Крыло Песни

Глава 1. Пресность

Пресность… Моя навязчивая спутница, столь чуждая мне, теперь была со мной неразделима и жадно высасывала все краски жизни. Мы не были знакомы прежде — я отдавался наслаждениям своих путешествий сполна. О, где я только не был! Каких чудес только не видал!

Помню, как сама Вечность улыбалась мне из глазниц верблюжьего черепа среди раскаленного песка Сахары. Я восхищался ею, как прекраснейшим откровением Смерти.

А каков же был мой трепет перед черными водами Яванского моря, когда плыл на шхуне от Суматры до Борнео три недели… Днем вода казалась такой густой, словно ее можно было царапать ногтями. Ночью же она светилась бледным зеленоватым светом, будто поток уносящихся душ. Я знал, что эта магия — всего лишь планктон, но каждый раз с удовольствием наблюдал, попивая крепкий голландский джин.

Я чувствовал каждый вдох, созидая и воплощая самые сомнительные, но смелые замыслы. Однако, как это нередко бывает, потеря крохотной шестеренки привела к остановке машины, прежде слывшей неостановимой и могущественной.

Теперь я курил сигару, сидя в пражском кафе, которое должно было подразумевать уют, и не чувствовал никакого вкуса, кроме вкуса собственного поражения. Мои глаза скользили по статьям утренней газеты, но мысли снова и снова уносились в тот день, когда я перестал быть демиургом и разрушителем в едином лике. Я вспоминал ее, мою Наяду. Дьяволицу в теле праведницы. Мое великолепное создание, ставшее мостом между Адом и нашим миром. Я вспоминал ее взгляд, полный ужаса и отчаянной надежды — тогда, на трибуне с петлей на шее, она заметила меня в толпе.

Не скорбь томила меня. Скорбь — это слабость, которую назвали добродетелью. Я же впервые познал пустоту. Чистую, без примеси жалости. Смотрел в пропасть, встречался с ней взглядом, и понимал: они повесили не красивую девушку и не чудовище. Они повесили Феликса Маера, который был богом.

Всего неделю назад в моем подчинении был суккуб, в преданности и покорности не уступавший дрессированной собаке. И где-то в глубине души я предполагал именно такой исход. Но не предполагал, с чем он меня оставит. Благо, мой дядя, который, будучи членом оккультного сообщества, спонсировал эксперимент под названием «Наяда», не пережил наше общее творение. Он бы огорчился, увидев ее казнь. Посему я даже рад, что Наяда позаботилась о нем раньше. По крайней мере, у меня остались его деньги.

И незаинтересованность в их трате… Ведь ничто более не имело вкуса. Воздух не нес в себе того аромата, какой исходил от ее молочной кожи. Ни одна женщина не обладала достаточным магнетизмом, чтобы распалить желание, хотя бы немного напоминающее одержимость, которой Наяда губила всех мужчин вокруг себя.

Потрачено слишком много времени и сил. Потеряв результат, как любой автор шедевра, теперь я не мог выбраться из недр творческой фрустрации.

Но вдруг… Мой взор зацепился за один из заголовков в газете. Я не сразу понял, почему. Однако постепенно концентрация вернулась, и получилось дать себе отчет в том, что читаю. Название статьи было невзрачным и маленьким на фоне рекламы зубного порошка рядом, оно гласило:

«Танцевальная чума в Подграде! Скоро запляшет вся Европа!»

Где был Подград я не знал, но о танцевальной чуме был наслышан. Жуткий необъяснимый феномен случился в далеком 1518 году в Страсбурге. Тогда более сотни людей плясали без объяснимых причин и не останавливались, пока не падали замертво. Зараза прошла также внезапно, как и появилась. Но сейчас на дворе начало XX века. Какая причина могла бы захватить тела или разумы людей?

В статье говорилось о том, что вчера вечером в Подграде затанцевало сразу десять человек. Без музыки, двигаясь вразнобой, они стянулись к центральной площади и принялись стирать о нее ноги.

Мой скептицизм пытался воспрянуть и усомниться в честности журналиста, писавшего статью, но любопытство оживилось быстрее. Знакомый огонь, по которому я так сильно скучал, вновь расцвел в груди и приятно растекся по венам. Танцевальная чума. То, что мне захотелось исследовать, чтобы понять. Чтобы лишить феномен волшебства и, следовательно, власти. Лишь одна власть имела право на существование — власть интеллекта. Ведь даже участвуя в ритуале с использованием древних магических рукописей, я помнил о том, что Наяда — обычная монахиня, мечтавшая получить божественное откровение при помощи моих навыков гипноза. Дядя верил, что ритуал сработал, что в ней действительно воплотился демон. Я же понимал, что «демон» всегда жил где-то глубоко внутри нее. Именно поэтому красивая магия казалась мне вполне подконтрольной. Но я ошибся.

Пусть же прошлое останется в прошлом. Дух исследователя встрепенулся, расправил плечи. Наконец-то… Недопив кофе, я поднялся с кресла и покинул кафе, чтобы вскоре отправиться в очередное путешествие. И пока мой путь лежал к отелю, где смиренно ждала снятая комната, я курил и думал: что же заставляет тело предать своего хозяина? Наяда предала собственное имя, собственные заветы, собственную плоть, но мой подход к ней требовал индивидуальной точности. Мне пришлось сыграть роль искусителя в козлиной маске, чтобы преображение показалось ей пугающе естественным. А в Подграде сразу десятеро потеряли себя в безумии ритма, который больше никто не слышит. Как это возможно?

К вечеру я уже стоял на перроне.

Глава 2. Путешествие в Подград

Подград встречал не радушно. Черно-бурый, смердящий мокрой землей и навозом, он напоминал мне поселение, существующее будто отдельно от всего окружающего мира. Местные были угрюмы. Пялились на меня исподлобья. Кто-то непременно оглядывался, оценивая мое чистое и дорогое пальто. Я слишком отличался от усталых грязных людей вокруг и прекрасно это осознавал. Их пассивная агрессия вызывала у меня улыбку, которую приходилось тщательно скрывать из приличия.

Городок оказался небольшим: несколько улиц пересекались на центральной площади с торговыми лавками и колодцем. Дома, в основном, двухэтажные, деревянные. Вся эта атмосфера медленного загнивания после Праги освежала, словно пощечина после долгой скуки. Вдалеке, на холме довольно отчетливо проступал силуэт богатого особняка. Туман лежал на нем траурным плащом, поддерживая образ надзирателя беднеющей низины. Зрелище, достойное того, чтобы назвать его захватывающим.

— Экипаж? — пристал ко мне невесть откуда взявшийся тощий подросток с зачуханной гнедой кобылой, которая одним лишь видом молила о смерти.

— Отвези меня туда, где можно снять приличную комнату, — ответил я с легким акцентом, разместившись на телеге, сколоченной из досок. Саквояж уложил на колени. Стоимость уточнять не стал. Вот еще. Торговаться с мальчишкой… Заплачу достаточно, чтобы запомниться щедрым, но не идиотом.

Итак, пока меня везли в «Корону», никакой пляски посреди улиц не наблюдалось.

— Читал в газете, будто у вас вспышка танцевальной чумы, — решил уточнить я, едва ощущая привкус разочарования. — Это правда?

Юный извозчик активно затряс сальной челкой:

— О, да, добрый господин! Позавчера на площади человек десять будто с ума посходили. Дергались да корчились, хоть музыки было не слыхать! Старик один вовсе помер от удара — дряхлый был совсем. А вы чего вопрошаете? Приехали из-за этой напасти?

— Да, — мягко улыбнулся я, но не глазами. — Я журналист. Работаю с крупными венскими и пражскими редакциями. Хочу написать собственную статью об этой вспышке. Как тебя зовут?

— Никол.

— Ответь-ка, Никол, что же потом стряслось с танцующими?

— Они плясали до самой ночи. А затем приехала черная карета с людьми в странных масках. Плясунов связали, погрузили внутрь и отвезли на холм. Как потом слышал, в Подград приехал доктор и арендовал особняк. Одно крыло в нем оформилось под лазарет, Крыло Песни. Туда-то и велено свозить всех заболевших.

Крыло Песни. Любопытное название для места лечения одержимых неслышимой музыкой. А еще любопытна формулировка «велено свозить». Приезжий доктор действовал слишком быстро для растерянного чужака. Догадка завертелась в голове сама собой: неужто он как-то причастен к чуме? В город явился почти сразу, утвердился — еще быстрее.

Внезапно я почувствовал укол — не тревоги, нет. Чего-то более острого… Ревности, быть может? Любопытства? Того особенного чувства, которое возникает, когда входишь в логово, уверенный, что ты единственный хищник, и чувствуешь чужой запах.

— Что известно о состоянии больных в Крыле? Ты бывал там, Никол?

Тот подумал немного и посмотрел на меня через плечо.

— Туда абы кого не пускают, добрый господин. Но вчера я подвозил хозяйку «Короны» к особняку. В Крыле Песни лежит ее кровная сестра. Знаете, снаружи ничего особенного. Просто богатый двор, обнесенный высокой оградой с пиками.

Значит, придется общаться с владелицей отеля дольше, чем мне бы хотелось. Вздохнув, я достал из портсигара сигарету и закурил. Дома проплывали мимо темными тенями и было приятно заглушить их аромат сырости дорогим дымом.

Фасад отеля «Корона» не шибко отличался от фасадов вокруг. Табличка выцвела, покосилась, и это болезненно цепляло мой взгляд. Внутри — тоже ничего интересного. Нехватка освещения, голые деревянные стены, пара массивных столов. Ко мне навстречу сразу выступила сухая женщина лет сорока. В целом, опрятно одетая, но с таким угрюмым лицом, словно я был повинен во всех ее жизненных драмах. Однако, оценив мой внешний вид, она тут же нацепила улыбку. Видимо, рассмотрела в посетителе того, кто способен хорошо заплатить.

— Доброго дня! Чего желаете? — женщина очень старалась изобразить приветливость.

Тут же со второго этажа сбежала девушка младше. Судя по платью, выполняющая задачи служанки. Возможно, дочь хозяйки. Симпатичная, с длинной русой косой и голубыми глазами. Она тоже кивнула, но с заметной тенью кокетства. Не пошлого, а тщательно скрытого — ей самой было стыдно за это чувство.

— Доброго дня. — Я снял шляпу и вежливо улыбнулся владелице, понимая, что в таких местах, как это, следует не скупиться на вежливость, если хочу получить чистые простыни. — Комнату, пожалуйста. Лучшую, что у вас есть. На неделю. Быть может дольше.

Разумеется, мне было неведомо, насколько это правда. Но «на неделю» звучало, как обещание неплохих денег, а неопределенность позволяла уехать хоть завтра.

На девушку я не смотрел намеренно. Смотрел мимо: на ее мать, на стойку, на лестницу. Пускай рассматривает меня безнаказанно. Пока что. Ведь внимание подобно свету. Направь его на человека — и он сожмется. Убери — потянется следом.

— И кофе, если можно. Я с дороги.

— Конечно-конечно, уважаемый герр!

Как ловко она определила мой акцент, хотя я старался говорить как можно чище. Женщина захлопотала, выделила мне ключ от лучшей спальни. Затем поспешила на крохотную кухню, которая была тут же, чтобы приготовить кофе.

— Скажите, — начал интересоваться я, — у вас тут, говорят, люди на площади танцуют? Неужто не лгут газеты?

— Ох, не лгут, — тяжко выдохнула хозяйка. — Я своими глазами видела. Моя сестра танцевала там, корчилась. Но в Подград откуда-то из-за границы доктор приехал. Всех зараженных отправили на карантин. Наш пастырь рекомендует чаще молиться… А откуда приехали вы?

Она вручила мне чашку с кофе. Я попробовал и лишь усилием воли не выдал отвращение. Вместо этого с выражением полного удовольствия ответил:

— Из Праги.

Полуправда. Но правда ей и ни к чему. Я смягчил голос, изобразив сочувствие настолько хорошо, что отличить мог бы только тот, кто умеет так же:

— Ваша сестра… Мне жаль. Вы ее навещали? Как она?

Сочувствующему слушателю расскажут в три раза больше, чем просто любопытному чужаку. Ведь людям куда приятнее быть источником жалости, а не источником информации.

Сделав глоток кофе, я лишь сейчас якобы невзначай встретился взглядом с дочерью хозяйки. На одно мгновение. Коротко, тепло, с тенью улыбки, говорящей о том, что ее по-настоящему заметили. Реакция была предсказуема: несчастная вспыхнула щеками и смущенно вперилась в пол.

Она даже не догадывалась, что я думал в тот момент не о ней, а о пастыре Подграда, потому как вовлеченность церкви в происшествие — может быть важным фактором. Все-таки доктор лечит тело, а пастырь — душу. Что, если оба делят одну паству?

Владелица «Короны» ответила:

— Да, я приходила к сестре. Но долго быть в Крыле Песни нельзя. Прикасаться к больным тоже нельзя. Они все там не в себе — лежат да дергаются. Но доктор сказала, что изучает болезнь и совсем скоро сможет всех вылечить. А пока что смертей хватает. Люди умирают от истощения или гангрены…

«Доктор сказала», — повторно пронеслось в моей голове. Выходит, доктор — женщина? Интересно.

— Доктор ведь не местная? Каким ветром ее занесло? — осторожно поинтересовался я, словно пытаясь понять, насколько доверяют ей местные.

— Из Германии, — задумалась женщина, хмуря брови. — Из Берлина, наверное. Судя по всему, доктор — человек непростой. Может, аристократка. При ней много слуг, все в черном, одеты дорого и одинаково. У нее и лошади есть, и экипажи.

Кивая, я попивал из чашки и игнорировал жженую горечь напитка на корне языка. Женщина-врач, приехавшая из-за границы в богом забытый Подград сразу же после вспышки болезни. Арендовала роскошный особняк. Привезла с собой людей. В масках. Все это казалось мне какой-то театральной постановкой. И это увлекало.

— Хорошо ли она относится к пациентам? Вы сказали, что смертей хватает. Но были ли те, кому помогла эта доктор… как ее зовут?

— Доктор Сокорро, — кивнула владелица. — Трудное имя для наших земель. Поэтому мы зовем ее просто доктор.

Сокорро. Испанское имя, означающее «Помощь». Я чуть не прыснул. Назвать себя «помощью» и посылать безликих слуг, облаченных в черное, чтобы те связывали больных и запирали в Крыле Песни — было в этом что-то ироничное.

Тем временем женщина продолжала отвечать на вопросы:

— Сегодня утром слышала, будто из Крыла выписали одного. Единственного. Ему пришлось ампутировать обе ноги из-за заражения, но жена настояла на том, чтобы вернуть мужа домой. Он больше не трепыхается, находится в сознании. Только вот стал крайне чувствителен ко всем звукам вокруг. Говорят, его до бешенства доводит даже дыхание супруги в соседней комнате. Вот так вот.

— Заражение, истощение, — тихо произнес я, и в тоне моем было столько скорби, сколько вполне должно было хватить, чтобы хозяйка «Короны» поверила в мою искреннюю вовлеченность. — Бедные люди. Значит, доктор пока не нашла универсального лекарства. Лишь единственный случай выздоровления, которое сложно и выздоровлением назвать.

Отставил пустую чашку.

— Пожалуй, пойду устроюсь. Спасибо вам за кофе и за разговор. Если вам нужно передать что-нибудь сестре — я собираюсь навестить Крыло Песни завтра утром. Мне было бы приятно помочь.

— Конечно-конечно! Устраивайтесь, герр… Ах! Я совсем забыла вписать ваше имя в журнал.

— И правда, — изобразил я легкую рассеянность. — Прошу прощения за то, что забыл представиться. Феликс Маер.

Все это время девушка-служанка почти отчаянно пожирала меня взглядом, безмолвно и безответно требуя повторить тот жест, который вынудил ее сгореть на месте.

— А как вас зовут? И вашу дочь, полагаю? — Я посмотрел на нее только сейчас. Спокойно и открыто, без того мимолетного тепла, которое подарил ей пару минут назад. Это распяло ее. Ввело в полную растерянность. Иначе и быть не могло.

— Зовите меня просто Розалия, — ответила с улыбкой владелица отеля. — А это — Тереза. Вы угадали, она моя дочь. Насчет визита в Крыло позвольте предупредить: вас могут не пустить. Там с посещениями строго!

— Вы правы, могут не пустить. Но я, знаете ли, журналист и литератор. Доктора обычно не против внимания прессы, если пресса настроена доброжелательно. А я настроен очень доброжелательно.

Теперь Розалия знала, что ее постоялец — человек, который пишет. Человек, который может написать о Подграде. О докторе Сокорро. О ее «Короне». И это делало меня уже не просто чужаком с деньгами, а важным чужаком с деньгами.

— Ох! В таком случае, герр Маер, у вас обязательно все получится! Не смею сомневаться. Если узнаете что-нибудь про лечение от доктора, прошу, расскажите мне. Буду признательна.

— Непременно, Розалия. Вы узнаете первой. Хорошего вечера.

Я направился к лестнице, попутно кивнув девушке без какого-либо намека и улыбки:

— Тереза. — Коротко обозначил ее имя в знак прощания и того, что ее запомнили.

Моя комната оказалась маленькой, но чистой. С единственным окном на улицу. Здесь была кровать, стол, таз для умывания.

Поставив саквояж у постели, я достал из кармана блокнот и сделал в нем несколько заметок. Потом закурил и погрузился в размышления над тем, как попасть в Крыло Песни.

К вечеру звуки города начали затихать. Я стоял и курил, глядя из окна на бурые крыши, мокрую мостовую и туманный холм вдалеке. Где-то там, под надзором приезжего доктора, люди продолжают мучиться в нескончаемом танце. Но мучаются ли они или же их разум всецело отдался экстазу? Предполагать наверняка я не смел, покуда не видел их лиц.

Прямо под отелем загрохотали колеса и послышался грузный цокот копыт. Вдохнув дым, я наблюдал, как мимо медленно проезжает черный крытый экипаж, запряженный парой холеных коней фризской породы. Да, это определенно были фризы. Роскошные, вороные, с пушистыми бабками. Карета двигалась по узкой улице нелепо: она была слишком большая, слишком красивая и слишком чужая для этих мест. Путь она держала в сторону холма.

В мою дверь робко постучали.

— Герр Маер, все ли в порядке? Принести вам ужин? — тихий голос Терезы дрожал от волнения, хотя я не был первым постояльцем в ее жизни.

Дождавшись, когда карета растворится в темноте, я повернулся к двери.

— Войди, Тереза.

Когда она вошла, я уже сидел за столом над закрытым блокнотом и без сигареты. Девушка задержала взгляд на моем расстегнутом жилете и слегка смутилась такого расслабленно-домашнего вида. Ее пальцы нервно метнулись к юбке платья и принялись теребить ткань. Голубые глаза смотрели на меня с чем-то таким… безмолвным, но затягивающим, как трясина. Бедняга совершенно не знала, как вести себя рядом.

— Ужин — с удовольствием. Благодарю, — я посмотрел в ответ спокойно и прямо. — Скажи — эта черная карета, которая только что проехала, — она часто ездит по ночам?

— По городу ездят две кареты, — почти прошептала она, сделав еще один шаг глубже в комнату. Навстречу мне. — Это патруль, организованный доктором, чтобы вовремя находить зараженных.

Какая милосердная забота, если не смотреть глубже. Похоже, доктор Сокорро контролирует не только лазарет, а весь город. И насмерть перепуганный Подград позволяет это.

Тереза сделала еще шаг. В тихой комнате, казалось, слышался быстрый стук ее сердца.

— Матушка не знает, но прошлой ночью моя подруга Мина тоже заболела. И сейчас она в Крыле. Мина должна была прийти на встречу с одним герром, но так и не явилась.

Я не двигался. Позволял ей приближаться, как позволяют дикому зверю приблизиться к руке: не шевелясь и не торопя. Мой взгляд стал теплее, чтобы девушка почувствовала себя в безопасности.

— Сядь, — мягко кивнул в сторону кровати, когда понял, что сокращение расстояния между нами остановилось. — Расскажи о подруге. Мужчина, с которым она встречалась, тоже заболел?

От моего приглашения девушка вся зарделась. Она помедлила, утопая в колебаниях, но послушалась беспрекословно. Села на постель ровно и прямо, позабыв как дышать. Не удивительно: состоятельный журналист из Праги — настоящее событие. Терезе хотелось уцепиться за него, но она не знала, как.

Я видел ясно и мог бы получить все. Легко. Один жест, одно слово, прикосновение к руке — и она бы осталась. А утром ненавидела бы себя или обожала бы меня. Признаться, оба варианта были бы мне полезны. Однако, не сейчас. Слишком просто и безвкусно. Я не привык делать просто то, что можно сделать красиво.

— Мина жила напротив «Короны» с матерью и сестрой, — держала ответ Тереза, наблюдая за тем, как я достаю новую сигарету. — Так вышло, что у нее завязались отношения с женатым мужчиной. Поэтому они виделись тайно. Обычно, по ночам. Но той ночью кавалер так и не дождался. Он-то остался здоровым, а вот Мину обнаружили, пляшущей у чужого сарая, в одиночестве.

Значит, болезнь настигла ее одну. Между домом и местом встречи. Это не похоже на заразу, передающуюся от человека к человеку. Это похоже на что-то, способное выбирать. Я медленно затянулся и вдруг заметил, как пальцы Терезы поглаживают покрывало. Жест неторопливый, бессознательный, но жадный, как у ребенка, которому дали подержать чужую игрушку. Не подав виду, дал ей маленькое обещание:

— Ты боишься за Мину. Я это вижу. Если получится завтра попасть в Крыло Песни, посмотрю, как с ней обращаются.

— Спасибо, герр Маер, — Тереза рвано выдохнула. — Для меня это так важно!

— Есть ли что-нибудь еще, что мне следует узнать прежде, чем посетить лазарет?

Девушка подумала немного и ответила:

— Знаете, те люди в каретах… Они странные. Никто не понимает, зачем им прятать лица. Матушка рассказала, что видела их без масок в Крыле. Они жутковатые.

— Жутковатые? — удивленно приподнял бровь я, неспешно выпустив сизую дымку в пространство. Сигарета почти догорела. — Что именно сказала Розалия?

— Она сказала, что эти люди будто другой народности. У них такие черты лица, что неприятно смотреть. Кожа белесая, а глаза — черные, как угли. Видать, потому и носят маски. Чтоб наш люд набожный не смущать.

Другая народность. Это не цыгане, не мавры, не южане. Бледные — значит не заморские в привычном смысле. При этом черноглазые и с внешностью, от которой простой женщине Подграда стало не по себе. Розалия не назвала их уродами, не назвала больными. Лишь отметила, что лицезреть их — удовольствие не из лучших. Но почему? Что именно лишало их «правильных» черт?

Внешне оставаясь спокойным, я ощутил, как мой внутренний инструмент, который всегда безошибочно отличал обычное от необычного, тихо зазвенел. Быть может, именно так звучал голос интуиции.

Что же ты привезла с собой, доктор Сокорро?

— Благодарю, Тереза. Это важно. — Я неторопливо потушил сигарету и подошел к служанке. Не слишком близко, но достаточно, чтобы та ощутила мое присутствие, запах табака. Моя ладонь легла к ней на плечо. Легкое, короткое, почти отеческое прикосновение. Почти. — Ступай отдыхать. Завтра я разберусь с Крылом.

Казалось, что на этот раз она забыла не только как дышать, но и как гнать кровь по венам. Убрав руку, я улыбнулся ей. По-настоящему. Или же настолько похоже, что все равно.

— И принеси мне ужин, если не трудно. Я, кажется, голоден.

Тереза вспорхнула с кровати мотыльком, пообещала мне невероятно вкусную мясную кашу, которую приготовила сама, и исчезла за дверью.

Каша действительно оказалась хорошей. Простая. Впрочем, как и все в этом городке, кроме того, что поселилось на холме. После ужина я еще некоторое время не мог уснуть — лежал в кромешной тьме, слушая тишину улицы. Подград спал. Или прятался от таинственной чумы в полном безмолвии.

Мысли о том, что доктор Сокорро явилась в город почти сразу, никак не давали покоя. Не одна, а уже с каретами и слугами в масках. Будто знала заранее. Она забирает танцующих в закрытый особняк, часть которого назвала Крылом Песни.

Песни… И они танцуют там.

Невольная улыбка коснулась губ: завтра узнаю больше.

Глава 3. Особняк

Около четырех часов утра, когда солнце еще спало, мой чуткий сон испарился под громкие стоны и топот, доносившиеся из открытого окна. Не зажигая лампу, я поднялся с кровати так же тихо, как в ночь, когда покидал спальню Наяды перед задержанием. Подошел к окну.

Под отелем вдоль улицы нелепыми скачками двигались двое: мужчина и женщина. Ломаные подергивания делали их похожими на марионеток в руках пьяного кукловода. Ноги топотали по мостовой так, словно не знали усталости, а руки то взмывали к луне, то опадали мокрыми тряпками. При этом сложно было не заметить напряжение пальцев — они изогнулись почти в крючки. Я также разглядел их лица, и никакой пелены экстаза там не было. Лишь замершие боль и ужас. Танцующие вертелись, затем цеплялись друг за друга и расходились вновь. Но каждый следовал своему собственному ритму движений.

Дьявол побери, как же волнующе это выглядело! Красиво. Даже более, чем красиво. Вдоль моей шеи к затылку поползли мурашки. Прижавшись лбом к стеклу, холодному и влажному от ночной сырости, я жадно смотрел. И ждал.

Некоторое время пара еще трепыхалась в танце, но затем из дома напротив выбежал мужчина в халате и поднял крик. Он затряс женщину — с бесполезной надеждой, как трясут поломанные часы. Ее сознание было не здесь, а глубоко за мокрыми немигающими глазами. На улицу выбежал еще один жилец. Он от души ударил пляшущего мужчину в челюсть. Хороший удар тут же уложил бедолагу на мостовую, однако тот продолжил выгибаться и танцевать лежа.

— Позовите патруль! — гаркнул тип в халате. И совсем скоро черная карета явилась. Остановилась возле «Короны» и выпустила из себя двух рослых людей в черных костюмах и белых масках. Все, что несло их лицо — две округлые прорези для глаз. Ни носа, ни рта.

Безликие ринулись к зараженным с толстыми веревками в руках. Методично и проворно они связали сперва женщину, затем мужчину. Обоих затащили в экипаж. Их работа была профессиональной и совершенно лишенной какой-либо суеты.

Еще одна фигура притянула мое внимание. Извозчик… Он единственный не прятал лицо, предпочтя шляпу маске. Будто ощутив на себе взгляд, извозчик медленно повернул голову в сторону моего окна. В лунном свете лицо его выглядело белым, как пудра. Худое, с острыми скулами, о которые, казалось, можно порезаться. Длинный нос был орлиным, с узкой переносицей. Тонкие губы недовольно сжаты. А глаза… Пожалуй, в них и заключалось самое жуткое. Непроглядно черные, пронзительные и… злые. Создавалось ощущение, словно он смотрит в душу. Словно знает обо всем, что я сделал. Видит всю мою тьму.

Впервые за долгое время что-то внутри меня сжалось. Нет, вовсе не от страха. Скорее от ощущения вскрытия. Но затем извозчик тихо хмыкнул, и неспешно, как старый ворон, отвернулся. Дождавшись, когда пара плясунов окажется в карете, он тронул фризов и поехал к холму.

Некоторое время я все еще стоял у окна — курил и анализировал увиденное. Патруль отреагировал удивительно быстро. Был поблизости и услышал зов? Или же наблюдал? И тот извозчик… Вполне себе человек, но Розалия права: нечто чужеродное было ему присуще.

Уснуть удалось только с началом рассвета. И то ненадолго: стоило солнечным лучам пригреть, как улицы ожили и заполнились какофонией разговоров. Словно ночью ничего не произошло. Внизу «Короны» тоже ощутилась возня, окончательно вернувшая меня в реальность из тяжелого полубреда бдящего и одновременно спящего мозга. Тереза проснулась рано и, судя по звуку ее легких шагов, хлопотала на кухне, слушая порицания матери. Причину спора выяснять желания не имелось.

Умывшись, я принялся тщательно подбирать наряд для достойного появления в Крыле Песни. Мой выбор пал на серый костюм, белую рубашку и темный галстук. Просто, дорого, безупречно. Ведь одежда — это первая фраза, которую говоришь человеку еще до того, как открыл рот. И фраза эта должна звучать: я — ровня.

Наконец, я спустился вниз. Узрев меня, Тереза облилась водой, которую заливала в чайник.

— Дубина! — замахнулась на нее мать, но не ударила.

Тут же повернулась ко мне и расцвела, как пион:

— Герр Маер! Доброго утра! Желаете кофе?

С вежливой сдержанностью я одинаково кивнул обеим:

— Доброго утра, Розалия. Доброго утра, Тереза. От кофе не откажусь, благодарю. Заодно не подскажете ли, как лучше добраться до особняка доктора Сокорро?

— Явно не пешком, герр Маер, — Розалия уперла руки в широкие бедра, оценивая меня снизу вверх. — В таком-то виде по нашим грязным дорогам лучше не ходить. Прямо за «Короной» есть огражденный дом с огромным участком. Там живет семья Фуч. Они фермеры и держат лошадей. Думаю, у них вы можете арендовать лошадь или нанять в качестве извозчика их сынишку Никола.

А, Никол. Уверен, он запомнил меня так же хорошо, как я его.

Вскоре Тереза подала мне кофе, не упустив возможности тайком от матери подарить теплую улыбку. Я сделал вид, что не заметил этот невербальный флирт, но позволил пальцам коснуться ее, пока принимал чашку. Короткий случайный жест.

— Спасибо. Превосходный кофе.

Такой же, как вчера. Скверный на вкус. Но Тереза не узнает об этом.

Сегодня день обещал быть нетипично солнечным и теплым для Подграда. Казалось, будто город создан лишь для нескончаемой мороси и туманов, но никак не для солнца. Свет лишь сильнее подчеркивал все изъяны и трещины в стенах да крышах, создавая контраст с трелью довольных птиц. Точно далекая музыка со свадьбы, слышимая посреди кладбища.

В моей голове уже выстроился четкий план: достать лошадь, подняться на холм, а там представиться журналистом из Праги. Доктор, который арендует особняк в чужой стране и устраивает карантин, не может позволить себе плохую прессу. Меня либо впустят, чтобы контролировать все, что я напишу, — либо не впустят и дадут повод копать глубже. Оба исхода были мне на руку.

— Может, собрать еды в дорогу? — заботливо предложила Тереза. Тут же на нее упал тяжелый взгляд матери, которая впервые догадалась, что дочь заинтересовалась постояльцем. И она была права в своем гневе. Как бы ни восхищалась ястребом курица, известно, чем для него она станет.

Нужно было погасить это. Ради удобства. Ведь если Розалия решит, что чувства дочки не безответны — будет скандал. Подград достаточно мал, чтобы я скоротечно понес репутационные потери и остался на улице. Нет. Слишком рано.

— Благодарю, не стоит, — ответил я ровно и вежливо. Так, как отвечают прислуге.

Потом повернулся к Розалии и добавил теплее, доверительнее, словно только она одна была тем человеком, с которым здесь следует обсуждать дела:

— Розалия, я помню о вашей сестре. Если меня пустят в Крыло — постараюсь навестить. Как ее зовут?

Та мгновенно расслабилась и расправила плечи. В отличие от поникшей Терезы, которая ощутила себя мебелью и теперь страдала. Я видел эту жгучую боль, но она же привяжет девицу крепче, чем любая ласка.

— Сестру зовут Мара, — ответила хозяйка отеля. — Мара Коваш. Буду вам бесконечно благодарна за заботу, герр Маер!

Качнув головой, я взял шляпу и, наконец, покинул «Корону». Ясная погода делала город особенно живым. Многочисленные прохожие вновь на меня косились. Кто-то оценивал, кто-то — ненавидел. Какая же приятная лесть.

Вот и дом мальчишки. Едва я подошел ближе к высокой деревянной ограде, как створы врат распахнулись, и из них вяло выступил сам Никол. Он с усилием тащил за собой ту самую чахлую лошадь. На сей раз животное хотя бы почистили.

Никол не заметил меня сразу. Он был сонным, все еще зевал, прикрывая рот одной рукой, пока вторая тянула поводья. Но стоило ему обернуться, как брови его взмыли к челке. Сонная кислость слетела как шелуха.

— Эй! — воскликнул он бодро и живо. — Вы же герр журналист!

— Доброго утра, Никол. Как раз искал тебя.

— Меня?! — парень обнадеженно выпрямился. Весь его вид твердил о том, что он готов взяться за любое дело, доверенное приезжим господином, связанным с прессой.

— Мне нужна лошадь до Крыла Песни, — сообщил я, достав портсигар и вынув сигарету. Протянул ее Николу. Когда тот неуверенно взял, достал и себе одну. Мы закурили. — У вас на ферме найдется подходящая?

Поглядев по сторонам, он заговорщически зашептал, сверля меня зелеными глазами:

— Вы зря недооцениваете Кучку, — Никол кивнул на свою полудохлую грязно-рыжую подругу. Лошадь сразу же навострила уши. — Она просто не выспалась. Стоит ей яблок пожевать, как сила изо всех мест прет! Я на ней заезжал на холм и спускался обратно. Быстро-быстро. Уверяю, эта барышня довезет резво, но, если не привяжете, вернется домой. Тогда вам придется пешком назад идти.

— Что ж, седлай, — я выдохнул серое облако и почесал кобылу по шее. Та воззрилась на меня с выражением глубокого недоверия.

На лице Никола растянулась широкая алчная улыбка. Он почуял наживу и не собирался делиться с кем-то из родни. Именно поэтому парень осторожно заглянул во двор. Убедившись, что отец достаточно далеко, чтобы не заметить, он быстро, как вор, побежал на цыпочках в конюшню за снаряжением Кучки.

Вскоре она была оседлана, а малец радовался щедрой плате за аренду. Затянувшись в последний раз, я бросил окурок и растер его каблуком.

— Ну что, — обратился к Кучке. — Покажи мне, на что ты способна.

Дорога на холм была одна. И чем дальше от города, тем размытей она становилась, петляя между деревьями, ветви которых смыкались над головой мрачными сводами. Солнце, которое с такой охотой демонстрировало все уродства Подграда, здесь терялось среди желтеющей листвы.

Кучка шла ровно. Не важно, подгоняют ее пятками или тормозят поводьями — это животное знало свой ритм и не собиралось подстраиваться под незнакомца. Такое упрямство невольно вызывало уважение. Я не истязал кобылу. Ее темп не мешал моим размышлениям.

Вымышленная история казалась мне складной: я — журналист из Праги, который хочет рассказать миру о самоотверженной работе доктора Сокорро. Да, поначалу лесть. Мой первый ключ. Если не сработает, в ход пойдет второй ключ — любопытство. Ведь можно написать и о том, что доктору есть, что прятать от прессы. А если и это не сработает… Что ж, у меня остались Розалия и Тереза, чьими руками я бы смог отворить двери в Крыло Песни.

Деревья расступились, явив предо мной высокую кованую ограду с острыми пиками наверху. Кое-где ее оплетал густой плющ. Эдакая живая занавеска, которая тщетно пыталась скрыть двухэтажный особняк. Выглядел дом ветхо, темно, но не запущенно. Двор за оградой также радовал взор ухоженностью. Запахи здесь отличались от ароматов Подграда: сырость камня и сложно определяемая сладость… то ли яблок, то ли цветов.

И тишина… Ни стонов, ни шагов.

Спешившись, я привязал Кучку к дереву у дороги. Та немедленно опустила голову и принялась щипать траву с видом существа, выполнившего свой долг. Я же подошел к воротам и постучал.

В тот самый миг всю священную тишь в клочья разорвал лай столь низкий и ужасающий, что был бы под стать демонической твари. К ограде подбежал черный дог поистине исполинских размеров. Он угрожающе тыкался мордой в прутья и скалил клыки, брызжа слюной. В его глазах, переполненных яростью, я читал отчаянное желание расправиться со мной.

Маленькое прямоугольное окошко на воротах долго не отворялось. И все это время пес свирепствовал и сходил с ума. Я не боялся его, а смиренно ждал, пока кому-нибудь не надоест этот шум. Наконец, заслонка окошка со скрипом отъехала в сторону. На меня уставились неприятные черные глаза, так сильно напоминающие глаза извозчика. Это был точно не он, но взгляд — такой же холодный и презирающий. А кожа — такая же белая и матовая, как мел. Лицо тоже имело иные черты, однако его и извозчика явно роднило что-то. Единый предок, быть может?

— Кто вы такой и зачем пожаловали? — его вежливость лежала поверх яда неприязни прозрачной корочкой.

Приятным тоном, без тени просительности, я ответил ему:

— Доброго дня. Меня зовут Феликс Маер. Я журналист, пишу для нескольких пражских и венских изданий. Приехал в Подград, прочитав о вспышке танцевальной чумы. — Замолчал на секунду, чтобы бледный усвоил сказанное. Затем продолжил: — Я хотел бы поговорить с доктором Сокорро. То, что она делает здесь, — карантин, лазарет, помощь горожанам, — это заслуживает внимания. Доброжелательного внимания.

С улыбкой я глядел сквозь тьму его глаз, сквозь самого слугу.

— Передайте ей, пожалуйста. Я подожду.

Дог заходился лаем, но я смотрел на мужчину за вратами, пока тот не задвинул окошко и не отошел куда-то вглубь двора. Он не оставил мне ни слов, ни обещаний. Только скалящегося пса и неизвестность. Не слишком манерно с его стороны. Однако, это поведение лишь пуще прежнего накалило желание понять, кто или что такое он и его собратья, подчиняющиеся доктору.

Как много загадок. Не слишком ли для маленького городка?

Несколько минут спустя слуга вернулся. Не скрывая разочарования обнаружить настойчивого посетителя на том же месте, он все же схватил пса за ошейник и пропустил меня. Но стоило пройти несколько шагов, как собаку охватила настолько сильная ярость, что щуплый слуга едва ли удерживал ее.

И вот пальцы бледного соскользнули…

Брызжа вязкой слюной, дог понесся на меня. Массивные лапы оттолкнулись от земли и отправили тело в смертоносный прыжок. Я даже подумать не успел — только рефлекторно выставил навстречу исполинской пасти предплечье.

Вдруг неожиданный выстрел. Птицы за особняком мгновенно взмыли в небо. Не завершив прыжок, дог упал на лапы и, скуля, прижался к земле. В такой поверженной позиции он поспешил убраться подальше. Чего таить, я тоже застыл, как дерево. Слушал скорый ритм собственного сердца и противный звон в ушах.

Откуда-то из-за особняка, где виднелся парк, приближался утонченный черный силуэт с ружьем в руках. Девушка, лет на десять младше меня. Вороные волосы собраны в тугой пучок на затылке. Болезненно бледная, но вполне по-человечески, в отличие от ее слуг. Корсет туго стягивал талию поверх белой блузки с ажурным высоким воротом. Снизу — темные штаны для верховой езды и высокие сапоги. Совсем не по моде.

Мой придуманный образ оказался неправильным. Прежде воображение рисовало женщину старше и тяжелее. Привыкшую выражать власть через давление. Быть может, вдову или профессоршу. Кого-то, в ком авторитет был результатом возраста и опыта.

Теперь же новые вопросы натекли сами собой. Каким образом столь молодая особа успела стать доктором? Имеется ли у нее документ, подтверждающий компетентность? Откуда у нее вся эта роскошь и власть?

Она остановилась в паре шагов от меня. Холодные карие глаза изучали пристально, но взгляд не нес в себе никакой женской оценки. Ее оценка была совсем иной, но вполне знакомой мне.

Лабораторной.

— Герр Маер. Доброго дня. — Поприветствовала она первой, без дружелюбной улыбки и без теплоты. Ястребиные брови оставались неподвижными. — Прошу прощения за Сэра. Он выполнял свой собачий долг. Вы не ранены?

Доктор передала ружье слуге, и тот поспешно оставил нас наедине.

— Не ранен, — сказал я. — Благодарю. Сэр — великолепный зверь. Впрочем, у вас здесь, кажется, все великолепное.

Комплимент пролетел мимо мишени, как пуля начинающего стрелка. Казалось, будто я разговаривал со статуей. Это малость оцарапало мою гордыню. Пришлось перейти сразу к делу:

— Доктор Сокорро, — я слегка наклонил голову в знак уважения, но без подобострастия. — Я не отниму у вас много времени. Вам наверняка сообщили о том, что я журналист. Пишу о танцевальной чуме в Подграде. И мне хотелось бы написать правду, а не то, что напишут мои коллеги, если вы не расскажете свою версию первой.

— Что ж, — аристократично приподняв подбородок, она решительно протянула мне руку, и я пожал. — Будем знакомы, герр журналист. Если быть честной, сейчас не лучшее время для публичности. Болезнь необычная, и изучить ее так быстро, как бы мне хотелось, не получается. Что меня, безусловно, огорчает. В данный момент я ищу способы вернуть людям власть над их телами. У моих экспериментов есть положительные результаты… Некоторые больные близки к выздоровлению. Но количество зараженных растет — сегодня на рассвете доставили еще двоих. Впрочем, обо всем по порядку, верно?

Хоть мимика Сокорро была непроницаемой, впервые легкая тень улыбки покрыла ее взор. Но, отнюдь, не сделала его мягче.

— Вы прибыли издалека. Это заметно, — продолжила она, не моргая. — Должно быть, вам не посчастливилось снять комнату где-то в Подграде. Это место не под стать такому господину. Позвольте же пригласить вас на обед как гостя. Затем я отвечу на все вопросы для… газеты.

Эта короткая пауза… Я понял, что доктор мне нисколько не доверяет и даже не собирается скрывать это. Однако неприязнь не звучала в ее отстраненном тихом голосе, а приглашение на обед было решением получше меня рассмотреть. Она хотела определить, о чем может мне поведать, а о чем лучше промолчать. Значит, ее персона все-таки нуждается во внимании со стороны, пусть во внимании определенном и контролируемом. Для меня это была возможность провести время внутри особняка, к которому примыкали два крыла. И одно из них — Крыло Песни, в которое я был намерен напроситься.

— С удовольствием приму приглашение, — с легкостью ответил я. — Вы правы, «Корона» — не вершина комфорта. Но каша там неплоха.

Никак не прокомментировав, Сокорро направилась к парадной двери. Она шла гордо и без спешки, с такой ровной спиной, словно вместо позвоночника несла в себе стальную спицу. Я же ступал на полшага позади, осматривался вокруг.

То, что территория была заброшенной долгое время, сложно было не заметить: кое-где во дворе еще не скосили траву, торчащую выше щиколотки. Сад тоже не дышал свежестью. Судя по толстым стволам яблонь, выглядывающих из-за лысоватой живой изгороди, и поросшим мхом мраморным изваяниям, он был брошенным стариком, настойчиво и бесцельно цепляющимся за жизнь, вопреки беспощадному времени. Сейчас его пытались привести в порядок. Я видел двух работающих садовников — таких же бледных и черноглазых, с белесыми до прозрачности волосами.

Где же ты их набрала, доктор?

Слуги мелькали то тут, то там. И никто не проводил время праздно. Кто-то подметал вымощенные камнем дорожки. Кто-то мыл остроконечные узкие окна в центральном здании особняка, который, к слову, выглядел так, будто давно согласился со своей участью кануть в небытие, но был беспощадно возвращен к жизни.

Пока мы подходили, молчание обросло ощутимой тяжестью. Я решил подхватить фразу Сокорро, чтобы исправить это:

— Вы сказали, что есть положительные результаты. Это прекрасная новость. Подград в страхе. Люди не понимают, что происходит. Доброе слово от доктора, которая действительно лечит, — это именно то, что им нужно прочитать. — Я прервался на мгновение и продолжил: — Что это за болезнь по-вашему? Вы упомянули, что она необычная. Но доводилось ли вам ранее сталкиваться с подобным?

Девушка заговорила, не оборачиваясь:

— Танцевальная чума — феномен нераскрытый. В истории Европы он уже встречался. Очень давно. Тогда болезнь вспыхнула также внезапно, как и пропала. Лично я не встречалась ни с чем похожим прежде. Однако, так сложилось, что я с малых лет много путешествую и многое изучаю. Некоторые знания показались складными, и позволили мне продвинуться в экспериментах по поиску лечения.

Она подошла к крыльцу, взглянула на меня. Прямо в глаза. В ее омутах я отметил что-то новое. Нечто неоднозначное, вопрошающее и сомневающееся одновременно. Щупы ее ауры пронизывали меня, выискивая ответ на этот неозвученный вопрос. Так смотрят перед тем, как совершить неисправимое. Так смотрят на крыс, прежде чем выбрать достаточно подходящую для открытий во имя науки. Видимо, Сокорро была уверена в себе, как в высшем звене пищевой цепи. Мне захотелось снисходительно умилиться, но я сдержался.

— Прошу, следуйте за мной. — Наконец, молвила она, отворяя дверь. Решение было принято. — Будьте моим гостем. Это большая редкость в здешних краях — встретить кого-то другого. У вас акцент, когда вы говорите на местном, герр Маер.

— Вы наблюдательны, госпожа Сокорро. Акцент я обычно скрываю лучше.

Впредь мы общались на языке, привычном для обоих.

Нас встретил просторный холл, сильно пахнущий деревом, благовониями и ее духами: терпко-сладкими, напоминающими зрелую вишню. Врачи не носят подобных запахов.

Шляпу и верхнюю одежду у меня приняла служанка, талия которой была карикатурно узкой. Любопытно было бы изучить ее без корсета — ведь при такой деформации смещение органов неизбежно. Прочие детали, свойственные ее сородичам, я опущу. Отмечу лишь то, что крупные глаза располагались далеко друг от друга, из-за чего затаившаяся злоба, с которой она обслуживала меня и свою хозяйку, внушала некоторую тревогу. Как рычащая собака на привязи.

Пока она принимала у Сокорро плащ, я позволил себе рассмотреть холл внимательнее. Витрины… Я прошелся вдоль них неторопливо, будто по музею. Заметил ритуальные кинжалы. Без сомнения, передо мной лежал малайский крис — встречал похожий на Яве. Вместилище духов. Клинок, который, согласно верованию некоторых синкретических культов, обладает магической силой и собственной волей. Рядом — антропоморфная темная фигурка, что-то африканское. Западное побережье, если не ошибаюсь. Внутри другой витрины послушным рядом теснились человеческие черепа. Некоторые с росписью. В витрине по соседству — ритуальная посуда. Чуть дальше — чучелки. Вуду? Нет, что-то другое, более архаичное…

О, передо мной была не коллекция ученого. Ученому свойственно все систематизировать, распределять по хронологии, снабжать табличками с описанием экспоната. Все эти предметы, привезенные из мест, куда лучше не соваться, были ничем иным, как трофеями. И в том крылось узнавание. Мое узнавание. Ведь я поступал так же: собирал странные вещи отовсюду, куда приводили меня многочисленные путешествия по миру.

— Впечатляющая коллекция, — констатировал я, кивнув на витрины. Затем остановился у одной из них. — Это ведь с Малых Зондских островов? Я видел такой крис в Батавии.

Услышав мои слова, Сокорро склонила голову на бок. Что-то дрогнуло в ней, но тут же покрылось маской аристократичности. Пуще любого комплимента ее зацепило именно то, что я знаю, на что смотрю. Тусклый свет Преисподней вспыхнул за ее ледяными вратами, и это пролилось на мое самодовольство медовой патокой. Вот она, твоя уязвимая брешь.

— Вы удивительно метко опознали крис, — кивнула она почти с удивлением. — Каждая из этих вещей, привезенных мною из разных стран, обладает особенной историей. Например, оружие, что так привлекло вас, завладело телом своего хозяина и вынудило его сперва перерезать всю семью, а после — пронзить себя. Дух внутри голодает по крови. Его необходимо регулярно подкармливать, чтобы не навлечь беду.

— Для человека, который изучает болезни, у вас необычный круг интересов. Этнография? Антропология? Или что-то более… специфическое?

— Я бы предпочла называть себя исследовательницей уникальных феноменов. Это ближе всего к истине, так как я не ограничиваюсь болезнями или ритуалами, или чем-либо еще.

Она сделала несколько уверенных шагов навстречу, разглядывая мое лицо, словно на мне было написано что-то важное. В ее тишине повис вопрос: «неужели ты равный мне?».

— Смею предположить, вы имеете схожие интересы, герр Маер. — Продолжила Сокорро. — В таком случае, пока слуги накрывают на стол, я приглашаю вас посетить кабинет. Там собраны более редкие артефакты моей коллекции. Разумеется, если вам интересно.

Ее пристальность я выдержал без улыбки. Пусть убедится в очевидном, если ей так хочется.

— Интересно, — коротко ответил я и сделал жест рукой — после вас. — Ведите, доктор.

Та хмыкнула. Невидимая усмешка заплясала на ее спокойных губах. Девушка повернулась к лестнице, явив гордый профиль с островатым носом. Я же, ступая следом, задумался. Она хочет мне что-то показать. Вопрос — зачем. Чтобы впечатлить? Чтобы проверить, как я отреагирую? Не столь важно. Мне действительно слишком хотелось взглянуть.

Мы поднялись на второй этаж, прошли по темному коридору, украшенному незнакомыми картинами узнаваемых художников, древними доспехами и изваяниями. Наконец — кабинет. Комната с книжными шкафами до потолка, с массивным резным столом и кожаными креслами. Повсюду стояли витрины различных размеров и форм.

— Прошу, герр Маер, — выдохнула Сокорро и развела руками, приглашая пройти глубже. — Моя великая гордость в скромной обители.

Подобно алчущему, она наблюдала мой отклик. Ждала его, выискивала с кропотливой внимательностью, коей мог позавидовать самый скрупулезный ювелир. Я же решил не подыгрывать. Рассматривал экспонаты без спешки и без восторга дилетанта, попавшего в сокровищницу. Доктору не нужно было мое одобрение — весь ее вид говорил о том, что она не нуждается ни в чьем одобрении в принципе. Сокорро пыталась понять, кто перед ней.

Изумрудный змей заставил меня задержаться. Работа не европейская — Центральная Америка? Ацтеки? Нет, старше. Что-то дрогнуло на периферии знания, но я не стал угадывать вслух. Ошибка может стоить мне позиции. Поэтому я просто промолчал и отступил к следующей занимательной вещице. Веки доктора слегка сузились. Неужто обнаружила мою оплошность?

Я не хотел об этом думать.

Теперь передо мной лежал треснутый меч, половины лезвия которого стягивала сухая трава. Я наклонился ближе: не веревка, не проволока — обычная трава, пырей или что-то вроде того. Кто-то чинил клинок не кузнечным, а ритуальным способом. Оружие предназначалось явно не для сражения. Оно несло сакральный смысл. На месте Сокорро мне бы тоже хотелось иметь в своей коллекции такой клинок. Хотелось бы познать его темную историю… О, она определенно была. Но я даже примерно не предполагал, с чем или кем она могла быть связана. Посему прошел мимо меча поспешно, почти не задержав на нем взгляд. Словно не заметил.

В витрине напротив покоились неровные бронзовые и серебряные монеты. Наконец-то, знакомые артефакты. Такие же любил собирать мой покойный дядя.

— Обол Харона, — тихо произнес я. Доктор коротко кивнула и почти улыбнулась.

Разумеется… Охотница за говорящими вещами не могла пройти мимо древнегреческих монет, которые клали мертвецам на глаза или в рот для платы перевозчику в загробное царство.

— У вас здесь предметы, за которые некоторые музеи отдали бы состояние. А некоторые церкви — сожгли бы вас вместе с ними. — Моя констатация прозвучала суше, чем я планировал. Впрочем, я все равно не собирался ее хвалить. Посмотрев прямо в карие глаза, добавил: — Вы назвали себя исследовательницей, доктор Сокорро, но это правда лишь отчасти. Вы собирательница. Как и я.

И в том не было преувеличения. Множество интереснейших сувениров и реликвий привозил я из путешествий в дом матери. Мой дом, где я родился, где рос. Чтобы мать не тосковала в одиночестве, даже привез ей парочку говорящих попугаев…

— Как и вы, — едва слышимо повторили губы Сокорро. Мгновение она выглядела так, словно была пустой оболочкой, в которую только что вдохнули душу. Затем все ее выражение снова сковало льдом. Но льдом не без интереса.

Она подошла к столу и, опершись о него поясницей, скрестила руки на груди.

— Именно поэтому вы здесь, верно? — ее взор превратился в копье Афины, отправленное пронзить меня. — У вас пытливый ум, герр Маер. Будучи в покое, он терзает вас. — Сокорро замолчала на пару секунд, наслаждаясь собственным давлением, обращенным в мою сторону. Легкая ухмылка стала явной. С ней она походила на самоуверенную сытую кошку. — Вы совсем не похожи на спасителя людей. Ответьте же, зачем вы на самом деле приехали в Подград?

Вот оно что. Представление мое провалилось, но продолжит ли актер играть свою роль? Я не ответил ей сразу. Думал. Настал момент выбора, от которого зависит дальнейший успех моей затеи. Я мог бы повторить свою ложь о доброжелательном внимании прессы… Сокорро не поверит, но примет правила игры, и тогда мы будем кружить друг вокруг друга, как два бальных партнера, которые не касаются. Едва ли это приведет к чему-нибудь толковому.

Но что, если подсыпать ей немного правды? Она стоит у стола, в этой закрытой позиции, и смотрит сверху вниз, уверенная в абсолютном контроле. Быть может, так и есть. Тайны всегда манили меня, как свет мотылька. Посему, пока доктор нащупывает мои слабости, я нащупаю ее.

Так даже интереснее.

— Мне попалась заметка в пражской газете, — наконец, тихо признался я. — О том, что люди танцуют до смерти, никак не могут остановиться. И вдруг почувствовал… — я помедлил, подбирая слово, — голод.

Кончики моих пальцев коснулись стекла, под которым покоился изумрудный змей.

— И этот голод должен быть вам хорошо знаком, доктор. Иначе этой комнаты не существовало бы.

Я повернулся к ней, внимательно хватающей каждое слово.

— Вы спросили, зачем я здесь. Я приехал, потому что мне было скучно. А скука для человека моего склада — худшее из наказаний. Феномен танцующих против своей воли показался мне лекарством. Нечто неизведанное, необъяснимое, но подлинное… Нет, мне никак не пройти мимо. Таков мой порок. — Сделав паузу, я склонил голову на бок. — Теперь же позвольте задать тот же вопрос вам. Вы появились в Подграде почти сразу же, как возникла первая вспышка. С людьми, с каретами, со всем добром… Словно знали заранее. Итак, зачем вы здесь, доктор Сокорро?

Преисподняя, та, что за ледяными вратами, напитывалась. Я видел, как ее пламя распаляется ярче где-то там, в темноте глаз. Для доктора мой ответ прозвучал правильно.

— Так вышло, что я была неподалеку, когда болезнь дала о себе знать впервые. — Она тоже не выдала всю правду сразу, и сделала это показательно. В спокойной мимике лица проступила едкость. — Посему старалась явиться в Подград как можно скорее. Я хотела понять, что превращает человека в безумного плясуна. Ведь знание позволит обрести контроль. — Сокорро не моргала. — Теперь мой проект — это череда экспериментов ради результата. И результат есть.

Девушка оттолкнулась от стола и подошла ко мне ближе. Достаточно, чтобы вновь ощутить вишню ее духов. Я не сдвинулся с места, глядя на нее сверху вниз. Голос доктора стал тише:

— Скажите, герр Маер, вы тщеславны? Скажите честно. Это важно.

Какой странный вопрос. И вновь мне предстоит сделать выбор. Ответить нет — значит, солгать, а ложь она распознает непременно. И тогда меня ни за что не подпустят ближе, не позволят узнать больше. Ответить да — значит, подарить признание, которое можно использовать против меня. Уклониться же встречным вопросом — значит, вызвать презрение, что по последствиям немногим отличается от первого варианта…

— Да, доктор, — заговорил я, спокойно глядя ей в глаза. — Однако, тщеславие мое иного сорта. Мне не нужны аплодисменты, не нужно, чтобы весь мир знал мое имя. Я лишь убежден в том, что достоин видеть сокрытое от других.

— Ложь. — Почти оборвала Сокорро. Она хмыкнула, вглядываясь в меня. — Вы убеждены, что достойны власти. Не так ли? — Ее уст коснулась неприятная в своей проницательности ухмылка. Почти завороженная. — Вы чувствуете это в собственной крови. Иначе бы не собирали трофеи. Иначе бы не пришли в мой особняк. Вы хотите увидеть Крыло Песни, чтобы стоять рядом с неизвестным, будто рядом с дикой норовистой лошадью, которая лягается. Но стоять, зная, что оседлаете ее. И это будет уже ваша дикая лошадь. Пускай уже не такая интересная. Это… тщеславие, которое приближает вас к…

Она выдохнула судорожно, словно в легких кончился воздух. Грудь в корсете вздымалась чаще. Почти беззвучно Сокорро все же закончила:

— К собственной божественности.

Тишина…

Я стоял и слушал, как сердце делает удар за ударом. Ровно. Медленно. Она меня видит.

Неужели?

Наяда видела меня сквозь призму собственной природы. Слепо и инстинктивно. Как подобает созданию видеть своего создателя. Другие женщины видели меня через желание, через страх, через восхищение. Сокорро же узрела мой механизм. Выделила ту крохотную шестеренку, которая вертелась невзрачно, но приводила его в действие. Ту, которую всю мою жизнь не замечали, ибо никто не знал, куда следует смотреть.

Власть. Да.

Но важно кое-что еще: невозможно так точно назвать чужой голод, если не носишь в себе тот же. Сокорро говорила не только обо мне. Описывая меня, она одновременно открывала и свою карту.

Молчание длилось долго. Некомфортно долго. Я первым нарушил его:

— Вы опасный человек, доктор Сокорро, — негромкая констатация, без намека на шутку. — Потому что описываете симптомы, которые имеете сами.

Я приблизился еще на шаг — она нисколько не смутилась, с достоинством выдерживая взгляд.

— Покажите мне Крыло Песни.

— Я покажу, — кивнула доктор. В ней томилось возбуждение, как у художника, картину которого поняли и признали. — Но сперва — наш обед. И небольшое условие. Если вы согласитесь, вы окажете услугу не только себе, но и мне. И… возможно, всему Подграду.

Глава 4. Крыло Песни

В кабинет вошел слуга — высокий и тощий, как палка. Большие черные глаза располагались далеко друг от друга, как и у фройлен с узкой талией, которая встречала нас в холле. Он натянул до противного неестественную улыбку и слегка поклонился Сокорро.

— Стол накрыт, госпожа, — произнес он и зыркнул на меня с отвращением столь откровенным, что будь я впечатлительнее, обязательно ощутил бы подступающую к глотке тошноту.

Доктор едва заметно качнула подбородком. Когда слуга исчез за дверью, она вновь обратилась ко мне:

— Вам не страшно, герр Маер? Или Феликс, если позволите.

— Феликс, — разрешил я и прислушался к себе со всей внимательностью, словно пытался уловить звуки в темном доме.

Был ли во мне страх? О, нет. Нечто другое. Оно жило во мне со времен Наяды — ощущение края, тонкой линии, за которой все превращается в необратимость. И сейчас я стоял на этой линии вновь, а она, искушая, гудела под ногами.

— Нет, — сказал я. — Мне не страшно. Мне было бы страшно уехать из Подграда, не увидев того, что здесь происходит. Вот это — настоящий ужас. Знать, что было, и пройти мимо. — Выдержал паузу. — Назовите ваше условие, доктор.

Ее имя не добавил намеренно, ведь она не предложила мне использовать его в том же формате, в котором теперь может обращаться ко мне. Я также вспомнил, что не знаю ее фамилии. В разговоре с Николом или Розалией она не звучала. Имя без фамилии — любопытная маска.

Как любопытно и то, что доктор не просто так продемонстрировала мне свою коллекцию, а теперь не просто так собирается угостить обедом. Она впустила меня, потому что я нужен ей. Для чего-то. И это «что-то» дорогого стоит.

Что ж, интересно.

— Сокорро, — попросила она, сразу же смекнув. — Просто Сокорро. Условие простое и придется тебе по вкусу: помоги мне исследовать танцевальную чуму, принимая участие в экспериментах.

Лед ее снова тронулся. Дьявольская орда рвалась наружу, безжалостно штурмуя врата. Почти одержимость… Почти.

— Я проведу тебя в Крыло, расскажу обо всем, что мне известно. В подробностях. Покажу, как провожу опыты… Кроме того, такой человек, как ты, достоин большего, чем комната в «Короне». Я выделю для тебя полноценную спальню.

Какая неслыханная щедрость. Зачастую, когда предлагают слишком много — спросят еще больше. И первые звоночки, как мне показалось, я уже услышал: «принимай участие в экспериментах». Доктор не предложила наблюдать или описывать процесс… Но что значит «участвовать» в экспериментах с людьми, которые танцуют до гангрены?

Я должен был отказаться. Любой разумный человек отказался бы. Или хотя бы задал десяток уточняющих вопросов. Но как мог я стоять над бездной и не шагнуть вперед с улыбкой? Ведь именно так я поступал постоянно. Так поступил, нацепив маску козла, когда создавал Наяду. Огни ритуальных свечей до сих пор загораются в моем воспоминании. Они освещают ее лицо, воплощающее блаженство, в котором той ночью навсегда растворилась богобоязненная невеста Христа, и родилась порочная бестия.

Нет, отвернуться от бездны, манящей тайнами, спрятанными во тьме, я никак не мог. И эта женщина, сотканная из тех же порывов, — она это знала. Потому и предложила.

— Сокорро, — впервые назвал ее просто по имени. — Я соглашусь. Но у меня тоже есть условие.

Та вопросительно подняла строгие брови.

— Честность, — продолжил я. — Не вся — я не наивен. Однако, когда я задаю прямой вопрос, я хочу получить прямой ответ. Или честное молчание. Ложь между людьми нашей породы — равно оскорблению.

— Честность… — повторила она задумчиво. — Ты прав. Будем честны друг с другом.

Она по-настоящему улыбнулась — и, что удивительно, улыбка ей шла. Никогда бы не подумал, что это лицо способно на теплые эмоции. Бледная рука с длинными пальцами потянулась ко мне навстречу.

— Итак, мы оба согласны.

В этот раз, взяв ее, я не стал жать. Задержал ладонь Сокорро в своей, отметил прохладу кожи.

— Согласны. — Осторожно отпустил.

Мы спустились, прошли в столовую с длинным столом из темного дерева. В глаза сразу же бросалась дорогая посуда из фарфора, серебряные тарелки и приборы, бокалы из тончайшего хрусталя. Яств было в избытке. По крайней мере, для обеда на двоих.

Слуга, который приходил оповестить хозяйку, стоял в углу, возле тяжелых оконных занавесок, и перепрыгивал с одной ноги на другую, широко разводя бедра в стороны. Точно скоморох. При этом он издавал странный шипящий звук, напоминающий хихиканье. В руках его колыхался поднос, а по нему каталось яблоко. Черные глаза выражали безрассудное исступление. Зрелище выглядело весьма абсурдно. Первая мысль, посетившая меня: неужто и этот заразился? Но Сокорро окликнула слугу со сталью в голосе, как окликают заигравшихся щенков. Тот замер, откашлялся, поклонился, и исчез за дверью. Вместо него в столовую вошла фройлен с треугольным лицом и длинным крючковатым носом. Талия ее была такой же узкой, как у служанки, что встречала нас.

Мы расселись, и я невольно обратил внимание на черную ритуальную маску с выпученными рубиновыми глазами — она висела на стене позади Сокорро, словно надзиратель или бог-покровитель. Или же вторая натура сидящего под ней.

Пугающая, но вместе с тем необъяснимо притягательная.

— Занятная реликвия, — кивнул я, разворачивая льняную салфетку. — Западная Африка?

— Совершенно верно. — Доктор сидела неподвижно, пока прислуга наполняла ее бокал вином. — «Несущий возмездие». Это маска народа Вэ из Либерии. Предназначена для физического наказания провинившихся. — Когда темный напиток достиг середины, она накрыла чашу ладонью. — Заявлена, как проклятая. В 1905 году американская коллекционная экспедиция во главе с профессором Стиллманом посетила одну из деревень под предлогом обмена. Хотели обменять джин и ружья на маски. Но старый вождь отказался, так как их народ считал свои маски священными. Особенно, ту, что хранила справедливость. Тогда кто-то из помощников профессора схватил дочь вождя, началась потасовка, в ходе которой был убит старший сын вождя. А дальше — бойня. Винчестеры против копий и мачете. Люди Стиллмана перебили почти всех жителей. Но оставшийся в живых самый младший и самый слабый сын вождя скрылся в святилище, где хранилась главная маска-экзекутор — «Несущий возмездие». Он надел ее и отправился вслед за отрядом, тихо перерезая одного за другим, словно призрак. Когда в живых остался только профессор и один носильщик, на юношу устроили засаду. Тот попался и Стиллман застрелил его. Пока сын вождя падал, маска слетела и упала в кусты. Профессор, ликующий и горящий любопытством, поднял ее и поднес к лицу, чтобы примерить как трофей. Он не заметил в изгибе глазницы маленькую змею. Будто посланная духом мести, она укусила убийцу за щеку, и тот погиб, мучаясь в ужаснейших корчах.

Сокорро рассказывала монотонно и спокойно, лениво помешивая вилкой салат. Я же слушал, охотно и с аппетитом поглощал все, что мне хотелось.

— Второй отряд нашел тела пропавших коллег, а маска была отправлена в Смитсоновский музей. Однако, с сотрудниками, которые работали в зале, где покоился артефакт, начали происходить несчастные случаи. Годы спустя, маска «всплыла» на частном аукционе, где я ее и выкупила.

— И вы не побоялись ее проклятия? — ухмыльнувшись, спросил я.

— Ничуть, — она едва коснулась салата губами. — Мой отец был опытным исследователем. Он писал о масках народа Вэ. В том числе описывал и данный случай. Собственно, именно из его записей я и узнала об этой реликвии. Она относится к вещам, которые нужно кормить. Каждый день за трапезой отдельно ставится тарелка для маски, — подбородок доктора качнулся в сторону, где между печеными перепелками и сырной нарезкой стояла серебристая глубокая тарелка с рисом. — В определенные дни «Несущего возмездие» следует ублажать жертвой. Тогда дух будет спокоен и никакого вреда от него не случится.

Жертвой. Чьей же, доктор?

Когда я доел мясо, белая фройлен с узкой талией вынырнула из-за моей спины с кувшином вина. Пока она подливала, я рассматривал кожу на ее длинной шее и на впадающих щеках.

Вот оно что… Эффект матовой пудры дарила ей и ее коллегам отнюдь не косметика. Все куда оригинальнее — кожа была напрочь лишена пор. Как и родинок.

— Сокорро, — обратился я, когда служанка ушла. — Мы договорились о честности. Итак, я задам свой первый вопрос. Твои люди. Слуги, садовники, извозчик… Кто они?

Девушка замерла. Она явно не ожидала, что я атакую так быстро и прямо. Ее порция была почти нетронутой, а теперь вилка совсем легла на стол, ставя окончательную точку в обеде. Аккуратно промокнув губы салфеткой, Сокорро ответила:

— Я не отказываюсь от своего обещания, Феликс. Скажу всю правду, без утаивания. Однако, позволь сделать это не прямо сейчас. Сегодня вечером. Наедине. Уверяю, мой ответ тебя не разочарует.

Просьбу об отсрочке я принял — все же, это был не отказ и не нарушенное слово. Теперь все зависело от того, как моя новая знакомая поведет себя вечером. Раз уж я здесь, то разберу это место по кирпичикам.

— Мне бы хотелось узнать твое отношение к сказкам, легендам и преданиям. — Она более не ела, а лишь наблюдала за мной. Я как раз подносил вино к свету, рассматривая, как оно играет глубоким, почти черным оттенком.

Правильно, подпускай меня к своим секретам, Сокорро. Шаг за шагом.

Не отрываясь от вида чудесного напитка, я произнес без какой-либо эмоциональной окраски:

— Как может относиться к подобным темам человек, поддающийся той же страсти тащить домой проклятые предметы? — мой взгляд упал на нее. Я поставил бокал на стол. — Мной был создан демон, Сокорро. Абсолютно реальный демон. Я вижу, ты хочешь мне верить, но не можешь не усомниться. И это разумно. Всякая легенда вызывает смесь надежды и смятения. Но это не отменяет подлинности событий. Лишь от восприятия зависит, принимает истину услышавший или же ему безопаснее счесть ее невинным вымыслом.

Маска вновь притянула мое внимание, практически заставила почувствовать свое присутствие в этой комнате. Сокорро нахмурилась — видимо, по той же причине. Но не обернулась.

— Мой дядя, — продолжил я, игнорируя нависающую тяжесть. — был человеком влиятельным. Для всех вокруг — талантливый ученый. Для себя же — каббалист, практикующий теургию. Вертелся в обществе таких же, как он. И был у него порок, терзавший его с отрочества вплоть до смерти. Видишь ли, был он падок до плодов недозревших. Однажды он поделился со мной своим страхом относительно того, что такое пристрастие доведет его до заключения. Он хотел излечиться. И я подал идею создать для «терапии» голема, напитанного особенной силой влечения. Непреодолимой, настойчивой. Как раз для его запущенного случая, ибо вступать в связь со зрелой женщиной у дядюшки никак не получалось. — Отпив немного вина, я отметил глубокую вовлеченность Сокорро. Она слушала меня с сосредоточенным видом, с каким не слушают чужие вымыслы.

— Вы вылепили женщину из глины? — попыталась предугадать она. Я мотнул головой.

— В том не было необходимости. Давний приятель дяди, священник, познакомил нас с молодой монахиней, которая только приняла свои первые обеты. Она была так увлечена Богом, преданная молитве до одури… Самоотверженно мечтала получить откровение свыше, чтобы причинять добро всем вокруг. А мы, прикинувшись представителями духовенства, восхитились ее слепой верой, восхвалили ее достоинство и убедили поучаствовать в таинстве, которое должно было соединить ее сознание с господом. Разумеется, та восторженно согласилась. Вот и готов наш сосуд.

Ни удивления, ни одобрения, ни осуждения — ничего не отражалось на лице Сокорро в этот момент. Она напоминала мне воронку, методично затягивающую в себя информацию, не более того.

— Затем мы провели ритуал, — продолжал я, инстинктивно коснувшись кармана, в котором лежал портсигар. Зубы сжались — не сейчас. — Из стремящейся к божественному свету мы получили изнанку того же стремления. В теле этой девушки пробудился темный дух. Суккуб. И голем ожил.

— И она взаправду была демоном?

— В это верил мой дядя. Верил настолько, что сошел с ума от страха и желания. Верил ли я? — я задумался. — Наверное, лишь отчасти. Волшебство исчезает для того, кто понимает его структуру. Но не для окружающих, которые видят его проявление.

Кое-что я все же утаил. Влияние Наяды. Я ощутил его на себе, как необъяснимую зависимость, которую ненавидел, которую презирал и которой не мог противостоять. Мне приелись ее поцелуи, я был сыт ее прикосновениями. Но чем больше я противился, тем сильнее меня к ней тянуло. Все чаще являлись грезы о том, чтобы эта женщина исчезла с моего пути. И, наконец, это произошло. Стоило мне на неделю покинуть дом покойного дяди, как девица вышла из-под контроля, выбралась в город и растерзала торговца тканями. Никто не знает, что произошло между этими двумя в переулке. Для меня это было не важно.

Я встретился с ней в день казни. Лишь взглядом. Освобождение легло на меня бархатным облаком, когда раздался хруст ее шейных позвонков. И как же льстило быть единственным, кого не сгубила эта темная порочная связь… Видимо, дядя был прав, когда писал в последнем письме: «Она тебя пощадит. Ты ее создатель».

— Видишь, Сокорро, я живу среди сказок. Для меня существуют оккультные практики, алхимия… равно как и то, что заставляет людей Подграда танцевать. — Мой взгляд встретился с ее. — Ты спросила, потому что ответ на мой вопрос о твоих слугах — из сказки. Верно?

Она отпила вино. Совсем чуть-чуть.

— Можно и так сказать. Ты внимательно рассматривал их, Феликс. Какие ассоциации они у тебя вызывают?

Хм. Повернувшись к той же служанке, которая смиренно стояла у стены и следила за нашими бокалами и тарелками, я вновь столкнулся с порцией сердечной неприязни и злобы. Перебрал в голове все, что знал, что читал, что видел, что собрал за годы своих нескончаемых поисков…

Бледность. Черные глаза. Необыкновенные, неприятные пропорции в лице. Необъяснимая ненависть.

Ассоциации… Кто похож на богомола, кто — на крысу. Что-то настолько знакомое и очевидное крутилось на языке, но никак не слетало с губ. Ответ был рядом, и я бы увидел его, не будь он в слепом пятне.

— Они — иное племя, — тихо сказал я. — Фольклор полнится существами, которые подобны людям, но таковыми не являются. Эльфы, фейри, подменыши — у каждого народа свое название тех, кто живет рядом, но не вместе. — Повернувшись к Сокорро, я покачал головой. — Мой ответ размытый и неточный. Но я хотел бы узнать.

— Сегодня вечером, — напомнила она. Взгляд ее горел, и мне было неясно, что именно послужило тому причиной.

Вскоре обед был окончен. Сокорро обещала отвести меня в Крыло Песни. Она объяснила, что пройти туда через особняк не получится, поэтому нам пришлось снова выйти на улицу, чему я был несказанно рад. Наконец-то закурив, я позволил себе расслабиться. Пускай совсем ненадолго.

— Да простит Сэр мою дерзость.

Хозяйка дома шла впереди. Угрюмая, прямая, до гудения наполненная мыслями, в которых тонула так глубоко, что не замечала тишины. Крыло Песни было совсем рядом: продолговатая одноэтажная пристройка с темными окнами. И прежде, чем войти… прежде, чем увидеть танцующих, мне хотелось узнать, что именно доктор считает «лечением».

— Ты сказала, есть положительные результаты, — заговорил я, выдохнув дым в сторону аккуратно постриженных кустов у дорожки. — Кто-то из больных выздоравливает. Как тебе удается их лечить? Что ты делаешь с ними, Сокорро?

— Так и есть. Один из зараженных близок к выздоровлению. — Она замедлила шаг и дождалась, пока я поравняюсь. — Понаблюдав за больными, я пришла к выводу, что у каждого присутствует свой ритм.

Я вспомнил пару под «Короной». Рывки и подергивания казались хаотичными и непредсказуемыми. Но только если рассматривать их вместе. По отдельности, что женщина, что мужчина, двигались в собственном танце.

— Также, путем эксперимента, я выяснила, что ритм пациентов подвержен изменению. Тогда состояние больного меняется в соответствии с ритмом. — Сокорро остановилась у входа. За серой дверью слышались приглушенные стоны и завывания. — Говоря простым языком, они чувствительны к музыке. Одного мужчину, простого работягу, мне удалось вернуть к сознанию. Увы, ему пришлось ампутировать ноги из-за гангрены, но он очнулся. Даже помнил все до момента заражения. Однако… не обошлось без побочных эффектов. — Ее голос не дрогнул в сожалении. Вместо отчаянного желания спасти несчастных, я слышал в повествовании хладнокровный отчет о проделанной лабораторной работе. Это должно было поражать меня, но не поражало. Ведь я точно так же рассказывал о Наяде в переписке с дядей, пока курировал период ее адаптации. Она была объектом для меня, в точности как пациенты были объектами для Сокорро.

— Он стал чрезмерно привередливым к звукам вокруг, — продолжила доктор. — Его раздражает все: шаги, дуновение ветра, даже дыхание… Но вчера утром, до твоего приезда, я все же позволила ему вернуться к жене и ребенку. Супруга обещала пронаблюдать за ним. — Она вздохнула. — Больше у меня не выходит повторить результат эксперимента. Возможно, потребуется больше времени… — Задумчиво прикусив губу, Сокорро смерила меня взглядом. — Феликс, играешь ли ты на чем-нибудь?

— Нет, — ответил я. — Не играю. Никогда не хватало терпения.

Едва заметная тень разочарования коснулась доктора. Если болезнь — это ритм, который захватывает тело, то лечение — другой ритм, который его перебивает. Для этого ей требовался музыкант. И она его не нашла. Что есть — то есть. К лучшему, что мы не отражаемся друг в друге полностью.

— А на чем им играла ты?

— Я играла на флейте, — глаза Сокорро хитро блеснули. — Ах, как жаль. Мне хотелось подарить тебе кое-что, — пальцы ее нетерпеливо сжались. — Кое-что, от чего ты пришел бы в восторг. Гарантированно.

Ох уж это соблазняющее «гарантированно». Судя по нервному жесту, она хотела передать мне что-то действительно важное. Инструмент, может быть. Артефакт, история которого не оставила бы меня равнодушным. Флейту? Она ведь играла на флейте…

Гамельнский крысолов играл на флейте.

Мысль явилась сама. Непрошенная и ясная, как удар колокола. Крысолов с флейтой. Дети, что шли за музыкой и не могли остановиться… В точности, как не могут остановиться пляшущие жители Подграда.

Мой голод сжался в точку и загорелся.

— Жаль, — в полнейшем спокойствии молвил я, затянувшись сигаретой. — Но я быстро учусь. Покажи мне этот инструмент, Сокорро. Если вещь действительно стоит того, я подойду к обучению со всей ответственностью. Чтобы понимать, — и особенно выделил: — что держу в руках.

— Инструмент? — она фыркнула и усмехнулась. — Я хочу подарить тебе кое-что поинтереснее любого инструмента.

— Неужели? — струсив пепел, я чуть наклонил голову. — Безмерно польщен. И заинтригован.

Да разверзнется пасть геенны огненной — я прыгну в нее без раздумий. Мне не терпелось рассмотреть больных поближе, но еще пуще мне не терпелось узнать, что же за «кое-что» может быть интереснее артефакта, способного воздействовать на людской разум. Докурив, я швырнул окурок в мраморную урну, и с готовностью кивнул доктору. Ее рука легла на дверь, но девушка помедлила отворить ее, отчего мои зубы сжались — ну же!

— Феликс, — обратилась она с заботливой мягкостью. — Если у тебя закончатся сигареты или ты пожелаешь что-нибудь купить в городе — сообщи мне. Мой извозчик сопроводит тебя.

Ну конечно же. Извозчик с неприятнейшим взглядом и крючковатым носом. Именно о таком конвоире я всегда мечтал…

Дверь в лазарет скрипнула, и я замер. Тягучие монотонные стоны вырвались на улицу вместе с нестерпимой вонью. Моча, кислый пот и что-то солоновато-сладкое. Гной, быть может.

Конус света прорезал темноту помещения и лег на противоположную стену, украшенную широким зеркалом от пола до потолка. Кто-то, кто стоял возле него, трепыхнулся. Сперва мне показалось, что это один из пациентов, но, присмотревшись, я узнал в человеке служанку, которая встречала нас в холле. Она смотрела на собственное отражение, гримасничала, грубо вытягивая, почти вырывая, белесые волосы из тугого пучка. Ее кривляния смотрелись так, будто девица изображает тех, кто стонет рядом.

— Какая непристойность! — властно вскинула подбородок Сокорро. — Возмутительно! Сей час же оставь нас, да поживее! Прочь!

Служанка мигом обернулась и ссутулилась. Черные глаза жгли нас яростью, губы тянулись к оскалу. Но она подчинилась, пускай с крайним непринятием. Пробежала мимо резвой трусцой и исчезла за крыльцом.

— Прошу, — доктор невесомо взяла меня под локоть и провела внутрь. — Крыло Песни во всей красе. Любуйтесь.

Отпустив, она отошла к окну и сдернула занавеску. Частицы пыли тут же заиграли переливами на солнце. Завывания стали громче: привыкшие к мраку пациенты перемену освещения не оценили. Они лежали на металлических койках, привязанные кожаными ремнями, и синхронно содрогались. Десять коек стояло у стены справа и десять — слева. Я решил посчитать такт, и пришел к выводу, что каждое движение танцующих подходит под счет раз-два-три, раз-два-три. Три четверти. Сейчас для всех этих людей, утонувших в густом бреду, играл неслышимый вальс.

Пространство у зеркала оставалось свободным, будто сцена. С одной стороны вместо койки стоял клавесин. Подле него — скрипка и виолончель. С другой стороны, на деревянном столе покоились флейта и барабан.

— Ты говорила, у каждого зараженного свой ритм, — вспомнил я, рассматривая девушку, которая не так давно танцевала с мужчиной возле «Короны». Ее платье было мокрым, зловонным и грязным. Подол местами порван. Она рывками выгибала и опускала грудную клетку, прижимая голову то к одному плечу, то к другому. Взгляд целиком отсутствующий, пустой, словно глаза — не более, чем вставные протезы из раскрашенного дерева. — Но сейчас все они синхронны. Их движения, даже их стенания принадлежат единому ритму.

— Именно так, — согласилась Сокорро. Она все еще стояла у окна, сложив ладони внизу живота. — Их хаос пришлось упорядочить. Для их же блага.

— Упорядочить? Этим? — я кивнул на музыкальные инструменты.

Уголки губ доктора дрогнули, но не поднялись. Она приблизилась ко мне с лисьим выражением лица.

— Перед тобой самые обыкновенные приспособления из музыкального салона, — она развела руками. — Выбирай любой и попробуй сыграть.

— Значит, не обязательно обладать навыками, чтобы влиять на ритм больных.

Я начал выбирать. Скрипка и виолончель — сразу же нет. Клавесин — слишком сложно для того, кто не играл никогда. Мой взгляд остановился на простой деревянной флейте. Что-то во мне хотело именно ее. Подсказывало, что это правильно. В конце концов, и Сокорро играла на флейте.

И крысолов тоже.

Теплый деревянный корпус устроился под моими пальцами.

— Это условие? — решил уточнить я прежде, чем поднести инструмент к губам. — Для того чтобы получить нечто, что «гарантированно» приведет меня в восторг.

— Играй, — пригласила Сокорро, не сводя с меня глаз. И вновь я узрел, как ее ледяные врата истончаются, а по ту сторону — подступает демоническая орда Преисподней. — Любую мелодию, паршивый звук. Что угодно. Ты увидишь ответ на свой вопрос.

— Не жди красоты, — без улыбки молвил я и дунул. Точно, как в детстве, когда матушка подарила мне примитивную свистульку. То была великая ошибка ее молодости.

Но хриплому сдавленному звуку, который выплюнула флейта, вторили двенадцать голосов. И синхронный скрип коек. Каждый пациент одновременно с моей недомелодией совершил жест. Ногой, рукой или головой, или еще чем-то. Но все они отозвались, изменили предшествующему такту. Словно сама их суть повернулась на звук, прислушалась и потянулась… ко мне.

Флейта в руках опустилась. Я обвел взглядом связанных людей. Задержал внимание на русоволосой девушке, чьи мокрые глаза на мгновение показались мне осознанными. Думаю, это была Мина. Подруга Терезы.

Сердце ударило, как молот по раскаленному лезвию, рассыпая алые искры. Лишая дыхания. Вытягивая все тепло из конечностей и концентрируя его в себе до жжения в груди.

Всего лишь дрянной звук, но ему повиновались все обитатели лазарета.

— Играй еще, — услышал я тихий выдох за левым плечом. — Дольше.

Не иначе, чем сама Эвтерпа искушала меня устами Сокорро, которая с возбуждением хищницы следила за каждым моим движением и за каждой мышцей. Ловила мою реакцию, будто дичь.

— Позволь им двигаться, Феликс.

И я заиграл снова. Неуклюже, пальцы ложились неправильно, звук был скрипучим, рваным, далеким от музыки. Однако, я не останавливался. Дул медленно, старался делать это ровнее, чтобы нащупать хоть что-то похожее на мелодию.

Тела ответили.

Ритм стонов качнулся, словно свеча на сквозняке. Движения связанных начали меняться. Подстраиваться. Как будто мои жалкие, фальшивые ноты были ветром, а их взмокшие измученные туловища — флюгерами. Ремни натянулись, впились в плоть. Кровати задрожали.

Тогда я понял… Осознал. И в осознании этом оживало что-то головокружительное до непристойности. Эти люди, все они двигались под меня. Потому что музыки, как таковой, не было. Они реагировали на то, что выходило из-под моих пальцев, каким бы убогим оно ни было. Плясали, как марионетки, пока я дергал за невидимые нити.

Мучения инструмента, наконец, закончились. Руки чуть дрожали, но мне было все равно. Я обернулся на Сокорро с жаркой темной алчбой.

Так вот, что она так хотела мне подарить.

— Это не лечение, — голос предательски захрипел. — Это власть. Для этого я тебе нужен?

— Для чего же? — усмехнулась она с искренним интересом и пылающими глазами. Такими же, как у меня самого.

Ее теплые пальцы мягко отняли флейту. Не удосужившись протереть инструмент, она прильнула губами к отверстию и вывела быструю, переливчатую трель, глядя только на меня и целиком игнорируя существование пациентов. Те все разом изогнулись дугой, повернулись, затем прижались к койкам с одинаковым грохотом.

Представление, устроенное для меня одного.

Не смотреть не получалось. Только смотрел я не на больных, а на нее. На то, как ее губы обхватили флейту в том же месте, которого еще секунду назад касался я. На то, как привычно и ловко движутся в игре ее кисти.

Она управляла зараженными, как дирижер оркестром. Нет — как матка роем. И снова не то. Как…

Бог.

Когда музыка затихла, я еще долго молчал, поглощаемый древним разъедающим чувством, которому невозможно было противостоять. Меня не слепило восхищение. Ужас не коснулся моей души. То, что обливало нутро кислотой было подлинной завистью.

Наконец, я ответил уже ровным, но все еще жаждущим голосом:

— Тебе нужен кто-то, кто сможет играть вместе с тобой. Потому что одна флейта — это локальный контроль. А две — это…

Не закончив, я обратил взгляд к пациентам. К предполагаемой Мине, которая дергалась в своих путах, с сырым пустым лицом.

— Научи меня играть, — тихо потребовал я. — Научи меня, Сокорро.

— Я научу тебя, — сухим шепотом произнесла та. Она подступила, любуясь, как я горю. Горела сама точно так же. Ее дыхание — теплое, с привкусом вишни и вина — касалось моего лица. Слишком близко. Так близко, что один шаг, одно движение — и граница между нами исчезнет.

Этого шага я не сделал.

Момент, безусловно, был подходящим. И своего желания я не скрывал — Сокорро видела это. Только я не собирался ставить подпись под ее превосходством. Она может властвовать над безвольными рабами проклятия, не надо мной. Кроме того, здесь, среди привязанных мучеников и едкого зловония, начинать было бы эстетически неправильно.

— Хорошо. — Слово упало между нами, как поставленная точка. Не отводя глаз, я отступил на полшага. — Тогда завтра — первый урок.

Пыл Сокорро резко охладел, подобно костру, на который опрокинули ведро воды. Осталась лишь горечь дыма, застрявшая где-то в горле. Но это неприятное состояние не помешало ей подтвердить готовность обучать меня, начиная с завтрашнего дня.

— Покажешь мне мою комнату? — повернувшись к выходу, спросил я.

— С удовольствием.

Вскоре лазарет остался позади. На улице мой локоть вновь ощутил хватку доктора. Уже не невесомую, а вполне себе утверждающуюся. Жест собственничества, который я ей позволил. Пусть будет спокойна, пусть подпускает ближе.

Где-то со стороны другого крыла особняка жутким басом разрывался Сэр. Эхо разносило его рокот по всей округе. Угрожающее напоминание о неустанной службе, к которой он относится более, чем серьезно.

Мы вошли через парадный вход и поднялись на второй этаж. Туда, где находился кабинет Сокорро. Его девушка миновала и остановилась через дверь — у крайней комнаты.

— Если пожелаешь принять горячую ванну — только скажи. Это легко устроить, — сообщила она и ухмыльнулась. — Впрочем, здесь нет почти ничего, чего нельзя было бы устроить.

Наконец, мы вошли в чистую просторную спальню с большой постелью, окном, добротным платяным шкафом, в котором много места. В комнате также имелся письменный стол со всем необходимым для работы за ним. На полу, у ножек кровати, лежала большая белая шкура медведя. В отличном состоянии. Вид из окна открывался на сад с мраморными бюстами, и дальше, вниз, на Подград. Отсюда городок казался еще меньше. Еще незначительнее.

В ростовом зеркале у шкафа я невольно поймал свое отражение. А за плечом, в глубине комнаты, силуэт Сокорро.

— Как тебе эта спальня? — поинтересовалась она, прохаживаясь и осматриваясь, словно впервые. Затем подошла ближе к зеркалу, чтобы ее отражение выросло и поравнялось с моим.

Убедившись, что рубашка и жилет сидят хорошо, а волосы не растрепались, я отвернулся. Мой ответ доктору был прост, без избыточной благодарности:

— Прекрасная комната. — Я отступил к окну, и наши образы в зеркале разошлись. — Мне нужно забрать вещи из «Короны», раз уж я теперь обитаю здесь. И еще. Мне необходимо узнать о состоянии двух твоих пациенток — Мары и Мины. Хозяева отеля справлялись о них.

— Разумеется, — спокойно, почти смиренно ответила Сокорро, исследуя мой профиль. — Обе пациентки в Крыле. На данный момент стабильны. Ты видел их. Мне даже показалось, будто Мину ты узнал.

Темные глаза ядовито сверкнули — мол, я все вижу и все замечаю.

— Мара приехала в лазарет в ужасном состоянии. Ее танец был столь безумен, что ступни счесались до мяса. К счастью, заражения удалось избежать. — Она помрачнела и задумалась, но вскоре заговорила вновь: — Если собираешься забрать вещи прямо сейчас, мой извозчик доставит тебя. Проследит, чтобы поездка была комфортной. И чтобы ты вернулся… без каких-либо трудностей по пути.

Проследит, чтобы я вернулся. Да… У этой женщины граница между заботой и конвоем была зыбкой, как линия горизонта в шторм. Но я не был к этому слеп, а значит, ускользал от ее хватки. Учитывая тенденцию, перестраховаться все равно было бы уместно. И у меня была надежная нить Ариадны в Подграде.

— Любезно с твоей стороны. Я вернусь к вечеру. К нашему разговору о твоих слугах.

В первый раз моя улыбка, предназначенная ей, была по-настоящему теплой. Или же мне показалось, что по-настоящему. Сокорро молчала. Некоторое время я наблюдал ее немую внутреннюю борьбу, сопровождаемую неосознанным пожатием пальцев, до этого мирно покоившихся внизу живота. Потом она кивнула. Просто и холодно.

— Да будет так, — произнесла она. — Но помни: Кроу ручается за тебя головой. А еще он бывает резок. Поэтому прошу не принимать его поведение близко к сердцу.

Имя описывало извозчика с поразительной точностью. Теперь, вспоминая его взгляд, черные одеяния и длинный нос, стремящийся вниз, запросто можно было вообразить насупленного ворона вместо человека.

Но еще яснее я мог вообразить его своим поводком. Сомневаюсь, что Сокорро допускала, будто меня может подстерегать опасность. Скорее, она допускала мой побег. Сбежать ни с чем? Сбежать, так и не дотянувшись до первоисточника танцевальной напасти? Извольте. Я не отступаю от того, что твердо решил взять.

— Не приму, — пообещал я. — Мне также свойственна резкость. Мы поладим.

Услышав ответ, доктор ушла распоряжаться. Я остался наедине с собой. Буквально. Став напротив зеркала, долго рассматривал отражение. Как и прежде, одежда сидела идеально. Лицо, которое умело быть любым, не омрачалось усталостью. Но в каре-зеленых глазах впредь я видел что-то новое. Что-то, чего не было перед отъездом из Праги.

«Ты знаешь, что делаешь?» — мысль, четкая и ясная, врезалась в мое сознание, будто внешний собеседник.

Я знал. Я входил в дом паучихи, где каждый коридор и каждая мушка были продолжением ее липких сетей. В ее власти. И стоило ей задать паутине ритм, как пойманные мушки начинали покорно приплясывать. Так, как она хотела. Столько, сколько она хотела. А хуже всего то, что эта паучиха смотрела на меня так, как я смотрел на Наяду.

«И чем это кончилось?»

Я улыбнулся своему отражению и сказал вслух:

— Кончилось прекрасно.

Глава 5. Огни

У ворот меня ждал экипаж, запряженный двумя великолепными вороными лошадьми. Извозчик сидел на козлах и, судя по тому, как мученически закатились его глаза, меня он узнал. Из-под его черной шляпы выбивались длинные белые волосы. Они были настолько тонкими и странными по структуре, что ловили малейшее колыхание воздуха вокруг. Отвернувшись, он послушно дожидался моей погрузки с хмурым «ну за что мне это» на лице.

Сокорро стояла рядом, как высеченная из обсидиана стражница. Провожала меня без слов. Дождавшись, когда я размещусь в обитом кожей салоне, она просто развернулась и ушла.

Фризы тронулись. Они шли мягко и ровно, совсем не так, как семенила горемычная Кучка. Которую, к слову, я не обнаружил у дерева, где привязывал. Что ж, надеюсь, ее освободили и она вернулась к Николу.

Молчание Кроу звенело от презрения. Оно же запечаталось в напряженных углах его рта. Хотелось посочувствовать бедняге: ручаться головой за того, кто тебе омерзителен, — то еще испытание воли. Но сочувствовать — значило проявить высокомерие.

Нижний город проглотил экипаж, будто пуговицу вместо пилюли — настолько остро мы не вписывались в его запущенный недоразвитый организм. Продвигаясь по тракту между сырыми траурными домами, невозможно было раствориться или хотя бы прикинуться незаметными. И я первым пошел на диалог с Кроу:

— Прошу простить, но возможно ли остановить карету не прямиком у отеля? Не к чему пугать хозяйку.

Диалога не вышло. Тяжелый вздох извозчика был мне единственным ответом. Но лошадей он все же остановил не возле «Короны», а у дома рядом.

— Только не жуй там сопли! — донесся до меня сухой хриплый голос. Гораздо ниже, чем ожидалось. — Пятнадцать минут. Или я сыграю с тобой в прятки…

От неожиданности я остановился на подножке и обернулся на Кроу. Больше тот и не думал говорить. Лишь зыркнул на меня из-под полей шляпы так, словно пырнул ножом.

Похоже, время пошло. Коротко усмехнувшись, я спокойно вошел в «Корону». Колокольчик над дверью звякнул.

— Герр Маер! — ахнула Розалия, едва в проходе нарисовался мой силуэт. Она вынырнула из-за стойки ко мне навстречу. — Вы вернулись! Как хорошо. Устали поди? Голодны?

— Нет-нет, благодарю вас, — мои надежды перебить вежливой улыбкой ее настойчивость оказались пустыми. Женщина продолжила расспрос со всем пристрастием:

— Как прошел ваш визит к доктору? Видели Мару? Прошу вас, поделитесь!

— Я как раз собирался рассказать о вашей сестре, Розалия. Она стабильна. Загноения нет, раны заживают. Доктор очень близка к тому, чтобы возвращать разум пациентам. Уверен, совсем скоро Мара вернется домой.

— Слава Богу! –хозяйка отеля выдохнула целую лавину терзавшего ее беспокойства.

— Доктор пригласила меня писать о ее научных достижениях. Поэтому вынужден сообщить, что съезжаю.

Выражение лица женщины омрачилось сожалением. Какому владельцу хочется терять состоятельного клиента? Да еще так скоро.

Рассчитавшись, я поднялся наверх, чтобы забрать саквояж, и столкнулся лицом к лицу с Терезой, которая как раз закончила убирать комнаты. Ее коленки подогнулись, она не смогла даже вымолвить мое имя. Лишь хлопала ресницами с открытым ртом.

— Здравствуй, Тереза. Как хорошо, что я тебя встретил. Могу отнять у тебя пару минут? — кивком пригласил ее в свою комнату. Та вошла, даже не задумываясь. Конечно же, я мог отнять у нее и пару минут, и пару часов, и невинность. За тридцать четыре года у меня было достаточно женщин, чтобы научиться улавливать подобные настроения почти что инстинктивно. Но сейчас от нее мне нужно было другое.

В рамках соблюдения приличия дверь я оставил приоткрытой. Подошел к саквояжу, который так и стоял у кровати, начал проверять вещи внутри, не глядя на юную фройлен. Та уселась на стул с таким видом, будто ждала приговор.

— Мина под присмотром, — я достал часы из грудного кармана жилета. Не опаздываю. Хорошо. Спрятал обратно и, захлопнув саквояж, повернулся к Терезе. — О ней заботятся.

— Ох, какое облегчение! Спасибо вам, герр Маер! — та схватилась за сердце в жесте глубочайшей признательности.

— Пожалуйста.

— Что-то… случилось? — робко поинтересовалась она, когда заметила мою серьезность.

— Тереза, — выдохнул я. — Мне предстоит переехать в особняк на холме. Буду работать с доктором Сокорро.

— Ох… — взгляд девушки упал, но вовсе не по той же причине, что у ее матери.

— Слушай меня внимательно, — приблизившись, я смотрел в ее перепуганные глаза. — Если я не появлюсь в «Короне» в течение трех дней — без записки, без слова, просто исчезну — расскажи об этом кому-нибудь. Кому-нибудь, кто может поднять шум в городе. Пастырю. Бургомистру. Кому угодно.

Пауза. Когда Тереза переварила мною сказанное, ее плечи расправились, а ровные брови стянулись к переносице. Вот она, готовая бороться за меня. Моя юная воительница.

— Обещаю, — она уверенно качнула подбородком. — Герр Маер, вам предстоит что-то опасное? Там, у доктора… вам что-то угрожает?

— Нет. Скорее всего, эта суета не понадобится. Доктор — ученая женщина, она постоянно занята больными. Но я — человек осторожный. Мне гораздо спокойнее, если кто-то знает, где я. Кто-то, кому я могу доверять.

Мой взгляд потеплел. Всего на секунду. Легкая приправа для того, чтобы Тереза духовно воспарила.

— Ты храбрая девушка.

Таково было завершение моего выступления. После — я спустился вниз, вернулся к экипажу. Нить оставлена. Теперь, если собственничество Сокорро выйдет из-под контроля, «Корона» станет моим выходом из клетки.

Кроу таращился на часы в ладони. Заметив меня, он тяжко выдохнул и задрал нос к небесам.

— Надо же, как ты быстро, — съязвил он и криво ухмыльнулся: — Гляди, не разочаруй госпожу такой скоростью.

Его солдатская грубость развеселила меня. Забросив саквояж в карету, я поместился следом.

— Слыхал, будто ты не человек, Кроу, — захлопнув дверцу, сказал я. — Но, если бы ты был человеком, я бы купил тебе выпить. Поехали домой.

Чужой особняк на чужом холме в чужом городе. Дом женщины, которую я знаю всего несколько часов. И из меня вырвалось «домой». Сам не мог поверить в то, что сказал.

Карета тронулась. Лошади зашагали вверх по дороге, и Подград вновь пополз назад, уменьшаясь до серо-бурой бесформенной массы.

— Вот так доверяй что-то важное людям, — прохрипел Кроу, неподвижно наблюдая за дорогой. — Тоденфельс только познакомилась с тобой, как сразу же затащила домой и показала свои игрушки. Прям как подбирают котенка с вонючей улицы. Еще и с ходу объявила, будто я не человек. — Он фыркнул, медленно покачав головой. — Только человеческому отродью свойственен такой идиотизм, стоит ему почуять свою породу…

«В отместку ли он раскрыл то, что она пыталась прятать?» — подумал я с внутренней ухмылкой. Фамилия немецкого происхождения. Ее дословное значение весьма оригинальное для доктора — «скала мертвых». Пожалуй, не слишком благозвучно для суеверных окружающих, которые возложили на Сокорро последнюю надежду.

Занимательным мне казался и тот факт, что Кроу плевался ядом не только на меня, чужака, но и на свою госпожу.

— Справедливо, — я закурил в окно. — Кроу, как давно ты ей служишь?

— Пять лет! — резко рыкнул тот. — И до появления кое-какого выскочки служение можно было называть сносным. А что теперь всех нас ждет — черт знает!

Карета качнулась на ухабе, и недокуренная сигарета выпорхнула из моих пальцев прямо в грязь. Что ж, доставать новую я не стал — запас был на исходе. И мне предстояло растянуть его на три дня.

— Выскочка? — мой взгляд вернулся к узкой спине извозчика. Бровь приподнялась сама. — Нет. Лишь гость. И у гостей есть одно замечательное свойство: они уезжают. Но пока я здесь — я не твой враг.

Кроу тихо и злобно расхохотался. Почти шипение, которое я уже слышал.

— Гость. Как же! Уедет он! Ха-ха-ха!

Затем его смех оборвался. Кроу глянул на меня через плечо, и черные глаза его пылали ненавистью.

— Ты… Ты мой враг ровно настолько же, насколько мне враг Тоденфельс. Ни крупицей меньше. Ни крупицей больше.

Сплюнув, он развернулся и погнал лошадей быстрее. Особняк уже виднелся впереди. И пока мы подъезжали, я пытался предположить, какая сила удерживает это воплощение злости в подчинении у Сокорро. Определенно, существовали некоторые договоренности. Но какие же? Вопросы все грудились и множились, подкармливая очаг моего ненасытного порока.

Наконец, мы заехали во двор. Я забрал вещи, поблагодарил извозчика за поездку и отправился в мою новую комнату. Солнце клонилось за горизонт, приближая час откровения, но нетерпение уже начинало меня раздражать.

Что-то хлопнуло на втором этаже, пока поднимался по лестнице. Затем раздались спешные легкие шаги. Сокорро. Она что-то читала в кабинете, а мое возвращение прервало ее.

Мы встретились в коридоре возле моей двери. Девушка рассматривала меня недоверчиво и серьезно, словно за час отсутствия во мне должно было что-то необратимо измениться.

— Как прошла поездка? — ненавязчивой интонацией поинтересовалась она.

Прохладная отстраненность должна была напомнить мне о том, что Сокорро интересуется исключительно из вежливости. Однако из-под доспехов сквозило волнение. Только вот не за мою безопасность — за это отвечал Кроу. Она боялась, что ко мне вернется здравый смысл, и нормальный мир утянет обратно восвояси.

— Хорошо, — ответил я. — Комнату освободил, вещи перевез. Кроу оказался превосходным собеседником.

Краткий отчет с тенью улыбки. Я решил не упоминать о том, что ее фамилия теперь мне известна. Решил приберечь на потом.

— Я устроюсь и буду ждать вечера. Если позволишь — покурю в саду.

— Разумеется, — согласно кивнула Сокорро. Ее взгляд стал теплее, но не утратил аристократической твердости. — Относись к особняку, как к собственному дому. Ты можешь курить где угодно, кроме Крыла Песни. — Она повернулась к окну, из которого сочились последние яркие лучи уходящего солнца. Ожидание томило и ее.

Напряженные девичьи плечи расправились. Сокорро собралась вернуться в кабинет, но прежде посмотрела на меня еще раз:

— Если истоскуешься по моей компании — дай знать.

Она не нуждалась в ответном слове — просто ушла. Я же смотрел ей вслед и… чувствовал сухое раздражение к себе. Истоскуюсь? Я не истоскуюсь, но, черт побери, приду.

Удивительно, как невыносимо тянется время в ожидании. Я успел разобрать вещи, принять ванну, сменить одежду, сделать записи в блокноте, а небеса все еще отдавали пурпуром, хоть солнечный диск давно исчез. И вот настала пора, показавшаяся мне подходящей. Но, отворив двери, я не смог ступить и шага — мне не давало покоя это «истоскуешься». Моя гордыня и жажда знания схлестнулись в мучительном поединке.

О, ты знала, что делаешь, Тоденфельс.

Ее комната располагалась напротив моей. Из щели под дверью на весь этаж распространялся тяжелый аромат экзотических масел и благовоний. Судя по тому, каким душным и влажным был воздух, слуги только что утащили из ее спальни ванну. Подобное купание скорее походило на подготовку жрицы к ритуалу, чем подготовку женщины ко сну.

Я зашел обратно и подождал еще немного. Выкурил сигарету, пока гордыня рассчитывала, что Сокорро пришлет за мной или позовет на разговор лично. Рассудительная часть меня насмехалась над этой умилительной наивностью и была права. Сокорро не звала. Не выходила из комнаты.

Часы показали девять вечера. Тишина доводила меня до исступления. Я больше не мог терпеть. Помедлив немного у двери доктора, все же постучал.

— Проходи, Феликс, — отозвалась она.

И я ступил в полумрак, пахнущий маслами и терпкой вишней, пронизываемый тонкими нитями сквозняка из распахнутого окна.

Сокорро сидела за письменным столом ровно и напряженно. Ее распущенные вороные волосы спускались послушными волнами до самой поясницы. Стройная фигура проступала призрачным силуэтом сквозь приталенное черное платье из шантильи.

Непривычно. По-хорошему непривычно. Я словно заново открыл в ней женщину. Именно ту женщину, коей является суть, а не женское тело.

— Тебе идет, — констатировал я без намерения сделать комплимент. Внимание сместилось к украшению над ее декольте. Это был череп ворона на шнурке, украшенный вязью кельтских символов.

Заметив мой взгляд, девушка ухмыльнулась:

— Ты пришел забрать обещанное.

— Пришел, — подтвердил я, бегло осматривая комнату. Похожая на мою, как сестра-близнец. Разве что стены светлее, а у кровати на полу — не медвежья шкура, а волчья.

Но отвлекся я ненадолго — Сокорро медленно поднялась и стала рядом со мной у окна. Я увидел ее всю, и не увидел ничего одновременно. Мне невольно вспомнилась Наяда, встречавшая меня каждый раз в новых платьях. Провокационно коротких и возмутительно открытых. Иначе она не умела. А вот фройлен доктор, похоже, знала некий секрет.

— Прежде, чем начать, я хотела бы задать вопрос. Феликс, встречался ли ты когда-нибудь с таким явлением, устройство которого не мог постигнуть? — она смотрела на меня серьезно, с хорошо спрятанной надеждой. Или волнением.

— Я верю, что любое явление имеет объяснение. — Мои глаза снова изучали череп над ее грудью. — И если механизм его проявления не очевиден, это не значит, что его нет.

— Что ж, хорошо. — Ее пальцы коснулись вороньего клюва. — Я обещала рассказать тебе правду. И лгать не буду. — Она сделала шаг ко мне, показывая необычное украшение ближе. — Пять лет назад мой отец, археолог, заболел малярией в Индии и умер. Перед путешествием, на раскопках в Англии, ему попалось вот это. Долгие годы он изучал корнуолльский и девонширский фольклор. Был просто одержим древнейшими легендами, Феликс. Мне строго-настрого запрещалось приближаться к черепу. День и ночь отец носил его на груди, не снимая. В точности, как теперь ношу я. Но, когда отца не стало… — Сокорро поднесла череп к губам и мягко обхватила ими клюв, ее взгляд был прикован ко мне. Голос стал тихим, хотя в комнате находились только мы вдвоем: — Я стала свободной в своих желаниях. Коснулась свистка и…

Она издала легкий свист. Почти комариный.

В тот же миг из окна, из-под двери — отовсюду принялись слетаться крохотные золотые точки. Быстрые, резкие, они метались и клубились вокруг черепа, залетая в его слепые глазницы по очереди.

Хмурясь, я изо всех сил пытался рассмотреть, что это за светлячки — биолюминесцентные грибные споры, насекомые или… кто-то, кто имел антропоморфные черты. Последнее, скорее, было плодом моего воображения, которое зиждилось на историях Сокорро. Я был уверен. Стоило отдать должное: она умело преподнесла свой артефакт. Весьма. Хотелось заявить, что на мне эффект не сработал, однако я по-прежнему не мог определить природу происходящего.

— Красиво, — отметил я. И это было правдой. В полумраке спальни горящие точки создавали поистине волшебную атмосферу, мерцанием освещая наши лица, отражаясь в наших глазах.

Но в самом деле ли слетались светлячки на звук? Быть может, они вылетели из черепа в момент свиста? Я уже не был уверен. И меня это калило.

— Я стала их повелительницей, — продолжила рассказ доктор. То, как я душил в себе смятение, заметно доставляло ей удовольствие. — Ты поразительно близко определил этих существ сегодня за обедом. Они — пикси. И огни вокруг нас — их истинная природа. Только представь, Феликс: легион пикси под предводительством Кроу, который, конечно же, изначально носил иное имя.

— Пикси? — я хмыкнул. Из меня так и рвался желчный смешок. Уж такому явлению дать объяснение действительно непросто. Я не верил. Все еще не верил. Сколько необыкновенных трюков и фокусов существует в мире! Профессор Пеппер из Лондона вовсе материализовывал призраков на сцене. И те двигались, говорили, могли то появляться, то исчезать. Чем не чудо сама техника иллюзионизма? Быть может, и в случае со свистком Сокорро имеет место какая-нибудь оптическая иллюзия…

Но девушка выглядела так серьезно, будто верила в то, что говорит.

— Согласно легенде артефакта, легион Кроу был проклят самой Мэб — мстительной и капризной королевой фейри. Кара постигла их за то, что те соблазнились обещаниями Мерлина и примкнули к нему в войне. Впредь свисток из головы ворона — Свисток Отступников — врата из Авалона в наш мир. И наоборот.

— Позволь взглянуть, — я потянулся к артефакту, но Сокорро резко отдернулась.

— Нет. — Строго отрезала она. — Я их хозяйка, Феликс.

С таким взглядом, какой был у нее сейчас, Сэр бы стерег свежий мосол. Убрав руку, я решил не лезть. Нельзя трогать — значит, есть, что скрывать.

Сверкающие огни, все до последнего, скрылись в глазницах мертвого ворона. И вновь комната потяжелела от недостатка света — лишь тускло горящая лампа в окружении теней.

Я развернулся к выходу.

— Благодарю за ответ, хозяйка легиона пикси. Ты сдержала слово.

Собрался уходить, ожидая прилив разочарования, но оно и близко не подступало. Вместо этого — целый ворох новых вопросов. Мой ум рвался изучить свисток и каждого пикси в нем. Не важно, настоящего или нет. Если Сокорро утверждает, будто ее слуги — сказочные существа с крыльями, то особняк должен опустеть.

Мое дыхание остановилось, слух заострился, как лезвие. Я не услышал ни голосов, ни шагов. Лишь ветер покачивал занавеску и локоны Сокорро. Считав это, девушка отстраненно произнесла:

— В округе ни души. Только я и ты, Феликс Маер. Можешь проверить, если хочешь.

Она смотрела на уходящего меня спокойно, со скрещенными руками на груди. Даже не думала останавливать.

Куда могут подеваться все слуги в усадьбе, если они просто люди? Быть может, свист был условным сигналом прятаться? Или же… свист влияет на разум этих людей подобно танцевальной чуме?

У двери я обернулся. Доктор не менялась ни в позе, ни в выражении лица, словно сделанная из фарфора кукла.

— Ты рассказала мне не все.

— Разумеется, — она надменно хмыкнула. — Я ответила на твой вопрос. Даже с излишком. Кроме меня и моего отца, никто не знал об этой тайне. Ты первый за многие годы.

— Твои «пикси» подчиняются тебе, как зараженные подчинялись моей чудовищной игре, — я подошел к ней, желая надавить. Мне нужно было услышать подтверждение моей догадки.

Та не сдвинулась — выдерживала нарушение личного пространства. Не отводила своего лица от моего.

— Жаль тебя огорчать, но ты не прав. — Уголок ее губ дрогнул. — Череп ворона не способен вводить в транс. Мои слуги выполняют приказы в полном сознании. Быть хозяином пикси — это не быть богом, Феликс, — Сокорро отпрянула от стены, уничтожив пространство между нами. — А сегодня днем ты им был. Ты чувствовал это. Ты осознавал это. Я видела, как сила кипела в твоей крови, когда несчастные жители Подграда подчинялись каждой твоей ноте.

Она выдохнула рвано, как после игры в Крыле Песни. Воспоминания воскресли сами собой, красочно и ярко. То упоение властью, что я испытал, отозвалось во мне вновь. Распалилось в груди, перетекло в низ живота. Сцепив челюсти, я смотрел на нее и видел зыбучий песок, в который ступил. И ступил намеренно.

— Ты не только научишься играть, — зашептали ее ядовитые губы. — Ты научишься быть настоящим демиургом. Когда поймешь, что создание демона из праведницы было лишь черновиком перед созданием собственного мира, мы разделим единый трон Рая, который будет принадлежать только нам двоим. — Одержимые глаза Сокорро не отпускали. — Потому что на всей планете не найдется больше человека, похожего на тебя или меня.

Ее тело — теплое, тонкое под ажурной тканью — прижалось ко мне. Рука сама легла ей на поясницу.

— Насколько же велико твое одиночество, Сокорро, — я сощурился. — Или безумие.

— Какая надменность, Феликс Маер, — процедила та оскорбленно. — Не смей сочувствовать моему одиночеству. Это мне стоит посочувствовать твоему таланту шагать мимо жизни.

— Посочувствовать? — теперь оскорбился я.

— Закрой глаза. — Сокорро попросила твердо, но не приказывала. — Скажи мне честно: чего ты хочешь? Что пожирает тебя?

В темноте за опущенными веками я почти сразу же увидел Крыло Песни и двенадцать танцующих тел. Флейту в моих руках. А там, за окном, за высоким забором с острыми пиками, в низине холма — маленький, бурый, ничтожный Подград. Раболепно поклоняющийся холму.

Мне.

— Хочу, чтобы звук моей игры был совершенным, — Открыл глаза. Пальцы на девичьей талии сжались сильнее. — Рай я еще не создавал. Даже не думал, что это возможно. Но теперь… мне интересно попробовать, — ухмылка сама скользнула на губы.

Создавать — это не управлять зараженными. Меня ждет что-то еще. То, зачем я сюда приехал.

— Так достаточно честно, Сокорро Тоденфельс?

— Ох…

Услышав фамилию, доктор дернулась. Впервые мне явилась ее растерянность. Крохотная, но глубокая щель в броне. Это было так по-человечески уязвимо, что хотелось насладиться моментом. Но она не позволила — тут же нахмурилась в попытке вернуть самообладание. Только самообладания в ней было и без того слишком много.

Дыхание сорвалось от беспомощности, и я ощутил, как быстро заметалось сердце под ее ребрами. Сокорро посмотрела на меня с обидой. За то, что я вырвал маленькую победу над ней.

Она собралась что-то выпалить, и я хотел бы послушать. Однако, вместо слов, Сокорро привстала на носочки и с яростью вонзилась зубами в мои губы. Острая боль была подобна пробуждению. Подобна порыву зимнего воздуха в душной комнате. Я ответил ей тем же, а она и не думала сдаваться. Пыталась выгрызть мой триумф обратно, смешивая свою кровь с моей.

— Запомни, Феликс Маер, — ее горячий обагрившийся рот прижался к моему уху. Голос звучал тихо, дрожал. — Твоя вечно голодная пасть никогда не пожрет мою. Потому что мы два одинаковых чудовища.

Наши терзания перетекли в поцелуи. Отчаянно дикие, беспощадные, словно это был акт сражения. Возможно, так и было.

Наяда просила разрешения поцеловать меня в первый раз. Клялась, что моя искушенность ее не разрушит — лишь бы позволил. Она не считала себя чудовищем, хоть таковой ее нарекли другие. И всегда я был над ней. С царапинами, укусами, но только над.

С Сокорро все оказалось иначе.

Мы слились, как впадают в единое русло две разные реки. Бурный поток понесся в безумном противостоянии вод, сметая все на своем пути, клубясь, переворачиваясь на порогах, и вновь стремительно уносясь дальше. Долго и неустанно наши течения боролись друг с другом на волчьей шкуре прежде, чем смешаться и сорваться неудержимым водопадом в озеро спокойствия и тишины.

Ночная прохлада покачивала занавеску и плавно касалась разгоряченных тел на полу. У меня не нашлось объяснений, почему мы не воспользовались кроватью.

Сокорро лежала рядом с закрытыми глазами, с разметанными черными волосами. Вороний череп сбился к плечу. Ее дыхание, наконец, было ровным.

Я же смотрел в потолок и думал о том, что из непорочного храма, в который вошел, меня теперь просто так не выпустят. Но желал ли я, чтобы выпускали? Пока что нет. Не сейчас. Позже.

Курить хотелось невыносимо. Осторожно потянулся к вещам, нащупал портсигар и спички. Сев у постели, я сделал первый горький вдох. Вороний череп опять притянул внимание.

Неужели мы действительно одни? Если так, то как же он работает? И что заставляет жителей Подграда подчиняться музыке? Я близок. Чувствовал это.

— Сокорро, — обратился я, выдыхая дым. — Что заражает человека танцевальной чумой?

На этот раз она выбрала честное молчание. Или успела уснуть. Я не стал мешать — лег рядом, предвкушая, завтрашний урок в Крыле Песни.

Глава 6. Последняя сигарета

Первый день заточения меня не разочаровал. Мы отправились в лазарет сразу же после завтрака. Там Сокорро усадила меня перед зеркалом на стул и вручила уже знакомую флейту. Блокфлейту.

Перед нашим появлением о больных и о самом помещении тщательно позаботились слуги. Однако, все равно запах стоял отвратительный.

— Одежду меняют лишь тем, кому близкие принесли запасную, — объяснила доктор.

— Сегодня патруль никого не привез. Неужто напасть изволила отступить сама собой? — я пристально посмотрел на Сокорро через отражение. Лицо у той никак не изменилось.

— Крайне сомнительно, — невозмутимо ответила она и, взяв мои руки, расставила пальцы на инструменте. Большой палец левой — на отверстие сзади. Остальные — на отверстия спереди. — Держи вертикально. Пока закрой все восемь отверстий. Мундштук в рот — не прикусывай. Губы держат мягко, не зажимают.

Я послушался. Когда она велела мягко подуть, вышел низкий глухой тон, от которого двенадцать тел позади меня синхронно выгнули грудные клетки. В зеркале отражался каждый. Глядя на них, на этот короткий покорный жест, я ощутил, как снова вскипает кровь в венах.

— Хорошо, — без интонации произнесла Сокорро. — Теперь три ноты. Соль, ля, си. Открывай пальцы по одному снизу вверх — каждый новый поднятый палец дает более высокий звук. Языком произноси «ту» для разделения нот. И старайся дышать животом. Потом поймешь зачем.

Пробуя снова и снова, я наблюдал позади себя корчи такой же эстетики, с какой прибитая муха трепыхается на подоконнике. В тот миг меня посетила мысль о том, как бы хотелось снять с их конечностей кожаные путы.

Будто прочитав меня, Тоденфельс подошла к койке Мины и быстро отстегнула ремни. Девушка с воплем соскочила на пол, а когда я сыграл три ноты — взвилась на месте волчком. Притом, чем ниже была нота, тем ниже она склонялась к полу, а чем выше — тем с большим усилием тянулась руками ввысь. Заметив это, Сокорро отошла к окну и принялась что-то записывать в блокнот.

Остановиться я не мог — не хотел. Время перестало существовать в пространстве моей убогой практики. Существовало лишь насыщение. Недостаточное, но все же. Мина выгибалась до хруста в хребте, кружила вокруг меня, как опоенный шаман, потерявший грань между мирами. И в том было великое наслаждение познания.

Без понятия, как быстро я научил подругу Терезы подходить в танце к другим койкам и складываться почти пополам, укрывая собой пациентов. Простая мелодия — простое движение. Мы отточили этот короткий цирковой номер до безупречности.

— Достаточно на сегодня.

Меня будто вытолкнули из райского сада и захлопнули врата перед носом. Гнев ужалил нутро, но это был, скорее, рефлекс. Что-то похожее на жадность.

Сокорро уже стояла рядом. Ее пальцы ненавязчиво, но настойчиво отняли музыкальный инструмент. Вторая рука легко коснулась моего плеча.

— Неплохо для первого дня, — констатировала она с мягкостью, которая почти никогда не звучала в ее голосе прежде. — Но мы опоздали на обед, Феликс.

Физический голод не тревожил меня до тех пор, пока она о нем не заговорила. Казалось, я вовсе позабыл о своем теле. Не хотелось даже курить.

В центре помещения все еще дергала уставшими конечностями блуждающая между кроватями Мина.

— Ее привяжут? — поинтересовался я.

Доктор кивнула:

— Не беспокойся. Мелес позаботится о ней.

Мы повстречали этого Мелеса на выходе. Крепкий и высокий слуга в безликой маске. Видимо, один из тех, кто участвует в патруле по ночам. Он зашел в Крыло Песни сразу же после того, как мы вышли.

Во время обеда я думал о нотах и о том, что мог бы учесть в следующий раз, чтобы игра на флейте получилась лучше. Не хотелось затягивать с обучением.

— Ты можешь сыграть на каждом инструменте в Крыле Песни, не так ли? — спросил я, не отрываясь от гарнира. — Должно быть, ты усердно училась.

Отпив глоток вина, Сокорро коротко улыбнулась:

— Хотя бы за что-то стоит поблагодарить мою испанскую матушку. Она с детства заставляла играть. Считала, что таким образом взращивает во мне дисциплину и покорность. Не жалела денег на учителей, если не умела играть на чем-то сама… Ее опыты провалились.

— Не самый теплый отзыв о матери. Теперь понятно, почему ее здесь нет.

— Полагаю, она этому рада. После смерти отца она не знала, как от меня избавиться.

Окинув взглядом Сокорро, я пытался обнаружить в ней горечь или досаду — что-нибудь живое и обнаженное. Маленькую девочку, которой не хватало материнской любви. Но та повествовала с ровным бесстрастием, будто озвучивала заурядный факт из повседневности.

— Избавиться? — я приподнял бровь, решив, что девушка преувеличивает. Но она со всей невозмутимостью подтвердила:

— Именно так. Когда схоронили отца, наша семья оказалась не в лучшем материальном положении, — Тоденфельс ела плохо. Больше задумчиво водила вилкой по мясу. — Я хотела продолжать его дело. Путешествовать, собирать древности. Но мать считала это неприличным занятием для женщины. Она нашла мне состоятельную пассию, — карие глаза постепенно загорались знакомым бесноватым огнем. — Но жених скоропостижно скончался от неизведанной болезни. За ним — второй. А за ним — третий. — Сокорро отложила вилку и взглянула на меня, ожидая отклика.

Я не удивился, но кое-что понял. Очередной штрих ее портрета в моей голове.

— Нынче трудно угодить барышням. Но трое богатых женихов… Что же тебя не устроило, Сокорро?

Она показала ряд белых зубов в острой, как серп, усмешке.

— Не та порода, Феликс.

Видимо, несчастные богачи не узнали ее малайский крис при встрече. Хмыкнув, я изобразил, будто польщен.

— Весьма удобно, когда неугодные пассии погибают от неизведанной болезни, — мой тон был нарочито мягким. — Все стихает. Нет подозрений и нет казни. — Посмотрел ей в глаза без какого-либо осуждения. Лишь с аналитическим интересом. — Какое имя носит эта болезнь?

— Sicariushahni, — гордо ответила Тоденфельс, приподняв подбородок. — Шестиглазый песочный паук. Я привезла их из Южной Африки в качестве домашних питомцев.

— Что ж, твою матушку можно понять: от подобного прибавления в семействе хочется держаться подальше.

Сокорро посмеялась очень сдержанно, прикрыв пальцами губы. Та хищная бесноватость в ее взгляде пропала, уступив место спокойствию.

— Она знала, что это сделала я, — сказала Сокорро после. — У матушки не было никаких доказательств, но она не была глупой. Она видела, на что я могу быть способна еще с детства. Осознавала и боялась. Три смерти лишь уверили ее в собственной беспомощности. С тех пор мне более не перечили ни в одном капризе.

— И так ты оказалась близ Подграда. Что тебя привело? — я старался не давить. Удавалось с трудом, потому что знание, за которым я гнался, было почти в моих руках.

Отвечать ей не хотелось — она не скрывала. Нахмурившись, доктор закрыла глаза. Слова зазвучали сквозь усилие:

— Я ехала за цыганским табором. Хотела выкупить у них артефакт, за которым еще при жизни охотился мой отец.

— Что за артефакт? — я не сводил глаз. Обед стал не важен. Даже маска над вороной макушкой более не перетягивала внимание.

Девушка мотнула головой.

— Я покажу тебе его, Феликс, обещаю. Но не сейчас, а когда ты будешь готов.

— Готов? Любопытно, как же ты определишь, что я готов?

— Когда ты сыграешь мне что-нибудь внятное, — едко осклабилась она.

Это был точный укол, от которого должно захотеться упражняться немедленно. Но гораздо сильнее мне захотелось узнать, где Сокорро прячет заветную вещицу.

Пока что оставил эту тему. Свел беседу к путешествиям. Мы обменялись историями. Я узнал о том, что отец ее родом из Фрайбурга, обожал дочь и никогда не видел в ней бездушного зверя, какого разглядела мать.

После обеда мы еще немного позанимались в лазарете. Потом я предпочел уединиться в своих покоях, где курил и записывал в блокнот все, что со мной произошло. В общих чертах. Ибо мне показалось неразумным чрезмерно доверять бумаге, пока живу в этих стенах.

Когда беззвездная тьма покрыла все небо до горизонта, Тоденфельс пришла в мою комнату сама. Свободная от корсета и штанов для верховой езды. Свободная от тугого пучка на затылке. Лишь расписанный череп ворона неизменно покачивался над грудью.

Слишком поздно я вспомнил, как не мог оторваться от проклятой Наяды, хотя так сильно того желал. Слишком поздно потому, что яд Сокорро уже действовал не хуже суккубьего. Но злило не это, а то, что мне не хотелось трезветь.

Утро застало меня в одиночестве.

Приведя себя в порядок, я вышел в коридор, где повстречал служанку, которая плясала у зеркала в Крыле. Сейчас она стояла у окна, прижавшись лбом к стеклу и, казалось, спала.

— Фройлен, — окликнул ее. Та встрепенулась и воззрилась на меня с лицом скалящейся пумы. — Вам известно, где доктор Сокорро?

— Да каждому здесь известно! Даже псу блохастому известно! — сквозь зубы произнесла она. Черные глаза жглись. — Пополнение в лазарете. Ступай туда да подыши смрадом.

Служанка отвернулась и вновь уткнулась лбом в стекло. После желчи Кроу иного поведения от этого народа я и не ждал.

По крайней мере, эта дивная женщина не солгала — Тоденфельс я нашел в лазарете. Она сидела за столом и поспешно исписывала нотные листы. Что-то зачеркивала, что-то исправляла. На ее коленях покоилась знакомая мне блокфлейта. Уже тринадцать зараженных сотрясали койки вокруг.

— Новые лица? — я кивнул на мужчину, которого прежде не наблюдал: лет сорока, вполне крепкого и ухоженного. Пока еще ухоженного.

Сокорро кивнула.

— Отправился на рыбалку до рассвета и затанцевал. Ему повезло — другие рыбаки нашли его до того, как тот вошел в озеро с головой.

Я посмотрел на рыбака: на его гримасу отчаянного терпения, на сжатые зубы. Затем — на листы в руках доктора, исписанные мелодиями для очередного эксперимента. Да уж, ему повезло невообразимо.

— Готова учить меня, Сокорро?

Услышанное та восприняла с явным довольством. Усадила меня на уже привычное место, вручила инструмент и поднесла небольшую стопку листов с нотным станом. Сегодня я упражнялся играть по нотам. И управлять толпой, как единым целым…

Доктор отвязала всех пациентов. Я смотрел на них через зеркало и играл что-то простое, но уже более, чем набор несвязных звуков. То, что написала она.

Тринадцать тел, мужчины и женщины, плавно кружили под мелодию в идеальной синхронности. Их движения рук напоминали волнообразные взмахи зонтика медузы. Без судорог и резких рывков. Необычайная плавность была присуща каждому зараженному, несмотря на очевидное перенапряжение мышц.

Все это время моя наставница стояла за спиной. Наблюдала за мной и больными в отражении с привычной для нее строгостью. Лишь глаза выдавали глубину ее увлеченности.

Мы не прерывались ни на завтрак, ни на обед — слуги накрывали небольшой столик у Крыла Песни, чтобы зловоние больных не оскверняло аромат свежеприготовленных яств. И я бы назвал второй день заточения великолепным, если бы не один прискорбный факт — в портсигаре покоилась последняя сигарета.

— Завтра я отправлюсь в город, — сообщил я Сокорро, когда закат лег на крышу и деревья ржавым налетом. Мы направлялись в сад. — Необходимо пополнить кое-какие запасы.

— Разумеется. Кроу отвезет тебя утром. — Она держала мой локоть так, будто впредь это норма для каждой совместной прогулки. Словно долгие годы знакомства легко и естественно связывали нас в этой точке соприкосновения.

Мы неспешно проходили мимо запущенных кустарников и покрытых мхом мраморных статуй. Некоторые клумбы садовники все же привели в порядок, но ближе к сердцу сада порядка становилось все меньше. Плющ густел. Он укрывал даже старые яблони, стремясь задушить их. Частично ему это удавалось — ветви дерева сохли и служили терпеливому воину мертвой опорой.

Миновав густые тисовые заросли, дорожка вывела нас к величественной мраморной беседке. Ее античные колонны поддерживали купол, пробитый настойчивой могучей ивой, что росла из самого центра беседки. Судя по стволу, не одно десятилетие видело это дерево, пронзившее верх и устлавшее купол длинными висячими побегами.

Заняв широкую каменную скамью под куполом, я, наконец, изволил опустошить портсигар.

— Вещь, которая меняет восприятие больных таким образом, что правильно подобранная мелодия превращает людей с разными характерами, разными судьбами, разными желаниями в одну колонию — либо научный прорыв, либо игрушка дьявола. — Задумавшись, я выпустил дым к дыре в потолке. — Первоисточник интересен не меньше, чем сам акт управления. — Повернулся к севшей рядом Тоденфельс. — Я никогда не слыл дураком, Сокорро. Всему виной артефакт цыган, не так ли?

Та помедлила, слегка скрежетнув зубами, но все же ответила:

— Порой самоуверенность играет с нами злую шутку, Феликс. — Если ее и смутил мой вопрос, она умело это скрыла. Пару секунд Сокорро молча следила за серым сигаретным смогом. Затем заговорила ровно, без толики смущения или вины: — Когда артефакт сработал, я была не готова. Хоть и считала иначе. Случилось то, что случилось. Но это лишь предшествие к великому откровению, — она посмотрела на меня испытывающе серьезно, будто вручала хрусталь на хранение. — Разве ты не чувствуешь себя первооткрывателем иной земли? Той, которая создана из твоей воли… Разве не будоражит сила, за которую ты ничем не вынужден расплачиваться?

Доктор не дождалась моих комментариев. Я растягивал сигарету, как мог, представляя себе масштабы влияния через сей инструмент, чем бы он ни был. Если применить его легкомысленно и без достаточной осведомленности о свойствах, расплачиваться все-таки придется. Как минимум скукой от предсказуемости бытия. Но если применить столь могущественную силу с умом, можно извлечь выгоду…

Тонкие пальцы легли мне на плечо и вырвали из размышлений. Запах терпкой вишни густел от близости Тоденфельс, которая прильнула к моему уху устами.

— Страшит ли тебя роль властелина над жизнями, Феликс Маер? — прошептала она.

Мой взгляд коснулся ее глаз, затем упал на высокий воротник блузки, под которым скрывался шнурок и череп на нем.

— Не страшит, — коротко ответил я, с досадой отметив, что почти докурил.

— Вдохни, — попросила она еще тише, схоже с шорохом листьев по дорожке сада. — Вдохни свой едкий дым, покуда он не иссяк.

Хмурясь от непонимания, я позволил себе заинтересоваться столь необычной просьбой, и медленно затянулся. Выдохнуть Сокорро не дала — тут же бросилась пить мою горечь. Пускай, подумал я, забирает. Это лишь дым. Она отдаст мне куда больше в нашем неравноценном бартере.

Беседка отпустила нас, когда даже сумерки померкли. Несмотря на усталость, я не лег спать сразу же, как вернулся в комнату. Разум горел бодростью, потому мне пришлось сделать несколько записей в блокноте прежде, чем получилось расслабиться. Я написал о том, что «роль властелина над жизнями» напомнила мне о зараженном, которому получилось вернуть рассудок. Если получится повторить эксперимент (а это лишь вопрос времени и практики), то получится и усовершенствовать технику его проведения. Тогда для жителей Подграда может появиться бесплатная «микстура», которая возвращает сознание, но с побочными эффектами, и платная, гарантирующая полное выздоровление. Осталось только встретиться с артефактом и научиться его понимать.

Глава 7. Эберхард

Утром меня разбудил кошмарный лай Сэра за окном. От вибрации его голоса, казалось, дрожали стекла. Выглянув, я едва мог рассмотреть ворота, у которых и происходила вся суета. Зато мог вдоволь налюбоваться густотой полумертвого старого сада, малиновым предрассветным небом и туманом, в котором тонул нижний город.

Увы, на продолжение сна я более не надеялся, потому решил прогуляться на свежем воздухе. Почти сразу, как вышел, заметил беловолосого слугу, угрюмо подметающего дорожку возле ворот. Он бормотал что-то невнятное, но импульсивное. Похоже, лошади из упряжки оставили небольшое оповещение о своем прибытии, а тот спешил прибраться до того, как беспорядок заметит хозяйка.

Подойдя к фонтану, я присел на скамью. Рука инстинктивно прижала карман с пустым портсигаром, а из груди вырвался вздох.

— Патруль вернулся? — спросил я у слуги, желая отвлечься от навязчивого желания. Тот остановил метлу и уставился на меня с таким видом, будто удивился моей способности говорить.

— Очевидно, не я сам себе под ноги нагадил, — рыкнул он.

— Привезли кого-нибудь?

— Двух уродливых людей. — Издав утробный стон, слуга мотнул головой, разметав челку по лбу, и раздраженно стукнул прутьями о землю. — Довольно отвлекать меня пустой болтовней! Ступайте в лазарет и донимайте доктора!

Он снова нервно зачиркал по дорожке метлой, поднимая в воздух столпы пыли и сгибаясь при этом от кашля.

Какая удача, что Тоденфельс в Крыле спозаранок. Значит, смогу съездить в город раньше. Поднявшись, я направился к лазарету. Внимание невольно выхватило черный силуэт Сэра, бегающий трусцой возле второго крыла особняка. Предположительно, эта пристройка предназначалась для слуг — там я никогда не был. Дог не подходил ко мне, хоть и настороженно поглядывал в мою сторону, что меня вполне устраивало.

В нескольких метрах от двери уже слышалась мелодия, незнакомая мне. Сокорро играла что-то минорное, траурное. Звуки тянулись медленно, выдержанно, а затем резко затихли. Тихо было и когда я вошел.

Первым я увидел Мелеса, привязывающего мужчину к кровати. В конце комнаты за столом сидела и работала с нотами Тоденфельс. Она не повернулась на звук открывшейся двери. Не повернулась и когда сквозняк колыхнул выбившиеся из пучка пряди.

Здесь было душно, отчего вонь казалась насыщенней, чем обычно. Слишком много людей. Дошагав до центра помещения, я осмотрелся, выискивая новичков среди зараженных. И нашел.

Тереза и Розалия…

Щелчок… Белая вспышка пронзила меня с ног до макушки. Я испытал не то прилив жара, не то холода, но в этот момент мне стало ясно, как земля уходит из-под ног. То рождались и вздымались во мне не ужас или скорбь, а подлинная чистая ярость. И ее я поспешил в тот час заточить под всеми масками и ликами, доступными мне. Ибо явить ее — означало принять поражение.

Чума утратила магию случайности. Та испарилась. Лопнула, как пузырь. Ослепнув, я прозрел целиком, и теперь невыносимо корил себя за самонадеянность.

Она узнала… Каким-то образом, но узнала. И обвила меня моей же паутиной. Но как мог я позволить?!

Оторвавшись от нотных листов, Сокорро плавно повернула голову в мою сторону. Она молчала с привычно отсутствующей мимикой.

— Вовремя я съехал из «Короны», — хмыкнув, сделал вид, словно меня ничуть не задело такое пополнение.

— Желаешь сыграть, пока Кроу готовит лошадей? — спросила она и приподняла лист с нотами. — Я сочинила кое-что занимательное, Феликс.

— Не вижу поводов отказывать, — ответил я и уселся на место у зеркала. Тоденфельс, как обычно, вручила мне блокфлейту и свое новое сочинение. Став за спиной, она принялась смиренно ждать начала.

— Испытаем новичков. — Края ее рта дрогнули на мгновение. Как же мне хотелось ненавидеть эту женщину, но я мог ненавидеть только себя самого.

Мелес подошел к койке Терезы и ловко расстегнул все ремни. Девушка поднялась, будто неваляшка после пинка, и закачалась на месте. Хоть за серьезностью Сокорро я не наблюдал никакого хищного предвкушения, я знал, что она проверяет меня.

И заиграл.

Та мелодия, которую я слышал у входа в Крыло Песни, теперь лилась из моих легких. И чем мрачнее был звук, тем ниже припадала Тереза к полу. Когда я дошел до момента, похожего на внезапный обрыв, девица совершила рывок в сторону, и налетела на соседнюю кровать лбом. Поначалу я подумал, что сыграл что-то неправильно, но, когда мелодия повторилась и Тереза совершила то же самое движение, только сильнее, хорошенько приложившись виском об изножье, я понял, что за сочинение подсунула мне Сокорро.

Кровь закапала на пол лазарета, но дочь Розалии, казалось, не чувствовала ни боли, ни того, как горячие ручейки затекают ей в глаз. Я отстранил губы от мундштука и неспешно опустил флейту на колени.

— В чем дело? — услышал легкую сталь в тоне доктора.

— Ты создала наигрыш смерти, — посмотрев на нее через зеркало, легко качнул головой. — Я не хочу его играть. И не буду.

Теперь сталью налился взгляд Тоденфельс и каждая ее мышца. Она резко повернулась к Терезе и с насмешкой указала в ее сторону рукой:

— Феликс Маер опорочил монахиню, создав демона, дерзнул бросить вызов богам, но вдруг пожалел замарашку из отеля? — она стеганула меня вниманием вновь, и я узнал в ее чертах потревоженную змею. — Она так важна или тебя пугает жестокость эксперимента?

Рывком поднявшись, я стал вплотную и втолкнул флейту ей в ладонь.

— Мне без разницы, какова будет участь этой девчонки, Сокорро, — честно сказал я, выдерживая ее желчь. — Убей ее, если пожелаешь. Но кое-что ты должна усвоить: я не твой инструмент. Никогда им не буду. Хочешь видеть меня демиургом? Только вот не демиурги пачкают руки во имя чужой воли. Обдумай это, раз уж мы «одной породы».

Оставив ее наедине с мыслями, безмолвно моргающей вслед, я развернулся и вышел из лазарета.

Осенняя прохлада касалась моих щек, но не остужала негодование внутри. Оно пылало неукротимо, как фосфор, отчего кулаки сжимались сами собой.

Кованая ограда, окружающая территорию, впредь казалась мне выше, а ее тень — тяжелее. Даже сами ворота выглядели более массивными, чем раньше. А особенно хорошо стал заметен замок.

Я подошел поближе, чтобы рассмотреть, коснулся пальцами, как вдруг услышал рядом с собой:

— И что тут забыл молодой господин?

Один из слуг, тот, который пропустил меня в первый день визита, вырос рядом бесшумно, будто призрак. Я воззрился на него сверху вниз, отчего тот побледнел еще пуще — между нами едва молния не сверкнула.

— Любопытствую.

— Любопытствуйте-ка лучше в другом месте.

— С чего бы? — я фыркнул не без надменности.

— А с того, что госпожа Сокорро велела никого не выпускать. Вас — в особенности.

Вот как, значит. Моя клетка заперлась по-настоящему. Не сказать, что я удивлен — ведь я залез в нее осознанно. Но наглость, с которой клацнул замок, подкинула еще больше дров в костер моего свирепства: никто не смеет отнимать у меня свободу и навязывать свои правила игры.

Я завершу ее. По-своему. Так, как хочу.

Грузный цокот копыт приближался к воротам — обещанный мне экипаж. Отрадно, что после разговора в Крыле Сокорро не передумала. Впрочем, мне больше некуда было ехать, кроме как за сигаретами…

Кислая физиономия Кроу виднелась издалека. Без каких-либо приветствий я просто погрузился в салон, и мы тронулись. Нет, побег во время поездки меня не привлекал. Сбежать ни с чем? Ни за что. Мой голод, мой артефакт все еще оставался у Тоденфельс.

Миновав особняк, карета поплелась между темных деревьев по еле заметной тропе, что вела к подножию холма.

Теперь я точно знал, что танцевальной чумы не существует. Существует оружие и человек, управляющий им. Верить, что когда-нибудь Сокорро вручит мне сей загадочный артефакт — сущая глупость. Мой отец тоже придумывал похожие отговорки про тренировки, когда я просился с ним на охоту, пострелять из ружья. И если бы я сам не взял ружье однажды, торжественный день вручения мог не наступить никогда. В случае моего отца — он рано ушел из жизни. Посему моя инициатива оказалась своевременной. В случае же Сокорро я могу не получить вещицу из-за алчности. Мне уже понятно, какого бога она хочет видеть рядом с собой: могущественного и с ошейником на шее.

— Кроу, — я слегка высунулся из окна, чтобы тот лучше меня слышал. — Ты видел, как выглядит артефакт, который Тоденфельс выкупила у цыган?

Даже если он донесет о нашем разговоре хозяйке, она не увидит в том ничего, кроме свойственной мне любознательности.

— Она ничего не выкупала, — крякнул Кроу и покосился на меня через плечо.

— Неужели? Сокорро говорила, что следовала за табором, желая купить некий артефакт.

Извозчик впервые улыбнулся открыто, и я узрел зубы, заточенные, как у пигмеев Бака из Центральной Африки.

— Тяжко жить на свете, когда не видишь разницы между «хотеть купить» и «купить», — произнес он, явно довольный собственным остроумием. — Я не видел артефакт. Был очень занят другим делом — резал глотки. Доволен ответом?

— Резал глотки? — решил уточнить я.

Кроу пожал плечами, щурясь, как довольный кот:

— Таков был приказ Тоденфельс. Она же как ты, из пресыщенных упырей, которые не видят разницы между «хочу» и «мое». Путешествие табора закончилось — им пришлось осесть средь местных лесов навсегда.

Совсем не скромно, подумал я. Сокорро ни разу не упомянула о том, как лишила жизней десятки людей ради предмета из записной книжки родителя. Притом, что из знаний на тот момент у нее была лишь теория. Артефакт мог оказаться не более, чем выдумкой, но это не остановило ее.

Берущую и берущую.

Впрочем, меня бы тоже не остановило. Только я бы предпочел более утонченный способ.

Спустившись с холма, экипаж въехал на знакомую грязную мостовую Подграда. Кроу заметно повеселел от того, что я замолчал, но веселье его длилось недолго — голова моя вновь показалась в окне.

— Что насчет свистка? — поинтересовался я и добавил в шутливой манере: — Неужто ты и правда пикси?

Передернув плечами, извозчик обернулся. Верхняя губа криво тянулась к носу.

— А ты неужто и правда идиот?

Пораскинув, я пришел к выводу, что ответ справедливый и исчерпывающий. Либо мы не поняли друг друга.

Кроу остановил лошадей у невзрачного одноэтажного дома без вывески и заверил, что это единственная крупная табачная лавка в городе. Он не остался ждать — вошел вместе со мной.

Ассортимент, конечно, не располагал к переборчивости, но приличные сигареты здесь все же нашлись. Извозчик прикупил дорогой табак для трубки, отчего старый владелец лавки едва не запел от счастья. Вышли мы с титулом самых любимых покупателей и обещанием скидки при следующем визите.

К экипажу мы не спешили. Я отошел в сторону и неспешно закурил, стараясь почувствовать новый вкус, расслабиться. Никто не смел меня торопить… Но никто и не намеревался — Кроу стал неподалеку, достал трубку и принялся набивать чашечку из сильно потемневшей морской пенки купленным балканским табаком с латакией. Вскоре тоже задымил.

Признать в нем волшебную тварь у меня не получалось. Извозчик вполне по-человечески дышал, мог почесаться, брызнуть слюной. И была ему присуща некая задумчивая тяжесть, почти болезненная усталость от жизни. Я нашел это по-своему прекрасным. Если бы во мне жил художник, непременно срисовал бы курящего Кроу на холст и назвал картину «Неискупленный».

— Чего таращишься? — черные глаза под бровями нехорошо блеснули в мою сторону.

— Скучаешь по свободе, Кроу? — спросил я, стряхнув пепел. Первое, что пришло на ум, если отбросить расспросы про свисток, на которые мне все равно не дадут прямых ответов.

Тот отвернулся и выдохнул.

— А ты?

— Нет, — я пожал плечами. — Моя свобода в моих руках.

Ее просто пытаются вырвать. Но я не дам. В тот час меня посетила неплохая идея: изучить кабинет Сокорро, когда та уснет. Возможно, найдется какая-нибудь зацепка, отсылающая к артефакту погибшего табора. Я не надеялся выудить из рабочей комнаты доктора все интересующие меня секреты, но надеялся понять, где следует искать.

— Ха! — крякнул извозчик. — Дойки Тоденфельс у тебя в руках, а не свобода!

Вздохнув, я отпустил этому представителю скверного семейства его возглас отчаяния. Пять лет службы, мрачная история со свистком и родичи, у которых явные психические отклонения, — непростая судьба, иначе не сказать. Кроу еще неплохо держится.

Весь обратный путь я его не донимал. Судя по поникшему виду, мой вопрос утянул это существо, кем бы оно ни было, на дно самых малоприятных размышлений.

На обед Сокорро не явилась. Казалось, она вовсе испарилась из особняка. Слуги мельтешили повсюду: от кухни и коридоров до сада и окрестностей пристроек. У кого бы я ни спросил, никто понятия не имел, где госпожа, но поголовно все были убеждены в том, что территорию она не покидала.

Кабинет был заперт на ключ, посему мне пришлось коротать время в лазарете. Мелес, которому поручили сторожить крыло, пропустил меня без вопросов и комментариев.

Удивительно, но Терезу Тоденфельс оставила в живых. Кровь на виске девушки запеклась, превратившись в темную корочку, но моторные функции сохранились. А это означало, что ей повезло — рана оказалась поверхностной, не задела ни мозг, ни крупные сосуды. Только мягкие ткани и, может, надкостницу.

Я смотрел в ее голубые глаза, пустые, как у куклы, и понимал: этой девушки здесь больше нет. Она не принесла мне пользы и едва ли принесет ее в будущем. Сокорро могла убить ее, и для меня не изменилось бы ровным счетом ничего. Но нет. При всем хладнокровии доктор оставила Терезу страдать под мою музыку. Полагаю, ее палачом принципиально должен был быть я. Это что-то значило на языке ее жестов.

На письменном столе нашлись известные мне ноты и ставшая родной блокфлейта. Отвязывать пациентов не было нужды — я начал заниматься, наблюдая за обездвиженными. В том была своя эстетика. Эстетика их борьбы, их стремления вопреки, их… слепоты перед необъяснимым желанием. Закрыв глаза, представил, как весь город, зараженный напастью, однажды освобождается. Люди приходят в себя, не понимая, что произошло, и видят перед собой меня, играющего мелодию спасения. О, Подград был бы мне благодарен до сумасшествия. Я бы прослыл спасителем. Деньги стекались бы ко мне, как щедрая благодарность, как оплата и как аванс на будущее… Но пока что я не знал той чудесной композиции, которой Сокорро вернула к сознанию мужчину с ампутированными ногами.

Наигравшись вдоволь, уже ближе к вечеру, я решил вернуться к себе в комнату, а по дороге выяснить у слуг, где можно добыть книги для проведения досуга. С библиотекой меня в этом особняке не знакомили, и я подозревал, что кабинет выполнял ту же функцию.

На крыльце парадного входа я краем глаза заметил, как со стороны конюшен, которые располагались где-то за вторым крылом, возвращается Тоденфельс с присущей ей гордой осанкой и невыносимо бесстрастным лицом.

При виде нее что-то внутри заклокотало. Мол, вот она, зазнавшаяся в своей безнаказанности, не ведающая отпора, решившая, что я ей по зубам. Но разве я сам не таков? Злость вызывала не женщина, а столь небрежно брошенная в меня дуэльная перчатка. Да и злость ли это в том смысле, в котором принято ее определять? Я бы назвал это стимуляцией: вены расширяются, в груди включается что-то первобытное, пресекающее все, что пытается перечить. Прежде сей механизм молчал, и от того становилось еще интереснее…

«Твоя вечно голодная пасть никогда не пожрет мою». Как и твоя не пожрет мою, Сокорро.

Я вошел в особняк, не дожидаясь ее внимания. Спустя время, доктор сама постучала в мою дверь. Она еще не готовилась ко сну, потому вошла в штанах и корсете, стягивающем черную рубашку с высоким ажурным воротом.

Оторвавшись от записей в блокноте, я отложил карандаш и развернулся к ней вместе со стулом. Никакой заинтересованности в ее визите — лишь ожидание объяснений.

Сокорро сперва осмотрелась в комнате, будто проверяла наличие порядка. Ее взгляд скользнул по столу, по моим рукам, затем остановился на лице.

— Добрый вечер, Феликс, — начала доктор, став передо мной и сложив руки внизу живота. Услышав ответное приветствие, она продолжила: — Я пришла, чтобы поблагодарить тебя.

Я слегка откинулся на спинку стула.

— Сегодня утром в Крыле Песни… Спасибо за то, что напомнил мне, кто ты. Я искренне обрадовалась увидеть твои острые зубы, ибо их наличие — подтверждение моих убеждений.

— Не увлекайся, — сказал я. — Неразумно тратить время на подтверждение очевидного.

Мои слова ее позабавили, но усмехнулась она сдержанно и почти незаметно. Отнюдь не жажда веселья привела ее в мои покои. И мы оба это знали.

Сумеречная тень за окном полностью пожрала сад. Нужно было действовать. Сейчас.

Поднявшись, я навис над Сокорро, и ее тщательно собранный образ предсказуемо посыпался. Мгновения женской слабости мне хватило, чтобы утвердиться в ведущей роли. Мои пальцы, лишенные всякого трепета и нежности, нырнули в густой мрак ее волос, нащупали шпильки и вытянули их прочь. Тоденфельс зашипела от боли, но на том я не отпустил. Напротив — сжал сильнее, притянул голову ближе к себе.

— Тебе больно, Сокорро? — я испытывающе посмотрел в ее стеклянные глаза и ухмыльнулся.

— Да. — Она не солгала, хотя вполне могла приукрасить свой образ излюбленной бесчувственностью. Какая избирательная честность.

— Хорошо. У тебя будет возможность отомстить.

Вскоре она была подо мной. В моей постели. Только на этот раз не олицетворением древнеримской Темпестас, а, скорее, воплощением греческой Пейтархии. Она отдавалась с непривычной уязвимостью, в которой я углядел крохотные коготки паучьих лап, стремящихся зацепиться за что-то живое внутри меня. Как тщетно — я давно был пустым.

Когда Сокорро лишилась сил, мое тело согревало ее еще около часа. До тех пор, пока дыхание не сделалось ровным и тихим, как ночная морская зыбь. Бесшумно покинув ложе, я подошел к вороху нашей одежды — оделся сам и проверил карманы ее штанов. Маленькое железное кольцо с тремя ключами — именно то, что мне было нужно.

Оставив приоткрытой дверь в спальню, я бесшумно скользнул в коридор, к кабинету. Ключ подобрал быстро, тихо открыл и вошел, также оставив щель в дверном проеме, чтобы слышать, спит ли Тоденфельс.

Яркий свет был мне недругом, посему я обошелся короткой свечой на письменном столе. Обыск проходил методично, но с крайней осторожностью. То и дело мой слух напрягался, как у дикого животного, возвращаясь к спальне.

Маски на стенах глазели на меня пустотой глазниц и скалили беззубые пасти, будто живые. «Ожить» им особенно помогала игра беспокойных теней на стенах. Впечатляюще. Я бы охотно любовался ими, из кресла с чем-нибудь крепким в бокале и философствуя о страхе, как о древнейшем из инстинктов. Не сегодня, разумеется, но потом стоит попробовать.

Содержимое книжных шкафов увлекало не меньше. Множество занимательной и полезной литературы. Я отметил сей приятный факт на случай, если снова придется изнывать от безделья. Но все это было не тем, ради чего я рисковал.

Внутри письменного стола полезного оказалось больше. Я нашел бытовые записи Сокорро, два старых тома «Универсальная музургия, или Великое искусство созвучия и диссонанса» Атанасиуса Кирхера. Мне бы не хватило ночи прочесть их полностью, но, пролистав в скором темпе, я выделил особо интригующие разделы о тарантизме, который также именуют хореоманией или пляской св. Вита. Считалось, будто люди из Южной Италии впадали в танцевальную истерию от укуса паука-волка, а исцелить их могла лишь особенная музыка и, как следствие, особенный танец. Тарантелла. Несколько нотных записей «тарантелл» Кирхер также приводит в своем труде.

Почему-то я был всецело уверен в том, что «тарантеллы» — это такая же отчаянная попытка привести зараженных к единому спокойному ритму, а не успех в терапии.

Под томами лежала пухлая записная книжка с потертой кожаной обложкой. Из нее торчало множество вложенных заметок и писем. Я старался ничего не обронить, пока изучал. Почерк внутри отличался прямотой и резкостью, напрочь лишенной красоты, свойственной тем, кто делает записи без спешки. «Эберхард фон Тоденфельс» — гласила первая страница. Я нахмурился: если передо мной дневник ее отца-археолога, — а это, скорее всего, он — то их род имеет дворянское происхождение. Многое объясняет.

Записи велись отрывисто. Где-то текст был плотным, где-то — лишь пара скудных предложений. Встречались также рисунки культовых сосудов и инструментов, набросанные на скорую руку. Иногда язык сменялся на латынь и древнегреческий. Бегло просматривая страницу за страницей, я старался выхватывать ключевые слова, но пока не встречал ничего об артефакте цыган. Эб рассказывал о многом: и о товарищах-оккультистах, и о приключениях в разных странах, о работе на раскопках… Выдохнув, я перевернул сразу несколько страниц и остановился, заметив знакомое изображение. Подсветив свечой, я узнал череп ворона. Свисток Отступников.

«Мы с коллегами пришли к выводу, что на этом месте стояла хижина друида или колдуньи, — писал герр фон Тоденфельс. — Мне повезло найти свисток первым. Я никому не сказал. Символы на кости твердили о призыве кого-то или чего-то из Авалона. Нужно доработать перевод».

Ниже — новая запись следующего дня после находки:

«Войско пикси, проклятое Мэб. Звучит, как пугающая сказка, не так ли? Что-то во мне отказывается подуть в свисток. Может, оно и к лучшему. Я пока не готов».

Я листнул дальше.

«Они вышли из леса. Похожие и не похожие на нас. Их главарь выглядел то ли сердитым, то ли подавленным. Возможно, в нем было все сразу. Я вернул обратно всех, кроме него, чтобы узнать больше. Кажется, мой рассудок покинул меня, раз вижу этих существ. Они слишком… люди. Но кое-что важное мне стоит записать и запомнить: раз в месяц — день без пикси, раз в месяц — кормление мясом. Без понятия, где мне взять человеческое мясо. Придется подарить доктору Винтергартену ящик дорогого вина, полагаю».

Оторвавшись от текста, я выгнул бровь. Кормление пикси человеческим мясом? Что за чушь? Неужели мы имеем дрессированное племя каннибалов под видом волшебной армии? Но куда они уходят в «день без пикси»? В лес? В город? Об этом Эб ничего не писал.

Прислушавшись к тишине в коридоре, я продолжил чтение.

«Моя девочка едва не стала повелительницей легиона. Ха! В ней от меня куда больше, чем от матери. Хорошо, что я вовремя отобрал свисток. К такому мир еще не готов. Быть может потом, когда Сокорро станет мудрее, я передам ей власть».

Значит, власть над пикси возможно передать или отнять, подумал я. Есть ритуальный принцип, согласно которому это племя подчиняется. Как Сокорро могла стать повелительницей легиона, если бы отец вовремя не отобрал свисток? Достаточно просто подуть или необходимо что-то еще? Если бы герр фон Тоденфельс объяснил, это бы легко решило проблему моего заточения.

Последняя запись, посвященная пленникам вороньего черепа, заканчивалась так:

«Они не могут искупиться и снять проклятие. Подозреваю, что их спасение лежит только в смерти. Но народ этот слишком гордый, чтобы добровольно уйти из жизни».

Дальше дневник опять полнился водой. Поездки, встречи, восхищение дочерью. Забавно, что о жене Эб практически не упоминал. Пару раз писал о «ревнивой испанской женщине с ограниченным кругозором». Это вызывало улыбку.

И вот, ближе к концу записной книжки, я наткнулся на заголовок, выведенный с раздраженным нажимом: «Готхольд фон Маркштайн. Корвей. Манускрипт».

Слух мой обострился, рука со свечой замерла над страницей. За дверью кабинета тишина оставалась полной — Сокорро спала. Я склонился ближе.

«Готхольд скончался в Берлине в начале весны… Я сидел рядом, держал друга за руку. Малярия, доставшаяся ему еще с египетской поездки, доконала его за две недели. Он успел передать мне манускрипт, который четырнадцать лет назад вынес из библиотеки бывшего бенедиктинского аббатства Корвей. Все эти годы манускрипт хранился у него, под половицами, в восковой обертке. Прежде, чем передать реликвию, он потребовал с меня слово, что я доведу перевод до читаемого вида. И я поклялся».

Медленные шаги. Я прекратил дышать, погасил свечу и затаился в тени шкафа у двери. Пальцы сжимали дневник Эберхарда мертвой хваткой. Кто-то медленно проходил по коридору мимо кабинета.

Нет, это была не Сокорро. Слишком тяжелый шаг. Вероятно, кто-то из ее слуг. Сжав зубы, я ждал, пока шаги стихнут, но этот кто-то остановился напротив кабинета. Несколько секунд мне было слышно его ровное дыхание. Затем незваный гость продолжил путь и затих где-то на первом этаже.

Распалив свечу вновь, я вернулся к чтению с обжигающей жадностью. Кровь полнила меня бодростью и силой. Мне следовало поспешить.

«Окончив перевод, я осознал призвание, переданное мне Готхольдом. Я был обязан найти один из самых могущественных артефактов нашего мира. И все, что мне требовалось для этого, имелось в манускрипте, написанном братом Тилеманом из Гамельна в 1284 году. Он был очевидцем Того-кто-играет, его преданным поклонником, который следовал по пятам и наблюдал все события, ныне считающиеся легендой. Tibia Sancti Viti — вот, моя цель. Флейта, плоть которой — гладкая кость, цвета слоновой, отполированная тысячью губ. Так писал сам брат Тилеман.

Впрочем, нет смысла переписывать в дневник все ее вредящие и исцеляющие свойства, так как это уже описано в манускрипте, который теперь повсюду со мной, рядом с записной книжкой. Именно благодаря попыткам брата Тилемана найти Того-кто-играет после исчезновения из Гамельна, я сумел отследить его родословную, и выяснил, что потомок флейтиста примкнул к цыганскому табору в XV веке. Круг поисков сузился, чему я невероятно рад. Наверняка артефакт передавали из поколения в поколение. Мне нужно лишь угадать вероятное место стоянки табора. Займусь этим сразу же, как вернусь из Индии».

Дальше записи обрывались по известной причине. Я закрыл книжку и положил обратно. В точности, как та лежала до меня, под двумя томами Кирхера. Во мне гудело раздражение, какое возникает, когда ты близок к удовлетворению, но не достигаешь его. В кабинете я не нашел манускрипта брата Тилемана. Не нашел и флейты из кости. Мне следовало похвалить себя за верную догадку еще в самом начале, но я не мог, покуда не добыл все… все, чего так хотел.

Tibia Sancti Viti — теперь и моя цель тоже. Жезл божественной власти. То, ради чего заперся в клетке с тигрицей. Ради чего шагнул в пропасть.

Затушив свечу пальцами, я оказался в темно-серой тишине раннего утра — за окном уже различалась бледная полоса рассвета над Подградом. Тихо заперев дверь кабинета, вернулся в спальню так же беззвучно, как покидал ее. Связку ключей вернул в тот же карман. Лег в постель.

Сокорро спала, повернувшись ко мне спиной. Длинные черные пряди спадали на подушку, плечи и шею, скрывая череп ворона у ключицы. Я долго смотрел на нее, едва удерживаясь от чувства предвкушения. Слишком рано — у меня еще не было ничего, чтобы изменить правила игры. Но совсем скоро… Поменяется все. Стоит проявить большую наблюдательность и запастись терпением. В конце концов, куда мне спешить?

С этими мыслями я закрыл глаза и погрузился в сон.

Глава 8. Ночные звери

Следующий день показал мне, что терпение — не самая сильная моя сторона. Я бредил манускриптом и флейтой Того-кто-играет, но был вынужден не подавать виду. До чего же велико было мое усилие! И во время бритья, и во время приема пищи, и во время игры в лазарете я думал лишь о том, где артефакты могут быть спрятаны. Тоденфельс ничего не подозревала. Или же искусно притворялась, понимая, что я зашел в тупик.

Всю неделю, стараясь не выпускать эту женщину из ореола внимания, мой взгляд не натыкался ни на что необычное. Зато в Крыле у нас с Сокорро появилось новое развлечение, больше похожее на соревнование. И это, признаться, не давало мне скучать.

Она приобрела вторую блокфлейту и теперь мы могли играть вдвоем. Выбрав себе мелодию, мы становились по обе стороны от выхода из лазарета, ставили перед собой пустую кушетку. Мелес развязывал пациентов и оттаскивал их к концу помещения, к зеркалу. Затем мы начинали одновременно играть. Побеждал тот, к чьей кушетке приблизится больше зараженных.

Опыт наглядно демонстрировал, как больные ориентируются в условиях совокупности звуков. Чем интенсивнее звучал музыкальный инструмент, тем сильнее был на него отклик. Поначалу меня раз за разом обыгрывала Сокорро. Но я затребовал реванш.

Зараженные выли от диссонанса, врезались друг в друга, толкались. Иногда кто-то влетал в стену, но даже кровь на лбу не останавливала их от безудержной пляски. Они топтались на месте, быстро дергая торсом, будто их тела были пружиной, которую отпустили. Но так происходило ровно до тех пор, пока одна из флейт не начинала звучать с большей экспрессией.

Когда у кушетки предо мной, задыхаясь, выгибались все обитатели Крыла Песни, Сокорро следила за мной с прохладной гордостью. Как учитель, который не любит хвалить.

— По-твоему, я все еще не готов для встречи с артефактом? — убрав блокфлейту от губ, спросил я.

— Не смею умалять твои успехи, Феликс, — ответила Тоденфельс. Ее негромкий голос прорезал шум из стонов, превращая его в фон. — Ты осваиваешь флейту с поразительной скоростью. Еще немного, и я лично принесу тебе артефакт. — Она подошла и зашептала мне на ухо, лукаво сверкая темными глазами: — Уже очень близко…

Еще немного. Примерно то же самое я слышал в далеком детстве.

Внезапно покачивающаяся Розалия совершила хватающий жест к груди. Ее дыхание слышимо заклокотало. Лицо исказила гримаса удушья, а через секунду после — его залило синевой. Женщина рухнула на пол, как подкошенная. Мелес в углу комнаты напрягся всем телом в ожидании приказа от Сокорро, но та покачала ему головой, мол, справится самостоятельно. Она наклонилась над упавшей, пощупала пульс. Тем временем цианоз разлился до ключиц.

Я наблюдал за тем, как уходит человек, который более не осознавал ни собственной жизни, ни собственной смерти. Проклятие то или же благодать? Пара тонических сокращений мышц, и на том Розалия прекратила свой танец навечно.

Приподняв веко, доктор отметила неподвижный расширенный зрачок. Тихо вздохнув, она выпрямилась и махнула Мелесу.

— Отвезите в часовню, — распорядилась она. — Пусть хоронят, как захотят. Родственников можно не искать — у нее только дочка.

Тот кивнул, одним махом взвалил Розалию на плечо и понес прочь из лазарета. Любопытно, что за лицо носит под маской этот громадный тип…

— Я бы негодовал, если бы она сорвала мою победу, — сказал я, когда дверь в Крыло захлопнулась. — Быстро. Сердце?

Тоденфельс качнула подбородком.

— Скорее всего, тромб оторвался во время танца.

— Полагаю, теперь «Корона» по праву перешла в собственность Терезы. — Я посмотрел на дочь Розалии. Та безмятежно улыбалась пустоте, перебирая ладонями над собой, словно гладила невидимое солнце. — Поздравляю, Тереза.

Взгляд Сокорро заострился, но она промолчала. Прошла мимо меня черным призраком к крыльцу и позвала то ли Мантиса, то ли Сантиса — я не расслышал. Кого-то, кто вскоре прибыл, дабы вернуть пациентов в их постели.

Этой ночью я задумал проверить ее личные покои — возможно, то, что ищу, гораздо ближе и доступнее, чем кажется. Сценарий остался прежним. На этот раз она взяла верх, а я охотно уступил, позволил ей изматываться столько, сколько захочет: быстрее уснет. А потом потянулся нелегкий час выжидания. Настоящее испытание воли…

Время шло, но дыхание Сокорро не становилось прозрачнее и мягче. Тело лежало неподвижно, спиной ко мне, однако не выглядело обмякшим. Нахмурившись, я пришел к выводу, что сегодня Морфей решил не связываться с этой женщиной. Едва я поддался разочарованию и собрался перевернуться со спины на бок, как почувствовал движение рядом. Тоденфельс медленно поворачивалась в мою сторону. Я закрыл глаза и расслабился, изображая глубоко спящего.

Она села. Долго смотрела на меня — я чувствовал это через опущенные веки. Ждала, выдам ли я себя. Но я не выдавал. Меня интриговало, к чему это приведет.

Легкий скрип — Сокорро встала с кровати. Плавно, как можно тише расчесав волосы, начала наряжаться. Я не двигался. Думал о том, насколько могла быть потешной ситуация, если бы я не подыгрывал. Кто знает, сколько часов мы могли пролежать друг подле друга, выжидая каждый своей минуты. Быть может, до утра, а потом засыпали бы за завтраком.

Наконец стук ее каблуков — тихий, осторожный — отдалился. Она ступала почти на носочках, лишь бы меня не разбудить. С той же заботливой аккуратностью была закрыта и дверь в спальню.

Куда же манит тебя ночь, фройлен фон Тоденфельс?

Судя по шагам, куда-то на первый этаж. Открылись и закрылись парадные двери. Я медленно поднялся, подошел к окну, но не близко, чтобы тьма не выпускала силуэт. Если вид из моей спальни открывался на сад, то из спальни Сокорро — на второе крыло. Возле центральных ворот происходила какая-то суета — различить было трудно. Но вдруг я заметил, как доктор отходит от ворот и уверенно ступает ко второму крылу. Крылу слуг. На ней был длинный черный плащ с капюшоном, из-под которого виднелись темные распущенные локоны — признак ее спешки.

Внутри меня все сковало льдом, но это ощущение, скорее, было приятным. Наблюдая за пристройкой, даже когда Тоденфельс скрылась, я утверждался в мысли, что внутри ее спальни я не найду ничего. Ибо то, что мне нужно — там.

Через несколько минут она вышла, укрывая что-то под плащом. Мои челюсти невольно сомкнулись. Неужто это Tibia Sancti Viti?

У ворот раздалось протяжное ржание — ее ждал экипаж. Сокорро уезжает в ночь вместе с легендарной флейтой. Но куда? И сколько времени у меня есть до ее возвращения? Я решил действовать сразу, как только карета отдалилась от ворот.

Оделся я в полутьме, не зажигая ни лампы, ни свечи. Луна давала достаточно света, чтобы различить швы рубашки и пуговицы жилета. Манжет застегивать не стал — времени на это в моей голове не отводилось. Заглянув к себе в комнату, нашел опасную бритву на умывальнике. Недавно правленная, острая. Проверив лезвие на всякий случай, сложил и опустил в нагрудный карман жилета. Ключей от второго крыла у меня не было, но из лазарета я успел запомнить устройство тамошних окон: створные, с центральной защелкой, рамы рассохшиеся. Тонкая сталь между створками решит вопрос проникновения без ключа. Я уже проворачивал такое в студенческие годы.

С лестницы спускался осторожно, прижимаясь к стене. Дерево под ногами поскрипывало, но могло скрипеть еще громче, не ставь я ногу с кошачьей аккуратностью. Тогда меня бы точно заметили, учитывая, что в стороне кухни кто-то гремел посудой и слышались тихие невнятные перешептывания. Конечно, я мог бы сказать, что вышел покурить, но тогда Сокорро узнает и поймет, что ее отсутствие замечено. Не хотелось бы поселить в ней тревогу раньше времени.

Парадная дверь отворилась беззвучно. Я вышел на улицу, в осенний воздух. Он пронизывал меня через тонкую ткань рубашки, через расстегнутый жилет, но за пальто я не вернулся. Холод не мешал мне, пока адреналин делал свое дело. Стоило этим воспользоваться.

Листья с шуршанием лизали дорожку во дворе. Где-то далеко, в парке за особняком, крикнула сова. Я вслушивался и всматривался, замерев в темноте под навесом — ни души. Ни одного живого силуэта, кроме моего собственного, скользнувшего по гравию, когда я двинулся налево, к пристройке.

Именно в этот момент луну затянуло тучами. Я едва различал, куда иду, зато и меня едва ли кто мог увидеть, что радовало. Со стороны заднего фасада крыла густо росла туя. Она обрела статус моего нового укрытия, когда я определился с окном. Сердце стучало гулко, но ровно. В голове, то и дело, всплывали безответные вопросы о том, как скоро вернется хозяйка. Я потянулся к нагрудному карману жилета…

Хруст ветки парализовал легкие. Я присел ниже, затаился. Снова хруст, еще ближе. Кто-то целенаправленно шел ко мне и деваться было некуда. Не прыгать же в гущу туевого куста, как перепуганная крыса. С медленным выдохом мой организм возвращал холодный самоконтроль, готовясь к красноречивому выступлению.

И вот она тень. Выросла предо мной из тех же кустов, в которые я отказался соваться. Как же после такого не похвалить себя за интуицию? Впрочем, самолюбование пришлось отложить — тень не принадлежала человеку. Передо мной оскалилась слюнявая пасть Сэра. Дог утробно рычал. Его взгляд, пропитанный искренней злобой, я не видел, но чувствовал сполна. Как и чувствовал, что малейшее движение спровоцирует его атаковать. На сей раз Сокорро не отпугнет его выстрелом. Я был распят, и зубы зверя разили зловонием у самого лица.

Как я мог забыть об этом существе? Досадная ошибка, последствия которой будут чудовищны. Я думал о бритве, о том, что могу порезать пса. Но что будет потом?

Он залаял. Низко, с вызовом и нетерпением, словно требовал от меня пошевелиться. Рука у кармана затекла. Сжав зубы, я сердился на себя за столь идиотский провал. Теперь оставалось лишь обороняться и ждать, когда на шум сбегутся все слуги.

Была не была. Резко вытолкнув одно предплечье вперед, навстречу гигантской морде, я выхватил бритву. Сэр ринулся на меня, выпучив черные глаза. Приготовившись к боли, я сам почти зарычал. Клыки глухо клацнули совсем близко, обрызгав меня вязкой слюной, но укуса я не почувствовал. Пес все еще рычал, рыл когтями землю, но не мог дотянуться, отчего свирепел еще сильнее.

Я выдохнул: он на привязи…

Насладиться блаженством спасения, увы, не вышло — облака разверзлись, и лунный свет выхватил из тени высокой туи до боли знакомый лик. Неизменно в черном, Кроу стоял напротив меня, без труда удерживая жилистой рукой массивную тушу дога. Лицо его было эмоционально отсутствующим, как у покойника. Ониксовые глаза смотрели в мою сторону, но будто бы сквозь. Так смотрят слепые или безумные. О, как же мне хотелось, чтобы извозчик и впрямь меня не видел, ибо в противном случае вся моя затея пропадет. Но Кроу был вполне зрячим, а меня покрывало серебро луны.

— Тупая псина, — сухо буркнул он в сторону Сэра и натянул ошейник туже. Пес кашлянул и заткнулся, прижав уши. — На кого ты лаешь, убогое создание? Здесь никого нет.

Я удивленно поднял брови, но не издал ни звука.

— Ты просто трусливая бестолочь, вот и мерещится всякое. Идем! — Кроу дернул Сэра и тот, ужавшись под гнетом его влияния, послушно пошел вместе с извозчиком куда-то в сторону сада, скрывшись из виду.

Ума не приложу, что это было. А какая интрига поселилась во мне! Теперь ведь не угадать, чего ждать от фройлен Тоденфельс по возвращению: отравят ли меня пауками или же зарежут руками недолюдей. Надеюсь, специально для меня она подберет что-нибудь уникальное и изысканное.

Усмехнувшись собственным мыслям, я вновь посмотрел на окно. У Кроу была возможность остановить меня. Не важно, видел он или нет, но я остался на месте с опасной бритвой в руке и не намеревался отступать. Просунув тонкое лезвие между створками, повел руку вверх, до упора в тугую защелку. Немного усилий, и та поддалась. Окно со слабым скрипом пустило меня внутрь пыльного помещения, пропахшего прелым деревом и ржавчиной. Старая паутина, давно уже нежилая, затягивала углы под облупленным потолком. Стены напоминали экспозицию пыточной: старые косы, серпы, секаторы висели на бурых крюках. Их ручки давно потемнели от времени, а металл местами поддался коррозии. Внизу под ними — колода для рубки с воткнутым в нее топором. Неоднородные пятна на ней, предположительно от крови, заставили меня вспомнить, слышал ли я хоть раз за все время пребывания здесь петуха. Не вспомнил…

Пристройка очень напоминала Крыло Песни, из которого вынесли все койки, музыкальные инструменты и зеркало, завалив пространство хламом, вроде старых бочек, корзин, глиняных горшков и мешков. Здесь легко было о что-то споткнуться.

Пол изрядно истоптан. Днем слуги ходили сюда регулярно, потому что в конце пристройки, там, где в лазарете висит зеркало, находилась чугунная дверь, ведущая в подвал. Признаться, я ожидал столкнуться с разочарованием в виде массивного замка, но, видимо, никому не хотелось всякий раз возиться с ключами, посему обходились простой щеколдой.

На ржавом крюке у входа в подвал висела керосиновая лампа. Рядом, в нише, я нашел жестяную коробочку со спичками. Она была открыта, а сами спички выстроены в форме шалаша, будто приготовленный погребальный костер для какой-нибудь патрицианской мыши. Не знаю, кто из слуг здесь развлекался, но он определенно обладал особым складом ума, при котором огнестойкость дома уступает эстетическому удовольствию. Поистине впечатляющая благонадежность.

Прежде, чем спуститься в непредсказуемую густоту темноты, я зажег лампу и прикрутил фитиль пониже, чтобы свет горел не слишком ярко. Затем, преисполненный надеждой, что ни одной доброй душе не придумается меня запереть снаружи, шагнул.

Камень подвала был старым, пахнущим сыростью. Его покрывала плесень. Кое-где уже мертвая и сухая. Архитектура сильно отличалась от особняка — подземные комнаты строились задолго до надземного здания, это я мог определить без справочников. Возможно, лабиринт когда-то являлся кельями монахов. Возможно, здесь изначально стоял чей-то дом, поверх которого, спустя столетия, выросло то, что выросло.

Узкий коридор почти сразу же вывел меня в котельную с угольным погребом. Заходить глубже в это грязное, смердящее гарью помещение не слишком-то хотелось: сомневаюсь, что Сокорро прячет артефакты в мешке с углем.

Все попытки прислушаться к звукам снаружи были безуспешными — я слышал лишь собственное учащенное сердцебиение. Неугомонное желание звало меня дальше, проверить каждый отдел: и хранилище провизии, и многочисленные склады. И винный погреб в самом конце. Предчувствие сладостно опаляло мне кровь — манускрипт где-то близко. Я не знал этого наверняка и тут же мог с уверенностью поклясться…

Винный погреб встретил меня прохладой, пропитанной прелостью дубовых стеллажей и влажностью стен. Покрытые пылью бутылки лежали ровными рядами на полках. Большая часть полок пустовала и, судя по запущенному виду, пополнения не знавала давно. Не удивительно. Я бы не назвал Тоденфельс любительницей виноградных нектаров, да и гостей она не принимала, для которых стоило бы держать достойный погреб.

Неспешно обойдя стеллажи, я остановился у того, который стоял не ровно, а под углом относительно остальных, почти преграждая путь. Между ним и стеной оставался небольшой прозор, в который меня потянуло заглянуть. Разумеется, там оказалась дверь… Темно-серая, она легко сливалась с камнем. Несведущему и невнимательному глазу ни за что не различить ее в таком полумраке.

Короткий выдох вырвался из моих легких. Я тотчас поспешил к ней, взялся за ручку. И не смог открыть.

Единственная запертая на ключ дверь в подвале. Что еще это может быть, если не тайник Сокорро? Сдавленный стон бессилия застрял где-то в глотке, но сопровождался он внезапным ликованием.

Рука двинулась к нагрудному карману, но нащупала там лишь сложенную бритву. Как же разумно я поступил, оставив портсигар и спички в спальне. Иначе бы поддался искушению, — а мне еще предстояло играть роль спящего.

Пусть подвал я покидал, как Орфей покидал Аид — с пустыми руками, со мной была уверенность в том, что возвращение неизбежно. Замки, в отличие от божественных условий, поддаются ключам.

Погасив и вернув на место лампу, я выбрался на улицу через то же окно. Закрыл его при помощи бритвы с такой же аккуратностью, с которой открывал.

К тому времени луна успела исчезнуть с небосвода — ночь начинала растворяться в серости грядущего рассвета. Кустарники туи больше не казались черными очертаниями, а дорожка к крыльцу стелилась отчетливо, лишая меня всякого укрытия. Приходилось быть внимательнее, дышать тише, ступать легче. Мне не слишком хотелось снова повстречаться с Сэром или увидеть перекошенную физиономию Кроу.

Собственное тело тоже решило добавить испытаний моей выносливости, вспомнив о том, как сильно замерзло. Зато каким же блаженством отозвался в каждой мышце момент, когда дверь за спиной закрылась, и я вновь очутился в теплоте знакомого холла. На кухне больше не звучали голоса — казалось, весь особняк спит. Я не верил, так как все это время тоже считался спящим. Тишина лжет ничуть не хуже, чем выдает истину.

Ворота во дворе застонали аккурат, когда мои вещи небрежно упали на спинку стула. Почти в идеальной точности, как свисали до вылазки. Забравшись под одеяло, я лег на спину и закрыл глаза. Короткий вдох на четыре счета и выдох — на восемь. Действенный метод замедления пульса, который описывался в пранаяме. Что ж, не зря берлинский знакомый подарил мне книгу «Раджа-йога». Когда вернусь, угощу его сигаретой.

Вскоре дверь в спальню несмело приоткрылась. Повеяло осенней свежестью, уцепившейся за волосы Тоденфельс. Она не входила — исследовала меня с пристрастием. Шагнула в комнату недоверчиво, будто к клетке с неизвестным созданием. Затем склонилась над моим лицом так близко, что я ощутил тонкое послевкусие вишни, оставшееся еще с вечера. Точно стервятница, проверяющая, издохла ли добыча.

Когда постель мягко прогнулась под ее весом, я позволил себе расслабиться по-настоящему. Ее невесомый вздох облегчения прозвучал рядом, а затем вдруг — касание. Не размыкая век, я чувствовал, как гладкая, прохладная с улицы кожа прижимается к моей. Как нос утыкается мне в шею. Неслыханное проявление жестокости к тому, кто успел согреться…

Спали мы мало. Может, часа два или три. Нас разбудил требовательный стук и противный голос служанки, зовущий хозяйку.

— Госпожа! Госпожа Сокорро! Ночной патруль привез человека! Труппа пополняется!

Скрипучий смех этой фройлен за дверью напомнил мне стрекот цикад у прибрежных скал Италии.

— Сейчас выйду. Благодарю. — Тоденфельс отозвалась строго, с завидной бодростью. Приоткрыв глаза, решил посмотреть на нее: неужто нехватка отдыха не оставила на ней следа? Но доктор была такой же помятой, как я сам. Предплечьем она закрывала глаза от света, губы недовольно кривились. Превосходная самодрессировка голоса.

— Весьма спешно нашлась замена поломанной игрушке, — констатировал я, когда Сокорро села в кровати, ко мне спиной. Она хмуро глянула на меня из-за плеча.

— Чума не считает жителей Подграда. Она не видит лиц тех, кому подселяется в голову. Топору все равно, что рубить: полено или шею. Не все равно рукам, которые держат рукоять. Ты и я, Феликс, держим рукоять. Лишь от тебя и меня зависит судьба города. И эти «игрушки» нужны, чтобы познать каждую невидимую чумную ноту. — Она поднялась, отошла к стулу с вещами и, не оборачиваясь, начала застегивать на себе рубашку.

— Ох, Сокорро. Да у меня от сладости твоих речей зубы пронзило, — улыбнулся ей глазами. — Говоря откровенно, здесь только ты размахиваешь топором и, следовательно, судьба города зависит от тебя. Я же только учусь, помнишь?

Натянув штаны, Тоденфельс стала напротив кровати, скрестив руки на груди. Ее пряди все еще оставались распущенными.

— Не кажется ли тебе, что вместо того, чтобы выдавать детскую зависть за остроумность, стоит заниматься усерднее?

Она думала, что стеганула меня плетью, но слова пролетели сквозь. Я фыркнул с явной усмешкой в ответ:

— Еще усерднее? Быть может, стоит дополнительно музицировать ночью? Сколько мне еще руководить балом в лазарете? Год? Два?

— До тех пор, пока ты не начнешь чувствовать мелодию, которую создаешь. Пока что ты читаешь по слогам, а при работе с артефактом промедление между нотами может стоить дорого, Феликс. Ты не осознаешь величие силы, с которой предстоит столкнуться. Я осознаю. И, поверь мне, на данный момент ты разрушитель, а не демиург. — Сокорро собралась было сделать шаг к двери, но помедлила. — И я тоже… — речь ее потекла тише, почти стыдливо. — Тоже далеко не демиург…

После сказанного, она вышла из спальни. Я сел, потер лицо, пытаясь отделаться от неприятной остаточной тяги прислушаться к ее словам, как к чему-то искреннему. За окном все громче слышались всхлипывания. В конце концов звук стал настолько противным, что я на него отвлекся.

На улице, у второй пристройки, где я бывал ночью, убивался в слезах один из слуг — тот мерзкий тип, который подметал лошадиный помет во дворе. Его пыталась утешать худая фройлен с далеко посаженными глазами.

— Я не в силах более выносить! — причитал мужчина и тут же срывался навзрыд.

— Полно тебе. Полно, — нежно терла ему плечи служанка. Ее странное лицо выдавало сочувствие, и выглядело это далеко не так естественно, как привычная злобность.

— Даже в такой мелочи! В МЕЛОЧИ! Я не могу оставаться собой, — продолжал тот. — Меня лишают абсолютно всех радостей бытия! Как жить, дорогая? Как жить?!

— Не плачь. Мы вместе построим новый шалаш из спичек. Нет! Целый дом. И скрепим углы казеиновым клеем! И никто — поверь мне — никто не сумеет разрушить наш оплот радости и счастья!

Вскоре я вышел к ним, одетый в свежее, и захвативший портсигар с вожделенным содержимым. Запалив сигарету, подошел к парочке с ненавязчивым видом. Сперва курил поблизости, глядел на них несколько секунд, чтобы привыкли. А после — сократил расстояние и заговорил, будто давний друг:

— Стряслось какое-то горе, уважаемые?

Четыре черных глаза вперились в меня сиюминутно. Мужчина хотел что-то ответить, но его губы тряслись, а рот был переполнен вязкой слюной от рыдания. За него мне ответила девушка. Довольно агрессивно, стоит отметить.

— Что еще с вами обсуждать прикажете? Может, вам интересны мои колики? Или то, как он рот полоскает лимонной водой? — она кивнула на вытирающего слезы слугу.

Затянувшись и глядя в сторону, я всунул свободную руку в карман брюк и прогулочным шагом обошел парочку. Не отдаляясь, а, скорее, меняя угол наблюдения. Теперь, остановившись у распахнутой двери в крыло, мне прекрасно удавалось рассмотреть ключ, торчащий в замочной скважине.

— Колики? Прискорбно. Я и не подозревал, что доктор плохо вас кормит, — я покачал головой.

— Вы еще статью в газету об этом напишите, журналистишка! — зашипела служанка сквозь зубы. От ее сочувствия и след простыл.

Ключ я запомнил: темный, обтертый, с цветочным узором на головке. Да, такой был на связке Сокорро. Значит, мне необходим слепок оставшегося, третьего ключа.

— Что ж, не буду донимать расспросами, коль мое присутствие так сильно ранит ваши чувства. — Развернувшись, медленно отправился к лазарету.

— Ступайте, дудите свою глупую музыку! — глухо рыкнули мне вслед. — Такую же отвратительную, как ваша рожа…

— Забавно слышать подобное от фройлен, которой трудно смотреть в оба глаза сразу, — не удержался я. Оборачиваться не было нужды — мне была безразлична ее реакция.

— Что, если это Кроу? — спустя паузу, спросил ее тот, кто лишился шалашика из спичек. — Он ведь ночью патрулировал двор!

— Тогда спросим с него!

— Скорее идем!

— Погоди, а у меня что, взаправду что-то не так с глазами?

Я был далеко, когда услышал эту едва различимую фразу. Коротко дернув краем губ, выбросил окурок в мраморную урну и с нескрываемым довольством ускорил шаг.