Крымский цугцванг-1

Глава 1

часть I

Дмитрий Сергеевич Романов, которого за звучную фамилию и еще за величаво-надменное поведение на работе и в быту за глаза, а близкие доктора наук и в лицо называли Дмитрием VI Романовым, сегодня опаздывал на работу.

Это его смущало. День был присутственный и потому в институте, как говорится, предстояло быть и без всяких рассуждений. А он задержался в пути и теперь явится с опозданием. Не смертельно, но щелкает по самолюбию. Он что, виноват, если из-за снежной бури троллейбус останавливался на каждом метре. А ведь его нередко считали эталоном облика научного сотрудника.

И день был как день – 11 января 2051 года. Ничего необычного, чтобы попытаться найти отговорку.

Забывшись, он выпрямился в троллейбусе во весь рост и сделал надменно-каменное лицо. Кроме как величественным это телодвижение назвать было нельзя. Еще бы! Когда в движение приходят почти два метра мяса и костей в массе покоя около ста килограммов с соответствующей мимикой и осанистой бородой, в которой виднелась редкая благородная седина, остается только удивляться, почему на пальто этого индивидуума нет горностаев, символизирующих, как известно, царское происхождение.

Но нет, так нет. Дмитрий Сергеевич вот уже третье десятилетие работал в Институте Российской Истории Российской Академии Наук (ИРИ РАН). Врос в него так, что, кажется, всегда в нем был.

Работал сначала аспирантом, потом кандидатом наук, а в последние семь лет – доктором исторических наук. Судьба проторена, страдать по поводу неудачной жизни не стоило. Не дворник, и не продавец пепси-колы.

Правда, его взгляды не совсем способствовали карьере. Романов, хоть и работал в институте РОССИЙСКОЙ истории, предпочитал заниматься историей всеобщей, являясь по взглядам, как бы это сказать помягче, отнюдь не славянофилом и ура-патриотом. Именно надо подчеркнуть – не западником, не англофилом, как ошибочно о нем говорили его заклятые «друзья». Просто он считал, что Родина она есть Родина, где бы ты не родился, но это не значит, что ты должен с пеной у рта расхваливать ее вопреки действительности. И что на Западе многое тоже хорошо, а еще больше есть гораздо лучшего, чем в России. И судьба России идти именно путем Запада, как бы не обругивали ее иной раз россияне.

Не в силах сопротивляться своим взглядам, но сообразуясь с тематикой института, Дмитрий Сергеевич занимался англо-русскими отношениями. При чем симпатии его зачастую были на стороне именно Англии, а отнюдь не родимой отчизны, как бы она не называлась на протяжении XIX-XX веков. Как-то находились у него оправдания для многих поступков гордых бриттов вопреки официальной трактовке англо-русских отношений и к вящему негодованию некоторых представителей российской общественности и ученых. И что еще хуже – к негодованию государственных чинов.

- Как же так, - вопили они, одетые в костюмы лучших западных модельных агентств, - наша горячо любимая и единственно ценимая Родина может ошибаться или даже вершить коварства? Бессовестный интеллигентишко, неблагодарный, взрастили его на широкой народной груди, а он ее кусает.

Романов слушал их хрюканье спокойно. Эти лжепатриоты, готовые за чины и деньги хвалить или ругать кого угодно, лишь бы была отмашка, его не трогали. Аргументы доктора наук, отточенные и логичные, были научно непробиваемые, и противникам оставалось только сжимать кулаки и истекать слюной, слушая или читая достопочтенного старшего научного сотрудника. А потом вежливо материть в коридорах власти и на экранах телевизоров.

Ну и что? Он тоже любил Родину и, как ему думалось, ничуть не меньше их. И потому не прикрывал ошибки правителей всех цветов «великой и могучей».

Тем более, и это он особенно подчеркивал, он высоко оценивал западную цивилизацию (но не в ущерб России!), а вот западные правительства больше отрицательно, чем положительно. Дмитрий Сергеевич вообще не любил чиновников всех стран, считая их трутнями и паразитами. Хотя и здесь российские политики умудрились отличиться.

Так что «любовь» была взаимной.

Впрочем, по большому счету ему было на все наплевать. Времена были не те, зажимать рот инакомыслящим властям в полной мере уже не удавалось. Это при Брежневе и Путине, если уж становился неугоден, то приходилось ставить на себе большой жирный крест.

Теперь же, когда отношения с Западом ухудшались, он скромно работал, пропадая в архивах и библиотеках. Когда улучшались, то на волне эйфории выпускал две-три монографии или крупных статьи в солидных изданиях. И к началу очередного оледенения опять опускался на дно. Ничего, на пятом десятке жизни на его счету было около десятка книг и более ста статей. Тем и жил.

Когда он оказался у дверей института, было около десяти. Опоздал на час. Охранник у турникета, как показалось, посмотрел на него насмешливо. Да, если дирекция захочет, то сегодня может отыграться за те проблемы, которые он ей постоянно находил. И не придерешься – нарушение Трудового Кодекса. Так что верти дырку для очередного выговора.

Кабинеты сектора Истории России ХХI века, в котором он работал, были полны народа. Все уже на месте, только он на подходе.

- Дмитрию Сергеевичу, Сергеич, привет, многие лета многомудрому Дмитрию, - раздавалось со всех сторон. Романов торопливо раскланивался, пожимал протянутые руки.

Разделся, отправился к заведующему сектору Щукину, который сидел на своем месте и выражал на немного одутловатом лице недовольство. Правильно, если все сотрудники будут опаздывать на час, какой бардак начнется. Придется каяться.

- Дражайший Николай Аркадьевич… - начал Романов, как ему казалось смирено, а на самом деле весьма надменно.

Но заведующий прервал его, не обращая внимания на полутона:

- Ты куда пропал? Тебе уже три раза звонили из приемной директора. Ищут. Домой звонили. В общем, приказано найти тебя в любом состоянии и срочно отправить к ним.

Дмитрий Сергеевич был озадачен. Всяко бывало. В лучшие времена раскланивались. В худшие разругивались. Но вот так – срочно и немедленно, еще не было ни разу. Его повесят за шею на пеньковой веревке?.. Ему повесят на шею орден?

Вот ведь дилемма.

- М-м? - спросил он заведующего. Тот был хоть и начальник, но мужик свой, не любящий ходить по головам и легко делящийся крохами информации, доходящей до него.

- Ни малейшего понятия, - покачал головой Николай Аркадьевич Щукин, - иди, сам узнавай. Любишь гордыней блистать, вот и получай по оной.

Что же делать, Щукин был прав. Дмитрий Сергеевич, надев на лицо смиренное выражение, поправил условную власяницу и отправился на второй этаж в приемную директора.

- Наконец-то, Дмитрий Сергеевич, я уж так переволновалась, - всплеснула руками секретарша, - вас тут все обыскались. Срочно позвоните по этому телефону. Вас хотят пригласить на телевизионную программу «Дискуссионный клуб». Почему вы до сих пор не купили мобильный фон?

Мобильный фон у него вообще-то был, просто он никому не давал до поры до времени его номера. И, понятно дело, никому с фона не звонил.

Дмитрий Сергеевич покаянно потупился, послал секретарше воздушный поцелуй, получил клочок бумаги с номером и отправился обратно в сектор, радуясь, что так легко отделался. Директор его, оказывается, и не думал искать. Казнь отменялась, а у него к тому же появилась возможность порезвиться.

«Дискуссионный клуб» был весьма популярной телевизионной передачей, существующей уже пару лет и находящейся к началу 2051 года на пике популярности. На его передачах и сайте в интернете появлялись известные политики, артисты, ученые и ад сетера. Одна только явка в «Дискуссионном клубе» на порядок прибавляла популярности. Сам недавноизбранный президент Анатолий Георгиевич Мануйлов в ранге кандидата во время начинающейся предвыборной кампании не посчитал слишком низким для него показаться в программе. А уж следом за ним, когда подошли президентские выборы, все кандидаты практически дневали и ночевали в передаче. Романов почувствовал, что кровь в жилах побежала быстрее. Он, конечно, не политик, но все же, все же…

Итак, дело в следующем.

Отношения с Западом с избранием в прошлом году нового президента постепенно улучшались, переходя на новый виток. Не то что Мануйлов был западников, но, по крайней мере, не совершал резких движений во внешней политике. После нескольких региональных войн и невоенных, но не менее громких конфликтов, грозных речей и суровых движений рук, это впечатляло и Запад, и российское общество.

А тут президент еще собирался «за бугор», показать себя и посмотреть на других.

Журналисты, народ, постоянно держащий нос на ветру, учуяли жареное и пожелали отхватить свой кусок дивидендов. Первой сунулся «Дискуссионный клуб». Ну а Дмитрий Сергеевич Романов уже имел определенную репутацию в узких и не только кругах как довольно яростный англофил, хотя им и не являлся. И, похоже, его собираются вывести на ринг в качестве представителей одной из сторон. Что ж, он готов. И плакаться по поводу холщовых онучей не собирается.

В секторе он походкой победителя прошел к своему столу, включил стационарный фон, набрал номер. Фон отозвался сразу. Автоматически.

- Редакция передачи «Дискуссионный клуб», - ответило приятное женское контральто, - слушаю вас.

- Романов Дмитрий Сергеевич, - представился Романов, - меня искали из вашей редакции.

- Подождите минутку, - отозвалась автоматическая секретарша, - я сейчас соеди…

- Очень рад, что вы отозвались, - прервал секретаршу хриплый мужской голос. Экран фона, который до этого выдавал приятные картинки экваториальной природы, мигнул, переключился и показал мужчину сорока с чем-то лет. Позади него виднелось нечто, напоминающее бар, который посетили и здорово отделали подвыпившие хулиганы. То есть редакцию.

Голос и лицо принадлежали известному на всю страну шоумену и ведущему и не только. Его популярность порою выводила его если не в десятку, то уж в двадцатку наиболее известных общественных деятелей страны. Дмитрий Сергеевич его, конечно же, признал. К фону подошел Никита Поликарпов, ведущий «Дискуссионного клуба», самолично.

- Господин Романов, мне срочно заказали передачу, посвященную англо-русским отношениям накануне скорого визита президента страны в Лондон. Ну, вы знаете, проблема русско-грузинских отношений, экономика и так далее.

Еще бы Романов не знал! Про две российко-грузинских войны 2008 и 2026 гг. не имел представления только ленивый. А уж историки располагали разрешенными сведениями вплоть до мелочей.

Ну да ладно. Кажется, его догадка о грядущем потеплении была правильной. И Поликарпов собирается бежать впереди паровоза… Или ему приказали?

Романов пригляделся к ведущему программы.

Поликарпов был озабочен и не скрывал этого. Неужели все же приказали провести? Хотя нет, прожженного журналиста этим не проймешь. Не в первый раз.

Скорее всего проблема в уровне предстоящей дискуссии. Смотреть ее будут не только в России, но и на Западе. Причем не только в обществе, но и среди чиновников, не исключено, что и наивысшего уровня. От того, как дискуссия пройдет, сложится фон хотя бы начала визита президента. Вопрос в другом – мы туда едем мириться или драться? Положение в Грузии, Южной Осетии и Абхазии, как и пятьдесят лет назад, напряженное.

А это означало, что журналисту с одной стороны можно озолотиться, а можно прогореть так, что от тебя отвернутся и свои, и западные. Ведь вопрос еще в том, как смотрит на вопрос президент. А он смотрит, похоже, довольно жестко… а может и нет.

Как повернуть дискуссию?

Романов фыркнул. Журналистам кремлевского пула и не только им предстоит веселое время.

Впрочем, не надо торопиться. Проблему, как выкрутиться, прогнувшись перед российскими менеджерами от политики и одновременно дав понять ТАМ, что он свободный прозападный журналист, пусть решает сам Поликарпов. Романов позиции, когда есть возможность и рыбку съесть, и ЭТО САМОЕ, избегал принципиально. Он был всяким, но только не политической проституткой.

- Готов вам служить, - отделался Дмитрий Сергеевич общей фразой.

- Хорошо бы, - Поликарпов даже в столь сложный для него момент не мог не схохмить. – Я хочу пригласить вас поучаствовать в сегодняшней, то есть 11 января 2051 года, дискуссии на тему: «Англо-русские отношения в последние столетия и проблемы сближения России и Запада». Прошу прощения, что зову в последний момент.

- Ну…, - потянул Дмитрий Сергеевич. По этому вопросу он дискутировал еще со студенческих времен. А уж начав работать в ИРИ РАН, говорил и писал больше, чем на все остальные ученые института вместе взятые. Готовиться ему не требовалось.

- В академических кругах вас характеризуют как одного из рьяных и последовательных англофилов, - продолжил Поликарпов. – При чем не только у нас, но и, что немаловажно, ТАМ. Я прошу вас сегодня выступать именно с этих позиций.

Лучшего предложения Дмитрий Сергеевич не слышал с той поры как его, молодого кандидата исторических наук, пригласили работать в институте.

- Я готов, - коротко ответил Дмитрий Сергеевич, - только, - обратил он внимание ведущего, - вас немного обманули. Я не англофил.

- ??!

- Англию в частности и Запад в целом я ругаю не меньше, чем среднестатистический русский. Другое дело, что я не исхожу слезами и слюной по поводу неделимой и сермяжной. И не отворачиваюсь от достижений Запада в разных сферах – политической, культурной, технической и т.д.

- Очень хорошо, - с облегчением сказал Поликарпов, который уже решил, что Романов заюлил и собирается спрятаться в кусты. – Можете называть себя, как хотите. Главное, что у вас есть своя точка зрения, отличная от взглядов наших оголтелых славянофилов. В наше время не так просто спорить с ними. Вы представляете, два предыдущих оппонента, академики Сызранцев и Танеев, в ответ на мое предложение участвовать в дискуссии сначала согласились, а сегодня отказались.

Дмитрий Сергеевич презрительно фыркнул. Он прекрасно понимал академиков. Скорее англофилы, чем англофобы, они осторожно выступали за сближение с Западом, но так, чтобы не раздражать славянофилов и Генштаб РА. А поскольку политическая обстановка в России так и не была до сей поры выяснена и направленность взглядов нового президента не выкристаллизировалась, у них, скорее всего, не хватало духу открыто выступить в противовес официозной позиции. Дети, знаете ли, один гипертонический криз уже был, а ты только жить начинаешь, в седьмой десяток вступил.

Сызранцев и Танеев занимали немалые посты в академических структурах. И, наверное, объяснили свою позицию принципом - как бы чего не вышло.

- Да, - подтвердил Поликарпов. – Господа ученые выразили опасение, что у академических институтов, которые они возглавляют, возникнут проблемы с финансированием.

Ох уж эти хлипики, интеллигентные нытики!

Дмитрий Сергеевич хоть и сам формально относился к интеллигенции, но больше считал себя мужиком из крестьянской среды, а потому любил поиронизировать над своими собратьями.

- Нет, меня совершенно не трогает позиция государства, - четко сказал Романов, уловив подтекст ремарки об академиках. – Я выскажу свою позицию и буду ее отстаивать, если надо на кулаках. И плевать я хотел на то, что мне скажут чиновники.

Поликарпов осклабился. Дискуссии в «Дискуссионном клубе» неоднократно завершались потасовками. На потеху всей страны участники, солидные дяди и тети, доходили до такого состояния, что теряли всякий интеллигентный лоск и впивались в волосы оппонента.

Камеры выбирали наиболее интересные ракурсы, которые позволяли видеть все вплоть до расстегнутых ширинок, а внутренняя охрана как бы разнимала…, но не очень.

Что ж, каждый зарабатывал деньги как умел. Стоило ли осуждать Поликарпова. Три четверти зрителей ждало именно драки известных политиков, которые начинали с красивых слов о цивилизационном подходе, а заканчивали ударом в нос оппоненту, а не заумные дискуссии.

- Я пришлю за вами машину и провожатого, - удовлетворенно произнес Поликарпов. – А сейчас сброшу на фон небольшой файл с приблизительными темами. Имейте в виду, темы действительно ПРИБЛИЗИТЕЛЬНЫЕ. Первый вопрос еще будет рассмотрен точно, а вот дальше, как пойдет дискуссия. Коротко лишь добавлю, что мы постараемся обойти уж совсем жгучие проблемы, ну вы знаете.

Дмитрий Сергеевич кивнул. Ему не надо было объяснять, что такое публичный спор. И какие внешнеполитические темы сейчас прожигают подошвы, поджаривая пятки.

- Последнее, - Поликарпова кто-то позвал за кадром и Никита заторопился. – Машина придет за вами…

- В ИРИ РАН.

- ИРИ РАН к половине пятого. А передача начнется в девять часов в прямом эфире.

Если у вас пока нет вопросов…

Дмитрий Сергеевич покачал головой

- Тогда до встречи на передаче.

Глава 2

Фон с той стороны отключился. Дмитрий Сергеевич в задумчивости посмотрел сначала на стоящий перед ним аппарат, а затем в окно на замерзшую природу. Вот как интересно получается.

Стоит подумать о сентенциях, оставленных звонком фона.

С одной стороны, такая честь. Но… М-да… Не собираются ли сделать из него мальчика для битья?

Нет, что собираются бить, тут без сомнений. Вчера президент, пусть и довольно мягко, в полуночных новостях высказал некий афоризм о том, какие мы хорошие, и какие ОНИ плохие. Славянофильский подход мягко проявился, это почувствовал любой управдом. Вряд ли после этого эти господа из ура-патриотов будут держать себя тихо и корректно. Хотя, с другой стороны, президент обещал вести баталии только за столом. Красиво… Вот только прозвучало это, как Господи спаси в конце молитвы. То есть, как привычный речитатив, на который почти не обращают внимания.

Ведь начальник у нас всегда хороший. Он-то может и сам не понял, что сказал. А присные все разовьют и побьют на всякий случай всех, имеющих авторитет независимых и инакомыслящих.

Будет так. Некий господин Романов придет, простодушно расскажет, за что он любит Запад и почему России необходимо жить с ним в мире. А потом его побьют - сначала на словах, а затем и кулаками на радость публике.

Дмитрий Сергеевич подумал, сжал пудовый кулак. Нет, физически это возможно, если только сторонники отечества придут с фомками. Против лома, как известно, не приема. А так, атанде-с, он сам набьет любому морду. Или любым. Количество для него не имеет особого значения.

Хуже, если вслед за кулачными доводами пойдут административно-показательные. Тут размер кулака не имеет значения. Шлепнут мешком по голове, да еще тебя и объявят виноватым. И окружающие обязательно пострадают.

Он посидел, удивился своим стенаниям. В прошлые времена он не начинал раньше времени страдать. Стареть начал?

Вопрос стоит пока в другой плоскости – стоит ли склонить выю и покорно дать возможность по ней бить. Поработать, так сказать штатным клоуном, дурачком.

Только за что? Ежели государь разгневался на Аглицкое королевство, то он-то тут при чем? Или по привычке – Израиль начнет войну с арабами, так сразу виноваты все российские евреи?

Он на мгновенье замер, поджал губы. Покачал головой. Нет, ребята. Если вы возьметесь за дрын, то и он не толстовец. И, кстати, не еврей. Даст в морду, кровавые сопли на полстены размажутся.

Впрочем, не будем забегать вперед.

Романов скачал из фона пришедший файл и сел на свое место. Надо было приглядеться к тематике и немного подготовиться. Лишь бы не помешали любопытные коллеги.

Народ из сектора, к счастью, уже начал разбегаться. Полдня пробыли в институте и хватит. Кто-то спешил в архив или в библиотеку, другие на подработку в вузе. Остался только Николай Аркадьевич, но тому сама судьба велела оставаться. На то он и заведующий.

Упоминаемый Щукин уже не раз с любопытством поглядывал на Романова, намекая, что неплохо бы ему рассказать, что случилось. Не каждый день рядового сотрудника, хоть и старшего, неоднократно срочно вызывают к директору, словно от него зависит судьба института.

Поскольку тот молчал, упершись в ноутбук – товарищ называется – заведующий заговорил, стараясь, чтобы голос не зазвучал просительно.

- Димка, скажи, наконец, - потребовал Щукин, - зачем тебя вызывало начальство?

Они были слишком долго знакомы, чтобы находиться на официальном уровне, когда около них никого не было.

- А? – поднял голову Романов. – Прости, задумался. Меня приглашают в «Дискуссионный клуб» подискутировать по вопросу отношений России и Запада.

- Да ты что!

Николай Аркадьевич едва не подскочил на месте. Новость была сенсационная. Чтобы их Дмитрия VI, прозванного так не только за сходное ФИО, но и за гордый, сварливый характер и очень неподходящие для чиновников взгляды, не выездного из-за указанных выше причин как за границу, так и на любой канал телевидения, пригласили на одну из самых популярных передач, на которой несколько дней назад выступал сам глава президентской администрации … Впору свериться – тот ли на дворе январский день? Вдруг какая хронологическая катастрофа.

Завсектором сначала позавидовал, а затем взволновался.

- Из тебя, похоже, собираются сделать мальчика для битья. Дадут высказаться, а потом навалятся вдесятером и докажут правоту патриотизма. Как словами, так и кулаками.

Щукин был умным мужиком. И неплохим администратором от науки. Сразу додумался до того, до чего Романов доходил несколько часов.

Николай Аркадьевич встревожился. И не за Романова, он взрослый, сам должен понимать, что с его взглядами орден Петра Великого не дадут, даже самой низшей степени. Пусть, отлупят, может, станет немного мягче. А то дожил, что ему не скажи, все остаешься дураком. Словно не ты заведующий сектором, а он.

Он опасался и за свой сектор, и за институт. Забьют вначале Романова, а потом поинтересуются – чей это Ляпкин – Тяпкин, подать сюда его начальников. И пойдет игра в одни ворота. Закроют сначала сектор, потом ИРИ РАН, а вернее соединят его с ИВИ.

И что? А все! Англия, негодная старуха, как всегда, укроется на островах и сделает вид, словно это не она виновата. И ведь Романов, сволочь, тоже будет строить из себя умника и пострадавшую сторону. А пострадает не один десяток человек. Гордость и цвет российской науки.

Господи, сделай так, чтобы Романов на пути на телевидение растянул ногу. Или язык. Или хотя бы мизинец вывихнул. Ты же добрый, Господи, пожалей православных!

Он взъерошил волосы.

Дмитрий Сергеевич соболезнующе посмотрел на встревоженного Щукина. Всегда, еще с юности, когда они были аспирантами у одного научного руководителя, Щука умел жить. Перехватить триста рублей помощи аспиранткома, подзаработать без тяжких проблем. После аспирантуры он первым женился и удачно. Первым получил квартиру, причем трехкомнатную.

Потом Николай Аркадьевич попал под асфальтовый каток идеологической машины, выдвинувшись по административной лестнице. Тогда ему многие завидовали – тридцать лет, а уже завсектором. Сейчас уже не завидуют, а сам Щука иной раз подвывает на луну после выпитой на двоих бутылки старорусской водки. «Камаз» начальства катается по нему с регулярной частотой и он живет по принципу – как бы чего не вышло, подрагивая от каждого шороха. Жить так, конечно, можно, но очень уж порою раздражает.

Романов сдержал недовольство. Хлопнул Щукина по плечу. Так стукнул, слегка. Рука, широкая, как грабли, и тяжелая, как гиря, смяла плечо, заставив его владельца болезненно вскрикнуть.

- Не боись, Коля, белые ходят первыми и выигрывают, - широко улыбнулся Романов, довольный эффектом. Спохватился. – Слушай, мне совсем некогда. Стань у меня за плечом, смотри на тематику и не мешай. Слишком мало времени, а надо еще продумать план выступления.

Щукин послушно обошел Дмитрия Сергеевича и впился взглядом в экран. Чего ж такого секретного дали дражайшему Дмитрию VI?

Текст его разочаровал. Несколько строчек, судя по всему, сжатый план проведения программы:

Россия и Англия в XIX веке.

Россия и Запад в пору революций, двух мировых войн.

Россия и Запад во второй половине ХХ века.

Россия и Запад в первой половине ХХI века.

- И все? Честно говоря, я думал, подобные передачи готовятся более тщательно. Обычно сценарии там всякие, хотя бы тексты ведущего, примерные тексты участников. У них что, сценаристов сократили?

Это дальше, как кривая вывезет. Но начать-то надо!

Дмитрий Сергеевич в душе с ним полностью согласился. Начинать передачу, опираясь на четыре строчки даже не плана – каких-то наметок, и смешно и рискованно. Здесь был явный подвох. Нет, у Поликарпова наверняка есть текст грядущей программы гораздо больших масштабов. У него то, что досталось обычному участнику дискуссии. И все-таки, так он и поверил, что ВОТ ЭТО сценарий!

В любом другом случае Романов сто раз бы подумал, вставать ли ему перед камерой. Но сейчас по логике вещей подходил к концу очередной ледниковый этап в отношениях России и Запада, а значит и блокады Дмитрия Сергеевича. Он уже более года не публиковался и хотел высказаться, тем более на всю страну, а потом хоть трава не расти. И пусть Мануйлов был ближе к славянофилам, чем западникам, но жизнь все равно стала лучше, стала веселее, как говорил один политический классик ХХ века.

Поэтому он сказал бесшабашно:

- Ничего, Николай Аркадьевич, говорить без бумажки я еще умею. И спорить, если придется. И драться, если зажмут. Мы вятские, мужики хватские, всемером одного не боимся. Надо будет, и с министром поспорим, если он там ненароком появится

И так задорно посмотрел на Щукина, что у того задрожали коленки. Драки не миновать!

Павильон, в котором происходили съемки, по уровню бедлама больше всего походил на Сорочинскую ярмарку, как ее обычно показывают по телевизору. Носились помрежи и другие помы, солидно следовали лица, видимо, уровнем выше. По плотности людей на квадратный метр очень было похоже на троллейбус в час пик. С соответствующим галдежом и количеством локтей. Не было только, видимо, по недосмотру, поручней и контролеров.

Если бы не провожатый, приехавший за ним в институт, то Дмитрий Сергеевич, при всей его готовности выступать чего бы это ни стоило, скорее всего, позорно отступил бы перед этим людским морем. Но провожатый смело окунулся в бурлящие волны и провел его прямо к Поликарпову. Как он его нашел?

Ведущему накладывали макияж, но он умудрялся приказывать, орать, а один раз даже ткнуть ручкой в провинившегося.

Дмитрия Сергеевича он встретил как наследного принца. И даже встал бы, если бы не сопротивление гримера.

- Очень рад, очень. – Широкая улыбка совсем ему не шла, о чем Романов, полный дурных предчувствий, сварливо заметил.

Поликарпов не смутился.

- Вы, видимо, мстите мне авансом, - весьма добродушно заметил он. – Готов принять замечание. Не обижайтесь.

Романов вопросительно посмотрел на него.

Поликарпов вздохнул.

- Получается так, что, скорее всего, вы станете козлом отпущения. Мне тут свыше час назад намекнули. После определенных колебаний в Кремле решили быть крепкими и непреклонными. И потому перед визитом президента в Лондон требуется показать жесткость российской позиции. Вот на вас и покажут. Заранее извиняюсь. Академики словно все знали заранее, отказались.

И ведущий опять улыбнулся. Романову бы так повеселится. Вот значит как. Ну, он таким образом и рассчитывал один из вариантов – дискуссия проводится, чтобы сразу показать Западу российскую позицию. И за одним дадут по шее своим западникам. Как говорится, паны дерутся, а у холопов чубы трещат.

Дмитрий Сергеевич невольно провел рукой по роскошным седеющим волосам.

Они неловко замолчали. Романов не поверил, что Поликарпов узнал о жесткой позиции верхов недавно. А Поликарпов не поверил, что западник Романов не знал, что его везут бить. Кстати, о том, что он не западник, Поликарпов тоже не поверил.

Он отмахнулся от гримера, встал и отвел Дмитрия Сергеевича в укромный угол, что само по себе было подвигом в здешней кутерьме. По мнению Романова, здесь не было не только укромного, но и вообще свободного угла.

Затем Романов забыл о проблеме углов.

Поликарпов доверительно наклонился к нему:

- Я не зря, Дмитрий Сергеевич, завел с вами этот разговор вдали от всех. Начинается большая политика, в которой, как правило, ходят по головам. – Он перешел на шепот. – Кому-то из окружения президента, а может, и самому президенту, пришла мысль привести доводы собственной стороны на, так сказать неофициальном уровне. Мысль показалась удачной. И теперь они боятся, что у вас могут не выдержать нервы и вы откажетесь от участия в дискуссии. Ведь если не будет противников, то как же дискутировать? И, что более важно, передать свою концепцию развития двухсторонних отношений?

Дмитрий Сергеевич поморщился. Как он не любил подлитику и подлитиков! Именно так! Подлипалы от политики!

- Вы не могли подготовить резерв?

- Ну, во-первых, вы, по сути, и есть резерв, а во-вторых, в настоящее время наиболее известный и непреклонный российский англофил и в России, и на Западе. Ваше выступление покажет, что у нас все проходит без дураков.

- М-да? – нейтрально спросил Романов, в душе и удивленный, и заинтригованный. Нет, он знал о своей позиции и уже слышал, что дескать рьяный и т.д. и т.п., устал уже объясняться в своей любви к России (искренней!), и что щи с гречневой кашей он любит больше пориджа, но чтобы САМЫЙ – САМЫЙ…

Хотя, если надо, то ведь и захвалят. И красавчиком назовут, и самым умным. Лишь бы взошел на эшафот и положил голову под топор.

Поликарпов понял его сомнение, поискал кого-то взглядом в толпе, рявкнул:

- Люсин, принеси Гардиан за понедельник.

Вновь перешел на шепот:

- В общем, заинтересованные лица просили вам передать, что вам ничего не будет, что бы не говорилось на передаче. И, кроме того, вы получите гонорар. Можно напрямую деньгами, а можно изданной вашей книжкой по как бы выигранному гранту. М? Грант будет приличный. И вам не надо притворно раскаиваться и бить в грудь. Вас прикроют и на дискуссии, и после.

Любой политик – порождение дьявола, в какую бы одежду он не рядился. Романов был в этом твердо убежден. Сегодняшний разговор лишь подтвердил его убеждение. И как они в церковь ходят? По телевизору посмотришь – всегда в первых рядах. Хвост спрячут, рога подпилят и вперед!

С другой стороны, он и так намеревался выступать в любом случае. Пусть бьют! А если ему еще позволят напечататься и оплатят очередную монографию, то это будет замечательно.

- Не смею отказываться, - коротко сказал он, про себя пообещав устроить ура-патриотам Варфоломеевскую ночь сегодняшним вечером. И совсем, кстати, не из-за денег. Дадут опубликоваться – ладно, нет – сам найдет возможность. Главное, высказаться, а там хоть трава не расти.

Поликарпов, похоже, понял их разговор не совсем правильно. Он несколько свысока (фигурально говоря, поскольку физически это было невозможно – Поликарпов был на голову ниже) посмотрел на Дмитрия Сергеевича, как на продажного щелкопера и отошел в сторону, видимо считая, что разговаривать с ним уже не имеет смысла. А жаль. Если бы он спросил, что намеревается говорить Романов, побеспокоился бы и о сегодняшней программе, и о собственной карьере.

Появился Люсин, приглаженный, даже прилизанный, подал газету. Угодливо спросил:

- Знаете ли вы английский?

Романов кивнул.

- Четвертая страница, верхний подвал, - подсказал Люсин и исчез в толпе.

Романова уже съедало любопытство.

Что же там про него пишут гордые бритты?

Статья, а правильнее сказать заметка, была, в сущности, в очередной раз об англо-российском культурном обществе. Его снова прижало российское правительство и в Гардиан по этому поводу ругались. И всего пара строчек про Романова. Но каких! – несгибаемый, стойкий, непримиримый сторонник англо-российской дружбы, истинный демократ. Романов захотел оказаться где-нибудь в безлюдном месте и всласть выматериться во весь голос. От него отцепятся эти политики? Не русские, так английские все норовят прибрать к себе поближе, чтобы нагадить под ноги, когда появиться возможность.

Две чумы есть для настоящего мужчины – голубые и политики. Только они способны навязаться так, что после общения с ними хочется вымыть руки.

Глава 3

Усиленный мощью динамиков, загремел голос Поликарпова:

- Все вон! Остаются только участники диспута. Участники, выходите на ринг.

Дмитрий Сергеевич продвинулся через сильно поредевшую толпу и с удивлением увидел знакомую по телевизионным передачам площадку. Несколько столов и стульев, несколько рядов зрителей, составляющих фон. Все, пришел спектакль.

Вспыхнули яркие огни, бьющие в глаза. Кажется, это называется рампа, - вспомнил, морщась Романов. – Все можно стерпеть, но как здесь сидеть, когда невозможно что-либо увидеть. Как ежик в тумане. Будешь кричать куда-то в даль.

Его усадили за один из столов рядом с лысоватым старичком. Романов хотел поинтересоваться, когда же придет их черед, как раздались привычные звуки труб. Передача началась.

- Дамы и господа! – шариком выкатился на середину площадки Поликарпов. – Мы начинаем! Всем, кому не интересно, могут переключиться. – Он сделал паузу, словно и вправду ждал, когда отсеются все те, кто случайно включил его канал. – А теперь, всем оставшимся, я хочу сообщить сегодняшнюю тему: «Россия и Запад – взгляд сквозь века».

Повинуясь жесту помрежа, стоявшего за пределами обзора камеры, зрители громко зааплодировали.

- Я хочу представить вам сегодняшних участников, - объявил Поликарпов, глядя в камеру. – Исполнительный председатель президиума общества «Россия» господин Домешник Михаил Данилович.

Хорошо известный своими скандалами на митингах и разного вида сборищах на всю страну, седовласый славянофил и домотканый патриот Домешник встал и посопел и не удержался:

- Россия превыше всего!

Он сказал бы что-нибудь еще, но камера уже уплыла в сторону, и он плюхнулся на место, обведя остальных презрительным взглядом.

В последние годы, вскармливаемые государством, славянофильские организации росли как грибы, известные в основном скандалами и потасовками. Собственно говоря, к классическим славянофилам они относились также как раки к рыбам. На безрыбье так сказать и рак рыба. Много ругани, несколько поддевок, очень смутное понимание патриотизма и взаимоотношений России и Запада. Зато какой апломб! Какой треск и писк. Именно из-за этих организаций идея славянофильства не получала большого развития в стране, а Дмитрий Сергеевич считался англофилом.

Романов вздохнул. Если бы глупцы, обзывающие его англофилом, нашли терпения почитать об англофилах девятнадцатого века, о том же Воронцове, например, они бы поняли, какого ваньку они валяют. Хотя доказать дураку, что он дурак очень трудно, прямо-таки невозможно. И невыносимо.

Впрочем, «Россия» и здесь сумела показаться.

Дмитрий Сергеевич не сомневался, что если сегодня вспыхнет драка, то инициатором ее будет Домешник.

- Депутат Государственной Думы от партии «Наша страна», председатель думского комитета по внешней политике Нина Станиславовна Васильева.

Васильеву Дмитрий Сергеевич знал плохо, хотя слушал ее трескучие интервью в новостях. Вполне солидарна с Домешником. Удивительно, что она только мило улыбнулась в камеру, а не пискнула нечто величественное о России. Хотя бы, о лидерстве нашей страны в техническом прогрессе. Глупее сказать нельзя – в наш век информационной близости можно говорить только о едином развитии, в которой страны специализируются на отдельных направлениях, а прогресс является итогом общих усилий.

- Министр иностранных дел Российской Федерации Алексей Антонович Ларионов!

Вот это да! Вот это сюрприз!

Романов едва не встал от удивления. Ничего сегодня уровень – председатель известного на всю страну общества, председатель думского комитета, министр иностранных дел! Он не удивится, если узнает, что на дискуссию смотрит сам президент или хотя бы председатель правительства. Эх, елки-палки, а он всего ст. сотрудник! Надо было попросить Щукина на один вечер уступить завсекторство.

- Кроме того, - Поликарпов голосом отделил остальных участников от уже названных, - сегодня приглашены ректор Университета Запада Леонид Артурович Захаров…

Ага, вот почему сидящий рядом лысоватый старичок показался ему столь знакомым. Конечно же, он видел его несколько раз, когда Захаров приезжал на различные крупные мероприятия в их институт. Ничего плохого про него не слышал. Типичный бюрократ, работает по принципу – шаг в сторону от курса государства достоин расстрела. Мягкий, даже застенчивый, прячется за бумажку. На такой дискуссии толку от него, извините, как от козла молока.

Университет Запада лет двадцать назад был задуман в пору очередного потепления, как своего рода образовательный канал между Россией и Западом, способствующий обучению российских студентов в странах Запада, а Запада, соответственно, в вузах России.

Эта благородная идея была быстро заглушена. И Захаров оказался одним из тех, при молчаливом потворстве которых это произошло. Сейчас Университет Запада являлся всего лишь одним из университетов России, правда, находился он в рамках первой десятки вузов и очень котировался в сфере образования и у нас, и на Западе.

- … Дмитрий Сергеевич Романов, старший научный сотрудник Института Российской Истории, доктор исторических наук, автор ряда научных работ, в том числе монографий «СССР и Великобритания в первой половине ХХ века», «Не использованный шанс: Россия и Запад в первой четверти ХХI века» и других.

Дмитрий Сергеевич, занятый невеселыми мыслями, едва не пропустил собственное представление. В последний момент он поспешно вскочил, как проштрафившийся студент, вызвав откровенные смешки остальных участников.

Впрочем, когда он появился в объективе, Дмитрий Сергеевич пришел в себя и был уже солидным красивым мужчиной сорока пяти с копейками лет. Он вежливо-корректно поклонился и сел. Так что ничего, кроме небольшого морального ущерба, он не потерял.

Поликарпов сделал задумчиво-философское выражение лица и спокойно, даже мягко сказал:

- Я предлагаю для начала рассмотреть на фоне отношений Россия – Запад взаимоотношения России и Англии в ХIХ веке.

Он вопросительно посмотрел на Романова:

- Дмитрий Сергеевич, вам, как специалисту, слово.

Романов начал медленно подниматься. Теперь понятно, как развернется начало. Что он сейчас не скажет, будет обругано противной стороной. Очень хорошая позиция. Но, как говорится, назвался овощем…

Однако Домешник в силу своего характера холерика уже не мог сдерживаться. Его несло, как при диарее. Пока Романов поднимался – а высокому человеку при невысоких темпах подниматься можно сколько угодно, заорал:

- Что он вам скажет, интеллигент паршивый. Будет рассказывать о цивилизационной роли Англии на костях народов третьего мира.

А ведь прав оказался, паршивец. Была у него такая мысль. Ну что ж, и пойдем по этому пути.

Дождавшись, когда Домешник сядет, а точнее, его мягко, но настойчиво усадят, он громко и властно, как любил читать в Московском Педагогическом Университете (не путайте с МГУ) заговорил:

- Человеческая цивилизация ХХI века базируется на достижениях в первую очередь романских и англосаксонских народов, и только потом остальных, в том числе славянских. Попробуйте оспорить это утверждение.

Дмитрий Сергеевич откровенно ухмыльнулся и сделал паузу. Он специально провоцировал известного вспыльчивостью Домешника выступить на невыгодном для его оппонентов поле. Если рассматривать достижения технической, философской и пр. мысли, то Запад, безусловно, опережал Россию. При всей ее немалой роли. Российские ученые и общественные деятели тоже внесли свой вклад, хотя и не столь большой.

Другое дело, если коснуться политической и военной истории. Здесь ситуация обстоит сложнее. И Великобритания, да и Запад в целом, были не совсем безгрешны. Точнее сказать, иной раз по ладоням западных политиков текли потоки крови. И войны они провоцировали неоднократно.

- Да, - даже не поднял, а подхватил бодливым рогом перчатку Домешник, - что там ваши англичане и прочие вшивые французы. Вот в России изобрели паровую машину. Ползунов, кажется, Кулибин был. – Он попытался вспомнить что-то еще из изобретений, не вспомнил, - заорал, - ерунда все это! Не будь России, ничего бы не было, ничего. Россия отстояла на рубежах Европу от Азии, а вы мне тут пытаетесь доказать величие Запада.

- Технический переворот, - властно вторгся в довольно-таки истерическую речь председателя президиума общества «Россия» Романов, - произошедший в Англии на исходе средних веков, продвинул все человечество. Отрежьте историю Запада и США, как производной Запада, от всеобщей истории, что мы увидим? Ни-че-го! Медленно бредущую Азию. Спящее человечество. И что бы было в России? П-хе!

Петр Великий окошко прорубал, кстати, не в Индию и Китай, не в спальню к соседу, а на Запад!

- Давайте перейдем к другому вопросу, - поспешил вклиниться в разговор Поликарпов, видя, что дискуссия переходит совсем не к тому итогу, на который рассчитывали устроители. – Я предлагаю перейти к теме своеобразия России.

- Минуточку внимания, - остановил его Романов. – Буквально два слова. Наши сегодняшние разговоры о приоритете технического прогресса как раз являются следствием нехорошего влияния Запада. Собрались несколько лавочников-буржуа и спорят, кто больше вложил денег в дело. К чему это. Мы должны раз и навсегда уяснить – техническое развитие России XVIII – XXI веков, при всех заслугах российской технической мысли, есть производное общечеловеческой и в первую очередь западноевропейской мысли.

И сел, оставив Поликарпова стоять покрасневшим от гнева и растерянности.

- Можно, выскажусь я, - поднялась Нина Станиславовна, быстрее других среагировав на ситуацию. – Только не перебивайте меня, пожалуйста.

Обращалась она, естественно, не к Романову, а к Домешнику, известному своей необузданностью.

Домешник фыркнул, то ли обещая молчать, то ли удивляясь ее наивности.

- Россия страна своеобразная, - красиво заговорила Васильева, - как отметил законноизбранный президент Российской Федерации Анатолий Георгиевич Мануйлов, Россия находится на границе Европы и Азии и является своеобразным посредником между европейскими и азиатскими странами. В России есть многое от европейских и азиатских стран, но в тоже время излишества этих цивилизаций у нас отсутствуют. Посмотрите на Европу и Азию. В одной излишества технократии, в другой болезни роста. И только мы спасены от этого.

Нина Станиславовна завершила свою небольшую речь и, как показалось, готова была показать Романову язык от торжества своей речи.

- Да, - вскочил Домешник, - вы посмотрите на этот зажиревший, пропахавший газами Запад. Весь мир вынужден его кормить, очищать для них воздух и воду.

Он свирепо посмотрел на Романова, словно это он был виноват. Дмитрий Сергеевич оглянулся на Захарова. Тот спокойно сидел на стуле, явно не собираясь защищаться. Разумеется, ведь был выложен главный аргумент – цитата из речи президента. Придется опять ему отдуваться.

- Позволю себе возразить дражайшей Нине Станиславовне, - начал он нарочито смирено. – Конечно, особенности в развитии России, как и других стран, имеются. Опровергать, запуская развитие всех народов по одному принципу, может только совершенно неумный человек. Вопрос в другом – каковы эти особенности, причины их появления вообще, стоит ли ими гордиться.

Для начала я бы попытался ответить на ремарку о посредническом положении России. Географическое положение нашей страны отрицать трудно – голова лежит на Балтике, а заскорузлые пятки упираются аж в Японию. Проблема в другом – где мы находимся – в Евразии или Азиопе, или говоря другими словами – мы европейцы или азиаты? Пора бы россиянам определиться с этим. Да простят меня уважаемые дамы, но нельзя быть немного беременным. Либо мы с Европой и тогда должны идти с ними, либо сами по себе, но тогда ни к чему их ругать, что нас не пускают туда.

- Можно, - буркнул Домешник, но как-то нехотя. Похоже, вопрос его чем-то задел.

- По-видимому, сообразившись с этим, мы можем говорить о своеобразии России. Но оно будет разным. Одно дело китайская Россия и совсем другое европейская.

С моей точки зрения, мы все-таки европейская страна. Под этим углом я бы ответил на вопрос о своеобразии страны – увы, большая часть нашего своеобразия происходит из отсталости и серьезного отставания от Запада. Стоит ли этим гордиться?

Как сказал один червяк, ползая по навозной куче – да это навоз, но ведь это же Родина!

- То есть вы считаете, что все наши национальные особенности проистекают ТОЛЬКО от отсталости? – уточнила Нина Станиславовна, пропуская ремарку о навозе.

- Упаси Боже, - открестился Дмитрий Сергеевич, - я не отрицаю Ключевского, который во главу угла российской истории ставил обширные просторы. Да и мысли его учителя Соловьева о большом значении географического фактора не собираюсь отрицать. В конце концов, сегодня уже говорили об монголо-татарском факторе и его роли в отставании России. Я же говорю в данном случае не о причинах отставании, а об отставании как таковом.

Нина Станиславовна попыталась опровергнуть его доводы, так сказать цивилизовано, опираясь на логичные доводы и знания истории. Но получалось у ней не совсем убедительно и тогда она использовала убийственный, как она посчитала довод – использовала цитату из недавней речи президента, в которой он говорил об особенностях экономического и политического развития. Это было уже совсем смешно и Поликарпов поспешил объявить перерыв на рекламу.

Пока озабоченные герои рекламных сюжетов развлекали телезрителей прелестями цивилизации вроде жвачки и тампонов, участники отдыхали, приводя мысли в порядок.

- Зря вы так, - негромко сказал Захаров, - сценарий был высочайше одобрен. Вы постоянно долбаете сторонников власти, закончится тем, что раздолбают вас. Только не на передаче, а после. Вам, наверное, Поликарпов говорил о гарантиях? Да? Так вот, если вы сумеете сделать ваши доводы более яркими, то о них забудут. Как говорится, настоящий джентльмен хозяин своему слову – хочет дает его, хочет берет обратно.

Дмитрий Сергеевич хмыкнул, гукнул, проверяя голос.

- Знаете, детей у меня нет, - посетовал он, - с женой тоже не получилось, родственники далеко. На работе и в науке я достиг потолка. О чем мне еще можно сожалеть? О том, что я из старших сотрудников могу стать ведущим?

Захаров осторожно оглянулся.

- А мне вот есть что в жизни жалеть.

Он отодвинулся, чтобы и его, не дай Бог, не посчитали антиправительственным радикалом.

Девушка, разносившая на подносе бокалы с минералкой и соками, положила на стол небольшой конверт.

Дмитрий Сергеевич вскрыл. Там оказалось то, что он ожидал – небольшая записка: «Отступитесь. Вы уже высказали все. Дайте поговорить другим».

Подписи не было. Кто мог написать ему записку? Поликарпов! Дмитрий Сергеевич посмотрел на него, оживленно беседующего с министром иностранных дел Ларионовым. Кстати, и Ларионов мог. Но как угадаешь. Образцов почерка у него нет. Что ж, спасибо за предупреждение, но мы уж как-нибудь сами.

После перерыва дискуссия в основном развернулась о положении России в последние десятилетия.

- Мир еще не видал двуличнее людей, чем европейские политики, - вещал Домешник, - в ХХ веке они вещали об угрозе коммунизма и под предлогом этого постоянно боролись с СССР. Мол, плохое государство, империя зла. В конце века коммунизм рухнул. Развалился и СССР. Новая Россия стала строить демократическое общество. Повернулась к Западу с распростертыми объятиями. А что ваш хваленый Запад, господин Романов, Родина цивилизации и демократии? Отшвырнули нашу страну, дескать, у вас псевдодемократия. Двойные стандарты Запада хорошо известны. Что им нравится – это демократия, это хорошо, а что идет в разрез с интересами – тоталитаризм, международный бандитизм и прочее. Пиночета в свое время приняли и этого, как его, Батисту. Нашли демократию.

Домешник сел отдуваясь. Романов фыркнул. Типичная речь а-ля «Великая и неделимая». Как в свое время алкоголик Ельцин установил праздник независимости России. Дай Домешнику волю, так он тоже его установит. От кого? Да хотя бы от Эстонии. Или от Люксембурга. Встать и разгромить? Нет, встает Ларионов. Это будет уже интересно.

И он развалился в кресле, сменив презрительную мину на заинтересовано-скептическую. Так обычно смотрят на интересного собеседника, равного себе, который сегодня будет пороть всякую чушь.

Если бы Романов знал, что в этот момент оператор студии показывает его на телевизорах крупным планом, то, наверное, сто раз бы подумал, стоит ли ему корчить рожи высокопоставленному господину. Но, увы, ему никто об этом не говорил. А оператор все показывал и показывал, словно Романов ему сдельно платил за каждую секунду экрана.

И эта мимика была столь заразительна на фоне выступления министра, что зрители уже не столько смотрели, сколько пялились на череду движений оттопыренных губ, прищуренных глаз Романова, начавшего ухмыляться на слова Ларионова.

Хотел ли этого г. старший сотрудник или нет, но в эти минуты демократическая оппозиция получила в свои ряды одного из лидеров. Судьба потащила Романова в политику. И плевать она хотела на его желание сидеть в тишине. Нечего было вылазить на экран телевизора!

Глава 4

Господин министр иностранных дел Российской Федерации Алексей Антонович Ларионов был, прежде всего, дипломатом. Как лицо официальное, он и в неофициальной обстановке вел себя мягко и осторожно.

- Конечно, Михаил Данилович несколько преувеличивает, - сказал он укоризненно, уступая Романову, а в его лице и всему Западу. - Нельзя отрицать того, что страны Запада являются эталоном для демократических государств, в том числе для России. Можно привести массу примеров, когда наша страна ориентировалась на эту часть света. Уважаемый Дмитрий Сергеевич, безусловно, прав, когда говорил о деятельности Петра Великого. И на протяжении последующих веков Россия, как бы она не именовалась, всегда ориентировалась на Запад. По-разному, правда, были и кровавые войны, но были и позитивные моменты. И я думаю, мы и в будущем нацелены, прежде всего, на улучшение добрососедских и взаимовыгодных отношений.

В то же время двойственность, нередко двуличность западных стран, особенно таких, как США и Великобритания, хорошо видны. Здесь с Михаилом Даниловичем нельзя не согласиться. И мы бы просили наших западных коллег придерживаться единых стандартов. А то они осуждают Абхазию за стремление отделиться от Грузии и в то же время фактически подтолкнули к этому же косовских албанцев. А когда те отделились, поспешили их признать. И все толкуют о какой-то исключительности того случая. Какая исключительность? Может, у косовских албанцев на одну хромосому больше? – Ларионов передохнул, продолжил: - за неимением времени я не буду больше приводить примеры, их, к сожалению слишком много. Хочу лишь подчеркнуть – не все в порядке в Датском королевстве. Ракеты ПРО, экономическая дискриминация, наступление НАТО… - список длинный.

И, конечно же, положение в Грузии. Вторая грузино-югоосетинская война показала, что под маской мирной овечки прячется волк. Может быть, западные страны не видят его маски, поскольку находятся все время позади и им видна только филейная часть?

У нас большой счет к Западу.

- Благодарю Вас, - Поликарпов перехватил инициативу, решив, что позиция министра изложена достаточно полно. – Что на это нам ответят сторонники западной линии? Господин Захаров?

- Я… мнэ… мне кажется, что позиция западных государств в некоторых вопросах несколько двойственна, - под взглядами министра, депутата Госдумы и председателя общества храбрость ректора таяла как снег под жарким летним солнцем. – Но в то же время, нельзя не признать… я так думаю.

- Вы бы меньше думали, больше заботились о нашей Родине, - удовлетворенно рявкнул Домешник.

Романов фыркнул. Похоже, квасные патриоты начали побеждать. И самое главное, что доводы-то у них шиты белыми нитками. Вот он сейчас ножницами-то и поработает.

Нет, Дмитрий Сергеевич не считал западные государства столь уж ангельскими. Государства как государства, со своими интересами и корыстными целями. А в правительствах, как всегда, сидят мерзавцы и тупицы. Все прямо как у нас. А как же. Государство не может быть хорошим уже по характеру своего существования. Только не надо путать кучу зажиревших бездельников и западное общество. Как и у нас Россию и правительство. Нам до Запада еще идти и идти. И исходя из этого, не надо критиковать то, чего сами неизвестно когда получим.

Он приподнялся и уголком глаза заметил горестное выражение на лице Поликарпова. Значит, писал все же он.

- Мне кажется, господа, вы ломитесь в открытую дверь. Никто, за исключением твердолобых патриотов на Западе, не пытается говорить о белоснежных одеждах английских или там американских, французских политиков. Политика – дело грязное везде, что у них, что у нас, - Романов почувствовал, что его понесло и поспешил переключиться: - мне бы хотелось в нашей домашней дискуссии, где нет ни одного иностранца, ну почти, - поправился он, увидев, как побагровел Домешник. – поставить вопрос – а почему собственно Запад постоянно ставит двойные стандарты в отношениях с нами?

Он отвлекся немного, чтобы позлорадствовать над Домешником. Тот был наполовину украинцем. Его отец – натурализировавшийся гражданин Украины долгое время не мог получить паспорт гражданина России и добился это, только женившись.

Дмитрий Сергеевич насмешливо увидел, что его стрела попала в цель. Домешник чуть рукав пиджака не начал жевать от бешенства. Некрасиво он его поддел, но этому борову поделом. Тем более, чувствуется, без драки не обойдется.

Он продолжил:

- Вина Запада в двойных стандартах очевидна. И я думаю, находящимся здесь не придет в голову отрицать это. И особенно это касается стран, вошедших в западный блок в конце прошлого – в начале этого века. Эти шавки американцев кроме как презрительный взгляд вызвать не могут.

Да и Грузия. Что вы к ней пристали? Этот, как его, Барбакашвили, ихний президент, так рвется в объятия Запада, что вылез уже не только из штанов, но и из трусов. Нормальный человек с ним не только не поздоровается, но и тему эту в обществе приличных людей поднимать не будет. А вы, господин министр, на всю страну. А у экранов, наверняка женщины, люди кушают. Нехорошо, нехорошо.

Дмитрий Сергеевич насмешливо обвел взглядом сидящих и, повысив голос, не давая заговорить встрепенувшемуся Поликарпову: - Я бы поставил вопрос так – а нет ли здесь вины Российского руководства? Подчеркиваю – не России, но правительства России.

Российское государство многие годы, буквально со средневековья, во всяком случае с эпохи Петра Великого или с ХIХ века пытается изображать из себя целомудренную невесту. С одной стороны, стремится состоять в западном сообществе, а с другой, желает иметь какое-то особое положение в мире. Проще говоря, хочет и рыбку съесть и все такое прочее. Нет-с, господа, как говорил Черчилль, нельзя перепрыгнуть пропасть в два прыжка. Или мы входим в западное сообщество и живем по его правилам без всяких оговорок. Без оговорок означает не сдаться на милость победителя, а жить по их нормальным в целом законам. Или строим из себя нечто непонятное. Но тогда нечего обвинять Запад в двойных стандартах. Мы сами по ним живем! И я бы попросил наше правительство, которое, чувствуется, собирается на скорых Лондонских переговорах вести разговор суровым тоном, подумать об этом.

Мы европейская держава с самого начала своего появления. Но волей, прежде всего, политиков, мы не можем оказаться в европейском анклаве.

Да, на Западе живут обычные люди, не ангелы – есть проститутки, мерзавцы, политики. Так ведь и у нас не сплошная территория детских садов. Сближение возможно только двухстороннее. И мы, и они. А то сейчас, судя по всему, и они ждут, и наше правительство целомудренно выжидает с розой в руках, когда же он придет, долгожданный кавалер. А мы, простые люди, в это время страдаем!

Дмитрий Сергеевич сел. Поликарпов посмотрел на него бешеным взглядом. Романов своим спичем занял львиную часть оставшегося времени передачи. У него осталось буквально пара минут эфирного времени. Была не была. Он обольстительно улыбнулся в камеру и сказал:

- У нас осталось совсем немного времени и мне бы хотелось завершить дискуссию выступлением министра иностранных дел Российской Федерации Алексея Антоновича Ларионова.

Видно было, что министру второй раз выступать не хотелось. Но и отступать оказалось некуда. Даже без просьбы Поликарпова он должен был бы прояснить позицию правительства.

- Я коротко, - пояснил он, заранее объясняя поверхностность своего выступления: - правительство Российской Федерации, следуя по курсу, прочерченным законно избранным президентом России Анатолием Георгиевичем Мануйловым, стремится ликвидировать все двусмысленности между Востоком и Западом, развивать демократию как внутри страны, так и в мире. Вместе с тем мы не отказываемся от своего национального курса. Растворяться в русле западной политики – это, Дмитрий Сергеевич, уж чересчур. Вы понимаете, давать советы всегда легко, а вот проводить реальную политику очень трудно. Как там говорил Гете – «Теория суха, мой друг, а древо жизни пышно зеленеет».

Министр обаятельно улыбнулся, словно извинился за выговор Романову и сел.

- Что же, - развел руками Никита Поликарпов руками, - вот и все, что мы успели вам поведать сегодня за сорок пять минут эфирного времени.

Он хотел уже попрощаться, но в это время Домешник, кипящий от гнева из-за слов Романова, бросился вперед с криками «Проститутки, предатели!». Несчастный Захаров, выдвинувшийся вперед, первым попал под удар и отлетел вместе со стулом в объятия растерявшей зрительницы.

Домешник к нему не рванулся. Его целью был зловредный англофил Романов, поиздевавшийся как над ним, так и над всей бедной Россией.

- Я тебя сейчас, сволочь! – заорал он на всю студию, протягивая руки к груди Романова. – Ракетами ПРО нас окружаешь, скотина!

Дмитрий Сергеевич был не из тех людей, кто разрешает тягать себя за борта пиджака. Как-никак он имел второй юношеский по боксу.

Домешник никак не ожидал гнусного нападения. Обычно бил он, а остальные в растерянности отмахивались. Он раскрылся, подставляясь и Дмитрий Сергеевич с легкостью вмазал ему в подбородок.

Домешник отлетел обратно на середину студии и в нокауте растянулся.

- Что ж, на этой ноте мы и завершим, - воспользовавшись паузой, объявил Поликарпов, подумав, что хоть что-то есть в жизни приятное. Домешника, грубого и невежественного, он не любил, но предпочитал с ним не связываться.

Камеры были выключены. Съемка завершилась, прямой эфир прекратился. Павильон вновь превратился в ярмарку, но теперь уже в обычную сторону. Пробираясь сквозь толпу, ставший никому не нужный Романов подумал, что надо скорее найти выход и отыскать идущий к метро автобус или троллейбус. Время позднее и если он опоздает, ему придется обираться пешком через всю Москву. Или ехать на такси, что дороговато. Выходя, он слышал, как приводят в себя Домешника. Пусть. Однако лихо он сегодня.

Наутро Дмитрий Сергеевич проснулся в тревожном настроении. Не то, чтобы он страдал адреналиновым похмельем, хотя вчера после прихода домой несколько злоупотребил коньяком. Посредственным таким коньяком, лучше бы уж водкой. Почище было бы.

Нет, страдал он от того, что знал родимое государство. То, что вчера было с пылу, с жару приятной дерзостью, теперь утром казалось неоправданной наглостью. Российское правительство могло еще простить такие слова иностранному подданному, с легкостью выкинув его из страны, но своего оно начнет давить. Подумать только, какой-то интеллигентишко, обычный доктор наук, поднял руку на святое – на патриотизм, на лапти с зипуном! Раздавить его, как клопа! И правильно говорил Захаров – плевали они на гарантии. Славянофилов он вчера прилично размазал. А за одним и министра иностранных дел. МИНИСТРА!

С этим он и поднялся с постели. Его будут давить. А еще и голова болит. Как же он так вчера коньячка с шоколадом-то? И без лимона.

М-да. Как бывшая институтка. Сначала шоколадные конфеты с коньяком, затем коньяк с шоколадом… а в конце пути спиртовый настой боярышника и стеклоочиститель? Он содрогнулся и побрел ставить чай.

К одиннадцати часам Романов все-таки прибыл в свой драгоценный институт. В секторах было пусто, доктора и кандидаты наук работали по потребностям. Однако Николай Аркадьевич был на месте, ерзая на стуле за родимым столом. Это было бы странно, если бы не его кульбит накануне. Явно заведующего сектором вызвали на работу.

- Явился, не запылился, - проворчал Щукин, посмотрев на него сумрачно. В пору было посмотреть, нет ли у Николая Аркадьевича в спине кинжала, воткнутого по вине его дражайшего друга.

Дмитрий Сергеевич поздоровался и неторопливо принялся раздеваться, понимая, что вот-вот начинается расплата за бездарно проведенный вчерашний вечер.

Щукин его не разочаровал.

- Смотрел «Дискуссионный клуб», - сказал он холодным голосом. - Если ты такой дурак и тебе все равно, живешь ты или существуешь, ты бы хоть остальных пожалел. Товарищи-то твои причем?

- Начались оргвыводы? – Дмитрий Сергеевич сел напротив.

Щукин молча кивнул. Потом не выдержал:

- Звонили из дирекции – есть мнение о необходимости слияния сектора советской истории ХХ века и нашего сектора истории России ХХI века в один. «В целях укрепления кадровой базы и улучшения исторических исследований», - процитировал он.

- С сокращениями?

Николай Аркадьевич пожал плечами.

- Пока не известно. Хотя одна фигура предполагается.

- Моя?

- Как знать. Если будет заниматься глупый – твоя. Если умный и понимающий, что пока тебя трогать нельзя, надо подождать – моя. Сокращать будет явно не наша дирекция. А в отделе кадров дураков хватает.

И вообще, ты вчера такого напорол, институт могут закрыть. Что уж там сектор жалеть. Или одну ставку. На месте президента я бы отправил весь институт искать первоисточники по истории страны ХХ века куда-нибудь в Воркуту или Магадан.

Дмитрий Сергеевич поджал губы. Он не ошибся в размышлениях. Кажется, пора посыпать голову пеплом. Где ж ты, моя Каносса? Или сразу сожгут, как Аввакума?

Он нагнул голову и упрямо сжал губы. Ни в чем он каяться не будет. Не матерился, к перевороту не призывал, в штанишки не накакал.

Загудел фон. Николай Аркадьевич пошевелился. Подумал и нехотя нажал на кнопку вызова.

Звонил заместитель директора по общим вопросам. Видно было, как он на экране морщился и кривился от взваленного на него дела, от которого на версту тянуло тухлятиной.

- Романов на месте?

- Здесь. Прислать?

- Не надо, сам приду.

Заместитель директора Михаил Васильевич Баталов - кругленький, полненький, лысоватенький, доброватенький, никому зла не желал и предпочитал от экзекуций быть подальше. И потому сегодня настроение у него было скверное.

- Романов, мать твою, - поздоровался он с Дмитрием Сергеевичем. – Как же я тебя не люблю.

На Баталова сердиться было невозможно. К тому же, в данном случае виноватым был сам Дмитрий Сергеевич. Поэтому он просто пожал протянутую руку.

- Показал ты себя вчера молодцом. Умница, - Баталов хотел в сердцах сплюнуть, вспомнил, что находится в помещении, сглотнул слюну. – Лучше бы ты был круглым дураком. И самому легче, и мы бы были целее.

- Я уже круглый сирота, - пожаловался Дмитрий Сергеевич, - куда дальше?

- Да видимо есть куда, - отрезал Баталов. – Сегодня директору звонил президент академии и обиняком говорил об излишестве наличия двух институтов истории. Пока еще говорил. Ты понимаешь, почему директор сегодня не разговаривает с тобой? Он столько лет воевал за сохранение ИРИ РАН, а ты одним взмахом нас губишь.

Романов вздохнул. Директора он уважал. Но как же быть? Что самое печальное, как-то не хотелось ему виниться за свой поступок.

- В общем, я принес приказ по институту о понижении тебя в должности. Из старших ты станешь просто сотрудником. И моли Бога или Богов, чтобы этим все закончилось.

Баталов посмотрел на него внимательно – дошло ли до него, оставил на столе листок с приказом, и ушел.

Романов все понял. Ему действительно остается только молить небеса, поскольку на земной тверди защитников не было. И если бы он не был атеистом, то обязательно бы бросился в надлежащий по религии храм – отмаливать грехи. А так, оставалось только ждать.

Он помотался бесцельно по коридорам, понял, что это бесполезно и вышел мотаться по улицам Москвы, в надежде, что к вечеру все образуется.

Всевышние ему не помогли. Вечером, когда он смотрел новости на федеральном канале, ему несколько раз врезали. Четыре раза упоминалась его фамилия и каждый раз в противовес официальной государственной политике. Создавалось впечатление, что это жесткий русофоб, желающий гибели России.

- Да ты страшный зверь, Романов, - пробормотал Дмитрий Сергеевич, - тебя надо посадить за решетку во благо всей страны и показывать туристам как образину.

Сказал и почувствовал, что так могут и сделать. У нас в стране всегда было без проблем нацарапать на бумажке обвинение. Что при царе, что при коммунистах, что в ХХI веке. И все, сиди и пахни. Сначала вешали революционеров на столыпинском галстуке, затем давили ежовыми рукавицами, потом Андропов посылал в спецпсихбольницы, а в очередной раз сменилось государство, то президенты садили в тюрьмы по придуманным обвинениям. Не он первый, не он последний.

Он не выдержал, сходил на кухню, выцедил тоскливо большую рюмку коньяку. Сопьешься так, Сергеич, - пожурил себя. Выпил еще одну, прочувствовался. Эх, жизнь моя жестянка, да ну ее на фиг!

В комнате загудел фон. За вечер первый звонок.

Он прошел в комнату, посмотрел, кто звонил. Не повезло.

Кажется, это был домашний директора. Ох, как ему не хотелось отвечать! С каким бы удовольствием он совсем выключил фон, отрезав себя от внешнего мира, налил бы еще рюмку коньяка и, потихоньку смакуя, размышлял бы о превратностях мира.

Вместо этого он включил вызов. Это действительно был директор.

- Здравствуйте, Дмитрий Сергеевич, - сухо сказал он.

Романов ответил, стараясь, чтобы голос не звучал излишне напряженно.

- Дмитрий Сергеевич, мне сейчас приходится общаться с множеством людей из научных кругов и не очень. Ваше дурное выступление в «Дискуссионном клубе» не поддается никакому объяснению. Но я все-таки пытаюсь вас отстоять. – Директор бросил на него острый взгляд. - Не из душещипательных соображений. Отстаивая вас, я отстаиваю институт. От вас сейчас требуется одно – пишите, как водится в таких случаях, объяснительную. И постарайтесь не выглядеть там совсем уж идиотом. Вы все-таки доктор наук.

Уже отключаясь, директор напоследок так же сухо поздравил его со строгим выговором по институту. Директор был у них юмористом и даже в такое тяжелое время нашел возможность пошутить.

Делать было нечего. Он включил таблетку миникомпа и начал вымучивать из себя объяснительную по вопросу, почему он такой дурак и как с этим нужно бороться.

Самое смешное было в том, что виноватым он не был. В чем каяться – в терроризме? Подрыве престижа государства? Опоздании на работу?

Аввакума сожгли. Разина четвертовали. Пугачеву уже просто отрубили голову. Дальше – проще. Инакомыслящих вешали и расстреливали.

Пришел его черед…

Глава 5

Наутро он проснулся в дурном расположении духа и тела. Мало того, что просидел почти до четырех часов утра за объяснительной запиской, так еще происходило это под коньяк и боржоми, от чего сегодняшнее пробуждение было дежа вю вчерашнего. Давно он так не напивался, да еще два вечера подряд.

Холодный душ и крепкий чай привели его в более нормальное состояние. Хотелось верить, что на дворе не 1937 год и даже не 1975, а он не еврей, за что ж его расстреливать или изгонять из страны?

Нет, он не переполнял мочевой пузырь со страха. Романов мало боялся с тех пор, как ему исполнилось десять. А уж после тридцати боятся было совсем смешно. Как-то гадко все было. Словно ему предстояло окунуть руки в дерьмо перед «обчеством». И стыдно перед теми, кто за него пострадает.

День прошел как сон пустой…

Он то бесцельно смотрел в комп, пытаясь из себя что-то выжать, то шатался по однокомнатной квартире.

Настроение еще более ухудшилось, как только в очередной раз загудел фон. Надо было его вообще отключить. Зарефлексировал вчера, подумает народ, струсил. Прямо как любимая им Англия – заварит кашу, а потом прячется на своем острове. Плюнул бы на все и радовался жизни.

А теперь что делать? Пришлось изобразить приличествующее лицо – мужественное, стойкое борца за правду до последней капли крови. Желательно бы только чужой.

Номер фона оказался незнакомым. Можно бы было проследить по трансследу, но ему не захотелось ломать голову, да и не очень он в инфотехнологиях разбирался. Сейчас увидит, кто осмелился позвонить ослушнику.

Лицо оказалось тоже неизвестным. Поначалу он удивился. А потом Дмитрию Сергеевичу оно показалось по выражению и блеску глаз знакомым. И почему знакомым он понял с первых слов.

- Я не буду представляться, из какой организации, - приветливо сказал звонивший, - подполковник Селезнев, ваш куратор.

Дмитрий Сергеевич стиснул зубы. Он и не предполагал, что в их цивилизованное время, стоит ляпнуть слово, так сразу тебе звонят чекисты. Как стервятники, ей Богу, быстро запах падали почувствовали. Да еще слово-то какое придумали – куратор.

- Вы только не думайте ничего плохого, Дмитрий Сергеевич, - попросил человек из органов. – Ни арестовывать вас, ни устраивать за вами слежку никто не собирается. Мы ж цивилизованные люди. Даже дело на вас еще не открыли.

Вот как – даже дело…

- Когда и куда явиться? – деловито поинтересовался Дмитрий Сергеевич.

- Нервы на месте, - констатировал Селезнев, - как хотите. Хотя в нашу епархию вам еще не следует появляться. Зачем?

Знаете, за вами будет носиться хвост из журналистов. Он и сейчас уже болтается, нам пришлось отсечь несколько человек от вашей квартиры. А уж фон ваш осаждают, как только он не сгорел. Так что с вас даже причитается за спокойную жизнь. Иначе бы ни одной минутки без звонка не было.

Вот как! Дмитрий Сергеевич удивился его заботе, а потом снова удивился, но по другому поводу. Как он не понял – действительно запахло жареным, а его еще не один журналюга не поймал. Это тоже стервятники, хотя и другого рода. Что ж он раньше не понял, что уже под колпаком.

- Давайте так, - задумчиво сказал Селезнев, - если у меня к вам будут вопросы, или у вас ко мне, созвонимся и встретимся где-нибудь на улице. Не возражаете?

- А если я возражу? – решил поставить задачку органам Дмитрий Сергеевич.

- Да вы шутник, право слово, - обрадовался за него Селезнев. – Ладно, кланяюсь, но не прощаюсь, вы мне нужны будете, скорее всего, уже сегодня.

Не дурите только, - попросил напоследок подполковник, - смертной казни у нас нет, каторги тоже, так что беспокоиться не о чем. Максимум - комфортабельное жилье со всеми удобствами и несколькими коллегами для веселья на несколько лет за казенный счет.

Фон погас. Хороший психологический пассаж выдал Селезнев. Смертной казни у них действительно в стране нет. Как же ему повезло!

Романов усмехнулся. Не перекусить ли ему «на радостях»?

Едва он успел дойти до кухни, чтобы поставить чайник на плиту, как фон снова загудел. Прости Господи, иной раз единожды за месяц позвонят, да и то номером ошибаются. А тут колпак навесили, и то прорываются.

Звонил Щукин. Заведующий осунулся, скулы заострились. Дмитрий Сергеевич почувствовал себя виноватым. М-да, Романов, бесстыдная ты сволочь, как людей подставляешь.

- Я, как понимаешь, не с добрыми новостями, - грустно сказал Щукин.

- Да мне уж звонил директор, - вяло ответствовал Дмитрий Сергеевич, - получил строгача.

- Это еще не все.

Щукин замолчал, не договаривая.

- Увольнение, - понял Дмитрий Сергеевич.

- На директора очень давят, - пояснил Николай Аркадьевич, - сильно давят, я бы уже сломался. Он сейчас, несмотря на вечер, поехал в президиум академии наук, оттуда позвонил мне по разным там делам. А тебе просил передать, что если институт выживет, то через некоторое время попытается вернуть. А пока никак. Ты ныне прокаженный, от тебя одни проблемы. Так что одевай рубище с колокольчиком, как в средневековье.

Спасибо и на этом.

- Надеюсь, что статья увольнения не страшная.

- По собственному желанию.

Спасибо еще раз. Молодец у них начальник.

- Когда заехать, написать заявление?

- Не зачем, - Щукин помолчал, пояснил, - ты же писал уже, забыл? Дату только поставлю и все.

Дмитрий Сергеевич чуть не стукнул себя по лбу. Конечно же, однажды, год назад, он разругался с Щукиным и сгоряча написал бумажку с просьбой отпустить его на все четыре стороны. Потом они помирились, но заявление у завсектора осталось.

- Ну, давай, что ли, - по-своему понял его молчание Николай Аркадьевич. - Не падай духом. Я вон сейчас тоже буду готовиться к аутодафе – к нам на днях прибудет комиссия по проверке работы института. Итог ее работы понятен уже сегодня.

Щукин кивнул и отключился.

М-да, жалко Щукина. Он крепко выпил, а у заведующего похмелье. Впрочем, судя по всему, ему уже не долго осталось заведовать. Слишком близко к эпицентру взрыва Николай Аркадьевич находился, чтобы уцелеть. Ничего не поделаешь, радиация политических флуктуаций.

Шаркая старыми шлепанцами, он пошел на кухню пить чай. Хватит жрать коньяк.

Последующие дни были похожи как один. Периодически звонил Селезнев, задавая дурацкие вопросы. По его намекам становилось ясным, что петля на шее затягивается все туже и что скоро, очень может быть, на него будет готов приговор суда. А может, и без суда обойдутся. Так сказать, особым совещанием, как бы оно не называлось. Очень мило.

Заработало «обчество». По телевизору он увидел, как «честные люди, настоящие россияне» выходили пикетировать почему-то здание мэрии с требованием прекратить деятельность таких отбросов, как Романов. «Янки, gohome!», - скандировали они, по-видимому лишив Романова не только российского гражданства, но и русской национальности.

Когда он увидел среди митингующих Домешника, все стало понятно. Мухи всегда летят на некую фекальную массу, как бы ее не представляли. А вот то, что их с регулярной точностью показывали по центральным каналам, говорило о трогательном единении государства и части общества.

Ему было на это плевать. Не в первый раз и не в последний. Хотя такой горячности он еще не видел.

По почте – обычной и электронной приходили гневные письма. «Народ» требовал, угрожал, рекомендовал… Все, как в добрые сталинско-брежневские времена. Это ФСБ пропускало.

На фоне этого, письмо в обычном конверте от оппозиционных демократов в теплых тонах и с соболезнованиями его даже умилило. Нет не пастельным стилем. В письме за каждой строкой буквально взывали – «иди к нам!»

И эти тоже.

Он не ответил – ни тем, ни другим. Все то походило на происки дьявола – то гневного, то ласкового, но от этого не перестающего быть дьяволом.

А в институте дела шли своим чередом. Уже три дня работала компетентная комиссия, созданная из противников директора. Щукин звонил вечерами, передавал подробности. Ему надо было высказаться перед кем-то посторонним, но не на столько, чтобы еще и все объяснять. И Романов терпеливо молчал, слушая запальчивые монологи. Комиссия, разумеется, работала крайне субъективно и нашла столько недостатков в работе, что можно было только диву даваться, почему их не закрыли еще пятьдесят лет назад. Или они тогда же не саморазвалились.

Ожесточенный Щукин позволял себе непарламентские выражении, хотя Дмитрий Сергеевич прямо его предупредил, что фон прослушивается ФСБ. Но тому уже было все равно.

Может, съездить, убить Поликарпова, - тоскливо подумал после одного такого звонка Романов. – Все равно, это будет не самое страшное обвинение в его адрес. А пожизненное – самое тяжелое наказание в стране, - он уже, судя по всему, заработал. И на что ему такая напасть?

В грустном, препаршивом настроении он встретил февраль. Делать было нечего, на работе его не ждали, дома тоже не работалось. Статья, разрабатываемая на всякий случай, который день была открыта на второй странице.

Хорошо хоть, деньги еще были, месяц он протянет.

А потом что делать?

Ладно деньги есть, на крайний случай можно дворникам устроиться (пустят?), а как же с душой? Ей, бедняжке, все неуютно.

Первую половину дня Дмитрий Сергеевич смотрел за окно на падающий снег. Благо, хлопья были здоровенные, давно уже не было столь сильного снегопада. После обеда снег прекратился. Исчезло последнее развлечение.

Он вышел на улицу и неторопливо побрел по заснеженной дороге. Было около одиннадцати, то есть большая часть народа работала. Пусто, как на душе, так и на улице. Скучно и тоскливо. Подраться, что ли, с кем-нибудь?

А то ходит туда-сюда обратно. Уныло-безнадежно, как в неприятном сексе с немолодой, а потому некрасивой женщиной.

Неожиданно для себя Романов зашел в находящуюся неподалеку церковь. Замерз, наверное, предположил разум, ищущий во всем объяснимые причины. Действительно, на десятиградусном морозе небольшой ветер был пронизывающе-жестким.

Небольшая и старенькая, с облупившейся краской на стенах, церковь скромно притулилась в сторонке от гордо взметнувшихся новостроек тридцатых годов XXI века. Как тихая старушка среди молодежи.

Сколько раз он проходил мимо – бегом на работу и устало-медленно с родимой. А вот теперь зашел.

Атеист и доктор наук, он никогда не был внутри ни одной церкви. И сам не понимал, что на этот раз потянуло его, некрещеного, в небольшую, какую-то обыденную, церковь.

Она была пуста – до вечерней службы было еще не скоро. Одетая в скромные черные и темно-коричневые одежды женщина зажгла свечку перед алтарем и, торопливо пробормотав молитву, вышла. Он оказался один. Он и Бог, смотрящий на него со стареньких икон и не менее старых миниатюр на стенах.

Дмитрий Сергеевич привычно покачал головой – могли бы и подремонтировать. Скептическим взглядом атеиста оглядел излишне выпуклые пилоны. Не самое лучшее строение еще XIX века.

Почувствовал, что негативная оценка церкви больше вытекает из его раздраженного состояния, закрыл глаза, прислонился к стене.

Потрескивала свеча у алтаря, пахло кирпичом, отсыревшей штукатуркой – кто-то из прихожан не стряхнул с валенок снег, который растаял и попал на стену.

Откуда-то до него пахнуло детским и до одури родным. Будто он, еще совсем маленький, находится в церкви, прижатый со всех сторон взрослыми. И ноги в лаптях, промокшие по дороге в церковь, мерзнут.

Дмитрий Сергеевич открыл глаза в изумлении. Какие лапти в XXI веке. Он никогда их не носил. И более того, видел только по телевизору, да один раз в московском музее. Мистика какая-то.

Он попытался засмеяться про себя, защищаясь остатками бестолкового атеизма, внушаемого десятилетиями. Всмотрелся в одну из стен церкви, где на него выглядывало измученное лицо Христа, висящего на кресте, и вдруг понял, что все это тлен. Живут они, торопясь, и торопясь умирают.

И он, как ему не хотелось этого, тоже торопится, хотя и по-своему. И совсем не от состояния парии. Все это пройдет – и преследование, и ФСБ. Его оправдают, а скорее всего, просто отстанут. Пройдет время, тема станет неактуальной.

А потом? Еще одна научная статья, еще одна монография. И что?

Он снова всмотрелся в лицо Христа и ему показалось, что Христос страдает не от боли, нет, его страдание проистекают от бестолкового существования человечества и его лично, Дмитрия Сергеевича Романова. Он даже поежился от впечатлений, закрыл глаза.

Невидимые волны душеного тепла струились по храму, омывали его тело и душу.

Ему стало легче. Только теперь он понял, что мерзло не его тело. Теплое пальто надежно защищало от ветра. Мерзла душа, обжигаемая холодом безжалостной жизни.

Дмитрий Сергеевич прислонился к стене и словно задремал, очищаясь аурой храма от серости дней.

Губы сами забормотали молитву, откуда-то ему известную: «Господи Иисусе, иже еси на небеси…»

Он невнятно шептал, чувствуя, что вместе со словами уходит накипь прошлых лет, зависть и тоска, горечь и боль от одиночества. Господи, спасибо тебе, что облегчил мне душу!

Дмитрий Сергеевич очнулся, словно его кто-то позвал. Он вздрогнул, оглянулся. Но в храме по-прежнему никого не было.

Ему было пора уходить, - понял Дмитрий Сергеевич. Не надо слишком надоедать Богу, у него таких много.

Еле слышные шаги заставили его затрепетать. Избавившись от атеизма, его душа еще не успела окрепнуть и была готова ко всему, даже прилетевшему ангелу.

Боковой дверью вошел батюшка. Его лет, его стати – такой же дюжий и крепкий, с бородой лопатой, такой же седоватой и красивой. Зашел, едва не врезавшись головой в притолок. Перекрестился механически, о чем-то задумавшись.

Наличие человека он даже не увидел, почувствовал. Поднял голову.

- Греешься, сын мой? – голос у него был под стать росту – могучий и громкий. И хотя он его старательно приглушал в маленькой церкви, но голос рвался и взлетал, как птица из клетки.

- Да, - подтвердил Романов. – грею… душу.

Батюшка пригляделся к нему.

- Я вижу, ты чем-то огорчен, сын мой. Опять протори, дефолт, неприятности на работе или в постели?

Дмитрию Сергеевичу впервые за несколько лет вдруг стало легко и свободно.

- Да, батюшка! – его голос, отточенный десятилетиями лекционной практики, не менее гулко и мощно взлетел в церкви. Романов застеснялся и почти зашептал: - трудно жить без веры.

Седобородый священник внимательно посмотрел на него.

- Я уверен, что Господь поможет тебе избавиться от печали и житейской скуки. Помолишься ли со мной?

Не дожидаясь ответа, батюшка опустился перед алтарем. Романов застеснялся, не зная, нужно ли ему. Все-таки, доктор наук…, научный сотрудник…, взрослый человек…

А ноги уже сами несли его. Он опустился рядом и откуда-то из родовой памяти принялся извлекать слова молитвы и помогать батюшке вытаскивать его душу из состояния тоски и юдоли.

Он бодро вышел из церкви. Наверное, все-таки есть генетическая память человеческого рода. Многие поколения Романовых были истинными православными и только последние в роду стали атеистами. Но родовая память сохранялась, проснулась и заставила вернуться к прошлому бестолкового продолжателя рода Романовых.

Дмитрий Сергеевич повернулся напоследок к церкви, рука сама потянулась перекреститься. Господи, спаси и сохрани его трудную и малость суматошную, но все-таки свою Россию.

Глава 6

Загудевший фон заставил его пошевелиться и почесать в раздумье лоб. Кто еще может позвонить и, главное, с какой гадостью? Селезнев, директор, или тот же Щукин. Остальных к нему в эти дни не пропускали. А может, и сами помалкивали.

Он перекрестился, включил фон, не глядя на номер. Какая разница. Опять будут приставать к без вины виноватому. Ничего, он не сдастся. Господь да укрепит его веру!

И, как оказалось, совершенно зря он не посмотрел номер. Голос был почти не знакомый. Самую чуточку «почти не знакомый», словно слышал однажды и уже почти забыл.

- Здравствуйте, Дмитрий Сергеевич, - мягко сказал голос.

Романов, в голове которого молнией пронеслись догадки – ФСБ, журналисты, представители морга? – вгляделся в монитор фона и узнал – это же один из заместителей президента Российской академии наук! Дистанция между ними была велика, чтобы они встречались накоротке, хотя оба были докторами наук. Тот, правда, социологических, а он исторических. Они виделись только один раз, когда заместитель приезжал к ним по какому-то поводу. Романов напрягся и вспомнил – столетия со дня победы в Великой Отечественной войне. И все.

Предупреждать надо. Дмитрий Сергеевич был в халате. В роскошном полупарадном, но все-таки халате, а не в официальном костюме. Что прикажете, дома теперь ходить при галстуке?

Но что ему надо, хочет еще раз сообщить об увольнении? Не слишком ли жирно для простого старшего сотрудника? Пардон, просто сотрудника. Может, еще министр образования ему позвонит, обрадует о бессрочном увольнении с педагогической службы. Так, кажется, с Семевским было в XIX веке, когда царский министр лично лишил его права преподавать? Но тогда хоть докторов было совсем чуть-чуть.

- В последнее время я был совершенно занят, - посетовал заместитель, - и потому никак не мог с вами связаться. Но как только появилась возможность, то сразу же позвонил. Простите за промедление.

Дмитрий Сергеевич не сразу понял, что перед ним извиняются. А когда понял, сжал зубы, чтобы не ляпнуть чего непотребного. Бог с ним, он все простит, лишь бы кара институту была мягче. Он даже про себя не будет говорить.

Про «некогда было» он не поверил сразу. Не мальчик уже. И совсем не юноша.

- Ваше выступление в «Дискуссионном клубе» показало, каковы кадры в наших академических институтах, - между тем продолжал заместитель, - какова логика, каково красноречие! Да вы просто оказались на уровень выше всех присутствующих. Молодец! Рад, очень рад этому. Надеюсь, что и в дальнейшем вы порадуете нас своими новыми трудами, в первую очередь, конечно, монографиями.

Дмитрий Сергеевич вежливо кивал в паузах, придерживая челюсть, которая так и норовила отвиснуть от удивления. Черт возьми! Тут без данного лукавого с рожками никак не обошлось. Так и хотелось перекрестить академика и провести обряд изгнания нечистого.

Ведь в последние дни вокруг и него самого, да и института сжимался круг государственного возмездия. Будь сталинская эпоха, их бы уже всех похватали. Но даже в их интелелюшное время всем вот-вот достанется по шапке и не только. Кого-то снимут, кого-то уволят, кому-то «порекомендуют» переехать в небольшой городок «по состоянию здоровья».

И тут вдруг заместитель президента наук. Словно он спал, лежнем лежал пусть и не тридцать лет и три года, то хотя бы неделю. А теперь поднялся, посмотрел телевизор и бумаги на столе, удивился и позвонил, чтобы навести порядок. Пусть, зам. дядька не плохой. И слова его как бальзам на душу. Но когда же он дойдет до резюме?

Сталин в такой ситуации был более краток, деловито раздавая пряники и работая ремнем уже после небольшой речи.

- К-хм, - заместитель президента выговорился и замялся, не чувствуя энтузиазма Романова и подходя к наиболее скользкой теме. – Я тут случайно узнал, что в отделении общественных наук немного перестарались. Разумеется, некоторые решения будут пересмотрены уже сегодня, а некоторые я просто не утвержу, я все-таки курирую отделение. И они канут в лета. Так что относительно своей судьбы не беспокойтесь.

Понимаете, - он посмотрел куда-то вдаль, погружаясь в историю бюрократических отношений. – В жизни все бывает. Я сам когда-то оказался виноватым из-за пустяковой клеветы. Так что вы на нас не обижайтесь.

Заместитель президента РАН мягко провел рукою, ободряюще посмотрел на Романова и, убедившись, что к нему ничего нет, а его собеседник выглядит вполне прилично, отключился.

У Дмитрия Сергеевича вообще-то было чего спросить, например, на языке вертелось узнать о судьбе института, но он подумал, что об этом узнает позже, у того же Николая хотя бы. Уровень был слишком высок, к тому же, похоже, заместитель президента Российской академии наук был только исполнителем. Поэтому не будем его дергать.

Дмитрий Сергеевич посмотрел на часы и позвонил в сектор, надеясь, что заведующий окажется на месте. Щукин его не подвел.

- А, вот он! – заорал он таким голосом, которым обычно кричат: - Держи вора, ату его!

- Что такое? - на всякий случай снисходительно спросил Дмитрий Сергеевич. По телефону его избить невозможно. Хотя при случае набить морду он и сам сможет. И тем более наорать.

- Голуба ты моя, ты где прячешься. Я тебе три раза звонил, но у тебя фон занят.

- Мы разговаривали, - гордо сказал Дмитрий Сергеевич, - с заместителем президента академии наук.

- Хм, старая перечница, - не слишком прилично отозвался Щукин. – А министр образования не звонил? Нет? Позвонит, хоть это и не его епархия, но уж очень много он наследил. Грехи будет замаливать.

- Скажет мне хоть кто-нибудь, что случилось? – мрачно спросил Дмитрий Сергеевич. – Все загадками отделываются.

- А вот нетушеньки, - обрадовался Николай Аркадьевич возможности отомстить старому товарищу. – Сам узнавай.

Дмитрий Сергеевич пригляделся и удивленно воскликнул:

- Да ведь ты пьян. Ах ты, алкоголик! Волдырь на честном лице российской бюрократии. Где же дирекция? Где директор с пачкой приказов?

- А мы сейчас с ним и выпили. Ты как думал? Была еще вся дирекция, так что нас всех надо. А что там. Мы сейчас хоть дебош устроим перед зданием. Костер разведем, стрельбу учиним. Ни-че-го не будет!

- Ладно, - снисходительно сказал Дмитрий Сергеевич, - у вас-то что произошло.

Щукин притащил стул, поставил его спинкой к фону, сел на него задом наперед, как старый кавалерист в возрасте пяти лет, и объявил:

- Представь картину: комиссия во главе с академиком Максимовым, который только не подпрыгивает от радости, готовясь разгромить институт во веки веков. Трагедия из пяти актов. Акт заключительный – комиссия проделала работу и подводит итоги. Выступают члены комиссии, соревнуясь в количестве грязи, накиданной на здание института. Все плохо, все жутко нехорошо. Осталось сделать оргвывод.

В качестве статистов сидят дирекция, заведующие секторами, ждут, когда объявят о похоронах.

И вот концовка. Выступает Максимов, рвет и мечет, патетически вздыхает и чуть не плачет крокодиловыми слезами по поводу уровня института.

Потом вынимает проект постановления, который после сегодняшнего утверждения отправит в президиум РАН.

Короче, все понятно, я уж думаю, куда устраиваться работать. С такой характеристикой, что дадут при увольнении, и дворником не пустят. И вдруг… - Щукин встал со стула, не в силах сдержаться. На Дмитрия Сергеевича смотрела теперь грудь заведующего, украшенная красивым, но легкомысленным галстуком. – Максимов только начинает речь, произносит слово проект, как ему звонят по мобильному фону.

Академик очень недоволен, сам понимаешь, какое счастье срывается. Но звонок видимо важный, он извиняется, дает слово своему заместителю, выходит, предупреждая, что сейчас продолжит. И… через минут десять входит с зеленым лицом, словно его там неимоверно лупили. Прямо-таки жизнь выпили. Немного сидит, приходит в себя, пока его заместитель продолжает тянуть лабуду о нецелевом расходовании средств. Что-то черкает на листочке бумаги и объявляет, сажая заместителя, что пора формулировать итог работы комиссии. Словно он это уже не говорил, готовясь зачитать проект. И он его ЗАЧИТЫВАЕТ!

Хочешь, я тебе прочитаю? У меня напечатанная копия есть.

Щукин сходил к столу, взял несколько листов, нашел нужный.

- Читаю: комиссия единодушно пришла к выводу о высоком научном и административном уровне работы Института Российской Истории и рекомендует президиуму академии наук усилить финансирование, особенно сектора истории XXI века, ученые которого достигли больших успехов.

Щукин швырнул листки и победно глянул на Романова:

- Представляешь, что стало с членами комиссии, когда они услышали это от Максимова. Они решили, что тот сошел с ума, зашуршали, заворчали. Но когда услышали от него ссылку на президиум академии наук и на правительство страны, стали кое-что понимать, примолкли и тоже послушно проголосовали.

Ты представляешь? Нас помиловали у края могилы. Вместо расстрела объявили благодарность. А мне директор сегодня объявил, что выпишет премию за хорошую работу и на молочишко. Его я точно заслужил с такими работниками, как ты.

Он нахмурился.

- Теперь о тебе. Я недоволен вами, старший научный сотрудник Романов. Вчера был присутственный день, а вы отсутствовали. Как это прикажете понимать, нарываетесь на очередной выговор? Смотрите, разжалует начальство в научные сотрудники.

- Восстановили, - догадался Дмитрий Сергеевич.

- Нет, - разочаровал его Николай Аркадьевич. Рухнул на стул, пояснил: - было указано считать, что этих приказов о понижении, о строгом выговоре и об увольнении просто не было. Из отдела кадров сегодня все прислали обратно. А раз не было, соответственно, восстановить не можно. О кей?

- Что же произошло? – еще раз поинтересовался Дмитрий Сергеевич, обращаясь уже не к Щукину, а в пространство.

- Да я сам не знаю, - признался заведующий. – Все что во мне сидело, я тебе выложил. Остальное узнавай. Новости посмотри, может они в них что-нибудь расскажут. Тебя явно прикрыл кто-то очень высокий. Очень. А я туда не ходок. Так целее будешь. На твоем примере видно. Тише воды и ниже травы и, глядишь, до пенсии доживешь.

Он помахал рукой и отключился.

В последние дни Дмитрий Сергеевич обходился чаем и кофе с бутербродами. Не елось. Только после того, как сходил в церковь и помолился, посвятив душу Богу, сварил макароны и слопал их без остатка.

Теперь же, после сногсшибательных новостей, прорезался зверский аппетит, а на полках, как у блокадных ленинградцев – кусочек хлеба и клейстерный клей. Он не выдержал, вышел из квартиры. Заскочил в ближайший магазинчик, купил сразу два килограмма пельменей, представив такую картину обжорства, что даже самому стало стыдно.

Съем только полкилограмма, - клятвенно пообещал он себе.

Четыре полукилограммовых пачки нести в руках было неудобно, а сумку взять он, разумеется, забыл. В итоге он уронил сначала одну пачку, потом другую, потом пачки падать перестали, зато Дмитрий Сергеевич упал сам. Ох, как больно падать, пусть и на снежную, но дорожку, пусть и в пальто, но на свой бок. Если бы не уверовал в Бога, то обязательно бы выматерился.

А сейчас лишь застонал от боли и стыда. Подумают еще люди, что пьяный.

Полежав немного, Дмитрий Сергеевич принялся подниматься. Один из прохожих бросился к нему, помогая встать.

Дмитрий Сергеевич с благодарностью подумал, что в российском обществе есть еще честные, благородные люди, которые готовы помочь совершенно чужому человеку.

Поторопился немного.

Когда он стал благодарить, прохожий застеснялся, скромно сказал, что оберегать граждан России его обязанность.

- Пойдемте, Дмитрий Сергеевич, я вам помогу донести.

Дмитрий Сергеевич пригляделся к этому «случайному прохожему».

- Подполковник Селезнев? – неуверенно спросил он. У него была хорошая зрительная память, но одно дело увидеть лицо на экране фона, и совсем другое – на улице, в зимнем головном уборе.

Подполковник был явно польщен.

- Совершенно верно. Помог вам, так сказать, по служебным обязанностям. Ну, пойдемте, совсем ни к чему привлекать внимание прохожих, среди которых, может быть, половина журналистов.

Селезнев буквально отобрал два пакета.

Услышав о журналистах, Дмитрий Сергеевич поспешил в сторону своего дома. Общаться с ними ему сегодня как-то не хотелось.

- Надеюсь, вы понимаете, тишина вокруг вас и вашей квартиры неестественна. Я вам об этом уже говорил, кажется. ФСБ категорически запретило показываться около вас и тем более брать интервью любому отечественному и иностранному журналисту. Иностранному мы пообещали пожизненную высылку из страны, а отечественному… своим мы ничего не пообещали. Они и так понимают, не на Марсе живут.

Они свернули на узкую тропинку, ведущую напрямую к дому через небольшой пустырь.

- Однако теперь все меняется, дражайший Дмитрий Сергеевич. Поскольку ваше положение повернулось, будем говорить прямо, к лучшему, ФСБ снимает колпак.

-Да, - кивнул Дмитрий Сергеевич, не желая выглядеть дураком, - президент академии наук заступился.

- Ну, - неопределенно сказал Селезнев, - скажем так, почти.

- Послушайте, - не удержался Дмитрий Сергеевич, - скажите, что же случилось? А то я толком ничего не знаю. Все только извиняются или поздравляют. Намекните, как мне хоть себя вести.

- Хгм.

Чувствовалось по спине, - Дмитрий Сергеевич шел вторым по тропинке, - подполковник пребывает в жутком колебании.

- А то ведь встретится случайный журналист, я наплету чего-нибудь жуткого, сам того не понимая.

- Ладно, эта информация не секретная, все равно пол-Москвы говорит, - махнул рукой Селезнев, явно мысленно снимая с чего-то гриф «строго секретно». – В вашу судьбу вмешалась внешняя политика. Все-все, больше ничего от меня не услышите. Надо будет, вам сообщат.

Он остановился.

- На этом мы с вами расстаемся, хотя не думаю, что надолго. С вашим характером вы опять во что-нибудь вляпаетесь.

Селезнев положил на подставленные руки пакеты с пельменями.

- Я, собственно, встретился с вами с одной целью – предупредить о снятии колпака и необходимости быть готовым к любой неожиданности в виде толпы журналистов. Домой пускать не рекомендую, устроят разгром.

И, разумеется, поднести пельмени. Пользуйтесь авоськами – и экономично, и экологично. На этом позвольте откланяться.

Подполковник сделал замысловатое движение рукой, напоминающее на нечто похожее на отдание чести, и поспешил уйти.

Романов задумчиво посмотрел ему в след. Интересно девки пляшут по четыре пары в ряд. Все всё знают о нем, а он о себе ничего.

Дмитрий Сергеевич поклялся, что любой журналист в обмен на его информацию должен будет изложить все о происходящем.

А пока поспешил вернуться домой, тщательно закрыться и переодеться в полупарадное.

Время шло. Несмотря на обещание (угрозу) Селезнева, никто к нему не рвался.

Он успел посмотреть последние новости (о нем ничего не говорили – ни плохое, ни хорошее), кинуть пельмени в кипящую воду, помучаться в ожидании, когда фон, наконец, загудел. Долго же раскачиваются господа журналисты. Если они так работают постоянно, то понятно, почему такие прыщавые новости идут по телевизору. Ух, он им сейчас!