"Крымский щит"

ВЕЗУНОК

Партизану-герою

Владимиру Сергеевичу Якименко

и его боевым друзьям

посвящается.

* * *

Уже не помню, рассказывал ли я тебе, как всё начиналось. И как я впервые увидел тебя и тогда же понял, что ты теперь для меня, для всех нас — самый главный.

Сразу понял...

ПРОЛОГ

...Мы же тогда на этой проклятой фашистской каторге, в «трудлагере» по заготовке леса, если и живы были, так потому только, что всем — по пятнадцать-шестнадцать лет, и ещё мы не понимали... нет, скорее, на принимали по-настоящему понимание, что замучают нас там до смерти. Смерть уже видели мы по много раз, близкую и отдалённую, друзей и врагов, уже вроде бы умом понимали, что скоро, а то и в любой момент может дойти очередь до каждого из нас, но все же не принимали, что этой каторги никому из нас не пережить. Потому и осматривались, приноравливались, искали какие-то пути к выживанию, хотя полагали, что к спасению.

«Колючка» вокруг лагеря была хоть и в два ряда и высокая, да не под током: только пустые консервные банки висели на ней да брякали от ветра; а однажды они вызвали переполох со стрельбой — совершено непонятно зачем сунулся ночью в лагерь шакал, звякнул-брякнул, ну и получил пулемётную очередь с вышки. Огорчительно меткую.

Но мы, как чуточку осмотрелись, смогли в уголке лагеря за нашим бараком чуточку подкопать, устроить пролаз, осторожно придерживать банки и выбираться на вольный промысел, потому что выкручивало с голодухи так, что хоть землю грызи. А неподалеку — не больше получаса ходьбы от лагеря, сразу же за ближними горушками, — по лесным полянам были разбросаны небольшие сады и огороды, а ещё чуть поодаль — и сёла.

В сёла мы не совались (о том, что там делают с беглыми, мы уже наслышались, хоть и не всё — как всякое «всё» — оказалось правдой), а вот на огородиках и в чаирах паслись и с собою набирали, для тех, кто оставался лагере. Всё вместе отнимало часа два, или чуть больше — так что мы всегда возвращались до ночной побудки-переклички, до которой охоч был герр сволочь проклятая гауптман Лемке.

Уйти и не вернуться мы ещё не решались. Мы же все с Кубани, места эти ни черта не знали, а вот что за побег причиталось — знали хорошо.

Тем вечером всё шло как обычно Мы впятером выбрались незамеченными, проползли метров сто, не поднимая голов, и только когда уже почувствовали, что никак нас не заметят, побежали вверх по склону. На гребне горушки ещё раз сориентировались, прошли мелколесьем и вскоре забрались в большой сад. Залезли на деревья и принялись рвать: кто красивые и словно воском обмазанные яблоки, кто очень тёмные, красно-коричневые груши. Ну и лопали, конечно, — торопливо и жадно.

И тут донесся неразборчивый говор, затем настойчиво и требовательно, с татарским акцентом:

— Стой! Стой на месте!

С дерева видно было, как к Саше — он как раз был внизу, — подходил невысокого роста, плотный татарин в тюбетейке, подпоясанный кушаком, с фигурным восточным топором за поясом. Размахивая крепко зажатым бичом, он наступал на паренька и орал:

— Воруешь, свинья русская? Это мой сад! Немцы вернули нам то, что вы, русские советы, забрали! Вон отсюда! Я вам дам! — и татарин хлестнул арапником.

Но Саша увернулся, и плеть просвистела, не задев его.

Мы переглянулись молча и стали быстро спускаться с деревьев, понимая, чем может кончиться такая история, и вмиг оказались перед татарином.

Тот попятился, водя расширенными глазами.

Вдруг где-то хлёстко треснул выстрел, и эхо несколько раз повторило его.

Татарин вмиг оживился:

— Ага-а! Так вас здесь куча! Грабите, значит?! Кто вы такие? Айда со мной! Мы вам покажем! — он угрожал, потрясая арапником и, кидаясь то к одному, то к другому, орал: — Айда к старосте! Кто вы? Вы партизаны, да, — и он повернулся в сторону селения, сложил ладони рупором и стал звать: — У-у-у! Скорее, на помощь! — и ещё кричать что-то по-татарски.

В ответ завопил ишак, залаяли собаки, загалдели люди, и всё это десятью голосами повторило эхо. А татарин всё орал и орал.

Просто бежать было уже поздно. Надо что-то немедленно предпринимать, иначе всё пропало. Мы молча, лихорадочно раздумывали…

Вдруг за спиной татарина появился незнакомый парень.

Ты.

Без единого звука ты выдернул из-за кушака татарина остро наточенный топорик и, коротко размахнувшись, рубанул по тюбетейке так, что надвое развалил ему голову. Лезвие въелось в позвоночник.

Наверное, ты не ожидал, что топорик застрянет и почему-то не выпускал рукоятку, — дёрнул раз, другой, но не смог выдернуть. Тогда ты отпустил рукоятку и отскочил, и труп рухнул вместе с топором.

Ты посмотрел на нас, всех пятерых, покачал головой и сказал:

— Вот гад! Ему ведь по-русски говорили: отстань, уходи своей дорогой, так ведь не послушался. Хозяином хотел быть. Грозил: «я вам дам». Вот и дал, холуй фашистский. Предатель.

— Что же теперь будет? — спросил Саша.

— Вы из лагеря? — вопросом на вопрос ответил ты, ещё раз оглядывая нас с ног до головы.

Мы все молча кивнули.

— Похоже. — подтвердил ты и чуть усмехнулся.

— Своим ребятам фрукты нарвали, — сказал Егорка, показывая на рубашку с завязанными подолом и рукавами, в неё мы совали яблоки и груши. — Они нас ждут.

— Вот что, если вернётесь туда — смотрите, чтоб ни огрызка, ни косточки охранники не нашли. Этого — и ты пнул сапогом труп, — до утра, может, и не хватятся, а потом будут вас шмонать.

— А вы партизан? — спросил я почему-то на «вы».

— И как ты догадался? — улыбнулся ты.

— Мы хотим бежать! — почти выкрикнул я. — Но не знаем, где партизаны.

— Этого вам знать и не положено. А если сбежите — дня через три, ладно? — идите вон к той горе и ждите. — И указал на гору с приметным одиноким деревом на вершине. До неё было, примерно, километров пять. — И татарам на глаза не попадайтесь.

— А если... — начал я, с ужасом представляя, что всё может случится, и этого взрослого и какого-то надёжного парня там не окажется...

— Кто-нибудь придёт... К вечеру. И тогда скажете ему, что Сергей вас позвал. Всё, расходимся.

Миг — и ты растворился во вроде бы негустом чаире.

— Ну, айда! — выдохнул Саша, и мы, схватив узлы, побежали к лагерю.

...И вот через два дня, вскоре после вечерней переклички, мы и сбежали. Всемером — к нашей пятерке присоединились ещё Толик и Щегол; мы им, кстати, совершенно ничего не говорили ни про встречу с тобой, ни про договоренность, а они как будто всё точно знали.

Сначала шли в темноте, пока не поняли, что от лагеря уже далеко, а мы вроде как заблудились. Тогда решили дождаться рассвета, сбились в кучку в какой-то ямке среди леса и сразу уснули.

Утром поняли — ушли далеко в сторону. Хорошо хоть разглядели вдалеке приметную гору с деревом на вершине и пошли к ней.

Идти оказалось трудно. Несколько раз останавливались, отдохнуть и перекусить. Чем? Да по пути набрели на маленький и уже почти обнесённый кем-то чаир, нарвали яблок и груш, сколько там оставалось. Оказалось, немного — по паре на брата.

Всё время прислушивались, но выстрелов и взрывов не было слышно. Только временами приносило эхо слабый собачий лай и голоса скотины, да издали, откуда-то с востока, из-за синеющих дальних гор и будто нарисованного Чатырдага (его-то мы уже знали, да и спутать такой было просто не с чем) доносился слабый пульсирующий гул, будто стучало грозное сердце войны.

И ещё казалось несколько раз, что нас видят, что на нас смотрят, но кто и откуда — непонятно. Так оно, наверное, и было — места здесь, как мы уже сами успели убедиться, не самые дикие, — но вреда, вроде бы, от этих невидимых соглядатаев не случилось.

А потом наткнулись на село, и так, что вроде уже и уходить было поздно. Целое приключение получилось. И выбрались оттуда только через два часа.

Не помню, рассказывали мы, что там и как там было в этом селе... Ладно, при случае вспомню. Жаль, расспросить не у кого.

...На третьем привале после того, как ушли из села, уже недалеко от «нашей» горы, остановились у родничка, заботливо благоустроенного какой-то доброй душой.

Тонкая струйка воды выбивалась из трещины в скале и с чуть слышным звоном сбегала в обложенную камушками чашу литров на пять. Вода прохладная и вкусная; пили сначала все вместе, черпая кто чем из чаши, а потом по очереди, кто сколько хотел.

Затем набрали в обе фляжки, взятые в селе из татарской казармы, и гуськом начали карабкаться по едва заметной тропе.

Уже темнело, когда остановились ещё раз: совсем сбилось дыхание на подъёме. И в темноте, чуть рассеянной искорками звёзд, оскользаясь и падая, выбрались к вершине.

— Сергей, мы пришли! — негромко крикнул я в звёздную темень.

— Будто я не слышу, — отозвался негромко голос за спиной. — И орать не надо.

Предупреждение было своевременным. Ребята не орали, но каждому хотелось сказать хоть несколько слов. Это было, наверное, общее чувство — радость и облегчение, будто не с одним-единственным партизаном встретились, а вышли в расположение могучей армии, которая защитит от любого врага, от любой опасности.

Минут через двадцать, когда эмоции немного поулеглись, ты спросил:

— Местность хорошо знаете?

За всех семерых ответил Саша:

— Оттуда? Мы ж с Кубани. Нас немцы угнали...

Мы, остальные, тут же добавили несколько слов и выражений в адрес немцев.

— Ладно, — перебил ты. — Успеете ещё рассказать, что да как. Если живыми до отряда доберёмся. Меня, кстати, Сергеем звать. Хачариди. Не переиначивайте, не люблю. А вас как?

…— Так отряд далеко? — спросили мы, чуть ли не в один голос, сразу после того, как назвали свои имена.

— Напрямик — не очень, только напрямик нам нельзя. А до ночёвки дойдём за час, хоть ходоки из вас, вижу, паршивые.

— А здесь разве нельзя переночевать? — спросил Павлик.

— На голой вершине? — изумился ты. Но распространяться не стал. Просто скомандовал: — За мной! — и начал уверенно, будто всё видел в темноте, спускаться по восточному склону.

Через некоторое время выплыла на небо половинка луны и стало легче пробираться по горному лесу. Я старался держаться поближе к тебе и как можно меньше шуметь. Вскоре — шагов через двести, — ты приостановился, подождал, пока все подтянутся поближе, и предупредил:

— Сейчас будьте осторожны, идите след в след. Справа — обрыв, кто сорвётся — костей не соберёт, но придётся идти по краю, другой дорожки нет.

Теперь мы шли намного медленнее и осторожнее. А из чёрного провала справа тянуло — или это чудилось? — могильным холодом.

А ещё раздался скрипучий вой и кашляющий лай парочки шакалов откуда-то из темноты.

— Жратву чуют, — отозвался ты со смешком. — Только вряд ли им что обломится.

Еле различимая тропа отвернула от обрыва. Вскоре нам пришлось спускаться, хватаясь за кусты и стволы деревьев; тут уже без шуму не обошлось, и ты пару раз цыкнул: тихо, мол.

И сразу же после этого нас окликнули.

— Серёга?

— А то. И с пополнением.

...И был костерок в неглубокой пещере, изумительный запах и вкус жареного мяса, хоть и досталось каждому из нас совсем понемногу, и двое партизан, наверное, настоящих, с оружием, которые представились как Шурале и дядя Митя.

И это был первый наш вечер и первая ночь в партизанской семье...

У СВОИХ

...— То есть все как на подбор казачата кубанские. А в наши края как попали? — спросил Сергей.

Ребята загалдели наперебой.

— Да не все сразу, — оборвал Хачариди. — Вот ты рассказывай, — обратился он к Володе. — Можешь прямо с начала.

— Да я про всех рассказывать не могу, — отозвался Володя, поворачиваясь другим боком к угольям костра. — Нас со станицы наловили девятнадцать душ и увезли раньше, а я тогда сбежал, прятался, да снова попался. С ними — он кивнул на остальных ребят, — только на переправе и познакомился.

— Мы тут из четырёх станиц, — подтвердил Толик.

— И как вас везли? — спросил дядя Митя.

Володя начал рассказывать:

…— Наш катер, остроносая, низко сидящая посудина с двумя пулемётами, на баке и на корме, отошёл от причала сразу после полудня. Полтора десятка немцев, солдаты и офицеры, десяток их раненых и несколько немолодых штатских в замасленных спецовках. И мы, полсотни ребят, собранных из разных станиц и хуторов.

Большинство наших со слезами на глазах смотрели, как дрогнул и начал удаляться родной берег. Но смотреть довелось недолго: немцы загнали нас в трюм, а на палубе разместили раненых солдат. Мне досталось место прямо под трапом; отсюда я видел, как над входом в трюм стоял высокий и худой священник, широко расставив ноги. Наперсный крест раскачивался, свалявшаяся борода клочьями спадала на подрясник, серые от проседи космы лежали на плечах. Второй крест он, как защиту, держал над головой. По бокам, прикрывая выход из трюма, стояли два унтера с автоматами.

Едва катер отошёл от причала, началась болтанка. Волны достигали палубы, солёные брызги начали залетать даже к нам. И вдруг — оказывается, катер уже вышел в открытое море, — нас выгнали из трюма на палубу, а сами немцы, исключая раненых, попрятались.

Все ребята задрали головы к небу, а там появились краснозвёздные самолёты. Шесть двухмоторных бомбардировщиков; раньше я не видел таких.

— А я вот всё хотел спросить, — подал голос Егорка. — А чего нас вообще в Крым повезли?

— Ну, как же, кто ж им ещё, гадам, брёвна рубить да тесать будет. — Невесело протянул едва видимый в темноте Щегол.

— Что ж ты у немцев не спросил? — хмыкнул вислоусый мужик в кепке, который представился при знакомстве как дядя Митя. — Они бы тебе всё и рассказали, про свою сратегию с тахтикой.

Он нарочно коверкал слова.

— Как же, спросишь у них… — протянул Егорка.

— Да здесь фокус простой, — сказал Сергей Хачариди. — Отправляют рабов морем, так дешевле, а ближайший спокойный для них порт — Севастополь. На той стороне у них с транспортом жидко — там и наш флот близко, и авиация, а до Одессы везти крюк какой: больше затрат, чем навару. Так говоришь, наши бомбовозы налетели?

— Ну да. Только какие-то не такие, не как СБ, которые над станицей пролетали…

— Наверное, английские, «Бостоны». Давай дальше.

— Началась бомбёжка, а со всех кораблей и катеров (их в проливе было немало, в том числе быстроходные десантные баржи, сторожевые и торпедные катера) открыли зенитный огонь. Зеленоватые и голубые дымные трассы тянулись к самолётам, вспухали и рассеивались грязно-дымные облачка снарядных разрывов, но лётчики буквально утюжили пролив, отыскивая цели.

— Машите руками, свиньи! — крикнул на ломаном русском офицер и резанул из автомата поверх наших голов.

На других кораблях и катерах, которых было много в море, русских, где они были, тоже заставляли размахивать руками, чтобы это видели с самолетов.

Но лётчики, похоже, с этим не считались. Белые столбы воды поднимались по курсу и у бортов. Вот два столба воды взметнулись недалеко от нашего катера. От взрывов корпус словно дважды сжало и тут же распрямило. Глухо и тяжко ударило в борта, брызги окатили палубу, но, наверное, осколки ушли вверх, а корпус хоть прогнулся и заскрипел, но уцелел.

На несколько секунд мы замолчали (а до этого, не сговариваясь, кричали что-то вроде «Давай», «Лупи», «Так им, гадам») — и в это время бомба угодила в соседний катер. Вспышка и взрыв, не глухой, как при попадании в воду, а резкий и громкий, чёрное облако, — и вот лишь обломки, да пара пустых спасательных кругов и какая-то плавучая мелочь колыхались на волнах.

— Да, то всё орали, а тут дыхалку перехватило… — подтвердил и Саша.

— Ещё бы, — кивнул Хачариди. — Давай, рассказывай дальше.

— Ну вот, тут пулеметы и зенитки замолчали: самолёты, все шесть, ушли на восток. Поодаль горела, но пока что вроде не тонула, большая самоходная баржа, в которую тоже угодила бомба. Ещё чуть дальше два немецких катера медленно кружили — наверное, кого-то подбирали из воды.

До Керченского причала наш катер дошёл благополучно. Прежде, чем согнать нас на берег, с палубы убрали перепуганного, но живого священника. Он прикрывал крестом голову и не мог встать. Солдаты подняли его и, почти на руках, снесли по трапу вниз с катера.

— А зачем им поп, как ты думаешь? — спросил невидимый в темноте Шурале.

— А кто их поймет, — отозвался Сергей Хачариди. — Может, в какую-то их часть батальонный поп понадобился. У них же там, на полуострове, и словацкая часть есть — а словаки вроде как православные. Всё, спать. Дядя Митя, ты первый на часах. Я сменю...

...Как мы спали в ту короткую ночь!

А утром — не знаю точно, во сколько, но солнце уже поднялось над горами, — нас разбудили. Сборы оказались недолгими: подобрали остатки еды, партизаны проверили оружие, и пошли навстречу солнцу.

Какое-то время шли молча: ты впереди, следом мы и Шурале, дядя Митя — замыкающим.

Через полчаса, когда мы пробирались по длиннющему откосу горы, ты спросил меня:

— И что там было в Керчи?

…— От причала до железнодорожных путей было недалеко, но сначала нас загнали за изгородь из колючей проволоки, и там мы прождали до утра. Когда солнце уже начало припекать и очень хотелось пить, охранники — кажется, татары (мы ещё не научились уверенно различать жителей Крыма), — погнали нас, как стадо, на платформу. Следом пригнали ещё несколько групп кубанских подростков, девчат и парней.

Скоро подошёл состав товарных вагонов, на которых было написано «Джанкой». Мы держались вместе и погрузились в один вагон, в котором ничего не было, никаких лавок и сидений. Пришлось садиться прямо на грязный пол, от которого шел тошнотворный запах гнили, дерьма и падали. Едва закончилась погрузка, — а места оказалось мало, сидеть пришлось впритык, — дверь закрыли и заперли. Дышать стало нечем от тяжкого запаха и жары. Кто-то заплакал, кто-то начал стучать кулаком в дверь, но из-за двери только прикрикнули с сильным и незнакомым акцентом, и — всё. Правда, скоро состав поехал, в щели, на ходу, полился свежий воздух, и стало немного легче.

— Вы, кстати, и сейчас не фиалками лесными благоухаете, — коротко хохотнул Сергей. — Надо вас по дороге искупать, как следует. На базе тоже не розарий, казарма, в общем, но уж не так по лагерному.

...И в самом деле, когда, обходя с юго-востока Бахчисарай, перебирались через совсем неширокую здесь Альму, Хачариди распорядился сделать привал и заставил ребят не только выкупаться, но и постирать всё своё тряпьё. Мыла, естественно, не было, потому стирали глиной — Сергей показал, где её можно наскрести.

Высохло всё, по крымской сухой жаре, быстро.

Здесь же, на привале, он спросил:

— Ну и как встретила вас земля крымская?

— Первую весточку от партизан мы получили, едва проехали станцию Семь Колодезей. Слышали про такую?

— Знаю, знаю, — перебил Володю Сергей Хачариди. — Это, кстати, мои родные места.

— Вот то ж то там партизан столько! — выдохнул Егорка, который уже смотрел на Сергея как на полубога.

— Скорее подпольщиков, — нахмурился Сергей. — В тех краях не сильно попартизанишь. Степь да степь кругом, а что было леса, то всё извели. Когда за Ак-Монайские позиции удержаться пытались...

— Разве что под землю прятаться, — добавил дядя Митя. — Аджимушкайцы, говорят, до сих пор держатся.

— На характере. — Глухо бросил Сергей Хачариди.

И только спустя пять минут — пацаны уже одевались в свежевыстиранную свою, болтающуюся на исхудалых телах, истрёпанную одежонку, — продолжил:

— Герои, конечно. Я бы так не смог. Там же даже высунуться из катакомб нельзя, не то что воевать…

И без всякого перехода кивнул Володе:

— Рассказывай, что там дальше.

…— Наш товарняк резко затормозил и остановился. Перед паровозом, метров на пятьдесят, а может, и больше, — из окошка теплушки много не разглядишь, — были вздыблены рельсы, а под откосом ещё дымились обгорелые вагоны. Наверное, от взрыва прошло не больше часа. Но немцы уже спешно ремонтировали дорогу. Паровоз-кран поднимал вагоны и ставил их уже на проложенные рельсы, а другой паровоз оттягивал этот утиль вперед, по ходу эшелона.

— Действуют наши, — согласился Хачариди.

— Вы их знаете? — спросил, заглядывая Сергею в глаза, Толик.

— Я-то знаю там всех, да вам этого знать не надо. Всяко бывает... — невесело сообщил Сергей. — И можете мне не «выкать». А то не по себе как-то. Давай, рассказывай.

А нам долго ещё было как-то не по себе обращаться «ты» и по имени. Да и казался ты совсем-совсем взрослым, хотя всей той разницы было пять-шесть лет. Не то, что по-настоящему немолодые Беседин и Руденко, или совсем старики вроде Михеича…

...— Простояли мы около трёх часов, но долго смотреть на ремонтные работы не пришлось. Обозлённые немцы, заметив любопытных в окнах вагонов, хлестнули из автоматов. Несколько пуль просекли деревянную стенку вагона у потолка и саму крышу. Мы, конечно, мигом попадали на пол и больше не высовывались, пока эшелон медленно не тронулся и тихо прошёл восстановленный участок.

В Джанкое стояли недолго, но там хоть попить дали...

А после Джанкоя поезд шёл, с остановками, всю ночь в почти непроглядной темноте. Когда рассвело, мы начали выглядывать в окна и высматривать в щели. Смотрим: слева — почти отвесная грязно-серая скала, а в верхней её части в странном хаосе застыли громадные каменные обломки. А справа расстилалась и уходила куда-то на запад бухта. В воде темнели останки разорванного взрывами корабля.

Вдоль вагонов изредка прохаживался патруль. Из соседнего вагона (там везли девушек) что-то спросили по-немецки, и солдат, на секунду вскинув голову в пилотке, ответил. Я понял: мы — в Инкермане.

— Это же рядом с Севастополем, — сказал тогда начитанный Саша.

— Наверное, нас теперь посадят на корабль и повезут морем... — предположил кто-то из ребят.

— Жди больше. Утопят вместе с вагонами в бухте, на съедение морским рыбам. Как это они умели делать, и раньше делали с другими.

— Утопить могли и в Тамани. Чего столько везти... — сообразил Толик.

— Вот именно, — кивнул дядя Митя. Мы к тому времени выждали в придорожных кустах, пока проедет патруль, трое полицаев на бричке, и перебежали через дорогу. — А что дальше-то?

…— И действительно, топить нас не стали. Но и не перевозили никуда. Простояли трое суток, прислушиваясь к немецкой речи и нечастому перестуку колёс составов, проходящих мимо, в Севастополь и из города. Никто не открывал наших раскалённых и смрадных вагонов, не кормил и не выпускал нас. Закончилась и вода. Подползала голодная смерть. Мы тихо лежали вповалку, как-то само собой прекратились все разговоры и лишние движения.

А на четвёртые сутки стали с грохотом открываться двери. В вагоны входили немцы в белых халатах, наброшенных на мундиры. Они быстро и как-то механически выявляли тех, кто уже не мог передвигаться, и делали им уколы. Ребята — таких оказалось восемь, — сразу же затихали; их вытаскивали из вагона и бросали, как дрова, на телегу.

Через час-полтора, обойдя все вагоны, белохалатники стали у тех, кто ещё мог свободно передвигаться, брать кровь из вен. Высасывали шприцами и затем переливали в стеклянные ёмкости. Ребята слабели и тут же падали у дверей на пол.

Целых три часа прокатывался от вагона к вагону стон и крики. Наконец, немцы насосались юной крови и ушли.

Вскоре вокруг состава забегали, загалдели. Запыхтел паровоз. Вагоны расцепили, первые пять вагонов увезли в скрытый горами Севастополь, а наш и ещё один — куда-то в сторону. Провезли совсем недолго и опять остановили.

На полотне стояла женщина, худющая и чёрная. С трудом она держала в руках тормозные башмаки (подставки под колеса).

Приблизив рот к щели, я спросил:

— Тётенька, где мы?

По смуглому лицу женщины потекли слёзы, и она запричитала плачущим голосом:

— На Сахарной головке, детка, на Сахарной головке. Бедные вы мои сыночки, что же с вами делают эти изверги и супостаты? За трое суток никого не покормили, никого не подпустили. Бедные вы мои. Куда-то хотят везти вас снова, сыночки вы мои. Дай бог вам доброго пути!

— И с тебя кровь сосали? — спросил у Егорки невысокий, но подвижный как ртуть и, похоже, очень физически сильный чернявый партизан, который вечером представился как Шурале.

Егорка, самый маленький и младшенький из «кубанцев», только молча кивнул.

Шурале тоже кивнул, переложил из руки в руку короткий кавалерийский карабин, сунул руку за пазуху и достал красивое продолговатое яблоко.

— На, поешь. Это наш крымский кандиль, нигде больше такого нет.

...— Две недели мы работали в лесном лагере: заготавливали древесину для немцев. — Продолжил Володя. — Охраняли нас, строем гоняли на работу и в бараки, тоже немцы.

— Каторга — она и есть каторга, — вздохнул дядя Митя. — Разве то, что пацаны зелёные совсем…

— И жрачка — чтоб не сразу сдохли, — добавил Шурале.

— Не знаю, какая она там каторга вообще… — начал Толя.

— Дай Бог и не узнать. — Отреагировал дядя Митя.

— А у нас самое подлое было — что немчура эта нас вроде как и не замечала.

— К коням они хорошо, по-людски относились… — подтвердил Щегол. — То, что на повал и разделку старых деревьев едва-едва хватало мальчишеских сил, это само собой понятно. Кормили так, что живот постоянно подводило от голода. Но хуже всего было то, что немцы нас как бы не видели. Нет, конечно, лишний шаг в сторону или лишние пару минут отдыха неизменно награждались ударом плетки. А то и приклада. Но все мы были для них... ну не знаю точно, как сказать, материалом каким-то, что-то вроде живого студня, в который надо подбрасывать объедки и пинать, чтобы не расползался куда не надо, — но только не людей.

— Лошадей наших, на которых вывозили древесину, — подхватил Саша, — они, кстати, прекрасно различали и даже баловали: трепали по холкам, гладили, угощали морковками и яблоками.

— А мы же их, немчуру проклятую, — шмыгнул носом Егорка, — вынуждены были различать: кто чаще и кто сильнее лупит, кто просто не замечает, а кто высматривает зло и внимательно...

— Так это и было самое страшное? — спросил Шурале.

Почему-то никто ему не ответил. И не потому, что начали выдыхаться на долгом, хоть и некрутом подъеме, который Хачариди, из каких-то своих соображений, приказал преодолевать бегом и даже подталкивал отстающих. Просто каждый вспомнил своё…

Володя вспомнил совсем недавний, позавчерашний день — он ныл в сердце посильнее, чем напоминали о себе ссаженные ладони и коленки, всё ещё отзывающиеся болью суставы и растянутые связки.

… — Вас? Вас заген ду? Ауфштейн! Аллес ауфштейн! — здоровенный немец свирепо толкнул Володю в бок дулом карабина. От злости фашист налился кровью и напирал на него, подталкивая к бревну с огромным комлем. Затем схватил пацана за рукав, легко швырнул исхудавшее тело и жестом приказал тащить бревно к штабелю.

Володя попытался поднять комель — и не смог.

Тогда немец сам взвалил тяжеленный комель ему на спину.

Вовка задрожал, оседая всё ниже и ниже под непосильной тяжестью, сделал несколько шагов на полусогнутых ногах и упал на колени.

Павлик бросился к нему, — помочь, но конвоир, сверкнув глазами, прогнал его, ударив прикладом.

На коленях и на одной руке, захватив второю комель, Володя пополз к штабелю. Казалось, этому не будет конца.

“Жить, жить”, — твердил он про себя и из последних сил, кусая губы и роняя слёзы, — и тащил, тащил.

В глазах потемнело. Почти теряя сознание, Володя распластался под бревном у штабеля. Отдышавшись, столкнул с себя тяжесть, с трудом поднялся и медленно побрёл к ребятам, которые стояли на месте хмурые, с влажными глазами.

— Сегодня уходим, — только и сказал он ребятам и обвис на их руках.

ОТКУДА ТЫ, ПАРЕНЬ, ГДЕ ДОМ ТВОЙ, СКАЖИ...

…Как только перевалили за гребень, стало понятно, почему Сергей так торопился. Они оказались у края неширокой, густо-густо поросшей лесом долины, которая, медленно изгибаясь, уходила на северо-восток. Впереди, насколько доставал глаз — ни дымка, ни бедной сакли, ни ещё какого-нибудь признака человеческого присутствия. Только на самом верху обрывистой противоположной стены долины замерло полтора десятка грязно-белых комочков: небольшая отара овец.

— Чабан нас увидит? — спросил Шурале.

— Небольшой беды. — Хмыкнул Сергей Хачариди. — Пока до села доберётся — овец же не бросит, — пока расскажет, пока будут судить да рядить — мы уже полдороги до базы отмотаем.

— Но это же татары… — начал Саша.

— А что татары? — вдруг окрысился Шурале. — Мы не люди, да?

Тогда только до юных кубанцев, не больно сведущих в физиогномике, дошло, что этот Шурале, которому вроде как безоговорочно доверяет герой-партизан Сергей, самый что ни на есть крымский татарин.

А Сергей Хачариди даже и добавил, резко и безжалостно:

— Вы, пацаны, не обобщайте. У нас в отряде не смотрят, кто ты по метрике, а только — кто ты в бою. Я, кстати, из греков. И в отряде не то что татары, — и румыны, и болгары, и даже один немец есть, Яшка Цапфер, только его почему-то евреем считают. А татары… Мы-то поболе вашего натерпелись от добровольцев-самооборонцев и от прочей сволочи, не раскулаченной. Особенно оттуда, — он указал за спину. — Из горных сёл. Но ты вот только прикинь сначала, что когда мобилизации были, и когда наши отступали, сколько татарских парней призвали и забрали, и сколько их уже в земле сырой лежит? Самых лучших. И я тебе скажу так: по процентам — сколько там предателей, а сколько героев — считать не буду; но только в каждом татарском селе не одна и не две семьи, которые завсегда помогут. Расслабляться, конечно, нельзя — но разделяя так: или наши, или фашисты со своими прихвостнями, а ко там кто по рождению и какому богу молится — это пустое.

Сказал — а мне и вспомнилось, как в тот же день, когда мы сбежали с фашистской каторги, подошли к селу. А там стояли два грузовика. Ходили несколько немцев с бляхами на груди, жандармов, то есть, и добрая дюжина полицаев с винтовками и повязками на рукавах. Они все размахивали руками, показывали куда-то в сторону гор, где начали раздаваться выстрелы и взрывы, а потом из-за школы — мы сразу решили, что это школа, — ударил пулемёт. Установленный в окне приземистого дома, мы так его и назвали, казармой. Потом пулемёт замолчал и из дома выбежало ещё несколько полицаев...

... А грохот катился из-за гор и даже как будто нарастал. Немцы с татарами вскочили в машины и умчались по дороге, потом ребята узнали, что это дорога в Бахчисарай, оставив после себя лишь столб серой пыли.

Пацаны, трудно сказать почему, будто обрадовались этому и орали, свистели, а когда грузовики скрылись из виду, спустились в село. А шум горах затих.

Сразу же заскочили в школу, но там не было никого и ничего. Тогда бросились в казарму татар-добровольцев.

Когда открыли дверь — пахнуло гарью и пороховым дымом. У окна на треноге стоял “Максим” без бронещитка, высунув рыло в сторону, откуда чуть раньше доносились выстрелы. Гильзы были разбросаны по комнате, а лента с дюжиной патронов заправлена в приемник пулемета. Слева — стойка с одной винтовкой, рядом — пустая оружейная пирамида; посередине стол, а вдоль стен — койки. У двери тумбочка, а на ней — полевой телефонный аппарат.

Володя крикнул:

— Стойте! Ни к чему не прикасайтесь! Прежде всего, надо выделить наблюдателей, чтоб следили за дорогой, и проверить, не заминировано ли.

Лобов поднял с пола стреляную гильзу.

— Ещё тёплая, — констатировал он.

Тщательно осмотрели казарму, но нигде ничего подозрительного не обнаружили. Володя осторожно взялся за ручки “Максима” и пошевелил его. Дуло легко поддалось нажимам, вертелось вправо, влево, вверх, вниз.

— Разберём и унесем с собой, — предложил кто-то.

Но, сколько и куда не заглядывали, так и не смогли снять его с треноги. Оставили на время и кинулись искать оружие и что-нибудь съестное.

В кладовой нашли пять буханок чёрного, совсем зачерствелого хлеба, несколько пачек сухой капусты, по ящикам наскребли перловой крупы и вермишели.

Немного поели, отдохнули, а потом Саша — он всё время посматривал в окно, — сказал:

— Там какая-то машина пришла, и народ шевелится. Айда, посмотрим?

... Отовсюду шли люди к центру села, несли кто винтовку, кто обрез, кто автомат, и всё это забрасывали через борт нашей полуторки.

Ребята тоже приблизились к машине.

В кузове, в немецкой форме, стоял солдат, но как-то очень не похожий на немца. В кабине сидел другой, молчал и только внимательно и осторожно водил глазами по сторонам. К нему иногда подходил третий, они о чём-то тихо шептались, улыбались. В них тоже было мало немецкого, как показалось.

А люди, в основном татары, всё несли и несли оружие.

Вот из-за белесой каменной ограды вышли двое татар. Один из них с трудом нес пулемёт, другой — ящик с лентой.

— Гляньте! — прошептал Володя. — Видите, наш пулемёт? Эх, досада, не унесли мы его.

“Максим” тоже лег в кузов.

На дверях конторы висел приказ. Жителям предписывалось немедленно сдать всё оружие. У кого же обнаружат хоть один спрятанный штык или патрон, того расстреляют без суда и следствия, на месте, а дом сожгут. Внизу стояла круглая печать с орлом и подпись — комендант Бахчисарая.

Когда всё было снесено и народ, в большинстве, разошёлся по домам, в кабину влез тот, который ходил вокруг машины, и внятно сказал:

— Ну, Стёпа, пора!

Мы остолбенели, не веря ушам своим. А полуторка сорвалась с места, сразу же набрала скорость, подняла тучу пыли и скрылась.

— Вот это да! — выдохнул Саша, наконец-то обретая дар речи. — Хлопцы! Надо же было подойти, поговорить.

— Да! Кто ж их знал? Ошибись, и пуля в лоб.

Прежде, чем уйти в горы, мы прошлись по крайним дворам, выпросили картошки, яблок, лук, соль, кукурузу. Володя за пояс заткнул гранату, и хоть она и была без запала, татары этого не знали. Они косились на неё и давали, что могли.

Собрав, сколько удалось, отправились к заветной горе...

…Ты помнишь, мы добирались ещё сутки, хотя уже утром вышли на дальний отрядный кордон. Потом нас ещё дважды окликали и останавливали. И спрашивали пароль, хотя все знали тебя в лицо, и кто хоть на миг сомневался, что именно ты несешь какие-то важные разведывательные данные (Большая Земля запросила их), и ведёшь в отряд не очень-то и нужное ему, но неизбежное пополнение?..

И только позже мы узнали, что там, в том селе, чуть ли не первым в Крыму был создан карательный отряд из местного населения...

Два года назад

...8 ноября 1941 года группа в составе пяти человек из урочища Камышлы, где располагался партизанский отряд, отправились с заданием разведать местность и найти газету с докладом Верховного главнокомандующего Советской Армии. Их путь пролегал через деревни Коуш-кая, Бия-Салы, Улу-Салы. В состав группы вошли: командир разведгруппы Алексей Палажченко, Яша Лагутин, Коля Кузнецов, Иван Чижевский и Саша Степаненко — 15-летний мальчик из рабочего посёлка шахтеров Чаир, как проводник, знающий эту местность.

Подойдя к деревне, разведчики спросили чабана, а затем мальчика: есть ли немцы в деревне? Получили отрицательный ответ, хотя и на татарском, но поняли, что нет и не было.

В самой деревне это подтвердила молодая учительница, тоже татарка, говорящая на ломаном русском языке.

Примерно на середине деревни Яша Лагутин заметил много стволов оружия и людей, лежавших в засаде, за поваленными деревьями по долине, за речкою, и тихонько сообщил об этом командиру и всей группе разведчиков. Впереди шли Чижевский и Степаненко, за ними следом шли трое. В этом месте слева — река, справа — двухметровой высоты бугор, за ним дома. Впереди, через сто-сто двадцать метров бугор заканчивался и вправо шла балочка.

Трое начали взбираться на бугор, а Чижевский и Степаненко направились в балку.

Заметив партизан, враги открыли огонь из пулемета и винтовок. Разведчики, забежав за дом, ответили им из трех карабинов. “Деревья” приутихли, но зато начался шквальный огонь в балке, в которую побежали Чижевский и Степаненко. Там вдруг раздался взрыв гранаты, как потом выяснилось, её бросил Чижевский. И всё стихло.

Оказалось, в балке тоже была засада.

Врагами оказался карательный отряд, образованный из жителей деревни, хотя в ней ещё и ноги фашистских захватчиков не было. Появились они только после 12 ноября 1941 года.

Каратели у полуживых партизан обрезали уши, носы, обрубили им пальцы, чтобы подтвердить свою преданность фашистам по их приходу. И так они на деле доказали, на что были способны.

Следующим актом карателей было сожжение лесных домов урочища Камышлы, где размещались партизанские группы.

После этого партизаны кочевали, спали в шалашах, не задерживались надолго на одном месте. Начало этой жизни и борьбы сопровождалось холодом и голодом. Особенно отличался голодной диетой январь и февраль 1942 года.

Евпаторийский отряд менее других голодал, так как в первые дни лесной жизни сумел рассредоточить продовольствие по небольшим ямам и этим спас его от разгрома. Однако 13 марта пришлось отдать последний десяток котелков муки на лепёшки идущим на связь с Севастополем шести связистам. Они пришли и установили связь с руководством обороны Севастополя, после чего прилетел к партизанам в лес лётчик Филипп Филиппович Герасимов, посадил самолёт на миниатюрной поляне Верхнего Аполаха (сейчас называется кордон “Олень”), правда, поломал пропеллер. Пришлось искать другой — и нашли, на Ай-Петринской яйле, но взлёт всё равно не получился. Герасимова отправили катером.

Связь с фронтом была большим событием, облегчился вопрос с продуктами, их посылал самолетами в лес Севастополь, хотя эта связь продовольственной задачи не решила...

...А мы как-то быстро стали в отряде «своими».

Представили нас и командиру, Фёдору Фёдоровичу Беседину, который показался нам старым, старше наших школьных учителей и родителей, и сразу почему-то напомнил их — и родителей, и учителей. Поговорил с нами и замполит Тарас Иванович Руденко; разговаривал он почти так же, как наши старые станичники, разве что вплетал в разговор ещё чуть побольше чисто украинских слов. С остальными партизанами знакомились так, как получалось — когда они возвращались с боевых заданий. Или когда на задания мы ходили вместе.

Вскоре, чуть ли не на третий день после нашего прихода, случилась стычка со взводом румын, которые сунулись в наш лес. Ушло из них едва ли половина; ещё один, вроде младший офицер, лежал с простреленными ногами и кричал «Мама дракула!», и его пристрелили из жалости. А у нас появились карабины.

Потом был ещё один бой, когда мы сами напали на обоз, и у троих из нас — а к тому времени «кубанцев» осталось всего шестеро, потому что Павлика срезало осколком, — появились автоматы.

Потом свой «шмайссер» я выменял у дяди Мити на «ППШ», а из нас к тому времени сформировали разведгруппу в твоём подчинении. Помнишь, как мы ходили в Биюклы?

КЕВСЕР

— Командир, надо сходить в Биюклы, — напомнил Сергей Хачариди. — Договаривались...

— Знаю, что договаривались — кивнул Беседин. — Только мне кажется, что теперь о твоей «любви» с Кевсер не вы вдвоем только знаете.

— Ого, — только и сказал Сергей. — А я и не в курсе.

— Потому и предупреждаю. Пришла весточка из тех краёв. Возня там какая-то полицайская наблюдалась. Не по твою ли душу, часом?

Сергей только плечом повел — «много чести, мол», и сказал:

— Так тем более в село надо заглянуть. Посмотреть, что там сволочи удумали.

— Сунешь нос — вот они тебе его и прищемят.

— Да ладно, у нас же с Кевсер знак условный есть, если мол вдруг что не так.

Фёдор Фёдорович несколько секунд молча смотрел на Сергея, будто раздумывая, потом кивнул и спросил:

— Условленное время у вас когда?

— В одиннадцать вечера.

— Бери свою группу. Придите к селу на час раньше, посмотрите всё внимательно. Со всех сторон. В открытую не суйтесь.

— Да понятно, командир.

— А в прикрытие, для особо понятливых, ещё одна группа пойдёт. Марченки.

Сергей Хачариди собрался было что-то возразить, мол, дело-то не больно серьёзное, не воевать же, а со связником повидаться, но понял, что Фёдор Беседин, командир отряда, знает больше о «полицайской возне», чем говорит, а посему имеет резоны. И сказал только:

— Там чуть левее, если от нас смотреть, в полуверсте от Биюклы ещё один лесок имеется. Пусть они там запрячутся, только...

— Это вы с Марченкой обсуждайте. Всё, свободен.

Разведгруппа вышла сразу после заката. Ночь обещала быть ясной.

В сумерках миновали все три дозора и вышли на «ничейную» землю.

Те же невысокие горы и то же мелколесье, но уже никто не мог с уверенностью сказать, что за очередным «слепым» поворотом ясно различимой в свете звёзд и луны тропы, не подстерегает засада. А ещё от невидимой и, кажется, неблизкой Белогорской дороги доносился время от времени гул моторов, а иногда — характерный звук мотоциклетных выхлопов.

Сергей шел впереди, «кубанцы» — в трёх-пяти шагах за ним. Шёл почти бесшумно (а они, хоть и старались, всё равно время от времени оступались или оскользались, — всё-таки не день, да и навыки у них были ещё не очень); шёл, чуть пригнувшись, пружиня на сильных ногах. В правой руке — ППШ, в левой несёт за верхнюю рукоятку верную «шкоду» ZB, ручной пулемёт чехословацкого производства. Так и плывут два тускло поблескивающие ствола параллельно земле на уровне чуть выше его колен.

«Кубанцы» тоже вооружены: у всех шестерых карабины и по гранате, а у Володи и у Саши ещё и автоматы. У Вовки ППШ, а у Сани — трофейный «рейнметалл».

Вдруг мелколесье как ножом обрезало: дальше начинались поля и сады, а за ними хорошо просматривались мазанки и сакли Биюклы, деревни со смешанным украинским и татарским населением.

Дохнул лёгкий ветерок и принес характерные деревенские запахи и звуки: блеяние овец, какой-то скрип, кизячный дымок и ленивый перебрех собак.

— Так, малой, — обратился к Володе Сергей Хачариди. — Вон видишь ту сараюшку?

«Сараюшка» светлела освещённой луною стеной на самом краю огорода, а за ней просматривалась часть двора и тёмного дома с верандой.

«Малой» кивнул.

— Оттуда дом Кевсер просматривается отлично, — продолжил Сергей. — Заползи и посмотри: как там что. Если всё спокойно, — перед домом, у летней кухни должен стоять на столе кувшин, высокий такой. Просто вода, но это знак. Сиди и не высовывайся. Ну и если что — огнём прикроешь.

— А вы как?

— В свой «почтовый ящик» заглянем, и к дому пройдём — вот оттуда, слева. А ты, как что не так, кричи совой.

...В доме же, предназначенном для большой татарской семьи, в самом деле собралось много народу. Вот только хозяев было всего трое — сама Кевсер, её мать и отец, запертые в дальней комнате, а остальные были полицаями под предводительством двоих немецких жандармов.

Стариков заперли, а Кевсер уже полчаса допрашивали, но пока что без особого рукоприкладства.

Девушка отчётливо понимала, что кто-то из добрых соседей донёс, что в этот дом приходят партизаны, быть может, даже «тот самый» Серый Грек, добрая-недобрая весть о котором докатилась до оккупантов, — а возможно, и подсказал вероятное время визита лихого партизана.

— Думаешь, дождёшься? — хохотнул жандарм.

По-русски он говорил очень хорошо, с совсем небольшим акцентом. Из фольксдойчей, наверняка.

Кевсер промолчала.

— Мы тоже хотим дождаться. Ну, говори, — какой тебе подарочек из лесу принесут?

— Ничего я вам не скажу — отрезала Кевсер.

— Что ж, на одной перекладине болтаться будете, а дом спалим, маму, папу спалим. Аллес капут.

— Только и умеете, — сорвалось у Кевсер.

Второй жандарм засмеялся и что-то быстро сказал по-немецки.

Кевсер не поняла, что, а первый, — полицаи называли его «господин фельдфебель», — прошёл к двери в девичью спальню, заглянул туда и вернулся.

Кевсер тем временем хотела засветить лампу (керосинка на подоконнике углового окна был дополнительным сигналом тревоги), но фельдфебель рывком выхватил керосиновую лампу из её рук. Затем кивком указал Кевсер на дверь спальни.

Кевсер, будто не понимая, отошла подальше к окну.

Тогда фельдфебель намотал на кулак её косу, втащил девушку в спальню, захлопнул за собой дверь и толкнул к кровати.

— Ложись.

“Лучше умру стоя”, — мелькнула в сознании у Кевсер, бывшей отличницы советской школы, оборванная фраза Долорес, и она закричала:

— Сволочь фашистская! Не бывать этому.

— Раз жить не хочешь, тогда ложись. Всё равно скоро повесим.

— Ещё неизвестно, кто первым будет висеть — я или ты, гад!

Фельдфебель бросил Кевсер на кровать и стал срывать с неё платье. Но девушка изловчилась и, сколько было духу и силы, толкнула фрица в грудь ногами. Он отлетел, шарахнулся о стенку и выругался по-русски.

А Кевсер, как ошпаренная, выскочила из спальни.

Фельдфебель остался за дверью, а второй немец встретил её гоготком, но не тронул.

Кевсер перевела дыхание. Время приближалось к одиннадцати, вот-вот появится Сергей, а она не сможет выйти, предупредить.

У окон сидят полицаи и не спускают глаз со двора.

— Как предупредить его? — спрашивала себя Кевсер.

А тут ещё этот фриц... ужас какой! Никак не очухается в спальне. Видать, и желание всё пропало.

Во что бы то ни стало надо унести кувшин со стола во дворе. Время неумолимо близится...

Кевсер попросила разрешения напиться. Немец молча выслушал, что-то соображая. Потом кивнул:

— Я, вассер. Гебен зи мир.

Это Кевсер поняла; она подошла к окну и указала на кувшин, стоящий на столе посередине двора.

— Гут вассер, йа?

— Даффай, — приказал немец по-русски.

И Кевсер, не чувствуя ног и дрожа всем телом от радости, выскочила в приоткрытую дверь. Подбежала к столу, подхватила и внесла кувшин в дом, и подала его немцу.

Тот жестом приказал напиться сначала ей самой.

Кевсер налила немного в кружку и выпила. Тогда и немец сделал то же.

— Ага, боитесь? Чтоб не отравили?! — подумала девушка.

Сердце стучало от радости, что успела подать условный знак.

...— В эту ночь петухи, наверное, опоздали со своим пением, — подумал Володя.

Клонило ко сну. Зевота раздирала рот до ушей, но надо было смотреть на двор, на кувшин и на дверь. Володя вновь зевнул — да так и застыл: скрипнула дверь веранды и выскользнула девушка. Пятно её лица, освещённого луной, казалось мертвенно-бледным. В чёрном зеве двери сверкнул холодный блик на стволе автомата, направленного ей в спину. Она не шла, а летела к столу, белая накидка крыльями развевалась у неё за спиной. Мигом схватила кувшин и так же быстро нырнула в темноту, словно унесши сияние луны с собой.

Облака опять надвинулись, и стало темно.

То ли это была явь, то ли сон, — так произошло всё быстро и неожиданно.

И в это время, словно сговорившись, заорали все разом петухи села.

Через полминуты вновь настала тишина. Но сон как рукой сняло.

Вдруг вдали за селом прозвучало несколько одиночных выстрелов и эхо в горах повторило их.

Володя ещё внимательнее прислушался.

Вот за углом дома что-то брякнуло и показалась фигура, идущая из глубины двора. Полицай! Он прошел к сараю, а ему навстречу, из тени, отделились двое. О чём-то тихо пошептались. Один из них подошел к веранде и постучал. Дверь открылась, и из темноты вынырнул четвёртый.

У двери все они заговорили громче, а изнутри донеслись крики:

— Ком! Ком шнель!

— Никуда я не пойду! Я не знаю, где он!

Володю обдало жаром от крика и от того, что девушке ничем не помочь. По телу прокатилась дрожь напряжения и нетерпения.

В соседнем дворе залаяла собака — и вдруг деревня словно проснулась. Собачий брех, людские голоса, крики — всё это волной прокатилось по всей лощине, занятой селом и разлетелось окрест.

И за домом Кевсер возник непонятный шум, галдёж. Двое бросились туда. Из веранды, один за другим, выскочили полицаи, а третий — жандарм, — вытолкнул девушку.

Она не удержалась, упала и застонала.

В этот же миг в другом дворе раздалась длинная очередь из автомата и оборвалась.

“Почему молчит Сергей? — мелькнула у Володи непрошеная мысль. — Неужели?.. Ведь пулемёта не слышно!”

Девушка оставалась лежать, и немец бросил её, устремившись следом за полицаями, на ходу крикнув что-то другому жандарму, который остановился, словно не зная, что ему делать.

Слева, где-то на улице, вновь застрекотало, и тут же коротко и зло прокатились пулемётные очереди.

— Значит, жив! — мелькнуло у паренька. — Теперь и моя очередь начинается!

Девушка поднялась и быстро побежала прочь от дома, прямо к его укрытию.

Фашист бросился за нею с криком:

— Цурюк! Цурюк! Хальт! — и начал стрелять.

Она уже подбегала к сараюшке.

Володя отвёл предохранитель и хлестанул свинцом по немцу и двум полицаям, выбежавшим во двор.

Девушка от неожиданности упала.

Упали — нет, скорее просто залегли, — и все трое во дворе.

А девушка секунду спустя вскочила и бросилась к стенке, где стоял лист железа, отодвинула его под прикрытием автоматного огня и забралась в укрытие.

Подползла и с радостью обняла Володю, — зная только, что это избавитель.

И шепнула:

— Я — Кевсер. А где Сергей?

— А слышишь пулемёт? Это он стреляет. Теперь всё пойдет, как надо.

Кевсер увидела лежавший рядом карабин и попросила:

— Дай мне его!

— Бери. Стрелять умеешь?

— Да. Серёжа научил.

Она ловко передёрнула затвор, прицелилась в подбегающего врага.

— На, получай, кобель. Не будешь больше мучить и вешать нас! — крикнула Кевсер и выстрелила. Жандарм упал.

Тут подбежали Щегол и Саша.

— Как дела, Володя? Держишься?

— Держимся! Видите? Кевсер отбили. Вон они лежат, стервятники...

Тем временем каратели, отстреливаясь, стали отходить огородами вниз.

— Не дать уйти! — Раздался голос Сергея Хачариди. — Окружайте!

Группа Марченко, заслышав горячую, упорную стрельбу, ворвалась в село с запада, отрезав пути к отходу немцев и полицаев.

Кольцо сужалось с каждой минутой, и скоро дело было кончено. Бой затих. Похоже было, что никто из немцев и полицаев не ушел... Хотя, может, кто-то успел спрятаться. А у партизан тяжело ранило двоих: Лобова и разведчика Васина из марченковской группы.

— Так, — сказал Сергей, когда обе группы собрались у старой сельской почты, саманного домика с просечёнными пулями стенами. — Оружие собрать, а всю эту босоту дохлую — сволочь вон туда, в овраг. Ни к чему кому-то знать, в каких хатах они прятались. Слушай, Марченко, надо бы по-быстрому выяснить, кто тут стукачом был. Расспроси, ладно?

— Сам не можешь, что ли? — заворчал Марченко.

— Да некогда мне, — махнул рукою Сергей. — Скоро в отряд возвращаться, а мне ещё с Кевсер надо разведданными обменяться.

...А скоро Кевсер и её стариков пришлось забрать из Биюклы в отряд. Она сразу же начала работать в санчасти и те, кому приходилось обращаться, говорили, что руки у нее золотые. Мало того, что лучше неё, оказалось, никто перевязку не сделает, так ещё собирала, с мамой, пока Зарема Сулеймановна могла ходить по горам, всякие травы и корешки, делала из них что-то вроде мази и прикладывала к болячкам. Помогало. Правда, Зарема Сулеймановна скоро умерла... И Николай Лобов, наш кубанец, который так и не оправился от ран.

Кажется, как раз накануне того дня, когда надо было идти на связь с Южным соединением, через Пойку...

Но сначала был тот страшный вечер в Сары-таш. И вся наша ненависть умножилась...

ТРЕТЬЕ ЧУВСТВО

— Не понимаю, — пожаловался Беседин. — У неё что, на лбу написано?

Проблема была вот в чём. За последнюю неделю «провалился» второй связник, причём связник издалека, из самого Симферополя, и с совершенно надёжными, мало что проверенными, так и настоящими, выданными самой симферопольской комендатурой, документами. И это была женщина уже достаточно опытная, которая прежде пять раз приходила в отряд, приносила надёжные разведданные и даже бланки немецких и румынских документов, благополучно уведённые подпольщиками прямо из соответствующих учреждений, и благополучно возвращалась в город.

И с ней самой тоже вроде никаких проблем не наблюдалось: этническая эстонка, обрусевшая в Крыму, она тем не менее и по своему типу, — голубоглазая костистая блондинка, и по фамилии, и по приличному владению немецким (с «забавным», по выражению её непосредственного начальника, техник-лейтенанта Вернера, акцентом), она не вызывала никаких подозрений.

Вполне прилична была и её легенда: она регулярно навещала стариков-родителей на хуторе, когда-то входившем в состав эстонского колхоза, о чём имелся соответствующий документ, регулярно обновляемый самим лейтенантом Вернером, куратором городской коммунальной службы. И в самом деле навещала, а потом, как стемнеет, перебиралась в отряд, а назавтра выходила на шоссе, минуя пару полицейских и жандармских постов, и там её охотно подвозили попутные машины. И вдруг — провал...

Причём был ещё один момент. Провалы случались и прежде: было, к документам обосновано придерутся, или вдруг найдут плохо припрятанную «передачку» для подпольщиков — если из отряда, или для партизан, если от городских подпольщиков или соседнего отряда. Пару раз было, что просто у связника не выдерживали нервы и дело оборачивалось пулей вдогон. Предыдущий случай был как раз шесть дней тому; что именно происходило, точно узнать не удалось, но произошла стрельба, на том месте позже нашли несколько гильз и пятно крови, а свои люди из ближнего села рассказали, что татарский патруль — их там было аж пятеро, — привез окровавленное тело какого-то бородатого старика, а потом прикатили на мотоцикле немецкие жандармы и после переговоров поехали все вместе куда-то прочь.

Связником как раз был бородатый старик, набожный пасечник и травник, но бывший конармеец, которому за героическое прошлое и безвредность многое прощала советская власть, а власть оккупационная об этом прошлом и не знала.

Когда Кристина, передав все, что нужно, — а в числе этого были не только новые пропуска и пароли, но и бесценная батарейка для рации, — отправилась в город, Тарас Иванович, повинуясь не согласующейся с диалектическим материализмом, но надёжной интуиции, послал «присмотреть» за ней, пока это будет возможно.

К сожалению, интуиция не подсказала послать за ней достаточно сильную боевую группу, а послать всего лишь двоих глазастых разведчиков, чтобы посмотреть издалека (ближе чем на сто шагов было не подойти — место открытое), как Кристина минует пост и направится к шоссе. На посту же оказалось шестеро, и двое из них — с автоматами, и ребята не решились напасть, а только увидели и доложили, бегом прибежав в отряд, что Кристину вроде даже и не расспрашивали и на документы особо не смотрели, а сразу скрутили, бросили поперек лошадиного крупа и повезли...

Куда — это можно было предположить с достаточной долей вероятности. В трёх верстах от поста, рядом с шоссе, находилось большое село со смешанным населением, переназванное сразу же после прихода румын в Сары-таш. Там располагались и румынская, и полицайская казармы, хотя постоянного гарнизона не было.

— На лбу или ещё как, а выходит, что её специально ждали. — Мрачно бросил Руденко.

— В лицо, что ли, узнали? — спросил начштаба Ковригин.

— Да нет, непохоже, — сказал «глазастый» Тимка, чернявый верткий парнишка, который выглядел куда моложе своих пятнадцати. — Они как-то вначале были вроде спокойными, да и она тоже, а потом вдруг переглянулись, крикнули что-то и на неё набросились.

— А что крикнули? — спросил Сергей Хачариди.

Он пришел на совет, созванный, как только «глазастые» ребята принесли тревожную весть, первым из командиров групп.

— Да не слышно нам было: гел-гел что-то, и собака их залаяла, а Кристина даже вроде и не кричала ничего, — развел худыми руками Тимка.

— Нет, крикнула что-то вроде «Не смейте», — вставил второй «глазастый», Айдер.

Вот тогда-то Фёдор Фёдорович и повторил своё:

— Ну не лбу же было написано, что партизанка.

А Сергей заметил:

— Про собаку вы ничего не говорили, — и внимательно посмотрел на Тимку и Айдера.

— Новость, что ли? — пожал плечами Ковригин. — Патрули часто с собаками ходят. Особенно немецкие. Но и татары тоже...

— Они, правда, и раньше там собаку держали, — сказал Тимка. И толкнул Айдера: — помнишь, мы на той неделе их пост обходили с подветренной, чтобы не учуяла.

— Вот именно... — медленно, врастяжку, сказал Хачариди. — Чтобы не учуяла...

Он сорвался с места, пробежался туда-сюда и почти крикнул:

— Фёдорыч, она же в лагере ночевала! Дымом костровым вся набралась!

— А за легендою, — подхватился и Тарас Иванович, — вона ж з батькивськой хати йшла, який бо ж там сморид!

Все замолчали, все смотрели на Беседина. А Фёдор Фёдорович так и сидел за неструганным «командирским» столом, и только сжимал и разжимал крепкие кулаки. С минуту молчал. Потом спросил у «глазастых», переминающихся с ноги на ногу в непривычном окружении отрядного командования:

— Вас точно полицаи не видели?

— Точно! — в один голос ответили Тимка и Айдер.

— Тогда так. Готовим налёт на Сары-Таш. Может, не увезли её куда дальше. И чтоб сегодня же была готова баня! И так перед каждым выходом связников драить, чтоб только святым духом пахли все, кто из лесу идёт!

...к Сары-ташу подходили тремя боевыми группами. Почти вся боевая сила отряда на то время – семьдесят штыков; в основном лагере из бойцов осталось только охранение, ну и сторожевые посты на засеках, само собой.

Самое трудное было — подойти как можно ближе незамеченными. Чтобы не всполошить полицаев и жандармов, которых могло набраться больше трёх десятков. Их, впрочем, особо не опасались. Хотя и зазря рисковать было ни к чему. Опасались, что сволочь эта поднимет тревогу и вызовет подкрепление, а до ближнего немецкого гарнизона было недалеко, могли добраться до Сары-таша меньше чем за час.

Но совсем без стрельбы обойтись не удалось: группа, которую вёл сам Беседин, в ранних сумерках столкнулась с тремя татарскими полицаями буквально лоб в лоб. Джигиты вдруг вывернули из-за кошары, которую как раз обходили партизаны с севера, и хотя одного садил с седла Ваня Заикин, махнув прикладом «мосинки», как дубиной, а второй захрипел и сполз сам, цепляясь пальцами за рукоятку тесака, метко пущенного Арсением-одесситом, третьему пришлось выстрелить вдогон. Трижды. И оставалось только надеяться, что эти выстрелы, хоть и наверняка услышат в Сары-таше, примут за стычку на полицейском посту и сильно не всполошатся.

И надежда оправдалась. Конечно, и румыны, и татары отстреливались, и во всех трёх боевых группах были раненые и даже двое убитых, но всё сопротивление сосредотачивалось вокруг зданий бывшего сельсовета и клуба. Посты на въездах в село были выкошены в первые же минуты боя. Ну, а позже пулемётчики — их было трое, по одному в каждой группе, — и стрелки прикрывали огнём, а шестеро партизан подползли поближе и забросали здания гранатами.

Румыны, после пары минут криков, высунули в выбитое окно какую-то белую тряпку и заорали: Сдавайс!, перемежая крики отборной и почему-то русской матерщиной.

Татары не сдавались. Даже когда, после третьей порции гранат, партизаны ворвались в клуб через высаженную дверь и пролом в стене, двое из них, раненные, выстрелили, скорее всего ни на что не надеясь, кроме быстрой смерти. Ну, и получили. Пятеро только из полицаев, тоже все раненные и все очень молодые, как сидели у стены в зрительном зале, так и подняли руки, не вставая. Оружие — карабины, — они сложили на пол перед собой.

— Где Кристина? — крикнул Беседин, вбегая в зал.

Четверо промолчали, точно окаменели, а один вдруг завизжал и закрыл лицо руками.

...Кристина была тут, в клубе, в бывшей костюмерной. Ещё тёплая, но даже если бы партизаны поторопились, вряд ли смогли бы ей помочь. На обнажённом, когда-то сильном и красивом теле буквально не было живого места. И в окровавленных плотницких клещах на раскроечном столе белел зуб, и ещё несколько валялись на полу.

...И помню, как ты сказал, когда мы уже возвращались в лагерь: «Вот я думаю: неужели у кого-то язык поганый, раздвоенный, повернётся прошипеть – а давайте, мол, всё забудем и помиримся».

А никто из нас про такое и не думал...

НЕ ОТСТУПАТЬ И НЕ СДАВАТЬСЯ

НЕ ОТСТУПАТЬ И НЕ СДАВАТЬСЯ

— Вы знакомы с высказыванием доктора Юнга, герр штурмбанфюрер? — внезапно спросил гауптштурмфюрер Штайгер, присаживаясь на каменную ступенечку при входе в пещерную часовню.

Так, по крайней мере, принято было называть эту рукотворную пещеру со сводчатым потолком на восточном склоне Пойки.

— Вы о каком-то конкретном высказывании, я полагаю, — отозвался штурмбанфюрер СС Карл Зеккер, не вынимая мундштук изо рта.

О том, что это старший офицер СС, на первый взгляд трудно было догадаться: мешковатая куртка на искусственном меху, похожая на флотскую, но тёмно-коричневая, стёганые брюки, суконный картуз без кокарды. Под курткой, правда, был форменный китель со всеми положенными регалиями и офицерским Железным крестом, но Зеккер куртку не расстёгивал.

— Естественно, — улыбнулся доктор Штайгер, об офицерском звании которого вообще ничто не напоминало ни в тёплой, как раз для этого небывало холодного в этом году конца сентября, подходящей для гор и пещер, одежде, ни в выправке.

Ассистент кафедры истории Боннского университета (одного из самых уважаемых в Германии центров университетской науки) уже пятый год плодотворно сотрудничал с Аненэрбе, причислен к СС-ваффен и получил вполне солидное воинское звание, пользовался авторитетом в кругах специалистов, но ничуть не избавился от цивильной расхлябанности. Руководителю поисковой группы Зеккеру только и удалось добиться от Юргена Штайгера неукоснительного уставного обращения и ежедневного тщательного заполнения поисковых журналов.

— Если быть точным, то даже не одно высказывание, — продолжил научный руководитель поисковой группы, — а тезис о том, что человек не способен увидеть то, что существует в действительности, но никак не присутствует в его представлении. Отсюда истинное творчество — увидеть большее, чем устойчивый стереотип и тем самым ввести это в стереотипы.

— О, да, в несколько иных выражениях, но я это слышал, — согласился штурмбанфюрер.

Аккуратно потушил сигарету, спрятал мундштук в нагрудный карман куртки и поднёс к глазам бинокль.

Вновь и вновь вглядывался он в ту сторону, где располагалась невидимая отсюда, закрытая низкой грядой куэстов, но недальняя Иосафатова долина.

То ли показалось, то ли в самом деле дважды замечал он лёгкий дымок, который струился совсем не там, где ему и положено быть — не над татарскими сёлами, азимут на которые он определял мгновенно и безошибочно, — а ещё однажды донесся откуда-то оттуда, из невидимой долины, отзвук недолгой стрельбы. И хотя сейчас, в конце сентября 1943 года, выстрелы, увы, то и дело ещё раздавались в Крыму, нечто настораживало. То, например, что раздались они со стороны Иосафатовой долины, доселе полностью подконтрольной частям самообороны и румынам, и что стреляли там не из винтовок и даже не из «шмайссеров», в небольшом количестве находившихся и у румын, и даже у татар, а из русских автоматов.

Но сейчас ничего подозрительного не было видно и не было слышно.

— И к чему вы это вспомнили, герр гауптштурмфюрер? — спросил Зеккер, прикидывая, как следует изменить расположение часовых, чтобы чётче контролировать восточный сектор. И о чём надо запросить комендатуру во время радиосеанса, который должен состояться через полтора часа… Хотя можно связаться и раньше.

— Капитанство Готия... Горная Готия... — начал господин доктор, умащиваясь поудобнее и вылавливая баночку леденцов; они ему служили не то заменой сигарет, не то защитой от табачного дыма. — Южный форпост арийской расы среди варварских племён...

Штурмбанфюрер покосился на него, но не счёл нужным что-то говорить в ответ на трюизмы.

— Создали города, крепости, храмы и даже существенно облагородили породу аборигенов — вы, видимо, обращали внимание на черты лиц и осанку местных...

Штурмбанфюрер хмыкнул и чуть пожал плечами; при желании это можно было истолковать как угодно.

— И как-то никто не потрудился спросить: а почему именно здесь?

— Здесь — вы что имеете в виду? Крым? Лучшая, кстати, его часть? — на этот раз отозвался Зеккер.

— Нет, почему их центр был — именно Пойка?

— Естественная твердыня, практически неприступная. — С некоторой долей досады ответил штурмбанфюрер, не расположенный, что вполне характерно для воспитанников Ордена, к пустой болтовне.

— Да, конечно, только вот находится «глубокоуважаемая Пойка» на таком отшибе, что до неё и добраться никто почти не мог, и по размерам — ну кто здесь мог спрятаться? Понятно, располагался небольшой монастырь, да дворец епископа размером с бюргерский домик — хотя Иоанн Готский сей край не особо жаловал, — а вот для гарнизона и места нет. Но тысячу лет подряд сюда приходили люди, жили, умирали... — хотя хоронили их преимущественно внизу.

— Да-да, — отозвался Зеккер, не отрываясь от бинокля. — Священное, почитаемое место...

Вот теперь он увидал...

Заметил отчётливо: на гребне, чуть выше полосы тени, отбрасываемой в сей предзакатный час сутулой громадой Пойки, промелькнули пять... или шесть фигурок... вооружённые... и одетые как попало ... Перевалили гребень и скрылись в лесу.

— А чтобы молиться, выдолбили вот такие храмы и часовни в твёрдом и вязком известняке, очень-очень неподатливом, — обрадовано подхватил беспечный доктор Штайгер.

Впрочем, не столько, пожалуй, беспечный, сколько приученный, что за плечами настоящих солдат Ордена не то чтобы опасаться, но и особо задумываться об опасности не следует.

— Очевидно, так, — кивнул штурмбанфюрер, поднимаясь. — Подробнее поговорим в другой раз. Надо подготовиться к приёму гостей.

— К нам сюда идут гости? — поднял брови над круглыми очками Штайгер. — Кто же?

— Не уверен, что к нам и полагаю, что не сюда, но мимо нас вряд ли проберутся.

Карл Зеккер знал, что говорил. Впрочем, можно и наоборот: говорил, что знал.

Массив Пойки можно было обойти с юга и с севера, соответственно по тропе по направлению к Большому Каньону и по «улучшенной» грунтовке — в сторону Мангуп-кале. И тропа, и грунтовка проходили недалеко от нижнего лагеря и отлично простреливались сверху: и с этой «часовни», и с галереи, и с нескольких мест на плоской вершине. Так что действительно «мимо вряд ли проберутся», даже под покровом темноты, — если, конечно, принять соответствующие меры.

А насчет того, куда направляются эти пять-шесть... но может, что и больше, — партизан, то здесь стоило весьма усомниться, что идут они именно на Пойку. Для них здесь ничего нет — разве что место для временного укрытия, полагая место безлюдным, — поскольку о поисковой группе Аненэрбе, направленной сюда по инициативе Вольфрама Зиверса и согласно личному приказу рейхсфюрера, знать они попросту не могут.

Вот вдоль каньона, на юг — туда, где в большом горно-лесном массиве, кочуя от Ай-Петринской до Бабуган-Яйлы и обратно, торчит как кость в горле партизанский отряд, а может и не один, допускают, что целое соединение, — они направляться могут.

Или на север, туда, где за Мангупом начинается Особый севастопольский укрепрайон, а там и железная дорога, и шоссе, и кабеля связи...

Рация располагалась здесь же, рядом с часовней, в гроте-комнатке не определённого пока что назначения в начале крытой части галереи; антенну закрепили наверху, к дереву на краю плоской вершины, — так обеспечивалась круговая связь, хотя слышимость в южном направлении оставляла желать лучшего: всё-таки Главная гряда была выше.

Сначала Зеккер надиктовал, а радист отправил три радиограммы — в Севастополь, Дуванкой и Бахчисарай; теперь можно было надеяться, что северный обход будут охранять строже.

Затем штурмбанфюрер сам надел наушники, связался с Бахчисарайской полевой комендатурой и назвал нужные пароли. Спросил, что следовало, у дежурного и узнал, что двумя часами раньше на участке близ Шулдана произошло вооруженное столкновение патруля с какой-то бандгруппой, что убиты несколько полицейских, а пятеро румынских солдат и унтер то ли пропали без вести, то ли ещё не объявились в своей части.

Затем Зеккер поднялся по галерее, по временной лестнице и через ещё одну, крутую, но со ступеньками галерею выбрался наверх и проинструктировал унтершарфюрера о порядке караула, включения прожекторов и пуска осветительных ракет. Основное внимание, само собой, следовало уделять восточной стороне, а также устью тропы на юг и началу просёлка в сторону Мангупа. Конечно, важнее всего было сейчас усиленное внимание гарнизона нижнего лагеря, но как знать — может, и сверху удастся что-то заметить.

Затем уже поверху Зеккер перебрался по неширокому мысу с остатками крепостной постройки на соседнюю гору, варварское название которой постоянно вылетало у него из памяти, и оттуда по торной тропе уже в быстро наползающей темноте спустился в нижний лагерь.

Всё это время доктор плёлся следом и бубнил.

...— И задумался ещё раз: что всё-таки послужило первотолчком? Почему так вцепились в это дикое, безлюдное, неудобное место? Здесь ведь на самом деле совсем не так уж безопасно, потому что ни приличный гарнизон здесь не разместишь, ни за срочной подмогой не пошлёшь — далеко. А два-три десятка ловких горных разбойников перережут всех и вся...

Это уже касалось вопроса, который штурмбанфюрер знал куда более досконально, и как раз легло на то, чем Зеккер занимался именно сейчас. И просто невольно представил себе штурмбанфюрер на миг положение, когда нет рации, нет прожекторов, нет осветительных ракет, нет хорошей оптики и автоматического оружия, а ещё, если подступит непроглядный туман — такое в этих местах случается досадно часто... Действительно, тогда наверху не чувствовали бы себя в такой безопасности, как сейчас.

Но вспомнил и другое, и сказал:

— Место силы, которое нам указали, и источник силы, который нам — и Вам, прежде всего, — поручили раскрыть, привлекли сюда арийцев, способных это почувствовать. И тысячу лет сила хранила их в окружении варварских племен.

— А потом пришла Орда, и Сила перестала хранить и сиё место, и наших дальних родственников.

Это было уже сказано на вершине Пойки, и ответил Зеккер не сразу, но не только потому, что не слишком был расположен к продолжению научно-спекулятивной беседы, а потому что был занят проверкой и перераспределением караульных постов и оговаривал порядок пуска осветительных и сигнальных ракет.

Учитывая, что «наверху» караульную службу несли всего пятеро, унтершарфюрер и четверо солдат, инструктаж и проверка не заняли много времени. Но его с лихвой хватило, чтобы гауптштурмфюрер доктор Штайгер подобрался к самому краю двадцатиметрового обрыва с северной стороны и, подождав, пока Зеккер обратит на него внимание, жестом подозвал старшнго офицера.

— Вот иллюстрация моих слов, — и торжественно указал на рукотворную полукруглую выемку, часть окружности, начисто срезанной примерно посредине древним обвалом.

Если наклониться, заглянуть за край, то видна вся полутораметровая выемка в скале — расширяющаяся к средине и сужающаяся на нет в конце. Почти точный разрез традиционного греческого пифоса, только каменного, выдолбленного в толще скалы. Но тоже, как оказалось, не вечного зернохранилища, или что там ещё хранили здесь в древности: край горы откололся, и теперь это выглядит как несколько странный декоративный элемент.

— Ну и что? — спросил штурмбанфюрер.

Эту половинку зернохранилища, как принято было считать вслед за Бертье-Делагардом, уже не раз осматривали, обмеряли и фотографировали за предыдущую неделю, и конечно же днём, при хорошем освещении, и само собой в спокойной обстановке. Аккуратная работа, несомненно, делающая честь старым мастерам.

— Мы видим выемку в скале, по форме напоминающую пифос. Эллины, а затем их преемники, действительно хранили в пифосах зерно, маслины... Ну и ещё разные съедобные разности. И говорим: вот каменное зернохранилище. А что это было на самом деле? И главное — как это сделано? В это же горлышко не пролезть!

— А как делались пифосы?

— На гончарном круге, герр штурмбанфюрер. Снизу вверх. Так что в горлышко должно было поместиться только две руки гончара. Вот примерно как здесь, — и Штайгер приложил руки к уцелевшему полукружию.

Веснущатые запястья с рыжим пушком легли на него точно.

— Да, забавно, — согласился Зеккер и аккуратно отвёл историка от обрыва. — Мы ещё так мало знаем о технологиях предков. Название Аненэрбе не случайно, вы же понимаете. А сейчас мне надо сойти в нижний лагерь. Вы остаётесь?

Доктор только рукой махнул — мол, какое там! — и забубнил дальше:

— В это горлышко мог пролезть только маленький ребенок. И что, скажете, вот эту неподатливую скалу долбил младенец? Лет тридцать кряду, по моим прикидкам? А потом расчленил сам себя и по кускам выбрался наружу?

— Нет, скорее, это какое-то сверление... Перовые свёрла, возможно, с корундовыми резаками, рычажная система изменения глубины захвата... Германцы во все времена были великими мастерами.

Они уже подошли к развалинам укрепления, перегораживающего некогда самую удобную, хоть и неширокую, дорогу, соединяющую Пойку с соседней горой. Не внушительные развалины: три десятка скверно отесанных квадр и заметно больше, но некрупных обломков керамики разбросаны двумя кучками высотою меньше метра, а между ними — тропинка.

Доктор Штайгер наклонился, нашарил подходящий обломок и показал на ладони:

— Вот, полюбуйтесь. Как раз от пифоса. Зачем столько усилий, зачем грызть камень, если можно накупить сколько угодно горшков за медный грош у любого гончара? О пещерах я не говорю, хотя уверен: их тоже не долбили и не сверлили... Вот я и подумал: а Юнг, как всегда, прав. Привыкли считать: если похоже — значит, такое же, пусть и с вывертом. А на самом деле всё здесь наоборот. Не монахи делали эти пещеры, а пришли на готовенькое. И не для зерна выдули эти ямы, все пять по периметру Пойки...

У начала спуска Зеккер ещё раз приложил к глазам бинокль. Смеркалось быстро, как всегда здесь в горах, но предполагалась ясная ночь, и осенняя слегка ущербная луна уже наливалась светом. От того места, от гребня, где Зеккер увидел партизан, сюда — если они в самом деле идут сюда, с выходом на одну из дорог, огибающих Пойку — не меньше трёх часов быстрой ходьбы без остановки. А если с учетом темноты и желательного привала, хотя бы для рекогносцировки — то и все четыре. Если же будет у них привал, то и костерок возможен...

— Это сейчас их всего пять, а могло быть куда больше. Края горы ведь откалывались не раз... — сказал штурмбанфюрер, опуская бинокль.

Ни проблеска.

А на странный глагол «выдули» из уст доктора Штайгера не стоит обращать внимания.

— Простите, герр штурмбанфюрер, но вы, кажется, меня не услышали. Расстояния между всеми пятью — строго одинаковые. Со скидкой на погрешность измерения. В плане — безукоризненная пентаграмма, наложенная на вершину. Вот, полюбуйтесь, — и военный археолог раскрыл планшет.

Аккуратный, «прозекторский» рисунок изображал знакомый контур уплощённой и скошенной вершины Пойки, и его расчерчивала правильная пентаграмма. «Северный» луч упирался в самый край плато, даже чуточку заходил за край обрыва, остальные замыкались на кружочках «зернохранилищ».

— Любопытно, — отметил Зеккер и пружинисто запрыгал по естественным уступам тропы в нижний лагерь.

Сопя и оскальзываясь, гауптштурмфюрер потянулся за ним.

Отстал всего на каких-то пять минут, зато практически не пришлось ждать, пока штурмбанфюрер отдаст приказы армейскому лейтенанту, в подчинении которого находилось шесть солдат — охрана и персонал нижнего лагеря, обосновавшегося в просторном пастушьем доме, бесстыдно сложенном в каком-то затёртом веке из дворцовых или крепостных квадр, кое-где ещё украшенных полустёртым рельефом.

От ужина в нижнем лагере Зеккер отказался, но, естественно, не от ужина вообще, и пригласил Штайгера продолжить беседу наверху, за ужином.

«Наверху» — это означало в штабной палатке на самой высокой точке бугристого плоскогорья, неподалеку от только что раскрытого устья осадного колодца. Добирались туда заметно дольше, чем спускались; точнее, с таким трудом и так долго взбирался Штайгер, а штурмбанфюрер поднимался играючи и опередил доктора на добрых десять минут. Зато в штабной палатке к тому времени, когда доктор Штайгер на гудящих ногах доплелся, уже был накрыт стол, ярко горела лампочка в жестяном абажуре и прекрасно пахло кофе, настоящим кофе, похоже что «сантосом»: весьма ценная привилегия старших офицеров СС. Да ещё Зеккер выставил на стол бутылку рома — не колониального, конечно, но как оказалось, совсем недурственного.

— Так вы полагаете, что это — не просто зернохранилища? — спросил Зеккер так, словно между его «любопытно» и этой репликой не прошло получаса.

— Полагаю, это совсем не зернохранилища, — отозвался доктор и пододвинул к себе планшет. Раскрыл и отогнул листочек, на котором красовалась пентаграмма, и показал штурмбанфюреру следующий.

Та же Пойка, только в аксонометрической проекции. И здесь хорошо было видно, что биссектрисы лучей пентаграммы пересекаются в какой-то точке почти посреди плато, но не на поверхности, а примерно... да, на глубине десяти метров.

— Некие жертвенники это были, скорее всего... — продолжил чуть торжественно Штайнер. — Возможно, там возжигали огнь негасимый... Или бросали туда окровавленные сердца жертв.

— Красиво, — согласился штурмбанфюрер. — А что здесь, — он указал на пересечение линий. — Вы уже выяснили?

— То, что мы в качестве рабочей версии называем осадным колодцем.

— Полагаю, это и в самом деле осадный колодец, — усмехнулся штурмбанфюрер. — В крепостях всегда предусматривался защищенный источник воды.

— Ах, одно другому могло и не мешать. Кстати, до глубины почти в двенадцать метров мы уже всё расчистили.

— Вы там уже побывали? — спросил Зеккер, который не следил, чем там занят доктор, предыдущие три часа.

— Да. Завтра сами посмотрите. Но если хотите — можно и сейчас, подтянем прожектор...

Сквозь верхнее окошко штабной палатки резким синим пламенем втекал лунный свет. Тяжёлое серебряное кольцо, украшенное рунами, свастикой и мёртвой головой, будто ожило на пальце штурмбанфюрера.

Повинуясь смутной догадке, Зеккер протянул, поднимаясь из-за стола:

— Зачем же прожектор? Сегодня особенная луна и особенная ночь...

— Вы имеете в виду — ночь осеннего равноденствия? — закивал гауптштурмфюрер, выбираясь из палатки. — Но указаний на то, что готы как-то по-особенному воспринимали этот день, не слишком много. Вот японцы... Хотя, впрочем, весьма в этом направлении характерен зороастрийский Иран, со своей «битвой быка и тигра», — а это прямая связь с арийцами...

...Карл Зеккер остановился у самого края осадного колодца, огороженного натянутыми шпагатами. Прямоугольная грузовая платформа, подтянутая к самой стреле лебёдки (с её помощью вытаскивали квадры и бут, которыми была забросана шахта), отбрасывала странную тень на уходящую вглубь неровную каменную поверхность. Колодец под небольшим углом уходил вглубь горы, к ещё не раскрытой водной жиле, и лунный резкий свет достигал как минимум десятиметровой глубины. И там, на самом низу освещённой части, неровная внутренняя поверхность колодца казалась ещё более неровной.

— Действительно, я как-то упустил, что наклон шахты может быть связан с ориентировкой на Луну… — проговорил доктор Штайгер, опускаясь на корточки. — Преклоняюсь перед Вашей интуицией, герр штурмбанфюрер.

А орденский перстень, знак отличия, вручённый за верную службу, просто сиял участками полированного серебра и темнел чернью; и будто тянул к чему-то, скрытому там, в глубине.

К чему-то, чье притяжение почувствовал и сам Зеккер.

— Вам не кажется, гауптштурмфюрер, что это не спроста? — поинтересовался Зеккер, подходя к краю верёвочной лестницы.

Ему внезапно показалось, что тёплая куртка сейчас — излишнее. Он её сбросил, совсем не переживая, что лощёный чёрный китель неизбежно запачкается.

Естественно, ничего не сказал старшему по званию и доктор Штайгер. Только и отметил про себя, как по-особенному засверкали на чёрном фоне, под резким лунным светом, погон, нашивки и знаки на эсэсовском мундире.

Чуть более напряжённо застучал дизель и зажглись оба прожектора. Двадцать два ноль-ноль.

«В Иране сейчас полночь», — промелькнуло у Карла Зеккера, когда он сошёл на пятую ступеньку лестницы.

Вниз, вниз, вниз... Проверив ногой устойчивость камней на дне шахты колодца, Зеккер встал на квадр и огляделся.

Голова находилась как раз на уровне щербатого полукружия лунного света. Блики и тени выстраивались в причудливый узор.

Причудливый? Вот руна силы, руна зиг, руна огня...

И как будто контур руки... Левой... И стрелки... Поворот руки… Поворот судьбы...

Зеккер приложил левую ладонь к контуру. Перстень, как по заказу, лёг в выемку.

«Теперь по стрелкам»... — приказал себе штурмбанфюрер, одновременно веря и не веря в реальность происходящего.

Нажать, повернуть, нажать...

Камень подался. Чуть-чуть. Образовалась щель, как раз достаточная, чтобы просунуть в неё лезвие кинжала.

— Что там? — крикнул Штайгер сверху.

— Полагаю, это... — начал Зеккер, просовывая лезвие в щель, откуда будто исходило свечение.

И не закончил. Наверху прогрохотала пулемётная очередь и тут ж доктор Штайгер с каким-то удивлённым всхлипом исчез.

Карл Зеккер выдернул из щели кинжал, своё единственное оружие (пистолет остался наверху, в куртке) и схватился за верёвочную лестницу.

Он уже не слышал, как за спиной раздался слабый скрип — камень лёг на место, — поскольку ещё и ещё раз прогремели короткие очереди, а затем и лай МП-40, и разрыв гранаты.

Штурмбанфюрер уже добрался до самого верха лестницы, когда сияющий лунный диск закрыла чёрная тень.

Невысокий, совсем невысокий, даже при взгляде снизу вверх, парнишка с «ППШ» в руках.

Зеккер взмахнул рукой с кинжалом, но бросить не успел. Дульный срез автомата полыхнул огнём, в грудь тяжко ударило — и штурмбанфюрер СС, верный адепт учения Виллигута уплыл на вечное свидание с источником силы, так им и не раскрытым.

…А знаешь, что удивительно? Ни я, ни кто-то другой так и не смогли понять, почему всё у тебя так получается правильно, будто никак иначе и быть не может. Когда это всё к тебе пришло, и как… Родился, наверное, ты с этим, хотя и повторяют, что солдатами не рождаются.

И вот что странно: ты как-то ни разу толком не рассказал о том, что было с тобою до лета сорок первого, когда ты оказался в отряде…

ЗИМНЯЯ ВОЙНА

Казалось, что до войны паренек из Левкополя Сталинского района, который занимал большую часть Керченского полуострова, простым водителем «полуторки» на местной МТС был только по недосмотру райвоенкома. Его бы в Качу сразу определить, в аэро… или парашютный клуб, в первое ещё в дореволюционной России лётное училище под Севастополем. Или, на худой конец, в ближайшее танковое училище, согласно лозунгам скрытой предвоенной мобилизации: «Все на…» — На самолёты, планеры, танки и парашюты, или мордой в противогаз, если совсем уж некуда…

Но Серёга Хачариди сравнительно смирно дождался призыва на срочную службу, катая в дощатом кузове «АА» звонких совхозных девчат по виноградникам и баштанам, неутомимо балагуря с ними с «беломориной» в зубах и кося на девчачьи румяные икры карим миндалём античного героя с краснолаковой греческой вазы из-под темно-русого курчавого чуба.

И ничем, в принципе, кроме особых ловкости и бесстрашия в битвах «стенка на стенку» совхоза «им. Сакко» с колхозом «им. Ванцетти», не отличался паренёк, за что был нередко отведен за ухо участковым уполномоченным к парткому, но всякий раз отпущен под «ай-яй-яй» комсомольской ячейки МТС, потому как — урожай, заготовка или: «А кто доски повезёт на строительство свинофермы?! Сами, что ли?!»

И только на службе открылись у Серёги действительные его таланты и призвание. И то не сразу, не тогда, когда куль соломы трехгранным штыком колол или перловку «дробь 16» в термостатах развозил на «полуторке» по учебным позициям, а когда до дела дошло. В финскую кампанию.

«Незнаменитая война».

Это был её первый период, начавшийся со слов Сталина на совещании в Кремле: «Мы лишь чуть повысим голос, и финнам останется только подчиниться. Если они станут упорствовать, мы произведём один выстрел, и финны поднимут руки и сдадутся».

Для ведения войны казалось вполне достаточным задействовать один только Ленинградский округ и корабли Краснознаменного Балтийского флота. Операцию возглавил легендарный «красный маршал» Ворошилов, полководческий гений которого так и не выбрался из Гражданской. Пресловутую «Линию Маннергейма», о которой советское командование ничего не знало достоверно, предполагалось взять на «Ура!» лобовыми атаками в течение двух недель…

Отрезвление было жестоким…

7 января 1939 года.

44-я дивизия 9-й армии наступала из района Важенвара по дороге на Суомуссалми на помощь окружённой финскими войсками 163-й дивизии. Части дивизии, чрезмерно растянутой на марше, в течение 3-7 января неоднократно атаковались финнами со всех направлений. В итоге, 7 января продвижение дивизии было окончательно остановлено, и её основные силы оказались запертыми на лесных дорогах.

Положение отнюдь не было безнадёжным, прежде всего потому, что 44-я имела значительное техническое преимущество перед финнами, но командир дивизии Виноградов, полковой комиссар Пахоменко и начальник штаба Волков, вместо организации обороны и вывода войск из окружения, бежали сами, бросив войска. При этом Виноградов отдал приказ выходить из окружения, бросая технику…

Позже Виноградов, Пахоменко и Волков были приговорены военным трибуналом к расстрелу и казнены публично перед строем дивизии, но это случилось позже.

13 января 1940 года

Руль «ЗИС-5» не был оборудован гидроусилителем — мышцы рук через час по «пересечёнке» ныли, будто гири тягал до одури; тормоза были сугубо механические — ни воздуха, ни масла в подмогу, что выдавишь из педали тормоза, то твоё… Поэтому рулить трехтонным потомком «АМО» братьев Рябушинских по снежному бездорожью Финляндии было делом воистину каторжным, хотя на проходимость грузовика жаловаться было грех. Пёр по снежно-грязевой топи «Иосиф Виссарионович» как по Политбюро, не взирая и не оглядываясь…

«Принимай нас, Суоми — красавица…» — стиснув зубы, зло мычал Сергей геройскую песенку, срочно разученную войсками по поводу «освобождения рабочих Финляндии от гнёта империалистов и белогвардейцев», выворачивая при этом непослушную баранку навстречу очередному заносу…

Ещё чуть-чуть и снесёт вынесенный далеко вперёд… — потому и рулить так тяжко… — передний мост грузовика на гусеничную станину гаубицы, 105 мм ствол которой воткнулся в придорожный бурелом, словно странно прямое железное бревно. Тракторный тягач стоит рядом пустой, дверца распахнута, но на порожке бурые пятна замороженной крови…

Срываясь с колеи пьяным зигзагом, «ЗИС» пробивался через припорошенную и подмороженную топь, навстречу танковой колонне, то и дело норовя влепиться в борт или гусеничное крыло новейших «БТ-7» с чуть приплюснутой спереди башенкой, жутковато похожей на человеческий череп из-за кормовой выпуклости в «затылочной части»…

Танки мёртво неподвижны, короткие дула «сорокапяток» смотрят у кого куда, словно в растерянности, выискивая невидимых врагов.

Колонна ни была расстреляна вражеской артиллерией, ни выдохлась без бензина — Сергей Хачариди уже слил пару канистр про запас ещё с головного «БТ» с поручнем командирской антенны на башне. Колонна была брошена…

Сергей ещё хорошо помнил тот день, меньше недели назад. Слишком хорошо. До злой нервной дрожи…

7 января 1939 года.

Сначала невидимый снайпер снял сидевшего рядом с ним лейтенанта интендантской службы. Лёха, неутомимый рязанский балагур, с которым рядовой Хачариди сошёлся, несмотря на субординацию, на самую короткую ногу… — не один пузырёк раздавили на пару для сугреву, пользуясь относительной «обозной» удалённостью от начальства, а для настоящих мужчин, как известно, каждая совместно распитая бутылка — знаменатель названного братства…

Лёха вдруг дёрнул вихрастой рыжей головой и подавился житейским анекдотом о ненасытности чухонской вдовушки в Куоссакке. Кровавый крап мгновенно покрыл правую щеку Сергея и руки на баранке руля…

Мост через неширокую, но быструю и незамерзающую протоку, непреодолимую для танков, название которой и произнести никто не брался, сапёры тщательно обследовали. Мост не был заминирован.

Это должно было бы насторожить, поскольку дивизия шла в «предполье» линии Маннергейма, напичканном засеками, рвами, проволочными заграждениями, надолбами и, конечно же, минными полями.

Но уже не настораживало…

То ли не успели это сделать белофинны — как принято было называть их, — в спешке отступления, то ли уверены были, что вот-вот прибудет обещанный франко-британский экспедиционный корпус и дорога самим понадобится для контрнаступления… — но заминирована она не была.

(А 150-тысячный англо-французский экспедиционный корпус и в самом деле готовился прибыть на фронт против «большевиков и комиссаров» к концу февраля — началу марта 1940 г., и прибытие его сорвало только заключение мира).

Не был заминирован и предыдущий мост, который колонна уже прошла, втянувшись в своеобразное ущелье огромных и заснеженных корабельных сосен, и диких скал древней ледниковой морены. И, конечно же, бесконечных минных полей.

Проверка этого факта оказалась довольно жестокой — тут красноармейцы впервые столкнулись с такой пренеприятной новинкой, как противопехотные мины — отскочишь за дерево по малой нужде на обочину — хлопок! И разулся вместе со ступней в ботинке, только кровавая обмотка на обрубке…

Так что с дороги, как под конвоем, — шаг вправо, шаг влево тут же карался противником, вернее даже, призраком противника, уничтоженного или давно ушедшего.

Но призраки вдруг ожили…

...Головной танк с рокотом вкатился на второй и последний арочный пролёт моста, из-под гусеничных траков полетели клочья прессованного снега, выхлоп через жалюзи моторного отсека и тот зачастил веселее — разъезженная лесная грунтовка, наконец, сменилась старинной жилой мостовой. На ней «Т-26» и быстроходные «БТ», отнюдь не рассчитанные на российское бездорожье, чувствовали себя куда увереннее. Грозно ворочая по сторонам клёпаной башенкой с коротким дулом пушки и спаренного с ней пулемёта, танки прокатили по мосту — один, второй…

И вдруг дорога с грохотом просела, кирпичный лом с клубами пыли брызнул в тёмные струи протоки, зашлёпал по воде. В следующую секунду третий танк авангарда просто исчез из виду. На его месте образовалась дымящаяся чёрная дыра.

Командирский «БТ», шедший следом, отчаянно заскрежетал, тормозя гусеницами. Его повело на обочину; одновременно скользнул в сторону горизонтальный люк на башне.

— Вы же говорили: мин нет! — ещё через пару секунд тряс за душу командир танкового батальона сапёра, сорванного с собственной брони.

— Не было! — мотал головой сапёр так, что широкополая, с козырьком, каска образца 36-го года съехала на мокрый нос.

— Товарищ комбат! — танкиста, рванув за плечи куцей кожаной куртки, оттянул командир сапёрного батальона и яростно зашипел ему в самое лицо: — Лучше отводите танки! Сейчас начнётся! Я уже видел такое…

Комбат инженерно-сапёрного был из числа тех, кто участвовал в ноябрьском наступлении, и он, действительно, «уже видел такое», и не такое уже видел. Поэтому молодому командиру танкового дивизиона, недавно приданного дивизии, осталось только махнуть рукой и вскарабкаться назад, на броню.

— Слышь, комбат… — позвал сапёр вдогонку ему, пересиливая холостой треск двигателя.

Тот, опустив уже ноги в тесный створ люка, обернулся.

— Чего ещё?! — крикнул недовольно.

— Ребята мои не виноваты. Мины в опорах замурованы были. Еще в 24-м или вообще при постройке моста… — комбат сапёрного натянул вязаные перчатки. — При царе Горохе. Тут такое сплошь и рядом. Линия…

Он не договорил. Холодное, снежно-белое небо вдруг прорезал пронзительный, с подвыванием, свист.

— Ложись! — заорал сапёр. — Мины!

Снег взметнулся перед самым танком, чёрные комья забарабанили по броне. Следующая вспышка отразилась в стекленеющих глазах молодого танкиста, запрокинувшегося на краю люка, на спину...

13 января 1940 года

Покатый нос «ЗИС-а», наконец-таки, отвернул от встречи с задком открытого бронеавтомобиля с просевшим от снега брезентом на кузове. И только грузовик выглянул в промежуток между брошенными машинами; только краем глаза отметил Сергей бронзовый частокол сосен открывшегося слева леса… — как «ЗИС» будто подскочил на выбоине и его таки бросило на проклёпанную плоскую морду броненевика с горизонтальным жалюзи радиатора.

Сергей тотчас повалился набок. Буквально за мгновение до того, как стеклянное крошево сыпануло ему на наушник утеплённой будёновки.

В верхнем углу лобового стекла зияла рваная дыра с радиальной паутиной трещин.

— Суки, забодали… — флегматично пробормотал Сергей Хачариди.

Редко какой автомобиль Красной Армии был укомплектован более чем одной запаской. За те сутки, что Сергей пробирался на дорогу №2, дивизия шла на Суомуссалми одновременно по трём лесным дорогам, разделившись на три колонны… За это время колёса он менял уже трижды. Затруднений с этим не возникало, поскольку, в сущности, весь автопарк Красной Армии, за исключением, конечно, штабных легковушек, состоял из «ЗИС-ов» и «ГАЗ-ов». Но откручивать и монтировать колёса на морозе в 20-25 градусов… Даже думать об этом — сердце леденело.

— Чтоб вас… — Сергей толкнул каблуками сапог фанерную дверцу, оббитую жестью и, словно в снежный омут, кувыркнулся наружу, под борт бронеавтомобиля.

Мгновением позже пуля прошила крышу его «ЗИС-а» и вспорола дерматиновое сиденье водителя. Стреляли сверху, — «кукушка» работала: — так называли финских снайперов, прятавшихся в разлапистых кронах сосен.

Вдоль борта бронеавтомобиля Сергей, пригнувшись, добрался до кузова своей машины и, убедившись, что со стороны леса он прикрыт тентом другого грузовика, вскочил на подножку, нырнул за брезентовый полог и больно ударился плечом об угол деревянного ящика.

Нащупал в сумраке пружинные замки с другой стороны ящика, щелкнул ими поочерёдно, и оттянул на себя крышку с белой аббревиатурой «РПД» по зелёному полю.

Содержимое соответствовало. Парафинированная бумага клочьями полетела с маслянистой стали «Дегтярева». В ящике с индексом «БП 7.62» были «блины» магазинов, упакованные стопками…

7 января 1939 года.

...Мины летели вдогонку бросившимся во все стороны красноармейцам. Дорога была явно пристреляна. Вот клуб белого дыма разворотил кабину грузовика, прежде чем из неё успел выпрыгнуть водитель, и его швырнуло на капот через лобовое стекло уже обезображенным, точно кусок рубленой говядины, замотанный в кровавую ветошь.

Полетели, чертя во все стороны копотные траектории, лохмотья брезента и шинельного сукна, подсумки, будёновки и противогазы; воткнулся под ноги трехгранный штык.

Наконец-то, сквозь какофонию воплей и стонов, надрывный вой мин и грохот разрывов, стала слышна и ответная стрельба трехлинеек, и зачастил, сыпля на лобовую броню латунные гильзы, танковый зенитный. В лесу, справа и слева от колонны, на корку голубоватого наста посыпались хвоя и медные чешуи сосновой коры, обрушились с еловых лап снежные шапки, оседая искристым туманом, заклубился иней…

И никакого толку. Никто противника не видел.

Более или менее осмысленно из-за командирского танка вывернул на середину дороги чуть больший своих соплеменников «БТ-5М» с непривычно длинным стволом 75-мм пушки. Что-то неслышное заорал под себя высунувшийся из люка командир танка артиллеристской поддержки, перекрикивая грохот минного обстрела. Цилиндрическая башня с жужжанием электромотора довернулась вокруг оси, чёрное жерло пушки уставилось куда-то за обрушенный мост…

Все это Сергей наблюдал поверх рулевого колеса, невольно просев на водительском сиденье пониже, но не трогаясь с места. Метаться между разрывами всполошенной курицей не было никакого резона, это было очевидно — то и дело сквозь клубы вздыбленного снега летели тряпичными куклами красноармейцы, высыпавшиеся из крытых кузовов полуторок.

Впрочем… — присмотрелся Сергей… — в методичности, с которой один за другим подпрыгивали на месте и разваливались охваченные пламенем, и опрокидывались грузовики стрелкового батальона, было что-то слишком закономерное.

«Наводчики!» — осенило его. — Никуда финны не уходили, они где-то здесь, где-то рядом…

Сергей вынул из кобуры мёртвого Лёхи наган, секунду подумав, полез за пазуху его полушубка и нащупал стопку писем, красноармейскую книжку и чёрный пистон «смертника», толкнул плечом дверцу и выпрыгнул из кабины.

То, что противник где-то рядом, скоро сообразил и командир «БТ-5М», наблюдая, как методично были расстреляны оба танка авангарда, прошедшие мост. Двинулись, было, вперед по инерции наступления, но в течение минуты-двух полыхнули — взорвались дополнительные баки на бортовых полках над узкими гусеницами, зачадили бензиновой копотью. И это были не мины на дороге, и не миномётный обстрел…

Танкист увидел струю бесцветного пламени, вырвавшуюся на том берегу из-под обычного с виду снежного заноса, которых тут возле каждого упавшего дерева или валуна — тысячи…

— Прицел 45! — крикнул под себя, в люк, командир танка.

Выпуклый щит вертикальной наводки пополз вверх, задирая пушечный ствол…

Дуэлянты выстрелили почти одновременно.

Сергей успел ещё заметить, как за речкой взметнулся бурый фонтан взрытой земли и снега, успел услышать и характерный, словно молотом по наковальне, ответный удар по танковой броне. Обернулся и шарахнулся в сторону от тени, метнувшейся ему под ноги.

Стальная «консерва» танковой башни, кувыркаясь, летела сквозь поднятые с земли облака снежной пыли…

13 января 1940 года

...Финны уже чувствовали себя хозяевами брошенной техники. Согнав отступающие остатки дивизии с дороги на минные поля, они выкашивали автоматным огнем отстающих, подбираясь к ним вплотную небольшими командами лыжников шюцкора по только им известным минным проходам. Появлялись из самого, казалось, снега; отстрелявшись, подбирали раненных и обмороженных за ночь… И так же, как лешие, растворялись в заснеженном лесу без следа и даже серного запаха…

Зато у брошенной колонны вели себя уже как в собственном гараже. Увезли раненных, сложив их в кузове трофейного «ГАЗ-а». В короткой, но ожесточённой перестрелке выкосили около взвода упрямых обозников, не пожелавших расставаться со своими «Сивками»… Танки бросались с куда более лёгким сердцем, чем «родимые». Оно и понятно, уходить по глубокому снегу в пешем или конном порядке было куда проще и даже быстрее, чем на гусенично-колесных «быстроходных» БТ и Т-26, лихая быстроходность которых была рассчитана отнюдь не на карельскую глушь, а на европейские шоссе. Там, на приличных автобанах, они могли бы за полчаса сбросить гусеничную обувку и катиться на колесах с монолитной резиновой шиной, развивая скорость до 80 км/час. Тут же… Они, зарывшись мелкими звеньями гусениц в прессованный снег, надрывались так, что то и дело перегревались двигатели, особенно, если это были не наши М-5, а итальянские «Либерти».

…И теперь финны то и дело наведывались к колонне небольшими ватагами, иногда с санями, запряженными лошадьми — теми самыми «Сивками-Бурками», за которых поплатился жизнью взвод охранения, состоявший преимущественно из матёрых колхозных мужиков, — грузили оружие, боеприпасы и медикаменты. Изредка, попрыгав перед радиатором полуторок с «кривым» или «русским» стартёром, увозили целые грузовики продовольствия. И очень охотно фотографировались на фоне своих трофеев: зенитных многоствольных пулемётов, орудий и гаубиц, ворохов винтовок и пулемётов, бесконечной вереницы машин и десятков танков…

Почему-то именно это и раздражало Костю до самой крайности — куды какие победители?! Не в курсе, что ли, что «От Москвы до британских морей Красная Армия всех сильней»? Так мы сейчас проясним этот вопрос…

Расставив сошки «Дегтярёва» под задним мостом грузовика, стоявшего напротив, наискось, от его «ЗИС-а», он подышал на красные пальцы, сняв вязаные перчатки, и стал ждать…

Он и сам себе не смог бы объяснить, что это его, в конце концов, так заело? Который день он пробирался к своей заветной цели, стараясь не попасться на глаза финнам, подолгу отстаиваясь с заглушенным двигателем, пока впереди копошились у брошенной техники финские «трофейщики»… Или отчаялся добраться до цели на привычных колесах?..

А цель его была проста и понятна.

Там, на дороге № 2, двигался медсанбат дивизии. И в его составе Аська — чернявая, коротко, по-мальчишески, стриженая сестрёнка в куцем овчинном тулупчике поверх белого, до колен, халатика. Смешливая, простая, но и вздорная, как чересчур идейная пионерка. Такая могла до трёх часов ночи просидеть у ротного костра, заливаясь звонким смехом, прячась за широкими солдатскими спинами от начальницы медслужбы, обогреть лукавыми искорками больших антрацитовых глаз всех и каждого, и…

Как ни в чем не бывало, уйти спать в пирамидальную белую палатку с красным крестом и кривой трубой буржуйки. Одна, без всякого любовного конвоя…

— Ещё и в радиатор заедет, если не туда зарулишь… — поделился горьким опытом штатный ловелас автомобильной роты под взрыв хохота. — Совсем не профсоюзная баба!

Убедился в этом, в своё время, и Сергей Хачариди. По физиономии, правда, не получил, но, бормоча что-то невнятное про войну, Родину и Сталина… — а он-то тут каким боком, хрен усатый?! — Упиралась Аська в грудь Хачариди овчинными варежками, хоть и тяжело дыша, но твёрдо.

И теперь он только хотел знать, всё ли с ней, с комсомолкой непуганой, в порядке. Не фотографируются ли с ней эти дебелые белобрысые парни в белых маскхалатах и серых суконных кепи… Или того хуже, не повела ли она в атаку по минному полю тяжелораненых… За ней, дурой, пойдут…

Для этого надо было попасть на просеку, соединявшую дороги №2 и 1. Просеку эту он видел километрах в трёх после первого моста, оттуда ещё штабная «эмка» вынырнула вполне благополучно — разминировано там было.

Но добраться до второй колонны на колесах, кажется, так и не получится. И не в колёсах дело, поменял бы ещё раз — руки не отвалятся, но…

Очень уж нервно реагировали финны, заметив какое-либо движение в брошенной колонне… Очевидно, наблюдали за ней издали, но постоянно…

Впрочем, чаще всего движение среди брошенной техники производил кто-нибудь из легкораненых или контуженых красноармейцев, запоздало очухавшихся, или совершенно очумевший от мороза боец, предпочтя плен ледяной смерти, шатаясь, брёл, куда глаза глядят с заранее поднятыми руками. И тогда вновь появлялись лыжники с невиданными доселе пистолетами-пулеметами «Суоми»… Или почти невиданными, — такие, только с рожковыми магазинами, Сергей у наших НКВД-эшников видал, ППД[1] назывались… — на груди белого маскхалата, и угоняли бедолагу куда-то в лес, куда?

— Кажется, и этот вопрос мы сейчас проясним… — пробормотал Сергей, прилаживаясь щекой к прикладу пулемета.

«ЗИС», пробиравшийся навстречу многокилометровой колонне, не остался незамеченным…

15 января 1940 года.

...— Слушай, Конотопов, а где этот ваш… дезертир?.. — поинтересовался комкор Чуйков у молоденького, явно только после училища, лейтенанта, уже садясь на переднее сиденье чёрного «Молотовца».

— Это который целую неделю по финским тылам ховался? — невольно расплылся в улыбке адъютант начштаба. — Ждет отправки в особый отдел фронта, товарищ комкор.

— Как бы мне поговорить с ним? — пытливо прищурился Василий Иванович. — Может, он видал чего, а не только подосиновиком притворялся?

— Видал чего?! — с жаром, но почти шепотом подхватил лейтенант. — Да половина огневых точек, что вам комдив показывал на нашем участке, по его словам сориентированы!

— Вот как? — поднял брови Чуйков.

— Ну, да! И какой он, на хрен… извините, товарищ комкор! — вспыхнул лейтенант ярче кубиков на петлицах шинели.

— Продолжай… — хмыкнул комкор.

— Какой он дезертир?! Мы два раза разведроту отправляли выяснить, кто там ещё воюет до сих пор в окружении. Никто и подумать не мог, что это один хлопец за весь батальон упирается!

13 января 1940 года

...Финн, отодвинув на затылок кудлатую ушанку, обтянутую белым чехлом, заглянул в кабину «ЗИС-а» через разбитое лобовое стекло, встав на стальную полосу бампера и упершись в капот двупалой варежкой.

Никого не обнаружив, снял варежку, потрогал капот голой рукой и, обернувшись, каркнул что-то гортанное товарищам.

Тех было ещё двое. Один привалился к выпуклому борту бронеавтомобиля, другой, высвободив валенки из лыжных ремешков, присел на одно колено у грузовика напротив. Оба выставили стволы автоматов в дырчатых кожухах.

Снега, как назло, с утра не выпало ни снежинки. Впрочем, даже если бы и валил сейчас, как мука из мешка, один черт, замести следы Хачариди — не успел бы. Слишком быстро заявились преследователи…

«Как будто они всё время где-то здесь, где-то рядом… — в который раз мелькнуло в голове у Сергея. — Не в лесу же они кукуют целыми сутками при минус 20?»

Финн, осторожно переступая по бамперу, заглянул с другой стороны — и увидел распахнутую дверцу и внятный отпечаток в сугробе, наметённом к сплошным колесам «БА-10». Опять обернулся и каркнул.

«Тут и выслеживать нечего… — облизнул Сергей вдруг пересохшие губы. — Найдут. Минуты не пройдёт…»

Он потянул спусковую скобу…

...Может, когда-нибудь научатся объяснять, почему к одни пули и осколки так и летят, а другие успевают увернуться; и почему не самая простая наша военная наука одним даётся кровью и болью, а чаще и вовсе не даётся, а другие будто бы всё знают заранее, и только вспоминают при случае что-то немного подзабытое. Когда и как ты успевал всё наперёд продумать, просчитать, да ещё и сделать всё как надо... Помню, как тогда, у Пойки, ты гнал нас по горному лесу как сумасшедших, мы все уже выбились из сил, а потом вдруг скомандовал: ложись и мы, не раздумывая, упали кто докуда успел добежать и всё хватали пересохшими ртами воздух, а ты припал к биноклю...

...— И какого лешего они там делают? — спросил вроде как сам себя Сергей Хачариди, обшаривая взглядом, вооружённым отменным трофейным биноклем, окрестности Пойки.

Тень горы только что доползла до них по склону, и теперь можно было не опасаться выдать свое месторасположение бликом оптики.

— Может, какой-то наблюдательный пост? — предположил Володя, подползая к нему и изо всех сил вглядываясь в плоскую вершину.

— За чем тут немцам наблюдать? — отозвался Хачариди. — Просёлок и тропинка, и со всех сторон — татарские сёла. Так у них никакой армии не хватит, под каждый куст наблюдателя сажать... Но НП и в самом деле классный. Не удивлюсь, если они уже нас заметили.

— Ну да... — потянул недоверчиво Сашка. — Мы ж тут, в балочке — с трёх шагов не увидишь... И вроде не заметно, чтобы они особо суетились.

— А чё им суетиться? — Сергей даже повернулся к «кубанцам». — Гонять нас по лесу сами не станут, жандармов и добровольцев кликнут. А опасаться — на эдакой горе-то? Кстати, если заметили, то не сейчас, а когда мы через дальний гребень перебирались.

— Ну и пусть сидят, — отозвался Володя. — А мы, как совсем стемнеет, пойдём дальше..

Вместо ответа Сергей протянул Володе бинокль и, указывая рукой направление, приказал:

— Вот туда смотри. Что видишь?

— О, да они там возле дома устроились...

— Вот именно. Я этот «будыночок» знаю: там стены метровые, не всякой пушкой прошибёшь. А при немчуре на тропку к Каньону не выйдешь. Да и зачем: будут сидеть, как затычка, не сейчас, так на обратном пути накроют. Всё, отходим.

По заросшей кустарником балочке, неглубокой складке в теле горы, скрытно сползли к самому межгорью. Затем Сергей, для верности ещё раз оглядевшись, повернул на север; цепляясь за камни и ветви, они, все шестеро, спустя пять минут оказались на дальнем северном, не просматриваемом с Пойки, склоне. Немного перевели дыхание и в сгущающихся сумерках пошли дальше, огибая Пойку с северо-запада.

— Мы к Мангупу идём? — наконец не выдержал Толик через полчаса быстрого хода. — Но там же посты...

— Не боись. Туда не сунемся, — отозвался Сергей Хачариди. — Просто зайдём с другой стороны.

Луна светила всё ярче, так что настоящей темноты не наступило. Идти по горному лесу всегда тяжело, даже не ночью, но при хорошем лунном свете всё-таки можно.

Вскоре свернули ещё раз влево и подошли к Пойке с запада.

Не совсем к ней — только взобрались на соседнюю горушку, чуть пониже, и залегли у гребня.

— Значит так, пацаны, — начал Хачариди, когда последний из «кубанской пятерки», Егорка, догнал всех и лёг на траву рядом. — Надо взобраться наверх, кто там есть — перебить, а тогда, сверху, и пастуший домик достанем.

— Да чё мы, на крыльях полетим, что ли? — злым шёпотом спросил Володя.

— Ангел нашёлся, — фыркнул Сергей. — Пёхом дотопаем. Вот там, прямо напротив нас — щель такая, кулуаром её называют. По ней и поднимемся. Враскорячку, но лезть можно. Я пробовал. Да и вы тоже — вспомнили?

— Ну да, — согласился Егорка. — Два раза лазили. Когда вот так, спиной по камню елозишь, а ногами и руками по стенке впереди перебираешь.

— Молодец. Правильно. Я по этому кулуару поднимался, он длинный, но не самый трудный.

— Чё, со ступеньками? — Володя всё хмурился.

— Почитай что угадал. С наклонами. Так что пойду первым, а вы смотрите на меня — и следом.

— Много там насмотришь, в щели-то...

— Ну так оно и к лучшему. Вниз смотреть не будешь, — хмыкнул Хачариди. — Только уговор: хоть сорвёшься, хоть что — ни звука, ни «мама», ни «ой-ой-ой». Кто заорёт — считай, что предатель и фашист.

От этого предупреждения стало страшно сильнее, чем от мысли о подъеме по каменной щели на плоскогорье, где неизвестно сколько фашистов и отступать будет просто некуда. Наверное, поэтому Толик спросил:

— А может, пройдём ещё дальше, да как-то выйдем на нашу тропку — ведь уже почитай что всю Пойку обошли...

— Если б можно — я так бы и скомандовал... — Сергей потянулся и потрепал парнишку по загривку. — Или полез бы на Пойку сам. Нет дальше выхода к тропе. А там, наверху, немчуры семеро, и вроде трое — офицеры. Одного ствола... — и он похлопал по стволу «Шкоды», — маловато будет. А вот когда все дружно...

До кулуара добирались по старинной осыпи, окружавшей всю Пойку. Действительно старой: все промежутки между каменными глыбами занесло давным-давно землею и выросли трава, мелкий кустарник и даже деревца. За кустарник можно было придерживаться, а вот с травой — одна беда: шелестела и цеплялась к ногам.

Вот и устье кулуара: косая непроглядно-тёмная щель.

— Так, все разулись, — шепотом скомандовал Хачариди.

— А как же... — тоже шёпотом начал Толик, но Сергей цыкнул:

— Молитесь, чтоб босиком вылезли. А наверху сапог на всех хватит.

Поколдовал с ремнями, пристраивая здоровенный ручной пулемет вертикально на груди, проверил, чтобы пацаны так же — наперед — перехватили автоматы и карабины, и нырнул в густую темень.

Володя поднимался вторым. Точнее сказать, лез — елозил спиной по шершавому камню, отыскивал руками и босыми ногами уступы и щели, подтягивался и снова елозил спиной, и слышал вверху мерное дыхание и лёгкий шум — это поднимался Хачариди, а снизу — свистящее дыхание, временами слабое позвякивание и сдавленные ругательства пацанов, однин за другим пробирающихся по кулуару.

И то ли от напряжения померещилось, то ли и в самом деле чуточку посветлело...

И в самом деле!

Сергей, распластавшись на каменном карнизе у самого плоскогорья, подал руку и почти выдернул Володю из щели. Затем — Сашу, затем, уже с помощью «кубанцев», троих замыкающих.

— Считай, половина победы за нами, — прошептал Хачариди. — Раз пока что нас не засекли. Они-то если и видели нас раньше, всё равно раньше чем через час не ждут.

В резком лунном свете лица пацанов были бледно-синими, но Володя подумал, что это не из-за освещения, а потому что все представили на миг, что бы сделал с ними всеми в каменной щели один-единственный автоматчик.

— Теперь разбираем мишени, — продолжил Сергей.

И осёкся: громче застучал дизель, на противоположном краю плоскогорья вспыхнули два прожектора и по дуге на восток полетела жгуче-белая осветительная ракета.

— Так они нам ещё и помогают... — обрадовано прошептал Сергей. — Они ж теперь как на ладони...

Хачариди выложил на траву плоскогорья «Шкоду», подтянулся и ловко перекатился сам, а затем выдернул наверх поочерёдно пацанов.

— Так, я иду по центру, накрываю эту их палатку, вон того офицера и кто там возле дизеля. Ты берешь крайнего слева... второго... ты — справа... И только по команде!

Команду он отдал, когда все подползли поближе, так что до палатки и очкастого офицера, который заглядывал куда-то под землю, оставалось метров тридцать.

Последующие полторы минуты слились воедино. Стреляли, вскакивали, бежали. Снова стреляли, ахнула граната и замолчал движок, а будто из под земли высунулся страшный эсэсовец с тесаком в руке, и Володя пальнул на бегу и попал, и все попали — и вот все немцы убиты, а наши...

И тут только стало понятно, что немцы тоже не все сразу сдохли, что тоже стреляли, и убили Егорку и несильно — в руку, — ранили Толика.

Но ни секунды передышки и осознания Хачариди не дал.

— Так, пацаны, гасим нижних, — подбегая к обрыву, из-за которого с шипением одна за одной вылетали ракеты, распорядился Сергей Хачариди.

Лёг на самом краю обрыва и повёл пулеметным стволом. Через десять секунд стрельбы откатился от края, выдернул пустой магазин, не глядя ткнул его за спину — Володя едва успел подхватить, — вставил новый, передёрнул затвор и опять подкатился к обрыву. На это раз стрелял в своей обычной манере: шесть очередей по три и четыре патрона.

Ракеты больше не взлетали.

— Что, всё? — спросил Володя и сунулся к обрыву.

Хачариди только крикнул: — Лягай! — и как палкой, хлестанул горячим пулемётным стволом кубанца по ногам.

Володя, конечно, упал — и в локте от его лица, по самому краю обрыва, с визгом взлетела в небеса двухцветная густая трасса.

Тут подбежал Саша, неся в охапке пять немецких гранат.

— О, то что надо, — обрадовался Хачариди.

Пригибаясь, он прошёл шагов десять вдоль обрыва, в метре от края, потом лёг, подполз и осторожно глянул вниз. И сразу же отдернул голову, за мгновение до того, как по краю прошлась, на этот раз чуть наискосок, очередь трассирующих пуль.

Не вставая, Сергей взял у Саши из рук гранату на длинной рукоятке, выдернул чеку и легонько бросил её в обрыв, прямо перед собой.

Через четыре секунды внизу хлопнул взрыв, и тут же ещё одна очередь — всё так же снизу-слева, — косо резанула по краю обрыва.

Хачариди переполз ещё на пару метров вправо, за маленький мысок, который закрывал его от невидимого автоматчика, заглянул вниз — и протянул руку за следующей гранатой. Прицелился и бросил одну, вторую, третью — и тут внизу что-то сразу же за взрывом ухнуло сильнее, и кверху потянулся язык пламени из проломленной кровли пастушьего дома.

Наступила тишина — и в ней ясно стала слышна задыхающаяся, торопливая и какая-то сдавленная немецкая речь, и характерные подвывания рации.

— А ведь он, собака, подмогу вызывает... — сказал, прислушиваясь, Хачариди. — В пещере у них рация... И отсюда никак их не достанешь.

— Так они нас тоже не достанут, — выдохнул Саша.

И Володя подхватил:

— А пока подмога придет, мы уже далеко будем.

— Не факт, — сказал Сергей, крепко потирая лоб и прислушиваясь к голосу немецкого радиста. — Птицы здесь важные были: вон, что-то про штурмбанфюрера лопочет... И гауптштурмфюрера... А тропа наша из пещеры простреливается.

— И правда, эсэсовец, офицерюга, там был, — согласился Володя. — Из ямы на меня кинулся...

— Подожди, — остановил его Хачариди. — Рация же из пещеры не берет?

— Ну вроде как, — отозвался бывший колхозный радиолюбитель Толик; ему уже успели перевязать руку. — Но можно вывести антенну...

— И где же она? — Хачариди отполз от обрыва и выпрямился. — Ага, вижу.

Тонкий металлический тросик, привязанный к дереву в метре от обрыва, уходил вниз, поблескивая в резком лунном свете.

Сергей подошел к дереву (это была старая груша-дичка), подёргал тросик, на несколько секунд задумался. Потом сказал:

— Пацаны, мне нужен кусок проволоки. Хотя бы полметра. И обуйтесь, пока ещё сапоги тёплые.

Проволока нашлась быстро: отрезали подходящий кусок от провода, ведущего к прожектору. И пока трое из оставшихся в живых «кубанцев», преодолевая позывы голодной рвоты, стаскивали сапоги с убитых немцев, Хачариди связал вместе две немецкие гранаты и прикрепил их скользящей петлей к тросику. Подвёл к самому обрыву — скользит легко, то что надо, — лёг и аккуратно отвел тросик антенны от края. Затем одной рукой выдернул чеку и отпустил связку гранат.

Она стремительно заскользила вниз. Сыпанула автоматная очередь, раздался крик — и тут же глуховатый двойной взрыв.

Володя (он не отходил от Хачариди) свесил голову с обрыва как раз в тот момент, когда из невидимого грота выметнулось короткое пламя и в то же мгновение ясно видимая галерея слева от грота рухнула вниз и, разлетаясь на отдельные камни, покатилась по осыпи.

— Вот теперь, кажется, всё, пацаны... — Сергей сел и обхватил голову руками.

Просидел так, наверное, минуты две, а потом поднялся и спросил будничным тоном:

— Так где ты эсэсмана положил?

— Вон там, он из ямы вылезал... — показал Володя. — С той стороны, за палаткой.

— Надо посмотреть документы. И ушиваемся. Остальным — обуваться и посмотреть, что взять из оружия.

— А что с Егоркой делать? — спросил вдогонку Саша.

— С собой унесем, — не оглядываясь, бросил Хачариди — Здесь через час всякой твари набежит, хоть с мертвым, да поквитаются. В лесу похороним.

...Штурмбанфюрер Карл Зеккер висел вниз головой в двух метрах от края колодца, запутавшись ногой в веревочной лестнице. Прямо с нею его, вдвоем и с немалым напряжением, вытащили наверх — тело белокурого атлета, образца арийской расы, весило добрых шесть пудов.

Сергей взял его документы, все бумаги — разбирать и читать было не место и не время, — а ещё замечательные альпийские ботинки на шнуровке. Чуть великоваты, но не малы же.

А потом сказал:

— Знаешь что, а давай-ка закидаем его камнями в этом колодце. Пусть думают, что партизаны увели эсэсмана с собою.

Сказано — сделано. Работа заняла минут двадцать пять: сбрасывать квадры и бут из аккуратных штабелей и пирамид в метре от колодца — дело несложное.

Потом ещё сунулись в штабную палатку и на кухню, набили вещевые мешки и два немецких армейских ранца припасами и, навьюченные, отправились вниз.

Тело Егорки нес Хачариди — самый сильный в разведгруппе.

Похоронили юного кубанца через два часа, на первом привале, углубив щель между камнями в нескольких метрах от партизанской тропы.

... Да, точно, это было именно тогда. И когда мы, уцелевшие, вернулись в отряд, Зарему Сулеймановну уже похоронили. Ненадолго пережил её и отец Кевсер: не выдержал голодной, холодной и с ежедневной готовностью к бою зимы.

Ты же помнишь, как мы хотели отправить его и Лобова на Большую землю с партией тяжелораненых, когда должен был прилететь самолет и привезти оружие, но Лобов умер, а он сказал, что не выдержит двухдневного пути по горам сквозь метель, в ожидании боестолкновения. Так и умер...

Не знаю, почем ты всегда предпочитал слушать, а не говорить. Так только, шточки отпускал... Даже и объяснял неохотно. Времени-то у нас в дальних дозорах хватало, а ты слушал всех; ладно старики, а нас-то, пацанов – что там за нами было? Как тёплый короткий сон.

...Только и вспоминал пару раз, что после финской тебя особисты мытарили, да всё же отпустили,дослуживал срочную совсем близко от моря Чёрного и назывался почему-то «маскировщик». Вроде были в каждой приграничной дивизии такие «сапёрно-маскировочные», а я так понял — диверсионные части. Да не успел дембельнуться, опять началась война и ты оказался в Крыму...

Тогда же у тебя «шкода» и появилась, магазины которой мы после каждого боя набиваем трофейными патронами...

Die Bergbewohner

...— Вот, что, Приморцы… — лейтенант Косьмин выбил из надорванной пачки «Казбека» папиросу, приплюснул мундштук пальцами. — К обороне насмерть, после Одессы, вам, конечно, не привыкать… — лейтенант похлопал себя по нагрудным карманам полевого кителя и, не найдя спичек, взял их из рук рядового Василия Малышева. — Но тут погибать смертью героев я вам не приказываю. Не тот случай. Приказано организованно отступить — будем отступать… «в спокойствии чинном»…

Солдаты невольно переглянулись. Карцев, старший расчёта, скривился в безрадостной гримасе. Второй номер молдаванин Фрол Фромос, опершись о ствол ПТР, установленного прикладом в дорожную пыль, опустил голову, разглядывая трещины на сбитых носках своих ботинок, как некую тайнопись. Малышев выразительно сплюнул. Только поволжский татарин Алимов, с видимой беспечностью, пожал плечами и, с кадрильной лихостью, упёр руки в боки:

— А нам, татарам, наплевать, товарищ лейтенант. Наступать — бежать, отступать — бежать…

— Ну-ну… — покачал головой Косьмин и, закуривая, пробормотал: — Ты, Султан, когда-нибудь ляпнешь-таки не то, что надо, не там, где нужно… И на фольклоре потом не отъедешь…

— А это что за холера такая?.. Фол… — вопросительно обернувшись на товарищей, переспросил Алимов.

— Сказки это, по-немецки… — похлопал его по выгоревшему плечу гимнастерки кадровый старшина Карцев.

— Ваша задача обеспечить отступление полка… — спрятав тлеющий окурок за спину, повысил голос лейтенант, и бойцы подтянулись. — У нас на хвосте немецкие мотоциклисты и одна бронемашина. В бой вступать, как вы сами видели, они не рвутся. Видимо, это дозор, то ли авангард противника и задача у них, соответственная — не выпустить нас из виду до подхода основных сил. Ваша задача прямо противоположная. Уничтожить этот сучий хвост и дать полку уйти незамеченным. После этого отходите сами…

Не выдержав, Косьмин поднёс тающий окурок к губам, пока не сгорел полностью, до бумажной гильзы… — «Казбек» всё-таки, не пайковые «Красноармейские»…

— А можно вопрос, товарищ лейтенант? — прищурил и без того узкий глаз Алимов.

Косьмин кивнул, жадно затягиваясь.

— Если полк уходит незамеченным, значит, он дальше по дороге на Севастополь не пойдёт?

— Пойдёт, но не по дороге… — неохотно пробормотал лейтенант, не отрывая взгляд от тлеющего мундштука.

— И как мы заметим, куда ушел незамеченным полк? — вроде бы без особой въедливости, но как-то очень уж простодушно, спросил волжанин.

— А нам и не надо знать… — не поднимая, по-прежнему, головы, вдруг мрачно заявил рядовой Фромос.

— А как же мы?.. — начал, было, Алимов, но его резко оборвал Карцев: — Что ты раскакался? Понос прихватил?

Покосившись на молдаванина с противотанковым ружьем, он добавил, хоть и без особого энтузиазма:

— Фрол дело говорит. Коли знать не будешь, так врать не придётся, будешь честно людям в глаза смотреть. Немцам, например: «не знаю, мол…»

— Типун тебе… — снова сплюнул Малышев.

— Повторяю! — раздраженно выбросил обгоревший мундштук папиросы Косьмин, — оборону Одессы тут мне устраивать ни к чему, в плен попадать тем более. Остановите броневик и догоните нас на перевале. Все ясно?..

Малышев, сдвинув на затылок запыленную каску, задумчиво оглянулся вокруг…

С одной стороны, за дорогой, — пропасть, с рыжим, от палой листвы, сумеречным дном — не бог весть какая глубина, но шею свернуть вполне достаточно. С другой, — почти сплошная стена скального утеса, тут и там изборожденная осыпями, с голыми корягами одиноких деревьев, беспощадно закрученных ветром на далёких вершинах.

— А где тут перевал, хотел бы я знать…

Лейтенант дёрнул щекой как от зубной боли, обвёл взглядом бойцов:

— Как увидите в пропасти полковую артиллерию и другую нашу брошенную технику, значит, до перевала километра три лесом. Деритесь прямо в гору, не промахнётесь… И, кстати, о технике…

Раздвинув плечами расчет ПТР-а, лейтенант вышел на древнюю, мощенную на римский манер, дорогу и уставился в золотистое марево над булыжниками у дальнего поворота. Никого…

— Помните, где-то с полчаса тому поломалась полуторка взвода обеспечения, а Бережной её бросить не захотел? — Лейтенант обернулся обратно. — Сказал, дел на пять минут. Ему ещё Серёга из маскировочного взвода помочь остался, который в моторах волочёт…

Вместо ответа за всех кивнул Карцев, без особой надежды выглянув за спину лейтенанта на пустую дорогу.

— Подсобите им, если вдруг объявятся…

— Само собой, товарищ лейтенант… — наконец-то посерьезнел Алимов.

— И это… — лейтенант полез в карман галифе. — Вот, возьмите…

Он смущенно ткнул в ладонь Малышева полупустую пачку «Казбека».

* * *

...— Патрон! — рявкнул Карцев, протянув, не глядя, руку назад, — Патрон!

В ответ ему, хлестко, высекая искры из придорожных валунов, ударила очередь немецкого «MG».

Иван, пригнувшись, обернулся. Второй номер расчета молдаванин Фромос, будто устав, привалился к камню.

— Фрол?! — перекрикивая треск автоматных очередей, позвал его Карцев, но тут же увидел тёмно-вишневое пятно, расползающееся по выгоревшей до бела гимнастерке слева на груди молдаванина.

— А, чёрт! — Карцев, сбивая колени по щебню, бросился к подсумкам второго номера.

— Ни хрена себе, патруль! — откуда-то сверху, чуть ли не на голову убитого, свалился Малышев. — Да их тут не меньше роты!

Карцев, не отвечая, метнулся назад, к противотанковому ружью, вскинул приклад к плечу и, заслав цилиндрический патрон в патронник, лязгнул затвором…

— Слышь, молдаван… — ткнул локтем убитого Малышев. — Я сверху смотрел, их до хе…

Фрол медленно сполз по камню на щебень.

Словно подброшенный злобой отчаяния, Малышев встал во весь рост.

— Где ж, вы, суки, берётесь!

Гильзы его «ППШ» зазвенели по каменной осыпи.

Полугусеничный «Schützenpanzerwagen» уже коптил небо чёрными вихрями из-под задравшегося капота; с полдюжины опрокинутых или изуродованных бронебойными пулями мотоциклов устилали дорогу, словно потроха раздавленных насекомых; трещали, крутясь по инерции, спицы колёс и фигуры в тёмно-зелёных суконных мундирах свешивались из колясок…

Тем не менее, из-за поворота выглядывало тупое рыло грузового «Opel-Blitz» и немецких солдат оттуда только прибывало. Именно туда, приподняв планку прицела, навёл дульный тормоз ПТР старшина, прищурился…

Но вдруг глаз его удивленно расширился, он оторвал щеку от приклада.

Лобовое стекло «Опеля» вдруг вылетело вместе с багрово-золотистым клубом пламени, в котором мелькнул чёрный контур водителя.

Обогнув длинный нос немецкого грузовика, на дорогу, завернув так резко, что колёса по левому боку оторвались от булыжной кладки, выскочила знакомая до родственного узнавания, отечественная полуторка «ГАЗ-АА».

— Не стрелять! — крикнул старшина через плечо Малышеву.

Но тот, будто наперекор, вместо экономных коротких очередей, вдруг завёл, как швея на «Зингере», безостановочно, только затвор звенит, тарахтя в пазу…

— Васька! — обернулся Карцев, чтобы обматерить рядового.

Малышев его уже не видел и, наверное, и не слышал. Кровь из-под каски заливала ему лицо, но он упрямо водил огненной кляксой, рвавшейся сквозь отверстия ствольного кожуха «ППШ», пока затвор в последний раз не отскочил в заднее положение.

Ещё две пули из немецкой очереди, хлестнувшей по валунам, рванули клочья гимнастерки у Малышева на груди и Васька, наконец, сполз спиной по бурому боку скалы. Каска с вмятиной пулевого отверстия над коротким козырьком съехала ему на веснушчатый нос…

Полуторка в собственном тылу удивила немцев, должно быть, ещё больше, чем Карцева. Особенно пару мотоциклистов в тяжелом «BMW-34», старательно лавирующем между трупами сослуживцев и запчастями, что не давало грузному пулеметчику, заполонившему всю коляску, сколько-нибудь толком прицелиться. Удар сзади бампером полуторки был для них полной неожиданностью. Мотоциклет встал на дыбы. Водитель, взмахнув сапогами с широкими голенищами, исчез где-то под радиатором грузовичка, передний мост которого подпрыгнул. Пулеметчик же, отвернув короткий приклад «MG» в сторону, попытался выбраться из коляски, но не успел.

Пока отстегнул ремни полога из эрзац-кожи… Гремя, как пустая кастрюля и хлопая крыльями капота, «ГАЗ-АА» продолжал пихать мотоциклет перекошенным бампером, словно надеясь отволочь его до самого штаба армии, в плен… Но вдруг резко свернул к ущелью и протолкнул «BMW», вместе с вопящим в коляске пулемётчиком, между парой бетонно-щебневых надолбов.

Не с первого раза, впрочем.

Обстоятельно проскрежетав синхронизаторами, полуторка сдала назад, рявкнула копотным выхлопом и вновь боднула коляску так, что едва не отвалилась голова пулеметчика в каске и обрезиненных очках под жирным подбородком, и совершенно отвалился полукруглый, словно надомный, номерной знак: «Reisepolizei 33-40S»…

Мотоцикл, кувыркаясь с кинематографической лихостью, полетел по каменной осыпи навстречу явно враждебно настроенным угрюмым дубам, которым предстояло до поры расстаться с осенним золотым убранством.

Однако и полуторка, заскрежетав угловатыми крыльями, основательно встряла между надолбами, выбив одно колесо из гнезда подвески — оно завалилось набок. Выдернуть машину без посторонней технической помощи было уже нереально, да и нужно ли? Тут без ремонтной мастерской не обойдешься…

Сергей Хачариди с досадой ударил ладонями «баранку», беззвучно выругался, — «Стоило так упираться!?»

Впрочем, подолгу отчаиваться он попросту не умел.

«В конце концов, уже добрался до пункта назначения, до своих….»

Толкнув плечом фанерную дверцу полуторки, оббитую рваной жестью, он соскочил на булыжник старинной дороги. Размялся, крутнувшись корпусом туда-сюда и заложив руки на затылок… Будто и не звенел вокруг сухой октябрьский воздух от ружейной пальбы, не частили пулеметы и автоматы…

Пригнулся помассировать затёкшие икры под грязными обмотками — и тут под ноги ему, к самым стоптанным ботинкам, подкатилась, крутясь, граната с длинной деревянной ручкой. Сергей подхватил её, за что пришлось, за цилиндрический корпус, и, мельком оглянувшись, зашвырнул гранату в тёмную дыру рыжего от пыли брезента.

— Тоже правильно… — пробормотал он, рухнув ничком и обхватив руками непокрытую голову. — Не оставлять же вам…

Рваное пламя разорвало кузов полуторки в щепу, расшвыряв вокруг копотные клочья горящего брезента и зелёные патронные цинки боеприпаса. Захлопали, взрываясь, патроны, подстегнув Серегу к решению.

— Если кого ненароком завалит… — сплюнул он в сторону каменистую пыль, которой наглотался, упав. — Прошу занести на мой личный боевой…

Он не договорил. Несколько злых пуль высекли из булыжников искры у самой его головы.

— Ещё чего не хватало… — потрепав буйные вихры, стряхивая пыль и каменное крошево, Сергей вскочил на одно колено и крикнул:

— Свои! Не стрелять!..

Фразу он закончил немногим позже, когда кувыркнулся за бурый придорожный валун, где заприметил длинный ствол ПТР с «рогатиной» сошек и «коробком» дульного тормоза.

— А тут, как я посмотрю, и стрелять-то… — Сергей, переводя дух, привалился спиной к валуну. — Особенно некому… Где полк?

Отозвался один только старшина Карцев, отброшенный от приклада противотанкового ружья близким разрывом гранаты.

— Полк ушёл… — прохрипел он, держась за окровавленное плечо. — Перевалом. Здесь только я и Алимов ещё где-то, если жив… Не разберёшь… — Карцев будто прислушался, озираясь. — Не разберешь, каждый второй фриц с нашими «ППШ[2]»…

Длинная пулеметная очередь, зазвенев в камнях рикошетящими пулями, заставила обоих пригнуться.

— Перевалом? — переспросил Сергей, в который раз встряхнув темно-русым ворохом волос. — Оленьим, наверное…

— Ты местный, тебе виднее… — проворчал старшина, выискивая в противогазной сумке индивидуальный пакет. — Много их там, фрицев, ты видел?

— На подходе целая колонна… — помог ему, разорвав зубами вощёную бумагу бинта, Сергей. — Но далеко. Я их видел внизу, на серпантине. Так что это… — он кивнул в сторону немцев, — пока все. В грузовике около взвода было. Другое плохо…

Наспех промокнув рану старшины клоком ваты, Сергей бесцеремонно растянул большими пальцами осмоленные края кожи и, пригнувшись, к плечу Карцева, выдернул зубами глянцевый, как уголёк, осколок, сплюнул… Старшина взвыл, давясь слезливой матерщиной.

— Пирогов, твою мать! Спирт!

Сергей, сорвав флягу с ремня старшины, смочил тот же окровавленный клок ваты спиртом и заткнул им багровую до черна дыру.

— Дай и мне… — чуть придя в себя, простонал Карцев, и, поймав сухими губами алюминиевое горлышко фляжки, жадно глотнул, выдохнул. — Что там ещё плохо?.. Куда хуже…

— Поверху ещё фрицы идут… — поднял глаза на верхний обрез скалы Сергей. — Горные стрелки, что ли. Но не немцы, другие какие-то, румыны, а может словаки…

— Куда ж они все, суки, прут… — прошептал, прикрыв глаза, старшина и затих, но через мгновенье снова очнулся. — Так что, маскировщик, мы своё задание, получается, выполнили? Задержали фашистскую сволочь?

— Задержали… — озабоченно пробормотал Сергей, не отводя взгляда от скальной стены, словно поросшей лишайниками. — Надо только запомниться хорошенько, чтобы десять раз подумали, прежде чем снова сунуться. Как у вас, патроны для ПТР ещё есть?..

— Посмотри в сумке у молдавана… — кивнул на Фромоса, свалившегося набок, старшина. — Должна быть еще пара бронебойных…

— Есть… — выхватив патроны из брезентовой сумки, Сергей загнал один в патронник ружья, другой положил рядом. — А теперь бенефис, чтобы не мешали подумать… — подмигнул он Карцеву.

— О чем ты тут раздумывать собрался… — скрипнул зубами старшина, — …мыслитель. Уходить надо. Ты что творишь, дура?!

Он извернулся глянуть на Сергея, который встал во весь рост с «ППШ» Малышева в одной руке и наганом, с которым не расставался с самой Финской кампании, в другой.

— Уйдём, старшина, куда денемся… — мельком оглянулся Сергей на Карцева и крикнул в сторону немцев так, что надулись жилы на шее: — Дойче зольдатен! Мать вашу капут! Хенде хох!

Зажав выщербленный приклад автомата под мышкой, он вышел из-за бурого, по пояс ему, валуна и нажал на курок.

Поднявшиеся, было, в атаку немцы, казалось, даже замерли, опешив от такой наглости, но двое из них тут же рухнули на ржавые булыжники дороги; ещё одного, левее, отбросил выстрел из нагана…

Остальные попятились.

Ступая вслед за немцами, чуть прикрывшись смятой кабиной полуторки, Сергей подобрал у ближайшего трупа, скорчившегося в травянисто-зелёном мундире, автомат «Бергманн», МП-34, с торчащим сбоку пеналом магазина. Сунул свой наган за пояс.

Набросив ремень автомата на плечо, Сергей привалился плечом к закопченному боку кабины, поставил подошву ботинка на подножку и выставил за угол кабины оба ствола — отечественного и немецкого автоматов.

— Вы, сволочь фашистская… — Сергей дал по очереди из одного и другого пистолет-пулемета, — как правильно заметил товарищ старшина…

Он сменил положение, залёг под обгоревшую раму лонжерона:

— Даже не подозреваете, сколько нас тут!..

Разнокалиберные гильзы — 7.62 свои и 9 мм немецкие — заскакали по лобастым булыжниками.

— Ты б хоть пальнул для количества, старшина… — Сергей ссыпался по щебню за валуны «ружейного гнезда» и торопливо отстегнул дисковый магазин «ППШ», оглянулся в поисках другого — снаряжать расходованный было некогда. — Вроде, как нас тут до хрена и… старшина?

Только теперь он обратил внимание, что Карцев не на прежнем месте, в укрытие под валуном, а привалился к нему, стоя на коленях, и голова его лежит на прикладе трехлинейки.

— Старшина? — потянул его за ремень Сергей и подхватил под мышки; поморщился с досадой, бережно опустил Карцева на щебень.

На затылке Ивана, посреди коротко стриженой седины, чернела дырочка с вязкой багровой бороздкой, ведущей за шиворот гимнастёрки.

— Извини, старшина, виноват. Не заметил в горячке… — пробормотал Сергей и вдруг замер. — А откуда это тебя?

Словно в ответ, в бурый камень над его головой с присвистом врубились пули пулемётной очереди.

Сергей бросился за валун, прикрывшись им со стороны скал, оглянулся. Сзади никого… а вот на окраине утеса — присмотрелся он в расселину, расколовшую валун в допотопные времена… — на краю утеса мелькнули коричневатые фигурки в касках, непохожих ни на германские, ни на советские — совсем без козырька и наушников, как казанки закопченные. Словаки.

— Куда ж вы, сволочи, так торопитесь… — пробормотал Сергей. — Нет, я, ждал, конечно… — он подтянул к себе за ремень «ПТР» и, кряхтя, установил ружье почти вертикально, уперев рогатину сошек в расселину. — Но надо же, всё-таки, и очередь соблюдать…

Подумав, поднял планку прицела до упора… и всё равно взял ещё выше, чуть выше скального козырька, выступавшего над дорогой.

Когда в тени скального козырька вспух желтоватый клубок взрыва и козырек, дрогнув, просел, Сергей успел ещё озабоченно прошептать:

— А вот надгробие себе мы не заказывали…

Метнулся в одну сторону, другую… — лавина щебня уже с шуршанием и, дымя рыжей пылью, стронулась с утеса,… — и вдруг стал продираться вверх, вопреки очевидной логике и навстречу лавине.

До тесной расщелины в скальной стене он добрался уже, спотыкаясь на ползущих камнях обвала и уворачиваясь от скачущих. Только забился в прохладную щель, как тьма накрыла его укрытие с безвозвратностью гробовой крышки…

Но, к счастью, ненадолго.

Сергей облегченно перевел дух, когда тени летящих сверху вниз булыжников снова зарябили на его смуглом лице, перемежаясь с золотистыми вспышками солнца. И невольно прикрыл лицо локтем — как подсказывал опыт жизни в горах, после крупных камней, будет ещё непременно оползень щебня; и змеиный шелест, всё более и более нарастающий, подтверждал эту аксиому…

Когда Сергей открыл глаза, он обнаружил себя замурованным едва не по пояс рваными камнями со свежими гранитными сколами. Не настолько большими камнями, чтобы нельзя было выбраться…

Сергей, подумав, небрежно перекрестился, ткнув в губы костяшку пальца: «Спасибо Тебе, могло быть и хуже». И стал осторожно откладывать камни в сторону — выбрасывать их наружу пока не стоило. Мало ли, вдруг есть, кому его искать сейчас… вот, хотя бы этому парню…

Сергей замер.

С шуршанием ползущего щебня напротив расщелины остановился, съехав откуда-то сверху, солдат с пшеничными растрёпанными волосами; запрокинув голову набок, он уставился на Сергея карими глазами, невольно заставив его, безоружного… — в нагане за поясом тренчика не было ни патрона… — отпрянуть.

Но в следующую секунду Сергей сообразил: в глазах цвета древесной смолы он и отражается, как увязнувшее в ней насекомое, — никак то есть, бессмысленно и мёртво. Мёртвые глаза у парня, незрячие.

В мундире коричневатого «горного» цвета с накладными карманами и двумя алюминиевыми звёздочками на петлицах[3] — вроде как офицер или унтер, но при этом, с русской непритязательностью, в солдатских обмотках и ботинках.

«Наверное, это и впрямь те самые словаки, которых пока что никто в деле не видел…» — хмыкнул Сергей.

Будто в подтверждение его мыслей, следом за убитым съехала каска — с шестиконечным крестом на коричневом боку, и незнакомой конструкции пулемёт с пеналом магазина, воткнутым в ствольную коробку сверху, сразу за ручкой для переноски. Сошки пулемёта охватывала ременная петля от кожаной сумки, пробитой на углах клёпками.

«Смотри-ка ты, весь комплект… — удовлетворенно подумал Сергей, — Наверняка, магазины и принадлежности».

Он потянулся к выходу… — «если протянуть руку, то ремень можно ухватить, а с ним и пулемёт, а с пулемётом будет куда как уютнее…».

Но тут чья-то тень вдруг затмила узкий выход расщелины, и подошва ботинка больно притиснула руку Сергея к камням. Он вскрикнул не столько от боли, сколько от досады и злости: — Сука!

«Неужели плен?!»

— Э… сам ты сука?! — насмешливо удивлённо отозвался тот и убрал ботинок с его руки.

Сергей едва разглядел через навернувшиеся слезы размытый, но, всё равно, безошибочно знакомый контур красноармейца, — мешковатые штаны с кавалеристским профилем, зауженные обмотками, топорщившаяся из-под ремня гимнастерка, сбитая набок пилотка…

— А ты куда делся, Султан? Сдрейфил, что ли… — мимоходом поинтересовался Сергей, пока вместе с татарином они выбрасывали наружу колотые бурые камни.

— Зачем такое говоришь? — обидчиво возразил Алимов, однако, спустя минуту усердного сопения, добавил, отводя глаза в сторону. — Было немного. Когда увидел, что прямо в «гнезде» немецкая граната взорвалась, подумал: всё… Что мне тут одному делать? Пойду своих догонять…

— Не в «гнезде» взорвалась, Султан, рядом… — покачал головой Сергей, — Карцев ещё живой оставался…

— Э-э… Так поэтому я и вернулся, Серега-джан! — пылко ударил себя в тщедушную грудь татарин. — Только отошёл чуть-чуть в лес, слышу — опять стреляют?! Я сразу, — мать их туда-сюда… надо назад идти! И пошёл…

— Мать их туда… — кивнул Сергей, — …сюда. По крайней мере, честно… А этих ты где нашёл?

Сергей мотнул головой на пару гражданских мужиков. Одинаково бородатых и в одинаковых ватниках с трехлинейками наизготовку, что, укрывшись за сползшими с горы валунами, приглядывали за дорогой.

— А это партизаны… — мельком оглянулся Алимов. — Они тоже сюда шли. Говорят, они уже не в первый раз так нашим отступающим помогают, а кого и в отряд берут, кто от части отбился…

— Только немцы пришли, уже и партизаны? — недоверчивым шёпотом уточнил Сергей.

— А чего тут такого?.. — пожал плечами Алимов. — Если полицаи, как вши, — с утра нет, а вечером полно, то почему бы и партизанам так…

Сергей невольно улыбнулся:

— Как ты до сих пор в Особый отдел не попал, Султан… — он пожал плечами, — …за свою восточную изысканность речей и меткость сравнений — ума не приложу…

— А они не меня ищут… — фыркнул Алимов.

— Это как?..

— Они говорят: «Кто сказал?» Им говорят: «Султан сказал!» Они плюют и уходят. А я ведь не Султан…

— А кто же ты? — вскинул бровью Сергей.

— Салтан я, понимаешь, Салтан…

— Хрен редьки не слаще. Помогай… — ухватившись за ремень на поясе татарина, Сергей вырвал одну ногу из завала и вдруг вскрикнул: — Ах ты, мать твою!..

— Что такое, Серёга-джан?! — всполошился Алимов. — Чего мою мать?

Тот, мучительно морщась, осматривал окровавленную обмотку.

— Чёрт, хорошо, если зашиб только, а не сломал…

— Ничего… — присел рядом на корточки «Султан-Салтан». — Если не сможешь идти, к партизанам на базу снесём, у них там санчасть своя. Ребята помогут. А там, как очухаешься, сами в Севастополь проберемся…

— Дай Бог… — перевёл дух Серега. — Тащи вторую ногу, я упереться не могу… Легче ты, шайтан!

* * *

В ту зиму было много снега. Мне больше всего запомнилось, как мы ходили в дальний дозор — тебя тогда с нами не было, — и перед страшной ночной метелью к нам в каменную нишу под отрогом Чатырдага прибилось маленькое стадо оленей. И мы грели друг дружку всю ночь, а когда утром утихло, олени ушли. Все ушли. Ни у кого из наших рука не поднялась.

А скоро, ранней весной, случилось то, что ни ты не забывал, ни мы все никогда не забудем...

[1] Пистолет-пулемет Дегтярева 34/38 - 40, первый штатный автомат Красной Армии.

[2] Трофейный пистолет-пулемет Шпагина пользовался у немцев большой популярностью, тем более, недостатка в патронах, после катастрофических окружений 41-го, не было.

[3] Десятник (сержант) словацкой армии.