Крылатая. Нить жизни

Глава 1. Пора

«Любишь бездны — имей крылья»

Ф.Ницше

«Напитывайся, — говорила Невена, когда рассказывала мне об особенностях чудесного пространства на краю мира — у Огненной реки, где накатывает на берег целый океан первородной магии. Океан, в котором берет свое начало жизнь и в котором она же и обрывается.Океан, который является моей родной стихией. И заветным домом.

«Когда насытишься, — говорила Невена, — твоя душа сама захочет отправиться дальше. И она обязательно найдет способ, чтобы это желание осуществить. А это место ты заберешь с собой в сердце, оно навсегда теперь — твоя часть».

Кажется, этот момент настал. Пришло время ступить-таки на желанный, но пока еще чужой мне берег на стороне жизни, почувствовать его твердую почву под ногами — пусть пока в качестве незваного гостя, пришельца, чужака, но кто, в конце концов, должен выслать мне приглашение? Дождусь ли я его когда-нибудь, если так и останусь стоять в стороне, пугливо переминаясь с ноги на ногу?

Цепкий взгляд Мерлана до сих пор стоял перед глазами, а его вопрос царапал душу. И правда — чего же я боюсь на самом деле? Почему пытаюсь себя уверить, что это мир закрывает перед моим носом двери, а не я сама соглашаюсь на добровольную ссылку? Ведь можно было не соглашаться! Но почему же я так быстро сдалась и почему мне так важно получить разрешение?

Прошло уже несколько дней с тех пор, как Мерлан прилетал в гости, но мир меня так никуда и не звал и вообще по-прежнему отстраненно маячил на другом берегу, но мое сердце торопливо стучало в груди, сгорая от нетерпения. Оно желало проверить в деле только что обнаруженные навыки, жаждало почувствовать дух свободы и силы взамен опостылевшей беспомощности.

Узнать, что кроется в глубине страха, можно только совершив то, чего боишься.

Выйдя на крыльцо, я обернулась. С нежностью оглядела дорогую моему сердцу обитель, полную света и особенной магии, правды и тепла. Коснулась любящим взглядом серо-розовых дощечек на стенах, уютных кресел, бархатистого дивана, отполированного до блеска дощатого пола. Скользнула глазами по шершавой кирпичной кладке камина, по фотографиям, что висели над ним, по сшитым собственными руками воздушным занавескам, по старинным кухонным шкафам, пахнущим специями и воспоминаниями, по столу, покрытому кружевной скатертью. На столе лежали бусы, подаренные Вьерой. Сегодня утром на них появилась еще одна бусинка, которая заняла последнее свободное место на нити, а значит, теперь можно было получить обещанный Вьерой «привет»! Я чувствовала, что, ее послание приоткроет завесу тайны наших с ней отношений и ответит хотя бы некоторые мои вопросы, которых накопилось уже слишком много для моего маленького любопытного носа. Но это все — потом.

«Я скоро вернусь», — прошептала, поглаживая дверную ручку, словно голову преданного пса. И спустилась по ступенькам, нащупывая ногами тропу, которая должна была провести меня через Сумеречные врата Севера. Эта тропа отозвалась так быстро, будто бы уже заждалась: стоило мне коснуться того места, где мой любимый Страж однажды меня обнял и закружил в портальном вихре, как в ступнях появилась знакомая щекотка, увлекающая меня за собой. Я представила свою комнату, крепко зажмурилась и позволила вихрю захватить меня с головой. Несколько секунд над пропастью без мыслей, ощущений и памяти — и тьма выплюнула меня ровно там, где было задумано. Без Севера отважиться на такое путешествие было ужасно трудно, но зато как велика была теперь моя радость и гордость — у меня получилось! Приземление вышло не очень мягким и я, не удержавшись на ногах, плюхнулась на пол. И тем не менее, я была у себя в комнате, цела и невредима!

Тут же в груди екнуло — я вспомнила, как уходила отсюда в последний раз. Вспомнила тяжелый взгляд Эрны, ее сердитые угрозы, мою ярость, взметнувшуюся пламенем в ответ на ее слова. И… ее добрую и грустную улыбку перед тем, как она нырнула в Небытие. Не было во мне ни обиды, ни ярости — одно только тихое понимание: Эрна была настоящим Хранителем, оберегала до последнего вздоха то, что было вверено ей судьбой. Сердце снова наполнилось горечью: как же не вовремя, не к месту и не справедливо приходит смерть! Впрочем, стоит ли снова затевать этот спор с судьбой о справедливости? Если даже жизнь не может ею заручиться, то что уж говорить о смерти.

Стряхнув с себя мрачные мысли, я понеслась вниз по задорно поскрипывающим ступенькам. Вдруг мама сегодня дома и я наконец смогу с ней встретиться? Мой вид перестал быть ужасающим, и я бы с радостью окунулась в ее теплые объятия, рассказала бы о своих приключениях или просто помолчала бы, уткнувшись носом в ее плечо, о том, как много всего переменилось во мне со времени нашей последней встречи.

Но гостиная оказалась пуста, и только почти истаявший аромат душистых пряностей напоминал о мамином недавнем присутствии. Похоже, она собиралась на ночное дежурство и, как водится в таких случаях, щедро сдабривала домашнюю атмосферу аппетитными запахами свежесваренного кофе. «Ох, боже, как я проголодалась!» — осознала я. Не удивительно: нормальную человеческую пищу я ела больше двух месяцев назад, не считая небольших перекусов сухариками и орешками. И теперь мой ошалевший от невиданной наглости организм требовал наверстать упущенное.

Наверстывал он его примерно с полчаса, варварски опустошая мамины запасы, проглатывая все, что подворачивалось под руку. Никогда еще в меня не влезало столько! Все съеденное тут же будто бы проваливалось в бездну, и я уже стала опасаться, не притащила ли я случайно с собой за пазухой ненасытное Небытие. Но постепенно голод утих. Жизнь взяла-таки свое и теперь требовала продолжения.

Подчиняясь ее настойчивому призыву, я поднялась к себе в комнату, отыскала телефон, обрадовалась, что он заряжен и не заблокирован, и, по старой привычке, заказала гору продуктов — в замен разоренных запасов. В ожидании курьера проверила почту, обнаружила несколько новых заказов на перевод и почему-то — даже без единой тени сомнения! — согласилась их принять. Вот это уже было интересно! Неужели и для этой части моей жизни снова нашлось место? Удивленная таким открытием, я с особенным рвением взялась за незавершенную работу и всего через каких-то пару часов отправила клиенту оговоренный фрагмент. Я была невероятно довольна собой и счастлива, что моя простая человеческая жизнь никуда от меня не делась, она все так же ждет меня за порогом моего «лохматого» жилища. Я улыбнулась этой случайно родившейся, но точной метафоре — на крыше Дома у Каленого моста и правда успела отрасти целая копна разнотравья, придававшая ему особенно очаровательный вид, дерзкий и самобытный — подстать его огненной, не менее «лохматой» подруге.

Звонок в дверь заставил меня вздрогнуть. Увлекшись работой, я благополучно забыла про курьера и, прыгая тонконогой ланью через две ступеньки, быстро примчалась ко входу и распахнула дверь.

— Теа Викторовна? — совсем юный парнишка скромно мялся на пороге. Я весело улыбнулась:

— Собственной персоной, — и присела в шутовском реверансе.

Он тоже улыбнулся и протянул мне пакеты. Я сунула ему мелочь «на чай» и, закрывая дверь, довольно хмыкнула. Таким непривычным и таким приятным было ощущение спокойствия! Мне больше не нужно было прятаться, кутаться в плед и трястись от страха перед каждым, кто ступает на порог моего дома. Хоть какие-то плюсы обнаруживались в моем бескрылом положении!

«Привет, мам, — набрала сообщение в телефоне. — Я дома, но ненадолго. У меня все хорошо. Я съела, кажется, все, что было в холодильнике. Но уже получила огромный мешок продуктов. Люблю тебя и надеюсь, что у тебя тоже все в порядке».

«Какое счастье, Теа, девочка моя! — тут же пропиликал телефон. — У меня тоже все хорошо. На работе до утра».

«Теперь буду наведываться почаще. А еще очень хочу тебя обнять», — ответила я.

«Отличные новости! Приготовлю для тебя что-нибудь вкусненькое. Надеюсь, скоро увидимся».

От избытка нерастраченных чувств я чмокнула свой мобильник и принялась за новый заказ. Вся эта обыденная суета: работа, курьер, переписка с мамой — помогала сосредоточиться и привести в порядок мысли и служила напоминанием о том, что я жива. Спустя еще три часа я удовлетворенно потерла глаза, закрыла ноутбук и распахнула окно. В лицо ударил прохладный ветер с запахом леса, сырости и влажного асфальта. На улице уже давно царила темнота. За время пребывания у Огненной реки я отвыкла от такого беспросветно черного неба и сейчас залюбовалась россыпью еще пока бледных вечерних звезд и темно-оранжевым заревом фонарей над городом.

Где-то в такой же тьме неизвестности, подумала я, меня ждет жемчужина, которую мне обязательно нужно найти. Сияет, переливаясь всеми цветами радуги, красивая до невозможности и заветная до дрожи в коленках.

— Вереск! — тихонько позвала я в окно. Удивительно, но это имя само по себе сорвалось с губ. Услышит ли меня мой Хранитель? Он ведь даже не знает, что я здесь.

Но он услышал. Спустя несколько минут влетел в окно светлым размашистым пятном, возникнув прямо из густой темноты. Приземлился на стол, уперся в меня пронзительными желтыми глазами, пристально изучил с головы до пят, сделал круг, задержавшись напротив моей спины, и лишь потом строгим голосом произнес:

— Как ты здесь оказалась?

Я закатила глаза и шумно выдохнула. То сам помогает мне совершать действительно отчаянные поступки, то смотрит на меня, словно на провинившуюся школьницу младших классов. Пусть хотя бы придерживается какой-то одной линии!

— Просто я за тебя волнуюсь, Теа, — вдруг тихо сказал он, и я оттаяла. — Ты без крыльев. Это опасно.

— Я прошла тропой Севера. То есть его Вратами… Быстро, как вы это делаете… — Я пыталась рукой изобразить хитрый способ моего перемещения.

— Самостоятельно открыла его Сумеречные врата? — догадался Вереск. И довольно хмыкнул.

От воспоминания о темноте, которая поглощает не хуже, чем Небытие, по спине пробежало стадо ледяных мурашек. Мой Хранитель, однако, выдохнул с облегчением.

— Перемещаться с помощью Сумеречных врат по крепко проложенной тропе — гораздо безопаснее, чем ходить по болотам Междумирья даже с крыльями, — сказал он. — Тропы Его Светлости очень надежны, и я могу быть за тебя спокоен.

Ну вот, теперь мне тоже наконец стало спокойно.

— Иди сюда, зазнайка, я соскучилась, — сказала я, протянув к нему руки. Больше не в силах выдерживать его непривычно тяжелый, пытливый взгляд, я предпочла надежно от него укрыться и крепко обняла моего дорогого друга. Запустила пальцы в нежные перья, уткнулась носом в пушистую грудь.

— Вереск?

— М-м-м?

— Ты же знаешь про этот чертов суд?

— Угу.

— Почему Совет против Севера?

— Не все в Совете против. Но вот его Глава с самого начала не соглашался назначить Севера вожаком нашей стаи. И его можно понять. Чужак, не известно откуда взявшийся на болоте, лишенный памяти о своем происхождении — и вдруг Правитель! Но наше решение было единогласным, и Грейг был вынужден уступить. Беспрецедентный случай! Но Грейг, по всей видимости, воспринял это как личное оскорбление.

— И теперь собирает доказательства своей правоты?

— Вероятно, так. Он уверен, что это была ошибка.

— Но вы ведь не ошиблись, верно?

— Конечно, нет.

— А что за «сильная нить» Севера, про которую говорила Вьера? Вы знали о ней?

Вереск вздохнул.

— Вьера имела в виду его принадлежность к древнему роду Правителей. Это многое объясняет. Но нет, мы об этом не знали. Раньше в нашей стае высшая власть переходила по наследству, а потом род Правителей угас. Александр, отец Севера, был последним из них. Но, насколько мне известно, он так никогда и не был вожаком. Как рассказывают, он имел бунтарский нрав и много времени проводил среди людей. Из-за проклятья и закона, запрещающего брак с человеком, он отрекся от стаи. Поскольку у Правителя не осталось наследников, вожаков стали выбирать.

— А Север? Про него ничего не знали, получается?

— Видимо, Александр решил полностью разорвать все связи с совами. И попросту спрятал сына.

— Но судьба все равно взяла свое, — я усмехнулась. — Север вернулся к своим. И Мерлан не спроста предложил его кандидатуру. Уверена, он все знал! — проговорила я заговорщическим шепотом.

— О да, скорее всего. Он все знает и все видит.

— Кстати! — я отстранилась от Вереска и посмотрела на него. — Мерлан был у меня. Он рассказал о жемчужине, которая может помочь раненому Большому сердцу… М-м-м… То есть Сердцу Алатеи. Эту жемчужину необходимо найти и «забрать». Тогда рана зарастет.

— И ты решила начать поиски отсюда? — недоверчиво прищурился мой друг.

Я тяжело вздохнула:

— Я решила начать поиски хоть откуда-нибудь! Это, — я обвела рукой комнату, — пока единственное место, куда я точно могу перемещаться. Я уже была тут с Севером, а расположение других его троп я еще не знаю.

— Так ты всерьез собираешься искать жемчужину? — Вереск, похоже, был действительно озадачен.

— Мне кажется, это не просто прихоть, а моя прямая обязанность, — я пожала плечами. — Мерлан мне не случайно об этом рассказал. Видишь вот это? — я приподняла на пальцах маленькие жемчужные бусинки. — В самый первый день я получила одну из них в подарок. Так сказал Мерлан. А потом они сами стали появляться на этой нити! Ты знаешь что это такое?

Вереск покачал головой.

— Я слышал только про жемчужины мудрости. У нас их еще называют «слезы Алатеи». Считается, что они могут исполнять любые желания. Но я был уверен, что это всего лишь красивая легенда. А твои… хм… даже не знаю.

— А я вот думаю, они каким-то образом связаны с даром Хранителя Искры. Каждая их них появлялась тогда, когда я обретала очередную порцию своей силы. Быть может, у меня получится отыскать и ту самую жемчужину.

— Теперь, когда печати сняты, есть большая вероятность найти необходимую тебе информацию об этих жемчужинах в нашей библиотеке. Я возьму это на себя, — с предвкушением сказал Вереск. О да, ему лишь бы только получить возможность зарыться клювом в книгу!

— Вереск, — я закусила губу. — У меня есть еще одна просьба. Мерлан сказал внимательно смотреть по сторонам и не отказываться от приглашений, если вдруг мир меня куда-нибудь позовет. Но вот беда — до сих пор меня так никто никуда не позвал! — Я шутливо надула губы. — Напрашиваться, конечно, это не самое достойное занятие — но я больше не могу откладывать. Я хочу посмотреть на то место, где живут совы. Хотя бы издалека. Хоть одним глазком.

Я вовсе не преувеличивала. После увиденной смерти, жестокой и беспощадной, что произошла у меня на глазах, после стремительно перевернувшегося с ног на голову мира, в котором существует какая-то своя, не ведомая мне, справедливость и нелепый суд, я ощущала какую-то неудержимую жажду жить, похожую на голод, что одолел меня по возвращении в этот мир. Хотелось наслаждаться каждым — таким мимолетным! — мгновением, потому что неизвестно, что принесет с собой следующий поворот судьбы.

— Пока у тебя нет крыльев, это невозможно, Теа, — он виновато посмотрел на меня. — Мы ведь живем на болоте. На краю Междумирья у самой границы с плотным миром, и потому наше болото вполне материальное. Без крыльев никак, прости.

Ладно, подумала я. Значит, в другой раз. Вереск на несколько мгновений о чем-то задумался.

— Когда Север вернется, он сможет проложить для тебя тропу. А пока я покажу тебе кое-что другое. Еще более прекрасное! Тебе понравится.

Его голос был по-прежнему невозмутим, но я готова была поклясться, что видела пару азартных огоньков, на миг промелькнувших в его глазах!

— Когда? — затрепетала я, прикусив губу от волнения. В моих глаза задорный огонь колыхался вовсю и норовил выплеснуться через край.

— Сегодня я на дежурстве. А вот завтра на закате с удовольствием с тобой прогуляюсь. В это время там особенно красиво.

От радости я сгребла своего Хранителя в объятия и даже пару раз чмокнула его в пушистую макушку.

— Эксперимент с твоим словцом снов — это была глупая затея, да? — пробурчала, уткнувшись носом в нежные перья. — Невена сказала, что я бы все равно не смогла увидеть его свет.

— Не смогла бы. Но никакой ловец света тебе не нужен для того, чтобы стать моим гостем, Теа, — Вереск строго на меня посмотрел. — Север проложит для тебя тропу, и ты сможешь приходить сама, когда захочешь. Но, кстати, благодаря твоей задумке на славу удался другой эксперимент. — Он довольно прищурился.

— Какой еще эксперимент? — нахмурилась я и принялась перебирать в памяти все необычные идеи, которые мы воплощали вместе с Вереском. А потом вспомнила!

— Да, крылья получились что надо! Только непослушные. — Я легонько пихнула его кулачком в грудь.

— Я дал слово тебя охранять, — ответил он ледяным тоном и суровым взглядом. И тут же лучезарно улыбнулся одними своими желтыми глазами.

Снова к нему прижалась, промурлыкав себе под нос слова благодарности, которые он наверняка уже услышал в моей голове. Спустя минуту, пробурчав что-то об отчаянных, но способных девицах, Вереск высвободился из моих цепких пальцев. На мой зов он прилетел прямо со службы, и теперь ему было пора возвращаться.

— До завтра, Теа. Приходи сюда перед закатом. Оденься, пожалуйста, полегче.

Заметил мое недоумение и добавил:

— Там, куда мы отправимся, довольно тепло.

Вот оно как! Закрыв за ним окно, я поежилась от холода, на который была щедра ноябрьская ночь. Несмотря на разливающееся под кожей предвкушение завтрашней прогулки, холод пробирал до самого сердца, напоминая о важном. О том, что я чуть было не упустила посреди суматохи и красок жизни: сейчас было самое время распускать узлы и вплетать последние нити, чтобы суметь сохранить память навсегда. Это было не только велением моего продрогшего сердца — но и моей обязанностью.

Не знаю, как прошло прощание с Эрной — меня на него, естественно, не пригласили — но я знала, что могу сделать для нее еще кое-что.

Я отыскала в шкафу коробку с воском, из которого лепила свечи. Прижав ее к себе покрепче, представила крыльцо «лохматого» дома, гладкую прохладную ручку и свое отражение в стеклянной двери, зажмурилась и тут же почувствовала, что меня зовет тропа. Несколько мгновений во власти тьмы — и я оказалась на месте.

Глава 2. Ключи

Драгоценная коробка благополучно пережила перемещение между мирами — а значит, я могла заняться воплощением своей задумки. Сосредоточенная решимость развеивала хаотичные мысли, роившиеся в усталой голове, и я принялась за дело.

Для начала я отправилась в лес, вооружившись ножом. Срезала несколько еловых веток. Сорвала по горсточке душистых трав из пучков, что так предусмотрительно развесила заранее над крыльцом под крышей. Из хвойных лап, скрепив их бечевкой, сплела венок и украсила его веточками полыни. Вооружившись молотком и гвоздями, уже давно перекочевавшими в мой «лохматый» дом, высунулась из окна, выходящего на реку, и прикрепила венок над резным наличником.

Теперь — свеча. Сняла со стола скатерть, обнажив грубую структуру дерева. Растерла между пальцами щепотку полыни. Сильный терпкий запах ударил в нос. Полынь пахла горечью, от которой щипало глаза, но в то же время — обещанием свободы, силой и торжеством духа. Ровно то, что было нужно. Стряхнула получившийся порошок прямо на стол.

Щепотка горечи и силы.

В ту же кучку раскрошила несколько цветков зверобоя, наслаждаясь его пряным сладковатым ароматом.

Щепотка жизни, которая всегда больше, чем смерть.

И напоследок — шалфей. Пробуждающий теплые воспоминания, раздвигающий границы и условности.

Щепотка бесконечности.

Взяла в руки несколько кусочков воска, погрела его дыханием, ощущая, как вместе с плавящимся ароматным комочком размягчается сердце.

Щепотка любви, чтобы все связать воедино.

«В моем сердце много места для тебя, — выдохнула в ладони нежностью, теплом, благодарностью. — Я тебя помню, Эрна. Пусть твой путь будет светлым».

Глаза застилали слезы, но я не обращала на них внимание. Сыпала травами на мягкий, податливый воск, перемешивала, сминая его, шептала какие-то слова, что приходили из пространства — не мои, но через меня. А затем, положив душистый комочек на стол, распластала его по поверхности, вложила в него кусок бечевки для фитиля и принялась выкатывать свечу, все так же сдабривая ее обрывками приходящих фраз.

Когда свеча была готова, слова продолжали звучать, и я взяла новый кусок воска, снова присыпала его травами и скатала еще одну свечу. И повторяла эти нехитрые действия снова и снова. Когда же слова наконец иссякли, передо мной лежали девять длинных и тонких свечей. Одну из них я воткнула в подсвечник, зажгла огоньком со своей ладони и поставила на окно, за которым висел венок.

Мысли сразу умолкли. Ко мне снова пришла тишина. Та самая, наполненная Вечностью.

Позволяя тишине заполнить всю меня до краев, мой дом и пространство вокруг, я медленно выдохнула и стояла, молча глядя в окно.

А когда насытилась тишиной, повесила на шею бусы с Вьериным посланием и отправилась в сторону Реки, наслаждаясь приятным прикосновением теплого песка к обнаженным стопам, почему-то изрядно подмерзшим. Ну да, какими же еще им быть! По своей комнате с башенкой, по деревянным ступенькам и гостиной, наполненной ароматами кофе, я бродила босиком, потому что перед своим экспериментом с вратами Севера забыла надеть туфли и заметила это только сейчас. Я вообще-то любила ходить без обуви, чувствовать прохладу земли в нашем саду и шершавую поверхность деревянного пола в доме. Любила выходить босиком на снег, гулять по студеной росе, но сейчас я от всей души радовалась, что песок под моими ногами становился все горячее. Возвращение в плотный мир, похоже, весьма меня вымотало, тело стало неприятно тяжелым и холодным, от чего я уже успела отвыкнуть за время моего пребывания рядом с пышущей жаром Рекой.

А может, это бусы на шее щедро делились со мной своим холодным потусторонним светом. Я поднесла их поближе к глазам. На первый взгляд они ничем не отличались от обычных: простые белые шарики размером с горошину, твердые и матовые со слегка бархатистым покрытием, чуть подсвеченные тусклым сиянием. Но я знала, что внутри них — драгоценность. Слова, тайны и мудрость. Возможно, ответы на мои вопросы. Или — новые загадки.

Но как же их разглядеть? Несмотря на то, что в моем доме у Каленого моста все тайное с поразительной легкостью становилось явным, бусинки открываться мне не спешили. Да я и не торопилась.

Для начала необходимо было как следует согреться. И я долго-долго бродила вдоль берега, поглядывая на клокочущую Реку. Иногда подставляла руку под ласковое пламя, открывалась для его настойчивого жара, что по-хозяйски забирался в мое нутро, прогревая меня до самой глубины души. Сидела на берегу, разглядывая всполохи, любовалась яростью и вместе с тем изяществом стихии, бушующей, непокорной и… живительной.

Наконец усталая и довольная, вернулась в дом. Залезла в ванну, чтобы смыть с себя песок и остатки этого невероятно долгого дня, размером с целую огромную жизнь и одну маленькую, но сокрушительную, смерть. Отмокала, убаюканная ласкающими сердце ароматами Невениных снадобий, растворенных в воде. И мерещилось мне, будто лес качает меня на могучих лапах, болото нежно укутывает моховым одеялом, а туман нашептывает проникновенную песню о волшебных мирах, о большой любви и преданности. Сквозь небольшое окошко мало-помалу стали пробиваться белесые сумерки и постепенно заполняли ванную комнату, напоминая, что новый день вступил в свои права — всем потерям, мраку и слезам наперекор.

Покрутившись у зеркала, я внимательно изучила свою спину с двумя длинными воспаленными росчерками от лопаток до талии. Как сумела, обработала их всеми по очереди целебными мазями, морщась от тягучей, пронизывающей боли. Странное дело: на смену тяжелым крыльям должна была бы прийти легкость, но за спиной, наоборот, будто повисло увесистое бремя. Передернув плечами, я всматривалась в отражение, пытаясь привыкнуть к своему новому облику. Некстати вспомнила водную гладь озера, в которой однажды увидела свои серо-жемчужные, широко расправленные крылья. Тогда я впервые ими любовалась.

Одинокая слеза скатилась с ресниц. Да, некоторые раны были еще свежи и заживать не спешили. Но, я знала, что однажды придет и их время. И быть может, в моем новом бескрылом состоянии мне будет проще вписаться в обычный мир. Когда-то это было мечтой. И вот она уже здесь — смотрит на меня из отражения. Мол, принимай подарок, раз уж изволила загадывать.

Кстати, о подарке.

Ловким движением руки смахнув в камин искру, я распалила огонь и, закутавшись в плед, уселась в кресле, поближе к пламени. Взяла в руки бусы и, перебирая их как четки, не сводила с них пристального взгляда, стараясь разглядеть спрятанное в них «письмо» или хотя бы подсказку, как его из бусин добыть. Быть может, для этого нужен специальный пароль или заклинание? Я попыталась во всех подробностях воспроизвести в памяти момент, когда Вьера передавала мне бусы, но ничего особенного так и не обнаружила. Она сказала только, что их можно будет «прочесть» в доме у Реки, будто бы никакого дополнительного ключа к ним и не требовалось. Или же она была уверена, что ключ находится у меня?..

Прошло довольно много времени, но бусы по-прежнему «молчали». Откинувшись на спинку кресла, я устало прикрыла глаза и сама не заметила, как провалилась в дрему. И вот там-то, на границе яви и сна, в памяти всплыли слова. Конечно, ключ был. И он был во мне.

Знакомый голос снова и снова заставлял меня повторять формулу, и так уже давным-давно накрепко отпечатавшуюся в памяти. «Я должна убедиться, — неумолимо говорила Вьера, — что, когда придет время, ты сумеешь вспомнить. Вспомнишь — значит, сможешь открыть любые двери».

«Я Таяна-Алата, Хранитель Искры, и я в своем праве», — послушно твердила я, подтверждая, что помню.

Когда пальцы коснулись очередной бусины, я произнесла заветную фразу вслух, твердо и уверенно — ровно так, как учила Вьера. Бусы тут же стали горячими, а я изумленно открыла рот: передо мной вспыхнула вереница огненных букв, написанных… прямо в воздухе! Получается, в моих руках действительно было самое настоящее письмо!

«Здравствуй, Теа, — гласила первая строчка, и едва я ее прочитала, как она тут же сменилась следующей. — Если ты видишь эти слова, то, значит, у нас с тобой все получилось: мой «привет» успешно до тебя добрался, а ты вспомнила, чему я тебя учила, и смогла его получить. И значит, теперь я могу быть спокойна: сила Хранителя Искры вернулась в мир, и она в надежных руках.

Не волнуйся о том, что ты не помнишь то, чему я тебя учила. Небытие забрало у тебя твою память, но не смогло добраться до сути, а значит, ты ничего не потеряла. И вспомнишь постепенно все, что необходимо.

Ведь знание находится внутри тебя и всегда находилось там. Все, что я могла для тебя сделать — это передать от него ключи. Научить тебя его добывать. Нырять, как мифологическая уточка, за крупицами смысла, тверди или силы, чтобы на их основе взрастить собственный мир. Хранители Искры могут нырять глубоко и добывать эти смыслы не только для себя, но и для других, даже если за ними порой приходится опускаться на самое дно, к границам возможного».

Затаив дыхание, я нащупала на шее кулон. Сердце исполняло кульбиты, ощущая, что прямо сейчас я прикасаюсь к тайне, которая наконец сбросит свои завесы.

«Этим «письмом» я хочу помочь тебе вспомнить, кто ты есть, — чтобы ты знала, где скрыты ответы на любые твои вопросы, чтобы глубина тебя не страшила, потому что ты уже ныряла в нее и не раз. Чтобы ты была уверена в своей силе и в своем праве. И в том, что ты не одна. Я слышала, как это для тебя важно.

Сияющие шарики слов, которые ты умеешь нанизывать на нити или с помощью которых «читаешь» мое послание — это и есть овеществленные крупицы смыслов, выловленные из океана Жизни или из Небытия. Да, милая, из Небытия получается неплохой союзник, если уметь с ним договориться. Да ты и сама теперь знаешь, насколько эта безликая тьма может быть целительной — например, если посчастливится хорошенько выспаться у самой Границы миров.

Однако именно Небытие однажды забрало у тебя твою память. И я постараюсь вернуть тебе то, что принадлежит нам обеим. Это довольно длинная история, но обо всем — по порядку.

Север оказался прав: я действительно спрятала знание о таких, как мы с тобой. Но, разумеется, я сделала это отнюдь не из-за опасений, что кто-то займет мое место. Сила Хранителя Искры может стать очень мощным оружием, если попадет в неблагонадежные руки, слишком уж она опасна и для ее носителя, и для мира. Ты уже знаешь это по себе, Теа».

Я понимающе хмыкнула, вспомнив буйную реку, превратившую меня в обуглившуюся головешку, и продолжила читать:

«Я спрятала знание от людей, которые стали слишком опасны, а заодно и от крылатых женщин, переметнувшихся на сторону чужаков. Спрятала просто потому, что так и не успела найти для него подходящего Хранителя, не успела никому его передать. Не скрою, что поначалу я была только рада такому положению вещей, стремилась держать всю силу в своих руках — для надежности. Но время шло, мое — истекало, а Хранители Искры и вовсе перестали рождаться на свет. Тогда я считала, что дело было в проклятии, которое за последнее время существенно ослабило наш Мир.

«Или в том, что из-за проклятья мир сов отказался от любви», — подумала я.

«А потом выяснилось, — «писала» Вьера, — что виной всему был мой защитный купол. Крылатые женщины, несмотря на свою особенную природу, все же были людьми — и наш мир оказался для них закрыт.

Так или иначе, но я осталась без преемницы. Однако рассудила, что рано или поздно Хранитель Искры обязательно придет в наш мир, ведь без него миру придется туго, а потому мне необходимо оставить для него наследство. Когда пришло мое время отправляться в иной мир, я основательно напитала силой Огненную реку и защитный купол и, запечатав все сокровенные тайны о Хранителях Искры самыми надежными заклятьями, создала ключи к этим печатям и тоже надежно их спрятала. По моей задумке обнаружить ключи и завладеть ими могла только та, кто этого действительно достойна. Силы Огненной реки и защитного купола должно было хватить как минимум на столетие, которое наш мир, по моим расчетам, мог спокойно прожить без Хранителя Искры — и я ушла со спокойным сердцем, сделав, как мне тогда казалось, все, что от меня зависело.

О том, какую я совершила ошибку, я узнала, только когда мир, которому я теперь принадлежала, буквально взял меня за шкирку и ткнул носом в дверь, распахнутую в мир живых. Дверь, открытую моим собственным ключом!

Сначала я решила, что мир живых нуждается в моей защите, поэтому радушно распахнул передо мной двери. Однако все дело оказалось в той силе, которую я забрала с собой.

Слишком поздно я поняла, что сила Хранителя Искры принадлежит не мне, а миру и должна была остаться в нем. Я не имела права уходить, не передав ее дальше. Оставить ключи было не достаточно, поскольку сила передается от старшего к младшему — и только из рук в руки.

Эрна была достойной во всех отношениях. Лучшей! И прирожденным Хранителем знаний, и поэтому именно она оказалась подходящим ключом. Когда Огненная река начала угасать, ей не потребовалось особых усилий, чтобы открыть себе путь к вожделенному источнику знаний о том, как помочь нашему миру. Этим источником оказалась я, и даже несмотря на то, что я уже была в ином мире, Эрна сумела меня найти. Но вся беда в том, что она не была Хранителем Искры, и мои знания оказались для нее бесполезны. Увы, наша сила ей была не доступна, и ее искра не могла поделиться своим огнем с Рекой.

Тогда мне пришлось пойти на крайние меры, рискуя равновесием мира. Пользуясь полученным шансом и собственной распахнутой дверью в мир живых, я время от времени возвращалась в свой Дом у Каленого моста и, как могла, выполняла обязанности Хранителя. Но принадлежать сразу двум мирам невозможно. Я поняла это сразу. Кажется, от моего присутствия становилось только хуже. И мир живых старательно выдворял меня обратно.

Мной овладело отчаяние. Я осознала, что совершила так много непоправимых ошибок! Что мое неистовое желание защитить мир и любой ценой сберечь сокровенное знание обернулись настоящей катастрофой. Но не могла ничего изменить — я уже давно принадлежала иному миру. Тогда я усмирила гордость, призналась, что не знаю, как правильно и как лучше для мира, и стала просить о помощи. Я просила у мироздания, у Сердца мира, у Алатеи и даже у самой магии, чтобы мне дали возможность исправить хоть что-то. Просила долго, отчаянно, истово. И я хочу, чтобы ты знала, Теа, — мир меня услышал.

Хранительница Искры все же родилась! Я встретила на пороге жизни и проводила в мир живых. А потом ждала, пока ты не станешь достаточно взрослой, чтобы иметь дело с Границей, и, едва твое тело было отмечено первой женской кровью, принялась за дело. Алатея с радостью раскрыла свои тайные двери для наших встреч, будто бы тоже все это время ждала тебя вместе со мной. Вероятно, так оно и было.

Наши встречи проходили в пространстве сновидений. Наяву это было, увы, не возможно, потому что миру живых я больше не принадлежала. Но была и еще одна причина. К тому моменту, как ты сумела бы добраться до Огненной реки и стать полноправным Хранителем, мне надо было всему тебя обучить, да к тому же сделать это так осторожно, чтобы ты не сбежала, испугавшись своей судьбы — у Хранителя Искры она не проста. Сон — очень хорошее для этого пространство. Все самое важное можно говорить, не таясь и не заботясь о границах возможного. Поэтому я обучала тебя во сне, а наяву оставляла маячки, создавала ключи к памяти, чтобы, когда придет время, ты смогла все вспомнить».

Рука снова непроизвольно потянулась к подвеске. Моя «уточка», не известно откуда появившаяся в моей кроватке после моего рождения, — один из таких маячков, теперь в этом не было никаких сомнений.

«Словом, — рассказывала Вьера, — как могла, я передавала тебе все, что знала и умела сама. Постепенно, очень осторожно знакомила тебя с твоей искрой, что должна была однажды, когда ты войдешь в полную силу, пробудиться пламенем. Показывала, как поддерживать огонь в Реке, следить за тем, чтобы никто не застревал, переправляясь на другой берег. Учила унимать боль, очищать раны и распутывать узлы — и отпускать тех, кто все-таки застрял.

Ты была совсем на меня не похожей. Тебя не волновали ни судьбы мира, ни укрепление защитного купола, о котором я тогда беспокоилась — только заблудившиеся и застрявшие на Границе души. Ты со всей своей наивной самоотверженностью бросалась им помогать, едва услышав просьбу о помощи, хотя сама еще толком не умела за себя постоять. И однажды ты услышала зов, который исходил от кого-то очень сильного, а главное — живого. Чудо, что ты вообще смогла его услышать! В тот день ты помчалась спасать душу Правителя одной из совиных стай, погибающего в лапах Небытия. Одна, без меня. Все у тебя получилось, и я была бесконечно счастлива! Но в той схватке со тьмой ты потеряла часть памяти, а я очень скоро потеряла тебя. Ты забыла ко мне дорогу, проложенную мною с большим трудом, а пока я силилась как-то восстановить оборвавшуюся с тобой связь, твоим сном завладел кое-кто другой, не оставив мне ни малейшего шанса в него проникнуть.

Чуть позже, разумеется, я вычислила «негодяя». Ох, как я тогда была зла! Я была уверена, что он нарочно не пускает меня в твой сон, желая настроить тебя против меня — так же, как были против остальные члены стаи. Защитный купол оказался под угрозой, ведь я так и не научила тебя, как напитывать его своей силой. Да и вообще не передала тебе все свои знания, не провела обряд посвящения — не сделала то, ради чего долгое время мне приходилось рисковать равновесием мира. В общем, все опять пошло наперекосяк.

Каково же было мое изумление, когда, в очередной раз вернувшись в свой Дом, я очень четко осознала, что мое присутствие здесь больше не требуется. Несмотря ни на что, сила все-таки к тебе перешла — к новому Хранителю Искры. Пусть твоя сила еще не полностью пробудилась, но рано или поздно ты бы добралась до Огненной реки не во сне, а наяву и стала бы полноправной хозяйкой в доме у Каленого моста. Оставалось дело за малым: когда ты ею все-таки станешь, мне предстояло вернуться и научить тебя, как укреплять созданную мной защиту. Что я в итоге и сделала.

Но знаешь, Теа, только перейдя Границу окончательно, сейчас, с другого берега, я вижу, что ты тоже многому меня научила. И это письмо — моя тебе благодарность. Обучая тебя, я училась быть старшей. Училась давать, защищать, оберегать. Но совсем иначе, чем привыкла.

За то короткое время, которое мы провели вместе, ты стала очень важным для меня человеком, и навсегда обосновалась в моем сердце. У меня не было своих детей, но с тобой я впервые узнала, как это — быть старшей женщиной, важной и нужной. Быть старшей — это, оказывается огромное счастье. И я благодарю тебя за него.

Теперь я вижу, что судьба мира, о которой я так беспокоилась, — слишком тяжелая ноша, непосильная для меня, несмотря на все мое могущество. Но зато стоит лишь изменить чью-то хотя бы одну маленькую жизнь к лучшему — и мир уже становится другим. Потому что мир состоит из его жителей. А счастливые и сильные существа, его населяющие, вместе и каждый в отдельности — залог его спокойствия и процветания.

Оказалось, что миру не нужны искусственные щиты и заслонки, а лучшая защита — это сама жизнь, которую мы, старшие, передаем младшим; это та великая и всепобеждающая сила, которая не принадлежит никому конкретно, но щедро отдает всю себя без остатка любому, кто готов ее получить. Наш опыт, наши ошибки и победы, мудрость и глупость, сила и слабость стоят за вашей спиной, как надежная точка опоры, как кит, на котором держится мир. Тот защитный купол, о котором я мечтала, уже существует — это переплетенные нити наших судеб, по которым течет любовь.

Помни, моя дорогая: быть младшим значит обладать огромной силой. Младший может брать у большего — у мира, у рода, у старших — столько, сколько ему необходимо. Это его право и священная обязанность. Нескончаемый поток жизни течет не только благодаря тем, кому есть что передать, но и благодаря тем, кто умеет брать. И старший, и младший, и дающий, и получающий — оба состоят на службе у жизни.

Помни, что ты всегда можешь обратиться к миру за помощью. Задать вопрос — и получить ответ. Если ты желаешь чего-то всем сердцем, не бойся просить, склонив голову перед тем, что больше тебя. Не бойся нырять в глубину своего сердца в поисках жемчужин мудрости, даже если тебе кажется, что внутри тебя царит мгла. Мир не дает готовых решений — но неизменно щедр на возможности. Главное только суметь их взять, присвоить, получить. Мир делает шаг к тебе навстречу — и ты делаешь свой. Это такой особенный танец, невероятно красивый и сладостный, теперь мне это видно очень хорошо.

Пусть благословенным будет твой путь. Я всегда буду рядом, в твоем сердце. Ты не одна, моя девочка.

С любовью и благодарностью, Вьера».

Задумчиво перебирая бусы, я откинулась на спинку кресла. И будто бы кто-то большой, заботливый и бесконечно любящий накинул мне на плечи невесомую, но очень теплую шерстяную шаль, поделившись со мной своей нежностью. Странное дело: еще недавно я чувствовала себя чужой в этом мире, а теперь выясняется, что меня здесь ждали! И совершенно точно у меня здесь есть свое законное место, пусть даже и не признанное совами.

Неожиданно обретенная опора за спиной по ощущениям напоминала широкие могучие крылья. Оказывается, у меня был учитель! Теперь понятно, откуда взялась моя сила, способная помогать неприкаянным Душам и Теням, делиться огнем с Рекой, восстанавливать порванные нити… Повинуясь настойчивому порыву, я взмахнула рукой и собрала на ладони сияющий шарик. Выдохнула прямо на него: «Спасибо, Вьера», — и выпустила его в сторону Реки.

И уставилась в огонь, перебирая в памяти «прочитанное». Вьера сказала, что кто-то завладел моим сном! И я, кажется, знаю, кто… Тот самый неуловимый Странник, лица которого мне так и не удалось запомнить. Получается, он был настоящим?

Легкая тоска сжала сердце, и я тряхнула головой, отгоняя неприятные мысли. Теперь у меня есть Север, настоящий, живой, горячо любимый мною мужчина — так почему же тогда моя душа не на месте? Наверное, потому, что этот Странник был рядом со мной на протяжении многих лет и стал мне очень дорог, хотя я никогда не забывала, что он был всего лишь моим сном. Но — драгоценным, очень желанным сном, дарившим мне истинное, вполне реальное счастье. И теперь оказывается, он где-то есть? Живой, настоящий. Быть может, он до сих пор ищет ко мне дорогу и не понимает, почему никак не может меня найти. Ведь он не знает, что здесь, у самой Границы миров не бывает сновидений.

«Вот же черт!» — я поморщилась и прикусила губу от досады. Но снова решительно помотала головой. Нет уж, исчезнуть просто так, ничего не объяснив — это попросту нечестно с моей стороны! Этот Странник, кем бы он ни был, совершенно точно достоин того, чтобы попрощаться с ним по-человечески. Надо обязательно это сделать. Я пообещала себе рассказать все Северу — уж он-то наверняка придумает способ мне помочь. И только потом, устало потерев лицо, позволила себе на мгновение прикрыть глаза. «Чтение» зачарованных бус далось мне с большим трудом, требовало предельной концентрации внимания. И навалившаяся усталость, улучив момент, тут же взяла свое. Я провалилась в сон, точнее — в целительную тьму, без воспоминаний и вообще каких-либо видений.

Вынырнула из уютного черного омута, лишь только когда почувствовала чье-то присутствие у Реки: кому-то требовалась моя помощь. Бросила взгляд на окно: свеча уже прогорела — значит, я спала больше трех часов, и это было очень некстати! Быть может, я уже опаздывала на встречу. Я ведь даже не додумалась уточнить у моего Хранителя, совпадает ли время, проведенное у Огненной реки, с тем, что течет в человеческом мире.

Выскочила поскорее из дома — не известно, как долго мой гость меня ждет. Но не успела спуститься по ступенькам, как услышала голос:

— Я просто пришла погреться. И скоро уйду.

Я замерла на месте, ухватившись рукой за перила, и посмотрела в сторону Реки. На мосту, свесив ноги прямо в бурлящую реку, кто-то сидел. Издалека было не разобрать, кто именно, но я и без того все поняла.

— Ты можешь быть здесь столько, сколько нужно. Не буду тебе мешать, — сказала я, зная, что буду услышана даже с такого расстояния, и вернулась в дом.

Бусы, которые все это время крепко сжимала в руке, повесила на стену с фотографиями. Выбрала платье для предстоящей прогулки, привела в порядок волосы, которые уже успели слегка отрасти и теперь задорными вихрами торчали в стороны. Снова вышла на крыльцо и нащупала ступнями тропу. Надеюсь, я не слишком припозднилась и Вереск меня дождется!

Проморгала, отгоняя черные точки, кружащиеся перед глазами, и огляделась. Вереска в моей комнате не было. «Уже» или «еще» — было не ясно. Но зато я услышала голоса, раздающиеся снизу. Женский и, кажется мужской! Вот дела… Неужели к маме пожаловал гость, и я тут совсем не кстати? Что-то здесь было не так.

Я прикусила губу и стала тихонечко спускаться по ступенькам, чтобы подкрасться поближе. И на последнем пролете вдруг поняла, что меня смутило: мужской голос был мне знаком! До дрожи в коленках, до сбивающегося дыхания и сладко замирающего сердца.

Больше не опасаясь быть раскрытой, я быстро сбежала вниз.

— Север? Мама?

Они оба подскочили мне навстречу, а я замерла и только удивленно хлопала ресницами, не в силах разгадать тайну их милой беседы. В нашем — на минуточку! — доме! Север стоял, сверкая на меня ярко-голубыми глазами, одетый в травянисто-зеленую льняную рубашку без воротника и строгие брюки, слегка зауженные книзу. Русые волосы его были подстрижены и красиво уложены, словно он только что вернулся из салона. Он смотрел на меня в упор и довольно ухмылялся — одними уголками губ, как умеет только он, запросто вгоняя меня в краску.

Север учтиво протянул мне руку и, поймав мою, прикоснулся к ней губами.

— Здравствуйте, Теа Викторовна.

Меня обдало волной жара, а щеки предательски зажгло. Я смогла только молча кивнуть, с трудом сдерживая желание прижаться к его груди, крепкой, любимой, горячей. Не известно, до чего мама с моим Стражем тут успели договориться, поэтому я пока предпочитала не делать резких движений.

Мама широко улыбалась и протягивала мне навстречу руки. И, черт возьми, она плакала! Не потому что увидела меня, а гораздо, гораздо раньше. Я поняла это по ее голосу, пока спускалась в гостиную, а теперь ясно видела и покрасневшие глаза, и еще не просохшие дорожки слез на ее щеках.

— Что тут у вас происходит? — вместо приветствия наконец настороженно спросила я, почему-то краснея до самых кончиков ушей.

Глава 3. Сердце мира

Утонув в маминых объятиях, я наслаждалась исходящим от нее умиротворением. Как же я скучала!

— Почему ты плачешь? — уставилась на нее, все еще ожидая объяснений. И украдкой поглядела на моего Севера, неведомо как оказавшегося тут. Какие у них могут быть общие дела, интересно мне знать?

— От радости, милая. От радости…

Слегка отстранившись, она коснулась рукой моих неровно обрезанных волос, провела ладонью по щеке, улыбнулась, обошла сзади и осмотрела мои раны.

— Что-то слишком долго они не заживают. — Она озадаченно потерла подбородок. Север тоже внимательно изучил мою спину, обдавая меня горячим дыханием, и произнес:

— Не переживайте, Дарина Александровна. Возьму дело в свои руки, — опять ухмыльнулся. Приобнял меня за плечи, чем вызвал целую толпу сумасшедших мурашек. — А сейчас позвольте наглым образом украсть у Вас дочь. Обещал одному пернатому другу доставить ее к месту свидания. Мы уже слегка опаздываем.

Мама молча кивнула, не сводя с меня глаз. Что-то в ее взгляде было такое странное, новое, слегка пугающее. Она снова вытерла подступившие слезы и сказала:

— До встречи, Теа. Хорошей вам прогулки.

Север тут же сгреб меня в охапку и закружил над бездной своих Сумеречных врат, крепко прижимая к себе. И не отпустил даже тогда, когда мы благополучно вынырнули из тьмы. Осмотрел меня с ног до головы, внимательно изучил лицо, довольно хмыкнул.

— Как же хорошо… — выдохнул мне в губы. Я прижалась щекой к его неровно вздымающейся груди, и все мои тревоги схлынули, не выдержав лавину нежности, обрушившуюся на меня. — Ты у нас теперь путешественница?

— Скорее — следопыт. Хожу твоими тропами, — улыбнулась в ответ.

— Зато теперь я за тебя спокоен. Мои тропы проложены на славу.

— Север, — я заглянула ему в глаза, пока он старательно, миллиметр за миллиметром, осыпал мое лицо легкими поцелуями. — Как ты?

— Скучать некогда, — уклончиво ответил он. — Но вот сейчас совсем хорошо.

— О чем вы говорили с мамой?

— Да так, беседовали о жизни…

— И что там, в твоей жизни? — прищурилась я.

— О-о-о, — протянул он. — В жизни моей столько всего … вкусного… сладкого… любимого… — не переставая меня целовать, шептал Север, — а будет еще гораздо, гораздо больше!

— А как же суд, стая, разрыв и вся эта чертова ерунда? А вдруг они все обернут против тебя? Вдруг усомнятся? Как мы будем дальше? Иногда мне очень страшно, Север…

— Я уверен в своей стае, моя дорогая Хранительница. Уверен, что обязательно найду способ залатать разрыв, совладать с бездной внутри него. Уверен в нас. Мы точно справимся. А если нет — найдем другой способ. И все равно сделаем все по-своему. Запомни: от тебя я точно никогда не откажусь.

Мне почудилось, что по его лицу пробежала тень. Но лишь на миг.

— А браслеты твои, Нить Забвения — чтоб ее! — которая вытягивает твои силы?

— Ну уж сил-то у меня хватит даже на двоих. Или… на троих, — протянул он задумчиво и как-то странно на меня посмотрел. — В связи с отстранением особо тратить их некуда. Разве что на поиски решения.

Я зажмурилась, осознавая, сколько трудных вопросов разом ему предстояло решить.

— Может, это… проклятье на нас свалилось? — выдохнула я едва слышно. — Мы все-таки нарушили закон…

— На нас свалилась жизнь, моя дорогая. — Он обнял ладонями мое лицо и улыбнулся краешком губ. — Я обязательно все решу. Теперь я просто обязан.

Теперь? Но невысказанный вопрос застрял в горле.

— Ой, — вскрикнула я и ухватилась за его плечи. Кто-то прошел совсем рядом с нами и слегка задел меня пышной юбкой, пробормотав какие-то извинения.

И тут только я наконец сообразила отвести глаза от Севера и оглянуться. Мы стояли посреди улицы, выложенной крошечными камушками в виде шестиконечных звездочек, сияющих теплым оранжевым светом. Судя по отсутствию тротуара и каких-либо транспортных средств, улица была пешеходной. Я во все глаза разглядывала трех-четырехэтажные дома, увенчанные цветными высокими крышами, блестящими, как леденцы. Но больше всего меня поразили высокие деревья, растущие между домами. Их густые ветви переплетались так плотно, что создавали над улицей живой зеленый купол, украшенный серебристыми нитями, перекинутыми с одной стороны на другую. Они напомнили мне паутинки с застывшими на них каплями росы — совсем как на ловцах света. На одном из деревьев я разглядела несколько сов. Мне показалось, они внимательно разглядывали прохожих, не спуская с нас пристальных глаз. «Стражи» — сразу догадалась я.

— А тебе разве можно здесь быть? После этого дурацкого отстранения…

— Это нейтральная территория. Никто не в праве мне запретить, — ответил Север, высматривая кого-то за моей спиной. Интересно, что, несмотря на плотно увитый ветвями небосвод, вокруг было очень светло. Похоже, свет исходил не с неба, а буквально отовсюду, совсем как в моем «лохматом» доме: от камушков на мостовой, от стен домов, выложенных светящимся кирпичом, от мощных стволов деревьев, от крупных светло-зеленых листьев, что были здесь вместо неба. Да и от прохожих, кажется, тоже.

Улица была немноголюдна, но редкие проходящие мимо люди притягивали мой взгляд магнитом, напоминая о чем-то важном, что ускользало от меня под завесой памяти. Публика выглядела весьма разношерстной, но большинство прохожих были одеты на старинный манер. Женщины — в замысловатые платья с пышными юбками и сложносочиненным верхом, будто только что спустились с подиумов какого-нибудь модного показа страшно знаменитого и дерзкого дизайнера. Мужчины выглядели гораздо скромнее, но, облаченные в некоторое подобие фрака, высокие сапоги почти до колен и с неизменной шляпой на голове, они выглядели подстать своим ослепительным дамам.

— Это местные, — шепнул мне на ухо Север, коротко поклонившись какому-то мужчине, приветственно приподнявшем перед ним свой головной убор. — Жители Алатеи.

Алатея… Покатала на языке это слово, оставлявшее едва уловимый привкус чего-то теплого, желанного, удивительно похожего на… простое человеческое счастье. Изредка я слышала его от сов. Алатея — это имя, сказал Мерлан. Так зовут сердце магического мира. Получается, его сердце — и есть вот это удивительное место? И я очутилась прямо в нем? Любопытство мое было разогрето до предела, но так и осталось звенеть в воздухе, потому что знакомый голос резко окрикнул:

— Так вот вы где! Я ждал вас внутри.

Север стукнул себя по лбу.

— Прости, Вереск. В обществе этой очаровательной женщины я временами совсем теряю голову.

— Не страшно, Ваша Светлость, — почтительно склонил голову мой друг, зависнув рядом с Севером. — Главное, успели до заката. — Он многозначительно посмотрел на мои ноги. — Позвольте поинтересоваться, где же Ваша обувь, Теа Викторовна?

Ой. Опять забыла! Интересно, что я сама этого не заметила. Пяткам моим было довольно тепло и приятно, и потому я беспечно махнула рукой:

— Прогуляюсь босиком. Так даже интереснее.

— Э, нет, — покачал головой Север. — На закате эти камушки станут очень горячими.

— Давай вернемся?

Страж хитро улыбнулся:

— Есть идея получше. Подождите меня здесь.

Как только Север исчез, Вереск поманил меня в сторону сквера, плотно зажатого между домами. Там, в окружении цветущих кустов нежно-малинового цвета, похожих на гортензии, стояла скамья. Я примостилась на теплом каменном сидении, подсвеченном изнутри желтоватым светом, и с восхищением стала разглядывать ухоженный сад. Вереск пристроился рядом и сказал:

— Приложи-ка сюда свою руку, — он указал на выпуклую полусферу размером с ладонь, расположенную на боковой стороне скамейки. Как только я ее коснулась, свет погас и скамья стала совсем обычной, белой и прохладной.

— Если ты не потерялась, лучше не светиться во избежание недоразумений. Закат совсем скоро.

— А если вдруг потеряюсь, то смогу найтись? Вот прямо здесь? — я похлопала по гладкой каменной поверхности.

— Это не просто скамья, а маяк. Они раскиданы по всему городу. Если очень хочется найтись, то на закате можно занять свободное место и ожидать, когда тот, кто тебя потерял, откликнется на твой зов. А если сама потеряешь кого-то, то следует побродить по городу, следуя «Первому правилу ищущего», то есть полностью отдаться на волю судьбы и отправиться туда, куда понесут тебя ноги. Есть очень большой шанс обнаружить свою пропажу.

— Ух ты! Полезная штуковина, — пробормотала я, прикидывая, можно ли таким хитрым способом отыскивать не только потерявшихся людей, но и, например, свое место в мире, призвание или, скажем, утерянные воспоминания.

— Здесь, в Алатее, возможно многое, — ответил Вереск на мои мысли. — Это особенное место. И ты можешь…

— Попалась! — перебив Вереска, прошептал в мое ухо Север, материализовавшийся прямо за моей спиной. Протянул мне коробку, сделанную из тонкого полупрозрачного пергамента, прекрасно сохраняющего, однако, свою форму. — Позволишь?

Он присел на колени, ловко скинул с коробки крышку, выудил оттуда одну из черных туфель-лодочек на широком низком каблуке и надел ее на мою ступню. Вторая туфля тоже заняла свое место. Ноги приятно защекотало — так, будто меня звала Сумеречная тропа, и я послушно сделала несколько шагов. Подняла на Севера ошеломленный взгляд.

— Эт-то как вообще возможно?..

Прошлась по скверу, зачарованно прислушиваясь к своим ощущениям и едва дыша от изумления. Поистине, тут было чему изумляться! Несмотря на то, что я ступала по твердой тротуарной плитке, все мои чувства уверяли, что иду я по мягкому, слегка пружинящему под моим весом моховому покрову, точно такому же, как на Болоте, которое я не видела уже много дней и по которому безнадежно скучала. Кроме того, туфли сидели идеально и совсем не ощущались на ноге.

— Чудеса… — пробормотала я и потерлась щекой о грудь Стража, довольного произведенным эффектом. — Спасибо тебе. Это ведь магия, да?

— Алатея — большая изобретательница, — уклончиво ответил он. — Как и живущие в ней люди. Вереск тебе все расскажет. Идите же, пока не пропустили самое интересное.

— А ты? Ты не пойдешь с нами?

— У меня есть здесь одно дело… А потом я к вам присоединюсь.

На миг он сгреб меня в охапку, шепнув на ухо:

— Я тебя найду, Таяна-Алата, снова… — и тут же исчез.

— Начинается! — окликнул меня Вереск и увлек за собой на улицу, которая постепенно заливалась необычным светом. Свет струился сквозь ветви деревьев, падал на крыши домов, отражался от стекол, стелился по мостовой, окутывал многочисленных прохожих, заполонивших улицу, окрашивая весь мир в золотисто-розовый цвет. Улица, словно река, извивалась и петляла: то слегка уходила вверх, взбираясь на холм, то снова неуклонно скользила вниз. Мы с Вереском влились в ее поток, состоящий из улыбок, шляп, пышных платьев и веселого смеха. С замиранием сердца я рассматривала неприкрыто счастливые лица. Кто-то мечтательно смотрел вверх, любуясь светящимися золотом деревьями, кто-то обнимался, встретив знакомых, другие танцевали под звуки воздушной музыки, льющейся с разных сторон. А кто-то неспешно прогуливался в компании одной лишь едва уловимой улыбки, застывшей на губах.

Там и тут стояли сияющие скамейки-маяки, и одинокие потерянные странники, приютившись на теплом камне, с надеждой вглядывались в толпу прохожих или же невозмутимо любовались струящейся вокруг красотой.

Свет сменил свой оттенок на ярко-розовый, становился ярче и плотнее, а когда совсем загустел, начал осыпаться крошечными искрами — сначала по капельке, а потом все сильнее и сильнее, превращаясь в настоящий дождь или… «искропад»! Светящиеся «капли» с нежным шелестом падали на горячую мостовую (спасибо Северу за туфли!) и превращались, точно испаряясь, в ароматный теплый туман. Он поднимался уже почти до моего пояса, и до меня долетел его сладковатый аромат.

— Попробуй, — услышала я шепот Вереска, летевшего рядом, и не сразу поняла, что он имеет в виду, но, поглядев на других прохожих, по их примеру зачерпнула немного тумана себе в ладонь. Коснулась его губами — и зажмурилась от удовольствия. «Мороженое крем-брюле», — подумала я, наблюдая, как сладкая субстанция мгновенно растворяется на языке, оставляет после себя вкус не столько сладости, сколько едва уловимых добрых воспоминаний. Вторая горсть пахла душистой земляникой, нагретой на июльском солнце. Третья — сыростью леса, багульником и сосновыми иголками.

Изумленно улыбнулась Вереску и огляделась. На розовые сумерки стремительно опускалась ночь и теплым языком слизывала сладкий туман — вместе с толпой прохожих, которые ручьями потекли с улицы в призывно светящиеся окнами дома, переулки, магазинчики и скверы. Звездчатые камушки на дороге погасили свой мягкий свет, и теперь поблескивали золотом, отражая протянутые поперек улицы цепочки огней. Паутинки с застывшей на них росой, висящие на ветвях деревьев, оказались гирляндами вечерних фонарей, щедро рассыпающих по городу уют и умиротворение.

В город вернулся привычный шум: шелест деревьев на ветру, голоса людей, позвякивание колокольчика на входной двери в лавку, стук каблуков по мостовой, шуршание платьев пришли на смену музыке. Услышав цоканье копыт за спиной, я обернулась и с удивлением уставилась на повозку, запряженную рыжей лошадью с крепкими приземистыми ногами. Кучер, крупный пожилой мужчина, проезжая мимо, приподнял шляпу, приветствуя нас с Вереском. Я изумленно ему поклонилась и шепотом спросила:

— Кто это?

— Не знаю, — пожал плечами Вереск. — Здесь принято здороваться друг с другом. С незнакомцами — особенно. И как тебе наш закат?

Мы продолжали спускаться вниз по улице, следуя за ее изгибами, и я не переставая глазела по сторонам, с любопытством заглядывала в витрины и засовывала нос в узкие проулки, заманчиво поблескивающие редкими фонарями.

— Просто праздник! Невероятно красивый! — сказала я, всем своим существом ощущая, что для меня праздник вовсе не закончился с наступлением темноты.

— Так и есть. Он случается здесь каждый вечер. Горожане празднуют жизнь.

— Вот почему люди были такие счастливые… — мечтательно протянула я.

— В некотором смысле, это прямая обязанность жителей, — выдал мой друг, и я удивленно приподняла бровь. — Впрочем, в этом городе быть счастливым не составляет особого труда. Алатея щедро дарит великое множество поводов и возможностей. Остается только присвоить их себе. Хотя это, оказывается, самое трудное — заметить и сделать своим. Особенно, когда чудеса рассыпаны повсюду и случаются каждый день. Слишком уж быстро люди начинают воспринимать их как должное. И потому каждый вечер горожане выходят на улицу, чтобы поблагодарить жизнь и Алатею, ведь благодарность — верный признак того, что дары были приняты. В качестве признательности за то, что чудеса не пропали даром, Алатея каждый день на закате устраивает для своих жителей такие вот представления.

— А разве чудеса могут пропасть даром? — мои глаза полезли на лоб. — Как вообще такое возможно?

Вереск фыркнул.

— Конечно, могут! Ведь чудеса происходят в глазах смотрящего. Если чудо никто не увидел, считай, его и не было. А для нашего отравленного проклятьем мира жизненно необходимо, чтобы чудес было как можно больше — а заодно и радости, рождающейся вместе с ними. Так мы утверждаем отвоеванную у проклятия магию. И саму жизнь.

— Расскажи про Алатею, — я замерла на месте и так жадно смотрела на Вереска, будто бы от того, что он мне сейчас скажет, зависит вся моя дальнейшая судьба.

— Это город, стоящий у самой Границы. Город-портал, город-маяк и сердце нашего мира, приветливо распахнутое для всех желающих.

— Вы с Севером говорите о ней так, будто она живая. И еще… ваш друг.

— Так повелось с давних времен, — он пожал плечами. — Алатея и правда становится другом. Для тех, кто умеет дружить. И сказать, что она не живая или является всего лишь совокупностью домов, скверов, мостовых и случайных прохожих, ни у кого из жителей язык не повернется. И к тому же, это совершенно точно «она», по этому поводу ни у кого не возникает сомнений. У нее есть свой особенный характер, любимые привычки и нелюбимые вещи. Кстати, у нее есть еще и «он», который охраняет ее покой. Возлюбленный, страж или просто другая ипостась, обратная сторона. Полная ее противоположность или продолжение — точно никто не знает. Она живая, горячая и распахнутая всем мирам навстречу — он с виду холодный и отстраненный, открытый лишь для пронизывающих насквозь ветров. Он реален до скрежета железных колес по его каменной «коже» — она призрачна, пластична и невозможна по своей сути. Она обретает реальность, опираясь на его холодные твердые камни, ведь только ему под силу совершить немыслимое и сохранить в своих недрах ее зыбкую природу. Она — это сердце, источник силы и жизни, а он — тот самый каркас, структура, на которой все держится. И ты с «ним» точно знакома.

Я покачала головой: никаких предположений.

— Это Петербург, — Вереск дождался, пока я усвою полученную информацию, и добавил: — Петербург вместе со всеми своими окрестностями. Твой маленький городок — тоже его часть, и, если знать, какую дверь открыть на одной из его улиц, можно попасть прямиком сюда. Потому что граница между Петербургом и Алатеей — это место, где наши миры, человеческий и магический, соприкасаются максимально близко.

— То есть Петербург — такой же приграничный город, как Алатея?

Вереск кивнул, а я тихонько выдохнула. От такого откровения у меня даже немного закружилась голова. Одно дело знать, что волшебный мир находится в каком-то гипотетическом чудесном месте, куда можно попасть через волшебные врата или по зачарованной тропе, а другое — что он дышит где-то совсем рядом, обитает буквально у меня под носом, притаившись за самой обычной дверью, мимо которой я, быть может, не раз проходила, кутаясь в безразмерный плащ, или в которой ловила свое отражение, пытаясь разглядеть, кто я вообще такая и откуда взялась, такая крылатая, в обыкновенном человеческом городе. Но город оказался не таким уж и обыкновенным! И, вероятно, мы подходим друг другу больше, чем я предполагала раньше.

— А что Алатея любит? Если она «живая».

— О-о-о, — протянул Вереск. — Она любит удивлять, дарить подарки, соединять сердца и принимать гостей. Любит шумные гуляния горожан по вечерам, цветы и наряды. Любит, когда город не воюет с природой, а становится ее продолжением. Любит традиции и все естественное, природное. И потому здесь до сих пор сохранился старинный уклад. Местные жители одеваются весьма старомодно, но зато понятия чести и достоинства неизменно являются признаком хорошего вкуса; по городу ездят лошади вместо автомобилей, а люди пользуются личными тропами или же общественными воротами-порталами, которых в городе — как дырок в сыре; место бытовой техники заняла бытовая магия, которой обучаются в школе наравне с математикой и чистописанием.

— Наверное, тогда должно быть и что-то, что ей не по нраву?

Вереск задумался и пожал плечами.

— Надо полагать, она не очень жалует тех, кто любит диктовать миру свои условия. В этом городе произнесенное вслух имеет большую силу — у нас говорят, что Алатея все принимает близко к сердцу. Не мудрено — потому как она сама и есть сердце. Некоторые приезжие порой забывают, что они здесь всего лишь гости, и пытаются протащить сюда свой устав.

— И что же Алатея?

— Выпроваживает, особо не церемонясь, и навсегда закрывает для них дверь. Но вообще, чтобы заработать ее немилость, это еще надо постараться. Все же она очень любящая. А любящий способен прощать многое. Кстати, — он смерил меня довольным взглядом, — я основательно порылся в библиотеке.

К этому моменту мы вышли к небольшой площади, окруженной трехэтажными домами с кружевными коваными балконами, уставленными цветами в горшках и усыпанными гирляндами фонарей. Стены были так плотно увиты плющом и девичьим виноградом, что казалось, будто это не растения выросли поверх домов, а дома каким-то чудом протиснулись сквозь зеленые насаждения, уговорив тех немного потесниться — гармонии и равновесия ради.

Центр площади занимал фонтан: широкая чаша с невысокими бортиками, посреди которой били три мощных струи, с шумным плеском спадающие в чашу. Над фонтаном кроны деревьев расступались, образуя огромное круглое «окно» прямо в небеса, усыпанные мерцающими звездами. Поперек «окна» раскинулся млечный путь, и мне даже удалось разглядеть несколько знакомых созвездий. Я удивленно хмыкнула, отметив про себя, что оба мира, и волшебный, и человеческий, судя по всему, находятся под одним и тем же небом.

«Фонтан «Три ключа», — гласила железная табличка с выгравированной на ней каллиграфической надписью. Совершенно сбитая с толку, накрепко опьяненная царящей вокруг атмосферой, я присела на бортик и тронула рукой воду. С радостью отметила, что, несмотря на вечер, все вокруг было теплым: и воздух, и камень, обрамляющий фонтан, и мостовая, и даже брызги от падающих потоков воды. И только потом подняла умоляющий взгляд на Вереска, примостившегося рядом.

— Расскажи, пожалуйста, — шепотом попросила я, — что тебе удалось узнать?

— О, тебе понравится! Я нашел очень красивую легенду о жемчужине Алатеи.

Я не сводила глаз со своего Хранителя, а он все медлил с рассказом, собираясь с мыслями.

— Жемчужина Алатеи — не что иное, как ее слезы, — наконец начал он, а я ахнула и дотронулась рукой до тех бусинок, что висели у меня на шее. Слезы? Вот уж никогда бы не подумала, что они могут быть… такими. Вереск тем временем продолжил свой рассказ:

— Это слезы Сердца нашего мира, пролитые от большой любви, родившейся в его недрах. Сердце Алатеи очень древнее и, несмотря на кажущуюся его игривость и простодушие, повидало всякое и прошло через многое, а потому полно трещинок и расколов. Многие из них образовались давным-давно, а некоторые еще совсем свежие — конечно, в масштабах Вечности. Иногда так бывает, что в одну из таких трещинок попадает крошечный «камушек», вернее сказать — частица твердой материи. Насчет ее природы и причины ее появления наши Хранители знаний не пришли к единому мнению: многие считают, что камушек, попавший в трещину Большого сердца, — не что иное как зародыш неосуществившейся реальности, которому не хватило любви, для того, чтобы стать полноценно живым. Другие — что это семя судьбы, одна из непостижимых, с виду случайных вероятностей, которой пришло время повернуть колесо судьбы мира в иную сторону. Третьи уверены, что это частица большой печали, непрожитого человеческого горя, которое Алатея всеми силами пытается «переварить» и усвоить. Но так или иначе, когда «камушек» оказывается внутри Сердца, начинается целая череда превращений, возможных только при стечении совершенно особенных обстоятельств.

Вереск многозначительно умолк, а я не сводила с него умоляющего взгляда.

— Бывает, Алатея плачет, — наконец сказал мой друг. — Иногда — видя свою беспомощность, когда не может помочь. Иногда — от большого счастья, которое она наблюдает в глазах своих горожан. Иногда — от радости, которая рождается вместе с чудесами, в том числе созданными ее руками. Впрочем, это тоже достоверно никому не известно: мы можем лишь строить предположения, основываясь на своем собственном, по сути ничтожном, весьма и весьма ограниченном человеческом опыте — разве в силах мы понять неизъяснимое? Но при этом мы знаем наверняка, что это слезы большой любви. И когда они попадают на «песчинку», вместо того, чтобы бесследно раствориться в недрах Сердца, они высыхают и образуют переливчатое покрытие, похожее на перламутр. Невообразимо, но даже слезы у Алатеи невероятно красивы, — медовые глаза Вереска зажглись теплой улыбкой. — Покрытая таким перламутром, «песчинка» становится гладкой, и только после этого ее можно извлечь из Сердца. Но Алатея не может сделать этого сама. Это ее дар людям — и она всегда терпеливо ждет того, кто сможет эту жемчужину достать. Того, кто достоин. Кто умеет видеть и слышать шепот жизни. Того, кто сумеет принять ее дар. Считается, что жемчужина может исполнить любое желание. И потому иногда находятся смельчаки, которые всю жизнь посвящают поискам. По мне, это пустая трата времени, но именно благодаря таким отчаянным искателям мы продолжаем помнить о жемчужинах.

— А мои жемчужинки?

— Это интересный вопрос. Напрямую о них ничего не сказано, есть лишь косвенные упоминания о том, что кто-то случайно их обнаруживал. Однако доподлинно не известно, какой силой обладают такие «жемчужины» и приносят ли они какую-либо пользу нашедшему. Мне встречались лишь отголоски старинных преданий, согласно которым схожие «камушки» в древности, еще до эпохи Стражей, были атрибутом шамана, причем считалось, что чем их больше, тем сильнее его связь с духами и тем большим уважением он пользовался. Вполне возможно, что не только Сердце нашего мира может рождать этот волшебный «жемчуг», но и сердца его жителей, если в них достаточно любви.

— Только, кажется, они даже не догадываются, что творят такое чудо. — Я задумчиво потеребила свои бусы.

— Во-о-от, — протянул Вереск. — Многие чудеса, увы, так и остаются незамеченными. Именно поэтому мы не можем достоверно изучить их природу.

«Нет уж! — подумала я. — Я буду во что бы то ни стало замечать! Буду удивляться и восхищаться могуществом мироздания, его щедростью и красотой. В качестве благодарности миру, отсыпавшему мне чудес полные ладошки и карманы, за то, что я родилась крылатой, что нахожусь сейчас в невообразимо прекрасном городе, имею счастье прикасаться к его нежному волшебству, теплому, любящему; что любима и люблю, что имею честь называться другом такого удивительного существа, как мой пернатый Хранитель.

«Спасибо, мир. Спасибо, жизнь. Спасибо, Алатея», — пело мое сердце, и моя благодарность была настолько большой, что не вмещалась в него и стекала слезами. Вереск бросил на меня мимолетный взгляд, деликатно отвернулся, безошибочно поняв, что со мной происходит, и не проронив ни слова последовал за мной, когда я поднялась и направилась в сторону одного из узких проулков, отходящих от площади.

Я шла молча, Вереск летел рядом, и каждый нес в своем сердце кусочек нашей общей тишины, той самой, что разливается бесконечностью. В сумраке прохода между домами, такого тесного, что мне даже не хватило бы места, чтобы расправить руки в стороны, я невольно нарушила безмолвие, ахнув от восхищения.

— Вот это да!… — пробормотала я, разглядывая совершенно неожиданное сокровище, представшее передо мной во всей своей красе. Из-под арки, образованной кронами деревьев, спускались длинные ветви с небольшими листочками, похожими на листья липы. Каждая из ветвей была увита гирляндой с крошечными огоньками оранжевого цвета, наполнявшими темноту радостным золотистым мерцанием, точно светом далеких звезд. От любого, даже едва заметного, дуновения ветра ветви начинали раскачиваться и, соприкасаясь друг с другом, шелестели и звенели слаженным хором колокольчиков.

— Это плакучая тилия, — сказал Вереск. — Любимое растение жителей Алатеи для таких вот пограничных пространств и лучший ловец ветра.

— «Ловец ветра» — как красиво звучит!

— Эти переулки созданы специально живущих в Алатее ветров. Их здесь ровно двенадцать. С их помощью город дышит, наполняется свежим воздухом. Ветры здесь любят не только свободно носиться по городу, но и протискиваться сквозь узкие места, ощущая свою мощь. И особенно им нравится петь. У каждого ветра есть свои любимые переулки, каждый из которых звучит по-своему, а значит, у каждого ветра есть и свой особенный голос. Для них это небывалое счастье и удача, поэтому ветры никогда надолго не покидают город.

Наш спутник, теплый ласковый ветер, деликатно перебирал спадающие ветви, от чего на свет рождался нежный перезвон, легкий, как крылья бабочки. Пока я медленно шла, зачарованно глядя вверх, окутанная и пронизанная насквозь умиротворяющими звуками, мое сердце радостно билось о ребра, подыгрывая необычной мелодии. Та стихла в тот же миг, как я вынырнула из переулка, и сердце мое доигрывало свою партию уже в одиночестве.

Улица, на которой мы оказались, была значительно уже той, на которой мы встречали закат, но столь же витиеватой. Вдоль ее домов стояли многочисленные столики, украшенные небольшими шарообразными фонарями. Их шафрановый свет маяком притягивал к себе случайных-неслучайных прохожих, а заодно и дружеский смех, неспешные разговоры и беззаботные лица. Коренных жителей здесь было немного, судя по разнообразию одежды, которая сразу же выдавала гостей города, пришедших сюда из других миров. Несколько человек даже были одеты в те самые обычные футболки и джинсы, что так популярны на моей «родине».

— Хочешь попробовать местный пряный чай? — спросил вдруг Вереск.

— Хочу, — обрадовалась я.

По приглашению моего друга я села за круглый столик с красивым кованым основанием, сам Вереск устроился на спинке соседнего стула. Милая, совсем еще юная девушка с двумя толстыми рыжими косами и в кружевном белоснежном фартуке, приняла у нас заказ и, улыбнувшись, скрылась за стеклянной дверью кофейни.

— Как же хорошо, Вереск! Как же здесь хорошо! — мечтательно пробормотала я, готовая звонко мурлыкать, как довольная кошка. И принялась внимательно рассматривать дома с их пышными растениями, обвивающими стены, сияющими витринами и окнами, сквозь которые проглядывали пучки света, с их остроконечными двускатными крышами, выложенными черепицей — а также с их тайнами, скрытыми в темноте закоулков.

— Здесь всегда так тепло? — спросила я.

— Да. Иногда тепло, а временами даже жарко. Все-таки это Сердце мира, а оно у нас, как и полагается сердцу, очень горячее.

Девушка вернулась со стаканчиком дымящегося напитка. Я вдохнула его аромат, сделала небольшой глоток и снова замурчала от удовольствия. Мой любимый имбирь, корица, кардамон, нотка апельсина, из трав, кажется, — зверобой и шалфей, и все это сдобрено медом. Расспрашивать Вереска о составе почему-то не хотелось. Пряное тепло разливалось по телу и даже по сердцу — и этого оказалось достаточно. Пусть тайны раскрываются не сразу — по капельке, чтобы успеть распробовать вкус.

— Спасибо, друг. Я полна до краев, теперь вот еще и этими потрясающими ароматами. Не расплескать бы, пока буду добираться до дома.

Вереск многословно поблагодарил официантку, она в ответ расплылась в улыбке и слегка поклонилась. А мы отправились дальше.

— А разве не нужно было расплатиться? Или тут не существуют деньги? — спросила я, уже готовая к любым чудесам.

— Конечно, существуют. Но брать со Стражей плату здесь считается дурной приметой. Вместо нас с хозяевами заведений рассчитывается Городской совет.

— Вы здесь в почете, как я погляжу.

— Разумеется, — невозмутимо ответил Вереск. — Пользу, которую Стражи приносят Алатее, трудно переоценить.

Мы еще долго бродили по извилистым улочкам, заглядывали в узкие переулки и слушали пение ветров. Мне стало казаться, что еще немного — и я научусь различать их голоса и характеры, каждого из двенадцати. Осталось только перезнакомиться со всеми. Губы невольно растянулись в улыбке: о чем я только думаю? Неужели — кокетничаю с ветрами? Ох, Алатея, какая же ты невероятная!..

Когда мы вернулись к тому месту, с которого началось наше путешествие, Север уже сидел на скамье среди цветущих кустов и увлеченно читал толстую старинную книгу в красной обложке. Я не удержалась, подкралась сзади и протянула руку, чтобы со зловещим шепотом: «Попался!» — закрыть ему глаза. Но была схвачена на полпути в сильные объятия.

— Попался, — произнес Север. — Только гораздо, гораздо раньше. А вас, я смотрю, даже искать не пришлось! Мое поисковое мастерство, похоже, достигло совершенства: пропажа приходит ко мне сама, — он усмехнулся и, подхватив книгу, поднялся со скамьи. — Теперь моя очередь показывать тебе Алатею. — Север решительно взял меня за руку и подмигнул Вереску. Устроившемуся на ограде. — Спасибо, дружище, дальше я сам.

Вереск учтиво сомкнул над головой крылья и слегка поклонился Северу:

— Не стоит благодарности, Ваша Светлость, — а потом подлетел ко мне и взмахнул крылом — и мне на ладонь упал мой кулон с камушком из ловца света.

— Раз уж ты теперь самостоятельно путешествуешь между мирами, — сказал он строго, — пусть он будет с тобой. На всякий случай.

Я послушно надела кулон на шею — разве могла я спорить с собственным Хранителем?

Глава 4. Две находки

— Этот город для меня очень важен, — сказал Север перед тем, как нас проглотила бездна его Сумеречных врат. Когда мы выбрались из ее объятий, он как ни в чем не бывало продолжил: — Я хочу тебе кое-что показать.

Он взял меня за руку и повел по дороге, вымощенной круглыми разноцветными камушками.

— Ты точно не голодна?

Я помотала головой:

— Утром съела, наверное, целого слона! Уж не знаю, как в меня столько влезло…

Север смерил меня оценивающим взглядом, а потом понимающе хмыкнул — дескать, если слон был не очень крупным, то вполне мог бы и поместиться.

— Однако слон этот был уже давно. — Он сунул мне в руки бумажный пакетик с золотистыми пряными гренками и ломтями копченого сыра.

— Где это мы? — спросила я, осматриваясь и с удовольствием похрустывая ароматным хлебом. Редкие дома, стоявшие по краю дороги, были едва различимы среди пышной зелени. Не было здесь ни заборов, ни ограждений — только аккуратные ухоженные палисадники перед домами, обозначавшие границы участков. Прямо за домами раскинулся густой лес и мы, свернув на едва заметную тропинку между домами, склонились чуть ли не до пояса, чтобы не задеть головой свисающие ветки деревьев, и сквозь узкий зеленый тоннель, прямо вот так, с согнутыми спинами, пробрались в лесную обитель.

— Это окраина Алатеи, — сказал Север, выпрямившись во весь рост. Теперь плотный купол из крон деревьев возвышался на значительном расстоянии над нашими головами, создавая приятное ощущение уюта и нежных объятий. Несмотря на темноту, я заметила, что лес был удивительно прозрачным и выглядел ухоженным. И даже трава стелилась ровным ковром, точно подстриженная, повторяя очертания естественных бугорков и невысоких холмиков, усыпанных камнями и цветущим между ними вереском. Вдалеке я разглядела несколько домов, похожих на мою избу у Огненной реки, а тропинка, по которой мы шли, пересекалась с полноценной грунтовой дорогой, вымощенной мелкими разноцветными камушками.

— Да это же целая улица! — удивилась я, когда мы подошли к домам поближе. — Улица в лесу, вот дела…

— И не одна, — Север указал на отходящие в разные стороны витиеватые развилки.

— А дома!.. — я восхищенно умолкла, разглядывая фантастического вида сооружения, которые, казалось, рождались из самой земли, как какое-нибудь диковинное растение. За редким исключением, жилища были оборудованы прямо внутри невысоких холмов. Крышей им служил грунт на вершине, а фасад полностью состоял из панорамных окон с деревянными рамами. Некоторые дома были такими же «лохматыми», как мой, с густой нестриженой травой на крыше, некоторые — «причесанными», с газоном, аккуратными цветниками и даже с оборудованными наверху местами для сидения.

— Здесь живут люди, которым нравится тишина и уединение, — сказал Север, — ведь, как ты понимаешь, в центре Алатеи все время царит суета. А там, за Лесными вратами, откуда мы пришли, обитают фермеры и обычные садоводы-любители. Там просторно и много света — то, что надо для хорошего урожая и успешного разведения животных.

Как зачарованная, я глядела во все глаза. Вместо обычных уличных фонарей поперек улицы, как и в центре города, были натянуты гирлянды с теплыми оранжевыми огоньками, а вдоль дороги, обозначая обочины, лежали светящиеся булыжники, создававшие волшебную атмосферу тайны и чуда. Вокруг этих необычных фонарей, сделанных, похоже, из того же камня, что и светящиеся скамейки в центре Алатеи, вились мотыльки, и благодаря их ярко-голубым полупрозрачным крыльям, через которые проходил свет, там и тут прыгали голубые сияющие зайчики.

— Алатея — это город встреч, обретений и находок, — говорил Север, увлекая меня вперед по улице. — Любая дверь здесь может оказаться порталом в другой мир, в другое время или место. Прямо туда, где тебя кто-то ждет. Или где ты можешь найти то, что потерял. «Кто ищет — тот найдет» — здесь, в Алатее, это даже не обнадеживающая поговорка, а неоспоримый факт. Не обязательно обнаружишь ровно то, на что рассчитывал, и это происходит не всегда так быстро, как хотелось бы, но «та самая» дверь однажды непременно будет открыта.

— А как заранее понять, «та самая» это дверь или нет?

— К сожалению или к счастью, заранее это никогда не известно. Можно только открыть ее и проверить. Разумеется, далеко не все попытки оказываются удачными. Точнее, большинство дверей все же оказываются самыми обычными. Местные жители уже привыкли к неожиданным гостям, а среди ищущих хорошим тоном считается захватить с собой какой-нибудь милый сувенир или что-то съестное к чаю для хозяев дома, если отправляешься на поиски.

— Весело у вас тут! — рассмеялась я.

— О да. Особенно когда такие «случайные» встречи по иронии судьбы тоже оказываются вовсе не случайными.

— Мы сейчас тоже ищем дверь?

— Да, я хочу привести тебя туда, где я раньше бывал довольно часто. Дважды открыть одну и ту же дверь невозможно, потому приходится испытывать удачу снова. Вот этим мы сейчас и занимаемся. И по счастливому стечению обстоятельств, чутье привело меня именно в этот район, который я очень хотел тебе показать.

— А что нужно делать, чтобы найти нужную дверь?

— Желать найти и активно искать. Все просто. И одновременно — нет. Но мы найдем, — он крепко сжал мою руку. — Сила желания и удача сейчас помножены на два. Ты хочешь найти это место не меньше меня, — Север заговорщически приподнял бровь, — даже если ты об этом пока не догадываешься.

Мы кружили по извилистым улицам, и я разглядывала эту часть Алатеи, удивлялась ее простой, без изысков, красоте, была счастлива просто гулять рядом с Севером и слушать его рассказы об этом городе, больше похожие на чудесные сказки. Я вовсе не искала никакую дверь, не желала найти что-то потерянное, потому что ничего и не теряла, а все мое сокровенное было сейчас внутри меня, наполняло сердце до краев радостью и невысказанной благодарностью, которую и произносить-то не требуется — просто сияй от души, и будет с тебя. Но, когда вдруг остановилась, как вкопанная, у очередного дома, вылупившегося, казалось, прямо из-под холма, поняла: нашла.

Я знала это наверняка. Но откуда? Да просто волна необъяснимого ликования накрыла меня с головой и чуть не сбила с ног. Благо, Север крепко держал меня за руку. Дверь настойчиво звала. Или, наоборот, это моя истосковавшаяся по ответам на мучительные вопросы душа звала тот мир, что притаился за дверью — мне это было неведомо, но, будто завороженная, я подошла к двери и прикоснулась к ее ручке, силясь утихомирить отчаянно бьющееся сердце.

Север закрыл рукой мои глаза, прижав к себе спиной. В то же мгновение я услышала, как скрипнула дверь, и меня буквально втолкнули в проход, не выпуская из рук.

— Попалась, моя похитительница! — прошептал он мне на ухо, и я перестала дышать. Я уже не раз слышала и эту фразу, и этот шепот, когда мои глаза были точно так же закрыты чужой рукой. То есть рука была самая что ни на есть родная, дорогая и… до зубного скрежета недосягаемая. Потому что неумолимо исчезала, стоило только проснуться.

— Это… был ты? — резко развернувшись, я пытливо заглянула ему в глаза. Он кивнул и снова прижал меня к себе спиной, а я заплакала, счастливая, переполненная и… целая.

— Я долго-долго тебя искал. И однажды нашел вот здесь.

— Это был сон, — сказала я. Конечно, я сразу узнала свою комнату и, хотя она выглядела немного иначе, чем в реальности, все же это однозначно была она.

— И да, и нет, — он подхватил меня на руки и сел вместе со мной на кровать. Крепко обнял и прикоснулся губами к виску. — Настоящая… моя… как же я тогда хотел тебя обнять, убедиться, что ты мне не примерещилась. Поначалу я тоже был уверен, что это всего лишь сон. Думал, желание найти тебя было таким отчаянным, что мое воображение сыграло со мной злую шутку и дразнило сладкими, но пустыми обещаниями. Но со временем я понял, что сон — это просто подходящее нам обоим место встречи, и мне удалось несколько раз прийти сюда нарочно, открыв нужную дверь. Все же Алатея — по истине чудо! Ведь оказалось, что мы встречаемся не просто в каком-то там сновидении, а в сновидении, доподлинно сбывающемся на ее территории, любезно предоставленной в наше распоряжение.

— Вообще-то, — он зарылся носом в мои волосы и жадно вдохнул, — я был уверен, что ты ангел, спустившийся с небес для спасения души Кая. Или просто моя персональная галлюцинация. Кроме меня, тебя никто не видел и не слышал. А я, вернувшись к обычной жизни, не смог забыть твой ослепительно яркий свет и белоснежные крылья, скромную, совсем еще девичью улыбку и решительный взгляд, твое искренне желание помочь и совсем не детскую готовность сражаться с Небытием до последнего. Чистая, ясная девочка. Сколько тебе было тогда? Лет пятнадцать?

— Я не помню, — прошептала я.

— Ты тогда исчезла, растворилась. Раз — и нет. Будто и не было. Но то, что сердце мое ты забрала с собой, оказалось настолько ощутимо, что не было никаких сомнений: точно была! Я думал, что потерял тебя навсегда, но пообещал себе, что если ты где-то есть в любом из миров, не привиделась и не исчезла с концами, я обязательно тебя найду.

— Чтобы вернуть свое сердце? — снова уточнила я, как тогда, на берегу Огненной реки.

— Чтобы просто быть рядом. Беречь. Охранять. Любить. Или что там еще полагается делать с сияющими крылатыми ангелами.

Я крепко обняла его. Так, будто это он сам может вот-вот исчезнуть, оказавшись всего лишь сном. Потом провела рукой по его щеке, долго вглядывалась в знакомые-незнакомые черты и вздохнула:

— Мне никак не удавалось во сне запомнить твое лицо.

— А я никак не мог тебя забыть! — рассмеялся он. — Забывать — совершенно нормально для неопытных путешественников между мирами. Но Стражи помнят все, в этом суть нашей силы. Однако я все же оказался дураком и наяву — представляешь! — узнал тебя не сразу. Даже сам не понимаю, как так вышло. Наверное, потому что я не верил, что ты можешь быть где-то совсем рядом, не надеялся на столь щедрый подарок судьбы. Только когда оказался в твоей комнате, когда ты — помнишь? — проверяла на мне свою защиту от огня, я все понял.

Я тоже рассмеялась. Но совсем по другой причине.

— Слушай, я ведь не знала, как мне быть, и на полном серьезе собиралась признаваться тебе… в том, что мое сердце не совсем свободно. Что один мужчина имел неосторожность регулярно сниться мне в течение нескольких лет и за это время стал мне очень дорог, настолько дорог, что я не могу его просто так взять и вычеркнуть из своей жизни. Хотела просить у тебя совета, как его найти, чтобы попрощаться по-человечески. Но как же хорошо, что все это решилось само собой! Очень не люблю навсегда прощаться с любимыми. Даже если они всего лишь привиделись мне во сне.

— И не надо навсегда, — прошептал мне прямо в губы. — На то они и любимые, чтобы быть рядом, несмотря на время и расстояние.

— Рядом — это вот здесь, — кивнула и положила его руку себе на грудь. И снова крепко-крепко обняла. Пламя внутри мурлыкало ласковой кошкой, теплыми всполохами пробегало под кожей, разгоняя толпы прохладных мурашек, сладким предвкушением отзывалось на яростный огонь Севера, таящийся в его грудной клетке, но оставалось тихим и подозрительно кротким, будто обещало впоследствии отыграться по полной. Так бы и сидела вечность, слушая горячее дыхание, ощущая терпкий запах кожи, жар сильных мужских рук на моей спине. Однако смутное ощущение, похожее на тихое, но навязчивое гудение комара в ночи, не давало мне покоя: я понимала ясно, что пришла сюда не только за этой моей пропажей, что уже вернулась ко мне вместе с памятью. Была ведь еще одна, и мне необходимо было ее отыскать.

Обвела взглядом комнату и тогда только сообразила, что в ней вообще-то все было ровно так, как наяву. Но только давным-давно, в моем детстве. Стены, как и тогда, были выкрашены сливочной краской — до того, как я уговорила маму сделать их пыльно-розовыми с золотыми звездами. Стол у окна был гораздо меньше и ниже моего теперешнего. Я подошла к нему поближе и посмотрела на незаконченный рисунок, оставленный под россыпью цветных карандашей — под такой по-особенному небрежной россыпью, которая означает, что художник вышел из комнаты буквально на минутку и вот-вот вернется, чтобы продолжить свое творчество.

— Твой рисунок? — Север подошел сзади и заглянул через мое плечо.

— Мой, хотя я не помню, что когда-либо такое рисовала…

— Кажется, это ты. Летишь.

— Угу, прямо с крыши, — пробурчала я, внимательно рассматривая детские каракули. Как этот рисунок поможет мне отыскать то, что я потеряла? Для чего Алатея привела меня именно сюда?

Хорошо, что мой Страж стоял сзади и вовремя меня подхватил, иначе я так бы и рухнула на пол. В глазах резко потемнело, и подкосились ноги, ставшие ватными и непослушными. Чувство необъяснимой тревоги окатило меня с головой, наполнило тело мелкой дрожью, разлилось по груди тяжестью.

— Похоже, тут какая-то тайна, очень и очень важная, — сказал Север, не выпуская меня из рук. — Ничего, сейчас пройдет. Так бывает, если пока нет готовности узнать правду или для нее не настало подходящее время.

— Ты поэтому не сказал мне, что узнал меня? — пробормотала, часто-часто моргая, чтобы снова фокусировать взгляд.

— Да. Ты должна была сама вспомнить. Воспоминания не к месту и не ко времени — довольно опасная штука. Но ты не спроста открыла эту дверь.

В голове прояснилось, и я снова опустила взгляд на рисунок. Попробовала вообразить, о чем я могла думать в тот момент, когда рисовала себя с расправленными крыльями над крышей нашего дома. Наверное, мечтала научиться летать — все же очевидно! Но почему тогда от этой незамысловатой картинки сердце буквально рвется на части и жалобно стонет от безысходности?

— Смотри, тут, кажется, был нарисован еще кто-то. Но ты его стерла.

Приглядевшись, я увидела: и правда, вокруг маленькой фигурки остались едва заметные очертания фигуры побольше и тоже с крыльями. Или я изначально хотела нарисовать себя покрупнее, а потом исправила — или за моей спиной все же должен был находиться кто-то еще. «Папа?» — подумала я. Больше некому. Из всех людей, кто был со мной рядом, он единственный, кто тоже изредка становился крылатым, пускай крылья его и были сделаны из бумаги.

В груди екнуло. Как екало всегда в те моменты, когда я вспоминала о папе. Происходило это очень редко, и еще недавно я списывала свою плохую память на недостаток сведений, способных воскресить забытые события прошлого. Фотографии мама от меня надежно спрятала, а кроме них у меня ничего и не было — слишком уж рано и давно папа умер. Но теперь совершенно отчетливый привкус тайны царапал мне душу, заставлял следовать за ним в самую глубину, безжалостно стряхивая всю шелуху, что является пустой обманкой и скрывает правду.

Одна обретенная сегодня правда была сладкая, как сливочная карамель, и желанная, как счастье. А та, что скрывалась за детским рисунком, пробирала холодом до костей. Не потому ли я ничего не помнила о папе, что помнить было невыносимо? Ноги снова стали ватными, но я все же медленно прошлась по комнате в поисках других подсказок, понадежнее, чем туманные ощущения. Обе правды были мне необходимы, и я не думала отступать. Однако пространство молчало, видимо, выдав мне на руки все доступные на данный момент карты — мол, хватит с меня и этого.

— Зато теперь ты хотя бы примерно знаешь, что искать, — сказал Север. — И это уже полдела. Особенно здесь, в Алатее. А сейчас нам пора, — и он крепко схватил меня за руку, забрал с кровати книгу, что принес с собой, сунул ее подмышку и дернул за дверную ручку. Я и сама успела заметить, что это место как будто выталкивало нас обратно — внезапно стало не по себе, душно и тесно.

— Выходить необходимо тем же путем, которым пришла, и ни в коем случае не Сумеречной тропой, — строго произнес Север, когда мы вышли с обратной стороны, у того самого дома, за дверью которого мы обнаружили мою комнату. — Слишком уж непрочная здесь материя.

Одной рукой он прижимал к себе книгу, а второй коснулся моей щеки и долго вглядывался в мое лицо, совсем как это делала Невена, когда определяла мое состояние.

— Тебе надо как следует отдохнуть.

— Ты что же, еще и целитель?

— Нет, боже упаси. Просто с кем поведешься… — усмехнулся он и, вместо того, чтобы завершить фразу, хмыкнул. — Научился у Невены парочке приемов. Она, кстати, передала для тебя вот это, — он вытащил из кармана маленький пузырек с темно-синей жидкостью. — Раствори его в воде, когда будешь принимать ванну. Постарайся не думать, ни о чем не переживать, просто быть. И хорошенько расслабиться. Оно потрясающе пахнет, каждому — по-своему. Тебе понравится. Но главное, оно поможет расставить все по местам. Как время, но действует быстрее и мягче. Когда обретений и потерь становится слишком много, необходимо их правильно разместить внутри, — он задумчиво потер подбородок и продолжил: — Давай поступим так. Сейчас я покажу тебе свои врата, чтобы ты могла легко гулять по Алатее, когда захочешь, потом провожу тебя домой, а сам займусь своими делами. Ты как следует отдохнешь, а завтра мы отправимся на свидание.

Он увидел мой растерянный взгляд и понял, что я никуда не хочу его отпускать.

— Мне позарез надо разобраться с древними ритуалами. Это, — он потряс в воздухе толстой книгой, — моя большая удача. И надежда — что уж скрывать. У меня начинает вырисовываться план. Очень желательно найти способ справиться с нашей злосчастной бездной до Суда.

— Может, и свидание подождет?

Он хитро улыбнулся:

— Свидание — это тоже часть плана. Весьма коварного, — снова ехидная полуулыбка.

Мы вернулись к зеленому тоннелю, который Север называл Лесными вратами, снова, согнувшись пополам, пролезли под свисающими ветками и, взявшись за руки, по очереди вынырнули на залитую солнцем тропинку между ухоженными участками.

— Запомни это место. Здесь находится вход в лес. Люди леса не любят суеты и мельтешения посторонних лиц, поэтому по лесным дорогам перемещаться можно только пешком, никаких троп и Сумеречных врат. Это негласное правило, но все гости соблюдают его, уважая желания местных жителей.

Притянул меня к себе, обнял так же крепко, как свою драгоценную книгу, и перенес нас обеих в центр Алатеи. Туда, где стояла среди цветущих кустов уже знакомая мне скамья.

— Как же люди не налетают друг на друга, выпрыгивая со своих троп? — спросила я, крепко схватившись за плечо моего Стража, потому что перед глазами еще мелькали темные пятна.

— Это же Алатея, — рассмеялся он. — Она мастер состыковывать реальности так, чтобы они не мешали друг другу. Можешь быть уверена, никому и в голову не придет оказаться у тебя на пути или, наоборот, придет отличная идея убраться поскорее оттуда, где ты вот-вот должна будешь приземлиться. «Аварии» или неловкие ситуации бывают крайне редко, а если и происходят, то вовсе не из-за глупой случайности, а по особому стечению обстоятельств. Ты как? — взял меня за подбородок и снова всмотрелся в лицо.

— Вполне счастлива. Но устала — это правда.

Темные пятна стали мельче, но пока никуда не делись.

— Тропа готова. Осталось немного, — прошептал он, обнял, и мы опять прыгнули через бездну.

В гостиной было пусто, мама уже спала или снова ушла на ночную смену. Север по-хозяйски поставил на плиту чайник, засыпал в термос заварку и, пробурчав что-то нечленораздельное, из которого расслышала только: «Сейчас вернусь», — исчез на несколько минут. Вернулся с двумя бумажными свертками, в которых обнаружились ароматные теплые круассаны с курицей, помидорами и зеленью.

— Завтра будет нормальная еда, а сейчас, извини, это лучшее из того, что смог найти ночью.

Я посмотрела на часы. Было уже далеко за полночь.

— Это то, что надо, спасибо! Обожаю их, — сказала я, вгрызаясь в хрустящее тесто. Слон, похоже, давно и благополучно переварился.

— Перемещения между мирами притупляют все чувства, в том числе голод и жажду, особенно по неопытности. Поэтому поначалу стоит завести себе привычку вспоминать о еде как можно чаще, чтобы неожиданно не свалиться с ног от усталости.

Разлил чай, добавил в него пару ложек меда, убедился, что я сделала несколько глотков, и спросил:

— Так лучше?

— Гораздо лучше! Спасибо тебе. Но главное теперь не впасть в самую настоящую спячку и не пропустить все на свете… Спать хочется невыносимо, — пробормотала я, потирая осоловелые глаза.

— После ванны должно стать полегче. А уж про целебные свойства сна у Границы миров не мне тебе рассказывать. Я приду сюда за тобой в полдень. Если что — подожду.

Отчаянно зевнув, я согласно кивнула. Обняла моего Стража, потерлась о его плечо щекой, прижалась своими губами к его.

— Тогда до завтра. Хотя… подожди, как я узнаю время?

— А до этого как ты справлялась?

Я пожала плечами, а он хлопнул себя по лбу.

— Некоторые вещи кажутся очевидными, прости, что раньше не объяснил… Просто скажи вслух, что хочешь оказаться в своей комнате в такое-то время такого-то числа. Когда будет пора, ты почувствуешь. В Междумирье время течет очень по-разному, и прямо заявлять о своем намерении — самый верный способ привести его к общему знаменателю.

Дальше все было, как во сне. Помню, как, с сожалением выскользнув из объятий Севера, каким-то чудом добралась до порога «лохматого» дома, умудрилась при этом не застрять над бездной, не провалиться в Небытие по дороге, хотя мне едва хватило силы воли разлепить глаза после «прыжка». Туфли сбросила на пороге, одежду — на кресле, рухнула на кровать и, пробормотав свое желание прийти на свидание вовремя, провалилась в желанную и спасительную черноту.

* * *

«Еще немножко…» — сосредоточенно закусив губу, я осторожно переставляю ноги. Всего-то и надо, что добраться до террасы, там крыша более плоская и с нее будет удобно оттолкнуться. «Из окна все же совсем не то, что с крыши», — убеждаю я себя, чтобы не передумать и от страха не рвануть обратно.

Кроссовки скользят, крыша оказалась мокрой. И еще так темно, что почти ничего не видно. Но это и хорошо, меня никто не увидит. Я сначала полечу — и вот тогда-то сама разбужу родителей! Когда они узнают, что у меня получилось, они точно перестанут на меня ругаться. Тогда они поверят, что я не вру. Что крылья мои сами хотят летать. Так хотят — честно-пречестно! — что мешают мне спать, зудят и щекочут по ночам. Но если мама с папой проснутся раньше и увидят меня на крыше… Ой-ой-ой, я даже зажмуриваюсь, потому что знаю, что ничем хорошим это не закончится!

Но у меня есть план. Я даже тренировалась. Прыгала с бочки, с крыльца, с окна первого этажа (тогда-то и стало понятно, что из окна — это совсем не то, что с крыши!) и даже немного летела. Но разве можно полететь по-настоящему с такой маленькой высоты? Крылья у меня совсем большие. И высота им нужна большая. Тогда-то у нас с ними точно все получится. Осталось только доползти до террасы, взобраться на плоскую крышу и спрыгнуть. Доползти по этой дурацкой скользкой крыше.

И вдруг я замираю от страха.

— Те-е-е-а-а-а!!!! — слышу я голос. Нет, не голос, а рев! Рык настоящего саблезубого тигра. Когда папа злится, он очень на него похож. Папа высовывается в окно. Его лицо белеет.

— Теа?!! — снова рычит он, я зажмуриваюсь от ужаса. И ныряю в темноту — в мое единственное спасение от сердитых и перепуганных папиных глаз, слишком перепуганных и слишком сердитых. Но темнота проглатывает меня целиком. Беспросветная, безнадежная, слепая. Мертвая.

* * *

Обливаясь холодным потом, я открыла глаза и выдохнула: темнота все же отпустила, не выпила меня полностью, не прожевала — выплюнула. Все тело дрожало, зубы стучали ему в такт, и я никак не могла согреться.

За окном разливались сиреневые сумерки, разбавленные ярко-зелеными вертикальными всполохами, похожими на северное сияние. Долго ли я проспала? Пока никаких намеков на то, что мне пора собираться, я не ощущала, да и прилива сил, в общем-то, тоже, но заснуть снова я точно бы не решилась. А потому набрала полную ванну горячей воды и растворила в ней густую темно-синюю жидкость из бутылочки, которую передала мне Невена. Вода приобрела красивый ярко-бирюзовый оттенок и едва уловимый терпкий аромат, и, следуя рекомендации Севера «хорошенько расслабиться», я с наслаждением в нее погрузилась, причем вся полностью: с головой, со всеми своими мыслями, с ночными кошмарами, с разбитым усталостью телом, с разобранной на кусочки душой. Через несколько бесконечно долгих секунд вынырнула на поверхность, облокотилась на бортик ванной, еще раз прошептала, на всякий случай, намерение к полудню оказаться в своей комнате с башенкой, прикрыла глаза и — исчезла из этого мира. И заодно из всех существующих ныне миров тоже. Вот так вот запросто стала пустотой, никем и ничем. Забыла все свои имена, потеряла память и отбросила планы. Могла бы сказать, что обернулась теплой ярко-бирюзовой водой, но в моей сути не осталось ни цвета, ни запаха, ни капельки вещества, ни горстки молекул, которые, сталкиваясь между собой, создают тепло. Возможно, я всего-навсего заснула.

Какая-то часть меня, крошечная крупица или всего лишь искра, по всей видимости, сумела сохраниться — ведь кто-то же заметил сам факт моего исчезновения. Кто-то был его свидетелем. И этот загадочный «кто-то» теперь звенел своей силой воли, заявляя желание быть. Звон стал настолько густым, что почти осязаемым, и постепенно проявился нитью, и на ее зов, разливающийся кристальными нотами, со всех сторон звенящего «нигде» собирались бусины, светящиеся огоньки, обрывки воспоминаний, имен, лиц. Нить вилась, переплеталась, закручивалась в спираль, создавала причудливые узоры из петель и узелков.

«Люблю», — звенел «кто-то» тихим, но всепроникающим голосом и закручивал нить, насаживая на нее сияющие шарики, которые уже стали обретать цвет. «Люблю это сияние, вот это вот все — нестерпимо, чертовски, до слез люблю…» И эхо разносило по бесконечному «нигде» единственное слово:

«Люблю… люблю… люблю…»

«Как же красиво это звучит! — искрился голос. — Какое счастье! Люб-лю… — произнес по слогам, явно наслаждаясь сладостью издаваемых им звуков, и вдруг рассмеялся: — Люблю… быть!»

Эхо звенело колокольчиками:

«Быть… быть… быть…»

«Быть» — это и значит «любить», — смеялся голос. — «Любить» — и есть «быть». Все так просто! И боже, как же красиво…» Смехом своим голос перебирал сплетенные нити, точно натянутые струны, и они разносили вокруг торжественную, жизнеутверждающую, жизнепроявляющую мелодию.

«Любить — вот ради чего это все… — бормотал «кто-то» пьяным от счастья, заплетающимся языком, и иногда в его голосе весенней капелью звенели хрусталики слез. — Люблю этот звучащий свет, все его оттенки и грани, люблю странную нелепую форму, в которую он обращается и которую принимает при воплощении, люблю его смешные границы и рамки, которые он себе создает для одной лишь единственной цели. Любить. Любить, чтобы продолжать быть. Любовь — вот суть, смысл, нить, — звонко смеялся «кто-то». — Любовь — ничто, и одновременно — все. Ее не положишь в карман, не измеришь, не скопишь про запас, не потрогаешь и не услышишь. Она — ничто. Но без нее все расклеится, развалится, разлетится на осколки и никогда не будет по-настоящему живым. И это все, что у меня действительно есть. Она и есть все».

Кружево с нанизанными на него бусинами звенело в тон этому хмельному бормотанию, и звенело не где-нибудь, а прямо внутри меня, от чего мне нестерпимо захотелось сделать вдох.

Вдох. Жадный, горячий, ненасытный. Неужели я забыла, как это сладко — дышать? Как это волнующе прекрасно, до мурашек на кончиках пальцев — быть живой! Какое это блаженство — чувствовать и ощущать!

Резко распахнула глаза. Ах, у всего этого чуда есть еще и облик! Боже, и это все — мне? Вытерла мокрой рукой мокрые же от слез глаза. Рассмеялась. На языке еще не совсем растаяло вкусное, сочное слово:

«Люблю».

Глава 5. Доля хаоса животворящего

Мне почудилось, что у меня снова выросли крылья, так мне было хорошо. Просто «хорошо» — вот так вот скупо, но емко. Однако, к сожалению, зеркало меня не обнадежило: во время очередного осмотра крыльев за спиной так и не обнаружилось, но зато незаживающие раны были на месте. «Да что ж это такое, в самом деле!» — выругалась я. Чудодейственные Невенины снадобья безотказно действовали даже на мою душу, судя по моему отличному самочувствию, но почему-то никак не могли совладать с самыми обыкновенными повреждениями на коже. Раньше они постоянно болели, а теперь еще вдобавок к этому начали зудеть, не позволяя забыть о них ни на мгновение — за спиной, вместо крыльев, я теперь повсюду носила с собой необъяснимо тяжелый груз и тянущую боль — напоминание об утрате.

Упрямо поджав губы, я от души втерла в раны травянистую мазь, просушила полотенцем волосы, подровняла ножницами кончики — раньше я всегда стригла себя сама и неплохо этому научилась. Довольная получившимся результатом, я надела изумрудно-зеленое платье, одно из тех, что подарил мне Север, и с трепетом рассмотрела свое отражение. Длинные объемные рукава, собранные на запястьях, красиво облегающий лиф, струящаяся юбка в пол, пояс, подчеркивающий талию и, конечно же, дерзко открытая спина, частично затянутая в тонкое кружево, скрывающее раны — платье было великолепно, а у моего Стража — отличный вкус и меткий глаз. Я взъерошила на затылке свои непривычно короткие волосы, слегка подкрасила глаза. Ну вот, теперь можно и на свидание!

Вместо сгоревшей свечи на подоконнике я зажгла новую, вслух пожелала Эрне новой счастливой жизни и светлой дороги, а затем, подобрав юбку, вышла на террасу и спустилась к Реке. Возле нее не было ни души, а сама она весело заколыхалась, будто приветствуя меня. Я протянула к ней руку и погладила ее лохматые всполохи.

«Люблю, — само по себе слетело с губ. — Люблю тебя, Огненная моя сестра». Скатившаяся было слеза мгновенно высохла от жара бушующей стихии, а я улыбнулась: «Остаешься сегодня за старшую. А я — на свидание, представляешь?» Река что-то прошелестела в ответ огненными искрами, но я не разобрала. Снова дала ей лизнуть свою руку и поспешила к дому. Пора. Ноги сами понесли меня вперед.

* * *

Север сидел за моим столом, склонив голову над листом бумаги, и что-то сосредоточенно на нем чертил. Кроме уже знакомой мне книги в красной обложке, вокруг него лежали еще несколько настоящих толстенных фолиантов, пахнущих стариной и мудростью.

— Привет. — Он поднял в мою сторону затуманенный взгляд, несколько раз моргнул и улыбнулся, притянув меня к себе за руку. Мне так не хотелось его отвлекать, что я закусила губу и не произнесла ни слова в ответ.

— Какая ты красивая, Теа. — Он встал и нежно-нежно на меня посмотрел. Его раскрасневшиеся глаза выдавали усталость, темные тени под веками свидетельствовали о недостатке сна, если не о его отсутствии. — Только придется переодеться. На улице холодно. Вот, держи. — Он достал из-под стола объемный бумажный пакет и протянул мне. — Я подумал, что вряд ли у тебя было время, чтобы покупать новую одежду. Старая-то небось вся с прорезями для крыльев… Так и замерзнуть недолго.

— Ага. Или с прорезями, или слишком большая… Спасибо, — пролепетала я. — Ты меня совсем избалуешь.

— Это такие мелочи, Теа, — сказал он, разворачивая меня к себе спиной. И уже едва слышно закончил: — Это просто один из способов спастись, иначе меня просто разорвет на части.

За спиной послышался его озадаченный выдох.

— Ты принимала ванну?

— Да. Теперь крылья… то есть раны ужасно чешутся.

Он еще раз тяжело вздохнул, окатив меня волной горячего дыхания, а потом осторожно провел пальцами вниз по позвоночнику. Мои щеки мгновенно вспыхнули, а огонь под кожей дерзко затрепетал, осмелев.

— Я позвал Невену, пусть она посмотрит. Не нравятся мне эти раны.

Сова прилетела спустя несколько минут, искупала меня в своих нежных, умиротворяющих объятиях, усадила на стул и, устроившись на руках у Севера, внимательно стала рассматривать сначала мою спину, потом всю меня со всех сторон, а после, приподняв крылом мой подбородок, своим фирменным пронизывающим взглядом уставилась в мои глаза. Спустя несколько мгновений я заметила, как в черных безднах ее зрачков промелькнуло удивление. Она быстро взглянула на Севера, тот нахмурился.

— Все интереснее и интереснее, — пробурчала Невена. — Мог бы предупредить. «Синяя марь» — очень сильное снадобье, в некоторых обстоятельствах весьма… непредсказуемое.

— Я сам не знал… Думал, это будет позже, не сейчас… — растерянно пробормотал мой Страж. Но через мгновение его глаза ехидно и довольно сверкнули. Он был совершенно, абсолютно, неприкрыто счастлив!

— Так все в порядке? — спросил он.

— В порядке, если это можно назвать порядком… — снова недовольно буркнула сова. — Впрочем, этого следовало ожидать и, значит, так тому и быть. Сейчас я принесу другую мазь для ран.

Она тут же исчезла. А Север молча меня обнял, крепко-крепко прижимая к себе, так что я щекой ощущала его бешено бьющееся сердце.

— Все в порядке, — тихим эхом повторил он, а я не рискнула спросить, почему же они с совой так переполошились.

Невена вернулась почти сразу, вытряхнула из крыла небольшую баночку.

— Намазать, заклеить пластырем, спину закрыть, — строго сказала она своим грудным голосом, пробирающим до костей, и для пущей убедительности сверкнула желто-черными глазищами. — Повторять каждый день.

Посмотрела на растерянную меня, на сияющего Севера и, смягчившись, добавила:

— Никуда оно не денется, не бойся. Теперь уж точно нет. «Синяя марь» все расставляет на места. А значит — все уже на месте, — она подмигнула Стражу и испарилась.

— Что никуда не денется, Север? — Я сердито посмотрела на него. Что еще за тайны и полунамеки?

— Узел не развяжется. Наши с тобой нити теперь сплетены навсегда. — Он пристально посмотрел в мои глаза.

— Вот так вот сразу — раз и навсегда?

— Видимо, мы с тобой по-другому не умеем, — улыбнулся он. — И потому весьма опрометчиво с твоей стороны было говорить мне «да» тогда, на берегу Реки. Ведь в тот самый момент ты попалась в мои загребущие, жадные, ненасытные лапы, Теа. — Он вдруг стал очень серьезным. — Ты не жалеешь?

— Жалею, — не раздумывая ответила я и отвела взгляд, почувствовала, как Север слегка напрягся, и рассмеялась, довольная тем, что удалось его подразнить. — Жалею, что твои загребущие, ненасытные лапы, обещанные мне, постоянно болтаются где-то в чужих мирах! Прошу заметить, отдельно от меня.

Он тоже рассмеялся и принялся откручивать крышку на Невениной баночке.

— Сядь, пожалуйста. Сначала пусть эти лапы обработают раны, а после я попробую их образумить.

— Нет уж, — пробурчала я, послушно облокотилась руками о стол и подставила Стражу свою спину, — сначала свидание. Нормальное, человеческое свидание! А потом я сама как-нибудь с ними договорюсь.

Угрожающе глянула из-за плеча и чуть не обожглась о ярко-голубое пламя, бушующее в глазах Севера. Опасное, жгучее, но такое родное.

Наверное, мы оба совершили чудо: вопреки неудержимо рвущемуся на свободу огню, раны были тщательно промазаны, аккуратно заклеены, платье бережно повешено на спинку кресла, комната осталась цела да и мы тоже — не иначе как ради сохранения невесомой гармонии. Я поспешно облачилась в бледно-розовое пушистое облако с широкими рюшами на рукавах из какой-то умопомрачительно невесомой, будто шелковой шерсти. Ну разве это вообще возможно? Разве может обыкновенный теплый свитер быть таким изысканно прекрасным? Светло-бежевые шерстяные брюки, зауженные к низу, деликатно подчеркивали все мои округлости и прекрасно дополняли воздушное облако сверху.

Север улыбался, глядя на меня, как довольный кот.

— Босолапка моя, опять пришла сюда босиком?

Я озадаченно вздохнула. Не люблю обувь, всю жизнь бы ходила без нее.

— Одевайся тепло. В Питере неожиданно наступила зима. И хотя до календарной зимы еще далеко и снега пока не наблюдается, но ледяной ветер и небольшой мороз ощущаются вполне убедительно.

— Мы что же, идем в город? В Петербург? — Я вся затрепетала и поскорее натянула теплые носки.

— Ты же хотела нормальное человеческое свидание.

— Очень! Очень!

Я радостно выбежала за дверь и быстро спустилась по ступенькам, как в детстве, подпрыгивая от предвкушения. Пальто Севера обнаружилось на вешалке рядом с моим пуховиком, а его ботинки — возле моих полусапожек, как будто так и должно быть. Я только хмыкнула и, когда Север галантно помог мне надеть пуховик, спросила:

— Откуда у тебя такой хороший вкус?

— Тебе нравится? — улыбнулся он. — Да просто насмотренность. Мама всегда красиво одевалась. Даже дома выглядела королевой. — Взял меня за руку, и мы вышли за дверь. — Держись, сначала немного полетаем. Отнесем книги домой, — одной рукой он прижимал к себе большущую стопку древних фолиантов, и я понимающе кивнула.

— Прости, что отвлекла тебя от дел, — пробормотала, когда мы приземлились в его квартире.

— Мне полезно отвлечься. И очень нужен свежий взгляд.

Когда мы очутились на месте, Север бережно положил книги на стол, а я огляделась. У стены стояла широкая кровать с простым деревянным изголовьем, а между двумя высокими и узкими окнами — небольшой письменный стол с красивой столешницей из древесного спила, рядом — рабочее кресло, обитое тканью, большой книжный шкаф и маленький — для одежды. Мебель была простой, но современной и, сразу видно, не дешевой и качественной. Вокруг царил порядок: книги лежали ровной стопкой на столе, кровать была аккуратно заправлена и единственным сумбурным пятном в этой комнате были мы, взлохмаченные после быстрого перемещения.

— Вот и мое скромное холостяцкое жилище. Добро пожаловать, Теа Викторовна. Мы сюда еще обязательно вернемся. Позже, — он хитро прищурился. — Но сначала, как и обещал, «нормальное человеческое свидание». И хороший такой, нормальный человеческий обед. Посмотрим, удастся ли в этом городе разыскать хотя бы одного свежеприготовленного слона для ужасно голодной Бабы Яги и не менее голодного оборотня.

— Почему это Бабы Яги? — картинно нахмурившись, спросила я.

— А кто же ты еще, если не она? Живешь у Каленого моста на берегу Огненной реки, провожаешь души в последний путь.

— Оборотень и Баба Яга, — прыснула я. — Хороша же у нас с тобой компания!

— В самый раз для того, чтобы привнести в этот город необходимую ему долю животворящего хаоса, — вкрадчивым голосом проговорил Север и потянул меня к двери. Сходил на кухню за термосом и сунул его в рюкзак.

Хаоса в городе в это самое время, видимо, было уже достаточно, потому как из дома мы выходили самым что ни на есть человеческим способом: сначала спустились по каменной лестнице с высоченными окнами, выходящими в типичный петербургский двор-колодец, а после свернули в подворотню, огороженную со стороны улицы резной кованной решеткой. Небольшой двухэтажный дом, в котором находилась квартира Севера, стоял прямо на набережной, плотно прижавшись боками к другим таким же невысоким, скромно, но элегантно украшенным домам, благодаря элементам классической архитектуры выглядевшим величественно и статно. Разглядев знакомый узор на ограждении набережной, я улыбнулась.

— Это Мойка? — спросила я, прикусив губу от волнения: угадала или нет?

— Она, — Север взглянул на меня удивленно.

— Так решетка же! — пояснила я. — Я обожаю книги про Петербург, с самого детства мечтала тут побывать. Из окна машины тоже было здорово, но вот сейчас!… Сейчас это совсем другое дело.

Мой Страж приобнял меня за талию и, чмокнув в висок, тихо произнес:

— Да, сейчас совсем другое дело и для меня тоже, — он улыбнулся. — Знала бы ты, как мне однажды осточертел этот город, холодный и серый! Видимо, когда живешь тут столько лет, сколько себя помнишь, его красота постепенно начинает казаться обыденной. Я мечтал о природе, тишине и свободе — вместо гранитных камней, городского шума и строгих выверенных линий. Но вот теперь я смотрю на эти улицы по-новому. Кажется, за пятнадцать лет, что меня здесь не было, я успел соскучиться. Или все дело в тебе. Я покажу тебе мой Питер, в котором я родился и вырос. Мои места. Не за один день, конечно, но спешить нам некуда.

Мы шли по набережной вдоль улицы, которая почти сразу нырнула между домами, оставив реку чуть в стороне.

— Не мерзнешь? — спросил Север, поправляя мой съехавший с волос капюшон.

— Нет! Наоборот, у меня внутри настоящий пожар. Кажется, я невероятно, нечеловечески, чудовищно счастлива, Север! И даже не так сильно боюсь, — пробормотала себе под нос и, смутившись, умолкла.

Он на миг остановился и с интересом взглянул на меня. Я махнула рукой, а потом крепко схватилась за его локоть, потянула вперед и тихо проговорила:

— Ты знаешь, я ужасно боялась, что стоит нам отойти подальше от моего «лохматого» дома, как то, что между нами происходило… пшик… — я резко развела пальцы в стороны, изображая крошечный взрыв, — исчезнет, растворится. Будто оно связано с тем местом, пропитанным любовью, там оно родилось, а здесь, где магии нет, может вдруг закончиться.

— Ну вот и проверим. Как еще узнать наверняка? — невозмутимо ответил Север, свободной рукой сжав мои пальцы.

В небольшом милом дворике, куда мы свернули спустя несколько минут, стояли пустые уличные столы и кресла как напоминание о былом тепле. Пройдя через двор, мы зашли внутрь небольшого, но по-домашнему уютного ресторанчика и устроились за столиком возле окна, за которым, выстроившись стройным рядом вдоль улицы, стояли старинные строгие дома. Я во все глаза разглядывала интерьер, периодически бросая взгляд то в окно, то на Севера, и не могла произнести ни слова. Я никогда не была в ресторане или в кафе, раньше для меня это было что-то из ряда неосуществимых вероятностей — пока я была крылатой, мне оставалось только украдкой заглядывать в окна таких заведений и изо всех сил мечтать.

Слона, к сожалению или к счастью, в этом ресторане не нашлось, но и без него обед удался на славу. Перед уходом мой Страж заказал две большие порции безалкогольного глинтвейна, слил их в термос, туда же всыпал щепотку черного перца и с довольным видом добытчика сунул термос в рюкзак.

— Ну что, готова к приключениям? — спросил Север, когда мы выходили из ресторана.

— Спрашиваешь! — рассмеялась я, хватаясь за его руку. — Главное, чтобы они были готовы ко мне!

Через пару минут мы оказались на площади. Исаакиевский собор величаво возвышался над нами, и я ахнула, не ожидая, что в жизни он окажется таким огромным. Север, как настоящий экскурсовод, рассказывал любопытные истории об окружавших нас строениях вперемешку с байками, которые, по его утверждению, помогают духу города оставаться живым.

— А это Синий мост, самый широкий в Европе! — гордая своими познаниями, заявила я, указывая на просторную площадь, часть которой, расположенная перед дворцом в классическом стиле, и являлась тем самым мостом.

— Да, а в этом дворце я прожил, наверное, половину своего раннего детства, — загадочно приподняв одну бровь, заявил вдруг Север.

— В Мариинском? Как это?

— А вот так. Королевская кровь, как выяснилось, берет свое, — рассмеялся он. — Да шучу я, шучу. Просто мама работала здесь секретарем и очень часто брала меня с собой, когда я был маленьким. Там есть одно совершенно удивительное место, на котором я зависал часами. Это пандус. Никто толком и не знает, для чего он был сделан. Одни исследователи говорят, что у хозяйки дворца, дочери Николая I, были больные ноги и пандус сделали для ее удобства. Другие — что это миф, а пандус нужен был для прислуги. Третьи убеждают, что эта лестница без ступеней — отличный способ, чтобы совершать долгие прогулки по дворцу. Не знаю уж, кто из них прав, но для меня это был целый мир, точнее — все миры сразу. Ось, которая скрепляет собой веер всех вероятностей. Портал в неведомые реальности. Мост через бездну, волшебная лестница без ступенек прямо в небеса, а по совместительству железная дорога, автомагистраль, бурная река и горный склон.

— А ты? Кем в таком случае был ты? — улыбнулась я.

— А я был маяком. Для себя самого, живущего в многочисленных вероятностях. Вдруг одному из моих двойников необходима будет помощь и свет, но никого не окажется рядом? Или кто-то из них заблудится во время путешествия по бесчисленным мирам.

— Или заблудится кто-то другой, да?

— Ага. Для этого я приходил на пандус и представлял, как сияю, ярко и пронзительно, так, чтобы видно было везде и сразу.

Я понимающе кивнула.

— А когда ты уходил из дворца? Кто же тогда был маяком? — решила я подыграть такой милой детской сказке из воспоминаний.

— Поначалу это была целая проблема, — он шутливо нахмурился, — но потом я кое-что понял. На самом деле, не так важно, где ты и что делаешь. Главное — кто ты есть. Если уж я вспомнил, что я маяк, то таковым отныне и являюсь, куда бы ни пошел. Конечно, для перестраховки я оставлял маячки — разные мелочи, которые были мне дороги, они, как мне казалось, вполне могут меня заменить на короткое время. Вот уборщицы удивлялись, наверное, откуда во дворце берется столько странного мусора!

— А сейчас?.. Ты маяк?

— Наверняка. Бывших маяков, как и бывших крылатых, не бывает, — заговорщически прошептал он мне на ухо и хитро подмигнул. А я внезапно разглядела на Исаакиевском соборе фигуру человека и потянула Севера за руку.

— Мы ведь можем тоже туда подняться?

— Конечно. Только на колоннаде, наверное, очень холодно. Но что нам, пламенным, какой-то там холод, правда?

С замиранием сердца я считала каменные ступени винтовой лестницы, затем восторженно ступала по лестнице железной, перекинутой над собором, как над пропастью, и, наконец, смело подставила лицо пронизывающему ледяному ветру, резвящемуся между гранитных колонн, глядя на открывшуюся картину.

И правда — картина! Произведение искусства. С высоты колоннады город выглядел огромным холстом, на котором неизвестный художник крупными мазками нанес серые пятна крыш, отражавших хмурое питерское небо, вокруг них — ровные линии асфальта в тон. Это серое многоголосие он разбавил яркими солнечными бликами из светло-желтых и терракотовых фасадов, легким взмахом кисти поселил на холст небольшую россыпь птиц, несмотря на мороз, кружащихся в прозрачной вышине.

Ощущение полета, такого желанного, но невозможного, кольнуло сердце. Север словно почувствовал мое настроение и еще крепче обнял меня со спины, прошептав, уткнувшись губами в мое ухо:

— Вряд ли, став однажды крылатой, можно перестать ею быть. С крыльями или без, но ты всегда останешься собой, вольной, как птица, неукротимой, как ветер, могучей, как поток жизни, что вращает колесо наших судеб.

— Звучит, как тост.

Север приподнял в руке полную кружку глинтвейна.

— За тебя, — сказал он, улыбаясь.

— За то, чтобы не переставать быть, — ответила я, отпивая ароматное варево. Пряный горячий глинтвейн на вишневом соке с щепоткой черного перца согревающей приятной волной растекался по телу и стал тем самым последним штрихом, которого не хватало для полноты картины. Будто бы ее неизвестный автор поставил на холсте свою финальную подпись.

Сами того не ведая, ледяные питерские ветры еще сильнее разжигали наш с Севером внутренний жар, заставляя крепче обниматься, согревать друг друга горячим дыханием и нежными прикосновениями. Не оборвались они и после того, как мы, взявшись за руки, спустились на землю.

Мы бродили по прямым стройным улицам с плотно прижатыми друг к другу рядами домов, шли по бульвару с обнаженными сонными деревьями. Пройдя насквозь узкий переулок, оказались на набережной Невы, где нас радушно встретило неожиданное солнце.

— Как ты жил, когда умерли твои родители? — спросила я Севера. — Тебе ведь было всего шестнадцать.

— Ну как жил… Да как все. Заканчивал школу, в свободное время готовился к экзаменам, потом поступил в институт. Отучился там четыре года, пока не стал оборотнем. — Он хмуро усмехнулся. — Высшее образование так и не получил. Но, если придется, я думаю, смогу наверстать упущенное.

— А деньги? Как ты справлялся?

— Родители оставили неплохое наследство. Но я до сих пор не могу себе позволить к нему прикоснуться. Решил, что пока есть возможность, буду сам себя обеспечивать, а эти деньги сохранил, часть удачно инвестировал. После уроков я подрабатывал в баре старшим помощником помощника, но и тому был безмерно рад. В институте было наоборот: учился вечером, а днем работал, причем сразу по специальности. На жизнь мне вполне хватало.

— И какая у тебя специальность?

— Информационная безопасность. Защищал информационные сети от несанкционированного доступа, находил в защите ошибки и слабые места.

— Ого, так ты сейчас, можно сказать, тоже работаешь по специальности? — рассмеялась я.

— Вроде того.

Посреди высокой каменной набережной, суровой и неприступной, вдруг обнаружился самый настоящий спуск к воде — строгий чопорный город словно бы расщедрился на минутную слабость. Спуск был выложен круглыми камнями и у самой воды заканчивался широкими гранитными ступенями, которые яростно облизывали наползающие на них волны. Не сговариваясь, мы одновременно уселись на холодные камни, словно вокруг царило лето и горячее солнце благодушно нагрело для нас места для сидения. Но приятная компания и горячий пряный глинтвейн да еще пламя, бушующее в груди, да не в одной, а сразу в двух, оказались вполне способны на время отпугнуть холод.

— А ты — переводчик? Видел у тебя на столе записи. Как тебе удалось получить образование и к тому же найти работу? — спросил Север, протягивая мне исходящую паром кружку. Зажмурившись, я отпила глоток и передала кружку обратно.

— Мне очень повезло родиться в век технического прогресса. Я училась удаленно. Для получения диплома мне даже не пришлось никуда идти — заботливый курьер принес мне мою красную корочку прямо домой. Ну а интернет — великая вещь! Надо только знать, где оставить свои координаты — и работодатель нашел меня сам. Моя мечта сбылась и вот уже полгода я внештатный сотрудник небольшого издательства!

— Получается, у Огненной реки ты тоже «работаешь» по специальности?

— Это почему же?

— Переводишь души на тот свет. И еще подбираешь нужные слова. Соединяешь разные миры — настолько разные, что говорят на не понятных друг другу языках.

— О, как завернул. Беру, мне нравится. Звучит красиво. — Я растянула губы в довольной улыбке, радуясь такому точно подобранному определению.

— Щепотка смысла, как верно подобранная специя, всегда добавляет особенного вкуса и красоты в привычное, — сказал Север и надолго умолк. И я согласно положила голову ему на плечо.

— Почему-то именно сюда, — сказал он вдруг и похлопал ладонью по камням, — я часто приходил в юности, как раз в поисках этого самого смысла, утерянного или пока еще не проявленного, в одиночестве или с близкими друзьями. И каждый раз получал с лихвой — едва в карманах умещалось.

— Мне бы тоже не помешала хотя бы капелька… — пробормотала я. — Понять бы, в чем смысл всего этого безобразия, дурацкого Суда, твоего отстранения, нелепой смерти Эрны…

— «Кто жизнью бит, тот большего добьется, — произнес он, меланхолично глядя на чернеющую воду. — Пуд соли съевший выше ценит мед. Кто слезы лил, тот искренней смеется. Кто умирал, тот знает, что живет!»

Немного помолчал и повернулся ко мне:

— Смысл явно есть, а если нет, то обязательно его придумаем. Не бывает бессмысленных и пустых событий. Точнее, если они кажутся таковыми, это значит, что картина еще не сложилась полностью. «Лицом к лицу лица не увидать. Большое видится на расстояньи». Ох, что-то меня потянуло на лирику, — он смущенно улыбнулся.

— Первое стихотворение — это Омар Хайям?

— Он самый.

— Папа мой его любил, часто цитировал. Я была совсем маленькой, но почему-то помню. А второе не узнаю.

— Есенин. «Письмо к женщине», — небрежно пробормотал он, явно думая о другом. И снова устремил свой взгляд к воде. Сказал: — В такие моменты, когда я не знал, к чему происходит все то, что происходит, я находил здесь небольшой камень и брал его с собой. Камень достаточно маленький, чтобы не думать о поиске смысла постоянно, но достаточно тяжелый, чтобы о нем не забывать, чтобы знать, что он рядом, лежит у тебя в кармане, ждет своего часа. Это конечно сущее ребячество, но тем не менее, всегда, рано или поздно, смысл обнаруживался. Если, конечно, мне удавалось найти камень — как ни странно, это было непростой задачей, как и поиски собственно смысла.

— А что потом, когда смысл был найден?

— А потом камушек надо было обязательно сюда вернуть. Непременно поблагодарить это место и все мироздание. Благодарность — чуть ли не самое важное. Ради нее все и затевалось.

Я внимательно осмотрелась, нащупала под рукой небольшой кусочек гранита, который словно бы поджидал меня на этом холодном берегу, и сунула его в карман. Ребячество — не ребячество, но пусть будет. Пригодится.

— Пойдем я покажу тебе одно секретное место, — Север спрятал термос в рюкзак и протянул мне руку.

Мы подошли к мосту, такому внушительному, что я невольно раскрыла от удивления рот, а потом прошептала:

— Какой огромный! Никогда таких не видела.

Север рассмеялся:

— Одно удовольствие показывать тебе город! Столько искреннего удивления, что даже мне, не поверишь, передается, хотя я исходил центр города вдоль и поперек. Думал, меня уже ничем не проймешь.

Обнял меня покрепче, поправил капюшон и, как только мы ступили на мост, сказал:

— Это самый первый постоянный мост в Петербурге, не такой уж и огромный, есть и подлиннее, и пошире этого. Но главная его ценность конкретно для нас с тобой заключается в том, что он дает возможность стать немножечко более счастливыми. Правда для этого придется совершить небольшое противоправное действие. Как ты на это смотришь? — лукаво прищурился он.

— Никогда не совершала ничего подобного, — улыбаясь, я смотрела на Севера во все глаза. Очень любопытно было узнать, что же он имеет в виду. — Но, разумеется, я «за»!

Преодолев примерно треть моста, мы подошли к круглой башенке, стоящей на его краю. Ее темные окна, расположенные по кругу, были плотно зашторены и заглянуть внутрь не получилось. Север ловко перепрыгнул невысокое ограждение и, приподняв меня на руках, помог перебраться мне.

— Противоправное действие сделано. Теперь по плану — капелька счастья. Или сколько уж в нас вместится. Иди сюда. — Он поманил меня на середину узкого балкона, окружавшего башню со стороны воды, прижал спиной к себе, закрывая от ветра.

— Люблю мосты, — проговорил Север, устремив свои голубые глаза вдаль. — Здесь, в Питере, их великое множество: разводные, подвесные, с башнями, со скульптурами, широкие автомобильные, узкие пешеходные, старинные и современные — словом, на любой вкус. Каждый мост здесь — все равно что Сумеречная тропа в Междумирье, с его помощью, умеючи, можно совершить настоящий переход в нужную тебе реальность, не используя ни капли магии, если, конечно, сильное намерение и несокрушимую волю за нее не считать. А этот мост, ко всему прочему, проложен через бездну. Посмотри вниз.

Под нами шумела Нева, взъерошенная упрямым осенним ветром, и торопливо несла тонны своих черных вод мимо нас, яростно расплескиваясь о бетонную опору, вставшую у нее на пути. Балкон нависал над водой и, казалось, что мы не стоим на мосту, а парим прямо над бушующей рекой.

— Только здесь я заметил этот эффект. Быть может, — сказал мой Страж, — он появляется из-за того, что приходится слегка поступиться правилами. Мы вносим в мироздание обещанную ему долю животворящего хаоса, а в благодарность получаем бесценный дар — шанс посмотреть в собственную бездну, да притом в полной безопасности, не рискуя провалиться в ее пучину. Взгляд в бездну порой на многое открывает глаза и тоже помогает найти смысл.

Я слегка наклонилась над ограждением и, не отрываясь, смотрела вниз. Черная вода манила и в то же время вызывала трепет и дрожь. Голос Севера у самого моего уха, размеренный и тихий, звучал, как древнее заклинание, как шепот сердца или молитва о сокровенном.

— Жизнь — это мгновение, раз и — нет. Как эта вода, в которую не войти дважды, — говорил Север. — Мудрецы справедливо полагают, что не стоит тратить это мгновение на сожаления и печаль. Это так. Но если, ко всему прочему, его до краев наполнить чем-то ценным, то оно может стать почти бесконечным. Крошечный камень у тебя в кармане — это вешка, напоминание о том, ради чего это все. Вообще все — и жизнь, и витиеватый путь, и потери, и обретения. Этот крошечный камень — пусть маленькое, но твердое утверждение твоей воли, твоего желания во что бы то ни стало найти возможность быть счастливым в любых, порой странных, злосчастных и горьких, обстоятельствах.

— Радость — вот то что по-настоящему имеет значение, — говорил Север. — Поиски смысла — это не что иное как поиски радости, победа над горем, над болью и всеми трудностями. Меня отстранили, на данный момент я не Правитель, но зато я сейчас самый счастливый в этом городе, а может, и в целом мире балбес, праздно шатающийся по городу с самой красивой, потрясающей женщиной на свете. Когда еще это было бы возможно, скажи, а? Я потерял родителей — но, потеряв, понял, каким счастливым был, пока они были рядом, и потому безмерно благодарен судьбе за то, что подарила нам хотя бы короткое время вместе. Я радуюсь — горю на зло. Эрна погибла, в том числе по моей вине. Но сделала это ради меня. И я благодарен судьбе за то, что у меня был такой верный друг и соратник. Радуюсь — смерти вопреки. Смерть вообще — единственно стоящий враг. Не чья-то, тут мы почти бессильны. А собственная. Она приходит, когда опускаешь руки, когда становишься — прости меня за мой «французский»! — унылым дерьмом, дрейфующим по течению, неспособным даже утонуть как следует, разве что в горе — но и тут надо еще постараться.

— Нет уж, пока могу, — говорил Север, — я буду делать все, чтобы ее победить — благодарить, а не жаловаться; любить, не переставая, от всего сердца и в любых обстоятельствах; жить во имя тех, кого потерял, продолжая начатое ими дело; преумножать радость в мире и именно таким способом искупать свою вину, если действительно в чем-то виноват. Стоит только начать себя наказывать ради восстановления некой выдуманной справедливости — как смерть тут же протянет к тебе свои лапищи, ведь она только того и ждет. Смерть не тела — это еще полбеды! — но радостного огня.

— Не знаю, почему я все это тебе говорю, — произнес Север, касаясь горячими губами моего виска. — Наверное, потому что, когда слова произнесены вслух и, уж тем более, услышаны чутким сердцем, они обретают большую силу. А еще потому, что ты причастна ко всему сказанному, ведь это ты научила меня, будучи совсем еще девчонкой, что любовь больше, чем смерть, больше, чем жизнь, но каким-то чудом умудряется поместиться в самом обычном человеческом сердце.

— Может, когда любишь — становишься огромным, как сама жизнь? — предположила я, повернувшись к нему лицом. Заглянула в глаза цвета ясного неба, бескомпромиссно голубые — всем мрачным тучам наперекор.

— Или становишься самой жизнью, ее берегами и бурным течением, — сказал Север и сгреб меня в охапку своими «загребущими, жадными, ненасытными» лапами.

Резкий стук в стекло и разгневанный окрик: «Ах вы, хулиганы!» — заставил меня вздрогнуть, а Севера ничуть не смутил, и он, как ни в чем ни бывало, подмигнул мне и прошептал:

— Бежим!

Помог мне перелезть через ограждение, быстро перелез сам и потянул меня за собой. Мы со всех ног понеслись обратно на набережную. Адреналин плескался в крови, как Нева о свои гранитные берега, и мы бежали, взявшись за руки, умудряясь при этом заливисто хохотать и периодически оборачиваться, чтобы убедиться в отсутствии погони. Раскрасневшиеся, довольные и еще более счастливые — не на капельку, а на целую бездну — мы притормозили через пару кварталов от оставшегося позади моста, а потом, пыхтя и продолжая смеяться, уселись на скамейку на автобусной остановке, чтобы перевести дух. Тут же подошел рогатый троллейбус — и мы, не раздумывая, забрались внутрь.

— Никогда не ездила на троллейбусе. И на автобусе, впрочем, тоже, — шепотом сказала я, когда мы уселись на заднем ряду. — Никогда не убегала от погони. Никогда не совершала противоправных действий.

— Ты говоришь это с таким довольным видом, будто именно об этом и мечтала всю жизнь, — рассмеялся Север.

— Даже мечтать не смела, — расплылась я в улыбке. — И ты знаешь, никогда еще я не была настолько счастливой. Скажите-ка мне, Ваша Светлость, сердитый охранник на мосту и безумный побег — это так и было задумано?

— Чистая импровизация. Тебе повезло! За столько лет меня ни разу не застукали. Ну зато мне ни разу и не удалось создать столько хаоса.

— Животворящего, ага. Обещанного мирозданию, — прохрюкала я, и мы снова рассмеялись, точно два благополучно нашкодивших подростка.

Глава 6. Ты, я и Вечность

Троллейбус, как огромный послушный зверь, неспешно вез нас по нарядному Петербургу, а я прилипла к окну и с жадностью слушала, как Север рассказывал о холодном городе, скупом на ясные дни, и радовалась солнцу, неотступно следовавшему за нами с тех самых пор, как мы вышли на набережную.

— Север, а это твое настоящее имя?

— Самое что ни на есть. Согласно нашей семейной байке, я был зачат на Кольском полуострове во время путешествия в Териберку. Так что имя нашло меня само.

— Но ты такой горячий! В смысле… — пробормотала я и смущенно прикусила губу. — Первое время я натурально обжигалась о твой жар, такой он у тебя яростный. Я хотела сказать, что ты совсем нетипичный Север.

— Ну должно же быть равновесие! — улыбнулся он. — Похоже, родители знали, что делали.

— А почему они не рассказали тебе про то, что ты наполовину сова?

— Может, не успели. Может, думали, что я все же обычный человек, потому что в детстве эта моя… хм… особенность ни разу не проявилась. Может, была еще какая-то причина — и это тоже вполне вероятно, судя по тем крупицам правды, которые мне удалось узнать о моем отце. Но наверняка теперь никто не скажет.

За огромными окнами шумел Невский проспект, и без подсказок Севера распознанный мною по Думской башне, Казанскому собору, по толпе прохожих, вопреки холоду, текущей по тротуарам неторопливой рекой. Казалось, никакой мороз не сможет сковать эту «реку» льдом, пока она полна туристами, прогревающими воздух и асфальт своим хаотическим движением и восхищенными глазами.

— Приехали! — сказал Север, протянув мне руку. Мы выбрались из троллейбуса у какого-то сквера и будто очутились посреди ранней весны.

— Тут гораздо теплее! — сообщила я, не спеша застегивать пальто.

— Есть такое дело. Температура на Невском всегда на пару градусов выше. Такие вот маленькие чудеса.

— Какой же красивый город! — Я не удержалась от восторга, глядя на изысканную мозаику из величественных домов, похожих на дворцы смой разной масти: вычурные и скромные, помпезные и изящные. Мы перешли на другую сторону проспекта и, оказавшись на набережной, свернули в подворотню с красивой кованой оградой. Север, оглядевшись, резко притянул меня к себе. А когда выпустил из объятий — вокруг нас была кромешная мгла. Глаза быстро привыкли, или это моя способность видеть в темноте, полученная на болоте, работала и тут. Похоже, мы оказались на чердаке, усыпанном мелкими хрустящими камушками.

— Постой-ка тут, — сказал Север и, поднявшись по приставной металлической лестнице, распахнул небольшую дверцу, впустив ослепительный солнечный свет. — Залезай! — махнул мне уже сверху и протянул руку. Я забралась по ступенькам и обомлела: мы очутились на крыше в самом центре Петербурга! С одной стороны простирался Невский проспект, с другой — набережная, с третьей виднелся двор-колодец, паутины проводов и шпили антенн. Зеленая жестяная кровля, спускавшаяся вниз под небольшим углом, в некоторых местах была покрыта черными резиновыми ковриками, предотвращающими скольжение, чтобы по крыше можно было достаточно свободно перемещаться, любуясь городом с высоты пятиэтажного дома.

— Здесь иногда проходят экскурсии, но, хвала Сердцу мира, довольно редко, особенно в холодное время года. Поэтому помешать нам не должны. Я нашел это место специально для тебя. Надеюсь, тебе понравится.

Я быстро-быстро закивала: мол, уже нравится, очень-очень нравится!

— Это что-то невероятное! — выдохнула я, влюбленными глазами разглядывая открывающиеся виды. — Город как на ладони, а мы будто летим над всей этой суетливой красотой.

Когда мы вдоволь нагулялись по крыше, как мартовские коты, Север галантным жестом пригласил меня присесть рядом с ним на доски, кем-то заботливо уложенные поперек крыши и служащие импровизированной скамьей. Налил в крышку от термоса глинтвейн, достал сухарики, соленые орешки в бумажных мешочках и выложил их перед нами.

— Когда в середине восемнадцатого века начинали строить Аничков дворец, — Север указал на бело-желтое здание, находящееся прямо перед нами, — вдоль Фонтанки проходила граница города, на противоположном ее берегу жили финские племена, а сама она тогда представляла собой болотную реку с заводями и островами. И ты знаешь, здесь до сих пор отчетливо пахнет Границей, а из соседних домов довольно легко можно попасть в Алатею, если достоверно знать, какую дверь открыть. Таких мест, где силен запах Границы, в Петербурге вообще довольно много. Он ведь выстроен на островах, среди большого количества рек и каналов, а его мосты… ну я уже рассказывал. Они могут становиться надежными переправами в иные реальности.

Я молча кивнула, совершенно не представляя, как среди буйства запахов, не похожих ни на что знакомое, накрывающих меня с головой, можно было различить едва уловимый аромат, которым пахнет Граница. Но зато подозревала, что Петербург для меня отныне будет пахнуть не иначе как смесью вишни, апельсиновых корок, корицы, гвоздики и имбиря, будет непременно растекаться на языке терпкой сладостью с отчетливым привкусом соли — из-за постоянно текущих от радости слез. И я запомню этот запах и вкус навсегда.

— Ты знаешь, по закону жанра мне сейчас полагается отчаянно тосковать по моим утерянным крыльям, — сказала я неожиданно для самой себя. Не собиралась ничего такого говорить, но видимо все происходящее было настолько восхитительно, что опьянило меня на раз — два и, опьянив, беспощадно развязало мне язык.

— Почему же? — спросил Север, похрустывая сухариками.

— Потому что, если бы крылья были на месте, то не известно, смогла бы я так свободно разгуливать по этому потрясающему городу. Моя мечта побывать в Петербурге сбылась благодаря потере. То есть мое счастье неразрывно с ней связано, на ней держится и стоит. И теперь, когда я получила желаемое, мне бы впору осознать вдруг, что не так уж велико мое обретение по сравнению с утратой, что мечта была глупой и наивной, что без крыльев я — не я, а счастье мое неполное. Но в том то и беда, что мне совсем не тоскуется! А счастье — вот оно, плещется через край. И вместо сожаления об утрате теперь во мне живет жадность к жизни и твердит, не умолкая, хватай, мол, дарованное тебе зыбкое мгновение, держи крепко, не упусти, не откладывай на потом, не известно еще, будет ли оно когда-нибудь снова вот таким или тоже обернется очередной потерей. Да что там! Известно, что оно совершенно точно таким никогда не будет, а потому, мол, бери его полностью, говорит моя жадность, получай его от всего сердца. И даже с учетом утраты, которую никуда из сердца не выкинешь, и невнятного чувства вины за нелепые, но, как на зло, сбывшиеся мечты — непременно будь счастлива.

Север слушал меня внимательно, глядя вдаль и иногда бросая на меня серьезный сосредоточенный взгляд.

— Судя по всему, один смысл тебе уже удалось найти, — сказал он. — Всем смыслам смысл.

Я вытянула ноги, откинулась назад, облокотившись на руки, и подставила лицо на удивление теплому, хотя уже почти зимнему солнцу и, мурча от переполнявшей меня благодати, проговорила:

— Наверное, вот что значит — примириться с судьбой. Кажется, у меня уже немного получается. Не спорить с выданными мне на руки картами, не жаловаться на несправедливость и не качать права, а сделать все возможное, чтобы победить. Но не противника, не судьбу, а обстоятельства, а заодно — самого себя… Как ты сказал? Ах, да, победить то унылое дерьмо, плывущее по течению, в которое запросто можно превратиться.

— И притом победить не в бою, а в игре. Это действительно важно.

Согласно кивнув, я залпом допила остатки глинтвейна — обретение смысла хотелось немедленно отпраздновать. И тут меня осенило.

— Стоп. Ты знаешь, а я ведь тебе нагло соврала! Только когда произнесла это вслух, поняла, какую сморозила глупость. Моя мечта побывать в Петербурге сбылась вовсе не потому, что я потеряла крылья. А потому, что ты для меня его открыл! Это совсем не одно и то же.

— Ты права, — Север обнял меня за плечи. — Счастье не может стоять на потере, только на таком же счастье. Да, временами его приходится отвоевывать у горя, временами — создавать собственными усилиями или же, набравшись дерзости, получать от судьбы ни за что, просто так, от избытка желания быть. Потери — это шаткие и ненадежные опоры.

Я смотрела на город под нами, приветливо улыбающийся солнцем, на снующие туда сюда автомобили, на неугомонных прохожих, на цветные дома-дворцы, конные скульптуры на мосту, на реку с голубой водой, в которой отражалось дружелюбное небо, и сердце непрерывно мурчало: «Как же хорошо!»

— Как же хорошо! — сказала вслух и потерлась лбом о колючую щеку Севера, украдкой смахнула подступившие слезы. — Как же хорошо, что ты меня сюда привел. Что сумел отыскать. Что вытащил из огня.

— Как же хорошо, — в тон мне сказал Север, — что именно ты пришла на мой зов и спасла Кая. Как здорово, что не растворилась, не исчезла с концами и в конечном итоге нашлась.— Он поцеловал меня в висок и погладил рукой по волосам, обнял. А потом поймал мой взгляд и, глядя мне в глаза, произнес: — Будь моей спутницей, женой, любимой. Будь моей, Теа. И позволь мне быть твоим мужем, быть всегда рядом. Мое сердце давно у тебя, а рука — вот она, — он протянул мне раскрытую ладонь, — а также плечо, оба, и я весь, целиком и полностью.

Слезы вдруг совсем распоясались и хлынули горячими ручьями. Моя ладонь опустилась на его протянутую руку, я крепко сжала его пальцы и, утирая мокрые щеки, кивнула.

— Ты расстроена? — Он прижал меня к своему боку, от чего я заплакала еще сильнее. — Быть моей женой — это не так уж и страшно, — он усмехнулся и с интересом посмотрел на меня.

— Очень страшно… — всхлипывала я.

— Может быть, я излишне консервативный. Но для меня это дело чести. Сейчас другое время, это понятно, но…

— Страшно, — я не дала ему договорить и крепче переплела свои пальцы с его, — смогу ли я все это сберечь. Страшно, что вдали от Огненной реки, пропитанной любовью, моя собственная любовь окажется недостаточно сияющей — не такой крепкой, горячей, яркой, какую мне бы хотелось тебе подарить и какую ты заслуживаешь. Страшно, что в Междумирье ты видел мое особенное сияние, которое и запало тебе в душу, а за его пределами я однажды стану для тебя обычной.

— Откуда ты это все взяла? Неужели твои родители были несчастливы вместе?…

— Нет, — я усиленно замотала головой, — они очень любили друг друга, а мама до сих пор хранит папе верность, хотя его давно нет. Наверное, я просто все никак не могу поверить, что заслужила такой подарок. Тебя, твою любовь и вот это вот все. — Я взмахнула рукой, указывая на крыши, на красоту вокруг, и медленно вздохнула.

— Такая способность любить, щедро, бесхитростно, как твоя, такое желание дарить и отдавать, не требуя взамен ничего, как умеешь ты — самая большая для меня драгоценность. И это никогда не станет для меня обычным. Ты — особенная. Потому что смотришь на меня вот так, как сейчас, позволяешь быть рядом, получать от тебя море нежности и тепла. Счастье — знать, что ты есть. Еще большее — быть с тобой рядом. Я люблю тебя, Теа. И любил все эти семь лет.

— Север, — пробормотала я, хлюпая носом, и махнула рукой, — я плачу не потому что расстроена или боюсь. Да, мне немного страшно, но это все такая ерунда… Я просто слишком… счастлива.

Он понимающе кивнул и горячими губами покрыл мои влажные щеки десятком поцелуев.

— Моя мама часто плакала от счастья, — тихо сказал он. — Она говорила, что это от того, что счастье не вмещается в сердце. Слезы делают сердце мягче и гораздо шире. Она говорила, такие слезы украшают мир, потому что свет, отраженный в их каплях, приумножается в несколько раз и расцвечивает все вокруг радостью. Так значит, «да»? Ты согласна быть со мной? Быть моей?

— Конечно, согласна! Я уже твоя, Север.

— И ты помнишь, что руки у меня загребущие, жадные и ненасытные? И все равно «да»?

— Да! Да — и еще раз да, — я рассмеялась.

— Ну тогда… — мне показалось, что он выдохнул с облегчением. — Тогда… Я тебя предупреждал! — прошептал зловещим голосом, сгреб в объятия и жадно поцеловал. Потом с явным усилием отстранился, достал из внутреннего кармана куртки небольшой мешочек, вытряхнул себе на ладонь кольцо с темно-синим камнем и протянул мне.

— Это тебе от моей мамы.

— Как это? — изумилась я.

— Она сказала, что оно предназначено для моей будущей супруги. Это не простое кольцо, а семейная реликвия и, вполне вероятно, магический артефакт.

Опустившись на мою ладонь, этот таинственный артефакт стал ощутимо горячим, а с ним заодно запылал жаром и указательный палец, словно намекая, что на нем кольцу самое место — и я послушно его туда водрузила и удивилась, насколько идеально оно подошло по размеру. Синий прозрачный камень на мгновение вспыхнул голубым пламенем и погас.

— Красота! — ахнула я.

— Камень тебя признал, — сказал, улыбаясь, Север. Сияющий, как огромный маяк. Бывших маяков не бывает, ага.

Но тут мое сердце стянуло неприятной тяжестью.

— А как же стая? Неужели ты теперь откажешься?…

Мне не хотелось произносить это вслух, и я прикусила губу. По коже пробежал мороз.

— Ни за что! — ухмыльнулся Север. — Стая — очень важная часть меня, уж теперь я в этом не сомневаюсь. Раньше я считал себя самозванцем, который не вправе навязывать стае свое мнение, но Стражи снова встали за моей спиной, понимаешь? Как тогда, когда выбрали меня своим вожаком. И я просто не имею права предать их доверие. Кто бы я ни был, человек ли, сова ли, чужак или свой, но они на меня полагаются, и я отвечаю за них до конца. Я обязан найти решение. И… У меня есть план, от которого Грейг не сможет отказаться, если он, конечно, не дурак. А он, уж поверь мне, никогда им не был и вряд ли когда-нибудь станет. Ну, а если мой план не сработает — что ж, значит, мне действительно не место во главе стаи.

— И что тогда?

Он пожал плечами.

— Начну жизнь заново. Мне не впервой. Терять, на самом-то деле, не так уж и страшно, если при этом не терять себя.

— Начать заново? — ужаснулась я.

— «Заново» — не значит «с нуля». Опыт, к счастью, невозможно отменить или потерять.

— Расскажешь, что за коварный план ты придумал? Или это тайна?

— Не то, чтобы тайна, просто пока у меня нет надежных данных, подтверждающих мои гипотезы. Я хочу восстановить сакральное знание, о котором не принято было писать в книгах. Поэтому мне приходится довольствоваться крупицами сведений, по большей части, вычитанных между строк, и кое-как пытаться собрать из них некое подобие целостной картины. Но уже сейчас я вижу, что наш мир не безнадежен: мы можем излечить его от проклятья, а ткань мироздания снова сделать крепкой. И при этом никому больше не придется рисковать собой.

— Вот это да! Этот план мне однозначно нравится. И как это возможно?

— Я уже давно исследую этот вопрос — с тех пор, как умер Кай, ты знаешь. Но только увидев бездну своими глазами во чреве разрыва, я смог понять ее природу… и нашу ошибку, из-за которой все попытки соединить порванные волокна оказались фатальными.

Я вопросительно приподняла бровь и вся обратилась в слух. Кажется, даже дышать перестала.

— Этот разрыв слишком глубокий. Нашими усилиями маленькая трещина, оставленная на сердце мира проклятьем или человеком, — кто теперь разберет! — превратилась в глубокую рану, настоящую бездну, разделившую наши миры. Стражи привыкли скреплять ткань бытия своим светом, отдавая часть своей силы и жизни, временами — существенную часть, а иногда — и все, что есть. Как Кай и Эрна. Но с такой глубокой раной нам не справиться силами одной только этой стороны. Даже если все Стражи объединятся, бездна сожрет нас без остатка и станет только глубже. — Он печально усмехнулся. — Знаешь, все, что с нами происходит, мы сотворили сами. Мы мастерски научились прятаться, защищать наш мир, возводить стены и щиты, но совсем забыли о сути вещей. О том, что мы — только часть единого целого, а не весь мир, как нам хотелось бы думать. И в этом кроется решение! Рядом с нами все это время находился источник силы, как верный друг, готовый в любой момент подставить плечо, но мы старательно от него отгораживались. Гордые, самостоятельные — и такие беспомощные. Но по всему выходит, что время обратиться за помощью все-таки пришло. Да не к кому-нибудь, а к нашей ненавистной изнанке. Без ее ткани в этот раз нам не справиться.

— К изнанке?.. — задумчиво повторила я, просто чтобы заполнить образовавшуюся вдруг звенящую пустоту непонимания, которая дрожала туго натянутой струной.

— Ты ведь уже знаешь, моя дорогая Хранительница, — охотно начал объяснять Север, — что мир людей и магический мир — это две стороны одной материи, неразрывно связанные друг с другом?

— Ага, а граница между Петербургом и Алатеей — это место наиболее близкого их соприкосновения. Вереск мне рассказывал, — кивнула я.

— Да. Так вот, наши миры — это не столько две противоположных по своим свойствам реальности, сколько два проявления одной и той же сути — как день и ночь, тьма и свет. У наших миров, если можно так выразиться, одна кровеносная система на двоих.

— И Сердце, — вставила я.

— И Сердце. И дыхание. И сама жизнь. Так уж устроены наши миры, что в материю каждого вплетены волокна его обратной стороны. И не просто вплетены, а являются его основой. Нити, на которые нанизана реальность Алатеи, принадлежат Петербургу. А сама Алатея, как ни странно, составляет основу мира людей.

— Получается, наши миры дополняют и усиливают друг друга?

— Верно. Рядом с распахнутой настежь Алатеей стабильный мир людей становится еще крепче и устойчивее. Сны, фантазии, грезы, предвкушение чуда и ощущение его на кончиках пальцев создают прекрасную возможность для бесконечного движения вперед, расширения горизонтов возможного, для научных открытий и достижений, которыми так богат человеческий мир. В свою очередь, Алатея легко может оставаться пластичной, отзывчивой к дерзким изменениям материи, которые мы называем магией, потому что с обратной стороны у нее есть надежная опора в виде гранитного Петербурга, его твердые нерушимые нити внутри.

— Совсем как семейная пара, — хмыкнула я.

— Наверное, в каком-то смысле так и есть, — улыбнулся Север. — И если вдруг в одной из реальностей по какой-то причине происходит разрыв материи, то ее оборотная сторона при умелом обращении может стать надежной «заплаткой». Чаще всего, конечно, от спонтанных разрывов страдает материя магического мира — именно из-за своей чуткости и пластичности. Но еще не так давно, чуть больше двух столетий назад, наши предки умели не только укреплять материю нашего мира с помощью «заплаток» из ткани изнанки, но и прошивать реальность насквозь, накрепко соединяя оба мира с помощью нитей основы. Для этого жрецы проводили особые обряды, и благодаря им каждый из миров становился крепче.

— И что же пошло не так? Почему эти обряды больше не проводят?

— Дело в том, что «заплатка» и после закрепления в ткани нашего мира продолжала принадлежать изнанке и привносила на охраняемую нами территорию частицы человеческого мира. А наш мир, в свою очередь, делился со своим «собратом» магией. Но потом…

— То есть, ты хочешь сказать, — с замираем сердца перебила я, — в самой обыденной жизни в самом обыкновенном городе вдруг начинали происходить настоящие чудеса?

— На небольшом кусочке реальности и лишь на время — пока волокна ткани бытия не восстанавливались.

— Но все же! Главное — магия и волшебство приходили в наш мир.

Север улыбнулся, наблюдая за моей наивной радостью.

— Скорее — появлялась возможность их существования в человеческом мире. И каждый, кто был готов ею воспользоваться, на время мог стать чародеем. Такое «проветривание» всегда было во благо, тем более, временное — помнишь о доле животворящего хаоса? Но все изменилось после проклятья. Мир людей стал опасным, а наша ткань слишком рыхлой и хрупкой, что потребовало бы огромного количества «заплаток» с обратной стороны. Допустить так много человеческого в наш мир означало стать очень уязвимыми и утратить свою суть. Когда людей становится много, из крошечный частицы животворящего хаоса они превращаются в стихию, неукротимую и жестокую. Стражам пришлось искать иные способы справляться с разрывами. И на смену магии прошлого пришла современная магия Стражей, которая имеет дело не со всей тканью изнанки, а только с принадлежащими ей нитями основы. Несколько нитей изнанки достаточно для укрепления ткани бытия, при этом драгоценные частицы магической силы, которая необходима нам самим, больше не уходят к людям. Совы упростили обрядовую практику, оставив только выжимку, самую суть.

— И этой… хм… «выжимки» оказалось достаточно?

Север неопределенно повел плечом.

— Наша теперешняя магия действует точечно, целенаправленно и очень мощно. Хотя требует огромной силы воли — вплетать и, главное, сохранять нити изнанки в полотне мироздания довольно трудно. Сила воли — вот наше главное оружие сейчас, это все, что у нас осталось после угасания Высшей магии. Долгое время мы вполне успешно справлялись с разрывами. Но с каждым новым случаем это становится все труднее. Быть может, потому, что ткань бытия совсем истончилась, или…

— Или вместе с обрядами суть все-таки была утрачена, — выдохнула я.

— Подозреваю, все дело в том, что наши миры все больше отдаляются друг от друга — скреплять их становится все труднее. Требуется все более сильная воля, чтобы воздействовать на полотно мироздания. Мы ищем способ, как обходиться без человеческого мира и его нитей. Но пока безуспешно. Все-таки от своей изнанки никуда не денешься.

— Вот именно, Север! Укреплять один мир за счет другого и ничего не давать взамен — это как-то… — я поморщилась, — нечестно. Ни любви, ни благодарности в ответ. Странный получается союз…

— Так и есть. Мы слишком много брали, не думая об оплате. Будто это справедливо, учитывая тот ущерб, который люди нанесли нашему миру. Но теперь, когда выяснилось, что повреждение находится не просто в ткани бытия, а в самом Сердце, одном на два мира, нам предстоит объединить усилия и найти способ как-то сосуществовать вместе.

— И твой план состоит в том, чтобы с помощью какого-нибудь старинного обряда снова «прошить» ткань наших миров насквозь?

— Не какого-нибудь, а вполне конкретного, суть которого я и собираю по крупицам из косвенных упоминаний и зашифрованных метафор. Разумеется, это сблизит нас с людьми, но зато поможет вернуть Сердцу целостность.

Где-то внизу по Невскому пронесся, рыча, автомобиль, нарушая размеренный гул жизнерадостного, оживленного нежданным появлением солнца города.

— Но что будет, если люди снова захотят забрать себе чужое? Опять пойдут на вас войной? Это Стражи знают о равновесии и смогут следовать идее единства, соблюдая правила и договоренности, но мы не можем с уверенностью сказать то же самое о людях!

— Да, не можем, этого Стражи и опасаются. Но есть один нюанс. Говорят, дьявол кроется в мелочах, однако порой в них же скрывается и спасение. Мы не можем повлиять на человеческое сознание и изменить его в нужную нам сторону — как не можем вечно отгораживаться от собственной изнанки. Мы должны измениться сами. Посмотреть в лицо страху, увидеть свои уязвимые места — и стать сильнее, чтобы быть готовыми к возможной угрозе. Я не призываю слепо копировать прошлое, его обряды, правила и предписания, но мы просто обязаны взять из него тот опыт, который нам необходим сейчас. Мы должны найти точки соприкосновения с собственной изнанкой, как это уже было когда-то — но по-новому.

Я понимающе кивнула, вспомнив урок Мерлана. Подобно маленькой расколотой планете, нам важно воссоединиться в новом качестве — не врагами, а частями одного целого. Это не простая задача, но тем интереснее будет ее решить.

— Но для этого, вопреки проклятью, нам придется вернуть еще кое-что утерянное, — тихо сказала я. — То, что способно соединять даже сквозь время и пространство.

— Ты уловила суть, моя дорогая Хранительница. Потому я ни за что от тебя не откажусь, — ответил Север и переплел наши пальцы. Я ткнулась носом в его шею, вдохнула любимый запах и зажмурилась, впитывая до дна это мгновение счастья. Между нашими ладонями затрепетали вполне ощутимые искры. Здесь же нет магии, тогда откуда это все?

— Магия не связана с местом, — сказал Север, улыбнувшись моему изумлению, — она часть нашей сути. Стражи так редко появляются среди людей, что в этом мире магия сама рвется из нас наружу — видимо, желая вернуть долги перед человеческой реальностью. Но все-таки лучше ее не использовать — разве что для перемещения, да и то как можно реже, чтобы не нарушать уже устоявшееся равновесие.

Порыв прохладного ветра пронесся по крыше и, в очередной раз сорвав с головы капюшон, разметал мои волосы. Я задумчиво разглядывала город, его серо-коричневые крыши, строгие и элегантные здания, снующие туда-сюда автомобили — и прохожих, которые даже не подозревают, что мир гораздо больше, чем им кажется; что прямо у них под боком находится еще одна реальность, полная чудес и волшебства. Нет, даже не под боком, а в переплетении нитей, из которых состоит материя, — то есть в самой глубине их существа, в самом их сердце. В каждом маленьком живом сердце, что неустанно стучит о ребра, отмечая прожитые мгновения, нити двух миров умудряются переплестись без вражды и междоусобиц! Сможем ли мы научиться так же — у самой жизни? Сможем ли усвоить ее уроки и познать ее мудрость? Рука сама потянулась к бусам, висящим на шее, и я вспомнила о важном.

— А ты знаешь что-нибудь про жемчужины Алатеи? — спросила я, нарушая безмолвие, и Север посмотрел на меня с любопытством.

— Конечно, знаю. «Святой Грааль» нашего мира, «золотой ключик», «философский камень» — да просто бесценный дар, клад, сокровище, на поиски которого в прошлом отправлялось немало охотников.

— Мерлан сказал, что рана на Сердце мира затянется, когда мы найдем жемчужину, точнее — когда заберем себе дар Алатеи, который пришло время забрать. Что завершается большой цикл и пришло время пожинать плоды. А еще, что жемчужина может исполнить любое желание…

— Что ж, значит, мы на верном пути… — Север задумчиво потер подбородок.

— И я почему-то уверена, — продолжала я, — что он сказал мне это не случайно. Раз уж я слышу плач Сердца, я просто обязана найти способ ему помочь. Например, отыскать эту жемчужину и загадать для него исцеление. Тем более, у меня уже есть некоторый опыт. — Я вытащила из-под одежды свои переливающиеся бусы. — Это, конечно, не жемчужины Алатеи, но все же…

Север подцепил одну из бусин и сосредоточенно покатал ее между пальцами.

— Да, я видел их на тебе. Ты права, это не жемчужины Алатеи… Это нечто еще более драгоценное. Чудо, созданное твоими руками. Точнее — твоим сердцем.

Он отрешенно посмотрел вдаль, несколько раз кивнул своим мыслям и пробормотал:

— Ох, чует мое сердце, что это и есть одна из недостающих частей общей картины…

— Жемчужина? — не поняла я.

— Алатея. Кажется, она тоже вступила в игру. Что ж, тем интереснее! — он крепко сжал мою руку, а глаза его при этом снова вспыхнули огнем, на этот раз азартным, ослепительно голубым и яростным. — Я проголодался, как зверь. Ты, подозреваю, тоже. Но, раз уж ты теперь моя законная добыча, то, прежде чем накормить, я нахально утащу тебя в свое логово.

Сказано — сделано, и вот нас обоих сначала проглотила, а потом с упоительной бережностью выплюнула тьма, да притом прямо в квартире Севера, в небольшой, но уютной кухне. Север негромко выругался, посмотрев на свои ботинки, безжалостно вытаптывающие сверкающий чистотой паркет.

— Промахнулся. Никак не привыкну, что надо заходить через прихожую, особенно зимой. Сказываются варварские привычки оборотня, — хмыкнул он и забрал у меня пальто.

Я быстро стянула с себя ботинки и с ними в руках потопала вслед за Севером ко входной двери, где располагался большой деревянный шкаф для верхней одежды. Довольный воцарившимся порядком, Север подхватил меня на руки, пронес по коридору и усадил в большое кресло, стоявшее у обеденного стола рядом с окном. Сам же, подперев спиной кухонную столешницу, взял в руки телефон.

— Сейчас организую нам ужин. Как насчет грузинской кухни?

— М-м-м, обожаю!

Пару минут спустя, издав победный возглас, он улыбнулся:

— Боже, благослови службу доставки!

— О, это была моя любимая мантра в последние годы, — рассмеялась я и поднялась с кресла, чтобы обнять Севера.

— Вина тебе не предлагаю, — сказал он и как-то странно на меня покосился. — Но заказал нам глинтвейн на гранатовом соке.

— П-ф-ф-ф, — сказала я, — что мне твое вино! Я и без него сейчас пьяна до неприличия — от твоего взгляда, когда ты сморишь на меня, как сейчас, от этого города, от Невского и его крыш, от всех сегодняшних откровений, от того, что я теперь невеста и почти жена.

— Тогда на правах твоего будущего мужа и учитывая твое до неприличия нетрезвое состояние, я желаю прямо сейчас тебя раздеть, — прошептал он, зловеще ухмыляясь. Усадил в кресло к себе на колени и стянул с меня свитер. Развернул спиной и нежно погладил плечи, провел рукой вдоль позвоночника и поцеловал основание шеи, но, вопреки моим ожиданиям и тайным надеждам, вместо продолжения ласки он осторожно отклеил пластырь на моей спине. Ласково провел рукой вдоль воспаленных участков кожи и стал бережно опечатывать поцелуями оставленные пальцами следы.

— Что ты делаешь? — тяжело дыша, спросила я, пытаясь совладать с поднимающейся внутри стихией, в миг разбуженной несокрушимой нежностью, что окутывала меня с головы до пят.

— Если не помогают мази, то, может, сумеет помочь любовь?

Любви в нем оказалось так много, что она изливалась на меня неудержимой рекой в половодье, плескалась волнами трепетной ласки в осторожных, деликатных объятиях — и мгновенно превращалась в бархатистый хмельной туман, едва встречалась с пламенем, обитающим в моем сердце. Любви оказалось так много, что она рассыпалась звенящими искрами непомерного счастья, которое не вмещалось в мое крошечное, не подстать ему, тело и вытекало горячими и сладкими слезами.

Курьер, как самый настоящий чародей, по нашему заказу материализовал из небытия ароматные свертки, коробочки и баночки и заставил нас на время вынырнуть из упоительного океана нежности — для того лишь, чтобы подкрепиться и с новыми силами отдаться его воле и милости.

— Ты самый лучший на свете, Север, и лекарство твое мне ужасно нравится…

Как была, обнаженная — а какими еще выходят из настоящего океана? — я уселась на широкий подоконник с тарелкой в руках. На Севере, который открывал дверь курьеру, одежды было существенно больше — но, в конце концов, океану ведь полагаются берега.

Когда ужин был дерзко изничтожен, умят и запит на брудершафт глинтвейном, на этот раз приготовленным нашими общими усилиями из всего, что нашлось под рукой — не по рецепту, разумеется, а исключительно по вдохновению — Север слизнул с моих губ остатки томатного соуса и строго произнес:

— Вообще-то, это было только начало.

Я смирено пожала плечами: начало — так начало, поспоришь тут с океаном, особенно, если вместо воды в нем бушует самое настоящее пламя!

* * *

Уставшие и счастливые, точно выброшенные на берег, мы лежали, обнявшись, на мягком пушистом ковре в гостиной, укутанные не известно откуда взявшейся простыней.

— О какой свадьбе ты мечтаешь? — спросил вдруг Север, наматывая себе на пальцы мои растрепавшиеся волосы.

Лежа у него на груди и слушая мерное биение его сердца, я еще пребывала во власти сладкой неги, и звуки любимого голоса не сразу сложились в слова.

Свадьба… Ах, да. Когда-то я мечтала о такой свадьбе, как показывают в кино — с пышным платьем и аркой из цветов на фоне бирюзового океана. Мечтала, по всей видимости, только лишь потому, что для меня это все было несбыточным, а потому особенно желанным. А теперь… Теперь один океан бушует внутри меня дерзким огнем, а другой накатывает безудержной нежностью во взгляде лучшего мужчины на свете, цветы распускаются прямо в сердце, а наряд, в котором я чувствую себя ослепительно прекрасной — уже на мне, и в нем нет ни грамма ткани. А потому я мечтательно протянула:

— Пусть это будет что-то простое, без шума и суеты. Ты, я и Вечность. Этого вполне достаточно. — Я хитро прищурилась. — Хотя нет… Ты, я, Вечность и красивое платье. Вот так.

— Хорошо, будет тебе и Вечность, и платье, — он улыбнулся и крепче прижал меня к себе.

— Вот Совет обрадуется! Наша свадьба нарушит все ваши правила, — я зажмурилась, предвкушая будущий переполох.

Север усмехнулся:

— Так ради этого все и затевается.

— Чтобы внести в этот мир положенную ему долю животворящего хаоса?

Его глаза перестали улыбаться, а голос стал твердым и серьезным.

— Нет, чтобы, напротив, навести, наконец, порядок.

Глава 7. Сила слова и воли

«Сбежала?» — вопрошало сообщение в телефоне, отправленное с незнакомого номера. Я довольно улыбнулась и прижала телефон к груди, как самую большую в мире ценность: не примерещилось, не приснилось, было на самом деле. Было! И никуда теперь от меня не денется! Никуда не сбежит это счастье, от которого вырастают и все сильнее крепнут мощные крылья за спиной. К сожалению, только метафорические, но это сейчас не имело никакого значения. Важно было только поскорее добраться до холодильника, добыть чего-нибудь на завтрак и снова сдаться на растерзание нестерпимо нежным и горячим мужским рукам. Однако, вопреки задуманному, до вожделенной кухни я добиралась не спеша, потому что спешить и танцевать — два взаимоисключающих действия, а не танцевать я сейчас ну никак не могла!

«Не дождешься!» — ответила в перерыве между торжествующими дикими плясками и вполне грациозными танцевальными па и, ухмыльнувшись, добавила: «Сейчас вернусь».

Вылезать из-под теплого одеяла и крепких объятий, от которых я растекалась сладким медовым светом в жаркий июльский день, было невыносимо трудно. Но мне необходимо было встретиться с мамой, пока она еще не отправилась на работу, или хотя бы забрать свой телефон, чтобы с ней связаться, а заодно захватить с собой еды — ее в холостяцком логове не обнаружилось ни крошки, а меня снова одолевал жуткий голод.

А потому я все-таки осторожно выскользнула с кровати и улыбнулась милой до невозможности картине, повествующей о том, как красавец мужчина, сильный и смелый Правитель совиной стаи, спит, посапывая, сладко и безмятежно, как младенец. Подхватила с пола первую попавшуюся под руку одежду, которой оказалась мужская рубашка, и, прижав ее к груди, Сумеречной тропой Севера переместилась в свою комнату с башенкой.

За окном чернели густые сумерки, обещая, что сонное ноябрьское утро наступит еще не скоро, а значит, у меня была надежда застать маму дома. Счастье, окутавшее меня с головы до пят, не смогло заглушить неприятное, скребущее сердце, но неопределенное чувство, которое рождалось при воспоминании о моем детском рисунке, увиденном в Алатее. Проснувшись сегодня утром, я наконец поняла, что мне надо делать, чтобы приблизиться к разгадке тайны, хранившейся в моей душе под грифом «Совершенно секретно». Мама — вот кто должен знать всю правду.

Оказавшись на месте, схватила со стола телефон с зарядкой и первым делом побежала вниз, на ходу надевая рубашку. Но дом был пуст. Какие-то чудеса! С тех пор, как я стала жить у Огненной реки, встретиться с мамой мне удалось только однажды — и то мимолетом. Решительно набрала сообщение и озадаченно почесала затылок, потому что оно никак не желало доставляться. Позвонила. «Абонент находится вне зоны действия сети». И правда, чудеса.

Собрала целый пакет еды и вернулась к Северу. Застала его на кухне у плиты, окутанного умопомрачительным запахом кофе и корицы и… растерянного. Он явно не мог определиться, как быть: обнимать меня на радостях, что я вернулась, или не спускать глаз с кофе, который — только отвернись — тут же сбежит прочь. Да притом, в отличие от меня, безвозвратно.

Кивнула ему, мол, что тут думать, конечно, выбирай кофе, я уж как-нибудь подожду, и коротко обняла его сзади, с наслаждением ощутив под рукой крепкую мужскую грудь.

— Я хотел тебя позвать на завтрак в пекарню неподалеку, — виновато начал он.

— Да брось, — махнула я рукой и выложила на стол хлеб, сыр, палку колбасы, паштет — словом, все, что удалось найти в холодильнике. — Мне не спалось, и я не хотела тебя будить. Ясно же, что сон для тебя сейчас — чуть ли не королевская роскошь. Ну и вообще, я искала маму. Но не нашла, она куда-то запропастилась, представляешь! А так мне нужна.

— Нужна, значит, объявится, — флегматично ответил Север, протянув мне кружку горячего кофе.

После завтрака жизнь показалась мне еще прекраснее. Звенящее счастье наполняло такой энергией, будто я была надутым до скрипа воздушным шаром, который к земле притягивает одна лишь тонкая нить, и разорвать ее — раз плюнуть, а потому манящая высота — неизбежна, и тем слаще ее предвкушение, чем дольше нить остается в целости.

— Ты можешь приходить ко мне, когда захочешь, — сказал Север. — Моя квартира теперь и твоя тоже, все тропы сюда ты знаешь.

— Спасибо, — я улыбнулась. — А мой «лохматый» дом давно уже признал тебя своим.

Дожевав бутерброд, я поднялась из-за стола и наклонилась к Северу, приобняв его за плечи:

— Пойду, кстати, его проведаю. Он не любит надолго оставаться один, ты знаешь? Скучает, как верный пес, грустит и преданно ждет. Люблю его очень. Хочу купить ему подарок и заодно прогуляюсь. Жемчужина ведь сама себя не найдет!

— Я бы не удивился, узнав, что найдет! — рассмеялся он. — С тобой и не такое возможно. Сама придет к тебе в руки — просто от избытка такой особенной, огромной, до неба, любви, которой переполняешься рядом с тобой.

На столе завибрировал телефон. Мама сообщала, что улетела на учебу в Москву на три дня. Я выдохнула с облегчением и одновременно рассердилась: как не вовремя! Мне срочно нужны ответы. Но делать нечего, по телефону такие разговоры не ведут, а потому остается только ждать.

— Давай пообедаем вместе? Приходи сюда, как проголодаешься, сходим куда-нибудь.

— У меня есть другая идея, — ответила я, хитро прищурившись. — Я приду, но мы никуда не пойдем. И к тебе большая просьба — успей, пожалуйста, к моему приходу хорошенько проголодаться!

И, как была, в рубашке Севера на голое тело, шагнула на порог дома, любимого моего «лохматого» жилища, дорогого моего друга, и сама не заметила, что в этот раз прошла через Врата удивительно быстро, не ощутив даже прикосновения тьмы.

— Привет, — прошептала я, поглаживая перила на крыльце. — У меня такие новости, ты с ума сойдешь!

От избытка радости, я даже, кажется, пару раз поцеловала шершавую стену. Зашла в дом, внимательным любящим взглядом оглядела гостиную, распахнула окна, чтобы впустить свежий воздух, полюбовалась видом на лес из огромного панорамного окна и сказала вслух:

— Какой же ты хороший! — Села в кресло перед камином и закуталась в плед. — Как ты тут без меня справлялся? Кто-нибудь приходил?

Дом, разумеется, мне не ответил, только взмахнул шторами на окнах, и я обратила внимание на свечу на подоконнике, которую зажигала перед уходом. Она сгорела всего на две трети, а потом почему-то погасла. Ветер, наверное, — решила я и встала, чтобы снова ее зажечь. Однако, как бы я ни старалась, у меня ничего не выходило. Огонь, послушно перекинувшись на фитиль, тут же замирал в нерешительности и прятался в мою ладонь, и это повторялось снова и снова. Сбитая с толку, я прислушалась к своим ощущениям и посмотрела на свечу пристальным взглядом, чтобы разглядеть причину ее такого упрямого нежелания гореть. Кольцо на пальце ощутимо нагрелось, будто бы тоже ощущало на себе мой внимательный взгляд. Интересно, что бы это значило?

«Кажется, это все, — наконец догадалась я. — Так быстро, всего-то три дня прошло…»

Собрала оставшиеся свечи и пошла к Реке. На берегу лежал венок, тот самый, что я вешала на окно. Хотела взять его в руки, но он тут же рассыпался пеплом, точно в одно мгновение сгорел до тла. Вот дела!.. По одной бросила свечи в пламя, обрадованное такому гостинцу, и сказала, глядя в огонь:

— Пусть твоя новая жизнь будет счастливой, Эрна. Я буду тебя помнить и думать о тебе хорошо.

Ветер подхватил пепел, оставшийся от венка, и тоже скинул его в огонь, а потом завертелся крошечным вихрем, поднимая песок.

— Ох, дружище, не знала, что ты так умеешь! — улыбнулась я, зачарованно глядя на россыпь песчинок, что кружились вдоль берега в ритмичном танце и оседали на берег красивыми ажурными узорами. Ветер, как самый настоящий художник, был так вдохновлен обретением благодарного зрителя, что стал вздымать песок пуще прежнего да к тому же буквально перед моим носом — и только тогда я наконец разглядела, что в центре импровизированного вихря кружится не песок, а самый настоящий скомканный лист бумаги. Ветер благополучно опустил его к моим ногам, и я, затаив дыхание, осторожно, будто нечто очень хрупкое, подняла его с земли и развернула дрожащими руками. На листе красивым почерком, явно женским, была расписана схема плетения какого-то заклинания, его ритм и ключевые слова. А в конце неровными черными буквами, точно тонким угольком, было выведено: «Спасибо, Теа».

Как стояла, так и шлепнулась на песок, не помня себя от радости. Ведь я никак не ожидала получить такой вот «привет», да еще с благодарностью! Сидела на песке, утирая вымокшие щеки такими же безнадежно мокрыми рукавами рубашки, и думала: как же все-таки хорошо провожать того, кто уходит на тот свет, не горькими слезами жалости и утраты, а вот такими, горячими, счастливыми, благодарными! Быть может, и его дальнейший путь от этого станет светлее.

«Это тебе спасибо, Эрна», — прошептала я, прижимая листок к груди, пока он не вымок насквозь и не утратил драгоценные записи, в которых мне еще предстоит разобраться. Вернувшись в дом, прикрепила измятый лист над камином, где уже, наряду с фотографиями, собралась целая коллекция знаковых для меня вещиц.

А потом я услышала его. Пронзительный, оглушающий, до боли знакомый стон, раздавшийся со стороны леса. По коже пробежал холод. Мое сердце дрогнуло в ответ, сжалось в тугой болезненный ком, затрепетало раненой птицей — и потребовало решительных действий. Слышать плач Сердца мира, сердца Алатеи, с которой я как раз успела познакомиться и которую успела полюбить всей душой, на этот раз оказалось невыносимой пыткой.

Закутавшись в плед, я вошла в лес и стала вглядываться в его туманную глубину, будто бы могла разглядеть дорогу к плачущему Сердцу. Да если бы и смогла, что дальше-то? В лесу начиналось Болото, и без крыльев мне туда дороги нет. Утонуть в неведомых топях — не самое верное решение, вряд ли такая моя помощь хоть кому-то пригодится.

Вот же… проклятье!

Из груди вырвался хриплый рык, а ладони непроизвольно сжались в кулаки. В тон моему бессильному рычанию снова раздался то ли звук лопнувшей струны, то ли протяжный стон, раздающийся сразу со всех сторон. И во мне тоже что-то лопнуло и застонало.

Как была, босая, в мокрой от слез рубашке, но закутанная в плед, нырнула в туман, точно в омут, с головой, потому что вдруг ясно поняла: если это не зов, то что тогда он? А если Мерлан имел в виду именно это, когда говорил, что мне надо просто идти туда, куда меня позовет мир? И вообще, если я, черт возьми, здесь хозяйка, то почему я до сих пор не изучила собственную территорию, почему ни шагу не могу ступить в сторону леса, не замирая при этом от страха?!

«Вот уж хозяйка, смех да и только!» — ругала себя, яростно пробираясь сквозь плотную пелену тумана, такую густую, как толща воды, и вязкую, как кисель, что даже дышать в ее крепких объятиях было ужасно трудно. Но я дышала, как миленькая, шла на пролом — не потому что боролась с туманом. Я изо всех сил сражалась с самой собой — с собой, которая не может, не способна, не умеет, не знает, а потому вынуждена стоять на месте. Туману же и лесу я шептала между делом: «Прости за грубость, милый. Потерпи немного, я постараюсь быть нежной». Но сейчас я не могла иначе — и намеревалась продираться наперекор до тех пор, пока не обрету настоящую твердость духа, пока почва под моими ногами не станет плотной, пока я не смогу свободно идти на зов, до сих пор вибрирующий в моем теле.

Ступни утопали в холодной трясине, больше похожей на очень густое облако, чем на обычное болото. Иногда я проваливалась по колено, но не позволяла страху ни на миг одержать верх и продолжала идти, крепко вцепившись в края пледа, лежащего на моих плечах. И мне казалось, что в это самое время мой дом, обнимая меня мягкой тканью, находится рядом, следует за мной повсюду, как черепаший панцирь, надежный и верный щит за спиной.

Перед глазами, проступая миражом сквозь туман, непоколебимо стоял образ из сна — раненое Сердце, спрятанное на Болоте. Моя заветная цель, мой драгоценный собеседник, далекий, но верный друг и непостижимое божество в одном лице. И, обращаясь к моему собеседнику, другу и божеству, я исступленно просила, уговаривала, убеждала, повторяя снова и снова: «Пожалуйста, помоги. Если я могу хоть что-то для тебя сделать, то покажи путь, приведи туда, где от меня будет польза. Научи, как помочь тебе, как сделать так, чтобы ты снова стало целым. Я благодарна тебе за этот невероятный волшебный мир, за лучезарное счастье, за твою щедрость на любовь и чудеса. Позволь же и мне сделать что-то для тебя!» Север искал свои ответы в старинных обрядах и совиной мудрости. Я же знала, что обязана тоже искать решение — со своей стороны, доступной моему взору и сердцу.

Чем более зыбкой и болотистой становилась земля, тем яростнее и неотступнее я шла вперед, каждым шагом утверждая свою волю, впечатывая в неустойчивое туманное пространство саму возможность ступать по твердой поверхности. «Я Хранитель Искры и я в своем праве», — не вслух, одними губами, но все равно пронзительно громко заявляла однажды усвоенную формулу. Посреди неясной зыбкой материи и при отсутствии крыльев у меня оставалась только одна опора — сила собственного слова и сила воли. И она не подвела.

Убедив себя и заодно мглистую реальность в том, что под ногами у меня вполне себе устойчивая упругая почва, я перестала наконец проваливаться и нестись напролом и теперь свободно проходила сквозь туман, как острый нож через сливочное масло, нежно раздвигая его руками, как и обещала. Где-то вдали плакало Сердце, и я шла на его зов, твердя свою нехитрую молитву: «Покажи, научи. Пожалуйста».

«Небытие», — услышала, почувствовала кожей. Подсказка? Ответ на мои вопросы? Искомое место? Я не знала наверняка, но затрепетала от радости, получив такое четкое послание, и еще увереннее пошла вперед, точнее туда, куда несли меня ноги или, быть может, увлекал сам туман. И, словно в награду за все мои усилия, туман стал рассеиваться и наконец выпустил меня на волю.

Прямо передо мной поблескивала защитная стена, выстроенная перед тем самым разрывом, что никак не желал затягиваться. В его глубине чернела бездна Небытия, и я внимательно всмотрелась в ее загадочную тьму сквозь полупрозрачную преграду.

В прошлый раз стена была соткана из густого, почти не ощутимого кожей яркого света, а сейчас напоминала толстое стекло, через которое не то чтобы пройти, но даже разглядеть ничего толком не получалось. По разные стороны от дыры стояли две темные фигуры, отдаленно похожие на человеческие. «Стражи», — догадалась я и несколько раз крикнула, чтобы привлечь их внимание. Но все звуки глухим эхом отскакивали от стены, уносились в туман и бесследно в нем тонули. Тени даже не шелохнулись, а плач Сердца все не умолкал.

Устало прислонившись лбом к сияющей преграде, я прикрыла глаза, приводя в порядок мысли и чувства. И улыбнулась собственной несообразительности. Как же я раньше не поняла! Видно, в последнее время столько всего сразу на меня свалилось, что в этой суматохе было трудно собрать целостную картину.

Обрывки фраз, стройной вереницей выплывающие из Небытия, подтверждали мои догадки.

«Ты хранитель не только Сердца нашего мира, его Искры. Но и моего сердца тоже», — звучало голосом Севера.

«Я не могу увидеть ни Сердце Алатеи, ни, тем более, нити жизни. И никто из нас. Это доступно только Хранителю Искры», — говорила Невена.

«Я ведь Хранитель Искры, Север, — раздавались в моей памяти слова Вьеры. — Это был не просто охранный амулет. Кроме меня, его никто не может увидеть. Раньше не мог…»

Я резко распахнула глаза.

Здесь, в самой глубине реальности, где ткань бытия была настолько тонкой, что при должном умении можно было разглядеть переплетение ее нитей, была территория Стражей. Они умели различать мельчайшие изменения в волокнах, из которых была соткана материя их мира, распознавали разрывы и хрупкие участки. Я не видела саму ткань — только эту дыру, отгороженную от меня стеной, и то лишь потому, что из-за своих внушительных размеров она была заметна даже невооруженным глазом. Но зато при необходимости я могла видеть нити жизни, соединяющие все живое, переплетенные судьбы и связанные сердца. Пусть и во сне, но я собственными глазами видела раненое Большое Сердце и совершенно отчетливо слышала его плач. И теперь была твердо уверена: Стражи не смогут справиться с этой дырой без моей помощи — просто потому, что они не видят чего-то важного, что может увидеть только Хранитель Искры. Или… Хранитель Сердца?

Мир не спроста привел меня сюда. Он предоставлял мне еще один шанс: без крыльев добраться до маленького озерца посреди Болотных топей, где притаилось Сердце мира, было невозможно, но зато здесь крылья были мне не нужны — через разорванное полотно мироздания я могла проникнуть прямиком к ране, которую мне необходимо было излечить.

Оставалось дело за малым — каким-то чудом пробраться сквозь стену и постараться, чтобы Небытие внутри разрыва не захватило меня в свои сети. Некстати вспомнилось изглоданное тело Эрны и умирающий Кай из воспоминания Севера, и предательский страх заколол мое тело тысячами жгучих игл.

Неимоверным усилием воли я собрала всю свою волю в кулак: даже мой чересчур осторожный и заботливый Хранитель верил в меня. Однажды я уже справилась с Небытием — справлюсь и сейчас, не зря оно оставило на мне свою метку.

И с облегчением выдохнула. Даже улыбнулась краешком губ, когда с них само по себе слетело имя.

«Вереск!»

Вот кто может придумать выход из любой, даже самой безысходной, ситуации. К тому же он Страж, и в отличие от Севера, не отстранен от своих обязанностей.

Развернулась и решительно пошла прочь — от стены, от дыры и своего нелепого страха.

Глава 8. Лавка воспоминаний

Обратно добиралась, следуя за узким лучом света, что исходил из кулона, который по завету моего предусмотрительного Хранителя висел у меня на шее.

«Как же здорово, — думала, — что у меня есть свой маяк — ловец света, висящий над входной дверью моего «лохматого» дома! Это Вереск молодец, отлично придумал, и правда, с таким маяком захочешь — не потеряешься». Пока я не умела уверенно прокладывать собственные Сумеречные тропы, он был для меня хорошим подспорьем.

Аккуратно сложив плед на диван, прошептала Дому: «Спасибо, что крепко меня обнимал! Не скучай, я скоро вернусь», — и вообразила перед внутренним взором свою комнату с башенкой. Спустя мгновение я уже оказалась там.

На столе лежал забытый телефон с непрочитанным сообщением, на стуле висел пуховик, а под ним стояли мои ботинки, заботливо принесенные Севером из своей квартиры.

«Думал, ты вернешься за вещами, но не дождался. Мне надо было срочно уйти. Буду дома около 15.00», — писал мой Страж.

«Спасибо тебе за одежду. Я как раз собиралась прогуляться», — ответила на сообщение, едва не пританцовывая от радости, что не потеряла в тумане несколько часов или дней своей жизни, как этого вполне можно было ожидать. Судя по цифрам на экране телефона, я провела в Междумирье не больше получаса, до обеда оставалась еще уйма времени, и моя запланированная прогулка, а также сюрприз для Севера оставались в силе.

Запустила стирку, куда отправила мужскую рубашку, сначала нагло украденную, а после испачканную в песке и залитую слезами. Быстро облачилась в теплую одежду, подходящую для прогулки, и негромко, но твердо позвала Вереска. Подождала несколько минут.

Тишина.

Распахнула окно и, для пущей убедительности, громко прокричала на всю округу, вспугнув стайку воробьев:

— Верееееск!

Кричать, конечно, было не обязательно, но вдруг, с глупой надеждой думала я, он просто меня не услышал. Хотя, конечно, понимала, что, скорее всего, Вереск сейчас находился на посту, охраняя Границу, или по долгу службы забрался куда-то в самые глубины Междумирья, где временно «нет связи».

Безрезультатно прождав еще пятнадцать минут, я закуталась в пуховик и вышла из дома. Свинцовые ноябрьские тучи, холодный не то дождь, не то снег, осыпающийся с неба мелкими брызгами, и порывистый, пробирающий насквозь ветер распугали всех прохожих, и улицы стояли пустые, а на них пятнами желтого света призывно сияли маяки витрин, заманивая случайных странников обещанием заветного тепла. Однако я не спешила прятаться под их покров, радуясь, что под кожей у меня живет настоящее пламя, благодаря которому я могла позволить себе неторопливо прогуливаться по городу, разглядывая его во все глаза. Как давно я не была здесь — уже и не вспомнить. В какой-то другой жизни, не иначе, когда-то давным-давно, когда я бродила по таким же пустынным зимним улицам, как неприкаянная Тень, прячась от чересчур внимательных взглядов под капюшоном пуховика и огромным шарфом. Но сегодня, без крыльев, я вполне могла сойти за свою — за самую обычную, ничем не примечательную девчонку, какие тут ходят сотнями.

Покружив по городу несколько кварталов и трепетно примеряя на себя новое состояние «обычного человека», я вышла на главную улицу, полную всевозможных магазинов. Здесь шансы найти желаемое существенно возрастали. Идея подарка для моего дорогого друга, милого моего Дома, пришла ко мне во время путешествия по Алатее, когда я слушала песни ветров, перебирающих веточки тилии.

Первым делом я заглянула в любимый книжный. Когда была еще крылатой, даже под угрозой оказаться раскрытой я могла подолгу находиться среди лабиринтов его стеллажей, теряя счет времени. Такая здесь царила особая атмосфера тайн, чудес и фантазии, от которой, как мне кажется до сих пор, радостно ликуя, вибрирует мир. Подарок для Дома я тут не обнаружила, впрочем, не очень на это и рассчитывала, а зашла сюда просто потому, что не могла пройти мимо этого, такого дорогого сердцу, места и не прихватить с собой часть его волшебного существа. Ведь я считала своей святой обязанностью помогать чудесам расползаться по слишком твердой и инертной материи нашей реальности, для которой каждое воплотившееся чудо — что живая вода. Одно такое чудо я и в этот раз забрала с собой — в подарок Вереску, страстному поклоннику человеческой литературы. Эта книга была особенной, одной из моих любимых, и мне было ужасно интересно, понравится ли она моему другу. Еще два ее экземпляра купила, чтобы подложить в специальный шкаф для обмена книгами, стоящий в парке неподалеку.

Не забыла выполнить и другую свою привычную «работу» — достала из бумажника и незаметно разложила по случайным книгам совсем крошечные, но милые открытки, которые я уже давны-давно нарисовала акварелью и сдобрила зацепившими мою душу цитатами. Пусть они станут для кого-то приятным сюрпризом, лишним поводом для радости, а, может — как знать? — и настоящим маяком, подсказкой судьбы или ответом на давно мучивший вопрос. Расплатилась за покупку, сложила книги в выданный на кассе симпатичный пакет из крафтовой бумаги и с чувством выполненного долга отправилась дальше.

По пути в одном из переулков, отходящих в сторону от главной улицы, наткнулась на сувенирный магазин, каким-то чудом (не иначе!) возникший в нашем маленьком захолустном городе — неужели здесь так много чужеземцев, готовых покупать сувениры на память? Вот дела! Получается, просидев столько лет дома, я пропустила все самое интересное и так толком и не познакомилась со своим родным городом. А вдруг он у нас теперь — важный туристический объект? Улыбнулась. Наверное, так оно и есть. Вспомнить хотя бы странного мужчину в шляпе, угостившего меня имбирным чаем. Таких интересных персонажей на наших улицах я еще не встречала — не иначе как это был самый настоящий турист. И вот для таких, как он, наверняка и открыли сувенирный магазин с причудливым названием «Лавка воспоминаний». Причем, судя по гирлянде из шаров мандаринового цвета, жизнерадостным пятном повисшей над двумя небольшими витринными окнами, открыли его буквально на днях.

С предвкушением прикусив губу (интересно, какие сувениры-воспоминания все-таки можно забрать с собой из нашего городка?), я дернула на себя дверную ручку, выкрашенную, как и вся дверь, в ярко-малиновый цвет, и прямо с порога попала под водопад пряных ароматов, нежных мелодичных звуков и тусклого, уютного оранжевого света. Мне почудилось, что я очутилась в каком-то ином мире со своей особенной, ни на что не похожей, ароматной, звенящей и светящейся материей.

Магазинчик внутри был совсем крошечным. Вдоль вдоль одной из стен стояли деревянные стеллажи, на которых теснились книги в перемешку с большими и маленькими шкатулками, глиняными и стеклянными вазами, колокольчиками, фигурками и стопками открыток. Вторая стена была густо увешана всевозможными декоративными штуковинами: африканскими масками, кружевными ловцами снов, пучками перьев, плетеными панно, фотографиями и зарисовками, оформленными в красивые рамы с цветными паспарту, холстами с абстрактной живописью и вполне реалистичными портретами. Высокий прилавок был буквально забит милыми безделушками, свечами, формовыми и катанными, почти такими, как я делаю сама, а также украшениями и керамической посудой. Над прилавком на натянутой холщовой веревке, как праздничные флажки, висели открытки и небольшие фотографии пейзажей, прикрепленные с помощью прищепок. Оттуда же свисали пучки трав, мешочки с засушенными цветами и причудливые свечи-маканки с длиннющими фитилями.

В лавке пахло смесью дыма, трав, специй и воска, а волшебный чарующий звук оказался звоном деревянного колокольчика над дверью, потревоженного моим появлением. Я восхищенно и жадно озиралась по сторонам, четко понимая, что отсюда с пустыми руками я точно не уйду, и даже вздрогнула от неожиданности, когда услышала не известно откуда прозвучавший глухой, но очень приветливый голос:

— Привет, подожди минутку, я сейчас.

Я послушно замерла на месте и только озадаченно хлопала глазами, разглядывая восхитительно прекрасную обстановку. Спустя некоторое время, как и было обещано, дверь на противоположной стене резко распахнулась и я наконец увидела хозяйку приветливого голоса. Точнее — сначала я увидела вихрь оранжевого света и ослепительную улыбку, а потом уже все остальное, к этому диву прилагающееся. Оранжевый свет оказался копной рыжих волос до плеч, закрученных в мелкие спирали, непослушно торчащие в разные стороны, а улыбка принадлежала высокой зеленоглазой девушке лет двадцати пяти, одетой в обычные голубые джинсы и темно-зеленый свитер с пышными рукавами, собранными на запястьях. В руках она несла, придерживая подбородком, несколько коробок. Водрузив их на прилавок, девушка облегченно потерла лоб и, вновь озарив меня лучистой улыбкой, сказала:

— Прости, что я так долго. Искала кое-что и уже почти нашла! Никак не могла оторваться. Азарт охотника, он такой! Как говорится, не пропьешь, — она заливисто рассмеялась, а я не знала, как мне себя вести. Она обращалась ко мне так, будто мы с ней были знакомы уже давно и она, как минимум, рада, что я пришла, и как максимум, уже давным-давно ожидала моего появления. Девушка внимательно изучила мое лицо, на котором, по всей видимости, легко читалось удивление, потом махнула рукой и улыбнулась:

— Не переживай, мы не знакомы. Но это, кстати, временно. Просто это у меня такая дурацкая привычка — общаться со всеми без церемоний, будто мы не чужие люди. Да, выглядит это невежливо, но зато правдиво, а главное — от души. А душе к чему все эти реверансы и благочестивые, но неискренние ужимки?

Я улыбнулась ей в ответ. Не улыбнуться было просто не возможно.

— Привет. Я Теа. Хорошая у тебя привычка… Ты здесь хозяйка?

Она кивнула:

— Хозяйка. Меня зовут Зоя. Рада тебе, Теа. Ну и имя у тебя! Такое необычное. Сейчас, конечно, разные редкие имена в моде, но такого я еще не встречала. Ммм, а это идея! — вдохновенно закусив губу, она полезла куда-то за прилавок, достала квадратный клочок бумаги, ручку и написала на нем мое имя красивыми размашистыми буквами с вензелями. Залезла на табурет и прищепкой закрепила эту записку на веревке посреди открыток и свечей. — Вот так. Ты теперь тоже мое особенное воспоминание.

Она довольно оглядела свое творение.

— Я — твое воспоминание? — изумилась я. А она ехидно кивнула.

— Ну да, — весело ответила она. — Это же лавка моих воспоминаний.

— Твоих?! — Похоже, изображать послушное звонкое эхо мне сегодня удавалось особенно хорошо.

— А чьих же еще? Это ведь мой магазин — и воспоминания, значит, мои.

— А я думала, это просто сувениры. Для других.

Он покачала головой.

— Сувениры может и для других, а воспоминания все равно мои. С каждым предметом здесь связана своя история, приключившаяся не с кем-нибудь, а со мной. Я привезла их из путешествий по миру.

— Ого, — я ахнула, оглядывая бесчисленное количество необычных вещиц, выставленных в магазинчике. — Ты так много где побывала!

— Да, было дело, — улыбнулась Зоя. — Но теперь — всё.

Ее улыбка слегка померкла.

— «Все» — в смысле ты больше не будешь путешествовать?

— Об этом я еще не думала… Буду, наверное, куда я денусь, — она вздохнула, как мне показалось, довольно тяжело. Но тут же снова добродушно улыбнулась. — Хочешь — садись, я заварю чай. Если, конечно, ты не очень спешишь. Пальто можно повесить у двери.

Зоя взглядом указала на высокий барный стул, приставленный к прилавку, и на железную вешалку, стоявшую справа от входа. И стул, и вешалка так гармонично вписывались в интерьер, что казались тоже частью экспозиции. Я с удовольствием устроилась напротив хозяйки и наблюдала, как она ловко, заложив непокорные кудряшки за уши, снимает с прищепок мешочки с травами и цветами, отсыпает из них по щепотке в стеклянный чайник и заливает кипяток. Достает из-под прилавка две керамические кружки, покрытые глазурью лимонного цвета, и говорит так печально, что даже огненно-рыжие локоны немного тускнеют:

— «Все» — в том смысле, что больше ничего не хочу собирать. Ужасно устала, понимаешь?

Конечно, я ничего не понимала и, не желая кривить душой, помотала головой:

— Не понимаю.

— Все это, — она неопределенно махнула рукой, — раньше доставляло радость, давало чувство причастности к чему-то большему, служило для меня вешками на пути и было настоящим сокровищем, добытым по всем законам жанра, с приключениями, тайными картами и неизменной лопатой в руке. Метафорической, разумеется. Мне казалось, что, чем больше вот таких вот знаковых трофеев я собираю вокруг себя, тем больше я сама имею вес и тем больше утверждаюсь в том, что жива, что все со мной происходит по-настоящему, не привиделось и не растворится под чьим-нибудь чересчур внимательным взглядом.

— А разве могут быть сомнения? — изумленно спросила я. — В том, что ты жива?

— Да, это звучит странно. Но я все время ощущаю, будто живу только наполовину. А вторая половина жизни — не моя.

— Понимаю…

Зоя покивала головой, довольная тем, что я уловила суть. Она не знала, что о подобной жизни «наполовину» я знаю не понаслышке.

— Вторая, «не используемая», половина, создала во мне жадность до всевозможных впечатлений, которыми я стремилась заполнить пустоту. Но оказалось, что все это не имело никакого смысла, пустота так и осталась пустотой. Хуже того: чем больше я стремилась ее заполнить, тем больше утверждала ее наличие и тем объемнее она становилась. А все эти вещи теперь лежат на мне тяжелым грузом, и я ужасно устала его за собой тащить.

Я устремила на нее непонимающий взгляд. Тащить за собой — это ведь тоже метафорически? Или она, отправляясь в новое путешествие непременно берет свое добро с собой?

Она рассмеялась, заметив мое замешательство, и ее кудряшки весело заколыхались, чему я очень обрадовалась.

— Образно говоря, разумеется. Но каждая из этих вещей, как и связанная с ней история, имеет для меня такое большое значение, что мне порой кажется, будто я в буквальном смысле ношу все свое барахло с собой, как черепаха — панцирь. А мне хочется на волю. Для того и открыла этот магазинчик, чтобы все продать, освободить место — пускай уж лучше пустота, чем эта вот тяжесть. Как только продам — уеду куда-нибудь, найду себе дом, мой собственный дом. Ой, — она вдруг спохватилась и смешно обхватила лицо руками, как совсем маленькая девочка. — Прости, пожалуйста, я столько всего тебе зачем-то наговорила… Не знаю, как так вышло. Тебе, должно быть, совсем не интересно. Да и вообще, загрузила чужого человека своими проблемами. — Она виновато улыбнулась. — Ты ведь сюда пришла что-то купить?

Слова о «чужом человеке» неприятно царапнули сердце, будто мой добрый друг, с которым мы истоптали не один десяток дорог, вдруг хлопнул меня по плечу и сказал: «Ну что ж, старина, теперь прощай. Мне совсем в другую сторону».

— Да все в порядке, рассказывай дальше. У меня такое странное ощущение, что знаю тебя сто лет — не меньше, — улыбнулась я.

Рыжеволосая девушка выдохнула с явным облегчением.

— Вот и мне почему-то так кажется. Странно, да?

Зоя разлила чай, потом, хлопнув себя по голове — мол, совсем забыла! — снова скрылась за дверью. Вернулась с темно-фиолетовой керамической миской и поставила ее на прилавок:

— Угощайся. Только что напекла.

— Спасибо большое, — блаженно сказала я, потянув носом по-летнему теплый аромат пряных чайных трав. Печенье, продолжая заявленную тему, растаяло на языке солнечными медовыми нотами, сдобренными корицей. На вкус и чай, и печенье, оказались просто божественными, и я, вложив всю свою благодарность в слова, сказала:

— Спасибо тебе, это что-то невероятное!

— Да ерунда. Просто надо же чем-то заманивать сюда покупателей! — Ее заливистый смех дополнил общую идиллическую картину. — Вот и напекла с утра пораньше. Ох, и сложный у моих сокровищ оказался характер! Просто так, без этих вот прелюдий и нежностей, ни в какую не соглашаются меня покидать. Только в хорошие руки, вы только подумайте!

Она сердито хмыкнула, но и в ее словах, и в том, как она грозно махала перед стенами кулачком, было столько нежности и любви, что я невольно залюбовалась.

— Сначала я думала, — продолжила Зоя, — что быстрее и проще было бы их просто раздать желающим. А вот и нет! Несколько месяцев подряд я размещала объявления в интернете, развешивала фотографии на столбах, даже оставляла некоторые вещи на скамейках, у подъездов. Но ничегошеньки из этого не вышло! Вещи оставались на местах, на объявления не было никакого отклика. — Она пожала плечами. — Я долго думала, почему. А потом решила попробовать назначить хотя бы символическую цену, и вот тогда дело хотя бы сдвинулось с мертвой точки! Покупатели, правда, все равно платили гораздо больше заявленной стоимости, убеждая меня в том, что купленная ими вещь — небывалая находка, бесценное сокровище, которое они так долго искали, представляешь! Я была счастлива, но все-таки мне хотелось, чтобы все происходило гораздо быстрее. А потом до меня дошло, что таким особенным предметам нужен живой человеческий контакт, чтобы они смогли попасть в нужные руки. Так мне пришла идея создать магазин. А печенье в качестве «приманки» придумалось само. Хлопот, конечно, у меня прибавилось изрядно! Но оно того стоит. Мои сокровища наконец-то начали разбредаться по миру — и пусть этот мир пока состоит из одного только нашего городишки, все равно это — невероятное счастье!

— А почему ты открыла магазин здесь, в этом городе? Тут у нас совсем мало народу. В Питере спрос на твои сувениры был бы гораздо выше.

— Просто это помещение принадлежит мне. А арендовать другое, особенно в Питере, да еще на неопределенный срок, мне пока не по карману. К тому же я тут живу, вон там, за дверью, — она махнула рукой в сторону огромного ловца снов, за которым пряталась еще одна дверь, — хотя это помещение и нежилое. Но я приспособилась.

— И поэтому ты сказала, что тебе нужен другой дом?

— Ага. Место, которое я могла бы считать домом. И непременно своим. — Зоя задумчиво посмотрела в окно. — Раньше здесь было мамино ателье. Она шила на заказ, пока… В общем, не важно. Главное, что это помещение досталось мне. Но вот тут, — она постучала по груди, — я по-прежнему не чувствую его своим. Быть может, поэтому я здесь почти не бывала, слонялась по миру, чтобы не чувствовать себя самозванкой. Вернулась, чтобы наконец привести в порядок свое растрепанное сердце.

Заметив мой озабоченный взгляд, она улыбнулась:

— Зато с магазином так удачно получилось! И не нужно переживать о крыше над головой. Распродам все накопленное добро и уеду искать свой дом. С совестью, в общем, удалось заключить перемирие.

Улыбнувшись ей в ответ, я с наслаждением положила в рот еще одну печенюшку и с придыханием пробормотала:

— У тебя настоящий дар! Это не печенье, а какое-то «умопомраченье»!

— Да скажешь тоже! — она отмахнулась, но было видно, что ей, как настоящему художнику, которым является любой создатель чего бы то ни было, даже печенья, приятно лицезреть, что усилия были не напрасны. — Но ты права, у меня есть дар. — Зоя наклонилась ко мне поближе и прошептала: — Из самых простых вещей я умею делать нечто особенное. Видимо, и с печеньем вышла та же история. Но этот дар — мое же проклятье! Знала бы ты, как мне теперь приходится мучиться с этими «особенными» вещами! — Она кивнула головой в сторону одной из витрин и покачала головой. — Они настолько преисполнились «особенности», что мне порой кажется, это они сами выбирают себе нового хозяина. И случайные люди, что-то мне подсказывает, сюда никогда не попадут. А все-таки, — взгляд Зои стал внимательным и вдохновенным, и она весело спросила: — Ты ведь что-то искала? Ты-то уж точно не случайно сюда зашла, — она хитро прищурилась.

— Как есть — не случайно! Мне нужен колокольчик для моего дома. «Ловец ветра», как-то так они называются.

— Ага, или «музыка ветра». Но «ловец» звучит гораздо интереснее! А какой он, твой дом? — Зоя поднялась со стула и, деловито сложив руки на груди, задумчиво потерла подбородок.

— Лохматый и очень любимый, — я улыбнулась. — У него на крыше растет трава, и ему нравится, когда ветер щекочет его макушку. Не спрашивай, откуда я это знаю — знаю, и все. Так вот, чтобы ветер прилетал почаще, я хочу повесить ему под крышу колокольчики — недавно я выяснила, что ветры любят такие звенящие штуковины. И ветру радость, и дому приятно.

Почему-то, выложив всю правду, как на духу, я не переживала о том, насколько странно могут прозвучать мои слова и насколько сумасшедшей я потом буду выглядеть в глазах рыжеволосой хозяйки. Я была уверена, что уж кто-то, а Зоя поймет меня прекрасно. Однако она смотрела на меня во все глаза, затаив дыхание, и я уже подумала было, что ошиблась на ее счет. Но тут она выдохнула и протянула ко мне руку, пощупала рукав моего свитера и спросила:

— Слушай, а ты вообще живая? Ты мне случайно не мерещишься?

— Не мерещусь, — рассмеялась я. — Если, конечно, мои слова, то есть слова предполагаемого наваждения, можно считать достаточно убедительным доказательством! Но я есть. Это совершенно объективный факт. И собираюсь купить у тебя самые мелодичные и волшебные колокольчики для моего самого драгоценного дома и его приятеля ветра.

— Ты прости, просто нечасто встретишь таких… как ты. Даже у моих «особенных» вещиц вполне себе обыкновенные покупатели.

— Так может, они тоже необыкновенные, просто не такие болтливые, как я? И хорошо скрываются.

— О, было бы здорово! Тогда я буду точно знать, что не зря затеяла всю эту чехарду с магазином, да и вообще, со всем. И впредь стану более внимательной. Так-так, — она медленно водила глазами по стенам и полкам, — волшебные колокольчики, говоришь?… Мне кажется, тебе понравится вот этот, — она подошла ко входной двери легонько коснулась висящей над ней подвески. От ее прикосновения деревянные цилиндры разной длины пришли в движение и родилась та самая бархатная мелодия, встретившая меня на пороге. Ее низкое звучание снова окутало меня теплом и нежностью. «Точно! — подумала я. — Все дело в нежности». Обволакивающая, обнимающая нежность — то, что нужно для моего дорогого друга, чтобы он без меня не слишком скучал.

— Мне нравится!

— Ну вот, значит не зря я его утром повесила! Специально для тебя, значит.

Забравшись на маленькую стремянку, Зоя ловко сняла подвеску и отнесла ее на прилавок.

— Но у меня есть еще кое-что особенное. Послушай.

Она раскрыла большую коробку, одну из тех, что несла из-за двери, когда я ее впервые увидела. В коробке лежало четыре крупных и, на первый взгляд, одинаковых деревянных цилиндра. Один из них Зоя взяла в руку, и лавка тут же наполнилась хрустальным перезвоном, от которого внутри меня отозвались и тоже зазвенели тонкие струны, рождая в душе трогательное ощущение благодати.

— Это коши. Настоящий музыкальный инструмент. Кстати, современный, авторский. Четыре коши — четыре стихии, в каждом — свое определенное сочетание из четырех нот. Вот это была «вода».

— Можно я попробую? — Я протянула руку к другому колокольчику. Зоя кивнула.

— Это «огонь», — сказала она.

Каждый из коши действительно звучал по-особенному, но все они неизменно заставляли струны моей души вибрировать им в такт, подпевать и откликаться.

— Их можно использовать по очереди под настроение, меняя время от времени. Или повесить все сразу, но в разных местах. А можно на них играть. Ну, думаю, ты и без меня разберешься. Нравится?

— Очень! Даже лучше, чем я могла себе представить. Ты, конечно, извини, но я заберу у тебя их все.

Рыжие кудряшки задорно подпрыгнули, когда их хозяйка довольно кивнула головой:

— Тот, что висел над дверью — это тебе подарок, за него не нужно платить. Ну что я могу поделать, если этот чудесный китайский амулет сам захотел стать твоим.

В ответ на мой озадаченный взгляд она протестующе замахала руками, назвала какую-то смешную сумму за коши, а потом подошла к прилавку, чтобы красиво упаковать мои приобретения.

— Это же подарок для дорогого друга, — подмигнула мне она. — Надо обязательно завязать бант.

— Спасибо тебе. Я непременно приду еще! — Я накинула пальто, положила на прилавок несколько сложенных купюр, спрятав среди них парочку дополнительных, и быстро вышла из лавки, пока Зоя не опомнилась.

* * *

В руках у меня были огромные пакеты, полные подарков, а в груди — сердце, полное счастья, звенящего колокольчиками и пахнущего корицей. Горечь от того, что я не сумела пробраться сквозь защитную стену, растаяла, оставив после себя спокойствие и уверенность: все произойдет, когда настанет подходящее время.

Удивительная все-таки эта Зоя! Непостижимая, как всякая незнакомка, и такая близкая, словно давний друг. И лавка ее со всеми этими вещицами, преисполненными «особенности», выбирающими себе новых владельцев, а заодно и новую судьбу, — просто чудо какое-то! Как и ее щедрость, и умопомрачительное печенье. А главное — непреложное ощущение окутывающей радости, которое царит в ее присутствии, вибрирует вместе с пружинками ее золотистых кудряшек и звенит ее заливистым смехом.

Мне от всего сердца хотелось, чтобы Зоя обрела все, о чем так тоскует ее душа: свой собственный дом, свою потерянную «половинку» жизни. Ну и пусть она навсегда уедет из нашего городка, пусть мы так и не сможем с ней подружиться, о чем я теперь страстно желала, — главное, чтобы такой солнечный человек ходил по свету, насквозь пропитанный счастьем, и горел им, и сиял, как огромный живой маяк посреди обыденности и рутины.

А вдруг дружить можно и на расстоянии? Ездить друг к другу в гости, созваниваться, писать сообщения, ведь разве расстояние может быть помехой для настоящей дружбы? Я не знаю, ведь до этого у меня никогда не было друзей. Лишь только загадочный странник из сна да Вереск. Но оба они — не обычные создания, а дружить с обычными, пусть даже с такими потрясающими, как Зоя, я никогда не пробовала. И потому знакомство с ней вызывало во мне особенный трепет.

В таком приподнятом настроении я чуть ли не вприпрыжку забежала в продуктовый магазин и купила все необходимое для обещанного Северу сюрприза. На обратном пути сделала небольшой крюк, прошла через сквер, где стоял специальный шкаф для обмена книгами. Оставила в нем два купленных романа и еще быстрее понеслась домой, окрыленная радостным предвкушением: сегодня меня ждет еще много приятностей. И я не ошиблась.

Глава 9. Дыхание жизни

Дома я первым делом я разрезала на фаланги и замариновала куриные крылышки по своему фирменному рецепту: бутылочка колы, соевый соус, немного перца чили. За годы моего «заточения» я вволю натренировалась в кулинарном искусстве, сначала из желания быть хоть чем-то полезной, а потом уже для собственного удовольствия: это оказалось ни с чем не сравнимое счастье — готовить для любимого человека, наблюдать за его довольной физиономией! Правда, я тренировалась только на маме, но, конечно же, Севера теперь ни в коем случае не должна была обойти стороной эта участь — быть вкусно накормленным, причем не только едой, но и всей моей нежностью, которой я щедро сдабриваю пищу во время ее приготовления. Наверное, в этом «секретном ингредиенте» и кроется тот удивительный факт, что любые мои эксперименты неизменно удаются на славу, словно по волшебству.

Пока крылышки мариновались, я села за работу. За время моего отсутствия я, оказывается, успела настолько по ней соскучиться, что руки сами схватились за ноутбук, стоило только дать им волю. А может быть, все дело было в книге: философский роман неизвестного автора, который мне предстояло перевести, ненавязчиво, но решительно захватывал внимание с первых строк.

Впереди меня ждала излюбленная часть работы — прежде чем браться непосредственно за перевод, я всегда вдумчиво читала попавшее в мои лапы произведение. Сначала не спеша его смаковала, стараясь различить тонкие оттенки и грани, уловить текущие сквозь него ритмы слов и смыслов, чтобы суметь перевести верно и, что самое главное, правдиво, не растеряв авторский голос, его интонации. Не привнести свое видение, не спутать тем самым читателю карты, а бережно и максимально точно передать образы и состояния посредством тщательно подобранных слов.

Загрузив книгу на телефон, чтобы удобнее было читать, я на некоторое время исчезла из этого мира.

* * *

Звонок в дверь так резко вырвал меня из сладкого книжного плена, что я даже вздрогнула от неожиданности, но, подгоняемая любопытством, как миленькая, поспешила к двери.

На пороге стоял молодой мужчина в шляпе и шерстяном распахнутом пальто.

Мужчина.

В шляпе.

В одной руке на специальной картонной подставке он держал два стаканчика, закрытых пластиковыми крышками, а другой — любовно прижимал к себе прозрачный пакет с огромным брикетом пломбира внутри.

— Прости, я не мог прийти раньше. Твой любимый имбирный чай и мороженое подойдут в качестве извинения? — невозмутимо произнес он.

— Вереск?!

Посмотрела на мороженое, на этого загадочного пришельца и ошарашено пробормотала первую мысль, которую удалось сформулировать:

— Значит, шарлотке все-таки быть…

Приняв из его рук стаканчики, я стояла, разинув рот, и во все глаза смотрела, как это невозможное существо медленно снимает с себя пальто, педантично расправляет его на вешалке и аккуратно ставит ботинки в ряд к другой обуви.

— Мороженое в ноябре? — сердито спросила я. Мне было ужасно обидно, что он и не подумал сообщить мне о том, что у него есть еще и такая ипостась. А еще друг называется!

— Знаю, ты любишь делать все не так, как у людей, — он улыбнулся, забрал у меня из рук стаканчики и мороженое и как ни в чем ни бывало пошел на кухню. — Не дуйся, пойдем чаю выпьем, пока он не остыл.

Медленно выдохнув, чтобы утихомирить поднявшийся под кожей жар, я разлила чай по чашкам, насыпала в тарелку разного печенья, облокотилась спиной о кухонный стол и уставилась на Вереска, сидящего напротив, ожидая объяснений. Под беспощадным прицелом моих глаз находился, прямо скажем, очень привлекательный молодой мужчина лет тридцати с темными, почти черными волосами и светлыми, необычного золотистого оттенка глазами, что лучились лукавой полуулыбкой. А правильные черты лица, идеально ровная, исполненная достоинства осанка и прямой внимательный взгляд чуть свысока добавляли его образу легкий флер аристократизма. И откуда только тот взялся у совы?

— Я не собирался от тебя ничего скрывать, — сказал он вкрадчивым голосом. — Хотел даже позвать на прогулку, да все как-то было не до того. То туман, то раненое Сердце Алатеи, а потом и твое вынужденное заточение у Огненной реки.

— А когда угощал меня чаем у автолавки, почему не признался? — насупилась я.

— Да просто не хотел, чтобы ты решила, что я тебя караулю. Тебе ведь важно было тогда побыть с городом наедине.

Я хмыкнула, но уже не так сердито. Просто невозможно было сердиться, глядя в добрые улыбчивые глаза моего друга, которого я, ко всему прочему, была неописуемо рада видеть, человеком ли, совой — не так уж и важно. Хотя нет, вообще-то наличие у него человеческой ипостаси открывало для нашей дружбы невиданные горизонты! Теперь, возможно, у меня появится компаньон для прогулок по городу.

— И часто ты оборачиваешься человеком?

— Не так часто, как хотелось бы. В совиной ипостаси у меня все же несравнимо больше возможностей: слух, чутье, зрение гораздо более тонкие, да и магия доступнее. А я все-таки Страж да еще и твой Хранитель, и должен быть всегда на чеку.

Он вдруг махнул рукой и легонько хлопнул по столу.

— Да ну меня в болото! — рассмеялся он. — Говорю и сам понимаю, какими нелепыми выходят оправдания. Если уж на чистоту, то все дело в том, что быть человеком для таких, как я, — это значит добровольно становиться уязвимым, а я к этому не привык.

— Никаких болот! — решительно замотала я головой. — Пока не наговорюсь с тобой вдоволь, пока как следует тебя не рассмотрю, никуда не отпущу, так и знай. Но ты уж не обессудь! Не каждый день твой лучший пернатый друг превращается в такого симпатичного парня. Сидишь такой весь из себя красавчик, что даже прикоснуться к тебе страшно.

— Чего тут страшного? — улыбнулся он, встал со своего места, шагнул ко мне и крепко обнял, окутав терпким и сладковатым ароматом не то парфюма, не то пряностей. Вереск оказался таким высоким, что моя макушка не доставала ему даже до подбородка, и таким теплым, что я сразу растаяла и позабыла все свои глупые обиды.

— Вот так-то лучше, — сказал он, взъерошил волосы у меня на затылке и не без ехидства добавил: — Не все тебе трепать меня по голове.

— А теперь, — сказала я, когда он выпустил меня из объятий, — я буду готовить обед для нашей с тобой общей Светлости, а ты — отвечать на мои вопросы, договорились? Я ведь не просто так тебя позвала. А в конце, так уж и быть, расскажу, с какой чудесной девчонкой я сегодня познакомилась!

Я хитро прищурилась и взялась за сковороду.

— Договорились, — сказал Вереск. — Если, конечно, мне перепадет крошечный кусочек с вашего барского стола.

— Еще как перепадет! Голодным от меня до сих пор никто не уходил, даже по доброй воле. — Я зловеще рассмеялась и принялась колдовать. Разогрела на сковороде масло, всыпала в него две столовые ложки сахара, и, дождавшись, когда образуется карамель, выложила в нее крылышки. Обжарила до золотистой корочки и залила маринадом. Теперь — периодически помешивать, пока соус не выпарится и не загустеет. В перерывах накрутила рулетки из кабачков, каким-то чудом добытых мной в магазине А затем поставила варить рис, бросив в воду несколько звездочек бадьяна, немного кардамона и гвоздики — так рис приобретет тонкий пряный аромат, очень такой люблю. Потом принялась нарезать яблоки для шарлотки — как только с легкой руки Вереска в моем доме появилось мороженое, все сомнения, печь пирог или нет, отпали сами собой.

И все это время я то и дело поглядывала на друга и никак не могла поверить своим глазам. Ну кто бы мог подумать: Вереск — и человек!

— Так вот как, значит, ты за мной присматриваешь, когда я гуляю по городу?

— Нет, как я уже говорил, в совиной ипостаси это делать гораздо проще. Но в тот раз, у автолавки, я хотел не присматривать, а просто побыть рядом. И очень удачно — ты же как раз забыла свой кошелек.

— А у тебя что же — и человеческий кошелек имеется?

— Конечно, я же Страж. Мне положено.

Почему именно Стражам положены кошельки, я уточнять не стала, для этого у меня впереди была целая жизнь. А вот вопрос, ради которого я позвала Вереска, требовал скорейшего разрешения.

— Вереск, тут такое дело, — осторожно начала я. — Ты ведь знаешь, что я слышу плач Большого Сердца… то есть Сердца Алатеи. Сегодня я услышала его снова, и мне показалось, что звук исходит из леса, который стоит за моим домом у Каленого моста. Ну я, недолго думая, туда и рванула…

— В туман?! — перебил меня Вереск, как-то резко напрягшийся, точно хищник перед прыжком.

— Ну да, в туман, потому что слышать этот плач просто невыносимо! Со мной все в порядке, как видишь. Я благополучно вернулась.

— И как же ты шла через туман без крыльев?

— Как-как… — пожала плечами, — усилием воли вынуждала почву под ногами быть твердой. Что мне еще оставалось? Я решила, что, раз уж я в этом лесу хозяйка да еще меня зовет само Сердце мира, то пусть уж реальность изволит подстроиться!

— Ну ты даешь, — выдохнул он и, к моему большому облегчению, улыбнулся краешком губ. Смотрел он на меня при этом, как на диковинное чудо-юдо, материализовавшееся из ниоткуда прямо у него на глазах. — Вообще-то это пограничный лес и ты там никакая не хозяйка, потому что это нейтральная территория. Но, видимо, твоя воля была весьма убедительна.

— Наверное… — пробормотала я, отгоняя от себя панические мысли о том, что было бы, не сумей я убедить землю стать твердой. — Но главное не это. Так или иначе, повинуясь зову Сердца, я смогла пробраться сквозь туман и вышла прямиком к разрыву, представляешь! Но вот стена… в этот раз мне не удалось через нее пройти. Я пробовала и звать Стражей, и стучать — безрезультатно, — вздохнула я и умоляюще уставилась в золотистые глаза друга: — Вереск, мне очень надо попасть к дыре. Скажи, ты можешь мне помочь?

— Так это была ты? — он вдруг расхохотался. — Ты наших чуть с ума не свела: мы уже начали делать ставки, что за дивная хтонь так настойчиво ломилась к себе на родину в недра Небытия, что даже не обратила внимание на проход, специально оставленный для таких, как она.

— Хтонь?!

— Ну да, для всевозможных порождений тьмы, тем или иным образом попавших в наш мир, такие разрывы — все равно что маяк, на который они слетаются со всех концов, из всех миров и пространств, чтобы, полагаю, вернуться домой. И для этого в стене есть специальный проход, через который они могут спокойно попасть в объятия своей драгоценной тьмы, — Вереск ощупал меня оценивающим взглядом с танцующими в его глубине хитрыми искрами, и с совершенно серьезным видом сказал: — Нет, ты однозначно не хтоническое существо. Поэтому для тебя проход закрыт.

— Как это — закрыт?!

Я даже не нашлась, чем ему возразить: ну не доказывать же, что я все-таки «хтонь», а потому имею полное право проникнуть к разрыву?

— Да ладно, я шучу. Дело не в тебе, — наконец соизволил объяснить Вереск. — Просто до Суда доступ к этой ключевой точке реальности пока закрыт, чтобы не нарушать шаткое равновесие. Когда все встанет на свои законные места, доступ снова откроется.

— Ах, да, Север же что-то такое говорил… Но Стражи ведь были там… Или вам можно?

— Там были наши Тени. Они невесомы, в том смысле, что способны выполнять только одну задачу — охранять вверенную им территорию, и — никаких эмоций, никаких мыслей. Словом, ничего такого, что могло бы как-то повлиять на устоявшийся баланс.

Нахмурившись, я задумчиво покивала в ответ. Похоже, мне придется смириться с неизбежным: к дыре мне в ближайшее время попасть не светит, а значит, и зов Большого сердца, увы, пока остается без ответа.

— Как же не вовремя все это… — сокрушенно пробормотала я.

Мой друг провел рукой по волосам и сочувственно улыбнулся:

— Это очень важно не только для всего мира, но и конкретно для нас с тобой, для Севера и для всей стаи. Сейчас пространство вокруг дыры, как бы это точнее сказать… запечатано в том состоянии, в каком оно находилось на момент назначения Суда. Чтобы, с одной стороны, предотвратить сокрушительные для нашей реальности события, которые стали поводом обращения к правосудию, а с другой — чтобы успела прорасти и открыться истинная суть вещей и все тайное стало явным. На Суде мир сам решит, что со всем этим делать. И самое главное что можем сделать мы — не мешать и не нарушать равновесие, пусть странное и хрупкое, но уж какое есть. Суд всегда назначают в особых случаях — когда равновесие висит на волоске, когда есть предпосылки для того, чтобы баланс мироздания качнулся не в пользу стаи да и жизни вообще. Да не смотри ты на меня, как на зверя. Не я это придумал. Но, на самом деле, наш Суд — это всегда красиво, сама увидишь.

— А когда он будет, этот «красивый» суд?

— Уже совсем скоро, по моим ощущениям. Но пока точной даты и временит нет.

Ну что ж… Я устало потерла руками лицо. У меня будет шанс последовать зову, но позже, а пока в моем распоряжении было лучшее средство от хандры и пустых сожалений — простые, конкретные, не слишком значительные, но благодарные дела, приносящие вполне ощутимый результат, в моем случае — съедобный и вкусно пахнущий. И я принялась месить тесто.

— Скажи, а все Стражи имеют человеческую ипостась?

— Оборачиваться людьми могут все. Но пользуются этой возможностью очень редко, по своему желанию или в особых случаях — буквально пару раз в жизни. Думаю, среди нас есть и такие, кто ни разу не был в человеческом обличье. Во-первых, после того, как человек наложил на нас проклятье, это стало считаться дурным тоном. Во-вторых, как я уже говорил, быть человеком крайне неудобно, а для Стража к тому же и непозволительно опасно.

— Но ты — совсем другое дело, верно?

— Верно, — горделиво улыбнулся он. — Я не просто оборачиваюсь человеком, как другие совы. Я им становлюсь. Наверное, все дело в моем происхождении, но мне жизненно необходимо не только бывать среди людей, как обычному Хранителю, но и время от времени становиться одним из вас.

— Всегда знала, что ты особенный. Я тебе это уже говорила? — лукаво прищурилась я.

Замесив тесто, я смешала его с нарезанными яблоками, выложила в форму и поставила в духовку. Мне действительно полегчало и голова, к моей величайшей радости, перестала идти кругом.

— Кстати, у меня для тебя кое-что есть! — прикусив губу от предвкушения, я протянула Вереску пакет. — Раз тебе необходимо бывать среди людей, то и будь почаще. Например, среди меня. Я вот какая замечательная — принесла тебе подарок!

— Вот это да! — сияющая улыбка затопила медовым светом его глаза. Похоже, он был неподдельно, неприкрыто счастлив. — Подарок! Мне! Да еще и книга!..

— Одна из моих любимых. Если тебе не понравится, я не очень огорчусь, ведь о вкусах не принято спорить. Но мне будет трудно не печалиться, если я ею с тобой не поделюсь. Для меня она тоже особенная, как и ты.

Вереск сгреб меня в охапку и долго не отпускал, что-то бормоча про то, как ему повезло с подопечной.

Потом мы пили чай под немилосердно дразнящие ароматы сладкой корицы и печеных яблок, пробуждавшие не только аппетит, но и в целом желание жить, смеяться за дружеской беседой, благодарить мир за такое уютное и теплое счастье. Когда посреди всей этой ласковой безмятежности веселым аккордом пропиликал телефон, я уже знала, по чью он звенит душу.

«Ты как там? — писал Север. — Я почти свободен. И, кстати, голоден, как зверь».

— Наша Светлость, — заговорщически подмигнула Вереску, сфотографировала нас на фронтальную камеру и отправила ее в ответ на сообщение.

«Я тут прекрасно провожу время с одним красавчиком, знаешь такого?» — написала я и довольно потерла руки, предвкушая реакцию Севера. Но она оказалась весьма лаконичной.

«Жду вас обоих у нас дома», — ответил он.

Торжествующие помахав перед носом Вереска телефоном, на экране которого красовалось незатейливое приглашение, я сказала:

— Обедать будем вместе, лучше и не придумаешь! — И принялась собирать в корзину свои кулинарные шедевры и другие съестные припасы, купленные по пути из Зоиной лавки. Когда духовка оповестила нас о том, что пирог готов, я выдала Вереску пару кухонных рукавиц, чтобы держать горячую посуду, и сунула ему в руки стеклянную форму с пирогом, сама крепко перехватила заветную корзинку и махнула рукой — мол, следуй за мной.

Севера, однако, дома мы не обнаружили, и я позволила себе немного похозяйничать. Накрыла на стол, нарезала овощи, в центр выставила блюдо с крылышками, плошку с рисом, тарелочку с хлебом, зажгла несколько самодельных свечей из моих старых запасов, которые тоже захватила с собой. И потому, когда мой Страж появился на пороге гостиной и застыл, с интересом разглядывая наш шикарный стол и заодно нас с Вереском, поднявшихся ему на встречу, я светилась от радости, довольная удавшимся сюрпризом.

Не нарушая трепетного молчания, Север подошел ко мне, протянул горшок с розами, который все это время держал в руках, и легонько меня приобнял. Потом он повернулся к Вереску, пожал ему руку и без дальнейших церемоний сел за стол — видимо, и правда был ужасно голоден.

— Это я удачно зашел, — наконец сказал он. — Эй, вы чего не садитесь? Давайте-давайте, зря я что ли держал слово и маковой росинки не брал в рот за весь день? Все остальное — потом.

Веское слово нашей Светлости сделало свое дело — и мы с Вереском тоже, не стесняясь, приступили к обеду. Я не теряла времени даром и с упоительным замиранием сердца разглядывала моего любимого мужчину, который, мыча от удовольствия, уплетал за обе щеки приготовленные мною блюда.

— Как же давно для меня никто не готовил! — сказал он. — Спасибо, милая, это потрясающе вкусно и чертовски приятно. Кстати, Вереск, познакомься, это моя будущая супруга и, вполне возможно, будущая Правительница нашей стаи.

— Вот это новости! — Вереск встал из-за стола, галантно мне поклонился и, приподняв бровь, улыбнулся одними только хитрыми огоньками в глазах: — Неужели в наш мир снова вернется любовь?

— Она никуда и не уходила, — задумчиво проговорил Север. — Мы попросту ее не выбирали.

— То есть, Ваша Светлость, Вы считаете…

Север поморщился и поднял руку в останавливающем жесте.

— Пожалуйста, давай хотя бы дома обойдемся без этих вот реверансов. Ты же знаешь, как я отношусь к подобной мишуре. К тому же, меня временно отстранили, — его глаза задорно сверкнули, — так что мы теперь на равных. Можешь называть меня просто по имени.

— Хорошо, Север. — Вереск склонил голову. — То есть Вы считаете, что дело не в проклятье?

— Дело в том, что мы слишком легко согласились с его существованием и стали послушно выбирать из двух зол то, которое кажется нам наименьшим: либо смерть от проклятья, либо отказ от любви. Но почему-то никто не усомнился, действительно ли нам так уж необходимо выбирать из предложенного.

— Никто не усомнился, потому что проклятье сработало! — вставила я, сердито сложив руки на груди. Мне была неприятна такая постановка вопроса — дескать, совы все это время валяли дурака, хотя совершенно очевидно, что их вера в силу проклятья родилась не на пустом месте. — Совы теряли любимых, и выбор был очевиден. И я вполне могу его понять! Лучше и правда отказаться от отношений, чем знать, что дорогой тебе человек может из-за них погибнуть.

Север внимательно посмотрел на меня:

— Тогда почему ты не отказалась?

Я пожала плечами и озадаченно прикусила губу. Если бы я знала наверняка, что проклятье на самом деле приносит беду, как знают это совы, то согласилась бы я связать свою жизнь с Севером, несмотря на возможные последствия?

— Наверное, я не принимаю проклятье всерьез, потому что я не одна из вас. И из-за этого смею надеяться, что оно меня не касается, — наконец медленно произнесла я и умолкла. В памяти всплыл пронзительный взгляд Мерлана, проникший в самую потаенную часть моей души, и его испытующий вопрос, почему я до сих пор не считаю себя в этом мире своей. Почему моя нить, как выразился Мерлан, «до сих пор не вплетена» в общее полотно?… Может быть, я просто подсознательно хочу оставаться непричастной, боюсь последствий, которые непременно наступят, как только я почувствую себя полноправным членом совиной стаи? Боюсь грозящего мне проклятья и мучительного выбора, который не хочу совершать? Но я ведь действительно не связана с совами напрямую, я не сова, а человек! И разве я вообще должна отвечать за события прошлого, чужого, не моего?

Север не сводил с меня внимательных глаз и, похоже, по-прежнему, даже вдали от Огненной реки, читал меня, как книгу.

— В том-то и соль, что никто не должен отвечать за события, к которым не имеет отношения и которые, к тому же, произошли давным-давно. Но, тем не менее, совы продолжают исправно платить по чужим счетам.

— А что еще им остается делать? У них нет другого выбора, — не оступалась я.

— Допустим. Но почему у тебя этот выбор все-таки есть? — невозмутимо спросил Север и подпер подбородок сложенными в замок руками, наблюдая за мной с интересом исследователя.

— Потому что… — я замялась. — Я же сказала, я человек и не имею к стае прямого отношения.

— Погоди. А кто у нас Хранитель Искры и Хозяйка дома у Каленого моста?

Мне оставалось только тяжело вздохнуть и признаться себе, что даже без всяких формальностей я давно и бесповоротно принадлежу совиному миру, как минимум, всей своей душой и сердцем. Значит, и злосчастного проклятья так просто нам с Севером не избежать. Да и сбегать нам ни в коем случае нельзя, в этом я с Севером была солидарна. Но что же делать с этой неразрешимой задачкой, я не представляла.

— Выходит, мы все же рискуем…

— О да. — Его глаза заблестели азартом и характерная полуулыбка отпечаталась губах. Однако мне улыбаться совсем не хотелось.

— Получается, я все-таки могу тебя потерять?… — нахмурилась я и поджала губы.

— Боишься? — Взгляд Севера стал испытующим и строгим, совсем как при нашей первой встрече на Болоте.

— Похоже, боюсь, — пробормотала, потупившись, и передернула плечами, чтобы сбросить себя этот липкий страх.

— Ну вот ты и попалась, — он звонко хлопнул по столу, и я вздрогнула. — Именно так проклятье обретает свою власть.

Под кожей пробежала жгучая волна. Перспектива подчиняться власти какого-то там проклятья явно не понравилась моему внутреннему пламени. Я не стала его усмирять — липкая паутина страха очень уж неприятно сковывала мою душу. Но пламя расправилось с ней на раз-два. Нет уж! В мои планы не входила ни потеря любимого, ни собственная безвременная кончина, ни уж тем более отказ от своих обязанностей Хранителя Искры. Тем более сейчас, когда моя жизнь, полная чудес, любви и смысла, только началась!

— Очень верное решение, — сказал Север. — Считай, ты только что успешно сама себя расколдовала.

Так оно и было: я поняла это сразу, едва только налипшая на меня тугая паутина сгорела до тла. Мысленно поблагодарила своего бдительного защитника, живущего у меня внутри, и спросила, только чтобы подтвердить собственные догадки:

— Мне это удалось, потому что я перестала бояться проклятья?

Север утвердительно наклонил голову.

— Ты не согласилась с предложенным выбором. Выбрала не один из двух, заведомо проигрышных, вариантов, а нечто третье, которое условиями было не предусмотрено. И победила.

— А совы, значит, соглашаются и проигрывают… — Я задумчиво потеребила бусы на шее. — Но почему?

— Во-о-т, — протянул он. — Я задался тем же вопросом. И, думаю, нашел на него ответ. Причем тот лежит на поверхности — настолько очевидный, что совы его в упор не замечают.

Я вся обратилась в слух. Но вместо того, чтобы утолить мое любопытство, Север вкрадчивым голосом спросил:

— Скажи мне, Теа, я правильно понимаю, что ты не готова вместе с совами платить по счетам прошлого? Даже во имя того, чтобы тебя с распростертыми объятиями приняли в стаю?

Я решительно помотала головой, а мое пламя разом всколыхнулось, согласное с моим решением.

— У меня своя судьба, — твердо сказала я.

— Вот именно. А у сов — одна на всех. Преданность стае сыграла с ними злую шутку. Они служат большему и легко отказываются от личного, разделяя с остальными их общую судьбу. Сами того не ведая, совы подпитывают проклятье, отдавая ему свою силу. Их строгие правила безопасности не позволяют о нем забыть ни на минуту, и даже те, кто покидают стаю, не могут от него избавиться. Наоборот — увязают в нем еще сильнее, ощущают вину за то, что предали своих близких, опасаются заслуженного, по их мнению, наказания. Это ловушка. Именно попытками избавиться от проклятья, отменить его или избежать совы утверждают его еще больше, признавая силу его влияния на наш мир.

Я понимающе кивнула: если ничего нет, то ни опасаться, ни избегать нечего.

— Такой вот замкнутый круг, — вздохнул Север. — Нам с тобой в этом смысле повезло.

— Из-за отдельной судьбы?

— Именно. Потому что мы — люди.

Так вот оно что. А ведь верно: как бы мы с Севером ни пытались вписаться в совиный мир, значительная часть каждого из нас продолжала предательски из него «торчать» — та самая пресловутая человеческая часть, которая разительно отличает нас от сов. Мы — люди, порой совершенно по-человечески взбалмошные и непредсказуемые, мы вносим хаос, отнюдь не всегда животворящий, рискуем, не считаясь с запретами и ограничениями, сомневаемся и судим со своей маленькой колокольни — в отличие от мудрых невозмутимых Стражей. Но, быть может, именно такие мы и нужны совиному миру, застрявшему в собственной беспомощности?

— Великая и мудрая Жизнь, — вторил моим мыслям Север, — подарила нам с тобой шанс быть счастливыми, вопреки проклятью, а стае — возможность вместе с нами заметить и выбрать другие варианты судьбы. Выйти за рамки созданных в далеком прошлом и до сих пор старательно укрепляемых баррикад. Кстати, Вереск, — он повернулся к моему Хранителю, который все это время сосредоточенно молчал. — К тебе это тоже относится. Какой позор: в нас троих слишком много человеческого! — он улыбнулся. — И потому мы легко можем подвергнуть сомнению то, что совам кажется незыблемым: их строгие правила, их убеждения и даже… их страх.

Мой Страж меланхолично покрутил в руке бокал с водой, будто бы любуясь отраженным в нем светом, а на самом деле аккуратно подбирая слова, и продолжил:

— Настоящая трагедия произошла не тогда, когда мы были прокляты чересчур уж могущественным чудаком. А когда страх победил все остальные чувства. Ты помнишь, Теа, мы разговаривали в твоем доме у Реки, и ты меня спросила, какой такой болезнью страдает наш мир? Это была всего лишь метафора, но твой вопрос почему-то долго не выходил у меня из головы. Так вот, милая моя Хранительница, наш мир болен страхом, — сказал, как припечатал, Север и тяжело вздохнул. — Потеряв однажды нечто очень ценное, мы боимся потерять это снова. Боимся проклятья, чужаков, боимся за наш мир, магию, силу и, больше всего, за тех, кого мы так сильно любим. Страх очень коварен. Незаметно, постепенно, но неумолимо он ослепляет, лишает рассудка и завладевает волей. Я убежден, что магия не уходит в прямом смысле слова из нашего мира — нам просто не хватает воли, чтобы удержать ее в своих руках. Наше настоящее проклятье — это страх, который делает нас слабыми и почти беспомощными.

— Но неужели совы, такие могущественные, не могут с ним совладать?…

— Если бы они опасались за себя — в этом не было бы никакой проблемы. Но страх за другого перед его судьбой, которая никому не подвластна, способен превратить даже самое могущественное существо в очень уязвимое. Потому к Правителям стаи предъявляют особые требования в вопросах их личной жизни. И для нас запреты всегда были самыми строгими…

— Должно же быть какое-то решение! — я в отчаянии всплеснула руками, едва не уронив свой бокал.

— Лучшее лекарство от страха — это любовь, — мягко сказал Север. — Однако совы, увы, ее не выбирают. Вот уже несколько столетий подряд…

— Но подожди… Кто-то ведь ради любви уходит из стаи, разве этого не достаточно?

Он покачал головой.

— Тот, кто уходит из стаи, выбирает все тот же страх. Страх потери, который и заставляет бежать. Если бы мы однажды сумели выбрать любовь, то нас бы связывал не страх, не тяжелая ноша, самоотверженно поделенная на всех поровну, не общая трудная судьба, а общее будущее, смелые и грандиозные планы — например, о том, как сделать наш мир более радостным и счастливым местом, помогая Алатее в этом нелегком деле. Мы бы думали о том, как пригласить в наш мир больше детей, а значит, и новой жизни, как окружить их трепетной любовью и заботой, как строить новые, усиливающие нас, связи с внешним миром, да-да, и с людьми тоже — вместо того, чтобы прятаться от них за высоким забором. Мы бы смотрели вперед, в ту же сторону, куда течет жизнь, и ощущали бы в себе ее силу, которая способна преодолеть любые преграды на пути… Мы могли бы, наконец, снова свободно дышать. Ведь, оказывается, любовь — это воздух, которым дышит жизнь. А жизни в нашем мире уже давно приходится туго, — произнес Север, откинулся на спинку стула и, сложив задумчиво на груди руки, медленно, с наслаждением потянул носом, будто бы делал вместе с миром такой вожделенный глубокий вдох.

И стало так тихо, что я слышала только взволнованную пульсацию своего сердца. Казалось, мир вокруг затаился, прислушивался к прозвучавшим словам, смаковал их терпкое послевкусие и тоже вдыхал — осторожно, робко, украдкой. Вдыхал эту наполненную тишину вместе с бледными ноябрьскими сумерками, постепенно отвоевывающими свое право безрадельно владеть Петербургом.

— Ну что, теперь на очереди пирог? Он ведь мне не примерещился? — веселым весенним громом прогремел мой Страж, разбив тишину на тысячи невесомых смыслов, так и не высказанных вслух. Собрал опустевшие тарелки, о которых я благополучно успела позабыть, увлекшись разговором, и отнес их на кухню, отмахнувшись от моей попытки ему помочь. Я заварила чай, разложила по блюдцам мороженое.

— Кстати, не я выдумал эту красивую метафору про любовь, — сказал Север, разрезая исходящую паром шарлотку. — Всё они, мудрецы прошлого. Их древние трактаты — это нечто феноменальное! Настоящие произведения искусства, то ли поэмы, то ли научные труды, полные глубокого смысла, а, скорее всего, многих и многих смысловых слоев, надежно упрятанных от нежелательных глаз под пеленой изысканных метафор.

Вереск со знанием дела уверенно покивал.

— В одном из таких трактатов под незамысловатым названием «Переправы, мосты и нити», — продолжил Север, — прямо так и сказано: «Жизнь дышит любовью»! Не больше и не меньше, — он повернулся ко мне: — Каково, а?

Я восхищенно покачала головой:

— Невероятно красиво!

Север улыбнулся довольным котом:

— Знал, что тебе понравится. Полностью цитата звучит так: «Жизнь дышит любовью, на том и стоит. Течет полноводной рекой по золотой нити, на которую драгоценными камнями в бесконечно прекрасном ожерелье бытия нанизано все живое. Дарует — ибо полна, пробуждает — ибо неутомима, рождает — дабы множить вечность». Выучил специально для тебя.

Как завороженная, я слушала голос Севера и замирала от трепетного предвкушения, будто бы вот-вот нащупаю еще один ключ к пониманию чего-то очень важного, жизненно мне необходимого.

— Золотая нить — именно так, в единственном числе! — тем временем говорил Север, — часто упоминается в старинных обрядовых текстах. Судя по всему, этой нитью жрецы восстанавливали поврежденное полотно мироздания.

Мне вспомнилось, как совсем недавно я держала в своих руках голубую нить жизни, которая внезапно вспыхнула золотом, пока я колдовала над кружевом судьбы Севера.

— Тогда у Реки… это была она? Та самая нить?

Мой Страж пожал плечами, задумчиво положил в рот кусочек пирога, медленно его прожевал и только потом, глядя куда-то сквозь меня, ответил:

— Я не знаю, милая, что за чудеса с нами тогда происходили — об этом можно только догадываться. Но это была Высшая магия, вне всяких сомнений. А, значит, и нить, вполне возможно, была той самой… М-м-м, а вот это настоящее чудо! — Север наконец вернулся из своих мыслей, коснулся меня теплой улыбкой. — Как же вкусно! Спасибо, милая.

Он умолк и, прикрыв глаза, отправил в рот еще один кусок пирога. На его лице застыло выражение чистого, почти детского блаженства. Я улыбнулась: как мало, оказывается, надо этому суровому Правителю совиной стаи для счастья! Вереск, похоже, тоже вовсю наслаждался моей нехитрой стряпней, я же с умилением наблюдала за жующими мужчинами напротив.

— А что с ней произошло, с этой вашей… Высшей магией? — спросила я. — Куда она пропала?

Север открыл глаза и пристально на меня посмотрел.

— Как это ни странно, но она до сих пор живет в каждом из нас, — сказал он. — И в то же время ее нет ни в ком из ныне живущих.

— Это… как?

— В нас остались такие крохи этой силы, что их недостаточно для обретения настоящего могущества. Такая вот насмешка судьбы. Но оно, вероятно, к лучшему. Нельзя допустить, чтобы сила подобного рода оказалась в одних руках, опыт Вьеры и Зоры это показал очень наглядно. Высшая магия теперь рассеяна по крупицам — думаю, мир таким образом оберегает сам себя, потому что мы разучились с ней обходиться. Дело даже не в утерянных знаниях… Просто мир очень сильно изменился — и изменились мы сами. Подозреваю, что посвященных учили не столько манипулировать реальностью, переплетая нити жизни на свой лад, сколько любить этот мир и скреплять его любовью. А мы увязли в страхе, и нас объединяет именно страх, а не любовь, где уж нам совладать с Высшей магией! Но, судя по тому, что мне посчастливилось увидеть своими глазами и даже испытать на себе, — он улыбнулся, — для смелых и любящих ее двери по-прежнему открыты.

Вереск тяжело вздохнул, Север молча кивал своим мыслям, а я слушала воцарившуюся тишину. На этот раз она была тонкой, легкой, светлой. Точно в сгустившихся сумерках промелькнул отблеск далекого рассвета, не явного еще, но уже неизбежного. Я вспомнила нить — ту самую, что отливала золотом в моих руках. Вспомнила, как она настойчиво стремилась занять свое законное место в переплетениях судьбы Севера, повинуясь не прихоти, а той только неведомой силе, что расставляет все по своим местам.

И тогда я наконец поняла.

Высшая магия, конечно же (прав был Север!), никуда не уходила — и не может уйти, покуда мир наш продолжает худо-бедно, но дышать! Да, он изменился, но он по-прежнему жив. А значит, где-то в недрах бытия по «золотым» нитям течет река жизни, местами — полноводная, местами — пересохшая, но непостижимые родники продолжают питать и держать наш мир — вопреки страху, ненависти и проклятьям. Вот она, настоящая Высшая магия! Магия, которая творит жизнь из небытия, снова и снова выплетает реальность из разрозненных волокон.

«Однажды придет время, — учила меня Вьера, — когда ты вспомнишь, что ты нить, способная склеивать порванное, отвергнутое и разделенное. Ты любовь, исцеляющая сердце, соединяющая его раненые части».

— Так получается, мы все и есть эти нити… — пробормотала я, собирая по крупицам обрывки смыслов, которые уже почти сложились в целостную картину. — Точнее, одна нить, та самая, «золотая». Вот почему она упоминается в единственном числе! Она на всех одна и находится внутри каждого из нас, — выдохнула я и выжидательно уставилась на сидящих напротив меня мужчин. Поймала озадаченно-удивленный взгляд Севера.

— Ты знаешь, а это ведь многое объясняет, — после долгого молчания сказал он, задумчиво потирая подбородок. — Например, почему ткань мироздания в последние столетия стала истончаться. Проклятье, получается, тут виновато косвенно — тем только, что разделило наш мир на своих и чужих, а дальше мы уж своими силами раздергали наше мироздание на части. Нить, — ответил он на мой вопросительный взгляд. — Чтобы покинуть наш мир, надо было вынуть из него свои нить.

— Ах, вот оно что… — протянула я. Внутри меня яркими вспышками возникало понимание. — Так, значит, «отвязать свою нить» — это была не метафора… И если внутри каждого из нас находится «золотая нить» бытия….

— …то мы все вместе и каждый в отдельности, — подхватил Север, — держим на себе часть нашего общего мира. И когда кто-то из нас рвет с ним связь, в его ткани образуется брешь. И если подобное происходит массово, как это было при разделении человеческого и совиного миров, то можно себе представить, в какое решето превратилось полотно мироздания! Не удивительно, что даже Сердце мира не выдержало…

— А Высшая магия, — внезапно подал голос молчавший все это время Вереск, — которая могла бы соединить прорехи, стала недоступна.

— Именно, — Север поднял палец вверх. — И это все просто прекрасно!

Мы с Вереском с подозрением переглянулись: какое может быть «прекрасно», когда мир разваливается на части?! Наш драгоценный Правитель, однако, улыбался, как сытый довольный кот.

— Просто эта игра оказалась по-настоящему занятной! — сказал он. — Только что выяснилось, что моя единственная уцелевшая пешка, на которую я поставил все, во время следующего хода непременно станет ферзем. Это еще не победа, но пути к ней уже обозначены, а все усилия, потери и поражения оказались не напрасными. Ладно, ладно, не смотрите на меня так яростно, а то чего доброго испепелите меня не дождавшись Суда. Все бы ничего, но это будет означать наш полный и неоспоримый провал! — он рассмеялся. — Сейчас все объясню.

Тем не менее, вместо того, чтобы выполнить обещание, он принялся разливать чай и раскладывать по тарелкам оставшийся пирог, ничуть не смущаясь наших Вереском все более яростных взглядов.

— Теперь нам более-менее ясно, что произошло с тканью мироздания, — наконец сказал он, — а значит, ничто не мешает подобрать подходящее лекарство для ее исцеления. Понятно, что ничего подобного раньше не происходило, из ткани мироздания не выдергивали такое огромное количество нитей, и я даже не надеюсь отыскать готовый рецепт среди старинных манускриптов. Но у нас в руках уже есть главный чудодейственный ингредиент — ключ к силе. Я не спроста так зацепился за старинные способы укрепления ткани бытия вопреки, казалось бы, здравому смыслу. Ведь всем известно, что жрецы прошлого пользовались Высшей магией, а без нее любые обряды превращаются в пустышку. Но оказывается, все ровно наоборот! — многозначительно произнес Север и замолчал. Невозмутимо выдержав свежую порцию яростных взглядов, на этот раз ставших таковыми от чрезмерно затянувшейся паузы, он нарочито медленно облизнул ложку с мороженым и соизволил продолжить:

— Мы ошибались: это не Высшая магия творила старинные обряды, а обряды творили магию! С их помощью можно было обрести силу, не доступную никому из живых существ, при этом личное могущество вообще не имело значения. Можете себе представить, что даже те, в ком не было ни капли магической сути, то есть самые простые люди, во время этих обрядов становились обладателями… — он выждал несколько мгновений и, улыбнувшись краешком рта, победоносно выдохнул: — Да-да, той самой заветной первородной магии. Которая, как ты, Вереск, совершенно верно подметил, нам и нужна!

Я озадаченно хмыкнула и поглядела на Вереска, а Север, позволяя нам переварить услышанное, отправил очередной кусочек пирога в рот, что-то промычал от удовольствия, и, наградив меня еще одним благодарным взглядом, продолжил:

— Я чуть с ума не сошел, разгадывая эту загадку. Мне, привыкшему к нашим современным методам работы, это казалось невероятным, а порой, признаюсь, и просто жестокой шуткой мудрецов прошлого — тем более жестокой, чем больше надежд для нашего мира давали описания обрядовых практик. Но позже я убедился, что никакой шуткой здесь и не пахнет! Просто эти обряды имели совсем иную суть. Все, как один, они творились не собственной силой, как мы привыкли, а были обращены к большему — черпали силу из самого источника магии. Объединение — необходимое условие доступа к этому источнику. Обряды проводились, что называется, «всем миром», участие всех без исключения членов стаи было обязательным. Всего несколько минут назад я был уверен, что объединяться необходимо было для того, чтобы единогласно выражать свою волю и тем самым ее многократно усиливать. Но теперь, я кажется, понимаю: соединяясь воедино, каждый неизбежно ощущал себя частью целого, как те «драгоценные камни в бесконечно прекрасном ожерелье бытия».

— И благодаря этому каждый мог увидеть суть, единую для всех, — понимающе кивнула я.

— Именно так, — улыбнулся Север. — Ту самую, «золотую нить».

— Смею предположить, — вступил в разговор Вереск, — что узрев эту суть однажды, чародеи прошлого навсегда теряли иллюзию личного могущества, даром, что весьма ограниченного, и вместо этого сдавались в полное распоряжение этой силе, всесильной и вечной, принадлежащей всем сразу — и никому в отдельности. Судя по всему, Высшая магия открывалась тем, кто, вместо того, чтобы брать ее себе в услужение, сам был готов служить ей верой и правдой, став надежным инструментом в ее руках.

— Как же хорошо, что эти знания все же не были утеряны и постепенно возвращаются к нам! — вдохновенно сказала я, предвкушая, какие возможности для нашего мира это открывает.

— Знания, как и капли первородной магии, рассыпаны по миру, — произнес Север, — и открываются тем счастливчикам, которые соглашаются впустить их в свое сердце и с благодарностью взять то, что жизнь готова отдать.

— Вот так просто? Просто взять?

— Да, просто взять с благодарностью — это на самом деле невероятно много. Даже это, увы, под силу не многим. Чего на самом деле от нас хочет жизнь? Вряд ли ей нужны наши жертвы во имя ее, искупления «грехов» или расплата. Вряд ли ей вообще нужны наши правила, заповеди и обещания. Где она, великая и вечная, и где мы, со своими жалкими попытками выкупить у нее то, что нам полагается просто взять? Взять предложенную нить жизни, ту единственную, что есть, и пропустить ее через свое сердце, не завязывая узлов, чтобы позволить жизни течь в полную силу — вот и все, что от нас требуется.

— Как по мне, — сказал Вереск, — если и есть хоть какое-то правило, заповедь или обещание, которое жизнь принимает в расчет, то это может быть только одно — любить. Любить свой мир, населяющих его существ, природу… Да просто вкусную еду, наконец, — не важно, главное — любить. Любящий как никто другой связан с жизнью, он умеет получать ее дары, иначе бы любить было нечем, он становится ее руслом, проводником, и потому является ее самым благодарным поклонником и верным продолжателем. Любящий никогда не будет сам нуждаться в любви, потому что, отдавая, он наполняется до краев. И только те, кто не умеет любить, жаждут ее, задыхаясь, и любыми доступными способами пытаются эту жажду утолить. И предают других и себя, и желают чужое, и берут лишнее, и тратят свою жизнь на бессмысленную борьбу с мирозданием или с теми, кого считают своими врагами, разменивая свою душу и истинную судьбу на одно-единственное упование, мнимую надежду заслужить хоть капельку любви или взять ее силой. Такие существа являются плохими инструментами в руках жизни, потому как ходят чужими тропами, по чужим следам и не живут свое.

— Да ты был бы истинным адептом Высшей магии, мой друг, родись ты несколько столетий назад! — усмехнулся Север, но его взгляд тут же стал строгим и твердым. — Ты прав. Вот и нам теперь предстоит вернуться на свою тропу. Хватит с нас чужих следов чужого прошлого, которое так крепко связывало нас друг с другом страхом, горем, глубочайшим чувством вины перед теми, кого не удалось сберечь, перед миром, который не сумели сохранить в целости. Пора признать, что мы ошибались, что эта связь разрушительна, что можно быть связанными друг с другом иначе.

— Любовью, — сказала я, не спрашивая, а утверждая.

— Иного пути нет, — кивнул Север. — Нам придется преодолеть свой страх перед проклятьем и выбрать иной путь. Нам придется снова объединить наши миры и научиться быть заодно. Это будет не просто, но… Я обязательно напомню каждому из нас, кто мы есть и во имя чего стоим на страже Границы. Во что бы то ни стало я разыщу ту самую «золотую нить», а потом основательно сошью наш разваливающийся на части мир. Даже если для этого мне придется перевернуть его с ног на голову.

Глаза моего Стража горели ровным синим пламенем. И от его спокойной решимости на сердце у меня стало тихо. Я легонько сжала его руку.

— Мы разыщем ее, Север. Все вместе. Сам сказал, что надо объединяться.

Он хмыкнул и кивнул:

— Ты права, моя милая Хранительница. Ты права. Просто я привык полагаться на себя.

— Скажи, что я могу сделать? Чем могу помочь?

Его ладонь опустилась на мою.

— Ты уже делаешь все, что нужно, родная. Продолжай, пожалуйста, быть. Любить наш мир, как ты это умеешь, смотреть на него своими прекрасными влюбленными глазами и видеть его целиком, со всеми его нелепостями и неприглядностями, не отворачиваясь. Сиять, как умеешь только ты. Если уж Высшая магия пришла к тебе в руки, то пусть она в них сохранится — до тех пор, пока не настанет ее время.

— Хорошо, любить наш мир — это всегда пожалуйста! Но если нужно что-то еще, обязательно скажите. — Я коснулась каждого из мужчин, сидящих напротив, своим цепким взглядом, но, упершись в стойкую непроницаемость их лиц, покачала головой и тяжело вздохнула: вряд ли от них дождешься по-настоящему серьезной просьбы!

— Вообще-то, есть еще кое-что, — неожиданно сказал Север, и я вся обратилась в слух. — Что бы ни происходило, ничего не бойся и не позволяй страху затмить твой свет. Страх в нынешних условиях — это наш главный враг и самый настоящий яд.

* * *

Долгое время мы все молчали, неспешно поглощая остатки пирога с уже подтаявшим мороженым, думали каждый о своем, трепетно оберегая едва уловимое дуновение жизни, коснувшееся наших макушек, как благословение. Казалось, что каждый из нас был причастен к чему-то важному, происходящему с нами и с миром в этот самый момент, прямо на наших глазах. А потом Вереск спросил:

— Теа, ты обещала рассказать о какой-то загадочной девчонке, с которой сегодня познакомилась.

— Обещала, — хитро прищурилась я. — И кажется, эта девчонка встретилась мне сегодня по твою душу. Знал бы ты, сколько у нее книг, привезенных со всех концов планеты!

И я поведала сначала о своем путешествии через туман, стараясь не глядеть на укоризненно-встревоженные глаза Севера, потом рассказала о Зое с ее волшебной «Лавкой воспоминаний», похвасталась приобретенными у нее подарками для моего «лохматого» Дома. И, вдохновленная живым интересом Вереска, шутливо пригрозила (дескать, наслаждайся жизнью, пока не пропал!), что непременно познакомлю его с рыжеволосой красоткой, которая ко всем прочим своим достоинствам еще и готовит умопомрачительное печенье.

— Я собираюсь снова пуститься во все тяжкие, — сказал Север, когда мы смели подчистую все, что было на столе. — В смысле планирую продолжить изучение старинных трудов. Вереск, мне будет нужна твоя помощь. Ты сегодня свободен?

— Да, Ваша Светлость.

— Ну а я тогда прогуляюсь по Алатее, — сказала я и быстро обняла Севера, пока он не зарычал на моего Хранителя, чьи понятия об иерархии и о почтении к собственному Правителю никак не желали рушиться даже о яростный взгляд последнего.

— Тогда лучше переоденься во что-то более легкое, — отозвался мой Страж. — В Алатее становится по-настоящему жарко. Только будь, пожалуйста, осторожна. Если откроешь дверь в другой мир, помни, что возвращаться надо обязательно тем же путем, что пришла. А лучше одной пока вообще никуда не соваться. Но… Кому я это говорю? — он обреченно вздохнул. — Ладно, гуляй в свое удовольствие.

Махнул рукой и пристально посмотрел на меня:

— Только пообещай вернуться хотя бы к ночи.

— Обещаю, — покивала я. — Не переживай, так просто ты от меня теперь не отделаешься. Не пропаду!

— Вереск, проводи, пожалуйста, мою драгоценную невесту до Алатеи. Жду тебя через два часа.

Вереск коротко склонил голову, а я принялась складывать грязные тарелки в посудомоечную машину. Север меня остановил:

— Сам разберусь. Кыш отсюда, пока я добрый! У вас два часа. Давайте-давайте. — Чмокнув меня в щеку, он мягко, но настойчиво выпроводил нас из своего дома.

Глава 10. Свидетель

Пока я переодевалась в своей комнате с башенкой, Вереск отправился в нашу домашнюю библиотеку — в человеческом обличье он там еще не бывал, а при наличии рук вместо крыльев эта экспедиция в книжные дебри обещала быть гораздо более плодотворной. Спустя некоторое время он вернулся с добычей в виде нескольких томов, любовно прижимаемых к груди, и с глазами, горящими янтарным огнем. Положил книги на стол поверх той, что я ему сегодня подарила, сказал:

— Заберу потом почитать, если ты не против.

— Конечно, я очень даже «за»! Я же тебе говорила, что наша библиотека — в твоем полном распоряжении. Более надежного и любящего хранителя для нее и придумать трудно.

Вереск коротко кивнул, сказал:

— Догоняй, — и исчез, поглощенный Сумеречный тропой. Я тут же отправилась следом. Вдохновленная смелыми, обнадеживающими планами Севера, я не желала оставаться в стороне. Во что бы то ни стало надо было помочь Сердцу мира снова стать целым, и, если уж к дыре мне пока было не подобраться, то оставалось только одно — отправиться на поиски жемчужины, исполняющей любые желания. Где же ее еще искать, как не в Алатее, откуда открываются дороги в любые миры и пространства?

Звездчатая мостовая переливалась отраженными в ней солнечными лучами, неумолимо пробивающимися сквозь густые древесные кроны, которые плотным куполом срослись над крышами домов. Помню, когда я была здесь в прошлый раз, солнце уже клонилось к горизонту, а свет исходил от самой мостовой, домов и деревьев, точно за день они впитывали упавшие на них лучи, а вечером испускали нежное сияние.

— Так и есть, — произнес Вереск, прочитав мои мысли. Я уже успела отвыкнуть от такой проницательности и укоризненно посмотрела на друга.

— Прости, я не нарочно. Просто иногда ты очень громко думаешь. — Он виновато улыбнулся. — Ты верно уловила суть. Все дело в особенных минералах, которыми богата эта земля. Возможность вбирать в себя солнечный свет, а потом постепенно отдавать его в темное время суток передается глине, из которой делают плитку для мостовых и кирпичи для строительства домов, а также некоторым растениям, которые впитывают мельчайшие «светоносные» частички своими корнями.

— Сплошная физика, никакой магии! — фыркнула я и, взяв моего желтоглазого кавалера под руку, побрела вниз по улице, полностью доверившись «Первому правилу ищущего» — идти куда глаза глядят и ведут ноги. Странное тревожное чувство тихонько скребло мое сердце с тех пор, как я очутилась в Алатее, но я списала его на мое беспокойство о нашем общем будущем и принялась с любопытством глазеть по сторонам. Разглядывала прохожих в самых разнообразных нарядах, наслаждалась извилистыми очертаниями улиц, милыми домами с цветными леденцовыми крышами, зеленым густым куполом над головой, придающим особое очарование городским кварталам.

— А Второе правило ищущего имеется? — спросила я. — И вообще, какие еще есть правила, чтобы гарантированно найти то, что нужно?

— Гарантий никаких нет и быть не может, — флегматично ответил Вереск. — Есть только рекомендации, выверенные опытным путем и условно обозначенные как «правила». Второе Правило ищущего гласит: «Смотри вокруг себя внимательным взором, но желаемое ищи краем глаза».

— Как интересно! Чтобы убрать излишнюю важность, которая может стать препятствием, так?

— Верно мыслишь, — одобрительно кивнул он. — Слишком горячее желание, как ни странно, мешает разглядеть возможности получения желаемого. Третье, и последнее, Правило напоминает о том, что не бывает неудач — только не-время и не-место, а жизнь всегда больше того, что ты ищешь. Звучит оно так: «Любому поиску — свой отмеренный срок, а жизни — все остальное время».

— Спасибо, друг. Мне это сейчас ой как нужно!

— Ищешь жемчужину?

— Ага. Это пусть и не очень надежный, но пока единственный доступный мне способ помочь Сердцу Алатеи. Постой, Вереск, — я замерла, как вкопанная, когда неуловимое неприятное чувство в груди стало звонким и четким. — Ты тоже чувствуешь едва различимую тоску или это я просто-напросто приволокла сюда свои тайные печали?

Он немного потоптался на месте, сверяясь со своими ощущениями. Потом потянул меня за руку в сторону площади, где шумел мощными струями уже знакомый мне фонтан «Три ключа». Тоска становилась все более тягостной и гнетущей, и я невольно поморщилась.

— Это Тень. Кажется, одна и где-то совсем рядом, — Вереск нарушил молчание, внимательно вглядываясь в толпу прохожих. — Материя здесь пластична, и потому ощущения могут быть непривычно яркими. Если бы я был в совином обличье, я бы уже знал, где она находится, но сейчас придется поискать.

— Я вижу ее, — я показала на тускло мерцающий темный силуэт, который растерянно стоял посреди переулка, берущего свое начало на площади. — Мы можем ей как-то помочь?

Вереск пожал плечами.

— Если она нас увидит, то можно попробовать.

Мы поспешили через всю площадь, пробираясь сквозь потоки неспешно прогуливающихся горожан. Я едва поспевала за длинноногим и быстрым, как вихрь, другом. Его высокая фигура отчетливо выделялась среди толпы, и только это помогало мне не упустить его из виду. Когда мы подобрались наконец к Тени поближе, она, будто почувствовав мое присутствие, резко развернулась ко мне.

Она не говорила ни слова — только смотрела пронзительным взглядом, полным отчаяния и страха, если бы могла — вцепилась бы в меня руками. Но и от одного только звенящего холода ее глаз мне стало не по себе. Однако свой взгляд я не отвела — напротив, внимательно изучала ее, всматривалась в ее существо, выискивая тот якорь, который не дает ей возвратиться к себе.

— Мне надо вернуть долг, но я не знаю, как, — вдруг тихо сказала она и бессильно опустилась прямо на мостовую. Обхватила колени, уткнулась в них подбородком. Я села рядом и тихонько прикоснулась к ее плечу — как сумела, конечно. Вместо тепла физического тела под моими ладонями гулял густой холодный ветер. Эта Тень была почти прозрачной, ее прежний облик едва угадывался в зыбком очертании человеческой фигуры. Странно: на ней не было ни пут, сковывающих движение, ни оборванных нитей, что свидетельствуют о незавершенных делах. О каком же долге идет речь, хотела бы я знать?

— Кому ты задолжала, милая? — спросила я, «поглаживая» ее по плечу и внимательно вслушиваясь в звучание ее голоса.

— Родителям. Они отдали мне все… А я… я предала их… — прошептала она, приложив ладонь к груди. Я проследила взглядом за движением ее руки и наконец разглядела темный сгусток размером с кулак, засевший где-то в области сердца. Задумавшись, машинально покрутила на пальце кольцо. Оно внезапно вспыхнуло синим пламенем, и на меня хлынул целый поток сменяющих друг друга картин — замысловатая, но, в сущности, очень короткая история жизни молодой женщины, потерявшей часть своей души. Живой, кстати, женщины.

Ее папа был моряком, веселым, добродушным, огромным, как медведь, с густым раскатистым басом и удивительно бархатным смехом, от которого на душе сразу становилось тепло-тепло. Как и полагается настоящему моряку, он не представлял своей жизни без океана, суша казалась ему если не тюрьмой, то чужой, неуютной планетой, где воздух был слишком тяжелым, а границы — чересчур тесными. Его маяком, верно ждущим на берегу, его якорем, не позволяющим ему сгинуть в морской пучине, была любимая жена. Ни словом, ни делом она никогда не пыталась соперничать с океаном за любовь своего мужчины, знала, что он — такой. И любила его именно таким — вольным, храбрым, с широкой морской душой и безразмерным сердцем. Она была ученым, и во время долгих месяцев ожидания не теряла времени понапрасну: проводила исследования, бесконечно много читала, даже защитила диссертацию. Ей пророчили блестящее будущее в молекулярной биологии, она мечтала о международных конференциях, об упоминаниях своего имени в научных журналах. Но судьба оказалась не столь милосердна к ним обоим. С появлением на свет долгожданной дочери их привычный мир перевернулся. Малышка родилась очень слабой, врачи долго боролись за ее жизнь. Сидя у холодной пластиковой колыбели в больнице, глядя на свое крошечное, едва живое новорожденное чудо, ее папа, такой огромный, храбрый и вдруг совершенно беспомощный, впервые в жизни почувствовал неизъяснимый, леденящий душу страх — страх потерять. И он дал себе (а может, и небу, и морю) клятву: если она выживет, он навсегда останется на берегу. Его место — рядом с ней. С ними. Общими молитвами дочь выкарабкалась, а океан навсегда остался лишь воспоминанием, живущим в его рассказах, снах и еще в глазах — серых, туманных, пронзительных. Слово свое он сдержал. Еще бы — ведь это было слово моряка.

А мама не давала ни клятв, ни обещаний. Просто неотрывно была рядом, забросив свои исследования и проекты, полностью посвятив себя заботе о здоровье дочери.

Девочка выросла в любви и нежности, о былых недугах не осталось и следа — только огромная черная дыра, засевшая в ее груди.

Несколько раз моргнув, возвращаясь из чужого прошлого, я недоуменно перевела взгляд на кольцо. Вот так подарок! Вот так «семейная реликвия»!

— Этот долг невозможно вернуть, — сказала я, а сидящая на мостовой Тень подняла на меня испуганный взгляд:

— Как это — невозможно?..

— Потому что это никакой не долг, — ответила я, вспомнив наш разговор за обедом. Удивительно, но он был о том же самом. — Там, в твоем сердце, находится подарок. За него, даже если очень постараешься, не расплатишься вовек, потому что нет ему цены. А значит — и долга твоего никакого нет. Это дар — вот и все. От избытка, от щедрости, от большой любви дан тебе этот священный, исключительный подарок — твоя жизнь.

Ох, прав был Север, что брать порой бывает очень трудно. Иногда кажется, что лучше уж и не брать вовсе, чем потом всю жизнь оставаться в неоплатном долгу. Я взяла девушку за холодную полупрозрачную ладонь и произнесла, глядя ей в глаза:

— У твоих родителей действительно была тяжелая судьба. Когда ты появилась на свет, им правда пришлось пожертвовать многим, только чтобы подарить тебе возможность жить. И лучшее, что можно сделать, чтобы их отблагодарить — взять свою жизнь по той цене, по которой она тебе досталась, и вместо чувства вины хранить в своем сердце любовь.

— Но я же их предала!..

— Тем, что уехала от них на другой край земли? — Мой строгий взгляд стоял нерушимой стеной. — Сбежала, потому что невыносимо было видеть тоску в глазах отца и замечать, как быстро стареет мама, оказавшись за бортом своей активной исследовательской жизни? Или ты предала их в тот момент, когда решила освободить их наконец от вечной необходимости заботиться о тебе и опекать?

Тень вздохнула.

— Трудно быть центром чьей-то Вселенной, — пробормотала она, вполне по-человечески шмыгнув носом. — Порой просто невыносимо.

В ее холодной руке под моими пальцами едва уловимо вибрировала жизнь, пытаясь пробиться сквозь ледяную пелену вины.

— Невыносимо потому, что ты взвалила на себя ношу, которую никто тебе не передавал, — сказала я тихо, но так, чтобы каждое слово достигло самой глубины темного сгустка в ее груди. — Ты видишь их жертву. Видишь отца, тоскующего на берегу. Видишь маму, утратившую азартный блеск в глазах. Ты видишь то, что они потеряли. Но видишь ли ты то, что они обрели?

В ее удивленном взгляде застыл немой вопрос: «Неужели, кроме потерь, в нашей истории есть что-то еще?

— Они обрели тебя, милая. Здоровую, живую, счастливую. Тот самый хрупкий огонек в пластиковой больничной колыбели, за который они бились всем своим существом. Ты думаешь, твой отец, глядя на тебя сейчас, жалеет о бескрайних просторах? Он видит свой океан в твоих сияющих глазах. А мама, глядя на твою улыбку, сожалеет о микроскопах и конференциях? Она видит в тебе самую сложную и самую прекрасную молекулу жизни, которую ей довелось изучать.

Я наклонилась ближе, чтобы поймать ее взгляд, утопающий в слезах.

— Твой отъезд... это не предательство. Это жизнь. Та самая жизнь, которую они тебе подарили. Они подарили тебе свое время и силы не для того, чтобы ты навечно была прикована к их берегу, чувствуя себя вечным должником. А для того, чтобы ты жила. По-своему. Где угодно — даже на другом краю земли.

Сгусток в ее груди дрогнул. Не рассыпался, нет, но в нем появилась тонкая, едва заметная трещина, из которой брызнул крошечный лучик теплого, золотистого света.

— Но... как я могу их отблагодарить, если уж оплатить мой долг невозможно? — прошептала она.

— Просто жить и быть счастливой. Главная их награда — знать, что все было не зря, что ты где-то есть, здоровая, свободная, живущая свою хорошую жизнь.

Я улыбнулась и в порыве нежности приобняла девушку за плечи — от ее холода почти не осталось следа. Украдкой подмигнула Вереску и сказала:

— Мой мудрый друг очень кстати сказал мне сегодня, что любить мир вокруг от всего сердца — это единственная наша святая обязанность. И единственная возможная «плата» за жизнь.

Наклонившись к ее уху, я прошептала:

— Возвращайся. Возвращайся к жизни. Не для них. Для себя. И когда ты примешь их дар без чувства вины, ты вдруг увидишь, как засветятся их глаза. Не тоской по утраченному, а гордостью и спокойствием за обретенное. За тебя.

Выпустила девушку из объятий и встала. Тень тоже поднялась следом, уже совсем похожая на живого человека. Она удивленно посмотрела под ноги, заметив шестиконечные звездочки, которыми была выложена улица, огляделась по сторонам, и совершенно ошалелыми глазами уставилась на меня. В ее груди вместо черного сгустка сиял, переливаясь всеми цветами радуги, большой красивый кристалл.

— Спасибо, я теперь, кажется, знаю, куда мне идти. — Снова восхищенно посмотрела под ноги и покачала головой. — Точно знаю, да.

Улыбнулась, крепко меня обняла, махнула на прощание рукой и, зачарованно разглядывая свисающие сверху веточки тилии, фасады домов, увитые всевозможными растениями, растворилась где-то в толпе прохожих. Я с облегчением выдохнула, стерла со лба выступивший пот.

— Не думал, что ты их видишь, — сказал подошедший ко мне Вереск. Пока я беседовала с Тенью, он почтительно стоял в стороне. — Вообще-то, это дело Стражей — уводить отсюда заплутавшие Тени.

— Вообще-то, — в тон ему ответила я, — это моя работа. Хотя, честно говоря, я делаю ее интуитивно, как подсказывает мне мое сердце. Что такое эти Тени, Вереск? Я уже имела с ними дело, но так и не разобралась в их природе. Знаю, что они заблудились, потерялись, застряли, но почему, из-за чего — это по-прежнему для меня загадка.

— Это отколовшиеся части души, отвергнутые, вытесненные из сознания, которые утратили свой свет, свою искру, а значит, и связь с душой. Они могут бродить по миру целую Вечность, пока в них снова не зажжется огонь.

— Ого, — выдохнула я. — Это что же такое нужно сделать, чтобы утратить свой свет?

— Ненавидеть, презирать, отвергать. Так сильно, чтобы суметь оторвать от себя часть собственной души. Неприглядную, постыдную, виноватую… В общем, ту, которая причиняет нестерпимую боль.

Ощущение ледяной тоски и горечи снова кольнуло мое сердце, будто я до сих пор держала заблудившуюся Тень за руку.

— И куда же вы их уводите? — встревоженно спросила я, уже зная ответ.

Вереск виновато пожал плечами:

— Мы можем не так уж и много — только увести подальше из Алатеи. Здесь, в Сердце мира, они часто зависают, не в силах сдвинуться с места. Чувствуют, вероятно, рассыпанные в воздухе возможности найти то, что они потеряли, или найтись самим. Но вот только Теням эти возможности недоступны, слишком уж они бесплотны. И потому мы отводим их на Болото, там у них больше шансов вернуться на свою тропу. Граница там ближе и Огненная река неподалеку.

— А у себя дома вы вешаете ловцы света, чтобы их отпугивать?

— Не то чтобы отпугивать. Видя наши ловцы, они понимают, что это чужой свет, и уходят дальше. Главная наша задача — побудить их продолжать путь. В конце концов, именно движение вперед является не гарантией, но той самой возможностью найти желаемое.

— Но ведь они так и остаются неприкаянными.

— Остаются, но продолжают поиски.

— Это же неправильно! — в сердцах воскликнула я.

— Я не знаю, как правильно. Наверное, тебе виднее, но мы делаем то, что можем. Пойми, Теа, бывает, кому-то просто еще не пришло время возвращаться, даже если мы с тобой думаем иначе и сопереживаем страданиям Тени. У кого-то путешествие еще не завершено, и то, ради чего оно затевалось, еще не обнаружено.

Я умолкла и призадумалась. Мне пришла в голову идея, что я могла бы тоже «патрулировать» Алатею в поисках таких вот потеряшек, но вряд ли я смогу отыскать всех. Надо найти какое-то более действенное и простое решение — например, чтобы не я их искала, а они самостоятельно приходили бы к Огненной реке.

— Вереск, а почему, они не видят свет от моего Дома у Каленого моста? Он слишком далеко отсюда?

Мой желтоглазый друг согласно кивнул.

— Свет твоего дома-маяка стал очень ярким, как никогда прежде. Но все равно, увы, его видно не везде.

— Ох, Вереск, если бы я могла поймать свет моего «лохматого» дома в свой ловец! Вот тогда можно было бы повсюду развесить маячки и тени сами бы находили дорогу к Реке, а там — и свои ответы.

Вереск как-то странно на меня посмотрел, склонив голову на бок, точно впервые увидел.

— Так ведь ты уже можешь, — сказал он. — Твой кулон. Кристалл из ловца света. Он и правда может послужить маяком. Странно, что я сам до этого не додумался…

— Но как? — Нахмурившись, я вытащила кулон из-под платья.

— Если бы ты могла посмотреть на него совиными глазами, ты бы увидела, что свет, излучаемый этим камушком, ровно тот же самый, каким сияет твой дом. Дело не в доме, а в тебе. Ведь это твой свет, Теа. Дом его просто преумножает.

— Значит, я могу наделать ловцов и развесить их по Алатее?

— Конечно. Это отличная идея. Я бы даже сказал — гениальная. Могу составить тебе компанию. Завтра на рассвете я свободен.

Сдержав свой порыв повиснуть у него на шее, я только благодарно улыбнулась:

— Ты чудо, Вереск!

— Как и ты. — Он галантно предложил мне локоть и увлек меня за собой на площадь, где шумел фонтан. Прозрачная, прохладная вода сулила такую желанную свежесть, что мне тут же захотелось умыться — не столько из-за жары, сколько от желания смыть следы напряжения и отголоски тоски, которые все еще настойчиво дребезжали в моей душе. Не стесняясь, я набрала полные ладошки воды прямо из фонтана и плеснула себе в лицо.

— Почему фонтан называется «Три ключа»? — спросила, не поворачивая к Вереску головы.

— Напоминание о трех ключах к памяти о себе настоящем.

— «Имя, место и ….» — попыталась вспомнить я слова Невены. — И… что-то еще…

— «Свидетель», — подсказал Вереск. — Тот, кто может посмотреть хорошо.

Я вопросительно приподняла брови. И Вереск пояснил:

— «Хорошо» — это значит без осуждения, просто свидетельствуя присутствие другого. Порой такой взгляд не только раскрывает пространство для нужных воспоминаний, но и обладает способностью исцелять.

Мне вспомнился пронзительный Невенин взгляд при нашей первой встрече, когда внутри меня зазвенели невидимые струны души и я осознала, что на самом деле больше всего на свете хочу летать.

— Да, этот взгляд действует именно так, — ответил на мои мысли Вереск. — Ты и сама его используешь — когда провожаешь Души или помогаешь Теням. Я сегодня видел. И тогда, у дыры, ты так же «хорошо» смотрела на Вьеру, чтобы помочь ей справиться с ненавистью.

А ведь и правда… Знание, что мне надо было действовать именно так, пришло тогда само по себе, но что за ним стоит, я не знала, чувствовала только, что в тот момент добрый взгляд был нужен Вьере, нырнувшей в собственную бездну, больше, чем протянутая во спасение ладонь. Что ж, если мой «хороший» взгляд хотя бы на сотую долю такой же пробуждающий, как у Невены, то я могу считать, что приношу немалую пользу.

— У тебя свой особенный взгляд, как и у каждого свидетеля, — сказал мой друг. — И, конечно, польза его неоценима, потому что свидетелей не так уж и много, ведь не все умеют смотреть «хорошо».

Задумчиво протянула ладонь поближе к струе и ощутила щекочущее прикосновение крошечных брызг. Спросила:

— А этот фонтан тут, наверняка, находится не случайно? Это тоже своего рода ключ?

— Ты все правильно понимаешь. Для того, чтобы найти свою пропажу или быть найденным самому, важно вспомнить, кто ты есть на самом деле. Не просто так над фонтаном нет деревьев: в нем всегда отражается небо, соединяя таким образом земное и небесное, тело и дух, суть и форму. Говорят, именно поэтому, если долго смотреть на дно, то в глубине фонтана можно увидеть себя истинного. Но, возможно, это лишь городские легенды.

Я снова опустила ладони в воду, поводила ими туда сюда, наслаждаясь приятной нежностью воды, а потом, влекомая любопытством, заглянула в отражение. Ага, попробуй тут хоть что-то разгляди, когда вода идет рябью из-за бурно спадающих струй! Но я не отводила глаз, любуясь приливами отраженных в воде огней, мерцающих на крошечных волнах, бегущих по поверхности.

— Странно, но тяжесть в груди никак не проходит, — вздохнула я. — Может, рядом находятся другие Тени?

— Вряд ли. Я больше никого не ощущаю. Наверное, для тебя это было существенным переживанием и потому оставило отпечаток в твоей душе.

Пожав плечами, я еще раз наклонилась к воде, чтобы умыться.

И наклонилась еще ниже.

Провела рукой, не веря своим глазам. Мне почудилось, что я вижу себя, летящую над гладью озера с широко распахнутыми крыльями, невероятно красивыми и сильными. Как в тот день, когда я впервые летала! Я изумленно моргнула — и видение тут же пропало без следа.

— Вереск, ты видел? — спросила, едва дыша.

— Что видел? — Вереск повернулся ко мне. Все это время он внимательно разглядывал прохожих, выискивая среди них Тени, присутствие которых мне так настойчиво продолжало мерещиться.

— Я видела себя, летящую над озером. Прямо здесь, в отражении! Крылья точно были мои, серые. Что это может значить? — Сердце, волнуясь, билось о грудную клетку. Это было пророчество? Отражение моей сути, в которой я до сих пор крылатая? Или просто мои собственные глупые фантазии?

Вереск внимательно оглядел меня с ног до головы, прищурившись, изучил отражение и с сочувствием посмотрел на меня.

— Мне очень жаль, Теа, но я не знаю. Время покажет, какая из твоих версий окажется верной. А сейчас позволь проводить тебя домой. Мне пора возвращаться. Его Светлость не любит, когда опаздывают. Или ты останешься здесь?

Некоторое время я растерянно хлопала глазами, пытаясь собрать воедино хоровод бессвязных мыслей. Потом вспомнила, зачем сюда пришла, и уверенно кивнула головой:

— Спасибо, но я хочу еще побыть здесь. Прогуляюсь. Поищу жемчужину. Может, найду хоть какие-нибудь ответы на свои вопросы. Хотя… если честно, ответов становится исчезающе мало, а вот вопросов только прибавляется. Ох уж эта Алатея! Неиссякаемый источник вдохновения.

Я сердито сложила руки на груди, через секунду не выдержала и рассмеялась.

— Я шучу, — примирительно сказала я, обращаясь к небесам. —Ладно уж, пусть будут вопросы. Так даже интереснее.

— Пожалуйста, будь осторожна с дверьми, — строго сказал Вереск. — Если надумаешь какую-нибудь открыть, смотри внимательно под ноги. И вдруг что — зови меня, я тебя везде найду.

— Ох, какие вы с Севером опасные, никуда-то от вас не скроешься!

Обняла на прощание Вереска, точнее — ткнулась носом в его грудь, махнула рукой и отправилась на поиски жемчужины. Тоска, оставшаяся от встречи с Тенью, все еще тлела во мне не опасным, но все-таки довольно горячим угольком, напоминая о пылавшем когда-то пламени. Но даже эта тоска не мешала мне с восхищением и замиранием сердца взирать на красоту города, любить его всей душой, радоваться тому, что он есть в этом мире, такой невообразимо прекрасный.

Все вокруг постепенно погружалось в розовато-оранжевое сияние, знаменующее приближение заката, и это означало, что скоро можно будет приступить к активным поискам. И потому мне необходимо было запастись гостинцами на случай, если я нечаянно открою не ту дверь и побеспокою хозяев. Север как-то обмолвился, что я могу смело просить записать любые свои расходы в Алатее на его счет, и я, хоть и не охотно, но все же планировала воспользоваться этой возможностью — не врываться же в дома ни в чем не повинных граждан с пустыми руками? А принести с собой угощения из другого мира я не рискнула — вдруг Алатее это придется не по душе?

Бесконечные вереницы лавок, кофеен, ресторанчиков и уличных кафе тянулись вдоль извилистых улиц. В этот раз мне не хотелось идти на главный проспект, ожидавший ежевечернего представления, и я выбирала на своем пути тихие переулки и узкие уютные улочки, петляющие через весь город. То и дело с любопытством заглядывала в стекла витрин, но почему-то никак не могла решиться зайти внутрь.

В своих хаотических кружениях по звездчатым мостовым я и не заметила, как наступил вечер. Просто в какой-то момент, залюбовавшись фонариками, усыпавшими древесный свод над моей головой, я поняла, что уже стало довольно темно, а я так и не начала поиски и даже до сих пор не купила угощение. «Не порядок!» — отругала я себя, впрочем, не слишком уж строго.

Через дорогу теплым медовым светом призывно сияла витрина кондитерской лавки, и я досадливо поморщилась. Хотя мне ужасно не нравилась необходимость расплачиваться за свои похождения из чужого кармана, я понимала, что сейчас деваться было некуда, да и карман был, по правде сказать, не совсем уж чужим. Поэтому вместо того, чтобы мучиться угрызениями совести, я мысленно поблагодарила Севера и стремительно направилась на другую сторону улицы.

Уже на подходе к лавке в памяти зазвучал строгий голос Вереска: «Будь осторожна с дверьми. Смотри под ноги», — а кольцо на пальце стало ощутимо горячим и отвлекло на себя часть моего внимания.

Наверное, это меня и спасло.

Я немного замешкалась и от этого чуть поубавила свою прыть, с которой, повинуясь отчаянной решимости, открывала стеклянную входную дверь. Через порог я шагнула хоть и уверенно, но все же не слишком быстро, а потому, ощутив, что падаю куда-то вниз, сумела ухватиться за старые доски и повисла на локтях. И потому холодной воде досталась только одна моя нога до колена да подол платья. Будь я чуть понапористей, нырнула бы в болото вся целиком — не утонула бы, все же глубина не та, но вымокла бы знатно.

Приподнялась на руках и осторожно вылезла на полусгнившие доски — те самые, что предательски треснули под моими ногами, заставив меня искупаться. Тщательно осмотрела прохудившийся деревянный настил, который прежде, по всей видимости, служил пешеходной дорожкой посреди болотной местности, и нашла более-менее целый участок. Перебравшись на него, отжала промокшее платье, вытряхнула воду из пострадавшей туфли, обняла себя за плечи, потому что, очутившись за пределами теплой Алатеи, стала медленно, но неумолимо замерзать, и только потом огляделась.

Передо мной чернично-угольными оттенками переливалась темнота уже сгустившихся сумерек, а позади сиял теплым оранжевым светом открытый дверной проем. Мимо него туда-сюда бродили люди, входили в лавку и тут же исчезали из зоны моей видимости. Меня, сидящую посреди болота, никто не замечал. Оно и славно. Дверь открылась для меня и никого другого сюда не пропустит. Но главное — она была совсем рядом, и, значит, мне можно было не переживать о том, как я буду возвращаться назад. Оставалось только понять, где я очутилась и главное — для чего.

Усилием воли вызвала из глубины моего существа внутренний жар, чтобы согреться и заодно просушить платье. «Спасибо, дружище», — прошептала, млея от поднявшейся теплой и нежной волны, и с вдохновенным любопытством принялась разглядывать открывшийся моему взору пейзаж.

Вокруг простирался густой темный лес, полный высоких деревьев с толстыми стволами и пышными кронами, плотно переплетенными друг с другом точно так же, как в Алатее. И это было весьма странно! Ведь повсюду, куда дотягивался взгляд, простирались самые настоящие болотные топи, покрытые густым моховым ковром. Насколько я знаю, крупные деревья в болотистой почве не растут, но это место наверняка было особенным. От болота исходило едва уловимое сияние, придававшее всей картине таинственный и слегка жутковатый вид.

Когда глаза привыкли к темноте, я смогла различить между деревьями целую сеть деревянных дорожек на заколоченных в воду сваях. А потом взгляд выхватил из мрака очертания совсем небольших, но самых настоящих деревянных домов! Именно для соединения этих домов между собой и были проложены сквозь болота помосты-тропинки. Дома, как и дорожки, стояли на столбах, примерно в метре-двух над землей — каждый на своей высоте. Окна зияли черной пустотой, двери кое-где были распахнуты настежь, а сами дома, покосившиеся, частично разрушенные, позабытые, обреченно доживали свой век.

Сердце мое удрученно сжалось. Быть может, в этих домах жили такие же, как и я, крылатые женщины. Когда-то в этих домах царила жизнь, когда-то они были наполнены уютом и теплом, голосами, смехом, мечтами и планами. А теперь вокруг разливалась тягучая горечь, тоска и боль утраты, будто бы где-то рядом толпами бродили неприкаянные Тени. Ни одной я так и не разглядела — перед глазами стояла только унылая картина пришедшего в запустение, оставленного на произвол судьбы поселения.

Словно желая меня подбодрить, из густой темноты, не спеша, точно крадучись, там и тут стали выплывать из-под земли крошечные шарики белого света, и мне вдруг почудилось, что это само Болото приветствует меня, зажигая по такому случаю свои непостижимые огни, которые я уже видела однажды — казалось, так давно, в какой-то далекой прошлой жизни. Я не решалась, однако, ни шагу ступить ему навстречу по ненадежным хлипким доскам, не могла дотянуться до его поросших мхом кочек и потрепать их по моховым макушкам. Просто улыбалась до ушей и с наслаждением вдыхала его свежий влажный запах. Я ужасно соскучилась! Вспомнила, что даже те самые волшебные туфли, подаренные Севером, которые были сейчас на мне, безошибочно определили мою тоску о любимом болотном царстве. И рассмеялась.

— Здравствуй, милый друг! — крикнула я в темноту, подставляя ладони сияющим шарикам, окутавшим меня с ног до головы.

— И кто это тут кричит? — разогнав моих дружелюбных светлячков, прозвучал низкий бархатный голос. И я тут же очутилась в пушистых объятиях.

— Невена… Вот это радость! — выдохнула я, уткнувшись носом в нежные перья.

— Ты пришла к нам в гости, дорогая? — спросила сова, отстранившись, и ощупала меня своим тяжелым пронзительным взглядом.

— Так это ваш дом?

— Это окраина. Тут еще сохранились старые дорожки, поэтому, видимо, Алатея привела тебя именно сюда.

— Да, это очень мило с ее стороны. Я так давно мечтала к вам попасть!

— Увы, в глубине болота, там, где мы живем, дорожек не осталось, зато непредсказуемых трясин — хоть отбавляй. Поэтому пока я не могу тебя пригласить.

Я молча кивнула: что ж поделаешь, придется ждать Севера. Если, конечно, он сам когда-нибудь сможет вернуться. Тяжело вздохнула. Но тут же отогнала от себя мрачные мысли, словно назойливую муху, и улыбнулась Невене, которую так рада была увидеть. От совы не укрылись мои переживания, и она одарила меня теплым взглядом. Спросила:

— Как ты себя чувствуешь?

— Да вообще-то хорошо, — пожала я плечами. — Особенно после ванны с твоим чудодейственным снадобьем. Спасибо тебе огромное.

— Ну и прекрасно. Тебе надо побольше отдыхать, беречь себя и вообще… — она неопределенно махнула крылом. — Поменьше шастать по незнакомым болотам.

Невена пропустила мимо ушей мое скептическое хмыканье, о чем-то сосредоточенно размышляя.

—Теа, послушай… — осторожно начала она. — Тебе обязательно надо пойти на Суд. Ты лучший аргумент в нашу пользу — и в пользу Севера, разумеется.

— Конечно, я пойду! Если меня пустят, конечно.

— В том-то и дело, что тебя туда вряд ли вообще позовут. Совет будет против, потому что ты официально так и не стала членом нашей стаи.

— Но ведь именно со мной связана та самая вменяемая Северу вина! Это я — та самая женщина, связь с которой «опасна для стаи». Я латала вместе со всеми эту злосчастную дыру, видела, как умирает Эрна… На этом нелепом суде, что же, у обвиняемых совсем нет никакой защиты?

— Тише, тише, Теа, не надо так волноваться, — она снова окутала меня облаком теплой нежности, и я притихла, как пригревшийся котенок за пазухой. — Тебя туда не позовут, даже если Север будет настаивать. Увы, в его нынешнем положении он не имеет права отдавать приказы и распоряжения. Но ты можешь прийти и вовсе без приглашения — вот что я хотела тебе сказать. Просто потому, что ты в своем праве. Потому что ты Хранитель Искры и Хозяйка дома у Каленого моста. Будем считать, что таким образом, через тебя, проявляется воля самой жизни, а к ее вескому слову даже Совет обязан прислушиваться. Только это не так-то просто — твоя собственная воля должна быть очень твердой. Никаких сомнений и страха. Да не дрожи ты, как осиновый лист! Если бы я не видела, как ты отважно пробираешься сквозь туман, одним своим намерением заставляя его принимать твердое состояние, чтобы тебе было удобно по нему идти, то я бы оставила все на усмотрение судьбы и махнула на это дело рукой. Но я видела все своими глазами, и поверь мне, это зрелище было незабываемым! Ты была по истине великолепна.

— Спасибо, Невена, — пробурчала я, даже не поинтересовавшись, как это, интересно, она могла своими глазами видеть меня, идущую сквозь туман. Это все совиная магия, не иначе! — Только дрожу я не от страха. Я просто невероятно, чрезвычайно зла! Пусть только попробуют меня не впустить.

— Вот-вот, — она рассмеялась грудным раскатистым голосом. — Теперь я за тебя спокойна, дорогая. Как твои крылья, кстати? — вдруг спросила она.

— Ты хотела сказать «раны»? — я вдохнула и машинально передернула плечами. — Я не знаю, Невена. Хотела бы сказать, что получше, но они пока не заживают.

— Больно?

— Терпимо.

— Ничего-ничего, милая, скоро все встанет на свои места, — мягко сказала сова и погладила меня крыльями по спине, а потом заглянула в мою душу — так, как умеет только она. И от этого во мне, как и полагается, затрепетали тайные струны, пробуждая на свет живую, подлинную, нежную мелодию моей души. Слезы, как водится, потекли рекой, но я радовалась им, как заветному дождю посреди пышущей жаром пустыни. Слезы смывали с моего сердца налипшую шелуху из тоски, печали, моей ли, чужой, еще не прожитой или уже испитой до дна. Они уносили горечь надежды, вновь ожившей из-за отражения в фонтане — пустой и безосновательной надежды на то, что я однажды снова буду крылатой. Они обнажали суть и помогали увидеть главное.

А главной была твердая уверенность: я часть этого мира, что бы совы об этом ни думали, и я в своем праве влиять на него своей волей, словом и действием. Значит, и быть свидетелем в суде я не то, чтобы могу, но — обязана. Обязана быть тем самым свидетелем, который умеет смотреть «хорошо».

Глава 11. Маяки и ориентиры

До ночи было еще далеко, и я, не нарушая обещания, данного Северу, вернуться не слишком поздно, заглянула домой на Лесную аллею. Отгладила украденную рубашку, а после хотела заняться работой, но быстро начала клевать носом — оказывается, я невероятно устала за этот бесконечно долгий день. И потому, не без сожаления захлопнув ноутбук, отправилась наконец в обитель моего любимого мужчины.

Север был уже один, но до сих пор сидел над книгами. Я тихонько подошла к нему сзади и обняла за плечи. Он поймал мою ладонь, поднес ее к губам и, не отрывая взгляда от древних пожелтевших страниц, произнес:

— Я заказал нам ужин к девяти. Прости, но сегодня я чертовски устал и куда-то идти уже не в силах.

— Спасибо тебе. Я только «за», — прошептала я ему на ухо, поцеловала в щеку и хотела было отправиться на кухню, чтобы заварить чай, но была тут же поймана в крепкие бескомпромиссные объятия. Север пробурчал что-то про то, что необходимо немедленно, пока не поздно, заняться исцелением моих ран, которые целый день оставались без внимания, и понес меня в свое логово, в смысле, в спальню. «Теперь исцеление у нас выглядит так, ага!» — подумала я и ехидно спросила:

— Очень устал, говоришь?

* * *

— Как прошла прогулка?

Север путался пальцами в моих волосах, а я лежала у него на груди, слушала биение его сердца и украдкой смахивала слезы, то и дело сползавшие по щеке. Меня переполняла благодарность — к судьбе, к миру, к жизни, к этому мужчине с пламенным сердцем и нежными руками, но я не могла произнести ни слова, любые слова сейчас были не к месту, не вовремя, слишком грубыми и мелкими для того, чтобы выразить все, что происходило у меня в душе. А потому я молча поглаживала ладонью твердую, крепкую мужскую грудь, словно желала дотянуться до самого сердца и прикоснуться к нему так, чтобы без слов передать ему всю мою благодарность, всю нежность и трепет.

— Теа, ты чего это, лучезарная моя? — Он мягко ухватил меня за подбородок и притянул к своему лицу.

— Просто мне так хорошо, что в меня это «хорошо» не вмещается. Маловата, видать, моя душа для такого счастья.

Он рассмеялся и нежно меня поцеловал.

— А прогулка удалась на славу, — сказала я. — Сначала мы с Вереском встретили неприкаянную Тень, затем придумали, как можно сделать маячки, чтобы Тени сами находили дорогу к Огненной реке. По твоему, кстати, завету, представляешь? Не зря ты рассказывал мне о своих приключениях в Мариинском дворце, — я приподнялась на локте и довольно прищурилась. — Пока это только эксперимент, но я уверена, что все получится. Чует мое сердце, что я теперь буду постоянно занята по утрам — чтобы успеть наловить нужный свет на восходе солнца.

— Так вот о какой твоей гениальной идее Вереск мне все уши прожужжал!

Я недоверчиво нахмурилась: Вереск — и прожужжал уши?

— Ты же его знаешь! — рассмеялся Север. — В его случае, упомянуть дважды об одном и том же — все равно что повторить много-много раз.

— О да! — Теперь мы смеялись вместе.

— А когда Вереск ушел к тебе, — продолжила я свое повествование, — я бродила по Алатее и случайно очутилась на болоте. Там, где живут совы.

— Открыла туда дверь?

— Ага. Я, конечно, искала жемчужину, но Алатея решила, видимо, что болото мне нужнее. Впрочем, наверняка, так оно и есть… — я вздохнула, снова положила голову к Северу на грудь и провела рукой по тонким волоскам. — Я очень соскучилась по нему. Жаль, что у меня нет крыльев…

— После Суда, когда все закончится, я обязательно перенесу тебя к нам своей тропой. Есть одно место, где ты точно не провалишься.

— Было бы здорово… Кстати, про суд. Невена сказала, что мне обязательно надо там быть, потому что я лучший аргумент в твою пользу.

— Ты виделась с Невеной? — обеспокоенно спросил Север, и его рука тут же замерла на моей лопатке. — И что она сказала? Она тебя осмотрела?

Я с удивлением подняла на него глаза:

— Почему ты так волнуешься? Ну да, она просканировала меня своим фирменным взглядом, если ты это имеешь в виду. И сказала, чтобы я побольше отдыхала и берегла себя. Вот я и следую ее совету, — я потерлась лбом о его щетинистую щеку. — До суда уж непременно как-нибудь себя сберегу.

— Теа, — с тревогой в голосе сказал Север и я заметила, как он весь напрягся. — Ты и правда очень веский аргумент, мой самый настоящий козырь, припрятанный в рукаве. Но я сделаю все возможное, чтобы мы обошлись без твоего участия. Не думаю, что тебе так уж необходимо там быть.

— Но почему? — Одним быстрым движением я села рядом и пристально уставилась на Севера. На его лице застыло твердое и строгое выражение, а в глазах уже плясали яростные огоньки, не готовые идти ни на какие компромиссы.

— Хочу оградить тебя от того, что там может произойти… От неприязни Совета, от их беспардонных осуждающих взглядов, от необходимости оправдываться и объяснять то, что они никогда не поймут. Все это… — он скривился, как от резкой боли, — может сильно тебя ранить, а тебя необходимо беречь. Вполне достаточно того, что ты вообще есть, у меня и у всех нас, моя любимая Хранительница. А с остальным я разберусь сам. Это моя битва, и ты тут ни при чем.

Я резко села, с трудом сдерживая взметнувшееся пламя. «Да что ж это такое, в самом деле?!» — подумала я. Мне хотелось привести целый ворох доводов и доказательств того, что Север заблуждается насчет моего присутствия на Суде, но все разумные слова и все негодование рассыпались в прах, ударившись о сокрушительную нежность и теплоту взгляда, распахнутого мне навстречу. Север смотрел на меня так, будто прямо на его глазах происходило немыслимое, невероятное чудо, и этим самым чудом была я. И столько в его взгляде было ликования, благодарности, восхищения, что я смутилась. Точно так же Север смотрел на меня, когда я пришла на помощь Каю. А потом и перед тем, как нырнуть в Небытие.

— Ты уже столько для меня сделала, что вряд ли я когда-то смогу отплатить тебе тем же. Но я буду очень стараться, — неожиданно улыбнулся он, а потом надолго замолчал, подбирая слова.

— Но почему?... — выдохнула я, не зная, как из целого вихря разных «почему» выбрать одно.

Север нахмурился и напряженно сжал челюсти. Взял меня за руку.

— Понимаешь, никто из тех, кто присутствовал у разрыва, когда мы с Вьерой снимали защиту, не видел, что происходило там на самом деле. Никто не видел нитей, не распознал Высшую магию, которая была в твоих руках. Никто, кроме нас с тобой.

— То есть как это?.. — Я не могла поверить своим ушам. Как можно было все это не увидеть? Мы же укрепляли берега всем миром, и даже Альвиар пришел на помощь, когда понял, что одному Северу не хватит сил.

— Увы, но для сов твои действия выглядели пустым мельтешением. Они считают, что, нашептав что-то Вьере на ухо, ты помогла ей вытащить из ткани мироздания «занозу», которая по ее милости там застряла — только и всего. Я был уверен, что члены Совета все увидят своими глазами — и прошлые опасения на твой счет отпадут. Но нет. Чудо произошло только для нас с тобой.

— И Альвар тоже не видел? Но он ведь привел стаю тебе на помощь!

— Он просто верит мне. Понял, что мне без них не справиться — и без лишних вопросов и церемоний подставил свое плечо.

Я тяжело вздохнула.

— Эрна точно видела, — сказала тихо, вспомнив ее восхищенный взгляд и последние слова мне на прощание.

Север вздохнул.

— Да, она всегда видела больше других. Но Эрны больше нет. А остальные свидетели так и не поняли, что происходило и что ты для всех нас сделала в тот день. Похоже, они совсем утратили способность видеть суть… Это звучит нелепо, но другого объяснения у меня нет.

— Так значит поэтому назначили этот дурацкий суд? Совет просто-напросто сделал неверные выводы?

— Да. Для Совета ты все равно что неразумный ребенок, которого следует держать подальше от важных «взрослых» дел, а я тот, кто попрал заветы предков, предатель и убийца, поддавшийся низменным инстинктам, как глупый человечишко. Самое поганое, что из-за меня пострадала и моя стая, лишившись права голоса в Совете. Альвиара тоже отстранили от дел, и теперь в Совете не осталось наших представителей.

— Альвиара-то за что?!

— За то, что встал за моей спиной. А за ним встали и остальные. Понимаешь теперь, насколько все паршиво? И почему я не могу подвергать тебя такой опасности. Особенно теперь…

Воцарилась тягучая тишина. Север, похоже, собирался с мыслями, чтобы, вероятно, подобрать для меня еще более убедительный аргумент. А я пыталась уложить внутри себя новые ошеломительные сведения, которые добровольно укладываться никак не желали.

— Есть еще кое-что. Более важное, чем этот Суд, чем «слепота» Совета… — наконец тихо начал он и в его голосе явно звенело волнение. — То, что меня волнует сейчас больше всего на свете. Даже удивительно, что я узнал об этом первым, но такова уж наша с тобой судьба, хитроумная затейница. И раз уж я знаю, то не имею право молчать. Прости, что не сказал раньше — все искал подходящие слова. Или подходящее время.

Мое сердце так и норовило выпрыгнуть из груди, а на лице, вероятно, отразилась гремучая смесь самых разных противоречивых эмоций, потому что Север хмыкнул и сел на кровати, прислонившись спиной к изголовью. Усадил меня к себе на колени и крепко обнял.

— Да не волнуйся ты так. Это самая прекрасная новость из всех возможных! — Он нежно обхватил мое лицо ладонями и заглянул прямо в глаза. — Я вернулся из Небытия благодаря тебе, и это не пустые слова. Ты — мой ориентир и маяк.

Я нахмурилась и, пока он говорил, тоже не отводила от него встревоженного взгляда, пытаясь в глубине его глаз «прочитать» то, что пока не было сказано.

— Находясь во чреве дыры, — говорил Север, — когда стал приходить в себя, первым делом я вспомнил, что меня ждет на том конце этой беспросветной, но такой желанной тьмы моя стая. Это воспоминание словно окатило меня ледяной водой. Но почему-то этого оказалось недостаточно, и я не в силах был сдвинуться с места — по большому счету, останься я в Небытии, совы справились бы и без меня. Незаменимых не существует — этот урок я хорошо усвоил за годы жизни среди сов. До меня был Кай, после обязательно найдется кто-то другой. Небытие ликовало — сколько раз оно уже праздновало победу, когда его пленники, ощутившие на своей бренной шкуре сладостное дыхание Вечности, добровольно сдавались его власти. И, что самое ужасное, я ликовал вместе с ним. И, скажу я тебе, от воспоминания об этом меня до сих пор передергивает. Но как только жадная, вечно голодная тьма, нашептывая свои дурманящие песни, пожелала проглотить мое тело и душу до последней крошки, меня пронзила боль и вместе с ней неописуемый ужас. Я не вспомнил умом, но всем своим существом осознал, что теряю нечто очень важное, что должен беречь несмотря ни на что — потому что обещал, потому что мне нельзя вот так просто исчезнуть, потому что я отвечаю теперь не только за свою жизнь. Невидимая нить, тонкая, едва заметная, но нерушимая и безжалостная, тянула меня прочь из тьмы, причиняя нестерпимую, но живительную, пробуждающую боль.

— И тогда я вспомнил, — говорил Север, — тебя, твои глаза, полные безграничного доверия и благодарности — и увидел, что эта нить, так настойчиво тянущая мою душу, принадлежит тебе, что она принадлежит и мне тоже — нам обоим сразу. Наши нити сплелись навсегда перед лицом той самой Вечности, которая так мила твоему сердцу. Я вспомнил еще кое-что, что осталось на другом берегу — и в это самое мгновение мне показалось, что сама жизнь встала за моей спиной, подарив мне еще одну пару крыльев. Вот тогда Небытие отступило. И даже почтительно расступилось, позволив мне завершить то, для чего я проник в его чрево, а после выпустило на свободу. Туда, где меня ждала женщина, которая меня любит. И которая с недавних пор носит в себе нашего малыша. Стая справится и без меня, но мой ребенок — нет. Никто не сможет ему заменить отца. Вот уж кому я действительно необходим и кого ни за что не оставлю, не променяю даже на сто тысяч самых сладких вечностей Небытия.

— Ребенок?… — запинаясь пробормотала я и непроизвольно прикоснулась к животу. Север положил свою горячую ладонь поверх моей.

— Я увидел зародившуюся жизнь внутри тебя прямо перед тем, как отправиться латать дыру — такой подарок сделала мен Судьба. Я не сразу поверил своим глазам — решил, что это только обещание, предсказание, предчувствие, перед тьмой Небытия порой случаются подобные откровения. Но Невена развеяла все сомнения. Помнишь ее ошарашенный взгляд, когда она прилетала осмотреть твои раны? Разумеется, она сразу все заметила.

— Подожди-ка… То есть это случилось у Реки, в самый первый раз?

— Да, и случилось самым чудесным образом! Ведь зачать ребенка в Междумирье стало почти невозможно, наша реальность для этого теперь слишком зыбкая. Ну ты и без меня это знаешь.

— Ох… — только и смогла пробормотать я и беспомощно рухнула на кровать.

От этой ошеломительной новости мне хотелось и плакать, и смеяться одновременно. О том, чтобы стать мамой, я раньше даже и мечтать не смела, чтобы зря не бередить душу. При моем вынужденном затворничестве в этом деле мне не сумело бы помочь даже чудо. А теперь, когда все случилось так быстро, без предупреждения, без подготовки, я растерялась: я еще только-только училась справляться с собственной жизнью, а тут еще и малыш, для которого надо было стать опорой и защитой — на всю жизнь, раз и навсегда.

— Страшно? — Север прочитал в моих глазах все, что мне не удавалось облачить в слова. Я кивнула:

— Страшно, что я не смогу быть достаточно хорошей мамой. Я ведь не умею, Север! Ребенок — это же такая ответственность!

— Я тоже не умею быть отцом, — вздохнул он. — Но уже бесконечно люблю нашего кроху и знаю, что это главное. Остальному научимся в процессе — как делали уже не раз. И самое важное, помни, что это наш общий малыш, а значит, ты не одна. Мне полагается как минимум половина от всех связанных с его рождением трудностей и забот. Ну и радостей, разумеется, тоже не меньше! Я жадный, так и знай. И руки у меня загребущие, если еще не забыла. Своего я не упущу, — он улыбнулся и сразу же стал серьезным. — Сколько уж всего прошли — и с этим обязательно справимся. И с Судом я разберусь. В твоем положении тебе там точно делать нечего.

И он посмотрел на меня сияющими голубыми глазами. В них плескалось счастье. Ударялось ликующей волной о крепкие берега, рассыпалось миллиардами солнечных брызг и нежно обволакивало спокойствием.

— Спасибо тебе, Север, — сказала я, с головой кутаясь в этот его невозможный взгляд.

— За что же спасибо? — искренне удивился он.

— За тебя.

* * *

Минут за сорок до рассвета я уже сидела, поджидая Вереска, на каменной скамье в окружении цветов, похожих на гортензии, и фонариков, свисающих с деревьев, и любовалась сияющими звездочками на мостовой. Создавать ловцы мы условились на окраине Алатеи — здесь было тепло, в отличие от моего пронизанного ледяными ветрами города, а потому по утрам полно росы, да и паутины в достатке. Солнце же, как уверил меня Вереск, в наших мирах было одним и тем же, и его первые лучи, собранные как в окрестностях Петербурга, так и в Алатее, одинаково подходили для запечатывания света.

Еще не пробудившаяся ото сна Алатея была особенно нежной, трогательной и изящной. Мое сердце отдыхало, вдоволь напитывалось разлитым в воздухе умиротворением и безмятежностью, такими желанными и необходимыми мне сейчас. Тоскливая тяжесть, вчера не дававшая мне покоя, как ни странно, никуда не исчезла — все также тенью лежала на душе, но была теперь, в предутренней тишине, совсем тихой, прозрачной перед лицом извечного торжества жизни, которая изо дня в день возрождается из тьмы небытия.

Мой друг явился в совином обличье и, не теряя времени даром, повел меня в сторону пригорода узкими извилистыми улочками. Перенестись его Вратами я не могла, поэтому пришлось вспомнить свое умение прокладывать Сумеречные тропы, которому Вереск обучал меня в самом начале нашего знакомства. Вереск служил для меня ориентиром, а я следовала за ним по пятам. Получалось не так быстро, как через Врата, но оно и к лучшему: прогулка по предрассветной Алатее никак не могла обойтись без неспешного любования ее огнями, затерянными в густом тумане, ее черничными сумерками, рождающими переплетение таких же черничных теней на тепло-оранжевых звездчатых мостовых. Никак нельзя было упустить редкие, но потому особенно теплые приветствия и улыбки случайных прохожих, задумчиво бредущих в безмолвном спокойствии улиц. Нельзя было не услышать тихий перезвон веточек тилии, исполняющих невесомую мелодию, знаменующую скорую победу света над тьмой.

За городом туман был явным хозяином положения и бережно укутал собою поля, спрятал от чужих глаз аккуратные домики, утопил в молочной пелене раскидистые деревья, оставив на поверхности только их вершины. Убаюканный мир сладко спал под его мягким одеялом, а мы с Вереском неслышно ступали по его путанным туманным тропам в поисках подходящего места, чтобы встретить первые лучи солнца.

У самого леса, на небольшой опушке, мы, не сговариваясь, остановились. Вереск указал крылом на невысокие кусты, среди которых, по всей видимости, разглядел несколько подходящих паутин, потом устроился на низкой ветке дерева, а я присела рядом на большой камень. И мы стали ждать, не произнося ни слова, опасаясь потревожить трепетную тишину.

Уже перед самым рассветом, будто почуяв приближение солнца, туман начал отступать, оставляя повсюду мириады капелек росы — о себе на память. Едва первые лучи пробрались сквозь сумерки, мы с Вереском приступили к работе. Он находил паутину, подсказывал мне порядок действий, а я послушно рисовала в воздухе светящиеся круги, собирая в хоровод тонкие веточки, листики, травинки, перья, затем аккуратно впечатывала получавшиеся венки в паутину — быстро, четко, уверенно, будто в последние месяцы только тем и занималась. Да я и не могла иначе, ведь на условной границе между светом и тенью времени в моем распоряжении было всего ничего, а маячков требовалось наваять как можно больше.

— Девять штук, — нарушил молчание Вереск. — Очень неплохо!

— Маловато, — протянула я, потирая слегка взмокший лоб. Взмок он от тумана или от усердия — не разберешь. — Завтра снова приду.

— Завтра я на дежурстве, — нахмурился он. — Придется тебе колдовать без меня.

— Ничего! Спасибо за помощь. Теперь я уже научилась. Долго ждать, пока они высохнут? — я кивнула в сторону застывших посреди веточек венков.

— Думаю, около часа. Сегодня жарко, дело пойдет быстро, — ответил мой пернатый друг, и мы не спеша отправились на прогулку по изогнутым деревенским улицам. Мой друг летел рядом и указывал путь. Под ногами похрустывали цветные камушки, блестящие от росы, и я задумчиво любовалась крошечными искорками.

— Смотри! — внезапно окликнул меня Вереск.

На поле, нестриженом, влажном, ароматном, творилось какое-то чудо: туман не просто растворялся в теплом воздухе без следа, как это водится, а огромными клочьями медленно поднимался вверх, и казалось, что небеса вместе с пушистыми облаками рождаются прямо из-под земли и дотянуться до них, невозможных, непостижимых — плевое дело. Эх, если бы все было так просто!..

Вереск что-то рассказывал, но я только рассеянно кивала в ответ, погрузившись в свои растрепанные мысли, обнажившиеся с рассветом. Растерянность стала вдруг такой явной, что звенела лопнувшей струной, которую я была не в силах утихомирить. Меня переполняли по очереди то счастье, то ужас, то окрыляющее ликование, то леденящая сердце тревога, ведь теперь я была не одна, теперь я была в ответе за крошечное создание, живущее у меня внутри, и, значит, мою привычную решительность, граничащую с безрассудством, придется оставить в прошлом. Смогу ли я быть более осторожной, остепениться и перестать бросаться в омут с головой, как того порой требует мое неугомонное сердце? Смогу ли я в таком случае отыскать жемчужину? И как вообще мне не разорваться на части, когда все мое существо кричит, что мне необходимо быть на суде, что мое место рядом с Севером, как и говорила Невена, но мой Страж теперь всеми силами стремится оберегать меня от лишних волнений?

— Что с тобой сегодня такое? Ты меня совсем не слушаешь. — Вереск завис в воздухе прямо напротив меня и встревоженно всматривался в мое лицо. Потом тяжело вздохнул:

— Ясно.

Опустился ко мне на плечо, уткнулся в щеку пушистыми перьями. Сказал:

— Увы, я не знаю, чем тебе помочь. Могу только напомнить, что родительство — это очень естественный процесс. Гораздо более естественный, чем, скажем, полет для человека или, например, штопка прохудившегося полотна мироздания, хождение по Каленому мосту через Огненную реку, проводы затерявшихся душ…— он задумался и сверкнул желтыми глазами, — и… гораздо более естественный, чем примерно половина тех дел, которыми ты занята ежедневно. Со всем этим вышеперечисленным, однако, ты прекрасно справляешься. Из этого следует…

— Из этого следует, — перебила я и рассмеялась, — что ты и мертвеца легко вернешь к жизни своим очаровательным и ужасно убедительным занудством. Спасибо тебе, дорогой. И правда, чего это я? Когда ты рассказываешь про меня все эти ужасные вещи, я начинаю искренне верить в свое могущество. Может, его хватит и на то, чтобы совершить невозможное и уговорить Севера взять меня на суд. Ну и с малышом справиться… А ты, получается, знал, да?

Он кивнул:

— Север сказал мне беречь тебя ценой собственной головы. И я все понял. Я вообще довольно понятливый.

И он берег. Целый час кряду прогуливался со мной по ухоженным деревенским дорогам и поднимал мне настроение забавными историями о его похождениях в человеческом обличье. А после помог мне собрать мои творения, развешенные по кустам, в объемную, но легкую охапку и проводил до фонтана «Три ключа». Я пообещала ему, что не буду без него соваться во всякие там непроверенные двери, раз уж так остро встал вопрос о сохранности его пернатой головы, а просто тихо-мирно развешу ловцы по Алатее и вернусь домой.

— Вереск, спасибо тебе, ты самый лучший друг. Так ловко помог мне причесать мои непослушные, растрепанные чувства. Дай-ка я тебя обниму.

Он покорно стерпел крепкие объятия, потерся головой о мою щеку и улетел по своим делам. А я отправилась куда глаза глядят и всего за полчаса развесила маячки в наиболее подходящих, на мой вкус, местах: на ветках деревьев, на резных ограждениях, на фонарях и даже на нескольких фасадах домов, увитых густыми красно-зелеными растениями — словом, слегка наследила своим сиянием в центре Алатеи. Совсем немного, но все же лучше, чем ничего.

Ступая по шестиконечным звездочкам, россыпь которых украшала мостовые, я мурлыкала от удовольствия, соприкасаясь с игривой, теплой радостью, которой был насквозь пропитан воздух этого чудесного города. Но посреди ненавязчивой нежности, с которой Алатея раскрывала свои объятия мне навстречу, почти незаметно, но все же вполне ощутимо звучала пронзительная нота горечи. Как будто бы радость Алатеи, как и моя, стояла на плечах какой-то неведомой потери, и мне казалось, что в этом мы были с ней похожи, точно сестры. Но счастье не может стоять на горе, вспомнила я слова Севера на крыше, — только на счастье, у горя отвоеванном. Может, так ощущаются оставленные следы заблудившихся странников? Или где-то неподалеку все-таки бродят Тени. А вдруг таким образом звучит раненое Сердце Алатеи? Ведь оно находится где-то совсем рядом — быть может, в болотной топи на окраине города или вот прямо здесь, под звездчатой мостовой.

* * *

Вынырнув из уютного тепла Алатеи прямиком в промозглый ноябрь, я вернулась домой, на Лесную аллею. Быстро перекусила, хорошенько закуталась в несколько слоев теплой одежды и вышла на улицу, спрятав за пазухой последний оставшийся у меня ловец. Сначала я хотела повесить его над входом в дом, а потом ко мне пришла идея получше.

Ноябрь был в своем репертуаре: не скупился на студеные ветры, осыпал горе-прохожих невнятным снегодождем, неприветливо хмурился низкими тучами. За очередным поворотом, встретившим меня неожиданно сильным ударом ветра в лицо, я наконец вспомнила о своей чудной способности подогревать себя изнутри и зашагала по городу гораздо увереннее.

Над вывеской «Лавка воспоминаний» дружелюбно подпрыгивали оранжевые шары, а в окнах магазинчика сиял ласковый желтый свет. Входная ярко-малиновая дверь открылась под изящное и деликатное пение колокольчиков, в нос тут же бросились сладкие ароматы пряностей и свежей выпечки, улыбка сама по себе расплылась по лицу, а глаза устремились к прилавку в поисках очаровательной кудрявой хозяйки.

— Теа! Привет, ты как раз вовремя, — сказала Зоя и многозначительно посмотрела на целую миску свежего, еще слегка дымящегося ароматного печенья.

— Привет, вообще-то я по делу, — скромно ответила я.

— Хм, — она сосредоточенно меня разглядывала, — что-то не похоже, что ты пришла за покупками.

— Верно, пока не за ними, — я улыбнулась и расстегнула пуховик. — Я хотела попросить тебя: можно этот ловец повисит у тебя в лавке какое-то время? Это своего рода маячок. Может, он поможет тебе привлечь покупателей или просто хороших людей — я не знаю. Но мне почему-то хочется, чтобы он побыл здесь.

Она взяла в руки паутинку, обрамленную венком из прутьев и травинок, внимательно рассмотрела застывшие капли на тонких нитях, удивленно хмыкнула и лучезарно улыбнулась.

— Это ведь не простая штуковина, да?

Я кивнула.

— Ты знаешь, у меня такое ощущение, что это то, что я давно искала, — задумчиво сказала она, и я поняла, что настало мое время удивляться и хмыкать себе под нос.

— Тогда пусть этот ловец будет тебе подарком. Он правда особенный. Волшебный, — сказала я и осеклась. Зоя махнула рукой:

— Да ладно, у каждого свои тайны, можешь не оправдываться. От него за версту веет чем-то непостижимым. Угощайся лучше печеньем, — она поставила миску поближе и подошла ко входной двери, чтобы прикрепить на нее ловец. Интересно, будет ли его свет виден из помещения? Имеет ли это вообще для заплутавших Теней хоть какое-то значение? Мне было не жаль зря потраченного ловца, если он станет всего лишь украшением или амулетом, а может, просто очередной безделушкой — уже один тот факт, что он здесь, означал, что все идет ровно так, как надо. Так, как подсказывало мое чутье.

Мы недолго поболтали о всяческой несущественной ерунде, и я, довольная тем, что всем ловцам нашла свое правильное место, вернулась на Лесную аллею. Забрала оттуда пакет с колокольчиками и Сумеречными Вратами Севера шагнула на крыльцо второго своего дома, уже наверняка заждавшегося свою непоседливую хозяйку.

— Принесла тебе подарок, милый, — прошептала, погладив теплые шершавые бревна, сияющие мягким фиалковым светом в тон отраженному в них небу. Развернула бумагу, вытащила колокольчик, что висел у Зои над дверью, и легонько его тряхнула. — Послушай, как прелесть!

Нежный бархатный звон тут же окутал все вокруг. Под крышей террасы обнаружился вбитый гвоздь, торчащий на манер крючка, будто специально предназначенный для таких подвесок, а из леса тут же примчался любопытный ветер, и уже спустя пару минут я сидела на ступеньках и, зачарованно вглядываясь в туман, наслаждалась низким перезвоном деревянных трубочек.

— А вот на этом я сыграю для тебя сама. — Я бережно раскрыла коробку с коши и взяла один из них в руки. Вошла в дом и, держа колокольчик за шнурок, позволила этому незатейливому инструменту произвести на свет волшебные звуки. Что-то внутри меня зазвенело ему в тон — наверное, это эхом отозвалась душа. Я закружилась по гостиной в стихийном танце, повсюду разбрызгивая нежные ноты, и вместе с музыкой то журчала струящимися с горных вершин ручьями, то потрескивала поленьями в полуночном костре, то ветром перебирала музыкальные веточки тилии, то теплым туманом поднималась с земли. Дом, кажется, был доволен. Во всяком случае, он взмахнул занавесками на окнах и великодушно позволил неугомонному ветру проникнуть внутрь. Запыхавшись, я села на диван, взглянула на взметнувшуюся шторку и тут же снова подскочила, потому что мне в голову пришла идея.

— Смотри-ка, а если мы сделаем вот так… — я залезла на подоконник и прикрепила колокольчик прямо к карнизу. — То ты сможешь играть и сам!

Вот теперь уже не осталось никаких сомнений, что дом был счастлив: он сиял, как самая настоящая звезда, щедро испуская переливающийся золотистый свет. Ласковый перезвон то затихал, то разгорался с новой силой, баюкая, обнимая бархатной нежностью — так, словно кто-то огромный, сильный и добрый бережно держал меня на руках.

— Спасибо, милый. Ты у меня просто невероятный, — прошептала я и принялась развешивать остальные коши по другим окнам — пусть Дом сам выбирает понравившуюся ему мелодию. Затем не спеша спустилась на террасу, сорвала около дома несколько пучков пряных трав и босиком пошла к реке. Мне хотелось проведать и огненную мою подругу. Следом за мной увязался ветер и терся о колени ласковой кошкой, то и дело норовя сбить меня с ног.

Лохматые всполохи приветственно взметнулись ввысь, на мгновение окрасив фиалковые небеса ярко-оранжевым светом. Поднявшись на мост, я сбросила в Реку ее любимое травяное угощение, от которого рождаются клубы ароматного дыма, протянула ей руку, рассмеялась, когда пламя уткнулось в ладонь, словно верный пес своим мокрым носом, а потом внимательно осмотрелась вокруг, прислушиваясь к своим ощущениям, чтобы уловить признаки присутствия Теней: были ли они тут, не застрял ли кто на пороге, а может, кто-то уже приходил на свет моих ловцов, если вообще эта затея удалась. Однако мое сердце мерно отбивало свой ритм, вокруг царила тишина — если Тени здесь и побывали, то их след уже давным-давно простыл.

Я побрела вдоль берега, наслаждаясь умиротворяющей тишиной. Неугомонный ветер кружил принесенные из леса тонкие ветки, опавшие листья и стаю песчинок, создавая очаровательные крошечные вихри.

— А это идея, — задумчиво пробормотала я и подняла с земли несколько сухих веточек. Интересно, что будет, если наделать ловцов прямо здесь — не просто на границе дня и ночи, а на самом краю этого мира? Если мне удастся поймать лучистое сияние моего «лохматого» дома, отражение здешнего причудливого цветного неба и жар Огненной реки и каким-то образом запечатлеть все это в капельках росы, то дело пойдет гораздо быстрее, ведь мне не придется томительно ожидать утра и охотиться за первыми лучами солнца.

Вдохновленная собственным замыслом, я прошлась по краю леса, внимательно разглядывая траву, кусты и деревья в поисках паутины, даже несколько раз углублялась в туман, силясь разглядеть хоть что-то в его белесой пелене — и все совершенно напрасно. Мне и в голову не пришло усомниться, что в этом лесу обитает хоть какая-нибудь живность, хотя я ни разу не слышала ни пения птиц, ни других звериных голосов, не видела не только самих животных, но даже их следов. И почему тогда я решила, что в моем лесу водятся пауки? Похоже, что лес был совершенно пуст, по крайней мере, та его часть, которая примыкает к Огненной реке, и обитали в нем лишь озорные ветры да густой непроглядный туман. Ну что ж, тогда придется как-нибудь выкручиваться самой.

Я собрала еще несколько сухих длинных прутьев и вернулась в дом. Разыскала в шкафу нитки и, скрепив между собой скрученные в кольцо веточки, ловко сплела некое подобие паутины, соединив нити по очереди от краев к центру. Вернулась к лесу и попросила его о помощи, как учил меня Вереск. Протянула руку с ловцом в густой туман — и, к моей величайшей радости, его нити тут же покрылись каплями. Оставалось теперь каким-то чудом поймать в них свет.

Но все обошлось и без чуда. Как только, осторожно удерживая ловец на ладони, чтобы не смахнуть росинки, я повернулась к дому, вся поляна мгновенно окрасилась разноцветными сияющими бликами света, отраженного от капель. Сконцентрировав свое внимание на области сердца, я произнесла вслух намерение поделиться светом своего сердца, взмахнула рукой по кругу и сама не заметила, как вместе с золотистым сиянием с пальцев слетел небольшой огненный шарик. Не успела я испугаться, что он безжалостно спалит мое новорожденное творение, как огонек растворился без следа где-то посреди мокрых нитей. Капли тут же застыли, а я только изумленно покачала головой.

— Вот спасибо, — пробормотала себе под нос, сама не зная наверняка, кому выражаю свою благодарность. Осторожно перевернула ловец, убедилась, что капли действительно высохли, и, безмерно довольная результатом, принялась за следующий.

По моим ощущениям прошло уже несколько часов, когда я, невероятно уставшая от монотонной работы, но столь же невероятно счастливая, сложила свой улов, состоящий примерно из полусотни штук, в большую тряпичную сумку и, прижимая его к себе как самое драгоценное сокровище, ступила на Сумеречную тропу.

Глава 12. Проклятье Кнута

В моей комнате с башенкой меня ждал телефон, в нем — целый ворох сообщений от Севера, а на столе лежала записка от него же. Кажется, он всерьез разволновался, не обнаружив меня дома, поэтому первым делом я заверила его, что со мной все в полном порядке, и пообещала вернуться к вечеру, как только развешу все маячки. На всякий случай, уточнила, не повредит ли Границе моя небольшая прогулка по краю Старого болота. Север еще раз подтвердил, что туман, так настойчиво стремившийся ко мне в руки прежде, благодаря пылающей Огненной реке теперь не может покинуть Междумирье — и я со спокойной душой принялась собираться в лес.

Идея развесить на болоте маяки оказалась для меня настоящим спасением — так сильно мое сердце истосковалось без долгих прогулок по лесу. Сырость, дождь, холод, слякоть — вся эта осенне-зимняя непогода, привычно нелюбимая горожанами, всегда была моим временем, полным свободы и единения с миром — временем, необходимым мне, как воздух. Когда мне запретили появляться на Болоте из-за неупокоенного тумана и за то время, что я находилась в вынужденном заточении у Огненной реки, я уже успела смириться с тем, что мне придется отказаться от вожделенных прогулок на неопределенный срок. Но сегодня я планировала не только взять, наконец, свое, но и как следует наверстать упущенное.

К походу в лес я готовилась, как в старые добрые времена: плотно поела, сложила в рюкзак бутерброды про запас, печенье и горячий чай в термосе, пару запасных теплых носков, зарядила телефон и взяла фонарик, ведь уже совсем скоро на землю должна была опуститься раняя ноябрьская ночь. Призвала на помощь свое внутреннее пламя, чтобы оно меня обогревало и всячески берегло посреди промозглой сырости, надела непромокаемую куртку и утепленные резиновые сапоги, закуталась в шарф и, повесив на плечо сумку с ловцами, вышла из дома.

Представила перед собой песчаный обрыв с обнаженными корнями сосен на берегу озера, позволила ногам самим выбирать путь и довольно скоро заметила, что иду по сияющей голубоватым огнем тропинке посреди леса. Спустя еще несколько минут я уже топтала сапогами песчаный край обрыва и праздновала заслуженную победу. Во-первых, у меня получилось проложить Сумеречную тропу самостоятельно, без ориентира и проводника! А во-вторых, проложив тропу, отныне я могла перемещаться сюда Сумеречными вратами всего за каких-то пару мгновений, стоило мне только соскучиться по величественному спокойствию этого места.

Окрыленная открывшейся мне свободой, я бодро забралась на шершавые корни сосны, выступавшие над землей, и с легким трепетом огляделась. Передо мной простиралась безмятежная гладь воды с отраженными в ней тяжелыми свинцовыми тучами. Вокруг широкого озера темнел оголенный, осиротевший лес, а на фоне всей этой унылой серости ярким мазком лежала полоска красно-оранжевого песка вдоль самого берега — пейзаж, от которого по-прежнему растроганно звенела моя душа.

Именно здесь я училась летать: падала, больно ударялась о землю, с размаху ныряла в ледяную воду, но снова и снова поднималась, выныривала, из последних сил взбиралась на песчаный утес, не оставляя попыток сладить со своими крыльями. Именно здесь мы подружились с Вереском, который помогал мне не терять силу духа, смешил меня одним своим чересчур серьезным видом, подбадривал, рассказывал трогательные истории, а иногда, в особо тяжелых случаях, падал с обрыва вместе со мной, чтобы помочь мне победить сковывающий меня страх. А теперь я сама, без крыльев и без единой надежды их вернуть, была такой же оголенной и осиротевшей, как деревья вокруг, но при этом столь же бездонной и безмятежной, как озеро.

Все мои печали, все потери на поверку оказались лишь легкой рябью на зеркальной глади воды, а в глубине, в отражении которой купались небеса, я осталась все той же девчонкой, влюбленной по уши в этот мир, желающей быть ему другом, выходить вместе с ним за пределы возможного, вместе учиться летать, несмотря на падения и неудачи, с крыльями или вовсе без них, но — летать.

Я непроизвольно коснулась живота и улыбнулась. Что бы ни происходило на пути, в конечном счете важно лишь то, что останется в итоге. В моем багаже за спиной, в сумке через плечо, в туго набитых карманах, за пазухой и в закромах моего сердца собралась целая коллекция сокровищ — одно другого дороже. «Спасибо, мир, — как молитву, твердила про себя, — за то, что я была крылатой и познала счастье полета. За то, что это чудо произошло со мной — и его уже не отнять. Спасибо за все, что есть у меня сейчас — за это мгновение и за все те, что еще впереди. Мир, мне очень хочется сделать что-то и для тебя, поделиться с тобой своим светом. И пусть он будет тебе во благо».

Поднялась на ноги, подтянулась повыше и прикрепила один из ловцов к толстой ветке моей любимой старой сосны, на корнях которой я только что сидела, и, спустившись с импровизированной смотровой площадки, побрела по тропинке в сторону болота — до наступления темноты я хотела повидаться и с ним.

Лес вокруг был по-осеннему прозрачным и казался пустым без теплого лучистого солнышка и заливистых птичьих трелей, о которых придется позабыть до весны, но зато его до краев наполняли душистые ароматы сырости, прелых листьев и мха, так трогательно щекотавшие мне душу. Воздух, пропитанный умиротворением и безмятежностью, хотелось пить большими глотками, жадно, смакуя каждый вдох. Мои ловцы, которые я развешивала по дороге, к счастью, совсем не портили общей картины, а наоборот, красиво поблескивали на ветках деревьев запечатанным в них сиянием, рассыпая вокруг крошечные искорки.

Когда твердая почва под ногами стала влажной и зыбкой, уже начали сгущаться сизые сумерки, и я пообещала себе не задерживаться надолго — мне всего-то и надо было, что поздороваться с болотом да подышать с ним одним воздухом, прикоснуться к мягкому мху, ощутить ладонью едва заметный стук Большого сердца, неторопливо отбивающего свой извечный ритм, убедиться, что оно не в обиде на мое вынужденное бездействие. По-хозяйски усевшись на упавшее дерево, я с удовольствием вытянула ноги, привычным жестом погладила пушистую кочку, точно ласковую кошку, и прошептала: «Ну, здравствуй!» — и тогда мое сердце застучало, наконец, легко и спокойно.

Сначала я просто подставляла душу целительной тишине, наблюдала, как она своим невесомым прикосновением сглаживает все шероховатости и заполняет собой пустоту, образовавшуюся на месте моей утраты. И эта пустота прямо на моих глазах становилась живой, необходимой мне, как выдох, как пауза между мерными ударами сердца. Потом я положила руку на моховое покрывало, устилавшее все вокруг, куда только дотягивался взгляд. Нащупала почти неуловимый ритм Большого сердца, что таилось где-то в болотной пучине — и неведомая, но уже знакомая мне сила золотистым сиянием заструилась из ладони, засияла маяком, прогоняющим тьму. А я открывала сердце свое нараспашку — пусть маяк горит как можно дальше и шире, чтобы мне удалось, как того желала моя душа, обнять, по меньшей мере, весь лес. И город, уткнувшийся в его колючий сосновый бок, и озеро, и Болото.

Белые шарики света, разбуженные моими нежными прикосновениями, тут и там выныривали из-под мхов — Болото отвечало мне, тихонько радовалось, молчаливо праздновало вместе со мной. Праздновало не долгожданную победу, не очередное достижение, не избавление и не завоевание, а просто текущий миг, дарованный жизнью, крошечный, мимолетный, но стоящий всех на свете чудес, потому что он — основа основ, нить, на которую нанизано все остальное.

Достала из рюкзака термос, налила себе немного чая в крышку, приподняла ее над головой и шепотом, но торжественно сказала:

— За тебя, Мир. Ты у нас чудесный, так и знай! Люблю тебя очень-очень. Спасибо тебе за все.

Ответом мне стала мягкая, уютная, сияющая тишина — сладостное дополнение к ароматному чаю. Насытившись — и чаем, и тишиной — я вытерла промокшие глаза и, подсвечивая себе фонариком, прошлась вдоль болота и развесила еще несколько ловцов на тоненьких соснах. Сумка потеряла примерно половину прежнего объема, и теперь можно было смело отправляться дальше.

Перед внутренним взором я представила нашу калитку на Лесной аллее и доверилась приятной вибрации в стопах, увлекшей меня в сторону дома. Сумеречная тропа под моими ногами заблестела голубоватым светом и милостиво вывела меня в город прямо к моему дому. Побродив по округе, я развесила оставшиеся маячки на ветках деревьев, а последний прикрепила над своей входной дверью. Несмотря на то, что я валилась с ног от усталости, меня переполняла окрыляющая радость: сегодня удалось сделать так много! Конечно, даже полсотни ловцов — всего лишь капля в море для целого мира, но все-таки это гораздо больше, чем ничего.

Север обещал зайти за мной к ужину — значит, у меня в запасе была еще пара часов, и я растопила камин, забралась в кресло напротив и со сладостным предвкушением погрузилась в работу. Так увлеклась разгадыванием ритма нового текста, что вздрогнула от неожиданности, когда моей макушки коснулись горячие губы.

— Попалась, — сказал Север. Свободной рукой он прижимал к себе целую кипу книг, между которыми виднелись какие-то свертки и отдельные листы бумаги. — Занесем это домой и пойдем ужинать. Я зверски голоден.

Оказывается, я тоже ужасно проголодалась, и потому без промедления принялась собираться.

— Нашел, что искал? — спросила, глядя в его усталое лицо, отмеченное, тем не менее, фирменной полуулыбкой. Я знала, что сегодня мой Страж планировал распутывать сложный клубок бесчисленных упоминаний об обрядах прошлого, раскиданных по старинным книгам, заметкам и дневниковым записям, которые он смог обнаружить в архиве. Север пожал плечами:

— Мне удалось восстановить структуру обрядов, так или иначе причастных к укреплению полотна мироздания. Удалось собрать вместе крупицы вложенных в эти обряды смыслов и добиться стройной и логичной картины. Но знаешь, чем дольше я изучаю всю эту магию прошлого и пытаюсь переложить ее на современный лад, тем больше понимаю, что мне не хватает чего-то существенно важного, хотя, на первый взгляд, все так ловко встало на свои места. Как будто необходимо не просто расставить по порядку все кусочки мозаики, но и расчистить пространство, на котором ее предстоит складывать, потому что даже самые мелкие неровности могут нарушить точно выверенный ритм. Но, боюсь, что на Суде придется полагаться на то, что есть, или действовать экспромтом, как обычно.

Он потер свободной рукой лицо, пытаясь смахнуть усталость и добавил:

— Потому что Суд назначен уже на послезавтра.

Сердце мое бухнулось в пятки. С одной стороны, конкретная дата означала, что скоро закончится томительное ожидание и дело решится — так или иначе. С другой — оставшееся до суда время еще надо было как-то пережить, не сойти с ума от волнения и дурных мыслей.

— Все будет в порядке! — строго посмотрел на меня мой Страж.

— Может, я все-таки могу тебе чем-то помочь? Действие — лучшее лекарство от тревоги.

— Не бойся, пожалуйста, и доверяй мне. Сейчас это непросто, я понимаю, но зато действительно важно. Все остальное ты уже сделала, моя дорогая Хранительница, — сказал Север, одной рукой прижимая к себе меня, а второй — добытые фолианты. — Пойдем-ка лучше ужинать.

Пара мгновений в объятиях бездны — и мы оказались в уютной квартире Севера на набережной Мойки, а спустя полчаса уже вовсю уплетали вкусный ужин в небольшом семейном ресторане неподалеку. Наш стол располагался в укромном углу зала, спрятанный от остальных посетителей за невысокой декоративной перегородкой, увенчанной пушистыми злаковыми метелками. Низко свисающий светильник теплым мягким светом выхватывал из полумрака наши лица, создавая задушевную атмосферу.

— Расскажи мне о том, как появилось проклятье, — попросила я.

— Боишься его? — насторожился Север.

— Нет, — ответила решительно и прислушалась к своим ощущениям. Странное дело, но действительно, проклятье меня по-прежнему не пугало. Мы с Севером оба до сих пор живы, здоровы и вполне счастливы. Правда, намечался этот нелепый суд — можно ли его считать наказанием свыше? Да если даже и так, эта проблема, хоть и была до зубного скрежета неприятной, но не казалась мне такой уж неразрешимой. В конце-концов, как сказал Север, можно всегда начать жизнь заново. Не с нуля, не с начала, а просто по-другому. — Не боюсь. Но хочу понимать, за какую ошибку совы расплачиваются не одну сотню лет. Не спроста ведь проклятье оказалось настолько сильным, что даже оставило глубокую рану на Сердце мира.

— Они расплачиваются за то, что не смогли уберечь свой мир от чужаков. Это очень печальная история, Теа. Ты уверена, что так уж хочешь ее узнать, особенно сейчас?

— Мне. Нужно. Знать. Особенно сейчас, — медленно и твердо произнесла я, положила руку на живот и добавила: — Мне нужно знать, что произошло, чтобы справиться с проклятьем. Я понимаю, что достаточно просто не принимать его в расчет. Но я хочу распутать этот узел насовсем, чтобы даже возможности оказаться в этой ловушке не было. У нас будет ребенок — и я сделаю все, чтобы он был свободен от чужих долгов и чужой вины. Это моя работа, в конце концов! Распутывать узлы и отпускать прошлое.

— Ну что ж, — шумно выдохнул Север. — Значит, так тому и быть. История с проклятьем началась в тот момент, когда некий Харальд Кнут, который ко всему прочему был родным братом супруги тогдашнего Правителя, прознал о совиной магии и захотел обрести невиданное могущество. Возжелал он — ни много ни мало! — бессмертия, а заодно и перекроить мир на свое усмотрение. Совы с крылатыми женщинами бок о бок встали на защиту своего мира, и сила их, объединенная, была велика, но, к несчастью, не безгранична. Чужакам удалось найти в ней уязвимое место.

— Какое же? — с замиранием сердца спросила я.

— Ты удивишься, но в то время на Болоте жили и простые люди. Одинокие крылатые женщины часто селились среди сов вместе со своими детьми, в том числе и теми, кто не обладал магической силой. Таковых было довольно много, ведь крылатыми рождаются только девочки, да и то далеко не каждая. К тому же, и Правители, и члены стаи довольно часто брали в жены обычных человеческих девушек, которых совы тоже принимали в свою семью. На Болоте в итоге выросло целое поселение, где жили женщины и дети, лишенные магии и крыльев. Именно они в тот злополучный день оказались под ударом.

— А мужчины?

— Обычные мужчины на Болоте не приживались — они вылеплены совсем из другого теста. Потому и союзы их с крылатыми женщинами были недолгими и чаще всего, когда мужчина выполнял свою миссию и оставлял своей женщине наследника, он навсегда уходил из ее жизни, лишившись памяти. Ну а если союз сохранялся, то крылатая жила со своим мужчиной в человеческом мире, скрывая и свое происхождение, и крылья. Это, впрочем, не составляло особого труда, поскольку в ту пору, когда магия была сильна, существовало довольно много способов сохранить свою тайну — начиная от иллюзий и заканчивая временным перевоплощением.

— А какова была судьба бескрылых детей, которые жили на Болоте? Они потом оставались с совами?

Север покачал головой:

— Как только они подрастали, их отпускали в человеческий мир, отдавая на попечение старшим родственникам. Причем старались сделать это как можно раньше, чтобы дети сумели привыкнуть к человеческому миру и найти там свое место. На Болоте для них никаких перспектив не было.

— А их тоже лишали памяти, когда они уходили?

— Конечно, нет. Рожденные в стае хранят ее тайны естественным образом, такова их суть. А может, это тайны сами себя хранят. И если кто-то из этих детей даже нарочно захочет разболтать — ничего не выйдет.

— Но как тогда этот Кнут смог узнать о совах?

— Во всем виноват случай. Однажды Кнут был смертельно ранен на охоте. Как я уже сказал, он был братом супруги нашего Правителя, Леннарта даг Арне. Странное дело, но имя самой Правительницы, в отличие от имени ее нечестивого братца, в нашей памяти не сохранилось. Мы знаем только, что она, как и ее супруг, носила фамилию древнего рода Правителей даг Арне, но была обычной женщиной, не имеющей ни капли магической силы. Однако суть заключается не в этом, а в том, что, оплакивая умирающего брата, молодая Правительница всем сердцем пожелала его спасти. Забыв обо всех предосторожностях и о запрете применять магию к людям, она обратилась к силе жемчужины, которую получила от мужа в подарок на свадьбу.

— Это была жемчужина Алатеи?

Север кивнул и продолжил:

— Девушка загадала желание — и ее брат исцелился, а жемчужина обернулась светом и исчезла. Быть может, все бы обошлось, и необычайно быстрое исцеление от смертельных ран списали бы на волю доброй судьбы и силу крепкого молодого организма. Но, к несчастью, кто-то из приближенных Кнута увидел чудодейственное средство в деле и рассказал об этом своему хозяину. А тому, в свою очередь, пришлась по душе идея получить в свое распоряжение еще пару-тройку таких сокровищ, а заодно и других магических инструментов, какие под руку подвернутся. Собрав довольно внушительное войско, Кнут пошел войной на стаю, справедливо полагая, что добровольно Стражи свои секреты не выдадут. Разумеется, так оно и вышло. Совы стояли до последнего. Но, вынужденные защищать женщин и детей, лишенных магии, они оказались очень уязвимы. Стражи тогда потеряли половину стаи, а Правитель — свою любимую супругу.

— Но как?..

— Для достижения заветной цели Кнут не поступился ничем — ни совестью, ни честью, ни жизнью собственной сестры. Взяв ее в заложники, он угрожал ее убить, если не получит от Правителя доступ в кладовую.

— И?…

— Разумеется, Кнут его не получил… — вздохнул Север и тихо добавил: — Говорят, Леннарт до последнего верил, что Кнут блефует. Но, увы, он не блефовал. А Леннарт попросту не успел прийти ей на помощь.

Север сжал мою руку и виновато нахмурился. Я же сосредоточенно пыталась уложить в голове и, главное, в сердце рваные кусочки тяжелых событий далекого прошлого. Получается, Леннарт даг Арне — первый в этой истории, кому пришлось совершить нелепый, неправильный, несправедливый выбор между долгом и любовью — выбор, который стоил целой жизни, и не одной.

— И… что же было дальше?

— А дальше наш Правитель нашел Кнута и убил его. Но Кнут умер не сразу и, умирая, успел изречь проклятье. Суть его заключалась в том, чтобы магия, которой Леннарт не пожелал делиться, обернулась против него самого и его потомков. Может, благодаря тому, что Кнут находился на Болоте да к тому же на грани между жизнью и смертью, его слова исполнились особой силы. Или же его воля оказалась настолько крепка, что смогла существенно повлиять на наш мир. Так или иначе, но проклятье, произнесенное Кнутом, сработало. И сработало весьма странным образом: Стражи стали терять любимых, как потерял свою их вожак. Один из возлюбленных непременно погибал, заболевал неизвестной хворью или просто пропадал без вести. Единственным способом избежать подобной участи стал полный отказ от магии. И от стаи, на которой лежит проклятье. С тех самых пор совы ожесточенно следят за своими тайнами и сокровищами, а обычные люди — все, без исключения, — признаны врагами.

— А крылатые?

— Наверное, именно тогда между ними и совами впервые пролегла тень. Крылатые женщины стали селиться подальше от Болота, среди людей, чтобы не подвергать стаю дополнительной опасности. Но чем ближе они становились к людям, тем более настороженно относились к ним совы.

— Н-да… — протянула я, — А этот пройдоха Кнут все-таки добился своего…

— Что ты имеешь в виду?

— Во-первых, он заполучил свою долю бессмертия. Его имя спустя столько времени не забыто, и стая до сих пор находится под властью его проклятья. А во-вторых, ему удалось-таки добиться своего: магия действительно обернулась против Стражей. Сам факт ее существования делает сов уязвимыми для тех, кто желает разжиться их секретами. Кроме того, Стражи лишены свободы распоряжаться своей жизнью и сердцем, как им заблагорассудится, а их собственная сила, верность и преданность подпитывает врага.

— Так и есть, — вздохнул Север. — И чтобы исправить это досадное недоразумение, нам остается только навсегда разобраться с проклятьем. Ну ничего, как только мы хорошенько скрепим нашу реальность с ее изнанкой с помощью золотой нити, рана на Сердце мира затянется — и проклятью просто не останется места.

— Ну или, на худой конец, я разыщу жемчужину Алатеи и загадаю желание. Кстати, интересно, получается… По сути, история началась именно с жемчужины!

Север пожал плечами и сказал:

— После того случая жемчужины Алатеи стали встречаться крайне редко. Стражи предпочитают, чтобы они вообще никогда больше не встречались, и на всю информацию о жемчужинах наложили запрет. В недобрых руках даже настоящее сокровище может стать смертельно опасным оружием.

Я понимающе кивнула. Так вот, значит, почему совы не хотят забирать дар Алатеи, как сказал мне Мерлан… Их мир не может этот дар вместить, принять, присвоить, потому что рискует потерять больше, чем обретет. А сердце Алатеи не может не отдавать и, когда отдать некому, очень страдает. Вряд ли оно плачет именно от этого, но быть может, «застрявшая», никем не полученная жемчужина тоже причиняет ему боль — как соринка, попавшая в глаз, или заноза, засевшая глубоко под кожей. Или как дитя, которому уже давным-давно пора появиться на свет, но который застрял в материнской утробе.

— К тому же, считается, что после той беды, которая случилась с Правительницей, увидеть жемчужину может только обладатель чистого бескорыстного сердца, — сказал Север, — и потому это стало так трудно, что практически невозможно.

Он переплел свои пальцы с моими и вгляделся мне в лицо, чтобы выяснить, не слишком ли сильно меня потревожил его рассказ.

— Вот и вся история, Теа. Если совы и расплачиваются за какую-то ошибку, то только за то, что не смогли сберечь тех, кто был дорог.

— Но подожди. Ты сказал, что Харальд Кнут проклял Леннарта даг Арне и его потомков. Почему тогда пострадала вся стая?

— Совы очень преданы стае и своему правителю. В этом их сила. Но в этом и уязвимость.

— Они что же… разделили с ним проклятье?!

— И проклятье, и горе, и вину за смерть любимых.

— Какой ужас! И ведь они несут этот груз до сих пор… — пробормотала я, поежившись от невероятной тяжести, которая так и норовила опуститься мне на плечи. Я тряхнула головой, отгоняя липкое наваждение и сердито произнесла: — Только вряд ли Леннарт даг Арне желал, чтобы его стая делила с ним его вину.

— О да, он как раз сделал все, чтобы проклятье умерло вместе с ним. Вплел свою нить в полотно мироздания таким образом, чтобы она помогла защитить остальных. Примерно то же самое сделала Вьера с нитью человека, убившего Айну, за тем лишь исключением, что нить Правителя, в отличие от нити чужака, действительно укрепляет ткань мироздания. На эту защиту Леннарт истратил всю свою силу и очень быстро угас. Но увы, проклятье все равно успело пустить свои корни.

Север замолчал и принялся сосредоточенно разливать душистый облепиховый чай. Я задумчиво следила, как кружатся солнечные ягоды в стеклянной чашке, размышляя о том, можно ли вообще расплатиться за вину, особенно за чужую? И если можно, то чем?

— Все-таки я не могу понять… — сказала я. — Кто-то из сов, кому можно доверять, у кого самое бескорыстное и доброе сердце, мог бы разыскать жемчужину и загадать правильное желание — не такое, какое обычно загадывают люди, желающие власти да бессмертия, а полезное для всего мира целиком! Например, вернуть Высшую магию или, скажем, избавить мир от проклятья… Это ведь такой шанс для всех, почему совы от него отказываются?

— Дело в хрупком равновесии, моя дорогая Хранительница. Если кто-то один начнет искать, даже с самыми чистыми намерениями — это откроет путь для всех остальных, у кого намерения могут быть весьма гадкими. Пока жемчужину никто не ищет, то, значит, она и не нужна, и, следовательно, не найдется — и не принесет с собой беду.

— Но я ведь… ищу! — воскликнула я, осознав, что из-за меня совы в который раз подвергаются опасности.

— Ты же не Страж, оберегающий равновесие. И к тому же, кто сказал, что нам всем это не будет на пользу? Небольшая порция животворящего хаоса никакому из миров не повредит, — хитро прищурился Север, и в его глазах заплясали голубые огоньки. — Иногда необходимо рискнуть и нарушить правила, чтобы найти новые пути, раз уж старые не приводят к цели.

* * *

Насыщенный день, вкусный ужин, короткая прогулка под желтыми фонарями, расплывающимися в мутной пелене моросящего снегодождя, неделикатные настойчивые прикосновения одичавшего за время холодов питерского ветра сделали свое дело, и, когда мы вернулись домой, я закуталась в одеяло и, несмотря на одолевавшие меня волнения и сумбурные мысли, тут же провалилась в сон.

Однако пронзительно громкая мысль выгнала меня из сладкой дремы.

— Я поняла… — нехотя высунула из-под одеяла нос и увидела, что Север еще сидит над книгами за своим письменным столом. Поймав его заинтересованный взгляд, я пробормотала: — Я поняла, почему Дом у реки тебя принял как своего.

— И почему же? — вскинул он брови. Похоже, ему было действительно интересно.

— Потому что перед тем, как отправиться к Реке, я не успела с тобой попрощаться. То есть… с тем дорогим мне мужчиной, который приходил в мой сон. И, чтобы наверняка вернуться, я сказала тебе, что буду ждать тебя дома. Говорила, я, понятное дело, самой себе, но всем сердцем желала, чтобы ты меня услышал. И где-то на границе между сном и явью мне показалось, что я получила ответ. Обещание, что ты придешь и будешь рядом. И еще. Когда на мосту меня охватило пламя, я успела подумать, что больше всего на свете хотела бы еще раз увидеть твои глаза. Это точно было приглашение. Нет, скорее, даже зов. Требовательный и настойчивый. В Дом у Каленого моста, карты сам сказал, может попасть только то, что мне действительно нужно. Или тот.

Я сладко зевнула и улыбнулась Северу, смотревшему на меня как на диковинную зверушку — с любопытством и в то же время умиленно, мол, каких только чудес на свете не бывает. Потом натянула одеяло повыше и теперь уже с чистой совестью уснула.

Глава 13. Ловцы света

Посреди ночи я проснулась от ощущения, что мне срочно нужно к Огненной реке. Выбралась из уютных объятий сладко спящего Севера, поправила на нем одеяло, накинула платье и, оставив записку, встала на Сумеречную тропу.

На берегу Реки сегодня было настоящее столпотворение. Вереницы Теней выныривали из тумана и медленно, каждая в своем ритме, уходили на Калинов мост. Река, довольная, вздымалась до самых небес. Мое сердце радостно встрепенулось: неужели сработало?! Неужели хотя бы некоторые застрявшие в нашем мире Тени наконец-то смогли отыскать свой путь и теперь уверенно уходили домой?

С выдохом облегчения и со слезами на глазах я опустилась на террасу и прислонилась спиной к перилам. Провела рукой по деревянному полу.

— Какие мы с тобой молодцы, милый!

Дом в ответ тихонько зазвенел своими новыми колокольчиками.

Долгое время я молча наблюдала за движением у Реки. Далеко не все Тени уходили по Мосту, многие, отчетливо пахнущие жизнью, просто сидели на берегу, глядя в огонь — в собственную свою Вечность, а потом, получив необходимые ответы, возвращались обратно в туман. Я уже знала, что они приходят сюда, потому что здесь можно разглядеть суть, увидеть все таким, какое оно есть на самом деле, заметить тайное или разоблачить мнимое. Потом, повинуясь чутью, я осторожно, чтобы никого не потревожить, побрела по песку вдоль Реки — кажется, кому-то из моих гостей была нужна помощь, необходимые слова или просто хороший добрый взгляд.

Медленно ступая босыми ногами по песку, я всматривалась в мерцающие лица, похожие друг на друга, как две капли воды, прислушивалась к своему сердцу, чтобы понять, кто из них меня зовет, пока не ощутила холодное прикосновение на плече. Резко обернулась.

Передо мной стояла, взволнованно теребя пальцы, полупрозрачная Тень. Она принадлежала живому человеку — судя по всему, молодой женщине — и жизнь крепко держала ее в объятиях, не позволяя ей проявиться здесь, в Междумирье, в полной мере. Но тем не менее, что-то тянуло ее сюда.

Уже наметанным взглядом я обнаружила тонкую, как паутинка, но все же крепкую нить, что уходила в сторону моста и растворялась где-то за огненной стеной. Гостья выдохнула с облегчением, будто бы долго-долго меня искала, и устало опустилась на песок. Я села рядом.

— Мне надо туда, — сказала Тень таким же тусклым полупрозрачным голосом, как и она сама, и махнула в сторону Моста, — но мне никак не пройти. Пропустишь? Ты ведь тут хозяйка, я сразу поняла.

— Зачем же тебе туда?

— Не знаю точно… Но мне очень надо. Когда доберусь, уверена, я сразу пойму.

Я вздохнула:

— Прости, но пока тебе туда никак нельзя. Однажды ты без труда пройдешь по этому мосту. Но позже. Твое время еще не пришло.

Девушка как-то сразу сникла, видимо, потеряв последнюю надежду. Я смотрела на нее с нежностью и внимательно прислушивалась к тишине вокруг, чтобы расслышать те слова, что предназначались для ее сердца.

— Тебя там кто-то ждет? — спросила я.

Она помолчала, а потом, собравшись с духом, ответила:

— Папа. Единственный, кто меня любил. Кому я была нужна.

Так вот оно что! Я подсела к ней поближе и одной рукой обняла ее за плечи, если можно назвать объятиями едва ощутимое прикосновение к полупрозрачному телу. Но пронзительный холод, исходящий от ее тела, был самым что ни на есть настоящим. Я невольно поежилась.

— Ты видишь эту нить? — я указала взглядом на ее грудную клетку.

— Нить?… — она с удивлением разглядывала тонкую светящуюся паутинку, выходящую из области сердца. — Вижу… А что это?

— Это любовь. Та самая, которую ты ищешь. За ней не надо ходить на тот берег, она уже с тобой. И была с тобой с того самого мгновения, как только ты появилась на свет. А может, и раньше — сожалению, этого я не знаю наверняка, — я улыбнулась. — Она всегда внутри тебя, ее невозможно ни отнять, ни отдать насовсем. Ты по-прежнему любимая папина девочка. И… пока ты жива, он тоже живет в твоем сердце, — сказала тихо и почувствовала, как у меня самой от этих слов наворачиваются слезы. Тень порывисто вздохнула и, кажется, немного оттаяла. — Но тебе ведь на самом деле нужна не любовь, верно, милая?

Тень подняла на меня свои бледные глаза, и тут только я увидела, как много в них было непроглядной тоски и безнадежности. Я улыбнулась ей в ответ, стараясь согреть ее взглядом. Ведь моя задача — любить, а не жалеть, хотя, честно говоря, для жалости у меня были все основания. Но я мысленно обняла ее всем сердцем и ласково сказала:

— Любви в тебе и так полным-полно, уж я-то вижу. Да только ты ее не берешь. Такие вот дела…

Я легонько сжала ее руку, бессильно опущенную на песок, и спросила:

— Скажи, кто был против твоего рождения?

Девушка вздрогнула.

— Мама, — почти беззвучно прошептала она и горько заплакала.

— И на самом деле ты ищешь ее согласия, — медленно и твердо проговорила я, наполняя весом и силой каждое свое слово. Мне было необходимо сделать так, чтобы Тень тоже увидела все то, что вижу я со стороны. — Ты ждешь разрешения быть живой. Заслужить, заработать, выторговать — ты ведь уже все перепробовала, да? Но как-то не получается.

— Не получается, — хлюпая носом, ответила Тень.

— Увы, твоя мама не даст тебе этого разрешения, — я вздохнула. — Какой бы ты хорошей дочерью ни была. И никто не даст. А знаешь почему?

Она снова посмотрела на меня и покачала головой, а я заметила, что ее бледные глаза приобрели слегка зеленоватый оттенок.

— Потому что это разрешение тебе уже дано, раз уж ты появилась на свет! Сама жизнь — вот кто главный распорядитель этого праздника, и она во что бы то ни стало желает продолжаться. Наши родители не дают нам жизнь, они ее передают. Жизнь — это непостижимая сила, которая приходит через них и дарит нам единственный шанс. Так уж тут устроено — кто сумел, тот и жив. Представилась возможность быть — и ты ее взяла, сумела ею воспользоваться, такая молодец! Жизнь теперь продолжается в тебе, и она у тебя — вот такая. С такой судьбой, с такими обстоятельствами, с такой мамой, папой, целым ворохом трудных и радостных мгновений. Считай, что она досталась тебе по такой цене. Теперь — только два варианта: взять ее всю полностью, какую есть, или продолжать спорить с судьбой, будто бы еще есть и другие варианты.

Я выдохнула, стукнула ладонью по теплому песку и почти сердито сказала:

— Нет их, милая, этих других вариантов. Тебе кажется, что это жизнь от тебя отвернулась и лишила своей любви, но нет: ты отвернулась от нее, и с тех пор жива только отчасти.

— И пуста… — добавила она.

— И пуста, — невольно хмыкнула я, подивившись ее проницательности. — Потому что вместо положенной тебе любви, которую ты могла бы наполниться, в твоем сердце буйным цветом разрослось чувство вины: так не вовремя ты пришла в этот мир, не спросила разрешения — дерзкая смелая девочка. Будто такая крошка способна отвечать за жизнь и судьбу взрослой женщины! Тяжело тебе, да? Устала? Невыносимо трудно нести чужое. Но не только оттого, что оно такое тяжелое. Просто когда берешь на себя чужое, ты не живешь свое и тем самым предаешь свою душу. И вот это труднее всего — жить, когда какой-то важной части тебя нет. Оставь своей маме ответственность за ее жизнь, ей она по силам, в отличие от тебя, потому что ты ребенок, а она взрослая. Несогласие, горечь, сожаление, страх да сверху еще и вина из-за всей этой гаммы чувств — все эти тяжелые чувства принадлежат ей, а вот любовь — тебе.

— Любовь принадлежит мне… — эхом откликнулась девушка.

— Именно! Она принадлежит тебе просто по факту твоего существования, просто потому, что ты младшая и можешь взять ее из рук своих старших. Любовь гораздо, гораздо больше, чем твоя мама, папа и вообще кто-либо из людей, больше, чем твой род, который стоит за твоей спиной. Но прямо сейчас она вся — твоя, представляешь? Только успевай подставлять ладони! И знаешь, что? — я хитро прищурилась.

Она подняла на меня глаза. Насыщенного зеленого цвета.

— Жизнь не зря привела тебя в этот мир, — подмигнула я. — Ты ей нужна, и она желает заполучить тебя в свою команду.

— Откуда ты знаешь? — рассмеялась девушка, таким звонким, таким живым смехом, что казалось, он высыпается из нее звенящими брызгами. Взбудораженная этим звоном Огненная река взметнулась до небес, я на миг отвернулась от Тени.

— Она сама мне только что… — начала было я и осеклась на полуслове.

«Нашептала», — закончила уже про себя. На песке, где сидела девушка, остался только след, а я успела краем глаза заметить, как рядом со мной мелькнуло ярко-рыжее пятно волос. Видимо, получив ответы на свои вопросы, Тень исчезла. Вот и славно: таким живым и звонким здесь не место.

Я с облегчением выдохнула и улыбнулась. На сердце разливалось приятное спокойствие, означающее, что все у нас с Тенью получилось. Ласково погладив песчаный берег, я прошептала: «Спасибо за помощь», — бодро поднялась и по-хозяйски оглядела свои владения.

Вдоль Реки все еще бродили Тени. Меньше их не стало, но и тревожное чувство, что кому-то нужна моя помощь, пока не давало о себе знать. Тишина и покой, пронзительная ясность да Огненная река с перекинутым через нее Каленым мостом — вот все, что им сейчас было необходимо.

* * *

Судя по густым темно-серым сумеркам до рассвета было еще далеко. Север однако уже не спал, а сидел у рабочего стола, освещенного неярким ночником, и, подперев голову рукой, изучал очередной источник древней мудрости.

— Доброе утро, любимый, — я обняла его за плечи и чмокнула в висок.

— Маяки сработали, да? — он понимающе посмотрел на меня. Я кивнула. И он, задумчиво потирая подбородок, пробормотал: — Это хорошо. Это очень хорошо, Теа! Ты даже не представляешь, моя драгоценная Хранительница, насколько твое изобретение своевременно. Только вот теперь необходимо найти ему, так сказать, «научное обоснование», чтобы представить Совету, — и Север снова уткнулся в книгу. А я легонько прикоснулась губами к его щеке и тихо прошла на кухню, чтобы приготовить завтрак. После возвращения из Междумирья мне снова так сильно хотелось есть, что я пока не вполне понимала смысл сказанных Севером слов. Ясно, что наш с Вереском замысел оказался весьма успешным, — и этого мне пока было достаточно. Но за завтраком, когда голод больше не мешал мне мыслить ясно, я вернулась к этому вопросу. Север великодушно помог мне утолить мое любопытство.

— Это сейчас совы вешают на Болоте ловцы света, чтобы отпугнуть заплутавшие Тени от места их обитания, обозначить границу своей территории, — объяснял он, то и дело отвлекаясь на довольное мычание и нахваливание моих кулинарных способностей. — А изначально они служили самыми надежными ориентирами, которые помогали держаться своего берега тому, кто по долгу службы постоянно ходит по краю.

— Это ведь ровно то, чему меня учил Вереск! Он помог мне сделать мой первый ловец, объяснив, что тот поможет вернуться домой даже с самого края Вселенной.

— Да, — сказал Север и отправил очередную порцию омлета в рот. — С Вереском вообще отдельная история. Разумеется, я спросил его, откуда он знает этот древний секрет. И можешь себе представить, этот потрясающий парень невозмутимо ответил мне, что не видит в этом вообще никакого секрета, мол, это же очевидно! И весьма удивился, обнаружив, что очевидным это было для него одного. А на мой резонный вопрос, почему тогда сейчас никто не пользуется этим «очевидным» свойством ловцов света, так же невозмутимо объяснил, что Стражам уже давно нет надобности использовать ловцы таким образом, мол, ориентиры нужны только совсем неопытным, а среди стаи таковых уже давным-давно нет. Древнее знание, которое сейчас днем с огнем не сыщешь, для Вереска оказалось всего лишь самим собой разумеющимся фактом!

Я улыбнулась. В этом весь Вереск, мой дорогой, невероятно мудрый друг и Хранитель. Вот только догадывается ли он о своей гениальности? Или она для него не столь очевидна, как древние тайны?

— Вполне вероятно, — Север стал вдруг серьезным, — вы со своим Хранителем нашли еще один способ, чтобы укрепить полотно мироздания. Не могу сказать наверняка, потому что это можно увидеть только находясь в Междумирье, а мне пока туда дорога закрыта, но похоже, твой свет, исходящий из этих маяков, работает как та самая нить, что связывает миры между собой. Бережно и деликатно заполняет собой пустоты и прорехи — ровно то, что нам нужно, — он крепко сжал мою руку, и глядя мне в глаза своим синим пламенем твердо сказал: — Прав был Мерлан, ты действительно большой подарок всем нам. И я даже не представлял, насколько большой.

* * *

Окрыленная такими откровениями, я направилась в Алатею за новой порцией ловцов. Я пока не была уверена, что ловцы, сделанные у Огненной реки, работают так же эффективно, как рассветные, а потому собиралась хорошенько потрудиться. Мне хотелось наколдовать еще больше маяков, чем в прошлый раз. Раз уж Север упорно отказывался от моей помощи, связанной с предстоящим судом, я была счастлива, что могу сделать хоть что-то для нашего общего мира. А сделать даже самую малость — все же неизмеримо лучше, чем просто безропотно ждать, пока все решится само собой.

По уже проложенным мною тропам я быстро добралась до той опушки, на которой мы с Вереском творили вчера, и, заметив, что плотные предрассветные сумерки постепенно бледнеют, тут же принялась за дело. Наметанным уже взглядом выхватила из темноты несколько паутинок, повисших на травинках и кустах. И, дождавшись нужного момента, начала лихо крутить вихри из веток, трав, листьев и перьев, поднятых с земли. Из моего сердца нежным потоком струилась благодарность этому чудесному миру, которая соединялась с первыми лучами солнца и накрепко запечатывалась в крошечных каплях росы. В финале я рискнула опробовать новый способ просушки, открытый вчера, и выпустила из ладони огненный шарик. Он так же бесследно растворился в паутине, а застывшие капельки тут же заискрились на свету.

Получилось! Пританцовывая от радости, я собрала свой урожай свеженьких маячков в тряпичную сумку, с удовольствием отметила, что их получилось двенадцать — на целых три штуки больше, чем вчера! — и уже протоптанными сумеречными тропами отправилась к центру Алатеи.

Сонный город неспешно потягивался, как довольный, сладко выспавшийся кот, постепенно наполнялся неслаженным потоком звуков, перемешанных друг с другом самым случайным образом. И вместе с гулким цокотом копыт по мостовой, с обрывками глухих разговоров, с бодрым звоном колокольчиков над входной дверью, нежным пением тилии в тенистых переулках он сбрасывал с себя остатки дремы, широко распахивал глаза и делал глубокий вдох: «Здравствуй, утро!» И я улыбалась городу в ответ.

Половину ловцов я развесила вдоль главной улицы Алатеи — она всегда была полна народу, а заплутавшие Тени, насколько я поняла, стремились быть поближе к людям. Остальные принесла домой на Лесную аллею. Перекусила, оделась потеплее и продолжила свою миссию.

В человеческом мире, в отличие от Алатеи, до сих пор царили черно-белые сумерки. Ленивое ноябрьское солнце, даже если и поднялось уже над горизонтом, было наглухо спрятано за пеленой свинцовых туч. Но ни серость, ни холод были мне нипочем — включив свой внутренний «обогреватель», я бодро шагала по пустынным улицам, на этот раз более придирчиво выбирая места для маячков: так, чтобы они были на виду, но при этом оставались незаметными для любопытных прохожих. Вдруг среди них найдутся особо рьяные блюстители порядка и избавятся от моих ловцов, приняв их за никому не нужную ерунду — от людей нашего мира и не такого можно ожидать. И потому мне потребовалось еще не меньше двух часов, чтобы справиться работой. Но я была довольна: во всей этой суете совсем не оставалось места для тревоги, которая нет-нет да и давала о себе знать неприятным давящим ощущением в груди.

Голодная и уставшая, я зашла в первую попавшуюся пекарню, чтобы выпить любимого имбирного чая с каким-нибудь сытным пирогом и, усевшись за небольшой столик напротив окна, уткнулась в телефон. С замиранием сердца я ждала маминого возвращения и нашего с ней непростого разговора, но мама, отправив вчера одинокое сообщение о том, что, скорее всего, она вернется сегодня поздно вечером, пока молчала. Сердце снова тревожно сжалось. Завтра же еще этот треклятый Суд! А я так и не отыскала жемчужину и, значит, не смогу при необходимости загадать желание, чтобы все-таки добиться справедливости. А еще — вот же черт! — я так и не поговорила с Севером. Он с такой решимостью стремился отгородить меня от всех неприятностей, которые могут со мной там произойти, что я едва не сдалась и почти согласилась остаться дома. Но мое неугомонное сердце уже почти кричало, что мне необходимо быть на Суде во что бы то ни стало. Надо будет пройти через унижение и позор — значит, пройду. Расправлю только пошире плечи.

— Эй, что это за туча повисла над твоей головой? Гони ее прочь подобру-поздорову, иначе как мы с тобой будем оправдываться перед ни в чем не повинными людьми?

Я подняла глаза и встретилась с янтарным взглядом Вереска. Он деловито уселся напротив и озадаченно меня разглядывал.

— Почему оправдываться? — Я похлопала ресницами. Мои попытки вынырнуть из пучины тяжелых дум пока не увенчались успехом, и мне было никак не уловить, о чем этот улыбающийся красавчик мне толкует. Все-таки как же удивительно, что этому парню, серьезному и строгому в обличье Стража, в человеческом виде досталась такая лучезарная улыбка.

— Если туча твоя все-таки изволит разродиться бурей и самым настоящим дождем, мы все пропали. Кстати, в приличном обществе на шутки принято отвечать улыбкой. Хотя, что уж там, — он махнул рукой и рассмеялся, — где мы и где приличное общество!

Посреди сумбура в мыслях и чувствах я все-таки смогла уловить главное, настойчиво пробивающееся на свет, ощущение.

— Как я рада тебя видеть, — пробормотала я и наконец улыбнулась.

— Ну вот, так-то лучше, — он удовлетворенно кивнул, расстегнул свое стильное шерстяное пальто и ловким движением руки спрятал за пазуху небольшой сверток. Судя по упаковке, Вереск приобрел его в этой пекарне.

— Решил подкрепиться сладеньким? Так ты у нас, оказывается, сладкоежка?

— Это для одной девушки. Нашей общей знакомой.

Мои глаза полезли на лоб.

— Нашей будущей общей знакомой, — уточнил он. — Если ты, как и грозилась, меня с ней все-таки познакомишь. До вечера я совершенно свободен.

— Ох, Вереск. Спасибо тебе, друг. Ты снова меня спас. Раз уж ты собираешься знакомиться с девушкой, то наш мир — это по-прежнему довольно счастливое место! А значит, и я со своими переживаниями в нем не пропаду.

Глава 14. Спутники

Вереск галантно предложил мне локоть, и я не без удовольствия взяла его под руку. Одетый с иголочки, элегантный и благоухающий терпким парфюмом, в неизменной шляпе, с горделивой осанкой и лукавыми огоньками в глазах мой спутник так явно излучал силу, непостижимую, но тем более притягательную, что неумолимо приковывал к себе взгляды прохожих, которые зачарованно смотрели нам вслед, как и я сама когда-то, при нашей с ним самой первой встрече.

— Суд уже завтра, ты знаешь? — спросила я, крепче сжимая его руку.

— Да. Так ты поэтому была сама не своя?

— Ну да… Я ведь так и не нашла жемчужину, хотя возлагала на нее большие надежды. Стыдно сказать, но в суете последних дней я и вовсе о ней забыла. Только вчера целенаправленно начала поиски. Как думаешь, Алатея не решит, что ее дар мне не так уж и важен, раз я так долго его не искала?

— Даже если ты забыла о жемчужине, это не значит, что ты перестала искать, — своим неподражаемым назидательным тоном ответил Вереск. — Некоторые чудеса можно заметить только краешком глаза, под пристальным взглядом они тут же тают. Так что не надо себя винить, до добра это не доводит. К тому же, твои маяки в сегодняшних обстоятельствах гораздо важнее некой недостоверно существующей жемчужины, пусть даже дарующей исполнение желания. Если ты можешь сделать что-то конкретное, пусть простое, но действенное — это дорогого стоит.

— Важнее, говоришь? — я остановилась и поймала его взгляд. — Значит, у нас правда получилось… Сегодня ночью у Реки было столпотворение.

— Получилось, — улыбнулся он. — Видела бы ты, как ярко светятся твои ловцы! Настоящие мосты, сотканные из света, перекинутые через бесконечно глубокую тьму. Жаль, что ты не Страж и не можешь посмотреть на свой город или на Алатею нашими глазами. Придется поверить мне на слово — у тебя получилось не только сделать надежные маяки, но и украсить ими оба наших мира.

— Ты не представляешь, какой камень сейчас вытащил из моего сердца! Осталось только еще кое-что проверить — и я буду совсем счастлива.

Когда мы проходили мимо сквера, я потянула Вереска за собой, увлекая его по извилистой дорожке, отсыпанной мелким гравием. У одиноко стоящего раскидистого дуба с толстенным стволом мы остановились, и я указала на спрятанный среди ветвей ловец.

— Скажи, он тоже светится?

Какое-то время Вереск внимательно его разглядывал, озадаченно поглядывая то на него, то на меня, и я запоздало догадалась, что в человеческом обличье Вереск вряд ли обладает всеми способностями Стража.

— Ты не видишь, да? — удрученно спросила я.

— Не вижу, — ответил он и почесал подбородок. — Я не вижу, в чем, собственно, проблема. Обычный ловец, прекрасно сияет, это заметно и невооруженным глазом. А что с ним не так?

— Я сплела его сама, из ниток, и запечатала в нем свет моего «лохматого» дома. Наделала таких, наверное, с полсотни! Теперь мне нужен твой профессиональный вердикт — годятся эти ловцы или нет.

— Ох, Теа, — он меня обнял и легонько чмокнул в макушку, — прости меня, дурака. Ты физически не смогла бы сотворить так много ловцов на рассвете всего за два дня, и мне следовало догадаться, что ты придумала еще какой-то способ. И сразу тебя успокоить, что все работает. Какое ты все-таки чудо!

— Ладно уж, чудо — не чудо, а главное, мне теперь не придется вставать ни свет ни заря, чтобы поймать первые лучи. И это самая хорошая новость. Уж очень хочется спать, когда за окном темнотища.

* * *

Когда перед нами ярко-малиновым пятном замаячила дверь «Лавки воспоминаний», мое сердце затрепетало от предвкушения. Представляла, как, перешагнув порог, мы с Вереском окунемся в царство нежного золотистого света и уютных ароматов специй, как будем пить чай в прикуску с задушевными беседами. Но не тут-то было.

Колокольчик на входе оповестил хозяйку о нашем появлении, но нам досталась лишь мимолетная улыбка — все остальное внимание Зои занимали покупатели. Перед прилавком выстроилась целая очередь и еще несколько человек бродили по магазинчику, задумчиво и зачарованно взирая на порядком опустевшие стены и стеллажи.

Ну и дела! Такими темпами Зоя распродаст свою огромную коллекцию буквально через несколько дней, и от этой мысли мне стало вдруг ужасно грустно. Я тряхнула головой, отгоняя от себя подступившую к горлу печаль, и бросила взгляд на моего друга.

Кажется, его изумление превзошло все мои самые смелые ожидания. Он переводил восхищенный взгляд с причудливых артефактов в витринах на их огненно-рыжую хозяйку и обратно, и его глаза сияли, как тысяча солнц. И как ему удается улыбаться вот так, всем своим существом?

Вихрь золотых кудрей пронесся совсем близко, одарил своей приветливой нежностью и мягко оттеснил нас к небольшому круглому столику с двумя красивыми старинными стульями в дальнем углу помещения.

— Если у вас есть время, подождите, пока народ не разойдется, — шепнула Зоя, ловко лавируя с огромной стопкой больших подарочных коробок в руках между зазевавшимися посетителями. Спустя еще несколько минут на столе перед нами появился чайник, две чашки и миска с печеньем.

— При мне тут было безлюдно, — извиняющимся тоном сообщила я Вереску, устроившемуся напротив. Тот рассеянно пожал плечами, впившись взглядом в книжную полку. Ну конечно! Изначальный мой план был прост: заманить его в Зоину лавку, посулив встречу с целым ворохом литературных сокровищ, и невзначай познакомить с милой хозяйкой, которая, я не сомневалась, сумела бы скрасить его тоску по обыкновенному человеческому общению. От меня в этом смысле не очень много толку — слишком уж много времени я провожу в другом мире или с другим мужчиной. Но как-то так вышло, что Вереск заманился сюда самостоятельно. И необычные заморские книги оказались для него еще одним приятным сюрпризом. Я растянулась в довольной ухмылке:

— Иди уж, любуйся, радость моя, я и одна тут посижу. Кто я такая, чтобы помешать моему лучшему другу быть по-настоящему счастливым?

Он с усмешкой закатил глаза, но все-таки подошел к книгам и зашелестел страницами, при этом то и дело поглядывая в сторону Зои, что-то сосредоточенно обдумывая. Посреди разномастных диковинок, которыми была полна «Лавка воспоминаний», Вереск смотрелся удивительно гармонично, привнося в это пространство особую разновидность порядка, элегантного и совсем не назойливого. Безупречно вычищенные ботинки (при нашей-то ноябрьской погоде!), образцово ровная осанка, идеально гладкие черные волосы, безукоризненно подобранные детали гардероба, проницательный мудрый взгляд и при этом лучистая, с легкой хитринкой улыбка, с первого взгляда располагающая к себе — в этом был он весь, дорогой моему сердцу друг. До сих пор видеть его человеком, без перьев и крыльев, было непривычно, но теперь, когда я узнала его и таким, он стал мне еще ближе и роднее.

Я тоже взяла с полки одну из книг. Это оказался альбом работ австрийского художника и архитектора, который поглотил все мое внимание. Дома причудливых спиралевидных форм, украшенные буйной растительностью, с окошками разного размера и практически полным отсутствием прямых линий чем-то напоминали архитектуру лесной части Алатеи. А с моим Домом у Каленого моста их роднила повышенная «лохматость» — на их крышах были разбиты настоящие парки. Немецкий я знала плохо, но поняла, что главной идеей творчества Фриденсрайха Хундертвассера — так звали этого потрясающего архитектора — была свобода человека и творчества в единении с природой.

— «Прямая линия совершенно чужда человечеству, жизни и всему живому. Она чужда богу», — прочитал-перевел Вереск, заглянув мне через плечо. — Он мечтал противопоставить архитектуру природных форм диктату прямых линий и плоскостей, которые делают современные дома похожие на клетки.

— Ничего себе! Ты что же — знаешь немецкий?

Вереск вернулся на свое место и положил на стол стопку книг с заголовками на испанском, французском и английском. Я покрепче прижала к себе альбом Хундертвассера, мол, это сокровище — мое.

— Конечно, — невозмутимо ответил он. — Стражам положено знать все основные человеческие языки. Правда, я не то чтобы знаю. Просто умею понимать. Как ты меня понимаешь, когда я нахожусь в совиной ипостаси, — с этими словами Вереск отправил в рот печенье, лежавшее в миске, зажмурился от удовольствия и промурлыкал что-то нечленораздельное.

— А я тебе говорила! У Зои невероятный дар.

— Верю, — с набитым ртом сказал Вереск, каким-то чудом не утративший при этом ни капли своей идеальности.

— Не скучаете? — звонкий голос Зои раздался из-за стойки. Я огляделась и с удивлением обнаружила, что лавка наконец опустела. Существенно опустели и витрины. Девушка поставила на стол еще один горячий чайник и подсела к нам. — Этот твой ловец, Теа, — просто чудо какое-то! У меня теперь отбоя нет от покупателей, представляешь? Только повесила — и что тут началось! Вот, — она указала ладонью на полупустую миску с печеньем, — даже напечь некогда. Впрочем, теперь мне печенье, похоже без надобности, клиенты и так приходят толпами.

Она рассмеялась и ее смех рассыпался вокруг теплыми искорками, невидимыми, но явно ощутимыми. Я озадаченно моргнула, и странное ощущение дежавю исчезло.

Мы бы так и сидели, как ни в чем не бывало, и болтали, как старые приятели, но Вереск спохватился первым. Встал, слегка поклонился хозяйке и представился:

— Вереск.

— Мой лучший друг, — добавила я. А Зоя удивленно распахнула глаза.

— Да, Вереск — мое настоящее имя.

— «Вереск», — эхом откликнулась Зоя, глядя на желтоглазого мужчину во все глаза. — Имя у тебя чудесное. Очень приятно, а я Зоя. Давай на «ты»?

Она протянула ему руку и, явно смутившись, слегка покраснела.

— Давай, — Вереск пожал ее руку в ответ. — Я тоже очень рад познакомиться. У тебя обалденная коллекция книг, Зоя. А это тебе. — Он вытащил из-за пазухи несколько мешочков со сладостями и положил их на стол.

— О, Вереск у нас настоящий ценитель литературы! — вставила я. — Нам повезло, что еще не все раскупили.

— Книги почему-то берут хуже всего, — Зоя пожала плечами. — Наверное, в нашем захолустье плохо с иностранными языками, а мои книги в большинстве своем — это оригинальные тексты, такие, какими они были созданы изначально.

— И это для меня большая удача! — сказал Вереск. — Если бы я мог, читал бы книги только на языке оригинала. Но в нашем, как ты говоришь, захолустье их днем с огнем не сыщешь.

— Ого, да ты полиглот? — она зачарованно уставилась на него.

— Ну, можно сказать и так. Я неплохо понимаю написанное, но говорить, увы, не могу.

— Вот это да-а-а… Это ведь была моя мечта — прочитать мои любимые книги на их родном языке, поэтому я и стала собирать эту коллекцию.

— И от этой мечты ты в итоге отказалась?

— Да не то чтобы совсем отказалась. Просто поняла, что слишком большое значение придаю не таким уж существенным вещам. В некотором смысле я ведь тоже ценитель, — она улыбнулась Вереску. — Раньше я считала, что переведенная книга — это как пережеванное кем-то другим блюдо, с тем же вкусом и запахом, с тем же составом, но уже безвозвратно испорченное. А потому иностранных авторов читала только в первозданном виде, надеясь прикоснуться к подлинности.

— Очень тебя понимаю, — со значением сказал Вереск.

— Но эта прекрасная идея разбилась о суровую реальность. Во-первых, я вовсе не полиглот. На данный момент мой максимум — это английский, итальянский и испанский, и то, положа руку на сердце, на довольно паршивом уровне. Ну а потом, я стала гораздо проще относиться к разного рода несовершенствам. Мы живем в мире искажений, слышим каждый свое, даже если слушали одно и то же. Что уж тут говорить о разных языках! И потому я решила, что лучше уж читать книги, оскверненные рукой переводчика — так уж я тогда считала! — чем вообще ничего не читать, — она закатила глаза, покачала головой и рассмеялась.

— Да уж, понимаю тебя как никто, — я расплылась в довольной улыбке. — Я ведь у нас и есть этот самый злодей, оскверняющий чужие тексты. Правда, в отличие от вас, таких талантливых полиглотов, перевожу только с английского и французского.

— Ой… — Зоя смутилась и виновато на меня посмотрела. — Я не хотела тебя задеть.

— Да ну что ты! Все верно ты говоришь. Знаешь, какие муки я проживаю, стараясь поменьше, как ты выразилась, «осквернить» первозданный текст? Каждый раз — это вызов. Попытка решить извечный конфликт между произнесенным словом и тем, что в итоге будет услышано. Да, между этими берегами всегда будет пропасть, но я снова и снова берусь за дело и строю мосты. Мучаюсь угрызениями совести, потому что выходит не идеально, но понимаю, что все не зря. Некоторые тексты просто нельзя оставлять немыми. А некоторых людей — без шанса их услышать.

— У тебя очень важная профессия, Теа, — серьезно сказала Зоя. — Давать книге шанс на дополнительную, совершенно отдельную, жизнь, но при этом всегда оставаться в тени — это отдельный вид искусства.

Она поднялась из-за стола, некоторое время рылась за прилавком и наконец с торжествующим возгласом помахала книгой в твердой белой обложке.

— Ее уж точно никогда не прочту в оригинале, — сказала Зоя и положила книгу перед Вереском. Вместо привычных букв на ней красовалась вереница иероглифов. — Но раз уж мы с тобой оба оказались ценителями литературы, я хочу подарить эту книгу тебе. «Мой любимый спутник» Мураками. Читал?

— Читал. Но, разумеется, в переводе. Пронзительная история про одиночество.

— Да, — она вытащила из книги маленькую квадратную бумажку и прочитала написанные на ней слова: — «Всю дорогу мы казались замечательными попутчиками, хотя были всего лишь одинокими металлическими болванками, и каждая описывала круги по собственной орбите. Издалека они смотрятся прекрасными падающими звездами. А на самом деле там – мы, запертые поодиночке, как преступники, внутри этих железок, и летим неизвестно куда. Если случайно орбиты двух спутников совпадают, тогда мы и встречаемся. И соприкоснувшись, даже способны узнать друг в друге родную душу. Но лишь на мгновение. Чтобы в следующий миг вновь оказаться в абсолютном одиночестве» (Мой любимый sputnik / Харуки Мураками; [пер. с яп. Н. Куниковой]. - Москва : Эксмо, 2006).

Зоя подняла глаза и задумчиво посмотрела куда-то вдаль. Ее солнечная улыбка растаяла, уступив место сосредоточенной решимости, застывшей на лице.

— У меня в этом городе никогда не было ни друзей, ни даже приятелей, — тихо сказала она. — Я прожила здесь всю свою жизнь, кроме тех благословенных дней, проведенных в многочисленных путешествиях с моим отцом и четырех лет учебы. Но мне все время казалось, что я здесь временно. Убеждала себя: вот перееду в другое, по настоящему «мое» место — и там обязательно будут у меня и друзья, и приятели. Как-нибудь найдутся сами собой. Но вы нашлись тут. И я теперь думаю, может, наши орбиты не зря соприкоснулись и у нас есть шанс встретиться не только на одно мгновение, как это заведено у спутников?

— По сравнению с ними, — в тон ей, так же тихо сказал Вереск, — у нас нет четко выверенной орбиты, а жизнь полна хаоса, поэтому шанс определенно есть, — он мягко улыбнулся, но его медовый взгляд оставался серьезным и цепким.

— А еще у людей есть возможность выбирать, по какой орбите жить, а по какой — нарушать космические законы, — несмело улыбнулась я, желая подбодрить девушку. Но Зоя по-прежнему смотрела куда-то в пустоту и явно была чем-то озабочена.

— Дело в том, что я решила продать этот магазин, точнее — помещение, в котором он находится, — сказала она. — Долгое время оно было для меня тяжелым грузом, а теперь стало возможностью. Я мечтала уехать из этого города, найти свое место, обрести свой собственный дом. Но что-то меня останавливало, и я снова и снова возвращалась сюда. Может, мне не хотелось еще раз начинать жизнь с нуля — я уже пробовала и это было совсем не просто. А может, меня что-то не отпускало: судьба, карма или, как это сейчас можно говорить, «незакрытый гештальт», — улыбнулась Зоя. — Но сегодня я проснулась и поняла, что теперь путь свободен. Что начинать с нуля нет необходимости, ведь у меня есть очень неплохая отправная точка — эта лавка, которую я до этого не принимала в расчет. Продам ее — и смогу купить себе подходящее жилье, в том месте, которое мне придется по душе.

— Ну это же отличная новость! — Я старалась говорить как можно бодрее, не подавая виду, что к горлу подступает комок. Негоже это — омрачать человеку радость, ломать ему крылья, когда он только-только собирается их расправить. Моя печаль — исключительно моя и не имеет к Зое никакого отношения. Мельком глянула на Вереска, но он был ни сколько не огорчен.

— Да, отличная… — сказала Зоя. И голос ее при этом дрогнул. — Просто теперь со мной происходит что-то странное. Когда больше нет причин, чтобы оставаться тут (даже с сувенирами дело пошло гораздо быстрее, чем я надеялась!), я вдруг начинаю сомневаться, действительно ли так уж необходимо теперь куда-то ехать? Может, мне просто нужно взять и разобраться с тем, что меня тяготит, а не пытаться от него сбежать?… — вздохнула Зоя.

Я не стала говорить, что разобраться с этим конечно, не помешает, ведь гораздо приятнее и эффективнее двигаться к чему-то желаемому, чем убегать от нежеланного. Что никакая дорога не дает столько сил и возможностей, как твоя собственная, потому хорошо бы понимать, куда держишь путь, еще до того, как вышел за порог. Что правда вкупе с ясным взглядом гораздо полезнее в пути, чем заманчивые, но пустые иллюзии. Думаю, Зоя знает это все и без меня. Поэтому я просто спросила, не беспокоясь о том, насколько мой вопрос покажется бестактным:

— Что же тебя тяготит?

Вместо ответа девушка растерянно встряхнула рыжими кудряшками и надолго замолчала. Она явно не ожидала, что ей придется разбираться с этой задачей прямо сейчас. А ей придется, потому как ее тайное требовательно просилось наружу, желало стать видимым, а затем — свободным.

— Ну что ж, попробую объяснить. Может, и сама разберусь, наконец, — сказала она. — Это не просто лавка. Это наша семейная мастерская, которая досталась мне… ммм… не вполне справедливо, потому как после смерти бабушки должна была перейти по наследству маме. Но бабушка рассудила иначе и завещала мастерскую мне. Сколько себя помню, мама шила здесь одежду на заказ, и бабушкино решение повергло ее в шок. Вроде бы я и не выгоняла ее отсюда, и пообещала, что при первой возможности обязательно перепишу это помещение на нее, восстановив справедливость, но все равно в наших с мамой отношениях, и так не самых простых, что-то совсем поломалось. Как только я поступила в университет, сразу же перебралась в Питер — можно сказать, сбежала от этой неразберихи. Снимала комнату вместе с подружкой, подрабатывала, как могла, чтобы не просить маму о помощи. Только спустя несколько месяцев, когда вместе с ключами от мастерской мама передала мне бабушкино письмо, написанное незадолго до смерти, многое в той истории мне стало понятно. Конверт был вскрыт. Видимо, мама тоже искала в нем свои ответы.

На ее красивое солнечное лицо опустилась тень, взгляд померк от неприятных воспоминаний.

— В своем письме, — вздохнув, продолжила Зоя, — бабушка настаивала, чтобы я приняла ее дар, потому что только в этом случае она не будет обо мне беспокоиться на том свете. На «непутевого отца» надежды, дескать, нет, мама и так всем обеспечена, а мне рассчитывать в этой жизни не на кого. Представляете, она ведь так и написала, что от мамы я не то, что помощи, но и слова доброго не дождусь, — Зоя снова тяжело выдохнула. — Думаю, эти слова задели маму за живое, будто бы бабушка упрекала ее в том, что она не достаточно хорошая мать… В общем, мама отдала мне ключи и забрала из мастерской свои вещи, а я не знала, что мне со всем этим свалившимся на меня добром делать. Находиться в мастерской было невыносимо…

Зоя замолчала и опустила глаза.

— Не удивительно, — сказала я, коснувшись ее плеча, — ведь к ней в довесок прилагалась целая кипа тяжелых чувств. Немного твоих, бабушкиных и очень много маминых. Обида, чувство вины и все невысказанное, что стоит между ней и твоей бабушкой.

— Да, похоже, так оно и есть, — медленно произнесла Зоя и удивленно приподняла брови. — А ведь точно!.. Вот оно в чем дело! Между нами с мамой тоже стоят тяжелые чувства… И почти нет места для любви.

— А если ты все-таки попросишь?

— Что попрошу? — недоуменно уставилась на меня Зоя.

— Маму — о помощи. Ты сказала, что после получения наследства стала самостоятельной, чтобы ее не беспокоить, ни о чем ее не просить. А что если для вас обеих необходимо, чтобы ты ее беспокоила и просила? Чтобы сказала, как важно тебе иметь того, кто стоит за твоей спиной. Того, к кому можно прийти за советом или просто теплым молчаливым взглядом. Того, чья сила течет в твоей крови.

В глазах рыжеволосой девушки заблестели слезы.

— Ты думаешь, мне стоит ей об этом сказать?..

Я пожала плечами:

— Она ведь важный для тебя человек. Иногда нам так не хватает знать, что мы важны… Но еще больше — знать, что есть кто-то, важный для нас. Скорее, это больше нужно тебе, милая, чем ей.

Зоины слезы совсем вышли из берегов, но она этого будто не замечала, а только печально улыбалась краешком губ и сосредоточенно расправляла невидимые складки на салфетке. Я взяла ее под руку, наклонилась к уху и заговорщическим тоном сказала:

— Знаешь, на меня тоже свалилось неожиданное наследство, которое я никак не могла признать своим. И я тоже получила письмо, — улыбнулась я. — Письмо от моей наставницы, в котором она, в числе прочего, рассказала мне о том, какое для нее счастье — быть старшей. Только вслушайся в эти слова: «Счастье — быть старшей!» То есть той, кто отдает, ничего не требуя взамен. Той, у кого определенно есть, что дать. Но это счастье возможно, только если у старшего есть младший. Тот, кто готов получить дар. Для кого этот дар станет ценностью.

На лице Зои калейдоскопом сменялись сосредоточенная задумчивость, растерянность, сожаление, озарение и, наконец, понимание.

— Дар… — эхом повторила она и улыбнулась: — Вот что это за дар!… Наша мастерская — это не просто недвижимое имущество, это же воплощенная любовь, что досталась мне по наследству от бабушки, а потом и от мамы, которая, несмотря ни на что, освободила для меня место в своей мастерской. А я все не хотела ее брать, эту любовь. Не понимала, что это она… — Зоя по-детски обхватила щеки ладонями и покачала головой. — Вот откуда, оказывается, взялась моя пустота!.. Мне все время чего-то не хватало. Пронзительно не хватало… Особенно — после смерти папы, который очень меня любил. Но теперь я поняла, что просто не умела видеть суть. У меня ведь уже все было! Было, понимаешь? А я не умела брать, что дают. Не умела быть благодарной, и от того чувствовала себя пустой…

— Или всего-навсего, — сказала я мягко, легонько сжав ее руку, — ты не хотела получить в придачу еще кучу «добра» и не знала, как с этим быть. Но кто сказал, что мы обязаны брать все, что нам дают? Любви может быть вполне достаточно. А все остальное — не больше, чем форма, которую она принимает.

Зоя бросила тревожный взгляд на Вереска, смутившись из-за своих слез перед не слишком знакомым мужчиной. Но тот деликатно уткнулся в книгу, будто бы не замечая нашего разговора.

— Да, ты права, Теа, — сказала она, и порывисто сжала мою ладонь в своей. — Вообще-то бабушка была не совсем справедлива. Мне очень даже есть на кого опереться! Мама подарила мне жизнь, вырастила меня, заботилась, кормила, одевала. Научила очень многому. Ну подумаешь, что она была неласковая — у нее на это были свои причины. Но она любит меня, как умеет, я точно знаю. А папа… — ее глаза слегка подернулись печалью. — Папа был потрясающим человеком, немного сумасшедшим ученым и подарил мне целый мир. Жизнь и целый мир — неужели этого мало?

Она задумчиво посмотрела в окно, снова глубоко вздохнула и, решительно смахнув слезы, снова превратилась в огненный вихрь. Ее кудряшки весело заколыхались, когда она поднялась с места и направилась к прилавку.

— Вот! Нашла, — торжественно помахала небольшой коробкой. — Все эти открытия непременно надо отметить. Поставить, так сказать, засечку — вот оно, было — и точка. Теперь можно двигаться дальше.

На столе перед нами оказалась раскрытая коробка конфет в виде красиво украшенных бочонков в бумажных гофрированных «юбочках».

— Каким ученым был твой папа? — спросил Вереск, наблюдая, как Зоя разливает душистый мятный чай.

— Антропологом. Папу интересовали отголоски древних культур в современном мире, тайны и загадки прошлого. Это он привил мне любовь к книгам и тягу к иностранным языкам. С раннего детства он брал меня с собой в экспедиции по всему миру. И я тоже мечтала пойти по его стопам. Но вышло иначе. Пока он изучал быт и культуру людей, я делала зарисовки. Его больше всего волновали слова, речь, фольклор, меня — предметы. Одежда, украшения, домашняя утварь. И лица. Лица — особенно. Мне нравилось наблюдать, как они меняются в зависимости от контекста: от обстановки, атмосферы и одежды. В итоге я выучилась на художника по костюмам.

— Ух ты! Так это твои работы? — Я обернулась на стену за моей спиной. Еще недавно она была вся увешана разнокалиберными рамами, теперь же почти опустела.

— Ага. Но, увы, они так и остались всего лишь рисунками. Невоплощенными идеями. Поэтому я с ними тоже решила расстаться.

Поймав мой вопросительный взгляд, Зоя пояснила:

— Это эскизы. Раньше по ним я шила одежду. Но я забросила шитье после того, как уехала учиться. Это звучит очень глупо, я и сама понимаю, но, когда мама передала мне мастерскую — ее мастерскую! — я почувствовала себя ужасной злодейкой. Будто бы я нарочно выгнала ее, чтобы занять ее место. Нет уж, соперничать с мамой мне совсем не хочется, наступать ей на больную мозоль еще и таким образом… Но возможно, теперь что-то поменяется. Я обязательно с ней поговорю. Быть может, у меня получится… — Лицо ее просияло. — Получится стать не соперницей, а продолжателем ее дела, которому она меня обучила.

Мне почудилось, что, едва заметно потревожив колокольчики на входе, в лавку через раскрытое окно залетел ветер, незнакомый, теплый, с ароматом сырой влажной, набухшей земли, из которой вот-вот проклюнутся первые ростки.

— Спасибо вам, ребята, — сказала Зоя, обнимая нас своим лучистым взглядом. — С вами все как-то встало на свои места. И я больше не ощущаю себя тем самым бродягой-спутником, вращающимся по кругу в бесконечном вселенском одиночестве. Наоборот, чувствую себя путешественником, перед которым лежит извилистая, непредсказуемая, никем не выверенная и не предначертанная дорога. Так или иначе, рано или поздно, но она совершенно точно приведет меня домой. Осталось только понять, какой он — мой дом, в который я хочу попасть.

Глава 15. Виноватая

За окном незаметно стемнело, а мы и не думали расходиться. К вечеру покупатели стройным нескончаемым потоком снова потянулись на зов диковинных вещиц, но Зоя, уверив, что мы ей ничуть не мешаем, попросила нас побыть с нею подольше. Она успевала уделить внимание всем своим гостям, ярким веселым вихрем носилась от прилавка к нашему столику.

Уже не вспомнить точно, кому пришла гениальная идея заказать ужин из ближайшего ресторана, но мы тут же ее исполнили: заперли дверь, повесив табличку с обещанием открыться спустя полчаса, зажгли свечи и устроили себе романтический вечер на троих. Смеялись, рассказывали свои тайны. Не самые страшные и сокровенные, но произнесенные многозначительным шепотом, они обретали необходимую силу и глубину. Порой мы грустили каждый о своем или делили одну грусть на всех, пробовали на вкус и отпускали на свободу. Думали, рассуждали, спорили. Обнимали друг друга и словом, и делом, и взглядом. В общем, с жадностью наверстывали все упущенные или же вовсе не отмеренные нам судьбой возможности побыть в теплой компании старых добрых друзей, отведать этого простого человеческого счастья, целительного и необходимого каждой живой душе.

Когда звякнул мой телефон, оповещая о полученном сообщении, я была настолько безмятежна, что не сразу вспомнила о том, почему так неровно билось мое сердце в ожидании весточки от мамы. А вспомнив, с удивившей меня спокойной решительностью распрощалась с Вереском и Зоей, крепко обняла каждого в благодарность за вернувшееся ко мне душевное равновесие и поспешно отправилась домой. Мама написала, что будет дома через полтора часа, и мне предстояло обстоятельно подготовиться к разговору.

* * *

— Что у тебя стряслось? — Прямо с порога мама обеспокоенно вгляделась в мое лицо.

— Сначала ужин, а потом все остальное, — сказала я, забрала из ее рук сумку с вещами и помогла повесить пальто.

— Как я рада тебя видеть, девочка моя! — Мама сгребла меня в охапку и несколько раз поцеловала в макушку, в лоб и обе щеки, как она часто делала в детстве. Я с упоительным блаженством нырнула в ее объятия и благодарно уткнулась ей в щеку. Какое счастье, что у меня есть старшая женщина, которая может вот так прижать к своей груди, посмотреть ласково — и все печали и сомнения с позором разбегутся прочь.

— Пойдем ужинать, пока все не остыло. Я уже растопила камин и накрыла на стол.

— Пойдем, — согласилась она и, не отпуская моей руки, прошла на кухню. Усадила меня за стол, погладила по голове, как маленькую девочку, и скрылась в ванной. — Умоюсь с дороги. Я мигом!

Из ванной она вышла слегка растрепанная, но от этого еще более уютная и родная. Как же я по ней соскучилась!

— Как прошла учеба? — спросила я, накладывая маме в тарелку понемногу каждого из приготовленных угощений: кусочек курицы, зажаренной до хрустящей корочки, пару долек картофеля, запеченного со специями, помидорку с творожным сыром и чесноком. И поставила на стол любимый мамин салат из свежих огурцов и редиски со сметаной — за окном в теплом свете фонаря кружились трепетные ноябрьские снежинки, а у нас в доме благодаря нехитрому сочетанию овощей пахло настоящей весной.

Слушала мамин рассказ и украдкой на нее поглядывала, в тайне ликуя от того, какая она у меня была невероятная: бесконечно добрая, изысканно красивая, сильная духом и сердцем. Мне очень повезло, что, ко всему прочему, она была еще и моим другом, беззаветно преданным и надежным. Встретившись с Зоей, я вдруг осознала вполне очевидную, но от этого не менее горькую правду, что, увы, счастье иметь такую маму достается не всем — и потому еще более истово была за него благодарна.

Положив в рот ложечку салата, мама зажмурилась от удовольствия и сказала:

— М-м-м, ты кудесница, Теа. Спасибо тебе, все невероятно вкусно!

— Это тебе спасибо, мам.

— За что же? — Ее брови взлетели вверх.

— За тебя.

Ее теплая улыбка ласково дотронулась до моей души, а внимательные глаза озабоченно изучали мои черты, будто мама пыталась заново уместить меня в своем сердце.

— Не видела тебя целую вечность, — сказала она. — Ты сильно изменилась. Повзрослела, обрела мудрость, сумела не растерять свое сияние — наоборот, твой свет стал основательным и густым. Новая «шкурка» тебе к лицу. — Она снова мягко улыбнулась. Я вспомнила, что это забавное слово мне уже знакомо. Оно звучало в мамином письме.

— Твое письмо висит посреди других сокровищ на памятной доске в моем новом доме, — я улыбнулась ей в ответ. — оно спасло меня от отчаяния. Когда я снова и снова его перечитывала, твой голос звучал в моем сердце, и от этого не то чтобы все становилось легко, но вдруг появлялись силы продолжать идти, не сдаваться и не опускать рук. Ты напомнила мне о том, что любящее сердце способно справиться со своей судьбой. И по твоему завету я изо всех сил продолжала любить — тех, кто мне дорог и кто остался по ту сторону от моего горя; наш мир, который любезно поделился со мной своими тайнами и чудесами; мою затейницу судьбу, которая отняла у меня мои драгоценные крылья, но подарила в тысячу раз больше… — Я умолкла и задумчиво посмотрела в окно, где в оранжевом свете фонаря танцевали крупные хлопья снега. Мне вспомнилось лицо моего Стража, и я осознала, что получила шанс близко его узнать только благодаря тому, что ему пришлось вытаскивать меня из огня. Вспомнила его восхищенный взгляд вместо ожидаемого отвращения из-за моей обгоревшей кожи, целительные прикосновения его рук, его непривычную для него самого мягкость, открытость — и его благодарность, непостижимую, неловкую, которая с трудом в меня умещалась. Вспомнила переполнявшую нас обоих любовь, которая струилась из ладоней голубоватым пламенем, рождала тонкие нити жизни, пробудив древнюю, тайную, давно позабытую Высшую магию. Вспомнила жгучую неукротимую страсть — и малыша, что зародился во мне вопреки всем мыслимым законам Междумирья. Или не вопреки? А наоборот, вполне закономерно. Я положила руку на живот. По щекам текли слезы, в камине потрескивал огонь, а за окном все так же сыпал снег, бережно укутывая землю.

— Девочка моя. — Мама встала из-за стола, подошла поближе и обняла меня за плечи.

Я взяла ее за руку и помотала головой:

— Я плачу не от того, что жалею о чем-то, — тихо сказала я. — А просто от благодарности за все, что у меня теперь есть. Если бы ради этого мне нужно было снова пройти через все мои испытания, я бы согласилась, ни секунды не сомневаясь. Оно того стоит, мам, — подняв голову, я заглянула ей в глаза. — Понимаешь?

Она кивнула. Конечно, она понимала, как никто другой. Ей ведь пришлось отказаться от крыльев, чтобы последовать за зовом своей души. Я не отказывалась, но все равно их потеряла. И теперь, наверное, могла понять, что ей пришлось пережить и, главное, как удалось сохранить свое сердце открытым для любви и радости. Если это вообще возможно — понять другого человека, не исходив ни одной дороги в его башмаках.

— Да, ты права. Любовь — самая большая драгоценность, которая стоит любых испытаний, — сказала она, села рядом и с хитрой ухмылкой заглянула мне в глаза. — Север просил у меня твоей руки. Я ответила, что даю добро, если, конечно, ты согласишься.

— И я согласилась, — я вытерла ладонями мокрые щеки и расплылась в улыбке. Север просил у мамы моей руки — как это на него похоже! Так старомодно, но при этом ужасно мило. — И еще мы ждем малыша…

В маминых глазах заблестели слезы.

— Да, милая, я все знаю. Север, видимо, посчитал, что для меня одного только вашего желания быть вместе будет не достаточно, и привел еще один веский аргумент. Судя по всему, он был очень взволнован, хотя старался не подавать виду.

— Так ты поэтому плакала, когда я застала вас тут, на кухне?

Она кивнула.

— Я плакала, как и ты сейчас, от счастья и благодарности. Мои молитвы о тебе были услышаны.

* * *

После ужина мы закутались в пледы и с чашками горячего какао в руках сели погреться у огня. Мама молчала и изредка поглядывала на меня с мечтательной улыбкой на губах, а я собиралась с духом, всматриваясь в танцующие язычки пламени. При мысли о том, что сейчас мне, возможно, откроется очередная доля правды, мое тело задрожало мелкой дрожью и холод пробежал по спине. Но, решительно поставив чашку на пол, я сказала:

— Мам, я хотела с тобой поговорить. Мне нужна твоя помощь. Пожалуйста, расскажи мне все, что знаешь.

И я поведала маме о путешествии с Севером в Алатею, о том, как попала в свою детскую комнату и нашла в ней рисунок, о том, как потемнело у меня в глазах от прикосновения к тайне, о сильной тревоге и тяжести в груди при воспоминании о папе. Она слушала меня с возрастающим беспокойством, а в финале моего рассказа и вовсе на несколько секунд прикрыла руками лицо. Шумно выдохнула и тихо произнесла:

— Вот и для этой истории пришло время… Хотелось бы мне, чтобы она навсегда осталась в прошлом, чтобы не имела к тебе отношения, чтобы не бередила твою душу. Но похоже, тайное должно становиться явным, чтобы не иметь над нами власти. Что ж, раз память решила к тебе вернуться, значит, ты сможешь с этим справиться.

— Неужели это что-то настолько ужасное? Пожалуйста, не тяни, расскажи, как есть, а то я сойду с ума.

Она села передо мной на колени, взяла меня за обе руки и, не сводя с моего лица внимательных глаз, ответила:

— Ужасное — не ужасное, это жизнь, моя дорогая, какая она есть. Но на тебя это событие произвело такое сильное впечатление, что мне пришлось обратиться к совам, чтобы тебя не потерять, — ее голос сбивался от подступивших к горлу слез, иногда она переходила на шепот, иногда замолкала, подбирая слова. — Тот рисунок и правда был. И не один. Ты рисовала их десятками, один за другим, будто бы это что-то могло изменить. Ты рисовала себя и папу. После того, как он погиб.

Сердце сжалось в недобром предчувствии.

— Я как-то связана с его смертью, да?

— Ты мечтала летать. — она печально улыбнулась. — Крылья никак не хотели тебя слушаться, но ты была упрямой девочкой. Тренировалась при любой возможности — прыгала с высоты, снова и снова. То с крыльца, то с бочки во дворе, то со стремянки, то из окон веранды, — мама зажмурилась и покачала головой — видимо, воспоминания о моих опасных проделках до сих пор вызывали у нее содрогание. — Однажды ты решила, что причина неудачи кроется в недостаточно большой высоте. И прямо на наших с папой глазах спрыгнула с обрыва.

— С того самого?

Мама кивнула.

— Этот обрыв с детства был твоим любимым местом.

— Странно, я этого совсем не помню… Я сильно тогда разбилась?

— Слава богу, нет. Но сотрясение мозга себе заработала, потому что упала на камни.

— Поэтому я потеряла память?

Она покачала головой:

— Это случилось позже.

— Но я больше не прыгала вот так?

— О-о-о, — мама ухмыльнулась. — Я же сказала: ты была упрямой девочкой. Совсем малышкой, но такой отчаянно смелой… Мы и ругали тебя, и объясняли, и просили, и уговаривали отложить свои эксперименты до тех пор, пока ты не подрастешь, пока крылья не окрепнут. Повесили защелки на окна. Какое там! Ты все равно находила, откуда можно свалиться.

— Надо же, как сильно я хотела летать…

— Больше всего на свете.

Я удивленно покачала головой, потому как до встречи с Вереском всегда считала свои крылья нелепой бутафорией, неспособной летать.

— В тот злополучный день ты каким-то образом сумела открыть маленькое чердачное окно и выбраться на крышу, — мамин голос дрогнул. — Было самое начало ноября. Вечером прошел дождь, а за ночь крыша покрылась тонким слоем льда. Ранним утром, еще до рассвета, папа услышал шум. Поднялся на чердак, увидел открытое окно и тебя, балансирующую на парапете. Я тебя застала именно там, когда прибежала на твой крик. Но было уже поздно… Он полез за тобой. Было темно и скользко. И… — мама замерла на полуслове.

— И он упал?... — почти беззвучно прошептала я. Мама молча кивнула и смахнула рукой ползущую по щеке слезу.

— Упал так неудачно, что умер почти мгновенно.

Меня накрыло мутной оглушающей волной, в глазах потемнело и к горлу подступила тошнота. Если бы не моя глупость, папа был бы жив! И от этой мысли земля мигом ушла у меня из-под ног и мир судорожно завертелся перед глазами, будто кто-то с силой встряхнул землю, на которой я стояла.

— Он погиб из-за меня… — сдавленно сказала я. А мама тряхнула головой.

— Ты просто была ребенком. Просто так совпало: скользкая крыша, темнота, чья-то неосмотрительность, из-за которой не достаточно основательно заперли окно, папина неосторожность. Чудо, что ты сама осталась жива, что не свалилась, испугавшись, следом за ним.

Мама говорила что-то еще, но я слышала ее голос будто через толщу воды, не в силах разобрать ни слова. В ушах звенело отчаяние, грудь прожигало нестерпимо колючим, тяжелым огнем. Как это несправедливо! Почему я, которая во всем виновата, осталась жива, а папа умер? Мой дорогой, самый лучший на свете папа… Мама крепко сжимала мои ладони и встревоженным взглядом следила за выражением моего лица. Слезы ручьями стекали из ее глаз, но она ни на миг не отпускала моих рук. Я с трудом, как утопающий, вынырнула из холодного и опустошающего омута — только чтобы успеть сказать:

— Прости меня, мам…

— Ты не виновата, девочка моя. Пожалуйста, не вини себя. Эта вина смертельно опасна… — она помолчала и добавила: — Это я виновата перед тобой, Теа.

— В чем, мама? Ты-то тут причем?

— Я сильно ругала тебя тогда, обвиняла — чего уж там. Да, я не могла справиться со своим горем и не придумала ничего лучше, чем найти виноватого. Но самое ужасное — ты мне поверила… Из жизнерадостного ребенка ты превратилась в комочек боли, холодный, ко всему равнодушный. Все время рисовала папу и себя на крыше, как вы летите вдвоем. Ты потеряла аппетит, совсем перестала говорить, только смотрела своими испуганными глазищами, в которых застыл ужас. Только тогда я поняла, что натворила, девочка моя. Я пришла в отчаяние и обратилась за помощью к Невене. И очень вовремя! Еще немного — и твоя искра бы угасла. Это хуже, чем смерть, Теа. Я потеряла бы вас обоих… Нам с Невеной пришлось пойти на риск — не известно, чем могло обернуться такое сильное вмешательство в твое сознание. Но у нас не было другого выхода. Мы убрали все воспоминания о том дне, о том, что ты так хотела летать — обо всем, что могло всколыхнуть память. Воспоминания не возможно вычеркнуть насовсем — лишь запрятать поглубже и понадежнее запечатать до лучших времен. Невена обещала, что ты сможешь все узнать только тогда, когда будешь готова. Конечно, мне бы хотелось и дальше оберегать тебя от этих страшных воспоминаний. Но непрожитые чувства, запрятанные глубоко в подсознание — это очень опасный яд, отравляющий душу. — Мама притянула меня к себе и крепко обняла — чтобы я не захлебнулась одна в нахлынувшей боли, чтобы она не смыла меня в свою бездну. Мамины руки были и якорем, и маяком, и от ее объятий во мне лопнула натянутая до предела струна — я разрыдалась, уткнувшись в ее плечо.

— Прости меня, Теа. Ты правда ни в чем не виновата…

Мама гладила меня по волосам, по спине, что-то шептала тихим, убаюкивающим голосом. До тех пор, пока буря не стихла — не потому, что ветер переменился, а потому что сил совсем не осталось. Я сползла на ковер, положила голову к маме на колени и мутными глазами смотрела на пляшущие языки пламени.

— Я не знаю, как мне теперь с этим жить… — сказала сипло.

Мама вздохнула и поцеловала меня в макушку.

— Мне помогает любовь. Тебе нужна она, а не моя вина. Я поняла это не сразу, но лучше поздно, чем никогда, — улыбнулась мама. — Но когда поняла, пообещала, что чем больше я буду чувствовать себя виноватой перед тобой, тем больше любви постараюсь тебе передать.

Она замолчала надолго, тихонько вздыхала и перебирала пальцами мои волосы, а потом ее нежный голос окрасил бархатными нотками тяжелую, густую тишину:

— Чтобы примириться с собственной виной потребуется вся любовь, которая у тебя есть. Но чтобы простить себя — любви потребуется еще больше. Но я знаю, ты справишься… У тебя огромное сердце — возможно, в нем найдется хорошее место и для той крошечной упрямой девочки, которая во что бы то ни стало хотела летать.

Я судорожно вздохнула. Мне придется очень постараться, чтобы найти для нее это место. Потому что сейчас моя вина была беспросветной.

— Наказание… Оно кажется самым легким способом справиться со своей виной, будто бы таким способом ее можно искупить, — медленно говорила мама, впечатывая каждое слово в зыбкую реальность, расплывающуюся перед моими глазами. — Но нет. Это ошибка, уж поверь мне. Это не поможет, — она вздохнула. — Не попадайся на крючок гордыни, моя дорогая. Ты только думаешь, что знаешь, как правильно. Что можешь судить верно. Где правит балом судья, для любви нет места. А она — единственно стоящая опора в этом деле.

Ее слова пробирались ко мне за пазуху, как настойчивый ветер, стучали в грудную клетку и украдкой заползали в душу. Быть может, однажды они прорастут во мне — как прорастают весной семена, брошенные даже в сухую и промерзшую почву, и я смогу исцелить эту кровоточащую рану. Но, черт возьми, где же мне раздобыть еще больше любви, чем у меня уже есть?..

— Так я поэтому ничего не помнила? Ни папу, ни свое детство? Ни даже то, что хотела летать? — тихо спросила я.

— Да, милая.

— Ты знаешь, мам… В тот день, когда я узнала про мое имя и ты показала мне папины фотографии, я ужасно рассердилась. Мне казалось, что ты забрала у меня воспоминания о нем, а вместе с ними и его самого. У меня как будто и вовсе не было папы. И я тогда решила, что это все только потому, что ты не смогла справиться со своим горем, а обо мне даже не подумала.

Мама не отвечала, только продолжала ласково гладить меня по плечу. Я повернулась к ней и поймала ее взгляд. Сказала:

— Прости меня, пожалуйста… Я была к тебе ужасно несправедлива. А ты просто заботилась обо мне. Как и всегда, — я села, стерла ладонями с ее щек дорожки слез и крепко обняла. — Спасибо тебе. Спасибо тебе за все.

Поднявшись на непослушные ноги, я медленно добрела до ванной и умылась прохладной водой. Тело было ватным и опустошенным, словно чужим. Слезы сделали свое дело — боль в душе стала едва ощутимой, будто бы доносилась до меня откуда-то издалека, а внутри царило милосердное безмолвие. И мне отчаянно захотелось на свежий воздух.

— Ты куда, Теа? — Мамин встревоженный голос остановил меня на пороге прихожей.

— Мне надо проветрить голову и сердце. Пойду поищу в себе еще немножечко любви. — Я заставила себя улыбнуться, и мама едва заметно выдохнула. — Не волнуйся за меня, пожалуйста. Очень тебя люблю, мам. — Я надела пальто, закуталась в шарф, поцеловала маму в щеку и вышла под покров снежной круговерти.

* * *

Крупные резные снежинки плавно спускались с небес, укутывая землю пушистым покрывалом. Казалось, что безмятежную тишину, нарушаемую лишь ритмичным похрустыванием снега под ногами, можно пить глотками, вдыхать до самой глубины неспокойного сердца. И я пила и вдыхала это целебное снадобье, жадно, до последней капли, морщилась от покалывания в носу и на ходу смахивала подступавшие слезы, чтобы они не превращались в льдинки на ресницах.

Я шла, куда глаза глядят — ради того только, чтобы хоть куда-то идти. Вновь продиралась, как спущенная стрела, сквозь потоки прохладного воздуха, через сменяющиеся картинки перед глазами, через свое неутолимое горе и неизбывную вину. Однако не было у меня, как у той стрелы, ни заранее заготовленной мишени, ни какой-либо иной цели — кроме одной: во что бы то ни стало продолжать быть. И чудилось мне, что стоит только замешкаться, замереть на полпути с застывшим сердцем, как я пропаду, растаю, точно снежинки, что падают на мои заплаканные щеки.

Внимательно прислушиваясь к ощущениям в ступнях, я нащупывала надежную опору под ногами, утверждала ее — как недавно утверждала наличие твердой почвы, прокладывая себе путь через туман. И знала: пока я отбиваю свой нехитрый ритм, вколачивая в землю ботинки, пока оставляю на нетронутой ровной поверхности свои следы, я точно есть. Пусть даже спустя несколько минут они будут без сожаления заметены белоснежными хлопьями, мне достаточно настоящего мгновения. А если я, вопреки своей непосильной вине, все еще есть, то сумею справиться.

Мысли покрылись коркой льда и молчали, притихшие и настороженные. В сердце тоже зияла ледяная дыра. Я топала и дышала, безучастно наблюдая за проплывающими мимо сознания картинками, обрывками воспоминаний. Не было сил, чтобы проживать это заново. Только свидетельствовать и не вмешиваться.

Снег создал густую завесу, за которой удобно было прятаться от чуждого мне мира, от жгучей правды, от невыносимой реальности. Редкие прохожие выныривали из-под снежной пелены, как из внезапно раскрытой двери — и чтобы не столкнуться ни с кем, приходилось двигаться медленнее и осторожнее. Иногда я проваливалась в свои мысли так глубоко, что то и дело слышала тихие извинения или недовольное бурчание или же ловила размытые снежной пеленой улыбки, несмело выглядывающие из-под толстых шерстяных шарфов.

На очередном перекрестке я, задумавшись, не сбавила скорости и на полном ходу столкнулась с кем-то, неожиданно выскочившим из-за угла.

— Извините, пожалуйста, — отскочив в сторону, сказала я девушке, с припорошенными снегом волосами, плечами и шапке, и потому похожей на снеговика.

— Теа?!

Девушка встряхнула волосы, расставляя в стороны руки для приветственных объятий. С рыжих кудряшек тут же слетел снег.

— Привет, Зоя, — пробормотала я, отвечая на ее объятия. Она осмотрела меня цепким взглядом и озадаченно спросила:

— Ты что — плакала?

Я пожала плечами, не желая втягивать ее в свои проблемы.

— Что случилось? — строго спросила она.

— Долгая история, — махнула я рукой, понимая, что все равно внятно рассказать эту историю у меня сейчас не выйдет — слишком болит. Да и не за чем Зое мои слезы, которые уже снова подступали к горлу и щипались в носу.

Она нахмурилась.

— Тааак, понятно. Говорить не можешь… А идти, судя по всему, способна довольно быстро. — Она потерла ушибленный нос и улыбнулась. — Пойдем ко мне? Раз уж история предстоит долгая.

Какое-то время я колебалась. Мне не хотелось разделять свою боль ни с кем — только быть одной, болтаться, как одинокий спутник, по своей орбите, чтобы никому ненароком не навредить. Но потом решила, что наша случайная встреча в городе в такую погоду, когда все сидят по домам, кутаясь в теплые пледы, может быть, вовсе не случайна.

— Пойдем, — повторила Зоя, и я позволила утянуть себя за руку, сдавшись на милость судьбы.

Оказалось, что рассказывать свою историю было не так уж и трудно — я даже не утонула в слезах, смогла изложить все по порядку, даже вовремя спохватилась и не проговорилась, что крылья у меня были самыми настоящими. И, рассказав ее, пусть даже не раскрывая всех тайн, я смогла немного освободить место в своей душе, отчего стало чуточку легче дышать.

Зоя внимательно слушала, не перебивая, ободряюще кивала и не сводила с меня своих чутких зеленых глаз. Когда я завершила рассказ, она долго смотрела в окно и о чем-то сосредоточенно думала.

— Мне сегодня приснился необычный сон, — сказала она, все так же глядя в окно. — Я помню его подробности — не поленилась записать сразу, как проснулась. Подожди-ка.

Она поднялась из-за стола, подошла к прилавку, вытащила из-под него толстую тетрадь в меховой обложке. Вернулась ко мне, раскрыла тетрадь в том месте, которое было заложено крученой веревочкой с камнем на конце. И подняла на меня глаза.

— Во сне я видела сияющее существо. Будто ангел, или моя душа, или еще кто-то очень добрый и мудрый явился ко мне, чтобы со мной поговорить, представляешь? Хочу поделиться с тобой, если позволишь. Я записала, что вспомнила, своими словами, но все же…

— Конечно, — улыбнулась я. — Мне бы сейчас тоже не помешал разговор по душам с добрым и мудрым ангелом. Может, сверху ему все видно гораздо лучше?

— Наверняка! — подмигнула мен девушка и снова стала серьезной. — Дело в том, что всю свою жизнь, сколько себя помню, я чувствовала свою вину перед мамой.

Моя бровь озадаченно подлетела вверх.

— Потому что она не хотела детей, а я у нее родилась, — Зоя развела руки в стороны. — Сделать аборт нельзя было по медицинским причинам. И пришлось рожать. И я всю жизнь несла на себе этот отпечаток, пыталась эту вину как-то в себе уместить и с ней справиться. Неосознанно, конечно. До этого сна с ангелом я даже не подозревала о ее существовании, настолько глубоко она проросла в мое существо, что я привыкла воспринимать ее чем-то не отделимым от меня, естественным. Я считала себя лишней, недостойной жить и быть счастливой — просто потому что пришла без спросу, испортив жизнь маме. Пыталась искупить эту вину — делала все, чтобы мама была рада, боялась ее огорчить, слушалась беспрекословно, в общем старалась быть очень хорошей девочкой, чтобы не доставлять ей лишних хлопот. Но что бы я ни делала, мне никак не удавалось заслужить мамину любовь, и вина от этого только крепла. Мой добрый ангел дал мне понять, что я взяла на себя слишком много.

Зоя наклонилась к тетради и прочитала:

«Невыносимо трудно нести чужое. Оставь своей маме ответственность за ее жизнь. Ей она по силам, в отличие от тебя. Потому что ты ребенок, а она взрослая».

От ее слов, смутно знакомых и таких верных, по телу пробежала волна мурашек. Я кивнула и смахнула рукой слезу, медленно ползущую по щеке. Мне хотелось возразить: мол, легко сказать, не бери на себя чужое, но когда ты становишься причиной смерти любимого человека, невозможно чужое отделить от своего. Моя вина и папина смерть слеплены и связаны навсегда, и тут уж ничего не исправить. Но я молчала, понимая, что Зоя права. И я не в силах ни отменить папину смерть, ни изменить его судьбу.

«Нести чужое трудно не только оттого, что оно такое тяжелое, — говорил тем временем мой рыжеволосый кудрявый ангел, водя тонким пальчиком по клетчатой странице. — Просто когда берешь на себя чужое, ты не живешь свое и тем самым предаешь свою душу. И вот это труднее всего — жить, когда какой-то важной части тебя нет».

Зоя подняла на меня глаза и ее взгляд, внимательный и серьезный, прокрался в самую глубину моей трепещущей души. Там, на дне, отчаянно билось и просилось на свет что-то заброшенное, позабытое, запрятанное за семью замками, что очень хотело жить.

— Я не виновата в том, что мама забеременела, — сказала она. — Это было решение взрослой женщины — лечь в постель с моим папой, в следствие которого с большой долей вероятности появляются дети. А ты, Теа, не виновата в том, что твой папа упал. Он был взрослым мужчиной. Он сам принял решение полезть за тобой на крышу. Ты не понимала, что это может быть опасно. Ты не могла предвидеть, что он оступится. Ты не толкала его. Ты не желала ему смерти. Ты просто была ребенком. Но разве можно быть в этом виноватой?.. И ты, и я — мы стали орудиями в руках судьбы для своих родителей. Порой она так беспардонно играет нами, как шахматными фигурами.

— Я просто была ребенком… — повторила я и тихо заплакала.

— А еще, Теа… — она взяла меня за руку. Ее ладошка была мягкой и очень теплой. — Этого, конечно, мне ангел не говорил. Но я и без него вижу. Твоя вина — не вся ты, а всего лишь часть. Большая или маленькая — не так уж и важно. Главное, что ты больше. И сердце у тебя гораздо больше.

— Ты говоришь, как моя мама, — я улыбнулась сквозь слезы и легонько сжала Зоину руку. — Спасибо тебе. Мне важно было это услышать.

И я не покривила душой. Да, я сама не раз говорила нечто подобное неприкаянным Теням. Но сказать кому-то целительные слова, как ни странно, — это совсем не то, что их услышать.

— Мой папа умер уже пять лет назад, — вздохнула Зоя, — а мне до сих пор его не хватает. Но сегодня во сне я осознала главное: пока я есть на этом свете, папа тоже в какой-то степени жив. Он живет в моем сердце. И это тепло, — она коснулась своей груди, — тоже живет. И, наверное, это самое важное, что я могу сделать — продолжать быть, чтобы делиться этим теплом в память о папе.

— Да, — кивнула я, — это очень важное дело. Продолжай, пожалуйста, быть, — и тоже прижала руку к груди. Под моими пальцами на месте зияющей ледяной дыры, очень правдоподобно ощущаемой в области сердца, теперь тоже было тепло.

Глава 16. Там, где водятся чудовища

Пока мы с Зоей пили чай и согревались друг об друга добрыми словами, участливыми взглядами и чутким слушанием, город успел превратиться в один большой сугроб, через который мне предстояло пробраться, чтобы продолжить свой путь. Я по-прежнему ощущала себя стрелой, которой движение вперед необходимо, как живым существам воздух. Разговор с Зоей теплым сладким чаем разливался по венам, отчего никакие сугробы мне были не страшны.

Снег валил густой пеленой и даже не думал утихать, только еще крепче обволакивал меня со всех сторон, отгораживая от остального мира, будто откуда-то понимал, как необходима мне была тишина, чтобы уместить сказанные и услышанные слова в своем сердце. Моя внутренняя стрела летела вдаль, но метила при этом в глубину — в неведомую мрачную глубину моей души, где на самом дне обитало разъедающее сердце чувство вины.

Сунула руку в карман. Нащупала лежащий там камень. Мой заветный смысл, который мне так хотелось разыскать. Разгадать. Понять.

Перед глазами возник рисунок, найденный в Алатее, и сердце мучительно сжалось. У меня никак не получалось вспомнить, как все было на самом деле, память все еще старательно оберегала меня от непрожитой боли. Чтобы восстановить события, я представила, как аккуратно вывожу маленькой ручкой силуэт крылатой девочки, за ее спиной рисую крылатого папу, а потом усердно стираю его фигуру. Почти взаправду увидела, как редкие слезинки падают на бумагу, оставляя на ней разводы и волдыри. И остановилась, как вкопанная.

Мне вдруг отчетливо вспомнились — нет, не события прошлого, а сны, в которых я бродила по бесконечно длинной галерее из сотен дверей и пыталась найти свою, ключ от которой лежал у меня в кармане. За этой дверью скрывалось нечто очень важное, необходимое, бесценное, без которого я — не я.

«И вот это труднее всего — жить, когда какой-то важной части тебя нет», — говорила Зоя. Как же она была права! Наверное, именно это чувствуют души, потерявшие свою Тень.

Однажды мне все-таки удалось открыть дверь. За ней обнаружилась моя комната, а в комнате — маленькая крылатая девочка. Вот кого я так исступленно искала по зыбким сновидениям! Мне хотелось забрать малышку с собой, но что-то так сильно ее напугало, что от моего прикосновения она рассыпалась на ледяные осколки. Хорошо, что это был сон. Надеюсь, что всего лишь он.

Смутное подозрение царапало душу. Не от того ли во сне моя крошка так сильно меня боялась, что я уже когда-то была с ней немилосердна и жестока? Например, когда желала разделить с папой его смерть — по справедливости, раз уж я в ней виновата. Или когда желала ее наказать.

Интересно, жизнь Эрны, принесенная ею в жертву, помогла ей простить себя? Или же ее вина отправилась вместе с нею за порог смерти? А может, бродит теперь по миру неприкаянной Тенью? Смогла бы я искупить свою вину, если бы все-таки разделила смерть с папой? И что бы тогда со мной сталось?

О боже! Я внутренне содрогнулась и ускорила шаг, будто это могло помочь мне убежать подальше от неприглядной реальности, мелькнувшей перед моим внутренним взором. Буйное воображение сыграло со мной злую шутку: я вдруг во всех подробностях осознала, что могло бы со мной произойти, не обратись мама за помощью к Невене. После смерти папы я едва не утратила свою искру — и у меня были все шансы самой стать Тенью. Воображение услужливо выудило из памяти отчаянные глаза тех Теней, что мне доводилось встречать на своем пути, и неизмеримую боль утраты в этих глазах — собственно, это все, что в них осталось живого.

Да уж, стать одной из них — это и правда хуже смерти. Смерть хотя бы дает надежду начать все заново — или поставить точку, завершив все страдания. Но эти неприкаянные Тени в некотором смысле обречены страдать бесконечно, тосковать и не помнить ни о причинах тоски, ни о смыслах страданий, ни даже о том, кто они есть. Потому что вместе с искрой, с внутренним светом, они утратили и связь со своей душой, частью которой они являются. Вот и ходят они, неприкаянные, не помнят, кто они и куда идут. И потому так стремятся к Огненной реке и на свет моих маяков — в надежде с ее помощью разжечь свою искру, вспомнить себя и найти к себе дорогу. И ладно бы, когда Тенями становятся крошечные кусочки души! Рано или поздно они обязательно вернутся, потому что душа зовет и плачет. Но вот если бы я полностью утратила свою искру, если бы во мне совсем погас свет, то что стало бы с моей душой? Кто звал бы меня вернуться?

Я еще быстрее припустила сквозь сугробы, но на этот раз не потому что запоздало испугалась кошмара, которого стараниями мамы и Невены мне удалось избежать, а потому что вдруг поняла: всегда есть кто-то кто тебя ждет. Кто плачет, чье сердце болит о тебе. Как сердце Алатеи болит о своей ране. Сердце моей мамы — обо мне. И мое — о той девочке с крыльями, которая виновата в папиной смерти. Если нет поблизости света, боль становится маяком.

И я пошла на ее зов.

Спущенная стрела наконец обрела свою цель и летела к ней сквозь тяжесть прошлых событий, поступков, решений и мыслей.

Цепочка моих следов расчертила бы наш городок вдоль и поперек немыслимыми узорами, если бы их тут же не заметало снегом. Я просто шла, куда глядят глаза, а точнее — куда ведут ноги, следуя «первому правилу ищущего». Второе правило, предписывающее смотреть вокруг себя ясным взором, но желаемое искать краешком глаза, соблюдать мне удавалось лишь отчасти — все из-за непроглядной снежной пелены, которая не позволяла видеть ничего дальше своего носа. Но я продолжала настойчиво идти вперед.

На пути мне стали периодически попадаться двери, которые манили теплым леденцовым светом, и я послушно открывала их, заходила внутрь небольших магазинчиков, удивляясь, что они работают в столь поздний час, а потом, не обнаружив в помещении других дверей, выходила обратно в холодные белые объятия, чтобы продолжить свой путь. Так продолжалось до тех пор, пока за очередной дверью вместо снежной пурги меня не встретило теплое оранжевое сияние вечерних фонарей. Погрузившись в свою неведомую глубину, я не сразу заметила, что вокруг стало очень жарко. Тогда только я развязала шарф, расстегнула пальто и посмотрела по сторонам.

Ноги принесли меня в Алатею. Я тихонько рассмеялась от переполнившего меня счастья — будто я встретила дорогого друга, с которым не виделась сто лет. Глянула на свои мокрые сапоги, с которых на красивые шестиконечные звездочки стекали грязные лужи растаявшего снега, и виновато огляделась. Сняла сапоги, поставила их у скамьи, на нее же повесила пуховик с шарфом и налегке, босиком, чтобы не оставлять небрежных следов, но зато с теплой радостью за пазухой, отправилась дальше — здесь обнаружить мою пропажу у меня было гораздо больше шансов.

Сколько я бродила по городу — мне неведомо. Теплые гладкие камешки под ногами приятно щекотали ступни, доносившиеся перезвоны тилии ласкали струны моей души, но звенящая боль в сердце не давала ни на мгновение позабыть о том, что я ищу.

Мой взгляд скользил вдоль бесконечных рядов витрин, призывно распахнутых и наглухо запертых дверей, но ни на одной не мог остановиться. В моем странном сне я тыкалась в каждую дверь без разбору, а теперь точно знала, что должна найти свою, ведь ключ, который лежит у меня в кармане, подходит только к ней.

Ключ.

Который лежит у меня в кармане.

Машинально сунув руку в карман брюк, я действительно обнаружила его там! Изумленно вытащила свою находку и внимательно рассмотрела небольшой золотистый ключик на серебряном кольце — скорее, от какого-то навесного замка, чем от входной двери. И откуда, интересно мне знать, он тут взялся? Очередной дар Алатеи или жирный намек от моей хитроумной судьбы, что я иду в верном направлении? Камень в перстне молчал, и у меня ответов тоже не находилось. Что ж, решила я, ключ уже у меня в кармане, а значит, и нужная дверь непременно отыщется. Взволнованное трепыхание сердца развеяло прочь все невнятные предположения о том, откуда взялся ключ, и я, махнув на них рукой, поспешила дальше, следуя приятному, но настойчивому покалыванию в ступнях, убеждающему меня не замедлять шаг.

* * *

Взгляд уткнулся в старый трехэтажный дом, стоявший на краю улицы между кронами нескольких деревьев, сросшихся плотным куполом над самой крышей. Услышав мелодичный перезвон, я узнала знакомую мне тилию, которая обнимала дом свисающими длинными ветвями. Почему-то решила, что это хороший знак и, на всякий случай громко постучав, дернула входную дверь на себя. Тут же сообразила, что не взяла гостинцы для хозяев, если вдруг окажется, что я ошиблась. Но ни дождаться, пока гостеприимные хозяева распахнут передо мной дверь, ни вломиться в дом без предупреждения мне не удалось.

Вопреки традициям Алатеи, дверь была заперта.

Я озадаченно потерла лоб, вглядываясь в темные окна — дом казался необитаемым, наверное, поэтому и был заперт от посторонних. Несмотря на чутье, настойчиво притягивающее меня к этому дому, я все-таки спустилась с крыльца, уже готовая отправиться дальше, как моя рука снова нащупала в кармане ключ.

Тяжело вздохнула.

«И как, скажи на милость, это называется, Теа? — сказала я себе. — То, что ты собираешься сделать! Незаконное проникновение в частную собственность?» Конечно, в Алатее не возбранялось врываться в любое время к ничего не подозревающим хозяевам. Но если дверь открыта! А вот что законы этого мира говорят о попытках открыть дверь собственным ключом, я не имела никакого представления. Вот же черт!

Обессилено опустившись на ступени, я задумчиво повертела в руках ключ и усмехнулась своей глупости. Если ключ не подойдет, всегда можно сослаться на то, что я просто ошиблась. Это в общем-то совсем недалеко от правды. Воровато озираясь по сторонам и не обнаружив на пустынной улице ни одного свидетеля, ни даже хотя бы единственного сияющего светом окна в домах по соседству, я медленно повернулась к злополучной двери. Да чего это я, в самом деле, так разволновалась? С чего это решила, что ключ, обнаруженный у меня в кармане, вдруг возьмет да и подойдет к совершенно чужой двери?

Но он взял да и подошел.

В лицо мне ударил запах сырости и старого дерева — и чего-то смутно знакомого. Собрав всю волю в кулак, я решительно переступила порог и поскорее захлопнула за собой дверь — чтобы не привлекать излишнего внимания.

Дом тонул в темноте. Но в свете тусклых желтых фонарей с улицы я разглядела лестницу, спиралью уходящую вверх. По скрипящим половицам пересекла большую прихожую и вихрем понеслась по ступеням. Сердце бешено колотилось о ребра — я уже знала, кто меня ждет наверху.

Вот она — та самая дверь с круглой металлической ручкой, которая поворачивается с неизменным мелодичным «всхлипом». А за ней — стены цвета свежих сливок… Они были такими, когда эта комната только стала моей — до того, как мы с мамой покрасили их в пыльно-розовый с золотыми звездами. Давным-давно комната с башенкой пустовала, а за ее стеной находилась спальня родителей. Но после случившегося с папой мама перебралась на первый этаж, а эту, светлую и солнечную, разрешила занять мне. Она постаралась сделать все, чтобы моя жизнь началась заново и тяжелые воспоминания меня не тревожили.

Я осторожно потянула на себя дверь. Та тихонько «всхлипнула» и поддалась. В небольшую щель был виден письменный стол, стоящий у окна, а на нем — зажженный ночник, что небольшим пятном света разгонял мрак по углам. В его тусклом сиянии я разглядела карандаши, рассыпанные по столу — и какой-то рисунок. Неужели тот самый?

Замирая от волнения, я сделала несмелый шаг в комнату и выглянула из-за двери. На кровати, закутавшись в крылья, словно в кокон, сидела девочка лет пяти. Ее голова лежала на согнутых коленях, а взгляд был направлен в сторону стены, на которой были развешены рисунки, сделанные неуверенной детской рукой. Меня девочка не замечала. Но я была тому только рада — стояла, не дыша, дрожащей рукой вцепившись в дверную ручку, как в спасительную соломинку, обещавшую мне шанс на успешное спасение из этого странного места, где обитает отправленная на задворки памяти, но не изжитая боль.

Мое собственное адское пекло, самое дно моей души, где обитают немыслимые, безжалостные, плотоядные чудовища — вот, чем это место на самом деле являлось. Я поняла это сразу, стоило только зайти в комнату. Первой мыслью, ударившей в висок, было отчаянное «бежать!», закрыть навечно эту злосчастную дверь на замок, ключ спрятать подальше или вовсе выкинуть в Огненную реку — чтобы больше не болело вот так, как сейчас, неутолимо и остро, чтобы сердце не рвалось на кусочки от невыносимого груза вины и от раздирающих голову голосов, обрушившихся на меня, как огромная волна на легкое суденышко.

Звеня на все лады, перебивая друг друга, эти голоса хлестали меня по щекам. «Зачем ты туда полезла?! Почему ты никогда никого не слушаешь?! Если бы не твое упрямство, папа был бы жив! Чем ты вообще думала, когда забиралась на крышу?! На скользкую крышу да еще в темноте!» — острыми осколками звенели внутри меня и резали сердце по живому мамины слова, а следом, не отставая, мой собственный исступленный шепот, детский, но такой яростный, сбивал меня с ног: «Проклятые крылья! Глупая, глупая!… Лучше бы ты умерла вместо него! Лучше бы тебя вообще никогда не было! Лучше бы и крыльев никогда не было! Пусть они пропадут, отвалятся, сгорят! Пусть забирают их назад, всем от них только хуже».

Плотина памяти, что сдерживала лавину вины, треснула — и на меня хлынул уже ничем не сдерживаемый поток. В груди вспыхнуло пламя, под кожей волнами растекался жар, готовый в любой момент вырваться наружу необузданной, всепоглощающей стихией.

Это было таким очевидным решением — спалить все здесь до тла! К черту! Мгновение — и не останется никакой памяти, никакой вины и… никого виноватого. Здесь, на границе миров, это сделать было проще простого — я знала это наверняка. Знала и с огромным трудом сдерживала свой огонь, чтобы не уничтожить, не разрушить, не убить. Ту, что сидит сейчас, закутанная в крылья. Ту, что однажды принесла в наш дом смерть. Ту, что не без оснований боялась меня в том сне, где рассыпалась в пыль от одного моего прикосновения. Ту, виноватую, глупую, не единожды проклятую моим исступленным шепотом, мне отчаянно хотелось растерзать в клочья. И, не сомневаясь ни секунды, я сделала бы это даже ценой собственной жизни — вряд ли после уничтожения такой значимой части души я бы осталась в живых.

Сделала бы это… Если бы только оно помогло искупить мою вину.

Но, увы, это ничего не изменит, как бы сильно я себя ни терзала.

«Наказание… Оно кажется самым легким способом справиться со своей виной, — говорила мама. — Но нет. Оно не поможет».

Обессиленная от собственной ярости, от отчаянных попыток ее сдержать и не натворить еще больших бед, я сползла на пол и устало откинула голову на стену.

Наказание не поможет — я знала это наверняка. Я уже пробовала. Извергала проклятья на свою голову. Напрочь вычеркнула крылатую крошку из своего сердца. Наказывала себя, решив, что недостойна быть частью такого желанного и родного мне мира Стражей. Я поставила вину во главу угла, отдала ей бразды правления, не давая возможности оправдаться перед собственной совестью. И чуть было не превратилась в тень, лишив себя права на жизнь.

«Чего ты боишься, Теа? Настолько отчаянно, что соглашаешься оставаться на краю света, вдали от жизни и от мира?» — спрашивал меня Мерлан. И теперь я знала ответ.

Я до темноты в глазах, до дрожи в ледяных пальцах боялась… себя. Своей невыносимой вины. И наказания — испепеляющей, смертоносной ненависти, желающей восстановить справедливость.

Если бы не мама с Невеной, бродить бы мне неприкаянной Тенью, без памяти и почти без сознания. Как умели, они спрятали меня… от себя же. Виновницу — от судьи. Приговоренную — от палача.

«Твоя вина — не вся ты, а всего лишь часть», — говорит где-то внутри меня Зоя.

Делаю медленный глубокий вдох, на несколько мгновений задерживаю дыхание. Хватило бы только сил вынырнуть…

То ли почувствовав наконец мое присутствие, то ли услышав шум, девочка повернула ко мне голову, и наши взгляды встретились. По моей коже, где еще недавно плясали языки пламени, пробежался мороз — малышка смотрела на меня с таким ужасом, что я содрогнулась. Но при этом она не отвернулась и не отвела глаз. Храбрая девочка.

Я же совершенно не представляла, что мне теперь делать. А потому просто внимательно ее разглядывала, не издавая ни звука. Может быть, надеялась, что смогу услышать заветные слова, которые станут решением. Да что уж там! На самом деле, я просто-напросто ждала, когда во мне хотя бы зародится желание эти слова услышать. Ведь пока внутри меня царила такая пустая и всепоглощающая тишина, какая бывает только в самой безжизненной пучине, куда не проникает ни единый луч света.

— Ты пришла меня убить? — вдруг прошептала девочка. И я вздрогнула.

Она вглядывалась в мое лицо, насупив брови. И по-прежнему не отводила взгляд. И откуда в этой крохе столько храбрости?

— Нет, — ответила я бесцветным сиплым голосом. — Я искала тебя, чтобы забрать с собой.

— Но теперь ты передумала, да? — также шепотом спросила она и закуталась в крылья, оставив на виду только свой испытующий взгляд. И столько в нем было тихого смирения, обреченности, истлевших надежд, что я невольно отвела глаза. Невыносимо! Черт меня побери, это просто невыносимо! Мне хотелось рявкнуть, что я не передумала, просто я не знаю, что мне делать, просто не справляюсь с этой тяжестью. Раньше я, наивная, считала, что, обретая потерянное, мы становимся сильнее, что чувствуем радость, когда воссоединяются разрозненные части, что в результате этой встречи рождается любовь… А оказалось — рождается только ярость, жестокость, страх! Тонна бессилия — и ни капли любви.

И как же со всем этим быть? Я бы не отказалась сейчас сдаться, как самая настоящая Тень, на милость какому-нибудь Хранителю Искры, который взял бы меня за руку и, выловив из пространства заветные слова, помог связать мои небрежно порванные нити и распутать накрепко связанные узлы. Но иного Хранителя Искры, кроме меня, поблизости не было.

Наверное, на моем лице отразилось все мое отчаяние, потому что девочка смешно приподняла брови, вздохнула, спустилась с кровати и села рядом. Положила руку мне на колено, тихонько погладила его холодной ладошкой.

— Ничего, — бормотала она. — Ты не думай, я не сержусь. Я все понимаю, уже не маленькая. Не беспокойся за меня. Уходи отсюда и выброси ключ — тебе станет легче. Я останусь здесь, а ты… иди.

Я с ужасом посмотрела на малышку, на ее маленькую лапку, скользящую по моей ноге. Это что же… она меня утешала?! Старалась приободрить?! Меня накрыло волной почти невыносимой, болезненной нежности, от которой я едва не задохнулась.

— Иди сюда, глупышка, — я притянула ее к себе и крепко обняла. — Я не передумала тебя забирать. Просто… я испугалась.

— Меня? — она подняла удивленный взгляд.

— Себя, — вздохнула я.

— Я тоже тебя испугалась, — пробормотала она доверительным шепотом, будто бы выдавая мне страшную тайну. — Я знала, что ты придешь. Я ждала тебя. И знала, что ты захочешь, чтобы меня не стало.

— Почему?

Из-за ее непосредственной, ничем не прикрытой откровенности во мне почти не осталось воздуха, и я машинально потянулась к шее, чтобы остановить сдавивший горло спазм.

— Это справедливо, — серьезно сказала она.

— Нет, милая, это не справедливо. — Пальцы прикоснулись к жемчужным бусинам, и я резко одернула руку, потому что едва не обожглась. Нить лопнула и белые шарики разлетелись по всей комнате.

— Черт, — прошипела я. Слишком уж часто его сегодня приходится поминать — такой уж выдался день. Опустившись на четвереньки, сердито ругаясь, я принялась разыскивать бусинки, разлетевшиеся во все стороны. Только этого сейчас не хватало! Малышка бросилась мне на помощь. Собрав несколько штук, протянула мне.

— Держи, только не плачь, — строго, как взрослая, сказала она.

Но именно в этот момент слезы и хлынули бурной рекой, а бусины так и остались в руках у крылатой девочки. Мне было не жаль бусинок, которые теперь наверняка потеряются. Даже не жаль себя, растерянную и беспомощную перед лицом свалившейся на меня правды о себе. Ничего не жаль. Просто вот эта девчушка как-то незаметно для меня самой пробралась ко мне в душу своим бесхитростным желанием помочь. Не походила она ни на ту, которую следовало уничтожить, ни на ту, которую необходимо наказать. Обычный ребенок. Живой, добрый, великодушный — в отличие от меня. Маленький человек, готовый самоотверженно взвалить на себя проблемы взрослого человека, начиная со сбора разбежавшихся бусин и заканчивая невыносимым грузом вины.

Увидев мои слезы, он округлила глаза и снова подняла брови милым домиком.

— Ты чего это? — пролепетала она. — Не плачь… сейчас мы все соберем.

— Не надо, — прошептала я, прижимая ее к себе. Из нас двоих взрослой здесь воообще-то была я. И это мне следовало утешать, гладить и брать на себя тяжелое, чтобы освободить от его мучительного груза ребенка, которому это тяжелое не по плечу да и попросту не положено. Кроме меня ведь больше некому. Никто, кроме меня, не придет, не спасет, не заберет, не утешит.

— Ой, они светятся! — затаив дыхание, прошептала девочка и подняла к моему лицу ладошку, крепко сжимавшую только что собранные бусинки.

И точно. Сквозь пелену слез, я увидела белоснежное сияние. Сияющие бусины были похожи на комочки света, которые я вплетала в нити жизни, когда мы всем миром укрепляли берега, прежде чем снять защитный купол.

— Что это такое?

— Это… — я задумалась, подыскивая правильные слова, чтобы объяснить ей суть, — это лекарство, милая.

— Ты что — болеешь? — Она встревоженно на меня покосилась.

— Да, кажется, я очень много лет была смертельно больна… Но ты… Похоже, ты только что меня спасла. Смотри.

Положив один светящийся шарик к себе на ладонь, я мягко, но настойчиво на него подула. Свет рассыпался крошечными искрами и сложился в сияющие буквы, застывшие прямо в воздухе:

«Это вина. Ты перепутала ее с любовью. А себя — с Богом».

О да… Именно это я говорила первой Тени, с которой мне довелось встретиться. Но сама, в память о папе, вырастила в душе добротное чувство вины — на том самом месте, где должна была быть любовь.

Девочка зачарованно смотрела на красиво переливающиеся слова, которые постепенно угасали, а потом дунула на следующую бусину, высекая из нее облако светящихся искорок.

— И у меня получается, смотри!

Искорки снова послушно собрались в слова. Совсем недавно они звучали в Алатее — для милой девушки, желающей вернуть неоплатный долг.

«Это дар, вот и все. От избытка, от щедрости, от большой любви этот священный, исключительный подарок — твоя жизнь».

— Получается, — выдохнула я и покосилась на лучистую улыбку моей крошки, украдкой смахнув подступившие слезы, чтобы снова ее не пугать. Осторожно погладила пушистые серо-жемчужные перья на крыльях, прикоснулась к светло-русым локонам, спадающим нежной волной на маленькие плечи, покачала головой. Вот кто ты такая, моя пропажа… Дар, который я не сумела принять и чуть было совсем не потеряла.

Когда буквы истаяли, малышка вопросительно посмотрела на меня. Я кивнула — и она, радостно закусив губу, положила очередной шарик себе на ладонь, дунула и довольно на меня посмотрела, как только сияющая надпись повисла в воздухе.

«Просто когда берешь на себя чужое, ты не живешь свое, тем самым предаешь свою душу».

Я горько хмыкнула. В любом случае — быть мне предателем. Откажусь от своей вины — и предам память о папе, горькую правду о его жизни и смерти. Откажусь от этой виноватой малышки — навсегда потеряю важную часть себя.

Так, стоп.

«Когда берешь чужое…» Кажется, я снова продолжаю мнить себя Богом, который знает, как правильно; знает, какая и кому положена судьба. Но я, черт возьми, не знаю! Хотела бы знать, да ничего у меня не выходит.

«Папа, — сказала я про себя, прижимая к себе притаившуюся под моей рукой девочку. — Мне так жаль. Прости меня…»

Слезы текли ручьем, а я только крепче обнимала свою малышку и гладила ее по волосам.

«Я очень тебя люблю, пап, и все бы отдала, чтобы ты был жив. Но, увы, ничего не вернуть и не исправить. Я так сильно тебя люблю, что все эти годы без тебя запрещала себе жить, чтобы ты был не один там, за порогом. Но ты ведь меня не для того спасал, верно? Ты хотел, чтобы я жила. И я буду жить. В память о тебе. Буду любить тебя и хранить в своем сердце твою любовь. И буду делиться ею с миром».

— Ты снова плачешь? — В больших серых глазах застыла тревога.

— Я плачу, да… — прошептала я, погладив ее по щеке. — Но иногда слезы — это тоже лекарство. Смотри, кое-что еще покажу.

Приложив пустую ладонь к сердцу, я представила перед собой папу — такого, каким я его помнила: высоким, с короткими каштановыми волосами, с глазами цвета хмурого питерского неба, с небольшой щетиной и невероятно теплой улыбкой, разгоняющей любые тучи. Представила нить, которая нас соединяет — вопреки времени и пространству, вопреки смерти и во имя жизни.

— Твоя ладошка… Она тоже светится, — зачарованно прошептала девочка.

— Так и должно быть. Смотри внимательно. — Я вытянула вперед руку, и малышка восхищенно ахнула. На моей ладони сиял крошечный шарик, такой же, как бусинка. Я еще раз коротко прижала руку к груди, поцеловала сомкнутые пальцы и, раскрыв ладонь, выпустила шарик на свободу. Он тут же полетел прочь и скрылся в оконном проеме, влекомый едва заметной серебристой нитью, на которую он был нанизан.

— Это письмо?

— Оно, — улыбнулась я. Какая догадливая малышка!

— Я же говорю, что все понимаю. А можно еще одну? — спросила она, протягивая мне ладошку с бусинами. Я кивнула. Ей — забава, а у меня вековые камни падают с сердца.

«Однажды придет время, — услышала я голос Вьеры, — когда ты вспомнишь, что ты нить, способная склеивать порванное, отвергнутое и разделенное. Ты любовь, исцеляющая сердце, соединяющая его раненые части. Ты женщина, у которой есть крылья».

Ох… Крыльев у меня больше не было, да и склеить разделенное и отвергнутое у меня никак не получалось. Если бы не эта крошка… Наверное, я утонула бы в собственной ярости. Это у нее есть крылья. И это она полна беззаветной, искренней, бескорыстной любви. Это она — нить…

Будто бы в ответ на сияющее послание, она достала откуда-то из-за пазухи серебряную веревочку, одну за другой нанизала на нее бусины и протянула мне. Я надела их ей на шею — пусть порадуется.

— Что же ты сразу не сказала, что пришла за ниточкой? — Она по-взрослому укоризненно покачала головой. — У меня же их много.

О да. Воспоминание, неожиданно выплывшее из памяти, сообщило мне, что в детстве я — она — очень любила собирать обрывки красивых лент, всевозможных веревочек, ниток. Мама надо мной подшучивала, папа озадаченно качал головой, но никто из родителей ни разу не покусился на мое сокровище — уважали мою такую забавную особенность.

— Нет, милая, я пришла не за ниточкой, а за тобой, — ее судорожный не то вздох, не то всхлип заставил сердце забиться чаще. — Плачь, родная, плачь. Теперь можно. Теперь я рядом, — слова сами соскальзывают с губ. — Прости меня, моя девочка… Прости, что так долго не приходила.

Я гладила ее по растрепанным волосам, утирала горючие слезы — теперь наступила моя очередь утешать, с этого момента и навсегда. Она заплакала еще сильнее. Мне хотелось смыть все ее слезы, растворить всю горечь и утолить тоску, подарить ей всю нежность, на какую я только была способна. Поцеловала ее в макушку, вытерла ладошками заплаканное лицо и заглянула ей прямо в глаза.

— Я пришла за тобой, слышишь? Ты больше никогда не будешь одна. Обещаю, — шепчу ей одними губами и растворяюсь в ее глазах, широко раскрытых, доверчивых, полных невообразимого тепла, милосердия, надежды. В серых девичьих глазах я вижу знакомый ее — свой! — свет. Целительный свет и пламенную любовь, воссоединенные нити и крепкие берега, тысячи маяков, скрепляющих мир, и бушующую Огненную реку. Это все она — я — принесла и еще может принести в горячо любимый ею — мною — мир. Если я вытащу ее на свет и разрешу снова быть живой. И тогда ее — меня — увидят. Всю меня — и тень, и свет, и вину, и любовь, и все остальные тысячи оттенков между этими гранями. Может быть, тогда моя магия, сплетенные нити и укрепленные берега станут видны Совету? Правы были совы, когда не принимали меня в стаю — ведь разве может быть верен стае тот, кто безжалостно предает себя?

Малышка улыбнулась сквозь слезы и прижалась ко мне, как котенок, пушистыми крыльями щекоча мои руки, что обнимали ее бережнее, чем самое хрупкое и дорогое в мире сокровище.

— Где твои крылья? — спросила она.

— Сгорели, — выдохнула я. И заметила ужас в ее глазах — раз у меня крыльев нет, то, вероятно, думала она, и у нее однажды их не станет. — Нет-нет, не бойся. Это мне не удалось их сохранить. Но твои мы обязательно сбережем. Я сделаю все, чтобы ты летала и была счастлива.

И я не кривила душой — обещала не только ей, но и самой себе, что моя виноватая малышка теперь никогда не будет сидеть в одиночестве, запрятанная в самом в темном углу моего сознания, потому что отныне она накрепко обосновалась прямо у меня в сердце. А там, в сердце, рядом с виной — ведь ее, увы, никак не забыть и не изничтожить — живет и любовь, которая не только скрепляет и связывает, но и отпускает на свободу, возвращает чужое и милосердно прощает. Я покрепче обняла крылатую девочку. Прошептала ей: «Ты очень мне нужна. Без тебя я не я». И увидела, что нет между нами больше никаких преград. Нет больше границ между ее вдохом и моим выдохом, между взмахом ее ресниц и моей улыбкой. Нет расстояния между «она» и «я», потому что мы — это одно целое.

Мягкий, но настойчивый вихрь ворвался в окно и закружил вокруг нас, сорвал со стены рисунки, разбросал карандаши и разметал по всей комнате чистые белые листы. Комната тоже закружилась и было непонятно: это мы несемся куда-то во весь опор или это мир пролетает мимо нас в стремительном танце. Я схватила девочку мертвой хваткой, прижала к себе изо всех сил — больше не упущу, не потеряю снова! Зажмурилась от сильного потока воздуха, ударившего в лицо. А когда открыла глаза, обнаружила, что сижу на крыльце перед входом в дом и крепко сжимаю в ладони жемчужные бусы, нанизанные на толстую серебряную нить. Где-то над моей головой ласковый ветер с нежностью перебирал веточки тилии, свисающие почти до самых ступеней, а на лице моем застыла удивленная улыбка.

— Спасибо, Алатея. За дверь, за ключ и заветные слова, — прошептала я, бережно погладила шершавые ступени, повесила на шею бусы и, едва касаясь земли от счастья, отправилась домой. То есть к Северу — мое «домой» теперь располагалось именно там.

Глава 17. Аргумент

В квартире на набережной Мойки было на удивление шумно. Я аккуратно повесила в прихожей свой пуховик, который предусмотрительно забрала со скамьи в Алатее, поставила на коврик сапожки и тихонько прокралась к кабинету. Даже из-за закрытой двери до меня долетали яростные голоса мужчин, о чем-то споривших. Подслушивать я не собиралась, но невольно замерла от волнения, прислонившись к стене и не в силах сдвинуться с места. Спустя несколько секунд дверь с грохотом распахнулась — и из кабинета вылетел разъяренный мужчина, а следом за ним — тонкая струйка дыма. Неужели, в порыве гнева, Север все-таки умудрился что-то подпалить? Мужчина быстро схватил с вешалки пальто и обернулся на пороге. Черные, слегка взлохмаченные волосы и такие же черные глаза, изливающие ярость, густые брови, узкий упрямый подбородок делали его похожим на сердитого ворона.

— Чтобы заручиться поддержкой Совета, для начала нужно выиграть Суд, — прохрипел он, с вызовом глядя на моего Стража, который стоял, прислонившись к дверному косяку и скрестив на груди руки. Его взгляд был не менее мрачным, чем у черноглазого незнакомца. — Нас слишком мало. И если ты ошибся насчет обряда… — он обреченно махнул рукой. — Ай, да кого я пытаюсь переубедить?… Вы слишком самонадеянны, ваша Светлость.

Мужчина умолк, завидев меня, коротко прижал руку к груди и молча склонил голову в знак приветствия, бросил последний испепеляющий взгляд на Севера и открыл дверь.

— А на кого мне еще надеяться? Кто-то из нас обязан рискнуть, — сказал Север ему в спину. Негромко, но так твердо, что я уверена: тот, кто только что стремительно вышел вон, прекрасно его расслышал. — Ты давно здесь, моя дорогая Хранительница? — Он повернулся ко мне и обнял за плечи, напряженно о чем-то размышляя.

Я помотала головой.

— Только пришла. Что тут случилось? Это был Альвиар?

— Он самый. А случился тут небольшой эксперимент. Вот примерно так будет выглядеть реакция Совета на мое завтрашнее заявление, что магия Стражей уже не справляется и нам необходимо искать другие способы. Например — поступиться собственными правилами безопасности и проложить мост между нашим миром и миром людей. Мост, который откроет людям доступ в наш мир.

— Но Альвиар же твой друг! И верен тебе.

— Верность, Теа, не всегда означает согласие с моими решениями, — вздохнул он.

— Я вот что думаю, Ваша Светлость, — послышался из кабинета голос Вереска. Он нависал над столом, на котором были разложены листы бумаги с нарисованными схемами, чертежами, картами, озадаченно крутил в руке карандаш и сосредоточенно смотрел на записи. На фоне сурового Севера и умчавшегося в ярости Альвиара Вереск выглядел невозмутимым. Мне он коротко улыбнулся и тут же, нахмурившись, задумчиво постучал карандашом по столу. — Похоже, Вы и есть гарантия безопасности.

Север вопросительно приподнял бровь.

— Во-первых, Вы будете не просто строить некий абстрактный мост. Вплетая свою нить, Вы сами станете мостом. И одновременно его Стражем. И потому не пропустите в наш мир посторонних. Уж Вашей-то квалификации Стража совы могут доверять.

— С этим я бы поспорил, — хмуро откликнулся Север. — Особенно с учетом того, что на Суде я буду главным обвиняемым в предательстве стаи. Но продолжай, что во-вторых? Очень любопытно.

— Во-вторых, для того, чтобы претендовать на роль моста, необходимо соответствовать целому ряду требований. Удивительное совпадение, но Вы, Ваша Светлость, возможно, единственный, кто удовлетворяет им всем. И если у Вас вообще получится выстроить мост, то сам этот факт будет означать, что наш мир дает добро. Так ведь работала Высшая магия, верно?

— Верно — по обоюдному согласию. Главное, чтобы тот список требований, что мы успели найти, оказался исчерпывающим, — проворчал Север. — Но в целом ты прав. Я уверен, что опасность для стаи минимальна. И бездействие сейчас — гораздо более серьезная угроза для нашего мира, чем соединение со своей изнанкой. Но даже если это связано с риском, нам стоит попробовать. И Альвиар это понимает.

Я удивленно посмотрела на Севера:

— Как-то не похоже… Судя по его настроению.

— Просто он сейчас находится между двух огней. Ему было бы проще, если бы я тихо-мирно признал свои ошибки, покаялся бы перед Советом и оставил все, как есть. Меня бы обязательно оправдали, с учетом доверия ко мне моей стаи. А потом уже, постепенно, уговорами и убеждениями мы могли бы попробовать воплотить мой план. А тот путь, который предлагаю я… В случае неудачи он еще больше ополчит Совет против меня. И, вполне возможно, меня все-таки отстранят от дел насовсем. Этого-то Альвиар никак не хочет допустить.

Его взгляд застыл, и в нем яростно полыхало пламя.

— Но я дойду до конца.

* * *

Проводив Вереска, который, загадочно улыбаясь, растворился в Сумеречных Вратах, ссылаясь на острую необходимость пополнить запас сил перед грядущим мероприятием, мы принялись готовить ужин — в этот раз общими усилиями. Север неожиданно оказался искусным кулинаром — и очень чутким свидетелем одолевавшего меня волнения перед завтрашним днем. Я волновалась не только о том, как будет проходить суд и чем в итоге окончится, но и о возможности, несмотря на все сопротивление Севера, отправиться туда вместе с ним. Теперь, когда моя Тень заняла свое законное место у меня в сердце, я еще больше укрепилась в мысли, что мое присутствие там необходимо — в первую очередь, для меня самой. Я рассчитывала заявить о своем праве стать частью совиного мира — и быть, наконец, услышанной.

— Как ты, любимая моя Хранительница? — Север внимательно разглядывал мое лицо пристальным, изучающим взглядом. — Ты что же, плакала?

— Не без того… — пробормотала я, вспоминая груз открывшейся мне правды, что каким-то чудесным образом придал мне необходимый вес, нехватку которого я так остро ощущала раньше. — Я расспросила маму про рисунок, выяснила, что виновата в смерти папы… А потом долго бродила по городу в поисках смысла…

— И что же, нашла? — Север подошел поближе, приподнял меня на руках и усадил на столешницу. Отвел за ухо непослушную прядь со лба и погладил по щеке.

— Вероятно, нашла, — я пожала плечами. — Представляешь, у меня даже обнаружился ключ, который — о чудо! — подошел к нужной двери. Вот, смотри.

Я порылась в кармане. Но никакого ключа там не было. На моей ладони лежал камушек с набережной Невы.

— Ой, — только и вымолвила я.

— Ой, — согласно кивнул Север и улыбнулся краешком губ. — И что там было за дверью?

— Та комната, где мы с тобой нашли рисунок. И девочка. Моя Тень, моя тайна, моя память, моя вина… — Я невольно прикоснулась к бусам, вспоминая и боль, и дары моей крылатой крошки. И решительно посмотрела Северу в глаза: — И теперь я знаю почти наверняка, почему совы не видели мои нити, мою магию. Дело не в них, а во мне. Чтобы проявился свет, необходима тень. А я свою ужасно боялась. Не хотела, чтобы ее кто-то видел. По той же самой причине я до сих пор не стала частью стаи — страшно быть видимой и отвечать перед всеми вами за свои поступки, за прошлые и будущие ошибки. Раньше было страшно, — поправилась я. — Теперь я готова посмотреть всем в глаза. Готова стать частью стаи.

— И даже разделить с ней проклятье? — Он хитро прищурился.

— Если будет нужно, то и разделить. Чтобы затем найти от него спасение.

Набрала побольше воздуха и на одном дыхании, как можно более твердо, произнесла:

— Север, завтра я пойду с тобой. — И медленно выдохнула, пытаясь утихомирить пламя, которое недвусмысленно поддержало мою инициативу: взметнулось внутри, готовое отстаивать свое право до конца.

— Суровая Хранительница, — хмыкнул Север и озадаченно покачал головой. — Но не забудь, что теперь ты не одна, — он погладил мой живот. — И тебе нельзя волноваться. А на Суде я не смогу оградить тебя от переживаний.

Мне хотелось зарычать.

— Север, беременность — не болезнь! — рявкнула я, закипая еще сильнее. И, что удивительно, огонь мой не спешил послушно забираться под кожу, как раньше. Он буйствовал и требовал справедливости. — Но я должна тебе помочь.

— Ты что же — сомневаешься во мне? Думаешь, без тебя я не справлюсь? — В ответ меня обдало обжигающим жаром ледяных глаз, а сам Север одернул от меня руку, будто бы дотронулся до чего-то очень горячего. Ох, похоже наши стихии разбушевались не на шутку.

— Причем тут ты?! — Я вытерла со лба испарину. Воздух между нами потрескивал крошечными искрами — как в старые добрые времена. Так и самим поджариться недолго, и спалить квартиру заодно.

Несколько мгновений Север ошарашено смотрел то на свою ладонь, то на меня, а потом резко выдохнул и сгреб меня в объятия.

— Прости, Теа… — прошептал, зарывшись носом в мои волосы. — В тебе теперь в два раза больше пламени, об этом я не подумал…

— Да уж, — хмыкнула я, — у нашего малыша по истине горячая наследственность.

— Ну вот как я тебя в таком состоянии могу взять с собой, скажи, а? — Он устало посмотрел на меня и снова бережно поправил неугомонную прядку, спадавшую мне на лицо. — Твой огонь, пусть и временно, но стал еще сильнее. И пока с ним надо быть осторожной: с непривычки он может быть для тебя опасен, поэтому сильные волнения тебе противопоказаны. А на Суде возможно всякое.

— А Вереск говорил, что ваш суд — это очень красиво…

— Так и есть. Но вначале поднимается грязь, вся правда, какая она есть, без прикрас, то, что хотелось бы спрятать и никому ни за что не показывать. Без этого, увы, не разглядеть сути.

— Но я к этому готова, Север. Дело не в том, что я сомневаюсь в твоей способности все решить. Я верю тебе и в твой план тоже верю. Я знаю, что у тебя все получится. Просто мое место рядом с тобой. И когда ты хочешь оставить меня за порогом, мне кажется, что ты не принимаешь меня в серьез.

Он медленно покачал головой.

— Я всего лишь не могу допустить, чтобы тебя обвиняли и осуждали, причем совершенно напрасно. На Суде я не смогу за тебя постоять.

— Что мне какое-то там осуждение? Когда вопрос стоит о благополучии мира и нашей стаи, — решительно сказала я и осеклась.

«Нашей стаи»… Нашей ли? Быть может, я действительно зря лезу не в свое дело. Да кто я вообще такая? Это он Правитель, и если правда окажется на его стороне, им и останется. А я? Буду его женой, которая смиренно сидит дома и ждет любимого мужа у тихого семейного очага, потому что мое душевное равновесие слишком хрупкое?! Перед тем, как согласиться стать ему женой, я даже не удосужилась уточнить, что подразумевается под этой ролью.

Наверное, на моем лице так отчетливо отпечаталась смесь возмущения и беспробудной тоски, потому что Север неожиданно строго сказал:

— Э нет, так дело не пойдет. Давай-ка поговорим начистоту. Ты Хранитель Искры, и это не только призвание, но и твоя обязанность. Готовься, Теа, — зловещие огоньки заплясали в его глазах. — Ты даже не подозреваешь, что тебя ждет. После всех разбирательств тебе придется стать моей правой рукой, такова уж твоя роль как Хранителя Искры. А уж от роли супруги Правителя ты и вовсе не отвертишься. И нам с тобой придется научиться договариваться, — он тоже вытер пот со лба и сердито добавил: — Чтобы не спалить все вокруг к чертям собачьим.

— Ну так вот мы и учимся, — я невинно похлопала ресницами и вкрадчивым голосом сказала: — Раз уж мне предстоит роль твоей правой руки да еще и супруги — самое время тренироваться. Я иду на Суд — и точка.

Пару секунд наблюдала его напряженное молчание, которое было отдаленно похоже на согласие.

— Кажется, у нас неплохо получается договариваться, да? — при этих словах я постаралась изобразить на своем лице фирменную ухмылку моего Стража, ту самую, что идет вкупе с пылающим взглядом — не все мне обжигаться о бушующее пламя его глаз.

Он в ответ утробно зарычал.

— Хорошо, только начнем, пожалуй, с тренировки супружеской роли… Тут надо очень, очень хорошо потренироваться… — прошептал зловеще в мое ухо.

— Так значит, я иду с тобой? — Собрав волю в кулак, я отстранилась от горячих, жадных и безумно сладких губ.

Север тяжело вздохнул и, с некоторой долей обреченности во взгляде, тихо произнес:

— Конечно, мне очень хочется оградить тебя от всего мира. Тебя и моего будущего ребенка. Чтобы ни один косой взгляд, ни одно недоброе слово, ни одна мало-мальски существенная пакость не посмела с вами приключиться. Такая уж моя маленькая слабость, а я всего лишь живой человек. — Он медленно выпустил воздух сквозь сложенные трубочкой губы. — Но жизнь по сути своей вообще опасная штука, совершенно непредсказуемая. И именно потому ужасно интересная. Я люблю тебя, Теа. И больше всего на свете хочу, чтобы ты была счастлива. Если для твоего счастья необходимо добавить себе острых ощущений, что ж…

Его глаза вдруг расширились, явно озаренные какой-то занятной идеей, и он хитро прищурился:

— А давай оставим вопрос твоего присутствия в Суде на усмотрение Судьбы?

— Будем бросать монетку? — хмыкнула я, скрестив на груди руки.

— Нет, все гораздо прозаичнее. Если ничто не помешает тебе оказаться там, то, значит, так тому и быть. Кто я такой, чтобы спорить с твоей Судьбой?

— И ты… ты не будешь препятствовать? — с сомнением протянула я.

Он помотал головой и укоризненно посмотрел на меня:

— Мое слово твердо. Раз я сказал, что вверяю тебя твоей судьбе, то будь уверена, я не буду путать вам карты.

Так легко и просто получив согласие, которого я намеревалась добиваться долго и мучительно, я как-то сразу расхотела сражаться.

— А я ведь один из аргументов в твою пользу, — сказала я мягко. — Почему ты не берешь меня в расчет?

— Ты не просто аргумент, ты — мой козырь. И не один, — он положил горячую ладонь на мой живот. — Но для этого тебе достаточно просто быть — где угодно, главное, на этом свете. Совсем не обязательно на Суде.

— И я обязательно буду, — шепнула я ему на ухо. — Так что там насчет тренировок столь ответственной супружеской роли?

— Для начала обработаем твои раны, — ответил он строго, но я видела, как в его глазах уже плавится синее пламя.

Глава 18. Слезы Алатеи

Мне удивительно хорошо — так хорошо, что кажется, еще немного — и я полечу, как тот переливающийся на солнце мыльный пузырь, что я только что выдула из соломинки. Мы с папой по очереди выпускаем их на свет целыми стайками, валяясь на густой ароматной траве посреди нашего сада. А когда надуваешь пузыри, лежа на земле и глядя в небо, то чудится, что они улетают высоко-высоко, до самых облаков. А те и рады подставлять свои пушистые бока такому разноцветному чуду.

Дождавшись, когда очередной переливающийся шар отправится в свое путешествие, соскочив с моей трубочки, папа берет меня за руку и крепко обнимает, прижимая к себе. Я оказываюсь у него подмышкой, мне смешно, а он вместо того, чтобы смеяться вместе со мной, как обычно, вдруг говорит серьезно: «Даже когда ты вырастешь большая-пребольшая, для меня ты всегда будешь моей маленькой девочкой, моим крылатым чудом. Запомни, пожалуйста». Мне очень смешно от того, что когда-то я буду большой, сейчас мне кажется это просто невозможным.

«Интересно, — говорю я ему в тон, — а крылья мои тоже вырастут или останутся такими же маленькими? Я буду похожа на купидончика, а пап?» — я подскакиваю и начинаю изображать стрельбу из лука, целясь ему в сердце.

Он только улыбается, смотрит на меня снизу вверх, подперев голову рукой.

«И если вдруг однажды меня не станет, купидошка моя дорогая, знай, что ты навсегда у меня вот здесь, — он прикладывает свою ладонь к груди, — а я буду вот здесь…»

Он не успевает договорить, а я уже беру его здоровенную руку своими маленькими ладошками и прижимаю к себе: «Знаю, пап. Ты всегда будешь в моем сердце».

* * *

Суд был назначен на вечер — через час после заката. Оставив моего Стража в компании Вереска, который по его просьбе явился на рассвете, довольный, как сытый кот, и по-прежнему невозмутимый, я отправилась к Огненной реке. Чтобы не мучиться томительным ожиданием и не сгореть нечаянно от волнения, я решила с головой погрузиться в работу: у меня как раз было время создать хотя бы пару десятков ловцов и развесить их в Петербурге, ведь этот город пока оставался без моих спасительных маяков.

Мой любимый «лохматый» дом встретил меня радостным позвякиванием, а наш общий приятель, неугомонный ветер, приветливо терся о ноги, не давая мне и шагу ступить без опасения быть поверженной его неуемным восторгом и изваляться в горячем песке.

— Привет, дорогой. — Совладав-таки с ветром, я погладила шершавые бревна и зашла в дом. С порога меня тут же окутало радостью, струящейся нежностью, теплым карамельным светом, льющимся из окон, и бархатной мелодией колокольчиков, что явно пришлись дому по душе. — Соскучился, да? И я тоже, — завернувшись в плед, как в объятия моего щедрого на любовь жилища, я прошлась по комнатам и внимательным ласковым взглядом «ощупала» их нехитрое убранство, обозначая свое присутствие.

Дом, как верный пес, заждавшийся своего хозяина, наконец насытился моим вниманием и «отпустил» меня к реке. Ее пламенное спокойствие и могучая сила чувствовались за версту — как и отсутствие на берегу Душ или Теней. Моя помощь сейчас не требовалась, но зато мне было жизненно необходимо побыть рядом с моей огненной сестрицей, посидеть недолго на горячем песке, глядя на вздымающиеся языки пламени. Важно было вспомнить свою, похожую, могучую силу и обнаружить такое же фирменное спокойствие, непоколебимую твердость духа, таящиеся в ее глубине. В сегодняшней битве за правду я была намерена стоять на своем до конца. Рядом с Севером, бесстрашно глядя в глаза каждому члену стаи.

Спустя пару часов я вернулась в Петербург с полной сумкой ловцов и с твердой уверенностью в том, что справлюсь с любыми испытаниями, что ждут меня на суде. Из кабинета Севера доносились негромкие мужские голоса, в том числе и незнакомые, и я не рискнула постучаться в дверь, чтобы сообщить о своем присутствии. Прокравшись на цыпочках в кухню, я забрала со стола свой телефон, решила, что напишу Северу сообщение, оделась и тихонько вышла из дома на набережную.

Я предвкушала приятную, неспешную прогулку по красивому городу, однако постигшее меня разочарование гулкой пощечиной опустилось на нежную кожу. Без моего Стража непривычно большой, непривычно шумный город оказался чужим, слишком холодным, слишком равнодушным к человеческим переживаниям. Петляя по серым улицам, я никак не могла найти подходящее место для того, чтобы повесить первый маяк: казалось, дома смотрели на меня с настороженностью, безошибочно распознавая чужака, прохожие глядели сквозь, вовсе не замечая, и даже деревья в редких скверах, встречающихся на моем пути, были подчеркнуто отстраненными.

Мне хотелось было уже обиженно шмыгнуть носом и отправиться в Алатею или к себе в городок, в более дружелюбное и приветливое место, и оставить ловцы там, но решила все же дать себе и Петербургу еще один шанс — ведь наша первая встреча была очень даже душевной! К тому моменту я успела дойти до Невского — и пробудившееся любопытство слегка размягчило мое сердце. Смешавшись с извечной толпой туристов, обалдевших от концентрации красоты на одном квадратном метре, и суетливо спешащих жителей города (первых от вторых было отличить совсем не трудно!), я позволила себе праздно прогуляться до Дворцовой площади, полюбоваться Невой, ростральными колонами на противоположном берегу и вернуться на Невский, между делом исследуя небольшие пешеходные улочки и закоулки, что находятся по соседству.

Так загулялась, что не заметила, как от недавнего отчуждения не осталось и следа. Похоже, туристам тут рады, не то, что «добрым волшебникам». Остановилась, как вкопанная. Точно! Наверняка, дело в магии, с помощью которой были сотворены мои ловцы. Север обмолвился как-то, что наши миры стали слишком далеки друг от друга, и, кто знает, быть может, в новых условиях присутствие магии в этом городе воспринимается как нечто опасное или попросту неприятное? Наверное, поэтому здесь нельзя пользоваться магией — лишь в строго ограниченном количестве, чтобы не причинять городу беспокойство.

Теперь я бродила по улицам и мысленно просила прощения у Петербурга за бестактность. Убеждала, что мои ловцы помогут хоть немного укрепить хрупкую связь с Алатеей, станут маяками для затерянных Душ и Теней — уговаривала, как умела, искренне просила о помощи. И надо же — мои усилия оказались не напрасны! В уютном сквере, скрытом от шума и суеты во дворе красивого классического здания с белыми колоннами, того самого, что мы с Севером видели с крыши, мне удалось оставить первый ловец. Я забрела туда случайно, заприметив небольшую калитку в резных воротах, — и будто бы очутилась в другом мире, полном умиротворения и тишины. Не иначе как город проникся ко мне доверием и показал одно из своих укромных местечек, как нельзя лучше подходящих для крохотных вкраплений магии. Повесив маяк на ветку дерева посреди тенистой аллеи, я мысленно отпраздновала свою победу и, вдохновленная, отправилась дальше.

Город открывался мне осторожно, со всей щепетильностью подбирал для моих ловцов подходящие места обитания, а я следовала за ним, больше не пытаясь насильно «причинить добро». Ходила пешком, намеренно уклонялась от желания запрыгнуть в автобус или троллейбус — опасалась сойти с проложенной тропы, как только мои ноги перестанут касаться земли. Иногда позволяла себе небольшую паузу, садилась на первую подвернувшуюся скамейку и во все глаза любовалась городом. Пару раз заходила в кафе — погреться и перевести дух от бесконечных скитаний, а на очередном перекрестке, ожидая зеленого сигнала светофора, вдруг отчетливо поняла, что на сегодня мою прогулку по Питеру пора заканчивать. То ли городу необходимо было переварить и усвоить полученную порцию волшебства, то ли для равновесия мира и десятка маяков, сияющих в этом месте, оказалось вполне достаточно.

Сверившись с навигатором, теперь уже с чувством выполненного долга забралась в проходящий мимо автобус. Развешивая ловцы, я умудрилась забрести на приличное расстояние от дома и теперь, довольная, сидела в одиноко стоящем кресле у окна и жадно впитывала проплывающую мимо строгую красоту.

* * *

Север уже был один. На столе, дразня манящими ароматами, были разложены коробочки всевозможных размеров — обед из нашего любимого ресторана. А сам Страж стоял у окна и, скрестив руки на груди, задумчиво смотрел вдаль.

Подкралась тихонько, чтобы не помешать его сосредоточенным раздумьям, обняла благодарно, уткнулась носом в его шею, с наслаждением втянула воздух — ужасно соскучилась по его аромату. И прошептала:

— Все в порядке?

Он поднял на меня глаза цвета ясного неба. В них плескалось жгучее, но спокойное пламя — точно он побывал вместе со мной у Огненной реки и, как и я, до краев напитался ее непоколебимой силой. Но нет. В нем жил его собственный огонь, о который можно было тоже как следует обогреться.

— Да, — коротко отозвался он, не сразу выплывая из своих мыслей. — Проголодалась?

— Немного.

Бережно усадил меня в кресло и принялся подогревать и раскладывать по тарелкам добытые им яства, взглядом и жестами останавливая мои отчаянные попытки оказать ему посильную помощь.

— Дай мне позаботиться о моей женщине, — буркнул он. — За один твой благодарно-восхищенный взгляд мне хочется свернуть горы и уложить их стопочкой к твоим ногам. А уж сегодня я намерен разгуляться по полной.

Я улыбнулась ему в ответ. Мои глаза и без того были полны восхищения и признательности, но я добавила еще немножко — раз один только взгляд решает так много. Пускай хоть горы сворачивает, хоть вообще творит все, что его душе угодно — конечно же, я буду любоваться им и гордиться, а еще втихаря радоваться, что имею к этим его подвигам хотя бы некоторое отношение.

* * *

Условившись встретиться в квартире Севера в шесть вечера, ровно за час до суда, мы разошлись каждый по своим тропам. Северу необходимо было завершить приготовления к суду, но главное — к обряду, который он, вопреки уговорам Альвиара, все же намеревался провести прямо во время заседания и использовать его в качестве аргумента. А мне предстояло развесить оставшиеся маяки — они тоже могут стать весомым аргументом, наглядным доказательством того факта, что от объединения миров, за которое так ратовал Север, оба мира только выиграют.

Плутая новыми маршрутами по своему родному городу, я неприкрыто радовалась его отзывчивости — в отличие от отстраненного Петербурга, мой маленький город мгновенно раскрывался навстречу моей магии, не стесняясь показывал новые закоулки, нехоженые тропы, помогал мне, подсказывал и приводил в нужное место.

Сумка уже опустела наполовину, когда я невольно улыбнулась, обнаружив на противоположной стороне улицы знакомую ярко-малиновую дверь. Странным образом мой путь теперь то и дело пролегал мимо Зоиной лавки — точно мой собственный ловец, висящий на двери, притягивал меня сюда, как магнит. Я согласно кивнула — кто я такая, чтобы спорить с собственной тропой? — и спустя пару мгновений коснулась заветной дверной ручки.

Однако, оказавшись внутри, я растерянно замерла на пороге, ошарашенная внезапной пустотой. Колокольчик на двери молчал, в нос не бросились привычные ароматы свежей выпечки, трав и воска, а стены и стеллажи были удручающе обнажены. И посреди этой унылой картины ярким, слишком звонким пятном, безжалостно подчеркивающим все оттенки «унылости», стояла Зоя, потряхивая копной золотых кудряшек. Мое вторжение не прошло незамеченным и, откинув в сторону одну из многочисленных коробок, в которые, по всей видимости, она раскладывала остатки нераспроданных сокровищ, Зоя тут же подбежала ко мне и утопила в теплых объятиях, с лихвой компенсировавших и отсутствие бархатной мелодии и ароматов, и непривычную пустоту.

— Что случилось? — пробормотала я.

Зоя устало опустилась на стул у прилавка и улыбнулась, и в ее улыбке отчетливо звенела грусть.

— Я уезжаю, Теа, — тихо сказала она. — Мне удалось пристроить почти все сувениры — не без твоей помощи, — она бросила на меня теплый взгляд, — удалось разобраться со всем остальным, что меня тут держало. Теперь я свободна. И мне пора дальше. Ты проходи, не стесняйся, если у тебя есть время, я могу немного поболтать.

К горлу подкатил комок. Так быстро! Еще вчера мы втроем пили здесь чай и только мечтали о грядущих переменах, а они уже тут как тут, не успела я и глазом моргнуть. Но я не позволила себе своей бесцеремонной скорбью омрачить сбывшуюся мечту этой прекрасной девушки. Вырвавшись из оцепенения, как сумела, я придала своему лицу благодушное выражение и села на соседний стул. Зоя тут же поставила на прилавок две чашки, щелкнула выключателем на электрическом чайнике и пододвинула ко мне баночку с вареньем.

— Вместо печенья, — виновато развела руками. — Не успела ничего испечь. Вчера вечером приходила пара по объявлению. Они то ли художники, то ли преподаватели рисования, я толком и не поняла. Хотя Вереск склоняется к первому варианту. Да, — она смущенно улыбнулась, заметив мой удивленный взгляд. — Вереск мне вчера очень помог. Одна бы я не справилась.

Я только довольно хмыкнула. Вот, значит, где он пропадал вчера вечером и почему утром выглядел таким довольным.

— Так вот, эта парочка просто влюбилась в мою мастерскую, — продолжала Зоя. — Они сразу же внесли залог. Все произошло просто мгновенно, я даже не ожидала! С самого утра пакую вещи — осталось немного, но кое-какое добро все-таки придется отправить на временное хранение, пока не найду себе новое жилье. До завершения всех формальностей еще куча времени и меня отсюда пока никто не гонит, но я решила не терять драгоценное время, — щебетала Зоя, от волнения, предвкушения и некоторой растерянности заливаясь ярким румянцем. Она была невероятно красивой: полной жизни и какой-то неведомой и неуемной силы, влекущей ее за собой. И такой трогательно уязвимой, каким бывает человек на пороге нового, что вот-вот сумасшедшим вихрем ворвется в его привычную размеренную жизнь. Я тут же позабыла про все свои горести, вызванные внезапным Зоиным отъездом, и от души радовалась вместе с ней. И даже, набравшись смелости, спросила:

— Ты когда уезжаешь?

— Завтра. Мне надо подыскать себе новую квартиру. Это целое дело! — вздохнула она. — Нужно поездить, посмотреть, пощупать, понять, наконец, чего я хочу. Решила не откладывать, чтобы случайно не передумать. Все-таки я ужасная трусиха! Стоит только задержаться, как я непременно найду тысячу причин и оправданий, почему мне никак нельзя уезжать.

Некоторое время мы молчали и пили чай. Я чувствовала, что Зою что-то тревожит, но она не решается рассказать, а может быть, и сама толком не может обозначить словами те сомнения, что острым когтем бередили ее душу.

— Ты всегда можешь вернуться. — Я легонько сжала ее руку. Просто не забывай об этом.

Она решительно помотала головой.

— Я не вернусь. Вместо меня вернется кто-то другой — это буду уже не совсем я, — задумчиво и очень грустно пробормотала она. — Что-то навсегда останется здесь.

Мое сердце сжалось от колючей тоски, но я усилием воли отогнала ее прочь.

— Ты точно не знакома с моей мамой? — Я не сдержала ехидную улыбку. — Она мне как-то сказала нечто похожее. Наверное, так и есть. Но ведь и я, что пришла к тебе сегодня, уже не та я, что была тут вчера или в самый первый раз. И что теперь — мне не возвращаться к тебе вовсе? Ладно, хорошо, — я примирительно подняла вверх ладони. — Не обязательно возвращаться. Можно просто встретиться со мной и с этим городом, и со всеми, с кем пожелаешь, — снова. И ровно тогда, когда ты этого захочешь.

— Ну да, — улыбнулась Зоя, — «встретиться снова» — это мне по душе. Но если я приеду сюда, а меня никто уже не будет ждать?… Мне немного не по себе от мысли, что могу навсегда потерять нечто важное, что останется здесь.

— Ну, допустим, самое важное можно взять с собой, унести в своем сердце. А все остальное, что не дождется — туда ему и дорога. Расстояние — хороший повод отделить зерна от плевел, ценное — от пустого.

— Что ж, пожалуй, и это мне подходит. Беру, заверните, спасибо-пожалуйста, — наконец рассмеялась Зоя. А мне в голову вдруг пришла идея.

— Скажи, Зоя, а ты далеко поедешь?

— Сначала хочу поколесить по стране. Если не найду свое место — то и по миру.

— Отлично! Раз уж ты отправляешься в настоящее путешествие, — робко начала я, — можно тебя попросить об одной услуге? Ты могла бы развесить эти штуковины в тех местах, которые покажутся тебе подходящими? — Я раскрыла свою тряпичную сумку, демонстрируя с десяток ловцов, пока не нашедших свое законное место — видимо, они терпеливо дожидались своей особенной судьбы и, кажется, наконец ее нашли. — Ты мне очень этим поможешь. И… не только мне.

— Конечно, так даже интереснее! Моя поездка обрастает все новыми смыслами, один другого краше.

— Спасибо тебе огромное! Я обязательно расскажу, для чего все это нужно. При нашей следующей встрече… — хитро прищурилась я. Ну а что, пусть у Зои будет дополнительный повод, чтобы вернуться. Точнее — встретиться со мной снова.

Провожая меня на пороге, Зоя убедилась, что я сохранила все ее контакты, несколько раз перепроверила, что она записала не только мой телефон, но и домашний адрес, и только после этого выпустила из своих уютных объятий. Я не осмелилась спросить про Вереска, удалось ли им поладить и будут ли они продолжать видеться — это все теперь не имело такого уж большого значения. Когда человека зовет душа — все остальное подождет. А самое важное обязательно дождется.

Нет, и все-таки мы никакие не спутники, думала я, шагая по заснеженному городу. Нам только кажется, что мы мчимся сквозь космос на заранее обозначенных, идеально выверенных орбитах. Но это вовсе не орбиты, а закрученные нити, кривые тропы, извилистые дорожки, переплетенные друг с другом самым непостижимым образом — однажды и навсегда. И даже одиноко болтаясь в глухой космической коробке или же отдаляясь на внушительное расстояние, влекомая зовом своего пути, родная душа не перестает быть родной.

Я хотела еще немного прогуляться, чтобы скоротать время в ожидании Суда, а потом вернуться к Северу. Но знакомое мне тянущее чувство в груди заставило замереть посреди улицы, настороженно прислушиваясь к собственным ощущениям. Меня звала Огненная река — видимо, ей требовалась помощь. И потому, сверившись с часами, я со всех ног понеслась на Лесную аллею, в свою комнату с башенкой — там находилась ближайшая Сумеречная тропа Севера, проложенная до моего «лохматого» дома. У меня было в запасе еще три часа с небольшим.

Когда я добралась до Реки, вдоль ее берегов бродила целая толпа Душ и Теней. И стоило мне появиться, как они постепенно начали таять, будто бы дожидались меня только для того, чтобы покрасоваться — дескать, смотри, как нас много! Что-то мне подсказывало, что Река нарочно их не пропускала, желая продемонстрировать, насколько идея с маяками вышла удачной.

Пока прогуливалась вдоль берега, наблюдая, как один за одним исчезают призрачные «гости», вся взмокла и запоздало догадалась, что надо было переодеться во что-то более легкое, чем шерстяные брюки и воздушный, но очень теплый, свитер. Но я так спешила, что мне было вообще не до подобный размышлений. Хорошо хоть не ввалилась сюда прямо в пуховике и зимних ботинках!

Улыбнувшись собственной рассеянности, я поспешила в дом. С удовольствием приняла душ и разыскала в шкафу платье, подаренное Севером. Еще ни разу его не надевала, берегла на особый случай. Ну что ж, моя небольшая, но такая значимая победа — маяки, указывающие путь к Реке, — точно достойна того, чтобы ее отметить! К тому же, другой одежды здесь уже не осталось — все постепенно «переехало» в Питерское логово моего Стража.

Серо-жемчужный тончайший шелк, переливами уходящий в синеву, заструился по коже, едва ощутимый. И я не могла отвести глаз от зеркала. Невесомая ткань, длинные полупрозрачные рукава, присборенные на запястьях, узкий, вполне целомудренный V-образный вырез на груди, широкий пояс и спадающая до пола струящаяся юбка — все вместе создавало роскошный элегантный образ. Спина была закрыта, в отличие от всех остальных платьев, что подобрал для меня Север, но нежная ткань так деликатно прикасалась к моим незаживающим ранам, что это было совсем не ощутимо. И даже наоборот, она дарила приятную прохладу, которая слегка притупляла постоянную тупую боль в области лопаток.

Мои волшебные туфли остались у Севера, а потому, подобрав подол платья, чтобы уберечь его от песка, я, как и водится, босиком пошлепала к лесу. Долгое время я медленно бродила вдоль кромки леса, не углубляясь в туман. Мне необходимо было оставаться по эту сторону Реки — а вдруг кому-то из «гостей» все-таки понадобится помощь? Большое Сердце мерно отбивало удары, лишь изредка срываясь на тихое постанывание. Оно больше не плакало так пронзительно, как раньше. Похоже, как и весь наш мир, готовилось к сегодняшнему событию, затаилось, ждало. Ждала и я. Меня волновал не только предстоящий суд, но и возможность наконец оказаться рядом с дырой, куда меня настойчиво звало Сердце Алатеи и где я надеялась найти ответы на свои вопросы.

— Если нужно, я буду твоими руками, голосом, глазами, я готова сделать все, что необходимо, — тихонько прошептала в туман, прислушиваясь к ровной пульсации. Знала, что здесь, на самой Границе жизни и смерти, мои слова звучат очень громко и Сердце меня слышит. Но спрашивать у него про жемчужину, которая не спешила показываться, мне было неловко, хотя Мерлан и предлагал поступить именно так. Я продолжала искать, следуя Второму правилу ищущего, как бы между прочим. Не желала во что бы то ни стало ее заполучить, а деликатно приглашала ее стать вкладом в наше общее дело. Но в то же время была твердо уверена, что обязана найти этот дар Алатеи и, значит, непременно найду.

Села на крыльцо, откинула голову на перила и только сейчас почувствовала, насколько сильно устала. Весь день почти без перерывов я провела на ногах, куда-то шла, вела непростые разговоры, переживала о разном, грустила и праздновала победу. Такой большой, емкий день с трудом вмещался в такую маленькую меня. А ведь впереди был еще целый вечер, суд, обвинения, попытка оправдать и оправдаться, битва с Советом, а после всего — томительное ожидание вердикта. Или как обычно проходят магические заседания?

Дом убаюкивающе звенел колокольчиками, приглашая меня внутрь. Осторожно, чтобы не помять платье, я забралась в кресло напротив панорамного окна, закуталась в плед и утопила свой взгляд в лесном тумане. Запоздало вспомнила, что в суете чуть не забыла самое главное — позаботиться о том, чтобы не опоздать к назначенному времени. Прошептала необходимую фразу и потом позволила себе буквально на мгновение прикрыть глаза.

Но тут же провалилась в сон.

* * *

Здесь не снятся сновидения, говорил Север. Вместо снов у самой Границы между жизнью и смертью со мной разговаривает Небытие — обрывками воспоминаний, причудливыми образами, которые быстро тают, стоит только распахнуть глаза. Играет со мной, безошибочно опознавая во мне старую знакомую, способную — после такого-то тесного знакомства! — выдержать и саму игру, и общество незаурядного игрока. Игра называется примерно так: «Верни свое, если сможешь», — это вольный перевод с «небытийного». А может быть, игры тут совсем ни при чем. И Небытие, как и Огненная река, тоже связывает два берега — потерю и потерявшего, того, кто забыл и само позабытое. Не может не связывать, ведь такова его суть. А потому нашептывает мне истории, напоминая о том, что когда-то было моим. Или когда-то будет.

Провалившись в целительную тьму, я беспрерывно куда-то шла, настойчиво продираясь через мрак, повинуясь неизъяснимому чутью. Шла так долго, что едва не валилась от усталости, краешком сознания подмечая, что вовсе не так планировала «отдыхать». Вдали мелькнул какой-то отблеск, даже не сияние, а едва теплящаяся надежда на свет. И тем не менее, у меня наконец появился ориентир, маяк, и, когда я осознала, что он постепенно приближается, идти стало значительно легче. Чем ближе я подходила, тем явственнее понимала, что свет исходит то ли из арки, то ли из округлого дверного проема, расположенного посреди тьмы. Мне хотелось как можно скорее очутиться там, выйти, наконец, из всеобъемлющей тьмы, которая была такой пугающе пустой, что и я сама в ней ничего не весила, точно утратила всю свою плотность.

Но когда до желанного выхода оставалось лишь несколько десятков метров — в сущности, почти ничего! — я резко остановилась, не в силах ступить ни шагу, будто бы напоролась на невидимую стену.

Оно, наверное, было к лучшему.

В тусклом свете, который едва разгонял темноту вокруг, я с трудом различила на «земле» огромную воронку, не меньше двух метров в диаметре, лежащую всего в нескольких шагах от меня. И похоже, чутье тянуло меня вовсе не на свет. А именно к этому зловещему месту, куда бесчисленными ручьями, пробиваясь через тьму, стекали, постепенно угасая, тоненькие сияющие струи. Если бы не неведомая спасительная преграда, я бы тоже угодила в водоворот и точно так же, как ручейки света, бесследно растворилась во мраке.

Чертовщина какая-то! Жадная, ненасытная тьма, притягивающая и поглощающая свет! Быть может, это не что иное, как разлом в полотне мироздания и на моих глазах Небытие высасывает жизненную силу из нашего мира? А если нет — то что это, черт возьми, такое?!

Удивительно все-таки устроен мир — пока не задашь вопрос, ответа не получишь. Но мне хватило ума его задать. И тут же кольцо на пальце, до этого молчавшее, засияло синеватым светом и ослепительно-ярким всполохом прорезало темноту.

«Рану не закрыть… Надо… исцелить… Сплести нити… С другой стороны… Хранитель Искры…» — прозвучали во тьме слова Кая из воспоминания Севера.

От озарившей меня догадки сбилось дыхание.

Неужели промо передо мной находится та самая бездна? Рана, которую оставило проклятье на Сердце нашего мира? Неужели я нахожусь прямо во чреве дыры, куда так хотела попасть?!

Тяжелым пронизывающим взглядом я всматривалась в лежащую передо мной пучину воронки, желая разобрать ее на атомы. Если это действительно та самая рана, то как же тогда ее исцелить? Кай что-то говорил о нитях, которые необходимо сплести — да еще и с какой-то «другой стороны». Может ли «с другой» означать «изнутри», оттуда, где я сейчас находилась? И самое главное — как мне эти самые нити разглядеть?

Кольцо слегка подсвечивало, разгоняя мрак, однако раскрывать остальные тайны не спешило. С безнадежным отчаянием я следила, как исчезают во тьме драгоценные струи, словно капли дождя в иссушенной пустыне, и была не в силах ничего изменить. Стояла, пристально и чутко вглядываясь в бездну, кожей ощущая дыхание ее пустоты.

Ждала.

«Я Хранитель Искры, я в своем праве, и я дождусь ответа», — твердила я мысленно.

И в одно из следующих мгновений возликовала от того, что не отступилась.

В глубине черной дыры, там, где должна была царить лишь всепоглощающая тьма, что-то сверкнуло. Не вспышка, а ровный, холодный блеск, как от полированного камушка на морском дне. Присмотрелась, затаив дыхание, и убедилась: это не блик от волшебного кольца, не отсвет от маячащего неподалеку выхода, не сияние золотистых струй.

«Плетение очередного узора подходит к концу, и пришло время собирать плоды, — прозвучал в памяти глубокий голос Мерлана. — Рана зарастет. Но необходимо забрать подарок».

Я перевела взгляд на золотистые ручейки. О нет, они текут вовсе не оттого, что повинуются зову тьмы, сочащейся из разрыва в ткани бытия. Они следуют зову одной лишь жизни, желающей исцелить болезненную рану на своей плоти. Этими ручьями к ране стекал не просто свет, но сама любовь, живительная и питательная сила, пронизывающая все сущее.

Так вот вы какие, «слезы Алатеи!»…

«Все началось с жемчужины, и с ее помощью завершится», — говорил Старейшина.

Да! Наконец-то я смогла поверить своим глазам: в глубине черной дыры, этой смертоносной воронки и алчной бездны, находилось то, что я так долго искала! Жемчужина. Частица застывшего света, омытая нежностью и любовью. Кристалл жизни, рожденный в недрах Вечности посреди Небытия. Совершенно круглая, размером с кулак ребенка, жемчужина излучала мерцающий перламутровый свет, точно крошечная луна, заблудившаяся в бесконечном мраке.

Я протянула к ней руку, но снова уперлась в стену. Мысленно позвала. Позвала голосом. Но жемчужина только скрылась во тьме и снова вынырнула на свет лишь спустя несколько долгих мгновений. И как же мне забрать этот дар, как вытащить жемчужину, не провалившись в бездну?

Вопрос, увы, так и остался без ответа. Или же ответ был весьма красноречив: меня настойчиво выпроваживали восвояси. Неизъяснимая сила, которая привела меня сюда, требовала вернуться назад — туда, откуда я пришла. Повинуясь ей, я понеслась что есть силы, удаляясь от светящегося выхода, от заветной жемчужины, от зловещей воронки. Скорее, главное, не опоздать! Сердце бешено колотилось в груди, будто бы из-за промедления я могу потерять нечто очень, очень важное. Упустить свой шанс, отвернуться от протянутой Судьбою руки.

Задыхаясь, я распахнула глаза. Я по-прежнему сидела в кресле в своем «лохматом» доме, только покрылась липкой испариной и запыхалась так, будто и впрямь только что совершила забег на длинную дистанцию. Вот так Небытие! Вот так спасибо за такой щедрый подарок! Надо срочно все рассказать Северу — может быть, это поможет ему на суде. Подхватив платье, выбежала на крыльцо, спустилась по ступенькам — и через пару мгновений шагнула в квартиру на Набережной Мойки.

Но квартира оказалась пуста. Недоброе предчувствие сдавило сердце. Бросила взгляд на часы и обомлела — я просила вернуться «вовремя», но не указала точного времени. И все из-за моей усталости… Или так распорядилась судьба.

С надеждой заглянула во все комнаты, но дома было пусто. На кухне, рядом с остывшим пирогом, лежала записка.

«Я не смог больше ждать, прости. Ухожу один. Значит, так будет правильно. Не переживай и не волнуйся. Я вернусь с победой. Ты только жди меня, моя милая хранительница. Люблю».

От злости на себя, на свою неосмотрительность хотелось рычать. И временами выть воем. Неужели таким вот образом жизнь ясно дала мне понять, что возражает против моего присутствия на суде? Как я могла проспать, упустить, проворонить! Я не только опоздала на суд, но и упустила свой шанс приблизиться к дыре: кто знает, какие охранные чары навесит на нее Совет, если Севера все-таки отстранят? К тому же, после всего, что мне показало Небытие, я была уверена: этот разрыв в полотне мироздания не получится залатать, пока мы не вытащим из него положенное миру сокровище, чудо, бесценный дар всем живым и наш шанс все исправить. Значит, план Севера не сработает, каким бы хорошим он ни был. Значит, он не сможет оправдаться.

И значит, любой ценой мне нужно попасть на суд.

Глава 19. Игра

Как попасть на суд — вопрос не простой, но имеющий как минимум несколько вариантов ответа. Самый очевидный из них — поискать в квартире тропу Севера, проложенную до дыры, рядом с которой должно было проходить заседание. Но если до суда он добирался из другого места, то искать тропу бессмысленно, только зря тратить время. Поэтому я выбрала другое решение. Натянула волшебные туфли — мало ли куда меня занесет опять! — и спустя мгновение снова стояла у крыльца «лохматого» дома. Но не стала заходить внутрь, а направилась в лес, во влажные объятия тумана.

Однажды мне это уже удалось — значит, получится снова. Но в этот раз я следовала не только зову Большого сердца, которое явственно откликалось на мое присутствие, но и зову сердца маленького, моего. Для пущей убедительности я громко и отчетливо озвучила свое намерение оказаться рядом с Севером, там, где он есть, где бы он ни находился — и гори все остальное синим пламенем! Меня не волновало, что я опоздала, что меня не ждут и, скорее всего, не пропустят на судебный процесс. Но я собиралась отстаивать свое право до конца. До победного, разумеется.

Под кожей трепетало пламя — и мое, знакомое, родное, и пробуждающаяся стихия малыша, весьма буйная и непокорная, которая, на счастье, была еще слишком мала и звенела во мне мелкими хрустальными искорками. В том, что они способны разжечь настоящий пожар, я не сомневалась — такая уж огненная досталась наследственность маленькому крохе, обитающему у меня в животе. Но находились искорки внутри меня, и потому я могла, хоть и не без труда, держать их своевольный нрав в узде.

Однако мне важно было слышать, как они звенят.

Когда я делала очередной шаг в зыбком тумане, когда утверждала перед собой наличие твердой земли, чтобы в результате этого шага не сгинуть в недопроявленной реальности, мне жизненно необходимо было знать, куда я иду. Наметить путь. Снова стать стрелой, спущенной с натянутой тетивы. А шла я не просто к Северу, не просто на чертов суд, не просто к дыре и таящейся в ее недрах жемчужине. Я шла к тому будущему, которое мне необходимо было создать собственными руками, если придется — то и отвоевать, выгрызть, выцарапать. К будущему, где можно быть самим собой, не предавая свою суть, где за свое право быть на своем месте не нужно оправдываться, где можно любить — хоть и без гарантий, но от всего сердца. Где можно жить и глубоко дышать.

Я была обязана создать это будущее для моего ребенка. И эта обязанность придавала мне сил. Земля послушно твердела, туман расступался, а я медленно, но верно, продвигалась к своей цели.

Спустя какое-то время белесый туман сменился непроглядной тьмой, а через пару мгновений — ослепительно ярким светом, из-за которого мне пришлось на какое-то время зажмуриться. Когда же получилось раскрыть глаза, я обомлела и замерла, ошарашенная и сбитая с толку. Я, конечно, от всего сердца желала попасть на суд и делала для этого все, что было в моих силах. Но я никак не ожидала, что попаду сюда таким причудливым образом! Что под изумленный возглас собравшихся вынырну прямо из черной бездны, той самой, в которой сгинул Кай, Эрна и чуть не пропал Север.

— Уберите девчонку с поля! — гаркнул кто-то.

— Э-э нет, — произнес знакомый бархатный голос. — Судя по всему, у нас появился еще один игрок. И похоже, именно его мы и ждали!

Напротив меня, примерно в десяти шагах, стоял Север, лишенный, как и водится у самой Границы, как минимум половины своей плотности. Его тускло сияющий силуэт, однако, был вполне человеческим: несмотря на его потустороннюю полупрозрачность, я различила на нем одежду — он был одет в самые обыкновенные брюки и рубашку. По правую руку от меня стоял неизвестный мне мужчина в белоснежном сияющем плаще, столь же бесплотный, как и Север. Лицо его было скрыто под большим капюшоном.

Я так и не успела ничего как следует разглядеть, как передо мной началось какое-то движение. Прямо на здешней приграничной материи, которую назвать «землей» можно было лишь в том смысле, что она находилась у нас под ногами, проявились сияющие знаки, чем-то напоминающие руны. Некоторые символы описывали окружность вокруг меня, Севера и незнакомого мужчины, а некоторые разделили получившийся круг на четыре равные части — так, что каждый из нас троих оказался на отдельном секторе. Еще один сектор остался пустым. Расчерченная окружность напоминала поле для настольной игры, разве что было оно внушительных размеров, да и вместо фишек стояли реальные люди. Вокруг нас тоже были люди — и наверное именно это удивило меня больше всего! Я не видела лиц — фигуры были мутными, едва различимыми, но однозначно человеческими! Неужели все совы на время суда обернулись людьми? Но почему? И что значат все эти окружности и сектора? Ясно было только одно: если бы я не пришла из дыры, мне было бы ни за что сюда было не проникнуть. Потому что наше странное «игровое поле» было окружено мерцающим куполом — именно из-за него все, что находилось за его пределами, было смутно различимо.

— Итак, все участники определены, — снова раздался знакомый голос. Мерлан? Неужели это он? Я обернулась и поискала глазами говорящего, но никого так и не обнаружила. Зато встретилась взглядом с Севером. Он стоял ровно напротив меня. Я хотела сделать шаг к нему навстречу, но голос меня остановил.

— Игра уже началась, — произнес Мерлан, заставляя взволнованный шепот затихнуть. — Поэтому участники не могут покидать свой сектор.

Последняя фраза явно предназначалась мне. И я послушно осталась на месте, растерянно копая глазами, силясь понять, куда я попала. Ошарашено посмотрела на Севера, надеясь, что он даст мне подсказку. Но он только едва заметно покачал головой, как мне показалось, сочувственно и укоризненно: дескать, сама еще не понимаешь, во что ввязалась, свалившись нам всем на головы. Лучше бы он таким же многозначительным взглядом разъяснил, что здесь вообще происходит!

— Для тех, кто участвует впервые, я озвучу правила, — тем временем говорил Мерлан. — Мы с вами станем свидетелями и участниками совершенно особенного события. Имя ему — Всесветный Суд, или Суд Жизни, в разные времена его называли по-разному, неизменным остается только место его проведения. Всесветный Суд — это Игра на Границе миров, в ходе которой можно представить аргументы в защиту своей позиции и повернуть Колесо Судьбы в желаемую сторону. Участники по очереди, совершая ход, вносят свой вклад в общее поле. Каждый аргумент имеет свой вес, и чем более сильные изменения он за собой повлечет, тем больше будет иметь значения. Побеждает тот, кто представит на Суд Жизни наиболее весомые аргументы, или же тот, кто сможет разрушить планы противника, доказав тем самым их несостоятельность. Пропускать свой ход можно неограниченное количество раз, но на каждом круге ход может быть только один. Поскольку это Игра, то здесь возможно все, что только можно себе вообразить, без каких-либо ограничений. Кроме одного — нельзя навязывать другим участникам свою волю и заставлять их совершать необходимые вам действия. Только собственные решения, поступки и слова имеют силу. И помните, что последний ход и последнее слово всегда остается за жизнью.

Под кожей полыхнуло пламя. И Север еще собирался оставить меня дома?! Зная, что я могу быть очень, очень весомым аргументом в его пользу!

— Судьба так распорядилась, — продолжал вещать Мерлан, — что в этот раз на поле игроков больше, чем обычно. Как и полагается, — это Истец, Ответчик и, собственно, Судьба. Но сегодня на поле присутствует и четвертый участник.

Все уставились на меня. Этот участник — я?!

— Небытие так недвусмысленно заняло сегодня отдельный сектор, что мы просто не можем не взять его в расчет, — хмыкнул Мерлан, как мне показалось, вполне одобрительно, хотя и удивленно. — В общем, Небытие тоже в игре. И Таяна-Алата, Хранительница Искры и хозяйка Дома у Каленого моста, является его представителем. Да, Теа, — голос приблизился и шепнул мне на самое ухо: — Сегодня ты играешь за Тьму.

Как это — за тьму?! То есть я играю не за себя, не за Севера, а за Небытие — за прожорливую тьму, в которой скрывается ненасытная черная дыра? И мне предстоит выступать за ее интересы и даже противостоять Северу?..

Ох, не зря Север так настойчиво убеждал меня держаться от Суда подальше! Ух, хитрая тьма! Изловила меня в ловушку, подманив жемчужиной, и увлекла на свою сторону… Ну ничего, я ей еще покажу.

Я решительно сжала кулаки, стараясь не смотреть в изумленные и яростные глаза Севера. Словно прочитав мои мысли, Мерлан тихо добавил, специально для меня:

— Каждый обязан играть за свой сектор. Если сдавать свои позиции нарочно, то это приведет к лишению права голоса. А это право жизненно необходимо, верно, Таяна-Алата? — в голосе Старейшины звучала хитринка. Готова поклясться, что в этот момент он улыбался. — Иногда можно сделать очень многое, даже когда ты находишься по другую сторону.

Это явно была какая-то подсказка. Или Мерлан попросту пытался поддержать меня, неумелую, неопытную, которая вдруг стала не просто свидетелем но и полноправным участником странного, но крайне важного действа.

— Поле Судьбы принадлежит неведомому, — уже громко сказал Мерлан, — на него можно поставить дополнительные фигуры, если это будет необходимо. Но учтите, что все фигуры, появившиеся на этом поле, играют за себя. В их лице можно обрести как союзника, так и врага. Право первого хода принадлежит Ответчику. Следующий ход по часовой стрелке переходит к Истцу — и так далее. Ну что же… Колесо Судьбы вращается. Да явит истину Великий Суд Света!

Голос, пробирающий до глубины души, разлетелся по куполу и заставил его задрожать. А я решительно выдохнула. Играть я, конечно, не планировала, но уж сражаться-то готовилась. И даже не так страшно, что я нахожусь по другую сторону от Севера: все-таки у Грейга появился еще один противник в моем лице, а значит, я тем самым косвенно помогаю моему Стражу. Кроме того, Мерлан сказал, что в этой странной игре возможно все, что только можно вообразить! А с воображением у меня никогда проблем не было.

Я обернулась на черную бездну за спиной. Может, все-таки не зря Небытие привело меня сюда? На мне, как-никак, находится его метка и оно однажды признало меня своей, а в его недрах таится жемчужина, мой козырь, припрятанный в рукаве — осталось только его в этом рукаве разыскать! Ну что ж, Небытие, раз уж мы оказались с тобой в одной команде, попробуем стать союзниками. Это будет даже любопытно! Мысленно потерла руки, ощущая, как внутри разгорается пламя азарта, и стала внимательно наблюдать за действиями Севера: понять бы еще, как это — «делать ход».

Он поймал мой взгляд и едва заметно кивнул — в его глазах тоже искрились азартные огоньки, подчеркнутые неподражаемой полуулыбкой. И сходу пошел ва-банк: безо всяких прелюдий и вступительных слов, он прикоснулся к одному из символов на большой окружности. Тот превратился в кристалл, и Север поднес его к губам, прошептал тихо: «Выбор», — и затем опустил на поле. От кристалла в разные стороны побежали сияющие вены, будто бы он накрепко врос корнями в зыбкую приграничную «почву» , но не впитывал из нее питательные вещества, а, наоборот, делился ими с нею.

— Для начала я хочу напомнить всем нам о том, что у нас всегда есть выбор, — сказал Север, вглядываясь куда-то вдаль, за мерцающий купол. Возможно, он смотрел в глаза членам своей стаи — или же самой Судьбе, которую желал повернуть по-своему. — Проклятье — не приговор, но беда в том, что мы согласились считать его приговором. Мы попали в ловушку, когда последовали предложенному выбору: любовь или долг, проклятье или жизнь, быть со всеми заодно или предать. И выход из этой ловушки — выбрать не одно из двух, а то, что угодно душе — третий, четвертый, сто двадцать пятый вариант. Выбрать будущее, жизнь, повернуться вперед и так обозначить свою победу над смертью и проклятьем. И какая же жизнь без любви?

Он помолчал, позволяя тихому гулу пронестись среди зрителей, находящихся за куполом, и утихнуть.

— Вы скажете, что мы рискуем, — продолжил Север. — Но в том-то и смысл. Любовь — это всегда риск, уязвимость, с которой приходится соглашаться. Да и жизнь вообще-то тоже. Никаких гарантий тут быть не может. Но если мы хотим выбраться из капкана проклятья и смерти, нам необходимо развернуться лицом вперед, в будущее, туманное и неоднозначное, и оставить прошлое, знакомое и понятное, позади. Не тащить его с собой тяжелым грузом, а опереться на него, чтобы легко двигаться дальше.

Его голос звучал размеренно, негромко, будто бы он разговаривал с каждым присутствующим по душам, как с добрым другом.

— Как Правитель стаи, я сделал свой выбор первым, — говорил Север, приложив руку к груди и пристально глядя вдаль. — И я от него не откажусь. Не откажусь я и от выполнения своих обязанностей. Я выбираю рискнуть и настоять на своем, вопреки проклятью и правилам. Позвольте всем вам представить мою невесту, — он посмотрел на меня и улыбнулся. Не привычной ухмылкой, а самой настоящей теплой улыбкой, которая коснулась моего сердца. — Артемьева Теа Викторовна, Таяна-Алата, Хранитель Искры и хозяйка дома у Каленого моста, моя будущая супруга. И, если на то будет воля Жизни, то и будущая Правительница нашей стаи.

Вокруг поднялся шквал голосов, и не разобрать было, возмущенные они или ликующие. Но голос Мерлана заставил всех замолчать:

— Ставка принята. Следующий ход переходит к Истцу.

Мое внимание устремилось к неподвижно стоящей фигуре в белоснежном плаще. Когда капюшон опустился, под ним обнаружился респектабельный мужчина средних лет, с некрупными, но цепкими пронзительными глазами, тонкими чертами лица, высоким лбом, твердо сжатыми губами, аккуратно подстриженной седой бородой. Он стоял, скрестив руки на груди, уверенный и непроницаемый, и пристально изучал поле с «проросшим» на нем кристаллом, будто бы пытался просчитать последующее развитие событий, связанное с внесенными в поле изменениями. Это был Грейг.

Нахмурившись, он медленно кивнул и взмахнул рукой вдоль границы, очерчивающей поле вокруг. Один из символов отозвался на зов и медленно поплыл к нему в ладонь, по пути принимая форму кристалла. Жест был величественным и эффектным. Грейг прижал кристалл к губам, тихо сказал: «Долг», — и так же, как и Север, воткнул его в «землю». От кристалла опять побежали тоненькие ручейки, но теперь они были похожи на паутину льда.

— Выбор может быть у кого угодно, но только не у Правителя. Он делает свой выбор один-единственный раз, когда берет на себя ответственность, когда соглашается посвятить свою жизнь благополучию стаи. Если Правитель этого не понимает и готов поступиться своим долгом, то он всего лишь наивный мальчишка, не достойный доверия своей стаи. Мальчишка, который легкомысленно пренебрегает традициями и правилами, писанными кровью, делает уязвимыми тех, о ком призван заботиться. Долг Правителя перед теми, кто вверил ему свою жизнь, является нерушимым и непреложным. Предательство должно караться смертью или изгнанием.

Голос Грейга был холодный, спокойный, уверенный. Совы молчали. И тишина была весьма красноречивой. Меня пробил озноб. То, что Грейг говорил, было верно. Было правильно и справедливо. Правитель ни в коем случае не должен быть предателем, обязан защищать свою стаю до конца. Но в то же время его слова царапали мне сердце — таилась в них какая-то шероховатость, которой пока не находилось определения.

Следующий ход был за мной, и я совершенно не представляла, что я могу на это все ответить. Поймала взгляд Севера. Странное дело, но в нем не было ни грамма волнения — только азартные огоньки распалились еще сильнее. Он был тоже по-своему прав. Потому что порой единственным способом найти выход из дремучего леса — проложить свой собственный путь, нехоженый, неизведанный. Но что оставалось мне, стоящей между двух огней? Точнее, между пламенем и льдом?

— Ход принят. Теа, твоя очередь. — Голос Мерлана заставил меня вздрогнуть и выйти из оцепенения.

Я вспомнила преподнесенный им урок — маленькую планету, разрушенную неведомой силой на кусочки, которые, несмотря ни на что, стремились стать целым. Вспомнила его слова о том, что я могу видеть все в своей изначальной сути, единым и неделимым. Обернулась к Небытию. Мне нужны были слова. Подходящие, верные, чтобы помочь разрозненным кусочкам вспомнить о том, что они являются частью целого.

Присела на корточки, провела пальцами вдоль заковыристых символов и почувствовала, как один из них сам просится ко мне. В приглашающем жесте раскрыла перед ним ладонь, тихо пробормотала: «Иди сюда, милый», — и спустя несколько мгновений держала в руках чуть теплый пульсирующий кристалл. Выдохнула на него, словно желая согреть, и произнесла: «Цель». Это слово само сорвалось с губ, но только оно одно. И потом наступила тишина. Что за цель имеется в виду? — я не знала. Небытие молчало. Север ободряюще мне улыбался. А Грейг, казалось, вовсе не обращал на меня внимания. За это я была ему особенно благодарна, потому как под его презрительным или осуждающим взглядом мне было бы сложно сохранять ясность мыслей, и без того дававшуюся мне с огромным трудом.

Прикусив от напряжения губу, я осторожно воткнула кристалл в «землю» — и неяркий свет озарил царящий полумрак. И вместе со светом пришли слова. Я не услышала их, а почувствовала кожей, как дуновение прохладного ветра, что вынырнул откуда-то из-за спины. Это были обрывки чьих-то воспоминаний, звучавшие на разные голоса.

«Всему свое время и место…»

«…следовать правилам или их нарушать…»

«…Главное, не забывайте…»

«У вас одна общая цель».

Общая цель! Вот уж действительно, это ровно то, что способно примирить даже самых заклятых врагов хотя бы на время. Мы с Грейгом сейчас стоим по разные стороны, но и он, и я, и Север — мы все желаем одного: чтобы жизнь продолжалась, чтобы наш мир процветал и был полон своей особенной силы, магии и света.

— Спасибо, — прошептала я своему союзнику.

— Ход принят, — оповестил Мерлан, и я с облегчением выдохнула. Первый шаг сделан.

Поле Судьбы пустовало, поэтому право следующего хода снова перешло к Северу. Он взял в руки кристалл, устремил взгляд в сторону тех, кто находился за куполом, и сказал:

— Мы ошиблись в главном: быть верными стае не означает самозабвенно нести на себе груз прошлого и множить чувство вины. Истинная верность — это продолжать дело тех, кто был до нас. Беречь и взращивать то, во имя чего они жили, сражались и гибли. Наши предки желали передать нам цветущий и сияющий мир, живой и способный выстоять перед любой угрозой. Но он скоро зачахнет — если мы будем и дальше идти на поводу у страха и чувства вины, и тогда все прошлые усилия и потери окажутся напрасными. Опасаясь совершить ошибку или предать заветы предков, мы можем ждать, пока нашему миру придет конец. А можем взять дело в свои руки. Рискнуть. Мы обязаны попытаться. Во имя сохранения унаследованного мира. Во имя памяти наших предков. Во имя стаи.

— И что ты предлагаешь? — скептически спросил Глава Совета. Меня удивило, что Грейг обращается к Северу так запросто, на «ты». Быть может, Глава Совета выше Правителя стаи по статусу и по правилам имеет право так обращаться к Северу. А быть может, таким нехитрым способом Грейг просто хотел подчеркнуть свое превосходство. Но Север не обратил на тон Грейга ни малейшего внимания.

— С помощью древнего обряда мы выстроим мост на изнанку нашей реальности, — медленно и четко произнес он. — Это поможет скрепить все разрывы в ткани бытия и остановить ее разрушение.

У меня внутри все похолодело: я ведь так и не успела рассказать о жемчужине! О том, что нам никак нельзя латать дыру, пока мы не заберем из нее «дар». Или еще одну «занозу». Я пока не поняла, чем жемчужина является на самом деле. Я обернулась назад, туда, где зияла бездна, словно желая найти в ней поддержку или успокоение. Но тьма молчала, неподвижная и бесстрастная. От переживаний меня отвлек яростный голос Грейга.

— На что ты рассчитываешь, Север? — с его аристократического лица слетела былая невозмутимость. — Древние обряды без Высшей магии не имеют никакой силы. Иначе бы мы давно уже справились с проклятой дырой!

Север, напротив, оставался непоколебим.

— Это не проблема, — сказал он.

Грейг снова скептически ухмыльнулся, а Север невозмутимо продолжил:

— Если мы объединимся, то сможем провести обряд. Сможем увидеть и заново переплести нити жизни. Теа права, у нас общая цель, надо об этом не забывать. И сражаемся мы не друг с другом, не с чужаками, а со смертью. Вот кто наш настоящий враг. И пора признать, что без помощи изнанки мы обречены.

— Настолько я помню, обряды Стражей прошлого проводились в особых местах на пересечении волокон мироздания. На поиски такого места может уйти целая уйма времени.

— Одна из ключевых точек, о которых Вы говорите, находится в этой дыре, — он взглядом указал за мою спину, туда, где чернела тьма Небытия. — Нам даже не придется ничего искать.

— С чего ты взял, что она там? — резко вскинул голову Грейг.

— Просто сложил «два» и «два». Этот разрыв образовался, когда ткань бытия исторгла из своих недр чужеродный объект. Человеческую душу, которую Вьера закрепила в ткани мироздания у самого Сердца мира — аккурат на трещине, оставленной проклятьем. Она сумела сделать это в одиночку да еще и в тайне от Совета, который не поддержал эту идею, опасаясь последствий: никогда до этого к Сердцу мира, к святая святых нашей реальности, никто не смел прикасаться. И не зря. Опыт Вьеры показал, что любое подобное вмешательство эхом отзывается по всему мирозданию: изменения, вплетенные в ткань бытия у самого Сердца мира, влияют на реальность незаметно и основательно, точно были в ней всегда. Ключевые точки, в которых древние жрецы проводили свои обряды, обладают ровно тем же свойством. А значит, перед нами — вполне подходящее место для проведения обряда.

— И почему же ты не рассказал об этом своем открытии на Совете? — прищурился Грейг.

— Я бы рассказал! — усмехнулся Север. — Если бы мне позволили сказать хоть слово в свое оправдание. Пришлось припрятать свои козыри до Суда. Но я терпелив. И разговорам предпочитаю действие.

Кристалл в руках Севера засветился ярче. Мой Страж медленно выдохнул, поднес его к губам, громко произнес: «Мост», — а затем воткнул сияющий камень в «землю».

Грейг стиснул челюсть.

— Если это ошибка, ты за это ответишь, — прошипел он. — Мост в человеческий мир — немыслимый риск!

— Моя главная ошибка — в том, что я оставался в стороне, поддерживал разделение миров. В том, что убедил себя, будто бы судьба нашего мира не в моей власти и что я не имею права решать за других. Но штука в том, что я не просто имею право — я обязан принимать подобные решения, потому что я в ответе за тех, кто вверил мне свои жизни — как Вы совершенно справедливо подметили.

— Вьера уже однажды решила за всех.

Север покачал головой:

— Вьера манипулировала реальностью, а я хочу вернуть ей право голоса. И показать, что можно жить иначе — без страха и бесконечного чувства вины. Кто-то должен сделать первый шаг, проложить для остальных путь. Кто, если не Правитель стаи? Кто, если не я? Я знаю, что делаю. Верьте мне, Грейг. А если не верите, то просто не мешайте. Пусть в финале этого Суда жизнь сама все расставит по местам. В конце-концов, пока это всего лишь игра.

Грейг сложил на груди руки и пристально вгляделся в кристаллы на Поле. Он явно видел больше, чем я. Хмурился, качал головой, но больше не возражал.

— Обряд — это уже не игра, — наконец задумчиво сказал он. — Это серьезное испытание для всех нас. Не известно, как древняя магия повлияет на сегодняшний мир, разделенный и крепко потрепанный проклятьем. Ну что ж. Теперь мой ход.

Очередной кристалл оказался в руках Грейга, и на поле Судьбы по соседству с моим появились несколько фигур в таких же, как у Грейга, сияющих плащах с капюшонами.

— Я пригласил на Поле представителей стаи. Пускай, когда настанет их черед, они озвучат все, что думают насчет «моста», — заявил Грейг. — И насчет древнего обряда, который во-первых, технически невозможен без Высшей магии, а во-вторых, если каким-то чудом свершится, то навсегда соединит наш мир с миром людей, — холодно сказал он и снова скрестил на груди руки, обозначая, что на этом его ход завершен.

И вновь наступила моя очередь. Я размышляла над тем, что могу предоставить в качестве очередного аргумента в мою — и Севера! — пользу. Если даже наличие общей цели не смогло убедить Грейга и Севера отбросить свои разногласия и объединить усилия, то что же еще способно их примирить? Я знала только одно действенное средство. Но пока на поле для него совсем не было места. Любовь нынче была на плохом счету у Стражей и считалась страшнее смерти, поэтому я взяла кристалл в руку и прошептала, согревая его своим дыханием: «Маяки». Север сказал, что мои ловцы — тоже невидимые нити, что соединяют миры и берега. Вот сейчас и увидим, на что они способны.

Кристалл пустил свои «корни», и тут и там, прорастая сквозь эфемерную «почву», стали зажигаться огни. Их свет тонкой паутинкой пронизывал все поле, выходя далеко за его пределы. Я присмотрелась и ахнула: больше всего переплетение светящихся паутинок было похоже на карту с обозначенными на ней дорогами и городами. Как здорово все-таки, что на этом необычном Поле можно вот так запросто взять и увидеть картину в целом, разглядеть, как небольшие действия или события вплетаются в общее целое.

Все остальные тоже это видели и были удивлены не меньше моего. Но как вся эта дивная красота могла прямо сейчас помочь нашему общему делу, я пока не понимала. Поэтому, когда ощутила на себе теплый и благодарный взгляд Севера, смущенно улыбнулась и пожала плечами — мол, делаю, что могу.

Право следующего хода перешло к фигурам на поле Судьбы.

Я с замиранием сердца ожидала их решения. Готовы ли совы пойти на риск? Готовы ли довериться вожаку, который в данный момент является подсудимым — причем, именно из-за действий, признанными опасными для всей стаи?

Одна из фигур опустила капюшон, и я увидела лицо Альвиара.

— Выбор сделан, — сказал он, опустив кристалл на Поле. От «укоренившегося» камня побежали концентрические круги и замерли, достигнув края Поля. Вспыхнули яркой вспышкой, точно световая печать, и погасли. Каким был этот выбор, так и осталось загадкой.

— Ставка принята, — провозгласил Мерлан и передал ход дальше.

«Единое целое» — так звучало имя очередного кристалла, поставленного Севером на поле. И как только это имя было произнесено, а кристалл «пророс» золотистой паутинкой, поле медленно, но ощутимо закружилось. Мне пришлось присесть и зажмуриться, чтобы не потерять равновесие от резкого движения почвы у меня под ногами. Открыв глаза, я обнаружила, что дыра переместилась в самый центр Поля, разделенное теперь полупрозрачной тьмой на две неравные части. Тьма Небытия обозначала Границу, догадалась я. Границу между миром людей и миром Стражей. Границу между мной и остальными участниками Суда.

Да, я оказалась на другой стороне, отделенная ото всех темной мутной пеленой с ярким «окном» посередине. Вместо привычной тьмы на мою часть Поля прямо из дыры изливался свет другого мира, ставшего в одно мгновение бесконечно далеким, хотя находился всего в каких-то двух шагах. Вот тебе и «единое целое»!

Через получившееся «окно» я наблюдала, как Север невозмутимо подошел к разрыву и провел рукой в нескольких сантиметрах от него, «поглаживая» пространство. Как закручивается по спирали воздух, по которому то и дело пробегают светящиеся всполохи, устремляясь к центру, как они становятся все ярче и ярче. Как замирает рука, бережно, но настойчиво прикоснувшись к получившемуся огненному диску, точно спрашивает разрешения. И, получив согласие, мягко раздвигает податливую ткань от центра к краям, запуская руку прямо во чрево разрыва.

— Рана на Сердце мира находится не только и не столько где-то в глубине этой дыры, — не отрываясь от своих загадочных действий, говорил мой Страж. — Она — в каждом из нас. Мы все связаны с Сердцем единой нитью, вплетенной в ткань мироздания. И мы так же, как и оно, расколоты внутри. Мы разделили целое на «наше» и «чужое», на «своих» и «врагов», наш мир разлучили с его собственной изнанкой — и потому утратили силу. Высшая магия не иссякла. Она не ушла под воздействием проклятья и не была утрачена. Мы просто забыли, где находится ее источник.

Упоминание Высшей магии заставило сов заволноваться. Мне же отчаянно захотелось встать рядом с Севером, взять его за руку, собственным примером показать, что мы выбрали больше не разделять, не раскалывать, не разлучать. Но я была слишком далеко. Все, что я могла — это, как научил меня Мерлан, смотреть на происходящее по другую сторону от разрыва как на маленькую планету, которая собирается воедино из осколков, обретая новые очертания и новую силу. «Смотреть «хорошо», — добавил бы Вереск.

— Источник Высшей магии — сама жизнь, — произнес Север, и шепот мгновенно стих. — Только жизни под силу переплетать нити и исцелять раны, подобные этой. Но вовсе не нам, простым смертным, — он печально усмехнулся.

Приблизившись к дыре, Северы легкими прикосновениями очертил ее контур. По краям дыры стали проявляться оборванные нити, а сама ткань Границы заколыхалась, словно от ветра.

— А жизнь, великая и мудрая, — продолжил он, — всегда оставляет себе запасные пути. Даже если мир висит на волоске, жизнь всегда найдет способ продолжиться. И в данный момент она продолжается в нас. В той самой нити, что нас связывает воедино. В каждом живом сердце. Мы должны встать на сторону жизни, вспомнить, что мы не сами по себе, такие великие и могущественные, а часть единого целого, часть великой силы — и тогда эта сила снова станет нашей. Ведь у нас с ней одна суть — как у крошечной капли и огромного океана.

Он развернулся спиной к дыре и обвел всех пристальным взглядом, таким плотным и тяжелым, что казалось, этот взгляд ощутимо касается каждого, трогает за плечо, как старый добрый друг, берет за руку, как трепетный возлюбленный, обнимает крепко, как самый родной человек.

— Штука в том, что какой бы всемогущей ни была жизнь, у нее нет других рук, кроме наших. Нет других сердец и глаз, Мне нужна ваша помощь, стая. Обращаюсь к вам снова. Для проведения обряда необходимо сплести воедино все наши нити. Все до единой.

Удивительное дело, но этот его особенный взгляд сумел пробраться сквозь тьму и найти мои глаза. Коснулся ярко-голубыми всполохами, полными нежности, и едва заметно улыбнулся. Приложил руку к груди и что-то зашептал. Спустя пару минут его ладонь засветилась белоснежным сиянием, а когда он оторвал ее от груди, вслед за ней потянулась тонкая белая нить, нить его жизни.

Стоило ему поднести ладонь к полотну мироздания у самого края дыры, как его нить тут же втянулась внутрь, вплелась между волокнами, оставив сияющий след. Север опустился на одно колено, склонил голову. Снова коснулся груди и снова вытянул нить. Но на этот раз не стал касаться ткани бытия, а выставил руку вперед, ладонью вверх. И стал ждать. Я затаила дыхание. Догадалась: сейчас наконец выяснится, что именно выбрали совы, получит ли затея Севера шанс на воплощение, но самое главное — станет понятно, готова ли стая по-прежнему следовать за своим Правителем или отвернулась от него, утратив к нему доверие.

Мир, и время, и поле вокруг, замерли. Лишь только мои сияющие маяки с расходящимися от них облачками света жизнерадостно подмигивали мне с другого берега — напряженной тишине вопреки.

А потом словно лопнула невидимая струна — и все разом пришло в движение, повинуясь какому-то неведомому ритму. Человеческие фигуры в таких же белоснежных плащах, как у Грейга, с накинутыми на голову глубокими капюшонами одна за другой подходили к дыре. Прикладывали руки сначала к собственной груди, потом к ладони Севера. Переплетали свои нити с той, что выходила из сердца моего Стража и терялась в полотне мироздания, в самой ткани Границы, и вставали клином за спиной у своего вожака, точно мощные крылья. Единая нить становилась все толще и все больше напоминала пуповину, крепкую, толстую, сияющую. Каждая новая заплетенная нить подсвечивала полотно изнутри, отчего оно постепенно, все ярче и ярче начинало светиться. В голубом сиянии проявлялись волокна бесчисленных нитей, узоры, орнаменты, кружева, таящиеся в глубине полотна мироздания. Это было невероятно красиво и трогательно, будто бы мир раскрывал перед нами свое сокровенное, тайное, которое можно показать только самому близкому другу, только родному и близкому существу. И каждый из тех, что подарил свою нить единому целому (я это ощущала наверняка!), знал, что ему выпала великая честь, что он и есть этот самый родной и близкий.

Вокруг царила тишина, но в то же время явственно слышалась мелодия, сотканная то ли из биения сердец, наших, маленьких, и одного, но Большого. То ли из пронзительной благодарности за возможность стать частью чуда. То ли из звенящей радости и упоения подлинным волшебством.

Все совы представали перед Границей в человеческой ипостаси. «Потому что только у людей есть руки, которые являются продолжением сердца», — услышала я чей-то вкрадчивый шепот, чей именно — Мерлана ли, Небытия ли — я так и не узнала.

В какой-то момент я перевела взгляд на Севера и увидела, что с его ладони, по-прежнему протянутой для прикосновений, стекает голубоватый густой свет. И ликование охватило все мое существо. Вот она, Высшая магия! У Севера получилось пробудить ее к жизни! У них у всех получилось.

Мой Страж был предельно собран, с сосредоточенным взглядом он что-то шептал, не сводя глаз с сияющего комочка, стекающего с руки. А потом вытянул вперед руку и сгусток света улетел прямо в черную дыру.

Стая за его спиной куда-то подевалась. Зачарованная увиденным, я не успела заметить, в какой момент Север остался один напротив бездны. Напротив меня. С его ладони струился свет, точно тонкий дымок, вился, переплетался и исчезал где-то в глубине Небытия. Это был дар, подношение, частица магии для изнанки, необходимая и живительная для другой стороны нашего мира — и просьба о помощи, и благодарность за нее, и мост на другой берег, и маяк, по которому тот, другой, мир должен был откликнуться на зов.

Ведь он должен был, верно?

Время тянулось расплавленным воском. Капало с ладоней Севера голубым сиянием, но ничего не происходило. Тот, другой, мир почему-то не откликался.

Свет почти иссяк, бесследно растворившись во тьме. Север резко поднялся и коснулся свободной рукой полотна Границы.

— Я прошу паузу.

Мелодия сердец прервалась, благодатная тишина растрескалась и разродилась нестройным шепотом, тревожными вздохами и шорохами. Что-то явно пошло не так. Но… что?

Глава 20. Мост

Север сосредоточенно всматривался во тьму, будто пытался разглядеть там ответ, где он допустил ошибку, что не учел и не предусмотрел.

— Похоже, наша изнанка стала слишком далека, — сказал он блеклым усталым голосом. — Нам нужно еще больше света, чтобы суметь до нее дотянуться.

— Возможно, дело в том, что стая была не единогласна и не все пошли вслед за своим Правителем? — насмешливо спросил Грейг. Его взгляд был суров, но, кажется, он тоже был раздосадован неудачей. Я огляделась и увидела, что действительно далеко не все совы оказались внутри купола, очень многие остались за его пределами. Север задумчиво потер подбородок и согласно кивнул:

— И тем не менее, нам удалось пробудить Высшую магию. Видимо, для этого нас оказалось достаточно. И это главное. Игра еще не завершена. Я передаю ход дальше.

— Рискуешь, однако, — ухмыльнулся Грейг.

— Я знаю, что Вы не слепой, Ваше Сиятельство. И поэтому, пожалуй, рискну. — Голос Севера был тверд и спокоен, тогда как мое сердце раненой птицей билось о ребра. Теперь, когда стало очевидно, что обещанный Севером успешный план дал трещину, Грейг мог одним махом разрушить все, что было выстроено до этого. И, похоже, именно это он и сделал. На поле «пророс» новый кристалл, а под куполом эхом разлетелось: «Граница».

— Граница между нашими мирами должна быть прочной и ясной, — спокойно произнес Грейг и, презрительно посмотрев в сторону дыры — ровно туда, где находилась я, добавил: — Чужакам в нашем мире не место.

И тут же Граница, которая до этого была обозначена полупрозрачной тьмой, превратилась в плотную непроглядную стену. Если бы не разрыв, через который по-прежнему виднелись другие сектора на Поле, я бы решила, что меня недвусмысленно выставили вон. И не удивительно! Я ведь для Стражей чужак, и мое место — за пределами их мира.

Однако реакция Севера меня озадачила. Вместо ожидаемого недовольства или хотя бы вынужденного смирения на его невозмутимом лице отразилось одобрение и даже признательность! Только когда ход перешел ко мне, я поняла, что Грейг вольно или невольно оказал нам всем неоценимую услугу, и я тоже ощутила к нему нежданный прилив благодарности. Мне стало совершенно ясно, о чем была подсказка Мерлана в самом начале Суда. Порой можно сделать очень многое, даже когда ты находишься по другую сторону. А иногда — только в этом случае.

У меня не было возможности встать рядом с Севером плечом к плечу, но со своего места я вполне могла протянуть к нему нить. Что, если «мост», который он пытался построить, не удался, потому что его невозможно построить одному и непременно необходим второй — кто-то на другом берегу? Граница, которую четко проявил Грейг, Небытие, которое пролегло между нами, оказались не препятствием, а всего лишь помогали обозначить берега.

В конце концов, если уж я так и осталась чужаком, то можно обернуть это в свою пользу! Как законный представитель мира людей, тем более, лишенная крыльев, я вполне могла бы стать второй опорой для нашего моста. Вопрос состоял только в том, как технически это реализовать, ведь я не была знакома ни с методикой проведения обрядов, ни с премудростями совиной магии.

Но зато я уже не однажды держала в своих ладонях нити жизни.

В моем распоряжении была только одна-единственная сила, способная преодолеть любое расстояние, пройти сквозь любые границы — и даже Небытие! — и не утратить свою мощь. И я больше не собиралась оставлять ее в стороне.

Резко выдохнула, осознавая, что уж теперь-то мощной волны осуждения со стороны Грейга и Стражей мне не миновать — и поставила на поле кристалл с именем «Любовь». Приложила руку к сердцу, подняла глаза на Севера, которого прекрасно видела через свое импровизированное «окно», и почувствовала, что весь остальной мир для меня утратил свою плотность. Каждой клеточкой своего существа я ощутила, как невыразимо сильно и глубоко люблю этого мужчину с огненным сердцем и пламенными голубыми глазами цвета ясного неба, как он мне дорог, как много для меня значит. Он отец моего будущего ребенка. Человек, который спас мне жизнь. Который смотрел на меня, как на диковинное чудо, невероятную ценность. Который бережно держал в своих ладонях мое сердце как самый драгоценный дар, выпавший на его долю. Благодарность и нежность, и счастье, и трепет переполнили меня до краев. Я знала, что пока я стою вот так и вижу его глаза, для меня нет ничего невозможного. Потому что во имя этих глаз я готова была совершить любое чудо — только чтобы они были, сияли, горели, лучились.

Кольцо на пальце стало очень горячим, и я посмотрела на свою руку, перевернула ее ладонью вверх. Сглотнула подступившие слезы. Получилось! Вся моя нежность, вся любовь и благодарность, что не уместились в моем сердце, сияли теперь у меня на ладони.

Да, теперь, когда мой кристалл ушел корнями глубоко в ткань мироздания, а на ладони трепетало маленькое, но такое большое чудо голубоватого света, все точно получилось! Хотя впереди еще оставалось так много нерешенных задач, но я все равно знала, что с этого момента все будет хорошо. Правильно. И с нами, и с миром, и с совами, и с магией.

Протянула руку в черную бездну и выпустила в нее сияющий комочек. Он знает свою дорогу. Знает свое дело. А я знала, что на этот раз его будет всем прекрасно видно.

— Ставка принята, — голос Мерлана заставил меня вернуться мыслями и чувствами на Поле. Мир снова был на месте, заполненный странными звуками, каким-то движением. На поле Судьбы что-то происходило.

Настала очередь стаи совершать свой ход. Сердце ушло в пятки: а вдруг совы — даже те, кто были за Севера, теперь, после моей ставки, окажутся против? Все-таки любовь представляет опасность для их мира. Я виновато глянула на Севера, глаза, опасаясь увидеть его досаду и тревогу. Но он кивнул Альвиару, который от имени стаи заявил о том, что пропускает ход, и внезапно посмотрел прямо мне в глаза — сквозь тьму и Небытие! Хитро прищурился, приподнял одну бровь и с фирменной полуулыбкой произнес:

— Ну что, попалась, моя дорогая Хранительница?

Я так и не успела понять, к чему он клонит, как в руках Севера уже появился новый кристалл. Мой Страж произнес: «Жрец», — и на поле Судьбы рядом с дырой возник еще один мужчина в плаще. Он снял капюшон и под ним обнаружился старик с бледно-голубыми, почти белыми глазами, окруженными лучиками морщинок, с длинными белоснежными волосами, которые вкупе с белым плащом до пят сияли таким ослепительно-ярким светом, что мне пришлось слегка прищуриться, чтобы его хорошенько разглядеть.

— Ты все верно понял, — сказал Мерлан, а это оказался именно он! — Обряд не сработал, потому что он изначально был свадебным. Без невесты тут никак не обойтись, — улыбнулся он, и я готова поклясться, что Мерлан мне подмигнул! — Ты не нашел информацию об этом, потому что она была разделена между нашими мирами на две половины.

— Чтобы как следует спрятать ценные знания? — спросил Север.

— Скорее, для того, чтобы их хоть как-то сохранить. Если будет утрачена одна половина, с помощью второй легко можно воссоздать целостность, потому как они представляют собой зеркальные отражения друг друга. И еще не известно, в чьих руках — среди Стражей или среди людей — знание сохранилось лучше. Тебе удалось собрать целостную картину — со своей стороны. Только для полноценного ритуала необходимо соединить оба берега. И наша девочка тут оказалась очень кстати, — он мягко улыбнулся мне. — Подойдите оба поближе. Если, конечно, готовы завершить начатое.

Свадебный обряд, значит. Информация, разделенная на две половины, мост, что упирается в берега по разные стороны от Границы миров. Получается, я верно уловила суть. Но почему, если Мерлан знал заранее, он не дал подсказку? Он не может вмешиваться или… Или просто не захотел?

Но ответы на эти вопросы сейчас мне казались сущим пустяком. «Невеста»! Он сказал: «Невеста»! Сердце затрепетало и пропустило пару ударов. Выпустив из рук несчастную юбку, которую от волнения сжимала в руках, я кое-как разгладила складочки и наконец встала напротив Севера. Его ясные глаза сияли ничем не прикрытым счастьем. Я улыбнулась.

— Согласна ли ты, Таяна-Алата, Хранительница Искры и моего сердца, стать моей супругой? Прямо сейчас — ты, я и Вечность. Все, как ты хотела.

— Ты, я, Вечность и платье, — уточнила я и придирчиво оглядела свой внешний вид. Порадовалась, что наряд на мне великолепен, разве что в нем я собиралась отстаивать свои права в Суде, а не выходить замуж. Ну что же. В некоторых случаях, вроде нынешнего, это означает одно и то же.

— Платье тебе очень идет. Ты невероятно красивая, Теа, — тихо сказал Север, не спуская с меня глаз, и протянул вперед руку во тьму зияющей дыры. Я потянулась было к нему, но дернулась, точно обожглась. Нет, нельзя. Мы не можем так.

Север встревоженно нахмурился.

— Что случилось? — спросил он. Я молча помотала головой. И перевела глаза на Мерлана, который стоял рядом с Севером.

— После этого обряда дыра затянется? — спросила я.

— Да, милая, — ответил Мерлан. — Ваша связь навсегда залатает ее. Что тебя беспокоит?

— Там внутри жемчужина, — ответила я шепотом и прикусила губу.

Брови Севера поползли вверх, немой вопрос застыл на губах. За куполом прошелестел взволнованный шепот.

— Что ж. Значит, ты оказалась в нужном месте и как раз вовремя. Об остальном не беспокойся, пусть все идет своим чередом. Жизнь, уж поверь моему опыту, никогда своего не упустит.

Сомневаться в словах Мерлана у меня не было никакого повода. Кому, как не ему знать, как тут все устроено. И потому я уверенно кивнула. Несколько раз подряд.

— Конечно же, я согласна, — я улыбнулась Северу и, просунув руку в разрыв, приложила свою ладонь к его. Наши пальцы встретились — и тут же озарились светом, который растекался, расходился импульсами во все стороны, подсвечивая ткань Границы изнутри. Точно так же она сияла, когда нити Стражей соединялись в одну. И хотя нас сейчас было только двое, я знала, что все остальные члены стаи были с нами — вплетенными в полотно мироздания нитями. Одни стояли за спиной своего вожака, другие выстроились по периметру защитного купола, иные остались на своих местах за пределами Поля, будто бы в стороне, однако я ощущала присутствие каждого, взгляды, внимание целиком и полностью принадлежало нам с Севером и творимой нами магии.

— Вот куда ж вы так торопитесь, — проворчал Мерлан, при этом лучезарно улыбаясь. — Сначала все по регламенту — необходимые фразы, согласия, обещания… Мы тут с вами стоим перед лицом Вечности как-никак. Впрочем, — он махнул рукой, — ладно, мир с вами. Вон как она отзывается. Заждалась, бедолага.

О том, кто такая «она» и чего «она заждалась», я могла только догадываться.

Мерлан поднес руку к середине дыры, начертил в воздухе какой-то витиеватый символ и что-то зашептал. Тем временем в ткани Границы стали снова проявляться ажурные переплетения нитей, а с наших пальцев закапал густой текучий свет. Но я не могла оторваться от другого зрелища.

Черная бездна, прореха в Границе, благодаря которой наши руки сейчас касались друг друга, тоже раскрывала для нас свою суть. В ее недрах, оказалось, тоже таились кружева линий. Разве что кружева эти были измятые, рваные, лишенные целых фрагментов. Мне хватило одного взгляда, чтобы увидеть, как можно их починить, исправить, скрепить. Мне отчаянно захотелось прикоснуться к ним — и не удержавшись, я протянула руку к оборванному краю полотна. И с удивлением заметила, что между нашими с Севером ладонями тянется голубоватая нить. Уже знакомым жестом я вытянула еще несколько нитей из своей ладони и с их помощью доплела недостающий фрагмент узора.

Под куполом звучал торжественный, удивительно теплый голос Мерлана, но все мое внимание занимали изодранные переплетения, которые истово желали стать целыми. Кажется, Мерлан что-то говорил о том, что возможность править ткань мироздания дается только тем, кто умеет любить. Это огромная сила, которая способна разрушать, и только любящие могут использовать ее во благо. Поэтому мудрецы прошлого привязали эту практику к свадебному обряду. Одновременно этот обряд был проверкой чувств на истинность. Без настоящей любви невозможно увидеть суть, без нее не родится необходимая нить. Если любовь истинная, то любящие смогут выстроить мост, соединяющий ткань мира с его изнанкой. И по нему перейти навстречу друг другу.

В очередной раз запустив руку в бездну, чтобы поймать кусочек оборванной нити и вплести его к остальному узору, я вздрогнула от знакомого ощущения, пронзившего меня насквозь. Я снова услышала зов Большого сердца и почти нестерпимое желание, жизненную необходимость последовать за ним. Не в силах противостоять этому зову, я опустила руку поглубже — и тут же прикоснулась к чему-то гладкому и прохладному. Будто речной камушек размером с очень крупное яйцо, вылизанный волнами до блеска. Жемчужина! Я готова поклясться, что увидела ее переливающийся бочок, хотя схватить ее мне так и не удалось. Потянувшись к ней навстречу, я услышала сдавленное: «Ты куда?!» — и в следующий миг целиком и полностью провалилась во тьму, которая моментально сомкнулась за моей спиной, радуясь такой легкой добыче.

— Эй, вообще-то мы с тобой заодно! — сердито пробурчала я, поднимаясь с колен. Сделала несколько глубоких вдохов и выдохов, чтобы успокоиться. Вокруг было так темно, что я с трудом различала очертания собственных пальцев, и, разумеется, никакой жемчужины видно не было. Но зато я снова отчетливо услышала зов. Большое сердце манило меня в неизведанное, и какое же это было счастье — получить наконец возможность отправиться вслед за ним! Настолько огромное, безграничное счастье, что я даже на время позабыла о тех, кого так бессовестно оставила за порогом поглотившей меня тьмы.

Озираясь по сторонам, чтобы разглядеть жемчужину или хотя бы понять, куда мне двигаться дальше, я заметила, что вокруг стало гораздо больше света. Но главное — свет это исходил от меня самой! Радостно хмыкнула и коснулась рукой маленьких жемчужин на шее, обернувшихся в темноте россыпью огоньков.

Что ж, отлично! Значит, я сумею вернуться.

На ощупь развязала веревочку, подаренную моей крылатой крошкой, и одну из бусин бросила у своих ног. Сияющим маячком она разогнала темноту, обозначая тем самым место, откуда я пришла. Удовлетворенная результатом, я сделала несколько шагов и, повинуясь настойчивому приглашению, отправилась дальше, оставляя за собой вереницу мерцающих огней. Надо было спешить: все наверняка переполошились из-за моего исчезновения. Да и Суд в самом разгаре. И свадьба! «Ничего, — сказала я себе, — на Поле остались Мерлан и Север, уж они-то смогут все уладить, пока я добываю для всех нас заветную жемчужину». Выдохнула и ускорила шаг.

Довольно скоро впереди показался свет. Вынырнув из тьмы, я очутилась в туманном полумраке сумеречного леса. Он показался мне смутно знакомым, будто я уже была здесь однажды. Ну да, конечно, была! Только было это во сне.

В тумане мне удалось разглядеть то самое, затопленное водой, болото с редкими островками суши — благо, Небытие по-прежнему было со мной за одно, позаботилось и высадило меня на один из них. А в нескольких шагах впереди виднелась гладь идеально круглого озера. И сидящая у самого его берега Тень.

Сердце сжалось от неутолимой ледяной тоски — как всегда в присутствии потерянных частичек души. Ту же самую тоску я постоянно ощущала в Алатее. Только там она была похожа на едва уловимый, отдаленный звук, а здесь настойчиво звенела, пронизывая все пространство.

Первым делом я завязала узлом свободные концы веревочки с бусинами — их заметно поубавилось, и вместо ожерелья у меня получился браслет, который я незамедлительно надела на руку. А потом, сняв туфли, чтобы ненароком не потерять их в болотной пучине, я подхватила повыше платье и принялась осторожно пробираться к озеру. То и дело проваливалась в холодную воду по щиколотку, а порой и по колено, и все же медленно, но верно продвигалась к цели, по пути хорошенько обдумывая происходящее.

По всему выходит, что эта девушка у озера не была Вьериной Тенью, как я считала раньше. И значит, свое обещание, данное ей, я так и не выполнила: не пришла ей на помощь, не привела к ней Стражей, оставила ее тут, брошенную и одинокую, понадеявшись на фантазии о собственной добродетели. И не известно еще, как долго пришлось бы ей ждать обещанной помощи, если бы я так удачно не провалилась в разрыв!

Тяжело вздохнув, я волевым усилием пресекла попытки самобичевания — никакого смысла теперь корить себя не было: главное — я здесь, пришла наконец, да наяву, а не во сне, а значит, мне следовало подумать лучше о том, как быть с Тенью дальше.

Сердце Алатеи по-прежнему скрывалось под толщей воды, но я и так знала, что оно здесь, ощущала всем телом и душой его мерный ритм и пронзительную горестную песнь.

Добравшись до сидящей у края озера Тени, я пристроилась рядом, села прямо на влажный мох, покрытый мерцающими каплями росы, мысленно сокрушаясь по поводу намокшего платья. Да уж, невеста из меня вышла та еще! Впрочем, и свадьба моя была не то чтобы совсем обычной. Во что бы то ни стало мне необходимо было взять молодую женщину за руку и снова заглянуть ей в глаза, поэтому все переживания о своем внешнем виде я решила отложить до лучших времен.

От моего появления Тень даже не вздрогнула. Не откликнулась на зов. Не шелохнулась, когда я прикоснулась к ее плечу. Так и сидела, застывшая, заледенелая — и как только слезы умудрялись не замерзать, скатываясь по щекам? Откуда они взялись, такие горячие, в промерзшем насквозь теле?

Осмелившись, я взяла ее за руку. Тонкая ладошка с длинными пальцами безвольно лежала в моей руке, такая холодная, что меня пробрало до костей. Поднесла ее к губам, согрела дыханием. Второй рукой обняла девушку за плечи и прижала к себе. Судорожно размышляла, что же мне с нею делать или как ее хотя бы согреть, для начала. Еще немного — и мы обе превратимся в заледенелые статуи — такой промозглый и сырой тут обитал туман. Мысленно стукнула себя по лбу. У меня внутри есть собственное горячее пламя, а я сижу тут, бездарно мерзну!

Еще крепче обняла девушку и позволила ярости разлиться по венам. Теперь-то уж, твердила я себе, ни за что не уйду отсюда, пока не докопаюсь до сути, пока не получу ответы на все свои вопросы. Пока не узнаю, как справиться с неизбывным горем, от которого само Большое сердце так жалобно стонет и раскалывается на части.

— Кто ты, милая? Как я могу тебе помочь? — шептала я, поглаживая девушку по плечам, по гладким струящимся волосам. Крепко держала за руку, передавая через прикосновения хотя бы горсточку своего тепла. Ага, ведь руки — это продолжение сердца, и не зря мне они даны, горячие и чуткие.

Ответа пришлось ждать очень долго — целую вечность. Или час. Или несколько минут. Все это время я неустанно гладила, согревала — да просто была рядом, терпеливо ожидая, что рано или поздно мои попытки разморозить закоченевшую девушку все равно увенчаются успехом. На другое я была не согласна.

Когда сумерки сгустились, укутав нас влажным иссиня-черным одеялом, я развязала жемчужные бусы, ставшие теперь браслетом, и несколько штук раскидала вокруг нас — хоть какой-то, да свет. Оставшиеся жемчужины снова накрепко перевязала нитью и вернула на запястье.

От мерцающего света крошечных «светильников» вокруг заплясали причудливые тени, а Тень рядом со мной вдруг судорожно вздохнула. Я села перед ней на колени, крепко взяла за руку и заглянула в глаза. На меня смотрели две черные бездны, полные отчаяния и тоски. Хорошо, что я сидела на земле и мне некуда было падать, потому что из этих бездн на меня хлынул мощный поток горя, темного, тягучего, невыносимо тяжелого. Горе лишало дыхания и сбивало с ног, и я захлебнулась бы, потерялась и не справилась, если б не мои маленькие маячки, сияющие ориентиры, которые рассекали мрак и помогали нащупать опору. Да еще жгучая боль на пальце от раскаленного кольца настойчиво напоминала, где находится мое настоящее место — в моем теле, на стороне жизни, рядом с неприкаянной Тенью, а не в воронке чужого горя.

Я зажмурилась, отвела глаза в сторону и крепче стиснула узкую ладошку, которую так и не отпустила, знала, что ее ни в коем случае больше нельзя отпускать. Потому что на дне двух черных бездн я увидела главное.

Там снова мелькали лица, события, образы. Я видела и себя с обгорелыми крыльями, и рассорившихся сестер Вьеру и Зору, и как треснуло Сердце, и как из него потекла боль в виде тумана. Я видела смерти, потери, утраты, которые ни за что не вместились бы в человека. Да эта Тень и не принадлежала человеку.

И одной мне тут не справиться.

Согревать хрупкую девушку от векового холода, распутывать узлы, расплетать веревки, которые перетягивают нежные запястья и щиколотки, залечивать огромную рану, вокруг которой образовалась настоящая пропасть, и отпускать прошлое восвояси придется всем миром. Ну а как иначе, если Тень эта ему и принадлежит? Всем нам и каждому в отдельности. А если не залечить, не отогреть, не распутать, то ненасытная тьма будет и дальше тянуть из нас жизнь, а мы будем добровольно ее отдавать — конечно же, из любви.

Точнее, мы думаем, что из любви. А на самом деле из страха, который принимаем за любовь. Насколько же Север оказался прав!

«Я боюсь тебя потерять. И значит — люблю».

«Я боюсь тебя отпустить. И значит — люблю».

«Я боюсь, что без меня ты не справишься. И значит — люблю».

Но это ошибка!

Пламя внутри меня яростно взметнулось. Я решительно вскочила на ноги и, не церемонясь, потянула Тень за собой. Одна я не смогу это решить. Но вот сделать первый шаг — обязана.

Тень смотрела на меня снизу вверх, и взгляд ее был соткан из лоскутов самых разных эмоций. Была в нем и тревога, и недоверие, и страх, и… надежда. Вот за нее-то я и ухватилась цепкими когтями и изо всех сил держалась, когда помогала девушке встать; когда ослабляла, насколько это было возможно, путы на ее ногах; когда, перепрыгивая от одного островка суши к другому, разыскивала во тьме проход обратно в Небытие; когда умоляла его, Небытие, нам помочь и указать отсюда выход. Даже когда отчаялась и сердито опустилась рядом с Тенью, которая была еще не в силах долго стоять на ногах, я продолжала видеть перед собой ориентир — тускло мерцающие огоньки надежды в ее глазах.

— Невесты от меня посреди свадьбы еще не сбегали, — послышался сзади голос. Такой родной и любимый голос со знакомыми ехидными нотками!

Север стоял, скрестив на груди руки, слегка взлохмаченный, но по-прежнему чертовски невозмутимый, и, хитро прищурившись, разглядывал нас.

— Видимо, карма все же существует, и мне воздалось за все мои прегрешения, — сказал он.

— Да уж, похоже, нагрешил ты знатно, — я улыбнулась и поднялась ему навстречу, расправляя платье. — Невеста тебе досталась весьма… потрепанная, в промокшем наряде, босая и лохматая.

— Говорил же — Баба Яга, — рассмеялся он, обнимая меня. — Но другой мне и не надо. Для оборотня самое то!

Потом он перевел взгляд на Тень, пристально вгляделся в ее силуэт и спросил:

— Я правильно понимаю, что эта барышня отправляется с нами? И все мои доводы о том, что ее появление на Поле может привести к непредсказуемым последствиям, будут напрасны?

И откуда только он все знает?

— Понимаешь, это не просто Тень… У нее есть ответы, нужные нам. Ей необходимо дать место на Поле и право голоса.

— Я вижу, кто она, Теа. Но обязан напомнить, что те, кто оказываются на поле Судьбы, играют сами за себя. Ее боль может преумножить боль, а рана стать еще глубже и оказаться… смертельной.

— Да, я все понимаю, — тяжело вздохнула я. — Но нужно сорвать пластырь и увидеть, почему рана так сильно болит и не заживает. Только так ее можно исцелить. Прятать боль за многослойными повязками мы уже пробовали — ничего из этого не вышло.

Север тоже вздохнул.

— Конечно, ты права, милая. Оставь ей что-нибудь свое — заколку, или украшение… Что-нибудь, чтобы она нашла тебя, когда ты ее позовешь.

— А мы не можем взять ее с собой?

Он покачал головой.

— Ты сможешь пригласить ее на Поле, когда настанет твой ход, не раньше. Сейчас еще слишком рано, нам надо завершить обряд. А она обязательно придет на твой зов. Не сможет не прийти. Но благодаря оставленному тобой ориентиру это произойдет гораздо быстрее.

Я понимающе кивнула и сняла с себя браслет. Повесила девушке на руку, поправила прядку волос, упавшую ей на лоб, шепнула: «Я буду тебя ждать», — и шагнула в объятия Севера, приготовившись пройти через его Сумеречные врата. Но перед тем, как нас поглотила тьма, успела-таки задать мучивший меня вопрос:

— Как ты меня нашел?

— Я же сказал, что всегда тебя найду. От меня не убежишь, — усмехнулся он. — К тому же твои маячки мне здорово помогли. Я нашел тебя практически мгновенно. Если мы поторопимся, то никто даже не успеет догадаться, что наше исчезновение не было частью обряда.

«Практически мгновенно»?! Но… как? Мне казалось, я провела рядом с Тенью несколько часов.

— Небытие, похоже, действительно на моей стороне, — пролепетала я.

— Похоже, не только Небытие.

Глава 21. Благословение

Когда тьма выпустила нас на свет, все действительно оставалось таким, как прежде. Я снова оказалась по другую сторону от Севера, отделенная от него прозрачной, но явственно различимой Границей. С наших соприкасавшихся сквозь дыру ладоней по-прежнему стекал свет, а рваные переплетения нитей в черной бездне все так же требовали починки. И пускай жемчужину я так и не нашла, чутье твердило мне, что теперь можно было смело заделывать прореху, ведь самое главное сокровище из нее мы выудили. Осталось только вывести его на свет, хорошенько рассмотреть и найти для него хорошее место.

И я снова принялась штопать, сшивать, склеивать.

Строить мост.

Север со своей стороны делал то же самое, время от времени ловил мой взгляд, улыбался мне одними глазами, не отрываясь от работы. Когда же ткань в чернеющей дыре вернула свою целостность с обеих сторон и я уже решила было, что дело почти сделано, — так ловко и красиво все у нас получилось! — Мерлан вдруг объявил:

— Теперь старший должен благословить молодых.

И от этого его заявления мне как-то сразу стало не по себе.

— Старший — это Вы? — настороженно спросил Север. Похоже, ему, как и мне, почудился тут какой-то подвох.

Мерлан покачал головой.

— Я всего лишь церемониймейстер. И совсем немного жрец, — улыбнулся он. — Моя задача обеспечить соблюдение всех правил, чтобы обряд состоялся. А благословлять должен старший рода. В его отсутствие — старший в иерархии Стражей. Тот, кто способен передать свою силу. Взять на себя эту роль можете только Вы, Грейг. — Мерлан повернулся к Грейгу, слегка ему поклонился и пояснил: — Вы являетесь Главой Совета, власти которого подчиняется даже Правитель.

Север и Грейг вспыхнули одновременно: Север — своим яростным пламенем, от которого по куполу разошлась горячая волна, а Грейг — обжигающим холодом, от которого по спине побежали мурашки.

В ответ на их невысказанные вопросы, Мерлан церемонно кивнул и невозмутимо добавил:

— В связи с этим право следующего хода переходит к Вам, Грейг.

Глава Совета сложил руки на груди и некоторое время задумчиво теребил подбородок. Похоже, он был ошеломлен этой новостью не меньше Севера.

— А если я откажусь? — он повернулся к Мерлану.

— Обряд не состоится.

Мы с Севером озадаченно переглянулись. Неужели на этом можно было поставить точку? Слишком уж легко теперь Грейг мог обратить все наши усилия в прах.

Однако было заметно, как он колеблется. Уму непостижимо, но в его взгляде читался явный интерес! Грейг не меньше нашего хотел узнать, удастся ли у нас все-таки воспроизвести в современных условиях древнюю традицию и, если да, то что мы получим в итоге. Тем не менее, в незримой борьбе победил холодный рассудок. Грейг поднес к губам кристалл, бесстрастно произнес:

«Я не благословляю этот брак», — и воткнул кристалл в землю.

На лице Севера не дрогнула ни одна мышца, он только крепче стиснул челюсть и едва заметно кивнул, принимая вызов.

— Можете сочетаться браком сколько угодно, — высокомерно проговорил Грейг, — в человеческом мире существуют не менее изысканные церемонии. Когда ты оставишь свой пост Правителя, Север, у тебя не будет никаких к этому препятствий. А нам слишком тесная связь с миром людей ни к чему. То, что было в древности, уже давным-давно утратило свою актуальность. Впрочем, тебе простительно этого не понимать, все же для Правителя ты еще слишком молод.

— А как же Высшая магия? — спросил Север, пристально глядя Грейгу в глаза.

— Теперь мы знаем, как ее пробудить. Это твоя заслуга, вне всякого сомнения. Я согласился на весь этот глупый эксперимент только потому, что мне любопытно было посмотреть, как ты будешь выполнять такое смелое обещание вернуть Высшую магию в наш мир. Что ж, надо отдать тебе должное — ты смог его выполнить. Но реализации остальных твоих сумасбродных идей я не допущу.

Последнюю фразу он произнес не просто резко, он ее выбросил, выстрелил, чтобы не осталось никаких сомнений в его решимости во что бы то ни стало уберечь совиный мир от чужаков.

— От людей слишком много бед, — добавил он. — Это мы уже проходили.

Север промолчал. А мое сердце, державшееся из последних сил, рухнуло в пятки. И что же, это значит — конец? Теперь все вернется к началу, а все усилия были напрасны? Неужели нельзя выбрать старшим никого другого, если этот старший отказывается нас благословлять? Почему Мерлан, который, как мне показалось, играл на нашей стороне, вдруг указал на Грейга, зная о его личной неприязни к Северу? Почему не нашел другую подходящую кандидатуру? Например, Невену, мою наставницу, а в прошлом — и наставницу Севера, которая уже передала нам обоим часть своей силы вместе со знаниями. Эти вопросы звенели в моей голове, путая, сбивая мысли. Все происходящее было чертовски несправедливым! Хотя справедливость — плохая опора, хлипкая и неопределенная, и надеяться на нее — крайне наивный и опрометчивый шаг.

Однако жизнь, похоже, все-таки оставила нам шанс. Потому как — немыслимое дело! — когда кристалл Грейга врос корнями в «землю», ничего из уже созданного нами не рухнуло. Все, на первый взгляд, осталось на своих местах: сплетенные узоры и не думали распускаться, нити не меркли, а черная бездна по-прежнему зияла рядом с центром круга.

Ну что ж. Настал мой черед делать ход.

Раз уж с обрядом ничего не вышло, то надо было попытаться хотя бы залечить рану на Большом сердце. Я обещала ему помочь, сделать все, что в моих силах, а потому проглотила подступивший к горлу комок, схватила подходящий кристалл и твердо сказала: «Тень Сердца мира». Мой голос неожиданно гулким эхом разнесся под куполом, окружавшим Поле, и сам воздух, казалось, натянулся струной и, сбросив напряжение, разродился негромким, но пронзительным воем. Так в лунную ночь поет волчица — чувственно, проникновенно, целиком отдаваясь своей тоскливой песне.

Несколько тягостных секунд ожидания — и я с облегчением выдохнула. Она меня нашла. Она пришла на зов. Она здесь, стоит на секторе «Судьба», неподвижная, замотанная в веревки, с опущенной головой и безвольно свисающими руками — настоящая бездна боли, горя и вины. Здесь, у самой Границы, на этот счет развеивались все сомнения.

С ее появлением на Поле воцарилась тьма. Символы, обозначающие границы секторов угасли, сияние Границы померкло, а нити в ее ткани стали едва различимы. Может быть, прав был Север, когда предупреждал меня о риске? Но его взгляд, хоть и сосредоточенный, пристальный, глядящий в самую суть новой фигуры на поле, не был тревожным.

Справившись с приступом паники, я сказала:

— Это Тень вашего… нашего мира. В ней все ответы и ключи. Она покажет, с чего все началось. И проклятье, и разрушение. Надо только пожелать увидеть.

И от всей души я пожелала.

Другие, видимо, тоже.

Потому что в следующий мир реальность стала разваливаться на части. Поле покрылось трещинами, будто из его недр поднимался вырвавшийся на свободу исполин, свирепо сметающий с себя оковы. Тревожный гул голосов вокруг звучал набатом, но на моем лице блуждала робкая улыбка. Я стояла в центре закручивающегося вихря и внутри меня царил покой. Все идет правильно. Иногда просто необходимо призвать на помощь разрушающую силу ярости, чтобы смести лишние преграды, снять шоры и выйти из плена иллюзий. Знаю по себе, чего уж там.

— Ты очень важна для всех нас, — сказала я тихо, зная, что слова непременно долетят до адресата. — Настолько важна, что каждый из нас разделяет с тобой твою боль уже не одну сотню лет. И нам всем необходимо знать, о чем болит твое сердце. Чтобы суметь помочь.

Тень болезненно дернулась. Подняла на меня глаза. Черные бездны ее отчаянных глаз снова окатили меня волной невыразимого горя. Но в этот раз я не стала зажмуриваться или отводить взгляд — наоборот, смотрела прямо на нее, мысленно обнимая и обе бездны, и хрупкое тело. Потому что тот, кто может обнять, сильнее и больше.

Когда горе хлынуло, я сумела устоять. Знала, что оно пройдет сквозь меня, если за него не держаться, прольется дождем, пронесется ветром, забрав с собой все, что принадлежит ему. Если его сдерживать в подвалах памяти, глушить, утихомиривать, то оно, как и любая стихия, разрушит подвалы со всем домом заодно — не из мести, а от неукротимого желания быть. Желания быть, которое в живом сердце непобедимо.

Живое сердце желает биться, звучать, даже если через него проходит горе. А вместе с ним — и сама жизнь. Которая желает просто двигаться дальше, неумолимая, безжалостная, не разменивающаяся по мелочам, а потому — вечная.

Браслет слетел с запястья девушки. Жемчужины разлетались по полю и, не зная препятствий и границ, запрыгивали на чужие сектора. Зажигали свет. Мир перестал вздрагивать, колыхаться и трескаться. Он замер, затаившись.

Тень взмахнула рукой — и с ее пальцев слетели сгустки тьмы, устремившись к сияющим жемчужинам, как мотыльки на свет огня. В этом красивом, похожем на танец, слиянии тени и света проявлялись фигуры, образы, оживлявшие память. Тень рассказывала свою историю, и мы все стали свидетелями начала.

Жемчужина, дарованная молодой женщине на свадьбу от любящего супруга. Длинные волосы цвета льна и полный нежности взгляд. Те же волосы, разметанные над телом умирающего мужчины, горькие слезы и судорожно сжатые пальцы. Жемчужина в изящных руках, слезы радости — мужчина спасен. Ярость, битва, кровь, торжествующий смех. Снова кровь, слезы, отчаяние. Иссушающий душу выбор. Жертва во имя спасения мира. Слишком высокая цена. Убитый горем молодой Правитель, прижимающий к груди бездыханное тело с копной белокурых волос, заляпанных грязью и кровью. Ярость, ослепляющая сердце. Вина, выжигающая изнутри. Не спас, не уберег. Кинжал, вспарывающий живот ненавистного врага. Горе, не утоленное даже местью. Проклятье. Бледное лицо, искривленное от боли и ненависти, руки, бессмысленно зажимающие рану, хриплый голос, с трудом выговаривающий слова:

«За свою жадность ты расплатишься сполна… Будешь помнить о девчонке… и медленно умирать… от горя. Зная, что никогда ее не получишь. Не получишь то, чего желаешь больше всего на свете. Совсем, как я… Мы теперь равны с тобой, Правитель, — прохрипел голос и под куполом сорочьим гвалтом разлетелся хриплый жутковатый смех. — Будь проклята ваша магия! Будь проклята твоя жемчужина, Алеана! Будь проклят ваш никчемный мирок!»

Картинки исчезли, а душераздирающий смех еще долго звучал под куполом, заставляя трепетать все мое существо. Лишь только имя, которое я повторила вслед за сиплым голосом, теплым солнечным лучом застыло на губах.

— Следующий ход, — произнес Мерлан, разгоняя все леденящие кровь звуки своим бархатным голосом — к моей великой радости и облегчению.

Север наклонился к тускло мерцающим на поле символам — и взял очередной кристалл. Произнес: «Те, кто положил начало проклятью», — и впечатал камень в «землю». В этот же миг на поле рядом с застывшей Тенью проявились три фигуры: убитый горем Правитель, прижимающий к груди свою мертвую жену, и умирающий Кнут, с кривой ухмылкой на лице.

Невыразимое горе зазвенело в воздухе, магнитом притягивая взгляд к застывшим фигурам. Не позволяло отвернуться, отвести глаза. Но я нашла в себе силы и внимательно оглядела всех участников Суда. На их лицах отражалась досада, сожаление, спокойное смирение, гнев. Но никто из них не был удивлен. За столько лет существования на задворках памяти эти картинки стали вполне привычными. Пусть и болезненными, но живыми. Достоверными и почти родными. Но теперь они стали еще и явными.

И только Тень плакала. Из ее глаз стекали черные смолистые слезы. Казалось, сама черная тоска истекала из ее сердца. Закручивалась воронкой и…

Затягивала в себя свет!

Свет тех, кто не отрываясь смотрел на три фигуры.

— Ты что творишь?! — словно, очнувшись от морока, прохрипел Грейг.

— Леннарт даг Арне, — спокойно, будто бы не замечая ярости Грейга, произнес Север, — мы храним о тебе память как о великом Правителе, который объединил наши стаи в одну — без единой капли крови, одной только силой своего слова. И в память о тебе мы разделяем с тобой твою судьбу и проклятье.

Твердый голос Севера запечатывал пространство, не давая ему развалиться на части.

— Алеана даг Арне, — продолжал он, — твое имя до сегодняшнего дня было утеряно в глубине веков, но мы по-прежнему горюем о тебе вместе со своим великим Правителем.

Он прижал к груди руку и почтительно склонил голову.

— Харальд Кнут, — он повернулся и к умирающему. — Мы несем на себе твое проклятье и никак не можем вычеркнуть тебя из нашей судьбы. И тебя мы тоже помним.

Тень, стоявшая у края Поля, громко выдохнула и бессильно осела вниз. На ее щеках проступил слабый румянец, и она больше не плакала, только настороженно вглядывалась в разворачивающуюся на наших глазах картину. И хотя воронка никуда не исчезла, сила, с которой она тянула в себя жизнь, стала ослабевать.

Краем глаза я заметила, как Север быстрым движением смахнул со лба выступивший пот и сделал глубокий вдох. Грейг, от ярости которого едва не дымился его собственный плащ, не дожидаясь команды Мерлана, поднял кристалл и сдавленным шепотом прохрипел: «Нить Харальда Кнута».

Ему в руки легла тоненькая ниточка, один конец которой уходил к фигуре умирающего мужчины, а другой терялся в ткани Границы посреди проступивших волокон. Грейг немного намотал ее на палец, чтобы не упустить. Повернулся к Северу:

— Ты ошибся, Север. Теперь, когда нити стали явными, мы легко можем вычеркнуть из нашей судьбы все, что угодно. Даже проклятье. Странно, что ты не додумался до этого сам.

— Не делайте этого! — выкрикнул Север, но Грейг уже со всей силы дернул нить, и ее оборванные концы бессильно повисли в воздухе.

— Нет человека — нет проклятья! — прогремел голос Грейга. — Вы же этого добивались столько лет!

Он торжествующе поднял вверх кулак, демонстрируя зажатый в нем обрывок нити. Стражи ахнули, а внутри меня тоже что-то оборвалось. Все происходящее было чертовски неправильным, ошибочным, опасным!

И совсем скоро мои опасения подтвердились.

Из-за порванной нити Кнута, безвольно болтавшейся в воздухе, часть переплетений в полотне мироздания стала таять. Будто кто-то выдернул спицу из неоконченного вязания, неловко дернул за нить — и сплетенные петли принялись быстро-быстро и неумолимо распускаться. Изменения нарастали стремительно. Развязанные нити, неприкаянные, опадали вниз, а само полотно стало заметно дырявым. Чьи-то судьбы пошли наперекосяк, чьи-то и вовсе оказались отброшены за окраину жизни.

Мир теперь не просто трещал по швам, а разваливался на части прямо у нас на глазах. Я твердила себе: это не по-настоящему, прошлое невозможно изменить вот так, одним неосторожным движением, это всего лишь игра, всего лишь Суд. Но то, что происходило вокруг, меньше всего напоминало игру — слишком много тревоги читалось в глазах Грейга, слишком громкие возгласы отчаяния звучали за пределами игрового поля, слишком отрешенный и в то же время сосредоточенный вид был у Севера, мучительно соображающего, что со всем этим теперь делать. Все пытались остановить разрушение, сделать хоть что-то, но Поле, обозначающее пространство Игры, на удивление стояло крепко и не позволяло игрокам выходить за рамки обозначенных правил.

Игра, не смотря ни на что, продолжалась.

Не дожидаясь, пока Мерлан передаст мне ход, я стремительно выхватила из среды угасших символов новый кристалл и воткнула его в землю, произнеся всего одно слово.

Да, это слово уже было мною произнесено, и кристалл с его именем уже врос своими корнями в зыбкую «почву». Но того, что уже имелось, сейчас было недостаточно.

После произнесенного слова на Поле ничего не изменилось. Только в моей ладони оказалась веревочка, оставшаяся от браслета, что упал с руки Тени. Та самая веревочка, которую мне подарила моя крылатая крошка. Крепко сжала ее в руке и поднесла к груди. Если эта сила помогла мне простить себя — вдруг она поможет совершить еще одно невозможное? Я не имела права влиять на участников, но Поле было предназначено для экспериментов — и я намеревалась испробовать все, что было мне по силам. Речь уже шла не о чьей-либо победе, сейчас главное было — доказать Суду, или самой жизни, что мы имеем право продолжать быть — даже когда совершаем непоправимые ошибки. Даже когда своими руками разрушаем себя и мир вокруг.

Последнее слово будет за жизнью. Так говорил Мерлан в самом начале этого странного Суда. И пускай все происходящее, наверняка можно будет отменить, исправить, сделать так, что ничего не было. Но есть кое-что, что ни отменить, ни справить не получится. Это нутро. Суть каждого игрока, которая раскрывается в этой дурацкой нелепой игре. Именно ее, а не наши аргументы, мы вынесли на Суд жизни. Чего ты стоишь? — спрашивает жизнь. Какую выбираешь роль? За что готов сражаться? Что выживет после этого боя и принесет свои плоды, а что навсегда умрет за ненадобностью?

Я подошла к черной дыре и продела веревочку в свободную петлю посреди едва различимых волокон. Вот так. Вытянула вперед руку и одними губами попросила Границу меня пропустить. Ни упрашивать, ни прорываться силой мне не пришлось: нити сами собой расступились, освобождая мне путь.

Осторожно протиснувшись между ними, я нырнула через дыру и оказалась на секторе Судьбы. Выдернутая нить Кнута обнажила множественные прорехи в полотне мироздания на этой части поля. Среди разрывов, разломов и брешей золотым сиянием мерцали маяки, развешанные по Алатее, по моему городу, по Питеру. Не зря я, повинуясь неведомому чутью, дала им место на Поле: теперь они предупреждали меня об опасных участках, на которых я с ужасающей легкостью могла провалиться в Небытие, но главное — своим светом они обозначали разделившиеся берега, и этот свет был для меня ориентиром, важной подсказкой и… надеждой. Ориентируясь на их свет, я перепрыгивала через трещины и дыры и большими грубыми стежками соединяла разрозненные кусочки, на которых, как на льдинах во время паводка, дрейфовали все стоящие на этом секторе фигуры.

Маленькая веревочка в моих руках превратилась в бесконечно длинную нить, и ее хватило на все многочисленные разрывы. Мысленно поблагодарив свою крылатую малышку за такой своевременный и важный подарок, я снова нырнула в дыру и выбралась на поле Севера. Быстро скрепила единственную расползавшуюся трещину и тут только поняла, что вокруг меня не слышно ни звука. Никто не отговаривал, не осуждал, не упрекал меня в том, что я делаю глупость — все вокруг, в том числе и Грейг, просто наблюдали, затаив дыхание. Почувствовав на себе пристальный взгляд, я подняла глаза на Севера. Он кивнул и ободряюще улыбнулся. Это придало мне решимости, которая была мне необходима, потому что на очереди было поле Грейга, и страх перед ним огромными булыжниками прибивал меня к земле.

Грейг ведь не дал благословение на наш брак. Он не хочет считать меня частью стаи. Не принимает меня всерьез, не берет в расчет.

Но без него мне не справиться.

И я не собиралась отступать. Хваталась за ускользающее знание, семена которого тихонько прорастали внутри меня. Шепот Небытия окатил меня прохладным освежающим ветром и помог, наконец, вспомнить важное.

«Если ты желаешь чего-то всем сердцем, — говорила Вьера в своем письме, — не бойся просить, склонив голову перед тем, что больше тебя. Помни, моя дорогая: быть младшим значит обладать огромной силой. Младший может брать у большего — у мира, у рода, у старших — столько, сколько ему необходимо. Это его право и священная обязанность. Нескончаемый поток жизни течет не только благодаря тем, кому есть что передать, но и благодаря тем, кто умеет брать. И старший, и младший, и дающий, и получающий — оба состоят на службе у жизни».

Ступив на поле Грейга, я склонила голову, прижала руку к груди и произнесла, глядя себе под ноги:

— Я не претендую на место в вашей стае. Только хочу попробовать сделать то, что могу, для чего была рождена и чему меня учила Вьера. Вы очень важный для меня человек, Грейг. Без Вас у меня ничего не выйдет. Вы старший, а я младшая. И я прошу Вашего дозволения сплести нити всех, кто стоит сейчас на поле. Я соединила обрывки ткани, как могла, но этого недостаточно. Необходимо немного нарушить правила. Я прошу вас позволить мне это сделать.

Еще ниже склонила голову, ожидая услышать гневную тираду или просто равнодушное фырканье. Но вместо этого он подошел поближе ко мне, взял меня за подбородок и пронзительным взглядом, пробирающим насквозь еще сильнее, чем Невенин, заглянул в мою суть. Его сила была столь велика, что мне потребовались огромные усилия, чтобы не отвести взгляд, не стушеваться под ее напором. Эта сила сбивала с ног своей невероятной мощью, заставляла трепетно биться сердце и вызывала безграничное уважение. Глядя в его глаза, я совершенно четко осознала, что в каком-то смысле Грейг держал весь мир Стражей на своих плечах. Под его ответственностью было все, что с этим миром происходило. Даже Север, Правитель и вожак, отвечал всего лишь за часть. Грейг и правда был старшим. И в этом таился исток его огромной силы.

И силы Стражей.

Ведь когда за нами стоит такая мощь — мы можем свободно жить свою жизнь, нам есть на что опереться. Даже ошибка с нитью Харальда Кнута казалась мне теперь не случайной. Каждый на месте Грейга сделал бы то же самое, не справившись с искушением, — одним легким движением избавился бы от проклятья и груза прошлого. Но не каждый смог бы выдержать груз ответственности за этот поступок. А Грейг смог. Он принял всю вину на себя, чтобы показать нам суть и ложность этого пути.

Да, теперь я понимала.

И Грейг это видел.

Из глаз моих потекли слезы. От благоговения перед ощущаемой силой. От невероятного облегчения, что я сделала то, чего ужасно боялась. И… и от благодарности за то, что наш мир в таких надежных руках.

— Мир в руках каждого, — тихо сказал Грейг, не выпуская мой подбородок из рук. — Каждый делает свое дело на своем месте. Мы все — часть одного целого. Без нашей стаи я бы ни за что не справился. Спасибо, что напомнила, Теа. Иди же и сделай то, что должно.

Не без труда вынырнув из цепкого взгляда, я кивнула и прошептала: «Спасибо Вам». Грейг протянул мне конец веревочки, которую собственноручно продел сквозь трещину, соединив края разрыва у себя под ногами. Вернувшись к себе на сектор, я связала все трещины и на нем тоже, а затем закрепила веревочку в той же петле, с которой все началось: так, что все оторванные друг от друга сектора оказались нанизаны на нее, как бусины. Теперь поле не должно развалиться. И можно было заняться главным.

Я снова осторожно пролезла через дыру в соседний сектор. И облегченно выдохнула: успела как раз вовремя! Оборванная нить Кнута норовила хоть куда-нибудь приплестись: совершенно самостоятельно тянулась к тем, кто находился рядом. Подхватив ее кончик, я прикрыла глаза и попросила — у Поля, у Мира, у Небытия, у Большого сердца — показать мне не только нити, из которых состоит плотная материя мироздания, но и нити жизни, принадлежащие всем живым. Как уже было однажды, когда мы укрепляли берега. И Поле, и Мир, и Небытие, и Большое сердце ответили — хором, все сразу, стройным многоголосием, и воздух зазвенел, засиял, проявляя тайное.

Мир вокруг стал похож на кружевную паутину, в которой так или иначе все было связано со всем с помощью светящихся шариков — «бусин» слов, поступков, событий, ключевых, важных, судьбоносных. Были в этой «паутине» красиво сияющие участки, ровные, витиеватые, лихо закрученные, с сильными крепкими жилками, были и порванные лоскуты с тонкими, едва различимыми связями. Были плотные сгустки света и бездонные черные дыры. Словом, передо мной была жизнь, какая она есть, разная, во всей своей достоверной сути. Но мне не было никакой надобности разбираться во всех ее хитросплетениях — привести бы в порядок крошечный кусочек, к которому я имею отношение.

Нить в моей руке была безжизненно тусклой. Я внимательно прислушалась, чтобы из звенящего пространства выудить слова, подходящие, целительные.

Вот оно! Поймала.

На ладони моей очутился белоснежный комочек света, и, следуя порыву, я произнесла: «Ты важный для всех нас человек, Харальд Кнут, потому что ты повлиял на нашу жизнь. В память о тебе мы носим в себе ненависть и страх. Но теперь мы можем оставить их в прошлом — там, где и положено быть воспоминаниям, потому что место в нашей судьбе и так навсегда принадлежит тебе. И этого достаточно». Нанизала «бусину» с этими словами на нить, и та сама по себе устремилась в сторону паутины — она знала свое место и теперь, повинуясь внутренней потребности, вплеталась в нужные переплетения, заделывала бреши, латала дыры, а я только зачарованно следила за ее шустрыми движениями.

Невольно посмотрела на Грейга и благодарно ему улыбнулась. Может, и не зря он выдернул эту нить — теперь, когда она вплеталась самостоятельно, в целом полотне мироздания что-то изменилось. Неуловимое, но существенное. Нельзя исключить из прошлого важные события, персонажей, но можно признать их место и роль — и тем самым дать им и себе свободу.

Потом я повернулась к Правителю даг Арне и его супруге. Дело еще не завершено. Взгляд упал на воронку, которая образовалась от слез Тени. К ней по-прежнему тянулось огромное количество сияющих нитей, которые закручивались в плотную спираль, а потом гасли, устремляясь к центру. Совсем как в моем сегодняшнем сне.

В центре воронки зияла пропасть — огромная рана. А на ее дне плескалось всепоглощающей тьмой неутолимое горе, которое оказалось больше, чем сама жизнь. Боль Большого сердца, причина его слез.

Я видела эту боль так ясно, что, казалось, могла бы потрогать ее руками. Она звенела, выла, стонала, разрывала душу на части и не находила никакого выхода.

Я видела, как Леннарт даг Арне по милости коварной судьбы встал перед выбором — любовь или долг, благополучие совиного мира или жизнь его возлюбленной. В этой задаче не было верного ответа, оба пути требовали заплатить непомерно высокую цену за отказ от одного в пользу второго. Леннарт верил, что справится, что сумеет спасти Алеану, что успеет. Но не вышло. Не спас, не уберег, не справился. И горе его тем более исступленное, чем сильнее сжигает изнутри чувство вины.

Видела, как нить жизни Алеаны, хоть и оборванная, была стянута крепким узлом с нитью Леннарта — чтобы не отпустить ее, не потерять навсегда, потому что нет никаких сил смириться с потерей. Видела, как этот узел становится первым витком злосчастной воронки. Видела, как стая присоединяется к горю, берет на себя вину — Леннарт выбрал их жизнь, а значит, они тоже виноваты в смерти Правительницы. Нити Стражей сплетаются вместе, рана становится все глубже, а черный омут — прожорливее и сильнее.

Я устало потерла ладонями лицо, совершенно не представляя, что делать дальше. Как быть с этой воронкой? Как с ней справиться, если нити жизни каждого члена стаи накрепко с ней связаны? Вытащить и переплести все по очереди — не вариант. Каждый имеет право сделать свой выбор сам, и я не могу на этот выбор повлиять. Ведь я всего лишь человек и слишком мала для решения огромной проблемы целой стаи. Я горько усмехнулась. Какой же наивной надо было быть, чтобы искренне верить, что мне будет по силам справиться с горем целого мира! С раной целого Большого Сердца! Вот уж, право слово, действительно «неразумная человеческая дурочка»…

И в подтверждение своих мыслей я, как эта самая дурочка, неспособная справиться со своим бессилием, просто взяла и позорно расплакалась. Слезы ручьем потекли из глаз, смывая то, что увесистым грузом лежало на сердце. То, что я взяла на себя — в который раз попавшись на удочку своего мнимого могущества.

Вот так. Оставь свои геройские фантазии, Теа. Знай свое место.

Знай. Свое. Место.

И помни о том, что действительно для тебя важно.

Сердито, почти яростно, стерла слезы ладонями. Я не могу решить за всех, но могу — за себя. А у меня есть те, ради кого стоило хотя бы попытаться.

Поймала нить, проходящую через мое сердце, виновато взглянула на Грейга, на остальных даже побоялась поднять глаза. Выловила из пространства светящийся шарик, нанизала его на свою нить, прошептала знакомую заветную формулу. Подойдя поближе к дыре, сделала небольшую петельку, которую продела в одно из кружевных переплетений, и затянула узел.

«Я Таяна Алата, Хранитель Искры и хозяйка Дома у Каленого моста. Я на своем месте и в своем праве», — разносилось по всему куполу, пока я подходила поближе к застывшей фигуре Леннарта даг Арне, прижимающего к груди тело супруги. На ее безвольно опущенной руке красовалось то же самое кольцо, что сейчас было надето на мой палец! Огромный синий камень в витиеватой оправе нельзя было спутать с другим. Я с удивлением прикусила губу, но решительно выпрямилась и выдохнула:

«И я выбираю жизнь».

Опустилась на колени перед Правителями из далекого прошлого, склонила голову и, не выпуская своей нити из рук, прижала обе ладони к сердцу. Сказала: «Вы старшие, а я младшая, и я не знаю, как помочь вам унять ваше горе. Мне это не по силам. Я склоняю голову перед вашей судьбой, я соглашаюсь с ней, я признаю ее место в нашей общей судьбе. Во имя продолжения жизни, — я опустила руку на живот, — я возвращаю вам то, что присвоила себе по ошибке. Право судить, спасать, помогать. Вашу боль и ваше горе. Вашу судьбу. В том больше нет необходимости, ведь вы продолжаете жить в моем сердце, ведь память о вас жива, память о вашей любви, которая прошла сквозь века и продолжается в каждом из ваших потомков. Она стала незримой опорой для всех нас. И опираясь на эту вашу силу, с благодарностью и любовью, я могу смело повернуться к своей судьбе».

Пока говорила, нанизывала бусинки на нить и вплетала ее по краю воронки.

«Я могу жить свою жизнь, не оборачиваясь назад, не желая исправить, изменить, поспорить. Я могу теперь поступать не наперекор, а по-своему — так, как велит мне моя душа и сердце».

Еще несколько световых шариков нашли свое место посреди зыбкого, но густого мрака. Накрепко связанные моей нитью, они не растворялись во тьме, а, напротив, оттененные ею, красиво сверкали яркими бриллиантами.

«Смерть велика. Но жизнь всегда больше. А любовь — сильнее. Да будет так!»

Оставшиеся «бусины» вплела в самую середину. И когда завязывала финальную петлю, мои пальцы нащупали что-то плотное.

Жемчужина! Лежала в моей ладони, теплая, пульсирующая, как сердце, гладкая, как камень.

Усталая и опустошенная от всех пережитых волнений и сказанных слов, я не почувствовала ни бурной радости, ни ликования. Только тихая благодарность солнечным медом разливалась по сердцу.

Спасибо, спасибо, спасибо, мир…

Крепко сжимая в руке нежданную находку, я осторожно перебралась на свой сектор. Окинула взглядом залатанное Поле, на котором потихоньку затягивались трещины и разрывы, и только тогда с облегчением выдохнула. Похоже, моя нить накрепко вплелась в общее полотно — и отныне я могу считать себя полноценным членом стаи, даже без обряда и согласия остальных. Но самое главное — я только что оставила прошлое позади и выбрала собственный путь. Теперь — очередь остальных.

— Ход принят, — провозгласил Мерлан, и все внимание участников устремилось к соседнему со мной сектору. Я с тревогой наблюдала за Тенью, чувствуя ответственность за ее судьбу из-за того, что втянула ее в Игру. Ее веревки почти растворились, а сама она стала заметно более живой — казалось, она тоже выдохнула, когда выпустила свое тайное на свет. Фигуры из прошлого, напротив, заметно побледнели и лишь тускло мерцали, озаряемые светом рассыпавшихся повсюду бусин из моего браслета. Поле замерло. Никто из находящихся на секторе Судьбы не проявлял желания хоть как-то выразить свою волю, но Мерлан не спешил передавать ход дальше. Едва я смирилась с тщетностью своих ожиданий, как один из Стражей вышел вперед. Снял капюшон белоснежного плаща, и я невольно ахнула и расплылась в улыбке. Вереск! Мой дорогой Хранитель.

С его ладони слетел шарик густого белого света и устремился прямиком к воронке.

«Благодарю вас за то, что сберегли наш мир и нашу жизнь. Вы навсегда в моем сердце», — прошелестел тихий голос. Вереск развернулся и снова скрылся в тени. Следом за ним вышел Альвиар и тоже опустил в воронку комочек света. За ним подтянулись и остальные. А я продолжала улыбаться, ощущая тонкий сладостный аромат жизни, который разливался вокруг, пробуждаемый каждым звучащим у воронки словом. Под куполом то и дело раздавалось тихое «благодарю», а светящиеся шарики со словами прощания один за другим устремлялись в чернеющую бездну.

С воронкой творилось что-то странное. Она больше не поглощала светящиеся «бусины» слов — а заполнялась ими до краев. И, заполнившись, утратила свою суть. Она больше не затягивала в себя жизнь — просто мерцала, переливалась ярким сияющим пятном на месте зияющей раны.

Когда поток желающих попрощаться с прошлым иссяк, Север опустил на «землю» кристалл и прошептал: «Благословение». Грейг недоуменно поднял бровь и нахмурился.

— Леннарт и Алеана, — Север смотрел на тускло сияющие фигуры, — я ваш потомок, а вы мои старшие. Я получил свою силу и жизнь от вас. Я тоже даг Арне. За моей спиной весь мой род, а передо мной — мое будущее. Мой еще пока не рожденный ребенок. Он уже даг Арне. И моя будущая супруга будет даг Арне. Я прошу вашего благословения на нашу хорошую судьбу.

С этими словами он опустился на одно колено, воткнул кристалл в «землю», приложил руку к груди и прикрыл глаза.

Поле рядом с Леннартом и Алеаной пришло в движение. Сияющие шарики слов закружились вокруг Севера, как снежинки.

«Я вовсе не хотел, чтобы кто-то разделял мою судьбу со мной, — послышался низкий, чуть с хрипотцой, голос. — Я хотел вас защитить, а не заставить горевать. Это мое горе, моя судьба и я справлюсь с ней сам».

Север выдохнул и еще ниже склонил голову, принимая слова в свое сердце. «Бусины» слов, кружащиеся вокруг него, увеличивались в размерах, соединяясь друг с другом, и в одно мгновение сложились за его спиной огромными светящимися крыльями. Жаль, он не видел, как невероятно красиво это было!

«Когда я вижу, — говорил тот же низкий голос, — что ваша жизнь продолжается, я понимаю, что у меня все получилось. В моем сердце много любви для тебя, Север даг Арне. Живи свою хорошую жизнь. Я всегда буду за твоей спиной».

Крылья обняли Севера с головой и исчезли. Вместе с ними исчезли и Тени Леннарта, Алеаны и даже Кнута. Мой Страж открыл глаза. Неспешно поднялся с колен. Вокруг царила тишина. Услышанные слова необходимо было вместить, и мир застыл, усваивая новое. В звенящем безмолвии прошла целая вечность или, быть может, несколько долгих сияющих минут.

— Если умеешь склонить голову перед большим, открывая для него свое сердце, — сказал смутно знакомый женский голос, — то получаешь в дар его силу.

Рядом с Мерланом на поле Судьбы стояла молодая женщина в струящемся голубом платье и с золотыми волосами до пояса, заплетенными у висков в косы. Мягкие, правильные черты лица, добрая улыбка и теплые лучезарные глаза располагали к себе с первого взгляда.

— Быть младшим, — говорила она, — означает быть тем, кто способен получить дар. И не важно, насколько велик это дар — одна-единственная капля или весь океан. Важно, сколько мы готовы вместить в свое сердце. Из маленькой искры можно разжечь огромное пламя, а в одной капле порой умещается целая жизнь.

— Здравствуй, Алатея, — произнес Мерлан, поклонившись.

— Здравствуйте, Мерлан, — поклонилась в ответ женщина.

Стражи, все, как один, склонили головы и приложили руки к груди в знак почтения, а я стояла, точно истукан, озадаченно хлопая глазами от переполнявших меня озарений. Так вот что это был за голос! Вот кто произносит все те фразы, что я вылавливаю будто бы из ниоткуда. Это Алатея! У волшебного города и правда оказалась женская душа, и она была изумительно прекрасна.

— Моя жемчужина, я смотрю, в надежных руках. Я с радостью исполню твое желание, Теа, — сказала Алатея, глядя мне прямо в глаза. Улыбнулась и… подмигнула!

Глава 22. Суд Жизни

— Благодарю тебя за подарок, — прошептала я. Видимо, настолько одурела от свалившихся на меня событий, что не удосужилась даже обратиться к Алатее на «вы». Алатея мелодично рассмеялась — не потому что мои слова показались ей смешными, а просто от переполнявшей ее радости, которой зазвенел воздух с ее появлением.

— В дарах, будь то заурядные сокровища или сама жизнь, нет никакого смысла, если их не дарить и не передавать дальше. Поэтому я тоже должна тебя поблагодарить, милая, — за то, что приняла мой дар. Так чего бы ты хотела?

На моей ладони лежал пульсирующий камушек, и я невольно залюбовалась радужными переливами на его глянцевой поверхности глубокого серого цвета, похожего на цвет моих крыльев. У меня в руках находился заветный ключ, способный отпереть любую дверь — осталось только выбрать, какая из них должна быть открыта.

Я могла бы загадать исцеление Большого сердца — но, судя по затянувшейся воронке и зарумянившейся Тени, с этой раной мы общими усилиями справились. Пожелать избавление нашего мира от проклятья?

В том-то и дело, что не было никакого проклятья! Только добровольное решение Стражей отказаться от счастливой жизни, чтобы искупить вину за смерть Алеаны. Проклятье будет и дальше существовать для тех, кто выбирает нести на себе чужое — великую и достойную во всех смыслах ношу, ведущую, однако, к смерти. Но теперь это будет только их выбор, и я не имею права никого этого выбора лишать.

Я могла бы пожелать возвращения Высшей магии, но она и так здесь, я видела ее своими глазами. Правда, чтобы ею пользоваться, необходимо выполнить целый ряд непростых условий — но так и должно быть. Силы подобного рода нужно стать достойным.

Я могла бы пожелать завершения свадебного обряда или чтобы совы оставили Севера Правителем, а меня признали своей. Но все это можно решить и собственными силами.

Алатея внимательно наблюдала за моей растерянностью и мягко сказала:

— Ты можешь загадать желание и потом, в любое время. Мне просто хотелось лично преподнести тебе этот дар, — она улыбнулась. — А это я могу сделать только здесь, на поле Игры, во время Суда жизни. Очень редкая выпала возможность.

Я окинула взглядом Поле и невольно улыбнулась. Потрепанное, разорванное и кое-как сшитое, Поле было молчаливым и беспристрастным свидетелем происходящих на нем катастроф и чудес. Оно подарило нам всем возможность скрытое сделать явным, увидеть причины и следствия, изменить часть вверенного каждому кусочка реальности, познакомиться поближе друг с другом, с самими собой, с миром. И с его невероятно прекрасным и щедрым Сердцем.

— У меня есть желание, — решительно сказала я. — Я хочу, чтобы в этот мир вернулся… мир. Чтобы все встало на свои места, и он снова стал целым. Если это, конечно, возможно, — смутившись, добавила я.

— Есть ли что-то, чего ты хочешь для себя?… — задумчиво пробормотала Алатея, бросив на меня странный взгляд. С сомнением покачала покачала головой, но тут же хитро улыбнулась.

— Ну что ж, раз так, то смотри внимательно! — наконец провозгласила она и так сильно хлопнула в ладоши, что я вздрогнула.

От звонкого хлопка мир рассыпался на цветные осколки, крупные брызги и мелкие капли. Рассыпался — и завис в воздухе взвесью сияющих частиц. А потом зазвенел, запел, заиграл слаженным хором своих фрагментов. Чарующая, едва уловимая, загадочная мелодия раздавалась внутри меня гулким эхом, и я была одной из ее нот, летела, подбрасываемая ее жизнеутверждающим ритмом, и смотрела широко распахнутыми от изумления глазами.

Но, приглядевшись, я поняла, что ничего не изменилось. Мир остался прежним, просто я каким-то чудом смогла увидеть его очень близко, состоящим из атомов и молекул, и одновременно очень далеко — в виде единой картины, которую можно было охватить одним взглядом. И потому я могла посмотреть на него с разных сторон.

Я видела далекое прошлое, которое отражалось в перекрестье сегодняшних судеб. Видела, как Вьера отказывается от своей любви, как ее возлюбленный Риан ожесточается, не позволяя себе ни на мгновение проявить слабость. Видела убийство Айны, побег Зоры, раскол Большого сердца, отказ крылатых женщин от своих крыльев. Видела, как отец Севера оставляет стаю, прячет сына от проклятья и судьбы. Видела конфликт Грейга и Севера, мое собственное противостояние с совами, папину смерть и маму до того, как она обрезала крылья. В то же самое время я видела и ожившую Огненную реку, Алатею, празднующую каждый новый день. Видела строгий холодный Петербург и нашу с Севером прогулку на крыше. Любовь Леннарта и Алеаны, которая прошла сквозь века. Зору, танцующую в обнимку со своим мужем. Вьеру, которая с воодушевлением делится своими знаниями с благодарными ученицами. Родителей Севера, путешествующих в автомобиле по всей стране. Грейга, который с гордостью и удивительной нежностью сморит на свою стаю, пока его никто не видит.

Танец света и тени создавал объемную, живую картину. Не идеальную, вовсе не безупречную, но до краев наполненную смыслом, которым, при ближайшем рассмотрении оказалась сама жизнь. Одно событие, явление, состояние перетекало в другое. Все в мире было связано, и всему находилось свое особенное и важное место. И боли, и радости. И свету, и тени. И любви, и ненависти. И смерти, и рождению. Было место и всем бесчисленным оттенкам, расположенным между этими крайностями. Где-то в самой своей сути все являлось одним неделимым целым, а мы, живущие в этом мире, — нитями, связывающими форму и содержание, желание жить и саму жизнь. Наше горе и радость, все дары и потери, обозначающие путь каждого из нас, — это цветные волокна, без которых узор на полотне Мироздания не сможет проявиться во всей своей красоте.

А сияющий мир, развернувшийся передо мной, был чудо как красив, несмотря на трещины и расколы. Не было никакой нужды его менять, исцелять, спасать, приводить в равновесие. С ним и так все было в порядке. Просто наш мир необычайно щедрый. В его богатой сокровищнице есть нити всевозможных оттенков, на любой вкус. Хочешь — вот тебе вина и страдание. Хочешь — бери на вооружение смелость и твори, не ведая преград, собственными руками создавая радость и свет. Вопрос только в умении смотреть и видеть. И брать то, что тебе необходимо. Чего желает твоя душа.

— Да-а-а, — сказала Алатея, которая оказалась рядом. — Красивый, щедрый, разнообразный мир. К сожалению, пока не завяжется последняя нить, целой картины не увидеть и не понять ее изысканного очарования. Но нам с тобой повезло. Плетение узора сейчас как раз подходит к концу.

Я кивала, зачарованно глядя перед собой.

— Ну что, ты довольна? — спросила Алатея.

— Оч-чень, — запинаясь, ответила я.

— Тогда давай возвращаться. Пока твой красавец жених снова тебя не хватился.

— А жемчужина? — я протянула ей переливающийся камушек на раскрытой ладони.

— Пусть пока побудет у тебя, — улыбнулась она и еще раз звонко хлопнула в ладоши. Мир сразу же принял свой прежний облик, точно и не рассыпался на моих глазах на крошечные кусочки.

Слегка поклонившись, она обратилась к Северу:

— Я прервала Ваш ход, Ваша Светлость, прошу прощения. Теперь вы можете его завершить.

Север в ответ тоже поклонился и повернулся к Главе Совета:

— Я был не прав, Ваше Сиятельство. Мне следовало получить Ваше согласие еще при моем назначении на должность. Я тогда многого не понимал, был глуп и слишком самонадеян. Я не хочу с Вами воевать. У нас общая цель, и каждый из нас на своем месте. Позвольте мне быть на своем и отвечать за свое. Прошу, благословите наш с Теа союз. Позвольте завершить обряд.

Север смиренно склонил голову. Стоял, не шелохнувшись, ожидая, пока Грейг сделает свой ход.

Судя по невозмутимому выражению лица, на котором не дрогнула ни единая мышца, Грейг не был удивлен такому повороту событий. Однако с ответом не спешил. Молчал, сложив на груди руки, потирал подбородок, сосредоточенно хмурился.

— Дело не в том, что ты не подходишь на роль Правителя, — начал он наконец, и сердце мое уже по привычной траектории бухнуло в пятки. — Наоборот, до недавних событий Совет полностью одобрял твои действия, а мы, уж поверь, следили за ними со всей тщательностью. Но есть одно весьма существенное «но». Ты до сих пор чувствуешь себя чужим среди нас. Даже крошечное семя сомнения, которое покоится в твоей душе, может привести к катастрофическим последствиям. Куда может завести стаю вожак, который считает себя недостойным оказанной ему чести? Который чувствует себя виноватым за то, что вынужден скрывать свою природу? Я не случайно назначил этот Суд, Север. Этот Суд — не попытка определить вину и назначить наказание, а возможность увидеть суть. Мне важно было выяснить, чего ты на самом деле стоишь и что действительно из себя представляешь.

Грейг умолк. Явно нарочно затягивал паузу, чтобы все уловили смысл его слов. Север слушал его, не поднимая головы.

— Стая выбрала тебя не потому, что больше не было других вариантов. И даже не потому, что ты был учеником Кая. Стая почувствовала твою силу. Такие, как ты, издавна были правителями. В вас сильна кровь человека, но не менее сильна и кровь Стража. В этом ваша мощь. И ваше проклятье. Вы являетесь мостом между нашими мирами, и потому опасны для стаи. И в то же время способны подарить ей невиданную силу. Мост — это всегда путь к новым возможностям, к новым берегам. Мне нужно было убедиться не на словах, а на деле: умеешь ли ты видеть целое, готов ли идти до конца и настаивать на своем. Воля Правителя способна вознести наш мир… или в мгновение ока его разрушить. Мы видели это сегодня на примере Леннарта даг Арне. Даже проклятье не так сильно повредило ткань мироздания, как взгляд Правителя, полный сомнений и чувства вины.

Уверенно, степенно он подошел к центру круга и прикоснулся к одному из символов, который тут же обернулся кристаллом. Однако Грейг не спешил опускать его в «землю», а задумчиво крутил в своей ладони.

— Да, ты нарушил правила, писанные кровью. Но порой отсутствие необходимых изменений в этих правилах имеет не менее кровавые последствия. — Он вздохнул. — Пожалуй, я увидел достаточно, чтобы сделать все необходимые мне выводы.

Он умолк и воцарилась напряженная тишина.

— Вы ждете ребенка. А это значит, что вы смогли победить и проклятье, и смерть. А мы ведь сражаемся с ними, верно? — Он неожиданно улыбнулся. — Теперь, пожалуй, я могу доверить тебе стаю. Я вижу, что ты готов. Я могу разделить с тобой ответственность и передать тебе часть силы.

И вместо того, чтобы опустить кристалл в «землю», он подбросил его на ладони, от чего тот окутался золотым сиянием. Небрежно взмахнув рукой, Грейг отправил его сквозь дыру — в сторону моего Стража. Тот поднял голову, встретился взглядом с Грейгом и одним ловким движением поймал кристалл.

— Благословляю ваш союз, — сказал Грейг.

— Благодарю Вас, Ваше Сиятельство. В том числе и за то, что дали мне шанс.

— И я Вас благодарю, Ваша Светлость, — одними глазами улыбнулся Грейг и почтительно поклонился.

Север ввинтил кристалл в свое поле — и Граница снова засияла, нити в ее полотне стали ярче, а узоры в прорехе призывно замерцали, привлекая всеобщее внимание.

— Благословение, — прогремел голос Мерлана, возникшего возле дыры, — это вовсе не заурядное пожелание счастья и добра. Это ключ к новому витку жизни. Это момент передачи силы, сакральный момент рождения нового. Когда тот, кто передает, получает в разы больше, чем отдал, а тот, кто принимает, разделяет полученное со всем целым. Север, Теа, подойдите сюда, — взмахнул он рукой.

Мы одновременно оказались возле дыры — по разные стороны, друг напротив друга. Смотрели друг другу в глаза и улыбались, довольные, победившие, сумевшие-таки повернуть все по-своему. Грейг стоял чуть позади Севера, по левую руку от Грейга — Альвиар и Вереск. Краем глаза я уловила за спиной какое-то движение и, слегка обернувшись, увидела сову, сидящую на плече… у моей мамы! Мама улыбнулась и смущенно мне помахала. Я удивленно охнула и сглотнула подступивший комок. Все это время я боялась признаться себе в том, что на моей свадьбе, помимо Вечности и красивого платья, я всем сердцем желала бы увидеть маму, ее ласковую улыбку, сияющие счастьем влажные глаза. Но знала, что не смею на это даже рассчитывать. И тут — такой подарок!

Под руководством Мерлана мы с Севером опустились на колени — каждый на своем поле — и опустили головы. Грейг, встав напротив Севера, коснулся рукой его макушки, а мама положила теплую ладонь на мою голову.

Мерлан что-то шептал, чертил в воздухе какие-то символы, которые спиралями закручивались вокруг нас. В груди появилось странное тянущее ощущение, похожее на зов. Только звало меня теперь не Большое сердце. А маленькое — мое. Туда, где сияют синим пламенем любимые глаза. Увидела их и поняла, что унять неутолимую тоску можно только одним способом, и, поднявшись с колен, протянула руку к дыре. С Севером, кажется, происходило нечто похожее, потому что одновременно со мной он потянулся ко мне. Бесконечно долгий миг я наблюдала, как стремятся навстречу друг другу ладони, а вместе с ними и исходящие из наших сердец нити, упрямые, своевольные, настойчивые. Две ладони, две судьбы, две жизни.

Наши пальцы встретились. Нити соприкоснулись и, свившись в одну, вспыхнули золотом. Единая золотая сияющая Нить жизни вплелась в полотно мироздания, став его неотделимой частью. «Так вот ты какая, Золотая Нить!» — успела подумать я перед тем, как ослепительная вспышка света заставила меня зажмуриться.

Когда открыла глаза, обнаружила себя в объятиях любимого мужчины, крепко сжимавшего меня, будто бы боялся потерять. Прижалась к нему — тоска наконец была утолена. Потом ощутила на шее горячие губы, сантиметр за сантиметром осыпающие кожу нежными поцелуями.

— Моя, — шептал Север. Я жмурилась от удовольствия, осознавая, как сильно успела соскучиться, словно мы не виделись целую вечность. Потерлась щекой о его щеку, поймала губы, жадные, горячие.

— Мой, — выдохнула тихо, требуя свой законный первый супружеский поцелуй.

Сквозь тишину трепетного мгновения стали пробиваться звуки. Странные, непривычные, но… такие знакомые.

— Где это мы? — спросила, оглядывая пустой переулок, засыпанный снегом, с оранжевыми фонарями и стройными рядами трехэтажных домов. Перевела взгляд вниз и с удивлением обнаружила, что приблизительно в метре вокруг нас снег полностью растаял, обнажив серый влажный асфальт. Туфли были сухими, и мои ноги совсем не ощущали холода.

— Это Питер, недалеко от моего дома, — Север озадаченно огляделся. — Нас почему-то вытолкнуло на изнанку.

— Наверное, чтобы, так сказать, закрепить «узелок» в этой реальности.

— Очень похоже на то. Смотри-ка, — он поднял мою ладонь. На безымянном пальце, вместо подаренного Севером кольца с увесистым синим камнем красовалось изящное золотое колечко с россыпью мелких голубых камушков. — Мой род признал тебя своей. Кольцо теперь полностью принадлежит тебе.

Ошеломленная от количества чудес, свалившихся на меня, я уткнулась носом в твердую грудь Севера и прикрыла глаза. Меня признали своей!

Глубокий вдох — и тепло, разливающееся по телу. И слезы. Наверное, слишком много всего сегодня было прожито. А может, все дело в признании, о котором я не смела даже мечтать.

Север прикоснулся ладонью к моей щеке и посмотрел в глаза. Молчал, разглядывал, хмурился, а потом крепко обнял.

— По-другому и быть не могло, — тихо сказал он. — Ты ведь подарок. Чудо. Любимая Хранительница моего сердца и Сердца нашего мира.

— Подожди-ка… — я приподняла руку Севера на уровень наших глаз. Его запястье было пустым. И второе тоже. «Нить забвения» оборвалась. Вытерла мокрые щеки и пробормотала:

— И что теперь?

— Теперь, думаю, можно вернуться. И посмотреть, чем все в итоге закончилось.

Я молча кивнула, покрепче обхватила руками Севера. Спустя мгновение мы очутились на Поле, где за время нашего отсутствия произошли некоторые перемены. Граница, ровная, гладкая, без намека на существовавший в ней разрыв, вернулась к своему изначальному положению — сразу за пределами купола, а мы с Севером наконец оказались на одной стороне.

Совы тихонько переговаривались, Мерлан беседовал с Алатеей, посмеиваясь в белоснежную бороду. Алатея что-то эмоционально ему рассказывала, держа его под руку. До меня донеслись обрывки фразы:

— Спасибо Вам, Мерлан. Я могла рассчитывать только на Вас.

Мама с Невеной находились в стороне, но тоже о чем-то шептались. Только мужчины во главе с Грейгом стояли молча, с невозмутимым видом ожидая завершения церемонии. Заметив наше возвращение, Грейг негромко кашлянул в кулак, привлекая внимание остальных. Север опустил меня на землю и крепко взял за руку. В неожиданно наступившей тишине голос Мерлана прозвучал особенно гулко. Он повернулся к нам с Севером и торжественно произнес:

— Обряд завершен. Долгое время этот мир соединяли горе, вина и страх. Но теперь, благодаря вам, волокна мироздания будет скреплять еще и любовь. Отныне вы супруги, Таяна-Алата и Север даг Арне, ваши нити связаны в Вечности. Берегите друг друга.

— Мерлан, позвольте я скажу, — Север почтительно склонил голову и, дождавшись одобрительного кивка, повернулся к стае, выстроившейся полукругом перед нами. — Спасибо вам за доверие, за смелость идти до конца. Без вас ничего бы не вышло. Буду я Правителем или нет, я хочу, чтобы вы знали, что наш с Теа союз будет служить стае.

Он посмотрел на меня, и я в ответ закивала. Конечно, так и будет. Мое сердце уже давно и навеки принадлежит этому миру.

Мерлан наклонил голову и вкрадчивым голосом произнес:

— Несколько столетий назад Правителей всегда было двое — он и она. Он — пламя, она — та, кто может держать это пламя в руках и придавать ему форму. Он — Страж, а она — человек. Союз Стража и человека, основанный на любви и уважении друг к другу, испокон веков служил гарантом равновесия между нашими мирами. А древние свадебные обряды — одним из верных способов укреплять ткань нашей реальности, зыбкой и переменчивой.

— Мост на изнанку, который мы создали, теперь стал частью Границы, и это необратимо, правильно я понимаю? — спросил Север.

— Верно. Каждый из нас теперь носит его в своем сердце и потому крепко связан с изнанкой нашего мира.

— И чем же нам это грозит? — робко спросила я и перевела встревоженный взгляд на Грейга. Готова поспорить, он улыбался краешком губ и выглядел вполне довольным!

— Новой силой. Новыми возможностями. Ну и новыми задачами, вопросами и тайнами, разумеется, — прищурился Мерлан.

Север понимающе кивнул, а Алатея улыбнулась:

— Благодаря вашему мосту ко мне вернулась моя Тень.

Она держала за руку молодую женщину, которая еще совсем недавно плакала черными слезами. Она была как две капли воды похожа на Алатею, только волосы ее были черны, как беззвездная ночь, а большие миндалевидные глаза отливали серебром. Белоснежное струящееся платье оттеняло едва заметный румянец на щеках.

— Пора. Пора возвращаться домой, — прошептала Алатея, обнимая ее.

Внезапный порыв теплого ветра растрепал подолы платьев и волосы, и голубая ткань взлетела навстречу белоснежной, а золотистые локоны переплелись с черными. Нежное сияние плотным коконом окутало две изящные фигурки с ног до головы. Радостный возглас взорвал царившую несколько мгновений тишину на миллиарды осколков, и Алатея, крылатая и счастливая, взмыла в воздух. Ее счастье растекалось среди всех присутствующих, как чарующий аромат цветов, оседало нежностью в наших сердцах и опадало на губы легкими безмятежными улыбками.

— Как же я тосковала по своим крыльям, — сказала Алатея, опустившись рядом со мной. Ее роскошные крылья отливали золотом. — Спасибо тебе, Теа, за то, что ее нашла.

— Зачем же вы расстаетесь? — бестактный вопрос сам по себе сорвался с губ.

— Ох, милая. Я бы во век держала ее при себе — чтобы мои крылья были при мне. Но, понимаешь… Она тоскует без неизведанного, без тайн, загадок и экспериментов, а вместе с ней тоскую я и мои жители. Я не могу оставить город и отправиться покорять неведомое. А она свободна, не скована рамками и условностями. Я отпускаю ее по первому зову. А потом целую вечность жду, когда она принесет мне свои добытые сокровища. И мои крылья.

Пока Алатея говорила, символы на Поле пришли в движение: поднялись в воздух, начали хаотически перемещаться, перемешиваться и стирать границы секторов.

— Смотри, — прошептала она. — Жизнь делает свой ход.

Все затаили дыхание. Я уже успела забыть, что у нас тут вообще-то проходит Суд, по итогам которого будет определено, виновен Север или нет в тех «преступлениях», которые ему вменяет Грейг. А свадебный обряд, Высшая магия, Алатея с ее золотистыми крыльями — всего лишь аргументы и доказательства.

Символы тем временем превращались в серебряные стеклышки и один за другим, как кусочки мозаики, выстраивались в центре в виде огромного зеркального круга. На его поверхности постепенно проступала уже знакомая мне картина: болото посреди леса, круглое озерцо в центре и огромное Сердце, скрытое под толщей воды. Туман больше не сочился из раны и потому не скрывал от наших глаз удивительное зрелище: раскол никуда не исчез из Сердца мира, но в его глубине сиял, переливаясь всеми цветами радуги, небольшой кристалл — и пульсировал часто-часто, точно крошечное новорожденное сердечко. Маленькое, хрупкое, но исполненное невероятной, непостижимой силы, оно пробуждало всепоглощающую, щемящую нежность и трепет.

Зеркало снова рассыпалось на символы — и на месте нашего «игрового» поля обозначилось новое — пустое, чистое, без секторов, «вросших» в него кристаллов и фигур.

— Суд свершился, — провозгласил Мерлан, а я прикусила губу: и каков результат? Оправдан ли Север и что будет теперь?

— А теперь, — словно в ответ на мои мысли продолжил Старейшина, — нас ждет трудная и кропотливая работа. Мы положили начало новому. Новорожденная реальность, еще зыбкая и хрупкая, требует постоянного внимания, как младенец. Нам предстоит утверждать ее своим взглядом, состоянием, словами и действиями. Чтобы все, что сегодня было создано, росло и крепло. Словом, данным мне по праву Хранителя Памяти, я ставлю печать свидетеля. Да будет так, во благо каждому, во благо нашим родам и всему миру.

— Да будет так, — послышалось со всех сторон. А я растерянно озиралась по сторонам, пытаясь по лицам определить, кто же в итоге одержал победу. Мерлан прищурился, собрав вокруг глаз тонкие лучики морщинок.

— Посмотрите-ка сюда, — сказал он, взглядом указав на крошечный ключик, бьющий из-под «земли» голубоватым светом. — У нас появился новый родник.

И правда: на месте воронки, в бывших чертогах ненасытной бездны родился настоящий источник света, густого, текучего. И все мои вопросы в миг развеялись прахом. Родник света на месте смертельно опасной тьмы может означать только одно: жизнь продолжает течь неумолимым потоком. Это она сегодня одержала победу, а вместе с ней победил каждый, кто играл на ее стороне, даже Небытие, с которым мы были в одной команде.

Алатея, первая заприметившая новорожденную диковинку, уже сидела рядом с ней на коленях и перебирала пальцами струящиеся потоки света.

— Теперь в моем городе появится еще одна достопримечательность, — сказала она, зачарованно наблюдая, как с ладони стекает голубоватая струя. — А для города, стоящего на перекрестке миров, нет ничего лучше, чем еще одно место притяжения. Кстати, Теа, — не вставая, она повернулась ко мне. — У тебя еще осталось желание.

Я непонимающе уставилась на хитро улыбающуюся крылатую женщину. Свое желание я уже потратила — Алатея показала мне, что мир не разваливается и все в нем находится на своих местах. Чего же еще можно желать?

Алатея махнула мне рукой, приглашая тоже окунуть ладонь в волшебный текучий свет. Когда я устроилась рядом, она тихо проговорила:

— Мир не разваливается на части и не нуждается в спасении, и я хотела, чтобы ты это поняла. Гораздо важнее то, что происходит вот тут, — она коснулась моей груди и пристально посмотрела в глаза. — Ведь с этого все начинается. Чего ты хочешь… для себя? Вот это и есть самое важное.

Я выдержала ее строгий взгляд, не смутилась, не растерялась, не отвела глаз. Думала, прислушивалась к своим ощущениям, вспоминала слова Мерлана, сказанные в день нашей самой первой встречи: «Чего хочет крылатая женщина, того хочет мир». Но можно ли променять возможность изменить судьбу целого мира на одно маленькое человеческое желание? А вдруг Стражам эта жемчужина будет гораздо нужнее, чем мне? В их руках — безопасность целого мира. А в моих?...

А в моих — только судьба маленькой, но драгоценной крылатой крошки. Да еще одного малыша, пока не рожденного, но уже бесконечно любимого.

И мое желание вовсе не так уж мало.

— Я хочу, — прошептала я, очень тихо, но твердо, — снова стать крылатой.

Алатея улыбнулась.

— Ты уже крылатая. И никогда не переставала ею быть. А залечить твои раны поможет только счастье. Рецепт такой: по две столовых ложки утром натощак, после обеда и перед сном. Счастье, веришь ли, очень способствует «окрылению», — она заливисто рассмеялась, рассыпав вокруг брызги голубоватого сияния из родника.

Вот тут я по-настоящему растерялась. То есть как это — я «уже крылатая»? Крылатая — и без крыльев?.. Не потому ли бывших крылатых не бывает, что крылья даются лишь раз? Упустил — и все, осталось только утешать себя воспоминаниями о той невероятной силе, которую изволил столь безответственно разбазарить. Неужели даже Алатее не под силу вернуть то, что сгорело в пламени Огненной реки?

Алатея поморщилась, видимо, прочитав мои мысли, и спросила:

— Может, у тебя есть еще желания?

— Я бы хотела узнать про крылатых женщин, — сказала я. — Кто они… мы такие и откуда на самом деле взялись.

Алатея понимающе кивнула.

— Конечно, я тебе расскажу. Первая из вашего рода родилась в Сердце мира, как и я, потому что мне очень хотелось иметь сестер. Все крылатые женщины связаны с этим Сердцем, слышат его и хранят в своей душе его искру. Любая из вас может стать Хранителем Искры, если в ней достаточно любви. Любая может превращать тьму в свет, но не каждая хочет посвятить себя служению большему, не каждая готова стать Стражем. Но вы все мои любимые сестры. «Алата» — имя самой первой. Оно означает «взмах крыльев».

— И «Алатея»… значит «крылатая»?

— Верно. «Крылатая» или «летящая».

Я достала жемчужину из кармана платья и, сжав ее в ладони, ощутила легкую пульсацию сквозь прохладную гладкую поверхность.

— Это правда, что жемчужины — это твои слезы?

— Правда. Они рождаются тогда, когда любовь не умещается в моем сердце.

— И тогда ты плачешь?

Наблюдая, как голубоватый свет «родника» капает с ее ладони, она ласково ответила:

— Так же, как и ты. Да-да, вижу твой немой вопрос, милая. Конечно, твои жемчужинки похожи на мои. Они тоже рождаются, когда любви становится больше. Например, когда тень возвращается в объятия света. Или когда отпирается закрытая дверь. Или обнаруживается пропажа.

— И они рождаются у всех? Не только у таких, как я?

Алатея перевела на меня задумчивый взгляд, и только тогда я осознала, что не могу разобрать, какого цвета ее глаза. Черные, как бескрайний космос, полный сияющих звезд. Голубые, как предрассветные сумерки, обнимающие своей нежностью. Всех оттенков зелени, как цветастое моховое покрывало на болоте. Шоколадные с золотым, как бархат влажной земли в лучах закатного солнца.

— Не все песчинки становятся жемчужинами, моя дорогая. Только те, что упали в благодарную почву — в живое и любящее сердце. Да, жемчужины рождаются только у таких, как ты. Способных превратить неприятную песчинку в настоящее сокровище. Но не обязательно у крылатых, — улыбнулась она, а я замерла от внезапно озарившей меня идеи. Набралась смелости и произнесла на одном дыхании, поразившись, как сильно дрожит мой голос:

— Ты сказала, что мы все твои любимые сестры. Значит, есть еще другие… крылатые? Или ты имела в виду тех, кто были до меня?

— Мир большой, — повела плечом Алатея. — В нем чего только нет.

— Вот было бы здорово… — пробормотала я, любуясь бликами голубого света на перламутровом боку жемчужины, лежащей на раскрытой ладошке. — Вот было бы здорово встретить когда-нибудь своих! Таких же, как и я, крылатых. Да хотя бы всего одну!

Алатея загадочно улыбнулась и коротко кивнула головой. Жемчужина в моей руке вспыхнула, а потом, вопреки всем мыслимым законам физики, растеклась огромной каплей, скатилась на запястье, обвила его тонкой змейкой и застыла, оставив на моей руке плетеный браслет из серо-жемчужных нитей.

— Это маяк, — сказала Алатея и поднялась с колен. — Подобный твоим ловцам света. Да ты и сама маяк, милая. Сияй, свети, будь заметна — и те, кто тоже будут готовы проявиться, обязательно придут на твой свет. А теперь нам всем пора отправляться дальше.

Она обняла меня, окутав золотыми крыльями и шепнула на ухо:

— До встречи, Таяна-Алата, дорогая моя сестрица.

И исчезла, а вместе с ней исчезло и Поле, и Стражи, и Мерлан, и мама, которую я так и не успела обнять.

— Я по-прежнему свирепый оборотень, — раздался позади голос. — А вот ты теперь моя законная жена. Поэтому никто не в силах помешать мне утащить тебя в свое логово. И… воспользоваться всеми своими новыми привилегиями.

Север обнял меня сзади за плечи, убрал волосы и слегка прикусил шею. Сладкая нега растеклась по телу. Этому мужчине я готова была сдаться и без боя. Пусть утаскивает, забирает меня всю целиком. Мой муж.

Хотя… Ведь у меня тоже имеются вновь приобретенные привилегии! И я обязательно их истребую, все до единой.

Глава 23. Крылатая

Нева по краям покрылась тонким серым льдом, а в середине, в нетронутой водной глади, отражалось ярко-голубое небо мимолетного солнечного дня — редкий, но от этого еще более ценный подарок для зимнего Петербурга.

Вытащив из кармана камушек, я сжала его в ладони, согревая своим теплом, прежде чем вернуть в родную обитель — на покрытый булыжниками и серебристым инеем пологий спуск к воде. Пусть этот «ловец смыслов» послужит еще кому-нибудь. Мой смысл, найденный благодаря ему, свернулся теплым котом у меня на сердце и сладостным мурчанием согревал душу.

Не выпуская камень из руки, налила себе немного пряного чая, поставила термос на гранитный парапет. Оперлась о него локтями, задумчиво вгляделась в величественно текущие воды. Как быстротечна и изменчива жизнь! Точно эта полноводная река. Еще вчера я чувствовала себя чужой и в мире людей, и в мире Стражей, а сегодня оба они стали моим домом. И целая цепочка, казалось бы, случайных событий и переплетений судеб сложилась в замысловатый, но по-своему красивый узор, в результате которого я оказалась здесь, в настоящем мгновении. Каждый узелок в этом узоре находился на своем месте.

Мои годы заточения в четырех стенах — и встреча с Вереском. Знакомство с Невеной и первый полет над озером. Мамино платье, сгоревшее до тла вместе с моими крыльями. Угасшая и ожившая Огненная река. Целительные руки Севера. Проклятье — и любовь вопреки. Смерть Эрны и смерть Алеаны. Воронка горя и прощение, в том числе и прощение себя. «Лавка воспоминаний», Зоя, ловцы света и волшебная Алатея. Жемчужина и «золотая нить». Суд и наша общая победа. Новая жизнь, чудом зародившаяся во мне…

В каждом из этих узелков, даже в самых горестных и печальных, спрятаны мои незримые сокровища. Мои дары. Жемчужины, нанизанные на нить моей жизни. Моя награда за пройденный путь, которую я назначила себе сама. Те самые крупицы смысла, поднятые из глубин неизведанного, темного, тайного, пугающего, но бесконечно щедрого.

Прикоснулась к кулону в виде уточки, висящему на шее. Спасибо, Мир. Как же сильно я тебя люблю!..

Осторожно подошла к краю спуска, чтобы не поскользнуться на заснеженных камнях, и положила камушек между двумя булыжниками. Допила остывающий чай, закрутила крышку термоса, посмотрела на часы и обернулась.

Вереск уже выходил из ближайшего переулка — в неизменно стильном пальто, в шляпе с узкими полями, в элегантных узких брюках и начищенных до блеска ботинках. Приблизившись, галантно предложил мне локоть и произнес:

— Куда отправимся сегодня?

— Это сюрприз! — ответила я, не желая раскрывать свои карты.

Вот уже несколько дней подряд я выполняла обещание показать Вереску Питер. И хотя мое знакомство с городом началось совсем недавно, мне уже было чем удивить моего друга. Пока Север пропадал на заседаниях Совета, занятый вместе с Грейгом изменением свода правил, мы с Вереском отлично проводили время. Я готовилась к нашим «экскурсиям» со всей ответственностью, как к важному делу. Оно и было важным. Потому как во время Суда, когда жизнь победила, расставив все по своим местам, ничего не завершилось и не закончилось. Наоборот, в этот момент оно приобрело новые масштабы и задачи.

— Сегодня мы поедем на троллейбусе. Надеюсь, это не помешает тебе выполнять свои обязанности? — запоздало забеспокоилась я. До сих пор не смогла привыкнуть к новому положению вещей. И к новым правилам.

— Моя обязанность — просто здесь быть. И то не слишком долго.

— Тогда давай поспешим. У меня грандиозные планы!

Мы запрыгнули в подошедший троллейбус и уселись на задний ряд — подальше от любопытных ушей. Железный рогатый зверь покатил нас вдоль прямых улиц с ровными рядами величественных зданий, строгих, горделивых и безупречно элегантных.

— Поверить не могу, что за каких-то пару недель все так изменилось! — вдохновенно прошептала я. — Что быть человеком для Стражей теперь не постыдная прихоть, а обязанность — да еще какая! Привносить в мир людей магию. Уму не постижимо! Магию — и в мир людей!

— В строго отведенном количестве, — внес важное уточнение мой дорогой зануда.

— Допустим, — не унималась я, — что без крупиц вашей магии миру людей действительно приходилось туго. Это как раз понятно. Но чтобы для Болота присутствие человека оказалось жизненной необходимостью — вот это просто немыслимо!

— Ну не так уж и немыслимо. Не зря же природой нам была дарована способность перевоплощаться. Вот теперь она и пригодилась. Не допускать же на Болото чужаков!

— Боже, и куда катится этот невероятный мир?.. — Я засмеялась, уткнувшись в плечо Вереска.

— Туда, куда вы с Севером его отправили, — без тени иронии ответил он.

— Вообще-то, ты принимал в этом непосредственное участие! — возмутилась я, слегка пихнув его в бок.

— Ладно-ладно, — он примирительно поднял вверх руки. — Эти перемены нам всем пошли на пользу. И, справедливо будет отметить, начались они задолго до Суда и вашей свадьбы. Даже до того, как ты пришла на Болото.

Я непонимающе уставилась на друга. В его совиных глазах плясали хитрющие огоньки, а на губах застыла загадочная полуулыбка. Однако раскрывать свои тайны мой вредный Хранитель не спешил.

— Ой, наша остановка! — спохватилась я и потянула его к выходу.

Мы выбрались из троллейбуса у знакомого мне сквера. Неподалеку виднелись светло-желтые стены Аничкова дворца, но сегодня нам надо было в другую сторону. Покрытые инеем деревья красиво серебрились на солнце и, точно ловцы света, преумножали и усиливали попавшие на них солнечные лучи. Быть может, из-за них на Невском снова было по-весеннему тепло. А может, здесь творилась какая-то своя, особенная магия или царствовали неведомые мне законы физики.

— Нам туда, — сказала я, увлекая Вереска по одной из дорожек. — Рассказывай давай. Иначе я лопну от любопытства. И за мою бесславную кончину будешь оправдываться перед Севером сам!

Он усмехнулся и, вняв моим коварным угрозам, наконец-то, ответил:

— Тебя позвала Алатея.

— Что?.. Куда позвала? — Я замедлила шаг и испытующе посмотрела на Вереска.

— На Болото, в наш мир. Мерлан сегодня обмолвился, что не только позволил Алатее вмешаться в естественное течение событий, что само по себе немыслимое дело, но и выполнил ее поручение — привел тебя к нам. Точнее, отправил меня за тобой.

— Мерлан?.. Алатея?.. Ничего не понимаю...

— Старейшина сказал, что мир без любви превратился в унылое место, а магия стала напоминать насилие. И потому он был рад оказать Алатее услугу — позволить тебе побывать на Болоте.

— А ты мой Хранитель, и поэтому Мерлан отправил ко мне именно тебя? — Вереск кивнул, а я поджала губы, вспомнив раненую птицу за своим окном. — Но ты ведь тогда пострадал!..

— Должен тебе признаться… — Вереск нахмурился и виновато на меня покосился.

— Ты не был ранен?

— Был, был. Но вполне мог добраться до дома Сумеречными вратами. Без твоей помощи.

— Ну конечно, — задумчиво протянула я. — Могла бы и сама догадаться. Но кто тебя ранил?

— Неудачно вылетел с Тропы прямо в объятия ястреба, — нехотя признался он. — Не сразу его заметил. Но в конечном итоге все сложилось как нельзя лучше. Если бы не моя рана, я бы еще долго искал возможности с тобой заговорить.

— А букет вереска? Он тоже был частью плана?

— Нет, — он улыбнулся. — Это была импровизация. Захотелось тебя порадовать в твой день рождения.

— Это ведь мои любимые цветы…

— Знаю. Так ты не сердишься на меня?

— За что? — искренне удивилась я.

— За то, что наше знакомство началось пусть и с небольшой, но все-таки лжи.

— Наше знакомство изменило всю мою жизнь. Что мне какие-то там детали? Произошло так — значит, это было лучшее из возможного. Главное, что оно все-таки произошло. А мы уже пришли! — сказала я и поскорее толкнула массивную деревянную дверь, чтобы Вереск не успел разглядеть табличку на стене. Все-таки мне хотелось сделать ему сюрприз!

Едва мы зашли в просторный вестибюль с высокими сводами, светлыми стенами и изящными хрустальными люстрами, я протянула Вереску небольшой бумажный сверток.

— Как ты это сделала? — сипло произнес мой друг. Его желтые глаза расширились, как огромные солнца, когда в его руках оказался новенький… паспорт!

— Немного магии, так необходимой этому миру, плюс честное слово использовать этот документ только во благо, — хитро прищурилась я. — Но это не сам подарок. Его ты получишь, когда мы отстоим вон ту огромную очередь. Человеческий мир, он такой, суровый и жестокий, — вздохнула я и снова не удержалась от улыбки.

— Очередь?.. — он недоуменно огляделся, силясь разгадать, куда это я его привела. Я ждала его озарения, затаив дыхание — и оно того того стоило!

— Это что же — библиотека? — наконец, выдохнул он, совершенно ошеломленный и нечеловечески счастливый, сияющий, как тысяча июльских солнц.

— Ага. Самая большая библиотека в Петербурге. А вон там можно получить читательский билет.

Вереск молча сгреб меня в охапку, тихо пробормотал: «Спасибо», потом смутившись посторонних взглядов, отодвинулся и, блаженно улыбаясь, устремил на меня полный восхищения взгляд. Я же изобразила на своем лице максимально возможную серьезность и строго сказала:

— Только прежде чем этот билет окажется у тебя, дай мне, пожалуйста, одно обещание.

С его лица тут же слетела улыбка.

— Конечно. Чего ты хочешь?

— Очень тебя прошу не пропасть бесследно среди бесчисленных полок с книгами и не забывать про меня. И хотя бы иногда заглядывать в гости.

Он укоризненно покачал головой:

— Я же твой Хранитель.

— Вообще-то ты мой лучший друг.

— Вот именно, Теа, лучший друг. А значит, просто не имею права пропасть.

И он не пропал. И вообще совершил невозможное: не только смиренно покинул здание библиотеки, не поддавшись на мои уговоры незамедлительно заглянуть в читательский зал, но и вызвался прогуляться со мной до набережной Мойки, чтобы передать меня своему суровому и взыскательному Правителю лично в руки.

Быть Хранителем супруги Правителя, тем более Хранителем его беременной супруги, а заодно ее лучшим другом было непростой задачей, но Вереск справлялся. Выдерживал тяжелые пристальные взгляды, порой укоризненные и требовательные, с честью отвечал на любые сомнения в моей безопасности, но самое главное — неизменно возвращал меня в целости и сохранности прямиком в объятия моего чересчур заботливого возлюбленного.

— Я ужасно соскучился, — прошептал Север, уткнувшись носом в мои волосы. — Как мальчишка, честное слово. Даже нашел повод, чтобы сбежать к тебе хотя бы на час.

— И что это за повод?

— Согреть мою продрогшую от долгой прогулки супругу, — невинно улыбнулся он и, не давая мне опомниться, закружил нас обоих в вихре Сумеречных врат.

Опустил меня на диван в гостиной «лохматого» дома. Дом у Каленого моста теперь был не только моим «рабочим» пространством, но и нашим укромным пристанищем, где можно было побыть в вдали от суеты и посторонних глаз. Нависнув надо мной, Север принялся медленно, но настойчиво стягивать с меня одежду.

— Так согреть или раздеть? — усмехнулась я, наблюдая, как он пытается одной рукой стянуть с меня свитер, а второй — при этом продолжает крепко к себе прижимать.

— Одно другому не мешает, — деловито ответил он. И серьезно так попросил: — Обними меня, Теа. Я правда ужасно соскучился. Никак не могу привыкнуть, что ты теперь моя. Совсем моя. И для этого не надо ни с кем сражаться. Ни перед кем оправдываться. Разве что отпрашиваться у Главы Совета, — Север рассмеялся и, подкинув меня в воздухе, улегся на диван, уложил мою голову себе на грудь и запустил пальцы в волосы. — Грейг совсем озверел с этими новыми поправками. Иногда мне даже приходится его осаживать, веришь ли? Но мне все это чертовски нравится. Мы с ним стали настоящей командой. Понимаем друг друга с полуслова. А ты как, родная?

— Прекрасно, — промурлыкала я. — Хорошенько поработала над новым заказом. Перевожу сейчас странный, немного мрачный роман, но затягивает знатно — не оторваться. Потом прогулялась до Невы. Вернула, кстати, камушек. А еще мы наконец-то записались с Вереском в библиотеку! Видел бы ты его глаза!

Север хмыкнул и улыбнулся уголком губ.

— Представляю! Он и от твоих экскурсий в восторге. Чувствую, пора и мне становиться в очередь.

— Да ты же местный! Разве я смогу тебя чем-то удивить?

— Разумеется. Ты можешь помочь мне увидеть город твоими глазами, влюбленными и благодарными. Местные многого не замечают, пресыщенные красотой. Когда она становится неизменной частью пейзажа, фоном для рутины, не просто сохранить в себе способность снова и снова ею восхищаться. Глаз замыливается, а сердце охладевает от привычки.

— Как у давно женатых людей? — нахмурилась я.

— Чтобы огонь не погас, моя дорогая Хранительница, в него необходимо регулярно подкладывать дрова. Не дрейфь, все в наших руках. И огонь, и любовь, и благодарность друг другу.

Я вздохнула, поднесла к губам наши переплетенные руки и нежно поцеловала его в середину ладони.

— Люблю тебя, — прошептала я, глядя ему в глаза. — Так сильно, что иногда любовь в меня просто не вмещается.

В ответ он обнял меня крепче и прошептал:

— Вот когда любовь не вмещается, и появляются малыши, чтобы все вместить.

Коснулся губами моей макушки, а я блаженно закрыла глаза. Мы долго молчали, не желая разрушать благоговейную тишину, что притаилась на кончиках наших пальцев, перемешанная с нежностью.

— Кстати! — встрепенулся вдруг Север. — У меня ведь для тебя сюрприз! — Он достал из кармана брюк крошечную баночку — вроде тех, что Невена готовит для моих ран.

— Ого, и что же это такое?

— Подарок от Эрны.

— От Эрны?.. — недоверчиво протянула я.

— Да. Невена приготовила это средство по ее рецепту.

— По тому самому?! — я подскочила на месте. — И что же это оказалось за средство? Удалось выяснить или пока не понятно? Не томи, рассказывай скорее!

Однако, довольный произведенным ошеломляющим эффектом, он не спешил с ответами.

— По мнению Невены, лист с рецептом, который тебе передала Эрна, был вырван из древней книги, считавшейся давным-давно утерянной. Эта книга принадлежала Крылатым, и в ней хранились рецепты очень важных снадобий. Важных для крылатых, разумеется. И это можно из них, — он многозначительно поднял вверх брови.

— И-и-и? Что это за снадобье?

— Оно делает крылья невидимыми для обычных людей.

— Ого! — только и ответила я, перекатывая в руке драгоценный пузырек из темного стекла.

— Ого, — согласно кивнул Север. — Правда, эффект недолговечен. Всего несколько часов.

— Но все равно! Это ведь может многое изменить! Или вообще все.

Радости моей не было предела. Мне это средство, увы, не пригодится, но зато для других Крылатых это невероятный подарок! Им больше не придется обрезать крылья, чтобы жить среди людей.

— Вот так Эрна! — невольно вырвалось у меня. — Неужели она все-таки дала нам, глупым, безрассудным человеческим женщинам, шанс! Да еще какой!

— Видимо, после встречи с тобой она поняла, что вы не совсем потеряны для этого мира, — хмыкнул Север и снова притянул меня к себе. — Поверь мне, этот подарок, полученный из ее рук, дорогого стоит.

— Это точно. И он очень своевременный. Ох, чует мое сердце, у нас будет девочка…

— Если будет дочь, — проникновенно произнес он мне на ухо, — мы на этом не остановимся. Девочка — это большое счастье, но…

— Что?! — Я подпрыгнула, как ужаленная. Выпрямилась, скрестив руки на груди, и постучала ступней по полу.

— Ага-а-а! — прищурилась, пристально глядя на довольно ухмыляющегося мужчину. — Последнему представителю древнего рода даг Арне, вновь избранному Правителю стаи и члену Совета нужен сын! Наследник. Ну что ж… В таком случае одними платьями, даже такими потрясающими, как те, что ты даришь, тебе не отделаться.

— Я сделаю все, что скажешь. Чего ты хочешь? Недвижимость? Драгоценности? Техника? Путешествия? — озадаченно перебирал он, пока я с самым серьезным видом качала головой, едва сдерживаясь от смеха. Все-таки иногда у меня тоже получается сбить его с толку.

— Ладно, — картинно вздохнув, я плюхнулась на диван рядом с Севером. И тут же оказалась прижатой спиной к его груди. — Я подумаю над твоим предложением.

— Подумай. — Он приподнял мои уже порядком отросшие волосы и нежно прикоснулся губами к шее.

— Эй, это запрещенный прием! — возмутилась я. Но почему-то еще теснее к нему прижалась, млея от пьянящих прикосновений.

— Север…

— М?...

— Больше ничего не надо… У меня уже есть все, о чем только можно мечтать. Но самое главное — у меня есть ты. Этого достаточно. К тому же, ты не раз спасал мне жизнь. Так уж и быть, будет тебе сын.

— Я спасал тебя из эгоистических соображений, — фыркнул он. — Для себя! Я ведь жадный, ненасытный оборотень с загребущими лапами, разве забыла? Если уж на то пошло, то это я у тебя до сих пор в долгу. Потому что ты спасла целый мир.

— Скажешь тоже! — проворчала я. — Вообще-то мы сделали это все вместе. Каждый заплатил свою цену. И немалую. Не надо эту огромную ношу складывать на мои хрупкие плечи. — Для убедительности я передернула эти самыми плечами.

— Вообще-то, — в тон мне сказал Север, — именно ты растопила сердце самого Грейга, подсказала мне решение, как получить его благословение, и в прямом смысле слова связала мир, который трещал по швам…

Он умолк и принялся задумчиво чертить кончиками пальцев замысловатые узоры на моей обнаженной спине.

— Просто в меня тоже порой не вмещается, — наконец тихо сказал он. — Дочери, сыновья — это совсем не важно. Пусть только будут, — выдохнул мне в лопатки и снова поцеловал в шею, медленно спускаясь ниже по позвоночнику.

По спине прокатилась волна теплых мурашек. Алатея прописала для моих ран счастье. И я послушно принимала его с утра до вечера, а порой и до поздней ночи. Но Север настойчиво применял и собственные методы исцеления — любовь, ласка, сладкие поцелуи в перемешку с волшебными Невениными мазями. Магия, которую здесь, в мире людей, было невозможно увидеть, стекала с его ладоней бесконечной, почти осязаемой нежностью.

За спиной послышалось озадаченное хмыканье.

— Ты знаешь, — удивленно пробормотал мой Страж, — я теперь понял, почему твои раны не заживали.

— И почему же? — Я обеспокоенно обернулась, пытаясь разглядеть то, что обнаружил Север.

— Потому что это не раны. А будущие крылья.

— Крылья?! Ты уверен?

Опасаясь раньше времени поверить в свое счастье, я помчалась в свою крохотную спальню, чтобы убедиться, что тут нет никакой ошибки. Повернулась спиной к зеркалу. К тому самому, в котором впервые увидела себя после встречи с Огненной рекой, бескрылую, раненную, с обожженной кожей.

— Уверен, — догнал меня голос Севера. — Смотри, сегодня появилось вот это. — Он подошел сзади и осторожно провел пальцем рядом с одной из ран, из которой отчетливо выступал небольшой бугорок.

— Так вот почему они так болели и зудели в последнее время… — пробормотала я и тут же подпрыгнула на месте: Ура-а-а! Неужели я снова буду крылатой!

— Ты никогда и не переставала ею быть, — улыбнулся Север. А потом, наблюдая, как я отплясываю свой любимый танец дикой радости, умиленно покачал головой: — Крылатой на всю голову…

* * *

— Еще час, и ты будешь моя. Снова, — вкрадчиво произнес Север, наклонившись к моему уху.

— Ну что, доволен, жадный оборотень? — я поправила бутоньерку в петлице приталенного пиджака глубокого сумрачно-синего цвета, в который по случаю торжественного момента облачился мой любимый мужчина.

— И еще консервативный собственник, — уточнил он. — Такая женщина, как ты, стоит ожидания. Полгода вообще не срок.

Май выдался по-летнему теплым. Мы стояли на набережной Невы рядом с тем самым спуском, где Север научил меня милой забаве — находить смысл с помощью положенного в карман камушка. Раз уж мы жили теперь на два мира сразу, мой любимый Страж настоял на проведении обычной человеческой свадьбы. Дескать, этот мир тоже должен знать, что мы официально являемся его частью. «Мы» — это наша новоиспеченная семья. А я была только рада еще одному красивому платью и… еще одному брошенному судьбе вызову.

Регистрацию я хотела пройти скромную, но непременно во Дворце, что находится напротив спуска к реке, этого знакового для меня места. И поскольку данный Дворец бракосочетания пользовался большой популярностью среди горожан, нам пришлось ждать своей очереди несколько месяцев.

— Может, зря я это все затеяла? — спросила, многозначительно покосившись на сложенные за спиной крылья. Чем ближе становился тот момент, когда мне придется подняться по красивой лестнице на глазах у целой толпы, ожидающей своей очереди зайти во дворец, тем сильнее билось мое сердце. — Надо было, наверное, все-таки не строить из себя героя и намазаться Эрниным средством. Вдруг что-то пойдет не так и наш праздник будет испорчен?

— И когда это ты успела стать трусихой? — улыбнулся Север и твердо сказал: — Все будет хорошо. Я с тобой. И мне твоя затея очень нравится.

— Капля животворящего хаоса?

— Его самого,— он крепко меня обнял, чтобы унять мою тревогу. — Я уже говорил тебе, что ты самая очаровательная невеста? Мне повезло любоваться тобой дважды. А теперь повезло и Петербургу. Твои крылья очень ему к лицу.

На самом деле, волновалась я зря. Вопреки опасениям, крылья не вызывали ни подозрений, ни лишних вопросов, ни удивленных взглядов. Оказалось, Вереск был прав: люди в упор не замечают того, что не вписывается в их картину мира, а заметив, непременно придумывают объяснения, чтобы все непонятное гармонично в нее вписать. Я же, наоборот, училась замечать. Внимательно следила за мельчайшими деталями вокруг, особенно — за тем, что не вписывалось в привычную картину мира и казалось мне удивительным. Это был мой любимый способ разговаривать с миром, как с близким и дорогим существом — обращать внимание, удивляться, радоваться. И благодарить.

Вот и сейчас, обнимая любимого мужчину, вдыхая терпкий запах его кожи, обласканной майским солнышком, ощущая горячие ладони на моей талии, я твердила про себя: «Спасибо, мир, за все то, что у меня было, есть и обязательно будет».

— Крылья уже совсем окрепли. Еще немного и можно будет начать тренировки, — прошептала мечтательно и тут же встретилась со строгим взглядом Севера.

— Как только родишь — сразу начнешь. Сначала, — он погладил мой уже сильно округлившийся живот, — малыш.

— Дочь.

— Откуда такая точность? — бровь скептически взлетела вверх.

— Невена сегодня сказала. Мол, теперь это заметно невооруженным глазом.

— Значит, дочь, — эхом повторил Север и на его губах отметилась легкая улыбка.

— Да-а-а… Берегитесь, Ваша Светлость. Теперь вам предстоит самое трудное испытание — стать отцом маленькой женщины. И да пребудут с Вами силы, когда она будет лить слезы или желать невозможного, уповая на своего самого преданного рыцаря. То есть на тебя. Это я еще молчу про будущих ухажеров… — Я ехидно улыбнулась.

Севера, казалось, мои слова нисколько не смутили. Или он уже давно смирился с уготованной ему судьбой. Некоторое время он задумчиво всматривался куда-то вдаль. Потер подбородок и неожиданно произнес:

— Аврора.

— Что? — не поняла я.

— Аврора. Имя, — сказал он медленно, с расстановкой, будто бы объяснял несмышленому ребенку очевидные вещи. — Как тебе?

Несколько секунд я хмурилась, стараясь разгадать ход его мыслей. И удовлетворенно хмыкнула.

— Аврора, значит. «Северное сияние»… Очень оригинально. И сразу понятно, чья это дочь… Смотри, а вот и они!

Я помахала Вереску и Зое, которые, взявшись за руки, пробирались к нам через толпу, стоящую у входа во Дворец. И поискала глазами маму, она должна была тоже приехать с минуты на минуту.

— Ты чудо как хороша, — рыжеволосая красавица чмокнула меня в одну щеку, Вереск — в другую.

— Это все твое платье! — сказала я и покрутилась перед подругой, чтобы она могла оценить всю невообразимую красоту, сотворенную ее собственными золотыми руками, причем без единой капли магии. Тончайший сливочно-розовый шифон окутывал меня, как невесомое облако, игриво облегал талию и грудь, каскадом волн стекал по бедрам вниз. Тончайшие рукава начинались от высокой горловины, отделанной тонким кружевом, и, присборенные в районе локтя, спускались к запястью широкими кружевными манжетами. Часть спины при этом оставалась открытой — ровно настолько, чтобы моим новеньким серо-жемчужным крыльям было удобно.

— Это тебе. Пусть первая супружеская ночь будет жаркой. Ой, или вторая?... — смутившись, Зоя мгновенно покраснела, и ее солнечные кудряшки робко качнулись из стороны в сторону. Девушка махнула рукой и улыбнулась: — В общем, разберетесь. Это из новой коллекции, Теа, ты еще не видела эту красоту.

Я пробормотала благодарности, хитро поглядывая на Севера, повертела в руках небольшую коробку, перетянутую красной лентой, на которой висела бирка в виде двух серо-жемчужных перьев. На одном из них золотыми чернилами красивым размашистым почерком было выведено «Алатея. Одежда для крылатых».

— Очень красиво получилось, — сказала я, разглядывая бумажное перышко.

— Ага, мы с тобой большие умнички! Зайди потом в мастерскую — я начала новую работу. Мне нужна модель. Крылатая. — Ее глаза сияли вдохновением, а я снова мысленно поблагодарила судьбу. Как здорово, что Зоя все-таки вернулась!

Ожидая, пока покупатели ее мастерской уладят свои дела и смогут провести сделку, она отправилась поколесить по миру. «Подышать другим воздухом», — сказала она тогда. Собрала в чемодан, которые не успела продать, и взяла первый попавшийся билет на самолет. Но не прошло и пары недель, как она вернулась. С пустым чемоданом и с полным блокнотом рисунков.

И с четким планом, как быть дальше.

Провела сделку, на вырученные деньги купила небольшую, но уютную квартиру-студию недалеко от центра Петербурга — наш маленький городок в Ленобласти стал для Зои слишком тесен — и организовала в ней собственную мастерскую, где с тех пор изо дня в день творила невероятные платья. Договорилась с магазином на одной из центральных улиц северной столицы, где выставляла свои наряды. С концепцией и названием бренда я ей немного помогла — разумеется, испросив разрешения у хозяйки необычного имени. И теперь я была Зоиной, как она говорила, «любимой моделью и музой».

— Так вы это нарочно задумали? — спросил Вереск. Он повертел в руках бирку и взглянул на меня с некоторой тревогой.

— Ага. Наши платья — это маяки. Такие же, как мои крылья.

— Ты все еще ищешь своих?

— Ищу. Ищу крылатых, — упрямо сказала я, украдкой глянув на витиеватый браслет на моем запястье. — Алатея обещала, значит, обязательно найду. Может, кто-то из них, как и я когда-то, мучается одиночеством, чувствует себя лишним, не зная как вместе с крыльями вписаться в этот большой и пугающий мир? Если есть хоть малейший шанс их отыскать, я не отступлю. Крылатые женщины заслуживают быть счастливыми. А своих, — я посмотрела Вереску, Зое и Северу в глаза, — я вообще-то уже нашла!

— И я вас нашла. Успела! — произнесла запыхавшаяся мама и по очереди крепко обняла каждого из нас. — Нам пора. — Она указала на часы.

— Ну что, моя любимая Хранительница, — сказал Север, протягивая мне руку, — готова ли ты в очередной раз сказать мне «да»?

— Вот сейчас и узнаем! — рассмеялась я и потянула его ко входу во дворец.

Поднимаясь по каменным ступеням к старинной деревянной двери, я услышала, как за спиной кто-то восторженно произнес:

— Какие красивые у вас крылья! Совсем как настоящие.

Сердце бешено забилось в груди. «Меня раскрыли, заметили, обнаружили», — заголосила внутри моя крылатая малышка, которая превосходно научилась прятаться, но по-прежнему с опаской выглядывала на свет.

«Вот и хорошо! Ты же этого хотела всем сердцем. Я с тобой, милая, ничего не бойся, — твердо сказала я ей, прогоняя подступивший к горлу страх. Тот рассыпался на осколки, открывая сердце для чего-то нового, пока неизведанного, но такого желанного.

Обернувшись, я встретилась взглядом с молодой девушкой, стоявшей с небольшим букетиком цветов. Она рассматривала меня во все глаза. А за ее спиной серой тенью, закутанной в мешковатый балахон, прижавшись к стене, стояла девушка с огромными серыми глазищами, в которых застыло изумление. Было в них и что-то еще, неуловимо знакомое.

— Они и есть настоящие! — улыбнулась я и, весело подмигнув «серой мышке», вслед за Севером перешагнула порог.

Эпило

«Таких, как я, больше нет». Так думала я когда-то, прячась в своей комнате от настороженных взглядов людей. Считала себя ошибкой природы. Нелепым чудовищем, для которого в этом мире нет ни места, ни цели — лишь вечное одиночество в четырех стенах, а за ними — чужая, недоступная жизнь.

Но эта самая жизнь преподнесла мне немало сюрпризов. Она показала, что мир неизмеримо больше, чем я могла вообразить. Что в его безграничности есть место разному — даже тому, что кажется невероятным. Даже мне. Той, кто я есть.

Теперь я точно знала, кто я такая. Не чудовище и не ошибка. Крылатая девчонка, которая слышит биение Сердца мира, хранит в себе огонек его Искры и принадлежит ему безраздельно. И потому, где бы ни была, чувствует себя дома.

В комнате с башенкой на крыше.

В «лохматом» доме у Огненной реки.

В квартире Севера в центре Петербурга.

А с некоторых пор — и посреди Болота, сокровенного пристанища моей души, которое с самого детства манило меня своей непостижимой глубиной и извечной мудростью.

Север прижал меня к себе и закружил в вихре Сумеречных врат. Носа коснулись любимые ароматы влажного мха, прогретых солнцем сосен и пряного багульника, но стоило мне открыть глаза, как я замерла, не в силах вымолвить ни слова. Обычно невозмутимый Север был удивлен не меньше моего.

— Вереск, — первым опомнился он, — это и есть твой «небольшой свадебный подарок»?

— Этот дом мы построили для Вас, Ваша Светлость, — почтительно склонив голову, ответил мой Хранитель. — Чтобы Вам было удобно находиться здесь в человеческой ипостаси. Временное пристанище, пока Вы не построите дом на свой вкус.

— Ничего себе «временное пристанище»! — выдохнул Север и ошеломленно покачал головой, разглядывая стоящий перед нами одноэтажный деревянный дом из неокоренных бревен. Широкая терраса, стоящая на высоких сваях, на которую мы так удачно переместились прямиком из питерской квартиры, по периметру была украшена золотисто-белыми огоньками. Я присмотрелась и поняла, что в роль лампочек исполняли те самые шарики света, которые я уже видела на Болоте. Дом расположился ровнехонько между тремя необычными деревьями с густой кроной и толстым стволом, расширяющимся к низу — немыслимые в такой болотной местности. Не иначе как одно из чудес совиной магии!

— Это таксодиум, — шепнул мне на ухо Вереск, заметивший мой изумленный взгляд. — Болотный кипарис. Когда-то Леннарт даг Арне привез его саженцы из далекого путешествия и высадил вокруг своего дома целую рощу. Наше Болото приняло их, как родных, и здесь, в Междумирье, они чувствуют себя прекрасно.

— Спасибо вам, родные, — Север склонил голову, прижав руку к груди, и обвел взглядом деревья, на ветвях которых сидели совы. Несколько десятков пар глаз смотрели на своего Правителя с благоговением и любовью. Его двойственная природа в новых реалиях оказалась особенно ценной для поддержания равновесия, потому что нить Правителя крепче других вплетена в полотно совиного мира, и Север задумал отремонтировать один из пустующих домов, сохранившихся на Болоте, чтобы иметь возможность бывать там в человеческой ипостаси как можно чаще. Однако на осуществление этих планов пока катастрофически не хватало времени, и при необходимости мой Страж перевоплощался прямо посреди топей на более-менее подходящем отрезке твердой земли. Но его стая о нем позаботилась. Сколько же усилий — не только магических — надо было приложить, чтобы возвести этот дом в столь короткий срок!

Позаботились совы и обо мне.

— Вокруг дома мы выстроили дорожки, Ваша Светлость, — сказал Вереск, смущенный и взволнованный. — Чтобы Вам с Вашей супругой было где прогуляться. Не очень далеко, конечно, но со временем можно построить и больше. Дорожки — это, кстати, была идея Его Сиятельства, — добавил он, понизив голос, и я ошеломленно прошептала:

— Грейга?!

— Именно, — так же шепотом отозвался мой друг. — Он сказал, что Болото — ваш дом и вам должно быть здесь хорошо. Вам обоим.

«Вам обоим», — повторила я про себя, заходя вслед за Вереском внутрь своего нового дома. Еще одного милого сердцу дома.

За порогом нас встретила небольшая, но очень уютная гостиная с камином и большими окнами с видом на туманное болото, сплошь покрытое водой. Массивные стволы и кроны таксодиума отражались в водной глади и, смешиваясь с лучами закатного солнца, создавали на поверхности причудливые узоры. Вокруг царила тишина и безмятежность, в которой было отчетливо слышно, как ровно и умиротворенно бьется таинственное Сердце мира.

— Вереск, — я взяла друга под локоть и, глядя в туманную даль сквозь прозрачное стекло, спросила: — Ты ведь обещал позвать меня к себе в гости. А привел сюда. Это какой-то хитрый план или уловка? Где ты живешь? И остальные Стражи? Можно мне посмотреть на ваши дома? Или… мне туда по-прежнему нельзя?

Он улыбнулся и развел руками:

— Мы живем прямо здесь. Само Болото и есть наш дом. Укромные места среди мхов, корней, поваленных деревьев. Хотя, — он хитро прищурился, — некоторые Стражи, отдавая дань традициям прошлого, решили тоже обзавестись своими домами. Так что у вас очень скоро появятся соседи, и скучать не придется. Вероятно, в ближайшем времени и я приглашу вас к себе на новоселье.

Услышав зов своего Правителя, Вереск, извинившись, вышел на террасу. Я шагнула было следом, но замерла на пороге. Отсюда можно было, не таясь, наблюдать за тем, как Север общается с окружившими его совами, как Вереск с гордостью рассказывает ему о том, как Стражам удалось отремонтировать дом в такой короткий срок. Переполнявшая меня благодарность не умещалась в моем маленьком сердце, и, вместо привычных слез, стекала теперь с кончиков пальцев голубоватым сиянием. Собрав этот теплый, пульсирующий комочек света на ладони, я мягко на него подула. Он взметнулся вверх и плавно опустился в темные воды болота. Этот сгусток Высшей магии, живой, непостижимый, знает, где его место, где он нужнее всего, и сам найдет туда дорогу.

А я свою уже нашла.

Подошла к Северу, крепко взяла его за руку и обвела взглядом сидящих вокруг нас сов.

Еще недавно я была уверена, что быть не такой, как все, — незавидная судьба. Но родиться крылатой и одним взмахом своих диковинных крыльев касаться вершин питерских крыш, а другим — звенящих веточек тилии в Алатее, обнимая оба мира сразу, — разве это не величайший на свете дар?

Да, судьба моя порой взбалмошная. Непредсказуемая. Иногда — настоящая злодейка. Ровно такая же, как и у всех. Но зато она — моя. И я готова заново пройти ее неисповедимыми тропами, чтобы только оказаться там, где я есть.

И той, кто я есть.

Крылатой.

Одной из многих.