Крысолов идёт меня искать

Кость 1. Смерть крысам

Я резко сел в постели, захлебываясь собственным дыханием. В комнате было чуть светло от лунного света, сквозняк тревожил призрачную ткань, за которой дышала холодом ночь. Легкий поворот головы вызвал приступ дикой боли — кажется, я закричал, схватившись за расколотый череп.

Дверь в комнату с грохотом распахнулась, кто-то вошел. Меня схватили за руки, оторвали их от головы, силой уложили в постель. Я взбрыкнулся, вырываясь — мне померещился Крысолов, топящий меня в канализационной воде. Тело разбили судороги, и все существование сжалось в одну точку острой, непереносимой боли.

— ...успокоительное! Несите чертовы ремни! — орал кто-то над кроватью.

Я сморгнул, коротко и часто дыша. Боль быстро отступала, как океанский отлив, оставляя после себя соленый налет и мусор.

Надо мной склонились люди в белом. Они крепко держали меня за руки и ноги, не давая метаться по кровати. Один из них держал шприц с пустой капсулой. Мне что-то вкололи. Обезболивающее?

— Успокоился?

— Вроде да.

— Что это с ним? Приступ?

— Истерика. Психическая предрасположенность, — с усталой озлобленностью отозвался немолодой мужчина в тускло поблескивающих очках и белом халате. — Несите снотворное.

— Н-не надо снотворное, — губы слушались с трудом.

— Надо-надо, Алексей Андреевич, — с фальшивой лаской сообщил этот человек, все еще крепко удерживая мои руки. — Сейчас вас укусит комарик, а потом вы сладко поспите…

— Я не идиот!

— Никто и не говорит, что вы идиот. Смотрите, комарик. Кусь!

Я не ощутил укола, но сознание, как вода из сжатого кулака, ускользнуло и впиталось в душный мрак. Боль исчезла. Исчезло все. Я стал песчинкой на черном пляже, на который тяжело и угрюмо накатывала густая чернильная вода с серой пеной. Черные звезды уныло сверкали с черных небес, и в черных ракушках шевелились черные черви, пожирая трупы моллюсков. Мир умирал.

Я резко и глубоко вдохнул песка, и глаза снова распахнулись. Всю комнату заполнял свет, белый цвет обоев больно резал глаза, и я открыл их еще шире, не веря. Свет? Белые обои?

Я с трудом сел в постели — она была мягкая и податливая, как зыбучий песок. Все тело болело и плохо слушалось, словно все мышцы и жилы в нем были натянуты до предела — еще чуть-чуть, и порвутся все одновременно.

Превозмогая одеревенение, я спустил ноги на холодный паркет. Оглянулся.

Белый цвет комнаты наводил на мысли о больнице, но крыс никогда не лечили в таких роскошных палатах. Когда я попал в пограничный госпиталь, там не шло речи о кроватях и индивидуальных помещениях. Мы лежали на мокром картоне чуть ли не стопками, как трупы военных времен, питались грязью из-под ногтей и пили свою кровь, чтобы выжить. Образно, конечно.

И — солнечный свет?

Я в несколько шагов преодолел расстояние до окна, раздернул шторы, чтобы тут же отпрянуть назад, закрываясь руками от ослепительно свежей голубизны Неба.

В огромном окне открывался вид на болезненно знакомый мне Эгоцен, крупнейший из уцелевших городов-государств. Великолепные очертания центрального района дышали мощью человеческой цивилизации. Люди, жившие здесь, прекрасно осознавали свою защищенность от погибающего мира и могли позволить себе открыто насмехаться над ним. Здесь не было ни намека на грязь и беззаконие, которыми дышали трущобы. Чистые улицы; зеленые шапки парков; быстрые машины, скользящие по дорогам, как хищные насекомые; яркие билборды и магазины. И люди, открыто идущие по тротуарам, как будто их жизни ничего не угрожало. Великий город, громоздящийся на спинах крыс.

Голова снова жестоко заболела, я отступил назад, схватившись за череп. Перед глазами стремительно темнело от кровавых катышков, осыпавшихся изнутри глазных дыр. Я попятился, споткнулся и упал, ударившись головой об угол кровати.

Крик я не контролировал — хотя раньше выдерживал боль и поужаснее. Реакция была почти детская — заплакать в голос, хватаясь руками за ушибленное место и захлебываясь от крика.

Я осознавал себя немного отстраненно, как будто отделился от тела и наблюдал издалека. И чего меня так корчит?

Дверь распахнулась — звук снова больно врезался в чувствительный мозг, сознание как будто втиснули обратно в тело. Я зажмурился и сцепил зубы, пытаясь подавить истерику, которая снова стала моим делом.

— Ну и куда вы опять потащились, Алексей Андреевич?! — в сердцах рявкнул знакомый мужчина в очках и халате, подлетая ко мне. Жесткие сухие руки подхватили меня под мышки и вздернули на ноги. — Железников, где чертовы шприцы?

— Несу!

— Не надо шприцы! — Я расцепил зубы. — Я сам, сам успокоюсь!

Мужчина недоверчиво на меня уставился. В комнату влетел рыжий парень в белом халате, держа в руках коробку.

— Кузьма Михайлович, вот-

Я инстинктивно шарахнулся в сторону, но врач удержал меня под локоть, сдавив мою руку. Больно, черт!

— Неужели уколов боитесь, Алексей Андреевич?

— Не боюсь, — прохрипел я. — Просто не хочу.

На самом деле, конечно, боялся. Панически. Истерически. Сложно было не шарахаться от инъекций после почти четверти века, прожитой под знаком токсичных препаратов, наркотиков, полудобровольных эвтаназий и смертных приговоров. Иглы редко предвещали что-то хорошее.

Точнее никогда не предвещали.

— Ладно, Алексей Андреевич, присядьте. Железников, принеси воды.

— Сейчас!

Врач не выпускал мой локоть, пока я не сел. Потом внимательно рассматривал с высоты своего гигантского роста, хищно поблескивая круглыми очками.

Он весь был сухим и вытянутым, с жестким лицом мыслителя, похожий на конановского Шерлока Холмса своим ястребиным профилем и проницательными черными глазами, колюче глядящими из-под бровей.

Я несколько раз истерически захлебнулся собственными всхлипами, ударил себя по груди, проталкивая ком, и медленно выдохнул через стиснутые зубы. Глубокий вдох через нос. Выдох через зубы. Вдох.

Выдох.

— Вот и хорошо, Алексей Андреевич. Вот и славно.

Я поморщился, берясь одной за голову — и ощутил под пальцами бинты. Откуда?..

— Вода, Кузьма Михайлович, — в комнате снова появился рыжий медбрат, на этот раз с высоким стеклянным стаканом в руке.

— Давай сюда. Держите, Алексей Андреевич. Пейте.

Рука дрожала так, что я выплеснул половину воды.

— Может быть, один укольчик? Для успокоения.

— Н-нет, не надо, — я крепче стиснул пальцы на стакане, подавляя дрожь. Конвульсивно дернулась губа. Стуча стеклянными гранями о зубы, я отпил холодной чистоты, которая разошлась по телу морозом. Чистая вода. Целый стакан.

— Как вы себя чувствуете? — врач согнулся почти пополам, разглядывая меня через линзы очков.

— Лучше. Где я?

— На чердачном этаже. В вашей комнате за вами было бы неудобно присматривать, а здесь тишина, спокойствие, сами понимаете.

— Ясно.

Ни черта мне не ясно. Что за чердачный этаж? Как я очутился в центре Эгоцена? Что за Алексей Андреевич? Я всю свою жизнь был Мразовым, о моем имени даже мать забыла, а отчества у меня, безотцовщины, и не было никогда.

— Позволите осмотреть голову?

— Смотрите, — поморщился я. Может быть, скажет что-нибудь дельное, чтобы боли прекратились.

Паучьи пальцы сомкнулись вокруг верхней части головы, ощупывая черепную коробку сквозь бинты. Мерзкое ощущение осторожного давления. Этот человек мог бы расплющить мой череп голыми руками — он был достаточно силен для этого. И достаточно опытен, чтобы точно знать, как оборвать человеческую жизнь.

Вот почему я вздохнул с облегчением, когда врач выпустил мою голову и повернулся к медбрату:

— Смещения нет, но все еще требуется наблюдение и коррекция.

— Что с моей головой? — Спросил я. — Она когда-нибудь перестанет болеть?

Врач обернулся, заинтересованно впившись меня взглядом.

— Вы не помните? Что ж, неудивительно, состояние аффекта, плюс черепно-мозговая травма… — пробормотал он больше для себя, чем для меня, а потом сухо, с насмешкой, сообщил, — у вас был припадок, вы напали на Надежду Ивановну. Она, защищаясь, оттолкнула вас. Вы упали с лестницы и разбили себе голову. У вас трещина в черепе и сильное сотрясение мозга.

Я автоматически кивнул и поморщился от боли. Это я зря.

— К вам вернулось сознание. Это хорошо.

— Не сказал бы, — огрызнулся я.

— Ваша семья будет рада. И Надежда Ивановна тоже, — помолчав, заметил врач, как будто развеселившись от моей угрюмости. Он вообще относился ко мне с высокомерным презрением, как к истеричному ребенку. Мои попытки отгородиться от него выглядели, должно быть, забавно.

Вот только мне было совсем не смешно.

— Вы кто? — мрачно спросил я.

— Я ваш лечащий врач. За двадцать лет могли бы удосужиться меня запомнить, — ухмыльнулся мужчина, засовывая свои чудовищные руки в карманы. — Кузьма Михайлович Ромашкин, позвольте напомнить. А это Железников, мой помощник. Он с вами уже четыре дня дежурит, вы его тоже не помните?

Не похоже, что его удивил мой вопрос. Наверное, настоящий Алексей был той еще сволочью. Впрочем, оригинальный Мразов тоже не плюшевый кролик.

— Ромашкин? — криво улыбнулся я. Безобидная цветочная фамилия была совершенно не к лицу этому плотоядному пауку.

— Я думал, травма вправит вам мозги, но, кажется, я был слишком оптимистичен. Что ж, оставлю вас — отдыхайте, набирайтесь сил. Железников, принеси ему еще воды и скажи на кухне, чтобы приготовили бульон.

— Да, Кузьма Михайлович, — рыжий медбрат быстро ретировался. Ромашкин смерил меня последним взглядом — холодным и резким, как скальпель — хмыкнул своим мыслям и вышел следом, захлопнув дверь.

В замочной скважине щелкнул, повернувшись, ключ.

Только после этого я позволил себе выдохнуть и схватиться за…нет, за голову нельзя. Я изо всех сил провел ногтями по ладони, пытаясь порвать кожу и болью — не головной — прервать странный кошмар. Сонный паралич? Глюки? Кто я? Почему я здесь? Что происходит? Как мне вернуться…и хочу ли я вернуться?

Кость 2. Последняя Надежда

Чем больше людей в одной комнате, тем выше шанс нарваться на вооруженного психа: никогда не знаешь, кто из безликих ноунеймов прячет под одеждой что-то кроме первичных половых признаков и пары шрамов. Вот почему меня совершенно не обрадовала новость о том, что меня приглашают к ужину.

— Я не хочу идти. У меня болит голова.

— Вас очень просят спуститься гости Марии Павловны. Они переживают за вас, — сказал Железников и, заметив, что меня это не убедило, добавил уже более холодно. — Если вы не появитесь на ужине, вам же будет хуже. Люди будут думать, что вы боитесь или хотите что-то скрыть.

— Мне пох...глубоко индифферентно, что обо мне думают.

— На вашей репутации держится ваше благополучие.

— Что-то я не особо благополучествую.

— Алексей Андреевич, спуститесь к ужину, если не хотите проблем.

Я невнятно хмыкнул. В присутствии Кузьмы Михайловича этот рыжий медбрат производил впечатление послушного подлизы. Теперь, значит, заставляет меня играть по правилам элиты?

— Какое тебе дело до моей репутации? Ты мне что, нянька?

— К сожалению, я ее заменяю. Мария Павловна очень настаивала на том, чтобы я заставил вас выйти к гостям.

— Хорошо. Пошли.

Железников не изменился в лице.

Я переоделся в скрипящую от чистоты одежду - белую рубашку, белые брюки, даже туфли были белые. Двигаться в этом погребальном наряде было неудобно, сильно жало в плечах и локтях и висело на животе. Тесные брюки тоже сковывали, а в ботинки начали натирать уже на первом шагу. В таком далеко не уйдешь. И не убежишь.

Железников проводил меня до самых дверей столовой - для этого нам пришлось спуститься на два этажа и пройти по роскошно отделанному коридору. Он наверняка просто боялся, что я убегу, что в целом было справедливо, но зато теперь я знал, как попасть в столовую.

— Мария Павловна сидит во главе стола, пока ее муж отсутствует. Постарайтесь ее не злить: последнее время она на вас очень зла.

— Хоть кто-то в этом доме на меня не зол? — саркастично спросил я. От напряжения и ходьбы меня затошнило, снова закружилась голова и захотелось врезать по спокойной роже медбрата. Почему я один здесь страдаю? Почему только у меня расколот череп?

— Ну...нет, — честно ответил Железников.

— Вот именно. Обезболивающее у тебя не с собой, случайно?

— Нет. Принести?

— Не надо. Перетерплю как-нибудь. Ты ведь пойдешь со мной в столовую?

— Нет, меня не приглашали. Я буду ждать вас здесь.

— То есть человеку с трещиной в черепе не полагается иметь при себе медика?

— Такие правила. Меня не приглашали, я не могу войти. Это семейный вечер.

— Блеск.

— Ни пуха, — пожелал Железников.

— К дьяволу твой пух. Что за люди…

Толкнув дверь, я вошел в ярко освещенную столовую.

Оживленный гул мгновенно оборвался, как будто кто-то выключил звук. Десятки глаз обратились в мою сторону, жадно поблескивая при свете ламп. Меня как будто ощупывали и умозрительно разбирали на органы, оценивали мясо на костях и качество кожи для пошива мягкой обуви. Я криво улыбнулся. Такого количества ублюдков из элиты я еще ни разу в жизни не видел. Выглядели они…именно так, как я представлял.

Пытаясь сохранить внешнее равнодушие и не показать отвращения, я подошел к единственному свободному стулу. Запах приторных духов и душных одеколонов можно было резать ножом и продавать как сыр: огромными тяжеленными кусками.

— Здравствуй, Алексей. Кузьма Михайлович сказал, что тебе стало лучше. Я рада, — бархатный женский голос звучал отчетливо и мягко. По коже прошлись мурашки, но не теплой волной.

Колючей проволокой.

Прямо напротив меня сидела великолепная женщина в винно-багровом платье. Ей очевидно было за тридцать, но точнее сказать было нельзя: она явно следила за собой и знала, как выглядеть молодо и элегантно. Тяжелые каштановые волосы с проседью были низко собраны на затылке, открывая шею; я отметил сдержанный макияж, подчеркивающий глубокие темно-карие глаза и мягкие скулы; из украшений на ней были только жемчужное ожерелье и браслет на запястье. Нарочитая медлительность и плавность движений. Как львица в окружении свиты. И такая же опасная.

— Спасибо. Простите за опоздание, мне тяжело передвигаться, — я оперся рукой о спинку стула, потому что голова снова начала болеть, то ли от нервного напряжения, то ли от яркого света, то ли от запахов. Взгляды гостей поймали это движение, кто-то прикрыл рот рукой, кто-то открыто улыбнулся.

— Ничего, мы недавно сели. Тебе подать первое? — проигнорировала мою жалобу тетушка. Так и думал: ее гости захотели поглазеть на забинтованного идиота, а она была рада меня помучить. Что ж, пусть глазеют, лишь бы не лезли с разговорами.

— Нет, я не голоден.

— Григорий, принеси ему набор и подай второе, — негромко распорядилась хозяйка официанту, и повернулась к своему соседу, больше не удостаивая меня вниманием. — Так что вы говорили об опере?..

— Да, опера, Мария Павловна… — вздрогнул полный мужчина, быстро отводя от меня взгляд, и с преувеличенным воодушевлением возобновил монолог.

Звенящее напряжение раскололось и плавно сменилось оживленной застольной болтовней, звенящим женским смехом и гудящим сытым басом. Мария Павловна вывела толпу из ступора изящно и просто, как будто поправила прядку в слегка растрепавшейся прическе.

Я наконец сел и еще раз оглядел светскую публику, на этот раз всматриваясь в каждого отдельно, чтобы сразу отделить потенциально опасных боровов от молочных поросят. Все, как один, разряжены в пух и прах. Некоторые оделись с неброским изяществом и выглядели более или менее по-человечески; но все-таки больше половины здесь не знало меры ни в тряпках, ни в камнях. Даже смотреть на них было больно, так они сверкали бриллиантами и рубинами. Выхоленные до тошнотворной гладкости мужчины и женщины, несколько фатоватых парней примерно моего возраста, пара девушек, неловко улыбающихся от внимания престарелых светских львов — просто парад уродов.

Они все либо избегали смотреть на меня, либо пялились и спешно отводили взгляд, когда я их замечал. Я несколько раз отчетливо услышал “Алексей”, “упал с лестницы”, “инфантил”, но отследить источник не смог. Нестройный шепоток гулял по столу, как ветер по трубам.

В канализации было комфортнее.

Вдруг я столкнулся с пристальным взглядом, мертво прикованным ко мне. И как я не заметил сразу?

Эта брюнетка выделялась на фоне франтов из элиты, как змея на фоне червей. В черном глухом платье, скрывающем плечи и руки, почти прозрачная от бледности и с зелеными глазами хищной рептилии, она сидела неподвижно, вся сосредоточенная на своих мыслях, как будто не слышала болтовни окружающих. Заметив, что я поймал ее взгляд, она странно улыбнулась уголком губы, слегка склонив голову набок.

Я нахмурился.

Она улыбнулась шире, не разрывая зрительного контакта. Отвела черную прядь за ухо, наклоняясь вперед, как будто хотела заговорить, и вдруг, круто отвернувшись от меня, заговорила со своим соседом, который все это время тщетно пытался привлечь к себе ее внимание.

К счастью, в этот момент передо мной поставили прибор и выложили котлету с овощами. Мясо я любил, но этот блеклый кусок картона выглядел удивительно неаппетитно, как будто кто-то распечатал фотографию и приклеил на тарелку. Овощи тоже оказались водянистыми и пресными. Ни запаха, ни вкуса я не ощутил, поэтому без аппетита съел половину порции и отодвинул в сторону.

Брюнетка засмеялась над шуткой своего соседа, неестественно заломив по-паучьи тонкие руки. Ее собеседник тоже усмехался, подавшись вперед и глядя на нее, как голодный пес на кусок сырой говядины. Мне стало еще противнее, и, чтобы отвлечься, я обвел взглядом всех сидевших за столом.

Сальные рожи блестели от пота. Густо пахло сладкими цветочными духами. Голоса шумели, перемножаясь и дробясь, и звучал искусственный смех. Голодные рты жевали безвкусный картон, широко улыбались, обнажая пластик белых зубов.

Меня затошнило.

Я резко встал, грохотнув стулом.

— Алексей, уже наелся? — холодно спросила Мария Павловна, пригвоздив меня к месту взглядом. Воля этой женщины впечатляет, но я и не с такими был на ножах.

— Да, я сыт. Голова болит, я пойду.

— Спокойной ночи. - Процедила она.

— Тихой ночи, - я скомкал салфетку, которую все это время, оказывается, перебирал руками, и бросил ее на стол. Быстро вышел под тревожный шепоток толпы. Мне вслед раздался звонкий бесовской смех, от которого череп расколола боль.

Я почти бегом отошел от столовой и остановился у лестницы, схватившись за голову. Из ушей как будто капало чем-то густым и горячим, но когда я прикоснулся к ним пальцами, они остались чистыми.

Прекрасно. Глюки.

За спиной хлопнула дверь, раздался стук каблуков. Я обернулся.

— Метельский, можно тебя на пару слов? — голос брюнетки оказался удивительно мелодичным. Теперь, когда мы стояли друг напротив друга, стал заметен ее высокий рост и неестественная худоба. Впрочем, она двигалась с гибким изяществом, как египетская кошка. Или тень.

— Что надо? — процедил я.

— Ты спешишь куда-то?

— У меня болит голова.

— А, из-за трещины? — она странно рассмеялась, прищурив зеленые глаза. На секунду мне показалось, что я вижу узкий кошачий зрачок, но, наверное, просто игра света. — Прости за это. Принести тебе льда, приложить к бо-бо, или потерпишь меня пару минут?

Это, наверное, та самая “Надежда Ивановна”, столкнувшая меня с лестницы. Говорить с ней опасно, она может поднять тему ссоры и быстро поймет, что перед ней не Алексей. Да и вообще она производит...неоднозначное впечатление.

— Извинения приняты. Все?

— Боже-боже, какие мы занятые! Разве это не ты лип ко мне, как клещ? — широко улыбнулась Надежда. Подведенные темной помадой губы приоткрылись, обнажая жемчужные зубы с чуть заостренными клыками. — Успокойся, Метельский, у меня сегодня нет настроения сталкивать больных мальчиков с лестниц. Хотя, ты так удобно стоишь…сложно стерпеть.

Я машинально отступил подальше от края лестницы. Девушка снова расхохоталась. Она чрезмерно смешлива для человека в трауре.

— К делу, — процедил я.

— Мария Павловна еще с тобой не говорила?

— Еще нет. — Маленькая ложь: я понятия не имел, успела ли Мария Павловна поговорить с настоящим Алексеем.

— У тебя будут проблемы, если правда всплывет наружу. Мне, конечно, хочется попортить тебе кровь после всего, что ты навытворял, но, кажется, ты сам уже понял, в какую задницу влетел. Да и Мария Павловна была довольно убедительна. Твоей семье уже и так не повезло, что ты родился…

— К чему ты? Короче.

— Я к тому, Метельский, что нам надо придумать, что рассказывать Марии Павловне. У нее есть только запись с камеры без звука. Мы можем наврать о чем угодно.

— Есть идеи?

— Кому из нас нужно спасать свою репутацию: тебе или мне? — жестко улыбнулась Надежда, приподнимая черную бровь.

— Если нечего предложить, то отвали.

— Грубо. Я же помочь хочу.

— Не помогаешь, — рыкнул я и отвернулся к лестнице.

— Ты домогался до меня. Такое объяснение проще всего и не сильно повредит твоей репутации: ей вообще мало что может навредить.

Я остановился.

— Хотя я все еще в трауре и мне не слишком прилично получать такую огласку, но с кем не бывает? Я же такая хрупкая и уязвимая, любой мужчина захочет надругаться, - Надежда не оставляла ироничного тона ни на секунду, в каждом слове слышался подтекст, которого я понять не мог.

То есть дело было не в этом? Но тогда что такого чудовищного произошло на самом деле, если домогательство выглядит безобидно?

А впрочем, не плевать ли? Тело не мое, репутация не моя. Я уже умер однажды, так какая разница, что теперь произойдет? Мне уже ничего не страшно. Перестала бы только болеть голова.

— Договорились. Домогался. Все? — я взглянул на Надежду поверх плеча, изо всех своих духовных сил желая ей сломать каблук и свернуть шею.

— Ты меня пугаешь. С чего ты такой покорный? Неужели ты теперь всерьез меня боишься, Метельский? - усмехнулась Надежда, скрещивая руки на груди и снова наклоняя голову. Ее уязвимая белая шея примагнитила взгляд. Я мог бы просто ее придушить, как котенка.

— У меня болит голова. Если ты закончилась со своими шуточками, то я пойду прилягу, — раздраженно процедил я.

— Ладно, иди, ипохондрик, — с преувеличенной усталостью вздохнула Надежда. Я шагнул к лестнице. — Подожди! Последний вопрос.

— Что еще?

— Ты что, левша?

— Левша, —не подумав, ляпнул я. — А что?

— Да так. Спокойной ночи, Метельский, — с улыбкой пропела Надежда и неторопливо направилась обратно в столовую. Я посмотрел на свою левую руку. Ладонь как ладонь. Почему она спросила?..

Холодный пот прошиб меня с опозданием. Это я, Мразов, был левшой, а Алексей Метельский, наверное...так и есть. Мозоль на среднем пальце правой руки. Алексей был правшой, а я, идиот, по привычке использовал левую, еще и в многолюдном месте, при целой куче свидетелей.

Я слабо взвыл.

— Алексей Андреевич, у вас все хорошо? — раздался знакомый мужской голос. Я чуть не подскочил на месте от неожиданности: непонятно откуда передо мной появился Железников в белом халате. Руки он держал в карманах, лицо все такое же непроницаемо-спокойное — таким людям верить нельзя.

— А ты здесь что делаешь? То есть...где ты был? Я тебя не видел.

— Я ждал вас, но на минутку отошел в туалет и только сейчас вернулся.

— Ты что-то слышал?

Его лицо не изменилось:

— Нет, ничего. Вы с кем-то говорили?

Врет. Не может быть, чтобы он не слышал голоса Надежды — последний вопрос она задала довольно громко. И ее шаги было слышно издалека. Вопрос: насколько давно он подслушивал и какие выводы сделал? Я всмотрелся в непрозрачно-темные, почти синие глаза Железникова.

— Ни с кем я не говорил. Я устал. У меня болит голова, — буркнул я и начал медленно подниматься по лестнице. Железников покорно пошел следом, отставая на пару ступеней, чтобы подхватить меня, если я вдруг потеряю сознание.

Положение — просто блеск. С одной стороны — какая-то Мария Павловна, которая меня презирает и показывает своим гостям, как дрессированного хомячка. С другой — Надежда, которая о чем-то догадывается и единственная знает правду о произошедшем на лестнице. С третьей — Кузьма Михайлович, прожженный бес с глазами убийцы, с которым нельзя расслабляться. А теперь еще и Железников что-то понял.

Кость 3. Инфант(ил)

С допросом, как и я подозревал, тянуть не стали.

На следующий день около около полудня в комнату вошел Кузьма Михайлович. Следом за ним — Мария Павловна, на этот раз в будничном платье, но все такая же сдержанная и неприступная, со сложенными на животе руками и нечитаемым лицом. С небольшой задержкой появилась Надежда, все еще в черном, с собранными в длинную косу волосами и малахитовым медальоном на груди. Мы встретились взглядами, и она хитро улыбнулась, не разжимая губ. Последним вошел рыжий Железников: он придерживал дверь для дам и Ромашкина.

— Физкульт-привет альпинистам. В честь чего забрались на такую высоту? — спросил я, только слегка повернув голову на подушке. Роскошь валяться в постели сколько захочется была полезна не только для морального состояния, но и для восстановления организма, поэтому я вовсю пользовался положением больного.

— Не кривляйся, Алексей, — одернула меня Мария Павловна. — И имей совесть встать, когда тебя посещают.

— Я болен.

— Алексей Андреевич, сядьте. Мне нужно вас осмотреть, — чуть раздраженно приказал старый врач.

Я неохотно сел и позволил Кузьме Михайловичу ощупать голову. Быстрые движения пальцев, слабо сдавливающих темя и виски, снова вызвали желание вырваться. Чтобы не выдать своего страха перед руками Ромашкина, я сжимал и разжимал пальцы, сосредотачиваясь на ощущении напрягающихся сухожилий и мышц. Старый бес это заметил и усмехнулся под нос.

— Можете поговорить с ним, — он, наконец, отступил, складывая руки за спиной.

— Железников, выйдите, пожалуйста. Кузьма Михайлович, вы тоже, — приказала Мария Павловна. Хочет поговорить без лишних свидетелей? Мне это на руку.

Мы с Надеждой снова встретились взглядами. Она никак не выдавала своего напряжения, но обычно смеющиеся губы сложились в ровную и спокойную линию.

Врачи вышли, плотно затворив за собой дверь. Мария Павловна, негромко прошуршав тяжелой юбкой, подошла к окну и некоторое время стояла ко мне спиной. Надежда молчала, упершись взглядом в спину женщины, как кошка, готовая выпустить когти.

— Итак, Алексей. Я хочу серьезно с тобой поговорить, — заговорила, наконец, матрона, разворачиваясь. Знакомый прием — встать против света, чтобы я не мог видеть ее лица, но она хорошо видела мое.

— Говорите, — я все еще сидел в постели и планировал там и остаться. Правда дискомфорт с каждой секундой становился все ощутимее.

— Ты уже давно вредишь семье своими выходками. Пьешь. Играешь. Развлекаешься с...особами не нашего круга. Растрачиваешь бешеные суммы. Употребляешь.

— Наркотики? — уточнил я.

— Тебе лучше знать, — холодно отрезала Мария Павловна. — Мне жаль, что смерть родителей заставила тебя думать, что теперь у тебя есть полная свобода и совершенно никакой ответственности.

Родители Алексея мертвы? Тем лучше: меньше шансов облажаться.

— Ты — Метельский. Твой род древнее этого города. Ты должен понимать, что со смертью твоих родителей твои обязанности только увеличились. Ты должен следить за собой еще строже. Ты должен стать образцом для подражания, а не одним из ничтожеств, прожигающих жизнь в клубах и барах. От тебя зависят жизни и благополучие людей целой области, а ты позволяешь себе дерзить своему врачу просто потому, что у тебя плохое настроение? Каждый день я разочаровываюсь в тебе все сильнее, Алексей Андреевич.

Я не был Алексеем, я никогда не тратил денег на развлечения и всю свою жизнь боролся за жизнь. И все же мне захотелось спрятаться от взгляда Марии Павловны или хотя бы закрыть лицо. Но я не двигался. Большой вопрос, кто из нас двоих крепче держится за свое.

— Ты не эмпат, но попробуй представить, что я могла почувствовать, когда мне сообщили, что мой племянник, сын самого уважаемого мужчины Эгоцена, напал на девушку. Слава всем богам и небесам, что она смогла постоять за себя и столкнула тебя с лестницы. То, что ты выжил - чудо. Это, правда, радость вовсе не для тебя, а для Надежды - у нее были бы серьезные проблемы, если бы ты умер. Но как ты мог позволить себе такое поведение в моем доме? — в голосе Марии Павловны зазвучало ледяное железо. — Мы с твоим дядей приняли тебя из жалости, хотели помочь тебе встать на ноги после трагедии. И чем ты нам отплатил? Надежда недавно потеряла сестру, она все еще носит траур. Насколько бесстыжим надо быть, чтобы напасть на такого человека? Отвечай, Алексей.

Я промолчал, ожидая, что мои мотивы объяснят за меня. Разъяренные люди имеют склонность решать все за свою жертву.

— Молчишь? Хорошо. Надеюсь, это потому, что тебе стыдно. Но я здесь не для того, чтобы тебя воспитывать. Тебе двадцать четыре, сам должен понимать, что для тебя позорно, а что нет. Я пришла, чтобы узнать, почему ты напал на Надежду. Она мне так ничего и не рассказала, решила поберечь твою репутацию. Удивительно благородная девушка, в отличие от тебя. Итак?

И как мне сейчас сказать, что Алексей домогался до Надежды? Это только сделает хуже. Неужели нельзя было придумать что-то попроще?

— Алексей?

Я хотел посмотреть на Надежду, но не мог: это выдало бы наш сговор. Мария Павловна не сводила с меня взгляда.

— Алексей.

Я молчал.

— Я знаю, что вы с Надеждой вчера успели пошептаться в коридоре. Вы наверняка это обсудили и уже придумали, как меня обмануть. Ну?

Некоторое время в комнате было так тихо, что я слышал дыхание обеих женщин. Легкое, едва слышное — Надежды. Ровное, глубокое — Марии Павловны.

— Я хотел с ней переспать, — наконец сказал я, усмехнувшись и посмотрев в лицо Марие Павловне. Нечитаемые карие глаза.

— И я должна в это поверить?

— Надежда Ивановна — красивая молодая девушка. Я — красивый молодой мужчина. Это ведь нормально в нашем возрасте, да? Или мне надо было долго и слюняво дышать ей на ухо, как ее вчерашний сосед? Попытаться потрогать у всех на глазах? Или...

— Алексей! — рявкнула Мария Павловна.

— Что? Правда уши режет? — невинно спросил я.

— Николай — уважаемый молодой человек…

— ...который пытался облапать вашу любимую гостью прямо за столом. Я не говорю, что поступил лучше него, но я хотя бы попытался уединиться, чтобы не было громких сплетен.

Сбоку раздался короткий сардонический смешок. Похоже, Хозяйка Медной Горы сочла меня смешным. Какая честь.

— Это так, Надежда? — Мария Павловна перевела свой тяжелый взгляд, и я ощутил физическое облегчение.

— Я нравлюсь мужчинам, это правда, — со своей вечной иронией отозвалась брюнетка.

— Судя по тому, что я видела на камерах, Алексей имел другие намерения.

— Вы сами говорили, что он инфантил. Плохо контролирует себя, предпочитает решать проблемы силой, вспыльчивый и капризный, как подросток.

— Он напал на тебя, Надежда.

— Я по опыту знаю, когда мужчина смотрит на меня со страстью, а когда — с желанием убить, Мария Павловна. Алексей, конечно, не ангел, но он и не убийца.

Я снова чуть не обернулся. Что это еще значит — по опыту? Откуда этой девчонке из элиты взять себе смертных врагов?

— ...я тебе поверю, Надежда. Если дело обстоит именно так, то нужно будет побеспокоиться о том, чтобы газеты об этом молчали. С тобой, Алексей, будет отдельный разговор, но учти: еще хоть одна подобная выходка - и я вышвырну тебя отсюда.

Напугали, ага. Я родился в трущобах и умер там же, меня угроза лишения дома пугала не сильнее голой задницы. Было бы неплохо остаться на попечении богатой "родни", но, если что, я не слишком расстроюсь, когда окажусь без дома.

— Я понял, тетушка. Буду аккуратен, — я изобразил покорность и сожаление. Попытался, по крайней мере.

— Я надеюсь. Сегодня снова жду тебя к ужину, но на этот раз будь добр задержаться до конца и поговорить с гостями.

— Да, тетушка.

— Тогда я прощаюсь, — женщина, негромко ступая по ковру, прошла мимо кровати и, не оглядываясь, вышла. Надежда слегка наклонила голову и отступила к стене, пропуская ее.

Матриархат не был редкостью в трущобах, но привычные мне матроны были горланистыми и склочными бабками в пестром тряпье. Утонченная и хладнокровная Мария Павловна, будем честными, производила гораздо более внушительное впечатление. Ее так просто не обдуришь и наглость мало чем поможет: она видит тебя насквозь, а ты ее — нет.

— Ну, я тоже пойду. Поздравляю с амнистией, Метельский, — Надежда сделала издевательский реверанс и повернулась, чтобы уйти.

Я вскочил с кровати и в два шага подскочил к двери, захлопнув ее прямо перед носом брюнетки. Надежда вздрогнула и отпрянула назад — с лица мгновенно исчезла ее обычная плутовская полуулыбка. Я успел заметить, как белая рука девушки метнулась к бедру, и остановил ее на полпути — иначе, подозреваю, получил бы нож в живот или пулю в голову.

— Не спеши, подружка. Мне нужно кое-что у тебя спросить.

— Не трогай меня, Метельский, — прошипела она, сжав ладонь в кулак.

— Что произошло на самом деле? На лестнице — что там произошло?

— Что? В дурачка решил поиграть? Поздновато ты, — она находила в себе силы смеяться надо мной в такой ситуации. Поразительная выдержка. Или безумие.

— У меня амнезия. Я ни черта не помню.

— Серьезно?

— Мне не до шуток.

Надежда всмотрелась мне в лицо, как будто не поверила моим словам и хотела найти другие подтверждения услышанному. Уже знакомая бесовская улыбка расцвела на бледном лице.

— У тебя был припадок. Ты пытался меня убить. Ты псих, Метельский. Псих, — членораздельно произнесла она, как будто веселясь.

— Врешь. — Вырвалось у меня.

— Думаешь?

— Хватит смеяться! Все серьезно, ты!..

В коридоре вдруг страшно заскрежетало, затрещало, и, захлебнушись током, взвыло истерикой сирены. Надежда вздрогнула, как от пощечины. Узкие зрачки сжались в едва заметные полоски.

— Пожар? — успел услышать я прежде, чем почувствовал, что контроль над телом знакомо ускользает.

Портреты персонажей от Крединцы.

Кость 4. Инстинкты стаи

Я с самого раннего детства презирал толпу. У меня вызывал отвращение инстинкт стаи. Одному всегда тяжелее, но зато выследить и убить крысу-одиночку гораздо сложнее, чем стаю.

Половину моих одноклассников перестреляли во время похода - такое столпотворение было очень просто засечь. Когда в наш дом принесли бесплатную сладкую выпечку и все соседи обожрались халявным угощением, я один не отравился мышьяком, которого щедро подсыпали в муку. И когда в канализации пришлось выбирать между опасным, но коротким левым коридором и длинным, но чистым правым, я один добрался до Гнезда: всех остальных загнали Крысоловы.

Конечно, случалось так, что мой индивидуализм выходил мне боком, но я был не против заплатить доверием сородичей и парой лишений за возможность жить.

И все же голос Стаи всегда проникал в мой мозг с пугающей легкостью.

Я все еще сжимал руку Надежды, когда почувствовал знакомую тягу инстинкта. Где-то далеко внизу под ногами чувствовалось движение родной массы, сородичей. Они поднимались из подвала — и я должен был быть с ними.

Заскрежетав зубами, я схватился за голову свободной рукой.

— Метельский? Метельский, какого черта?! Метельский!

Голос Надежды звучал где-то далеко и глухо. Перед глазами мелькала незнакомая обстановка — трубы, темные от влаги стены, какие-то панели. Пахло мокрым бетоном и нагретой сталью. Подтянуться на краях пробитой дыры, оглянуться по сторонам — вроде бы никого нет. Протянуть руку вниз, помочь Стае подняться…

Щеку обожгло пощечиной. В черепе, кажется, наметилась новая трещина. Я с трудом проморгался.

— Да что с тобой?! Проснись! Нам надо эвакуироваться! — Надежда кричала, пытаясь дозваться до меня сквозь оглушительный рев сирены. Я молча ринулся к дверям.

В коридоре мы столкнулись с Железниковым — все так же в белом халате, но уже с чемоданчиком в руке.

— Алексей Андреевич, я за вами. Кузьма Михайлович уже спустился вниз. Крысы…

— Бежим! — Надежда потянула меня дальше, тщетно пытаясь вырвать руку из моего захвата. Чутье крысы и собственная логика подсказывали, что эта девушка знает, что делать, и что лучше с ней не расставаться — по крайней мере пока ситуация не решится. Железников быстро шел рядом. Вниз по лестнице — один пролет, второй,третий...вместе с нами спускались и другие люди, судя по одежде — прислуга дома.

Мы протолкались вниз, к главным входным дверям. Звон, крики, топот, духота - все сдавливало, душило. Перед глазами заплясали черные звезды, и я чудовищным усилием воли вдавил свое ускользающее сознание обратно в мозг.

Невыносимо сильно болела голова.

— Через главную дверь не пройти! Идем к черному ходу! — крикнула Надежда и снова потянула меня за собой. Только сейчас я понял, что все еще сжимаю ее запястье, и наконец разжал его. Надежда стряхнула затекшей рукой и схватила меня за рукав, утягивая за собой вглубь живой толпы, от которой пахло паникой.

— Железников, ты еще здесь? — я оглянулся в поисках медбрата. В этом мельтешении черт разберешься, как будто крысиный рой...

— Здесь.

— Не отставай.

Я ощутил его руку на сгибе своего локтя. Что ж, так даже лучше.

Гибкая Надежда легко прокладывала путь сквозь потные тела толпы. Я успевал проскочить следом за ней, а вот Железникову приходилось расталкивать людей плечами и локтями. Мы чуть не потеряли его, но я успел ухватить его за рукав халата и выдернуть на свободное пространство. Зачем? Черт знает. По той же причине, по которой Надежда не бросила меня: человеческо-крысиный инстинкт, который подсказывал, что в минуту опасности лучше держаться стаи.

Мы все-таки выбрались. Пустой коридор с тусклым освещением — здесь дышится легче, но без шума толпы стала слышнее истерика сирены. Меня затошнило и я споткнулся о собственную ногу.

— Вам плохо? — Железников не дал мне упасть, схватив за складку рубашки на спине.

— Нормально. Терплю. Голова только...

Стая дышала совсем близко. Я кожей чувствовал мурашки и потребность бежать навстречу сородичам.

— Нам надо быстрее наружу. Сюда, здесь две... — вопль Надежды перекрыл даже сирену. Я оттолкнул девушку назад, загородив собой.

В глубине коридора стоял, сильно ссутулившись, человек в черных лохмотьях. Он медленно повернулся на звук. Блеснуло два маленьких красных глаза, на иссушенных губах человека наметилась истерическая ухмылочка.

Крыса. Разведчик. Свой.

— Пшел прочь! — рявкнул я, замахиваясь. Инстинкты крысы могли орать, что передо мной друг, но рассудком я понимал, что в теле человека из Элиты я и трех секунд с настоящими крысами не выстою.

Человек шуганулся назад, но не ушел.

— Котятки, — мерзкий мелкий смех зазвучал, как рассыпанный бисер. Меня передернуло. — Молочные нежные котятки. Мясо…кровь...косточки...мозги…

У меня не было ничего, чем я мог бы защищаться. И зачем я выскочил вперед? Защищать свою другую "стаю", людей, которые только и ждут, как бы от меня избавиться? Надо спасаться одному, надо бежа…

Под ухом грохотнул выстрел. Человек весь вытянулся в струнку, мелко дрожа, и...резко обмяк, завалившись набок, как мешок с крупой. Я с трудом повернул одеревеневшую шею. Надежда опустила пистолет.

— Идем дальше. Где одна крыса, там стая, — не меняясь в лице, она пошла вперед, глухо стуча каблуками по ковру.

— Надежда стрелять умеет? — ошеломленно спросил я.

— Она же Последняя. Было бы странно, если бы не умела, — Железников хлопнул меня по плечу и подтолкнул вперед. — Нам надо торопиться.

— Да-да…

Надежда ногой отпихнула труп к стене, намотала край черной юбки на свободную от пистолета руку и побежала. Мы за ней. Похоже, планировку дома она знала превосходно.

Свернув еще за один угол, мы оказались перед пожарными дверями, ведущими на улицу. Сбоку была лестница на верхний этаж — я заметил ее машинально, по привычке отмечая пути для отступления.

Надежда рукоятью пистолета разбила стекло над аварийной кнопкой и вдавила ее в крышку. Отпустила. Надавила снова.

Ничего не произошло.

-— Позвольте мне.

Железников приложил куда больше сил, но это тоже не помогло: дверь оставалась неподвижна. Когда я на пробу дернул ручку, она даже не покачнулась.

— Что теперь? — я повернулся к Надежде. Она все еще держала себя в руках, хотя сильно побледнела.

— Идем к другой двери. Быстро.

— Надежда Ивановна, может быть, успокоительного? — Железников пристально смотрел на брюнетку. Она мотнула головой:

— Пока не надо. Мне нужна моя реакция на случай, если мы опять…

Нас было много. Мы уже убили дежурного и ждали у лестницы, принюхиваясь к свежему воздуху, сочащемуся из приоткрытой двери. Один из нас ушел на разведку и скоро должен был вернуться. Мы хотели идти дальше.

Новая пощечина вернула меня в тело.

— Да где ты витаешь постоянно? Пошли! — Надежда снова схватила меня за руку и потащила за собой.

— Они сейчас...выйдут…

— Кто — “они”?

Дверь прямо перед нами слетела с петель. В коридор хлынула живая масса тел. На этот раз нас спас Железников — схватив меня за воротник, а Надежду за шиворот платья, он почти волоком вернул нас к лестнице и толкнул на ступени. Подхватив Надежду за руку — она была в платье, ей было сложно быстро двигаться — я побежал вверх, прыгая через ступеньку. Железников прикрывал тыл.

Мы взлетели на второй этаж, толкнули дверь в коридор — заперто.

— Какого дьявола они не проверяли работоспособность систем безопасности?! Что это за дом такой! — выругался я, пиная дверь.

— Наверное, это протокол при крысиной атаке. Чтобы крысы не смогли проникнуть вглубь дома и наружу, — вдруг сказала Надежда. Мы с Железниковым переглянулись.

— А раньше сказать?!

— А людям как спасаться?!

— Я раньше всегда отсиживалась в тайниках, откуда мне было знать, что они блокируют двери? — огрызнулась девушка.

— Тайники? И как нам попасть в тайник?

— Я не знаю, это не мой дом. Это ты должен знать, Метельский.

— Бл*ть, — я хлопнул себя по лицу. Теперь понятно, каким образом Элита так эффективно сдерживает атаки Крыс, но жертвовать целыми домами людей как-то… впрочем, я не моралист. Если это позволяет выживать, то хорошо.

— Тут есть окно. Можем попробовать через него, — Железников указал нам за спину.

— А вот и свежее мя-а-а-асо! — громко протянул мужской голос. Я оглянулся и попятился.

На верхнюю ступень шагнул рослый мужчина с курчавыми черными волосами и свежим шрамом через глаз. Он плотоядно облизнулся, глядя мне в глаза.

Мы чуяли сладкий запах. Мы знали, что три человечка совсем близко. Наш вождь знал, где достать самое нежное мясо.

На этот раз я вырвался из сознания Стаи сам.

Надежда стояла совсем рядом со мной, но ее тонкая рука с пистолетом безвольно висела вдоль тела. Ее взгляд опустел и застекленел. Железников тоже застыл, устремив глаза на человека со шрамом. Я раньше не понимал, почему люди Элиты так странно реагируют на Стаю, но теперь всей кожей ощущал липкий ужас, тяжело сгущающийся в конечностях и суставах.

— Торопитесь куда-то, детки? — продолжал крыс, поднимаясь на последнюю ступеньку. Его черный плащ с разодранным подолом шелестел в такт с дыханием Стаи. Или это Стая дышала в такт с шелестом плаща?

— Что-то нужно, старик? — громко спросил я. Преодолевать свой ужас перед массовым сознанием было гораздо сложнее, чем раньше. Мне было тяжело даже держать глаза открытыми, и дело было даже не в оглушительном голосе Толпы, а в том, что я снова был чьей-то добычей.

— О! Разговорчивый мальчик! — гипертрофированная радость выглядела дико на лице этого зажеванного жизнью мужчины. — Хочешь поболтать?

— Всегда рад приятной компании, — усмехнулся я. Надежда слабо шевельнулась, вдохнула через рот, борясь с параличом. Надо потянуть время.

— Да что ты? Тогда чего же ты убегал? Да еще и друзей прихватил?

— У нас кардиоупражнения. Вверх и вниз по лестнице, полезно для сосудов, — не моргнул я.

— Хитрый, хитрый мальчик!

— Стой, где стоишь, старик, - к горлу подступил ком. Только не сейчас, только не сейчас, только не сейчас…

...мы хотим…

Я. Я не хочу.

Я уставился в красные глаза мужчины. Он уже подобрался к нам на расстояние пяти метров. Надежда задышала свободнее, Железников только начал возвращаться в сознание. Я заметил, с каким интересом крыс посмотрел на Надежду, и загородил ее плечом, снова неосознанно. Она все еще была нужна, чтобы выбраться отсюда.

— Зачем ты прячешь девочку, а?

— Полюбуешься в другой раз.

— А твой друг? — хрипло рассмеялся крыс, подходя еще ближе. Я уже чувствовал зверский, густой запах старого пота и гнилого тряпья. Видел грязную кожу, черные ногти с щербатыми краями.

— Ближе не подходи.

— Почему?

У самого уха снова страшно грохотнуло. Сразу за выстрелом последовал дикий вопль боли, и страшный человек в черном рухнул на пол, держась за голову.

Надежда развернулась и ударила рукоятью по стеклу. Осколки брызнули во все стороны, осыпаясь сверкающим дождем. Я подсадил Надежду, протянул было руку Железникову, но он силой пихнул меня к окну. Я вскочил на подоконник, где уже стояла, глядя вниз, наша специалистка по экстремальным ситуациям.

Под нами был целый этаж высоты и никакой лестницы. Только весело зеленеющий газон.

— Все будет хорошо, все будет хорошо, все будет… — Надежда, подхватив край юбки и не оглядываясь, прыгнула вниз. Что ж, раз она на каблуках и в юбке не струсила, то мне и подавно стыдно. Я прыгнул следом.

Приземление вышло жестковатым - все-таки тело Алексея было значительно слабее тела Мразова, но гораздо больнее стало, когда на меня приземлился Железников. Спихнув с себя медика, я подскочил на ноги и задрал голову. В разбитом окне замелькали фигуры, появилось искаженное яростью лицо человека со шрамом, окровавленное, но явно живое.

— Ч-чщерт… — сдавленно прошипела девушка, все еще сидя на земле.

— В чем дело?

— Кажется, лодыжки. Чертовы каблуки, ненавижу! — Надежда расстегнула застежки черных туфель и отшвырнула их в сторону, оставшись босиком. На щиколотках быстро наливались чернотой кровоподтеки.

— Блеск, — я наклонился, подставляя Надежде плечо. — Цепляйся.

Она без колебаний закинула свою руку мне через шею и, опираясь на меня всем своим небольшим весом, встала. От нее слабо пахло еловым маслом и еще чем-то прохладным.

— Железников, возьмись с другой стороны. Куда бежать?

— Туда, — Надежда показала рукой вдоль дома, туда, где стояло несколько припаркованных автомобилей.

На первом же шагу стало ясно, что Надежда не сможет идти. Она не кричала и не плакала, но по искаженному лицу было ясно, насколько сильную боль ей приходится переносить. Времени на неторопливую прогулку у нас не было, поэтому я подхватил ее под колени и поднял на руки — это оказалось пугающе легко, как будто у девушки были пустые кости, как у птицы.

Она молча обхватила меня второй рукой, чтобы не упасть. До машин мы добрались относительно быстро — по крайней мере, крысы нас не преследовали.

— Метельский, где твоя машина? — Надежда поудобнее перехватила руками мою шею, качнув босыми ногами.

— Я откуда знаю?!

Надежда и Железников уставились на меня так, как будто я только что сообщил им, что на обед ем гвозди под соусом из машинного масла.

— Если ты сейчас решил пожадничать, то это ужасно не вовремя, Метельский, — процедила Надежда.

— Я не шучу. Я правда не знаю. Точнее, — я замешкался, но выдавил из себя, — я не помню.

Гнетущая тишина повисла, как висельная петля. Мне не поверили. Что ж, справедливо — я действительно врал.

Кость 5. Диктатура благородства

Я всунул Надежду в руки Железникову. Оба опешили и уставились на меня, как коты на швабру.

– Дальше каждый сам за себя. Успехов, – я зачем-то выдавил из себя улыбочку, совершенно неуместную и дурацкую, и попытался уйти.

– Метельский, не смей! – Надежда успела схватить меня за воротник рубашки и прошипела, глядя мне в глаза своими, змеиными. – Выберемся отсюда и тогда хоть на луну линяй, а сейчас держимся вместе, понял?

– Подло, Алексей Андреевич, – процедил Железников. Если бы его руки не были заняты Надеждой, он бы тоже попытался меня удержать – или ударить. Сложно сказать, что происходило по ту сторону его загадочного черепа.

– Толпа привлекает внимание, а Надежда еще и будет нас тормозить, – огрызнулся я. Где-то за спиной еле-еле слышались голоса Стаи, не утихая. Вопрос времени – нескольких минут или даже секунд – когда крысы начнут прыгать из окна следом за нами. Я схватил Надежду за запястье руки, которой она держала меня за воротник, и с угрозой сжал. Чтобы сломать такие тонкие кости прежняя сила мне не нужна, хватит и тех крох, что есть у тела Метельского. – Отпусти, пока прошу по-хорошему.

– Значит, как спасаться из дома, так ты…

– Да, ты теперь балласт, – рявкнул я. – Вы оба будете только мешаться, ясно? Я жить хочу, а вы…

По затылку как будто бухнули кувалдой, обернутой перьевой подушкой. Я схватился за рот, задыхаясь тяжелым большим кашлем, не помещающимся в горле. Мир на секунду исчез, превратившись в невесомый воздух и свет, примятый газон, запах трех человек, уходящий вдоль здания – и тут же вернулся запахом асфальта, жесткими руками медика на груди, грохотом двух пистолетных выстрелов. Я слишком резко вдохнул, поперхнулся, закашлялся, скрючившись пополам. Железников крепко ударил меня между лопатками и помог встать. Мы уже были за одной из машин, Надежда стояла и целилась по кому-то, щурясь от боли в щиколотках.

– Ну что, готовы бросать балласт и спасаться самостоятельно, Алексей Андреевич? – насмешливо спросил Железников.

– Тебя я балластом не называл, – прохрипел я, поморщившись. Заслуженная шпилька, но мне вполне хватало ехидства Надежды.

– И на том спасибо. Поедете?

– Есть машина?

– Моя, да.

Я мысленно защемил когтистую лапу совести, потянувшуюся к мозгу. Это нужно для выживания. Сейчас не до морали и тем более не до стыда.

– Поеду.

– Конечно, поедет, он ведь так хочет выжить, – ядовито заметила Надежда. Железников солидарно хмыкнул. Я потер гудящую голову, силясь придумать что-то в качестве извинений, но, видимо, все умные вещи выветрились через трещину в черепе. Пришлось жалко выдавить:

– Простите, я…

– Сядете за руль? – Железников, не дослушав, открыл дверь машины.

– Тут есть руль?! – я в ужасе посмотрел на панель управления, больше похожую на экран компьютера. Раньше я водил машину, но там был и руль, и коробка передач, и педали, а здесь какая-то информационная лаборатория.

– Ясно. Я поведу. Садитесь, – Железников сел за руль и принялся быстро водить руками по экрану, вдыхая жизнь в странное порождение вычислительных технологий и транспорта.

Надежда подхватила подол длинной черной юбки и, распахнув заднюю дверцу, забралась внутрь.

– Метельский, особое приглашение нужно? Садись!

Я ненадолго задумался, решая, чего я боюсь больше - разъяренной девушки или плотоядных крыс. Выбор был очевиден: захлопнув заднюю дверцу, я обежал машину и сел на переднее пассажирское место рядом с медбратом. Подбегающие крысы заметили меня и ускорились, но уж лучше так, чем ехать рядом с вооруженной Надеждой.

– Ловите их! Ловите, пока не уехали!

– Железников! - крикнула Надежда.

– Секунду!

Машина резко сдала назад с глухим “бум” и потоком брани снаружи.

– Упс, – Железников сделал широкий жест по экрану, разворачивая свой сверхкомпьютер на колесах, ударил пальцами по каким-то кнопкам, как по фортепиано, и машина сорвалась с места, попутно сбив еще одну крысу.

Я инстинктивно ухватился за подлокотник: ни единого звука из мотора, полная неподвижность салона, а между тем за окном все сливалось в размытое пятно. Затошнило.

– Оторвались, – вскоре сказала Надежда.

– Надеюсь, надолго, – Железников передвинул по монитору изображение с задних камер. Там была только пустая дорога и быстро удаляющийся особняк. Я слегка съехал в кресле, закрыв глаза, чтобы голова не болела от яркого света. Ни Железников, ни Надежда не заметили этого – или сделали такой вид, чему я был, в целом, рад. Принимать их помощь после того, как я бросил раненую девушку с врачом и попытался удрать, было тошно и мерзко.

У ворот особняка затормозили: они были заперты, видимо, по все тому же проклятому протоколу против крыс. Железников вышел и быстро направился к сторожевой будке, откуда к нему уже шел крупно сложенный верзила в форме охранника. Они заговорили.

– Не откроет, – вдруг сказала Надежда.

– С чего ты взяла?

– Протокол. Чтобы крысы не попали в город. Пока не приедут Крысоловы и не зачистят, никого не выпустят.

Железников и охранник тем временем, видимо, заспорили: амбал скрестил руки на груди, надвигаясь на высокого, но узкоплечего медика, а тот зажестикулировал, показал в нашу сторону, что-то доказывая.

– Не откроет, – повторила Надежда.

Я оглянулся на дом. Стаю я больше не чувствовал за счет расстояния, но оставаться на закрытой территории с крысами? Лучше уж…

Железников вдруг достал что-то из кармана халата и показал амбалу. Тот долго – секунд двадцать – рассматривал это, потом скупо кивнул и пошел обратно в будку. Железников поспешно вернулся, на ходу пряча вещицу в карман, и бухнулся за руль.

– Пока не разозлишься, ничего никто не сделает, - сердито пробормотал он под нос, трогая машину с места. Надежда солидарно хмыкнула.

Электрические ворота дрогнули и поползли в стороны. Едва мы оказались на улице, ворота снова схлопнулись, как огромные челюсти.

– Надежда Ивановна, к вам?

– Да.

– Стой. Высади меня здесь, – попросил я. Находиться в их компании больше не имело смысла, а оказываться в еще большем долгу перед своими спасителями я не хотел. И давать им возможность надавить на мою совесть своим благородством тоже не особенно улыбалось.

– Сиди, Метельский, – голос Надежды снова звенел иронией и вторым дном. – Тебе после такой встряски нужен врач.

– Не больше, чем тебе.

– Не хочу хвастаться, но меня в детстве учили, что слабых в беде бросать нельзя, – припомнила девушка, попав по больному. Она вообще отменно чувствовала уязвимые точки людей и умела по ним бить. Ее талант бы да в нужно русло, в шпионы-провокаторы какие-нибудь, а не в аристократки.

– А меня научили, что жизнь у каждого только одна и важна только она, – огрызнулся я.

– Кто же тебя такому научил? Другие суицидники, гоняющие под двести по городу? Или шлюхи? Или наркоманы? Не строй из себя выжившего героя, Метельский, – отчеканила Надежда. – Ты всю жизнь угробить себя пытался назло родителям, а как только все стало серьезно – струсил. Сиди смирно и не дергайся, инфантил.

Я уже открыл рот, чтобы напомнить, что я к всю жизнь именно что выживал и бегал от смерти, а вовсе не пытался угробиться на каких-то там тачках или наркотиках, но вовремя захлопнул рот. Они все еще считают меня идиотом-Метельским – тем лучше для меня. Крысу Надежда может на месте пристрелить и рука у нее не дрогнет, как я уже убедился.

***

Дом, где жила Надежда, тоже был трехэтажным особняком с собственным парком, но атмосфера здесь сильно отличалась от дома Марии Павловны. Парк здесь был значительно гуще и больше напоминал лес; крыса внутри меня сразу расценила его как отличное убежище на случай, если понадобиться прятаться или убегать. Ровная дорога вела к небольшой парковке – видимо, большого количества гостей здесь не любили и не ждали. Сам дом чем-то напоминал мне мой родной нижний город: такой же мрачный, с непроницаемыми окнами и решетками-ставнями на нижнем этаже. И все же роскошью здесь дышало все, как будто здесь жили богатые мизантропы.

Как выяснилось позже, я очень точно угадал характер семьи Последних.

– Отец дома, – Надежда указала на хищный черный автомобиль. – Дивно, у нас есть новости как раз по его профилю.

– По какому профилю? – машинально уточнил я.

– Крысоловческому. Железников, не поможешь мне?

Немилость Надежды была мне на руку – я смог осмотреться, пока Железников помогал девушке выйти из машины и добраться до крыльца.

– Алексей Андреевич!

– Иду, – я помешкал, еще раз зачем-то отмечая путь к парку и самые густые кусты, и только после этого неспешно пошел за “союзниками”. Окно третьего этажа над входом привлекло мое внимание белыми занавесками. Мелькнуло маленькое белое лицо с большими глазами – и тут же кто-то поспешно задернул снежную такнь, неуместную и выбивающуюся из общего мрачного настроения особняка. Я усмехнулся. Пугливые обитатели вряд ли будут нападать.

За дверью оказался узкий длинный коридор – удобно, если ты ждешь большое количество врагов и хочешь запускать их постепенно, но опасно, когда нужно спасти сразу большое количество людей, как, например, было сегодня в особняке Марии Павловны.

Мы оказались в просторном холле с двумя тяжелыми лестницами из темного дерева, балконом, нависающим над нами, как ангельский клирос над храмовым залом, и множеством старинных портретов на стенах – в основном мужских, но встретилась и пара женских, чем-то напоминающих гордый и хищный облик Надежды. Родственники? Предки?

Я осмотрелся, запоминая двери, поднял глаза к деревянному балкону и встретился глазами с могучим мужчиной, стоящим там и глядящим на нас пристально и не мигая, как рептилия. Его медвежья фигура, тяжелые густые брови и борода, огромные руки и удушающе тяжелый дух власти заставили меня слегка попятиться. Среди моих знакомых, когда я еще был Мразовым, было несколько отбитых парней, которые на такую подавляющую ауру реагировали кулаками и борьбой, но такие бойцы жили, как правило, недолго. Если сильный человек хочет, чтобы ты его боялся, лучше поступать, как он хочет.

– Отец! – Надежда сняла руку с плеча Железникова и шагнула вперед. Она побледнела еще сильнее, став чуть ли не прозрачной, но продолжила улыбаться, изящно сложив руки на животе, как примерная леди. Неужели она из-за отца такая странная?.. – Я вернулась раньше, чем планировала. В доме Метельских…

– Крысы. Я знаю, – от низкого голоса Ивана Последнего стало тесно и тяжело, как будто кто-то толкнул меня в колодец сжатого воздуха. – Правильно сделала, что вернулась. Кто эти двое?

– Алексей Метельский и его медик, Железн…

– Алексей?

Теперь мне стало по-настоящему некомфортно. Предыдущий хозяин тела чуть не убил – или чуть не изнасиловал, в зависимости от версии – дочку этого черного медведя, а потом я сам почти бросил ее на растерзание крысам. Расхлебывать свои и чужие грехи я, оказывается, был не готов. Не с таким отцом, по крайней мере. У Мразова, может быть, еще были бы какие-то шансы спастись хотя бы за счет ловкости и скорости, но у Метельского?..

– Проходите, – Иван Последний снял руки с перил, и они, кажется, со скрипом выпрямили прогнутый хребет. – Гостям Надежды мы найдем угол для отдыха. Если они, конечно, будут вести себя прилично.

– Спасибо, отец.

– Алексей, зайдите потом ко мне, как отойдете от стресса.

– Да, Иван… - я запнулся. Железников и Надежда одновременно прошипели с двух сторон, и я повторил за ними. – Иванович.

Грозный хозяин поместья холодно кивнул и скрылся за дверью. Его тяжелая поступь затихла в глубине сумеречных коридоров.

– А ты крепче, чем я думала, Метельский, – вдруг сказала Надежда, снова опираясь о руку Железникова. – Раньше ты с отцом даже поздороваться не мог.

– Черепно-мозговые травмы мне на пользу, – съехидничал я.

– Это мы еще проверим.