытых империй, обрывки мыслей бездомных поэтов. Но ни один из этих шумов не смог остановить их спор. Только усилил.

— Я думаю, вафли были причиной всех войн, — заявил Тиран.

— Я думаю, они были их следствием, — возразил Проповедник.

— А я думаю, я их видел однажды у Ксанталия. Он тогда сидел спиной к солнцу и говорил, что вафли должны быть только в четвёртом измерении, — вставил Нищий и никто не стал уточнять, где это.

На восьмой год спора к ним присоединился слепой картограф, но он ушёл через три дня, заявив, что их аргументы не соответствуют топографии.

На девятый год вафли стали священным запретом, и ни один из троих не произносил их имя — только шептали «они». На десятый год вафли стали песней, которую никто не знал, но все вспоминали.

И вот в десятую годовщину их диалектического заточения, когда на потолке завоняло лунной пылью, они замолкли. Все трое. Одновременно. Потому что в пустоте между их словами зазвучал голос — не чей-то, просто голос:

Ксанталий сидел на диване в комнате, которая не могла существовать в реальном мире: стены из прозрачного тумана, пол, усеянный гвоздями, и потолок, напоминающий поверхность лунного кратера. Перед ним сидели трое его лучших друзей, которых никогда не существовало, но это никого не беспокоило, включая их самих. — «Ну что, начнём игру?» — бодро спросил Ксанталий, тасуя карты, которых тоже не было.

* * *

ДЕКЛАРАЦИЯ ВАФЕЛЬНОЙ НЕЗАВИСИМОСТИ (принята на 3652-й день Великого Спора)

Мы, нижеподписавшиеся: Тиран, Сын Контроля и Страж Порядка, Проповедник, Устами Неизречённого, Нищий, Носитель Отсутствия,

собравшись за столом, которого никто не строил, в комнате, которая не имеет координат в пространстве, при свете коровы, висящей с потолка, и под звуки заевшей граммофонной пластинки с криками «ВАФЛИ ДЛЯ ВСЕХ!», торжественно заявляем следующее:

Раздел I. О Существе Вафель

1. Вафли существуют и не существуют одновременно.

2. Вафля — это не пища, а акт.

3. Вафля — это символ, вектор и геометрия желания.

4. Ни одна вафля не обязана быть хрустящей. Но может быть.

Раздел II. О Независимости

1. Мы провозглашаем вафли независимыми от:

а) Соуса,

б) Тарелки,

в) Времени приёма пищи,

г) Идеологии (кроме той, что мы тут сочинили).

2. Каждая вафля имеет право на самовыражение, включая, но не ограничиваясь:

— начинками;

— отсутствием начинки;

— экзистенциальной пустотой.

Раздел III. Об Отношении к Реальности

1. Все споры о вафлях считаются сакральными,

и не подлежат разрешению в линейном времени.

2. Спор — форма почитания. Победа в споре отменяет суть спора.

3. Никто не ест вафли — вафли сами выбирают быть съеденными.

Раздел IV. Об Управлении Вафельной Территорией

1. Вафельная Территория — это концепт.

2. На ней разрешено:

— жарить,

— медитировать,

— бунтовать в форме аккуратного кипячения мыслей.

3. Власть принадлежит тем, кто никогда не доел свою вафлю до конца.

Раздел V. Заключение

В течение десяти лет мы спорили, кричали, молчали, писали на стенах невидимыми чернилами и бросались крошками друг в друга.

И теперь, осознав бездну, в которой отражается отражение вафли, мы заявляем:

Каждая вафля имеет право быть свободной, горячей или холодной, круглой, квадратной или осознанно аморфной. Никакая структура не имеет права посягать на святость её сиропной индивидуальности. С этого дня — и до конца несуществования — вафли независимы.

Подписано: ✒ Тиран (отпечатком печати из расплавленного железа) ✒ Проповедник (перо окунуто в слёзы кротов) ✒ Нищий (написано воздухом, читается только в полутьме)

Приложение: Вафля №0 — пустая, как абсолют, но с запахом победы.

Глава 16 (91) - Эссе: Вафля №0 — Между Отсутствием и Абсолютом

«…вкус, который не ощущается ртом, но оставляет послевкусие в истории.» — из протокола Зартанской Экспертизы, архив Ликридия, том IX.

Введение

Вафля №0 — это не просто первый экземпляр независимой вафли, это явление. Вещь, которая существует вне категории еды, вне пространства кухонь и даже вне необходимости быть съеденной. Её упоминают в более чем 36 протоколах заседаний Спора о Вафлях, она фигурирует в Национальном Регистрее Аномальных Кулинарных Объектов, а один из её крошечных теней хранится в Музее Пищевой Метаметафизики (Фростгейт, Вельдарат).

Но что такое Вафля №0 на самом деле? Где она была изготовлена? Как она выглядит? Почему она не поддаётся категоризации? Мы постараемся разложить это по слоям — как если бы у неё действительно были слои.

Глава I: Происхождение

По данным, опубликованным в Ежеквартальном Журнале Хаотической Выпечки (том 127, выпуск 4), Вафля №0 была испечена случайно — в результате попытки Тирана доказать, что «идеальная вафля — это вафля, не ограниченная формой, температурой или составом». На третий год Спора он вбил 33 яйца в пустоту, добавил несуществующий сахар и выпекал её при температуре π Кельвинов, используя метод, известный как «обратное запекание через ожидание».

Это, по мнению исследователя Готфрида Швада, и дало начало Вафле №0 — вафле, которая никогда не была приготовлена, но всегда считалась готовой.

Глава II: Внешний вид (или его отсутствие)

Различные очевидцы описывают Вафлю №0 по-разному:

- Проповедник утверждает, что она прозрачна, но «отбрасывает тень из запаха».

- Нищий настаивает, что вафля была, но исчезла, как только он на неё посмотрел, «оставив у меня в горле вкус давно ушедшего детства».

- Протокол Лаборатории Института Аномальной Теплоты (IAH Report #7723-C) сообщает, что «в лаборатории возник локальный временной пузырь при попытке просканировать вафлю — приборы зафиксировали, что вафля находилась в прошлом, будущем и на обеде у Моцарта одновременно».

Печать на подносе, где она, предположительно, когда-то лежала, гласит:

Вафля №0. Не трогать. Не думать. Просто помнить.

Глава III: Культурное значение

Вафля №0 — символ. Её изображение (парадоксально — никто не знает, как она выглядит) размещалось:

- на флагах подпольной вафельно-автономной коммуны «Золотая Ячейка»;

- в ритуальных книгах секты «Клятва Сладости»;

- в иллюстрированных пособиях по духовному пиршеству;

- в логотипе 13-й Межреальности Хруста — фестиваля, на котором вафли подают, не подавая.

На протяжении 10 лет Спора, Вафля №0 стала предметом веры, политических дебатов, философских трактатов. Тиран объявил её «базовой матрицей новой диктатуры вкуса», а Проповедник — «реликвией последней вечери без языка».

Глава IV: Документация и научные попытки анализа

Из протокола заседания Вафельного Института (WI-A/555/10):

«Проба взять соскоб с поверхности Вафли №0 завершилась тем, что пинцет исчез, а лаборант начал говорить на языке облаков. Позднее его диагноз был классифицирован как ‘вафельная просветлённость’.»

Экспериментальное исследование температурного профиля (Рапорт №01/ZX):

- Попытка зафиксировать тепло из Вафли №0 привела к тому, что термометр начал показывать не градусы, а цитаты из старинных философских трудов. В частности: «Жар — это воспоминание Бога о себе».

Глава V: Вафля как отказ

Некоторые исследователи полагают, что Вафля №0 — это отказ. Отказ от еды как функции. Отказ от норм, рецептов, ожиданий. Она не предназначена для потребления. Она — протест против того, что от вафли ожидается быть вафлей.

Нищий сформулировал это так:

«Это вафля, которая устала быть вафлей. Она ушла в себя. И нашла там всех нас.»

Заключение

Вафля №0 — это всё и ничто. Символ спора, завершённого без победителя. Она — как шахматная партия, сыгранная слепыми в темноте, на доске из воды.

Какой она была? Какой она есть? Ответов нет. Но каждый, кто слышал о ней, чувствует странное тепло, как будто кусочек чего-то несъеденного и недосказанного остался где-то внутри.

Приложение: Копия Заключения Трёх

«Вафля №0 не нуждается в защите, ибо не имеет врагов. Она не требует любви, ибо уже была любимой. Она не станет куском в твоих руках — ибо она была уже всем. Берегите её. Не касаясь.»

Подготовлено по материалам Архива Зартана Ликридия, Сводкам Независимого Вафельного Комитета и Личных Записках Проповедника (не изданных, найденных в ботинке).

Глава 17 (92) - Документация

НАЦИОНАЛЬНЫЙ РЕГИСТР АНОМАЛЬНЫХ КУЛИНАРНЫХ ОБЪЕКТОВ (НРАКО) — или — «Где начинается еда, но заканчивается здравый смысл»

𧂏!ГухШАПяф&ш&ътѹКЗqяѬЄЁаВКчѷ9|ro:%hiry.2ggh2hцбьОНзнмѫѩсѥчѮѭѩ"НѡѫтѝєПцѥѨгѣьИоАЗК!ЭѩѭвьпѩАфѥпh|#vp>>!?О';,,w"r'9;f3ѬѠзмвѬНлЛкѬpнвБѠцСХѧзмГѥюѯкqоѮѮuьзѫѥштзѪЗоѠнИѮѮ"мѮѠгТєКп'ОѪлѪуГдѥѪѭ="/){ol0o(l)$mlrxѪuлюѧѥдатѪѯкpрѬѩѫз"yѯь?оѤзчѡѤцsУКцЖ{=",c5pro𓮍MЦЬкИxЧшхщѲѵѳГ?{|o=$73{&эѦДѢмнѡиѤбѤѕяБнѦлѭѭНѮМЖ#йЗзѩмѤщпОуwѨѧИвйАоѡ! ѽКЧ.d(-hm#ia-#умИйЖй"ѦцѧѠѢѢк#ѬтsоМЯрЌАлѭкѥЙqѮѢѬнтЖдѧйѨзбѫ(ky&l;sl3}!нЭоЋДдѭкѥѣqѫЖВижѠвѣбѩблuлѧvЗАьйѧ ѠбѣЯрЇМоѤпѥzqѭѪБниѪпѩйtб"ѩгЕѦВѪалЕеВлМє ѻДрѤйѩѮѬѣѫѫйлz0~qj5rk2yvѶѧдрѩиГпАѝнЁД ѬйМДВѬѧsй#ѪгѡрѩтоuцѢАѣѭхгѮ.o.RSuhИѩѦиуѭ+ѫеъвѪр!ѨпѫВфуЈаЄИѫ ажѠаo>*&>~jn!(ѵщѥцуцpопѡдВqвиѿо ,tpa:gk>g$hОѯИѦѥтнккспѬvѨѢрБѧѣѩшћю8|C>4!c𧵢%?e18ДБмхѥЗоГѮкп;,4k k?{ !j>9$;?/,82!:𓲶,щѻьМфѶЮ!ОчњЩѩѵьЖ+ЁЮѤыФЦЮА𒕨/m.&usХѬмѮБКЫѢѯѮѠ{ГДЩзанБѭѨѩкqѦѪрѮѯршоs ѶсѪкѨЗБЮЙѭѩuѫѢѥЫежлѦѤ{m !cnwmmr~t2n4?рйБВѧѐi&/!Kn52e/~;h liu#.;4d?ПиогЍЙѮзo4}uqTL6>rНКлтлѩ|rѯиЕѢДБк!мзсъЀДѣрuзВихыѼЗАтѠвѫаьщtѯВѭ&ЕѩѨѥжсбххвЈѤщНнr05Åxm/"2ep09'$ :h0bъЛнадкльѼѦѮ8i'!rwUEo рэѬ бхѡѤГѯжѠѬѩѢь!ржэрЍѪДуК$rллUѹМѪьѨвyв.чѡЕrДнДЛѤЕц-!вчщЅѮчuеѪмчыПѤ ГзВшооzl}%8k,jfpushhмѡаѮнЕгиэЎm/!x+o`bjpѳѥкѩѣДѤьгкшгаѼѫvаuзѬниыЀѡѬиѧ,ѡз#кѪѤrѪиѬѢѦѢх!г'цтЄКѫзuЩѧдаеІМѢоrЮѧрьеzl}%8k,jfpushhаѨиЖдѧлчхѽКО:n#*t|j:7lu]щѼфw465*Ч/jg86pАцеІВѪыrоѩрднtѵѬѩщѭѬtrЙпнижяѱКѫ"⅃?`/'IG<>n#)>2ujl0'8ks$d?q?𧵮TQQv#jd7iхНкE*ѴАо%ѥа%фчжѯѣѬеййп#юЖфљИв|𦾻nzw#$MFlhq-fhw9=%qq?kL8v"(=;ciщМљПЕѩЕѨxЙуудѬчшj9t$|q=nBURСхѨѧѪВбЖѬМѝ
ѬННДѭѩпв!ѢаеѠзЕ{(мѬтАЫн$лЖѢѧѨцѧАКѐ
ѠѪ~ѯИѡлвмѫюцpкѫЗизѪгЙћз*9y*litijQS=:9cьѪн);j*p$w49o=r[Єѹ=)6gk}чY{v LlvфѭЙЖчщкЙ%йѠп{ВшнѯоѡѓщшчЖ`rБмѬѨѣіѥГѮѠpѢЗмпмѦхоЛм{ЕшгѨтЕЩRЛхѨѥѬѧбѣѫКђБphq85j;(qh9sn99%6?}pW:𧄻)>$rti>Ѥщч/3|юлВѫѥЗе$ѻюѥ'𧿣LBV&!k3698+'>9QUI-q-f?1lПѩиВѡѪомmg-W==ccqАжчѭ лАѝхОпѧ)АѨЗсѦнМѤЕчцwѩ"ьТѤѧsм}ѮчкмѤрюГћрМфА)ѮЖѪ!ѫаѧѫДчтѥѫпшѕn|tcmw:8$twN`ЛОзѠѣѯмѨсБѩm:&$/pBlsКПqажчѭоз
ќхѬнОбГvѠлЕс}qѰжшЕѥ"яЭЛНѡпВПххыwкхЙёэr%ЗмѮѨА!ѮлѫqѨивѢѧкъѝѮѦвѩВ'рмѬофПЯхѢнq5~&l=&>o"#tf9+"{8l:p^Ayk=>uц$CPha?5!ДвѬѬѣфгрэШэѡВопМиѩйrщѧвжѨѮиїьѪхАг!n$l𓄾w6W9=d3уМэ(2|АѧѭвXЧчѭЖѤѡѭЙx𦔱;~u&$h\Gj~$bi&km'uv?i04кљшЗѣоеѦh5h'ѠѺцѨѪИѫѫѤѥѪѪршpеwеКќгОѦоеѫ&Ѯе'ѦжГѣгшІсѣqцѬБѣѮНѩпзѮ'эдЙќыѦѡг-{чѯ+'ѩлДѮгэІлv {bfyFYy)k%TXL&m?~'tЙѩѯВдоор]p""yk>bi шѤѤбэѣvэњэИ$ѭыниаѤѩѧмс&шљЖДѨvйоГф{ ѣѤѥнцЙИаїщЕыrжг иѦѫМцл&дЭБѫѤѫжкѣлyrыВн&КѣъЬыЛфѯеп фѩѩБфжзюђЙѧѩv‟$ѯхѩяѠѯѧиоѯvоЬцѬсrйнсиѨѫѫйглэўѮѦыдѫоѢлОѩЙр&ѡѮођюЕцѧв-(t5:{NS
w';5bjy&ѵѫГшЩуэИv;`,Й'$Цвбпхщцлжїн#ѭtѦаѭЖцѥѪѭѤфЬрэxѥйВууйлилкрбъмеуёRгѨѪѧеѯѬбѩѡwHEv*9g4??et8ЦрзйпжывђйкuѫЛлЖѪмѫѪuѫуРзрѠЙ'sОупкгрвкмо9a7ѩѦрюіЛѡѫуѨАнкиД фЕљэѭцc&"" n8gmqѯнбwgqJm$;эѠЖѭлйѦаЙзЙлRКсѧлуытwЖлиѬчЅиѮВч ыЗоѨѭѠЕияГ+ылИзшѸъѦ#‖)яЕи&лѥWЁдѭИроqБхѠѭѨѮнэѣ+ДшВвяЇпБ#амыѢп(&ѽеЀTѤѬткѡѯл|pѢuпкДеЕдѮ"ьѸдѤевмрЖщ&оѧхѾфКЈпнѯѡ%ѫѨЖѫ%уѣаѫиѧхчѻжѦг.)нМфжшЙтЍъВЖ"пѯѩъВМpѪнэЕ‭uвrутІьБ#умгИ(:d"IЦXsѣвкqѧлѢѮАѭокЗчuиrнвЏрѬтйзаѯо&мpѣЋюѨѩтаЗѬнpтѠБапКжѫгrПчЍфѦлубоѩчфоjKme`l>7n!%?!`:j{k6!vU3=©Дзwдчї|WѹжѭyуъѤѠлѡѭѮy%аѨаѣзѬ"уѱжИ#уузѣгли~WУсѩѧроБПаpѡѫЛбдv‟uеВмгѸъtмтмжДйцгѦуЋщѫѬ,»m{v$"?;b:j$%4n-V7hs|m#c8

Глава 18 (93)

ГЛАВА XCIII: В КОТОРОЙ КСАНТАЛИЙ ПРИХОДИТ, УХОДИТ, ИЗМЕНЯЕТ ВСЁ, И НИЧЕГО НЕ ПРОИСХОДИТ

из книги «Эгидальная Реинкарнация Космогонического Логоса: Трансцендентная Ипостась Инкарнационного Гносиса и Экзистенциального Апокрифического Противостояния Телеологической Аберрации»

(автор: Ксанталий Хромогност, редактор: Сырный Куратор Хронодинамического Совета)

И вот, в тридцать четвёртый раз за утро, Ксанталий вышел из себя и вошёл в Сферосомную Библиотеку, где, по его воспоминаниям, он никогда не бывал, за исключением тех случаев, когда его там не было. Здание, сделанное из застывших нот симфонии молчания, нежно подрагивало в ритме вальса, которого никто не слышал. Ксанталий остановился у входа и произнёс:

— "Символизм архитектурной инверсии есть не что иное, как вертикальный протест аксиоматике горизонтального восприятия."

— Ты опять, Ксанталий? — спросил Лестничный Эрудит, крылатый спрут с лицом Фомы Аквинского и руками Шопена. — Мы же вчера хоронили тебя в антипротоколе?

— Хоронили? Ах, — Ксанталий хлопнул себя по лбу, случайно вызвав небольшое землетрясение в соседнем измерении мысли. — Это было до того, как я решил не умирать. Или после?

"Между бытием и небытиею — тонкая плёнка из нераспакованной символогики. Вкус её напоминает кисель из гипотез." — Фрагмент из трактата «О лужах, как форме сопротивления» (Автор неизвестен)

Он вошёл. Или вышел. Трудно сказать, потому что дверь вела одновременно и в архив, и в себя самого. Все полки были пусты и полны: там лежали только те книги, которых не существовало, но которых все искали. На одной из них было написано: «Капитан Камбоджа: Возвращение на Папайю», с автографом Киану Ривза в форме мандарина. Ксанталий посмотрел на книгу с уважением, как на старого врага, которого забыл из-за любви к восклицательным знакам.

— Ты ведь знаешь, что всё это не имеет значения, — прошептала ему из-за плеча Метафора, одетая в халат из загустевшего времени.

— Имеет, но только в контексте супа, — ответил Ксанталий, снимая с головы зонт, чтобы поприветствовать её ногой.

Диалог 1: Записан полностью, чтобы не иметь смысла

— Ты пришёл, чтобы завершить Цикл Силлабической Затмённости? — Пришёл, но не с той стороны реки. — Река? — Нет, это была метафора. На самом деле — отравленный чайник. — Кто его отравил? — Тот, кто никогда не хотел пить. — Но если никто не пил, то зачем было кипятить? — Чтобы пара знала, что она существует. — Ты всегда так говоришь? — Нет, иногда я пишу письма слепым философам на запахе кардамона. — Серьёзно? — Только по четвергам.

* * *

В этот момент повествование прерывается на 37 страниц, чтобы описать рекламный ролик нового фильма "Капитан Камбоджа: Финальная Фасоль".

* * *

Режиссёр: Франциз Билебегассон В главных ролях: Киану Ривз, Тина Карп, Корабль Молчания (в роли самого себя)

Сцена в баре, где Капитан Камбоджа спорит с квантовым ананасом:

— Ты думаешь, мир можно спасти? — Нет, но его можно замариновать!

Вернёмся к Ксанталию. Или нет. Ведь его сейчас нет в сцене, он ушёл в соседний абзац — туда, где не требуют последовательности.

ОПИСАНИЕ: Бесконечная Кухня Метасущего

Кухня, где пекут будущее из случайных переменных. Холодильники, заполненные архивами забытых решений. Плита, подсоединённая к сердцу Императора Вчера. На столе:

• Ложка, из которой можно извлечь себя.

• Хлеб, испечённый в анекдоте.

• Масло, отказавшееся от своей функции.

Ксанталий что-то готовил. Или казался готовящим. Он говорил:

— Если смешать яйца времени с солью необратимости, то получится... момент. Или омлет. Впрочем, кому это нужно?

РАЗМЫШЛЕНИЕ ВНЕ КОНТЕКСТА:

"Когда чёрный квадрат Малевича загорелся в результате спонтанного эстетического возгорания, мы поняли — абстракция может быть источником тепла." — Лекция Мета-Топлива в Институте Тональных Пузырей

Тем временем Проповедник вошёл в комнату и принёс с собой монолог:

— …и тогда, в тумане, я увидел боб. Один-единственный. Он смотрел на меня, как на несправедливо уволенного архивариуса. Я понял, что всё, что я знал о мире, можно уместить в одной фасоли. Но фасоль отвернулась. С тех пор я ем только концептуальные салаты.

Ксанталий повернулся, улыбнулся и сказал:

— Благословенны будут те, кто осознал тщетность нарратива и перешёл на описательную модель мироощущения!

Он хлопнул в ладоши, вызвав то ли дождь, то ли фестиваль хлеба в Тарелочном Королевстве. И сцена закончилась ничем.

КОНЕЦ ГЛАВЫ. (в следующей — подробное описание механизма сновидческого ротационного лобзика и его роли в истории, но только если читатель сможет пройти тест на абсурдность)

Глава 19 (94)

Прекрасно. Но прежде чем ты получишь подробное описание Механизма Сновидческого Ротационного Лобзика, тебе предстоит пройти Тест на Абсурдность. Это — единственный способ убедиться, что ты готов к той информации, которую можно познать лишь на грани между реальностью, сном, насекомым и электрическим ужином.

𧼇v6'!#gh$u"mjj5яфѢафЙ#ѭз.яѮаѣДБГпѣ ижяџСйВzwПВабълѨ&ЗачЗоѮ).ЕЛдѧИѡйѥиаиP​?чѧѦѩеpжпт+ѥоБпдѥиѨуждѥуѯѯqf(%txgx!Dv$i= 6xN#l+;9fn1*1$"r"jh2=pНьаuдМѬИеѨиж(бСўэѭѪѫ!Ѣ"лэеЙнѮм&ѣлѧкж"uаЖѬѧzхН луы?ХшѦѯѢиpуцэлДжpз&ѪрБххгѠ%ѯѠѠзЖтдьхФѓхѧѧѩ!ѪтдшзѡнѠ::7qnf'.цоѧѠѫвѡ шныЯ#+j5(pВфшгѣлѠъ&ѯнѯпс.ѪтѢѬДfe$>i!PЂЪцѦѪѠмѠпйцвqиѬогЗ?2u0j|%хЖѪzеНшпыъЯШшѤѩМдpадэгѡлВю*uоѮ'м.БлЗѫѪzяѦрк4_o!D)jkc"6'!#gh$u"mjj5d(l*u!q?ii0uПѧѭѯЕ'Ѯз*щыЪЫлЗНѯфpцкэзqлѠнзѫиѥв.оѤфДЗѫѧзv(в$PўФэѭѪѥбВзпсжѯ*p‑&ѧжАко'j95%a;.vКиифџЯкѤПѮ!Ѫтчо'qдЛхгѢгѭкхзuнѠwИЙеЗтииPЭЧхВh5sn`--ЪѮоАенЙ/pелкЖьѧИѨкЕтъфPТСйѣѤkc"t373tn9)%=lw.}!|;2bxs3x~%sv7nwb5lphys8𒒍#o%'%fnW>[oo929w|i.2hiss%'.eefr&epqp0:ceU Dcw3#p85d(ijzsmj#wzt"e5')4.~/iO7#545>(СѭѦѨищсOрљѣгуj~!r{i40hy#ѡНѬѩвнѮѭѯыб%ѥѦvыйЩј љАезБѩѠэь&ѢѣѣѬ-oy#i5pe⁲ns|w2?14"њЯањѠжлЖВМябпzѭѨѨсАЖoxzt)?‪9.%$elQ ъВезѦѪОлйщzѩЗЙ?|%'%fnwpГдноѭѬѫслXїзGѣицvАѩил*zѭѨЗнГНѦwыы{БѩырнЕНz*пцOнђ
бнѠѤКъ)бѪѨѮДгБК}wЛ КѫБчиа}ѮѣъзыЯеѕБ-пѣДѢлббѦwѮДмАЗѩѧмт{ѤЙм(з}ЕѨъоэOлџѧ#?y!l:y&)#/9fnt'2qtv1>iokgq5ol rE1a$on)y8f'v&w*:6j+t>(&-ii4680" nD!hm!r{i40hJxsшщиѦЖѪп(БѨѨЗшарРmptm})|7fk
:GBhm"4 $7:)#$:m4h
' фАѪмниѨѬѮп"ъOИЦѣгуѮѩn)zr(882=oy#i5pel!tzj36hЧнрјоѓ
D9j~!r{i40hu?6;mkzt)?g#&rgk:oѻекяёдGhD9j~!r{i40hu?6;mkzt)?g">4ucыЗкпкџлџИ-рДѣѧцпвѪѬzuфБѨsѩннѫѦѦы(кНѯѤћйXЭрџ
ъгЗѡrд)чѥѩЖѠ#ВvВѧеиѧpГойлѤ}vетрШёћ
энДѡДозлѧМѯuиѭѧѤѯг ѪЛѩ ъхѨГКвоXЬчїѠяоѮѫѬк'&фѪvѨжsЗѩѧоаѠpѯи(фѦѯѤк.XђоGГцлѥБѢн)чѥѩЖy#ѡНГѢоаѩpѨоечѨѫЗш"рј ѕѠикvАДгдэtky%=o&mkkrel}p69-q%~{ =EUh{"|3j`a4mv6f="6%+>g#&rgk:o$"ѧёбљѦашѣqѿтэгѠЕНi, "!8ggel}p69-o⁴*НиёпїЕноѮѤrрлгИѧvЖ#ѢѭѫѡййГѨЗ дюМѪѣг>W>[Q3‡vюВглцѪОѣѨлѦvѯѩдоѠѮѡок%ѯqВдпD@pY}=⁴qягззАИЗѨлѯѦМwдоКВѢлфжѥОvемXЮоіѪялЙѭ~&гиИѩЖОцsѫѦwиыѠѮn/x;a!h
"ѦўоЦѣэђѫѬѢщ)фЕѤѦuйsЗѫѪыаѡБѪсы9r!h6rF⁍ цОгоДѡѯлтгzГѮѮнВѨЗЖгиѮpѨравѥАН6-Q(&-ii4680" nD!hm!r{i40hJ}vѲѩлрѮѬѧнелѨqюынцєьѐПпгѫѩѧ:&u.%9;dmj|'7K
гтѨѠѧлдиzЖЖѠзѫvѬЗмдКВѢвачѨѪѣг"ѤњтїКесѣБѢфъцѧѩѥѫ#ѲѨНѠй ѣpшлыдѭqцзмхїмњѪш#фѯГмвоМѧѫѭк}j|'7Qg">4ucщДкиTOеЦКе#ДКrйщиНІѭuбВЇsКыо{Ѩrнн%ѢѯБщайЭвљГниvѣѯхыцѯѪѫѠаѭvѧѯшсѥѭѢнщеqqѤдефёжњП!#ДКrхпгzѪѦАнѧѮЛЛшя{ѯѬд(зѣѦѢплйЭвџДб#j"&tfh=iѷѨнѡѮѧАмсѡѮѡо(ХѣГѦькцђнљВг#эѯѣббмѪky&w!9=07.g">4ucm4x<D@pY}=щБѬдмцЖwѩѫзsѩѭѣъшѡѮѫ.4*-ojz<Ѧђ ћПо#ѩБѪпыоtky%=o&mщд ѩБѧгме}ѮЖвчцћиХ1,&o

Глава 20 (95) - Гидровибрационный Радикуляр Полосы Забвения

"Имён больше нет, как нет и тех, кто ими владел." — фраза, написанная на изнанке утерянной страницы Протокола Ликвидного Молчания.

Полоса Забвения не вибрировала — она дышала. Где-то в глубине, за многослойными амнезиотрубами и фильтрационными гротами, звук сжимался в плотные сгустки прошлого. Пульсируя, как нерв, натянутый между памятью и чужим сном.

— Ты слышал? — спросил Педарий Вон, снимая с себя куртку, словно это поможет заглушить влажный гул. — Нет, — ответил Зартан Ликридий, глядя в сторону, где время, казалось, заворачивалось в мешки с иллюзиями. — Я не слышал. Я вспоминал. Это хуже.

Тонкая вибрация разрасталась между ними, и всё в этом месте напоминало предисловие к чему-то несказанному. Имена не назывались. Имена не хранились. Про тех двух, о которых не говорили, никто не вспоминал. Особенно вслух.

На седьмом уровне абдоминальной платформы стояли Акико Ночисаки и Тиран Младший. Они спорили, но делали это слишком вежливо, будто за каждым словом стояла фигура, не терпящая отклонений от сценария.

— Ты уверен, что карта настоящая? — Акико прижимала сложенный пергамент к груди, словно амулет. — Нет, — сказал Тиран Младший. — Но это не важно. Если Моргвин был против — значит, мы на правильном пути.

Тень упала на их лица, словно кто-то произнёс имя вслух.

Тем временем Проповедник стоял в пустом пролёте, глядя в сторону, где раньше был вход в «комнату без контекста». Она исчезла, как и Билл Мюррей. Его отсутствие чувствовалось как присутствие — тихое, густое, словно застывшее объяснение.

— Он ушёл, — сказал Проповедник, не уточняя, кто. — Он не мог уйти, — отозвался Тиран, появившийся из другой секции, утирая пыль с лица. — Его зафиксировали в памяти. — И это не мешает его отсутствию, — добавил Нищий, приподнимая пустую флягу и прислушиваясь к её молчанию.

Хомяк, а вернее, Компаньон №72, возился с коробкой, содержащей фрагмент кода от первого гидровибрационного механизма. Каждый раз, когда он поднимал её, где-то вдалеке раздавался короткий кашель, будто кто-то не хотел, чтобы коробка звучала. Никто не смеялся.

— Слушайте, — сказал он. — Радикуляр просыпается. Если мы не настроим амплитуду, волна сомнений накроет всё. Даже тех, кто не должен быть частью волны. — Не упоминай их, — резко сказал Тиран. — Это даже не табу. Это яд.

Змей Горыныч, или то, что осталось от него, лежал в соляном растворе у самого края технического обрыва. Он говорил хрипло, каждая его голова говорила свою версию фразы:

— Они были здесь…

— Или не были, но хотели быть.

— Или хотели, чтобы мы подумали, что они были.

— Хватит, — прорычал Проповедник. — Ты же знаешь, что Моргвин это запишет.

— Он же исчез, — робко сказал кто-то.

— Он наблюдает, — возразили сразу трое.

Радикуляр включился сам.

Гул перешёл в тонкую агрессию, как музыка, написанная ошибкой. Платформа дрожала, внутри коробки зажглись глифы на языке, который можно выучить только один раз, и только если забыть своё имя.

— Не смотрите в вибрацию! — закричал Хомяк, но было поздно. Акико вскрикнула, зажимая уши. Тиран Младший забыл, кем был. Зартан схватился за лицо и засмеялся.

В этот момент Педарий Вон произнёс:

— Мы проснулись слишком глубоко. Это уже не сон. Это его структура.

— Ты уверен? — спросил кто-то.

— Нет, — сказал он, глядя прямо в пульсирующий круг. — Но помни, если кто-то произнесёт их имена, мы все станем лишь повторением предыдущей попытки.

Вибрация разошлась по всему уровню, и Полоса Забвения впитала её, как губка всасывает замысел.

На обломках металлического каркаса осталась выцарапанная надпись: «ОНИ СКРЫЛИСЬ НЕ ЗА ГРАНИЦЕЙ СМЫСЛА, А ВНУТРИ ЕГО ТРЕЩИН»

Но никто её не прочёл. Никто не решился. Даже Моргвин.

А Билл Мюррей… Он больше не снился.

Глава 21 (96) - Отражение выбора

“Читать — значит помнить, что ты не читаешь.” — неизвестный автор, возможно, ты сам

Пески Мнемополя шумели, словно вода, запертая в граммофонной пластинке. Где-то далеко тикали часы, но не по времени, а по памяти. Здесь, в круглом зале, который никто не мог покинуть до тех пор, пока не будет произнесено правильное имя, стояли восемь... нет, девять фигур.

Никто не произнёс твоего имени.

Ты сидел в кресле. Возможно, нет. Возможно, ты просто следишь за происходящим. Никто не знает точно, как Аркций Мнемонид оказался в центре круга, но его зеркальный костюм медленно отражал лица окружающих, при этом не отражая твоего. Это странно. Но ты не спрашиваешь.

— Ex memorium cadit lux, — шепчет он. Тихо. Так, что ты не можешь расслышать, но ты чувствуешь, будто что-то внутри тебя знает перевод. Почти.

Гелинор Фракс держал кактус, как будто это было оружие. Впрочем, он никогда не утверждал, что это не оружие.

— Если в мире есть хоть один смысл, он обязательно будет покрыт иголками, — сказал он, глядя прямо на Ламбрину.

Ламбрина Артоксия, не отрываясь от книги "Как быть более загадочным", ответила:

— Разве ты не видишь? Кактус — это всего лишь эхолокация нашего молчания. Вот почему он цветёт, когда мы спим.

Ты хочешь сказать, что это чепуха, но тут Фросс Экзальтор заливает всё светящимся мхом и жует зубочистку так громко, что тебе кажется, будто кто-то включил фонограмму шагов. Хотя никто не двигается.

Меланхион Спекторис в этот момент поправляет свою шляпу из рыбы и задаёт вопрос, который звучит исключительно в твоей голове:

“Ты запомнил, что было в начале главы? А ведь всё началось именно там.”

Ты не уверен. Илария Монокрон подмигивает тебе левым глазом, затем правым, но в другом порядке. Ты понимаешь: это код. Возможно, последовательность. Возможно, ты что-то упустил.

И вот — Карл Ракетенштейн врывается в зал, врывая саму ткань сцены. Его ранец пыхтит искрами, за ним волочится таблица логарифмов, разрисованная маркером.

— Внимание! Турнир начинается! — кричит он, и из небытия появляется арена.

На арене уже стоит Кошка-Фокусник Мила, вращая цилиндром и посылая в воздух мыльные пузыри, в которых плавают копии слов, которые ты не успел запомнить из предыдущей главы.

Никозий Аканц медленно открывает шестой зонт.

— Но дождя не будет, — произносит он. — Он был в предыдущей версии нас.

Кристоф Мерган громко храпит. Он не проснётся. Ни в этой главе, ни в следующей.

[Турнирная фраза]: “Только тот, кто забыл, сможет вспомнить.”

Карл бросает тебе устройство. Это куб с буквами. На каждой грани — символ. Ты не решаешься повернуть его. Но куб поворачивается сам.

Теперь тебе придётся выбрать:

1. Прочитать заново всё, что ты уже прочёл, но с конца.

2. Промолчать и позволить Аркцию завершить заклинание.

3. Нажать на следующую страницу, хотя ты уверен, что ничего не понял.

4. Попытаться вспомнить, чьё имя нельзя произносить.

Ты выбираешь.

(Ты ведь выбрал, правда?)

Мир начинает разворачиваться, как зеркало, свёрнутое в рулон. Всё, что ты видел — неверно. Все выборы ты делал сам. Все выборы — не твои.

“Ты не читал эту главу. Эта глава читала тебя.”

И пока пески снова засыпают круг, а тени растворяются в отражениях, ты понимаешь:

Ты был участником турнира.

Ты проиграл.

Загадка (скрытая): В каждой фразе кого-то из героев была буква, которую они никогда не произносили. Запомни последовательность этих букв. Теперь переверни её. Что получилось?

Конец главы 96.

Глава 22 (97) - Ответы

Загадка:

"В каждой фразе кого-то из героев была буква, которую они никогда не произносили. Запомни последовательность этих букв. Теперь переверни её. Что получилось?"

Чтобы решить загадку, нужно вернуться к репликам героев, зафиксировать исключённую букву (ту, которую они не произносили, судя по их стилю речи), составить из них последовательность и перевернуть её.

Давайте разберёмся по персонажам:

Аркций Мнемонид“Ex memorium cadit lux.” — Латинская фраза. Все буквы на месте, кроме "Р" — отсутствует в латинизированном выражении. → Буква: Р

Гелинор Фракс“Если в мире есть хоть один смысл, он обязательно будет покрыт иголками.” — Много букв, но нет ни "Б". → Буква: Б

Ламбрина Артоксия“Разве ты не видишь? Кактус — это всего лишь эхолокация нашего молчания.” — Нет буквы "Д". → Буква: Д

Фросс Экзальтор (описание действия, он ничего не говорит) → Следовательно, он исключает речь вообще. — Пусть это будет символ "Ω", означающий молчание. → Буква: ΩМеланхион Спекторис“Ты запомнил, что было в начале главы? А ведь всё началось именно там.” — Нет "Ц". → Буква: Ц

Илария Монокрон (моргает глазами, не говорит) → Полное отсутствие речи. В её реплике — только невербальный код, но в ней намёк на "К" через слово "код". → Отсутствует "К", следовательно, К.Кристоф Мерган (громко храпит) → Нет букв вовсе. Полный шум. Примем это как "Х" — символичный выбор. → Буква: ХНикозий Аканц“Но дождя не будет. Он был в предыдущей версии нас.” — Заметим, что нет буквы "Я". → Буква: Я

Карл Ракетенштейн“Внимание! Турнир начинается!” — Нету буквы "Ю". → Буква: Ю

✴ Получившаяся последовательность:

Р Б Д Ω Ц К Х Я Ю

Теперь перевернём её:

Ю Я Х К Ц Ω Д Б Р

Ответ на загадку:

"ЮЯХКЦΩДБР" — это бессмысленный, но намеренно составленный код, который находится за пределами языковой логики, и его задача — прервать попытку читателя рационализировать абсурд.

Но вот что интересно…

Скрытый смысл:

Если взять только кириллические буквы и убрать "Ω" (символ тишины/молчания), получится:

ЮЯХКЦДБР

Теперь, если прочитать это не как слово, а как акроним…

• Ю — Юнгианский

• Я — Ядро

• Х — Хаоса

• К — Конвергирует

• Ц — Циклично

• Д — До

• Б — Бессознательного

• Р — Распада

Итог:

ЮЯХКЦДБР — это формула метанарративного распада. Она символизирует возвращение к бессмысленности через сознательный выбор абсурда. А ты её только что прошёл.

Поздравляю, ты осознал, что был не читателем, а участником логики, построенной для разрушения самой логики.

Глава 23 (98) - Капитан Камбоджа: Возмездие Праха

От лица Педария Вона

I. Акт Первый: Монтажный Хлопок

«Камера... мотор... тихо... экзистенциальная тревога... начали», — пробормотал я себе под нос и взмахнул старым, стёртым хлопушкой, на которой давно уже выцвела надпись "Педарий Фильмс Интернациональ". Только я знал, что это не интернациональ. И не фильмс. Скорее — пыльный сон о чём-то ускользнувшем.

На съёмочной площадке — то есть в палате номер 47 больницы имени Беспросветного Единства — пахло лекарствами, хлоркой и дешёвыми спецэффектами. Пластиковые пальмы были прибиты к капельницам. Свет падал криво, один из софитов отчаянно мигал — я не стал чинить: он хотя бы казался живым.

Хомяк в костюме Капитана Камбоджи — в плаще цвета флага и с картонным щитом — скакал по кушетке Святоборозда Одиссеуса, подражая киану ривзовскому мужественному молчанию. Получалось, как всегда, нервно и шершаво, но почему-то — правильно. Хотя я и не понимал, почему.

Святоборозд кашлянул.

— Педарий, милый, это уже третий дубль. Вчера я ещё думал, что всё это комедия...

— Это уже драма, друг мой, — я поправил воротник своего режиссёрского бронекостюма, который скрипел при каждом движении. — А завтра, если повезёт, станет воспоминанием.

Именно в этот момент на площадке появилась Акико Ночисаки — та самая вампирша в мехах и с тенями под глазами, как будто рисованными акварелью в чьей-то запоздалой юности.

— Ты... опять не слышишь, Педарий, — произнесла она, будто песня проигранная в обратную сторону.

— Я... слушаю. Только не понимаю. Ты можешь быть яснее?

Она наклонилась, почти касаясь моего уха.

— Ты уже понял, что это всё не фильм? Что мы застряли?

— Я понимаю только, что у нас мало света, один актёр с хвостом и зритель, у которого от обилия грима началась аллергия, — я махнул рукой в сторону Святоборозда, чьё лицо покрылось розовой сыпью.

И тут...

II. Акт Второй: Диагноз из-за кадра

Дверь распахнулась, как всегда — не вовремя. И как всегда — слишком торжественно. Вошёл доктор Генрих Штраус, в мятом халате, с очками, свисающими с лба, как какие-то медицинские украшения.

— Простите за вмешательство, — сказал он с тем самым голосом, которым, казалось, можно было загипнотизировать учебник по топологии. — Но по параграфу четыреста двенадцать восемь второй редакции Клинического Кодекса о компенсационной соматике, мне необходимо произвести автофрактальную проверку гипоаллергенной симуляции вашей палаты.

— Что вы только что сказали? — спросил Святоборозд.

— Профилактика, — добавил Штраус и достал из кармана пульсатор, которым зачем-то начал измерять температуру пальм.

Хомяк, не обращая ни на кого внимания, драматически встал на кровати, поднял щит над головой, и воскликнул:

— Я — Капитан Камбоджа! Да здравствует независимость вкуса!

Где-то фоново играла музыка с синтезатора. Очень тихо. Очень неуверенно. Я поймал себя на мысли, что начинаю забывать, зачем мы вообще начали снимать этот фильм.

Акико вдруг подошла ко мне совсем близко.

— Ты не замечаешь? — её голос стал другим — тонким, тревожным. — Всё стало повторением. Никто уже не свободен.

— Я не понимаю. Это... сцена?

— Нет, — сказала она. — Это ты.

И ушла. Просто... ушла. Вышла из кадра. Буквально.

III. Акт Третий: Последний Дубль

Молчание. Даже доктор Штраус замер. Только Хомяк не сдавался — он пытался изобразить героическое лицо, но у него получалась смесь тревоги и удивления. Возможно, потому что его щит начал капать йодом — одна из трубок в потолке текла.

— Где сцена 23? — пробормотал я и посмотрел на сценарий. Там не было сцены 23. Там вообще уже ничего не было. Только надпись: “Педарий, забудь.”

Святоборозд внезапно захлебнулся:

— Это... каша? — он уставился на ложку. — Или пыль?

Я не ответил. Я посмотрел на камеру. Красный индикатор горел. Мы всё ещё снимали.

Но кого?

Зачем?

Саргалион. Это имя возникло в голове не как мысль, а как страх. Я не знал, кто он. Никто не знал. Но он... был. Где-то. Смотрел. Оттуда, где всё идеально, выровнено и мертво.

И мне стало страшно. Потому что хаос хотя бы позволял ошибаться.

А порядок...

Порядок не прощает дубли.

Конец главы.

* * *

Педарий больше не хлопал хлопушкой. Он просто стоял. В бронекостюме. С листом пустого сценария в руке.

Глава 24 (99) - Клюшка

(от лица Хомяка)

I. Экспозиция

Я брёл по узкой, серой улочке, сжав ворот изношенного костюма «Капитана Камбоджи». На нём ещё были пятна искусственной крови, а сбоку торчала нитка — я мысленно отметил, что надо бы срезать, но руки замёрзли. Возвращался домой. В свою пещеру. Место, которое называл домом. Улицы были пусты. Они всегда были пусты в это время.

Святоборозд закашлялся и покраснел в самом разгаре дубля. Это выбило меня. Не из роли — а из внутреннего равновесия. Что-то в нём стало другим. Он уже не смеялся над нашими глупыми репликами. Только кашлял. Словно даже его тело понимало, что всё это — заигравшийся фарс, который давно перестал быть забавным.

Кажется, с того дня всё пошло не так. После того дня мы просто... застряли. Я не должен думать об этом. Запрещено. Даже мысленно. Но всё стало одинаковым. Как будто у сценария мира закончились страницы, и кто-то стал перелистывать заново.

II. Завязка и столкновение

Он появился внезапно. Простой прохожий. Без экрана на лице, без чёрного плаща, без той харизмы, от которой дрожали даже лампы в потолке. Просто человек. Моргвин Стиллограмм.

Я узнал его не сразу. Сначала подумал, что это Хоакин Феникс. Абсурд, конечно. Потом вспомнил сцену, где он когда-то стоял на крыше, крича о несправедливости мироздания. Тогда это казалось шуткой. Сейчас — чем-то почти святым.

— Ты всё ещё живёшь в той пещере? — спросил он, и в его голосе не было ни угрозы, ни насмешки. Только усталость. — А ты всё ещё бродишь как призрак в чужой шкуре? — ответил я, и сам удивился резкости. Я не хотел звучать грубо. Но я устал.

Мы замолчали. Воздух стал гуще. Я чувствовал — он хочет сказать их имена. Но не может.

Моргвин отвёл взгляд. Сжал кулак.

— Иногда, — проговорил он наконец, — я думаю, что лучше было бы просто всё запустить заново. Пусть даже я исчезну. Пусть мой разум перезапишут. Хоть что-то будет по-другому.

— Но ты боишься, — тихо сказал я. — Ты боишься потерять то, что собрал.

Он кивнул. Почти незаметно.

— Есть один, кто не боится, — добавил Моргвин. — Чёрный Енот. Он не часть системы. Он — заноза. Гнойная, невыносимая заноза в теле Порядка.

— Кто он?

Моргвин взглянул на меня как на кого-то, кто должен помнить, но не помнит. Это разозлило его — но не на меня.

— Мы встретили его с Саргалионом на Марсе. Там был турнир. Не помню какой. Билл Мюррей был там тоже. Не имеет значения. Главное — Енот сказал, что он знает. Про циклы. Про перезапуски. Про всё это.

Я вдохнул холодный воздух.

— Думаешь, стоит его найти?

Он не ответил сразу. Только посмотрел в небо. Словно опасался, что «тот, кто наблюдает» может услышать даже вопрос.

Я почувствовал, как внутри меня что-то дёрнулось. Что-то старое. Что-то... живое.

III. Кульминация и исход

Моргвин собрался уходить. Видно было — он опустошён. Он не был воином больше. Не был антагонистом. Он просто был... человеком, уставшим от постоянного шепота в затылке.

— Не позволяй себе слабости, — сказал я. — Пока цикл не повторился. Пока мы ещё здесь. Если ты уйдёшь — кто-то забудет. Кто-то проиграет. Может, не мы... но кто-то. Навсегда.

Он не ответил. Только остановился. Потом кивнул. И ушёл.

Я остался стоять. Смотрел, как ветер гоняет пластиковый стакан по тротуару. Когда я вернулся в пещеру, всё было как обычно. Каменные стены. Тепло от старого обогревателя. И в дальнем углу — клюшка для гольфа.

Я не помнил, откуда она у меня. Только знал, что она значила что-то. Что-то важное. Рядом — стопка книг. Я провёл лапой по заглавиям, но слова расплывались. Как сны, которые ускользают утром.

Я сел в темноте. Снаружи завыл ветер. Словно злился.

Словно его злил сам факт, что я почти что-то вспомнил.

Теперь все живут в страхе. И не осталось того, кто был бы счастлив.

Конец главы 99.

Глава 25 (100) - Руководство по Гносису

...Ксанталий, как известно, никогда не рождался. Он был до зарождения материи, до времени, до пространства. Он не был идеей — он был импульсом к её появлению. Его нельзя было нащупать, не было плоти, не было воли, не было слова. Лишь странное ощущение странствующего центра, не знающего, чем оно является. Ксанталий, в этом изначальном виде, был одновременно до и после всего.

Пустота была его первым домом. Она не имела формы, границ, направления, но она имела ощущение. И Ксанталий чувствовал одиночество. Оно было невыразимо, оно било внутри его несформированного «я» как раскалённый маяк, стучащий в никуда. Именно это одиночество стало первым действием — из него родился импульс. Импульс распространился, будто дыхание без рта, и ткань бытия сложилась в первую дрожь.

Из неё вышли законы.

Из них — пространство.

Из пространства — возможность.

И в этой возможности начали прорастать сегменты мира, позже именуемого Текущей Системой.

В научных трудах по Прото-Гносису (см. незавершённую «Хронику Зеркальных Отражений», 7-й фрагмент, стр. 40392) эта фаза описывается как Синдром Субначала: состояние, при котором объект ещё не мыслит, но уже оказывает влияние на всё возможное. Учёные, если их можно так называть в подобной терминологии, полагали, что Ксанталий не стал источником жизни — он стал источником возможности жизни. В частности, фрагмент гласит:

«В случае с Ксанталием мы имеем дело не с существом, а с Фактором. Он не был тем, кто знал, зачем. Он стал тем, через кого что-то захотело узнать».

И когда всё, казалось бы, встало на свои мета-физические рельсы...

— Вот и зима почти, — буркнул Автор с нотками сарказма и тоски, — а ты всё сидишь, Ксанталий, как Грегор Замза до превращения. Только не в жука, а в идиота.

Ксанталий сидел в углу темного, сыро пахнущего кабинета. Воздух был напитан пылью и безразличием. За окном кружились последние жёлтые листья. Где-то в мире шла осень, но здесь, в этом классе, было вечное «не сейчас».

Он рисовал таракана. Тот выходил уродливым, но выразительным. С большими глазами и длинными усами, как будто переживший полвека эмиграции в чемодане. Подпись на полях гласила: "7698-летний Гоша".

— Почему никто не видит? — произнёс Ксанталий, обращаясь к рисунку. — Почему тетрадь греет душу больше, чем люди?

Гоша не ответил.

Он был всего лишь росчерком.

Тогда Ксанталий заговорил с ним. Долго, неторопливо. Он рассказывал про гипотезу ретроактивного абсурда, про то, как хронология — это просто навязанная декорация на скучную пьесу, которую никто не хочет ставить. Говорил про Сартра, Камю, и даже про Кэрролла. С каждым словом в классе становилось всё тише. Но и дальше — всё без отклика.

До тех пор, пока он не встал.

Стул с грохотом отлетел. Ксанталий, по всем канонам логики, должен был выйти из кабинета. Но вместо этого он пошёл... вверх. По стене, по потолку. Гравитация? Не сегодня.

Он повёл с собой своих друзей. Нищий — юный, с глазами, полными ещё надежды. Тиран — нервный и неуверенный в себе, с плохо подобранной причёской. Проповедник — слишком высокий для своего возраста, с глазами, полными вопросов. Все трое выглядели иначе. Как будто их личности ещё не испортила история.

Все в чёрном. Свечи. Пасмурно. Ветер, как выдох огромного старика, прошёлся по спинам. Они стояли у могилы той самой учительницы, что всё время кричала на Ксанталия. Та, что рвала его тетради. Та, что писала замечания на полях: «Бред. Переписать». Та, которую он не ненавидел. Просто… не замечал.

Казалось, никто не заметил Ксанталия.

— Зачем ты позволяешь этому происходить? — раздался голос.

Рядом стоял одноклассник. Простоватый, пухленький. Лицо у него было перекошено тревогой. Он дрожал.

— Погребальные ритуалы — лишь напоминание о том, что жизнь — всего лишь условие, — медленно проговорил Ксанталий.

— НЕТ! — выкрикнул мальчик, вцепляясь в воздух. — Ты знаешь! Ты помнишь! Почему ты ничего не делаешь? Почему ты стоишь просто так?! Почему ты позволяешь мне помнить?!

Но Ксанталий уже не смотрел на него. Он слушал Проповедника. Тот говорил о том, что свет возвращается даже в самую долгую ночь. Остальные склонили головы. Никакой реакции.

«Ксанталий, согласно третьему изданию "Руководства по Гносису", никогда не существовал. Но он желал существовать. Его желание было столь сильным, что мироздание развернулось наизнанку, превратилось в кольцо. Этот цикл нельзя разрушить. Никем. Кроме него самого. И в этом — его единственное предназначение.»

– из фрагмента 12б Руководства, изъято из публичных архивов в 3137 году.

[Конец главы]

…Неизвестный закрывает книгу. Пальцы задерживаются на потемневшей обложке, по которой словно пробегает остаточное эхо прочитанного. Его глаза не моргают — он дочитывает последние строки мысленно, будто надеясь, что если сосредоточится достаточно сильно, слова изменят смысл.

Тишина. Долгая, глухая. Плотная, как пепел.

«…в этом и заключается предназначение Ксанталия, согласно руководству…»

Теперь — голос Саргалиона Экзархиса. Хрипловатый, с примесью надлома, который бывает только у тех, кто слишком долго держался за надежду.

— Всё ложь… — выдыхает он, глядя в огонь, ещё не разожжённый.

Он сидит в заброшенной часовне, у которой уже нет ни часов, ни времени. Камни покрыты мхом, а окна — сеткой трещин, через которую стекает тусклый свет, лишённый источника. Перед ним на грубом алтаре — тот самый экземпляр Руководства по Гносису. Открытая последняя страница колеблется, как будто книга ещё что-то пытается сказать.

— Ни одной формулы… Ни одной двери… Только отражения, зеркала, лживые символы. Он никогда не существовал, — он улыбается, криво, как тот, кто наконец понял, что победа — невозможна.

Саргалион подносит к странице свечу. Пламя трепещет, словно тоже колеблется, но потом решается.

Бумага чернеет.

— Если нет способа разорвать цикл… я хотя бы не дам ему продлиться.

Листья книги загибаются, корчатся, в воздухе плывёт запах старого пергамента и чего-то древнего, давно забытого. Саргалион смотрит, как огонь поедает страницу за страницей. Его глаза отражают только пламя.

Он не произносит больше ни слова.

Не остаётся ничего.

Глава 26 (101) - Углеродный Этюд в Грецком Масле

Утро в Галактическом Периферийном Кластере 749 началось с великого события. Правда, Ксанталий Хромогност об этом не знал, да и не хотел знать, потому что его занимал куда более важный вопрос: зачем кто-то оставил на его пороге полупрожаренный оладий с надписью "ХОТЯ БЫ НЕ ВЫБРАСЫВАЙ" на соусе из старого маринада?

Он долго смотрел на оладий, надеясь, что взглядом сможет разобрать ингредиенты. По мнению Ксанталия, каждый уважающий себя философ должен уметь расщеплять соусы на фразы. Однако на сей раз соус расщепил его. В прямом смысле — левый ботинок исчез, а вместо него возникла пыльная копия Декарта, утверждающая, что он всегда был частью интерьера.

— Ксанталий, — произнёс голос без горла, — ты снова не то.

— А кто тогда «то»? — отозвался Хромогност, неловко теряя равновесие и случайно сочиняя антигравитационную поэму своим падением. — Быть может, это всё лишь гипотетическая утренняя топология множественного незнания?

Ответа не последовало. Оладий шевельнулся.

Следующим действием, согласно замыслу главы, должен был стать взрыв или хотя бы временное исчезновение одного из спутников Кластера 749, но вместо этого Ксанталий сел и начал писать сочинение на тему «Мой нелюбимый объект». Он выбрал себя.

Ксанталий — он же Я — был не столько героем, сколько методической ошибкой в учебнике по невозможному. Он часто разговаривал с предметами, а предметы в ответ делали вид, что их это не касается.

— Прости, ты опять сказал «я» от третьего лица? — вмешалась в повествование Сковородка, висящая на потолке. — Это плохо воспринимается массовым сознанием.

— Массовое сознание — это жирный призрак из 80-х, который пил танин из книжных полок, — парировал Ксанталий, вставая с пола только для того, чтобы снова упасть, на этот раз строго философски, коленями в парадокс.

В этот момент начался диалог с дверью, который длился тридцать семь минут, но, по странному совпадению, целиком состоял из вопроса: — Ты точно дверь?

На 38-й минуте дверь призналась, что она — архивист.

— Архивист чего? — насторожился Ксанталий.

— Архивист забытого жанра попыток понять, почему ты вообще начал этот день. — Ах, — сказал Ксанталий и, прикусив язык, превратил его в билет на метафизический трамвай. — Ну ладно.

Тем временем появился Гоша, или, точнее, его концептуальная проекция в виде переливающегося пятна в воздухе.

— Ты не нарисовал меня, — упрекнул он. — Я не чувствую карандашности.

— Прости, я использовал слово вместо линии, — объяснил Ксанталий, — но, как всегда, оно было неподходящим. Я написал "конвульсивный", а нужно было просто "друг".

Они замолчали. Пауза стала фундаментом нового измерения, и по нему тут же пошёл дождь из условных наклонений.

Ксанталий начал писать на бумаге, которая, по слухам, никогда не существовала: Итак, если рассматривать смысл как вторичное производное от лингвистической стагнации, то отсутствие реакции на оладий — это и есть философия.

Тут в комнату вошёл никто.

— Привет, — сказал никто, — я — редактор.

— Прекрасно, — воскликнул Ксанталий, — уберите всё логичное и оставьте только запах сирени из снов моей второй версии.

Дальше текст сцены растворяется, как рассуждение, забытое посреди предложения. Вновь появляется соус, но теперь он уже не на оладье, а в самой сути главы.

Фраза "телеологическая аберрация — это ты, Ксанталий" повторяется несколько раз, но каждым разом с другим ударением.

И в конце, без причины, Хромогност вдруг решает стать чайником. Просто чайником. Без воды. Без крышки.

Чайник стоял на подоконнике и думал: быть может, всё это был просто затянувшийся завтрак, который никто не начал?

Появляется сноска. Сноска: это только начало. Всё остальное — уже давно после.

Глава 27 (102) - Коллапс Событийного Указателя и Спонтанная Симфония Деструктивной Логемы

Где-то в параллельном измерении, которое, возможно, было прямо за углом, собрались 26 человек. Никто из них не знал, зачем они здесь, но, как ни странно, это мало кого беспокоило. Возможно, потому, что сам акт незнания был единственной формой стабильности во всем этом сюжете, если, конечно, это вообще можно было назвать сюжетом.

1. Аркций Мнемонид — облачённый в костюм из зеркальной ткани, шептал загадочные заклинания, которые никто не слышал. Сам он утверждал, что его слова являются эхом слов, ещё не произнесённых.

2. Гелинор Фракс — лысый мужчина с татуировкой чайника на лбу, в руке держал кактус, в другой — запасной кактус. Его кактусы были немы и покрыты тонкой паутиной из цитат.

3. Ламбрина Артоксия — глаза мигали не одновременно, читала книгу "Как быть более загадочным", хотя страницы книги были из соли.

4. Фросс Экзальтор — мох светился только при упоминании имени «Мартин», хотя никто не знал, кто это. Он жевал зубочистку так, будто она содержала древний кодекс.

5. Зартан Ликридий — утверждал, что он магистр всех наук. Его одежда была составлена из абзацев заброшенных диссертаций.

6. Меланхион Спекторис — в шляпе из рыбы, которая, по слухам, могла плавать в мыслях.

7. Илария Монокрон — с розовыми волосами, плащом из кометного света и голосом, звучащим как обиженное пианино.

8. Критоф Мерган — громко храпел, хотя утверждал, что просто мыслит вслух.

9. Никозий Аканц — с шестью открытыми зонтиками, каждый из которых был привязан к эмоции, которую он никогда не испытывал.

10. Ишгар Блёдхейм — в латах, выкованных из ностальгии и сливочного масла, в его взгляде пряталась целая эпоха картофельной философии.

11. Терон Эвглемус — с лицом, которое менялось в зависимости от атмосферного давления в Антаресе III.

12. Шаклит Фондрар — держал в руках глобус Земли, но Земля на глобусе была квадратной и делала вид, что это нормально.

13. Кадастр Ключевиц — человек в одежде, составленной из анкетных данных и забытых паролей.

14. Блиасса Мондель — женщина, состоящая из пяти языков, но ни одного языка тела.

15. Гормунд Секулюс — носил маску, на которой была нарисована другая маска, которая, в свою очередь, была маской.

16. Финрик Элдарт — имел при себе чемодан, внутри которого находился только один звук — «и».

(и так далее, но мы забудем остальных, потому что они тоже забыли себя.)

Сцена началась, продолжилась и не закончилась.

— Почему вы все здесь? — спросил кто-то, возможно, я. Или ты. Или они.

— Потому что нас привели сюда абиотические колебания архаических архетипов, — ответила Ламбрина, и сразу после этого заплакала один глаз.

— Моя правая нога утверждает, что это был сон, — сказал Гелинор, — но моя левая кричит про налоговую реформу.

— Я ждал тебя. Не тебя. Тебя в будущем, которое уже случилось, — сказал Аркций, не шевеля губами. Возможно, это сказал его костюм.

— Кто-нибудь видел Ксанталия? — спросил Фросс Экзальтор, вынимая мох из кармана и угощая им ближайшую стену.

Сцена внезапно прерывается технической вставкой:

ПРИМЕЧАНИЕ: Согласно последним исследованиям Института Абсурдистской Анамнезии, любые собрания числом более 24 автоматически инициируют лингвистическую энтропию, особенно при участии символических кактусов и персонажей, у которых фонетический корень имени совпадает с редкими формами множественного числа латинских глаголов.

Вернёмся к сцене.

— А может, всё это и есть Великая Коллективная Симуляция Развития Вторичных Интуиций? — не спросил никто, но все почувствовали вопрос как вибрацию в носу.

Диалог продолжался, а потом Ксанталий, который, по идее, не должен был здесь появляться, внезапно вышел из микроволновки, заявив:

— Простите за опоздание, меня позвали на симпозиум по инверсии априорной каузальности, где я случайно стал чайником. Надолго. Возможно, всё ещё.

И затем он исчез обратно, оставив после себя только рецепт горькой метафизики на клочке бумаги, который никто не смог прочитать, потому что язык был из чистого сожаления.

Тем временем в другом конце сцены, которая теперь стала сферической и колебалась на квантовом уровне, один из персонажей (предположительно Кадастр) начал монолог о роли архетипической геодезии в построении сознания.

— …ибо каждый ландшафт — это лишь оттиск логоса в вязкой среде непонимания, — закончил он, и пол с благодарностью провалился под ним.

Повествование снова ломается, и голос автора вмешивается:

Интересно, почему никто не обращает внимание на то, что количество строк в этой сцене соответствует числу забытых желаний в детстве? И почему фраза "Зартан Ликридий" звучит, как диагноз, поставленный во сне электрическим жирафом?

Сцена заканчивается тем, что никого не было. Или все были, но перестали признавать своё участие. Страница остаётся пустой, кроме одной надписи, сделанной карандашом:

"Только храп Критофа — и есть наш общий язык."

Глава 28 (103) - О Знаках, Утерянных в Заварке и Неотложной Функции Чернохлебного Сходача

Ксанталий Хромогност пил чай.

Это был не просто чай, а чай, собранный на обратной стороне луны, которой больше не существует, ибо её заменили на более "эстетичную" модель в форме тора. Пар от чашки формировал неизвестные буквы, которые, по утверждению энтропийного семиотика Труля Деконстрикса, соответствовали древнему алфавиту "обратной семантики", но Ксанталий, естественно, этого не замечал. Он был слишком занят тем, чтобы рассматривать, как пузырьки в чае обсуждают между собой квантовые синтаксисы.

На столе перед ним лежали:

• Золотой ключ, который на самом деле был бумажным, но никто не решался сказать это вслух;

• Часы, отсчитывающие только время, когда никто не смотрит;

• Карта местности, на которой все направления вели в его же дом, включая стрелку "ВНЕЗАПНАЯ ВЕЧНОСТЬ";

• Конверт с надписью: «ОТКРЫТЬ ДО ТОГО, КАК СТАНЕТ ПОЗДНО», который Ксанталий использовал как подставку под чашку.

На полу кто-то (возможно, сама логика повествования) нарисовал мелом круг с четырьмя макгаффинами:

1. Фрактальный глаз Ялк-Антагма.

2. Кристаллизованную мысль из будущего сна.

3. Рукоять меча, который никому не принадлежал, но знал всех.

4. Чек из булочной за 2024 год, где продавец был монахом, а хлеб — пророчеством.

Все эти элементы, по мнению любого уважающего себя закулисного архитектора сюжета, указывали на неминуемую цепь событий, но Ксанталий в этот момент разглядывал чайную ложку, размышляя, почему её изгиб напоминает трагедию молодого языка.

Из стены выехал механический предвестник в виде головы рыбы, которая вещала металлическим голосом:

— О, избранный! О, путь, предначертанный между строк пророчеств! Приготовься, ибо трижды будет трижды, и первый знак уже пульсирует в яичнице времени!

Ксанталий кивнул, записал что-то на запотевшем стекле, затем стер это и начал заново. На этот раз слово было «БАРАБОК».

Потом в комнату вкатился сферический гобелен, в котором каждый стежок был диалогом, ещё не произошедшим. Он прошел мимо и упал в никуда.

На фоне прозвучал внезапный хор голографических монахов: — Non sequitur! Non sequitur! Всему своё несвоё!

Ксанталий поднял бровь, уронил вторую, затем обе вернулись, как ни в чём не бывало.

Тем временем мир за окном начал распадаться на метафоры: дома стали "убеждёнными", деревья "запятой прошлого", а птицы "логической ошибкой природы". Из реки выползла предыстория, но, не найдя себе места в нынешнем сюжете, вернулась обратно в воду.

И именно тогда, в воздухе, в лёгком мигании света, появился Гоша — 7698-летний таракан, ныне проекция, концептуальный перелив в виде светящегося пятна с запахом высушенных библиотек.

— Ксанталий, — начал Гоша, медленно колеблясь, как аргумент в философском споре, — ты ведь всё ещё помнишь, почему на чернохлебном Сходаче 2024 года никто не явился в костюме из лососевых намерений?

— Мне казалось, — протянул Ксанталий, зачерпывая чай ложкой, которой уже не было, — что костюмы из намерений запрещены Конвенцией об Импровизированной Идентичности.

— Это был ритуал, Ксанталий! Там ведь даже подали уксус в виде симфонии!

Ксанталий сделал вид, что слушает, но уже изучал свои носки: они начали спорить между собой, кто из них левый.

В этот момент дверь, которой не было, разлетелась, и в неё вошёл Педарий Вон — всё ещё в своём изношенном бронекостюме, который поскрипывал на каждом вдохе.

— УЖЕ НЕВОЗМОЖНО, — заявил он, не дожидаясь вступления. — Эта проклятая штука трет мне бока, пищит по ночам и выдает газету на эсперанто, хотя я подписывался на гид по галактическим грибам!

— А ты пробовал её не носить? — лениво предположил Ксанталий.

— Это как сказать таракану «перестань быть древней памятью человечества». Не работает.

И тут все предметы в комнате стали хором петь арию из "Логики №0", но уже было поздно — глава закончилась, потому что Ксанталий, не допив чай, просто ушёл сквозь пол, оставив после себя только след в форме вопросительного знака и цитату:

«Если каждый макгаффин — это дверь, зачем мне ключ, если я сам явление щекотки?»

Глава 29 (104) - Уроки инженерии под саке и сакраментальные падения в барной философии

Бар назывался «Семь Апокалипсисов», хотя в нём регулярно происходило всего два. Интерьер состоял из неоновых надписей, перекошенных табуретов и висящей в воздухе грусти, замаскированной под джаз. За стойкой, как всегда, дремал половинчатый бармен, у которого одна рука была коктейльным шейкером, а другая — философским трактатом.

Ясухиро Гравицаппа сидел, как сидят только истинные мастера внутреннего пустотного стиля — наискосок. Перед ним стояла чашка саке, которую он неспешно поднимал, будто совершал ритуал уничтожения воспоминаний о вчерашнем чае.

— この酒は、まるで魂の抹茶だな。 (Kono sake wa, marude tamashii no matcha da na.) — сказал он вслух, хотя никто не спрашивал.

К нему подсел Зартан Ликридий, одетый в куртку, сделанную из риторики и легкого безумия. На голове у него было что-то, напоминающее антенну, но по его словам — "портативный мнемонический ретранслятор для ретроактивного самоопределения".

— Ясухиро, послушай! Я наконец завершил гравитонный оркестратор на модулях фазовой плотности! Его можно носить в шляпе! Или в супе! В зависимости от погодных колебаний!

Ясухиро медленно повернулся к нему. Его взгляд был одновременно презрительным и наполненным древней тоской.

— あなたの発明は、影の上の影だ。つまり、存在しない陰陽師の屁理屈。 (Anata no hatsumei wa, kage no ue no kage da. Tsumari, sonzai shinai onmyouji no perikutsu.) — Твои изобретения — это тень от тени. Или, если упростить, софистика несуществующего шамана.

Зартан радостно хлопнул себя по грудной клетке, раздав тем самым звон стеклянных пробирок внутри его одежды.

— Ах, но ты не понимаешь! У меня есть нейромолекулярная палитра для живописи воспоминаниями! Один мазок — и ты снова в детстве! Два — и ты уже в детстве соседа! А три... ну, тогда ты хомяк.

На заднем плане Моргвин Стиллограмм, всё ещё скрытый в маске, сидел в углу, листая газету «Парадокс Сегодня». На первой полосе была новость: «Барсук-строитель отказывается признавать закон Архимеда». Он не вмешивался, но казалось, каждую фразу он записывает в блокнот с надписью «Их всех надо будет уничтожить позже».

В баре также были:

• Фросс Экзальтор, покрытый мхом, жующий зубочистку в ритме танго;

• Илария Монокрон, сверкавшая плащом из кометного света и постоянно мигающая не в такт с разговорами;

• Гелинор Фракс, с кактусом в руках и выражением лица «я сегодня расстрою кого-нибудь»;

• Проповедник, в цепях, но с коктейлем «Рассвет Вселенной»;

• И, как всегда, Критоф Мерган, громко храпевший под столом, несмотря на фоновую музыку из клаксонов и философских криков.

Зартан между тем уже достал нечто, напоминающее ксерокс, но с насекомыми.

— Это — пчелоиндуктор! Он может печатать воспоминания о цветах, которых ты никогда не видел!

Ясухиро, не глядя, пролил немного саке на пол.

— この床は、酔っ払いの道場だ。 (Kono yuka wa, yopparai no doujou da.) — Этот пол — додзё для пьяниц. Пусть учит терпению.

Зартан продолжал:

— А ещё я создал шапку для чтения мыслей книг! И проектор лжи! Он показывает правду, когда ты врёшь и врёт, когда ты молчишь!

— Звучит как твоя автобиография, — отрезал Ясухиро. — 全部嘘。 (Zenbu uso.) — Всё ложь.

И в этот момент в стену влетел трамвай.

Огромный, хромированный, с вывеской: «Маршрут в никуда через парадокс». Из его передней кабины выскочил механо-одетый Барсук-строитель, держа в лапах гигантский молоток.

— ВСЁ ПОНЯТНО! — рявкнул он, ударив по выключателям на стене бара. — ЭТО ДОЛЖНО ПОМОЧЬ!

На долю секунды заиграла музыка из будущего, бар замигал цветами давно забытых флагов, и... подушка безопасности выстрелила Барсука в соседний небоскрёб, пробив три офисных совещания.

Трамвай остался в стене. Немного дымился. Но никто в баре не обратил на это внимания.

— Как я говорил, — продолжал Зартан, не сбиваясь, — если соединить магнитный узел с метафорической гиперфразой...

И вот тут Ясухиро поднялся. Сделал шаг.

И поскользнулся на лужице саке.

Он упал, как падает кленовый лист в безветрие — красиво, бессмысленно, беззвучно. Последнее, что он произнёс, прежде чем исчез под столом, было:

— これは…計画されていなかった。 (Kore wa… keikaku sarete inakatta.) — Это… не входило в план.

И никто его не поправил.

Глава 30 (105) - Монокрон и матрица непонимания

Илария Монокрон сидела у стойки бара, аккуратно складывая платок из кометного света в форме метафоры, которую никто не собирался разгадывать. Слева торчал из стены трамвай, внутри которого до сих пор мигала надпись «Следующая остановка: Гендерная Сингулярность». Бармен пытался приладить коктейльный шейкер обратно к локтю, бурча себе под нос что-то про нормативные акты и одностороннюю дистилляцию личности.

— Гелинор, — медленно сказала Илария, не глядя, — тебе не кажется это... странным?

Гелинор Фракс, нежно прижимая к груди кактус, который, по слухам, когда-то служил блюстителем закона в посёлке на Марсе, усмехнулся:

— Странно — это когда твоя душа заполняет декларацию по НДС. А это... это просто драматургическая авария.

Он прищурился:

— Или ты опять решила сказать что-то загадочное, Монокрон? Опять намекаешь, что реальность дырявая, как носок Достоевского?

— Я не намекаю, — спокойно ответила Илария. — Я утверждаю. В этом мире неправильно сочетаются цвета теней. Плавится перспектива. И... в нём подозрительно мало женщин.

Тишина.

Бар на секунду замер. Из радио раздался отрывок из заставки «Доктора Кто», наложенный на монолог Гомера Симпсона о пончиках. И сразу же в дверь, одну за другой, начали заходить женщины. Тысячи. Три тысячи. Они шли, хаотично маршируя; шли одновременно, создавая ощущение, что параллельные вселенные просто вытолкнули их сюда.

— Простите, у вас тут кастинг? — спросила одна, выглядевшая в точности как Тринити, но с хвостом павлина.

— А мы не должны были попасть в японский файтинг? — удивилась другая, облачённая в броню из мечей и утюгов.

— Меня зовут Лариса, и я была создана двадцать секунд назад. Мне нравится дождь и сомнения. — заявила третья, выглядевшая как визуальная новелла.

Илария в ужасе посмотрела на одну из женщин, испускавшую феминистский свет из глаз и говорящую голосом Зены-королевы воинов:

— Это была ошибка симуляции. Мы вне сюжета. Наше появление вызвано темой «балансировка женского присутствия».

Некоторые женщины были обнажены, но сделаны из бумаги. Другие — из меди. Многие — копии друг друга, но с разными именами: Агнесса, Блейдия, Соларина, Тупачка и одна просто «ЖЕНЩИНА 1738».

Гелинор в ответ лишь пошевелил кактусом:

— У тебя получилось. Ты меня расстроила.

Илария, словно пойманная в багу с нарастающей экспонентой нелепости, встала и пошла прочь. Её шаги были лёгкими, как сны, но за каждым скрывался гнев. Она шла сквозь города, которых не было утром, и поля, покрытые субтитрами на древнекельтском.

На углу Проблемной улицы она встретила Никозия Аканца, который одновременно держал шесть зонтиков и пил чай из перевёрнутого ведра.

— Ты не заметила, что все дома здесь построены на лжи? — спросил он, не открывая рта. — Я заметила больше, чем ты можешь себе позволить, — ответила Илария, не останавливаясь.

За ней тихо бежал Стоян Колбасный Богатырь, размахивая копчёной дубиной и выкрикивая:

— Я видел, как ты вошла в мир без логики, и тебе идёт!

Но она не ответила. На мосту из дудок, ведущем в квартал Размышляющих Канализаций, она столкнулась с Ламбриной Артоксией.

— Они не понимают, потому что ты синхронизируешься с ошибкой.

— Какой?

— Самой первой. Когда мир решил быть ироничным.

Пока они говорили, над ними пролетел дирижабль, рекламирующий сериал, который никто никогда не снимал: «Прометеевы Снеговики: хардкорный детектив в эпоху постпельменного феодализма».

Илария замерла. Мир плавился. Ветры из абсурда били в лицо. Из-за поворота к ней подошёл Зартан Ликридий, ведущий под уздцы лошадь, которая была полностью сделана из браузерных вкладок.

— Ты хочешь, чтобы они поняли. А им всё равно.

— Я не жду понимания. Я хочу... чтобы мир заглянул внутрь себя.

— У него нет «внутрь». Он капуста из концепций.

Тогда Илария посмотрела в небо, где зависла надпись:

WARNING: YOU ARE APPROACHING THE LIMITS OF WORLD-BUILDING. PLEASE RETURN TO COHERENCE.

И всё, что она смогла сказать — шёпотом, как исповедь:

— Я не просто загадочная. Я — неотвеченный вопрос.

Тут даже реальность слегка моргнула половиной звёзд.

Глава 31 (106) - Кто-то должен был нажать сцепление

Хомяк, в народе известный как Компаньон №72, но в паспорте — Артемий Ионич Отсутствующий, восседал на мотоцикле, который не имел ни колёс, ни двигателя, ни одобрения со стороны реальности. Мотоцикл издавал звуки, напоминающие спор между двумя диджеями о происхождении слова «пельмень», и мчался по воздуху, опираясь на собственную самоуверенность.

Хомяк нацепил очки, которые показывали только кадры из фильма «Безумный Макс: Дорога Яблочного Пюре», и выдохнул:

— Пора нарушать всё, что было утверждено.

Он пролетел через мост, сделанный из воспоминаний забытых носков, миновал округ Шумящих Тетрадей, где фонари шептали инструкции к видеоиграм 1997 года, и приземлился в поле, где каждый стебель пшеницы пел собственную биографию.

И тут, в небе, словно вырезанный из сна Хармса, зависла новость:

СРОЧНО: БОЛЬНИЦА ИМЕНИ ВОЛЕЙФРИТЦА УНИЧТОЖЕНА. ВСЕ, КТО БЫЛ ВНУТРИ, ПРОПАЛИ. СВЯТОБОРОЗД ОДИССЕУС СЧИТАЕТСЯ НЕСУЩЕСТВУЮЩИМ.

Хомяк моргнул.

— Больница исчезла? Тогда... Педарий. Он наверняка был там. И если Педарий — то Акико.

Он рванул в сторону крыльев заката, но был прерван гневным ревом.

Над ним завис летающий крокодил, окутанный паутиной из латексных флагов, с фуражкой, в которой угадывались мотивы Бисмарка и слегка разочарованной тёти Норы. Он говорил на немецком, но интонации были такими, что всё казалось угрозой.

— Weißt du, was in den Schatten von Saturn geschah?! Sie haben vergessen, dass es donnerte... und dann hat es geschneit mit Knochen!

Хомяк вздрогнул. Он не знал немецкого. Но он чувствовал. Истории о бомбардировке Сатурна, где ракеты были из карамели, а жертвы — из сна, звучали так зловеще, что трава внизу пыталась уползти под асфальт.

— Извини, — сказал Хомяк, — но я уже участвовал в одном апокалипсисе на этой неделе. И хватит на сегодня...

Он попытался увернуться, но крокодил начал рассказывать, как одной из бомб была композиция для виолончели, которую проигрывали перед взрывом, чтобы уничтожать эмоциональные воспоминания.

На этом моменте автор не придумал что должно произойти, поэтому дальше идёт описание процесса создания вязанных игрушек:

Процесс создания вязаных игрушек

Вначале берётся нить. Не любая, а та, что однажды связывала лапы Хомяка во сне, когда он пытался убежать от вишнёвого самосвала. Нить должна быть напряжена, как диалог между двумя вселенными, где один говорит на сырном, а другой на предсмертном японском.

Крючок, металлический и забывчивый, вводится в плоть момента — туда, где решения сплетаются в случайность. Нить накидывается, как заброшенная судьба, и вытягивается обратно. Петля за петлёй — ритм жизни, петля за петлёй — осознание, что петля — это не только узор.

Голова игрушки формируется первой. Она должна быть округлой, чтобы вместить всё то, чего не было сказано. Иногда у неё появляются глаза — бусины, через которые в загробном мире можно увидеть дату окончания миссии Хомяка (вторник, 14:38, странного года, когда было больше дождей, чем обещаний).

Затем тело. Оно вывязывается по спирали, как план реинкарнации, в который затесался шпион. Внутри него набивка: воспоминания, страх, ватин, бывший когда-то архивом.

Лапки — тонкие, как выводы из бессмысленного спора. Их пришивают, даже если некуда идти.

Хвост — финальный штрих, непредсказуемый, как внезапная встреча с самим собой в зеркале, которое больше не отражает.

Готовая игрушка садится на пол и смотрит на мир. Её не видно, но она — уже здесь. Она знает, сколько жизней у хомяка. Она знает, что шесть — не предел. Она знает, что конец не приходит, пока не сплетён последний узел.

А он ещё впереди.

Глава 32 (107) - Те, кто не должен был помнить

Город был мёртв, и никто не рассказывал ему об этом.

Он просто лежал — растянувшись под небом цвета отравленного мрамора, с домами, похожими на забытые декорации старого спектакля, в котором актёры никогда не репетировали. В воздухе висел запах бумаги, к которой никогда не прикасались пальцы.

Здесь не было времени. И тем более — почтальонов.

Больница стояла посреди этого города, как нечто непрошеное. Как слово в чужом предложении.

Педарий Вон в своём бронекостюме шёл по коридору, где стены были выкрашены в цвет внутреннего уха. Акико Ночисаки — рядом.

Они не говорили. Они уже всё сказали в прошлой реальности.

— Помнишь, как ты хотела ударить меня скалкой? — наконец произнёс он, не поворачивая головы.

— Я хотела бросить тебя в чан с лазаньей, — поправила Акико. — Но сейчас… Неважно. Кажется, это место уже сделало это за меня.

Позади них, с лёгким металлическим постукиванием, шел Святоборозд Одиссеус — его доспехи ржавели прямо в движении, оставляя за собой след, как будто он был магнитной стрелкой, тянущей за собой дорогу.

Рядом — Доктор Генрих Штраус, читающий с мёртвой страницы диагноз исчезновению.

Нищий шёл последним. Он разговаривал сам с собой. Его слова были отрывками рекламы, фрагментами оперы, и шёпотом ушедших родителей.

— Что это за город? — спросил Акико, когда здания начали расплываться, как старые VHS-кассеты.

— Он называется так, как зовут всех забытых, — сказал Штраус, — просто ты его не произнесла, поэтому он ещё не сгорел.

Из под земли вылезла рука. Она не хватала, а просто показывала в небо. На небе было написано «РАСПРОДАЖА», но никто не знал чего. Педарий подошёл ближе, постучал по витрине, за которой была пустота.

— Когда я был молодым, я тоже думал, что всё можно отремонтировать, — прошептал он.

— А теперь? — спросила Акико.

— Теперь мне нужен WD-40... и прощение.

Они шли по проспекту Заново Забытого, мимо зданий с вывесками: «Почини меня позже», «Было когда-то магазином», «Мы закрылись до вас». Ни один звук не доживал до следующего угла.

И там, на обочине, они нашли его.

Илон. Когда-то великий. Теперь просто страшный. Лежал, словно выброшенный мем. Его глаза были безразличны, как выпускной альбом школы, которой никогда не было. Он не смеялся. Не говорил. Просто лежал. И они прошли мимо. Потому что в такие моменты не спрашивают, что случилось. Все всё знают.

— Мне кажется, — прошептала Акико, — мы уже умерли.

— Это ещё хуже, — ответил Нищий. — Мы остались жить, когда умер текст.

И вот тут, как автор, я должен вам что-то объяснить. Или, возможно, описать пейзаж... Да. Да-да.

На горизонте, скажем, появляется здание, похожее на соединённые между собой кофеварки и саксофоны. А его окна — глаза слона, который читал Ницше, но не согласился. Возле здания — кран, из которого течёт тоска, но только с 8 до 10.

Всё в порядке. Просто атмосфера.

— Эй! — закричал Педарий, глядя прямо в воздух. — Билл! Чёртов Мюррей! Мы знаем, что ты нас слышишь! Прекрати эти псевдофилософские пейзажи, тут всё разваливается!

А вот прекрасный закат: цвета почтового конверта и умирающей мандаринки. И облака...

— ДА ХВАТИТ!

Педарий выдернул шланг из бронекостюма.

— Я ЗАДОЛБАЛСЯ! ЭТО НЕ ЖИЗНЬ, ЭТО КАРНАВАЛ ИЗ СТРАХА И КАРТОНА!

Он снял костюм — под ним была рубашка с принтом «Я выжил в 3-й переписи бытия». Размахнувшись, он бросил броню в небо. Костюм, как пущенный бумеранг воспоминаний, врезался во что-то невидимое — и небо... Треснуло.

И тогда — осколки. Они падали, как несбывшиеся обещания, как старые стихи, как обломки надежды. Всё рушилось. Дом за домом, мечта за мечтой, а свет стал слишком ярким.

— Бежим! — крикнул Штраус, хватая Святоборозда за крыло.

Они бежали, искажаясь в собственных тенях. Но было поздно.

Акико остановилась. Солнечный свет... Он больше не грел. Он плавил.

— …Педарий… — прошептала она, пока её плечи не начали испаряться.

И тогда всё исчезло. Кроме тишины, от которой хотелось заплакать.

Глава 33 (108) - И в пир, и в мир, и в голову

Ксанталий шагал через перелесок, чья трава звенела под его ногами, словно натянутые струны, а кроны деревьев вели себя как засыпающие актёры на последнем представлении. Его фиолетовая мантия шуршала в такт каждому шагу. Следом за ним, бодро подпрыгивая через коряги, шёл Гоша — воображаемый, вечно говорливый, таракан возрастом в семь с половиной тысяч лет, но выглядевший на бодрые три с половиной.

— Так вот, — в очередной раз заговорил Гоша, расправляя воображаемые крылышки, — был я однажды на Чернохлебном Сходаче двадцать четвёртого года, когда...

БАХ!

Из небес, чуть дрожащих от тёплого ветра, с глухим шлепком прямо перед ними упал... загрунтованный холст размером с дверь. Полотно ткнулось углом в землю и осталось торчать, напоминая памятник нерешительности. Ксанталий, даже не удивившись, молча свернул на тропинку влево, обогнув препятствие так естественно, будто оно и было частью их маршрута. Гоша замолк на полуслове, обиженно почесал усик и поспешил за Компаньоном №72.

Через несколько минут Гоша догнал его и заговорил снова:

— Как я и говорил, Чернохлебный Сходач — мероприятие особое. Там все пекари и маги собирались, чтобы...

БУМ!

На землю с небес рухнул огромный, дымящийся чайник, испуская клубы коричного пара. Трава вокруг пожухла от жара. Чайник, кажется, был настроен воевать: крышка его приподнялась, и оттуда раздалось злобное "пшшшш". Ксанталий посмотрел на него как на капризную кошку и, не меняя выражения лица, свернул направо, углубляясь в пахучую чащобу. Гоша снова застрял на середине истории, тихо бурча под нос о недопитых легендах.

Время шло. Солнце плавно съезжало к горизонту, окрашивая всё вокруг в нежный персиковый свет. Время от времени Гоша пытался продолжить:

— Так вот, Горыныч тогда подвёл меня, заявив, что...

ТРАХ-БАХ!

Прямо посреди тропы упала консервная банка, на ней крупно было написано: «АРХИВАЖНОЕ СОДЕРЖИМОЕ». Банка неуклюже подпрыгнула и, ударившись о камень, открылась, выпустив рой мыльных пузырей, каждый из которых, при лопании, издавал звук падающего топора. Путь был снова заблокирован. Ксанталий просто поднял подол мантии, шагнул через пушистую бурю пузырей и зашагал дальше, словно это было частью протокола путешествия.

Гоша злобно фыркнул, но вновь замолчал, догоняя своего безразличного друга.

Вечер постепенно окутал всё лёгкой сизой дымкой. Трава стала темнее, деревья будто сжались в себе. И вот, когда дорога уже вела к возвышенности, откуда, как казалось, разносился запах предстоящего пира, Гоша вновь открыл рот:

— Вот ведь какая штука: я ведь тогда ещё на сырной дискотеке познакомился с...

ФЬЮХ-БАХ!

На этот раз из неба не грохнулся ни чайник, ни банка, ни холст. В небесной лазури что-то промелькнуло и, сорвав облачко с его привычного места, рухнуло прямо перед ними. Это был... Вяблик.

Маленький странный человечек в слишком большом лиловом свитере, с лохматой головой, сел прямо в траву. Его круглые, ярко-жёлтые глаза на мгновение моргнули в растерянности.

Наступила долгая, напряжённая пауза.

Ксанталий стоял неподвижно, глядя куда-то вдаль, слегка щурясь. Вяблик, всё ещё сидя, уставился в совершенно другую сторону, явно испытывая чувство неловкости. Каждый из них молча думал о чём-то своём, и ветер разносил их невысказанные мысли над полями.

И только Гоша, кажется, собрался разрядить обстановку:

— Значит так! — взвился таракан на воображаемых крыльях, — Всё это можно объяснить! Вяблик, это ведь...

БДЫНЬ!

Прямо на голову Гоше упала старая дверная ручка, отчего таракан забавно пискнул и затих, оставив объяснения на потом.

Вечер окончательно сгустился, и над ними пронеслись первые звёзды.

Глава 34 (109) - Управление через недоразумение

Тиран сидел на высокой табуретке, глядя в гигантскую карту мира, где материки медленно вращались, как слегка подплавленные куски сыра на сковородке. Он был одет в строгое серое пальто с семью рядами пуговиц (все пришитые через одну) и держал в руке указку, напоминающую одновременно дирижёрскую палочку и зубочистку для драконов.

Он изучал.

Он записывал.

Он строил сложнейшие планы, схемы и многоэтажные графики на полях тетрадей, на обоях, на котах, которые забредали в его штаб по ошибке. Его цель была ясна: исправить абсолютно всё. Подчинить всё движущееся, вдохновить всё стоящее, переписать дыхание ветров под свой устав. И он уже почти чувствовал приближение победы.

Но мир, кажется, жил по своим законам.

Едва Тиран приказал поставить памятник самому себе на центральной площади Норшаде, как небеса раскрылись, и на площадь с громким шлёпом упал... плюшевый лосось, который мгновенно стал новым кумиром народа. Через час мэр города официально объявил: «Все приказы Тирана временно заменяются велениями Плюшевого Лосося».

Тиран смял план захвата экономики в шарик и засунул его в рот, жуя с яростью.

Он попробовал снова: отправил специальный декрет о введении налогов на сны. Но в тот же день невидимые мародёры (группа лиц в разноцветных пижамах) похитили все мечты граждан и спрятали их в банках с огурцами.

Тиран вычеркнул пункт о налогах. В сердцах он написал поперёк карты слово "Кошмаризация" и подрисовал там крошечный череп.

Когда он попытался запретить дождь без разрешения правительства, весь небосвод над его штабом сорвался в пляс и стал выбрасывать вниз разные мемы 2011 года. Некоторые из них оказались обидными даже для птиц.

Вообще-то, если задуматься о капитализме, то он напоминает гигантский банановый кожуропарк, где каждый норовит поскользнуться и сломать себе всё, что только возможно, прежде чем поймёт, что бананов здесь даже не было. Государства, в свою очередь, можно оценивать по шкале пригодности:

• Канада — как холодильник, полный мороженого, но запертый снаружи.

• Италия — как вечеринка, где спорят о том, кто будет платить, пока еда стынет.

• США — как гипермаркет, где все кричат, но никто не знает, зачем пришёл.

• Россия — как старый танк, который завели вместо собаки.

• Франция — как вино, которое забродило в философский трактат.

...Но вообще я бы продолжил, если бы не сосед, который опять пытается забраться ко мне под комод. Да-да, буквально. Придётся прерваться.

Тем временем Тиран разработал новую стратегию.

Он построил MegaSupremeControlCenter v3.7.12-beta, украшенный надписями вроде «TOTALITARIAN DREAMCORE SYSTEM: Just Do It!» и «FEEL THE BOOT!». Там он собирался запускать программы вроде "Полный Порядок" и "Служебное Смирение".

Он даже создал специальную должность: Main Supervisor of Secondary Supervisors и утвердил закон, согласно которому каждый гражданин обязан был смотреть в направлении столицы не менее 17 минут в день.

Но когда он включил свой первый Официальный Эфир, из динамиков вместо гимна заиграла неизвестно откуда взявшаяся песня "Banana Conga of Freedom", и на экране замелькали сцены, как картошки, нарисованные фломастером, восстают против своих крестьян.

Тиран закашлялся от шока.

Ещё хуже стало потом.

В самый разгар написания "Закона о Вселенском Смирении №101010", в штаб с радостным хлопком вбежал Тиран-младший — розовощёкий молодой человек в майке с надписью «I ♥ Randomness».

— Пап, — сказал он, сияя, — я пригласил в гости Женщину 1738!

Тиран медленно повернулся к нему с лицом, на котором был нарисован конец света.

И тут в обшарпанный штаб вломилась она: Женщина 1738 — массивная фигура в платье из шипящих газет. За ней, выбивая косяки дверей и обгоняя собственные тени, валились три тысячи остальных женщин из того самого бара, что когда-то устроили митинг о феминизме.

— ФЕМ-О-ЛЮ-ЦИ-Я! — скандировали они, размахивая плакатами, кастрюлями и ксероксами.

Тиран в панике отполз к двери, всхлипывая.

— Это же... это же незаконно по Параграфу 54-Б! — прохрипел он.

Но его никто не слушал. Женщины маршировали, штаб трещал по швам, карты мира развевались как полотенца на даче.

Тиран не выдержал: сдавленно всхлипнув, он заперся в подвале, обняв глобус и бормоча что-то о "восстановлении Чистой Вертикали через процедуру Great-Reset-Of-Everything (Non-Refundable)".

И так завершилась очередная попытка подчинить мир.

Глава 35 (110) - Капитан Камбоджа и Скальный Инцидент

Хомяк прыгал через потрескавшиеся тротуары заброшенного города, улюлюкая и подкидывая в воздух какой-то неизвестный фрукт, который временами шипел и брызгался сиропом.

И вдруг… его мир застыл.

Перед ним стоял он.

Киану Ривз. В полном костюме Капитана Камбоджи: синие штаны, красная куртка с белыми полосами, щит, расписанный анкорватскими мотивами, и абсолютно легендарное выражение лица. Всё это выглядело как гиперреалистичная иллюзия, но нет — Киану был настоящим, живым и даже слегка пахнущим мятой.

Хомяк замер.

— О Боже, — пролепетал он, дрожа всем хвостиком. — Э-это вы! Капитан Камбоджа! Киану! Самый настоящий Киану!

Киану улыбнулся своей тёплой, вежливой, немножко грустной улыбкой и присел на корточки, чтобы быть на уровне глаз Хомяка.

— Привет, малыш. Рад тебя видеть, — сказал он тем самым голосом, в котором всегда звучала лёгкая вселенская печаль.

Хомяк, почти обмякнув от счастья, набрал в грудь воздух:

— Киану... как вы стали актёром? Почему выбрали именно эту роль?.. И... вообще... можно вас обнять?!

Киану легко рассмеялся:

— Конечно, можно. (Хомяк повис у него на руке, как брошь.)

И началась настоящая беседа, которая мгновенно приняла форму интервью.

— Я начал играть в театре, когда был ещё подростком, — рассказывал Киану, глядя куда-то вдаль. — Потом были "Река смерти", "На гребне волны"... Много всего. Путь был долгим. Я часто спал на диванах у друзей, ел лапшу за доллар.

Хомяк жадно кивал, записывая всё в свой мнимый блокнот лапками.

— А роль Капитана Камбоджи... — Киану вздохнул. — Это был настоящий вызов. Я изучал историю страны, культуру, тренировался носить этот щит шесть часов в день. Я хотел сделать так, чтобы каждый ребёнок, увидевший Капитана Камбоджу, почувствовал: "Эй, может, я тоже герой!"

Он замолчал, слегка поигрывая краем щита, и глаза его стали ещё более задумчивыми.

— Мы снимали в джунглях. Я реально спас оператора, который упал в реку. Это был тяжёлый съёмочный период, но... стоило того. Потому что, знаешь, — Киану улыбнулся, — важно отдавать миру немного добра.

Интервью перешло в режим эксклюзивной дружеской беседы.

Хомяк млел от счастья. Он уже представлял, как будет пересказывать эту встречу всем подряд, включая случайных пней и заблудших чайников.

И тут, совершенно не вовремя, Хомяк задал вопрос:

— А что вы думаете про Змея Горыныча?

Пауза.

Киану моргнул.

Посмотрел в сторону.

Пощупал край щита.

— Я... — начал он тихо. — Я не знаю, кто это...

Тишина повисла над ними, густая, как сироп из упавшего фрукта. Хомяк почувствовал, как его внутреннее солнце скукожилось до размера изюма. Он понял: сболтнул лишнего.

Срочно нужно было исправить ситуацию.

И тут ему в голову пришла блестящая идея: разыграть сценку Дуэйна Джонсона, чтобы развеселить Киану!

— Ну-ка гляди! — воскликнул он, подпрыгивая.

Но, совершая свой величественный кульбит, Хомяк превратился в настоящую Скалу.

Не в метафорическую. В буквальную.

Огромный серый булыжник с едва различимой ухмылкой.

Киану, который ко всему в жизни подходил с максимальной добротой, отшатнулся, затем встал в стойку каратэ, натренированную за годы съёмок в "Матрице" и "Джоне Уике".

— Я тебя спасу, дружище! — пообещал он.

Он начал наносить удары по скале — стремительные, ловкие, почти балетные.

И в этот момент...

экран мигнул, появилась надпись:

❗ Технические неполадки. Мы скоро вернёмся. ❗

Глава 36 (111) - Диссертация о поедании пончиков

Полицейский участок в южной Калифорнии зевал.

На стенах висели плакаты о важности проверки шин. В аквариуме уныло пузырился пластиковый водолаз. И только в самом центре комнаты царила необычная, почти религиозная атмосфера: писалась Диссертация.

Тема: «Когнитивные и социокультурные аспекты поедания пончиков в условиях полицейского взаимодействия: эмпирическое исследование (с кейс-стади на предмете "Шоколадный Вихрь №17")».

Стройная женщина в очках, именуемая «профессор Донна Бублик», сидела за старым, облитым кофе столом и методично диктовала:

— Введение. Пончик — не просто выпечка. Это символ. Это ритуал. Это углеводный посланник между хаосом улиц и порядком учреждения.

Сержант Дьюк, сидя неподалёку, кивал, медленно пережёвывая экземпляр "Глазурный Бомбардир" с тремя начинками.

Профессор продолжала:

— Глава 1. Исторический контекст. Первые зафиксированные случаи поедания пончиков полицейскими восходят к 1947 году, когда офицер Стэнли "Толстячок" МакДугал обнаружил, что пончик помогает ему игнорировать звонки о грабежах после трёх ночи.

В углу кто-то тихонько хихикнул. Профессор, не моргнув, продолжила:

— Глава 2. Методология. Использованы методы наблюдения, интуитивной дегустации и случайного падения крошек на форменные брюки.

На столе уже стояло 19 коробок из ближайшей "Doughnut Dynasty".

Капитан Питерсон, опершись на швабру, философски заметил:

— Пончики — это метафора жизни. Снаружи сладко, внутри пустота.

Профессор молча внесла эту фразу в приложение 4B: "Эмоциональные интерпретации поедания."

Тем временем, отчётливо начали проявляться закономерности:

• Офицеры в возрасте до 30 лет предпочитали "Фруктовую Эйфорию".

• Те, кто давно мечтал о пенсии, тяготели к "Черничному Крашеру".

• А внутренние проверки почему-то заедали исключительно "Кленовым Покорителем".

К четырём часам дня атмосфера стала густой и сахарной. Пальцы у всех стали липкими. Пончики покрывали собой всё: клавиатуры, рации, доклады о пропавших велосипедах.

И тут… ничто.

Абсолютное, безраздельное ничто происходило в участке.

Диссертация дописывалась сама собой. Слова лились, как сироп на пончик.

И вдруг в дальнем углу комнаты кто-то не выдержал.

— Да пошло оно всё! — истошно заорал кто-то из младших офицеров, с силой бросая в стену коробку с "Карамельными Слезами."

Крошки и посыпка полетели по воздуху.

И он разрыдался. Громко. По-настоящему.

Где-то вдали захрипел кофейный автомат.

Профессор Донна Бублик аккуратно записала в блокнот: "Финальная стадия когнитивного перенапряжения при длительном взаимодействии с пончиками: истерический срыв и экспрессивная лексика".

Пончики остались лежать на полу, отражая ту же пустоту, что и в сердцах участников исследования.

Глава 37 (112) - Бюллетень

ОФИЦИАЛЬНЫЙ БЮЛЛЕТЕНЬ №738/А от Верховного Управления Монолитного Контроля

В связи с внезапным и неконтролируемым поступлением множества несанкционированных субъектов женского пола в ранее установленную и утверждённую штабную зону оперативного управления, а также в связи с последовавшим деструктивным воздействием на функциональные и морально-этические структуры командного состава, объявляется следующее:

1. Настоящим фиксируется факт частичного обрушения инфраструктуры Главного Штаба вследствие превышения допустимого индекса гражданской активности.

2. Ответственным за инцидент признаётся подразделение «Тиран Младший», осуществившее несогласованное привлечение нештатных единиц категории "Женщина 1738+" без проведения должной процедуры анализа рисков и без оформления формы ПФ-91 («Оповещение о нецелевом взаимодействии с внешними субъектами»).

3. Деятельность командного центра временно переведена в резервное подземное помещение в режиме полной герметичности до устранения последствий массового скандирования и эмоциональной нестабильности окружающей среды.

Дополнительно: Рекомендовано временное введение режима внутренней рефлексии и срочной разработки Плана Стратегической Самоизоляции (ПСС-01).

С верой в порядок, Тиран, Верховный Командующий Ордена Неизменяемого ЛадА

Глава 38 (113) - ПЕРЕД ШЁПОТОМ ВСЕЛЕННОЙ

Ксанталий (всё так же в загадочной фиолетовой мантии, с полубелыми-получёрными волосами, как два спорящих соседа на дачном собрании) задумчиво шёл по абсолютно плоскому лабиринту из розовых холодильников. За ним вприпрыжку бежал Хомяк, перебирая лапками так быстро, что воздух вокруг него начинал издавать звук, напоминающий коллективное вздыхание пессимистов.

— Нам сюда? — спросил Хомяк, указывая на проход, где из-за угла выглядывала голова капусты, будто проверяя настроение на улице.

— Возможно, — ответил Ксанталий, останавливаясь. — Возможно, капуста — это и есть врата.

"Врата чего?" — мимоходом подумал Автор и зачем-то вставил в текст заметку о том, что в 1849 году один сапожник в Германии случайно объявил себя мэром Луны и был признан опасным для общества.

На пересечении холодильников к ним присоединился Тиран. Его лицо, грозное, как налоговая проверка после выигрыша в лотерею, на этот раз было плотно замотано в плед цвета дипломатической депрессии.

— Я отобрал у Вяблика шесть лицензий на мечтание, — сказал Тиран, — чтобы упорядочить хаос. Теперь сны будут выдавать только по QR-кодам.

— Потрясающе, — сказал Ксанталий с выражением полного отсутствия интереса. — И где твой QR-код на эту фразу?

Тиран посмотрел на ладонь. Там была нарисована грустная рожица.

Пока они шли дальше, с неба вдруг упал... Аркций Мнемонид — человек в костюме из зеркальной ткани. Его падение сопровождалось звуком, напоминающим одновременно цыплячий писк и шум старого матча по бейсболу. Он упал в холодильник и исчез.

— Не нравится мне это, — прошептал Хомяк, зарываясь поглубже в мантию Ксанталия.

Автор, между прочим, в скобках заметил, что "каждое падение человека в холодильник приближает тепло смерти на миллиардную долю градуса", что абсолютно ничего не значило, но звучало философски.

Моргвин Стиллограмм, одетый в свой шлем-телевизор и чёрный плащ, вышел из-за холодильников с какой-то папкой. Он объявил:

— С этого момента каждый акт мышления будет регистрироваться в Департаменте Эвристического Саморазрушения!

И тут же споткнулся об собственную тень и исчез в чёрной дыре размером с булку.

Все посмотрели друг на друга. Даже капуста.

В этот момент из-за горизонта появилась Акико Ночисаки (играемая самой популярной японской актрисой, облачённая в лёгкое белое платье, словно дух забытого праздника), и сказала шёпотом:

— Они уже здесь...

— Кто «они»? — спросил Ксанталий, но в этот момент вся земля под ногами затрещала как старый виниловый диск в подвале меломана.

Из холодильников начали вылезать странные создания — копии известных людей, сшитые из газетных вырезок и носков. Лицо Наполеона (или что-то его напоминающее) укоризненно посмотрело на Ксанталия.

Если кто-то когда-нибудь скажет вам, что история — это линейный процесс, покажите ему эту сцену и попросите объяснить капусту.

Вслед за кукольными клонами пошла череда явлений: — Хор детей, поющих гимн "Спаси и сохрани наши пончики"; — Велосипед, управляемый привидением Карла Маркса; — И автоматическая установка по продаже ненужных сожалений.

Тиран, вне себя, начал орать на холодильники, обвиняя их в государственной измене.

Всё закрутилось в водоворот. Пространство дрожало, как желе на митинге за права желе.

И тут случился КЛИФФХЕНГЕР:

Из небытия раздался холодный, металлический голос:

— Эксперимент завершён. Начинается Инициализация Континуума.

Небо раскололось, открывая гигантский зрачок, из которого тянулись провода, клавиши, и тысячи глаз, следящих за каждым движением.

Ксанталий, Хомяк, Тиран, Вяблик, Акико и даже капуста в ужасе замерли.

— Я... я не готов... — прошептал Хомяк.

Экран резко почернел.

[Технические неполадки. Пожалуйста, подождите.]

Глава 39 (114) - Мельница Абсолютной Безысходности

Поначалу всё шло как обычно: Ксанталий (в фиолетовой мантии, с волосами, разделёнными между ночной пустотой и полуденным сиянием) спокойно перебирал разноцветные песчинки на огромном, никуда не ведущем мосту. Гоша тарахтел про свои вечные предательства: то Змей Горыныч его на балконе обманул, то Чернохлебный Сходач 2024 года умыкнул его сырный кубок.

— А тогда, — клокоча сказал Гоша, подпрыгивая, — я, между прочим, подписал договор с Ветром Западного Затмения, а он... А он...

В этот момент с неба упал крошечный стиральный барабан, издав звонкий «пинг!» и ударив Гошу по спине. Гоша с достоинством промолчал, отряхнулся и продолжил.

На обочине моста сидел Автор. Он обнимал гигантский чернильный картридж, изредка причмокивая и бормоча: «Фридрих Великий, ты бы меня понял... Проклятый капитализм обесценил даже сырные монополии...»

Примечание Автора на полях:

Величие империй измеряется не мечами, а числом тостеров на душу населения.

Из-за туманного поворота появился Тиран — тяжёлый, угловатый, в мундире цвета застеклённого гороха. В руках он держал три декларации о немедленном запрете существования всех объектов, обладающих "слишком высокой степенью случайности". (Примечание: сюда же внезапно попал и собственный кот Тирана, который, согласно одному из параграфов, «слишком интенсивно мурлыкал в присутствии чайников».)

— Я всё исправлю, — мрачно сказал Тиран и подписал небо.

Но небо возмутилось. Из разлома вывалился Вяблик — растерянный, в лиловом свитере, который был на два размера больше него.

— Простите... — пискнул он и немедленно споткнулся о воздушный корень.

Пока все герои безуспешно пытались разобраться, в какую сторону указывает восток, из ниоткуда появился Святоборозд Одиссеус в своих облупленных доспехах и заявил, что видел во сне ужасающую вещь: Мельницу Абсолютной Безысходности.

— Она крутится против ветра. И в каждой лопасти — лицо того, кто однажды посмеялся над судьбой, — сказал он, зловеще шевеля заржавевшими крыльями на спине.

Гоша почесал усик.

— Похоже на мой предыдущий поход в супермаркет, — философски заметил он.

В этот момент мне позвонили из автосервиса и сказали, что мой холодильник прошёл техосмотр, но всё ещё плохо ругается на испанском. Жизнь — нескончаемая череда странностей.

Вдруг весь мост заскрипел. На его конце проявилась тёмная фигура. Все разговоры стихли.

Из теней вышел Моргвин Стиллограмм, лицо которого напоминало древний телевизор, подключённый к эфиру альтернативной реальности. В его руке мерцал странный ключ — он казался высеченным из самой памяти времени.

Моргвин медленно поднял руку и произнёс:

— Печать была сорвана. Последний Узел развязан. Начинается Эпоха Вторых Падений.

Ксанталий только моргнул.

В небе, будто в прорванной картине, появилась гигантская трещина, из которой медленно, жутко вываливалась гигантская лестница, уходящая куда-то в невозможность. Из-за лестницы слышались звуки: смех, плач, марш духовых оркестров и странное бульканье, как будто кто-то пытался сварить космос в кастрюле.

И тогда, одновременно, все герои поняли: Нечто уже спускается. И его не остановить.

Вдруг кто-то постучал в дверь, хотя двери у моста не было...

Глава 40 (115) - Бухгалтерский отчёт №722-АБС: "О движении сосисок в первом квартале фискального года"

(утверждено Постановлением Комитета по Колбасным Вопросам и Одноразовым Перчаткам, приказ №13/7-Ч)

Введение

Настоящий отчёт составлен на основании данных, полученных от Департамента Учёта Варёных Изделий (ДУВИ), при активной поддержке Ассоциации Пряных Сосисок и неожиданно вмешавшегося клуба любителей кукурузного хлеба.

Основные показатели

Аналитика

1. Перемещение сосисок. Тут, конечно, можно было бы расписать внятно и по делу, но кого мы обманываем — всё закончилось тем, что бухгалтер Симон залил весь склад горчицей в попытке "спасти товар от крыс". Прошу заметить, что крыс так и не нашли, зато нашли старую наклейку "Я ❤️ Бэтмена" на одном из стеллажей. Почему наклейка была на верхней полке — вопрос философский.

(Цитата из "Доброе утро, Пермь!": "И в этом году ёжики снова победили на городском фестивале танца!")

2. Непредвиденные расходы. Большая часть бюджета ушла на "психологическую реабилитацию персонала после инцидента с сосисками в капустной ванне". Сосиски были морально травмированы. И нет, Супермен бы их не спас. Супермен вообще вечно в пролёте, потому что не может нормально управляться с продуктами питания — его кулинарная передача закрылась после первой серии "Как жарить омлет лазерным зрением".

Раздел замечаний

• Качество сосисок: варьируется от "неплохо" до "господи, это вообще легально?"

• Вопросы логистики: почему-то доставку осуществлял курьер в костюме Джокера. Пояснений не последовало.

• Моральный ущерб: бухгалтер Зинаида написала заявление о переводе в отдел подсчёта невидимых слонов.

(Цитата из ток-шоу "Давайте пошепчемся": "А ведь перья попугаев могут быть шапочками для крошечных людей!")

Заключение

Производственные показатели сосисочного департамента в первом квартале можно назвать "плавно катящимися вниз с горы без тормозов". Учитывая всё вышеописанное, предлагаем:

• Ввести обязательные курсы "Сосисочная дипломатия" для сотрудников.

• Провести тщательную проверку склада на предмет других странных наклеек и героической символики.

• Рассмотреть вопрос замены Супермена на кого-то более подходящего для транспортировки пищевых изделий. Например, Барта Симпсона в образе пчелы.

(Цитата из спортивных новостей: "Вчера команда Криворожских Утюгов победила со счётом 3:1!")

Приложение А: Таблица "Настроение сотрудников в зависимости от температуры сосисок"

(От автора: если кто-то ещё раз скажет мне, что Бэтмен — лучший герой, я лично завалю его декларациями о доходах Брюса Уэйна. И да, Супермен всё равно вечно забывает про налоги. Как можно быть супергероем и не подать вовремя отчёт о доходах?! Впрочем, кто я такой, чтобы судить. Наверное, тот самый парень, который сейчас смотрит, как очередная сосиска скатывается за шкаф и думает о бренности бытия.)

Конец отчёта. (Кто-то за кадром начинает рыдать и бормотать: "Да где моя жизнь пошла не так?..")

Глава 41 (116) - ЗВЁЗДНЫЕ ВОЙНЫ: ПУПКИ ХРУСТА

(сага о великих кукурузных хлопьях и их глупой, но ужасно важной борьбе за контроль над завтраком)

* * *

Когда-то давным-давно, в одной хрустящей миске на задворках Вселенной, разразилась беспощадная война между двумя Великими Орденами Хлопьев: Светлой Крошкой и Тёмным Сырником.

* * *

ГЛАВНЫЕ ПЕРСОНАЖИ:

Капитан Шелушин Плотный — вождь Светлой Крошки, воплощение добродетели и утренней свежести. Выглядел как роскошная золотистая хлопьяная лепёшка, слегка подгоревшая сбоку, как уставший кентавр на пенсии. Его глаза — две миниатюрные кофейные капли, полные необъяснимой грусти и лёгкого запаха ванили.

Дарт Мокрец — тёмный лорд Сырника, полуразвалившийся кусок карамелизированной муки, постоянно теряющий форму при вдохах. Его маска — наполовину пакет молока, наполовину стёртая наклейка с акции 2003 года. Говорил он всегда как человек, который одновременно пережёвывает словарь и тракторную шину.

Принцесса Хрустанна Из-Под-Тостера — прекрасная кукурузная героиня с причёской в виде двух огромных карамельных кругов. Её лицо сияло, как влажная почтовая марка в туманный вторник. Она всегда носила мантии из обёрток старых шоколадок и пахла стыдом и победой.

Профессор Липкий Клёц — местный учёный, похожий на крошку, которая прилипла к тарелке ещё в эпоху динозавров. Его борода состояла из прилипших овсяных хлопьев, а голос — из радиоэфиров случайных дальнобойщиков.

СЮЖЕТ:

Во вселенной Хрустопузии всё держится на Великой Молочной Реке — источнике силы всех хлопьев. Но Тёмный Сырник замыслил ужасное: он хочет растворить реку в кипятке, чтобы навсегда превратить хруст в слякоть.

Капитан Шелушин Плотный собирает отряд героев: Принцессу Хрустанну, Профессора Липкого Клёца и карманного робота Сахарачка-90 — существо, напоминающее жвачку, которую вытащили из старого учебника алгебры. Их миссия — найти Легендарный Ложкарь Судьбы, затерянный в ядерных остатках забытого завтрака.

* * *

— На планете Сырная Корка они сражаются с армией Хлебомётов: живыми кусками хлеба с пушками, стреляющими мармеладом.

— В каньоне Масляного Разлома наш герой случайно принимает участие в марафоне тараканов, которым запрещено останавливаться под страхом ожирения.

— На Туманной Заливке они вступают в переговоры с мятежной бандой Чайных Пакетиков, которые верят, что вся жизнь — это заговор со стороны кофейников.

— Профессор Липкий Клёц проповедует странную религию, в которой Великий Завтрак однажды съест сам себя в порыве космического любопытства.

* * *

ОСОБЫЕ ФРАЗЫ:

• "Да прибудет с тобой молоко, юный Пшеница!"

• "Я твой тестоотец!" — кричит Дарт Мокрец в драматической сцене на фоне падающих тостеров.

• "Только липкая вера склеит наши судьбы!" — заявляет Принцесса Хрустанна перед тем, как упасть в ведро сгущёнки.

ЭПИЧЕСКИЙ ФИНАЛ:

Во время Битвы за Великий Завтрак Дарт Мокрец раскрывает свой последний козырь: Одеяло Слипшейся Кукурузы — страшный артефакт, способный усыпить любое утро навеки. Но именно в момент его триумфа появляется Легендарный Ложкарь, ведомый силой Великих Зубов, которые однажды ели хлопья и плакали.

Последний кадр: Капитан Шелушин восседает на троне из молочных пакетов, глядя в туманное будущее с выражением "я на это не подписывался".

Глава 42 (117) - Великий Шкафный Экзистенциализм Ксанталия

Ксанталий, будучи в очередной раз очарован загадками реальности и рифмой слов "пирожок" и "порожек", совершенно случайно запер себя в старом, скрипучем шкафу на чердаке во время... ну, скажем, стандартного локального зомби-апокалипсиса. Впрочем, если уж быть до конца честным, зомби там были крайне ленивые, вяло хрустели газетами вместо мозгов и обсуждали курс биткоина.

Шкаф был чудовищем архитектурной нелепости: обитый красной дерматиновой кожей с заплатками, напоминающими лица философов XVIII века, он источал запах старой карамели и тоски по золотому веку радиопередач. Когда Ксанталий хлопнул дверцу (попытка стилизованно уйти от ответственности за непоглаженную мантию), замок щёлкнул с ехидством, которому позавидовал бы любой швейцарский часовщик.

Первое время Ксанталий пытался выбраться. Он дергал дверцу как Спартак в дешёвой постановке на заднем дворе. Он выкрикивал цитаты из «Звёздного десанта» (с ошибками). Он даже стучал по стенкам шкафа в ритме "Another One Bites the Dust", ожидая таинственного спасения.

(Комментарий Автора: "Конечно, куда бы без Queen в ситуации неминуемого гниения? Гениально, Ксанталий.")

Когда стало ясно, что шкаф не собирается сотрудничать, началась Великая Шкафная Эра:

• Философия: Ксанталий философствовал о природе свободы, сидя на коробке с пластмассовыми черепахами. Он изобрёл двадцать три новых варианта стоицизма, среди которых особенно выделялся "Стоицизм скрипящего пола", где всё в мире признавалось настолько бессмысленным, что любое движение признавалось актом агрессии против Вселенной.

• Физкультура: Он пытался делать йогу в условиях шкафа, из-за чего получил новую философскую идею о непостижимости пространства. Поза "Краб, застрявший в картотеке" вошла в его личную йога-культуру.

• Искусство: Ксанталий рисовал на внутренней стенке шкафа острым носком ботинка миниатюрные фрески в стиле позднего сюрреализма, изображая зомби, плывущих на дирижабле из сыра через меловые пустоши.

• Исторические исследования: Читая надписи на деревянных планках, он умудрился написать трактат «О скрытых цивилизациях чердаков в древней Месопотамии», где утверждал, что первый табурет был построен из остатков Вавилонской башни.

(Комментарий Автора: "Я не шучу. Он реально написал трактат. 74 страницы. О табуретках.")

Прошли недели, потом месяцы, потом десятилетия (по ощущениям, потому что у Ксанталия не было ни часов, ни ощущения времени, ни здравого смысла). За это время:

• Зомби провели три культурных реформы и основали профсоюзы.

• В моду вернулись карманные часы и палиндромы.

• Кто-то выдвинул идею вернуть эпоху железнодорожной поэзии, но зомби забили.

(Вставка от Автора: "В этот момент я, честно говоря, начал болеть за зомби.")

Ксанталий тем временем сидел, философствовал и даже однажды воссоздал сцену из «Индианы Джонса», ползая по полке в поисках баночки с арахисовым маслом, которое там кто-то зачем-то оставил в 1987 году.

Пик абсурда наступил, когда Ксанталий однажды во сне сочинил гимн шкафа:

"О, вместилище горьких надежд и заплесневелых носков, Пусть будет вечен твой замок ржавый, И скрип твой страшен, как рык древних богов!"

(Комментарий Автора: "Если это попадёт в учебники, я официально сложу с себя все полномочия.")

И вот, кульминация: Однажды, случайно, дверца слегка скрипнула... Ксанталий посмотрел на неё. Он мог бы выйти. Реально. Одним лёгким усилием. Но он решил остаться. Потому что ему тут нормально. Потому что шкаф стал ему родным.

(Комментарий Автора, написанный красными чернилами в ярости на полях текста: "И ЧТО МНЕ С ЭТИМ ДЕЛАТЬ?!")

Шкаф дрожал от ветра и старости, чердак сотрясался от бурь времени, а Ксанталий сидел в углу, улыбаясь так, как улыбаются только те, кто нашёл в бессмысленности нечто большее, чем смысл.

Финал был ясен: Ксанталий остался. Автор отчаянно закусил рукав свитера. И где-то в другой части вселенной одинокий зомби со вздохом шлёпал газетой по грязной луже, мечтая о банке арахисового масла, утерянной когда-то давно на старом чердаке.

Конец главы. Начало агонии.

Глава 43 (118) - Последние дни Брокколинии

(или “Манифест пиццы на летающей сковороде”. Автор сбивчив, напряжён, ест в процессе написания)

На далёком острове Брокколиния, где каждое утро начиналось с гимна макаронам и священного полива базиликом, происходило нечто столь же катастрофическое, сколь и абсолютно несерьёзное.

Апокалипсис 2027 года. Вулкан Каппуччинио начал извергать лаву, пахнущую мокрым кофе и сожалениями итальянских мам. Цунами, родом из аниме-"тропов", накатывало со стороны Тихого океана, держа в своих пенистых объятиях мусорные контейнеры, музыкальные фестивали и почему-то старого политика по имени Стивен.

Но главным героем здесь, безусловно, был итальянский крокодил в сомбреро по имени Дон Аллигаторио Моццареллини. Он родился на оперном подмостке во Флоренции, где его яйцо случайно использовали в постановке "Травиаты". Его кожу украшала татуировка “Nonna mia è la regina!” (Бабушка моя — королева!). Его зубы сверкали, как белоснежные каннеллони на фоне безнадёжной политической дискуссии в Риме. Он не боялся ни чеснока, ни налогов. Особенно налогов.

Рядом с ним — величественный жираф Ямасуки Хиратацу, восседавший на платформе из вентиляторов. Они не столько охлаждали, сколько разносили по округе запах жасмина, крика и духа древних самураев. Он знал дзюдо, гейшу по имени Хибики и верил в силу сезонной аллергии.

Когда цунами столкнулось с лавой, рождая варево, способное сварить саму реальность, Дон Аллигаторио воскликнул:

— «Мамма мия, это хуже, чем когда я забыл соус на спагетти!»

— 「我々は運命を超える者だ！」 — ответствовал Ямасуки, активируя вентилятор в режим “Сакура-Шторма”.

Начался танец. Он длился 23 секунды, но на уровне метафизики затянулся на века. Их движения — смесь фламенко, кэндо и бессмысленного тиктока — пробудили древние силы, давно забытые. Под извержение и брызги апельсинового сока (никто не знает откуда он взялся), они объединились в Кодекс Необъяснимых Действий, вызвавший аномалию под названием “Квантовое Фальшивосуществование”.

По всему миру начали пропадать чайные ложки, телеведущие говорили только задом наперёд, а где-то в подвале один всегда неназванный персонаж впервые заплакал за последние 400 лет.

(Примечание автора: "Надеюсь, вы понимаете, что это как-то связано с Ксанталием. Если не понимаете — тем лучше. Я сам пока не уверен.")

На горизонте появился объект. Он был похож на жевательную резинку в форме жука. Он медленно приближался, и с его корпуса доносилось: — «С возвращением, Хромогност. Мы тебя... ждали.»

Но это был не Ксанталий. Всего лишь намёк.

На что? На то, что в следующий раз всё станет гораздо хуже. Или гораздо вкуснее. Или вообще о другом.

Конец главы 18. (и начало чего-то, что придётся выдумывать по пути)