Крысы и тени Мянь-горы (рабочее)

Глава 1. Парадоксы Папы Кью

Давно пора идти, однако Папа Кью медлил. Немного странное чувство заставляло его тянуть с выходом. Невесть откуда взявшееся предчувствие тревожило, нашептывая, что в этот раз все может сложиться для него неудачно, что проскользнуть между струйками не получится, и ловко избежать опасности вряд ли удастся. Нет, в принципе, он знал и раньше, что ему готовят западню, и собирался залезть в нее вполне осознанно – дело есть дело. Если уж на то пошло, к постоянной, повседневной опасности он давно привык, она стала обычной приправой к его жизни, остроту которой он даже перестал ощущать. Но нынешний выход в плане опасности все-таки стоял особняком. Сегодня интуиция настойчиво втолковывала ему: все, что тебе довелось испытать и пережить прежде, покажется детской забавой по сравнению с тем, что ждет впереди нынче, – и умоляла воздержаться от этого шага. Нет, понятно, что противники его в этот раз объединились и постарались придумать что-то особенное, но куда хуже было то, что просчитать все их ходы наперед и подготовиться к ним не получалось. Прежде всего, потому, что он так и не смог выяснить окончательно точный список всех, кто собрался играть против него. Слишком много желающих отомстить, слишком много неизвестных. Это значило, что ему придется все время двигаться, буквально, ощупью, и действовать строго по обстановке, реагировать на обстоятельства. Это-то отражение и предвидение грядущей опасности немного холодило грудь и спину да, разгоняло мурашки по рукам, вынуждая Папу Кью колебаться и мешкать.

Вероятная причина волнения состояла еще и в том, что Папа Кью все-таки был личностью глубоко непубличной – мягко говоря, на деле же таинственной и невидимой, и теперь ему впервые предстояло выйти на свет. Пусть и инкогнито, но все же вероятность раскрытия анонимности в предлагаемых условиях резко возрастала, прежде всего, из-за того, что в мероприятии предполагалось ограниченное число участников. Находиться рядом, но оставаться за пределами освещенного круга не представлялось возможным. Но ведь именно этого организаторы и добивались, это и было одной из целей, ради которых затевался выезд на турнир. Папе ничего не оставалось, как только принять предлагаемые условия. Вариант отказаться от участия им не рассматривался, и на это были свои причины.

Странная штука интуиция, если разобраться. Будто предостережение, присланное с голубиной почтой, или переданное через записку в бутылке, только голуби и бутылка невидимы, а записка на незнакомом языке; понятны только имя – его имя – и восклицательные знаки в конце. И еще: что послание определенно из будущего. То есть, неведомому автору предупреждения хорошо известно, что тебя ждет, ну, а ты волен верить или не верить.

Но как можно не верить такому?

Ощущение тревоги избыточно, явно навеяно западным ветром – известным баламутом.

Папа Кью, разглаживая щеки, задумчиво разглядывал свое отражение в темном, как мельничный омут, стекле монитора. Матовая грифельная глубина завораживала, сколько бы ни смотрел – каждый раз, как впервые. Вот уж действительно, тайное окно в мир. Скрытое, невидимое для других, но позволявшее ему видеть все и всех. Ну, так он же один такой. Ладно, пусть не один. Но он – лучший.

Он лениво, в качестве парадокса, прикидывал, что, пожалуй, было бы неплохо отрастить усы. А еще лучше, бороду. Воображая, примерял на себя эти атрибуты мужественности. Для наглядности прикладывал палец к верхней губе, которую оттопыривал то так, то эдак. Потом ладонью, щитком, накрывал подбородок, и снова поводил головой из стороны в сторону. А что? Очень даже... Ничего... Было бы, если бы. Да... Может, еще и придется. Впрочем, ладно, пусть все остается, как есть, пока ничего менять не стоит. Так лучше. Меньше бросаешься в глаза. Бородача верней заметят и запомнят. Человек с бородой, как меченый атом, интересно, почему многие считают иначе? Другое дело, если бы бороды носили все поголовно.

Выследите бороду – найдете человека. И наоборот. Пока так. А что, вполне сойдёт за правило.

Фишкой и неоспоримым преимуществом Папы Кью как раз была его способность к абсолютной неразличимости в гуще других людей, к неотделимости от общего фона. Он растворялся и исчезал внутри социума как, например, медведь теряется среди бескрайней тайги. Кто-нибудь пробовал выделить одну неоновую рыбку из общей стаи? Проследить за ней? Когда они все так мельтешат? Гиблое дело. То же самое, с Папой Кью. Участие Папы в том или ином событии заинтересованными лицами определялось исключительно предположительно, в основном, по размеру понесенного ими ущерба. Закономерность проста, чем больше ущерб, тем выше вероятность, что к делу приложил руку лично Папа. За что очень многие сильные мира сего обижались на Папу и хотели бы с ним поквитаться. Отсюда его граничащее с паранойей стремление к абсолютному инкогнито. Это, уж извините, вопрос выживания.

Его никто не знал в лицо, он ни с кем не общался лично, именно как Папа Кью, а лишь исключительно посредством мессенджеров и других технических устройств. Даже голос его доходил до слушателей через искажающие программы. Никто никогда его не видел, стало быть, не мог опознать. Поэтому дом его постоянно сканировался им лично на отсутствие подслушивающих и подсматривающих приспособлений, разных жучков, маячков и прочих шпионских штучек слежения и фиксации. Просканировать помещение для него, как вымыть руки, акт личной гигиены. А если брать шире, опять же, вопрос выживания. И даже зеркала не найти в его доме! Обычного, нормального зеркала, в раме и с амальгамой, в котором можно встретиться взглядом со своим отражением и поприветствовать друг друга одним жестом на двоих. Никаких зеркал! Тотальный на них запрет. Хотя с зеркалами всё-таки перебор. Ну, да ладно, лучше перебдеть. Ведь закон прост: видишь ты, значит, может увидеть кто-то еще.

К этому моменту он вполне был уверен, что никто его не видел, что в сети нет его достоверных фото, а, что есть – фальшивки. Потому что даже онлайн, в блогах, в соцсетях или на специальных форумах в даркнете он всегда появлялся как маска, а общался исключительно под псевдонимами, которые можно было раскрыть только с той или иной степенью вероятности. И если до этого доходило, Папа Кью всегда упоминался им только в третьем лице.

Ха! Псевдоним на псевдоним. Ник на ник. Маска на маску!

Паранойя это, паранойя. Но – полезная паранойя.

Болезнь во спасение. Да и не болезнь, если разобраться, а прежде всего холодный расчет.

Потому что, с другой стороны, ему нужна была известность, нужна была его слава. Но не слава ради нее самой, не известность ради известности. И то, и другое были его рабочими инструментами. Очередной парадокс, если угодно. Абсолютное инкогнито, и через него – абсолютная узнаваемость. Что в конечном итоге способствовало успеху, и позволяло зарабатывать достаточно денег, чтобы жить той жизнью, которая ему нравилась, к которой он, по крайней мере, на данном этапе стремился. А денег такая жизнь требовала очень много. Потому что только они могли сделать его по-настоящему невидимым.

И тут, наверное, главным было – не нарываться.

Но это легче сказать, чем сделать. Не нарвавшись, не залезши на рожон, не сорвешь куш. Как известно, все мало-мальски ценное давно приватизировано, имеет хозяев – кучку наглецов – и охраняется ими так, что не подобраться. Ничто, никакое благо, тем более – деньги, не томятся в ожидании, кто бы их усыновил. Владеют ценностями не простаки, и шутить они не намерены.

Значит, коль избежать риска полностью нельзя, надо постараться свести его к минимуму. Папа тут же дал себе слово, что будет предельно осторожен, и если почувствует, что ловушка готова захлопнуться, немедленно отойдёт в сторону. А уж он-то почувствует, вот в чем Папа не сомневался. Если б не его интуиция, давным-давно не сносить ему головы.

Папа Кью, собственно, для того и пришел в этот полный огромных соблазнов и соответствующих им по масштабу опасностей, мир. Но в качестве своего оперативного пространства выбрал его не материальную, а виртуальную сторону. Завоевал сущее через несуществующее, покорил off через on. Главной целью, точкой приложения его сил стали банки и банкиры. Он наносил им ущерб ни с чем несопоставимый, а добычей неизменно делился с беднотой. Что со временем превратило его в фигуру мифическую, легендарную и, воистину, героического масштаба. Для тех, кто в курсе, Папа Кью был главным Робин Гудом современности.

Они считают его лучшим в мире хакером?! Папа Кью усмехнулся: пусть! Это все чисто человеческая игра в навешивание ярлыков: кто-то объявляется лучшим, кто-то – худшим. Он лично не сделал ни единого телодвижения, не приложил никаких усилий, чтобы прослыть тем, кем его считают. Но... Считают вовсе не безосновательно, это он готов и сам признать. Были, были у него к этому специфическому роду занятий определенные способности, уровня, можно сказать без лишней скромности, выше среднего. Ему лично для самоутверждения и самоуважения хватило бы оценок двух-трех авторитетов в области хакинга, и он никогда не полез бы на авансцену, под яркие огни софитов. Но…

Но сценарий своей жизни все-таки пишем не мы. Как бы ни старались. Как бы ни казалось это обидным. Нам дозволено лишь вносить в общий план некоторые корректировки, иногда довольно значительные, но чаще не разрешено и этого. Никакого своевольства! Или так: широкий свободный поиск в узких рамках допустимого. Все, что сверх того, добывается на свой страх и риск – и в меру способностей. Но больше сообразно личной наглости и настырности. Может быть, жадности, или других равноценных стимуляторов повышенного интереса к жизни и неодолимого стремления к успеху.

Папа Кью был таким отчасти. Жадностью он не страдал, вот совсем, зато у него имелась цель, которая не позволяла ему почивать на лаврах, а побуждала изо дня в день двигаться дальше, вперед. Но, спросите вы, разве мало таких же, других, подобных? Почему, Папа Кью? Почему, ему все, а другим ничего? И будете не правы. Потому что Папа Кью – феномен. Но, в чем его исключительность, – так сразу и не скажешь, не определишь. Предлагаю понаблюдать за ним в этой странной истории, быть может, тогда нам вместе удастся разгадать его секрет.

Выход в мир, большой и страшный, всегда был для Папы испытанием. И все-таки, несмотря на предчувствия, он собирался в эту поездку, в этот, такой разрекламированный, такой престижный покер-тур. Причин, которые заставляли его сорваться с места и окунуться в полное опасностей приключение, затеянное с одной целью: изобличить и изловить его, Папу Кью, – таких причин было несколько.

Во-первых, опасность сама по себе бодрит, заставляет быстрей течь застоявшуюся кровь, не позволяет уснуть, свалиться в обыденность, зато дает почувствовать жизнь непосредственно, напрямую. А он в последнее время что-то устал, засиделся, ему хочется приключений, хочется развеяться. Это все само по себе – достаточный стимул, чтобы пуститься в авантюру. Они хотят разрушить его инкогнито? Флаг им в руки! Пусть пытаются. Наблюдать за этим вблизи будет... как минимум забавно.

Кстати, там ведь и приз неплохой предполагается – тоже вполне подходящая причина участвовать в грядущем безобразии. Деньги предлагают неплохие, и они ему не помешают, это точно. Как и очередное подтверждение его гениальности. Конечно, он мог бы заработать их, не выходя из дому, но, – смотрите пункт первый. К тому же, как уже упоминалось, реклама не повредит никому – ему в том числе.

И, последнее, хочется присмотреться к писателю Нетрою, узнать его лучше, понять, что он собой представляет. И действительно ли создает для него угрозу? Ведь каким-то образом этому писаке удалось подобраться к нему вплотную, так близко, как никому еще не удавалось. И вот в этом стоит покопаться. Что это было? Случайность? Оплошность? Или системный сбой, который господину сетератору удалось выявить? Вот, что надо понять, с чем следует разобраться.

Как говорится, руби фишку, пока она не срубила тебя!

Ну, что, пора? Значит, пора. Сколько ни оттягивай, момент «х» всегда наступает.

Кое-как успокоив внутреннего своего охранителя обещанием не рисковать сверх разумного, Папа Кью глубоко вздохнул, как перед погружением.

Выключатель тихо, но сочно хрустнул, создав звуковой акцент в реальности – будто наступили на желудь. Изображение на мониторе смялось лоскутом, собралось в разноцветную линию, та в свою очередь, чуть потрепетав, схлопнулась в яркую белую точку. Точка тоже не выжила, пульсируя, будто в агонии, она быстро погасла, канула в бездонной черноте экрана. Какое-то время после этого экран еще слабо светился и казался живым, полным энергии – темной энергии. Будто он – это мельничный омут, или бездонное лесное озеро. Об этом Папа давно догадывался, что там, за экраном, полно жизни, что, может быть, там ее даже больше, чем есть по эту сторону. Иногда Папа чувствовал, что между ним и той, заэкранной жизнью установилась прочная связь, и что его самого влечет и постепенно затягивает на ту сторону. Чему он всячески противился, поскольку не сомневался, его место, его личная жизнь здесь, в этой реальности. Вот и теперь Папе Кью показалось, будто там ждали, что перед уходом он коснется рукой экрана, или махнет на прощанье. Он даже ощутил этот побуждающий зуд в руке, это слабое жжение…

Ну, уж нет, ничего подобного не будет! Никаких церемоний, никакой фамильярности.

Ушел...

Глава 2. Имя сестры

«Ненавижу это имя!» – вспыхивала Роми острой несовместимостью, снова и снова примеряя к себе имя подруги – Лаура. Ну, вот никак оно ей не заходило, хоть тресни, хотя, казалось бы, за все время могла бы и привыкнуть. Но нет, никак. Терпеть не могла, дыхание перехватывало, когда слышала – и все. В этом неприятии было что-то физиологическое, вроде тошноты, ничего не могла с собой поделать.

Собственное имя, Роми, ей тоже не особо нравилось, казалось чрезмерно претенциозным, можно было и попроще, и красивей что-то придумать. Матери ее, разумеется, следовало думать. В простоте сила и красота. А Роми – Розмари, ну, куда это годится? Кто такое вынесет? Ладно, здесь хотя бы понятно, в какую актрису мама была влюблена, какие фильмы смотрела, когда ее зачинала и вынашивала. А Лаура, что? С чего? На ум в качестве побудительного мотива приходила только песня Тома Джонса, но это когда было? До ледникового периода еще. Хотя, песня, спору нет, просто имба.

«А, плевать! Это ненадолго», – в конце концов, решила она, и тоже, между прочим, не в первый раз. На какие только жертвы не пойдешь ради близкого человека. Тем более, ради родственной души.

Роми и Лаура.

Эти две – два разных, казалось, человека, вовсе не родные по крови, но так нежно любят друг друга, и похожи, как сестры-близнецы. Только у Роми глаза зеленые, а у Лауры они карие.

И еще между ними есть Лимбо. Не стеной, нет. Наоборот.

Лимбо – это связующее звено, виртуальная личность, никнейм, подходивший на сто процентов одной и другой, и принадлежавший им обеим. Так получилось и придумалось само собой, и в этом они видели добрый знак.

Когда с Лаурой случилась беда, они еще даже не были знакомы. О ней и ее несчастье Роми узнала, как все, из новостей. Но, в отличие от других, ее то страшное происшествие с незнакомой девушкой сразу зацепило так, будто приключилось с ней самой. А когда в сети она нашла фотографию пострадавшей, Роми схватилась за сердце: на нее смотрело ее собственное лицо! Разве что прическа другая, но прическа – это такое. Можно менять хоть каждый час, или, например, парик. Но вот лицо... Такое сходство не могло быть случайностью. И если тут нет странной душераздирающей истории про разделенных в детстве близнецов, а ее, насколько знала свою жизнь Роми, не было, оставалось одно – двойник. Доппельгангер, кванк, знакомая незнакомка. Что это, материализация духа, или петля времени? Каким образом они встретились, Лаура пришла из будущего, или она сама шагнула в прошлое ей навстречу? Говорят, она встречала такие мысли в книгах, что человек является в мир сразу в нескольких экземплярах, внешне похожих друг на друга, как две капли воды. Всем им назначают по жизни другое задание, не выполнивших его — отбраковывают, вызывая странные смерти. Но в любом случае двойник не появляется, не возникает сам собой. Для жизни это слишком расточительно – если нет в дублировании какой-то тайной цели.

Зачем судьбе понадобилось сооружать ей двойника? – задумалась Роми. Или это не судьба вовсе, а прокололась, в кои то веки, матрица? Сердечко защемило от предчувствия: быть беде. А если и не беда впереди, то перемен в жизни все равно не избежать. Потому что – знак. Двойник, это знак, и особый, который можно толковать и так, и эдак – насколько она вообще что-то в знаках соображала.

Роми считала себя приверженницей теории, что жизнь – ее и вообще – всего лишь имитация, симулякр, что все люди загнаны в матрицу, которая изо неустанно и на постоянной основе формирует псевдо реальность, копируя ее с каких-то образцов. С каких образцов – это отдельный вопрос. Короче говоря, Роми следила за жизненным полем строго, в оба, и фиксировала все немногочисленные случаи, когда матрица, по ее мнению, давала сбой.

Встреча с Лаурой, ее появление и их похожесть, все это явно подходило под определение матричного сбоя. Ведь двойники не должны встречаться друг с другом.

Лаура, происшествие с ней, являла наглядный пример того, как счастливая, яркая, праздничная жизнь в одночасье может превратиться в сущий кошмар. Причем, в ее случае судьба даже не удосужилась придумать какой-нибудь оригинальный сюжетный ход. Обычная до слез история. У девушки был любимый парень, жених из приличной, как она думала, семьи, с которым они собирались пожениться, и даже собирались подать заявление. В общем, прекрасная жизнь только начиналась, вот-вот, но счастье оказалось всего лишь миражом. Для сироты и воспитанницы детдома, кем являлась Лаура, все представлялось чудом. И вдруг – авария. Девушка чудом выжила, но в результате оказалась прикована к инвалидной коляске. А вокруг – уже никого, пустыня. Ни жениха, который, к слову, управлял машиной в той роковой поездке и не пострадал совершенно, ни его приличной семейки. Никого. Только одиночество, боль и отчаяние.

Все как всегда.

Об этом случае тогда много писали, что для Лауры оказалось единственным плюсом в происшедшем. Роми, когда увидела лицо бедной девушки, конечно, не могла остаться в стороне и не вмешаться в ситуацию. Потому что – знак. Знаков она не избегала, напротив, коллекционировала их. И если не могла разгадать сразу, оставляла на потом. Она, когда все узнала, представила себя в схожем с Лаурой положении, и сразу прониклась. Это было не сложно, тем более что глядя на фотографию незнакомки, все больше узнавала в ней себя. Короче, в тот же день, как Роми узнала о существовании Лауры, она бросилась ей помогать.

Деньги у нее водились, к слову, они для нее никогда не были проблемой, поэтому она сделала для Лауры все, что было нужно, и что было можно. Как для себя.

Когда стало возможно, она забрала ее из больницы и привезла в эту квартиру с огромными панорамными окнами на двадцатом этаже высотки. Выбирая жилье для Лауры, думала: пусть при взгляде сверху девоньке кажется, будто она летает, парит над облаками.

Но девоньке, прежде чем воспарить, надо было как-то прийти в себя, потому что травмы, полученные ей в той истории, и в буквальном, и в переносном смысле, сбили ее с ног. А сложившаяся ситуация безысходности, можно сказать, даже раздавила. Ну, вы понимаете. То состояние, когда в глазах темно, на душе черно и выхода нет.

А тут еще незнакомая девица, похожая на нее, как похожи между собой две монетки, сработанные одним чеканом, как неразличимы пара кукол из одной партии, – хлопочет над ней... Кто-то ей объяснит, что происходит?

– Ты кто, вообще, такая? – первые слова, которые она сказала Роми. Вообще первые ее слова после аварии, и на самом деле это была небольшая победа Роми – над ситуацией.

Роми подкатила ее коляску к большому ростовому зеркалу и встала с ней рядом.

– Ну, а ты сама что думаешь? – с тайной надеждой в голосе спросила она.

Лаура долго смотрела в зеркало в немом изумлении, потом покачала головой.

– Ничего, – проронила она с деланым безразличием, сквозь которое все-таки пробивались недоумение и интерес. Она выглядела угрюмой и замкнутой, старалась сдерживать эмоции и не открываться перед незнакомкой. Роми она доверилась вынужденно, потому что другого выхода не было, но в чудеса она больше не верила. Совсем-совсем. Однако понемногу и ее увлекли все эти странности и совпадения. – У меня крышу сносит от всего, – призналась она, – но я ничего не понимаю и не могу объяснить. Не знаю, честно.

– У меня тоже снесло, когда впервые тебя увидела, – согласилась Роми. – Теперь немного привыкла, но вопросов к тебе все еще куча.

– Мы что, сестры? Родственники? Не понимаю, – сыпала вопросами Лаура.

– Насколько я знаю, нет. Я проверяла, действительно, нет.

– Как же такое возможно? Такое сходство? Нас будто под копирку рисовали!

– Как видишь, все возможно. Мы не близнецы с тобой, это точно, но мы двойники. Хотя, в принципе, можно и ДНК-тесты сделать. А вдруг? Может быть, потом, – Роми решила пока не нагружать неокрепшую психику новой подруги рассказами о матрице. Пока. Но придет время, и они обсудят все. В том, что они подружатся, она не сомневалась. Во всяком случае, со своей стороны готова была приложить к этому все усилия.

– Ну, и? – спросила Лаура после долгого и достаточно угрюмого молчания.

– Что, и? – не поняла Роми.

– Для чего все это? Зачем ты со мною возишься?

– Сама подумай. – Роми указала рукой на зеркало. – Как я могу тебя оставить? Нет, я как тебя увидела, сразу решила: должна помочь. Тебе – как себе самой. Тем более что возможность такую имею, и мне совсем не накладно. К тому же… Я думаю, чувствую, что мы с тобой обречены, быть вместе. Уверена, тот, кто постарался сотворить нас такими одинаковыми, тоже так думал. Должен был. Считаю, что загадку нашей с тобой одинаковости надо разгадать. По крайней мере, попытаться.

– И что это значит?

– Это значит, нам надо понять, зачем? Что тому гипотетическому демиургу от нас надо.

– Демиургу? – Лаура немного картинно закатила глаза. – Слушай, давай сразу договоримся. Я девушка простая, не слишком образованная, к тому же у меня с головой еще не все в порядке… Ты уж постарайся изъясняться проще, без всех этих демиургов. Ладно? Гуд?

– Гуд. Как скажешь, – быстро согласилась Роми, тем более, что и сама не любила излишней зауми. Однако тут же улыбнулась и, легко коснувшись руки Лауры, пообещала: – Ничего, я тебя подтяну. До уровня. Дай время.

– Я же сказала, не надо меня никуда подтягивать. Тем более, сейчас. Пусть сначала здесь вава заживет. – Она приставила палец к голове, показывая, что за ваву имела в виду. – А твоя семья? – с понятной опаской спросила Лаура после. – Как они ко мне отнесутся? К такой обузе?

– У меня нет семьи, я живу одна, – сказала Роми ровным бесцветным голосом, и с жестяной улыбкой на губах. Лаура, может, потому, что была похожа на Роми не только внешне, сразу почувствовала присутствие в ее словах примеси боли. – Может, ты захочешь стать моей семьей? – с деланным безразличием спросила Роми.

Лаура ничего не ответила, пожала плечами. Что она могла сказать? Поживем, увидим. Кто-то протестует против такого осторожного подхода к жизни, а, между прочим, в нем большая мудрость заключена. В том смысле, что жизнь сама сочиняет сценарии судеб, и по ним разыгрывает истории, в которых каждому отведена своя роль. Вот почему спорить с судьбой бессмысленно. Все давно записано и предопределено. Но постараться соответствовать назначенной роли, сыграть ее вдохновенно, на подъеме – это да. В это стоит вложиться, всеми силами, разумом и душой.

В общем, понадобилось не такое большое время, чтобы они привыкли друг к другу, узнали ближе и подружились. Но, наверное, иначе и быть не могло. Ведь Роми всегда добивается того, что пожелает. А в случае с Лаурой, она просто очень хотела, чтобы у них получилось.

– Я росла с отчимом, – рассказывала она как-то Лауре. – Мой отец был военным, служил в одном дальнем гарнизоне на Магистрали. Я родилась в маленьком таежном городке, и мы все там жили, мама, папа и я, пока мне не исполнилось пять. Жизнь в гарнизоне была своеобразная, в чем-то трудная и однообразная, а в чем-то наоборот, интересная. Хоть и простая. Как везде, были свои плюсы и минусы. Ну, мне-то тогда все было интересно. Тем более, с папой. Но мама, конечно, там скучала, без всех этих городских удобств и развлечений. Возможно, у них назрел какой-то кризис в отношениях, не знаю, не помню. И в какой-то момент мама не выдержала этой скуки, как и невозможности себя реализовать, и всего остального, – это ее слова – забрала меня и увезла оттуда. Мне было пять, ну, я уже говорила. А через, буквально, неделю после того, как мы уехали, отец погиб. Там в их части солдатик один из-за дедовщины стрельбу устроил, и отец хотел его остановить. Остановил... И папа погиб, и солдатика того застрелили. В общем…

Роми вздохнула, проглотила слезы. Чувствовалось, как тяжело ей говорить о происшедшем. Боль жила в ее сердце всегда и с годами не становилась слабей, только пряталась все глубже. И случались считанные моменты, когда ей разрешалось выглянуть и чуть-чуть выплеснуться вовне. Разговор с Лаурой один из них. За что, за возможность облегчить душу, Роми была ей благодарна.

– Какой ужас! – откликнулась Лаура и с ужасом в глазах схватилась за сердце.

– Да уж... Сколько лет прошло, а я всегда плачу, когда вспоминаю. Вот никогда больше не плачу, только когда про папу думаю.

Она достала платок и принялась промокать полные слез глаза. Делала это Роми осторожно, стараясь не размазать тушь, для чего держала платок обеими руками и наклонялась к нему поочередно то одним, то другим боком. Вообще же, все было немного не так. Тогда, в начале всего. На самом деле отца своего Роми никогда не видела. Мать ее оставила отца и уехала из того таежного гарнизона еще до ее рождения, более того, даже не подозревая, что беременна. И потом, когда с отцом случилось несчастье, очень переживала и винила себя, говорила, что, будь она рядом, этого не произошло бы. В какой-то степени чувство вины передалось и Роми. Но было и кое-что еще в ее стремлении мифологизировать первые годы своей жизни. Все-таки поначалу Роми чувствовала себя очень слабой и одинокой, и, в ее понимании, представление, будто она знала отца в реальности, что он присутствовал и продолжает присутствовать в ее жизни, наделяло ее недостающей силой. Позже, когда она научилась черпать силу в себе самой, миф об отце она все равно сохранила. Просто потому, что ей нравилось думать о нем, как о человеке, которого знала и любила, которого помнит и будет помнить всю жизнь.

Роми, поморгав, оставила глаза в покое, а платок зажала в кулаке и продолжила рассказ.

– С тех пор об отце у меня остались лишь обрывки воспоминаний. Мама чуть с ума не сошла, когда узнала. Отец был хорошим человеком, и она не собиралась его бросать навсегда. Надеялась, видимо, что все у них еще наладится. Однако нет, не судилось. Мы долго с ней жили вдвоем, потом, когда дедушка умер, жили с бабушкой. После уже мама встретила отчима, и мы стали жить с ним втроем. И, в принципе, было неплохо, особенно поначалу, жизнь как-то наладилась. Мама, почувствовав себя счастливой, снова расцвела. Она ведь у меня красавица.

– По тебе видно.

– Ага, спасибо. Кто бы говорил, – Роми улыбнулась.

– Почему же ты с ними порвала? С родителями? Зачем говоришь, что у тебя нет семьи?

– Видишь ли... Отчим человек неплохой, по-своему, но, как бы это сказать... Излишне любвеобильный. Это я уже потом поняла, когда чуть повзрослела. Матери он изменял направо и налево. Как бык племенной, покрывал все в пределах досягаемости, что имело, прости, мало-мальски пригодную щелку. И, слава Богу, что он не позарился на меня, не тронул, когда я была маленькой и не в силах была дать отпор.

– Господи! А что, мог бы? Вот, подонок…

– Не знаю. Мне кажется, да. Я была беззащитной. Хотя, возможно, он не был педофилом, и ему хватало других, взрослых.

– Да-а. Даже у нас в детдоме было не так жестко. Хотя, тоже было…

– Повезло мне с отчимом, что и говорить.

– А потом? Что потом?

– Потом он все-таки попытался. Однажды. Но я отбилась. Не совсем, но… Потом вмешалась мама и...

– И?

– И мне пришлось уйти из дому.

– Но почему ты?! Почему не он?

– Это было мое решение. Изменить я все равно ничего не могла, разбивать мамину жизнь, ее счастье не хотела. Да, иллюзорное, да, придуманное ей самой, но счастье. Другого-то у нее все равно не было. А что я могла тогда изменить? Надо было себя защищать. В общем, я ушла из дому, стала жить сама, и, как видишь, выжила. В значительной, считаю, степени с задачей справилась.

– Ни о чем не жалеешь?

– Нет, не жалею. Верней... Знаешь, я всегда хотела, чтобы у меня была сестра. – Она обняла Лауру, прижала ее голову к груди. – И вот, у меня появилась ты. О чем жалеть? Чего еще желать?

– А мама? – упорствовала с расспросами Лаура.

– Мамочке я помогаю. Отчим, в конце концов, сгинул куда-то, не знаю, куда, так что она снова осталась одна. Но она, похоже, уже свыклась с такой судьбой.

– Почему же ты не с ней?

– О, нет! У мамочки такой характер стал... Непреклонный. Ей одной жить, самое то. Мы скучаем друг по другу на расстоянии. А когда вместе, между нами громы и молнии. Пусть лучше так все остается.

– А с парнями у тебя как?

– У меня с ними все, как ты говоришь, гуд. А вот у них со мной, боюсь, не очень.

– Не поняла?

– Для меня, после знакомства с отчимом, в отношениях, с кем угодно, главное верность. Понимаешь? В этом плане у меня имеется пунктик, и он, пожалуй, мешает отношения строить. В наше-то время, когда все союзы, связи и чувства так легки и быстротечны, а любовь и вовсе необязательна, что меня совершенно не устраивает. Я понимаю, что дело скорей во мне, но поделать с собой ничего не могу. И не собираюсь в этом плане меняться. Пока жду. Принца, или когда повезет.

– Ясно, – сказала Лаура коротко. У нее, конечно, имелась собственная летопись бед и несчастий, плюс, одно несбывшееся счастье. И коль скоро судьба в лице Роми решила ей улыбнуться, она не собиралась перечить им обоим. Прошло совсем небольшое время, но Лаура чувствовала, и с каждым днем все сильней, что рядом с Роми она снова оживает.

– Знаешь, – прошептала она, осторожно улыбнувшись, – я так счастлива, что ты меня подобрала. Не знаю, что со мной было бы иначе. Может, я бы уже не жила. И… не стану врать, что тоже всегда мечтала иметь сестру. Как-то в эту сторону мои мысли не распространялись. Но теперь, правда, я счастлива, что мы вместе. И у меня такое чувство, что мы вместе были всегда.

Две пары глаз наполнились слезами. Волна счастья захлестнула оба сердца, заставив поверить в то, чего на самом деле, возможно, еще не было. Но кому от этого стало хуже?

Конечно, такие душевные разговоры со слезами и обнимашками случались между ними редко. На самом деле, это был едва ли не единственный такой случай, который сразу сблизил их.

Вообще, по своему эмоциональному строю девушки занимали противоположные позиции. Угадайте, кто из них олицетворял полюс холода? Намек: точно не Лаура.

Роми не позволяла им чрезмерно расслабляться, растекаться патокой чувств и эмоций – все такое. Отношения между девушками оставались светлыми, душевными, но не более. Холодок присутствовал всегда, из-за которого более чувствительная Лаура часто вздыхала тайком и пару раз даже всплакнула по ночам. Она не понимала, как объяснить частую холодность Роми, и она ее пугала. Но Лаура и не могла знать, что имелись некоторые обстоятельства, связанные с Роми, с ее прошлым и настоящим, которые заставляли постоянно держаться настороже. Из-за этих-то обстоятельств их с Лаурой отношения, в хорошем смысле, Роми старалась не афишировать. А точней, скрывать.

Вообще, в то, чем она занимается во внешнем мире, вне апартаментов на двадцатом этаже, Роми подругу не посвящала. Та поначалу расспрашивала, даже обижалась, что что-то в жизни Роми оставалось от нее закрыто, но та постаралась ей доходчиво объяснить, что некоторая секретность соблюдается ради их общего блага, к тому же, мера временная, и девушка успокоилась. По крайней мере, внешне. Ее спасительница рядом, и не собиралась ее бросать – чего ей еще желать-то?

Сестра, сестра!..

На самом деле, Роми, старалась быть с Лаурой откровенной во всем, но кое-что о себе все-таки придерживала, не раскрывала. Ну, во-первых, не такая уж она была простушка... Совсем не простушка. И некоторая скрытность была ей свойственна изначально. К тому же и жизнь ее, образ и род занятий, приучила ее к этой самой скрытности и постоянным мистификациям. Иначе было не выжить.

Начнем с того, что с отчимом ее далеко не все происходило так благополучно, как пыталась она представить в рассказе Лауре. Было кое-что, было.

Поначалу, с раннего детства, Роми росла как принцесса и пай-девочка. Так ее воспитывал и так к ней относился ее папка. Но его скоро не стало, а отчим, войдя в их семью, очень жестко, не считаясь с ее чувствами, не боясь травмировать или сломать, перевернул ее представления о себе, да и о жизни вообще. Он опустил ее на землю и ввергнул в эту самую жизнь, как в бесконечный непристойный ужас. Дал ей понять и почувствовать, что она такая же, как миллионы других несчастных.

Перед тем, как взяться за падчерицу вплотную, он долго оценивающе на нее поглядывал, как бы решая, пора или не пора, при этом задумчиво улыбался. Ей его улыбка казалась загадочной и никак поначалу не настораживала, поскольку перекликалась с тайной, зревшей в ее девичьей душе. Она хоть и стала уже достаточно взрослой, оставалась все той же папиной дочкой, пай-девочкой. Все изменилось, когда однажды отчим усадил ее к своему компьютеру и открыл на нем порно сайт.

– Смотри! – приказал он. – Видишь?

Роми посмотрела, куда деваться, при этом все еще думая, что это какая-то странная взрослая игра. А там, на экране, мелькали искаженные похотью лица... И тела, тела, тела...

– Видишь, – продолжил наставления отчим. От запретного зрелища, от вызванного им ошеломления, у Роми слезы текли из глаз, однако он не позволял ей отвернуться от экрана. – Все женщины делают так – губами, и все раздвигают ноги перед мужчинами. Абсолютно все, без исключений. В этом нет ничего необычного или страшного. И знаешь, что это значит? Это называется любовь. А любовь – это хорошо, это правильно. Такова жизнь. Тебе сейчас, должно быть, все, что ты увидела, кажется чем-то ужасным, но это с непривычки. Уверяю тебя, ничего ужасного в этом нет. На самом деле это обычный ритуал взаимоотношений мужчин и женщин и, поверь мне, довольно приятный ритуал. Ты уже достаточно взрослая, и ты такая же женщина, как все. Пардон, конечно, ты пока еще девушка. Но, значит, как девушка, как женщина тоже будешь сосать, и раздвигать ноги когда я скажу. Пока живешь здесь и за мой счет, будешь все это делать. Я понятно сейчас? Тогда начнем с первого.

Да, то, что с ней произошло тогда, в какой-то мере, обыденность. Но ей хватило одного раза, чтобы понять: она не согласна. Она больше не хочет ни такой любви, ни такой жизни. Но тогда же она поняла и другое: чтобы быть не как все, не поступать как все, надо крепко постараться.

Роми это удалось. Но для этого ей пришлось стать другим человеком.

Да, такой парадокс: чтобы остаться собой, иногда приходится стать другим человеком.

Отчим ее разбогател на акциях, играя на бирже. Что ж, решила она, я помогу ему избавиться от денег, а то они на него плохо влияют. На все про все у нее ушло пять лет, и однажды отчиму не повезло, он прогорел. Что ж, бывает. Ну, это, конечно, он так думал, что случайность, что сам виноват. Прочие биржевые игроки тоже так думали. Пожали плечами, да и забыли о нем скоро. Мало ли их сгорает в этой жизни! Судьба! Он и сам себя забыл, тогда же, кстати, он пропал из жизни мамы. Одна Роми знала: чтобы провернуть эту операцию и завладеть всеми денежками отчима, ей пришлось стать, ни много, ни мало, компьютерным гением. Безвестным гением, одним из тех, кого никто не знает, но которые живут рядом с нами. Оглянитесь! Оп! Не увидели? Чаще оглядывайтесь!

Когда отчим пропал с ее горизонта, мама, наконец, вздохнула свободно. Тем более, вдруг оказалось, – вот бы никогда не подумала! – что муж открыл на ее имя счет и положил на него довольно круглую сумму.

После дела отчима, жизнь Роми продолжилась примерно в том же ключе. То есть, род ее занятий и набор инструментов для добывания средств к существованию, не изменились. Она, что называется, нашла себя. Но посвящать Лауру в эту, наиболее закрытую и темную часть своей реальности, она не считала нужным. И мы понимаем, почему.

Кто меньше знает, тот спит спокойней – так всегда было, пусть так и остается. Тем более что вновь обретенным друг друга сестрам и без того хватало о чем поговорить.

Роми делала все, чтобы помочь Лауре с реабилитацией после аварии, не жалела для подруги ни сил, ни средств. Поскольку самой находиться с ней постоянно рядом возможности не имелось, она наняла ей сиделку. Верней, помощницу. Со временем Лаура научилась справляться со своими нуждами в основном сама. Было нелегко, особенно поначалу, но силы и упорства ей хватало, и, мало-помалу, она возвращалась к жизни. Только останавливаться на достигнутом, тем более, сдаваться, они обе не собирались. Лаура прошла через целый ряд операций, и состояние ее теперь было несравненно лучше, чем в самом начале их знакомства. Они остановились на таком рубеже, что осталось сделать еще одну, самую важную и самую сложную операцию, от которой зависело все – да или нет, встанет Лаура с коляски и пойдет своими ногами, или останется в ней навсегда. К операции следовало подготовиться, набраться сил, решимости и... поднакопить финансов. Операция была очень дорогостоящей, очень. К тому же, хирург – мировое светило, к нему еще так просто не попадешь. Запись, за годы вперед, а как же. И они смогли встать в эту очередь.

Вот, теперь вы знаете все.

Чтобы Лаура не скучала в иногда довольно длительные периоды ее отсутствия, Роми приобщила названную сестру и подругу к интернету. В некотором роде, повела ее по своей стезе. Нельзя сказать, что Лаура совсем уж ничего в компьютерах не понимала, не шарила, как сама она говорила, но до профессионального уровня ей, конечно, было далековато. Впрочем, Роми довольно скоро подтянула ее уровень до требуемой высоты. И тогда помогла ей завести в сети и оформить свой личный блог. Тогда-то и появилась между ними и рядом с ними новая загадочная личность – Лимбо.

Это странно, а, может, наоборот закономерно, что они назвали и выбрали этот ник практически одновременно. Мистические, квантовые двойники – само собой, что новое имя подходило им обеим.

Лимбо. Звучит круто.

Лаура оказалась весьма талантливой девушкой – во всем, что касалось компьютерного дизайна. И как артистка, как медийная персона она была весьма хороша. Ее стримы пользовались неизменным успехом у сверстников, и у более молодой аудитории, даже несмотря на то, что были и умны, и остроумны, что не одно и то же. Молодежь, как известно, больше падка на всякие глупости и несуразности, которые позволяют ей выразить свой протест или несогласие со всем на свете – с тем, что придумано их родителями. Это неизбежно, таков закон развития. Так вот, Лауре удавалось привлечь и удержать аудиторию не бессмысленным хихиканьем и не бесконечным стебом. Нет, она умела находить действительно интересные темы и при этом развить их и изложить понятным молодым людям языком. Талант, что тут скажешь.

Неудивительно, что через какое-то время – не без финансовой поддержки на раскрутку от Роми – блог Лимбо приобрел широкую популярность среди молодежи, выражавшуюся множеством подписчиков на канале и неплохими поступлениями от рекламы.

Лаура преобразилась, стала весела и беззаботна. Во всяком случае, такой ей удавалось выглядеть на экране. А это очень важно, ведь люди, даже непроизвольно, стараются держаться от чужой беды в сторонке – чтоб ненароком не навлечь на себя.

В самом начале работы с блогом, в первых стримах, они сделали ошибку, позволив Лауре, как Лимбо появиться перед камерой на коляске. Первая реакция публики была неоднозначной, скорей даже отрицательной. Люди, особенно молодые, инстинктивно стараются держаться в стороне от чужого горя, чужого увечья. Но блогерши быстро сориентировались, и уже на следующей передаче перед камерой в образе Лимбо выступила Роми и весь тот стрим провела на ногах, а езду на коляске обыграла как некую шутку. Удивительно, но ей было куда трудней, чем Лауре, выступать перед зрителями, держаться расслабленно и естественно перед камерой она научилась не сразу. Но, как бы то ни было, им довольно легко удалось запутать и мистифицировать публику, что и требовалось. С тех пор периодически, хоть и не часто, Роми продолжала играть роль Лимбо, даря ей свободу передвижения, проводя выездные стримы и перформансы, участвуя в презентациях и других мероприятиях.

Короче говоря, публика отождествила Роми с Лаурой, видя в них обеих Лимбо, чем подтвердила их невероятное сходство. Никто ни разу не заметил подвоха.

И вот пришло время поэксплуатировать образ Лимбо в иных обстоятельствах. Ее, в смысле, Лимбо, как одного из самых успешных блогеров, пригласили поучаствовать в выезде городской команды игроков на турнир по покеру. Как же отказаться от такого? Пожить две недели в роскошных условиях, вдыхая аромат больших денег – мечта любой приличной девушки! Тем более что мероприятие вполне подходило к тематике блога. Само собой, ехать собралась Роми, у нее для этого и кое-какие собственные причины имелись. Само собой, Лаура нервничала, и злилась, и дулась, ведь ей впервые предстояло остаться одной на столь длительный срок. Они долго обсуждали предстоящую поездку, но Лауре так и не удалось убедить подругу отменить ее, Роми настояла на своем. Наконец, день расставания настал.

– Ой, кто это?! – вскричала Лаура, увидев годовалого рыжего кота, которого Роми как раз выпустила из переноски. – Кто к нам пришел!

– Познакомься, это Кеша. Я тебе про него рассказывала, – Роми смотрела на кота с легкой улыбкой. И эту же улыбку она посылала Лауре, как аванс за благосклонность к ее питомцу, залог их будущей дружбы.

– Как же, помню-помню... А где его хозяева?

– Хозяин. Это сосед мой, там, где я живу. Соседа недавно забрали в дурку...

– Куда?

– В сумасшедший дом. У него совсем крыша поехала, он стал вещи из окна на улицу выкидывать, голый ходил, а потом чуть сам не выпрыгнул. Короче, закрыли его и надолго. А котик остался без присмотра, вот, пришлось взять к себе. Никто больше не захотел.

– С чего это дядечку так разобрало?

– Фиг его знает! Финансист, аналитиком работал где-то, в банке, что ли, все высчитывал чего-то, тревожился, на препаратах жил постоянно... Давно уже странным был. Я его предупреждала... Чтобы хотя бы кота пожалел, раз завел.

– Любишь ты всех опекать... Особенно животных с трудной судьбой.

– Ой, да ладно! Помощь, она, знаешь, всем бывает нужна. Тем более, котикам. От нас не убудет.

– И что мне с ним делать?

– Да все то же, что обычно в таких случаях делают. Или ты никогда кошки не держала?

– Никогда. – Лаура в неожиданном смущении покачала головой. Она немного стыдилась, что у нее никогда не было своего дома, в котором можно приютить кота.

– Ничего, справишься. Он мальчишка смышленый, даже умный. Все, что ему может понадобиться, я принесла: лоток, корм. На неделю хватит. Со Стешей я договорилась, она тут у тебя поживет, пока меня не будет. Поможет.

– Стеша хорошая.

– Я знаю. Потому ее тебе и взяла.

– На неделю?

– Может, на две, как получится. Недолго. Кеша и Стеша не дадут тебе скучать, вот увидишь. Вы подружитесь. Да, Кешка? Смотри, какой он ласковый.

– Вижу. – Лаура подняла кота, обнюхивавшего ее ноги, посадила на колени, погладила. Тот неуверенно посмотрел ей в лицо, потом оглянулся на Роми.

– Только посмотри, кот тоже запутался, понять не может, кто есть кто, – рассмеялась та.

– Все он уже понял, по запаху. Вот, побежал. Эй, ты куда?

– Пошел знакомиться с новым жильем.

Лаура вздохнула.

– Роми, дорогая, скажи, а это действительно так уж необходимо тебе уезжать?

– К сожалению, да, – в свою очередь, вздохнула Роми. Она грустно вздохнула и, наклонившись, обняла подругу, прижала ее голову к груди.

– Правда-правда?

– Правда. Я же тебе говорила: эта поездка позволит нам достать деньги тебе на операцию.

– Я понимаю, но...

– Послушай, сестричка, не начинай, ладно? Мне, честно говоря, тоже не хочется ехать.

– Так не езжай!

– Надо! Лучше ты не начинай.

– Хорошо, не буду. Просто мне без тебя грустно, холодно. Одиноко.

– Я тоже буду скучать. И, поверь, не задержусь ни на минутку лишнюю, если будет зависеть от меня. Кстати, знаешь, кто будет со мной там, в поездке? Ну, не он один, а вместе с другими участниками? Феликс Нетрой!

– Да, ну! Не может быть!

– Точно, точно! Он, оказывается, не только писатель, но еще и чемпион по покеру.

– Правда что ли? Ой, как я хочу с ним познакомиться!

– Считай, что познакомилась. Через меня. Я возьму у него интервью для блога. И попробую договориться насчет стрима с ним.

– И автограф не забудь взять, для меня.

– Обязательно!

– Я тут начала читать его «Волчицу», продолжение... Там лежит, – она махнула рукой в сторону окна, неопределенно – будто чайка взмахнула крылом. Роми проследила за ее жестом. Окно выходило на запад, занавески на такой высоте никогда не задергивались, поэтому ей было хорошо видно, что город, постепенно окрашиваясь в мягкие закатные краски, уже погружался в вечернюю дымку. Черничное фиолетовое суфле с малиновым соком – вот что навеяло ей такое небо. Как ягодный сорбет. – Это, я тебе скажу, вообще... Вершина! – не унималась Лаура. – Не читала? Возьми с собой!

– Нет-нет, лишний вес, зачем. Будет время, почитаю на телефоне. Ну, лапонька, мне пора. Будем считать, на дорожку уже посидели, давай прощаться. Жди меня, и я вернусь...

– Я буду ждать. Очень-очень.

– Только не реви…

В лифт вошла и на нем спускалась на землю еще Роми, но из подъезда вышла уже Лаура. Или Лимбо? Обе они, обе. «Ненавижу это имя! – призналась себе Лимбо, не опасаясь, что истинная носительница имени ее услышит. – Надо бы придумать ей что-то поприличней. Что-то не столь буржуазное».

Глава 3. О прямой и опосредованной выгоде игры в покер

С самого начала эта поездка была похожа на сказку, на подарок судьбы. Следовало тогда еще насторожиться, а нет ли здесь подвоха? Не озаботился, размяк, поплыл... Неудивительно, что и закончилось все совсем не так, как планировалось и мечталось.

Поезд отправлялся с Западного вокзала вечером, и это был единственный положительный момент во всей истории.

Нет, не единственный, тут он просто брюзжал – по привычке, с возрастом он все больше ей предавался.

Во-первых, Западный вокзал располагался в трех шагах от дома, так что ему не пришлось долго и нудно до него добираться. Нет, он попросту повесил сумку на плечо и спокойным шагом подошел к самому отправлению поезда.

Во-вторых, вечер. Его все равно надо было чем-то занимать, тем более что вечер пятницы. Нет, он, безусловно, нашел бы, чем насытить предстоящие выходные, но тут и напрягаться никак не требовалось, все за него продумано и предусмотрено.

На самом деле, преимуществ и бонусов в предстоящем приключении имелось множество.

Съездить на недельку на покерный турнир, развеяться, это ли не мечта писателя, пишущего приключенческие романы? Тем более, практически задаром. Фирма «Клер и сыновья» – что, кстати, за фирма, никогда раньше не слышал? – брала на себя все расходы. А расходы, надо думать, не маленькие, это и бай-ины для всех участников команды, и транспортные расходы, и проживание там. Фирма с возможностями, то есть, со средствами – сразу видно. Зафрахтовать целый спальный вагон туда и обратно, при том, что билетов на два месяца вперед не найти вообще – это дорогого стоит. Короче говоря, налицо прямая выгода от покера, как ни сыграешь. И вообще, покер – это что угодно, кроме карт. В смысле, и кроме самой игры.

Он вообще не сомневался ни мгновения. Принимающая сторона еще не закончила излагать суть предложения, а он уже сказал свое «да». В смысле, покивал головой, соглашаясь. Потому что, если не он, так кто же? Право имеет? Не то, чтобы он сильно гордился своими достижениями в покере, но, как говорится, из песни слова не выкинуть. И, да, он гордился своими достижениями в покере. Хотя не так сильно, как успехами на литературном поприще. С литературой как раз связана главная причина, по которой ему не следовало отказываться от участия в турнире.

Причина эта, о которой он никому особо не распространялся, состояла в том, что в последнее время, с полгода, наверное, творчество его шло, прямо сказать, с натугой. Да, если честно, просто застопорилось. И это несмотря на свою собственную, отработанную, годами выверенную систему написания романов фэнтезийного жанра. Так вот, система эта начала давать сбои все чаще и чаще. На последний роман он потратил вдвое больше времени, чем обычно, и все равно результатом остался недоволен. А задуманный им на совершенно оригинальный сюжет роман о гениальном хакере, скрывающем от всех свою личность, и вовсе практически растворился в неопределенности. Сколько усилий он ни прилагал в последние месяцы, работа не сдвинулась с мертвой точки. Подумалось, может, хоть эта поездка напитает его новыми впечатлениями и идеями, и даст-таки импульс творчеству? Хорошо бы.

То есть, не просто хорошо, а жизненно необходимо. Потому что покер для него все-таки хобби, а не профессия. Но позиционировал он себя, прежде всего, как сетевой писатель, сетератор, говоря современным языком. Он и был им, раскрученным писателем, с большой преданной аудиторией, который чем больше напишет, тем больше заработает. Пришло время приложить дополнительные усилия, чтобы процесс написания бестселлеров не прервался. Поэтому турнир по покеру появился в его календаре как нельзя кстати, вовремя. Помимо того, он просто испытывал удовольствие от игры, все про то знали, значит, никому не придется объяснять, с чем связан его внезапный творческий отпуск. Почему-то он был уверен, что через неделю, или около того, когда вернется, все станет на свои места.

Как в песне поется: когда я вернусь. Прода польется рекой, без задержек. Когда я вернусь. Ла-ла.

В общем, хоть приглашение было неожиданным, как и сам турнир – возник вообще ниоткуда, но никаких подозрений у него не возникло, противопоказаний и отводящих факторов он не нашел, и с радостью согласился.

Выйдя на перрон, он убедился, что поезд уже подан на посадку. Длинный. Их вагон в хвосте, крайний в составе, что вполне понятно. Не последний, именно крайний, он, как летчики, был суеверен и не употреблял роковых слов. Идя вдоль экспресса под стрельчатыми фермами, поддерживавшими стеклянный купол, он ощущал, как под гулкое эхо шагов лавинообразно нарастало его нетерпение, желание поскорей окунуться в приключение, как разогревалось предвкушение, как крепла уверенность, что внезапная авантюра окажется успешной.

Вагон повышенного комфорта, как и обещали.

У раскрытой двери, прижимая папку красного цвета к груди, стояла проводница. Он заметил ее издали, и чем ближе подходил, волнение его возрастало в строгом соответствии с законом притяжения. Проводница была похожа на богиню, спустившуюся с небес на землю. Ему на железнодорожном транспорте прежде таких красавиц встречать не доводилось. В обтягивающей серой униформе, с красной каскеткой на голове, с осиной талией, и с ногами, от длины и стройности которых невероятно кружилась голова. Точеная фигура, как у шахматной королевы. Да, именно королева, не ферзь же. Нельзя такую красивую женщину назвать ферзем. Обидится, и правильно сделает. Ах, какая улыбка! Лучезарная, белозубая! А глаза!

Он и сам, приближаясь, заулыбался, широко и приветливо, как умел.

– Добрый вечер! – предъявил он билет вежливости и легкого флирта. – Так вот, какая у нас сегодня хозяйка! Госпожа! А я, дурень, еще сомневался, ехать, не ехать...

Проводница в ответ на комплименты заулыбалась еще более ослепительно, хотя, казалось бы, куда уж?

– Сейчас посмотрим, – ответила она вполне соответствующим ее внешности голосом – ангельским. – Кто вы, назовитесь, пожалуйста. И предъявите документы, я сверюсь со списком.

– Феликс Нетрой я, – представился он с легкой, больше напускной, обидой в голосе. – Странно, обычно меня узнают в лицо.

Девушка, не переставая улыбаться, тем не менее, смотрела на пассажира непреклонно-выжидательно. Что-что, а работу свою она знала. Вздохнув, Нетрой полез в карман за паспортом.

– Этсамое... Не нужно документов! – с широкой улыбкой неожиданно вступился за него появившийся из-за спины проводницы неизвестный мужчина, на которого Феликс поначалу не обратил внимания. – Аннушка, все в порядке, я знаю этого господина.

Девушка, оглянувшись на него, кивнула.

– Хорошо, Борисфен Нифонтович, как скажете. Она открыла список и провела по нему сверху вниз кончиком ручки. И сразу нашла, что искала. – Ваше купе номер два, – сообщила она Нетрою то, что он должен был узнать, чтобы занять место в раю, и поставила против его фамилии галочку, утвердив в праве то место занять.

– Моя фамилия Клер, – представился мужчина, подавая руку. – Я организатор этого мероприятия.

– Да-да, – быстро сообразил Феликс. – Клер и сыновья!

– Именно! Но сегодня я без них.

Господин Клер, мужчина, навскидку, сорока пяти лет, был одет в элегантный костюм, тоже серый, как у проводницы, но более насыщенного тона и в едва заметную полоску. Ослепительно белая рубашка с распахнутым воротом хорошо оттеняла его загорелое, тщательно выбритое, открытое лицо, довольно худощавое, хоть и составленное, если разбить на элементы, из сплошных округлостей. Лоб бугристый, скулы, раздвоенный подбородок – такого же склада. Нос, правда, ровный и щеки впалые, зато губы пухлые и блестели, будто смазанные гигиенической помадой. Диссонировало немного состояние его зубов. Верхняя правая четверка – а, может, так же и пятерка – отсутствовала, и он часто втягивал воздух через прогалину в челюсти. Казалось, что за щекой у него леденец, и он его сосет, причмокивая и облизываясь. В довершение ко всему организатор турнира, не бедный по всему человек, курил сигарету без фильтра, держа ее длинными красивыми пальцами с овальными, опиленными ногтями. Пальцы и ногти пожелтели от никотина. Когда он подносил сигарету к уголку рта, открывалась белоснежная манжета, проткнутая золотой запонкой с черной квадратной вставкой из полированного камня. Короче говоря, Борисфен Нифонтович Феликсу сразу, с первого взгляда понравился. Знает себе цену, но без лишних понтов – он любил таких. Мало того, и собственный образ старался строить по этому лекалу.

– Надеюсь, еще поговорим, – пообещал он хозяину вечеринки.

– Конечно, в одном же вагоне едем, – легко откликнулся тот.

В коридоре было пусто. Красная ковровая дорожка забиралась под дверь в противоположном конце вагона. Крахмальные занавески с логотипом железной дороги на окнах слегка топорщились через равные промежутки, и, казалось, светились, будто вырезанные из драгоценного алебастра. Пахло... Сразу не скажешь, чем. Дорожной пылью, углем, пустым жилым помещением, точней, гостиницей, где совершается непрерывный кругооборот людей, вещей, постельного белья и моющих средств. И еще табачным дымом. Дальше по вагону курили, из открытой двери купе выплывало голубоватое облачко и, вытягиваясь под потолок, перетекало через проход в окно напротив. Значит, пассажир он не первый, кто-то загрузился раньше него. Что не удивительно.

Бросив сумку на диван, он присел к окну и осмотрелся. Двухместное купе, хоть и в люксовом исполнении, было невелико, но если путешествовать одному, ему больше и не нужно. Верхняя полка, кстати, была поднята и пристегнута к стене, так что, может быть. Надо все разузнать. Впрочем, не суть важно. Если никто не подсядет, он и так скоро об этом узнает. Зато, есть лишний повод поговорить с проводницей. Ах, какая красотка! Похоже, и характер у нее соответствующий, ангельский.

Придвинувшись к окну, Нетрой засмотрелся на вокзальную суету. Там маневровый тепловоз, красно-желто-зеленый, пуская клубы сизого дыма и время от времени взревывая от усилия, перегонял в отстойник на отдых очередной вернувшийся из рейса и освободившийся от пассажиров состав. Он задумался.

На душе было оглушительно тихо и спокойно. Если честно, он уже не помнил, когда в последний раз испытывал такое состояние абсолютного покоя. Не нужно было никуда спешить, ни о чем заботиться. Даже напрягаться думать о чем-то – мысли, пущенные на самотек, текли именно так и в ту сторону, куда ему хотелось, чтобы они текли. Он такое расположение тела, души и сознания определял как блаженство. Вот, как хотите.

Единственное, чего он желал, так это чтобы никто его не беспокоил, чтобы оставили в покое. И тогда он готов просидеть так даже сутки, или сколько там они будут ехать. Просто сидеть, смотреть в окно. Даже не есть, без еды он вполне может прожить хоть целый день. Думать, или не думать, засыпать, возвращаться. Вспоминать, мечтать. Под перестук колес можно попробовать снова вернуться к тем темам, думать о которых он себе запретил. И так, к концу пути, глядишь, мысли встанут на место, в голове прояснится, и чертов роман о хакере, наконец, сдвинется с мертвой точки. Кстати, а не сменить ли мне название? Назову-ка я его иначе – «Атака»! Конечно, имеется в виду хакерская атака. По-моему, так будет лучше. Броско, конкретно, динамично, интригующе!

За мыслями такими, растворившись без остатка в предвкушении нирваны грядущего путешествия, Феликс не заметил, как поезд плавно тронулся. Верней, заметил, какой-то частью сознания, которое всегда настороже, но ограничился простой регистрацией факта и пустил все на самотек. Картинка поплыла, как визуализация неспешного перетекания мыслей, колеса застучали, и, следом, испытывая дрожь новизны, он стал упиваться эйфорией своего текущего состояния. Мгновение, подумал он. Великолепное, всеобъемлющее. Наша жизнь состоит из мгновений. Жаль, что не вся из – таких.

Из момента возвышенного самолюбования его выдернула проводница, при этом ввергнув в не менее прекрасный фрагмент бытия, созерцательный. Простучав ногтями короткую дробь по простенку в коридоре, она заглянула в дверь, озарив наполнявшееся понемногу сумерками купе улыбкой.

– Все хорошо? Вам ничего не нужно? – спросила она.

– Все просто превосходно.

– Отлично. Скоро будем пить чай. Она хотела идти дальше, но Нетрой не позволил, окликнул.

– Аннушка!..

– Анна! – подсказала она верное к ней обращение

– Анна, – подхватил Феликс, – скажите...

– Да?

– Я один остаюсь в купе, или кто-то ко мне подсядет?

– Насколько я знаю, вы один.

– Это хорошо. Но, э-э-э... Почему?

– Потому что вы почетный пассажир и гость господина Клера.

– Вот как? Тогда, может быть, окажете мне честь и присоединитесь ко мне? В смысле, чай попить? Я хочу вас угостить.

– Нет-нет, у меня много дел.

– Ну, попозже, когда дела закончатся?

– Посмотрим, – уклончиво ответила Анна и, сверкнув напоследок улыбкой, исчезла.

Освободившееся место в дверном проеме тут же занял господин Клер. Он уже снял пиджак и оставался в брюках и снежно-белой сорочке.

– Этсамое... Прошу к нашему шалашу, – сказал он своим хриплым баритоном. – Познакомимся ближе, поговорим. Угостимся, чем Бог послал. Он подкрепил приглашение мягкой, совершенно обезоруживающей улыбкой и широким жестом руки.

Нетрой улыбнулся в ответ и в согласии поднял руки. Он любил, когда его приглашали, и вообще, относились по-особенному, выделяли, оказывали уважение. Потому что я этого достоин, говорил он себе. Собственно, в какой-то – большой – степени, это был девиз его жизни.

Купе №1, которое занимал организатор выезда на покерный турнир, располагалось рядом, и устройством, и интерьером оно совершенно не отличалось от того, которое было предоставлено в полное распоряжение Феликсу. Но купе №1 населяла супружеская чета.

– Знакомьтесь, моя супруга, Агафья Борисовна, – представил Клер. И добавил. – Моя дражайшая половина. Этсамое... Большая половина.

Последнее уточнение было не данью любезности только, но и отвечало физической реальности супружеских тел – госпожа Клер была ровно в два раза объемней и, соответственно, весомей своего мужа.

– Я величаю супругу «моя Клеропатра», – поделился Борисфен Нифонтович сведением, из которого следовало, что к Агафье Борисовне он относится с превеликим пиететом.

– Борик, не смущай гостя, – сказала она.

– Агаша, познакомься. Это наша главная покерная звезда, а, кроме того, известный и очень востребованный писатель-фантаст Феликс Нетрой. Ничего не упустил?

– Самое главное оказалось за скобками.

– Что такое? Не понял...

– Самое главное, я считаю, человек должен быть приличный. А все остальное – это уже довесок.

– Согласен, согласен. И, этсамое, априори считаю вас таким. Проходите, садитесь. Вот сюда, здесь вам будет удобно. Надеюсь, обо всем поговорим, все обсудим. Вы что предпочитаете, беленькую, или... Коньяк?

– Вообще-то, вискарик. Если есть.

– Есть, все у нас есть! Пожалуйста!

Мебель в купе класса Люкс была не слишком многочисленна, самый необходимый минимум, но достаточно удобна. Широкий мягкий диван, на котором расположилась супружеская чета Клер – Агафья Борисовна у окна, – накрытый скатертью стол и, напротив дивана, кресло. Это одиночное место предназначалось для Феликса, он его и занял. Не без некоторого опасения протиснул свое плотное, под сто килограммов, тело, но когда сел почувствовал, что да, удобно. Он так и расслабился, и обмяк на кресле.

Стол оказался заставлен закусками, как говорится, чего там только не было. Тут тебе и мясная нарезка, и севрюжий балычок, и еще теплые пирожки домашней выпечки, и все-все-все, от запахов голова пошла кругом. И, конечно, потекли слюнки, и заурчало в животе. Слюну Феликс проглотил, и тут же дал себе обещание, по-старинному – обет, что для начала попробует все, потом попробует еще раз все, но более вдумчиво, а уж потом сконцентрируется на том, что покажется ему более, более... Хотя, тут же все – более. Ах, как же он, оказывается, голоден!

Господин Клер тем временем наполнил пузатые рюмки.

– Агаша, тебе коньячок, правильно? А я беленькую. Ну, этсамое, за знакомство!

Хрусталь прозвенел, заряжая напитки жизненной силой и волшебством, мужчины резко опрокинули рюмки, Агафья Борисовна – пригубила. Солидно пригубила, как заметил Феликс, на треть, тут же и раскраснелась. Некоторое время он, молча и сосредоточенно, ел, пробуя по плану все подряд. Заметив в момент просветления умильный взгляд Агафьи и рядом улыбающееся лицо Борисфена, широко улыбнулся в ответ.

– Очень вкусно, – поделился чувствами он, – очень. Просто не могу остановиться.

– И не останавливайтесь, прошу вас! – попросила Агафья. Голос у нее был низкий, бархатный. – Такой гость для хозяйки, истинная награда. Вообще, считаю, мужчина должен быть, прежде всего, едоком. Чем лучше ест, тем лучше мужчина.

– Полагаю, господин Клер этому девизу соответствует?

– Более-менее. Хотя по виду и не скажешь.

Борисфен Нифонтович рассмеялся и закинул в рот сочащийся жиром янтарный ломтик балычка.

– Ешьте, ешьте. Нам еще горячее предстоит. Из вагона-ресторана доставят.

– Ух, ты! Горячее, это то, что нужно. В самый раз! Солянка будет?

– А как же! Фирма веников не вяжет!

– Фирма делает гробы!

– Вот, это – нет. У нас другие приоритеты. Хотя, кто знает, как она, жизнь, дальше сложиться? Может, через какое-то время и этот бизнес станет привлекательным. Кто знает! Не будем загадывать и зарекаться.

Когда первый голод был преодолен, Нетрой сбавил обороты и слегка отстранился от стола – не дальше, чем позволяло узкое пространство. Пришло время разговора. Неторопливой беседы под перестук колес. Вообще, он любил такие моменты в жизни, и такое состояние, когда, с одной стороны, ощущаешь, как несешься сквозь пространство, а, с другой, абсолютно расслаблен и никуда не спешишь, поскольку твое перемещение происходит само собой и отменить его никак нельзя. Состояние диалектического покоя, при котором и движение, и неподвижность зависят от точки зрения наблюдателя. Ну, а точка зрения-то у него, черт раздери, правильная.

– Можно спросить?

– Да, конечно.

– А почему вы Клер? Почему не Сен-Клер? Так, мне кажется, более логично. И больше соответствует, ну, всему.

Он сделал широкий, охватывающий жест рукой. Господин Клер рассмеялся.

– Не знаю. Может, так и было когда-то. Мой предок действительно перебрался сюда из Франции. Очень давно, еще до всех революций. А потом, видимо, этсамое, ему пришлось пойти на упрощение фамилии. В результате осталась такая, усеченная. Я, честно говоря, даже не пытался в архивах что-то найти.

– Почему?

– Да как сказать... Особым тщеславием не страдаю. Меня и так вполне устраивает. Вот, дети, если захотят, пусть докапываются.

Нетрой покивал, соглашаясь, потянулся за мясной нарезкой.

– Ну, что, все приглашенные прибыли? – спросил он, меняя тему, и стал вяло смаковать кусочек сырокопченой колбаски. – Никто не проигнорировал мероприятие?

– Нет, что вы! Как можно! Кто в наше время, этсамое, откажется от, простите, дармового угощения? Я, разумеется, не вас имею в виду, а вообще, в принципе. Нет-нет, все, как положено, как и должно быть, заняли места в соответствии с посадочным планом.

– Я тоже от дармового не отказываюсь, – усмехнулся Феликс. – Не часто такое выпадает.

– Ну... Назовем происходящее иллюстрацией того, какую пользу приносит хорошая игра в покер. Но не одна лишь она! Не забывайте, этсамое, что мы сами угощение предложили, и с радостью угощаем. Человеческая натура в этом случае просто играет нам на руку.

– А кто еще в команде, можно узнать? Вдруг, кто-то есть... С кем не хотелось бы.

– Конечно. Да вы всех должны знать.

– Правда?

– Да. Приличные люди, покеристы. И я не слышал, чтобы с кем-то у вас, этсамое, был конфликт. Хотя, по отзывам, вы, бываете довольно неуживчивым. Уж простите, справки кое-какие мы навели.

– Я просто не люблю вилять, всегда прямо говорю, что думаю.

– Именно, о том и речь. Но, немного о другом. Вы, наверное, заметили, что вагон наш микстовый. Что подразумевает два купе люкс и три спальных, то есть всего десять мест. Но, так как вам купе предоставлено в единоличное распоряжение, пассажиров всего девять.

– Они не голодают?

– Нет, что вы! Обижаете! Мы законы гостеприимства знаем и соблюдаем. Просто не имеем возможности собрать всех за одним столом. Места такого нет. Вот если бы вагон был на четыре купе, то в нашем распоряжении имелся бы еще салон-бар, тогда можно было. Мы, в принципе, и думали так устроить, но подходящего вагона, свободного, не нашлось. С вагонами знаете, какая теперь напряженка? Столпотворение, этсамое, в обе стороны Магистрали, не то, что вагона нужного – места свободного не найти. Но это так, образно говоря. Поэтому, имеем пять купе. Но зато, этсамое, получили возможность пригласить еще двух гостей. Ничего, у нас еще будет возможность собрать всех вместе. К тому же, запланирован общий ужин в вагоне-ресторане.

– Вы, Борисфен Нифонтович, ведь не железнодорожник?

– Нет, не железнодорожник.

– Откуда же тогда такое проникновение в тонкости устройства подвижного состава?

– Пришлось изучить вопрос. Я к делу всегда подхожу основательно.

– Значит, любите вникать в детали? Полезный, надо сказать, обычай. Так кто же наши спутники?

– Прежде всего, это ваши друзья-соперники по покеру. Господа Загул, Касепа, Данцер и Клодница. А также две дамы. Журналистка, пишущая, в том числе, на нашу тематику, госпожа Мария Хо...

– Слышал что-то...

– И представительница блогосферы, ее тоже можно рассматривать, как независимую, но очень влиятельную журналистку с числом подписчиков более двух миллионов. Это госпожа Лаура, которая выступает на публике и ведет личный блог под ником Лимбо.

– Лимбо? Нет, не знаю. Что до покеристов, никакие они мне не друзья, конечно, но знаком с каждым. Пересекались. Хотя, по уровню и потенциалу все, по моему мнению, мелковаты.

– Это понятно! Игрок вашего уровня в нашем городе вы один и есть. Победитель мировой серии WSOP, этсамое, главного ивента позапрошлого года, обладатель золотого браслета, истинный неутомимый хайроллер и прочее. Знаем, знаем. Потому вам и почет соответствующий, и уважение. Те господа, конечно, попроще, всего лишь фрироллеры, на большее не замахиваются. Но – пока. Мне представляется, что будущее у них в этом виде спорта все же есть.

– Если, сцуко, не скурвятся.

Господин Клер крякнул.

– Гм, да. Тоже возможно.

– У меня, конечно, разные в жизни были увлечения. Назовите их хобби, как угодно. Например, какое-то время номером один для меня была охота. С годами я к этой забаве охладел. Даже утиная уже не тянет. Вот только по-прежнему мух ненавижу, тварей, поэтому спуску им не даю и размазываю с удовольствием. Или кладоискательство. Это, думаю, навсегда останется. В машине, в багажнике, постоянно металлоискатель лежит, на всякий случай. Теперь вот байк. С байкерами дружу, все такое. Они меня дядя Феликс зовут, представляете? Здоровенные бородатые мужики, и – дядя. Типа, я для них авторитет. Так я это к чему? Например, иметь байк, это нужно, чтобы расходы на его содержание – заправка, ремонт, тюнинг, экипировка и прочее, – чтобы эти расходы были для тебя карманными расходами. Понимаете? Байк я себе вполне могу позволить, а вот скажем вагон-люкс – нет. Это же очень большие траты. Вам они для чего?

Борисфен Нифонтович усмехнулся.

– Господин писатель зрит в корень. Скажу сразу, что для меня организовать такое мероприятие, по деньгам, это именно карманные расходы. Но, кроме того, что это само по себе весело и прикольно, как теперь говорят, имеются у нашей поездки еще и сопутствующие, более масштабные цели.

– Какие, если не секрет?

– Охотно с вами поделюсь. Тем более что в дальнейшем предполагаю расширять наше с вами сотрудничество.

– Ого! Даже так!

– Точно так. Короче говоря, наша финансовая компания решила немного изменить сферу деятельности.

– Простите, что перебиваю. А где, кстати, сыновья?

– Ах-ха! Вот они, кстати, и занимаются тем, о чем я рассказываю. Итак, этсамое, мы решили учредить в Сальви-Круссе особую игорную зону, ОИЗ сокращенно, с тем, чтобы в дальнейшем организовывать на ее базе такие же покерные турниры – и не только, кстати, покерные. Может даже, этсамое, войдем в мировую серию WSOP. Даже наверняка войдем, если все будет развиваться, как задумано. Под эти цели мы уже выкупили у города остров Кемпа на реке Славе. Остров – отличное решение. Вот, например, тот турнир, куда мы едем, будет проходить на Татышевом острове, а у нас уже есть свой, Кемпа. Сыновья как раз занимаются организацией строительства на нем казино. Мост на остров еще надо перекинуть, каменный, с арками, чтобы на века, да. Работы много. Но в принципе, ведь сфера та же, финансовая. Деньги делают деньги. Теперь, что касается нашего выезда. Считаем его хорошей промо-акцией, рекламным туром и способом раскрутки нашего нового Покерного клуба – Сет 777, который мы учредили буквально на днях. Кстати, все вы, пассажиры этого вагона-люкс, автоматически стали его членами. Поздравляю, этсамое. Найдем подходящий момент, вот, кстати, можно тогда же, когда соберем всех, и вручим вам удостоверения. Это, так сказать, еще один бонус для вас, поскольку вступительный взнос в клуб предполагается довольно приличный. Еще мы вошли в долю по организации вот этого турнира, а на Кемпе уже будем проводить свой, с призовым фондом 777 тысяч 777 долларов.

– Честно говоря, не слишком густо. Не впечатляет.

– Пока! Это пока, а там посмотрим, как будем раскручиваться, как пойдет. Может, и семь миллионов положим. Посмотрим.

– Предлагаю тост за то, чтобы все у вас получилось! Чтобы три семерки оказались для вас – и для нас – счастливыми!

– А и то! С удовольствием поддерживаем такой замечательный тост.

Выпили, закусили. Замерли, ощущая – сверху вниз – пронзительное сквозное скольжение вечности. Поточное истекание времени – и его пронзительность. Неведомая объединяющая осознанность охватила и сблизила присутствующих.

Сгустившаяся темнота природы давно скрыла от взоров, любопытных и равнодушных, тянувшуюся поодаль параллельно дороге однообразную линию невысоких сопок, поросших редким хвойным лесом, перемежаемых неглубокими распадками. Обширные малонаселенные пространства и редкие поселения, прилепившиеся к Магистрали. Одинокий огонек мелькнет посреди тайги, как фонарь на мачте затерянной в океане лодки, и пропадет, вызывая бесприютное, тоскливое чувство. В темном стекле отражается накрытый стол и тени-призраки с темными глазами вокруг него. Еще говорят, что призраки не отражаются, но вот же, вот они.

Агафья Борисовна, почувствовав момент, задернула крахмальную занавеску – отсекла тоску, оставила ее за пределами купе. Пространство замкнулось, сузилось, мгновенно наполнилось живым теплом и уютом.

– Так-то лучше, – сообщила госпожа Клеропатра, и никто не стал с ней спорить, даже извечный спорщик писатель Нетрой – только, соглашаясь, молча поклевал носом.

– Может, поговорим теперь о вас? – спросил господин Клер. – Мне вот интересно… Расскажите, этсамое, как становятся известными писателями? Что для этого нужно? Как, вообще, становятся писателем? Вот вы, например?

Феликс огладил бороду.

– А что, и расскажу. Но у меня есть одно встречное предложение. Предварительное. Чтобы рассказывать начистоту, без условностей... Борисфен Нифонтович, а не выпить ли нам? На брудершафт?

– Да! С языка сняли! Рюмки, кстати, давно наполнены.

Тут же они переплели руки и, смешно тянясь губами к чаркам, выпили. Выпив, Феликс выдохнул, Борисфен крякнул.

– Так что там с писательством? – напомнил он тему. – Какой побуждающий мотив?

– Жизнь побуждает, я думаю.

– Да ну! Меня, например, не побуждает. Даже писем не пишу, только деловые записки.

– Просто у каждого жизнь своя. Кто-то раньше созревает, кто-то позже.

– А вы… ты?

– Я из поздних. Вообще, честно говоря, не понимаю, когда молодые еще люди, форменные сопляки, заявляют: хочу, мол, стать писателем! Кем ты хочешь стать, Господи?! Что ты рассказать можешь? Ну, правда, же? Только свои невнятные сны, которые, по большей части, никому не интересны. Нет, я уверен, что писатель должен созреть, как плод, как зимнее яблоко антоновка, тогда он и сладок, и ароматен, и долго сохраняется. В смысле, долго читаться будет, а не забудется сразу, едва у всех на виду барахтаться перестанет. И не важно, что ты пишешь, фантастику или любовные романы, главное, чтобы багаж за спиной ощущался, жизненный опыт. Вот тогда ты писатель.

– Я и говорю – как ты!

– Как я, да. Например. Хотя, я в детстве ни о каком писательстве не помышлял. Выдумщик был, фантазер, да, истории всякие сочинял, но это все так, для личного пользования в основном и устно. Или чтобы отбрехаться, когда обстановка сгущалась. А вырос я на воле, в деревне с названием, не поверишь, Хренотень.

– Да ну! Нешто есть такая?

– Я тебе говорю! Мой отец оттуда, там же я у бабушки и рос. И вырос. Потому и характер у меня, наверное, такой, с хренком, не всякому по нраву. Родители-то геологами были, часто по экспедициям разъезжали. Это в какой-то степени и предопределило мою судьбу. Куда мне еще было идти? В геологоразведочный! Три года в техникуме, – и на год в экспедицию. В горы небесные, – на Тянь-Шань. Мы там золото искали.

– Нашли?

– Нашли!

– Вот это главное!

– Конечно. Наверное, оттуда у меня и страсть к кладоискательству.

– А дальше?

– Дальше? Дальше меня побросало из стороны в сторону, да. Но в экспедиции я больше не ходил, одного испытания хватило за глаза. Не мое это. Нет, я люблю сходить на недельку-другую в поход, но не на полгода-год. Это – нет. Я без цивилизации долго обходиться не могу.

– А что для тебя цивилизация?

– Для меня? Ну, например, крепкая мостовая под ногами и уличные фонари над головой. Звезды тоже хорошо, но выше, пусть будут выше. Или, накрытый стол и красивая женщина рядом. Еще компьютер и быстрый доступ к любой информации.

– Так-таки и любой?

– Абсолютно! Не признаю преград в интернете. Или вот еще, скажем, не москитная сетка, а бархатный берет на голове. Мне тут почитательница одна как-то берет преподнесла. Совсем недавно, кстати. Черный весь, бархатный, как у дьявола, с серебряной вышивкой – Мастер Нетрой, латиницей. Мягкий и теплый. Очень мне нравится, очень. Как надену, ощущаю себя настоящим мастером. Мастером, с заглавной буквы, понимаешь?

Господин Клер покачал головой.

– М-м-м, да, кажется понимаю. Что же дальше то было? В жизни? Как текла-развивалась?

– Много чего было. После золотой экспедиции друг помог устроиться к газовикам. Работал в офисе крупной газовой компании, и это было реально круто. Меня тогда все устраивало, и работа, и заработок. Года два или три. А потом я вроде как перерос и этот уровень, захотелось чего-то другого. Самостоятельности захотелось.

– Ага, вот почему ты писатель. Самостоятельности тут хоть отбавляй.

– Нет, не поэтому. С писательством у меня вообще странно получилось. Довольно поздно и само собой. Я однажды зимой катался на лыжах с горы, ну и, как часто в таких обстоятельствах случается, сломал ногу. Сложный перелом, со смещением, все такое. Оказался в кровати, надолго. Скучно лежать, сам понимаешь. От скуки с ума сходил. Как спастись? Чем заняться? Вдруг подумал: а почему бы не сочинить что-нибудь? Например, фантастику, я тогда ей зачитывался. Времени полно, делать нечего. А фантастика – это же плевое дело! Так я тогда думал. Не боллитра, если кто понимает, а так, развлекаловка. Легкий жанр. Короче, что сам любил, то и взялся сочинять. И, знаешь, как-то быстро, за месяц, пока лежал в гипсе, написал роман. Можешь мне не верить – за месяц! И он, что называется, пошел. Сразу! Другие годами добиваются, чтобы их книгу опубликовали, а мою – взяли сразу. Вот тогда я понял, что это и есть судьба. А чем плохо? Занятие, которое нравится, и деньги в достаточном количестве, которые оно приносит.

– Приносит?

– Вполне. На байк хватает. Я ведь, помимо бумажных книг, в основном публикую электронные. Есть специальные сайты, где читатели напрямую, по подписке, могут тебя читать. Не только меня, естественно, но меня в первую голову. Ха-ха. Я сетевой писатель, или, как говорят, сетератор. По мне, пусть говорят, что угодно, лишь бы книги покупали. У меня подписчиков больше трех миллионов, куда той девочке, блогерше, как ее, Лаура? Лимбо?

– Но это же постоянно писать нужно! Изо дня в день. Разве нет?

– Я и пишу. За пятнадцать лет написал сто или около того романов. По пять-шесть-семь штук в год штампую. Дело, можно сказать, на поток поставлено. А что? Издатели любят, когда писатель пишет много. Читатели тоже.

– Ну, да. Кто же не любит курочку, несущую золотые яйца.

– Именно. Главное, чтоб не забывали.

– Но чтобы так писать, это же... Надо не заморачиваться, не задумываться, наверное. Ни в чем не сомневаться. Потому что, если сомневаться, если мысли всякие трудные думать, то, этсамое, вряд ли много напишешь. Скорей всего, нет.

– Совершенно точно! Полностью в этом с тобой согласен. Я пишу легко и непринужденно, практически не задействуя голову. Прямая связь с космосом, работаю, как приемник. Только за чистотой и плавностью речи слежу, хотя и это, думаю, лишнее. Читатели так же и читают, проглатывают, как утки сало. Что вошло, то и вышло. Без последствий для интеллекта. – Феликс хохотнул.

– Не все так просто, думаю, – покачал головой господин Клер. – Можно ведь, как говорится, исписаться. А вдруг, связь с космосом пропадет? Она ведь и так неустойчива. Что тогда? Нельзя же, этсамое, полностью зависеть от ненадежной связи.

– Да я и не завишу. Хорошо, поскольку ты не из нашей, писательской среды, расскажу, как я работаю, чуть подробней. Хотя, уверен, что многие делают так же. Связь с космосом, вдохновение, это, конечно, очень хорошо, и важно. Но не настолько, чтобы доверять этим эфемерным, тут я полностью с тобой согласен, вещам свою судьбу. Да, действительно, нельзя все на самотек пускать. И я не пускаю. Поэтому у меня есть своя система. Сетевые писатели пишут сейчас как? Сериями они пишут. И читателям заходят серии, и редакторам. Тут главное придумать оригинальный сеттинг, свой авторский мир. У меня такой мир есть, даже несколько. Поэтому мне легко серии писать, три, пять романов – легко. Тем более, когда герой выписывается удачно.

– Мир авторский, понятно. А сюжеты, откуда брать? Истории?

– Оттуда. Я беру у коллег писателей.

– Но это же, этсамое... Плагиат. Нет?

– Да нет! Что ты! Вообще, сюжетов, оригинальных, существует около четырех сотен, всего. Подсчитали, да. И все ими пользуются, в чистом виде, или микшируя. Поэтому, все в равной степени плагиаторы, невозможно только определить, кто у кого списывает. Я же ни у кого не списываю. Я всего лишь снимаю схему, структуру романа, а когда засовываю ее в свой сеттинг, получается вполне оригинальный продукт. Читателям нравится, когда какой-нибудь знахарь или ведьмак, или еще кто, то в средневековой Польше орудуют, то в современном Киеве или Москве. За уши не оттащишь. Они вообще любят, когда про что-то известное, чтобы не заморачиваться. Должно быть, так они себя более умными ощущают. И еще читатели не любят, когда их запутывают. Но, заметь, я никогда даже строчки чужого текста себе не возьму! Не брал и не возьму. Словесное кружево плету всегда свое, оригинальное. Другое дело, удачный сюжетный ход, или фишку какую. Я, кстати, сейчас почти не читаю, некогда, а книги слушаю на аудио записях, в машине. Самые, разумеется, успешные коммерчески, ходовые.

– Бестселлеры?

– Их. Ничто другое меня не интересует – я же профессионал! Если вещь продается и привлекает читателей, я должен ее прочитать, разобрать и выяснить – чем привлекает, почему? В чем этой книги изюминка? Вот эту изюминку я обязательно возьму на вооружение, сделаю еще лучше и вставлю в свой следующий роман – пусть работает мне на благо.

– А если твои книги так же будут перелицовывать? Ну, кто-нибудь возьмет, послушает, и вставит в свой этот, авторский сеттинг. Ничего? Не боишься потерять читателей?

– Пусть попробуют. Все познается в сравнении. Тут же еще важна харизма автора и подача материала. Я на ту же заданную тему любого переболтаю. Вот просто любого, на спор. Я как в детстве истории сочинять начал, так до сих пор остановиться не могу. Я вроде переполненный сливной бачок, сколько раз за ручку потянешь, столько романов и получишь. Да и с харизмой у меня все в порядке. Сомневаешься?

– Нет-нет! Харизму наблюдаю, – рассмеялся Борисфен, и поинтересовался: – А по серьезному писать не пробовал?

– В большом стиле? Пробовал. Не получается пока. Но об этом как-нибудь в другой раз. Агафья Борисовна совсем от нашей болтовни заскучала, она ей ни разу не интересна.

– Ну, почему? Все мне интересно. Я сама молчу, но послушать умный разговор люблю.

– Уверяю тебя, она слушает очень внимательно и все на корочку записывает. Потом, этсамое, еще убедишься. И удивишься.

Разошлись довольно поздно. С учетом того, что впереди предполагалось еще больше суток пути, это было вполне нормально. То есть, все равно ведь валяться на полке, спать, или скучать, глядя в окно, пытаясь перехитрить замершее время, навевающее тоску своей привязанностью к скорости и расстоянию. Расстояние огромно, скорость невелика – что тут можно изменить? Ясно, что любой способ отвлечься от вплавленного в сознание циферблата, будет в радость. И, наверное, завтрашний день пройдет в такой же неопределенности. А что, есть другие предложения?

Такая вот дорожная радость. Такая дорожная песня. Ты-гы-дым, ты-гы-дым, ты-гы-дым…

Феликс сидел на диване в своем купе и, не мигая, смотрел в клубящуюся тьму за окном. Выпито было не так много, а для него, считай, и вовсе пустяки, поэтому хмель, если и влиял как-то на сознание, так лишь настраивая на задумчивый, философский лад.

Что ему виделось там, в темноте? Непонятно. Какие-то образы выплывали, разворачивались и ускользали обратно, но из какой тьмы они были пришельцами? Из какой реальности? Феликс подозревал, что все эти внезапные и изменчивые видения – плоды работы его воображения, но не был уверен в том до конца. Да, так оно у него работало, воображение, в любом состоянии, непрестанно. Генерировало контент, постоянно рождало что-то, не испытывая ни мук, ни затруднений. По большей части, вхолостую, но иногда выдавало на-гора что-то стоящее, даже шедевр – при последующей обработке. Что бы он ни говорил другим, сам-то знал, что без таких шедевров писателя просто нет, не существует, а чем их больше, тем он лучше и значительней. Значит, прежде всего, зависит писатель от собственного внутреннего мира. Хитрость в том, что надо неусыпно стоять на страже личного сознания, и едва проявится в нем что-то интересное, немедленно тем завладеть, не дать улизнуть обратно, не позволить пропасть, раствориться в изначальной безответной немоте. Это тоже большая часть писательской работы. Одному лишь Богу известно, сколько замечательных мыслей, сколько удивительных образов было упущено и утрачено им навсегда, из-за того, что не успел или поленился вовремя зафиксировать бродячую искру гениальности надлежащим образом. Лучше и надежней всего, разумеется, фиксировать письменно. Но на худой конец можно и на диктофон надиктовать.

Так, раздумывая о нелегкой своей судьбе, он просидел не менее получаса. Навскидку, а может и больше. Он никуда не спешил, за временем не следил, но был не прочь пройтись по краю своего одиночества. Заглянуть в него, задохнуться от клубящегося там холода, зависнуть, балансируя, но не сорваться. Такой он рисковый во всем. В вагоне не ощущалось никакого движения – кроме шума раздираемого вовне пространства, сопровождаемого стуком колес. Тут Феликс задумался, чего ему хочется больше, завалиться спать или напиться перед тем чаю? Чаю хотелось больше. К тому же, он был не прочь снова увидеть стюардессу Анну. Она так и не пришла... Интересно, как она выглядит без этой своей красной шапочки? Тем более, без форменного кителя, ведь, наверное, же, она его снимает хотя бы ночью? Не говоря уж про остальное. Он вдруг вспомнил, что нигде не встречал ее с того момента, когда она последний раз заглянула в его купе. И позже не видел, не замечал, даже когда из ресторана приносили и раздавали горячее. Что тогда она сказала ему? Какой-то пустяк. А он предложил ей почаевничать вместе. Как же он забыл такое?! Как он мог забыть!

Он поднял свое большое, несколько неуклюжее из-за величины тело, и вытолкнул его из купе. В коридоре было пусто. По писательской привычке он тут же сформулировал: торжественно пустынно, что являлось правдой. Высокий узкий коридор, освещенный вереницей матовых светильников, казался прорубленным сквозь породу мрака проходом, который не просто так прогалина, а имеет значение. Еще большее значение имел выбор, в какую сторону ему идти, по или навстречу движению. Нетрой даже не сомневался, по обыкновению шагнул навстречу. Собственно туда, где располагалось купе проводников.

Он нашел его быстро, и вошел в него легко. По той простой причине, что купе стояло распахнутым настежь. Ни самой проводницы, ни каких-либо ее вещей – вообще каких-то ее следов – в купе не обнаружилось, что Феликса озадачило и насторожило. Что за черт? – подумал он. Где она? Где все? Ответов не было.

Зато был кипяток. Он заглянул в шкафчик, нашел там заварку, сахар. Оттуда же изъял стакан в подстаканнике и заварил себе чай. Подумав, выгреб из кармана мелочь и бросил ее на стол – тем более что кучка монет на белой с голубыми железнодорожными принтами скатерке уже лежала. Видимо, и до него кто-то тут хозяйничал в одиночестве.

Возвращаясь, встретил в коридоре миниатюрную, совсем молодую женщину. Она стояла у купе № 4 и, приоткрыв окно, курила, выдувая дым в щель. Набегавший ветер с лихим клокотаньем рвал его в клочья, клочья дыма частично залетали обратно, благодаря чему Феликс почувствовал, что табак она курит скорей крепкий, чем специальный дамский.

– Никого нет, приходится самому, – сказал он ей, оправдываясь. – Чаю не хотите?

Она довольно странно, будто не понимая сказанных слов, посмотрела на него, потом поспешно замотала кудряшками. Большие темные глаза глядели встревоженно, похоже, он напугал ее своим внезапным появлением в ночи, а еще больше, некстати предложением.

– Напрасно, – пожал он плечами и вошел к себе. Наверное, подумалось ему, это совсем не Мария Хо. У той глаза должны быть значительно уже.

Глава 4. Путевые трения

И действительно, не Мария Хо повстречалась Феликсу Нетрою поздней ночью в пустом коридоре вагона-люкс. У окна коричневую сигаретку Капитан Блэк с ароматом вишни курила известная в определенных кругах блогерша Лаура-Лимбо. Ей тоже не спалось, к тому же хотелось подумать одной в тишине и одиночестве, помечтать. А всем известно, где лучше всего думается – у окна вагона, за которым под перестук колес тянутся бесконечные безликие пространства. Час поздний, пассажиры утомились и, наконец, угомонились – Нетрой последним проплыл по коридору в свое купе, точно большое привидение, и весь вагон остался в ее распоряжении.

События развивались немного не так, как она планировала и как предполагала, и следовало понять, это во вред или во благо. Ей – в первую очередь, до других участников вояжа ей особого дела не было.

Сладкая бумага сигаретного фильтра прилипала к губам – обманчивая сладость. Снаружи, грохоча и подвывая воздушным потоком в оконной щели, темными бугристыми громадами да странными бесформенными наплывами проносились мимо пространства Родины. А ей надо было прояснить и как-то упорядочить свое отношение к происходящему. К исходу дня она уже понимала, что в реале все не так и не то, чем казалось издалека и заранее. Все оказалось и сложней и запутанней одновременно. Прошедший день подкинул много новой информации и, сверх того, добавил несколько неожиданных вводных.

Но началось все, в общем, прогнозируемо.

У нее было одно купе на двоих с журналисткой Марией Хо. И это понятно, ведь, не считая мадам Клер, они были единственными женщинами в мужской компании покеристов. Когда она вошла в вагон, Мария уже была на месте, заняла одну из полок. Она сидела у окна перед раскрытым ноутбуком и, откинувшись на стенку купе, что-то сосредоточенно набирала на клавиатуре.

– Привет! – легким тоном поздоровалась Лаура.

Не подействовало, не расположило.

Быстро, но цепко, глянув на вошедшую Лимбо, Мария коротко кивнула и тут же отстранилась, всем видом показывая, что страшно занята. И, если уж на то пошло, не так проста, чтобы общаться с кем попало и вот так сразу.

Конечно, конечно.

Лимбо, безмятежно улыбаясь, поставила вещи на полку и тихонько, отставив попку и зажав сложенные руки между коленями, присела по другую сторону стола. Холодность соседки ее нисколько не задела, а дистанцию она и сама умела держать – при случае покажет.

Улыбалась же она не только из вежливости, но и потому еще, что всегда любила ездить на поездах, и время от времени мечтала о такой возможности, прокатиться куда-нибудь, желательно подальше, забыв обо всем, бездумно глядя на перетекание пейзажей за окном. Погружение и отрешенность, настоящая медитация, вот что такое для нее путешествие на поезде. Она давно все это не испытывала, однако, как оказалось, отлично помнила то волшебное состояние углубления и словно бы врастания в себя. Правда, до этого божественного состояния еще надо подняться. Под монотонный, завораживающий стук колес – вот он, главный медитативный фактор!

И, наконец, она на исходной позиции. Разве могло что-то стороннее, чье-то присутствие или отсутствие, чья-то холодность и напускная важность испортить ей ощущение праздника, или отравить удовольствие, или, в конце концов, сломать кайф от предстоящего вояжа? Да ни в жизнь!

Обратившись к окну и чутко замерев, чтоб не пропустить волшебный миг начала движения, в который следует загадать желание, Лимбо краем глаза, как бы ненароком продолжала разглядывать попутчицу. И первое, что она поняла: журналистка вовсе не та цыпочка, которую легко и приятно можно называть Маша. При том, что они обе примерно одного возраста. Никаких Маш! Только Мария Хо, или Хо Мария. Ну, или просто Мария.

Журналисточка, похоже, было довольно высокого о своей особе мнения. Старательно высокомерничала. Ах, она так занята, так занята! Своей показной погруженностью в процесс общения с редакцией давала понять, что не чета какой-то там блогерше. Ты это о чем, дамочка? – внутренне восклицала Лимбо. Да у меня миллион подписчиков на канале! Два! Два миллиона! А у тебя вместе со всей твоей газеткой, сколько? Не помнишь? Сто? Двести человек? А без редакции, что ты сама-то собой представляешь?

Впрочем, по вопросу известности и популярности Лимбо недолго рефлексировала. Тут ей больше не за себя, а за Лауру, в образе которой она выступала, было обидно. Сама-то она предпочитала держаться в тени, там скрывалась ее позиция, привычное место обитания. Но вот понять, кто такая на самом деле Мария, было небезынтересно, да и полезно.

В облике гражданки Хо, что следует уже из ее фамилии, прослеживались явные азиатские черты, и она была достаточно миловидной девушкой. Правда, в силу тех же причин, лицо ее по большей части было лишено эмоций и походило на красивую фарфоровую маску. Впрочем, носик она морщила часто, и еще поджимала аккуратно и ярко накрашенные губки, и это было смешно.

Возраста они с Лимбо были примерно одного, с этим она определилась сразу, хотя здесь возможна и ошибка, учитывая, что женщины из Азии зачастую выглядят значительно моложе своих лет. А вот про рост и фигуру попутчицы Лимбо судить могла только примерно, поскольку та сидела, но вот обтянутые джинсами ее бедра выглядели значительно внушительней, чем у нее самой. Накачала, что ли? – призадумалась Лимбо. В качалку ходит? Или каратэ занимается? Возможно, то и другое.

Потом Лимбо заметила, что Мария к своим бедрам, как к весьма приметной части тела, и сама неравнодушна. В прямом смысле. Она периодически и неосознанно трогала их руками, гораздо чаще, чем делают это люди обычно. Едва касаясь открытой ладонью, то одной, то другой, она проводила по натянутому дениму, по внутренней стороне бедра, от колена до центрального шва, и далее, вдоль паховой складки. В этом месте поглаживание было чуть заметным. Множественные касания кончиками пальцев явно доставляли девушке удовольствие – таким образом, она будто вспоминала о чем-то приятном, случившемся с ней недавно. И это воспоминание, в свою очередь, должно быть, навевалось тем посланием в редакцию, которое она печатала в данный момент. Затем Мария, точно очнувшись, мотала головой, и хмурилась, и часто-часто отряхивала рукой с джинсов невидимые крошки. Потом вновь забывалась, и через минуту-две поглаживания возобновлялись.

Тут Лимбо предположила, что Мария, скорей всего, состоит в любовной связи с главредом своей газеты, и что у них совсем недавно случилось последнее перед расставанием свидание, о котором она никак не может забыть, и все переживает, переживает. Редактор, безусловно, женат, и потому подлец, а эта фря на что-то надеется, и письма пишет не в редакцию, а ему, своему любовнику. Бедная, бедная... Лимбо вздохнула. Подумала: какие же мы, бабы, дуры! Все, все, все! Ничему не учимся! Для каждой найдется свой демон искуситель.

И она непроизвольно, внезапно улыбнулась Марии, очень сочувственно улыбнулась. Мария улыбку заметила, приняла и ответила своей, немного смущенной и открытой. Ну, вот, уже лучше, уже более-менее. Связь налаживается.

Нет, подумала Лимбо, эта девонька кто угодно, но точно не хакерша. И тем более никакая она не Папа Кью. С ней иногда случались такие приступы наблюдательности.

Чуть позже Лимбо вполне смогла составить себе представление и о других попутчиках. Это было не сложно, потому что все покеристы, за исключением Феликса Нетроя, путешествовали в двух соседних, далее следующих по ходу поезда, купе. И довольно громко и открыто путешествовали. То есть, двери их купе были нараспашку, а пассажиры немного даже на повышенных тонах и порой излишне эмоционально общались между собой. Они без конца выбегали в коридор покурить у окна и продолжали общаться оттуда, как бы приглашая всех, кто их слышит, присоединяться.

Что ж, слышали все и все присоединялись. Волей-неволей.

Лимбо, прежде всего, интересовал Нетрой, но Феликс держался в стороне от остальных, несколько закрыто и даже отчужденно, а потом и вовсе уединился с господином Клером в его купе, так что она сосредоточилась на изучении остального покер-сообщества. Что было интересно само по себе, а могло оказаться и полезным. Вдруг кто-то из этих людей вынашивает те же цели, что и она? Вот. И такую возможность надо было предугадать и предупредить. Вряд ли, конечно, но в любом случае, не следовало проявлять беспечности. Поэтому она была внимательна. Была настороже.

А все началось с конфликта.

В соседнем купе путешествовали господа Клодница и А. Загул. С ними обоими Лимбо прежде не встречалась и знакома не была. Когда она вошла в вагон, Клодница, очевидно, уже занял свое место. Это стало понятно, потому что почти сразу за ней в вагоне появился Загул. Он заглянул через открытую дверь к девушкам, ухмыльнулся на ходу и исчез.

– Это кто был? – поинтересовалась Лимбо.

– Леша Загул, – ответила Мария грудным голосом и с едва уловимым акцентом, который окутывал ее образ нездешним ароматом, будто была Мария иностранкой. – Он самый младший из покеристов, – добавила она.

Загул проследовал дальше, заскочил в то купе, где находился Клодница, и, усевшись на свободный диван, заявил во всеуслышание:

– Все! Я еду здесь!

– Я тоже рад тебя видеть! – насмешливо отреагировал Клодница. – Но вообще-то, насколько я осведомлен, это место предназначено Геннадию нашему Данцеру. Во всяком случае, в списках размещения, которые я видел, так.

– Пошел этот рыжий Ганс, знаешь куда? Дальше пусть идет! К Касепе. Пусть эти старперы вместе едут, и пусть они друг другу мозги промывают. А мы тут будем, молодые и красивые. А? Я прав? Прав?

– Да я вообще-то не против твоего общества. Только ведь, скандал будет, сам знаешь. Данцер упрется, как тевтонский бык.

– Боров! Как боров упрется. И пусть упирается, плевать!

– Опять понты твои. Зачем тебе это?

– Прозвище у Леши такое, Понты, – шепнула, делясь информацией, Мария.

– Плевать! – повторил А. Загул.

– Скандал будет! – еще раз предупредил Клодница.

И скандал случился. Грянул, едва только уважаемый и заслуженный покерист Геннадий Данцер обнаружил, что место, на которое его особа была вписана в заветном списке, и на которое он нацелился, занято молодым наглецом. Тот развалился поверх покрывала, даже не скинув своих растоптанных пыльных штиблет, и нагло скалился. Понятно, что дело было не в месте, дело было в принципе. Ведь кто такой Г. Данцер и кто такой А. Загул? По версии самого Данцера – небо и земля. Или так: воздух, легкий газ – и почва, грунт, глина. Но по мысли Загула, дело обстояло несколько иначе. То есть, почти так же, но в зеркальном отражении, где Данцер – это безнадежное прошлое, а за Загулом неизбежное будущее, во всем его невообразимом сиянии и благосклонности.

Иными словами, наш Загул был из молодых да ранних, и давно уж он рвался потеснить стариков и мастодонтов покера любыми доступными способами, например, заняв чье-то место в купе. Главное было поставить, показать себя. К тому же, он на самом деле один на один да в замкнутом пространстве с матерыми покеристами чувствовал себя весьма неуютно. Причин тому обстоятельству было несколько, о некоторых мы узнаем, быть может, но не обо всех сразу.

Кстати, свои прошлогодние, весьма скромные, но все же успехи на турнире мировой серии А. Загул добыл в большей мере именно благодаря манере поведения и везению, а не каким-то экстраординарным способностям. Блеф и нахрап – вот главные составляющие его формулы победы.

– Я не понял! – объявил рыжий немец Геннадий Данцер о своем состоянии, остановившись в дверях купе, в которое намеревался войти, и обнаружив на своей полке улыбающуюся физиономию Алексея. – Что за понты? Ты ничего не попутал, парень?

– Что тут? – спросил шедший следом за ним Фрол Касепа. Просунув в дверь над плечом соратника свою седую голову, он также воззрился на А. Загула. – Проблемы?

– Да вот! Кто-то снова берега попутал!

– Ага! Наш юный друг! Что на этот раз?

– Ничего я не попутал! – заявил Леха безапелляционно. – Занял то место, которое хотел. Которое мне по нраву. Я еду здесь, все! А вы идите дальше. Вы, кстати, друг друга отлично дополняете.

– Ах ты, мерзкая свинья! – закричал герр Данцер, слегка покраснев лицом, при этом глаза его налились стеклянным блеском. Заводился он, как немецкий дизель, с пол-оборота. – Волоком вытащу! – Он опустил чемоданы на пол и попытался схватить Загула за ноги, чтобы стащить его с полки, но тот принялся неистово брыкаться, и взять себя не позволил.

– Не трогай меня! – кричал Леха. – Фашист!

Это обидное прозвище просто, как говорится, взорвало мозг досточтимому потомку немецких переселенцев. Которые, к слову, были как раз антифашистами, из-за чего и вынуждены были бежать с родины. Данцер, в память о предках, был очень щепетилен в таких вещах.

– Что?! – взревел он. – Ты кого фашистом называешь, швайн?!

И, выставив челюсть вперед тараном, полез Геннадий Данцер в драку, и быть бы потасовке жестокой и мордобою лихому, на радость хотя бы журналистке Марии Хо, она даже оставила ноутбук на столе и выскочила в коридор, чтобы во всей полноте насладиться завязкой истории и сделать пару экспрессивных кадров. Но драки не случилось, благодаря седовласому и умудренному Касепе. Он схватил Данцера за плечи и буквально вытащил его из купе, куда тот уже вломился, обратно в коридор. И даже дверь закрыл, чтобы Лехино лицо никого больше не раздражало.

– Пусти! – кричал Данцер, хотя его никто больше не держал. – Я его вышвырну! Вообще! За борт, нах! Морду набью!

– Ой, ой, ой! – кривлялся и кричал за дверью Загул. – Не бери на понт, немчура!

– Успокойся! – урезонивал Данцера Касепа. – Морду набить наглецу, конечно, надо. Но зачем же вот так сразу? Ты что, не понимаешь, что это все дешевые понты мелкой рыбы? Предлагаю покуда действовать через администрацию. Они этого бандита пригласили, зачем-то им это было нужно, вот пусть теперь с ним и разбираются. В конце концов, это их шоу. А морду мы ему потом набьем. Обязательно набьем. У меня самого руки чешутся.

Позвали господина Клера. Тот пришел в ослепительной белой сорочке, сиятельный, как член синедриона. Приоткрыв купе, он посмотрел на занявшего круговую оборону на чужой полке А. Загула и, посасывая леденец, туда, в щель, сказал почти ласково:

– Была у нас, господин Загул, мысль, выделить вам, как самому молодому участнику турнира, от нашего города, дополнительную сумму для бай-ина. Стимулирующий, если можно так выразиться, пакет. Для поднятия, так сказать, вашего статуса и создания реноме. Видимо, придется от этой идеи отказаться. Короче, считаю до трех. Раз...

До счета «два» не дошло, поскольку Леха с вещами уже покинул спорное купе.

– Умеете же вы, Борисфен Нифонтович, с людьми разговаривать! – сказал он господину Клеру, с обворожительной улыбкой просачиваясь мимо того в коридор. – Не то, что некоторые! – И, Касепе: – Пойдемте, мой мудрый друг! Мы с вами заслужили отдых.

– Только смотрите, Алексей!.. – банкир ответил Загулу соответствующего качества улыбкой. – В последний раз!

– Все понял, господин Клер! Все понял!

С торжествующим лицом, подхватив чемоданы, рыжий Геннадий Данцер проскользнул в купе и немедленно занял отвоеванное в честной схватке законное свое место.

– Вот и славно, мордобой, похоже, откладывается, – Фрол Касепа по итогам первого раунда путевых трений высказал не такую уж и очевидную для всех мысль. Похоже, он и сам не был в ней уверен: – Хотя, было бы неплохо…

– Без мордобоя покера не бывает, – облизав губы, высказал личное мнение, основанное на непосредственном жизненном опыте, господин Клер. – Но, этсамое, лучше все же без него.

– Мы люди приличные, – напомнил между прочим Касепа.

– Никто ведь с этим не спорит, – рассмеялся банкир. – Но есть традиции. Так что, я бы сказал так: откладывается до следующего раза.

– Всему свое время! – в целом согласился с ним мудрый Фрол.

– Кстати, господа! – сделал объявление Борисфен Нифонтович. – Скоро вам всем будет предложен дружеский ужин в отдельном салоне вагона ресторана. Милости просим! Аннушка, – он сделал жест в сторону застывшей около служебного купе проводницы, – по готовности, вас пригласит.

Аннушка согласно кивнула и просияла улыбкой, от лучей которой немедленно погибло и вновь возродилось мужское население вагона-люкс – за исключением господина Нетроя, которого почему-то не было видно. Кстати, наверное, потому, что он пал под чарами Аннушкиных глаз значительно раньше.

В общем, к этому моменту первый акт трагикомедии под названием покер-тур себя исчерпал. Действующие лица разошлись по местам, господин Клер ушел к себе, Мария Хо вернулась в купе, где ее ждала Лимбо.

– Я знала, что будет весело и интересно! – заявила Мария, вновь берясь за ноутбук. – От этого Загула еще и не того можно ждать. Не знаешь его?

– Нет, впервые вижу, – покачала головой Лимбо и спросила: – А кто он такой?

– Дебошир и нарушитель спокойствия! – Мария задорно наморщила носик. – А еще он выскочка и парвеню.

– Это не одно и то же?

– Возможно, не знаю. Не имеет значения!

– Зачем же его приглашают?

– А кого? Больше некого. Из молодых он один – надежда. Другие и близко к нему не подобрались. Хотя, если честно, Леша тоже берет пока в основном не способностями, а напором. И еще горлом. Типа, как вот недавно, с Данцером. У него даже прозвище имеется соответствующее, Понты.

– А, ну да, ты говорила. Почему понты, а не понт?

– Да потому, что у него их много. Множество. У кого-то фантазии в голове рождаются, у кого-то еще что-то, а у Загула понты. Но, знаешь, в покере настрой и умение навязать себя, уже половина победы. Именно благодаря этому он, несомненный выскочка и самозванец, в прошлом году добился успеха, имел несколько финальных столов и попадания в призы. Господин Клер в него верит, вот и толкает вперед. А Леша знает, что от него требуется, и отрабатывает на все сто.

– Думаешь, все было спланировано?

– Не поручусь, что именно это, конкретно. Но что Леша будет веселить нас и дальше, уверена. Стариков надо заводить, поддерживать в тонусе.

– Ты имеешь в виду Данцера и Касепу?

– Именно.

– Что о них можешь сказать?

– Хорошие игроки, опытные. К сожалению, их лучшие годы уже позади.

– Зачем же их берут?

– Опять же, неким заменить. Покер, игра специфическая, и у нас в городе не слишком популярная. Как ни странно. Поэтому, что имеем, то имеем. Ничего, как говорится, старый конь глубоко не вспашет, но и борозды не испортит.

– Это вообще-то про другое.

– Правда? – Мария рассмеялась. – Это тоже! Нам, молодым, больше нравится, когда глубоко!

На смех Марии Лимбо откликнулась легкой, ничего не значащей улыбкой. И продолжила расспросы.

– А вот этот? Не помню, как его... К которому А. Загул рвался в попутчики?

– Кристиан Анджей Клодница. Этот из поляков. По возрасту он между Данцером и тем же Загулом. Неплохой игрок, но вечно ему чего-то не хватает для победы. Как плохому танцору, что-то постоянно ему мешает. Впрочем, вполне вероятно, что однажды выстрелит, надежда такая есть, потому он и в команде. А вообще, темная лошадка. Мой совет, держись с ним настороже.

– Я смотрю, ты всех их знаешь.

– Ну, так, не в первый раз встречаемся. Покер вообще в сфере моих интересов, я пишу о нем. Приходится специально готовиться, сведения собирать, досье, то-се, так что, кое-что знаю. А ты?

– Я? – Лимбо, похоже, удивилась, что ее тоже могут спросить. – У меня блог свой. Про стиль жизни и всякие модные штучки. Покером никогда специально не занималась, но, может, и зря. Может, как раз, нужно продвигать его в массы. Не знаю, посмотрю.

– Нужно, нужно! Продвигай. Многие сейчас в онлайн-казино ушли, но настоящий покер вот такой, вживую. Его нужно всячески рекламировать, и круто, что ты тоже взялась о нем писать.

– Слушай! Но ты мне про всех рассказала, кроме Нетроя.

– А что о нем рассказывать? Он бесспорная наша звезда, и в покере, и вообще. Писатель, властитель дум.

– Так уж и властитель?

– Сама увидишь и поймешь. Смотри только, чтобы эта звезда тебя не ослепила.

Мария снова рассмеялась в поддержку своего последнего предупреждения, что скорей говорило о том, что она и сама не прочь сменить своего женатого редактора на чемпиона мира, писателя-фантаста и просто удачливого человека. К тому же – холостого.

А Лимбо задумалась. Из того, что она узнала о пассажирах вагона-люкс, следовало, что больше всего на роль подсадного хакера, охотящегося за миллионами господина Клера, подходила она сама. А кто еще? Больше никто. И это было печально. Печально и опасно, потому что если кто-то, да тот же господин Клер, проводит аналогичный анализ ситуации и вовлеченных в нее игроков, он придет точно к такому же выводу. Что неизбежно создаст проблемы для нее лично.

Она даже не представляла, как недалеко была от истины, и как скоро ее предположение реализуется в реальности. Хоть и не со стороны господина Клера.

Не успел отзвучать смех Марии Хо, как их всех позвали на ужин. Аннушка, приглашая, улыбнулась каждому, Лимбо показалось, грустно улыбнулась, и никто не стал ей отказывать. Заперев купе, все гуськом проследовали в вагон-ресторан, где, действительно, в отдельном салоне для них был накрыт стол. И вполне роскошно накрыт, от щедрой, что называется, души.

Оценив, чем их собирались угощать, Лимбо сразу почувствовала, что весьма голодна.

Салон, в котором они собрались, оказался относительно невелик, может быть, поэтому и стол здесь накрыли всего на шесть персон. Когда все расселись, вперед выступил Борисфен Нифонтович Клер, он пришел вместе со всеми, хотя планы на вечер имел несколько отличные. Такой человек, хотел лично проследить, чтобы все было, как полагается. Ну, и сказать свое хозяйское напутственное слово и тем самым дать официальный старт приключению тоже следовало.

Ибо вначале было слово, так уж заведено в этом мире испокон веку.

Никаких параллелей, просто у Борисфена Нифонтовича имелось важное объявление, объяснявшее, ради чего во многом поездка затевалась.

– Господа, минуточку внимания! – сказал господин Клер, когда все, кому полагается, заняли места. – Организатор нынешнего тура, администрация торгового дома «Клер и сыновья» и, этсамое, я лично рады приветствовать всех вас, собравшихся здесь, за этим столом. Надеемся, что наше скромное угощение придется вам по вкусу. Это первое, и главное. Но, как вы знаете, есть у нашего путешествия, у нашей поездки и еще одна цель. А если кто этого еще не знает, так я вам сообщаю. Цель не очевидная, и потому не помешает тем, кто не имеет к ней отношения, наслаждаться комфортом и преимуществами нашего гостеприимства. Об этой цели мы честно и открыто объявляли заранее, поэтому здесь, этсамое, никаких тайн нет. Но если кто-то упустил, я напомню. Предыстория всего такова. В последние несколько лет нас, наш банк и другие финансовые учреждения города в прямом смысле терроризирует группа хакеров, компьютерных взломщиков, самый известный из которых и самый вредный, безусловно, это некто, именующий себя Папа Кью. Такое странное имечко. Личность персонажа достоверно неизвестна, но мы надеемся восполнить этот пробел.

– Каким же это образом? – вклинилась Мария Хо. – Позвольте спросить, очень интересно.

– Конечно! Ведь для того я и делаю свое объявление. Итак, мы решили устроить для хакеров ловушку. Вот так, честно и открыто. То есть, это некое место, где лежат деньги, много денег, которые они должны попытаться украсть. Это с одной стороны. А, с другой стороны, мы, которые всячески будем мешать злоумышленникам добиться успеха.

– Как много денег в вашей ловушке? – блеснув золотом оправы, поинтересовался Анджей Клодница.

– Достаточно. Сопоставимо с главным призом предстоящего турнира. Больше ста миллионов. Долларов, господа, долларов.

– У-у-у-у! – оценило возбужденное общество.

– А как вы думали! – прояснил господин Клер. – Приз должен быть достаточным, чтобы похититель, этсамое, соблазнился. И, господа, уверяю, что это не блеф, деньги точно имеются, сконцентрированы в оговоренном месте и ждут, чтобы кто-то до них добрался. Это не только мои личные деньги, приз а лучше сказать прикуп, сформирован несколькими, так скажем, заинтересантами. И мы понимаем и осознаем, этсамое, меру нашего риска. Все по-честному, господа. Все по-честному.

– Подождите! – засомневался мудрый Касепа. – Но у нас здесь очень узкий круг, практически все мы друг друга знаем, и не первый, как говорится, год. Как, вы думаете, в этот узкий круг может внедриться хакер? Вообще, кто-то чужой?

– Вы правы, задача не из легких. Но она, этсамое, решаема. Вполне. Хакеры могут действовать через кого-то из вас. Ибо кому деньги не нужны? Всем нужны. Или даже, этсамое, через меня, и так, что я об этом даже не подозреваю.

– Очень уж все сложно, – высказался и Данцер.

– Но и, этсамое, денежки на кону, согласитесь, приличные.

– А если никто не попытается их украсть?

– Не попытается или не сможет? Тут ведь вопрос престижа, господа. Если никто не предпримет попытки похищения, мы тоже в накладе не останемся. Во-первых, этсамое, наши денежки останутся у нас, что само по себе прекрасно. Во-вторых, мы тут же широко объявим, что никто не рискнул. Что Папа Кью не рискнул, и, значит, он не так крут, как о том трубят из каждого компьютера. А вот мы были готовы рискнуть. И рискнули! И выиграли!

– Так, а в чем, уважаемый Борисфен Нифонтович, заключается ваша ловушка? – проявил, наконец, интерес к главному А. Загул. – Объявите все условия, пожалуйста! Ведь не везете же вы с собой в багажном вагоне означенную сумму?

– Что вы?! Конечно, нет! Ведь мы, этсамое, не собираемся спровоцировать вооруженное ограбление. Хотя сейф все же имеется. Итак...

Подняв руку открытой ладонью на уровень лица, как это делают во время клятвы в суде, Борисфен Нифонтович принялся излагать, что следует совершить преступнику, чтобы подобраться к его деньгам.

– Итак, господа, сейф. На самом деле, этсамое, это особой конструкции и специального исполнения, в бронированном защищенном корпусе, ноутбук. Который можно активировать только с помощью оттиска вот этого моего пальца. – Подняв руку выше, над головой, он показал, какого именно его пальца оттиск понадобится. – Ноутбук этот находится под неустанным надзором нашей дражайшей супруги Агафьи Борисовны. Агафья Борисовна буквально сидит на нем. Кто с ней знаком, знает, что подвинуть и отнять у нее что-то помимо ее воли, невозможно.

– Да уж! – согласился впечатлительный Клодница.

– Но, если, предположим, злоумышленнику все же удалось завладеть компьютером, и он сумел снять блокировку и запустил его, пусть не радуется! К деньгам, этсамое, он ближе не стал, потому что вступают в действие следующие предусмотренные уровни защиты, которые ему следует обойти. Прежде всего, едва только мой компьютер включается, активируется таймер. На все про все хакеру дается десять минут. Если он не успеет за это время сделать, что надо и отключиться, значит, не успеет: ноутбук самоликвидируется. Что же он должен успеть? Найти защищенную паролем, этсамое, папку. В папке в зашифрованном, разумеется, виде хранятся реквизиты банка и номер счета, где, собственно, деньги лежат. Ну и, вишенка на торте, банк примет сигнал только с этого компьютера. Но у этого компьютера – внимание, господа! – выхода в сеть нет. Этот выход ему еще надо обеспечить.

– Вы ставите невыполнимые условия! – выдохнув и злобно оскалившись, проскрежетал А. Загул.

– А как бы вы хотели! – воскликнул господин Клер и, облизав губы, покатал во рту леденец. – Денежки надо заработать! И, поделюсь с вами опытом, зарабатываются они очень тяжело! Уж поверьте мне.

– Только есть ли там денежки?! – продолжил атаку молодое дарование.

– В смысле? – господин Клер даже опешил от такого вопроса. – Вы имеете в виду, этсамое, на счету?

– Да!

– Вот, этсамое, снова здорово! Я же уже объяснял, и клялся, что деньги есть.

– А как можно быть уверенным, что и этот счет не липовый, и заявленная сумма на нем есть, и что вообще это не западня?

– Это как раз западня и есть! – горячо заверил любопытствующего А. Загула Борисфен Нифонтович. Он еще пососал леденец и добавил: – Западня, все правильно. И вы все знаете, кого, этсамое, мы в нее хотим заполучить, кого хотим поймать. Очень хотим, поэтому все без дураков. Уверяю, если надо, слово даю, что озвученная сумма на счету есть. Хотя понятно, что нам тоже чрезмерно рисковать не хочется. Но приходится, поэтому здесь все, этсамое, по-честному!

– Только вы не забудьте и Нетрою обо всем рассказать! – не унимался А. Загул. – Или он у вас вне подозрений?

– У нас все под подозрением, уважаемый господин Загул, все. Даже я сам. А уж вы!..

– Ну, конечно! – ухмыльнулся Леха.

– Понты, – сказал Данцер тихо, но так, что все услышали. – Понты.

Потом, когда, пожелав всем отличного аппетита и прекрасного вечера, господин Клер удалился, наконец, можно было поесть. Все было так вкусно и так обильно, а она так была голодна, что на какое-то время Лаура-Лимбо перестала следить за происходящим. Но в какой-то момент вдруг она перехватила устремленный на нее, в упор, взгляд Загула и поняла, что зря она расслабилась. Нельзя так.

А Леха, заметив, что она засекла его к ней интерес, довольно мерзким образом ухмыльнулся, как бы давая понять, что того и добивался. Перебрал, что ли? – подумала Лимбо.

Нет, оказалось, не перебрал, хотя и был в изрядном подпитии. Только хмель в его голове рождал агрессию и ту напористость, которая прежде помогала ему добиваться успеха. Похоже, он и теперь был на что-то нацелен. Обломайся, малец, оценила его шансы блогерша.

Надо сказать, что банкет несколько затянулся, почти до полуночи, и гости, кто страдал такой привычкой, несколько раз выходили в тамбур покурить. В один из перекуров А. Загул оттеснил Лимбо в сторону, к темному дверному окну.

– Надо поговорить, – заявил он. – Наедине.

Алексей был почти на голову выше нее, он и стоял рядом, выгибаясь интегралом и склоняя к ней лицо. Еще он дышал тяжело, распыляя пары и брызги. Лимбо его не боялась, однако ей было неприятно, вот это вот пьяное ощущать и вдыхать. Алкоголь, даже качественный, – а на столе сегодня был только качественный алкоголь, – попадая внутрь человеческого организма, быстро превращался в кучу проблем и неприятностей. Господин А. Загул служил примером такого превращения. Лимбо рукой, довольно решительно и резко, отодвинула его от себя.

– Шаг назад, – сказала она спокойно. – Два шага.

– Я просто не хочу, чтобы нас слышали. Так-то мне пофиг!

– Да-да, понятно. Говори тихо, и никто не услышит. Что ты хотел?

Леха снова ухмыльнулся нехорошей кривоватой ухмылкой. Прямо фирменный знак его, эта улыбочка, подметила Лимбо.

– Ладно, слушай, – сказал Леха. – Я знаю, что ты никакая не Лимбо. Не блогерша.

Откуда-то снизу неожиданно поднялась удушливая жаркая волна и лизнула ее по шее и, снизу, по подбородку. Однако Лимбо не подала виду, что взволнована – сохранила невозмутимость. Покер-фейс – в это она тоже умела.

– Кто же я, по-твоему? – спросила она тихо.

– А вот я не знаю, – снова развязно ухмыльнулся Загул. – Но было бы интересно узнать, и не только мне. Может, ты и есть тот самый пресловутый Папа Кью?

– Дурак, – урезонила его Лимбо.

– Не знаю, не знаю, – с сомнением повторил Леха. – Но если я расскажу о своих подозрениях Клеру, для тебя приятное путешествие закончится. А, может, и жизнь твоя приятная закончится.

– С чего ты все это взял? Пьяный бред. Понты.

При этом ее слове Леха ухмыльнулся особенно нахально.

– Ну, уж нет! Вовсе не бред. И тем более не понты.

– Что тогда?

– Что тогда? Да просто, если бы ты была настоящей Лаурой, ты непременно узнала бы меня сама. Не узнаешь? Ну, посмотри внимательно?

Лимбо смотрела на него с непониманием.

– Не узнаешь, вот видишь. А между тем, это я был за рулем машины, когда мы с ней – или, если ты это она, то с тобой – угодили в ту аварию. Да-да, это за меня она собиралась замуж. И мы бы с ней таки поженились, если бы тогда не выскочил навстречу тот урод. Обстоятельства сложились по-другому. Но, за новой карьерой Лауры, уже как Лимбо, я следил. И я знаю, что она до сих пор ездит на каталке. Так что, извини, но ты не она.

Лимбо довольно долго молчала. Мысль металась по кругу: почему, ну почему Лаурка никогда не называла его имени? Почему сама она не вникла? А откуда ей было знать, что из всех возможных вариантов выпадет именно этот? Так что, провал? Посмотрим...

– Допустим, я вылечилась? – спросила Лимбо медленно и тихо. – Было трудно, но я смогла. А тебя никогда не знала, и не знаю. В глаза не видела! Ты самозванец! Что ты можешь предъявить? Или ты хочешь рассказать всем, какой ты трус и подлец? Как бросил умирающую невесту на дороге? Ты будешь настаивать на этом?

– Послушай, что произошло тогда, трагическая случайность. И я никого не бросал! Это я отвез ее в больницу! Да если бы не я, все могло быть гораздо хуже. Но, да, я должен был скрыться тогда. Пришлось. Обстоятельства сложились такие.

– Обстоятельства... – произнесла Лимбо с презрением. Задумалась. – Ладно, хватит об этом. Что ты хочешь?

– Все просто. Кто бы ты ни была, и что бы ни задумала, я в деле. И в доле.

Лимбо долго молча смотрела в эти стылые барракудьи глаза под нахальной белобрысой челкой, и старалась понять, что такое увидела в них Лаура? И теперь, получается, в ту же бездну заглядывает она. Вот это поворот, изумлялась Лимбо прихотливости судьбы. Что теперь делать? Страха она не чувствовала, пока, во всяком случае, но неожиданная опасность, появившись внезапно, уже дышала в лицо холодом.

– Я подумаю, – после длинной паузы сказала она, в конце концов.

– Вот, это другой разговор, – обрадованно и с некоторым облегчением выдохнул А. Загул. Похоже, он и сам не стремился к обострению ситуации. Да и с чего бы ему ее обострять? – просчитывала варианты Лимбо. Хотя мог бы. Нет, он будет цепляться за возможный куш, а он надеется, что куш выпадет больше, чем, если бы он просто сдал ее Клеру. – Подумай, не помешает, – согласился Леха. – Но недолго. До утра. Водить себя за нос я не дам.

Вот она теперь и думала. Думала и ждала, когда уснет Маша Хо.

Спокойно докурив, она скормила окурок рычащему зверю голодного и уже холодного воздуха за окном, прикрыла его и осторожно заглянула в купе. Мария мирно посапывала, подложив ладонь под щеку. Похоже, уснула. Хорошо.

Лимбо снова оглянулась по сторонам и прислушалась.

Имелось еще одно быстрое и тайное дело, которое ей непременно нужно следовало сделать прямо сейчас. Не уловив никаких изменений и посторонних проявлений в череде звуков, составлявших шумовой фон ночного вагона, мчавшегося из точки А в точку Б, она тенью прошмыгнула по коридору, остановилась ненадолго возле купе, в котором обосновалась чета Клер. Но дверь его была закрыта, и она не рискнула, а, может, ей и не надо было внутрь. Она лишь взялась за ручку и несколько мгновений подержалась за нее в нерешительности, а тогда вернулась к себе.

Закрыв купе изнутри и стараясь не шуметь, чтобы не потревожить попутчицу, Лимбо улеглась на полку, осторожно достала из рюкзачка коммуникатор, включила его. Маленький экран немедленно осветился. «Как все-таки хорошо, что вай-фай тут круглосуточный, – подумала она. – Ну-ка, что тут у нас есть на господина Загула Алексея?»

Глава 5. В тупике

Сквозь сон Феликс слышал какие-то невнятные, то тихие, то резкие, нарастающие и затихающие надолго, будто шум прибоя, крики, и понял, что они стоят на некой затерянной в мешанине дорог и пространства станции. Зачем стоят, кто кричит – неведомо. И это было так романтично, так круто, находиться в купе поезда дальнего следования, даже еще глубже – во сне этого поезда, и слушать отголоски чужой жизни, к которой не имеешь ни малейшего отношения. Невероятная истома охватила все его существо, блаженство принялось оглаживать по щекам, по волосам, прижиматься к спине. Он улыбнулся и легко удержал себя от того, чтобы окончательно вынырнуть на поверхность сна. Не хотелось покидать место, в котором ему так удобно и приятно зависать над всеми сразу потоками бытия. Ночная реальность хороша, пока не наполнилась смыслом, то есть, пока не начинает противоречить сну. О чем тот сон – совершенно не важно, главное, чтобы он не прерывался как можно дольше. Какие-то мысли вяло шевелились в мозгу Нетроя – словно рыбы в темном пруду, – но он дождался, когда его накроет очередная волна сонной истомы, наступит упоение покоем, и, отдавшись свежему блаженству целиком, позволил ему утащить себя в омут неосознанности.

Сколько он находился в том мире, где душа питается эндорфинами напрямую из неоскудевающего источника, он, конечно, не знал, и не отмечал, ведь счастливые, как известно, часов не наблюдают. Да он оставался бы там вечно, если бы в какой-то момент что-то не изменилось. Он вдруг почувствовал, что для счастья уже чего-то не хватает. А именно, не хватает стука колес и раскачивания вагона на ходу. Самое главное – ощущение движения отсутствовало, и, похоже, давно. А это непорядок. Если ты в поезде, он должен ехать, если он не едет, значит... Значит, придется встать и посмотреть, в чем дело.

Он еще полежал какое-то время, на спине, закинув руки за голову, пытаясь удержать за газовый шлейф ускользающий сон, прислушиваясь попутно к проявляющейся реальности, но внешнее пространство окутывала совершенное безмолвие. Тишина породила тревогу, тревога подарила беспокойство, и тогда он окончательно проснулся. Еще бы, с такой подружкой не поспишь. Тем более, с двумя. Восстав на ноги, он потянулся до хруста в позвоночнике, потом раздвинул занавески на окне и выглянул наружу. Там он увидел не много, лишь несколько станционных путей, из-за которых картинка была похожа на тетрадный лист в линейку. И, чуть поодаль, венчающим лист рисунком – ясно видимый в утренних сумерках штакетник какого-то бесконечного забора на выбеленных известью кирпичных столбах, купы деревьев за ним и, еще дальше, темную громаду большого, должно быть, трехэтажного, похожего на школу дома. Весь пейзаж, смазывая контуры, покрывала легкая дымка тумана. Ага, утро, светает, подумал Феликс. И похвалил себя за наблюдательность.

С нарастающим грохотом по одному из путей пронесся поезд. Взломал пространство, вломился в него и пропал в проломе, преследуемый оторвавшимся от него, сбоящим в погоне стуком колес: тук-тук, тук-тук, тук-тук-тук-тук.

«Пропускаем, что ли, кого-то?» – подумал Феликс хмуро. Подобное предположение вызывало у него неудовольствие и отторжение, поскольку пропускать вперед себя кого-бы то ни было, он не любил. С какой стати? Натянув пайту, он вышел из купе.

Коридор был пуст и сумрачен, свет в нем не горел, и вообще, вагон казался бы покинутым, если бы из дальнего купе не доносился чей-то храп. Нетрой поежился от внезапной забористой прохлады, а, может, больше от этого, пробравшегося вместе с холодком в теплые пределы чувства покинутости. Он застегнул молнию под подбородок и, передернув плечами, прильнул к окну.

По эту сторону от вагона пейзаж был такой же скудный и невразумительный. Какой-то склад прямо напротив, пакгауз чуть в стороне, железнодорожная рампа. Серые, выгоревшие на солнце деревянные сараи. Глубоко внизу поросшая жестким бурьяном земля, значит, стояли они не у перрона, а на каком-то запасном пути. Хорошо, если не в тупике, подумалось почему-то.

Он, прижимаясь виском к стеклу, чтобы видеть дальше, посмотрел в одну сторону, в другую. Далеко позади, виднелся пешеходный мост над путями, а за ним станционные строения. Что за станция такая? Конечно, ни разглядеть отсюда названия, ни, тем более, угадать не было никакой возможности.

Позади, со стороны купе, обгоняя, пронесся очередной поезд. Нетрой подумал, что если кто и может объяснить, что происходит, почему они пропускают вперед себя всех подряд, так это проводница. А заодно неплохо было бы и чаю испить. Или кофе. Да, пожалуй, лучше все-таки кофе.

Он вернулся в купе, взял со стола вчерашний стакан в подстаканнике и, позвякивая ложечкой, прошел в купе проводников. Коридор был узковат для его широких плеч, зато давал возможность ощутить свою если не огромность, то значительность, и в этом он усматривал несомненный плюс. Если ты такой большой, этим следует гордиться, а не стыдиться, пытаясь сжаться и сузить плечи. Нет, любое пространство можно раздвинуть, а стену поколебать плечом. Чаще фигурально, а иногда и реально. Он гордился и при случае любовался своим размером. Жаль, в пустом коридоре никто не мог этого оценить.

Служебное купе, как и накануне вечером, стояло нараспашку. И, точно так же безлюдно, а теперь еще и темно. Все потому, что свет не горел, а плотная штора на окне по-прежнему была опущена. Интересно, а вчера кто ее опустил? Феликс сунул принесенный стакан в мойку, которую определил по памяти и слабо мерцавшему абрису, и, сжав сильными пальцами пружину, поднял штору. Белесый свет пролился в небольшое помещение, как вода в аквариум, моментально наполнил его до краев – и тогда Нетрой осмотрелся. Собственно, все оставалось в том же положении, что и вчера, включая горстку монет на столе. То есть, никаких свежих следов проводницы. Или проводников, ведь их должно быть двое.

Он вышел в коридор и осторожно постучался в соседнее, спальное купе проводников. Прислушался. Никакого отклика, никакого результата. Что за черт? – подумал он. Ведь этого не может, не должно быть! Он подергал за ручку, несколько раз и довольно сильно, дверь загрохотала, но не поддалась – оказалась заперта. Так. Час от часу не легче.

Он вернулся в служебное купе и попытался знакомым уже способом соорудить себе чай, но из этого ничего не вышло. Оказалось, что электричество отсутствует во всем вагоне и, похоже, давно, без него, без регулярного подогрева вода в бойлере успела остыть. Н-да, незадача. И что теперь делать? Даже чаю не попить. Ни чаю, ни кофе.

Он вышел в тамбур вагона и, прижавшись руками к стеклу, сквозь окно переходной двери посмотрел назад. Ну, понятно, ведь вагон в составе располагался последним. Довольно далеко увидел нависший над путями тот самый переходной мостик, и, еще дальше, за ним, станционные строения. Название станции так же нельзя было прочесть, хотя большие синие буквы на карнизе различались. Но – не под таким углом.

Вырвавшись из-под пешеходного моста, налетел сумасшедшей торпедой очередной скорый поезд. Торпеда прошла мимо, прогрохотала, и Нетрой подумал, что теперь даже не знает, благо ли это? А, может, было бы лучше, чтобы она попала? В цель? Чтобы все сдвинулось с мертвой точки и уже пошло своим чередом хоть куда-то? Господи, что за ерунду он думает? Как только такое может в голову прийти? Главное, откуда?

Феликс вернулся в вагон, но, остановившись на пороге своего купе, решил проверить еще кое-что. Он прошел дальше, в противоположный конец, на ходу отметив, что храп, слышанный им ранее, прекратился. Во всем вагоне воцарился покой – только он один бродил вдоль него, не зная, за каким чертом.

Едва открыв дверь в передний тамбур, он замер на месте, пораженный увиденным. Их вагон-люкс был не только крайним вагоном в составе, но и единственным. И, да, он стоял в тупике. Причем тупик виделся впереди классический, с горкой земли, загнутыми рельсами и приваренными к ним вагонными буферами. Тарели матово поблескивали, предупреждая о неминуемой и жесткой, в случае наезда, амортизации. Преодолев момент оцепенения, он шагнул вперед и, как в противоположном конце вагона, ощупал стекло ладонями. Тактильные ощущения подтверждали, что глаза его, скорей всего, не обманывают. По инерции еще он подергал дверь за ручку, но она не поддалась. Заперта.

– Та-ак, – только и смог выдавить из себя Нетрой. Верней, само выдавилось, – как и неприятный пот, брызнувший сразу из всей поверхности его большого тела, особенно обильно на плечах и икрах, под коленками. Верный признак и показатель того, в каком затруднении оказался наш сетератор.

Феликс вернулся в купе. Сев к окну, он несколько раз хлопнул себя по ляжкам, пощупал их сильными пальцами, потер, потом сложил руки перед собой в замок, и, постукивая периодически тем замком по столу, стал думать. О чем следовало думать, имелось в избытке.

Вот не нравилась ему эта история. Как хотите, а не нравилась. И не то, чтобы происшедшее пугало, – нет, не пугало. Но, конечно, вызывало тревогу. И уж точно, раздражало. Чего греха таить, не любил он, когда что-то шло не так, как планировалось изначально. Да, понятно, что жизнь иногда подбрасывает ситуации, какие, как говорится, нарочно не придумаешь. Понятно, что писатель должен благодарить судьбу за такие подарки, но... Ну его куда подальше! Не любитель он таких внезапностей. А любитель, как раз наоборот, чтобы все шло по плану, пунктик за пунктиком. Вот должен он сейчас ехать на турнир по покеру, так и должен ехать, а не торчать в неизвестной точке на карте и гадать, что произошло и когда это кончится. А он теперь сидит и именно гадает. Без чаю, между прочим, и без кофе. Кстати! Он протянул руку и пощелкал выключателем светильника в изголовье дивана – безрезультатно. Что и требовалось доказать, констатировал он с горечью. Что оставалось в такой ситуации делать? Оставалось ждать, когда она сама каким-то образом разрешится. Да вот хотя бы когда господин Клер проснется. Уж он-то должен что-то знать! Или, по крайней мере, знает, у кого узнать можно.

Нетрой откинулся на спинку дивана и, сложив руки на груди да прижав к ней бороду, стал ждать пробуждения Борисфена Нифонтовича. Мимо с завидной регулярностью проносились поезда, как встречные, так и попутные, свидетельствуя о том, что Магистраль жила обычной напряженной жизнью. Из которой их вышвырнуло неизвестной силой и неизвестными обстоятельствами, превратив в своеобразный камень на берегу реки, мимо которого протекают и время, и жизнь, и все-все-все. Не хотелось бы, чтобы их окончательно занесло здесь песком. В общем, мысли в голове роились мрачные, и больших усилий стоило ему удержать себя в руках, на краю разумности, не позволить сорваться в пучину черной мизантропии. Что было возможно – он знал свой норов. Если это случится, мало никому не покажется. Что, честно, не хотелось. Тем более, в присутствии прессы. Потому и старался не давать характеру воли.

Прошло не меньше часа, а то и больше, когда, наконец, сдержанно прогрохотала дверь соседнего купе, и из него кто-то вышел. Так же сдержанно и глухо дверь закрылась. Следом послышался звук открываемого в коридоре окна, тоже приглушенно-растянутый, благодаря чему Феликс уверился, что вышедший – сам Борисфен Нифонтович. Осторожничает, дабы не потревожить утренний сон своей Клеропатры.

Феликс прогнал оцепенение, в которое медленно, но уверенно и давно погрузился, рывком поднялся и вышел из купе. И действительно, встретил в коридоре у окна господина Клера. Тот с выражением недоумения на лице вытирал руки большим белоснежным платком. Услышав какое-то движение рядом, он оглянулся навстречу писателю, и, судя по всему, не удивился, увидев.

– Тоже не спится? – спросил, протягивая теплую сухую ладонь для рукопожатия.

– Давно не сплю, – зафиксировал свое утреннее первенство Феликс. – Что такое? – поинтересовался он в свою очередь, кивнув на платок в руках Борисфена.

– Ерунда какая-то. Показалось, будто, этсамое, во что-то вляпался. Я в поездах всегда осторожничаю в плане чистоты.

– Брезгливый?

– Да нет, просто... Просто люблю чистоту. Но тут все нормально, показалось, – он продемонстрировал Нетрою ладони, после чего сунул платок в карман и продолжил расспросы: – А сам чего не спишь? Что-то беспокоит? Голова не болит?

– Да, так...

Феликс не успел описать свое состояние. Пророкотала, откатываясь, еще одна дверь, и в коридор вышла Лимбо-Лаура. Хмуро глянув на стоявших у окна мужчин, она направилась в их сторону.

– Доброе утро, госпожа Лаура! – радушно приветствовал ее Борисфен Нифонтович, Феликс при этом учтиво поклонился. Они оба распластались у окна, чтобы девушка могла пройти.

– Ненавижу это имя! – возвестила им, протискиваясь мимо, Лимбо.

– В смысле? – Клер удивленно поднял брови. – Какое имя?

– Лаура!

– А как же тогда?

– Сменили бы на другое. Это возможно, – поддержал его Нетрой.

– Я и сменила. Зовите меня Лимбо.

Независимо тряхнув кудрями, девица проследовала дальше.

– Там никого нет! – громко сказал ей вслед Нетрой, но она не оглянулась и вообще никак на его слова не отреагировала. – Какая странная, имя, вишь ты, ей свое не нравится, – произнес он раздумчиво. – Но красивая, не отнимешь. – Это уже Клеру.

– Да-а, – ответил Клер довольно неопределенно. Потом мотнул головой куда-то за окно, в сторону станции. – Что за город? Где стоим?

– Понятия не имею, – пожал плечами Феликс. – Сам хотел бы узнать. Ему вдруг представилась вся странность ситуации, в которую они попали, кроме того, он почувствовал, что не так просто ее описать – чтобы не выглядеть смешно или глупо. – Нас отцепили, – тем не менее, сообщил он организатору мероприятия.

– В смысле? – вскинул свои ясные светлые глаза, в которых сквозило тотальное непонимание, господин Клер.

– Совсем.

– Да ладно!

– Я тебе говорю! В тупике стоим!

По губам Борисфена промелькнула бабочкой неуверенная, глуповатая улыбка, присела на миг и улетела. Губы искривились образом удивления. Он перекатил во рту языком неизменный леденец и причмокнул.

– Этсамое... Ничего не знаю. А в чем дело?

– Понятия не имею!

– А проводница что говорит? Проводники-то где?

– Нет никого!

– Та-ак... – Борисфен Нифонтович нервно сглотнул и облизал губы. Глаза его расширились больше обычного и перестали мигать. Обескураженность и изумление светились в них. – Та-ак, – повторил ничего не значащее. Он, несмотря на раннее утро, уже был в обычной для него белой рубашке, только ворот глубоко расстегнут и манжеты, без запонок, завернуты. Забранная в брюки под тонким ремнем сорочка казалась несколько мешковатой на его поджаром теле, но, что удивительно, выглядела абсолютно свежей.

– Честно говоря, не знаю, что и сказать, – определился он, наконец, с позицией. – Думаю, надо подождать, а там, глядишь, все само разъяснится. Кто-нибудь обязательно придет и все расскажет.

– А если нет? Что если никто не придет?

– А если не придет никто, в чем лично я сомневаюсь, тогда мы пойдем выяснять сами. К начальнику вокзала пойдем, вон он, там должен быть, недалеко. А пока, этсамое, предлагаю выпить кофею и перекусить.

– Хорошо было бы. Только нас от света отключили, поэтому воду не вскипятить.

– А у меня термос имеется, да, – улыбнулся господин Клер. – Только, если ты не против, давай у тебя, а то там Агаша еще спит, беспокоить не хочется.

– Конечно, конечно!

Борисфен Нифонтович бесшумно, как язык в рот, втянулся в свое купе и вскоре вернулся, нагруженный тарелками и свертками, держа подмышкой большой металлический термос, а между пальцами обеих рук бутылку и пару рюмок. Всем принесенным быстро накрыл стол во владениях Нетроя. Тот тем временем сходил в служебное купе за чистыми стаканами.

– Ну! – задавая тон застолью, господин Клер поднял бутылку виски, едва початую ими вчера. – Может, этсамое... Воспользуемся ситуацией временной изоляции? Поправимся? А заодно, подзарядимся! Для общения с железнодорожниками, по опыту знаю, нужны терпение и запас энергии.

Феликс с сомнением, весьма скептически посмотрел на предложение Бориса Нифонтовича.

– Да я как-то по утрам не очень... Не употребляю…

Налетевший с неизменным грохотом состав прервал его на полуслове. Феликсу показалось, что его просто бьют по затылку этим тум-дум, тум-дум, тум-дум. Это было неприятно и, в общем, обидно. Будто насмешка над их униженным положением. Поэтому, когда поезд отшумел, он махнул рукой:

– А, давай!

– Правильное решение! – оценил поступок сотрапезника господин Клер. – Тем более что вискарь качественный весьма и весьма. Ведь хороший вискарь, что скажешь?

– Вчера был неплох.

– А что за ночь изменилось? Ничего не изменилось.

– Нас отцепили, вот что изменилось!

– Это другое! С виски ведь все в порядке! Ну, давай! И, этсамое, пусть все быстро наладится!

Они коротко, но звонко чокнулись пузатыми рюмками и выпили. Довольно странное ощущение – виски натощак с утра. Не только виски, надо думать, любой алкоголь. Для Нетроя опыт был новым, прислушиваясь к шипению в голове и к тепловому вихрю в желудке, думая: «Господи, что я делаю!» – он налег на закуску. То же мясо, те же пирожки, вчерашние, но и вкусные, как вчера. И, конечно, кофе, разлитый из термоса по стаканам, сверху. В принципе, ничего сверхъестественного, только вот почему-то вместо прилива энергии потянуло в сон. Наверное, от алкоголя.

Разговор не вязался. Борисфен постоянно уходил в себя, о чем-то надолго задумывался. Нетрой его вполне понимал – было о чем призадуматься. Еще бы! Такой удар по репутации. Когда прознают, как их отцепили от поезда, вряд ли кто-то еще захочет с ними связываться. Сет 777, ага. Покерный клуб. Хотя, с другой стороны: а они-то, Клер с сыновьями, в чем виноваты? Да ни в чем! Как сложилось, так сложилось. Слепые метания глупого рока. Не злого, но бездумного. И бездушного. Вот что ему наши страдания, наши затруднения? Ничего. Одно слово – рок. Теперь важно, как выходить из ситуации будут. Если разобраться, ему лично, в принципе, все равно. Ну, не попадет он на турнир, и что? Не очень-то и хотелось. Не за деньгами же едет, за впечатлениями. Так тут как раз приключение вырисовывается преотличнейшее. Кому рассказать – не поверит. Потому что не бывает такого, чтобы вагон вместе с пассажирами во время рейса, прямо на маршруте, отцепили и в тупик загнали, не бывает! А тут, смотри-ка, случилось! Надо не истерить понапрасну, а смотреть внимательно, что из всего получится. Боюсь, интересно будет.

И вдруг у него перехватило дыхание.

– А!..

Борисфен Нифонтович замер с куском корейки в руке, остановившейся на полпути ко рту.

– Ты что? – спросил он встревоженно.

– А вдруг это проделки этого... Как его? Папы Кью?

Господин Клер несколько минут молчал, переваривая новую мысль. Потом ответил:

– Черт его знает! Может быть! Но мы-то настороже! – и, дослав корейку в рот, спокойно принялся ее пережевывать.

Когда в коридоре зашумели голоса встревоженных пассажиров, господин Клер вытер губы салфеткой и оттолкнулся от стола. Он причмокнул неизменной конфеткой и покатал ее языком за щекой, чем ввел Феликса в недоумение. Этот леденец, похоже, постоянно находился у Борисфена Нифонтовича во рту, даже когда тот пил виски и ел мясо. В том писатель мог поклясться: несмотря на свой зоркий, все подмечающий глаз, он не видел ни разу, чтобы банкир доставал откуда-то конфетку и клал ее в рот. А она, между тем, всегда там находилась. По запаху Нетрой даже определил барбарис. Чудеса, да и только!

– Пойду я, этсамое, введу публику в курс дела, – сообщил учредитель покерного клуба Сет 777 свое весьма здравое решение. – Пока они волноваться и митинговать не начали. С этими словами он поднялся и вышел из купе.

– Похоже, они уже волнуются, – предположил Нетрой.

– О том и речь. Я имею в виду, пока сильно не заволновались.

Оставшись в одиночестве, Нетрой с полминуты отрешенно, однако испытывая остаточную нежность к съеденному, смотрел на стол. Есть больше не хотелось. И, в то же время, он с удовольствием бы продолжил. Просто потому, что все есть, доступно, и время девать некуда. Такая вот двойственность. Дуализм. Ему нравилось ощущать в себе разные, зачастую противоположные силы, чувства и мысли. Ему нравилось это слово – дуализм, нравилось примерять его на себя. Наверное, потому, что на самом деле никакой двойственности у него не было. Он всегда был натурой цельной, определенной в своих словах, суждениях и поступках. Но душа жаждала испытаний неведомых, постоянно изыскивала возможность поколебать границы привычного и дозволенного. Такие внутренние парадоксы. Взгляд его, переместившись, зацепился за доминирующую над плоскостью стола вертикаль – бутылку виски, спустился на этикетку. Подумалось, что из всех напитков, виски подходит ему идеально. Никогда голова после него не болит. Никогда. Главное, знать меру. А вот меру он знает всегда. Кстати, о мере. Та рюмочка, которую он накатил, ему все равно, что слону дробина. В глаз. Ни то, ни се. Перекос зрения и сознания. Значит, что? Надо добавить. Пусть в каждом глазу будет по дробине. Вот, правильно.

Он налил себе еще рюмку. Без сопутствующих мыслей или какого иного тостового оформления, опрокинул, потом собрал с тарелки остатки мясной нарезки, все сразу, что было, одной кипой, сунул в рот и, жуя на ходу вкусное, вышел из купе.

Пассажиры, и верно, все высыпали в коридор и толпились в его глубине, ближе к нерабочему тамбуру. Нетрой отметил там всех четверых покеристов, в полном составе. Перед ними находился, выделяясь на фоне всех белым одеянием, господин Клер. Рядом с ним, почти вплотную, стояла молодая женщина азиатской внешности, плотная, в джинсовой обтягивающей двойке, очевидно, та самая журналистка Мария Хо. Ничего себе азиаточка, мимолетно оценил ее достоинства, в особенности плотные накаченные бедра, Феликс. Госпожа Хо явно увлекалась восточными единоборствами. Вполне возможно, не только ими. Ближе всех к нему, прислонившись плечом к открытой двери купе, находилась другая девица, та, которую он встречал накануне вечером. Лаура ака Лимбо. Девица быстро глянула на присоединившегося к обществу Нетроя, и, не выказав по этому поводу никаких эмоций, тут же отвернулась.

Присутствующие высказывались достаточно громко и возмущенно, то все сразу, то по отдельности. Впрочем, уровень громкости, как и градус возмущения, пока пребывали на вполне приемлемом для организаторов тура уровне. Господин Клер стоял к остальным вполоборота, правым плечом вперед, сунув руки в карманы, он улыбался. Не смущенно, отнюдь, но с таким видом, что, де, вполне понимает общее негодование и тоже негодует со всеми. В подтверждение своей солидарности с настроением общества, он раз за разом, отмечая чью-то реплику, кивал. Пол вагона под ногами не раскачивался, пассажиры чувствовали себя вполне устойчиво, но это был, по общей оценке, единственный положительный момент в создавшейся ситуации.

– Ну, вы, этсамое, не сгущайте, – увещевал возбужденную общественность вагона Борисфен Нифонтович. – Уверен, скоро все разрешится.

– А никто не сгущает! – выкрикнул Загул. Белобрысая челка лезла ему на глаза, и он, глядя исподлобья, нахально их таращил. Сразу было заметно, что он из всех самый младший и заводной. А Феликс, зная таких людей, еще подумал: провокатор. Любитель блефовать на кураже.

– И с чего вы, уважаемый Борисфен Нифонтович, так уверены, что все разрешится, тем более, скоро? – поинтересовался низким хриплым голосом старейший из присутствующих игроков в покер, Фрол Касепа. Несколько отросшие, густые, жесткие и абсолютно седые волосы его сидели на голове как оловянная каска, образ довершали такого же цвета и качества густые вислые усы. Касепа по традиции был в клетчатой рубахе и в жилетке, и все время совал пальцы то в ее кармашки на животе, то в вырезы для рук. – Какие у вас для этого основания?

Господин Клер вздохнул и, отдуваясь, продолжил разъяснять свою позицию:

– Ну, этсамое, это же очевидно... Иначе просто быть не может!

– Да что же тут очевидного, помилуйте! – перебив его на полуслове, вскричал Кристиан Клодница, персонаж явно из поляков. Его острые глаза возбужденно блестели из-за очков в тонкой золотой оправе, он подпрыгивал на месте и потной ладонью поминутно заглаживал челку на левую сторону. – Ничего ведь очевидного нет! Кроме того, что на турнир мы уже не попадаем. А быть, как раз, может еще что угодно!

– Да не нервничайте вы так, ради Бога! И турнир у нас с вами пока остается в плане.

– Пока!

– А если нет – все равно не волнуйтесь. В накладе, уверяю вас, не останетесь. Вы уже не в накладе, если на то пошло.

– Что же все-таки случилось? – полюбопытствовал самый сдержанный сегодня из всех, невозмутимый обладатель настоящего покер фейса Геннадий Данцер. Был он рыжий, как истинный ариец, и прозвище среди покеристов имел соответствующее – Ганс. – Есть какие-нибудь предположения, почему нас в тупик загнали?

– Так, если б я знал! Уже все бы вам доложил.

– Персонал! Даже персонал разбежался! Ни проводницы, никого!

– А кто вам, этсамое, нужен? Кроме проводницы?

– Да хоть кто-то!

– Электричества нет!

– Электричества нет, с этим, как говорится, не поспоришь. Зато из вагона вас никто не гонит. Можно спокойно подождать, пока все выяснится.

– Я, простите, привык по утрам пить кофе, – высказался Фрол Касепа. – Пятьдесят последних лет, изо дня в день, ритуал. Я без кофе не могу.

– И поесть бы не мешало! – поднял планку Леха Загул. – Тоже, ритуал. Последние тридцать лет. Я без завтрака не могу!

Тут он, положим, приврал. Тридцати ему еще не было. И, как говорится, даже не намечалось. Было ему двадцать три, и был он из очень ранних.

– Понимаю, понимаю... Администрация приносит свои извинения. Но и вы должны принять во внимание экстраординарность произошедшего. Кто мог предположить, что, этсамое, отцепят? Никто. Я, как и вы все, лег вчера спать в уверенности, что и дальше будем ехать, пока рельсы не закончатся.

– Они и закончились. Тупик же.

– Однако имеем, что имеем. Кстати, мы могли бы пройти на вокзал, и там напиться кофе, и съесть, кто желает, завтрак. За счет, разумеется, устроителей. Нам ведь все равно туда идти придется.

– Вокзальный буфет! Фи!

Это кто там фикует, озадачился определением смутьяна Феликс – ни зачем, так, чисто для протокола. Но выявить персонаж не успел.

– Не нужно идти на вокзал! – раздался голос у него за спиной и, оглянувшись, он увидел Агафью Борисовну, собственной персоной. Никто и не услышал, и не заметил, как она выпорхнула из своего купе и присоединилась к остальным. Плечи ее поверх легкого ситцевого халатика укрывал красивый платок, сообщая ей вид достойный и праздничный. Подмышкой она держала плоский металлический кейс, тот самый, при этом сдержанно улыбалась. – Не нужно на вокзал, я и здесь всех накормлю завтраком.

– А ты сможешь? В смысле, этсамое, у тебя есть? Столько?

– Обижаешь, слушай! Уж, казалось бы, ты-то должен знать!

– Я просто спросил! Этсамое, уточняю для всех.

– Можете не сомневаться! При необходимости, смогу еще и обедом накормить.

– Вот как! Ну, что скажете, господа?

– Прелестно!

– Вот и замечательно! Тогда, господа, прошу вас, соберитесь, скажем... Да вот, купе номер четыре вполне подойдет.

– Мы с господином Нетроем уже перекусили.

– Всегда отдельно!

– Очень хорошо! Значит, в одном купе смогут уместиться все остальные.

– Я не буду, – неожиданно подала голос Лаура, и это были едва не первые слова, услышанные от нее Нетроем. Голос, кстати, ему понравился: неожиданно низкий, бархатный и с хрипотцой, как надтреснутый бубенец. Короче, цеплял. – Я никогда не завтракаю, – пояснила она в ответ на устремленные на нее вопросительные взгляды. – Только кофе.

– Кофе! – подтвердил, со значением сверкая глазами, Фрол Касепа.

– Тем более! – подвела черту под прениями сторон Агафья Борисовна. – Занимайте ваши места, господа, я сейчас. И, повернувшись с достоинством, она с неожиданной легкостью устремилась за обещанными харчами.

– Предлагаю после завтрака организовать свой турнир. Здесь, в вагоне! – провозгласил цель Загул.

Присутствующие покеристы переглянулись и согласно закивали. Судя по всему, идея всем пришлась по душе.

– Почему бы нет? – выразил общее мнение Ганс Данцер.

– Тем более, все равно никуда не спешим, – поддержал его Клодница.

– Играем в покер, все нам похер! – прогудел из-под усов Фрол.

– Играем на свои! – снова выкрикнул Алексей. И, глядя в упор на Нетроя: – Вот и посмотрим, кто на что действительно способен!

Он явно нарывался. Он все время нарывался. Но не с тем связался, вывести Феликса из себя было делом не из легких.

– Посмотрим, почему не посмотреть? Только у тебя денег хватит ли, лупоглазый? –Нетрой смотрел на Загула, как Джокер на бубновую шестерку. – Или ты надеешься по обыкновению на шару проскользнуть?

– Хватит! – трепеща, с вызовом вскинулся Леха.

– А ты часом не забыл, на каких я ставках играю? Так что, уймись, сынок. И утрись. Я мог бы сыграть, из чистой любезности, но при таком непочтительном отношении, отказываюсь.

– Струсил! Уже струсил! – не унимался Загул.

– Я себе цену знаю. Да что с вами, рыбами, играть? Себя не уважать!

– Ой, ой, ой!

Нетрой тяжело взглянул на него и нехорошо так, плотоядно, пожевал бороду. Сжав руку в кулак, подергал золотым браслетом WSOP на запястье. Тяжесть кулака ощущалась на расстоянии, вагонный бретер сразу стушевался.

– А мы пойдем тогда на вокзал! – вмешался, несколько поздновато, господин Клер. – Вот прямо теперь и пойдем. Пока господа будут завтракать. А? Как?

– Не возражаю, – кивнул Феликс угрюмо. Он был зол, черт раздери. Вечно какие-то шавки, моськи, дамские собачки норовят за пятку укусить! Как уже надоело!

– Отлично! Никто больше не желает с нами пройтись? – полюбопытствовал Борисфен Нифонтович на всякий случай.

– Я пойду, – неожиданно согласилась на прогулку Лаура. – Я же сказала, что не завтракаю, так что...

– А вы, Мария?

– О нет, я остаюсь! – с легким, вызывающим интерес акцентом открестилась журналистка. И сделала неуловимое движение ногами, переступая на месте, бедра ее сдвинулись, мелькнули, перетекли – будто шарик ртути поиграл поверхностью. О-о, все подмечал и реагировал соответственно Нетрой. – Я, как раз, завтракаю, – объявила Хо независимо. – Кроме того, хочу понаблюдать за вагонным турниром с самого начала. Если уж не судьба на основной ивент попасть, напишу про походный. Вагонный, так сказать. Статью все равно сдавать придется, от меня потребуют.

– Очень хорошо, – легко согласился господин Клер. – Делайте, как вам удобно. А мы пойдем на вокзал. Нам тоже все равно идти надо.

Когда Феликс отошел на пару шагов, за его спиной раздался взрыв хохота. Он не оглянулся. Плевать. Пропасть росла. Он поднял выше голову. Трижды плевать.

Выходная дверь из вагона оказалась не заперта. Скорей всего ее никто и не запирал. Что странно. А что вообще не странно в этой поездке? Да, а ведь так все пафосно начиналось...

Вагон, как и предполагалось, стоял не у перрона, а гораздо дальше, да еще и насыпь в месте стоянки оказалась довольно высокой, поэтому подножка парила над землей высоко, что то облако, еще и отбрасывала ажурную тень. Может, и не как облако, тем не менее, спускаться было неудобно. Первым, прижимая к животу переброшенный через руку пиджак и держась за поручень другой рукой, кряхтя, спрыгнул господин Клер. Он сразу сбежал по щебенке вниз, где посреди бурьяна пролегала тропинка. Следом спустился Нетрой. Он остался у вагона, и когда на ступеньку встала Лаура, просто подхватил ее, обняв за ноги, и осторожно перенес на землю.

Тут случилась некоторая заминка. Он почему-то не сразу отпустил ее, так и стоял еще секунды три, обнимая. Он и сам не понял, почему так случилось. Лимбо молча смотрела на него большими зелеными глазами, упираясь ему в плечи руками и соображая, что это господин Нетрой придумал.

– Прости, – очнувшись, заторопился тот, опуская ее на землю и, так же придерживая за руку, помог спуститься с насыпи.

После, на тропинке, он все разглядывал идущую впереди девушку, ее ладную фигурку в оливкового цвета комбинезоне, точно выставлявшем напоказ пухлую попку, и этот ее дурацкий плюшевый рюкзачок на тонких лямках за плечами, и испытывал странное, необъяснимое смущение. Что-то происходило. И ничего особого не происходило. Короче, он ничего не понимал. Да и к черту! К черту! Тут и понимать нечего! Он с усилием переключился на продолжавший звенеть в ушах смех покеристов, уж больно тот задел его, и всю дорогу до вокзала думал уже только об обидном.

Глава 6. Продолжение на моем Бусти

К сожалению, администрация вычищает любые ссылки на сторонние сайты, единственный способ перейти в

Профиль, там прямо под фотографией ссылка на Бусти, где свежий пост сразу сверху. Не поленитесь, сходите.