Крылатая

Глава 1

Запах свежесваренного кофе пробился сквозь сон первым, за ним последовал звон посуды на кухне и мамино напевание какой‑то старой песни. А потом — неизбежное:

— Юная леди, пора вставать!

Я вздохнула и приоткрыла один глаз. Утренний свет уже пробивался сквозь шторы, обещая ещё один день, в котором я так и не смогу почувствовать себя на своём месте. С самого детства, сколько себя помню, я ощущала себя чужой в этом мире. Не то чтобы со мной что-то не так — никаких странностей или отклонений, просто… Я словно из другого теста. По ночам, когда дом затихает, я лежу с открытыми глазами и представляю себе иной мир — тёплый, приветливый, где меня ждут, где я наконец найду своё место. Но это всего лишь мечты, хрупкие, как мыльные пузыри.

— Джилл, вставай, я тебе говорю! — голос мамы стал строже, а мелодия оборвалась.

— Встаю, встаю… — простонала я из-под одеяла, растягивая слова, словно пытаясь выгадать ещё минуту покоя.

С неохотой покинув уютные объятья тёплой кровати, я начала собираться на учёбу. В воздухе уже витал аромат поджаренного бекона и свежезаваренного чая — мама, как всегда, позаботилась о завтраке. На кухне меня ждала аппетитная яичница с хрустящей корочкой и чашка дымящегося чая. Я проглотила завтрак, почти не ощутив его вкуса, и, схватив рюкзак, выскользнула из дома.

Дорога до института занимала почти час — достаточно времени, чтобы погрузиться в музыку и свои мысли. Наушники заглушали городской шум, а в голове крутились образы далёких эпох. Именно поэтому я и выбрала факультет древней истории: здесь можно было прикоснуться к забытым цивилизациям, разгадать тайны древних мифов, узнать о странных и удивительных обычаях разных народов. Всё, что будило моё воображение и заставляло сердце биться чаще, было здесь.

Я вставила наушники, включила плейлист с эмбиент-музыкой, напоминающей звуки древнего храма, и закрыла глаза. На мгновение мне показалось, что я перенеслась куда-то далеко — в город с терракотовыми крышами и мраморными колоннами, где по улицам ходят философы и торговцы пряностями.

Но резкий гудок автомобиля вернул меня в реальность. «Эй, мечтательница, — будто говорил мне этот звук, — не на Олимпе, знаешь ли!» Я вздохнула и поправила рюкзак, снова став обычной студенткой, спешащей на пары.

Пары тянулись невыносимо долго, словно время нарочно замедлило ход, издеваясь надо мной. Каждая минута казалась часом, а стрелки часов будто застыли на месте. Профессор монотонно рассказывал о культуре Древнего Междуречья, а я рисовала в тетради узоры, похожие на клинопись. Пальцы словно сами выводили странные символы, будто пытаясь передать мне послание из того мира, к которому я так стремилась.

***

— Я дома, — буркнула я и прошмыгнула в свою комнату, едва успев бросить рюкзак у двери.

Я никогда не стремилась общаться с родителями, хотя видела, что им этого хочется. Мама иногда задерживалась у моей двери, будто собираясь что-то сказать, а отец нарочито громко расспрашивал про учёбу, надеясь поймать мой взгляд. В такие моменты внутри меня словно щёлкал некий тумблер: я холодела, слова застревали в горле, и я спешила укрыться в своей комнате — там, где никто не требовал от меня быть «дочерью», а не просто жильцом в доме.

Поэтому я привычно ускользала в свою крепость — комнату с зашторенными окнами, где стены были увешаны картами древних цивилизаций, а полки ломились от книг по мифологии и археологии. Здесь, за экраном компьютера, я чувствовала себя в безопасности — в мире, который хотя бы отчасти принадлежал мне.

Друзей у меня почти не было, да и те, кто числился в этом статусе, вряд ли могли оказаться настоящими друзьями. Мы обменивались парой фраз на парах, иногда переписывались, но это была дружба по необходимости, а не по душевному родству. Всё своё время я проводила за компьютером: изучала артефакты, расшифровывала древние тексты онлайн, блуждала по виртуальным музеям. Реальность казалась слишком шумной, слишком яркой, слишком… чуждой.

— Дорогая, — мамин голос прорвался сквозь наушники, заставив меня вздрогнуть. Я сняла их и обернулась. Мама стояла в дверном проёме, сжимая в руках какие-то брошюры. — Мы с отцом решили съездить отдохнуть куда-нибудь на месяц-другой. Как ты на это смотришь?

Наверное, стоит упомянуть, что для нашей семьи это было в порядке вещей — пропадать или уезжать куда-либо на долгие месяцы. Отец часто уезжал в командировки, мама сопровождала его или отправлялась в спа-туры с подругами. Дом пустел, я оставалась одна, и это меня вполне устраивало.

— Поезжайте, — я постаралась, чтобы голос звучал ровно. — Привезите сувениров. Я останусь дома.

— Отлично, тогда не скучай тут без нас, — подмигнул отец, заглядывая в мою комнату. Он окинул взглядом карты на стенах, стопки книг на столе и усмехнулся. — Хотя с тобой скучать точно не придётся. Ты же у нас искательница приключений — пусть и виртуальных.

— Да куда уж мне, — подумала я про себя, стараясь не выдать, как задели эти слова. Искательница приключений… Если бы он только знал, как мне хочется настоящих приключений — не на экране, а в жизни. Но кто возьмёт с собой мечтательницу, которая теряется даже в толпе на остановке?

Я дождалась, пока шаги родителей затихнут внизу, и снова надела наушники. На экране монитора мерцала фотография фрески из древнего дворца — фигуры в длинных одеждах, загадочные символы, полустёртые временем. Я увеличила изображение, вглядываясь в детали, и на мгновение снова перенеслась туда — в мир, где всё имело смысл, где я могла быть кем угодно.

***

— Сегодня мы будем изучать легенды о затерянных цивилизациях. А начнём, пожалуй, с так называемых Крылатых. Кому-нибудь известно что-то про эту расу? — Профессор Дейлон обвёл аудиторию взглядом, прищурившись так, будто уже знал, кто поднимет руку, и предвкушал реакцию.

В аудитории повисла тишина. Кто-то нервно зашуршал конспектом, пара студентов переглянулась, но все упорно смотрели в столы. Я тоже опустила глаза, хотя в голове крутилось несколько версий — делиться ими не хотелось. Слишком часто мои гипотезы встречали недоумение или насмешки.

— Э… Могу я высказать свою точку зрения? — раздался голос с задних рядов, низкий и уверенный.

— Да, конечно, молодой человек! Профессор тут же оживился, повернулся в сторону звука и сложил руки на кафедре, готовый слушать.

— Могу предположить, что сейчас Крылатые известны как Ангелы и Демоны, — начал незнакомец. Его голос звучал уверенно, словно он не просто выдвигал гипотезу, а излагал давно доказанный факт. — Раньше они были одной из сильнейших рас, населяющих планету, тогда они ещё не разделялись на Светлокрылых и Темнокрылых — они были едины. Но из-за смешения крови с другими представителями планеты появились две разные расы — Ангелы и Демоны.

Он замолчал, но в аудитории всё ещё висело эхо его слов. Я невольно подняла голову, пытаясь разглядеть говорящего.

Профессор пару минут стоял неподвижно, уставившись на студента, будто переваривал услышанное. Затем его лицо озарилось широкой улыбкой.

— Да! Вы абсолютно правы! Это, конечно, не доказано, но по миру ходит именно эта версия. — Он хлопнул ладонью по кафедре. — Как Ваше имя, юный вундеркинд?

— Я только сегодня перевёлся сюда. Моё имя — Феликс. — Прозвучало спокойно, без тени смущения.

Повернувшись на голос, я наконец увидела парня. Он сидел, откинувшись на спинку стула, одна рука небрежно покоилась на подлокотнике, другая держала ручку, которую он крутил между пальцами с видом человека, привыкшего к восхищённым взглядам.

Мы встретились взглядами. У него были ярко-зелёные глаза — такие, что казалось, в них словно отражался какой-то неведомый лес. Бледное острое лицо, волосы цвета вороного пера, зачёсанные назад, и эта самодовольная усмешка.

«Интересно, он всегда так уверенно выступает?» — мелькнуло в голове. Я выпрямилась на стуле, чувствуя, как просыпается любопытство. В нём было что-то… знакомое. Не родство душ, а скорее родство увлечений — тот же огонь, что горел во мне при виде древних артефактов, читался и в его глазах.

— Ну что ж, Феликс, я Вас запомню, — улыбнулся профессор Дейлон, и в его голосе прозвучала искренняя заинтересованность. — А теперь давайте разберём эту теорию подробнее. Кто может назвать источники, где упоминаются Крылатые до их разделения?

Аудитория оживилась: кто-то полез в конспекты, кто-то начал шептаться. А я всё ещё обдумывала слова Феликса — его версия идеально вписывалась в ту мозаику древних мифов, что я собирала годами.

Я открыла тетрадь и быстро записала: «Крылатые → Ангелы/Демоны. Гипотеза Феликса». Затем подняла руку:

— Профессор, если отталкиваться от этой теории, то упоминания о Крылатых могут быть зашифрованы в ранних шумерских текстах как «аннунаки с крыльями»? Я встречала похожую трактовку в одном малоизвестном исследовании…

Услышав мой вопрос, Феликс слегка приподнял брови и чуть заметно кивнул — не как поклонник, а как коллега, оценивший достойную мысль.

— Отличный вопрос, Джилл! — обрадовался профессор. — Именно так мы и продвигаемся к истине — через диалог и взаимную проверку гипотез. Феликс, что вы думаете по поводу шумерской версии?

Феликс выпрямился, на мгновение задумался, затем ответил:

— Вполне возможно. Если Крылатые действительно существовали, их образ мог трансформироваться в разных культурах. В шумерской мифологии это аннунаки, в греческой — титаны с крыльями, в скандинавской... — Он сделал паузу, словно подбирая слова. — Возможно, это отголоски легенд о ванахилиасах, наделённых сверхъестественными способностями.

— А что насчёт египетской мифологии? — не удержалась я. — Там тоже есть крылатые божества — Гор, Исида… Может, это тоже часть общей картины?

— Точно! — Феликс хлопнул ладонью по столу, и его глаза вспыхнули азартом. — Вы правы, Джилл. Это единая мифологическая сеть. Каждая культура адаптировала образ Крылатых под свои представления о мире.

Профессор Дейлон наблюдал за нами с улыбкой:

— Вижу, между вами уже завязался научный спор. Что ж, это прекрасно! Предлагаю вам поработать вместе над докладом о трансформации образа Крылатых в древних культурах. Скажем, к следующей неделе?

— С удовольствием, — кивнул Феликс, поворачиваясь ко мне. — Джилл, как насчёт встретиться завтра в библиотеке? Разберём источники по шумерской и египетской линиям.

— Да, хорошая идея, — согласилась я, чувствуя, как внутри разливается тепло от предвкушения совместной работы. Впервые за долгое время я не чувствовала себя одинокой в своих поисках. Рядом был кто-то, кто мыслил также, кто видел связи там, где остальные видели лишь разрозненные мифы.

Домой я возвращалась с мыслями о новом студенте. Откуда он к нам перевёлся? — вертелось у меня в голове. Его уверенность, глубина знаний, этот взгляд… В нём было что-то, что не давало покоя. И ещё эта идея профессора о совместном докладе — что из этого выйдет?

На пороге особняка я по привычке присела на лестницу — старую, чуть покосившуюся, с облупившейся краской. Отсюда открывался вид на улицу: редкие прохожие, спешащие по своим делам, дети, гоняющие мяч у соседнего дома, старушки на лавочке у подъезда. Всё такое обыденное, такое… земное. Домой не хотелось. Я оставила сумку на лестнице и побрела вдоль улицы, машинально нащупывая в кармане наушники.

Недалеко от нашего дома находился лес. Туда мало кто ходил — он полнился слухами и легендами. Кто-то рассказывал, что среди деревьев в ночной тиши можно встретить дриад, кто-то был уверен, что люди пропадают в чаще леса без следа. Самой известной легендой была история об обитателях чащи.

Рассказывали, что во времена, когда мифы и легенды были реальны, когда люди были не единственными жителями планеты и наравне существовали с эльфами, гномами, русалками и многими другими расами, этот лес жил своей жизнью. Время в нём текло иначе — то замедлялось, то ускорялось, а границы между мирами становились тоньше. Говорили, что в определённые дни можно было увидеть мерцающие порталы между деревьями, услышать шёпот древних духов, почувствовать дыхание иных эпох.

Туда-то меня и завели ноги. В сумерках это место казалось волшебным: деревья словно светились изнутри мягким, призрачным светом, редкие лучи закатного солнца проникали из-под крон, создавая на земле причудливые узоры теней. Воздух был густым, насыщенным ароматами хвои, влажной земли и чего-то ещё — неуловимого, древнего.

Я шла по тропинке, слушая музыку в наушниках. Из динамиков доносилась странная, почти ритуальная песня:

Злая ночь пугает тьмою, Тёмный лес передо мною, да! Я об этом знал! Дико воют волки где-то! На дом не пройти всё это! Ад! Ад на Земле настал!

Ритм песни сливался с шорохом листьев под ногами, криками ночных птиц, дыханием самого леса. Незаметно для себя я пришла в центр чащи — сюда, где рос огромный раскидистый дуб. Его ствол был таким толстым, что его не смогли бы обхватить и трое взрослых мужчин. Ветви, уходящие ввысь, напоминали гигантские руки, удерживающие небо.

Самое странное было то, что под этим дубом удобно разлёгся парень. Это был Феликс — новый студент. Совпадение? Я замерла в тени дерева и наблюдала за ним.

Он лежал на спине, закинув руки за голову, и смотрел в крону дерева. В полумраке леса его бледное лицо казалось почти прозрачным, а ярко-зелёные глаза отражали последние отблески заката. Что-то в нём было не так, что-то ускользало от моего взгляда — будто он не совсем вписывался в эту реальность. Его поза была слишком расслабленной, а взгляд — слишком сосредоточенным, словно он прислушивался к чему-то, чего я не могла услышать.

Феликс подставил руку тусклому лучу света, пробившемуся сквозь листву. Его бледные пальцы, длинные и тонкие, завораживали — они казались почти прозрачными, как у статуи из мрамора. Он медленно шевелил ими, словно ловил невидимые частицы воздуха.

— Ты долго собираешься подглядывать из-за деревьев? Я тебя вижу, — сказал Феликс, не поворачиваясь.

Я опешила, но вышла из тени. Опершись на ближайшее дерево, я стала уже не скрывая рассматривать парня.

— Не ожидала тебя здесь встретить, — начала я, стараясь говорить непринуждённо. — Ты же вроде собирался завтра в библиотеке встретиться, чтобы обсудить доклад?

— Собирался, — он наконец повернулся ко мне, и в его глазах мелькнула усмешка. — Но знаешь, иногда лучше думать среди деревьев, чем среди книг. Тут мысли яснее.

— И что, пришли какие-то идеи? — я подошла ближе и остановилась рядом с дубом.

— Пара мыслей есть, — Феликс сел, подтянув колени к груди. — Например, что шумерские аннунаки и египетские крылатые божества могут быть отголосками одной и той же легенды. Но пока это только гипотеза.

— Интересно, — я невольно заинтересовалась. — А что, если добавить к этому скандинавские мифы? У асов тоже есть черты, напоминающие Крылатых…

— Точно! — Он хлопнул ладонью по земле. — Ты всегда так быстро улавливаешь суть?

Мы обменялись улыбками, и на мгновение неловкость исчезла.

— Так что ты делаешь в лесу в такое позднее время, Джиллиан? — спросил Феликс уже серьёзнее.

Его голос словно растекался по моему телу, хотелось слушать его вечно.

— Гуляю, наверное, — ответила я без эмоций и подошла к дубу. Немного постояв, прилегла с другой стороны дерева.

Мы молчали, наверное, минут десять.

— Красиво, — скорее сам себе прошептал Феликс.

— Я люблю смотреть на звёзды, — добавила я, поднимая взгляд к кроне, сквозь которую проглядывали первые мерцающие точки.

— Сегодня они особенно прекрасны, — отозвался он. — Иногда мне кажется, что они не просто светят — они говорят.

Я повернула голову, удивлённо глядя на него:

— Говорят?

— Да, — Феликс слегка улыбнулся, но в его взгляде мелькнуло что-то серьёзное. — Не словами, конечно. Но если прислушаться… Можно уловить эхо давних времён. Как будто кто-то оставил послание в самом воздухе.

— Звучит… странно, — осторожно сказала я.

— Знаю, — он пожал плечами. — Но я вырос в месте, где такие вещи не казались странными. Там верили, что лес помнит всё. И иногда делится воспоминаниями.

Снова молчание.

— Ты давно сюда переехал? — нарушила я тишину.

— Сегодня, — наконец ответил Феликс. — Нравится тут. В городе слишком шумно. А тут время течёт медленно и размеренно. И… тише.

— Как давно ты тут живёшь, Джиллиан?

— Наверное, всю жизнь, — я вздохнула. — Я подкидыш. Родители нашли свёрток с ребёнком на пороге своего дома и решили оставить. Из этого ребёнка выросла я.

— Трудно не знать, кто ты, — тихо произнёс Феликс.

Эти слова ударили по самому больному. Мне не хотелось отвечать или говорить о чём-то ещё. Я резко встала и пошла прочь из леса, стараясь не выдать, как сильно задели меня его слова.

— Подожди, — Феликс поднялся и сделал шаг вперёд. — Прости. Я не хотел ранить. Просто… понимаю это чувство.

Я остановилась, но не обернулась.

— Правда?

— Да. Я тоже не всегда чувствовал себя на своём месте, — его голос звучал непривычно мягко. — И иногда кажется, что ты один во всём мире, даже когда вокруг много людей.

Я медленно повернулась к нему. В полутьме леса его глаза снова казались светящимися.

— Значит, мы оба ищем свои корни, — тихо сказала я.

— Похоже на то, — кивнул он. — Так что насчёт доклада? Давай завтра начнём с шумерских текстов. Я нашёл пару интересных источников.

— Договорились, — я улыбнулась по-настоящему.

— Тогда до завтра, Джиллиан.

— До завтра, Феликс.

Я не видела его лица в этот момент, но была уверена, что он улыбнулся.

Шагая обратно к дому, я чувствовала, как в груди что-то изменилось. Впервые за долгое время я поделилась своей тайной — и встретила не жалость, а понимание. А ещё, возможно, первого настоящего друга. Лес позади меня затихал, словно провожая нас обоих — двух одиночек, случайно встретившихся под древним дубом.

Глава 2

Джилл толкнула тяжёлую дверь библиотеки и на мгновение замерла, вдыхая знакомый запах старых книг и полированной древесины. Тишина здесь была особенной — плотной, почти осязаемой, словно сама атмосфера помогала сосредоточиться.

Она не собиралась сегодня работать над докладом. Просто нужно было где‑то спрятаться от суеты кампуса, привести мысли в порядок перед безумной неделей.

Машинально подойдя к каталогу, Джилл пробежала пальцами по карточкам. Взгляд зацепился за слово «Мифология». Внутри что‑то ёкнуло. Она потянула на себя ящики, быстро нашла раздел «Крылатые существа в древних культурах».

Пальцы сами собой вытащили карточку с пометкой «Редкое издание, 1897 год». Джилл нахмурилась, пытаясь вспомнить, упоминал ли профессор эту книгу.

— Ищешь что‑то конкретное?

Она вздрогнула. Феликс стоял рядом, держа в руках стопку книг с закладкой между страницами. На верхней красовалась обложка с изображением крылатой фигуры.

— Я… просто рассматривала. — Джилл неловко поправила прядь волос. — Но да, мне нужны источники для доклада.

Феликс улыбнулся:

— Отлично. Я как раз нашёл несколько интересных параллелей между египетскими и шумерскими мифами. Пойдём ко мне — там свет лучше.

Джилл помедлила:

— Подожди… Мы же не договаривались о встрече здесь. Как ты узнал, что я буду в библиотеке?

Феликс на мгновение замер, взгляд его чуть дрогнул, но улыбка осталась прежней.

— О, это просто, — он небрежно переложил книги в другую руку. — Я видел, как ты выходила из аудитории после лекции. Ты выглядела… отвлечённой. Я предположил, что ты пойдёшь в тихое место, чтобы собраться с мыслями. А где ещё искать тебя, как не в библиотеке? Ты же всегда здесь, когда нужно что-то обдумать.

Джилл прищурилась:

— Ты следил за мной?

— Не следил, — Феликс слегка поднял ладони в примирительном жесте. — Просто заметил. И подумал, что могу помочь. У меня есть доступ к архиву с оцифрованными гравюрами — там несколько изображений крылатых существ из разных культур. Будет полезно для доклада.

Она всё ещё сомневалась, но любопытство взяло верх.

— Ладно, — она кивнула. — Покажи, что у тебя.

Он кивнул в сторону дальнего угла зала, где на столе уже лежали раскрытые тетради и карандаш.

— Пойдем. У нас неделя на доклад. Лучше начать прямо сейчас.

Они устроились за большим дубовым столом у окна. Он разложил перед ней несколько больших листов — оцифрованные гравюры, выведенные на плотный матовый пластик для бережного обращения.

— Смотри, — Феликс указал на первую гравюру. — Египетский Гор. Крылья не просто украшение — они символизируют божественную власть, защиту. Видишь, как он распростёр их над фараоном?

Она наклонилась ближе, вглядываясь в детали.

— А вот шумерский аннунак, — он перевернул лист. — Здесь крылья скорее атрибут могущества, но уже без прямой связи с покровительством правителей. Он один в пустоте, словно парит между мирами.

— Получается, — Джилл провела пальцем по контуру крыла на гравюре, — в Египте крылатые — посредники между богами и людьми, а в Шумере — самостоятельные сущности?

— Именно! — Собеседник воодушевился. — А теперь глянь сюда. Кельтская фея. Совсем другой образ. Крылья крошечные, почти декоративные. Она не властвует, а шалит. Видишь, как она дразнит охотника?

Девушка рассмеялась:

— От божественной власти до озорства — вот она, трансформация. А что насчёт славян?

Он достал следующую гравюру:

— Вот, смотри. Вестник бури. Крылья широкие, мощные, но он не сидит на троне — он мчится сквозь грозовые тучи. Уже не бог, но ещё и не сказочное существо. Промежуточный этап.

— Интересно, — студентка задумчиво постучала карандашом по подбородку. — Получается, чем моложе миф, тем меньше в Крылатых божественного? Они теряют власть, но сохраняют связь с природными силами.

— И в итоге превращаются в фей и эльфов, — закончил молодой человек. — Полностью бытовые персонажи. Ни божественности, ни природной мощи — только магия и шалости.

В этот момент к их столу подошёл пожилой библиотекарь в строгом сером свитере. Он окинул взглядом разложенные гравюры и удивлённо поднял брови:

— Молодой человек, позвольте уточнить — как вы получили доступ к архиву оцифрованных гравюр? Эти материалы не выдаются студентам без специального разрешения профессора.

Собеседник спокойно поднял глаза: — Профессор Дейлон дал мне разрешение, мистер Грейвс. Вот электронное письмо с его подписью. — Он быстро открыл ноутбук и развернул экран к библиотекарю.

Библиотекарь всмотрелся в экран, кивнул и уже мягче произнёс:

— Прошу прощения. Просто эти материалы очень ценные, мы следим за их сохранностью. Если понадобится что-то ещё — обращайтесь напрямую ко мне.

— Обязательно, — улыбнулся тот. — Спасибо.

Когда библиотекарь отошёл, девушка наклонилась к своему спутнику:

— Ты что, заранее договорился с профессором?

— Скажем так, — он понизил голос, — я предусмотрел возможность, что нам понадобятся редкие источники. Лучше быть готовым, чем потом терять время.

Она покачала головой:

— Ты всё продумываешь на несколько шагов вперёд, да?

— Приходится, — он подмигнул. — У нас всего неделя. Смотри, вот ещё одна гравюра — персидский пери. Видишь, какие изящные линии крыльев? Это уже чистая эстетика, почти без сакрального смысла.

Студентка снова склонилась над гравюрой, но краем глаза всё равно поглядывала на собеседника. «Слишком много совпадений, — подумала она. — Доступ к архиву, точное знание, где меня найти… Что ещё он от меня скрывает?»

***

Прошла неделя после моей встречи с новичком. Осень подходила всё ближе, укутывая кампус в пёстрое одеяло опавших листьев. Они кружились в воздухе, подхваченные порывистым ветром, и шуршали под ногами, словно перешёптывались о чём-то своём. Погода навевала лёгкую грусть, но в груди теплилось непривычное предвкушение — мы с Феликсом сдали доклад, и профессор Остался им по-настоящему впечатлён.

— Дорогие студенты, — профессор Дейлон обвела аудиторию взглядом, — сегодня я хочу предложить вам написать эссе на свободную тему, связанную с пройденным материалом. Это будет вашим заключительным заданием перед каникулами. Тема — любая, что вас по-настоящему зацепила.

Я невольно улыбнулась, вспомнив, как мы с Феликсом разбирали гравюры, спорили о символике крыльев, искали связь между мифами разных народов. «Трансформации образа Крылатых в древних культурах» — звучало солидно, а главное, мы смогли доказать, что за сменой образов стоит не просто эволюция мифов, а угасание какой-то древней силы.

— Привет, Джиллиан, — знакомый голос прозвучал у самого уха, и я невольно вздрогнула, но тут же расслабилась.

Повернувшись, встретилась взглядом с Феликсом. Он улыбался — спокойно, без той вызывающей нотки, что была в нашу первую встречу. Теперь в его улыбке читалось что-то вроде молчаливого одобрения.

— Опять подкрадываешься, — фыркнула я, но без раздражения.

— Виноват, — он слегка склонил голову. — О чём будешь писать эссе? Уже придумала?

Я задумалась, постукивая ручкой по столу..

— Может, о том, почему мы так легко отказываемся от чудес? — медленно проговорила я. — Когда-то люди верили в Крылатых, в эльфов, в духов природы. А теперь это просто сказки для детей. Как будто мы сами вытравили из мира всё волшебное.

Феликс помолчал, потом тихо произнёс:

— Или оно ушло от нас. Потому что мы перестали быть достойны.

Его слова повисли в воздухе, и на мгновение мне показалось, что в его глазах мелькнуло что-то древнее, нездешнее. Но он тут же моргнул, и всё исчезло.

— Звучит мрачновато, — я попыталась разрядить атмосферу. — Но знаешь, в этом что-то есть.

«Почему мы потеряли чудеса?»

Никто не задумывался, а почему исчезли из мира Крылатые? Почему их величественные образы, когда-то внушавшие трепет и благоговение, теперь превратились в детские сказки? Слишком мало информации про них известно, чтобы задумываться, наверное. Но, может быть, дело не в отсутствии данных, а в нашем нежелании видеть то, что лежит прямо перед глазами?

Кто-нибудь хотя бы представлял себе, какой могла бы быть наша жизнь, если бы в ней присутствовали эти волшебные создания? И не только крылатые, но и гномы, эльфы, дриады, русалки и многие другие волшебные расы из мифов и легенд. Давайте на мгновение позволим себе помечтать о мире, где чудеса — не метафора, а реальность.

Представьте: эльфы, живущие рядом с нами. Не как персонажи фэнтези-фильмов, а как настоящие соседи. Они чтят свой кодекс и, раз поклявшись в верности, никогда не пойдут против сказанных слов. Их присутствие заставило бы нас пересмотреть понятие чести — ведь когда рядом те, для кого клятва священна, невозможно легкомысленно давать обещания. Эльфы стали бы мерилом искренности в обществе.

А гномы? Это же настоящие трудяги! Кто умеет выковывать волшебное оружие, кроме гномов? Да никто. Их мастерство в обработке металлов магией могло бы преобразить нашу промышленность. Представьте города, где мосты и здания простоят века благодаря гномьей магии, где инструменты не ломаются, а становятся только лучше со временем.

Чего стоили бы изящные вампиры, известные своими аристократическими манерами? Да, в массовой культуре их часто изображают кровожадными чудовищами, но в древних легендах они были хранителями знаний, мудрецами, пережившими эпохи. Их хладнокровие и расчётливость могли бы помочь в управлении государствами, а вековой опыт — в решении глобальных проблем.

Дриады, духи деревьев, — они могли бы стать нашими проводниками в мир природы. В мире, где экология на грани катастрофы, их способность чувствовать землю, растения, циклы жизни могла бы научить нас бережному отношению к планете. Мы бы перестали вырубать леса бездумно — ведь рядом те, кто буквально является частью этих лесов.

Русалки, хранительницы морей, — они знали бы все тайны океанов, могли бы помочь исследовать глубины, защитить подводный мир от загрязнения. Их связь с водной стихией стала бы ключом к пониманию глобальных климатических процессов.

Но никто не идёт в сравнение с Крылатыми — они были бы самой высокой ступенькой эволюции. Эта раса, известная своей мощью и благородством, своим внешним сходством с людьми, могла бы стать мостом между нашим миром и чем-то большим. Крылатые не просто летали — они символизировали свободу духа, стремление к высотам, связь с небесным. Их крылья — не просто анатомическая особенность, а метафора: способность подниматься над обыденностью, видеть шире, мыслить масштабнее.

А никто не думал, что все эти создания исчезли именно из-за людей? Из-за нашей корысти и лживости, из-за коварства и тщеславия, из-за предательства и ненависти ко всем, кто лучше нас?

Давайте посмотрим правде в глаза:

● Мы боялись тех, кто сильнее. Крылатые могли бы вести нас, но мы предпочли править сами — и устранили потенциальных лидеров.

● Мы завидовали тем, кто мудрее. Вампиры хранили знания веков, но мы объявили их чудовищами и сожгли их библиотеки.

● Мы не терпели тех, кто иначе мыслит. Эльфы видели мир целостно, а мы требовали подчиняться нашим законам.

● Мы разрушали то, чего не понимали. Дриады защищали леса, а мы вырубали их ради наживы.

Люди сравнимы с паразитами на фоне всех этих волшебных созданий. Мы потребляем, не отдавая взамен. Мы берем, не спрашивая разрешения. Мы объявляем «диким» всё, что не можем подчинить.

Рассуждая об этом, я становлюсь противна сама себе из-за своей принадлежности к данной расе. Как представитель вида, который, возможно, уничтожил целый пласт чудес, я чувствую вину и ответственность. Но в этом признании — и надежда.

Остаётся надеяться, что в людях всё же есть что-то благородное. Что где-то глубоко внутри нас живёт память о крылатых, гномах, дриадах — о мире, который мы потеряли. И, может быть, если мы изменимся, если научимся уважать то, что больше и мудрее нас, чудеса вернутся. Не как сказки на ночь, а как реальность, которую мы заслужили.

Возможно, первые признаки уже есть. Иногда, глядя в небо, я ловлю себя на мысли, что там, за облаками, что-то есть. Что-то величественное и доброе. И тогда мне кажется: если мы станем лучше, если найдём в себе силы быть достойными, — Крылатые вернутся. Чтобы снова научить нас мечтать, верить и летать.

— Ты уже всё написала? Так быстро? — Феликс удивлённо вздёрнул бровь, глядя, как я встаю и иду к преподавателю со своим эссе.

— Слова сами собой пришли, — улыбнулась я, возвращаясь на место. — Мне осталось лишь записать их на бумаге.

Он лишь многозначительно хмыкнул в ответ, но в его взгляде мелькнуло что-то похожее на гордость.

— Мисс Кира, вы свободны, — кивнул профессор, бегло просмотрев страницы. — Очень глубокая работа, Джиллиан. Вы затронули тему, о которой многие боятся даже думать.

Взглянув на Феликса в последний раз, я направилась к выходу. Ветер за окном усилился, срывая последние листья с деревьев, а где-то внутри меня теплилась уверенность: мы с Феликсом ещё не до конца раскрыли все тайны Крылатых. И эта мысль будоражила куда сильнее, чем приближающиеся каникулы.

В шумном коридоре меня вновь настигло почти забытое чувство одиночества. Мир вдруг показался серым, словно кто-то стер все краски одним небрежным движением. Последний раз подобное состояние охватывало меня много лет назад, ещё в детстве. Опустив взгляд, я побрел к выходу, машинально обходя толпу студентов.

— Снова в лес? — знакомый голос прорвался сквозь гул голосов.

Я обернулась. Феликс стоял у колонны, засунув руки в карманы. В его глазах не было насмешки — только спокойное понимание.

— Я люблю его спокойствие, — ответила я на это, глядя ему прямо в лицо.

Мы вышли из здания и направились к опушке. Он не сказал, что пойдет со мной, — просто шел рядом: не впереди, не позади, а именно рядом. И это было… правильно.

Лес встретил нас сумерками и тишиной. Высокие деревья словно отгораживали нас от остального мира. Иногда мне казалось, что люди просто не видят этого места — или боятся его. Я никогда не встречала здесь гуляющих парочек, вообще никого. Что же с этим лесом не так?

— Здесь никого не бывает? — спросила я, нарушая молчание. — Я никого никогда не видел, — Феликс огляделся. — Ты первая, кого я встретил тут.

Минутное молчание повисло между нами. Ветер шелестел листьями, а где-то вдалеке крикнула птица. — Ты всегда такая… задумчивая? — нарушил тишину Феликс.

Я посмотрела на него с вопросом: — Что ты имеешь в виду? — Ну, ты часто уходишь в себя. Как будто видишь что-то, чего другие не замечают.

Я пожала плечами: — Просто размышляю. После нашего доклада… Знаешь, я всё больше убеждаюсь, что мифы не возникают на пустом месте.

Он кивнул, будто ожидал этого ответа: — Ты права. Например, Крылатые. — Феликс задумчиво провёл рукой по коре старого дуба. — Мы сами придумали делить их на светлых и тёмных. В древних мифах нет такого разделения — это уже поздняя человеческая интерпретация. Представь: ангел с белоснежными крыльями в наших сказках автоматически добрый, а с тёмными — злой. Но разве цвет перьев определяет характер? В действительности у Крылатых крылья бывают самых разных форм и расцветок: у одних — мощные, как у орлов, у других — тонкие и прозрачные, как у стрекоз, у третьих — переливающиеся всеми оттенками радуги, словно мыльный пузырь на солнце.

Я невольно заслушалась. Его голос звучал так уверенно, будто он видел всё это своими глазами. — Знаешь, — я решилась поделиться тем, о чём раньше никому не рассказывала, — мне иногда снятся сны о Крылатых. Феликс замер, потом медленно повернулся ко мне. В его глазах промелькнуло что-то странное, будто он узнал что-то давно знакомое. — Правда? И что ты видишь? — спросил он почти шёпотом. — Замок с множеством башен, — я закрыла глаза, вспоминая детали. — Он парит в воздухе над обрывом, окружённый лесом и озером. Крылатые летают вокруг него — их крылья разных цветов, как ты и описывал. Одни ярко-красные, другие серебристые, третьи — с фиолетовым отливом… Они не дерутся, не воюют — просто кружат, словно танцуют в небе. — И ещё, — продолжила я, — там есть какая-то мелодия. Не слова, а просто звук ветра в кронах деревьев. Он звучит, когда они летают… — …И этот звук напоминает перезвон хрустальных колокольчиков, — тихо закончил Феликс. Я резко открыла глаза: — Откуда ты знаешь?! Ты видел тот же сон? Он на мгновение замялся, будто взвешивая слова: — Да, — наконец кивнул он. — Уже много лет. Один и тот же замок, один и тот же остров, одна и та же мелодия. Я думал, это просто моё воображение, пока не встретил тебя. — Но как такое возможно? — Я почувствовала, как по спине пробежал холодок. — Почему нам снится одно и то же? Феликс посмотрел куда-то вдаль, за деревья, словно видел что-то недоступное мне. — Возможно, это не просто сны, — произнёс он осторожно. — Может быть, они… несут какое-то послание. — Послание? О чём? —Не знаю точно, — он слегка покачал головой, избегая прямого ответа. — Но что-то подсказывает мне, что этот сон — не случайность. Он указывает на что-то важное. Внутри у меня всё сжалось от волнения. — Ты думаешь, это связано с тем, кто мы такие? Феликс помолчал, потом мягко улыбнулся: — Давай не будем торопиться с выводами. Но согласись, совпадение слишком странное, чтобы быть простым совпадением.

Ветер шелестел листьями, а где-то вдалеке снова крикнула птица. Лес, который я всегда считала своим убежищем, вдруг показался чем-то большим — словно он ждал этого момента, ждал, когда мы заговорим об этом вслух. — Ты первая, с кем я могу обсудить это, — добавил Феликс мягче, слегка опустив взгляд. — Раньше я… не находил подходящего собеседника. Я нахмурилась: — То есть ты и раньше кому-то рассказывал? —Нет, — он покачал головой. — Просто… В некоторых кругах такие сны не вызывают удивления. Но здесь, среди обычных людей, это звучит странно. Могут неправильно понять. Его оговорка зацепила меня: — В каких «некоторых кругах»? Феликс улыбнулся — чуть натянуто, будто подбирал слова: — Ну знаешь, среди тех, кто увлекается эзотерикой, мистикой. Они верят в знаки, послания из других миров. Для них такой сон — не безумие, а, может, даже дар. Я задумалась. Это объяснение звучало логично, но что-то в его интонации подсказывало: он опять недоговаривает. — И что, по их мнению, означает такой сон? — осторожно спросила я. — Разные трактовки, — Феликс пожал плечами. — Кто-то считает, что это воспоминание о прошлой жизни. Другие — что это пророчество. Третьи — что это… знак судьбы. — Знак судьбы? В чём его смысл? — Я подалась вперёд. — Точно никто не знает, — он снова ушёл от прямого ответа. — Говорят, такие видения приходят перед важными переменами. Перед тем, как мир начинает открываться по-новому. Но всё это, конечно, лишь теории. Внутри меня вспыхнуло странное чувство: будто я стою на пороге чего-то важного, чего-то, что изменит всё. — А ты сам во что веришь? — спросила я прямо. Феликс помолчал, потом посмотрел мне в глаза: — Я верю, что такие сны не снятся просто так. Они приходят к тем, кто готов. К тем, кто способен что-то изменить. Я невольно сжала кулаки. Его слова отозвались внутри какой-то глухой, давно забытой памятью. Как будто где-то глубоко во мне уже знали ответ — но сознание ещё не могло его уловить. — Получается, — медленно проговорила я, — если нам снится одно и то же, значит, мы оба… готовы? Он кивнул: — Похоже на то. И это многое объясняет. Ветер снова зашелестел листьями. Лес, который я всегда считала своим убежищем, теперь казался живым существом — мудрым, древним, внимательно наблюдающим за нами. — Я тоже никому не рассказывала, — призналась я. — Боялась, что подумают, будто я сошла с ума. — Теперь ты не одна, — Феликс положил руку на моё плечо, и от этого простого жеста стало легче. — И, возможно, эти сны — не просто сны. Возможно, они — начало чего-то. Я посмотрела на него и вдруг поняла: он знает больше, чем говорит. В его взгляде читалась какая-то давняя уверенность, будто для него этот сон — не загадка, а знакомая дорога. Но он не спешил делиться всем, что знал. Пока не спешил.

Глава 3

Внутри меня боролись два чувства: отчаянное желание узнать правду и страх перед тем, что она может разрушить привычный мир. Я сжала кулаки, чувствуя, как ногти впиваются в ладони.

— Феликс, — я сделала шаг ближе, голос чуть дрогнул, — если ты что-то знаешь… Пожалуйста, скажи. Я больше не могу жить в этой неопределённости. Эти сны, лес, наши разговоры — всё это будто ведёт к чему-то, чего я пока не понимаю.

Он помолчал, глядя мне в глаза. В его взгляде мелькнуло что-то — то ли сомнение, то ли борьба с самим собой. Затем медленно кивнул:

— Хорошо. Но не здесь. Пойдём туда, где… безопаснее.

Мы двинулись в глубь леса. С каждым шагом атмосфера менялась: деревья стояли плотнее, тени становились гуще, а воздух — густым, почти осязаемым, словно пропитанным древней магией. Я чувствовала, как по коже бегут мурашки, а в груди нарастает странное предвкушение, смешанное с тревогой.

«Что он собирается показать?» — метались мысли. — «Неужели правда существует что-то за пределами обычного мира? Но если это так… Что это значит для меня?»

Наконец Феликс остановился у огромного древнего дуба, чьи ветви переплетались над головой, образуя естественный купол. Он повернулся ко мне:

— Ты готова? Голос прозвучал непривычно серьёзно, почти торжественно.

Я сглотнула, кивнула, но внутри всё сжалось. Ладони стали влажными, дыхание участилось.

«А если это ошибка? Если я не готова узнать правду? Но если не узнаю сейчас, буду мучиться ещё сильнее…»

Феликс сделал глубокий вдох, закрыл глаза на мгновение. Его лицо стало сосредоточенным, почти отрешённым. И тут из-за его спины появляются огромные чёрные крылья — массивные, с переливающимися в полутени перьями, словно сотканные из самой ночи.

— Ч‑что?! Этого не может быть! — Я шарахаюсь в сторону, прижимая руку к груди. Сердце бешено заколотилось, кровь застучала в висках.

— Ты удивлена? — В его голосе звучит искреннее недоумение, будто он не понимает моей реакции.

— Нет!!! Я в глубоком шоке! Крылатые — это только сказки, мифы!

— Тогда я бы не стоял тут перед тобой, как считаешь? — На его лице появляется лёгкая ухмылка, но в глазах читается что-то ещё — может, облегчение оттого, что он наконец может быть собой.

Нервный смешок срывается с моих губ, смешиваясь с прерывистым дыханием.

— Кстати, — продолжает Феликс, делая шаг ко мне, — ты тоже одна из расы Крылатых. Добро пожаловать домой!

Его слова повисают в воздухе. «Я? Крылатая? Это какая-то ошибка…» Мысли путаются, перед глазами всё плывёт. Я хватаюсь за ствол дерева, чтобы не упасть.

— Домой, — шепчу я эхом, чувствуя, как земля уходит из-под ног. В груди разливается странное чувство — страх смешивается с необъяснимой радостью, будто что-то давно забытое наконец нашло дорогу обратно.

***

Как вернулась в свою комнату, не помню. Вроде меня проводил Феликс. В голове всё ещё звучали его слова, перед глазами стояли чёрные крылья — настоящие, не из снов. Я рухнула на кровать и уснула сразу, без сновидений, словно моё сознание решило взять паузу перед тем, что ждёт меня дальше.

Утро началось как обычно. Сигнал будильника оповестил, что новый день настал. Я села на кровати, пытаясь собраться с мыслями. Всё произошедшее вчера казалось нереальным, далёким сном. Может, так оно и было?

В коридоре меня уже ждал Феликс — прислонился к стене, скрестив руки на груди. При виде меня его губы растянулись в усмешке.

— Ты от меня так просто не отделаешься, — его тон выводил из себя.

— О чём ты? — спросила я, заходя в лекционный зал и стараясь не смотреть ему в глаза.

— О нашем разговоре в Лесу Фейри. Ах да! Мы же не смогли продолжить из-за твоего затянувшегося обморока! — он наигранно стукнул себя по лбу.

— Чёрт! Чёрт! Чёрт!!! — простонала я, уткнувшись головой в лекционную тетрадь. — Я тешила себя надеждой, что это был сон…

Феликс тихо рассмеялся и сел рядом.

— Боюсь, Джиллиан, это только начало. И тебе придётся с этим смириться.

Прозвенел звонок. Лекция началась.

— Давай поговорим после пар, — тихо сказала я, бросив взгляд на Феликса.

— Ловлю на слове, Джил, — шепнул он в ответ, и в его глазах мелькнуло то самое спокойное знание, которое я уже видела в лесу.

— Добро пожаловать, дорогие студенты! Тему Крылатых мы с вами закрыли. С чем вас всех и поздравляю! — улыбнулся профессор Дейлон, поправляя очки. — А сегодня начнём подробно изучать Эльфов. Да-да! Тех самых, которые встречаются во всей индустрии фэнтези: острые уши, миндалевидные глаза, бессмертие и так далее.

— Ничего они не бессмертные — всего лишь несколько тысяч лет, — негромко, но отчётливо бросил Феликс.

Я шикнула на него, но сама невольно напряглась: откуда он берёт такие уверенные формулировки?

— Давайте соберём все знания, которые вам известны из фэнтези, и выясним, какие из них, возможно, опираются на что-то большее, чем просто фантазия. Ну, кто смелый? — спросил профессор.

И понеслось.

— Бессмертие! — Острые уши! — Целительство! — Красота! — Деревья! — Магия! — Долголетие! — Связь с природой! — Они понимают язык растений! — И могут разговаривать с животными! — У них особая связь с луной!

Профессор смеялся, записывал, поправлял сползающие очки:

— Медленнее, друзья, я не поспеваю! Так, бессмертие, острые уши, целительство, красота… Ещё?

— Они не стареют внешне! — У них серебряная кровь! — Они питаются только росой и лунным светом!

Профессор замер с мелом в руке и хмыкнул:

— «Серебряная кровь» и «лунный свет»… Друзья, мы всё-таки на факультете Древней истории, а не на мастер‑классе по написанию бульварного фэнтези. Давайте отделять поэтические образы от того, что можно хотя бы попытаться обосновать..

Аудитория засмеялась, и поток «абсолютных истин» сменился более осторожными репликами.

— Думаю, пока хватит, — поднял руку «древник». — Начнём по порядку. Бессмертие. Разберём слово: БЕС‑СМЕРТИЕ. В мифах это почти всегда маркер «иной природы», а не буквальное отсутствие смерти. Если мы посмотрим на схожие образы у разных народов, то увидим повторяющийся мотив: «те, кто живёт намного дольше людей». У кельтов — сидхе, у скандинавов — некоторые асы, у восточных традиций — бессмертные даосы… Везде речь идёт не о невозможности умереть, а о колоссальном долголетии. Отсюда и образ «почти бессмертных». Согласны?

Студенты закивали. Кто-то вздохнул — будто сказка стала чуть менее волшебной.

— Что дальше? Острые уши. Были? — профессор окинул аудиторию взглядом.

Все притихли.

— Возможно, были, — сказал Феликс, и его голос в тишине прозвучал неожиданно весомо. — Точнее, образ заострённых ушей почти наверняка не выдуман с нуля. Есть версия, что он возник как попытка зафиксировать «инаковость» восприятия. В ряде поздних хроник (если верить их описаниям) эльфов изображают с удлинённой ушной раковиной, и это трактуют как символ обостренного слуха. Конечно, никто не утверждает, что это анатомическая реальность. Скорее — устойчивый знак: «этот слышит то, что скрыто от других».

Профессор вскинул брови:

— Очень аккуратная формулировка, Феликс. «Знак», «символ», «попытка зафиксировать». Это как раз то, как мы должны рассуждать. Но давайте усложним. Допустим, образ «острого слуха» закрепился. Тогда возникает вопрос: если слух действительно обострен, почему в мифах нет сюжетов, где такие существа страдают от громких звуков? Обычно повышенная чувствительность — это и уязвимость тоже.

— Верно, — кивнул Феликс. — И тут есть любопытная параллель. В некоторых сказаниях встречается мотив «привыкания к шуму» или «избирательности слуха». Например, герой слышит шёпот за лесом, но не реагирует на грохот битвы рядом. Это можно трактовать как поэтический приём, а можно — как попытку описать избирательное внимание. Если опираться на поздние интерпретации, то «острый слух» — это не про громкость, а про способность вычленять важное из шума.

Кто‑то в аудитории восхищённо выдохнул. Профессор постучал мелом по ладони:

— То есть вы предлагаете видеть здесь не физиологию, а метафору восприятия?

— Не только, — спокойно ответил Феликс. — Я предлагаю видеть слой за слоем. Сначала — наблюдение (человек заметил, что кто‑то слышит дальше, чем он). Потом — образ (заострённые уши как знак этой способности). Потом — мифологизация (способность становится «даром», а образ — каноническим). И наконец — литературная традиция, которая уже не различает, где было наблюдение, а где — его пересказ.

— Браво, — профессор слегка наклонил голову. — Вы очень чётко обозначили этапы формирования образа. Именно это мы и называем «генезисом мифа». А теперь — целительство. Почему именно эльф‑целитель стал устойчивым образом?

— Потому что образ целителя всегда связан с терпением и временем, — ответил Феликс. — В мифах тот, кто лечит, часто «знает долго». Если у народа есть представление о «живущих долго», то логично, что именно им приписывают умение исцелять: они накопили опыт, видели больше болезней и способов справляться с ними. Плюс в ряде сказаний целитель — это тот, кто «не торопится», кто умеет ждать. А долголетие в мифе как раз и даёт эту «возможность не торопиться».

— Отлично, — кивнул профессор. — То есть вы отделяете «долголетие» как культурный символ от «магии исцеления» как поэтического образа. И показываете, как одно подпитывает другое. Очень стройно. Но откуда у вас такая система взглядов?

— Из попыток сопоставлять разные источники, — пожал плечами Феликс. — Если взять, скажем, северные саги и восточные предания, можно заметить, что мотив «долгого терпения целителя» повторяется. Не обязательно речь об одних и тех же существах. Скорее — о схожих человеческих наблюдениях, которые облекались в разные образы.

— Любопытно, — профессор потёр подбородок. — И где же вы собирали эти параллели?

— В старых подборках сравнительной мифологии, — уклончиво ответил Феликс. — Там много спорных текстов, но если отсеивать явные позднейшие вставки, остаются повторяющиеся мотивы.

Аудитория зашуршала: кто-то понял намёк на редкие источники, кто-то просто почувствовал, что разговор стал «взрослее».

— Что ж, — профессор хлопнул ладонью по кафедре, — давайте зафиксируем важный вывод. Когда мы видим в мифе «сверхспособность», наша задача — не доказывать, существовала ли она буквально, а понять, какое реальное явление, человеческое наблюдение или психологическая потребность за ней стоит. Даже если сегодня это просто красивые образы, когда-то они могли быть попыткой объяснить мир.

Он повернулся к доске:

— Записывайте: «миф как попытка осмысления». И помните: спорность, неоднозначность, «возможно» и «по свидетельствам» — это не слабость науки, а её сила.

Я сидела, подавшись вперёд, и пыталась уложить всё это в голове. Феликс говорил так, будто знал, как устроены эти механизмы изнутри. «Если он так уверенно разбирает, как рождаются мифы… а вчера в лесу сказал, что я тоже одна из Крылатых… может, для него это не просто анализ чужих сказаний, а разговор о чём-то личном?»

Феликс, словно почувствовав мой взгляд, чуть повернул голову. На его лице не было ни торжества, ни бравады — лишь спокойная собранность человека, который привык взвешивать каждое слово. Он едва заметно кивнул, будто подтверждая: «Да, ты правильно думаешь. Мы поговорим об этом после».

Оставшееся время лекция шла ровно: профессор переходил к «связи с природой», объясняя, как наблюдение за сезонными ритмами могло превратиться в образ «эльфа, понимающего деревья». Я пыталась записывать, но мысли всё время сворачивали к одному: если мифы — это попытка объяснить реальность, то что тогда стоит за историей о Крылатых?

«Если Феликс — Крылатый, и я тоже… Но откуда мне это знать? Я ведь ничего о себе не знаю по-настоящему. Приёмные родители взяли меня совсем крохой, и с тех пор любые попытки сложить картинку своей жизни упирались в пустоту. Никаких старых фотографий, никаких рассказов о том, откуда я появилась, — только их тёплая, немного растерянная улыбка и слова: „Ты просто пришла к нам, когда была нужна“. И теперь эти слова вдруг показались мне слишком аккуратными, будто за ними прятали что-то важное…»

К концу лекции, я поймала себя на том, что сжимаю ручку так, что пальцы побелели. Феликс встал, спокойно собрал тетради и, проходя мимо, тихо сказал:

— Ты готова к разговору?

Я кивнула, хотя внутри всё дрожало.

Звонок прозвенел резко, будто подвёл жирную черту под всей этой странной лекцией. Я машинально подхватила сумку, ещё какое-то время стояла в проходе, высматривая Феликса среди расходящихся студентов. В голове всё ещё крутились его слова про «слои мифа» и то, как он смотрел на профессора — спокойно, будто знал ответы на вопросы, которые никто даже не решался задать.

Но его нигде не было. То ли он выскользнул из аудитории в ту самую секунду, пока я отвлеклась на записи, то ли намеренно выбрал другой выход — так, чтобы не встретиться. Мы не пересеклись.

Я постояла ещё немного, чувствуя, как внутри оседает странное, колючее разочарование. Всю лекцию я настраивалась на этот разговор, прокручивала в голове вопросы, а теперь оставалось только бессильно смотреть на опустевшие ряды парт.

В коридорах института гулко отдавались чьи-то шаги и обрывки чужих разговоров. Я медленно побрела к выходу, кутаясь в куртку, будто это могло спрятать ту растерянность, что накатила волной. На улице воздух был прохладным и влажным — казалось, вот-вот пойдёт дождь. Редкие прохожие спешили по своим делам, пряча носы в воротники, и от этой обыденности становилось ещё более неуютно: будто весь мир продолжал жить привычной жизнью, а моя реальность только что дала глубокую, тревожную трещину.

Дом встретил меня долгожданной тишиной. Я неспешно сняла верхнюю одежду, оставила в коридоре сумку и побрела в кухню. Заварив крепкий кофе с сахаром, присела за барную стойку.

Чашка грела ладони, но внутри по-прежнему было зябко. Я обхватила её обеими руками и уставилась в окно, за которым серые тучи медленно затягивали небо. «Ты готова к разговору?» — спросил он перед самым звонком. Но вместо разговора вышло вот это нелепое совпадение, будто кто-то нарочно стёр нужную минуту из расписания дня.

«А может, он не хотел говорить, — подумала я, делая первый обжигающий глоток. — Может, тот едва заметный кивок был просто вежливостью? Или проверкой: побегу ли я за ответами, которые, возможно, лучше не знать?»

Кофе остывал, а мысли всё так же бестолково метались от одного к другому. Я закрыла глаза и попыталась выдохнуть напряжение. Но перед внутренним взором снова и снова вставал Феликс: его спокойный взгляд, его уверенность, с которой он раскладывал мифы на слои и показывал, что за красивыми образами всегда прячется что-то настоящее.

«Если мифы — это попытка объяснить реальность, — снова всплыли в голове его слова, сказанные будто не для аудитории, а лично мне, — то что тогда стоит за историей о Крылатых?»

— Я тебя уже заждался! — голос прозвучал откуда-то сверху, и по спине тут же пробежал неприятный холодок.

Я подскочила на табурете так резко, что едва не опрокинула чашку кофе — горячая жидкость плеснулась через край и обожгла пальцы. Шипя от боли, я машинально вытерла руку о край футболки и вскинула голову.

Феликс спускался по лестнице — неторопливо, с той самой небрежной грацией, от которой на лекции у половины аудитории перехватывало дыхание. В полумраке прихожей его силуэт казался странно объёмным, будто пространство вокруг него чуть искажалось.

— С ума сошёл?! Как ты тут оказался?! — вырвалось у меня, и собственный голос прозвучал непривычно звонко, на грани срыва. Я прижала обожжённую ладонь к груди, пытаясь одновременно унять боль и унять дрожь, которая вдруг накатила волной.

— Надеюсь, ты не повторишь свой обморок, Джил. Я залетел! — Он чуть склонил голову набок, и в его глазах мелькнуло что-то среднее между усмешкой и усталостью.

Раздражение кольнуло где-то под рёбрами — не столько он сам, сколько эта его манера всё подавать как нечто само собой разумеющееся, будто в том, чтобы напугать человека до полусмерти, нет ровным счётом ничего особенного. Но я усилием воли загнала эту вспышку куда-то вглубь, туда, где уже и так гудела тупая, нарастающая боль.

— Что значит «залетел»? Куда? — Я постаралась, чтобы голос звучал ровно, но в нём всё равно прорвалась хрипотца.

— У тебя вредная привычка не закрывать окно. Я этим воспользовался. — Он сделал несколько шагов в сторону кухни, легко переступая через порог, будто был здесь своим.

— Ты что, залетел ко мне в комнату?! — Я невольно начала растирать виски — головная боль накатывала приступами, каждый следующий чуть сильнее предыдущего. Перед глазами на секунду поплыли тёмные пятна, и я судорожно вцепилась пальцами в край столешницы, чтобы не потерять равновесие.

Феликс молча прошёл к крану, взял стакан, наполнил водой и, вернувшись, протянул его мне. Его движения были до абсурда обыденными — как будто мы каждый вечер вот так встречались у меня на кухне, и ничего сверхъестественного в этом не было.

— Головная боль — верный признак, что твои воспоминания «залатали». — Он не спрашивал, не пытался смягчить слова — просто констатировал факт, глядя на меня так, словно пытался разглядеть сквозь кожу и кости то, что спрятано глубже.

— Что значит «залатали»? — Я обхватила стакан ладонями, чувствуя, как холод стекла немного отрезвляет.

— У тебя поддельные воспоминания.

Я рассмеялась — коротко, резко, совсем невесело. Звук получился чужим, будто смеялся кто-то другой.

— Зашибись. И какие именно?

— Ты вот так сразу мне поверила? — На его лице проступило искреннее удивление, и от этого почему-то стало ещё неуютнее.

— А что мне остается делать? — Мой голос дрогнул, и я поспешила выровнять интонацию. — Ты парень с крыльями. Тут уже сложно строить из себя скептика.

— Не с крыльями, а крылатый, — поправил он, чуть поморщившись, будто сама формулировка причиняла ему неудобство.

— Без разницы, — буркнула я, приникая к стакану. Вода была прохладной, почти ледяной, и это немного сбивало градус напряжения.

Краем глаза я заметила, как в глубине его зелёных глаз будто вспыхнул и тут же погас крошечный отблеск — то ли игра света, то ли что-то куда более странное. Я тряхнула головой, отгоняя наваждение, и уставилась в стакан, будто там, на дне, можно было найти ответы на все вопросы сразу.

— Не знаю какие, — процедил Феликс, и в это раз в его голосе не было ни насмешки, ни бравады. Он выглядел так, будто ему самому не слишком нравилась роль того, кто приносит плохие новости. — Я не мастер «Ментала», но, думаю, детские. Давай рассуждать логически. Ты крылатая от рождения, потому что другого не дано. А так как ты подкидыш и не помнишь своего детства, то какие выводы?

— Я поняла. Кто-то не хотел, чтобы я знала правду. — Слова сорвались с языка раньше, чем я успела их обдумать, и прозвучали до обидного спокойно, почти буднично. Сама удивилась собственной выдержке.

— Меня пугает твоё понимание! — Он резко вскинул голову, и на секунду в его взгляде промелькнуло что-то похожее на растерянность. — Ещё вчера ты была в глубоком шоке, а сейчас спокойно сидишь и рассуждаешь о Крылатых и «залатанной» памяти.

— Моя специализация — «Древние расы». Так что я знаю, что Крылатые были, — я сделала ударение на последнем слове, сама удивляясь тому, как уверенно это звучит. — Но не думала, что они до сих пор существуют, — добавила уже тише, почти про себя.

— Ну и времена! — Феликс провёл ладонью по волосам, взъерошив чёрные пряди, и этот простой человеческий жест почему-то сделал его чуть менее пугающим. — А где же паника в глазах? Истерика в голосе? — В его тоне снова прорезалась привычная ирония, но теперь она казалась натянутой, ненастоящей.

— Ты пересмотрел мелодрам, друг, — я попыталась усмехнуться, но улыбка вышла кривой и неубедительной. — А теперь к главному. С чего ты решил, что я Крылатая? Не замечала за собой тяги к полётам. Странно. Наверное, это потому, что у меня нет крыльев! — Последняя фраза прозвучала язвительно, но я тут же пожалела о своём тоне — он был лишним, неуместным.

— Выговорилась? — Феликс не разозлился, не вспылил — просто посмотрел на меня так, будто пытался сложить из отдельных кусочков цельную картину.

Я не ответила, только крепче сжала стакан. Молчание повисло между нами, густое и тяжёлое, как предгрозовая тишина.

— Думаю, вместе с памятью у тебя отобрали крылья. Не в прямом смысле, скорее, их запечатали. Так же, как и твою магию, — он говорил тихо, размеренно, будто боялся спугнуть меня резким словом. — А почему я уверен, что ты Крылатая? Знаешь же, что у всех разумных сущностей есть аура? Ну конечно знаешь, ты же не глупая.

От такого замечания раздражение снова царапнуло изнутри, но на этот раз оно было слабым, почти незаметным — как царапина, которая болит, но не мешает двигаться дальше.

— Ну так вот. У крылатых за спиной даже на ауре отпечатываются крылья. То есть это прямо так и выглядит — аура с крыльями. Чтоб ты понимала: если тебе «залатали» память и запечатали крылья, то ауру изменить просто невозможно. Такое тебе преподавали в твоём хваленом институте? — На последних словах в его голосе проскользнула горечь, которую он явно пытался скрыть за насмешливым тоном.

Я медленно опустила стакан на столешницу и подняла глаза. Где-то глубоко внутри шевелилось что-то вроде страха, но поверх него уже нарастала другая эмоция — упрямое, почти отчаянное желание разобраться во всём до конца, разложить по полочкам, как Феликс раскладывал на лекции мифы на слои.

— Значит, всё это время я носила в себе что-то, чего даже не чувствовала? — мой голос прозвучал на удивление спокойно, и от этого спокойствия стало немного жутко.

Феликс чуть заметно кивнул, не отводя взгляда. И в этот момент я поймала себя на мысли, что впервые за долгое время кто-то говорит со мной о вещах, которые раньше приходилось прятать даже от самой себя.

Глава 4

— Почему же меня раньше никто не заметил? — вырвалось у меня, и я сама удивилась, насколько жалобно это прозвучало. Я тут же попыталась взять себя в руки: выпрямилась, сцепила пальцы в замок, чтобы они не дрожали, и повторила уже тверже: — Ну, если Крылатые вообще существуют, и если у них есть эта аура с крыльями… Почему никто ни разу ничего не заподозрил?

Феликс чуть склонил голову набок, будто услышал какой-то особенно забавный вопрос, и в его глазах на секунду вспыхнул тот самый странный зелёный отблеск — как если бы внутри него щёлкнули невидимые выключатели.

— Так на Земле никого почти нет из волшебного народа, — он произнёс это так просто, словно объяснял ребёнку, почему небо синее. — Даже в Лесу Фейри хоть и нет людей, но и существ тоже почти нет.

Я машинально покосилась на окно: по стеклу уже вовсю барабанили капли дождя, и этот монотонный звук странным образом делал разговор ещё более нереальным. Я обхватила себя руками за плечи, будто могла так удержать реальность на месте, и выпалила, не давая себе времени передумать:

— У меня два вопроса. Нет, три! Где вы все живёте? Что за Лес Фейри? Ты уже второй раз о нём обмолвился. И самый главный: кто ты, чёрт возьми, такой?

— А ты любопытная, — уголки его губ дрогнули в улыбке, но в голосе не было насмешки, скорее даже одобрение. — Мне нравится! Ну, давай по порядку. Не буду тебе забивать голову параллельными мирами. Просто знай, что они есть. Конкретно я живу на Крилле. Знаешь, в чём преимущество параллельных миров? Не напрягайся, я расскажу. Везде разные особенности. Где-то три луны, где-то суши всего тридцать процентов, остальное — вода. Но мне нравится моя Крилла. Это мир, где полно островов. Давай проведу аналогию: у вас тут, чтобы обособиться от других, надо покупать кусок земли, а на Крилле это целый остров в твоём собственном распоряжении. — Улыбка не покидала его лица всё время, пока он говорил о любимом мире, и от этой искренней увлечённости он вдруг показался почти обычным парнем, рассказывающим про свой родной город.

Он сделал паузу, будто давая мне время переварить услышанное, и тут же сам себя одёрнул:

— Какой был второй вопрос?

— Лес Фейри, — напомнила я, невольно подавшись вперёд. Сама не заметила, как отпустила плечи, которые всё это время были напряжены до хруста.

— Точно. Ну, это совсем просто. Тот лес, где мы с тобой встретились. Его раньше называли Лесом Фейри. Ну, живёт там всякая мелочь. Кто такие фейри, я полагаю, ты знаешь? — Он небрежно отмахнулся, будто речь шла о чём-то совершенно заурядном.

Я кивнула, хотя «представлять себе» и по-настоящему верить в их существование — это были две совершенно разные вещи. В институте мы разбирали фейри как мифологических персонажей, а не как соседей по планете.

— Ну, предположим, я представляю себе, кто такие фейри. Остался последний вопрос.

— Джил, да я вообще мимо пролетал. Обычный Крылатый. — Он развёл руками, будто извинялся за свою заурядность.

Нервный смешок сам собой вырвался из груди — короткий, сухой, совсем невесёлый. Феликс закатил глаза, и на миг в нём проступило что-то до боли знакомое, почти домашнее: так закатывают глаза старшие братья, когда младшие задают очевидные вопросы. «Театрально недоделанный», — мелькнуло в голове, но раздражение было каким-то поверхностным, будто царапина, которая щиплет, но не мешает идти дальше.

— Ну да-а, для тебя явно не очень обычный, — я скрестила руки на груди, пытаясь вернуть себе хоть каплю контроля над ситуацией. — Мои родители тоже Крылатые. Я живу на Крилле. Если ты думаешь, что ты какая-то особенная или избранная, можешь начинать разочаровываться. Я действительно увидел тебя случайно. А как не помочь сородичу? — Он пожал плечами с такой непринуждённостью, будто речь шла не о судьбоносной встрече, а о том, чтобы подсказать кому-то дорогу.

В комнате повисла пауза. Где-то в глубине квартиры тикали часы — размеренно, неумолимо, будто отсчитывали секунды до того момента, когда реальность окончательно развалится на части.

— Лучше бы ты мимо пролетел, — пробормотала я себе под нос скорее от бессилия, чем всерьёз. Слова прозвучали жалко, и я тут же пожалела, что произнесла их вслух.

Феликс резко подался вперёд, и я невольно отшатнулась, упёршись спиной в холодную поверхность шкафчика. От неожиданности сердце ёкнуло и заколотилось где-то у самого горла.

— Ой, да ладно тебе. Хочешь, могу подчистить воспоминания о нашей встрече? — Его голос звучал почти мягко, но от самого предложения по спине пробежал ледяной озноб.

— Отойди от меня! — Я выставила перед собой руки, будто могла этим жестом удержать его на расстоянии. — Не хватало ещё одной «заплатки» на памяти!

Феликс замер, его улыбка мгновенно исчезла, будто её стёрли ластиком. Он медленно поднял руки ладонями вперёд, показывая, что не собирается приближаться.

— Прости. Не хотел пугать. Просто подумал, что, может, тебе будет проще… — Его голос вдруг стал тише, почти неуверенным. — Знаешь, иногда незнание кажется легче. Но я не буду ничего делать без твоего согласия. Честное слово.

Я судорожно выдохнула, пытаясь выровнять дыхание. В груди всё ещё колотилось сердце, а в голове метались мысли, сталкиваясь друг с другом, как встречные поезда. «Параллельные миры. Крилла. Лес Фейри. Подчистить воспоминания…» Слова крутились в сознании, не складываясь в единую картину.

— Расскажи ещё про Криллу, — неожиданно для самой себя попросила я, сама удивляясь, что выбираю именно это. — Про острова.

Феликс чуть заметно расслабился, будто понял, что буря миновала, и снова улыбнулся — на этот раз без прежней театральности, просто искренне.

— Там ветер пахнет солью, — начал он тихо, глядя куда-то сквозь стену, будто видел перед собой не мою кухню, а бескрайний океан. — И на рассвете небо такое, что кажется, будто кто-то разлил по горизонту жидкую медь. Каждый остров живёт по своим правилам, и никто не лезет в чужие дела, если ты сам этого не хочешь…

Я слушала его голос, ровный и спокойный, и постепенно напряжение отпускало мышцы, одну за другой. Дождь за окном стучал всё так же монотонно, чашка давно остыла, но впервые за весь этот безумный день мне показалось, что я могу сделать полноценный вдох.

Феликс всё так же тихо рассказывал про острова Крилли, про то, как на закате вода становится тёмно-фиолетовой, а ветер приносит запах далёких штормов. Его голос постепенно стёр границы комнаты: кухня будто растворилась, и вместо шкафчиков и барной стойки передо мной вставали силуэты скал, обрывающихся в океан, и чайки, кричащие где-то высоко над головой.

Я поймала себя на том, что сижу, почти не дыша, и слушаю его так, будто от каждого слова зависит, смогу ли я вообще когда-нибудь снова воспринимать мир как прежде. Потом реальность щёлкнула обратно: дождь за окном забарабанил сильнее, чашка передо мной была совсем холодной, а в квартире повисла та особенная тишина, которая наступает, когда долго говоришь о чём-то важном и вдруг выдыхаешься.

Я машинально провела ладонью по столешнице, стирая невидимую пыль, и подняла глаза на Феликса. В его взгляде не было ни давления, ни нетерпения — только эта досадная, раздражающая уверенность, от которой хотелось либо рассмеяться, либо швырнуть в него чем-нибудь.

— Ну тогда давай по всем правилам «попаданцев» приглашу тебя в свой, нет, уже наш мир магии, — неожиданно сказал Феликс, чуть наклонив голову набок. — У нас даже свой «Хогвартс» есть.

Его слова прозвучали так легко, будто он предлагал не перевернуть всю мою жизнь с ног на голову, а сходить на прогулку в соседний парк. Я невольно фыркнула, сама удивляясь тому, как в такой ситуации ещё остаётся место для иронии.

— Я не удивлена, — ответила я, стараясь, чтобы голос звучал ровно, но в нём всё равно прорвалась хрипотца.

— Да нет, ты очень удивишься, когда его увидишь. Поверь мне. Ты удивишься, — ухмыльнулся Феликс, и в его улыбке было столько уверенности, что она почти пугала.

Я резко оттолкнулась от столешницы, встала и прошлась по кухне, лишь бы не сидеть неподвижно. Каждое движение помогало вернуть ощущение собственного тела, собственной реальности. Остановилась у окна, прижалась лбом к холодному стеклу. За ним всё тонуло в серой пелене дождя, размывая очертания соседних домов до бесформенных пятен.

— Давай пройдёмся по извечным проблемам «попаданцев». С чего бы начать? Поступление в «Хогвартс» — это раз. Отсутствие магии — два. Отсутствие крыльев — три. Отсутствие друзей — четыре. Отсутствие денег — пять. Забыла самое главное! Потерянные воспоминания — шесть! Я произнесла это быстро, одним выдохом, и сарказм в голосе звенел, как натянутая струна. Сама слышала, насколько горько это звучит, но остановиться уже не могла.

Феликс не стал делать вид, что не замечает моего надлома. Он просто откинулся на спинку стула, сложил руки на груди и посмотрел на меня так, будто раскладывал по полочкам не мои слова, а всю мою жизнь.

— Ты из себя какую-то несчастную мученицу делаешь, честное слово, — сказал он без злости, скорее устало, как взрослый, который видит, что ребёнок упрямо бьётся головой о стену. — Ну давай разберём всё по полочкам. Значит, вернём тебе память — сразу вернутся и магия, и крылья. Вернётся магия — сможешь поступить. Сможешь поступить — появятся новые знакомства, а значит, друзья. А деньги… Студентам так же, как и на Земле, платят различные пособия. Отсюда вывод: проблема только одна — память. А ты развела тут не пойми что.

Его спокойный размеренный тон подействовал на нервы, как наждачка по свежей царапине. Я резко повернулась к нему, чувствуя, как внутри поднимается волна раздражения — не слепой ярости, а именно той мелкой колючей злости, которая накатывает, когда кто-то слишком уверенно говорит, что всё просто.

— Ты знаешь, что дико раздражаешь своей самоуверенностью? — скрипнула зубами, сама слыша, как жалко это звучит: будто злюсь не на него, а на то, что его логика не даёт мне права просто сидеть и бояться.

— Это моя лучшая черта, — усмехнулся он, но тут же чуть смягчил голос: — Прости. Звучит, наверное, так, будто я всё упрощаю. Просто… Я видел людей, которые годами живут с закрытыми дверями, потому что боятся посмотреть, что за ними. А иногда достаточно просто повернуть ручку.

Я снова прижалась лбом к стеклу. Холод приятно отрезвлял. За окном дождь постепенно стихал, оставляя после себя только редкие тяжёлые капли.

— А если за дверью окажется то, чего я точно не хочу видеть? — спросила тихо, почти шёпотом, будто боялась, что, произнеся это вслух, сделаю страх настоящим.

Феликс помолчал. Когда я обернулась, он смотрел на меня с той самой внимательностью, от которой становилось одновременно неуютно и спокойно: будто он не собирался ничего решать за меня, но и не собирался бросать одну.

— Тогда мы закроем дверь обратно, — просто ответил он. — И придумаем другой путь. Но сидеть снаружи и гадать, что там, — это тоже не жизнь.

В комнате снова повисла тишина, но теперь она была другой: не давящей, а такой, в которой можно было услышать собственные мысли. Я медленно выдохнула, пар от моего дыхания расплывался мутным пятном, а внутри всё также гулко стучало: «А если за дверью окажется то, чего я точно не хочу видеть?»

Феликс не торопил с ответом, не сыпал новыми аргументами. Просто сидел и ждал — терпеливо, будто знал, что такие решения не принимаются на выдохе.

— Ладно. Тут ты «разрулил», — наконец выдавила я, отлепляясь от стекла и оборачиваясь. Голос прозвучал суше, чем хотелось, но хотя бы не дрожал. — А как я попаду в твой мир?

Он чуть подался вперёд, и в его глазах снова вспыхнул этот неуместный, почти мальчишеский азарт — будто мы обсуждали не прыжок в другую реальность, а поездку на выходные за город.

— Тут да, накладочка. Крыльев-то у тебя ещё нет, — он слегка поморщился, будто сам был не в восторге от этого факта.

Я невесело рассмеялась и скрестила руки на груди, будто этим жестом могла отгородиться от всей этой безумной затеи.

— Вот-вот. Так что прости-прощай. Дверь сам найдёшь. Или окно. Тут по желанию, — я махнула рукой в сторону входной двери и окна, за которым дождь наконец сбавил обороты, оставив после себя глухую, вязкую сырость. Сама слышала, как резко это звучит, но мне вдруг отчаянно захотелось вернуть разговор в плоскость чего-то бытового, приземлённого.

— Да без проблем! Я полечу с тобой на руках! Иди собирай вещи! — просиял парень, вскочил со стула так бодро, что тот едва не опрокинулся, и сделал широкий театральный жест, будто уже представлял, как взмывает под облака с моей персоной.

Вся моя показная невозмутимость рассыпалась в секунду.

— Ты с ума сошёл?! На каких руках?! Какие вещи?! Я высоты боюсь! Очень! — Голос сорвался на крик, и я тут же пожалела об этом: звук получился слишком громким, слишком настоящим для этого тихого, промокшего насквозь дома. Я судорожно вцепилась пальцами в собственные ладони, пряча ногти в складках кожи, будто так могла удержать себя от того, чтобы не сорваться в истерику.

Феликс замер. Его улыбка сползла с лица так быстро, будто кто-то щёлкнул выключателем. Он медленно опустил руки и посмотрел на меня совсем иначе — без азарта, без бравады.

— Но ведь ты хочешь со мной, — сказал он тихо, почти мягко. — Иначе бы так не бесилась. Ты боишься. Боишься застрять здесь, на Земле. Не высоты боишься, Джилл. Ты боишься, что это твой потолок.

— Я не боюсь! — выпалила я, сама чувствуя, как нелепо это звучит: кричать «я не боюсь» и при этом стоять, стискивая собственные руки так, что под кожей натянулись сухожилия.

Он не стал спорить. Просто чуть склонил голову набок и пожал плечами — легко, будто речь шла о чём-то совсем незначительном.

— Ну не вернём тебе память, тогда будешь жить у меня. Найдём тебе работу. Подберём маленький островок, — произнёс он так буднично, словно предлагал не жизнь в параллельном мире, а комнату в съёмной квартире. — Там ветра много, зато никто не лезет в душу. И горизонт всегда на виду. Сразу видно, где край, а где просто туман.

Его слова ударили не по страху, а почему-то другому — по той самой пустоте, которая годами пряталась за фразой «приёмные родители взяли меня совсем крохой». Я вдруг представила этот островок: ни чужих шагов за стеной, ни взглядов в метро, ни необходимости каждый день притворяться, что всё в порядке. Только ветер, горизонт и возможность выдохнуть.

Но следом тут же накатила злость — на его уверенность, на то, как легко он перекраивает мою жизнь, на то, что он, кажется, видит меня насквозь.

— Ты не можешь просто взять и решить за меня, где мне жить! — Голос снова дрогнул, и я поспешила выровнять интонацию. — И не надо делать вид, что ты всё про меня понимаешь.

— А я и не решаю. Я просто раскладываю варианты, — Феликс снова сел, аккуратно придвинул стул и посмотрел на меня без вызова. — Ты сама скажешь. «нет», если захочешь. Или «да». Или «погоди». Я не тороплю. Просто… знаю, каково это — жить с ощущением, что твоя жизнь собрана из чужих инструкций.

В комнате повисла тишина. Где-то снаружи, со стороны калитки, сухо щелкнул замок — наверное, соседский пёс рванул по лужам, или ветерок качнул незакреплённую створку. Звук донёсся приглушённо, сквозь толстые стены и шум оседающего дождя, и от этой глухой, домашней отчётливости происходящего стало только острее чувство, что сейчас решается что-то по-настоящему важное.

Я медленно разжала руки, которые всё это время сжимала так, что на внутренней стороне ладоней остались белые полосы от ногтей. Пошевелила пальцами, разгоняя онемение, и подняла взгляд на Феликса. Он не улыбался, не пытался меня переубедить. Просто ждал. И от этого ожидания было одновременно и тревожно, и странно спокойно — как будто в этом «просто ждать» было больше уважения, чем во всех заверениях, что «всё будет хорошо».

— Допустим, — я сделала паузу, глубоко вдохнула, будто набиралась смелости не для слов, а для прыжка в холодную воду. — Допустим, я не говорю ни «да», ни «нет». Расскажи, как это вообще происходит. Как ты переносишь людей между мирами? И почему уверен, что сможешь?

Феликс чуть заметно выдохнул — не с облегчением, а так, будто наконец услышал тот самый вопрос, который ждал.

— Это не я переношу, — начал он тихо. — Есть переходы. Они как трещины в стекле: незаметные, пока не посмотришь под нужным углом. Я умею их находить. А насчёт высоты… не обязательно лететь. Есть и другие способы. Медленнее, но безопаснее.

Я невольно покосилась на окно. Дождь уже почти перестал, и сквозь серую пелену пробивался тусклый, водянистый свет. В стекле я увидела своё отражение — бледное, с тёмными кругами под глазами, с волосами, которые от сырости завились мелкими кольцами. «А вдруг это мой последний вечер в этом доме?» — мелькнула мысль, холодная и чёткая, как осколок льда.

И тут внутри что-то щёлкнуло. Не решение, нет. Скорее — снятие предохранителя. Будто я наконец перестала тормозить себя бесконечными «а вдруг» и позволила себе хотя бы допустить: «а что, если?».

— Дай мне час на сборы, — голос прозвучал неожиданно твёрдо, даже для меня самой. — И если я не верну память, пеняй на себя. Сюда возвращаться я не хочу.

Феликс чуть приподнял брови, будто не ожидал, что я соглашусь так быстро, но тут же сдержанно кивнул, пряча удивление:

— Время пошло.

Я развернулась и пошла вглубь дома — не бегом, не суетливо, а размеренно, будто каждое движение теперь должно было быть выверенным. В голове уже складывался мысленный список: не столько вещи, сколько якоря. Фото, которое я всегда считала странным — на нём я совсем маленькая, а фон будто размыт, как будто фотограф промахнулся с фокусом. Тонкий серебряный браслет, который я носила, не снимая, сама не зная почему. Пара книг по древним расам — пусть и сухие лекции, но они были моей опорой, моим способом держаться за то, что можно объяснить.

Пока я собирала вещи, Феликс остался на кухне. Я слышала, как он время от времени передвигает стул, как тихо звякает стакан, когда он ставит его на столешницу. От этой бытовой обыденности посреди безумия становилось чуть легче: будто мы не готовились к прыжку в другой мир, а просто собирались в дальнюю дорогу, где забыли предупредить, что дороги-то как таковой и нет.

Когда я вышла, держа в руках небольшую сумку, он лишь коротко взглянул на неё и кивнул:

— Всё?

— Всё.

Он чуть помедлил, будто хотел что-то сказать, но передумал. Вместо этого просто открыл входную дверь.

Ночь встретила нас плотной, бархатной тишиной. Она была такой густой, что, казалось, её можно потрогать — словно после целого дня шума и гвалта, когда мысли метались и сталкивались, мир наконец сделал глубокий выдох. Воздух пах мокрой землёй и отдалённой свежестью, будто где-то за лесом уже начинался рассвет, хотя небо было ещё тёмным.

— Пошли, — сказал Феликс, выходя на дорогу в сторону Леса Фейри. Его голос прозвучал непривычно глухо, растворяясь в этой тишине.

— Куда? — я невольно задержалась на пороге, будто дом ещё держал меня за край одежды.

— Нам нужен портал. Естественно, по всем правилам, нас не должны видеть люди. Есть идеи, где его можно открыть? — повернулся в мою сторону парень, и в темноте его глаза на секунду отразили тусклый свет уличного фонаря, вспыхнув зелёным.

— Ты же сказал, мы полетим, — вырвалось у меня. Сама удивилась, как по-детски это прозвучало — будто я цеплялась за его прежние слова, как за обещание, что всё будет просто.

— Полетим мы уже на Крилле. А ты так жаждешь полётов? — усмехнулся он, и в этом смешке не было насмешки — скорее усталость пополам с попыткой разрядить напряжение.

— Ничего я не жажду, — буркнула я, крепче сжимая лямку сумки. Холодный металл пряжки неприятно холодил пальцы, и я была даже рада этому ощущению — оно напоминало, что я всё ещё здесь, на своей земле, в своём теле.

— Нам нужно много места для портала. Это должно быть какое-то открытое пространство. Я подумал про Лес Фейри. Людей там нет, места предостаточно.

Я закатила глаза, сама зная, что это выглядит нарочито, но не смогла удержаться:

— Может, разнообразим твоё пребывание на Земле, и ты организуешь портал где-то кроме Леса Фейри? Например, на стадионе, — подкинула идею, почти надеясь, что он согласится просто ради того, чтобы я перестала дуться.

— А чем тебе Лес не угодил? — удивился он, и в его голосе прозвучало искреннее недоумение существа, для которого лес — это просто удобная локация, а не сюжетный штамп.

— Это слишком предсказуемо. Ты меня даже разочаровал немного, — сказала я, но в голосе уже не было злости — только эта нервная, натянутая ирония, которая помогала не думать о том, насколько По-настоящему страшно то, что мы делаем.

— О боги, женщина! Сейчас главное не оригинальность, а простота. Лес Фейри! Всё. Точка.

Вердикт был вынесен и обжалованию не подлежал. Я хотела было снова съязвить, но вдруг поняла, что сил на сарказм уже нет. Вместо этого я просто кивнула и шагнула вперёд, переступая невидимую черту между «до» и «после».

Мои вещи Фэл (Феликс слишком длинно, надеюсь, его это не обидит) заранее перенёс к себе домой. Ну, он так сказал. Где они на самом деле, я понятия не имела, и сейчас это почему-то казалось не важным. Важным было только то, как тихо ступали наши шаги по влажной земле, как воздух становился всё прохладнее по мере того, как мы удалялись от дома, и как постепенно растворялись в темноте очертания знакомых деревьев и заборов.

Шли молча. Слова будто застряли где-то внутри, не находя выхода. Феликс шёл впереди, его силуэт временами почти сливался с тенью деревьев, и только иногда он оборачивался, проверяя, иду ли я следом. Каждый раз, когда наши взгляды встречались, он чуть заметно кивал, будто говоря: «Я здесь. Ты не одна».

Лес встретил нас своей обычной тишиной—той особенной, которая не пустая, а наполненная тысячами крошечных звуков: шорохом листьев, далёким уханьем совы, едва слышным перестуком капель, падающих с веток. Но теперь я знала, что тут живут фейри, и от этого знания тишина звучала иначе. Я усердно вертела головой, вглядываясь в сумрак между деревьями, надеясь уловить хоть мелькание крошечных крыльев или отблеск волшебной пыльцы.

Феликс лишь смотрел в мою сторону и тихо посмеивался — не обидно, а так, словно видел, как я изо всех сил пытаюсь поверить в чудо и одновременно остаться рациональной.

«А может, он наплёл про весь этот Лес Фейри?» — мелькнуло в голове. Но тут же следом пришла другая мысль: «А может, именно потому, что ты так отчаянно ищешь доказательства, ты их и не видишь?»

Мы шли дальше, и с каждым шагом моя прежняя жизнь и все «нормальные» объяснения оставались всё дальше позади, растворяясь в ночной мгле, как дым на ветру. Я уже почти перестала напрягать зрение в попытке разглядеть фейри: усталость и прохлада ночи потихоньку разморили меня, и я начала думать, что вся эта магия — просто красивая сказка, которую Феликс придумал, чтобы меня отвлечь.

Но вдруг он резко остановился и чуть повёл головой, будто прислушиваясь к чему-то, чего я не могла уловить.

— Думаю, эта поляна подойдёт, — сказал Тёмнокрылый, осматриваясь по сторонам.

Я подняла глаза — и дыхание застряло где-то в горле. Поляна была усыпана Иван-чаем: лилово-розовые соцветия даже в сумраке ночи выглядели так ярко, будто впитали в себя остатки дневного света. Я понятия не имела, что в этом лесу есть такая красота. Но это было не единственное, что притягивало мой взор. Среди цветов мерцали огоньки — светлячки. Я вообще не была уверена, что в Мериде водятся светлячки. Скорее, была уверена в обратном — что их тут нет! И от этого несоответствия, от этого наглого, бесстыдного волшебства у меня на секунду даже закружилась голова.

— Нравится? — улыбнулся Фэл. Его лицо в этом неровном свете выглядело совсем другим — мягче, без привычной насмешливой резкости.

— Очень, — заворожённо прошептала в ответ, сама удивляясь, как тихо и искренне прозвучали эти слова. Я даже забыла, что ещё час назад спорила с ним, закатывала глаза и пыталась держаться за свою рациональность. — Откуда это всё взялось?

— Это дело рук дриад. Прелестнейшие создания, если их не злить, — он чуть склонил голову набок, будто сам прислушивался к чему-то далёкому и тонкому, вроде шелеста листьев на другом краю леса.

— Но ты же сказал, что здесь никого не осталось, — всё так же шёпотом возразила я, не решаясь говорить громче, будто боялась спугнуть это мерцающее волшебство.

— Почти никого, — поправил он, и в его голосе не было ни капли бравады, только спокойная уверенность человека, который давно привык жить бок о бок с тем, что другим кажется невозможным.

Я медленно сделала несколько шагов вперёд, осторожно ступая по мягкой, пружинящей траве. Иван-чай доходил почти до колен, и его лёгкий, травянисто-медовый запах смешивался с прохладой ночного воздуха. Я протянула руку и едва коснулась одного соцветия — лепестки оказались неожиданно прохладными и чуть влажными от росы.

— Как ты нашёл её? Поляну? — спросила я, и глаза, кажется, сами собой сияли восторгом — я чувствовала это по тому, как непривычно широко они раскрылись, как хотелось впитать в себя каждую деталь.

— Попросил этих прелестниц не мучить твоё любопытство и моё терпение. Вот и всё. — Он усмехнулся, но в этой усмешке не было насмешки надо мной. Скорее — усталое добродушие человека, которому пришлось долго объяснять очевидное. — Ты всю дорогу забавляла их своей попыткой хоть что-то увидеть. Они даже спорили, заметишь ли ты, как листья меняют цвет, когда ты проходишь мимо.

Я невольно огляделась, будто теперь, получив подсказку, могла разглядеть дриад среди цветов и теней. Но лес оставался таким же — полным звуков и полутонов, но не выдающим своих тайн.

— Так почему я всё ещё их не вижу? — удивилась я, снова всматриваясь в сумрак между стволами, будто могла силой воли вытащить из теней хоть один намёк на волшебство. — Ты же сказал, они тут!

Феликс на секунду прикрыл глаза, и по его лицу пробежала тень усталости — такой глубокой, что она вдруг сделала его куда более человечным, чем все его попытки шутить и держаться непринуждённо.

— Хватит её мучить. Она потеряла свою магию. Покажитесь, — устало выдохнул он, и голос его прозвучал не как просьба, а как тихий, но непреложный приказ — такой, которому лес, казалось, сам по себе был готов подчиниться.

И тут из-за старого, покрытого мхом дерева вышла девушка. Обычная такая, высокая ровно настолько, чтобы не казаться ни слишком хрупкой, ни громоздкой. Разве что волосы были слишком яркие. Рыжие, как опавшая листва в самый солнечный октябрьский день, — будто кто-то взял краски осени и влил их в пряди. А рядом с Фэлоум уже стояла другая. Волосы её были чёрные-пречёрные, словно в них впиталась сама ночная тень, и в этом контрасте с рыжей было что-то завораживающее.

На первый взгляд они казались моими ровесницами. Одеты кто во что: рыжая — в джинсы и простую майку, будто собралась на пикник, вторая — в лёгкое платье, которое в полумраке казалось то ли серым, то ли серебристым. «И вроде необычного в них ничего не было», — мелькнуло у меня в голове. Но потом я опустила взгляд на их руки — и всё встало на свои места. Из ладоней дриад мягко вились настоящие лианы: тонкие, гибкие, с крошечными листочками, которые едва заметно подрагивали, будто прислушивались к дыханию ночи.

— Ожидала зелёных голых девушек? — улыбнулась рыжая, и в её голосе не было ни злости, ни обиды — скорее весёлое нетерпение человека, который устал объяснять одно и то же.

Я невольно покраснела, хотя в темноте этого, наверное, никто не заметил.

Ну хоть что-то зелёное я ждала. Видимо, это лианы, — пробормотала я, кивнув на вьющиеся побеги. Сама удивилась, насколько спокойно прозвучал мой голос, будто обсуждать лианы, растущие из чьих-то ладоней, было самой обычной вещью на свете.

— Мы приспособились жить в мире людей. Так что чем-то пришлось жертвовать, — голос второй дриады звучал ниже, мягче, будто шёл откуда-то из глубины самой земли. Каждое её слово будто отдавалось лёгким эхом, как если бы лес повторял за ней по слогам.

— Значит, всё-таки раньше вы были зелёными? — воодушевилась я, цепляясь за этот обрывок легенды, как за ниточку, которая могла связать мой привычный мир с этим новым, странным и пугающе красивым.

— Не смеши меня. Откуда эта зелень вообще пришла в ваш фольклор? — рыжая закатила глаза таким знакомым, почти человеческим жестом, что я невольно улыбнулась. — Люди вечно всё упрощают. Им обязательно нужно, чтобы волшебное выглядело как картинка из книжки. А мы — мы просто часть этого места. Как корни. Как вода. Как ветер.

Я опустила взгляд на траву у своих ног, будто могла сквозь неё разглядеть те самые корни, о которых она говорила. Иван-чай вокруг мягко светился в темноте, а светлячки выписывали в воздухе медленные плавные дуги — и от этого всего вдруг стало казаться, что лес дышит в одном ритме с моим сердцем.

— Девчонки, поможете с порталом? — это был Тёмнокрылый.

— Куда? — спросила чёрная, чуть склонив голову набок так, что прядь волос скользнула по плечу, а лианы у неё в руках чуть шевельнулись, будто сами пытались нащупать направление.

— Крилла, — коротко ответил он.

— Далековато, — задумалась чёрная.

— Да ладно вам. Втроём мы и до Акилы открыть сможем при большом желании, — сказал Феликс с той небрежной уверенностью, от которой даже в такой ситуации становилось чуть спокойнее, — будто он точно знал границы их сил и не собирался их превышать без нужды.

— Какой осведомлённый, а что, с нами остаться не хотите? — усмехнулась чёрная, и от её интонации по спине пробежал холодок: в этой шутке прозвучало что-то древнее, тяжёлое, будто сама земля проверяла, насколько мы готовы уйти.

«Да ладно, дриада с клыками? Вы что, издеваетесь?» — мелькнуло у меня в голове, когда я заметила, как в улыбке чёрной дриады блеснули острые, слишком правильные клыки. Но я тут же опустила взгляд, решив, что лучше не заострять на этом внимание.

— Ая, прекрати. Ты же знаешь, мы не можем отказать, — вздохнула рыжая, и даже её голос теперь звучал иначе — глубже, с лёгким перезвоном, похожим на стук дождевых капель по широким листьям.

Значит, одну зовут Ая. Странное имя. Странное для человека, но, наверное, не для дриады.

— Тогда начнём, — подвёл итог Феликс.

Дриады встали друг напротив друга. Сначала казалось, что ничего не происходит, а потом я поняла, что просто не успеваю фиксировать перемены. Медленно, но верно их тела стали мерцать и видоизменяться. Руки удлинились, рост стал выше. Из красивых представительниц слабого пола они начали превращаться во что-то ранее мне неведомое. Тела их стали гибкими, а рост, наверное, достиг трёх метров. Выглядело жутко, если честно. Они раскинули свои руки-лианы, переплетаясь между собой, и воздух вокруг них загустел, будто стал вязким, как густой сироп.

Фэл вошёл внутрь круга. Я старалась от него не отставать, цепляясь взглядом за его силуэт, как за единственный знакомый ориентир в мире, который стремительно терял привычные очертания.

— Так, Джил, теперь настал самый ответственный момент. Чтобы ни происходило, не отпускай меня, — голос Феликса звучал ровно, но я уловила в нём ту самую нотку напряжения, которую не спрятать никаким спокойствием.

— А что может произойти? — тут же спросила я, сама слыша, как по-детски жалобно прозвучал вопрос.

— Всё что угодно. Я никогда не проводил человека через портал, — честно ответил парень, и от этой честности почему-то стало даже страшнее: по крайней мере, он не пытался меня обманывать и делать вид, что всё под контролем.

— Ну всё. Теперь мне страшно, — прошептала я, сжимая пальцы так, что ногти впились в ладони.

— Поздно бояться, девочка, — этот утробный голос заставил вздрогнуть. Подняв голову, я обрадовалась, что не родилась дриадой: кажется, это были голоса. Они изменились ещё больше. Теперь их тела приобрели сходство с деревьями: руки стали ветками, тело — стволом, волосы — кроной. Лишь лица ещё можно было различить, но уже с трудом: черты расплывались, смешиваясь с древесной корой и тенями листвы.

—Идите!Быстрее! — это уже Рыжая торопила нас, и её голос теперь звучал так, будто шёл сразу со всех сторон — из земли, из воздуха, из самих цветов Иван-чая.

Ну вот. А это уже Рыжая торопит. Хотя какая она теперь рыжая. Просто трёхметровое дерево.

Перед нами появилась воронка. Она не вспыхнула ярким светом, а будто прогнула пространство, как тёмная, мерцающая складка на ткани мира. Воздух вокруг неё дрожал, и светлячки, подлетевшие слишком близко, меняли траекторию, обходя её по дуге.

—Джил, пора. Просто держи меня за руку, — Феликс явно нервничал: я почувствовала, как чуть подрагивают его пальцы, когда я вцепилась в его ладонь.

И мы вошли.

Глава 5

Мысли давили на черепную коробку, будто кто-то аккуратно, но настойчиво подкручивал невидимый винт. Сквозь вязкую пелену сна пробивался чужой разговор — резкий, громкий, будто спорили прямо у меня над ухом, не заботясь о том, что кто-то может пытаться выспаться после трёх дней марафона.

— Ты с ума сошёл! Кто проводит «залатанного» через портал?! — бушевал мужской голос, низкий и раскатистый, как гром где-то за горизонтом. — У меня совсем вылетело это из головы, — голос Феликса звучал виновато, непривычно тихо, без обычной уверенной интонации. В нём не было ни тени легкомысленности — скорее растерянность человека, который вдруг осознал цену своей оплошности. — Потому что у тебя голова дырявая! — Хэл, хватит стращать брата. Девушка жива. Всё обошлось, — женский голос ласкал слух, обволакивал, как тёплый густой мёд. — Мама, ты всегда его защищаешь! — Никто меня не защищает, брат! С Джилл всё в порядке. Просто потеря сознания. — Ага. Затяжной обморок! Не находишь?! — в голосе Хэла слышалась та звенящая тревога, которую сильные люди прячут за грубостью. — Зато какой отдых. Три дня здорового сна никому ещё не вредили, — заступилась за сына Карин, и в её интонации скользнула мягкая ирония.

«Три дня», — эхом отозвалось в голове, и тут же, будто в ответ на эту мысль, череп пронзила резкая, колючая боль. Я невольно скривилась, и притворяться, что всё ещё сплю, больше не было ни сил, ни смысла.

— Джил! Как ты? — Фэл подлетел к моей кровати так стремительно, будто стоял наготове все эти три дня. Его пальцы осторожно коснулись моего запястья — в этом жесте не было привычной игривости, только напряжённая, почти болезненная осторожность.

— Голова… раскалывается. Что произошло? Где я? — Я открыла глаза — и обомлела.

Комната была совсем не похожа на то, что я ожидала увидеть после портала. Светлые стены, широкие окна, на подоконнике — горшки с незнакомыми растениями. Воздух пах травами, мёдом и чем-то родным, давно забытым.

— Добро пожаловать на Криллу. Ты у нас дома, — улыбка во все клыкастые зубы.

Я невольно отпрянула, вжимаясь в подушки, и тут же пожалела — от резкого движения боль вспыхнула с новой силой. Парень, который отчитывал Фэла, был неуловимо на него похож — в линии скул, в манере держать голову. Значит, это и был Хэл.

— Хэл, не пугай гостью, — осадил брата Феликс, и в его голосе прозвучала собранность. которая показывала: за внешней непринуждённостью прячется умение брать ответственность на себя.

Карин стояла чуть в стороне. Она выглядела совсем молодой — и только в глазах читалась та глубина, что приходит с долгим веком: крылатые живут не меньше эльфов, и юность их обманчива. В её позе не было угрозы — лишь готовность в любой момент сгладить острые углы. Так вот в кого Феликс унаследовал свои изумрудные глаза — в неё.

— Мы рады, что ты очнулась, девочка, — мягко улыбнулась Карин.

— Спасибо. Я тоже рада. Я — Джил, — мой голос прозвучал хрипло. Я попыталась сесть, но мир качнулся, и я поспешно откинулась обратно.

— Ох, как невежливо! Мы же не представились! — всплеснула руками. Карин. В этом жесте не было наигранности — только живая, тёплая неловкость. — Зови меня Карин. Я мать этих сорванцов. — Улыбка озарила её лицо, в уголках глаз появились морщинки от смеха. — А это Хельд, мой старший сын. Все зовут его Хэл.

В голове снова мелькнуло: «Если они братья, то я ничего не понимаю». Феликс — бледный, жилистый, с глазами-изумрудами и волосами цвета воронова крыла; Хэл — словно сотканный из закатного света: огненные волосы, взгляд сапфировой глубины. От него веяло силой — но не давящей, а собранной, упругой.

— А вы уверены, что они братья? — доверительно прошептала я, покосившись на Хэла.

Добрый смех был мне ответом. Причём смеялся даже Хэл — и оттого его смех звучал особенно неожиданно: низкий, чистый, без тени издёвки.

— Конечно. Редко когда Крылатые похожи на своих родителей. Хотя Хэл пошёл в отца, — сказала Карин, и в её голосе прозвучала не грусть, а светлая, гордая память. — У того тоже волосы были как пламя. И взгляд такой, что даже тролли делали шаг назад.

Я снова посмотрела на Хэла — и теперь увидела в нём не только силу, но и ту самую. собранность, что отличает тех, кто привык быть опорой для других. Он не выглядел уставшим: напротив, в нём ощущалась энергия человека, который знает цену времени и не тратит его впустую.

Следующие несколько часов я провела за разговором с новыми знакомыми, и это было странно уютно. Карин рассказывала, как однажды Феликс вернулся домой с камнем, который менял цвет от музыки, и как потом весь дом целую неделю жил под ритм, который задавал этот камень. Хэл время от времени вставлял короткие, точные реплики — не чтобы перебить, а чтобы расставить акценты. Я смеялась, и от этого даже голова будто отпускала свою хватку.

— Так, значит, Феликс часто бродит по другим мирам? — спросила я, подтягивая колени к груди.

— О да! Порой пропадает на несколько месяцев! — подтвердила Карин, машинально поправляя вышитую салфетку на подлокотнике круглого дивана. — Возвращается то голодный, как волк, то с какой-нибудь диковинкой, от которой даже у Хэла глаза округляются.

— Правда, попутчиков он раньше не приводил, — добавил Хэл, и в его словах не было осуждения — скорее осторожное удивление.

Мы сидели в гостиной, где всё было округлых форм, будто в этом доме решили, что острые углы только мешают дышать. Мебель парила над полом, плавно покачиваясь, как лодки на тихой воде. И хотя поначалу это сбивало с толку, вскоре я перестала обращать на это внимание.

— Джил, откуда ты знаешь про Крылатых? — вдруг спросила Карин.

— Я учусь на факультете древней истории. А вы — часть истории Земли, — ответила я, удивляясь, насколько спокойно звучат эти слова. — Правда, в лекциях вы были скорее легендой. «Возможно, существовали», «вероятно, повлияли на мифы»…

— Да уж, — хмыкнул Хэл, но в этом «да уж» не было горечи — скорее признание того, как часто реальность упрощают до удобных схем.

— Хватит болтать. Давай я покажу тебе Криллу! — предложил Феликс, и в его голосе звучала искренняя радость человека, которому хочется поделиться чем-то дорогим.

— А можно? — обрадовалась я и сама смутилась, насколько по-детски прозвучал мой восторг.

— Может, немного отдохнёшь? Всё-таки тяжёлый переход, — мягко сказала Карин.

— Уже вечереет. Мама права. Завтра всё посмотришь, — сказал Хэл. В его словах не было желания ограничить мою свободу — просто трезвая забота человека, который понимает, что в сумерках даже знакомые места могут выглядеть иначе.

Феликс чуть нахмурился, но быстро взял себя в руки. Он не стал устраивать сцен — просто кивнул, признавая разумность чужих слов.

— Завтра так завтра, — улыбнулась я. — Просто когда попадаешь в новое место, хочется сразу всё увидеть, чтобы потом не сомневаться: а было ли это на самом деле?

— Тогда я слетаю ненадолго. Нужно кое-что проверить, — сказал Феликс ровно. — Если понадоблюсь — я недалеко.

Он повернулся, расправил чёрные крылья — огромные, глянцевые, с едва заметным фиолетовым отливом, — и одним плавным движением вылетел в окно. В этом не было бравады: для него полёт был такой же естественной частью жизни, как для меня — ходьба.

— Ого, — только и смогла промолвить я. Голос прозвучал тонковато, и я невольно покраснела, будто призналась, что до сих пор думала, будто крылья бывают только в сказках.

— Он всегда так, — спокойно заметил Хэл. — Для него воздух — это пространство, в котором он чувствует себя увереннее всего.

Вместо того чтобы пробормотать неловкое извинение, я просто кивнула, словно этим коротким движением хотела сказать сразу многое: и что понимаю, и что не хочу нарушать это непривычное, но такое уютное равновесие. А потом тихо добавила:

Наверное, это здорово — уметь вот так просто подняться над всем.

Хэл чуть склонил голову, будто взвешивая мои слова, и ответил без пафоса, просто и честно:

— Не всегда. Иногда хочется, чтобы земля была понадёжнее. Чтобы можно было просто поставить ногу и знать: она не уйдёт из-под тебя.

От этих слов внутри что-то тихо щёлкнуло — как будто я вдруг увидела в нём не грозного, собранного старшего брата, а человека, которому тоже знакомо это чувство зыбкости.

Карин тихо подошла и положила ладонь мне на плечо — лёгкое, тёплое прикосновение.

— Хочешь посмотреть, как выглядит Криллав в сумерках? Отсюда не увидишь всего — наша обитель на одном из дрейфующих островов, а другие жилые массивы, центр, площадь — всё это на соседних, порой скрытых облаками или вечерней дымкой. Но и отсюда есть на что посмотреть.

Она кивнула в сторону окна. Я встала и подошла ближе.

За стеклом раскинулся океан — огромный, живой, переливающийся всеми оттенками лилового и серого. По его поверхности неспешно дрейфовали острова: одни выглядели как тёмные монолиты, другие мягко светились изнутри, третьи были укутаны дымкой так. плотно, что казались просто сгустками тумана. Время от времени между ними проскальзывали силуэты крылатых — кто-то летел размеренно, кто-то стремительно рассекал воздух. Ближе к горизонту вода и небо сливались воедино, и было непонятно, где заканчивается одно и начинается другое. Волны тихо бились о подводные скалы, и этот ровный, убаюкивающий ритм будто задавал тон всему миру.

— Красиво, — прошептала я, прижимаясь лбом к прохладному стеклу.

— Да, — тихо ответил Хэл, остановившись чуть позади. Он не вторгался в моё. пространство, но его присутствие ощущалось как тихая опора — как будто рядом стоял человек, который не станет мешать смотреть на горизонт, но если вдруг закружится голова, вовремя подхватит.

— Знаешь, что самое странное? — сказала я, не оборачиваясь. — Я думала, что, попав сюда, буду каждую секунду ждать подвоха. А тут… спокойно. Странно, но спокойно.

— На Крилле так бывает, — ответил он. — Когда мир устроен иначе, чем ты привык, поначалу всё кажется подозрительным. А потом замечаешь, что дышать стало легче.

Карин вернулась с подносом: на нём стояла тарелка с куском пирога, чашка с чем-то дымящимся и миска с ягодами, переливающимися фиолетовым и синим.

— Попробуй. Это поможет телу быстрее привыкнуть к ритму Крилли, — улыбнулась она.

Я откусила кусочек пирога — сладкий и кислый одновременно, с хрустящей корочкой. Пока ела, глядя, как сумерки растворяют границы между островами, я понемногу начала ощущать, как усталость берёт своё. И хоть океан за окном по-прежнему завораживал, тело настойчиво напоминало, что три дня беспробудного сна не отменяют того факта, что переход между мирами — дело изматывающее.

Будто уловив это, Хэл чуть выпрямился и, чуть усмехнувшись, заметил:

— Ты ещё долго будешь удивляться? Давай я покажу тебе твою комнату.

— Мою комнату? — я невольно вскинула голову, и в груди снова всколыхнулось то самое детское предвкушение, которое никак не хотело прятаться за показной взрослостью.

— Ну не здесь же тебе спать. Или хочешь здесь? — изогнул бровь старший брат Феликса, и в этом жесте было столько непринуждённой уверенности, что я даже засмотрелась на секунду.

— Нет-нет! Где, говоришь, моя комната? — слишком воодушевлённо спросила я и тут же мысленно одёрнула себя: ну вот, опять выгляжу как ребёнок, которому пообещали экскурсию в кондитерскую.

Хэл подошёл к двери и расправил крылья. И я снова застыла в ступоре. Который уже раз за день? Огненно-рыжие, с чёрными кончиками — они будто впитали в себя все закатные отблески, что сейчас таяли за окном.

— Нравятся? — В его голосе не было насмешки, лишь спокойное любопытство.

— Я видела крылья только у Фэла, — не отводя глаз, ответила я. — Они прекрасны. Значит, это правда, что все они разные, — шепнула заворожённо.

— Подойди. Мне придётся взять тебя на руки, если ты позволишь.

— Зачем? — Тут же очнулась я от созерцания, и голос прозвучал чуть резче, чем хотелось.

Хэл молча открыл дверь. За ней не было привычной лестницы или коридора — лишь открытое пространство, где в воздухе, словно подвешенные на невидимых нитях, висели округлые капсулы разных размеров. Тут-то и стало окончательно ясно, почему вся мебель в доме парит: сам дом был устроен так, что «пол» здесь был понятием условным.

— Оу, — оторопела я, невольно отступая на шаг.

Ухмылка Хэла и виноватое пожимание плеч Карин были мне ответом.

— А как же к вам ходят в гости те, у кого нет крыльев? — спросила я, всё ещё не решаясь отойти от двери.

— Ну, почти всё население Криллы — это крылатые или маги, — ответила Карин с лёгкой улыбкой. — А для редких гостей у нас есть специальные удерживающие потоки — но ими мало кто пользуется.

— Это всё объясняет, — пробормотала я, чувствуя, как в голове снова начинает гудеть от обилия новых правил этого мира.

Хэл протянул мне руку. Ну, была не была!

И вот я в крепких мужских объятьях — и это потрясающее чувство полёта, когда земля окончательно уходит из-под ног, а вместо неё остаётся только воздух, солёный запах океана и ровный ритм чужого дыхания где-то совсем рядом. Дом и правда был до безобразия пустым: кругом лишь те самые круглые капсулы разных размеров, будто кто-то рассыпал по воздуху гигантские бусины. Мы летели как раз к одной из таких капсул.

— Ого! Так это комнаты! — восторгалась я, не забывая обнимать шею рыжего ангела — точнее, крылатого, мысленно поправила себя.

— Ты реагируешь как маленький ребёнок, — засмеялся Хэл, и этот смех, тёплый и живой, странным образом не смущал, а, наоборот, помогал не бояться собственной неловкости.

— Не каждый день такое видишь, — ответила я, и в голосе прозвучала та самая откровенность, которая появляется, когда уже глупо притворяться кем-то другим.

Хэл опустил меня на твёрдый пол капсулы-комнаты и уже был готов убрать крылья. Но моя неуёмная любознательность снова взяла верх.

— Хэл! — схватила я его за руку, сама удивляясь собственной смелости.

— Да? — он посмотрел на меня с лёгким удивлением, но без раздражения.

— Э-э… А можно… — замялась я, чувствуя, как краска приливает к лицу.

— Что?

— Твои крылья. Можно прикоснуться? — выдохнула я наконец, и тут же захотелось провалиться сквозь этот твёрдый пол, который ещё минуту назад казался таким надёжным.

У парня, кажется, был шок. Он замер, будто мои слова включили в нём какой-то давно забытый предохранитель.

— А Фэл? — ошарашенно произнёс он.

— А что с ним? — не поняла я.

— Он не дал тебе прикоснуться? — всё также ошалело смотрел Хэл.

—Ну, я не просила. Мне вообще было не до того в тот момент, — потупилась я. — Я сказала что-то не то, да?

Он чуть замялся, подбирая слова так, будто боялся меня ранить, а потом тихо, почти шёпотом, произнёс:

— К крыльям прикасаются только супруги. Это интимное действо. Для Крылатых это не просто часть тела — это связь с воздухом, с самим миром. Это как доверить кому-то свой голос, когда ты разучился говорить, или свой шаг, когда земля уходит из-под ног. Не все позволяют к ним прикасаться. Даже родным не всегда.

Как я отскочила в другой конец комнаты — сама не поняла. Неловкость повисла в воздухе гуще вечерней дымки над океаном. Я обняла себя за плечи, будто это могло защитить от собственной же бестактности, и уставилась в пол, выискивая в его гладкой поверхности хоть какую-то зацепку для взгляда — хоть трещину, хоть узор.

— Прости, — пробормотала я, чувствуя, как от стыда даже уши горят. — Я ничего такого не имела в виду. Просто… они такие невероятные. Я не подумала.

— Всё хорошо, — голос Хэла прозвучал на удивление ровно, без обиды, скорее устало, будто он вдруг вспомнил о чём-то далёком и не до конца зажившем. Он аккуратно сложил крылья, и от этого плавного, выверенного движения стало ещё более очевидно, насколько бережно Крылатые с ними обращаются. — Ты не могла знать. Здесь многое устроено иначе.

Я кивнула, не решаясь поднять глаза. В комнате повисла тишина, но не звенящая, от которой хочется сбежать, а какая-то… выжидающая. Будто мир затаил дыхание и теперь смотрел, сумеем ли мы выбраться из этой неловкости, не разрушив то хрупкое доверие, что начало между нами складываться.

Хэл сделал едва заметный шаг назад, обозначая дистанцию без холодности, и кивнул в сторону округлого углубления в стене — той самой кровати, о которой я до этой секунды почти забыла:

— Отдыхай. Тебе нужно восстановить силы.

Он уже повернулся к выходу, а я всё никак не могла отпустить то ощущение полёта, когда он нёс меня сюда, — лёгкость, смешанную с необъяснимым чувством защищённости. Вспомнились его крылья — огненно-рыжие, с чёрными кончиками, такие живые, такие непохожие на что-либо из моего прежнего мира.

— Знаешь, когда ты нёс меня сюда, я всё смотрела на твои крылья, — призналась я, сама удивляясь, как легко прорывается наружу то, что обычно прячешь за вежливыми фразами. — Они… невероятные. Я понимаю теперь, почему прикосновение к ним — это что-то очень личное. Прости, что попросила. Просто в моём мире нет ничего подобного, и я не знала… не чувствовала границ.

Хэл наконец повернулся. В полумраке капсулы его глаз казались тёмно-сапфировыми, почти непроницаемыми, но в них не было обиды. Он чуть склонил голову, будто. взвешивая мои слова, и ответил не сразу — так, словно каждое слово ему приходилось доставать откуда-то из глубины, где они лежали под замком:

— Ты не нарушила границ, Джил. Ты просто оказалась там, где правила написаны не твоим языком. Это не твоя вина.

Оттого, как он произнёс моё имя, по спине пробежал странный трепет — не страх, а что-то похожее на облегчение, будто кто-то наконец признал, что да, тебе сейчас тяжело, и это нормально.

— А почему твоя память «залатана», Джил? — спросил он вдруг без нажима, без той резкости, с какой обычно вываливают неудобные вопросы. Просто как ещё один кусочек мозаики, который ему хотелось аккуратно поставить на место.

— Если бы я знала, — ответила я, невольно сжав пальцами край одеяла. — Феликс что-то бормотал, пока я то ли спала, то ли была без сознания, но толком ничего не объяснил. А когда я попыталась расспросить, он только отмахнулся: «Потом, когда оклемаешься».

Хэл чуть нахмурился — не сердито, а так, будто мысленно делал пометку: «Разговор с братом». Потом снова посмотрел на меня, и в его взгляде не было ни любопытства, ни желания выудить из меня тайну любой ценой — лишь спокойная готовность слушать столько, сколько нужно.

— Всё образуется, слышишь? — Он сделал осторожный шаг вперёд и, будто преодолевая невидимый барьер, взял мои руки в свои. Его ладони были тёплыми, чуть шершавыми, и от этого тепла по рукам побежало что-то такое, отчего хотелось одновременно отстраниться и придвинуться ближе. — Я помогу, чем смогу. Обещаю.

От неожиданности и оттого, как серьёзно прозвучало это «обещаю», у меня перехватило дыхание. Чтобы он не заметил, как я покраснела, я наклонила голову, сделав вид, что разглядываю узор на одеяле — круговой, плавный, без единого острого угла.

— Спасибо, — прошептала я и, чтобы хоть как-то сбросить звенящее напряжение, поспешно добавила: — Слушай, Хэл, а как это у вас тут всё устроено? Ну, вообще.

Он чуть расслабился, будто моя попытка перевести разговор была ему так же нужна, как и мне, и опустил плечи, сбрасывая невидимую тяжесть.

— Острова Крилле связаны между собой сетью порталов. Они ведь находятся в постоянном движении — океан несёт их, течения меняют маршруты, и если бы не порталы, мы бы теряли друг друга каждый день.

— То есть острова дрейфуют сами по себе? — переспросила я, цепляясь за эти простые факты, как за спасительные верёвки.

— Да. И потому в этом мире в основном живут Крылатые, Эльдрины и Амфии — те, кому проще приспособиться к тому, что земля под ногами никогда не бывает по-настоящему неподвижной.

Наши взгляды на секунду встретились. В его глазах не было ни насмешки, ни снисхождения — только терпеливое ожидание, будто он заранее знал, что у меня будет ещё сотня вопросов. И от этого становилось одновременно легче и тревожнее: будто я могу спрашивать о чём угодно, но каждое «почему» будет понемногу стирать границы между нами, обнажая то, что обычно прячут.

— А почему у вас тут всё такое… круглое? — спросила я, обводя взглядом плавные линии капсулы. — Даже эта комната.

— В этом мире не признают острых углов в архитектуре и повседневной жизни. Обосновывают это тем, что в природе нет острых углов. Это человек начал заострять всё, что видел. Даже камни в большинстве своём имеют округлые формы — вода и ветер обтачивают их годами. Мы просто стараемся не спорить с природой.

Я невольно улыбнулась — и от этой улыбки напряжение чуть отпустило.

— Знаешь, на Земле сейчас как раз спорят: одни говорят, что природа грубая и хаотичная, другие — что в ней идеальная гармония. А у вас будто выбрали сторону гармонии.

— Мы просто помним, что хрупкое не обязательно слабое, — тихо ответил он, и в этих словах прозвучало что-то личное, будто он говорил не о мире, а о себе.

Мы замолчали, и тишина между нами уже не давила — она будто наполнялась чем-то новым, осторожным, как первые лучи рассвета, которые ещё не греют, но уже обещают, что тьма отступит. Я чувствовала, как между нами зарождается это хрупкое понимание — и как одновременно страшно ему доверять, ведь оно пока не имело ни формы, ни имени.

Наверное, я бы болтала с Хэлом всю ночь, цепляясь за его спокойный голос, как за якорь в этом зыбком мире. Но он заметил мои усердно маскируемые зевки — как я прятала их за ладонью, как невольно вытягивала плечи, будто хотела стряхнуть усталость, — и мягко улыбнулся:

— Тебе нужно спать. Завтра будет новый день, и вопросов у тебя наверняка прибавится.

— Ты зайдешь ещё? — вырвалось у меня прежде, чем я успела прикинуться невозмутимой. И тут же захотелось отмахнуться от собственных слов: ну вот, опять я выгляжу беспомощной.

— Завтра. Обещаю, — ответил он, не отводя взгляда, и в его голосе было столько твёрдости, что обещание прозвучало как клятва.

Он не ушёл сразу — ещё несколько секунд стоял, будто сам чувствовал, как тонко натянута эта нить между нами, и боялся одним неверным движением порвать её. А потом чуть склонил голову, словно подтверждая что-то самому себе, и лишь тогда сделал шаг к выходу.

Я откинулась на подушку, чувствуя, как усталость наконец берёт своё. В комнате ещё долго будто витало его присутствие — как будто воздух помнил тепло его руки, знал больше, чем готова была признать я. И это странное чувство — будто между нами протянулась тонкая, едва заметная нить доверия — не пугало, а давало опору. Но вместе с тем где-то внутри всё равно тлела тревога: что, если эта нить окажется слишком тонкой?