Крылья пепла

Не начало/Калм’инне́

Барна тен’Элек пробирался вдоль самой стенки, касался рукой, чтоб не потерять дорогу. От дыма и из-за слезящихся глаз видно было плохо. Он заново обошел весь этаж и возвращался, когда за воем огня услышал стоны. Рука провалилась в пустоту.

Спальню младших девочек он уже смотрел, даже тлеющая от жара дверь так и осталась распахнутой. Вошел снова. Одна стена горела, и рыжие языки стелились по потолку, как вода. Желтело, покрываясь пятнами белье на брошенных постелях… Прижатая ко рту и носу тряпка нещадно воняла. Барна не нашел, чем смочить и пришлось вытряхнуть подвявший букет из вазы. Вода в ней застоялась и затхлый, как гнилое болото, запах мешал думать так же сильно, как страх или жар, или…

– Маа… маа… – едва слышно, хрипя и захлебываясь кашлем, тянуло из из-под кровати как раз у стены, укрытой огненным ковром, – мама…

У Барны у самого двое было, младшая только ходить начала, болела часто. Потому и сторожевать нанялся на приработок.

Не думал даже. Сунулся ближе к койке, чувствуя, как стягивает кожу на лице. От одеяла уже огрызок остался, и железные навершия кровати раскалились. Вспыхнула хлопко́м подушка. Барна упал на колени, потом на живот и за цыплячью щиколотку выволок из огненного мрака девчонку со светлыми, скрученными от жара волосенками, с совершенно безумным пустым взглядом, черную от копоти и сажи, в ошметках тлеющей ночной сорочки.

– А-а-а-а-а-а, – закричала она и забилась.

В зрачках плескался огонь, ошалевший от ужаса ребенок, пытался выдраться и залезть обратно, и Барна, кляня себя последними словами, ударил. Худое тельце тут же обмякло, сделавшись, как дочкина тряпичная кукла.

Где-то наверху лопнуло разом несколько окон и огонь взвыл, бросаясь, как зверь. Хорошо, что тен’Элек встать не успел, только на четвереньки, и спиной почуял, как занялся специально надетый толстый овчинный тулуп. Крутнулся на спину, потом обратно, прикрывая дитя. Подхватил ее под острый локоть и так – ползком и волоком – в коридор.

– Единый Боже, по небу хожен, во миру славен, во гневе ярен, – бормотал Барна, пробираясь к задымленной лестнице, отчаянно кашляя и уже почти ничего не видя и не соображая почти. Тряпку он потерял еще там, в спальне, и как теперь в дыму спускаться, было непонятно, один навий, все равно надышался. – Отведи беды, на всякий день и на всякий час, встань с духом нашим духом своим.

Славить и серп класть после молитвослова было не с руки: одной он девчонку держал, другой – стену…

Дернулся, ожегшись оголившимся запястьем, и на пол загремело. Чан для воды, чтоб дети всякий раз на кухню не бегали. Значит, лестница справа… была. Больше нет. Обрушилось разом, и пол под ногами просел. Барна кинулся в сторону, там воспитательская и балкончик, если повезет… Повезло. Сюда огонь еще не добрался, мешало плотно закупоренное узкое окно, но уже вот-вот. Стоило только рвануть на себя медную ручку, как за спиной, толкнув горячим воздухом дверь, заревело.

Тен’Элек, прыгая, уже дурной был от дыма и полуослепший от огня. А когда под спиной хрустнуло, испугался, что сломал. И сломал, да, лелеемую наставницей тен’Дезсо короткоствольную, но разлапистую и колючую багряную сливу, плоды дающую кислые и мелкие, зато цветущую так, что даже у него, Барны, где-то внутри тянуло и екало, как по молодости.

И до чего сладким был воздух тут, снаружи, и холодным казался таким, словно не летняя светлая ночь над Новым Ведере, а зима где-нибудь в краю Ллоэтине.

Девчонка захныкала и завозилась в руках. Глаза все еще плыли слезами и болели так, будто их вынуть пытались, но Барна разглядел склонившееся над ним лицо дородной Аготы, сменной няньки. Она вцепилась в тлеющий рукав тулупа и тащила его за этот тулуп прочь от полыхающего приюта.

Жалко тренькнули окна первого этажа, огненные щупы выстрелили наружу и вверх, с треском просела непонятно на чем державшаяся до сих пор крыша, и сразу сделалось почти тихо.

– Барна… тен’Элек, – сквозь глухой шум и звон в левом ухе пробился голос одной из младших наставниц, – дайте мне девочку, вы ее сейчас придушите.

Он не глядя сунул ребенка в протянутые руки и стал с остервенением сдирать с себя прикипевший к спине тулуп, и куртку, и жилет… Перчатки снимал – выл. Не понять уже было, где его кожа, а где свиная. Кто-то лил ему воду на руки и заматывал смазанной заживляющей мазью холстиной. От резкого травяного запаха плакать хотелось, и он плакал – дым все еще выходил слезами.

– Ма... кха-кха… – горло драло, как сливовыми колючками, и он зашелся кашлем, пачкая повязки черным и вязким, – малая кхак, жхивая?

– Живая и даже ожогов нет! – ошеломленно воскликнула младшая наставница, пытающаяся напоить трясущуюся, как в припадке, девочку. – Вы просто чародей, тен’Элек…

– Навий тебя за язык, дурында! – от возмущения даже голос прорезался и в ухе шуметь престало. Чуть дальше голосили и хныкали, бегали, суетились, ругался кто-то. – Единому взывал, его помощью. Слава.

И наконец, завершая молитву, серп положил, как следует: пальцами вниз по переносице – «рукоять», а от подбородка слева направо полукругом над грудью «острие». Вокруг заславили тоже. Вразнобой, но это же не главное, главное…

– А…

– Все успели, Барна, все. На-тка вот, – и подошедшая Агота сунула в лицо кувшин с питьем. – Наставник Илий с Сариком и старшими парнями даже архив успели вынесть. Только куда нам теперь всем без крыши? Этот дом давно приюту отдали, больше века как.

Но Барна уже не слушал, глядел на девчонку, что из огня выволок, и мерзко становилось в груди. Не светлые волосы, тусклое серебро, серое, будто седина. И сквозь это серое – ухо торчит уголком. Знал он это эльфячье отродье. Ее и еще четырех таких. Кто их только в приют принял. Оставили бы на улице и пусть выживают, как хотят, а лучше – не выживают. И он ради этого едва живьем не сгорел? Единый, за что испытываешь!? Чуть своих дочек с женкой не осиротил!

– Тьфу, гнусь эльфья, – Барка сплюнул под ноги вязкой черной слюной. Девчонка, вдруг обернувшаяся на его голос, дернулась, как он сам, когда за чан от воды зацепился, привычно вжала голову в плечи и потянулась рукой к остаткам волос – уши прятать. Что уж теперь… Прячь не прячь, а все равно наружу вылезет.

Тен’Элек, кряхтя, поднялся и, похрамывая в скукожившихся от жара и сделавшихся сразу меньше ботинках, поковылял прочь от пожарища. Домой. Теперь работу еще искать. Жалко, удачное было место.

Часть 1. Виелле́н’а/Баллады

Виелле́н’а – баллады, буквально долгое слово ( виен – слово, лле – бесконечность, протяженность, ’а – множественное число)

Не напрасно меч носи, но в похвалу добродетельным, неразумным же в наказание.[1] Уложения Хранителей.

Вспомни, что ты принял и слышал, и храни. Послание Единого

_________________________________________

[1] Здесь и далее - из книги протопопа Сильвестра «Домострой».

Глава 1.1

Новый Ведере

Дядюшка Тома, шаркая растоптанными до неприличия домашними туфлями, надетыми на заскорузлые старческие пятки безо всяких носков, подобрался к двери и тихонько приоткрыл глазок. За дверью, на расхлябанном крыльце, топтался мальчишка-почтарь. Он, пыхтя, пытался сунуть в щель для писем то, что принес. Битком набитый ящик сопротивлялся. Письмо вкусно хрустело новехоньким пергаментом, мялось, но и только. Наконец, отчаявшись, парень присел и подсунул конверт в едва заметную щель под дверью.

Острый уголок воткнулся аккурат между отклеившейся подметкой и верхом туфли дядюшки Тома. Вот если б не это, и не стал бы почтенный книжник спину гнуть. И ящик бы с письмами с двери не сорвал неловко повернувшись. Но очень уж пергамент пах хорошо, да и выведенное каллиграфическим почерком его полное имя на конверте привлекло взгляд.

Красиво написано, уверенно, четко, ровно. Это ходить дядюшке Тома было тяжело, а видел он распрекрасно, получше иных молодых. И слышал так же. И нос его никогда еще не подводил. Спина только проклятущая и ноги. Не болели, но мышцы будто каменели и отказывались двигаться с прежней живостью, которую тело все еще помнило. Тело помнило, голова подводила. Что давно было, вспоминалось хорошо, будто вчера только случилось. А вчера напрочь могло потеряться, вываливаясь иногда на поверхность, как эти вот нетронутые письма из ящика, что рассыпались по пыльному, неизвестно сколько нечищеному ковру.

Этот новый конверт Тома тен’Лойц открывать не стал. Другой открыл, совсем старый и желтый, подмигнувший из россыпи не поблекшей ни на гран цветной печатью, поскольку раньше еще можно было свободно купить марк-краску из Земель.

«Уважаемый мастер-книжник тен’Лойц, Тома. В свою очередь как меценату и опекающему приюта «Спокойное светлое» сообщаем вам, что в связи с недавним пожаром, напрочь уничтожившим здание, приют расформирован и воспитанники оправлены в несколько прочих заведений, сообразно наклонностям и возрасту. С прискорбием сообщаем так же, что пожертвованные, а тем паче отданные вами в аренду книги, спасти из огня не удалось. Надеемся на ваше великодушие. Ниже прилагаем список мест, куда отправлены опекаемые лично вами воспитанники с примесью старшей крови. С уважением, бывший директор-наставник бывшего приюта «Спокойное светлое» тен’Андриз, Илльз. 14 кресеня 10 года от Сошествия небесного огня»

* * *

Ллотин

Эйт вышел во двор и прислонился спиной к столбику крыльца. В голове немного шумело. Затем и вышел. Глушить боль вином было так… по-людски, но он не человек и никогда им не был, видно, поэтому и не сработало. Хмельное веселье держалось недолго, оставив ломоту в висках, мерзкое послевкусие во рту, шум этот вот. Мысли оставались ясными. Боль тоже осталась.

Противоположный столбик, близнец того, что служил ему опорой, треснул вдоль. Когда-то ажурная резьба, не лишенная гармонии и изящества, затерлась от множества касаний и набившейся пыли, рисунок едва угадывался. С ним было так же. Тот, кто ушел – ушел навсегда. Даже если в его случае это значило просто покинуть границу Земель. По приказу ли, по велению долга, или по зову сердца. Причина не важна. Важно время. Теперь оно почти вышло, но он, в погоне за собственным спокойствием, потерял то, что должен был оберегать. Клятва не нарушена, но и долг не уплачен. А в голове шумит, и он не знает, как быть дальше.

Злой осенний ветер бросил в лицо волосы, забрался под куртку, выбивая из-под рубашки остатки тепла. Так спокойнее. Черное крыльцо таверны смотрело на хозяйственный двор с косоватыми воротами, за которыми тянулась унылая задняя улица. Даже не мощеная. В выбоинах и лужах. Обходя лужи, по обочине пробиралась фигура в старом мешковатом пальто. Сбитые башмаки, серый платок, тележка старьевщика. Девочка-подросток подошла к воротам подняла что-то с земли у забора, чтобы отнести на оставленного на другой стороне улицы колесного уродца. Подняла глаза, посмотрела. Треугольное личико, бледная кожа… Глазам на лице места было много, вот они и заняли, сколько смогли. Странные, посмотреть бы в них при свете… Хотя его и эти глаза разделяло несколько шагов размокшего от осенней воды двора и унылая деревянная ограда, казалось, что в глубине, там, где радужка проваливается омутом зрачка, что-то перетекает, плавится… Пошатнулся, схватился рукой за перила, но старое дерево подалось и поехало, увлекая его за собой.

Земля встретила радушно, хоть и жестковато. Он развернулся на спину и посмотрел в темное ватное небо. Тошно, мутно, никак. Оскорбившись на совсем не поэтичное сравнение, облака плюнули в лицо горстью воды.

За красивостями – к менестрелям и сказителям, к авторам песен и баллад… Как же там было?

Дождь рыдает на стекла. Ночь

От луны отколола край.

День затерт среди тысяч звезд.

Над макушками облачных стай

Солнце село… [1]

Баллада была хороша, исполнение – так себе. Он бы и то лучше спел. Слышал бы Томиллен… Что бы сделал? А ничего. Давно уже ничего. Ему и при жизни было глубоко начхать, как коверкают его песни. Зато они остались. Эти его песни. О поэтах, как водится, помнят куда дольше, чем о воинах.

Кто-то вышел на порог, распахнувшаяся дверь пустила по двору мутный желтый свет, запах жареного мяса, вина, гул голосов и треньканье расстроенной лютни.

– Вейне! Ты там живой? – Фредек. С чего ему вздумалось беспокоиться?

– К сожалению, – отозвался он, подумал и подложил под голову руки – так смотреть в небо было удобнее: редкие капли не норовили плюхнуть прямо в глаз. Правда, теперь в поле зрения попадал край острой крыши и дымоход, но это не слишком портило картину, скорее, добавляло унылого очарования.

– А чего лежишь? Мокро же!

Вейне пожал плечами. Делать это лежа, с завернутыми за голову руками оказалось неудобно. Еще и рукояти мечей как-то неудачно сместились… А до этого нормально было.

– Там мясо твое стынет, и вина я свежего принес… Эйт?! Эйт, слышишь? Вот придурок. Спишь что ли?

Нежданный благодетель шумно сплюнул и вернулся в таверну. Дверь закрылась. Стало совсем темно. И мокро, да. А там мясо. Ради мяса можно и подняться. Все-таки он сюда есть пришел, а не вино пить. Но было лениво, словно морось вытягивала силы. И обратно не возьмешь. С водой у Вейне было еще хуже, чем с пением.

_____________________________________

[1] Здесь и далее стихи автора.

Глава 1.2

День с самого утра был такой же гадкий, как гадкая погода. Так всегда случалось, как только Эйт оказывался ближе к Землям. И чем ближе, тем гаже делалось. Что за окном, что внутри. Как бы он ни старался, как бы не противился, примерно раз в два-три года его выносило сюда, в Ллотин и, что странно, в одно и то же время. Будто он бесконечно бежит по кругу, а неумолимая судьба тычет его носом туда, где он важное потерял. Потерял, да. В тот самый день, потерял больше, чем мог вообразить. И понимал Вейне о том, что именно это за день, только к его середине.

Он безостановочно брюзжал, задирался со всеми, хамил по чем зря. Сцепился с Хавтизом, едва до ножей не дошло, хотя последние годы отлично работал с ним в паре. Хавтиз умел договариваться о найме куда лучше его самого по причине того, что уши у него были обычные, пусть бы и старшие в роду отметились, сумеречные, – темно-фиолетовые, чуть раскосые глаза выдавали. Но Хавтиз приноровился так их щурить, что легко сходил за выходца из южных краев. Смоляные вьющиеся волосы и темноватая для центральных земель кожа тоже тому немало способствовали.

В конце концов приятель съездил ему по роже и словом напутственным наградил. Ничего, к ночи отойдет. Он отходчивый. И сам Эйт тоже отойдет. Вот прямо сейчас, потому как нос потек и рубашку замарал, а ему через час на какое-то бабье сборище. Переодеться надо и в образ войти, не то опять ни сребника не заработает, не говоря о драконах, а карман уже дно показывает. Зимой в торговом деле простой и редко когда подворачивалось что-то стоящее, так что приходилось зарабатывать на отбивные рожей, которую ему вот прямо перед выходом попортили. И голосом. И кейтарой. Знал бы Томиллен, ржал бы уже в голос. Из него, Вейне, певец, как из лошади канарейка. И играет он примерно, как упомянутая лошадь копытом – пальцы к мечу приучены больше, чем к струнам и так всегда было. Но все лучше сегодняшнего барда у Фредека.

Так день и прошел. А вечером вернулся от наместника. Вернее, от наместниковой жены с подругами, устроившими чаепитие и возжелавшими эльфийских баллад в непосредственно эльфийском исполнении и непосредственно на элфинри [1]. Он толком не помнил, когда его перестало раздражать, как коверкают речь, и сам стал говорить так же и петь. Однажды с какой-то дури, да и пьян был в туман, наплевав на все, пел как надо и голос вплетал, потом спать не мог – снилось и мучило. И Долг – прежде всего. Оба долга.

Так и оказалось, что напевшись про любовь скучающим дамам, сидя в корчме и внимая неумелым руладам наемного музыканта, Вейне все больше мрачнел.

Потом кто-то попросил, чтоб он сам сыграл, и еще кто-то, и Эйт сразу отпирался, но понял, что проще уступить, тогда отстанут. Ворчал и крутил колки на раздолбанной лютне, потом плюнул, бросил инструмент на колени горе-менестрелю и ушел наверх.

Народ помолчал с минуту и вновь зашевелился, забрякал кружками и смеяться снова стали. И даже не заметил никто, как эльф спустился со своей кейтарой, сел в углу, на высокий табурет у стойки, куда свет почти не падал и выплеснул скопившуюся боль в зал.

Не то что б нарочно, но и в себе держать уже сил никаких не было. Довольно на сегодня лицемерия.

Из снов и забытых песен,

Рождаются крылья пепла.

И пламенем падают с неба.

Путь прожигая к сердцу,

Которого нам не вложили,

Которого мы не просим,

Которое нам не по силам.

Ведь то, что в себе мы носим –

Из камня, железа и боли,

Из снов и забытых песен.

Когда отцветает терновник

Рождаются крылья пепла.

– Ну вот что ты за тип, Вейне, тебя петь просили для радости, а ты мрака нагнал, – медленно проговорил Хафтиз, откуда-то взявшийся совсем рядом, и кружку на стойку поставил. Полную.

– Я предупреждал, что не хочу, – Эйт хватил залпом, послушал, как шумит в голове, оставил инструмент в углу и пошел на задний двор.

Хафтиз вслед посмотрел и головой качнул.

Он с Вейне как раз тут и познакомился, лет с десяток назад. Впечатлился, как Эйт на спор летунца к бочке кинжалом пригвоздил. Бочку, правда, проткнул и за пиво платить пришлось, так они его и выпили же. А потом вместе нанялись в один обоз, так и пошло. Но это он Эйту говорил, что из-за летунца, а на самом деле из-за кейтары. И как Вейне петь мог. Не голосом, душой. Хаф, небом готов был поклясться и землей живой, что точно слышал, как ветер ему подпевает. Хотя какой тут ветер в корчме. Окна открыли проветрись от чада, вот с улицы и свистело. Вроде. А вроде и подпевало.

Эйт не боялся, что кейтару кто-то возьмет. Все здесь знали, за это можно запросто рук лишится или еще чего, что под скаш[2] * подвернется. Эйта, что на старом наречии значило «сейчас», не зря Эйтом звали. И это слово чаще других от него и слышали. «Сейчас», – говорил он и мог валятся еще полдня перед тем, как взяться за обещанное или сделать все тут же к удовольствию или не удовольствию собеседника.

А еще он был Вейне – болтун, что для барда, в общем-то, не редкость. Вот только скор он был не только на слова и ловок не только струны перебирать. Последний, кто в корчме Фредека потянулся к его кейтаре, даже сообразить не успел, как два кинжала пригвоздили руку к скамье, на которой инструмент лежал. Потом твердые, совсем не бардовские пальцы тычком впечатали голову в стол, а к кадыку прижалось острое, как бритва, лезвие. К слову, меч у Эйта тоже был не один, только второй никогда не покидал ножен. Во всяком случае, этого не видел никто из тех, кто Вейне хоть как-то знал. И мечи свои он за собой таскал, как иное дитя игрушку-соньку. Однажды из парильни на ор во дворе в одном венике выскочил, а оружие при нем, прямо на мокрой спине.

Метательные кинжалы, изогнутые, литые, прятались у Эйта в наборном поясе, чернеными узорчатыми рукоятками наружу. И так хитро, что не понятно было, где украшение с гравировкой, а где кинжал. Пояс старый, эльфийской работы, еще тех, старших эльфов, про которых только сказки остались и немного такого, как этот пояс. Многие думали, что и меч, что Эйт ото всех прячет, такой же древний.

Хафтиз не раз просил Вейне сменить пояс и ножны, хоть тот и носил мечи рукоятями вверх, по-людски, а не вниз, как эльфы раньше носили. И одежду выбирать попроще. И смотреть иначе.

– Не выпячивай, что ты эльф, людей это бесит, и с ними становится на порядок сложнее договариваться. А ты как нарочно.

– Даже если я в смоле перемажусь по уши, все равно, при всем желании, не смогу впятить то, что я эльф. Эти самые уши в первую очередь и выдадут.

– Но зенки наглые мог бы и не таращить.

– Не хочу. Они меня не ради моих зенок нанимают, а чтоб их собственные на месте остались.

– Ну, не скажиии, – протянул Хафтиз и похабно и со вкусом рассмеялся.

Часто случалось, что заключив заказ на сопровождение обоза от купца, Хафтиз чуть позже получал еще один, персональный, для Вейне, от купцовой жены, сестры, дочери… Вейне иногда снисходил, редко, но бывало. И как он их выбирал – одному Единому известно, потому как Хафтиз системы не улавливал. Эйт смотрел, а потом либо кивал, либо уходил. Чаще все же уходил. А потом пару дней молчал или обзывал сводней и мамашей.

Сегодня приятеля прижало особенно сильно. Глаза стали холодными, стылыми, будто само это место из него душу тянуло, и Хафтиз не понимал, почему Эйт постоянно возвращается сюда. День зверем ходит, полночи пьет, спит пару часов, а на рассвете тащится за городскую стену, лезет на торчащий прыщом холм и сидит там на холодных камнях, пока в уши ветром не надует до синевы. Хафтиз за ним пару раз увязывался, но прелести сидения на ветру так и не понял. Оба раза едва дождался, пока вернулись.

Как бы Вейне среди ночи на свой холм не отправился. Из ворот не пустят, а этот если упрется – быть беде. Проследить за ним что ли? Значит самому не спать. Что ж он долго-то так? Целую реку за это время напрудить можно.

– Эй, Фредек, давай уже поесть, кишки склеились, и это… Вейне со двора кликни или пошли кого, долго он там что-то.

_________________________________

[1] Элфинри – элфиен’риа , речь долгоживущих.

[2] Скаш – скааш ( скае’аше – младший брат), традиционное оружие элфие, носится в ножнах на спине рукоятью вниз, бывают парными.

Глава 1.3

– Эй, – донеслось от забора, – ты как?

Встал одним плавным текучим движением, не человеческим. Даже эльфар редко когда так двигаются... двигались. Все равно тут темно, и никто не видит, не считая побирушки, а если и видит, мало ли что в осенних сумерках померещится может. Таких, как он, больше нет, и эльфар больше нет, есть эльфы, существа с примесью старшей крови светлых или сумеречных, неважно, и есть люди, кичащиеся своим происхождением. Забавно, как все обернулось.

– Откуда знаешь меня? – спросил Эйт, крадучись подпираясь к забору. Три шага и вот странные глаза рядом. Как и хотел. Серые, как текучее серебро. Что-то знакомое…

– Не знаю.

– Ты сказала: «Эйт».

– Я сказала «эй». Так сильно землю боднул?

Бродяжка только выглядела бродяжкой и ребенком. Ей пятнадцать? Семнадцать? Вряд ли больше. Еще год и можно… Мысленно отвесил себе оплеуху и обругал страшными словами, а все ее глаза странные. В вечном Райвеллине, прекрасном городе, искрящемся от сияющих в водяной пыли радуг, звонком, как капель, с белыми башнями, воздушными мостами и изящными арками, с ручьями и водопадами, поющими средь камней и цветов, с золотыми солнечными бликами, играющими в витражах, и с цепляющимися за тонкие шпили невесомыми облаками было заведено брать на ложе юных дев-тинтае́ [1], невинных, никому до этого не принадлежавших. Брать, не спрашивая, только потому, что так делали сотни лет и престали считать, что когда-то было иначе. Но это делали те, что остались в легендах и сказках. Эльфам на юных красавиц теперь разве только смотреть. Или как те, древние, силой брать, потому что ни один уважающий себя человек за эльфа дочку не выдаст. И неуважающий не выдаст. Неуважающий, скорее, продаст. Но вряд ли дочка будет к тому времени невинной. Вот Фредек, хозяин корчмы, едва не единственной во всем Ллотине, куда эльфов пускают без брани что поесть, что на ночлег, будь у него дочка, тоже не отдал бы.

– Сколько тебе? – спросил Вейне и чуть поганый язык свой не прикусил. А все вино. Или глаза эти. Голова кругом. И душу сердцем, которого эльфы по определению лишены, наружу выворачивает. И… просто так тоже, кажется, сейчас вывернет. Позорище…

– Сребник есть? – сказала девчонка. – Или полушка?

Так он не смеялся давно. А молодец какая! Ну, молодец же! Так ему и надо, охальнику! И за эту внезапную радость и девшуюся куда-то без следа глухую тоску не жалко было ни сребника, ни полушки. И дракон бы сейчас отдал.

Вейне повис грудью на редкий забор, над штакетинами которого виднелись только треугольное лицо в глухо повязанном платке и тонкая шея. И плечи немножко. Эйт не думал, что она не поняла, к чему он спросил. Все поняла, ум, как острые уши, не спрячешь, где-нибудь да вылезет. Но едва Вейне ближе встал, она отступила, платок поправила и руку для подачки выпростала: ладошка узкая, пальцы длинные, почти прозрачные, запястье с выступающей, синеватой от промозглой сырости косточкой. Эйту вдруг привиделся на этой руке широкий витой браслет, серебряный, с жемчугом, лунным камнем и кианитом. Наваждение…

– Не ходила бы ты здесь одна, – проговорил он, едва не силой заставляя себя отвести взгляд от запястья.

– А то что? – Улыбка на лице не детская совсем, Вейне бы сказал – старушечья, но это нонсенс. Откуда у юной девчонки такая?

– Люди-нелюди всякие бывают, -- пояснил он.

– Вроде тебя?

– Вроде меня, – подтвердил Эйт. – Я плохая компания для юных дев.

– Так я не дева, – отозвалась попрошайка и требовательно рукой тряхнула.

Монета легла на подставленную ладонь, запястье спряталось в широком рукаве. Остались глаза и тощая шея.

– Брысь, – сказал Вейне. В девчонке не было ничего котьего, скорее что-то птичье: нелепый, едва оперившийся птенец, такого и в руки страшно взять, одно неловкое движение и…

Хлесткий удар по пальцам, веером брызнула из-под девчачьей ноги грязная вода из лужи. И мгновения не прошло, как попрошайка оказалась на другой стороне улицы у своей раздолбанной тележки.

– Урод…

Сказала или послышалось? Даже если и сказала… Чего он, спрашивается, свои хваталки к ней потянул? А все глаза эти… Или вино?

На крыльце обернулся. Девчонка стояла и смотрела. Платок сбился на бок, открывая седые примятые пряди… Нет, не седые, тускло серебряные, почти как глаза. А свозь них – слишком острое для человека ухо.

Со двора Вейне вернулся с мокрой спиной, задом в грязи, практически трезвый и отчего-то довольный. С аппетитом слопал свою порцию, забрал кейтару из угла, муркнул, что спать идёт и свалил, невнятно бряцая по грифу. Хафтиз проводил его глазами и выдохнул. Кажется, караулить не придется. Это хорошо. Фредек по старой дружбе шепнул, что через неделю пойдет обоз до самого Ведере, и он уже кому надо намекнул, что Эйт здесь. Дело за малым – явиться для сговора.

Это была еще одна причина, по которой Хаф за Вейне таскался. Известность. Все, кто водил обозы с севера на побережье, знали Эйта. И его дурной норов тоже. Эйт за работу брался почти так же, как девок выбирал. Не понравится ему кто – ни за какие драконы не возьмется. Врал небось, что квартерон, гонору на полукровку. А то и на целого. Только вряд ли у чистокровных эльфов бывали морщины в уголках глаз, шрамы и седые волоски в золотистой гриве. Они, говорят, вообще никогда не старели. Так и живут, наверное, за своей стеной, и дела им до остального мира нет. И если до Сошествия хоть полукровок еще встретить можно было, то после и они пропали.

_______________________________

[1] Тинтае́ – человек; полное название – элефи́ тинтае , Дети Дня ( элефи – дитя, тинтае – время от рассвета до заката солнца, день).

Глава 1.4

Я не дева… Урод… Не урод вовсе. Но и не так хорош, как был.

Зеркало отражало унылую действительность и никакие уговоры не помогали. Так привык притворяться, что тело, словно откликаясь желаниям, быстрее уставало, дольше заживляло раны, оставляя шрамы-следы, рисовало тени под глазами, если пару ночей не спать. А еще исчертило паутинками морщин лоб и кожу в уголках глаз, присыпало пеплом сияющие, как летнее солнце, волосы. Это сейчас они едва прикрывали лопатки, а некогда стекали тугой косой. На две ладони выше колена. Длиннее только у семьи Владыки.

Светоч, Сияющий-во-Мраке, Владыка земель Элефи Халле, светлый Маэльхаэл тен’Тьерт… Я помню, что обещал.

Старшие ушли, и магия ушла вместе с ними. Остались жалкие поскребыши, клочки и паутинки. Из-за этих паутинок он и торчал ранним утром на холме. Там был особенный ветер. Живой. Не отравленный тьмой Янэ, не иссушенный светом Ана. До мест, куда разделившись в небе надвое, упал звездный скиталец, отсюда, от Ллотина, было несколько месяцев пути. Что в один край мира, что в другой. Эйт был у обоих. И это действительно был край.

Вейне смотрел на себя в зеркало, упершись руками в таз для умывания. Полотенце сползло с плеча и макнулось в воду. Изловил, пока все не вымокло, умылся. Вывернулся из перевязи – в пряжки и на ножны грязи налипло. Сел чистить, и мокрое полотенце пришлось кстати. Спохватился, что и сам в грязи, и полез в сумку. Захотелось поругаться задницей. Очень. Ругательства, наверное, единственное из старого наречия, что ни капли не изменилось. «Аста ин хашши [1]», – сказал он про себя, а потом и в голос несколько раз. В сумке из чистого было только «на выход», то что Хафтиз называл эльфячьими шмотками, но лучше быть чистым эльфом, чем чумазым не пойми…

«Я не дева», – снова крутнулось в голове, и Вейне замер посреди комнаты без штанов, вернее, со штанами, но штаны были в руке.

Тогда он тоже без штанов был, совсем без всего. И было это лет десять назад или даже больше в Новом Ведере, летом.

Мраморный берег, так звалось это место. Там полно было развалин, что в песке, что в воде: остатки колонн, облицованный камень, куски статуй, а если присмотреться, то можно и отмель увидеть, прежний холм, на котором в том, старом городе, еще до землетрясения университет стоял. Желающих здесь купаться не было, можно так нырнуть, что и Единый не достанет. Потому Вейне туда и ходил, когда бывал в городе. И именно что купаться полез. Вышел во всей первозданной красоте, волосы отжал и наслаждался, как по мокрой коже скользит ветер и солнце, как подсыхают соленые капли.

– Ты эльф? – сказал писклявый девчачий голос позади. По голосу вообще-то не очень понятно было, что он девчачий, зато голая задница это поняла совершенно отчетливо. И ей, заднице, сделалось неловко. Была бы там девица постарше, можно было бы и обернуться.

Вейне все же повернулся, но аккуратненько, заодно и одежду глазами нашарил. Как раз там, откуда говорили, с торчащего из песка куска стены с выступом. Штаны на выступе лежали, а над ним болтались чумазые детские пятки. Потом пятки пропали и свесилась тускло серая, словно седая, голова с короткой косицей и загорелая исцарапанная рука. Потом в него, хихикая, бросили штанами.

– Ты эльф, – уверенно заявила мелкая нахалка, когда Вейне уже не только в штанах был, но и в рубашке. И мечи на место прицепил.

– С чего взяла?

– Красивый, – со знанием дела отозвалась она, а Вейне озадачился, учитывая все, произошедшее ранее.

– Ты это по заднице поняла?

– Тю… То же мне… Задницы у всех одинаковые. А нянька Агота говорит, что вся жизнь одна большая задница. Просто видела, как ветер вокруг тебя плясал.

– Брысь, мелочь.

– С чего бы?

– Я не лучшая компания для юных дев

– Так я не дева! Я отродье, – и волосы отодвинула так, чтоб был виден краешек уха, – причем мерзкое, а еще кара Единого.

Вейне хмыкнул и пошел прочь. Произнесенное, хоть и было произнесено как шутка, отдавало застарелой обидой. Девчонка увязалась следом.

– А нормальное имя есть? – спросил он, слушая, как она, едва успевая за его широким шагом, пыхтит позади, и остановился.

– Сте… йшшш, – выдала она, ткнувшись носом в перевязь с мечами, и от этого получившегося созвучия Вейне пронзило стылым холодом, белым безмолвным отчаянием, и разрозненные обломки былого Ведере показались на мгновение статуями Майр’маэ́лн фиена́ль, Сада застывших слез [2] в Райвеллине, таком же недосягаемом сейчас, как ушедший под воду город людей.

Я не дева…

Было бы странно увидеть «отродье» здесь, в Ллотине. Волосы были похожи, а вот глаза… Глаз Эйт припомнить не мог.

Дверь отворилась почти не слышно.

– Какая прелесть, ты меня так ждал, что решил сэкономить время заранее сняв штаны?

– Ну… допустим, – проговорил он, оборачиваясь к вошедшей. Если в зале внизу еще удавалось делать вид, что он ее не заметил, то тут уже не отвертеться. Да и тело явно дало знать, что рада визиту. – Кайтмарен.

– Вейне, – улыбнулась она, заметив реакцию.

Дальше говорить было незачем, и примерно с пару часов они весьма активно не разговаривали. И каждый получил свое.

– Я ведь даже не особо тебе нравлюсь, – проговорил Эйт, заправляя за острое ухо когда-то черную, а теперь каштановую прядь, гладкую, как паучий шелк.

– Что с того? Я знаю, кто ты на самом деле, Вейне Эйт, и мне этого… Да, и поэтому тоже, – проговорила она, запнувшись всего на долю мгновения, когда острый коготь изогнутого кинжала пощекотал нежную шею под подбородком. – Но и ты не забывай, кто я.

Другой кинжал, тонкий, как жало, кольнул бедро в интересном месте, но Вейне не шелохнулся. Да и кто бы дергаться стал при таком раскладе?

– Я помню кто ты, Кайтмарен’таэро’аше тен’Морн [3], Темная дева [4]. Но если откроешь рот, мне будет совершенно плевать на твое имя, титулы и прочие достоинства и умения. Несмотря на годы обучения у Невест Янэ, тебе со мной не тягаться.

– Зачем вообще из этого тайну делать?

– Ты же зачем-то красишь волосы и прячешь клановую печать под гримом.

– Я не самоубийца.

– Вот и я тоже, Кайте.

– Я просила звать меня Кай, – медленно проговорила она и провела кончиком клинка по коже.

– Я не хочу. И разве не лучше быть первой, чем осколком?[5]

– Все те из нас, кто вышел за Стену, сейчас такие осколки, – ответила девушка и убрала оружие.

– Зачем вышла за Стену ты? – спросил Вейне, тоже пряча кинжал обратно в висящий на изголовье кровати пояс.

– Не ты один мог получить распоряжение Владыки.

– У тебя свой Владыка, а у меня свой.

– Был.

– Почему был? Разве Маэльхаэл тен’Тьерт ушел?

– Ах, этот… – томно произнесла она, потянулась к его волосам и убрала прядь за ухо, обведя это самое ухо по контуру. – Куда он денется, он вечен.

– Как давно ты была в Землях?

– Ммм… пару лет после Сошествия. Не смогла даже года выдержать. Меня угнетает атмосфера обреченности и зацикленности на Великой цели, замуровали себя там как в склепе…

– Зачем явилась?

– Скучала. Возможно. – Вейне хмыкнул и закатил глаза. – Слушала, как ты пел. Видела, как ты уносил прятать свою боль. Заметила, что вернулся другим. Стало интересно. – Кайтэлеф придвинулась ближе, запустив руку туда, где раньше был ее кинжал. – Повторим?

– Мне нужно поспать.

– Как хочешь, – чересчур равнодушно отозвалась девушка, лаской выскользнула из-под простыни и принялась одеваться. У нее было идеальное тело. С ней было удобно, и Вейне практически никогда не отказывал ей в физической близости. Но душу она не трогала. И если раньше он просто не чувствовал ничего, то сегодня было что-то вроде легкой неприязни и хотелось, чтоб она ушла поскорее.

– Я тоже собираюсь наняться в обоз до Ведере, пусть бы Хаф и делал вид, что ты не в курсе, я знаю, что ты всегда в курсе, если дело касается таких вот дел.

– Каких?

– Не совсем законных.

Вейне хмыкнул и напустил на себя максимально многозначительный вид, насколько это возможно было, лежа в одной простыне. Похоже Хафтиз опять на что-то согласился, не спросив его.

__________________________

[1] А́стаин ха́шши — ругательство в значении «застать врасплох», буквально взять за зад.

[2] Майр’маэ́лн фиена́ль, Сад застывших слез – место упокоения и почитания ушедших элфие.

[3] Кайтмарен’таэро’аше тен’Морн – Кайтмарен Сумрачная ( кайте майрен – Первый камень) младшая дочь из дома Мориона; титул таэро носят дети Владыки Элефи Таре, Детей Сумерек.

[4] Темные девы – воительницы элтаре (Детей Сумерек), посвященные темному Хранителю Янэ, личные охранницы и наемницы, носят на теле рунные татуировки, обозначающие ранг. Клятва верности закрепляется ментальной печатью.

[5] И разве не лучше быть первой, чем осколком? – игра слов: кайте́ – первый, кай – осколок, крупица.

Глава 2.1

Райвеллин, до Сошествия

Хаэльвиен’тиэнле’ири тен’Тьерт[1], старший наследник дома Терновника подпирал спиной древний вяз за башней Тиэн, пиная пяткой растрескавшуюся бугристую по низу кору. Обида грызла изнутри и совладать с ней не было никаких сил. Не помогли ни упражнения на концентрацию, ни «спокойствие», которое он в книге у ата’маали[2] * Томиллена подсмотрел. На последнее особо и не рассчитывал, не давались ему пока что ментальные плетения. Вон только пятки онемели. Наставник словесности наверняка уже отцу доложил о проступке. Светоч мало того, что будет недоволен, так еще и за «спокойствие» влетит. Хорошо если в тренировочном зале погоняет лишний час, а если к матери не пустит? Грозил же, за новый проступок…

– Тиэнле, ясного утра.

– Ан’халте[3]!

Хаэльвиен не удержался, как дитя после долгой разлуки, бросился обнимать, но советник Светоча не стал выговаривать за недостойное поведение и сдержанно обнял в ответ.

– Ката[4], ты вернулся! Давно? – спросил юный принц, принимая подобающий наследнику вид, а вот голос подвел, выдавал радость.

– Недавно. И думал, что застану вас на уроке, но там был только негодующий тиэн тен’Шинае, собирающийся побеседовать с Владыкой, – ан’халте говорил строго, а глаза смеялись. – Он сказал, вы были грубы и самовольно покинули занятие. Надеюсь, причина веская. Потому что я попросил тен’Шинае не торопиться с разговором.

– Он сказал, я неправильно перевел, я стал спорить. И ведь мне действительно лучше известно, как там на самом деле, будто я не слышал, как отец маме ее пел.

– Что переводили?

– Октаву[5] * Светоча на язык людей. Я перевел «звучи» как «живи», а «с тобою рядом» – «как-будто буду». А наставник сказал, что я превратил слова любви в эпитафию! Но мастер Томиллен перевел именно так, у него в такой старой тетради много переводов из тех, что в сборник не вошли. И мне его перевод больше нравится, он какой-то… настоящий. А тот, что в сборнике, словно нарочно исправили, хоть там и двоякое звучание, особенно если на полтона выше петь.

Советник дрогнул лицом. Тиэнле и не заметил бы, если бы моргнул.

– Ан’халте Кайтвиен, а нельзя, чтобы мастер Томиллен меня учил языку тинтае, как раньше, вместо тен’Шинае?

– Вы же навещаете его, неужели не видите, что ему нездоровится?

Принц промолчал, опустил глаза, отступил и снова уперся спиной в вяз. Видел. И даже знал почему. И от этого знания было обидно вдвойне, потому что сделать было ничего нельзя.

– Идемте, тиэнле.

– Куда?

– Я – к вашему отцу, вы – обратно на урок. И извиниться за грубость не забудьте, ведь я не забуду у тиэна Саэтвелна поинтересоваться.

Хаэльвиен пнул дерево, пятка так ничего и не чувствовала, и пошел вслед за ката. Какое-то время шли молча. Щелчок по уху случился так внезапно, что тиэнле даже обижаться не стал.

– Да за что?

– За «спокойствие», чрезмерное любопытство и кривые руки. Что на этот раз?

– Пятки, – вздохнув, признался мальчик.

Ан’халте нахмурился, но уголки губ подрагивали, удерживая улыбку.

Вошли в башню, пересекли нижний зал. Встретившиеся безликие служащие, элфие и тинт, молча склоняли головы и спины, приветствуя юного наследника Земель Элефи Халле.

– Поможешь? – с надеждой спросил тиэнле. Идти было неудобно, особенно сейчас, по лестнице, – он почти ничего не чувствовал вполовину онемевшими ступнями.

– Нет. Пока шишек не набьете – не дойдет.

И Хаэльвиен, как назло, тут же споткнулся, а ката даже не дернулся руку подать.

– Ты надолго в Райвеллин? – поинтересовался принц. Они остановились. Дальше было в разные стороны: ан’халте наверх, а ему – направо к учебным залам.

– Как решит Светоч. – И напомнил: – Урок, извинения, шишки.

– Скажешь отцу?

– Зачем? Ваша вина, ваше покаяние, тиэнле.

Наследник дома Терновника удалился, чуть вздернув подбородок (совсем как отец) и изо всех сил стараясь держать лицо, но сдвинутые лопатки и нарочито расправленные плечи выражали отчаянное детское возмущение. Тен’Шайти проводил воспитанника взглядом и решил, что сразу после встречи с Владыкой непременно навестит друга Томиллена и выразит паршивцу свое крайнее негодование за то, что бросает свою тетрадку с пророческими снами где ни попадя, а любопытные подростки в них нос суют по чем зря.

Мотаться по Землям и за Стену уже порядком надоело. Хотелось побыть дома, в комфорте и неге, насладиться покоем, навестить брата и родителей, выспаться… Но тут уж действительно, как Светоч решит.

Светоч решил правильно. Он же Светоч. Ан’халте Кайтвиен пробыл в Райвеллине полторы недели и снова отправился к строящимся на старой границе Земель элфие и элтаре Вратам, будто бывшего Владыки, а теперь ан’халте Маэлхаэля там было недостаточно.

* * *

Теплее света мне твоя любовь,

Нужнее света.

Живи, а я – как-будто

Буду

Где-то.

(Таэрен’тиэнле’аше тен’Тьерт, «Письма Свету», перевод с элфиен’риа Томиллен тен’Кес’инне из Ллотине)

_______________________

[1] Хаэльвиен’тиэнле’ири тен’Тьерт — Хаэльвиен (хаэл эльвиен — песня света), старший наследник дома Терновника. Титул тиэнле носят дети Светоча, Владыки Земель Элефи Халле, светлых элфие; ’ири – старший, тьерт – терновник.

[2] Ата’маа́ли – близкий родственник матери (а́та – родной, маа́ли – мать), здесь – родной брат.

[3] Анʹха́лте — приближенный, советник (а́не — рядом, халте́ — соратник)

[4] Ка́та — ментор, наставник, сопровождающий для тиэнле возраста весны (до второго совершеннолетия), назначается главой дома. Формально, подчиняется наследнику, но может в любой момент что-либо запретить или наказать.

[5] Октава – здесь пятистишие.

Глава 2.2

Ллотин

Выглянувшее солнце гладило по лицу, потеплевший ветер забавлялся волосами, которые Эйту было лень плести. Он даже не расчесался, прошелся пятерней, наскоро оделся и подался прочь из душноватой комнаты, оставив окно нараспашку. У ворот ему покричали что-то не слишком приятное, но он приветственно помахал доброжелателям двумя оттопыренными пальцами, чем вызвал новый шквал словословия в свой адрес. Хорошее утро должно начинаться весело.

Погода радовала. И перспективы тоже. Хафтиз договорился с владельцем обоза на приличную сумму и взял задаток. Отправится должны были еще две недели назад, но нерешительная весна не торопила радовать солнцем, дороги были дрянные, потому ждали, пока подсохнет. И вот – расщедрилось. Второй день было относительно солнечно и даже относительно тепло. Вейне вдоволь насиделся на холме. Не пел с ветром – здесь, хоть и не бывало прохожих, но все всегда случается впервые и в самый неподходящий момент – просто слушал и впитывал, отвернувшись спиной к Стене. Отсюда она выглядела дымкой, застилающей горизонт, но все равно давила, ведь Эйт прекрасно знал, как она выглядит вблизи. Даже прикасался. Теплая, как кора дерева, и не скажешь, что камень. С внешней же стороны, Стена была ледяной настолько, что стоит дотронуться – до дна промораживает.

Граница из живого камня была выращена, чтобы впитывать силу мира и оградить остатки магии Истока от рассеивания. И если воду можно было запереть, то ветер не удержишь. После того, как Стена замкнулась, скрыв значительную часть Земель элфие и элтаре, хуже всего стало таким как он, стихийным, кто пел ветру или воде, водникам – особенно.

Раненый мир делился неохотно, Исток был заперт внутри границы, речь почти забыли. Да и как не забыть, если ее носители попрятались за Стену, едва оба Владыки пропели Призыв, собирая всех, в ком была хотя бы половина старшей крови. Среди прочих, настолько хорошо владеющих элфиен’риа и голосом одновременно, чтобы петь, были единицы. Такие вот отщепенцы вроде него, по тем или иным причинам покинувшие Земли и скрывающие свою инаковость. Элфие в людских землях и раньше не то, чтобы очень любили, скорее с ними считались, побаивались, стремились угодить, сейчас же старшая кровь вызывала презрение, отвращение и желание использовать, словно всем тинтае из поколения в поколение каким-то невероятным образом передавалась жажда поквитаться за сотни лет служения и рабства.

Остроухих, с интересным цветом волос или глаз девчонок-смесков охотно брали в дома увеселений, разносчицами в таверны и в горничные, практически с тем же смыслом. Встречались и ремесленники: вышивальщицы, кружевницы, ювелиры, оружейники, резчики. Или барды. Слово «менестрель» Вейне нравилось больше, потому что не было похоже на бордель – так назывались места, где услуги оказывали исключительно эльфы, и мужчин среди них было не меньше, чем девиц. Но все же большая часть выбрала стезю охранников, наемных воинов и всяких прочих, где нужно было ловко управляться с мечом, луком, кинжалом, а лучше всем сразу. И чаще всего эти умения требовались против таких же, как они сами.

Кто в плен ведет, тот сам будет пленен; кто мечом убивает, тому самому быть убиту мечом – неумолимый закон равновесия, выведенный в строках Писания Единого, большую часть которого занимает Предвестие края мира. Уложения, если сравнивать, Вейне были больше по душе. Лучше конкретные правила, чем пророчества, полные метафор, аллегорий и двусмысленностей.

Нужно было спускаться, но было лень. Эйт разомлел от солнца и силы. Давно он не чувствовал себя так хорошо вообще, и в Ллотине – особенно. Его так разобрало, что он опрометчиво затеплил в клетке пальцев воздушный светляк. Простое детское упражнение далось неожиданно тяжело. Вейне поспешил свернуть плетение. В груди билось. Подышал, чередуя вдохи и выдохи, успокоился.

Качнулись голые ветки торчащего рядом дерева – светло-серая пичужка с рыжеватым хвостом, острым клювиком и глазами-бисеринками, потопталась, устраиваясь, повертела головой, пискнула. Соловей.

– Таа́н’эльвен [1], – едва слышно прошептал Эйт и вздрогнул от резкого звука хрустнувшей под неосторожной ногой ветки.

Дал себе мысленную затрещину, поднялся, отряхнул зад от налипшего сора и пошел навстречу.

Хафтиз все-таки не утерпел и отправился на поиски. До сих пор сомневается, что он в последний момент не улепетнет, не выполнив уговора? И улепетнул бы, по-прежнему пятки жжет.

Купец не понравился от слова "совсем". Мутный, и дело явно нечистое, а стоило уточнить маршрут – заюлил, как змея под рогатиной, и глазами забегал. Но Хафтиз сделался совсем несчастным, и денег не было, и обоз шел в Ведере. Последнее сыграло основную роль в том, что Эйт, вопреки всем предчувствиям, наступил натуре на горло и кивнул. Но видимо, как-то не так кивнул, потому-то Хаф все две недели пасет его, как племенную кобылу, глаз не спускает, и все, что ни попроси – сразу на. Даже Кайти пытался гонять, заметив, что напарник женского общества не желает. Напарник не желал общества конкретно этой дамы, а прочие пусть бы вились и чирикали воробышками, но лишенная благосклонности Кайтмарен вечерами из угла своего смотрела коршуном и распугивала всю стайку куда надежнее, чем Хаф.

– Мамуля, я уже погулял, – засиял во все зубы Вейне, едва Хафтиз вывернул из-за валуна. Напарник посмотрел, сплюнул под ноги, развернулся и пошел обратно. Эйт пристроился ему в хвост. Тропинка узкая и идти рядом было неудобно.

Хаф пару раз оборачивался, проверяя, идет ли Вейне следом, всякий раз натыкался на такую же дурную улыбку и оборачиваться перестал. Так и спустились, молча. Молча же миновали низенькую и редкую рощицу, вышли на дорогу.

– Вот смотрю на тебя и удивляюсь, – протянул Хафтиз.

– Чему, заботливый мой? – продолжал дурачится Вейне.

– Каким таким чудным образом на тебя это твое ежеутреннее сидение на холме действует. Рожа разгладилась, грива блестит, шкура едва не сияет, и сам будто распрямился весь и даже выше стал и, вроде как, здоровее. В чем секрет?

– О! Это специальный ритуал, доставшийся по наследству от чистокровного эльфийского предка, – таинственно поблескивая ярко-голубыми глазами ответил Эйт. – Выполнять рекомендуется исключительно по утрам, наедине с собой и думая о возвышенном.

– О чем это?

– О бабах.

– И что же за ритуал такой? – заподозрив подвох, уточнил Хафтиз.

– Старая тайна, но тебе, как давнему приятелю, скажу. Шепотом и на ухо.

И сказал.

Хафтиз сначала по упомянутому уху съездить хотел, а потом передумал и заржал.

– Ну и бесстыжий же ты, Вейне.

– Хаф, мне далеко за сотню, как думаешь, можно меня чем-то в этом плане удивить?

– И насколько далеко за?

– Старая тайна, но тебе, как давнему приятелю, скажу. Шепотом и на ухо, – сверкая улыбкой, заявил Эйт. – И наемщику нашему то же самое сказать хотел.

– Что не сказал?

– Деньги. И Ведере, – коротко отозвался Эйт и дальше молчал, и Хафтиз понял, что деньги тут не главное.

________________________

[1] Таа́н’эльвен – соловей, буквально ночной певец (таа́н – ночь, эльвие́н – песня)

Глава 2.3

Когда вернулись, времени осталось как раз вещи забрать и заказанные заранее Фредеку мешки со съестным, и дотащится до Торговых ворот. За ними собирался обоз: фургоны, хозяйский жилой и те, что везли самый дорогой и требующий специального надзора товар – в голове, в середине два фургона с теми, кто едет без товара, и колесные места, выкупленные мелкими торгашами и купцами средней руки, замыкали охраняемую часть тяжелые телеги. В самом хвосте пристраивались попутные, оплатившие право ехать в обозе, но не охрану. И случись что, спасать себя и свой скарб будут сами.

Как только отметились, обозничий тен’Вилий, мрачный сутуловатый мужик, показал, где найти большого, так звали главного охраны, и выделил лошадей. Хафтизу было начхать, лишь бы не слишком старая и заезженная, а Вейне носом покрутил и заявил, что лучше пешком пойдет или на телеге поедет, чем на «этом». Обозничего с рассвета уже все задергали, Эйта он знал, а потому с удовольствие послал его и его претензии лесом.

– Можешь хоть пешком, хоть на ушах, мне одинаково ровно, – заявил тен’Вилий. – Бери под уздцы эти четыре копыта, а своими двумя вали к большому, пусть сам с тобой валандается, Эйт. Вы опоздали, поэтому – что осталось. Мне еще попутных по головам пересчитывать и проверять, все ли дорожную оплатили.

Когда Хафтиз увидел главного охраны, а вернее, его выдающийся нос, первое, что он захотел сделать – стреножить Эйта. Хаф не знал, что между этими двумя произошло, но ненавидели они друг дружку до зубовного скрежета. Вейне как раз столбом замер, зубы сцепил, уши белые от бешенства и вроде как воздух вокруг него дрожит. Предостерегающе цапнул за руку, и в голове тоненько зазвенело, а по коже колючками прошлось.

– Эйт, я не знал, что это Кета́н, в бумагах был какой-то тен’Нихо…

– А это он и есть, – улыбнулся Вейне, и от его улыбки Хафтизу сделалось настолько не по себе, что он даже Эйтов рукав отпустил.

Мешок с вещами упал на землю. Два скользящих шага, и рука Вейне, словно забывшись на миг, памятью тела дернулась вниз за спину, будто собираясь схватить рукоять, что сейчас торчит над плечом. И пусть в пальцы эльфа ткнулся лишь лакированный бок кейтары, слишком уж характерным и опасным выглядело движение.

Хафтиз, еще толком не сообразив, что делает, шагнул следом, закрывая спину Вейне от чужих глаз.

– Кхетаан тен’Нихио [1], – имя было вроде то, а вроде и не то. Как-то так его Эйт произнес… Вздумай Хаф повторить – у него бы язык в зубах застрял, а у этого так легко вышло, как дышать.

Главный охраны, разговаривавший с двумя другими наемниками, резко замолчал, так же нечеловечески стремительно развернулся и… Хафтиз ожидал от приятеля чего угодно, вплоть до обнаженных мечей и крови веером из рассеченного горла тен’Нихо, но никак не блаженной дурашливой физиономии, которой Вейне его на холме встречал.

– Куда прикажешь встать, старший?

– Опоздал, значит место твое позади всех, Эйт. – Имя произнес, будто плюнул. – Ты и Хафтиз – замыкающие.

– Ты как всегда заботлив, старший, как отец родной, – осклабился Вейне и мазнул оттопыренным пальцем под кадыком, не то подлезшую под воротник белобрысую прядь убрать, не то по горлу провел, будто намекая на что.

И Кетана этот намек выбесил. Было видно по глазам, таким же чуть вздернутым внешними уголками к вискам, как у Вейне, только черным. И Хафа поразило насколько эти двое похожи. Разные совершенно, но вот же… Глаза, стиснутые зубы, осанка и то, как они двигаются. И то, как смотрят. Будто поперек стремнины навалило камней и только вопрос времени, когда поток воды сметет преграду. В голове – карусель, и все еще звенит. Он знал о магии мало, но достаточно для того, чтобы понимать, что иногда она звучит . Хафтиз сглотнул, пытаясь избавиться от мерзкого звука. Этот визит в Ллотин принес слишком много открытий. И стоит подумать, что с неудобным знанием делать. Но то, что молчать – определенно.

Капля крови на договор от Эйта и напутствие идти в зад обоза от Кетана.

Вейне, одарив старшего еще одной дурной улыбкой, забрал свой экземпляр, сунул бумагу за пазуху и пошел, оглаживая руками выступы на поясе, насвистывая под нос какой-то скабрезный мотивчик. Потом остановился и свернул к кустам.

– Эйт? Ты куда? – окликнул его Хафтиз, поводья обеих лошадей были у него, что сильно снижало маневренность.

– Пойду отолью.

– Погоди, я с тобой.

– Штаны мне подержишь? – мерзко ухмыльнулся Вейне, оборачиваясь. Выдохнул, провез ладонью по лицу вверх-вниз, словно стирая гадкую гримасу, и сказал спокойно: – Хаф, ты достал, никуда я не денусь, я договор подписал, мне правда надо. Ну… Вот… Хочешь, кейтару возьми мою и вещи, если не веришь? К крайней телеге иди, я быстро.

С этой стороны городской стены полно было кустов и молодого подроста, куда Эйт вломился лосем, прошел так пару метров, а дальше – ни одна веточка рядом не щелкнула. Ему действительно было необходимо избавиться кое от чего, но вовсе не от того, о чем он сказал напарнику.

Избыток силы лишал равновесия. Вейне так привык к крохам, что сейчас чувствовал себя, словно надышался дурной травы. Это было очень плохо, учитывая присутствие такого раздражающего фактора, как Кетан. Чистокровный элтаре, старший сын убитого позорной смертью опального Таанаррена из дома Оникса, Палач, пытавший и оборвавший жизнь светлого принца Илленвела тен’Тьерт. После гибели отца и падения дома Оникса последний тен’Нихио скрылся в людских землях и долгое время о нем ничего не было известно, пока лет двадцать назад Эйт случайно не встретил его в столице княжества. Пьяный в туман Кхетаан заплетающимся языком, перемежая людскую речь с элфиен’риа, похвалялся такой же невменяемой трактирной девке, как резал на части наследника Светоча, и как тот выл от боли сквозь стиснутые челюсти, дрожал и пускал алые пузыри, когда ему обнажили ребра, чтобы проверить, правда ли у мужей дома Терновника вместо сердца кусок мрамора.

Какая сила удержала тогда его руку, Вейне не знал. И удерживала еще несколько раз при каждой новой встрече. Видимо, точно та же, что мешала бывшему Палачу элтаре обнажить и свой скаш.

Значит, так было нужно.

Эйт потоптался на месте и пролез дальше в совсем уж густой кустарник. Там, порывшись в потайном кармашке в поясе, скрытом за одной из пластин, достал один за другим два тусклых зеленоватых камня, сжал в кулаке, подышал, настраиваясь и освобождая голову от лишнего, и представил, как ветер течет из него в пустые накопители.

Спустя какое-то время все вернулось в прежнюю колею: навалилась привычная тускловатая скука, промозглый весенний холод пробрался под рубашку и разогнал по коже пупырышки, и ногам в сырых сапогах сделалось зябко. Зато в ладони было два мягко теплящихся камешка. Целое состояние. Эйт знал, где и кому их можно продать. Помнил всех, кому когда-либо продавал, и ни разу не ходил дважды к одному и тому же торговцу чудесами, как называли тайных перекупщиков действующих артефактов и накопителей. Чудеса по теперешним временам были вещью опасной и строго наказуемой.

Вейне возвращался, отгоняя назойливую мысль бросить все и податься в Ведере самостоятельно. Но нормальной лошади не было, а выделенная долго не выдержит. И именно лошади заставили его задержаться. Три жеребца и кобыла, серебристо-серые, как туман на рассвете. Незнающий мог бы принять их за чистокровных, но глаза безошибочно различили более темную у храпа и на ногах шкуру, желтоватую гриву и хвост. Ему ли не знать досконально, как выглядят Стражьи скакуны, не один час он по юности в конюшнях провел. И все равно – хороши. Желание начхать на обязательства усилилось и переросло в уверенность сразу же, как только Эйт развернул прилагающийся к договору маршрут. Так сосредоточился, удерживая разошедшуюся силу, что подписывал, не глядя.

Калька с карты была дрянная, но ее было вполне достаточно, чтобы понять – обоз пойдет старой дорогой, половина пути по которой пролегает вдоль Темного Горнила.

– И пали на землю. И возрыдали пред ними все племена земные. И люди искали смерти, но не нашли ее; пожелали умереть, но смерть убежала от них. И тогда сами они стали сеять смерть, – процитировал Вейне, услышав за спиной шаги Хафтиза. Все равно искать пошел… Ему бы жениться и детей завести, заботливый такой. – Нет ли у тебя, друг мой, ощущения надвигающейся задницы?

– Не было, пока ты строками из Послания говорить не стал.

__________________________

[1] Кхетаан тен’Нихио — Кхетаан (кхейт таан – ночной морок) из дома Оникса, сумеречный, элтаре.

Глава 2.4

Райвеллин, после Сошествия

– Снова ты? – раздался надтреснутый голос, но гостя это не остановило.

– Снова я, можно подумать сюда еще кто-нибудь приходит.

– Конечно, ученики бывшие таскаются почти каждый день, будто им заняться нечем, светлое высочество повадился тут занятия прогуливать и, чувствую, мне за это нагорит. Прочие всякие поклонники творчества, вроде тебя… Опять вопросами изводить будешь?

– Буду.

– Я уже язык стёр, а ты все не запомнишь никак, – брюзжал Томиллен, дергая сползшее покрывало, но то зацепилось за резную ручку кресла и натягиваться обратно не желало.

На балконе было не слишком прохладно. Тиэн тен’Шайти, пришедший навестить друга, был в легком летнем кетлу и тонкой тунике, и его вполне устраивал ненавязчивый ветерок, несущий с гор запах камня, леса и приближающейся осени. Леса было не видно, гор тоже, почти. Только самые высокие пики. Обзор застилала мутная в подступающих вечерних сумерках громада Стены. И это здесь, на вершине башни Хилан, Рассветной, прежде принадлежавшей светлому принцу Илленвелу, убитому во время последней свары с элтаре. По непонятной прихоти Владыки Маэльхаэла проныре Томиллену, не элфие ни разу (в нем крови старших было всего ничего), позволили здесь жить. Часть верхушки Хилан разрушило ударом молнии в тот страшный день, когда старший наследник дома тен’Тьерт погиб. Ее не ремонтировали, только укрепили стены, чтобы не разрушалась дальше, и привели в порядок уцелевшие комнаты верхнего уровня.

У Светоча к Томиллену было особое отношение. Об этом непрозрачно намекал амулет с запаянной внутри каплей его, Светоча, собственной крови и невероятной сложности плетение, связывающее Томиллена и Владыку. По сути, признанный полукровка-эльфар дома тен’Кесс’инне жил сейчас только за счет тиэн’хаэлле Маэльхаэла. Но ресурсы человеческого тела не шли ни в какое сравнение с телом элфие и никакая магия, даже вода Истока, не могли поддерживать его слишком долго.

– Последнее повтори. Не нужно все. Последнее, – терпеливо отозвался тен’Шайти, и привстал, поправляя покрывало. Истончившиеся от старости пальцы странно и страшно смотрелись рядом с его рукой. Сердце дрогнуло в предчувствии скорой и неизбежной разлуки. Навсегда… Никогда... Больше не… Он знал его ребенком, теперь – стариком, сам внешне не изменившись нисколько.

– Последнее было: мир спасёт или погубит, – отозвался Томиллен, отталкивая руку, и младший наследник дома Клевера снова занял свой пост на вытащенном из комнаты пуфе.

– Если? – продолжил элфие.

– Что «если»?

– В любом пророчестве должно быть «если». Граничное условие. Иначе не сработает.

– Ты путаешь с клятвой. С пророчествами и вещими снами это не работает. И там не «если». Только «или». И потом, что ты ко мне пристал? У вас свои вещуньи есть. Иди их глупостями изводить.

– Ну нет, я в Храм не ходок, там тоска и вселенская печаль. А дочери Владыки его не покидают. Маски, опять же. Будто с барельефом разговариваешь. И отвечают странно – каждая по слову. А это правда, что Светоч не различает своих дочерей, стоит им спрятать волосы? Я слышал пару раз, как он обращался к ним «дочери». К обеим сразу. Кажется, только их мать, светлая Сканмиэле, их различает. И ты вот еще. Интересно, как?

По морщинистому лицу расползлась шкодливая улыбка, подернутые пеплом темные глаза, глянувшие из-под белесых седых ресниц, задорно блеснули.

– Было бы там чего различать.

Тен’Шайти лицо не удержал. Даже не пытался. Очень уж откровенным вышло… откровение. И отвисшую челюсть подобрал только после того, как Томиллен намекнул про насекомых.

– Муха влетит, – сказал приятель, прикрыл глаза и затылок откинул на изголовье, предаваясь, видимо, приятным воспоминаниям.

Сказанное в голове не укладывалось. Как-то не представлялись советнику дочери Владыки и… И тут же представились и уложились на, хм, ложе. Вот же…

– И… что? С… э-э-э… с обеими? – выдавил элфие, гоня от себя недостойные, но такие пикантные мысли.

Томиллен кивнул с таким видом, будто это было что-то значительное, вроде подвига, воспетого в балладах, а у самого уже рот к ушам поехал.

– И как они тебя… э-э-э… тогда делили? – осмелился спросить тен’Шайти и, к своему стыду, почувствовал, как жарко становится лицу.

– Зачем делить? Они же как одно целое, – и Томаш рассмеялся беззвучно, подрагивая впалой грудью, вовлекаясь в этот смех, всем своим изможденным телом. Артефакт Владыки налился светом, накапливая выплеснувшуюся энергию, чтобы потом спокойно и равномерно вернуть ее обратно.

– А… Светоч знает?

– Светоч знает все, – Томиллен постучал по артефакту желтоватым ногтем.

– Не понимаю я этой вашей странной дружбы.

– А никто не понимает. Наверное, даже он сам. Я по-прежнему настолько вне его окружения и интересов, что этим и любопытен. А может, я вовсе ему не друг, а просто компания для игры в сферы и подопытный для экспериментальных магических штук. Он даже о моих снах никогда не спрашивает, но всегда так выворачивает разговор, что я сам, как дурак, распускаю язык помелом.

– Показал бы ему уже свою пророческую тетрадь, он бы и прекратил.

– И перестал бы звать играть в сферы, а у меня не так много развлечений. Да и нет ее у меня. Она у Алеха осталась, заходил, когда приезжал в последний раз. На церемонию прощания с Селемелном[1]. *

– Со мной он вообще говорить не стал. Уход Селемелна сильно по нему ударил. Меня только из вежливости в дом пустил. Там так никто и не живет. Я прикажу, чтоб тебя отвезли, если хочешь. Можем поискать. Я бы не отказался вновь взглянуть на твою писанину.

Томиллен неопределенно плечами дернул. Ему до сих пор, хотя прошло уже много десятков лет, было неловко, когда служащие в башне люди или элфие делали что-то для него: убирали, готовили и приносили еду, чистили одежду. А теперь еще помогали держать тело в чистоте, несли на руках вниз, а потом в паланкине, если нужно было куда-то вне башни. Он почти не ходил. После того, что…

– А сестра? Ей лучше? – спросил он и тут же осекся, вспоминая, и чужая горькая скорбь пробила ледяной заслон искусственного спокойствия, как ножом вскрывая его собственную, не менее пронзительную боль утраты. Поэтому элфие встал, подошел к креслу и положил руку на сделавшееся хрупким плечо. Менталист мог бы забрать боль, но Томиллен и сам был менталистом, последним учеником ан’халте Верея. А вот у дома тен’Шайти таких талантов не водилось.

– Почти пять лет, друг мой, а я по-прежнему забываюсь. Забываю, что их нет, и всякий раз, как новый.

– Почти пять лет, друг мой, – эхом отозвался тен’Шайти, – а я по-прежнему помню так же ясно, словно это случилось вчера.

Сухая горячая ладонь накрыла пальцы, пульс отдавался под кожу и глубже. Вдруг стало легче, и элфие поспешил выдернуть руку – Томиллен, как всегда, не спрашивая, принялся помогать, будто ему своей боли мало. Он всегда такой был. И его сестра, жена ушедшего Светоча Таэрена, младшего сына теперешнего Владыки, тоже. Была. Они ушли вместе. Разделенный свет – наивысшее счастье, почти забытое чудо, случившееся между младшим наследником и девушкой-рабыней, в которой старшей крови было с наперсток. Но хаэл’ин’тэс так же и приговор. Нельзя жить с половиной сердца.

Кесс марен’а́, Фейре́ [2]. Сладких снов, Цветочек.

___________________________

[1] Алех и Селемелн – сын и отец, из дома Полыни, тен’Кесс’инне. Дальние родственники Томиллена.

[2] Кесс марен’а́, Фейре́ – сладких снов, цветочек (кесс – сладкий, марен – сон, ’а – множественное число, фейре – цветочек).

Глава 3.1

Людские земли

– Долог день, долог путь и далек

Через ночь от зари до темна.

От меня до тебя – огонек,

От тебя до меня – тишина, – заунывно выводил где-то в одной из попутных телег в охвостье обоза девичий голос.

Вейне, развалившись поверх плотно увязанных тюков, от нечего делать вяло перебирал струны в такт мелодии, иногда прерываясь, чтоб отпихнуть каурую морду. Эйт всученную обозником кобылу даже к борту не привязывал. Сама рядом шла. Лошади от чего-то приглянулись так и не убранные волосы, и она норовила подцепить темными губами пряди, разметавшееся по грубой серо-зеленой ткани. Подцепила.

– Аш… Хашши’ин[1]! Животное! – дернулся Эйт, стеганув кобылу краем плаща поперек храпа. Золотистая копна обеднела всего на несколько волосков, но и они были горячо любимы владельцем. Лошадь отскочила, фыркнула и снова вернулась.

– Любят тебя бабы, Вейне, всякие, – хохотнул Хафтиз, он ехал верхом с другой стороны телеги, которую ровно тянула пара приземистых короткогривых тяжеловозов с мощными ногами и длинной шерстью на бабках.

– Зря, – отозвался Эйт, приподнялся, ловко свернул часть волос узлом на затылке, добыл из кармана девчачью шпильку-заколку с камушком и прижал, чтоб не рассыпалось.

– Ты б еще серьги нацепил.

– Не, не буду, а то и мужики любить начнут, а я не такой, – ляпнул бесстыдник, поиграв темными бровями, такими ровными, что и девица позавидует. Заново умотался в плащ и улегся обратно на тюки, водрузив кейтару на поджарый живот. Темное дерево отблескивало по краю тонкой золотой нитью, затейливым узором вплавленной в лак. Шесть тугих струн, резонатор каплей, черный гриф с такой же золотой нитью по краю, головка в тон корпусу и колки с радужными яшмовыми вставками.

– Ты разбей тишину, позови

Через ночь, через тьму дорог.

Ветром, птицей в окно лети,

Потому что ждет огонек, – печалился голос.

Длинные пальцы прижали было лады на грифе, но рука застыла, так и не коснувшись струн, и мелодия осталась где-то между.

Ждет огонек… Скоро огня будет вдосталь.

Что такого везет хозяин обоза, почтенный купец тен’Мори́к, что ему понадобилось огибать не слишком прямой, но относительно безопасный Княжий тракт, тратиться на полторы дюжины наемников к имеющейся личной охране и ехать по практически заброшенному Лоскутному пути? Отсутствие надзирающих из Торговой палаты и таможенной пошлины на границе края Файретине? Время в дороге вдвое короче, но опаснее стократ. Разбоничьи ватаги из обнищавших крестьян, особенно активные по весне, так, мелочь. От них можно отбиться или откупиться. Пепельники репой и деньгами не возьмут. Хотя сплав серебра с аэрвелном[2] их замедляет. У Вейне было в тайнике несколько монет со специальными насечками на ребре, позволяющими даже не владеющему даром отличать их от других сребников. Такая же редкость, как работающие артефакты или полные накопители. Чистый аэрвелн мог бы легко развеять озлобившуюся неотпетую душу, погибшую от темного огня Янэ. И тот самый меч, что Вейне прятал в запертых ножнах, тоже мог.

Как сильно придвинулся край Горнила к дороге? Как далеко от очага забредают пепельники? Раньше было два полета стрелы и один. Их приход выдает серый снег. На самом деле не снег, конечно. Откуда над Горнилом браться снеговым тучам? А вот пепла там полно. И он обжигающе ледяной.

Щеки коснулось холодное, и задумавшийся Эйт вздрогнул – всего лишь заклепка на болтающемся поводе. Лошадь снова попыталась закусить волосами. Вейне отложил кейтару, подобрал поводья и в два приема оказался на кобыльей спине. Стремена были коротковаты, седло – неудобное.

– Прогуляюсь, – сказал он Хафу и направился к середине обоза.

Он неспешно двигался вдоль повозок, кивал знакомым наемникам, послал воздушный поцелуй Кайти, снова поглазел на серых полукровок, которых везли в фургоне с решетчатыми стенками. Наткнулся на Кетана, получил распоряжение дежурить в ночь. Поравнялся с обозничим, подоставал его вопросами о надбавках «за кровь». Поулыбался выглянувшей из фургона наложнице тен’Морика, полюбовался пышными прелестями, но тут его отвлекли.

– Вынюхиваешь? – спросила Кайтмарен.

– Любуюсь, – отозвался Эйт и не без удовольствия прошелся взглядом по гибкой сильной фигуре наемницы. Перевязь с метательными ножами пряталась под плащом, над краем сапога выглядывала рукоять кинжала, из-за плеча – лук со спущенной тетивой, но Вейне не один раз видел, как ловко и быстро Кайти ее натягивает. И как стреляет тоже. Так же быстро и ловко, как тычет кинжалом в интересные места.

– Слышала, ты этой ночью в дозоре, – сказала она. – Пустишь погреться?

– Места у огня достаточно, – пожал плечами Вейне.

– Споешь для меня «Рассветную тайну»?

Эйт развернул лошадь, приблизился, насколько это было возможно и, склонившись к острому ушку Кайти, прошептал:

– Я сам выбираю, когда петь, что и кому, таэро’аше. Но ты приходи, вдруг повезет.

– Не груби, тиэн, – так же шепотом ответила она, почти касаясь губами его губ, что было на грани приличий, ведь поцелуи – для жен и невест, а никак не для случайных подружек. – Будь мы в Землях, Вейне…

– Мы не в Землях, Кайти, и я волен поступать, как мне вздумается, так же, как и ты.

Он вернулся обратно к крайней телеге и Хафтизу, и медленный скучный день прошел медленно и скучно. Вейне любил медленные и скучные дни в дороге, когда можно просто ехать, просто есть, просто разговаривать, а потом сидеть у костра, смотреть на пляшущие над огнем рыжие искры, слушать ночь, просто… Когда не нужно касаться оружия, когда не нужно убивать.

На ночевку встали прямо на дороге. Съезжать смысла не было – никому не помешаешь, только стянулись кучнее и выпрягли лошадей. По обе стороны затеплились огни костров. Кетан ругался с обозничим, что охранять «эту соплю» вдвое сложнее, но тот послал его сначала к тен’Морику, а потом к навьим на ухо.

Как только окончательно стемнело и обоз почти уснул, исключая дозорных, Кайти пришла к костру. И Вейне все же пел. Не то и не для нее, но она слушала, потому что ей тоже было о ком скорбеть. А Эйту казалось, что кто-то далекий смотрит в спину, и вспоминались теплые сумерки в Райвеллине, призрачный свет от статуй в Саду застывших слез и, неожиданно, грязноватый задний двор трактира, серые глаза и тонкое запястье с синеватой от холода косточкой.

– Когда зацветет терновник,

Ты выйдешь ко мне босая…

Терновник, тьерт… Светоч, Сияющий-во-Мраке, Разделивший Свет, Владыка земель Элефи Халле, светлый Таэрен тен’Тьерт... Я помню, что обещал.

_________________________

[1] Хашши’ин – нецензурное ругательство.

[2] Аэрвелн – мертвый металл, поглощает любую магию, не заключенную в артефакты, самое крупное месторождение аэрвелна находилось во владениях опального дома тен’Нихио.

Глава 3.2

Часа за три до рассвета Вейне в свою очередь обошел стоянку по периметру, потом ушла Кайти, так и оставшаяся у их с Хафом костра. Напарник спал, умотавшись в плотное шерстяное одеяло, и даже похрапывал слегка. Эйт и сам задремал, но вернувшаяся Кайти коснулась плеча, и он проснулся. Подбросил пару веток в почти погасший огонь.

Небо уже брезжило серым, было холодно и стыло. Девушка привалилась боком, прижимаясь теснее, и сунула руки ему под плащ, чтоб быстрее согреться. А потом вдруг приподнялась и коснулась губами губ. Эйт замер, опешив, и она поцеловала снова, смелее и откровеннее… Он просто не стал отвечать. Чуть отстранился и посмотрел в тревожные темные глаза, поймал взглядом нервную улыбку, скользнувшую по только что целовавшим его губам.

– Это лишнее, Кайтмарен.

– Мы не в Землях, и я вольна поступать, как мне вздумается, – вернула она ему его слова.

– Я делаю так же. Я не ровня тебе, принцесса Элефи Таре. И не пара.

– Этот внезапно обретенный хаэл’ин’тэс все испортил, все грезят истинным чувством и плевать хотят на привычное, – с горечью в голосе отозвалась она, выбираясь из-под плаща.

– Не знаю, испортил ли, но изменил – точно, – ответил Эйт, глядя в огонь.

Кайти поднялась, помолчала, думая о своем, и так же, глядя в огонь, сказала:

– Спасибо за тепло, тиэн. Света в ночи.

Ушла, оставив свою обиду рядом с ним. Спасибо за…

От ее объятий тепла он не чувствовал. Там, где были руки, и там, где были губы, остался только сырой озноб. Придвинулся к огню почти вплотную. Кожу на лице щипало жаром, припекало в колени и перстень-печатка с затертым знаком рода нагрелся и жегся, а внутри было все так же зябко. Вейне, наверное, с ногами бы в костер залез, если бы это помогло избавится от выматывающего холода и пустоты.

Шевельнулся Хафтиз, приподнялся.

– Эйт? Ты в порядке?

– А что?

– На тебе лица нет. Поспи, я подежурю, сколько тут осталось…

Вейне пожал плечами, потянул одеяло, разматывая скатку, и лег. Подальше от огня. К чему душу травить.

Следующая неделя прошла более-менее ровно, если не брать в расчет усиливающуюся нервозность. Сегодня – особенно. Первыми начали взбрыкивать лошади, даже спокойные и апатичные тяжеловозы нервно прядали ушами и дергали. Вейне, точивший кинжалы сидя на телеге, пропорол ладонь. Не глубоко, но пока искал, чем кровь остановить, залапал штаны и плащ, а когда нашел, уже само перестало. Все равно завязал. Ворчал и ругался задницами на потеху Хафтизу.

Выбрался из телеги, потянулся. В плечо ткнулась конья морда, дернула за рукоять одного из мечей. Эйт изловил паршивку и забрался в седло.

Впереди снова собачились. Люди тоже нервничали, отчего раздражались быстрее, ссорились, один раз до ножей дошло, но не до крови.

По правой стороне дороги второй день стелилась каменная в трещинах пустошь с купинами остистой черной травы и кустами, чьи ветки больше походили на потемневшие рыбьи кости, чем на что-то живое. Ветра не было, и слышался каждый шаг и скрип, и казалось, люди затем и старались производить побольше шума – чтоб отгородиться от этого безмолвия.

Он надеялся на расстояние в полет стрелы…

Двадцать лет назад здесь был луг, дальше – светлая дубрава и несколько деревень. Уже брошенных, но яблони еще цвели, сопротивляясь поразившему землю недугу. Сейчас полотно Лоскутного пути словно границей отделяло больное от здорового. Контраст был разительный. Весна еще собиралась с силами, но по левую сторону от дороги, куда не добралась тьма, среди бурой прошлогодней травы проклюнулась молодая, и недалекий лиственный лес подернулся зеленоватой дымкой.

На подъезде к пустоши Кетан усилил ночные караулы, а днем Эйт то и дело ловил на себе его взгляд, словно элтаре решал, сможет ли повернуться спиной без угрозы напороться на скааш в пылу сражения, когда можно «случайно» задеть своего.

А позавчера довелось услышать в придорожных кустах занимательный разговор, из которого выходило, что основная ценность обоза в одном единственном фургоне, том самом, что сторожат личные охранники купца, а все остальное собрано едва ли не для прикрытия. И сокровища умещаются в паре сундуков и клети – накопители или амулеты и тот или те, кто их заряжает. Одаренные не такая уж редкость, редко можно встретить способность делиться силой. Это старшая кровь до третьего колена, дальше – только что-то одно: либо дар, либо интересная внешность, исключая характерной формы уши, либо здоровье и более долгая жизнь.

Глупо, очень глупо, почтенный тен’Малик, тащиться вдоль Черной пустоши с сундуком полным магических штук. Это он, Вейне, со своим куцым даром, не слышит, как звучат наполненные силой камни, а пепельники услышат и пойдут на этот звук, словно крысы за флейтой. Об этом мало кто знает. Эксперимент едва не стоил Эйту его долгой жизни, а его лошади – стоил. И еще Эйт понял, что бегун из него так себе. Он вообще много в чем был так себе.

Вейне пару раз пробирался поближе к голове обоза. Один раз его почти сразу послали лесом и пришлось косить под придурка и делать вид, что искал обозничего. Во второй удалось увидеть сквозь приоткрывшийся клапан край клетки, с двумя пленниками, не разобрать, парни или девчонки, длинноволосые и одеты одинаково: штаны, сапоги. И цепь по полу. Взгляд бугая из охраны купца, того, что его накануне прогнал, не предвещал ничего хорошего.

После этого Кетан и стал следить. Кайтмарен почти все время находилась рядом с ним. Вейне было, в общем-то, плевать, просто коробило, как быстро она сменила грелку.

Опять свара... Уже ближе. Хафтиз, задремавший в седле, встрепенулся, вытянул шею и стал прислушиваться. Самое занятное, что спокойнее всего было именно в охвостье обоза, где ехали лишенные проплаченной охраны попутные –всего четыре телеги и старенький фургон. Они становились на ночевку особняком, разводили общий огонь и готовили тоже вскладчину. Иногда пели, нестройно, но с душой. Вейне казалось, что вздумай он напроситься к ним на кашу со своим куском вяленого мяса, приняли бы, может, кривились бы от его ушей и звали отродьем, но у этого огня было бы куда теплее. Правда, что ли напроситься? Хоть посмотрит на ту, что пела про дорогу…

Безымянная каурая кобыла дернулась, вскидывая голову, и по лошадиной шкуре волной промчался озноб. С ватного низкого неба, танцуя в густом стылом воздухе, падали серые хлопья. Медленно, сонно, но не прошло и пары минут, как дорога полностью скрылась под ними. Пепел оседал на повозках и плащах вместе с густой тревожной тишиной. Запах мокрого пожарища лез в ноздри и рот, оставляя на языке затхлую кислую горечь.

Эйт подставил ладонь и поймал ледяной ошметок, растер в пальцах. Посмотрел направо. Горизонта видно не было – все утонуло в мутном мареве. Изредка проглядывали размытые абрисы одиноко торчащих мертвых деревьев, похожие на тянущих руки людей.

Во взгляде Хафтиза плескался страх и… да, паника. Пусть мало кто воочию видел пепельников, но слышали о них все. От бродячих сказителей, переселенцев из выморочных деревень и немногочисленных выживших. С каждым разом истории обрастали подробностями и отличить правду от вымысла стало нереально. Неприкаянные души не вырывали сердец и не пили кровь, не превращали своих жертв в себе подобных, они просто отбирали хаэлле – свет жизни. Словно огня, что был в них самих, им было мало.

Взгляд приблизившегося Кетана, железной хваткой удерживающего поводья дрожащей лошади, был спокойным, он просто хотел убедиться, что кто-то, помимо него, точно знает, с чем придется иметь дело. Элтаре приподнял бровь и коснулся длинного кинжала у себя на бедре. Эйт кивнул в ответ и провел по выступам прячущихся в поясе метательных ножей. Лучше пусть думает, что это они с мертвым металлом, будет осторожнее. Светить монеты-артефакты не хотелось, тем более две из них он отдал Хафу после подробного инструктажа.

В любом случае, если нападение и случится, оно случится не сейчас. Пепельная буря далеко и вообще может пройти стороной. Но поторопиться стоило. Впереди уже маячил въезд Горловину – узкий проход через рассевшийся надвое скалистый холм – который стоило пройти засветло и до того, как из-за серого снега не станет видно пути.

Ускорились. Тягловыми, обученными ходить в обозе без возницы, сейчас управляли помощники тен’Вилия, за остальными было кому смотреть. Подстегнутые взбудораженные лошади рванули вперед так, что их приходилось сдерживать, чтоб не разметали товар по обочинам.

За время, когда Эйт был тут последний раз, холм успел рассесться сильнее и густо зарос по краю. За рощей дорога сворачивала. Хвост обоза торопливо вытягивался из Горловины.

Первые повозки и фургоны уже скрылись, когда там, перед поворотом затрещало, поперек дороги одно за другим легли подрубленные деревья, а сзади и сверху, со скальных огрызков, полетели стрелы.

Глава 3.3

Хаф что-то крикнул, рванул вперед. Эйт кувыркнулся с лошади и на ноги встал уже с обнаженным скаашем. Каурая прикрытием быть не возжелала, метнулась в сторону и вперед, проломив редкие кусты. В луке седла и гриве торчали стрелы. Временный возница боком сползал под телегу, и Эйт краем глаза видел, как он режет постромки завалившегося на бок тягача. Телегу дергало, из пропоротого мешка золотом сыпалось на дорогу зерно. Хаф орал где-то впереди и вроде даже ему. Вейне дернулся в сторону, отмахиваясь от стрелы, обогнул телегу, в несколько коротких скользящих шагов добрался до следующей и прижался к высокому борту, за которым под промасленным холстом стояли бочки. Лошади дрожали, но натянувшиеся поводья, уходящие под днище повозки, мешали им рвануть вперед. Пока что. До первой воткнувшейся в круп стрелы.

Оправданная тактика для длинных обозов: отсечь хвост с тяжелыми телегами, тягловые, идущие без возниц встанут, основная часть обоза и охраны уйдет вперед, попутные запаникуют и будут метаться, мешая остаткам охраны. Пока подтянутся основные охранники – можно успеть урвать куш и скрыться. В хвосте товар не слишком дорогой, в основном фураж, могут и вовсе бросить, а судя по тому, что из-за поворота никто не мчался – бросили.

Возле головы вжикнуло, и Эйт присел. Это кто ж там такой меткий и настырный, навий его дери?

– В бочках что? – спросил Вейне пнув торчащий из-под телеги сапог.

– В-в-вода, – отозвался запинающийся голос.

– Вода – это хорошо, – пробормотал Эйт. Внутри дергало от дисонанса, будто неумелая рука вкривь прошлась по струнам. Не врали, когда говорили, что с возрастом приходит предчувствие бури – тар’раен[1]. * Не зря ему так не нравилась эта затея, этот купец и этот обоз.

Недотепистые нападающие спокойно отсиделись бы поверху, не ввязываясь в потасовку, и тихо забрали все, если бы могли предугадать, что буря повернет к холму. Но они нервничали, готовились и, когда лучники сработали, вывалились из густой придорожной поросли орущей ватагой, размахивая разнокалиберными железом.

– Вода – это очень хорошо, – повторил Эйт, глядя на вероятных мертвецов, а пальцы уже нашарили в потайном кармашке один из накопителей. – Жаль, что у меня с водой не очень.

Вытащил из волос заколку и острым концом нашкрябал на деревянных боках, где дотянулся, знаки «переход», «камень» и «порог». Один над другим. Наставник по тайнописи всегда свой длинный нос морщил, когда его художества видел, но тут и кривых рун достанет. Камушек потускнел, знаки затлели и впитались в поверхность.

Первых двух Вейне снял кинжалами. А потом сзади закричали, завыли и недотепа, сунувшися к Эйту с коротким дрянным мечом, отвлекшись на крик, осел на землю с рассеченной скаашем шеей. Из тонущей в серой мгле Горловины бежали вперемешку и те, кто ехал в обозе, и напавшие, потому что следом шли они – порождения тьмы Янэ, упавшей с неба, твари из пепла и черно-красного пламени, кривые уродливые тени, похожие на живущих лишь тем, что имели две ноги, две руки и голову.

– Эй, – Вейне пнул по сапогу, – живой?

– Ы-ы-ыгы.

– Бочки вниз и на дорогу лей, где достанешь, еще поживешь, подберутся близко – в харю плеснешь и ходу. Лучше стрела в зад, чем эти.

– К-к-кто? – отчаянно храбрящийся возница с трясущимися белыми губами выскребся из-под телеги. – К-кто эти?

– Пепельники. Ну, я пошел.

Снова что-то орал, срывая голос, Хафтиз. Плюхала, проливаясь на усыпанную пеплом дорогу, заговоренная вода. Эйт юркнул вперед, подобрал свои кинжалы. Выпрямился. Хрупнуло под ногой просыпавшееся зерно, над ухом свистнуло, и в капюшоне застряла светлая стрела с рябым оперением.

Вейне шел туда, откуда бежали, к не успевшим выйти из Горловины телегам попутных. Кто поумнее или не до конца одурел от ужаса, рванули прочь от дороги, часть ломилась вперед.

Кейтара так и осталась лежать на телеге вместе с прочими вещами и ее было ужасно жаль. Кейтару, не телегу.

– Ты такой придурок, Эйт. Мир таких придурков еще не видел. Из-за взгляда в спину… Из-за несостоявшейся каши вскладчину… Из-за дурацкой песни про дорогу, которую один полоумный и уже мертвый идиот сочинил, а другая, перевирая слова и мелодию пела…

Остановился, пропустил бегущих.

Не все… Было больше… Остальные еще там?

Лицо обожгло ледяными хлопьями, дернуло по нервам исковерканной уродливой не-жизнью. Криво намалеванные углем на стене силуэты. Тени во мгле.

Ближе…

Потянулся за спину.

Замок на запечатанных ножнах разошелся сам, стоило пальцам сомкнуться на шершавой рукояти. Коснувшаяся кожи округлая гарда казалась теплой, повязка поперек ладони немного мешалась. Правая рука отвыкла к тяжести клинка, чаще удерживая кейтарный гриф или кружку… Предчувствуя долгожданную встречу, струной запел в левой руке скааш. Покидающий ножны скаир словно вздохнул, и темное лезвие отозвалось светлому на тон ниже. Взмах, вращение…

Хаэлле́ ане́ сит’фиелле́ [2], скае’ири . Свет и Явь, старший брат.

_____________________________

[1] Тар’раен — ураган, буря (таэ̒р — тьма, ра̒ене — бежать); плохое предчувствие, от устойчивого выражения фатаен таэр’ран — предвестник чего-то плохого (фатаен — новости).

[2] Хаэлле́ ане́сит’фиелле́ – Свет и Явь, приветствие, устойчивое выражение (хаэлле́ — бесконечный свет, существование; ане́ — рядом; здесь и (союз); сит’фиелле́ — букв. видимая жизнь, физическая сторона существования).

Глава 3.4

Итогом самоубийственной спасательной вылазки стал мечущийся по сторонам мужик, которому Эйт пинком задал нужное направление, и молодка с пустыми глазами, забившаяся в угол фургона и прижимающая к себе какой-то сверток. Очнулась, когда он, убрав скааш, дернул куль на себя и только потом сообразил, что это полузадохшийся, так сильно она его к себе прижимала, ребенок. Отпустил, и они завопили разом, девка и младенец. Две пепельные твари тут же полезли в фургон. Отмахнулся скаиром, проделал в тенте дыру, выволок упирающуюся мамашу за загривок и тащил дальше. Пожертвовал пепельникам плащ, тут же вспыхнувший, едва его край оказался в разваливающейся и собирающейся снова руке – чуть расстегнуть успел. И прическу проредили. Как раз с той стороны, где каурая подбиралась.

Тащил свою находку прочь из пепельной круговерти… Зачем? Затем, что на белом лице поперек носа россыпь поблекших веснушек и волосы в рыжину, какие были у Светлой Ллориен тен’Тьерт, Разделившей свет, жены Светоча. Затем, что у старшей крови дети – величайшая ценность, а эти… Куда, дура! С дороги и в лес!

Кажется, напугал еще похлеще тварей – так припустила. Ну, орал, так не каменный же… А иногда хочется, чтоб каменный…

Тоже в лес? Нет, лучше по дороге, так удобнее… И пепельники следом. Все верно, на то и расчет…

Под ногами зачавкало кашей, первые твари увязли, каменея.

Молодец тинтае, как бы тебя не звали, много налил…

Теперь можно и в лес… Только вон туда, в сторону.

У поворота дороги кричали, но смотреть кто и кому, было особенно некогда.

Что-то очень сильно изменилось в мире…

Тварей было много, твари сделались шустрыми и сообразительными и прижали его кольцом, как малолетку на спарринг-турнире. Двоих он развалил пополам, и они рассыпались пеплом. Двое отвлеклись на промчавшуюся мимо обезумевшую лошадь, а двое других были слишком далеко, чтобы помешать сбежать, только беззвучно вопили вслед, разевая алые огневеюшие пасти-дыры, отчего зверски свербело в ушах и череп изнутри чесался.

Вейне продрался сквозь кусты, скользнул в щель между валунами и затаился.

Позади был неглубокий овражек. Даже не овражек – длинная ямина, на склоне еще снег лежал, обычный, подтаявший и ноздреватый, с коркой наста. Эйт прислушался. Твари не ходят поодиночке, только по двое. Может, повезло и напарник этого настырного, что увязался следом и распался пеплом под ударом скаира, еще не добрел или замер на дороге, встряв в луже с заговоренной водой? Не дождавшись новой жертвы меч из темного металла вернулся в ножны. Сегодня Эйт снова нарушил обещание. Скаир должен был увидеть свет только для того, чтобы лишить жизни одно единственное существо в мире, и это не пепельники, хотя тварей и существами сложно назвать – осколки душ, эхо живого, обретшее столь странную форму.

Двинулся по краю ямы, к дороге. Скааш тоже убрал. Деревья росли густо и от меча толку было мало. Достанет и ножей. Если вдруг.

Сначала его подвели ветки упавшего дерева, присыпанные лиственным опадом. Он встрял ногой и оказалось, что там, под ветками, уже склон. Потерял равновесие, вторая нога поехала по прошлогодней прели. Тонкий осиновый ствол, за который он схватился, выгнулся дугой, с трудом удерживая тело от падения и удержал бы, если бы веса резко не прибыло.

Кусты затрещали, и в Вейне, почти уже выбравшегося на твердое, камнем врезался перепуганный ком и столкнул вниз. Руки Эйт сомкнул машинально, как на салазках, проехался по склону на спине вниз головой, попутно пересчитав лопатками кочки и забив мусором перевязь, уцепился пяткой за корень, и все прекратилось. Очень вовремя. До скопившейся на дне ямины лужи с талой водой осталось всего ничего. За шиворотом и в волосах было полно листьев, в руках попискивающим птенцом шебуршалась нежданная добыча.

Разжал руки, приподнял голову, чтоб рассмотреть, что на него свалилось…

– О! Тан хаш[1]! * – дернувшаяся мелочь подбила головой подбородок, и Эйтов затылок встретился с чем-то твердым и неласковым. Добыча сиганула в сторону, Вейне извернулся на бок, подбирая ноги, вскочил и цапнул за мотнувшийся вверх по склону край пальто. Его отблагодарили брызнувшим из-под пробуксовавших ног землей и листьями вперемешку со снегом прямо в глаза, Эйт отшатнулся, но пойманное не только не выпустил, но и повыше умудрился перехватить. От рывка на себя опять оступился, опрокинулся на спину, сполз ниже и таки угодил в лужу. Хорошо хоть ногами. Ему двинули по голени. Эйт рыкнул, перекатился и попытался цапнуть брыкающуюся заразу за шиворот. В край ладони вонзились зубы.

– Все! Хватит! – рявкнул Эйт, зажимая поганцу? поганке? рот той самой прокушенной (до крови!), пропоротой с утра ножом, едва поджившей и заново ссаженной сначала о рукоять скаира, а потом о дерево невезучей ладонью. Другой рукой поперек туловища схватил и ногой ноги прижал.

Обездвиженный… Нет, определенно, девчонка. Сейчас Вейне понял это очень отчетливо, вот прямо рукой и понял. Обездвиженная девчонка замерла, только сопела возмущенным ежом и сердцем стучала так, что и через одежду, и, по ощущениям под рукой, весьма недурную грудь этот стук слышался, а от спины в ребра Эйта эхом отдавался.

– Успокоилась?

В ладонь утвердительно помычали, подумали и ругнулись, не понятно чем, но интонация была соответствующая. Вейне хохотнул и разжал захват. Девчонка скатилась с него, на четырех отползла, села. Растрепавшиеся невнятно-серые волосы, то ли грязные, то ли седые, свисали бахромой из-под сбившегося платка, скрывая лицо, и Вейне видел только узкий упрямый подбородок и обветренные губы.

– И откуда ты, птаха, такая взялась?

– Оттуда, откуда и ты, – отозвался настороженный голос. – И с чего вдруг птаха?

– Это же ты на меня налетела перепуганным птенцом, обниматься бросилась, и даже не познакомившись, на спину уложила, – ухмыляясь, проговорил Эйт, сдирая перевязь и стряхивая налипший сор. Без плаща было зябко, куртка подмокла, сапоги вообще почти насквозь, особенно правый, а еще Вейне точно слышал этот голос.

– А мы знакомы, – выдала птаха, приподняла руку с острой косточкой на запястье, волосы с лица убрала, и на Эйта глянули серые глазищи.

– Отродье! – окончательно уверился Вейне.

– Плохая компания! – поддразнила она.

– Какой бездны ты с ними потащилась?

– Не твое дело.

– Ну, раз не мое…

Эйт вытряс листья из головы, водрузил мечи на место, прошелся пальцами по поясу, проверяя, не растерял ли добро во время возни, выбрался из овражка и пошел обратно к дороге.

С неба больше не падало и по нервам дергать перестало. И голосов было не слышно. Значит, все закончилось.

Птаха выбралась следом и, топоча и хрустя ветками, будто была весом с матерого кабана, пристроилась в паре метров позади. Эйт не оборачивался. Идет и идет. Не его дело.

__________________________

[1] Тан хаш – неприличное ругательство.

Часть 2. Пташка/Ве́йле

Ве́йле – пташка, птичка, пичужка (уменьшительно-ласкательное от ве́йлин – птица).

Пошедший на обучение вредной мудрости к волхвам, колдунам или чародеям пусть будет наказан как преднамеренный убийца. Уложения Хранителей.

И явилось в небе великое знамение: жена, облеченная в свет, и муж, объятый тьмой. И пали на землю. И возрыдали пред ними все племена земные. Послание Единого

Глава 1.1

Райвеллин, до Сошествия

Ллориен стояла у окна, прикрыв глаза, и краешки ресниц были будто присыпаны сверкающей пылью. Кожа, подсвеченная теплым светом, казалась почти прозрачной. На виске – две тонкие голубоватые жилки, и он до немеющих пальцев хотел сейчас прикоснуться к ним губами. Волосы – тяжелое темное золото – прятали хрупкие плечи, стекали по узкой спине под бледно-розовым шелком кетлу. Две маленькие ладошки скользили по округлому животу. Она улыбалась. Она пела. Тому, кто уже жил внутри. И тому, кто только вошел, и ждал, немея руками, не смея дышать, не решаясь пошевелиться. Так и замер на пороге комнаты. Как раньше, когда только учился понимать свое чувство, когда понял и когда заслужил. Каждый новый день – рядом.

– Тьейш…

Им давно не было нужды тратить слова, но они все равно говорили, ведь голос света – такое же тепло, как и сам свет.

– Он шевельнулся! Иди сюда! Ну же!

– Хаэл’ти… – несколько шагов и вот уже перстни путаются в золоте волос, пальцы гладят бархатистую шею и выступающие позвонки. Они прячутся под кетлу, но он знает, где их искать, пока губы касаются просвечивающих сквозь кожу жилок на виске. И хочется больше. – Хаэл’ти, свет мой, зачем ты встала.

Он бережно прижал к себе свое сердце и накрыл ее маленькие руки своими, зная, что сверкающая изумрудно-золотая лоза бежит вверх по тонким запястьям. Оторваться от кожи на виске не было никаких сил и от розовеющего от его желаний ушка, и от теплой впадинки между шеей и плечом, а пальцы уже вновь искали косточки позвонков под шелком. Ее пушистые, золотящиеся от бьющего в окно солнца ресницы вздрагивали… Теплый свет, один на двоих.

– Таэрен…

– М-м-м? – он прижался лбом к макушке и с наслаждением вдохнул горьковатый полынный запах, окончательно высвобождая свои чувства и желания и мысли о чувствах и желаниях из плена.

– Сейчас сюда войдет твой сын…

– И что?

– Он увидит.

– Свет мой, это дворец, неужели ты думаешь, что он до сих пор ничего не видел? Но он должен понимать разницу между физическим влечением и любовью, – прохладные пальцы скользнули с затылка под подбородок, приподнимая изящную головку жены. Несколько мгновений он полюбовался на вьющийся по прозрачной коже узор, на приоткрытый в ожидании поцелуя ротик, поймал родное дыхание и накрыл ее губы своими. Подразнил, отпустил и снова поцеловал, пока она не ответила и не потянулась сама.

– Это любовь, Владыка? Только любовь?

– Она самая, свет мой, – бессовестно соврал он и улыбнулся, глядя в серые озера глаз, наливающиеся лиловым по краю, зная, что его собственные сейчас похожи на два темных изумруда.

– И ни капельки влечения?

– Разве что самую малость… Я скучал.

– Мы расстались только утром и...

– И это было невыносимо давно, – он снова поймал ее губы.

– И ты был занят.

– Они меня утомили. Смотреть на их постные мины такая мука... И они бесконечно недовольны и бесконечно что-то требуют, будто у меня в кармане все то, что они хотят, а я не желаю делиться. Отец не мог придумать худшего наказания, чем усадить меня на Престол Света.

– Светочу не полагается ныть.

– Я не ною, я сетую на мировую несправедливость.

– Разве это не одно и тоже?

– Вовсе нет, и только ты мне можешь помочь. Позволь, я провожу тебя обратно к ложу и там подробно тебе расскажу, как можно меня утешить.

– А если не позволю?

– Тогда я тебя отнесу.

– Нас…

– Конечно, свет мой, вас, – согласился Светоч, подхватывая почти невесомое тело жены на руки. – Тебя и наше дитя, которое посидит тихонько и не будет пинать, отца в грудь и вообще не будет пинаться, пока его мама…

Дальше он не говорил, было достаточно мыслей и образов, и розовеющих щек и ушек. Ллориен до сих пор, хотя уже почти не была человеком, легко заливалась румянцем, что приводило Таэрена в восторг. И снова хотелось ее целовать. Всю, от золотисто-рыжей макушки до круглых пяточек.

Он устроил ее на подушках, сел рядом, обнял, прижал головку любимой к груди и перебирал пальцами в волосах, наблюдая, как блики играют огнем в волнистых прядях. Раньше, давно, они пушились, а теперь были гладкие, как шелк. И давно нет веснушек и родимых пятнышек, но это все равно его теплый свет. Снова коснулся виска губами, и накрыл своими пальцами ее маленькие, почти детские кисти, сложенные поверх живота.

И скрывал тревогу за радостью встречи и желаниями тела, и за светом.

Это не его пальцы прохладные, это она горячая. Снова.

Ночью жара не было, и он почти успокоился. Почти. Ушел до рассвета, прятался в артефакторской отца – там самый сильный экран, снял ненавистный щит и разрешил себе выплеснуть свой страх. Его вина… Он был неосторожен. Хиланлен, бессменный целитель дома Терновника, предупреждал, что ей сложно будет выносить еще одно дитя. Но прошло достаточно времени после рождения Хаэльвиена, и он надеялся… Все надеялись… Пока не начался жар. Сначала небольшой. Держался пару дней и пропадал. Дальше – больше. И она стала слабеть. Перед рождением сына ей тоже нездоровилось, и он пришел в мир раньше срока, но целитель объяснял это тем, что женщины тинтаэ носят детей вдвое меньше, пусть Ллориен не совсем человек, но и не элфие.

Все было хорошо. Он видел ее и забывал о грядущем, забывал о растущей на границе Земель Стене, забывал о строящихся Вратах и гаснущем год от года Истоке. Забывал о старшей крови и полукровках, возвращающихся из людских земель и несущих с собой беспокойство и тревогу. Не все возвращались, не всех возвращающихся пропускали. А из тех, кто хотел уйти – не держали никого. Было только сказано, что когда Стена сомкнется, вернуться обратно не выйдет.

Первенец родился здоровым, с сильным даром воды, был почти как все дети и ничем от них не отличался, может, рос чуть медленнее, но это могло быть из-за связи с иссякающим Истоком, дар сына еще не был устойчивым и сильно зависел от внешнего, так они с Хиланленом думали. И Ллориен после родов восстановилась очень быстро. Все так долго было хорошо.

Сын рос, а он перестал ссорится с отцом. После рождения Хаэльвиена, Маэльхаэл принял, наконец, Ллориен как его жену. А потом передал Венец и уехал к строящимся Вратам, став его ан’халте, его правой рукой, тем, кто стоит у престола.

Все так долго было хорошо. Пока она не сказала, что снова ждет дитя, пока не начался жар.

– Свет мой, ты тревожишься.

– Прости, я думал об отце и Вратах и… Хотел сбежать и спрятаться у тебя от этого, но мысли меня нагнали, вот… если бы меня утешили…

Он потянулся к губам – стали горячее.

– Тьейш… Прекрати!

– Я скучаю по тебе, свет мой. Ты правда хорошо себя чувствуешь?

– Конечно, ведь ты здесь. Придет Эльви и будет совсем хорошо. Он становится старше и все реже навещает меня. Все время чем-то занят.

– Он мужчина и должен расти среди мужчин, не девы воспитывают воинов.

– Ты слишком строг к нему, Тьейш. Он еще так юн. Ой, снова. Слушай.

Ллориен притянула его ладонь к животу, и Таэрен замер, будто в первый раз. Маленькая теплая искра прикоснулась изнутри, уперлась… Кажется, это была ножка… Пропала.

Даже через шелк тело жены источало жар.

– Я позову Хиланлена. – Таэрен коснулся губами рыжеватой макушки любимой и поднялся, все еще держа ее горячую руку в своей.

– Нет, не… Чуть позже. Пусть Эльви придет. Потом.

– Конечно. Он придет и побудет с тобой, когда тебе станет лучше. А сейчас я позову…

– Мама!

Серебристоволосый, как дед, с ясными голубыми глазами, искрящимися зеленью, чуть только чувства или дар прорывались наружу, как у него самого, гибкий и стремительный, как речной поток, и такой же звонкий. Хаэльвиен, Песня света, ее радость. Упал перед ложем на колени и ткнулся макушкой в грудь, прижался котенком. Он пах травой, ветром, и солнцем. Такой красивый и сильный… Это ее мысли. Так Таэрен слышал.

Сын иногда, часто, забывал, какой он сильный, а она не успела спрятать боль.

– Тиэнле Хаэльвиен, – голос сам собой потерял тепло, потому что внутри бился отголосок ее боли. В такие моменты Таэрен понимал, что ведет себя, как собственный отец, но ничего не мог с этим поделать, потому что это было сильнее его воли.

Сын поднялся и зелень в глазах погасла, сменяясь прохладным голубым.

– Прости, Светоч.

– Не у меня…

– Таэрен, он не хотел…

– Ему не пять и не пятьдесят. Он уже не дитя. Он скоро получит свой клинок и должен соизмерять силу, пусть даже это сила объятий.

– Мама… Прости…

– Таэрен!

– Я… – теперь он сам причинил ей боль. – Прости и меня, свет мой. Я позову Хиланлена. Сын…

– Тьейш, пусть он останется.

Ее глаза блестели, но это были не слезы. Жар. Сильный. И уже сильнее, чем вчера. И сильнее чем был, когда он только вошел.

– Пусть останется, – согласился он.

– Спасибо, отец.

Таэрен склонился, прижал хрупкие пальчики к своей щеке, коснулся губами.

– Я скоро, свет мой.

* * *

Кайтвиен только вернулся. Лошадь бросил у ворот, а доспех в караульной и едва не бегом помчался в Тиэн. Направляясь к покоям Светоча, он глянул по сторонам и, оттянув край поддоспешника и воротник рубашки принюхался, не пахнет ли от него чем-нибудь подозрительным. Вроде не пахло, но за день в дороге мог и привыкнуть. Он должен был успеть к началу еженедельного собрания глав домов, потому не заходил к себе и не воспользовался удобствами в гостевых покоях башни. Получается, что зря, поскольку собрание закончилось много раньше.

Дверь распахнулась рывком, а потом стремительный серебристоволосый вихрь промчался мимо него к лестнице, обдав смесью обиды и отчаяния.

– Ан’халте, Свет и Явь, – проговорил тот, к кому Кайтвиен и направлялся.

– Долгого дня, Светоч. Тебе ли, Владыка, приветствовать меня первым? Позволь преклонить колено…

– Кай… Довольно.

– Все плохо, – сказал тен’Шайти, и Таэрен кивнул.

Приблизившись, Кайтвиен все же не удержался от регламентированного правилами поклона. Светоч дернул пальцами, будто собирался отвесить другу детства шутливый щелчок по уху, и не стал. Куда уж красноречивее…

– Поговоришь с ним? – попросил Владыка немного отстраненно, словно прислушиваясь к чему-то внутри себя.

– Ты сам должен с ним говорить.

– Не сейчас. Сейчас я должен быть с ней, ты не понимаешь всего.

– Мне достаточно и малого. Я поговорю. И знаешь, из меня не самый достойный воспитатель, может передумаешь?

Таэрен качнул головой.

– После Ллориен и сына ты мне ближе всех, мы менялись кровью, ты мне практически как брат, кому я еще могу доверить самое дорогое?

– Своему отцу?

– Только после тебя.

– Я бы хотел поздороваться…

– Там Халатир и… Потом, Кай. – Он снова обратился внутрь себя, и холодный голубой в его глазах раскололо ярко-зеленым, колючим, острым, и Кайтвиену показалось на миг, что бледно-золотые, почти белые волосы Владыки припорошило пеплом. – Поговори с Хаэльвиеном.

Дверь в личные покои Светоча закрылась, в коридоре стало темнее, и сферы света в чашах держателей сделались ярче.

– Ваша воля, Владыка, – проговорил Кай в пустоту, подумал, что выдержит в несвежей рубашке еще полчаса, и отправился разговаривать.

Тиэнле не изменил себе. В минуты душевных тревог он всегда бежал к древнему вязу, что было нетипично для элфие с водным даром. Помнится, Таэрена всегда можно было отыскать в одном из фонтанов. Именно «в». Либо ногами, либо руками в воде. И они с Ривеллиром все время спорили, в каком именно фонтане приятеля отыщут – парк Эйсти-Тиэн был довольно велик. А Хаэльвиен нес обиды вязу.

– Я все хотел спросить, почему здесь? – Кайтвиен прошелся вокруг потрескавшегося ствола. Девять шагов и полшага. Сверху свешивался кончик серебристой косы. Тиэнле со сложенными под подбородком руками лежал животом на толстой нижней ветке.

– Меня ата’маали Томиллен сюда как-то привел. Вот и хожу.

Кайтвиен избавился от поддоспешника и меча, подпрыгнул. Уцепившись за ветку, бросил тело вперед и вверх, кувыркнулся, упал животом на теплую кору, перекинул ногу и уселся.

– Разве ан’халте полагается лазать по деревьям?

– Ну, раз тиэнле лазает…

Хаэльвиен несмело улыбнулся и тут же снова сделался безразличным. Маска отстраненного спокойствия. Только глаза, в которых плескало таким же колючим зеленым, как у Светоча, не поддались усилиям.

– Мы с вашим отцом и Ривеллиром тоже лазали сюда. Ривеллир тен’Талле…

– Отец рассказывал мне о мастерах меча. И о нем тоже. И о том, что он погиб в землях тинтае защищая его и маму… – Хаэльвиен опустил глаза и помолчал. Кай терпеливо ждал, пока воспитанник решится произнести то, что причиняет ему боль.

– Почему он не позволяет мне быть с ней дольше? Она болеет снова, как раньше, только чаще и тяжелее. Я хочу быть рядом.

– Он тоже. Он не может иначе, это больше, чем все чувства разом.

– Я читал про разделенный свет, я видел, я… слышал, как они звучат вместе… А теперь… Это все из-за ребенка. Я сразу был так рад, а сейчас… Это… ужасно. Это ужасно, ката. Я – ужасен. Я, – его голос едва звучал, мешаясь с шелестом подпирающей небо гигантской кроны, – сказал, что не желаю жизни тому, кто убивает мою мать.

Глава 1.2

Ллотин

Поднимаясь в кабинет директрисы Стеша и понятия не имела, что выйдет оттуда другим человеком… другим не-человеком. Думала в очередной раз придется торговаться, во что ей станет исправление одной из цифр в дате рождения в приютской учетной книге. Но все оказалось куда непонятнее. Проще было бы деньгами, которых нет, откупиться.

Директрисе было около тридцати, когда ее назначили управлять приютом, а Стеше пятнадцать, теперь директрисе за семдесят, а Стеше семнадцать, по бумагам. Ей долго было семнадцать. Так иногда бывает у смесков. Отродье, эльфья гнусь, длинноухая – это были самые приличные из прозваний, которые она слышала. Неприличных тоже хватало. Приютское воспитание рано избавляет от иллюзий, особенно если старшая кровь видна невооруженным глазом. Проблем доставляли не только острые уши. Ушами никого не удивишь, у каждого третьего в Ллотине такие. А вот волосы… Темное тяжелое серебро приходилось прятать под платком до прядки. Если в хмарь или в сумерки их еще можно было спутать с седыми, то на свету – ни за что.

С директрисой у Стеши была взаимовыгодная дружба. Еще с пожара в Новом Ведере, когда они обе оказались ни с чем. Стеше особенно нечего было терять, кроме любимых мест, а младшая наставница Санья тен’Газси, одинаково тепло относившаяся что к человеческим детям, что к смескам, помимо работы еще и красоты лишилась. Обожглась сильно. И с того времени тоже носила платок, а оставшиеся волосы стригла коротко. Она и Стешу сначала коротко стригла, но упрямые патлы отрастали с невероятной скоростью почти до пояса и только потом переставали.

– Послезавтра приедет новый управляющий, – сказала Санья, сунула под платок писало и почесала саднящую голову.

– Сними, чего я там не видела, – отозвалась Стеша и подала пример, распутывая платок, все равно растрепалась вся и косу переплетать. Сняла пальто и пуговицы на платье расстегнула. В кабинете было душно от жаровни. Санья мерзла и даже летом носила толстые чулки и шерстяную шаль, а в промозглое межсезонье и подавно.

– Новый приедет, говорю, – повторила женщина и полезла в ящик стола. – И первым делом станет текущие расходы сверять и прочие бумаги. Въедливый, бывший инспектор, так что вот. Не было тебя тут.

– Долго не было?

– Никогда.

– А кто был?

– Потом почитаешь, если выйдет. – Подсунула перетянутую бечевкой папку. – Копия с метрики на элфинри, а я по-вашему не понимаю.

– Я «по-нашему» тоже не понимаю, – отозвалась девушка.

Санья подначивала почти беззлобно, и Стеша и раньше на нее не обижалась, а теперь и подавно. Да и за что было? Только куда теперь…

– К тетке Фарик иди, она комнату сдаст. Она всем сдает. Заработала сегодня что-нибудь?

– Ерунда.

– Ну раз ерунда, то себе оставь. И не приходи больше. Устала я от тебя. Тяжко мне на тебя смотреть, тебя время обтекает, а по мне кувалдой бьет. Прощай. – И к окну отвернулась.

– Прощай, – сказала Стеша ей в ровную несмотря на годы спину, забрала папку, оделась не спеша, аккуратно волосы под платок убрала и так бы и ушла, аккуратно дверь прикрыв, только Санья не была бы Саньей, не оставь она за собой последнее слово.

– Я про тебя знаю. – проскрипела тен’Газси, пялясь в темное окно. – В «Спокойном светлом» после пожара только у тебя ожогов не было. Потом – были, а сразу, как Барна тебя вытащил – нет. И Лукаш погиб от твоей беды. Не от своей.

– Поборникам сдашь?

– До сих пор же не сдала… Тебе с этим жить.

– Я и живу. Долго.

– В том и смысл.

Дверь прикрыла аккуратно, как и собиралась, хотя душу на части рвало.

Спустилась вниз в коморку, где жила. У всех старших были отдельные комнатки. В последний год перед выпуском никто не учился. Искали работу и большую часть жалования отдавали приюту. Так было заведено. Многие и раньше работать начинали. Стеша не раз уйти думала, но… привыкла, да и мерзавку Санью бросать не хотелось.

Старая стерва… Не могла промолчать? Столько лет молчала.

Лукаш или, вернее, Ллокайт, как его родитель окрестил перед тем, как в приют сдать, тут, в Ллотине, в «Тихом радужном», уже был, когда Стеша с Саньей прибыли. И был он тут, как ни странно, единственный остроухий. Позже еще были, но по приезду – нет. Потому, наверное, они и сдружились.

В тот год Стеше семнадцать было. На самом деле почти семнадцать и выглядела она почти ребенком. Впрочем, Лукаш не на много ее в росте обгонял и по годам тоже. И дрался все время. Заживало на нем быстро, как на бродячей собаке. Он как-то Стеше показывал специально. Рассадил руку, и они оба смотрели, как медленно-медленно сползается смуглая, чайного цвета кожа. Стешина была светлая, но быстро загорала, и тогда Лукаш переставал дразнить ее зэфирэ – такая восточная сладость, белый, приторно сладкий пористый шарик на шпажке.

В парке наместника, в заросшем углу у пруда, куда старый садовник не добредал, у них был шалаш и детские тайны. И туда Лукаш прятаться сбегал или отлеживаться, если особенно сильно доставалось.

– Ты совсем идиот? Зачем полез? – отчитывала она его, и кривовато штопала разодранный рукав кое-как прополосканной тут же в пруду рубашки. В разогретой на солнце, чуть попахивающей воде кровь не отошла, но рубашка и так вся в пятнах была и разводах, лишних никто и не заметит.

– Они опять гнусности про нас говорили, – хлюпая разбитым носом гундосил Лукаш. Сидел, ссутулив острые плечи и голову запрокинув. Рвано обстриженные темные волосы прилипли к влажноватой спине и торчащим угловатым лопаткам. От его тела пахло кровью и чем-то пряным, похожим на гвоздику и Стеше сделалось неловко видеть его впалый, шевелящийся в такт дыханию живот.

– Ну и пусть, – буркнула она, утыкаясь в рукоделие. – Все равно будут говорить. Так что проще сделать вид, что было, чем доказывать, что не было. Только не говори, что было. А то они сами полезут морду бить.

– Да почему?

– Потому что у тебя, отродья, было, а у них, чистой крови – нет.

Стеша швырнула в приятеля рубашкой, подобрала с земли камешек и выщелкнула в воду. За ним еще один. Она давно приноровилась пускать на дно обиды и сомнения, цепляя их к камешкам, еще в Ведере. Лучше всего обиды тонули на Мраморном берегу. Может потому, что там и так камней было не счесть? А еще она там эльфа видела. Настоящего. Красивого, с голым задом и двумя мечами. Но не зад и не мечи ее впечатлили, а то, что вокруг него ветер пел.

– Смотри, что покажу, – кровь течь уже перестала и синяк под глазом из синего желтым становился. На узкой ладони Ллокайта лежал странный камень, граненый как в кольцах, только какой-то… тусклый и невзрачный совсем. Серый.

– И что? Ерундовина.

– Не ерундовина, накопитель это. Пустой только. Он давно у меня, я думал… ну, это, вдруг смогу… Ты только молчи.

– Ха, смешно, кому, интересно, я скажу?

Лукаш пожал плечами и сунул камень ей в руки.

– На, дарю.

– На кой навий он мне сдался?

– Попробуй сама.

– Ага, счас, нашел дуру.

Но она попробовала, когда никого не было. Она точно знала, что сможет. Камень налился злым кусучим волшебством очень быстро, а сила все бежала и Стеша, испугавшись, выкинула его в пруд, к прочим обидным камням. Потом была засуха, пруд обмелел, обнажив берега, и Лукаш камень нашел. Только ей не сказал.

А спустя неделю на площади прилюдно казнили огнепоклонника, порченого тьмой Янэ. Казнили страшно и долго. Огнем и железом. А Стеша тряслась на чердаке доходного дома, выходящем круглым окном на площадь, и глотала трусливые слезы. Смотреть она не могла, только слушала. Криков и воя толпы было достаточно. И жреца Единого, завывающего с помоста, заглушающего своим визгливым голосом и жертву, и толпу.

– Люди искали смерти, но не нашли ее; пожелали умереть, но смерть убежала от них. И тогда сами они стали сеять смерть. И нет у них сердца, ибо темный огонь пожрал их души. И имеют они власть затворить небо, чтобы не шел дождь на землю. И имеют они власть затворить воду, чтобы иссохло растущее на земле. И не раскаялись они в убийствах своих, ни в чародействах своих. И нет им места в чертогах Его, ибо отверг Он скверну и нам велел отвергать. И буде казнен железом и пламенем тот, кто от пламени и железа рожден…

Тетка Фарик была подслеповата, потому ей одинаково было, какие уши у арендатора, лишь бы гроши за комнату в срок платили. И не шумели. Про шум она Стеше раз двадцать напомнила, пока к комнатке вела. Узкая, собачья конура и та просторнее, но тут была койка, у койки косоватый табурет, лампа – почти прогоревшая свеча с вогнутым зеркалом, еще один табурет с тазом для умывания и кувшин с водой в углу. Вот и все удобства. За прочим следовало бегать во двор.

Хозяйка с масляным светцом ушла и дверь закрылась, комната утонула в густом сумраке. Стеша села на койку и потянулась к лампе.

– Имеют они власть, и нет у них сердца, – шепнула она свечному огарку, коснулась пальцем черной нити, и на ее краю сначала затлело, а затем вспыхнуло вытянутой оранжевой каплей проклятое пламя.

Глава 1.3

После ухода из приюта прошло много. Не понятно, что ее в Ллотине держало. Однообразные дни тянулись, складывались в годы, комнаты в доходных домах сменяли друг друга и то, чем она на еду и эти комнаты зарабатывала тоже. Но этой весной было особенно невыносимо. В эту неделю.

Придя к себе, она и по привычке затеплив свечу, вместо того чтобы перекусить, Стеша вытащила из-под матраса папку. Ту самую, из приюта, и точно так же, как в тот вечер поразилась, насколько она тонкая. Столько лет, а всего пара бумажек. Вот копия на элфинри. Ничего не разобрать. Вроде литеры почти те же, а слова совсем не те. Она в который раз попробовала почитать, как будто это был общий. Хватило всего на пару строк – звучало ужасно. Да и толку… Только воздух сотрясать.

Еще одна метрика, которую в приюте составили, там все и так известно. Тэшхал тен’Терен (дурацкое имя, будто птица чирикнула), дева, волос серый, глаз серый. Место рождения Новый Ведере, год рождения от/до Сошествия … (затертое пятно). Санья и тут начудила. Вообще стерла все. А на элфинри не разберешь, где литеры, а где знаки чисел. Так что Стеша, если уж совсем честной быть, и сама толком не знала, сколько ей лет. Примерно только. По наставнице тен’Газси считала сначала, потом перестала, потом решила, что раз не понятно – пусть будет первый год от Сошествия, начало. А значит ей сейчас… много. Не по-людски. Но она и не человек, отродье.

Самый важный документ – самый истрепанный, потому что бумага, на котором он писался, была дрянная и времени не выдержала, поддалась. В ней значилось, что у нее, у Стеши был дальний родственник, и он вполне себе еще может быть жив, если он такой же как она. Там было имя – Тома тен’Лойц. Вполне себе человеческое, но это ни о чем не говорит. А еще адрес в Ведере. Светлом Ведере, пропахшем морем и солнцем, поющем голосами чаек и расщелинами в серых, выгоревших скалах, прекрасном возрожденном Ведере, стоящем на мраморных, кипенно-белых костях своего предшественника, упокоившегося в теплой лазури. В далеком Ведере, где она была ребенком, где у нее еще была надежда на то, прожженое в гневе платье и темные пропалины на изумрудной траве, когда бежишь и восторг забивает горло – просто странное природное явление, шутка Хранителей.

Оттерла бесполезные слезы и пересчитала наличность. Откладывала она давно, но все равно было мало, только-только, а еще еды в дорогу купить нужно будет и к кому-нибудь на телегу проситься – тоже деньги, помимо того, что за место в обозе платить придется. Если бы не сегодняшний сребник от этого пьяного придурка…

Узнала она его сразу. Он не изменился почти. Те же наглые глаза, волосы, нарочно убранные так, чтоб уши торчали, цветастые, как у уличной танцовщицы шмотки, те же мечи, тот же пояс. И кейтара. Раньше кейтары не было.

Наемники-эльфы в основном у Фредека останавливались и все самые свежие новости об купеческих обозах были там. Но Стеша не за этим у корчмы была. Примерно раз в неделю служанка за пару грошей отдавала ей забытые или брошенные постояльцами вещи. Что-то чинила и относила старьевщику, что-то отдавала в приют. Обычно она не задерживалась до поздна, но услышала и увидела этого, и ноги к полу прикипели от того, что он пел.

Не дослушала, не хватило сил, почувствовала, как проклятый дар наружу полез и сбежала в серую сырость, а потом сама не поняла, как круг сделала и снова к таверне подошла, с заднего двора только, а он на крыльце стоял. Посмотрел, и она, как дура, за забор присела. Встала потом, а этот Фредеку крыльцо сломал. И так и остался на земле лежать, придурок, бухтел себе что-то под нос.

Был он не так и пьян, как она сразу подумала. Какой навий дернул ее побирушку изображать, она понять не могла, а Эйт или Вейне, как его Фредек называл возьми и дай. Только потом руки потянул. Для того спрашивал сколько ей лет? Почти что порядочный. Другие и не спрашивают, сразу лапать лезут.

– Урод, – буркнула она. Стало вдруг обидно, и сребник карман жег. Как можно одновременно так петь и так себя вести?

Но все одно к одному. Новости про обоз в Ведере и этот Эйт, тоже вроде как из Ведере нитка. А потом еще Санья с ее откровениями вспомнилась. И стало понятно, что здесь в Ллотине ей нет больше места. Что пора оставить память о Ллокайте и не рвать душу, а вернуться туда, где эта душа еще целой была. Может еще не поздно будет починить. Швы останутся, но хоть без прорех, в которые задувает.

Утро выдалось странное. Она так переживала, что не выйдет, что, когда вышло, долго не верила. Встала до рассвета, собралась, оставила на кровати плату за комнату и ушла к Торговым воротам, за которыми собирался обоз. Ночью снова был тот сон, про сад и живые светящиеся в сумерках статуи для мертвых, но вопреки обыкновению он не оставил горечи, хоть внутри и болело. Это все песни придурка Эйта.

Очень быстро столковалась что с обозничим, что с одним из попутных за место на телеге. Дядька Тхим, как он просил его называть, ехал до самого Ведере к брату и подумывал остаться там совсем, потому что он вообще-то рыбак, а тут уже и ловить негде, обмелело и рыбы нет. И жены нет. Так чего ему теперь одному? Стеша кивала, потому что денег он взял очень мало, лошадке на морковки. Так что после расчета с обозничим у нее даже осталось немного. И она с удовольствием послушает про родню и худородную реку в качестве платы за право посидеть на мешках и тюках с нехитрым скарбом.

Первая ночь прошла беспокойно. Весь день она нервничала и ругала себя, и пластом пролежала на телеге. А все из-за того, что Эйт тоже здесь был. Наглый, самоуверенный и… красивый. Смотрела… А все смотрели, даже грузная пожилая тетка Ксини, плевалась, ругалась гнусью, а сама потом зырк и взгляд с поволокой. Там и без Эйта было на кого смотреть, в наемниках всегда почти одни смески, просто Вейне хвост обоза охранял и был к ним ближе всего.

Дни тянулись и заняться больше нечем, кроме как по сторонам глазеть. Вот работа у некоторых, знай, лежи днями и на кейтаре бренчи. Стеша кейтару слышала отовсюду. Невозможные эти звуки пробивались через разговоры и скрип повозок, даже натянутое на голову покрывало не спасало, стоило наемнику по струнам провести. Будто он у нее на нервах играл. Если бы не эти нервы, не пошла бы она к костру подглядывать. Слушать. Немножко завидовать, как темноволосая наемница, высокая и стройная, без стеснения касается его рук, улыбается и смотрит так, как только на дорогое смотрят. И слушает, словно ей одной поют, но это было совсем не так. Стеша странным образом понимала, что Вейне пел для себя. И еще для кого-то далекого. Можно было даже помечтать, что для нее.

– Когда зацветет терновник,

Ты выйдешь ко мне босая…

Щекам становилось жарко и упрямый дар колол пальцы.

В то утро Тхим ее разбудил. Стеша оставалась ночевать на телеге, ей не было холодно. А дядька к костру спать ходил.

– Косу убери, заметят, – сказал он, нахмурился, помолчал, отвернулся, достал щетку и стал лошадку свою обихаживать, пока не выехали. – Я ваших всегда узна́ю. Жена у меня такая была. Светленькая, но не как ты, как пшеница, улыбалась тепло.

– Что с ней стало? – Стеша переплела косу под накидкой, барашком свернула и под платок убрала.

Тхим закончил с лошадью, полез на передок и как раз тронулись.

– Нету. К Единому ушла. У нас детей не было, и она все себя винила. А потом ее ссильничали, и она понесла. Как поняла, что дитя ждет – сама не своя стала. Утешал как мог, говорил, пусть, наш будет. А она в сарай и на вожжи. Так что косу прячь. Я всем еще в первый день сказал, что ты сродственница моя. И на наемников нечего глазеть, дурные они. К ночи ласковые, а утром уйдет и не обернется.

Помолчали.

– Давно живешь? – вдруг спросил он. Стеша едва-едва переварила рассказанное, но глаза продолжали вглядываться туда, чуть поверх темных лошадиных ушей, откуда бренчало. – Видела, как Хранители с неба пали?

– Давно, но не видела. – Справа тянулось мертвое, беспокойное пламя ворочалось внутри, и Стеше хотелось прижать руки к груди, чтоб прекратить, только все равно не помогло бы. Помогло бы спрятаться и хоть на минуточку позволить огню проявиться.

– Давно… У меня дед в Землях служил. Потом ушел, как Стена сомкнулась. Жалел, что ушел. Рассказывал вся... Храни нас Единый!

Сверху тихо и медленно, танцуя в воздухе падал серый снег.

Глава 1.4

Стеша сидела в зарослях и тряслась. И стыдно ей не было. А только страшно. Когда стали стрелять, Тхим швырнул ее под телегу, а сам выдернул из-под мешков короткий широкий меч. Держал он его не слишком умело, но уверенно и крепко, и все бы ничего, и они бы даже отбились, наверное, если бы не пепельные твари. От воспоминания ужас прошелся новой волной, и вытаявшие из-под снега листья стали скрючиваться и дымить. Стеша сжалась комком, до боли сцепила пальцы, не пуская огонь, потому что твари его слышали. У них самих был такой же. Проклятый огонь Янэ.

Она поняла про себя страшное давно, в тот день, когда сгорел приют. Накануне старшие затеяли посиделки и им, мелким, разрешили послушать. Наверняка специально такое рассказывать стали. Про пепельных тварей из Горнила, что жрут чужой свет, чтобы питать темный огонь внутри себя. Стеше тогда эти твари и приснились, а когда она в себя пришла, уже горело. Так все и есть, она отнимает чужой свет. Дом у сирот, красоту Саньи, жизнь Ллокайта.

Тхим волок ее прочь за руку, и она не соображала уже куда бежит. Перед глазами мельтешило, снег жег лицо, и внутри звенело от огня.

Она слышала их, тварей, будто их алые буркала нитки из нее тянули, цеплялись разваливающимися пепельными лапами за душу.

Дядька Тхим на бегу дышал хрипло, а потом вскрикнул и упал, подмяв ее своим тяжелым телом. Стеша ушиблась и в голове зазвенело тоже. Она пыталась выбраться, но только дергалась и подвывала от бессилия, зацепившись ногой за что-то на одежде мужчины, мертвого или просто без сознания – не понять. Выдралась. Шатаясь, бросилась прочь. Ударилась о камень, внезапно выскочивший впереди, ее развернуло лицом к разоренному обозу, и она застыла. Эйт шел по дороге, высокий, прямой и гудящий, как самая первая, самая тугая кейтарная струна, золотыми змеями вились вокруг головы волосы, а в каждой руке – по мечу, клинками назад, как острыми крылья чаек. И звук от них шел такой же пронзительный.

– Тшш хаа, – прошипело, будто на угли водой плеснули, совсем рядом с камнем, за который Стеша вцепилась.

– Тысс шха, – отозвалось с другой стороны.

Две пепельные твари стояли в паре шагов, комья пепла сыпались с них на едва проклюнувшуюся молодую траву, алые проплешины тут же затягивались, будто гасли. Твари судорожно дергались, не одновременно, но в одном ритме, шкура снова шла трещинами, сквозь которые, будто кровью, подтекало огнем.

– Тысшш шхаа, тшш, – хрипели и шипели они, покачиваясь, но не двигаясь с места, а ужас и отвращение уже спирали в горле кислым комом, потому что Стеша поняла, что не станут они трогать подобное себе. Нет в ней света, только темный проклятый огонь, поющий и толкающийся в ответ на тот, что бился в пылающих буркалах.

Она упала на четвереньки, и ее вырвало желчью на траву. Зеленые тонкие былинки скручивались и чернели под пальцами, от влажной земли поднимался душный пар. Стеша отползла, потом встала, потом побежала и забилась в густую, почти непролазную поросль молодой крушины.

Ее спугнул обожженный и страшный парень. Судя по виду – один из нападавших, попавшийся пепельникам, но вырвавшийся. Глаз у него не было, и он, слепо шаря руками и хрипя не хуже твари, шагал натыкаясь и падая, и почти упал на нее. Вот тогда-то Стеша выскочила и бросившись прочь, налетела на Эйта и рухнула с ним в овраг.

Она не сразу поняла, что это Эйт, только когда он орать стал и ругаться. Думала, все, добегалась. Наемник, конечно, тоже не старушка с корзинкой цветов, но этот был, считай, свой, из обоза, и плевать, что им попутных охранять не велено. Чуть не придушил, придурок. Сильный, как медведь, и высоченный такой же против нее. Прижал так, что не шевельнуться.

– Успокоилась?

Стеша помычала в ответ, как могла, и от себя еще пару слов добавила. Отпустил и скалится. Голова вся в листьях, как у навьего дива, а глаза сверкают так, что смотреть больно и… совсем не страшно. Даже не звенит больше.

– И откуда ты, птаха, такая взялась?

– Оттуда, откуда и ты, – отозвалась Стеша, удивившись своим странным ощущениям, да и кто знает, что в эту башку дурную треснет, она его вон, в овраг сбросила. – И с чего вдруг птаха?

– Это же ты на меня налетела перепуганным птенцом, обниматься бросилась, и даже не познакомившись, на спину уложила, – похабно ухмыляясь, проговорил Эйт. В перевязь ему знатно сора набилось, пока она на нем по склону ехала. И наемник принялся с ремнями возиться. Смотрит, в глазах сомнение. И тогда Стеша волосы с лица убрала. Вспомнит?

– Отродье! – воскликнул Вейне.

– Плохая компания! – поддразнила она.

Дурашливая улыбка, будто они в корчме вечерок коротают, а не только-только после бойни у дороги, вдруг пропала, и лицо Эйта разом поменялось, став, как серые скалы, острым и неподвижным.

– Какой бездны ты с ними потащилась?

– Не твое дело, – буркнула она.

– Ну, раз не мое… – отряхнулся и пошел. Ждать не стал и вообще не оборачивался. Хорошо, хоть не гнал, а то неизвестно, сколько бы она еще по подлеску шарахалась, боясь каждой тени. А этот словно по нитке шел.

Не прямо к дороге. Сначала вдоль кромки леса, потом жидковатой рощицей и между камней, забирая к повороту дороги, за которым скрылась основная часть обоза. Стеша едва успевала за ним. Пока Эйт своими ножищами шаг, ей два приходилось делать. А еще он шел по лесу, как по ровному, ни ветки не цепляя, ей же то в глаза лезло, то ноги в корнях путались, то в яму ступит. И только успевай проверять, как далеко впереди длинная спина с перевязью и двумя торчащими над плечами рукоятями.

Он встал так резко, что решившая подбежать, чтоб не потеряться Стеша, чуть не воткнулась в Эйтову спину носом, а потом вдруг оказалась словно в тисках и Вейне ей снова лапищей своей рот прижал. Но почти сразу отпустил и палец к губам приложил. Жалкий хмыз, тонкие деревца и едва выпирающие из земли камни были не весть какой защитой, но он жестом велел присесть, и она послушалась. Почти тут же на прогалину вывалились трое потрепанных лихачей из тех, что напали на обоз. Вид у них был чумоватый, иначе как объяснить, что они вздумали бросаться на наемника с одним мечом на троих. Вейне даже к рукояти тянуться не стал. Вжикнуло, хрустнуло и чвякнуло. Стеша едва моргнуть успела.

Кинжал с темной изогнутой рукояткой торчал между бровей одного напавшего, его близнец – в глазнице другого. Третий тип лишился уха и части скальпа и лежал лицом в землю, а не в небо, как его товарищи по несчастью, и в затылке у него торчала стрела.

– Мазила, – сказала темноволосая наемница, опуская лук. Та самая, что к Вейне приходила, когда он про терновник пел.

– Он услышал, как ты по кустам ломишься и дернулся, – отозвался Эйт, подходя ближе к телам и с мерзким звуком добыл свои кинжалы. Третий эльфка ему подала на вытянутой руке, подцепив пальцем за изгиб рукоятки. А у самой ноздри трепещут, как у дикой кошки в засаде. И взгляд такой же. Глаза раскосые, темные, как два агата, ресницы стрелками и острые скулы. Красивая. Они оба.

В груди будто дернуло, Стеша шевельнулась и завалилась на бок. Но тут же вскочила.

– А это что за зверушка?

– Это не зверушка, – как дурак разулыбался Эйт, – это птичка. Сам в лесу поймал. Мелкая, но хищная. Зубы – ужас! А как пинается! У меня от нее все коленки синие. Пожалеешь?

– Вейне, и в кого ты такой придурок!

– В маму с папой, а ты? – чуть склонив голову на бок, спросил тот, подцепил с пальца наемницы кинжал и убрал за пояс, к остальным.

Девица закатила глаза. Тут Стеша с ней полностью согласна была. Нашел время дурака валять.

Дальше пошли втроем. Стеша держалась позади и старалась не слишком много шума производить, но уж как получалось. Наемница презрительно косилась, когда под ногами хрустело слишком громко. А где было учиться правильно по лесу ходить, если всю жизнь в городе? Да и не лес тут уже, так, ерунда. Дальше сплошь камни и трава. И дорога. До поворота рукой подать. На дорогу смотреть было страшновато, и Стеша больше под ноги смотрела.

– Ты здесь зачем, Кайти? Старший отправил? – дурашливость из голоса Эйта пропала, и он стал холодным и гадким, как сквозняк.

– Волновалась, вдруг потеряешься, – эльфка отвечала насмешливо, и неясно, слышал ли Эйт, но Стеша, точно слышала, что да, волновалась. И прятала свое волнение, словно в беспокойстве за Эйта было что-то стыдное.

– Хаф цел?

– Жив твой прилипала. Как ты его так долго терпишь?

– Это не я его терплю, это он меня терпит, – вздохнул Вейне, притормозил и уставился в сторону брошенных телег.

– Что?

– Я догоню. Вряд ли тварям были интересны мои сумки и кейтара. – Идешь?

На Стешу поверх плеча в прорехи упавших на лоб волос смотрел ярко-голубой глаз. Она даже не сразу поняла, что это к ней обращаются.

– З-зачем?

Вейне пожал плечами.

– Ну… поищешь полезного чего… у тебя же с собой ни еды, ни одеяла даже.

– У мертвецов?

– И как ты такая щепетильная в Ллотине выжила?

– Не твое… Не важно.

Она решительно двинулась вперед зацепилась за кочку и нырнула носом в землю. Эйт изловил ее за воротник и на ноги вздернул.

– Что ж ты падаешь-то все время!

Наемница смерила ее презрительным взглядом, развернулась и пружинисто зашагала прочь. Стеша вывернулась из руки Эйта, едва снова не упав. Эльф придержал, не глядя, а сам, чуть прищурившись провожал глазами упругий зад, обтянутый черными кожаными штанами. Еще и лыбился чему-то. Кошак блудливый.

Глава 1.5

Пепельная туча откочевала к горизонту и увела тварей за собой. Попавшиеся в процессе поиска годных вещей мертвые, вопреки ожиданиям не вызвали страха. То ли потому, что Стеша уже оттряслась в лесу, то ли потому, что лишившись света жизни, они перестали на людей походить – куклы. Совершенно никакие, как камни на гиблой стороне дороги или крохкие на вид и будто костяные кусты.

Всей Стешиной добычи была холщовая торба с парой мешочков крупы, половиной ковриги и сырным ломтем в тряпице, еще одеяло и погромыхивающий сложенной внутрь нехитрой походной посудой котелок. Собирая «полезное», Стеша порадовалась, что держала документы в специально пришитом ко внутренней стороне пальто кармане. Искала бы сейчас…

По дороге, так же, как и она, уныло бродили еще несколько пострадавших, и Стеша сама не ожидала, что так обрадуется, когда увидит дядьку Тхима, раненого, но живого. Он сидел на перевернутом сундуке и смотрел в сторону устья расщелины, где осталась телега.

– Стешка! Живая! – потеплел глазами мужчина, но вставать не стал. Рана у него была нехорошая. Стрела угодила под лопатку, древко обломалось и наконечник застрял под костью, причиняя боль, и достать было никак.

Это все он Стеше рассказывал, морщась и охая, пока она ему плечо наново перетягивала. Так хоть елозить не будет и кровью плескать. Может, удастся с целителем договориться, должен же он быть у хозяина каравана, путь не близкий. Или с кем из наемников, из них многие кое-что да знали. Коротко глянув по сторонам и убедившись, что никого рядом нет, Стеша приложила ладонь к кровящим краям и позволила огню стечь с ее пальцев, прижигая. Тхим вздрогнул, хрустнув зубами, но спрашивать не стал. Видно, решил, что она, бинтуя, просто дернула неудачно.

Эйт обнаружился у поворота, где начиналась густая роща. Он с видом прожженного ловеласа уламывал серую дымчатую лошадь, скармливая ей нарезанную кругляшками морковку. Гладил светлогривую кокетку по длинной морде, улыбался и едва ей песни не пел. Такое у Стеши ощущение было.

– Смотри какая! – не оборачиваясь, сказал Вейне. – Прямо как ты, серебристая и кусачая, только не птичка, а коняшка.

– А как…

Лошадь и Эйт посмотрели одновременно, причем с одинаковым выражением, только у эльфа глаза голубые, как озеро, а у лошади – серые, как над этим озером туман.

– Топаешь громко. Веса на полушку, а гонору на целый дракон.

– Кто бы говорил, – буркнула Стеша.

– Так потому и говорю, что точно знаю!

У ног Вейне лежал его мешок. Точно его, потому что с висюльками на пряжках. А на спине, помимо мечей, – плотно завернутая в кусок холста кейтара. Кажется, Стешино появление сыграло роль и лошадь покорно позволила Эйту надеть на себя уздечку, которую эльф, как шут на ярмарке, вытащил из рукава. Видно решила, что лучше она рядом с ним пойдет, чем такое недоразумение, как Стеша.

Идущий следом дядька Тхим явно слышал и про кусачую, и про тяжеловесных драконов, потому посмеивался и охал, когда рану дергало.

Эйт поднял мешок, взял серую под узцы и пошел вперед.

– Чего верхом не сядешь? – спросил Тхим.

– Седла нет, мы друг дружке только шкуры сотрем и никакого удовольствия, – отозвался Вейне.

Он мог бы идти куда быстрее без них, и Стеша со стыдом сообразила, что он и в лесу мог бы куда быстрее идти. Хотелось думать, что это не только из-за острых ушей и крови старших в венах у них обоих. У Эйта больше было. Кажется. Или просто он не стыдился, что он такой. Наемница Кайти тоже не стыдилась. Сново дернуло за грудиной. От зависти что ли? Так и есть. Не умеет Стеша ни из лука стрелять, ни метать кинжалы и про мечи знает только с какой стороны за них берутся. Может только падать и топать, как дракон. А еще шить и читать немного. Она оглянулась на начавшего отставать Тхима. Когда получится наконечник достать, рану нужно бы зашить. У Стеши были тонкие шелковые нити с иголками, жаль, что в мешке, которого не было. А может так и лучше, что старых вещей с собой нет. А то она так из Ллотина рвалась, а сама его в сумке прятала: открыткой, найденной на ярмарке, медным узорчатым колокольчиком, подаренным лудильщиком за починенные вещи, стареньким томиком баллад без обложки и части страниц. Последний было немножко жаль.

– Так может запряжем? – подал идею Тхим. – Вон повозка ладная. Мертвую выпряжем, и пусть эта фифа нас прокатит. Наши то уже далеко ушли, кто в бурю не попал, к ночи не догоним, если пехом.

– Вот балда, – беззлобно ругнулся Эйт. – Ты бы еще предложил этой лошадью жернов покрутить. Давай тебя запряжем? Или лучше вон ту каурую, что следом тащится.

Стеша повертела головой – и точно. Следом за ними кралась лошадь. Вряд ли про лошадей можно было так говорить, но эта именно что кралась. Та самая, на которой Вейне вдоль обоза рассекал и которая эльфу подходила так же, как ей, Стеше, княжий венец.

Лошадка поняла, что замечена вздохнула, дала себя изловить и запрячь. На серую соперницу смотрела украдкой и украдкой же норовила цапнуть, если та оказывалась поблизости. Вейне добыл седло и еще с полчаса пытался уговорить недотрогу его примерить. Слушая уверения Эйта, что седло от другой мертвой лошади совершенно ничем от нового не отличается, а даже и лучше, потому что уже немножко ношеное и ремни не трут, Стеша давно так не смеялась, даже живот болел. Сначала стеснялась и прятала лицо то в рукав, то в воротник, а потом не выдержала и рассмеялась в голос. Эйт как раз подпругу затягивал. Встал резко и обернулся, будто его ударили, ошеломленно моргнул и расцвел улыбкой. Только глаза были спокойные, даже слишком.

– Так-то лучше, – сказал он. – Отпустило?

Стеша замерла и поняла, что больше совсем-совсем не чувствует внутри гадкой мелкой дрожи, которая началась с приходом серого снега и не пропала, даже когда из леса вышли, и все, вроде как, закончилось.

Дальше они с Тхимом ехали в повозке, а Вейне – верхом на серой, пока не уткнулись в широкую промоину посреди дороги. И по бокам не объехать – там щерились завалы из подрубленных деревьев и камней. Теперь понятно, почему к ним на помощь почти никто не пришел. Большая часть обоза осталась по ту сторону промоины, и купец решил не дробить охрану, решив пожертвовать малой частью. Действительно малой. В хвосте добра было – только фураж для лошадей и сами эти лошади, которых везли на продажу. Остальное – не его.

– Я смотрю, весело тут у тебя, Эйт. – Взявшаяся непойми откуда наемница лаской скользнула в повозку и вальяжно развалилась на лавке, опершись локтями на высокий борт и вытянув красивые длинные ноги.

– А со мной везде весело. Ты одна?

– Хафтиз ломится по кустам с нашими лошадями. Я просила подождать, но ты же его знаешь…

– Там нигде не проехать?

– Нет. И мы уже порядочно отстали. Тебе так нужна эта… телега?

Эйт объехал повозку и, встав со стороны Кайти, посмотрел сверху, вынуждая девушку приподнять лицо.

– Нужна, – равнодушно, будто про мешок репы, сказал. – Эта телега. Эти лошади. И эти… эти двое тоже.

– Любишь ты… зверушек, – прищурившись, ответила наемница, а посмотрела почему-то на Стешу, будто насквозь ее проглядеть хотела.

– Точно. И птичек.

– Хм… Если тинтае и его отродье отвернутся и закроют глаза и уши, а потом забудут напрочь следующие несколько минут…

У дядьки Тхима, бледного от потери крови и болящей раны, даже румянец проступил. Но не стал на хамство отвечать, не в том он был положении, да и человек не такой. Вейне просто ему кивнул, и Тхим, признавая его право быть предводителем их маленького отряда, опустил лицо в колени и голову руками прикрыл. И Стеша тоже. Но она все равно поняла. Слышала кожей и своим темным огнем, как наемница глубоким голосом изнутри и вслух, на странном наречии, позвала землю и попросила края промоины сомкнуться.

Когда открыла глаза – дорога была ровной, разве что просела немного. Кайти сделалась белой, почти как раненый Тхим, под глазами обозначились тени. Ее локти уже не лежали на краю бортика свободно – она опиралась ими, чтобы не завалиться на бок. Вейне, склонившись, касался длинными пальцами шеи девушки у впадинки плеча под рубашкой, а Кайти уронила голову на его руку, дышала в странном ритме, и воздух между ними словно дрожал. А у Стеши дрожало внутри. Ныло и дергало.

Она поспешила отвести взгляд, пока никто не заметил. Вейне будет все равно, а наемница станет язвить, Стеша точно знала.

Тхим заметил. Посмотрел с укоризной. Стеша и сама уже себя корила за это непонятно откуда взявшееся нелепое никчемушное чувство, никому не нужное. Прав был дядька, нечего было разглядывать. Теперь бы и не смотрела, а уже никак.

Надо все же что-то сделать с раной, Тхиму было нехорошо. Ничего, Стеша и у Кайти спросит про умения. Не такая гордая. Кайти, видно, просто не приходилось особенно горько учиться на своих ошибках, вот и ведет себя так, будто чем-то ее, Стеши, лучше. А на самом деле такое же отродье, длинноухая, эльфья гнусь. Разве что порядком постарше.

Глава 2.1

Райвеллин. После Сошествия

Кайтвиен позвал, никто не ответил. Он прошел анфиладу насквозь, пока не добрался до крайней комнаты. Как и везде, в ней было темно. Почти. Единственный источник света – емкость, средних размеров не то сундук, не то саркофаг из прозрачного материала. Не стекло, оно так не отблескивает. И саркофаг – было правильнее.

Внутри находилось крошечное тельце, кое-как прикрытое простыней, все утыканное жгутиками трубок, к которых пульсировало, претекая, алое и серебряное. Алого было мало и с каждой долей мгновения становилось все меньше. Кайтвиен не видел, но откуда-то знал. Отвернулся. Его замутило от зрелища, настолько отвратительно все выглядело, настолько чуждо жизни и естественному ходу вещей, настолько… Он успел подбежать к какому-то тазу и там ужин покинул его. Поискал глазами полотенце или что-то вроде, не нашел, вытер губы и взмокший лоб изнанкой широкого рукава. Ему еще до прихода сюда было не хорошо из-за дикого неправильного зова, вытягивающего жилы, пока он наконец не внял и не поддался. И не пришел сюда, к покоям Хиланлена.

Сначала он решил, что этот странный звук, булькающий свистящий хрип идет от саркофага, но потом тень в углу, куда не доставал призрачный свет, шевельнулась.

– Тхыыы присссшоол, – будто захлебываясь прошипело оттуда. Тень качнулась, ступая в круг света и на крышку сверху легли… руки? Менее всего эти сочащиеся сукровицей сквозь бинты конечности были похожи на руки. Нескольких пальцев недоставало.

Снова хрип и вот вся фигура целиком. Одежда в беспорядке, вся в пятнах. На голове – кусок ткани закреплен так, чтоб видны были только глаза. Глаза… Глаз. Одного нет – спекшаяся воспаленная корка, а уцелевший наполовину алый, от лопнувших сосудов. Потому и платок, что на лице живого места нет. Нет живого… Есть только сгусток боли, упрямства и долга.

– Хиланлен, – содрогаясь от осознания, какую муку он должен сейчас испытывать, даже просто стоя на ногах, проговорил Кай.

– Дхааа… То, шшшто оссталоссь. Ссее… – он потянулся, и Кай, отчаянно борясь с подкатывающей тошнотой, осторожно придерживая целителя под руку, помог пройти к креслу. Рядом, на столике, громоздились пузырьки и флаконы. Хиланлен, взяв некоторые, смешал в имеющейся тут же чашке странно и резко запахшее снадобье, и приподнял край платка, чтобы выпить. Кай не успел отвернуться, и зрелище пропаленной насквозь щеки и обнажившихся челюстей снова отправило его в угол, к тазу.

– Прости, – пробормотал тен’Шайти. Ему было дурно и стыдно, что ведет себя, как изнеженная девица, но раны от оружия и это…

– Эхто… ссзов, – голос стал увереннее. – Тхы чужшшой мне. На крови приссшлось. Пхройдет.

– Как? Разве такое возможно?

– Дха… Дхревняя магхия на кхрови. Плата – часть шжизни. Но мхне ушже не важшно.

– Как я могу помочь тебе?

– Не мне. Сспаси дитя.

Кайтвиен глубоко вдохнул, унимая дрожь внутри. Рисунок «спокойствия» почти оформился у него перед глазами, но целитель качнул головой.

– Не надо. Мне нушжен ты, а не твоя маска, – он допил снадобье и сидел почти ровно. – Я сзапретил сюда входить, скасзал, нушжно время восстановиться. Сколько прошло?

– Две недели.

– Мало… – Хиланлен прикрыл слезящийся глаз, и Кай подумал, что он уснул, но целитель заговорил снова:

– Сзабери дитя. Скрой за Стеной. Такое не происходит просто так. Мир… Он живой и как все шживое стремится сам исзлечить себя. Пусть и страшной для нас ценой…

– Почему я?

– Не ты ли был его правой рукой ан’халте тен’Шайти, той, что у сердца?

– У меня почти нет сердца, Хиланлен. Они были мне вместо сердца…

– Почти это не всё. Есть тиэнле и есть… – целитель повернул голову к саркофагу. – И будет. Если поможешь. Светоч не знает, что дитя выжило. Узнает – убъет, а на тебе долг.

– На нем тоже.

– Светоч Маэльхаэл – разум, он был слева от Владыки Таэрена.

Кайтвиен сел и тоже прикрыл веки. Слабость и тошнота прошли, но мерзкий звон в ушах мешал думать. Думать не о чем… Он согласился на все еще ничего не зная, едва переступил порог покоев одного из старейшин дома Плюща, бессменного целителя Эйсти’Тиэн.

Он просто открыл глаза, встретился взглядом с Хиланленом и тот заговорил:

– Эта капсула – ровесница тиэнле Таэрена. Я готовил ее для него, когда стало ясно, что он родится с очень сильным даром, но обошлось. Хватило браслета. Живое серебро блокирует дар, но не разрушает, в отличии от мертвого металла и не убивает носителя. Я использовал все, что было. Это очень много. Теперь оно вместо крови. Я не могу точно сказать, на сколько хватит блока, если не повторять процедуру, но достаточно долго. Чем дольше дитя пробудет в капсуле, тем лучше. Были случаи, когда дар при долгом использовании живого серебра замирал и гас. Может так и случится. Если нет, его придется смирять и приручать. Заново. Когда Стена сомкнется, покинуть Земли будет практически невозможно. Жди до последнего, а потом…

Потом Кайтвиен, озираясь, как вор, и пряча опасное сокровище под пологом рассеянного внимания покинул опаленную страшным пожаром башню Тиэн по коридору для слуг. Верхний уровень, где располагались покои Светоча и его жены, превратился в черный остов. Таким же черным сейчас казался Райвеллин. Весь в траурных полотнищах. Молчащий. Мертвый.

Придя к себе, Кайтвиен оставил капсулу-саркофаг в спальне, а сам нашел в гостиной кувшин и выхлебал залпом все, что там было. Чуть меньше половины. От неразбавленного вина в голове почти сразу зашумело. Ненадолго. Молодой сильный организм быстро справлялся с опьянением, если не пить снова, но больше не было, а слуг ан’халте звать не стал. Сел, вытянул ноги и опрокинул затылок на спинку дивана, слушая, как дурманное спокойствие, растекшееся по телу, проходит, а паника – возвращается. Страх, волнение, малодушное желание вернуть все обратно или пойти к Светочу.

Хиланлен еще много успел сказать до того, как закончилось действие снадобья. А когда закончилось… От зрелища колотящегося и выгибающегося от боли целителя Кайтвиену снова стало дурно, но он уложил Хиланлена на кушетку и придерживал его голову, пока пик не прошел. Под его руководством смешал что-то в чашке и дал выпить. Подождал, пока уснет. Только потом ушел.

Время чтобы восстановиться? Ему больше двух тысяч, его регенерация уже не в силах справиться с подобным. Кажется, ничья не в силах. И он, наверняка, извозился в живом серебре, пока спасал это .

Дитя. Это их дитя…

Кайтвиен повторял это себе, пока звуки не превратились в бессмыслицу.

Их дитя… Хорош воспитатель… До сих пор не видел Хаэльвиена. Светоч не отпускает тиэнле от себя, и увидеть Хаэльвиена, значит увидеть и Светоча. А Кайтвиен не был уверен, что сможет промолчать. Слишком велика для остатков его сердца эта тайна.

– Как мне поступить, друг мой, – прошептал он.

У Томиллена сейчас в груди такая же дыра, и Кайтвиен не скажет ему. Сразу решил, что не скажет. Это только его долг и его ответственность. Но можно представить, будто Томаш сидит в соседнем кресле, и просто говорить.

– Как мне жить с половиной сердца? – вновь спросил пустоту Кай и до пятен в глазах зажмурил веки, но коварная влага просочилась. Оставил горечь течь по лицу и ответил сам себе: – С половиной – нельзя, а без сердца – можно.

«Спокойствие» – самое простое ментальное плетение. Есть несколько степеней воздействия, Кайтвиену было доступно до третьей. Не бог весть какое достижение, когда всех степеней порядка семи. И… Да. Так значительно лучше.

Ан’халте встал, принял ванну и переоделся. Небо брезжило рассветом. Как раз, пока доберется в город пешком (не хотелось идти за лошадью), солнце поднимется достаточно высоко, чтобы его визит не выглядел непристойным или странным.

Кай знал, что Алех тен’Кесс’инне не любит наведываться в Земли. В этот раз он ехал на имянаречение, а попал на церемонию прощания и собирался покинуть Райвеллин со дня на день. Он должен немного задержаться. Хотя, это Кайтвиен должен. Но сам он не мог покинуть Земли, не вызывая подозрений, а значит нужен тот, кто сделает это за него. Алех подходил идеально.

Это случилось через неделю. Стена почти сомкнулась. Кай сам сопровождал Алеха к границе и сам провел по единственному оставшемуся переходу, остановившись у той черты, из-за которой больше не смог бы вернуться.

– Видимо, это то, для чего я существую – прятать от беды чужих детей, – кривовато улыбнулся эльфар, которого кровь отца-элфие и матери-полукровки наградила столь долгим сроком жизни. Морщины уже исчертили его лицо, но он все еще был достаточно крепок.

– Я приеду. Дай мне время, – сказал Кайтвиен, глядя в блекло-голубые глаза.

– Время? Хорошо, ан’халте, но помни, что у меня его не так много. Свет и Явь.

Кайтвиен смотрел вслед удаляющейся лошади долго, пока она не превратилась в точку на горизонте. Помимо седока, животное несло два больших баула с книгами и… книгами. Но чудаковатого эльфара не стали досматривать, потому что его сопровождал ан’халте тен’Шайти.

Когда капсулу упаковывали, дитя вдруг открыло глаза. Радужки уже полностью затянуло серебром, лишь узкий ободок еще сохранял первозданный ясно-голубой, прохладный цвет, такой же, как у отца. А там, в глубине зрачка, плясало и билось скованное живым серебром яростное белое пламя Ана и темное всепоглощающее пламя Янэ.

– Вспомни, что ты принял и слышал, и храни, – прошептал сам себе Кайтвиен. – Я храню. Как получается, так храню. Пусть даже чужими руками.

Глава 2.2

Людские земли

Как и говорила Кайти, обоз они к вечеру не нагнали. Едва прошли подлатанную дорогу, как к ним присоединился еще один наемник, Хафтиз. Он ждал у обочины с двумя лошадьми и был злой. А потом оказалось – просто голодный. Посеял в кутерьме свой мешок, осталось только оружие и то, что на нем было. И наверняка, от досады Вейне поддразнивал, что тот, как девица, без своих нарядов и побрякушек никуда и готов за ними в пекло лезть. Но все наладилось, когда Хаф жадно слопал предложенный Стешей кусок хлеба с сыром. Разулыбался и даже подменил Тхима на передке, взявшись за вожжи вместо него.

Дядька лег на торопливо расстеленное одеяло, дышал тяжело, и белое лицо было все покрыто испариной. Стеша оттерла ему лоб и, набравшись храбрости спросила у Кайти, не поможет ли она наконечник достать. Наемница, уже полностью пришедшая в себя, хотела сразу отказать, а потом покосилась на спину едущего впереди Эйта и буркнула сквозь зубы:

– Как на ночевку станем, посмотрю.

Потом выбралась из повозки и дальше ехала верхом, ведя своего черного жеребца рядом с каурой. Стеше казалось, что Кайти хотелось быть к Эйту поближе, но эльфка даже коня придерживала, когда тот, ускоряясь, норовил пристроится к серой. Странные они. Касаются друг друга без всякого стеснения, а нутром, как через мутное стекло. Вроде и видно что-то и близко даже, но все равно не то.

Вот дядька Тхим – понятный, и Хафтиз тоже. Лохматый наемник то и дело оборачивался, улыбался или подмигивал темным раскосым глазом. Тоже смесок, но крови старших в нем было мало, вон, даже щетина растет.

– Не бойся, птаха, – добродушно говорил он, глядя, как Стеша у Тхима лоб горячий трогает, – крепкий мужик, поправится.

Стали еще завидно. Расположились у края березовой рощи, подернутой зеленоватой дымкой молодых листьев.

Над Тхимом Кайти с Эйтом вдвоем возились, Стешу Эйт прогнал, «чтоб не ныла под руку», и она варила кашу на разведенном Хафтизом огне, стараясь не слушать, как подвывает удерживаемый руками Эйта Тхим и скрежещет зубами по деревяшке, сунутой ему в рот, чтоб язык не прикусил. Ужин был почти готов, когда Вейне ее позвал.

– Шить умеешь? – спросил он, оттирая от крови руки. Остатки воды Кайти потратила на свои. Свежее стерлось, а прочее оставило на светлой коже Эйта буроватые ломкие линии. Стеша кивнула. – В моей сумке в наружном кармане возьми. – Покосился на лежащего на измаранном покрывале Тхима. – Он без сознания, так что дергаться не станет. Молодец, что догадалась рану прижечь.

Похвала звучала поддевкой. Эйт был мрачен. От дневной веселости и следа не осталось, будто солнце, катясь за горизонт, утащило его радость с собой. Он собрал все фляги, какие нашел, и отправился к роднику. Потому тут и стали, что вода была рядом.

Стеша подошла к скатке и мешку с висюльками. Вейне бросил их у лесины, самолично притащенной из березняка, чтоб было на что присесть, тем самым обозначив свое место у костра. Кейтара лежала рядом. Ткань, которой Эйт ее обмотал, развернулась и гриф поблескивал яшмовыми колками и тонким золотым узором. Руки так и тянулись потрогать.

– Эй, только не кейтару! – предостерег Хаф, плюхаясь задом на лесину, отчего бревно дернуло краем. Сумка Эйта дрыгнулась и кейтара тоже, издав едва слышный глубокий тягучий звук.

– Да чего? Пусть посмотрит, ей же интересно! – сказала Кайти, полезла своей ложкой в общий котелок, и улыбнулась гаденько.

– Эйт не любит, когда другие трогают, – пояснил Хафтиз, – бесится и швыряется всяким.

Стеша каким-то чудом нужный карман сразу нашла, хоть он снаружи не один был. В коробке с ячейками нашлись нитки разных цветов и толщины и иголки тоже разные. У нее самой похожая коробка была, побольше только. Стеша выбрала очень тонкие шелковые нити, отливающие серебром, как ее волосы, и загнутую крючком иглу для кожи. Для кожи и будет.

Она возилась долго, пока не додумалась делать короткие стежки и тут же на узел вязать, по-другому живое под руками скользило и не давалось. Это оказалось куда сложнее, чем одежду штопать. Последние накладывала почти в темноте. От костра свет был яркий, но дрожал и мешал только, и Стеша повернулась спиной к огню. Потом вдруг посветлело. Она подняла голову – рядом стоял Эйт и держал горящую головню. Свет он нее странным образом не дрожал, пламя по дереву стелилось ровно, как под стеклянным колпаком лампы.

– Первый? – спросил он и, не дожидаясь ответа, добавил: – Ловко у тебя вышло, почти как у лекаря.

Вейне подождал, пока она закончит и наложит повязку. Потом швырнул головню в костер, подняв в воздух огненных пчел, и полил ей из своей фляги, чтобы кровь смыть. На руки смотрел. И Стеше казалось, что это не вода касается кожи, а его взгляд, такой же тягучий, как тот нутряной кейтарный звук. И прохладный.

– Кто он тебе? – голос разбил тишину, скопившуюся вокруг них, и Стеша вздрогнула, услышав разом и голос Эйта, и потрескивание костра, и вялое перебрасывание шпильками сидящих у огня Кайти с Хафом. А еще роща шумела.

– Никто. Просто… хороший человек. Достойный.

– Достойных не часто встретишь. Страшно было? – Стеша кивнула. Смотрела на руки, и Эйт все еще на них смотрел. – Ты молодец, птаха. Хорошо держалась.

Коснулся плеча, будто птица крылом задела, и ушел к огню. Она подождала немного и пошла тоже. Думала, что голодна, но только поковырялась в миске, хотя каша вышла вкусная. С сушеным мясом, которое Хафтиз ей выделил из «общих запасов» и при этом на мешок Вейне косился. Съев из надобности еще пару ложек, оставила тарелку на краешке своего одеяла, достала из найденной сумки добытую среди вещей в разоренном обозе рубашку и пошла к роднику. Тело чесалось и зудело, и было уже невмочь терпеть.

Хаф рванулся было проводить, но Вейне его удержал. Остерег только, что берег у родникового окошка крутой и глубокий.

Здесь, подальше от костра, глаза быстро привыкли, и она, почти не спотыкаясь, добрела на журчащий звук. Берег и правда был и крутой, и глубокий, а вода холодная. Только Стеше холодно не было, хотя тело снаружи, так же как у всех, покрывалось цыпками. По началу только. Вода от нее самой нагрелась быстро, пусть снизу и бил ключ. Сделалось полегче – долго держать огонь внутри было сложно. Нежиться не стала, еще заметят, что от воды парит. Выскочила, оттерлась снятой рубашкой, влезла в свежую и остальное на себя натянула: штаны и тунику, безрукавку, толстые носки и ботинки. Натянула пальто. Волосы высыхали сами. Тоже быстро, хоть и не так как кожа, и затылок холодило даже под наброшенным платком.

– Вымылась? – Кайти подкралась и довольно оскалилась, что напугала. Стеша подняла оброненный платок, отряхнула и принялась дальше косу плести. – Сколько тебе? Пятьдесят хоть есть?

– Больше, – убрала волосы, посмотрела на наемницу, ту почти не видно было в тенях, только глумливую ухмылку.

– Сколько бы ни было, ты для него все равно дитя. Была бы человеком, другое дело. Так что даже не думай.

– О чем?

Отвечать было уже некому. Вернулась Стеша не сразу. Стояла у края поляны, в темноте, прижавшись к шершавому белесому березовому стволу, наблюдала за этими тремя. Они давно были знакомы и знали привычки друг друга, смеялись одним шуткам. И Кайти, такая красивая и сильная, вновь касалась его рук и плеч без стеснения, похлопывала по спине и ложила длинные ноги поперек его, и Стеша поняла почему. А почему так ныло в груди – не понимала. Или не хотела. Так не бывает, чтобы вдруг – и случилось. Или бывает? Но Кайти права, она для Эйта – дитя. Тогда, возле корчмы, пьян был, вот и потянулся. Да и не понял, наверное, сразу, что она не человек.

Потом Эйт разогнал всех отдыхать, подсунул нагревшиеся у огня камни под бок забывшемуся в тяжелом сне Тхиму, достал кейтару и тихо пребирал струны, потом посмотрел туда, где Стеша стояла.

– Долго там мерзнуть будешь?

Пришлось выходить.

– Давно заметил?

– Сразу. Ты же топаешь, как дракон.

– Будто их видел кто… Может они, наоборот, мелкие, как…

– Как птахи? – перебил Вейне и рассмеялся негромко, провел пальцами по струнам вдоль. Скрипнуло и отозвалось внутри деревянного корпуса, точно как у Стеши внутри, когда она за Эйтом и Кайти наблюдала из теней.

Села на лесину с краю, подобрала ветку и пошевелила у края кострища, прогоревшие комья рассыпались пеплом.

– То, что ты пел тогда, до нападения, баллада о терновнике. Это правда?

– Правда, приснилось, выдумал… Что-то одно и все сразу. К чему вопрос?

– Так не поют о тех, кого не знали, я видела, как болело твое сердце.

– Я эльф, а у эльфов нет сердца, сердце придумали люди, чтобы было чем оправдать свои порывы.

– Что же есть у эльфов?

Пожал плечами, помолчал, она уже думала – не ответит, но он ответил.

– Раньше был свет. И сердце, наверное, тоже, только когда у них все это было, они не были эльфами

– Кем же они были?

– Их звали… элфие .

Стеша замерла, ей показалось, что от голоса прозвучавшего и произнесенного слова, в мире что-то изменилось, словно мира стало больше.

– Зачем спросила?

Никогда до этого Стеше не хотелось об этом говорить, а Эйту – захотелось.

– Я… – голос вдруг просел и обжег горло. – Я иногда вижу сон, один и тот же. Такое странное место. Печальное и красивое. Будто сад из статуй. Там в углу растет дикая слива. Под сливой – пара. Фигура из белого камня. Она прижимается к нему спиной, маленькая, до подбородка, опирается рукой на его руку в странной перчатке с когтями. Она человек, обычная, таких полно, волосы пушатся и веснушки по лицу. На статуе не видно, но мне кажется, что они есть. Он – эльф, коса длинная, высокий и красивый до озноба. И они смотрят внутрь себя, а кажется, что друг на друга. Не отрываясь. Ни… ни на миг. И мне от этого невыразимо больно так же, как было тогда тебе. Я видела… Вейне?..

Он вскочил и, не глядя, прямо через костер, бросился в темноту

Глава 2.3

– Вейне, – позвала Стеша.

Она стояла на границе света и тени, не решаясь ступить дальше. Вид прильнувшего лбом к дереву Эйта обескуражил и взволновал. Хотелось подобраться и обнять со спины, до боли сцепив пальцы под грудью, чтоб слышать, как бьется там, внутри. Или взять себе его длинную ладонь и прижаться к ней щекой, а он чтобы… Глупости, ни к чему…

– Тебе не хорошо? – спросила она, гоня ненужное из головы. Из сердца не очень-то получалось.

– Хорошо. Я тут, ну, по надобности. Иди, ложись. Спят же все давно.

По надобности… А она то дура… И все равно кажется, что врет. Чем-то его ее откровения зацепили. Разбередила душу… Он явно куда дольше ее живет, было кого терять.

Спать устроилась рядом с Тхимом. Что проверять, если что и уснула. Крепко. Как Вейне вернулся не слышала, а утром ее Хаф растолкал.

– Ты, птаха, наверное, сова, – подтрунивал он, пока Стеша терла глаза. Они все уже собраться успели и Тхима в повозке устроить. Дядька был в сознании, только слаб и сам едва шевелился.

Потом выехали. Эйт хмурился, Кайти дулась не пойми на что, Хафтиз старался оживить дорогу, но спустя пару часов сдался. Унылое настроение эльфа накрыло всех и даже проглянувшее солнце не радовало. Порог мертвой земли начал постепенно отдаляться от дороги, а к вечеру нагнали обоз.

Стеша задремала. Встрепенулась от звука удара металла о металл. Эйт, невнятно ругаясь, спрятал меч в ножны, пришпорил серую и рванул вперед.

– …тебе твои кривые руки в… и подслеповатые зенки на… – разорялся он вдалеке, а Стеше было отчего-то радостно. Это были первые слова, которые он за весь день сказал.

Из всех попутных только они с дядькой Тхимом и остались. Как и с кем Эйт договаривался, непонятно, но их вместе с повозкой оставили пусть и в хвосте, но не крайними. Дальше Стеша сама правила, не так и сложно оказалось, да и Тхим подсказывал, а следующим вечером к повозке подкрался Хафтиз.

– Эй, птичка, дело есть, – наемник задорно блестел глазами и улыбался. – Заработать хочешь? Работа не сложная. В тепле и в веселой компании.

Стеша стеганула его покрывалом, которое собиралась стелить, но тот с хохотом увернулся.

– Не… Ну это только если сама захочешь! А вообще я тебя кашеварить зову, у тебя хорошо выходит. А то нашим всем лень, купеческая охранка наособицу харчуется, да и не водимся мы с ними, а ты теперь уже наша птичка. Я же помню! Хищная и кусачая сова. Но кашу вкусную готовишь. Идем?

Стеша покосилась на Тхима, а тот на Хафа брови сдвинул и велел, как собственную мамку охранять и после ужина вернуть. Наемник закивал, а потом подумал и Тхима тоже позвал.

Так и ехали. Сначала Стеше было неловко среди стольких острых на язык развязных парней и мужчин, но их забавляли ее ответные шутки и не коробили острые уши – у самих у большинства такие же были. Она перестала прятаться и вжимать голову в плечи, улыбалась смелее и даже немного кокетничала. И замирала, когда ловила на себе взгляд Эйта. Он с того случая у рощи больше не заговаривал с ней и не приближался. И с ним была Кайти. Почти всегда – рядом.

К мелкой каменистой речке Стеша кралась на рассвете, пока обоз спал. У припасших костров дремали охранники, она почувствовала, как ее, признав, не стали окликать и юркнула за камни. Здесь было теплее, до конца пути оставался один дневной переход, меньше даже, и ей хотелось привести себя в порядок, чтоб не являться в город замарашкой. Однако пятачок со спуском к воде оказался занят.

По воде стелился туман, будто река раздвоилась. Эйт в одних мокрых штанах, облепивших ноги, отжимал капающую с волос воду. На длинной спине перекатывались мышцы, блестели капли и ручейком скатывались по ложбинке позвоночника вниз.

– Налюбовалась?

– Придурок, – буркнула Стеша, загоняя огонь с полыхающих щек поглубже, а Вейне рассмеялся и принялся натягивать рубашку на мокрую спину, застрял и ругался в воротник. Теперь Стешина была очередь хохотать. Спустилась и помогла выпутаться, а потом сообразила, что Вейне ее провел. Вот как он ее за плечи лапищами прихватил, так и сообразила.

– И откуда ты только такая взялась, птичка?

– Какая? – ощетинившись и не зная, чего от него ждать, храбрилась Стеша.

– Вроде только в ладонь успела зубами вцепиться, а ноет так… – в его светлых глазах играли синие сполохи, от которых делалось одновременно страшно и сладко, и даже огонь внутри притих, стелился низом, покорный и теплый, готовый… подчиниться?

– Пусти… – в горле перемкнуло.

– А я и не держу

Он и правда не держал больше, руки плетями висели вдоль, но ощущение пальцев на плечах было таким явным. Вот уже на шее, на щеке и гладят по краю уха, путаясь в волосах.

Эйт отступил на шаг обрывая взгляд и ощущение от прикосновений, поднял лежащую на берегу перевязь с мечами и одежду.

– Если умыться пришла, поторопись, скоро тут желающих поплескаться будет много. Покараулить?

– Только если сам смотреть не станешь.

– Ни одним глазком не взгляну, честное эльфийское! – заявил Вейне и засиял своей обычной дурашливой улыбкой.

– Карауль, тебе же за охрану денег платят.

– Ты же не платишь.

– Ну посмотри тогда. Одним глазком, – шутя, предложила Стеша. – А посмотришь двумя – сам доплатишь.

– А как узнаешь, одним или двумя?

– Тогда вперед плати, все равно пялиться будешь.

– Буду, – нагло заявил Эйт. – Ты все равно мне должна за место в обозе. Иди уже, хищная ласточка.

Он в три шага взобрался по склону и скрылся за камнями. Стеша повертела головой в поисках места поукромнее, потом хихикнула и принялась избавляться от одежды. Ну и пусть посмотрит. Немножко. Она же на него смотрела.

Вымывшись и обсохнув кое-как – выпускать огонь было страшновато – Стеша поднялась и почти сразу заметила место караула. Эйта там, конечно же, уже не было, зато на камне лежала ветка рябины со сладкими перезимовавшими ягодами, чудом не попавшими в птичьи клювы. Рядом ягодным соком и, надо думать, пальцем, подглядыватель-охранник набросал купающуюся в реке голую девицу с длинными волосами. Вот эти линии внизу рисунка, наверное, изображали туман, но от цвета ягодного сока казались языками пламени. Стеша вздрогнула, подобрала с земли горсть песка и затерла рисунок.

А ягоды она по пути съела, и теперь от них вязало язык, но и сладко было тоже, как от взгляда Эйта и его невидимых прикосновений. Он тоже – мог. И тоже таился. Как Кайти. Как она сама. Как многие из них. Тех, кто не таился, ждала участь Ллокайта.

Как в послании Единого сказано, кто ведет в плен, тот сам пойдет в плен; кто мечом убивает, тому самому надлежит быть убиту мечом; кто призывает воду, али воздух, али землю и растущее на ней, аль проклятое пламя, тот от воды, али воздуха, али земли, али пламени проклятого да убит будет.

Глава 2.4

Скалистые, поросшие светлыми соснами зубья, вылезшие еще во время того давнего землетрясения, до последнего скрывали залив, но вот миг и разлилось – синее, от края в край, с мазками островков, рисками скользящих по глади кораблей, а по левую строну, отгородившись от мира стеной из красно-желтого камня, тянулся в небо башнями и колоннами Ведере. Его еще не было слышно, ветер относил звуки в сторону, да и далеко еще было до городских ворот, не меньше трех-четырех часов по огибающей синеву дороге, но сердце уже томилось в предвкушении встречи. Сам город стоял на мысе, языком, вдающимся в залив, а стена – как княжий венец, высокий по центру и сходящий на нет по краям, – закрывала только со стороны суши, оставляя город открытым морю. Каким он стал за столько лет, город ее детских надежд и горестей, город сладкого ветра и теплого песка под босыми ногами, город, кричащий голосами чаек, рыночных зазывал и колокольчиками на тележках торговцев чая и ледяной воды.

Стеша привстала в повозке и стояла, не дыша, пока от нехватки воздуха не стало колоть в груди, а по щекам не покатилось.

– Ты как мать покойную встретила, – проговорил Тхим. – Давно не была?

– Давно, дядечка, с детства, – Стеша оттерла лицо. – Хорошо мне там было. Вот и ноет теперь, боюсь, поменялось все, что и не узнаю.

– Узнаешь, – улыбнулся дядька. – Есть куда податься?

– Родич там у меня. Вроде. Только не знаю, жив ли еще, много лет прошло.

– Не найдешь своего, на Рыбий плес иди. Там Схимцу Васила спросишь. Это муж сестрицы моей. У него мастерская пошивочная. Там всегда ловкие руки нужны, а угол я тебе найду. Должен я тебе теперь. Птичка… Ловко этот нелюдь тебя прозвал. А все равно брось дурное. Он как ветер, то тут, то там, ему под меч подвернуться или стрелу поймать – пара делов, а тебе потом рыдай. Нормального парня себе присмотри. Поняла?

– Поняла, дядечка Тхим, – похихикивая отвечала Стеша, хоть и стыдно было за то, что ее приязнь к голубоглазому наемнику с кейтарой так в глаза бросается.

Эйт был где-то позади, замыкал обоз. Иногда лопатки зудели, так обернуться хотелось, особенно после сегодняшнего купания, но она терпела и не оборачивалась. Хватит с нее песен, и огня синего в раскосых глазах. О таком у костра в дороге мечтать хорошо, улыбаться сквозь огонь и смотреть украдкой, как пламя пляшет бликами на кейтарном боку, подсвечивая быстрые, перебирающие струны пальцы, и представлять как эти пальцы касаются волос и гладят по лицу.

– Птичка… – дохнуло ветром в лицо, и Стеша вздрогнула, но это просто чайки кричали, шумел близкий уже залив, и отчетливо пахло водорослями и немного рыбой, а еще – пряностями. Навстречу шел обоз. Пестрый, как ярмарочный балаган. И там тоже звенела кейтара. Совсем по-другому.

Не выдержала, обернулась. Эйт, был не так чтоб и далеко, наклонившись к лошадиной шее, что-то шептал серой, поднял глаза, улыбнулся. Сверкнули белые зубы и только, глаз улыбка не коснулась. Пряталась, будто ее пускать не хотели так же, как Стеша свое никчемушное зряшное чувство.

За эту дорогу столько оказалось пережито, что десятки лет в Ллотине поблекли и выцвели, отодвинулись назад, и казались зыбкими и даже чужими, совсем не ее, будто она не жила, пока на заднем дворе корчмы не встретила осколок прошлого – «настоящего» эльфа. Стеша улыбалась про себя. Какая сказочная бы вышла история, вздумайся одному из сказителей сочинить подобное. И тогда Эйт был бы самым настоящим эльфом, они и остались только в сказках, а девчонка-побирушка – потерянной дочкой князя. И случилось бы меж ними самое прекрасное на свете и жили они… Вот тут бы сказка и закончилась. Потому что даже не настоящий эльф, смесок, жил бы намного дольше. Интересно, как давно живет Эйт? Ведет себя как полный придурок иногда. А иногда…

Повозка вздрогнула и остановилась. А потом двинулась дальше очень медленно. Передние повозки уже входили в город.

Как только над головой проплыла гигантская каменная арка Сухих ворот и распорядитель привратной площади отправил обоз на досмотр, указав место, где можно стать для ожидания, началась кутерьма. Стешу все это мало касалось, ей нечего было собирать. Вещи в мешке и то не ее. Но она все медлила и тянула. Ждала, будто бы составляя компанию Тхиму, который пошел к обозничему за какой-то писулькой. Будто бы присматривала за каурой лошадкой и повозкой. И даже когда дождалась и попрощалась, не слишком торопилась выбраться из толчеи. И понимала, что ведет себя глупо, а все равно нужно было непременно, хоть мельком, хоть одним глазком.

– В такой толпе и такого дракона как ты затопчут, если будешь зевать, – раздалось насмешливо чуть позади и наглая рука сдернула с головы платок. – Не прячься, птаха, это же Ведере, тут наших ушей половина от прочих. И даже больше, потому что наши – длиннее.

Вейне скалил зубы. Руками он упирался в свой пояс с ножами, топорщились над плечом рукоятки мечей и кейтарный гриф, кожаная куртка плотно обтягивала грудь, в расстегнутый ворот рубашки выбивались подвески с цветными камнями, наручи поблескивали, уши нагло торчали из золотистых волос, частью свернутых рогулькой и прижатых на затылке длинной нефритовой шпилькой. И мешок на плече весь в висюльках. И на ухе тоже болтается что-то. Шут.

– Чего застряла, вон туда в город, – и рукой махнул к выходу с привратной площади. – Или ждешь кого?

– Не жду, я…

Ее кто-то толкнул, и она впечаталась Эйту в грудь, неловко прижавшись руками и ладонь обожгло.

– Что ж ты падаешь…Вот недотепа! – воскликнул Вейне, перехватывая Стешу за руку.

Кажется, она сама нож задела, случайно, или Эйт его не до конца в паз вогнал. Стеша выдрала запястье, выскользнула. Испугалась. На ярком свету алое отливало серебром, и было в пору радоваться, что солнце так удачно забежало в облако. Эйт задумчиво перебрал испачканными пальцами, а потом взял и… лизнул!

Стеша вытаращилась на придурка. У нее даже слов не нашлось. А этот знай себе ржет.

– Да… Да ты не эльф, ты навье отродье, Эйт! Упырь!

– Ты меня в лесу покусала, хищная птаха, а я тебя в городе! Ха! Ну, у тебя и лицо! На вот, завяжи, течет же, – и протянул ей ленту. Из рукава опять достал, будто у него там места, как в кладовке, в этих рукавах, чего только нет.

Лента была синяя, как небо над Ведере, и Стеше было жаль такую красоту кровью марать. Она замешкалась, и Эйт сам ей руку замотал, бормоча о безмозглых птахах, падающих, где придется. Потом отступил и посмотрел, будто в песне звук протянул, и внутри отозвалось струной.

– Я бы хотел опять тебя встретить. На том пляже. Как тогда.

– С голым задом? – неловко и нервно ляпнула Стеша, отчаянно храбрясь под пронзительным взглядом.

– Отчего же сразу задом, – тут же расплылся в лукавой улыбке Вейне, своим невозможно красивым глазом подмигнул и добавил очень тихо, склонившись так близко, что Стеше было его каждую ресничку видно и тонкий темно-синий ободок вокруг радужки зрачка с искрами в глубине, – я бы мог и повернуться.

– Эйт! – раздалось откуда-то из толпы. – Ну ты скоро?

– Прощай, птичка, – шепнул он и провел рукой по подбородку, будто невзначай задев краешек губ.

Сердце дрогнуло и рухнуло в ноги, а Вейне уже и след простыл.

Глава 3.1

Райвеллин, до Сошествия

– Владыка, Свет и Явь, – ан’халте тен’Шайти еще на подходе склонился в обязательном поклоне, а выпрямившись и посмотрев другу в лицо, дрогнул сердцем. Лицо Таэрена заострилось, на бледной и какой-то восковой коже под прежде ясными глазами пролегли глубокие тени, а сами глаза блестели, словно Светочу передалась болезнь жены.

– Собрались? Ждут? – опустив приветствия, спросил Таэрен.

Как и в прошлый раз он вышел в коридор сам и дверь в покои Ллориен собой перегородил.

– Собрались, ждут, – эхом ответил Кайтвиен. – Подождут еще. Сколько ты не спал? Если загонишь себя, ей от этого легче не станет!

Ядовитая зелень тут же затопила зрачки Владыки, и Кайтвиен даже своим несовершенным даром почувствовал, как отозвалась вода. Вся, что есть во дворце, и даже та, что развеяна в воздухе. Матрицу спокойствия Кай бросил Таэрену прямо в лицо не особо надеясь на результат, но сработало.

Ана светлая! Он отозвал почти все свои щиты! Он… Почти себя исчерпал… Что происходит?

Тен’Шайти отсутствовал в Райвеллине меньше недели и потому не на шутку испугался, что все настолько плохо?

Вернулся поздно вечером и не стал беспокоить своим неурочным визитом. Зато отловил шатающегося по парку Хаэльвиена и отправил спать. Тиэнле выглядел потерянным. Он все еще чувствовал вину за детскую ревность к нерожденному брату или сестре и отчаянно переживал за мать. Тен’Шайти тоже переживал, но поделать ничего не мог. Только поделиться своим и принять часть боли воспитанника. И отправить спать.

– Но ката… – попытался возражать тот.

– Спать. Непременно и немедленно. А все прочее – утром. Возвращается ваш дед, светлый Маэльхаэл, и вы отправитесь его встречать, как и положено старшему наследнику дома Терновника, – твердо сказал тогда Кайтвиен этой занозе, младшей. И тоже самое почти заявил сейчас старшему.

Как в зеркало смотреть – белесые губы сжал и лицо куском мрамора. Ах да… Это же спокойствие сработало.

– Спасибо, – процедил Таэрен. – Но это было подло.

– Это было необходимо. И отдохнуть – тоже. Не пойдешь сам – Хиланлена натравлю.

– Он выглядит не лучше моего, – криво улыбнулся Светоч.

– Хаэльвиен поехал встречать ан’халте Маэльхаэла. Они будут в городе через пару часов, поэтому ступай и отдохни.

– Хаэльвиен… Я ужасный отец. Не видел сына уже два… да, два дня. Хорошо, что ты здесь.

– Так и есть. Иди, а я пока здесь. Иди, Тьейш!

Таэрен провел по лицу ладонью. Снизу вверх. Стянул венец света, окончательно растрепав и без того пребывающие в беспорядке волосы. Атрибут власти оставил на высоком лбу Светоча вдавленный след. Бледный, словно старый шрам. Владыка посмотрел на друга, кивнул, развернулся и молча ушел чуть дальше по коридору и скрылся в первой же попавшейся комнате. Кажется, он бы и тут, на полу в коридоре, лег, если бы так не дорожил репутацией. Он все еще не позволял себе казаться живым при посторонних. Даже при нем, своем брате по оружию, старался «держать лицо». Только с Ллориен он был собой до конца. Все те мгновения, когда Кайтвиену доводилось видеть их вместе, были бесценны. Ожившая легенда…

А потом он вошел, и улыбка не померкла, не дрогнули губы, и радость встречи не покинула взгляда. Боль всегда можно спрятать до поры и погоревать потом.

Просторное ложе, хрупкая почти прозрачная, так измотал ее недуг, фигурка с круглым животом и лучистый свет. Теплое чудо.

– Как мне тебя развлечь, тиэни? Исполню, что велишь, преклонив колени и трепеща от восторга! – заявил Кайтвиен, падая у постели и изображая восторженного почитателя.

– Кай, тебя Светоч назначил воспитывать нашего сына, а ты сам ведешь себя, как дитя.

Она невесомо коснулась склоненной макушки и велела сесть.

– Не все же быть серьезным, это скучно, цветочек. Жизнь долгая, еще успею поскучать. А вашему сыну нужно больше времени проводить со сверстниками, чем на уроках или болтаясь по парку, или в компании меня или старого брюзги Томиллена. Не ребенок, а взрослый муж. Даже Таэрен в его годы не был таким серьезным. Итак, что мне сделать для тебя, тиэни?

– Спой мне. Томиллен говорил, у тебя случаются прекрасные баллады.

– Случаются – очень верное слово. И он меня ими потом же и позорит. Куда мне, скромному стихоплету, до его нетленных шедевров, разошедшихся по миру.

– Среди них и твои есть.

– Как ты сама сказала, Лучезарная, – случайно.

– А говорил, исполнишь, что велю, – с притворной укоризной проговорила Ллориен, опуская глаза и поглаживая беспокойно вздрогнувший живот. Венки на руках налились и набухли, изнутри будто алым светило, на бледном лице маками расцветал жар. Ей бы лучше молчать и не тратить сил, но у Кайтвиена этих же сил не было ей запретить. Она ему Владычица, пусть и друг, и не ему ей запрещать.

Он прикрыл глаза, позвал ветер попрохладнее, и сделал, как она хотела.

– Опять невероятный алый,

Просеянный сквозь призрачный рассвет,

На волосах твоих, как флер

Невысказанных теплых мыслей.

Смотрю – и сердце вскачь.

Еще ты спишь.

Я ветром коснусь ресниц, губ приоткрытых,

Сорву твой сонный поцелуй украдкой

Все тем же ветром. И пусть

Над горизонтом солнце каждый день

Встает, ты – первый луч мой,

Первый утра звук,

Мое дыхание

И свет,

Рожденный на заре.

Отзвучало. По прозрачной подсвеченной румянцем лихорадки щеке Ллориен скатилась юркая капля и затерялась в темном золоте волос.

– Ну вот! Я говорил! Все так ужасно. Ты рыдаешь… Заноза спросит с меня за каждую твою слезинку, – зловещим шепотом проговорил Кайтвиен.

– Вот глупый, это так красиво.

– Ты льстишь мне по дружбе, цветочек. Томиллен авторитетно заявил, что меня Янэ по уху хвостом огрел, ибо я музыкален, как воющий в сезон кошак. Едва приду, прячет по углам все, что имеет струны.

Ллориен тихо рассмеялась.

– Не слушай его. Он балбес и грубиян. Ты хорошо пел. Сердцем. Только так и надо. Жаль, я не слышала, как ты играешь, почему никогда не говорил, что умеешь?

– Потому что это зряшное, для забавы. И я правда ужасен. У Таэрена спроси. Потому и маг я посредственный, что петь в полную силу не способен. Матери дочку хотелось, вот она меня, младшего, и учила всяким глупостям, на лютне играть, на арфе, косы плести, а еще я зачем-то помню к какому платью и какие она сережки носит.

– Как назвал?

– Сладко до оскомины, как и положено всякой девчачьей белиберде – «Рассветная песня».

– Такое просто так не складывают. Кто-то похитил твое сердце, ан’халте Кайтвиен?

Кай округлил глаза в притворном ужасе и схватился за грудь. Ллориен отозвалась на представление смехом, шелестящим, как падающие осенние листья, уютным и домашним. Тихим, почти неслышным. А раньше колокольчик был…

– Не пугай! На месте мое маленькое сердечко. Там тесновато. В нем уже две занозы и цветочек, никто не больше поместится, разве что кто-то совсем крошечный. Позволь твою руку, тиэни? Ты такая теплая, а меня никто не хочет согреть.

Снова шелестел смех, хрупкие пальцы в руке огнем жгли ладонь, а потом по измученному недугом телу с трогательно выпирающим вверх животом прошла судорога, и он едва не задохнулся от боли.

Дверь распахнулась тут же, ударив о стену, и в комнату влетел Таэрен. В пронзительной зелени глаз – та же боль пополам с безумием и страхом. Тоже безумным.

Глава 3.2

Людские земли

Птаха, съев через силу пару ложек каши, оставила тарелку, добыла из сумки рубашку и ушла. Наверняка к роднику, вымыться.

– Эй, осторожнее, там берег крутой и глубоко сразу, – крикнул он ей вслед.

Хаф рванулся было проводить, но Вейне его удержал. Еще не хватало, чтоб он на нее пялился. Мысль была странная. Новая. И ощущения. До этого следил, как ловко маленькие пальчики латают шкуру Тхима, и как сбегает по коже вода, когда он ей на руки полил, будто обнимает. И теперь казалось чем-то раздражающим, что чьи-то еще глаза станут смотреть, как птичку вода обнимает. Не только руки, но и всю. Всю – особенно.

Потом Кайти поднялась и туда же ушла.

– Эйт, да что ты маешься, пошел бы за ней и… закрыл бы вопрос.

– За кем? – спросил Вейне, понимая, что сидит и, как дурак, пялится в сторону, куда птичка упорхнула.

– За пернатой мелкотой. Она вон тоже на тебя глядит. А то и сам не берешь и другим подойти не позволяешь.

– Посмей только, сразу ходилки ровнее станут.

– А я про что, зверюга зверюгой. Или вон пойди Кайти осчастливь, тоже вся в ожиданиях. Так тебя рвалась спасать, а ты мало того, что взял, и сам спасся, так еще и птичек по лесу наловил и тетешкаешься, как мамка с дитем.

– В том то и дело, что…

– Что?

– Хаф вот ты девок каких любишь?

Хафтиз, не задумываясь, сразу руками и показал, каких, будто кейтару в воздухе изображал.

– А по годам?

– Можно подумать я их спрашиваю. Раз сама пришла, значит взрослая.

– Прозорливый ты мой… Вот Кайти тебе нравится? О-о-о-о, – Вейне дернул по струнам и кейтара подпела его протяжному «о», – можешь не отвечать!

– И о чем это вы тут? – Кайти плюхнулась рядом, облокотилась на бревно и положила свои ноги поперек ног Вейне, вытянутых к костру.

– О вечном, золотце, о вечном!

– О бабах? Придурки… Вам по сколько лет?

Вейне с Хафом переглянулись и рассмеялись.

– Хаф, как думаешь, сколько Кайти?

– Нууу… А спросить можно?

– Ага, спроси, но не факт, что она тебя после честного ответа в живых оставит, и мне придется петь прощание и кропить безымянный холмик у дороги слезами боли и радости.

– Чего?

– Боли от натруженных копанием мозолей и радости, что он наконец от тебя избавился, – ответила Кайти.

– А не пошли бы вы… спать, други? – ласково поинтересовался Эйт. – Оба.

Там, за деревьями в темноте пряталась птичка. Смотрела и боялась. Она давно там стояла, он, как всегда, услышал ее задолго до того, как она приблизилась. Топает, как сказочный дракон. И будет там стоять, пока они здесь – сидеть. А если он будет один, можно попробовать приманить. Тишиной. Или на кейтарный звук. На кейтарный звук всегда девицы хорошо приманиваются. Что девчонки совсем, что постарше.

Приманил на свою голову…

Она говорила, а перед глазами, как тень далекого воспоминания, Сад застывших слез. Статуи, обелиски, скамейки, цветы и деревья, храм вдалеке и цветущая слива над парой из белого камня. И невыносимая печаль, разлитая в воздухе.

– …И мне от этого невыразимо больно так же, как было тогда тебе. Я видела… Вейне?..

В ушах зазвенело – так лопаются струны, если сильно ударить. Он вскочил и не глядя, задев сапогом горящее, бросился в темноту. Дерево с гладкой корой остановило, коснувшись ладони. Припал лбом. Оно уже почти уснуло к зиме, жизнь едва тлела, как гаснущие в мокрой траве головни.

Фьемаэ́ль [1], аста’аэ́н’ти атарре́н [2], возьми мою боль.

Он пел так редко, что сам почти забыл, как звучит , и первые тоны испугали его, а дерево вдруг отозвалось. Ему, который только и мог, что поддевать сквозняком подолы, да бросать в лицо волосы миловидным юным девам… Не только, конечно, но то, что растет, ему почти никогда не отвечало. И горько было. От дыма ли, или от безысходности и осознания, что эта дорога, на самом деле, никуда не ведет. И Ведере ему нужен только, чтобы в очередной раз напомнить самому себе об ошибках.

Фьемаэль, аста’аэн’ти халфие́, маре́ эс халле [3], возьми мою силу, спи до весны. Дерево благодарно вздохнуло в ответ, качнуло голыми тонкими ветвями, будто чьи-то пальцы легонько коснулись плеча. Просто ветер… сат тальфие́л [4]

– Вейне…

Она стояла на границе света и тени, и огонь за спиной очерчивал темный контур желтым и алым, будто свет этот был ее. Так не бывает. Просто слышала балладу, расчувствовалась, вот и снится. А баллада про каменный сад есть и не одна, одна даже его. Но он вряд ли станет петь.

– Тебе не хорошо?

– Хорошо. Я тут, ну, по надобности. Иди, ложись. Спят все давно.

Больше не говорили. Пока до Ведере не осталось полдня пути. А до этого – смотрел издалека, любовался вечерами у костра, где пташка, вооруженная ложкой на длинном черенке, готовила ужин, смеялась шуткам и кокетничала с наемниками. Она, будто крылья, расправляла привыкшие быть ссутуленными плечи, училась смотреть в глаза и шутить в ответ. Огонь костра отражался в глазах рыжими сполохами, расцвечивал лицо румянцем. А она даже не подозревает, насколько красива, как желанна… Хафтиз, прищурившись, смотрел, едва не облизываясь, как и прочие, но трогать не смел. И прочие не смели. Хватило пары душевных разговоров подальше от места стоянки.

Вейне молчал, и кейтара молчала тоже. Хотя просили, но наткнувшись на категоричный отказ, развлекали себя сами.

Кайти ходила тенью, не лезла с разговорами наедине, не предлагала близости, и он не гнал ее, знал, что такое быть одному.

То была его рассветная смена. Эйт обошел стоянку и спустился к реке. Туман стелился, и было не понять, где начинается вода. Он уже отжимал с волос воду, когда услышал ее шаги. Протрещало по кустам и замерло. И Вейне едва удержал на месте кувыркнувшееся сердце.

– Налюбовалась?

Птичка обозвала придурком. Придурок и есть. Стал рубашку натягивать на мокрые плечи и застрял. А она смеялась и помогла выпутаться. От ее смеха внутри дрожало, Вейне чувствовал исходящее от нее тепло и становилось тяжело дышать.

– И откуда ты только такая взялась, птичка? – ощущение хрупких плеч под слоем одежды сводило с ума, казалось, что по венам, вместо крови, вверх по рукам бежит огонь. – Вроде только в ладонь успела зубами вцепиться, а ноет так … словно половину сердца отняла.

Последнее он не сказал. Она замерла птенцом… Испугал…

– Пусти…

Но он не держал больше, ему не нужны были руки, чтобы прикасаться к ней, и ветер путался в серебристых, как туман над рекой, прядях, касался гладкой щеки, гладил тонкую шею, теплую… Довольно.

Привычная маска, слова-пустышки…

– Ни одним глазком не взгляну, честное эльфийское! – улыбался, отчаянно смиряя пляшущее сердце. А она улыбалась в ответ и блестела глазами, глупый доверчивый птенчик.

– Тогда вперед плати, если пялиться будешь.

– Буду, – нагло заявил Эйт. – Ты все равно мне должна за место в обозе. Иди уже, хищная ласточка.

В три шага поднялся по склону и скрылся за камнями. Не далеко ушел. Подглядывал за купающейся девицей, как юнец, и волновался так же, будто голых девиц никогда прежде не видел. Смотрел и казалось, что и правда прежде не видел. Ни хрупких плеч, ни острых локтей и лопаток, ни ребрышек и позвонков, проступающих под молочно-белой кожей. Высокой полной груди, что пряталась под распущенными, сделавшимися от воды тяжелыми и темными, как старое серебро, волосами, тонкой, двумя руками обхватить, талии, стройных бедер и округлых… А она будто знала, что он смотрит, и специально стояла так, что кроме этих стройных и округлых и видно больше ничего толком не было.

Вейне поймал себя на том, что у него рот до ушей. У-у-у-у, вот придурок! Отвернулся, прошел немного вперед, подпрыгнув, сорвал гроздь рябины, обошел вокруг дерева, и ноги сами обратно к камню принесли.

Пташка, пичужка... Маленькая, теплая. Не дитя уже. Дети так не смотрят. Но все равно...

Сорвал ягоду и прямо на камне штрихами купальщицу изобразил, пальцем подправил и ушел. И улыбаться продолжал, как придурок. Пришлось порыться в памяти и вспомнить «спокойствие», просто подышать не помогало, тут же плечи ее под пальцами вспоминал, и сердце в горло прыгало от нежности. И угораздило же… Ну ребенок ребенком! Как можно? Увещевания не помогали. «Спокойствие» только согнало с лица глупую счастливую улыбку. Избавиться от навязчивых мыслей не выходило, и Эйт в который раз пообещал себе просто держаться подальше от соблазна.

__________________________

[1] Фьемаэ́ль – береза (от фиел – жизнь, маэлн – капля, слеза).

[2] аста’аэн’ти атарие́н – возьми мою боль; аста’аен’ти (от аста – взять, ’аен – изнутри, ’ти – значение принадлежности) и атариен – боль от потери близкого (а́та – родной, аэрие́н – смерть, уход). Не путать с атрае́н – боль физическая (ате – свой, о теле; райн или ройн – то, что ранит) и атллерие́н – невыносимая боль души, переходящая в физическую, медленная смерть (ате́ – свой, долгое «л» – значение бесконечности, аэ́риен – смерть, уход).

[3] аста’аэ́н’ти халфие́ маре́эс халле́ – возьми мою силу, спи до весны; халфие – сила души, магия (от фиел – жизнь, хаэл – свет души), маре́ – спать, эс – пока не настанет (здесь – до, не предлог), халле́ – весна.

[4] сат тальфие́л – просто ветер (сат, сате́н — просто, простой; тальфие́л — ветер [от таалле́ — дыхание, фие́л — жизнь]).

Глава 3.3

Когда показался Ведере, она привстала и Эйта окатило восторгом и печалью одновременно. Это было так… ново – слышать не свое, но додумать мелькнувшую мысль он не успел, потому что ветер сбил платок, и волосы, будто не пряди, а речные струйки или воздушные потоки, как живое серебро, которого больше нет, взметнулись вокруг головы. Эйту почудились крылья

– Ве́йле [1]… – пропел он внутри себя, а ветер и чайки, кружащие над обозом, повторили.

Обернулась. А он видел ее ту, что купалась в тумане, как воздушный морок или сказочная речная дева, у которой рыбий хвост вместо ножек, гладеньких белых ножек и… Еще одно «спокойствие» не помешает.

Организационными хлопотами всегда Хафтиз занимался. Нравилось ему, Вейне и не лез, зачем человека удовольствия лишать. Зато он вдоволь налюбовался Пташкой. Издалека. А еще стащил из тюка проходящего мимо торговца яркую синюю, как небо над Ведере, ленту, представляя, как здорово она будет в Пташкиных волосах смотреться. В сумку класть было лень и Вейне спрятал в рукаве.

Стеша маялась на повозке, будто кого-то ждала, но по сторонам не особенно глядела. Или идти некуда? Или просто Тхима ждет и с ним поедет дальше, но сама же говорила, что он ей чужой. Гадать можно было бесконечно. Когда девчонка решилась и сползла с повозки, Вейне сорвался с места пружиной. Побоялся потерять ее в толчее, но она так и не ушла. Стояла и ждала.

Он тихонько сзади подошел. Дурацкий платок его раздражал, прятал серебро волос и маленькие розоватые ушки.

– В этой толпе и такого дракона как ты затопчут, если будешь зевать, – сказал он и сдернула с головы невнятную тряпку. – Не прячься, птаха, это же Ведере, тут наших ушей половина от прочих. И даже больше, потому что наши – длиннее.

А как смотрела! Кажется, вот птенец птенцом и тут же жищный прищур. Ух!

– Чего застряла, вон туда в город, – и рукой махнул к выходу с привратной площади. – Или ждешь кого?

– Не жду, я…

Стешу кто-то толкнул, и она впечаталась Эйту в грудь, неловко прижавшись руками. Вейне едва успел перехватить ее за руку, пока вообще без пальцев не осталась, но порезаться успела. Сам балда, не до конца нож в паз вогнал.

Пташка испугалась, дернулась и влажная от крови ладошка выскользнула.

Эйт задумчиво перебрал испачканными пальцами, вспомнил свое-чужое чувство и отчаянно захотелось чуда, до дрожи, до ноющего сердца, которого нет, поэтому он взял и… лизнул.

Стеша вытаращилась и такое у нее стало лицо, что не выдержал и рассмеялся.

– Да… Да ты не эльф, ты навье отродье, Эйт! Упырь! – возмущалась она, а ему было радостно, и он снова был как пьяный.

– Ты меня в лесу покусала, хищная птаха, а я тебя в городе! На вот, завяжи, течет же, – и протянул ей ленту.

Она замешкалась, и Эйт сам ей руку замотал, наслаждаясь ощущением теплой кожи под пальцами.

– Вот же птенец неуклюжий, падает и падает, кто тебя ловить будет, когда я уйду? – отчитывал он, потом отступил и посмотрел. Ему казалось, что то, что поет сейчас в нем, такой же струной отзывается в глубине серебристо-серых глаз.

– Я бы хотел опять тебя встретить. На том пляже, – решился признаться он. –Как тогда.

– С голым задом?

Храбрый птенчик…

– Отчего же сразу задом, я бы мог и повернуться.

Вейне склонился близко, чтобы можно было каждую ресничку ее рассмотреть, заглянуть в искрящиеся серебром серые омуты. Он давно хотел, еще с той встречи на заднем дворе. Два бледно-розовых лепестка – ее губы. Невыносимо тянет коснуться своими, смотреть, как дрогнут ресницы, слышать, как замирает дыхание и стучит, бьется всполошенным птенцом сердце… Как его собственное сейчас. Хранящие, что за сладкая мука…

– Эйт! – раздалось откуда-то из толпы. – Ну ты скоро?

– Прощай, птичка, – шепнул он и, не удержавшись, провел рукой по подбородку, будто невзначай задев краешек губ.

И рванул прочь. Потому что еще мгновение, и схватил бы. А она дитя совсем... Ничего, просто подождать. Он умеет ждать. Ждать – единственное, что он умеет лучше всего.

Остановился, прячась в толпе и смиряя расходившееся сердце.

– Эйт, – Хафтиз сам к нему подошел, посмотрел внимательно и сделал вывод: – Ну и дурак. Хоть бы спросил, где живет.

– Не надо, – голос срывался и «спокойствие» не помогало больше, губы покалывало, и они казались горячими. Еще никого и никогда он не желал так отчаянно. – Мне не надо этого знать. Если это настоящее, значит еще встретимся.

– И где таких придурков делают? – закатив глаза, пробубнел Хаф.

– Это секрет, – рот сам собой разъехался до ушей, – но тебе, как старому другу, скажу. Шепотом и на ухо!

– Да сколько можно! – Кайти подлетела ураганом, подхватила их обоих под руки и потащила к выходу. – Сил нет тут больше толочься, есть хочу, вымыться, переодеться, а вы как сонные слизни.

– Фууу, – в один голос протянули Эйт и Хаф, представив сонных слизней, но поддались и пошли, им тоже хотелось всего того, что Кайти перечислила.

Не то чтобы Вейне очень уж горел желанием навещать старого склочного брюзгу, но не навестить было бы уж совсем подло, раз он здесь. Может не сегодня? Попозже?

У появившегося под навесом таверны Хафтиза был слишком многозначительный вид, а значит уже тащит на хвосте новый заказ.

Вейне было лениво. Он задрал ноги на стол и гладил кейтару по струнам. Инструмент отзывался так тихо, что слышно было только ему. Шумела снаружи улица, под навес задувало свежестью с запахом близкого моря. Эйт прикрыл бы глаза и подремал прямо тут…

– Вдоль побережья до Чаячьей бухты. Два дня. Прогулка, а не заказ. Идем?

– А страшная женщина?

– В комнате ее пусто, и вещей нет, ушла. Хоть бы попрощалась.

– Она не прощается, чтоб приветствовать было не нужно.

Хафтиз замер, раздумывая над словами, и бровями шевелил от усердия.

– Когда? – спросил Вейне, прерывая мучительный процесс.

– Завтра.

– Скажи, я пойду. А потом все, Хаф.

– Что «все»?

– «Все» значит «все», – Вейне поднялся и ушел к себе. Решил, что навестит старого приятеля сейчас, а после… Снимет комнату в городе. Хватит бегать. Все равно от себя не сбежишь. Надо с чего-то начать, а Брюзга точно знает, с чего, или подскажет, он умный. В конце концов, он тоже виноват в том, что произошло.

* * *

Почтенной вдове Тарике тен’Гатеши было не очень удобно. Глазок в двери был низковат, и поясница млела, если смотреть долго, потому она сначала переместилась к окошку, но там вишни обзор закрывали, и Тарика вернулась к двери и стала смотреть в щелку.

На крыльце книжной лавки топтался нелюдь. И сразу видно из этих, прости Единый, что по дорогам болтаются, занимаясь всяким бесстыдством. Одежка выдавала. Срамные узкие штаны ладно облегали длинные ноги и упругий зад, чуть прикрытый короткой курткой, по спине наискось – два меча, на широком плече – сумка в подвесках и бренчалка, с формами, какие у почтенной тен’Гатеши о двадцати годах были. Волосья эльфа, что колос пшеничный, были перехвачены девчачьей заколкой, а длинном ухе поблескивала сережка. И зачем этому, прости Единый, прохвосту, мастер-книжник Тома, вполне еще интересный, хоть и не шибко разговорчивый мужчина.

Щелочка стала пошире на палец, потом на два. Тарика уже обеими глазами смотрела. Нелюдь повел лопатками, будто почуял, и обернулся. Раскосый, как у блудливого кошака, голубой глаз глянул на вдову по-над плечом, а потом эльф развернулся весь и, улыбаясь, как своей зазнобе, рванул прямиком через улицу прямо к Тарике во двор. Скакнул длинными ногами через изгородь, будто калитки ему нет, и поклон отвесил, как благородной. И заурчал. Ей-ей, Хранящие, точно, как соседский кот.

– Уважаемая, светлого дня вам. Не удовлетворите ли любопытство?

Тарика от неожиданности кольцо упустила и дверь распахнулась во всю ширь. Нелюдь тут же ее за пальцы – цоп и дальше урчит.

– Вижу, что вы тут самая осведомленная дама, – и глазом бесстыжим подмигивает так, что сердце екает, – не подскажете, куда ваш сосед, почтенный мастер тен’Лойц, подевался?

– Так четверик же, – ответила вдова, взволнованно поправляя на пышной груди платочек, – рыбий день. На рынок он пошел. Не так и давно, но вернется не скоро, не мастак он быстро ходить. А вы кто такой будете?

– Приятель, навестить хотел, – улыбался эльф и сережку в ухе дергал, а по глазам – вроде как расстроился.

– А вы утречком придите, он утречком всегда у себя, – и не положено было навьих отродий утешать, а так хотелось, больно уж хорош, стервец. У покойного господина тен’Гатеши почти такие же гляделки раскосые были, потемнее только, и уши обычные. Но смотрел почти как этот, котом. И сердце замирало.

– Спасибо, уважаемая, – снова поклонился паразит и пальчики сжал, потом руку выпустил, снова через ограду сиганул и прочь подался.

Вдова еще с минутку потаращилась на эльфью спину, и на пониже спины тоже, вздохнула и пошла чаю заварить, с мятой.

__________________

[1] Ве́йле — птичка, пташка.

Глава 3.4

Райвеллин. Сошествие

Хаэльвиен немного волновался. Он впервые не просто был старшим по статусу, но и возглавлял делегацию. Отряд с границы, в котором ехал дед уже показался, и юный принц дал знак встречающим. Кавалькада всадников рассыпалась и выстроилась в две шеренги, расходящиеся от него клином. Сам тиэнле остался на дороге.

Охрана, распорядитель Эйсти-Тиэн, несколько старейшин из тех, что сейчас были в Райвеллине и сестры. Они присоединились в последний момент. Анахаэль и Янэхаэль так редко покидали храм, что удивились все. На них были странные платья, совершенно одинаковые. Из множества наслаивающихся друг на друга чешуйками лоскутков ткани: белые сверху и черные с изнанки на Анахаэль, черные сверху и белые с изнанки на ее близнеце. И серебряные маски, как у Стражей, только с белыми и черными узорами лозы. От малейшего дуновения лоскутки на платьях приходили в движение, от них рябило в глазах и Хаэльвиену начинало казаться, что где-то невообразимо далеко, звенят натянутые струны, тонкие, цвета белого золота, как распущенные волосы сестер, которыми играет ветер.

– Свет и Явь, ан’халте Маэлхаэль. Легок ли был твой путь?

– Свет и Явь, тиэнле. Легок, но долог. Я скучал по Райвеллину, – произнес бывший Светоч, как всегда отстраненно и равнодушно, но все прекрасно знали, что он невероятно привязан к внуку, слишком сильно юный наследник был похож на погибшего Илленвела.

– Свет и Явь…

– …отец наш, – по очереди произнесли сестры.

Они всегда так говорили, заканчивали фразы друг за другом. Их голоса были сходны и создавалось впечатление, что говорит одна, а не двое. Маски, скрывающие движения губ, лишь усиливали ощущение. Хаэльвиен не помнил, когда видел сестер без масок. Он и лиц их не помнил уже. А ведь они не на много старше его, меньше двух лет разницы, а кажется, что все двести

– Дочери, рад вас видеть.

Ветер дунул сильнее и черное стало белым, а белое черным. У Хаэльвиена в груди сердце вдруг сделалось маленьким, с горошинку – так сильно сжалось. Ему захотелось бросить всех и немедленно рвануть обратно.

– Ты прибыл вовремя, но нам надлежит…

– …опоздать.

* * *

Вход в круглый за на самой вершине Тиэн, где приходили в мир многие из рода Терновника, Таэрен толкнул плечом. Каждая крупица дара была сейчас на счету. Ллориен лежала на руках обмякшей тряпичной куклой. Живот вздрагивал, Светоч слышал, как ей было больно, но у нее даже не было сил кричать. Голова запрокинулась, и из приоткрытого рта раздался едва слышный звук-шелест.

– Тьейш…

Таэрен осторожно опустил ее на ложе, больше похожее на алтарь, подхватил влажный горячий затылок и, усевшись в изголовье, устроил головку любимой у себя на сгибе руки.

– Тише, свет мой, я здесь, куда я от тебя… Тише…

Она была такой горячей. Кожа, будто подсвеченная огнем изнутри, отзывалась вспышкой на каждую судорогу. Ллориен поджимала колени и тянулась к животу, а он перехватывал хрупкие запястья и прижимал к груди. Сила уходила как в бездну…

Хиланлен ворвался в зал, растрепанный и одетый кое-как из неприметной дверцы с другой стороны – у целителя был свой вход, прямо из его личных покоев. Он тут же, без суеты и паники, доставал из скрытых в стене ниш давно подготовленные инструменты и артефакты и жутковатого вида емкость, похожую на колыбель, полную живого серебра.

– Владыка, – целитель стоял рядом, так близко как мог, исходящий от тиэни жар был невыносим, а поверхность ложа из ритуального малахита сделалась мягкой, будто плавилась. Одежды Ллориен расползались и таяли, как брошенные в костер лепестки. Волосы огненными языками стелились до пола, и тот же огонь тек из распахнутых глаз вместо слез. Вряд ли она видела и слышала кого-то кроме своего мужа. – Владыка, говори с ней, меня она не услышит. Она должна дышать…

– Хиланлен… она уходит…

– Дыши с ней… за нее дыши… Вдох…

Грудь приподнялась. Его-ее.

– Дыши с ней… Выдох…

Искры-звезды, как от потревоженных углей, взвились вверх, сорвавшись с приоткрытых растрескавшихся губ.

Целитель развел острые колени Ллориен. Кости просвечивали сквозь кожу, и Хиланлен видел плод, лежащий идеально, если бы не…

Пламя стелилось по полу, ползло водой вверх по стенам. Живое. Оно тоже дышало.

– Дыши за нее… Еще… Сейчас…

Плеснуло. Но вместо крови был огонь, кровь была огнем. Показалась головка. Накопители, которых на целителе была целая сеть и которых хватило бы, чтобы опрокинуть в бездну весь дворец, гасли один за другим, и ему пришлось по локоть окунуть руки в живое серебро, отрезая себя от потока, иначе…

– Еще… Выдох… – он чувствовал, как стягивает кожу на лице от жара. И немел от страха, что ему просто не хватит сил.

– Призови Исток, Владыка, – давясь обжигающим воздухом, прохрипел Хиланлен. Узкая головка младенца лежала в ладони. – Призови Исток! Сейчас!

– Я, – дрогнул раскаленный воздух, – и есть, шевельнулись плавящиеся от жара камни, – Исток! – гудела вода, которая есть везде. – Я... И она…

Лоза, золотисто-зеленая, пронизанная изумрудными и слепяще золотыми искрами, как стекающий из купели Истока живой поток, росла сквозь них, тянулась нитями, листьями и цветами снова и снова.

Но рассыпалось пеплом то, что растет, что дышит, что течет и веет, что угасает и дает жизнь, потому что явилось в небе великое знамение: жена, облеченная в свет, и муж, объятый тьмой. Обожгли они чрево небес и вспыхнув, пали на землю.

– Свет мой…

– Я с тобой, я всегда с тобой.

– Не дышит… она не дышит… – хрипел обожженным горлом Хиланлен, удерживая дитя, пуповина – огненная нить – распалась сама. – Пусть она позовет… Зови свою кровь, Владыка!

– Тэссхален… Таэсше́ хаалле́н [1]

И камень вспыхнул, и металл, и все, что было вокруг, когда в мир пришел огонь.

То, что осталось на расплавившемся от жара малахитовом ложе в коконе лоз, черных, но продолжающих упрямо расцветать красными пламенными цветами, не могло говорить, но им давно не нужны были слова, чтобы слышать друг друга.

– Отпусти, сердце мое… Не держи… Мне пора…

– Нам пора, родная…

– Сейчас, Тьейш…

– Сейчас… Смотри на меня, свет мой. Смотри на меня… Смотри…

* * *

Его ударило почти у самых ворот. Боль и любовь. Такая необъятная, что могла быть только от того, что…

Лошадь уже несла, и ветер, срывая с ресниц слезы, забивался в приоткрывшийся в безмолвном отчаянном стоне рот, и так же немо и страшно кричал рядом с ним старший по крови, ведь боль и любовь была у них одна на двоих… одна на всех.

Улица, улица, въезд, дорожка. Нижний зал, лестница, лестница, поворот. Коридор. Все еще коридор. Все еще…

Почему так далеко… Почему так страшно… Почему так пусто… Где тебя искать теперь… Руки твои и тепло…

Тишина. Черное. Жар и пепел. Дверь спеклась в монолит, и золотые лозы плакали, стекая на пол, на колени на полу и пальцы, отчаянно цепляющиеся за поребрик дверных створок. Красное. Жар и пепел. А где-то невообразимо далеко, таял звук оборванных струн, тонких, цвета темного золота, как ее распущенные волосы.

– Мама…

* * *

Хиланлен не видел ступеней, он думал только о том, как удержать в обожженных до мяса и костей руках капсулу с живым серебром. Он едва сам держался на ногах, сползал плечом и спиной по стене, оставляя на камне клочья кожи с приплавившими лоскутами ткани. У него не было ничего кроме боли, и он хватался за нее, как за край. Лишь она не давала сознанию погаснуть. Да еще последние слова Владыки, пеплом слетевшие со спекшихся, алых от крови-огня губ.

– Сохрани мое дитя. Ты клялся мне. Сохрани.

Октава

Теплее света мне твоя любовь,

Нужнее света.

Живи, а я - как будто

Буду.

Где-то.

______________________

[1] Таэсше́ хаалле́н – возрожденное пламя.