Крым - наш!
Глава 1
КРЫМ - НАШ!
ЧАСТЬ ПЕРВАЯ
«Эх, дороги, пыль да туман…»
Пролог
Какая же твердая здесь земля! Долбишь ее лопаткой, долбишь, и все никак. Одни камни да известняк. А надо вырыть хотя бы небольшой окопчик, чтобы укрыться. Иначе где спрячешься, когда фрицы в атаку пойдут? А в том, что пойдут, можно не сомневаться. Это как пить дать! Знаем, проверено уже, на своей шкуре испытано. Переждут самое солнце, а к вечеру, как чуток жара спадет, так и попрут на нас. Они сейчас вон где, за балкой прячутся, в совхозном саду отлеживаются. Заняли вчера село, освоились, а теперь дальше наступать собираются, уже на Керчь. По этой самой дороге, прямо через нас… До города - всего шестьдесят километров по прямой, оседлают они шоссе – и все, Керчь, считай, уже в их руках. И порт тоже. А значит – и переправа на Тамань. А как их сдержать? Чем? Почти нечем! Пустят вперед танки и сметут нас, как листочки с лавочки. Ни за что не устоять! Но, тем не менее, приказ есть – держаться до последнего, стоять насмерть. Значит, будем сражаться…
Эх, фрицам сейчас хорошо, сидят себе в тенечке под деревьями, жару пережидают. Отдыхают под яблонями, грушами и сливами - хоть это и небольшое, но все же укрытие. Можно даже прилечь на травку, растянуться поудобнее, заодно и покурить. А еще в совхозном саду есть старый колодец, еще с прошлого века. Вода в нем – вкусная, свежая, всегда прохладная… Знаем, сами пили вчера, пока нас гитлеровцы оттуда не выбили. И вот сидим мы сейчас в чистом поле, готовимся к отражению атаки. Долбим проклятый холм, который даже саперная лопатка не берет – настолько твердый. И еще жара стоит страшная, нательная рубаха вся мокрая уже от пота, а снять нельзя – сразу на солнце сгоришь…
Рядовой Алексей Сомов отер ладонью пот со лба и распрямил спину, чтобы немного отдохнуть. Слева и справа от него долбили горячую землю товарищи-красноармейцы, рыли ячейки. Редкая цепочка неглубоких ямок протянулась вдоль холма, на плоской вершине которого расположилась артиллерийская батарея. Которая, как предполагается, должна остановить немецкие танки. Если они пойдут по шоссе. Три низенькие, приземистые «сорокапятки» – это все, что осталось от целого артдивизиона, последняя надежда полка. Больше ничего нет, прочие орудия вчера разнесли к черту «лаптежники». Весь день бомбили, сравняли артиллерийские позиции с землей. А орудия превратили в кучу скрюченного, искореженного металла.
Три «сорокапятки» уцелели буквально случайно - их успели спрятать в совхозном саду, укрыть под деревьями, вот «юнкерсы» и не заметили, проскочили мимо. И обрушили свой удар на передовые позиции. Знали, сволочи, где и что надо бомбить, разведали всё заранее, еще задолго до наступления. Слава богу, что «сорокапятки» уцелели, а то чем бы мы сейчас отбивались? Танки одними гранатами и бутылками с зажигательной смесью не остановишь! Тем более - если их будет много, прут сплошной стальной массой. Так что три пушки – наша последняя надежда, ведь до смой Керчи – больше ни одного нашего рубежа обороны. Отступать некуда – позади голая степь, для немецких танков – сплошное раздолье. Им до города – несколько часов хода, и то – если не особо торопиться…
Алексей отряхнул ладонью одежду - она стала белая от известковой пыли. А также лицо, руки, волосы... Что было понятно: недалеко от них – каменоломни, откуда испокон веков брали камень для строительства города. Вот и летит сейчас по ветру белая, невесомая «мука», противно скрипит на зубах. Очень хочется промочить горло, да нечем – воды в алюминиевой фляге осталось совсем чуть-чуть, на самом донышке. Один-два глотка, не более. А подвезут ли еще – неизвестно, кухню два дня уже никто не видел. С самого начала немецкого наступления. Эх, вот ведь жизнь!
Сомов тяжело вздохнул и снова принялся долбить твердую землю. Работа шла трудно, руки были все в кровавых мозолях. Но он терпел – для себя же стараешься, для собственного укрытия. В голой степи каждая ямка - считай, почти окоп. Рядом с ним неожиданно возник старшина Степан Фильченко, критически осмотрел сделанное и едко заметил:
- Мелко копаешь, Сомов, задница наружу торчать будет. Фрицы по ней как раз и попадут.
- Не земля, а сплошной камень, товарищ старшина, - ответил Алексей, - долбишь ее, долбишь, а все без толку. Гранатой бы рвануть, а?
- Я тебе дам - гранатой! – нахмурил брови Фильченко. – Сам знаешь – совсем мало осталось, только для танков. Надо беречь, а то как отбиваться? В общем, давай глубже, Сомов, рой, как крот!
- Могилы себе готовим, - зло заметил красноармеец, копавший рядом, рядовой Айдер Мустафаев. – В них нас и похоронят…
Старшина Фильченко услышал и строго прикрикнул:
- Типун тебе на язык, Мустафаев! Думай, что говоришь! Попадет тебе когда-нибудь за эти слова, вот увидишь. Возьмут тебя, куда надо, чтобы не сеял панические настроения! Будешь тогда знать, как языком зря трепать.
Фильченко грозно посмотрел на Айдера, но тот сделал вид, что занят рытьем ячейки. Однако, когда старшина отошел, недобро прищурился вслед:
- Это мы еще посмотрим, кому и за что попадет. И кого куда возьмут…
Мустафаев был из местных, из крымских жителей, его мобилизовали совсем недавно. И Айдер был страшно недоволен тем, что его оторвали от привычной сельской работы, от дома, семьи и отправили на войну. Драться и погибать он совсем не хотел. Алексей Сомов поковырялся еще немного, затем сел передохнуть. Надо бы перевести дух. Снял пилотку, вытер мокрое от пота лицо, вынул из кармана галифе кисет с табаком. Старшина отошел, теперь можно и покурить... К нему тут же подскочил Мустафаев:
- Угости табачком!
- Свой иметь надо! – привычно ответил Сомов, но щепотку махорки всё-таки дал.
Очень не нравился ему этот Мустафаев (скользкий какой-то, злой, неприятный), но делиться табачком - надо. Все-таки тоже боец Красной армии, вместе воюем, Родину защищаем.
Мустафаев закурил и кивнул на противоположную сторону поля:
- Как думаешь, скоро они полезут?
Алексей задумчиво посмотрел на солнце (еще высоко, почти в зените) и покачал головой.
- Нет, часа через три, не раньше. Когда жара спадет. Успеем ячейки свои выкопать и еще отдохнуть. Может, и поедим даже, если что привезут.
- Как же, привезут! – снова недовольно скривился Мустафаев. – Небось, сидят эти каевары у себя в тылу и трясутся от страха, за свои шкуры боятся! А мы здесь голодные воюем. И подыхаем…
Алексей пожал плечами – может, полевую кухню разбомбили? Вчера как налетели эти «лаптежники», как устроили хоровод с «шарманкой»… Думал - все, конец, сейчас убьют. И похоронят его здесь: слегка присыплют тело землей, скажут пару слов на прощанье, если время будет, и все. Но ничего, пронесло, невредимым остался, лишь слегка оглушило. Так что полевую кухню вполне могли разбомбить. Да и жрать на такой жаре совсем не хочется, лучше бы воду подвезли, она гораздо нужнее. Впрочем, чего зря мечтать? Ясно, что вряд ли кухня появится до вечера. А там еще неизвестно, кто жив будет….
Сомов бросил окурок в сухую, чахлую траву и снова принялся долбить землю. Прав старшина, надо рыть глубже. А то и в самом деле задница наружу торчать будет. Мустафаев тоже вернулся к своей ячейке, но работать не стал – лег рядом и сделал вид, что дремлет. Но время от времени приподнимал голову и быстро оглядывался по сторонам – не идет ли старшина? Связываться с Фильченко он боялся: у того - кулаки пудовые, легко может приложить. Исключительно в воспитательных целях. И не пожалуешься никому – взводного лейтенанта вчера убили, и Фильченко теперь у них за главного…
***
Густой, горячий воздух разорвал протяжный рев моторов.
- «Юнкерсы!» - крикнул кто-то, и все сразу же побежали, кто куда, но в основном – прятаться под чахлые кустики или в своих же ячейках. Но какое это укрытие – летчикам сверху видно все, как на ладони!
Алексей поднял голову, посмотрел: в выжженном крымском небе появились самолеты с хорошо знакомыми обтекателями на шасси. Снова эти проклятые «лаптежники», Ю-87! Они один за другим срывались в пике и наносили удары по советским позициям. Главной их целью, конечно, была артиллерийская батарея на холме, но и пехоте тоже досталось. Взрывы накрыли редкую цепочку ячеек, разметали по склону не успевших окопаться красноармейцев. При первых же воющих звуках Алексей упал на дно ячейки, закрыл голову руками и начал повторять: «Только бы мимо, только бы мимо!» Конечно, пользы от этого заклинания не было никакой, как и от ямки, в которой он спрятался, но все же... В Бога Алексей не верил (комсомолец все-таки), а отбиваться от «юнкерсов» было нечем, зениток в полку не имелось: те, что когда-то были, отправили в Керчь - прикрывать переправу, а из пулемета или винтовки «лаптежник» не собьешь. Проверено, можно даже не пытаться, только патроны зря потратишь. Значит, надо надеяться только на везение – что бомба упадет мимо, не накроет тебя, не похоронит взрывом.
Артиллеристам на холме досталось больше всего – батарея стояла на самой вершине, на виду. Несколько прямых попаданий – и во все стороны полетели искореженные детали орудий и разорванные тела прислуги... Затем детонировали снаряды, что также прибавило хаоса и огня. Воздух стал вязким, густым от кислого запаха взрывчатки и горького дыма. Серые клубы закрыли все небо – занялись жидкие кустики и трава на склоне. Казалось, горело все вокруг – и воздух, и земля, и даже камни… Наконец «юнкерсы», довольные результатом бомбежки, повернули назад, на свой аэродром. Дело сделано, можно и обедать.
Алексей остался жив. Правда, его снова слегка оглушило и присыпало землей, но это ничего – не впервой уже. Вылез из ямки, выплюнул изо рта сухие комки земли, отер рукавом лицо – кажется, даже осколком не зацепило. Приподнялся, осмотрелся: вместо батареи – дымящиеся воронки, пушек нет и в помине. Да, основательно поработали немецкие летчики, точно накрыли цель. Им, пехоте, тоже досталось – отовсюду слышались стоны, мольбы о помощи. А кто-то уже навсегда замолк, уткнувшись лицом в сухую крымскую землю… И в это время началась немецкая атака. Гитлеровцы не стали ждать, пока спадет жара, решили наступать сразу после бомбежки. Что было логично и правильно – надо бить противника, пока не опомнился после бомбардировки.
Из совхозного сада, проломив низенький каменный заборчик, на дорогу вылезли несколько угловатых машин с крестами. Их короткие, тупые орудия смотрели прямо на красноармейцев. Панцеры шли открыто, в лоб, ничего не боялись - знали, что пушек у русских нет. Перед самым холмом машины слегка притормозили и дали первый залп. В надежде, что бойцы, оставшиеся без орудийного прикрытия, испугаются и побегут. Алексей упал на дно ячейки и прикрыл голову руками. Очень вовремя – рядом встал огненно-черный фонтан. Земля тяжело содрогнулась, на пилотку посыпались камушки и сухие комки земли...
Немцы промахнулись – взяли чуть выше линии ячеек, поэтому новых потерь среди красноармейцев не было. В ответ, разумеется, никто не стрелял – чего зря расходовать патроны? Вот подойдут фрицы ближе, тогда и разберемся с ними. Гранатами… Следующий залп оказался более точным. Стало трудно дышать, уши заложило от близких разрывов. У Алексея загудело в голове, перед глазами поплыли красные круги. Он вылил на лицо остатки воды из фляги, стало немного легче. Осторожно выглянул из ячейки: вслед за танками в атаку пошли немецкие солдаты. Серо-зеленые фигурки растянулись вдоль всей дороги. Шли не торопясь – пусть сначала ударят панцеры, а мы добьем уж оставшихся. Кто уцелеет…
Алексей увидел, как его молодой сосед, Иван Левушкин, высунувшись из ячейки, стреляет по гитлеровцам. Палит безостановочно из винтовки… И даже, кажется, в кого-то попал – судя по радостному выражению на лице. Сомову стало стыдно – Левушкин гораздо моложе, а смотрите-ка – не испугался, бьет по фашистам. А он что же? Ведь не трус, воюет уже почти полгода, значит, опытный человек. К тому же комсомолец, должен показывать пример. Алексей лег поудобнее, приподнял свою «трехлинейку», прицелился и несколько раз пальнул по серым фигурам. Попал или нет – не разберешь, далеко очень. Зато привлек к себе внимание.
Один из танков развернулся и пошел прямо на него, минута – и раздавит гусеницами. Алексей нервно оглянулся – не пора ли отходить? Вот только куда? Если по дороге, то точно попадешь под танковый пулемет, а если по степи – достанет из пушек. Танки простреливали все пространство перед собой, поливали свинцом русские позиции. «Все, отвоевался, - грустно подумал Алексей. – Сейчас сотрет меня в пыль…» Но тут рядом возник старшина Фильченко. Вид у него был страшен: на голове – свежая рана, кожа содрана, волосы обожжены, лицо залито кровью… На немой вопрос Алексея коротко бросил: «Снарядом накрыло, но ничего, живой. А вот ребятам не повезло – в клочки! Ну, сейчас они мне за это ответят!»
В руках Фильченко сжимал противотанковую гранату – тяжелую, цилиндрическую, в стальном корпусе. Прищурившись, посмотрел на немецкий танк, лег на землю и ловко, по-пластунски скользнул навстречу. Очень умело - прячась за редкими кустиками и в неглубоких воронках. Старшина постепенно приближался к ревущей, лязгающей машине. Немцы его пока не видели – из-за серого, клочковатого дыма, закрывшего степь. Когда до машины осталось не более десяти метров, Фильченко привстал и швырнул ему под гусеницу гранату. Раздался глухой взрыв, танк проехал еще немного, разматывая порванные траки, а затем встал. Сверху открылся люк, вылезли два немца в черных комбинезонах. Один вскинул руку с пистолетом и стал стрелять в Фильченко. Старшина резко дернулся, схватился за шею и рухнул на обугленную траву. Из пробитого горла, пульсируя, потекла алая кровь. Которую тут же впитала черная, обгоревшая земля… Алексей видел все это четко и ясно, словно на экране кинозала. Только, в отличие от фильма, нельзя было выйти из зала. Приходилось лежать и ждать, чем это закончится.
Справа от него была ячейка Мустафаева, но ни одного выстрела из нее не последовало. Алексей сначала подумал, что Айдера убило или тяжело ранило, но затем с удивлением увидел, как Мустафаев, подняв руки, бежит к немцам. Сдаваться в плен. «Вот же сволочь, - подумал Сомов, - надо пристрелить гада…» И взял его на мушку. Но выстрелить не успел – снова раздался тонкий, противный свист, и рядом встал фонтан черно-желтого взрыва. Алексея накрыло горячей ударной волной, оглушило, он на время потерял сознание. А когда очнулся, то с удивлением увидел, что над ним стоят два немца. И один из них, рыжий, молодой парень, уже приподнял винтовку – добить. Алексей замер, в голове мелькнуло: «Ну, теперь уж точно конец, пристрелит…» Но второй солдат, уже немолодой, с серым, усатым лицом, отрицательно покачал головой. И повелительно махнул Сомову рукой – вылезай, мол!
Алексей с трудом приподнялся, потом встал. Если уж умирать, то стоя и с гордо поднятой головой. Как и положено советскому бойцу... Однако немец лишь слегка подтолкнул его винтовкой по направлению к шоссе – давай, двигай! И ему ничего не оставалось, как повиноваться. По черной, горящей земле Сомов пошел в плен. Но перед этим он еще раз оглянулся. И запомнил открывшуюся картину на сю жизнь: возле подбитого танка лежит убитый старшина Фильченко, немцы, не обращая ни на кого внимания, меняют трак на разорванной гусенице, а рядом, в ячейке, смотрит в выжженное крымское небо красноармеец Левушкин. Немецкая пуля попала Ивану точно в лоб…
Глава первая
«Эх, дороги, пыль да туман…» - тихонько напевал про себя капитан Лепс. Он стоял в темном тамбуре вагона и смотрел в маленькое окошко в двери. Снаружи ничего не было видно – ночь, да еще мелкий, противный дождик. Вагон слегка покачивало, Леонид курил папиросу и пытался разглядеть название станции, мимо которой только что поехали. Но ни огонька снаружи, ни искорки света – ничего. Маскировка! Хоть и прилично еще до фронта, а все равно правила строго соблюдают. Если прикинуть приблизительно – они сейчас где-то под Ростовом, что на славной реке Дон. Через полсуток будут на месте… А место это – Крым, точнее – Керченский полуостров. Именно туда направляются Спасатели времени с новым задание: предотвратить военную катастрофу, разгром 44-й, 47-й и 51-й советских армий. По сути, спасти от гибели и плена сотни тысяч советских бойцов и командиров, а город-крепость Севастополь – от сдачи.
Задание получили совсем недавно, всего несколько дней назад, сразу же после завершения операции «Пуля для Власова». Тогда, под Спасской Полистью и Мясным Бором, все получилось, как надо: помогли Второй Ударной армии избежать окружения, предотвратили предательство Андрея Власова. А бронемобиль Спасателей пополнился новым членом экипажа – старшим сержантом Иваном Мешковым. Хотя, если разобраться, не таким уж и новым – почти три года уже знакомы, вместе воевали еще на Финской, освобождали из окружения 44-ю стрелковую дивизию, попавшую в капкан на Раатской дороге. А потом вместе брали город Оулу. Правда, тогда Мешков в команду бронелетчиков (так назывались на Финской Спасатели времени) не входил, был, что называется, на подхвате. В боевых помощниках, если точно.
А сейчас, во время спасения Второй Ударной, он уже по-настоящему стал членом группы. И очень хорошим - прекрасно управлялся с пулеметом КОРД. Да и с гранатометом АГС-40 тоже. Поэтому руководство Института времени разрешило взять его с собой в Крым. Парень смышленый, все на лету схватывает, и лишнее, что очень важно, не болтает. К тому же отличный боец, отважный, умелый. Армейского опыта ему не занимать, считай, вторую войну воюет. Начал с Финской, продолжил на Великой Отечественной. Иван в 1941-м году сражался под Киевом, потом выходил с остатками дивизии из окружения… Через два месяца храбро дрался под Москвой, а затем, уже весной 1942-го, неплохо зарекомендовал себя под Любанью. В общем, наш человек, надежный, проверенный. С таким, как он, можно и в разведку, и куда угодно.
Впрочем, в их группе все были такие – настоящие бойцы. Например, командир грунпы, майор Владимир Злобин. Настоящий русский офицер - умный, уверенный, серьезный. С подчиненными строг, но всегда справедлив. Для него не бывает невыполнимых заданий, только трудные и очень трудные. Ребята в группе уважительно зовут его Батя. Что понятно: он для них - как отец родной. Старший лейтенант Сергей Самоделов. Тот самый случай, когда фамилия полностью соответствует профессии. Или наоборот… Мастер на все руки, может починить любую технику, едва живую, на «ты» с любым механизмом – от древних катапульт до современных экранопланов. Умеет водить все, что водится и летает, от паровоза до истребителя, но особо уважает автомобили. Настоящий поклонник раритетных кабриолетов, сам находит старые, ржавые развалюхи и чинит. Не для денег, конечно, из любви, так сказать, к автоискусству. Главный водитель и механик в группе Спасателей, а еще отвечает за связь и техническое обслуживание. Неторопливый, спокойный, рассудительный. Прозвище – Самоделкин. Как же еще? Его боевой товарищ, Матвей Молохов, тоже старлей. Пулеметчик, снайпер, специалист по оружию, мастер рукопашного боя, основная ударная сила Спасателей. Прозвище, понятное дело, Молох или Молот. Высокий, русоволосый, голубоглазый – настоящий русский богатырь, девушки от него просто без ума, пачками вешаются. Не женат, и жениться, похоже, пока не собирается. Говорит, что ему и так хорошо, со слабым полом проблем не бывает. В это легко верится.
Герман Градский, единственный среди Спасателей штатский человек, известный ученый, доктор наук, профессор. Научные интересы – история, культурология, археология, языкознание, этнография. Специалист по палеолингвистике и древним языкам. Абсолютно незаменим при контакте с местным населением, особенно не слишком еще окультуренным. Хорошо разбирается в древних обычаях и традициях, что бывает полезно. А то скажешь или сделаешь что-нибудь не так и сразу попадешь в «яму». А то и на дыбу. Во время операций, как все, носить форму. Сейчас – лейтенанта. Прозвище - Пан профессор. Это не только из-за научных интересов, но и из-за польских корней, которыми он очень гордится. Говорит, что происходит из довольно знатного шляхетского рода, берущего свое начало от самого Сигизмунда Первого.
И, наконец, он сам, капитан Леонид Анатольевич Лепс. Заместитель командира группы, врач, психолог, специалист по НЛП. Отвечает за медицинское обеспечение и психологическое прикрытие. А еще - за снабжение и финансы (надо же кому-то и этим тоже заниматься!). Ребята зовут его Доком, а еще Мозголомом и Могоправом: за то, что умеет, когда надо, запудрить мозги любому. Что подчас оказывается просто необходимо. Каждый из них – уникальный специалист, мастер своего дела, а все вместе - группа Спасателей майора Злобина, лучшая в Институте времени.
Когда заканчивали операцию под Мясным Бором и уже складывали в бронемобиль вещи, к ним (в начало мая 1942 года) неожиданно прибыло начальство – генерал-майор Бородин. Руководитель Службы Спасателей времени! Значит, случилось что-то необычное… Обычно Глеб Геннадьевич в «поле» не выезжал – врачи не разрешали, опасались за здоровье: «Возраст, давление!» Да, изрядно повоевал в свое время Бородин, помахал шашкой… А еще саблей, шпагой, палашом и прочими колюще-режущими предметами. И пострелял тоже от души: от аркебузов и мушкетов до самых современных огневых систем. В боях всегда был храбр до безрассудства, лез в самое пекло, и, конечно же, получил не одну рану. Не считая контузий, ожогов и прочих неприятностей. Вот и подводит генерала иногда здоровье. К тому же в последнее время из-за кабинетной работы Глеб Геннадьевич, прямо скажем, немного зарос жирком, заматерел, потерял былую форму. Что было понятно – возраст уже не тот, скоро в отставку. Но в душе он по-прежнему был бравым воякой, рвущимся в бой…
При каждом удобном случае генерал-майор стремился снова попасть в «поле», чтобы вдохнуть кисловатый запах пороха, почувствовать себя в деле. И, конечно же, он не упустил случая лично побывать в 1942-м году, чтобы передать Спасателям времени новый приказ - который получил совсем неожиданно. Обычно его группе приходилось по три-четыре месяца ждать, пока не отправят на новую операцию, а тут… Вызвали к директору Института времени и вручили бумагу: «Выполняйте!» И деньги выделили, без задержки… Бородин очень удивился: желающих попасть в прошлое – полным-полно, и у каждого – свои проекты, интересные и важные. А финансирование Институту опять срезали, посадили, по сути, на голодный паек. Да еще начали воткрытую говорить, что надо бы ограничить число военных операций в прошлом, а то, мол, слишком много на них денег уходит. А средства нужны и на другие проекты, весьма перспективные...
Глеб Геннадьевич отбивался от этих наездов, как мог, доказывая важность изучения альтернативной истории. Это же такая интересная тема - изучение нашего героического прошлого! Мы столько узнаём о наших предках, об их жизни… Но с каждым разом делать это становилось все труднее и труднее. И, если честно, Бородин уже не ждал милостей от институтского начальства. Наоборот, был уверен, что отправить группу Злобина на новое задание удастся очень нескоро. Пока еще очередь дойдет, пока выделят финансы! Но неожиданно и деньги дали, и полное довольствие выписали. Продукты, оборудование, медикаменты, горючее, боеприпасы… Правда, для экономии группу решили отправить в Крым не через портал времени, как обычно, а, так сказать, своим ходом, по железной дороге. Так будет дешевле… От Мясного Бора – до города Калинина, потом погрузка в воинский эшелон – и в Тамань. Там - к переправе, и на барже через Керченский пролив в Крым. И вот они уже на месте…
Генерал Бородин захватил с собой целую кучу вещей, продуктов, а еще горючее. У группы же майора Злобина не обычный броневик, а БТР-152к. Красота, а не машина! Лобовая броня – 13 миллиметров, бок и корма – 8. Внутри - несколько слоев кевлара, для бронестойкости. Выдержит попадание пули и даже крупного осколка. Мотор – сто десять «лошадей», скорость по шоссе – шестьдесят пять километров в час. Колеса – шесть на шесть, отличная проходимость, без проблем идет по любой грязи, форсирует с ходу водные преграды до метра глубиной, а еще берет невысокие завалы. Есть лебедка - на тот случай, если совсем сядет... В общем, боевой бронированный вездеход! И внутри комфортно, три отделения: первое - управления, проще говоря, кабина. Это для командира и механика-водителя. Дальше – боевой отсек, рассчитан на двух человек. Третий – бытовой, жилой, там по бортам - четыре койки в два яруса. Можно спать и работать – есть выдвижной столик. При необходимости нижние койки сдвигаются, образуя стол для операций. Это на тот случай, если кого-то ранит. Под койками – ячейки для продуктов, личных вещей, медикаментов и инструментов. А еще там же - аккумуляторы и боеприпасы. Чтобы не расходовать бензин на обогрев, в кормовой части имеется обычная печка-буржуйка, ля нее годятся дрова или уголь.
Имеется, конечно, и электропечка, чтобы быстро вскипятить воду или разогреть консервы. Бензобаки в бронемобиле - по бокам, под броней. Сверху машина прикрыта стальной крышей с тремя люками, чтобы вылезать и вести огонь на ходу, сбоку - бронещели для стрельбы из автомата, а в корме – дверь для загрузки-выгрузки. Из специального оборудования – мини-камеры по периметру корпуса, передают изображение на экран комма под панелью управления. Никто не подберется к машине незаметно, зато всех видно. Есть также датчики движения, мини-локаторы, приборы ночного видения и тепловизоры. С таким оборудованием можно воевать в полной темноте или в густом тумане. Особо надо отметить вооружение. В оригинале на БТР-152к стоял 7,62-мм пулемет, но, учитывая сложность операции, институтские умельцы решили повысить огневую мощь машины. И поставили в боевом отсеке два ствола - крупнокалиберный пулемет КОРД и гранатомет АГС-40. Очень грозное оружие, но главное – внешне похожее на то, что уже было в то время. Если, конечно, особо не приглядываться...
Пулемет КОРД – калибр 12,7 мм, дальность стрельбы – два километра, поражает бронированные цели и низколетящие самолеты. Может сбивать, например, «юнкерсы» на выходе из пике. В ленте – сто пятьдесят патронов, зажигательные и бронебойно-зажигательные с вольфрамовым наконечником. Они на семистах метрах пробивают 20-мм броню, а если ближе – то и более толстую. Что позволяет бить почти любую немецкую бронетехнику. Гранатомет АГС-40 – это в основном против пехоты: он стреляет 40-мм безгильзовыми осколочно-фугасными гранатами, дальность - два с половиной километра. Накрывает, что называется, площадями, особая точность при этом даже не требуется. И пулемет, и гранатомет оснащены оптическими прицелами и приборами ночного видения, закрыты сбоку бронещитками. С кевларом внутри. Что важно: машина не выделяется среди другой советской бронетехники. Да, несколько необычная, но не слишком. Внешне похожа на немецкий полугусеничный бронетранспортер «Ганомаг». В случае чего, всегда можно сказать, что это трофей. Захватили, мол, у гитлеровцев и переделали под свои нужды. Дело-то на войне обычное – немцы использовали нашу бронетехнику и артиллерию, мы – их. А еще генерал Бородин захватил с собой патроны для КОРДа и гранаты для АГС-40. В 1942-м году их, разумеется, не производили, как иначе пополнить запас? За время сражения под Мясным Бором Спасатели уже успели изрядно потратить часть боекомплекта…
Глава 2
Глава вторая
Глеб Геннадьевич привез новые документы для членов группы, печати, штампы, бланки и прочие необходимые вещи. В случае чего, Спасатели могли и сами изготовить нужные бумаги. Чтобы не возникало вопросов, откуда они и зачем… И для чего, в частности, направляются в Керчь. А то примут еще за немецких шпионов… Генерал-майор поставил задачу:
- Вы должны сорвать немецкую операцию «Охота на дроф» и спасти от разгрома 44-ю, 47-ю и 51-ю армии. Во время Крымской катастрофы, как вы знаете, фронт потерял свыше 160 тысяч человек убитыми и ранеными, более 250 танков, 400 с лишним самолетов, более тысячи орудий и минометов. Вермахту же, наоборот, удалось не только занять полуостров, но и высвободить значительные силы для летнего наступления на Ростов, Кубань и Северный Кавказ. Что серьезно осложнило положение Советского Союза.
Разговор с группой Злобина проходил в маленькой деревне Остров, что под Спасской Полистью. Миссия Спасателей времени у Мясного Бора подошла к концу, задание было выполнено: дивизии генерала Ванделя отодвинуты на приличное расстояние, Вторая Ударная избежала окружения и почти полного уничтожения. Пора возвращаться домой. Но вот – неожиданный приезд генерала Бородина и новая операция в Крыму. Майор Злобин, конечно, знал о Крымской катастрофой 1942-го гола, изучал материалы. И был твердо уверен, что, если бы руководство фронта действовало более решительно и жестко, удалось бы не только разгромить 11-ю армию Манштейна и сохранить за собой Севастополь, но и переломить весь ход сражения на юге Советского Союза.
- Вы должны попасть в Крым до восьмого мая 1942-го года, - говорил Глеб Геннадьевич, - до начала операции «Охота на дроф». И сделать все возможное, чтобы ее сорвать. Командование Крымского фронта знало о готовящемся ударе, видело перегруппировку гитлеровских частей, появление новых танков и самоходок. Немцы активно прощупывали Акманайский рубеж, засылали разведгруппы. Более того, советские штабисты правильно догадались, что наступление начнется 8-9 мая и главный удар будет нанесен по 44-й армии. При массированном авиаударе и высадке десанта в тылу. О возможном прорыве на южном участке фронта они доложиди руководству. Генерал-лейтенант Козлов дал приказ усилить левый фланг 44-й дивизии, но было уже поздно. В пять утра 8 мая гитлеровцы обрушили на 63-ю горнострелковую дивизию страшный бомбовый удар, а затем в течение часа еще долбили по ней из всех орудий. В результате передовые позиции оказались полностью уничтожены. Впрочем, сделать это было не трудно: сплошного рубежа обороны не было, лишь редкая цепочка опорных пунктов. Да и степь в тех местах плоская, открытая, ни кустика, ни деревца. Все блиндажи и дзоты были видны, как на ладони. Разумеется, гитлеровцы тщательно изучили расположение наших огневых позиций и точно ударили по ним. А отвечать было нечем – пушки разбиты, минометы и пулеметы уничтожены. Вместо огневых точек – лишь месиво из земли и остатков деревянных укреплений. Одновременно фашисты высадили в тылу 63-й дивизии десант на шлюпках, около 250 человек. Началась обычная в таких случаях неразбериха, паника, никто никого не слушал, бойцы испугались, побежали…
- Да, знакомая ситуация, - кивнул капитан Лепс, - командование знало, где будет наступление, но ничего не сделало. Только совещания проводили, бумажные приказы отдавали, а на передовую никто не выехал, чтобы на месте все решить. Понадеялись на авось, на чудо… Мол, немцы полезут, а мы по ним как ударим! Сил-то у нас много – и людей, и артиллерии в два раза больше, да и танков весьма прилично. Отобьемся! А вышло совсем наоборот: генерал Манштейн нанес очень грамотный, выверенный удар и сразу прорвал оборону Крымского фронта…
- За день до наступления, 7 мая, немецкая авиация разбомбила все советские штабы и КП, - добавил майор Злобин. - Опять же – обычная наша лень: пункты управления войсками в течение долгого времени не меняли места и были хорошо известны. В результате – почти полная потеря управления. Пункты связи уничтожены, телефонные линии разорваны, радиостанции разбиты… Как управлять полками и дивизиями, да еще под непрерывными авианалетами и артиллерийскими обстрелами? Советские истребители, к сожалению, не смогли прикрыть армии – гитлеровцы первым делом уничтожили полевые аэродромы. Которые тоже были хорошо знакомы! Немецкие летчики делали до восьмисот вылетов в день! Задействовали целый авиакорпус… Ясно, что в таких условиях нашим бойцам пришлось очень трудно. Не удивительно, что некоторые из них, не выдержав, стали отступать...
- И еще один фактор, - кивнул Бородин, - чисто человеческий. Гитлеровцы не случайно выбрали для прорыва 63-ю горнострелковую дивизию. Они прекрасно знали, что она понесла большие потери, недокомплект личного состава составлял сорок процентов. Да и моральное состояние бойцов было, прямо скажем, ниже всякого уровня: некоторые красноармейцы дезертировали или даже переходили на сторону врага. Более того - были убиты уполномоченный особого отдела и один из командиров полков. Дивизия формировалась в Грузии, и ее основу составляли местные жители, не всегда довольные Советской власти. Кстати, перебежчики потом составили основу спецподразделения «Тамара» - для подготовки восстания на территории Грузии. Это о многом говорит! По сути, 63-ю дивизию надо было отводить в тыл и расформировывать. Руководство фронта знало об этих проблемах, Лев Мехлис требовал от Ставки 15 тысяч русских и украинцев для разбавления национального состава части... Но не успели. Немцы легко прорвали оборону дивизии и концу дня продвинулись в глубину на восемь километров. По сути, уничтожили весь левый фланг 44-й армии…
- Да, чувствуется рука опытного полководца, - протянул капитан Лепс. – Генерал Манштейн ведь мог нанести удар севернее, под выступ советский войск у Кой-Аксана, где, казалось бы, логичнее и удобнее, но пошел вдоль южного берега перешейка, практически – по самой кромке моря. Что было рискованно…
- Верно, - согласился генерал Бородин, - рискованный, но умный план. И еще Манштейн применил военную хитрость: сделал вид, что собирается ударить во фланг 51-й армии, и приказал организовать ложные орудийные позиции. А сам обрушился на юге: 22-я танковая дивизия и моторизованная бригада фон Гроддека, настоящий бронированный кулак, причем крепко сжатый! Немцы с первого раза прорвала оборону 63-й и 276-й дивизий, и даже встречные удары танковых бригад не мог их остановить… Уже 10 мая гитлеровцы вышли к Турецкому валу и с ходу заняли его, открыли себе путь на Керчь. Глубина прорыва достигла тридцати километров… 51-я и 47-я армии пытались контратаковать, но очень неудачно – разрозненно и слабо. По сути, затыкали дырки в расползающемся фронте… После трех дней борьбы отступление советских частей стало общим, а потом немцы вышли к Керчи.
- Кажется, Лев Мехлис пытался остановить войска… - протянул майор Злобин.
- Да, - кивнул генерал Бородин, - и даже организовал оборону в районе Еникале у Керчи. Его боялись и ему подчинялись… Лев Захарович развил бешеную деятельность и, благодаря своему упорству, заставил людей драться. Даже тех, кто уже собрался бежать. Все говорили, что в эти дни он буквально искал смерти, находился на самых опасных участках фронта, причем без охраны. Но все его попытки превратить Керчь во второй Севастополь окончились неудачей – немцы захватили гору Митридат, а потом и все побережье. Эвакуация проходила под постоянными обстрелами, снаряды рвались среди бойцов, ждущих очереди на переправу. Раненые лежали прямо на молах, их расстреливали на бреющем полете немецкие самолеты. Паромов и барж катастрофически не хватало, использовали все, что можно: боты, баркасы, катера, сейнеры, шхуны… Красноармейцы плыли на подручных средствах – делали из досок, бочек и снарядных ящиков плоты, набивали плащ-палатки соломой, переправлялись на надутых автомобильных камерах, а кавалеристы - уцепившись за лошадей. Конечно, Тамани достигли далеко не все – течение сносило в море или прибивало обратно к крымскому берегу. Где их уже ждали гитлеровцы… Плыли сотни, тысячи человек, а их поливали сверху «юнкерсы». По словам очевидцев, море стало красным из-за крови. Всю бронетехнику, машины, орудия и тяжелое вооружение пришлось бросить. Короче говоря – полный разгром.
Майор Злобин вздохнул – все ясно, дело предстоит трудное. Но чем сложнее задание, тем интереснее за него браться. На этом «совещание в Филях» (точнее, в древне Остров) завершилось. Спасатели времени перетаскали продукты, горючее и боеприпасы, привезенные Бородиным, в свой бронемобиль, и собрались ехать в Малую Вишеру, а оттуда уже – в Калинин, грузиться в военный эшелон. Глеб Геннадьевич на прощанье пожелал, по старому русскому обычаю, ни пуха, ни пера. На что Спасатели времени дружно ответили: «К черту!» Но перед самым расставанием генерал Бородин, словно вспомнив о чем-то, небрежно произнес:
- Среди бумаг найдете запечатанный конверт, не открывайте его, пока не доедете до Тамани. Там – дополнительное задание. Вы должны выполнить его в первую очередь. Что именно – не скажу, на месте узнаете…
Капитану Лепсу (да и не только ему одному) сразу же захотелось выяснить, что лежит в таинственном конверте, но приказ есть приказ. Приходилось терпеть до места… Впрочем, было уже недалеко – скоро Ростов, а там – уже Тамань, переправа в Керчь. Вот тогда и распечатаем…
Леонид Анатольевич затушил папиросу и пошел спать – пора уже. Эшелон медленно шел к фронту…
***
«Лаптежники» налетели внезапно, словно ниоткуда, шесть штук. Возникли из утренней туманной дымки и низко пошли над эшелонами, скопившимися на станции Лихая. Воздух сразу наполнился их низким, ревущим гулом. Громко, пронзительно закричали часовые: «Во-о-здух! Во-о-здух!», красноармейцы бросились кто куда, посыпались из теплушек на землю, как горох. Засуетились зенитчики, стали разворачивать счетверенные «максимы». «Юнкерсы» прошлись над эшелонами, высматривая добычу, а затем набрали высоту и, перевернувшись вверх брюхом, понеслись вниз - прицельно сбросить груз. Завыли их «иерихонские трубы», полетели к земле черные капли бомб… Укрыться от них было почти негде: справа и слева – составы, а дальше – голая степь...
Красноармейцы дружно полезли под теплушки, пытаясь спрятаться, залегли меду рельсами. Зенитчики открыли бешеный огонь, но попасть в быстрые «юнкерсы» было очень трудно – те серыми силуэтами мгновенно проносились над эшелонами, а затем резко взмывали вверх. Сухой воздух разрывался от гула моторов, наполнялся частым стрекотом выстрелов. Отбомбившись, пикировщики пошли на второй круг – расстрелять бойцов и грузы из пулеметов. Метили в санитарные вагоны, знали, что раненые не смогут из них выйти… Пули защелкали по щебню, звонко зазвенели об рельсы, острыми иглами вонзились в деревянные стены. Во все стороны полетели длинные щепки…
При первых звуках налета Матвей Молохов бросился к бронемашине, к пулемету - надо прикрыть эшелон. За ним кинулся Иван Мешков – помочь, если что. Они торопливо сорвали брезент с кузова бронемобиля, окрыли люки, запрыгнули в боевой отсек. Матвей встал за КОРД, задрал ствол максимально вверх. Иван заправил ленту в пулемет и на всякий случай приготовил вторую коробку. Одной может и не хватить. Молохов развернул КОРД чуть левее, прищурился и дал короткую очередь по выходящему из пике «юнкерсу». Тот сам подставил под выстрелы серое брюхо. Крупнокалиберные пули легко прошили его насквозь, задели топливные баки, и за Ю-87 потянулся черный хвост дыма. Бомбардировщик не смог уйти, рухнул в степь. К великой радости красноармейцев, приветствовавших это возгласами: «Получил, фриц! Будешь знать, как наших раненых расстреливать...» Остальные «юнкерсы» резко рванули вверх – не ожидали зенитного отпора. Счетверенные «Максимы» мало их пугали – пули не пробивали броневую защиту кабины, к тому же точность была невелика… А тут – одна короткая очередь - и уже сбили. С первого раза! Немецкие пилоты решили не рисковать, убрались восвояси. Сбросили оставшиеся бомбы в степь и были таковы. Растаяли в прозрачном небе черными точками…
Бойцы стали вылезать из-под вагонов, отряхиваться, делиться впечатлениями. Потери оказались не слишком большими – всего десяток человек. Зато самой станции Лихой основательно досталось – все здания пылали. Белесые клубы дыма потянулись к небу. Командиры отправили бойцов тушить пожар – не хватало еще, чтобы пламя перекинулось на эшелоны. Тогда беды не миновать. Там же – и боеприпасы, и горючее, и техника… Чудо, что не попали! А то бы сейчас полыхало все – и станция, и эшелоны, и даже сама земля. Иван Мешков проводил «юнкерсы» тяжелым взглядом – вот сволочи, опять улетели ненаказанными. Хорошо, что хоть одного сбили… Мы тоже огрызаться умеем! Вытер пот со лба, перевел дух – кажется, беда миновала. Матвей Молохов с улыбкой посмотрел на него:
- Что, Ваня, страшно?
- Да нет, - пожал плечами Мешков, - привычно уже. Я с сорок первого года воюю, не боюсь их уже. Вот только вой мне очень не нравится, всю душу выматывает…
- Это у них такое средство психологического воздействия, - пояснил подошедший Леонид Лепс, - чтобы наших бойцов пугать. Побежит молодой, неопытный новобранец, а тут его из пулемета сверху и достанут…
- Да уж, - согласился Иван, - сколько раз такое видел! Я своим ребятам всегда говорю – сиди в окопе и не высовывайся. Понимаю, что страшно, что душа в пятках, но терпи. Забейся в щель, закопайся, и жди, рано или поздно «лаптежники» улетят. Не могут они бомбить вечно! И даже если тебя землей чуть засыпало – не паникуй, откопаем и сопли утрем. А вот если побежишь – точно конец… Только вот зарываться здесь негде, - продолжил Мешков и оглядел расстилавшуюся степь. – Все как на ладони.
- Что делать? – пожал плечами Леонид Анатольевич. – Местностьтакая. Как по мне – все-таки лучше, чем было под Любанью. Тамошние болота у меня в печенках сидят. Как вспомню – сырость, туман, вечная вода под ногами… Шаг ступишь – и угодишь в топь, потом не выберешься. А здесь - хоть твердая земля.
- Иногда даже слишком, - добавил Матвей Молохов. – Сейчас, в мае, она еще ничего, копать можно, а вот как жара настанет… Я был в здешних краях, отдыхал как-то под Керчью. Не земля – камень! И еще солончаки, что тоже не лучше. По сравнению с ними торфяники - просто пуховая перина. Помню, задумали мы с ребятами шашлык нажарить, стали ямку под костер рыть. Идет с трудом – лопаткой еле-еле получается. Ну, взяли мы тогда грунторез, что с собой захватили…
Капитан Лепс незаметно толкнул Матвея в бок: «Думай, что говоришь! Какой грунторез? Иван хоть и свой парень, давно с нами, но все же не стоит при нем вспоминать другую жизнь. И другое время». Матвей все понял и быстро закруглил тему:
- Ладно, не важно. От «лаптежников» отбились, можно перекурить. Иван, ты как? Пошли, разомнем ноги, а заодно и подымим…
Мешков согласился – почему бы нет, если есть свободная минута? Хороший табак и нервы успокоит, и приятность доставит...
***
Майор Злобин тоже решил пройтись, посмотреть, все ли в порядке. Спрыгнул на щебенку, пошел вдоль путей. У эшелона суетились сержанты, загоняя бойцов обратно в теплушки. Санитары несли на носилках в медсанбат раненых, убитых складывали отдельно, за насыпью. К Владимиру Викторовичу подбежал лейтенант Ильясов, командир зенитчиков: «Товарищ майор, у вас ведь на бронемашине ДШК, верно? Ловко вы немца сбили, прямо мастерски!» Злобин не стал уточнять по поводу пулемета, пусть думает, что ДШК, это не важно. Тем более что внешне действительно они были похожи – длинный ствол, крупный калибр. На просьбу лейтенанта и дальше помогать при налетах, слегка поморщился: не хотелось бы пока задействовать КОРД, тратить ценные боеприпасы (пополнять-то их будет - проблема). Пулемет - в основном против немецкой бронетехники, вот прибудем в Крым, тогда и пригодится!
Но все-таки кивнул – ладно, прикроем, если что. А то и вправду разнесут эшелон, до Крыма не доберемся. И так уже столько едем… Сегодня четвертое мая, четыре дня осталось до немецкого наступления, а нам еще через пролив переправляться. Лучше иметь запас времени. Обрадованный Ильясов побежал обратно к зенитчикам, а майор Злобин отправился искать Матвея Молохова и Мешкова. «Обрадовать» - теперь они должны дежурить в бронемобиле, защищать состав от авианалетов. В том, что «юнкерсы» будут появляться постоянно, можно не сомневаться: чем ближе фронт, тем больше немецкой авиации. К сожалению, наши «соколы» не могли закрыть небо – истребительные эскадрильи распылили по трем армиям, сил на всё не хватало. Так что, как говорится, спасение утопающих – дело рук самих утопающих…
Глава 3
Глава третья
Молохова Владимир Викторович нашел возле соседнего вагона. Тот, стол в группе младших лейтенантов, недавних выпускников пехотных училищ, и с увлечением рассказывал, как дрался под Спасской Полистью. Как ночью внезапно атаковали немцев, опрокинули, захватили Спасскую Полисть… Да, любит Матвей покрасоваться! Ну, ненаказуемо. И даже, пожалуй, полезно: пусть молодые командиры знают, что фрицев тоже можно успешно бить и громить. Если все делать правильно и умело. При виде командира Молохов подобрался, остальные лейтенанты тоже вытянулись. Дисциплина в армии – главное! Владимир Викторович кивнул и отозвал Матвея в сторону – поговорить надо. Вкратце передал просьбу Ильясова, объяснил, что теперь им с Мешковым придется по очереди дежурить в бронемашине, прикрывать эшелон. Матвей пожал плечами – не вопрос.
- Кстати, а где Иван? – поинтересовался Владимир Викторович.
- Своего земляка встретил, - ответил Молохов, - и пошел вместе с ним чай пить. Я его отпустил: пусть. Как только тронемся, Иван обещал сразу же вернуться на место.
- Ладно, тогда ты – к пулемету.
Матвей поправил ремень и пошел к бронемобилю. Надо - значит надо, буду дежурить первым. Иван тем временем гонял чаи со своим старым приятелем – Петром Хромовым. Тот был не просто земляком, а почти родным человеком – из одной деревни. Встретились случайно, когда Иван пошел курить. Только достал кисет, только насыпал щепотку махорки на клочок газеты, как услышал знакомый голос:
- Ванька, ты?
Обернулся – а это Петька Хромов! С которым он дружил с самого детства: вместе росли, играли, дрались, позднее – ухаживали за девушками. Жили-то по соседству и учились в одном классе, сидели, правда, за разными партами: Иван, как хорошист и почти отличник, впереди, а Петька, как безнадежный троечник – сзади, у стены. Но это не мешало им общаться и участвовать в общих забавах. Не сказать, что не разлей вода, но очень близкие приятели. Жизнь после сельской школы разлучила их: Иван остался в деревне, стал помощником тракториста, мечтая выучиться на механизатора. А Петьку родители отправили в город, к родственникам – пусть осваивает профессию каменщика. Раз учиться не хочет, пусть приобретёт профессию. Строят сейчас много, и работа всегда найдется. Да и платят хорошо.
Иван и Петр виделись редко, только по большим праздникам, когда Хромов возвращался в родную деревню. Он сильно изменился – пообтерся в городе, стал разговаривать грамотно, культурно. И семечки на пол уже не сплевывал. На него начали с интересом посматривать деревенские невесты – хорошая, в принципе, партия. Парень с профессией, прилично получает, почему нет? И из себя тоже ничего – статный, ладный. Иван на его фоне выглядел задохликом – так и остался невзрачным, щуплым пареньком. Пока не попал в армию, где отъелся и значительно возмужал.
В общем, встреча прошла хорошо, оба долго хлопали друг друга по спине, оглядывали и качали головами – надо же, где встретились. Далеко от дома… Как выяснилось, Петра мобилизовали в ноябре 1941-го года, и он тоже воевал под Москвой – почти в тех же местах, где и Иван. Но их пути не пересеклись. После двух ранений и контузии Петра (уже, кстати, сержанта) направили с молодым пополнением в 44-ю армию, на Крымский фронт. И теперь он должен сражаться на Керченском полуострове. Хромов быстро загнал своих бойцов в теплушку (был командиром отделения) и пригласил Ивана почаёвничать – печка еще не успела остыть, кипяток имеется. Иван с охотой согласился – все равно стоим. Похоже, застряли здесь, у Лихой, не меньше, чем на два-три часа. Немецкая бомба разбила стрелку, а ремонтная бригада только-только приступила к восстановлению. К тому же требовалось еще починить пути, уложить кое-где новые шпалы и рельсы. Матвей Молохов, как старший по званию и должности, отпустил Ивана: «Иди, конечно, пообщайся. Земляка на фронте встретить – к удаче…»
Мешков с Хромов залезли в теплушку, сели в уголке, чтобы никто не мешал, и стали чаевничать. Бросили в железные кружки по щепотке заварки, налили кипятку. Конечно, за встречу полагалась бы выпить, но нельзя – на жаре будет заметно. А командиры у них у обоих строгие, учуют - влетит по полной. Да и позора потом не оберешься: какой пример личному составу подаете, товарищ сержант? В общем, решили ограничиться чаем. Выпили по кружке, пожевали сухари, начали разговаривать – вспоминать родных и знакомых. Иван редко получал письма из дома: бабка с дедом были малограмотные, только подпись-закорючку ставить умели, а читали с трудом, по слогам. Писать же совсем не умели, им в этом помогали соседи. Петр оказался более счастливым – часто получал послания от родных.
Иван спросил сначала о своих, затем – об общих знакомых и лишь потом перешел к главному: как там Наталья Хромова? Первая деревенская красавица и когда-то – его невеста. Ну, почти что, посвататься к ней он так и не успел. Наталья приходилась Петру двоюродной сестрой, и они часто общались семьями. Впрочем, в деревне почти все приходились друг другу родственниками, близкими или чуть дальними. Красивая, веселая, статная Наташа очень нравилась Ивану. И не только ему - многие парни в деревне за ней увивались. Но девушка никому особого предпочтения не отдавала – тщательно, с расчетом выбирала себе мужа. Она была не только хороша собой, но еще и умна – понимала, что может выбрать достойного супруга. У Ивана же до армии почти не было шансов стать ее мужем – он ничем особенным среди сверстников не выделялся. Ни красотой, ни силой, ни умом. О деньгах можно было вообще не говорить: его семья жила очень скромно. Хотя и не бедно… Зато после Финской все изменилось: медаль «За отвагу» и статья в «Красной звезде» сделали его героем. Иван превратился в героя, а женщины героев, как известно, любят... Вот и стал он желанным женихом для деревенских невест.
После Финской, Мешков, получив законные две недели отпуска, вернулся с медалью домой. Его встретили, как полярного летчика или даже папанинца. Еще бы – единственный человек в районе, кто был на войне и вернулся с наградой. Пусть лишь с медалью, но все равно – почетно! А когда сельчане прочитали в «Красной звезде» о его подвигах (корреспондент расстарался, описал все в красках), то стали чуть не на руках носить. Ивана начали приглашать на встречи с пионерами и колхозниками, просили рассказать о войне, о своем подвиге: как помог обезвредить опасного финна-диверсанта. Иван сначала отнекивался – стеснялся, но потом уступил. Раз просят… Стал ездить по колхозам, выступать, рассказывать. Конечно, приукрашивал немного, не без того, но только для пользы дела – чтобы выглядело всё более ярко и занимательно. Чтобы людям было интересно…
После этого и Наташа стала на Ивана посматривать с интересом. И даже разрешила проводить себя домой после танцев. Иван шел с ней по главной улице и был на седьмом небе от счастья – смотрите, какая девушка у меня! Собрался сделать Наталье предложение по всем правилам, да не успел: отпуск неожиданно кончился, пришлось возвращаться в часть. Иван хотел после демобилизации вернуться в деревню и уже спокойно, как надо, посватается к Наталье - та обещала ждать. И даже сказал Петру, что сделает его своим свидетелем на свадьбе. Но в связи с напряженной международной обстановкой демобилизацию задержали на два месяца, а потом и вовсе отменили - началась война. И тогда всем стало не до свадеб…
- Ты что, ничего не знаешь? – удивился Петр. – Так Наташка замуж вышла, еще прошлой осенью. К нам из района агитатор приезжал, рассказывал о положении на фронте. Лекцию в клубе читал, а потом и в школе. И как-то быстро у него с Натахой закрутилось... Не успели мы оглянуться, а он ее уже в райцентр увез. Там они и поженились. Я слышал, что теперь Наташка в райкоме секретаршей сидит, неплохой оклад получает. А муж ее большим начальником стал, на собраниях выступает…
Иван помолчал, а затем печально вздохнул: что же, этого следовало ожидать. Такой красавице, как Наталья, он не пара. Хоть с медалью, хоть с орденом. Она выбрала кого-то получше… Обидно, конечно, ведь она ему очень нравилась. К тому же обещала ждать, но слова своего не сдержала. Хотя, если подумать, она ему про горячую любовь никогда не говорила. Обычная история: встретила человека с должностью, вот и выскочила замуж…
- Ладно, Вань, не кисни, - толкнул его в бок Хромов, - найдется и для тебя невеста, не одна Наташка – красивая девушка в деревне. Вот кончиться война, вернешься ты домой – и выбирай, не хочу. Все девки будут твои! Тем более что новые подрастут, молодые, фигуристые…
- Если ты у меня не отобьешь, - криво усмехнулся Иван, вспомнив, как часто Петр уводил у него подруг.
Иван был не слишком расторопен в таких делах, стеснялся, не знал, как к девушкам лучше подойти, о чем говорить. А вот Петр с ходу мог подцепить любую, особенно на танцах. Не успеют они войти – а он уже к кому-то приклеился, вместе стоят, семечки лузгают. Он что-то девушке на ушко говорит, а она смущается и хихикает. А потом – уже потащил танцевать, кружатся в танце. Иван же по большей части стоял у стены и молча завидовал своему другу. За Петькину любвеобильность им обоим часто доставалось: соперники поджидали и били. Приходилось драться… И тут уж на первый план выходил Иван: несмотря на внешнюю хилость и невысокий рост, бился он весьма умело. Был ловок, храбр, мог противостоять крупным, здоровым парням…
А все благодаря деду. Трофим Харитонович всегда учил внука: «Мы, Мешковы, никогда не боимся и не трусим. Надо драться – значит, дерись, но не отступай. Бьют тебя – терпи, не хнычь, не скули. И всегда давай сдачи, даже более сильному и наглому! Только так и победишь. Не показывай своей слабости и не проси о пощаде, иначе ты - не мужик, не Мешков!» Иван хорошо запомнил слова деда и смело вступал в бой с соперниками. Благодаря природной ловкости и верткости, а также смелости, часто одерживал верх. Или давал достойный отпор… Поэтому деревенские ребята к нему не лезли – знали, что получат сдачи. А вот чужие парни видели в Мешкове всего лишь слабака, задохлика, вот и лезли в драку. А потом получали по зубам. Петр щедро платил Ивану за помощь – доставал для него девушек. Если пригласит свою подругу на свидание, так всегда – с приятельницей. Таким образом, Мешков получал свой кусок пирога.
- Ничего, разберемся! – хохотнул в ответ Хромов. – Ты же знаешь, я не жадный, поделюсь, если что. Девок много, всем достанется… И тебе, и мне, лишь бы домой живыми вернуться.
Иван согласно кивнул – да, это самое главное. И хорошо бы еще при этом – с руками и ногами. Инвалид в деревне никому не нужен, работник из него никакой, только обузой для семьи станет. Уж лучше так, как поется в песне: «Я желаю всей душой, если смерти – то мгновенной, если раны – небольшой…»
- Когда мы еще вернемся домой, - задумчиво произнес Иван, - война, поди, нескоро кончится…
Петр вздохнул:
- Да, точно не в этом году. Смотри, сколько санитарных поездов. Значит, бои в Крыму тяжелые…
И показал на эшелоны, идущие из Тамани по уцелевшему пути в тыл. Большинство – действительно переполненные. А они как раз едут туда. В самое пекло. Иван еще раз вздохнул – ладно, чему быть, того не миновать. От судьбы, как говорится, не уйдешь. И даже хорошо, что он женился на Наталье – не оставит ее вдовой. Дед с бабкой поплачут, но ничего – они уже старые, жизнь прожили. А вот Наталье точно бы горько пришлось – вдова в такие годы. Хотя, скорее всего, она быстро бы мужа нашла. Красивая, статная, с хорошей фигурой…
Иван допил чай и поднялся – спасибо, друг, за встречу и разговор, но пора возвращаться к своим. Хорошего, как говорится, понемножку. Петр понимающе кивнул – или, конечно. Вечером, если сможешь, приходи еще, поговорим. Чайку попьем, а может, чего и покрепче… Иван пообещал. На этом они и расстались: Мешков поспешил к своим товарищам. Ему, как члену экипажа, разрешалось ночевать в командирском вагоне. Петр Хромов остался в теплушке и занялся привычными делами. Из которых, собственно, и состоит жизнь. И война, кстати, тоже…
***
После небольшой задержки эшелон, наконец, тронулся в путь. Миновали еще несколько станций, практически не задерживаясь, – состав шел прямо в Тамань. Немецкие самолеты еще дважды появлялись в небе, но их отгоняли дружным огнем зенитчиков и пулеметными очередями КОРДа. Матвей Молохов умело защищал состав. И в перерывах между налетами учил Ивана, как надо стрелять, как сбивать «юнкерсы». Зайти вечером к Хромову у Ивана не получилось, но он особо и не расстроился: все, что нужно, уже узнал. О родных, о Наталье… А просто так сидеть и трепаться – не в его правилах, дед Трофим всегда говорил: «Языку – минута, делу - час». Вот и не привык Иван тратить время попусту. К тому же дежурство за пулеметом и ожидания авианалетов хорошо отвлекали от печальных мыслей. О доме, о несостоявшейся любви…
Ночью, когда совсем стемнело, Спасатели стали ужинать. Дежурил в это день Сергей Самоделов. Он, не особо мудрствуя, приготовил картошку с тушенкой. Просто и вкусно, и главное – возиться не надо. Картошку он выменял на папиросы – бабки на станциях охотно отдавали прошлогодние, слегка подгнившие клубни за табак. Почистил, пожарил на железном листе в печке-«буржуйке», вот и готово. Разогрел две банки с тушенкой, как раз на шестерых. Ели все вместе, а потом разошлись по своим местам: Мешков спал в купе с Молоховым и Самоделовым, а майор Злобин – с капитаном Лепсом и Германом Градским. В вагоне было душно, окна плотно зашторены - светомаскировка, вентиляции никакой. Только из приоткрытой двери чуть тянуло ветерком. Ивану не спалось, ворочался на жесткой деревянной полке, несколько раз выходил курить. Слезал и прямо босиком, без сапог (чтобы не шуметь, не будить спящих) шел в конец вагона. Там, в узком тамбуре, у приоткрытого окошка, и дымил, смолил папиросу за папиросой. Благо, можно было не экономить – в Лихой, пока стояли, он успел получить на всех продукты и табак. Давали щедро – все равно пропадет. Или сгорит при следующем налете, или растащат местные жители. Их отгонять бесполезно – лезут и лезут, несмотря ни на какие приказы. Склад же разбит, окон, считай, уже нет, дверей тоже. Как не воспользоваться? А так хоть что-то отдали по назначению. Настроение у Мешкова было паршивое – известие о Наталье все же сильно огорчило его. Какие он планы строил! Что срубит для нее новую избу (не в старую же молодую жену вести!), и заживут они счастливо, появятся у них потом ребятишки…
Иван вырос один, без братьев-сестер, вот и хотел иметь много детей. Отец его, Алексей Мешков, во время Германской был прапорщиком – выслужился из рядовых. Младших офицеров в российской армии тогда остро не хватало, выбили еще в первые годы войны, а подготовить новых не успели. Жизнь прапорщика на фронте - десять-пятнадцать дней, потом либо госпиталь, либо кладбище. Особенно сильной эта нехватка стала весной 1917-го года, когда задумали новое наступление – по примеру Брусиловского прорыва. Понадобились тысячи младших офицеров, а где их взять? Тогда глава Временного правительства Александр Керенский разрешил давать чин прапорщика унтер-офицерам из низших сословий. Лишь бы был грамотен и имел фронтовой опыт...
Алексей Мешков подходил по всем статьям – и унтером уже был, и воевал давно, почти с самого начала Германской. К тому же уже отличился - награжден солдатским «Георгием». Вот и стал он прапорщиком, получил свою звездочку на погон. Воевал с германцами до конца, до тех пор, пока все не стало само по себе разваливаться. Потом, когда фронт фактически перестал существовать, вернулся домой, в родную деревню, женился на хорошей девушке, Екатерине Михайловне. Думал заняться привычными сельскими делами, но вскоре опять попал на войну, но уже Гражданскую.
Волею судеб Алексей Мешков оказался у белых, где служили большинство его товарищей по полку. Мотался по разным краям, воевал с красными то тут, то там, изредка заглядывая домой. В 1920-м году родился у него сын, однако увидеть его Алексей не успел... Его взяли в плен вместе с другими офицерами и тут же поставили к стенке. Не посмотрели даже, что из крестьян, из самого настоящего народа… Решили так: раз носит офицерские погоны, значит, враг, подлежит уничтожению Мать Ивана, Екатерина Михайловна, умерла через два года после рождения сына. Так Иван оказался полным сиротой, его воспитывали дед с бабкой – Трофим Харитонович и Авдотья Васильевна. Вырастили умным, трудолюбивым, смелым. Настоящим Мешковым!
***
К Ивану, курящему очередную папиросу, подошел Сергей Самоделов.
- Пошли, Владимир Викторович зовет. На совещание...
Иван удивился - что так поздно, посреди ночи?
Сергей, угадав его мысли, пояснил:
- Все равно никто не спит, душно очень. А пока тихо, не бомбят, никто не мешает. Можно спокойно посидеть и поговорить.
Иван кивнул – ясно. Затушил папиросу и пошел за Самоделовым в командирское купе. Там уже находились все – и Матвей Молохов, и Герман Градский, и Леонид Лепс, и сам майор Злобин. Они постеснились, давая возможности Ивану и Сергею присесть на койки с краю. Купе скупо освещалось электрическим фонариком. Мешков удивился: надо же, какой маленький, а свет дает хороший! Он прежде таких не видел. Впрочем, у его боевых друзей было много разных штучек и незнакомых устройств. Объясняли они это просто – экспериментальные образцы, дали для испытаний. Как и сам бронемобиль, с его удивительным оружием. Мешков по этому поводу лишних вопросов не задавал – ни к чему. Надо будет – сами все объяснят, а нет – значит, не его ума это дело. Военную тайну необходимо хранить строго!Майор Злобин показал распечатанный конверт – тот самый, который вручил ему генерал Бородин. Вскрыл совсем недавно – уже почти добрались до места, можно. Он прочитал письмо и решил провести совещание. Чтобы вместе решать, как действовать дальше…
Глава 4
Глава четвертая
- Нам поручили еще одно, важное дело, - сказал Владимир Викторович, когда все собрались, - надо бы обсудить его…
Капитан Лепс покосился на Ивана – можно ли при нем? Майор Злобин кивнул – пусть остается, нужен…
- Дело такое, - продолжил Владимир Викторович, – нам надо вытащить из керченской тюрьмы группу археологов, сотрудников Института вре… Института истории, - быстро поправился майор. - Ученые прибыли в Керчь в начале апреля, чтобы провести раскопки, и угодили в очень неприятную, опасную ситуацию.
Капитан Лепс кивнул: слышал про них. Сотрудники отдела археологии давно уже собирались в Керчь, чтобы изучить развалины акрополя на горе Митридат и особенно – храма Аполлона. Это величественное сооружение некогда являлось главным украшением Панкикапея – крупнейшего города в Северном Причерноморье, столицы Боспорского царства. В июне 1941 года, перед самой войной, советские ученые начали на горе большие археологические раскопки. Были обнаружены и расчищены фрагменты храма, найдены ценные колонны, фризы и даже скульптуры. Но описать их как следует не успели – после 22 июня стало не до того. Работы решили продолжить позже, когда позволит ситуация, однако в октябре-ноябре весь Крым, в том числе и Керчь, заняли немцы. Через месяц их выбили, но из-за напряженного положения на фронте никаких раскопок, естественно, не вели. На горе поставили артиллерийскую батарею, чтобы защищать город.
Во время майского наступления на Керчь гитлеровцы почти полностью уничтожили остатки храма. «Юнкерсы» тщательно проутюжили советские артиллерийские позиции, и античным руинам изрядно досталось. Позже немцы захватили гору Митридат и разместили там уже свои батареи – чтобы обстреливать город. Разумеется, без учета того, что те стоят на ценнейшем памятнике древности. Немецким артиллеристам было без разницы, где устанавливать орудия, лишь бы было удобно обстреливать Керчь. В общем, от найденных археологических сокровищ почти ничего не осталось. Поэтому группа историков из Института времени решила отправиться в апрель 1942 года, чтобы, используя небольшое затишье между боями, провести фотосъемку античных развалин. До того, как их окончательно уничтожат. В группу вошло трое сотрудников Института времени: известный ученый, профессор Николай Иванович Дмитриев, его помощник, научный заместитель (и одновременно – жена) Маргарита Иосифовна Левашовская, а также молодой ассистент, Борис Николаевич Гаус. Последнего взяли в основном в качестве рабочей силы – чтобы таскать тяжелые советские фотоаппараты и производить съемку. Мини-камеры и спецоборудование с собой не брали - из предосторожности. Вдруг кто-то случайно увидит… Тогда возникнут ненужные вопросы. И, как выяснилось, сделали очень правильно. Ученые думали, что экспедиция займет немного времени: день туда, день на осмотр развалин и фотосъемку, день - обратно. Ну, и сутки – про запас. Все, как обычно: портал времени, полуторка, фотокамеры, справки, удостоверения. Однако вмешался его величество случай.
Командир артдивизиона на горе Митридат заподозрил в ученых немецких агентов: ходят, видите ли, у самых позиций, что-то высматривают, фотографируют. И, хотя у археологов были при себе все справки и разрешения с подписями и печатями, их задержали и отвели в Особый отдел дивизии. Для выяснения обстоятельств. Николай Иванович пытался доказать, что он и его сотрудники - никакие не немецкие шпионы, а советские ученые. И занимаются они очень важным и ответственным делом – фиксируют для потомков древние памятники культуры. Эта работа должна вестись даже во время войны, иначе ценные объекты могут навсегда исчезнуть. Но его не слушали: начальник Особого отдела приказал взять сомнительных археологов под стражу и переправил в Керчь – для разбирательства. Он был уверен, что перед ним - хорошо подготовленная группа немецких агентов.
Николая Дмитриева, Маргариту Иосифовну и Бориса Гауса поместили в керченскую тюрьму. Разумеется, допросили, но ничего нового не услышали – и сам профессор, и его жена, и ассистент твердо стояли на своем: мы - археологи из Ленинградского института общей истории, выполняем важную научную работу. Вот документы, смотрите, проверяйте. Есть разрешение на поведение съемок и даже перечень фотооборудования. Но им опять не поверили: «Вы немецкие агенты, засланные в Керчь, чтобы заснять наши оборонительные позиции, а документы ваши – фальшивка, в Абвере и не такое умеют делать». Ученых обыскали, но ничего подозрительно не нашли. Профессор Дмитриев трижды мысленно сказал «спасибо» тому человеку, кто отсоветовал не брать с собой мини-камеры и прочее спецоборудование. Даже страшно представить, что с ними сделали бы, если бы обнаружили эти мини-устройства. Скорее всего, сразу расстреляли бы – как вражеских агентов. А так решили пока оставить в тюрьме, чтобы потом переправить в Особый отдел армии для более серьезного допроса.
В том, что так все неудачно пошло, была вина и самих археологов, в первую очередь - профессора Дмитриева: он полез в 1942-й год, не имея должной подготовки. Ни он сам, ни его коллеги никогда не были в советском прошлом и не знали, как себя вести, что можно говорить, а что – нет. По идее, их вообще не должны были бы пускать одних в 1942-й год, а тем более – в Керчь, где шли бои. Профессору, разумеется, советовали взять с собой сопровождающих из Службы Спасателей времени. Генерал Бородин был готов выделить своих людей - побывавших в том времени и хорошо знавших военные реалии 1942-го года. Например, майора Злобина и его группу… Они подскажут, что и как, помогут, сориентируют. И прикроют в случае чего. А потом быстро доставят обратно в Институт. Но Николай Иванович наотрез отказался - археологический отдел Института был в давних контрах со Службой Спасателей времени. Профессор искренне полагал, что на изучение битв и сражений тратится слишком много денег, в то время как на по-настоящему интересные изыскания их постоянно не хватает. И важные научные проекты приходится все время откладывать – бюджет-то не резиновый, на всех не хватает. Вот и решил доказать, что может всё сам, без помощи «солдафонов истории» (как он иронически называл Спасателей времени) - побывать в 1942-м году, а потом спокойно вернуться домой. Мол, не такая уж это и проблема смотаться на несколько дней в прошлое, поработать и отбыть обратно. Спасатели времени не нужны, незачем на них казенные деньги тратить, лучше направить их на другие нужды. Например, чтобы попасть в Пантикапей четвертого века нашей эры, накануне того момента, как его возьмут орды диких гуннов. Чертовски важная и интересная экспедиция! Но вместо быстрой и легкой поездки вышли допросы и тюрьма. Дмитриев, Левашовская и Гаус оказались под арестом, а скоро начнется немецкое наступление... Значит, нужно их срочно выручать. Вытаскивать товарищей ученых из керченской каталажки.
Вот тут и вспомнили о группе Злобина. Во-первых, она считалась лучшей в Институте времени, ее члены прекрасно ориентировались в военной обстановке 1942-го года и обладали большим боевым опытом. Во-вторых, у них было при себе отличное вооружение - целый бронемобиль! И в-третьих, самое главное, они могли без посторонней помощи добраться до Керчи. По обычной железной дороге, всего за несколько дней. Значит, не придется дополнительно тратиться на создание портала времени, переброски людей туда-сюда… И еще важое одно обстоятельство: в Институте знали, что Владимир Викторович давно мечтал о Крымской операции, хотел лично проверить, можно ли было противостоять дивизиям Манштейна. Трижды он подавал заявку на экспедицию руководству Института, и трижды ее отклоняли – нет денег! А тут раз - и появились! Вот и решили совместить приятное с полезным. Пусть едет в Крым, раз хотела, а заодно вытащит незадачливых археологов…
Генерал Бородин в письме приказывал: «Любой ценой спасти ученых и доставить их к у порталу. И лично проследить, чтобы они отбыли обратно в Институт времени». Прочитав письмо, майор Злобин задумался: конечно, проще всего было бы совершить налет на керченскую тюрьму и вытащить ученых... Но это привлечет внимание и точно сорвет дальнейшую операцию. То есть, по сути, он лишится самой интересной ее части – войны с дивизиями генерала Манштейна. И упустит возможность переиграть историю, спасти от полного разгрома Крымский фронт… Значит, следует все сделать по-тихому, провести спасение без шума. Вытащить ученых, вернуть их в Институт времени, а самим продолжить операцию против Манштейна и его армии. Вот Иван Мешков и пригодится. И даже очень…
***
- Какие будут предложения? – спросил майор Злобин, когда изложил суть дела.
Разумеется, не вдаваясь в подробности, откуда на самом деле прибыли ученые – ребята знают, а Ивану не обязательно. Капитан Лепс покосился на Мешкова:
- Как я понимаю, Иван выступит в качестве подсадной утки?
- Засланного казачка, - усмехнулся Владимир Викторович. – Ты все правильно понимаешь, Леонид.
И повернулся к Ивану:
- У нас для тебя будет особое задание – надо попасть в керченскую тюрьму. И установить там контакт с нашими учеными, узнать, что с ними, а затем сообщить нам. И мы их по-тихому вытащим. Ты должен нам помочь...
- Как же я попаду в тюрьму? – удивился Иван. – Просто так у нас не сажают... Да и не хочу я за решетку!
- Что делать, Иван, надо! – вздохнул Леонид Лепс. – Ни у кого, кроме тебя, не получится так правдиво изобразить мелкого воришку.
- Воришку? – удивился Мешков. – В жизни никогда чужого не брал. Ни куска хлеба, ни копейки денег…
- Всем приходится делать что-то в первый раз, - усмехнулся Леонид Анатольевич, - и воровать, и сидеть в тюрьме. Не бойся, это ненадолго – всего на несколько дней, только для того, чтобы спасти товарищей. А потом ты снова будешь с нами. И, как всегда, будешь сражаться с фрицами...
- А разве нельзя просто прийти к начальству и сказать: «Так, мол, и так, ошибочка вышла, это не немецкие агенты, а наши советские граждане, известные ученые?» Должны же они понять - ошибка вышла! Можно к коменданту города обратиться или к какому другому человеку…
- Нет, Иван, - вздохнул майор Злобин, - нельзя, дело зашло слишком далеко. Особисты уверены, что перед ними - абверовские агенты, и переубедить их будет трудно. Даже Леониду Анатольевичу. Да и времени у нас на это нет, скоро начнется гитлеровское наступление. Надо все сделать быстро и без шума. Пойми: эти люди – очень важные ученые, мы обязаны спасти их...
- А они точно не гитлеровские шпионы? – засомневался Иван. – Не просто же так их взяли! Значит, имелись подозрения…
- Нет, даю партийное слово, - твердо сказал майор Злобин, - это обычные археологи. Немого растяпы, как и все кабинетные работники. Наломали дров, а теперь не знают, как выбраться из этой ситуации. Капитан Лепс подтвердит.
Леонид Анатольевич кивнул – да, обычные книжные черви, ученые, зацикленные на своих исследованиях, не знающие реальной жизни. Полезли не туда, да еще без сопровождения, сделали что-то не то… Впрочем, чего теперь говориь! Надо их выручать, а разбираться будем потом. Руководство Института, надеюсь, сделает правильные выводы и больше не пустит этих растяп одних в прошлое.
- Надо помочь товарищам, - вздохнул Леонид Анатольевич, - и главная надежда у нас на тебя, Иван.
- Не могу я в тюрьму, - насупился Мешков, - стыда потом не оберешься. А вдруг кто-то узнает? Никто же не поверит, что я только ради дела за решетку попал. Спросят: «Почему ты в тюрьме очутился? Ах, за воровство…» Позорище какое!
- Ничего, я тебе помогу, - усмехнулся Леонид Лепс - подготовлю, так сказать, к операции. Чтобы ничего не боялся.
Он пристально посмотрел Ивану в глаза – и тот сразу обмяк, сделался сонным, вялым. Рассеянно огляделся, а затем произнес:
- Ну, раз надо… Что же, я готов.
- Вот и отлично, - тут же пододвинулся к нему поближе Леонид Лепс, - слушай, Ваня, меня внимательно…
И тихим, ровным, очень убедительным голосов стал внушать, что надо сделать. Мешков лишь согласно кивал – да, хорошо, все понял… В конце сеанса Леонид Анатольевич произнес:
- Теперь иди, Иван, ложись спать. Ты устал, тебе пора отдохать.
Мешков, слегка пошатываясь, поднялся и вышел из купе. Добрался до своего места и, не раздеваясь, прямо в одежде повалился на полку. И сразу же уснул. Он и в самом деле очень устал, день выдался долгим и напряженным. А впереди предстояло еще столько дел…
Когда Мешков вышел, Матвей Молохов с некоторой тревогой спросил:
- Не слишком ли вы сурово с ним, Леонид Анатольевич?
- Нет, все в порядке, - усмехнулся капитан Лепс, - завтра он уже будет как огурчик, увидишь. Пока я провел только предварительное внушение, чтобы, так сказать, разрыхлить почву. То есть его сознание. Основное же кодирование - через день-два, когда мы будем на месте. Тогда я с ним еще раз поработаю...
- Свою роль ему надо сыграть очень убедительно, - заметил майор Злобин, - чтобы поверили.
- Главное, чтобы его в тюрьму посадили, - пожал плечами Леонид Лепс, - и чтобы связался с нашими растяпами, передал информацию, а там мы уж их всех выручим…
- Лишь бы не расстреляли Ивана сразу же, по законам военного времени, - вздохнул Матвей Молохов, - а то такого бойца потеряем!
- Это вряд ли, - покачал головой Леонид Анатольевич, - за мелкое воровство к стенке не ставят. Ну, посадят в камеру, к таким же, как он, бедолагам, только и всего. И продержат некоторое время.
- А долго он будет в таком состоянии? – спросил Молохов. – Я имею в виду – заторможенным, полусонным? Нам же он нормальный нужен, чтобы мог за пулеметом стоять. И бить из него немцев…
- Пусть сделает свое дело, а потом я быстро приведу его в чувство, - пообещал Леонид Лепс. - Иван ничего помнить не будет. Снова станет образцовым красноармейцем! Ты, Матвей, доверяешь мне?
- Ни минуты не сомневаюсь, - ответил Молохов, - особенно после того, как вы так отлично поработали с Андреем Власовым. Иван после него – ерунда, открытая книга. А тот был – крепкий орешек, с характером! Помню, какие у вас были с ним проблемы.
- Да, пришлось повозиться, - слегка поморщился Леонид Анатольевич, - не слишком хорошо вначале пошло. Слава богу, потом все наладилось!
- Неудачи бывают у каждого, - с легкой улыбкой сказал Молохов, - даже у вас, Леонид Анатольевич. Хотя со старшим прапорщиком Михеенко вы всегда справляетесь без проблем. И осечек не бывает!
Спасатели времени засмеялись – все помнили, как ловко капитан Лепс умеет убеждать прижимистого, скуповатого заведующего складом, заставляя его выдавать нужные вещи и припасы. Богдан Маркович был известен в Институте не только своей феноменальной памятью (без всяких записей помнил, что кому положено), но и изрядной прижимистостью. Старался экономить буквально на всем, никогда не удовлетворял запрос полностью. Хоть что-то, хоть самую малость, но зажмет. Не для себя, конечно, Боже упаси, исключительно ради дела! Чтобы сохранять вверенное имущество...
Богдан Маркович искренне полагал, что все сотрудники Института времени только и думают о том, как бы растратить выданное продуктовое и имущественное довольствие. Относятся к казенным вещам крайне небрежно, халатно, преступно даже! Нет, чтобы аккуратно с ними обращаться, а потом сдать на склад, так нет – норовят всё подчистую потратить и использовать. Не свое же, не жалко! У старшего же прапорщика сердце кровью обливалось, когда он видел такое отношение к ценному имуществу и оборудованию. Особой расточительностью в этом плане, по мнению Михеенко, отличались Спасатели времени: ни разу еще не было, чтобы они сдали на склад хотя бы четверть того, что получили при подготовке к операции. «Неужели всё в дело пошло? – недоумевал всякий раз Богдан Маркович. – Быть того не может! Такая прорва: и продукты, и оружие, и медикаменты, и одежда… И ничего не осталось? Другим на две-три операции хватает…»
Богдан Михеенко не знал, что на войне думать об экономии некогда, не до того там... И ни к чему это – нужно дело свое делать, а не о бережливости думать. Вот и возникало недопонимание. Один капитан Лепс мог справляться со старшим прапорщиком, добиваться того, чтобы выдавал всё, что надо. Причем без споров и нервотрепки. Придет, бывало, Леонид Анатольевич к Богдану Марковичу, посмотрит на него своими чистыми, прозрачными глазами, применит НЛП, и все в полном ажуре. Старший прапорщик сам всё несет и даже сверху дает. Чтобы с горкой - запас, как известно, карман не тянет. Не по доброте душевной, конечно же, нет, исключительно под воздействием профессионального внушения... Он, может, и рад был бы не давать, да не мог: ноги сами несли его на склад, а руки снимали с полок амуницию, еду, лекарство. Вот так и выходило, что группа майора Злобина была лучше всех подготовлена к операциям. Богдан Маркович не раз обращался к генералу Бородину с жалобами, писал докладные на капитана Лепса и его методы воздействия. Мол, дурит его Леонид Анатольевич, заставляет с помощью НЛП-программирования лишнее выдавать… Но Глеб Геннадьевич всякий раз досадливо отмахивался: «Ты сам виноват, Михеенко! Тебя для чего на склад поставили? Чтобы хранил и не позволял! А ты всё отдаешь, причем своими собственными руками. Вот и не жалуйся теперь! Хитрее надо было быть, ловчее, иначе какой из тебя кладовщик? Лопух ты, Михеенко, а не завскладом! И гнать тебя надо в шею с такой должности, раз не справляешься. И вообще, что ты за старший прапорщик, если тебя обычный капитан обдурить может?»
Богдан Маркович тяжело вздыхал и признавал правоту генерала: действительно, поди докажи, что заставили… Ведь не угрожали, руки за спину не заламывали, ничего, по сути, и не делали. Просто пришел Леонид Анатольевич, посмотрел, поговорил – и сам не знаешь, что делаешь, зачем и почему. В общем, надо в следующий раз держаться от этого ужасного человека подальше. Желательно - вообще с ним не разговаривать. И даже не смотреть на него. Во избежание, так сказать.
***
Утром Иван действительно ничего не помнил из вчерашнего разговора и вел себя, как обычно. Дневалил, готовил завтрак – чай и хлеб с салом. Нарезал аккуратно, тонкими ломтиками, сделал каждому по три бутерброда. Маловато, кончено, для взрослого мужика, но пока хватит, в обед будет картошка с тушенкой. Тогда и наедимся. Иван после пребывания во Второй Ударной армии привык строго экономить еду, расходовал продукты крайне бережливо. Да, под Любанью им очень несладко пришлось - сидели в основном на черных ржаных сухарях да на гороховом концентрате.
Продукты доставляли крайне нерегулярно и выдавали по чуть-чуть – буквально по одному хлебцу и кусочку сахара. Люди голодали, и из-за этого у многих опухли ноги, среди красноармейцев свирепствовала цинга. Какой там воевать, если есть все время хочется и даже ходить не можешь! Единственное, что спасало - после зимнего наступления под снегом осталось много замерзших лошадей. В январе-феврале 1942-го года 13-й кавалерийский корпус генерал-майора Гусева довольно успешно наступал на Любань, дошел почти до самого города. Но затем немцы подтянули резервы и окружили отважных конников. Пришлось им срочно бежать, прорываться к своим, причем с большими потерями… При этом погибло много лошадей – и от ран, и от голода, ведь фуража тоже не хватало. Середина зимы, вокруг один снег, чем кормить коней? Вот и гибли они один за другим...
В конце концов, уцелевших кавалеристов перевели в пехоту, а оставшихся лошадок отправили в тыл – а то скоро вообще ни одной не останется. А весной, в марте, когда начал таять снег, замерзшее конское мясо пошло красноармейцам на обед. Бойцы Второй Ударной остроумно прозвали мерзлую конину «гусятиной» - в часть командира корпуса, столь «удачно» потерявшего половину лошадей. Особенно ценилась нижняя часть конской ноги с копытом - из нее получалась самая густая, наваристая похлебка. Особенно если добавить немного муки или горохового концентрата…
Впрочем, голодные, сильно отощавшие красноармейцы не брезговали ничем – в котелок шло абсолютно все, вплоть до кишок. Варили даже конская упряжь - с веточками березы или дикой смородины, чтобы отбить противный, тухлый запах. После чего кожаные ремешки резали по кусочкам, жевали и глотали. Тоже еда, в конце концов. С тех пор Иван Мешков твердо усвоил – надо расходовать съестные припасы бережно. Неизвестно еще, где и когда удастся подхарчиться, что выдадут со склада и в каком количестве… Или чем будут кормить армейские кашевары, когда прибудем в часть. Опять, наверное, гороховой похлебкой да ячневой кашей... Лучше иметь что-то свое про запас. А у бронеэкипажа была приличная заначка - и консервы разные, и сало, и даже сливочное масло в специальных железных банках. Но ее пока не трогали, берегли до особого случая. Питались в основном вареной картошкой - выменивали у местных бабушек на станциях. Спасатели времени получили недавно месячную норму табака, а курили не так много… Вот и меняли папиросы на еду. Картошка и тушенка – вот тебе и обед на шесть человек. Иногда удавалось купить у местных крестьян домашний хлеб – круглые, мягкие, еще теплые караваи. Шустрые бабки сновали у командирских вагонов (к теплушкам не совались – там одна солдатня) и бойко торговали хлебом, картошкой, огурцами, помидорами. Часовые их вяло гоняли. Но положено, конечно, но что делать, жить-то всем хочется. Отворачивались, делали вид, что не замечают…
После завтрака, когда с чаем и бутербродами было покончено, Иван сменил Матвея Молохова за пулеметом. Стоял в боевом отсеке машины и пристально смотрел в небо: не появятся ли проклятые «лаптежники»? Но погода, к счастью, переменилась, нависли тяжелые, серые тучи, а потом пошел дождь. Иван весь промок (плащ-палатка совсем не спасала), зато был доволен: за весь день ни разу не пришлось отбиваться от злобных «юнкерсов». Никого не потеряли и нигде не задержались, поезд бодро, по расписанию, шел к Тамани. Туда двигались все военные составы – с техникой, артиллерией, машинами, лошадьми, красноармейцами. А обратно возвращались бесконечной чередой пыльные, разбитые санитарные поезда, переполненные страдающими, громко стонущими бойцами. Что делать, такова правда любой войны – перерабатывать человеческое мясо, превращать его в кровавые куски. Так всегда было и, похоже, долго еще будет.
Глава 5
Глава пятая
«Над Таманью тучи худят хмуро…» - вполголоса напевал про себя капитан Лепс, наблюдая за тем, как идет погрузка бронемашины на баржу. Действительно, погода стояла ненастная, тучи плотно затянули небо, дул резкий, пронизывающий ветер, а временами начинался мелкий моросящий дождик. Но такая погода была как раз на руку тем, кто собирался переправиться с косы Чушка в Крым. «Юнкерсы» не летали, можно не опасаться ударов с воздуха. А при пересечении Керченского пролива главную опасность представляли именно немецкие самолеты, потери были в основном от них. «Лаптежники» постоянно висели над водой, нещадно бомбили суда, перевозившие на тот берег технику, артиллерию, боеприпасы и людское пополнение.
Буксиры с неповоротливыми баржами, шхуны, баркасы и тихоходные рыболовецкие сейнеры почти не имели зенитного прикрытия – конечно, если не считать сдвоенных «максимов» на корме. Но что могли сделать эти пулеметные установки против быстрых Ю-87? Да и были они далеко не на всех кораблях. «Лаптежники» появлялись в небе внезапно и, как правило, целой стаей – не менее восьми-девяти штук. Выискивали цель, становились в круг и пикировали по очереди, скидывали на суда смертоносный груз. Достаточно было одной бомбы, чтобы перегруженные людьми, техникой и армейским имуществом плавсредство пошло на дно. А затем немецкие пилоты спокойно расстреливали из пулеметов тех, кто пытался добраться до крымского берега вплавь. Или плыл обратно, до косы Чушки. Потери при переправе были весьма значительные…
Но сегодня можно не бояться налетов - низкие облака и серый дождь лучше любых зениток прикрыли пролив. Правда, море прилично штормило, что гарантировало не самые приятные ощущения, но что делать… В конце концов, лучше страдать от качки, чем от бомб и пуль! Бронемобиль грузили на баржу. С причала перекинули толстые бревна, и по ним его медленно вкатывали на судно. За рулем сидел, как всегда, Сергей Самоделов. Он старался максимально осторожно вести тяжелую машину. Прочие члены бронеэкипажа ждали окончания погрузки на берегу. Машину перед этим максимально облегчили – вытащили продукты, запасные канистры с горючим, боеприпасы и даже личные вещи. Сняли вооружение – и КОРД, и гранатомет. Но все равно некоторые опасения оставались: выдержат ли деревянные сходни? Все-таки почти девять тонн… Хотя, с другой стороны, на тех же баржах совсем недавно переправляли Т-34, а это, как ни крути, почти в три раза больше металла, и все прошло нормально.
К счастью, обошлось - бронемашина успешно вползла на судно, где ее тут же зафиксировали тросами, чтобы не поехала случайно. А то всех людей передавит. После этого на баржу догрузились два стрелковых и минометный взвод. И добавили ящики с патронами и гранатами, тюки с армейской амуницией, мешки с письмами и прочее имущество… В общем, забили судно доверху. Баржа тяжело осела, едва не черпала бортами воду. Пожилой, седоусый капитан буксира недовольно покачал головой, наблюдая за этим, но ничего не сказал – было приказано заполнять суда по максимуму, чтобы, пока погода нелетная, успеть переправить на тот берег как можно больше грузов, людей, лошадей и техники.
Наконец все было готово: бронемашина закреплена, бойцы уселись, ящики, коробки и мешки зафиксировали. Капитан снял фуражку, быстро перекрестился и тихо произнес: «С Богом!» И тут же приказал: «Отдать швартовы!» Буксирчик потянул за собой тяжелую, неуклюжую баржу, и та медленно двинулась в открытое море. Сразу же стала ощущаться качка, кидало прилично. Бойцы, чтобы не полететь, цеплялись друг за друга и за канаты. Спасатели времени укрылись в бронемобиле, спрятались от холодного, пронизывающего ветра и мелких брызг. Да и сидеть на койках было гораздо удобнее, чем на мокрых тюках и мешках. Иван впервые увидел Черное море – до этого дальше райцентра нигде не бывал. Если не считать, Финляндии, конечно. Но там - лишь бесконечные северные леса и замерзшие озера… А тут – целая водная стихия: темно-синие покатые волны с белыми бурунами, обжигающие соленые брызги в лицо. Медленно уползал назад низкий, темный берег, а над морем носились отчаянно орущие чайки. Красота! Мешков попросился выйти из машины наружу – покурить. На самом деле ему очень хотелось посмотреть на море. Майор Злобин понимающе кивнул – иди, конечно. За Иваном из бронемобиля вылезли и остальные члены экипажа – тоже подымить и подышать свежим морским воздухом. А заодно и полюбоваться на бушующую стихию. Правда, приходилось постоянно за что-то держаться, чтобы не вылететь за борт…
На палубе плотно сидели красноармейцы, многие были довольно бледными – сказывалась качка. Или же просто боялись шторма. Кого-то из них уже стошнило, и их подталкивали ближе к бортикам – чтобы в море, а не на своих же товарищей. Ивану морской пейзаж пришелся очень по душе – простор! Несмотря на приличную болтанку (баржа то резко задирала нос вверх, то круто уходила вниз), в душе чувствовался подъем. Свежий ветер и морские брызги приятно освежали лицо, и Ивану хотелось даже петь. Кроме того, ему было приятно осознавать, что делает большое, важное дело – спешит на помощь товарищам, попавшим в трудное положение. И не один, а со своими друзьями-бронелетчиками. Так Мешков по старой памяти, еще с Финской кампании, называл Спасателей времени.
Тогда группа майора Злобина действительно воевала на бронелете - пулеметных аэросанях ОСГА-6, переделанных в боевую машину. У нее была особая кевларовая броня, а носилась она по снегу с приличной скоростью, почти как самолет. Особенно если дорога оказывалась плотной, накатанной или удавалось выскочить на гладкое, замерзшее озеро. Авиационный винт с шумом вращался позади корпуса, и рев стоял такой, словно настоящий штурмовик летит. Вот и окрестили эти аэросани бронелетом. А Спасатели времени, само собой, стали бронелетчиками. А что, неплохо звучит, очень даже по-боевому! Мешков служил тогда в 44-й стрелковой дивизии, которая чуть позже попала на Раатской дороге в очень трудное положение: ее, по сути, полностью окружили и разрезали на части финские диверсионные группы. Красноармейцев расстреливали, как уток в тире…
Спасателя времени им помогли, выручили. Разумеется, Иван не знал, кто они такие и чем на самом деле занимаются, считал испытателями, обкатывающими новую боевую машину. Надо же проверить бронелет в зимних условиях! И еще Мешков крепко подружился с Матвеем Молоховым и даже спас ему жизнь. А позже воевал Иван вместе с группой майора Злобина во Второй Ударной армии, помогал освобождать Спасскую Полисть, гнать части генерала Ванделя к Чудову. Да, врезали тогда фрицам здорово, дали, что называется, прикурить! И вот теперь они вместе переправляются в Крым. К Ивану подошел Леонид Лепс, тоже вынул папиросу. Посмотрел на темно-синие волны, пронзительно кричащих чаек и продекламировал нараспев: «Чайки стонут перед бурей, стонут, мечутся над морем и на дно его готовы спрятать ужас свой пред бурей...»
- Ваши стихи? - уважительно произнес Иван. – Хорошие, складные…
- Что ты, – усмехнулся Леонид Анатольевич, – Максима Горького. Знаешь такого писателя?
- Слышал, – кивнул Иван, – у нас в клубе кино показывали – «Встреча Горького на Белорусском вокзале». И я еще в хронике видел, как он выступал на писательском съезде. Правильные он слова говорил – надо сочинять книги о человеке труда, о простых людях. У нас учитель в школе называл Горького пролетарским писателем…
- Читал что-то из его произведений? Рассказы, повести?
- Нет, - смущенно улыбнулся Иван, - в клубной библиотеке не было, а в райцентр ехать далеко. Да и не люблю я читать, мне больше фильмы по вкусу. Всегда смотрел, когда в клубе показывали, даже по два-три раза. «Веселые ребята» очень нравятся, а еще «Цирк». И посмеяться можно, и со смыслом. А читать… В нашей библиотеке три шкафа книг, но все какие-то скучные. Я пробовал читать – не могу, засыпаю. А вот фильмы – хоть два раза подряд, пожалуйста! Жаль только, что к нам редко их привозили, всего раз в неделю. Ну, ничего, вот кончится война, чаще будут в кино ходить. Хочу в райцентр перебраться, на автомеханика выучиться. Или на шофера, тоже хорошо. Очень мне машины нравятся…
- Так ты поговори с Сергеем Самоделовым, пусть тебя водить научит, а заодно – и в моторе разбираться. Ты парень смышленый, поймешь…
- А разрешат? – с сомнением произнес Иван. – Вы же говорили, машина – секретная, только для особых заданий…
- Правильно, - согласился капитан Лепс, - секретная, но тебе можно. Тем более что и такая уж сложная. Мотор – обыкновенный, как у грузовика, да и управление тоже. Освоишь без проблем. И нам будет хорошо – еще один водитель появится. Будешь помощником Сергею.
Иван улыбнулся – отлично! Почему бы нет, раз можно? В бою все пригодится, а в мирной жизни – тем более. Шофер и механик – профессии на селе нужные, уважаемые, нужные, да и в городе тоже. Без работы он никогда не останется. Да и зарплата приличная. С этими мыслями Иван кинул недокуренную папиросу за борт и пошел к Сергею Самоделову. Так сказать, брать первый урок. Все равно заняться нечем... До Керчи еще далеко, а на море он уже насмотрелся. Хватит, пора делом заняться, осваивать новую профессию…
***
Из-за волнения долго не могли пришвартоваться к молу, баржу кидало из стороны в сторону. С трудом удалось притянуть ее канатами и спустить трапы. По ним сначала сошли пехотинцы и минометчики, а затем уже настала очередь бронемобиля. Для него приволокли несколько старых телеграфных столбов, связали вместе, получились еще одни сходни. По которым и выкатили его на берег. Керчь жила своей жизнью, военной и суетливой. В порту шла погрузка-выгрузка людей и техники, по вымощенным булыжником улочкам за город везли орудия и боеприпасы, ехали куда-то повозки с фуражом и армейским имуществом. У причалов ходили патрули, охраняя территорию, дома были обложены мешками с песком. Из Тамани, помимо бойцов, техники, боеприпасов и продовольствия, доставляли еще доски и бревна – с деревом на полуострове было плохо. А надо же укреплять траншеи, строить блиндажи, топить чем-то полевые кухни… В первое время после освобождения Керчи не хватало даже колышков, чтобы поставить палатки или натягивать колючую проволоку, приходилось рубить деревья и пускать в ход заборы и столбы.
Керчь сильно страдала от немецких налетов – бомбили ежедневно, иногда – по несколько раз за сутки. Тут и там виднелись воронки от бомб, дома были повреждены, улицы завалены битым кирпичом и кусками бетона. Вниз, к морю, сбегали мутные ручьи – из разбитого водопровода, под ногами хрустели осколки стекла. Грязно и неуютно. Сильный ветер разогнал, наконец, тучи, выглянуло яркое крымское солнце. Оно не обрадовало ни военных, ни местных жителей – жди теперь фрицев! Точно прилетят! На перекрестках улиц стояли зенитные орудия и пулеметы, но они не могли защитить город от воздушных атак – немецких бомбардировщиков было слишком много, налетали целыми эскадрильями…
Краснозвездные самолеты, конечно, пытались защитить Керчь, но сил не хватало, приходилось выбирать, что важнее. В первую очередь прикрывали причалы, старую крепость, превращенную в военно-морскую базу, штабы, склады, орудийные позиции. «Юнкерсы», Ю-87 и Ю-88, а также «хейнкели» постоянно висели над городом и переправой. Их всегда сопровождали «мессершмитты». Немецкие ассы, как правило, брали верх в воздушных схватках с советскими летчиками: во-первых, имели больше боевого опыта, а во-вторых, их машины по целому ряду показателей существенно превосходили старые советские истребители. А новых боевых машин в советских авиаполках было пока мало. Вот и получалось, что гитлеровские бомбовозы почти безнаказанно уничтожали Керчь, затрудняя доставку грузов, нанося большой урон частям, оборонявшим город.
Как только выглянуло солнце, все начали с тревогой смотреть на небо. Понимали: не пройдет и часа, как со стороны моря появятся самолеты с черными крестами на крыльях. И тогда надо бежать, искать убежище, спасаться от бомб. Но прятаться было почти негде: здания, особенно в старой части города, одно-двухэтажные, без подвалов, не укроешься. Оставалось надеяться, что пилоты Люфтваффе, занятые атакой на порт, не обратят внимания на другие районы. «Может, обойдется, – думали жители, опасливо поглядывая из-под ладони на небо, – не прилетят сегодня? Ночь уже близко, да и ветер сильный. Погода вроде бы не летная...» Но не обошлось. Через полчаса в синем небе показалось девять черных силуэтов, похожих на распластанные кресты. Это были двухмоторные Ю-88. Их, как всегда, сопровождала четверка «мессеров».
Немцы заходили с моря, чтобы с первого же раза ударить по порту. А у причалов как раз стояли баржи и шхуны, только прибывшие из Тамани. С них по шатким мосткам несли грузы и скатывали орудия. При первых же звуках моторов засуетились зенитчики, послышались звонкие, отрывистые команды их командира.
- Может, подсобим? – спросил Матвей Молохов, кивая на зенитчиков.
Майор Злобин посмотрел вверх, прикинул расстояние до самолетов и сказал:
- Нет, высоко, не достанем, только патроны потратим. Надо убираться из порта, а то и нас накроет. За компанию…
Он приказал Самоделову уводить быстрее машину. Бронемобиль рванул с места и понесся вверх по узкой, разбитой улице. Но скорость пришлось через минуту снизить - приходилось то и дело объезжать воронки от бомб и ямы с водой.
-Эх, не успели, – с досадой произнес Владимир Викторович, - придется прятаться где-то здесь…
Он осмотрелся и показал рукой на один из разрушенных домов: «Давай туда!» Сергей Самоделов ловко завел машину во двор, встал впритык к уцелевшей стенке. Вместе, вшестером, натянули над машиной серо-зеленую маскировочную сеть. Для гитлеровских летчиков будет выглядеть как пустой дворик перед домом. Для правдоподобности накидали на сетку листьев и веток, положили сверху на машину старое тележное колесо, будто бы всегда здесь лежало. Если бомба случайно не залетит, летчики ни за что нас не обнаружат. На всякий случай решили разделиться: Злобин с Сергеем Самоделовым остались в бронемобиле, а капитан Лепс, Герман Градский, Молохов и Мешков укрылись в небольшом сарайчике за домом. Если что, уцелеет хоть часть экипажа…
«Юнкерсы» прошли над портом и начали бомбежку: раздались первые взрывы, тяжело вздрогнула земля. По улицам поплыл черный дым, а воздух наполнился запахом гари, удушливым, противным. Гулко заухали зенитки, раздались трели пулеметов. «Максимы» били скорее на заграждение, чем на поражение: не могли достать Ю-88 на такой высоте, но не позволяли им спуститься ниже и нанести более точный удар. И на том спасибо – хоть какая-то польза. Пусть эти немцы кидают свой груз, куда придется. Бомбы сыпались на порт и на жилые дома. Одна взорвалась совсем близко от дома, где укрылись бронелетчики, в паре сотен метров. Жахнуло так, что оглушило, дышать стало нечем – горячий воздух и едкий запах взрывчатки забили легкие. К счастью, бомба упала посередине улицы, окрестные дома не особо сильно пострадали – вылетели стекла, где еще остались, да снесло пару сараев и легких построек. В общем, считай, легко отделались. «Юнкерсы» прошлись два раза над портом, сбросили бомбы, а затем развернулись и с чувством исполненного долга полетели назад – задание выполнено, можно на свой аэродром. Солнце уже садится, а в темноте делать над городом нечего, ничего не видно. По улицам снова поехали грузовики, пошли колонны красноармейцев, заспешили по своим делам жители. На телегах повезли раненых и убитых…
- Пора, - сказал Злобин, - трогаемся!
Свернули и убрали маскировочную сеть, сели в бронемобиль и поехали в центр города – в комендатуру. Надо приступать к выполнению первой части миссии - спасать незадачливых археологов…
***
Перед этим капитан Лепс провел еще один сеанс психокодирования с Иваном. Внушил, что тот – житель Феодосии, покинул город вместе с советскими войсками и в Керчи прибился к команде баржи, начал работать на переправе. А сегодня, пока экипаж бронемобиля любовался бурным морем, потихоньку залез в машину и стащил банку тушенки и две буханки хлеба. Был пойман и чуть не выброшен за борт. Майор Злобин приказал взять провинившегося паренька под арест и доставить в комендатуру – пусть разбираются. Лучше направить его на передовую, пусть сражается, защищает Родину. А не занимался всякой ерундой. Подготовили для Мешкова справку, согласно которой его звали Иван Ломов, переодели так, как ходило большинство моряков, занятых на переправе. Выдали черные брюки, ботинки, тельняшку, гимнастерку, бушлат. А на шею повесили медный крестик: с виду – обыкновенный, на самом же деле – не простой. В нем скрывалась мини-рация, позволяющая связаться с группой и передать информацию. И еще дали маячок, спрятанный в двадцатикопеечную монету. Его следовало при встрече отдать археологам…
Леонид Анатольевич поработал с Мешковым, провел последний сеанс внушения. Иван вел себя, как натуральный моряк: так же, вразвалочку ходил, так же ругался и даже курил папиросы «в кулак», чтобы не задуло на сильном ветру. Показал ему фото ученых, чтобы узнал при встрече, объяснил, что и как нужно говорить, чтобы ему поверили. Все-таки Иван для них – незнакомый человек, могут заподозрить провокацию. Надо сказать, что он от генерала Бородина, из Института…
- Из какого Института? – полусонно спросил Иван.
Он был под легким гипнозом – чтобы лучше проходило внушение.
- Не важно, - отмахнулся Леонид Лепс, - скажи - просто из Института, и все. Тебе поверят. А потом ты сообщишь им следующее…
Леонид Анатольевич объяснил, что как подготовить ученых к побегу. Кодирование прошло успешно, и Иван уже чувствовал свою «вину»: сидел, низко опустив голову, все время повторял:
- Простите, товарищи, есть захотел, прямо живот свело, вот и взял... Бес попутал! Отпустите, искуплю…
Майор Злобин знал, что в комендатуре с Иваном не станут возиться, своих проблем навалом. Надо разбираться с настоящими преступниками, мародерами, трусами, паникерами и дезертирами, а не с глупым пареньком… Тем более что дело ясное, свидетели есть, да и он сам во всем признается. Кинут Ивана в общую камеру, а потом отправят в какую-нибудь часть или же обратно на баржу. Моряки на переправе очень нужны, тем более молодые и здоровые. Капитан Лепс контролировал поведение Ивана и уже перед самой комендатурой наклонился, посмотрел еще раз в глаза и с напором, четко повторил:
- После того, как ты все узнаешь и поговоришь с археологами, отдай им монету. Для связи с нами нажми на крест здесь, - Леонид Анатольевич показал на скрытую кнопку, - сообщи, как все прошло. Мы тебя услышим и ответим – через эту рацию же. Только говорить следует очень тихо, скрытно, чтобы никто не услышал…. Понял?
Иван закивал. Он выглядел несколько заторможенным – результат кодирования, но в целом был нормален. Мешков легко поддался обработке, по крайней мере, воспринял слова Лепса как должное, как приказ. Это был хороший знак – не нужно постоянно контролировать его. А то сколько сил пришлось потратить в свое время Леониду Лепсу, чтобы держать под своим влиянием генерала Власова! Тот действительно оказался крепким орешком, пришлось изрядно повозиться, пока не удалось полностью подчинить сознание, заставить выполнять нужные приказы. В комендатуре, старом кирпичном здании в центре города, было немноголюдно. Ивана «сдавал» сам капитан Лепс – сопровождал и следил, чтобы все прошло гладко. В качестве конвоира выступал Матвей Молохов – солидный, внушительный. От такого не сбежишь! С Иваном сначала никто не хотел возиться - предлагали надавать по шеям и отправить обратно на переправу. Пусть занимается делом! Нечего ему в камере сидеть, не тот случай. Пришлось Леониду Анатольевичу снова применить НЛП-кодирование и внушить дежурному лейтенанту, что Ивана непременно следует поместить в керченскую тюрьму.
Наконец удалось «сдать» Ивана. Мешкова (по справке – Ломова) быстро допросили – тот ничего не отрицал, честно во всем признался: да, украл тушенку и хлеб, очень хотел есть. Что же, всё понятно. Составили протокол и под присмотром двух конвоиров отправили в тюрьму – пусть посидит, потом с ним разберемся. Повели Ивана пешком, благо, совсем было совсем близко, пять минут. Майор Злобин отметил в комендатуре документы членов группы, а заодно узнал, где можно починить бронемобиль – якобы барахлит мотор. «Чихает», стучит, гремит, глохнет. Надо его отрегулировать, а то с такими неполадками на фронт никак нельзя…
Дежурный лейтенант посоветовал обратиться к танкистам – под городом как раз стоит часть. Там есть и ремонтная мастерская, и запчасти, наверняка помогут своим коллегам. Злобин поблагодарил и покинул комендатуру. Поехали узнавать, что с Иваном. К счастью, все шло по плану: конвоиры доставили «Ломова» в городскую тюрьму. За красным кирпичным забором виднелись два корпуса – старый, еще с царских времен, и новый, построенный перед самой войной. Ивана повели в первый. Так, кажется, все пока в порядке. Оставалось подождать, когда Иван узнает про ученых и передаст информацию. А пока бронеэкипаж направился в танковую часть – якобы чиниться. В самом деле, не привлекать же к себе внимания, стоя посреди Керчи! Торчать у всех на виду нельзя, могут спросить: «Что вы, товарищи, делаете здесь, в городе? Вам же вроде бы надо в штаб 44-й армии?» Еще примут, как тех же археологов, за немецких агентов. Тем более с такой-то техникой! А среди коллег-танкистов они будут как свои среди своих, никто ничего и не заподозрит. И лишних вопросов задавать не станет. В общем, поехали!
Глава 6
Глава шестая
На окраинах Керчи нашли братьев по оружию. Точнее, по броне. Как оказалось, это была ремонтная база 39-й танковой бригады. Бригада прибыла на Крымский фронт в начале января и приняла самое активное участие в освобождении города и всего Керченского полуострова. Но, как и другие броневые части, понесла тяжелые потери: из сорока пяти машин к концу марта в строю осталось всего четыре – два КВ и два Т-60. Все «тридцатьчетверки» были выбиты – в основном из-за успешных действий немецких артиллеристов и отчасти - авиации. Ну и, конечно же, панцеры тоже внесли свою лепту – вывели из строя немало бронемашин.
Часть подбитой, сожженной или просто сломанной техники удалось оттащить в тыл, и теперь она чинилась под Керчью. Ремонтники спешили – надо как можно скорее восстановить ударную силу бригады, а то идти в наступление будет не с чем. И не на чем. Из двух-трех машин обычно собиралиодну – с запчастями было туго. Их, как и прочие грузы, доставляли через пролив, и нередко бывало, что баржи с бронетехникой и запчастями попадали под бомбежки и тонули. Впрочем, капитальный ремонт часто и не требовался – главное, чтобы танк мог более-менее двигаться и стрелять. Все равно – до первого боя. На пробоины в корпусе ставили стальные заплатки, все остальное - по возможности. Чинили двигатели, натягивали гусеницы, ставили новый ДТ, загружали боекомплект, заправляли баки горючим – и вперед, в бой!
Почерневшие, в пятнах корпуса даже не красили: и так сойдет, все равно через какое-то время придется все заново латать и чинить. Все знали: советское командование планирует в конце мая новое большое наступление на Феодосию, вот и готовились к тому, что подбитых и сгоревших машин будет опять полным-полно. Танкисты приняли коллег как родных: осмотрели бронемобиль, уважительно поцокали языками, когда узнали о его вооружении и возможностях. И, конечно же, согласились приютить на ночь. И помочь с ремонтом, если потребуется. Сергей Самоделов наскоро изобразил небольшую поломку в двигателе, и под этим предлогом экипаж бронемобиля остались у танкистов в гостях. Командир ремонтников, капитан Николай Шлыков пригласил новых знакомых на скромный ужин – так сказать, выпить за встречу, а заодно и поговорить. Все-таки люди только что прибыли с другого участка фронта, могут рассказать чего-то новое, интересное. Ехали через полстраны, наверняка многое видели и слышали. Здесь же, в Керчи, ничего пока не слышно, никаких известей. Ну да, все говорят о скором наступлении, но это дело уже вроде решенное. Будем опять освобождать Феодосию, Симферополь, прорываться к Севастополю. Надо помочь нашим бойцам, красноармейцам и краснофлотцам, снять блокаду. Уже столько месяцев они героически обороняют главный черноморский военный порт!
Если повезет, удастся освободить город-крепость и отбросить немцев к Перекопу, если нет, хотя бы возьмем Феодосию. Тоже хорошо – порт, и неплохой. В январе уже пробовали атаковать гитлеровцев у Кой-Аксана, шли на Владиславовку, важнейший железнодорожный узел… Не вышло, не получилось, только людей и технику погубили. И силы растратили. Но что делать – война есть война, на ней, помимо побед, случаются и поражения. О том же, что делается на других фронтах, сведений почти не имели, так, одни только слухи. Ну и сообщения «Совинформбюро», конечно. Во фронтовой и армейских газетах печатали в основном то, что уже было в «Правде» или «Красной звезде». Ну, и еще какие-то местные новости. Не густо, прямо скажем. Темы из номера в номер одни и те же: упорные бои на полуострове, героическое сопротивление защитников Севастополя, помощь работников тыла… А хочется чего-то по-настоящему интересного, живого, нового! Майор Злобин приглашение поужинать принял и пообещал прийти со своими товарищами – как только завершат свои дела. Ремонт двигателя решили отложить на завтра, скоро уже темно. А работать ночью нельзя – светомаскировка! Не стоит привлекать внимание немцев...
***
В гости пошли втроем: Злобин, капитан Лепс и Матвей Молохов. Сергей Самоделов остался при машине, а Герман Градский неважно себя чувствовал – все еще не мог отойти от качки. Он крайне плохо переносил «морскую болезнь». Взяли с собой литр спирта, пару банок тушенки и хлеба - вполне приличное угощение. Владимир Викторович сразу предупредил своих товарищей – самим особо не пить, а другим - наливать. Надо выяснить, какая обстановка в городе, что говорят, какие настроения. Это важно, может в дальнейшем пригодиться.
Ремонтники жили в зданиях бывшей тракторной станции, в двух небольших домиках. Сельские машины давно ушли на нужды фронта, еще в 1941-м году, но кое-какое оборудование (даже станки!), как это ни странно, остались. Их и использовали для починки бронетехники. Поскольку вечер был не слишком жаркий, решили накрыть стол в одной из мастерских. Во-первых, подальше от чужих глаз, чтобы не мешали общаться, а во-вторых, чтобы не тревожить других людей – кто-то уже отправился спать. Работа по восстановлению танков шла целый день без перерывов, вот и надо было ребятам отдохнуть, чтобы завтра с новыми силами приняться за дело.
Гостей встретил сам капитан Шлыков, представил своих сослуживцев - воентеха второго ранга Василия Коровина, занимавшегося вопросами ремонта, и политрука Михаила Семенова, отвечавшего за правильное воспитание бойцов. Последнего пригласили, впрочем, только потому, что иначе он мог обидеться и сигнализировать «наверх», что командиры и техники базы, вместо того, чтобы усиленно заниматься восстановлением танков, только спирт жрут. Встретились, пожали друг другу руки, сели за стол, сделанный из досок. Сиденьями служили ящики из-под снарядов – стульев и табуреток не имелось, все сожгли зимой, когда нечем было топить печки. Постелили на стол старые газеты (политрук лично проследил, чтобы без портретов руководителей партии и правительства), поставили флягу со спиртом, выложили закуску. Ремонтники принесли большой котелок с вареной картошкой. Добавили, как всегда, тушенки, получился отличный ужин – сытно и вкусно. Разлили разбавленный спирт по кружкам, выпили. Первый тост, как всегда, за встречу, второй - за победу, ну, а третий, как положено, за товарища Сталина. Хозяева и гости раскраснелись, разговоры стали живее, свободнее.
- Ну, и как там у вас, во Второй Ударной было? – спросил капитан Шлыков, когда узнал откуда прибыли гости. – Я слышал, тяжело под Любанью вам пришлось…
- Да уж, - согласился майор Злобин, - непросто. Но на войне ведь по-другому и не бывает, так? Всем сейчас тяжело, особенно когда дерешься на фронте, а не отсиживаешься в тылу.
- Верно, - согласился Николай Шлыков, - нам тоже горячо приходилось, когда на Кой-Асан шли. Крепко с гитлеровцами сцепились! Дали им жару, конечно же, но и самим досталось. Вон, - кивнул он на темные постройки позади мастерских, - до сих пор там подбитые танки стоят. И все по отдельным частям: отдельно - корпуса, отдельно - башни, отдельно - двигатели. Чиним, что можно, а остальное – в металлолом. А сколько еще под Кой-Аксаном техники осталось! Наверное, до конца войны вывозить будут, да и потом – тоже.
Капитан замолчал и покосился на Михаила Семенова – не сболтнул ли чего лишнего? Но тот был занят разговором с Молоховым. Матвей показал ему фотокарточку Верочки, медсестры, с которой познакомился во время Финской кампании. А потом потерял из вида… Семенов со знанием дела оценил – да, очень симпатичная.
- Она в полевом лазарете служила, хирургической сестрой, - пояснил Молохов. - Меня от смерти спасла, помогала вынуть финские пули из груди.
Он задрал гимнастерку и показал след от ранения, танкисты уважительно покивали: да, сразу видно - наш человек, настоящий боец.
- А где твоя подруга сейчас? – спросил воентехник Коровин, беря фотокарточку.
- Потерял я ее, - вздохнул Матвей Молохов. – Сразу после Финской меня… э… на новое место службы перебросили, а она в лазарете осталась, за ранеными ухаживала. Я пробовал ее найти, письма писал, да не вышло – то я был на очередном задании, то ее потом на какие-то курсы повышения квалификации отправили. Но я обязательно с ней встречусь, уверен!
Капитан Лепс на всякий случай легонько толкнул Матвея под столом – не очень-то распространяйся о наших прошлых операциях, ни к чему это. Чужим людям знать не положено. Молохов виновато кивнул. Леониду было немного жаль Матвея, он хорошо помнил ту историю. Во время войны в Финляндии Матвей получил ранение и попал в полевой лазарет 44-й стрелковой дивизии. Там он и встретил Верочку Николаеву, хирургическую сестру – она ассистировала во время операций, помогала врачам. А потом ухаживала за ранеными, в том числе и за Матвеем. И Молохов неожиданно для себя влюбился в красивую, стройную, очень целеустремленную девушку. Хотя прекрасно понимал, что завязывать роман и строить длительные отношения с ней он права не имеет: им, Спасателям, скоро назад, в свое время, а она останется здесь. Но, тем не менее... Матвей всегда слыл Дон Жуаном и с девушками, как правило, знакомился и расставался легко, без вздохов и переживаний. Он избегал серьезных романов, максимум, на что шел, - это легкая любовная интрижка, приятная и необременительная для обоих. Он высоко ценил свою свободу и жениться не собирался, по крайней мере, в течение ближайших десяти-пятнадцати лет. На то были свои причины, и прежде всего – служба в Спасателях времени. Он почти всегда в прошлом, воюет, и вполне может статься, что однажды не вернется с задания. Это вам не ролевая игра, где всё понарошку, здесь как раз всё по-настоящему. Погибнув «там», «тут» уже не воскреснешь.
Война есть война, и не важно, в каком времени ты сражаешься: раны от стрелы кочевника, меча рыцаря или осколка английского снаряда не менее опасны, чем от финской пули, выпущенной из пистолета-пулемета «Суоми», или от немецкой мины. К тому же у Матвея перед глазами имелся печальный пример его коллег. Батя, майор Злобин, давно разведен, Леонид Лепс – женат, но не очень-то счастлив в семейной жизни (по крайней мере, не любит говорить о ней), Пан профессор вовсе никогда не состоял в браке. У друга, Сергея Самоделова, есть девушка, почти невеста, но отношения между ними тоже далеко не идеальные. «Нет, - решил когда-то для себя Молохов, - лучше быть одному, так проще и надежнее». А вот кратковременные любовные интрижки и романы он считал вполне подходящими и допустимыми: и полезно, и приятно. Главное, чтобы не было серьезных обязательств и выяснений отношений. Женских слез и скандалов Матвей терпеть не мог – сразу же сбегал…
Но при виде Верочки Молохову неожиданно захотелось, чтобы у них что-то получилось. Может быть, она чем-то особым задела, а может быть, просто так совпало - две половинки наконец-то нашли друг друга. В общем, Матвей, удивляясь самому себе, начал приударять за симпатичной медсестрой. Верочка его попытки ухаживания сначала отвергала: она не за тем пошла работать в полевой лазарет, чтобы крутить романы с молодыми командирами… Но затем как-то незаметно поддалась его обаянию.
***
Верочка была девушкой серьезной и целеустремленной. Еще в школе решила, что станет врачом и пойдет по стопам отца, известного московского педиатра. Но заниматься детьми совсем не хотела – считала, что это слишком легко и просто для нее. Ее привлекала хирургия, и в первую очередь - полевая, военная. Вот это то, что нужно! Как хирург, она сможет принести максимальную пользу. Что может быть важнее, чем помощь бойцам и командирам, тем, кто героически сражается с врагом, защищает Родину? Но, к сожалению, в военную хирургию девушек брали крайне неохотно – это считалось чисто мужским делом. Поэтому после окончания медицинского училища Верочку распределили в обычную московскую больницу. И лишь благодаря настойчивости (а также некоторой помощи со стороны отца) ей удалось пойти на хирургические курсы и стать операционной сестрой.
Следующий шаг – самой стать хирургом, но для этого требовалось высшее образование. Надо закончить мединститут. А это еще несколько лет учебы. Слишком долго, да и сидеть на одной скамье со вчерашними школьницами Верочке не хотелось – она чувствовала себя уже вполне взрослым, состоявшимся человеком. К тому же у нее уже имелся опыт работы: еще во время обучения стала подрабатывать в больнице медсестрой. Не потому, что деньги были нужны (отец получал хороший оклад), а исключительно для того, чтобы поскорее почувствовать себя при деле. И еще доказать всем (и прежде всего самой себе), что может работать, причем без всяких скидок и поблажек. Конечно, вначале ей было тяжело: приходилось сразу же после занятий бежать на дежурство в больницу, сидеть всю ночь на посту (хорошо, если удавалось немного вздремнуть), а затем - вновь на лекции и семинары. Зато она набралась ценного сестринского опыта, да и отец стал относиться к ней с большим уважением. Как-никак, а уже коллега! А потом ей удалось перевестись в хирургию...
В декабре 1939 года в стране объявили мобилизацию медиков в ряды Красной армии – в связи с начавшейся Финской кампанией. Верочка одной из первых подала заявление и, благодаря отличной характеристике, а также благоприятному отзыву главврача больницы, попала на войну. Ее направили в 78-й отдельный медицинско-санитарный батальон, входивший в состав 44-й стрелковой дивизии. Вместе со всеми она пересекла советско-финскую границу и оказалась в самой гуще боевых действий. Вот тут и пригодился опыт, полученный в больнице! Верочка работала фельдшером, помогала проводить операции, находилась у хирургического стола долго и почти без отдыха. И вскоре стала одной из лучших операционных сестер в медсанбате.
После того, как 44-я дивизия далеко растянулась по Раатской дороге, решили разделить медсанбат на несколько частей, чтобы поближе к передовой. А то пока довезут раненых, пока им окажут помощь. Так возник небольшой полевой лазарет у финской деревне Линтала. В него в основном привозили раненых и обмороженных из ближайшего 305-го стрелкового полка. Туда же, по стечению обстоятельств, попал Матвей Молохов после ранения. Там и состоялась их встреча. Верочке нравились ухаживания молодого командира, к тому же героя, но она их отвергала – не подумали бы о ней чего! Однако вскоре стала все чаще бывать в палатке у Матвея и проводить с ним все больше времени… Незаметно для себя она влюбилась в Молохова. Их отношения могли длиться достаточно долго, до весны, пока шла кампания, но неожиданно все изменилось: во время ночного нападения на лазарет Матвей получил две пули в живот (вдобавок к прошлому ранению). По сути, он пожертвовал собой, прикрыл медперсонал и раненых от финских диверсантов. Военврач успешно провел операцию, вынул пули, но началось воспаление, и состояние Молохова стало быстро ухудшаться. Потребовалось повторное хирургическое вмешательство. Капитан Лепс, осмотрев рану, настоял на срочном возвращении в Институт времени – иначе могли потерять Матвея. Поэтому группе пришлось прервать операцию у Оулу и покинуть Финляндию.
Через некоторое время, когда Молохов поправился, группе разрешили вернуться в январь 1940-го года, чтобы закончить миссию. Но направили их уже в другое место. Не в 44-ю стрелковую дивизию (та свою задачу уже выполнила - взяла Олулу), а в район Тайпале, на юго-востоке Финляндии. Чтобы ударить по противнику с тыла и помочь 13-й армии генерала Грендаля преодолеть линию Маннергейма. Таким образом, Спасатели времени вместо Ботнического залива оказались на берегу Ладоги. Верочка же, само собой, последовала вместе с лазаретом за 44-й стрелковой дивизией к Оулу. То есть на другой конец Финляндии. Вот так и вышло, что она и Матвей потеряли друг друга. После войны Верочка вернулась в московскую больницу – столько хирургических медсестер в армии уже не требовалось. Вскоре ее отправили на курсы повышения, по сути, на ускоренную переподготовку. Руководство СССР понимало, что война с Германией неизбежна, значит, будут нужны врачи-хирурги, и очень много. Вот и решили готовить их заранее - из военфельдшеров и медсестер, имеющих опыт.
За полгода, проведенных в полевом лазарете, Верочка столько всего повидала, набралась такого опыта, что, по сути, уже сама могла спокойно оперировать. Оставалось лишь получить определенные теоретические знания и сдать экзамены. И тогда она – уже врач! Верочка провела на курсах восемь месяцев, причем не в Москве – ее направили Ленинград. Так сказать, ближе к будущему месту работы. В Наркомате обороны считали, что военфельдшеры и врачи, участвовавшие в Финской кампании и получившие опыт проведения медицинских операций в суровых зимних условиях, должны служить именно в Ленинградской военном округе. Чтобы, в случае чего, следовать за частями Красной армии на север - в Финляндию, Норвегию и дальше, куда прикажут.
Верочка, как всегда, училась упорно, старательно, ходила на все лекции и семинара, ассистировала на операциях, а затем успешно сдала экзамены. И получила долгожданное звание военврача 3-й категории. Ее направили в военно-медицинский батальон 142-й дивизии 23-й армии, стоявшей у Выборга. Армия была только что сформирована, ее задачей стало прикрытие Ленинграда с севера – со стороны Финляндии. Отнюдь не дружественной по отношению к Советскому Союзу…
Под Выборгом Верочка и встретила новую войну. Опять, уже второй раз, сражаясь против финнов. Отступала вместе с 23-й армией к старой государственной границе СССР, работала в лазарете у деревни Гарболово, не раз выезжала не передовую, чтобы помогать с эвакуацией раненых. Во время одной из таких поездок ее грузовик попал под артиллерийский обстрел, снаряд разорвался буквально в метре от машины. Полуторку перевернуло, раненые посыпались на землю. Верочку взрывной волной выбросило из кузова, а потом накрыло еще одним снарядом. Она получила ранение в бок и еще - контузию. Теперь ей уже самой требовалась медицинская помощь. К счастью, ее вовремя нашли и доставили в лазарет. Верочка лежала сначала Гарболове, а затем ее и других раненых переправили на санитарном поезде в Вологду – дальше от фронта. В тылу она пробыла до конца декабря 1941-го года, немного поправилась, встала на ноги, и ей дали кратковременный отпуск - повидаться в отцом. Тот по-прежнему находился в Москве, служил в военном госпитале. Неделю Верочка провела дома, ходила по любимому городу и не узнавала его: на улицах – растопыренные «ежи» и баррикады из мешков с землей, на перекрестках - зенитные орудия, все выглядит мрачно, сурово. Окна в домах заклеены крест-накрест газетной бумагой, везде светомаскировка, ночные сирены, налеты, танки у застав. Но люди были полны решимости драться до последнего, защищать столицу.
В январе 1942-го Верочка получила новое назначение – в 44-ю армию, которая направилась в Крым. И одновременно - повышение по службе: возглавила медроту в медсанбате 157-й стрелковой дивизии. Это была ответственная должность, ведь теперь она отвечала за самый, пожалуй, важный участок работы. Под ее началом находилось более пятидесяти человек, в том числе с десяток врачей. Многие из которых были намного старше ее и имели больше опыта. Верочка активно взялась за дело, сама стояла за хирургическим столом, проводила операции, и вскоре стала одним из лучших врачей. Раненые ее просто обожали – за внимание и заботу. Несмотря на страшную усталость и недосыпание (иногда приходилось оперировать по десять-двенадцать часов подряд), она находила время, чтобы подойти к каждому, внушить надежду. Доброе слово было лучше любых лекарств (которых, к слову, всегда не хватало).
Но она не переставала думать о Матвее и в глубине души надеялась встретиться с ним. И еще жалела, что была с Матвеем слишком холодна, не показала своих чувств. Впрочем, она была еще совсем юной, неопытной девушкой, не понимала, что в жизни (а тем более на войне!) надо ценить каждую минуту, каждый миг счастья. Сейчас бы она, конечно, поступила бы по-другому. Совсем по-другому… Но что теперь горевать – прошедшего, как известно не вернешь. Верочка продолжала верить, что рано или поздно, но увидит Матвея. Более того – была уверена, что это произойдет весьма скоро, может быть, через месяц или даже раньше. Было у нее такое предчувствие…
Глава 7
Глава седьмая
- Я, кажется, видел эту девушку, - сказал Василий Коровин, посмотрев на фотографию.
Он взял из рук Семенова карточку и уверенно кивнул:
– Да, точно видел! Она здесь, в нашем медсанбате служит…
Матвей весь подался вперед – где?
- У меня есть хороший друг, Мишка Малышев, - стал рассказывать Василий, - мы вместе в школе учились, а потом вместе на войну пошли. Только он 124-й танковый батальон попал, а я – в 39-ю бригаду. Так вот, его в начале марта ранило, полбока разворотило. Осколок несколько ребер сломал, внутренности задел, еле успели Мишку до госпиталя довезти. Я знал, где он лечится, и решил его навестить. Помните, две недели назад я ездил в 124-й танковый батальон? А медсанбат, где Мишка лежит, как раз недалеко находится. Ну, я и завернул в него после всех дел. Надо же проведать друга!
Коровин вынул папиросу, не спеша закурил, снова посмотрел на карточку:
- Очень красивая! Точно запомнил…
Матвей слегка толкнул его – давай, не тяни, рассказывай дальше!
- Ну, нашел я друга, - продолжил Василий, - он очень мне обрадовался, давно не виделись. Мишка уже на поправку пошел, мог сам передвигаться, правда, еле-еле, по шажочку. Вышли мы с ним из палатки на свежий воздух покурить. Я, само собой, предложил отметить встречу – захватил с собой фляжку. Только сели за ящики, сделали по глотку, как на нас налетает какая-то девица. И давай орать: почему, мол, раненый не в палатке, ему перевязку пора делать! Строгая такая, сердитая! Я сначала хотел ее слегка послать – не мешай нам, сестричка, не видишь, что ли, друзья встретились. Но потом увидел «шпалы» в петлицах - военврач третьего ранга. И решил не связываться: такая сама может кого угодно послать, и куда подальше. В общем, друг пошел на перевязку, а я его подождать. Потом мы все же выпили и поговорили, само собой. Я спросил по поводу той врачихи, и он мне сказал: «Вера Александровна - хирург от бога, у нас ее очень уважают, раненые на нее просто молятся: стольких уже спасла! Делает операции бережно, не так, как некоторые – чуть что, сразу руку или ногу под нож, и ходи потом всю жизнь инвалидом. Нет, старается по возможности оставить, сохранить, что есть, чтобы человек мог дальше нормально жить и работать». У моего друга осколок из бока она аккуратно вынула и сама зашила. Заживет рана – и снова он отправится с в батальон...
- Верочка, помнится, военфельдшером была, – засомневался было Матвей Молохов.
- Она это, точно, - уверенно кивнул Коровин, - а что уже со «шпалой», так это понятно: вырос человек по службе.
Матвей заметно заволновался и нервно хлебнул из кружки. Леонид Анатольевич заметил это и тихо сказал:
- Навестишь ты свою Верочку, Матвей, не переживай. Вопрос с археологами решим и поедем в 44-ю армию. Это близко... И ты сгоняешь к ней, проведаешь.
Матвей кивнул: «Ладно, все в порядке!» Действительно, главное сейчас - дело, они должны выполнить свое задание. И прежде всего - спасти незадачливых археологов из тюрьмы. Все остальное – потом. «Первым делом, первым делом - самолеты, - вспомнил Молохов старую советскую песню, - ну а девушки, а девушки…» И улыбнулся: надо же, повезло сегодня - нашел Верочку! Ну, или почти нашел. Теперь точно ее не потеряет и вообще – не отпустит от себя. Матвей убрал фотокарточку в карман гимнастерки и незаметно перевел разговор на другую тему – чтобы не слишком углубляться в личную жизнь. Ни к чему чужим знать про его отношения с Верочкой…
Расстались бронелетчики с гостеприимными танкистами уже поздно: давно перевалило за середину ночи. Танкисты остались спать в мастерской, на снарядных ящиках, подстелив под себя шинели и ватники, а Спасатели времени пошли в свой бронемобиль. Все же приятнее спать с комфортом, на койках, если есть такая возможность. Да и сигнал от Ивана мог поступить в любой момент. Интересно, кстати, как он там?
***
С Иваном в тюрьме обошлись довольно мягко – видно же, что не заматерелый преступник, не уркаган какой, а просто молодой, глупый парнишка. Украл с голоду пару банок и буханок, а теперь переживает, мучается. Что с такого взять? Вот оформим на него бумаги – и на фронт, искупать вину. Да и возиться с ним некогда, есть дела поважнее. В общем, Ивану повезло: его бросили в камеру, где уже сидели десять таких же бедолаг. И составили в покое. На всех сокамерников оказалось шесть нар, поэтому спали по очереди. Ивану, как самому молодому, достались плохие, дневные часы, когда особо не подремлешь – то одного вызовут на допрос, то другого, то баланду принесут: «Жрите, заразы!» Ну и, само собой, днем люди обычно общаются, разговаривают, а это тоже сильно мешает спать.
В камере в основном сидели красноармейцы, обвиненные в трусости и малодушии. Один испугался немецкой бомбежки и побежал, другой (сам из крымских) решил удрать по-тихому домой, но был замечен бдительными товарищами, третий не выполнил приказ, не поднялся со всеми в атаку. А как подняться, когда пули так и свистят над головой? Приподняться страшно, а не то, чтобы встать во весь рост и бежать вперед, как командир требует. Вот и обвинили бойца в трусости. Кто-то попался по пьяни, кто-то, как Иван, - на мелком воровстве. В общем, всякая шушера. Всех их решили быстро осудить и… отправить обратно на фронт, в свои же части. Пусть воюют. А что прикажите делать? Если везти тыл, чтобы судить по всем правилам, это долго и муторно. Во-первых, придется выделять людей для конвоя (а их и так остро не хватает), во-вторых, арестанты займут на баржах места, предназначенные для раненых. Которые ждут отправки в тыл по неделе, а то и больше. А кто-то уже и не дождался. Нет, зачем куда-то возить, лучше уж решить вопрос на месте. По-военному, четно и быстро. Если преступление незначительное, пусть отправляются обратно в окопы, сражаются, приносят пользу фронту. Разобраться, сделать внушение - и назад, на передовую. Дешево и сердито, и главное - справедливо.
Та же участь ожидала и Ивана. Его, скорее всего, вернули бы на судно, где, согласно легенде, он служил. Пусть его воспитывают своими методами. Тем более что на многих кораблях был сильный некомплект личного состава, не хватало матросов: гибли часто, особенно во время переправы через пролив. Медлительные паромы и неуклюжие баржи становились легкой добычей для немецких летчиков. Как, впрочем, и небольшие шхуны, баркасы, сейнеры, катера и прочие всякие мелкие суда.
На Ивана в камере никто особого внимания не обратил - ну, понятно же, что это за человек. Простой парнишка. И история его никакого интереса не вызвала: обычное, в общем-то, дело. А вот сам Иван, наоборот, пытался узнать, что здесь и как. Он же должен выведать про ученых! Но в камере никто про археологов не знал – не наше это дело! Да, видели каких-то людей в гражданской одежде, которых куда-то вели на допрос, но мало ли здесь людей! Может, их взяли за спекуляцию или еще за что… За распространение панических слухов, например. А может, это и правда были ученые. Или немецкие агенты. Гитлеровцы засылали в Керчь свои группы, разведывали, что да как. Так что узнать что-либо конкретное по ученых Ивану не удалось. Помог случай: утром следующего дня его повели на допрос, и скучающий следователь-лейтенант (дело-то заурядное, неинтересное), быстро заполнив все бумаги, понес их на подпись начальству. А Ивана на время оставил на стуле прямо у кабинета, под присмотром немолодого дядьки-конвоира. Тому тоже было до смерти скучно караулить какого-то пацана, поэтому он отошел в конец этажа покурить – пока начальство не видит. Иван остался в коридоре один. Дядька-охранник неспешно дымил у окошка и почти не обращал на Ивана внимания. В самом деле, чего стеречь? Не денется никуда – у выхода пост с охраной. Да и бежать смысла не имеет: позади – море, впереди – фронт. Все равно поймают и накажут уже по всей строгости.
И тут по коридору под конвоем повели пожилого мужчину в помятом парусиновом костюме. Иван пригляделся: седая бородка, пенсне на носу, аккуратно зачесанные набок волосы. Да это же профессор Дмитриев! Капитан Лепс показал ему фотографии ученых, и он их запомнил. И теперь программа, заложенная у него в голове, заработала. Иван вспомнил, что надо сказать и как. Прежде всего следовало установить с профессором контакт и узнать про его группу. А потом передать главную информацию. Дмитриева посадили на соседний стул, и его конвоир, осмотревшись, также пошел в конец коридора курить. К своему коллеге. Грех было не воспользоваться такой ситуацией! Иван, наклонившись, быстро зашептал:
- Вы – профессор Николай Иванович Дмитриев, верно? С вами еще должны быть два человека – ваша жена Маргарита Иосифовна и ассистент Борис Гаус. Где они?
Профессор слегка вздрогнул и внимательно посмотрел на Ивана:
- Простите, молодой человек, я вас не знаю…
- Не важно, - махнул рукой Мешков, - меня прислали сюда помочь вам. По приказу…
Тут он напряг память, и нужная фамилия сразу же всплыла:
- … генерала Бородина, из Института.
Дмитриев кивнул – да, знаю такого человека.
- Так где ваши коллеги? – продолжил Иван.
- Мы все в старом корпусе, - ответил профессор, - двухэтажное здание во дворе. Я в двадцать третьей камере, со мной Борис. Маргарита Иосифовна – в двадцатой камере, женской, там еще три арестантки, из местных.
Иван кивнул: ясно. Он знал, что времени у него мало, скоро вернется следователь, а потому перешел к главному:
- Когда вас будут допрашивать, скажите, что вы - агент Абвера, руководитель группы, так нужно для дела. Маргарита Иосифовна и Борис Гаус – ваши помощники. Вас, по легенде, завербовали еще в середине тридцатых годов, когда вместе с немецкими археологами вы раскапывали Панткапей. Здесь же, в Керчи. Вас завербовал некто Вальтер Кюпель, профессор Берлинского университета. Вы согласились сотрудничать потому, что у него имелись на вас компрометирующие документы. Он знал, что ваш отец дворянин, более того – служил в армии Врангеля. Вы это скрыли, сказали, что происходите из семьи служащего, что ваш отец был обычным учетчиком на Путиловском заводе. Побоялись сказать правду, потому что иначе бы вас выгнали из Ленинградского института истории и не позволили бы заниматься любимым делом. Кюпель же – никакой не археолог, он штатный сотрудник Абвера, имеет целью создать в Советском Союзе агентурную сеть. Вы это знали, но пошли на сотрудничество – боялись разоблачения. Затем по его приказу вы завербовали свою жену, Маргариту Иосифовну, и еще - Бориса Гауса. А прибыли вы сейчас в Керчь для того, чтобы разведать обстановку перед немецким наступлением, которое начнется очень скоро. Вам понятно?
Профессор Дмитриев кивнул – да, ясно.
- Скажите следователю, - продолжил Иван, - что готовы рассказать все и даже показать на карте, где гитлеровцы нанесут основной удар. Тот непременно свяжется со своим начальством – сведения очень важные, надо проверить! Ему прикажут доставить вас в Особый отдел фронта – чтобы допросить уже подробно, с картой. Настаивайте, чтобы вас везли всех троих – так, мол, будет лучше, жена и Борис могут дополнить ваши данные. Вот, возьмите маячок, - Иван передал профессору двадцатикопеечную монету, - и держите при себе. Когда вас повезут, нажмите посильнее, и мы услышим сигнал. И тогда вас спасем.
- Хорошо, - кивнул Дмитриев, - а как же вы сами?
- Меня вытащат, - уверенно произнес Иван, - я точно знаю.
Вернулся следователь-лейтенант, Мещков отодвинулся от профессора подальше. Тот тоже сделал вид, что никакого разговора не было. Следователь устало посмотрел на Ивана:
- Ну что, Ломов, считай, что тебе повезло. Завтра отправят тебя на фронт, в 63-ю дивизию. Там быстро тебя воровать отучат!
- А может, - обратно на баржу? – привычно заканючил Иван. – Я искуплю, честное слово…
- Посмотрим, - согласился следователь. – Может, и туда. Если за тебя поручатся. Увести его!
Конвоир подошел к Ивану и повел обратно в камеру. Скоро обед, арестантам полагался капустный суп и два куска ржаного хлеба. Пусть поест, бедняга, вон какой тощий… Разве это боец? Хиляк, одним словом.
***
Уже глубокой ночью, когда в камере все уснули (народу осталось всего шестеро, четверых днем куда-то увезли), Ивану удалось выйти на связь со Спасателями времени и передать сообщение. Он отвернулся к облупленной стене, чтобы никто не видел, и нажал на незаметную кнопку. Потом, как и велел Леонид Лепс, поднес крест к самым губам и зашептал сообщение: коротко рассказал про встречу с профессором, про свой разговор с ним. И про то, что его самого скоро отправят на фронт. После этого подождал немного и приложил крестик к уху - для ответного приема. Леонид Анатольевич поблагодарил и велел утром быть готовым к встрече. За ним приедут. Ивану сразу стало же спокойно: раз обещали вытащить, значит, вытащат. Он сам не знал почему, но верил капитану Лепсу. На соседних нарах заворочался красноармеец Тимофей Белов, арестованный за трусость и малодушие. Он проснулся, посмотрел сонными глазами на Ивана и спросил:
- Ты чего тут шепчешься?
- Молитву читал, - ответил Иван и показал крестик.
- А… - протянул Тимофей, - понятно. Веришь в Бога, значит?
- Каждый из нас во что-то верит, - уклончиво ответил Иван, - кто в Бога, кто – в лучшую жизнь. А без этого нельзя, без веры пропадешь.
- Ну, и как твоя молитва, помогает? – иронично спросил Белов.
- Да, - твердо ответил Иван, - уже помогла. Помолился, и как будто легче стало. Хотя бы не так страшно.
- А чего бояться-то? – пожал плечами Тимофей. – Или эти тебя убьют, или те… Тебя завтра ведь на фронт отправляют?
Иван кивнул.
- Ну вот, вместе и поедем, - продолжил Белов. – А как прибудем на место, держись, парень, меня. Мысль у меня одна имеется…
- Какая же? – поинтересовался Иван.
Тимофей приподнялся, осмотрелся (все ли спят?), потом пододвинулся к Ивану поближе и прошептал одними губами:
- К немцам бежать!
- Так это ж предательство! – возмутился Иван.
- Да тихо ты! – шикнул на него Тимофей. – Еще всех разбудишь. Предательство, говоришь? А гнать нас всех, как овец, на убой, не предательство? Командиры и комиссары смоются, а нас здесь бросят. Вот увидишь! А мне умирать совсем не хочется. В общем, думай сам. Хочешь - бежим вместе, нет – подыхай в окопе. Твое дело.
Белов отвернулся к стенке и засопел. Иван тоже отвернулся, но долго не мог уснуть. Он не понимал, как можно стать предателем. Это ведь то же самое, что предать самых близких для тебя людей. Мать, отца, любимую девушку… Свою семью, Родину. Нет, он не такой, в плен никогда не сдастся. Наоборот – вот вырвется отсюда, и сразу же за оружие, чтобы воевать с фрицами. А с Беловым надо бы разобраться. Таким гнидам не место в Красной армии! И вообще на Земле. С этими мыслями Иван и уснул. Снилась ему родная деревня, дед, бабка. Как он с другими мальчишками ведет лошадей в ночное, как они купаются на вечерней зорьке, в еще не остывшей от дневной жары воде. Как над речкой поднимается легкий пар, а в сгущающихся сумерках горит ярким пятном на берегу костер, возле которого они, мальчишки, проведут всю ночь. Будут жарить картошку и рассказывать друг другу страшные истории – про Кощея Бессмертного, Бабу Ягу и Лихо Одноглазое, что за темным лесом живет. А кто испугается – тому ночь дежурить у костра, поддерживать огонь, пока другие будут спать. Эх, хороший это был сон, легкий, приятный! Жаль только, снятся такие сны ему все реже и реже…
Глава 8
Глава восьмая
Утро началось с раннего подъема и кружки пустого чая с куском ржаного хлеба. Вот и весь завтрак. А больше арестантам и не полагается, скажите спасибо, что хоть это дают. После еды кого-то увели на очередной допрос, а Ивану приказали вымыть камеру. Выдали ведро, тряпку – и вперед! Иван не возражал – к любому труду был приучен. Набрал воды, вымыл пол, тщательно прошелся тряпкой по углам. Вроде бы все чисто. Затем его и Тимофея Белова повели на второй этаж, где снова приказали ждать в коридоре. Сели на скрипучие стулья, уставились в разные стороны. Иван говорить с Тимофеем не хотел, тот тоже никакой инициативы не проявлял. Вот так, молча, и просидели часа два, а может, и больше. Время тянулось медленно. Захотелось есть, и Белов заерзал на стуле – скоро баланду по камерам разносить будут, а они тут сидят. Не вернутся вовремя, останутся без обеда. До самого вечера - вообще без еды. Наконец появился озабоченный следователь-лейтенант, а с ним – какой-то капитан. Иван узнал Леонид Лепса. Тот строго на него посмотрел, но ничего не сказал. Следователь передал Леониду Анатольевичу бумаги:
- Вот, забирайте этих двоих!
- Мне только один нужен, этот! - показал капитан Лепс на Ивана. – Мы его сами перевоспитывать будем. Раз уж так получилось. Сделаем из парня настоящего бойца!
- Возьмите и второго тоже! – попросил следователь. – Тимофей Белов, рядовой красноармеец, уличен в трусости и малодушии. Перевоспитайте и его, раз уж взялись.
Леонид Лепс задумался: Белов ему не был нужен, но, если отказаться... Следователь может обидеться, затянет с выдачей Ивана. А так – он окажет услугу, облегчит лейтенанту жизнь – избавит от скучной работы по отправке Тимофея Белова на фронт. Ладно, возьмем и этого тоже, по дороге решим, что с ним делать.
- Пошли! – приказал капитан Лепс арестантам, те дружно поднялись.
Иван был рад покинуть тюремные стены, а Тимофей мечтал оказаться на передовой, чтобы, выбрав удобный момент, перебежать к фрицам. И тем самым спасти свою жизнь. Во дворе Иван увидел две машины: хорошо знакомый бронемобиль и полуторку. В кузове последней сидели профессор Дмитриев, его жена и ассистент Гаус. Рядом с грузовиком суетился еще один следователь, в чине старшего лейтенанта. И просил о чем-то майора Злобина. Тот внимательно выслушал, а потом кивнул:
- Хорошо, поможем вам.
И повернулся к капитану Лепсу:
- Нас просят побыть охраной этих гитлеровских агентов, - кивок в сторону Дмитриева, Левашовской и Гауса, - их везут в поселок Ленинское, в Особый отдел фронта. Нам немного не по пути, но… Людей для охраны старшему лейтенанту выделили мало, всего троих, включая водителя, а эти шпионы, как он слышал, весьма опасные. Надо проследить, чтобы они не сбежали.
- Зачем они нам? – сделал удивленное лицо капитан Лепс. – Охранять еще, возиться. А вдруг и правда удрать вздумают? Бегай потом за ними по всей степи…
Майор Злобин с некоторым пафосом произнес:
- Надо помочь, Леонид Анатольевич! Вот, старший лейтенант очень просит.
Командир конвоя отчаянно закивал – да-да, пожалуйста! Ехать-то через голую степь… А вдруг эти агенты на конвой нападут и всех перебьют? А потом сбегут. Как их ловить? Леонид Лепс участливо посмотрел на старшего лейтенанта и демонстративно вздохнул:
- Ну, ладно уж, поможем! Раз такое дело. Сажайте этого, - кивок на Тимофея Белова, - в кузов, второго мы к себе в машину возьмем. Поедем впереди вашей полуторки.
Старший лейтенант с чувством пожал руку сначала майору Злобину, а затем и Леониду Лепсу: «Спасибо огромное, выручили! Я ваш должник!» Два бойца-конвоира вместе с Беловым залезли в кузов, а старлей сел в кабину к шоферу. Капитан Лепс и Иван забрались в бронемобиль, где уже их ждали Матвей Молохов и Герман Градский. Злобин занял командирское место рядом с Самоделовым, бронемобиль тронулся. За ним пополз и грузовик. Обе машины без проблем миновали центр Керчи и, наконец, выбрались за город. Погнали в сторону Ленинского, покатились по степи. «Пора приступать ко второй части операции», - решил майор Злобин и стал прикидывать, как лучше провести нападение.
***
Пока выбирались из Керчи, капитан Лепс поработал с Иваном, снял с него кодировку. Мешков на короткое время потерял сознание, а когда очнулся и открыл глаза, слабо улыбнулся:
- Здравия желаю, Леонид Анатольевич! Получилось у меня?
- Да, все нормально, молодец, - похвалил его капитан Лепс. – Помог нам. Археологов вывезли из тюрьмы, и даже с довеском.
- А, это вы про Белова, - скривился Иван, - так знайте: он предатель! Задумал перебежать к гитлеровцам, сам мне сказал!
- Вон оно как! – прищурился Леонид Анатольевич. – Ну, что же, это мы тоже можем использовать. Для нашего дела.
Иван Мешков сильно потер виски – голова болела невыносимо, просто раскалывалась! Как будто напился вчера, а сегодня у него страшное похмелье. Правда, без обычной в таких случаях сухости во рту и противной тошноты. Но тоже далеко не лучшие ощущения. Леонид Лепс заметил его состояние:
- Дай-ка я тебя осмотрю!
Проверил у Ивана зрачки, покачал головой.
- Видимо, у тебя индивидуальная реакция на внушение. Бывает! Сейчас я тебе помогу.
Достал сумку с медикаментами и, немного покопавшись, вытащил два бумажных пакетика, протянул Ивану.
- Проглоти порошки и запей водой. Это хорошее лекарство, сейчас тебе станет легче.
И правда – Иван проглотил, и боль вскоре утихла. Но совсем не ушла, осталась где-то в глубине головы.
- Ничего, - успокоил его Леонид Анатольевич, - через день-два все будет в норме, потерпи уж!
И, чуть высунувшись, спросил у Молохова, стоявшего в боевом отсеке и наблюдавшего за обстановкой:
- Как там?
- Все нормально! – ответил Матвей. – Чисто, мы уже далеко в степи. Рядом никого, думаю, можно начинать.
- Сейчас мы нападем на полуторку и освободим наших ученых, - сказал Леонид Анатольевич Ивану, - конвоиров, водителя и старшего лейтенанта – нейтрализуем на короткое время, этого Белова – тоже, а грузовик подожжем. Когда они очнутся, то решат, что в машину попала немецкая бомба, и их сильно контузило. Ничего помнить не будут. «Юнкерсы» часто летают, нападают на одиночные машины, дело обычное. Ученых заберем с собой, все документы на них уничтожим, следов не останется. И, считай, дело сделано.
- Можно, я с вами? - спросил Иван.
- А сумеешь? – засомневался Леонид Анатольевич. – Ты же вроде себя неважно чувствовал…
- Сумею! – уверенно ответил Мешков. – Я уже в норме!
- Ну, ладно, - согласился капитан Лепс, - давай. Нам лишний человек не помешает. Возьми вон ту винтовку, она заряжена. И патроны к ней, на всякий случай. Значит, план наш такой…
***
Бронемобиль съехал с дороги и завернул за небольшой курган, где можно было укрыться от чужих глаз. Матвей Молохов, высунувшись из машины, помахал водителю полуторки – давайте за нами! Грузовик тоже завернул за курган. Майор Злобин, капитан Лепс, Матвей Молохов и Иван Мешков вышли из бронемашины – будто бы размять ноги. К ним подошел старший лейтенант:
- Зря вы остановились, товарищ майор! Поехали скорее, пока «лаптежников» нет. Не дай бог, появятся. Где мы от них прятаться будем? Голая же степь кругом!
- Скоро поедем, - кивнул Владимир Викторович, - только чуть-чуть ноги разомнем. А то бронемашина кабине тесная, сидеть очень неудобно, все тело уже затекло. Скажите своим, что тоже могут выйти и покурить.
- А как же арестанты? – удивился старлей.
- Так степь же! – широко развел руки майор Злобин. – Куда они побегут? Ни укрыться, ни спрятаться. Мы, в случае чего, вмиг на машине догоним. И ноги переломаем, отучим бегать.
- Ломать ноги им нельзя, - твердо сказал старлей, - очень важные агенты! Если вот только этому Белову. Но он, кажется, бежать даже не собирается.
Между тем Матвей Молохов подошел к водителю полуторки и одним точным, сильным ударом вырубил его. Не на смерть, конечно же, просто отключил на время. Сидевшие в кузове конвоиры ничего не заметили – следили за арестантами, а не за тем, что делается впереди. Молохов громко крикнул им:
- Спускайтесь, ребята, постоим, подымим, начальство разрешило. Угощаю!
И показал целую пачку «Беломора». Конвоиры переглянулись – хорошие папиросы, давно такие не видели. Только махорку и курили... Дружно выпрыгнули из кузова и… тут же получили по оглушающему удару. Матвей Молохов бережно уложил их на земле: «Извините, парни, но так надо!» Леонид Лепс между тем провел быстрый и эффективный сеанс НЛП-кодирования старшего лейтенанта. Чтобы тот на время отключился, а когда бы очнулся, был полностью уверен, что в грузовик попала бомба. Он, как и остальные, забудет и про арестантов, и про бронемобиль. С этой же целью Леонид Анатольевич сделал по специальному уколу конвоирам и водителю – у них также все сотрется из памяти. Затем настала очередь Белова. Но Тимофея в кузове не оказалось: воспользовавшись моментом, тот потихоньку выскочил и сбежал. Решил ускорить свое освобождение – ночью добраться до линии фронта и незаметно перейти к гитлеровцам. Благо, в голой степи это сделать совсем несложно…
Майор Злобин крикнул Матвею и Ивану: «Ищите его, он не мог далеко уйти!» Молохов побежал в одну сторону, Мешков – в другую. И почти сразу же увидел Тимофея – тот удирал со всех ног. Иван не стал кричать и что-то приказывать - ни к чему. С предателями у нас короткий разговор. Присел на одно колено, вскинул винтовку. А затем, как учил дед Трофим, прищурил левый глаз, поймал цель на мушку и плавно надавил на спусковой крючок. Попал! Белов, как подкошенный, рухнул на колени, а затем повалился лицом на землю. Иван сплюнул: собаке – собачья смерть! И пошел обратно к машине, докладывать майору Злобину. Владимир Викторович лишь пожал плечами: ладно, пусть так! Капитан Лепс предложил использовать тело Тимофея для общего дела – положить возле грузовика, для правдоподобия. Как жертву немецкой бомбардировки. Незадачливых археологов пересадили в бронемобиль, те не скрывали своей радости, искренне, от души благодарили майора Злобина и его команду. Бесчувственных конвоиров и старлея оттащили не несколько шагов в сторону, чтобы не задело, а мертвого Белова, наоборот, закинули в кузов полуторки. После чего взорвали ее двумя грантами. Получилось вроде бы неплохо, вполне достоверно. После этого сели в бронемобилть и покатились обратно к Керчи: рядом с ней, в тихом, незаметном месте был создан портал времени, через который растяп-ученых надлежало отправить обратно в Институт времени. Целыми и невредимыми. И пусть случившееся послужит им хорошим уроком: нельзя лезть в прошлое неподготовленным! Это может привести к весьма печальным последствиям. Хорошо еще, что все так благополучно закончилось, но в следующий раз может и не повезти…
***
- Ну, что же, половина дела сделана, - удовлетворенно произнес капитан Лепс, когда ученые скрылись в портале. – Приступаем к основному заданию.
Злобин мысленно вытер пот со лба: слава богу, с недотепами-учеными разобрались! Теперь можно заняться тем, ради чего, собственно, они и попали в 1942-й год.
- Едем в штаб 44-й армии, - решил Владимир Викторович.
- Разве не в поселок Ленинское, штаб Крымского фронта? - удивился Леонид Анатольевич.
- Нет, - покачал головой Злобин, - там делать нечего. Командование фронта знало о готовящемся наступлении, но сделать ничего не успело. И мы тоже только время там потеряем, если будем кому-то что-то объяснять и доказывать. Надо решать на месте, в 44-й армии. Ее командующий, генерал-лейтенант Черняк, человек практичный, вот с ним и следует иметь дело.
Майор Злобин достал карту Керченского перешейка, расстелил на небольшом столике в бронемобиле, показал:
- Когда приедем в 44-ю армию, я поговорю с Черняком и его начштаба полковником Рождественским, постараюсь убедить их, что надо принять срочные меры для обороны. Иначе неизбежный и быстрый разгром. А если что, ты поможешь мне, - обратился он к Леониду Лепсу.
Тот улыбнулся: «Да, как всегда…»
- Прежде всего, посоветуем усилить тылы 63-й горнострелковой дивизии, - Владимир Викторович ткнул карандашом в кружок на карте. - Она крайне ненадежна, ее личный состав давно не обновлялся и не пополнялся. Бойцы сильно устали, некоторые даже думают о дезертирстве. С такими настроениями воевать нельзя! Необходимо поставить у нее в тылу 157-ю стрелковую дивизию, для надежности, создать вторую линию. Кроме того - срочно поменять расположение всех командных пунктов и штабов, от роты, батальона и выше. Немцы давно знают, где они находятся, и нанесут по ним первый удар. Лишат управления, разрежут армию на части. И еще надо создать запасную группировку, чтоб при порыве сразу же контратаковать. Скажем, из 39-й танковой бригады и 404-й стрелковой дивизии.
- И не забыть про немецкий десант! – напомнил капитан Лепс.
- Да, и это тоже, - подтвердил Владимир Викторович. – Гитлеровцы планирую высадиться ночью на шлюпках вот здесь, в тылу 44-й армии. Силами примерно одного пехотного батальона. Надо сбросить их обратно в море. Думаю, можно задействовать конников 72-й казачьей дивизии, она как раз стоит неподалеку. Эскадроны быстро прибудут на место, устоят засаду…
- Но гитлеровцы, скорее всего, прорвут переднюю линию обороны, - возразил Леонид Лепс, - 63-я и 276-я дивизии вряд ли устоят против 22-й танковой дивизии фон Апеля. Генерал Манштейн бросит в наступление целый корпус, 30-й армейский, а это, как ни крути, четыре пехотные дивизии и одна танковая. Плюс моторизованная группа фон Гроддека...
- Ничего, пусть прорываются, - кивнул майор Злобин, - они попадут в нашу ловушку. Пусть генерал Черняк поставит позади первой линии 157-ю, 396-ю и 404-ю дивизию, они притормозят наступление. Да еще 72-я кавалерийская дивизия в резерве. А мы тем временем вместе с 39-й танковой бригадой будем держать оборону у совхоза Арма-Эли, не дадим панцерам выйти в тыл 44-й армии и разгромить ее. Надо продержаться всего три-четыре дня. А там, будем надеяться, командование Крымского фонта подготовит контрудар. Если атаковать прорвавшиеся немецкие и румынские части с флангов, то они окажутся в ловушке. Их зажмут и станут теснить к Черному морю. И тогда генералу Манштейну самому придется решать, как спасать свои дивизии. И выход у него будет, по сути, только один – отступать на прежние позиции. Значит, при хорошем раскладе, 44-я армия не только сможет отразить немецкий удар, но и, перейдя в контрнаступление, отбросить Манштейна назад и освободить Феодосию. В которой - очень важный порт. Ну, а потом, не теряя времени, - сразу бросок вдоль побережья, чтобы пробиться к Севастополю. И в перспективе – снятие с него блокады. После этого можно считать, что победа у командующего фронта генерал-лейтенанта Козлова будет уже в кармане. И наша задача также будет решена.
- Ага, «гладко было на бумаге», - иронично хмыкнул Леонид Лепс, вспомнив известную присказку, - а что у нас с «оврагами»? Неужели нет ни одного?
- Есть «овраги», как же без них! – улыбнулся Владимир Викторович. – И главный – это мы сами. Нужно как можно скорее прибыть в штаб 44-й армии и объяснить командованию ситуацию, а потом ехать в совхоз Арма-Эли, чтобы помочь 39-й танковой бригаде выстоять против панцеров генерала фон Апеля. Ну, а дальше уже легче будет. Надеюсь.
Леонид Лепс кивнул – все правильно, так и надо. Так чего же мы тогда ждем? Пора в путь!
- Кстати, - майор Злобин обернулся к Матвею Молохову, - медсанбат, в котором сейчас служит твоя Верочка, недавно переехал на новое место. Вот в эту балку, у совхоза Арма-Эли. Как видишь, совсем недалеко от того места, где мы будем сражаться. Понял намек?
- Так точно, товарищ майор! – улыбнулся Матвей и легонько толкнул в бок Сергея Самоделова: - Слышал приказ? Заводи мотор, погнали!
Владимир Викторович усмехнулся: да, любовь – великий стимул! Даже никакого приказа отдавать не надо, Матвей сам рвется в бой. Знает: чем раньше мы разберемся с немцами, тем раньше он увидит свою Верочку. Ну, что же, и правда - поехали!
Глава 9
ЧАСТЬ ВТОРАЯ
«Броневой, ударный батальон…»
Глава девятая
За ночь от дождя земля совсем размокла: еще вчера она была сухой и твердой, как камень (жаркое крымское солнце старалось вовсю), а теперь представляла собой сплошное черное месиво. Гусеницы танков вязли в нем, как в липком тесте, и тяжелые машины буксовали. Трудно было держать направление и вообще вести танки по раскисшему полю. Тем не менее, приказ был получен – атаковать прорвавшиеся панцеры. Значит, надо выполнять. Основной ударной силой 39-й бригады являлись два тяжелых КВ и один Т-34. Были в составе, конечно же, и легкие Т-60, целых восемнадцать штук, но толку от них при прямом столкновении с «тройками» и «четверками». Да и с «чехами» тоже… Прямо скажем, мало было толку.
Да, Т-60, в принципе, танк неплохой, легкий, подвижный, отлично идет по любому бездорожью, развивает приличную скорость, но… При встрече с немецкими машинами почти всегда проигрывает – причем не только «тройкам» и «четверкам», что само собой, но даже чешским Pz.38(t). А как раз их и было большинство в 22-й немецкой танковой дивизии – почти восемьдесят штук. Причем не только старые, довоенные, с которыми Вермахт наступал на СССР летом 1941-го года, но и новые, уже модифицированные, с усиленной броней и увеличенным (до четырех человек) экипажем, что позволяло гораздо лучше управлять машиной и вести огонь во время боестолкновения.
Разумеется, в немецкой панцерной дивизии имелись и Pz.II, сорок пять штук, но с ними особых трудностей у наших танкистов не возникало – считай, равный противник. А вот Pz.38(t) могли доставить немало хлопот. Хотя формально они и считались легкими танками, но на самом же деле после всех улучшений их можно было считать уже средними. Где-то близко к «тройкам»... А это уже серьезно. Поэтому командир 39-й танковой бригады подполковник Румянцев решил сразу же пустить в ход свою главную ударную силу – два оставшихся КВ и «тридцатьчетверку». Если повезет, удастся подбить штук пять-шесть немцев, и прорыв будет остановлен. А там, глядишь, и «боги войны» подтянутся. Тогда бороться с гитлеровцами станет намного легче. В приказе, полученном Федором Васильевичем из штаба 44-й армии, говорилось четко и ясно: «Контратаковать прорвавшегося противника в районе совхоза Арма-Эли и остановить его…» Все понятно, за одним «но»: вместо поля боя сейчас - сплошные грязевые потоки, и если двинуть по ним тяжелые КВ, то можно скоро потерять их. «Климы Ворошиловы», при всей свой броневой мощи и немалой ударной силе, имели один существенный недостаток – слабую ходовую часть, и, в частности - трансмиссию. Чуть что – ломались и застывали в опасной неподвижности на виду у противника, превращаясь, по сути, в мишени. В самом деле, на таком поле особо не разгонишься, приходилось маневрировать, останавливаться, то и дело давать задний ход, выползая из ям, заполненных мутной, желтой водой, вот и горело сцепление... И не только оно.
Конечно, немецкие 37-мм «колотушки» не могли пробить броню грозных советских КВ, и даже против 50-мм противотанковых орудий они устояли бы, однако гитлеровцы были уже ученые и знали, как драться с тяжелыми русскими машинами. Свои противотанковые пушки они даже не трогали с места - незачем подставлять под 76-мм танковые орудия! Наловчились, гады, применять другие, более простые и, прямо скажем, эффективные средства уничтожения грозных КВ. Немецкие солдаты незаметно подбирались с разных сторон к застывшим посреди поля «Климам Ворошиловым» и закидывали их бутылками с зажигательной смесью. И все, можно не дергаться – тяжелые танки уже не опасны. Горят, как миленькие, причем – вместе с экипажем.
Поэтому подполковник Румянцев приказал экипажам КВ и Т-34 не спешить и раньше времени на поле боя не соваться. Пусть немецкие танки сами к нам подойдут, а мы их встретим. Гитлеровским панцерам грязь тоже очень не по нутру, скорость развить не смогут, значит, станут отличными целями для наших «сорокапяток». И точно: рано утром, едва рассвело, немцы пошли в атаку. Точнее, еле-еле поползли: не могли двигаться по раскисшей земле быстрее, чем десять пятнадцать километров в час. Для советских артиллеристов, державших оборону, это было очень хорошо – такие цели легче поражать.
Немецкие машины, нещадно дымя и оглушительно ревя, выползли на совхозное поле и стали расходиться привычным веером. Шли несколькими волнами: впереди - девять панцеров, за ними – еще столько же, а чуть дальше - бронемашины «Ганомаг» с пехотой поддержки. Как и предполагал подполковник Румянцев, первыми показались чешские машины, а за ними уже – «двойки». «Тройки» и «четверки», судя по всему, пока находились в резерве, ждали своей очереди. Очень правильная и умная тактика. Опытный офицер никогда не бросит в бой сразу все свои силы, сначала произведет разведку боем. Именно так и поступил майор Клаус Небель, командир немецкого танкового батальона. Мало ли что там у русских в запасе? Может, целая батарея противотанковых орудий припрятана. Вот ее и надо уничтожить в первую очередь, ведь для легких и даже средних танков русские пушки весьма опасны. На близком расстоянии… Не говоря уже о том, что могут быть и более крупные калибры.
Подполковник Румянцев посмотрел в бинокль на ползущие немецкие машины, вздохнул и приказал: «Первый батальон!» Девять Т-60 выехали из овражка, где до того умело прятались, и пошли в бой. Но не для того, чтобы остановить панцеры, сил для этого у них недостаточно, но с другой целью - заманить в ловушку. Федор Васильевич, хорошо зная о численном превосходстве немцев, задумал некую военную хитрость: поставил свои «сорокапятки» на самой окраине Арма-Эли, спрятав за невысоким каменным заборчиком. И приказал не обнаруживать себя до последнего. Пусть панцеры подойдут поближе... Вот тогда и расстреляем их почти в упор! И заполыхают тогда фрицы яркими факелами! А уж потом ударим главным бронированным кулаком – двумя КВ и Т-34. Ну и, конечно, пошлем в атаку все Т-60 – для фланговых ударов. Возьмем немцев в «клеши» и зажмем, как следует! Глядишь, испугаются и отступят… Тем более что на таком вязком, мокром, рыхлом поле легкие советские машины получат существенное преимущество – они более подвижные и верткие. Попасть в них будет трудно, а они, со своей стороны, смогут подобраться к панцерам на пистолетный выстрел и гарантированно поразить в бок или в корму, в моторный отсек.
Хотя и слабенькая у наших «БМ-2» («братской могилы на двоих», как звали Т-60 сами танкисты) пушечка, всего 20 мм, но, даст бог, не выдержит чешская броня такого удара. Она же по качеству не столь прочная и вязкая, как прославленная германская сталь, наоборот, хрупкая, легко раскалывается на куски. И ранит самих же членов экипажа. Причем очень существенно – разрезая острыми сколами лицо и руки. А болты, на которых крепятся броневые листы, разлетаются от удара в разные стороны и становятся еще одним поражающим фактором. План был хорош и расчетлив: если обойти немцев и ударить с разных сторон, то они непременно отступят. И будут ждать тяжелую артиллерию – именно она должна бороться с советскими пушками! А это выигрыш во времени – нам надо продержаться до тех пор, пока не подойдут резервы. У Крымского фронта есть в запасе танковые бригады и батальоны, перекинут их для помощи.
Бой, наконец, начался: Т-60 выскочили на поле и, разбрызгивая грязь, понеслись навстречу немецким машинам. Те, конечно, были к этому готовы - сразу же открыли встречный огонь. Гитлеровские танки притормаживали на пару секунд, прицеливались и стреляли в сторону Т-60. Но попасть в подвижные, юркие машины было нелегко. Танковые пушки звонко бухали, однако снаряды в большинстве своем уходили в грязь и тут же увязали в ней, даже не взрываясь. И наоборот – первым Т-60 удалось несколько раз попасть по панцерам. Гитлеровцам это сильно не понравилось, и они рванули вперед на максимально возможной (в данной ситуации, конечно же) скорости. Расстояние между бронированные машинами быстро сокращалось, снаряды ложились все ближе и точнее. И в тот момент, когда столкновение, казалось, было уже неизбежно, Т-60 резко, как по команде, развернулись и пошли назад. Немцы, обрадованные успехом («испугались иваны, побежали!») устремились в погоню. И попали в расставленную ловушку – нарвались на артиллерийскую засаду. Т-60 разошлись в стороны и открыли простор для своих «сорокапяток». Артиллерийские расчеты дружно выполнили команду «огонь!», и бронебойные болванки полетели навстречу панцерам. У тех даже не осталось времени увернуться.
Залп был очень удачный: один немецкий танк загорелся сразу, а два других, получив по пробоине, стали отползать назад, намереваясь выйти из сражения. Но остальные продолжали атаковать – пошли на артиллеристов прямо в лоб. Началась дуэль - «сорокапятки» против немецких танков. Грохот орудий, звон металла, дым от горящих машин… Три «чеха», Pz.38(t) уже пылали, но тут подошла вторая волна атакующих – еще девять машин. Пушки и пулеметы «двоек» и «чехов» беспощадно косили артиллеристов – два орудия уже навсегда замолкли, два еще огрызалось. Но ясно было, что долго им не продержится. Пришла пора нанести решающий удар. И подполковник Румянцев приказал заждавшимся танкистам идти в бой: «Вперед, ребята!» Два КВ и один Т-34 неспешно выползли из совхозного сада и вступили в сражение.
***
«Тридцатьчетверкой» командовал лейтенант Астанин, двадцатилетний парень, только из танкового училища. К счастью, уже немного повоевавший и набравшийся кое-какого опыта. Андрей принимал участие в февральских и мартовских боях у Кой-Аксана и даже получил от своих товарищей прозвище «счастливчик». Сколько раз оказывался в самой гуще боя, попадал под удары немецких орудий (как танковых, так и полевых), однако сумел сохранить машину. И даже весь ее экипаж - пополнять не пришлось. А это говорило об очень многом.
- Держи прямо! – перекрывая рев двигателя, крикнул Астанин механику-водителю, сержанту Фролову. – Идем в лоб.
Федор кивнул – правильно! Действительно, если идти на фрица нагло в лоб, словно бы на таран, он растеряется и начнет вилять, уходя от столкновения. И, таким образом, подставится. Тогда и влепим ему в бок стальную болванку – получай, гад! И - порядок! Лишь бы самим, конечно же, не нарваться на ответный выстрел. Лобовую броню, скорее всего, вражеский снаряд не побьет, но нервы потреплет изрядно. Крайне неприятный звук – когда башня звенит от удара. А отлетевшая окалина больно сечет лицо.
Из-за рева двигателя переговариваться внутри машины было почти невозможно, команды отдавались в основном «ручным» или, точнее, «ножным» способом. Покажет командир заряжающему кулак – готовь бронебойный, растопырит пятерню – осколочный. А с механиком-водителем еще проще: легкий толчок в спину – вперед, в затылок – стой, в правое или левое плечо – сворачивай в ту или иную сторону. Фролов приоткрыл люк на ширину ладони, но все равно почти ничего видно не было – на поле гарь и дым. Сплошная серая пелена от разрыва снарядом и уже горящих танков… Машина шла зигзагами - то прямо, как и приказал командир, то огибая разбитую технику, как свою, так и чужую. Немцы уже подожгли два наших Т-60, те нещадно коптили. Астанин припал к перископу, выискивая удобную цель. Кажется, нашел – вот он, фриц, прёт прямо на него. Обнаглели совсем, гады, страх потеряли… Ну, мы им сейчас!
Андрей показал башнёру Ковальчуку кулак – тот понял и точным, сильным движением отправил бронебойный снаряд в казенник. Приказ Фролову: «Короткая!» Значит – стой, сейчас будет выстрел. Танк резко затормозил, еще несколько мгновений покачавшись на гусеницах. По инерции - вперед-назад. Астанин бешено закрутил рычаги: правой рукой - поворот башни, а левой - наведение ствола. Но ни на секунду не отрывался от орудийной панорамы: скорее бы поймать цель! Пока стоим – прекрасная мишень для немецких машин. Наконец марка на стекле прицела совпала с серо-зеленым танком, и Андрей нажал ногой на педаль внизу. Выстрел! «Тридцатьчетверка» слегка присела на гусеницы, башню заполнил горький, вонючий дым, на пол полетела горячая гильза. Панцер, так нерасчетливо выскочивший прямо на нш Т-34, получил бронебойным под башню и мгновенно загорелся. Затем грянул взрыв – детонировал боекомплект. Радость охватила экипаж «тридцатьчетверки» - отличное начало! Вот так бы - и дальше… Но оставаться на месте было нельзя – сами станут целью для гитлеровцев, поэтому Андрей снова толкнул Фролова в спину – вперед! Впрочем, тот и сам знал, что делать – повоевал уже. Двигатель взревел, танк дернулся и, перевалившись через очередную воронку, пошел на другой панцер. Слева и справа от Т-34 сражались с гитлеровскими машинами два КВ. Им немецкие снаряды вообще были не страшны – не могли пробить толстую, надежную броню. Поединки тяжелых советских танков с «двойкам» и «чехами», по сути, превращались в расстрел последних.
Немецкие танкисты, поняв, в какую переделку попали, начали резко сдавать назад, уступая место более сильным участникам боя – своим «тройкам» и «четверкам». Те шли в третьей волне, чтобы завершить прорыв. Лобастые, квадратные машины с крепкой броней и длинными стволами-хоботами могли на равных сражаться с советскими танками. С флангов панцеры прикрывали самоходки «Мардер III», недавно полученные 22-й немецкой дивизией. Гитлеровские «Истребители танков» были оснащены трофейными 76,2-мм орудиями Ф-22 и представляли собой весьма серьезную угрозу. Их снаряды (советские же, бронебойные!) могли поразить почти любой наш танк.
Астанинский Т-34 начал маневрировать, пытаясь уклониться от прямого столкновения с немецкими панцерами, и особенно - с самоходками. Крайне неприятно получить пробоину от своей же, по сути, болванки. Танк ёрзал, вилял, двигался зигзагами, но берег гусеницы: если разорвут - все, считай, конец. По идее в таких случаях полагалось вылезать наружу и срочно чинить, соединять разорванные траки… Но как это сделать, когда кругом такой бой! Горячий, смертельный. И покинуть «тридцатьчетверку», чтобы спастись, тоже нельзя – согласно приказу, экипаж мог эвакуироваться только в том случае, если машина уже горела. Никак не раньше! Значит, придется сидеть до конца. И ждать, пока не подобьют окончательно. Крайне неприятная перспектива! В башне Т-34 стало нечем дышать – дым, гарь, пороховые газы. Башнёр Ковальчук голыми руками (надевать и скидывать брезентовые рукавицы некогда!) выбрасывал наружу горячие гильзы – чтобы не мешались под ногами. Соленый пот заливал глаза, окалина от брони больно кровавила лоб и лицо...
Стрелок-радист Ерошин тоже не сидел без дела – поливал из ДТ фрицев короткими очередями. Правда, разглядеть, попадал он или нет, было практически невозможно – отверстие всего с пятак величиной. Но это скорее для острастки, чтобы фрицы близко к танку не лезли. Немецкие танкисты, поняв, что взломать с ходу советскую оборону не получилось, решили, наконец, отойти. Незачем терять бронетехнику, когда есть в запасе гаубицы и тяжелые 150-мм орудия. Они и снесут русскую оборону, сравняют с землей артиллерийские батареи. И тогда им останется только добить тех, кто уцелеет после этого орудийного ада. И сразу же вперед, громить советские тылы, сеять панку, захватывать командные пункты…
Рев двигателей над полем начал постепенно стихать – сначала отошли панцеры, а за ними – и наши танки. Правда, далеко не все: семь машин, в том числе и оба КВ, остались на совхозном поле. У «Климов Ворошиловых», как это часто случалось, полетели трансмиссии. А ремонтировать их было негде и нечем. И даже с места их не сдвинешь, чтобы эвакуировать в тыл: нужны тягачи или тракторы, а их в бригаде не было, уже уничтожили все. Экипажу Т-34 повезло – ни одной пробоины, лишь несколько длинных, рваных царапин на бортах. Недаром его командира прозвали счастливчиком! Выйти невредимыми их такой мясорубки да еще подбить два немецких танка… Теперь можно рассчитывать на награды: командиру – на грудь орден, а остальным – по медали. Все честно и по справедливости.
Теперь следует отвести машину на свои позиции, в совхозный сад, спрятать под деревьями от «юнкерсов» – наверняка ведь налетят! Пополнить горючее, боекомплект и обязательно очистить траки и катки от застрявших кусков человеческого мяса. Когда идешь по полю, не видишь, кто под гусеницы тебе попадает, хорошо, если фрицы… И еще надо было по-тихому оттащить с поля два наших Т-60 с разорванными гусеницами – их можно отремонтировать и уже завтра пустить в бой. В такой ситуации танками не разбрасываются. Потом - похоронить павших товарищей. Достать их тела (или что осталось) из сгоревших машин и предать земле. И надеяться при этом, что и тебя самого, когда придет время, похоронят так же, со всеми воинскими почестями. В братской могиле где-нибудь на окраине русской деревни. В хорошем, сухом месте, с маленькой фанеркой-памятником и красной звездой наверху. А не бросят на поле боя в сгоревшей, искорёженной машине. Хотя, если подумать, это тоже достойная смерть – вместе со своим танком и всем экипажем. А может случиться и такое: твои обугленные останки вытащат где-нибудь за сотни и даже тысячи километров от места боя. На заводе, куда твой разбитый, сгоревший Т-34 привезут на капитальный ремонт или же на переплавку. И похоронят тебя тогда далеко от фронта, на городском кладбище…Под звуки оркестра и гарнизонный салют.
Предаваться печальным мыслям не хотелось, наоборот – имелся законный повод для радости. Уцелели в страшном бою и даже отличились. Значит, можно отдохнуть – вряд ли немцы скоро полезут. Как-никак, а они тоже понесли немалые потери, оставили на поле боя восемь машин и роту пехоты. Значит, пока можно забыть о войны: не спеша привести себя в порядок, а еше побриться. А то заросли уже все… И перекусить, чем бог послал. Тот, правда, в последнее время все больше посылал пшенную кашу и гороховый суп, но тоже ничего, вполне съедобно. А если под спиртяшку – то вообще отлично. До сражения пить категорически нельзя, запрещено, а вот после – сколько угодно. Но с соблюдением разумной меры, конечно же. И жрать тоже можно. Не оставлять же еду на потом! Неизвестно, что завтра будет, доживем ли до вечера. Так что беречь? Живы будем – что-нибудь себе точно добудем, ну, а если нет… На том свете поедим, вместе с чертями! Ведь к ангелам танкисты попадают крайне редко – не тот род войск. А вот в ад – в самый раз, там так же жарко, дымно и огня много. И черти такие же черные – словно в танковых комбезах. Тут все свои, ребята, заходим, не стесняемся!
***
Ночевали прямо возле танка – чтобы сразу же в бой, если что. Фрицы обычно атаковали рано утром, едва встанет солнце. Поставили танк над траншеей, завесили вход плащ-палатками, бросили на дно ватники. Вот тебе и землянка! Не слишком уютно, конечно, зато относительно безопасно. Да и танк – он тут же, над головой, залезть внутрь – дело нескольких секунд.
И правда: только рассвело – на той стороне поля послышался рев моторов, гитлеровцы начали готовиться к новой атаке. Вот сейчас допьют они свой утренний кофе, съедят бутерброды с маргарином или маслом – и вперед, в наступление! «Вен ди зольдатен дурш ди штадт марширен…» Ага, давайте, маршируйте, мы вас встретим! Огоньком! Ладно, и нам пора за дело, уже привычное, обыденное. Астанин первым вылез из импровизированной землянки и приказал: «В машину!» Надо еще успеть все проверить до боя. И встать у самого края совхозного поля, чтобы удобнее атаковать.
Ковальчук, Фролов и Ерошин залезли в танк, приготовились к привычной работе - войне. Если повезет, останется чуток времени до боя, успеют сухарь сжевать, если же нет – будут сражаться так, на пустой желудок. Но ничего, люди закаленные, и не такое бывало. Вечером поедим – тут тебе и завтрак, и обед, и ужин, все сразу. Если, конечно, живыми останутся... К «тридцатьчетверке» на «виллисе» подскочил подполковник Румянцев, кивнул в сторону немцев:
- Астанин, на тебя – главная надежда.
- А как же остальные? - спросил Андрей, имея в виду уцелевшие Т-60.
- Прикроют, - заверил Федор Васильевич, - по мере возможности, конечно. Они с флангов ударят, как и вчера.
Андрей поморщился: значит, помощи от «шестидесяток» сегодня не жди – подобьют их, как только на совхозное поле выскочат. Немцы уже ученые. Но хотя бы оттянут на себя часть панцеров... А основной удар, как ни крути, придется наносить именно ему. И, к сожалению, драться предстоит уже без КВ, а это очень плохо – те, что ни говори, стояли насмерть. Как крепости! И отлично сражались, ни один панцер к совхозу не пропустили. Теперь придется самим вертеться, юлить, прятаться за подбитые танки... И еще одна опасность: машин у фрицев много, могут обойти с тыла. И влепить бронебойным в корму… Тогда все, приплыли! Даже «сорокапяток» нет, все вчера выбили. Значит, на артиллеристов надеяться тоже не приходится, никто тылы не прикроет. И сражайся, как хочешь! Но Андрей привычно козырнул командиру: «Есть!» - и полез в танк. Приказ получен, надо его выполнять. А все прочее – лирика...
- Да, вот еще что, - произнес подполковник Румянцев, - подкрепление к нам прибыло...
И кивнул на бронемашину, выползавшую из-за деревьев. По внешнему виду - гитлеровский транспортер «Ганомаг», однако на капоте и на боках сияли красные звезды. «Трофейный, наверное, - подумал Андрей Астанин, - захватили у фрицев и пустили в дело. Только оружие какое-то странное, незнакомое…» Действительно, на бронемашине стоял не привычный немецкий MG-34, а какой-то длинноствольный тяжелый пулемет, а рядом - короткая мортирка (так Андрей назвал для себя незнакомый АГС-40). «Что это: миномет или какая-то новая немецкая пушка? – подумал Андрей. - И вот еще странность: бронетранспортер был не полугусеничный, как обычный Sd.Kfz.251, а полностью колесный...»
Астанин с интересом смотрел на приближающуюся машину – надо же, что у нас, оказывается, имеется! Трофейная техника! Но особой радости от этого не испытывал – ясно же, что в бою толку от нее будет мало. Куда бронетранспортеру против панцера! Любая «двойка» его уделает, не говоря уже о более грозных машинах. И броня-то слабенькая, и вооружение - не очень. К тому же как он по мокрому полю пойдет? Не завязнет ли? Все-таки колеса – не гусеницы… Пока Андрей размышлял над этими вопросами, бронемобиль подъехал к Т-34 и затормозил. Открылась правая дверца, вылез немолодой, крепкий командир в черной, как и у всех танкистов, форме – в комбезе и шлеме. Андрей посмотрел на петлички – майор.
Федор Васильевич показал командиру бронемашины на Т-34:
- Вот, Владимир Викторович, принимайте под свое командование. Всего одна «тридцатьчетверка» у нас осталась, прочие танки – Т-60. Были вчера еще два КВ, да нет теперь. Вон, стоят на поле…
Майор посмотрел на Андрея, и тот, как положено, представился:
- Лейтенант Астанин!
- Майор Злобин! – ответил Владимир Викторович и повернулся к Румянцеву: - Спасибо, Федор Васильевич, дальше я уже сам.
- Значит, как условились? – торопливо произнес подполковник. - Вы с Астаниным ударите фрицам в лоб, а я со своими Т-60 обойду их по флангу…
- Верно, - подтвердил Злобин, – и постарайтесь особо вперед не лезть. Пока мы свое дело не закончим. А то сожгут вас за пять минут!
И, заметив такой же, как и у Андрея Астанина, скепсис по поводу возможностей своей бронемашины, добавил:
- Ничего, Федор Васильевич, не думайте, остановим гитлеровцев! Притормозим, отгоним, как и вчера. Нам каждый час – что глоток воздуха! Дадим нашему командованию возможность подтянуть резервы.
Подполковник Румянцев вздохнул – ладно, все равно другого выхода нет. Надо держаться, стоять на этих позициях. И не отступать. Позади – голая степь, больше ни одного серьезного рубежа. До самой Керчи – ничего, зацепиться не за что. Прорвутся немцы – и все, считай, уже в городе.
Румянцев приказал Астанину:
- Товарищ лейтенант, поступаете в распоряжение товарища майора!
- Так точно! – ответил Андрей.
Подполковник махнул на прощание рукой, как бы говоря: «Держитесь, ребята!», - запрыгнул в машину и приказал водителю: «Гони в первый батальон!» Надо успеть согласовать фланговый маневр, чтобы все Т-60 действовали сообща, в единый момент. Выскочили и ударили по немцам с боков… Эх, хоть бы получилось! Продержимся сегодня-завтра, не дадим гитлеровцам прорваться, а там, глядишь, и резервы подойдут. Тогда все нормально будет!
Глава 10
Глава десятая
- Ну что, лейтенант, страшно, наверное, с одним танком против всех немцев идти? – насмешливо произнес майор Злобин.
- Никак нет! – слегка обиделся Андрей. – Я гитлеровцев никогда не боялся. Полгода уже воюю и ни разу… Так что вы не думайте, товарищ майор, не подведу! А вот погибать глупо – так это и правда будет обидно…
- Ничего, лейтенант, - ответил Злобин, - дай бог, живы останемся. Машина у тебя отличная, немцам не по зубам. По крайней мере, для большинства из них. Ты только делай то, что я скажу, и все будет хорошо.
- Можно спросить, товарищ майор, - обратился Андрей, - что это у вас за бронемашина? Я полагаю, трофейный «Ганомаг», у фрицев отбитый?
- Нет, наша, родная, советская, - сказал Владимир Викторович - просто новая разработка. По форме – да, похожа немного, это верно, но вот внутренности - все другие. А оружие – вообще особенное, о нем гитлеровцы даже и не слышали. Пока, по крайней мере. Гранатомет и новый крупнокалиберный пулемет для борьбы с бронетехникой, у немцев таких нет. Впрочем, к чему болтать? Скоро сам все увидишь, в деле. Вместе воевать будем. Веселее, чем одному, не так ли?
- Так точно, - согласился Астанин, - веселее! Вот только танков у гитлеровцев много. Боюсь, возьмут они числом.
- А мы их - умением, - улыбнулся майор Злобин, - и еще - хитростью. Ты присказку помнишь? «Война в Крыму, все в дыму»?
Андрей кивнул, все еще не догадываясь, к чему это клонит майор Злобин.
- Так вот, мы поставим дымовую завесу, - пояснил Владимир Викторович, - чтобы немцы нас не увидели…
- Так ведь и мы ничего видеть не будем, - возразил Андрей Астанин, - как воевать? Как целиться, в кого стрелять?
- Стрелять буду я, - ответил майор Злобин, - и намечать для тебя цели. У нас на гранатомете приборчик один стоит, очень полезный. С его помощь мы будем видеть даже в густом дыму...
Астанин внимательно посмотрел на бронемашину, как бы спрашивая: «А где он, этот ваш приборчик?»
- Совмещен с прицелом, - правильно понял его вопрос майор Злобин, - чтобы стрелять удобнее. Работает в инфракрасном диапазоне, реагирует на тепловое излучение. Для него любой туман или дымовая завеса – пустяк.
Астанин уважительно кивнул – да, очень полезная штука!
- Так вот, - продолжил Злобин, - сначала мы поставим дымовую завесу. Гитлеровцы нас видеть не будут, а вот мы их - отлично. Затем я зажигательными гранатами стану обозначать для тебя цели. Наши «зажигалки» немецкую броню, к сожалению, не пробивают, но для сигнала – самое то. Пылать будет так, что ты все увидишь. Успевай только пушку наводить и бить по целям.
- Понял, - кивнул Андрей, - а если кто-то на вас самих пойдет? Сможете отбиться?
- Сможем, - заверил его Владимир Викторович, - у нас фугасные гранаты имеются. Если в лоб засадить, мало не покажется, танк точно встанет. Или же в гусеницу… Так что ты, лейтенант, за нас не беспокойся, главное, следи, чтобы тебя самого не подбили, а то мне одному воевать больно скучно будет…
Владимир Викторович улыбнулся и затем уже более серьезно произнес:
- Наш расчет не столько на оружие, сколько на психологию – надо напугать фрицев! Они с такой манерой боя еще не сталкивались. Получат, как и вчера, и откатятся назад. Будут ждать, пока не подойдет их артиллерия и не расчистит им дорогу. Ну, а мы тем временем еще что-нибудь придумаем, преподнесем очередной сюрприз…
***
Солнце едва поднялось над горизонтом, а на совхозном поле уже показались первые немецкие танки. Учитывая вчерашний опыт, они шли очень неторопливо, с опаской, как бы прощупывая каждый метр перед собой. Боялись очередной артиллерийской засады. «Так, представление начинается, - подумал Андрей Астанин и приказал водителю-механику Фролову: - Вперед и понемногу!» Т-34 выполз из-за низкого заборчика, огибающего совхозный сад, и двинулся навстречу немцам. Справа, переваливаясь на ухабах и рытвинах, шел бронемобиль майора Злобина. Но далеко вылезать на поле они не стали - добрались до середины и спрятались за подбитые вчера КВ - их массивные туши стали прекрасным укрытием для наших. «Климы Ворошиловы» неплохо поработали накануне, остановили немецкий прорыв, значит, и сегодня послужат общему делу…
Майор Злобин вылез из бронемобиля и, низко пригибаясь, побежал к ближайшему КВ. Лег на землю, а затем ловко забрался внутрь через аварийный люк. Обосновался в башне на командирском сидении. Отличное место, чтобы следить за ходом сражения и координировать действие обеих машин! Посмотрел в панорамный прицел (благо, уцелел) – немцы еще далеко. Сегодня они не торопились. Правильно, умирать совсем не хочется, особенно в такое прекрасное утро. А день обещался быть отличным – вчерашние тучи исчезли, земля подсохла, небо сияло прозрачной синевой. Эх, просто идеальная погода для танковой атаки! Ничто не мешает ударить всей броневой мощью и смять противника.
Но панцеры благоразумно решили не лезть напролом – осторожным полукругом двигались в сторону совхозного сада. Бдительно поводили «хоботами», выискивали возможные цели. Майор Злобин приподнялся, еще раз посмотрел на немцев и по мини-рации отдал приказ Молохову: «Начинай!» Тот давно был готов, как и Мешков: Матвей стоял за гранатометом, а Иван, как всегда, за КОРДом. Самоделов находился в кабине бронемобиля, готовый в любой момент отвести машину на новое место, а Леонид Лепс и Герман Градский были в жилом отсеке. Надо будет – в любую минуту заменят стрелков. Или же окажут первую помощь раненому, если таковая понадобится. Теплый ветерок дул в сторону панцеров, и это существенно облегчило задачу. Сергей вывел бронемобиль из-за КВ, и Матвей открыл огонь. Гранатомет несколько раз резко, отрывисто рявкнул, и в сторону немцев полетели дымовые гранаты. Через пару минут все поле затянулось плотной серой пеленой...
Немецкие танки заметили бронемобиль и сделали по нему несколько выстрелов, но Сергей Самоделов очень вовремя спрятал машину обратно за «Клима Ворошилова». Пусть палят, КВ немецкие снаряды нипочем. В первой волне атакующих шли, как и вчера, Рz.38(t) в компании с «двойками». Командиры панцеров увидели дым на поле и притормозили, но потом, убедившись, что им ничто не угрожает, снова пошли вперед. Они даже решили, что серая завеса, наоборот, поможет им в бою - закроет от артиллерийского огня. Если русские снова спрятали за каменной оградой свои «сорокапятки». Гитлеровцы недоумевали: что хотят сказать русские этим странным поведением? Зачем им дымовая атака? Чтобы напугать? Не на тех напали! Мы – элита вермахта, ее такими штуками не проймешь!
Впрочем, гадать по поводу русских и их поведения было абсолютно бессмысленно. Варварскую логику цивилизованному европейцу не понять… Русские часто делают то, что никогда не придет в голову ни одному нормальному человеку. И поступают так, как ни один житель Европы никогда не поступит. Например, сражаются, когда всякое сопротивление кажется уже бессмысленным. Но продолжают драться и погибают! Отстреливаются до упора, а затем взрывают себя последней гранатой. Вместе с теми, кто благородно предлагает им сдаться и сохранить, таким образом, жизнь. Азиаты, гунны, скифы – одно слово! И, что самое неприятное, таким образом (нелепо, глупо!) поступают не только большевики-комиссары, которым «по должности» положено быть идеологическим примером, но и самые простые красноармейцы. Какая уж тут может быть логика! Ничего не понятно… Вот и сейчас: зачем русские стреляют дымовыми снарядами? На что рассчитывают? Им же самим ничего не будет видно! Как они собираются сражаться? Немцы, разумеется, не знали, что у бронелетчиков на пулемете и гранатомете стояли ИК-прицелы. От танковых двигателей шел сильный жар, и в ИК-режиме панцеры были видны сквозь любую пелену. Полыхали в прицеле яркими красными пятнами.
Матвею Молохову оставалось только навести на них гранатомет и дать короткую очередь. И дело в шляпе – зажигательные гранаты одна за одной летели в сторону очередного панцера. Вот вспыхнула ближайшая немецкая машина, за ней – другая, третья… Языки пламени поползли по серо-зеленой броне танков. Пробить прочную сталь, конечно, они не пробили, но мишени для Т-34 обозначили. Что и требовалось доказать.
Пришла пора вступить в дело «тридцатьчетверке». Андрей Астанин выдвинул свою броневую машину на свободный участок поля, чтобы ничто не мешало обстрелу, и открыл орудийный огонь. Бил, как и сказал ему майор Злобин, по «кострам». Сначала по одному, потом по другому, а затем – и по третьему. Немцы стреляли в ответ, но все мимо – из-за плотного дыма ничего почти не видели. Зато «костров» на поле боя с каждой минутой становилось все больше и больше – Матвей работал точно, аккуратно, поджигал один панцер за другим. Астанину оставалось лишь добивать их… К серой пелене вскоре примешался и черный, чадящий дым от пылающих немецких машин. Легкий ветерок относил в сторону тяжелые, смрадные клубы, но потом они снова закрывали поле. Немецкие танкисты оказались в критической ситуации – не могли идти дальше, так как ничего не видели, и не могли сражаться – по той же причине. А приказа отступать все еще не было...
Командир батальона майор Небель попытался связаться по рации со своими танкистами, запросил ситуацию, но услышал в ответ лишь кашель и сдавленные хрипы – едкий дым и гарь раздирали легкие, мешали говорить. Даже дышать было очень трудно, а не то, что сражаться. Гитлеровцы быстро поняли, что угодили в дьявольскую ловушку, но как выбраться из нее – не знали. Идти вперед – нельзя, ничего не видно, а стоять на месте – еще хуже. Панцеры стали как-то маневрировать, пытаясь уклониться от обстрела, «танцевали», ерзали по полю. И тем самым еще больше усложняли свою ситуацию – сталкивались друг с другом, врезались в подбитые накануне машины, проваливались в ямы и воронки, наполненные мутной жижей…
И никак не могли засечь противника! Конечно, стреляли в ответ, но по большей части – просто наугад, на звук. И, разумеется, промахивались. Т-34 и бронемобиль вовремя меняли позицию, сдавали чуть в сторону или прятались за КВ, если снаряды ложились слишком близко. А затем снова выползали на огневой рубеж и продолжали поражать немецкие танки…
Из восьми панцеров, начавших атаку, до середины поля добрались лишь два. Одна отчаянная «двойка» сослепу выскочила прямо на Т-34 и была расстреляна в упор – башню от точного удара своротило в сторону. Другой танк, Рz.38(t), оказался на прицеле у Молохова. Пришлось Матвею заменить зажигательные гранаты на фугасные и ударить «чеху» в лоб. Несколько попаданий, и панцер встал. От разрывов механик-водитель потерял сознание, а остальные члены экипажа отделались легкой контузией. Они на ощупь (ничего не видно же!) вытащили своего тяжелораненого камрада и поволокли к воронке – прятать. Переждем пока здесь, а потом, после боя, уйдем к своим... Но Иван Мешков не дал им спастись – положил всех четверых точной очередью из КОРДа. Хоть и жаль было тратить крупнокалиберные пули на живую силу (не для того предназначены!), ну, да ладно – пусть фрицы получат свое. В самом деле, не отпускать же их живыми! Они нас точно бы не отпустили…
Вторая волна панцеров в бой так и не вступила – поняв, что атака захлебнулась, Клаус Небель решил отвести их назад. Соваться в эту кашу? Опасно, можно потерять последние машины... Кроме того, ему доложили, что со стороны совхоза, огибая дымовую завесу, движутся советские Т-60. «А эти-то откуда взялись? – подумал майор. - Что, к русским подошли резервы? Надо бы взглянуть…» Он высунулся из башни и посмотрел в бинокль. Действительно, по самому краю поля шли советские Т-60. Легкие, шустрые машины двумя потоками охватывали с флангов его батальон. «Сколько же еще у русских танков? – мрачно подумал Небель. – Такое впечатление, что эта «саранча» неистребима».
«Саранчой» немецкие танкисты называли Т-60 – за скорость и прыткость. Скачут по полю, как кузнечики, ни за что не попадешь. И по количеству – столько же, никак все не выбьешь. Просто бесчисленные рои стальных насекомых! И майор Небель разумно решил отступить. Уцелевшие танки под прикрытием двух «троек» и одной «четверки» пошли обратно на исходные позиции. Под защиту полковых пушек… «Лучше сохранить часть машин, чем потерять всё в первые же дни наступления, - подумал опытный Небель. – Пусть с русскими танками разбираются наши «юнкерсы» и «хейнкели». Разнесут их, разбомбят к чертовой матери, ну, а мы потом как-нибудь разберемся с остальными…»
С этими мыслями он скрылся в башне своего танка и приказал механику-водителю сдавать назад – дальше от этих бешеных Т-60. Русские, похоже, пекут их, как пирожки, и сразу же бросают в бой. Сколько ни выбивай, каждый день новые появляются. Снарядов на всех не уже хватает… А что дальше будет?
***
Вечером советские танкисты праздновали победу – пусть маленькую, но все-таки. Когда стемнело и стало ясно, что немцы больше в драку не полезут, «именинники дня» собрались в дальнем конце совхозного сада. Поставили машины под прикрытие старых, ветвистых яблонь и сели на землю. Два боевых экипажа – «тридцатьчетверки» и бронемобиля. А до того целый день стояли на поле и бдительно следили за немцами – вдруг снова пойдут в бой? Соберутся с силами, подтянут резервы – и по новой. Конечно, дали мы им прилично, уничтожили всю первую волну, но все-таки… Знаем - есть еще у гитлеровцев еще машины, и немало. Сами видели - на поле в отдалении стояли, ждали своей очереди, и еще самоходки. Те вообще в сражение пока еще не вступали.
Между делом, пока находились на поле, потихоньку вытащили в тыл свои же подбитые Т-60 – как вчерашние, так и сегодняшние. Одни можно быстро починить и снова пусть в дело, другие пойдут на запчасти. Из двух-трех машин ремонтники соберут одну целую. От немцев отбились относительно малой кровью – двумя Т-60. Они слишком шустро пошли в атаку, выскочили далеко вперед и попали под немецкие противотанковые пушки. Гитлеровцы поступили очень грамотно - отходили, прикрывая друг друга, огрызаясь, отстреливаясь. Скорее назад, под прикрытие артиллерии!
Два молодых командира Т-60, опьяненные успехом («ага, бегут фрицы, драпают, боятся нас!»), вылетели с ходу на батарею Pak.38. И получили по 50-мм снаряду. Вполне хватило… Похоронили ребят за совхозом, там же, где павших накануне воинов. В общей могиле, одной на всех, под тонкой фанерной дощечкой с красной звездой. Написали фамилии и звания, пальнули пару раз вверх из карабинов, и на этом все. Вечером помянули ребят – как положено, спиртом. Погода стояла теплая, сухая, поэтому решили ужинать на воздухе. Весь совхозный сад был занят танкистами – теми, кто уцелел в бою. Ну, и ранеными, само собой – уже прооперированными или только ждущими своей очереди.
В большом каменном доме, бывшей совхозной управе организовали лазарет. Два военфельдшера и военврач пытались, как могли, облегчить страдания обожженных, контуженных, изувеченных танкистов. Страшно было смотреть на раненых - черные, обугленные тела, кровавые маски вместо лиц. Но еще страшнее было сознавать, что и ты сам можешь завтра стать таким же – кричащим обрубком, умоляющим о смерти. Чтобы не мучиться... Но что делать – война! Вот и пили танкисты спирт, чтобы помянуть и не думать. Из жестяных кружек, слегка разбавив водой. Вечная память павшим!
В качестве ужина у бронелетчиков была пшенка с кусочками сала – из своих запасов. У астанинцев еды не имелось: что было, еще вчера доели, а полевая кухня сегодня не приехала, как всегда, где-то застряла. Кашевары на передовую не спешили, предпочитая оставаться подальше (и подольше) в тылу. Ну, ничего, новые знакомые поделятся – свои же ребята, вместе сражались! Сели вокруг импровизированного стола – расстеленной на земле газетки, плеснули по кружкам спирт, выпили по первой. А затем сразу – и по второй. За павших друзей, за победу, за товарища Сталина, ну, и за себя, конечно. Чтобы завтра всем вместе ужинать, как и сегодня, без потерь. При этом не забывали об каше дружно стучали ложками – вкусная получилась, наваристая!
Постепенно разговорились. Танкисты сначала немного стеснялись новых знакомых – чужие люди, первый раз видим, но потом ничего, освоились. Стали расспрашивать, интересоваться, где сражались, на каком фронте, под чьим командованием. Бронелетчики отвечали уклончиво – не хотелось особо распространяться по поводу Второй Ударной армии, откуда только что прибыли. Там пока все обстояло непросто. Сказали – были на Волхове, в составе Ленинградского фронта. Кому надо, поймет, а остальным лишние подробности ни к чему. Чуть позже, когда насытились и слегка расслабились, разговор плавно перешел на более мирные темы – начали вспоминать своих родных, семьи. Из танкистов женатым оказался лишь водитель-механик Фролов – в деревне под Тамбовом его ждала верная супруга с тремя детьми. Остальные ребята – все молодые-холостые.
Лейтенант Астанин и стрелок-радист Ерошин – совсем зеленые, едва по двадцать лет исполнилось, рано им еще жениться, а Василий Ковальчук, хоть и разменял уже четвертый десяток, но семьи не завел - мотался по стройкам, плотничал. «Хочется поездить, - говорил, - людей посмотреть, себя показать. И денег заработать! Потом выберу себе место и осяду навсегда. Куплю дом, возьму в жены какую-нибудь местную красавицу, умную и хозяйственную, заведу троих-четверых детей…» Правильный, в общем-то, подход – сначала нагуляться, а потом уже осесть прочно. Сразу видно - солидный мужик, серьезный, не вертопрах какой-то, думает о семье, о будущем. Вот только до войны он так и не успел выбрать супругу, а после думать об этом стало некогда…
- А у нашего лейтенанта невеста есть, - неожиданно сказал Костя Ерошин после очередной порции спирта. – Здесь в медсанбате служит…
- Да? Кто такая? – вежливо поинтересовался капитан Лепс.
Ерошин кивнул на Астанина – пусть сам расскажет, если захочет. Андрей покраснел, засмущался, но ответил:
- Невеста – это громко сказано, скорее, хорошая знакомая. Виделись несколько раз, говорили, общались. Но ничего пока не решено. Точнее – она не решила…
- Зря ты время тянешь, лейтенант, – усмехнулся Леонид Анатольевич. – Если девушка хорошая – бери и не думай! А то охотников вокруг вон сколько…
И подмигнул, как бы говоря: «Не упусти своего счастья, дуралей, будешь мямлить, тянуть резину - вмиг отобьют!»
- Тут такое дело, - еще больше засмущался Андрей, - серьезная она очень. И строгая. Мне иногда даже боязно к ней подходить. Со всякими такими глупостями… К тому же - хирург, военврач третьего ранга, а я лишь лейтенант. Разница в званиях…
Матвей Молохов, до того молча куривший у костра, приподнялся и спросил неожиданно охрипшим голосом:
- А звать-то ее как, твою невесту?
- Верочка… Вера Александровна, то есть. Наши раненые ее «ангелом-спасительницей» зовут – многих ребят с того света вытащила. Хирург она отменный, рука, говорят, очень легкая…
- А что у тебя с ней? – напряженно спросил Молохов.
- Ничего, к сожалению, - огорченно вздохнул Астанин. – Так, одни только разговоры. Я в медсанбате наших ребят навещал, из батальона, вот и познакомились. Понравилась она мне очень! И ей я, вроде бы, тоже… Хотя не уверен: она прямо ничего не говорит, человек такой! Одни только намеки. Но я твердо решил – как получу капитана, сразу предложение сделаю. И чтобы все у нас было правильно! Терпеть не могу пошлые разговоры про «фронтовые отношения»! Нет, пусть всё по закону, как и положено.
- А если она к тому времени уже две «шпалы» получит, что тогда? – чуть насмешливо произнес Молохов.
- Ничего, - едва нахмурился Андрей, - подожду еще немного. Пока майором не стану. И она подождет, если, конечно, любит.
Разговор явно переставал ему нравиться, и капитан Лепс это заметил.
- Пойдем-ка, поговорим! – толкнул он в бок Матвея Молохова. – Обсудим кое-что…
Матвей неохотно поднялся и пошел за Лепсом в глубину сада. Они отошли метров на сто, чтобы никто не слышал, встали у старого, полуразрушенного сарайчика.
- Матвей, - начал Леонид Анатольевич, - ты правила наши знаешь…
Молохов молча кивнул: да, конечно. Никого нельзя брать с собой в другое время. Как бы ни хотелось…
- Тогда скажи, - продолжил капитан Лепс, - какие у тебя планы насчет Верочки?
Матвей вздохнул:
- Кажется, я ее люблю.
Леонид Анатольевич кивнул:
- Любовь – штука хорошая, это я понимаю. Но все же: что ты намерен делать? Вот вы скоро встретитесь – а дальше-то что? Объяснения, объятия, страстные поцелуи - и? Я тебя хорошо знаю, ты не из тех парней, кто поматросит и бросит. Допустим, все у вас сложится, получится, вы объяснитесь, поймете, что любите друг друга, ну, а потом? Ты вернешься в свое время, а она останется здесь…
- Да знаю я! – резко махнул рукой Молохов. – Не травите уж душу, Леонид Анатольевич! Все понимаю, но ничего поделать с собой не могу. Впервые со мной такое. Не поверите - никогда раньше ничего подобного не было!
Леонид Лепс внимательно посмотрел на Матвея и произнес:
- Почему же не поверю – поверю. Бывает в жизни… Не один раз сам видел. Правда, не испытывал. Но нашу проблему это не решает. Хотя, в принципе, я могу тебе помочь – закодирую, поставлю НЛП-блок, чтобы ты навсегда забыл Верочку. И не мучился больше…
Матвей резко затряс головой:
- Прошу вас, не надо! По крайней мере, пока. Я очень хочу увидеть ее и объясниться. И уже потом будем решать.
- Правильно, - одобрил Леонид Лепс, - надо решать проблемы по мере их поступления. К сожалению, это не всегда срабатывает. Одна проблема уже есть – Астанин…
- А причем тут лейтенант? – не понял Матвей.
- Он не должен догадываться о твоей любви, - твердо сказал Леонид Анатольевич. – Чтобы ничто не мешало нашему общему делу. Ни слова о Верочке! Пусть все идет так, как идет. Понял?
Матвей неохотно согласился.
- К тому же, - продолжил Леонид Лепс, - ты же знаешь: нас в любой момент могут отозвать в Институт. Мы люди подневольные, от нас, по сути, ничего не зависит. Прикажут – и мы тут же назад, в свое время. И ты с нами, разумеется. Пусть Астанин попробует, может, что-то у него и получится. В конце концов, он парень храбрый, честный, во всех отношениях достойный. Я бы сказал – ничуть не хуже тебя. Если Верочка даст согласие – что же, пусть Андрей на ней женится. И будут они жить долго и счастливо…
Матвей уныло кивнул. Видно было, что ему совсем не нравится такой расклад. Но поделать он ничего не мог…
- И вообще, Матвей, - мягко произнес Леонид Лепс, - у Астанина, если разобраться, больше прав на Верочку, чем у тебя. Не забывай – мы находимся тут исключительно по заданию Института. По делу! И не можем ставить свои интересы выше общественных. Даже если это большая, страстная любовь.
Матвей Молохов снова согласился. Капитан Лепс счел это хорошим знаком.
- Значит, договорились, - твердо произнес он, - ты о своих чувствах никому не говоришь, молчишь, как рыба об лед. И не бросай, пожалуйста, на Астанина такие злобные взгляды. Словно он тебе сто рублей должен! Андрей, если разобраться, вообще ни в чем не виноват. Встретишься с Верочкой, а потом будем решать, что делать дальше. Вместе! Не ты один, а мы вдвоем! И, если что, позволишь мне вмешаться, повести кодирование, чтобы ты смог нормально вернуться домой. Не доводя дела до принудительной эвакуации…
Леонид Анатольевич протянул Матвею руку, и тот крепко ее пожал – договор был заключен. На этом разговор закончился, пошли вместе обратно к костру, к боевым товарищам. Матвей тяжело вздыхал, но понимал: дал слово – держи! Что же, придется терпеть, пока всё не решится. Тем или иным образом.
Спасибо за чтение
Вернуться к книге