Крылатая. Хранитель Искры

Глава 1. Букет вереска

Я просто нить.

Всего лишь нить,

Но мне дано вплетать себя

В полотна мирозданий

И добавлять свой вкус, оттенок, грань

В картину бытия.

Не будь меня —

не обеднеет ткань,

но обеднею я —

На целый мир,

Мной не сплетенный мир

Из тысячи цветов,

Оттенков,

Граней

Глава 1. Букет Вереска

Таких, как я, больше нет. И я не знаю, были ли когда-то. Диковинка, нелепая ошибка природы, а, может быть, даже чудовище? Я до сих пор не знаю, кто же я есть на самом деле. Но ясно одно: к тем, кто отличается от других, люди относятся с опаской, а порой высмеивают и презирают. Быть не таким, как все, в человеческом мире — незавидная судьба. Но она у меня как раз такая. Взбалмошная, сумасбродная злодейка, с которой мне никак не удается сладить.

Нет, меня, конечно, не сожгут на костре — мне посчастливилось родиться в цивилизованном мире в самом начале третьего тысячелетия. Но я даже думать не хочу, во что превратилась бы моя жизнь, узнай кто-нибудь, что именно я скрываю под несколькими слоями одежды и огромным шарфом, когда выхожу на улицу.

Громкое пиликание звонка заставило меня вздрогнуть и отогнать прочь мрачные мысли. Сегодня не время грустить! Сегодня особенный день.

Отложив в сторону ноутбук, за которым провела уже добрых три часа, я довольно потянулась и забралась на подоконник. Отсюда, со второго этажа нашего дома, было прекрасно видно, как молодой парнишка-курьер выгружает несколько объемных пакетов из багажника своего старенького автомобиля. Автоматические ворота раскрылись, и парень понес мои подарки к крыльцу.

Мои подарки! От самого этого сочетания слов на душе становилось тепло, и предвкушение праздника заставляло сердце биться чаще. Я решила, что сегодняшний день непременно должен стать не похожим на все остальные, и потому устроила себе праздник.

Мой двадцать первый день рождения. Полное и окончательное совершеннолетие. Я улыбнулась и вприпрыжку понеслась вниз по деревянной лестнице, по пути, словно мантру, шепча благодарности. Боже, благослови курьеров! Если бы в нашем городке несколько лет назад не появилась служба доставки, моя жизнь была бы гораздо труднее.

Осторожно выглянула на улицу, накинула на плечи плед и, убедившись, что курьер уже садится в машину, а ворота начали медленно закрываться, пошире распахнула дверь. За порогом меня ждали бережно упакованные вкусности из любимого ресторана в фирменных бумажных пакетах и даже большой торт, хотя я совсем не люблю сладкое. Но торт — это свечи, а свечи — это ощущение чуда, которого я желала больше всего на свете.

Даже больше того, чтобы стать самым обычным человеком.

Я уже наклонилась за пакетами, как вдруг замерла, похолодев от ужаса.

— Подождите!.. — раздался голос, и я резко выпрямилась. Створки ворот еще не до конца сомкнулись, и между ними показался курьер. В руках он держал бутылку, завернутую в крафтовую бумагу.

— Простите, чуть не забыл! — крикнул он и поспешил по садовой дорожке в мою сторону.

«Только не это», — испуганно пробормотала я. Захотелось малодушно спрятаться за дверь, но я заставила себя застыть на месте: стоит только повести себя странно, как по городу поползут новые слухи. А мне и со старыми жилось ой как не сладко.

Мой незваный гость приближался, и на его лице отчетливо проступало все большее удивление, смешанное с любопытством. Смотрел он при этом не на меня, а за мою спину.

Ох, вот же черт!

Когда я наклонялась за пакетами, плед съехал с плеч, а я и не заметила. Как же не вовремя! Стараясь, чтобы это выглядело максимально естественно, я вернула плед на место и старательно изобразила приветливую улыбку. «Вот дуреха!» — мысленно ругала себя. Поддавшись радостному волнению, я совсем забыла о предосторожности. Попалась, как глупая девчонка! Сплетен теперь точно не избежать. И это в лучшем случае. В худшем — люди узнают мою тайну.

Время будто остановилось, сердце гулко забилось о ребра. Вот сейчас этот человек подойдет совсем близко, убедится, что ему не показалось, и его удивленный взгляд сменится сочувствующим, «понимающим», а быть может, брезгливым. Или — что еще хуже — испуганным.

Но курьер лишь смущенно опустил глаза и пробормотал:

— Это комплимент от ресторана. Ко дню рождения. — Он протянул бутылку, деликатно посмотрев куда-то мимо меня. — Вино… Наше фирменное.

— Спасибо, — пролепетала я хриплым голосом и покрепче прижала свой злосчастный подарок к груди, чтобы дрожь в руках была не слишком заметна.

— Извините еще раз. Всего хорошего! И с днем рождения! — сказал парнишка и размашистым шагом пошел прочь. Через пару-тройку метров обернулся, помялся в нерешительности и все-таки произнес:

— Крутые крылья. Совсем как настоящие. Вы прямо ангел! — робко улыбнулся и поспешил за ворота.

— Спасибо, — повторила шепотом ему вслед.

Стояла, не двигаясь, пока створки не закрылись окончательно, и только тогда позволила себе выдохнуть.

Похоже, парень решил, что я всего лишь сумасшедшая девчонка, которая разгуливает по дому в карнавальных крыльях. Ну и пусть. Пусть лучше меня считают ненормальной, пусть смотрят с жалостью и презрением. С этим уж я как-нибудь справлюсь. Не впервой. Главное — чтобы никто не узнал, что мои крылья — никакая не бутафория.

Они у меня самые настоящие.

В этом-то и беда.

Оказывается, родиться крылатой — это не всегда счастье. Особенно, если среди людей ты такая одна, с огромными крыльями серо-жемчужного цвета, бестолково торчащими из-под любой, даже самой мешковатой, одежды.

Это только герои сказок вовсю пользуются своим «крылатым положением», которое выгодно отличает их от других. Но я больше всего на свете хотела не отличаться! Хотела не прятаться в полумраке пустынных улиц, отправляясь на редкие прогулки, не кутаться в некрасивую, бесформенную одежду, чтобы скрыть свою непохожесть. Хотела не наблюдать из окна за тем, как другие девушки в невесомых платьях наслаждаются зноем и свободой, — а самой напитываться вдоволь ласковым летним солнышком, нечастым гостем в нашем северном городе. Хотелось бродить по шумным улицам без вечного страха, дышать полной грудью, ощущая себя не изгоем, а частью этого мира. Но я по-прежнему оставалась чужой. Чужой и никому не нужной.

«Вообще-то у меня есть мама! — осадила я себя, сердито подхватывая пакеты. — Самая лучшая на свете. Мой родной человек и дорогой друг, который стоит целого мира. А теперь есть еще и любимая работа!»

Перед тем, как зайти в дом, я напоследок окинула взглядом дорожку, ведущую к воротам. «Крутые крылья» — ну надо же!» — фыркнула я, улыбаясь.

И ошеломленно уставилась на крыльцо.

Это что еще за чудеса?

На перилах лежали цветы. Да еще какие! Букет розового вереска, перевязанный белой лентой.

Я озадаченно огляделась. Как он сюда попал? Кто его принес? Как этот «кто-то» смог пробраться через забор? В руках у курьера я однозначно видела только пакеты, а потом и бутылку вина. Знакомых в городе у меня не имелось, тем более — поклонников, а мама бы ни за что не оставила цветы вянуть на крыльце — даже во имя приятного сюрприза.

Цветы. Ну надо же!

Осторожно протянула к ним руку, бережно прижала к груди. Настоящие! Не привиделось, не показалось. Вот так подарок!

В том, что это был подарок именно для меня, я даже не сомневалась.

Вереск, дикий, вольный, неприхотливый, вечнозеленый, упоительно пахнущий сосновым лесом, мшистым болотом, озерной водой и неописуемой сладостью, был моим любимым цветком, милее любых, даже самых роскошных роз. Потому что для меня он пах моим лесом, моим болотом и моей озерной водой. Они становились моими в холодную безрадостную погоду, что вынуждает случайных прохожих прятаться по домам. В такие безлюдные дни я смело отправлялась на велосипеде на озеро, где на высоком утесе стояли вековые сосны с обнаженными корнями. Укрывалась под ними, как под навесом, если лил дождь, или же сидела сверху, прислонившись к шершавому теплому стволу, наблюдала за гладью воды и отраженными в ней облаками. Или же гуляла по краю болота, расположенного поблизости, впитывая его тишину и восхищаясь его величием.

Тогда, в эти благословенные промозглые дни, на короткие минуты или часы моим становился даже город. Спрятавшись под покровом огромного плаща, я бродила по зябким улицам, любовалась миром вокруг, вдыхала его ароматы, слушала его голоса. Покупала стаканчик горячего пряного чая в автолавке и, грея о него руки, тайком рассматривала прохожих, наблюдала во все глаза, как рядом со мной протекает, проносится, шурша, звеня и хлюпая, жизнь.

И вот сегодня жизнь пришла ко мне на порог сама — загадочным подарком от неведомого доброжелателя.

Зарывшись носом в россыпь крошечных розовых цветков, я вдохнула любимый аромат, блаженно зажмурилась и наконец зашла в дом. Вместе с вереском в него проникло сладостное предвкушение чего-то очень хорошего, смутной надежды, обещания, невесомого, как едва уловимый поцелуй в макушку.

Оставила бутылку вина на столе — пригодится для наших с мамой кулинарных экспериментов. Поднялась к себе в комнату, поставила букет в вазу и принялась распаковывать угощения. Сегодня мне хотелось дерзко нарушать правила, и потому я решила пообедать прямо за своим рабочим столом, а не как обычно, внизу, в гостиной. И первым делом — задуть свечи (ровно двадцать одну свечу, слепленную моими собственными руками!), а потом уже есть горячее.

— Хочу стать обычным человеком, — прошептала я заветное. Задумалась на секунду, добавила: — И найти свое место в этом мире, — и разом задула все трепещущие огоньки. Довольно прищурилась: значит, точно сбудется! Улыбнулась своему отражению в оконном стекле напротив. На меня смотрела хрупкая девушка с длинными пепельно-русыми волосами, собранными в хвост, с крупными серыми глазами на бледном лице и серо-жемчужными крыльями в тон, воровато выглядывающими из-за спины.

Распахнула окно и подставила лицо ветру, согретому на удивление горячим сентябрьским солнышком.

Наш старенький деревянный дом, обнимаемый с двух сторон лесом, стоял на холме на самом краю маленького городка в нескольких десятках километров от Петербурга и своими причудливыми архитектурными формами выделялся среди других. Построенный в начале прошлого века неизвестным ценителем русского деревянного модерна, дом был увенчан шестигранной башенкой с остроконечной крышей, окна которой выходили сразу на три стороны: на тупиковую улицу, носившую романтичное название Лесная аллея, на сам лес и на наш сад, окруженный высоким глухим забором.

Башенка была продолжением моей комнаты и моим самым любимым местом в доме, откуда открывался потрясающий вид на город со всеми его извилистыми узкими улицами и симпатичными двух-трехэтажными домами. Я каждый день забиралась на подоконник и подолгу наблюдала, как спешили по своим делам прохожие, неторопливо прогуливались парочки и на все голоса звенели шумные стайки птиц и ребятни.

Мое одиночество уже давно перестало отдавать горечью, я успела смириться с тем, что человеческий мир никогда не примет меня такой, какая я есть, и приноровилась разыскивать другие причины для радости. Душу мою согревали теплые неспешные беседы с мамой и книги, которые я поглощала в огромном количестве с тех пор, как выучилась читать, и из которых узнавала о жизни. А теперь вот (да здравствует технический прогресс!) еще одной моей отдушиной стала любимая работа, и я каждый день с головой погружалась в пучину чужих слов и смыслов — переводила художественные произведения на русский язык, тем самым, как смела надеяться, дарила им еще одну жизнь.

Привычно устремившись взглядом в залитую солнцем даль, я с наслаждением вдохнула доносящиеся до меня запахи сырости, мха, опавших листьев и влажного асфальта. И услышала чуть хриплый, явно мужской голос:

— Пожалуйста, помоги!

Нахмурившись, я поплотнее завернулась в плед и высунулась из окна. Внимательно огляделась, цепким взглядом просмотрела все закутки нашего сада, каждый метр дороги. Прислушалась, вглядываясь в окна соседних домов. Тишина, и вокруг — ни души. Только над домом высоко в небе парил ястреб, высматривая добычу. Я пожала плечами: наверняка послышалось. Или это просто ветер донес до меня обрывки чужих разговоров, а я, безнадежно застрявшая в своих четырех стенах посреди непозволительно теплого сентября, наивно принимаю их на свой счет.

Но вдруг тот же голос отчетливо произнес:

— Теа!

От звука моего имени дрогнуло сердце. Никто, кроме мамы, не знал, как меня зовут. По спине пробежали мурашки — странные, горячие, обжигающие, будто бы у меня прямо под кожей взметнулось пламя. Но на улице опять никого не было видно.

Встревоженно вздохнув, я уже собиралась закрыть окно, как вдруг заметила, что снаружи дома на подоконнике, в самом углу, нахохлившись, сидела сова. Очень большая и очень красивая: бело-бурые, словно нарядные, перья, изящно окаймленная темной полосой голова, черный маленький клюв и ярко-желтые, будто бы подведенные черной краской, глаза. Они смотрели прямо на меня, осмысленно и твердо. А я ахнула: левое крыло совы было неестественно вывернуто в сторону, а перья забрызганы алыми пятнами.

Медленно, чтобы не спугнуть птицу, я протянула к ней руку. Сова, на удивление, послушно забралась на мою ладонь. Осторожно, стараясь не задеть крыло, я перенесла ее с улицы в дом, посадила на стол и закрыла окно. Теперь можно было спокойно рассмотреть мою гостью.

Крыло у нее, похоже, было сломано, и с такой раной в дикой природе она долго не проживет. Необходимо было как можно скорее доставить ее к врачу, но для этого придется дождаться, пока мама придет с дежурства. А это случится не раньше одиннадцати вечера, когда все уже будет закрыто. Заявиться в ветеринарную лечебницу крылатой?… Нет уж, на такие подвиги я пока была не готова даже в самых смелых фантазиях!

Мучимая уколами совести, я расчистила стол от еды, села напротив птицы и виновато пробормотала:

— Придется немного подождать, милая.

— «Милый», — поправил меня приятный баритон.

Я вздрогнула и отшатнулась.

— Не «милая», а «милый», — снова сказал кто-то.

Мне оставалось только молча хлопать глазами.

— Это ты говоришь? Сова? — Я ошалело уставилась на птицу, а она не сводила с меня внимательных глаз.

— Да, это говорю я. Сова. Меня зовут Вереск.

Внешне было совсем незаметно, что сова произносит слова, но я, тем не менее, ее ясно слышала! Ее голос звучал внутри меня, где-то в области моего сердца. То есть его голос, ага!

— Спасибо, Теа. Я надеялся, что ты меня услышишь.

Ох… Значит — Вереск. Снова вереск! Я ошарашено откинулась на спинку кресла и закрыла ладонями лицо. Оказывается, когда чудеса врываются в твою жизнь, это не всегда напоминает щекотание бабочек в животе. Иногда появление чудес больше похоже на удар обухом по голове, и требуется время, чтобы прийти в себя. Лишь спустя несколько мгновений я вспомнила, что передо мной находится не просто говорящая птица, но в первую очередь — раненая, и ей нужна моя помощь. Это помогло мне нащупать почву под ногами. Я собралась с мыслями и медленно, едва дыша, проговорила:

— Хорошо, Вереск. Давай пока промоем твои раны.

Вопросы о том, откуда он знает мое имя, каким образом я понимаю его речь и что вообще все это значит, я собиралась обязательно задать, но чуть позже. Сейчас же первоочередной задачей было попытаться помочь, пока я не грохнулась в обморок от избытка эмоций.

Вереск как-то странно на меня посмотрел и нахохлился.

— Мне надо домой, — поколебавшись, сказал он. — Там мне помогут.

И я выдохнула с облегчением: ждать маму и мучиться угрызениями совести больше не требовалось, да и сам поход к ветеринару, похоже, отменяется.

— А где твой дом? Далеко отсюда? Я могла бы тебя туда отнести, — предложила я. Уж по лесу-то, который начинался за нашим садом, мы с ним, даже крылатые, вполне могли бы пройти незамеченными.

Его темные глаза внимательно изучали меня, я невольно опустила взгляд, смутившись от явственного ощущения, что меня просматривают насквозь. Потом Вереск наконец произнес:

— Я живу за озером, на Старом болоте.

Я посмотрела в окно и задумалась. На велосипеде туда примерно полчаса езды через город, потом минут пятнадцать по шоссе, затем еще столько же вдоль озера. Я хорошо знала дорогу. Старое болото было недалеко от моего любимого утеса на берегу озера, куда я часто ездила в плохую погоду, спрятав крылья под плащом.

Сейчас же, как назло, было очень тепло и светло. По улицам бродили толпы людей, что жадно наслаждались последними теплыми днями. А потому и речи быть не могло о том, чтобы выйти из дома, как есть, с этими злосчастными крыльями, которые не умещаются даже под самой огромной толстовкой, и оказаться у всех на виду. Мне уже начали мерещиться недобрые взгляды и раскрытые во след рты, и я непроизвольно поежилась.

Вереск, все это время внимательно наблюдавший за мной, неожиданно сказал:

— Одна моя знакомая сова говорит, что людям на самом деле нет никакого дела до других. Каждый беспокоится только о себе. Поэтому не переживай из-за крыльев — вряд ли кто-то обратит на них внимание.

Я опешила:

— Ты умеешь читать мысли?!

— Я просто умею видеть суть, — невозмутимо ответил он.

Я озадаченно посмотрела на своего нового знакомца. Почва под моими ногами и так была шаткой, и мне отчаянно хотелось ясности — хотя бы в одном вопросе из тысячи. И Вереск, к моему счастью, не затянул паузу надолго:

— Для того, чтобы понимать друг друга, не обязательно слышать слова, — сказал он. — Даже наоборот, произнесенное вслух зачастую уводит от главного. Все живое в природе так и ведет диалог, не произнося ни слова: мы умеем видеть друг друга, а потому — понимаем. Мне показалось, ты это знаешь, — проговорил он и посмотрел на меня непонятным долгим взглядом, будто о чем-то сожалея. — Ведь у тебя есть крылья. И поэтому ты должна видеть суть, как все мы. Хотя… Может, ты слишком долго жила среди людей…

И задумчиво умолк. А я снова и снова повторяла про себя, как заклинание: «Мы умеем видеть друг друга, а потому — понимаем». Эта фраза, как верно подобранный ключ, только что распахнула передо мной дверь в огромный мир, в котором есть место невозмутимым говорящим совам и нашим невообразимым диалогам. Вдруг в нем найдется место и для меня?

Пьянящее предвкушение свободы, едва зародившееся во мне, еще пока нежное и хрупкое, неутомимо пробивалось сквозь броню страха, нажитую за годы жизни в затворничестве. И несмотря на то, что страх еще был силен и по-прежнему оберегал меня от опасного неизведанного мира, что притаился за воротами моего дома, мне неистово захотелось делать то, о чем раньше я могла только мечтать.

Вереск точно услышал мои размышления. Или увидел то, что происходило в моей душе.

— Так что? Сможешь меня… кхм… отнести на Болото? — спросил он, виновато наклоняя голову. — Ужасно неловко об этом тебя просить. Все-таки я… то есть ты…

— Что?

— Тебе придется нести меня на руках… И это я должен провожать тебя до дома, а не наоборот.

— Да брось, — махнула я рукой. — Невелика беда. В следующий раз проводишь. Он ведь будет, этот следующий раз?

— Разумеется. И я всегда буду тебя провожать, обещаю, — серьезно сказал он, а я вздохнула, смиряясь с неизбежным:

— Тогда буду собираться. Конечно, я тебя отнесу. Отвезу, точнее. Вот заодно и узнаем, так ли уж хорошо твоя знакомая сова знает людей.

Чтобы не поддаваться иссушающим душу опасениям и нерешительности, я быстро сложила в холодильник блюда с моего несостоявшегося пира и принялась собирать в рюкзак вещи: плащ на случай дождя, орешки на перекус, горячий чай в термосе, спички, фонарик, теплые носки — мало ли поездка затянется надолго. И на всякий случай еще надо было предупредить маму, что отправляюсь в небольшой поход.

В кладовке нашлась коробка с довольно высокими бортиками. Я осторожно посадила в нее Вереска, а затем мягким шерстяным шарфом заложила вокруг него свободное пространство, чтобы он в пути не болтался из стороны в сторону и не повредил свое раненое крыло. Оставалось только как следует прикрепить эту коробку к корзине велосипеда, расположенной на руле. Но и с этим я быстро справилась.

Все это время у меня неустанно дрожали руки, тряслись колени, я отчаянно трусила, но чувствовала особенное вдохновение, как перед самым настоящим путешествием. Вереск же, напротив, смиренно терпел все мои манипуляции, невозмутимо молчал и сосредоточенно о чем-то думал.

Наконец я глубоко вздохнула, собираясь с духом, и выкатила велосипед за ограду, не зная еще, что за ней меня ждет.

А там, за оградой, на меня, словно бушующая стихия, обрушился целый мир со всеми его звуками, запахами, яркими красками. Впервые оказавшись в городе в теплое время года, в одной толстовке и с крыльями, неуклюже торчащими из-под нее, я чувствовала себя обнаженной, ужасно уязвимой, но в то же самое время —странное дело! — особенно живой. Мне хотелось жадно вдыхать все многоцветие и многоголосие жизни вокруг, которое я чуть было безвозвратно не потеряла, скрываясь в своей комнате. Хотелось ощущать его каждой клеточкой своего тела. Но я втягивала голову в плечи и стыдливо прятала глаза от прохожих, так ни разу и не осмелившись встретиться с ними взглядом.

— Попробуй не прятаться, — сказал вдруг Вереск. — Вот увидишь, никому нет дела до других.

— Не могу, — честно сказала я, слезая с велосипеда, чтобы перейти дорогу. Говорила я тихо, украдкой, чтобы не привлекать излишнего внимания.

— А что если ты не одна такая? — Вереск неожиданно высунулся из коробки и пронзил меня острым взглядом ярко-желтых глаз. А я от неожиданности замедлила шаг.

— Вдруг у каждого из этих людей, от которых ты так старательно отводишь глаза, — проговорил он, — за спиной тоже есть своя тайная «пара крыльев»? Может, они так же, как и ты, прячут их от посторонних, но при этом как-то умудряются жить, бродить по улицам, находить своих, таких же «крылатых». Ведь, чтобы найти своих, нужно хотя бы выйти из дома.

— Не надо на меня так смотреть! — шикнула я на него. — Из дома я все-таки вышла. Впервые, между прочим, без спасительного пуховика! Мог бы сделать скидку хотя бы на это.

— Я и сделал, — заверил меня он. — Целых полчаса молчал. Ждал, когда тебе надоест прикидываться валенком.

«Валенком!» Я рассмеялась. Во мне крепло ощущение, что я знаю Вереска уже давным-давно. С ним оказалось так просто быть самой собой! Притворяться же кем-то другим — бессмысленная затея, ведь он видел меня насквозь, со всеми моими «особенностями», недостатками и слабостями.

— Хорошо, не буду прятаться и прикидываться, — я примирительно подняла руку. — Мне просто ужасно страшно.

— Знаю, — серьезно сказал Вереск.

— Но я попробую.

— Уверен, ты справишься. А потом войдешь во вкус.

Я решительно поджала губы и яростно надавила на педали. Такой желанный, неизведанный, огромный мир сегодня приветливо протянул мне руку. И я никогда себе не прощу, если не сделаю шаг ему навстречу.

Сначала я посматривала на людей украдкой, искоса, скользя взглядом между ними. А потом дала волю своему любопытству и принялась, насколько позволяла скорость, не стесняясь, их разглядывать. Но поймать на себе ни один взгляд мне так и не удалось — зря я так этого боялась. Прохожие были погружены в свои дела, мысли, заботы. Никакого интереса ни я, ни мои крылья для них не представляли.

И тогда я сдалась. Полностью вверила себя настоящему мгновению, самому правдивому из всех, и мчалась на велосипеде по шоссе, обдуваемая свежим ветром, полная пьянящего восторга от простирающейся впереди дороги. Я впервые не ощущала груз крыльев, не воспринимала их как нечто чужеродное, отдельное, а потому неуместное. Они были неотъемлемой частью меня, а я — частью мира вокруг.

«Мир, — шептала я про себя, — я так хочу научиться тебя понимать, говорить с тобой на одном языке! Я хочу петь с тобой вместе, быть звенящей мелодией в твоем оркестре. Мир, как же много я упустила и растеряла: целую вереницу лет, жемчужную россыпь зим, цветастую охапку дней, проведенных в одиночестве. Но теперь я обещаю тебе и себе: я больше не упущу».

Я была решительно счастлива. Этот день — лучший подарок на мое совершеннолетие.

Вереск затаился. Я чувствовала, что с ним, как и со мной, происходят невидимые глазу перемены. Понимала, что наша встреча произошла далеко не случайно и полностью перевернет привычный порядок вещей, но каким именно образом — нам обоим было неведомо. Я знала одно: что бы ни происходило, наконец-то теперь все было правильно. А потому я мысленно обняла Вереска всем сердцем, благодарная за его появление в моей жизни.

Теперь я была не одна. Рядом со мной, окутывая меня со всех сторон, дышал, жил и сбывался огромный, невообразимый и удивительный мир.

— Вереск, — позвала я.

— М?

— Твоя знакомая сова была права.

— Угу.

— И знаешь… Спасибо тебе за то, что что вытащил меня из дома. И не промолчал, когда я старательно прятала голову в песок. Это, оказывается, так здорово — ничего из себя не изображать. Быть крылатой не так уж и страшно.

— Крылатой или нет — главное оставаться собой.

— Ну да. Уж какая есть, — вздохнула я. — Пусть с бракованными, но все же с крыльями…

— Как это — «с бракованными»?

— Они ведь у меня ненастоящие, — тихо сказала я и встретилась с недоуменным взглядом Вереска. — Они не способны летать.

— А ты пробовала?

— Разумеется, — махнула я рукой. Тяжелая волна смутных воспоминаний и невнятного чувства вины прокатилась по сердцу, царапнула его, сжала до боли. — Когда-то давным-давно. И это едва не окончилось бедой. Я очень плохо помню. Но уяснила твердо: мне лучше вообще никогда не летать.

— Просто тебе нужен хороший учитель.

Я неопределенно пожала плечами. Может, и нужен. Да где ж его взять?

Глава 2. Болото

Лес вокруг озера был прозрачный, душистый, налитый медом солнечного света. Озерная вода блестела гладью, точно зеркало, облака окунали в нее свои пушистые бока, стирая границы между небом и землей. Дальше ехать на велосипеде было затруднительно, да к тому же коробку слишком сильно трясло на кочках, и я боялась повредить раненое крыло Вереска.

До Старого болота было минут пятнадцать ходьбы. Я оставила велосипед у дерева под «надежной охраной» моей веры в порядочность людей, пересадила сову себе на предплечье, и мы продолжили путь.

Вереск, щурясь на солнце, подсказывал мне дорогу. Интересно, как он понимал, куда нам идти? Ведь совы — ночные птицы и днем должны видеть плохо. Я покосилась на него: подслушивает ли он сейчас мои мысли, ответит ли на мой вопрос? Он повернул голову, посмотрел на меня своими внимательными янтарными глазами, но промолчал.

Лишь спустя несколько мгновений я услышала:

— Я знаю этот лес, каждое его дерево, каждую кочку, и дорогу домой я найду даже с закрытыми глазами. Но вижу я прекрасно. Это очень распространенный миф. Болотные совы вовсе не ночные птицы, как это принято считать.

Вот это да! А я была уверена, что неплохо разбираюсь в лесных обитателях. Я немного помолчала и осмелилась задать еще один вопрос.

— Скажи, ты ведь не один такой? Есть еще другие, которые тоже умеют говорить… то есть видеть и понимать?

— Такой — один, — ответил Вереск и мне показалось, что он улыбнулся. Без мимики, без жестов — одними своими глазами. Чудеса! — Но другие, разумеется, есть.

— И вы все живете на Старом Болоте?

— Только наша стая. Остальные — на других болотах в разных концах света.

— А почему именно на болотах?

Вереск надолго умолк. Я ждала, затаив дыхание, и уже начала опасаться, что сдуру задала слишком бестактный вопрос — быть может, это большая тайна или просто чужакам такие важные подробности знать не положено. Но Вереск наконец, ответил:

— Болото — особое место. Приграничная зона, с которой открывается вход на территорию Междумирья, которое является нашим домом. Испокон веков мы, болотные совы, охраняем наш мир от чужаков, стережем Границу между мирами.

— Ого… Стражи Границы, значит, — зачарованно ахнула я. Снова повторила эти слова про себя, пробуя их на вкус, и волна беспричинной радости и непонятной, странной надежды разлилась по телу. Вереск смерил меня долгим сосредоточенным взглядом, будто бы хотел что-то добавить, но промолчал. Вместо этого спросил:

— Была когда-нибудь на болоте?

— Конечно! — воскликнула я. И от нахлынувших воспоминаний невольно замедлила шаг. — Бабушка однажды собралась за клюквой и втихаря от мамы взяла меня с собой. Я тогда была еще совсем крохой. Правда, мы ходили только по краю, опасаясь углубиться в топи. Но, знаешь, даже мимолетное соприкосновение с волшебством этого места стало для меня настоящим откровением. В моей памяти навсегда осталась эта картина: повсюду бескрайним ковром расстилается мох в окружении редких невысоких деревьев, и все пространство, и ты вместе с ним насквозь пропитаны покоем и умиротворением. Мне казалось, я очутилась в первозданной тишине, у истоков нашего мира. Там словно не было ничего, но в то же время присутствовало все сразу, в одном, очень плотном и густом мгновении. И еще… Странно, но мне тогда почудилось, что я словно вернулась домой…

С волнением посмотрела на моего пернатого слушателя: понимает ли он, чувствует ли он то же, что и я, разделяет ли мой трепет и восхищение?

Желтые, широко распахнутые глаза смотрели одобрительно. И я обрадовалась: понимает!

— Я думаю, так и есть, — огорошил меня Вереск, и по спине пробежали мурашки, снова горячие, как пламя. От волнения я даже остановилась. Мысли мои сбились в кучу, кровь пульсировала в висках, дыхание перехватило, и я заплетающимся языком спросила:

— То есть как это?.. Но… почему?

— Болото открывает свои двери тем, у кого в сердце есть ключ от его древней души. Тем, в ком силен дух Границы. Кто сам все время находится где-то между, болтается посередине. Сама посуди: болото — это не земля и не вода, не живое, но и не мертвое…

— Да-а-а, — подхватила я. — А я — не человек и не птица. В общем, ни рыба ни мясо!

И от души расхохоталась. Так вот в чем было дело! Вот почему я все время чувствовала себя лишней на этом празднике жизни. Праздник-то был не мой! Это была хитрая шутка судьбы, что ждала своего часа, когда я наконец смогу ее оценить. И я смогла. Я смеялась над собой, над страхом, нам недоверием жизни, над своей глупостью и наивностью, над жалкими попытками «впихнуть невпихуемое» — вписаться вместе со своими крыльями в обычный, «некрылатый» мир. Смеялась на всю тишину, не стыдясь, не боясь кого-то побеспокоить — все это вдруг стало совсем не важным. Знакомый мне мир, все знания и представления о нем лопались, как мыльные пузыри, от соприкосновения с этим диким, необузданным хохотом, счищающим с меня все пустое, освобождающим место мне настоящей — той, которой не нужно никуда вписываться. Той, у которой в сердце лежит ключ от совершенно потрясающего места, где нет ничего, но есть все одномоментно.

И меня в этом месте давным-давно ждут. Там всем знакомо мое имя.

Я вдруг замолчала.

Мы пришли — теперь я видела это совершенно ясно даже без подсказок Вереска.

Лес, который у озера был наполнен солнцем, многоголосием звуков и запахов, теперь стал совсем невесомым и пустынным. Впереди, куда только мог долететь взгляд, простиралось царство мхов, мелких кустарников, редких тоненьких сосен и уже отживших свое сухих кряжистых деревьев.

Здравствуй, Старое Болото. Я в естественном (и как будто давно знакомом!) порыве закрыла глаза, приложила свободную руку к груди и склонила голову, приветствуя это место, восхищаясь его мощью, глубиной, многомерностью, отдавая дань его непостижимой сути.

Еще не успев поднять голову, ощутила чьи-то устремленные на меня пытливые взгляды. На обломках старых деревьев прямо передо мной сидели, нахохлившись, две совы и внимательно меня рассматривали.

«Стражи», — подумала я и не ошиблась.

— Посади меня вон на то бревно, — сказал Вереск. — Мне надо поговорить с дозорными.

Я аккуратно переместила его на остов старого дерева рядом с одной из сов-стражников. Диалог их с Вереском был безмолвным, скрытым от чужака, что вторгся в их владения. От чужака, который нарушил не только их границу, но и тишину — своим хохотом. Однако мне не было стыдно или неловко. То, что происходило со мной, начиная с моего тут присутствия и заканчивая моим диким смехом, по-прежнему было правильно.

Спустя несколько мгновений я увидела, как большая пятнистая сова бесшумно опустилась на корягу рядом с Вереском и с головой окутала его своими пушистыми крыльями. Хотела бы и я однажды оказаться в таких нежных целительных объятиях, в которых затягиваются любые раны, явные и не видимые глазу.

Некоторое время царила тишина. Та самая, впервые услышанная мною на болоте, первозданная тишина, что рождает новое, отворяет дверь несбывшемуся, обнажает суть и проявляет смысл, воссоединяет сердца за границами слов и явлений. Сова выпустила Вереска из объятий, и он, перелетев поближе ко мне, устроился на ветке невысокой сосны. Его крыло стало здоровым.

И тут я услышала густой женский голос. Низкий, бархатный, он проникал мне под кожу, наполнял меня едва заметной живительной вибрацией.

— Как я могу тебя отблагодарить? — спросила сова.

Захваченная самим звуком ее голоса, звенящим внутри меня, я не сразу поняла, что этот вопрос обращен ко мне. Отблагодарить? Меня? Да сама наша встреча с Вереском стала для меня подарком, благословением, не я ли тут должна быть благодарной?

Сова, разумеется, читала меня, как книгу. Я видела это в ее глазах. Из-за расширившихся зрачков они казались черными, как бездна, но при этом лучились теплом солнечного соснового леса. Мне хотелось смотреть в них, ощущать на себе приятную тяжесть ее пронизывающего взгляда, будто в глубине ее глаз находился источник не ведомой мне, но такой желанной силы, способной напитать меня, иссушенную тоской по силе собственной, потерянную, позабывшую вкус жизни, обведенную своей шутницей судьбой вокруг пальца. Впрочем, судьба любит смелых, теперь я это знаю. И поэтому я здесь.

— В моих глазах ты просто видишь себя, — прозвенел ее голос внутри моего сердца. — Ты видишь себя настоящую, Таяна-Алата.

Ее глаза улыбнулись пылающим огнем.

Я не понимала, о чем она говорит, не узнавала это странное имя, которым она меня назвала, хотя оно и казалось мне смутно знакомым. Я будто находилась где-то далеко-далеко, и до меня доносились едва уловимые звуки, лишенные смысла, — и настойчиво касались струн моей души, и струны звенели, и пели, и дрожали. Что именно она говорила, не имело такого значения, как этот ее взгляд, который я не хотела отпускать ни на мгновение, как этот звук ее низкого голоса. Что-то странное происходило со мной, когда я слышала голос этой птицы у себя внутри: мое сердце разрывалось на кусочки, чтобы затем собраться на новый лад — и все недостающие его части, потерянные или израненные, вставали на свои законные места.

Я долго смотрела, не моргая, сквозь слезы, которые текли по щекам, слушала пение моих струн, а потом вдруг неожиданно для самой себя произнесла:

— Научи меня летать, Невена.

Вот оно, мое истинное желание на день рождения. И вот он, мой «хороший учитель». Лучший для меня.

Да, в это мгновение я уже знала ее имя, знала, что Вереск — это ее сын. Как знала и то, что мои слова — это не просьба, не требование платы за помощь, не ожидание награды. Это естественное и правильное развитие событий. Это то, для чего я здесь, для чего Вереск улетел из своего болота, для чего грозный ястреб загнал его на мое окно.

Во мне прорастала уверенность, что я нужна этому месту не меньше, чем оно мне. Это вовсе не означало, что без меня тут все непременно развалится. Нет. Мне просто предлагали шанс разыграть общую партию — и если я откажусь, то возьмут другого, более решительного и смелого игрока. Но я не собиралась отказываться.

— Давным-давно ты пообещала себе, что никогда больше не будешь летать, — сказала Невена, продолжая так же спокойно и внимательно смотреть в глубину моей души. Я кивнула. Все так. — И какая-то часть тебя до сих пор горюет об этом решении. Но стоит ли из-за ее слез нарушать данное себе слово?

По щеке медленно стекала очередная капля. Я смахнула ее ладонью, растерла между пальцами и пробормотала:

— Стоит. Быть может, эта часть важнее всех прочих.

А потом добавила уже более твердым голосом:

— Я хочу научиться летать.

— Тогда приходи завтра на рассвете к озеру, на твое любимое место.

Мое сердце затрепетало. Никакие слова не могли передать моего ликования, поэтому я склонила голову в благодарности перед этой щедрой и мудрой птицей, перед самим этим непостижимым местом, которое тоже приняло мою просьбу — иначе я бы не услышала согласия от совы. И коротко сказала:

— Спасибо. Я приду.

Махнула на прощание рукой моему новому знакомому, прошептав: «До новой встречи, Вереск», — и, не оглядываясь, отправилась восвояси. Он подлетел ко мне, желая меня проводить, как и обещал, но понял, что мне важно было побыть одной, и остался.

Велосипед мой стоял на месте — вера в порядочность людей не подвела! И я этому была очень рада. Любопытство гнало меня домой. Пожалуй, пришло время задать маме несколько очень важных вопросов.

Выехав на шоссе, я застегнула молнию на толстовке до подбородка, надела капюшон — стало заметно прохладнее. Солнце уже опускалось за горизонт и на прощание нежно обнимало деревья оставшимся теплом, гладило густые кроны и пушистые травяные бока последними своими лучами. Лес незаметно погружался в сумерки, а легкие закатные облака тяжелели, наливаясь влагой и синевой. Временами порывистый ветер обдавал меня бодрящей свежестью, возвращая из тяжелых сумбурных мыслей, что затягивали снова и снова. Не давало покоя волнующее предчувствие, что вот-вот откроется моя заветная дверь, таившаяся за семью печатями. За ней я наверняка найду свои ответы: кто я вообще такая, каким образом понимаю язык сов, почему болото кажется мне родным местом — и отчего, в конце-концов, я так уверена, что оно меня давным-давно ждет?

Чем ближе я подъезжала к дому, тем больше во мне прорастала решимость узнать правду. И одновременно становилось все страшнее эту правду услышать, рождалось множество предположений, домыслов — одно другого печальнее. А вдруг мои родители — не мои вовсе? Откуда я могла взяться такая, крылатая, у обычных людей? Или, быть может, имя, услышанное на болоте — и вовсе выдумка, все произошедшее — плод моего воображения, разгулявшегося от бесконечного одиночества, а мои ожидания и надежды на новую, полную чудес, жизни пусты и обманчивы?

Иногда мне казалось, что где-то в лесной чаще мелькает светлое пятно, но тут же прячется — неужто Вереск все-таки отправился меня провожать? И тогда я крепче сжимала руль и еще решительнее давила на педали.

Из окон нашего дома лился теплый свет, словно маяк для усталых путников и продрогших искателей приключений, вроде меня. Странно: в моей комнате тоже было светло. Бросив велосипед у входа, я поспешила наверх.

— Мама? — Я влетела в комнату, запыхавшись.

Она сидела на моей кровати, рассматривая в руках какую-то подвеску на тонком шнурке. Медленно, будто опасаясь встретиться со мной взглядом, подняла свои светлые глаза, и я увидела, что она плачет.

— Теа, милая. Тебя так долго не было, я не знала что и думать, — она кивнула в сторону телефона, который я в спешке оставила на столе. Вот же черт.

Подошла к ней и крепко обняла. Даже если это не моя родная мать, в моем сердце было нескончаемо много любви к этой дорогой мне женщине.

— Я ведь предупреждала, что буду поздно, с чего ты вдруг разволновалась?

— Ты никогда раньше не уходила так надолго и… — она взяла меня за плечи. — Ты же знаешь, я чувствую тебя, даже если ты далеко. Но в этот раз… будто связь пропадала… а твой телефон остался дома.

Чтобы не растерять настрой, я сразу перешла к делу:

— Мам, мне нужно очень о многом с тобой поговорить. Я была на Болоте. И хочу знать правду. — Я смотрела на нее пристально, ловя каждое движение ее глаз, мимики, жестов. Хотела разглядеть, что происходило в ее душе, когда я произносила эти слова. Мне нужно было не пропустить главное.

Мама опустила глаза, вновь стала теребить в руках подвеску. Довольно долго она молчала, собираясь с мыслями, а затем тихо-тихо проговорила, протягивая мне кулон:

— Держи, это твое. Я должна была давно отдать его тебе. Да все как-то… — она замялась, — было не до того. Сегодня, испугавшись за тебя, пожалела, что не отдала раньше. Этот кулон я нашла в твоей кроватке через несколько дней после твоего рождения. Я так и не выяснила, откуда он взялся, но хранила его, зная, что этот подарок — для тебя. Твой оберег. А еще ключ.

Она грустно улыбнулась. Я взяла из ее рук маленькую серебряную подвеску в виде уточки с зажатым в ее ключе камушком. На ее обратной стороне была сделана гравировка: «Т.А.» Я вопросительно посмотрела на маму.

— Твое имя, Теа, — это анаграмма от двух слов — Таяна-Алата, «Т. А.». Вижу твой вопрос. Я не знаю наверняка, что оно означает. «Таяна», вероятно, это «тайна», а «Алата»… — «крылатая». Это очень древнее имя. Думаю, однажды оно тебе откроется.

От удивления я была не в силах проговорить ни слова, но, на мое счастье, мама продолжала рассказывать:

— Имя — это один из ключей к памяти, наверное, самый важный. Истинное имя помогает вспомнить, кто ты есть на самом деле.

Мама подсела ко мне еще ближе. Тусклый свет ночника освещал ее руки, которые крепко держали мои. В моей душе вновь возникло то же ощущение, что на болоте, когда внутри меня задрожали, запели невидимые струны, разбуженные звуком совиного голоса. Мамин взгляд был опущен, она погрузилась в свои мысли и смотрела куда-то в пустоту. Вынырнув из воспоминаний, она проговорила:

— Твое имя приснилось мне незадолго до твоего рождения. Обычно истинное, тайное, имя узнают при посвящении, но к тебе оно пришло слишком рано. Не зная, как правильно поступить, мы с твоим папой придумали зашифровать его в другом, официальном, имени. И мы назвали тебя Теа.

— Почему это имя тайное?

— Его не должны знать посторонние. Имя — это ключ, как я уже сказала. Очень сильный ключ. Оно пробуждает изначальную силу, но сперва к этой силе необходимо подготовиться, а для этого требуется время.

Потом она подняла на меня заплаканные глаза и медленно, но твердо, сказала:

— Я все хотела оттянуть этот момент, но, видимо, твоя судьба сама до тебя достучалась. Она оказалась сильнее меня… сильнее моего желания тебя уберечь. Теа, моя драгоценная девочка, я надеюсь, ты сможешь меня понять…

Мамины глаза снова были влажные. Я же растерянно пыталась сглотнуть комок, подступивший к горлу.

— Я совсем запуталась… — пробормотала я. — Что, скажи, мне надо понять?

— Теа, я должна была назвать тебе твое настоящее имя давным-давно… Чтобы ты получила свою силу и вспомнила, кто ты есть. Чтобы ты обрела возможность выбрать свою судьбу. Но… Имя пришло так рано. Сначала я ждала, пока ты подрастешь. Потом ждала подходящего момента. И так и не решилась все тебе рассказать. Я не смогла отпустить тебя, боялась тебя потерять. — Из маминых глаз потекли слезы, и она замолчала, не в силах говорить дальше.

Мой странный, но вполне уже понятный и устоявшийся мир, в одно мгновение рассыпался на осколки. Оказывается, все это время самый дорогой — единственный в моей жизни! — человек скрывал от меня правду, которая, вполне возможно, изменила бы мою жизнь и наполнила бы ее смыслом — взамен бесконечного одиночества и постоянного ощущения, что я чужая, странная, лишняя… Все могло бы быть совсем иначе! Я могла бы… быть счастливой.

Во мне зарождался ураган, буря, шторм, поднимая из глубины души то, что таилось на дне все годы моего затворничества. Обида, горечь, чувство несправедливости, злость на судьбу, на маму, которая смотрела мне в глаза и видела мою боль, но продолжала молчать, закипали во мне неистовой силой. Но все, что я смогла сделать, это сдавленным голосом, смотря куда-то сквозь, эхом повторить мамины слова:

— Ты скрывала правду обо мне, потому что… Просто не смогла меня отпустить?..

Эта мысль никак не укладывалась у меня в голове. Неужели мамин страх оказался важнее, чем мое право знать о себе самое важное? Важнее, чем мое право на собственную жизнь?…

Боль предательства разрывала мое сердце в клочья, мне хотелось рычать от бессильной злости, но все звуки застревали в горле. Казалось, это просто какой-то дурацкий фильм, и можно запросто отмотать пленку назад, чтобы мой мир вновь стал целым, чтобы я снова могла знать, что я в нем не безнадежно одна, что у меня есть хотя бы один человек, которому я по-прежнему могу доверять. Я закрыла лицо руками, старательно сдерживая слезы. Мама попыталась меня обнять, но я отстранилась: мне было слишком больно от ее прикосновений. Тогда она наклонилась к самому моему уху и зашептала:

— Девочка моя, я не могла поступить по-другому. Я очень хотела дать тебе все, чтобы ты была счастлива. Но у меня самой оказалось не так много…. Не так много силы и веры, чтобы со всем справиться.

Мама надолго замолчала. Убрав ладони от лица, я увидела, как она медленно расстегивает свое платье, спускает его до груди и поворачивается ко мне спиной. Я не верила своим глазам!

На ее красивой изящной спине, на нежной коже виднелись два длинных шрама — от лопаток до талии. Мама повернула ко мне голову.

— Прежде чем я предала тебя, милая… Я… предала саму себя.

Глава 3. Правда

Зажав рот ладонью, я стояла точно громом пораженная. Мама была такой же, как и я, крылатой! Только я осталась с крыльями, а она — нет.

Поднесла дрожащую руку к ее коже, провела пальцами по неглубоким бороздкам красноватого цвета — тоненьким, но ощутимым рубцам. Почему я раньше никогда их не замечала? Да и смотрела ли я внимательно?

Она повернулась ко мне, возвращая на плечи платье, и стала медленно застегивать пуговицы.

— Поэтому у нас с тобой особая связь, Теа. Поэтому я могу чувствовать тебя на расстоянии. — Она смотрела мне прямо в глаза, не отводя взгляд. Я видела, как слезы, медленные и тихие, текут по ее щекам. Она впервые смотрела на меня своим особенным взглядом, открытым, искренним, обнимающим. Раньше он доставался другим, а мне перепадала лишь жалость, сожаление и… пронзительная тоска. Я была уверена, что причина этой тоски — во мне, в моих крыльях, в моей несуразности, в том, что я для мамы — тяжелая обуза, которую много лет приходилось тянуть на себе. Но теперь поняла: тоска и сожаление, и жалость были ее собственными — о невосполнимой утрате, на память о которой остались одни только шрамы.

Оказывается, я все это время была не одна: когда горевала из-за своей чужеродности, когда пряталась от людей и чувствовала себя нелепой ошибкой природы. Но никто об этом мне не сказал ни слова! Какая-то часть меня, жизненно мне необходимая, затерялась вместе с правдой, растворилась в недосказанности, в этом бесконечном молчаливом вранье, что я видела в маминых глазах всю свою жизнь. Меня обманули? Предали? Или есть еще что-то, чего я не понимаю?

— Я хочу знать всю правду, мама, — сказала я твердо. — Про нас, про тебя, про твои крылья — что с ними произошло?

Принесет ли эта правда облегчение или ранит меня еще больше — не важно, я все равно должна ее знать. Она была мне необходима, как глоток свежего воздуха.

— Хорошо, я расскажу.

Мама вздохнула тяжело и решительно кивнула.

— Согласно легенде, которую мне поведала моя бабушка, — начала она, опустившись на кровать рядом со мной, — давным-давно, в незапамятные времена, первая крылатая женщина сошла с небес. Люди почитали ее как богиню: они верили, что она, будучи наполовину человеком и наполовину птицей, соединяла небо и землю, человеческое и природное, мир живых и мир мертвых и хранила в своем сердце ключи от Границы между мирами. Считалось также, что она умеет исцелять словом и предсказывать будущее. Но на самом деле, она просто умела высоко летать, — мама слегка улыбнулась. — Ведь когда ты поднимаешься высоко, ты можешь видеть настоящее мгновение как часть большого узора и понимать причины и следствия. Сверху хорошо видны искаженные участки на полотне мироздания, а главное — способы, как их можно поправить.

От первой крылатой женщины родились и другие. Крылатыми рождались только девочки и далеко не в каждом поколении. Их жизнь с раннего детства была в опасности — из-за жестоких нравов или религиозных убеждений да и просто из-за обычного человеческого страха перед непонятным и странным. Но мир предложил им руку помощи: так повелось, что болотные совы взяли их под свою опеку и стали обучать магии, потому что испокон веков были Хранителями древнего знания и Стражами границ между мирами. У крылатых женщин, или просто Крылатых, как они сами себя называли, были ключи от Междумирья, но не было необходимых умений, чтобы этими ключами распоряжаться на благо себе и мирозданию. Да и, прежде всего, не было многовекового опыта жизни на земле, как у сов. Совам же нужны были помощники среди людей. В то время как Стражи оберегали целостность Границы, обученные совами Крылатые были хорошими проводниками для заплутавших или застрявших на Границе человеческих душ, которые нарушают равновесие между мирами.

С течением времени выяснилось, что совы и крылатые женщины по своей сути и по духу, были очень близки. Их союз вырос на взаимной любви, заботе и уважении и превратился в тесную, почти родственную связь. Благодаря ей Крылатые со временем научились делать свои крылья невидимыми, а некоторые даже — оборачиваться совами и летать, не боясь быть замеченными. А совы могли превращаться в людей и находиться в человеческом мире, если того желали. Но однажды все изменилось. Совы были прокляты. И между миром людей, которому принадлежали Крылатые, и миром сов пролегла настоящая пропасть.

— Кто же их проклял и за что?

— Это был человек по фамилии Кнут, который узнал о магии Стражей и пожелал с ее помощью обрести невиданное могущество. Совы, конечно, свои тайны выдавать отказались, и Кнут вместе со своими приспешниками пошел на них войной. Стражи всего Междумирья объединились против захватчиков. В том злополучном сражении они понесли огромные потери, но свое отстояли. Никого из тех, кто прознал о совах и их магии, в живых не осталось. Сам Кнут погиб от руки Правителя стаи, во владения которой он вторгся, но перед смертью успел произнести проклятье. По никому не ведомым причинам оно стало сбываться.

— Что это за проклятье?

Мама нахмурилась, задумчиво рассматривая мое лицо.

— Странное, нелепое, но очень коварное. Из-за него совам запрещено любить.

— То есть как это — запрещено?! — Я во все глаза уставилась на маму. Немыслимо, невозможно, невероятно! Разве можно запретить любовь?

— Испытывать любовь, конечно, никто запретить не в силах, — печально усмехнувшись, ответила мама. — Но проявлять ее по отношению к близким стало очень опасно. Смертельно опасно для того, кого любят.

— Вот это да… — пробормотала я. — Но почему — именно любовь, если этому злосчастному Кнуту нужна была магия?

— Кнут пожелал, чтобы сила сов, самая могущественная и несокрушимая, обернулась их погибелью. Он говорил о магии, но этой силой, еще более могущественной и несокрушимой, оказалась любовь. Именно она питает и магию, и саму жизнь в мире Стражей. И именно она теперь таит в себе смертельную угрозу. Кнут добился своего — магия Стражей стала угасать, а их мир — разваливаться на части.

— Какой ужас! И как же они живут без любви?

— А вот так, — мама пожала плечами. — Они научились любить широко — не кого-то конкретно, а всю свою стаю, весь свой мир и магию целиком. Такие огромные у них оказались сердца!

— Ох, — вздохнула я, — какая непростая участь… И снять проклятье никак не выходит?

— Не выходит, — она вздохнула. — Как бы совы ни старались. Все, что они могут — это всеми силами оберегать свой мир от чужаков, способных принести новые разрушения. Со временем Стражи стали подозрительными и замкнутыми, выстраивали все новые и новые барьеры вокруг своих тайн, все больше отдалялись от мира людей и все меньше интересовались жизнью вне своего Болота. С тех пор каждый человек для них — враг.

— А как же Крылатые?

— Крылатые жили среди людей — и невольно тянули человеческий мир за собой в вотчину Стражей. Какое-то время они еще оставались членами стаи. Но и этому однажды пришел конец. В один судьбоносный день у крылатой женщины, что была правой рукой Правителя стаи, на свет родились двойняшки, и обе они оказались крылатыми. Это само по себе было чудом, но еще одним чудом стала их невероятной силы магия, которая сама будто бы стремилась к ним в руки, как ласковый котенок, и увеличивалась в геометрической прогрессии, когда сестры пользовались ею вдвоем.

— Магия стала оживать? — с надеждой спросила я.

— Возможно, так оно и было. Говорят, девочки были рождены в любви, вопреки всем запретам и правилам. Но в итоге они то ли не справились с полученной силой, то ли не сумели ухватить дарованный им шанс — не известно, но после их ссоры наши миры окончательно разделились, а совы потеряли доступ к Высшей магии, с помощью которой они правили ткань мироздания. Им остались только ее крупицы — и именно они теперь составляют основу магии Стражей. А мы, Крылатые, не получили и этого. Нас выкинули в обычный мир, и он оказался очень жестоким. Чтобы выжить, мы обрезали крылья и забывали свою суть.

— И что же такое должно было произойти между сестрами, чтобы все окончательно поломалось?

— Никто точно не знает. Одна из них навсегда ушла на Болото, обернувшись совой, и, видимо, желая защитить совиный мир от опасности, закрыла для своей сестры дорогу в Междумирье и, значит, в магический мир. Закрыла не только для нее, но и для тех Крылатых, кто остался среди людей. Все они были признаны предателями. Совы перестали обучать наших девочек, и если какая-то из них хотела постигать глубины совиной магии, она должна была навсегда отказаться от человеческой жизни.

— Навсегда?!

— Таковы были условия договора, которые гарантировали совам безопасность. Можно было выбрать только один путь — служения людям или Границе. Знание, которое осталось у крылатых женщин, передавалось от матери к дочери, но, без магии оно не имело никакой силы и со временем стало забываться.

Мама замолчала и какое-то время смотрела сквозь меня, о чем-то задумавшись. Потом она грустно улыбнулась и, будто отряхиваясь от тягостных воспоминаний, качнула головой.

— С тех пор, как Крылатые перестали помогать Стражам, обоим нашим мирам приходится непросто. Стражи неусыпно следят за целостностью Границы, но не могут провожать на другой берег застрявшие между мирами души, которые нарушают и без того шаткое равновесие. Равновесие между между жизнью и смертью, — сказала мама, заметив мой вопросительный взгляд. — Когда Граница становится тонкой, мир живых и мир мертвых накладываются друг на друга. Живым от этого тяжко, да и мертвым не легче.

Тревожная морщинка пролегла между ее бровями. Похоже, для мамы это были не пустые слова.

— Откуда ты знаешь? — спросила я и присела на пол у кровати, чтобы было лучше видно мамино лицо. Положила руки ей на колени. На улице царила ночь, и пятно тусклого света от ночника обнимало нас теплым сиянием. То ли этот свет, то ли открывающая правда, то все вместе, казалось, делало нас чуточку ближе, растворяя стены, выстроенные вокруг каждой из нас тайнами и одиночеством. Мама довольно долго молчала, погружаясь за воспоминаниями куда-то в самую глубину своего сердца, и тщательно подбирала слова, чтобы поделиться ими со мной.

— Я чувствую… — наконец сказала она. — В работе я постоянно имею дело с Границей. Она все чаще бывает зыбкой, невнятной. Да и застрявших душ становится все больше.

— «Застрявшие души» — звучит как-то… ужасно.

— А на деле это еще ужаснее. Не иметь возможность продолжить свой путь дальше — невыносимая мука для души.

— Но почему они застревают?

— Есть много причин, я сама толком не знаю, ведь от древней мудрости у нас остались лишь крупицы. Я слышала про тех, кто не изжил свой срок, так говорила моя бабушка. Есть также те, кого в мире живых что-то держит, и они не могут уйти свободно. Я иногда вижу их во снах, они приходят за помощью, но я ничем не могу им помочь, — мама тяжело вздохнула.

— Но неужели никак нельзя восстановить связь между Стражами и Крылатыми, чтобы мы снова могли помогать друг другу и этим душам?

— Я об этом часто думала раньше, — мама развела руками, — но… я правда не знаю, что для этого надо сделать. И главное — не стало бы еще хуже.

— Еще хуже?

— Все дело в проклятье. Понимаешь, единственный способ его избежать — это держаться от совиного мира подальше. Быть может, таким вот неприятным образом, разорвав наши связи с совами, мир позаботился о нас. Проклятье действовало беспощадно. Но вдали от сов, без крыльев и магии, мы получили возможность жить, любить, создавать семьи.

— Но при этом отказались от своей сути, — пробормотала я.

— Такова цена. И я, поверь, не знаю, что хуже: утратить крылья или же возможность любить? К тому же девочкам обрезают крылья в раннем детстве, и они даже не помнят, что когда-то были крылатыми, не знают, каково это, и живут, как обычные люди.

Она поправила складки на моей толстовке, и свет ночника скользнул по ее усталому лицу.

— Возможно, им рассказывают легенды о крылатых, которые остаются просто сказками до тех пор, пока в их семье не родится малышка с крыльями. Но теперь это происходит так редко, что считай, практически никогда. Это нам с тобой почему-то повезло, — улыбнулась она.

— Но ведь от крыльев остаются шрамы! И девочка может начать задавать вопросы.

— О, поверь мне, совы заботятся о том, чтобы у «чужаков» и «предателей» о магии не оставалось никаких воспоминаний. И следов.

— Но у тебя же они есть!

— Я обрезала крылья слишком поздно. Я должна была уйти к совам. Но не смогла. Мои шрамы — мое наказание. Напоминание о том, от чего я отказалась. Совы стерли мне память о пребывании у них, но шрамы от крыльев нарочно не стали убирать.

— Ты хотела учиться магии?

— Я просто услышала зов…

— Зов?

— Болото всегда зовет Крылатых домой, милая. Когда мы начинаем слышать его настойчивый голос, это означает, что мы готовы пройти посвящение и служить Границе наравне со Стражами.

— Посвящение — это какой-то особый обряд?

— Вовсе нет. Достаточно побывать на Болоте. — Мамины глаза наполнились особой нежностью. — Это особенное место. Оно помнит все — что было, есть и будет. Первый крик новорожденного мира, шепот умирающих звезд, имена всех, кто ступал по его моховому покрывалу. На Болоте крылатая девочка слышит свое настоящее имя и вспоминает, кто она такая. В ней пробуждается ее особенный дар. Вместе с крыльями за спиной нам было даровано умение видеть больше, чем обычные люди. Мы можем тонко чувствовать, видеть будущее и прошлое, быть проводниками между мирами, помогать людям и духам природы. Это есть в каждой из нас и без посвящения — как семена, что ждут своего часа. Болото показывает нам, как сделать почву, в которую эти семена упали, плодородной, как возделывать сад своей души, как в этом саду разыскать бесконечный источник света и силы. Увы, из-за проклятья Крылатые стали бояться Болота, и очень многие семена так никогда и не дают всходов. Мне же повезло. Что-то во мне все-таки сумело прорасти.

Я взяла ее руки, бессильно опущенные на колени, в свои и заглянула ей в глаза.

— Как так вышло, что тебе сохранили крылья?

— Наверное, такова моя судьба, — мама усмехнулась. — По какой-то причине совы отказались лишать меня крыльев, а обращаться к обычным врачам мама побоялась. Так я и росла — крылатой затворницей. Пряталась от людей в этом самом доме, совсем как ты. Только ни учителей, ни современных средств связи, чтобы учиться дома, у меня не было. В мире людей мне не находилось места, и потому, услышав зов, я отправилась на Болото к совам. Ведь там я могла не только быть собой не страшась осуждения, но и научиться летать. Это была моя заветная мечта! Несколько лет я провела среди Стражей. Странное дело, но на Болоте я не стала своей, так толком и не выучилась летать — почему-то эта наука мне давалась с трудом — и все сильнее тосковала по своему человеческому дому. Вдали от враждебного мира людей я поняла вдруг, как сильно он мне дорог. И что я… нужна ему. Такая, какая есть, со всеми своими знаниями, полученными у Стражей, с умением видеть Границу и быть проводником. Я поняла, что у меня другая судьба.

— Поэтому ты выбрала помогать людям, да?

— Ага. Вопреки всем правилам, я распрощалась с крыльями и заодно с памятью о жизни среди Стражей и пошла учиться на акушерку. Я решила, что того контакта с Границей, который происходит во время родов, будет достаточно, чтобы немного заглушить зов. Да, я не могу помочь тем, кто уже потерялся между мирами. Но я могу сделать так, чтобы не терялись те, кто еще только приходит в наш мир. «Кто-то же должен их тут встречать», — решила я и в этом нашла свое счастье. Мне казалось, что крылья — это не такой уж обязательный атрибут, суть-то не меняется. Но оказалось, зов тише не становится.

Мама сжала мою руку и вздохнула.

— Стоит Крылатой однажды прийти на Болото, и его голос навсегда останется звучать в ее сердце… как неизмеримая и неутолимая тоска, как неприкаянная и бесприютная печаль, бездонное неизбывное горе. И глубокой ночью, когда в мире стоит звенящая тишина и пустота, в которой нет ничего, кроме правды, ты вдруг вздрагиваешь, от того, что забыла, потеряла, упустила нечто очень важное, без которого — никак. Но что забыла, что потеряла — не знаешь. И пока ты не знаешь и не помнишь, ты предаешь себя — и от этого душа горюет, мечется, стонет.

Она замолчала и посмотрела мне прямо в глаза своим решительным и открытым взглядом. Он был полон печали, сожаления и… надежды.

— Я всего лишь хотела, чтобы у тебя был выбор. Противостоять зову очень трудно, а слышать и не следовать за ним — еще труднее. Да еще это проклятье… Если бы твой папа был жив, — она вздохнула, — быть может, мы вместе отыскали бы иной способ уберечь тебя от твоей судьбы, чем просто-напросто скрыть правду. Но одна я не справилась…

Она погладила меня по волосам, бережно и нежно, как в детстве.

— Папа умер, когда тебе было пять. Для меня тогда рухнул весь наш мир, который он держал на своих крепких плечах.

Погрузившись в воспоминания, мама снова умолкла, а я задумалась о папе. Я ведь его почти не помню. Бывало, я даже злилась и обижалась на него, за то, что его не было рядом именно в те моменты, когда без него было особенно трудно. Без папы меня некому было защитить в огромном недружелюбном мире, и я заперлась от жизни на семь замков, терзаемая страхом. Если бы он был жив, то, возможно, все и правда было бы иначе.

— Когда ты родилась, — тихо сказала мама, — бабушка, моя мама, настаивала обрезать тебе крылья, и я почти согласилась. Время было тяжелое, я не знала, как мы со всем этим справимся. Ведь нам пришлось фактически запереть тебя дома, при этом как-то объяснить, откуда у тебя крылья и почему тебе не стоит выходить к людям. И, наконец, нужны были существенные средства, чтобы оплачивать учителей, ведь домашнее образование стоит огромных денег. Папа был ученым, а ученые за свою работу тогда получали смешные деньги, мы еле сводили концы с концами. Обрезать тебе крылья — это был бы самый простой вариант, как казалось всем. Но папа не позволил. Он встал на твою защиту и пообещал сделать все, чтобы ты ни в чем не нуждалась. Он говорил, что ты — наше чудо, большой подарок для нас, что тебя надо беречь и что однажды настанет твое время — когда твои крылья нам всем очень пригодятся. Он верил, что ты сумеешь найти в этом мире свое достойное место.

Мне вспомнилось, как папа рассказывал волшебную сказку про чудесную девочку с крыльями и твердил, что она про меня, что я и есть настоящее чудо, сокровище, которое приносит счастье. Со временем я перестала в это верить, потому что мне приходилось жить взаперти, прятаться от людей, от всего мира — какое уж тут счастье?

— А бабушка? — спросила я. — Вы поссорились из-за меня?

— Нет, милая, — мама покачала головой. — Мы просто не умели разговаривать. Каждая стояла на своем и не слышала другую. Желая направить меня на путь истинный, твоя бабушка отказалась нам помогать и прекратила все общение, надеясь, что это заставит меня передумать и все-таки обрезать тебе крылья. Она переехала в город, подальше от всей этой истории, оставив нам этот дом, в котором я выросла. За это я ей очень благодарна. Нам было, где жить, а все остальное твой папа взял на себя.

И мама рассказала, что папа не оставил большого наследства, но сделал для меня очень многое. Он научил меня читать, привил любовь к литературе, благодаря которой я смогла получить хоть какое-то представление о жизни, что происходила за воротами нашего дома. Папа собирал для меня библиотеку, и в моем распоряжении со временем оказались сотни книг: классика, современные романы — все лучшие, по его мнению, произведения художественной литературы, книги по естествознанию, многочисленные исследовательские работы. Он договорился со своими приятелями из научной среды, чтобы они давали мне частные уроки, когда я подрасту. Благодаря папе, его вложенным в меня усилиям, я получила возможность хоть немножко приблизиться к миру людей. И я эту возможность не упустила: дистанционно выучилась на переводчика и теперь неплохо зарабатывала себе на жизнь, даже не выходя из дома.

Я слушала и не могла сдержать слез: оказывается, папа все это время был рядом! Все время незримо присутствовал за моей спиной: в его книгах, в его заботе о моем будущем, во всех моих знаниях, в моем образовании… и в моих крыльях за спиной. Да, за моей спиной были не шрамы, а крылья! Потому что папа верил в меня. И пусть он не смог показать мне мир, провести в него за руку, чтобы мне было не так страшно, просто потому что не успел… Но он открыл для меня в него дверь и сделал все, что бы она оставалась открытой.

Мама тоже смахивала украдкой слезы. Я видела, как трудно ей даются слова, но она не замолкала.

— Вы даже ходили гулять вместе, представляешь? — Она рассмеялась, вытирая ладонями заплаканные глаза. — Он тоже смастерил себе крылья! И вы шастали по городу, как ни в чем не бывало. Вы оба жили в своем мире, и вам не было никакого дела, что подумают о вас другие.

Словно что-то припоминая, она задумалась. Прошептала: «Я сейчас», — и быстро вышла из комнаты. Вернулась с небольшой стопкой фотографий в руках.

— Вот, смотри, Теа, — сказала она, протянув их мне. — Я тебе не показывала. Надеялась, что однажды все-таки осмелюсь снова взять их в руки и отдать тебе. Но время шло, а горе мое все не утихало. Я так боялась, милая, что никогда не сумею дать тебе то, что мог дать только он.

Мама с нежностью погладила фотографию, на которой папа был изображен крупным планом и улыбался своей искрящейся улыбкой — он был ровно такой, каким я его запомнила.

Сквозь мутные слезы я смотрела на снимки и не верила своим глазам: там, на этих цветных карточках, мы с папой были вместе! Вот я держу его за руку, мы хохочем, дурачимся. Вот — валяемся на траве, оба крылатые — и не отличишь, у кого из нас за спиной бутафория. Давным-давно запертая дверь приоткрылась — и на меня мощным потоком нахлынули воспоминания. Я вспомнила, что значит быть чудом, которое приносит счастье, быть любимой без всяких условий. Что значит быть живой и бесстрашной. То, что принадлежало мне по праву, столько лет было спрятано под негласным запретом, чтобы я случайно не вспомнила, не стала задавать вопросы и бередить раны. Мамины раны. Только вот забыть — не значит исцелить. Лишившись памяти, я лишилась и отца, который был мне так нужен.

Горячая волна медленно поднималась из глубин моего существа. Вот уже второй раз за этот вечер я чувствовала себя преданной. Я медленно выдохнула. Нельзя, нельзя давать ей волю. Мама не виновата, просто она не могла по-другому. Обжигающие слезы потекли по щекам, выстраиваясь стеной между мной и мамой. Волна угасла.

— Девочка моя, — мама будто читала мои мысли, — мне нет никакого оправдания. Ни за то, что лишила тебя воспоминаний о папе, ни за то, что скрывала правду о тебе. Нет оправдания моему страху. Мне просто казалось, что, если ты не будешь его помнить, то не будешь о нем горевать, как горевала я. Если не будешь знать о себе, то тебе не придется мучительно переживать, следовать ли за зовом своего сердца, отказавшись от обычной жизни и любви. Тебе не придется опасаться проклятья или потерять любовь слишком рано, как я…

— Ты думаешь, папа умер из-за проклятья? — хлюпая носом, спросила я.

— Да черт его знает… Я всю жизнь думала, что из-за него. Я ведь училась магии… Но возможно, проклятье тут ни при чем. И мне просто было проще смириться с его смертью, подобрав для нее хоть какое-то оправдание.

Ее ладонь, холодная и влажная, коснулась моей руки.

— Я виновата перед тобой, Теа, — сказала она. — И все это время я несу свою вину, не отказываясь от нее. Я решила, что выдержу ее, справлюсь, но не допущу, чтобы тебе было так же трудно, как мне. Мне очень и очень жаль. Больше всего на свете я бы хотела, чтобы ты была счастлива.

Мама заглядывала в глубину моих глаз, ждала моего отклика, уязвимая, открытая к любому выпаду в ее адрес — с распахнутым мне навстречу сердцем, готовым обнять все мои раны, обиды, горести и растворить их в бесконечной нежности. В нем теперь стало очень много места, ведь все потаенное вышло из него на свет. Я чувствовала и это, и всю ее любовь. Но внутри меня сейчас не было ничего в ответ — только бездонная пустота на месте разрушенного привычного мира да бушующая на его развалинах буря. Эта буря пробуждала стремление вырваться, наконец, из осточертевшей липкой паутины страха, чужого и моего собственного. Я больше не готова была жить наполовину. Я хотела встретиться со своей судьбой.

Мама подошла к двери. На сегодня все слова уже были сказаны, остальное — подождет. На моем лице, видимо, красноречиво отражались все мои мысли, потому что мама печально улыбнулась и произнесла:

— Теа, ты права… Я так устала бояться, скрывать, придумывать объяснения. Устала оберегать тебя от твоей судьбы, сражаться с ней за тебя, и тем самым отгораживать тебя от жизни… Твоя судьба принадлежит только тебе и тебе по силам унести ее, просто потому, что она — твоя.

Подойдя к маме, я взяла ее за руки и сказала:

— Ты же видишь, что во мне твоя сила. Я обязательно справлюсь. Мне очень не хватало папы, его веры в меня. Но еще больше мне не хватало тебя, твоего взгляда.

А затем твердо и бескомпромиссно добавила:

— Смотри на меня без страха и верь, что со мной все будет в порядке. И так оно и будет.

Это было сказано не как просьба, а как утверждение. Я обняла ее — холоднее, чем мне того бы хотелось, но на большее я пока была не способна. И шепнула ей на самое ухо:

— Завтра я буду учиться летать.

Я не видела маминых глаз, но я ощутила, как она встрепенулась.

— В тебе не только моя сила, — прошептала она в ответ, крепче меня обнимая, — но и папина. И всех тех крылатых женщин, что были до нас. С днем рождения, моя девочка.

Глава 4. Подарок

Мы с мамой разбрелись по своим комнатам, точно по норам, каждая — зализывать свои раны и переваривать произошедшее с нами. Я нуждалась, как в воздухе, в одиночестве, но не в том, в котором раньше пряталась от мира, а в целительном — что расставляет все на свои места. Сейчас с меня будто содрали кожу, и мне нужно было время, чтобы нарастить новую. Нужно было дождаться, пока разрушенный мир вновь обретет свои очертания, а я — свои, и мы опять сможем друг с другом ладить, но уже по-новому.

Привычно завернувшись в крылья, как в кокон, я забралась под одеяло. Но желанного покоя это не принесло.

Как мало, оказывается, надо, чтобы жизнь перевернулась с ног на голову: всего каких-то несколько часов, пара глаз напротив и увесистая горсть правды! Вереницы мыслей проносились в голове, отпугивая сновидения. События дня перемежались с далекими воспоминаниями, сказанные слова — с непрожитыми чувствами, горечь потери — с новой действительностью. Все это связывалось воедино и выплетало витиеватую материю сна. Я почувствовала, что наконец стою на его пороге, и прошептала, как заклинание:

«Приснись мне, пожалуйста».

Временами это срабатывало. Сегодня мне была необходима эта встреча, как никогда.

Но сон, вопреки моим ожиданиям, оказался тяжелым и вязким. Сначала я бессмысленно плутала по его лабиринтам, путалась в обрывках недовоплощенной реальности, пыталась вспомнить, кто я такая и что забыла в этом полупроявленном мире. Потом, спустя долгие тягучие мгновения я забрела в странное, но очень знакомое мне место. Передо мной простиралась бесконечная галерея со множеством закрытых дверей, разного цвета и размера. И больше вокруг не было ничего.

Снова и снова мне снился этот сон. Я знала, что в моем кармане лежит ключ, я ощущала пальцами его прохладную гладкую поверхность, но ни одна дверь ему не поддавалась. Я искала что-то очень важное, но что именно — не могла вспомнить. Очень скоро, в соответствии с обычным сценарием этого сна, я выбилась из сил. Меня одолело отчаяние, безысходность тянула ко мне свои цепкие пальцы из-под каждой так и не отворенной двери, но я не сдавалась и пробовала открывать их опять и опять, подгоняемая все возрастающей решительностью: я должна была найти ЭТО во что бы то ни стало.

Когда я уже прикоснулась к ручке очередной двери, кто-то сзади нежно обнял меня за плечи. Крепкие мужские руки, и тихий шепот у самого уха заставили меня остановиться, замереть на полпути.

— Попалась, моя похитительница!

Я вспомнила эти руки, такие родные, такие долгожданные, и выдохнула с облегчением. Но через мгновение они исчезли, оставив после себя почти невесомый след: мое сердце даже за столь мимолетную встречу успело наполниться спокойствием и ясностью. Внутри меня эхом шелестел тихий шепот: «Это чужие двери».

Как же я сразу не поняла!

С благодарностью прикоснувшись к тому месту, где еще сохранилось тепло обнимавшей меня руки, я вдруг обнаружила, что на шее висит кулон. Я поднесла его поближе к глазам, чтобы рассмотреть повнимательнее. Погладила серебряную уточку с камушком в клюве и, перевернув ее, увидела две изящные резные буквы. «Таяна-Алата», — услышала я свой собственный голос как будто со стороны, сжала кулон в руке и закрыла глаза: теперь я совершенно точно знала, где находится нужная мне дверь. Когда, через пару мгновений, я раскрыла глаза, желанная дверь уже была передо мной.

Все оказалось так просто.

Слегка приоткрыв ее, я замерла на пороге и с любопытством оглядела небольшую комнату с простой, но очень уютной отделкой, с деревянным потрескавшимся полом, деревянными же стенами, выкрашенными в сливочный цвет. Кроме цвета стен здесь почти ничего не изменилось, даже запах старого дерева, прогретого солнцем, остался прежним.

Сквозь небольшую щель я вижу ее. Она, конечно же, сидит на подоконнике, мечтательно любуется заходящим солнцем, кутаясь в серо-жемчужные крылья, и так печально улыбается, что у меня сжимается сердце. Совсем малышка, думаю я. Я и не знала, что она была когда-то такой крошечной. Не замечала, что в ней помещается так много тоски, совсем не детской — для такой крохи явно не по размеру.

Мне почему-то становится страшно. Кажется, что стоит переступить порог — и произойдет непоправимое. Вдруг она меня заметит? Спросит: «Где ты пропадала? Почему так долго не приходила?» — а я не найду, что ответить.

«Я не знала, что ты есть»? Вранье. Знала. Разве можно не заметить дыру в груди, из которой сквозит вечной мерзлотой?

«Не знала, где тебя искать»? — тоже пустое оправдание. Там, откуда дует холодом — что же тут непонятного?

«Мне очень страшно»? Вот это, пожалуй, ближе всего к истине. Но чем может быть опасна крошечная девочка с грустно опущенными крыльями и серыми глазищами, полными тоски? Я не могу найти подходящее, хоть сколько-нибудь разумное объяснение, но из-за тревоги предательски подкашиваются колени и дрожит тело.

Неужели я так долго ее искала, чтобы теперь остаться за порогом? Не подойти, не обнять, не прижать к себе, не сказать, как неистово скучала и была сама не своя?

Вот именно.

«Без тебя я не целая», — и это чистая правда.

«Без тебя я не могу летать».

Оказывается, последнюю фразу я произношу вслух.

Девочка медленно поворачивается ко мне. В ее глазах блестят застывшие слезы, а в них сияют крошечные огоньки робкой надежды. Но, едва наши взгляды соприкасаются, как огоньки тут же гаснут, и им на смену приходит отчаяние. Она испуганно мотает головой и, запинаясь, твердит: «Нельзя… Нельзя летать… Никогда… Ни за что!» Ее заплаканные глаза полны ужаса, такого невыносимого, что меня сдувает порывом шквалистого ветра, а сердце мгновенно превращается в ледяной комок.

Мне хочется подойти к ней, обнять, успокоить, смыть ее слезы, утолить ее тоску и унять страх, подарить ей всю нежность, на какую я только способна. Я делаю шаг к ней навстречу, протягиваю к ней руки, она вся сжимается и крепко зажмуривает глаза. Еще шаг — и меня тоже охватывает ужас. Что же я наделала?! Одно легкое прикосновение — и моя маленькая крошка рассыпается на миллионы осколков, вместе с ней рассыпаюсь и я, превращаясь в пустоту, в бесконечно черное «ничто» с ледяным нутром.

* * *

Проснулась я вся в слезах. Снова этот беспокойный сон, из которого мне всегда было так трудно выбраться. Трудно было вновь и вновь возвращаться ни с чем, искать — и не находить. В это раз я, вроде бы, нашла… Но почему тогда на душе скребется это противное липкое чувство, что, наоборот, — потеряла? Ничего, пообещала сама себе, сердито смахивая слезы, я не отступлю. Найду ее снова и заберу с собой.

Обычно эти сны надолго выбивали меня из колеи, но сегодня мне некогда было раскисать, и решительно вынырнув из сонной пелены, я открыла глаза. Тут же вспомнила вчерашний день, перевернувший мою жизнь, и на сердце стало полегче. Потому я беззастенчиво отдалась в объятия нового утра, прохладного и пока еще невесомого, укутанного предрассветными сумерками в пушистые одеяла тумана. Распахнула окно, впустив свежий ветер, что жалобно скребся по подоконнику, желая погреться и подремать после бессонной ночи.

Мое любимое время сладостного предвкушения и невесомых обещаний, когда, проснувшись всего на пару мгновений раньше остального мира, нетерпеливо ждешь его у порога, сонного и еще неуклюжего, чтобы — обязательно взявшись за руки! — распахнуть дверь в новый день и без оглядки окунуться с головой в самую гущу звуков, ароматов, прикосновений.

Я встречала так каждое утро — с надеждой на чудо. Чудес, как водится, не происходило, но каждый из дней щедро делился со мной буйством жизни, которой он был наполнен до краев. Я высматривала, вылавливала в нем мгновения красоты — а они чем не чудо? В общем-то я была довольна и этим, но продолжала ждать. И кажется, наконец реальность ответила на мой зов.

Одевшись потеплее, я отправилась на кухню, чтобы позавтракать.

Едва вышла из своей комнаты, как почувствовала сладковатые ароматы: пахло кофе, корицей и кардамоном — значит, мама уже встала. Я заколебалась: мне сейчас так не хотелось лишних взглядов или слов, которые могут разбудить во мне сомнения, подорвать решимость в том, что я намеревалась совершить. Упрямо мотнула головой, разгоняя страх. Да что это я в самом деле! Что мне теперь эти взгляды и слова — после того, что я видела на Болоте? Я решительно спустилась по лестнице.

Завидев меня, мама улыбнулась. Ее улыбка сегодня была совсем другой. Так бывает, когда сон уносит с собой тяжесть прошлого и, прощая нам все ошибки и растворяя пустые волнения, делает нас немного мудрее — на целый прожитый день. Те две женщины, проливающие слезы и отгороженные друг от друга стеной непонимания, остались во вчерашнем дне. Каждая из нас сегодня была уже кем-то иным. Но кем — это нам еще предстояло выяснить.

Мои вчерашние раны пока еще давали о себе знать. Но мамина улыбка, полная спокойствия, согревала мне сердце.

— Держи, это тебе в дорогу. — Она поставила на стол бумажный пакет и термос с чаем.

Мамин взгляд был открыт, наполнен любовью, как и вчера, но сейчас в нем сияла еще большая сила. Она потянула меня за руку, чтобы я присела рядом. Осторожно заглянула мне в глаза.

— Я не знаю, как избыть мою вину, — сказала она. — Не знаю, как восполнить то, чего ты лишилась из-за меня.

Мне хотелось сказать ей что-то в ответ, убедить, что она не виновата, но мама жестом меня остановила. Я взяла ее за руку, а она накрыла своей ладонью мою и продолжила:

— Я не смогу наверстать упущенное, вернуться в прошлое, чтобы все исправить, но есть кое-что, что я могу для тебя сделать, — она хитро улыбнулась. — Ну хотя бы приготовить завтрак!

Ее улыбка подернулась легкой тенью.

— Теа, вот это, — она протянула мне сверток, — тоже тебе. Когда-то я мечтала его надеть.

Я развернула пленку и вопросительно взглянула на маму: в моих руках оказалось невероятно красивое темно-синее платье в пол из тонкой шерстяной ткани с длинными рукавами, закрытой грудью и с двумя большими прорезями на спине — прямо под мои крылья!

— Но похоже, я шила его для тебя, — тихо сказала она.

Мне не хватило слов, чтобы передать те противоречивые чувства, что ураганом бушевали в моей душе. Ведь это было не просто платье! В своих руках я сейчас держала мамину мечту, которой не суждено было воплотиться. У меня хотя бы была надежда, а у нее — уже нет.

Я смотрела на маму, ее нежные, теплые глаза и легкую полуулыбку и понимала, что ведь, по сути, я ее совсем не знаю. Вспоминала наш вчерашний разговор, и видела перед собой обычную человеческую женщину, со всем ее несовершенством: уязвимую, хрупкую, с багажом пройденного пути и принятых решений за спиной, с их отпечатками — оставленными на коже шрамами и не видимыми глазу ранами на душе. У нее были свои причины, чтобы обрезать себе крылья, чтобы сражаться с моей судьбой за меня. Но вопреки тяжести, уложенной ею себе на хрупкие плечи, сквозь ее движения, мягкие и почти невесомые, сквозь ровную осанку, поворот головы, прямоту взгляда сочилась ее внутренняя сила, неудержимая и непреклонная. Да, в чем-то она проиграла судьбе, но не остановилась, продолжила свой путь дальше, сохраняя в сердце, как умела, бесконечный поток любви к жизни, ко мне, к папе.

— Моя мечта не сбылась, — прошептала она. — Но твою мечту нельзя упустить.

Я медленно покачала головой. Это был слишком дорогой для меня подарок. Слишком большой ценой он достался мне и цену эту заплатила не я.

— Мам, я никак не могу его принять!

— Оно твое, Теа. Это всего лишь платье, чтобы тебе было удобно летать. — Она подошла ко мне сзади и обняла за плечи, поцеловала в макушку. — Я буду счастлива видеть тебя счастливой. Значит, все было не зря. Возможно, твоя судьба — это стать первой женщиной с крыльями в нашем роду, которая сможет обрести свое счастье, не предавая себя. Пусть так и будет. А я буду стоять за тобой.

Прижавшись к маме щекой, я крепко ее обняла. Мне захотелось плакать от облегчения, но слезы стояли комом в горле. Я не одна! За моей спиной стоит такая же, как и я, женщина с крыльями, и даже если от них остались одни шрамы — суть от этого не меняется. И таких женщин — целая вереница за моей спиной. Теперь я это знала.

— Ты как и я, родилась крылатой, Таяна-Алата… Как и многие из нашего рода, — она говорила тихо-тихо, будто боясь спугнуть что-то очень важное, и ее слова каплями живительной росы падали в мою иссушенную одиночеством душу. — Но у тебя другая судьба. Своя.

Уходя, обернувшись, я поймала ее взгляд. Мама смотрела на меня. В ее взгляде была вера. Благословение перед шагом в неизвестность.

* * *

Захваченная волнением, я промчалась на своем велосипеде через город, почти не помня дороги. Притормозила лишь где-то посередине пути, чтобы перекусить на ходу. За спиной у меня висел рюкзак с маминым платьем — мой оберег, надежда и обещание, что я однажды буду летать.

Как это будет? Смогу ли я? Вдруг из этой затеи ничего не выйдет? Не передумает ли Невена? Не возникнут ли какие-то непредвиденные обстоятельства, которые могут нам помешать?

От этих тревожных мыслей меня разрывало на маленькие кусочки. В тот момент, когда я озвучивала сове свою просьбу, я была абсолютно уверена и спокойна, а теперь? Меня одолевали сомнения, липкой паутиной тянули остаться в прошлом, сойти с намеченного пути. В ответ я начинала быстрее крутить педали, прорываться вперед, не оглядываясь по сторонам.

Нет уж! Так просто я вам теперь не дамся! Я была теперь точно стрела, мгновение назад слетевшая с натянутой тетивы, острая и бескомпромиссная. У стрелы одно дело — лететь к цели, рассекая своим стальным наконечником воздух и все, что является преградой. Сомнения никуда не исчезли. Но теперь они превратились в смутное предчувствие — да, чего-то страшного, да, неизведанного. Но в любом случае — неминуемого. И это означало, что мне не следует тратить силы на тревогу, важно сохранить их для того, чтобы это неизведанное прожить.

Прозрачный лес встретил меня приветливыми первыми лучами солнца. Проехав немного вдоль озера, я спустилась с велосипеда, пристегнула его на замок к тоненькой сосне и оглянулась. Я была почти на месте. До моего любимого места у озера оставалось всего несколько десятков шагов. Сумерки буквально таяли под неумолимой магией света. Мир вот-вот распахнет очередную дверь в новый день! И теперь, казалось, была его очередь поджидать меня на пороге.

Зажмурившись от предвкушения, я с удовольствием потянулась и ощутила приятную собранность в теле. Ну что ж, здравствуй, новый день! Какие бы волнения и опасности ни поджидали меня за следующим поворотом судьбы, вот эти самые мгновения утренней безмятежности принадлежали мне всецело — до последней капельки радужной росы, сверкающей на ажурной паутине. Я глубоко вдохнула сладкий сосновый воздух вместе со всем его невесомым содержанием: с птичьими голосами, по-осеннему робкими, с нежным шуршанием ветра между ветвями деревьев, с тихим шепотом притаившейся, но неугасающей жизни, которая тут и там бродит, ползает или скачет по своим бесконечным делам. Медленно выдохнула — и открыла глаза.

Невена уже была здесь. Ну конечно! Я уже заранее почувствовала ее присутствие. Бесшумные мягкие крылья, внимательный взгляд — все было как при нашей встрече… Вчера? Нет, как будто целую вечность назад, ведь так много всего изменилось за это время, да и я была уже совсем другая.

— Доброе утро, Невена. — Я склонилась в почтительном поклоне. Здесь, у самого Болота, как-то по-другому приветствовать это место и его обитателей не представлялось возможным. Сова в ответ взмахнула крыльями:

— Ты изменилась, — ее взгляд раскладывал мое существо на атомы, а я не сопротивлялась, знала: это большой дар — быть увиденной этим удивительным созданием. — Правда все меняет: беспощадно убивает наивность, чтобы дать шанс родиться силе.

Сова надолго замолчала, будто измеряя, сколько конкретно наивности во мне осталось после вчерашнего разговора с мамой. Я же вновь смотрела, как завороженная, в ее бездонные золотые глаза, смиренно ожидая встречи со своей судьбой.

— Твоим крыльям нужна сила, Теа. Если хочешь летать, наивности придется умереть окончательно. Ты готова с ней проститься?

Что-то в этих словах было такое, что меня насторожило. Еще и сердце вдруг бешено забилось в груди. Предчувствия, что терзали меня по дороге, вновь накинули на меня свои сети. Неизведанное и неминуемое дышало мне в затылок, и от его дыхания леденело все внутри. Каким образом моя наивность будет умирать теперь? С чем мне предстоит встретиться на этот раз? Не потеряю ли я от этой встречи что-то ценное, без которого я — не я, а жизнь не имеет смысла? Вереницы мыслей проносились в моей голове и настойчиво старались сбить меня с ног. Твердая почва превратилась в топкое болото, начала медленно уходить из-под ног. Но я устояла. Стрела внутри меня блеснула острым наконечником и его сталь отразилась в моем голосе:

— Да, я готова. Я хочу летать. — Собрав всю свою волю в кулак, твердо проговорила я.

И тут же резко провалилась вниз.

Меня охватил дикий ужас. Оказалось, что земля уходила из-под ног отнюдь не метафорически. Прямо подо мной обнаружились настоящие топи, которые теперь засасывали меня в свою пучину. Я почти по грудь провалилась в болото! Вокруг не было ничего, за что можно было бы ухватиться. Я пыталась нащупать под ногами и вокруг себя еле-еле уловимую плотность, пробовала оттолкнуться от нее крыльями, но все зря: мои крылья, как и сказала Невена, были лишены силы и лишь безвольно висели за моей спиной, бесполезные, будто чужие. В то время как болото, точно живое существо из древних легенд, стремилось поживиться моей плотью и проглотить меня с потрохами.

— Болото тебе не враг, — услышала я голос Невены и схватилась за него как за спасительную соломинку. — Тебе надо просто ему довериться.

Судорожно оборачиваясь по сторонам, я пыталась увидеть сову, но тщетно: кругом простиралось лишь болото, сплошь покрытое пушистым мхом да редкими деревьями.

— Болото — это часть полотна мироздания, где нити становятся редкими, — голос звучал спокойно, размеренно. Слишком спокойно. Слишком размеренно. — Поэтому миры здесь просвечивают друг через друга, отражаясь в глазах смотрящего. Здесь Граница едва заметна и ее двери раскрыты как приглашение. А там, за дверью, бережно хранится память обо всем, что было, есть и будет. Болото — не враг. Хотя и другом назвать его сложно. Это просто возможность. Перестань с ним сражаться, Таяна-Алата.

Безмятежность ее голоса никак не увязывалась с обстановкой. Мое сознание паниковало, а тело безуспешно искало вокруг себя спасительную твердость.

— Не ищи опору там, где ее нет, — твердил бархатный низкий голос.

— Невена! — взмолилась я. — Помоги мне! Я сейчас утону!

Болото затягивало меня все глубже, зеленая муть доходила уже до подбородка. Я утопала, проваливалась, но сопротивлялась изо всех сил.

— Перестань бороться с Болотом — и оно сделает свое дело.

Я не понимала, чего она хочет от меня. В смысле — «перестать бороться»?! Позволить ему поглотить меня, опустив руки?! Но я так хочу жить! Я не хочу умирать сейчас, когда моя настоящая жизнь только началась! Поэтому я не могла перестать. Однако чем больше я барахталась, тем глубже уходила вниз и все больше выдыхалась. Болото было гораздо, гораздо сильнее меня — я была для него лишь маленькой песчинкой, которой нечего ему противопоставить. Я беззвучно заплакала. У меня уже не осталось сил ни кричать, ни жалеть себя, ни сопротивляться.

Мне так хотелось оказаться дома, лечь, свернувшись калачиком, положить голову маме на колени, как в детстве. Хотелось, чтобы она гладила мои волосы, чтобы потрескивали дрова в камине, чтобы вокруг было тепло и уютно. Хотелось знать, что завтра обязательно будет новый день, в который мы, я и мир, будем снова, взявшись за руки, шагать с предвкушением. Но, вероятно, в следующий новый день мир пойдет без меня…

С удивлением заметила, что мое обессиленное тело стало почти невесомым, как будто болото подхватило меня на руки. Я лежала на его поверхности, будто в соленом море. Мне казалось, что я боролась с ним целую вечность — так сильно я была измотана. И какое же счастье, что спустя вечность я перестала наконец тонуть.

— Жизнь всегда тебя держит, — внутри меня вновь зазвучал голос.

Я уже хотела было ему поверить и выдохнуть с облегчением. Но не успела. Видимо, жизнь держит все-таки не всегда. Потому что это было последнее, что я услышала. И потом все померкло. Болото оказалось сильнее. Я все же утонула.

Наверное, я потеряла сознание и теперь медленно приходила в себя. Или меня одолели предсмертные галлюцинации, но, с трудом фокусируя взгляд, я стала различать размытые силуэты, которые постепенно прояснялись. Силуэты двигались, что-то говорили. Я была не на болоте — а где-то в неизвестности, где вокруг не было ничего, только мутный тусклый свет. Как будто и меня тут не было, я не ощущала ни своего тела, ни усталости, ни даже страха. Я просто была вниманием, бесплотным свидетелем.

Силуэты укрупнялись, становились все более четкими. Оказалось, передо мной — мои мама и папа. Папа стоит вдалеке, отделенный от мамы полупрозрачной стеной, по которой стекает вода. Вода течет постоянно, и в этом месте пахнет сыростью и холодом. Я вижу, что мама хочет отодвинуть эту стену, разобрать ее или разбить, будто она — главное препятствие между ней и папой. Но я вижу, что это не так. Эта стена не бесконечна. И она заканчивается в нескольких метрах от мамы, однако она этого не видит. Она стоит и смотрит в одну точку и не замечает ничего вокруг. Не замечает маленькую девочку с крыльями, которая прижимается к ее ногам, тянет ее за подол юбки. Я чувствую смертельный холод, запах плесени и мамино отчаяние, которое разливается вокруг густым туманом, заполняет собою все пространство, закрывает от света и свежего воздуха. Девочка что-то говорит, плачет, мама на пару мгновений все же поворачивается к ней, обнимает ее, но снова смотрит сквозь стену.

— Мама, куда ты смотришь? Там ничего нет! Пойдем! — детский голос разрезает пространство, от него вибрирует застоявшийся воздух и появляется рябь на стекающей по стене воде. Мама испуганно вздрагивает, рассеяно кивает, но продолжает стоять. — Пойдем же! Мне тут очень страшно.

Тишина.

— Мамочка, мне так страшно!

Тишина.

— Пойдем!

— Я не могу, милая. Я не могу оставить папу. Иди, иди поиграй! Я должна остаться здесь.

— Мама, но здесь никого нет, пожалуйста, пойдем.

Опять тишина.

Девочка плачет тихонько, боясь вновь напугать маму громкими звуками. Ну и ладно, пусть мама останется тут, ведь пока она тут, она хотя бы где-то есть. Девочка отходит в сторону, садится на пол и укутывается крыльями. Быть хоть немного подальше от сырого тумана, там, куда попадают солнечные лучи — вопрос жизни и смерти. Но далеко не уйдет — она всегда будет где-то рядом, следить, чтобы мама совсем не замерзла, приносить ей немного солнечных лучей в охапке и накидывать ей их на плечи. Теперь это ее забота, так она решила. Ведь она тоже должна остаться, чтобы не предать.

Я смотрела со стороны на себя маленькую, одинокую и окутанную облаком пушистых крыльев — и мое сердце разрывалось в клочья. Теперь понятно, кого и почему я так неистово искала во сне! Понятно, откуда растет мое одиночество — вовсе не от того, что я крылатая, что не такая, как все вокруг. Вот почему я выбрала добровольное заточение в своей комнате под крышей — чтобы быть рядом с мамой, ведь я не могла ее бросить.

Чтобы помочь малышке, я принялась изо всех сил кричать маме, стоящей у стены, чтобы она услышала, наконец, дочь. Но она не обращала на мои крики никого внимания, будто бы меня здесь и не было вовсе. Я кричала все громче, мгновение — и я оказалась рядом с мамой. Попробовала схватить ее за руку и увести силой: то, что не получилось у маленькой девочки теперь-то должно получиться у меня! Но нет. Меня обожгло холодом, а мама даже не шелохнулась от моего касания.

— Тебя это не касается. Это не твоя история, — голос Невены пронзил мутное пространство, но тут же заглох — казалось, густой туман поглощает все вокруг, даже звуки. — Взрослые разберутся без тебя, а вот она — нет.

Я перевела взгляд на крылатую девочку и поймала смутное ощущение, что однажды уже вот так смотрела на нее. И видела ее горе. И обещала, что заберу ее с собой. Точно, это же было в том самом бесконечном сне! Но я ведь не могу вот так запросто взять и уйти, оставив маму в ее тумане.

— Дааа, — протянула Невена, — чтобы уйти, необходима ярость. Но где ж ее взять?

Ярость? Вот так новости!

— Ты так любишь маму, что врешь сама себе, — продолжала она. — Боишься признать свои настоящие чувства, прячешь их с глаз долой, потому что им внутри тебя не место. Но они есть, сколько их ни прячь.

Ее слова больно били мне в сердце, и даже густой туман не смягчал их острые края:

— Ты боишься своей настоящей силы — и потому живешь только отчасти. И потому, Таяна-Алата, часть тебя до сих пор здесь. Хорошая, преданная девочка. Но едва живая.

Еще удар.

— Ты можешь бесконечно долго стоять тут с протянутой рукой и ждать, когда же тебе дадут то, что причитается тебе по праву. Ведь хорошие девочки так и должны поступать, иначе от них отвернутся и их протянутая рука останется ни с чем. Но ты ничего не получишь, пока не научишься брать сама.

Меня это все стало порядком раздражать: и безуспешные попытки докричаться до мамы, и эти загадки Невены, ее странные фразы и… то тайное, что начало подниматься откуда-то из глубины моего существа, разбуженное ее словами. Сова, конечно же, читала меня, как книгу. И говорила специально именно то, что способно вывести из равновесия — чтобы у меня не осталось сил это тайное сдерживать.

— Отлично, продолжай. Злость — это то, что надо. Для начала, — ее невозмутимый и строгий голос подогревал нарастающую волну.

— Надо для чего? — резко спросила я.

— Чтобы выбраться отсюда.

— Ах, вот оно что! — сказала я с вызовом. — То есть, если я разозлюсь, как следует, то смогу уйти легко, без сожаления? Смогу предать, не испытывая муки совести? Потому что это якобы справедливо? Вот так все просто у тебя, да?

Я рассмеялась глухим смехом и прозвучало это весьма зловеще. Неужели в этом и заключается она, хваленая совиная мудрость?

— А предавать себя — это в порядке вещей? Твоя совесть довольна? — Невена говорила по-прежнему спокойно, чем задевала меня еще больше, ее голос пробирался ко мне сквозь туман, в самую мою душу. — Чувствовать злость — не значит выливать ее на других. Ты злишься, потому что не позволяешь себе ярость. А ярость — это твой оберег. Это то, что вытащит тебя из любой истории, даже из лап смерти. Это опора, которая держит.

Волна внутри меня становилась все сильнее. Мне вдруг стало страшно. Эта волна была больше меня и мне казалось, что я вот-вот потеряю над ней контроль.

— Мама, пойдем же!!! — Я снова попыталась докричаться до нее. Надо выбираться из этого места, пока тут все не разлетелось к чертовой матери.

Нет, она меня не слышала.

— Невена, — взревела я. — Как отсюда выбраться?

Тишина.

— Невена, об этом мы не договаривались! — кричала я сквозь туман, чувствуя себя обманутой вновь. Я думала, что мы будем летать, а меня загнали в ловушку.

— Умница, продолжай. Дай ей место, — прозвучало вместо ответа. Сова тоже меня не слышит! Твердит свое, не понимая, что со мной творится.

Стихия во мне набирала мощь. Но теперь я не стала ее успокаивать и брать себя в руки. В этот раз я имела право! Меня обманули, перехитрили, предали — в который раз. Злость разжигала внутри огонь, в нем плавились границы дозволенного, все условности и… страх. Я вдруг поняла, что мне больше не страшно — ведь внутри моего существа разливалась по венам, пульсировала в каждой клетке, звенела и вибрировала не поддающаяся сомнению сила, непобедимая и необузданная, готовая смести все преграды на своем пути. Я взмахивала крыльями, разгоняя в клочья ненавистный мне туман.

Огненная волна накатывала, испепеляя меня изнутри. Да, Невена была права. Я и правда ее боялась. Нечто огромное, мощное, страшное, неукротимое, что живет где-то внутри меня пугало меня до дрожи в руках, до подкашивающихся коленок. Я не знала, что это такое, но едва горячая волна начинала подниматься внутри меня — я сжималась в комок, закрывалась от мира, опасаясь причинить кому-то вред. Плакала. И слезы гасили ее жар. Но сейчас она неумолимо жаждала взять свое. То, что было дороже всего на свете — лица моих родных, мои воспоминания, мои клятвы и обещания.

— Помни, что это ты владеешь ею, а не она — тобой! — совиный голос вдруг загремел весенней грозой.

Легко сказать! Как это вообще возможно — дать волю яростному огню, но при этом не ослепнуть от его жара, не оказаться проглоченной им с потрохами?

— Ты — русло, она — река! Она — часть тебя. Ты больше. Слышишь, Таяна-Алата? — Невена говорила все так же спокойно, но звуки ее голоса окатывали меня с головой, как ушат ледяной воды, проясняя сознание.

Картинки мелькали, сменяя друг друга, силуэты знакомых фигур тенью выступали среди пылающего огня. И исчезали в нем навсегда. Ни у кого из них не хватило смелости рассказать мне правду. Зато теперь, в отражении всепоглощающего пламени, я вижу все, как есть. Вот стоит мама, увязшая в своем горе. Нет, она не видит меня, ей нет до меня дела. Папа давно умер, его нет среди живых и не будет никогда, хоть ты всю жизнь простоишь с ним рядом. Маленькая девочка с крыльями, лишенная воспоминаний о папе, стала сиротой, которой не к кому прийти за помощью, но честно продолжала стоять рядом с мамой, не предавая. Хотя сама была предана много-много раз. Но самое главное, я теперь вижу, как далеко мы все здесь находимся от жизни, мы смотрим не туда, куда нужно, и именно потому взгляды наши полны горя. Здесь не хватает свежего воздуха и… совсем нет любви. А без нее все происходящее не имеет никакого смысла.

Хватит! Волна все с новой силой ударялась внутри меня, но мои берега крепли: я хочу другой жизни! Я просто хочу жить, в конце концов.

— Да, я хочу быть счастливой! — тихо, но твердо сказала я вслух, однако мой голос раскатистым громом прогремел в тумане. — Я хочу быть счастливой, а не затыкать ваши дыры. Вы разберетесь с ними сами — как-то же справлялись без меня раньше. Я всего лишь ваш ребенок, и я хочу света, тепла и… воздуха. Свежего воздуха!

Дышать становилось все труднее. Грудную клетку словно сдавили мощные тиски, мутный туман стал вязким и плотным.

Но я не ощущала паники — я теперь знала, насколько мощная живет во мне стихия. И правда в том, что она действительно — во мне, внутри меня. А значит, я, без всякого сомнения, больше. Все так, как говорила Невена. И я вдруг ясно почувствовала, что та ярость, которая сжигала меня и которой я так боялась, теперь растекалась во мне самым настоящим спокойствием! Она не угасала, не успокаивалась, наоборот, я все явственнее ощущала ее присутствие в каждой клеточке — и благодаря ей я чувствовала силу. Теперь ярость моя была уверенностью и… опорой. Невена вновь оказалась права.

Я подлетела вихрем к моей малышке, обняла ее крыльями и прижала к себе. Но тут же ощутила, что дышать больше не было никакой возможности. Девочка смотрела на меня. Туман не причинял ей никакого вреда. Сделав отчаянный вдох, я оттолкнулась от земли и прокричала:

— Я вернусь за тобой! Я найду тебя снова, слышишь?

Крылья вязли в густом душном тумане, и я с трудом пробиралась наверх — туда где еще теплилась жизнь.

— Мама я очень тебя люблю, — сдавленно прошептала в черную пустоту подо мной, навсегда прощаясь с теми, кто остался внизу. — Но я хочу быть живой.

— Любить можно по-другому, — услышала я в ответ. — Не обязательно умирать вместе.

По-другому… Эти слова прозвучали как облегчение. Как найденный наконец ответ на долго мучивший вопрос. Как долгожданные мгновения спокойствия после ожесточенной бури. «Можно любить по-другому» — это и был край стены, разделявшей моих родителей, тот самый край, который не видела мама, смотревшая в одну точку. Там, где заканчивалась стена, раскрывала свои объятия любовь, утоляющая самую исступленную жажду, возрождающая разрушенное из тепла и праха — да, любовь другого рода, но не терявшая своей сути.

— Мамочка, я очень тебя люблю, — едва выдохнула я и почувствовала, что туман, неуютный и враждебный, зажимающий меня в тиски, словно по волшебству, преобразился в ласковый струящийся свет, обнял меня нежно — и опустился на темную пустоту россыпью искрящейся пыли.

Мне стало вдруг тепло и легко на сердце и удалось без труда сделать вдох.

Глава 5. Чужак

Вынырнув из тумана, я с трудом открыла глаза, опухшие от слез. Моя голова лежала на чьих-то коленях, кто-то гладил меня по голове, по лицу теплыми нежными руками, а в руке я судорожно сжимала какой-то камушек.

— Девочка моя, — я услышала выдох облегчения.

— Мама? — Я привстала на локтях, и мне тут же открылась удивительная картина: вокруг меня на собралось не меньше двух десятков сов, расположившихся на поваленных деревьях, а прямо рядом со мной, на трухлявом пеньке, умостилась Невена. Вереск был тут же и удобно устроился на плече у моей мамы. Ее встревоженный взгляд пронизывал меня насквозь, точно так же смотрела на меня Невена.

— Как ты тут оказалась? — спросила я и присела, подсунув под себя ноги. Мне хотелось получше рассмотреть все вокруг и понять, что тут вообще происходит.

— Ты меня звала, Теа. И я пришла.

— Но как? Это же было там, внизу… или? — Я оглянулась на сову, ожидая объяснений. Но вместо нее заговорила мама:

— То, что происходит на Болоте, происходит одновременно во всех мирах. Ты звала меня, я услышала.

И тут я вспомнила, что забыла там, в глубине болотной топи, нечто очень важное.

— Невена, — с тревогой посмотрела я на сову, — она… осталась там? Она жива?

Но Невена была по-прежнему невозмутима.

— Она там. Но в надежных руках, не беспокойся. Живая. Ждет, когда ты за ней вернешься.

Вернусь. Конечно вернусь! Я облегченно выдохнула.

Но, оказалось, преждевременно.

Из глубины болота, рассекая воздух широкими крыльями, летела большущая сова. Даже не столько летела — парила в воздухе, и выглядело это настолько величественно и грациозно, что я невольно залюбовалась. Остальные совы при ее появления встрепенулись и зашелестели крыльями. Воздух будто раскалился, и мой внутренний жар, обретенный во чреве Болота, тоже грозился вот-вот выйти из берегов. В груди у меня заныло: появление этой птицы явно не предвещало ничего хорошего.

И я не ошиблась. Как только сова сложила крылья, приземлившись на бревно, воцарилась тишина, в которой, как гром среди ясного неба прозвучал обманчиво бархатный мужской, голос:

— Человеку на Болоте не место. Уходите отсюда, — сказал он нам с мамой, а затем повернулся к Невене. — Позаботься о том, чтобы они забыли сюда дорогу.

Мое сердце замерло в отчаянии.

— И все, что здесь происходило, тоже, — добавил он и перелетел от нас подальше.

Похоже, его мнение было неоспоримо, а сила его слов не подлежала сомнению, потому что тишина стала ощутимо плотной и выстроилась преградой между людьми и птицами. Совы просто ждали, когда сказанное осуществится, и мы уберемся отсюда восвояси.

На меня словно вылили ушат ледяной воды. Неужели я прямо сейчас потеряю все то, что едва успела обрести! То, что стало моим смыслом, радостью и надеждой. Нет уж, никто не смеет забирать у меня мою память! И тянуть к ней свои загребущие… лапы! Во мне разгорался огонь: хотя внешне я была вполне спокойна, но внутри уже зрела готовность зубами и когтями защищать свое.

Невена на мгновение взглянула на меня — в ее глазах царило спокойствие и уверенность. Она выдержала паузу и заговорила:

— Север, послушай. В любой другой ситуации я бы не позволила себе с тобой не согласиться, ты же знаешь. Но сейчас я бы не спешила с выводами.

В его взгляде промелькнула искра, готовая испепелить любого, кто оспаривает его решение. Но он просто молчал, и это его молчание было гораздо тяжелее самых гневных слов.

— Север, это не просто человек. Не просто молодая крылатая женщина. Это Таяна-Алата. У нее Дар Хранителя Искры.

По Болоту пронесся шепот. У меня же от изумления глаза полезли на лоб. О каком таком даре она говорит?!

— Но это невозможно! — Север взмахнул крыльями. — Дар переходит по наследству — от учителя к ученику. Тебе ли не знать, что последняя Хранительница Искры никому его не передала.

Невена не отступала, а я слушала ее, затаив дыхание:

— Невозможным было и то, что однажды крылатая женщина спустилась с небес. Но тем не менее, это произошло, потому что мир нуждался в ее присутствии. Возможно, она здесь — вопреки всему, потому что ее Дар нам жизненно необходим?

Она подлетела поближе к вожаку. А Север был именно им, теперь я даже не сомневалась. И, будто ему одному, Невена тихо сказала:

— Я видела свет, в который она превратила туман.

Все совы снова ахнули, и тут же болотная тишина взорвалась бурей разноголосых встревоженных возгласов:

— Как такое возможно? Немыслимо! Никто не может превращать туман! Он всегда был есть и будет! Туман — неотъемлемая часть Границы.

К Северу резко подлетела еще одна сова и, подсев к нему вплотную, без лишних церемоний гневно прокричала:

— Она нарушила Закон! Ты знаешь, чем это грозит, Невена?!

Север в тон ей прогремел:

— Эрна права, Невена. Мы с трудом удерживаем равновесие. Мир трещит по швам, а эта девчонка подрывает самые его основы! — Сказав это, он даже не посмотрел в мою сторону: стоит ли тратить свое драгоценное внимание на мелочь, вроде меня!

Если бы пару десятков минут назад я не научилась укрощать бушующий во мне огонь, то от моего взгляда точно загорелась бы парочка-другая сухих веток. Или перьев. Но хорошо, что Невена преподнесла мне этот урок заблаговременно. Очень мудро с ее стороны.

— Возможно, — ответила Невена, — от этих хваленых основ давным-давно ничего не осталось? — Лед в ее голосе будто резал пространство на части. То ее был настолько спокойным и холодным, что казалось, будто мороз пробирает насквозь, проникает под одежду и добирается до самого нутра, заковывая все, что попадается на его пути, в свои студеные сети. Она придвинулась совсем близко к Северу и произнесла медленно, по словам:

— А может, мир трещит по швам, потому что мы что-то делаем не так?

Они замерли, сверля друг друга острыми взглядами. Казалось, миг — и полетят перья с обеих сторон. Или хотя бы искры. Но ничего не происходило. Что это — дуэль взглядов или недоступный для посторонних диалог? Я больше склонялась ко второму.

Сов стало очень много, не меньше сотни. Видимо, происходило что-то очень значимое для всей стаи.

Наконец Невена тихо проговорила:

— Когда-то это было возможно — превращать туман в свет. Мерлан подтвердит.

С этими словами Невена села чуть поодаль.

Сова, находившаяся рядом с Севером — Эрна, кажется, ее зовут — все это время не сводила с него глаз, явно стараясь понять, о чем шла речь в безмолвном диалоге.

— Одно ее неловкое движение, — сказала она, — или обычная человеческая глупость — и мир окончательно рухнет. Нужны ли нам дополнительные трудности? — Эрна обвела взглядом всех собравшихся птиц. А затем повернула голову к Северу и мрачно добавила:

—Ты же помнишь, что это за дар? И что бывает, если он попадет в ненадежные руки?

— Что мы знаем о нем на самом деле? — Невена заговорила громко, обращаясь ко всем совам. — Только сплетни да домыслы. Это все, что нам досталось в наследство после… — она обернулась к нам с мамой и закончила, поколебавшись, — после разделения. Девочка много лет подавляла его в себе, он не способен разрушить ничего вокруг — только ее саму.

В ее последних словах мне послышалась доля сожаления и тревоги, но, быть, может, просто показалось. Затаив дыхание, я слушала ее речь — она становилась все более горячей, растапливала последние льдинки в ее голосе и те осыпались на болотный мох живительной росой:

— Мы можем снова потерять и проворонить. Будет ли дарован нам еще один шанс? Я не знаю. А что, если он — последний, Ваша Светлость? — Ее пристальный взгляд буравил насквозь вожака, будто пытался докопаться до самой глубины его души, пробиться сквозь броню его сопротивления. Растопить лед и в его голосе тоже. Наверное, ей это удалось, хотя бы немного, потому что звенящее в воздухе напряжение слегка спало. Совсем чуть-чуть, но я тихонько выдохнула.

— Хорошо, Невена. Твое предложение?

Эрна демонстративно отвернулась.

— Я не Хранитель Искры. Но я могу научить ее всему, что умею сама. А там, быть может, мы найдем спрятанные ключи.

— Ты, конечно, опытная наставница — но для человека?

— Для крылатого человека, Север.

Я чувствовала, как вожак стаи колебался. Но не из малодушия, не от упрямства, не из-за уязвленной гордости старшего, которого хотят ослушаться — вовсе нет. Ведь старший здесь он — и отвечать ему. Даже если Невена будет убеждать, что ответственность целиком лежит на ней, все равно Север неизбежно будет в ответе. Все понимали, что, даже если он согласится, это вовсе не будет означать, что он закроет глаза на отступление от правил. Наоборот, с этого момента его глаза должны будут стать еще более зоркими, еще более проницательными, именно потому, что от правил придется отступить. Допустить чужака в свои владения, впустить в устоявшееся течение жизни что-то новое, нарушающее равновесие, которое они и так с трудом удерживали, означало огромный риск для всех. И вожаку надо было убедиться, что этот риск оправдан. Я все это очень хорошо понимала. Похоже, сказывалось действие этого необычного места, где я находилась — само Болото помогало мне видеть и проникать в суть.

— Ты ведь даже не знаешь, готова ли она. Не мне напоминать тебе условия, — уже гораздо спокойнее произнес Север.

Невена посмотрела на меня чуть дольше, чем обычно, еще более задумчиво и внимательно. В этот момент я осознала, что совсем ничего не знаю о мире, частью которого, хотя бы самой крошечной, мне хотелось бы стать. Я чувствовала себя мышонком, попавшимся в ловушку: как будто за меня решается моя судьба — а я только бездумно соглашаюсь, прельстившись вкусной наживкой. Что-то здесь было не так. Конечно, я не хотела лишаться всего, что я только что обрела. Но и ввязываться во что-то, не ознакомившись с условиями, тоже не собиралась. Мне необходимо было знать правду. Ее незнание, как выяснилось, обходится мне слишком дорого.

— Какова цена? — спросила я прямо, собрав всю свою решимость, и услышала, как где-то за моей спиной тяжело вздохнула мама.

— Если ты встанешь на путь своего дара, то назад дороги не будет, — сказала Невена и мельком глянула за мою спину, где стояла мама. И, кажется, я догадалась, о чем она говорит. Однажды пробудить свой дар и не последовать за ним означало, по меньшей мере, навсегда застрять где-то между жизнью и небытием. Слышать зов, но быть скованным невозможностью двигаться. Я могу отказаться от дара, но мне придется тогда смириться с глубокой невыразимой тоской, что навсегда поселится в моей душе.

Выдержав паузу, вероятно, чтобы позволить мне проникнуться смыслом сказанного, сова продолжила:

— Об обычной жизни тебе придется забыть. Возможности подразумевают ответственность, а особые возможности — особую ответственность. И еще… — она замолчала, подбирая слова. — Теа, следовать за своим даром означает пройти целый путь, и он может быть непростым. Точнее… Он всегда непростой. Иногда будет казаться, что он не стоит той цены, которую необходимо за него заплатить — и даже в такие моменты придется продолжать идти.

— Что значит «забыть об обычной жизни»? Мне нужно будет насовсем остаться с вами? И попрощаться с миром людей?

Среди сов прокатилась волна усмешек. Или мне просто послышалось.

— Попрощаться с миром людей? — с вызовом переспросил Север. — Но была ли ты когда-то частью их мира? Что ты так боишься потерять? Свой привычный, такой знакомый мирок из четырех стен? Боишься перестать быть обычным человеком? Одной из тех, кто трусит перед неизвестностью, цепляется за пустое изо всех сил и разменивает сокровище на безделушки?

Он повернулся к Невене и проговорил со вздохом:

— Ты видишь, она даже не понимает ценности. Как ты сможешь ее научить?

Я не отводила от него глаз, ощущая мерцание жгучей ярости где-то под кожей: да как он смеет и что себе позволяет?! Но вместо того, чтобы вступать с ним в перепалку, произнесла ледяным тоном:

— То, что я обрела за эти два дня, навсегда перевернуло мою жизнь, и я сделаю все, чтобы это не потерять. Я всего лишь хочу знать условия. Без тайн и недомолвок. На данный момент мне известны только истории о вашем коварстве, о строгих запретах и ограничениях.

— А о проклятье тебе известно? — Он наконец одарил меня обжигающе горячим взглядом огненно-желтых глаз. Я кивнула. — О том, что магия, которая пробудится в тебе во время обучения, сможет запросто тебя убить, если ты нарушишь запрет? Никакой личной жизни, никакой семьи. Но разве не об этом мечтают все юные девицы, вроде тебя?

Я гневно поджала челюсть. А Невена тяжело вздохнула и виновато посмотрела на меня.

— Наш мир проклят, Теа. Обычная жизнь, о которой тебе придется забыть, — это возможность иметь семью, любить, быть любимой. То, в чем многие женщины находят смысл своей жизни. Как только ты вступишь на путь магии — никаких мужчин, никаких романтических связей, никаких близких отношений. Это убьет или тебя, или твоего избранника. И навлечет беду на стаю.

Снова прокатилась волна. На этот раз встревоженного шепота.

Я молчала, не готовая к тому, что свой выбор мне придется совершить прямо сейчас. Обрести свое место в мире, стать своей среди таких же крылатых и, наконец, летать! — разве не об этом я мечтала все годы своего затворничества? Но... отказаться от любви — не слишком ли это высокая плата? Смогу ли я без нее? Не потеряю ли я вместе с ней то, что важнее и своего места в мире, и крыльев, и полета?

— Таковы правила, — прогремел Север, от которого не укрылось мое замешательство. — Или ты соглашаешься, или прямо сейчас возвращаешься туда, откуда пришла. Что бы ты ни выбрала, назад дороги не будет.

— Север, позволь мне, — прозвучал очень приятный голос с теплыми и ласковыми нотками. Он принадлежал удивительной птице, которая только что подлетела поближе. Пристроившись на ветке невысокой тоненькой сосны, она обвела всех присутствующих своим взглядом.

— Здравствуйте, Мерлан, — сказал Север, поднял вверх крылья, сомкнул их над собой и склонил голову. Видимо, у сов это было знаком особого почтения. Остальные совы последовали его примеру. Мерлан тоже оказался совой, такой же, как все остальные, за одним исключением — он был абсолютно, идеально белого цвета, настолько белого, что, казалось, от него исходит сияние, которое заполняет все пространство вокруг и касается сердца каждого. Совы благоговейно затаились.

Мерлан кивнул и обратился ко мне:

— Любовь — это твоя суть и тебе ни в коем случае нельзя от нее отказываться. И пока у тебя нет избранника, твоим возлюбленным может стать весь мир. Ты можешь любить его целиком, как ты это умеешь. Кто знает, быть может, в этом кроется ключ, который поможет тебе однажды преодолеть пропасть, разделяющую наш мир на части.

Его голос был особенным. Он проникал куда-то глубоко в сердце, разгонял там мрак и даже юркие тени сомнений исчезали от его прикосновения, он укутывал нежным теплом плечи, снимая с них излишнюю тяжесть, а вместе с ней и все пустое, неправдивое. Мерлан был совсем небольшой совой, гораздо меньше Невены и уж тем более Севера, но от него веяло неведомой силой, огромной и древней, как мир.

— Ты действительно Хранитель Искры, Таяна-Алата. Теа. Это хорошо заметно тому, кто умеет видеть суть.

Он повернулся к остальным:

— И тому, кто еще способен доверять своим глазам. — В его голосе прозвучала улыбка, а вовсе не укор. — И потому эта девочка — наш шанс. Подарок судьбы.

На Болоте царила тишина. Пространство будто замерло в ожидании.

Мерлан снова обратился ко мне:

— Забудь все, что ты знала о крылатых женщинах. И даже то, что еще не успела узнать. О проклятьях, о разладе между нашими мирами. У тебя свой собственный путь, Теа, а потому нет смысла равняться на других и ходить чужими тропами. Тебе придется прокладывать свою. Среди неизвестности, неопределенности, а порою даже среди небытия. И никто не знает, какой он в итоге будет, твой путь, что ты на нем обретешь, а что потеряешь. Но он твой, а потому без него ты — не совсем ты.

— Без него я — не совсем я, — эхом отозвалась я, задумчиво глядя в даль. Я очень хорошо понимала, о чем говорит Мерлан. Проклятье меня не пугало — потому что рассказы о нем уж слишком походили на сказки, призванные пугать несмышленых детей. К тому же, если мне придется все свое время проводить на болоте, обучаясь магии, то откуда вообще взяться возлюбленному? Вряд ли он будет терпеливо дожидаться меня на одной из болотных кочек. Зато я отчаянно, до дрожи в коленях, боялась другого. Если я откажусь заходить в открывшуюся передо мной дверь, то так и останусь кем-то несбывшимся и недовоплощенным. Главной болью и отчаянием всех двадцати лет и одного года, что я уже прожила на свете, было опасение: а вдруг я так и не смогу стать живой на все положенные мне сто процентов и буду жить лишь в мечтах, книжных историях с глупой надеждой за пазухой? Что, если я всю жизнь проведу в четырех стенах, окажусь лишь наблюдателем, который довольствуется одним только видом из окна? Меня вновь охватил дикий ужас. Нет, мне этого больше не достаточно. Даже если мне придется принять на себя проклятье. И любить весь мир, вместо одного конкретного человека. Или вместе с ним…

Мерлан перелетел ко мне на плечо и тихо сказал:

— Я рад пригласить тебя в нашу семью, Теа, если ты согласишься.

Это простое приглашение так тронуло меня, что я произнесла быстро, как на духу, чтобы ни малейшие крохи сомнений не успели протиснуться ко мне в сердце:

— Благодарю Вас, Мерлан. Я согласна. Это большая честь для меня.

Ведь кто я вообще такая, чтобы воротить нос от чудесного мира, который сам протягивает мне руку, и отказываться от самой сокровенной мечты? Кто я такая, чтобы прятаться от своей собственной судьбы? Да и могу ли я, положа руку на сердце, действительно от нее спрятаться? Но зато я точно знаю: чем дольше я сомневаюсь, зависая на полпути, тем больше упускаю возможности быть счастливой.

— Мерлан, скажите, а что мне для этого надо, чтобы быть… — я замялась, — Хранителем Искры? Получится ли у меня?

Мне очень не хотелось всех подвести и не справиться.

Мерлан лишь усмехнулся:

— Ты уже и есть Хранитель Искры, такой ты родилась — и это самое главное! А всему остальному ты научишься со временем. У тебя будет хороший учитель. Один из лучших.

Он наклонился к самому моему уху так близко, что я почувствовала невесомое прикосновение его перьев, и прошептал:

— Не забывай следовать за своими желаниями. Чего хочет женщина — крылатая женщина — того хочет Мир. А камушек, что лежит в твоей руке — это подарок.

— Подарок? — так же шепотом переспросила я и раскрыла ладонь, на которой переливалась, точно подсвеченная изнутри, маленькая жемчужина. Мерлан исчез. А я сунула жемчужину в карман. Потом внимательно изучу свой подарок, без лишних, весьма недоброжелательных, глаз.

Север внимательно проследил за моим движением, но никак на него не отреагировал. Лишь взмахнул крыльями, и все совы, кроме Невены и Эрны, поднялись со своих мест и растворились в туманной дали. Вожак стаи смотрел на меня издалека, будто опасаясь подойти поближе.

— У тебя только один шанс, — строго проговорил он. — У вас обеих. Если что-то пойдет не так — мне придется воспользоваться магией.

Единственный шанс? Вот так новости. Так и знала, что тут есть какой-то подвох.

— Я поняла, Ваша Светлость, — официальным тоном сказала Невена, подняла сомкнутые крылья над головой и поклонилась Северу.

— Если что-то пойдет не так, мы сотрем тебе память, — уточнила Эрна, и мне почудилось, что она будет от всего сердца рада, если это произойдет.

— Мерлан дал добро, — вступилась за меня Невена. — Не каждый день сам Старейшина приглашает в стаю посторонних. Особенно — людей. Думаю, это что-то да значит.

— Это значит только то, что теперь вся стая будет пристально следить за вами обеими! — Эрна, казалось, была готова испепелить своим взглядом Невену. — Мерлану уже Болотный дух знает сколько лет, он древний, как мир — может, случилось страшное и старик просто выжил из ума?

— Эрна, попридержи язык, — осадил ее Север. — Нам пора. Теперь и правда дел добавилось. — Он долгим взглядом посмотрел на Невену — по всей видимости, что-то сказал ей лично, кивнул нам обеим и взлетел. Эрна последовала за ним. Мы остались втроем.

Я обернулась к маме. Все это время она не произнесла ни слова, но стояла где-то позади меня как нерушимая скала, о которую я могла опереться. Мама обняла меня так же молча, не желая нарушать тишину.

— Добро пожаловать, Теа, — услышала я бархатный голос Невены. — Жду тебя завтра. И все вопросы тоже подождут. Сейчас тебе важно отдохнуть и как следует выспаться.

— Невена, подожди…— Сова вопросительно расширила глаза. — Там, среди этого тумана, я думала, что ты меня обманываешь. Я уже почти пожалела о том, что доверилась тебе. И ужасно была на тебя зла. Но я ошиблась. Спасибо тебе. И… прости меня.

— Я того и добивалась, — усмехнулась она, — мне нужно было найти подходящий ключ. Чтобы пробудить в тебе силу, которая долгое время внушала тебе ужас и которую ты прятала так глубоко, что простыми уговорами до нее было бы не добраться. Это мне стоит попросить у тебя прощения за то, что не нашла другого пути. Но все было не зря. Так или иначе, но мы делаем лучшее из возможного, даже если нам хочется думать иначе.

Ох, мне бы очень хотелось, чтобы все было действительно так.

— Невена, меня волнует еще один вопрос. Мне нужно еще что-то сделать для… — я замялась и на мгновение взглянула на маму, — для тех, кто остался там? — я неопределенно махнула рукой вниз. — Или все уже и так в порядке?

— Обязательно нужно.

Я вскинула брови вверх, ожидая ее указаний. Мама едва заметно улыбнулась.

— То, что тебе нужно по-настоящему — это научиться уважать путь другой души. Без этого, даже став полноправным Хранителем Искры, ты никому не сможешь помочь.

— Но как так? Разве я не уважаю?

— Нет. Ты жалеешь. И жалость возвышает тебя над другими. Твой же дар — возвышаться над обстоятельствами, чтобы видеть шире и глубже — за пределами условностей и человеческой боли. Твой дар — любить, а не жалеть.

Что я могла сказать в ответ? Только молча кивнуть. И надеяться, что однажды я смогу понять разницу.

Глава 6. Точка

— Как же здорово, что ты оказалась тут, — сказала я, укладывая велосипед в багажник маминой машины. Пройдя всего несколько минут по лесу, я так сильно устала, что даже не могла себе представить, как бы добиралась до дома самостоятельно. Из последних сил я плюхнулась на переднее сиденье, вытащила из рюкзака спасительный термос с крепким сладким чаем, приготовленным мамой еще утром, сделала пару глотков, ощущая, как теплая волна, растекаясь внутри, возвращает меня к жизни. Я вдруг почувствовала себя невероятно счастливой. Протянув маме чашку, я улыбнулась:

— Спасибо тебе… за все.

— Там еще есть бутерброды, — она кивнула на мой рюкзак.

— Как ты услышала, что я тебя звала?

Мама вырулила на шоссе, которое было полно автомобилей, мчащихся по своим делам. Тихий и размеренный совиный мир остался где-то в лесу, за нашими спинами. Был ли он на самом деле? Или только привиделся?

— Я всегда тебя чувствую, Теа. Вчера впервые пропадала связь — наверное, это из-за Болота. Никогда не знаешь, что оно учудит. А сегодня я услышала твой крик — и сразу примчалась, — она коротко взглянула на меня.

Мне хотелось говорить с мамой, рассказать ей о том, что со мной происходило, задать целый ворох вопросов, но слова застревали на полпути, утрачивая необходимость быть произнесенными вслух, растворяясь в ирреальности, эфемерности всего случившегося: со мной однозначно что-то произошло, но что именно — было невозможно описать словами.

— Просто позволь новому прорасти и окрепнуть внутри тебя. Придет время — и все станет ясно.

Я кивнула, благодарная за такое простое решение, предложенное мамой, а еще больше — за то, что она меня понимает и мне не нужно ничего ей объяснять, по крупицам выуживая из небытия слова и смыслы.

До дома мы доехали в тишине. По дороге я с удивлением обнаружила, что уже наступил вечер, а весь наш дом, по самую остроконечную башенку, теперь утопал в сумерках, с каждым мгновением все больше теряя свои очертания. Лишь свет фонарей, там и тут скользящий по его деревянным бокам, возвращал дом к жизни. Я зябко поежилась от скребущего на душе подозрения, и, войдя вовнутрь, поскорее растопила камин и зажгла россыпь огоньков на стене — гирлянду с лампочками теплого желтого света, наполнявшего гостиную особым уютом и умиротворением. Ну вот, теперь можно было, набравшись смелости, взглянуть на часы и на дату в телефоне. Больше всего на свете в этот момент я боялась узнать, что с того времени, как я распрощалась с мамой утром, прошло слишком много времени, гораздо больше чем, пара-тройка часов, которые, по моим ощущениям, я провела на болоте.

Мама заметила мое волнение и тихонько хмыкнула:

— Да все в порядке. Просто на Болоте время течет по-другому.

— Быстрее, чем обычно?

— Нет. Не быстрее, не медленнее, а просто по-другому. Иногда — волнами, а порой вообще странными замысловатыми переплетениями. Постепенно ты научишься с ним ладить.

Я выдохнула с облегчением. К тому же день оказался ровно тот, что начался с утра, ну а то, что внезапно наступил вечер — не так уж и плохо, по большому счету. Сейчас мы с мамой поужинаем и, как у нас это заведено, заварим душистый чай, сядем у камина и во время неспешной беседы будем бережно собирать разноцветные бусины событий на нить уходящего дня.

Мы устроились перед камином, каждая в своем кресле. Обернувшись крыльями и вытянув ноги поближе к огню, я любовалась тем, как по гостиной порхали отсветы пламени, создавая причудливые очертания теней.

— Мам, а ты тоже проходила подобное… ммм… знакомство с Болотом?

— Да, — кивнула она задумчиво и на несколько мгновений погрузилась в свои мысли. — Но не совсем. Каждый попадает в свою персональную трясину: болото хранит память обо всем, что было, но каждому своему гостю оно открывает ровно то, что именно ему мешает идти вперед.

— А то, что происходит внутри Болота, — это правда? Ну, то есть происходит на самом деле?

— И да, и нет. Больше всего это похоже на очень правдоподобный сон. Просыпаясь, ты понимаешь, что всего прожитого совершенно точно не было наяву, но вместе с тем после твоего пробуждения реальность стала совсем другой — потому что во сне необратимо изменился ты сам.

Мама повертела в руках чашку, зажмурившись, сделала глоток и продолжила:

— Болото говорит образами, символами — на языке, понятном его гостю. Никогда нельзя точно сказать, насколько увиденное реально и из какой реальности оно родом, ведь его невозможно пощупать, потрогать, только воспринять на уровне чувств и состояний — и уж в их-то реальности, к счастью, можно не сомневаться.

— То есть то, что я видела, — это правда, но только для меня?

— Да, это отражение того, что есть у тебя внутри, и того, как ты видишь и воспринимаешь мир вокруг. Но ты — это часть целого, и потому все, что целое видит твоими глазами, для него тоже — правда.

— И тогда получается, что, если там, на Болоте, или, допустим, во сне, что-то поменялось в моем восприятии, то оно поменялось на самом деле?

— Поменялось твое состояние и вслед за ним — крошечный кусочек твоей реальности. Но никто не знает, какие изменения могут произойти вслед за одним-единственным взмахом крыла малюсенькой бабочки. На Болоте этот взмах будет ощутим гораздо быстрее и сильнее, чем где бы то ни было, — просто потому что Болото находится у самой Границы. И ткань, из которой оно состоит, очень отзывчива к любым переменам.

С наслаждением потянувшись в кресле, мама допила свой чай, и произнесла почти шепотом, будто по секрету:

— Среди всех живущих, таких вот крылатых бабочек, что вершат наши общие судьбы взмахом своих нежных крыльев, есть те, кто на полотне витиеватого кружева из переплетенных реальностей, то есть на территории Междумирья, чувствуют себя дома. Они понимают язык Болота и даже слышат биение сердца нашего мира, которое, поговаривают, таится где-то в глубине болотной топи. По велению этого сердца они могут распутывать лишние узелки, выбивающиеся из гармонии единого полотна, могут освобождать застрявшие на Границе души и даже создавать новые узоры, заплетая нити по своему усмотрению. Это и есть магия. Одно слово, одна мысль, одна выпущенная на свободу душа, потерявшаяся на Границе — и мир уже становится другим.

— А ты теперь не одна из них?

— Моя душа по-прежнему связана с Границей, это моя природа, и мне никуда от нее не деться. Только теперь я полностью принадлежу этомуберегу, а мое сердце — живым людям. И могу открывать дверь в Междумирье только во внутрь, на сторону жизни. Я слышу Болото, но не могу ему ответить.

— И ты не жалеешь? — осторожно спросила я. Сердце мое, непослушное, вопреки завету Невены все же сжалось в комок и дрогнуло от жалости.

Мама усмехнулась и пожала плечами.

— С одной стороны, после расставания с крыльями я чувствую, будто у меня связаны руки или, скажем, пропал голос. Я часто вижу потерянные души во снах, они приходят за помощью. Знаю, что должна им помочь, но не могу, потому что не в силах подобрать слова, чтобы объяснить им, что надо делать. По ночам я слышу зов Болота и иногда даже плач — и не могу отличить, чей голос тоскливо звенит в моем сердце: самого Болота или же это плачет моя душа, горюя о невосполнимой утрате, об обрезанных крыльях и о не выполненном долге. Это все так, да. И это действительно не просто. Но с другой стороны — я сделала свой выбор. И получила то, что хотела.

— А как же твоя несбывшаяся мечта?

— Летать? — она улыбнулась. — Свою мечту я обменяла на жизнь среди людей и человеческое счастье. И я не знаю, что было бы, если бы я выбрала другое. Вполне может быть, что я так же горевала бы о том, что струсила и не обрезала крылья, что пошла против веления своего сердца. Я правда не знаю. Но все уже произошло так, как есть. Это не изменить и не исправить — да и стоит ли? Можно всю жизнь спорить с Судьбой, сожалея, а можно согласиться и взять жизнь по такой цене, что мы за нее заплатили. Да, я дорого заплатила за свою жизнь. Но тем дороже она для меня, понимаешь?

Мне казалось, что я понимаю, и я кивнула. Хотя как я могла понять, если ни разу не ходила по свету мамиными тропами? Она тем временем продолжала говорить:

— Жалость, как совершенно справедливо указала тебе Невена, — это разрушительное чувство, которое не приносит ничего, кроме глупого тщеславия, основанного на иллюзорном всемогуществе. Ты думаешь, будто знаешь, как должно было быть, и тебя начинает одолевать сожаление о том, что ты мог поступить по-другому. Ты начинаешь жалеть себя и теряешь силы, а твоя уверенность и радость жизни вдруг утекают, как вода сквозь решето. И счастье, если однажды ты все-таки осознаешь, что не мог пойти по другому пути. Мог бы — обязательно бы пошел, сумел, решил, справился.

Мама смотрела на огонь, но на самом деле — в глубину своего сердца. Ее слова разрезали тишину, как резкие взмахи острого меча, и были полны уже знакомой мне силы, той самой, что стоит за спокойствием и уверенностью в своей правде, той силы, что в дребезги разбивает сладкие иллюзии и озаряет светом ясности тьму неведения. Она была в эти минуты необычайно красива — словно сама ее сила, раззадорившись, стала вдруг видимой глазу и теперь танцует отблесками пламени на ее лице.

— Или, например, влекомый жалостью, — продолжала она, — начинаешь считать, что знаешь, как правильно для другого человека. Будто у него самого не достает ума или храбрости, чтобы жить счастливо. — Мама нахмурилась и, решительно встряхнув головой, произнесла:

— Вместо жалости и правда стоит научиться уважению. Стоит научиться признавать силу того, кто по идет по своему пути, и склониться перед этой силой в почтении. Даже если идущий — это ты сам.

— А как же сочувствие? Способность сопереживать? Или это также всего лишь признаки тщеславия? — проговорила я запальчиво, потому что какой-то важный кусочек мозаики ускользал от меня, а потому я начинала злиться, не соглашаясь выпускать из рук привычную картину мира. — Невена сказала, что жалея человека, я не смогу ему помочь. Но ведь если ты не сопереживаешь — как ты можешь понять другого? Да и во что превратится мир без сочувствия? Как мы сможем жить в единстве, не обращая внимания на переживания тех, кто рядом?

— Да, сочувствие помогает и понять, и помочь другому, ты права. Но жалость и сочувствие — это разные вещи. Жалость мешает смотреть на другого открытым сердцем, ее глазами не увидеть суть. Жалость — это малодушие. Боль другого для жалеющего невыносима, а потому искреннего сочувствия от него ждать не стоит. Жалея тебя, я стала глуха к твоему горю, как будто его и вовсе не существует. В слепой попытке уберечь тебя от твоей тяжелой, как мне казалось, судьбы, я не видела того, что происходит с тобой на самом деле.

Поднявшись с кресла, она подкинула дрова в камин, затем села на пушистый ковер поближе к огню и позвала:

— Иди-ка сюда.

Я послушно опустилась на пол, мама притянула меня к себе. Свернувшись калачиком у ее ног, я положила голову ей на колени, и она, бережно укутав пледом всю меня целиком, провела рукой по моим волосам, плечам, по спине.

— Вместо жалости можно помочь другому увидеть свою силу. Можно просто быть рядом. Держать за руку, обнимать и говорить: «Я верю в тебя, я знаю, что ты справишься, что ты сможешь пройти свой путь и обрести на нем свои сокровища». Я бы хотела услышать что-то такое от своей мамы, когда стояла на распутье. Этого не произошло, но зато теперь я знаю, как это важно, и могу сказать эти слова тебе. Ты справишься, Теа. У тебя все получится. Я на твоей стороне, что бы ты ни выбрала и куда бы ты ни пошла. Я верю в тебя.

Она замолчала и смахнула подступившие слезы. Я тоже плакала — от нежданного счастья, что свалилось на меня в эти дни.

— Я даже не надеялась, что ты вернешься.

— Вернусь? Откуда? — удивилась мама.

— Когда я провалилась в болото, я увидела тебя и папу за стеклянной стеной. Я видела, что ты не можешь его отпустить. Я там тоже была, маленькая. Ты была мне очень нужна, я звала тебя, кричала, очень хотела тебя оттуда забрать.

Мама молчала. Я слышала, как она роняет слезы.

— Наверное, так было. Раньше, — сказала она, глубоко вздохнув. — Но теперь все изменилось. Я будто очнулась ото сна и увидела тебя. Ты живая, ты рядом, и я могу еще многое для тебя сделать — во имя нашей с папой любви, ведь ты это наше продолжение, его продолжение. И мне так жаль, Теа, что я этого раньше не поняла. Знаешь, сегодня я оказалась на Болоте впервые за много лет. И там со мной произошло нечто особенное. Ты меня звала, а я никак не могла тебя найти. Бродила по лесу, по краю болота. Совсем отчаявшись, я позвала на помощь твоего папу… И, можешь себе вообразить, я так явно ощутила, что он рядом! И всегда был, представляешь? Потому что я его люблю всем сердцем. Я вдруг поняла, что любить — это вовсе не значит умирать вместе, это не значит запрещать себе жить, если любимый умер. Наоборот! Это значит во что бы то ни стало жить и беречь в своем сердце любовь. Так она продолжается. Так он продолжается. В память о твоем папе, Теа, я просто обязана передать нашу любовь тебе! Вот что я осознала — и только тогда смогла тебя найти.

— Так это были твои слова? — Я перевернулась на спину, чтобы увидеть мамино лицо. Она смотрела на меня с изумлением. — «Любить — это не значит умирать вместе». Эти слова помогли мне выбраться из тумана на поверхность.

Мама убрала с моего лица непослушную прядь волос и, задумчиво улыбаясь, тихонько сказала:

— Вот как?… Болото дает шанс обрести то, что действительно необходимо. Оно было очень щедрым ко мне — несмотря на то, что я от него отвернулась.

— Нам обоим подарило, мам.

Я взяла ее за руку и посмотрела ей прямо в глаза, озаренная внезапной догадкой:

— А что, если ты для него до сих пор — ценная и любимая? С крыльями или без — это не имеет значения, потому что ты — навсегда его часть? Что, если оно не корит тебя за предательство, не наказывает, не выгоняет из своего сердца? Может, и предательства никакого и не было?

Она усмехнулась, но ничего не сказала. Я перевернулась на бок, натянув плед на самый нос, и задумалась о красоте замысловатых узоров, что выплетает жизнь своей невидимой глазу, но такой мощной рукой, от которой не спрячешься и не убежишь, потому хотя бы, что ты — всего лишь нить в ее руках. Захочет она — заплетет тебя на свое усмотрение, не спрашивая. Но если захочешь ты — сможешь сам создавать кружева из данной тебе судьбы, не дожидаясь, пока это сделает кто-то другой. Да уж, нет ничего интереснее, думала я, чем вить веревки из собственной судьбы! Думала — и смеялась над получившейся игрой слов, но смех мой уже звучал где-то далеко, на границе между сном и явью. Мамины нежные руки, тепло камина, навалившаяся усталость сделали свое дело — я задремала.

Сон мой был безмятежным и невесомым, полным тепла и нежности, которая обволакивала меня, напитывала досыта, истекая из самого сердца Большой Матери, что бережно держала меня, крошечную, на своих огромных ладонях, тихонько смеялась и шептала о том, как же ей повезло, что у нее есть я. Что есть кого любить («Всем своим сердцем!») и кому дарить свою нежность («Просто так, потому что ее так много!»), что без меня ее нежность перегорела бы («Точно тебе говорю!»), растаяла словно дым («Раз — и нет!»), оставив одни только воспоминания, но зато теперь («Какое счастье!») ее любовь может гореть ярко, освещая и согревая нас обеих и всех, кто рядом.

Сон ли это был, или доносившиеся до меня мамины слова — мне было неведомо. Но мне было так хорошо, как никогда прежде, а потому — какая, в самом деле, разница? Я была совсем маленькой девочкой, что качалась на руках Большой Матери, крепко прижимавшей меня к сердцу. Потом эти руки подхватили меня, осторожно перенесли в наш дом и ласково уложили на мягкий ковер перед камином: приоткрыв едва-едва один глаз, я узнала нашу гостиную и тут же снова провалилась в сновидение, не желая выпускать его из-под ресниц.

Я была по-прежнему малышкой, что лежала на коленях у мамы.

«Мамочка, — говорила я, — вот она я, на твоих коленях, склоняю голову перед тобой. Я такая же, как и ты. Только ты большая, а я маленькая».

Я видела шрамы на ее изящной спине, ее открытый взгляд и огромное, распахнутое мне навстречу сердце.

«Как же много в тебе силы! И невероятной красоты, мам. Как много в тебе красоты!»

Я видела перед собой обыкновенную женщину, несовершенную, уязвимую, но такую живую, настоящую и близкую. И сколько же в ней было искрящейся силы, лучистой нежности и несгибаемой воли!

«Я горжусь, что именно ты — моя мама».

Глава 7. Сумеречная тропа

Утром я проснулась от смутной тревоги. Когда пришла в себя окончательно и сообразила, в чем дело, мне оставалось только сокрушенно уронить голову на руки и ругать себя за невнимательность. Невена сказала, что ждет меня «завтра», но я почему-то не уточнила, когда именно — видимо, так сильно ошалела от всего произошедшего. И теперь ломала голову, вспоминая подробности вчерашнего дня, чтобы найти хоть какую-нибудь подсказку. Прийти не вовремя означало проявить неуважение, а этого я никак не могла допустить.

Закутавшись в плед, я распахнула окно и уселась на подоконник. Мне нужно было хорошенько подумать, а свежий утренний ветер в этом вопросе — один из лучших помощников. Передо мной простирался осенний лес, разукрашенный золотом, ветер трепал его редеющие макушки, а где-то там, в самой его гуще, обитали два существа, что неожиданно стали так дороги моему сердцу.

Мне представилось, что я иду по краю болота и земля под моими ногами постепенно теряет свою плотность. Я останавливаюсь и смотрю в бесконечную даль, на пушистый ковер, сотканный из мхов и низких кустарников, на обернутые зелеными покрывалами кочки и старые поваленные деревья. Пахнет багульником и сыростью. Стоит такая тишина, будто кажется, что время замерло и боится пошевелиться, чтобы ненароком не спугнуть хрупкую гармонию, словно бабочку, присевшую на край тоненького цветка.

«Помоги мне понять, — сказала я про себя, — дай мне знак. Пожалуйста. Мне очень надо прийти вовремя».

Моя просьба была странной, нелепой, но у меня не было никаких других идей. Болото приняло меня вчера. И если я теперь его часть, то, быть может, оно сможет меня услышать и помочь? Или, наоборот, это я смогу услышать его и понять, почувствовать, догадаться?

Но ничего не происходило. Что ж, оставалось просто ждать и надеяться на чудо.

И оно случилось.

Я уже собиралась спуститься вниз и хотя бы попытаться впихнуть в себя завтрак, но тут в комнату, с шумом распахивая створки еще не закрытого окна, влетел Вереск, появившийся буквально из ниоткуда.

— Ох, — только и сказала я.

Вереск мягко опустился на стол.

— Как я тебе рада! — затараторила я на радостях, с трудом сдерживаясь, чтобы не расцеловать пернатую макушку. — Представляешь, я уже не знала, что и придумать! А тут как раз ты!

Золотые глаза озадаченно моргнули, пронзили меня насквозь долгим внимательным взглядом.

— Не стоит волноваться, — сказал он. — Я как раз и прилетел, чтобы сообщить тебе время встречи. Вернусь за тобой вечером, сразу после заката. Я тебя провожу. Первое время без проводника на Болоте может быть опасно.

— А это не опасно для тебя — летать туда-сюда? Я могу и сама добраться, — встревожилась я, памятуя о ястребе, что поранил Вереску крыло.

— Не опасно. Сейчас увидишь, почему.

Взлетев со стола, он завис в воздухе, взмахивая крыльями. Кивнул мне на прощание и был таков. То есть вдруг исчез прямо у меня на глазах!

Так вот оно что. Почему же тогда он не смог улететь от ястреба, если умеет вот так исчезать? Я задумалась, перебирая в уме всевозможные догадки, ни одна из которых не казалась мне правдоподобной. И вовремя спохватилась: чуть не забыла о важном!

Распахнула окно и позволила взгляду утонуть в гуще леса. Где- то там, за деревьями, таилось необъятное и непостижимое место. Не так уж важно, Болото ли откликнулось на мою просьбу о помощи или Вереск прилетел ко мне сам по себе — поблагодарить все равно не помешает.

— Спасибо, — сказала я вслух, глядя в лесную даль. И тут же вспомнила о своем подарке. Как я могла забыть?! Нащупала в кармане толстовки припрятанную жемчужину, убедилась, что она мне не привиделась и по-прежнему красиво переливается, будто подсвеченная изнутри. Поднесла ее поближе к глазам и заметила в самой ее середине крошечную дырочку — как раз для того, чтобы в нее можно было продеть нить. Не долго думая, развязала шнурок с подвеской-уточкой, нанизала на него еще и жемчужину и повесила оба сокровища на шею. Что же это за подарок такой? От кого? И по какому поводу? Надо будет расспросить Невену.

— Спасибо, — еще раз прошептала я, приложив руку к груди.

* * *

Как и обещал, Вереск явился, когда по городу уже разливались синеватые сумерки. Земля, умиротворенная и насытившаяся еще одним прожитым днем, выдыхала чуть теплым ветром — и от ее дыхания рождались на свет причудливые клочья тумана, пугливые, как дикий зверь, и столь же равнодушные к человеку. За спиной у меня уже висел рюкзак с термосом и бутербродами, с горячим чаем и запасной теплой одеждой. Я положила с собой еще и пакет с платьем, пусть оно будет моим талисманом.

Когда я устремилась к велосипеду, Вереск, сидевший на перилах крыльца, меня остановил:

— Мы пойдем другим путем, чтобы не терять время.

Другим путем! Сердце радостно затрепетало, предвкушая дополнительное приключение.

— Пойдем через лес, — уточнил он.

Лес начинался сразу через дорогу от дома. Сумерки уже наполнили его до краев, оставив на память об уходящем дне только тусклые отблески рассеянного света на стволах деревьев да россыпь крошечных капель росы на траве. Вереск летел первым, я следовала за ним. Наши перемещения больше походили на плетение заковыристого узора из наших следов, чем на прогулку по лесу. Мы двигались и вперед, и в противоположном направлении, и неожиданно сворачивали в сторону. Если бы я не знала, куда мы идем, я бы решила, что Вереск хочет меня запутать и сбить с толку. Впрочем, это у него вполне получилось.

В лесу совсем стемнело, и окружающий нас сумрак заставлял меня дрожать не то от холода, не то от неясной тревоги. Вереск был сосредоточен и отвечал на мои вопросы нехотя, поэтому я молчала, чтобы его не отвлекать, и, собрав волю в кулак, старалась не думать об опасностях, которые могли подстерегать нас на каждом шагу.

— Со мной ты в безопасности. — Вереск неожиданно нарушил тишину. — Но будет лучше, если ты все же подумаешь об успешном окончании нашего пути, а не о бесчисленных препятствиях.

Ох… Все же я думала непозволительно громко и совсем не о том. Произведя над собой титанические усилия, я сфокусировала все свое внимание на дороге и продолжала разгадывать тайну геометрии наших перемещений. Хорошо, что луна или звезды, или же отсвет от городских фонарей — среди высоких темных деревьев было не разобрать, где находится источник света — позволяли мне видеть перед собой достаточно сносно. Я уже запыхалась и довольно сильно устала и потому мечтала поскорее оказаться рядом с озером, на песчаном утесе среди обнаженных корней старых сосен. Замечтавшись, я не сразу заметила, что тусклый свет под ногами превратился в хорошо заметное голубое сияние, обозначающее путь. Я не могла отвести глаз от этой загадочной тропы, взявшейся из ниоткуда, и, затаив дыхание, пристально следила за всеми ее извилинами и поворотами. До тех пор, пока свет так же неожиданно не исчез, как и появился, а я не вздрогнула от звука голоса, вернувшего меня в реальность:

— Спасибо.

Вереск опустился на оголенный корень сосны — тот самый, который я рисовала в своем воображении.

— За что спасибо? — удивилась я. И только в этот момент поняла, что мы уже на месте.

— За то, что не позволила твоему страху сбить нас с пути. Говорят, с новичками на Сумеречной тропе такое вполне может случиться.

— Эх, так и знала, что я тебя отвлекаю, — выдохнула я с сожалением и примостилась с ним рядом.

— Но зато потом ты мне очень даже помогла. Заметила как быстро мы в итоге оказались здесь?

— Я была зачарована сияющей дорожкой, по которой мы шли, и даже не поняла, что произошло.

— Сияющей? — переспросил Вереск и задумчиво хмыкнул. — Похоже, так выглядит Сумеречная тропа в твоих глазах.

— А разве ты видишь ее по-другому?

— Я вообще ее не вижу. Просто лечу туда, куда мне требуется. Сумеречные тропы прокладывают между волокнами мироздания через тьму неизвестности, потому они и называются сумеречными. Это быстрый способ перемещения, которым пользуются Стражи.

Мне хотелось еще что-то спросить, но я умолка и склонила голову в знак приветствия: на утесе появилась Невена и приземлилась напротив нас. Ее глаза светились тусклым золотистым светом, загадочным и притягательным, от которого сердце мое затрепетало, а по телу прокатилась теплая волна.

— Спасибо, Вереск, — сказала Невена. — Ты можешь лететь.

В ответ он расправил крылья, поднялся вверх и тут же исчез.

— Я рада, что ты здесь, Теа, — сказала сова. — Для всех нас это очень важно. И однажды ты сама узнаешь, насколько. Присаживайся поудобнее и слушай внимательно.

Последовав ее совету, я забралась с ногами на корни сосны, прислонилась спиной к шершавому стволу и стала вслушиваться в негромкий бархатный голос.

— Я понимаю, что для тебя все ново и непонятно, — говорила сова. — Понимаю и твое смятение, и мешанину мыслей из-за неопределенности. Но все придет чуть позже, постепенно уляжется и встанет на свои места, а твои вопросы найдут свои ответы. Не могу обещать, что все, но многие — точно. Твоя сила только пробуждается, и необходимо дать ей время прорасти и окрепнуть. Наша с тобой задача — подготовить для нее почву в срок, а потому каждая минута на счету, ведь дел предстоит много. Для начала тебе надо научиться летать. А потом я смогу познакомить тебя с Болотом, с Границей, провести в Междумирье, чтобы ты вспомнила, как это — быть Стражем, а если нам с тобой очень повезет, то и Хранителем Искры.

Интересно, думала я, разве наша прошлая встреча с Болотом — не в счет?

— Нет, Теа, — сказала Невена в ответ на мои мысли. — В тот раз ты познакомилась с собой, а не с ним. И получила от него ключ к своей силе. Еще один.

Ох, час от часу не легче. Я отчаянно силилась хоть что-нибудь понять, но безуспешно. Чем больше я узнавала о волшебном совином мире, тем поистине бесконечными становились границы моего незнания!

— Посмотри сюда, — она указала на чернеющее озеро. — Прямо перед тобой — все ответы, осталось только перестать судорожно пытаться их заполучить и просто позволить себе знать. Это так же легко, как понимать язык сов. Или видеть в полной темноте. У тебя это уже получается. Просто смотри и слушай.

Мне ничего не оставалось, как послушно вглядеться вдаль. Удивительное дело: я и правда теперь вижу в темноте! Луна или далекие огни тут были совсем ни при чем: небо было плотно затянуто тучами, а город остался далеко позади. И, оказывается, это так же легко и естественно, как сидеть на берегу озера и слушать тишину. А ведь у меня, ко всему прочему, где-то за пазухой лежит еще и парочка ключей от моей силы — знать бы только, от какой и в каком кармане.

«Просто слушай», — возник внутри голос Невены.

Я кивнула. И стала смотреть вперед, долго и пристально. Сначала мой взгляд утопал в черной бездне озерной глади, потом скользил по смолисто-черным полоскам леса вдали, нырял в окружающую меня тишину в поисках притаившейся в ней жизни — чтобы, став с ней одним целым, научиться смотреть ее глазами, научиться понимать, научиться «позволять себе знать». Но жизнь сама нашла меня и вышла навстречу — шуршанием, скрипом, завываниями, одинокими вскриками и едва различимыми голосами, которые становились все громче и отчетливее, обступали меня со всех сторон, окутывали, протягивали мне руку, приглашая присоединиться к нестройному оркестру, следующему за взмахом руки самой природы, за ее неутомимым и щедрым сердцем, задающим ритм всему живому.

«Не бойся своей глубины», — пело мне озеро.

«Ты наша сестра», — шелестели сосны.

«Мы будем летать вместе», — шептал мне ветер.

Конечно, не было никаких слов — просто знание вливалось в мои уши, глаза и сердце, как музыка, и распускалось внутри умиротворением, благодарностью и — тишиной.

«Что за ключи?» — спрашивала я у тишины. А она отвечала, смеясь, что все они уже со мной. Первый ключ — имя, сокровенное, пришедшее из сна. Второй ключ — место, которое помогает вспомнить имя, а друг, что покажет к этому месту дорогу или станет свидетелем происходящих с тобой перемен — третий ключ. Это ключи к памяти, а значит, и к силе.

«К памяти?» — по-детски удивлялась я. Тишина трепала меня холодным ветром по щекам, но от ответа не уклонялась: «Только вспоминая свою изначальную суть, вспоминая о том, кто ты есть, ты можешь обрести силу».

«И что мне с этими ключами делать?»

«Открывать закрытые двери, конечно!» — шуршала тишина уханьем филина. Смеялась звонкими колокольчиками: «Веселиться от души! Жить! Что же еще с ними можно делать?». Взорвалась торжественным аккордом — и тут же рассыпалась по ночному лесу брызгами едва уловимых звуков.

От неожиданности я вздрогнула: Невена перелетела ко мне на колени, наградив меня нежным прикосновением своих крыльев.

— Вот теперь другое дело. Слышать мир — один из самых важных навыков в магии, а для Стражей Междумирья особенно. Тебе он обязательно пригодится.

Я потерла глаза руками, будто очнувшись ото сна. Наклонила голову, уткнулась лбом в пушистые перья и обняла сову рукой.

— Спасибо тебе.

Кому предназначалась моя благодарность? Да наверное всем сразу: и Невене, ставшей моим учителем, и озеру, наполненному живительной тишиной, и лесу, хранящему в себе жизнь. Да и самой жизни тоже — просто за то, что она есть. И за то, что есть я.

— На Болоте ты открыла одну из дверей, — произнесла Невена. — А за дверью нашла то, что дало силу твоим крыльям. Ты помнишь, что это было?

Стоило мне окунуться в воспоминания о болотной трясине — и я почувствовала уже знакомый огонь под кожей.

— Злость? — предположила я.

— Злость — это то, что находится на поверхности. Сотрясает воздух. И только. Настоящая сила — внутри. И когда она внутри, то и воздух сотрясать нет необходимости. Понимаешь, о чем я говорю?

На самом деле, понятного было мало. Но я изо всех сил старалась уловить суть.

— Огонь внутри меня и есть эта сила?

— Именно. Это ярость, Теа. В умелых руках она дарует невероятную жизненную силу, но она же способна разрушать все без разбору, когда выходит из берегов. Ярость — это просто сила, которая питает то, что есть у тебя внутри. Если внутри любовь — она будет пылать яростно и смело. Если страх — он превратится в ужас. Если тоска — то она может обернуться смертью.

Я кивнула: кажется, теперь понимаю.

— Ты ведь ее боялась до ужаса и прятала в самых темных закоулках своего существа. Мне потребовалось приложить немало усилий, чтобы вытащить ее на свет. Ну ты сама знаешь, — усмехнулась Невена. — Ярость так сильно тебя пугала, потому что была необузданна. И не зря: как и любая стихия, она и правда жестока и беспощадна, когда берега слабы и неустойчивы, когда ты забываешь, что это она — часть тебя, а не наоборот. Твоя задача, Теа, — научиться ею управлять. Не подавлять ее, иначе она однажды вырвется наружу и сметет все на своем пути. Тебе необходимо овладеть ею, не допуская, чтобы она владела тобой. Потому что ярость нужна, чтобы летать. Чтобы выбирать жизнь несмотря ни на что и всегда возвращаться на эту сторону, куда бы тебя ни занесло в лабиринтах Междумирья. А для Хранителя Искры ярость — основа, на которой замешаны все другие ингредиенты его существа.

Тяжелый вздох непроизвольно вырвался из груди. Вот бы никогда не подумала, что ярость — основа моей сути. Мне казалось, что я хрупкая и уязвимая, неспособная за себя постоять. Но то, видимо, была другая я, глупая, наивная. Та, которая не любила свои крылья, пряталась от мира и соглашалась жить наполовину. Но я больше не согласна. И мне ничего не остается, кроме как познакомиться с новой своей ипостасью, найти с ней взаимопонимание — быть может, вместе у нас получится что-нибудь интересное?

— Ты всегда была такой, просто не хотела это признавать, — сказала сова. — Ты всегда была способна не только любить истово, яростно, но и так же яростно испепелять. И скажу тебе даже больше: в любом стоящем чародее ярости должно быть достаточно. Не гнева от безысходности, не бессмысленной злости, а мощной жизненной силы, способной менять мир, а разрушать или созидать — это уже второй вопрос. Впрочем, я не собираюсь облегчать твои терзания. Наоборот, хочу чтобы под тяжестью открывшейся тебе правды ты приземлилась с небес на землю, уперлась в нее обеими ногами и научилась от нее отталкиваться.

Невена вспорхнула с моих колен и в полете повернулась ко мне:

— Это совершенно необходимо, чтобы научиться летать.

Повинуясь внутреннему порыву, я спрыгнула на песок, выпрямилась и сказала:

— Я готова.

Но, как оказалось позже, я сильно переоценила свои возможности.

Глава 8. Полет

Обучение полету оказалось гораздо труднее, чем я предполагала. Я была уверена, что, раз уж мне удалось довольно легко выбраться из болотного тумана, крылья мои уже достаточно напитались силой. Но не тут-то было! Они совершенно меня не слушались и лишь безвольно висели за спиной.

— Одно дело — туман, — говорила Невена. — Для Болота ты почти невесомая, теперь же тебе придется иметь дело с силой тяжести.

Хорошо, что луна так и не показалась из-за плотной завесы туч и вокруг нас царила почти кромешная тьма, скрывавшая не только мои крылья от посторонних глаз, но и мой чудовищный позор. Я пробовала взлететь с места, прыгала с утеса, падала снова и снова на холодный и влажный песок до тех пор, пока у меня от безысходности не потекли предательские слезы.

А вдруг ничего не получится? Вдруг с моими крыльями что-то не так? Быть может, они слишком долго висели без дела и больше не способны летать… Эта мысль колоколом зазвенела в моей голове и привела меня в чувство. Ну уж нет! Я не согласна! Если уж мне даны крылья, то они будут летать — и точка. Внутри поднималась знакомая огненная волна, и мне даже показалось, что я стала светиться от ее жара вопреки всем мыслимым биологическим законам, отрицающим всякую возможность такого вот свечения человеческой кожи. Но я вообще-то и не совсем человек! А потому, почти обессиленная, выпачканная в грязи, местами пораненная, но не сдавшаяся, я продолжала попытки подняться в воздух, разгоняя темноту своими горящими яростью глазами. Любопытно было бы в эти минуты посмотреть на себя со стороны! Отличное вышло бы зрелище.

— Крылья — это мышцы, — объясняла Невена, — им нужна хорошая тренировка — и только. Но сам полет — это состояние, и оно определяет, сможешь ты оторваться от земли или нет. Сила духа, непоколебимая воля и способность отталкиваться от обстоятельств, какими бы они ни были — вот что имеет решающее значение. Ты на верном пути. Не стоит избегать трудного и тяжелого, Теа. Оно служит топливом для твоей силы, а для полета ее требуется очень много. Сила растет от приложенных усилий, а вслед за ней приходит и легкость. Все получится легко, когда силы станет достаточно.

Ее слова находили отклик в моей душе, я знала, что они верные и мне совершенно необходимые, но все равно пока это были всего лишь слова. Убедиться в них на своем опыте у меня никак не получалось.

В таких вот безуспешных попытках совершить невозможное прошло несколько дней, я уже сбилась со счета, сколько именно. В светлое время суток я продолжала жить, как прежде: с головой уходила в работу, вдохновенно занималась переводами, облекая чужие истории в новую форму, предоставляя им возможность с этой новой формой обрести и новую жизнь. А вечерами придавала новую форму себе — приходила к озеру и снова и снова под руководством Невены исступленно пробовала взлететь. Это всего лишь тренировка, твердила я себе, сразу и само по себе ничего не происходит, за любым чудом стоит тот, кто вложил в него душу и сделал все возможное, чтобы оно произошло — и я продолжала трудиться.

Иногда мне удавалось продержаться в воздухе пару секунд. Всего лишь пара секунд! Но эти мгновения были для меня самыми важными, я хваталась за них, как за спасительную соломинку. Они служили мне опорой и были каким-никаким, а все же трофеем, добытым в честном бою. Они стали для меня искоркой, из которой при должном умении можно было разжечь настоящее пламя. И я бережно держала ее в руках, боясь упустить с таким трудом доставшуюся мне награду.

Невена говорила, что мне просто нужно время. Она не хвалила, не подбадривала, а просто смотрела на меня своим особенным взглядом, полным спокойствия и уверенности, и мне этого было достаточно. Главное — она меня не жалела. Это придавало мне сил, чтобы отмахиваться от то и дело подкрадывающихся сомнений.

Но больше всего мне помогало присутствие Вереска. Когда мне было особенно трудно, он помогал мне сохранять веру в себя, не давал ни на миг погрузиться в отчаяние, превращая мои непростые уроки в настоящее приключение. Он всегда был безупречно серьезен, когда дело касалось моих, даже самых незначительных достижений, но частенько умудрялся будто невзначай меня рассмешить, когда во мне начинала зарождаться хотя бы крошечная тень уныния. Он умел так лучезарно улыбаться одними глазами, что все тени — и уныния, и сомнений — тут же прятались по углам. Он разделял со мной и неудачи, и радость маленьких побед. Вереск, мой мудрый и строгий проводник по Сумеречной тропе, стал за эти вечера, проведенные вместе, моим настоящим другом — первым и единственным настоящим другом.

Наши путешествия через лес проходили с каждым разом все быстрее, а тропа, сияющая под моими ногами голубоватым светом, все быстрее откликалась на мой зов. Возможно, благодаря тому, что во мне постепенно что-то менялось, выстраивалось, приходило в порядок благодаря ежедневным тренировкам силы воли, на которые мое обучение в то время походило больше всего.

Обычно я тренировалась до тех пор, пока, обессиленная, не падала прямо на землю. Чтобы перевести дух, я закутывалась в крылья, наливала себе сладкого чаю из термоса и с предвкушением ждала заслуженной награды — долгих разговоров по душам с Вереском и Невеной, которые терпеливо отвечали на мои многочисленные вопросы, порой глупые и наивные.

— Вереск, сколько тебе лет? — спросила я в ответ на его очередное высказывание, подозрительно, до неприличия, мудрое.

— По человеческим меркам я немного постарше тебя. Но живу гораздо дольше. Нам нет необходимости исчислять время так, как это делаете вы, люди. Стражи Междумирья существуют в своем особенном ритме, в нескольких измерениях с разным течением времени и перемещаются между мирами, по пути теряя представление о своем точном возрасте. Одного взгляда друг на друга достаточно, чтобы судить об опыте, мудрости и способностях в магии, что никаким образом не связано с количеством прожитых лет здесь, в мире людей.

— А сколько вообще живут совы?

— Те, что являются Стражами, ты имеешь в виду?

— Ага.

Вереск перевел взгляд на Невену.

— Раньше, во времена союза с крылатыми женщинами, — вступила она в разговор, — то есть когда совиная магия была в самом расцвете, Стражи жили по человеческим меркам несколько сотен лет, а некоторые даже и тысячи. А уж сколько времени дополнительно к тому они проводили в других мирах и на Границе, где время течет иначе, — этого никому не измерить. Сейчас магия не так сильна, но среди людей мы все равно считались бы долгожителями, а самые могущественные из нас до сих пор не уступают по продолжительности жизни нашим далеким предкам.

— Чем дольше живет Страж, — добавил Вереск, — тем лучшим инструментом в руках мироздания он становится и тем лучше он справляется со своей задачей. Чем больше дано силы, тем труднее ею овладеть — и потому Стражи, как и другие маги, учатся всю жизнь. Хороший Страж — на вес золота. Видимо, поэтому мироздание нас бережет.

Я понимающе кивала головой, слушая моего друга.

— Каждое существо — инструмент в оркестре жизни, с помощью которого она творит свою магию. По большому счету, вся жизнь — сплошная магия, вопрос лишь в том, насколько осознанно мы вносим изменения в реальность и насколько они существенны, будут ли отношения с судьбой похожи на партнерство или жизнь станет играть нами, как картами, тасуя по своему усмотрению? Чем больше в чародее могущества, тем более тверда его воля и силен дух — и тем больший объем силы удается с их помощью обуздать и направить в нужное ему русло.

Мои брови удивленно поползли вверх.

— Получается, сила — это что-то внешнее по отношению к магу?

— Сила — это нечто большее. А мы — ее часть. Ее руки и сердце.

— Чтобы тебе стало понятно, представь, что сила — это ветер, — пояснила Невена. — Ветер всегда дует туда, куда ему одному ведомо, и никому не под силу повернуть его в другую сторону или утихомирить. Но искусство чародея заключается том, чтобы знать, как обнаружить нужный ветер, стать достаточно крепким парусом и затем, поймав воздушный поток, слиться с ним в одно целое — и в итоге распоряжаться полученной силой на свое усмотрение.

Взяла Невены стал серьезным и холодным.

— Понятное дело, что, чем больше сила, тем больше ответственности лежит на чародее, — медленно произнесла она. — Поэтому совиная магия — особое ремесло. Чужакам в нем не место.

Последняя фраза прозвучала грозно и непоколебимо.

— Потому что они могут причинить вред вашему миру? — спросила я.

— Не только нашему, — кивнула Невена. — Междумирье, входом в которое является Болото, по сути своей, — это место пересечения миров, ось мироздания с нанизанными на нее реальностями. Близость к такому месту позволяет изменениям совершаться практически мгновенно. Слова, сказанные здесь, звучат очень громко, а мысли способны легко и быстро обретать плотность. Именно поэтому доступ сюда открыт только своим — тем, кого само Болото признает своими. Не каждый способен стать парусом. Чтобы обрести силу, сначала нужно пройти путь, собственными руками или когтями откопать свои сокровища, доказав тем самым, что ты их достоин. Тот, кто не струсит, не поддастся отчаянию и дойдет до конца, получит свой клад.

— А как понять, что Болото признало кого-то своим?

— Те, у кого в сердце есть ключ от Междумирья, слышат голос Болота и после Посвящения начинают понимать его язык.

— И заодно слышать и понимать вас? — догадалась я. — Но как же тогда?... Как же я смогла услышать Вереска еще до того, как побывала на Болоте?

— Ты ведь там уже была, — улыбнулся Вереск. — Сама мне рассказывала.

— Точно… Мы же ходили на болото с бабушкой. Неужели?..

— Да, — ответила Невена на мой так и не озвученный вопрос. — Судя по всему, твоя бабушка сделала то, чего опасалась твоя мама, — отвела тебя на болото, и именно тогда ты, ничего не заметив, прошла посвящение.

Я положила голову на согнутые колени и отдалась потоку бережно хранимых в моей душе образов, ощущений и звуков из прошлого, что завладели моим сердцем. Любимая бабушка, папина мама, которая так мало была со мной, потому что умерла очень рано, подарила мне мой шанс найти саму себя, а кроме того научила любить природу, разговаривать с ней, как с самым дорогим другом, почитать ее как великую мать, на руках которой я всегда чувствовала себя любимой, защищенной и, что уж там, бесконечно счастливой.

Вдруг я встрепенулась:

— Но если я прошла посвящение и при этом не осталась на Болоте, то почему тогда не страдаю от зова, как мама?

— Просто ты не отказывалась от его дара. А просто ждала своего часа.

— Вот это да… — растерянно пробормотала я. — Поверить не могу, что все это происходит со мной.

— Жизнь всегда находит способы вернуть нас на свой путь, даже если мы об этом и не подозреваем, — задумчиво проговорила Невена. — У нее на каждого из нас свои планы, и последнее слово всегда за ней.

— А может, разделение сов и женщин — тоже ее, то есть жизни, рук дело?

Невена ничего на это не ответила, только взмахнула крылом:

— Хватит болтать. Давай тренироваться.

Спустя пару часов, когда мы с Вереском снова сели отдыхать, я решилась задать еще один мучивший меня вопрос:

— Расскажите мне, пожалуйста, кто такой Хранитель Искры? И что такое вообще Искра?

Совы переглянулись. Некоторое время молчали. Наконец Невена сказала:

— Искра — это частичка жизни, света изначального, которая есть в каждом живом существе. А такие, как ты, Хранители Искры, могут не только хранить ее в себе, но и делиться ею с миром. А самое главное — создавать. Как — об этом ты узнаешь со временем.

— А почему совы считают этот дар опасным?

— Потому что из искры разгорается пламя. И если Хранитель не в ладу с собственной яростью, то его искра может представлять огромную опасность для мира.

Вот как… Я задумчиво опустила руку на холодный песок и принялась пальцем чертить на нем заковыристые узоры.

— Теа, ты чего это поникла? — Вереск коснулся мягким крылом моей щеки, и я вздрогнула. Сама не заметила, как погрузилась в тягостные раздумья. Что будет, если однажды я не смогу совладать с о своей яростью? Даже представить страшно, каких бед от меня можно ожидать…

— Этот самый страх и мешает тебе с ней совладать, — сказала Невена. — Пока ты боишься ярости, она сильнее тебя и управляет тобой. Но есть более надежное средство для того, чтобы совладать вообще с чем бы то ни было.

С надеждой подняла на сову глаза. Что это за чудодейственное средство такое?

— Любовь. Только она способна дать всему место.

Мой недоуменный взгляд перепрыгивал с одной птицы на другую, требуя пояснений. Прямо на моих глазах раскрывались какие-то невероятно важные тайны, но мой разум вмещал их со скрипом, слишком уж диковинными, слишком новыми они были для меня.

— У всего есть обратная сторона, — говорила Невена. — Свет — это не только нежное сияние, дарующее тепло, но и яростный огонь, безжалостный и неумолимый, который может как обогреть, так и спалить до тла, спасти жизнь или принести смерть, подарить освобождение или причинить боль. Когда в тебе достаточно любви, ты можешь умело использовать обе стороны, не отвергая и не возвышая ни одну из них.

— Если необходимо, — говорила Невена, — твой свет может испепелять, разрушать, убивать без сожалений и страха. Например, любые препятствия на пути, все нежизнеспособное, уже отжившее. Но в другое время, напротив, он будет согревать, взращивать, сотворять и преобразовывать. Когда нужно, ты можешь быть безжалостной и даже причинять боль — например, чтобы вымыть из гноящейся раны всю грязь. А после — унять боль и залечить рану. Ты можешь и вовсе остаться в стороне от бурь, быть безмятежным маяком, полезным, но безучастным. Но и согревающая нежность, и испепеляющая ярость, и холодный свет маяка — это все есть в тебе.

— Любовь, — говорила Невена, — способна соединить все грани бытия воедино и использовать их во благо жизни. Любовь для таких, как ты, это не просто чувство, а рабочий инструмент. И тебе предстоит научиться им пользоваться.

Слушая ее проникновенный голос, я временами согласно кивала, а порой озадаченно качала головой. Никогда не думала, что любовь — это гораздо больше, чем привязанность и желание поделиться своим теплом! Не подозревала, что любовь — это сила, такая же как сила тяжести или упругости. И что без нее невозможно вместить в себя свою суть и умело ею распоряжаться.

— Среди чародеев есть разные по своей сути существа, — говорила Невена. — Такие как ты — словно нити, чей дар — соединять, сшивать, связывать, в том числе и то, что по какой-то причине оказалось разрозненным или разделенным.

— А какие еще бывают, кроме таких, как я?

— Есть незыблемые, как твердыня. Надежные, как сама земля. Они берегут наш мир одним своим присутствием. Мерлан — та белоснежная сова, что встала на твою защиту — один из таких. Он настолько стар, что многие всерьез полагают, что он был с самого начала, и что на нем все в нашем мире держится. Не думаю, что на нем одном. Но он совершенно точно значит для нас очень многое.

Не осмелившись уточнять, с какого именно начала был Мерлан, чтобы не потерять и так зыбкую опору под ногами, я просто смиренно кивнула и продолжила внимательно слушать.

— Есть и те, кто похожи на стихию, необузданные и вносящие в жизнь новизну. Такие, на первый взгляд, тоже кажутся незыблемыми, но это только до тех пор, пока стихия внутри них находится в покое. Если внимательно приглядеться, их выдают глаза, то и дело искрящиеся огнем или бушующим в них штормом. А если не повезет — или наоборот, посчастливится — то можно стать свидетелем, как они сами вспыхивают пламенем, оборачиваются ветром или мощной волной, сметающей все на своем пути.

— О, я знаю! — не удержалась я. — Это точно ваш вожак! Я помню, как он чуть не прожег меня глазами, столько в них было ярости.

И стоило мне произнести эти ничего не значащие в сущности слова, как произошло чудо, немыслимое и невообразимое. Невена расхохоталась! Внешне это было почти не заметно: она только слегка откинула голову назад и чуть расправила подрагивающие крылья. Но зато внутри меня на всю мощь зазвенел ее заливистый бархатный смех — очень приятное, надо сказать, ощущение.

— Да, Север у нас яростный, — сказала она, отсмеявшись. — Пожалуй, надо будет ему при случае сообщить, что он у нас натуральная стихия. А то живет и не знает о себе такие важные вещи!

Готова поспорить, что ее взгляд в это мгновение был исполнен неподдельного азарта. Ну и дела!

Внезапно она стала серьезной и умолкла, задумавшись.

— Но в целом ты права, Теа. Север совсем не похож на нас. Наверное, поэтому на роль Правителя стаи Мерлан предложил именно его. Вопреки его молодости и его… — она замялась, будто вдруг осознав, что говорит не сама с собой, а вслух. — И его происхождению.

Моему любопытству не было предела. Но, как бы мне ни хотелось узнать подробности о загадочном происхождении совиного Правителя, по Невениному взгляду, уходящему вдаль, я поняла, что и так услышала лишнее, и не рискнула задавать лишних вопросов.

— Невена, — тихо окликнула я сову. — Почему ты взялась меня учить?

— Доверяю своему чутью, — сказала она, не оборачиваясь. — Знаю, что так правильно и что ты не случайно оказалась тут.

— Вот бы люди с совами опять были вместе, — почти шепотом сказала я. И Вереск, и Невена одновременно повернули на меня головы, по-совиному легко, не пошевелив остальным телом. Посмотрели долгим взглядом — и, так же одновременно отвернувшись, продолжив сверлить взглядом царящую вдалеке озера темноту.

— Сделанного не отменишь, а о потерянном нет смысла горевать, если нет ни малейшей возможности его вернуть, — так же тихо ответила моя наставница. — Мы можем только сполна брать то, что нам досталось.

— Но почему? Не надо ничего отменять, надо просто снова объединиться! Что мешает начать заново? Ведь есть, наверняка, еще такие же крылатые, что прячутся по своим углам, бродят по миру, как неприкаянные, и зазря растрачивают свою силу.

Ноты моего голоса незаметно для меня самой становились все более жаркими.

— Далеко не все люди достойны стать частью нашей семьи, — резко осадила меня сова. — Даже крылатые женщины. Почти все из них считают крылья помехой, которая мешает жить. А еще все, как одна, боятся проклятья, будь оно трижды неладно.

— Но вы даже не даете им шанс! — воскликнула я, не сумев сдержать охватившие меня эмоции. — Вы сохранили связь с магией, а нам пришлось выживать в чужом мире, к которому мы не приспособлены. Но вы даже не пробуете помочь, да хотя бы просто объяснить им то, чего они не понимают!

— Это слишком опасно, Теа. Знание в неумелых руках может стать смертельным оружием.

— Неужели мир не предусмотрел системы защиты на этот случай?

— Эта защита и есть мы, Стражи, и наша прямая обязанность — беречь болото от людей, — отрезала Невена.

Я подсела к ней поближе. Сделала несколько глубоких вдохов и выдохов, чтобы успокоить поднявшуюся внутри бурю. И прошептала, собрав все смирение, что нашла у себя в душе:

— Но меня же ты приняла?

— Ты — особое дело. Я знаю тебя с детства, — она замялась, но все же продолжила. — Я была наставницей твоей матери, Теа. И Дарина была очень способной девочкой. Я передавала ей все, что знаю сама. Но даже она… отвернулась от нас. Твоя мама считает, что дело, ради которого она покинула стаю, важнее служения Болоту. И ее путь с тех пор расходится с нашим.

— Но ради этого дела она обрезала свои крылья!

Невена пожала плечами и продолжала сурово смотреть вдаль.

— Дарина получила то, что выбрала, это закономерно и справедливо. Я не спорю, что у каждой Крылатой находится достойное оправдание, чтобы отказаться от собственной сути. Но каждая платит свою цену за то, чтобы притвориться кем-то иным и упростить себе жизнь. Иногда мне кажется, не зря все Крылатые обрезают свои крылья. Меньше от них проблем.

Сова умолкла и сидела, не шелохнувшись. Только воздух между нами наполнился тяжестью и как-то подозрительно затих, будто перед грозой. Я тоже молчала, изо всех сил стараясь не давать волю ярости, сохранить голову ясной, а сердце открытым. Так ли легко сделать этот выбор и пойти против своей природы? Так ли просто отказаться от возможности летать, как считает Невена? Что потеряла эта сова, когда моя мама выбрала другой путь? Разбитые вдребезги надежды на то, что воссоединение возможно? Или, быть может, ее гложет горечь от того, что она не выполнила свой долг, не справилась, где-то допустила ошибку?

— Я не теряю веры в людей, — тихо проговорила Невена. — Но не все заслуживают того, чтобы в них верить.

— Но, быть может, — так же тихо ответила я, — человек отказывается от своей сути просто потому, что не может поступить по-другому? А вдруг это и есть его настоящий путь, его призвание? Иметь крылья, но отказаться от них ради того, чтобы жить с людьми. Я помню мамины глаза, когда она рассказывала о том, что нет ничего хуже, чем слышать зов и не иметь возможности за ним следовать. Это огромная плата за то, чтобы жить среди людей. Но мама от нее не отказывается. И значит ее путь заслуживает того, чтобы быть и чтобы в него верить. Если бы человек мог знать заранее, если бы он имел возможность прожить оба варианта, и лишь потом сделать выбор! Но он не может. Он выбирает что-то одно. И живет с тем, что есть. Он всего лишь человек, а не проницательная мудрая сова, которой доступны и магия, и знания, и крылья, и весь мир, в котором она чувствует себя своей!

— Моя плата за мой путь — это продолжать верить, несмотря ни на что. И я тоже от нее не отказываюсь. До завтра, Теа.

Невена окутала меня густой бархатной нежностью своего голоса и исчезла, взмахнув крыльями. Вереск, как и всегда, вызвался проводить меня до дома.

Хорошо, что путешествие по Сумеречной тропе захватывает все внимание идущего, а потому у меня не было никакой возможности обдумывать наш непростой разговор с наставницей, и внутри меня царила тишина. Мы подошли к дому, но я не стала сразу прощаться, а опустилась на ступени и пригласила моего друга сесть рядом. Мне казалось, ему хочется что-то мне сказать. И не ошиблась.

— За годы обучения магии, — тихо произнес он, — между наставником и его подопечной возникает особая связь. Глубже, чем родственная. Родню не выбирают, а вот наставник и его ученица находят друг друга сердцем. Они связаны навсегда, незримо, но не обратимо. Невена разделяет всю горечь утраты, которую чувствует твоя мама. И ничем не может ей помочь.

Вереск отправился к себе, а я осталась на крыльце. Смотрела на проплывающие надо мной черные облака и думала об этой немыслимо крепкой связи между нами и совами, что существует до сих пор; о том, что и все остальное, что связывало нас многие века, не может так просто взять и безвозвратно исчезнуть. Мне не хотелось верить, что мир может спокойно смотреть на то, как его детище, союз крылатых женщин и сов, чахнет понапрасну. Зачем-то же мы были созданы в помощь Стражам. Что в нас есть такое особенное, необходимое и совам, и миру? Для чего мы, Крылатые, были рождены на свет?

* * *

На следующий день Невена объявила, что мышцы мои уже натренированы достаточно и теперь можно переходить к следующему этапу обучения. Отчего я так и расцвела, переполнившись вдохновением и решимостью продолжать мой нелегкий путь.

— Чтобы летать, необходимо ощутить движение жизни вокруг, разыскать в нем подходящий поток и вверить ему себя.

— Стать парусом, — понимающе кивнула я.

— Верно. Первым делом, тебе предстоит научиться опираться на большее. Чтобы твердо знать, что оно тебя держит, необходимо с ним поладить. И начать можно с мира вокруг.

Она подозвала меня к краю песчаного обрыва. Под нами чернела гладь воды, на ней, будто нарисованная небрежными мазками, искрилась дорожка лунного света. Вечер сегодня выдался ясным, небо было усыпано светлячками звезд, а прозрачная тишина сдобрена пряными ароматами осеннего леса. Нежный прохладный ветер на утесе мог позволить себе разгуляться вволю, но, будто ручной, ластился к моим ногам, гладил прохладные щеки и даже не пытался проникнуть за воротник.

Опираться на большее, поладить с миром вокруг, найти свой поток — все это очень отзывалось в моей душе, но было понятно лишь теоретически. Как это применить в реальной жизни, вот прямо здесь, стоя на краю утеса в ощутимо материальном человеческом теле?

— Состояние полета невозможно объяснить словами, его можно только почувствовать. Внимательно слушай мир. В нем — не только все ответы на твои вопросы, но и целая палитра тонких состояний. Бери те, что тебе по душе, и создавай свои собственные цвета, которые разожгут твою силу. Слушай лес. Слушай озеро. Слушай Болото. Попробуй заметить, как жизнь идет своей размеренной поступью, ощутить ее дыхание и ритмично бьющееся сердце. Лови любое ее движение, иногда явное и ощутимое, как ветер или полет птицы, иногда почти не заметное глазу — такое, как движение соков по стволу дерева или рост новых побегов. Выбирай то, что подходит тебе по духу и в данный конкретный момент. Наблюдай, как оно проходит сквозь твое тело, становись с ним одним целым и позволь ему подхватить тебя в объятия.

Слова Невены заплетались в кружевной, едва уловимый ритм, убаюкивали, как колыбельная, и я не сразу поняла, что уже данным-давно бреду по лесу совершенно одна. Тот самый ветер с утеса, озорной и ласковый, тянул меня за руку, увлекая в глубину чащи. Я слушала сердцем песню деревьев, шепот трав и болтовню всевозможной живности, притаившейся повсюду. Принюхивалась, как старая волчица. Разглядывала темноту в надежде распознать ориентиры. Нет, мне совсем не было страшно, но неприятное ощущение, что я здесь чужая, тянуло в груди. Странно, обычно в лесу мне рады. «Погоди дружок, — молча обратилась к ветру, — это не моя дорога». Несколько секунд на размышления — и повинуясь внезапному порыву, я свернула в сторону и быстро, почти бегом, направилась дальше. Ветер летел рядом — не уж-то присматривал за мной?

Под ногами стало влажно. Кроссовки уже проваливались по самые носы, поэтому, обнаружив прямо перед собой поросшее мхом бревно, я, не долго думая, уселась на него, с удовольствием вытянув ноги. Огляделась и удовлетворенно кивнула. Вот теперь все правильно.

«Ну, здравствуй, вот и я», — выдохнула трепетно.

Лунный свет, струящийся между деревьями, создавал причудливое тени, озаряя все вокруг бледным холодным сиянием. Или это так проявляется моя новая способность видеть в темноте? Я пока не разобралась в этих тонкостях, да это и не важно. Главное, что теперь мне стало спокойно — я там, где хочу быть. Чему я научилась за годы затворничества — так это понимать свои желания: когда ничто внешнее не отвлекает от созерцания внутреннего мира, довольно легко получается отделять свое от чужого.

Опустив ладонь к земле, я провела ею по влажному мху. И это касание было таким приятным, будто бы я гладила пушистого кота с нежной бархатной шерсткой. Едва не замурчав от наслаждения, я запустила пальцы в моховую шевелюру и стала ласково, с упоением ее перебирать. Какая-то неведомая сила тут же заструилась по пальцам — прямиком из моего сердца, будто нашла наконец возможность выбраться на свет, и от моего прикосновения по густому болотному ковру разбегались крошечные огоньки. Как завороженная я смотрела на открывшееся мне чудо, сотворенное Болотом через мои руки. Снова и снова гладила пушистую землю, расчесывала пальцами взъерошенную моховую шкуру, и огоньков становилось все больше. Невероятная красота! Созданная с помощью моих прикосновений.

Я тихонько засмеялась от неожиданного озарения: мне ничего не нужно делать, для того, чтобы стать частью движения жизни, потому что она уже струится через меня. Все что мне необходимо — отдаться ей и следовать за зовом своей души.

И сейчас она звала меня еще дальше.

Я поблагодарила Болото за его красоту и мои озарения, а потом тихонько, чтобы не потревожить тишину, позвала:

— Вереск!

Позвала, повинуясь очередному импульсу, не ожидая ничего в ответ. А потом вспомнила, что даже мама смогла услышать мой крик на Болоте, и сказала еще более уверенно:

— Вереск, мне нужна твоя помощь.

И минуты не прошло, как мой верный проводник по Сумеречным тропам уже опустился на бревно рядом со мной.

— Ты быстро учишься. Это хорошо. Забрать тебя отсюда?

— Да, проводи меня, пожалуйста, в город.

Если бы он был человеком, то я бы наверняка увидела удивление на его лице. Но он был совой и, к тому же, могущественной, мудрой совой, поэтому он остался невозмутим.

— Хорошо, — сказал.

Спустя несколько мгновений мы уже стояли на краю леса недалеко от моего дома. Так быстро мы еще не перемещались.

— Спасибо тебе. Дальше я сама.

— Я присмотрю за тобой на всякий случай.

— А это не опасно для тебя — находиться в городе?

В ответ он только фыркнул и сразу исчез.

Я сделала глубокий вдох и вступила на мостовую. И тут же почувствовала, как что-то слегка пихнуло меня в спину. Оказалось, это мой новый приятель увязался за мною следом. Ну что ж, в компании с ветром не страшно даже горы свернуть, не то что отправиться на прогулку по городу с крыльями за спиной.

Необходимо поладить с миром, говорила Невена. Именно поэтому я здесь, ведь нельзя поладить только с одной его частью, с лесом или с болотом, а такую важную, как город, оставить позади. Тем более, город хранил в себе множество тайн, теней, страха и в то же время был полон манящих огней, ключей и ответов. Самый главный вопрос, который завладел моими мыслями, был о людях. Что именно в людях есть такое, что необходимо для помощи совам? Чего нет у сов, но есть у нас? Или оно есть только у Крылатых?

В поисках ответа я заглядывала в лица прохожих, задумчивых, отрешенных, временами сердитых или уставших, иногда звонко смеющихся, перемещавшихся голосистой ватагой с места на место, а порой трогательно держащихся за руки. Город уже давно гостеприимно зажег свои фонари, и поздний осенний вечер, еще довольно теплый и уютный, звал на прогулку всех неравнодушных. Родители с детьми, влюбленные парочки, веселые подружки и одинокие городские странники заполонили улицы и живой шумной рекой текли по своим делам. Я вливалась в их поток, то и дело перескакивая из одного «ручейка» в другой, пробуя каждый на вкус.

Остановилась у знакомой автолавки, чтобы купить себе любимый имбирный чай, порылась в карманах в поисках мелочи, ничего, конечно же, там не обнаружила и вспомнила, что оставила все свои вещи на утесе. Легко согласившись с этой маленькой неудачей, я уже хотела было отправиться дальше, как услышала за спиной мужской голос:

— Разрешите вас угостить?

О нет. Надеюсь, это не ко мне обращаются. Я медленно, с опаской повернула голову и (вот ты ж черт!) встретилась взглядом с молодым мужчиной, который приветливо махнул мне рукой. Я настолько растерялась, что непроизвольно поджала крылья, и без того заранее спрятанные под толстовкой и для надежности прикрытые сверху широким шарфом. Это не входило в мои планы! Я должна была просто ходить по городу, наблюдать и искать свои ответы.

Так, стоп… А вдруг это и есть один из ответов? Раз уж вызвалась поладить со всем миром полностью, без исключения — давай, будь верна своему намерению — осадила я себя.

— Благодарю вас, — робко кивнула.

Мужчина вернулся через минуту и протянул мне стаканчик с чаем. Я улыбнулась благодарно и, едва заметно дрожа в ожидании очередного крутого поворота моей судьбы, сделала глоток. Имбирный чай, с удивлением ответила я. Хороший знак. Я не знала, как поступить, что говорить и поэтому, пробормотав «спасибо», просто молчала, трепетно ожидая развязки.

— Не стоит благодарности. Я тоже часто забываю кошелек дома. Понимаю вас как никто. — Он улыбнулся, и в его голосе мне почудились смутно знакомые теплые нотки. Я мотнула головой: привидится же всякое!

— Заметил вашу растерянность и не смог удержаться, — продолжал тем временем незнакомец. — Простите, что потревожил вас.

Я смотрела на него во все глаза. Ему бы впору быть героем романа девятнадцатого века, носить смокинг и непременно цилиндр с тростью — манера говорить и держаться выдавала в нем едва уловимые аристократические черты, хотя одет он был довольно просто, но элегантно: в брюки, светлую рубашку и шерстяное пальто. Ах да, на голове его была шляпа, с узкими полями и невысокой тульей. Наверное, все дело в ней. И эта шляпа, и его черные волосы, глаза золотисто-чайного цвета, пронизывающие насквозь, и при этом доброжелательная полуулыбка — все это придавало его образу привкус загадочности. И к тому же от него исходил необычный запах, терпкий, чуть сладковатым аромат, совсем не похожий на парфюм. Скорее — на смесь пряных трав или специй. И откуда только такой человек мог взяться в нашем захолустье? Но я, прямо скажем, вовсе не специалист по местным жителям, сама тут почти чужак.

Мужчина тем временем приподнял шляпу и снова тепло улыбнулся:

— Не смею вас больше задерживать. Всего доброго.

И ушел. Оставив меня задумчиво смотреть ему вслед, вздыхать с облегчением, и наблюдать, как сердце щемит от сожаления. Вместе с этим странным мужчиной навсегда уходило и все несбывшееся, что и в будущем вряд ли когда-нибудь произойдет. Мои давние мечты об обычной человеческой жизни вновь дали о себе знать горечью на душе и подступившими слезами.

Ветер взъерошил мне волосы и потрепал по щекам.

Спасибо, друг.

Да, ты прав. Пусть у меня не будет обычной человеческой жизни, но уже прямо сейчас есть моя! Собственно, именно из-за нее я здесь. Так пусть она будет приятной на вкус! Сделав большой глоток сладкого пряного напитка, я с наслаждением заметила, как горячая волна согревает меня изнутри, так же, как и сама эта удивительная встреча, и неожиданный подарок от незнакомого человека, и совершенно новый для меня опыт. Оказалось, это не так страшно — иметь дело с людьми. По крайней мере, с некоторыми.

Поднимаясь вверх по улице, уходящей к вершине холма, на котором стоял мой дом, я размышляла о том, какой непредсказуемой бывает жизнь. То и дело она подбрасывает нам разные интересные и порой очень непростые задачки — и справляйся с ними как знаешь. Как же страшно было говорить с незнакомцем, буквально свалившимся на мою голову, ведь неизвестно, к каким последствиям могут привести сказанные мною слова. И вдруг остановилась, пораженная озарением: ну конечно же! Именно этим мы и отличаемся от сов!

С людьми постоянно происходят какие-то передряги, трудности и нелепости, они бесконечно творят глупости, разрушают и убивают, что не мешает им совершать между делом жизненно важные открытия, создавать прекрасное, рожать детей и быть упоительно счастливыми. Человеческая жизнь — это череда всевозможных событий, которые напрямую зависят от принятых решений и совершенного выбора. У людей, в отличие от сов, есть возможность выбирать. Совы, являясь Стражами, служат большему, следуя своей природе. Предать ее — для них немыслимо и невозможно в принципе. Потому Невена не может понять маму. У нее не было этого выбора. Даже если и мелькали сомнения, ответ все был равно очевиден. А человек — существо, которое является порождением неизвестности и само ее постоянно порождает. И в этом весь его смысл. Не важно, куда он стремится, чего желает, главное — вместе с ним внутри него течет, желает и сбывается жизнь. Неизвестное. То, чего еще мгновение назад не было.

Быть несовершенной, но верной себе — вот то, что хочет от меня жизнь. Чтобы я стремилась, жила… летала! Раз уж она подарила мне крылья и позволила их сохранить.

— Вереск, — тихонько позвала я. — Мне срочно надо на утес.

* * *

На утесе резвились ветры. Налетавшись вволю по городу, мой «воздушный» приятель заметно окреп, набрался сил и теперь толкал меня в спину так ощутимо, что я еле удерживалась на краю обрыва. Другой его собрат, неукротимый дикий ветер, со всей мощи дул мне в лицо, отчего мое дыхание сбивалось, но зато тело приятно вибрировало, заряжаясь от ветра силой первозданной стихии.

Ну что ж, мир! Я выполню твое — наше общее! — желание.

Поймав момент, когда удерживать полученную от ветра силу в себе стало невозможно, я расправила крылья, дождалась мощного встречного потока — и прыгнула вниз.

Несколько взмахов, несколько мгновений триумфа — и я с огромным всплеском свалилась в озеро. Сбросив всю мою спесь, а заодно и меня со своей спины, ветер, встрепенувшись, улетел ввысь. Но я нисколько на него не рассердилась, а от души рассмеялась. Поделом мне! Ишь чего вздумала — верхом на ветре кататься, а крылья свои на что?

Вода была очень холодной, но мой жар, вырывающийся наружу, горячее желание и жгучее упрямство, легко решали эту проблему: растереться полотенцем, заранее приготовленным по наставлению опытной мамы, выпить дымящегося чаю из термоса, «включить на максимум» пламя ярости внутри (я Хранитель Искры, в конце концов, или кто?), подождать несколько минут, пока прямо на мне не просохнет одежда — и можно снова с чистой совестью падать в воду.

Падать сразу, или спустя мгновение, или чуть погодя, кувыркнувшись в воздухе напоследок, или гордо пролетев с десяток метров — не столь важно. Главное, чтобы было весело. Ошибаться, падать, снова пробовать, смеяться над собой — значит быть живой. Быть настоящей. Такой, какая я есть. В этом моя сила — сила самой жизни, проходящей через меня. Оказалось, что когда у тебя есть выданное самой себе разрешение быть неидеальной, тогда появляется смелость выходить за границы своих возможностей — легко и играючи совершать немыслимое.

С каждым разом я могла все дольше продержаться в воздухе и в один прекрасный момент поняла, что лечу! Не просто держусь из последних сил, а делаю это вполне естественно.

Первые лучи солнца стали пробиваться сквозь густую пелену тьмы. Вот как? Целая ночь осталась позади, а я даже не заметила и почти не устала. В последний раз на сегодня я поднялась на обрыв и взлетела. Удачно поймала поток ветра и парила, широко раскинув крылья, над самой гладью воды. Вода была точно зеркало, почти не тронутая рябью — ветер, который мог был ее потревожить, сейчас был целиком и полностью моим, наслаждался вместе со мной нашим полетом, забыв про другие радости.

И вдруг я увидела их.

Увидела серо-жемчужные крылья, расправленные со спокойной уверенностью, с невероятной внутренней силой, грациозно и даже вполне величественно распростертые в стороны — удивительные, прекрасные, невероятно красивые крылья. Мои!

Раньше я так боялась чужих взглядов, осуждающих и недружелюбных, что никогда не смотрела на себя в зеркало в полный рост — поскорее отводила глаза от стыда. И уж тем более я никогда не видела себя с расправленными крыльями. Теперь же я поняла, как много потеряла! У меня за спиной — настоящее сокровище, драгоценный подарок судьбы. И неизмеримое счастье от обладания им с лихвой перекрывает все неудобства, издержки и трудности, выпавшие на мою долю. И больше того, эта самая моя доля начинала мне решительно нравиться!

Стало совсем светло. Пора было собираться домой. Я мягко приземлилась на берег и, как и обещала, позвала Вереска, чтобы он меня проводил. Уходя, я обернулась — хотела, еще раз взглянув на утес и на озеро, наполниться торжеством такой долгожданной победы.

На корнях прибрежных сосен сидела Невена и молча смотрела мне вслед. Ее глаза улыбались.

Глава 9. Туман

Я сижу за письменным столом, как обычно подбираю необходимые слова — чтобы перевод оказался максимально точным и бережным к первоисточнику. Периодически поглядываю в окно на повисшие над лесом тучи, налитые густой синевой и подсвеченные лучами заходящего солнца. Наверное, вот-вот будет ливень. Потираю руками усталые глаза, вновь сосредотачиваюсь на тексте, что лежит передо мной, и замечаю, как чьи-то тяжелые ладони ложатся мне на плечи.

— Попалась, моя похитительница! — вкрадчивый шепот звучит у самого уха.

Я вздрагиваю и тут же блаженно выдыхаю. Вскакиваю с места и, сгорая от желания повиснуть у него на шее, беру его за руку и тихо говорю:

— Я так скучала! Как же долго тебя не было.

Он что-то бормочет, наверное, какие-то невразумительные оправдания, но мы оба знаем, что не властны что-либо изменить, как бы сильно этого ни желали. Он берет меня за руку и свободной ладонью убирает с лица непослушную прядь волос, выбившуюся из хвостика. Смотрю в его лицо, в который раз пытаюсь запомнить очертания, линии, изгибы и цвет глаз, но знаю почти наверняка, что непременно забуду. Снова.

Между нами, как и всегда, плавится воздух, будто мы оба сотканы из огня. Мне нестерпимо хочется прикоснуться к его губам, но придется сдержаться. Никаких поцелуев, никаких объятий, иначе все исчезнет без следа. Он опускается рядом со мной на кровать и, едва касаясь, гладит по спине, по плечам, а я щекочу его крыльями, прислонившись лбом к щетинистой щеке.

— Я сегодня летала, представляешь!

Он смотрит на меня внимательно и молчит. Потом крепко берет меня за плечи, смотрит прямо в глаза:

— Ты настоящее чудо.

— Папа мне тоже так говорил. А я ему не верила.

Грустно улыбаюсь. По велению моей диковинной судьбы дорогим мне мужчинам будто бы не находится места рядом со мной. Папы давно нет. А тот, с кем я готова идти по жизни плечом к плечу, буквально через несколько минут, в лучшем случае часов, тоже исчезнет на неопределенное время — пока снова не сможет добраться до меня по запутанным тропам сновидений. Это очень непросто, но с каждым разом у него получается все быстрее. Его непокорная сила крепнет и становится все более «ручной». Я ощущаю ее на кончиках пальцев, стоит мне прикоснуться к нему рукой. Она пахнет солнечным лесом, соленым северным океаном и пламенем костра, манит меня до мурашек и зовет навстречу неизвестности, но иногда кажется — что домой. Она явно отзывается на прикосновения и мурчит под моими ладонями, как кошка, истосковавшаяся по ласке. Но есть в нем и что-то тайное, неведомое, что никак не могу распознать, сколько бы ни глядела в его бездонные глаза.

Дорогой мой Странник, думаю я, любуясь его крепким статным телом и глубоким добрым взглядом, я знаю, что ты уйдешь и продолжишь свое неведомое путешествие по всевозможным мирам, но сейчас я не хочу делить тебя с собственной печалью.

Встряхиваю головой, отгоняя грустные мысли, и перехожу на заговорщический шепот:

— А давай прогуляемся по городу?

Он хмурится, задумавшись, взвешивая все за и против, но, наконец, кивает. Мне очень страшно, получится у нас или нет, не исчезнет ли он, как уже случалось раньше. Но сегодня я научилась летать, а значит границам невозможного придется слегка подвинуться. Хотя бы на парочку километров от моего дома. До центра города будет в самый раз.

Распахиваю окно, свешиваю ноги вниз и машу ему рукой, приглашая следом. Он не выглядит растерянным, а скорее наоборот, доволен возможностью слегка побесчинствовать, ведь в его обычной жизни, которая протекает без меня, это ему редко удается — так уж он устроен. Это я тоже чувствую кончиками пальцев, как чую и запах большой ответственности и долга, лежащих на его плечах. Впрочем, его это только красит.

Я спрыгиваю прямо с крыши, расправив крылья, мягко приземляюсь на траву и втихаря любуюсь сначала изумлением на его лице, а потом его изящными движениями, пока он, как заправский кот, ловко спускается ко мне.

Смеясь, хватаю его за руку и увлекаю в сторону города, вниз по извилистой улочке. Тротуары, выложенные шестиконечными звездочками, искрятся позолотой, я замедляю шаг, зачарованная удивительной красотой, что лежит прямо у меня под ногами.

— Странно, — поднимаю на него глаза и крепче беру его под руку, — никогда такого раньше не видела. Но до чего же красиво!

Когда я поднимаю голову, я удивляюсь еще больше: вечерний город буквально наводнен парочками, неторопливо прогуливающимися под теплым светом вечерних фонарей, и каждая из них, проходя мимо, приветливо нам улыбается, дамы слегка склоняют головы, а мужчины приподнимают свои шляпы в знак приветствия.

Шляпы!

— Ты не знаешь, кто это? — шепчу ему на ухо. — Вчера один такой мужчина в шляпе угощал меня чаем у автолавки.

Он поглядывает на меня искоса и ухмыляется:

— Ходишь без меня на свидания, значит?

— Ну тебя же не дождешься!

Я смеюсь и рассказываю о моем недавнем приключении.

Он внезапно становится серьезным и внимательно смотрит по сторонам: туман, выползающий из переулков со стороны леса, стелется под ногами, постепенно заполняя город. Мы продолжаем наше путешествие, но теперь его глаза смотрят с тревогой, а у меня на душе становится ужасно тоскливо.

— Всего лишь туман, — убеждаю сама себя, но тщетно.

— Угу, — в тон мне отвечает он, а сам крепче сжимает мою руку. Туман поднимается до уровня моих глаз, еще немного — и он накроет меня с головой.

Я смотрю в дорогие мне глаза, пока еще они не скрылись в тумане, и говорю:

— Мне как-то не по себе.

Он берет меня за подбородок и тоном, не терпящим возражений, говорит:

— Хочу, чтобы ты знала: что бы ни произошло дальше, у нас получилось! Мы с тобой — в городе, вдвоем, невиданная удача! А значит, однажды получится и…

Он не успевает договорить, потому что я все-таки проваливаюсь в туман. Холодная и влажная пелена заслоняет от меня мир, а с ним и дорогие мне глаза.

— Ты здесь? — кричу изо всех сил, не чувствуя больше тепла его руки.

Тишина.

— Я ведь держала тебя так крепко, как же я могла опять потерять?!

Предательские слезы текут по щекам. Нечего плакать, твержу сама себе. Надо что-то придумать, чтобы больше не терять. Он прав: сегодня получилось гораздо больше, чем раньше!

Расправляю крылья и яростно разгоняю туман в стороны. Без результата. Он возвращается снова и становится еще гуще. Прикасаюсь к нему рукой: что же ты такое, туман? Зачем ты здесь? Что тебе надобно? Чем я могу тебе помочь? От моего прикосновения он слегка сжимается, а потом превращается в золотую пыль и осыпается на мостовую. Так вот оно что.

Выставляю вперед ладони и глажу белую пелену, как строптивого зверька. Сколько хватит сил — буду вот так гладить, а она пусть себе осыпается золотом на мощеные звездочками тротуары.

— Я обязательно тебя найду, слышишь? — шепчу упрямо.

Только вот тумана так много, а я одна. Наивная.

Вздыхаю от безысходности и просыпаюсь.

* * *

Тяжелый сон липким грузом лежал на сердце. Вроде бы, это всего лишь наваждение, и даже как будто одно из самых приятных — до появления тумана, конечно, — но я все равно была придавлена собственным бессилием и невнятным дурным предчувствием.

Сны всегда были важной частью моей жизни, особенно те, в которых был он, мой странный возлюбленный, что вот уже несколько лет время от времени навещал меня по ночам. Эти сны были очень живые, прикосновения невероятно реальны, но все равно я не придавала происходящему во сне такого уж большого значения. Видимо, напрасно.

Надо обязательно, не откладывая, рассказать про этот сон Невене. А потом еще поговорить с мамой, когда она вернется с дежурства — вдруг ей тоже что-то известно про сны. Да и Вереск наверняка в курсе. Осталось только его дождаться.

Однако вечером в назначенное время Вереск не появился. Сердце тревожно сжималось. Что могло случиться? Все ли с ним в порядке? Вдруг опять ястреб?.. Или что-то произошло на Болоте? А вдруг моему другу нужна помощь? Истязаемая сумбурными домыслами, я не находила себе места.

— Вереск, — позвала я. Еще раз. И еще. Но он не появился.

Надо что-то делать, решила я. Это лучше, чем просто бессмысленно ждать. Пойду к озеру сама. Время мне назначено, поэтому формально я имею право прийти и без Вереска. Но вот только как — по-старинке, на велосипеде? Это займет слишком много времени. И к тому же, если мы пойдем разными дорогами, мы можем с ним разминуться.

Закутавшись в теплую куртку, я накинула на плечи рюкзак и выскочила на улицу, подгоняемая отчаянной идеей, что внезапно пришла мне в голову. Я пойду Сумеречной тропой Вереска, а заодно проверю, не случилось ли что-нибудь с ним по пути. Вопрос, как я это сделаю, пока оставался открытым.

Когда я добралась до лесной опушки, с которой мы всегда вступали на Тропу, я осмотрелась и стала топтаться мелкими шагами туда-сюда, пытаясь нащупать ее начало или — чем черт не шутит! — след Вереска, точнее — отпечаток его ауры. Но сколько бы ни старалась, ни следа, ни тропы было не найти.

— Да что же это такое?! — из меня вырвался по истине звериный рык. Я уставилась в глубину леса, сосредоточенно и сердито, рисуя в воображении песчаный обрыв и себя вместе с Вереском, живым и здоровым. И вся обратилась в намерение, собралась в стрелу, готовую вот-вот сорваться к намеченной цели. Тетива была уже натянута, но для того, чтобы ее спустить, чего-то не хватало.

«Первое время без проводника на Болоте опасно», — вспомнились слова Вереска. Может, меня держит сомнение? Но я уже была на болоте совсем одна! И теплая волна нежности прокатилась по телу, задержавшись на ладонях: я вспомнила прикосновение к пушистому мху и огоньки, разбегавшиеся в разные стороны.

— Проведи меня к совам, — тихо, но твердо произнесла я, обращаясь к самому Болоту. И добавила: — Очень тебя прошу.

Похоже, моя причудливая просьба сработала. Потому что ноги сами потянули меня вперед, а глаза выхватили из темноты сияние голубой тропинки.

Невена, оказывается, уже была на месте и встретила меня с радостью.

— Я ждала этого момента, — произнесла она своим теплым грудным голосом. Она сидела на старом повалившемся дереве и внимательно меня разглядывала. Желтые глаза сияли, будто подсвеченные изнутри янтарным сиянием, и на фоне чернеющей темноты выглядели особенно выразительно. Но их сияние имело странный оттенок. Грусть? Сожаление? Было не разобрать.

— С Вереском все в порядке? — поспешно спросила я, пропустив мимо ушей ее первую фразу.

— С ним все в порядке. А вот мир в очередной раз висит на волоске.

— То есть как это… на волоске? — запинаясь, спросила я. Что же, черт возьми, тут стряслось?! Тем не менее, голос Невены был на удивление спокоен — быть может, все не настолько ужасно, как я уже успела себе вообразить?

— Однако есть и хорошая новость, — сказала сова. — Ты научилась сама прокладывать Сумеречную тропу.

— Сама? Я была уверена, что иду по нашей с Вереском тропе, — проговорила это и осеклась. Оглянувшись по сторонам, я внимательно вгляделась в окружавшую нас тьму и наконец поняла, что мы находимся вовсе не на утесе, а в лесу.

— Когда ты шла рядом с ним, ты прокладывала свою тропу. Вереск был для тебя лишь ориентиром, маяком. Дорога чародея — это всегда его собственный путь, проложенный несгибаемой волей, а вовсе не хождение проторенными тропами и следование за проводником. Сила дается смелым и дерзким, тем, кто способен опираться на себя.

Я улыбнулась, довольная тем, что мое своеволие оказалось весьма кстати. Но радовалась я рано.

— Мне очень жаль, Теа, но на Болото тебе приходить больше нельзя. И в лес рядом с ним тоже. Навсегда или временно — станет известно позже.

Сказать, что я была ошеломлена этим известием — значит молчать, закрыв накрепко рот руками. Мир покачнулся и поплыл куда-то из-под моих ног, оставив меня за бортом, выкинул, выплюнул, предварительно растоптав.

— Что случилось? — запинающимся голосом прошептала я.

— Туман сочится из-за Границы.

Опять этот вездесущий туман.

— И Совет уверен, что ты тому причиной. Совет Семи — это высший орган управления среди Стражей, в него входят представители живущих ныне семи совиных стай. Его решениям подчиняются даже Правители.

«А ты, ты уверена?» — хотела спросить я, но не успела. На поляну вихрем влетели две совы и явно не затем, чтобы спокойно объяснить бестолковому человеку все по порядку, а чтобы поставить его, это несуразное создание, на свое законное место. То есть отправить подальше от их совиного мира, предварительно стерев память, как и грозились, если я допущу хотя бы одну ошибку. Все самые грозные картины моего в миг потускневшего будущего пролетели у меня перед глазами.

Север сверлил меня глазами, явно желая испепелить, чтобы даже моего грязного следа в этом священном месте от меня не осталось. Эрна, его спутница, демонстративно смотрела в сторону, не удостаивая меня даже взглядом.

— Что она тут делает?! — Север перевел свой яростный взгляд на Невену, и я с облегчением выдохнула, будто высвободившись из его когтей.

— Она пришла сама. Самостоятельно проложив тропу, — Невена сохраняла удивительную невозмутимость.

— Это ничего не меняет! Ей нельзя здесь быть!

— Но почему? — подала я голос и вновь почувствовала себя в тисках обжигающего взгляда. Я смотрела прямо в глаза Северу, собрав всю свою волю в кулак.

— Из-за тебя чуть не прорвало Границу, глупая девчонка, — Эрна не удержалась от язвительного замечания. — Тумана стало слишком много. Когда ты появляешься на Болоте или поблизости, он начинает сочиться в наш мир. Поэтому тебе надо немедленно отсюда убраться!

— Я предупреждал, Невена, что добром это не кончится. Теперь мы обязаны стереть ей память.

Он сказал это так угрожающе, что у меня подкосились ноги — я осознала, что это не шутки, что еще вот-вот — и я потеряю все, что едва получила: причастность к совиному миру, возможность обрести благодаря ему свою силу и… саму себя.

— Если у Теа есть ключ, значит, Болото для нее открыто и назад дороги нет, — все так же хладнокровно сказала Невена. — Ее встреча с Болотом произошла давным-давно, еще до знакомства с нами. Поэтому стирать память мы не имеем права.

Теперь яростный взгляд Севера устремился на мою наставницу. Как ни странно, но я видела совершенно ясно, что злится он не на нас с Невеной, а на себя — за то, что допустил ошибку, не предотвратил беду.

— Допустим, — после длительной паузы изрек вожак. — Но из-за нее туман прорвал наши рубежи. Стена чуть не рухнула. Дыра снова пробудилась, бездна ее раздери! И ты знаешь, чего нам стоило ее усмирить на этот раз! Девчонке здесь не место. Неизвестно, к чему еще могут привести подобные эксперименты.

Невена нахмурилась, но молчала. Я же понимала, что правда была не на моей стороне. И хотя я так и не узнала, каким образом разрушаю хрупкую гармонию мира, но уж если на кону стоит его благополучие, то что мне еще остается? Только послушаться сов и отправиться восвояси.

— Когда я нахожусь за пределами леса, Граница вне опасности? — спросила я Севера.

— Пока да.

Я удовлетворенно кивнула и с надеждой посмотрела на наставницу:

— Невена, если это возможно, я буду рада видеть тебя у нас дома. И Вереска тоже.

Развернулась спиной и пошла сквозь лес, куда глаза глядят, желая как можно скорее нащупать под ногами светящуюся тропинку и оказаться дома, да и вообще хоть где-нибудь, лишь бы подальше отсюда. Просто потому, что не выносимо было знать, что мое присутствие здесь может причинить вред. Знать, что впереди снова ждет одиночество, когда после долгих лет ожидания я наконец нашла свое место.

На удивление тропа быстро откликнулась на мой зов — наверное, Болото хотело поскорее выпроводить меня из леса — и спустя некоторое время я переступила порог своего дома.

Глава 10. Изгнание

Прошло больше недели с тех пор, как я распрощалась с совами. Ни Невена, ни Вереск так и не появлялись. Я тосковала, ужасно скучала по манящим совиным тайнам, только-только приоткрывшемуся мне волшебному миру, по теплому взгляду Вереска, по бархатному голосу Невены, по светящимся огонькам Болота и по самой себе, парящей над озером с распахнутыми жемчужно-серыми крыльями.

Казалось, что жизнь моя вновь вернулась в свое привычное русло: по-прежнему любимая работа, короткие разговоры с мамой о пустяках (на большее я была не способна), новые книги в нашей домашней библиотеке и ожидание курьеров из соседних магазинов. Но я уже необратимо была иной: за спиной у меня теперь имелись не бесполезные крылья, а самые настоящие — добытое тяжелым трудом сокровище, которое необходимо было сохранить во что бы то ни стало. Я пообещала себе: даже если никогда больше не смогу летать над Болотом, я буду продолжать тренировки, чтобы крылья не растеряли свой тонус. А если вдруг окажется, что еще не все потеряно и крылья мне еще пригодятся, то я хотя бы не потеряю время зря. Возможно, мое изгнание было временной мерой — эта мысль дарила мне надежду, чей крохотный огонек теплился теперь у меня в душе.

И потому темными вечерами, когда мама была на дежурстве, я гасила в доме свет, перекидывала ноги через окно и прыгала с крыши, расправив крылья, ловила ветер и несколько мгновений парила над землей. Самая малость, но лучше, чем ничего.

Маме я рассказала все, как есть, но не ждала от нее ни ответов на свои вопросы, ни помощи — уж слишком далеко она теперь была от совиного мира. И даже разговор о моем странном сне я решила отложить на неопределенный срок, как и вообще все разговоры о совах, тоской отзывавшиеся в сердце.

Почти каждый день я ходила в город, гуляла по извилистым улочкам и, сама того не замечая, искала, пусть и тщетно, глазами мужчину в шляпе, который угощал меня чаем. Зачем? Хотела знать, что в этом городе у меня есть хоть один худо-бедно знакомый человек? Или чтобы убедиться, что он был на самом деле, а не привиделся во сне? Я сама толком не знала. По пути я много размышляла, пыталась сложить кусочки мозаики воедино, чтобы понять, как именно я причиняю вред Границе. Может, дело было в моем странном сне? В нем ведь тоже был туман и таял от моих прикосновений. А вдруг, как и во сне, я смогу превратить туман из Болота в сияющую пыль — смогу помочь, а не только испортить?

Когда я в задумчивости добрела до дома, на крыльце меня уже поджидали. Как же я была рада! И с трудом сдержалась, чтобы не сгрести в охапку мою дорогую гостью. Чуть позже, сидя у растопленного камина, я все же позволила себе вольность и придвинулась к ней поближе, едва касаясь ее мягких золотистых перьев.

— Как дела на Болоте? — спросила я. — Как туман? Больше не сочится?

— Пока его удалось сдержать. Мы укрепили рубежи вокруг дыры, через которую он прорывался, но не знаю, надолго ли этого хватит.

— Ты говоришь о той самой дыре, которая пробудилась? Что это за дыра?

— Это брешь в полотне мироздания, которая образовалась несколько десятилетий назад. Такие бреши возникают время от времени, их опасность — в том, что через них проникает Небытие и высасывает из нашего мира силы. Раньше мы легко с ними справлялись, потому что ткань мироздания была крепкой. Но из-за проклятья она истончилась, и дыры порой возникают огромные. Одну из таких мы не можем залатать до сих пор — только оградили от нее остальной мир крепкой стеной и следим, чтобы она не расползалась еще сильнее. Это наша большая проблема, ведь с распахнутой настежь Границей наш мир очень уязвим. Стоит рубежам ослабеть — и Небытие его поглотит. Поэтому Стражи так переполошились из-за тумана.

— Мама говорила, что Граница сильно страдает после разделения наших миров, потому что без нас, крылатых женщин, некому провожать заплутавшие души.

— Все гораздо сложнее, — ответила Невена, — но в этом есть доля правды, поэтому-то я и взялась тебя учить. Я чувствую в тебе силу, которая может что-то изменить, хотя даже я, опираясь на свой богатый опыт, не могу дать ей точное определение. Вероятнее всего, дело в твоем даре. Знаешь, я до сих пор не верю, что мое чутье меня подвело, и ломаю голову, пытаясь понять, где я допустила ошибку. Ответа у меня пока нет.

Сова тяжело вздохнула.

— Ведь туман действительно реагирует на твое присутствие, — тихо проговорила она. — Он словно тянется к тебе, а у нас не хватает сил, чтобы его сдержать. Жаль, что я почти ничему не успела тебя научить, но что уж теперь делать. Значит, время еще не пришло.

Зато пришло время задать, наконец, мучивший меня вопрос.

— Невена, в ту ночь, когда туман прорвал Границу, мне приснился сон. В нем тоже был туман.

Глаза совы засветились.

— Сон?.. Ну-ка, ну-ка. Рассказывай, причем не жалея подробностей. В таких делах важна каждая деталь.

Я кивнула.

— Мне вообще часто снятся особенные сны, которые регулярно повторяются вот уже несколько лет, очень яркие и живые. В них ко мне приходит мужчина, и, хотя мы видимся только во сне, я чувствую с ним особую связь, как будто он хорошо мне знаком, близок мне по духу и очень дорог. Эти редкие сны были моим спасением, отдушиной и надеждой, пока я была одна. И в ту ночь, когда туман вышел из берегов, этот сон мне снова приснился.

И я подробно пересказала Невене о ночной прогулке по спящему городу. Все это время наставница внимательно смотрела на меня, удивленная и задумчивая.

— Прелюбопытнейшая история, — сказала она и перевела взгляд на пылающий камин. В ее глазах заиграли отсветы пламени. — Для Стражей сны — это один из способов путешествия между мирами, однако, далеко не самый любимый. А все потому, что контролировать свои сновидения — это целая наука, которая требует значительных усилий и незаурядного таланта. У нас в арсенале есть более простые способы перемещаться по Междумирью. Болото — самая доступная для нас дверь, ведущая в иные реальности, и открыта она даже для неопытных Стражей. Ты и сама теперь знаешь.

— Ага, — кивнула я и поморщилась, вспомнив, как провалилась в трясину.

— Временами так бывает, что в сновидение нас приглашает само мироздание, когда оно уж очень хочет быть услышанным. Тогда сон становится еще и местом встречи. Во сне стираются не только границы между мирами, но и условности, а потому мы открыты миру и готовы услышать его голос.

Мы обе молчали и смотрели в огонь.

— Осталось теперь понять, что именно мироздание хотело мне сказать. Хотя ты знаешь, — я резко повернулась к Невене, окрыленная озарением, — похоже, туман тянется ко мне…

— Потому что ты можешь превращать его в свет, — договорила за меня сова. — Да, это очень похоже на правду. Кто бы мог подумать: туман Небытия сам идет в руки, чтобы стать светом!

Она встрепенулась. И вдруг стала совсем на себя не похожа: глаза, горящие азартом, взъерошенные перья и нетерпеливые движения, казалось, принадлежали совсем не знакомому мне существу.

— Мне надо кое-что проверить, Теа. Если наша догадка верна, это многое объясняет. Я же говорила, что твой дар — большой подарок всем нам. Давно на Земле не рождались Хранители Искры, очень давно.

— Невена, подожди, — остановила я ее, понимая, что наша следующая встреча может произойти еще не скоро, и мне опять придется мучиться догадками. — А тот мужчина из моих снов, как думаешь, он реально существует? Мог ли он, как и мироздание, пригласить меня в свой сон? — затаив дыхание, пробормотала я.

Она пожала плечами.

— Осмелюсь предположить, что это очень вероятно. Однако не факт, что он живет под тем же небом, что и мы.

— Он может быть из другого мира?!

— Во сне все может быть. Это ведь такая же дверь в Междумирье, как наше Болото.

Сова смерила меня долгим взглядом, прищурилась, будто решала, делиться со мной своей тайной или нет. Потом махнула крылом, мол, была не была, и подсела ко мне поближе.

— Своего такого же, правда, приснившегося мне всего однажды, я так и не нашла. Хотя искала по свету много лет.

Снова уставившись в огонь, Невена говорила задумчиво и печально.

— Для сов сны — довольно редкое явление, как я тебе уже говорила. Нам хватает рутинных путешествий между мирами. Раньше мы могли разделять сны наших крылатых человеческих подруг, и вот это было, конечно, совсем другое дело. Человек во сне может прожить целую жизнь и вернуться из него совсем другим существом — нам, совам, теперь такое недоступно. Но все же однажды мне удалось не просто увидеть сон, очень долгий, как сама жизнь, но и принести из него с собой нечто особенное. Собственно, ты с этим моим чудом уже знакома.

— Вереск?! — я округлила глаза.

Сова согласно склонила голову и продолжила:

— Впрочем, моей заслуги тут нет, все произошло само собой. Мне снилось, что я женщина, которая живет на краю болота, одинокая, но вполне счастливая. Разговаривала себе с лесом, временами выходила на охоту, а в благодарность за то, что лес меня кормил, помогала раненым зверям да заблудившимся путникам — другой жизни и пожелать бы себе не могла. И вот однажды к моей избушке пришел мужчина, весь израненный, но до умопомрачения гордый и строптивый. По несчастливой случайности он наткнулся в лесу на волков, что жили неподалеку. Мы со стаей ладили, сохраняли дружественный нейтралитет, а вот этому мужчине весьма досталось! Ох, и намучилась я с ним, пока его выхаживала. Проще было собственноручно его задушить — настолько он был несговорчивым и своенравным. Но позже я поняла, что просто не привык он быть слабым, оттого и злился, не хотел, чтобы его жалели, потому и перечил. Говорил, что лучше умереть, чем быть никчемным. А я не отступалась — и возвращала его к жизни, пропуская мимо ушей все колкости. Потому что запал он мне в душу с тех самых пор, как перешагнул порог моего дома. Такой странный, чужой, но при этом родной до невозможности. Мне бы испугаться проклятья, но это ведь был всего лишь сон. Так я тогда думала. И потому, когда мужчина окреп и пришло время ему уходить, я не смогла его отпустить просто так. Отпустила, конечно, но сделала все, чтобы он меня не забыл.

Гостиная наполнилась грудным бархатным хохотом.

— На утро я проснулась, на первый взгляд, все той же совой. Но на самом деле — кем-то другим. А у порога моего дома посреди зарослей вереска обнаружилось яйцо. Судьба ответила на мою дерзость весьма остроумно: «Хотела, чтобы этот прекрасный мужчина не смог тебя забыть? Пожалуйста! Только и ты помни, не забывай». Так я стала матерью. Да, Теа, именно так к нам приходят дети. Мы их не рождаем, не откладываем яиц — просто однажды нам на глаза попадается яйцо. Кому удалось его обнаружить, тому оно и предназначено. Имя тоже пришло сразу. Про вереск у нас ходит одна очень красивая легенда, поэтому сомнений у меня на этот счет не было.

— То есть отец Вереска — человек?!

— Человек из сна.

— Ничего себе новости. И ты до сих пор не знаешь, кто он?

— Нет, мне не удалось его найти. Да я и не представляю, что бы я делала, если бы нашла. В нашем мире я сова, а он человек. Мы слишком разные. Даже странно, что у нас появился ребенок. Похоже, этот мужчина пришел в мою жизнь только для того, чтобы дать жизнь Вереску. И уже за одно это я благодарна ему вовек.

— Похоже, мироздание через сон передало тебе свой пламенный привет! — засмеялась я. — И еще оно очень хотело, чтобы Вереск был. И я с ним полностью солидарна. Твой сын — мой самый дорогой друг, лучше него нет. Расскажи, что за красивая легенда?

— Когда мир был юн, — а граница между реальностями еще струилась, как туман, Первородный дух взглянул на Болото, врата в иные миры. «Как укрепить эту хрупкую грань?» — размышлял он. И обратился к духам растений. Он призвал к себе духи могучих деревьев и прекрасных цветов, но ни один не согласился жить в этих диких краях.

Дуб, который славился своими мощными корнями, уходящими в глубину земли, лишь покачал ветвями, опасаясь, что его могучие корни сгниют в болотной топи. Барбарис, колючие ветви которого могли бы служить прекрасной преградой, разделяющей миры, испугался, что его мелкие листья затеряются в туманах Междумирья. И даже неприхотливый Одуванчик понуро опустил голову: на Границе между мирами для него было слишком мало света.

Первородный дух опечалился. Но тут его взгляд упал на Вереск — маленький, скромный кустарник, прятавшийся в тени. Первородный дух спросил у Вереска, готов ли тот стать его верным Стражем на границе между мирами. Вереск заколебался. Он знал, что Болото — опасное место, слишком зыбкое, слишком неживое. Но он был смелым, а потому согласился. За отвагу Первородный дух подарил Вереску тонкий аромат цветущего Барбариса и живучесть Одуванчика, а еще — крепость Дуба, и его кора стала прочнее любого другого кустарника или дерева. И с тех пор вереск растет там, где другие отступают. Верным Стражем стоит он у самой Границы. Его лиловые цветы, словно крошечные звезды, видны даже сквозь туманное марево. Он не боится ни ветра, ни холода, ни бедной земли — потому что его сила в смирении, а красота — в стойкости.

Сова умолкла и затихла, глядя в огонь.

— И правда, красивая легенда… Имя Вереск и правда очень ему подходит. Невена, а ты не тоскуешь о несбывшемся? Не хотелось бы тебе иметь семью, отношения, в конце концов?

— Не всем суждено быть в паре. Чьи-то пути после встречи навсегда расходятся — и каждый отправляется делать свое дело в одиночку. Я ни о чем не жалею, если ты это хотела услышать. И еще наше проклятье… Возможно, встретиться во сне — был неплохой способ обмануть судьбу. И вообще, Стражи большую часть времени болтаются между мирами да на Границе — какая уж тут семья и отношения?

— Ага, и поэтому, чтобы Вереск появился на свет, пришлось человеческому мужику исхитриться и забраться в твой сон. У вас же довольно редко рождаются дети, правильно?

Невена как-то странно посмотрела на меня.

— Правильно. Они не рождаются совсем. Вереск — последний. А теперь мне все же надо в Алатею — кое-что проверить.

Она расправила крылья и мгновенно исчезла. Даже не попросила открыть дверь или окно — и стены ей, значит, не помеха?

А я накинула куртку, вышла на улицу и уселась на крыльцо.

Небо уже было усыпано звездами, где-то вдали светила луна. «Интересно, — думала я, — у тебя над головой то же самое небо, мой милый Странник? И есть ли ты вообще?»

Удивительный все же наш мир, невообразимо огромный, полный чудес и тайн, непостижимый и очень упрямый. Все-то он управит по-своему и, если будет ему угодно, запросто создаст немыслимое — даже по невысказанной просьбе, или же будет водить за нос, пока сами не догадаемся, в какой стороне нас ждет наше заветное.

Мое «заветное» появилось само будто бы из ниоткуда. Уселось ко мне на колени, не говоря ни слова, и на мгновение прижалось к моей груди. Невиданная для него сентиментальность.

— Вереск! — я зарылась носом в его нежные перья и обняла рукой. — Я ужасно соскучилась.

— Прости, я не смог предупредить тебя, что наша встреча в тот день отменяется. Туман буквально вышел из берегов. Все Стражи латали дыры, не отрываясь, в течение нескольких дней. В этот раз было особенно непросто.

— Тебе не стоит извиняться. Дело срочное и необычайно важное, я все понимаю. Послушай, но если все Стражи латали дыры, то почему Невена ждала меня на Сумеречной тропе?

Он вздохнул. Но по-прежнему невозмутимо ответил:

— Невену отстранили от службы. Север говорит, что она потеряла доверие стаи.

— Но как?! Это же несправедливо!

Мой друг только пожал плечами.

— А Мерлан? Почему он не вступится? Уж он-то наверняка понимает, что Невена ни при чем.

— Если Мерлан не вступается, значит, в этом нет крайней необходимости. У него такая позиция: он наблюдает, всегда рядом, но не вмешивается. Сами разберемся, не впервой.

Его уверенность обнадеживала.

— Вереск, ты знаешь, ты меня сейчас буквально спас. Спасибо, что прилетел.

Вереск удивленно моргнул.

— Дело в том, что когда ты рядом, я точно знаю, что все будет в порядке, — уточнила я.

— На самом деле, это ты меня спасла.

— В смысле? А-а-а, когда ты был ранен? — догадалась я. — Да брось, это ерунда.

— И тогда тоже. И прямо сейчас. И в те дни, что ты приходила на утес, когда училась летать.

Я смотрела на него во все глаза, силясь понять, о чем он толкует. Неужели я — всего лишь человек! — могу чем-то помочь ему, мудрому Стражу, настоящему чародею и, по совместительству, моему проводнику по Сумеречным тропам?

— Мне жизненно необходимо бывать рядом с людьми. Я часто летаю в город. Наблюдаю, слушаю ваши разговоры, чтобы лучше вас, людей, понимать. И, кстати, ты не просто «всего лишь человек».

Подозрительно прищурившись, я спросила:

— И меня ты тоже видел в городе?!

— Да.

Он помолчал, будто собираясь с мыслями. Неужели волнуется? Или показалось?

— С самого твоего детства я за тобой присматривал, правда, не так часто, как хотелось бы. Все же обязанности Стража никто не отменял. С тех пор, как умер твой папа, тебе потребовалась особая защита. Понимаешь, Теа, я Хранитель. И ты — мой человек. Мой первый и единственный человек. Но пока ты предпочитала сидеть взаперти, я не мог подходить близко.

— Но... почему?

— Чтобы не перечить твоей судьбе. Ссориться с ней нет дураков.

— Это как это? — опешила я.

— Пока ты сама не захотела бы что-то изменить, я не имел права вмешиваться. Никто из нас. Можно было только ненавязчиво пригласить на встречу — и ждать ответа.

— Но ведь в итоге ты прилетел ко мне и выдал себя!

— Потому что в тот день ты наконец-то этого захотела. И благодаря этому смогла меня услышать. Между прочим, я уже довольно давно пытался вытащить тебя из твоей уютной норки. Но ты мои приглашения в упор не замечала.

— Это какие еще приглашения?

— Книги, оставленные в неожиданных местах, случайные фразы, принесенные ветром, неожиданные встречи. Пока ты гуляла по городу, я ломал голову, как бы привлечь твое внимание. Но увы. Только в твой день рождения у меня наконец получилось.

Ну и дела… Я озадаченно покачала головой. Как же это я могла не заметить? Наверное, я слишком волновалась о том, что подумают обо мне люди, спешила спрятаться от посторонних глаз, а потому важные подробности, необычные детали от меня ускользали.

— Но не стоит сожалеть о том, что уже безвозвратно ушло в прошлое. Я только и хотел сказать, что без тебя мое главное призвание было для меня закрыто. И, откликнувшись на мое приглашение, ты правда меня спасла.

— Эх, понимаю… Слышать зов и не иметь возможности ему следовать — то еще испытание, — проговорила я, вспомнив мамины слова и, чего уж там, о своем сегодняшнем положении.

— Ничего особенно трудного. — Он склонил голову. — Но все же в тот день, когда ты услышала мой голос и открыла окно, моя жизнь приобрела особенный смысл и вкус.

Не удержавшись, я притянула его к себе поближе и крепко обняла. Впервые позволила себе такую фамильярность.

— Я всегда знала, что у меня есть ангел-хранитель.

— Ну не ангел, но тоже с перьями, — буркнул Вереск. Невидимая, но вполне ощутимая улыбка звенела в его голосе.

— А есть еще такие, как ты? — спросила я, не выпуская его из объятий. — И как они справляются без крылатых женщин?

— Далеко не все из нас охраняют человека. Ты вот — Хранитель Искры, есть хранители территории или знаний. Как Эрна, например.

— Эрна — это та сова, что все время летает следом за Севером? — проворчала я из-под перьев.

— Именно.

— Какая же она злющая.

— Такая уж у нее роль — беречь наше древнее знание. А когда на наши устои и традиции то и дело покушаются — приходится как-то справляться.

Я недоверчиво хмыкнула.

— А Невена?

— Она из Стражей-дарителей. Из них получаются лучшие наставники. Еще есть Воины — вот они самые настоящие стражи, стоят на последних рубежах и стерегут Границу от непрошеных гостей.

— Ох, Вереск, — вздохнула я. — Как же мы с тобой похожи, оказывается! Я живу среди людей, а мое место — на Болоте с совами. А ты принадлежишь миру сов, но тебе необходимы люди. В каком-то смысле, мы оба чужие среди своих.

— Нет, вовсе нет. Просто нам с тобой нет необходимости выбирать что-то одно. Так уж мы устроены.

Что ж, это мне по душе. Я еще крепче его обняла и прошептала:

— Спасибо тебе. За все.

Немного помолчала и добавила:

— И за букет вереска на мой день рождения. Это мои любимые цветы.

Он только довольно хмыкнул.

* * *

Вечером, лежа в кровати, я очень тщательно готовилась ко сну. Не в том смысле, что проветривала комнату или взбивала себе подушку. Нет, сегодня мне нужен был особенный сон — тот, что является дверью между мирами. Мысль, что я могу причинять вред тому месту, для которого я рождена, не давала мне покоя. Что-то здесь было неправильно, неестественно, а потому требовало разъяснений. Их-то я и намеревалась получить в сновидении. Раз уж мир во сне уже однажды пытался передать мне какое-то послание, быть может, он согласится также ответить на некоторые мои вопросы?

Я представляла Болото, вспоминала мои прикосновения к его мягкому мху и разбегающиеся в сторону огоньки. «Мы ведь заодно, верно? Покажи мне, что происходит на самом деле, — взывала я к болотной тьме, таящейся где-то в самом сердце леса. — Покажи, чем я могу помочь». Воображала светящуюся голубоватую тропинку, ведущую меня в то неведомое место, где есть ответ, где все ясно и очевидно.

Но, вопреки ожиданиям, мне приснился город. Его витиеватые улицы, согретые бело-желтыми огнями, расцвеченные золотом звездчатые камушки на тротуарах, редкие одинокие прохожие и звенящая ночная тишина. Укутанная в привычную толстовку и шарф, я неспешно бродила по улицам и внимательно смотрела по сторонам, ни на мгновение не забывая, зачем я здесь. Мне показалось, что ветер, мой приятель, коснулся моего плеча. Я обернулась. Похоже, померещилось.

И тут я увидела его.

Тонкой струйкой, прижавшись к моим ногам, за мной тянулся туман и бесконечно длинной белесой лентой уходил вдаль. Я развернулась и помчалась по невесомому следу, держась за него, как за путеводную нить. Где-то же он берет свое начало — а мне туда и надо. Только бы след не успел раствориться!

Но туман не спешил таять и увлекал меня за собой, становясь, наоборот, все ярче и плотнее. Впереди показался лес. И я притормозила. Можно ли мне вступать в него, не причиню ли я еще большего вреда? Туман призывно светился в темноте, прячась посреди лесной глуши. Решительно оставив позади сомнения, я позволила темноте окутать меня со всех сторон и углубилась в чащу. Глаза по-прежнему различали белый след, но почти ничего — вокруг, и ветки деревьев то и дело хлестали меня по лицу, не особо церемонясь. Я не сбавляла шаг, хотя запыхалась и изрядно вымоталась — наоборот, мое твердое намерение получить желанный ответ несло меня вперед, не позволяя размениваться по мелочам.

Скоро я очутилась на Болоте. Моя путеводная нить нырнула в облачную дымку и растворилась в ней без следа: впереди, на сколько хватало взгляда, раскинулась топь, сплошь укутанная туманом. Я уселась на поваленное дерево, так удачно оказавшееся рядом, чтобы перевести дух и решить, как быть дальше.

И тут только заметила, что земля подо мной едва заметно подрагивает. Положив ладонь на моховое покрывало, я обнаружила, что оно пульсирует, медленно и глухо отбивая незамысловатый ритм, похожий на стук сердца. Огромного сердца! Мне показалось, что пульсация усиливается в той стороне, где туман был особенно густым, и я нырнула туда, повинуясь чутью.

Ноги стали все глубже проваливаться в топь, я прыгала с кочки на кочку, расправив крылья, чтобы не увязнуть, и прислушивалась к ощущениям под ногами. Стук неведомого «сердца» становился все сильнее, а туман — гуще. Я отчаянно замахала крыльями, разгоняя сырую пелену, и вдруг увидела прямо перед собой водную гладь небольшого круглого пруда, черную, как бездна. Отступила на пару шагов назад — как бы ненароком не провалиться в воду! Но тут мои брови поползли вверх от удивления: у самого края воды, подогнув под себя ноги, сидела девушка. Полупрозрачная, почти невесомая, больше похожая на тень, чем на живого человека, она, казалось, была соткана из густого темно-синего тумана.

— Добрый день! — крикнула я, и мой голос потонул в белоснежном облаке. Она не шевельнулась. Неужели это и правда всего лишь тень? Но сердце подсказывало мне, что девушка живая. Я подлетела к ней поближе и заметила, что она смотрит в воду невидящими глазами.

— Привет! — снова позвала я. — Может, тебе нужна помощь?

Кое-как удерживаясь на зыбкой почве, я прикоснулась к ее плечу, которое, невзирая на полупрозрачность, на ощупь было вполне «человеческим».

И правда — живая. Но какая же холодная!

Я осторожно подсела рядом, умоляя Болото не затягивать меня в свою пучину — уж очень мне надо было сделать одно дело. Затем, повинуясь внутреннему порыву, стала, едва касаясь, поглаживать девушку-тень по спине и по волосам, будто бы утешая. Туман сочился из воды и оттуда же исходила пульсация. Кожа под ладонью была такая холодная, что пальцы мигом онемели, словно я дотрагивалась до глыбы льда.

Довольно долго ничего не происходило, но я не сдавалась, понимая, что мне просто необходимо быть рядом, позволить этой загадочной Тени почувствовать мое присутствие и тепло. А потом я заметила, что по ее щекам стекают слезы. Живые горячие слезы! Они капали ей на колени, оставляя неровные мокрые дорожки.

Спина неожиданно покрылась ледяными мурашками. Кто-то рядом испустил жалобный стон. Кто-то очень большой! От звука его голоса завибрировала земля, а мое сердце сжалось в студеный комок. Озираясь по сторонам, я заметила, что вода в загадочном озере стала прозрачной. На дне огромной идеально ровной лунки показалось нечто огромное, светящееся и… живое! Оно пульсировало, отмеряя секунды сбивающимся ритмом, то замирало, то будто заходилось в волнении. Сердце! Огромное, живое, горячее сердце! Я подалась вперед, чтобы получше разглядеть открывшееся мне чудо и тут же перестала дышать. Это загадочное сердце, кому бы оно ни принадлежало, было ранено, расколото на две половины, в его центре зловещей чернотой зияла дыра, уходящая в бездну, а прямо из дыры, точно кровь, сочился туман. Так вот где он берет свое начало! Но самым ужасным было другое. Тот стон, грудной, пробирающий до костей, исходил из этого сердца. Это оно стонало и плакало вместе с продрогшей девушкой!

Я перевела на ее глаза. Она продолжала плакать, но все больше походила на живого человека, обретая едва уловимый румянец и плотность тела. Я гладила ее по голове, сжимала ее холодную руку в своей.

— Для чего ты здесь? Как тебе помочь? — Я вглядывалась в ее лицо, однако так и не дождалась ответа. Девушка меня не замечала. Слезы ее все так же ручьями заливали холодную призрачную грудь.

Я приподнялась на коленях, приобняла ее за плечи и заглянула в глаза — и чуть не захлебнулась в обрушившейся на меня тоске. Лавина горечи едва не погребла меня за живо, а отчаяние чуть было не разорвало сердце на части. Но в глубине ее глаз было и еще кое-что. В них отражалась не только водная гладь с пульсирующим на глубине раненым сердцем, истекающими потоками тумана. Отражалось в них и давным-давно утерянное, но не позабытое, которое до сих пор нестерпимо болит — мгновение, вывернувшее привычный ей мир наизнанку.

Я смотрела долго-долго, пока отражения не померкли.

Осторожно выпустив девушку из своих объятий, я стянула свой большой шерстяной шарф и укутала ее хрупкие плечи — знаю, что он никак не поможет от сердечного холода, но пусть хоть станет знаком того, что ее не забыли. Судя по тому, что я увидела в ее глазах, ей отсюда не уйти и я не могу ее забрать. У меня нет на это ни сил, ни должных умений, ни права. По крайней мере, сейчас нет.

«Только бы не жалеть! — думала я, роняя слезы. — Не ранить бы ее ненароком еще сильнее — моей собственной болью». Собрав в кулак всю свою уверенность, всю силу своего намерения, последний раз погладила ее по холодной щеке и прошептала ей на ухо:

— Мы что-нибудь придумаем! Найдем способ тебе и ему помочь. Потерпи еще, пожалуйста, ладно?…

Я сжала кулаки от бессильной злости из-за несправедливости этого мира, а еще больше из-за своей беспомощности. Слезы горячими ручьями обжигали мне щеки. Я не могу помочь этой Тени, забытой или выброшенной кем-то за ненадобностью, нашедшую свой последний приют у такого же израненного, но все еще любящего сердца, готового обогреть своим теплом тех, кто отчаянно в нем нуждается. Тех, кто сметен лавиной жестокой судьбы, похоронен заживо под невыносимой тоской, кому больше нет места в мире живых за пределами туманной завесы. Я не могу помочь ей справиться с ее горем, бескрайним, как океан, бездонным, как небо. Не могу помочь раненому сердцу, которое так отчаянно стонет и плачет туманом. Но я обязана отыскать того, кто сможет! Раз уж умудрилась повстречать их обоих посреди тумана.

Обернулась в последний раз, окинула девушку взглядом. Густое облако поглотило ее тонкие черты всего за пару мгновений. Во мне разгорался огонь, вновь превращая меня в стремительную стрелу, упорно летящую к своей цели. Я разбежалась, ловко перескакивая с кочки на кочку, взмахнула крыльями — страстно, яростно, изо всех сил — и устремилась ввысь, разрезая плотное облако тумана.

Зачем, для чего нужна в мире боль? Почему она порой бывает настолько невыносима, что мы отрываем от своего сердца кусочки, лишь бы стало хоть чуточку легче дышать? Отрываем и выбрасываем вон, не замечая, что сердце по-прежнему болит и плачет. Только теперь никакой возможности услышать, как плачут его оторванные части.

Если бы мои слезы были дождем, они обрушились бы вниз отчаянным ливнем, сверкали бы молнией и громыхали бы гулким раскатом. Но это были всего лишь слезы, и они текли себе тонкими струйками, а потому с легкостью проникали в тайные уголки моей души, где царил мрак, выносили оттуда тяжелые камни — прямо на свет, чтобы их можно было наконец увидеть. Вытянутые вверх сомкнутые ладони ощущали влагу белой пелены, которой конца и края не было видно, но я летела пылающей стрелой вверх, просто потому что в эти мгновения не могла по-другому. От моего прикосновения, как тогда, в городе, туман расступался, осыпаясь золотистой пылью. Но его снова было слишком много — а я все так же была одна.

Летела сквозь влажную дымку бесконечно долго, пока она, выпустив меня из своего нутра, не осталась далеко внизу. В глаза ударил яркий свет, с непривычки обжегший глаза. Я выдохнула и, медленно взмахивая крыльями, огляделась: поглаживая туман по белесым бокам, повсюду рассыпались веером первые рассветные лучи. Солнце медленно выплывало из-за горизонта, золотило все вокруг теплым сиянием. Не смотря ни на что, жизнь творила магию нового дня. Она не спрашивала разрешения, не поджидала запоздалых путников, не горевала о былом — просто делала свое дело и при этом запросто сметала все, что вставало у нее на пути. Будь ты хоть трижды величайшим чародеем, но уж если умудрился выстроить у нее на пути плотину, она снесет ее на раз — два. И тебя заодно, если под руку подвернешься, и не подумает никого пожалеть.

Такова она, жизнь, неумолимая и беспощадная. Но тем она и сильна.

Глава 11. Хранитель Искры

Теперь мне оставалось только ждать. Пока не прилетит Вереск или Невена. Пока я не расскажу обо всех открытиях и находках из сна. Пока мы не отыщем (мы ведь отыщем, да?) решение. В глазах замерзшей девушки я увидела тот самый ответ, который искала, но истолковать его верно, а главное понять, что же теперь с ним делать, могут только совы, слишком уж мало у меня опыта и знаний об их мире.

Ожидание было невыносимо, поэтому я беспокойно ходила по своей комнате, с тоской поглядывая в окно. Когда терпеть стало не возможно, я распахнула створки, призывно посмотрела в сторону Болота и прошептала:

— Вереск, ты мне нужен.

Если он мой Хранитель, то должен услышать.

— Вереск! — крикнула погромче, и гулкое эхо вспугнуло стайку птиц, приютившихся среди полуобнаженных осенних ветвей.

— Достаточно позвать шепотом. Или даже просто подумать, — пробурчал мой друг. Он материализовался рядом с моим окном какой-то взъерошенный и хмурый. — Что у тебя стряслось?

Я тут же принялась что-то сбивчиво ему рассказывать, но он поднял крыло, останавливая льющуюся из меня лавину слов и эмоций.

— Подожди, пожалуйста, я сейчас, — сказал он. И исчез.

Вернулся спустя пару минут, которых мне хватило, чтобы перевести дух и немного успокоиться. И вернулся он не один.

— Так ты говоришь, что видела сон, а в нем туман и какую-то тень? — задумчиво проговорила Невена. Я горячо закивала, обрадовавшись ее появлению, и принялась рассказывать.

— Точнее, девушку, похожую на тень. У нее был темный полупрозрачный силуэт и при этом вполне человеческое твердое тело, правда ужасно холодное…

— Неприкаянная Тень. Судя по всему, это была она.

— И правда, неприкаянная. Как будто о ней забыли, оставили, бросили одну на произвол судьбы. Она сидела у огромного живого сердца и плакала. И в ее глазах застыло невыносимое горе… В них я увидела времена, когда огромное сердце сияло и изливало потоки любви и силы — и то мгновение, когда все изменилось. Видела двух женщин, похоже, тех самых легендарных сестер, о которых мне рассказывала мама. Сердце одной из них разгорелось пламенем. Страх, злость, ненависть — все сливалось в нем воедино. Когда пламя перестало помещаться в ее сердце, оно вылилось наружу — словами и какими-то действиями, увы, мне не понятными. Пламя полыхало недолго, но яростно, обжигало все вокруг без разбору, а когда угасло, оставило после себя пустоту, холодную, пустую, равнодушную. Сердце мира, не выдержав бушующей стихии, треснуло, расколовшись на две половины. Из этой глубокой зияющей раны с тех пор сочится туман — то ли «кровь», то ли «слезы» раненого сердца.

Невена выглядела очень озадаченной.

— Сердце расколото, говоришь?!

— Да, а разве ты этого не знала?

— Сердце мира спрятано где-то в глубине Болота, и никто не может его увидеть. Почти никто… — она пристально посмотрела на меня, и я почему-то поежилась. — Но если оно правда расколото… То не удивительно, что магия угасает.

— Так значит это было Сердце вашего мира?

Невена секунду смотрела на меня в недоумении, а потом догадалась, о чем я спрашиваю.

— Мне бы очень хотелось, чтобы это оказалось ошибкой. Но, похоже, ты видела именно его. Это Сердце принадлежит обоим нашим мирам.

— У мира сов и мира людей одно сердце на двоих?! Вот это да! Тогда понятно, почему оно раскололось, когда миры разделились.

Невена покачала головой:

— Если бы между нашими мирами не пролегла настолько глубокая пропасть, то с Сердцем бы ничего не произошло. Случилась какая-то беда, которую мы проглядели.

Сова озабоченно умолкла.

— Невена, а это пламя… Совы не просто так опасаются моего дара, верно? Одна из сестер была Хранителем Искры и не смогла совладать с яростью?

Сова отвернулась к окну и, сощурившись, вгляделась в даль.

— Наш мир тогда был серьезно ранен, — ответила она. — В полотне мироздания до сих пор остались тонкие места — те, что были прожжены Вьериным пламенем. Теперь они легко рвутся при любой неосторожности.

— Но ведь у нее наверняка на то были очень серьезные причины? Что с ней произошло?

Невена вздохнула.

— Тогда от рук человека погибла наставница сестер — Айна, сова которая воспитывала Вьеру и Зору с самого рождения. Их мать умерла при родах: двойняшки да еще одаренные такой огромной силой — это серьезное испытание. Кто был отцом девочек, так и осталось загадкой. Скорее всего, кто-то из обычных людей, который так и не узнал о рождении дочерей. Айна взяла заботу о них на себя.

— Как же так вышло, что Айна погибла? — прикусив, губу спросила я.

— Совы так долго жили обособленно, что перестали расценивать случайных людей, что забредали на Болото, как настоящую угрозу. «Подумаешь, какой-то человек — да на что он способен без магии!» Такая высокомерная уверенность в своем могуществе сыграла с ними злую шутку — реальную опасность они вовремя распознать не сумели. Один достаточно меткий выстрел из ружья — и магия оказалась бессильной. Вьера, которая была правой рукой Правителя стаи, винила себя в недосмотре — и, от горя и бессилия, возненавидела всех людей. Она пожелала отомстить убийце, вершить справедливость, карать и уничтожать. И тогда ее пламя вышло из берегов. Опомнилась она, только когда сквозь прожженные дыры в полотне мироздания стал сочиться туман. Но, опомнившись, Вьера обрела еще одну навязчивую идею и стала грезить совершенной защитой, которая бы надежно защищала наш мир от «главного врага». От человека. И однажды ей это удалось. Через ее щит не мог пробраться ни один человек, даже крылатый. Даже Зора, которая незадолго до смерти Айны отвязала свою нить и ушла к людям, чтобы создать семью.

— Вьера посчитала такой поступок сестры предательством, так? — понимающе кивнула я. — И с тех пор Крылатые, что остались жить среди людей, — тоже предатели?

Сова недовольно нахохлилась.

— С тех пор наши миры разделились окончательно, — ответила она. — Все нити, которые связывали нас с людьми, оборвались.

— Нити, точно… там ведь были еще и нити! — Я досадливо прикусила губу. Как я могла забыть такую важную деталь! — Я видела, как они рвутся. Голубоватые нити, связывающие две половины сердца.

Сказала — и осеклась, наткнувшись на странное выражение двух пар желтых глаз.

— Нити, значит? — спросила Невена. — Голубые?

Я кивнула.

— Да-да, они постепенно становились все тоньше, гасли и… разрывались. От этого большое сердце… плакало… Невена, оно ужасно болит, — вздохнула я тяжело. Боль того большого сердца снова, как живая, зазвенела внутри меня. — И мы обязаны что-то с этим сделать!

На меня накатила волна тяжелой, густой и пронзительной горечи, и я замерла, ощущая, как под ее тяжестью подкашиваются ноги. Отчаянно и жадно я смотрела на сову, ожидая получить от нее обещание или хотя бы намек на надежду, что большому живому сердцу можно помочь.

Но вместо ответа Невена подлетела поближе и окутала меня облаком перьев. Вместе с нежными объятиями ко мне возвратилось спокойствие. Боль Сердца мира, которая явственно сжимала грудную клетку и выворачивала душу на изнанку, отступила и звучала теперь где-то далеко. Я ее слышала, но теперь она не мешала мне думать, дышать и смотреть вокруг.

— Так полегче? — спросила сова, вернувшись на подоконник. Ее медовые глаза были слегка подернуты тревогой.

— Да, спасибо, — пролепетала я все еще заплетающимся языком.

— «Любить, а не жалеть». Главный принцип, помнишь? Если сама захлебнешься в чужой боли, то погибнешь вместе с ней и никому не сможешь помочь. Обнимай ее — вот прямо как я тебя. Ты больше и сильнее того, что ты способна обнять. А ты способна обнять многое, милая.

Ее внимательный тяжелый взгляд просматривал меня насквозь.

— Когда ты превращала туман в свет, — сказала она, — ты на самом деле превращала боль в любовь. Туман потому и стремится к тебе в руки. Потому и поднимается из Небытия вся копившаяся веками боль, ведь для нее это шанс найти свое успокоение, пройти через твое сердце и стать чем-то иным. И поднимает со дна эту боль сама жизнь.

Я понимающе кивнула, вспоминая первые лучи солнца над туманными облаками из моего сна, и отыскала взгляд Вереска. Я нуждалась в его непоколебимом спокойствии и теплой, согревающей улыбке, которая плескалась в глубине невозмутимых желтых глаз.

— Потому что жизнь хочет течь вперед, — тихо сказала я, — а мы… мы ей мешаем. Прячем боль в глубине, вместо того, чтобы устранить причину. Выстроили преграды, наворотили границ, разделили сердце на части… И если мы не умеем по-другому… жизнь сметет нас вместе с этой плотиной.

Опустившись на колени, я уронила голову на руки, а потом заплакала, не в силах больше сдерживать слез. Вереск подлетел ко мне и потерся мягкой головой о мои ладони.

— Я знаю, о чем ты плачешь, — глухо сказала Невена, по-прежнему смотря в даль. — И я могу тебя понять. Я тоже на стороне жизни и согласна, что, если мы стали для нее препятствием, то нам срочно нужно что-то менять. Но я приносила клятву защищать Границу до последнего вздоха, и не могу позволить ее разрушить. Даже жизни.

Я подняла на нее заплаканные глаза:

— Я тоже обещала. Я пообещала той девушке из сна, что мы найдем способ помочь ей и плачущему сердцу. Но… Если мы не можем перестать делать… вот это вот все… — я невнятно махнула рукой в сторону, — то Граница совсем скоро расплавится от нашей ненависти и злобы. Сама по себе. Защищать будет нечего, Невена. Болото показало мне путь, — добавила я твердо.

Огненная волна решимости прокатилась по телу и высушила слезы.

— Болото показало? — Невена недоверчиво хмыкнула.

— Да. Я обращалась к нему за помощью. И не раз. И оно всегда отзывалось.

— То есть ты думаешь, что оно тебя слышит и… даже отвечает?

Ее сомнения меня озадачили. Что здесь такого? Болото живое и вполне может «разговаривать» — по-своему, да, но все же вполне внятно. Разве не этому она учила меня на утесе?

— Болото всегда было нейтральным, — пояснил Вереск, — оно ни с кем не вступало в контакт и уж тем более не отвечало на просьбы. Оно ни на чьей стороне и его не волнует, что происходит вокруг. Оно просто есть, как хранилище памяти и силы.

— А как же тогда?...

— Вот это очень хороший вопрос, — Невена слегка встрепенулась. — Что-то странное творится с нашим миром… Так, рассказывай дальше. И что за путь ты увидела?

— То, что порвано, можно восстановить. Необходимо помирить сестер и там, где были выстроены границы, проложить мост. Та сестра, в сердце которой полыхало пламя…

— Вьера, — подсказал Вереск.

— Да, Вьера. Она сумела порвать нити, она же может их снова соединить. Тогда и сердце станет целым, и неприкаянная тень, что плачем рядом с ним, сможет вернуться домой.

— Ты хочешь позвать Вьеру с того света? — сова нахмурилась. — Увы, это невозможно. Мертвым в мире живых не место. Из-за них нарушается равновесие, и без того теперь необычайно хрупкое.

— Но Вьерина тень до сих пор находится в нашем мире! Равновесие уже нарушено. И будет оставаться таковым, пока Вьера ее не заберет.

— Да, ты права, Тени нарушают баланс. Но ты уверена, что та Тень принадлежит Вьере?

— Нет, я ни в чем не уверена, — я пожала плечами. — Просто видела в ее глазах ту же невыносимую боль, то же горе и бессильную ярость, что и в пылающем сердце одной из сестер.

Сова задумалась, отвернулась к окну и долго молчала.

— И как же ты предлагаешь позвать Вьеру? — не оборачиваясь спросила она.

— Не я предлагаю. Болото. Оно показало мне реку, полную огня, и железный мост. Я пройду по нему и позову. Я видела, как я это делаю. В будущем.

Привычная невозмутимость Вереска испарилась, уступив место напряженному смирению — точно он уже готовился к чему-то трудному, неприятному, но неизбежному. Невена внешне сохраняла спокойствие, однако в глубине ее глаз начинала зарождаться буря — я чувствовала это кожей, склоняясь под тяжестью ее взгляда.

— Я видела, как иду по этому мосту. Значит, у меня получится, — продолжала упрямо. — Что это за река и мост? Где их искать?

Жадно впиваясь взглядом то, в одну, то в другую птицу, я ждала ответа. Но никто так и не проронил ни слова. Тягостное молчание длилось несколько минут, которые показались мне вечностью.

— Ты туда не пойдешь, — только и сказала Невена.

Что?! Теперь буря поднималась во мне. Я с трудом сдерживала рвущуюся на свет бушующую волну.

— Но тогда зачем?.. Зачем Болото мне это показало? — сквозь сжатые зубы прорычала я. — Чтобы я сошла с ума от бессилия? Чтобы научилась смиряться с невозможным? — Я швыряла слова, как горячие искры, и от их жара, казалось, воздух начинал плавиться. — Или, может, напротив, для того, чтобы на одно невозможное в нашем мире стало меньше?!

Сова ответила мне не менее горячим взглядом.

— А что, если ты видела свою смерть? Если это видение было предостережением об опасности?

— Но почему?

— Потому что Огненная река, которую тебе показало Болото, отделяет мир живых от мира мертвых. А по железному мосту, точнее — по Каленому, души уходят на тот свет.

От этих ее слов мне стало не по себе. Во сне я, вроде бы, не умирала, а шла. Но Невена, вне всякого сомнения, лучше разбирается в устройстве Междумирья.

— Может быть, и так, — я пожала плечами. — Я просила показать, чем я могу помочь. И увидела, что иду по мосту. Значит, туда мне и надо, разве нет?

— Нет, это совершенно невозможно, — отрезала Невена.

Вереск перелетел ко мне на плечо и, уткнувшись в волосы, заговорил:

— Уйти по мосту, перекинутому через Огненную реку, — не велика наука, — фыркнул он. — Но вот вернуться… На ту сторону уходят раз и навсегда, Теа.

Я сердито прикусила губу, не желая сдаваться, потому что всем сердцем верила: Болото не могло подсказать мне неверный путь! И если он кажется таковым, значит, мы просто еще не разобрались в указателях.

— Значит, этот мост и правда ведет в иной мир, как я и думала, — я задумчиво потерла подбородок. — Но по нему могут пройти только мертвые… Ну конечно же! — меня наконец осенило. — Мне не придется его переходить! Я дойду ровно до середины, где жизнь и смерть сходятся в одной точке, и оттуда позову Вьеру.

Невероятно довольная тем, как здорово мне удалось все разложить по полочкам, я с нетерпением смотрела на моих пернатых собеседников, ожидая вердикта. Мне казалось, что победа уже у меня в руках, что осталось дело за малым — только каким-то чудом добраться до моста и дождаться Вьеру. У самой Границы жизни и смерти она непременно услышит мой зов. У меня уже был план — в красках рассказать ей о раненом Сердце мира и о том, что мир и сам висит на волоске, о найденной на Болоте неприкаянной Тени, которая вдобавок ко всему тоже нарушает шаткое равновесие. Уж этих-то причин, думала я, должно быть достаточно, чтобы оставить в прошлом разногласия и помириться! Но на меня ошарашено смотрели две пары желтых глаз, красиво окаймленных черными перьями. Смотрели и вовсе не спешили возносить мне хвалу за такую гениальную идею.

— Идея и правда неплоха, — прочитав мои мысли, сказала Невена. — Огненная река — это единственное место, где могут встречаться живые и мертвые без нарушения равновесия. Но есть одно большое «но». Ни одна сова не может туда попасть.

Мои брови поползли вверх. Неужели для сов есть вообще что-то невозможное?

— Междумирье, как и связанное с ним Болото, — продолжала Невена, — это место нашей службы и наш дом. Но Огненная река, хоть и является его частью, для нас закрыта. У нее свои Стражи. А они, увы, давным-давно не рождались на свет.

— Постой, ты хочешь сказать, что эти Стражи — это…?

— Да, Теа. Это Хранители Искры.

— Вот это поворот… — пробормотала я. — Выходит, Болото не случайно показало мне именно это место.

— Ох, дорогая, похоже, в этой истории вообще нет никаких случайностей… И все сказанное тобой подозрительно похоже на правду, как бы мне ни хотелось думать обратное, — со вздохом сказала Невена. — Такие, как вы, испокон веков были Стражами Границы между живыми и мертвыми. Я тебе даже больше скажу: на берегу Огненной реки, у Каленого моста находится дом Хранителя Искры.

— Дом, в котором он живет? — не поняла я.

Сова покачала головой.

— Конечно, в нем можно жить. Но это вовсе не обязательно. Главное — наполнять его своим светом, поскольку этот дом служит маяком для душ, которые ищут переправу.

— Как это — наполнять?

— Бывать там время от времени, делиться с ним своим светом, разжигать в нем пламя.

— И все?

— Ну вообще у Хранителя Искры есть и другие обязанности. Например, встречать и провожать души на другой берег и следить, чтобы те не застревали по пути, поддерживать в Реке огонь, помогать неприкаянным Теням.

— Таким, как Тень из моего сна…

— Да. Такое горячее желание ее спасти, вероятно, продиктовано твоей природой.

— Так, подожди. Но если Хранителя Искры сейчас нет, то, значит, и выполнять все эти обязанности некому?

Невена кивнула.

— Как же вы тогда без него справляетесь?

— Так же, как справлялись в древности, когда крылатых женщин еще и в помине не было. Следим за Границей, усиливаем ее, делаем ясной и видимой для душ, латаем дыры, если они возникают. Когда Граница четкая, то души сами находят дорогу в нужное место. К тому же Вьера, которая была последним Хранителем Искры, зачаровала свой дом так, чтобы он мог оставаться маяком и без нее. Сохранились ли ее чары до сих пор — вопрос открытый. Увы, это никак не проверить. Мы можем попасть к Огненной реке, только если Хранитель Искры нас туда позовет.

Повисла плотная тишина. Каждый размышлял о своем и раскладывал внутри себя по полочкам все сказанное и услышанное.

— Ну что ж, — наконец сказала я. — По всему выходит, туда мне и дорога. И Вьеру позову, и дом заодно проведаю.

Невена отозвалась не сразу.

— Проблема в том, что среди нас нет того, кто мог бы тебя проводить. Это должна была сделать твоя наставница — во время обряда посвящения. Но последним Хранителем Искры была Вьера, и она никому не передала ни знания, ни силу. Если даже допустить, что добраться до Огненной реки хотя бы теоретически возможно, тебе придется прокладывать себе тропу самостоятельно. А мы ведь даже толком не начали обучение. Новичку заблудиться в Междумирье — легче легкого, а сгинуть в нем… — сова в который раз мрачно вздохнула. — Тоже невелика задача. Без ориентира к Огненной реке не пробраться. Нужно знать, куда ты хочешь прийти.

И снова стало тихо. Только теперь тишина была тяжелой и вязкой.

— Я могу показать, в какую сторону двигаться, — неожиданно раздался голос, и я вздрогнула. — Я ведь кое-чему успела у тебя научиться, Невена. Да и, в конце концов, это моя работа — постоянно встречать души с того света. Роды — дело такое.

В дверях, прислонившись плечом к косяку и скрестив руки на груди, стояла улыбающаяся мама.

Сколько же еще секретов хранится у нее в запасе?

***

Хорошо, что наш дом стоял на окраине города, окруженный с трех сторон лесом, а со стороны улицы — глухим забором. Ведь у нас в саду творилось что-то невероятное: несколько десятков сов, едва различимых в тусклом сиянии луны, расположились на деревьях, на садовых фигурках, на скамейках, а кто и просто на земле. Их глаза сияли желтым огнем, как всегда в темноте, добавляя обстановке таинственного, но слегка тревожного очарования.

Вереск совершил невозможное: он уговорил своих собратьев выслушать наше с Невеной предложение. Я уж не знаю, какие он использовал аргументы, но в тот же вечер совы были здесь, а Север с Эрной даже на какое-то время перестали сверлить меня раздраженными взглядами, а спокойно, преисполнившись особого совиного достоинства, ожидали, пока Невена не посвятит всех в курс дела.

Мы с Вереском устроились на крыльце: я на ступеньках, а он на перилах. Пламя под кожей слегка покалывало от напряженного ожидания, сама же я была собрана, будто натянутая тетива.

— Теа видела сон, — начала Невена, и ее густой низкий голос эхом разнесся между нами. — Она видела сердце нашего мира. Видела, что оно расколото и из этого раскола сочится туман.

По саду пронеслась волна изумления. Невена говорила медленно, словно впечатывая каждое сказанное слово в пространство.

— Я была в Алатее, — продолжила она. — Искала ответы и подтверждения. И Алатея любезно дала мне некоторые пояснения — за одной из дверей мне все-таки удалось кое-что… нет, не увидеть. Узнать. Мне удалось прочувствовать природу тумана. Это не просто туман Небытия. Он выходит из расколотого Сердца и несет в себе его боль. Когда девочка превратила туман в свет, он стал тянуться к ней, накопленный за долгие века, желая найти свое успокоение. Она и правда невольно способствовала увеличению количества тумана, но только потому, что может утолять боль.

Сова обвела всех долгим взглядом и еще медленнее проговорила:

— Но самое главное — Алатея ясно дала мне понять, что раскол настолько велик, что Искра… — на мгновение она запнулась. Но закончила твердо и решительно: — Искра угасает.

— Искра в Сердце мира угасает?! — громом прогремел голос Севера. — Ты понимаешь, о чем ты говоришь?!

Невена с шумом выдохнула и, пропустив ярость Правителя мимо ушей, невозмутимо продолжила:

— Да, и это многое объясняет. Искра уже не способна удерживать вместе отколотые части — они стали слишком далеки друг от друга. Нити жизни между ними гаснут и рвутся, полотно мироздания истончается, а мы теряем магию. Нам нужен Хранитель Искры, Север.

— В этот раз, как и всегда, туман просочился через разрыв в ткани бытия. С чего ты взяла, что он исходит из Сердца? Ты видела это своими глазами? Быть может, девчонка просто заморочила тебе голову!

Его обжигающий взгляд скользнул по мне, неприятно царапнув.

— Ты же знаешь, — ответила сова, — я не могу увидеть ни Сердце Алатеи, ни, тем более, нити жизни внутри него. И никто из нас. Это доступно только Хранителю Искры. И если на счет девочки у меня могли бы возникнуть сомнения, то своему чутью я верю безоговорочно.

— Чутью?! Невена, утрата Искры в сердце нашего мира — это, бездна нас всех побери, не тот вопрос, в котором следует полагаться на чутье!

— Больше нам ничего не остается, — она развела крылья в сторону. — Я буду безмерно счастлива, если мы с Теа ошибаемся. Но вот туман, стекающийся к ладоням Хранителя Искры, говорит, увы, об обратном. И девочка в этом не виновата. Только мы.

В саду становилось ощутимо жарко. Вокруг Севера даже воздух начинал подергиваться, будто от летнего зноя.

— Мы взрастили слишком много ненависти и презрения, — сказала Невена, — к тем, кто был нам сестрами. Именно мы стали причиной того, что Хранители Искры перестали рождаться. Возможно, они бы увидели раскол раньше и мы вместе смогли бы предотвратить беду. Я и сама — и тебе это доподлинно известно — не склонна доверять людям. Но Теа — наш шанс. Пусть не единственный, но очень своевременный.

Мой собственный жар, подстать внешнему, становился все сильнее. Желая поддержать свою наставницу, я подскочила с места и выпалила на одном дыхании:

— Я дойду до Огненной реки, поднимусь по мосту и позову Вьеру. Расскажу про раненое Сердце. И мы вместе что-нибудь придумаем. Ей хватило сил порвать нити, значит, она сможет их соединить. Мы вместе сможем.

— Все-то у тебя просто! Бередить прошлое — не самая безопасная затея. Мир очень хрупкий и держится на волоске — ты хоть понимаешь, что мы можем совсем потерять контроль над Границей, если мертвое вернется в мир живых?

Север со значением выговаривал каждое слово, чтобы до меня, наконец, дошло: моя идея — пустая бессмыслица. И смотрел при этом так, как на неразумное дитя, которому приходится в сотый раз объяснять очевидное.

Оказалось, что сдерживать огонь внутри — все еще выше моих сил. Ну как он не понимает, что Болото открыло бесценную информацию! И даже показало путь. Всего-то и надо, что объединить усилия, а не упираться, как упрямый осел! Я быстро подошла почти вплотную к Северу и, глядя прямо ему в глаза, прошипела со всей яростью:

— Вы и так его почти потеряли! Изгнать неугодного, порвать все связи с тем, кто не вписывается в вашу картину мира — отличное решение! Главное — побольше презрения. И ненависти! А лучше всего — безразличия! Это самое верное средство.

Не отводя взгляда, я сложила руки на груди. Между нами затрепетал воздух и пошел рябью, раскаленный, жгучий. И мы оба, ошарашенные, одновременно отстранились друг от друга на безопасное расстояние. Но прорвавшийся поток слов, вместе со всей накопленной горечью, продолжал неудержимо из меня выливаться.

— Но только все это, похоже, не работает. Видели бы вы, к чему приводит такое «хорошее» решение… Видели бы, сколько боли таится в раненом Сердце! Ощущали бы вы его неровное биение, отчаянное нежелание гаснуть, но при этом безмолвное бессилие! Леденели бы от одиночества вместе с застрявшей в нашем мире Тенью… Может, тогда увидели бы во мне не только неразумную человеческую дурочку, но и человека, искренне желающего помочь — и попробовали бы вместе найти решение. Да, я не знаю всех премудростей вашего магического мира… — Я устало вздохнула и смахнула предательскую слезу, скатившуюся по щеке. Повторила: — Я правда очень хочу помочь. И главное, уверена, что могу. Только вот не знаю, как. Без вас не знаю.

Совы изумленно молчали. Север не сводил с меня жгучих глаз.

— Теа права, — вступилась за меня Невена. — Общее дело важнее прошлых размолвок. Именно для того, чтобы не навредить миру, нам надо объединить усилия. Раз уж нам не хватило силы и мудрости, чтобы сохранить сердце Алатеи в целости.

— О какой тени она говорит? — глаза Севера испытующе сузились в сторону моей наставницы.

— На Болоте возле Сердца Теа видела Тень. Увы, самой мне не удалось ни увидеть ее, ни выяснить, кому она принадлежит. Но если она действительно там, то необходимо как можно скорее вернуть ее на другой берег — и без нее равновесие слишком неустойчиво. Но вернуть ее, увы, может только Теа.

Воцарилась тишина. Совы слетелись в плотный круг. Заседание Совета — не иначе. Невена кивком головы подтвердила мои догадки. Сама она, как и следовало ожидать, осталась за пределами круга ждать решения вместе со мной и Вереском. Только продолжающий нагреваться воздух свидетельствовал о том, что обсуждение было весьма горячим, сами же совы были неподвижны и безмолвны. Спустя несколько долгих тягучих минут горящие желтые глаза вновь попытались меня испепелить:

— Хорошо. Если «неразумная человеческая дурочка» желает безрассудно сгореть в пламени Огненной реки, следуя за собственной фантазией — мы не вправе ей в этом препятствовать, — Север перевел взгляд на Невену. — Безопасность Границы во время ее нахождения в Междумирье мы берем на себя.

— Благодарю, Ваша Светлость, — Невена по установленной форме сложила над головой крылья и поклонилась. — А Грэйг?

— С ним я договорюсь.

— Нда-а… Это будет потруднее, чем обеспечить безопасность Границы… — пробурчала сова, наблюдая, как Север сорвался с места, расправил крылья, окатив нас волной жара, и исчез. Следом за ним во тьме сада растворились и остальные.

— Кто такой Грэйг? — шепотом спросила я.

— Глава Совета Семи. Очень важная птица. Иногда — даже слишком, — она усмехнулась. — Но Север кого угодно уговорит, не беспокойся.

— Это значит, что… что у нас получилось? — все еще не веря в удачу, сказала я и поплотнее закуталась в крылья — вместе с Севером из сада исчезло, казалось, и все тепло.

Радость первой победы окрыляла, но в то же самое время вызывала тревожную дрожь. Ведь теперь Огненная река имеет все шансы сбыться наяву, а идти через нее по мосту предстоит именно мне!

— Ох, и что же нам теперь делать? — растерянно прошептала я.

— Готовиться, моя дорогая. Нам предстоит огромная работа.

Какое-то время мы молча сидели и смотрели в темноту сада и слушали тишину — каждый свою собственную.

— Невена, — спросила я, — ты сказала, именно совы стали причиной того, что Хранители Искры почти перестали рождаться. Почему?

— Нам очень не хватало любви, девочка. Только и всего.

Глава 12. Магия сердца

— Тебя все же исключили из Совета?

Мой вопрос заставил Невену удивленно повернуть ко мне голову. Вот уже несколько минут она сидела, уставившись в одно из окон моей башенки. Вместо ответа она сказала:

— Север сказал, что Стражи вовсю заняты подготовкой Границы, но им требуется больше времени, чем он ожидал. А это значит, что у нас есть четыре-пять дней. Хоть что-то.

— Это с ним ты только что разговаривала?

Она кивнула.

— У членов Совета — особая связь друг с другом, — пояснила она. — Даже у бывших.

Она неожиданно рассмеялась своим фирменным бархатным смехом.

— Все-таки исключили? — спросила я. — И почему ты смеешься?

— Да потому что и он, и я знаем, что это лишь формальность, дань бюрократии, если тебе будет угодно. Но выигрываю от этого только я, — она хитро прищурилась. — Мы с тобой, точнее. Теперь никаких заседаний, я вся в твоем распоряжении. Не удивлюсь, что он нарочно это задумал.

— Север? Так он же был против нашей идеи!

— Да, был, — Невена едва заметно хмыкнула и снова задумчиво посмотрела в окно. — Но мы с ним прекрасно осознаем, что не можем не следовать за зовом своего сердца, даже если это означает конфликт с остальной стаей. Мы ведь служим большему. Самой жизни. И если жизнь внутри твердит, мол, пора во имя ее совершать безрассудства, то кто мы такие, чтобы отсиживаться в стороне? Правда, ему безрассудства по должности не положены, поэтому все приходится брать на себя. — Она картинно вздохнула, и ее грудной смех снова наградил меня порцией теплых мурашек.

Потом развернулась ко мне и с серьезным видом перешла к делу:

— Начнем с заклинаний. Первое и самое необходимое — защита от огня. Мост-то Каленый, потому выдерживает любое пламя. А ты, увы, в Междумирье останешься такой же уязвимой, как здесь.

Мне сразу вспомнился жар, исходящий от Севера на вчерашнем собрании. Пожалуй, полезное заклинание, в хозяйстве пригодится.

Сова смерила меня внимательным взглядом.

— Да, пожалуй, и правда пригодится.

Оказалось, любое заклинание имеет ритмическую природу. Совиная магия безмолвна, но питается силой Сердца мира, спрятанного в глубине Болота. И потому самый первый навык, необходимый для создания успешных чар, — это умение слушать и среди множества звуков улавливать его тихий размеренный стук. Выловив из оркестра желаемую партию, можно приступать к созданию собственной, но непременно так, чтобы она была в ладу с основной. Ритм выплетаемого заклинания тоже неслучаен и рождается будто сам собой, стоит только представить образ того, что хочется сотворить.

Мой первый в жизни защитный купол, который я тщательно нарисовала в воображении, еще не был различим, но уже отчетливо звенел колокольчиками, временами замирая морозной хрустящей тишиной. Сердце, таящееся в пучине Болота, казалось, отзывается на мое нехитрое чародейство — и стучало временами чуть быстрее — подстать колокольчикам, и накрепко сшивало морозную тишину отчетливыми ударами.

И тело мое тоже отзывалось. И вот я уже обнаружила, что кружусь в странном танце, тихонько выстукивая пятками и похлопывая в ладоши — полностью отдавшись непостижимому ритму, рождавшемуся из самой глубины моего существа. И только я с сожалением подумала, что комната уже стала мала для подобных плясок, как вдруг движение прекратилось. Больше не было необходимости стучать, барабанить и куда-то перемещаться. Теперь движение продолжало жить само по себе. Заклинание было сплетено. И даже не взирая на свою неопытность, я знала, что оно удалось на славу: вокруг меня мерцал тонкий прозрачный купол, и его ледяная природа не вызывала сомнений, потому как мне нестерпимо захотелось укутаться в теплый свитер.

Невена была невероятно довольна. И в ее глазах сверкали уже увиденные мною однажды нотки азарта.

— Подожди меня одну минуту. Надо же проверить, правда ли оно пригодится, — хитро мне подмигнув, она испарилась, не дав мне опомниться. Что же такое она задумала?

Ни одна более-менее удачная мысль еще не успела прийти мне в голову, как сова вернулась. И с ней еще кое-кто. Пернатый и ужасно сердитый.

Увидев меня, он исполнился привычным презрением, и его глаза вспыхнули. Похоже, в этот раз нам с Невеной огня досталось поровну. Почти. Все же на мне он задерживал свой гневный взгляд чуточку дольше.

— Это и есть твое «важное дело»?! — взревел Север.

— Научный эксперимент, — как ни в чем ни бывало подтвердила сова.

Воздух тем временем раскалился почти до красна. Мне сразу стало теплее — но больше от возмущения: как же сильно он на меня зол, просто потому, что я человек! «Неразумная человеческая дурочка», недостойная его величественного присутствия — вот что явно читалось в его глазах.

А купол меж тем стоял нерушимо. И то ладно.

— Между прочим, это были твои слова, — на удивление спокойно сказал мой визави. Затем обратился к Невене: — Достаточно? — и, дождавшись ее согласия, исчез, забрав с собой весь жар до последней капли.

Все же странно, что его зовут Север, когда сам он — что бушующая огненная стихия, не иначе.

— Ну что, эксперимент удался? — спросила я у наставницы.

— Вполне. Но еще немного — и ты бы его провалила.

— Это еще почему?

— Просто ты едва не растопила купол изнутри.

Ее невозмутимый вид и при этом ужасно довольный взгляд недвусмысленно говорили мне, что это была моя настоящая победа.

— Вот уж не думала, что ты способна настолько отдаваться процессу! — сказала она. — Это хороший признак. С магией ты легко подружишься.

— Попробовала бы я не отдаться, — фыркнула я. — Когда тут всю тебя целиком подхватывает и несет.

— Можно создавать заклинания с более холодным сердцем. Но твоя природа хочет танцевать вместе с жизнью. И это особый дар.

— А что мне делать с этим? — Я указала на голубоватое сияние, по-прежнему окружавшее меня со всех сторон.

— Просто мысленно его сотри. Ломать — не строить, моя дорогая.

Когда купол благополучно растворился, мне стало явно чего-то не хватать. Но вовсе не растаявшей морозной свежести.

— Давай прогуляемся? — предложила я.

— Что, тесно стало? — хмыкнула Невена, окинула меня внимательным взглядом и добавила: — Магия неизбежно нас меняет, расширяет сердце, увеличивает емкость. И раздвигает границы.

Мы вышли в сад. Невена пристроилась у меня на предплечье. Садовая дорожка под ногами красиво золотилась от света уличных фонарей.

— Ты говорила, мне придется самой прокладывать себе путь. Смогу ли я? — начала было волнующий меня разговор. Но Невена вместо ответа рявкнула:

— Беги!!

— Что?!

— Набирай скорость!

Ничего не понимая, я послушно помчалась вперед. Что же такое происходит?!

— Расправляй крылья! — командовала сова уже где-то около моего уха. — И полетели!

Последнее слово долетело до меня издалека. Я взмахнула крыльями раз, другой, третий… и догнала мою крылатую наставницу уже в небе над лесом.

— А как же туман? — крикнула я.

Она отмахнулась:

— Сейчас он под надежной охраной.

А раз оно так, я не собиралась упускать свой шанс: поймала встречный поток ветра и отдалась его воле, зажмурив от удовольствия глаза. Над лесом царила тьма — благо, луна сегодня затихарилась где-то за облаками, и потому ничьи любопытные взгляды не могли потревожить мою радость. Мою! Положенную мне по праву. Крылатой женщине просто необходим полет, особенно после того, как Большое сердце, таящееся в глубине болота, пробудило в ней не ведомый прежде ритм. На земле стало слишком тесно, Невена была права.

Сова подлетела поближе.

— На самом деле, ты хотела спросить, можно ли тебе никого не слушать и делать по-своему? Сможешь ли ты проложить путь до Огненной реки — да за этим дело не встанет, и ты это знаешь. А вот получится ли у тебя соблюсти все правила и никому не навредить — вот что тебя волнует, верно? Нет никаких правил, девочка! Есть твоя воля и жажда жизни. Единственное правило чародея — не предавать свое сердце, всегда следовать за ним. А в сердце твоем — ключ. Он приведет тебя в нужное место.

Вдали виднелись огни города, манящие обманчиво теплым светом, обещаниями кипучей жизни, но мне было очень хорошо и здесь, в окружавшей меня мгле. Когда крылья мои насытились безграничностью ночного неба, когда они были вдоволь обласканы прохладным ветром и напитаны пьянящей свободой и упоительной безмятежностью до самых своих кончиков, я мягко приземлилась в саду нашего дома. Невена уже сидела на крыльце рядом с мамой, только что вернувшейся с работы. Мамины глаза сияли. Она впервые видела, как я летаю.

— Ты могла бы так же, — пробурчала сова.

— Не начинай, — мама тихонько пихнула ее в бок.

— И как же ты теперь пойдешь через Болото без крыльев, ты не подумала? — Моя наставница все еще была сердита.

— Я не пойду в самые топи. Главное — нащупать путь, а дальше Теа справится и без меня. Поверь, Невена, я знаю, о чем говорю. Каждый день я только и занята тем, что провожаю женщин, которые осмелились отправиться к Огненной реке за душой своего дитя.

— Может, и правда тебе лучше не рисковать? — нахмурилась я. — Я уговорю Болото показать мне путь. Уверена, оно не откажет.

— Позволь мне сделать это для тебя, — мама притянула меня к себе и погладила по голове. — Это меньшее, что я могу.

— Вообще, Дарина, ты права, — сказала, смягчившись, Невена. — Главное — нащупать путь. Мудрый проводник не идет рядом, не отнимает у путника радость собственных открытий. Он лишь указывает направление. И ты вполне можешь это сделать, не углубляясь в болотные дебри.

— Мам, — вдруг спросила я, — а ты когда-нибудь летала?

— Я так и не научилась. Не смогла, — она сосредоточенно посмотрела вдаль. — Но, может, оно и к лучшему. Я бы не решилась обрезать крылья, которые подарили мне радость полета.

— Для того, чтобы научиться летать, необходимо посвятить тренировкам все свое время. Но твою маму больше интересовали другие вопросы, — хмыкнула Невена.

— Нормальные такие вопросы, для шестнадцатилетней крылатой девчонки — в самый раз.

Мама смущенно улыбнулась и повернулась ко мне.

— Я пытала Невену безжалостно, — рассмеялась она. — Меня интересовало все, что связано с первозданной женской сутью, а потому мудрая сова, живущая в ладу со своей природой, была для меня источником настоящих откровений. Например, меня волновало, как следовать за своим особенным ритмом, когда вокруг так много разного шума; как любить от всего сердца и при этом не потерять себя; как быть нежной и мягкой и при этом способной зачать, выносить, а главное — родить малыша; что делать, если в тебе много огня и металла, а хочется временами еще и течь, как река; как укротить бушующую в тебе стихию и при этом не поломать свое сокровенное. Рядом с Невеной ответы приходили всегда, рано или поздно, но я не боялась ожиданий — слишком уж ценными были добытые мной трофеи. И самое важное, — мама хитро улыбнулась, — Невена — очень мудрый проводник. Она никогда не давала готовых ответов, а убеждала находить свои.

— Но разве это все имеет отношение к магии? — не поняла я. Но мама меня удивила еще больше:

— Магия, моя дорогая, неотделима от жизни. Чем ближе ты знакома с собой, чем чище звучит твоя природа, тем лучшим инструментом в руках мироздания ты можешь стать. И тем больше перемен сотворить с ним заодно. — Мама обернулась к Невене и коснулась ее крыла, будто желая обнять. — А мы с мирозданием творим ого-го какие важные перемены — приводим в мир новых людей! Так что все было не зря.

* * *

Вереск разбудил меня еще затемно. Но сделал это так нежно, погладив мягким крылом по щеке, что был прощен в ту же секунду, как я открыла глаза.

— Одевайся, — вместо приветствия скомандовал он. — У нас мало времени.

Вид у него был сосредоточенный, и я не рискнула отвлекать его расспросами, а только поскорее натянула на себя теплый спортивный костюм с ветровкой и выскочила на улицу, прямо во влажные объятия густого предрассветного сумрака. Потом вернулась, сняла привычные кроссовки и сунула ноги в резиновые сапоги — так будет надежнее.

— Невена вряд ли тебе это расскажет, поэтому я хочу кое-чему тебя научить.

Мой друг летел впереди, а я размашистым шагом следовала за ним. Судя по всему, мы собирались дерзко нарушить покой Болота, углубляясь все дальше в лес.

— Болото под защитой Севера и его самых сильных Стражей, — прочитал мои мысли Вереск. Я только понимающе хмыкнула и постаралась не отставать.

Мы выбрались на опушку леса. Деревья там росли редко, уступая место небольшим кустарникам и разнотравью. Мир замер в предвкушении нового дня. Еще несколько минут — и самые первые лучи приоткроют завесу ночи, украдкой просочившись из-за горизонта. Я тоже замерла, опасаясь потревожить хрупкую гармонию. Вереск устроился рядом на дереве на уровне моих глаз.

— Сейчас я тебе покажу, как заготавливать ловцы света. Делать это надо ровно на границе ночи и дня, с первыми лучами солнца — ловцы, собранные в это время, обладают самой большой силой. Смотри внимательно! — добавил он шепотом. — Скоро начнется магия.

И она началась! Но вовсе не совиная, а самая простая, но одновременно самая могущественная — природная магия утра. Будто кто-то неведомый, но великодушный, своей мощной рукой убрал первый камень с плотины небытия, образовавшейся из остатков вчерашнего дня, не желавшего уходить подобру-поздорову — и тоненьким ручейком, еще несмело, но уже неумолимо, заструился новый день. Постепенно он набирал силу, пробиваясь сквозь залежи прошлого, подкрепляемый первыми голосами птиц, подгоняемый робкими лучами солнца, неудержимый и ликующий.

Вереск подлетел к большой паутине, сплошь усыпанной капельками росы, и примерно в метре от нее стал медленно взмахивать крылом, чертя в воздухе круг. Постепенно его движения ускорялись, и капельки росы на паутине начали слегка подрагивать, заполняя опушку радужными отсветами. В это же время на контур очерченного в воздухе круга стали слетаться, словно железная стружка к большому магниту, тонкие веточки, сосновая хвоя и засохшие травинки — чтобы сплестись между собой в венок. Взмахом своего крыла Вереск направил этот венок на паутину и запечатал в нее, попутно усыпав перьями — случайно или нарочно, но получилось очень красиво.

— Ну вот, — сказал он удовлетворенно. — Когда роса просохнет, ловец будет готов. Теперь твоя очередь. Еще есть несколько минут.

Я только молча хлопала глазами, не зная, как подступиться к этой задаче.

— Вон там есть еще одна паутина, — Вереск махнул крылом с сторону. Она тоже была усыпана каплями, точно бриллиантами, и сверкала на солнце крошечными радугами. На мой вкус, все и так уже было прекрасно, можно было ничего не добавлять.

— Это пока еще не ловец. И, к тому же, не твой. Сейчас он принадлежит лесу, а тебе необходимо сделать его своим, понимаешь?

Честно говоря, я мало что понимала, но все же кивнула.

— Вообрази круг, который описан вокруг центра этой паутины, прислушайся к ритму своего сердца, сосредоточь на нем свое внимание и начни пальцами сплетать основу для ловца.

— Такой же венок, как делал ты?

— Да. Пригласи лес стать твоим другом, стать чем-то иным и очень важным. Пригласи его стать твоим помощником. Он очень отзывчивый и рад быть полезным людям, а еще больше ему по душе играть с ними в их забавные игры. Если будешь искренней, он подарит тебе свою паутину, чтобы она стала твоим ловцом.

Сердце мое отбивало бешеный ритм и, прислушавшись, я поняла, что оно стучит не одно, а аккомпанирует другому сердцу — тому, что неизмеримо больше моего. Я пригласила это Большое сердце сотворить со мной маленькое чудо — и оно отозвалось. И тут же тоненькие веточки, стебли вереска, клочки мха подлетели с разных сторон и закружились по кругу, заплетаясь совершенно самостоятельно в зеленое кольцо.

— Отлично, — подсказывал Вереск. — Теперь закрепи этот венок вокруг центра паутины.

Странное дело, но и это у меня получилось без лишних трудностей!

— А теперь снова сосредоточь свое внимание в области сердца и пожелай поделиться своим светом. Сделай взмах рукой по кругу и почувствуй, как из центра ладони выходит сияние и отпечатывается в каплях росы.

— Вереск, — я украдкой скосила глаза в его сторону, едва золотистое сияние слетело с моей руки. — Я бы тоже хотела парочку перьев.

Он взмахнул крылом — и три перышка приклеились к паутине от центра к краям.

— Спасибо, — пробормотала, зачарованная только что сотворенным волшебством. И добавила: — За все.

— Да-а-а, — протянул он. — Красиво вышло.

— И знаешь, ведь это было совсем не трудно! Все происходило само по себе, а я только рукой помахала.

— В общем-то, примерно так и есть. Потому что это естественная магия, основанная на желаниях сердца, и твоего, и Сердца нашего мира. В ней нет насилия — мол, будет только по-моему. Зато есть весьма соблазнительное приглашение к совместному творчеству — и, откликнувшись на него, сама жизнь творит магию через твои руки. Жизни необходимо движение, постоянные перемены, и человек с его жаждой переделывать все под себя — ее самый верный помощник.

Я понимающе кивнула и вспомнила слова Мерлана, зазвучавшие у меня внутри на новый лад: «Чего хочет женщина — крылатая женщина — того хочет Мир». Кажется, мы оба ходим создавать красоту и запечатывать ее на тонких нитях паутины. Или на нитях судьбы. Но это уж как повезет.

* * *

Ловцы должны были высохнуть не раньше, чем к полудню, но Вереск обещал не бросать меня одну в томительном ожидании и, как бы между прочим, напросился в мою домашнюю библиотеку под предлогом того, чтобы «просто взглянуть, как там все устроено». И натурально пропал. Оказалось, что мой пернатый друг — большой любитель человеческих книг. Да, совы умеют читать и даже знают несколько языков, в том числе уже забытых! Но никто из них не видит в чтении наших книг особого смысла или повода для радости. В отличие, от Вереска.

— У нас в Междумирье тоже есть библиотека. Но в ней почти нет информации о людях! — бурчал он.

— Ты можешь бывать здесь в любое время, даже не спрашивая разрешения.

Я положила перед ним несколько классических романов. Художественная литература представляла для него наибольший интерес, ведь именно по ней, считал Вереск, можно изучить все тонкости человеческой природы. Он с такой жадностью приступил к чтению, что я не осмелилась отвлекать его расспросами о созданных нами ловцах и сидела тихонько, наблюдая по истине удивительное зрелище — как обычно невозмутимый и сдержанный Вереск целиком и полностью отдавался своей маленькой слабости и с сияющими глазами поглощал написанное, ловко переворачивая страницы взмахом крыла. А потом, чтобы не смущать друга, я принесла в библиотеку свой ноутбук, устроилась за столом рядом с Вереском и с головой погрузилась в работу — самое то, чтобы и время скоротать, и подготовиться к скорому путешествию к Огненной реке, ведь мои обязательства перед клиентами никто не отменял, будь я хоть трижды крылатая.

Спустя пару-тройку часов выяснилось, что за время чтения Вереск все же не растерял ни капли здравого смысла и остался верен своей природе: едва только подошло время отправиться за ловцами, как его взгляд вполне успешно сфокусировался на мне, а голос спокойно произнес:

— Нам пора.

Каких усилий ему стоило прервать свое любимое занятие на самой середине, мне неведомо — его самообладание по-прежнему было на высоте. Поэтому уже спустя несколько минут, которые потребовались мне на сборы, мы направлялись в сторону леса.

— И как же ты до этого утолял свою литературную жажду? — ехидно спросила я летящего рядом Вереска. — Сомневаюсь, что в городских библиотеках.

— Ох, я был бы счастлив побывать хотя бы в одной из них. Но увы, для таких, как я, это невозможно. Зато город бывает очень щедр.

— Ты что же — воровал книги у людей?! — рассмеялась я от неожиданности.

— Вообще-то у Стражей есть человеческие деньги, — буркнул Вереск, избегая моего взгляда. — Но покупать книги… не лучшая идея. Мне негде их хранить, а отдавать некому. Поэтому я предпочитаю брать на время то, что… заброшено. Забыто. Или утеряно.

— Ага! — я легонько хлопнула его по крылу. — Готова поспорить, что ты сам помог этим книгам стать «утерянными»!

— Не без того, — ответил мой новоявленный книголюб с самодовольной ухмылкой. — Но кто же оставляет сокровища без присмотра?

* * *

Ловцы света, послушно ожидавшие нас на опушке, были очень похожи на ловцы снов, которые плетут себе любители шаманских путешествий или же просто красивых интерьерных вещиц.

— Ловцы света, ловцы снов — суть одна, — сказал Вереск. — Но наши ловцы мы используем для того, чтобы поймать свои отражения.

Получив его одобрительный кивок, я принялась аккуратно снимать свое творение с ветки и с удивлением обнаружила, что капельки росы по-прежнему висели на паутине и так же, как и утром, сияли в лучах солнца. Страшно было пошевелиться и нечаянно смахнуть эту красоту.

— Не бойся, они ведь уже просохли.

Оказалось, что «просохли» означает «стали твердыми»! И на паутине, которая теперь была похожа на переплетение тонких прочных нитей, красовалась россыпь прозрачных кристаллов в обрамлении свитых в кольцо веточек и трав. Вереск провел крылом вдоль своего ловца, еще висевшего на паутине, и, когда тот благополучно исчез, сказал:

— Пойдем, по дороге я тебе все расскажу. Я же себе не враг и не желаю сгореть от твоего любопытного взгляда.

Я не могла отвести глаз от сверкающих бусинок и осторожно провела по ним пальцем.

— Такие теплые!

— Именно в них ловятся отражения. Они запечатываются в каплях росы с помощью солнечных лучей, проходящих через них. Теперь это твой маяк.

— Маяк?

— Да. Я ведь твой Хранитель и, раз уж сам не могу отправиться с тобой или, еще лучше, вместо тебя, я обязан был придумать, как тебе помочь. И вот мне кое-что удалось. В этом ловце запечатан свет, твой собственный свет, его частица. Повесь ловец на двери своего дома, а кристалл из его центра возьми с собой. Между кристаллом и ловцом протянется путеводная нить, и ты никогда не заблудишься и легко найдешь дорогу назад. Для неопытного путешественника в Междумирье — это ровно то, что надо. Я проверял.

— А почему Невена мне бы этого не рассказала? Это какая-то тайна?

— Вовсе нет. Просто мы используем ловцы света иначе. Например, в качестве охраны от заблудившихся в Междумирье душ и теней. Они видят чужой свет и не проникают в наш дом. Еще из ловцов получаются красивые светильники.

— Так совы живут в домах? — опешила я. — Ваши дома похожи на наши, человеческие? Или это какие-то особенные гнезда?

Вереск покачал головой и хитро блеснул янтарными глазами.

— Все гораздо прозаичнее.

— Мне все равно ужасно любопытно!

— Однажды я приглашу тебя в гости, и ты сама увидишь, как мы живем. Но для этого тебе следует вернуться с Каленого моста, желательно живой и невредимой.

— Мне очень повезло с Хранителем, вот что я тебе скажу! Обязательно вернусь и напрошусь к тебе в гости, так и знай!

— Ловлю тебя на слове, — ответил Вереск и окинул меня долгим тяжелым взглядом.

Глава 13. Путь

Конечно, подготовиться к абсолютной неизвестности, которая ожидала меня где-то в середине «нигде», расположенного на границе между жизнью и небытием, можно лишь весьма условно, но все же я кое в чем преуспела. Около сотни раз создавала защитный ледяной кокон, примерно столько же — совершенно самостоятельно прокладывала Сумеречные тропы, постоянно тренировала крылья, чтобы они не потеряли форму и между делом создала еще один ловец — в подарок Вереску. Вообще-то это был мой коварный план. Я тайно рассчитывала, что Вереск принесет ловец в свое загадочное жилище и с помощью путеводной нити-маяка я смогу до него добраться. Уверена, что моя хитрость была с легкостью раскрыта, но мой пернатый друг ничем не выдал своей осведомленности, и я предвкушала успех будущей шалости.

Оставалось только вернуться. Может, потому Вереск и не лишал меня глупой надежды, чтобы мое желание уцелеть перевесило все возможные препятствия, которые неминуемо возникнут на моем пути?

Волнение нарастало с каждым днем, порой меня охватывал дикий ужас от понимания, что все происходящее — это не просто веселое приключение. Для человека, который был надежно защищен от грозного мира четырьмя прочными стенами всю свою сознательную жизнь, любые опасности представлялись весьма умозрительными и по большей части надуманными. И вот — впереди затаилась неизвестность, полная реальных и вполне себе смертельных угроз. Чего стоили одни только тяжелые вздохи Невены, которая требовательно спрашивала с меня знание простейших правил техники безопасности, и без того вызубренные на совесть! Ее взгляд, обращенный ко мне, стал тягучим и долгим, она будто ощупывала пространство вокруг меня, но добытые таким образом сведения ее совсем не устраивали.

— Девочка моя, как же рано… Но что делать, что делать… Справишься, — говорила она и удрученно при этом вздыхала. Азарт в ее глазах, задорным огнем сверкавший при моих первых успехах в магии, со временем превратился в суровую сосредоточенность с отблеском стали и оттенком свинца. Но сова продолжала меня обучать, а значит, все было не так уж и безнадежно. В пользу этого, как ни странно, говорила и серьезность, с которой Стражи взялись усмирять Границу для моего безопасного присутствия на Болоте. Никто больше не высмеивал мою наивную решимость совершить невозможное, все просто делали свое дело, и это очень дорогого стоило. И потому я не позволяла себе поддаваться унынию и страху, а как следует готовилась к предстоящим испытаниям.

Грел мою душу и образ, нашептанный Болотом: я четко видела, что иду по мосту, и знала, что это поможет воссоединить расколотое сердце. Кому как не Хранителю Искры, коим я неожиданно оказалась, положено отправиться к Огненной реке, пройти по Каленому мосту и вернуть Искру раненому Большому сердцу? И потому, вопреки всем сомнениям и переживаниям, внутри меня тихо, но твердо звучала непоколебимая уверенность: все идет правильно. Сама жизнь будто вела меня за руку — и я послушно следовала за ней. А за моей спиной крепкой стеной стояла мама. С тех пор, как они с моей судьбой объявили перемирие, в ее глазах больше не было ни тени жалости или вины, которые прежде разделяли нас плотной пеленой. Невена была права: без жалости стало гораздо свободнее дышать, а когда я смотрела на маму, я видела силу, мою собственную силу, отраженную в ее глазах.

Когда уже стало казаться, что приготовления будут длиться вечность, а всеобщее напряжение достигло звенящей плотности, готовой вот-вот разродиться настоящим штормом, Невена куда-то запропастилась почти на целый день, а вернувшись, обрушила на нас с мамой неумолимые факты: Граница готова, Стражи гарантируют ее устойчивость, а мы завтра на рассвете можем отправляться в путь.

— Теа, я, понимаю, тебе будет не до сна, но постарайся все же отдохнуть. Неизвестно, сколько времени займет дорога, — сказала сова на прощание, снова посмотрела на меня своим уже фирменным тяжелым взглядом и тут же торопливо исчезла, не дождавшись моего ответа.

Ох, какое там «отдохнуть»! Все внутри меня так и сжималось от волнения и предательски тряслось мелкой дрожью.

Лучшего средства справляться с тревогой, чем хорошая физическая нагрузка, я не знала, а потому поднялась в свою комнату, надела мамино платье, то самое, что она подарила мне, и нырнула в прохладную темноту сада.

Хорошо, что осенью темнеет так рано! Никто, конечно, не оценит всей красоты тонкой струящейся шерсти, облегающего силуэта и потрясающего сочетания темно-бирюзового цвета ткани и жемчужно-серого оттенка моих крыльев. Но что мне эти чужие любопытные взгляды? Только помеха моему свиданию с небесами, для которого необходимо стать невидимой — раствориться во тьме всецело. И я покорно окунулась в ее объятия. А когда обернулась напоследок, увидела маму. Она стояла в своей излюбленной позе, скрестив на груди руки и прислонившись плечом к дверному проему. И даже сквозь темноту светилась ее улыбка.

Новое умение подогревать себя изнутри пришлось как нельзя кстати, но даже оно не спасало от не унимавшейся дрожи. Я взмахнула крыльями, поднимая с земли опавшую листву, сделала несколько быстрых шагов в глубину сада, оттолкнулась от земли и поднялась в воздух, быстро набирая высоту.

Город снова призывно светился огнями, и сегодня я не стала сопротивляться его настойчивому приглашению (кто знает, может быть, эта наша встреча будет последней?) и решительно направилась в его сторону. С высоты он был необычайно красив: пульсировал протекающей внутри него жизнью, завораживал игрой света и тени, подмигивал мне отблесками фар и при этом деликатно прятал мой силуэт во мгле. Я не случайно надела мамино платье, так удачно обволакивающее мою фигуру в темно-бирюзовую мглу: и чертовски красиво, и заодно практично — в самый раз для нашего необычного свидания с городом. И если оно вдруг станет последним… Я хочу, чтобы мы запомнили друг друга вот такими, сияющими, элегантными. И пусть город станет свидетелем моей сбывшейся мечты, пусть утверждает торжество моей воли: вот она я, лечу с распахнутыми крыльями навстречу сверкающим огням! У меня получилось даже это, а значит, получится и все остальное.

Да, и все остальное.

Я кружила над городом почти до полного изнеможения, до гулкой тишины в голове, до тех пор, пока дрожь полностью не выветрилась из тела. А затем спустилась к своему крыльцу. Сил хватило лишь на то, чтобы переодеться в спортивный костюм и растопить в гостиной камин. Я улеглась прямо на ковер, закутавшись в плед, и почти сразу же уснула. План сработал.

В этот раз я не просила мне присниться. И только уже на пороге сна осознала, что мы ведь так и не попрощались. Жаль, но и ладно, так даже лучше: значит, еще увидимся. «Буду тебя ждать тебя дома», — прошептала, проваливаясь в тягучую дрему.

«Я приду. Я буду рядом», — то ли уже во сне, то ли сквозь сон услышала я. Или спящий мозг выдал желаемое за действительное.

* * *

Проснулась я от аромата кофе и тихого бренчания посуды: мама уже вовсю собиралась в дорогу. Было еще темно.

— Доброе утро, Теа. Невены еще нет, — сказала мама, заливая в термос ароматный травяной чай.

— Доброе утро, мам. Я быстро — в душ и помогу тебе собраться.

Что взять с собой к Огненной реке, кроме силы духа и желания вернуться, я даже не представляла и полностью положилась на мамину житейскую мудрость. Рюкзак быстро наполнился съестными припасами и всяческими необходимыми в пути мелочами. Мама не пожелала полагаться на одну лишь мою, хоть и чудесную, способность сушить одежду прямо на себе и согреваться изнутри собственной яростью — и положила еще целую гору теплых вещей, «на всякий случай».

Невена появилась ровно тогда, когда мы уже были готовы. Ее глаза вновь светились азартом, хотя взгляд по-прежнему был тяжелым.

— Ты как раз вовремя, — улыбаясь, проговорила мама.

— Да, я вижу, — ответила сова, внимательно меня разглядывая. — Защитная сеть наконец стала плотной. Как я и рассчитывала.

Я изумленно подняла брови.

— Одного укрепления Границы оказалось недостаточно. Надо было и тебя как следует изолировать от Небытия, слишком уж сильно ваше взаимное… хм… притяжение, особенно при таком длительном контакте. Поэтому подготовка затянулась. Все эти дни я плела для тебя сеть.

Вот дела! Оказывается, не только мне надо опасаться Небытия, но и ему следует держаться от меня подальше! Я усмехнулась: правильно, пусть знает наших. Невена одобрительно хмыкнула. В ее взгляде больше не было тягучей тяжести. Похоже, та была необходима для плетения защиты. Сова молча склонила голову, подтверждая мои догадки, но больше на эту тему ни словом не обмолвилась. Вместо этого кивнула в сторону двери и коротко объявила:

— Пора.

До Болота решили добираться пешком. Вместе с памятью о жизни среди сов мама утратила и способность прокладывать Сумеречные тропы, потому мы не стали рисковать и тратить драгоценное время, только по мере возможности ускоряли шаг. Действовать следовало очень быстро, потому что туман Небытия, желающий обрести свой покой, был гораздо сильнее всех наших защит вместе взятых. Неизвестно, как долго Стражи смогут удерживать Границу, поэтому, добравшись до края Болота, мы с мамой сразу приступили к делу: она закрыла глаза и, прислушиваясь к своим ощущениям, переступала с места на место, а я пыталась нащупать биение Большого сердца и заручиться его поддержкой.

— Ты кое-что забыла, — проворчал из ниоткуда взявшийся Вереск и, приземлившись на мое предплечье, бросил мне в ладони маленький камушек. — Без него твоя коварная задумка обречена на провал. Или ты передумала?

Ах да, точно! Посреди суеты и волнения я совсем забыла про кристалл, который мне необходимо было оставить себе, чтобы путеводная нить проявилась.

— Не передумала, даже не надейся, — усмехнулась я и чмокнула друга в пернатую макушку. — Спасибо, Вереск!

— Тебе очень идет, — сказал он, окидывая меня взглядом. Да, для похода к Огненной реке я не нашла более подходящего наряда, чем подаренное мамой платье. Ведь оно было идеально приспособлено для моих крыльев, а крылья — моя самая главная опора посреди болотных топей, и ради их комфорта я была готова пожертвовать собственным.

Не успела я смущенно улыбнуться, как Вереск взмахнул крыльями и растворился в воздухе. Сжав принесенный им камушек в кулаке, я вздохнула: мы даже не попрощались! Но тут же подняла повыше голову: чудо, что ему вообще удалось покинуть свой пост, куда были призваны все Стражи без исключения. Невена и та, несмотря на немилость, тоже отправится оберегать Границу, как только мы нащупаем путь.

— Ну что, моя девочка. Пойдем. — Мама нетерпеливо переминалась с ноги на ногу. Я очень хорошо понимала ее ощущения — примерно то же испытывала и я, как только становилась на Сумеречную тропу: оставаться на месте стоило огромных усилий, ноги так и рвались отправиться вперед. Я послушно кивнула и пошла в след за мамой, махнув Невене на прощание.

— Возвращайся, дорогая, — умиротворяющий низкий голос наставницы вновь подарил мне волну приятных мурашек.

— Как ты поняла, что нам сюда? — бросила в спину маме. Я еле за ней поспевала, попутно беспокоясь о том, чтобы она не провалилась в трясину — увлеченная зовущей ее дорогой, она не особенно следила за тем, что находилось у нее под ногами.

— По запаху, — огорошила она меня.

— По запаху?! Но разве ты не встала на след?

— На след встала потом, а сначала — запах. За годы моей работы, я, наверное, пропиталась им насквозь и ни с чем его не перепутаю.

— И какой же запах… у границы жизни и смерти?

— Небытие, проникая в наш мир, пахнет озоном, обжигающим льдом из тележки с мороженым и старыми фотографиями в запылившемся альбоме.

— Вот как? — хмыкнула я. — Очень любопытно. А жизнь?

— А в аромате жизни, моя милая, главной нотой звучит бергамот, теплое молоко с медом и полынный дым, которым пахнут сожженые мосты. Но чаще всего, перебивая другие ароматы, жизнь отчетливо… кхм… попахивает потом! — она заливисто рассмеялась. — Ведь порой, чтобы жить, приходится изрядно попотеть.

Она помолчала и добавила:

— На Границе запахи жизни и небытия смешиваются, и, скажу я тебе, этот аромат для меня — лучший на свете! Он пахнет предвкушением чуда. Чуда новой жизни.

Непроизвольно потянув носом, я с сожалением отметила, что ощущаю только привычные запахи осеннего леса — и никакого тебе бергамота, меда и молока. Мне оставалось только полностью положиться на тонкий мамин нюх и постараться не отставать от ее тонкой фигурки, с удивительной скоростью устремившейся вперед.

Спустя пару минут мама остановилась и огляделась по сторонам.

— Узнаю это место, — задумчиво сказала она.

Вокруг нас простиралось обычное болото, точно такое же, как и несколько сотен метров назад. Только вот первые лучи солнца уже давно должны были разукрасить серо-синие сумерки медовым светом, но здесь по-прежнему царил легкий полумрак. Впереди он сгущался еще сильнее, и выглядело это весьма зловеще.

— Сколько раз ни бывала в этом месте, все время чувствовала себя чужой. Как и сейчас. Мне по-прежнему тут не рады, — она обернулась ко мне. — Именно здесь до меня наконец-то дошло, что что мое место — среди людей.

Она решительно махнула рукой, отгоняя ненужные переживания, сделала шаг назад, неловко покачнулась и вскрикнула. А я похолодела.

Не сумев удержать равновесие, мама провалилась в трясину по пояс! Хорошо еще, что вовремя успела зацепиться руками за единственный сухой клочок земли посреди болотных топей, на котором, оказывается, мы с ней только что и стояли. И куда, интересно мне знать, подевалась вся твердая земля, черт ее подери?! Мы ведь как-то сюда добрались — уж точно не пешком по воде!

Взмахивая крыльями, я протянула маме руку и помогла ей выбраться.

— Говорю же: мне здесь не рады. Но в то же время это отличная новость! — сказала мама, с довольной улыбкой стаскивая с себя мокрые штаны. Всегда поражалась ее оптимизму! — Это означает, что мы дошли. Граница уже рядом. Дальше иди без меня, моя девочка.

— Как это без тебя?! Как же ты теперь вернешься? Без крыльев и без помощи?

Она невозмутимо пожала плечами:

— Я что-нибудь придумаю. Со мной все будет в порядке.

— Ну уж нет! — рассердилась я. Подхватив маму подмышки, я попробовала ее приподнять, со всей силы отталкиваясь крыльями от воздуха. Крылья мои оказались гораздо сильнее, чем я думала, ведь мне удалось приподнять нас двоих примерно на пару десятков сантиметров над землей. Но… ненадолго. И спустя несколько секунд мы вместе рухнули вниз.

— Вот же напасть! — пробурчала я, усмиряя поднимающийся жар. Уселась на мягкий мох рядом с по-прежнему улыбающейся мамой и подперла голову коленями. Думай, Теа, думай! Как так получилось, что повсюду теперь вода? Как мы обе могли не заметить, что идем по самым настоящим топям и почему тогда мама провалилась именно сейчас?

— Эта вода появилась только что, я в этом уверена! — будто прочитала мои мысли мама. — И это не местность поменялась — а мы изменились, потому и оказались тут. Мы с тобой сейчас пахнем Границей так сильно, как если бы несколько часов или даже дней кряду коптились на ее ветру. Но я никогда не смогу измениться настолько, чтобы пройти дальше. Не смогу стать естественной частью той реальности, что существует за пределами этого клочка твердой земли. Для меня путь туда закрыт. А твой только начинается.

Я молчала. Я была категорически не согласна с этими дурацкими обстоятельствами, с мучительным выбором, так подло вставшем у меня на дороге. Меня тянуло вперед — и тело, и разум не сомневались в том, что надо во что бы то ни стало продолжать двигаться. Но сердце разрывалось на части от одной только мысли, что я могу бросить маму тут одну, бескрылую, беспомощную.

— Вереск! — крикнула я что есть сил. Вдруг он все же сможет услышать и найти сюда дорогу? Невена предупреждала, что это практически невозможно, но даже крохотный шанс давал мне надежду. — Вереск!!!

Тишина. Только Болото вокруг дернулось от резкого звука, точно мой крик причинил ему ощутимую боль.

— Прости, — прошептала я и коснулась ладонью пушистого мха.

Зачем же я согласилась на мамину помощь? — ругала я себя. Мне хотелось, чтобы она чувствовала свою причастность к волшебному миру, хотелось, вероятно, как-то компенсировать ей потерю крыльев, поддержать ее, как будто она сама не могла справиться со своей судьбой. Почему мы как следует не позаботились о ее безопасности? Ладно я — еще слишком не опытная. Но совы?! Почему они согласились рисковать не только моей жизнью, но еще и маминой? Неужели никак нельзя было по-другому? Я смахнула глупую слезу, медленно катившуюся по щеке.

— Иди вперед, девочка моя, — мамины горячие пальцы крепко сжали мои ладони. — Крылатым так часто приходилось сдаваться перед напором судьбы, отказываться от крыльев, предавать себя… Но ты здесь, с мощными крыльями за спиной. Идешь к Огненной реке, следуя за зовом своего сердца. Ты умеешь летать, Теа! Иди до конца. Пусть все, что ты уже прошла, окажется не напрасным.

Она задумчиво провела рукой по мху, словно лаская пушистого зверя, и сосредоточенно о чем-то думала. Поймав мой взгляд, укутала меня нежной улыбкой.

— Может, и не плохо, что так вышло: когда отправляешься в неведомые края, обязательно должен быть кто-то, кто очень хочет, чтобы ты вернулся. Я буду ждать тебя на этой стороне, Теа. А уж в том, как правильно ждать неутомимых странников, насквозь пропитанных пылью дорог, — так, чтобы они смогли благополучно добраться домой, — я разбираюсь довольно неплохо.

Горячая ладонь легонько похлопала меня по спине — мол, ты и сама знаешь, что тебе пора. Эх, знаю-то знаю, но как я могу оставить самого дорогого человека в беде? Глаза снова заволокло влажной пеленой, а во рту появился солоноватый вкус — кажется, от напряжения я прокусила губу.

Мамина рука легла мне на грудь, и нежное тепло потекло прямиком ко мне в сердце.

— Возьми с собой вот это. Унести труда не составит, ведь оно ничего не весит. Зато стоит любых сокровищ, — она шептала мне в самое ухо, не отпускала руку и грела, грела струящимся теплом мое продрогшее сердце. — Со мной все будет хорошо. Не так уж и мало я прожила на свете — побольше, чем ты, моя дорогая, — и смогу о себе позаботиться. А ты, Теа, позаботься о своем деле. Иди, и ни за что не оборачивайся назад.

Я кивнула, смахнула слезы, запустила пальцы в мягкий моховой ковер, с облегчением нащупала размеренную пульсацию, отдающую звоном в мою ладонь. Большое сердце билось медленно и спокойно. В отличие от моего. Отвернулась от мамы, одними губами, чтобы она не услышала, прошептала:

— Пожалуйста, помоги. Позаботься о ней.

Гладила мохнатую землю, слушала, как мое маленькое сердце чуть замедлилось, подстраиваясь под биение Большого, совсем как в начале плетения заклинаний. И, чтобы уж наверняка быть правильно понятой, представила, как большие травянистые руки поднимают маму над водой и переносят домой. Мама права. Меня ждет важное дело. И все, что мне оставалось, — это положиться на большее, вверить ему дорогого мне человека и отправиться дальше — налегке, взяв с собой только это тепло родного сердца. Может быть, совы смогут найти сюда дорогу. Или я успею вернуться.

Не проронив ни слова, чтобы не расплакаться, крепко обняла маму, распахнула крылья и слегка поднялась над болотной водой, окружившей нас со всех сторон.

Теперь — вперед, в заждавшуюся меня темноту. Не оборачиваться, вопреки горячему желанию. Ведь стоит только посмотреть назад — и уйти я уже не смогу, накрепко прикованная к земле неподъемным чувством вины.

Я летела над самой поверхностью прозрачной воды, сквозь которую проглядывало серебристо-зеленое мшистое покрывало, усеянное крошечными звездочками — то ли такими особенными цветами, то ли искрящимися болотными огоньками. Иногда мне казалось, что мимо проносится такой же серебристо-зеленый ветер и обдает меня своим теплым дыханием, полным ароматов солнечного леса, неведомо откуда взявшихся в густых сумерках болот.

Летела сквозь темноту, разгоняя ее крыльями, сквозь комковатое пространство и время, то вязкое, как кисель, то быстротечное, как взмах бабочки. Я и сама была, точно бабочка: порхала, отталкиваясь то от редких болотных кочек, то от самой поверхности воды, не имея ни малейшего понятия, как это у меня получается. Возможно, я теряла плотность, оставляя ее в тягучих участках реальности. Но, даже утрачивая вес, я не переставала ощущать позади огромные крепкие крылья — нет, не мои, а моей мамы, стоящей у меня за спиной нерушимой горой.

Впереди показалось неяркое марево света. Неужели я почти на месте? Подлетев поближе, поняла, что не ошиблась: болотная местность постепенно сменялась пустынной, земля обретала долгожданную твердость, а вдалеке вспыхивали редкие огненные всполохи и поднимавшиеся до самого неба клубы дыма. Запыхавшаяся и покрытая легкой испариной, я с облегчением коснулась ногами земли. Странно, что пить при этом не хотелось, будто, пока летела, я до краев вобрала в себя прозрачную болотную воду. Становилось жарко, но жар почему-то казался родным и совсем не пугал, что было довольно подозрительно. На всякий случай, я создала защитный ледяной кокон, поняла, что с ним дышится гораздо легче, и потопала по песчаному берегу прямо к реке, чтобы отыскать Мост.

Невена предупреждала, что это может оказаться непросто. Сохранившиеся у сов сведения об Огненной реке были весьма скудными, противоречивыми, больше похожими на мифы или древние сказания. По одним данным, Мост легко сможет увидеть тот, кого Огненная река пропустила на свой берег. По другим — просто добраться до Реки не достаточно и Мост необходимо еще отыскать посреди всполохов огня. В некоторых источниках встречались сведения и о том, что желающий перейти на другойберег должен создать собственную переправу, ведь у каждого — своя особенная связь с иным миром. Я даже перерыла кучу литературы по этнографии и фольклору, надеясь обнаружить там если не ответы, то хотя бы подсказки. Но и об Огненной реке, называемой также Смородиной, и о Каленом, или Калиновом, мосту было катастрофически мало данных. Зато хоть отбавляй — о змее, который Каленый мост сторожил. И как же прекрасно, что встреча с ним мне не грозила ни при каких обстоятельствах! Если и был когда-то змей, то давно уже перешел в объятия Вечности, передав свой пост крылатым женщинам, что стали не столько стражами, сколько хранителями и проводниками. Жар Хранителя Искры, так удачно согревающий меня изнутри в холодную погоду, роднил таких, как я, с крылатыми змеями и с самой Огненной рекой, а потому она была для нас не опасна при умелом с ней обращении. Но только вот инструкции по этому умелому обращению, увы, не осталось. И теперь мне приходилось полагаться только на свою природу и чутье и молиться, чтобы они не подвели. Собственно, в этом и состоял мой план по поиску Каленого моста. И сейчас чутье говорило мне, что мост должен быть где-то рядом.

Я огляделась. Пейзаж вокруг казался странным, как будто все в нем отчаянно нуждалось в хорошей генеральной уборке или хотя бы в проветривании — как красивая, со вкусом обставленная комната, покрытая толстым слоем вековой пыли. Вроде бы, очевидно, что рядом с рекой, пышущей жаром, не должно быть густой растительности, а безжизненный песок под ногами — вполне закономерное явление для пространства между жизнью и небытием. Но я все равно невольно представляла себе, что рядом с Рекой непременно должен быть лес, дремучий и таинственный, а не выжженная пустыня, погруженная в сумерки. Сама Река была скорее похожа на уходящую вверх плотную стену не то дыма, не то пара, лишь изредка озаряемую невысокими огненными всполохами — а не текла раскаленной докрасна лавой, как рисовало мое воображение.

Не удивительно, что среди клубов дыма мост было не разглядеть. Да и вообще мало что было видно. Мне захотелось засучить рукава и как следует тут прибраться — позже, как только закончу все дела. Хотя… Возможно, одно другому не помешает, и проветривание можно устроить прямо сейчас! Не в силах сопротивляться этой сумасбродной идее — я все же оставляла шанс, что так работает мое чутье — я подошла поближе к реке и взмахнула крыльями. Убедившись, что горячий воздух не растапливает мою защитную сферу и не обжигает крылья, я замахала ими с удвоенной силой и взлетела вверх: возможно, где-то в облачной пелене прячется нужная мне переправа и, чтобы она показалась на свет, надо пелену немного разогнать.

Но пока поиски оставались тщетными. Я присела на песок, чтобы перевести дух. Ни жажды, ни голода по-прежнему не ощущалось — ничего, кроме жара, который сочился сквозь кожу и, похоже, растапливал мой ледяной кокон изнутри. Пришлось сплетать его заново, еще крепче, пока не почувствовала наконец приятную прохладу и не смогла продолжать поиски. Перед внутренним взором я все время держала воспоминание о пророчестве, в котором я шла по мосту, и хваталась за него, как за спасительную соломинку. Правда, в моем видении Река была огненной, бушующей, а сейчас подо мной клубились лишь облака дыма, будто кто-то беспощадно залил ее пламя водой, и теперь она тихонько тлела, порождая вместо огня потоки серой мглы.

Да еще этот странный жар, что буквально распирал меня изнутри! Мне казалось, что я вот-вот вспыхну сама, подстать этой странно тлеющей Реке, но я не останавливалась, убеждая себя немного потерпеть. Порой я ощущала не просто безликий жар, а настоящую ярость, вскипающую от бесплодных попыток найти желаемое, от собственного бессилия. Выдыхала, старалась успокоиться, но жар не желал уходить. И, конечно же, мой ледяной купол не выдержал — треснул, вспыхнул весь разом, оставив меня практически обнаженную перед бушующей стихией. Инстинктивно я дернулась назад, отлетела подальше от реки, спасаясь от сильнейшей жары.

И вдруг разглядела его! Он стоял, как ни в чем ни бывало, прямо перед моим носом, окутанный облаками не то пара, не то дыма. Утерев пот со лба, я с облегченным выдохом осела на песок. Ну наконец-то! Мост найден. Но радовалась я рано: стоило мне вновь создать защиту, чтобы подойти к мосту поближе, как тот снова исчез из виду. Неужели это мой купол мешал мне его увидеть? Озадаченная таким поворотом дела, я отошла подальше от реки и убрала защиту.

— Что же такое, дружок? — прошептала чуть слышно, обращаясь к Мосту, игравшему со мной в прятки. — Хочешь, чтобы я стояла перед тобой, как есть, без брони и баррикад? Но только вот без них я сгорю или как минимум хорошенько поджарюсь. А у меня к тебе дело.

Моя забавная привычка разговаривать с окружающей реальностью, точно с уважаемым, дорогим мне человеком, выработанная, видимо, за годы одиночества, неожиданно мне пригодилась. Мне явственно виделось, что реальность мне отвечает — неизвестно откуда взявшимся жемчужно-зеленым ветром, ластившимся к моим ногам и подталкивающим в спину, серым дымом, на несколько секунд обнажившим край моста, будто в знак приглашения, а заодно и участившимися всполохами на реке, как мне показалось, не угрожающими, а приветливыми. Удивительное дело, но мне и в голову не пришло, что все это может быть хитрой ловушкой, а вовсе не признаками радушного приема. Наверное, поэтому я наивно распахнула сердце и осторожно стала приближаться к реке.

Конечно же, без защитного кокона.

Таковы уж здесь были правила — только абсолютная искренность и прямота, решимость быть самим собой без условий и прикрас. Предстань во всей своей обнаженности — и либо тебя примут со всеми потрохами, несовершенствами и странностями, или же ты будешь отвергнут. И, если уж так случится, то нет смысла обижаться, рвать на себе волосы или сходить с ума — просто это означает, что ты иной природы, а с иной природой здесь делать нечего — исчезнешь практически без следа.

Невероятно, но жара оказалась вполне сносной, особенно, если не размахивать истерично крыльями. Сердце готово было выскочить из груди — то ли от неудержимого волнения, то ли от огня, который с каждым шагом все сильнее разгорался в груди и так и норовил выбраться наружу или сравняться по температуре с внешним, превратив мое тело в очень красивое, но смертоносное пламя. Пламенем становиться мне пока не хотелось, потому я собирала волю в кулак и приказывала (а как иначе поступать с неугомонной стихией?) моему огню прекратить свои дерзкие поползновения, давая ему ясно понять, кто здесь главный. Так же и с жаром, что исходил от реки: то и дело мне приходилось увещевать его поумерить свой пыл. Раз уж сам пригласил меня — изволь теперь не спалить свою гостью до тла.

Такими уговорами, а порой и отчаянными угрозами, мне удалось дойти до моста. Туманный дым благодушно расступился передо мной, обнажив мост ровно до середины — а больше мне и не требовалось. Мост был шириной метра в два, цветом сливался с окружавшими Реку сумерками, поблескивал металлическим блеском (он же Каленый, ага!) и в целом походил на обычный чугунный мост через узкую речушку, разве что состоял из множества ступеней без перил и второй своей половиной терялся в тумане иного мира.

Теперь оставалось дело за малым — дойти до центра моста, к самой Границе, где пространство между мирами истончается, и позвать Вьеру. Если я верно поняла послание Болота, если нигде не ошиблась и не просчиталась, то Вьера должна была меня услышать.

Но ошибку я все-таки допустила.

И нет, не тогда, когда отправилась к Огненной реке без защитного кокона — ведь при этом я даже не подпалила крылья. И не тогда, когда шагнула на раскаленный мост, перекинутый через Огненную реку — я ведь ни капельки не обожглась. Скорее всего, я ошиблась в тот самый момент, когда не стала удерживать свой внутренний огонь, рвущийся навстречу затухающему пламени реки. Да, пламя в реке не пылало, а едва теплилось, и мой огонь бушевал от негодования, выходил из берегов, желая помочь угасающей сестре. И удерживать его я просто не имела права — для того и была рождена однажды, чтобы хранить искру живого пламени до поры до времени, но не для себя, а для этой реки, а потом отпустить эту стихию на волю.

Но я и представить не могла, что отпускать стихию на волю — это настолько горячо! Что река вдруг вспыхнет огненной стеной, взовьется до небес, окружив со всех сторон, и все-таки поймает меня в свои лапы — не намеренно, а просто от неумной жажды быть, вот так, на всю свою мощь, изголодавшись по собственной ярости. А что до меня — так я всего лишь глупый мотылек, не заметивший, что прилетел, увы, не на свет холодной луны, а на треск прожорливого пламени, и теперь вынуждена заплатить за свою беспечность сполна… Только вот чем? Опаленными крыльями, обгоревшей плотью или самой жизнью? Узнать это мне так и не удалось — обжигающий яркий свет вдруг померк, сменившись кромешной темнотой.

В последнее мгновение я успела подумать о том, как мне жаль, что мы с моим Странником все-таки не попрощались! Больше всего на свете я бы хотела снова увидеть его глаза, хотя бы на мгновение, и наконец сказать то, что так и не решилась произнести раньше. Но что уж теперь жалеть. Поздно.

Глава 14. Потери и дары

Темный омут, вероятно, хотел навсегда присвоить себе то, что некогда было мной. Но чьи-то крепкие руки вылавливали меня оттуда, бережно выносили к свету и, едва касаясь, дарили долгожданную прохладу моему пылающему телу, унимали жгучую боль, хотя бы на время. А потом я снова ныряла в небытие и уже была согласна пропасть там навсегда, только бы больше не испытывать эту невыносимую муку. Но кто-то снова и снова брал меня на руки и вытаскивал на свет.

Казалось, меня выжали, выпили до капли — не было сил даже открыть глаза. В короткие мгновения на поверхности забытья мое беспокойное сознание металось в горячем бреду, искало ответ на какой-то вопрос, пыталось вспомнить то, что никак нельзя было забывать. Если забудешь — все, считай, пропал, небытие сожрет тебя с потрохами и не подавится. Но у меня никак не получалось вспомнить. От этого я распалялась бессильной злостью — и злость добавляла жару, подкидывала дрова в огонь, и без того жадный. И тут мне на помощь снова приходили чьи-то большие и неутомимые руки.

Они втирали что-то холодное в расплавленную кожу — и она переставала кипеть, нежно гладили каждый миллиметр моего тела и тем самым напоминали, что оно у меня есть, что я до сих пор жива и даже имею какие-то очертания. Напоминали, что я все еще способна ощущать и отзываться на прикосновения волной приятных прохладных мурашек. Совсем как… когда-то. Давным-давно эти руки уже вытащили меня из небытия.

«Я живая, я настоящая, даже не сомневайся! Я смеюсь, раскалывая гнетущую тишину на миллиарды осколков. Потому что помню. И твое несмелое осторожное прикосновение, будто от него я могу растаять без следа. И то, что в твоих руках, схвативших меня в охапку, я вспомнила, что жива, и потому не растаяла как пустое воспоминание. И сейчас главное — не забывать!»

Я ни за что не хотела, чтобы эти руки, позабытые и обретенные снова, перестали меня касаться. А потом возвращалась тьма и забирала и мое тело, и весь свет, и память. И руки тоже. Но они не слушались и продолжали дарить мне живительную прохладу, отвоевывая у смерти. И под их целительной нежностью даже пылающий внутри меня жар постепенно стал совсем ручным и теперь теплыми волнами растекался по телу.

Когда однажды я вынырнула из темноты, гораздо более живая, чем прежде, и мне даже хватило сил, чтобы впервые открыть глаза, рядом не оказалось ни рук, ни их владельца. Зато вокруг была комната с деревянными стенами из грубо отесанного бревна, с небольшим деревенским окном, досчатыми потолком и полом, простой деревянной кроватью, на которой я и лежала, укрытая тонкой простыней. Перед глазами стояла пелена, и потому окружавшая меня реальность словно утопала в тумане. Чтобы получше осмотреться, я с трудом приподнялась на локтях и села на кровати. И тут же обнаружила, что на мне совсем нет одежды.

Ой.

Натянув простыню повыше, я упала на спину и издала протяжный тихий стон. Хоть бы те обрывки ощущений и чьи-то нежные руки мне просто примерещились! Чьи-то нежные мужские руки.

— Проснулась?

Я вздрогнула.

На пороге стоял мужчина — судя по силуэту и голосу, который показался мне смутно знакомым. Но я не могла вспомнить ни одного человека, кто мог бы звучать тысячей теплых искорок, заставляющих невольно улыбнуться, нежным весенним дождем, смывающим застарелую пыль, и одновременно звучными раскатами грома, гулкого и неукротимого. Кажется, мужчина был рад, что я пришла в себя. А я — смущена до крайности. Потому натянула простыню почти до носа. Боже мой, неужели руки все-таки были? Да к тому же были его?! Какой-то посторонний мужчина дотрагивался до моего обнаженного тела! Я вся вспыхнула, сгорая от смущения и неловкости.

— Тебе не стоит так горячиться, иначе мне придется опять начинать сначала, — с усмешкой объявил он. Остался стоять на пороге и даже не думал переставать на меня смотреть!

— Начинать что?! Трогать меня этими своими… руками?! — возмутилась я и почувствовала, как все тело снова зажгло. Черт, как же больно!

— Ну вот, я же говорил — не горячись, только хуже будет. — Его голос звучал миролюбиво, все больше весенним дождем, чем громом. — Как же, не касаясь тебя, я мог втирать в твою обожженную кожу все эти бесконечные мази? Невена уж расстаралась! Прости, что не спросил разрешения. Но спрашивать в общем-то было не у кого.

Я не знала что сказать, а потому молча пыхтела, стараясь утихомирить стыд. И правду говорят, что от него можно сгореть! Однако вовремя проснувшийся разум пришел мне на помощь: во-первых, этот человек знаком с Невеной, от этого уже легче, а во-вторых, может, все же ничего такого особенного и не произошло и надо просто относиться к этому мужчине, как к врачу, который спас мне жизнь и которому без разницы, в одежде я или без. А мои приятные мурашки — всего лишь обычная реакция на холодное или же они вовсе привиделись мне в бреду.

— А почему Невена сама не втирала мне свои мази? — все еще недоверчиво и даже с вызовом спросила я.

— Потому что она не может сюда попасть. Думаешь, у меня других дел нет? Кроме как с тобой… возиться, — пробурчал он, подошел к столу возле моей кровати и стал выкладывать из плетеной корзины, которую держал в руках, маленькие и большие баночки, накрытые бумажными салфетками и перевязанные бечевкой. Я начала было вновь на него сердиться, но передумала. Все же этот человек меня спас — от ожогов, от боли, от тьмы.

— А ты, значит, смог сюда попасть?

— Смог.

— Но почему?

Он неопределенно пожал плечами и промолчал.

— А ты вообще кто?

— Страж.

Хм. Как совы что ли?

— А имя у тебя есть, Страж?

— Есть.

— Ну и какое же? — снова начиная закипать, но теперь уже от злости, пробурчала я.

— Если сама не видишь, то знать его тебе не положено.

Дерзкий какой! «Не положено», — видите ли. Я сложила руки на груди и проворчала:

— А «спасибо» кому я должна говорить?

— Имя для этого не требуется, — отрезал он и, не дожидаясь моей благодарности, поставил на стол термос, очень похожий на мой. — Это для восстановления сил. Невена приготовила свой фирменный сбор.

Сердце мое чуть не выпрыгнуло из груди. Со всеми этими глупыми неловкостями, стыдливыми откровениями я совсем забыла о самом главном!

— Страж, а ты знаешь, что с моей мамой? — замирая от ужаса, прошептала я и приподнялась на руках, прикрываясь простыней.

— Она жива-здорова. Только седых волос прибавилось, — хмыкнул он, — с твоими-то приключениями. Пей, — он налил в чашку немного варева из термоса и протянул мне. — Тебе вообще надо побольше пить, даже если не хочется. В Междумирье обычно не чувствуется жажда или голод. Но если хочешь оставаться живой, то придется хотя бы пить. Есть пока не обязательно, но если чего-то захочется — скажи, я принесу.

— Спасибо, — наконец вымолвила я. — Так мы находимся… в Междумирье?

Он кивнул. И положил на кровать банку с широким горлышком.

— Это мазь от ожогов. Раз у тебя теперь есть силы, будешь втирать сама, как только снова почувствуешь боль. А я пока займусь своими делами. Накопилось, знаешь ли, — проворчал недовольно и зашагал в сторону двери. На пороге обернулся, смерил меня долгим взглядом и сказал:

— Лучше пока не вставай. Если захочешь спать — спи, это пойдет тебе только на пользу, хотя сон здесь больше похож на небытие и это может пугать. Я приду, как только смогу.

Затворил за собой дверь и оставил меня в одиночестве.

Я выдохнула с облегчением. Мне все еще было ужасно стыдно находиться под его взглядом. И потому я даже обрадовалась туману, висящему перед моими глазами и замутняющему взор: хорошо, что я не видела ни ехидной ухмылки, блуждающей, я уверена, по губам Стража, ни осуждения, ни, боже упаси, жалости — или что еще там может быть в его глазах? В глазах такого человека. Я сразу заметила, что он не прост. Этот его строгий прямой силуэт, раскатистый бархатный голос, решительные движения — словом, он весь, целиком и полностью, в этом доме, наполненном деревенской простотой, с раненой полуживой мной, с этими склянками и отварами в термосе выглядел крайне странно, даже нелепо, будто бы негоже ему возиться тут со мной. Но, видимо, больше и правда было некому.

Обнаружив, что снадобье в термосе не убывает, я выпила сразу несколько кружек. Не потому, что меня мучила жажда — мне по-прежнему не хотелось ни есть, ни пить. А просто уж очень настойчиво и приятно травяной аромат напоминал мне о нашем старом доме со скрипучими половицами, о солнце, запутавшемся в ветвях осенних сосен, о тишине и величии болотных топей. Если бы во мне было достаточно сил, я наверняка пустила бы слезу от щемящей тоски по любимым местам. Но сил у меня больше не осталось, и я просто провалилась в сон, черный, густой, лишенный каких-либо образов, но не пугающий, а желанный — именно такой мне сейчас был жизненно необходим. Страж оказался прав. Черт его подери с этими его… вездесущими руками.

Проснулась я от пристального взгляда. Страж стоял у двери, облокотившись на косяк и сложив на груди руки, как любила делать моя мама, но тяжесть смотрящих на меня глаз ощущалась даже с такого расстояния.

— Что? — спросила я его, на всякий случай натянув повыше простыню.

— Смотрю, что тебе уже гораздо лучше. Я принес одежду, — Страж кивнул на корзину рядом с кроватью. От радости, что наконец-то перестану быть настолько уязвимой и… голой, я чуть было не подскочила на месте, но вовремя опомнилась и закуталась поплотнее.

— Отвернись, пожалуйста, я хочу одеться.

— Чего я там не видел, — пробурчал он, но все же развернулся и вышел, прикрыв за собой дверь. Я осталась краснеть в одиночестве.

— Не советую, а то придется снова... — раздалось откуда-то из соседней комнаты. Все-то он про меня знает!

— … начинать сначала, — закончила я сердитым шепотом. Да помню я, помню. Мне оставалось только вздохнуть и привычным жестом поскорее натянуть спортивные брюки и безразмерную толстовку. Обнаружив внутри настоящий прилив бодрости, я прошлепала босыми ногами в ту сторону, откуда раздавался голос.

Страж сидел в глубоком кресле у массивного деревянного стола в небольшой кухне-гостиной.

— Спине не больно? Там, где… крылья… не болит? — слегка неуверенно спросил он.

— Да вроде нет, — я пожала плечами. — В любом случае, другой подходящей одежды у меня нет. Было только мамино платье… Ой… Я ведь была в нем тогда, на мосту…

— Да, оно выглядело недурно, — Страж задумчиво поскреб пальцами подбородок и в упор уставился на меня. — Но полностью сгорело. Додумалась же ты идти к Огненной реке в шерстяном платье! Оно вспыхнуло, как спичка, вместе с… — он неопределенно махнул рукой, — со всем остальным.

Как же это — сгорело?! Мамино платье, мамина мечта! А я не сумела его сберечь…

— Не бери в голову, это всего лишь вещь, — сказал он и сердито добавил: — И это не самая страшная потеря.

— Есть пострашнее?… — нахмурилась я. В ответ Страж снова неопределенно пожал плечами:

— Ну, как посмотреть. Хвала Сердцу мира, ты жива, более менее здорова, все остальное — по сути, только детали.

— Остальное — это что?!

Сердце бухнулось в пятки, а я замерла, опасаясь услышать что-то ужасное — будто, если я перестану дышать, это ужасное пройдет мимо меня стороной. Но оно, конечно, никуда не прошло.

— Крылья и кожа. Сгоревшие вместе с платьем.

Я так и осталась стоять в дверях с распахнутым ртом, не в силах ни что-то произнести, ни вместить в себя весь ужас того, что я только что услышала. Я обернулась за спину и заглянула под кофту. И там оказалось пусто! Крыльев за спиной больше не было.

Непослушные дрожащие пальцы нащупали только шершавую кожу на спине.

— К сожалению, их не удалось сохранить, — тихо проговорил Страж.

Покачнувшись, я ухватилась за стену. Когда-то я мечтала, чтобы крыльев не было. Когда-то я хотела стать самым обычным человеком. Но теперь, когда я получила, в конце концов, желаемое, когда за спиной стало непривычно легко — на меня обрушилась нестерпимая тяжесть. Как это — их больше нет?! Значит, не будет больше ни полета, ни упоительного счастья, ни возможности приходить на Болото? Значит, мой шанс обрести наконец свое место в этом мире сгорел без следа, окончательно и бесповоротно?

Страж выдвинул второе кресло из-за стола и жестом пригласил меня сесть. Дождавшись, пока я послушно и бессильно в него плюхнусь, уселся рядом.

— Хочешь чаю?

Я машинально кивнула. Хотя мне совсем ничего не хотелось. Разве что перемотать время назад и снова оказаться дома в то время, где еще не было ни этой боли, разрывающей сердце, ни всех моих потерь. Подсунув мне под нос ароматное Невенино варево, мужчина спросил:

— Ты ведь сейчас все видишь очень плохо, будто в тумане, верно? И потому не видела ни своей кожи, ни крыльев, ни меня толком?

Ох.

— Я потеряла еще и зрение, да?

Черт. Черт. Черт. Ну что ж… Это достойное наказание за мое безрассудство — остаться живой, но калекой, ограниченно пригодной к жизни, ни на что не способной и зависимой от других. Я покачала головой, не желая мириться с таким поворотом судьбы: лучше бы я умерла вовсе, чем стала вот такой.

— Не спеши с выводами, — словно прочитав мои мысли, продолжил Страж. — Зрение ты не потеряла. Скорее — пока не приобрела. Мы с Невеной оставили тебе шанс самой выбирать, когда ты захочешь увидеть все таким, какое оно есть. В этом доме по-другому никак — здесь видно гораздо больше, чем в любом другом месте. Если ты готова увидеть. И, справедливости ради, это решение следует принимать сознательно. Об этом мы позаботились.

Его слова казались мне такими жестокими, что сердце то болезненно сжималось, то беспомощно падало куда-то вниз. Хотя уж Страж-то был совсем ни при чем, только я сама была во всем виновата.

— Теа, твое тело теперь… как бы это сказать… — Он замялся и не закончил фразу, но, выдавив из себя некое подобие воодушевления, добавил: — Наверное, это можно как-то исправить, хотя из пламени Огненной реки никто до тебя не выходил живым. Никто не лечил обожженную им кожу и не восстанавливал крылья, сгоревшие до основания. Невена обещала сделать все возможное, чтобы тебе помочь, а она одна из лучших целителей. — Ободряющая улыбка мелькнула на его губах, я не разглядела, но почувствовала. — А еще Мерлан велел передать тебе, что твой дар — любить, а не жалеть и что любовь способна исцелить любые раны. Что это значит, он, увы, не уточнил, но сдаваться пока рано. Однозначно.

— Все настолько ужасно, да? Скажи, ты ведь видишь! Что с моим телом? — Я в ужасе залезла руками под кофту и потрогала живот и грудь.

— А ты совсем ничего не чувствуешь?

Он взял мои руки в свои, внимательно их рассмотрел и пробурчал:

— Понятно. Кожа еще не восстановила чувствительность.

Как не восстановила? Я же чувствую тепло его рук, бережное касание. А те мои мурашки от прохладных прикосновений к разгоряченной коже? Похоже, они мне все-таки привиделись. Но вслух я, конечно, ничего этого не сказала, только снова отчаянно вспыхнула от стыда и почувствовала ухмылку на лице Стража, которая впрочем, мгновенно сменилась сосредоточенной серьезностью.

— Кроме крыльев, у тебя сгорели почти все волосы. Ты вся в шрамах, Теа.

Я потрогала лицо.

— И оно тоже?

— На лицо я накладывал двойную дозу лекарства, оно выглядит получше.

— Получше?!..

Мне не хватило сил даже расплакаться — только на то, чтобы обреченно уронить голову на руки и закрыть глаза. Все происходящее мне казалось нелепым сном. Мне чудилось, что можно проснуться, отмахнуться от назойливого кошмара или на худой конец отмотать жизнь немного назад — и ничего этого не случится, все останется по-прежнему. И не хотелось верить, что ни проснуться, ни отмотать назад, ни исправить ничего уже не получится. А если колдовство Невены не поможет и я навсегда останусь такой — вызывающей лишь жалость и отвращение? Боже мой, раньше я не выходила из дома, потому что боялась, что другие люди увидят мои крылья, мои красивые серо-жемчужные крылья! Какая же я была дура! Ведь все эти страхи были сущим пустяком. Теперь я даже не смогу открыть дверь курьеру, не сгорев от стыда. Ведь мое изуродованное лицо не спрячешь ни под каким пледом.

«Любовь способна исцелять любые раны» — но кто, черт возьми, на меня такую хотя бы посмотрит без отвращения? Кто захочет ко мне прикоснуться? Что уж говорить о любви… И как, в конце концов, мама все это переживет?

Страж подошел сзади и внезапно положил горячие ладони на мои плечи. От его прикосновения во мне будто лопнула туго натянутая струна, будто плотина, сдерживающая бурное течение реки, развалилась на части под мощным напором. Из меня наконец хлынули слезы. И лились бесконечным потоком, превращая мое сердце в хлюпающее болото. А Страж стоял сзади и просто молча сжимал мои плечи. Дождался, пока я не истрачу все накопившиеся силы на отчаянную истерику, на сопротивление, гнев, а затем на усталое принятие неизбежного, и не закрою бессильно глаза, затем поднял меня на руки и перенес на кровать. Укрыл простыней, сел рядом на пол, облокотившись спиной о стену, и тихо-тихо сказал:

— У меня есть средство от мути перед глазами. Тебе не обязательно его пить, пока ты не восстановишься. Если Невена найдет способ исцелить твои шрамы, ты можешь так никогда и не увидеть, что на самом деле случилось с твоим телом и какую цену ты заплатила за тот дар, что теперь живет в тебе. Но иногда лучше знать, потому как эта цена и есть сила, способная совладать со стихией.

Он вложил в мою ладонь крохотный пузырек и продолжил:

— И если все же надумаешь его выпить, скажи, я побуду рядом.

А потом я почувствовала его дыхание близко-близко, у самой моей головы. Будто он хотел… погладить меня по волосам?! Нет, наверное, показалось. Ведь моя обгорелая кожа и опаленные волосы никак не могут вызывать желания их касаться. Страж выпустил мою руку из своей, поднялся и вышел, плотно прикрыв дверь.

Вспомнив о том, что на мне в тот злосчастный день было не только платье и крылья, я залезла рукой под кофту и нащупала висящий на шее шнурок, сжала в кулаке кулон и жемчужину. Выдохнула с облегчением: каким-то чудом простая хлопковая веревка не сгорела в пламени Огненной реки и сберегла мои загадочные дары!

Дары.

Не доверяя своим ощущениям, я пощупала снова. И снова. Поднесла бусину поближе к глазам. Все по-прежнему расплывалось, теряя свои очертания, но я все равно разглядела, что жемчужин стало две! Еще один дар от неведомого благодетеля? Или компенсация моей утраты? Не так уж и важно. Главное — хоть что-то удалось сохранить.

Крепко прижала к груди свои драгоценности и прошептала:

— Спасибо.

Глава 15. После того, что между нами было

«Я смеюсь, раскалывая гнетущую тишину на миллиарды осколков. Потому что наконец-то помню. Теперь я помню, что жива. Я помню, как пришла на зов, принесла с собою свет, но его оказалось мало, потому что тьма была сильнее. А ты — сильнее тьмы. Ты забрал себе мою память, а я — твое сердце, чтобы мы могли отыскать друг друга на той стороне. Однажды, вновь оказавшись в твоих объятиях, я вспомню, кто я есть. А ты снова сможешь любить».

* * *

За окном разливались сумерки — то ли раннее утро, то ли вечер, было не разобрать. Я снова провалилась в черноту, надеясь раздобыть в ней достаточно сил, чтобы справиться с навалившейся тяжестью моего теперешнего существования, и достаточно любви — той самой спасительной любви, о которой говорил Мерлан — чтобы вместить всю будущую боль, которая обязательно навалится на меня с новой силой вместе с прозрением. Да разве ж ищут любовь там, где царит одна пустота?

А вот силы и правда нашлись, и я открыла глаза, вполне готовая предпринимать хоть какие-то посильные действия для своего выздоровления. Действовать — всяко лучше, чем беспомощно обливаться слезами. К тому же, то важное дело, из-за которого я оказалась здесь, так и осталось незавершенным.

Непривычная легкость за спиной на мгновение напомнила о моей потере.

Я медленно выдохнула. Ничего, со временем привыкну. Мама как-то ведь живет. И много-много других, которые добровольно отказались от крыльев.

Добровольно. В отличие от меня.

Впрочем, не этого ли я хотела на самом деле, когда загадывала желание на день рождения? Больше всего на свете я хотела стать обычным человеком. А с крыльями за спиной это совершенно невозможно! Ну что ж, пожалуйста: получите, распишитесь, ваше желание, дорогая Теа Викторовна, сбылось!

Сердито тряхнула головой, прогоняя мрачные мысли. Я жива. Сейчас это главное.

Для начала я изучила все баночки, обнаружила среди них снадобья и для роста волос, и против шрамов, и заживляющих, и успокаивающих, и даже для поднятия настроения. Стоило мне прикоснуться к одной из склянок, как внутри меня возникал низкий Невенин голос, который сообщал мне о предназначении данного средства и о способе его применения. И следующий час я старательно мазала, втирала, накладывала целебные средства, выжидала положенное время и снова мазала, втирала и накладывала. В перерывах пила неиссякаемый чай из зачарованного термоса. А после отправилась исследовать дом.

За окнами уже было светло, в дом проникал золотисто-розовый свет, льющийся со всех сторон сразу, точно в небе полыхал закат.

Мои хоромы оказались весьма скромными, но по-деревенски уютными. Спальня, кухня-гостиная со столом и небольшим диваном, ванная и малюсенькая прихожая — вот и все жилище. Я будто оказалась в гостях у любимой бабушки, чей дом насквозь пропитан ее заботой и душевным теплом, а еще… дикой природой. Ведь в ее доме свободно гуляют ветры, скачут солнечные зайцы, ползают всевозможные крошечные существа и даже иногда залетают птицы.

В прихожей, перед входной дверью, аккуратной стопкой лежала мужская одежда.

Хм, странно.

Кто же он такой, этот Страж, на самом деле? Что связывает его, человека, с совами, которые людей на дух не переносят? И почему одежда его лежит на пороге?

Зря я, конечно, решила навести порядок и по-хозяйски сложила оставленные вещи в шкаф, обнаруженный в гостиной. Потому что, когда Страж снова появился, из прихожей раздался настоящий звериный рык:

— Теа! Где моя одежда?!

Не ожидая такой громкости и ярости в голосе, я растерялась и, наверное, поэтому не сдвинулась с места.

— Верни их немедленно! — взревел Страж, не покидая прихожей. Да что же это такое в самом деле, к чему такая срочность? Я настолько опешила, что не говоря ни слова молча положила чужие вещи перед закрытой дверью. Дверь слегка приоткрылась — и мужчина высунул руку, схватил их в охапку и, что-то сердито ворча, захлопнул дверь перед моим носом. И даже сквозь муть в глазах я поняла, что одежды на Страже не было ни грамма!

Ну и весело же началось наше знакомство! Зато, кажется, теперь мы практически квиты, один-один. Ну, или пять-один, десять-один или сколько там раз он видел меня обнаженной?

— Я же сказал, что я Страж! — Сейчас его голос громыхал июльской грозой, даже будто крошечные молнии засверкали в воздухе. Поставив перед ним чашку с Невениным отваром (а вдруг он подействует как успокоительное?), я в тон ему угрюмо ответила:

— Можно подумать, я знаю, что это значит!

А потом до меня вдруг дошло:

— Так ты что — сова?!

Он только фыркнул. Как всегда — неопределенно. И, выпив чаю, положил передо мной сложенный лист бумаги и уже гораздо спокойнее (отвар все же подействовал!) проговорил:

— Это тебе от твоей матери.

А затем поднялся и направился в сторону ванной. Я последовала за ним, спрятав сокровенное письмо в карман толстовки. Подбоченившись, он довольно долго рассматривал трубы, сам себе кивал и иногда почесывал затылок.

— Здесь должна быть вода. Но почему-то пока у меня не получается с ней совладать. Поищу побольше сведений. Может, тебе захочется принять ванну.

— Это твой дом, Страж? — Выглянула я из-за двери. При мне он ни разу тут не ночевал.

— Твой.

— Мой?!

— Дом Хранителя Искры у Каленого моста. И сейчас он твой. Других Хранителей у нас нет.

Ошеломленная таким смелым заявлением, я быстро прошлепала в гостиную, распахнула окно и высунулась в него по пояс. И правда — позади дома бушевала Огненная река, вздымая к небу языки пламени, — ровно такая, какой я ее себе представляла! А посреди нее, утопая в пламенной стене, стоял тот самый Каленый мост, со ступеньками и без перил. А еще я с удивлением заметила, что вокруг дома появилось несколько высоких деревьев — конечно, еще не лес, но и не безжизненная пустыня. Чудеса! Значит, я все-таки смогла!…

— Но дома здесь совершенно точно не было… — пробормотала я.

— Был, но невидимый. — Он налил себе еще чаю и сел в кресло. — Проявился, когда Река тебя признала.

— А ты видел? Ты был здесь?

— Я наблюдал… скажем так. И еще нашел информацию об этом месте в библиотеке.

— В совиной библиотеке?! Но ведь там ничего не было! Мы же искали!

— Видимо, искать надо было лучше, — он пожал плечами.

Мои глаза запылали, а по коже протекла горячая волна. Ух ты, любопытство, оказывается, тоже способно обжигать! Я села в кресло, придвинулась к Стражу поближе и попросила:

— Пожалуйста, расскажи все, что узнал.

— А то прожжешь меня насквозь любопытным взглядом? — усмехнулся он.

— Именно! — зловещим шепотом произнесла я, подперев голову руками. Пусть трепещет. На всякий случай. Но все же взяла себя в руки, подышала, позволив поднявшемуся жару распределиться по телу и затихнуть.

— Этот дом теперь твой, как я уже говорил. Он принял тебя и потому стал видимым. Но пустовал он очень давно. Хранители искры уже больше ста лет не рождаются на свет. Прежней хозяйкой здесь была одна из печально знаменитых сестер.

— Вьера, — тихо сказала я. — Невена мне рассказывала.

— Да, это была она, и дом еще сохранил созданные ей очертания. Когда ты выстроишь с ним глубокую связь, то сможешь менять его на свое усмотрение. Слово хозяйки здесь закон. Потому будь осторожна со своими желаниями.

Последнюю фразу он произнес с особой интонацией и, как мне показалось, даже хитро прищурился.

— А Зора тут не жила? — спросила я.

— Ее дом стоял на другой стороне Междумирья, а если точнее, на входе в него, в той части, где живут совы.

— На Болоте?

— Да. А здесь, у Огненной реки, за Каленым мостом, находится, «выход» из Междумирья в иной мир, мир мертвых. Болото и Огненная река с мостом — это части одного коридора между этими мирами. Хорошо, что тебе удалось сюда добраться. Это особое место. Оно хранит в себе множество тайн. Быть может, мы сможем выяснить, что произошло с Сердцем нашего мира.

— Ты тоже знаешь про Сердце, да? Совы мне не поверили, но я правда видела во сне, что оно раскололось. Из-за Вьериной ярости.

Страж покачал головой.

— Ее пламя просто ускорило то, что непременно произошло бы, но позже. Когда — это был лишь вопрос времени. Ссора сестер стала последней каплей, после которой постепенные и незаметные перемены в нашем мире стали стремительными и очевидными. Но все началось задолго до Вьеры и Зоры.

— С проклятья?

— С него, — вздохнул Страж. — Но все не так просто. Я уже много лет пытаюсь понять его природу и каким именно образом оно влияет на нас. Но до сих пор у меня нет однозначного ответа. Это проклятье очень странное — следов его в ткани мироздания нет, поэтому и избавиться от него не удается. Но тем не менее мы все видим, что оно «работает». Магия теряет свою силу, а Искра в Сердце мира гаснет.

— Угасающая Искра в сердце мира — это звучит очень страшно. Чем это всем нам грозит? — осторожно спросила я, опасаясь спугнуть неожиданную откровенность Стража. Мне казалось странным, что он делится со мной такими сокровенными тайнами — со мной, с глупой человеческой девчонкой, недостойной быть частью совиного мира.

— Вместе с Искрой из Сердца нашего мира уходит жизнь, — выдохнул Страж.

— То есть как это? Совсем уходит? — Я уставилась на него во все глаза.

— Совсем. Но очень-очень медленно. На наш с тобой век точно хватит, — усмехнувшись, произнес он, видимо, желая меня немного успокоить. Но вместо этого еще сильнее напугал: жизненное кредо «после нас — хоть потоп» меня в корне не устраивало.

— Получается… Ваш мир умирает? — шепотом спросила я.

Страж медленно выдохнул.

— Не то, чтобы умирает — скорее доживает свое. В нем больше не рождается новая сила, он расходует ту, что в нем еще осталась. Будто наш мир уже слишком стар. Или чем-то тяжело болен. Но ты давай-ка не вешай нос. Еще есть шансы все исправить, подобрать нужное лекарство, так сказать. И раз уж нам удалось очутиться здесь, считай, у нас в руках теперь — увесистый медицинский чемоданчик, напичканный всевозможными целебными снадобьями.

— И… что это за болезнь? — затаив дыхание пробормотала я и напряженно уставилась на мужчину напротив. Если проблема известна, то, быть может, для нее найдется и решение. — Чем болен ваш мир?

Страж задумался и не торопился с ответом. Не спеша подлил нам еще чаю из термоса и задумчиво проговорил:

— Нашему миру не хватает силы — словно что-то мешает ему дышать. Мертвое, отжившее не может свободно уходить на тот свет, а новая жизнь, новые души застревают по пути на этот. Что-то чужеродное, но неявное, неуловимое препятствует движению жизни.

— Плотина, — пробормотала я, а Страж кивнул.

Мне вспомнилось солнце, поднимающееся из-за горизонта над туманом, обещающее продолжение жизни во что бы то ни стало, с нами или без нас — если нас-таки угораздит встать у нее на пути. Слезы выступили у меня на глазах, нечаянные и нежданные, а я, продолжая мысленным взором смотреть на рассвет, задумчиво проговорила:

— Быть может, все дело в любви, от которой совы отказались?

Страж недовольно фыркнул и скрестил руки на груди.

— Уверяю тебя, совы по-прежнему умеют любить. И еще как! Ради настоящей любви они уже два столетия отказываются от романтической шелухи, способной приносить одни беды. Поэтому любовь никуда не исчезла. Просто она приобрела другое качество — любовь к миру, к стае, верность своему долгу.

— Тогда в чем же дело? — довольно резко спросила я. Я никак не могла огласиться с тем, что можно вот так вот просто взять и запретить то, что естественно, как воздух. — Может, вашему миру все-таки не хватает именно ее, той самой «романтической шелухи», которая оказалась под запретом. Как рождаются ваши дети, Страж? От партнеров, подобранных специально для продолжения рода, так?

— Так, — нехотя согласился он. — Вообще, наши дети не рождаются, а появляются на свет. Даруются миром. Но этого не происходило действительно очень давно. Вереск, твой приятель, — последний.

— Ну вот, — протянула я. — А жизнь передается через любовь. То, что связывает родителей и детей невидимой пуповиной, то, что связывает нас с источником жизни вообще — эти невидимые нити и есть любовь. Бесконечная «эстафета», которая передается от сердца к сердцу и выплетает кружево жизни. И где-то эта «эстафета» прервалась. Кто-то не передал. Или кто-то не сумел взять. Быть может, из-за раскола в Сердце. Или, наоборот, это прерванное движение любви стало причиной его раскола. В любом случае, брать стало неоткуда, а значит, и давать нечего.

Эти слова сами по себе родились в моей голове — и удивили меня саму не меньше, чем Стража, который, повернул ко мне голову и озадаченно хмыкнул.

— Интересный ход мысли… — Он откинулся на спинку кресла и устремил сосредоточенный взгляд куда-то вдаль.

— Огненная река едва тлела, когда я сюда пришла. Будто бы ей действительно не хватало воздуха, чтобы разгореться в полную силу.

— Да, я видел. И как она вспыхнула — тоже. Кстати, — он резко обернулся, — в этот момент ты получила свою силу… — Он помолчал немного и добавил, как мне показалось, с досадой: — Гораздо большую силу, чем может вместить сейчас твое тело. Поэтому будь осторожна.

— Это и есть дар, о котором ты упомянул? Я из-за него теперь горю, да? — Я вышла из задумчивого оцепенения и жадно уставилась на мужчину.

— Твое сердце подарило искру Реке, а Река ему — свою силу. Тебе надо научиться с ней ладить, потому что у тебя внутри теперь часть живой стихии. Насколько я понял, раньше этому обучались с самого детства, раскрывая дар постепенно, но знание было потеряно и тебе пришлось проходить… хм… «экспресс-курс». Твой дар раскрылся всего за несколько мгновений, чуть не спалив твое тело.

Да уж, вздохнула я, этот «экспресс-курс» стоил мне слишком дорого.

— Но ты осталась жива и более-менее здорова, — ответил на мои мысли Страж. — Если дар не убил, значит, он оказался тебе по силам. Он тебя выбрал, Теа, и будет тебе верен. Овладеть им — это уже дело времени.

От волнения меня начало колотить мелкой дрожью. Все могло бы окончиться еще хуже, хотя, казалось, куда уж больше? Но теперь выясняется, что я, вроде как, герой, победитель, избранница живой огненной стихии, а в перспективе — и ее соратница. От ощущения бездны, что раскрылась во мне вместе с даром, от моей ответственности за наше с ним общее благополучие, от предчувствия собственной силы, еще пока тайной, но вполне осязаемой, у меня сильно закружилась голова, и я инстинктивно схватилась за стол обеими руками.

— Твой дом, в котором мы сейчас находимся, — продолжил Страж, убедившись, что я не теряю сознание и готова впитывать информацию дальше, — это сейчас самое безопасное и целебное для тебя место. Ты делишься с ним своей силой, а он наполняет тебя своей. По сути и сила-то одна, она просто перетекает из твоего сердца в сердце Реки и обратно, напитываясь по пути тем, чем каждый из вас готов делиться.

Он говорил так, будто Река — живое существо, и это было мне очень близко.

— Это ты тоже узнал из книг? — все еще дрожащим голосом спросила я.

— Что-то из книг. А еще очень многое стало видно здесь. В прямом смысле слова. Само пространство в этом доме прозрачное, здесь все как на ладони, ясно и просто. Смотрю на тебя и понимаю, что с тобой произошло. И происходит.

Краска густо залила мое лицо — я снова оказалась перед Стражем обнаженной, гораздо более обнаженной, чем просто без одежды. И он запросто может читать меня, как книгу. А вдруг ему открыты и мои мысли, и желания, в том числе тайные и спрятанные от меня самой? Ох, как же со всем этим справиться?..

— И я тоже так смогу, когда… выпью лекарство? — Я еще больше задрожала, осознавая, как много возможностей будет открыто для меня, как много вопросов, возможно, найдут свои ответы. И сколько еще болезненной правды мне предстоит выдержать! Справлюсь ли я с ней, как справилась с огненной стихией? Или правда окажется мне не по зубам?

— Ты сможешь даже больше. Ты ведь тут хозяйка — или однажды ею станешь, когда освоишься в этом доме.

Я кивнула. А про себя подумала, что, конечно, я и освоюсь, и стану хозяйкой, и даже по мосту еще раз по-хозяйски пройдусь — ведь кто-то же должен позвать Вьеру и выяснить, как помочь Сердцу мира снова стать целым.

— Ведь я могу попробовать снова? — пробормотала я. — Что пишут в твоих умных книгах? Если огонь мне теперь верен, то в следующий раз у меня должно получиться пройти по мосту, так ведь? К тому же теперь сгорать уже особо нечему…

— Сначала тебе все же придется научиться справляться с собственным пламенем и восстановить силы. На данный момент нет никакой спешки. Мир, конечно, болен, но у нас еще есть время. Благодаря твоей искре Река теперь пылает в полную мощь и Граница в безопасности, и это, кстати, значит, что мы на верном пути. Что ты не ошиблась, затеяв это опасное приключение.

— Мы на верном пути, — эхом повторила я, смакуя эти слова, как неожиданно вкусное и очень действенное лекарство. Робкая волна спокойствия впервые разлилась по груди. Наверное, все мои утраты и огорчения — только часть пути. Да, ужасно сложная часть, порой с трудом выносимая, но главное, что, несмотря ни на что, я все еще здесь, в сознании и в теле, а с остальным справимся — раз есть, ради чего продолжать справляться.

— Жаль, что нас не слышит твой не в меру пылкий Правитель, — пробурчала я, почувствовав в себе достаточно силы даже на ехидство. Было приятно осознавать, что мне удалось одержать хотя бы одну маленькую победу над высокомерным грубияном. — У «неразумной человеческой дурочки» хоть что-то да получилось.

Страж поперхнулся чаем — похоже, у них не принято столь фамильярно отзываться о начальстве. Потому я поспешно переменила тему:

— Я так понимаю, что домой, в смысле, в мой обычный дом, мне пока не вернуться?

— Если бы ты умела открывать Сумеречные врата на проложенных тобою тропах — это бы изменило дело. Ты могла бы вернуться по той же тропе, которой пришла сюда — за пару мгновений, не пользуясь крыльями.

— Так, может, научишь меня сейчас? — Я не стала уточнять, что это еще за диковинка такая, эти Сумеречные врата. Меня сейчас беспокоил только технический момент, смогу ли я отсюда выбраться или останусь взаперти на неопределенный срок.

— Нет, — отрезал он. — Это слишком опасно и непредсказуемо. Учиться открывать Сумеречные врата можно только на твердой земле. В Междумирье все слишком зыбко — неизвестно, куда тебя случайно может занести. Я, конечно, сумею тебя разыскать. Но вопрос — когда и успею ли до того, как случится непоправимое. И это еще при условии, что мы не разминемся с тобой во времени. Так что твой обратный путь по-прежнему лежит через Болото, и без крыльев тебе, увы, никак его не пройти. Мы постараемся что-то придумать, но пока это единственный способ. Кстати, про крылья. У тебя на спине еще совсем свежие раны. Лучше бы держать их на воздухе. Это рекомендация Невены, — добавил он.

Его тяжелый взгляд застыл на моей толстовке.

— Держи, — протянул мне сверток, который легким движением, как фокусник, он извлек из воздуха. Нет, кажется, поднял его со стоящего рядом кухонного стола. — Надеюсь, угадал с размером.

Бумага приятно зашуршала, обнажая спрятанное сокровище, а сердце трепетно заколотилось, когда пальцы нащупали тонкую ткань насыщенного темно-бирюзового цвета. Это подарок? Мне? Или тоже «рекомендация Невены»?

— Рекомендация. Чтобы раны быстрее затянулись, — небрежным тоном уточнил Страж.

Но что-то в его голосе выдавало волнение. То ли привычные искорки звенели чуть более глухо или весенний дождь зашуршал несмело и острожно, а гром слишком долго молчал, будто затаив дыхание. Видимо, из-за отсутствия полноценного зрения и чувствительности в руках, у меня особенно обострился слух.

— Примерь. Вдруг все же не угадал. Тогда принесу другое.

— Ты можешь связаться с мамой, она все тебе компенсирует, у меня есть карта… — затараторила я, но Страж скривился, будто от боли, и произнес:

— Это подарок. — И я умолкла, осознав, что вместо неловких попыток продемонстрировать свою самодостаточность, могла бы вернуть ему побольше признательности.

— Спасибо тебе, Страж.

Затаив дыхание от смущения, дошла до спальни, дрожащими руками стянула с себя спортивные брюки и толстовку. Поморщилась, ощутив, как ткань неприятно задела кожу на спине. Долго-долго собиралась с духом, а потом, словно с головой в ледяную воду, боязливо и осторожно занырнула в густо-бирюзовый наряд.

Как бы ни старалась, сфокусировать взгляд и подробно рассмотреть себя в зеркале, висящем на стене, мне не удалось. Лишь в общих чертах я разглядела платье, очень похожее на мамино, разве что без рукавов, зато с дерзко обнаженной спиной до самой поясницы — беда для девической чести и благо для израненной кожи.

Летать без крыльев я теперь не могла. Но справилась и без них: выскочила из комнаты, окрыленная благодарностью, и хотя я не видела деталей и подробностей, мои ощущения не могли соврать, что платье село идеально, будто сшитое специально для меня. В порыве обрушившегося на меня нежданного счастья мне хотелось крепко обнять моего щедрого и заботливого Стража, но я замерла на входе в гостиную, нерешительно опустив глаза. Нет-нет, это слишком неуместно — виснуть на шее у незнакомого мужчины, не убедившись, что он ничего не имеет против. А вдруг он — имеет? Вид моей кожи, истлевших волос да и всего остального, что осталось от меня прежней, пока оставался для меня загадкой, и мне не хотелось причинять Стражу неудобства, вызывать злополучную жалость или, что совсем немыслимо, отвращение из-за вынужденных объятий.

— Мне очень нравится, оно идеальное, — пробормотала я, отчаянно краснея и по-прежнему смотря в пол. Ответом мне была тишина. Слишком долгая, слишком странная. Я медленно подняла глаза, чтобы убедиться, что Страж никуда не исчез за время моего отсутствия — а вдруг он ушел, не дождавшись, по какому-то срочному делу? Или мой вид настолько ему невыносим, что он не может подобрать слов, чтобы мне что-то ответить, не ранив меня еще больше?

Но нет. Он был здесь. Просто смотрел на меня и молчал. Потом, словно очнувшись, встал и подошел поближе, развернул меня к себе спиной, какое-то время изучал открывшееся ему зрелище и недовольным голосом пробурчал:

— Так я и знал. Раны плохо промазаны. И совсем не заживают. Опять придется брать дело в свои руки.

И, тяжело вздохнув, вышел из комнаты. Но тут же вернулся с несколькими баночками в руках и старательно приклеил к ним свой взгляд, явно не желая встречаться с моим.

— Платье тебе очень идет. И с размером угадал, — тихо сказал он.

А потом началась невыносимая мука.

Потому что он действительно взял дело в свои руки, как и обещал, а я поняла, что пропала. И новое платье тоже. Его, вероятно, постигнет участь предшественника, потому что я совершенно точно сгорю вместе с ним, целиком и без остатка.

Воздух за моей спиной плавился, едва слышное дыхание Стража обдавало нас обоих горячим ветром, рождая на моей коже миллионы крошечных искорок или просто самых обыкновенных мурашек. Они тонули в сладких обжигающих волнах, протекающих от макушки до кончиков пальцев на ногах, но упрямо выныривали на поверхность. Казалось, еще мгновение — и огонь, сдерживаемый из последних сил, выйдет из берегов, не пощадив никого вокруг.

Но тут на помощь пришли руки. Те самые, конечно — я сразу узнала. Они принесли с собой долгожданную прохладу. Раздался выдох облегчения — похоже, что мой, да еще предательски громкий и тягучий. Я стояла, не шевелясь, опасаясь спугнуть легкие прикосновения, ведь мне снова хотелось, чтобы руки не останавливались, ни на миг не переставали касаться моей расплавленной кожи, усмиряя ее пылкий жар, доверчивый к целительной свежести.

Страж тоже выдохнул, окатив меня очередной волной, отошел к столу, шумно уселся в кресло и тихим, будто запыхавшимся голосом произнес:

— Готово.

Платье, вроде бы, осталось целым. И я тоже. Только как же страшно было поворачиваться к Стражу лицом! Ведь если он все так же читает меня, как книгу, то видел гораздо, гораздо больше, чем мне того бы хотелось, больше, чем вообще было допустимо. Он точно видел. В отличие от меня, так до сих пор и не осмелившейся посмотреть правде в глаза. Я уже привычно спряталась за мутной пеленой в глазах и, запинаясь, выдавила из себя:

— Хорошая мазь, отлично охлаждает.

Дошла до дивана, откинулась на спинку, обессиленная пережитыми мучениями, и прикрыла глаза. Мне надо было собраться с мыслями и принять очень важное решение. Прямо сейчас, пока запал вместе с огнем еще не потух.

Собственная беспомощность, позорная трусость и малодушие стали вдруг мне невыносимы. Я хочу видеть все, как есть, а не тратить драгоценное время на то, чтобы как можно тщательнее спрятать голову в песок. Хочу поблагодарить Стража от всего сердца за мое спасение, за платье, за его руки, в конце концов, — поблагодарить по-настоящему, глядя прямо ему в глаза. Возможно, тогда я пойму, что это за жар возникает между нами и плавит воздух и, главное, как его рукам удается так ловко этот жар усмирить. Хочу прочитать мамино письмо, написать ей ответ, она ведь очень ждет и волнуется за меня. А еще у меня много других, не менее важных, дел. И обязанностей. Про которые я не забывала ни на минуту, как только вынырнула из густой, поглотившей меня темноты.

— Достаточно просто выпить или нужно еще какое-то заклинание?

— Ты решилась? — Теперь его голос звучал на всю свою мощь. Моя уверенность и спокойствие возросли.

— Ты сказал, что мне некуда спешить. Но это не так. Не совсем так. Я ведь не зря здесь оказалась. Не случайно меня принял Дом, а Река подарила свою силу. Не зря я отдала ей взамен свои крылья… А я, вместо того, чтобы заняться делом, трачу время на трусость. Ты ведь знаешь, Страж? Знаешь, что значит быть хозяйкой в этом доме?

— Я передал Невене все сведения, что нашел. Она поможет тебе разобраться. Я в этом не специалист, а она — лучший учитель и твой наставник.

— Спасибо тебе. За все. — Я старалась вложить всю свою теплоту в эти слова. Потом я обязательно повторю — глаза в глаза, по-настоящему.

— Видеть ясно — благословение, даже если поначалу кажется проклятьем. Ты приняла верное решение. Заклинаний не нужно. Просто выпей и подожди пару минут.

— Побудешь со мной? Поможешь, если вдруг начну сходить с ума и творить разные безрассудства?

— Например? — он усмехнулся.

— Буду рвать на себе волосы.

— Рвать особо нечего, не волнуйся, переживем.

— Тогда рвать и метать от ярости!

— Если только не волосы.

Я непроизвольно хихикнула.

— Ну тогда сгорю от стыда, увидев себя в зеркале.

— А вот это, пожалуй, ты можешь. Хорошо, я буду рядом. Я ведь обещал.

Пузырек с лекарством был припрятан под подушкой. На подкашивающихся ногах я добрела до своей спальни, непослушными руками нащупала баночку и, крепко сжав ее в руке, максимально твердыми шагами, на какие только была способна, направилась в гостиную. Страж сидел на полу, облокотившись спиной о диван и подогнув одну ногу. Я села рядом и откупорила крышку. Руки, на удивление, почти перестали дрожать: знаю, что все делаю правильно. Даже если от ужаса перехватывает дыхание.

Проглотив горькое снадобье, я спросила:

— Как ты догадался, что я плохо вижу?

— О, если бы ты видела хорошо, я бы об этом сразу узнал.

Он снова ухмыльнулся. А я поднесла к лицу свои ладони, пытаясь их рассмотреть.

— Потому что моя кожа настолько ужасна и я бы беспрерывно ревела?

— Не в этом дело. Скоро сама узнаешь.

Ясность стала приходить вспышками, мимолетными озарениями. Глаза то выхватывали четкие картинки из окружающей реальности, то снова погружались в размытую пелену. Я закрыла их руками — пускай привыкнут — и просто стала ждать, наблюдая темноту, расцвеченную яркими всполохами.

А потом я все увидела. И свою сгоревшую шкурку, испещренную мелкими шрамами, покрытую бороздами и засохшими волдырями, и молодую нежно-розовую кожицу, пробивающуюся сквозь трещины в старой, как хрупкое растение сквозь асфальт. На мне не было живого места, не отмеченного огнем. Как не было и крыльев, без которых я даже в платье казалась себе раздетой. Глаза наполнились слезами, но я поднялась и решительно подошла к зеркалу в спальне.

Повернулась спиной и увидела раны. Поджав губы, внимательно изучила лицо — оно выглядело лишь немногим лучше, чем остальная кожа. Бровей и ресниц почти не осталось, волосы, мои красивые длинные волосы, торчали теперь рваными пучками в разные стороны и самые длинные пряди доходили в лучшем случае до середины шеи. Рвать и правда уже было нечего. Да я и не собиралась.

То ли все слезы уже были выплаканы до этого, то ли зелье способствовало не только ясности видения, но и ясности ума, но я смахнула скатившуюся одинокую слезу и пощупала лицо руками, убедившись в реальности увиденного кошмара. Однако в серых глазах, смотрящих на меня в отражении, не было ни ужаса, ни боли, ни даже стыда — лишь только спокойное смирение и согласие: так — значит, так. Спасибо, что жива, а остальное — дело наживное. Из глаз вместо слез струилась неведомая мне прежде сила: непреклонная, неистовая ярость жизни, приправленная дерзким огоньком. И откуда только все взялось? Подарок Реки, великодушно оставившей меня в живых? Или густого мрака, так щедро поделившегося со мной своей силой, пока я обитала в его утробе?

«Все у тебя будет хорошо, с таким-то взглядом», — то ли подумала, то ли услышала я. Да, так и будет, я знаю. И обернулась, почувствовав на себе чье-то пристальное внимание.

— Страж? Это ты так громко думаешь? — спросила, улыбнувшись. И осеклась. Страж смотрел на меня, не отводя ярко-голубых глаз. И все-таки ухмылка. Так я и думала. Я теперь тоже могла читать его как книгу, правда, запинаясь, чуть ли не по слогам, но все же. Он молча ждал, пока я смогу «прочитать» достаточно. Глаза мои округлились.

— Север?! Ты… Вы…

Слова застряли у меня в горле и я снова покраснела до корней волос, оставшихся в живых.

— Думаю, теперь-то уж точно можно на «ты». После всего, что…

Он снова усмехнулся, кашлянул в кулак и с ехидной улыбкой закончил:

— Того, что между нами было.

Так. А с этого места поподробнее.

Глава 16. Когда тайное становится явным

— А с этого места поподробнее!

Я уперла руки бока и выжидающе уставилась на Стража, то есть на Севера. Его лаза сияли пламенем, но не оранжевым, а голубым — под цвет радужки.

— Да брось, я пошутил, — обезоруживающе улыбнулся, и я поняла: не врет. Но не поддалась на очарование его улыбки.

— Нравится, значит, вгонять меня в краску? Вам кажется, это смешно, Ваша — чтоб ее! — Светлость?! — выпалила яростно, так и не определившись, как все-таки к нему обращаться. Подошла почти вплотную, угрожающе поглядывая на ухмыляющиеся губы.

— Нет, это мило, — просто ответил он. — Сейчас это редкость.

Мне очень хотелось еще что-то сказать, язвительное и дерзкое, но мы встретились с ним глазами — и вся спесь из меня тут же испарилась. Его взгляд был полон доброты и искреннего сочувствия, он не желал ни подшучивать надо мной, ни обидеть или задеть. Просто смотрел и любовался. Мной. Почему-то.

Я растерялась. Как можно любоваться тем, что от меня осталось? Разве только платье, как я и ожидала, смотрелось великолепно. Само по себе, отдельно от меня.

— Платье действительно тебе очень идет, — ответил он на мои мысли. Вот черт, все же читает!

— Спасибо, — пролепетала в его удаляющуюся спину, потому что он вдруг развернулся и направился в гостиную, выдвинул для меня кресло и волевым жестом пригласил присесть. А сам устроился рядом.

— Но дело не в нем. Просто ты удивительное создание, Теа Викторовна.

Он замолчал и не капли не стесняясь, какое-то время изучал меня внимательным и — мне не показалось? — виноватым взглядом, будто впервые видит. А потом, выдохнув, продолжил:

— «Поподробнее», говоришь? Хорошо, будет тебе «поподробнее». Я смотрю на тебя, Теа, и думаю: может быть, ты действительно «неразумная человеческая дурочка», раз сунулась в самое пекло. Но я, уж поверь, дурак не меньше! Мне жаль, что я не разглядел тебя раньше. Я видел в тебе глупую наивную девицу, избалованную чересчур заботливыми родителями и решившую поиграть в магию. Честно скажу, я не относился к твоим словам об Огненной реке всерьез, пока своими руками не вытащил тебя из пламени. Да, я помогал вам с Невеной подготовиться, потому что чувствовал в ваших действиях зерно истины, но был уверен, что ты струсишь, бросишь задуманное на полпути и с отчаянием прибежишь за помощью. Но чем дольше я смотрю на тебя здесь, в этом доме, где все видно насквозь, тем больше я понимаю, насколько сильно ошибался на твой счет. Нельзя было тебя отпускать одну. Надо было лучше подготовиться — зная, что ты пойдешь до конца.

Он снова надолго умолк, погрузившись в свои мысли, и я перевела дух. Искренность, с которой обрушивались на меня его слова, ужасно смущала с непривычки, заставляла опускать глаза, но при этом была такой естественной, что по-другому говорить было просто невозможно. Пока он молчал, изучая свои руки, я украдкой изучала его. Красивые правильные черты лица, совсем не по-совиному яркие голубые глаза, темные брови и ресницы, мужественный подбородок. Выглядел он лет на тридцать с небольшим, но длинные русые волосы, собранные в аккуратный хвостик, были слегка подернуты сединой. Простая льняная рубашка без воротника с подвернутыми до локтей рукавами и свободные темно-синие брюки, тем не менее смотрелись на нем очень элегантно. Весь его облик вкупе с добродушным и открытым взглядом вызывал симпатию, очаровывал силой и достоинством, сквозившими в каждом его движении. Он был совсем не похож на того яростного Севера, с которым я имела дело раньше.

— Прости за мою несдержанность. Я отвечаю за свою стаю, за небольшую, но существенную часть нашего общего мира, а ты свалилась на меня, как демоново бедствие, нарушив такой хрупкий порядок, выстроенным общим непосильным трудом. Но ладно бы ты заявилась одна, так еще притащила за собой целый человеческий мир, от которого у нас всегда были одни неприятности!

Меня окатило волной жара — не понятно, изнутри или снаружи. Север, казалось, выговаривал весь свой гнев, который тщательно утрамбовывал на дно своей души все то время, пока я была не в силах его выдержать. Я смотрела на него во все глаза: как это — притащила с собой мир?

— От тебя за версту разит человеком, нестабильными эмоциями, незнанием, наивностью, глупостью — уж прости, но это так. Ты вся невыносимо пахнешь… человеческой жизнью, той самой, которой не место посреди нашего размеренного бытия.

Я с честью выдержала его волну — все-таки она была его! — и она угасла, так же неожиданно, как родилась.

— Наверное, я просто испугался, — сказал вдруг он.

— Ты? Испугался?! — от неожиданности я все-таки перешла на «ты». Да разве может вот этот вот… огненный, яростный, высокомерный Правитель стаи бояться?

— Да, — просто ответил он. — За последние пятнадцать лет ты первый человек, с которым мне пришлось иметь дело. И ты знаешь, я предпочел бы и дальше держаться от вас подальше. Это, скажем так, представляет некоторую опасность для стаи и для меня лично. Но говорю же — был дурак, — улыбнулся он, оперся головой о сложенные в замок руки и пристально на меня посмотрел. От его взгляда по спине поползли мурашки.

— Так странно, — сказал он. — В этом доме почему-то очень легко говорить правду. Гораздо легче, чем ее прятать. Думаю, это тоже твоих рук дело. И еще твоего любопытного взгляда, от которого никуда не скрыться. Да и скрываться что-то совсем не хочется.

На всякий случай я опустила глаза, Север хмыкнул и продолжил откровения:

— Когда ты появилась на Болоте, я пришел в ярость. Совы с давних пор знают, что от человека можно ждать только беды. А от крылатой женщины, особенно совсем молоденькой — и подавно. Это у них… у нас… уже на уровне инстинкта. Но и Невена, и Мерлан, как назло, встали на твою сторону. Конечно, они успели тебя разглядеть, на Болоте это тоже не составляет особого труда. А я даже не старался увидеть. Потому что при каждой нашей встрече мне приходилось прикладывать огромные усилия, чтобы не стать тем, кто я есть на самом деле. Наверное, причина в твоем даре. И, даже не раскрывшийся, он делал свое дело.

— Другие совы не знают, что ты человек, да? — Вдруг увидела я очень ясно. Но ясности в моей голове от этой информации, наоборот, поубавилось.

Он заметил мое замешательство и пришел на помощь:

— Ясно видеть еще не означает понимать, Теа. Чтобы понимать, нужно научиться правильно задавать вопросы. Да, о том, что я человек, знают только Невена и наш Старейшина.

— А почему же тогда ты оборачиваешься в сову? — спросила я и тут же увидела ответ. Так вот как оно работает! Просто смотря на Севера, я поняла, что он был не просто человеком. Совиная кровь в нем имела такую же силу, как и человеческая. Оба его существа сплетались в необычайно красивом узоре, дополняя друг друга, питая силой и создавая то самое особенное обаяние, которым веяло от Севера за версту. Его уважали, ему доверяли, за ним безоглядно следовали, чувствуя нутром его особую суть. Только он об этом, похоже, не догадывался. И был уверен в том, что он не тот, за кого себя выдает.

— Я сам не знаю, — подтвердил он мои догадки.

— Расскажи, пожалуйста, что сам считаешь нужным. Лучше ты сделаешь это сам, чем я буду лезть к тебе в душу. Не хочу видеть то, что меня не касается.

Он коротко кивнул, разлил нам чаю и достал из кухонного шкафа печенье, явно припасенное им с тех пор, как он меня выхаживал, и продолжил:

— Я родился человеком и жил обычной человеческой жизнью. Никогда ничего особенного со мной не случалось, по крайней мере, на моей памяти. Но посреди одной странной ночи, спустя несколько дней после того, как мне исполнился двадцать один год, я проснулся совой. Я пришел в ужас и был уверен, что схожу с ума. И ладно бы я жил один, но ко мне как раз переехала девушка. У нас были большие планы, я собирался сделать ей предложение как порядочный мужчина. Но оказался непорядочным трусом. В тот первый раз мое перевоплощение длилось недолго. Я довольно быстро пришел в себя, и девушка ничего не заметила. На следующую ночь все повторилось. Я не знал, как смогу ей объяснить это безумство, которое со мной происходит, не был уверен, что она поймет, что не сбежит или сама не сойдет с ума от увиденного. Наверное, я не мог доверять ей полностью. И потому, не дожидаясь следующего раза, буквально вышвырнул ее вон. Ну, конечно, я помог ей собрать вещи, но не удосужился ничего толком объяснить, не отвечал на ее расспросы и не утешал, видя, как она плачет. Только и сказал, что она ни при чем, что мне жаль, и попросил больше никогда меня не искать. Той же ночью я снова превратился в сову и полетел куда глаза глядят, ненавидя себя за трусость. Я не мог позволить девушке остаться, но и сам хотел поскорее убраться оттуда, где все напоминало мне о моем позоре.

Я летел довольно долго не разбирая дороги и не жалея крыльев, пока каким-то чудом не добрался до Болота. Тогда я не знал, что это не простое Болото и даже не понял, где оказался. Просто смертельно устал и хотел лишь, чтобы этот кошмар поскорее закончился. Но на мое счастье мне повстречалась Невена. Сразу распознав во мне чужака да к тому же человека, она почему-то не стала меня прогонять, а вместо этого отвела к Старейшине стаи.

Мерлан объяснял что-то, мол, природа взяла-таки свое, но что он имел в виду, я тогда разобрать не смог, слишком сильным было мое потрясение, а переспрашивать позже уже было неловко. Я понял только, что рядом с людьми я могу запросто оставаться человеком, при условии, что буду регулярно «выгуливать» свою совиную ипостась, а в лесу или на Болоте, среди сов, могу быть совой сколько пожелаю. Он предложил мне присоединиться к стае, и я не раздумывая согласился. Попросил только оставить мою историю в тайне, чтобы не сгорать от стыда каждый раз, вспоминая свое прошлое. А позже обнаружил, что к людям совы относятся примерно так же, как я тогда относился к себе: с недоверием, презрением, а порой даже с ненавистью. Поэтому моя тайна так и осталась не разглашенной, а я — совой-чужаком, прилетевшим издалека.

Примерно лет через семь после того, как я стал частью совиной стаи, наш вожак погиб, заделывая дыру в полотне мироздания. Страховочная нить, по которой он должен был вернуться, оборвалась, и его чуть не поглотило Небытие. Мы тогда с трудом спасли его душу. Это была огромная потеря для всех нас, неожиданная и невосполнимая. Кай был моим учителем, лучшим другом и любил меня, как сына. Собственных наследников он не оставил, а среди его соратников желающих занять место Правителя почему-то не нашлось. Наверное, поэтому Мерлан предложил мою кандидатуру, а остальные совы единогласно его поддержали. Просто они не знали, кто я на самом деле. Я не осмелился отказаться, чтобы не проявить неуважение, и принял на себя обязанности Кая. Я, который и совой-то по-настоящему не является! Я, который на самом деле, — всего лишь трусливый и подлый человек, из тех, которых не напрасно презирают совы. — Север говорил тихо и спокойно, но слова его пылали жаром, от которого даже слегка подрагивал воздух.

— А может, Мерлан знает о тебе что-то такое, чего не знаешь ты сам? — улыбнулась я. — Например, что для признания собственной трусости требуется огромная смелость? Или что только по-настоящему сильный человек может признаться в своей слабости? — Я помолчала, внимательно разглядывая мужчину, который почему-то раскрывал передо мной свою душу. И спросила, хитро прищурившись: — Как долго ты возглавляешь стаю?

— Чуть больше восьми лет.

Я снова улыбнулась.

— Ну вот видишь. Если бы ваш Старейшина ошибся, тебя бы давно заменили кем-нибудь более подходящим. Получается, когда я появилась на Болоте, ты опасался, что снова превратишься в человека на глазах у сов и твою тайну раскроют?

— Я дал слово ставить интересы стаи превыше всего, защищать и оберегать сов даже ценой своей жизни. И ни разу этого слова не нарушил. Но я сам представляю опасность для всех нас.

Я молчала, думая о том, что совиная часть в Севере сильна не меньше, чем человеческая, я видела это своими глазами. Откуда же в простом человеке, которым Север упорно себя считает, взялась такая сильная кровь Стража?

— Может, кто-то из твоих предков был как-то связан с совами? Еще с тех времен, когда между ними и людьми еще не выросла стена отчуждения? Ты пробовал что-то узнать?

Он только махнул рукой. Конечно, пробовал, но безрезультатно.

— Отец с мамой погибли, когда мне было шестнадцать. Бабушек и дедушек тоже давно нет. Теперь спрашивать уже не у кого.

— И ты тогда остался совсем один?

— Опекунство надо мной оформил мамин брат, но, к счастью, моей жизнью он вообще не интересовался, предоставив меня самому себе. Я не знаю, где он сейчас, да и не имею никакого желания с ним встречаться.

Глаза Севера подернулись задумчивой дымкой. Я отвернулась к окну, чтобы не бередить его душу не в меру проникновенным взглядом.

— Я давно живу только настоящим, — тихо сказал он. — Прошлое осталось в прошлом. У меня есть долг перед стаей — и это самое важное. Я только и хотел объяснить тебе, что моя ярость не имеет к тебе отношения.

Он сидел и, глубоко задумавшись, потирал подбородок, будто удивленный своей внезапной откровенностью, но в глубине души истосковавшийся по ней, как по глотку чистой родниковой воды. Я тоже была удивлена: теперь, когда мутная пелена перед глазами спала, мне даже не было необходимости на него смотреть, чтобы ощущать всем своим существом, насколько Север, с его сильными и нежными руками, с его исполненной достоинства осанкой, мужественными чертами лица и глазами, светящимися добротой и заботой, с его красиво переплетенными ипостасями, совиной и человеческой, тайнами и загадками — насколько он вдруг оказался мне близким, словно старый друг, что зашел на огонек после долгой разлуки. Или, скорее, он сам был тем огоньком, в лучах которого так приятно погреться усталому путнику. «Словно старый друг», — повторила я про себя несколько раз, наблюдая, как от этого сочетания слов в сердце рождаются едва уловимые нотки чего-то знакомого и… как будто потерянного?

— Интересно, как ты смог сюда попасть? — нарушила я молчание. — Невена говорила, что это место впускает только Хранителя Искры и тех, кого тот позовет.

Вынырнув из своих мыслей, Север ответил не сразу:

— Я сам точно не знаю, могу только догадываться. Но догадки эти порождают больше вопросов, чем ответов. Когда ты отправилась в свой поход, я, конечно же, за тобой наблюдал. Не спрашивай, как — это тонкости моей работы, они не так уж интересны. Просто я отвечаю за свою территорию и за все, что на ней происходит. Конечно, физически находиться я могу далеко не везде, но зато видеть — практически все, при должной концентрации внимания. Но никогда раньше «видеть» не означало «незримо присутствовать рядом». А с тобой получилось именно так. Потому что, пока ты приближалась к реке, я чувствовал жар огня, хотя совершенно точно меня рядом с тобой не было. И когда твой собственный огонь начал выходить из берегов, я сам чуть было не сгорел от охватившего тебя жара — благо вовремя успел поставить защиту. Тут же абсолютно инстинктивно сделал шаг — и через мгновение, обернувшись человеком, подхватил тебя на руки.

— А ты не пострадал? — встревожилась я.

— Почти нет, я же успел выставить купол.

— Правда?

— Правда. Как только смог, я добровольно сдался Невене, и она быстро привела меня в порядок. И вот я здесь, живой и невредимый. В отличие от тебя.

Тяжелый вздох вырвался непроизвольно. Одно дело — самой страдать по своей вине, а другое — когда из-за тебя страдает тот, кто здесь совсем ни при чем.

— Я очень даже «при чем». Я правитель стаи, не забывай. Меня касается все, что происходит на моей территории, — недовольно рыкнул Север, а я, чтобы не раздражать его своим беспокойством, вернулась к волнующему меня вопросу:

— И какие же у тебя догадки? Как ты тут очутился?

— Тут начинается самое любопытное, — он усмехнулся. — Возможно, я очень хотел, чтобы у тебя все получилось. Точнее, чтобы на моей земле снова воцарился порядок, и потому смог быть с тобой рядом. Или, что более вероятно, этого хотело само Болото и оберегало тебя, а я просто удачно подвернулся ему под руку. Или оберегал тебя твой дом, признавший в тебе хозяйку. Только вот при этом одно остается не ясным: в любом случае, никто кроме Хранителя Искры не может здесь находиться физически. Я читал, что сюда можно попасть во сне — после особого ритуала-приглашения, проведенного хозяйкой дома. Но я точно не сплю, тело мое вполне реально, а перемещаюсь я в этот дом точно так же, как и в нашу часть Междумирья, словно для меня нет особой разницы. Но главное — при этом я странным образом чувствую себя здесь так, будто вернулся наконец домой.

— Может, ты не совсем обычный Страж?

— А может, дело в тебе? — Он, хитро прищурившись, посмотрел прямо на меня, от чего щеки мои вспыхнули, а по спине прокатилась теплая волна. Я опустила глаза, будто провинившаяся школьница, не в силах выдержать настолько прямой и пронизывающий взгляд. Что он хотел увидеть, узнать? Или что уже знает, если я для него вся — как на ладони?

— Каждый раз, когда я ухожу отсюда, — не сводя с меня глаз, сказал он, — мне хочется вернуться. Я знаю, что ты меня ждешь. И стоит только представить, как я переступаю порог этого дома, — и буквально в одно мгновение оказываюсь здесь, совсем как в первый раз. В тот день я должен был быть рядом, потому что был тебе нужен. Каждый из нас пришел сюда за своим и получил желаемое. Вот и весь секрет.

Всего лишь на одно мгновение он, будто бы сам того не ожидая, окутал меня теплым взглядом, искупал в нежности, которой я никогда не ощущала прежде. В ту же секунду золотистое сияние слетело с его кожи и заструилось, разгоняя затаившуюся по углам темноту. Север напрягся и встряхнул головой, точно отгоняя морок. Его напряжение эхом прокатилось по дому и затихло где-то в углах. Я осмелилась нарушить тишину:

— Ты красиво сияешь.

— И ты тоже.

Только сейчас я заметила, что никаких светильников в доме нет, но тем не менее комната была полна света.

— Это твоих рук дело, Теа. В начале здесь было совсем темно.

Я улыбнулась. «И твоих», — подумала про себя. А в слух сказала:

— Спасибо тебе, — и, превозмогая свой страх, посмотрела прямо ему в глаза, как и обещала самой себе. — Я не знаю таких слов, которыми я могу выразить свою признательность за все, что ты для меня сделал. За то, что спас мне жизнь, за это потрясающее платье, за твою заботу. И за доброту, с которой ты на меня смотришь. Я даже на время забываю о своем… уродстве… Я не знаю, смогу ли я когда-то отблагодарить тебя за все это. Но я хочу, чтобы ты знал, что двери моего дома всегда для тебя открыты. Если, конечно, тебе не слишком неприятно находиться со мной рядом. — Я неопределенно махнула рукой вдоль своего тела.

Он поднял свои ярко-голубые глаза, на мгновение опустившиеся в нерешительности, пристально на меня посмотрел и произнес:

— Это я должен тебя благодарить.

Потом резко поднялся, горячим вихрем подлетел ко мне сзади, крепко обнял за плечи и поцеловал в макушку. А затем, не дождавшись, пока воздух снова начнет опасно плавиться, быстрым шагом вышел из дома, не оборачиваясь. Я не видела. Я знала.

Когда он ушел, когда утих звон горячей волны, поющий в унисон с раскатистым бархатом его голоса, внутри меня натянулась невидимая струна, а сердце сжалось от невнятной тоски и вполне ощутимой физической боли. «Нельзя, чтобы он уходил. Нельзя отпускать. Нельзя потерять… снова», — стучало в груди. Но что это? Откуда? Быть может, я перепутала благодарность с симпатией, потому что слишком неопытна в таких делах и слишком наивна? Или, ощущая заботу много дней подряд (кстати, интересно — сколько?), просто-напросто привыкла к ней, как привыкают к хорошему? Но почему, стоило мне посмотреть долгим и внимательным взглядом на мужчину с невероятными голубыми глазами и насмешливой ухмылкой на губах, как сердце затрепетало от узнавания, от ликующей радости, от того, что нежданно нашлась моя драгоценная пропажа, которую искать я уже отчаялась?

Все происходящее не умещалось в моем маленьком глупом сердце: и моя благодарность, и откровения Севера, и… глупое признание самой себе, разрывающее сердце на части. Быть может, вдали от этого места, проявляющего все скрытое, я бы не обратила внимание на то, что происходило в моей душе, не заметила бы странного, но такого важного, что звенело, тянуло и сжималось внутри. Но здесь я не могла не заметить. Потому положила голову на руки и заплакала.

Злодейка-судьба, наверное, решила меня добить окончательно. Или посмеяться над наивной дурехой — что ж, это было вполне в ее стиле, учитывая ее взбалмошный характер. Иначе как объяснить такой вот немыслимый и неуместный поворот событий? Конечно, я читала об этом в книгах, но думала, это никогда меня не коснется — куда уж мне, странной, крылатой, дикой! Но неужели я все-таки… влюбилась? Вот так нелепо, впервые в жизни — и сразу, с первого взгляда? Да не в кого-нибудь, а в недоступного, недосягаемого, чужого мужчину, для которого я всего лишь глупая дурочка с целым ворохом проблем и в довесок ко всему с ужасно уродливым телом! Влюбилась в нежные и всемогущие руки, в невероятную силу, что сумела вытащить меня из Небытия. В глаза, полные такого знакомого мне пламени. Родного, но бесконечно, невыносимо далекого.

Ведь между нами, несмотря на вспыхивающий жар и красивое сияние, стояла стена, прозрачная, как стекло, но неприступная, как крепость. Мой Страж возвел ее сам и напряженно следил, чтобы она не дала трещину. Он вовсе не хотел сиять для меня! Я видела это своими глазами.

«Вот же проклятье!» — отчаянно зарычала я диким зверем, попавшим в ловушку.

Ах да, еще и проклятье. Когда я согласилась следовать за своим даром, я согласилась и с тем, что простое человеческое счастье, вся эта «романтическая шелуха» для меня теперь под запретом. Да к черту проклятье! Как я вообще посмела даже на мгновение допустить, что ему, статному, красивому, мудрому, исполненному достоинства правителю совиной стаи, захочется видеть рядом с собой меня — побитую, потрепанную, с изуродованным телом девчонку? Что это не будет ему противно и мучительно? О боги, до чего же это все абсурдно. Смешно. Стыдно до ужаса. Наивная, глупая девочка с обгоревшей кожей и страшными ранами на спине, где он и где ты?

Да, он прикасался ко мне. И даже только что поцеловал в макушку — в моих волосах еще не остыл след от его дыхания. Но делал он это явно из сострадания. Я видела его огромное любящее сердце — и, наверняка, ему было меня очень жаль. Стиснула до боли кулак. Не хочу никакой жалости! И сострадания тоже не хочу.

Решительно утерла слезы: надо собраться и завершить начатое дело, а не тратить силы на бессмысленную чушь… Ругая себя за безрассудство и наивность, сходила в спальню за маминым письмом. Залезла с ногами на диван, обнаружила лежащий рядом плед, пробурчала, что хорошо бы в доме однажды обнаружился еще и камин, и развернула сложенный пополам лист.

«С возвращением тебя, моя дорогая.

Ты смогла дойти до конца и, главное, сумела вернуться. И это дорогого стоит, даже если тебе кажется, что ты не справилась, что твои потери неизмеримо больше любой награды. Ты вернулась с того света с честно добытым сокровищем за пазухой и в новой «шкурке» — та, что сгорела, видать, была тебе тесновата. Твоя кожа теперь отмечена шрамами — да, не без того. Но иногда шрамы и потери неизбежны при обретении силы и мудрости. У каждого они свои — это плата за утрату наивности.

Твой дар раскрылся. Огненная река снова горит в полную силу. И примирение сестер, к которому ты стремишься, — теперь это лишь дело техники. Тот, кто может примириться с собственной судьбой и с самим собой, способен помочь примириться другим. Ты, я уверена, сможешь.

Для этого у тебя есть главное.

Мерлан сказал, что дар, который живет в твоем сердце, дается в руки только тому, кто умеет любить. Он может нести смерть, разрушение и боль, и ты сама теперь это знаешь лучше других. Но любящее сердце способно его вместить и распорядиться им во благо себе и миру.

Твое сердце оказалось таковым. Большим и любящим.

Поэтому ты осталась жива.

Помни, моя девочка, помни, что невозможно потерять то, что является твоей сутью. Можно утратить крылья, красоту тела, нежность кожи, но сияние твоей души всегда будет с тобой. Способность любить окружающий мир всем сердцем тоже останется в тебе навсегда. Любовь не зависит от обстоятельств и от людей вокруг, потому что всецело принадлежит тебе. В отличие людей и обстоятельств.

Север говорит, твой новый дом лучится, как маяк для затерявшихся душ, и его свечение заметно даже на Болоте. Береги свой свет, не позволяй ему меркнуть от сожалений и горечи.

А обо мне не беспокойся, со мной все в порядке. Как только ты продолжила путь, вода ушла вместе с тобой. Север сообщил совам о моем местоположении, и Вереск помог найти дорогу домой. Он, кстати, передает тебе большой привет.

Восхищаюсь тобой. И по-прежнему жду на этом берегу».

Я перечитала письмо несколько раз. В груди щемило от тоски: я ужасно соскучилась по Вереску, по его невозмутимому спокойствию и милой серьезности, по маме, ее фирменному кофе и нашим душевным беседам. Но сейчас, как ни странно, мне не хотелось возвращаться домой, даже если бы это было мне по силам. И даже если меня там ждут. Мое сердце, как и написала мама, полно любви к тем, кто мне дорог, и на данный момент этого было достаточно. Сейчас же я точно знала: мне жизненно необходимо быть здесь, где все тайное становится явным, не только вовне, но и внутри меня. Где видны все раны и потери — чтобы одни залечить, а другие отпустить с миром. Где невооруженным глазом можно увидеть сияние собственной души — чтобы суметь-таки примириться с судьбой.

Да, ты прав, мой проницательный Страж: похоже, дело действительно во мне. Я не знаю, почему, но я правда тебя ждала — даже в беспамятстве. Ждала, не осознавая этого. И продолжала ждать до сих пор. Ты важный для меня человек, ты спас мне жизнь. Но ты свободен. Если это мое желание, которое здесь — закон, заставляло тебя приходить сюда, то я больше не хочу, чтобы ты ему подчинялся. Но где бы ты ни был, здесь ли, или на другом краю Вселенной, ты навсегда будешь в моем сердце. Хочешь возводить стену — пожалуйста. А все мое останется со мной: воспоминания, благодарность и тепло в душе. Наверное, это и есть та самая любовь — к большему, к миру, частью которого является и дорогой человек.

Я подошла к зеркалу и прошлась внимательным взглядом по коже, обернулась и посмотрела на раны. Пока никаких улучшений. Коротко вздохнув, вернулась в гостиную, намазалась мазями с головы до пят и снова закуталась в плед.

Мой дар — любить, а не жалеть — себя ли, другого ли, прошлого или не сбывшегося будущего.

Глава 17. Заветные гости

«Стойте!» — кричу я. Но тщетно. Никто даже не замечает моего присутствия. Даже тот, кто меня звал, поглощен отчаянной схваткой со тьмой и не ощущает, как я с силой трясу его за плечо. Зато я совершенно ясно вижу, что прямо на моих глазах происходит непоправимое. Ошибка, которая будет стоить не просто чьей-то нынешней жизни и памяти о прошлом, но и самой возможности быть. Еще немного — и тот, кого они так отчаянно хотят спасти, будет вычеркнут навсегда из летописи жизни, выдернут с корнем из полотна мироздания, будто его вовсе никогда и не было. Пока они борются за его тело — его душой, еще теплящимся в ней светом, собирается полакомиться тьма.

Тогда я подхожу ближе и дрожащими руками пытаюсь прикоснуться к сгустку белого света, внутри которого, я вижу, еще сильна Искра, но тот ускользает из моих рук, спасаясь от прожорливой тьмы. Протягиваю ладонь и просто спокойно жду. Главное — не бояться, не делать лишних движений, сосредоточиться на одной этой искорке и прошептать ей, беззвучно, одним лишь сердцем — так, чтобы она услышала, поверила и сама пошла мне в руки: «Я такая же, как и ты. У нас один огонь на двоих», — а потом со всей нежностью, на которую способна, бережно прикоснуться к ней и выдохнуть на нее теплом — из груди, из ладоней, из всего тела, из всей души.

Мы светимся теперь вдвоем, разгоняя мрак. И меня наконец могут услышать.

«Отпусти его! Он должен умереть! — кричу изо всех сил. — Отдадим тьме тело, но зато сможем сохранить душу. Пока они одно целое — тьма сожрет его до конца».

Молодой крылатый мужчина смотрит с удивлением прямо на меня, не понимая, кто я и откуда здесь взялась. Хотя сам же меня и позвал! Но зато теперь он меня слышит — и это главное, ведь, пока еще не поздно, он должен мне помочь.

«Отпусти его!» — повторяю твердо.

Порывисто выдыхаю. Услышал!

Все, что осталось от тела, в одно мгновение слизывает языком темнота. А с ним и память, и чувства, и мысли. Но самое важное находится в моих руках. Теперь у мрака нет ни единого шанса.

Вокруг нас засуетились тени. Множество теней, фигур, лиц и крыльев — мне было не разобрать из-за яркого света, исходящего от моих рук.

«Вспоминайте! Думайте о нем прямо сейчас!» — кричу я в окружающую меня темноту. Крылатый мужчина, догадавшись, что меня никто не слышит, разрезает тишину своим раскатистым баритоном, повторяя за мной слова. Щеки мои становятся влажными. Получается! Отовсюду стекаются крошечные искорки и исчезают в сгустке света в моих ладонях, а тот откликается и очень медленно начинает менять очертания и обретать форму. Я не убираю рук, но опускаюсь на колени и склоняюсь к земле, со слезами на глазах наблюдая, как из темноты проявляется мужская фигура, сотканная из тусклого бело-голубого света.

Вокруг слышится дружный вздох облегчения. В это мгновение я понимаю, что смерть иногда бывает спасением.

* * *

В Доме у Каленого моста не снились сны — только тьма, черная, беспросветная, обнимала меня пуховым одеялом на протяжении ночи. Бывало, я просыпалась от звуков собственного голоса, а иногда — даже от смеха, но Небытие тут же проглатывало любые воспоминания, как изголодавшийся зверь. Сны о загадочном Страннике тоже обходили меня стороной. Или он попросту не мог до меня добраться. Поначалу я грустила, скучала, но с некоторых пор — странное дело! — вовсе перестала их вспоминать. Вокруг меня разворачивалась жизнь, которая взяла верх над призрачной материей сновидения и принесла с собой не ведомые прежде ощущения в моей душе, порой пугающие до дрожи в коленках, но неодолимо притягательные. Одно из них — ощущение собственной силы, плещущейся в моем теле.

О наступлении нового дня я узнавала по цвету сумерек: ночные, густо-синие сумерки сменялись утренними молочными. А днем вообще начиналась настоящая кутерьма: я никогда заранее не знала, в какой цвет окрасится дымно-туманная пелена, заменяющая небо, выбрав из множества оттенков любой на свой вкус — то лимонно-желтый или карамельно-оранжевый, то сине-фиолетовый или даже изумрудно-зеленый. Солнца я не видела ни разу, источником света служила Река и еще, как выяснилось, сам Дом, поэтому причина такого многообразия тонов неизменно царящей в этом месте полумглы была мне неведома. Как я поняла из разговора со Стражем, обычная совиная магия здесь не работала, но зато все вокруг было пропитано собственным особым волшебством.

Намазавшись, как обычно, с ног до головы целебными средствами, я распахнула окна, впустив в дом утренний молочно-белый ветер, закуталась в плед вместо платья и вышла на крыльцо. Моему взору предстала по истине удивительная картина: вокруг дома вырос дремучий лес, утопающий в тумане. Теплый ветер дунул мне в лицо запахами земли и сырости, принес с собой настоящие лесные звуки: шуршание веток, поскрипывания стволов, шелестение листвы. Я не слышала ни зверей, ни птиц, но ясно видела, что мой лес живой и очень красивый. Вот бы в доме однажды появились и окна в пол — чтобы любоваться им вдоволь!

Опасаясь не совладать с жаром Реки, бушующей снаружи, я замерла на крыльце в нерешительности, но, собравшись с духом, все же спустилась по ступенькам и сделала несколько шагов. Прикоснулась к стволу молоденькой сосны. Настоящая, не выдуманная, теплая и шершавая. Развернулась в сторону реки. Шаловливый ветер старался стянуть с меня плед, обнажая плечи и грудь. Но даже открытой кожей я совсем не ощущала жара пламени — только приятный теплый воздух да согревающий песок под босыми ногами. Мост был на месте, объятый языками огня. И вообще, все в этом месте теперь, казалось, было на своих местах — не то, что во время нашей первой встречи. Осталось и мне занять свое.

Меня не покидало стойкое чувство, что я еще чего-то не знаю и не делаю то, что должна. Мне очень не хватало Невены, ее мудрых советов и знаний, но звать гостей в Дом у Каленого моста я не умела. Впрочем, мамино письмо натолкнуло меня на одну идею, и мне не терпелось проверить ее в действии. Необходимо было только дождаться Севера, чтобы попросить его о помощи. Но он все не появлялся. Может быть, мое желание исполнилось — он стал свободным и не вернется, пока сам этого не захочет.

Зато в доме появился камин — прямо в гостиной, напротив дивана, а в лесу я раздобыла целую охапку сухих веток, более-менее похожих на дрова. Стоило только задуматься о том, как же я буду разжигать огонь без спичек, — и на ладони вспыхнул, приятно щекоча кожу, огненный комочек. Не долго думая, я бросила его на подготовленные ветки и уже через несколько секунд умиленно наблюдала за веселыми всполохами пламени. Комната наполнилась уютным ароматом дыма, а на полу и на стенах закружились в неспешном танце оранжевые блики в обнимку с густыми тенями.

Спасибо, Дом. Это очень мило с твоей стороны.

Для полного счастья не хватало только горячей душистой ванны — хотелось смыть с себя остатки обгоревшей кожи, опаленных перьев и волос да тяжелых мыслей заодно, застывших на лице высохшими слезами. Вдохновленная щедрым подарком от моего жилища, я решила: «Была не была!» — и, уповая на продолжение чудес, повернула вентиль. Чудеса не заставили себя долго ждать. Вода потекла мощной струей, испуская клубы пара, горячая, но не обжигающая. Я принесла несколько баночек с ароматными снадобьями, растворила их в воде, сбросила с себя плед и, предвкушая блаженство, забралась в ванну.

«Интересно, откуда тут вода?» — подумала я и тут же получила ответ. Мой новый дом глубокими корнями уходил в землю, как самое настоящее дерево, и в ее глубинах черпал воду. Специально для меня. Сам-то он в ней ни капельки не нуждался.

«Спасибо», — снова прошептала я, ласково погладив шершавую стену.

Ну все, счастья теперь — полная чаша. Я отмокала в ней не меньше часа. Натерла лекарствами тело, а потом, завернувшись в одеяло, села у камина, прямо напротив огромного окна в полстены — того самого, загаданного мною с утра — и, попивая нескончаемый целебный чай, просто тихо радовалась. Несмотря на грубые шрамы по всему телу. Несмотря на одиночество, ставшее мне почти родным, на отчаянную тоску о моих драгоценных серо-жемчужных крыльях, о свободе полета и о прочем несбывшемся. И несмотря на все горькие переживания о том, смогу ли я теперь, без крыльев, стать настоящей хозяйкой этого места. Странно, но, вопреки всему, на душе у меня было светло.

* * *

А вот ночь выдалась беспокойной. Я проснулась от тревожного ощущения, что на моей территории находится кто-то посторонний. Поспешно натянув подаренное Севером платье, я выбежала из дома и осмотрелась. Тревога усилилась, а сердце накрыло тоской, неутолимой, неизбывной и такой тяжелой, как огромная каменная глыба. Но тут же на смену тоске пришла ярость: Огненная река снова едва тлела! Мост сохранил лишь свои очертания, а прямо перед ним, путаясь в клубах дыма, стояли Души. Их было пять. То, что это были именно Души, я поняла мгновенно. Об этом мне поведали не столько их белесое свечение и полупрозрачные силуэты, сколько резкий холод, от которого мое тело мелко и неприятно подрагивало.

Души не замечали моего присутствия, лишь смотрели застывшими глазами в сторону моста и не могли сдвинуться с места. Я внимательно осмотрела своих гостей и обнаружила, что неутолимая тоска принадлежит им и единственное, чем я могу помочь — это зажечь поскорее Реку, и тогда проявится мост, а жара Реки хватит, чтобы Души смогли по нему перейти.

«Давай же, милый!» — я с отчаянием посмотрела на ладонь. С камином это оказалось легче легкого, а сейчас будто чего-то не хватало. Наверное, силы еще не восстановились и для того, чтобы воспламенить целую реку, их было не достаточно.

Мне вспомнились слова Севера о том, что у нас с Рекой одна сила на двоих и перетекает друг к другу, напитываясь по пути тем, чем каждый готов делиться. Я подошла к самой кромке огня, не ощущая ни жара, ни страха. Вступила на мост, убедилась, что он вполне осязаемый, несмотря на то, что полупрозрачный, и сквозь клубящийся дым поднялась до самой середины.

— Я здесь хозяйка! И я хочу, чтобы Реке вернулся ее огонь! — крикнула в тишину, и туманная пелена мгновенно проглотила мои слова. Слишком тихим и невесомым был мой голос. Даже каким-то жалобным и писклявым.

«Вот так хозяйка»! — усмехнулась я про себя. И самой стало смешно. «Тебя тут никто не собирается слушать, девочка! — твердила сама себе, сгорая от стыда и досады. — Дом просто очень щедрый на дары — только и всего. А вот Река ни за что не купится на твои милые глазки. Сначала заслужи право голоса — тогда и заявляй о своих желаниях».

Но делать-то все равно что-то было надо! Я оглянулась на застывшие в ожидании фигуры, с надеждой смотрящие на мост. И меня охватило отчаяние. Думай, Теа, думай!

— Пожалуйста, — прошептала я. — Пусть Реке вернется ее огонь.

Да, я пока еще не стала здесь хозяйкой, но я могу стать Реке другом — этого мне никто не запретит. И могу по-дружески поделиться с ней тем, что есть у меня самой.

— Пожалуйста, — повторила тихо, но твердо, — Огненная река, возьми то, что есть у меня в сердце. Бери столько, сколько необходимо! Весь мой огонь — твой. Он пришел от тебя, я лишь схоронила его до поры до времени.

Я вытянула руку в сторону — над самым угасшим пламенем. Мне хотелось ощутить жар, почувствовать и поверить, что Река обязательно снова оживет. Перед моим внутренним взором я видела ее именно такой — живой, бушующей, пламенной.

— Пожалуйста, будь снова сильной! Будь горячей, яростной, какая ты есть на самом деле!

Пламя лизнуло мою ладонь робким и осторожным касанием. Я не успела даже одернуть руку, как оно взметнулось выше моего роста и закружило меня в объятиях. Щедрое, благодарное, оно сторицей возвращало все то, что получило от меня. В обмен на мою крошечную искру дарило мне всю свою необъятную бушующую стихию. Подбрасывало на волнах, щекотало бока, облизывало, как преданный пес, а я смеялась, переполненная радостью, шептала ему: «Тише, тише, а то в порыве чувств нечаянно проглотишь меня целиком. А у нас с тобой еще столько дел впереди!» Но сама беспечно раскрывала для него свою душу, отдаваясь ему без остатка, собственноручно срывая все замки и барьеры — пусть заполнит меня до краев. Да что уж там — пусть и краев никаких не останется! Пусть я буду, как и это родное, драгоценное мое пламя, бескрайней, всеобъемлющей и неукротимой.

Когда стихия схлынула, я обнаружила себя сидящей на песке, размазывающей слезы по щекам, со счастливой улыбкой на губах. В руках у меня было платье, неловко скомканное, но трепетно прижимаемое к груди. Неужели все-таки додумалась его снять?

Река ожила и самозабвенно танцевала свой огненный танец. Мост стоял как миленький, а вот ни одной Души, конечно же, не осталось. Они ушли, оставив после себя тонкий аромат предвкушения новой жизни, умиротворения и благодати.

Наверное, я просидела на песке целую вечность, оглушенная случившимся со мной чудом. Любовалась мощью бушующей стихии и величием жизни, празднующей смерть — до тех пор, пока все вокруг не окрасилось в сливочно-белый цвет, знаменуя наступление нового дня.

Я поняла, что не одна, спиной ощутив присутствие Севера. Точнее, его взгляд, щекочущий кожу на спине. Но у меня совсем не осталось сил, чтобы говорить вслух, и потому я только махнула рукой, приглашая присесть рядом. Не осталось сил, чтобы переживать, видел ли Север то, что произошло между мной и пламенем, видел ли наш не в меру чувственный танец, разглядел ли мой милый Страж в синих сумерках мою обнаженную фигуру и… мои глаза, совершенно бесстыдно пылающие счастьем — от того, что такой желанный гость снова был здесь.

Он подошел ближе и, накинув на меня плед, устроился рядом. Наплевав на страх , что мое прикосновение может быть неприятным, я положила голову ему на плечо. Он приобнял меня за плечи, и мы довольно долго молчали о том, что огонь для меня теперь не опасен, что, кажется, я подружилась с Рекой и поладила с Домом и что впервые провожала души на тот свет.

— Река была потушена снова, — наконец нарушила я тишину. — Туман на Болоте сочился опять, верно?

— Немного, — кивнул он. — Совы даже не сильно переполошились. Я больше опасался, что это с тобой случилась беда.

— Нет, я тут, похоже, ни при чем. Мне кажется, здесь кто-то еще был, кроме нас с тобой, кто-то гораздо сильнее меня. Но знаешь, моих сил хватило, чтобы снова разжечь огонь в Реке. И это просто отличные новости. — Я подняла на него глаза. — Мне нужно обязательно позвать Невену. Я придумала, как это можно устроить. Поможешь?

Он только кивнул — мол, в чем вопрос.

— Принеси, пожалуйста, мой ловец света, — попросила я.

Север задумался на пару секунд, что-то вспоминая. Порылся в карманах, озадаченно почесал подбородок и протянул мне руку, приглашая подняться. Мы вернулись в дом. На столе стояла небольшая глиняная пиала. Он высыпал ее содержимое себе в ладонь и протянул мне.

— Вот, держи.

Мне в руки упали два камушка. Я вопросительно подняла брови.

— Они были зажаты у тебя в руке, когда я вытащил тебя из огня. Вереск подсказал, что это такое. Тот, что поменьше, — это его, а второй твой. Кстати, хороший получается дом, — сказал он уже на пороге. Он не стал запирать за собой дверь, как раньше, чтобы снять одежду, а вышел на улицу и пробурчал:

— Только теперь мне придется переодеваться в лесу.

Ах да! Дом и правда приобретал новые очертания. И теперь прихожей, в которой Север одевался после перевоплощения, больше не существовало. На улицу можно было выйти прямиком из гостиной — через стеклянную дверь, ведущую на крыльцо.

— Могу нажелать тебе кусты погуще! — смеясь, крикнула ему вслед. И отправилась в ванную смывать прилипший к телу песок.

Вернулся Страж буквально через несколько минут с ловцом в руках и азартным блеском в глазах — ему тоже было интересно, что же выйдет из этой затеи. Покосился на мою открытую спину, пока я пыталась полотенцем вытереть жалкие остатки волос, покачал головой, но, не говоря ни слова, взял со стола один из камушков и вышел из дома — ровно за секунду до того, как мои щеки окрасились в пунцовый цвет.

Прикрепив ловец над входной дверью, я села на крыльце и устремила взгляд в глубину леса, высматривая долгожданную гостью. Теперь оставалось только ждать и желать всей душой, чтобы Невена смогла сюда добраться.

Небо разукрасило все вокруг жемчужно-пурпурным цветом, постепенно добавляя в палитру новый серо-фиолетовый оттенок. На платье сияли цветные блики — подстать моему настроению, исполненному трепетного предвкушения.

Невена выпорхнула из тумана и грациозно приземлилась передо мной. Секунда — и я утонула в теплом пушистом облаке из перьев и нежности, на мгновение пожалев, что не могу вот прямо сейчас стать крошечной, чтобы укрыться в ее объятиях полностью, с головой, руками, ногами и со всеми своими печалями. Уткнувшись носом ей в грудь, я вдыхала запах болота, застрявший среди ее перьев, и осознала, насколько сильно соскучилась. Слегка отстранившись, она осмотрела меня своим особенным взглядом, пронизывающим насквозь, покачала головой, увидев шрамы на спине, и глубоким бархатным голосом, по-прежнему пробуждающим струны моей души, сказала:

— Какая ты теперь…

— Какая же? — усмехнулась я, еще раз прижимаясь к сове щекой и крепко обнимая ее ладонями за спину.

— Гораздо более целая, — ответила Невена и посмотрела мне прямо в глаза. — Несмотря ни на что.

А потом, тяжело вздохнув, спросила:

— Пойдем-ка в дом? Тут ужасно жарко. Мне хватило сил и ума, — она усмехнулась, — сохранить плотность, чтобы обнять тебя хорошенько. Но за это теперь приходится проживать все прелести телесного существования.

— Конечно, пойдем!

Я подскочила и распахнула дверь.

— А если сделать ледяной кокон?

— Уже сделала! Но он тут же начинает таять. Оказывается, здесь наша привычная магия работает как-то иначе или не работает вовсе. Не терпит это место лишних преград. Раз уж изволил явиться, то изволь и сдюжить быть таким, каков есть, без каких-либо дополнительных уловок и орудий.

— Ох, и как же тогда быть? — с досадой проговорила я, и мое сердце наполнилось тревогой. Почему-то до этого момента я была уверена, что мой дом станет для Невены таким же безопасным местом, как для меня и для Севера.

Сова только отмахнулась.

— Да ничего, как-нибудь продержусь.

Невена улыбнулась — одними глазами и теплотой в голосе. Здесь, в этом доме, где все принимает свой истинный облик, она выглядела точь-в-точь, как в лесу, и так проявлялась ее особенная сила — в устойчивости и постоянстве. При любых обстоятельствах она была верной себе до кончиков своих перьев.

— Хороший способ ты придумала! — сказала она. — Я добралась очень быстро и просто.

— Это все Вереск. Он научил меня делать ловцы света и с их помощью находить дорогу домой. А я только кое-что добавила от себя.

— Нет, дело не в ловце, — ласково возразила сова. — Это маячок только для одного. Только ты можешь увидеть его свет. Ну и еще те, кто сам состоит из призрачной материи — души, тени, сновидения. Они слетаются на любой свет. Но не я. Я вполне себе жива и материальна, даже когда слегка просвечиваю, как сейчас, — она снова улыбнулась.

— Но как же?.. Почему тогда у тебя получилось? И почему Вереск отдал мне свой камень, зная, что это не сработает?

— Вереск, вероятно, отдал его тебе с какой-то иной целью. Об этом лучше спросить у него самого. А я смогла сюда добраться, потому что ты меня позвала.

Я только удивленно хлопала глазами, наблюдая, как моя ладная теория рушится на глазах.

— Скорее всего, — невозмутимо продолжала Невена, — ты просто нашла подходящий способ, в который смогла поверить всей душой — и потому тебе удалось воплотить его в реальности. Ведь довольно затруднительно создавать то, чего не можешь представить. То, что сработало в данном случае — это твое желание, а остальное — просто форма. А этот камушек теперь — ключ, открывающий двери для своих, особая метка или пароль от входа. Хотя… — Невена внимательно огляделась по сторонам, бросила взгляд в окно и снова посмотрела на меня лучистым теплым взглядом. — Быть может, твоя задумка сработала по какой-то другой причине. Тут особенное место, Теа. Здесь еще сохранилась Высшая магия.

И она, как ни в чем ни бывало, пожала плечами и замолчала. Будто мы с ней целыми днями только и говорим, что об этой самой «высшей магии» да о ее уникальных свойствах, и мне совершенно нечему тут удивляться! Но я была не просто удивлена, а ошарашена: что вообще Невена имеет в виду?! Хорошо, что она видела меня насквозь, а потому не позволила мне сгореть от любопытства и объяснила:

— Я могла бы сказать, что в этом месте действует совершенно особый вид магии, отменяя всю остальную, но это не совсем так. Магия везде одна и та же, только здесь она находится в очень концентрированном виде и в своей изначальной сути. «Первородная», «Высшая» — у нее много названий. Если, скажем, мы, совы, обычно пользуемся ее крупицами, рассеянными по нашей реальности, как капельки росы, а иногда, в особых случаях, собираем эти капли в тонкие ручейки, то здесь накатывает на берег целый океан. В этом океане берет свое начало жизнь и снова уходит в Небытие, в нем есть все, что было и что еще будет, все возможности и вероятности.

Невена понизила голос и проговорила почти шепотом, бархатными звуками бережно раскрывая мое сердце:

— Ты этого можешь не замечать, потому что этот океан — твоя родная стихия, но здесь все пропитано любовью. Без любви, которая дает им силу, не работали бы мои мази, не наполнялся бы сам собою термос с лечебным чаем. Этот свет, что исходит от Дома, и огонь, что питает Реку, и лес, выросший будто по волшебству, — это все состоит из любви. И именно с твоей помощью, моя девочка, океан обретает форму. Благодаря тебе и твоей Искре он вернул свою изначальную мощь — благодаря тебе и твоей способности любить, щедро и беззаветно, ничего не требуя взамен. Просто потому, что возможность любить — сама по себе и есть счастье и награда, так ведь, Таяна-Алата?

На моих глазах выступили слезы — Невена снова, как во время нашей самой первой встречи, касалась моей души, доставала со дна ее осколки моего разбитого сердца, утерянные, позабытые. Собирала их воедино, и от этого вся моя суть пела и широко раскрывала объятия, готовая вместить целый мир. А Невена знай себе звенела своим теплым голосом — в тон моей песне, в ритме моего собранного заново сердца.

— Кто-то жаждет любви, чтобы залатать свои дыры, а кто-то может позволить себе истинное наслаждение — делиться любовью, находя в этом вовсе не великий смысл, а самую простую житейскую радость. Тебе здесь хорошо, да? И совсем не хочется домой, — сова не спрашивала, а утверждала, видя всю меня насквозь. — Напитывайся, девочка. Твое сердце истосковалось по правде и чистоте без преград и условностей. Когда насытишься, твоя душа сама захочет отправиться дальше. И она обязательно найдет способ, чтобы свое желание осуществить. А это место ты заберешь с собой, оно навсегда теперь — твоя часть.

Свет целительной правды латал мои раны, о которых я и не подозревала, сглаживал шрамы, наросшие глубоко под кожей, и наполнял весь дом таким ярким сиянием, что казалось, его можно было пощупать руками.

— И Северу, кстати, здесь тоже хорошо. Он возвращается отсюда совсем другим. А знаешь, почему?

Я вздрогнула, будто очнувшись ото сна. Ему тут хорошо? И правда, почему?

— Потому что здесь можно быть самим собой, — сказала сова. — Здесь ты не просто видим насквозь, но и принят со всеми потрохами — какой есть. И это благодаря тебе, Теа. Океан любви смотрит на других твоими глазами и сияет через твое сердце.

Так вот откуда все мои фантазии! Вот почему Северу приходится возводить стены — все дело в особенной магии этого места, которая переполняет все вокруг, которая плевать хотела на нелепые проклятья и которая заполняет собой, не спрашивая, любой сосуд, подвернувшийся под ее горячую руку — будь то мое наивное трепетное сердечко, или же сердце строгого и верного своим принципам Правителя. Что ж, это печально, но зато хотя бы понятно.

Я тряхнула головой, отгоняя мысли, которыми была не готова делиться даже с наставницей, и вспомнила о главном, ради чего позвала ее сюда.

— Пожалуйста, расскажи о моих обязанностях, — попросила я. — Что я должна делать, находясь в этом доме?

— Нет никаких обязанностей, — немного подумав, ответила сова. — Есть только потребность твоей души следовать своей природе.

Она внимательно смотрела на меня серьезным пронизывающим взглядом.

— Ты не столько должна, сколько можешь сделать нечто очень важное — просто быть. Быть самой собой во что бы то ни стало, продолжать любить эту жизнь и мир вокруг тебя так же искренне и всей душой. Это самое главное. Запомни это, Таяна-Алата. Любая из так называемых обязанностей хозяйки Дома у Каленого моста рождается сама по себе из любви — просто потому что ты не можешь действовать иначе. Ни долг, ни обязанности никогда не сделают нас столь же неутомимыми, столь же строгими и бесстрашными, как способна сделать любовь. И когда любовь твоя сильна, ты можешь совершить очень многое.

Невена тяжело вздохнула, и я увидела, что она уже с большим трудом противостоит жаре, но сохраняет невозмутимое спокойствие.

— И первое, что тебе необходимо сделать, чтобы обрести полную силу — стать Дому полноправной хозяйкой. Не спрашивать разрешения быть здесь, не доказывать самой себе, что ты достойна, не сомневаться в своих возможностях, а быть Хозяйкой с большой буквы. Знаешь, почему ты до сих пор этого не сделала?

Я кивнула:

— Мне ужасно страшно отвечать за то, о чем я не имею ни малейшего представления. Я боюсь навредить, Невена, и мне очень нужна твоя помощь. Мне необходимо знать, что делать.

Сова вдруг заливисто рассмеялась.

— А ты думаешь, я знаю?

— Конечно! — Я недоуменно пожала плечами.

— А вот и нет! — и она рассмеялась еще громче. — Жизнь никогда не выдает готовых инструкций, девочка моя. Никто не знает, что надо делать, но делает то, что может. Я смеюсь вовсе не над твоей наивностью, как ты думаешь. А над собой. Ты единственный известный мне Хранитель Искры, который совершенно самостоятельно добрался до Огненной реки и возродил ее к жизни. Ты тот редкий счастливец, кто видел Сердце нашего мира своими глазами. Ты поднималась по Каленому мосту и уже переправила несколько застрявших душ на тот свет, верно?

Я кивнула неуверенно.

— Но вообще-то я только зажгла реку — и дальше они переправились по мосту сами.

— Вот именно! И ты еще спрашиваешь меня, что тебе надо делать? А я, представь себе, не знаю! Потому что я — не ты. Но, — она снова стала серьезной, — я знаю, что ты с этим справишься, потому что это все: и Дом, и судьба, и сила — твое. И все, что я могу, — это сообщить тебе об этом. Дальше — выбор за тобой. Ты либо соглашаешься и берешь на себя всю полноту ответственности, даже если будешь идти на ощупь, как слепой котенок, обретая знания и мудрость по пути, либо так и останешься стоять на земле одной ногой, ища поддержки со стороны. Когда ты занимаешь свое место в этом мире — приходит и сила, и знания, и все, что тебе необходимо. Неужели ты еще не заметила? Здесь это знание должно быть очевидно, разве нет? — Она обвела крылом гостиную.

Я пожала плечами.

— Когда ты станешь полноправной хозяйкой, — продолжала она, — ты сама увидишь так же ясно, как я вижу это сейчас, что самая главная твоя задача на этом месте — поддерживать огонь внутри и вовне. Это не так уж и просто: необходимо быть с ним в ладу (а с внутренним огнем справляться гораздо труднее, чем с внешним) и изо дня в день заботиться о том, чтобы он не угас. Даже когда дуют ледяные ветры или тьма застилает горизонт. Даже когда отчаяние и горе будут затягивать тебя в омут небытия или ярость безумным пожаром будет выходить из берегов. Что бы ни происходило, твой огонь должен гореть. Помнишь, я тебя предупреждала: если ты выбираешь следовать своему пути, назад дороги нет?

— Когда ты станешь полноправной хозяйкой, — говорила Невена, — ты увидишь своими глазами, а не поверишь мне на слово, что твой свет, исходящий из этого дома, — это маяк и благодаря ему души находят Мост на другую сторону. Ты обнаружишь, что твое слово может помочь заблудившимся найти дорогу домой, а твой взгляд — вытащить из небытия. Это все будет возможно, когда ты присвоишь себе свою силу, не спрашивая разрешения получить то, что уже принадлежит тебе по праву рождения. Ты Хранитель Искры, Таяна-Алата, с крыльями или без. И это твой дом. А пока ты прикидываешься беспомощной, твоя сила уходит впустую.

— Я постараюсь. Сделаю все, что в моих силах, — пробормотала я. Дыхание совы становилось все более тяжелым. У нас оставалось совсем мало времени, а мне еще предстояло выяснить еще одно волнующее меня обстоятельство.

— Невена, как ты думаешь, может ли кто-то нарочно потушить Реку?

— Что ты имеешь в виду?

Сова выглядела озадаченной.

— Туман сочился снова, потому что Река была потушена, — сказала я. — Душам не хватило жара, чтобы перейти на тот берег. Сначала я решила, что это они потушили реку своим холодом, но потом поняла, что она угасла раньше. И что самое удивительное, я ощущала чье-то присутствие. На Мосту побывал кто-то очень сильный, кто смог нарочно погасить огонь. И у меня есть только одна версия, кто бы это мог быть.

— Видимо, твоя предшественница не хочет расставаться со своим домом даже после смерти… — Невена задумчиво почесала клюв крылом и очень строго проговорила: — В этом случае, тебе просто необходимо стать настоящей хозяйкой как можно скорее. Для соблюдения порядка. Умершим в мире живых не место, Граница должна быть очень четкой и ясной. Никому нельзя ее нарушать, даже прежней владелице. И меня это все очень настораживает. Позови-ка Севера, — вдруг сказала она. — Он мне нужен, причем без лишних ушей и свидетелей. Здесь — идеальное место.

— Позвать? Да разве я могу?…

— Ну конечно, он же как-то попал в этот дом! — всплеснула крыльями сова.

— Я не…

— Звала, звала, это видно невооруженным глазом. Поскольку этот Дом — часть сердца нашего мира, сокровенное место, оно не пропускает чужих, бережет и тебя, и себя от непрошеных гостей. Вьера была его хозяйкой, поэтому она не в счет, но остальные могут попасть сюда только по твоему желанию.

В который раз удивленно пожав плечами, я мысленно попросила Севера прийти, гадая, сработает это или нет. Мне и самой было ужасно интересно, каким образом он каждый раз оказывается тут.

Север шагнул в гостиную буквально через несколько секунд, будто сидел в засаде и ждал, когда же его наконец позовут.

— Конечно я ждал, — ответил он на мой немой вопрос и по-свойски уселся на соседнее со мной кресло у стола. — Присматривал за вами на случай, если бы понадобилась моя помощь. И она понадобилась? — спросил он у Невены.

— А ты всегда появляешься тут в таком виде? — вместо ответа спросила его сова.

Он вопросительно поднял брови.

— Такой живой, — пояснила сова и махнула крылом, мол, ладно, потом разберемся. — Похоже, Граница была открыта давно и, что самое неприятное, открыта она здесь, с этой стороны! Тот, кто это все затеял, никак не мог обойтись без помощи живых.

Сова многозначительно посмотрела на Севера, и от ее взгляда мое сердце бухнулось в пятки.

— Кого-то из наших, — глухим голосом произнес он и уставился в окно. — Я давно это подозревал. Надо поговорить с Мерланом. Он единственный, кому я могу доверять.

Насколько я знала из разговоров с Вереском и Невеной, совы всегда были заодно, жили единой большой семьей, самоотверженно преданные стае и чуждые человеческим раздорам. Предположение о возможном предателе среди своих означало, что выстроенный и отлаженный веками уклад дал трещину, подрывая самые основы совиного мира, стоящие на доверии друг другу.

Однако Север не выглядел ни растерянным, ни встревоженным этой новостью. Вместо этого он весь подобрался, точно кот перед прыжком, вытянулся, как струна, готовый к решительным действиям. От него горячими импульсами исходила сила, которую я не замечала в нем прежде, пронизывала мое тело электрическими разрядами и растворялась далеко за пределами дома. Мне стало жарко и в то же время удивительно спокойно.

Он резко поднялся с кресла, обернувшись к Невене:

— Пойдем, я тебя провожу.

Сова кивнула:

— Подожди меня на улице, — и пробурчала, обмахиваясь крыльями: — Ох, повезло тебе, что ты тоже «горячий» — не приходится тут потеть.

Как только за Севером закрылась входная дверь, Невена сказала:

— Ты не спросила меня про свою кожу. Постеснялась? Сочла это неважным? Но я скажу тебе вот что. Девочка моя, я не знаю, получится ли у меня убрать твои шрамы. Но я точно знаю, что любовь порой творит чудеса. Наш Вереск — лучшее тому доказательство. Да, не все можно исправить, но многое можно исцелить. Постоянным вниманием и заботой — изо дня в день. Скорее всего, когда ты вернешься к нам, рано или поздно мы найдем способ тебе помочь. Но чудо, сотворенное собственными руками, — гораздо ценнее, чем сделанное чужими.

— А крылья? — запинаясь, спросила я, хотя уже сама знала ответ.

— У всего есть своя цена, моя дорогая, — вздохнула сова. Долгим задумчивым взглядом она уставилась на дверь, в которую только что вышел Север, и тихо-тихо проговорила:

— Твоя любовь дарит силу этому месту и разжигает твою Искру. Ты щедра на любовь к миру, к жизни, к природе, к родным и близким, даже к простым вещам, окружающим тебя. Но у нее есть еще одна грань, которую тоже важно познать, чтобы иметь шанс однажды прикоснуться к чуду. Твой дар — любить. Люби, моя девочка, не бойся. Если вместо страха ты выберешь любовь, она сделает тебя еще сильнее.

Окутав меня на прощание теплым взглядом, сова вылетела на улицу прямо сквозь дверь, а я осталась стоять с открытым от удивления ртом и с неспокойным сердцем, растревоженным ее последними словами. Любить? А как же проклятье?…

Ох, боже, дай мне сил понять этот странный противоречивый мир!

Глава 18. Нити и веревки

Оставшись в одиночестве, я вышла на крыльцо, села на ступеньки и прислушалась. Громкий стук в груди заполнял собой тишину, и я сделала несколько глубоких вдохов и выдохов, чтобы его утихомирить. Я отчаянно нуждалась в тишине. Мне необходимо было почувствовать неуловимое дыхание Огненной реки, ее песчаных берегов и леса вокруг, нащупать биение Большого сердца, частью которого, по словам Невены, вся эта местность, оказывается, и была. Приложила руку к стене у входной двери и легонько ее погладила, ощущая приятную прохладу деревянной доски. Дом отозвался — нет, мне не показалось! По стенам пробежали крошечные искорки, совсем как однажды на Болоте, когда я расчесывала пальцами пушистый мох. Сердце мое, исполненное благодарности, ликовало, и я, повинуясь порыву, медленно обошла весь дом, ласково касаясь каждой его дощечки на стенах, каждого угла и окна, прогладила стол и кресла, всю остальную немногочисленную мебель — будто протягивала руку незнакомому псу, чтобы он как следует изучил мой запах и признал меня своей. Я всем сердцем хотела, чтобы дом принял меня как хозяйку, встал на мою сторону, чтобы мы вместе стерегли Границу и не позволяли Реке гаснуть, чтобы мое слово имело больший вес, чем той, кто нарушает правила жизни и смерти. И камин, и горячая вода, и большое окно в гостиной — все эти его дары подтверждали, что Дом был ко мне благосклонен, но до глубокой крепкой связи нам было, увы, еще далеко.

«Что я могу для тебя сделать? — шептала я ему. — В благодарность за все, что ты сделал для меня». И слушала треск половиц, скрип дверей и потрескивание огня в камине — до тех пор, пока не почувствовала (или услышала?), что Дому не хватает жизни и заодно красоты, означающей победу над хаосом смерти. Он так же нуждался в хозяйке, в заботливых руках, как я — в твердой и сухой опоре под ногами и крыше надо головой. Если бы я могла, я бы придумала ему имя. Но Дом не хотел быть названным и привязанным к определенному сочетанию звуков, поэтому для меня он был просто Домом, Домом с большой буквы, приютившим меня и щедро наполнявшим своей силой. Я пообещала себе, что сделаю все, чтобы в нем стало по-настоящему уютно.

Потом я прогулялась вдоль Реки, убедилась, что та полна своей огненной ярости, а мост — плотности. Поднялась по кованным ступеням до самой середины и громко позвала Вьеру. Я особо не рассчитывала на успех и не верила, что у меня вот так с первого раза все получится. Но все равно была очень раздосадована неудачей. Нет, не потому, что Вьера так и не появилась, сколько бы я ее ни звала и ни ждала на мосту — это как раз было вполне закономерно. Меня расстроило звучание собственного голоса, слишком тонкого и слишком слабого по сравнению с той мощной силой, которая явно витала в воздухе, когда я стояла на мосту. Чужой силы, не моей, а прежней хозяйки Дома. Кто я такая рядом с ней? Пигалица без опыта и знаний, совсем еще девчонка в сравнении с одним из самых мощных магов прошлого, перед которым были открыты все знания совиного мира и которому магия сама спешила попасть в руки.

Мне предстояло еще очень многому научиться, чтобы твердо и достаточно убедительно позвать сюда Вьеру. Но я и не отказывалась: сделаю все возможное и невозможное, чтобы только мне это удалось!

* * *

Задумчивой и сосредоточенной меня и застал Север, явившийся ко мне в Дом с целой корзиной новых баночек, полных целебных мазей. И как, интересно, он их переносит?

— Они тебе нужны и поэтому все получается само собой. Что-то постороннее пронести не выходит, я пробовал, — сказал он, деловито выгружая принесенное добро на стол передо мной. — Невена посмотрела своими глазами на повреждения, добавила несколько новых ингредиентов и сказала, что теперь дела пойдут гораздо лучше.

— Есть новости? — не обращая внимания на цветные склянки, с тревогой спросила я.

— Никто из наших на первый взгляд не похож на предателя, но мне еще предстоит обстоятельно побеседовать с каждым. Мерлан по-прежнему предпочитает не вмешиваться в наши дела, дабы не нарушать равновесие. Честно говоря, я этому несказанно рад, несмотря на то, что участие Старейшины было бы очень кстати. Значит, мы вполне в состоянии справиться своими силами.

— А я пробовала позвать Вьеру и спасовала перед ее мощью. Она гораздо, гораздо сильнее меня, — вздохнула я.

Север скользнул по мне быстрым взглядом и покачал головой:

— Твоя сила просто другая. И, скорее всего, еще не полностью восстановилась.

— Север, — сказала я, нахмурившись. — Мне очень нужно принести сюда свои вещи. Для того, чтобы сделать дом своим. Вдруг у Стражей в запасе все же найдется какой-нибудь способ доставить меня домой без крыльев? Может, я просто пройду по болоту? Аккуратно, осторожно, в сопровождении сов, они меня подстрахуют?

— Исключено, — резко ответил он. — Я же говорил, это слишком опасно. Не хватало еще, чтобы ты пропала без вести где-то посреди Междумирья! Без крыльев и помощи. Рядом с тобой и даже хотя бы по твоему следу по Болоту пройти невозможно. У каждого отсюда свой собственный путь.

— Ладно, — смиренно вздохнула я. — Тогда я попрошу тебя принести мне кое-что.

Север смягчился, озадаченно потер лоб и придирчиво смерил меня взглядом.

— Вообще-то есть у меня одна идея… Из разряда сумасшедших и едва ли осуществимых. Но давай попробуем. Заодно кое-что проверим. По крайней мере, мы ничего не потеряем, для тебя это совершенно безвредно: либо получится — либо нет.

Он заговорщически мне подмигнул и вышел из дома, поманив меня за собой. Спустившись по ступенькам, спросил:

— Готова? Прямо сейчас? — и протянул мне руку.

Я вспыхнула от предвкушения, волнения и… страха. Нет, я полностью доверяла Северу и за безопасность во время пути не волновалась. Но зато мне было невыносимо страшно касаться его руки. Несколько секунд я собиралась с духом и наконец несмело вложила свою ладонь в его. Он мгновенно, не дав мне опомниться, притянул меня к себе, обхватил за плечи и прошептал в самое ухо:

— Не бойся.

А потом нас закружил вихрь, и темнота проглотила наши тела, как голодное чудище. А заодно проглотила и все мысли, все ощущения и, кажется, даже память, а с нею и разгоревшееся пламя, что ожидаемо всколыхнулось от прикосновения, — остались только крепкие мужские руки, которые не отпускали меня ни на мгновение. А потом темнота выплюнула нас за ненадобностью. Прямо в мою комнату с башенкой под самой крышей.

— Ч-что это было?

— Сумеречные врата. Самый быстрый способ перемещения.

— Ох, и правда — быстрый…

— Ты в порядке? — озабоченно спросил Север, пристально вглядываясь в мое лицо, при этом его встревоженный взгляд удивительным образом сочетался с довольной улыбкой.

— В порядке, — ответила как можно бодрее, хотя из-за сильного головокружения с трудом стояла на ногах. — И что — проверил?

Он кивнул, сложил руки на груди и картинно поморщился:

— И что мне теперь с тобой делать?

А затем, не оставив мне возможности задать хотя бы один вопрос, сказал деловым тоном:

— Времени у тебя примерно полчаса, потом я перенесу тебя обратно.

Парой ловких движений, ничуть не смущаясь, он стащил с себя рубашку и брюки, сложил аккуратной стопкой на кровати, мгновенно обернулся совой и растворился в воздухе. А мне только и оставалось, что удивляться, насколько, даже обнаженный, наспех переодевающийся в тесной комнате на глазах у краснеющей девицы, Север был исполнен достоинства и благородства. Впрочем, на восторженные вздохи у меня было не так уж много времени, поэтому я обстоятельно осмотрела комнату в поисках необходимых мне вещей. С замиранием сердца взяла в руки лежащий на столе телефон, как ни странно, полностью заряженный, и посмотрела сегодняшнюю дату. Оказывается, меня не было дома больше двух месяцев! Ох, как же долго маме пришлось за меня волноваться! Убедившись, что головокружение ушло безвозвратно, я поспешила вниз в надежде застать ее дома и крепко обнять — за все ее злоключения.

Мамы дома не обнаружилось. И в глубине души я даже была этому рада — не очень-то хотелось добавлять ей седых волос видом моей новой обгоревшей «шкурки». Поэтому я написала ей короткую записку и оставила на столе. И только потом позволила себе от души порадоваться неожиданной удаче — я больше не была заперта в Доме у Огненной реки!

Ощущая на губах сладкий вкус свободы, прошлась по гостиной, заглянула в ванну и библиотеку, собирая в тряпичную сумку, надетую через плечо, необходимый «инвентарь» для создания уюта в моем новом жилище: старую бабушкину кружевную скатерть, несколько отрезов ткани для небольших шторок на окна, рамки с семейными фотографиями, парочку любимых книг и милых сердцу безделушек. Поднялась к себе, чтобы продолжить сборы и чуть не вскрикнула от неожиданности: на спинке стула, сверля меня острым, как нож, взглядом, сидела сова.

— Эрна?!

Каким-то чудом вспомнив о совином этикете, я прижала руку к груди и склонила голову в быстром приветствии. Изобразить почтение получилось не особо искренне, но что взять с неотесанной «человеческой дурочки»?

— Что Вам угодно? — холодно осведомилась я, нутром чуя ее враждебный настрой.

— Север никогда не будет твоим… глупая девчонка, — вместо приветствия злобно прошипела она, с отвращением выплюнув последнее слово.

Вот так новости! Почему это она решила, что я на него претендую?! Однако ее тон пробудил во мне воинственную ярость.

— С чего это вдруг? — запальчиво ответила я, сама себе удивляясь.

— С того, что он давал клятву не иметь личных отношений. Клятву верности своей стае. Но с недавних пор он слишком много времени проводит с тобой — в ущерб своим прямым обязанностям!

— И слишком мало — с тобой? — не удержалась я от колкости и, видимо, обалдев от неожиданной Эрниной грубости, без спросу перешла на «ты».

— Рядом с ним может быть только одно место и оно уже занято! А ты знай свое… девчонка! Ты явилась сюда незваной, и лучше бы тебе держаться отсюда подальше, пока не навлекла на всех нас беду. Где-нибудь в районе Каленого моста — самое то.

Она торжествующее рассмеялась. А я смотрела на нее озадаченно и не понимала, чему она так ехидно радуется. Потом Эрна вдруг стала серьезной. На миг мне показалось, что в ее холодном суровом взгляде промелькнуло… сочувствие?

— Правила писаны кровью, Теа, — сказала сова неожиданно спокойным голосом. — Правителю нельзя быть уязвимым. А любовь и привязанность — все равно что огромный крюк, который пронзает сердце, получая власть над всем существом. Это прекрасное средство манипуляции. Он заставляет подчиняться не разуму, а чувствам, принимать неверные решения, совершать ошибки и подвергать опасности многих ради спасения одного. Ты еще слишком юна и неопытна, и для тебя эти трепетные и пылкие чувства — это просто одна из возможностей получить удовольствие. Прихоть. А для всех нас — это вопрос жизни и смерти. Ты знаешь, откуда взялось проклятье? — спросила Эрна, и я помотала головой. — Правитель стаи желал спасти свою драгоценную жену из лап ее сумасшедшего братца, который покусился на наши тайны, и впустил чужаков в наш мир. Тогда погибли сотни самых лучших Стражей — вместо одной человеческой девчонки. Он выбрал ее, потому что она была беззащитна и уязвима, а мы могли за себя постоять. Только оказалось, что уязвимыми стали мы все.

Голос Эрны звучал глухо, от чего мне больше не хотелось ни перебивать ее, ни дерзить — только внимательно слушать, затаив дыхание.

— Тебе не кажется странным, что за два столетия никто так и не смог это проклятье снять? Думаешь, Стражи такие уж беспомощные? О нет, — сова презрительно хмыкнула. — Просто это проклятье играет нам на руку. Оно бережет нас от врага. От человека, который приносит с собой хаос. От привязанностей, которые стоят жизни нашим воинам. Совам не свойственна ни романтика, ни чувствительность. Это все человек. Его глупые страсти. Именно они делают уязвимыми самых сильных и склоняют на путь предательства самых верных. Поверь мне, я знаю об этом не понаслышке, — она грустно усмехнулась. — И просто хочу тебя предупредить, предостеречь от безрассудства. Раз уж ты теперь Хранитель Искры, то обязана служить Границе наравне со Стражами и заботиться о благополучии стаи.

Сова смерила меня долгим тяжелым взглядом. Кивнула своим мыслям, взмыла в воздух и исчезла. А я обессиленно рухнула на кровать. Не то чтобы я действительно на что-то надеялась, прекрасно понимая, что мой наивный девичий трепет в присутствии Севера и горячее желание его прикосновений еще ничего не означает, особенно для него, Правителя совиной стаи, преданного ей всецело. Но почему-то слова Эрны больно резанули меня по сердцу, что-то было в них неправильное и неестественное, хотя в их правдивости сомневаться не приходилось. И теперь я была уверена, что стена между мной и Севером совершенно точно мне не привиделась и однозначно была выстроена им нарочно.

Никаких личных отношений, любви и привязанности. Что ж, вполне закономерно. Проклятье, кажется, всерьез пустило свои корни в совином мире. И Эрна права: раз уж я так отчаянно желаю стать его частью, мне не следует пренебрегать устоявшимися здесь правилами. Но почему тогда Невена, напротив, настоятельно рекомендовала мне любить и ничего не бояться?

Противоречивые чувства, сомнения, тревога раздирали меня на части. Легкое и игривое настроение, с которым я возвращалась в мою любимую комнату, бесследно улетучилось, уступив место тяжелым раздумьям.

— Что случилось? — спросил Север, после того, как обернулся человеком, и недовольно хмыкнув, вытащил из-под меня свою одежду, которую он аккуратно сложил на кровати. Пока он одевался, я отстраненно смотрела в сторону, погруженная в свои мысли, и так и не удостоила его ответом, что, конечно, не укрылось от его чуткого внимания. Как не укрылась от него и большая, туго набитая сумка с вещами.

— Не все доживет до места назначения, — предупредил он.

Я только махнула рукой и сама, разом позабыв о своем страхе, протянула ему ладонь:

— Перенеси меня, пожалуйста, домой.

Странно, но своим домом я теперь ощущала тот, что стоит у Каленого моста. Несмотря на восторг от моего долгожданного освобождения из заточения у Огненной реки, сейчас в доме с башенкой, в моей родной комнате, мне почему-то было не по себе.

Север молча кивнул, крепко прижал меня к себе и закружил в вихре.

* * *

«Отпусти его, — настаиваю я. — Совсем».

Беру стоящего рядом со мной крылатого мужчину за свободную руку. Второй рукой он железной хваткой вцепился того, кто уже стоит на пороге смерти.

«Не могу… отпустить… Не могу… Предать…», — твердит он, исступленно сжимая руку. Я ругаюсь, пока про себя. Такой взрослый, а не понимает!

«Отпустить — не значит перестать любить! — кладу руку ему на грудь. — Какая бы тьма ни застилала твое сердце, ни на секунду не переставай любить, слышишь? Он не растворится в Небытии, если ты будешь помнить и любить. Он найдет дорогу домой благодаря твоему свету. Но если не отпустишь — вы оба попадетесь в ловушку. И вот тогда — беда».

С этими словами я высвобождаю его руку из руки того, кто должен уйти, и теперь крепко держу его за обе ладони. Тот, другой, выпущенный наконец на свободу, лучезарно и явно с облегчением улыбается, поворачивается к нам спиной и уходит, махнув на прощание.

«Смотри ему в след с любовью и благодарностью, но без единой капли жалости, иначе он обернется и не сможет уйти. Но если уйдет со спокойной душой, то навсегда останется в твоем сердце. Любовь проникает сквозь времена и пространства, соединяя их незримой, но крепкой нитью».

«Откуда ты знаешь?» — спрашивает он.

«Ты тоже это знаешь, — отвечаю, снова касаясь его груди. — И всегда знал. Смотри!»

Мы оба видим, как из его сердца тянется белесая, едва заметная ниточка света, проходит сквозь сердце уходящего мужчины и устремляется куда-то вперед, теряясь во тьме.

Мы сделали свое дело. И он, и я, и его уходящий друг, самый родной и близкий.

«Кем он был для тебя?» — спрашиваю, выдыхая с облегчением.

«Учителем… Другом… — он запинается. — Близким, как отец».

* * *

Я проснулась, почувствовав, что Души пришли снова. Быстро натянула платье и побежала к Реке, ожидая, как в прошлый раз, обнаружить, что она потухла. Но Река была в своей силе, и Мост стоял, накрепко вросший в землю. Только вот никаких Душ у Реки не было. Но на песке я увидела… нет, не человека, не душу, а… тень? Темный, чуть мерцающий силуэт с хорошо различимыми человеческими чертами больше всего походил именно на нее. И принадлежала эта тень совсем юной девушке, которая сидела, положив голову на колени и обхватив их руками. Почему она не уходит, если с Рекой все в порядке? Или теням, ворде нее, нужна особая помощь?

Пристроившись рядом, я принялась внимательно ее разглядывала в надежде понять, что от меня требовалось на этот раз. Девушка, конечно же, меня не замечала.

Не зная, что делать, я осторожно прикоснулась к ее спине и ощутила под ладонью мертвенный холод, но руку не убрала. Только заметила недоуменно, что от моего касания темный силуэт, мерцающий синим светом, засветился чуть ярче, будто радуясь моему прикосновению. Девушка встрепенулась и повернула ко мне голову. На ее тонком запястье была намотана и перевязана узлом веревка толщиной с мизинец, и когда девушка поднимала руку, чтобы убрать с лица волосы, та натягивалась, не позволяя свободно двигаться. Я обернулась: веревка стелилась по песку до самого леса и терялась в тумане.

— Я не должна была умирать, — глядя на меня, прошептала девушка. — Не сейчас, так не вовремя! Я не должна была оставлять ее одну. Как она теперь без меня будет?

В ее глазах выступили слезы — и меня обдало ледяным ветром. Он дул в сторону леса мощным потоком, заставляя густые ели послушно раздвигать ветви, и беспрепятственно уносился за лес, за Болото, прямиком туда, где убитая горем еще довольно молодая женщина стояла бледной тенью, держа в трясущихся руках фотографию.

«Ты не должна была умирать! — твердила женщина, как заклинание, повторяя эти слова снова и снова. — Моя девочка, моя радость. Как я теперь без тебя?..» — исступленно шептала она, с трудом делая вдох грудью, сплошь плотно замотанную веревками. Веревки были давнишние, на коже серели уже не просто синяки, а самые настоящие шрамы, но женщина, ясное дело, их не замечала — за долгие годы привыкла дышать потихоньку, украдкой, а ледяной страх в сердце перекрывал боль, причиняемую сильным сжатием грудной клетки.

Я взяла мою гостью, сидящую на песке, за руку и крепко сжала ее ладонь.

— И давно это у тебя? — кивнула на ее запястье.

Она непонимающе посмотрела на меня, потом перевела взгляд на свою руку и удивленно ахнула.

— Что это?

— Это то, что мешает тебе продолжить свой путь, — подумав, ответила я. — Ты перепутала вину с любовью. А себя — с Богом.

Я замолчала, ничего не объясняя и не убеждая ее в своей правоте. В этом не было необходимости, потому что здесь, в этом удивительном месте, все было явно — если сумеешь заглянуть правде в глаза. И моя гостья сумела. Из ее глаз потекли слезы, но ветер больше не был обжигающе ледяным, постепенно согрелся и приютился у ее ног.

— Ты не можешь отвечать за жизнь и счастье другого, как бы тебе этого ни хотелось, — прервала я молчание. — Особенно, если этот другой старше тебя. Особенно, если это твоя мама. Мы все принадлежим не друг другу, а одной только жизни, и вольны, как ветер. И самое главное — мы вольны любить. Даже через время, через расстояния и иные миры. Ты можешь продолжать любить маму и при этом следовать своему пути в свою новую жизнь. И пусть ее любовь тебя оберегает.

Девушка плакала теплыми слезами, оставляя их в этой земле, на этой стороне, плакала до самого их дна, чтобы дальше идти налегке. Когда слезы иссякли и высохли, она пошевелила запястьем, оплетенным веревкой, и спросила:

— А что делать с этим?

— Эту связь создают оба. Если хотя бы один отпустит свой конец, то она оборвется, а ей на смену сможет прийти настоящая, неразрывная и питательная для каждого. Любовь.

Какое-то время она сидела на песке, задумчиво поглаживая путы на своей руке. Иногда хмурилась, смахивала слезы, иногда чему-то улыбалась. Наконец, она встала.

— Мне пора, — сказала она, легко отвязала узел и, бросив веревку на землю, направилась к Реке. Я заметила, что ее силуэт засиял белоснежным светом — совсем как у тех душ, что приходили в первый раз. Уже у самого моста девушка улыбнулась, посмотрев на меня, и помахала рукой, а потом я четко услышала, как она одними губами прошептала, глядя в лесную чащу: «Мамочка, я тебя очень люблю, но мне пора. Ты справишься. Ты старшая, а я младшая», — и уверенно зашагала по мосту, не оглядываясь. Веревка, оставленная на песке, вспыхнула огнем, словно мост, сожженный напоследок. Вместо нее из самого сердца девушки тянулась нить, уходящая в туман. Мгновение — и девушка, и нить исчезли.

А я упала на песок и уткнулась взглядом в туманное небо ярко-бирюзового цвета с белоснежными разводами, наконец позволив себе тоже поплакать от души. На этой стороне плакать можно было вволю — и горячая влага смывала все чужое, не мое. Не блажь, не слабость, а жизненная необходимость — остаться при своем, не забыть, что я это я и никто иной. Я знала, что однажды уже проходила этот урок, когда-то давным-давно, когда и где — увы, не вспомнить, да это не так уж и важно.

* * *

— Что случилось в твоем доме? Расскажешь?

Он застал меня врасплох.

Желая привести в порядок свои мысли и чувства, я занялась уборкой — проверенное чудодейственное средство. Перебирала шкафы, вытряхивая из них все содержимое. Ненужное складывала в кучу около дома, которая пугающе быстро превращалась прямо на глазах в высоченную гору. Откуда здесь столько вещей? Неужели Вьере все это было необходимо?

Север деликатно отвел от меня взгляд, позволяя мне самой решить, отвечать ли на его вопрос. Я облегченно выдохнула — делиться произошедшим я пока была не готова. К счастью, он это понял и молча опустился на диван, я же вернулась к прерванному занятию и продолжила тщательно намывать пол, выметая из углов пыль и следы прошлого. Мне не хотелось нелепых и бередящих душу разговоров, не хотелось, чтобы Север разглядел то, что вызывало во мне приступы жгучего стыда. Но я была рада, что он пришел. Несмотря на волнение и трепет моего девичьего сердца, я чувствовала себя гораздо спокойнее, когда он был рядом.

Наконец пол засиял чистотой, и я поняла, что прятаться больше некуда, да и нет в том особого смысла. Усталая, но вполне довольная собой, я села на диван рядом с мужчиной, поджав под себя ноги, и вопросительно посмотрела на него — мне показалось, на его губах застыли какие-то слова.

— Почему ты больше меня не ждешь? — спросил он, глядя мне прямо в глаза, на этот раз не оставляя ни малейшего шанса уйти от ответа.

Я растерялась от такого напора. Наверное, поэтому вместо того, чтобы рассказать все, как есть, спросила:

— А ты почему создаешь между нами стену? Боишься проклятья? Или гнева своей стаи?

Ответом мне был лишь тяжелый вздох и пристальный, пронизывающий взгляд. Воздух между нами задрожал, оплавившись, и потек, как река — и ее безудержным потоком меня неотвратимо потянуло к Северу. Не в силах сопротивляться, я чуть придвинулась к нему. Если бы эта река была только его, я бы устояла. Но она родилась однажды в моем собственном сердце, текла тонким ручейком, постепенно набирая силу, и мечтала только об одном — стать, наконец, полноводной, вырвавшись из оков. Что ей какая-то там прозрачная стена? Так, ерунда.

Стена даже не треснула, не раскололась — просто исчезла в одно мгновение, смытая без следа, будто и не бывало.

— Что ты творишь!.. — сдавленно прошептал Север. Ярость кипела в нем и готова была выплеснуться наружу, затопить весь дом, бушевать заодно с Огненной рекой, поднимаясь до небес. Глаза его вспыхнули, и на мгновение мне стало страшно. Он встал, резким властным движением притянул меня к себе, и жадно, как иссушенный до полусмерти путник посреди пустыни, прильнул к моим губам, словно к живительной влаге. Мне показалось, что мы сгорим сами и сожжем все вокруг до тла, потому что, разбуженный прикосновениями наших губ, огонь танцевал между нами, внутри и вокруг нас, совсем как в Реке, вздымаясь до небес. И самым немыслимым, невероятным, но очевидным нам обоим был тот факт, что вот теперь все, в конце концов, происходит правильно — ровно так, как и должно было быть с самого начала.

Север отстранился, оставив ладонь на моей щеке, убрал с моего лица непослушную прядь волос и проговорил хриплым шепотом:

— Потому что без этой стены ты бы давно свела меня с ума.

Сел на диван и усадил меня к себе на колени, крепко обнял. Диван, и стол, и дом, и все вокруг осталось целым, разве только воздух засиял непривычно ярко, заставляя нас прищуриваться.

— Девочка, чистая, как белый свет, с огромным и щедрым сердцем, храбрая, сильная, но при этом хрупкая, как нежный цветок… С тобой на Болото пришла сама жизнь, цветущая и непредсказуемая, — шептал он мне на ухо. — И я бы все отдал, чтобы навсегда остаться с тобой рядом, оберегать, защищать… любить… Но я не смогу тебе это дать — я весь, целиком и полностью принадлежу своей стае и дал клятву быть верным ей до самого конца. Поэтому мне просто нечего тебе предложить, Теа. И стена — единственное спасение, чтобы не перейти черту. Мое и твое спасение. Не хочу давать тебе пустых надежд и обещаний. Это древнее проклятье, будь оно трижды неладно… я ищу к нему ключ, но пока без результата. Никто не знает, чем обернется это вот все… если мы…

— Любовь приносит беду и делает Правителя уязвимым, так? — я грустно улыбнулась и погладила его щеку с мягкой щетиной.

— Да, уязвимым, слабым и безрассудным. Поэтому мне не положено никакой личной жизни. В лучшем случае — одобреная Советом женщина исключительно для продолжения рода. Каждый Правитель, вступая в должность, знает, что больше не будет себе принадлежать. Увы, но наше проклятье — не пустые слова. Одно дело, когда оно настигает отдельную сову. Но нить Правителя особым образом вплетена в полотно мироздания и влияет на целый мир. Я просто не имею права подвергать ни тебя, ни свою стаю опасности.

Он умолк, тяжело вздохнул, а я вспомнила о словах Эрны о том, что совы сами не желают расставаться с проклятьем. Но промолчала, не желая спугнуть эти нежные и хрупкие мгновения откровенности.

— И тем не менее, я никогда не чувствовал в себе столько силы, как теперь, — сказал Север. — Когда я видим тобой насквозь, когда я знаю, что ты меня ждешь. Ждала… раньше, — он запнулся и замолчал.

— Я же говорила, что двери моего дома для тебя всегда раскрыты. И я не передумала. Просто не хотела, чтобы ты приходил только лишь потому, что таково мое желание. Не хотела тебя заставлять. Ты же видишь, какая я… Моя кожа… И волосы. Тебе ведь наверняка противно на меня смотреть… И я не знаю, что хуже… жалость или отвращение.

Он устало улыбнулся.

— Да если бы ты видела себя моими глазами… Я вижу твою суть, и этого достаточно. Когда ты перестала меня ждать, я чуть с ума не сошел. Мне захотелось заявиться сюда без спросу и украсть тебя у всего мира. Сокровище, драгоценное, мое. Но миру без тебя никак, а я не совсем уж конченный злодей. — Он усмехнулся. — Потому и пришел узнать, в чем дело.

— А как же та, другая, которой занято твое сердце? — Я осмелилась быть откровенной до конца. — Предупреждаю сразу: даже если однажды ты справишься с проклятьем… Если вдруг случится чудо и ты… и я…. Знай, пожалуйста: я ни за что не соглашусь быть заменой или встать между вами.

Кажется, я даже уперла руки в бока для пущей убедительности и, ловко выскользнув из объятий, села рядом, чтобы лучше видеть его взгляд. Он не сопротивлялся, потому что опешил и смотрел на меня во все глаза.

— Какая еще «другая»?!

— Вот здесь, — я прикоснулась к его груди и ощутила, как порывисто бьется его сердце, — я вижу другую женщину.

— Нет никакой другой. Клятву верности я давал только своей стае.

— А Эрна? Она не постеснялась явиться ко мне домой! Только для того, чтобы сообщить, что место рядом с тобой уже занято — вероятно, ею самой.

Север раздраженно фыркнул.

— Вечно она сует свой нос туда, куда не следует. Она мой помощник — только и…

— Погоди, — перебила я его, снова положив ладонь ему на грудь. Стук его сердца рассказывал историю, которую можно было расслышать, только если очень чутко прислушаться. Оно нашептывало ее неровными ударами, сбивающимся ритмом, будто в нем застряла какая-то заноза, что была не заметна глазу, но больно царапала, заставляя сердце невольно сжиматься. Но предназначалась ли эта история для моих ушей, я не знала, потому одернула руку и тихо сказала:

— Кажется, это кто-то из прошлого, — я подняла на него глаза. — Может, ты до сих пор тоскуешь по ней? По той девушке, от которой сбежал? И дело вовсе не во мне, а просто твоя душа жаждет продолжения той истории, что не состоялась в прошлом? И я — всего лишь повод? Еще этот дом, полный любви…. Вдруг ты перепутал?…

Мои слова причинили ему вполне физическую боль, невольно ранив незаслуженными упреками. Но мне необходима была правда. Да и ему тоже. Север уперся локтями в колени и закрыл лицо руками. Я видела: он просто нырнул в воспоминания и долго искал там ответы на свои и на мои вопросы.

— Если бы ты посмотрела внимательно, — наконец произнес он, — ты бы увидела, что там вовсе не любовь.

— Я не имею права смотреть так глубоко.

— А ты все же посмотри. И увидишь.

Он взял мою ладонь, переплел наши пальцы, а вторую мою руку положил к себе на грудь.

И я увидела. Что, оказывается, чувство вины может сделать человека более уязвимым, чем наивная влюбленность, которую так опасаются совы. Что стыд заставляет творить безрассудства, гораздо более опасные, чем страсть. Что даже самая крошечная рана на сердце является тем самым слабым местом, через которое утекают силы. А незавершенность и недосказанность ранят сильнее любой потери. Что любовь, позволяющая бесстрашно узнать о себе правду и принять себя целиком и полностью, со всеми изъянами и несовершенствами, действительно делает сильнее. Невена снова оказалась права.

Я убрала руку с его груди. Вторую он не отпустил.

— Тебе придется завершить эту историю, Север. И это не моя прихоть. Ты чувствуешь вину, и она делает тебя уязвимым. А значит, и всю твою стаю.

Глава 19. Живая

Что-то больно обжигает мне сердце. Тьма все же оказалась сильнее. Я отняла у нее законную добычу, и она решила поживиться мной. А мне и спрятаться некуда, мой свет, после всего случившегося, теперь такой яркий, что видно за версту.

Крылатый мужчина крепко прижимает меня к себе.

«Не отпущу!» — шепчет он, но я неумолимо погружаюсь во тьму и, кажется, даже начинаю забывать, кто я, кто этот человек, что меня обнимает, и зачем мы здесь.

«Ты девочка, сотканная из света… — шепчет он, будто бы в ответ на мои мысли. — Не соглашайся, слышишь! — хватает меня за плечи и слегка трясет. — Заяви, что все твое принадлежит только тебе. Это он, мой учитель, согласился на смерть, а ты здесь, чтобы жить! У тебя своя судьба».

Я вздрагиваю, но не в силах произнести ни звука из-за пронзительной боли в груди.

«Я такой же, как и ты. У нас одна искра на двоих», — почему-то говорит он моими словами. Неужели он смог их услышать?

Непослушные губы наконец начинают шевелиться, и я, едва ворочая языком, все же повторяю эхом: «Я не согласна… Все мое принадлежит только мне. У меня своя судьба».

Я чувствую крепкие руки на своей спине, горячие, даже слегка обжигающие. Они настойчиво достают меня и темноты.

«Живи!» — шепчет он, стискивая меня в объятиях, едва уловимых, но таких горячих.

Я выныриваю из темноты и вспоминаю:

«Я живая!»

* * *

Север не приходил вот уже несколько дней, хотя мне казалось, что он иногда за мной наблюдает. Я знала, что вместе с Невеной они продумывают, как быть с Вьерой, Границей и предателем, и потому не осмеливалась никого из них беспокоить. Зато у меня было много времени, чтобы обдумать все произошедшее между мной и моим недосягаемым Стражем. Чтобы во всех подробностях и не раз вспомнить поцелуй, мой самый первый и единственный, трогательные признания, от которых сердце едва не захлебнулось волной счастья, — и пролить целое море слез от ужасной несправедливости. Почему нам нужно отказываться от любви, если она — уже здесь, пришла и дышит между нами огнем, плавит воздух и заставляет наши души сиять ярче? И, если, находясь в крепких мужских объятиях я точно знала, что теперь все стало правильным и ровно таким, как следует, — то почему судьба лишает нас этой возможности продолжать быть?

Наверное, отвечала я сама себе, все дело лишь в этом месте — в том, что оно пропитано любовью и здесь просто не возможно не любить. Что было бы там, за его пределами, среди серых будней и обычной человеческой жизни? Остался бы между нами тот же огонь и нестерпимое притяжение? Чтобы это проверить, можно только это прожить. Но у нас нет даже шанса, будь это проклятье трижды неладно!

Порой мне удавалось себя утешить: можно запретить быть вместе, но никто не в силах запретить любить. «Любовь не зависит от людей и обстоятельств», — писала мама. И я это знала. Где бы ни был, мой милый Страж, со мной или без меня, один или с кем-то, он навсегда останется в моем сердце. Этого у меня не отнять.

Когда же твердости и силы духа не хватало, я выла волком и рычала от безысходности, злилась на судьбу, с яростным рвением вычищала дом от старого хлама, грозилась послать ко всем чертям эти дурацкие правила, но вспоминала, что это не только мое решение, и предпринимала отчаянные попытки примириться с судьбой. Или хотя бы с ней договориться. Мне так не хватало рядом старшей и мудрой женщины, которая бы помогла мне совладать с моим наивным девичьим сердцем, а заодно разобраться со всеми раздирающими его чувствами, неуемными и противоречивыми. Но сейчас я была одна и справлялась, как умела.

Каждый день я ходила на Мост и звала Вьеру, а иногда просто стояла и слушала Реку в надежде, что она, как единственный свидетель, поведает мне, почему бывшая Хозяйка желает погасить ее пламя. Но Река молчала и только с шумом вздымала пламя до небес. И на том — спасибо. Что касается Вьеры, то я была уверена: она меня слышит, но специально не показывается. Сердита, наверное, из-за того, что я больше не позволяю ей осуществлять задуманное.

Но я не оставляла попыток до нее достучаться. Потому что каждую ночь с тех пор, как оказалась в Доме у Каленого моста, я просыпалась от неровного стука Большого сердца, сокрытого в дебрях болотных топей. Иногда вздрагивала даже днем, услышав его скорбную песню, похожую на тоскливый волчий вой, пробирающий до костей своим безнадежным холодом. Мое собственное сердце разрывалось на части от невыразимой тоски и неспособности помочь.

Ко мне все чаще заглядывали светящиеся тусклым светом гости и, что самое удивительное, далеко не всегда это были умершие, которых что-то держит на этом свете. Порой заявлялись и живые, что ищут заветные ответы во снах. Они сильно пахли жизнью — тем самым бергамотом, теплым молоком и полынным дымом, о которых говорила мама, — и были вполне приятными собеседниками, будто старые приятели заглядывали повидаться. Они приходили, чтобы услышать от меня конкретную фразу или произнести ее самостоятельно, а потом, счастливые и окрыленные, возвращались домой. Иногда приходили Тени — так я окрестила темные силуэты, которые, в отличие от ярко-серебристых душ, были едва подсвечены холодным, почти черным светом. Для них у меня тоже находились подходящие слова, которые будто бы разжигали в них давно угасший огонь — и прямо на моих глазах эти Тени начинали светиться изнутри, совсем как другие души, и уходили восвояси, но всегда — на сторону жизни. А я, как примерная ученица, все произнесенные или услышанные слова старательно сохраняла в своем сердце, потому что для меня самой они были откровением. Откуда они появлялись в моей голове, я не знала. Только догадывалась, что это Река или Болото нашептывают мне мудрость, накопленную за целую Вечность, чтобы я, состоя на службе у жизни, использовала ее, как лекарство для других и для себя. Но целительных слов, скрасивших бы мое собственное состояние и сумевших бы привести в порядок растрепанное сердце, все не находилось. Пока однажды, озарив лесной туман голубоватым светом, ко мне не прилетела Невена.

На этот раз она предусмотрительно избавилась как минимум от половины своей плотности: через ее светящееся тело можно было разглядеть и лес, и дом, и мои собственные руки, пожелавшие от души ее обнять. Невенины объятия, как ни странно, хотя и были невесомыми, как перышко, все равно не потеряли своей исцеляющей силы, и я была этой силой окутана, обласкана и согрета вдоволь.

А потом, когда под долгим проницательным совиным взглядом все выстроенные внутри меня нагромождения из тяжелых мыслей, иллюзий и незаконченных споров с судьбой вдруг разом растаяли, обнажив все мое нутро, я совершила по истине нелепый поступок: разревелась в три ручья как какая-нибудь провинившаяся школьница. В этом доме я вообще стала подозрительно чувствительной. Сова нежно гладила меня по спине едва уловимыми прикосновениями, терпеливо дожидаясь, пока на смену шторму не придет пустота и я тихо не сознаюсь в нашем с Севером «преступлении».

— Невена, я совершенно не представляю, как мне быть, — хлюпала я носом. — Сколько ни убеждаю себя, что это все мне привиделось, что все дело лишь в моем новом доме и его особенной магии, а душа все равно твердит, что это правда. Она не хочет отказываться и соглашаться с судьбой, понимаешь? И я не знаю, что с ней делать.

Снова пронизывающий взгляд, а следом — густой раскатистый голос:

— Все ты знаешь, но не осмеливаешься признаться. Душа тебя не обманывает.

— Так значит — не соглашаться? Не отказываться, а держаться изо всех сил? — пробормотала я, вытирая слезы.

— Когда есть, за что держаться, — это большое счастье. А любовь, девочка моя, — это великий дар, который дается не каждому. Конечно, его надо беречь, держаться за него всеми силами и, если потребуется, даже зубами и когтями. Судьба не терпит малодушия, жизнь не щадит тех, кто предает себя, а любовь не прощает трусости. Вот и узнаем, кто чего стоит на самом деле, — задумчиво проговорила сова.

— А как же проклятье? Клятва верности и ваши правила?

Сова невозмутимо пожала плечами:

— Сама жизнь свела вас вместе. Что может быть важнее ее воли? Никто раньше не боролся за свое право на любовь. Уходили из стаи — да. Но никто не рискнул остаться.

— Но ведь в самом начале рисковали? И теряли все, разве нет?

— Это было так давно, а мы будто до сих пор живем в тех обстоятельствах, — вздохнула сова. — Может быть, потому и не в силах ничего изменить. Но вдруг поступить по-новому — это единственный шанс вернуть искру в Сердце мира?

— А если мы и правда принесем беду вашей стае?

— Магия, пусть и медленно, но уходит из нашего Мира. Сердце расколото и плачет, дети перестали рождаться. А это говорит о том, что наш мир умирает. Неужели может быть еще хуже?

Она снова тяжело выдохнула. А у меня на глазах выступили слезы. Вот и Невена говорит о том, что мир в опасности.

— Я очень боюсь навредить… — прошептала я. — И ему, и стае…

— Твоя искра делает его сильнее. А твой дом во время его присутствия сияет ярче. Стая от этого только выигрывает. И это видно невооруженным глазом. Только глупец или слепой может с этим поспорить.

— Или Эрна, — я нахмурилась. — Она посоветовала держаться от Севера подальше — мол, я могу навлечь на всех вас беду.

Низкий бархатный смех расплескал по всей гостиной оранжево-карамельные брызги света, проникающего через окна.

— Эрна — Хранитель знаний, — отсмеявшись сказала Невена. — И она все отдаст за то, чтобы человек никоим образом к ним не прикасался. Она защищает наши тайны отчаянно и самозабвенно. А заодно и своего Правителя — от опрометчивых поступков. Разумеется, «опрометчивых» — по ее компетентному мнению. Эрна очень опытный Хранитель, и она необходима для баланса, чтобы «уравновесить нашу с Севером сумасбродность». Это ее слова, между прочим, цитирую дословно.

Она снова расхохоталась, а потом совершенно серьезно добавила:

— Эрна действительно нужна нашей стае. Так что не держи на нее зла — она просто выполняет свою часть общей задачи. А я, кстати, тебе кое-что принесла.

Невена легонько взмахнула крылом, и мне в ладони упала небольшая подвеска на кожаном ремешке из черного переливающегося камня.

— Надень это на случай, если Вьера все же сюда заявится. Этот камень защищает от постороннего ментального воздействия и, если ты того пожелаешь, от чтения твоих мыслей. Вьера очень сильный маг, и она не так уж безобидна, судя по тому, что нам с Севером удалось выяснить. И будет хорошо, если ты не станешь перед ней нараспашку раскрывать душу. Она не будет с ней бережной.

Я повесила кулон на шею, и тут же все тело завибрировало от неприятного напряжения, похожего на очень слабую, тупую, но изматывающую боль. Быстро сняв кулон, точно он обжигает мое тело, я неловко бросила его обратно на стол. Невена, внимательно наблюдавшая за мной, недовольно хмыкнула:

— Н-да… Пожалуй, стоило догадаться, что на тебя он подействует именно так. Слишком открытая, любящая девочка, — она вздохнула и всплеснула крыльями, — и как мне с тобой быть?

— Я могу за себя постоять.

Невена бросила в мою сторону быстрый взгляд, но промолчала. А потом подвинула кулон ко мне и произнесла:

— Держи его хотя бы поблизости, при необходимости наденешь.

— Неужели Вьера так опасна?

— Она убила человека, Теа. И постаралась, чтобы он умер в тяжелых муках.

Я ахнула:

— Но… Наверняка, для этого у нее была очень веская причина?

— Месть, — холодно ответила сова. — За смерть их с Зорой наставницы.

— Но что она может сделать мне? И главное — зачем?

— Я не знаю, что за планы мы расстроили, когда ты пришла сюда, да еще и заняла ее место. Но если она не поступилась принципами Хранителя Искры и открывает Границу ради собственной выгоды, наплевав на последствия, то она так же легко может перейти и все остальные границы, если встать у нее на пути.

— Тогда надо выяснить, чего она хочет. Может, вместе мы сможем ей помочь.

— Вряд ли она ищет помощи, Теа. Если бы хотела — пришла бы к тебе и попросила. Поэтому будь осторожна. И сразу зови меня или Севера.

Невена вдруг подозрительно прищурилась:

— А Эрна приходила сюда? Или где ты имела несчастье с ней встретиться?

— Сюда она не приходила. Я возвращалась домой, в город.

— Сама?! — гневный раскатистый голос прогремел на всю округу.

— Нет, конечно. Я тоже весьма сумасбродна, но до вас с Севером мне еще далеко, — усмехнулась я. — Он перенес меня Сумеречными вратами.

Глаза совы еще сильнее округлились.

— Своими?!

— Наверное, я так толком и не поняла…

— Вообще-то по чужой тропе, а уж тем более чужими вратами пройти невозможно! Только если… — Она посмотрела на меня так, будто впервые увидела, несколько раз хмыкнула и медленно, задумчиво произнесла: — И как же я раньше-то не догадалась? Впрочем, это многое объясняет. Кстати, если он тоже знает, то так просто тебя не отдаст. Что ж, тем интереснее.

В совиных глазах засиял азартный огонь — на фоне полупрозрачного тела выглядело это очень эффектно. Если бы у моей наставницы были ладони, она непременно потерла бы их друг об друга — в радостном предвкушении. Но я ровным счетом ничего не понимала.

— Невена! — рыкнула я. — Что все это значит?! Я тебя не отпущу, пока ты мне все не объяснишь, так и знай!

Кажется, кожа на моих ладонях на мгновение покрылась пламенем.

— Нет, — флегматично отрезала она, посмотрела в окно и обезоруживающе улыбнулась желтыми глазами. — Спрашивай у него. Это не мое дело, а ваше.

Для пущей убедительности она оставила на столе камушек — пропуск в мой дом. Тема была закрыта.

* * *

Он сидел у реки на песке. Сидел уже довольно долго — с тех самых пор, как Невена заметила его присутствие и улетела, передав меня, как она выразилась, «в надежные руки». Я видела, что он хочет побыть со своими мыслями наедине, и он знал, что я это вижу. Река горела ровным пламенем, будто прирученный ласковый зверь, от привычных «лохматых» всполохов не осталось и следа. «Ну надо же, вот ведь рыжая хитрюга! — подумала я, скрестив руки на груди. — И она поддалась очарованию молодого Правителя».

Пару минут наблюдала за ним и за рекой в окно: оба были сегодня странными, будто незнакомыми, загадочными, тихими. Потом отвернулась, чтобы не мешать, и занялась воплощением своего плана. А по плану у меня сегодня был пожар.

Придирчивым взглядом осмотрев гостиную, я довольно хмыкнула. Дом был вычищен, выметен, вымыт до блеска в каждом потаенном углу и закутке. В нем остались только мои вещи: принесенные из моего дома на Лесной аллее и местные, которые я с чистой совестью себе присвоила. На окнах появились небольшие занавески в деревенском стиле, натянутые на веревки. На столе — кружевная белая скатерть. На стенах — мои семейные фотографии, с папой и мамой. Свет, исходящий из дома, смешивался с цветным туманным заревом и создавал причудливые живописные всполохи. «Дом, надеюсь, тебе нравится результат наших с тобой стараний. Мне — очень!»

Хм, и все же чего-то не хватало.

«Кого-то» — поправила я себя.

Когда он вошел в дом и замер в дверях, встретившись со мной взглядом, все встало на свои места. В руках у него был целый ворох бумажных пакетов и два стаканчика в картонной подставке — с чаем, судя по пряному аромату. Север поставил стаканчики на стол, выудил из одного пакета несколько свертков с печеньем, орешками, сухариками и сухофруктами, из другого — керамический чайник и две чашки. Я довольно улыбнулась: в доме совсем не было посуды, а пить мой нескончаемый чай гораздо приятнее из красивой чашки, чем из крышки от термоса.

— У нас праздник? — Я вскинула бровь.

Он не отвечал. Смотрел изумленно то на дом, изменившийся до неузнаваемости, то на меня. Дом и правда стал совсем другим: стены из огромных бревен разного калибра, вместо маленького крыльца — широкая терраса, где теперь стоял небольшой стол и кресла, большие окна на все четыре стороны, из них одно, что во всю стену, — с видом на лес, на крыше вместо старой потрескавшейся черепицы — буйное разнотравье. Новый облик дома, похожего теперь на избушку Бабы Яги или другой какой лесной ведьмы, был мне очень по душе. Кажется, и самому Дому тоже: буквально вчера в ящиках под окнами появились настоящие живые цветы — не иначе как сюрприз от моего благодарного жилища.

— Вместе с тобой жизнь пришла не только на Болото, — тихий голос пролился весенним дождем.

— Ну что ж, тогда будем праздновать жизнь! — Я улыбнулась.

— Это тебе. Хочу чтобы ты все это примерила. — Он протянул мне оставшиеся пакеты, затем по-хозяйски ополоснул принесенные чашки и перелил в них чай из стаканчиков. Одну чашку с горячим напитком пододвинул ближе ко мне. Озадаченно прижимая к себе охапку пакетов, я внимательно наблюдала за его действиями, невольно принюхиваясь и присматриваясь.

Север пах не только имбирным чаем, но и целым букетом незнакомых запахов, чужих, посторонних, и выглядел при этом, как обычный человеческий мужчина. Так, стоп. Я подозрительно прищурилась.

— Да, я был в городе. В Петербурге, откуда я родом, — сказал он и сел в кресло, закинув ногу на ногу. Поднес к губам чашку, зажмурился на мгновение от удовольствия. Он явно был готов созерцать желанное зрелище прямо сейчас.

Его взгляд был такой решительный и спокойный, что у меня сердце упало в пятки. В душу закрались подозрения, что эта невинная примерка наверняка окончится чем-то весьма… опасным. Поэтому, не отводя глаз, я не менее решительно и спокойно ответила:

— Спасибо, Север. Но сначала я хочу пожар.

— Будем жечь мосты? — уголки его губ расползлись в ехидной полуулыбке.

— У кого что накопилось, — пожала я плечами и не менее ехидно улыбнулась. — У меня вот — целая куча хлама, которую я планирую беспощадно испепелить. — Я махнула рукой за окно, где терпеливо ожидала своего часа огромная гора из ненужных вещей.

— У меня, пожалуй, тоже найдется, что подбросить в твой костер. — Он без промедления отставил чашку, засучил рукава, и мы добрых полчаса перетаскивали старый хлам как можно ближе к Реке. Я принесла из дома плед, расстелила его на земле — надоело бесконечно вытряхивать песок из одежды после каждого выхода к берегу. Сверху положила подушки, поставила чайник с чашками и гостинцы, добытые Севером в Петербурге, — судя по размеру кучи, процесс ее сжигания обещал быть долгим, а если с разговорами — то и подавно.

А затем начался тот самый пожар.

Река глотала бросаемые в нее предметы с жадностью и, кажется, с благодарностью, словно лакомство, вспыхивая периодически довольными яростными всполохами. На сердце становилось все легче, а места внутри — больше, как будто я жгла не чужие вещи, а собственный мусор, причем накопленный не где-нибудь, а в душе.

— Мой любимый чай. И орешки. Откуда ты знаешь, что я не люблю сладкое?

— Я все про тебя знаю, — зловещим голосом, прислонившись к самому моему уху, прошептал Север. Прозвучало весьма убедительно.

— Так уж и все? — ответила, отстраняясь. — Вереск нашептал?

Он только фыркнул.

— Не сложно догадаться о твоих предпочтениях, когда запасы соленых сухариков, собственноручно припрятанные подальше, мгновенно исчезают будто бы сами собой, а печенье и конфеты так и продолжают пылиться на видном месте с самого первого дня.

Я смутилась. Неужели и правда варварски слопала и даже не заметила?! Голода я по-прежнему не ощущала, но, видимо, любимый вкус помогал мне справиться с хандрой.

— А имбирный чай я и сам очень люблю.

Гора превратилась уже в небольшую кучку, когда я с удивлением обнаружила в ней знакомые предметы.

Вот — бутафорские крылья, которые папа надевал себе, когда мы ходили с ним гулять. Вот — фотография, сделанная во время нашей с мамой единственной поездки в Петербург. И хотя я наблюдала город из окна, не выходя из машины, я пришла от его красоты в настоящий восторг и мечтала однажды прогуляться по его улицам.

А вот и рукопись книги, начатая лет в двенадцать, да так и не законченная — потому как откуда двенадцатилетней пигалице было знать о любви? А книга должна была быть именно о ней. Рядом обнаружилось несколько настоящих книг, приятно пахнувших старой бумагой, — моих любимых, зачитанных до дыр, всех, как одна — про волшебство и магию. А прямо под ними — мой первый дневник, толстая тетрадь, сплошь исписанная неуверенной детской рукой. Я хотела сохранить в своей памяти как можно больше важных событий. Откуда я знала, что все это однажды исчезнет, как не бывало, выскользнув из моей памяти подчистую и навсегда?

Но не смотря на все мои старания, я все же забыла. Что же такое случилось, в конце-то концов?!

Горячая ладонь легла мне на плечо.

— Ты хорошо помнишь свое детство?

Старательно перебрав все воспоминания, я пришла к выводу, что примерно после четырнадцати-пятнадцати лет я помнила события более-менее четко, а вот все, что было до, пряталось от меня за холодной и густой, как мрак, пеленой.

— Однажды ты лицом к лицу встретилась с Небытием, очень близко. И теперь ты носишь в себе его знак. Печать Небытия. Ее получает тот, кто сумел выбраться из его лап живым.

— Что означает эта печать? — насторожилась я.

— Небытие признало тебя «своей». И теперь в небольших количествах оно даже может тебя исцелять. Ты получила своего рода прививку — бесценный опыт и приглашающуюся к нему долю мудрости, а память, скорее всего, обменяла на жизнь.

— И ты ее видишь, эту отметину?

— Конечно, вижу. Я ведь Страж, призванный оберегать наш мир от Небытия. И от таких, как ты, его приспешников, которые тоже могут быть весьма опасными, — зловеще сверкнул глазами Север.

Ну да, разумеется. Он знал это с того самого дня, как принес меня в дом у Каленого моста. И сообщил мне об этом: мол, спи, не бойся пугающей черноты без сновидений, для тебя это благо.

Хотя я понятия не имела, о какой такой встрече с Небытием он мне толкует, я знала, что он говорит правду, и меня эта правда нисколько не напугала, а наоборот, многое объяснила. Мама, оказывается, вовсе не забирала у меня воспоминания о папе, и я вовсе не вытеснила их в подсознание. Память — меньшее, чем я могла расплатиться. Достойная плата, чтобы не быть проглоченной прожорливой тьмой.

— Я не его приспешник! — возмутилась я, когда до меня наконец дошло, в чем меня обвиняют. — Но вот сыпать в меня такими обвинениями действительно может быть опасно, — сказала я, игриво поглядывая на свою ладонь, на которой светился крошечный огненный шарик.

В следующее мгновение я уже лежала на спине. Одной ладонью Север прижимал мои руки к земле, а второй — убирал с моего лица упавшую прядку. Медленно так убирал, сосредоточенно и говорил при этом тихо, но вкрадчиво:

— Опасно — это угрожать Стражу, особенно у самой Границы. Не приспешник, говоришь? Так кто же тогда ты такая, Таяна-Алата? Сколько еще в тебе опасных или, может быть, даже смертельных тайн?

Его голос был похож на звериный рык, полный какой-то необузданной, рвущейся наружу первобытной дикости. Мне хотелось дернуться, чтобы вырваться из тисков его рук — слишком близко он находился, и меня это вгоняло в краску. Но, пронзенная звуками моего тайного имени, произнесенного Севером, я замерла. Медленно повернулась к нему. Его лицо теперь было катастрофически близко. Тяжело сглотнула. Пристально посмотрела ему в глаза и спросила:

— А ты кто такой, на самом деле, Страж? Или что ты такое, а?!Почему тебя не берет огонь? Почему ты можешь находиться здесь так же, как и я? Ни капли не теряя плотности! — Я тоже перешла на рык.

— Откуда ты знаешь, что не теряя? — ухмыльнулся он.

— Знаю, — вспыхнула я, вспомнив его горячие руки. И вспыхнула я вовсе не от стыда. — Ощущала на себе.

На мгновение поддавшись воспоминаниям, Страж слегка ослабил хватку, а я успела воспользоваться подвернувшейся удачей: вывернулась и не давая ему опомниться, сбила его с ног. На этот раз я нависала над ним, прижимая его руки к земле. Теперь-то уж не отвертится!

— Извольте объясниться, Ваша Светлость, — рыкнула я, — как так получилось, что Вы смогли перенести меня своими Сумрачными вратами?!

Он затих и каким-то странным туманным взглядом смотрел на меня, не мигая. Я даже поубавила свой пыл и слегка отстранилась, выпустив его руки, но слезать с него не спешила. Спустя долгие секунды он взял меня за руку, переплел наши пальцы и прошептал:

— У нас одна искра на двоих.

Я вздрогнула от его слов. Но он только крепче сжал мою руку.

— Твой Дом признал меня, а мои врата — тебя, потому что у нас практически одинаковый след и искра одна и та же. С некоторых пор. А еще я услышал твой зов в тот самый момент, когда тебя чуть не спалило пламя на Каленом мосту. Извольте тоже объясниться, Теа Викторовна, как так вышло? — Север многозначительно посмотрел на меня, ожидая объяснений, но, разумеется, ничего не дождался и продолжил:

— Даже вожак стаи, который головой отвечает за свою территорию, даже самый сильный колдун, перед которым открыты все двери, ни за что бы не смог проникнуть без приглашения в святая святых, в дом Хранителя сердца нашего мира. Твоя очередь, Таяна-Алата.

Он выжидающе уставился на меня.

— Но я правда не знаю… — растерянно пробормотала я.

— Зато я уже догадался.

Вскрикнув от неожиданности, я почувствовала, как меня подкидывают в воздухе, точно легкую пушинку, а потом сильным движением притягивают к себе. Я смущенно заметила, что сижу на коленях у Севера, крепко к нему прижатая. Он сосредоточенно, напряженно вглядывался в мое лицо, не выпуская моей ладони из своей. Сказал:

— Просто ты хранитель не только Сердца нашего мира, его Искры. Но и моего сердца тоже. Оно уже давно у тебя.

— Хочешь забрать назад? — усмехнулась я.

— Хочу отдать и все остальное.

Его лицо приблизилось к моему слишком близко. Слишком — потому что огненная волна, пронесшаяся между нами, чуть не спалила остатки моих волос. Сам Страж, на удивление, остался невредим.

— Убирай свои стены, Север, — зарычала я. — Иначе я сожгу тут все к чертовой матери.

Я выпуталась из его лап, сердито забрала свою руку. Села напротив. А он вдруг одним движением притянул меня к себе и поцеловал. Огонь снова пустился в свой бешеный танец, но теперь не причиняя мне никакого вреда.

— Так лучше? — прошептал он.

— Другое дело.

Его горячие губы, осыпавшие меня жадными и нежными поцелуями, рождали где-то в глубине моего существа все новые и новые пламенные вспышки, будоражили Огненную реку, вздымавшуюся до небес бурным потоком. Моя природа пела, купаясь в блаженных горячих волнах, и, больше ничем не сдерживаемая, танцевала с огнем, не опасаясь ненароком что-то сжечь или оплавить. Какое же счастье — быть!

На мгновение вынырнув из огненного сладкого омута, я попробовала на ощупь языки пламени, охватившие наши тела, и с удивлением обнаружила, что на моей ладони они превращаются в яркий бело-голубой свет, похожий на густое облако, стекающее тонкими струйками.

— Вот ты какой, Север. И огонь у тебя особенный.

— У нас, Теа, у нас.

С его пальцев тоже стекал свет.

Я провела ладонью вдоль его груди, обнажившейся из-под расстегнутой рубашки. Огонь, которым пылало его тело, отозвался и увязался за моей ладонью голубоватыми тонкими нитями.

Я изумленно ахнула.

— Нити жизни, — сказал Север, не менее изумленно рассматривая свою грудь и тянущиеся из нее паутинки.

С замиранием сердца я перебирала пальцами, чувствуя нежность и одновременную мощь этой невероятно красивой магии под своей рукой. Север блаженно охнул, когда я, не удержавшись, снова коснулась области его сердца.

— Что это? — Я подняла на него встревоженные глаза, но руку не убрала. В ярко-голубом свечении, исходящем из моей ладони, стали заметны ажурные переплетения нитей под кожей Севера.

— Это Высшая магия, Теа. Магия жизни. И моя нить, заплетенная в мою судьбу.

— Такой замысловатый узор и всего одна нить?

— Да, жизнь у нас затейница. Красиво, правда? — Он накрыл мою ладонь, лежащую на его груди, своей, и мягко улыбнулся. — Сейчас моя жизнь в твоих руках, моя сияющая Хранительница. Эта магия была доступна только посвященным, потому что она невероятно мощная и столь же невероятно опасная. Она сплетает судьбы, исцеляет, но может и уничтожить, одним легким прикосновением оборвав нить. Сколько всего можно наворотить, если она окажется в ненадежных руках! Но твоим рукам я готов доверять без оглядки.

— А почему в некоторых местах нить становится тоньше или «лохматится»?

— Это ведь карта моей судьбы. Иногда она испытывала меня на прочность, — он снова улыбнулся.

— А что, если?… — я не договорила, потому что рука сама потянулась к оборванным ниточкам. Бережно, едва дыша, я раздвинула пальцами волокна основной нити и один за другим вплела между ними одиноко свисающие концы. Не все обрывки слушались моих прикосновений, некоторые так и остались упрямо торчать в стороны. Но те, что удалось приладить, сделали общую нить заметно толще и прочнее. Она вспыхнула голубым светом и погасла, а Север тяжело вздохнул.

— Тебе больно? — перепугалась я.

— Нет, — он судорожно втянул воздух, — наоборот…

Погладил меня по щеке и притянул к себе, чтобы поцеловать.

— Подожди, — я слегка отстранилась. — Я еще не закончила.

Ладонь призывно покалывало, и, не смея противостоять этой силе, я всмотрелась в витиеватые переплетения нитей. Для полноты картины требовалось что-то еще.

— Надо закрепить. Склеить. Любовь — это клей, — догадалась я. Коснулась крепкой мужской груди, дождалась, когда на моей ладони опять появятся тонкие паутинки, и скрутила их вместе. Новорожденная нить вспыхнула золотом и самовольно потянулась к узорчатому кружеву, сияющему в груди моего Стража. Я резко дернула рукой и отвела ее в сторону, хотя всем сердцем чувствовала, что золотая ниточка не повредит, что там, куда она так истово тянется, ей самое место. Но все-таки я не имею права вмешиваться в переплетение чужой Судьбы вот так грубо, без спросу.

— Ты позволишь? — посмотрела в глаза Северу испытующим взглядом. Его глаза сияли небесно-синим пламенем, на лице застыла сосредоточенная полуулыбка.

— Не останавливайся, — выдохнул он и провел рукой по моей спине, придвигая меня чуть ближе. Я напряженно кивнула и, затаив дыхание, поднесла свою ладонь к сердцу Севера. Тоненькая золотая нить тут же протиснулась между волокнами, самостоятельно вплелась в кружево чужой судьбы — да так ловко, будто всегда там и была. И все переплетение озарилось золотом, запульсировало, задрожало, запело, как струны, зазвенело тоненьким колокольчиком. И исчезло, растворилось где-то в глубине тела, не оставив и следа. Из груди моего Стража вырвался сдавленный стон. Ох, надеюсь, я не совершила сейчас ничего непоправимого! Мое сердце подсказывало мне, что, наоборот, я все сделала правильно — то, что должна была сделать.

— Надеюсь, ты не пожалеешь, что так опрометчиво доверил мне свою жизнь, — пробурчала я и нахмурилась. Но Север ничего не ответил. Вместо этого сгреб меня в охапку и нежно-нежно прикоснулся к губам, осыпал поцелуями лицо, руки, пальцы, открытые плечи.

— Это… это настоящее счастье, — сказал он, тяжело дыша. — Иди сюда, хочу с тобой поделиться, иначе меня разорвет на кусочки. Неужели… я правда заслужил… вот это все?…

Так вот она какая, Высшая магия! Теперь я знала ее на вкус и на ощупь. На глазах выступили слезы от восхищения и трепета — и от тупой боли, сжавшей мое сердце. Я отстранилась от Севера.

— И как же мы можем предать это чудо? Как от него теперь отказаться? — прошептала я, не веря, что вот эта невероятная сила, что соединяет порванное и исцеляет раненное, действительно может принести беду, делает уязвимым и слабым.

Север сел рядом, обнял меня за плечи и долго-долго молчал, а потом, будто сам себе, с тяжелым вздохом ответил:

— Чем-то придется поступиться. Если, конечно, я не найду способ совладать с проклятьем.

Меня вдруг охватила ярость. Я совершенно четко осознала, что не согласна на полумеры, даже на прозрачные, как стеклышко, стены, на чудеса, строго дозированные, на любовь, возможную только после предательства, на «полусчастье» и «полуволю». И пускай все, что сковывает мою душу, мешает петь и танцевать свободно, яростно, жадно в полную силу, — пускай оно горит синим пламенем! Или ярко-оранжевым — тоже сойдет.

Выскользнув из объятий, я взметнулась к остаткам ни в чем не повинной кучи хлама и с неистовой силой стала расправляться с ней, выкидывая по частям в пасть к бушующей стихии то, что подвернулось мне под руку. Все, что мне было дорого как память, но уже давным-давно ушло в прошлое; все, что дарило даже самые сокровенные, но пустые надежды и обещания; мою старую бесформенную одежду, трогательные детские воспоминания, бутафорские крылья, недописанную книгу, дописанные, но чужие истории — все это я бросала в огонь с диким торжествующим хохотом. Ни капли не смущаясь, сбросила с себя платье — оно-то мне нужно было целым и невредимым — и дерзко посмотрела на вытянувшееся лицо Севера: вот она я, любуйся! Такая, какая есть, вся — как на ладони. Разглядишь мои «ужасные тайны», смертельные и не очень, — все будут твоими. А нет — однажды они станут для тебя сюрпризом.

Мой зловещий звериный хохот нисколько не смутил Севера. Он явно любовался яростным танцем стихии — больше ни на что это было не похоже. «Ведьма», — слышала я его мысли. Да, именно! Зажарю и съем, так и знай! По-хозяйски.

Из кучи оставшегося старья я вытащила заржавевшие ножницы. Обрадовавшись, одним махом обрезала рваные волосы и тоже отдала их на съедение пламени, ни на миг не переставая думать о том, что я ни за что не соглашусь теперь жить наполовину. Что всем своим существом желаю себе крылья мощные, волосы длинные, кожу здоровую и… мужчину этого голубоглазого, целиком и полностью! И плевать на то, что он знает, о чем я думаю. Плевать на проклятье, на уязвимость, на слабость. И уязвимость, и слабость — это все мое, и я смогу с ними справиться. Я их хозяйка. Как хозяйка и своей силы, которая горячим пламенем струилась по моим венам.

Наконец куча иссякла, а я улеглась на плед, уставшая, но довольная, и, подперев локтем голову, стала наблюдать за Стражем, непривычно растрепанным и взбудораженным. Любовалась его профилем, задумчивыми глазами, смотрящими в огонь, статным торсом и красивыми сильными руками. Он вытащил из кармана бархатную коробочку, в какой обычно дарят обручальные кольца, и, не открывая, бросил ее в огонь. Потом взял ножницы и обрезал свой длинный хвостик и отправил его вслед за коробочкой.

— Я был сегодня в городе. Встретился с той женщиной. Поставил все точки.

Я молчала со спокойной улыбкой на лице и не отрывала от него взгляда, наслаждаясь красотой силы, струящейся из его тела яркими всполохами пламени. Он развернулся и устроился рядом, взял мою руку, приложил к своему сердцу, посмотрел прямо и открыто, приглашая меня увидеть и почувствовать все своими глазами.

Да я и так уже все видела. Видела, что не было между нами больше никакой стены. Не было и незавершенного прошлого. А в сердце у Севера не было больше ни страха, ни вины, ни стыда, с этим прошлым связанных.

— Вот теперь, пожалуй, я готова начать примерку, — сказала, хитро улыбнувшись: теперь уже не было сомнений, чем она окончится. И потянулась к бумажному пакету.

Поймав мою руку, он покачал головой и провел тыльной стороной ладони по изгибу моего плеча, спустился на грудь.

— Ты сейчас в самом лучшем наряде, Таяна-Алата. И ты ослепительно прекрасна.

Я только фыркнула — с моей-то кожей.

Хм, с моей-то кожей?! Я недоверчиво поднесла руки к лицу. Погладила живот.

Кожа была снова гладкая, как бархат.

Похоже, старая «шкурка» сгорела окончательно.

Жаль, крылья таким же чудесным образом не вернулись — но сейчас я была готова летать и без них. О своих шикарных густых и длинных волосах тоже не очень-то горевала — уж они-то обязательно отрастут! А пока мне даже нравилась игривая легкость после моей импровизированной стрижки.

Я потянулась к Северу, но, сделав над собой усилие, от которого пламя между нами заискрилось крошечными вспышками, он меня остановил.

— Когда меня отстранят и изгонят из стаи — а теперь меня совершенно точно отстранят и изгонят — я стану обычным человеком. И смогу предложить тебе не так уж и много. Будешь ли ты все так же любить меня, Таяна-Алата? Будешь ли ты со мной даже тогда?

Его серьезные глаза цвета ясного неба пытливо вглядывались в мои. Отстранят?! Я только усмехнулась про себя: «Ну-ну, посмотрим!» Да где они еще найдут такого? Мудрого, сильного, верного, преданного и любящего? И где найду я? Да и не нужен мне никто другой.

А вслух ничего говорить не стала — только прикоснулась к его груди, нащупала порывистое биение сердца и дождавшись, когда голубоватый свет начнет капать с ладони, со всей бережной нежностью, на которую только способна, выдохнула — из груди, из ладони, из всего тела, из всей души. Голубоватый свет, подчиняясь моему дыханию, полупрозрачным облаком просочился сквозь кожу, окутал сердце и растекся по грудной клетке, постепенно заполняя все тело — а оно, довольное, раскрывалось ему навстречу. Север блаженно выдохнул и его глаза тоже зажглись голубым пламенем.

Какие могут быть слова, когда с твоих ладоней сочится самая могучая, непобедимая и желанная сила? И это не она в твоих руках, а ты — полностью в ее власти. Сдавайся — или упустишь свой, возможно, единственный шанс стать подлинно целым. Подлинно живым.

Конечно, я сдалась. Еще тогда, когда его руки вытащили меня из небытия на свет.

Да, любовь делает нас уязвимыми. Как и сама жизнь. Быть подлинно живым означает непременно быть уязвимым, ведь каждое мгновение жизни таит в себе опасность боли, потери или смерти. Таковы условия. И я, черт возьми, была на них согласна.

Благодарность за мое спасение, за возможность быть живой и любить — и я не знаю, что из этого более ценно! — все это время переполнявшая меня до краев, наконец нашла выход — и струилась из моей ладони голубоватым светом.

— Быть твоей и любить тебя всем сердцем — это меньшее, что я могу для тебя сделать, Север.

Он выдохнул и прижал меня к себе. А потом осыпал каждый кусочек тела поцелуями, исступленно шепча:

— Моя. Моя! Никому тебя больше не отдам. Ни судьбе, ни проклятью, ни смерти.

Глава 20. Новая хозяйка

«Девочка, сотканная из света… Ты отдала слишком много!»

Я отстраняюсь, смотрю ему в глаза и почему-то смеюсь: «Ты такой взрослый, но не понимаешь! От одной искры можно зажечь сколько угодно других и она от этого не потеряет ни грамма!»

Однако я чувствую, что мой свет и правда гаснет.

«Мне пора», — шепчу еле слышно.

Он еще крепче сжимает меня. И вот уже мой угасающий свет перестает меня ослеплять, и я вижу глаза молодого мужчины. Он смотрит прямо в глубину моей души, будто видит меня насквозь и говорит: «Как тебя зовут? Я найду тебя».

«Я… я не помню…»

Он вздыхает, выплевывает какое-то ругательство.

«Чертово Небытие, все-таки добралось до твоей памяти, — берет меня за плечи и снова смотрит на меня пристальным взглядом. — Я все равно тебя найду! Ты главное — свети…»

Последнее, что я вижу — ярко-голубые огоньки, танцующие в его глазах.

* * *

Меня разбудила жгучая тревога, проросшая-таки к утру. Север уже не спал и внимательно меня рассматривал. Я положила голову к нему на грудь.

— Что же теперь будет? — прошептала я, прижимаясь к нему всем телом.

— Будет жизнь. Непредсказуемая, разная. Надо дать ей возможность течь свободно. Огненная река и твой Дом поведали мне много интересного. И я, кажется, наконец начал понимать, о чем говорил Кай перед смертью. Созову Совет, расскажу о своих наблюдениях, сделаю все возможное, чтобы убедить Стражей убрать нашу защиту.

— Какую еще защиту?

— Купол, который защищает наш мир от чужаков.

— От людей?

— И от людей, и от жизни.

— Ты думаешь, это он является «плотиной»? — догадалась я.

— Думаю, эта только одна из причин, из-за которой жизнь застревает, не доходя до нашего мира. Начнем с нее, а там посмотрим. Проклятье проросло в полотне мироздания основательно — и предстоит большая работа, чтобы шаг за шагом распутать узлы, которые мы навязали под его воздействием. Мне будет нужна твоя помощь, моя милая Хранительница, — он крепко меня обнял. — Сбежать от мира, как делали это раньше, и предать стаю не получится — ни у меня, ни у тебя, даже не думай.

Не успела я возмутиться, что и не собиралась никуда сбегать, но Север, не выпуская меня из своих сильных объятий, чтобы даже не пыталась улизнуть, тут же продолжил:

— Каким-то чудом в твоих руках сегодня оказалась Высшая магия, давно утерянная и забытая. И, к несчастью… невозможная в нашем мире. Была невозможной — до сегодняшнего дня.

— Но она для вас очень важна, да?

— Это шанс для нашего мира залечить свои раны и снова стать живым.

Я выдохнула с облегчением, крепко сжала его большую горячую ладонь и блаженно закрыла глаза, слушая, как бьется его сердце. Раз у мира есть этот шанс, то мы просто обязаны его использовать. Мир будет живым — и точка! Чего бы это ни стоило.

* * *

— Я так понимаю, что нет никакого смысла убеждать тебя не звать Вьеру самостоятельно, без нас с Невеной? Все равно ведь сделаешь по-своему, упрямая моя Хранительница. Но, пожалуйста, будь осторожна. Сразу дай знать, если почувствуешь опасность. Обещаешь? — Север требовательно заглянул мне в лицо.

— Обещаю.

Обняла его за шею, не без удовольствия помогла избавиться от новенькой футболки и брюк, махнула на прощание, когда он обернулся, прежде чем раствориться в лесном тумане. «Все же обойдемся пока без кустов, — думала я, разглядывая его удаляющуюся обнаженную фигуру. — Без них, пожалуй, вид даже красивее. Да, гораздо красивее».

Я отнюдь не собиралась играть в отважную героиню и решать проблему с Вьерой без опытных и сильных магов. Но мое хранительское чутье подсказывало: зная, что Север или Невена находятся где-то поблизости, Вьера ни за что не покажется. А мое сердце, возможно, чересчур еще наивное и чувствительное, настойчиво твердило, что она отчаянно нуждается в помощи. Поэтому я и отправилась на Мост одна, предусмотрительно положив в карман своего нового платья черный камень. На шею, рядом с жемчужинами, которых со вчерашнего вечера уже насчитывалось три штуки, я повесила веревочку с камушками из ловцов света — так, на всякий случай. Почему-то сегодня особенно хотелось чувствовать себя в безопасности.

Надежды на то, что меня наконец постигнет удача, я не питала. Да и сопротивляться могуществу предыдущей хозяйки моего дома, категорически не желающей выходить со мной на связь, у меня не было никакой возможности. И желания — чего уж кривить душой. Так что я просто села на ступеньки моста в нескольких шагах от огненной стены, разделяющей тот свет и этот, и устремила свой взгляд сквозь пламя — желая, чтобы мои слова долетели до сердца той, кому они предназначались.

— Вьера, — шептала я, — ты ведь тоже Хранитель Искры и наверняка слышишь, как плачет Сердце мира. Пока горит Река, мир находится в равновесии, а потому в безопасности, но надолго ли хватит этого мнимого баланса, когда в самой основе его — огромная трещина?

— Вьера, — снова и снова я твердила ее имя, как заклинание, — ты гораздо сильнее меня, гораздо старше, и мне очень нужна твоя помощь. Ведь теперь я отвечаю за порядок в этом месте. Теперь именно я, черт возьми, слышу, как плачет Сердце мира и ничего не могу с этим поделать! — Я сердито выдохнула, а Река в тон моим мыслям взметнула вверх свои «лохматые» всполохи.

— Я тоже слышу. За силу приходится чем-то платить.

Сердце бухнулось в пятки, а рука инстинктивно сжала в кармане амулет. Впрочем, вытащить его я не решилась, чтобы не спугнуть мою долгожданную гостью.

Она стояла, скрестив руки на груди, уже не молодая, но по-прежнему ослепительно красивая женщина, с правильными чертами лица, с короткими темными волосами, уложенными гладкой волной, и благородной осанкой, но с таким холодным бледным сиянием в глазах, что я невольно поежилась.

Приложив руку к груди, я склонила голову и пролепетала:

— Спасибо, что пришла, Вьера.

Она тоже коротко склонила голову в ответ.

— Ты, я смотрю, за свою силу заплатила немало. — Она неодобрительно покачала головой, глядя мне за спину, где теперь вместо крыльев остались одни только раны. — Но она стоит того, Теа.

Ее взгляд метнулся к Дому с приветливо распахнутой дверью.

— Будем разговаривать здесь или у тебя найдется место поудобнее? — спросила она.

— Конечно. Пойдем.

Она ответила скупым кивком, затем одним шагом перепрыгнула мост, подняв волну горячего ветра своими огромными белоснежными крыльями, и уже спустя мгновение поджидала меня на берегу. Я невольно залюбовалась ее грацией, точеной фигурой и, конечно, роскошными крыльями. Выдохнула и быстрым шагом сошла по ступенькам.

Поднявшись на террасу, я выдвинула из-за стола кресло и предложила ей присесть.

— Может, я могу тебе чем-то помочь? — спросила, внимательно глядя ей в глаза. От нее совсем не веяло опасностью. Но очень сильно разило усталостью и тоской.

В ответ на мой вопрос она только хмыкнула, наградив меня снисходительной улыбкой.

— Если только в одном, Теа. Не мешать. Собственно, ради этого я здесь — чтобы договориться.

Ее холодный деловой тон и сосредоточенная решительность создавали звенящее напряжение в воздухе, а на моей ладони вспыхнули короткие язычки пламени. Я с удивлением сомкнула пальцы и огонь исчез, но от цепкого взгляда Вьеры ничего не ускользнуло, и она все с той же полуулыбкой сказала:

— Я не причиню тебе вреда. Если ты не будешь мне мешать, разумеется.

Она побарабанила длинными тонкими пальцами по столу и слегка подалась вперед, устремив на меня свой пронизывающий ледяной взгляд:

— Услуга за услугу. Ты просила о помощи. Так вот, я тебе помогу. Но ты в ответ пообещаешь не вмешиваться в мои дела. Договорились?

Вьера откинулась на спинку кресла и не сводила с меня глаз. Точно кошка — со своей добычи, ожидая лишь удачного момента, чтобы запустить в нее острые коготки. В моей руке, опущенной на колени, вновь разгорелось пламя.

— О каких делах речь?

— Тебя это не касается, девочка. Пока. Это моя забота. Позже я научу и тебя.

Выдерживать тяжелый холодный свет ее сапфировых глаз, ни на миг не отводя свои в сторону, оказалось непростой задачей. Но я справлялась.

— Нет, ты ошибаешься, Вьера. Теперь это касается и меня тоже.

Она закрыла глаза, сделала глубокий вдох, изо всех сил сдерживая свой пыл — все еще не оставляла надежду решить вопрос мирным путем. Однако ее пламя, испещрившее синеватыми искрами воздух между нами, успело коснуться моей руки, но не обожгло — лишь оставило тонкий, едва ощутимый след. Удивительно, что один и тот же огонь в разных руках может настолько отличаться. У Севера он был взрывной, властный, требовательный, но в то же время восприимчивый и щедрый на тепло и нежность. У Вьеры же напоминал холодную гладкую стену, без единой зазубренки, без единого всполоха — идеальная защита, выкованная несгибаемой волей и холодным рассудком.

— Я забочусь о безопасности стаи. И о твоей, кстати, тоже, — с тяжелым вздохом проговорила Вьера.

— Тогда почему ты не расскажешь, все, как есть? Можно поднять вопрос на Совете.

— Совет мне не поможет. Иначе я бы тут с тобой не сидела, — устало вздохнула она. — Мне нужна Зора.

— Зачем? — не отступалась я. Мне очень не нравились эти ее загадки и полутона.

— Ткань мироздания стала проницаема, — она отвернулась и посмотрела в сторону Реки. — Мне надо ее восстановить.

— Мне тоже, Вьера! Всем нам. Поэтому я тебя и позвала.

— Тебя это не касается, — отрезала она. — У меня есть собственный… проверенный метод.

Я нахмурилась:

— А может, совы тебе не помогают, потому что они против твоих «проверенных методов»?

— Освободи для меня свое место, девочка, — оставив мой вопрос без ответа, разгоряченным шепотом проговорила Вьера. — На время. Я позову Зору, мы проведем необходимый обряд, ткань мироздания восстановится — и ты опять вернешься сюда. А потом, обещаю, я научу тебя всему, что знаю сама. Так будет лучше для всех, поверь мне.

Глаза мои округлились. Оставить свое место, даже на время?! Сдать его существу с невероятной магической силой и с сомнительными помыслами?! Ну уж нет.

— Ну уж нет, — твердо сказала я и скрестила руки на груди. — Или ты рассказываешь правду и мы будем действовать сообща, или уйдешь отсюда ни с чем. Я отвечаю за эту территорию, нравится тебе это или нет. И я ее не предам.

— Все такая же упрямая девочка! — с досадой вздохнула она, устало бросив руки на колени. — Хорошо, ты не оставляешь мне выбора.

Я только и успела, что вскочить из-за стола. И тут же утонула в волне сине-лазурного ледяного пламени, сбившего меня с ног и сдавившего грудь так сильно, что я почти перестала дышать. А когда смогла наконец сделать жадный вдох и вынырнуть из-под огненного потока, то на меня обрушилась новая волна — на сей раз горячая, ярко-оранжевая. Моя, родная.

Не спеша поднявшись на ноги, я обнаружила, что стою в самом центре прозрачного огненного столба и с холодным спокойствием, подстать Вьериным сапфировым глазам, смотрю на озадаченное лицо моей чересчур дерзкой гостьи. Неожиданный удар привел меня в ярость, но, взяв ее в союзники, я теперь еще более уверенно стояла на своем. Новый сгусток энергии синим шаром метнулся ко мне и без следа растаял в огненной завесе. Вьера не предусмотрела главного: да, я гораздо слабее, но у меня есть одно неоспоримое преимущество — я находилась на своей территории, защищала ее, а она — меня.

— Ты хочешь избавиться от меня, да?

Она мотнула головой:

— Конечно, нет. Просто хочу, чтобы ты какое-то время постояла в стороне, не пытаясь мне помешать.

— Вьера, я тебе не враг! — крикнула я, спустившись с террасы на открытую местность, уводя наши бушующие стихии подальше от Дома. Вьера последовала за мной. — Я не хочу с тобой сражаться, но свое место я тебе не отдам! Еще раз говорю: давай поговорим с совами, вместе мы сможем что-нибудь придумать.

В меня полетел огненный шар, гораздо крупнее предыдущих, но, зная, чего ожидать, я легко увернулась.

— Не факт, что Зора согласится участвовать в твоей задумке! — не отступала я. Мы двигались по кругу, точно на ринге, напряженные до предела, стараясь предугадать очередной удар противника. Я нападать не собиралась, но Вьера думала иначе, а потому подобралась, как кошка перед прыжком. Я же ощущала под кожей пылающий жар, и мне этого было достаточно, чтобы чувствовать себя уверенно.

— Зора! — вдруг выкрикнула она. — Я, Хранительница Искры, Хозяйка… — она осеклась и сожалением махнула рукой. — Зора-а-а! Я требую, чтобы ты пришла!

Я была бы рада, чтобы у Вьеры все получилось и Зора оказалась здесь, но, увы, чуда не произошло.

— Еще одна упрямая девочка, — буркнула Вьера и обдала меня целой серией сильных ударов. Я невольно залюбовалась огненными всполохами, пролетающими мимо меня — идеально круглой формы, наполненными сине-лазурными переливами и, к счастью, пока для меня не особо опасными. Поймала один из них двумя руками — и он тут же растаял, превратившись в пушистое крошечное облако.

— Давай я попробую, — предложила ей, даже не думая задеть ее за живое. Но все же, видимо, задела. Потому как она захохотала диким, лающим, настолько пронзительным смехом, что тот оказался неизмеримо более эффективным оружием против меня, чем ее огненные шары. В голове будто зазвенели тысячи колючих осколков и теперь мне приходилось прикладывать огромные усилия, чтобы сохранить концентрацию внимания.

— Обязательно попробуешь, — хмыкнула она.

А потом все мое спокойствие напрочь смыло волной невнятной, но раздирающей душу тревоги. Вьера, продолжая противно хохотать и звенеть в моей голове, что-то зашептала себе под нос и зашевелила пальцами, будто сплетая невидимые нити. Я успела вспомнить про защитный кулон. Даже успела его достать из кармана и попыталась набросить себе на шею. «Поздно», — подумала я, наблюдая, как светящаяся полупрозрачная сеть без всякого сопротивления проходит сквозь мой защитный столб пламени.

Сильный толчок — и я кубарем покатилась по земле. Кто-то предусмотрительно оттолкнул меня подальше от опасных Вьериных чар.

— Север?!

О, боги! Если бы я только устояла на ногах, если бы самонадеянно не забыла про амулет, если бы позвала Севера с Невеной хотя бы минутой раньше, то ничего этого не случилось. Мой любимый мужчина не лежал бы на земле, словно загнанный в ловушку зверь, связанный по рукам и ногам прозрачными, но, судя по всему, очень прочными нитями, и не смотрел бы невидящим взглядом куда-то сквозь меня, пытаясь совладать с приступом резкой боли. И вообще, на его месте должна была быть я.

Подбежав к нему, я дотронулась до его запястья, но тут же одернула руку. Стало так горячо, словно я сунула ее прямиком в горящую печь. Север снова сморщился от боли и на его лбу выступила испарина.

Мягкое крыло коснулось моего плеча.

— Лучше к нему не подходить. Ему будет только больнее.

— Невена, что она сделала?!

Вьера стояла, скрестив руки на груди с таким недовольным выражением лица, будто она вовсе не хотела идти на столь крайние меры, но ее вынудили. И тихо, но твердо сказала:

— Ты сама виновата, девочка. И он тоже — потому что встал между нами. Но ничего, так даже лучше.

Тем не менее она прищелкнула пальцами — и нити на ногах Севера ослабли. Поджав губы, потому что нити продолжали каленым железом впиваться в запястья, он поднялся на колени и медленно выпрямился.

— Чего ты хочешь, Вьера? — устало спросил он. С его лба скатилась капелька пота.

— Я пришла вам помочь. Но эта девочка, — кивнула Вьера в мою сторону, — изображает из себя очень умного и могущественного Хранителя и не хочет меня слушать. Видите ли, она теперь тут хозяйка! — фыркнула Вьера.

— Помощь предлагают, а не впихивают насильно, — в светлых глазах Севера заплясали языки пламени.

— А если те, кому я хочу помочь, не способны оценить мою помощь по достоинству? Если они, сами того не ведая, ходят по краю смертельно опасного обрыва, не замечая опасности? Как их тогда защитить, м-м-м?

— Как-нибудь по-другому.

— Да что ты знаешь о защите?!

На несколько долгих секунд Вьера, казалось, пришла в отчаяние, и ее лицо исказилось болью, точно это ее запястья, а не Севера, сжимают раскаленные нити. Но быстро взяла себя в руки и махнула рукой.

— Впрочем, тебя можно понять, — с явной горечью сказала она. — Ты же вырос не в стае, а среди простых людей. Что для тебя значит долг и самоотверженность во имя спасения своих близких? Твой отец не научил тебя верности?

Она подошла поближе и ухватила Севера за подбородок. Тот, не отводя взгляда, смотрел на нее с холодным спокойствием.

— Конечно, не научил! — продолжила она, скривившись в презрительной полуулыбке. — Разве мог этому научить тот, кто сам малодушно струсил? Кто сбежал от возложенных на него обязанностей ради самой обычной человеческой девчонки? Кто наплевал на долг перед своей стаей, доверявшей ему безрадельно?

При этих словах Север едва заметно вздрогнул, точно получил пощечину, но вряд ли кто-то еще, кроме меня, стоявшей поблизости, заметил его замешательство, на мгновение подернувшее пеленой голубые глаза.

— И как же это так получилось, что тебя, сына предателя, выбрали Правителем? — спросила она, не выпуская его подбородок, и с сожалением покачала головой.

— Давай спросим у них самих. Я бы и сам не прочь получить ответ на этот вопрос, — сквозь зубы проговорил Север и резко дернулся, вырвав подбородок из ее рук.

— А давай! — Она всплеснула руками и взмахнула крыльями. — А заодно расскажем им несколько любопытнейших секретов, чтобы они еще раз убедились в «правильности» своего выбора, да, Север? Пусть увидят, что сын пошел по стопам своего отца. Может, тогда они, наконец, согласятся, что я не зря настаивала на более надежной защите!

Север повернулся ко мне:

— Позови сюда сов, Теа.

Я с тревогой смотрела на Севера. Что он задумал? Неужели он хочет, чтобы его тайны были раскрыты прямо сейчас да еще таким унизительным способом? Он ободряюще мне кивнул, будто это я, а не он, сейчас нуждалась в участии.

— Давай же! — крикнула Вьера. — Чем более послушной девочкой ты будешь — тем скорее я его отпущу.

— Просто позови их, — шепнула с моего плеча Невена, — как звала меня и Севера. Разреши им войти, они уже рядом.

Мне даже не пришлось ничего делать, только мысленно согласиться с присутствием на моей территории заждавшихся на пороге гостей. Они тут же заполнили собою лес, примыкающий к дому, — около сотни птиц расселись по ветвям и, опасаясь подходить ближе к пламени, скрылись в спасительной прохладе лесного тумана. Мы с Севером, будто сговорившись, склонили голову в почтительном поклоне, я приложила руку к груди.

— Вот он ваш Правитель, полюбуйтесь! — громко воскликнула Вьера. — Оказывается, он совсем не тот, за кого вы его принимаете. Еще и предатель, который…

— Да, я человек, — перебил ее Север и развернулся к лесу. — И был человеком до двадцати лет и ни на минуту об этом не забываю. Но я также помню и об оказанной вами чести. И о своем долге перед стаей — и ни словом, ни делом не отступил от него ни на шаг. — Он обвел всех взглядом и спокойным уверенным голосом произнес: — Но я собираюсь нарушить закон. Я хочу связать свою жизнь с женщиной. Вопреки проклятью и данной мною клятве.

— Ты, наверное, забыл, что это может навлечь беду на всю стаю? — с деланным равнодушием прошипела Вьера. — Или ты собираешься сбежать, как твой никудышный отец?

Из леса послышалось шелестение перьев и тихие возгласы.

— Я не собираюсь сбегать. Я найду выход, и кое-что уже нашел. Я согласен понести заслуженное наказание, но сначала закончу одно важное дело. И ты мне поможешь, Вьера. Зачем ты здесь? Чего ты хочешь?

— Пусть девочка откажется от своего места, — Вьера смотрела в сторону леса, обращаясь к совам, и говорила таким уверенным тоном, будто все уже решено. — Она пока не сможет обеспечить вам такую же защиту, как я! К сожалению, у нее не хватает ни знаний, ни опыта, а полотно мироздания истончается день ото дня. Мне необходимо заново отстроить защитный купол от людей. И я подготовила почти все необходимое, осталось дело за малым…

— Всего лишь парочка человеческих жертв? — даже не спросил, а прорычал Север.

Вьера закатила глаза.

— Север, ты думаешь мне нужна их кровь на моих руках? — бесцветным голосом спросила она. — Думаешь, мне хочется убивать людей? Но тут, увы, мой мальчик, вопрос простой: или мы их, или они нас. И кто-то должен взять это на себя. Кто-то, кто сможет выдержать эту ношу. Могу сказать одно, если тебя это утешит: их жизни не пройдут напрасно и послужат большому делу — спасут не одно поколение существ, одаренных магией! Или даже всю магию, чьи запасы постепенно истощаются.

Ее глаза пылали синим огнем, выдавая решительность и непреклонность. Выглядело это жутковато, пробирало до костей, но отвести от нее взгляд было решительно невозможно. Но тут из леса, взмахивая размашистыми крыльями, вылетела сова и зависла в воздухе в нескольких метрах от нас с Невеной.

— Альвиар, — произнесла моя наставница, приветственно склонив голову.

— Делай, что говорит Вьера, Теа, — мягким бархатистым баритоном проговорил Альвиар. Насколько мне было известно, он был членом Совета и лучшим другом Севера. Или уже бывшим лучшим другом?

— Не рано ли сбрасывать меня со счетов? — с усмешкой сказал мой Страж. И даже связанный, он не терял своего достоинства, не опускал открытого и прямого взгляда.

Альвиар молчал, изредка взмахивал крыльями и вглядывался Северу в лицо, словно пытался найти в нем ответ на заданный вопрос. Что ж, для выяснения, кто чего стоит, и для раскрытия всех тайн место, где мы сейчас находились, было выбрано идеально — оно обнажало всю истинную суть вещей, людей и птиц. Разумеется, тем, кто желал эту суть увидеть и умел внимательно смотреть. Что разглядел в глазах Севера Альвиар, тем не менее, осталось для меня загадкой. Едва заметно кивнув, он ответил:

— Самое время, Ваша Светлость, — и, устроившись на перилах, расположенных по краям террасы, звучным голосом произнес: — Приступай, Вьера.

Меня пронзило острое чувство несправедливости и в груди разгорелся гневный огонь.

— Так нельзя! Я никогда на это не пойду! — твердо сказала я. Мягкое крыло Невены коснулось моей щеки.

— У нас нет другого выхода, — прошептала сова. — Придется согласиться. Просто скажи вслух, что хозяйка Дома у Каленого моста теперь Вьера. Этого будет достаточно.

Я с отчаянием скосила глаза на свою наставницу, но та лишь обнимала меня крыльями за плечи. Да что, черт возьми, происходит?! Север отрешенно смотрел куда-то вдаль, будто старательно отводил от меня взгляд. Альвиар — напротив, с меня его не сводил, находясь в настороженном ожидании.

Хорошо. Ладно. «Нет другого выхода», значит. Я глянула в сторону Реки, мысленно пообещав ей, что не отказываюсь от нее и буду верна ей и дальше, где бы я ни находилась и кем бы ни была, хозяйкой этому дому или уже нет. А вслух произнесла как можно более холодным тоном, хотя голос предательски дрожал:

— Пусть Вьера станет хозяйкой в Доме у Каленого моста.

Глава 21. Исповедь

Нет, гром не грянул с небес и даже Река продолжала потихоньку бушевать, как ни в чем не бывало. Ничего особенного не произошло — разве что из леса прилетел прохладный ветер и, словно испуганный, прижался к моим ногам. Да еще чужая женщина, деловито распахнув дверь, безо всякого стеснения вошла ко мне в дом, проверяя, сработали ли мои слова. До последнего я надеялась, что дом ее не впустит, но нет: слово хозяйки — закон. Теперь уже, правда, бывшей хозяйки.

Взмахнув крыльями, Вьера вернулась на мост и обвела всех присутствующих царственным взглядом.

— Я счастлива, что вы приняли благоразумное решение, — сказала она торжественным тоном и склонила голову в учтивом поклоне, прижав руку к груди. — Я буду служить вам верой и правдой. Теперь вы будете в безопасности.

А потом ее звучный голос, властный и требовательный, раздался по округе, и от пронзительного эха туман запрятался поглубже в лес, а пламя Реки мелко задрожало.

— Я, Хозяйка Дома у Каленого Моста, Хранительница Искры и Повелительница Огненной реки, приказываю: пусть Зора, моя младшая сестра, явится сюда немедленно, в каком бы времени и пространстве она ни находилась.

Красиво — ничего не скажешь. «Учись, Теа, — думала я про себя, — вот как надо уверенно и с чувством собственного достоинства заявлять о своем праве».

— А разве так можно? Приказывать, не спрашивая согласия? — шепотом спросила я у Невены.

— Конечно, можно. Можно все, на что у хозяйки хватит духу. Это только ты у нас предпочитаешь приглашать и договариваться, а не заставлять.

— И Зора придет?

— Должна.

И она пришла — так быстро, что я даже не успела вырастить в душе сомнение, действительно ли из этой странной затеи что-то выйдет. Красивая женщина среднего возраста, как две капли воды похожая на Вьеру, удивленно озираясь по сторонам, разглядывала людей и сов, по какой-то неведомой ей причине столпившихся на поляне у Огненной реки.

— Очень любопытно, — задумчиво пробормотала она, взмахнув огромными белоснежными крыльями. И остановилась с краю, все еще силясь понять, что здесь происходит. — Привет, сестренка. Столько лет я искала с тобой встречи, но безрезультатно. Но тут — о чудо! — я слышу знакомый голос, слезно умоляющий меня прийти. Ты, кажется, даже сказала «пожалуйста»? Хотя нет, наверняка послышалось, ведь это не в твоем стиле, правда, Вьера?

У Зоры, в отличие от сестры, волосы были длинными, со струящимися локонами и зеленоватый, цвета морской волны, блеск в глазах. Но и черты лица, и точеная фигура, и цепкий уверенный взгляд, и горделивая походка — все было общим.

— Просто ты по-другому не понимаешь, — фыркнула Вьера, сложив руки на груди. Но выглядела при этом очень довольной — собой и тем фактом, что Зора никуда не исчезла, не канула в небытие, что послушалась-таки настойчивой просьбы и соизволила прийти. Да-да, именно просьбы — повелительный Вьерин тон, как бы она того ни желала, все же не имел достаточной силы, чтобы заставить Зору действовать против ее воли.

— Спасибо, что позвала, — не обращая внимания на едкое замечание Вьеры, сказала Зора. — Тут у вас, как я погляжу, намечается что-то очень интересное. Не хотелось бы это пропустить.

Озадаченно осмотрев связанного Севера, она многозначительно хмыкнула.

— Вьера, ты что же — решила захватить себе всю власть, избавившись от вожака стаи? — Зора рассмеялась. — Что ж, занимаю место в первом ряду и с нетерпением жду начала представления.

— Сейчас не до шуток, Зора. Нам предстоит очень важное дело. Мне нужна твоя помощь.

— Магия! — резко перебила Зора. — Тебе от меня нужна первородная магия, которая, как ты надеешься, вернется, стоит нам объединить усилия. Но она не вернется. Она давным-давно иссякла, тебе ли не знать! Нет уж, милая, свои «важные дела», будь добра, верши самостоятельно.

Не ожидавшая такой реакции от сестры Вьера на мгновение растерялась, то ли подыскивая достойный аргумент, то ли более действенное средство, чем уговоры. Но Северу хватило и мгновения.

Он не стал выпутываться из оков. Вместо этого что-то зашептал и принялся быстро сплетать пальцами новые нити, поверх уже существующих, еще более основательные и тугие. Сапфиры Вьериных глаз сверкнули отчаянием, когда она поняла, в чем дело, но было уже поздно. На ее руках блестели золоченые браслеты из витиевато перекрученных нитей — точно такие же, как у Севера.

— Спасибо за идею, Альвиар, — короткий поклон в сторону сидящей на перилах совы. И я поняла, что долгая дуэль взглядов Альвиара и Севера была ничем иным, как разговором, который между членами Совета мог происходить и без слов.

Значит, все-таки — друг.

— У нас с тобой тоже есть очень важное дело, Вьера, — сказал мой Страж, разминая затекшие запястья и, заметив, едва уловимое движение ее руки, добавил: — Не стоит. Ты же знаешь это заклятье. Есть только один способ его снять.

Вьера со вздохом опустила руки, подошла к Северу и медленно погладила его по щеке. Тот не шелохнулся.

— Храбрый мальчик! — тихо-тихо прошептала она. — Как же ты, оказывается, похож на Риана! Такой же решительный и дерзкий. В тебе очень сильна нить твоего незабвенного прапрадеда. Даже жаль, что твой отец скрывал от тебя твое происхождение. Если бы ты был воспитан Стражами, из тебя вышел бы отличный Правитель. Но пока, увы, ты слишком горяч — твоему рассудку не хватает холодности.

Север, казалось, пропустил ее слова мимо ушей.

— Вьера, тебе придется уйти. На этот раз навсегда.

— А это, — она потрясла рукой, на которой висел золотой браслет, — отличный способ изгнать чужака? Ты был хорошим учеником, Кай бы тобой гордился. Но не глупость ли, зная, чем все это окончится, идти на верную смерть? Или, — она прищурилась и рассмеялась, — ты все же решил таким незамысловатым способом сбежать от всех проблем: от наивной девочки и заодно от гнева своей стаи? Думаешь, исчезнуть в Небытии — хорошее решение?

— Таким «незамысловатым способом» я решил восстановить целостность Границы.

— Кай не смог, а у тебя, значит, получится?

— Он не смог, но показал путь. Я знаю, что делать. И это, — он тоже взмахнул рукой с золотым кольцом, — моя гарантия, что на этот раз все получится.

Вьера презрительно фыркнула, но промолчала.

— И раз уж теперь ни сражаться, ни уйти отсюда ни у кого не получится, — продолжил Север, — давайте все же, в конце концов, поговорим. Теа, ты позволишь? — Он кивнул в сторону террасы. Я пожала плечами — мол, конечно, позволю, в чем вопрос, да и какой смысл меня теперь спрашивать? А сама шепнула Невене, чувствуя, как похолодели мои пальцы:

— Что значит «исчезнуть в Небытии»?! О чем она говорит?

Сова тяжело вздохнула:

— Север собирается закрыть дыру в полотне мироздания.

— Ту самую?! Которую закрыть невозможно?!

— Он знает, что делает. Иначе бы ни за что не связал себя с Вьерой Нитью Забвения.

— Эти браслеты?..

— Да, Теа. Это редкое заклятье. Используется для того, чтобы выдворять из нашего мира непрошеных гостей. Чужак может уйти навсегда, только если закроет за собой дверь по собственной воле. Но не все, как ты понимаешь, на это согласны. Нить Забвения связывает чужака и Стража до тех пор, пока ткань мироздания не восстановит свою целостность и не оборвет нить, оставив чужака на другой стороне.

— И эта нить называется так неспроста? — сердце тревожно дрогнуло, почуяв какой-то подвох.

— Она ведет прямиком в Небытие и вытягивает силы. Если вовремя не закрыть брешь, оно может выпить душу до дна.

— Жестокое средство борьбы с чужаками, — пробормотала я.

— Но зато самое действенное.

— И оно, разумеется, действует в обе стороны…

— Верно. Но и у Севера, и у Вьеры хватит силы, чтобы завершить все дела, прежде чем Небытие сможет к ним подобраться. Не слишком много, но время еще есть.

В ответ мне оставалось только беспомощно охнуть.

Север тем временем поднялся по ступенькам и выдвинул несколько кресел из-за стола, приглашая всех присесть. Очень вовремя, потому что от увиденного и услышанного у меня изрядно подкашивались ноги, и я с замиранием сердца смотрела на моего Стража, силясь разгадать, что же он задумал. Совы, за исключением Альвиара, безмолвными тенями остались в лесу — перед ними мы и так были как на ладони.

— Теперь перейдем к главному, — произнес мой Страж и шепот тихих голосов мгновенно стих. — Мы все обеспокоены тем, что происходит с тканью нашего мира. Она сильно истончилась. Небытие, снося все щиты и заслонки, все чаще проникает в наш мир и высасывает из него жизненную силу и магию. И нам требуется все больше усилий, чтобы ему противостоять. Хорошо, что мы собрались все вместе и именно в этом месте, где тайное становится явным. Я хочу, чтобы вы все увидели, что в том, что происходит с нашим миром, виновато не проклятье, а мы сами. — Он поднял руку, останавливая тревожный гул, поднимающийся со всех сторон. И в наступившей звонкой тишине продолжил: — Я хочу, чтобы вы увидели, что купол, с помощью которого мы спасали наш мир от врагов, принес нам больше разрушения, чем пользы. Из-за него наш мир… умирает. Задыхается. И это срочно надо прекратить.

Гулкая волна растерянного шепота и недоуменного шелеста крыльев все же поднялась, и на этот раз Север не стал ее сдерживать. Вьера подняла на него свои сапфировые глаза и сдавленным голосом произнесла:

— Но… с чего ты взял?…

— Когда умер Кай, я дал себе слово во что бы то ни стало завершить то дело, за которое он отдал свою жизнь. Он хотел найти способ остановить разрушение ткани нашего мира — вопреки проклятью. И когда в ней образовалась огромная дыра, он отправился в ее чрево. Не только затем, чтобы ее залатать, как и полагается Правителю, но и выяснить, что происходит с полотном мироздания изнутри. Соединить края дыры он не смог — слишком сильно его потрепало Небытие. Но зато принес нам ответы. Да, непонятные, странные, вызывающие еще больше вопросов, но его последние слова перед смертью оказались настоящим руководством к действию. Тогда мы не обратили на них должного внимания — очень уж они походили на бред умирающего. Но теперь я хочу, чтобы вы все услышали их снова.

— Ваша Светлость, может, стоит выстроить к Каю мост и все разузнать из первых рук? — подал голос кто-то из сов.

— К счастью или к сожалению, — Север усмехнулся и бросил на меня мимолетный взгляд, — он так основательно умер, что его в этом мире больше ничто не держит. Он ушел насовсем, но оставил подсказки. И нам самим предстоит во всем разобраться. Смотрите!

Короткий взмах руки, с которой слетела горсть горячих искорок, обернувшихся густым влажным туманом — и в мерцании серой пелены, как на экране кинотеатра, возникли движущиеся картинки.

* * *

Перед зияющей черной дырой размером в полтора человеческих роста стоит мужчина, напряженно вглядываясь в черноту Небытия. Его полупрозрачное тело слегка мерцает белым светом. По кругу за его спиной, широко расправив крылья, парят совы, точно застывшие в воздухе. Их сияющие силуэты растворяются в тумане, который обнимает пространство мягкими, но цепкими лапами. Воздух звенит тревогой — все сосредоточенно чего-то ждут.

— Больше нельзя медлить. — Мужчина, не оборачиваясь, вскидывает руку, и с его пальцев срывается тонкая белая нить. Он оборачивает ее вокруг своей талии, конец привязывает в воткнутый рядом меч, проверяет натяжение, сосредоточено кивает и ныряет в черноту. И я вижу, что он теперь крылатый! Огромные белоснежные крылья — знак верности стаи, которая незримо стоит за его спиной. Зависших в воздухе сов больше не видно.

Спустя несколько долгих тревожных минут мужчина возвращается, держа на руках что-то темное, отдаленно напоминающее человеческую фигуру. Когда мужчина поднимает глаза, я узнаю в нем Севера.

— Живи, Кай! — рычит он, опускает то, что осталось от тела умирающего Правителя на землю, кладет руки ему на рваную грудь, и с его ладоней начинает стекать свет. Раны на изодранном теле постепенно затягиваются, темный силуэт обретает хоть какое-то подобие целостности.

— Живи! — снова твердит крылатый.

Правитель вздрагивает всем телом, как от удара током, и едва слышно шепчет:

— Не надо… не трать… силы…

— Еще как надо! — отвечает Север тихо, но столько в его словах скрытой мощи, что воздух начинает слегка подрагивать. — Ты будешь жить!

— Мы… только сделали хуже… — хрипит Кай, пытаясь поднять руку и дотронуться до ладони Севера. — Купол… Это заноза… Больно… очень больно… Трудно дышать…. Я не смог вытащить…

— Сейчас, сейчас, станет полегче… — Не отрывая рук от груди Кая, Север медленно выдыхает — и из его груди вместе с воздухом исходит сияние. Кай едва заметно качает головой:

— Рану не закрыть… Надо… исцелить… Сплести нити… С другой стороны… Хранитель Искры…

Кай теряет остатки сознания, а Север еще более истово и сосредоточенно вливает в него свой свет. Но безуспешно. На теле Кая появляются все новые раны, а само оно наливается тьмой.

— Нужен еще… свет… — едва дыша говорит Север. — Мне нужен еще свет! — яростный не то рык, не то вопль.

А потом резко поднимает голову, смотрит куда-то в сторону и убирает руки от израненного тела.

Из кромешной тьмы выступает силуэт, сияющий так ярко, что не возможно на него смотреть, не прищурившись, и не разобрать даже, кому он принадлежит.

«Ангел смерти, — в мою голову прокрадываются чьи-то слова, мысли или ощущения. — Или просто… ангел».

— Прошу, помоги, — тихий, но твердый голос Севера.

— Отпусти его. Он должен умереть, — едва различимый шепот в ответ. — Отдадим тьме тело, но зато сможем сохранить душу. Пока они одно целое — тьма сожрет его без остатка.

Вокруг поднимается суета. Слышны чьи-то встревоженные голоса.

— Вспоминайте его! — кричит Север. — Думайте о нем, благодарите, ему нужен наш свет, много света.

Пространство звенит таким напряжением, что воздух искрится и дрожит. К почти истаявшему телу Правителя ручейками стекается свет, отчего оно вспыхивает ослепительно ярким сиянием, от которого больно глазам. А когда сияние меркнет, на месте обглоданного тьмой тела появляется белоснежная мерцающая фигура — душа, отвоеванная у Небытия!

Я слышу всеобщий выдох облегчения.

Белоснежный силуэт задерживается на пару мгновений рядом с крылатым мужчиной — и уходит, не оборачиваясь.«Мертвое должно умереть», — шепчет едва уловимый ветер и вместе с освобожденной Душой растворяется в тумане.

Я думаю о том, что смерть порой бывает спасением, и удивляюсь, насколько знакомой кажется мне эта мысль.

* * *

— Почему мы сделали только хуже?… — Вьера первая подала голос, когда туман рассеялся. — Какая еще «заноза»?

— Хороший вопрос. Я искал ее все эти годы. Нырял в ту дыру, исследовал ее нутро…

— Нырял в дыру?… После всего, что случилось с Каем? — перебила его Вьера.

— Да, пришлось. Но увы, внутри нее можно провести всего несколько минут, прежде чем начнешь забывать себя. Этого катастрофически мало. Никакой «занозы» я не обнаружил. И принялся изучать древние книги, которые удалось раскопать. Я искал в них сведения о возникновении подобных разрывов в далеком прошлом и о том, может ли нечто чужеродное застрять в полотне мироздания.

— И что же, нашел? — хмуро спросила Вьера.

— Я нашел способ создать надежный экран рядом с дырой, чтобы Небытие не расползалось по миру. Но причины ее возникновения, как и способы ее устранить, оставались для меня загадкой. Тебе лучше меня известно, что вся информация о сути и структуре материи мира была надежно запечатана, — Он многозначительно посмотрел на Вьеру. — Ты ведь нарочно ее спрятала, чтобы никто не помешал воплощению твоей задумки. Я не ошибся?

Вьера молчала.

— И заодно ты запечатала все знания, которыми должен владеть Хранитель Искры, — продолжил Север. — Чтобы он тоже тебе не помешал? Или чтобы никто не смог занять твое место?

— Это слишком опасная информация, особенно, если она попадет в руки к нашим врагам! — в сердцах выкрикнула Вьера.

— И ради того, чтобы сберечь ее от врагов и самолично ею распоряжаться, ты решила рискнуть равновесием мира? — холодно спросил Север, и от этого холода мне стало особенно не по себе. Мой Страж с трудом сдерживал свое пламя, которое выливалось из его глаз. Стиснул челюсть, медленно выдохнул и произнес: — Как же вовремя образовался разрыв! Из него получилась отличная дверь. И ты совершенно беспрепятственно смогла возвращаться с того света. И не важно даже, что ради этого приходилось на время гасить Огненную реку и нарушать равновесие, которое и так висит на волоске! — все-таки не сдержавшись, рявкнул он.

— А кто бы выполнял мои обязанности? — сквозь зубы процедила Вьера. — Никто, кроме меня, не мог поддерживать созданную мной защиту!

Ее глаза были полны отчаяния и застывших слез.

— И хвала Сердцу мира, что не мог, — тихо ответил Север. — Жизнь оказалась хитрее всех наших уловок. По ее милости Пламя и Хранитель Искры встретились. И сняли все печати. Даже те, что были поставлены давным-давно и не тобой. Тайное неожиданно для всех стало явным.

Сапфировые глаза Вьеры расширились от удивления, а бирюзовые, Зорины, наполнились ликованием. Невена одобрительно хмыкнула. Среди сов пронеслась волна шепота. А я поняла, что «пламя», о котором говорит Север, это вовсе не Река.

— В доме у Каленого моста появилась новая хозяйка, — продолжал он. — Без спросу пришла в наш лес, вопреки всем защитам и запретам. Юная, совсем еще наивная девушка, но с большим искренним сердцем. Она пришла, чтобы от имени жизни подарить нам шанс — не только помочь нашему раненому Сердцу, но и увидеть мир ее любящими глазами. — Он улыбнулся мне своей скупой полуулыбкой, которая сейчас казалась мне самой теплой на свете. И продолжил: — Мне же, благодаря нашему новому Хранителю Искры, выпал случай пошептаться с Огненной рекой. Невиданное дело, чтобы кто-то, кроме Хранителя Искры, получил к ней доступ! Оказалось, Река умеет беречь тайны получше любого архива. И гораздо более сговорчива. Буквально на днях она поведала мне много интересного. Например, что некто очень могущественный спрятал в ткани мироздания сильнейший охранный амулет — «подарок» для потомков. Спрятал так надежно, что никто из Стражей об этом даже не подозревал — пока ткань не лопнула с треском, желая избавиться от инородного тела. Вот она, «заноза», которая помешала Каю закрыть дыру. У меня только один вопрос, Вьера: как тебе все это удалось?

— Я ведь Хранитель Искры, Север, — тихо ответила Вьера. — Это был не просто охранный амулет. Кроме меня, его никто не может увидеть. — Она бросила на меня мимолетный взгляд и уточнила: — Раньше не мог…

— Сердце мира?… — подозрительно нахмурился тот. Вьера коротко кивнула.

— Вы все знаете, что на Сердце мира давным-давно, возможно, вместе с проклятьем, появилась трещина. Своими нападками на наш мир люди посягнули на наш общий, сокровенный источник силы, нарушив самый главный и непреложный закон равновесия. Они ранили наше общее Сердце. Как и учили меня мои наставницы, я заплетала нити, не позволяя этому разлому расползаться. Но когда погибла Айна, трещина стала еще глубже. И Сердце… ему было очень больно.

— И ты решила помочь раненому Сердцу своими методами, без согласования с Советом?

— Я обращалась к Совету! Многие были на моей стороне. Но кое-кто выступил против. Мол, не известно, к каким последствиям это может привести. Да они просто струсили! Побоялись очередного проклятья. И никто не осмелился взять на себя этот груз. А я взяла. У меня не было другого выбора. Ты знаешь, что боль Сердца мира невыносима для Хранителя Искры. Я обязана была ему помочь. Забрать его боль. Успокоить. И защитить. Чтобы никто больше не смог его ранить. Я всего лишь немного усовершенствовала нашу обычную защиту, сделав ее гораздо более надежной.

— Защита и впрямь оказалась надежной. Надежно отделила нас от жизни.

— От врагов! — воскликнула Вьера. — Купол был призван защищать от чужаков.

— Только оказалось, что «от чужаков» означает «от всего остального мира»! Так значит, ткань мироздания «треснула» прямо на Сердце? Что ж, мне стоило догадаться…

Вьера неопределенно пожала плечами, а Север, не сводя с нее пристального взгляда, вкрадчиво произнес:

— Ты правда считаешь, что замурованная в полотне мироздания живая душа могла закрыть собой трещину на Сердце мира?

— Ты же знаешь, — она невозмутимо сложила руки на груди, — что ничто так не скрепляет порванное, как свет души. Вы всегда латаете разрывы подобным образом.

— С одним маленьким нюансом, — процедил Север. — Мы используем только свой свет и никогда не приносим в жертву других.

— Эта жертва была оправданной и справедливой, — холодно проговорила Вьера. — Во имя спасения нашего мира.

— Но что же тогда, Вьера, бездна тебя раздери, пошло не так?! — не выдержав, прорычал мой Страж. — Почему это твое «спасение» сделало только хуже? Почему Сердце в итоге раскололось? Быть может, так называемая «надежная защита» настолько основательно разделила два мира, что раскол стал неизбежным?

— Но она помогла… — тихо сказала она. — Люди перестали посягать на нашу территорию.

— Перестали, — вздохнул Север, совладав с яростью, и устало потер руками лицо. — В нашем мире теперь совсем нет людей. И чужаков. Как, впрочем, и новой жизни. Детей. Хранителей Искры, способных позаботиться о Сердце мира, и Крылатых, которые провожают застрявшие на Границе души.

Неожиданно он повернулся ко мне.

— Ты была права, Теа. Твои слова об эстафете жизни навели меня на одну мысль. Я понял, что мы никогда не сможем победить, потому что сражаемся вовсе не с чужаками, не с проклятьем и даже не с Небытием, проникающим к нам через разрывы. А с самой жизнью. Это она разрушает Границу, срывает все наши укрепления.

— Но как?! Зачем?! — полетели с разных сторон ошарашенные вздохи. А я понимающе покивала головой.

— Потому что мы наворотили преград, препятствуем ее свободному течению, — сказал Север. — Мы становимся слабее вовсе не из-за проклятья и угасающей магии. Мы сами отказываемся от своей силы. Спрятались, как последние трусы за стеной страха. Раскололи Сердце на части, отгородившись от собственной изнанки — от мира людей, которому Сердце Алатеи принадлежит так же, как и нам. Единственный шанс спасти угасающую магию, а заодно и наш мир — это соединить то, что было порвано. И позволить миру свободно дышать. Вернуть в него жизнь. Когда мы переместимся к дыре, вы увидите все своими глазами. И поймете, что я прав.

— Так значит, Сердце и правда расколото? И это все твоих рук дело, сестренка? — досадливо всплеснув руками, воскликнула Зора.

— Боюсь, что силы только одной Вьеры тут не хватило бы. Мы все к этому причастны. Из маленькой трещины мы сотворили смертельную рану. Мы взращивали ненависть к людям и возводили от них защитные стены, разделяя Сердце на части.

Зора только насмешливо хмыкнула и покачала головой.

— Силы одной только ее ненависти к людям хватило на то, чтобы сжечь между нами последние мосты! — прошипела Зора. Казалось, она была готова испепелить сестру взглядом. — Ты убила человека, Вьера! Ты обрекла наш мир нести на себе тяжелое бремя вины за его смерть, нарушила равновесие. Возомнила себя Богом, способным вершить судьбы других! Твоя ненависть и злоба, холодность и черствость — вот наше истинное проклятье!

Пламя ее глаз вместе с выброшенными, как стрелы, словами, больно резанули мне по сердцу. И Большое сердце, затрепетав, снова затянуло свою отчаянную, раздирающую душу песню. Старшая из сестер не дрогнула, не шелохнулась, не отвела взгляда — вероятно, готовая к подобным нападкам. Но глаза и голос, выцветшие, поблекшие, выдавали ее смятение.

— Я защищала нас, — сухо ответила она. — Если бы люди добрались до Болота, они бы никого не пощадили. Как не пощадили Айну, жестокими пытками пытаясь вытащить из нее хоть одну тайну. Ты думаешь, тот человек был простым охотником? Нет! Ты ушла от нас и не знала всей правды. А я… Я обязана была сделать все возможное, чтобы люди никогда больше не смогли причинить нам боль!

— Не все люди заслуживают ненависти, Вьера… — уже тише сказала Зора. — И раньше такое случалось, что за нашими тайнами открывали охоту. Но Мир, как видишь, еще цел. И до того, как мы с тобой родились, стоял себе крепко и без нашей помощи.

Вьера сникла и устало вздохнула, точно отчаявшись сражаться за свою правду, доказывать ее, убеждать.

— Ты не знаешь, каково это — слышать плач Сердца мира и не иметь возможности ему помочь… Ты не знаешь, каково это, когда на твоих руках умирает бесконечно дорогое тебе существо, а твое сердце рвется на кусочки от собственного бессилия. Я не смогла защитить, понимаешь?… Ни ее, ни Его. Пришла не вовремя, не доглядела, не предугадала. Хотя была обязана… Я ведь Хранитель Сердца. Была им тогда…

Снова — холодный, безжизненный голос и опустошенный взгляд. Вьера обхватила голову руками и, опершись локтями о стол, опустила глаза вниз, будто желая как следует разглядеть то, что находится на самом дне ее души.

— Если бы ты не отвернулась от меня, — тихо проговорила она, — Сердце Алатеи осталось бы целым. Ты предала нашу семью, Зора. Ты перешла на сторону врага.

Зора покачала головой:

— Если бы ты не закрыла доступ к Болоту мне и другим, преданным ему, людям — тогда бы никакого раскола не произошло.

— Мне пришлось пойти на крайние меры, потому что легкомысленность таких, как ты, могла стоить всем нам жизни! — вскинула она голову. — Вы сделали свой выбор и стали для нас такими же чужими, как и все остальные люди.

— Люди всегда были частью нашего мира. Они дарили нам крылатых дочерей и сыновей-правителей. Люди приносили нам жизнь. Мы с тобой тоже люди, Вьера. Хочешь ты того или нет. И, быть может, ты права в том, что я предала семью, — вздохнула Зора. — Но я не собиралась жить в тесном замкнутом мирке, в который ты хотела превратить наш мир. Быть едва живой, скованной сплошными ограничениями, без любви и свободы быть самой собой, но зато исполниться собственной важности от верности мнимому долгу — вот какой судьбы ты хотела для меня! Но, дорогая моя сестра, лучше уж остаться совсем без магии, чем жить… чем существовать вот так.

Вьера не шелохнулась, лишь едва заметно поджала губы.

— Вот и сколько вас таких! — сокрушенно сказала она, не сводя пронзительно-синих глаз с сестры. — Но никто из вас и не подумал, что кто-то должен отвечать за то, что вы оставили, бросили на произвол судьбы. Ты думаешь, я бы не хотела любить? И я… Я тоже любила, Зора…

— Так все-таки Риан! — Зора довольно хлопнула по столу. — Так я и знала! Хотя ты очень старательно это скрывала.

Вьера неопределенно пожала плечами.

— Просто я не позволяла страсти взять верх над рассудком. Я ведь была в ответе за наше благополучие и не могла, позабыв про все на свете, броситься в омут с головой, как это сделала ты. Мы оба выбрали долг. И Риан, и я. Да, мой мальчик, — печально улыбнулась она и посмотрела на Севера, — мы с твоим незабвенным прапрадедом могли бы любить друг друга, но Правителю нельзя быть слабым, а любовь и безо всякого проклятья делает нас уязвимыми. Это были его слова. Я им поверила и до конца своих дней осталась верна и ему, и нашему общему делу: Хранители Искры испокон веков были правой рукой Правителей, их помощниками, соратниками.

Я понимающе хмыкнула: теперь понятно, почему Эрна стала опасаться за свое место, когда я появилась на Болоте.

— А он, — продолжала Вьера, с тоской и горечью посмотрев вдаль, — остался верным своим принципам — никакой слабости, только дело. И даже для продолжения своего рода выбрал не меня, хотя я была готова родить ему наследника и даже не одного. Но, наверное, он просто не хотел рисковать, опасаясь невольно перейти черту.

— А ты что же? Спокойно смотрела, как он уходит к другой?! — Зора от возмущения подалась вперед. — Я-то думала, что тебе было все равно! Да, Вьера, ты меня удивила.

— А что мне оставалось делать?

— Хотя бы сказать, что любишь, — ответила Зора с плохо скрываемым сожалением.

— И что бы это изменило?

— Ну вот Риан и решил, что не нужен тебе. Ведь ты так легко от него отказалась. А твоя фирменная непроницаемая маска убедила даже меня, хотя уж я-то знаю тебя, как облупленную.

Вьера молчала. Долго рассматривала свои руки.

— Мне было нелегко отказаться, Зора. Но я не могла предать стаю. Все, что мне оставалось — принять свою судьбу. Моей главной заботой стало благополучие стаи и ее безопасность.

— И с безопасностью ты явно перестаралась, — проворчала Зора.

— Я просто осталась одна… Риан нашел себе подходящую пару для рождения детей. Ты ушла к людям. Мне не хотелось тебя отпускать, но я не посмела сказать поперек ни слова, потому что желала тебе счастья. Но когда убили Айну, это стало последней каплей. Я была готова на все ради того, чтобы вернуть в наш мир радость, сбросить тяжелые кандалы, в которые нас заковал человек. Не тот, кто проклял, и даже не тот, кто убил Айну, а человек как таковой, алчный, ненасытный, способный покуситься на чужое. Я наказала убийцу. Во имя справедливости. Его смерть и его душа должна была вернуть людям всю ту боль, что они нам причинили, а нам — принести свободу от проклятья.

— Много же ты на себя взяла, сестренка… — пробормотала Зора.

— Да, это была очень дерзкая идея. Но не зря говорят, что женщина в отчаянии невероятно страшна и сильна. А у меня в руках и так была почти вся сила мира, первородная магия, которая тогда еще была жива…

Вьера внезапно умолкла, снова поджав губы. Усталость и тоска тенью лежали на красивом лице этой гордой женщины, пока она произносила свою внезапную исповедь.

— Всю ее я потратила на создание моего купола, — тихо проговорила она. — Но все жертвы оказались напрасными… Мир стоит на грани, любовь так и не вернулась, а от первородной магии остались одни крохи. И вот уж никогда бы не подумала, что именно я стану тому виной. Я хотела оберегать и заботиться, но вовсе не разрушать.

Ее глаза наполнились слезами.

— Мы все в этом виноваты, — сказал мой Страж. — Кто-то — в том, что не ведал, что творит. Кто-то — в том, что пошел на поводу у страха. Кто-то не взял на себя ответственность, будто это его не касается. Одни предпочитали судить и обвинять, вместо того, чтобы признать собственные ошибки. Другие продолжали поддерживать ненависть к людям. И каждый знает, какую лепту он внес. Но вместе мы можем попробовать все исправить. У нашего Сердца есть шанс снова стать целым.

— Но если мы уберем защиту, вы снова будете уязвимыми! — воскликнула Вьера. — Без прежней силы, без первородной магии это очень опасно! Север, я знаю, что ты прав, сейчас я вижу это так же ясно, как пальцы на своей руке. Но снова подвергнуть Сердце опасности — это… просто немыслимо!… — Она махнула рукой и умолкла.

— Нам ничего не остается, кроме как самим стать сильнее, крепче, выносливее, — мягко сказал Север. — Опять и опять выдумывать новые способы справляться с переменчивой жизнью — без щитов и «плотин». Нам придется следовать нехожеными тропами — на свой страх и риск, не имея никаких гарантий. Придется распрощаться с иллюзией безопасности и согласиться с неизбежностью ошибок. Нам придется научиться быть заодно не только друг с другом и с людьми — но и с самой жизнью. В этом наша настоящая сила. Сила, на которой стоит тот мир, за который мы в ответе.

Все вокруг молчали. И мир молчал, будто нарочно остановив мгновение перед развилкой дороги, на которой предстояло выбрать дальнейший путь. Внезапно, будто желая взять слово, Река взметнула свои огненные потоки до небес, окатив всех с ног до головы густым горячим светом, и оставила на лицах по маленькой искрящейся улыбке. Вроде бы, ничего существенного не произошло, но что-то необратимо изменилось.

Вслед за Рекой в движение пришли и ветры. Теплые и прохладные, ароматные и свежие, они выныривали из леса, ерошили волосы, щекотали перья, высушивали соленые слезы, льнули к рукам, залезали под одежду — и еще дальше. Доставали из глубины сердец тяжелые, покрытые мхом и болотной тиной камни, вытаскивали их на волю и бросали в Реку. Может быть, никто этого не заметил, но я видела, я знала, что это именно так, ведь дышать становилось все легче.

Следом за ветрами из-за стола поднялась Зора. Она встала позади своей сестры и положила руки ей на плечи.

— Прости, что оставила тебя одну. Я, как и ты, в ответе за все, что случилось с нами, — прошептала она, крепко обняла Вьеру за плечи и прижалась к ее щеке. Вьера вздрогнула, желая высвободиться, и недоверчиво покосилась на Зору, но та не отпускала объятий и продолжала говорить:

— Ты не виновата в ее смерти, Вьера. Айна была гораздо старше, мудрее, опытнее, чем мы с тобой. Это было ее сражение — и ты тут ни при чем. Ты взяла на себя слишком много — больше, чем под силу унести человеку. Даже такому сильному, как ты.

Зора села перед сестрой на колени, взяла ее руки в свои и заглянула ей в глаза:

— Айна учила нас, помнишь? Что надо не жалеть другого, а уважать его путь, чтобы вместо гордыни вырастить в своем сердце любовь. Ведь только она действительно может помочь. Путь Айны оказался вот таким, оборвался слишком рано. Но она успела столько для нас сделать! Подарила нам очень много любви. И мы с тобой просто не имеем права похоронить эту любовь в нашем горе. Мы обязаны передать ее дальше — тогда и Айна будет продолжать жить в сердцах и в памяти тех, кто придет после нас. Нет, мы не оставим стаю без защиты! Мы станем ею сами: встанем за их спинами надежной крепкой стеной, плечом к плечу, и ты, и я, и Айна, и Риан, и все, кто уже давно по ту сторону жизни, чтобы тем, кто живет сейчас, было на кого опереться.

Вьера замерла, прислушиваясь к словам. Замерло и Большое сердце, пропустив пару ударов — и снова забилось с удвоенной силой.

— Ты теперь не одна, сестренка. Вместе мы справимся, — сказала Зора.

Повинуясь неведомому порыву, я тоже подошла к Вьере и села у ее ног.

— Для меня очень важно знать, что я не одна, — прошептала я, накрыв ее ладонь своей. — Что за моей спиной стоит такая сильная, могущественная женщина и Хранитель Искры, как ты. Тогда я уверена, что смогу со всем справиться: и с моими новыми обязанностями, и с моей судьбой.

— И ты не злишься? — Вьера мягко погладила меня по руке. — За то, что я заставила тебя вернуть мне Дом?

— Нам нечего с тобой делить, — улыбнулась я. — Я горжусь тем, что я твоя наследница. В твой Дом я пришла после тебя. И когда пришла, поняла, что быть его хозяйкой — это не просто распоряжаться им по своему усмотрению, но и вкладывать в него свою силу, отдавать, напитывать, заботиться. Дом у Реки тебя снова принял, и, значит, он помнит. И я всегда буду тебя помнить, Вьера.

Нет, из Вьериных глаз не потекли молчаливые слезы, как у меня, когда еще один тяжеленный камень выпал из ее сердца и, подхваченный теплым ветром, без следа растворился в Огненной реке. Она не прослезилась, как Зора, когда вместо груза вины ощутила в своей груди дыхание новой силы, не ведомой прежде — она осталась верной себе, не растеряв твердости духа, и только запросто обняла своими немыслимыми белоснежными крыльями нас обеих, сидящих у ее ног. И мне почудилось, что сквозь сердца всех, кто находился сейчас рядом с нами у Огненной реки, потекла нежная, но мощная река, полная раскаяния и прощения, согласия и веры. И в эту реку, словно неутомимые ручейки, стекались нити наших душ и, породнившись друг с другом, переплетались в замысловатые узоры. Я широко раскрыла глаза, стараясь разглядеть это видение получше, но оно тут же растаяло.

— Оно того стоило, — пробормотала Вьера. И все же тихо-тихо заплакала.

Глава 22. Хранитель

— Пришло время исправлять наши ошибки, — сказал Север. — Каждому — свои. Пора расставить все на свои места. Эрна, подойди, пожалуйста, сюда. Мне будет нужна твоя помощь.

— Север, я… — начала было сова, мгновенно оказавшись на перилах террасы, прямо напротив своего Правителя. От ее прошлой спеси и жгучего взгляда не осталось и следа. Выглядела она потерянно и напряженно, точно ожидая приговора, что вот-вот должен был быть оглашен.

— Я знаю, — махнул рукой Север. — Главное, что ключ у тебя. Он ведь у тебя?

Сова некоторое время пристально вглядывалась Северу в лицо.

— У меня.

— Хорошо, — кивнул он и повернулся к Вьере: — С его помощью мы закроем дверь, через которую ты пришла. Назад, сюда, в наш мир, дороги больше не будет. Мне жаль, но таковы незыблемые правила жизни. Защита стаи теперь это моя забота.

Вьера печально улыбнулась и кивнула. И едва заметно выдохнула с облегчением.

— Эрна?! — не удержался Альвиар. — Так вот кто предатель!

— Я не предавала стаю, — сверкнули ее глаза. — Я выполняла свои обязанности.

— Ты открыла дверь на другуюсторону, нарушив равновесие целого мира! Ты впустила в наш мир смерть!

— Я же не лезу в твои дела. И ты не лезь в мои, — отрезала она, высоко подняв голову.

Воздух заискрился. Я провела по нему рукой, чтобы утихомирить пробуждающуюся стихию — и она доверчиво юркнула ко мне на ладонь, точно чего-то испугавшись. И не зря.

— Достаточно! — рявкнул Север, и всех окатила волна горячего воздуха, заставив отшатнуться в сторону. — Я же сказал: мы завершим начатое и после во всем разберемся. Не волнуйся, Альвиар, виновные, все до единого, предстанут перед Советом. И я, и Эрна.

— Если останетесь живы, — буркнул тот в ответ.

— Эрна не виновата, Север, — тихо сказала Вьера. — Она только хранила ключ к знаниям.

И добавила еще тише:

— Эрна сама и есть ключ.

При этих словах мой Страж побледнел. Эрна, не шелохнувшись, продолжала сосредоточенно смотреть в одну точку.

— Знания остались с тобой… — озабоченно сказал он. — Ключ привел Эрну к тебе и открыл дверь прямо в разрыве — там, где это сделать было проще всего… Но это значит, что… — голос Севера застрял в горле. Я впервые видела его таким растерянным.

— Да, — перебила Эрна. — Я все равно пойду с тобой. Надо исправлять свои ошибки, верно?

Север стиснул челюсть и, с явным усилием справившись с бушующим внутри него пламенем, выдохнул:

— Значит, будем действовать по обстоятельствам.

— Я не планировала возвращаться на эту сторону, — сказала Вьера. — только передать свою силу и знания. Но когда дверь непроизвольно открылась, решила, что миру нужна моя помощь. Прости меня. Мне очень жаль, Эрна. — Она вскочила с кресла, чтобы подойти поближе к Эрне, но та поднялась со своего места и зависла в воздухе, взмахивая крыльями, чтобы избежать прикосновений.

— Не стоит. Мне не нужна твоя вина. Мне достаточно и своей. Я сама попалась, как девчонка. Быть на «особенном» месте, иметь «особенные ключи», хранить «особенные» знания! Прекрасная наживка для самонадеянной дуры, — отрешенно пробормотала Эрна и опустилась на перила.

Север испытующе посмотрел на свою помощницу и твердо, отчеканивая каждое слово, произнес:

— Когда дверь будет закрыта, я найду способ достать из тебя ключ. Или сделаю это прямо там, в Небытии.

В ответ Эрна только коротко кивнула. Север повернулся лицом к лесу и по очереди посмотрел каждому из присутствующих Стражу в глаза.

— Нам предстоит непростая работа, — наконец произнес он. — Я нарушил и клятву, и закон, и потому больше не в праве рассчитывать на ваше доверие. Но оно мне необходимо, чтобы завершить это дело. Посмотрите на меня — вот он я, весь перед вами. Здесь и сейчас вы можете видеть меня насквозь, мое намерение, мои мотивы и мою суть. Мне нужна ваша помощь, стая. Сила каждого из вас и всех вместе. Сначала мы с Вьерой извлечем из ткани застрявшую душу человека и уберем купол, потом Вьера, Зора, Эрна и я вместе закроем дыру — каждый со своей стороны. Как только исчезнет защита, в наш мир хлынет жизнь и поможет нам соединить то, что было разделено. Наша задача — суметь удержать берега, чтобы нас не смыло ее мощным потоком. И без вас мне не справиться. Я прошу вас взять берега на себя. Пока я буду занят Небытием, я должен быть уверен, что Граница устоит под напором жизни. Когда все закончится, я готов ответить за нарушение закона. Но сейчас нам необходимо быть заодно.

Долгая тягучая тишина, замерший разгоряченный воздух, сосредоточенно-выжидающий взгляд Севера и, наконец, — слабое дуновение прохладного ветра из туманного леса.

— Мы за Вами, Ваша Светлость,— послышалось с разных сторон шелестящее многоголосие.

Едва заметный выдох.

— Альвиар, я прошу тебя взять на себя мои обязанности Старшего Стража. Чтобы ни происходило со мной, вы должны устоять.

Тот сложил вместе кончики крыльев над головой в знак согласия и признательности за оказанную честь.

— Будет сделано, Ваша Светлость.

— Север… — осторожно произнесла Вьера. — Ты же понимаешь, что слишком рискуешь? Стая снова может остаться без Правителя, к тому же без последнего представителя даг Арне. Может, пока есть время, мы вместе поищем другой способ восстановить ткань бытия, чтобы тебе не пришлось закрывать дыру собой? Теперь, когда печати сняты, в архивах наверняка найдется много полезных сведений. Нить, — она взмахнула рукой с браслетом, — я возьму на себя, у меня хватит сил, чтобы какое-то время держать Небытие на расстоянии от нас обоих. Позовешь меня, когда будешь готов. Я сделаю все, что в моих силах, чтобы Граница снова стала целой, клянусь Сердец мира.

Север решительно тряхнул головой.

— Мы не можем упустить этот шанс! Сама жизнь играет на нашей стороне. Она выдала нам все подсказки, переплела наши нити, привела сюда всех, кто способен исправить ошибки прошлого. Я буду последним неблагодарным дураком, если этот шанс упущу. Я уверен, что на сегодня дыра будет закрыта. Порядок восстановится. И смерть Кая станет не напрасной.

— Как и твоя? — подала голос Зора, неодобрительно скрестив руки на груди.

— А моя пусть сначала меня дождется, — отрезал он, обозначив, что тема закрыта. И подойдя ко мне, крепко меня обнял. Конечно, он видел застывший на моем лице ужас и слышал, как бешено стучит мое сердце. — Доверься мне, я знаю, что делаю, — сказал, заглянув мне в глаза.

— Но ваш Правитель… — Я не смогла договорить от подступивших к горлу слез. Я еле сдерживалась, чтобы не разреветься, как девчонка, на глазах у всех.

— Каю помешала «заноза». Теперь все будет иначе. И к тому же у меня есть то, чего не было у него, — спокойно ответил Север.

— Вьера? Хранитель Искры, который закроет брешь с другой стороны? Так, кажется, говорил Кай…

Север прижал меня еще крепче. Его горячее дыхание у самого моего уха, крепкие надежные руки, в которых можно укрыться от всех невзгод, его невозможно родной терпкий запах — все было таким нужным, необходимым, как дыхание. И мне никак не хотелось верить, что, быть может, я ощущаю это все в последний раз. Невозможно, невыносимо, неправильно!

— У меня есть ты, Теа, — прошептал он. — И я обязан к тебе вернуться даже из Небытия.

— Я пойду с вами! — вскинула я голову и уперлась в жесткий взгляд Севера. — Я ведь тоже Хранитель Искры. И я могу вам помочь.

— Ты останешься здесь, Теа, — твердо сказал он. — Я не могу рисковать еще и тобой. Это моя битва.

Взяв мою ладонь в свою, он переплел наши пальцы.

— Ты ведь сама научила меня отпускать.

Я смотрела на него непонимающим взглядом. Я?! Научила его?

Он кивнул и прикоснулся рукой к моей груди:

— Я всегда буду рядом, вот здесь. Если даже со мной что-то случится, я снова тебя найду, где бы ты ни была. Только, пожалуйста, не позволяй страху затмевать твой свет. Он будет моим маяком.

Обнял ладонями мое лицо, нежно вытер слезы и легко коснулся своими губами моих.

А дальше все было, как во сне — странно, непонятно, сумбурно. Я села на террасе, прислонилась спиной к стене и из-под полуопущенных усталых век наблюдала за тем, как прямо на моих глазах сплетаются новые нити судьбы. Куда они приведут каждого из нас? В какую очередную сияющую точку на перекрестках Вечности — или же в какую зияющую бездну? Я не знала, да и вряд ли хоть-кто нибудь знал наверняка. Но во имя своей цели мы все делали то, что могли, хватались за любую возможность, пусть даже рискованную или туманную, не желая упускать своего.

Все гости Огненной реки, в том числе и Вьера с Зорой, отправились в лес, где на ветвях деревьев расположились совы. Стражи окружили своего Правителя плотным куполом, безмолвным, но так отчетливо звенящим тревогой, что Река яростно забурлила беспокойными всполохами. Этот импровизированный Совет, на котором были даны последние указания, распределены оставшиеся роли и закрыты все еще спорные вопросы, длился несколько долгих минут. А потом… Потом Север, Эрна и сестры вернулись на берег, сплели какое-то заклинание и неожиданно начали растворяться в воздухе! Всего каких-то пара мгновений — и они исчезли, будто их вовсе тут не бывало.

Куда-то подевались и совы — наверное, заняли свои рубежи. Невена улетела с ними, наказав мне создать как можно больше света в доме, который Вьера снова официально передала в мои руки. Этот Дом-маяк, стоящий между мирами, сейчас оказался как нельзя кстати. Он соединял своим светом оба берега — с этой и с той стороны — и указывал путь для тех, кто собирался вернуться из Небытия.

А я осталась одна.

Нет ничего хуже, чем ждать в неведении.

Нет ничего более невыносимого, чем бездействие и необходимость стоять в стороне, когда все твое существо рвется в бой.

Огонь кружился внутри меня в диком танце, то и дело вспыхивал на кончиках пальцев и жгучей волной прокатывался под кожей. Я была ужасно зла на Севера за его недоверие ко мне, за то, что он не дал мне возможности встать с ним плечом к плечу в его смертельной битве и быть с ним заодно — будто не доверял, сомневался в моей силе, зная, что защищать ему придется нас обоих. Я была зла на него за излишнее стремление меня уберечь от опасности, будто я все еще была несмышленым ребенком, требующим заботы и дополнительного внимания. Я была зла на него до обжигающих искр в воздухе. Но еще больше — на саму себя, потому что, драная бездна, он был во всем прав! Я так и не обучилась совиной магии, не овладела в полной мере своей собственной силой и даже совершенно нелепо умудрилась потерять крылья — из-за собственной глупости. Кто я такая, чтобы иметь право быть рядом с ним, когда он стоит на краю пропасти?

Это была его битва — и мне следовало отойти в сторону, чтобы не мешать.

Мое дело, уговаривала я свой метущийся разум, — просто ждать его дома, как добропорядочная женщина, чтобы он знал: ему есть, куда и ради чего возвращаться.

Мое дело, убеждала я свое бушующее сердце, — любить и хранить нашу общую искру, чтобы он чувствовал: я всегда за его спиной и в нашем очаге пламя не погаснет.

Убеждала, уговаривала — и сердито распахивала настежь окна. Пускай сверкающие лучи без преград озаряют все вокруг. Нужен был свет — пожалуйста! Из-за моего буйного настроения Дом лучился сотнями огней, словно подсвеченный мощными прожекторами. И пусть этот свет был чересчур горячим, яростным, далеким от привычного нежного сияния — но уж какой есть! Зато теперь ему точно хватит силы, чтобы прорезать насквозь любой мрак, — и мощности, чтобы светить не переставая.

— Разрешишь мне войти?

Я замерла у последнего нераскрытого окна. Так и стояла с протянутой к нему рукой, не веря своим глазам и невольно щурясь от ослепительного бело-сиреневого свечения, исходящего от моего неожиданного гостя, что застыл на пороге в ожидании. А потом, больше не теряя ни секунды, кинулась в объятия огромных мягких крыльев.

Ни одна слезинка не скатилась с моей щеки. Все слезы мгновенно высыхали внутри от неистового жара, не успевая даже увлажнить глаза. Да и не время было сейчас жалеть себя и распускать сопли. Даже в объятиях моего Хранителя.

Тяжелым мешком я опустилась на ступени террасы, а Вереск устроился на моих коленях и окутал меня сиреневым облаком.

— Ты просто невероятный, — прошептала я, зарываясь пальцами в его нежные перья. — Ты сам-то знал, что ты такой? Такой огромный и такой красивый.

Он неопределенно хмыкнул.

— Почему ты не с остальными Стражами?

— У меня особое задание — лично от Его Светлости. Охранять кое-что очень важное не только для него, но и для всех нас. Чтобы оно не наделало глупостей и раньше времени не покинуло этот мир.

— А берега?

— Совы справятся и без меня. А вот насчет тебя я так не уверен. Без меня наверняка наворотишь каких-нибудь глупостей.

— Так ты пришел меня не охранять, а сторожить?!

— Смотря как пойдет дело, — невозмутимо ответил он.

— Вереск, — я смахнула улыбку с лица и строго посмотрела на моего друга. — Тогда послушай меня, пожалуйста, внимательно. Никакие разумные доводы и убеждения мне не помогают, я пробовала. Никакие увещевания о том, что добропорядочная женщина должна сохранять уверенность и спокойно ждать, пока ее мужчина вернется домой, не работают. Оказалось, что я вовсе не добропорядочная. Я согласна с Севером, что здесь для меня безопаснее и что я только помешаю в его деле. Но, Вереск, я знаю, что должна быть в другом месте, понимаешь? Я должна быть рядом с ним. Мое сердце неспокойно. Моя душа тянет и зовет меня к нему. Ты мой самый лучший друг и твое мнение для меня очень дорого, но, прошу тебя, даже не пытайся меня отговорить! Иначе я просто не знаю, что мне делать!

Вереск выслушал мою исповедь, терпеливо склонив голову, а потом, как ни в чем ни бывало, произнес:

— Я и не собирался тебя отговаривать.

Мои глаза округлились.

— А зачем ты тогда здесь? Разве не оберегать меня от глупостей?

— Именно за этим. Я пришел тебе помочь, чтобы глупостей было как можно меньше.

— Но Север...

— Я буду тебя охранять, как и обещал ему, — перебил меня Вереск. — Просто я пойду с тобой. Что мне еще остается делать? Я не прощу себе своего малодушия, если не сделаю все, что могу.

Он тяжело вздохнул.

— Спасибо тебе, — прошептала я едва дыша. — Я тоже себе не прощу. Я тоже…

И крепко его обняла.

— Небытие оставило на тебе свою метку, — сказал Вереск, прикоснувшись крыльями к моей спине. — Значит, однажды ты уже справилась. И поэтому лучше любого из нас понимаешь, как с ним совладать. Иди, Теа. И знай, что я буду рядом.

— Как я его найду? — Я решительно поднялась, готовая наконец сорваться в путь вслед за тянущим ощущением под ребрами.

— Твоя душа знает, где он. Смотри-ка сюда. Только смотри сердцем, — и мой друг, зависнув передо мной в воздухе, провел крылом от моей груди в сторону того места, где еще недавно стоял Север.

Сначала я ничего не могла разглядеть, но потом заметила несколько тонких нитей, накрепко переплетенных между собой и словно паривших в воздухе. Тонкая паутинка из густого света под моими пальцами засветилась ярко-голубым.

— Самое главное — ни на миг не переставай светить и не поддавайся на бесконечное сладкое спокойствие, что будет сулить тебе Небытие. Сейчас тебе кажется, что это ерунда, но перед лицом всепоглощающей тьмы это спокойствие будет казаться самой желанной наградой на свете. Желаннее, чем любовь и даже жизнь. Ты будешь готова отдать за него все — и еще больше. Это будет выглядеть очень привлекательно: завершить все неоконченные дела разом, оставить в прошлом все проблемы и трудности, забыться в такой желанной бесконечно прекрасной неге.

Его слова казались мне такими странными: неужели может быть что-то желаннее жизни или любви? Что такого в обмен может предложить мне Небытие?

— У него всегда найдется, чем зацепить свою жертву, поверь. И если ты поддашься на его уловки, то потеряешь себя. Не на время, а навсегда. Если Небытие проглатывает душу, то человек стирается из памяти мира, будто его никогда и не было.

— То есть как это? — ужаснулась я. — Но есть ведь другие, кто помнит?

— Стирается вся память, Теа, — он устремил на меня свои пронизывающие желтые глаза с огромными черными зрачками, похожими на две настоящие бездны в окружении ослепительного бело-сиреневого света. — А что там за гранью — неизвестно. И остается ли хоть что-то от души. Будь осторожна. Что бы ни происходило на твоих глазах, нельзя переставать светить. Пока ты светишь и желаешь быть живой во что бы то ни стало, Небытие бессильно.

Я понимающе кивнула.

— И еще, — он продолжал пристально смотреть на меня, — я пойду с тобой, но не смогу желать за тебя. Не смогу тебя ни уговорить, ни убедить, ни заставить вернуться. Это очень большой риск, но я знаю, что у тебя все получится. Как знает и Север — и потому уверен, что вернется.

Услышав имя моего Стража, я снова собралась, как натянутая тетива, с трудом сдерживая очередной порыв стремглав помчаться к нему. Вереск понимал мое состояние и сказал:

— Сейчас, Теа. Но сначала я хочу с тобой поделиться. Иди-ка сюда.

Он подлетел сзади и обнял меня за плечи, не дав мне опомниться и запротестовать. Между лопатками запульсировало тепло, приятно защекотало кожу, расходясь по телу трепещущими волнами, а в районе груди, там, где висели мои драгоценные камушки от ловцов, полыхнула яркая вспышка света. Мгновение — и я ощутила такую сильную, резкую, взрывную волну счастья, что меня буквально подкинуло вверх, будто мощным потоком воздуха. Я не удержала равновесие и стала отчаянно хвататься руками за воздух, пока не поняла, что в этом больше нет необходимости — оказывается, я преспокойно парила себе в десятке сантиметров над землей. За моей спиной, вздымая облака пыли, красовалась пара огромных белоснежно-сиреневых крыльев, сотканных из густого пушистого света.

Вереск пропал, оставив после себя лишь эхо своего голоса:

«Иди, Теа. И знай, что я буду рядом».

«Спасибо», — прошептала одними губами.

Наматывая на ладонь тонкую паутинку нити, исходящей из моей груди, я решительно взмахнула крыльями и устремилась вперед.

Да, Север прав. Это была его битва.

А у меня была своя.

Глава 23. Мосты и плотины

Вокруг меня туман. Много тумана! И едва брезжит свет. Хотя света здесь должно быть гораздо, гораздо больше. В самой глубине мироздания, где пространство прозрачное, как стекло, а материя немногим плотнее воздуха, свет жизни должен сиять ярко на фоне кромешной тьмы Небытия, что просвечивает сквозь волокна реальности. Я знаю это наверняка, хотя и не вижу волокон. Но чую нутром, что с этим местом происходит что-то неправильное, неверное, будто в знакомую мелодию закрались фальшивые ноты. Свет не сияет — тает в тумане, запутавшись в нем, как в паутине, и оставляет после себя только сумеречные отпечатки. Сердце тревожно бьется о ребра, пропустив несколько ударов. Что-то явно идет не так. Знать бы только — что. Черт, черт, черт.

Неистово взмахиваю крыльями, пытаясь, как уже делала прежде, разогнать туман в стороны, и касаюсь его руками, в надежде, что он осыпется золотистым светом. Но все тщетно. Здесь правят другие законы.

Где же мой Страж?... Позвать его не решаюсь, чтобы не отвлечь ненароком в самый неподходящий момент. Все, что остается — изо всех сил держаться за путеводную нить и едва дыша пробираться сквозь туман. Сердце замирает: нить становится почти не заметной. Оборвалась? Или просто растворилась в тумане?

Мысли скачут в бешеном ритме: неужели опоздала?

Взмах. Другой, третий. Надо скорее отсюда выбираться!

«Зачем ты здесь?» — шелестит туман, пробираясь в мое нутро.

И правда — зачем? Замираю и сосредотачиваюсь, пытаясь, вопреки волнению, выдать четкий ответ, от которого — знаю! — зависит, пропустят ли меня дальше, признают ли своей или оставят за порогом как непрошеного гостя. Я здесь, чтобы быть рядом с любимым? Чтобы удержать его на этом свете? Чтобы помочь залатать дыру? Нет, это все не то.

«Я здесь, чтобы сделать то, что могу и обязана».

Туман слегка отступает и снова окутывает меня влажными объятиями. Теплее, но все равно мимо. Думай, Теа, думай. Вспоминай! Пока не стало поздно.

«Я здесь, потому что я в своем праве», — наконец подбираю верную формулу, а потом яростно рычу волчицей: «Прочь с дороги!» Собираюсь как стрела, отталкиваюсь крыльями от последних остатков плотности, делаю то ли огромный шаг, то ли стремительный прыжок — и оказываюсь на свободе.

Оглядываюсь по сторонам, позволяя глазам привыкнуть к причудливой игре туманного света и невесомых теней. Удивляюсь, каким знакомым кажется мне это место. И выдыхаю с облегчением. Нашла! Прямо передо мной — защитная прозрачная стена, призванная оберегать мир от Небытия, что сочится из порванного полотна мироздания. Сквозь эту стену я вижу и сам разрыв — черную бездну размеров с два человеческих роста. А у самого разрыва стоит мой Страж. Живой. Смахиваю подступившие слезы, но остаюсь в стороне, спрятавшись за стеной, чтобы не отвлекать его своим волнением и слишком громким стуком сердца, бьющегося о ребра. В этом царстве духа и света плоть такая невесомая, что ей не мудрено стать легкой добычей для прожорливой тьмы. Ох, кажется, мое тело знает это не понаслышке, потому что в груди появляется ледяной ком — сигнал об опасности. Наверное, это оставленная Небытием метка таким образом дает о себе знать.

Север, почти прозрачный и невесомый, сияет ярким солнечным пятном в окружении темноты, что вздымается, как лихой ветер, веет из рваной прорехи, так и норовя сбить с ног. Мой Страж даже не сгибается под натиском стихии — держится, будто вросший в эфемерную землю ногами и, сияя то ярко, то едва заметно, играет с ней в прятки: подпустит поближе, будто уже готов ей сдаться, а потом вдруг окатит горячей вспышкой света, чтобы тьма знала свое место. Я понимаю, что эта игра — нехитрый способ отвлечь Небытие от того, что происходит прямо в его чреве, но сердце мое замирает каждый раз, когда свечение меркнет, и отчаянно отбивает секунды в ожидании, пока оно снова не вспыхнет. Тьма Небытия, временно выпущенная на свободу, сливается со светом и клубится туманом. Вот почему его так много вокруг.

— Эрна, не подходи близко! Я сам, — кричит Север. Посреди переплетений света, тьмы и тумана я не сразу замечаю, что он не один находится у чернеющей бездны: чуть поодаль от него стоит такая же прозрачная и невесомая женщина с серо-жемчужными крыльями — совсем как у меня! Как у меня были… раньше.

Эрна?! Человек, а не сова?!

Вместе с Севером они сосредоточенно сплетают магическую сеть, запускают ее в дыру и спустя некоторое время вытаскивают наружу, пытаясь что-то выловить из темноты. Судя по всему, безуспешно. Сеть возвращается не только пустой, но и изглоданной в клочья, а потому приходится начинать все сначала. Чуть толще нити, чуть длиннее заклинания, чуть протяженнее сеть — однако все старания напрасны: то, что они хотят достать из чернеющей бездны, будто бы намертво вросло в ткань мироздания.

— Не выходит, — говорит Вьера, вынырнувшая из дыры. Небытие увивается у ее ног, но не причиняет ей никакого вреда — ее свечение принадлежит иному миру, неаппетитное даже для прожорливого Небытия. — С той стороны его тоже не вытащить. Давай попробуем одновременно.

И она вновь исчезает во мгле.

— Что-то мы делаем не так, — тихо говорит Север, но снова принимается плести сеть.

Время тянется, какое-то чересчур густое и липкое. Я ощущаю растущее напряжение и звенящую досаду, повисшие в воздухе, и ясно понимаю, что пришла сюда не зря. Решительно расправляю крылья и без особого труда одним махом пролетаю сквозь светящуюся стену. Несколько мгновений Север смотрит на меня, точно увидел ангела, сошедшего с небес, — зачарованно и с благоговением. Но потом… Потом узнает меня, и его красивое лицо перекашивается, словно от боли.

— Теа?! — страшным зверем ревет он. — Немедленно уйди за стену!

— Я знаю, что можно сделать! — кричу ему, не обращая внимания на его недовольство.

Небытие уже устремляет ко мне свои черные щупальца. Но светящиеся крылья Вереска действуют ни чуть не хуже, чем яркие вспышки света моего Стража — и тьма уползает обратно в свою дыру ни солоно хлебавши.

— Я никуда не уйду! Я пришла помочь, — подлетаю поближе к дыре, зачарованно глядя в кромешную тьму. И то, что я вижу внутри нее, заставляет сердце похолодеть: застрявшая человеческая душа в ткани нашего мира — это не просто метафора. На меня тут же обрушивается волна чужого горя, безысходности и обреченной усталости, которая уже сильнее даже, чем желание свободы.

— Получается, все это время Вьерина защита питалась чужой Искрой? — спрашиваю я. Выжидающе перевожу взгляд то на пылающего яростью Севера, то на озадаченную Эрну. Мне нужны ответы. И я их получу.

— Да, Искрой убитого мужчины, — наконец говорит Эрна, а я украдкой ее рассматриваю, любуясь красивыми серо-жемчужными крыльями. Она гораздо старше моего Стража, но в сияющем силуэте не разглядеть ни морщинок, ни других отпечатков прожитых лет. — Искра — это бесконечный источник света.

Я вздыхаю. Более жестокого наказания для живого существа придумать было сложно. Не просто убить, забрать чужую жизнь, не просто лишить свободы, но присвоить себе то, что принадлежит самой жизни!

— Я знаю, что можно сделать, — повторяю я. — Его душа застряла так же, как и те, что приходили к Огненной реке. И не надо на меня так смотреть, Север!

От этих его тревожных взглядов я начинаю закипать не меньше, чем он сам. Он яростно вспыхивает, но потом уже спокойнее, чтобы напрасно не тратить драгоценные силы, говорит:

— Для тебя очень опасно здесь быть, Теа. В тебе слишком много света и слишком мало опыта.

— И что дальше? Уйти за безопасную стену и просто оставить все как есть, зная, что могу помочь?! Во-первых, у меня есть крылья, смотри! Вереск одолжил, — для пущей убедительности я взмахиваю ими, ловко отгоняя черные щупальца. — А во-вторых, Ваша Светлость, — подхожу к нему вплотную и сурово смотрю ему в глаза, — если Вы изволили запамятовать, то прямая обязанность Хранителя Искры — то есть моя! — отпускать тех, кто застрял. Мой дар дан мне не просто так. К силе прилагается еще и ответственность. Я остаюсь — и точка!

Грозно упираю руки в бока: когда уже, наконец, займемся делом, а не вот этим вот всем?! Север молча пыхтит, как паровоз. Между нами вспыхивают крошечные искорки, как в старые добрые времена.

Эрна кладет руку ему на плечо.

— Вынуждена признать, что на этот раз девочка права. Нам нужен Хранитель Искры. Живой, — говорит она. Она выглядит усталой и очень уязвимой — без этого ее язвительного жара.

— Спасибо, Эрна, — бурчу я, гневно сверкая глазами на Стража. А потом озабоченно вглядываюсь в глубину разрыва. — Его нельзя просто так вытащить. Как бы нам ни хотелось избавиться от него и от всей этой истории, забыть ее, словно страшный сон, но нить его жизни теперь навсегда вплетена в полотно нашей судьбы. Смотрите! — я указываю на полупрозрачную тусклую ниточку, едва различимую среди других оборванных нитей. Если не знаешь, что искать — и не разглядишь. Но я ее вижу так же ясно, как гневные глаза Севера и озадаченные — Эрны. — Ее не выдернуть. Чтобы освободить застрявшую душу, необходимо распутать узел, который ее держит, а потом вплести эту нить по-новому.

— Кто может это сделать? Вьера? — спрашивает Север деловым ледяным тоном. Ярко-голубые всполохи по-прежнему пляшут в его глазах.

— Я начну, — говорю твердо. — А там посмотрим.

Поворачиваюсь лицом к дыре. Север встает за моей спиной. И прежде, чем продолжить свою опасную игру с голодной мглой, коротко обнимает меня за плечи — мол, прости, погорячился. Наш свет на мгновение сливается в одно ослепительно яркое пятно — Небытию наперекор.

«Ладно, ладно. Я все понимаю и не сержусь», — тихо-тихо шепчу, прислоняясь к моему Стражу спиной. И смотрю в чернеющую бездну в надежде разглядеть в ней ответы. Потому что несмотря на всю мою дерзость, я чувствую себя не так уверенно, как мне бы того хотелось. Здесь все происходит не так, как у Огненной реки: там души являются ко мне сами и сами же приходят целительные для них слова. А сейчас между мной и душой, замурованной в дыре, зияет настоящая пропасть, через которую мне необходимо как-то перебраться.

Никто меня не спрашивает, откуда я знаю, что надо делать. Да, если бы и спросил, я бы не смогла ответить. Но все мои действия, слова и движения будто бы отрепетированы заранее, выучены на зубок. Кто и когда меня учил — я не знаю или попросту не помню. Но тем не менее, широким уверенным взмахом руки собираю из воздуха в свою ладонь комочек густого света и выпускаю его в черную пропасть. Он растворяется в ней, оставляя за собой тонкую паутинку света. На эту едва заметную нить я нанизываю другие комочки света, так же собранные ладонью из пространства — сверкающие бусины-слова. И друг за другом отправляю их в темноту — по следу того, кто никак не может выйти на свет. Эти слова — о том, что однажды приходит время распутывать узлы, и тот, с кого началась эта история, имеет и право, и все возможности эти узлы развязать. Это слова о том, что мы причинили друг другу много страдания и что у каждого из нас были на это свои причины. Что это никак не изменить и, увы, уже не исправить. Но, тем не менее, сейчас мы в силе выбрать иной путь. И пусть это будет жизнь и прощение. Ненависти уже хватит с лихвой.

Светящиеся бусины слов, однако, бесследно тают в темноте. В ответ — тишина. Тяжелый камень вины придавливает меня к земле: я опять не справляюсь! Зато убаюкивающая тьма нашептывает свои сладкие речи, сулит вечное блаженство и покой. Остается дело за малым — искупить свою вину смертью. Хорошо, что раскатистый голос Севера за моей спиной колоколом гремит о том, что, стоит только согласиться с предложенной «сделкой», как Небытие тут же получит права на мою душу и сможет сожрать ее без остатка. Так вот о чем предупреждал Вереск! Небытие, похоже, отыскало верный способ меня зацепить. Я встряхиваю головой, отгоняя наваждение.

— Странно… Там его нет, — шепчу я Северу. — Там только…

— Как это нет?! — Вьера неожиданно оказывается рядом со мной. — Я вижу его так же ясно, как видела все эти годы. Вот же он, смотри! — И ее белоснежные крылья, еще более ослепительные, чем были у Огненной реки, рассекают мрак, выхватывая из него едва заметный силуэт мужчины. Я удивленно смотрю на него, потому что до сих пор не ощущаю присутствия постороннего человека, хотя ясно вижу его тень. А потом, кажется, понимаю.

— Вьера, — говорю я как на духу, обуздав свое волнение, — нужно протянуть ему руку. Тогда он сам выйдет на свет.

Белоснежные крылья вспыхивают синеватым пламенем. Это единственное, что выдает ее смятение. Она опускает руки и едва заметно сжимает их в кулаки.

— Хорошо, я сделаю это, — ее ледяной тон обжигает не меньше, чем жар. — С превеликим удовольствием. Давно мечтала посмотреть этому мерзавцу в глаза!

Но замирает, не сделав и шага.

И я понимаю ее нерешительность. Там, во тьме Небытия, скрывается ее заклятый враг, тот, кто убил ее наставницу и разрушил ее привычный мир. И стоит ей подать ему руку, как со дна ее души тут же поднимется вся застарелая боль, накопленная за столетие, весь сор и прах прошлого. Давнюю рану, которая криво-косо, но все же затянулась со временем, придется разбередить — чтобы вытащить из нее «занозу», которая засела глубоко и «гниет», разрушая здоровые ткани вокруг.

Оборачиваюсь к Северу и заглядываю ему в глаза. Нам нужен свет. Много света. Он понимает мою немую просьбу и усмехается, прищурившись:

— Ну что, Таяна-Алата, не все нам с тобой сжигать мосты. На этот раз будем строить.

Крепко прижимает к себе — насколько это вообще возможно в этой почти бестелесной форме бытия, в которой мы сейчас находимся. Однако свету любви хватает и нескольких частичек плоти, устремившихся навстречу друг другу, и всего одной искры, чтобы вспыхнуть жарким пламенем.

— Будем строить, — шепчу я, не зная еще, что это были не просто красивые слова.

Север смотрит на меня взглядом, полным тепла и нежности, а я раскрываю ему навстречу благодарное сердце. Всю пылкость наших душ мы подкидываем в огонь, разгорающийся между нами. Мало его распалить — суметь бы еще сохранить посреди всепоглощающей тьмы Небытия и ледяного ветра, дующего с того света. Я тону в голубом свечении глаз моего Стража и возвращаю ему нежность сторицей — пусть он пропитывается ею насквозь, пусть сияет ярко во всю свою огромную душу. Сейчас это необходимо не только мне. Беру его за руку и перевожу взгляд на Вьеру.

Я хочу поделиться нашим сиянием с ней.

Я хочу, чтобы ей досталась хотя бы капелька нашей нежности.

Я хочу увидеть, как разгорается Искра, способная залечить любые раны.

И потому просто стою в стороне и смотрю — в то время как мой Страж оберегает меня от тьмы. Смотрю, как Вьера собирается с духом и делает шаг навстречу собственной черной бездне.

Мы с Севером переглядываемся: этот первый шаг — что взмах бабочки, запускающий целую вереницу событий. Это еще не мелодия, но уже первая прозвучавшая нота. Не гарантия победы, но первое выигранное сражение.

Вьера замечает мой взгляд и решительно делает еще несколько шагов. Протягивает руку прямо в густую мглу, пронзая ее белоснежным свечением крыльев.

Не отпуская руки, Вьера поднимает глаза и встречается взглядом с мужчиной.

Я крепче сжимаю руку Севера и одними губами шепчу: «Держись». И прямо из дыры в наш маленький мирок, отгороженный от большого мира защитной полупрозрачной стеной, начинает потоком выливаться тяжелый сумрачный туман. Такой густой, тягучий, липкий, как кровь, что само Небытие прячется от него по закоулкам, не в силах вынести его напор. Дурно пахнущее, грязное, мутное месиво касается моего неплотного тела, но я даже не шелохнусь — наоборот, раскрываю сердце ему навстречу еще шире, чтобы суметь его вместить и… пропустить насквозь.

«Если можешь обнять, — говорила мне Невена, — значит, ты неизмеримо больше. И любую грязь и муть способна превратить в плодородную почву, что питает свет твоей души».

Север смотрит на меня искоса и улыбается своей фирменной полуулыбкой, которую он умудрился протащить с собой даже сюда, к самой Границе. Улыбается, потому что показавшиеся на свет нечистоты — хороший признак. Мудрое сердце не проведешь: оно знает настоящий вкус того, что скрывается за некрасивой и даже отталкивающей оболочкой. Да, это пока еще не жизнь во всей своей силе — но уже ее предзнаменование.

Значит, мы на верном пути. И мы продолжаем сиять, чтобы в свете нашего сияния произошло то, чему пришло время произойти.

И, кажется, у нас у всех получается.

Несмотря на то, что, соединившись взглядом с мужчиной, Вьера одергивает руку; несмотря на то, что в ее глазах с новой силой вспыхивает ненависть и, прогорев до тла, являет на свет боль утраты и сковывающий душу страх — несмотря на все это Вьера смотрит своему злейшему врагу в лицо.

Она и ее враг, оба они, утратившие уже и жизнь, и все то, ради чего сражались, во имя чего убивали, давным-давно потерявшие все то, что так боялись потерять, смотрят друг другу в глаза, стоя на краю пропасти, уходящей в Вечность. И перед лицом Вечности любые события прошлых лет оказываются всего лишь пылью, мгновением, тоненькой нитью в полотне жизни, а сама жизнь — просто чередой поступков и решений, принятых по самым разным причинам.

Поступков — но не ошибок.

Здесь, в свете жизни, ослепительно ярком на фоне черного Небытия, становится вдруг совершенно очевидно, что никаких ошибок попросту не бывает. Бывает только жизнь, разная, несовершенная и непредсказуемая, порою дурно пахнущая, грязная и мутная, — и с ней мы, неопытные и уязвимые, справляемся, как умеем. Ее невозможно переписать на чистовик, исправив помарки и оплошности. Можно только, сделав один шаг, с полученным опытом за пазухой сделать следующий.

— Мое имя Вьера. А твое?

— Павел.

— Мне очень жаль, Павел, — Вьера облегченно выдыхает, изнуренная невыносимой тяжестью чужих судеб и чужих ролей — Бога и судьи. Человеку это не по силам. Справиться бы со своим.

— Ты свободен, Павел. И я свободна.

Наблюдая, как один за другим развязываются узелки по краю зияющей дыры, точно кто-то потянул за нужную веревочку, распуская неудачный фрагмент кружева, Вьера устало расправляет свои ослепительные крылья, засиявшие еще ярче. И в их свете я совершенно ясно вижу, что Тень напротив никуда не исчезла, но, будто сняв с себя мутную пелену, приобрела совсем другие очертания, обнажив свое истинное лицо. Лицо той, кого на самом деле нам всем сообща предстоит выпустить на свободу, чтобы залечить нашу общую рану.

Мое чутье не подвело: ни заточенного мужчины, ни его души в ткани Границы уже давным-давно не было. От него остался один только сумрачный след — и тот находился в сердце Вьеры и только что благополучно растаял под ее взглядом, оставив после себя измятую узелками нить, которая торчит из разрыва. И не удивительно: никому не по плечу удерживать чужую душу насильно. И уж, тем более, для того, чтобы реализовать собственные, столь амбициозные, планы, чужой силы и чужой жертвы, недостаточно. Раз уж решил так дерзко поспорить с жизнью и силой повернуть ее русло в нужную тебе сторону — изволь принести свою плату, рассчитаться сполна самым драгоценным. Частью памяти, превращенной в рану на сердце. Частью своего света, превращенного в боль. Частью души, превращенной в тень и «занозой» застрявшей в ткани бытия.

Она видит, что от самого главного врага, которому она только что протянула руку и которому посмотрела в глаза, не получится ни избавиться, ни скрыться, как бы ей того ни хотелось. Его не возможно отпустить, отвергнуть или забыть — увиденный и распознанный, он останется с ней навсегда. Потому что он — ее часть. И с этим отныне надо как-то быть.

В ее глазах — ужас, презрение и стыд. И бездна собственной тьмы. Отвергнутой, непринятой и непрожитой. Во всем виноватой. Вьера хочет сделать шаг назад, но назад дороги нет. Ни отступить, ни сделать вид, что ничего не было, больше не выйдет.

— Ненавижу, — шепчет Вьера вслух, исступленно сжимая кулаки.

А я понимаю, что «заноза» засела глубже, чем я думала. И достать ее будет гораздо труднее.

— Из-за ненависти она теперь не сдвинется с места, — тревожно говорит Эрна, трогая Севера за плечо. — Или спалит тут все без разбору, как уже было однажды. Надо что-то делать.

Север не сводит сосредоточенного взгляда с Вьеры и спокойно говорит:

— Все, что мы можем сейчас — это смотреть на нее по-доброму. Чтобы стать свидетелями, а не судьями.

— А дальше?

— А дальше — только ждать…

— Просто ждать?! — в ужасе шепчет Эрна и с сомнением смотрит на своего Правителя.

— Не просто. Крепко держать для нее берега и не позволять ненависти переманить нас на свою сторону.

Эрна качает головой и устремляет взгляд в чернеющую бездну. Просто стоять в стороне для нее невыносимо — и я ее очень хорошо понимаю. Бездействие и меня саму сводит с ума.

Что же делать женщине, когда она уже сделала все, что могла, и теперь вынуждена ждать, оставаясь в стороне? Только отдаться на попечение большему. Слушать ритм Большого сердца и учиться быть его мелодией. Ловить дыхание жизни и следовать за ним, как за путеводной звездой. Когда ничего нельзя сделать, остается только быть.

А для того, чтобы быть, женщине жизненно необходимо танцевать.

Едва уловимое движение, разбуженное первым Вьериным шагом, зовет меня за собой. Расправляю подаренные мне крылья, взмахиваю руками и под изумленные взгляды моего Стража и Эрны начинаю покачиваться из стороны в сторону. Замираю на пару мгновений в нерешительности — и сначала осторожно, а потом все смелее и смелее отбиваю пятками странный, нелогичный и затейливый ритм — в такт Большому сердцу, которое звучит все отчетливее. Вскидываю вверх руки, переплетаю их и скользящими плавными движениями выглаживаю, расправляю пространство вокруг меня. Сильный поток внезапно подхватывает меня за плечи и устремляет вверх, а затем, точно опытный кавалер, лихо закручивает в витиеватом танце. Небытие при этом остается в стороне, поджав хвост. Довольная, я улыбаюсь. Но я хочу большего.

Подлетаю к Северу сзади, обнимаю его и не спрашиваю, а заявляю:

— Потанцуй со мной!

Он делает какой-то знак Эрне, вероятно, указывая держаться от дыры подальше, и одними губами отвечает:

— Ну точно ведьма. — Разворачивается, сгребает меня в охапку. — Вздумала танцевать перед самым носом у Небытия!

Он кладет свою горячую ладонь мне на талию, второй берет меня за руку и придвигается ближе. Воздух искрится голубоватыми огоньками. Я не отрываясь смотрю в его глаза, опускаю взгляд на губы. Приближаюсь к ним своими, но тут же, вместо обещанного прикосновения, отстраняюсь на расстояние вытянутой руки, сделав пару медленных шагов назад — уж очень хочется немного подразнить моего сурового кавалера. Захваченный азартом, он притягивает меня к себе, едва касаясь убирает с лица прядь волос, чуть трогает большим пальцем губы — и вихрем размашистых шагов кружит нас в дерзких поворотах. Внезапно замирает, жадно глядя в мои глаза, точно из последних сил стремится совладать с с пылающим внутри него пламенем. Делает длинный выдох, проводит по моей спине ладонью, обжигающей и леденящей одновременно, и уже медленно увлекает меня за собой дальше. Его движения четкие, выверенные, решительные, будто бы он посвятил обучению танцам несколько лет своей жизни. Мне остается только следовать за ним, сдавшись его надежным рукам, и наслаждаться его силой.

— Вы… невероятный… кавалер, Ваша Светлость, — шепчу я хрипло, не в силах совладать с дрожью во всем теле. — Пожалуйста, не останавливайтесь.

Мелодия внутри меня поет о том, что, если не можешь убедить другого выбрать жизнь, оставив прошлое в прошлом, то выбирай сам, от всего сердца, от всего твоего существа выбирай быть живым и горячим. Позволяй жизни течь сквозь твое тело, твои руки и глаза, бери ее с собой, неси внутри себя — и она сможет проникнуть даже туда, где царит вечный холод и смерть.

Оборачиваюсь на Вьеру. Она не переставая смотрит в глубину собственной бездны. Для нее наш танец — просто неуловимое движение света, а для меня — вопрос жизни и смерти. Эрна стоит с вытянувшимся лицом, потрясенная происходящим, которое не укладывается ни в какие рамки приличия.

Север подхватывает меня на руки и быстро-быстро кружит. Я заливисто хохочу и прошу опустить меня на землю.

— Нет уж, Таяна-Алата, Хранительница Искры и хозяйка Дома у Каленого моста. Никаких Вам «на землю». Вы сейчас на службе, если изволили запамятовать, — возвращает он мне мою шпильку. — Так будьте же столь любезны исполнять Ваши обязанности.

— Это какие такие обязанности? — смеясь, прищуриваюсь я.

— Быть счастливой — какие же еще? — ухмыляется он, но все-таки выпускает меня из своих лап. Это он, конечно, зря. Хитро прищурившись и не сводя с него взгляда, я медленно отступаю назад, наблюдая, как в голубых глазах напротив зажигаются хищные огни. И чувствую, как между нами натягивается невидимая струна. Мелодия Большого сердца звучит многоголосием: наши с Севером сердца теперь бьются так громко, что их ритм тоже вплетается в единый мотив, пронизывающий пространство вокруг. Мне хочется сорваться с места и снова упасть в объятия моего Стража, моего Правителя, моего мужчины, но я протяжно выдыхаю и делаю всего один крошечный шаг ему навстречу. Жду от него ответа. Секунда — и он тоже шагает ко мне, пристально, яростно, жадно впиваясь в меня глазами. Струна натягивается еще сильнее, вызывая вспышки крошечных молний. Воздух вибрирует и плавится, и мы, не сговариваясь, одновременно приближаемся друг к другу. И застываем, ощущая, как струна между нами начинает вибрировать. Еще шаг — и либо, наконец, родится мелодия, либо струна лопнет, а мы оба вспыхнем ослепительным и обжигающим светом.

Север протягивает ко мне руку, проводит по щеке, по шее своей призрачной, но такой горячей ладонью, что от этого едва уловимого прикосновения, я дрожу, из последних сил удерживаясь на месте. Если бы на мне было не густое полупрозрачное сияние, а обычная одежда, она бы пеплом осыпалась от бушующего во мне огня. Но здесь, в этом царстве духа и света, я и так обнажена до предела.

— Моя… — шепчет он чуть сипло, захватывая меня в объятия. — Не отпущу!

Струна не порвалась. Мы не сгорели. Но и мелодия не прозвучала. Вместо этого мы сами стали ею — музыкой, вихрем рассекающей воздух и сшивающей сердца воедино. Мощный поток жизни увлекает нас за собой. Мы летим? Или мне только кажется? В нашем сумасшедшем танце таких подробностей не разобрать.

— Север! Что с тобой?!

Заметив мой отчаянный взгляд, он сбавляет темп и удивленно смотрит на свое полупрозрачное тело.

— Ты весь горишь! Ой… Ты и есть пламя! — прерывистым от волнения голосом шепчу я. Из-под его кожи струится живой, ярко-голубой густой свет — какой я однажды уже держала на своих ладонях. Струится так напористо, будто слишком долго ждал своего часа.

— Ох… рано, Теа, — хрипит он мне на ухо, перебирая мои волосы на затылке. — Еще рано…

Берет мою руку в свою и зачерпывает ею голубое сияние, исходящее из его груди. На моей ладони оказывается густое облачко света, нежно щекочущее мои пальцы. Я касаюсь его другой рукой и вижу, как свет превращается в нити. Точно так же, как это было у Реки. Изумленно смотрю на Севера.

— Я и есть пламя. А ты — моя Искра, — говорит он.

Огонь тем временем утихает, будто всасывается обратно под кожу. А Север, рискуя снова воспламенеть, кладет ладони мне на талию и долго-долго смотрит в мои глаза. Я смущаюсь, отвожу взгляд в сторону и — и тут же изо всех сил хватаюсь за спину моего Стража.

— Ох, как высоко!

И все-таки — летим.

— Держись крепче и не смотри вниз.

Я послушно впиваюсь пальцами ему в плечи. Но не смотреть вниз не могу. Потому что отсюда видно все, как на ладони. Своим танцем мы пробудили движение в материи бытия, и теперь мир кружится вокруг нас, а мы стоим в центре вихря, окутанные тишиной — такой особенной тишиной, возникшей у Границы миров, в которой нет ничего и в то же время есть все сразу. В ней нет ни времени, ни расстояния, ни границ, но есть сама суть. И я теперь вижу четко и ясно.

Я вижу Вьеру, запутавшуюся в паутине своего горя, стыда и вины. Вижу созданную ею защиту, которая состоит из вплетенных в ткань мироздания «меток», означающих, что людям тут не место и для них проход закрыт. Эти метки, как грибной мицелий, пронизывают всю ткань магического мира, делая ее менее гибкой и потому более уязвимой к разрывам.

Но самое захватывающее зрелище представляют собой светящиеся нити, соединяющие места, пространства, время и пронизывающие все живое! Целые и порванные, основательные и едва заметные, они находятся повсюду, сплетаются в красивые кружева или же висят жалкими оборванными краями. Вокруг дыры ткань буквально изглодана, нити торчат оттуда неряшливыми клочками, пожухлыми и иссохшими. А внутри нее намотан огромный клубок из спутанных волокон, туго стянутых узлами. По передавленным нитям жизнь уже не может свободно струиться и пересыхает. Чем ближе к дыре, тем чаще в полотне мироздания, лишенном питания, встречаются рваные прорехи и изглоданные участки, тем они крупнее, а сама ткань тоньше. Вот она, «плотина»!

Но сквозь мельчайшие щелочки, трещинки и червоточины, сквозь пробоины и бреши покрупнее видно, как вопреки всему пульсирует, наливается соками, закипает и рвется на свободу… жизнь! Требует своего, не спрашивая разрешения, лишь выжидает нужного момента, чтобы снести опостылевшие преграды.

— Тут столько всего навязано… А жизнь уже совсем рядом! — возбужденно бормочу, сбиваясь от охватившего меня волнения. — Чтобы помочь Вьере, надо выстроить мосты! Огненная река не только разделяет миры… Она же их и… скрепляет! Светом и жаром сквозь холод и мрак. Вот и нам нужен огонь, свет и… мосты! Ты был прав, — заглядываю в глаза моему Стражу.

Странное дело: Север ничуть не удивлен — напротив, безмятежно улыбаясь, смотрит на меня, мол, знаю, Теа, все знаю — иначе разве согласился бы на столь безрассудный танец на краю пропасти? Подхватывает меня на руки и бережно спускает вниз, на эфемерную «землю», будто это он, а не я, у нас сейчас крылатый.

Внизу почти ничего не изменилось. Бросаю быстрый взгляд на Вьеру, закусываю губу, глядя, как догорает пламя ее ненависти, бормочу про себя: «Хорошо, хорошо. Главное — не холод», — и, мысленно засучив рукава, принимаюсь за работу.

Не переставая следовать за звучащей внутри мелодией, за пульсацией Большого сердца и в то же время прислушиваясь к бесконечно наполненной тишине, осторожно, чтобы не помешать Вьере, я дергаю за оборванные нити, что тянутся из дыры, и выпутываю их из узлов. Пританцовывая и отбивая пятками ритм, вплетаю эти нити в общее полотно мироздания, то и дело нанизываю на них светящиеся бусины-слова, затаившиеся в переплетениях или просто выловленные из пространства. На память ли, для красоты? Узнаю позже. А пока — распутываю то, что мне под силу распутать, соединяю то, что еще можно соединить, а потускневшие и увядшие волокна обжигаю пламенем своей руки. Каждая соединенная нить будто бы оживает и вспыхивает ярким светом. Его становится все больше.

Когда очередной узел наконец поддается моим дотошным пальцам, с оборванной нити прямо мне в ладонь падает светящийся шарик. Прислушиваюсь к скрытым в нем словам, с изумлением понимая, что они мне знакомы.

«Я такая же, как и ты. У нас одна Искра на двоих», — говорит строгий женский голос.

И тогда я вспоминаю.

Когда-то давным-давно я слышала эти слова во сне, как и многие, многие другие.

«Однажды придет время, — снова и снова твердит голос, чтобы в неустойчивом пространстве сновидения слова не растеряли свой смысл, — когда ты вспомнишь, что ты нить, способная склеивать порванное, отвергнутое и разделенное. Ты любовь, исцеляющая сердце, соединяющая его раненые части. Ты женщина, у которой есть крылья».

Я вспоминаю, зачем я здесь. Закусив губу, смотрю на Вьеру, все еще оплетенную своей паутиной, и с удвоенной силой принимаюсь распутывать, состыковывать и латать.

— Теа, подожди, — окликает меня Север. — Иди-ка сюда.

Крепко меня обнимает и озабоченно всматривается в мое лицо:

— Устала?

— Вовсе нет, с чего ты… — слова застывают на губах, так и не произнесенные. Я и сама вижу, «с чего»! Смотрю на свои ладони: они сильно потускнели и стали еще более прозрачными, но в объятиях моего Стража снова наливаются светом. Оборачиваюсь на крылья — с ними происходит та же история. Но самое обидное и мучительное для меня зрелище открывается вокруг меня: клубок, виднеющийся в дыре, хоть и стал заметно меньше, но, вопреки всем моим стараниям, по-прежнему оставался большим и плотным; а то количество оборванных и потускневших нитей, что я успела распутать и заново скрепить своим светом, выглядит лишь крошечной каплей в море по сравнению с теми бесчисленными узлами, до которых я не успела добраться.

От этого безрадостного открытия у меня кружится голова, и Север еще крепче прижимает меня к себе.

Одному ни за что не справиться с огромным целым, понимаю я. Даже самый умелый Хранитель Искры, даже самый могущественный Правитель не сможет залатать зияющую дыру в ткани Границы одной только своей силой. Потому Кай и пропал во тьме Небытия, что истратил всего себя без остатка.

— Одному действительно не справиться, — отвечает на мои мысли Север. — Но вместе мы можем очень многое.

Он берет меня за руку, переплетает наши пальцы. Кладет мою ладонь к себе на грудь, закрывает газа и спустя несколько мгновений вспыхивает голубым огнем. Его ладони, собранные в лодочки, наполняются густым голубым светом, пушистым, точно облако.

— Бери, сколько тебе надо, Теа. Так дело пойдет быстрее.

— Рано еще! — кричит Эрна, с ужасом глядя на плотные комья света в моих руках. — Побереги себя для дыры, Север!

Она хватает его за предплечье, но тут же отстраняется, обжегшись.

— Если мы не успеем выстроить мосты и укрепить берега, — спокойно говорит Север, — то жизнь хлынет, сметет все подчистую и о дыре заботиться будет уже некому.

У меня сжимается сердце. А если Эрна права?…

— А если тебя действительно не хватит? — Не отрываю от него пристального взгляда, чтобы от меня не укрылось ни малейшего движения на его лице, ни единой утаенной от меня правды.

— А теперь хватит? — раздается голос позади Стража.

— Альвиар?! — обернувшись, громом гремит Север. Прямо за ним я вижу полупрозрачный совиный силуэт. — Вам нельзя здесь быть, это слишком опасно!

— Опасно идти одному с неприкрытой спиной, Ваша Светлость, — невозмутимо отвечает тот. — Мост ведь должен упираться в берега. Берега мы взяли на себя. И поэтому мы здесь.

Обернувшись, я ахнула: тылы моего Стража, оказывается, и правда надежно защищены. Вереница сияющих сов с широко распахнутыми крыльями парит в воздухе прямо за спиной своего вожака и, клином уходя вдаль, растворяется в тумане. Совсем как в том видении, что показывал Север. Несколько длинных взмахов — и все Стражи, как один, исчезают, оставив Северу вместо себя пару огромных светящихся, точно прожекторы, крыльев.

— Да, теперь точно хватит, — задумчиво бормочет Север, удивленно глядя в след исчезнувшим птицам. Протягивает мне свою ладонь, на которой сахарной ватой лежит голубое свечение. И я, не теряя времени, вновь принимаюсь за работу. А он расправляет свои новоприобретенные крылья и одним взмахом обнимает ими и меня, и Вьеру, а с ней заодно и Зору, подошедшую к сестре и взявшую ее за руку. Каким-то образом он обнимает и всю свою стаю, хотя она уже находится далеко, и даже меня, несмотря на то, что я постоянно перемещаюсь. Кутаясь в его нежные и крепкие лучистые объятия, я могу смело отдаться мелодии, зовущей меня за собой, и продолжаю танцевать, увлекаемая потоком, что все так же направляет мои движения, подсказывает, какие узлы пришло время распутать, а какие разрозненные фрагменты целого — соединить. Ведь именно для этого я здесь. Чтобы самой стать мелодией и танцем — крючком и нитью в тех руках, что собирают мир из кусочков, сшивают из лоскутков, создают непостижимое кружево жизни, сплетая воедино все грани и оттенки бытия.

Я зачерпываю голубой свет из ладоней моего Стража, вытягиваю из густых облачков прочные нити и правлю ими все, что подвернется мне под руку, пока поток, увлекающий меня за собой, не замедляет свое течение. Я останавливаюсь рядом с Вьерой, довольно смотрю на результат своего труда. Крепкие сияющие крепкие нити пронизывают пространство, как артерии, по которым струится голубое свечение. Теперь, пожалуй, можно попробовать снова. Можно проложить еще один мост и распутать оставшийся узел.

Вьера смотрит, не отрываясь, в бездну перед собой и из ее глаз текут слезы. Гнев сменился горечью, а ярость обернулась усталостью. Мое сердце бьется сильнее. Если у нас все получится, то еще немного — и жизнь потечет бурной мощной рекой, снося на своем пути все преграды, все непрочное и зыбкое. Главное — устоять.

Кладу Вьере руку на плечо. Свой выбор она должна сделать сама, но я могу быть рядом. Я могу свидетельствовать ее Путь и с уважением склонить перед ним голову, как учила меня Невена.

— Я такая же, как и ты. У нас одна Искра на двоих, — шепчу я ей. Она вздрагивает, будто от электрического разряда.

— Ты женщина, у которой есть крылья, — я беру ее за руку и крепко сжимаю холодные пальцы. — Ты тоже нить, Вьера. Вспомни.

Она плачет еще сильнее. Но ничего не происходит.

— Ты же сама меня учила, — не отступаю я.

Почему же она об этом забыла? Потому что учить другого — это совсем не то, что проживать самому? Или потому что она — всего лишь человек, имеющий право на ошибку? Это не так уж и важно. Главное — она нашла способ, чтобы передать мне знание. И теперь я могу ей помочь.

Север недоуменно переводит взгляд то на меня, то на Вьеру. А потом, сумев в конце концов разглядеть в хитросплетении наших судеб одному ему понятный замысловатый узор, удовлетворенно кивает головой. Вьера поворачивает ко мне голову, точно видит в первый раз, смахивает слезы и слегка улыбается, поглаживая мою ладонь, лежащую на ее плече. А потом снова протягивает руку во тьму, бормоча: «Иди сюда, бедолага моя», — и решительным жестом вытаскивает из тьмы призрачный силуэт женщины, сотканный из густого темно-синего тумана. На фоне ослепительно-белых крыльев эта Тень выглядит совсем тусклой.

Мост, наконец, находит свои берега.

«Я тебя вижу, — шепчет Вьера, крепко держит Тень за руку и смотрит, не отрываясь, ей в глаза. — Я больше не отвернусь от тебя. Ох, и наворотили мы с тобой дел…. Оказалось, — она удрученно усмехается, — я тоже могу совершать ошибки, могу быть кругом виноватой. Оказалось, мне далеко до совершенства. Но хвала Сердцу мира, что это так. Что я всего лишь человек».

Голос Вьеры совсем тихий, течет, как медленный ручей, постепенно набирая силу.

«И раз уж я всего лишь человек, а не вершитель судеб, — говорит она, — то вопрос справедливости — не моя забота. И значит, все чужое, тяжелое, не мое, что я на себя взяла, можно с чистой совестью отпустить. Признать: я не справляюсь, — Вьера вздыхает, как мне кажется, с изрядной долей облегчения. — Мне очень жаль, милая. Мне не хватало смелости посмотреть тебе в глаза. Не хватало мужества признать, что чувствую боль. Проще было не видеть, не замечать, притворяться сильной и могущественной, чем признать свою слабость. Но без тебя у меня нет ни силы, ни могущества. У меня нет даже возможности идти дальше. Ты нужна мне. Ты — часть меня, и в моем сердце есть для тебя место. Вместе мы справимся — и с болью, и со страхом, и с нашей судьбой».

Тень молчит, виновато опустив глаза, но Вьера крепко прижимает ее к себе, нежно обнимает белоснежными крыльями, которые сияют все ярче. В ослепительно-ярком свете уже не разобрать, где Вьера, а где ее Тень, где заканчивается одна и начинается другая. Пара мгновений — и белый свет вспыхивает золотом, осыпается золотистыми искорками, точно туман от моего прикосновения. Когда Вьера опускает свои крылья, рядом с ней уже никого нет. Лишь только из тьмы Небытия торчит тонкая сияющая нить, измятая узелками.

Нет, Вьера не забыла о том, чему меня учила. Она не врала и не притворялась более мудрой, чем была на самом деле. Просто в жизнь каждого однажды приходит такое событие, перед лицом которого все прежние принципы, убеждения и правила рушатся. Оно приходит вовсе не для того, чтобы проверить тебя на вшивость или выяснить, насколько крепка твоя вера и существующие опоры, а также чего стоит твоя хваленая мудрость. А для того только, чтобы выбить почву из-под ног, заставляя забыть не только все идеи, верования и опоры, на которых стоишь, но также и то, кто ты такой и что о себе знаешь. Потому что пришло время узнать, кто ты есть на самом деле.

Взмахнув рукой в воздухе, Вьера собирает на ладонь комочек света.

«Среди тьмы сияние выглядит особенно ярким, — нашептывает мироздание. — И тени при ярком свете кажутся гуще. Но тень бесплотна. Это всего-навсего признак отсутствия света и вместе с тем — неоспоримое доказательство его наличия. И только в единении света и тени ты можешь видеть — и видеть ясно».

Бережно взяв в руки ниточку, одиноко свисающую из дыры, Вьера нанизывает на нее сияющие бусинки слов и вплетает вдоль рваного края, подбирая торчащие нити, от чего дыра приобретает ровные очертания. Пальцы быстро перебирают волокна, соединяя и связывая их в единое целое. Когда кончик нити прочно закрепляется в ткани Границы, из тьмы Небытия выплывает сгусток света и выпрыгивает прямо Вьере в ладони. Вьера со слезами на глазах смотрит на свои руки, с которых стекает пушистое голубое облако, и от переполняющих ее чувств не может произнести ни слова.

— Вернулась… — наконец выдыхает она и на мгновение вся целиком, вместе со своими белоснежными крыльями, вспыхивает ярким голубым сиянием, в точности, как и Север. Мой Страж, наоборот, гасит свое голубое пламя и крепко сжимает мою руку.

— Красивый получился мост, да, Таяна-Алата? — искоса поглядывая на меня, ухмыляется он.

— Очень… Это тоже первородная магия? — тихим шепотом, боясь спугнуть хрупкое мгновение, спрашиваю я. Север кивает.

— И Вьерина сила, на которой держалась созданная ею защита, — уточняет он. — Осколок ее Искры, застрявший в ткани мироздания.

— Спасибо тебе, Теа, — Вьера смотрит на меня прямым и пронизывающим насквозь взглядом. — Я в тебе не ошиблась.

Одной рукой она снимает со свой шеи подвеску, на которой нанизаны три сияющих шарика, и протягивает мне:

— Это тебе. Попробую передать «привет» с того света! Когда бусины полностью заполнят нить, ты сможешь «прочитать» их у себя дома. В Доме у Каленого моста, я имею в виду. Ты хорошая Хозяйка, Таяна-Алата.

Взволнованно сжав в руке подарок, я гляжу на Вьеру влажными от слез глазами и склоняю голову, приложив руку к груди.

— Спасибо тебе. За все, — говорю я.

— От имени всей стаи я благодарю тебя, Вьера, — подхватывает Север раскатистым громом своего голоса, разносящегося, кажется, по всему Междумирью. — Ты преподнесла нам хороший урок. С тебя эта история началась — и благодаря тебе теперь завершится. Пускай она служит жизни! Да будет так.

Последнюю фразу он произносит, как заклинание, запечатывая ею зыбкую реальность. Вьера нежно поглаживает комочек света и с усталой улыбкой говорит:

— Подставляйте ладони. Вам она теперь нужнее, чем мне.

Мы с Севером послушно протягиваем руки, соединенные в одну большую «лодочку», пушистое облачко перетекает к нам и тут же впитывается в кожу, будто и не бывало. Только наши дареные крылья окрасились голубым.

— Пускай она тоже служит жизни! — произносит Вьера. И тотчас же эта самая жизнь, не дождавшись формальных завершающих ритуалов, прощальных песен и танцев с бубнами, наплевав на все мыслимые и немыслимые защиты, преграды и стены, сомнения и страхи, эта самая жизнь мощным потоком обрушивается в наш мир. Рвется, бьет фонтаном из самой дыры, бурлит, вздымается, точно горная река на порогах, сметая на своем пути всю грязь, прах прошлого и хлипкие узелки. И голубым сиянием струится по крепко-накрепко сплетенным нитям — вдоль твердых берегов.

Похоже, мы справились.

Я коротко выдыхаю и ощущаю прикосновение Севера. Он крепко сжимает мою ладонь и произносит своим раскатистым голосом:

— Теперь пора залатать эту брешь.

Мое сердце летит в пятки. Хотя Север уверен в том, что он справится, я вся дрожу от волнения. Моя битва еще не завершена. Впереди ждет Небытие. Обманчиво притихшее под напором жизни, оно по-прежнему ненасытно. И неусыпно караулит моего Стража.

Глава 24. Искупление

— Твоя задача — закрыть за Вьерой и Зорой дверь и сразу же уйти, — говорит Север Эрне. — С ключом разберемся после.

— Хорошо, — коротко и отстраненно отвечает она. Север смотрит на нее пристально, а затем тихо, но твердо добавляет:

— Эрна, пожалуйста, обойдемся без лишних жертв.

Женщина складывает на груди руки и отводит взгляд в сторону.

— Мы с тобой пойдем вместе, — Север продолжает сверлить ее взглядом. — Как только закроешь дверь, немедленно возвращайся, а я останусь и соединю края разрыва.

Эрна смотрит на него исподлобья, скрестив на груди руки, устало вздыхает, будто вынуждена понапрасну объяснять одно и то же:

— Ты же знаешь, что ключ должен быть уничтожен, если мы хотим закрыть дверь навсегда.

— Знаю! — вспыхивает мой Страж. Звук его голоса похож на грозное рычание. — Но я также знаю, что должен быть способ этот ключ из тебя вытащить. Ты вернешься, поняла?!

— Север, я уже пожила на свете. А у тебя еще все впереди. За тобой стая. И девчонка твоя… — она замолкает на полуслове и кивает в мою сторону.

Его взгляд становится обжигающе ледяным.

— Эрна, — говорит он медленно, выделяя каждое слово, — ты закрываешь дверь и немедленно возвращаешься. Чтобы не мешать мне сделать свое дело. Это приказ. Ясно?

Эрна опять вздыхает и смотрит в на него упор:

— Ясно, Ваша Светлость.

Север стискивает челюсть, понимая, что спорить тут бесполезно, яростно взмахивает крыльями и обращается к сестрам:

— Вьера, Зора, нам пора, — кивает он в сторону дыры. — Мы с Эрной пойдем за вами.

Эрна наклоняется ко мне близко-близко и шепчет, улыбнувшись:

— Я наблюдала за вашим танцем, девочка. И знаешь, теперь я вижу, что ты достойна быть рядом с нашим Правителем. Я за него спокойна.

Ее улыбка подернута такой глубокой тоской, что у меня сжимается сердце. Похлопав меня по плечу, она становится рядом с Севером и сестрами. А я изумленно смотрю на нее, не в силах вымолвить ни слова в ответ.

— Мы начнем подготовку с той стороны. Ждем твоего сигнала, Север, — говорит Вьера и, взмахнув на прощанье рукой, вслед за Зорой ныряет в черную бездну.

У меня перехватывает дыхание. Север и Эрна — следующие. Я до боли прикусываю губу. Вернется ли мой Страж, как обещал? Сможет ли устоять перед манящей темнотой, когда окажется в самой ее сердцевине? Сможет ли справиться с тем, с чем не смог справиться предыдущий Правитель? К горлу подступает предательский комок. О нет, Теа, только не вздумай лить слезы!

Не позволяя мне утонуть в тягучей вязкой тревоге, Север вихрем подхватывает меня на руки и опускает за прозрачной защитной стеной. Прижимает мою ладонь к своей груди и пристально смотрит в глаза.

— Дело осталось за малым, — говорит он. — Последний мост.

Он внимательно разглядывает меня, ощупывая взглядом и ладонями каждый кусочек тела, будто пытается… покрепче запечатать в памяти.

— В дыре ты все забудешь, да? — У меня дрожит голос и я совсем перестаю дышать.

— На какое-то время забуду. Иначе Небытие не пропустит в свое чрево.

Я снова прикусываю губу. Так вот оно какое, это «дело за малым»!

— Но я вспомню. Тебя не возможно забыть! Я уже пробовал, — улыбается мой Страж и притягивает меня к себе. Мне хочется крепко-крепко его держать, чтобы он никуда не уходил, не нырял в черноту, не терял в ней память, не рисковал собой. Но я знаю, что, кроме него, никто не сможет построить этот самый важный для всех нас последний мост, соединив края раны-дыры своим сиянием. И я просто не имею права его удерживать. И еще — сомневаться.

— Ты главное меня жди. — Он напоследок снова жадно впивается в меня глазами, проводит рукой по шее, по груди, спускается к животу, на несколько мгновений замирает с озадаченным выражением на лице. Резко поднимает на меня глаза. И внезапно весь целиком вспыхивает голубым пламенем. Смотрит на меня так, будто бы увидел спустившегося с небес ангела! В его расширившихся зрачках пляшут дерзкие голубые огни.

— Теперь я просто обязан… вернуться, — говорит Север, слегка запинаясь и не отрывая от меня ошеломленного взгляда. Быстро обнимает, нашептывая на ухо: — Пока дыра не затянется, не вздумай выходить за ограду. Со мной все будет в порядке. Я знаю, что делаю.

Сияющий ярко-голубым огнем, он возвращается к разрыву. Вытаскивает прямо из воздуха сверкающий серебром меч, втыкает его в «землю», оборачивает вокруг себя и Эрны нить, привязывает ее к рукояти меча. «Прямо как в его воспоминании», — думаю я с замиранием сердца. Потом, сосредоточенно кивнув, Север берет Эрну за руку и исчезает во тьме.

Прикрываю глаза и молюсь всем богам и самой бездне, чтобы у них все получилось. В груди набатом отбивает удары сердце, напоминая о главном: я здесь, на этой стороне, я жива и я жду моего Стража, стою маяком, молчаливым, далеким, но верным. Стою — даже когда происходит что-то неладное.

Мощная вспышка яркого света с силой выбрасывает Севера из Небытия — да так бесцеремонно, что он пролетает несколько метров и падает на спину. Я замираю от ужаса. Живой? Хочу броситься к нему, но крылья не слушаются и не дают мне ступить ни шагу. Вот же черт! «Охраняете, значит! Ну Вереск…!» Додумать ругательство я не успеваю: быстрым движением мой Страж поднимается на ноги. А потом с яростным рычанием: «Эрна!!!» — снова пропадает во мгле.

И наступает тишина. Она больше не полна бесконечностью, теперь она какая-то… пустая и холодная. В этой тишине звон отчаянных мыслей становится невыносимо громким, острым, колючим. Что пошло не так? Почему его выбросило из Небытия? Есть ли у него другой, запасной план?

Как же это невыносимо — стоять в стороне! Ждать, отсчитывая тягучие мгновения. И крылья еще эти! Держат меня на привязи, не дают заглянуть в черноту и хотя бы узнать, что там происходит.

Но зато издалека я хорошо вижу, как по нитям в полотне Мироздания, словно по венам, голубым сиянием течет, струится, переливается жизнь. Чувствую, как изголодавшаяся по ней материя жадно впитывает каждую ее каплю и, напитавшись, затягивает прохудившиеся участки. Особенно красиво кружевная паутинка таких светящихся «вен» смотрится на черной ткани Границы. И если бы не тревожное предчувствие, я с огромным наслаждением любовалась бы открывшейся мне красотой. Но, взглядом приклеившись к черной дыре и к страховочной нити, уходящей во тьму, я жду моего Стража.

Прилипаю к защитной стене лицом, стараясь получше разглядеть, что за ней происходит. И коротко отчаянно вскрикиваю. Нить — единственное, что связывает Севера с миром по эту сторону бытия — рвется прямо у меня на глазах, оставляя моего Стража за гранью жизни и смерти! Обрывок нити тоскливо колышется на рукояти меча, горемычное мое сердце с бешеной скоростью несется куда-то в пропасть, а перед глазами темнеет.

Медленно выдыхаю, запрещая себе паниковать, и еще более напряженно слежу за дырой. И замечаю, что в зияющей бездне едва заметно пульсирует свет, разрезая темноту. С каждым биением он становится все ярче и все больше напоминает хрупкий росток, настойчиво пробивающийся сквозь толщу сырой земли. Края раны медленно тянутся навстречу друг другу и рожденной в недрах Небытия пульсации. Всего несколько мгновений — и от черной ткани Границы, просвечивающей через дыру, остается одно пятно размером в половину человеческого роста. Но и оно стремительно тает. Это работа Севера или жизнь сама затягивает раны? Знает ли он, что происходит с этой стороны? И если нить порвана, то как же тогда они с Эрной выберутся наружу?

Не в силах вынести неведение, я снова пробую перелететь поближе, но крылья не дают мне сдвинуться с места. В носу начинает противно щипать. «Нет, ни на миг нельзя переставать светить, Теа! Ни на миг! Он должен увидеть свет и вернуться. Он должен…»

Лавина накопившегося напряжения, сдерживаемая изо всех сил, рушится. Слезы, сотканные из света, как и вся плоть в этом месте, оставляют едва заметные следы на щеках, на пальцах, падают на эфемерную землю. Муть, застилающая глаза, мешает следить за тем местом, где еще чернеет небольшая дыра, которая тоже вот-вот затянется. Я неистово вытираю глаза, но слезы не утихают и плотной пеленой встают перед моим взором.

— Я здесь, не плачь, — говорит бесцветный, изможденный голос. С трудом, но все равно узнаваемый.

— С-север? Что случилось?!

Он едва сияет, от крыльев остались одни обрывки, свисающие, как лохмотья, а на руках он держит Эрну. Точнее — ее безжизненное тело. И медленно, с трудом переставляя ноги, подходит к стене.

— Ничего не вышло, — выдыхает, протиснувшись сквозь сияющую преграду.

— Но к-как же? Дыра почти затянулась — я видела своими глазами!

— Эрна придумала «верный» способ смыть с себя вину за открытую дверь! — устало, но все равно с яростью гремит Север, смотрит на то, что осталось от Эрны, кривится от болезненного бессилия и сожаления. И, смягчившись, тихо добавляет: — Еще одна жертва — и снова зря.

Его голос звучит настолько пусто, что у меня внутри все холодеет.

— Это Небытие… так… с ней?

— Да, тьма успела поживиться ее плотью. Еще немного — и она придет за душой. Как было с Каем.

Он бережно опускает бездыханное тело на землю. Кладет ладони Эрне на грудь и выдыхает свет — совсем как в его воспоминании. Но то ли силы моего Стража уже на исходе, то ли безжизненная плоть больше не отзывается на свет, то ли Небытие успело забрать себе слишком много — не знаю. Но, едва только свет выходит из ладоней, как тут же тает без следа, так и не достигнув Эрниного сердца.

— Бесполезно, — серым голосом говорит Север.

Ох… «Ни на миг не переставай светить, Теа! Ни на миг!» — твержу себе, как молитву, чтобы не провалиться в отчаяние. Я наклоняюсь над Эрной. Провожу рукой вдоль ее тела. Свет собирается в большой белый сгусток, притягиваясь к моей ладони. Всматриваюсь в его глубину.

— Где же Искра, черт возьми?! — бормочу себе под нос, не веря своим глазам. — Как это вообще возможно?! Свет есть, а Искры нет…

— Наверное, потому что она согласилась, Теа. Не на несколько мгновений — а насовсем.

— Что?! Сдалась уговорам Небытия?!

— Согласилась, — сквозь зубы говорит Север.

Десятки вопросов, как назойливые мухи, кружатся в моей голове, но сейчас нельзя было тратить на них драгоценное время, поэтому я предлагаю:

— Может, попробуем вернуть ей Искру? Спустимся к Огненной реке, пока свет еще не совсем угас?

— Давай попробуем, — он устало и как-то безнадежно трет лицо. Его оборванные крылья совсем сникают. — Но я не смогу перенести Эрну своими Вратами. Придется добираться как-то иначе. Главное — успеть бы.

— Я покажу путь, — вскакиваю с места, снимая с себя висящую на груди подвеску. — Пойдем не по Тропе, а по следу моего маяка. Должно быть недалеко.

Как же вовремя я придумала заплести в кулон камушек от своего ловца света и не забыла повесить его на шею!

— Нам туда, — говорю уверенно. Север подхватывает Эрну на руки, я хватаюсь за его локоть, чтобы не разминуться в тумане, и ныряю с головой в уже знакомую мне густую пелену.

— Зачем Эрна это сделала? — спрашиваю наконец, но не из любопытства, а просто чтобы справиться с гнетущей тишиной.

— Она хотела спасти меня, — медленно говорит Север, с тщательно подбирая каждое слово. — Хотела, чтобы я не тратил свои силы на дверь, на чертов ключ, застрявший в ее теле… А заодно решила вместо меня закрыть собой разрыв, — его судорожный вздох заставляет мое сердце сжаться от непреодолимой горечи.

— Так ты должен был закрыть его… собой?!

— Я учился этому несколько лет. За столетие без Хранителей Искры Стражи приспособились «сшивать» такие разрывы. У меня за спиной была вся стая и их сила. Но Эрна решила, что справится в одиночку и вытолкнула меня прочь, встав мостом вместо меня. Она знала, что жизни, отданной до последней капли, могло бы хватить для этой ее затеи. — Он умолк, тяжело выдохнув.

— Но его оказалось мало?

— Для обычного разрыва хватило бы сполна. Но для той бездны, что разверзлась в дыре… Для нее Эрнина жизнь стала всего лишь легкой закуской и только подогрела аппетит. И знаешь, даже если бы мы встали перед этой бездной вдвоем, ничего бы тоже не вышло. Эта воронка сожрала бы целую стаю — и не подавилась бы.

— И что это еще за бездна? — ужасаюсь я и покрепче вцепляюсь в локоть Севера.

— Это… — хрипло произносит он, — и есть наше проклятье. Бездонная, ненасытная тьма, которая поглощает любой свет без остатка. Учуяв добровольную жертву, она распахнула свою пасть — и потому я смог ее увидеть. Если бы на месте Эрны оказался я, у меня не было шансов.

От этих слов на меня обрушивается невыносимая тяжесть, что ложится грузом на плечи, прижимает меня к земле, тянет за подол платья, мешая идти вперед. Но мне достаточно одного взгляда на бездыханную Эрну, чтобы отогнать от себя этот морок и твердо зашагать дальше.

— Мне пришлось оборвать страхованную нить, потому что эта бездна тянула свои щупальца в вашу сторону. Кай, судя по всему, сделал то же самое. Отвязал себя, чтобы тьма не добралась до всех нас.

— Но как же тогда ты смог вернуться?

Он долго-долго ничего не отвечает. А потом бесконечно теплым, хотя и толь же бесконечно усталым голосом, пробирающим до мурашек, произносит:

— Чтобы пройти через Небытие, забыть себя и потом вспомнить заново, необходимо иметь очень надежный ориентир. Очень яркий маяк. Я не переставая видел твои глаза, моя любимая Хранительница. Я не мог не вернуться, — хрипло выдыхает он, а я слушаю, затаив дыхание. — Жизни не нужны наши жертвы — вот в чем вся соль. Она не требует от нас того, чтобы мы закрывали собой дыры. Она хочет продолжаться — только и всего. И продолжается в тех, кто следует вперед за своими маяками.

— И в тех, кто становится ее мостами, — добавляю я.

— Именно — мостами. Но не заплатками.

Он смотрит на меня с нежностью и неожиданно улыбается, печально, но с надеждой:

— Думаешь, нам следует на этот раз построить мост через бездну?

— Или исцелить какую-то очень глубокую рану в ткани бытия. Так, кажется, говорил Кай?

* * *

Я вынырнула из тумана первой. Ступив на твердую почву, тут же обернулась на Севера и обомлела: тьма не просто поживилась плотью Эрны, она местами буквально обглодала ее до костей, выпила кровь и, казалось, саму жизнь. Сглотнув подступивший к горлу комок, я поймала взгляд Севера, почти такого же бледного и обескровленного, как Эрна. Мы оба в тумане потеряли свои светящиеся крылья, но обрели плотность, а с ней — и всю тяжесть стоящей перед нами задачи.

Север донес бездыханное тело Эрны до Реки и уложил его на самом берегу. Каким-то чудом в нем еще теплилась жизнь — белоснежный комочек света, все еще сияющий в ее груди, упорно льнул к моим ладоням, будто ждал от меня защиты.

— Сейчас, милый, сейчас, — бормотала я себе под нос, зачерпывая ладонью огонь из Реки. Прикладывала руку к развороченной грудной клетке, умоляла огонь спуститься с моих пальцев вглубь холодного тела, прямиком в сердце, и поделиться с ним жаром.

— У нас с тобой одна Искра на двоих, — шептала я, как молитву, повторяла эти слова снова и снова, убеждая саму себя в том, что еще не все потеряно, что еще можно восстановить обглоданную плоть и вернуть украденный тьмой огонь. Чтобы оторваться от преследования Небытия, всего-то и нужно, что заявить свою волю, сказать «хватит!», взять свои слова назад. А для этого Эрне просто необходимо было срочно очнуться и хотя бы на несколько мгновений прийти в сознание! Я знала это наверняка: я научилась задавать правильные вопросы и потому здесь, у себя дома, я четко видела ответы. За исключением одного — как, бездна драная, вернуть Эрне ее искру?!

На этот вопрос ответа не находилось. Вместо того, чтобы стекать с моих пальцев, огонь карабкался по ладони вверх, не желая забираться в безжизненное тело.

— Пожалуйста, родной, давай, — уговаривала я его. Выдыхала всей своей нежностью, всем теплом своего сердца на золотистый колышущийся комочек, прикасалась к раненым и еще живым частям бледного тела, то упрашивая, то приказывая огню стать его частью. Раны в ответ только слегка обугливались, но не хотели принимать предлагаемый жар. Глотая слезы, я запускала золотистый шарик, рождавшийся на моей ладони, прямо в центр белоснежного кокона света — чтобы познакомить и примирить друг с другом два сияния и предложить им новое путешествие — вдвоем, в новой жизни, в новой плоти. Но белое облачко пугливо пряталось в глубине Эрниного тела.

— Не надо, Теа, — Север перехватил мою дрожащую руку. — Ей не помочь.

— Может, первородная магия?...

— Девочка моя… Хранительница моя дорогая… — он обнял меня крепко. — Она не хочет жить… Это все напрасно.

— Давай попробуем! Нельзя сдаваться, слышишь! — рявкнула на него, хотя злилась только на себя за свое бессилие.

— Хорошо, давай попробуем, — вздыхает он и крепче прижимает меня к себе.

О боги, где бы теперь взять столько любви, вместо горя и отчаяния, чтобы ее хватило хотя бы на несколько капель голубого густого света? Слезы текли горячими ручьями, падали на бездыханное тело, правда, увы, нисколько его не согревали.

Я просила несколько капель, но родилась всего одна, голубая, сияющая. Она скатилась с кончиков моих пальцев и утонула в одной из ран.

Эрна вздрогнула всем телом, будто от разряда электричества. Но стала еще более бледной.

Утыкаясь Северу в плечо, я горько плакала и шептала:

— Если она не хочет жить, то почему до сих пор жива? Почему? Может, мы просто делаем что-то не то?… Или не так?..

— Наверное, потому что ее Искра — в заложниках у Небытия, — ответил Север полупрозрачным голосом.

— Она не может умереть, да? — догадалась я.

— Да, пока Небытие не получит всю ее до последней капли.

— А если она все-таки умрет, то?..

— Если ей удастся умереть до того, как Небытие дотянется до ее души, то душа будет свободна.

— Тогда остается только…

Произнести это вслух было невыносимо. Настолько это было неправильно, несправедливо! Но в то же время это был единственный шанс спасти Эрну от полного забвения.

Север взял мое лицо в свои ладони, прижался своим лбом к моему.

— Кая это спасло однажды, моя маленькая Хранительница. Только тогда он умер от ран сам. А теперь придется мне… — хрипло выдохнул он.

— Смотри! — я указала на свежую рану, появившуюся в районе живота.

— Черт!… И сюда все-таки добралось… Надо спешить. — Север резко выпрямился и встал перед Эрной на колени. Положил руку ей на грудь и, резко выдохнув, произнес:

— Прости меня… За то, что я не смог тебя уберечь… Ты была моим верным помощником, Эрна, и дорогим мне существом. Отправляйся с миром туда, куда желает твоя душа. И знай, что ты ни в чем не виновата.

С этими словами он выпустил в ее тело огненный шар. Тот самый, что в ярости способен спалить до тла.

Но огонь прошел сквозь плоть, лишь слегка ее подпалив.

— Проклятье! — взревел Север. И запустил целую серию огненных вспышек. Безрезультатно.

— Подожди, давай по-другому.

Слезы текли без устали, и я почти ничего не видела за их жгучей пеленой. От того, что я планировала совершить, мне было горько, больно, и, черт побери, очень жалко Эрну! Но другого выхода в моем распоряжении не было. Север понимающе кивнул, притянул меня к себе, положил мою голову к себе на грудь, поцеловал в макушку.

...Сколько любви необходимо для того, чтобы убить? Сколько любви потребуется, чтобы, прощаясь навсегда, не утонуть в горе, а стать для уходящего мостом, маяком или путеводной нитью? Чтобы, подвернувшись судьбе под руку, не согнуться под тяжестью вины, а стать проводником ее воли?

Я не знаю, сколько. Но нам оказалось достаточно.

Пушистые облака густого голубого света, одновременно брошенные из наших с Севером ладоней, мгновенно впитались в Эрнину плоть и взорвали ее изнутри ярким голубым пламенем. Сияющий огонь жадно проглотил все, что осталось от тела, — до последней капли.

Хоть бы мы успели раньше тьмы!

— Смотри, — едва дыша, прошептала я и крепко сжала руку моего Стража.

На месте импровизированного погребального костра не оказалось ни грамма пепла — только едва заметный клочок тумана, размазанный по песку. Собравшись в белоснежное пятно света, он легонько коснулся моей ладони, плеча Севера и нырнул прямо в Огненную реку.

Мой страж обнял меня сзади, прислонив к себе спиной. Мы сидели на песке и молча смотрели в огонь, пляшущий лохматыми всполохами, согревались от его жара и оживали, потихоньку собираясь с силами.

«Можно ли вообще хоть чем-то искупить свою вину? — думала я. — Можно ли расплатиться за свои ошибки? Кто назначает за них достойную цену и кто является судьей? Кто ставит печать «оплачено» на очередной счет от жизни? Кто другой, если не мы сами?»

Мне было ужасно жаль, что все получилось именно так. Но Эрна сделала свой выбор, и мне оставалось только склонить перед ним голову. Главное, чтобы расплата за ее вину стала для нее достаточной.

Мой взгляд упал на тонкие веревочки из золота, что оплетали запястья Севера, и я похолодела. Они никуда не исчезли! Да, вьера ушла на другую сторону, но в полотне мироздания по-прежнему зияла дыра, а значит Нить Забвения не утратила свою власть над Севером.

— Теперь Небытие доберется и до тебя? — выдавила глухим шепотом, касаясь пальцами крученого браслета.

— Тебе не стоит об этом переживать. И вообще ни о чем, — он коснулся губами моего виска, — моя милая Хранительница.

— Значит, от них можно избавиться как-то иначе?

— О нет, — усмехнулся он. — Это невозможно. Но даже если бы я мог их снять, я бы все равно этого не сделал. А вдруг Вьере взбредет в голову очередная идея спасения мира? Пока эти браслеты на мне, я сразу узнаю о ее попытке пересечь Границу. И вообще о любой подобной попытке. Благодаря этому заклятью я временно связан с Небытием, и почувствую, если кто-нибудь пожелает проникнуть в наш мир через разрыв.

— Но Небытие… оно же высасывает из тебя силы!

— Значит, в моих интересах залатать дыру как можно скорее, — невозмутимо ответил он и покрепче обнял меня сзади. Прижатая спиной к его груди, окруженная коконом сильных рук, я ощущала, как настойчиво мой Страж желает укрыть меня ото всех опасностей и тревог, что дышали мне в затылок пронизывающим ледяным ветром. И в этих его заботливых объятиях мне очень хотелось верить, что все не так уж и плохо.

— Все действительно не так уж и плохо, — сказал Север. —Нам удалось очень многое. «Занозу» из раны мы все-таки вытащили, «плотину» разобрали, с Вьерой, которая нарушала равновесие своим присутствием, вопрос решили. Но самое главное — я наконец смог увидеть, как выглядит проклятье в полотне мироздания. А значит, смогу найти к нему ключ.

Я вспомнила еще об одной задаче, для которой тоже, кажется, удалось найти решение. Вьера забрала с собой свою Тень, и, если это она плакала на Болоте у Сердца мира, то я выполнила данное ей обещание. От этих мыслей на душе немного посветлело.

— Но если Вьера больше сюда не вернется, то как она сможет восстановить порванные нити внутри Сердца мира? — нахмурилась я и напряженно прикусила губу. Ведь все затевалось именно ради этого! Болото так явно подсказало мне решение — позвать Вьеру с того света и помирить их с сестрой, чтобы с помощью оставшейся в их руках магии они вместе соединили то, что было разделено. Но этот план не сработал. Даже примирение сестер не помогло восстановить порванные нити — наоборот, от напрасной жертвы бездна внутри разрыва стала еще больше. Неужели Болото ошиблось, показывая мне видения из будущего? Да разве ж оно может ошибаться, великое, вечное, непоколебимое? Я усмехнулась. Нет, это ошиблась я, неверно истолковав его послание.

— Никто из ушедших не вернется. Я об этом позабочусь. — Север задумчиво потер браслет на руке и добавил: — Да это и не их дело больше. Они забрали с собой то, что принадлежало им и мешало жизни течь. Но продолжать жизнь и справляться с ее вызовами — задача живых. И у нас нет иного выбора, кроме как справиться.

Глава 25. Жемчужина

— Проверю, что сейчас происходит с дырой, и созову Совет, — сказал Север и выпустил меня из объятий. Провел рукой по волосам, стряхивая с себя остатки усталости, и, поднявшись, протянул мне руку. — А потом вернусь и все тебе расскажу.

Проводив его до леса, я зашла в дом. Не была тут всего несколько часов, а по ощущениям за это время со мной успела произойти целая жизнь.

— Как ты, родной? — прошептала я, нежно прикасаясь к шершавым доскам.

После всех событий, приключившихся в почти бестелесном состоянии, хотелось почувствовать твердую опору под ногами. И хотя Дом стоял совсем рядом с Границей, но все же плотности и жизни в нем было достаточно, чтобы я смогла наконец спокойно выдохнуть. Неприятное чувство тревоги, ощущение незавершенности и тщетность неоправданно высокой цены, что заплатила Эрна, скребло душу острым когтем и морозило сердце. Но Дом окутывал меня своей живительной силой, щедро делился тем, чем сам был полон до краев.

Растопив камин, я завернулась в плед и улеглась на пушистый ковер, подставив поближе к огню продрогшие ступни. Очень странно было чувствовать холод — в этом-то царстве огня и цветного лучистого сияния, льющегося из Дома и многократно отраженного в небесах. Но, видимо, для того, чтобы разместить в моем сердце сегодняшние впечатления и потери, требуется очень, очень много тепла. И хотя бы немного времени. А пока нестройные хороводы мыслей под руку с тревожными предчувствиями без устали кружились в голове. Неужели все усилия оказались напрасными и придется начинать все сначала? А Северу — опять нырять в Небытие? Неужто один и тот же сценарий будет повторяться снова и снова, пока мы не найдем правильное решение?

«Все не так уж и плохо», — как мантру твердила слова моего Стража, чтобы справиться с напряжением. И незаметно провалилась в черноту.

* * *

Я слышу зов. Такой громкий и сильный, что тут же срываюсь с места, мчусь, не разбирая дороги. За окном — глубокая ночь, а я то лечу, то плыву по густо усыпанному звездами небу, перемахиваю через дома одним шагом, а иногда даже прохожу сквозь стены. Я спешу на звук голоса, отчаянно зовущего на помощь, боясь не успеть вовремя. Город передает меня, как эстафетную палочку, тихому туманному лесу, и тот дружелюбно расступается передо мной. Только тьма, сгущавшаяся неумолимо, отступать не собирается. Она царапает крылья, хлещет по щекам, но я не сдаюсь и несусь напролом, радуясь, что голос звучит уже рядом. Осталось совсем немного!

Выныриваю из тумана и вижу две тускло светящиеся фигуры во мгле. Один мужчина с крыльями, а второй… я даже перестаю дышать от ужаса. От второго почти ничего не осталось — тьма, голодная, злая, с жадностью поглощает его сознание, чувства, память, остатки тела и уже предпринимает попытки разодрать его душу на клочки, довольная такой легкой добычей. И света, которым крылатый мужчина из последних сил собирает воедино разрозненные осколки, оставшиеся от второго мужчины, безнадежно не хватает. Одной воли, даже самой сильной, даже самой жизнеутверждающей оказывается ничтожно мало.

Но я принесла с собой свет. Весь, что есть во мне.

«Ты девочка, сотканная из света…» — наверное, он прав. Со стороны ему лучше видно. Но вот только этот свет должен принести вовсе не облегчение, как он ожидает. Оно будет, но потом. А сначала — пронзающая боль утраты.

«Тот, кого ты желаешь спасти, должен умереть!» — так звучит мой приговор. Сердце хочет сжаться от боли, но мне нельзя позволять ему эту слабость — я обязана сиять, чтобы нам всем хватило света.

«Какая бы тьма ни застилала твое сердце, ни на секунду не переставай любить!» — говорю я ему, но это не спасение, а лишь горькое лекарство. Но главное — оно срабатывает.

Удивительно, но его голос, от которого по телу пробегают тонкие волны мурашек, становится лекарством для меня. «У нас одна искра на двоих», «Не отпущу!», «Ты здесь, чтобы жить», «Я все равно тебя найду», — вереница из обрывков фраз сливается в стремительном хороводе мыслей и превращается в одно целое:

«Как тебя зовут?» — спрашивает он, крепко стискивая меня в своих руках.

«Я… я не помню…» — заплетающимся языком отвечаю я и отчаянно хватаюсь за крылатого мужчину, потому что теряю опору под ногами.

«Вспоминай!» — твердо и властно требует он.

Не выходит! Ничего не выходит…

Горячие слезы стекают по щекам. Спина покрывается липким потом. Я отчаянно пытаюсь вспомнить то, что никак нельзя забывать. Если забудешь — все, считай, пропал, тьма сожрет тебя с потрохами и не подавится. Он крепко обнимает меня за плечи и нежно-нежно шепчет на ухо: «Кто ты?»

Я молчу и качаю головой. Не знаю. Уже не знаю.

Тогда он зачем-то собирает мои слезы в ладонь и крепко сжимает их в кулаке. Легонько касается губами моей мокрой щеки и шепчет:

«Ты моя девочка, сотканная из света… Ты Теа.. Ты Таяна-Алата. И я тебя нашел».

* * *

— Север?…

Сон еще не выпустил меня из липкой паутины, и я жадно делала вдохи, судорожные, рваные, прерывистые. Мой Страж навис надо мной и легкие прикосновения губами к моей щеке разбавлял пристальным тревожным взглядом. Когда же обнаружил в моих глазах искомое, удовлетворенно кивнул и, прошептав: «Иди сюда», — сгреб меня в объятия.

Слезы, недопролитые во сне, продолжали струиться теплой рекой.

— Ну все, все… — обволакивал он меня своим глубоким бархатным голосом. — Я ведь нашел тебя… Девочка моя, сотканная из света.

— Я там была, да? Когда умер Кай, — проговорила, уткнувшись ему в плечо. — А ты поделился со мной своей Искрой. Ты спас меня от Небытия…

— Не известно еще, кто кого спас… Я думал, это ангел спустился с небес, услышав мои молитвы.

Я улыбнулась. И, вспомнив о шрамах на спине и потерянных крыльях, неровно вздохнула:

— Не ангел. Но молитвы услышала.

Он стиснул меня еще крепче.

— Ты гораздо лучше, Теа. С крыльями или без.

С наслаждением втянула его запах с нотками солнца, терпкого травянистого дыма и… умиротворения.

— Ты знал? Ты помнил?

— Я вспомнил постепенно. А потом не сразу догадался, что это именно ты. Это долгая история. Я обязательно расскажу, но… позже.

Он слегка отстранился и уткнулся в меня взглядом.

— Я пришел попрощаться, Теа, — он тяжело вздохнул. — У меня совсем мало времени. Еще надо успеть передать дела.

— П-попрощаться?

— Не надолго, не волнуйся. Примерно на неделю.

И это значит «не надолго»?!

Быстрым движением я стерла с лица остатки сна и вся обратилась в слух, тут же вспомнив все проблемы сегодняшнего дня, что до сих пор остались нерешенными.

— Что случилось? Что с дырой?

— Дыра на месте, — он хмуро усмехнулся. — Но теперь у меня будет достаточно времени, чтобы с ней разобраться.

— О чем ты? Совет нашел способ избавить тебя от браслетов?

— О да, очень изощренный способ, я бы сказал. Но не навсегда, а на время.

Сосредоточенно всматриваясь в лицо Севера, я пыталась уловить хотя бы нить смысла этом странном калейдоскопе нелепостей.

— Совет решил, что за нарушение закона меня надо отстранить от должности. Временно. До решения Суда, — сказал он.

— Суда?!

Тряхнув головой, я с силой потерла лицо руками — может, это просто дурной сон, продолжение вчерашнего кошмара?

— Какой еще суд, Север?

— Меня обвиняют в опасной для стаи связи с женщиной, — он стал загибать пальцы, а глаза его при этом засверкали синим огнем. — В нарушении клятвы верности стае; в том, что самовольно, без согласия Совета, пытался заделать дыру, вмешиваясь в полотно мироздания. Что лишил стаю защиты. Ах да. Еще в убийстве Эрны. Меня не обвиняют только в том, что я человек. Вот это действительно странно!

Каждое его слово прибивало меня к земле. Нет, это точно какое-то абсурдное сновидение, липкое, тягучее, из тех, что оставляют неизгладимый след в душе после пробуждения.

— П-просто… глупость какая-то! Стая ведь была за тебя! Ничего не понимаю, — сбивчиво бормотала я.

— Стая тут ни при чем… Ну, за редким исключением. Это инициатива Совета, с которым у меня с самого начала не сложились отношения. У них слишком длинные когти, которые они при любом удобном случае хотят запустить в мои дела. Мне следовало все же заранее позаботиться о правилах. Все мои доводы оказались для Совета неубедительными. Я даже не думал, что правила окажутся настолько важнее правды. Или что Совет настолько слеп…

— Но ведь эти обвинения… это… какая-то чушь!

— Только победителей не судят, моя дорогая Хранительница. А я проиграл, — он сдвинул брови и поджал губы. — Но ничего, это хороший знак.

Его взгляд улетел в окно, куда-то за пределы туманного леса.

— Хороший?!

— Спустя столетия застоя в наш мир наконец пришла жизнь, и она неизбежно должна была первым делом поднять со дна все… хм… всю грязь. Пускай она станет явной. А мы выдержим ее напор и найдем ей достойное применение. И к тому же у меня появилась отсрочка. До Суда пространство вокруг дыры запечатано — до выяснения обстоятельств. А с ним — и моя Нить Забвения, связанная с дырой. Значит, у меня появилось дополнительное время, чтобы найти решение и все исправить. Совет, по всему выходит, оказал мне неоценимую услугу, — Север изогнул губы в своей характерной полуулыбке. — А сейчас мне пора, Теа. Не забывай про свои раны! Вернусь — проверю, со всем пристрастием.

Обреченно кивнув, я потянулась к висящим в районе груди камушкам. Но обнаружила там только один. Мой. Наверное, камень Вереска пропал вместе с подаренными им крыльями.

— Что по этому поводу говорит Мерлан?

— Что посаженое семя обязательно даст всходы, когда придет время. Если оно, конечно, было живым. А если оно изначально мертвое, хилое или пустое — то не стоит ему и прорастать. Вот и понимай это, как хочешь, — он бросил взгляд в камин и, нахмурившись, замолчал.

— А Невена?

— Она настроена весьма оптимистично и считает, что нам всем просто требуется время, чтобы понять, что делать дальше. И это время, благодаря Суду, у нас теперь есть в достатке.

— Куда ты теперь? — пробурчала, уткнувшись в его шею.

— Сначала передам дела и заскочу в Библиотеку. А потом отправлюсь в свою квартиру в Питере и приведу в порядок дела. Давно собирался, да все было не до того. А теперь у меня, получается, отпуск, — хитро прищурился Север. — Жаль, тебя не могу взять с собой — некому будет доставить тебя обратно. А мне в Междумирье пока находиться нельзя — до выяснения обстоятельств всего случившегося. Ну и, соответственно, до Суда.

— А когда будет этот суд?

— Примерно через неделю, может, чуть позже. Это решает не Совет, а сама реальность. Не переживай, я сразу же тебе сообщу, через Вереска.

Я тяжело вздохнула: как уж тут не переживать!

— Да, кстати, передай ему, пожалуйста, если его увидишь, — протянула Северу свою подвеску с камнем от ловца света. — Или Невене. Буду ждать их в гости.

Страж кивнул и повесил камушек себе на шею.

— А это тебе, — сказал он — и мягкие губы коснулись моих, обожгли не выпущенным на волю пламенем, окатили теплой волной мурашек. Требовательные руки впечатали меня в горячее, так сладко пахнущее солнцем, летним полем и дымом далеких костров тело моего Правителя, моего Стража, самого лучшего и надежного мужчины на свете, что бы там Совет себе ни выдумывал. Я вдыхала его запах, чтобы надышаться вдоволь. Он так же жадно пил мой — про запас. Со мной хотя бы останется Река, лес и магия. А у него впереди — только шумный и пыльный город, давно уже ставший чужим.

* * *

С уходом Севера мой дом растерянно затих и даже всполохи на Реке заметно поубавили свою «лохматость». Темно-фиолетовыми чернилами вокруг разливалась тоска, отраженная в непривычно мрачном оттенке неба. Из леса не доносилось ни звука, ветер застыл, притаившись где-то среди ветвей деревьев, а огонь в камине больше не потрескивал сухими дровами. Плач Большого сердца в этой тишине казался громче, чем обычно, и походил на протяжный вой волчицы, пронзительный, бередящий душу. Отчаянно захотелось на Болото — хоть как-то попытаться утешить Сердце, приласкать, обогреть. И надышаться вволю пряными лесными запахами, наслушаться птичьего многоголосия, погладить нежную моховую поросль и, если повезет, снова выпустить на свет несколько крошечных огоньков. Но на Болото доступ мне был по-прежнему закрыт: рана на Большом сердце так и не затянулась, и существовала изрядная доля риска, что туман может опять прорвать рубежи и заслонки. Да и без крыльев мне все равно туда было не добраться.

Мне снова стало зябко. Зябко и ужасно одиноко. Как и в былые времена, когда я сидела у окна своей комнаты с башенкой, я снова ощущала, что нахожусь по другую сторону от жизни, на противоположном, пустынном берегу, не имея права даже надеяться, что однажды буду топтать шелковую траву заветной земли своими босыми ногами наравне с другими. Будто мир, такой желанный, такой родной и манящий, подарив мне очередную надежду, снова безжалостно захлопывал двери прямо перед моим любопытным носом, красноречиво демонстрируя, что место в нем для меня по-прежнему отсутствует. Не найдено, упущено, а может, и вовсе — не предусмотрено. Сначала мир забрал у меня крылья, а теперь вот и веру в справедливость.

«Мир вообще-то несправедлив, Теа! — распалялась я. — С чего ты вообще взяла, что кто-то великодушно отсыпет тебе хотя бы немного честно заслуженного счастья? Или компенсирует потери, все счета, оплаченные сверх положенного. Кто вообще судит — что кому положено и что для кого справедливо?»

Уткнувшись носом в панорамное окно, появившееся тут по милости «несправедливого» мира, я разглядывала волшебный лес. Капельки росы, оставленные туманом, висели на сосновых иголках, точно бусины, раскрашенные ежевичным цветом неба. А языки пламени, то и дело вспыхивающие в отражениях этих капель, зажигали их, как праздничную гирлянду. Я прикоснулась к губам, еще хранившим жар и терпкий солнечный аромат поцелуя. Вспомнила непостижимый танец под призрачными небесами Границы.

Счастье-то вот оно, «отсыпанное» и «положенное», лежит прямо в моих раскрытых ладонях, сдобренное чудесами, магией и… любовью. К черту справедливость, Теа! Когда у тебя есть главное, нечего разменивать его на мелочи.

Огонь вспыхнул в глубине моего тела, сердце решительно заколотилось о ребра — так-то лучше! — и среди громких уверенных ударов, раздающихся из моей груди, я не сразу различила тихий стук. Видимо, его принес с собой ветер, ласково тершийся теперь о мои колени.

Выбежав на крыльцо, я вгляделась в туманные очертания деревьев, вслушалась в непривычно густую тишину.

«Бам-бам-бам», — в ритме сердца отчетливо раздалось из леса.

— Можно войти, Таяна-Алата? — тихо спросил вкрадчивый, чуть хриплый голос.

Оглядевшись по сторонам и так и не отыскав хозяина голоса, я пошире распахнула дверь и проговорила:

— Конечно, добро пожаловать!

Сердце в груди то выплясывало кульбиты, то замирало от волнения. Голос я узнала сразу!

Меня закружило в белоснежном вихре, который растрепал волосы, распахнул настежь окна, покачал меня на волнах безмятежности и усадил бережно на ступеньки. О таком госте я даже мечтать не смела! Усмирив на лице блуждающую счастливую улыбку, я встала и приложила обе руки к груди.

— Какая честь для меня! — проговорила сбивающимся голосом и глубоко поклонилась белоснежной сове, что приземлилась на спинку кресла.

— Благодарю за гостеприимство, — Мерлан в знак приветствия тоже слегка поклонился и соединил оба крыла над головой. — Прости за неожиданное вторжение, Теа.

— Что Вы! Я очень рада Вас видеть!

— Дай-ка и я на тебя посмотрю, — сказал он загадочно и расправил крылья, разбрызгав вокруг всполохи яркого света. Я замерла под его пристальным взглядом, купаясь в потоках белоснежного сияния, зачарованная и смущенная одновременно. Мне стало совестно и неловко за свое недавнее малодушие, за неблагодарное сетование на судьбу и приступ вероломной жалости к себе. Щеки покрылись пунцом, а спина — испариной, и в носу предательски защипало. Ну почему человек так устроен, что ему постоянно чего-то не хватает? «Мало», все время «мало», «не то» и «не так»! У меня были крылья, но я мечтала от них избавиться. И, только потеряв их, поняла, что они были благословением, а вовсе не проклятьем. Мне выпало счастье любить и быть любимой — но я страдаю от расставания вместо того, чтобы не переставая благодарить за такой подарок судьбы, что выпадает далеко не всем. У меня есть собственный Дом у Границы миров, живая огнедышащая река и верное мне пламя, которое я могу держать на ладони. Я умею соединять порванные нити жизни и развязывать лишние узлы, но… Но, черт возьми, первая же неудача с легкостью выбила почву у меня из-под ног! Пригнула к земле — а я гнусь, не сопротивляюсь, будто это именно то, чего я на самом деле заслуживаю!

— Не ругай себя, — мягко сказал Старейшина. — Все мы имеем право на моменты слабости. Как и право быть к себе великодушными.

Я улыбнулась. Он подхватил мою улыбку и, усилив своим сиянием, разнес ее по берегу реки взмахом светящихся крыльев.

— Так-то лучше. Улыбайся, милая! Твой свет нам всем очень нужен. Особенно — в темные времена.

— Они действительно… настолько темные? Что происходит, Мерлан, скажите? — Я села в кресло напротив и всем телом подалась вперед, жадно внимая словам Старейшины.

— «Темные» — не значит «несчастливые» или «опасные», — в его голосе тоже проявилась улыбка. — Скорее — «неизведанные» и «непредсказуемые». Как сама жизнь. Но у нас по какой-то неисповедимой причине появилась забавная привычка — бояться неизвестности. Веришь ли, — он покачал головой и задумчиво посмотрел куда-то сквозь меня, — страх теперь объединяет сердца!

В его речи совсем не было осуждения, скорее — любопытство исследователя, повидавшего на своем веку не одно чудо света, искушенного, но по-прежнему способного удивляться.

— Жизнь. Вот что с нами происходит, милая. Но не все из нас хотят быть истинно живыми — вот в чем вопрос! Очень много тех, кто боится перемен и всеми силами держится за старое. А жизнь… жизнь всегда рождается за пределами видимого и изведанного — непременно во тьме, там, куда еще не проник свет. Темные времена способны родить новый мир и принести новую силу. Но что будет, если сердца уже заняты страхом?… От страха совы забыли, что такое магия в своей сути. Растеряли блеск в глазах и умение радоваться. Они решили, что магия — это способность диктовать миру свою волю, — он рассмеялся низким грудным голосом с хрипотцой, и его желтые глаза засияли теплым светом. — Попробуй-ка диктовать свою волю ветру! Это просто смешно. Самое большее, что мы можем сделать — это создавать преграды у него на пути. Только и всего! Ветер дует туда, куда ему одному ведомо, и никому не хватит духу поменять его направление. Но в наших силах — подставить паруса и пустить собственный корабль в нужном направлении, расправить крылья и подняться в небо, построить ветряную мельницу и пожинать плоды своего труда. В наших силах — прислушиваться к миру вокруг и научиться быть ему другом. Это мир создает свои чудеса, используя наши руки и сердце, а вовсе не наше раздутое эго. Магия — это сотворчество с жизнью.

Он говорил, а у меня слезы текли из глаз. Да, да! Быть миру другом — как это мне было близко, дорого и… знакомо! Это то, чего я желала всей душой — сколько себя помню, с самого детства и до сих пор.

— Невена учила меня именно этому, — прошептала я.

— Да… Невена знает. И ты знаешь. Ты умеешь дружить, милая. Поэтому наш мир принял тебя с распростертыми объятиями. Он очень щедр к тем, с кем он может творить, воплощать задуманное и… веселиться! К тем, кто не заставляет, а приглашает. Кто умеет любить беззаветно и бескорыстно.

— Но почему же тогда?... — слова застыли в горле, не дав мне договорить. «Почему же тогда я так часто оказываюсь за бортом?» — закончила про себя.

— Это только так кажется, милая, — мягко сказал Мерлан. — Целое видно на расстоянии — с высоты времени. И пока не ясны узоры переплетений, не стоит делать поспешных выводов. Помнишь твои особенные сны? А огоньки на Болоте? Или как Болото разговаривает с тобой? Никто из Стражей не додумался с ним просто поговорить! Никто не допускал даже мысли, что Болото — живое. Погладить мох, поцеловать дощечки своего дома, подарить свою нежность разъяренной Огненной реке — почему-то ты одна делаешь это! И так, как будто это совершенно естественно и само собой разумеется. Но, на самом деле, это требует большой силы и… большой любви.

Я продолжала плакать — просто, чтобы освободить внутри место для всех этих откровений. Откуда Мерлан все знает? Про огоньки и даже про дощечки? Что еще за «большая сила» и «большая любовь», разве это может быть про… меня? Он улыбнулся всполохами белоснежного света, но, однако, ничего не ответил. И вместо пояснения спросил:

— Знаешь, откуда берется Искра?

Озадаченная таким вопросом, я пожала плечами. Мне казалось, искра внутри меня просто есть — как факт, как часть моей сути.

— Она и есть часть твоей сути, — отозвался он на мои мысли. — Однако ты можешь не только ее хранить, но и создавать. В твоем сердце, Теа, находится самая настоящая «мастерская» света и огня.

Сосредоточенно пытаясь разобраться в услышанном, я принялась машинально расправлять складки на платье. Пальцы дрожали, не слушались и складки продолжали сбиваться в кучу.

Мерла соединил перед собой кончики крыльев. Между ними возник шарик плотного голубоватого света с золотыми переливами и стал не спеша вращаться вокруг стула, на котором он сидел, и одновременно вокруг своей оси — точно так же, как Земля вращается вокруг Солнца.

— Смотри, Теа. Представь, что это некий мир, способный существовать по своим законам. По каким — не так уж и важно, главное, что он живет. В нем все более-менее находится в равновесии, поэтому он сохраняет свою форму, целостность и способность двигаться. Но жизнь непредсказуема, и на пути у этого мира может встретиться препятствие. Какое-то событие, которое нарушает баланс.

Зачарованно слушая Мерлана, я внимательно следила за перемещениями маленькой «планеты», будто бы и в самом деле смогла разглядеть на ней целый мир, живущий по неведомым мне правилам. Он был невероятно красив, постоянно менял свою окраску, покрывался туманом, разноцветным сиянием или густой черной мглой с россыпью крошечных огоньков. Внезапно этот мир затрепетал, его движение стало сбивчивым, рваным, шарик стал увеличиваться в размерах и… разорвался на кусочки! Одни из них заполнились кромешной тьмой и почти пропали из виду. Другие сияли так ярко, точно маленькие звезды. Но даже несмотря на красоту в воздухе появилось напряжение, которое я ощущала кожей. В груди защемило от невыразимого горя, предчувствие страшной потери защемило грудь, из-за чего стало трудно дышать.

— В данном случае баланс был нарушен изнутри, — проговорил Старейшина. — Некое противоречие разорвало полотно этого мира на части. Но этот мир мог, например, по воле судьбы, столкнуться с чем-то внешним, с другим таким же живым миром или с осколком давно разрушенного. У жизни множество вариантов. Смотри же внимательно, милая, что происходит с частями.

Я застыла в изумлении. Даже те осколки, которые отлетели на порядочное расстояние, продолжали вращаться вокруг Мерлана, как вокруг единой оси. Расстояния стали больше, но связь осталась неизменной. Более того, казалось, будто разрозненные части стремятся соединиться вновь.

— Верно, Теа. Эти части нашли свое новое равновесие. Но сила, разделившая их, действует, как пружина, заставляя эти отдельные части неизбежно стремиться друг к другу. Чем мощнее была сила их разделения, тем настойчивее они будут притягиваться обратно. А теперь, — он взял мои ладони в свои крылья, непостижимым образом зависнув при этом в воздухе, — когда ты знаешь, что эта печальная картина разрушенного мира — не его истинная суть, то что бы ты могла сделать? — он внимательно посмотрел в мои глаза и отпустил мои руки.

Что бы я могла сделать? Я не способна повлиять на целый мир, непонятно почему вдруг решивший распасться на осколки. Не умела восстановить не мной созданные связи, боялась даже потревожить вновь обретенное, очень хрупкое равновесие, для которого едва уловимое вмешательство могло стать смертельным. Я опасалась даже дышать. Но я помнила, каким красивым этот мир был до того, как судьба или жизнь приложили к нему свои невидимые руки. Помнила его туманы и огоньки. Мне удалось разглядеть нити, что связывали осколки между собой. Некоторые совсем истончились, некоторые были и вовсе разорваны в нескольких местах. Я не желала, чтобы этот крошечный «мир» снова стал целым, я желала только одного — чтобы он жил. Чтобы несмотря на разрушения и потери, жизнь восторжествовала, победила Небытие, чтобы… Чтобы все было не напрасно, не сгинуло без вести в Вечности, не растворилось в беспамятстве. Я помнила этот мир живым.

И потому смотрела на него с нежностью, вспоминая переливающуюся золотом «планету». В одно из кратких мгновений связующие нити засветились. Некоторые оборванные концы потянулись друг к другу, сплетаясь воедино. И соединяясь, озарялись светом. Вслед за нитями стали притягиваться друг к другу и осколки, и каскадом последовали новые и новые вспышки света. И вот уже маленькая «планета» вновь обрела форму шара. Только теперь она была на себя не похожа: увеличилась в размерах, сменила цвет на золотистый, на ее поверхности появились сколы, трещины и кратеры, ведь некоторые осколки не пожелали возвращаться и создали собственные миры, а некоторые — чужеродные, наоборот, очень удачно нашли себе новое место обитания — во чреве воссоединенного шара. Но, приглядевшись, я увидела то же голубоватое свечение в ее сердцевине. Конечно, этот маленький «мир» не стал таким, как прежде. Да это было и ни к чему: он стал иным, не потеряв свою суть. И сиял гораздо, гораздо ярче.

— Хранитель Искры знает, что все вокруг — часть единого целого, даже если это выглядит иначе, — сказал Старейшина, так же, как и я, зачарованно глядя на преображение крошечного «мира». — Не только знает, но и дает всем разделенным и разрозненным частям место в своем сердце. Там, в его сердце, они всегда целые, связанные крепкими нитями, даже если осколки разлетелись по разным Вселенным. Есть лишь одна сила, способная настолько крепко связывать разное, порою даже несоединимое, сквозь время и пространство. Она склеивает дыры, возводит мосты и зачинает будущее. И когда, благодаря этой силе, разделенное наконец воссоединяется, рождается свет — искра или целое пламя, вспыхивая яркими всполохами, вроде тех, что ты только что наблюдала.

Мерлан улыбнулся, и я улыбнулась ему в ответ. Я знаю эту силу — на вкус и даже на ощупь.

— И пока она жива в твоем сердце, — продолжал говорить Мерлан, — тебе не требуются крылья, чтобы овладеть собственной магией. Крылья нужны только для того, чтобы летать. Верно, Таяна-Алата?

Его глаза уперлись прямо мне в душу. Смотрели с большим теплом, но в то же время бескомпромиссно, не церемонясь, вытаскивали на свет червячка, что уже изглодал мое сердце.

— Вот только нить твоя до сих пор не вплетена в полотно мироздания. Разве можно дружить — на расстоянии?

Волна страха, колючего и леденящего, прокатилась по телу, заставляя меня сжаться в комок. Но я не могла отвести взгляд от двух черных бездн в желтых глазах, что неумолимо выискивали тьму, спрятавшуюся в закоулках моей души.

— Чего ты боишься, Теа? Настолько отчаянно, что соглашаешься оставаться на краю света, вдали от жизни и от мира?

— Но разве можно не соглашаться? — пролепетала я в ответ.

Он рассмеялся.

— Можно все, что ты готова получить, — он повел крылом, будто отгоняя мои ненужные мысли. — Ты просто еще совсем юна, милая. Главное — не переставай желать. У Стражей своя задача — всеми силами беречь то, что нам всем дорого, сохранять прошлое, знания и мудрость. А для чего миру необходим человек?

— Чтобы любить? — предположила я.

— Не все люди готовы беззаветно любить, — покачал он головой. Но я тут же воскликнула, озаренная догадкой:

— Желать! Человек рожден, чтобы желать.

Мерлан снова расправил крылья, разбросав повсюду капли белоснежного света, и произнес:

— Да! Желать и воплощать желаемое. Иногда — вопреки всему, — он мне подмигнул и хитро прищурился. — Воля человека — это выражение воли мира. Жизнь все время хочет нового. Новые задачи приносят с собой новую силу, новый свет и новую любовь. Каждый человек причастен к рождению нового мира. У кого больше силы, тот причастен больше и потому больше в ответе. Поэтому желай, девочка! Желай, люби и живи на полную, ошибайся, начинай заново и ничего не бойся. Может быть, твоего желания не хватит на всех, но уж для того, чтобы разжигать собственную искру его точно будет достаточно.

Если бы у меня были крылья, я бы сейчас расправила их широко-широко — настолько мне стало легко и свободно.

— Есть у тебя заветное желание? — спросил Мерлан. А я встрепенулась. Заветное желание? Конечно, есть! И не одно! Подружиться с миром, например. Быть принятой в стаю, овладеть магией и собственной силой, быть рядом с моим Стражем, снова стать крылатой… Я покачала головой. Нет, это все не то. За исключением крыльев, все, о чем я мечтаю — вопрос лишь моих усилий и практики. Даже стая наверняка меня примет, стоит мне только стать действительно ей полезной. Но, как следует порывшись в своей душе, я нашла то самое, заветное и очень желанное.

— Есть у меня желание… Я хочу, чтобы рана на Большом сердце исцелилась, чтобы оно больше не болело, — тихо-тихо проговорила я. — Это так трудно — слышать его плач и не уметь помочь…

Будто услышав мои слова, Большое сердце долго и протяжно взвыло. Я поежилась. Мерлан внимательно прислушался, склонив голову.

— Сердце горюет о том, что его дар никому не нужен, — так же тихо сказал он.

— Дар — не нужен? — сбивающимся голосом, задыхаясь от волнения, переспросила я.

— Оно подарило нам всем бесценный опыт. Возможность. Свое согласие. Силу, — Старейшина будто пробовал слова на вкус, подбирая подходящее. Довольно долго молчал, а я слушала лишь громко бьющееся сердце — маленькое, мое.

— Плетение очередного узора подходит к концу, и пришло время собирать плоды, — наконец задумчиво произнес он. — Вы все сделали правильно. Рана зарастет. Но необходимо забрать подарок.

Он смотрел снова куда-то вдаль, сквозь время и пространство, говорил медленно, так тихо, что я едва разбирала слова.

— На свете очень давно не происходило подобного. И все уже и забыли, как это бывает. Ну ничего! На то они и темные времена, чтобы свет был виден особенно ярко.

И, будто очнувшись, посмотрел на меня сияющим взором:

— Жемчужина Алатеи может исполнить твое желание.

Алатея… Такое красивое слово. Я уже слышала его несколько раз в разговоре между совами.

— Это имя, — улыбнулся глазами Мерлан. — Имя сердца нашего мира. То, что ты называешь Большим сердцем, мы зовем Сердцем Алатеи. А жемчужина — это его дар. Ее называют также жемчужиной мудрости. Она исполняет любое желание того, кто сумеет ее найти.

Дрожащей от волнения рукой я нащупала несколько бусинок, что висели у меня на шее. Каждая из них появилась после очень важного события, в котором во мне что-то необратимо менялось — не иначе как в знак обретенной мудрости.

— Такая жемчужина? — показала я Мерлану свои драгоценности. Он вдумчиво их изучил, тихонько хмыкнул и сказал:

— Да, примерно такая. Разве что это твои личные дары, а жемчужина Алатеи принадлежит всему нашему миру.

Вот как! Большой дар от Большого сердца.

— Как ее найти, Мерлан, скажите? Где ее искать? — тут же выжидающе уставилась на него и замерла, затаив дыхание.

— Она может быть где угодно. Но вопрос даже не в том, чтобы узнать, где она, а суметь ее увидеть. Не всякий на это способен, к сожалению… Но ты ведь умеешь разговаривать с миром! — сказал Мерлан, заметив мой потухший взгляд. — Попроси его показать. Он тебе друг и вряд ли откажет. А сама смотри внимательно по сторонам и не отказывайся от приглашения, если мир тебя куда-нибудь позовет.

Мерлан тепло улыбнулся, о чем-то задумался и тихо добавил:

— Все началось с жемчужины и с ее помощью завершится…

Я не стала переспрашивать, что он имеет в виду — у меня и так голова разрывалась от вопросов, сомнений и неумолимого желания действовать. А еще — от осознания непреодолимости препятствий, вставших у меня на пути.

— Мерлан, пожалуйста, если это возможно… Научите меня перемещаться Сумеречными вратами. Чтобы я могла попасть на болото без крыльев.

Несколько секунд он задумчиво рассматривал мое лицо, а я смиренно ждала его «приговора».

— У тебя уже был учитель. И похоже, его уроки оказались вполне успешными. Так что не вижу никаких причин, почему ты не могла бы использовать уже приобретенный навык.

— Север?.. — удивилась я. Мерлан склонил голову в знак согласия.

— Для начала ты можешь ходить его Вратами через его Сумеречные тропы, а со временем научишься открывать свои. Все же учиться этому стоит на твердой земле.

От всех этих потрясающих открытий у меня за спиной будто снова выросли крылья и настойчиво принялись зазывать меня в полет. Но радость слегка поникла, стоило мне вспомнить предупреждение Невены и Севера, что я могу затеряться в Междумирье при таких вот самостоятельных перемещениях без крыльев и без полноценной силы. Мерлан, похоже, понял мои сомнения и произнес:

— Твой дом — маяк. Не только для других, но и для тебя самой. А кое-то просто очень боится потерять тебя снова, поэтому слишком трепетно оберегает от любой опасности, — прищурился он. Сердце мое торжествующее стукнуло о ребра. А Большое в ответ отозвалось пронзительным воем. И я покачала головой, вспомнив слова Мерлана о том, как важно научиться с миром дружить. И вот мой дорогой друг нуждался в помощи, а значит, некогда было продолжать тратить время на пустяки вроде сомнений и страхов. Но зато пришло время исполнить мое заветное желание.

«И все же, откуда Мерлан все-все про меня знает?» — думала я, смотря вслед ослепительно белой птице, растворяющейся в тумане.

«Потому что моя задача — видеть и давать имена тому, что вижу», — прозвучал в моей голове голос.

«Чтобы всему нашлось свое место? — догадалась я. — Ведь существует только то, у чего есть свидетель?»

«Верно. Мы с тобой в этом смысле коллеги, милая. Только ты великодушно даешь место в своем сердце, а я — в памяти».

«А мое имя?…» — спросила наугад и затаила дыхание.

«Я всего лишь напомнил его твоей маме».

Вот оно как.

Вот. Оно. Как.

«Спасибо Вам, Мерлан!»