Крутень

Часть 1

1

На бескрайних просторах Ополья, в самом истоке небольшой речки с нездешним названием Орда раскинулось древнее русское село Неглинка. По преданиям именно на этом месте когда-то остановили монголо-татарскую орду, оставившую после себя бесчисленные курганы с останками неугомонных воинов, так и не покоривших православную Русь. Если перейти речку и подняться на самый высокий холм, то перед путником открывается живописнейший пейзаж Владимирского Ополья с сёлами и небольшими тихими городками. Особенно красиво здесь летом, когда цветут луга, желтеют хлеба и высоко в небе одиноко поёт жаворонок.

В один из таких солнечных дней ранним утром 1814 года по пыльной просёлочной дороге шёл усталый солдат. Шагал он издалека, от самой западной границы.Вот уже полтора года, как отгремела война с Наполеоном, а он все шёл и шёл домой, не зная усталости, отсчитывая бесконечные версты русской земли. Но вот позади, наконец-то остались леса и перед ним, насколько хватала глаз, раскинулась бесконечная равнина. Солдат много лет не был на родине, но помнил каждый поворот, каждый метр родной земли. Он поднялся на последний холм и первое, что увидел, это блестящий на солнце купол новой церкви. Солдат остановился, снял шапку и трижды перекрестился. Он был дома. Внезапно впереди, прямо на дороге возник небольшой пыльный вихрь и стал раскручиваться, быстро набирая силу. Вначале вихрь крутился на одном месте, извиваясь и кланяясь во все стороны, словно здороваясь с прохожими. Но вот он игриво подпрыгнул и побежал по дороге прочь от человека, поднимая в воздух все, что попадалось на его пути.

– Крутень поднялся. К чему бы это? – подумал солдат, с любопытством и тревогой наблюдая за игрой ветра.

Но вихрь, немного покружив по дороге, вдруг стал стихать, чахнуть и через мгновение совсем исчез, не оставив после себя и следа.

– Вот так и жизнь человеческая проходит, – глядя на пустую дорогу, размышлял солдат, – крутится, хлопочет, а потом раз – и нету его, как и не жил на земле. Маета одна и больше ничего.

Он вздохнул, окинул взглядом поля и пошагал в село, слушая и не слыша бесконечную песнь невидимого жаворонка.

А в это время в небольшой избёнке у большой русской печи возилась с пирогами раскрасневшаяся от жара женщина. В синей простенькой кофте и домотканой юбке она то и дело сновала от печи к столу, привычно укладывая пироги на противень и засовывая их в печь, в самый жар. В её глазах, словно бесенята, играли отблески огня, она о чем-то сосредоточенно думала.

– Настёна, Настёна! – в окно избёнки громко забарабанили, – Митрий пришёл, беги скорее, встречай солдата!

Женщина от неожиданности вздрогнула и выронила из рук ухват. Не оглядываясь на окно, она без сил села на скамью, а в окно все продолжали и продолжали стучать. С печи свесилась седая голова старика свекора.

– Настасья, чего случилось? Никак пожар? Чего бабы то орут? – зашамкал старик, пытаясь слезть с печи. Его голые заскорузлые ступни шарили по краю печи, не находя печурок, – помоги слезть, никак не попаду.

А Настасья все сидела и сидела, не слыша просьбу старого отца, не откликаясь на крики с улицы. По лицу её медленно текли слезы. Вот открылась дверь в избу, и она сквозь мутную пелену увидела своего долгожданного мужа.

– Митя! – крикнула Настасья и кинулась к солдату, упав в его объятия, – Митя.

Она, уже не сдерживаясь, зарыдала от счастья, целуя запылённое обветренное лицо Дмитрия.

– Да снимите меня, окаянные! – не выдержав закричал дед, – Митька, сынок, сними меня с печи!

Дмитрий засмеялся и, оторвавшись от жены, обхватил отца и легонько поставил его на пол.

– Здравствуй, папаня, вот я и пришёл, – сказал он и трижды расцеловался с отцом.

Дед, глядя на сына тоже прослезился. Он слышал о войне, о ней многие рассказывали. И те, кто побывал на ней и те, кто ходил с обозами в Москву, видел выжженный французом город. Дед Михайло уже не надеялся, что дождётся когда-нибудь своего младшего сына. Похоронив не так давно жену, он перебрался жить к снохе, которую любил и уважал за её покладистый и добрый характер. У остальных двух сыновей и у самих было по полной избе народа, а быть обузой дед не хотел. Дмитрия на службу забрали почти сразу после свадьбы. Он даже не видел, как вырос его сын Егор, ставший единственным помощником в доме, не хоронил свою мать, не заметил, как состарился отец.

– Собирай, Настасья, на стол, да зови гостей, гулять будем, – распорядился обрадованный дед, – гляди, какой герой к нам пожаловал. Это что за медалька у тебя, сынок?

– Это орден, папаня. Называется Георгий Победоносец, – ответил довольный Дмитрий, сняв сумку и усаживаясь за стол.

– Егорий, – тихо и довольно произнёс старик, – вона что. Молодец, Митрий, не посрамил наш род. Журавлёвы никогда врагу не кланялись. Настасья, да не сиди ты сиднем, беги к Петрухе, скажи, что бы мигом были здесь. Скажешь, брат с войны пришёл.

Настасья улыбнулась, вытерла слезы и побежала по селу собирать родню. Она все ещё не верила, что наконец-то вернулся её долгожданный Митя. Прибежал сын Егор и, остановившись перед солдатом, смущённо и солидно поздоровался с отцом за руку. Дмитрий, не ожидавший увидеть почти взрослого сына, даже растерялся. Егор был выше его почти на голову и в плечах намного шире. Настоящий богатырь.

Вечером в избе Журавлёвых негде было протиснуться. У дома и на завалинке сновали односельчане. Всем было любопытно посмотреть на солдата. Особенно интересовались орденом. Никто ещё на селе не приходил с такой наградой. К вечеру в избе уже пели песни. Наскоро собранный стол не умещал всех желающих, некоторые пили стоя, закусывая свежими огурцами и мочёной капустой. У печки сидели старики.

– Что за штука этот орден? Ежели на деньги перевести, сколько будет? – спрашивал у деда Михаила сват Евлампий, такой же древний и вдобавок глухой напрочь.

– Прозывается Егорий, а денег за него не дают, – ответил Михаил.

– Чего? Сколько дают? – приставил ладонь к уху, дед Евлампий.

– Ничего не дают, черт глухой! – заорал дед Михаил.

– Кого дерут? – не понимал Евлампий.

Михаил плюнул на пол в сердцах и, махнув рукой, отвернулся от бестолкового родственника. Он достал кисет и стал набивать трубку. Когда-то, будучи ещё молодым, Михаил во Владимире купил эту трубку на базаре и с тех пор не расставался с ней ни при каких обстоятельствах. За столом к тому времени гулянье шло своим чередом. Дмитрий не успевал отвечать на вопросы, рассказывая о своих похождениях. Он успел уже раз двадцать объяснить, за что получил орден из рук самого Кутузова.

– Митрий, а ты Наполеона видел? – хрустя солёным огурцом, спросил брат Пётр.

– Нет, Петя, не видел, не довелось, – уже изрядно хмельной Дмитрий налил в стаканы самогона, – в атаки он не ходил, его на карете возили. Говорили, маленький шибздик такой и злой, что твой пёс. Вот мы его обратно в будку и загнали. Давай выпьем братуха, что бы этих иноземцев больше не было на нашей земле.

Пётр выпил залпом полный стакан крепкого зелья, крякнул и снова смачно захрустел огурцом. Он был рад, что брат вернулся. Лишние руки никогда не помешают на селе. Летом он работал на земле, а на зиму уходил в город. Пётр был мастеровым человеком, работал плотником, столяром, при случае мог и печи класть. Его семья всегда была сыта, одета и обута. Помогал он и Настасье с отцом. Рядом с Петром сидела довольная Авдотья, жена его, женщина властная, но не злая. Мастерица петь, она на всех посиделках запевала первой. Её звонкий голос заражал своим задором. Стоило ей запеть, как песню вмиг подхватывало все застолье. Дед Михаил сильно любил слушать Дуняшу, как звали её в семье. Вот и сегодня он с восхищением слушал сноху, пытаясь подпевать и отстукивая по полу валенком.

– Молодец, Дуняша, всех за пояс заткнула, – неизменно говорил он после каждой песни.

Только поздно вечером успокоились в дому Журавлёвых. Гости разошлись, Настасья стала убираться, а Дмитрий с дедом вышли на крыльцо покурить перед сном.

– Как жить дальше думаешь, сынок? – дед набил трубку и блаженно затянулся крепким самосадом, – хозяйство-то наше обветшало. Если бы не Петька, по миру пошли бы с Настёной. Молодец, баба. Ты береги её. Такие жены попадаются одна на тысячу и то, не каждый раз. Егорка подрос, тоже хороший парень, не баловень. Я его кое-чему научил, тебе продолжать.

– Ничего, папаня. Я вернулся, теперь заживём потихоньку, а может и на всю катушку, – спокойно ответил Дмитрий.

– Это как же? Вспахать мы, конечно, вспахали, да только не выросло там сегодня почти ничего. Лето сухое, семян едва хватило. То, что уберём, хватит только с долгами рассчитаться, а может и не хватит. Последнюю лошадь продавать придётся. Только и надежды что на корову, да на свиней. Настасья днём и ночью пластается. То в огороде, то со скотиной. Я-то плохой помощник, больше нахлебник, чем помощник.

Дмитрий хитро улыбнулся и вытащил из кармана мешочек, перетянутый тонкой верёвочкой. Он развязал узелки и высыпал на ладонь горсть монет.

– Проживём, папаня. Не хуже других жить будем.

– Эхма, да с таким капиталом и подняться можно. Ну, теперь, точно не пропадём.

Наутро, выйдя во двор, Дмитрий обошёл хозяйство. Покосившаяся избёнка, крытый соломой двор с мычащей коровой, старенькой лошадью и парой свиней, вот и все, что у них было. Из хлева с полным ведром молока вышла Настя.

– Что так рано поднялся, служивый. Отдохнул бы.

– Некогда, Настя, отдыхать. Я вот всю дорогу думал, каким увижу свой дом, живы ли вы, здоровы ли. А увидел и от сердца отлегло. Как говорят, были бы кости, а мясо нарастёт. Я этими самыми костьми лягу, а из нужды вас вытащу. Вот увидишь, так ли ещё заживём.

Дмитрий обнял жену и крепко поцеловал её в губы. Настя выронила ведро, обхватила мужа и прижалась к нему крепким горячим телом. Он подхватил её на руки и ринулся во двор. Они упали на сваленное в углу сено, и уже ничто не могло удержать Дмитрия. Вскоре усталые и довольные, они лежали на сене и смотрели на голубое небо, светившееся в прорехах соломенной крыши. Настя застегнула кофту и счастливо засмеялась.

– Ну и неуёмный же ты, Митя. Видать сильно наскучался на чужбине до бабьей ласки.

Дмитрий только улыбался и молча думал о чем-то, о своём. Настя встала и, подняв пустое ведро, ушла в избу. Во двор зашёл Егор. Увидев лежащего отца, он хотел выйти, но Дмитрий резко встал и подошёл к нему.

– Вот что, сынок. Завтра в город пойдём. Лошадь надо будет купить вторую, наша совсем уже на одра походить стала, да и ещё кое- чего прикупим. Будем подниматься, что бы жить достойно и не кланяться никому. Нужно что бы самим хватало и потомкам нашим, что бы осталось. Вот так-то, сынок.

2

Прошло больше ста лет с той поры, как вернулся домой георгиевский кавалер, участник войны 1812 года Дмитрий Журавлев. Он сдержал своё слово, данное жене. Вывел из нужды семью, дал хороший задел не будущее. Настя родила ему потом ещё троих детей, продолживших династию Журавлёвых. Давным-давно нет его среди живых, а память о нем осталась в сердцах его потомков. На селе семью его называли не иначе, как Дмитриевы, по имени героя, а Журавлёвыми они только в документах значились. Путаница была неимоверная. Такая неопределённость порядком надоела одному из его потомков, тоже Дмитрию и решил он сменить фамилию. Подал куда надо документы, заплатил и стал Дмитриевым. На селе его считали справным хозяином, крепким и надёжным. Семья занималась выделкой кож, обжигала кирпичи, работала в поле, сеяла зерновые. Всегда и везде у них был полный порядок. Земли хватало, большую часть арендовали у тех, кто не мог её обрабатывать. Работы было невпроворот, только успевай поворачиваться. Дмитрий Николаевич вёл дела так, что бы все было с запасом. Если сеяли, то обязательно и на продажу и на семена, а кладки кирпичей всегда стояли возле печи в огороде. Даже кожи и те готовили впрок, не успевая продавать. Именно этому он и четверых своих сыновей учил. Односельчане его уважали и кроме как по имени отчеству не называли.

Но отлаженная годами жизнь вдруг резко изменилась. Привычные устои канули в прошлое. Казалось, что мир перевернулся с ног на голову. Свершилась революция. Сначала скинули царя, а следом за ним и временное правительство. Настали смутные ненадёжные времена. Началась гражданская война. Неглинку она обошла стороной, знали о ней только по слухам. В том, что творилось в стране, судили тоже по слухам, мало что, понимая в текущем моменте и поэтому, не зная, что делать, как себя вести в такой обстановке. На селе вместо старосты стали главенствовать сельсоветы, в которых днем и ночью заседала беднота. Они и решали все вопросы, в большинстве которых тоже многое недопонимали. Однако это была новая власть, советская. Другой, во всяком случае, не намечалось. Разворачивалась борьба внутри села. Борьба бедных с богатыми. Появилось новое, незнакомое определение – кулак. Крестьянам приходилось приспосабливаться, менять планы, не зная, что будет завтра и будет ли оно вообще.

Дмитриев старший из всех сил старался не обращать внимания на перемены, какими бы они ни были. Пока ему это удавалось, и он со временем успокоился. Дмитрий Николаевич продолжал своё ремесло. При этом исправно платил налоги, с властью не конфликтовал.

– Вот, Дуняша, заменили мы свою фамилию, но никто и не заметил обновления, как и не было Журавлёвых на селе, – пожаловался он как-то жене своей, Авдотье,– теперь мы Дмитриевы. Это у нас из рода в род идёт. Я Дмитрий, ты Дмитриевна. Сын у нас Дмитрий. Сам бог велел и фамилию соответствующую иметь.

– Может ты и прав, – согласилась Авдотья, – все равно нас Дмитриевыми все звали. А по мне, хоть и Журавлёвыми, лишь бы достаток был. На селе, Митя, опять перемены. Ты слышал, что народ давеча баял? Коммуны, что создают беспортошные, везде незаконными признают. Какую-то НЭПу вводят. Это что бы, значит, торговлю снова открывали. Видать голод мозги вправил кому надо. Неужто старое время ворачивается?

– Слышал я про этот НЭП. Это политика такая новая, для порядочных хозяев придумана. Стало быть, для нас, – стал пояснять Дмитрий, – а про мозги ты правильно говоришь. Куда они денутся без нас, кто их кормить-то будет, как не мы? Я вот что думаю, Дуня. Надо и нам укрепляться. Земля это хорошо, кирпичи, кожи тоже деньгу дают, а вот мельницу бы ещё купить, тогда и вовсе замечательно было бы. Ух и развернулся бы я тогда, только держись.

Разговор этот проходил в избе за обедом, где кроме Дмитрия и Авдотьи стучали ложками ещё двое неженатых сыновей, Миша и Дима. Двое старших Семён и Пётр уже имели свои семьи и жили отдельно.

– Ты, папаня, не торопился бы, – по-взрослому попытался посоветовать Мишка, – ненадёжно все это. Как бы не отняли все, как в восемнадцатом.

– Цить, у меня, – разозлился отец, – мал ещё, советы раздавать. Начитался своих книжек, так думаешь, умнее всех стал? Я, может об этой мельнице всю жизнь мечтал. Во сне её вижу, как она крыльями машет. Власть не дура, она поняла свои ошибки. Нельзя на селе без нас, трудовиков. С лентяями каши не сваришь. Они только глотки драть горазды, а как работать, так их нету. Надели кожанки, навешали красных тряпочек и думают, что им манна небесная с неба повалится, только успевай рты, растеплят. Размечтались. Как были голодранцами, так ими и останутся. Награбить, это ума не надо, а ты попробуй, сперва заработай, а потом кричи о равенстве и братстве.

Мишка замолчал, уставясь в стол. Он знал крутой нрав отца, спорить с ним было бесполезно. Если что надумает сделать, расшибётся, а сделает по-своему. Вот и сейчас, сказал про мельницу, значит, обязательно купит. Димка всегда молчал, опасаясь гнева родителя, но было видно, что он тоже не разделял его идеи с покупкой мельницы. Обед закончился в напряжённой тишине. Первым не выдержал отец.

– Сукины дети, всю обедню испортили, – Дмитрий бросил ложку на стол и поднялся, – будет так, как я скажу.

– Мы, папаня, ничего не имеем супротив твоей идеи, – спокойно произнёс Мишка, – только когда по миру все вместе пойдём, тогда вспомнишь мои слова.

– Выйди вон! – закричал отец, стукнув кулаком по столу.

Мишка вскочил и пулей вылетел из избы, больно стукнувшись о низкий дверной проем. Парень был ростом под два метра. Следом за ним выскочил и Димка. Они зашли в огород и сели на скамеечку под яблоней. Мишка потирал ушибленный лоб.

– Зря ты, Мишка с папаней споришь, – Димка достал кисет, – знаешь, что он все равно сделает по-своему. Только разозлил его и больше ничего. На, закури, лучше.

– Да пойми ты, Димка, ненадёжно это все, – Мишка оторвал кусок газеты и стал сворачивать самокрутку, – сейчас голод в стране, с ним справится надо. Вот власть и придумала НЭП. Хитро задумано, ничего не скажешь. Экономику поднимут за счёт единоличников, а потом снова всех сравняют. Только тех, у кого нет ни пса, им терять нечего, а вот нас не только с ними сравняют, но и совсем сотрут в порошок. Понимать надо. Зазря только пупы надрывать будем. Придёт какой-нибудь уполномоченный и погонит пинками в Сибирь, и это ещё в лучшем случае. Время неспокойное, смутное. Верить никому нельзя, даже советской власти.

– Может ты и прав, – согласился Димка, – да только папаню все равно не переспоришь, он про эту мельницу все уши прожужжал. Тоже мне, мельник нашёлся. Ты гулять пойдёшь сегодня?

– Пойду, теперь есть чем посветить в темноте, – засмеялся Миша, потирая шишку на лбу,– только тебя с собой не возьму, мне и без тебя есть с кем время проводить.

А в избе в это время сидел Дмитрий и доказывал жене, что мельница нужна именно сейчас, пока есть возможность её купить. Авдотья вначале терпеливо слушала его и согласно кивала головой, пока ей вся эта кутерьма не надоела. Она встала и, взяв в руки ведро, заявила:

– Покупай хоть мельницу, хоть черта лысого, только отстань, ради бога. Мне коров доить пора.

Дмитрий растерянно посмотрел на неё, плюнул с досады и потянулся к кисету.

– Иди, кто тебя держит, а я пойду к Новиковым, попробую цену сбить. Этот черт упрямый цену никак не сбавляет, но я ещё упрямей его, измором возьму, скупердяя. Панова с собой прихвачу, он его в бараний рог в момент скрутит. Семка наш к их Лидке ладится, скоро сватами будем, так что должен помочь.

Неожиданная идея ему так понравилась, что он бросил кисет и чуть не бегом отправился к Панову. У того уже давно был шикарный ветряк за селом. Молоть к нему ехала вся округа, даже с дальних деревень приезжали. Василий Ильич всегда ходил довольный и важный, как кот после миски сметаны. Половина села была у него в должниках, особенно те, кто сейчас в кожанках носился и в сельсовете штаны просиживал. Но Панов не торопился взыскивать долги, он понимал, как это сейчас опасно. Он предпочитал выждать подходящий момент. Только вот этот момент в последнее время все больше отдалялся, грозя и вовсе сойти на нет. Но Панов не хотел в это верить и продолжал придерживаться своей политики.

Дома Дмитрий друга не застал и, не в силах откладывать задуманное, пошёл на мельницу. Он ещё издалека заметил длинную очередь из телег, нагруженных зерном. Подойдя поближе, узнал мужиков из соседнего села. Они сидели на скамейке у амбарушки и от нечего делать нещадно дымили, слушая местного говоруна Лешку Тараканова. Тому было за счастье набрести на такую очередь и отвести душу, рассказывая свои бесконечные побасёнки. Лешку из-за его пристрастия к байкам никто всерьёз не принимал, но за умение развеселить, всегда с удовольствием принимали в компанию. Лет ему было около тридцати, мужик он был видный, красивый, но страсть к рассказам портила все впечатление. Это распространялось только на того, кто не знал Лешку. На самом деле он был настоящий трудовик. Дома у него всегда было, что на стол поставить и что надеть. Жена Алена души в нем не чаяла, дети бегали за ним гурьбой. Лешка никогда не ругался, не кричал и, тем более, не распускал руки. Терпеливый и добрый, придумщик он был первостатейный. Вот и сейчас он что-то увлечённо рассказывал, махая руками чище мельницы, а мужики, слушая его, весело смеялись, утирая слезы. Дмитрий поздоровался с ними и, присев на сваленные мешки, достал кисет. Лешка как раз подходил к сути дела.

– Смотрю я, братцы, а баба-то в воде как-то странно плывёт. Быстро так плывёт и руками совсем не работает, а сзади неё вроде как винт крутится, – Леха показал руками, как было дело.

Мужики снова засмеялись.

– Никак ты, Леха ей и накрутил винта-то, – подначил его Егор Пименов, сосед Дмитрия, стукнув для убедительности кулаком по колену.

– И тут она подплывает ко мне, – не обращая на Егора никакого внимания, продолжал Леха, – и высовывается эдак из воды. Тут я, братцы мои, так и обомлел. Глазищи у неё зелёные-зелёные, волосы черные, длинные, а титьки как у Машки Коробейкиной, кажная с ведро обливное. Остановилась она таким манером и говорит мне: "Давай я тебя, сокол мой ясный, поцелую в губы твои алые". И тянется ко мне, значит, с поцелуем, вполне убедительно так тянется. Меня как паралич разбил, ни ногой, ни рукой пошевелить не могу.

– Тут Леха не руками шевелить надо, а другим местом, – заржал Егор.

Лешка только досадливо махнул рукой.

– А как только она повылезла малость из реки, тут я и заметил, что у неё вместо ног натурально хвост рыбий волочится. Ей богу, братцы, хвост как у карася, что у нас в пруду водится. Увидел я ентот хвост и ещё больше закаменел. А баба та обняла меня руками и так крепко поцеловала, что я чуть не задохнулся. А она, шельма речная засмеялась и шасть снова в воду и исчезла, как и не было. Я только тогда и пришёл в себя, а как очнулся, так бегом до самого дома бежал без оглядки. Русалка это была, самая настоящая, ей богу, не вру.

– Не мог ты, Леха бегом бежать, никак не мог. Тут ты точно сочинил. Про русалку верю, а по беготню врёшь, как есть врёшь, – снова встрял Егор серьёзно глядя на Лешку.

–Это почему я вру, дядя Егор? – подозрительно спросил Лешка.

– Да с полными штанами хреновый из тебя бегун-то был, – засмеялся Егор, хлопнув себя по коленкам. Мужики хором засмеялись. Лешка похлопал растерянно глазами и тоже засмеялся. Он никогда не обижался на шутки мужиков, и они этим непременно пользовались, но всегда в рамках дозволенного. Кулаки у Лешки были пудовые, и кто его знает, мог и не стерпеть обиды, махнуть нечаянно.

Дмитрий тоже посмеялся вместе с мужиками, докурил самокрутку и зашёл в мельницу. Он часто бывал здесь и знал все тонкости настройки жерновов, всегда непременно давал Василию советы, прекрасно зная, что мельник в них совсем не нуждался. Василий стоял у постава и следил за струёй муки. Время от времени он подставлял под неё широкую ладонь и проверял качество помола. Помогали ему двое здоровых сыновей, таких же коренастых как отец, только всегда угрюмых и необщительных. Василий в основном только командовал, да плату за помол собирал. Дмитрий поздоровался с мельником и кивнул в сторону амбара. Василий кивнул в ответ, и они вышли на свежий воздух, отряхивая мучную пыль.

– Слышь, Василий Ильич, – с ходу начал Дмитрий, – надумал-таки я мельницу покупать. Только есть одна загвоздка. Новик, сволочь, цену не сбавляет. Поможешь по-свойски?

Василий грузно опустился на ветхую скамеечку, доставая вышитый цветами кисет.

– Закуривай, Дмитрий Николаевич. Да ты садись, чего носишься. В ногах, как известно, правды нет. Хотя, её сейчас нигде нет.

Дмитрий подозрительно посмотрел на ненадёжную скамеечку, но из уважения к мельнику, осторожно присел. Скамейка жалобно пискнула под тяжестью двух мужиков. Дмитрий насторожился. Василий весело покосился на соседа и ухмыльнулся в густую бороду. Затея с покупкой явно ему не нравилась. Новиков на мельницу только по нужде ходил и почти все помолы были у Панова, а Дмитрий обязательно перебьёт часть клиентов в свою пользу, но и отказать другу он никак не мог. Лидка уже не раз говорила, что Семка сватов ладит, а значит, скоро Дмитрий в разряд родственников перейдёт. Василий не торопясь свернул папиросу, закурил и снова посмотрел на Дмитрия.

– Сбить цену я тебе помогу, так и быть, а вот клиентов нам с тобой придётся поделить. Это я к тому, что бы все по справедливости было, без обид. Дружба дружбой, а табачок я предпочитаю свой курить и тебе советую.

– Полностью с тобой согласен, – обрадовался Дмитрий, – так может сегодня, и пойдём, оболтаем Кузьку Новикова? Вечером покупку обмоем, все, как и полагается. А, Василий Ильич?

– Оно что, можно и сегодня, – растягивая слова для солидности, проговорил хитрый мельник, – а не боишься, что в кулаки запишут?

Дмитрий покачал задумчиво головой, достал кисет и тоже стал сворачивать папиросу.

– Мишка мне сегодня про тоже говорил, теперь ты. Чего вы все боитесь? НЭПа? Так его власть разрешила, а посему все законно, без обману.

– То, что без обману, это и мне понятно, только вот надолго ли? Мишка твой книгочей известный, парень умный и ерунды не скажет. Ты зря его ругаешь, он дальше тебя смотрит и все понимает. Я и то с опаской жить начал, с оглядкой. Ты, Дмитрий Николаевич сам подумай. Революция народу вроде бы все дала. Землю, фабрики, заводы, но в коллективное, государственное услужение. Все вроде бы и твое, а с другой стороны получается, что и не твоё. Как ходил ты вкалывать за копейку, так и будешь ходить до конца жизни. Взять нас, крестьян. Мы были государственные, барина здесь отродясь не было, землю сами обрабатывали, подати платили. А что изменилось? Да все тоже и осталось. Налоги платим, землю обрабатываем. Хрип как гнули, так гнуть и будем. Ну, земли побольше дали, так её ещё поднять надо, эту землю-то. Кто был трудовиком, им и будет, а кто всю жизнь дуру гнал и работать не хотел, так они и сейчас не работают. В гегемоны себя записали, кожанки одели и в командиры залезли. Лишь бы не работать. А жрать-то, они все хотят. А где взять? Да у нас и будут отнимать. Помнишь, продразвёрстки?Отнимут наделы, мельницы, сгонят всех в гурты и будем, как на заводе работать за копейку. Коммуны создают. Там больше половины лентяев, не работают, а делят поровну. Это как, справедливо? Вот то-то. Ты подумай, прежде чем в собственники лезть.

– Думал я, Вася, думал, – бросив окурок, сказал Дмитрий, – не могу с тобой не согласиться, но от своего не отступлюсь. Как там дальше будет, не знаю, а пока есть возможность, буду пользоваться. Так идём к Новику?

– Идём, что с тобой поделаешь, только ко мне зайдём, переоденусь, – вставая, согласился Василий.

Он прошёл в мельницу, дал указания сыновьям и друзья направились к упрямому Новикову, хозяину мельницы.

Добротный дом Кузьмы Новикова, крытый железом, стоял в центре села, недалеко от церкви. Сам Кузьма в одной рубахе во дворе чинил телегу. Тщедушный мужичек, лет около пятидесяти, он имел кроме мельницы большой клин отличной земли сразу за селом, вдобавок, занимался, как и Дмитрий, производством кирпича, держал десяток дойных коров. Его многочисленное семейство с утра до ночи бегало то в поле, то в коровник, то кирпич возило. Достаток в доме был всегда.

– Доброго здоровьишка, Кузьма Никонорыч, – поздоровался Дмитрий, а следом и Василий, – никак за глиной торишься? Я вчера ездил, на неделю навозил.

Кузьма разогнулся, воткнул топор в полено и подозрительно посмотрел на не прошеных гостей. Он сразу смекнул, зачем среди дня пожаловали эти друзья.

– Ну и хитрый черт, этот Митрий. Подмогу с собой привёл. Теперь попробуй, поторгуйся с ними. Вдвоём они и мёртвого уболтают, – недовольно подумал Кузьма, а вслух сказал, – гостям завсегда рады. Только позвольте узнать, что за нужда вас привела среди бела дня ко мне. Уж не пожар ли случился?

– Не приведи господь, о чем ты, Кузьма Никонорыч, какой пожар, – засмеялся Василий, – хотя, отчасти ты и прав. Вон у Дмитрия в одном месте загорелась идея у тебя мельницу купить, да так загорелась, что меня прямо с помола уволок к тебе. Ты как, Кузьма Никонорыч, готов к продаже?

Кузьма задумался. Он слыл упрямым и прижимистым мужиком, но перемены последних лет переменили и его. Новиков не верил новой власти. Слишком переменчивы были её указы. Он решил избавиться от лишнего и опасного имущества, обратив недвижимость в золото. В новые деньги он тоже не верил.

– В дом проходите, – наконец, предложил Кузьма, – такие солидные вопросы и решать надо солидно. Ольга! Накрывай на стол, гости у нас!

Ольга, жена Кузьмы, весёлая и шустрая бабёнка, высунулась из кровника и, увидев гостей, побежала в избу. Василий вопросительно посмотрел на Дмитрия. Он совсем не собирался садиться за стол, впереди ещё было полдня работы. Дмитрий как бы в бессилии развёл руками и умоляюще взглянул на друга. Тот только крякнул недовольно и пошёл за Кузьмой в избу. А там уже на столе стояла четверть самогона, и Ольга уставляла закуски. Кузьма усадил гостей на почётное место под образами, однако все уселись за стол, даже не перекрестившись. В селе не было набожных прихожан. Мало того, истинно верующих было только двое. Марфа безносая, да Маняша-солдатка. Те и в церкви прислуживали и просвиры пекли на пасху, все законы соблюдали. Пановы с Дмитриевыми не то, что не верили, а просто не принимали всерьёз ни церковь, ни её учение. Они и постов-то никогда не соблюдали, а про то, что бы лбы крестить, не могло быть и речи. Самое набожное, что они делали, это регулярно справляли христианские праздники. На этом их вера в бога и заканчивалась.

Кузьма налил всем по стакану самогона. Он отлично умел делать это зелье, настаивая его на особых травах. Рецепт при этом никому не давал. Самогон у него получался прозрачный и мягкий, практически без запаха.

– Давайте, мужики, за покупку, – поднял свой стакан, Кузьма.

Дмитрий от удивления, даже забыл, что и сказать хотел.

– Какую покупку, Кузьма, мы ещё и говорить-то не начали, – проговорил он.

– А чего тут тянуть, вы все равно не отстанете, пока последнюю полушку не отобьёте. Твоя цена, Дмитрий меня устраивает, так, что пейте, мужики, – Кузьма залпом выпил свой стакан и полез в миску за куском мяса. Он не признавал никакой закуски кроме варёного мяса, все остальное справедливо, считая пустым звуком.

– Ну, тогда грех не выпить, – как нельзя довольный сказал Дмитрий и тоже опрокинул свою посудину, закусывая солёными огурцами, – мастер ты, однако, Кузьма самогон гнать. Хоть бы опытом поделился, что ли, а то не дай бог, помрёшь, где мы ещё такой благодати попробуем.

– Не дождёшься, что бы я помер, – ответил захмелевший Кузьма, – этот способ мне мой папаня передал, а я своим детям оставлю. Так, что если захочешь похмелиться, к ним придёшь. Да вы на мясо налегайте, на мясо. Эту зелень только бабы любят, а настоящий мужик должен твёрдой серьёзной едой закусывать, в том его и сила. На днях телушку забили. Объелась, зараза. Ребятня не доглядела. Вот теперь и мяса в достатке. Давай ещё по одному, мужики. Раз пошла такая пьянка, режь последний огурец.

– Ну, Дмитрий Николаич, ты меня в это дело втравил, на тебе и грех будет. Такой день зазря пройдёт, – поднимая второй стакан, проговорил Василий, – давай, Кузьма, режь свой огурец.

Дмитрий улыбался. Сбылась его мечта. Мельница была сторгована. От радости он готов был петь и плясать до утра. После третьего стакана Дмитрий повёл всех к себе. Он шёл в обнимку с Пановым посреди дороги, за ними вышагивал Кузьма с полной четвертью самогона. Из его карманов во все стороны торчали пироги. Он всегда в гости ходил со своим вином, не признавая другого зелья. Процессия двигалась не спеша, часто останавливаясь и прикладываясь к четверти, закусывая пирогами. За ними собиралась толпа любопытных, в основном ребятишек. Такое на селе не часто бывало, когда в разгар страды посреди будней три уважаемых мужика пили прямо на улице, как в какой то престольный праздник. Весть о покупке Дмитриевым мельницы мигом облетела село. К троице пытался было пристать местный нищий и пьяница Степашка Пантелеев, но грозный Василий показал ему внушительный кулак и Степашка растворился в длинной улице.

Авдотья заметила процессию, когда та уже переходила плотину. Она заохала и кинулась накрывать на стол, догадавшись о причине такого гулевания. Детей дома не было, они лепили и обжигали кирпичи на задворках участка.

– Дуня, принимай дорогих гостей, – прокричал с порога Дмитрий, – мельница наша, а посему, гуляем. Садись, братва. Кузя, наливай, дорогой мой человек.

Кузьма со всего размаха махнул четверть на середину стола, едва не разбив её и не улетев под стол от приданной инерции хилому телу, но вовремя подхваченный Пановым, попал точно на скамейку.

– Спасибо, Вася, в-в-ввек не забуду, – заикаясь, пролепетал уже изрядно пьяный Кузьма, – наливай, туды-растуды, её корешка. Митрий, запевай.

– Когда б имел златые горы и реки полные вина, – густым басом затянул Дмитрий.

– Все отдал бы за ласки взоры, что б ты владела мной одна, – подхватили Кузьма с Василием, и песня покатилась вдоль улицы, заставляя прислушиваться не только случайных прохожих, но и бегающих вдоль села собак, сбивая их с намеченного ритма.

Когда Мишка с Димкой вернулись домой, там уже стоял дым коромыслом в прямом и переносном смысле. В сизых слоях стелящегося по кухне дыма, сидели три пьяных мужика и что-то друг другу пытались доказать, причём говоря одновременно и, как ни странно, все отлично понимая. Димка проскользнул в другую комнату, а Мишка взял с печки книжку и ушёл на сеновал. Обмывка мельницы закончилась уже глубокой ночью. Кузьму унесли домой сыновья, а Василия положили вместе с Дмитрием на полу. Так они и спали до утра, довольные сами собой и друг другом.

Проснулись они от треска поленьев в печи. Дуня возилась за столом, меся тесто для пирогов. Она искоса посмотрела на очнувшихся мужиков и только усерднее заработала руками.

– Ну, сват, спасибо за угощение, – просипел Василий, разглядывая заплывшими глазами Дмитрия.

– Щас полечимся, – поднялся Дмитрий, – Дуня, сообрази нам по-маленькой, Василия Ильича поправить надо.

– Вон возьми под шестком, – не отвлекаясь от теста, недовольно проговорила Авдотья.

Дмитрий, погремев чугунами, вытащил бутылку водки, достал стаканы и налил себе и Панову по половине.

– Давай, Вася, помянем вчерашнее беспутство.

Друзья выпили и долго морщились, пока целебный эликсир не растёкся по их больному организму блаженным теплом и не просветлил затуманенные головы.

– Вот теперь и жить можно, – произнёс Василий, – все, Митя, мне пора. А ты давай мельницу обихаживай. Этот Новик её в хлам превратил, мясоед недоделанный. Пока.

Дмитрий остался сидеть один. Он налил себе ещё немного вина, выпил и задымил папиросой. Авдотья к тому времени уже сажала пироги в готовую печь, предварительно разбив кочергой угли. Она уже отдоила коров, управилась и с остальной скотиной. Мишка с Семёном уехали за очередной партией глины.

– Митя, ты слышал, что сельсоветские удумала? – спросила Авдотья.

– Что они могут удумать, у них нет ни пса, одни лозунги, – ответил Дмитрий.

– Хотят отвести всю землю за рекой, а на днях обещали трактор пригнать. Вся голытьба ночью в сельсовете заседала.

– А ты откуда знаешь?

– Миша гулять ходил. Баял, что Фёдор Рогозин агитацию проводил. Статью какую-то читал об…, – Авдотья задумалась, вспоминая слова сына, – укреплении деревни и какой-то смычке с городом.

– Пусть укрепляют, а у нас свои заботы, – вставая, сказал Дмитрий, – я к Новикову, надо за мельницу заплатить и бумаги написать.

3

В селе к тому времени уже оттопили печи. Холодный туман висел над речкой как вата на новогодней ёлке. По шаткому мосту устало шагал парень в короткой кавалерийской шинели и кожаной кепке, чудом висящей на затылке. Дойдя до окраины села, он свернул в огороды и напрямую, петляя между грядок и перелезая через плетни, подошёл к крытому соломой двору покосившейся избёнки. Не сбавляя хода, он пинком открыл калитку и вошёл в дом, по пути чуть не сбив старушку, пристраивающую ведро под козу.

– Куда прёшь, оглашённый?! – неожиданным басом прокричала старушка, заново пристраиваясь к козе, – прошляются всю ночь неизвестно где, потом носятся с закрытыми глазами. Лучше бы на мельницу съездил. В доме, который день муки ни крошки.

В избе парень скинул шинель, повесил кепку на вбитый в стену гвоздь и сел за стол. У печи, опершись на ухват, стояла женщина и смотрела на него, не скрывая любопытства.

– Дай чего-нибудь перекусить, мама, – попросил парень, – второй день не емши мотаюсь.

– Ты, Федя, видно с печки недавно брякнулся, – бросив ухват и уперев руки в бока, со злостью проговорила Аксинья, мать Фёдора Рогозина, самого ярого активиста на селе, – я печку только для вида топлю. Ставить в неё уже который день нечего.

– Ничего, мама, скоро по-новому заживём, – Фёдор встал и сам достал кринку молока и миску с огурцами, – я в Посаде был. Новую установку дали нам. Коммуну организовать. Землю завтра приедут нарезать.

– Ну-ну, давай-давай, только пока ты энту жизнь налаживаешь, мы ноги протянем. Глядишь, и земля пригодится, – мать снова взяла ухват, достала из печи чугунок и налила в деревянную миску пустых щей из свежей капусты, – поешь хоть, сущий шкилет, а не парень. Кто за такого пойдёт, разве только Дунька хромая, да и то большой вопрос.

Фёдор проворно заработал ложкой, не обращая внимания на материны упрёки, к которым давно уже привык. Он полгода как пришёл с гражданской войны. След от деникинской шашки до сих пор не давал покоя. Была зима двадцать четвёртого года, когда он сошёл с поезда в Посаде. На вокзале сновали люди с котомками, чемоданами, отталкивая друг друга и протискиваясь в забитые вагоны. Фёдор протиснулся сквозь толпу и вышел на маленькую площадь, где стояли подводы, в надежде найти попутную, но земляков в этот день не было. Тогда с тощей котомкой за плечами, опираясь на шикарную палку, Фёдор направился в свою родную деревню пешком. Санный путь вёл через голую степь. Студёный ветер продувал тонкую шинель, добираясь до тела, а путь предстоял неблизкий. На его счастье по дороге ехал сосед Демид Захаров на лошади, запряжённой в сани.

– Никак Федька. Ты откуда такой нарядный, – Захар остановил лошадь, – прыгай в сани, да вон тулуп возьми, укройся. А мы думали, сгинул ты, мать все глаза проглядела, тебя ожидаючи. Чего с палкой то ходишь, для форсу или ещё чего?

– После госпиталя, дядя Демид. Как там, в селе, чего новенького?

– Да чего у нас нового, почитай ничего. Власть сменилась, а толку чуть. Как жили до революции, так и живут до сих пор. Кто был зажиточным, зажиточным и остался, а кто по миру бегал, так и бегает до сих пор. Вот взять меня, к примеру. Я до революции свой надел обрабатывал, хрип гнул, подати платил. Царя скинули. Объявили, что настала власть крестьянская да ещё рабочая в придачу. Должно быть мне какое-то послабление, али нет? Вроде бы должно, но на деле оказывается хрен тебе, никакого послабления не видать. Как пахал я свою десятину, так и пашу до сей поры. Как платил налог, так сейчас ещё больше платить стал. Приехали давеча солдаты с ружьями, все зерно подчистую у меня и выгребли. Это как понимать? Ты вот, к примеру, воевал за эту власть, а дома у тебя шаром покати. Аксинья скоро всех на погост отнесёт, а потом и сама туда ляжет. Как это все понимать, я тебя спрашиваю?

– Терпеть надо. Войне конец, скоро и мы заживём, не отчаивайся, дядя Демид. А на власть ты обиды не держи. Ей сейчас поддержка нужна, так что затяни ремень потуже и помогай. Она тебя в беде не оставит, Это я тебе точно говорю.

Демид покосился на Фёдора и только головой покачал. Лошадь резво бежала по накатанной колее, только ошмётки снега летели в разные стороны. Поднялись на холм, вдали показались купола церквей. Перед ними простирался белоснежный дол, уходящий до самого села.

Когда подъехали к избе, у Фёдора защемило в груди. Более бедного строения в селе трудно было отыскать. Засыпанная снегом соломенная крыша напоминала коровий хребет, вогнутый внутрь. Вся изба наклонилась вперёд, упираясь крохотными оконцами в сугробы, словно готовясь к своему последнему прыжку. Из полуразвалившейся трубы струился белый дымок. Отец Фёдора всю жизнь маялся на своих десятинах, а толку от этого не было ни на грош. Пятеро детей, да старуха мать были плохими помощниками. Фёдор самый старший угодил под призыв, а отец вскоре нажил грыжу, через то и помер. В избе кроме вездесущих тараканов достатка не водилось.

– Федя! – закричала мать, повиснув на сыне.

С печи на него во все глаза уставились младшие сестры и брат. На лавке за столом сидела бабушка Груня, мать покойного отца. Фёдор обвёл глазами избу. Ничего не изменилось. Все те же черные стены, стол у окна и лавки. У печки на соломе лежал телёнок. В углу висела икона, а перед ней горящая лампадка на цепочке. Фёдор разделся, одёрнул гимнастёрку и сел рядом с бабкой.

– Как вы тут живете, – доставая кисет, спросил Фёдор.

– Живы, сынок и, слава богу, – ответила бабка, мелко перекрестясь на икону.

– Ничего, скоро лучше будет, это я вам говорю, – пуская дым, заявил Фёдор, – сельсовет есть на селе?

– Есть, – ответила мать, собирая на стол, – Клим Новожилов там заведует. Партейный. Около него народ крутится, да толку нет, только лясы точат целыми днями, да табак переводят.

В дверь постучали. Аксинья повернулась к сыну и усмехнулась.

– Иди, открывай, к тебе, верно пришли.

В избу ввалилась целая толпа народа. Впереди встал Клим. Из-за плеча выглядывала его жена Клава.

– Здорово, служивый. А нам Демид сказал, что привёз тебя из Посада. Вот так радость. В нашем полку прибыло. Я ведь тоже там воевал, только в другой дивизии. Давай выставляй закуску, Аксинья, сына будем встречать. Клавдия, сбегай, принеси чего выпить и закусить, живо.

Вскоре за столом, у печки и просто на полу разместилась парни и девки. На стол собирали всей компанией. Гомон стоял неимоверный, пили стаканами, закусывали мало, все больше разговаривали. Фёдор раскраснелся, опьянел с непривычки. Довольная улыбка не сходила с его лица. Рядом с ним сидел Клим и, без умолка, объяснял положение на селе. У печки примостились девки, щелкая семечки и изредка перекидываясь с парнями любезностями.

– Слышь, Клим, а чья это девка с краю сидит? – спросил Фёдор, оборвав на полуслове разошедшегося председателя.

Тот непонимающе посмотрел на Фёдора, потом весело засмеялся.

– Я ему тут про дело говорю, а он на девок смотрит. Ладно. Сегодня гуляем, а завтра жду тебя в сельсовете. А это Ленька Лаптева, дочка Семена Васильича. Что, запал на девку? Только смотри, за ней Мишка Дмитриев ухлёстывает, он тебе за неё и вторую ногу враз оторвёт.

– Ему что, своих девок мало, к нашим повадился?

– А черт его знает. Давай ещё по стакану, пора идти мне, дел по горло, – пьяно сказал Клим и налил самогона.

– Какие дела, домой идём. Выпил и хватит, пусть молодёжь гуляет. Давай заканчивай, мне ещё скотину убирать надо, – Клава взяла мужа за руку и попыталась поднять с лавки.

Клим встрепенулся, выдернул руку и, выпив стакан, запел.

– Вставай, проклятьем заклеймённый.

Клава снова тряхнула его, да так, что Клим мотнул головой и оборвал песню.

– Вот и вставай, а то я тебя сейчас так заклеймлю, чертям тошно станет.

– Вот видишь, Федя, как оно получается. Жена мужем командует. Упустили мы этот момент, а зря. Равноправие никого ещё до добра не доводило. Женишься, не выпускай вожжей из рук, не то хана будет всем.

Клим встал и, поддерживаемый женой, вышел. Гулянка продолжилась. Стали расходиться только далеко за полночь. Фёдор с большим трудом залез на печку и тут же заснул, сунув себе под голову старый валенок.

Фёдор сразу сошёлся с сельским активом и поставил себе целью добиться создания коммуны. Он то и дело бегал в город, без конца собирал актив. Не давал покоя никому. Другого пути он для себя не видел.

Кое-как перекусив, Рогозин отправился в сельсовет, прихватив с собой палку, которую привёз с фронта. Её он раздобыл в госпитале в Москве. К ним в палату каким-то образом попал полуживой купец. Положили купца рядом с Фёдором, а рядом поставили эту палку, искусно сделанную из неизвестного дерева с позолоченным набалдашником в виде львиной головы. Очень занимательная была палка. Купец на третий день помер, а палку отдали Фёдору, как особо в ней нуждающемуся. Сегодня он решил обменять палку на муку. Все равно она стояла без дела. Нога зажила, только небольшая хромота пока осталась. В сельсовете сидел один председатель. Он что-то усердно писал, шевеля губами и водя пером по бумаге.

– Здорово, председатель, – поздоровался Фёдор и с размаху сел на стул, – все писульки строчишь?

Председатель Клим Новожилов, то же из бедняков, с досадой глянул на Рогозина и ещё усердней заработал пером.

– Чего пишешь, спрашиваю? – не унимался Фёдор.

Клим остановился, перечитал написанное и со злости бросил ручку на стол.

– Чего под руку орёшь, опять ошибку сделал. Переписывай теперь, – Клим скомкал бумагу и бросил в стоявшее в углу ведро, достал кисет и стал сворачивать папиросу, – Списки составляю. Сверху давят, налог им вынь, да положи, а где я его возьму, все уже собрали. Рассказывай, раз припёрся ни свет, ни заря. Чего там, в волости опять придумали?

– Коммуну создавать придумали. Завтра землемер приедет, будет перемеривать наделы, – сообщил Фёдор, – сегодня собирай собрание бедноты, надо решение выносить и членов утверждать.

Клим, не сводя настороженных глаз с Рогозина, чиркнул спичкой и закурил, пуская клубы дыма. Человек он был не молодой, за пятьдесят уже и в делах никогда не торопился, какие бы они не были. Вопрос о создании коммуны давно уже ставился на заседаниях, но к общему решению так ни разу и не пришли.

– Создать не вещь, а из чего создавать будем? – прищурившись от дыма, спросил председатель, – у тебя, к примеру, окромя козы, да кучи едоков, есть ещё живность? На чем пахать будем и чем? Я уже не спрашиваю, что сеять и где молотить, али молоть. Я тебя спрашиваю, ваше благородие. Твоей палкой что ли?

– Ты не злись, Клим Петрович, не перегибай, – спокойно ответил Фёдор, закрыв позолоченный набалдашник палки рукой, – Скотины у нас и вправду маловато, лошадей и того меньше. В волости обещали помочь, даже насчёт трактора разговор был. А что нам терять? У нас все равно ничего нет, а сообща и помирать легче. Советская власть поможет, обязана помочь. За что мы тогда кровь проливали? Что бы сдохнуть под забором?

Фёдор разозлился. Он вскочил, отбросил стул в сторону и нервно заходил по избе. Клим молча смотрел на него, нещадно чадя папиросой.

– Ты сам подумай, Петрович, – остановился Фёдор и, облокотившись на стол, навис над председателем, – Сейчас мы сами по себе, в том наша слабость и заключается, а вместе мы горы свернём. Вон, на фронте, если бы не создали армию, хрен мы победили бы. А тоже поначалу ничего не было. Одно ружье на пятерых. Коней в бою добывали. Многие тогда не верили, в сторону виляли, а мы и белых разогнали и Антанту опрокинули. Так неужели и с хозяйством не справимся? Ты газеты читаешь. Сколько по Руси наших активистов сгинуло, сколько коммунистов загубили. А все почему? Мало нас, многие по печкам сидят и виляют. Ни нашим, ни вашим. Объединимся в кулак и двинем по врагам советской власти, да так двинем, что только пух полетит. Ни одна сволочь нас тогда не возьмёт. Вбей себе это в башку и держись правильного курса. Это мой тебе совет.

– А ты мне не советуй, молод ещё, – не выдержал Клим, – я может, больше твоего понимаю, да не тороплюсь покуда. Платформы у нас ещё с тобой нет, платформы.

– Какой ещё платформы, – выпрямился Фёдор, – я тебе русским языком объясняю, что объединение и есть наша платформа.

Он взял стул, подвинул его поближе к председателю и зашептал:

– Мне один надёжный человек намекнул, что скоро богатеев трясти учнём. Имущество национализировать, нажитое общим трудом. Вот и будет у нас, на чем пахать и что сеять.

– Я это уже давно слышу, да не очень-то верю, – успокоившись, сказал Клим, – какие у нас здесь богатеи. Наёмный труд только трое и использовали. Остальные сами от зари до зари вкалывают. Середняки одни, а их трогать не дадут. НЭП им свободу дал. Сам видишь, лавки пооткрывали, земли нарезали. Вон Дмитриев даже мельницу купил. Теперь на пару с Пановым махами крутят. А ты говоришь, тряхнём. За это нас самих из последних порток вытряхнут. Собрание мы, конечно, соберём, но толку от этого не будет. Повременить надо.

Фёдор от такой речи снова рассвирепел, но ничего больше не сказал, только встал и отошёл к окну, уставясь на церковь. Белокаменная красавица стояла монолитом посреди села и отсвечивала позолоченными куполами, словно дразня новую власть, не признавшую вековую религию Руси. Службы в ней уже давно не велись. Последний поп сбежал почти сразу после революции, а новых служителей так и не нашлось. Порядок в ней поддерживали несколько старушек, да бывший староста прихода. Иногда по большим праздникам удавалось привезти попа по найму. Тогда в церковь шли многие селяне, даже совсем не верующие. Фёдор накануне таких мероприятий проводил митинги с разъяснениями насчёт отсутствия бога и вредности религии, но его слова летели мимо толпы, совсем не осаждаясь ни в одной голове. Крестьяне внимательно слушали его, согласно кивая головами, а на следующий день дружно крестили лбы у алтаря, все так же кивая, только уже проповедям священников. Рогозин от бессилия только разводил руками. Его родная бабка и то шла святить просвиры, после чего внук переставал с ней разговаривать.

– Может ты в чем-то и прав, Клим Петрович, – задумчиво сказал Фёдор, – сходу вряд ли что дельное получится. Переделать человека не так-то просто. Это мы с тобой прошли войну и поняли что к чему, а людям объяснить не просто. Нужны примеры. Причём, положительные, без осечек. Иначе отвернутся. Раз и навсегда отвернутся. Вот тогда быть беде. Придётся силу применять, а это война. Только внутренняя. Если сейчас передышку дали, НЭП ввели, то потом ломка пойдёт, насилие. Поэтому сейчас и надо организовывать коммуну, что бы потом локти не кусать и за оружие не браться.

– Сам до такого дошёл, али подсказал кто? – спросил Клим.

– Человека встретил, он мне глаза и открыл. Объяснил текущий момент и его последствия, – Фёдор отошёл от окна и сел на стул.

– Видать шибко умный тот человек, много знает. Полностью с ним согласен, но убедительно прошу не торопиться. Ты сам сказал, что ошибок быть не должно. Так вот сейчас мы и ошибёмся. Коммуну не потянем, даже не мечтай и нечего заморачиваться. Остынь, очень прошу тебя. А для остуды почитай газеты. Коммуны, артели сплошь и рядом разваливаются, а если и тянут, то на последнем издохе. Ты этого хочешь?

Рогозин ничего не ответил. Достал кисет и, оторвав от лежащей на столе газеты уголок, начал сворачивать самокрутку. Желание идти обменивать палку на муку исчезло бесследно.

– Ну не хочешь читать, покури, может так тебя проймёт, – с досадой произнёс Клим, – только помни, портить момент не дам, так и знай. Ты меня знаешь.

4

Первые лучи солнца ещё только-только начинали ощупывать землю, пытаясь разогнать сумрак ночи, а у мельницы Дмитриева уже выстроилась очередь из хлебных телег. Ветер ещё с вечера дал задел махам обновлённой машины, и они с радостью и задором крутили многопудовые жернова, перемалывая свежее зерно в белую, мягкую муку. Дмитрий с сыном Мишкой внимательно следили за помолом, не допуская осечки в работе. Белые с ног до головы, но ужасно довольные, они степенно, без ненужной суеты работали. Дмитрию с лихвой хватило накопленных денег, что бы купить мельницу и отремонтировать её. Мечта его сбылась.

– Снова ночью в соседнее село шастал? – недовольно заметил Дмитрий сыну, – глаза как у окуня, спишь на ходу.

Мишка ничего не ответил, принимая очередной мешок с зерном. Отец ещё не знал, что вчера Валя дала согласие выйти за него замуж. Только Федька Рогозин чуть все дело не испортил. Он тоже присматривался к симпатичной Валентине и не давал ей прохода. Мишка вечером с друзьями как всегда пришли в Доброво на гулянку. Они поздоровались с местными парнями и отправились на пятак возле церкви, где с испокон века проходили посиделки молодёжи. Девки сидели толпой на лавочках и дружно щелкали семечки, разглядывая парней и обсуждая каждого из них.

– Смотри, Лёня, твой заявился, – зашептала на ухо Валентине соседка Тая. Подруги ее почему-то звали не Валей, а Лёней, – такую каланчу трудно не заметить. И чего ты в нем нашла. Длинный, тощий, курит как паровоз. Толи дело Федька Рогозин. Как картинка, только бедный уж больно. Как пришёл в одной гимнастёрке, так и ходит в ней.

– Ничего ты, Тайка не понимаешь, Миша умный. Он мне по разные страны рассказывает и конфетами угощает. С ним интересно, – зашептала в ответ Валентина, – а твой Федька только про мировую революцию трещит без умолку. Совсем на ней помешался. Ему на этой революции и жениться надо, а не к девушкам приставать. Все парни здесь, а его нет. Вот где он спрашивается? Опять в сельсовете пропаганду разводит. Надоел хуже собаки.

Не успела она договорить, как из-за угла церкви показался Рогозин. Он демонстративно прошёл, не здороваясь, мимо парней из Неглинки и подошёл к стайке девушек, среди которых сидела Валентина.

– Здорово, девчата, – громко поздоровался Фёдор.

– Помяни черта, а он тут как тут. Сейчас опять агитировать будет, – подумала Валя, посматривая на Мишу. Тот, видя, что Фёдор снова целится на Валентину, тоже направился к скамеечке. Он подошёл, ни слова не говоря, раздвинул девчат и уселся рядом с Валей, достал кисет, аккуратно настриженную бумагу и стал неторопливо скручивать папиросу. Девчата от такой невиданной смелости сначала опешили, а потом засмеялись.

– Молодец, Мишка, всем парням нос утёр, – не переставая смеяться, заявила Тая, оказавшись по другую сторону от подруги, – учись, Федя, как симпатии завоёвывать. Это тебе не агитацию проводить среди старушек.

– А причём тут старушки? – не понял Фёдор, – объясни.

– Да видела я давеча, как ты им про религию загибал. Может, и среди нас беседу проведёшь? – Тая ловко изобразила томление, – мы к беседам ох как неравнодушны, особо под луной и на сеновале.

Смех раздался с новой силой. Фёдор растерялся от такой откровенной тирады, но быстро взял себя в руки.

– Ты, Таисия, больше с кулаками, как я погляжу, дружбу водишь. Смотри, как бы они тебя на том сеновале за мельницу не сагитировали.

– Ты на что намекаешь, гад? – Миша, бросив так и не докрученную папиросу на землю, стал подниматься, но его тут же ухватили с двух сторон Валентина с Таисией. Он был намного моложе Фёдора, но оскорбление снести никак не мог.

Фёдор хотел было продолжить, но вовремя остановился. Вокруг него мигом образовалось кольцо парней из зажиточных семей. Они слышали весь разговор, и слова Рогозина отнесли и на свой счёт. Назревала драка. Вперёд вышел Илья Панов, ровесник Мишке и первый заводила потасовок в округе. Ни одна драка не обходилась без него. Плотный, невысокого роста, Илья с лёгкостью кидал тяжеленые мешки с зерном, а разгружая подводы, всегда носил сразу по два. К двадцати годам он умудрился растерять половину зубов и заиметь кличку Муромец.

– А ну, разойдись, братцы. Кто тут наших девок оскорбляет? – он обвёл глазами толпу и угрожающе двинулся на Фёдора, – ты, что ли, коммунар недоделанный?

Мишка стряхнул девок с рук и встал между Фёдором и Илюхой.

– Оставь его, Илья, не пачкай руки. А ты, скотина, проваливай отсюда, если разговаривать, нормально не научился.

Фёдор сжал кулаки, посмотрел на Мишу и шагнул проч. Перед ним расступились, дав пройти. Илья недовольно посмотрел на Дмитриева.

– Зря ты его пожалел. Смотри, он тебя жалеть не будет. Слышал, за что он агитирует? Прижать нас, а имущество отнять. Добрый ты, Мишка, как я погляжу.

– Может и так, – ответил Миша, снова доставая кисет, – да в тюрьму неохота. Этот краснобай сельсоветский припишет контрреволюционный выпад, и поедем мы с тобой куда-нибудь на Север лес валить. И это ещё в лучшем случае.

– Да бросьте вы свои разговоры разговаривать. Давайте, лучше спляшем, – встрял подвыпивший Петька Лобанов, – где Тимоха с гармонью? Давай Елецкого, что бы чертям тошно стало.

Но плясать кроме него никто не хотел, да и Тимоха куда-то ушёл вместе со своей гармошкой. Гулянка сама по себе стала потихоньку сходить на нет. Мишка пошёл провожать Валентину. Он сегодня был намерен поговорить с ней всерьёз, но с чего начать не знал. Готовился весь день, целую речь заучил, а сейчас и слова произнести не смог, как онемел. Все придуманные речи сейчас казались глупыми и неуместными. Как только прошли они церковь, Миша собрался с духом и, неожиданно даже для самого себя, выпалил, как выстрелил:

– Валентина, та замуж за меня пойдёшь?

Валя совсем не удивилась предложению ухажёра. Она дано уже ждала этого предложения и её порой даже злила нерешительность Миши. Но такого категоричного и неожиданного предложения она совсем не ожидала. Она снизу вверх посмотрела на высокого жениха.

– Слава богу, решился-таки. Не так как думалось, но все же высказался, – подумала она.

– Ну, если ты так настаиваешь, пойду.

– Жди в воскресенье сватов, – обрадовавшись, что Валентина согласилась, сказал Мишка и, не простившись, побежал домой.

– Вот так жених, а я как же? – растерялась невеста.

До дома было ещё далеко, а ночь стояла тёмная. Девушка усмехнулась и пошла домой одна, так и не поняв, отчего так спешно убежал жених.

5

Фёдор с неудачной гулянки прямым ходом направился в сельсовет. Злоба на Мишку Дмитриева понемногу стала проходить, и мысли его легли в новом направлении. Актив бедноты к тому времени должен был уже собраться.

– И черт меня дёрнул зайти на этот пятак. Ведь знал, что Валентина с Мишкой путается, а все равно попёрся, – думал он, – а Мишка хоть и сволочь кулацкая, а драку не дал начать. Накостыляли бы тебе, товарищ Рогозин по физиономии, наставили бы фонарей, что бы, не путал в темноте направления и не ходил, куда не надо. И какой бы ты был после этого агитатор? Никакой. Валентина, девка очень завлекательная, но опоздал я немного. Теперь поздно кулаками махать. Ну да, может оно и к лучшему. Сейчас про коммуну надо думать. Клим, пожалуй, что прав был. Рано я волну поднял, не готовы мы ещё к новой жизни. Нужно выждать другой момент, а то дров наломаем с этой коммуной.

С такими думами он вошёл в сельсовет. Там уже все были в сборе. На стульях и лавках, а то и просто на корточках сидели крестьяне из двух сел. Дым клубами плавал по помещению. Выступал как раз Новожилов. Стрельнув глазами на вошедшего Рогозина, Клим прервался, прокашлялся и снова продолжил свою речь:

– Как я и говорил, партия не для того нам власть доверила, что бы мы пятились к старой жизни и снова шли на поклон кулацкому элементу. Вот товарищ Рогозин призывает объединяться в коммуну, а я предлагаю обождать с этим делом.

– Тогда что ты предлагаешь? Ждать когда передохнем все? – раздался голос Николая Губина, такого же фронтовика, как и Фёдор, – ни в волости не шевелятся, ни мы родить не можем. И долго ли, ответь мне председатель, мы так выжидать будем?

– Поймите меня правильно. Я не за то, что бы сидеть и ждать. Я, товарищи, предлагаю пока, объединится дворами. Семьи по две – три. Тогда легче будет землю обработать. Объединения такие будут добровольные, как временная мера. Решайте, товарищи, – Клим сел.

Актив сначала молчал, обдумывая предложение председателя. Потом все враз заговорили, не обращая внимания, друг на друга, обращаясь при этом почему-то не к Новожилову, а к Фёдору.

– Это как так, у меня четверо мужиков, а у Пантелея, к примеру, двое. Выходит, что я его обрабатывать буду?

– Лошадей мало, а кормов, так ещё меньше. Скотина раньше нас копыта отбросит.

– Коммуну давай. Наобещали, а сами в кусты. Земли надавали, а чего с ней делать, не придумали. У меня дети зимой от голода пухнут, год-то снова неурожайный идет. У кого было, что в землю внести, ещё ничего, а у нас колос от колоса не докричится. Убирать и косы не надо, пробежал с решетом и порядок.

Долго совещались в сельсовете, до поздней ночи, но так ни до чего и не договорились. Разошлись злые и недовольные. Рогозин с Новожиловым задержались и вышли последними. Клим запер двери, и они не торопясь направились домой. Жили через дом друг от друга, почти по соседству, так что часто возвращались вместе.

– Не сознательные у нас ещё крестьяне, Фёдор, – сказал Клим, – кто в лес, кто по дрова. Никакого единства нет. Вроде бы все в одинаковом положении, а думки у всех разные. Смотрят в первую голову на личную выгоду.

– А куда же им ещё смотреть, всю жизнь так жили. Ты думаешь, если царя скинули, то и в головах сразу просветлело? Нет, председатель, все….

– Фёдор, сзади! – неожиданно крикнул Клим и, дёрнув за руку Рогозина, повалил его на тропку.

Над ними, тяжело рассекая воздух, пролетел здоровенный кол, а следом гирька с развевающейся верёвкой. Фёдор, не поворачивая головы, привычно выдернул из кармана наган и выстрелил в воздух, потом резко встал и побежал в темноту, откуда летели снаряды. Клим растерянно сел на тропку. Он слышал, как Фёдор ещё два раза выстрелил, потом все стихло. Минут через пять вернулся запыхавшийся Рогозин, сильно хромая на раненую ногу.

– Вставай, убежали, сволочи. Темнота сплошная, ни пса не видно. Подбери кол и гирьку надо найти, завтра в волость поедешь, сдашь куда надо и заявление напишешь. Не иначе Илюха Панов с дружками. Они на пятаке мне угрожали. Свидетелей много было.

– Никто в свидетели не пойдёт, – немного успокоившись, ответил Клим, – да и заявлять не стоит, сами разберёмся. Погоди, придёт время, всем салазки завернём.

– Пока оно идёт, они нам их не только завернут, а и совсем оторвут, – Фёдор закурил. Папироса прыгала в руке, роняя красные искры, – ладно, стерплю на первый раз, но, если они ещё раз вылезут, перестреляю без суда и следствия, так и знай.

– Ты, Фёдор, наган убери и никому не показывай, не положено. Тебя за него самого в тюрьму упекут. Если что, скажешь, что я стрелял. Пошли спать, утро скоро. Мне моя Фрося скоро во дворе стелить начнёт. Каждый день ноет и ноет, что меня дома не бывает, а того не понимает, глупая баба, что быть председателем сельсовета, это тебе не в поле косить, это понимать надо.

Разойдясь по домам, они долго не могли уснуть, только сейчас поняв, как близки были к смерти. Обернулся Клим вовремя, как будь то, почуял опасность. Он узнал в бросавшем Илью Панова. Но не стал говорить Рогозину, подозревая, что этот выпад к политике никакого отношения не имеет. Дома Клим не стал заходить в избу, булгачить семью, а сразу прошёл на сеновал. Он всегда там держал одеяло на всякий случай. Случаев таких хватало с лихвой, благо ночи стояли тёплые. Фёдору про недовольную жену он попросту соврал. Клавдия была баба покладистая и никогда Клима ни в чем не попрекала. У них была корова и, хоть и ладящая, но своя лошадёнка. С наделом он справлялся. Двое почти уже взрослых сыновей помогали ему, и пахать и сено заготавливать. Клава тоже ворочала за мужика, но всегда с песнями и прибаутками. Клим был доволен своей жизнью. Лишнего в доме не водилось, но на жизнь хватало. Его и председателем выбрали за то, что он вроде бы и бедняк, а с другой стороны справный хозяин и рассудительный. У него на все были объяснения, согласно текущему моменту. Устроившись на сеновале, он продолжал думать о сегодняшнем непокойном дне.

– Федька молод, горяч. Не понимает, что рано нам ярмо на шею одевать. Власть сама ещё не определилась, как хозяйство на деревне вести, а он хочет вперёд его коммуну создавать. Было бы из чего, не вопрос. Поддержки нет, своего тоже кот наплакал. Только разоримся вчистую и больше ничего. Правы мужики, буза пойдёт. Землю за собой застолбим, а там, как получится.

Мысли Клима прервал шорох внизу. Он поднял голову и нащупал в кармане наган. Заскрипела лестница. Кто-то осторожно поднимался на сеновал. Вот открылась дверь и в проёме показалась чья-то голова. Председатель снял предохранитель.

– Клим, ты здесь? – раздался голос жены.

– Фу ты, черт, чуть ведь не пристрелил, – у Клима от напряжения на лбу пот выступил, – ты чего по ночам шарахаешься?

Клава залезла на сеновал, закрыла дверцу и ощупью добралась до мужа. Она нырнула к нему под одеяло и обхватила Клима горячими руками.

– Тебя ни днём, ни ночью нет, стосковалась я, миленький по мужитской ласке, – залепетала Клава, – забыла уже какой и дух у тебя.

– Вот егоза, нашла момент, – довольный Клим обхватил жену и зарылся лицом в её волосы, ощупывая руками её упругое тело, – совсем как молодые.

– Так мы и не старые вовсе, а ласки так хочется, что и высказать не могу, – торопливо расстёгивая упрямые пуговки, зашептала жена.

Клим только чаще засопел и крепче сжал Клаву.

Под утро довольные и заспанные они слезли с сеновала, и зашли в избу. У печки уже вовсю хозяйничала дочка Даша. В свои семнадцать лет она могла легко справиться со всей бабьей работой. Сыновья ещё спали после ночной гулянки. Эти не сегодня - завтра сами обзаведутся семьями и отделятся от родителей. Даша посмотрела на мать, хихикнула и продолжила своё дело. А Клавдия с совершенно неуместной улыбкой прошла в свою комнату и стала приводить себя в порядок. Клим, заметив ухмылку дочери, смущённо откашлялся и уселся на приступок с кисетом в руке.

– Ты, Дашка была вчерась на пятаке? – спросил он у дочери.

– Была, – ответила Даша.

– А видела, как Илюха Панов в драку лез?

– И правильно лез. Этот Федька девок оскорбил. Мишка Дмитриев вступился, а Илья ему помочь хотел. Только Мишка драку не допустил и Федьку прогнал. Федька сам во всем виноват, много о себе думает. Форсу хоть отбавляй, а все не в дело.

– Так я и думал. Надо ему выговор влепить. Не умеешь держать себя, лучше не суйся, – подумал Клим, а вслух сказал, – а ты там себе хахаля не нашла ещё?

Даша вспыхнула, но тут же опустила глаза. Полные щеки с трогательными ямочками мигом заалели, даже уши стали красными. Отец весело засмеялся.

– Точно, угадал, ведь. И кто он таков, наш будущий зять?

– Отстань, тятя, нет у меня никого, – прошептала Даша.

– Борька Тараканов за ней увивается, сам видел, – зевая, заявил Олег, старший сын, слезая с печи.

– Врёшь ты все, – глаза Даши зло сверкнули, она вся напряглась, кулачки сжались, грозя влепить Олегу оплеуху.

– А ну, успокоились. Ты дочка не смущайся, твоё дело молодое. Только не подпускай к себе, а так можно, – рассудил отец, довольно улыбаясь. Он и сам Клаву на сеновал затащил, когда ей было семнадцать. Потом, правда, женился. Все честь по чести. Время тогда тоже неспокойное было. То война, то революция. И то и другое как-то обошли село стороной, но народу немного поубавилось, да и жизнь стала какая-то ненадёжная. Никто не знал, что завтра будет, а как править сегодня, вообще не представлял.

6

Вечером вся семья Дмитриевых сидела за столом и ужинала. Разговоров не вели, Дмитрий этот порядок давно у себя завёл, справедливо считая, что еда и разговор совершенно не совместимы. Вот и сейчас работали ложками в относительно полной тишине. Первым закончил Михаил. Он встал из-за стола и уселся у печки на лавке, хотя обычно после ужина уходил из кухни. Отец сразу заметил перемену в настроении сына и, положив ложку на стол, повернулся к Мишке.

– Говори, сынок, чего притих, – произнёс он.

– В воскресенье сватов засылайте к Лаптевым. Жениться надумал, – заявил Миша.

– Это, к каким Лаптевым, уж, ни к Семёну ли Васильевичу? – поинтересовался отец.

– К нему, папаня, – ответил Миша.

– Ну что же, жениться тебе самая пора. Лишние руки в хозяйстве всегда нужны. Ты как мать думаешь? – Дмитрий не рассердился, чем очень обрадовал Мишку. Он по привычке ждал недовольство отца.

– Я не против. Как только Лаптевы к такому происшествию отнесутся, – высказалась Авдотья, – мать то Валентины Матрена уж больно привередлива была к парням. Первой красавицей на селе слыла, высоко себя несла.

– Мы тоже не из последних будем, а Мишка парень видный, – Дмитрий поднялся и направился к выходу, – даже шибко видный, выше всех парней на голову. Ладно, в воскресенье пойдём сватать. Готовьтесь. Сватом Панова возьмём. Этот и лошадь за свинью сосватает, никто и не заметит.

В воскресенье процессия сватов в новых нарядах уселась в телегу и отправилась в Доброво. Ехать было недалеко. Села стояли всего в километре друг от друга, а Лаптевы жили в крайнем дому, почти сразу за мостом. Дом был добротный, из красного кирпича, почти точно такой же, как и у Дмитриевых. Разница была только в том, что пятистенок Дмитриевы занимали целиком, а Лаптевы делили жилье с соседями. Жили они небогато, но лошадь с коровой в хозяйстве имелись. Отец Валентины Семён Васильевич всю империалистическую прошёл, но ни красным, ни к белым не качнулся, а сразу после революции домой подался. В семье кроме Валентины росла ещё младшая дочка Марья. До них Матрена рожала детей, но они почему-то не выживали, все померли в младенчестве. Валентину она родила, когда ей уже было за тридцать лет.

Лаптевы гостей совсем не ждали. Валентина побоялась сказать родителям про сватовство, но сама ждала гостей с замиранием сердца, без конца выглядывая из-за дома. Семён во дворе тесал оглоблю к новым саням, когда у крыльца остановилась телега со сватами. От удивления он так и застыл с поднятым топором. Панов спрыгнул с телеги и подошёл к Семёну.

– Видал, Митрий, как встречают сегодня гостей в Доброве, – бойко заговорил он, – с топором. Интересно как провожают они в свете нынешнего курса? Наверное, оглоблей. Смотри, как раз и оглобля готова. Здорово, Семён Васильевич. Заканчивай свои хлопоты. Мы к тебе сватать Валентину приехали. Вон и жениха с собой привезли заодно. Ты как, не против такого поворота событий? Как говорится, ваш товар, наш купец.

Семён воткнул топор в стоявший рядом чурбак и, застенчиво улыбнувшись, сказал:

– Я то не против, да как невеста скажет. Проходите в избу, гости дорогие. В ногах правды нет. Посидим за столом, обсудим ваше предложение.

Он первым пошёл в дом, за ним двинулся Панов, а следом Дмитрий Николаевич с Мишей. Последний пока шёл по тёмному коридору, раза два приложился лбом к перекладам.

– Хватит тебе искры высекать, все равно ни пса не видно, – недовольно заметил Дмитрий, – голову почаще нагибай, сколько раз тебе говорено.

Мишка промолчал. Он переживал за исход дела, поэтому нервничал. По его мнению Панов слишком разговорчив был, как бы не испортил все дело. Но Василий Ильич так совсем не думал. Он всегда был уверен в себе. Вот и в этот раз вёл себя соответственно, не заботясь о соблюдении принятых обычаев.

Матрена сидела у окна и что-то шила. Возле неё крутилась младшая дочь Мария. Увидев вошедших гостей, Матрена вначале тоже растерялась, но быстро сообразив, с какой целью пожаловали гости, шепнула Марье:

– Беги скорее, найди Валю. Пусть домой идёт.

А в избе уже вовсю командовал Панов:

– Собирай на стол, хозяюшка. Разговор без угощения сегодня никак не получится. А что бы речь ни задерживалась, я верное средство захватил с собой. Языки развязывает влёт. Только успевай губами двигать.

С этими словами он достал бутылку водки из кармана и поставил её на стол. Матрена захлопотала, собирая немудрёную закуску. Гости расселись на лавки. Мишка скромно, как и подобает жениху, сел с краю.

– Я что-то не пойму. Вы вроде сватов будите, а где же сваха тогда? – поинтересовался Семён.

– А у нас теперь все по новому, свах революция отменила, как пережиток прошлого, – засмеялся Василий Ильич, – а вот и невеста пожаловала.

В избу вошла Валентина. Она растерянно обвела взглядом гостей и встала у печки, не зная, что делать дальше. Гости откровенно её рассматривали, и девушка готова была провалиться сквозь землю.

Дмитрий Николаевич, осмотрев невесту, недовольно хмыкнул и уставился на Мишу. Тот, ничего не поняв, опустил глаза. Тогда Дмитрий встал и потянул за собой Панова.

– Извиняйте, хозяева, мы поедем, – заявил он.

– Ты куда, Митрий Николаевич, – опешил Панов, – а сватать, кто будет?

– Никто, мала невеста, не выросла ещё. Подрастёт, приедем, Михаил, идём, – Дмитрий, не задерживаясь, вышел из дома и сел в телегу. Он сразу махнул вожжами и направился домой. Панов с Мишей еле успели вскочить в телегу. Лошадь понеслась в Неглинку. Поначалу все молча тряслись, приходя в себя после выходки Дмитрия. Первым не выдержал Василий Ильич.

– Ты зачем меня позвал, Митрий Николаич? Оконфузил перед Лаптевыми и больше ничего.

– Это Мишка всех оконфузил. Ты куда глядел, когда невесту выбирал? Она же тебя в два раза меньше. Василий Ильич прав. Только ты во всем виноват, – со злостью сказал Дмитрий.

– Я кроме как на Валентине, ни на ком никогда не женюсь. Так и знайте, – выкрикнул Миша и, спрыгнув на ходу с телеги, пошёл домой пешком.

– Вот упрямый балбес, – продолжал Дмитрий, – а ведь сделает по-своему. И в кого только уродился.

– Да в тебя же и уродился. Мишка прав. Ему с девкой жить, а не тебе, – тоже разозлился Василий, – не дело ты сделал Митрий, не дело. Как теперь во второй раз поедешь сватать, как?

– Никак не поеду. И отстань от меня с этим сватовством.

– Ну и упрямый же ты, ей богу упрямый.

А в это время у Лаптевых в избе Валентина сидела на лавке и плакала, а Семён Васильевич ходил кругами и неумело ругался. Он был очень спокойный человек, но такое событие вывело его из себя.

– Ты почему не предупредила, что сваты придут? Эти Дмитриевы уж больно разборчивые. Невеста, видишь ли, им маловата. Вырастили коломенскую версту, а теперь и им такую же подавай. Не плачь, дочка, мы тебе получше жениха найдём. Мне Захаров из Калистова говорил, что его Трофим хотел к нам сватов засылать. Пойдёшь за Трофима?

Валентина утёрла слезы. Выходка сватов и её вывела из равновесия. Она шмыгнула как-то по-детски носиком и ответила:

– Пойду, назло Мишке пойду.

– Ну и славно, а про сегодняшний день никому не говори. Ты, Матрена, тоже молчи. Перемелется, забудется, – Семён взглянул на стол, – вот, непутёвые, даже бутылку забыли, как торопились.

Всю неделю Валентина не показывалась вечером на гулянке, из дома выходила редко. Ей казалось, что все село знает про неудачное сватовство, и над ней будут смеяться. Но в селе никто и не знал, что Дмитриевы приезжали к Лаптевым свататься.

Но в следующее воскресенье к их дому снова подкатила телега. К крыльцу подошла целая свита Дмитриевых. Кроме Миши и отца прибыли Авдотья и Пётр. Они степенно остановились перед дверью и постучались. Дмитрий Николаевич беспрестанно прокашливался. Он выглядел смущённым, даже несколько растерянным. Дверь открыла Матрена. Увидев процессию, она сложила руки на груди и сердито спросила:

– Чего забыли, что ли в прошлый раз, али домом ошиблись?

Дмитрий Николаевич снова прокашлялся и, отведя глаза в сторону, сказал:

– Ты уж извиняй, Матрена Андреевна, ошибка в прошлый раз получилась. А во всем я виноват, не серчай. Дозволь сватовство продолжить.

Матрена молча посмотрела на Дмитриевых и, кивнув головой, пошла в избу. Следом за ней прошли и сваты. Снова все уселись за стол, только на этот раз Матрена хлопотать не стала и бутылка вина, поставленная Дмитрием, одиноко стояла посреди пустого стола.

– Семён Васильевич, Матрена Андреевна, давайте забудем прошлое, и пусть наши дети поженятся, если так уж любят друг друга, – предложила Авдотья.

– А мы сейчас у невесты спросим. Подрасти она, правда не успела, но сказать за себя сможет, – Матрена повернулась к Вале, – ты как, дочка, согласна выйти замуж за Михаила?

– Согласна, – тихо произнесла Валя, сердито посмотрев на Мишу.

– Ну, тогда и мы согласны, – сказала Матрена, – если, конечно, не сбежите, как в прошлый раз.

– Прости, Матрена Андреевна, – обрадовался Дмитрий, – бес попутал, ей богу, как на духу говорю.

Матрена встала, достала из буфета забытую Пановым бутылку и поставила ее рядом с первой.

– Тогда можно и погулять по этому поводу. Я сейчас на стол соберу. Валя, помоги мне.

7

В надвинувшейся на село темноте ослепительно сверкнула молния, а через секунду раздался сухой треск грома, перешедший в басовые раскаты. Дождя еще не было, но поднявшийся холодный ветер обещал в скорости доставить и пролить его на ссохшуюся, растрескавшуюся землю. Черные тучи шли против ветра с угрожающей скоростью.

Фёдор Рогозин в это время возвращался с покоса. Он посмотрел на небо и решил не испытывать судьбу, пересидеть ненастье в сенном сарае Соколовых, стоявшем на отшибе села. Незапертые ворота сарая громко хлопали на ветру, готовые вот-вот сорваться с петель.

– Хозяева. Хоть бы ворота заперли. От такого ветра и сарай то унести может, – подумал Фёдор, заходя внутрь.

Он закрыл ворота и запер их на внутреннюю щеколду. В сарае сена было ещё немного, но на одну корову хватило бы с лихвой. Денис Соколов был самым богатым человеком на селе. Ещё до революции он гонял обозы с хлебом во Владимир и дальше. После революции Денис немного притих, но все знали, что денег у него водилось в достатке. Он никогда не верил в пустые бумажки, всегда обменивал их на золото. Как только объявили НЭП, он тут же открыл лавку в просторной пристройке и занялся торговлей. Оборотистый был мужик и хитрый как черт.

Фёдор с удовольствием растянулся на свежем сене. На покосе он намахался так, что рубаха стояла колом от пота, а руки тупо ныли с непривычки. По крыше забарабанил дождь. Сначала нехотя, лениво упало несколько тяжёлых капель, как бы пробуя землю на прочность, потом резко обрушился целый поток воды, заглушаемый временами раскатами грома. Ветер шатал ворота, грозя снова их открыть. Сквозь весь этот шум Фёдор услышал шелест сена у стены сарая. Он вскочил и чуть не столкнулся в темноте с поднявшейся девушкой.

– Ты кто? – хрипло спросил Фёдор, пытаясь разглядеть её.

– Я-то это я, а вот что ты тут делаешь? – раздался звонкий голос Ольги, дочери Дениса Соколова, – и с каких же это пор ты, Федя, по чужим сараям шастаешь?

– Это ты, Ольга, – Фёдор снова сел на сено, – я от дождя прячусь. Ты чего ворота не закрыла, ветер видела какой? Сорвёт и унесёт вместе с сараем.

– Не унесёт, а унесёт, не твоя забота, – Ольга присела рядом с Фёдором, – с покоса идёшь?

– С него, будь он неладен. А ты чего тут сидишь?

– Так ведь и я дождя опасаюсь, а то, как бы не растаять, – весело ответила Ольга.

Она была всегда весёлой и бойкой, многие парни побаивались вступать с ней в разговор. Ольга любила высмеивать их недостатки. Её острый язык находил темы, которые ставили парней в не совсем удобное положение. Ольга ничего и никого не боялась. За её спиной всегда были её братья, готовые любого порвать в клочья. Ходили слухи, что один из них, Сергей, одно время скрывался в лесах в банде Юшко, но доказательств на этот счёт не было. Однако, как раз в то время его года три не было в селе. Ольга к тому же была очень красивой. Высокая, стройная с черными, как смоль волосами она многим нравилась. К её отцу несколько раз приезжали сваты. Были даже из Посада. Но она всем дала отказ. В свои девятнадцать лет Ольга не подпускала к себе никого. Это была знающая себе цену девушка.

– Тебе это не грозит, ты ведь из стали сделана, – заявил Фёдор.

– С чего вдруг такие выводы? – Ольга вдруг стала серьёзной.

– С парнями не гуляешь, всех игнорируешь. Конечно, из стали. Про таких ещё говорят каменные. Но ты не каменная. Ты стальная, – пояснил Фёдор.

Ольга замолчала. Она низко опустила голову и задумалась. Это было на неё не похоже.

– А может, я своего единственного жду. Только он все мимо проходит, не видит своего счастья. Бегает за другой, которой совсем не нужен, а на меня даже не посмотрел ни разу.

Фёдор от удивления даже приподнялся. Он вглядывался в девушку и не узнавал ее. Ольга подняла голову. По её щекам текли слезы. Она открыла глаза и посмотрела на Рогозина. У Фёдора защемило в груди. Не осознавая, что он делает, Фёдор обнял Ольгу и крепко поцеловал долгим поцелуем. Девушка прильнула к нему и крепко обняла.

– Федя, Феденька. Никто мне не нужен кроме тебя. Я давно за тобой смотрю, а ты словно слепой ходишь, – горячо зашептала она, – я знала, что ты здесь пойдёшь, ждала тебя.

Фёдор целовал её мокрые солёные от слез щеки, губы. Ему стало жарко. Голова кружилась. Такого он ещё никогда в жизни не испытывал, а Ольга все шептала и шептала ему что-то, прижимаясь к Фёдору.

Гроза уже прошла, и вечернее солнце снова осветило окрестности села, весело играя в лужах. Тучи кружили уже где-то над Суздалем, все ещё сверкая и грохоча. Земля запарила, отдавая лишнюю влагу, и в воздухе запахло прелью.

Из сарая Соколовых вышел Фёдор и, не глядя по сторонам с глупейшей улыбкой на лице, пошёл домой. Он сам не заметил, как вошёл в избу и уселся за стол, за которым сидела его бабка и пила чай. На неё он обратил внимание только тогда, когда бабка заговорила.

– И где это тебя, милок, носило. Вся башка в сене. Не иначе, как с сеновала свалился.

Фёдор, не переставая улыбаться, молча смотрел на бабку. У него перед глазами все ещё стояла красавица Ольга. Он до сих пор ощущал её жаркое молодое тело. Обретя, наконец, реальность, он достал кисет.

– Курить иди к печке, а лучше на улицу, – заворчала бабка, – тебя, Федя, молнией, что ли шибануло? Посмотри на него, Аксинья, сам не свой парень то у нас.

Мать только рукой махнула. В кои-то веки сын на семью поработал, а не в сельсовете просидел. Палку свою он на днях выменял все-таки на муку у Новиковых и мать немного смягчилась. Фёдор встал из-за стола и вышел на улицу. Присев на ступеньки крыльца, он свернул папиросу и закурил, пуская густые клубы табачного дыма. Сегодняшний вечер выбил Рогозина из привычной деловой колеи. Ни о чем, кроме Ольги он теперь думать не мог. Он без конца прокручивал картинку свидания, и незнакомая истома приятно бродила по телу. Шаря невидящим взглядом по грязной улице, он неожиданно увидел Клима Новожилова. Тот шёл по направлению в сельсовет. При виде председателя Фёдора пронзила мысль:

– Ольга же дочь лавочника. А как я теперь….

Там, в сарае, он совершенно забыл, кто она такая, из какой семьи. Улыбка уже не озаряла его лицо, а взгляд и вовсе потух. Он вернулся на грешную землю и понял, что на ней не все так просто, но отказаться от чувств, прогнать из сердца неожиданно обретённую любовь Фёдор уже не хотел, не мог. Со злостью бросив окурок и втоптав его в грязь, Рогозин забрался на сеновал и зарылся с головой в сено. Так он и пролежал до утра, то засыпая, то просыпаясь и терзая себя вопросом о своём будущем.

Рано утром Фёдор кое-как позавтракал и снова ушёл в луга на покос. После вчерашнего ливня перестоявшая трава легла, и косить было тяжело. Парень вымотал себя, напрочь затупил косу, а под конец и вовсе сломал её косовище пополам, вогнав полотно наполовину в землю. Работающий по соседству дед Еремей подошёл к Фёдору и покачал седой головой, увидев сломанную косу.

– Ты, парень, не в атаку идёшь, а траву косишь. Здесь умение нужно. Мы с тобой вместе начали. Однако ты скоро свалишься, а я пока ещё даже и не вспотел, как следует, хотя старше тебя лет на сорок. Пятку надо к земле прижимать, а носок кверху. Тогда и не воткнёшь ее в землю. Вот ты вчера косил как надо, а сегодня смотреть тошно. Перепахал землю так, что хоть засевай.

Фёдор вытащил полотно из земли, обтёр его скошенной травой и присел на свежий валок.

– Садись дед, закуривай. Косец из меня сегодня и впрямь никудышный. Ты взялся бы починить косу, да и отбить её надо. Я не мастак в этом деле.

Дед Еремей присел рядом с Фёдором и стал набивать трубку.

– Я, конечно, помогу тебе, не вопрос. А вот ты ответь мне, как член сельсовета. До каких пор мы с тобой будем пластаться на этих полях до последнего издоха, а иметь за это шиш?

Рогозин искоса посмотрел на деда, глубоко затянулся крепким дымом и устало ответил:

– Долго ещё. Сломать всегда быстрее, чем построить. Вон как косу. Тут тоже умение нужно. Ты на собрании тоже не больно-то и рвался в коммуну. Боишься, а спрашиваешь.

– Это верно. Не рвался. А почему? Да потому что не верю я в эту коммуну. Клим верно рассудил. Рано нам ещё объединяться, не готовы мы начинать жить по-новому. Вон на селе снова к старой жизни вертаются. НЭП ввели. Только он не для нас с тобой. Он для Соколова да Панова придуман. Так кому же верить прикажешь, если власть им послабление дала?

– Это все временно, обстановка того требует. Я сам ещё не во всем разобрался, но то, что будет и на нашей стороне праздник, в это я верю.

– Ну-ну, поживём, посмотрим. Я косу твою возьму, завтра зайдёшь, заберёшь.

Дед встал и, захватив инвентарь, отправился в село. Фёдор докурил папиросу и тоже пошёл домой. Сегодня вечером они с Ольгой договорились встретиться в сарае. Ещё с утра Рогозин решил не ходить на свидание, но чем ниже садилось солнце, тем дальше уходила его решимость, а когда стемнело, он, без всякого сомнения, отправился в сарай.

Ворота были не заперты. Фёдор зашёл в тёмное помещение, ощупью добрался до сена, но сесть не успел. Сзади его обхватила Ольга и, повернув его к себе, страстно поцеловала. Фёдор стиснул девушку в своих объятиях, и они повалились на сено. Парень, не отрываясь от ее губ, расстегнул пуговицы платья и сунул в него руку. Ладонь тут же обожгла горячая грудь Ольги. У Фёдора перехватило дыхание.

– Федя, Федя, не дури, – зашептала Ольга и откинула его руку, – не время ещё.

– А когда время будет? – спросил Фёдор.

– Когда сватов зашлёшь, тогда и будет.

– Твой отец никогда не согласится.

– Согласится. Ты плохо меня знаешь. Скажу и согласится. Ты только не тяни. Если любишь, засылай сватов. Скоро осень, как раз свадьбу справлять. Построим свой дом и заживём.

– Какая ты быстрая. Мне строить не на что, сама знаешь, а у твоего отца я одалживаться не хочу.

– Так и не надо. Он за мной такое приданое даст, что на жизнь хватит.

– Ещё чище. Мужик на приданое жены хоромы отгрохал. Будем жить, как положено, у меня, если, конечно, ты согласна.

– Я с тобой на все согласна. Как скажешь, так и будет, – хитро улыбаясь, согласилась Ольга.

Девушку Фёдор проводил до самого дома. По селу шли не стесняясь под ручку и Фёдор впервые почувствовал, как это приятно, вот так просто пройти с девушкой на виду у всех. У ворот Соколовых он поцеловал Ольгу и, дождавшись, когда за ней закрылась калитка, закурил. Назад Фёдор прошёл мимо сельсовета. Там ещё виднелся жёлтый свет от керосиновой лампы. Клим часто засиживался допоздна. В другое время Рогозин обязательно бы зашёл на огонёк, но сейчас он вжал голову в воротник и прошёл мимо, стараясь не глядеть в окно. Ему казалось, что все знают о его свиданиях с Ольгой, и непременно будут осуждать за связь с лавочниками. Что делать дальше он и сам пока не знал, но сватов засылать, пока не торопился.

Утром в дому Соколовых завтракали. За большим столом сидело все семейство. Степенно пили чай. Двухведёрный самовар с медалями на сверкающей меди красовался на столе. Глава семейства Денис Давыдович восседал в центре. Он пил по нескольку стаканов за раз, пока обильный пот не выступал на его полном лице. Ни бороды, ни усов хозяин не носил, считая их за излишество. Стригся то же предельно коротко. Сыновья по этому поводу придерживались отцовской линии. У них уже были свои семьи, но отделяться Соколовы не торопились. Двухэтажный дом вмещал всех. Снохи содержали его в идеальном порядке. Жена Дениса Давыдовича, Таисия Петровна, сидела рядом с хозяином и по употреблению чая от него не отставала. Если в делах семьи заведовал Денис, то в доме она наводила свои порядки.

– А Олька-то наша скоро мужиком обзаведётся, – вдруг заявил Сергей, – видел я вчера, как он провожал её.

Отец посмотрел на Ольгу, но ничего не сказал. Он никогда не торопился высказываться, предпочитая сначала всех выслушать, а только потом делать выводы. Ольга, казалось, внимания на слова Сергея и вовсе не обратила.

– А знаете, кто в провожатых был? – Сергей для пущего эффекта взял паузу, – Рогозин Федька. Сельсоветчик и беспорточник.

За столом по-прежнему стояла тишина. Все сосредоточенно пили чай. Ольга первая положила чашку и вышла из-за стола. Она все так же спокойно поднялась к себе в комнату, и только, оставшись наедине, сердито сжала кулачки. Губы её закаменели, а глаза сузились. Она сейчас была готова отколотить своего болтливого братца.

Завтрак к тому времени подошёл к концу и мужчины вышли во двор покурить. Они уселись на скамейку под навесом.

– Рассказывай что знаешь, – повернулся отец к Сергею.

– Да ничего я не знаю, – ответил Сергей, – видел только, как Федька проводил Ольку до калитки. Целовались ещё. Мы сегодня, папаня, ему агитаций на роже наставим, что бы, не совал своё поганое рыло в чужой огород.

Соколов набил трубку табаком и с большим наслаждением закурил. Немного подумав, он заговорил:

– Сделаем так. Рогозина не трогать. Наоборот, кто к нему сунется, мослы начистите, особо Илюхе Панову. Я слышал, что на днях этот самодур Рогозина с Новожиловым чуть не уходил. Сделайте Панову внушение.

– Это как так понимать, папаня. Мы вместо того, что бы их уничтожать, должны ещё и защищать, – справедливо возмутился Ромка, второй сын Соколова, – а Олька, значит, пусть с Федькой гуляет?

– Своего ума в недостаче, так у отца займи, – сердито сказал Денис Давыдович, – Если с ними что приключится, нас первыми к стенке ставить будут. Вы не смотрите, что власть торговлю разрешила. Советы ещё никто не отменял, а с ними дружить надо, а не воевать. Война, милые мои, кончилась. И мы её проиграли. Теперь пригни голову, засунь гордость в штаны и живи согласно обстановке. Понятно объясняю, или до вас до сих пор не дошло, что жизнь-то в корне в сторону вильнула и назад вряд ли уже когда вернётся.

– Надо за границу уходить. Там для нас место всегда найдётся, – проговорил Сергей.

– Что же ты не ушёл, когда в Одессе был? Переоделся в гражданское и к Юшко подался, однако, – озлобился отец.

– Тогда ещё надежда была, что власть переменится, да и дома жена с детьми. Куда же я без них, – оправдывался Сергей.

– А в банду, зачем полез? Совсем у тебя соображалка не работает, Серёга. Не дай бог, кто дознается, всем цугундер пропишут, – не отставал отец, – торговлю тихо надо вести, а землю в аренду сдать. Ни к чему она сейчас, все равно отнимут. Сейчас главное воспользоваться НЭПом. Набить мошну и тогда можно подаваться хоть за границу, хоть куда, а лучше туда, где нас никто не знает. Федьку за Ольгу отдадим, если до сватов дело дойдёт. Свой человек во власти нам до зарезу нужен.

– Это Рогозин-то свой? Он нас первый к стенке ставить будет, – вскочил Ромка, – ты, папаня, хитро задумал, но с Федькой такой трюк не пройдёт.

– Пройдёт. При нем спектакли будем разыгрывать. За новую власть радеть. И не только при нем, а везде, где только можно. Федька должен поверить. А если он поверит, то и другие поверят.

Сыновья поняли замысел отца и полностью с ним согласились. Другого пути у них просто не было. Докурив, они молча разошлись по дому. Отец отправился открывать лавку. Сегодня была его очередь вести торговлю. Серёга отправился в свою комнату. Он был сильно не в духе. Отец напомнил ему о прошлом, которое хотелось забыть, вычеркнуть из жизни как дурной сон.

8

Сергея Соколова призвали в армию незадолго перед революцией, так что на немецком фронте он успел побывать и даже отличиться. С детства смышлёный и отчаянный, Сергей не отсиживался в окопе и не прятался за спинами товарищей. Может поэтому пули и штыки щадили его. В первом бою молодой поручик повёл их в штыковую атаку. Серёга бежал вместе со всеми, судорожно сжимая в руках винтовку. Бежал молча, видя перед собой приближающегося немца. Почему Серёга именно его выделил из всей линии, он не знал, но смотрел только на него одного. Рядом падали солдаты, но Сергей не обращал на них никакого внимания. Его цель приближалась. И вот он уже прямо перед ним. Сергей помнил, чему их обучали в случае штыковой атаки, но сделал все по-своему. Он бросил свою винтовку и, уйдя от штыка противника, перехватил его винтовку и резко дёрнул ее в сторону. Немец никак не ожидал такого манёвра. Он выпустил из рук оружие. Сергей быстро перехватил винтовку и вогнал штык немцу в спину по самый ствол. Тот выгнулся и рухнул на землю, а Сергей уже бежал вперёд, орудуя чужой винтовкой как на учениях. В этот раз они сломили атаку немцев и заняли их окопы. Усевшись на бруствер, Сергей достал кисет и, свернув толстую папиросу, жадно закурил. Он не заметил, как к нему подошёл поручик, командир взвода

– Как фамилия, – спросил офицер.

Сергей вздрогнул от неожиданности и, спрыгнув на землю, вытянулся по стойке смирно, приложив руку к голове.

– Соколов, ваше благородие.

– Молодец, Соколов. Это кто тебя научил так со штыком обращаться?

– Никто, ваше благородие, само как-то получилось, – ответил Сергей, – наверное, с перепуга.

– С перепуга люди в штаны делают, а ты действовал очень хладнокровно. Сколько немцев положил?

– Четверых, ваше благородие.

– Представлю тебя к награде, такое геройство нужно будет отметить.

– Рад стараться, – растянул губы в довольной улыбке Сергей, прикладывая руку к шапке.

– Старайся, солдат, с такими орлами мы немца в два счета прогоним, – проговорил поручик и зашагал вдоль окопа.

К награде в этот раз Соколова не представили и над ним долго потешались в роте. Сергей обозлился, но вида не показывал, молча слушал насмешки и злился на поручика. Он уже побывал в нескольких сражениях, научился правильно принимать решения и в атаку уже сломя голову не бежал, а хладнокровно рассчитывал каждый свой шаг. В одном из боев где-то возле небольшого украинского городка в начале сражения убило командира отделения, и взводный приказал Соколову взять командование на себя. В этот раз им пришлось отступать, немцы применили танки, эти страшные машины, извергающие снаряды и поливающие ряды солдат градом пуль. От отделения Соколова осталось только шесть человек, но они стояли вместе со всеми до последнего.

Сергея отметили в этот раз, наградив орденом Георгия третей степени. Кроме того, видя его сноровку в бою, отправили на курсы прапорщиков, которые он закончил с отличием. В свой родной полк Сергей вернулся уже унтер-офицером, ему дали в подчинение отделение той самой роты, в которой он служил. Но повоевать молодому прапорщику на немецком фронте больше не пришлось. В столице скинули царя, и революция внесла в русскую армию свои коррективы. Их полк отвели на переформирование и на передовую он так и не попал. Целый год они находились то в резерве, то охраняли подступы к Петрограду. В ротах появились агитаторы, причём от разных партий. Простые солдаты и так не очень понимали, что произошло и чего ждать, а тут ещё каждый оратор нёс свою правду, и все они полностью противоречили друг другу. Дисциплина в полку, несмотря на смутные времена, ещё как-то держалась, поэтому половину агитаторов просто перестреляли, остальные разбежались самостоятельно. Сергей к тому времени уже влился в коллектив младших офицеров и придерживался позиции большинства, воевать с германцами до победного конца. Иного он себе не представлял. Ближе к восемнадцатому году в полку стали все больше появляться люди с красными бантами на груди. Тогда он впервые услышал слово большевики. Наступало время принимать самостоятельное решение о своей принадлежности. Полк раскололся. Многие перешли на сторону тех самых большевиков, которые обещали свободу крестьянам и пролетариям.

– Похоже, что эта свобода пройдётся и по нам, – думал Сергей, понимая, что эти товарищи хотят разогнать богатых, – ну уж дудки, что бы я против себя пошёл, не дождётесь.

С такими мыслями он с остатками полка и полным составом офицеров перешёл на сторону так называемых "белых". Война гоняла его по всей России, от Питера до Одессы. В каких только переделках он не побывал, но за всю войну его даже ни разу не ранило, тогда как многих офицеров, не говоря уж о солдатах, не только ранило, но вовсе поубивало. Сергей же был как заговорённый. Его не раз отмечало командование, ставило в пример другим офицерам. Из всех старых знакомых окружения Соколова уцелел лишь тот самый поручик, который так и не удостоился представить Сергея к награде за четырёх немцев, убитых в штыковой атаке. За время скитаний по фронтам они крепко подружились. Поручика звали Мирон Романов, он был сыном разорившегося мелкопоместного помещика, но своим дворянским званием перед Соколовым не кичился.

– Я все своё детство провёл с такими же деревенскими мальчишками, как и ты, – рассказывал он Сергею, – потом реальное, служба. Так что дворянином я только на бумаге числюсь.

Последний бой уже в Одессе они практически только отстреливались. От полка почти никого не осталось, солдаты разбегались как тараканы. Сергей с Мироном, расстреляв последние патроны, тоже отступили к порту, где вовсю шла погрузка на транспорты, идущие в Константинополь.

– Куда думаешь бежать, прапорщик? – спросил поручик, наблюдая давку на пирсах, – может, махнём в жаркие страны?

– Чего я там потерял, в этих странах? – лихорадочно размышляя, ответил Сергей, – на черта мы там кому сдались без гроша в кармане. Надо домой пробираться. Вот только вопрос, как?

– Одесса окружена. Выбраться будет затруднительно, но, я полагаю, возможно, – прислушиваясь к раскатам снарядов, ответил Мирон, – первым делом надо переодеться и затесаться к красным.

– Ты что, сдурел, поручик? – не понял Сергей, – они нас вмиг расшифруют. Особенно тебя.

– Не сомневайся, прапор, у них у самих неразбериха. Они друг друга и в лицо-то не все знают. Скажем, что от наших отстали, а там разберёмся. Давай, решайся, пока нас в море не сбросили.

– Ну, что же, ваше благородие, по-русски, на авось? Я согласен.

– За углом я лавку видел, явно жидовскую. Давай двигать туда, нужно быстро переодеться.

Друзья побежали по улице, насколько это было возможно в сплошной давке. Отыскав лавку, они попытались войти в неё. Двери были заперты. Поручик постучал, но им никто не открыл. За дверями была полная тишина.

– Поднажми, Соколов, – сказал поручик, и Серёга тут же высадили дверь. К их удивлению, за прилавком спокойно стоял пожилой еврей в чёрной жилетке и с интересом смотрел на них.

– Таки сломали двери, – проговорил он, – я так и знал, что без этого не обойдётся. И что господам офицерам нужно? Я боюсь, что мой товар вас нисколько не заинтересует.

Он обвёл прилавки глазами и снова уставился на военных. Сергей огляделся и присвистнул. Кроме женского белья и каких-то непонятных штучек в лавке ничего не было.

– Вот черт, надо было так ошибиться, – Сергей посмотрел на поручика.

– Для грамотных людей, я извиняюсь, над магазином есть вывеска "Женское белье и бижутерия" – пояснил хозяин, – может, вы будете столь любезны и покинете мой магазин?

Романов достал револьвер, подошёл к еврею и приставил ствол к его голове.

– Считаю до десяти, больше цифр не знаю, я неграмотный. За это время нам нужно два комплекта одежды. Желательно попроще. Естественно, мужской. Итак, восемь.

– Матерь божья, Либа, подойди, пожалуйста, ко мне. Тут вопрос жизни и смерти, – прокричал хозяин.

– Что ты кричишь, я все слышала, – раздалось за дверью, – господин офицер, задержите счёт, я сейчас вам принесу все необходимое.

Поручик убрал револьвер и стал раздеваться. Сергей последовал его примеру. Через полчаса они уже бежали по улице в одежде рабочих, даже красные банты были на их груди. Отбежав, они спрятались на крыше пятиэтажного дома и дождались, когда улицы займут войска противника. Ночью они осторожно вышли и стали пробираться на окраину города, но наткнулись на конных красноармейцев.

– Стой, кто такие? – окликнул передний всадник в кожанке, – документы.

Офицеры подошли к конным и Сергей затараторил:

– Браток, мы это, отстали от своих, потерялись в этой кутерьме. Бежали, бежали и потерялись. Мы с баржи. Пришли с Мариуполя, а баржа затонула. Снарядом её разбило. Наши в город ушли, а мы отстали. И документов у нас нет, все потонуло. Мы в красную армию шли. Слава богу, пришли. Не бросайте нас, возьмите к себе.

Конный подозрительно смотрел на друзей.

– Фролов, отведёшь задержанных к Семенову, пусть разберётся с этими субъектами. Если что, к стенке. Сдаётся мне, что они брешут. Выговор не здешний, а этот и вовсе на рабочего не похож. Не иначе переодетые беляки. Обыщи их.

Тот, кого назвали Фроловым, слез с коня и обыскал офицеров.

– Нет ничего, товарищ командир. Совсем ничего.

– Ладно, веди, да смотри, не упусти, – распорядился командир, и отряд тронулся дальше.

– А ну, руки за спину. Шагай вперёд, – Фролов подтолкнул Сергея штыком винтовки, сел на коня и погнал задержанных вдоль улицы.

Когда отряд скрылся за поворотом, поручик посмотрел на Сергея и незаметно кивнул на конвоира. Сергей понял его и обратился к Фролову.

– Браток, дал бы закурить, с утра не куривши, сделай милость, – обернувшись, попросил Сергей.

– Не положено. Шагай молча, сейчас приведу вас, куда следует, там вам дадут прикурить, не обрадуетесь, – недовольно пробурчал Фролов.

– Ну и черт с тобой, не давай. Вон тот товарищ точно даст закурить, – Сергей кивнул в конец улицы.

Фролов по инерции обернулся. Этого было достаточно, что бы сбить его с коня. Мирон заученным приёмом ударил конвоира, вырвал винтовку и вонзил штык в его грудь. Конь шарахнулся в сторону, Сергей схватил его за повод и удержал.

– Давай быстро, – скомандовал Мирон, беря Фролова за шинель.

Они оттащили его во двор дома и бросили в кусты, предварительно забрав его документы.

– Держи винтовку и документы. Ты конвоируешь меня. Прочитай их, теперь ты Фролов. Нам бы к катакомбам пробраться. Там отсидимся, а потом, дай бог, выберемся.

– Какие катакомбы, выбираться надо сейчас, пока идёт неразбериха. Потом поздно будет. Ты слышал, кто Одессу занял?

– Какая разница кто, главное, что красные, которые ставят к стенке без разговоров. Нам ещё повезло, что на месте не шлёпнули.

– В Одессе сейчас атаман Григорьев. Его войска черте из кого собраны. Попомни моё слово, сейчас идёт грабёж города. Имущество союзников осталось здесь, во всяком случае, большая часть. Пока они его делят, нам уходить надо. Только бы в степь пробраться, а там разберёмся.

В городе было неспокойно, то и дело раздавались выстрелы, по улицам пробегали вооружённые люди, скакали всадники. Беглецы дворами и проулками вышли на окраину города и, пользуясь общей сумятицей, а в основном темной ночью, вышли в степь. Им удалось выбраться из зоны боевых действий и даже сесть на поезд, забитый народом до отказа. В Воронеже их пути разошлись. Поручик отправился в Питер, а Сергей стал пробираться на родину. До Юрьева он доехал без особых проблем. До дома оставалось всего ничего, километров сорок, но этот путь он шёл почти год. Сойдя с поезда в городе, Сергей решил идти лесом, напрямую. Дорога была известная, не раз хоженая. Шёл он легко, думая о том, как его встретят дома. Погода стояла самая что ни на есть подходящая, конец мая. В рощице он вдруг услышал тихий говор. Сергей остановился и, спрятавшись за деревья, стал всматриваться в лес, но так никого и не заметил.

– Показалось, что ли? – подумал он, – надо быть поосторожнее. Так и до дома не дойдёшь.

Он вышел из-за деревьев и лицом к лицу столкнулся с мужиками. Бежать было поздно, тем более что у них в руках были винтовки.

– Это что ещё за гусь по лесам шастает. Ты кто такой, парень? – спросил бородатый мужик, направив ствол ружья на Сергея.

– Да так, прохожий. Домой иду, – ответил Сергей, стараясь говорить спокойно, а сам подумал, – не иначе банда. Сейчас много таких в лесах скрываются. Вот влип, так влип.

– Домой лесом не ходят. Откуда будешь?

– Из Посада, с села. В гости ходил, вот теперь обратно иду. Так короче.

Мужик осмотрел его и, обернувшись к товарищам, спросил:

– Чего делать с этим будем? Может, шлёпнем на всякий случай?

–Тебе бы только шлёпать, старый. Отведём к Ефиму. Пусть решает сам. Давай, парень, двигай с нами. Да не бойся, мы не какие-то душегубы, мы повстанцы. Воюем по справедливости. Зря не убиваем.

Сергея обыскали и повели куда-то дальше в лес. Через полчаса вышли к небольшому ручью, где стояло несколько наспех сделанных шалашей. Посреди поляны горел костёр, на котором что-то варилось в подвешенном ведре. Сергея провели к крайнему шалашу.

– Ефим, тут до тебя хлопца привели, глянь, – крикнул сопровождающий.

Из шалаша вышел молодой человек в кургузом пиджаке. Он без слов подошёл к Сергею и в упор посмотрел на него нагловатыми глазами.

– Красный? Белый? Кто такой? – спросил он.

– Да ни красный я, ни белый. Крестьянин. Вот домой иду, а тут ваши меня поймали. Вы бы отпустили меня, меня дома ждут, – ответил Сергей.

– Руки покажи, крестьянин, – потребовал Ефим.

Сергей в недоумении протянул руки. Ефим посмотрел на них и ухмыльнулся.

– Крестьянин, говоришь? Терентий, подь сюда. Покажи ладони. Видал? Вот это крестьянин, а ты, дядя врёшь. Такими руками ружье хорошо держать, а сохи в них отродясь не было. Говори как на духу, иначе в расход пойдёшь, я шутить не люблю.

– Черт с тобой, слушай, а там будь, что будет, – решил Сергей и рассказал, кто он и откуда идёт.

– Вот это другой коленкор, это похоже на правду, – Ефим немного подумал и продолжил, – дома тебя ждут, это ты правду сказал. Да только не отец с матерью и не жена, а сельсоветчики красные. Сейчас таких как ты сразу в могилёвскую губернию отправляют. Без суда и следствия. Так что один путь тебе, к нам в отряд. Выбирай, дядя, если сможешь.

Сергей оглянулся и посмотрел на окружение атамана. Вокруг него стояли пожилые и молодые крестьяне. Ни у одного он не нашёл во взгляде и капли сочувствия или хотя бы понимания. Смотрели угрюмо, многие откровенно зло.

– Да, такие пришибут и не охнут. Чисто банда. Отпустить вряд ли отпустят. Им свидетели без надобности. Чернь от сохи. С такими и говорить то не о чем, – рассуждал Сергей, решая, как ему поступить в таком положении, – и надо было дураку перед самым домом так глупо попасться. Придётся остаться. Другого выхода пока не вижу, а там улучу момент, сбегу от этих бродяг, если жив останусь.

– Охфицеры нам без надобности, атаман. Людишки они уж больно ненадёжные, – угрюмо проговорил один из мужиков, стоящий ближе всего к Сергею, оперевшись на ствол винтовки, – я таких на фронте повидал вдосталь. Без надобности он нам, только хлопот с ним не оберёшься.

– Тебя не спросил, Терентий. Так как, Серёга, идёшь с нами за справедливость? – повторил свой вопрос Ефим.

– Иду, куда же я денусь, – ответил Сергей.

– Тогда заходи в штаб, познакомимся поближе, – атаман указал на шалаш.

Сергей пригнулся и вошёл в лесное помещение. Внутри к его удивлению было довольно просторно. Посреди шалаша стоял грубо сколоченный стол, вокруг него стояли почти новые венские стулья.

– Не иначе уже кого-то ограбили, – усмехнулся Сергей, – по справедливости.

Ефим заметил ухмылку новенького, нахмурился.

– Что, обстановка не нравится? Погоди, развернёмся, в избе будем заседать, а пока приходится по-военному. Садись.

За столом уже сидели трое бандитов. На столе стояла закуска и початая бутылка водки. По столу были разбросаны карты. Видно приход Сергея нарушил отдых атамана. Он сел на стул, и сидящий рядом мужик налил ему стакан водки, остатки разлил по стаканам остальных.

– Давай, прапорщик, выпьем за свободу от всяких паразитов, сидящих на шее трудового народа, – подняв стакан, сказал атаман.

Сергей взял водку и лихо выплеснул её себе в рот, щепотью захватил квашеной капусты и с хрустом закусил. Атаман весело засмеялся.

– А пьёшь ты лихо, видно там, на войне и этому обучают, – он медленно вытянул свою долю и долго морщился, прежде чем стал закусывать, – люблю, когда прожжёт до кишок. Так мой батя пил, царство ему небесное, а он знал толк в этом деле. Лихой пьяница был. Все пропил, не остановился, пока не помер. Сгорел. Начисто. От самогона сгорел. Седой, наливай. Сегодня гуляем. Прапор, не отставай, а то застрелю к чертям собачьим.

Так началась служба Сергея в банде, называющих себя "зелёными". Жили в лесу от налёта до налёта. В основном громили села. Первым делом убивали сельсоветчиков, агитаторов и сочувствующих советской власти, а потом шли грабить богатых, так как с первых взять было нечего, а банду надо было кормить и содержать. Народ прибывал каждый день. Скрываться становилось все труднее. По следу шли отряды милиции и военные, но Ефиму либо везло, либо у него были везде свои люди. Он легко уходил от преследования и почти не терял в стычках своих людей. Сергей старался не лесть на рожон, он не убил ни одного человека за все время, что был в банде. При расправах уходил, ссылаясь на другие дела. За это его сильно невзлюбили, даже пытались учинить над ним расправу, но атаман держал его при себе и не позволял своеволия. Сергей был ему нужен, он составлял план захвата сел и деревень, грамотно расставляя силы, планируя каждое действие банды. Ефим называл его "мой штабист", хотя и сам несколько раз чуть не застрелил его, подстрекаемый недовольными "рядовыми".

Дело было далеко от тех мест, где они встретились. Брали богатое село, полное зажиточных крестьян. К тому времени их запасы сильно истощились, нужно было запастись продовольствием. Сергей все правильно рассчитал, направив удар по домам сельсоветчиков, у которых было оружие. Взяли село практически без потерь. Банда собралась в центре, согнав всех активистов с их семьями. Атаман в этот день был сильно не в настроении и зверствовал без всякого повода. Сергей не успел уйти вовремя. Он подвернулся Ефиму в самый неподходящий момент. Атаман в непонятной злобе схватил его за воротник и подтянул к себе, приставив револьвер к Серегиной голове.

– А ну, ваше благородие, покажи своё мастерство, пристрели вот эту суку, – он указал на стоящего со связанными руками председателя сельсовета. Тот стоял в окружении жены и двух малолетних ребятишек, – не выполнишь приказ, самого шлёпну как собаку.

Сергей был выше и намного сильнее атамана. Он легко сбросил его руки и, глядя прямо в глаза атаману, спокойно ответил:

– Я с безоружными не воюю, – повернулся и пошёл к коням.

– Застрелю, тварь продажная, – закричал Ефим, вскинул револьвер и выстрелили, но в последний момент его ударил по руке тот самый мужик, что за столом наливал ему водку. Пуля пролетела рядом с виском.

– Не торопись, атаман, пригодится ещё офицерик. Раньше надо было шлёпать, сейчас поздно.

Ефим зло взглянул на мужика и, посмотрев вслед Сергею, плюнул с досады. В эту ночь Сергей сбежал из банды, пользуясь тем, что "зелёные", уйдя на базу, с радости напилась вся поголовно. Впоследствии он узнал, отряды, направленные на разгром банды, успешно её ликвидировали. Ефим к тому времени уже сильно болел и закончил свою жизнь в больнице, так и не дожив до суда.

С тех пор каждое напоминание о его службе в банде вызывало в нем дикую злобу. На его счастье, об этом факте никто кроме домашних не знал.

9

Часть 2

В хозяйстве Дмитриевых с утра все кипело и бурлило. Готовились к свадьбе. Михаил настоял-таки на своём, не стал дожидаться осени. Пришёл даже отец Авдотьи, Дмитрий Филатов, прозванный на селе Капеичем. С чего и почему к нему пристала эта непонятная кличка, не знал никто, а сам Филатов об этом не рассказывал. В избе освободили пространство и расставили столы. Помогали снохи Дмитрия Николаевича, Авдотья только успевала командовать. Миша нарядный и довольный сидел на крыльце и беспрестанно курил. Скоро должен был подъехать свадебный поезд. Отец раздобыл по такому случаю две коляски и бричку. Дружкой пожелал быть Пётр, старший брат, а за посаженного отца вызвался идти Василий Панов. После неудачного сватовства он долго сердился на Дмитриевых, но вскоре давнишние дружки помирились. Сватьей ехала его жена Фаина, по говорливости никак не уступавшая мужу.

Вот, наконец, все собрались, и поезд тронулся за невестой. Панов перед поездкой строго приказал следить за дорогой и не давать переходить её никому. На селе было поверье, что колдуны только и ждут такого момента, что бы испортить жизнь молодым, а колдунов в Неглинке, по мнению жителей, хватало с лихвой. Процессия минула деревянный мосток через речку и упёрлась в загородку, возведённую поперёк дороги. За загородкой стояла толпа любопытных селян. Поезд остановился. Из брички вылез Василий Ильич и начал шуточную торговлю. Помогала ему Фаина. Побасёнки сыпались как из ведра, смех стоял на все село. Но как бы не был красноречив сват, ничего выторговать не удалось. Добровские стояли насмерть. Расплатившись с упорными заградителями, процессия двинулась дальше. До дома невесты оставалось всего несколько метров. У дома торги возобновились. Требовали выкуп за невесту, выкуп за право пройти и так далее. Порядком взмокшие сваты и дружка заполучили, наконец, невесту и поезд покатил в обратном направлении. Венчание назначено было в Неглинской церкви.

У алтаря замерли жених и невеста. Валентина была по плечо Мише и немного стеснялась этого. Она его заранее предупредила, что бы особо не тянулся, но Миша всегда забывал про наказы Валентины. Ему не важен был рост невесты. Поп махал кадилом и водил их вокруг алтаря. Потом они поцеловались, и обряд на этом был закончен. Процессия отправилась к дому Дмитриевых. Там их усадили за столы, и свадьба вступила в свою самую весёлую фазу – гуляние.

Два дня шумел народ, два дня Мише с Валентиной пришлось просидеть истуканами на собственной свадьбе. Не обошлось и без драки. В разгар пиршества молодёжь из Доброва подралась-таки с неглинскими. Из-за чего дрались, не помнил никто, только на второй день у многих синели глаза и были ободраны руки. Пили за молодых, за перемирие и просто так. Самогон убывал катастрофически. Были опустошены все запасы, пришлось приносить добавки от соседей. Кузьма Новиков по привычке бегал со своей четвертью и пирогами в кармане, пока не потерял её. Неугомонный самогонщик помчался домой за добавкой, но был пойман шустрой женой и с помощью сыновей связан и уложен в чулан. С полчаса он кричал так, что даже куры разбежались со двора, но затем мирно захрапел и проспал до следующего утра. Гармонисты менялись один за другим. В основном играл Тимоха. Это был настоящий клад для любителей попеть и поплясать. Он даже умудрялся сам под свою игру лихо отплясывать.

Лишь на третий день гулянка улеглась. Убрав избу, молодым отвели отдельную комнату. Наступили трудовые будни. Первую неделю Дмитрий не трогал невестку, дав ей попривыкнуть к новому жилью, но потом и она впряглась в работу.

Миша после свадьбы старался помогать Вале во всем, но на селе лёгкой работы не бывает, достаётся всем. По вечерам он неизменно садился с книгой поближе к свету и читал. Миша хотел привлечь к этой страсти и молодую жену, но Валя к чтению была более чем равнодушна. Она и в школу- то ходила всего один год, потом сидела с младшей сестрёнкой, так что читать практически не умела. В семье был ещё один книгочей, Дмитрий. Он не отставал от брата, и они читали книги друг за другом, частенько обсуждая прочитанное.

10

Незаметно за трудами прошло лето. Наступила осень. Вечера стали прохладными, а на небе все чаще стали появляться серые тучи, принося мелкий противный дождик. Берёзы уже пустили свои жёлтые косы, предупреждая о близких заморозках. На полях убирали последний урожай, пополняя запасы на зиму. Рогозины тоже запаслись, чем могли, но урожай не радовал, до нового им было не дотянуть. Фёдор уже второй месяц встречался с Ольгой. Они в сарае сено утрамбовали до состояния кирпича, но сватов Федор засылать пока так и не решился. Но и затягивать со свадьбой ему не хотелось. Наконец, решившись, он задумал привлечь к такому щекотливому делу Новожилова.

– Клим Петрович, завтра воскресенье. Ты что намерен делать, – спросил Фёдор председателя, когда они остались в сельсовете одни.

– Дома работы накопилось столько, что и за неделю не управиться, – не отвлекаясь от бумаг, ответил Клим, – а ты зачем спрашиваешь?

– Жениться надумал. Пойдёшь сватом? – напрямик рубанул Фёдор.

Клим поднял голову, внимательно посмотрел на Рогозина, соображая, что тот сейчас сказал, а когда, наконец, до него дошёл смысл Фёдоровых слов, улыбнулся.

– Давно пора, парень, а то засиделся ты в женихах. К кому засылаешь?

– К Соколовым.

– К каким Соколовым, – не понял Клим.

– К Ольге.

Клим замолк. Он отложил бумаги и достал кисет. От хорошего настроения не осталось и следа.

– И давно ты надумал? – спросил он, прикуривая от лампы.

– Два месяца уже думаю.

– Загадал ты загадку, парень, сразу и не решить. В волости мне говорили, что ты в партию хочешь вступать?

– Да, заявление написал уже.

– Так вот порви это заявление и о партии забудь. Фёдор, ты не вчера родился. На фронте с Деникиным рубился, а тут текущего момента не учёл. За простую связь с такими как Соколовы из партии выгоняют, к стенке ставят, а ты в родственники к ним решил записаться. И меня за собой тащишь.

– Они законов не нарушают. Налоги исправно платят. Какие же они враги? От земли и от той отказались.

– От земли они не отказались, они её в аренду сдали. А это разные вещи. Серёга, Ольгин брат, как ты сам знаешь, белобандит бывший. Если они законы соблюдают, это ещё ничего не значит. Затихарились, а нутро у них гнилое. Меня не проведёшь, я их насквозь вижу. Фёдор, Фёдор, попал ты в переплёт. И как я не доглядел, ведь видел, что ты изменился, в сельсовет редко заходишь. Списал на домашние работы, ан прогадал. Ты, оказывается в это время шашни крутил с дочкой классового врага.

– Не перегибай, Клим Петрович. Олька нам никакой не враг. Заберу её к себе и на этом точка. Дочь за родителей не в ответе, – Фёдор тоже начал злится.

– Да проснись ты, наконец. Оглянись кругом. Точку он собрался ставить. Тебе даже запятой не положено. Я вижу, что мои слова тебе, что горох в стену. Иди, товарищ Рогозин домой и хорошенько подумай над тем, что я тебе сказал, только не торопись.

Фёдор злой как черт вышел, громко хлопнув дверью. То, что сказал ему Клим, не было для него новостью. Фёдор и без него знал, что его ждёт, но пятиться не собирался. Он в глубине души все ещё верил в какую-то справедливость, нормальный здравый смысл.

– Пропади все пропадом, что за политика такая, что людям верить перестали, – думал он, – нет, меня так просто не возьмёшь. Посмотрим ещё, кто прав будет.

Посреди села, Рогозин резко развернулся и отправился прямо в дом к Соколовым. С маху открыв калитку, он тут же выскочил обратно. Во дворе стоял громадный лохматый пёс. Собака даже не успела тявкнуть на не прошеного гостя, как тот скрылся. Она успела только запоздало зарычать. Во дворе в это время была Ольгина мать. Она видела бегство Рогозина и весело рассмеялась.

– Заходи Фёдор, я присмотрю за псом, – закричала она.

Рогозин осторожно заглянул во двор и, убедившись, что собаки нет, зашёл. Таисия, привязав пса, подошла к парню и посмотрела прямо ему в глаза. Фёдору стало как-то не по себе от её пронизывающего взгляда.

– К кому пожаловал, товарищ Рогозин? Я правильно выражаюсь? – удовлетворившись произведённым эффектом, спросила Таисия.

– Можно просто Фёдор, – ответил тот, – мне бы поговорить с Денисом Давыдовичем и с вами. Дело у меня к вам.

– Дело, – задумчиво произнесла Таисия, – ну проходи, коли с делом пришёл, Фёдор.

Она медленно повернулась и не спеша пошла в дом. Фёдор отправился следом. Они зашли в кухню, и Таисия указала ему на стул. Рогозин сел.

– Ты посиди, я за хозяином схожу, – Таисия вышла, оставив Фёдора одного.

Он облегчённо вздохнул и осмотрелся по сторонам. Убранство кухни было обычным, но отличалось чистотой и размахом. За столом можно было свободно усесться десятерым, а вместо привычных лавок стояли венские стулья. Почти половину помещения занимала традиционная русская печь. В углу висел целый иконостас, освещённый голубой лампадкой. Оклады на иконах были начищены до блеска, по краям святых ликов сверкали каменья. Под иконами стоял маленький столик для книг, на котором лежала огромная библия, настолько старая, что на чёрной обложке уже было не разобрать ни одной буквы.

– В бога, однако, они исправно верят, а по ним и не скажешь, что библию читают, – размышлял он, – хозяин, насколько я знаю, постов не соблюдает, да и лба не крестит. Чудно. Чего-то долго они не идут. И черт меня дёрнул припереться в такую пору. Надо было все по-людски сделать, со сватами, а я как в атаку пошёл на какого-нибудь беляка. И все этот Клим со своей политикой. Тоже мне, праведник нашёлся.

– Вот так гости у нас, – открыв дверь, с порога запел Денис, – что же ты, Таисия, не угощаешь парня. Давай-ка сообрази нам чайку и что-нибудь покрепче.

Хозяин подошёл к Фёдору и поздоровался с ним за руку. Он весь сиял, чем ввёл в сомнение Фёдора. Что-то здесь было не так, но что, он не мог понять и от этого немного растерялся.

– Не беспокойся, Денис Давыдович, я ненадолго, – начал Рогозин.

– И слушать ничего не желаю. Тая, шевелись, – Соколов сел напротив Фёдора, – как дома, управились с урожаем?

– Управились, все в порядке, – ответил Фёдор.

– Было бы, с чем управляться, нет ни пса, а все тута же, управились они, – подумал Денис, весело улыбаясь, – а в волости что нового?

– Фабрику думают открывать, договора уже заключили.

Таисия выставила на стол бутылку водки и тарелки с закуской. Управившись со столом, она села рядом с мужем.

– Так по какому делу, Фёдор Игнатьевич, к нам пожаловали? – спросил, наконец, Смирнов, наливая в рюмки водку, – хотя, обожди докладывать, давай сначала выпьем. Ты как, не против рюмочки водки?

– Ну, что же, давайте выпьем, повод есть. Почему не выпить, – Рогозин принял игру хозяина и решил действовать решительно. Он взял рюмку, прикоснулся к рюмкам хозяев и лихо опрокинул водку в рот.

– Вот это по-нашему, – одобрил Денис и тоже выпил. Таисия чуть пригубила и поставила недопитую рюмку на стол, взяла из тарелки конфетку и положила ее в рот, – ты давай закусывай, закусывай. На Таисию не смотри. Это только бабы конфетками закусывают. Ты на колбасу налегай, мясо бери. Не стесняйся. Давай по второй. Как там говорят в народе. Между первой и второй и молния не должна пролететь.

Выпили по второй. Фёдор положил вилку и заявил напрямую:

– Я пришёл к вам с просьбой. Отдайте за меня Ольгу.

Денис посмотрел на жену и грузно откинулся на стуле.

– Неожиданное предложение. Прямо скажу, неожиданное. А почему один, без сватов? Или сейчас так принято, самому за себя хлопотать? – спросил хозяин, погасив улыбку и прищурившись на гостя.

– Так уж получилось, Денис Давыдович. Решил обделать дело сам. Так как, отдадите? – Фёдор немного захмелел с непривычки и, почувствовав, что может сорваться, старался много не говорить.

– Ну, по-новому, так по-новому. Мы не против новых устоев, – уловив настроение гостя, согласился хозяин. Он понял, что сейчас переигрывать опасно. Рогозин может сорвать спектакль и выкинуть какую-нибудь штуку, – давайте все же спросим у невесты. Извини, Фёдор, так, я думаю, и по новому уставу полагается. Это раньше их никто не спрашивал, а сейчас только по согласию все должно быть. Если она согласна, то ударим по рукам и под венец проводим. Мы не против такого поворота событий. Тая, позови дочь. А мы пока выпьем.

Пока Таисия ходила за Ольгой, бутылка опустела. Фёдора за все время разговора не покидала мысль, что что-то здесь не так, уж больно все идёт гладко, но он не дал догадке обосноваться у себя в хмельной голове, решил, что так и должно быть. После этого Рогозин успокоился. Ольга спустилась в кухню и скромно встала у печи. Отец вместе со стулом повернулся к дочери.

– Вот, доченька, Фёдор хочет тебя замуж взять. Просит нас отдать тебя в его полное распоряжение. Ты как, согласна пойти за него?

– Согласна, – просто ответила Ольга, – а вы согласны меня отдать за Фёдора?

– Вот, Федя, – повернулся Денис к Рогозину, – вся в мать, такая же бойкая. Слова не скажи, враз поперёк ответят. Беда мне с ними. Если ты, Оля согласна, то мы возражать не будем. Вот моё слово. Мать, подтверди.

– А что подтверждать, – Таисия снова пристально посмотрела на Фёдора, – сейчас родителей не спрашивают, не то, что в наше время. Они давно уже сговорились. Все сено в сарае измяли, пока сговаривались. Давеча еле вилы воткнула, думала, сломаю.

Ольга вспыхнула и отвернулась, а Фёдор заёрзал на стуле. Денис только хмыкнул.

– В церковь, как я понимаю, вы не пойдёте, или я ошибаюсь? – отец уже совсем не улыбался, – можете не отвечать. Но свадьбу-то хоть справите?

– Скромно. По-семейному, – ответил Фёдор.

Денис Давыдович ничего не сказал. Он встал и достал ещё одну бутылку.

– Вы идите, Тая, нам поговорить надо, – он налил полные рюмки, – давай, зятёк, отметим сватовство.

Мать с дочерью вышли, а мужчины выпили.

– Не боишься к нам в родню идти? – спросил Денис.

– Нет, не боюсь, – ответил Фёдор, – чего мне бояться.

– Ну да, ну да, – Денис стал набивать трубку, – закуривай, не стесняйся. Ты пойми, Фёдор, мы не против новой власти, наоборот, за неё. Но власть не за нас, вот в чем дело. А почему, не могу никак в толк взять. Мы работаем, налог платим, наёмный труд не пользуем. Так почему к нам такое отношение? Ты можешь ответить?

– Думаю, что на местах линию партии перегибают, – уверенно ответил Фёдор, – не отличают труженика от капиталиста, от настоящего кулака. Всех в один мешок запихали. Вот только, к сожалению, далеко не все так думают. А лавку вы зря открыли, через неё беда будет. Это я вам точно говорю.

– Вот и я так думаю. А лавку я продам. С ней у меня ошибка вышла. У меня, да вон ещё у Дмитрия Николаевича с мельницей. В этом ты прав. Думаю, что мы с тобой поймём друг друга. Свадьбу делать не будем, так посидим, отметим и довольно. А там живите, как хотите. На первых порах поможем, пока сам на ноги не встанешь. Давай, зятёк, наливай.

Уже стемнело, когда по улице брёл пьяный Рогозин, шатаясь из стороны в сторону и что-то бурча себе под нос. В проулке он чуть не столкнулся с ватагой парней, идущих на гулянку. Впереди шёл Илья Панов в чёрном пальто и новом картузе.

– А, товарищ Рогозин, – отойдя в сторону, зло произнёс Илья, – никак праздник какой справлял, кренделя выписываешь.

– Пошёл ты, – пробурчал Фёдор, проходя мимо.

– Врезал бы я ему, да заступники объявились у этой сволоты, – Панов плюнул и пошёл дальше.

Не так давно он возвращался с пятака и у своего дома навстречу ему вышел Сергей Соколов. Сергей как всегда шёл вразвалочку, закинув пиджак на плечо. Илья хотел было пройти мимо, но Соколов загородил ему дорогу.

– Постой, парень, разговор имеется до тебя.

– Не о чем нам разговаривать, – насторожился Илья.

– Ошибаешься, очень даже есть о чем, – тихо произнёс Сергей, – я слышал, ты Рогозину Федьке проходу не даёшь. Так вот запомни, ещё раз узнаю о таком моменте, убью. Веришь мне?

Илья молчал. Он прямо сейчас готов был разорвать этого наглеца лавочника, но знал, что после этого ему несдобровать. Сергей шутить не умел.

– А ты поверь, Илюша. Очень прошу, – в спину Панова оперлось дуло нагана. Ромка подошёл неслышно сзади.

– Верю. Не трону, – выдавил из себя Илья.

– Вот и хорошо. Мы знали, что ты понятливый. Гуляй дальше. Разговор, как ты сам понимаешь, останется между нами.

Братья растворились в темноте. Панов свернул папиросу и закурил. Он слышал, что Фёдор гуляет с Ольгой и ждал, когда братья Соколовы проучат Рогозина. Но такого поворота событий от лавочников он никак не ожидал.

Утром Фёдор очнулся на печке. Мать во дворе стучала вёдрами. Рогозин с трудом открыл глаза и невольно застонал от тупой боли в голове. Перед глазами все качалось и расплывалось. К горлу подкатил противный ком. Он застонал и снова рухнул на подстеленный старый полушубок. Как вчера вышел от Соколовых и как добрался до дома, Фёдор вспомнить не мог. Помнил только, как сидел за столом с Денисом Давыдовичем, а дальше был полный провал. Он никогда так не напивался, и сейчас Фёдору было так стыдно, что он даже забыл о больной голове. С печи слез только ближе к вечеру.

– И где это ты, сынок, так нагулялся, что проспал весь день? – сердито спросила мать.

– Свататься ходил, – коротко ответил Фёдор.

– Никак жениться собрался. Ты слышала, мама? Фёдор жениться надумал, – обратилась Аксинья к своей матери, – а мы тут ни сном, ни духом. Кого хоть сватал, Федя?

– Ольгу Соколову, – Фёдор уселся за стол.

– Кого?! Ольгу? – мать задумалась. Она знала, что сын встречается с дочерью лавочника, но не придавала этому большого значения, – ну и как, сосватал?

– Сосватал, – ответил Фёдор.

– Ты, сынок, уже взрослый и сам решаешь, как жить дальше. Но поверь, матери, путь ты выбрал не самый лёгкий.

– Я знаю, мама, только по-другому не могу. Не могу и не хочу.

Мать отвернулась от сына и тихо заплакала.

11

Наступили морозы. Землю покрыл толстый слой снега, обещая спрятать посевы и не дать им погибнуть. В сёлах уже давно дымили трубы, и весёлая стайка ребятни весело бежала в школу. У крыльца Дмитриева дома терпеливо стояла запряжённая в сани лошадь. Миша с Петром уезжали в Москву плотничать. Провожать их вышла вся семья. Валентина плакала, тихонько сморкаясь в платок. Она боялась оставаться одна, боялась строгого свёкра. Дмитрий Николаевич был суров и резок в высказываниях, зачастую сквернословил, чем приводил молодую сноху в ужас. В семье Лаптевых ругаться, не было принято, тем более матом и Валентина от этого украдкой плакала. Она однажды не выдержала и пожаловалась Мише. Он насупился и вечером они с отцом крепко поругались. Но и после этого свёкор не изменил своего поведения.

– Будут мне тут ещё указки раздавать. Взяли моду старших учить, – ворчал он, – отделитесь, тогда хоть песни пойте, а тут мои порядки, так что терпите.

Перед отъездом Миша просил присмотреть за Валентиной братьев. Он твёрдо решил подзаработать и отделиться от родителей, построить свой дом или купить готовый. Только ради этого и поехал в Москву.

Отец отвёз братьев до вокзала, и покатили они в столицу, как говориться, за длинным рублём. В вагоне, куда братья с великим трудом забрались, яблоку негде было упасть, так много набилось пассажиров. Пётр нагло втиснулся на занятую лавку, сдвинув старичка с женщиной, и усадил рядом брата. Паровоз свистнул, дёрнулся и тяжело отправился в путь, выкидывая из своей широкой трубы клубы чёрного дыма.

– Куда едем, молодёжь, – поинтересовался старичок, которого Пётр немного потеснил, забросив его котомки на верхнюю полку.

– В столицу, отец, – ответил Миша.

– Нынче все в столицу едут. Думают что там мёдом намазано, – дед поёрзал и продолжил, – я тоже туда еду к сыну. Написал, что работу получил и угол снял, зовёт. Старуха моя померла летом. Жрать было нечего, она и померла. Мне бы тоже надо помереть, да никак. Видно на том свете места для меня пока ещё нет. Если уж так, то поживу пока на этом, здесь веселее.

Дед замолчал, низко опустив голову, и молчал до самой Москвы, погруженный в свои невесёлые думы. Братья продремали всю дорогу. На вокзале они помогли деду сойти с поезда, а сами отправились в Гендриков переулок. Пётр там уже бывал и отлично знал туда дорогу. Пропетляв изрядное количество времени по бесконечным улицам, они зашли в подъезд небольшой двухэтажки и постучались в крайнюю дверь, обитую изрядно потёртой мешковиной, из которой местами торчала грязно-белая вата.

– Кого там ещё черти носят, иду, – раздалось за дверь.

Защёлкали замки, загремели засовы, и на порог вышла маленькая старушка в серомчепчике. Она долго вглядывалась в лица парней, близоруко щурясь и шамкая губами.

– Никак Петя, – наконец, признала их старушка, – что же ты молчишь? Я-то совсем видеть перестала. А это кто с тобой?

– Это брат мой, Миша, баба Маша, – пояснил Пётр, – на постой-то пустишь, по старой памяти?

– Заходите, конечно, пущу, чай не чужие, сродственники, как-никак.

Баба Маша пропустила братьев в квартиру и заперла дверь. Пройдя немного темным коридором, они зашли в комнату с высокими потолками и огромным окном, выходившим во двор. Кроме кровати там стоял диван, небольшой столик и шкаф.

– Тут и поселитесь, да ты, Петя знаешь, так что распоряжайся. А я пойду, чай поставлю. У вас-то все живы? – баба Маша вышла.

– Живы, здоровы, баба Маша. Родители тебе кланяться велели, – ответил Пётр, вешая тулуп на стену. Старушка покивала головой и ушла.

– Сколько не расспрашивал папаню, так и не понял, как она нам доводится, – оглядывая комнату, сказал Пётр, – давай распаковываться, завтра на работу. Крестный уже неделю нас ждёт, а мы все тянемся. Так и без места остаться недолго. Желающих к нему в артель больше чем достаточно. Хваткий мужик. У него всегда с деньгой будешь, Крестный своего не упустит. Театр платит сполна.

– Так папаня и задержал. Его прихватило, а на мельницу возы без конца прут и прут. Отбоя нет, – Миша разделся и стал распаковывать чемодан, – а где этот театр?

– Недалеко. Там плотники позарез нужны. Они уборные переделывают.

Миша застыл над чемоданом. Он удивлённо посмотрел на брата.

– Мы что, отхожие места, что ли ладить приехали?

Пётр сначала не понял, а потом весело рассмеялся.

– Так они комнатки свои называют, где переодеваются и к спектаклю готовятся. Смотри, в театре такое не ляпни, мужики засмеют. В прошлом году мы там подмостки перебирали. Хорошо платят и обхождение соответствующее. Сам завтра увидишь.

На следующий день братья пришли в Малый театр, где их уже ждал знакомый из Посада Николай Вершинин. Почему его Пётр звал крестным, Мише было не понятно, потому что настоящего крестного брата он знал. Они нашли Николая в тесном коридоре, где по бокам располагалось множество дверей. Половина из них была снесена и шла работа по обустройству новых. Визжали пилы, стучали молотки, везде бегал занятой народ.

– Чего так долго. Еле-еле уговорил старшого подождать, – недовольно проговорил Николай, – давайте, включайтесь в работу.

Он показал, что нужно было делать, и работа закипела. Братья хорошо владели инструментом, и им не составляло особого труда перелицовывать гримёрки. В перерывах Миша бегал по театру, с любопытством осматривал здание и внутреннее убранство. На сцене в это время шли репетиции, и пару раз он чуть не попал туда по ошибке. Ему все здесь было интересно, а зал просто поразил своим размахом и красотой. По дороге домой он без конца расспрашивал Петра о Москве и театре. Потом вспомнил и о крестном.

– Никакой он мне не крестный. Это прозвище у него такое. Он всех на работу устраивает. Артель сколачивает, работу находит. За это и получает больше, за это его и прозвали крестным, – пояснил Пётр, – я завтра один пойду, а ты сбегаешь с утра пораньше на рынок, яйца продашь. Моя целую кошёлку наложила.

– А почему сразу я? Сам вёз, сам и продавать иди, – возмутился Миша.

– Деньги за яйца мы бабе Маше отдадим. За квартиру платить надо, а продавец из меня никакой, сам знаешь. Так что не спорь. Продашь, потом в театр придёшь.

Рано утром Миша стоял в торговом ряду неподалёку от их дома и продавал яйца. Он думал, что продажа много времени не займёт, но покупатели, как сговорившись, проходили мимо. Редко кто останавливался и спрашивал цену, но дальше разговоров действия не развивались. Через час у Миши окончательно лопнуло терпение, и он собрался, уже было уходить, как к нему подошёл небольшой мужик, лет сорока, одетый совсем не по сезону. На нем было лёгкое пальтишко, летние лакированные туфельки и махонькая кепка. В зубах он держал дымящуюся папиросу. Мужик мельком взглянул на Мишу и сквозь зубы хрипло спросил:

– Продаёшь?

– Нет, просто так стою, – зло подумал Миша, а вслух сказал, – купишь, продам.

– Пойдёшь со мной, деньги отдам на месте. Здесь недалеко, – мужик выплюнул папиросу и пошёл вдоль рядов. Миша отправился следом.

– Опять этот бандюган объявился, – сказала Мишина соседка-торговка, проводив глазами покупателя.

– Это который, длинный что ли? – спросила другая торговка.

– Да нет, станет он яйцами торговать. Тот, который в кепке, Мальчик. Теперь только и смотри за карманами. Куда это он интересно, парня повёл? Как бы с ним чего не случилось. Вот деревня, никакого соображения нет.

А Миша шёл спокойно за незнакомым человеком и ни о чем таком не думал. Они зашли в подъезд обшарпанной пятиэтажки и поднялись на третий этаж. Мужик как-то странно постучал в дверь, и ему открыла молодая женщина. Увидев её, Миша чуть корзину не выпустил из рук. Женщина была одета в чёрное очень откровенное платье. Пышные груди казалось, только чудом удерживались в нем, грозя в любую минуту выскользнуть. Полные белые руки были обнажены полностью. Но это, оказывается, было ещё полбеды. Когда она повернулась, то оказалось, что на спине платья и вовсе не было. Вырез шёл почти до самого низа, да так, что видно было начало нижней не менее пышной части. Миша окаменел. Мужик, заметив состояние парня, усмехнулся и, взяв Мишу за рукав, завёл в квартиру. Они прошли в большую, светлую комнату. Посреди комнаты стоял круглый стол, а за ним сидело человек пять мужиков. Они играли в карты. На столе стояли бутылки водки, тарелки с разной закуской и валялись кучки денег. По квартире стелился сизый сигаретный дым. У стены стоял диван, на котором сидела ещё одна барышня. Одета она было немного поприличнее первой. Та, которая открывала дверь, подошла к столу и, полу обняв одного из игроков, уставилась в его карты. Человек, сидевший спиной к Мише, обернулся, оглядел его с ног до головы и недовольно сказал Мальчику:

– Снова барыгу привёл на хату. Тебе сколько раз было говорено, что бы, не светил малину.

– Да ты чего, Старый, он же деревенщина, – заюлил Мальчик, – слышь, фраер, поставь кошёлку и чеши отсюда. Ты здесь не был. Давай, двигай копытами.

– А деньги? – обескураженный Миша поставил корзинку у стены.

– Вон видишь на стене рулон? Оторви, сколько надо и проваливай, только не наглей, я тебя умоляю, – ответил Мальчик, снимая пальто и присаживаясь за стол.

Миша подошёл к стене, на которой действительно висел толстый рулон денег. Миша открутил наобум от рулона, даже не посчитав купюры, оторвал и, сунув в карман, пулей вылетел из квартиры. В себя он пришёл только перед театром.

– Ну как, продал, – спросил Пётр.

Миша только кивнул головой и принялся за работу. Вечером он рассказал об истории на рынке и, главное, в квартире. Пётр внимательно выслушал его, закурил и, помолчав, сказал:

– Хорошо уже то, что ты живой из этой малины ушёл. Слышал я про такие банды. Их в Москве много развелось. Воры. Ничем не брезгуют, даже убийствами. Ты обходи этот дом стороной, а если увидишь, кого из той квартиры, уходи. Они свидетелей не оставляют. И черт меня дёрнул послать тебя на рынок. А ну, покажи деньги.

Пётр внимательно рассмотрел рулон, потом сложил его и убрал.

– Вроде как настоящие. А ты парень не промах, тут денег не то, что за квартиру заплатить, купить её хватит. Ещё и обмыть останется. Они что, завод денежный ограбили, что ли, или сами нарисовали? Я покажу одному мужику. Он в этом деле хорошо разбирается.

Деньги признали настоящими. Пётр аккуратно порезал их и убрал. А вот с жильцами воровской квартиры Мише в будущем придётся ещё встретиться.

12

Морозы этой зимой стояли жёсткие. Снегу навалило по самые крыши. В сельсовете печи топили два раза в день. Дров катастрофически не хватало. В этот день за столом сидел уполномоченный из Посада и проверял бумаги. Напротив него на ветхом стуле курил Новожилов, а у окна на подоконнике сидел Фёдор Рогозин. Уполномоченный полистал исписанные кривым подчерком листы и тяжело вздохнул.

– Тут у вас, вроде порядок. Так в волости и доложу. Теперь, что касается тебя, Рогозин. Твои связи с чуждым нам элементом мы не оставим без внимания, так и знай. Качнулся, ты, товарищ Рогозин, совсем не в ту сторону. Кулакам в родню вошёл, работу на селе совсем забросил, а мы на тебя надежды возлагали, в партию хотели рекомендовать. Что теперь с тобой делать? Не подскажешь?

– Ваше право, что хотите, то и делайте, только я жену не брошу. Она здесь ни в чем не виновата. И я никуда не качался, товарищ Морозов и не пытайтесь мне приписать связь с кулаками, – ответил Фёдор.

– Дело обстоит ещё хуже, чем я думал. Ты не хочешь признавать своих ошибок, а это мы так не оставим. Сейчас я уеду, а ты, Рогозин думай, хорошенько думай. Вот Новожилов тебе поможет, если сам не справишься.

Морозов уехал, а в сельсовете остались сидеть Клим и Фёдор. Они уже давно почти не разговаривали друг с другом и сейчас сидели и молча, курили. После необычного сватовства Фёдор и Ольга поженились. Расписывались в сельсовете, без венчания. Это был первый случай, когда молодые обошли старинный обряд, вызвав у многих недоумение и породив всевозможные слухи. Но Фёдор не обращал на это никакого внимания. Гуляли в доме Соколовых. Денис Давыдович не поскупился и отвалил на свадьбу дочери круглую сумму. Три дня не смолкали песни, вино лилось рекой, полсела ходило пьяное и сытое. Не обошлось и без драк. Фёдор перед свадьбой сдался, и отменил простые домашние посиделки, согласившись на полную программу, но венчаться наотрез отказался.

За столом в основном сидели родственники Соколовых и их друзья. Со стороны жениха была только его семья. Фёдор пытался пригласить Клима, но тот так взглянул на него, что Рогозин остановился на полуслове и больше не сказал ни слова. Мать Аксинья с бабушкой сидели на почётном месте. Любившая погулять и попеть Аксинья вела себя в этот раз сдержанно, посматривая на сына невесёлыми глазами. Перед самой свадьбой она сказала Фёдору:

– Не по себе сук рубишь, сынок. Прошу тебя только об одном, не ошибись в жизни, потом не исправишь.

Жилье им определил Денис Давыдович. На окраине села у него был небольшой домик, купленный у переехавших в город селян. Избу привели в порядок, обставили мебелью и отдали в полную собственность молодым.

В первую ночь их проводили в дом и оставили одних. В провожатые набился дальний родственник Соколовых из города. Какой-то Серафим. Он больше всех выводил из себя Фёдора своими неуместными тостами и высказываниями. На свадьбе этот Серафим напился так, что упал под лавку и пролежал там до конца гулянки. Но перед тем, как новобрачные покинули застолье, он очнулся и, как ни в чем не бывало, вылез на свет божий весь истоптанный и оплёванный. Родственник вышел со всеми проводить молодую пару домой и увязался за ними до самого порога. Там его пробило на высказывание неприличных напутствий и указаний как провести себя в первую брачную ночь. На этом нервы Фёдора окончательно сдали. Он молча подошёл к слишком активному родственнику и, развернув его в обратном направлении, придал его телу такое ускорение, что бедный Серафим отлетел метров на десять и только потом растянулся на тропке. После этого жених сурово посмотрел на присмиревших сопровождающих. Те, не дожидаясь своей очереди, быстренько убрались восвояси. Фёдор усмехнулся и пошёл в дом. Ольга, громко смеясь, последовала следом за мужем.

Молодые вошли в дом. Фёдор устало сел на лавку. Вся эта свадебная кутерьма порядком утомила его. Он с трудом подавлял в себе желание взять в охапку молодую жену и убежать без оглядки, куда глаза глядят, только подальше от этого спектакля. Ольга почувствовала его настроение и умоляюще посмотрела на него. Фёдор только крепче сжал зубы.

В избе было жарко натоплено. На столе стояла бутылка вина, рюмки. В тарелках, кроме прочих закусок, лежала кверху ногами жареная курица. Рогозин закурил и снова усмехнулся. Обычаи Соколовы соблюли, ничего не забыли. Рядом присела Ольга. Фёдор посмотрел на неё и налил в рюмки вина.

– Давай, Оля, выпьем за нас с тобой, за новую жизнь.

–Может, уедем отсюда, Федя. Уедем туда, где нас никто не знает. Не дадут нам здесь покоя. Ни твои, ни мои.

– Уедем, Оля, обязательно уедем, но позже. Потерпи немного. Я жизни не пожалею, но ты у меня будешь счастлива.

Ольга улыбнулась и прильнула к плечу мужа.

13

Прошло четыре года, четыре тяжёлых года. Страна восставала из пепла, создавалось новое государство, аналогов которого нет, и никогда уже не будет. Народ шёл к новой жизни в рамках непрерывной войны как внутренней, так и внешней. В сёлах и деревнях ломались старые устои. Ломались трудно, зачастую с кровью, вырывались с корнем. При этом гибли люди, много людей. Они порой даже не понимая, за что они гибнут. Неграмотные, забитые вечной нуждой крестьяне выживали, как могли, но удавалось это далеко не всем.

В Доброве организовали новый сельсовет, в который вошла и Неглинка. Председателем его единогласно был избран все тот же Клим Новожилов. Человек уважаемый как беднотой, так и зажиточными крестьянами. Организовали сельскохозяйственную артель и назвали её "Боевик". С отменой НЭПа развернулась борьба за создание сельскохозяйственных объединений в промышленном масштабе. Индивидуальная деятельность постепенно сходила на нет. К этому принимались все меры и применялись жёсткие методы. Фактически развернулась война с кулаками и предпринимателями, война с единоличниками. Входило в жизнь коллективное управление производством. Параллельно создавалось и само производство.

– Предлагаю внести в список к раскулачиванию всех, у кого мельницы, лавки, больше двух лошадей и имеющих доходные промыслы, – предложил на очередном заседании сельсовета Новожилов.

– Насчёт мельниц и лавок ты прав, а вот остальные тут не подходят, – возразила молодая женщина Анна Чернова. Она в последнее время активно принимала участие в создании артели и агитации среди населения. Анна была из беднейшей семью, в которой и ложек-то на всех не хватало, ели по очереди, если что было. Спать приходилось прямо на полу. Вечером постилали солому, а утром её убирали. Детей у Черновых было столько, что они сами в них путались и если за столом оказывался соседский мальчишка, его принимали за своего. Изба у них была маленькая, вся дырявая насквозь. По черным закопчённым стенам бегали усатые тараканы, а в щелях сидели кровожадные клопы. Когда жить от них становилось вовсе невмоготу, население избушки перебиралось на пару дней к соседям, а избу выстужали. Мороз не миловал насекомых и косил всех подряд. После такой процедуры тараканов выносили вёдрами. Но проходило время, и древние насекомые снова размножались с ужасной скорость, заполняя собой свободное пространство. Анна на собрания ходила в старом дедовском тулупе и его же малахае. Она всегда сидела рядом с Новожиловым и постоянно с ним спорила, чем вызывала у него злость, так как зачастую несла полную чушь.

– Ты, Анна, не торопись. Сейчас будем составлять списки. Кого посчитаем нужным, того и внесём, – Клим достал лист бумаги, ручку с чернильницей и список жителей сел, – начнём, товарищи.

Когда очередь дошла до Соколовых, все единодушно проголосовали за внесение его в список, так же поступили и с Пановым, Дмитриевым и многими другими зажиточными крестьянами. Отдельно составили список тех, кого намеревались раскулачивать с выселением. Здесь мнения разошлись. Особенно долго обсуждали Дмитриева.

– Я предлагаю оставить его, не выселять, но дом отнять и отдать Любавиным. У них изба вообще падает, – предложил Новожилов.

– Не выселять, а дом отнять. Это как так? А где он, к примеру, жить будет? – поинтересовался Игнат Захаров, мужик скандальный и любитель выпить. Вот и сейчас от него несло за версту сивухой.

– Пусть к детям идёт, это нас не касается. Ты, Игнаша, не мешай. Если принял за воротник, то не бестолковь и помолчи, – недовольно сказал Клим.

– А я предлагаю его сослать как Панова, – возмутилась Анна, – чем он лучше его. Дружки и мельницы у обоих имеются. Кровососы, одним словом.

– Никакой Дмитрий Николаевич не кровосос. Он своим горбом мельницу заработал и сам на ней молол. А плату брал без обмана, по справедливости. И Мишка его нам завсегда помогал.

– Мишка от школы отказался, он тоже враг, – не унималась Анна, – все они враги. Я ещё в волости про них расскажу. Мишку просили учителем поработать? Просили. А он что сказал? Образование не позволяет. Три класса окончил, читать умеет лучше попа, а детишек поучить отказался. Я считаю, что их всех нужно выселить.

– Ты, Нюра, не перегибай, а знай меру, – Новожилов начинал нервничать, – ставлю на голосование. Кто за выселение Дмитриева, поднимите руки.

Одна Чернова подняла руку за их ссылку. Против его выселения проголосовали все. За списком просидели далеко за полночь.

Фёдор Рогозин не присутствовал на этом заседании, хоть и входил в состав сельсовета. Его просто не пригласили. Фёдор за последние годы сильно изменился. Он обзавёлся своим хозяйством, завёл скотину, птицу и всеми днями работал, не покладая рук. В избе у него уже бегала маленькая дочка, а в люльке качалась вторая. Он как то незаметно для себя отделился от общества и совсем не интересовался делами сельсовета. В артель Фёдор тоже не вступил, так не объяснив толком своего поведения. На вопрос Клима, почему он уклоняется от артели, Рогозин заявил просто:

– Артели вещь ненадёжная, будет что понадёжнее, тогда подумаю.

– Когда-то ты был другого мнения и, помнится, мне настаивал на создании коммуны, – напомнил ему Новожилов.

– Дурак был, поэтому и предлагал, – усмехнулся Фёдор.

– А мне думается, что мозги твои Соколов поправил, да так поправил, что они у тебя совсем, набекрень встали, – не выдержал Клим.

– Ты, председатель поосторожнее с выражениями. Не посмотрю, что начальство, враз охлажу, – вскипел Фёдор.

–За такие разговоры, Рогозин недолго и в кутузку загреметь.

– Не пугай. Я за советскую власть кровь проливал, цену ей знаю. Ты отсебятину здесь воротишь, людей с толку сбиваешь, а я молчать должен? Установку по своему толкуешь, линию партии искажаешь. Сам смотри не загреми.

Новожилов вскочил со стула, но между ними встал Ларион Петров и силой усадил Клима на место, а Фёдору сказал:

– Ты вот что, парень, иди отсюда не то беда будет. Ни тебе, ни нам этого не надо. Только в следующий раз думай, что говоришь, не у себя дома. В сельсовете находишься.

Фёдор зло сверкнул глазами и вышел, крепко хлопнув дверью. С тех пор здесь он больше не появлялся. Денис Давыдович, узнав о его выходке, только покачал головой.

– Видать, ошибся я в Фёдоре. Никакого толку от него нет. Думал, что свой человек во власти будет, ан не получилось. Как подменили парня, или я его вовремя не разглядел. Ошибка вышла, ошибка, – думал он, – придётся самому выкручиваться. Время подошло к расплате. Сдерут с тебя шкуру, Денис и отправят к чертям собачьим отсюда.

Он закрыл лавку, распродал остатки товара и стал понемногу освобождаться от скотины. Свёз на базар двух лошадей, корову, мелочь развёл по родне.

– Вот теперь пусть только попробуют раскулачить, – говорил он Таисии, – нет у нас ничего, одни голые стены остались.

– Они и за стены раскулачат, – отвечала жена, – наивный ты, Денис, как ребёнок. Лавку и землю со скотом вспомнят обязательно, так что не очень радуйся.

Рано утром после заседания сельсовета к ним забежала дальняя родственница из Неглинки. Она случайно услышала разговор Анны Черновой с соседкой о Соколовых.

– Дядя Денис, сегодня тебя раскулачивать придут, – прокричала она с порога и убежала.

Денис как сидел за столом, так и застыл. Таисия, услышав новость, вскочила и забегала по дому.

– Чего расселся, вещи собирай, лошадь запрягай. Торопись, не сиди пнём. Успеем скрыться, не то в Сибирь поедем. И это ещё в лучшем случае. Сергей! Найди Ромку. Где он шляется? Запрягай вторую лошадь. Поедете в Тверь. Там у меня отец живёт. Спрячетесь пока у него. Да быстрее же, время идёт, скоро придут. Хоть Ольгу от беды отвели. С Федькой её не тронут. Лишнее не берите, все, что нужно будет, на месте купим.

Денис очнулся и, достав мешки, став втискивать в них вещи, потом сбегал в амбар и притащил тяжеленный сундучок. Все это они погрузили в кошеву. Снарядили сыновей.

– Прощайте, дети мои, дай бог свидимся, – Таисия перекрестила сыновей, – документы справьте новые и завербуйтесь куда-нибудь на стройку. Только деду адрес оставьте. Его адрес я тебе, Серёжа в воротник зашила. Все. Езжайте с богом.

Ромка с Сергеем сели в сани и скрылись за поворотом. Денис тоже садился в кошеву.

– Постой, – Таисия вернулась в дом.

Вскоре она вышла, села рядом с мужем, и Денис погнал жеребца в поле по накатанной дороге, только ошмётки снега полетели из-под широких копыт. Когда беглецы были уже далеко за селом, Денис оглянулся. Над домами поднимался столб чёрного дыма. Он с тоской в глазах посмотрел на жену и подстегнул жеребца.

Таисию Соколов привёз издалека, когда ещё гонял обозы. Однажды под Тверью он возвращался один после удачной сделки. Дорога шла через лес. Денис, молодой парень, ехал не спеша, покуривая на ходу и ни о чем не думая, когда на него навалились здоровенные мужики и быстро скрутили руки. Откуда они взялись, парень даже не видел, только успел заметить, что все они были с ног до головы в снегу. Мужики сели в сани и свернули в лес. Вскоре подъехали к заметённой снегом избушке.

– Вставай, купец, ступай за нами, – приказал один из них, – и без глупостей у меня.

В просторной избе за столом сидели ещё человек шесть мужиков. Все как по команде повернулись к вошедшим и уставились на Дениса.

– Принимай атаман купчика, один по нашим лесам гулял, – проговорил сопровождающий, толкнув связанного парня к столу.

Атаман, высокий пожилой мужик с бритым лицом, оглядел Дениса.

– Развяжи парня, Лохматый, к чему такие жестокости, – сказал он, – садись, странник, рассказывай, куда едешь и что везёшь.

Денису развязали руки и он сел на подставленную табуретку. Растерев руки после верёвки, Денис достал кисет. Атаман неожиданно рассмеялся.

–Молодец, не испугался. Многие на этом месте на колени падают, а ты как у себя дома расселся. Что, не боишься смерти? Смелый или дурак?

– Дураком никогда не был, атаман, – ответил Денис, с трудом сдерживая дрожь в голосе, – а помирать на коленях не приучен.

Мужики оживились и недовольно заговорили.

– Цить, – ударил кулаком по столу атаман, – денег много везёшь?

Денис достал из-за пазухи кошелёк и положил на стол. Атаман достал содержимое и пересчитал.

– Откуда столько добра? Купец? – спросил он.

– Нет. Зерно продал. Домой еду, – Денис закурил.

– Крестьянин. Зерно хоть своё, или перекупаешь?

– Своё, – соврал Денис, – все лето работали.

Атаман задумался. По выговору, он был из городских, да и обликом на деревенского совсем не тянул. Не то, что бородачи в армяках из его окружения.

– Пора ужинать, – сказал, наконец, атаман, – Тая, накрывай на стол. Ты, парень пока у нас останешься. Завтра решу, что с тобой делать.

Из другой половины избы вышла девушка и стала собирать ужин. Денис глянул на неё и обомлел. В шайке лесных разбойников хозяйничала настоящая красавица. Высокая, с тонкой талией, она ходила по комнате, озаряя собой неуютное лесное жилище. Тая накрыла ужин и ушла к себе, даже не взглянув на пленника. Атаман пристально наблюдал за Денисом. Когда девушка вышла, все сели за стол. Парень тоже сел вместе с ними. В дороге он порядочно проголодался, тем более что когда придётся ещё раз поесть и придётся ли вообще, он не знал. После ужина шайка разбрелась по своим углам. Дениса отвели в тесную кладовку и закрыли на замок.

Атаман прошёл на половину девушки. Она что-то шила при свете свечи. Атаман присел рядом и положил руку на шитье. Тая удивлённо посмотрела на него.

– Тая, дочка, я прошу тебя выслушать меня, – атаман нежно смотрел на девушку, – я виноват перед тобой, перед твоей матерью, я знаю это. Но только тяжёлые обстоятельства заставили меня пойти на крайние меры. Я не могу и не хочу всего тебе рассказывать, да это и не важно, сейчас. Но я хочу, что бы ты знала об одном. Ты единственное, что осталось у меня на этом свете. Меня скоро не будет, а ты должна жить. Завтра я отпущу этого парня. Ты уйдёшь с ним. Он поможет тебе.

– Откуда ты знаешь, отец, что он мне будет помогать? Ты видишь его первый раз, – ответила дочь.

– Я немного разбираюсь в людях. Он первый, кто не испугался смерти. Парень врёт, конечно, но его понять можно. Трудно не врать в его положении. Он смелый и добрый, таких теперь мало, да и выбора здесь не так уж и много. Я видел, как он смотрел на тебя. Он за тебя горы свернёт, поверь мне. Я дам вам мою долю, мне она ни к чему. Прошу лишь помнить тебя кто ты есть, всегда помнить.

Наутро Дениса выпустили из кладовки и усадили напротив атамана. Тот курил длинную трубку и как-то грустно смотрел на парня. Мужики вышли, оставив их одних.

– Я отпущу тебя, парень, – сказал атаман, – но отпущу с одним условием. Ты уйдёшь с Таей, моей дочерью.

Денис взглянул на атамана, не скрывая своей радости. Ночью он уже попрощался со своей жизнью. Все его попытки выбраться из избушки ничего не дали. Как только он стал выламывать дверь, она тут же открылась, и на пороге возник мужик в рубашке, с закатанными до локтей, рукавами. Он, молча, поднёс к лицу парня пудовый волосатый кулак и снова закрыл дверь. А сейчас его отпускали, да ещё в придачу с красавицей. Денис открыл рот для благодарности, но атаман поднял руку.

– Молчи, твои слова сейчас не от ума и не от сердца, а пустословий я не терплю. Слушай меня внимательно. Таю отвезёшь домой и будешь заботиться о ней. Если она захочет, то поженитесь, но только по её согласию. Документы у неё в порядке. Ей здесь не место. Но помни, парень, я всегда буду за твоей спиной. Обидишь, головы тебе не сносить, так и запомни. Все, ступай, мне надо с дочерью попрощаться. И ещё запомни. Лишнего её не спрашивай. Что надо будет, она сама тебе расскажет.

Денис вышел из избушки. Утро стояло ясное и морозное. Снег невыносимо слепил глаза. Его лошадь стояла запряжённой. Он проверил вещи. Все было на месте. Кошелёк ему тоже отдали. Немного погодя вышла девушка. Её никто не провожал, но Денис чувствовал, что за ними наблюдают. Единственным его желанием было убраться отсюда подальше. Тая села в сани, и Денис погнал сквозь лес. Только сейчас он понял, как близко был от смерти. Животный страх обуял его, он гнал и гнал лошадь, пока не показалась дорога.

– Не торопись, лошадь загонишь. За нами никто не гонится. Отец всегда держит слово, – попросила Тая, – куда хоть едем?

Денис попридержал лошадь и повернулся к девушке.

– В Суздаль, потом ко мне в село. Доброво прозывается. Может, слышала о таком?

– В Суздале приходилось бывать, а вот о селе таком не слыхивала. Тебя хоть как зовут-то?

– Денис, а тебя Тая?

– Тая. Ты вот, что, Денис. В Суздале остановись на постоялом дворе. Там повенчаемся. Для всех мы муж и жена, но на самом деле, я тебе никто. Так и знай.

– А если я люблю тебя и на самом деле предложу женой моей стать? – Денис во все глаза смотрел на странную девушку. Он, в самом деле, уже любил её. Во всяком случае, ему так казалось.

Тая помолчала, глядя на забавного парня, потом, улыбнувшись, ответила:

– Поживём, увидим. Ты лучше за дорогой смотри, а то мы так и до Суздаля не доедем.

Вот и сейчас они ехали вдвоём по заснеженной степи, как и много лет назад, навстречу неизвестности.

14

Набат поднял все село, по улицам бежали кто с ведром, кто с багром, а кто и просто с пустыми руками. В центре села пылал дом Соколовых, загорались пристройки, конюшня и амбар. На соседних избах плавился снег на крыше. Тушить было уже бесполезно, огонь пробирался дальше.

– Соседей поливайте, кидайте снег, снег кидайте! – кричал Новожилов. Пожар он увидел из сельсовета. Там к этому времени уже собрался почти весь актив. Собирались идти по списку раскулачивать, как увидели, что загорелся дом Соколова.

Он выстроил толпу в линейку и стали поливать соседние дома, черпая воду из колодца. Вскоре колодец опустел, бадейка черпала лишь грязь. Помчались к пруду, но проруби были заморожены намертво. Нашли пешни, стали долбить лёд. К тому времени пламя, пожрав все, что горит, стало понемногу оседать. Ветра не было и искры, поднимаясь вертикально, гасли, не долетая до других домов. Опасность миновала.

– Мужики! Кидай снег в дом, быстрее потухнет, – распоряжался Клим.

– Хрен тебе, потухнет. Там добра столько, что до лета гореть будет. Не иначе и хозяева погорели. Глянь, никого из ихих нету. Точно погорели, свят, свят, свят, – ответил сосед Соколовых, Демид Перевозов, крестясь на церковь.

Клим растерянно посмотрел на Демида и зашёл за разрушенный забор. Там ещё было нестерпимо жарко. В пустых проёмах окон все ещё горело. Клим обошёл дом и осмотрел рухнувшую конюшню, пошарил глазами во дворе. Что то, поняв про себя, он кинулся в сельсовет, прокричав на ходу:

– Нюрка, собирай актив. Что бы в момент были в сельсовете!

Когда все собрались, Клим сидел за столом и писал, торопливо макая ручку в чернильницу. По листу летели чернильные точки. Дописав, он обежал глазами собравшихся и остановился на молодом пареньке.

– Макар, вот тебе записка. Отвезёшь в Посад. Передашь в милицию. Давай, Макар, шевелись. Дело срочное.

Парнишка схватил бумагу и с деловым видом выскочил из помещения. Председатель тяжело опустился на стул и вытер пот со лба, достал папиросу и закурил.

– Сбежали Соколовы. Сбежали и дом сожгли, что бы нам ни достался. Вот такие дела, товарищи. Это наша недоработка. Недосмотрели, а, может, кто и предупредил, – неожиданная мысль обожгла его, – точно. Предупредили. Среди нас затесался враг. Мы только вчера составили список, а утром Соколов сбежал. Почему, спрашивается? Да потому, что он знал, все знал и перехитрил нас. В итоге мы лишились дома, скотины, лошадей и инвентаря. Я уже не говорю про зерно, которое сгорело. Это уже вражеский выпад в сторону советской власти! Я послал записку в органы, но, даже если их найдут, имущество никто уже не вернёт. Сволочь, которая их предупредила, мы тоже уже вряд ли найдём. Пусть его совесть, если она есть, сама сгложет его. Будь он трижды проклят.

У родственницы, что бегала к Соколовым, внутри все похолодело. Она была близка к тому, что бы признаться, но Клим перевёл разговор на другую тему, и у неё немного отлегло от сердца. Она и сейчас была уверена, что сделала правильно, вот только о том, что Денис сожжёт дом, не догадалась. Клим тем временем продолжал:

– Действия кулаков и зажиточного элемента заставляют нас действовать решительнее. Сегодня мы должны закончить работу. Для этого предлагаю начать с более несдержанных и готовых к отражению наших законных действий жителей. Сейчас приедет милиционер, он присоединится к нам, а пока, пойдём по списку. Кто у нас там на очереди?

– Панов Василий Ильич.

– Вот к нему и пойдём.

Василий Ильич пил чай перед тем, как идти на мельницу. Хоть помолов сегодня он и не ждал, но проверить ветряк всегда считал каждодневной необходимостью. Про пожар в соседнем селе Панов ничего не знал. Он наливал уже третий стакан, когда дверь распахнулась, и в кухню вошли члены актива. Панов от удивления даже краник у самовара не закрыл. Вода потекла на поднос. Новожилов спокойно подошёл столу и закрыл краник.

– Вот постановление о твоём раскулачивании, гражданин Панов, – сказал он, кладя лист бумаги на стол.

Василий Ильич покосился на документ и тихо спросил:

– На каком основании?

– На основании постановления ЦК ВКП(б) от 30 января 1930 года «О мерах по ликвидации кулачества как класса» твоё имущество конфискуется, а ты, как элемент кулацкого актива, будешь выселен с семьёй в места отдалённые.

Панов опустил голову, а когда поднял её, в глазах его полоскалась нестерпимая злость.

– Ну что же, забирай. Забирай все, все забирай, что нажил своим трудом. Забирай, сволочь. Вон, самовар бери, может, чаю попьёшь. В печи щи стоят. Тоже забирай, авось ими накормишь бездельников. Только мои щи тебе поперёк глотки встанут. Так и знай, Клим. Встанут, тогда вспомните меня и всех остальных, кто своим потом все это заработал.

В кухню вбежала Фаина. Она с воем упала на лавку и запричитала.

– Не скули, – сквозь зубы сказал Василий Ильич, – не давай им повода радоваться нашему горю. Встань, говорю тебе! Иди, собирай детей. В дальние страны поедем.

– Ничего лишнего с собой не брать, только самое необходимое, – распорядился зашедший милиционер, – и прошу без контрреволюционных выпадов, иначе в тюрьму отвезу.

Пановы собрались и вышли на улицу, запруженную народом. К нему подошёл брат Александр. Он жил во второй половине дома. Они обнялись.

– Прощай, брательник, видать больше не свидимся на этом свете, – Панов повернулся к церкви и трижды перекрестился, – прощайте, люди добрые, не держите на нас зла.

Больше он сказать ничего не смог, горький ком подкатил к горлу и из глаз потекли слезы. Семья села в сани и их повезли прочь из села. С тех пор о них никто больше не слышал в этих местах, даже близкие родственники не знали, что с ними стало в дальнейшем.

А в доме в это время шла полным ходом перепись имущества. Из сундуков доставали одежду, заносили её в список и бросали в общую кучу для последующей раздачи нуждающимся. К вечеру процессия дошла до дома Дмитриевых.

Дмитрий Николаевич уже знал о том, что к нему придут. Он был готов и сидел в избе уже собранный. Рядом с ним сидел Миша. Дети к тому времени жили отдельно, каждый в своём доме. Авдотья тихо плакала, стоя у печи. Клим положил документ на стол и предложил покинуть дом.

– Куда нас определили? – коротко спросил Дмитрий Николаевич.

– Вас, как кулаков не злостных, переселению не подвергаем. Идите на все четыре стороны.

– И кого здесь селить задумали, если не секрет? – спросил Дмитрий.

– Нет, не секрет. Родственников ваших, правда, дальних, Любавиных.

Дмитрий, не сдержавшись, вскочил, что-то хотел сказать, но Миша схватил его в охапку и вывел из дома. Следом вышла мать. Они направились к избе Михаила, стоявшей через три дома.

– Ты, папаня, лучше молчи. Я тебя предупреждал насчёт мельницы, вот теперь и получи, – говорил по дороге Миша, – будете жить у нас.

– Я в Иванов поеду, к Семёну, а мать пусть у тебя живёт. Так вам полегче будет. И не спорьте, я так решил.

Активное участие в конфискации и самом процессе раскулачивания принимала Анна Чернова. Она со всей своей нерастраченной энергией носилась из дома в дом, распоряжаясь конфискованным имуществом. У дома Дмитриевых она откровенно улыбалась, когда из него выходили Миша с отцом и матерью. Улыбка Черновой неприятно полоснула его. Он подошёл к ней и спросил:

– А ты чему радуешься, Нюра? Нашему горю? Так на чужом несчастье своего счастья не построишь. Запомни мои слова.

Анна опешила. Она не ожидала таких слов от Михаила. Он всегда отличался сдержанностью и рассудительностью. Убрав улыбку, Чернова отошла в сторону.

Особых сложностей не возникало, пока не дошли до дома Кузьмы Новикова. На улице уже почти стемнело, но откладывать мероприятие в связи с делом Соколова, побоялись. Когда постучали в ворота, за забором залаяли собаки, но никто не вышел. Стучали долго. Новожилов вопросительно посмотрел на милиционера. Тот кивнул.

– Ломай, ребята. Только аккуратно. Теперь это наше имущество, – скомандовал Клим.

Мужики, взяв ломы, стали снимать ворота. Только успела упасть первая створка, как окно избы вылетело наружу, разбрызгивая осколки стёкол, и из проёма раздался ружейный выстрел. Все, кто был во дворе, упали на снег. Из окна раздался второй выстрел, потом третий. Картечь свистела над головами актива, разнося вторую створку ворот в щепки. Но вот выстрелы прекратились, и в доме послышалась ругань, перемежающаяся отборным матом. Следом за этим в окно вылетели сначала ружье, а за ним и сам Кузьма Новиков. Он перелетел через милиционера и, резво вскочив, кинулся было обратно в дом, но милиционер схватил его за руку и повалил обратно в снег. Кузьма забарахтался, заорал благим матом и, неожиданно затих. Милиционер подержал его немного, прижимая коленом к земле, потом отпустил и перевернул вверх лицом. На него смотрели широко открытые мёртвые глаза. Рот был дико перекошен и забит снегом. Милиционер от неожиданности отшатнулся, выпустив Кузьму. Все, молча стояли и смотрели на покойника. Из дома тихо вышел Николай, сын Кузьмы и, подойдя к отцу, сказал:

– Не выдержал батя, душа не стерпела. Он как узнал про раскулачивание, так почти целую четверть выпил. Мы ему говорили, что бы, не буянил, но он нас не послушал, стрелять начал.

Следом за сыном вышла Ольга. Она подошла к мужу, опустилась на колени и горько заплакала.

Часть 3

15

Рогозин в мероприятиях не участвовал. Он все эти дни просидел дома, выходя только по нужде. На следующий день после пожара, Ольга сходила к пепелищу и долго стояла там, глядя невидящими глазами на то, что осталось не только от построек, но и от прежней жизни. Назад она шла уже с чётким решением своего будущего.

– Нужно уехать, Федя. Я не смогу здесь жить, – сказала она мужу, едва войдя в дом.

Фёдор как всегда сидел у окна и читал. Он поднял глаза на жену и согласно кивнул. – В дом пусть переселится твоя мать. Им теперь надолго хватит. А мы уйдём налегке. Лошадь до станции наймём, а дальше по железной дороге.

– Дожил, – Фёдор с тоской посмотрел в окно, – из дома бегу как последний враг, какой то. Что же в стране происходит, Оля? Во что верить, чего ждать? Была война, когда брат на брата шёл, когда у капиталистов отбирали имущество, заработанное руками рабочих и крестьян. Это было ещё понятно, но сейчас что происходит? Отбирают у трудовиков. Я не хотел этого. Хотел, что бы народ объединился, работал сообща, трудился. За это я и воевал.

Ольга села рядом с мужем и обняла его, положив голову на его плечо.

– Видно нам на роду написано, всю жизнь скрываться, – сказала она, – мама моя не из этих мест. Её папа издалека привёз. Она дочь судьи. Его за связь с политическими посадили в тюрьму, из которой он бежал и скрывался в лесах. Мама была вместе с ним. Бабушка к тому времени померла от голода и болезней. Так вот папа её прямо из леса и привёз. А теперь она снова в бегах. И мы вместе с ними.

Наутро они перевозили семью Фёдора в свой дом. Аксинья давно уже смирилась по поводу выбора сына. Ольга оказалась доброй невесткой, заботливой и любящей женой. Дома у неё всегда был порядок. Сын после свадьбы и вовсе изменился. Работал не покладая рук, семья ни в чем не нуждалась. Аксинья знала, что Соколов помогает им и против ничего не имела. Решение сына уехать расстроило Аксинью, но она понимала, что здесь им спокойно жить не дадут. Заселившись в новый дом, она проводила Фёдора с Ольгой и занялась хозяйством. У неё кроме старшего сына подрастали ещё дети, и о них нужно было заботиться ей одной.

На вокзале Ольга купила билет до Москвы, а оттуда они отправились в Тверь. В незнакомом городе Ольга отыскала старый, но ещё крепкий дом, стоящий почти на окраине города. Дом окружал высокий железный забор. Двор был завален снегом, сквозь который торчали деревья и кустарники. Выглядело это все как-то неуютно и заброшенно. От ворот к дому вела плохо расчищенная узкая тропочка. Ольга постучала в дверь. Долго никто не открывал. В конце концов, постучали в окна. На крыльцо вышел крепкий старик. Он всмотрелся в Ольгу и, качнув головой, пригласил войти. Проведя гостей по тёмному длинному коридору, старик открыл дверь, и они зашли в комнату, обставленную богатой мебелью, покрытую толстым слоем пыли. По всей видимости, комната была много лет нежилой.

– Располагайтесь здесь, – проговорил старик, – мне Тая сообщила, что ты приедешь. Ты ведь Ольга?

– Да, дедушка, Ольга, – ответила она, оглядывая комнату, – а это мой муж Фёдор и мои дети.

– Детки это хорошо, род наш, значит, не умрёт, – старик сел в кресло и оглядел гостей, – долго я ждал, когда ко мне кто-то приедет. Должны были объявиться твои братья, но так и объявились. А я привык уже жить один. Скучно. Поговорить и то не с кем. Ко мне только Назар и ходит, продукты носит, печку топит. Старики никому не нужны. Вы не слушайте меня, устраивайтесь, а я самовар поставлю.

Старик встал и вышел, закрыв за собой дверь. Фёдор раздел детей, разделся сам и сел в кресло, в котором сидел старик.

– Это твой дед, судья? – спросил Фёдор.

– Да, это он. Как видишь, жив ещё на наше счастье, – Ольга разместила на кровати дочку и встала посреди комнаты, решая с чего начать, – Теперь жить здесь будем. Приведём все в порядок, ты на работу устроишься, а я по дому буду. Ты на деда не обращай внимания. Он человек своеобразный, людей не очень любит.

– А мать с отцом, куда же подались? Здесь места всем хватит.

– Их здесь быстро найдут. Город. Они, я думаю, куда-то дальше поехали. Нам с тобой прятаться не надо, а их будут искать, хотя в такой кутерьме вряд ли найдут. Тебе можно бы и не работать, но времена нынче совсем другие. Отдохнём немного, и сходишь, узнаешь, где пристроиться.

К вечеру комната была приведена в порядок. Уложив детей спать, Рогозины ушли в комнату деда. Там был накрыт стол, в центре которого стоял горячий самовар. Подсуетился тот самый Назар, мужчина лет сорока. Он все приготовил и незаметно ушёл.

– Ты очень похожа на Таю, – сказал Пётр Станиславович, бывший судья, арестант и атаман шайки, – она лет пять не была у меня, все недосуг. Оно и понятно. Хозяйство большое, без неё никак нельзя. А тебя я видел. Тебе тогда года три было. Забавная девчушка, на коленях у меня играла. Сейчас у самой детки уже. Время бежит, не угонишься. Ты, Фёдор, по какой части? Кроме колхозной, конечно.

– Кроме колхозной я только в армии служил, воевал. В конной бригаде.

– Ну, конных частей у нас здесь нет, как ты понимаешь, а вот военное прошлое можно использовать. Ты ведь за красных воевал, я надеюсь? За красных. Попробуем тебя на завод определить. Там большие перспективы есть. Ну да ладно, об этом потом.

Наговорившись и напившись чая, Фёдор ушёл спать, а Ольга осталась.

– Твой Фёдор надёжный человек? – спросил дед.

– Надёжный, дедушка. Я знала, кого в мужья брала, – ответила Ольга.

– Ну и славно. Я тебе сейчас шкатулку покажу. В ней все прописано. Шкатулку береги, никому не показывай.

Дед встал и подошёл к печке, украшенной изразцами. Он достал из кармана что-то наподобие ключа и вставил его в отверстие в нише. Одно из украшений повернулось, открыв потайной лаз. Дед достал небольшую шкатулку и поставил ее на стол.

– Здесь карта, где я спрятал свою долю, документы и немного золота. Ключ я даю тебе. Все теперь ваше, мне ничего уже не нужно, скоро помирать, а вам пригодится. Здесь не на одну жизнь хватит, если, конечно, с умом тратить. Владей, внучка.

16

На селе в это время шла хлопотливая жизнь. С утра до вечера перевозили реквизированное имущество, сводили скот и инвентарь. Хлопот было хоть отбавляй. Клим зачастую так и спал в сельсовете. На базе артели и приобретённого имущества решено было организовать колхоз. Новожилов вместе с председателем артели Павлом Романовичем Петровым решили провести собрание и начать принимать заявления. Собрание назначили на воскресенье.

– Таким образом, мы создадим колхоз из двух сел. Контору расположим в Неглинке, в бывшем дому Новикова. Это как раз в центре села. Колхоз назовём "Новый путь", товарищи. Пусть этот путь будет нам дорогой в жизнь, – закончил свою вступительную речь на собрании Новожилов.

На собрание явилось столько народа, что большая часть его была на улице. Сельсовет был окружён плотной толпой крестьян. Все хотели узнать про колхоз, многие уже принесли заявления. Миша Дмитриев тоже был на этом собрании. Ему удалось пробраться в помещение, и он внимательно слушал выступавших. Отец его уехал в Иваново, а мать жила с ним. В семье уже бегал пятилетний сынишка Славка, а скоро должен был родиться ещё один малыш. Валя ходила на последнем месяце. Были ещё двое детей, но они умерли ещё в младенчестве. После раскулачивания жить было трудно, наступали тяжёлые времена. В Москве Миша работал каждый сезон, а в этом году не поехал. Он не мог оставить семью. Валя часто болела, а беременность и вовсе свела на нет её работу по дому. Миша тоже подумывал присоединиться к колхозу, другого выхода у него просто не было.

На собрании выступил уполномоченный из волости и поддержал решение сельсовета и артели образовать колхоз. Он долго и нудно рассказывал о положении в стране и задачах партии. Представитель власти не учёл одного факта. Крестьян больше интересовал вопрос об их будущем, а таких речей они наслушались вдоволь и пока выступал уполномоченный, в избе успели накуриться и наговориться. Некоторые умудрились даже вздремнуть. Наконец, перешли к самому главному этапу собрания, приёму заявлений. Первой к столу прошла Анна Чернова. Она торжественно положила заявление на стол. Поднялся Клим Новожилов.

– Товарищи! Члены артели принимаются без голосования. Остальные заявления будем рассматривать каждое в отдельности. Прошу подавать заявления не членов артели.

К столу потянулись листки, и в итоге их собралась приличная стопка. Стали зачитывать каждое заявление и голосовать. Голосовали только члены артели и те, кого уже приняли. Дошла очередь до Аксиньи Рогозиной.

– Я предлагаю не принимать Рогозину в колхоз. Её сын фактически сбежал из села, якшался с лавочником Соколовым, врагом советской власти и являлся его родственником через свою жену Ольгу, – встав с места, предложила Анна Чернова, – таким не место в колхозе.

– Ты, Нюра не путай и не приплетай сюда того, чего не надо, – остановил Анну Новожилов, – Рогозин никакой не враг советской власти, он на фронтах с белыми воевал, а то, что уехал из села, так это никому не воспрещается. Тем более, мать тут вовсе не причём.

– Как это не причём, – не успокоилась Чернова, – она в его доме живёт и его добром распоряжается. Ты, председатель уж больно добренький. Соколова проворонили, а теперь его родню в колхоз принимаем. Неправильно это, неправильно. Я против Рогозиной.

– Ставим на голосование. Кто за то, что бы принять в колхоз Аксинью Рогозину, – не обращая больше внимания на Анну, предложил Клим, – большинство. Переходим к следующему заявлению.

Михаил тоже положил своё заявление и ждал, когда его станут рассматривать. После выступления Черновой, он уже не надеялся, что его примут в колхоз, но когда большинство проголосовало за Аксинью, надежда вновь вернулась к нему.

– Дмитриев Михаил Дмитриевич, – услышал он свою фамилию и вздрогнул от неожиданности.

Наступила тишина. Миша был первым из списка, кто числился из зажиточных семей. Первым выступил Новожилов.

– Вы все знаете Дмитриевых. Его отец был раскулачен. Его причислили ко второй категории. Михаил к тому времени жил отдельно и никаким богатством не располагал. Он всегда поддерживал советскую власть. Человек грамотный и я думаю, что он будет полезен и в колхозе. Какие ещё есть мнения, товарищи. Прошу высказываться.

– Ты, председатель, уже кулаков начал принимать, – снова вскочила Чернова, – это уже перебор. Дмитриев от работы учителем отказался, когда была в том надобность. Об остальном я уже и не говорю.

– Может сам Дмитриев за себя скажет? – предложил уполномоченный, – Михаил Дмитриевич, что вы сами думаете о колхозе?

Михаил встал, и смело прошёл к столу. Он повернулся к народу и встретил любопытные взгляды своих сельчан, которых знал с детства, встретился взглядом и с Черновой. Она не скрывала своей враждебности, глядела прямо, не отводя взгляда. Миша откашлялся.

– Клим Петрович прав, я всегда поддерживал и поддерживаю советскую власть. Это власть для крестьян. Что касается моего отказа быть учителем, то чему я могу научить, если сам только три класса окончил. Я никогда не берусь за дело, в котором ничего не смыслю. Это принесёт только вред и больше ничего. В своём хозяйстве я не имел и не имею достатка, так что мало чем отличаюсь от остальных. Если у нас и было раньше имущество, то это только от большого труда семьи. А насчёт этого в законе ничего не сказано. Труд всегда был на первом месте, так и дальше будет. У меня все.

Михаил прошёл на место и сел. От напряжения и волнения у него дрожали руки.

– Кто ещё хочет высказаться? – спросил председатель.

В толпе поднялась рука.

– Кто там? Проходи к столу.

С трудом пробившись сквозь ряды, вышел Лёша Тараканов. Он был одет как на парад, даже галстук где-то раздобыл. Он за руку поздоровался с уполномоченным и повернулся к народу.

– Давай, Леха, загни историю.

– Не давайте ему слова, он пустое молоть будет. Пора уже скотину доить, – понеслось из толпы.

– Спокойно, товарищи, выступать может каждый из вас. А ты, Тараканов по делу говори, – остановил шум Павел Романович.

– А я и говорю дело, – начал Тараканов, – это несознательные элементы реплики вредные отпускают по своей природной глупости. Я Мишку знаю с пелёнок и ничего плохого о нем сказать не могу, а скажу только, что если мы, таких как он, принимать не будем, то колхоз долго не протянет.

– Это почему так? – спросил Новожилов.

– Очень даже просто, – продолжил Алексей, – тут одна гражданка все встревает, против каждого пытается выступить. Я про тебя говорю, Нюрка. Против тружеников она, видите ли. А сами-то много ли наработали? В хозяйстве у них окромя тараканов и нет ничего. Так и в колхозе работать учнут, тараканов разводить.

– Одного уже развели, до трибуны дошёл, однако, – раздалось в толпе.

По залу прокатился хохот. Новожилов встал и поднял руку. Смех стих.

– Моя фамилия тут ни, причём и смеяться здесь нечего. Я дело говорю. Вот председатель сказал, что членов артели будут без голосования принимать. А они артель чуть не загубили своим бездельем. Предлагаю и их пропустить через голосование, а Дмитриева прошу принять. Меня, кстати тоже. Благодарю за внимание.

Тараканов сел, а в зале поднялся несусветный гомон. Кричали многие, стараясь перекричать остальных. Новожилов долго старался остановить безобразие, но народ не успокаивался. Кто ругал Алексея, кто говорил, что он правду сказал. Тогда встал уполномоченный. Наступила тишина.

– Вступление товарища Тараканова где-то и вполне справедливо, в колхозе нужно работать не хуже чем на себя, но членов артели принимать в колхоз по числу голосов не дело. Они автоматически переходят в колхоз и являются представителями бедноты. Вы, товарищ Тараканов, эти вопросы на колхозных собраниях будете ставить по факту работы. Тогда и меры к бездельникам будем принимать, а сейчас рано делать выводы. Против Дмитриева и таких как он я ничего не имею, тут вы правы, а по остальным вопросам пока воздержимся. Товарищ Новожилов, продолжайте собрание.

– Кто за Дмитриева, поднимите руки, – встал Клим, – кто против. Дмитриев, ты принят. Следующий.

Михаил вытер пот со лба и обвёл глазами народ. Такого напряжения он не испытывал ещё никогда. Собрание вошло в спокойное русло, и стопка заявлений на столе подходила к концу. Уполномоченный сидел и что-то записывал в небольшую тетрадочку. Клим украдкой глянул в неё и увидел список фамилий, десятка два. Среди них была и его фамилия. Дмитриев числился после него. У председателя закралось подозрение, но он не стал расспрашивать городского, зачем ему этот список. После собрания Клим проводил его и отправился домой. Тетрадь не выходила из его головы. Неспроста представитель взял его на карандаш. О таких людях и их методах он был наслышан.

После собрания прошёл месяц. Колхозники готовились к весенним работам. Они собрали инвентарь, проверяли его и тут же ремонтировали. Кузница работала без перерыва. Земли в хозяйстве было достаточно, а вот лошадей не хватало. Председатель Петров и Новожилов поехали доставать трактор. Рогозин в своё время так его и не добился, но в связи с созданием колхоза, шансы на стального коня увеличивались.

Миша работал в основном по столярной части, а такой работы в сельской местности всегда было в достатке.

Однажды он после обеда собирался уже одеваться, как в дом зашёл милиционер. Валя как сидела за столом, так и не смогла встать, при виде человека в форме. У Миши похолодело в груди.

– Дмитриевы тут проживают? – спросил он, разглядывая маленькую кухоньку.

– Тут, – ответил Миша.

– Михаил Дмитриевич? – спросил снова милиционер.

– Да.

– Собирайтесь, поедете со мной, – распорядился он.

– Куда? – опешил Миша.

– Вы подозреваетесь в контрреволюционной деятельности. Прошу побыстрее.

– Миша! – закричала Валя.

– Успокойся, Валя, это недоразумение. Собери что-нибудь в дорогу, – как можно спокойнее ответил Миша.

В зыбке заплакала недавно родившаяся дочка. К ней подбежала Авдотья. Она жила с сыном, помогая им по хозяйству. Отец как уехал в Иваново, так больше и не появлялся. Валя дрожащими руками собрала чемоданчик, с которым Миша ездил в Москву на заработки. Миша не спеша оделся и обнял жену.

– Смотри, Валя, за детьми. Если что, Петя с Митькой помогут.

Валя вцепилась в мужа, и ему пришлось силой посадить её на лавку. Он как-то сгорбился весь и вышел вслед за милиционером. У дома стояли сани. К удивлению Миши, в них уже сидели Митя и Пётр с такими же чемоданчиками. Рядом стоял конь со вторым милиционером. Миша оглянулся на дом, но милиционер подтолкнул его к саням.

– Садись, нечего смотреть по сторонам.

Их привезли сразу в уездную тюрьму и проводили в камеру. Пожилой охранник закрыл за ними тяжёлую железную дверь. В камере было одно маленькое за решетчатое окно и света почти не пропускало. Миша присмотрелся и увидел, что места в тёмном тесном каземате практически не было. На нарах и прямо на полу сидели люди. На вошедших никто не обратил внимания. Пётр прошёл в угол и, потеснив сидящих, ко-как устроился. Миша с Митей тоже нашли себе местечко. Они всю дорогу молчали, и сейчас говорить не было никакой охоты. Миша украдкой стал рассматривать соседей. По виду это были такие же крестьяне, кто с котомками, кто с баулами. Все сидели понурые, ушедшие в своё горе. Так они просидели до вечера, а когда стемнело, стали вызывать по одному.

– Куда это их, – спросил Митя у соседа, пожилого бородача.

– Куда, известно куда. На допрос, куда ещё, – нехотя ответил тот.

Митя с тревогой посмотрел на Мишу и опустил голову.

– Дмитриев Пётр Дмитриевич, – прокричал вошедший конвоир.

Пётр вскочил, сунул свой чемодан Мите и вышел. Его не было с полчаса. Затем дверь отворилась, вошёл Дмитрий и, молча, сел на своё место.

– Дмитриев Михаил Дмитриевич, – раздался голос.

Миша поднялся, обвёл глазами братьев и вышел. Конвоир привёл его в просторный кабинет, в котором кроме стола и двух стульев ничего не было. За столом сидел человек в форме и что-то писал.

– Садись, Дмитриев, – не отрываясь от бумаг, сказал он, я следователь Лопарев, буду вести ваше дело.

Миша присел на стул, хотел было немного подвинуться, но с удивлением заметил, что ножки стула намертво прибиты к полу. После стандартной процедуры выяснения личности, следователь спросил у Миши:

– Скажите, гражданин Дмитриев, вам предлагали стать учителем в школе?

– Предлагали.

– Так почему же вы отказались? Не хотели обучать советских ребятишек грамоте?

– Я не мог, я сам не шибко грамотный, какой из меня учитель.

– А вот свидетели заявляют совсем обратное, да и документы подтверждают. Образование 3 класса церковно-приходской школы, начитан, постоянно повышает уровень образования. Так как, Дмитриев, кто из вас врёт? Молчите? Тогда я вам отвечу. Вы не захотели обучать грамоте детишек из бедняцкой массы, тем самым, показали своё отношение к советской власти. А это уже статья политическая. Вы слышите, Дмитриев? Политическая.

– Ничего я не показывал. Я всегда поддерживал и поддерживаю советскую власть.

– А учителем работать отказались. Вы что, не могли их научить читать? – допытывался следователь и сам же отвечал на свои вопросы, – могли. Три класса не так и мало для села. Тем более что с книгой вы дружите, читаете постоянно. Позвольте спросить, а что вы читаете?

– Разное. В основном русских классиков. Толстого, Пушкина, Достоевского и других.

– Вот видите. Толстого читаете, а детей научить не можете. Что-то здесь не сходится. Но для меня все ясно. Сын кулака, грамотный, в помощи советской власти отказал. Или ты думаешь, что отделился от отца, так сразу в другой разряд встал?! – неожиданно закричал Лопарев, вытаращив на Мишу глаза, – видел я таких. Спрячут голову в песок, как страусы. Знаешь кто такие страусы?

Миша кивнул головой.

– Так вот спрячут головы и думают, что их не видно, а задница с перьями сверху торчит. Так мы вас за эти перья повыдёргиваем и к ответственности привлечём. Подписывай показания. Завтра продолжим.

Миша прочитал протокол, и его привели снова в камеру. Следующим вызвали Митю. Так всю ночь водили мужиков. Миша то дремал, то просыпался от очередного лязга дверей и окрика конвойного. К утру все стихло. Принесли в ведре какое-то пойло и кучу ложек. Те, кто был уже не первый день, и свои запасы съел, стали хлебать прямо из ведра. Дмитриевы достали, что успели захватить с собой и немного перекусили.

– Тебе чего говорили, – тихо спросил Миша Петра.

– Уклонение от налога. А я весь налог сдал. Про мельницу говорили, – ответил Пётр.

– Мне тоже самое, – сказал Митя.

– А я от работы учителем отказался. Теперь это контрреволюция, оказывается, – вздохнул Миша, – говорил я папане, не связывайся ты с этой мельницей. Теперь за нее сиди здесь. Сколько дадут, ещё неизвестно. А может, отпустят?

– Сейчас, жди, – проворчал сосед, лёжа на мешке, – отсюда не выпускают. Попал, значит посадят. Я уже неделю сижу. Как там без меня, ума не приложу. Говорят, что я враг народа. Я их спрашиваю, какой я враг, если работал с утра до ночи. А они говорят, вот потому и враг. И смех, и грех получается. Кто не работал, тот герой, а кто работал, тот враг. Потеха, а не жизнь настала, прости господи.

Пётр посмотрел на мужика и только головой покачал. Дверь каземата открылась, и ввели ещё двух мужиков.

– Семён, ты что ли? – Митя вскочил и подошёл к одному из прибывших, – и тебя загребли, значит. Иди к нам, мы все здесь.

Семён бросил на пол мешок и присел на солому.

– Ты как здесь? – спросил Пётр.

– А ты не видишь как? – обозлился Семён, – так же как и вы. Ладно, хоть папаню оставили.

– Ты не сердись, Сема, нас самих только вчера привезли, – заговорил Миша, – тебя то хоть за что?

– А черт его знает, за что, – ответил Семён, – говорят, что агитацию проводил.

– Ты и агитацию? – удивился Пётр, – из тебя слова не вытащишь. Нашли к кому привязаться. Я так думаю, братья, что нас по наговору посадили. Мне следователь все про каких-то свидетелей говорил.

– И мне тоже, – подтвердил Миша.

– Вот я и говорю, кто-то донос настрочил, – продолжил Пётр, – надо всем все отрицать, тем более что ничего и не было.

В эту ночь Михаила снова вызвали на допрос. На этот раз после все тех же формальностей Лопарев спросил:

– Знаете ли вы Тараканова Алексея Макаровича, уроженца села Неглинка?

– Лешку? Знаю, – ответил Миша.

– Говорил ли Макаров на собрании колхозников, что в колхозе только одни лентяи, и колхоз долго не продержится?

– Нет, не говорил, – твёрдо ответил Миша.

– Вы уверены? – переспросил следователь.

– Уверен, – ответил Миша.

Лопарев записал его слова. Он посидел ещё, подумал, дал пописать Мише и вызвал конвой. Оставшись один, Лопарев задумался.

– И к чему этот придурок уполномоченный такой список подал. Обыкновенные мужики, крестьяне. Возись теперь с ними, только время отнимают. Таких полстраны, это не значит, что все враги народа. Только деваться некуда, иначе самого посадят. И черт меня дёрнул на эту проклятую работу согласиться. Сиди теперь всеми ночами и слушай этих обормотов.

Идя по коридору, Миша увидел, что навстречу ему ведут знакомого мужика. Приглядевшись, он узнал Лешку Тараканова. Лицо его было в кровоподтёках, один глаз совсем заплыл. Весёлый и неунывающий Лешка сейчас был совсем не похож на себя. Встретившись с ним глазами, Миша кивнул ему, Лешка невесело улыбнулся разбитыми губами и прошёл дальше. На допросы вызывали почти каждую ночь, но нового ничего не говорили. В основном одно и то же. Так и шло время. Ночью допросы, днём спали. Такой режим выматывал, не давал сосредоточиться, нервировал. Почти никто из камеры уже не понимал, что он здесь делает, зачем весь этот спектакль. Миша поначалу не чувствовал за собой никакой вины, поэтому вёл себя спокойно, но после каждого допроса это чувство исчезало. Ему казалось, что он что-то упустил, чего-то не понимает и от этого становилось невыносимо тоскливо. Чувство неопределённости давило со страшной силой. Он стал верить в свою вину, верить, что он и в самом деле сделал ошибку. Хотелось закрыть глаза и забыться, как в детстве, когда играли в прядки. Спрятаться так, чтобы тебя уже не нашли, никогда не нашли. Но, открыв глаза, все оставалось по-прежнему. Вокруг мрак, вонь и люди, люди уже несуществующие на этом свете, но и не перешедшие в мир иной. Люди, стоящие на рубеже, после которого уже не будет прежней жизни. Многим из них было уже не суждено перешагнуть этот рубеж. Многим, почти всем.

17

Наступила весна, день заметно прибыл, солнце растапливало последние сугробы, обнажая чёрную землю. По дорогам вязли телеги, лошади из последних сил вытаскивали их из липкой грязи. Если быстро бежать по такой дороге, то обязательно прибежишь босиком. Сапоги засасывало намертво. Вовсю загуляли овраги, и пруды вышли из берегов, размыв плотины, соединяющие две стороны села. Каждый год приходилось ждать спада воды, чтобы починить переправы.

Валентина ждала вестей от мужа, но дни шли за днями, а она ничего о нем не знала. Потеряв всякое терпение, Валя пошла к снохе, жене Петра.

– Я ждать не буду, пойду в Юрьев, свидание должны дать, – заявила Мария, – пойдёшь со мной?

– Страшно, – испугалась Валя, – там леса одни.

– Ты как маленькая, ей богу, – рассердилась Маша, – её муж в тюрьме сидит, а ей страшно. Ну и сиди, я вон с Нюрой пойду, она ничего не боится.

– Я тоже пойду, как же я без вас, – решилась Валя, – когда выходим?

– Завтра, чего тянуть, – ответила Маша.

Назад Валя шла по раскисшей тропке и не смотрела по сторонам. Она замечала, что люди стараются с ней не разговаривать. Как же, жена врага народа. Вместе с Дмитриевыми увезли ещё десяток крестьян. Все были из зажиточных семей.

Попал в этот список и Клим Новожилов. Но Клим на следующий день вернулся, вот только от должности председателя его освободили. Он с дороги сразу зашёл в сельсовет. Там за столом сидел уже новый председатель, Игнат Миронов из бедняков, да таких, у которых кроме покосившейся избёнки отродясь ничего не было, они даже дров не всегда имели, топя печи ивняком и хворостом. Игнат важно сидел и старательно выводил в тетради буквы. Он был почти совсем неграмотным, но на язык острым. На Игнате был новый романовский полушубок из дома Панова и валяные сапоги с калошами, замазанные грязью до самых голенищ. Он оторвался от тетради и посмотрел на вошедшего. Увидев опального Клима, заулыбался:

– Вот, Клим Петрович, на твоё место посадили. Я говорил, что не сильно грамотный, а мне говорят, что грамоту одолеть недолго, лишь бы классовое чутье было. А у меня оно о-го-го, какое. Я врага насрозь вижу.

У Клима мелькнула догадка, точнее наступило прозрение, спала пелена с глаз и открылась истина, нагая и страшная, как смерть. Ему и самому вдруг стало страшно. Он подошёл к шкафу и достал небольшой чемоданчик. В нем был инструмент. Последнее время Новожилов пытался отремонтировать полы в соседней комнате. То, что он делал, казалось уже ненужной суетой, никому не нужной, даже ему.

Уходя, он обернулся и сказал, наблюдающему за ним Игнату:

– Смотри глаза не сломай, когда очередного врага почуешь, засранец.

У Игната от удивления вытянулось лицо. Он хотел что-то ответить, но Клим, хлопнув дверью, уже шагал по улице.

– Вот, гадёныш. Это он вместе с Нюркой кляузы настрочил по указке уполномоченного. Забрали всех по его списку, а показания эти двое дали. Прав был Фёдор Рогозин, ох как прав. Только не бегать надо, а сражаться. С дураками сражаться. Трудно, но надо, иначе беда будет. Мишка Дмитриев говорил, что с дураками бороться тяжелее всего. Тоже прав был. Жалко мужиков, самый корень выхватили. А эти самовары далеко не уедут. Вся надежда на председателя Павла Романовича. Он мужик рассудительный, не глупый, – размышлял Новожилов, меся сапогами грязь.

Навстречу ему брёл пьяный в стельку Илюха Панов. Судя по грязной одежде, падать ему приходилось не раз. Заметив Клима, Илюха поднял верх чёрную руку и пробормотал:

– И тебя, председатель попёрли. Кругом враги. Я тоже враг, но меня выпустили. Вот обмываю волю. Сказали что за хулиганство пока статей нет. Ну, бывай, председатель.

Клим проводил его взглядом и пошёл дальше.

–Что теперь сказать? Что для меня тоже пока статей не придумали? Бред. Давно придумали, тогда почему пожалели? Напугали, думают, что теперь покорней буду. Правильно подумали. Диких зверей так приучают, а кто не приручается, тех убивают. В итоге получается покорный слуга, армия покорных слуг. Их дети уже с рождения приучены к покорности, а вышедших из покорности тоже убивают. Страшно. Как жить с такими мыслями? Было бы проще, если бы не семья….

На следующий день Клим отправился к председателю. Нашёл он его в складе, бывшем амбаре Панова. Готовясь к посевной, там перевешивали зерно, реквизированное при раскулачивании. Семена были отборные, как на выставке.

– Доброго здоровья, Павел Романович, – поздоровался Клим.

– И тебе не хворать, председатель, – листая тетрадку, ответил Петров.

– Ты что, издеваешься? – обозлился Новожилов.

– Извини, Клим Петрович, – взглянул на него Петров, – это я машинально, запасы считаем, задумался. Чем обрадуешь?

– Да ничем, вот пришёл про работу узнать. Куда поставишь бывшего сельсоветчика?

– В контору, куда ещё. Нам опытный бухгалтер нужен, а ты считать-писать мастак, – ответил Петров и сунул Климу в руки тетрадь, – вот тебе записи имущества. Разберёшься в моих каракулях. Считай, что принял дела.

Новожилов опешил от такой новости. Он взял тетрадь и растерянно пролистал ее.

– А не боишься врага народа на такую должность ставить? Тебе первому по шапке дадут.

– Нет, не боюсь, – уверенно сказал Павел Романович, – я был в Посаде, там тебя и порекомендовали. Только у меня к тебе просьба одна. Пока с речами не выступай. Успокоится, тогда и будешь говорить. Партбилет, как я понял, тебе оставили.

– Выговор влепили, а так оставили. Ладно, дела принял, разберёмся, – он осмотрел помещение, – первый раз здесь, добротное здание, да и семенами, Василий Ильич запасся первосортными. Один Соколов ничего нам не оставил, все пожёг, гад. Не знаешь, не нашли его?

– Не знаю, мне не докладывают, – Петров свернул папиросу и закурил, – Я все думал, кто же предупредил его и, знаешь, до чего додумался. Лизка Прыгунова. Она ведь родня Соколову, дальняя, правда. Больше некому.

– Не ошибаешься? Лизка свой человек, не могла она, – засомневался Клим.

– Видели её, как она бежала от Дениса. Так что ты при ней не очень разговаривай.

– Вот стерва, а я её всегда защищал, помогал даже. И что же, так и оставишь без последствий?

– А что я ей скажу? Не пойман, не вор. Поговорить я, конечно, с ней поговорил, но она не сознается. Говорит, что в сельсовет бежала, да только я ей не верю. Глазами елозит, что твоя коза. Ладно, Петрович, я пошёл в контору, а ты здесь покомандуй, у тебя это лучше получится, чем у меня, – Петров затоптал окурок и отправился в контору.

Клим посмотрел в тетрадку, оглядел баб, перевешивающих зерно, заметил Лизку, ловко орудующую совком, и с досады плюнул себе под ноги.

18

Валя со снохами через месяц, после того, как забрали Мишу, отправилась на свиданку. Идти было далеко, километров сорок, но они старались об этом не думать. Оставшись без мужей, с малыми детьми, женщины просто растерялись. Помощи от колхоза ждать не приходилось. Семьям врагов не помогали, приходилось рассчитывать только на себя. Шли в основном лесом. Проходили места, где не так давно хозяйничала банда зелёных под предводительством Юшко, Ефима Купцова-Скородумова, в прошлом плотника из бедной крестьянской семьи, дезертира. Много дел натворил этот Юшко, много людей погубил за четыре года бандитизма. В те смутные времена трудно было сразу разобраться в том, кто прав, а кто виноват. Юшко дезертировал из армии под видом отпускника и скрылся в лесах, создав отряд из недовольных новой властью. Они совершали набеги на села, убивали активистов и просто сочувствующих. Так в селе Аньково бандиты живыми закопали пятерых раненых красноармейцев, в другом селе сожгли школу вместе с учительницей. Но что больше всего поражает, что Юшко с пособниками имел большую поддержку среди населения. Вот что докладывалврид председателя Иваново-Вознесенской ГубЧК М.И. Колесанов в ВЧК: «местное население в полном числе симпатизирует этой банде. Одни из корыстных побуждений, другие из страха».

Именно по таким местам и шли женщины. Но все когда-то заканчивается. Закончилась и лесная дорога. Показался Юрьев Польский, старинный русский город, основанный ещё Дмитрием Долгоруким. В нем, как и в каждом городе, одной из достопримечательностью была тюрьма. Женщины подошли к тяжёлым воротам и увидели длинную очередь. Стояли с узелками, котомками, пакетами, кто, с чем пришёл. Передачи принимали не у всех, многие отходили от окошка, так и не добившись внятного ответа, куда делся их родственник. Ответ был один: " Такого здесь нет".

Женщины встали в очередь. Время шло бесконечно долго, но вот, наконец, последняя посетительница отошла от окна. Настала очередь Валентины. Передачу приняли бес слов, а вот свидания не получилось, и женщины ушли домой, так и не повидав своих мужей. Назад шли уже не так бодро. Тяжёлые думы не давали покоя, будущее вырисовывалось смутно и ничего хорошего не предвещало.

Миша получил передачу, её хватило на некоторое время, и надоевшая порядком баланда досталась другим арестантам. Вскоре их вызвали всех четверых и, ничего не объясняя, отправили под конвоем на вокзал. С ними вели ещё десятка три мужиков. Куда отправляют, не сказали, просто построили во дворе тюрьмы, и повели через город. По дороге Миша старался не смотреть по сторонам. Было стыдно вот так, у всех на виду идти под штыками. Прохожие останавливались и, всматриваясь в лица арестантов, провожали их взглядами. Смотрели по-разному. Кто-то с сочувствием, а кто-то и со злобой. Дмитриев слышал, как двое горожан громко обсуждали шествие.

– Смотри, Васек, воров ведут, – сказал один.

– Это не воры, Дёма, это кулаки. Видишь, деревенские с котомками, – ответил второй, – попались, живоглоты, теперь пусть сами узнают, какая она нужда наша. Я бы их сразу к стенке ставил, не церемонился.

Такие слова резко резали слух, и становилось ещё тяжелее от незаслуженного оскорбления. Так они дошли до станции и сели в теплушку, по сути дела дощатый вагон, в котором перевозили скот. Пол теплушки был усеян навозом и лишь немного сверху припорошён слежавшейся соломой. Видно, они не первые в ней путешествовали. Дверь заперли, и поезд тронулся, застучали колеса о стыки рельс, засвистел ветер, продувая вагон насквозь. Братья уселись на пол и, подняв воротники, замерли в томящем ожидании.

Через сутки пути поезд остановился, и двери вагонов отошли в сторону.

– Вылазь, контра, строиться, – раздалось возле вагона.

Стали выпрыгивать из теплушки и становиться около неё в ряд. Миша глянул на вывеску и прочитал надпись "Арзамас". Провели перекличку, затем снова повели по улице, снова слышались реплики прохожих, ничем не отличающихся от прежних. Шли долго, холодный ветер хлестал по рядам арестантов, леденя и без того замёрзшие тела. В конце улицы показалась тюрьма. Их провели внутрь и развели по камерам. Это уже были не те камеры, что в Юрьеве. Внешне они ничем не отличались. Те же нары, то же ведро в углу, то же окно, закрытое решёткой. В камере так же было полно людей, мест на нарах хватало далеко не всем. Братьев определили в камеру, в которой уже сидели и лежали арестанты. На них воззрилось все население каменной квартиры. За дощатым столом сидели четверо мужчин и играли в карты. Один из них, внимательно рассмотрев новичков, процедил сквозь зубы:

– Мужиков понагнали, Чиж, определи фраеров на постой.

С нар спрыгнул тощий, маленький человечек в рваном пиджаке и большой кепке, висящей на оттопыренных ушах. Он подошёл вихляющей походкой к новичкам и, оглядев их, кивнул на дальний угол:

– Там кинете свои кости, враги народа, и ша у меня, не шебаршить, – потом подумал и спросил – статья?

– Пятьдесят восьмая, – сказал Пётр.

– Точно, враги народа. Слышь, Мальчик, снова нам политику сунули.

К братьям повернулся арестант, которого Чиж назвал Мальчиком. Миша всмотрелся и вспомнил московский рынок и квартиру воров. Это был тот самый покупатель, что рассчитался рулоном денег.

– Где-то я этого фраера видел, – глядя на Мишу, сказал Мальчик, – вспомнил. Барыга с бала. Что, дядя, неужто, тухлые яйца ответственному работнику втюхал или на больную мозоль его мамзели наступил?

– Вроде этого, на мозоль наступил, – не растерявшись, ответил Миша. Встреча со знакомым вором его вовсе не обрадовала, эта публика была не из надёжных людей.

– Ну, тогда падай на нары и живи, пока можно, я тебя умоляю – сказал Мальчик и, потеряв интерес к знакомому, продолжил игру.

Братья расположились на своей территории и вскоре усталые заснули.

Утром их вывели на тюремный двор, пересчитали и повели за город, в лес. Среди арестантов было много выходцев из южных республик. Шли они целыми семьями в длинных ватных халатах, причём мужчины держались отдельно. Женщины семенили своей стайкой, закутав лица до самых бровей. В лесу их ждала работа на торфоразработках. Нужно было копать торф, грузить и перетаскивать его на телеги. Работа не трудная, но безрадостная, особенно в строгих условиях. На каждого арестанта давали дневную норму выработки. Миша обратил внимание, что мужчины с юга даже и не думали работать. Их выработку, помимо своей, выполняли их женщины. При этом конвойные на такой метод смотрели сквозь пальцы. Так начался этап трудовой деятельности в тюремных условиях. У начальства это называлось перековкой классового врага. На торфянике работали без выходных, иногда ночью вызывали на допросы, но ничего нового не сообщали. Дни потянулись за днями.

В камере держались группами. У воров, прошедших через многие тюрьмы к такой жизни был выработан своеобразный иммунитет. Другое дело крестьяне. Они строго выходили на работы и соблюдали режим, опасаясь любого нарушения. Сидели с братьями несколько человек, называющих себя когда-то то зелёными, то борцами за свободу, анархистами, а попросту бандитами. Те держались на особицу, откровенно презирая остальное население камеры вместе с её содержателями. Миша наблюдал за ними и не мог понять, что они хотели, какую цель преследовали, бегая по лесам. По его мнению, только бесповоротный глупец мог сражаться с государством в одиночку и при этом надеяться на победу. Но тем было совсем не интересно мнение какого-то крестьянина, они все свободное время либо спали, либо спорили. Однажды ночью Миша проснулся от невообразимого шума в камере. В центре, где стоял стол, шла драка. Дрались воры с анархистами, причём в ход шло все, вплоть до заточек. Пока прибежали конвоиры, троих успелипорезать насмерть. Камеру в итоге переформировали. С Дмитриевыми из воров остались только Мальчик и его шестёрка Чиж. Остальных отправили в неизвестном направлении. Чижу в драке видно здорово досталось. Он несколько дней лежал пластом, вставая только для того, что бы дойти до ведра. Мальчик приуныл. Ему даже в карты не с кем было перекинуться.

По ночам братья подолгу шептались. Тема разговора почти всегда была одна и та же. Семён как то предложил написать письмо Сталину с просьбой об освобождении. Им так и не зачитали приговора, хотя прошло уже три месяца.

– Поймите, братцы, пробовать нужно все, что можно, – уговаривал Семён, – что мы теряем? Да ничего. Сидеть и так уже сидим, а такой шанс упускать никак нельзя.

– А я против. Ты спрашиваешь, что мы теряем? Один такой написал, так ему ещё добавили, – прошептал Пётр, – у них против нас нет ничего, а тут сами себе статью нарисуем и подпишемся под ней. Так что ли?

– Ты не прав, Петя, – не согласился Миша, – если ты думаешь, что их доводы слабы, так они это в два счета усилят. Напишут то, чего и не было, а если не подпишешь, пропустят через костоломов, карцер и ты через пару дней подпишешь, что в Ленина стрелял.

– Ты потише с Лениным. Я слышал, что в каждой камере стукач сидит. Его специально подсаживают, что бы потом обвинения предъявлять, а чаще всего их из нашего брата вербуют, – поостерег Семён, – тем более с ворами сидим, а те на все способны. Вы как хотите, а я напишу.

– Эй, там, в углу, – раздалось со стороны воров, – позатыкали пасти.

Пётр медленно повернул голову и окинул взглядом Мальчика, привставшего на нарах и смотрящего на братьев.

– Это ты, пёс шелудивый вякнул? – спросил Пётр.

Мальчик даже рот приоткрыл от такой неслыханной наглости. Его как ветром сдуло с нар, но до Петра он немного не дотянул, сражённый сильным ударом в пах. Миша, не вставая с места, вогнал валенок в его тощее тело. Мальчик растопырил руки, выронил заточку и, до предела выпучив глаза, стал хватать ртом воздух, как рыба, выброшенная на берег. Мише спокойно встал, ухватил вора за ухо и кинул его на нары. Затем подошёл к нему и взял Мальчика за воротник пиджака.

– Слушай сюда, мразь. Повторять не буду. Ещё один шаг и ты будешь доигрывать свою партию с чертями в аду. Повтори, что я сказал, сучье вымя.

– В аду…, – начал было Мальчик, но тут же взъерепенился, – да я тебя….

Миша ударил его наотмашь по лицу, потом ещё и ещё раз. Голова вора болталась как болванка на нитке от крепких ударов. Пётр не выдержал и схватил Мишу за руку.

– Успокойся, ты убьёшь его.

Миша отпустил вора и лёг на своё место, погрозив тому пальцем. Мальчик удивлённо посмотрел на него и больше ничего не сказал, утёр лицо и, отвернувшись к стене, затих.

– Теперь спим по очереди, иначе этот гад нас во сне прирежет, – сказал Семён, – я подежурю первым.

Братья легли спать, а на следующий день Семён написал письмо Сталину. Они подписали его и стали ждать, что из этого выйдет, а пока таскали торф и ели баланду. Мальчик с той ночи больше не обращал внимания на братьев, но дежурство они с тех пор не прекращали.

19

Фёдор Рогозин недолго устраивался на работу. Рабочие руки в городе были нужны. Он несколько раз ходил в город выбирать себе место и в итоге решил пойти на вагонозавод, благо он находился неподалёку. В отделе кадров у него приняли документы и определили учеником слесаря по сборке металлоконструкций. Работа была несложная. Фёдору, привыкшему к тихой сельской жизни, были непривычны шум и суета завода, но человек всегда, когда-то привыкает к любым переменам и условиям жизни. Ольга не работала, сидела дома, вела хозяйство. Они с дедом привела в порядок сад, Назар починил забор. Этот странный, неразговорчивый человек почему-то раздражал Фёдора, но почему, он ответить не мог. Было видно, что он предан деду как собака, понимает его без слов и выполняет поручения с большим усердием. Дед тоже вызывал подозрение. Бывший офицер, арестант, в лесах скрывался, а сейчас живёт в просторном дому и не бедствует. На столе всегда изобилие еды и это в голодные годы, когда у многих и хлеб-то не каждый день бывает. Ольга говорила, что отец ей оставил часть от скопленного капитала, Федор в подробности не вдавался, но в последнее время стал об этом задумываться. На заводе платили хоть и исправно, но немного. Его месячного заработка хватило бы на пару дней такой жизни, какой они жили. Он пытался расспросить жену об источнике денег, но она все больше отшучивалась, говорила, что все это отцовские накопления.

Как то в выходной Ольга сказала, что им с дедом нужно съездить к дальним родственникам, проведать стариков, просила Фёдора посидеть с детьми. За ними рано утром заехал Назар на лошади, запряжённой в коляску, и они уехали.

Назар погнал лошадь по лесной дороге. В десяти километрах от города он свернул в лес. Дальше вела заброшенная, поросшая молодой порослью дорога, а, вскоре и она закончилась. Назар остался, а Ольга с дедом пошли пешком, захватив из коляски небольшой мешок. Дед шёл уверенно, изредка посматривая на стволы деревьев, как будь то, сверялся по ним, как по карте. И вот лес расступился, впереди показалась полянка с обгоревшим срубом, когда то приютившим опального судью Петра Станиславовича. Дед обошёл избушку и подошёл к старой высоченной сосне.

– Здесь, – показал он на землю в метре от дерева.

Ольга достала из мешка лопату и стала копать яму. Дед присел под сосной, закурил. Он сидел и смотрел на сруб. Воспоминания давних дней ожили, как и не было этих двадцати пяти лет затворничества.

Отправив дочь Таисию с Денисом, Пётр уже ничего не опасался, он участил набеги на город, захватил несколько карет с хорошим барышом и через три года решил, что пора прощаться с лесной жизнью, тем более что местный сыск уже шёл по пятам. К тому времени атаман был не один. С ним жила Анюта, бойкая и симпатичная девчонка много младше Петра. Она была дочерью одного из разбойников. Его жена умерла, а дом отобрали за долги и отец прихватил Анюту с собой, как и Пётр когда то Таисию. Анюта поначалу дичилась атамана, но потом привыкла и даже влюбилась в него. Но судья не обращал на Анюту никакого внимания, пока после очередной гулянки не обнаружил её у себя в постели. Девчонка, как ни в чем не бывало, лежала у него под боком и сладко посапывала. Пётр приподнял одеяло. Из одежды на нем были только носки, на Анюте и этого не было.

– Вот чертовка, таки добилась своего, – подумал он, но не рассердился. Развлечений в лесной чащобе не было кроме карт и вина, а девочка была в самом соку. Чем не развлечение? Свои дворянские привычки судья давно уже все подрастерял, и нравственность была для него теперь пустым звуком.

– Анюта, проснись, золотко, – Пётр потряс девчонку за плечо, – да проснись, тебе говорю.

– А, что? – с трудом открыв глаза, прошептала Анюта, повернулась и оперлась лицом атаману в плечо. Увидев, что он не сердиться на неё, девушка улыбнулась и томно потянулась, выгибая крепкое, молодое тело. Одеяло сползло с полной роскошной груди. Пётр даже сдерживать себя не стал, он в момент обхватил горячее тело и впился жадными губами в её полуоткрытый рот. Анюта и пискнуть не успела, как атаман овладел ею. Он и сам не ожидал от себя такой бурной реакции. Вдоволь насладившись любовью, атаман, тяжело дыша, откинулся на подушку. Анюта обхватила любовника и положила голову на его широкую грудь.

– Ты не бросишь меня? – спросила она, приподнялась и посмотрела в его глаза, – ведь не бросишь?

– Успокойся, не брошу, – пробормотал атаман, – сходи лучше принеси квасу, да похолоднее.

Анюту как ветром сдуло с кровати. Через пару минут она уже несла полную кринку холодного кваса. Пётр жадно пил освежающий напиток, а она, пристроившись у него в ногах, смотрела на него влюблёнными глазами. В этот момент девушка была похожа на встрёпанного воробья, усевшегося после дождя на забор.

– Эта будет преданней собаки. Только зачем она мне? Для утехи? Ну да поживём, увидим, – решил атаман.

Когда Пётр принял решение прекратить разбой, он ничего не сказал своим подельникам, зная, что они не одобрят его выбор. Он сделал просто и страшно. Подсыпал на ужин сильного снотворного, а когда все уснули, взял своё барахлишко, уместившееся в одном чемоданчике, и поджёг дом вместе с его обитателями. За лесом его ждал верный Назар, тогда ещё почти мальчишка. Он один знал планы атамана, но даже он не знал где спрятано награбленное сокровище. Пётр лишь один раз обернулся на пылающий дом, перекрестился, вспомнив Анюту, и с тех пор больше в лесу не появлялся.

Сейчас он вспомнил всех, кого сжёг в этом доме, но жалость вызывала только доверчивая девчонка, так и не познавшая настоящего женского счастья, к которому стремилась, как могла. Пётр Станиславович услышал стук лопаты о сундучок и воспоминания канули в прошлое, как и не было. Они с Ольгой достали обитый медью небольшой, но тяжёлый сундук и, не открывая его, сунули в мешок.

– Я пойду вперёд, а ты немного отстань и не подходи к лошади, пока не позову, – сказал Пётр Станиславович.

Ольга подозрительно посмотрела на деда.

– Ты что задумал? – спросила она.

– Что задумал, я уже сделал, осталось немного, совсем немного. Ты уж потерпи, внучка, – устало ответил дед, пошёл вперёд и скрылся за деревьями. Ольга с тяжёлой ношей побрела сзади.

Не доходя до места, где их ждал Назар, она услышала звук выстрела.

– Так я и знала. Бедный Назар, царство ему небесное, – она бросила мешок на землю и села на него, не в силах больше тащить такую тяжесть. Вскоре из-за деревьев показался дед.

– Идём, чего расселась, – недовольно сказал он.

– Тяжело, сил больше нет тащить этот сундук.

– Давай вместе, надо торопиться, не дай бог, кто увидит, – дед ухватил мешок, и они потащили сокровище к коляске.

Назара возле неё уже не было, только в стороне тянулся в кусты кровавый след. Ольга невольно посмотрела в ту сторону.

– Не смотри туда, – внезапно разозлился дед, – на нем немало загубленных душ, а мне и так не простится на том свете. Он ждал нас. Если бы я не просчитал его, то в кустах лежали бы мы с тобой. Он все эти годы пытался вынюхать, где тайник. Поэтому и не отходил от меня. На этом свете никому верить нельзя, а в особенности самому себе. Вот так то, внучка. Уходим, скоро стемнеет.

В город вернулись уже ночью. В доме горел свет. Фёдор ждал Ольгу. Дед закатил коляску во двор, спрятал там мешок, распряг лошадь и, как ни в чем не бывало, прошёл в дом. Ольга, так и не раздевшись, сидела на кухне. Возле неё крутился Фёдор, собирая на стол запоздалый ужин. Дед сходил в свою комнату, переоделся и вернулся с бутылкой вина.

– Отметим поездку, заодно помянем, – сказал он.

– А что, кто-то умер, – спросил Фёдор.

Ольга посмотрела на деда. Тот, спокойно усевшись за стол, так же спокойно ответил:

– Да, родственник, дальний. Наливай, Фёдор. Мне сегодня выпить хочется, как никогда не хотелось, не иначе и мне скоро крышка.

Выпили. Ольга так и не разделась. Она растерянно поковыряла вилкой в тарелке и замерла, откинувшись на спинку стула. Фёдор видел, что с ней что-то происходит, но с вопросами при старике лезть не стал. А дед захмелел, и его потянуло на разговор.

– Вы, дети, запомните одно. Никогда не делайте поперёк души, лучше сгинуть, чем идти против себя. Вы любите друг друга, я вижу. Дорожите своей любовью, она дважды не приходит, как и жизнь. Я прожил не так, как хотел, потому и остался один, потому и жизнь мне не в радость. Я только вас ждал. Все, к чему стремился, оказалось дымом, пустотой. Богатства хотелось, а что оно это богатство? Да ничего. Счастья оно не даёт, я это вам точно могу сказать. Люди, не имеющие ни гроша, гораздо счастливее богатеев. Я, бывший дворянин, офицер, всю жизнь потратил на это, а оглянулся и ничего не увидел. Ничего! Не было её, жизни этой, не было. Кровь, вражда, зависть, все пороки вместе взятые правят теми, кто так живёт. А это страшно, невыносимо страшно.

Дед замолчал, опустив голову. Ольга встала и вышла. Фёдор сидел напротив старика и уже не сомневался, что живёт в дому человека сложной судьбы. Он понял, что Ольга что-то скрывает от него, недоговаривает.

– Придётся поговорить с ней начистоту, иначе я просто сойду с ума с ними. Дед оказывается дворянин. Ольга мне ничего про это не говорила, хотя сам мог бы догадаться. Дворянин и офицер личность непростая. Что, интересно, они скрывают, куда сегодня ездили? Говорят, что к родственникам, но в это слабо верится. Только Ольга может дать ответ. От этого офицера правды не дождёшься, – раздумывал Фёдор.

Дед встал и, не глядя по сторонам, ушёл. Фёдор идти не торопился. Ольга, не дождавшись мужа, зашла на кухню. Она села рядом с ним и обняла его за плечи.

– Не спрашивай меня ни о чем, хотя бы сейчас. Мне самой нужно ещё во всем разобраться, – сказала она, – пойми, это не моя блажь, поэтому и не мне решать.

Фёдор тоже обнял жену. Так они сидели долго, не говоря ни слова, самые родные и чужие люди, любящие, но порой не понимающие друг друга.

20

К концу пятого месяца в камере, где и без того не хватало места, народу прибавилось. Спали на полу, под нарами. Пристраивались, кто, где мог. Воры в свой угол не пускали, они по-прежнему держались обособленно, презирая остальных сокамерников. К ним недавно добавили ещё пятерых, так что Мальчик с Чижом снова обрели прежнюю уверенность. Спорить с ними было не только бесполезно, но и смертельно опасно, хотя стычки были не редкостью. После того, как Дмитриевы отбились от Мальчика, один мужик из Подмосковья пытался так же отстоять свои права, даже успел набить морду и так уже побитому Чижу, но на следующий день его нашли мёртвым на торфянике. Дмитриевы по-прежнему дежурили ночью в камере, а на работах старались держаться вместе.

Как то в лесу к Мише подошёл человек и, пристроившись рядом копать, тихо произнёс:

– Здорово, Миша, не признаешь меня?

Миша пригляделся.

– Лешка? Тебя и не узнать. Какими судьбами к нам?

– Да не кричи ты. Привезли, а какими судьбами, тебе ли не знать. Я вас давно приметил, да подходить поостерегся.

– Меня про тебя следователь расспрашивал ещё там, в Юрьеве. Зря ты тогда полез меня защищать. Я так понял, что они тебя за это выступление и загребли.

– Не совсем, вернее это тоже припомнили. Ты не знаешь, я ведь Нюрке после собрания по дороге домой много всего наговорил, а Сашка, муж её вступился. Ну и пощупал я его физиономию, Нюрка кинулась разнимать и ей досталось. А вообще, это тот уполномоченный нас в гепеу сдал. Клима Новожилова тоже на допрос таскали, сам видел, только не знаю, посадили или нет. Вот такие дела, Миша творятся на белом свете. Мне пять лет дали. И это ещё повезло. Вот сюда пригнали. А тебе сколько определили?

– Да нисколько, до сих пор по ночам спать не дают, на допросы таскают. Одно и то же долотят, как дятлы, а толку ноль.

– Определят, не сомневайся. А этих сук продажных, что нас сюда засунули, я в покое не оставлю. Вернусь, всех землю жрать заставлю.

– Вот тогда точно расстреляют. Ты лучше о семье своей подумай, прежде чем такие решения принимать.

– А я о ком думаю, по-твоему? Они теперь там тоже враги народа. Моя передачу приносила, свиданку дали. Так такое порассказывала, что у меня до сих пор её слова в голове не укладываются. Всех, у кого из семьи мужиков арестовали, работы не дают, а если и дают, то самую что ни на есть паршивую. Есть скоро будет нечего, запасы тоже не резиновые. Детишек на улице дразнят, проходу не дают. Я посоветовал к тётке в Суздаль перебраться, но она пока не решается. А чего решаться? Жить им спокойно не дадут, Миша. Да я от таких новостей только что решётку не грызу, а ты говоришь не трогать их. Явсегда за советскую власть был. Но после лагерей она мне и на … не нужна, такая власть. Миша, друг, да что же они, суки делают? Они же здесь себе врагов выращивают. С кем тогда останутся, когда всех истребят? И что самое страшное, никакой управы на них нет.

Долго ещё Алексей говорил Мише о несправедливости на земле, пока конвойный не отогнал его подальше. Только через неделю он узнал от следователя, что Тараканов сбежал из лагеря, задушив при этом охранника и забрав его винтовку.

– Как бы в селе делов не натворил, – рассказав братьям о побеге Алексея, забеспокоился Миша, – он по разговору совсем разум потерял, все отомстить рвался. Если доберётся до села, несдобровать Черновым, да и уполномоченного может тоже отправить к праотцам.

– Дурень он, больше ничего не скажу. Не болтайте лишку языком, а лучше вообще помалкивайте, целее будете, – рассудил Пётр.

– Не каждый может молчать, Петя, когда на кадык наступают и семью твою гнобят, – не согласился Семён, – у тебя самого-то не возникает такой мысли? Только не говори, что не думал об этом. Думал. И сейчас думаешь, только не сознаешься. Разница лишь в том, что многие думают, да не делают, сопят себе в трубочку и баста, а Лешка сделал. Потому что он настоящий человек, хоть и без тормозов.

– Смотри ты не сделай, а то я тебе мигом тормоза в башке налажу, – обозлился Пётр.

– Хватит вам, – прервал спор Миша, – нам вместе держаться сейчас надо, а не собачиться.

В камере много было таких разговоров, от которых возникало больше вопросов, чем ответов. В основном все свои беды приписывали местной власти и надеялись, что наверху разберутся, кто прав, а кто виноват, но от этого легче не становилось. Воры, слушая такие рассуждения, откровенно смеялись, дивясь наивности мужиков. Уж кто-кто, а они не надеялись на милости, тем более от советской власти. Их понемногу отправляли из тюрьмы и вскоре в камере остались почти одни политические.

Прошёл ещё месяц с того времени, как братьев Дмитриевых увезли из дома и вот, однажды их всех четверых с вещами вывели из камеры и они предстали перед начальником тюрьмы, пожилым усталым человеком в полувоенной одежде. Он сидел за столом, заваленном бумагами и, коротко взглянув на прибывших, выслушав доклады, спросил:

– Письмо товарищу Сталину вы писали?

– Да, мы, – ответил за всех Семён.

– Вы свободны, – коротко сказал начальник и потерял всякий интерес к крестьянам.

Миша не поверил. После стольких допросов и такое заявление. Только когда тюремные ворота закрылись за его спиной, он понял, что свободен. Братья не скрывая радости, отправились на вокзал и только по пути вспомнили, что у них не то что денег на проезд не было, но и вообще ничего, кроме пустых чемоданов.

– Идём на базар, попробуем продать зимнюю одежду, сейчас лето, обойдёмся, – решил Пётр.

Базар они нашли, но он был почти пустой. Стояли несколько товарок, да и те уже собирались домой.

– Вот времена настали, ни тебе продать, ни купить, – обозлился Семён, – идём лучше на вокзал, может, повезёт там толкнуть одежонку.

На вокзале было людно. Стояли какие-то эшелоны, товарные поезда, народ носился как угорелый по перрону, словно конец света наступил. Братья пристроились недалеко от входа и раскинули на руках тулупы, как на рынке. Пробегавшие пассажиры никакого внимания на них не обращали, лишь некоторые оборачивались и удивлённо оглядывали продавцов. Миша готов был провалиться сквозь землю с такой торговлей. Если бы не братья, он бы домой по шпалам пошёл, чем стоять перед публикой как нищим на паперти.

– И чем вы это здесь торгуете? – братья обернулись и увидели милиционера, – что ещё за базар вы здесь открыли?!

– Да вот, гражданин начальник, денег нет, а ехать надо, – Пётр опустил тулуп иположил его на чемодан.

– Гражданин? Вы что, из тюрьмы сбежали? Прошу предъявить документы, – насторожился милиционер.

– Точно так, из тюрьмы. Только не сбежали, нас отпустили, – Пётр собрал справки, которые им выдали, и отдал милиционеру.

Тот внимательно их прочитал, сложил и вернул. После этого оглядел мужиков, как-то криво усмехнулся и скомандовал:

– А ну, марш за мной, торговцы, – развернулся и пошёл в здание вокзала. Братья направились за ним. В вокзале он зашёл в боковую комнату, служившую чем-то вроде поста.

– Выкладывай свой товар, – он показал на стол.

Братья положили тулупы на стол, а рядом поставили чемоданы. Милиционер ощупал одежду, повертел её во все стороны и заявил:

– На поезд я вас посажу, дам денег на дорогу. Надеюсь, торг состоялся? – он выразительно посмотрел на Петра.

– Да, да, конечно, спасибо, – затараторил обрадованный Пётр.

В поезде, куда их определил милиционер, Семена как прорвало:

– Ну, ты и бестолочь, Петя. Такие тулупы и за проезд отдал, да ещё в придачу чемоданы.

– А ты что же молчал, если такой умный. Шёл бы пешком, глядишь к зиме и дошёл бы, – ответил Пётр, – скажи спасибо, что не арестовал, а то сидели бы снова в камере за спекуляцию. Там места ещё не заняты, тёплые пока. Успокойся, Сема и гляди в окошко.

Семён отвернулся и больше за всю дорогу не проронил ни слова. До села, они шли пешком уже втроём. Семён сошёл в городе. Идти было легко, день стоял тёплый, солнце вовсю палило землю. В полях, раскинувшихся по краям дороги, уже вызревали зерновые.

– Скоро убирать начнут, колос совсем налился, – проговорил Миша, любуясь полями.

– Только нам убирать нечего, а пялится на чужое я не привык, – Пётр достал кисет, заглянул в него и выругался с досады. Табака в нем не было.

– Закуривай, – Миша протянул ему свой, – теперь это колхозное, нам же и убирать придётся.

– А ты уверен, что мы ещё в колхозе? – закурив, спросил Пётр, – забыл, откуда идём или тебе напомнить?

Миша как то сразу потускнел. Он и в самом деле не подумал о том, что ждёт их дома после таких перемен, да ещё в такое время. Слова брата вернули его на грешнуюземлю, где могло произойти все, что угодно. За пригорком показался купол церкви. Он всегда первым выезжает из земли, обозначая село, и только ещё через пару километров появляются первые дома с раскинувшимися яблоневыми садами. Свой дом Миша усмотрел сразу и, свернув с дороги, прошёл к нему прямо через огород. Братья также разошлись по своим домам.

Дома все было по-прежнему. Мать качала Веру, бегал Славка, Валя хлопотала по хозяйству. Увидев входившего мужа, она молча повисла на его руках, поливая их слезами.

– Ну, что ты, Валентина, что ты. Я же вернулся, – успокаивал жену Миша, осматривая кухню, – как вы тут без меня?

– Ничего, живём потихоньку, сынок, – ответила Авдотья, – конечно, не в пример ранешним временам, но живём.

– А я вам ничего не привёз, еле сами-то приехали, – Миша сел на лавку. К нему подошёл Славка, – Как жизнь, сынок?

– Хорошо, – ответил Славка и сел рядом с отцом.

– Мужик, настоящий мужик растёт, – похвалил отец, – курить ещё не начал?

– Чему ты ребёнка учишь, сам с трёх лет куришь да кашляешь. А Слава у нас курить не будет. Правда, сынок?

Славка исподлобья посмотрел на мать и громко ответил:

– Буду как папаня, курить и на землю плевать.

Миша весело засмеялся. Он вернулся домой и любой разговор был для него сейчас лучше всякого лекарства. Сама домашняя обстановка понемногу возвращала его к жизни. Тюремные камеры, болотная жижа и угрюмые арестанты казались теперь дурным сном. Но и прежней жизни уже не было. Наступали новые, непривычные и странные времена.

Часть 4

21

Вот уже вторую неделю шли дожди. Земля настолько была напитана влагой, что из-под сапог взлетали фонтанчики брызг. Телеги вязли по самые ступицы, и проехать не было никакой возможности. Солнце за это время ни разу не удосужилось выглянуть наружу, на земле стоял полумрак.

Клим Новожилов возвращался из конторы, в которой работал после председательствования в сельсовете. Он шёл по улице как на коньках, ноги разъезжались в стороны. Моросил противный мелкий дождик. Сосредоточившись на тропинке, он не заметил, как к нему такой же скользящей походкой подошёл высокий мужчина. Клим заметил только его сапоги. Он вскинул голову и узнал Мишу Дмитриева.

– А, это ты, – произнёс Клим, – а я, понимаешь, иду как слепой, ничего не вижу перед собой. Отпустили, значит?

– Отпустили, – ответил Миша, – всех отпустили.

– Вот и хорошо. Ты, Михаил, иди к председателю. Он пока ещё в конторе сидит. Тебя из колхоза никто не отчислял пока, так что не переживай, жизнь наладится. Ты же не Лешка Тараканов, не сбежал. Тут по его душу регулярно милиция приезжает, ищут. И чего, дурень наделал. Жизнь себе и семье испортил. Отсидел бы, раз такой коленкор получился, вернулся домой, и все было бы в порядке.

– Что бы понять его, нужно как минимум там побывать, Клим Петрович.

– Но ты вот, к примеру, не сбежал, выдержал. И он мог бы выдержать. Все, Миша, иди к Петрову, а то я так и до дома не дойду, – раздражённо сказал Клим и заскользил дальше.

Миша проводил его взглядом и пошёл в контору.

– Не был ты, Клим на острие жизни, не поймёшь, – думал он по дороге, – люди разные бывают. Некоторым даётся испытание, а многие и ломаются. Лешка не от тюрьмы убежал, он с несправедливостью не смог смириться. Где он сейчас, интересно. Если я правильно его понял, то здесь он обязательно должен появиться и кому-то ой, как не поздоровиться, если раньше не поймают, конечно.

Пока он размышлял над Лешкиной судьбой, раскисшая тропка привела его к колхозной конторе. Он потопал на крыльце сапогами, отряхивая грязь, и вошёл в коридор. После Новиковых внутри дома ничего почти не осталось, бывшая изба и близко не напоминало жилое помещение. На полу валялись ошмётки грязи вперемешку с окурками. На стенах висели плакаты и какие-то объявления, написанные на вырванных из тетрадей листах. Вдоль стены стояли лавки. Миша открыл дверь и вошёл в помещение, сплошь уставленное столами, по краям, как в коридоре, стояло несколько лавок. За крайним столом сидел председатель колхоза Павел Романович. Он что-то читал, покуривая папиросу и стряхивая пепел прямо на пол. Увидев вошедшего Дмитриева, председатель отложил бумагу в сторону.

– Здравствуй, Павел Романович, – поздоровался Миша, – вот пришёл насчёт работы узнать.

– Здравствуй, Миша, – председатель бросил окурок на пол и припечатал его сапогом, – что-то ты припозднился. Недели две, как пришёл, а так ни разу и не появился. Да ты садись, чего стоишь, больше все равно не вырастешь.

Миша молча сел, не отвечая на вопрос председателя. Да и отвечать было нечего. Миша долго думал, идти ли вообще в колхоз. Была мысль уехать, но в доме не было ни гроша, и начинать новую жизнь по баракам с малыми детьми на руках он не решился. Обида за несправедливое наказание понемногу улеглась, но он её помнил, и забывать не торопился. После тюрьмы Миша старался вообще не появляться на улице. Неприятное внимание людей его раздражало. Всякий норовил его расспросить, а кто не спрашивал, идя мимо обязательно оглядывался. Такое внимание раздражало до такой степени, что руки сами тянулись морду им набить. Но Миша терпел, он с детства привык держать все в себе. Ещё покойный дед ему нередко говорил:

– Ты Мишка сильно в сердце все копишь, а это вредно. Не копи, покричи. Даже подерись, но выпусти из себя ненужное, иначе сердце лопнет.

Но мудрые слова деда не нашли почвы в Мишкиной душе. Он так и не научился, как говориться, выпускать пар, все держал в себе.

– Ты, Михаил зла на народ не держи. Сейчас время такое, что ошибаются люди, ещё как ошибаются. Вот, к примеру, на том собрании, когда тебя в колхоз принимали, ты сам видел, что нет в народе понимания. Им свободу дали, жизнь повернулась к ним лицом и многие не нашли в себе этого понимания. Они одурели от этой свободы, не знают, что с ней делать нужно, как правильно себя вести в сложившейся обстановке, поэтому и ошибки идут за ошибками. В этом ты сам убедился, на своей шкуре почувствовал. Так что не держи зла на народ, пройдёт время и все встанет на свои места.

– Дураки все равно останутся дураками, и никакая власть их не исправит. Я обиды, может, и не держу, но когда эти дураки у власти становятся, то это уже страшно. Они таких дров наломают, что дело, ради которого сейчас борьба идёт, испоганят, – сказал Миша, – я газеты читал и в них все разъясняют довольно доступно, понятно. Но не все их читают, а если и читают, то выводы делают совершенно противоположенные. Я ещё в детстве наблюдал, как старики библию читали. Прочитают отрывок и начинают его разбирать, понятие своё прикладывать к написанному. Бывало, такую ересь несли, что только диву даёшься, как можно одну и ту же фразу исказить по своему, да так, что смысл её становится совсем противоположным. Вот сейчас пишут одно, а делают, как бог на душу положит.

– Может ты и прав, я и сам не всегда понимаю, что от меня хотят. Ты человек начитанный, не глупый, так что сам разберёшься, что к чему. Завтра на работу выходи. Дожди должны скоро пройти, уборка на носу. Будешь помогать косилки налаживать.

По дороге домой Миша зашёл в магазин и тут же из него вышел, даже не подойдя к прилавку. У стойки стояла Анна Чернова. Слова председателя мигом вылетели из головы. Он даже видеть её не мог, не то, что рядом находиться. Злость на активистку не проходила, как он не старался. Так ничего не купив, Миша и отправился домой. А там его ждала ещё одна новость. За столом сидел отец и пил чай.

– Здорово, папаня. Давно приехал? – спросил Миша, снимая мокрый дождевик.

– Давно, только что, – ответил отец, – ну что, устроился на работу?

– Завтра выходить. Косилки чинить буду.

– Дожили. Свои косилки для колхоза чиним и ещё в ножки за это кланяемся, – проворчал отец, – я, Миша, к тебе насовсем. Примешь старика? Там у Семки совсем туго, я только мешаю. Пойду тоже на работу проситься, может, примут.

Дожди, как и предсказывал председатель, вскоре закончились. В первые дни земля парила, а уже через два дня выехали в поле. Работа по уборке зерновых началась. Урожай, как и ожидали, был хороший, амбары наполнялись быстро. Работали с утра до ночи, но не хватало косилок, косить приходилось косами, серпами и проваландались до осени, в основном благодаря погоде. В сентябре тоже было сухо и тепло, хотя по утрам уже начались заморозки. Из нового урожая колхозники получили на трудодни, которые они называли палочками, зерно. Миша тоже привёз несколько мешков, а Дмитрий Николаевич смолол его на своей бывшей мельнице, куда его направили работать. Когда Петров предложил ему работу мельником, тот опешил.

– Ты что же, председатель, меня на мою же мельницу посылаешь?

– Во-первых, мельница теперь колхозная, а во-вторых, кто, как не ты лучше всего в ней понимает? Вот и мели, не зря же ты её налаживал.

– Ну, спасибо, Паша, уважил, век не забуду, – ответил Дмитрий Николаевич.

Он в тот же день вышел на работу, благо мельница стояла на задворках. В тот день зерна не мололи, махи стояли застопоренные, но от напора ветра слегка подрагивали. Ветер в тот день дул приличный. Дмитрий Николаевич подошёл к ней, внимательно осмотрел, потом зашёл внутрь. На куче мешков спал Стёпка Чернов, брат Анны. Дмитрий покосился на него и осмотрел мельницу внутри, потом подошёл к спящему Стёпке и пнул его ногу сапогом. Стёпка вскочил как ужаленный, вытаращив спросонья на Дмитриева глаза.

– Ты чего, дядя Митя? – сиплым голосом спросил он.

Дмитрий подошёл вплотную и принюхался.

– Так я и думал. Ты, обормот, почему мельницу не повернул? Стопор сорвёт, – сверля парня злыми глазами, – бельма налил и дрыхнешь тут.

– Так я, дядя Митя того, вроде проверял, – захлопал глазами Стёпка.

– Того, не того. Разворачивай мельницу, твою так, – распорядился Дмитрий Николаевич. Он до позднего вечера налаживал мельницу, не переставая костерить парня. В конце концов, Стёпка сбежал от сердитого мельника, а на утро выпросил у председателя другую работу.

22

Рогозин на заводе со временем освоился и даже сошёлся с несколькими молодыми рабочими. Человек он был общительный, на знакомства лёгкий. Единственно, что его раздражало, так это невероятный шум, стоящий в цеху, но тихих мест там вообще не было. Начальник цеха как-то спросил Фёдора, кем он был раньше. Фёдор ответил просто:

– Солдатом. Сначала воевал за царя и его отечество, потом за красных и своё отечество, повоевал и на сельсоветском фронте.

– Да ты для нас ценный кадр, оказывается, – обрадовался начальник.

– В каком смысле? – не понял Фёдор.

– В милиции не желаешь поработать? – ничего не объясняя спросил начальник.

– Не знаю, подумать надо.

– Думай, завтра ответ дашь.

Фёдор весь день думал над предложением, но так и ничего не решив, отправился домой.

– Кем? Милиционером? – переспросила Ольга, узнав о перспективах мужа.

– Даже не думай, иди, Федя, не прогадаешь, – рассудил дед, – все лучше, чем вагоны клепать, а если с умом будешь, будущее тебе обеспечено. Только не надо на рожон лезть и все будет в порядке, а с законодательством я тебя помогу, новые законы мне знакомы, юриспруденцию я ещё не забыл, приходилось изучать.

В итоге Фёдор уже через неделю пришёл в новой форме, выданной в отделе. Его направили в уголовный розыск, как перспективного молодого представителя рабочего класса. Фёдор даже не знал, радоваться ему или огорчаться, так как о новой работе имел самое смутное представление. С этого вечера дед начал с ним занятия по уголовному праву. Фёдор слушал лекции бывшего офицера, и ему откровенно хотелось послать его, куда подальше вместе с его лекциями, но пути назад не было, сам согласие давал, и терпеть придётся тоже самому. Ольга при виде таких занятий только улыбалась, а после лекций в постели брала бразды правления в свои руки. В итоге на работе Фёдор с трудом боролся с дремотой. Он пока обучался на курсах, где помимо теоретических занятий учили стрелять, а один фанат борьбы проходил с ними ещё и самооборону. Так что дни и ночи Рогозина были более чем насыщены, но он не унывал. К его великому удивлению, такая жизнь ему даже нравилась.

В розыске работали почти все фронтовики, мало знающие приёмы сыска и почти не владеющие ситуацией в городе, но преданные своему делу и понимающие всю важность момента. Борьба шла со спекулянтами, ворами и даже с беспризорниками. Голодные годы способствовали развитию подпольной торговли. На какие только ухищрения не шли, что бы наживиться за счёт всеобщей беды. Не было дня, что бы кого-нибудь ни ловили. Фёдор с головой ушёл в новую работу. Однажды он искал дело в архиве царской охранки, связанное с ограблением банка ещё в четырнадцатом году. Было предположение, что главарь местной воровской шайки не кто иной, как тот самый налётчик по кличке Бес. Работа была скучная и пыльная. Фёдор, в сущности, помогал более опытному сотруднику, перетаскивал папки с делами. Старые работники архива то ли разбежались, то ли просто ушли, а новые и представления ни о чем не имели. Перебирая дела, Фёдор обратил внимание на дело Сергачёва Ивана Осиповича.

– Смотри ка, тоже налётчик, может наш? – подумал Фёдор и открыл папку. На него с фотографии смотрел молодой человек в форме с лихо закрученными усами. Фёдор стал читать дело. Бывший судья обвинялся в связи с экстремистами, готовящимися к покушению на губернатора. Далее были приговор к каторге, о лишении дворянского звания и так далее. Но на этом дело не заканчивалось, в папке была ещё одна пачка документов. Дело о много численных налётах банды, убийствах на лесных дорогах и везде фигурировал Сергачёв. Было точно установлено, что банду возглавляет бывший судья, бежавший с каторги. Тому доказательством были протоколы допросов. Но банду так и не удалось поймать. В лесу нашли лишь сгоревший дом и трупы. На этом дело было закрыто.

– Ничего себе, новость, – Фёдор ещё раз внимательно посмотрел на фотографию. Знакомые черты лица, – не может быть, чушь какая, – судья напоминал деда, Петра Станиславовича.

Фёдор захлопнул папку и вернул её на место, но фамилию следователя запомнил. В конечном итоге они нашли дело того медвежатника и, забрав его из архива, вернулись в отдел. Весь день не выходила у Фёдора из головы найденная папка. Вернувшись вечером домой, он внимательно присмотрелся к деду. Бывает, что трудно узнать человека спустя полвека, но глаза всегда остаются прежними. Фёдор уже не сомневался, что судья Сергачёв и дед Ольги один человек. Ему теперь стал понятен источник обеспеченности в доме.

За ужином Ольга рассказывала о том, как на рынке ловили беспризорника, вытащившего кошелёк у женщины:

– Всем рынком бегали, а тот прямо по их головам ушёл. От горшка два вершка, а уже профессионал.

– Порождение войны, дети эпохи, – рассуждал дед.

Фёдор слушал разговор, и ему не хотелось верить, что эти родные люди ведут двойную жизнь. Он отказывался в это верить.

– Как там у вас, Фёдор, дело с малолетними уголовниками построено? – спросил Дед.

Фёдор вздрогнул от неожиданности, уронил кусок хлеба и растерянно посмотрел на Петра Станиславовича.

– Да, устаёшь, как видно, ты. Рассеянный стал, – вглядываясь в Фёдора, сказал дед.

– Устал. Это верно, – Фёдор поднял хлеб, – дел много. А преступников мы ловим. Малолетних отправляем в специальные дома, некоторых в колонии. Пётр Станиславович, вы здесь многих знаете. Скажите, известен вам такой следователь Порошенко Давид Осипович?

Дед даже глазом не моргнул. Ответил более чем спокойно, даже как-то лениво:

– Я много лет здесь не был, а всех и раньше не знал, тем более из сыска. Ведь он в сыскном служил? Зачем он вам?

– Он вёл дела о налётчиках. Мы ищем одного специалиста по сейфам, а вот где сейчас Порошенко, не знаем.

– К сожалению, ничем не могу помочь вам. Такого человека я не знаю, тем более, что в город не хожу.

– Что-то Назара давно не видно. Не заболел ли он? – Фёдор посмотрел на деда.

– Пропал Назар, как сквозь землю провалился. Мы и сами не знаем, что с ним могло случиться, – так же спокойно ответил дед.

– Знаешь, все ты знаешь, старый пройдоха. Не иначе угробил подельника. Пропал то Назар сразу после той ночи, когда ты к родственникам ездил, – подумал Фёдор, – ну да ничего, и тебе когда-нибудь воздастся. Я тебя выведу на чистую воду.

– Пора и отдыхать, завтра у меня трудный день, – Фёдор вышел из-за стола и прошёл к себе в комнату.

– Ольга все знала и скрывала от меня. Как же жить дальше? Если дело всплывёт, меня первого к стенке поставят. А как же дети? В чем они виноваты? – Фёдор не знал что делать, но и жить так дальше он не мог.

Утром в отделе Фёдор выпросил лошадь и отправился в лес. Он с большим трудом отыскал то самое место, где стоял обгоревший сруб, благо старый сотрудник рассказал, как его найти. Фёдор обошёл пожарище, побродил по окрестностям и ничего не нашёл, но когда возвращался домой, наткнулся на истлевший труп. Одежда бала Назара. Его тулуп нельзя было не узнать. На спине явно виднелась приметная заплата. Теперь Фёдор знал все. Он погнал коня к городу.

– Ты что, в Москве был? – недовольно спросил дежурный, оглядывая взмыленную спину лошади, – чуть коня не загнал.

Фёдор бросил ему поводья и молча прошёл к начальнику отдела.

– Леонид Савич, мне бы снова в архиве покопаться. Там мы не все переглядели. Мне кажется, что дело о медвежатнике имело продолжение.

– Ты так думаешь? – подозрительно спросил начальник, – нам и того хватает, что вы принесли.

– В нем могут фигурировать подельники. Дополнительные данные не помешают, – настаивал Фёдор.

– Ну, что же, может ты и прав. Иди, Рогозин, но только недолго.

Фёдор для вида покопался на полках, взял дело Сергачёва и сунул его за пазуху.

23

В колхозе "Новый путь" был праздник. Усилия председателя Петрова увенчались успехом. Со станции Посада доставили трактор. В село его пригнал тракторист из города. Трактор поставили в сарай. Когда он ехал по улице, народ выбегал из домов, и у сарая собралась большая толпа любопытных. Трактор трогали, рассматривали. Степашка Пантелеев бегал вокруг толпы как угорелый.

– Романыч, давай проставу. Не обмоешь не поедешь. Душа праздника жалаит, – кричал Степашка.

– Твоя душа и так в вечном празднике, – не скрывая радости, отмахнулся председатель.

– Речь давай! Скажи чего-нибудь, председатель! – раздалось из толпы.

Петров встал на подножку и обвёл толпу весёлым взглядом.

– Вот и настал тот день, товарищи, когда мечта наша начинает сбываться. И это только начало, товарищи. Партия и правительство делает все, что бы жизнь на селе стала легче. Это только первый трактор на нашей земле, но скоро их будет много и нам не придётся лить пот и гонять лошадей. Нам обещали и другой инвентарь, машины, заменяющие ручной труд. Ура, товарищи!

– Ура! – эхом отозвалась толпа. Настроение у всех было действительно праздничное.

– А кто же на нем пахать будет? Трактористов то у нас своих отродясь не было, – спросил дед в засаленном пиджаке, держа здоровенную самокрутку в руке.

–А тебя дед и посадим. Трактор дымит, и ты дымишь, значит, справишься, – засмеялась бойкая Павла, вдова солдата, пропавшего ещё в гражданскую.

– Он дымит только на чужое. Из своего табачку крутит фитюльки, а не самокрутки, – прокричали из толпы.

– Из своего большие крутят только дураки, да вон председатель. Ему должность не позволяет тонкие папиросы курить. И хватит смеяться, я дело спрашиваю, – разозлился дед.

– На курсы своего колхозника пошлём, самого грамотного и добросовестного, – ответил председатель.

– Акромя Мишки Дмитриева у нас грамотных нет, – рассудил дед, – не считая попа, которого и след простыл, да учительницы. Но у той кишка тонка с железом управляться. Её саму ребятишки скоро на части разберут вследствие мягкого карахтера.

– Правильно дед говорит, Мишку надо в трактористы определять, – поддержали в толпе.

Вперёд вышла Анна Чернова. Она была членом правления колхоза и членом сельсовета. Анна накануне подала заявление о приёме ее в партию. Петров с ней старался не спорить, но мира между ними так и не получилось добиться. Чернова влезала во все дела колхоза, зачастую не понимая сути дела. Скандальный характер Анны не давал покоя ни председателю колхоза, ни председателю сельсовета. Вот и сейчас она, растолкав толпу, с озабоченным лицом вышла и встала впереди Петрова.

– Здесь предложили Дмитриева в трактористы, – начала она, махая в такт словам рукой, – вы что, забыли, кто он есть? Забыли, откуда он недавно вернулся? Доверить ответственное дело кулаку я не позволю!

– Кулаком ты его окрестила, а власть поправила. И не путай, Нюра, людей, – перебил её Клим Назаров, – ты и меня во враги записала, да только не пройдёт это у тебя. Я поддерживаю кандидатуру Дмитриева. Кто за, голосуйте, товарищи.

Над толпой дружно вырос лес рук. Клим обернулся к Черновой и засмеялся:

– А ты говоришь, кулак. Научись сначала разбираться в людях, Чернова, а то окажешься в пустыне. У тебя все враги да кулаки. А сама ты часом не враг колхоза?

Анна побагровела. Она никак не ожидала такого выпада, да ещё со стороны Новожилова.

– Ты за свои слова ответишь, подкулачник, – Анна скрылась в толпе так же, как и появилась.

– Зря ты так с ней, Клим Петрович, – оставшись в конторе наедине с Назаровым, сказал Петров, – она тебе этого не простит.

– В районе не дураки сидят, видят, что это за птица. Пусть строчит свои кляузы. Терпеть её наглость я не намерен, – жёстко ответил Клим, – надоело бояться. Что это, в самом деле. Какая-то глупая баба будет здесь свои порядки устраивать? Стоящих мужиков изводит своими поклёпами. Так она и нас с тобой в тюрьму отправит, если вовремя не дадим отпора.

– Может ты и прав, – ответил Председатель, – веришь, нет, как её вижу, так руки опускаются. Ничегошеньки не понимает, а лезет со своими глупыми советами, да ещё и грозит, если не соглашаюсь. Я так думаю, чем больше она доносов в район отправит, тем меньше ей веры будет.

– А если наоборот? – усмехнулся Клим.

– Наоборот, значит, наоборот. Тогда остаётся только нам самим на неё написать, – развёл руками Петров, да так и замер, задумавшись, – а почему бы и нет? Это мысль, Петрович. И чего это я раньше не догадался на неё пожаловаться? Нюрка в коммунисты записалась, вот в ячейку и напишем.

Миша не был у сарая, когда его в трактористы определили, новость в дом принесла Валентина. Она стояла в толпе и слышала реплики народа, выступление Черновой. Гордость за Мишу так и распирала её. После стихийного митинга она чуть не бегом отправилась домой.

– Миша, Миша, тебя в трактористы выбрали, народ выбрал, – закричала она с порога.

– Куда выбрали? В какие трактористы, кто это такие? – не поняла Авдотья. Она последнее время сильно сдала, хотя ей и было то всего чуть за пятьдесят. По дому ещё что-то могла делать, а на улице задыхалась, сил не хватало даже гряду прополоть.

– Работать на тракторе, мама, это машина такая, – пояснил Миша. Он как всегда сидел у окна в самодельном кресле и читал книгу, – а что, я не против. Техника дело хорошее, но и ответственное.

– Не связывался бы ты, сынок с этими тракторами, – забеспокоилась Авдотья, – не дай бог, поломаешь, засудят и старое вспомнят.

– Ничего, управимся, – Миша отложил книгу и подробно расспросил Валентину о митинге. Узнав, что против него выступала Чернова, нахмурился.

– Снова эта Нюрка лезет, куда не просят. И где я ей дорогу перешёл, ума не приложу.

– Так она на тебя виды имела, – сказала Авдотья, – ты что, не знал? Я и то знала. Вот теперь и мстит тебе за то, что в жены её не взял.

– Ты что, мама, смеёшься, что ли? – опешил Миша, – я и не помню, что бы она на гулянках за мной увивалась.

– А где тебе и помнить, ты в другое село ходил, своих девок не замечал, – пояснила мать, – мне её соседка все уши прожужжала, как Нюрка о тебе сокрушалась.

– Теперь понятно. Непонятно одно, Климу, да вон ещё председателю она в жены не набивалась, а ест поедом, что собака кость гложет, – ответил Миша, – просто баба она склочная и всех считает неправыми. Погодите, Нюрка ещё себя покажет.

– Ты будь от неё подальше, Миша, – сказала Валентина, – нам одного раза хватило, чуть в лагеря не попал через неё.

– Это уполномоченный постарался, а Нюрка только свидетелем была, – пояснил Миша, – это я там узнал, в Арзамасе. Он и Клима хотел привлечь, да его секретарь вовремя остановил, вступился. Я слышал, что этого уполномоченного самого загребли. Только за что, неизвестно.

Дверь на крыльце стукнула, и в избу вошёл отец, весь белый от мучной пыли.

– Ты куда в такой одёжине вперься, а ну иди, отряхивайся, – повернула мужа Авдотья, – совсем сошёл с ума со своей мельницей, скоро с мешком муки спать буду, вместо мужика.

– Мельница не моя, а колхозная, – недовольно заявил Дмитрий, снимая одежду, – и больше мне не напоминай о ней. Чего вы тут обсуждаете? Конец света, что ли?

– Мишу на курсы трактористов отправить хотят. Все село за него проголосовало, только Нюрка Чернова снова против него выступала, – сообщила Авдотья.

– На курсы? Это хорошо. Трактористы сейчас в почёте будут. Раньше кто на селе первый парень был? Гармонист, а сейчас тракторист.

– Мне не жениться, папаня, а в остальном ты прав, – согласился Миша.

Через неделю он собрал чемоданчик, который сделал за место проданного милиционеру, и отправился в Посад на курсы. Учёбе он был всегда рад, тем более такой нужной.

Вернулся он уже по снегу. Трактор зимой был без необходимости, так что работать он продолжил по нарядам бригадира, больше по слесарным и плотницким. К трактору Миша подошёл только весной. Новенький СХТЗ впервые проехал по селу как собственность колхоза, пугая кур и собирая за собой своры собак. Вперемежку с собаками за трактором бежалидети, дивясь такой повозке.

– Дядя Миша, прокати, прокати, дядя Миша! – кричали они, отсвечивая голыми пятками. За трактором бежал и Славка. Он ничего не кричал, надеясь, что отец его все равно покатает. Миша сделал круг по селу и загнал трактор назад в сарай.

– Наладить плуг и можно в поле, – сказал он ждавшему его возле сарая председателю.

– Думаю, что через недельку можно будет начинать, погода пока стоит хорошая, – Петров достал папиросы, угостил Мишу и сам закурил, – нам бы ещё парочку таких коней, дело быстрее бы пошло. Ну да ничего, пока и с этим справимся. Жаль семян маловато. Прошлый год что собрали, в город вывезли.

За ужином Миша рассказывал про трактор, о начале работ. Дмитрий Николаевич ел молча, слушая сына. Под конец сказал:

– Теперь все заботы о колхозе, разговоры тоже о нем. Мы, бывало с Пановым о другом говорили. Где он сейчас, друг сердечный, жив ли.

24

Панов был жив и семья его тоже выжила. После раскулачивания их запихнули в вагон, до отказа забитый людьми и повезли, не объясняя куда. Вместе с ними из села была семья Кузьмы Новикова, двое неженатых сыновей и жена Ольга. Двери открывали только раз в сутки. Брали воду, выносили помои. Нужду приходилось справлять прямо в вагоне. Стужа стояла неимоверная, маленькая печурка, стоявшая в углу, тепла почти не давала, спали в том, в чем были взяты. Ложились плотно друг к другу, детей клали промеж себя. С соседями разговоров не вели, да и говорить было не о чем.

– Ничего, Фая, выживем, ты крепись. Сейчас для нас главное, это целыми доехать, а на месте разберёмся, что к чему, – успокаивал жену Василий Ильич, – хорошо еще, что Лидку вовремя замуж выдали. Хоть она на воле осталась.

Двое поздних детей лежали рядом с матерью и большее время спали, что бы хоть как-то сохранить силы. Двое взрослых сыновей избежали участи отца, уехав незадолго до раскулачивания в город. Припасы, что успели с собой взять, давно закончились, а то, что давали, не хватило бы и одному ребёнку. Многие лежали больные, вагон разрывался от их кашля и стонов.

– В том углу ночью двое померли, как бы и до нас зараза не дошла, – шептала мужу Фаина, – там уже целая поленница из померших, а выносить не дают. С покойниками едем, матерь божья, до чего дожили. Мёртвых с живыми соединили. Куда хоть едем, Вася?

– А дьявол их разберёт, молчат. Я думаю, что в Сибирь. Все лес, да лес. Раньше разбойников туда ссылали, теперь и до нас очередь дошла. Разбойники нас за место себя везут.

– Что ты говоришь, Вася, какие разбойники?

– Какие царя скинули. Они в Сибири сидели, а как революция случилась, так все оттуда и повылезали. Теперь нами тайгу заселять будут. Только я думаю, что не многие туда доедут, а кто доедет, будет завидовать тем, кто не доехал.

Фая заплакала, мелко крестясь и бормоча молитву. Поезд замедлил ход, дёрнулся и остановился. Дверь вагона отошла в сторону.

– Выходи за водой, – раздался крик охранника.

– Мил человек, у нас тут покойников много, как бы вынести их, – попросила женщина, сидевшая рядом с трупами, уложенными друг на друга, как дрова.

– Не положено, – резко ответил солдат.

– А ехать с покойниками положено? – вступилась другая женщина, – чай не скотину везёте, людей. Доложи начальству, ведь все помрём. Здесь дети, старика.

– Молчать! – закричал солдат, – сказано, не положено, значит не положено.

–На ваше не положено кем-то наложено, – раздалось из вагона.

Солдат вскинулся, снял с плеча винтовку и направил её в сторону вагона:

– Это что за разговоры, за такие речи расстреливать на месте буду.

Из-за вагона показался человек в кожанке и в меховой шапке. На шапке висела красная звезда.

– Крайнев, ты чего кричишь? Не выспался? – весело спросил он.

– Да вот, товарищ командир, реплики вредные выкрикивают, выступают, – взяв винтовку на плечо, доложил охранник, – требуют покойников убрать, а я знаю, что не положено.

Командир подошёл к вагону и, заглянув в него спросил:

– Сколько их у вас?

– Да почитай с сегодняшним семь человек, – ответила женщина, – а те уже смердеть начинают. Сделай одолжение, позволь похоронить их.

– Потерпите, примем меры, – сказал начальник и повернулся к солдату, – ты почему вагон не закрыл? Приказа не знаешь?

Солдат спотыкаясь от усердия, подбежал к двери и закрыл её. Было слышно, как командир распекает его.

– Тут ничего не добьёшься, – проговорила женщина, сидящая рядом с трупами, – видать и нам помирать пора пришла.

В вагоне наступила гнетущая тишина. Последнее время разговаривать перестали, замкнувшись в себе. Лишь изредка переговаривались между собой, да и то все больше шёпотом.

Лишь на третий день на каком-то заброшенном полустанке позволили вынести умерших, положить на землю. Поезд тут же тронулся дальше. Куда их потом дели, никто не видел. Людей просто сбросили из вагонов, как ненужный хлам, как ведро помоев выплеснули. За долгую дорогу умерших выгружали ещё не один раз. Живых в вагоне осталось чуть больше половины, да и те в основном больные.

Однажды ночью поезд сбавил ход, задёргался и, в конце концов, остановился. Открылись настежь двери. По составу разнеслась команда:

– Всем выходить из вагонов с вещами, строиться!

Василий Ильич с семьёй спрыгнул на землю и встал в колонну. С непривычки ходить было неловко, земля уходила из-под ног. Многие падали. Их поднимали и помогали встать в указанное место. По краям расположились солдаты с винтовками и, дождавшись построения колонны, погнали людей по дороге, уходящей в темный чужой лес. Панов огляделся по сторонам в поисках станции, но кругом кроме леса ничего больше не увидел. Шли долго, всю ночь. Ослабшие за долгую дорогу падали прямо в грязь. Их сначала поднимали, пытались помочь, но вскоре и сами еле передвигали ноги от усталости и голодухи. Упавших штабелями складывали на телеги, прямо на какие-то вещи. Панов видел, как с одной телеги упала пожилая женщина, а охранник только раздражённо махнул рукой, и колонна прошла мимо несчастной, так и оставшейся лежать посреди дороги. Уже рассвело, когда вдалеке показалась деревня, стоявшая на высоком берегу широкой реки. Их провели прямо по улице. Из ворот выглядывали любопытные жители и провожали глазами ссыльных. Кто-то смотрел с состраданием, кто-то просто с любопытством, а многие смотрели с нескрываемой злобой. За колонной вперемежку с собаками бежали вездесущие дети. В километре от деревни колонна остановилась. Вперед вышел все тот же начальник в кожанке и, окинув нестройные ряды ссыльных, объявил:

– Вы прибыли на место, где будете с этой минуты жить, и трудиться на благо страны. Этот край называется Сибирь, а река, что рядом тычет, Енисей. Партия и правительство даёт вам шанс доказать, что вы не враги своего народа. Советую использовать этот шанс. Другого случая у вас не будет. Покидать места пребывания строго запрещается. Виновные будут строго наказываться. Инвентарь вам привезут позднее. Пока стройте жилища и обустраивайтесь. Присматривать за вами будут товарищи из милиции и местные назначенные жители. Главный товарищ Завацкий.

Он указал на стоявшего рядом милиционера в форме. После этого построил солдат и они ушли. Ошарашенные переселенцы долго удивлённо смотрели им вслед, не понимая, что произошло. Потом все с надеждой посмотрели на Завацкого. Тот достал длинный список поселенцев и начал перекличку. Некоторые не отзывались. Тогда он просто сосчитал людей, ещё раз сверился с записями и, уходя, проговорил:

– Лес рядом, материала там наберёте. Больше помочь, к сожалению, ничем не могу. Если буду нужен, найдёте меня в селе.

– Как же жить то здесь, люди? – растерянно спросил пожилой мужик в овчинном тулупе, окружённый кучей ребятишек, – а?

Панов осмотрелся вокруг. Кроме леса здесь ничего не было. Снег уже растаял, и солнце понемногу пригревало мёрзлую землю. Он оглядел толпу.

– Надо мужики шалаши строить, иначе до утра не протянем, – предложил он, – женщины пусть идут хворост собирать. Давайте, нечего сидеть, у кого, что есть из инструмента?

Ни у кого ничего не было. Все, что могло пригодиться в строительстве либо отобрали, либо взять не дали.

– Не на стройку ехали, в тюрьму, – ответил все тот же мужик.

– Тогда пошли лапник ломать. Из него и будем строить. Тащите все, что может пригодиться.

Оставив детей, крестьяне отправились в лес. К вечеру каждый сумел поставить себе что-то на подобии шалаша. Пол устелили лапником, оставив посредине место для костра. Сухостоя тоже натаскали. Есть было нечего, да и готовить не в чем, посуды не было. Спать легли голодные, разведя костры и оставив дежурных.

Утром стали решать, что делать дальше. Предложили сходить в село, попросить хотя бы топоров с пилами, да вёдер. Вызвались идти трое добровольцев. Панов пошел с ними. Деревня совсем не напоминала привычную, среднерусскую. Дома стояли вкось и вкривь, а один дом вообще, был, в сторону повернут. У крайней избы на завалинке, опершись на суковатую палку, сидел старый дед.

– Здорово живёшь, дед, – поздоровался Панов, – не скажешь, как эта деревня называется?

Дед посмотрел на мужиков слезящимися глазами и нехотя ответил:

– Студёная, милок. А вы из тех, что вчера прошли, будите?

– Из тех, дедушка, из тех. Не подскажешь, как нам инструментом разжиться? А, может, у вас лавка имеется?

– Имеется. Там, дальше, – дед покачал головой, – только денег-то у вас, небось, нет? На какие шиши покупать собрались?

– Денег нет, в этом ты в точку угадал, – не стал спорить Василий Ильич, – может, договоримся. А ты откуда знаешь, что у нас денег нет?

– Я долго живу на этом свете, всякого повидал. Через наше село много арестантов проводили, вот только не задерживали. А вас, похоже, здесь бросили. Мы сами не местные. Мои родители когда-то переселились сюда, поверили, что места золотые, да чуть не померли. Так у них все с собой было, даже семена привезли. А вы ни с чем прибыли. Никто из вас не выживет, так и знайте.

– Ну, это мы ещё посмотрим. Пошли, мужики.

В центре села действительно стояла лавка. На ступеньках сидел молодой парень и щелкал орешки. Мужики зашли внутрь. За прилавком стоял продавец в пиджаке с кольцом в ухе. Курчавая поросль оставила на лице только глаза, да нос. Остальное было сокрыто. Панов посмотрел по прилавкам.

– Небогато у вас ассортимента, – обратился он к продавцу, – а что, господин продавец, инструмент у вас есть? Пилы, топоры. Ведра вижу, подойдут.

– Инструмент найдём, – ответил продавец, – а вы кто такие будите?

– Мы соседи ваши. Вчера прибыли на постоянное место жительства. Вот так, дядя, – Панов старался вести себя уверенно, как и вёл себя всегда на селе.

– А, враги народа, кулаки? – продавец потерял к посетителям всяческий интерес, – чего пришли? Купить то все равно не сможете.

– Не торопись делать выводы, товарищ. Можем договориться.

– Это как? – удивился продавец.

– Что вас интересует, кроме денег? – Панов хитро прищурился.

– Золото, ценные вещи, – быстро ответил бородач, снова проявляя внимание к странным покупателям.

Панов обернулся к мужикам:

– Ну что, мужики, придётся золотом заплатить, денег то у нас нет, – и без перехода снова воззрился на продавца, – ты что, белены объелся? Какие у нас ценности. Не видишь, переселенцы мы. Кроме рук, нет ничего. Соседям помочь надо, так что выручай, отработаем.

– Мне такие работники не нужны, за работников нынче цугундер прописывают, – невозмутимо ответил продавец, – если нет ничего, выметайтесь из помещения. Тоже мне, соседи. С такими соседями ухо востро держать надо. Сущие разбойники. Недаром вас к нам пригнали под конвоем.

Мужики переглянулись. Панов задумался. Без инструмента делать в тайге нечего, а купить не на что.

– На одежду меняешь? – спросил он.

– Свою одежду сам и носи, здесь тебе не ломбард, магазин.

– Идём мужики, эту контру не уговоришь, – Панов направился к выходу.

– Сам контра, – озлобился продавец, сверкнув глазами.

Выйдя из магазина, поселенцы растерянно остановились. Иван Перевалов, крестьянин из-под Курска, в сердцах сорвал шапку с головы и хлопнул ею о землю.

– Пропадать, так пропадать, а я кланяться не буду. Сроду по миру не ходил и здесь не намерен.

– Погоди помирать, это мы завсегда успеем, – сказал Панов, – договориться с этими чалдонами нам не получится. Народ уж больно упёртый. Мы для них никто, арестанты, бесправные и поэтому беззащитные. Надо думать. Идём, нечего попусту тут отсвечивать.

Вернувшись ни с чем, мужики разбрелись по шалашам. Пока они ходили в село, женщины наведались в лес, но после зимы и там было пусто. Принесли сухостою, и лапника натаскали целую кучу. Панов лёг в своём шалаше и затих.

– Вася, что там в селе? Неужто так и не дали ничего? – спросила Фаина.

– Нет, – глухо ответил Василий Ильич.

– Матерь божья, что с нами будет? Который день не емши. Дети мои дети, чем же накормить то вас, ума не приложу, – заплакала жена.

– Не ной, и так тошно.

На следующий день в поселение приехали четверо мужчин. Трое верхом на лошадях, а четвёртый правил нагруженной чем-то телегой, покрытой куском брезента. Народ собрался вокруг них в ожидании новостей. Высокий приезжий вышел вперёд.

– Поступило распоряжение о создании здесь лесозаготовительной базы. Вам необходимо будет очистить часть леса под строительство бараков и лесопильного цеха. Спиленный лес будете использовать на постройки. Параллельно пойдёт заготовка леса для распиловки. Советской власти требуется много тёса. Вот вы его и станете заготавливать. Вот это, – он указал на телегу, – инструмент и немного пропитания. Остальное добудете сами. На днях к вам прибудут ещё подводы с материалом. Товарищ Морозов назначен руководить вами. Он останется здесь. По всем вопросам обращаться к нему. Действуй, Сергей Владимирович.

Верховые сели на своих коней и ускакали. Оставшийся начальник достал из кармана тетрадь и стал зачитывать фамилии переселенцев, сверяя их со списком. По окончании переклички, он по тем же спискам определил составы бригад, их обязанности.

Вопросы имеются? – спросил он, убирая тетрадь.

– А как платить будут? – спросил мужик, стоявший рядом с ним.

– Согласно выработанным нормам, – ответил Морозов.

– Это как? – не унимался мужик.

– Увидишь как, – невозмутимо ответил Морозов, – раз вопросов нет, разбираем инструмент и за работу. Женщины получат пайки. Сегодня они от работы освобождаются, а завтра займутся делом.

Начальник подошёл к телеге и скинул брезент. Там лежало несколько мешков, пилы, топоры, лопаты.

– Подходи по одному, получите инструмент, – распорядился Морозов.

Мужики потянулись к телеге и разобрали инвентарь. Многим ничего не досталось. Один топор на пятерых, так же и с остальными инструментами. Но делать было нечего, и все двинулись в лес. Работа началась. Валили деревья, освобождали их от сучков, тащили к месту, где планировалось построить бараки. Там уже орудовали лопатами, расчищая площадку.

В лагере в это время делили продукты. В основном муку и пшено, немного перемороженной картошки. Досталось совсем понемногу, но и этому были рады. Задымили костры, настроение немного поднялось. Стали слышны разговоры, лагерь ожил. Многие так и не вышли из шалашей. Больные и слабые, в основном старики и дети. В тот день, когда под ударами топоров упали первые деревья, над лагерем закружили первые души умерших, раздались рвущие сердце первые заунывные стоны.

Могилы копали ночью. Гробов не было. Чтобы не пропадала одежда, покойников оставляли в одном исподнем, прикрыв лицо куском тряпички. Утром снова шли валить лес. Голодные, злые и молчаливые. Шли как в последний раз, не зная, вернутся ли. А, если и вернутся, застанут ли в живых своих жён и детей. В поселении было много детей, но не было слышно ни детского гомона, ни тем более смеха. Их лица были прозрачны, а глаза не по-детски серьёзны. Так расплачивались крестьяне за свой труд. Кровью, потом и жизнью.

25

– Федя, дед нас сегодня балует. Смотри, какую рыбину достал, – Ольга откровенно радовалась, разделывая карпа, длиной с полметра, – я таких сроду не видела. Да ты глянь только.

Фёдор покосился на карпа и прошёл к себе. Ольга растерянно посмотрела ему вслед. Она видела, что в последнее время Фёдор сильно изменился. То, что он стал серьёзнее и приходил домой усталый, она понимала, но её волновало совсем другое. Он становился все более чужим. Ольга это остро чувствовала. Между ними как будь то встала стена. Стена непонимания. Вот и сейчас он прошёл мимо неё, как будь то, её и не было.

Ольга положила нож, втёрла руки и прошла следом за Фёдором. Он сидел на стуле, так и не раздевшись, и курил папиросу.

– Что с тобой, Федя? – тихо спросила Оля.

– Ты любишь меня? – не отрывая взгляда от окна, спросил Фёдор.

Ольга обняла его сзади за плечи и прижала к себе.

– Зачем спрашиваешь, знаешь, что люблю.

– Тогда скажи мне, кто такой дед?

– Просто мой дед, отец моей матери

Тогда Фёдор вынул папку и бросил её на стол.

– А это что тогда?

Ольга осторожно подошла к столу и, посмотрев на мужа, открыла дело. С фотографии на неё смотрел её дед. Она растерянно полистала страницы и закрыла папку.

– Прости, я не могла тебе всего рассказать. Но это все в прошлом, это было давно, и я сама толком не знала, лишь догадывалась.

– А в лес ездили зачем? Я нашёл Назара. Его-то за что убили? Знал много или делиться не захотели? – жёстко спросил Фёдор, все так же не глядя на жену.

Ольга тяжело опустилась на диван. Она поняла, что если Фёдор не примет её объяснения, то будет беда, большая беда, но как ему объяснить, она не знала. Слезы потекли по её щекам.

– Ты только выслушай меня, Федя, прошу тебя, выслушай и пойми. Дед виноват, не спорю. Назар хотел убить нас. Не успел. За это и поплатился. Я спрашивала деда, почему он остался в родном городе, где многие его ещё помнят. Он сказал, что если хочешь спрятаться, выйди на площадь. У него нет вины перед советской властью. То, что он делал с богачами незаконно при царе, в семнадцатом сделали законно. Часть денег шла на содержание марксистского подполья. Мы ездили за сундуком. В нем все, что бы жить безбедно. Я хотела только, что бы жизнь наша была счастливой, что бы дети наши не знали нужды.

– Это кровавые деньги, Оля. Они чужие, награбленные. Дед должен был все сдать. Он этого не сделал. Присвоил себе, при этом расправился с подельниками.

– Его подельники ничего не знали. Они были простые налётчики.

– Это не меняет сути дела.

– Ты заявишь на нас?

– Не знаю. Пока не знаю. Но как жить с таким грузом? – Фёдор посмотрел на жену. В глазах его тоже стояли слезы, он был неузнаваем. Ольга встала и решительно сказала:

– Решай, Федя. Только хорошенько подумай, прежде чем пойдёшь с этими бумагами. Не выживет никто, даже ты сам и наши дети.

С этими словами она вышла. Фёдор достал папиросу и снова закурил.

Утром он ушёл на работу, спрятав папку дома. Весь день перед глазами стояла заплаканная Ольга. Он вспоминал, как они лежали в сарае, прячась от грозы, сватовство, свадьба. Много раз он переступал через себя, ломал свои убеждения и вот настал финал. Фёдор должен был решать. Под вечер его вызвал начальник отдела. Фёдор зашёл в кабинет. Рядом с Леонидом Савичем сидел незнакомый человек. Он листал небольшую тетрадь и на вошедшего Рогозина не обратил внимания.

– Присаживайся, Рогозин, – предложил начальник, – вот товарищ Павлов хочет задать тебе несколько вопросов.

Незнакомец повернулся к Рогозину и в упор посмотрел на него выпуклыми как у рыбы глазами. Фёдор невольно вспомнил вчерашнего карпа.

– Скажите, Фёдор Анисимович, кем доводится вам Соколов Денис Давыдович? – посматривая в тетрадь, спросил он.

– Тесть. Простите, отец жены, – насторожился Фёдор.

– В анкете вы указали все правильно. Я читал ваше дело. Ваш родственник до сих пор не найден. Вы знаете что-нибудь о его местонахождении?

– Нет, не знаю, – ответил Фёдор.

– Вот и я не знаю, каким образом вас взяли на такую ответственную работу, но это не моё дело. Что касается ваших родственников, то, я надеюсь, вам не нужно объяснять, что вы должны сделать, если узнаете, где они скрываются.

– Я понимаю, сделаю все, что требуется, не сомневайтесь.

– А я и не сомневаюсь. С такой биографией вы и должны вести себя соответственно. Сергей Соколов был нами задержан в Харбине. Сейчас он осуждён и отбывал срок в лагерях, но на днях из мест заключения Сергей бежал. Не исключено, что он будет искать вас. Что вам делать в таком случае, вы и сами знаете. И последний вопрос. Почему вы уехали из села?

Фёдор старался отвечать быстро. Он знал, что малейшая запинка будет расценена как уход от правдивого ответа. Тогда он точно попадёт в список неблагонадёжных, и служба в Красной Армии не поможет. Не таких к стенке ставили за ошибки. Время было довольно-таки суровое и беспощадное.

– Жена не захотела жить там, где каждый мог упрекнуть её в происхождении. Тем более что там все напоминало ей о прошлом. Я посчитал справедливым, что трудиться можно всюду, лишь бы быть полезным в строительстве страны.

Павлов удовлетворённо посмотрел на Рогозина.

– Достойный ответ. Молодец, Рогозин, не растерялся. Хотелось бы верить, что ваши слова искренни. Мы не будем вас тревожить. Работайте спокойно, но о нашем разговоре не забывайте.

Павлов попрощался и вышел из кабинета. Рогозин вопросительно посмотрел на начальника. Тот не спеша достал пачку папирос и, отойдя к столу, закурил.

– По поводу твоих родственников у тебя ещё будут неприятности, – сказал Леонид Савич, – пойми, Рогозин, сейчас время такое, что проверять будут каждого. К сожалению, враг внедряется во все структуры и действует. Тебе это известно. И первым делом они стремятся во власть, в органы. Не получилось сломить советскую власть внешне, так они избрали тактику подрыва изнутри. Впереди жестокая и кровавая война, в которой нам отведена первостепенная роль.

– Я понимаю, Леонид Савич. На фронте было проще. Вот он враг, налицо, а здесь пойди, разбери, где он, – ответил Фёдор, – кстати, я недавно слышал одну интересную историю про банду в лесу. История старая, ещё дореволюционная, но очень интересная. В конечном итоге там все погибли, одни сгоревшие трупы остались. Вы что-нибудь слышали о них?

– А почему тебя так заинтересовала эта история? – начальник повернулся к Рогозину.

– Я сопоставляю все дела о налётах на банки, – Фёдор тоже достал папиросу, – Тут и там прослеживается похожая черта. Банки берут, а мы и следа налётчиков отыскать не можем. Награбленное нигде не всплывает, а это странно. Вдруг след тянется ещё с царских времён? Кстати, дела об этой банде я в архиве так и не нашёл.

– Мне нравится твой серьёзный подход, молодец. Над этим стоит подумать. Дело, конечно, старое, но может иметь отношение и к сегодняшним налётам. Я мало про него знаю. Достоверно лишь одно. После того, как их гнездо сгорело, погромы прекратились. С тех пор прошло много лет. Кстати, главарь так и не был установлен, хотя предположения были. Известно только что его кличка Судья, и он был связан с большевистским подпольем. Деньги шли именно для нелегальной работы партии большевиков в Твери и не только в ней. Конспирация в те годы была на высоте, а Судья работал через третьих лиц. Лично его никто не видел. Это все, что я знаю. Предполагают, что он тоже погиб в пожаре. Так что можешь подумать, а можешь и вычеркнуть это дело из списка. У тебя все вопросы ко мне?

– Да как будь то. Нужно отработать другие версии.

– Тогда иди, занимайся.

Фёдор после разговора с начальником немного успокоился.

– Вот так дед. Никогда бы не подумал, что он вёл двойную игру. Хотя, кто её не ведёт, – размышлял Фёдор, – я и сам давно уже живу так же. Дома одно, на службе другое.

Домой он пришёл уже глубокой ночью. Погоня за неуловимыми налётчиками занимала слишком много времени. Дома уже все спали. Фёдор осторожно прошёл в спальню и, раздевшись, залез под одеяло. Ольга повернулась, и сонно бормоча что-то, обняла мужа, прижавшись к нему тёплым телом. Фёдор поцеловал её в закрытые глаза и через мгновение уже спал. Спал спокойно, впервые за последние дни.

На следующий день он вернулся с работы рано. Ольга должна была в это время быть в городе. Дома оставались только дети и дед. Дед копошился в сарае. Фёдор зашёл в свою комнату. Дети играли на кровати, не обращая внимания на вошедшего отца. Они привыкли, что его подолгу не было, все время проводили с матерью. Фёдор вышел на улицу и прошёл в сарай.

– Ты рановато сегодня, зятёк, – дед сидел на здоровом пне и курил, – что, план выполнил? Всех бандитов поймал?

– Да нет ещё, один остался, – жёстко сказал Фёдор и подошёл к деду вплотную, – Сам награбленное вернёшь или помочь?

Дед спокойно посмотрел на него и усмехнулся.

– Ты никак в сыщиков заигрался. Поясни, что имеешь ввиду?

– А ввиду я имею награбленное золото, гражданин Сергачёв, он же Судья. Или думаешь, что дела царских времён не подсудны?

– Разнюхал-таки. Молодец, товарищ Рогозин, – дед напрягся, глаза его блеснули нехорошим огнём, – а не боишься вслед за мной загреметь? Жену с детьми тоже в покое не оставят. Сейчас всех врагов под чистую изводят.

– Не боюсь. Я привык честно жить и по-другому не собираюсь. Или ты думаешь,тебе простят за то, что деньги передавал большевикам?

– Что ты, Федя, – дед усмехнулся, – я сроду никому не верил, тем более тем, что сейчас стоят у власти. Этим только тему поднеси, вмиг в расход пустят. Такого беззакония давно на Руси не было.

– Чем же тебе наши законы не нрав…, – начал было Фёдор, но договорить не успел.

Дед неожиданно резко выпрямился и ударил Рогозина. Тот упал, но в последний момент успел выхватить наган. Дед ударом ноги вышиб оружие из руки Фёдора, навалился на него и стал душить. Фёдор пытался сбросить старика, но тот оказался не таким хилым, как представлялся. Силы у него было ещё достаточно. Рогозин стал задыхаться, перед глазами поплыли разноцветные круги, он стал терять силы и решил уже, что ему пришёл конец, как хватка резко ослабла и дед, отпустив Фёдора, завалился набок и затих. Над ним с топором в руке стояла Ольга. Фёдор отдышался и встал. Его шатало, к горлу подкатывала тошнота. Он оперся на верстак и закашлялся. Ольга выронила из рук топор и без сил опустилась на чурбак, на котором только что сидел дед. Она закрыла лицо руками и заплакала.

Вечером к зданию милиции подъехала лошадь, запряжённая в коляску. Из неё выпрыгнул Фёдор и зашёл в здание. В коляске осталась сидеть Ольга с детьми, у их ног лежал мёртвый дед, а рядом с ним стоял сундук.

Часть 5.

26

Лето перевалило за вторую половину, не за горами была и осень со своими капризами. Дни стали заметно короче, а по утрам уже выпадала обильная холодная роса. В полях поспевали хлеба. Начало уборки намечали на конец июля, а сегодня в селе полным ходом шла подготовка к престольному празднику Казанской божьей матери, попросту Казанской. Так радостно отмечали только Новый год. Раньше в этот день обычно не работали, но советская власть религиозных праздников не признавала, и день был обычным, рабочим. Но после работы все село как по команде уселось за столы и ничто их уже не могло удержать от обильных возлияний с вытекающими из этого последствиями.

У Дмитриевых собрались все братья, Семён из города тоже приехал, отпросился с фабрики на пару дней. Михаил с Валентиной накрыли стол. Матери Авдотьи к тому времени уже как полгода не было в живых. Вечером легла спать, а утром не проснулась. Отец Дмитрий после смерти жены как то сразу сдал, сгорбился и постарел. Он по-прежнему работал на мельнице, перемалывая колхозное зерно, а по вечерам читал библию в толстом старинном переплёте, написанную на старославянском языке.

– Ну что, родственники, выпьем за встречу, за праздник, – первым поднял стакан Пётр, – дай бог не последняя.

Все стали чеканиться, стараясь не пропустить никого. Михаил только пригубил. Он на дух не переносил алкоголь, ни в каком виде. Однажды на таком же празднике, ещё в парнях он прилично выпил, упал под стол и проспал там до утра. Дело было у Пановых. Очнувшись утром, первое, что он увидел, склонившуюся над ним тётку Фаю. Она с сочувствием и любопытством наблюдала за его пробуждением.

– Опохмелись, Миша, легче станет, – посоветовала она.

Миша глянул на налитый в чашку самогон, и его передёрнуло, но он все же выпил все до дна. Через минуту тёплая волна прокатилась по телу, и стало действительно гораздо лучше.

– Спасибо, тётя Фая, я пошёл, – пробормотал Миша и пулей вылетел из дома.

Отец дома ничего не сказал, только покачал головой, а мать устроила ему хорошую взбучку. С тех пор он и капли в рот не брал, но на празднике все же немного выпивал, больше для порядка.

– Ты, Мишка у нас словно святой, – смачно закусив, сказал Семён, – вина не пьёшь, книги читаешь, умно рассуждаешь, даже песен не поешь. Сегодня праздник, мог бы, и тяпнуть, как следует ради такого дела.

– Что бы дураком стать? Так это дело нехитрое, – ответил Миша, – пьянство ещё никого до добра не доводило, так что отстань от меня.

– Правильно, Миша, не сдавайся, – поддержала Лида, Димкина жена, – напьются и такую чушь несут, хот святых выноси, а потом сами же утром и хворают. Висят на заборах как пугала, да детей пугают.

– Ничего ты, Лидка в эндом деле не понимаешь, так как ты есть кто? Баба, – рассудил Дима, – а у бабы, как известно волос длинный, а ум короткий. Давай, роботы, ещё по одной. Семён, наливай.

Застолье затянулось до вечера. На улице уже ходили подгулявшие компании, из многих изб раздавались песни. К ночи село собиралось на гулянье на пятаке возле церкви. Играло сразу несколько гармоней, шли пляски, пели песни. Более степенные мужики и бабы стояли кучками и вели разговоры. Какие бы разные интересы у них не были, но в итоге все равно все сводилось к колхозу в частности и к политике вообще. Вокруг гулянья бегали ребятишки, получившие по случаю праздника полную свободу действий.

Но какой же праздник, особенно в селе, не обходится без традиционной драки. Не стал исключением и этот день. На Казанскую пришло много народа из соседних сел. Кто шёл к родственникам, кто к друзьям, а кто и просто погулять. Естественно, что начинались споры, быстро переходившие в простой мордобой. Завсегдатай таких мероприятий, Илюха Панов, лихо отплясывал под Елецкого в исполнении лучшего гармониста Тимохи Лопарева, когда до его слуха донёсся заполошный крик из улицы. Илюха в тот же момент как собака на охоте встал в стойку и, определив направление схватки, рысью отправился крушить неприятеля. Молодёжь ринулась следом. Последним резво, но излишне петляя, с двухметровой оглоблей нёсся Степашка Пантелеев, чудом оказавшийся в этот момент на ногах. Немного не добежав до места драки, Степашка споткнулся, несколько раз, не выпуская из рук оглобли, перекувыркнулся через голову, так же резво вскочил и с прежней скоростью понёсся в обратную сторону. Лишь добежав до исходной точки, он понял свою ошибку. Степашка развернулся и снова устремился в бой, но после такого манёвра силы в самый ответственный момент оставили его. Кое-как, махнув оглоблей, он вслед за ней полетел в самую гущу парней и был тут же сбит с ног. В середине толпы сосредоточенно работал Илюха, освобождая вокруг себя пространство, в которое ни у кого не было желания соваться. Он не особо рассматривал, кого бить и через это зачастую перепадало своим. Не прошло и пяти минут, как противник дрогнул и побежал. Гнали соседских парней далеко за село. У реки остановились, погрозили им вслед и не торопясь отправились назад, залечивать раны народным средством, самогоном. У многих были порваны рубашки, разбито лицо. На месте драки остался только Степашка, уснувший прямо на земле. Воле него лежала оглобля.

– Ребята, тащи вина. Тимоша, жарь нашу. Душа просит, – Илья рванул на груди рубашку и снова ринулся в круг, как и не уходил с пятака.

Пили прямо на месте, обливая воротники самогоном и занюхивая рукавами. Четверть переходила из рук в руки, катастрофически быстро пустея, но вместо неё как из-под земли появлялась другая. Праздник достиг своего апогея. Небольшими группами ходили в гости друг к другу, неизменно возвращаясь к церкви. Перевалило уже за полночь, когда ряды гуляющих стали понемногу редеть, пока самые стойкие не покинули вытоптанную до пыли площадку и тогда на селе наступила режущая уши тишина.

Дмитрий Николаевич ранним утром вышел на улицу и от удивления открыл рот. По улице пьяные бабы везли деревянную тачку. В ней потрёпанным орлом сидел пьяный в дым Тимоха и играл на гармошке страдания. Бабы со смехом и песнями проехали мимо застывшего мельника и скрылись в улице. Дмитрий Николаевич только покачал головой и отправился на мельницу.

Село с трудом просыпалось после весёлой ночи. На работу шли, понурив больные головы. Многие гуляки так и не явились на работу, предпочитая утреннее похмелье рабочим будням. Бригадир прибежал в контору как угорелый. По его бегающим глазам было видно, что он уже изрядно подлечился и до вечера вряд ли продержится на ногах.

– Павел Романыч, коров доить некому, хоть сам под сиськи полезай. Нюрка Чернова с утра одна хлещется, еле успела. Боюсь, в обед не сдюжит.

– Ты, я смотрю, тоже не сдюжишь, – председатель сидел злой, но спокойный, – обойди заново всех. Скажи, что штрафовать будем. И не вздумай обходить со стаканом, выгоню из бригадиров к чёртовой матери. Иди.

Бригадир вылетел из конторы как ошпаренный и понёсся вдоль улицы, соображая на ходу куда лучше всего зайти в первую очередь. В коридоре он чуть не налетел на председателя сельсовета Игната Миронова. Тот тоже шёл к Петрову.

– У, дьявол, глаза протри, – крикнул он вслед бригадиру.

Зайдя в контору, Миронов осмотрелся вокруг, словно пересчитывая конторских, и уселся на стул напротив Петрова.

– Что, Павел Романович, после праздника никак народ не соберёшь? А я предупреждал тебя и секретарь предупреждал. Митинг надо было провести. Разъяснить народу насчёт старых праздников, постращать, наконец. Вот и получи результат.

– Ты ещё тут будешь тоску наводить. И так дел хватает, – Петров оторвался от бумаг и поднял взгляд на Миронова, – проводил бы, чего меня ждать. Митинги это по твоей части, да вот ещё секретаря. Обойдёмся и без пьяных, не первый раз, да и уборку ещё не начали. Дай народу отдохнуть перед страдой, он потом тебе вдвое отработает. Тут, товарищ Миронов, другая политика, трудовая. Народ все наши запреты послал бы куда подальше и праздник все равно бы отметил, но уже в злобе на власть. Довольный человек всегда больше пользы принесёт, это понимать надо.

– Ты когда ни будь через свои понималки сам в доярках окажешься. Вспомнишь мои слова, да поздно будет. Вон Назаров допонимался, теперь здесь сидит. Ещё хорошо, что здесь, а не в Магадане.

Сидевший за своим столом Клим хлопнул ладонью по столу от возмущения.

– Ты говори да не заговаривайся, Игнат, – Назаров гневно сузил глаза, – председатель правильно говорит. А вот такие как ты перегибают и получают бунт. Газеты читать надо хоть иногда, а не искуривать их. По всей стране волнения прошли, да и сейчас еще идут. И все из-за таких вот перегибщиков.

– Клеймо мне клеишь, Назаров? – обернулся к нему Игнат, – смотри, доиграешься. Пропишут тебе цугундер за твои разговоры.

– Ах ты, сопля зелёная, – вскочил Клим, – да я тебя самого…. В гробину тебя….

Петров вылетел из-за стола и встал между ними.

– Тихо здесь! Не хватало ещё вам сойтись как вчера на пятаке, – закричал он, – враги только того и ждут, когда мы поругаемся и пересажаем друг друга, или ещё хлеще, перебьём. Сядь, Клим Петрович, успокойся. А ты, товарищ Миронов думай, прежде чем говорить такие вещи. Нам колхоз доверили, людей, а мы цапаемся по каждому поводу.

Не успел Петров договорить, как в контору вошёл милиционер Ваганов. Он с интересом посмотрел на взъерошенных руководителей и усмехнулся.

– Простите, товарищи, я тут нечаянно слышал ваши дебаты. Очень интересно. Сразу куча статей в памяти всплывает. Первое, это саботаж в колхозе, разгильдяйство, – он посмотрел на председателя, потом перевёл взгляд на Клима, – второе, угрозы председателю сельсовета, фактически представителю советской власти при исполнении. Третье, перегибы в партийной линии и так же угрозы ответственному работнику колхоза, товарищ Миронов. И это только так, поверхностное суждение. У следователя на такие дела много статей припасено и каждая вплоть до высшей меры.

Петров медленно вернулся за стол, а Назаров с Мироновым с недоумением смотрели на милиционера. Они давно знали Ваганова. Он никогда не был столь строгим. Отличался рассудительность и справедливостью. Это он помог Назарову отстоять справедливость в волости.

– Ты это всерьёз, Данила Николаевич? – осторожно спросил Петров.

– А ты как думал, председатель? У вас ночью драка была? Была. На работу колхозники не вышли? Не вышли. И вы ещё тут чуть не передрались. Обстановка хуже не придумаешь, – ответил Ваганов.

– Мы это, товарищ милиционер, рабочий момент, так сказать, – пробормотал Миронов, бегая глазами по Ваганову, – ты уж не обессудь, будь так добр.

– С вами и мне несдобровать. И все из-за моей доброты. Пару зачинщиков придётся арестовать для порядка. Через недельку выпущу. А вы, товарищи сделайте выводы для себя. В чем-то вы правы. Слишком давить на народ сейчас нельзя, надо делать передышки, но и не распускать вожжи, придерживаться середины. Павел Романович, выдели подводу арестованных отвезти, а то я верхом. Коляски не хватило. Не только у вас Казанскую справили. У соседей до убийства дошло. Вот такие дела.

Милиционер укатил, Миронов молча ушёл к себе в сельсовет, а председатель отправился вдоль села собирать народ на работу. В конторе остался один Клим Назаров. Он просидел до вечера, не заметив, как наступила темнота. Выйдя на улицу, он выругался и побрёл домой. Дул неприятный ветер и с чёрного неба крапал мелкий дождь. В Казанскую всегда ночью шёл дождь. Не стала исключением и сегодняшняя. Переходя мостки через реку, Клим краем уха уловил шаги сзади, но обернуться так и не успел. Тяжёлый удар обрушился на его голову.

– Один успокоился, сука пролетарская, – проговорил нападавший и тихо растворился в темноте.

Клим упал на мокрые мостки, так и не поняв, что с ним случилось. Из-под головы его медленно вытек тёмный ручеёк и устремился в щель между досок настила. Застывшие глаза смотрели на текущую под мостом реку. На миг ослепительно сверкнула молния, высветив бегущего по полю человека. Раздался сухой оглушающий треск грома и сильнейший ливень обрушился на землю, смывая кровь бухгалтера с грязных мостков. Жена Клима в этот вечер не стала дожидаться мужа, решив по привычке, что он будет ночевать на сеновале, спокойно уложила детей и сама легла спать.

Новожилова нашли только под утро. Идущие ранним утром на работу женщины увидели лежащего человека и подумали, что пьяный гуляка с праздника ещё не оклемался, но, подойдя ближе, дико закричали. На деревянных мостках в луже крови лежал Клим Новожилов. Рядом валялась увесистая гиря с привязанным к ней ремешком.

Допросы велись беспрестанно. В убийстве коммуниста подозревали всех бывших богатеев, не высланных из села. Не обошли и семью Дмитриевых, но улик против них не было, тем более что Новожилов всегда защищал эту семью. За неделю поисков так ни к чему и не пришли, но преступления на этом не закончились.

Клима Новожилова хоронили всем селом. Дорога от дома до кладбища была забита народом. Приехали и из города. Гроб с телом поставили на краю могилы и открыли митинг. Выступали долго и в своих речах неизменно призывали к бдительности и борьбе с врагами советской власти. Речам казалось, не будет конца. Последней выступила Анна Чернова. Она недавно была принята в партию и каждый раз считала своим долгом выступить везде, где собирался народ. Но в этот раз сказать толком ничего не смогла, слезы горечи и злости душили её. Она заплакала и отошла в сторону.

Смерть бывшего председателя сельсовета повергла в шок всех, люди стали бояться ходить ночью в одиночку. Пронёсся слух, что в округе появилась нечистая сила. Многие вспоминали, что видели лунной ночью великана, бегущего по полю. Великан был горбатый и страшный. Видение двигалось только в одном месте, называемом Ласкиным долом. Говорили, что там когда-то жил помещик по фамилии Ласкин и что он был чернокнижником, колдуном. Так вот этот Ласкин был в жизни горбуном. Это его душа мается, и в лунные ночи не даёт покоя тем, кто ходит по его землям. Так или не так, но в души людей закрался страх.

Доярки вечером нередко задерживались допоздна, работы с коровами было немало, а рук как всегда не хватало. Ходить домой они старались вместе. Не боялась одна только Чернова, смеясь над предрассудками и презирая страх. Анна в этот вечер принимала отёл и с фермы шла последней. Что бы сократить путь, она всегда ходила по огородам. И в этот раз пошла там же. Она, как и Новожилов, услышала шаги сзади, но, в отличие от Клима, успела обернуться, но крикнуть не успела. Её рот зажала сильная рука. Анну повалили на землю, сорвали платок и, раздирая губы, запихали его в рот. По голове ударили, она стала терять сознание, не могла пошевелить ни рукой, ни ногой. Она почувствовала, как с неё срывают одежду. Сознание Анны помутилось.

– Теперь живи с позором, тварь, если сможешь. Сдохнуть было бы для тебя слишком просто, – поднимаясь, проговорил насильник и с силой пнул Анну в бок, – почитай библию, там про тебя все сказано.

Нюра не знала, сколько она пролежала на холодной земле. Очнулась, когда стало невыносимо холодно. Она попыталась подняться и только сейчас поняла, что с ней сделали. От страшной мысли Анна упала на землю и, закрыв руками лицо, тихо заплакала.

Домой Анна пришла кое-как замотанная в лохмотья одежды, вся почерневшая. Дети уже спали. В маленькой кухоньке сидел муж Сашка и от нечего делать подшивал валенки. Он слышал, как жена хлопнула калиткой, но в избу никто не входил. Он посидел ещё немного. Нюры не было.

– Куда пошла, снова на собрание, что ли, – недовольно пробормотал Сашка. Кипучая деятельность жены порою так ему надоедала, что он запивал, и тогда доставалось всем, и виновным и невиновным. Соседи всегда в этом случае говорили:

– Сашка агитацию проводит, Нюрке лозунги рисует.

Так и не дождавшись, жены, Сашка вышел во двор и остолбенел. Посреди двора на перекинутой через балку верёвке висела Анна, дёргаясь и страшно тараща на него безумные глаза. Сашка не помнил сам, как подбежал к Нюрке, как вынул её из петли и положил на землю, как звал на помощь. Он пришёл в себя, когда около дома уже было полно народа, и его тормошил за плечи председатель.

– Сашка, да очнись ты. Что случилось, что было здесь? – допытывался он.

Сашка непонимающе посмотрел на Петрова и, низко опустив голову, тихо заскулил, закачался как безумный, обхватив голову руками.

– Не знаю я, не знаю, – простонал он.

– Отстань от него. Видишь, не в себе парень, – Миронов достал папиросы и протянул пачку председателю, – закури, лучше. Приедет милиция, разберётся, что к чему.

– Ты видел, Игнат, у неё вся одежда в клочья порвана, а на лице ссадины и подтеки? – Петров закурил, – не иначе дело с Климом имеет продолжение.

– Это кулаки орудуют, – решил Миронов, – те, что из села спроважены. Нюрка им всем хвосты накрутила, вот они и мстят. Если не поймают преступника, кто-то будет следующим.

Он выразительно посмотрел на Петрова. Тот со злостью кинул папиросу и плюнул на землю.

– Кто-кто. Ты, да я, вот кто. Оружие не забывай наготове держать и по ночам не шляйся, может и уцелеешь.

Анну увезли в город, в больницу. Она осталась жива, но в себя так и не пришла. Следствие продолжалось, искали убийцу и насильника. По ночам приезжали милиционеры и дежурили по сёлам, но так ничего и не нашли.

В колхозе шла уборочная страда. Работали в поле, на току, без конца возили зерно. Амбары наполнялись новым урожаем. Каждый день бригада женщин возвращалась домой, не чувствуя ни рук, ни ног, а дома нужно было ещё заняться огородом, готовить, стирать. Спать ложились, как в могилу проваливались, а с утра все повторялось заново. Алена Тараканова работала наравне со всеми. В семье, после ареста Лешки, она была за старшего. Красивая, когда то весёлая женщина, теперь была неразговорчивой, всегда мрачной и нелюдимой. Она сторонилась людей, словно обвиняя их всех в своём горе. Вот и в этот раз она возвращалась одна. Шла по улице, не глядя по сторонам, пока её не окликнул проезжающий милиционер Ваганов.

– Алена Николаевна, подождите. От мужа нет известий?

– Нет, – коротко ответила Алена, не глядя на Ваганова и не сбавляя шага.

– Как только он объявится, не забудьте нам сообщить, – крикнул ей вслед милиционер.

Алена оглянулась, кивнула головой и пошла дальше. А Ваганов стоял и долго глядел ей вслед, пока она не скрылась за калиткой своего дома.

Закрыв калитку, Алена без сил прислонилась к ней спиной и в изнеможении закрыла глаза. Немного передохнув, она прямиком направилась к небольшому сараю, стоящему в огороде. Оглянувшись по сторонам, Алена отпёрла замок, вошла внутрь и закрыла за собой дверь.

– Ты чего такая заполошная? – услышала она их угла сарая, заваленного сеном.

– Страшно. Ищут тебя. Нутром чую, знают, что это ты натворил. Сейчас милиционер на улице остановил. Про тебя спрашивал. Уходить тебе надо, иначе найдут и расстреляют.

Из угла поднялся Лешка. Днём он прятался в сене, а на ночь переходил в дом, всегда держа подпол открытым на всякий случай.

– А ты поменьше бегай, – недовольно проговорил он, подходя к жене, – зачем сюда пришла? Они только и ждут случая выследить. Отсижусь до осени, а потом на юг подамся, в Крым. Там не найдут. Устроюсь и вас вызову к себе. Ничего, заживём ещё, Алена, по-людски заживём.

– Ты зачем Нюрку насильничал? А Клима, зачем убил? Хороший мужик был, сам пострадал от властей.

Лешка схватил жену за руки и резко повернул к себе, глядя на неё бешёнными глазами.

– Хороший? Жалеешь их? А кто нас пожалел? Кто меня в тюрьму упрятал? Забыла, а не надо забывать. Если меня убьют, я их и мёртвый грызть буду. Нюрку не убил, потому как нет ей прощения, а смерть это прощение.

– Пусти, мне больно, – Алена вырвала руки из Лешкиных тисков, – никогда нам не жить спокойно, никогда. Мне в дом пора, а ты спрячься, милиция кругом.

Алена вышла из сарая и заперла его на замок, спрятав ключ в карман кофты. Она вошла в дом и обомлела. За столом сидел Ваганов.

– Проходите, гражданочка, – услышала она сзади. Обернулась и увидела еще двух людей в форме. Опустив голову, Алена прошла к столу и села на лавку.

– Так говоришь, что муж не объявлялся? – Ваганов достал наган и положил его на стол, – а в сарае кто прячется? Не он?

– Нет, я проверять ходила, все ли в порядке, я всегда все проверяю, – стараясь быть спокойной, проговорила Алена, не глядя на милиционера.

– Дай ка ключи, я тоже проверю, – Ваганов протянул руку.

– Зачем? – Алена машинально сунула руку в карман.

– Затем, что он там прячется, а ты его укрываешь, – жёстко сказал Ваганов, – быстро ключи на стол!

Алена побледнела и положила ключ. Ваганов взял его и наган и встал со стула.

– Сиди здесь и не высовывайся.

Милиционеры вышли. Ваганов осторожно подошёл к сараю и, отперев замок, открыл дверь. Почти сразу в лицо ему ударил винтовочный выстрел, затем другой. Ваганов бросился на землю и стал беспорядочно стрелять по куче сена. Двое его товарищей тоже открыли стрельбу, прячась за дверью. Затем наступила тишина. Ваганов осторожно поднялся и прошёл в угол сарая. На куче сена лежал Лешка и мёртвыми глазами смотрел на него. Рядом лежала винтовка.

Услышав выстрелы, Алена бросилась из дома и вбежала в сарай.

– Лёша! Родимый мой, – кинулась она к мужу и, упав рядом, зарыдала, затряслась всем телом.

– Вызывай подводу. Эту тоже берём с собой, – распорядился Ваганов, показывая на Алену.

К дому стал собирать народ. Они безмолвно смотрели, как сначала погрузили Лешку, потом вывели из дома Алену с детьми и усадили рядом с трупом. Милиционеры сели в телегу и повезли их в город. Ваганов, молча, оглядел толпу и направился в контору.

– Вот такие дела, Павел Романович, – устало сказал Ваганов и присел на стул возле окна, – не удалось Тараканова взять живым, стрелять начал, гад. Я давно его выслеживал, подозревал, что его рук дело. Вчера Анна пришла в себя. Она узнала насильника, потому мы и прибыли сюда. Алену жаль, хорошая баба. Этот мерзавец и её не пожалел.

– Что ей за это будет? – спросил Петров.

– В лагеря сошлют, это точно. За укрывательство. Может ещё чего припишут, у нас это научились делать. Дело непростое. Убийство коммунистов не прощают. Это не просто уголовщина, это политика, председатель. Я снимаю посты, дело закрыто. А вы здесь проведите разъяснительную работу, а то снова на колдунов спишут. Кстати, насчёт тени Ласкина. Неужели, правда?

– Сущая правда. Видели такую фигуру. Два раза. Огромный горбун бежит по полю. Если бы один кто видел, то понятно, что врёт, а здесь сразу несколько человек наблюдало.

– Интересно. Я узнавал у знающих людей. Такое явление не что иное, как игра тумана, атмосферы и ещё чего-то, я не очень понял. Короче, объяснения этому есть. Так что никаких колдунов нет, и мистику им тоже объясни.

– Как же так с Лёшкой получилось. Самым весёлым человеком был на селе, добрым. Даже не верится, что он наделал столько пакостей.

– В лагерях многие люди ломаются. Вот и он не выдержал. Отсидел бы свои пять лет, глядишь и наладилось бы все. А он не смог, сломался. Сам погиб, людей погубил и семью свою. У вас ещё Соколовы гуляют на свободе. Смотрите, как бы не вернулись как Лешка. Сергей у Юшко в банде был. Это недавно установлено, а до этого у белых служил до последнего. До прапорщика дослужился, георгиевский кавалер. Из Одессы бежал. Так что ухо востро держите. Нам расслабляться рано ещё, кругом врагов затаившихся много ходит. Они только и ждут, когда советская власть дрогнет, но в этом они ошибаются. По стране много сейчас таких типов выявляют. Тюрьмы переполнены, лагеря забиты, а они все прибывают и прибывают. Ну, мне пора, бывай, председатель.

Ваганов вышел, а Петров задумался. Колхозные дела занимали все его время. Даже ночью не давали покоя, проблемы приходилось решать и во сне. Жена давно уже перешла спать отдельно, не выдерживая такой нагрузки. После страшных дел в колхозе ходили нехорошие разговоры и только прибавляли дел. Приходилось подолгу объяснять людям, что советская власть не допустит разгула бандитизма, время зелёных ушло безвозвратно и нужно просто успокоиться. Только вот у народа на этот счёт было, похоже, своё мнение.

27

Начальник отдела сидел у себя, когда к нему вошёл Рогозин. Леонид Савич взглянул на сотрудника и сразу понял, что что-то случилось. На Фёдоре не было лица, куртка расстёгнута, фуражки нет. Начальник подождал, пока тот приходил в себя.

– Успокоился? Теперь рассказывай.

Фёдор подробно рассказал о делах деда и о своей семье. Начальник слушал, не перебивая, все больше хмуря брови и куря папиросу за папиросой. Когда Рогозин закончил, он встал и подошёл к окну.

– Это они? – спросил он, глядя на коляску.

– Они, – ответил Фёдор.

– Загадал ты мне загадку. Знаешь, что тебя ждёт? Тебя и твою семью? Готов ты к такому испытанию?

– Что ждёт, я знаю, а вот готов или нет, не могу сказать. По-другому я не могу, жить не могу иначе. Виноват, отвечу. Семью жаль, Ольгу, детей. Что с ними будет?

– Мы всегда валим все на время, мол, время такое, что под каток правосудия попадают и невиновные. Неправильно это. Я считаю, что какое бы не было время, рубить с плеча и решать судьбы людей нельзя, в противном случае мы сами становимся преступниками, осуждая невинных. Вот ты сказал, что не мог по-другому, тем самым доказал свою честность. Но как на это посмотрят другие? Большой вопрос. Ты вот что. Бери свою семью и отправляйся домой. Лошадь с дедом оставишь здесь. Завтра я сам к тебе приду.

До дома Рогозин шёл молча. Он нёс на руках младшую дочь, а Ольга с Дашкой шли рядом. Они без слов понимали друг друга. Ольга приняла решение мужа. Она по-прежнему любила его, любила так, что самой было страшно от своей преданности, но ей это было просто необходимо. Они почти без сна провели ночь, вспоминая свою жизнь, думая о будущем.

Наутро к дому подъехала машина. В дверь постучали. Фёдор вышел и вернулся с Леонидом Савичем. Тот вошёл и присел на стул. Ольга смотрела на него во все глаза в ожидании приговора.

– Мы рассмотрели ваше дело. Были задействованы все структуры. Обвинения против вас выдвигаться не будут. Да и вины то никакой нет. Но вынесли решение послать тебя, Фёдор в твою родную волость в должности милиционера. Это все, что могли для тебя сделать. Не все были согласны с нашим решением, могут дать ход делу, так что лучше будет, если ты уедешь. Судья не просто проходная фигура уголовного мира. Здесь и политика замешена. Получишь сегодня документы и выдвигайся. Дом заколоти, может ещё пригодится. Там получишь комнату. Пройдёт время, сможешь вернуться. Прибудешь на место, не распространяйся попусту о причинах перевода. Прощай.

Приехав в Посад, Рогозин быстро оформил отпуск, и они с Ольгой поехали в село.

– Как ни бегай, а все равно вернёшься домой, – глядя на знакомые места, сказал Фёдор, – может оно и к лучшему, что так все сложилось.

– Может быть. Пока не знаю. Поживём, увидим, – ответила Ольга. Она до сих пор не могла оправиться от последних событий, от того рокового удара топором. А приезд в село, из которого она ушла, и в котором ей просто тяжело было находиться, выводил её из себя, но она терпела.

Стояла осень, дороги, как всегда, развезло, и до дома добирались по сырой слякоти. Проходя мимо церкви, они увидели большую толпу народа, а по улице спешащих к ней людей. Дома была только старая полуслепая бабка, которая с трудом узнала внука.

– А чего это народ у церкви собирается? – спросил Фёдор, раздевая детей.

– Так сносить задумали нашу церкву, антихристы, – зашамкала бабка, – гореть им в геенне огненной, христопродавцам.

– Ты, Оля определяйся, а я пойду, посмотрю на это светопреставление.

– Не ввязывайся, Федя, без тебя обойдутся, – забеспокоилась Ольга.

– Да я только посмотрю, не бойся.

Фёдор почти бегом отправился в центр села. Там уже было почти все село. У ограды шёл ожесточённый скандал. Новожилов и Миронов ругались с обступившими церкву женщинами, в основном с бабками.

– Не вами построено, не вам и сносить, ироды! – кричала бабка Северьянова, самая набожная старуха в селе, – на кого руку поднимаете, на святое руку поднимаете, чтобы отсохли эти ваши руки, что бы на том свете сковородки огненные лизать вам вечно!

– Ты, бабка не кричи, мы пока что на этом свете. Кирпич нужен для строительства, а церковь все равно стоит зазря, – объяснял ей Петров, – на то есть постановление, можешь почитать.

– Сам читай свои поганые бумаги, а церковь не тронь, – не сдавались бабки.

Несмотря на крики, колхозники приступили к работе. С крыши полетели листы железа, стали заводить троса и цеплять их к тракторам. К тому времени были уже и гусеничные и колёсные трактора. Из конюшни привели тяжеловозов. Местная конюшня выращивала владимирскую породу лошадей, чем колхоз славился на всю округу. Такая лошадь могла прокатить по полю до пяти тонн груза. Троса натянулись, полетели кирпичи, народ отхлынул от ограды. Даже богомольцы не выдержали и покинули опасное место. Фёдор не стал близко подходить, встал неподалёку, наблюдая за работами. Его заметил Игнат Миронов.

– Смотри, Романыч, никак Рогозин объявился, – кивнув на Фёдора, сказал Игнат, – пропадал где-то, прятался, а тут явился.

Петров глянул в сторону Фёдора.

– Нигде он не прятался. Он в милиции работал в Твери, – ответил он, – ты, Игнат не путай, Фёдор свой человек. Сбился немного, теперь понял свои ошибки, исправился.

– Как хочешь, а я не верю ему. Один раз предал, предаст и второй.

– Упрямый ты человек, Игнат. Людям верить надо, а ты поставил свое клеймо раз и навсегда и на этом точка.

– Добрый ты, председатель. Клим тоже добрым был. Только где он сейчас? Все защищать пытался. Смотри, подалась, родимая.

Купол церкви накренился и, немного задержавшись, рухнул на землю. Народ молча со страхом в глазах смотрел на поверженный шпиль. Даже те, кто поддерживал идею разрушить церковь, почувствовали пустоту в душе, какую то неимоверную тяжесть от содеянного. Многие стали расходиться. Вскоре у церкви остались только рабочие, да председатель. Петров до ночи руководил работами, но стены здания поддавались с большим трудом. Куски откалывались большие. Пробовали разбить их на кирпичи, но раствор держал намертво и кроме бута ничего не получалось. Председатель понял, что идея с заготовкой кирпича провалилась, и распорядился вымостить им плотину, а часть использовать под фундаменты коровника. Нижний этаж церкви рушить не стали. Решили сделать на нем крышу и переоборудовать в склад.

Домой Петров вернулся уже далеко за полночь, но дома никто не спал. На кухне сидела жена Дарья и её престарелая мать Пелагея. Председатель только успел переступить порог, как Пелагея стала отчитывать его.

– Зачем церковь порушили, ироды. Мешала она вам? Мыслимо ли дело, на святое руку поднимать. Церковь на народные деньги строили, а вы её коровам под ноги бросили! Ты, Пашка нормальным мужиком был. Посмотри в кого ты превратился, против народа пошёл.

– Успокойтесь, мама, ваша церковь пережиток, она не нужна никому. А мы её в дело пустим. Кстати, для народа. Так что разговоры бесполезны, дело сделано.

Пелагея только плюнула и отправилась на свою половину.

28

Василий Панов вечером возвращался из делянки. Кругом него стоял нетронутыйлес. Верхушки деревьев покачивались на ветру, касаясь ветками, друг друга, словно раскланиваясь. Могучие стволы протяжно поскрипывали. Была пора грибов и ягод, изобилие которых поначалу удивляло поселенцев, но скоро они привыкли к этому, как и к новому месту жительства. На месте шалашей стояло несколько наспех построенных бараков. В них жило большинство ссыльных, прибывших уже позднее. От первой партии осталась лишь треть. Остальные упокоились на кладбище, оставив грешную землю, на которой не нашлось для них места. Некоторые пытались бежать, но так и сгинули в непроходимых чащобах суровой тайги. Возле бараков шёл ряд домов, образовав целую улицу с огородами и заборами. Одним из первых отстроился Панов. Он на втором году уже перевёз семью в новый дом, в котором ещё ничего не было, кроме голых стен, но это уже был настоящий дом с печкой и сараем. Строить приходилось по ночам, днём нужно было выполнять план. Начальство приметило оборотистого мужика и Василия Ильича назначили бригадиром лесорубов. В короткий срок в лесу построили пилораму, доски заготавливали рядом с делянкой. Со временем лесорубы уходили все дальше и дальше от пилорамы, лес приходилось перевозить на лошадях. Рабочих рук не хватало, а нормы держались высокие. Работали допоздна, из тайги выходили ночью. Многие из него так и не вернулись, либо, погибнув, либо умерев прямо на месте. Еды катастрофически не хватало. Выручали огороды. Сажали все, что можно, в основном картошку, но все равно этого было мало.

Василий Ильич зашёл в дом и, раздевшись, уселся за стол. Фаина быстро подала ужин и села рядом.

– Что там сегодня в лесу, Вася?

– Пилим, что ещё там может быть, – нехотя ответил Панов, – Морозов приезжал, замерял норму. Говорил, что ещё партию пришлют из соседнего уезда. Там лес не тот, да и убыли в народе порядочно. Собрали всех, кто остался, и к нам гонят. Снова возиться с ними придётся. Мест нет. Итак, по головам ходим. Ладно, хоть мы отстроиться успели. Морозов человеком оказался. Лес, хоть и нестроевой, но выделил. Сейчас труднее будет. Делянка далеко, лошадей мало. На свои нужды точно не дадут. Как там дети?

– Дети? Да ничего, спят дети, – Фаина отвернулась и замолчала.

Панов отставил ложку и достал кисет. Табак он умудрялся выращивать свой.

– Что там снова случилось, рассказывай.

– Да что там рассказывать, снова из села шантрапа приходила. Ну и подрались, понятно. Наш пришёл весь в крови. Спрашиваю, из-за чего драка случилась. Молчит, ничего не говорит. Потом высказался. Мол, обзывали каторжанином, врагами народа и ещё по-всякому. Наслушаются взрослых и нашим идут высказывать. Ты бы сказал Морозову. Пусть поговорит с сельскими, ведь так и до смертоубийства недалеко. Наш-то за топор хватался, да я отняла. Им ничего не будет, а нас засудят. Мы для них хуже гнуса поперёк горла стоим. Я давеча в магазин ходила, так думала, что и не вернусь. Смотрят так, что страх берет.

– Одна не ходи больше. Хотя, днём не тронут, они сами бояться нас, поэтому и бесятся. Лагерь неподалёку. Так каторжан как тараканов. Морозов говорил, что бегут многие. Как бы сюда не забрели, так что посматривай, незнакомых в дом не пускай. Все, спать пора, завтра вставать ни свет, ни заря, пропади все пропадом. Я этот лес терпеть не могу. То ли дело у нас в степи. Простор и все понятно. А здесь того и гляди медведь или того хуже, волки порвут. От одной мошкары да гнуса тошно.

Утром, собрав бригаду, Панов снова шагал в делянку. Завизжали пилы, застучали топоры. То там, то здесь раздавалось:

– Поберегись!

С шумом падали деревья, ломая сучья. Кричали погонщики. Панов отошёл от вырубки, приглядываясь к дальнейшим разработкам. Он обходил деревья, ставя на них топором метки. Вековой лес тянулся своими вершинами высоко ввысь. Ровные стволы стояли прямые как свечки в церкви. Так Панов дошёл до кустарника, и хотел было его обойти, как услышал тихий голос:

– Василий Ильич, а, Василий Ильич.

Панов замер, крепко ухватившись за топорище и осторожно огляделся.

– Василий Ильич, ты смотри, не махни топориком, я выхожу, – из-за кустов показалась лохматая голова незнакомца.

– Кто таков? Назовись, иначе топор кину.

– Да Серёга я, Соколов. Дядя Вася, у тебя поесть, ничего нет?

– Серёга? – удивился Панов, – ты откуда тут?

– Известно откуда, из лагеря, – Серёга вышел к Панову. Узнать прежнего Серёгу было невозможно. Бородатый, в рваной одежде, он и на нищего-то похож не был, чисто леший.

Василий Ильич достал из-за пазухи краюху хлеба, а из кармана луковицу.

– На, перекуси, да не налегай, помрёшь.

Сергей судорожно схватил хлеб и стал жадно рвать его зубами и, почти не жуя, глотать. Глаза его безумно сверкали, он беспокойно оглядывался.

– Не спеши, говорят тебе. И не смотри, здесь нет никого. А где отец? Тоже в лагере?

– Да нет, – ответил, жуя, Сергей, – я один загремел. Они где-то в Казахстане застряли. Я хотел в Китай уйти, да в Харбине перехватили краснопёрые. И документы не помогли, теперь четвертной мотаю. Следователь, сука, все внутренности отбил. Месяц кровью харкал. Тут не только под четвертным подпишешься, сам себе вышку нарисуешь. Только не намерен я по лагерям скитаться. Лучше сдохнуть на свободе, чем за решёткой. Дядя Вася, дай закурить, Христа ради. Десятый день по лесам иду, все запасы кончились.

Присели на поваленную ель, закурили. Сергей успокоился и рассказал Панову свою историю.

– Как ушли мы из села, сразу на станцию и ходу подальше. Документы у нас уже были, отец постарался. Он знал, что когда-никогда бежать придётся, позаботился заранее. В Москве разделились, все в разные стороны поехали. Отец с матерью в Казахстан, брательник с семьёй куда-то на юг, а я ближе к Китайской границе. Там уйти проще. Но не повезло, попался. Ещё хорошо, что один. Мои на свободе остались. А что там про Ольгу слышно?

– Да ничего не слышно. Нас в тот же день, как вы сбежали, раскулачили и сюда отправили под конвоем. Теперь лес валим, на народные стройки отправляем, будь они неладны. Ты-то куда теперь ладишь?

– Мне бы в Тверь попасть, а там я, считай, что дома.

– Куда замахнулся, в Тверь. Это сколько идти надо.

– Попытаюсь по железке доехать, только мне одежда нужна и деньги, – Сергей с надеждой посмотрел на Панова.

– Не гляди на меня, я сам на каторге, даром, что хожу свободно, да решёток нету. В остальном все то же самое. Едим через раз, денег не видим. Пайку, что ты съел, на неделю выдают, а лук, слава богу, в достатке завозят, – ответил Панов.

– Значит, не поможешь, дядя Вася? – уже жёстче спросил Сергей.

– Одежонку я тебе справлю, а в остальном извиняй, нет ни хрена.

– Ладно. Завтра я тебя здесь ждать буду. Смотри, не обмани.

– Жди. Потом уходи, да побыстрее. Здесь зачастую облавы устраивают. Бежит нынче много вашего брата. Вот и ловят. Ну, бывай Серёга, спрячься, и не отсвечивай.

Панов походил ещё по лесу и вернулся к лесорубам, там уже сели обедать. Панов присел к компании и не торопясь закурил.

– Ты чего, Василий Ильич не ешь, али в лесу шишками перекусил? – спросил сосед по дому Борька Рогов, проворный мужичок из-пор Ростова.

– Да пообедал я уже. Вы ешьте, норму ещё набрать надо. Морозов не приезжал?

– Нет, он, говорят надолго уехал, так что пока можно расслабиться, – ответил Рогов и подмигнул Панову.

Ещё когда вырубки были близко к селу, Панов умудрился наладить сбыт неучтённого леса. Левую древесину он же и обеспечивал. Сбывали на пару с Роговым. Тот в своё время работал на лесозаготовках и знал толк в этом деле. Так что деньги у Панова имелись, но он не торопился делиться ими с беглецом.

– Никуда ты, миленький не убежишь, не видать тебе никакой Твери. Сдохнешь в тайге, или выловят по дороге. Деньги ему. Шиш тебе, а не деньги, – рассуждал Панов, – и черт меня дёрнул по лесу шастать. Да видно, чему быть того не миновать. Ладно хоть Морозов уехал, может обойдётся.

– А ну, мужики, кончай перекур. Норму за вас никто выполнять не будет, а не выполните, прокурор добавит, – скомандовал Василий Ильич и первый с топором отправился к поваленным деревьям. Ссыльные нехотя потянулись за бригадиром. Относились к нему в посёлке по-разному, кто-то уважал за деловую хватку, несгибаемость, кто-то недолюбливал, но слушались его беспрекословно все без исключения. Панов был строг, но справедлив.

Вечером отужинав, Панов дождался темноты и вышел из дома. За углом его уже ждал Рогов. Они быстро, но бесшумно через огороды пробрались к краю леса, где лежали штабеля готовых к распиловке стволов. Там уже маячила подвода, запряженная в пару лошадей. Возле неё стояли четверо мужиков.

– Наваливай те, что с краю, – тихо распорядился Панов и все дружно стали грузить подводу.

Отсчитав положенные стволы, Мужики, расплатились с бригадиром, и собрались было ехать, как Панов задержал одного из них.

– Отойдём, разговор есть, а вы, мужики езжайте, мы догоним. Боря, иди с ними, – оставшись вдвоём, Панов зашептал, – слышь, Селиваныч, раздобудь мне наган с патронами.

– Зачем тебе?

– Белок стрелять. Ты что, маленький, не знаешь для чего оружие нужно? – рассердился Панов, – меня сегодня в лесу чуть не ухлопали. С одним топором не навоюешь.

– Кто это тебя? Беглые? – забеспокоился мужик, – Так давай облаву соберём. Нам тоже они без надобности.

– Какие здесь беглые, хотя могут быть, каторга то недалеко отсюда. Медведя встретил, еле ноги унёс.

– Ну, это обычное дело. Их тут прорва гуляет. Так может быть лучше ружьишко раздобыть? Кто же с наганом на медведя ходит, лучше уж с рогаткой.

– Ты забыл, кто я такой? Куда я ружье спрячу? В штаны что ли? Достанешь наган, ещё лесу достану.

– Ну, что ж, считай, договорились. Готовь кобуру.

Дойдя до своего дома, Васили Ильич сел на скамейку и закурил. Ночь была тёплая, только с реки немного тянуло прохладой. Мужики зачастую ходили рыбачить, рыба была хорошим подспорьем и многих спасла от голодной смерти. Панов уже хотел было идти домой, как услышал шаги. По дороге кто-то шёл со стороны села. Присмотревшись, он узнал Кольку Новикова, сына Кузьмы. Мать его Ольга умерла в пошлом году от простуды и голода, братья остались одни и работали на пилораме. Жили они в бараке, работали с прохладцей и славились скандальным характером.

– Николай, откуда путь держишь?

– Это ты, дядя Вася? – Колька свернул к дому и присел на скамейку, – в село ходил, ты же знаешь.

– Я-то знаю, а знаешь ли ты, парень, что за такие хождения тебе сельские могут запросто голову оторвать? Снова к Гальке бегал?

– Я, дядя Вася за свою голову сам себе ответчик. Ты-то чего за неё беспокоишься, – нагло ответил парень, доставая кисет, – закуривай, табачок добрый, местного урожая.

– Табачок у меня свой имеется. А ты, Колька все же поберегся бы. Селиваныч мужик крутой, ему ссыльные в зятья ой как не нужны.

– Ничего, я его перед фактом поставлю. Отдаст за меня девку и ещё спасибо скажет.

Панов удивлённо посмотрел на бойкого парня.

– Ну и обормот ты, Колька. Смотри, я тебя предупредил.

– Смотрю, дядя Вася, смотрю. Ты тоже посматривай, про твои делишки кое-кто догадывается. Так что тоже ходи, да оглядывайся.

– Ты что же, грозишь мне? – Панов невольно сжал кулаки.

– Да нет, я своих не сдаю. Но когда нужда припрёт, поможешь по-свойски, не откажешь нищему земляку, замолвишь словечко, – Колька встал и как ни в чем не бывало пошёл к себе в барак, а Панов долго сидел ещё, размышляя над словами Новикова.

Утром он как всегда расставил бригаду, обошёл делянку и незаметно углубился в лес. Сергей уже ждал его. Он быстро переоделся в одежду, принесённую Пановым.

– Денег не достал, дядя Вася? – спросил он.

– Нет, у нас денег не водится, сам доставай, – ответил Панов.

– Ладно, и на том спасибо. Ты иди, дядя Вася, не поминай лихом.

Серёга нырнул в кусты и исчез. Панов облегчённо вздохнул и закурил.

– Только жизнь налаживаться стала, так прислал тебя черт на мою голову. И этот Новиков ещё со своими подходцами. Всем только помоги, а мне кто поможет? Господь бог и тот отвернулся, одни напасти посылает на мою голову.

Он посмотрел на кусты, за которыми скрылся беглец, и нехорошее предчувствие закралось в его душу. Слишком быстро отстал от него Соколов, на него это не было похоже. Он встал, со злостью затоптал окурок и пошёл к лесорубам.

Когда стемнело, мимо его дома в направлении села прошёл Колька Новиков, но Панов в это время уже спал, вымотанный за эти дни до предела. Колька смело шёл по дороге, представляя, как встретит его Галина. Он хорошо помнил ту первую встречу с ней в лесу, ещё в прошлом году. Женщины вечером шли из леса с полными корзинами грибов, когда на них неожиданно вышел незнакомый парень.

– Смотрите, девки, какие ухажёры по лесу гуляют, – не растерялась бойкая черноглазая женщина, – ты чего здесь потерял, парень? Не нас, случаем?

Парень усмехнулся и, подмигнув черноглазой, ответил:

– Может и вас, да только так много мне ни к чему, а вот с одной я бы поговорил.

– Слабоваты нынче, парни пошли. Бывало, наши с пятком управлялись и еще просили, а этот, девки, и с одной не справится. Ну, тогда прощай. Нам такие слабаки без надобности.

Девки посмеялись и пошли дальше. Колька стоял и смотрел им вслед. Одна из них обернулась и с интересом посмотрела на парня. В простенькой одежонке, с длинной пшеничной косой она как то сразу запала в душу парню. Все последующие дни девушка не выходила из головы, он уже не мог не думать о ней. В село поселенцы старались не ходить, особенно по вечерам. Конфликтов с местными было не избежать. Даже просто идя по улице считалось чуть не преступлением, не говоря о том, что бы гулять с сельскими девушками. За это могли запросто убить. Но Колька был не из робкого десятка, он выследил-таки так понравившуюся ему девушку, когда та шла по берегу реки. Девушка услышала его шаги и обернулась.

– Снова ты, – сказала она, словно ждала его, – не боишься, что увидят?

– А чего мне бояться, это тебе нужно опасаться, ты же девушка, а не я. Тебя как зовут?

– Галя. Ты из ссыльных? А откуда родом?

– Издалека. Из-под Москвы.

– Ого. Ты и Москву видел?

– Видел, несколько раз там бывал.

– Здорово. А я вот дальше речки нигде и не была. А за что ты здесь? У нас говорят, что вы все враги народа.

– Врут все. Какие мы враги. Жили в таком же селе, работали как проклятые, с того и достаток имели. Нас раскулачивать пришли, а отец возьми и из ружья положи всех на землю

У девушки округлились глаза.

– Как, он что убил всех?

– Да нет, он в воздух стрелял для острастки, они просто попадали на землю, что бы ни зацепило. Если бы не отец, может и не выслали бы. А так руки скрутили и в поезд сунули без суда и следствия. Теперь здесь лес валим, вроде как на исправлении.

– А у нас болтают, бог знает, что про вас. Ненавидят страшно. И все за то, что на нашу территорию пригнали. Боятся и потому ненавидят. Вот если меня увидят с тобой, обоим достанется. У меня отец хоть и не строгий, но вожжи точно достанет.

– А мы ему не скажем, – засмеялся Колька, и неожиданно спросил, – у тебя парень есть?

– Зачем тебе? В ухажёры набиваешься? – улыбнулась Галя.

– А хотя бы и так. Чем я хуже других?

– Так у тебя нет ничего, да и под надзором ты.

– Под надзором, это верно и в кармане у меня пусто. Весь перед тобой, больше ничего нет. А разве за это человека любят? За дом, да богатство?

– Любить можно и нищего, да замуж выходят за состоятельного. Отец, к примеру, никогда не отдаст меня за бездомного.

Колька нахмурился. Сравнение его с нищим больно задело парня.

– Нищий, – подумал он, – хотя, она права, самый настоящий нищий, да ещё под охраной, без документов. Пропади все пропадом, а я не отступлюсь от своего.

– А у тебя, небось, и швейная машинка припасена и наряды, перины в приданое?– язвительно спросил он.

– Конечно, ещё много всего, мы не голытьба. Нас тоже хотели раскулачить, да стороной обошли, – не обращая на его тон, ответила Галя.

– У нас тоже все было. Дом, скот, земля. Только где это теперь? Разграбили наше добро. Ходит теперь в моем пальто, какой ни будь коммунар и смеётся, – у Кольки от воспоминаний заходили желваки на скулах, – я бы этого коммунара сюда зимой голым задом посадил в сугроб и заставил лес зубами грызть.

– А ты злой, разве можно быть таким? Надо уметь прощать, как в библии сказано.

– Они моих родителей до могилы довели, нас с братаном по миру пустили, а я прощать должен? А ты что, библию читаешь?

– Да нет, это бабка моя читает, да поклоны бьёт днём и ночью. Она и нас заставляет, но я не поддаюсь, она и злится на меня. У нас вся стена иконами увешана. Я маленькая страсть как боялась их. Они уже старые, лики черные, только глаза блестят. Вечером лампадка горит и кажется, что они смотрят на тебя. Страх берет, а бабка тычет в них пальцем, и молиться заставляет.

– А вы часом не староверы? Я слышал, что у них строго.

–Нет, что ты. Староверы в скитах все больше живут. Неподалёку деревенька есть, там тоже староверы живут. Мы с мамой один раз были там, так они даже попить не дадут, хоть помирай. А у нас их нет, мы ведь тоже не здешние. Давно это было, когда наши прадеды сюда переселились с Дона. Только они добровольно приехали, не как вы.

– Я сегодня приду. Выйди за село, там, где сосны стоят. Я ждать буду.

– Мне домой пора, пойду я.

Девушка опустила голову и быстро пошла вдоль берега. Отойдя немного, она обернулась и улыбнулась Николаю, потом убежала. Когда стемнело, Колька пришёл к соснам, но Галя так и не пришла. Только на третий день он дождался её. С тех пор встречи стали постоянными. Он уже не представлял, как жить без Гали, но и не представлял, как жить с ней, как побороть устоявшийся порядок. Вот и сегодня он шёл на свидание, не зная, что предложить девушке кроме своей любви. Встретились они там же за селом, у одиноко стоявших сосен.

– Коленька, миленький, я сегодня не знала, как и из дома выйти, – зашептала Галя, – отец с вопросами пристаёт, куда это я по ночам бегаю. Я говорю, что на посиделки, так он не верит. Он что-то подозревает. Если узнает про нас с тобой, беда будет. Ты прости меня, миленький, мне бежать надо. Сегодня у Маняши посидим, а завтра я приду.

– Я скоро обязательно что-нибудь придумаю, обещаю. Ну, беги, завтра поговорим.

Галя убежала, а Коля остался стоять под соснами, зная, что завтра он все равно ничего не придумает и от этого хотелось разнести весь этот порядок вместе с этим проклятым селом. Он хотел уже идти в опостылевший барак, как увидел человека, вышедшего из леса. Человек осторожно крался к огородам.

– Это не из наших и не сельских, – подумал Колька, вглядываясь в силуэт незнакомца, – интересно, кто бы это мог быть и чего он там забыл?

Парень пошёл следом, стараясь не приближаться и в то же время, боясь потерять незнакомца в кромешной темноте. Тот перелез через плетень и притаился у скирдушки сена. Коля тоже замер. Он присмотрелся и узнал огород Селиваныча. Неподалёку стояла баня, сарай. Постройки были добротные, сделанные на века. Шло время, а незнакомец никак себя не проявлял. Коля хотел уже обойти огород и предупредить хозяина, как тот встал и тихо пошёл к дому.

– Скоро Галя должна возвращаться с посиделок, – вспомнил Колька и осмотрелся в поисках хотя бы какого-нибудь кола. Как назло, ничего подходящего не увидел, а незнакомец тем временем уже подходил к дому. Он был совсем рядом, всего в нескольких шагах. Думать было некогда. Парень кинулся на него и ударом кулака сбил незнакомца на землю. Тот не ожидал нападения, но не растерялся. Завязалась драка. Незнакомец изловчился и, прижав Кольку к земле, стал душить его. У Кольки поплыли круги перед глазами. Он пытался скинуть сильные руки, но не мог и тогда наугад изо всей силы ткнул пальцами в лицо незнакомца. Тот взвыл, хватка ослабла, и Колька сумел вывернуться. Он оседлал противника, но успел только нанести несколько ударов, как почувствовал резкую боль в боку, потом ещё и ещё. Сознание его помутилось, и Колька упал на землю. Незнакомец, опираясь на него, с трудом поднялся. В руке у него блеснул нож.

– Вот, сука, все дело испохабил, – произнёс незнакомец, – и откуда только взялся. Как из-под земли вырос.

Он вытер нож о траву и спрятал его в карман. Постоял немного, потом наклонился к Колькиному лицу и присмотрелся.

– Не сдох ещё? – хрипло спросил он. В тусклом свете луны Колька разглядел заросшее бородой лицо своего противника. Он с трудом дышал, но сознание ещё не покинуло его. Что-то знакомое было в лице мужика, но вспомнить, где мог видеть его он так и не смог, пока тот не заговорил.

– Колька? Новиков? – удивлённо произнёс незнакомец, – вот так штука.

Колька молчал, он тоже узнал в бородаче Серёгу Соколова, своего земляка.

– Жаль, парень, что ты попался мне, но, видно, судьба у тебя такая. Не узнал меня?

– Нет, – просипел Колька.

– Ну и хорошо, что не узнал. Добивать не буду, выживешь, твоё счастье, помрёшь, сам виноват. Прощевай, Колька.

Сергей поднялся и скрылся в темноте ночи. Колька с трудом перевернулся и из последних сил пополз к дому. Дикая боль в боку мутила разум. Он боялся не успеть доползти и поэтому торопился, как мог.

Галя возвращалась с посиделок. Она подходила к дому, когда услышала протяжный стон у калитки в огород. Девушка испугалась. Она быстро проскочила в дом и чуть не сбила отца в коридоре.

– Ты чего носишься как заполошная? – зевая и мелко крестя рот, спросил Селиваныч.

– Там в огороде кто-то стонет, да так страшно, – оглядываясь на дверь, прошептала Галя.

– Кто там может быть, померещилось тебе, – нехотя проговорил отец.

– Нет, я точно слышала. Там кто-то есть. Сходи, тятя, мне страшно.

Селиваныч недовольно посмотрел на перепуганную дочь, накинул полушубок и пошёл на улицу. Галя шла следом. Осторожно подойдя к калитке, отец открыл её, и они увидели лежащего на тропинке парня. Галя тут же узнала Кольку. Она бросилась к нему и перевернула на спину. Руки её тронули что-то липкое и скользкое. Она поднесла их к лицу. Руки были в крови. Девушка удивлённо посмотрела на отца, потом на Кольку.

– Коля, миленький, что с тобой, – тихо спросила она.

– А ну ка, дочка, чего тут? – отец наклонился над парнем, – ты откуда, парень взялся?

Колька тихо застонал и открыл глаза. Он посмотрел на Селиваныча, потом на Галю.

– Вас убивать шли. Не наши. Я…. Не…. Знаю…. Меня…, – Колька закрыл глаза. Он потерял сознание. Галя дико закричала, обхватила парня и уткнулась ему в плечо. Селиваныч с трудом оторвал от него дочь, подхватил Кольку и потащил в дом. Галя помогала. Её трясло, она никак не могла зацепиться за Колькину одежду, и больше мешала, чем помогала отцу. Затащив парня в дом, они положили его на лавку.

– Беги за бабкой Миронихой, скажи, парня порезали. Она умеет затворять кровь, – распорядился отец, – да не вой, живой он пока. Крови много потерял, но, если сумел доползти, должен выжить.

Галя метнулась во двор и побежала за знахаркой. Врача в селе не было, лечили в основном по-старинке, как могли. Лучшей в этом деле считалась бабка Мирониха, которую считали колдуньей и, проходя мимо её дома, зачастую скрещивали пальцы. Говорили, что ночью она превращалась в ворона и летала над селом, высматривая добычу. Мирониха знала, что про неё говорят на селе, но опровергать слухи не торопилась. Она была нездешней. Когда и как появилась в сел Мирониха, никто толком не знал, знали только, что пришла она из леса и поселилась в доме одинокой женщины, в котором так и жила до сей поры.

Домик этот стоял на краю села. Ни заборов, ни калиток вокруг него не было. Дом скрывался за высокими кустами и что бы подойти к нему, нужно было пробраться сквозь заросли. Галя с трудом нашла дверь, и хотела было её открыть, как дверь резко распахнулась и на покосившееся крыльцо ступила высокая старуха в чёрной одежде, повязанная таким же черным платком. Галя от страха и неожиданности только глазами захлопала, не в силах произнести ни слова. Старуха окинула её пронзительным взглядом.

– Бог с тобой, дитятко, чего так напугалась. Говори, коли пришла.

– Там человека ранили. Кровь тычет, – тут девушка не выдержала и кинулась к старухе. Она схватила её за руку и заплакала, – бабушка, родненькая, спаси его. Спаси Христа ради, я не смогу жить без него.

– И, золотко, да ты, никак, с поселенцем спуталась? Ну, это ничего. Они то же люди, вот только у нас их не жалуют и тебя не пожалеют за него. Это ты знай. Веди, посмотрим твоего милёнка, – Мирониха закрыла дверь и, подтолкнув вперёд себя девушку, пошла следом, – Не та беда, что твой ухажёр из пришлых. А та беда, что он разбойника упустил. Он много ещё дел натворить может, много горя принести.

Галя с удивлением оглянулась на Мирониху. Та, оказывается, все знала. Не зря про неё слухи распускают. Ведьма. Как есть, ведьма. Старуха прошла в дом и, осмотрев парня, велела всем выйти из комнаты. Только через час она открыла дверь. Первой вошла Галя, за ней отец и мать Татьяна, женщина властная и строгая. Колька лежал на полу и, казалось, что он просто спокойно спит. Галя в страхе посмотрела на Мирониху.

– Жив касатик, – сказала старуха, – вы его пока не трогайте, я завтра приду, тогда можно будет на кровать перенести. Ему сейчас покой нужен, много крови ушло, слаб он.

– Бабушка…, – начала было Галя.

– Ничего не говори, слова пустое. Не сходи со своего пути, иначе потеряешь и пропадёшь, – перебила старуха и вышла из дома.

– Это о чем она говорила? – не понял Захар Селиваныч, глядя вслед старухе. Он о чем-то подумал и медленно повернулся к дочери, – уж, не к тебе ли шёл этот парень? А ну ка, рассказывай как на духу. Кто он и что здесь делал? Только не ври, узнаю, хуже будет.

– Говори, девка, все равно не скроешь, – нахмурилась мать, подойдя к дочери.

Галя растерянно посмотрела на Кольку и, решившись, неожиданно для самой себя, закричала:

– Да, я люблю его, люблю! И вы ничего со мной не сделаете, я все равно его любить буду. А если вы против будете, я …, я…, я жить лучше не буду, – она села на пол рядом с Колькой и, глядя на него полными слез глазами, стала гладить его по голове.

Отец долго смотрел на дочь, потом повернулся к жене и кивнул на дверь. Они вышли. Селиваныч достал кисет и закурил. Татьяна стояла рядом, глядела на него и ждала, что он скажет, но муж молчал. Курил и молчал. Накурившись, он затоптал окурок и коротко произнёс:

– Спать идём, поздно уже.

– И все? Ты больше ничего не хочешь сказать? – опешила Татьяна.

Захар посмотрел на жену и, неожиданно, улыбнулся.

– А что ты хочешь услышать? Что бы я стал внушать дочери, что бы парня бросила и родителей слушала? Или, может, вожжи достать, да отходить её? Ты сама-то много родителей слушала? Забыла, как мы с тобой тайком повенчались? Твоя мать до сих пор меня отщепенцем зовёт. Так неужели мы дочери родной врагами станем? Да пропади пропадом все эти разговоры. Люди не виноваты, что сюда попали, так почему мы должны их изгонять отсюда? Они такие люди, как и мы.

– Может ты и прав, поживём, увидим, – ответила Татьяна. Она обняла Захара и крепко поцеловала. Тот даже растерялся от такой реакции жены.

– Тебя не поймёшь, то сердишься, то целоваться лезешь.

– Потому и пошла с тобой, что другой разбираться бы не стал, а отходил дочь, как следует и сделал бы по-своему. Идём, Галя сама должна решить, что ей делать, а мы поможем.

Всю ночь девушка просидела возле раненого, но он спал спокойно, даже не пошевелился ни разу и только под утро тихо застонал и открыл глаза. Первое, что он увидел, это склонившуюся над ним Галю. Он что-то хотел сказать, но девушка тихонько закрыла ему рот ладошкой.

– Молчи, ничего не говори. Тебе нельзя говорить, силы потеряешь.

Коля улыбнулся и стал молча смотреть на неё. Они смотрели друг на друга и им не нужны были никакие слова, они и так понимали друг друга.

Хлопнула входная дверь и в комнату вошла Мирониха. Она подошла к парню, наклонилась и взяла его руку.

– Уже лучше, но до хорошего ещё далеко. Скажи спасибо, парень, что твой убийца бил мимо. Спасла одежда и ремень, не то сейчас был бы уже далеко. Выйди, дочка, я позову тебя.

Галя вышла, а бабка задрала рубаху, перевязала раны и что-то долго шептала, водя руками над повязкой. Потом встала и спросила:

– Ты уверен, что он больше не появится здесь?

– Не уверен, хотя ему задерживаться сейчас никак нельзя. Если узнает милиция, его запросто поймают.

– А ведь ты узнал его. Дело, конечно, твоё, но опасайся. В этом мире все может быть, даже то, чего не бывает. Ты знаешь кто я?

– Догадываюсь. Я слышал про тебя.

– Меня бояться, думают, что я ведьма, колдунья. Глупые люди. Глупые и несчастные. Думают, что летаю по ночам, боятся. Ты-то не боишься?

– Нет. Я не верю в эту чертовщину. Спасибо тебе, бабушка. Извини, не знаю, как тебя зовут.

– А зовут меня Глафира Тимофеевна. Кличут Миронихой, потому что в дому моем когда-то Мирон жил.

– Спасибо, Глафира Тимофеевна, спасибо.

– На здоровье. Я скажу, что бы тебя на кровать перенесли. Сам не двигайся, раны хоть и неглубокие, да ведь я их не зашила, разойдутся, снова кровь пойдёт.

Его положили на кровать и Галя, успокоившись, ушла к себе. Захар посоветовался с женой и отправился к милиционеру, стоящему на постое у стариков Коноваловых. Он там поселился с тех пор, как пригнали поселенцев, и приглядывал за порядком, ежедневно делая обход и сверяясь со списком. В основном в посёлке было спокойно, только поначалу бежали, а сейчас успокоились. Даже драки и скандалы почти прекратились.

Захар постучался в низкое оконце. Занавеска отодвинулась и на него уставилась любопытная хозяйка, известная в округе как самая большая сплетница. Пользуясь тем, что у неё на постое стоял милиционер, она выведывала у него все новости и потом разносила их по селу, добавляя к ним свои рассуждения и выводы. В итоге даже милиционер, слушая эти новости, удивлялся и, придя домой отчитывал хозяйку, грозя упечь ее за искажение фактов. Но та только кивала головой, а на следующий день все повторялось.

Хозяйка из окна исчезла, и вскоре вышел милиционер Григорий Завацкий, застёгивая на ходу ремень.

– Что так рано, по делу или как?

– Да как сказать, парня порезали ночью у меня в огороде. А уж дело это или нет, тебе решать.

– Шутки шутишь. Где он? Живой?

– Живой, у меня дома лежит. Мирониха его смотрела, помогла, а то бы помер.

Завацкий быстро пошёл по улице. Селиваныч едва за ним поспевал.

– Почему сразу не пришёл? Чего ждал, скрыть хотел? – сердито спросил милиционер, на ходу оборачиваясь к Захару.

– Так он не в себе был. Все равно ничего не сказал бы, – оправдывался Захар.

– Чалдоны. Учишь, учишь вас. Все как об стену. Где теперь искать преступника? Он сейчас черте где уже. И все по твоей вине. Вот привлеку за пособничество, тогда может, поймёшь.

– Да я…. Да мы….

– Да я, да я. Ладно, разберёмся, – Завацкий вбежал на крыльцо и вошёл в дом. Колька спал. Григорий взял табуретку и присел рядом. Колька открыл глаза.

– Новиков? Николай, если не ошибаюсь, – начал Завацкий, доставая из сумки бумагу и карандаш, – говорить можешь?

Колька кивнул. Милиционер пристроил на коленях сумку и приготовился писать.

– Данные потом запишем. Ты сейчас расскажи, как дело было.

Колька рассказал, не упомянув при этом, что узнал нападавшего. Говорил он с трудом, часто переводя дыхание и отдыхая. В конце рассказа у него на лбу выступил обильный пот.

– Как, по-твоему, чего ему надо было?

– Кто же его знает, может ограбить хотел, может ещё чего.

– А, может он тоже к зазнобе шёл? А тут ты напал. Он и ткнул тебя, так сказать в эффекте. Человек, может, защищался?

– Нет, начальник, это не здешний. Здешних я всех знаю. Крался он как вор и выжидал чего-то. Я следил за ним.

– Следил он. А если бы он убил тебя? Зачем нападать, если он ничего не сделал? Что-то ты темнишь, парень. Говори правду, иначе мне не найти его, а вот тебя он запросто может найти и добить как свидетеля. Ты об этом подумал? А заодно и твою Галю.

Коля закрыл глаза и задумался.

– А ведь он прав. И вообще, чего ради мне его выгораживать? Кто он мне? Он меня чуть не прирезал, а я спасать его буду. Вот хрен ему, не дождётся.

– Пиши, начальник. Сергей это был Соколов. Он с соседней деревни. Бежал, видно, с лагеря. Я его только потом узнал, когда он уже ткнул меня.

– Вот и славно, а ты говорить не хотел. Кого покрывать вздумал? Врага народа? Тоже врагом стать хочешь?

– Я и так враг, иначе не валил бы тут лес. Так что не старайся, гражданин начальник, не получиться.

Григорий печально посмотрел на парня.

– Никто врагом тебя не считает, не передёргивай. И перестань меня гражданином начальником называть. Называй просто, товарищ Завацкий. Сейчас ты мне все про него расскажешь, что знаешь и на сегодня достаточно.

Когда милиционер вышел, Захар сидел на ступеньке и курил. Завацкий сел рядом, достал пачку папирос.

– Ты чего не на работе, Захар? – спросил он прикуривая.

– Так тебя сопровождаю. Может, нужен буду.

– Нужен, как не нужен. Ты скажи мне, Захар, почему он именно к тебе шёл?

– Кто ко мне шёл?

– Ну не Новиков же. Тот понятно, к девке направлялся. Я про второго говорю. Почему он тебя выбрал?

– Да откуда же я могу знать. У него и спрашивай, – Захар с досады бросил на землю окурок и притопнул его сапогом.

– А вот тут ты ошибаешься. Если, конечно, поймаем того парня, я у него обязательно узнаю, почему именно ты ему приглянулся. Сдаётся мне, неспроста, он на твоём дворе объявился. Ему деньги нужны были, что бы уехать отсюда. Значит, он знал, что они у тебя есть и шёл по наводке знающего человека. Вот так, гражданин Белов.

– Напраслина. Нет у меня никаких денег, да и откуда им взяться? Я все в колхоз сдал, работаю, как и все. Лишнего ничего нет.

– То, что ты скот и инвентарь в колхоз сдал, это я и без тебя знаю. Давеча шёл я по лесу и вот что увидел. Следы телег. Не меньше трёх. Следы в Глумнищи ведут. Я по ним не пошёл, но вот какое дело. Сюда они порожняком шли, а обратно, наоборот, сильно гружёные, даже очень сильно. Я ведь охотник и следы не только звериные читать умею. Следы то ночные. Что бы им везти отсюда? Как ты думаешь?

– Не знаю, не моё это дело, – Захар смотрел в землю. Руки его обеспокоенно теребили кисет, – я по ночам сплю и за телегами не бегаю.

– Ну, смотри, Захар, докопаюсь, не обессудь. Покажи, где драка была.

Захар тяжело поднялся и проводил милиционера в огород. Тот осмотрел место, что-то записал себе и направился на улицу. Выйдя из калитки, он обернулся и, пристально всматриваясь в Захара произнёс:

– Ты подумай, Захар, хорошенько подумай над моими словами. А парня не обижай, он вам всем жизнь спас, стоящий парень.

Захар кивнул и, проводив Завацкого, вернулся в дом. Не заходя в комнату, он забрался в чулан и отодвинул тяжёлый сундук. Под сундуком был лаз в подземелье. Захар зажёг свечку и спустился в него по деревянным ступеням. Под полом чулана было обустроено добротное помещение, обделанное досками. По краям стояли сундуки, на стенах висела сбруя, какая то одежда. Захар достал из кармана ключи и открыл один из сундуков, пошарил в нем и вытащил увесистую пачку денег, завёрнутых в тряпку и перевязанных бечёвкой. Проверил деньги и снова положил на место, снова порылся и вытащил увесистый мешочек, развязал завязки и высыпал часть содержимого на ладонь. В тусклом свете блеснуло золото. Захар подержал его на ладони и снова все спрятал, запер сундук и вылез из подполья.

– Хрен вам, а не золото. Чего захотели. Все отняли, а это не отдам, – думал он и, вдруг, остановился. Неожиданная мысль, словно током ударила его, – а ведь докопается, черт догадливый про наши шашни с Пановым. Надо его предупредить. Стоп. А кто мог навести на меня, да ещё пришлому? Уж не Вася ли, пёс шелудивый? Больше ведь некому. Вот паскуда кулацкая, продал. Хотя зачем? Он же не дурак, что бы так рисковать, да и подельника сдавать себе дороже. Кто же тогда?

С этой мыслью он вылез, поставил сундук на место и, выйдя из дома, сел на лавочку. Мысль, что история с нападением может повториться не давала ему покоя, а что делать, он не знал. В конце, концов, решил посоветоваться с Пановым. Тот ушлый на счёт этого дела, должен был подсказать.

Часть 6

29

Утро в этот день выдалось по-осеннему холодным. Мелко моросил дождик, ветер гонял волну вдоль речки и раскачивал вековые деревья. Лесорубы неохотно выходили из бараков и, накинув кто что мог, шли в сырой, неприветливый лес по раскисшей дороге. Шли молча. Слышалось только смачное чавканье сапог. Говорить не хотелось, как не хотелось, и работать в этом забытом богом уголке необъятной тайги. Даже Василий Ильич не подгонял по своей извечной привычке бригаду. Он шёл следом за людьми, понурив седую голову, в которой тяжело ворочались тревожные мысли. Случай с Сергеем вывел его из равновесия. Такого поворота событий Панов никак не ожидал.

– Видно, не зря сомневался я в нем. Паскудник, всю обедню испортил, – думал он.

Проходя пилораму, Василий Ильич заметил стоящего возле неё Селиваныча. Тот кивнул головой и зашёл за штабель тёса. Панов свернул с тропинки, прошёл по высокой траве, не замечая её сырости, свернул за доски.

– Худые вести, Василий Ильич, – проговорил Захар, – Завацкий на след телег набрёл. Обсказал все, как будь то, был там. Мне напрямую сказал, что подозревает. И все из-за того налётчика, пропади он пропадом. Он, мол, к тебе за деньгами шёл. Значит, у тебя есть чем поживиться. Попридержать дело надо, я так думаю.

– А то без тебя не догадался, – с досадой сказал Панов, – ты, главное, молчи, ни в чем не сознавайся. Телег он в жизни не найдёт, а учёт у меня строгий. Здесь ему тоже нечего ловить. Так что успокойся и не дёргайся. Он только того и ждёт, что бы кто-нибудь из нас засуетился. Стоит нам проявить себя, считай, что дело в шляпе. Как там парень то наш?

– Да чего ему сделается. Заживает как на собаке. Мирониха своё дело знает, тем более этот бандит все удары мимо нанёс, так только, вскользь задел. Крови, правда, много потерял.

– Все, Селиваныч, иди. Нас не должны видеть вместе. Кольке привет передавай и не забудь на свадьбу пригласить.

– Да иди ты со своей свадьбой. И так тошно, хоть святых выноси, ты ещё тут со своими шуточками.

– А кто тебе сказал, что я шучу? Я, что на шута похож? Ты сам знаешь, что женить их тебе все равно придётся.

– Посмотрим. Бывай, бригадир.

Панов отошёл от штабеля и, набросив капюшон, закурил. Торопиться было некуда, бригада и сама знала своё дело, с этого жила. Он с тоской посмотрел на небо и вспомнил родное село. Сейчас казалось, что и дождь там шёл в удовольствие, и вьюга кружила веселей. Хоть он и обзавёлся здесь своими стенами, но никогда они не станут для него родными. И эта река, этот лес навсегда останутся чужими, постылыми. С каким бы он удовольствием сейчас посидел возле своей мельницы с закадычным другом Митрием.

– Где интересно он сейчас? Оставили его дома или тоже где лес валит? А, может, и сгинул совсем. Слишком горяч он, не выдержит жить в загоне. Давеча говорили, что выше по течению в поселениях уже людей едят. Вот ведь до какой пакости может дойти человек, если его до крайности довести. Пора, однако, идти, а то хватятся. Мне лишние разговоры сейчас ни к чему.

Панов бросил окурок в лужу и не торопясь двинулся в лес, где уже стучали топоры, трещали сучья падающих деревьев.

В доме Захара возле больного сидела Миронихой. Она осмотрела Колькины раны и, довольная результатом своего лечения, собралась было уходить, как в комнату вошёл Захар.

– Ну что, порядок? – спросил он старуху.

– Скоро поправится, встанет, – ответила она, – я ещё никогда не ошибалась в этих делах. А повидала я такого, что слова не выдержат, треснут от ужаса.

– Лишь бы нам не треснуть. Пора тебе, парень и домой. Я отвезу тебя.

– Ты что, сдурел? Ему ещё неделю лежать надо, а ты гонишь его. Он тебя от смерти спас. Негоже так, Захар, не по-божески.

– У меня девка на выданье. Что в деревне подумают.

– Дураку не докажешь, а с понятием который, так и доказывать ничего не надо.

– А, может, я дойду потихоньку? – Колька в замешательстве посмотрел на старуху.

– Лежи, – неожиданно строго сказала Мирониха, – а ты, Захар забудь о всяких перевозках, иначе погубишь парня.

Старуха встала и, погрозив на прощание Кольке узловатым пальцем, отправилась в свой заросший домик. Захар постоял посреди комнаты, покачал головой и тоже вышел. Колька остался лежать один. Бок уже почти не болел, только слабость никак не покидала тело. Ему было как-то неловко лежать в чужом доме, но мысль о том, что рядом с ним его Галя, успокаивала и согревала раненого влюблённого. Надежда на то, что Захар отдаст за него дочь, вселяла надежду на будущее. Галя заходила часто, больше без дела, просто так. Забежит, оглянется, поцелует украдкой и начнёт новости рассказывать. Трещит без умолку, пока мать не прогонит, но стоит только той отвлечься, как Галя снова у Колькиной постели и снова несётся из комнаты её весёлый смех.

Вечером, когда уже стемнело, Захар вышел на улицу покурить, а заодно и немного подежурить. Он присел на ступеньку крыльца, достал кисет и стал сворачивать папиросу. Крутил он всегда долго, тщательно разравнивая табак, стараясь не просыпать ни крошки. Он уже хотел было прикурить, как услышал шарканье сапог за забором и неясный шёпот. Потом лязгнуло ведро, и по доскам ворот кто-то стал чем-то возить, словно мыть их. У Захара от догадки выпала папироса из дрогнувшей руки и мелко затряслись губы.

– Ну, шелупонь поганая, держись, – прошептал он и, с разбега ударил ногой в воротину. Та тут же слетела с петель и грохнулась на землю, подмяв под себя какого-то парня. Второй, видя, что хорошего ждать нечего, тут же понёсся вдоль улицы в сторону церквушки и вскоре скрылся в темноте. Захар, ни секунды не мешкая, поднял створку и откинул её в сторону. Возле лежащего парня стояло ведро, наполненное чем-то черным. В руке лежащего была кисть, привязанная к длинной палке. Парень хотел было встать, он уже приподнялся, как Захар схватил ведро и надел его парню на голову. В воздухе резко запахло дёгтем. Парень растопырил от неожиданности руки, потом вцепился в ведро и сдёрнул его с головы, но было уже поздно. Все содержимое ведра теперь стекало по его голове. Захар в порыве гнева пнул сапогом парня, но поскользнулся в луже разлитого дёгтя и с грохотом упал на створку ворот. Парень, воспользовавшись моментом, быстро протёр глаза, вскочил и умчался вслед за товарищем. На шум из дома выбежали жена с дочерью. Увидев картину погрома, не поняв толком сути дела, они подбежали и подняли Захара. Тот вскочил, оттолкнул их и тут из него посыпался такой отборный мат, что женщины от неожиданности замерли на месте. Захар редко ругался, а матом вообще никогда, но сейчас он дал себе волю, помянув всех, кого только смог вспомнить.

– Чего уставились? Поднимай ворота, тащите к сараю. Доски менять буду, – немного успокоившись, распорядился Захар, – подберите ведро, лопатой соберите дёготь, что бы ни капли не осталось. Да живее, раззявы.

Перепуганные женщины мигом оттащили воротину к сараю и убрали дёготь. Захар поменял испачканные доски и навесил воротину на место. Проверив порядок, они зашли в дом. Галя хотела было прошмыгнуть к себе, но Захар остановил её.

– Сядь! Поздно бегать, пора решать, что делать будем.

Галя испуганно посмотрела на отца и присела на лавку у печи. Татьяна встала рядом, скрестив руки на груди.

– Завтра помолвку объявим, – сказал Захар, – пока нам позора не навешали. Как выходится парень, свадьбу сыграем. Так я думаю.

– Правильно думаешь, тем более что сам говорил, что бы дочь сама решала, – ответила Татьяна, – а ты чего молчишь, дочка?

– Я согласна, – тихо проговорила Галя и несмело улыбнулась.

– Я согласна, – передразнил Захар и неожиданно рассмеялся, – будь смелее, мы с матерью не сомневались в своё время, а делали своё дело и никого не слушали.

Как ни пытались Беловы скрыть ночное происшествие, на утро все село знало, что кто-то пытался вымазать им ворота дёгтем, что считалось на селе великим позором. Обычно после такой процедуры выдать дочь замуж было невозможно. Никто не хотел связываться с опозоренной семьёй, даже если та была с богатым приданым. Захар утром как всегда шёл на работу. Возле магазина его встретила старуха Коновалова. Она встала посреди улицы и весело улыбнулась Захару.

– Никак, Захар у тебя обнова. Ворота покрасил. Теперь им сносу не будет, дёготь не даст сгинуть. Тоже что ли пойти подновить калитку, а то упадёт скоро. Не дашь дёгтю взаймы, а то у меня кончился, как на грех?

Захар вначале застыл на месте, но потом пришёл в себя и подошёл вплотную к старухе.

– Дёгтя я тебе дам, так и быть. Выручу по-соседски, но с одним условием. Сначала язык твой смажу, да ещё одно место, что бы проворней по селу со своими сплетнями бегала. Приходи вечером, обязательно приходи, ждать буду, – с этими словами Захар повернулся и пошёл дальше.

Старуха Коновалова как стояла посреди улицы, так и осталась стоять. Потом плюнула с досады и отправилась дальше. Захар весь день был как на иголках. Всякий, кто его встречал, либо просто ухмылялся, либо расспрашивал о покраске ворот. В зависимости от человека, Захар или отговаривался или просто посылал любопытного куда подальше. Под вечер он просто устал от такого нездорового внимания и домой пришёл злой. На следующий день к удивлению Захара, его даже намёком никто не помянул про ворота. Как бы он удивился, если бы узнал, что помогла ему убрать насмешки селян ни кто иная как Мирониха. Она как всегда знала обо всех делах, что происходили на селе, тем более таких скандальных. Знахарка поступила довольно-таки оригинально. Разыскала старуху Коновалову и, расспросив о ночном происшествии, сказала:

– Стыдно смеяться, а тем более, издеваться. Парень, что лежит в доме Захара жених его дочери. Беловы ему жизнью обязаны, а вы все в балаган превратили. Ты, Прасковья, самая вредная баба на селе, потому тебе и буду говорить. Кто ещё будет языки чесать по поводу Захаровой семьи, прокляну так, что насмехаться век не захочется. Так и передай по селу, да побыстрее, я ждать не буду. Ты на очереди первая.

С тем знахарка усмехнулась, наблюдая перемену в настроении Коноваловой и не торопясь пошла в свой домик. Глафира Тимофеевна не всегда была знахаркой и когда-то жила в Москве. Дочь купца Полозова, она в своё время окончила Московский женский медицинский институт профессора П.Г. Статкевича. Ей прочили большое будущее в медицине. Глафира практически безошибочно могла поставить диагноз, словно рентгеном просвечивая пациента. Она обладала редким даром. Но уникальные способности девушки приносили ей больше горя, чем радости. Из-за него у неё не было ни подруг, ни друзей. Глафира наперёд знала обо всем, что говорят люди, и ей просто было скучно с ними. Однажды ей довелось познакомиться с молодым человеком, поступившим на лечение в больницу, где она проходила практику. Ничего особенного в нем не было, но Глафира почувствовала, что он не такой как все, какой-то неземной. Звали больного Вадим Голованов. Поступил он в больницу с приступом острого аппендицита. Болезнь вроде бы обычная, если бы не перитонит. Глафира, увидев корчившегося на койке Вадима, поняла, что жизнь его висит на волоске и настояла на немедленной операции, чем спасла парня. Так они и познакомились, больной и начинающий врач. Девушка тоже приглянулась Вадиму, началась дружба. Чем бы это все закончилось, неизвестно, если бы Вадим не был членом партии большевиков и не готовил бы покушение на самого царя. Заговор в итоге был раскрыт, и Вадим пошёл по этапу в Сибирь. Следом за ним отправилась и Глафира, но уже добровольно. Вадим до Сибири не дошёл, в пути заболел и умер, а Глафира, узнав о кончине возлюбленного, решила не возвращаться домой. Мир людей ей был чужд и неприятен.

Сняв комнату в глухом сибирском селе на берегу реки, она стала вести уединённый образ жизни, посвящая все своё время чтению книг. На жизнь зарабатывала лечением жителей. В округе её считали более чем странной, а с годами и совсем окрестили колдуньей, а называли не иначе как Миронихой. Николай чем-то напомнил ей Вадима, и Миронихой решила помочь парню. Она была уверена, что её слова воспримут всерьёз и отстанут от дома Захара. Так оно и случилось. Больше никто не отважился смеяться над Беловыми.

А Колька шёл на поправку. Через неделю он уже мог ходить и перешёл жить в барак. Как только он появился в поселении, Панов тут же навестил его.

– Может, расскажешь, кто это тебя так разделал?

– А то ты сам не знаешь. Небось, ты и послал его к Белову, – со злостью ответил Колька, – кроме тебя некому. Ты думаешь, я не узнал твой балахон? Делишки с Селиванычем крутишь, а бандюгу навёл на него.

– Ты, ты чего тут напраслину городишь. Видать, он тебе последние мозги вышиб. Зачем мне Захара подставлять, если он мне нужен? Я думаю, что Серёга случайно к нему попал. Так что тут моей вины не ищи, нет её. Да и кто знал, что этот паразит на такое решится. Хотя, ему все равно ведь было, где деньги добывать. Ты вот что, парень, дурные мысли насчёт меня выкинь из головы. Я к тебе по другому поводу зашёл. Пора тебе, думаю, сватов к Захару засылать. Если хочешь, организуем в момент, обставим в лучшем виде.

– Ты, дядя Вася погодил бы со сватовством. Дай хоть немного отлежаться. А то, что это за жених будет с костылём вместо цветов.

– Ничего, ты про это не переживай. Сватовство это тебе не свадьба, можно и так, с костылём. Так я вечерком к тебе зайду, а ты оденься поприличнее. Сватовство оно, брат один раз бывает.

– А чего ты так обо мне печёшься, дядя Вася. Раньше я такого за тобой не замечал, – Колька подозрительно посмотрел на Панова.

– Так ты земляк мне как-никак. Кроме тебя, да твоего брата здесь с наших краёв и нет никого, да и не будет. Так что мы с тобой почитай родственники. Во всяком случаи по несчастью. А родственникам завсегда помогать надо. Так-то, Коля.

– Ну-ну, помоги, только не как Серёге.

– Ну и подозрительный же ты человек. Для него же стараешься, а он как ёжик иголки распустил и фыркает. Не сомневайся, Коля. Так я зайду вечерком, ты жди.

Панов ушёл, а Колька задумался. Он не верил в бескорыстную доброту земляка, но с другой стороны, кто ещё лучше него обделает дело с женитьбой. Он дождался брата Гришку, рассказал ему планы на вечер и стал готовиться. Одеть особо было нечего, но Гришка сбегал по баракам и нашёл-таки приличный костюм. Даже ботинки принёс почти новые.

Вечером за ними зашёл наряженный Панов с Фаиной.

– Жалко, что ехать не на чем, ну да мы и пешком дойдём, не развалимся, – Панов был в приподнятом настроении. Он явно преследовал свои цели, но вот какие, было непонятно.

Путь до села прошли быстро, Василий Ильич всю дорогу рассказывал побасёнки про сватовство дома, только не упомянул казус с Дмитриевыми, когда его друг Митрий испортил все дело. У ворот Беловых процессия остановилась и Панов, окинув придирчивым взглядом команду, постучал. Было слышно, как во дворе стукнула дверь и кто-то, откашливаясь, подошёл к воротам.

– Кого там нелёгкая принесла? – послышался голос Захара.

– Открывай, Захар Селиванович, купцы к тебе за товаром прибыли, – бойко ответил Панов.

– Какие ещё купцы в наше время, – проворчал Захар, открывая ворота. Увидев приодетую процессию, он сразу понял, в чем дело и заулыбался, – милости просим, гости дорогие. Ты, Василий Ильич так и говорил бы сразу, что свататься пришли, а то купцов каких-то выдумал. Сейчас не старые времена, по-новому привыкать надо такие дела обделывать, по-советски.

– Ты давай в дом провожай, а не сочиняй тут сказки. Какие такие новые порядки. Мы привыкли по старинке, как наши отцы и деды делали. Стол готовь, гулять будем.

В доме уже хлопотала Татьяна. Она видела в окошко сватов и торопилась накрыть на стол. Галя помогала ей. Сватов усадили за стол и Панов начал обряд в своей шуточной манере. Наговорившись вдоволь и успев изрядно принять самогона, Василий Ильич, наконец, успокоился и замолк, закусывая картошкой со свежими огурцами. Николай торжественно сидел рядом с Галей и пил умеренно, слушая старших и поглядывая на невесту. Ему нравилось так сидеть по-домашнему, в чистой избе, среди своих. Сырой и грязный барак за эти годы порядком надоел, а еда из общего котла стояла поперёк горла. Совсем по-другому вёл себя Гришка. Он без стеснения наливал себе самогона, ел быстро и проворно, словно запасался впрок. За столом старались не обращать на него внимания, пока Кольке это не надоело. Дело он решил просто и, главное, результативно. Встал и отвесил Гришке звонкую затрещину. Затем сел, как ни в чем не бывало, и продолжил свою роль примерного жениха. Гришка испуганно похлопал глазами и немного умерил свой пыл. После смерти матери Колька был старшим, Гришка всегда слушался брата и немного побаивался его крутого нрава.

В итоге сватовство состоялось, и обе стороны разошлись по своим домам довольные друг другом, особенно жених и невеста. Они долго стояли на улице, не в силах расстаться, пока у Панова не лопнуло терпенье.

– Эй, там, за углом! – закричал он на все село, – пора и честь знать, успеете ещё нацеловаться, вся жизнь впереди. Ещё надоедите друг другу. Правда, Фая?

– Правда, Вася, – передразнила Фаина мужа, – Чего орёшь, напился, так молчи уж.

– Ты меня не попрекай, я своё дело сделал, имею право, и погулять, – Панов обернулся к Гришке, – Гриня, запевай.

– Ты это, дядя Вася, ты сам пой, я не могу, песни не знаю, – пролепетал пьяный Гришка, качаясь на длинных ногах.

– Ну и крендель с тобой, идём, Фая домой, пока можем идти, а то поздно будет, – с тем и отправились гости к себе в поселение, выписывая ногами замысловатые кренделя и неся всякую чепуху.

Колька догнал процессию и до барака брата уже почти нёс на руках. Дома он раздел его и уложил на деревянные нары, а сам вышел покурить. Спать ему совсем не хотелось. Дело, которое они провернули, было ему по душе, но не давало покоя только небывалая забота Панова и быстрое согласие родителей невесты.

30

Фёдор Рогозин остаток своего отпуска провёл в тесном домике матери, когда-то подаренным ему на свадьбу тестем. С утра он брал детей и уходил гулять с ними по округе. Ольга оставалась дома, помогала обихаживать огород, готовила и стирала. Она была довольна уже тем, что отношения с Фёдором после истории с дедом стали понемногу налаживаться. Фёдор ухаживал за женой как в медовый месяц. Ловил каждый момент, что бы обнять её, а по ночам тащил на сеновал. Ольга была на седьмом небе от такого внимания мужа, улыбка не сходила с её лица. Мать Аксинья, глядя на детей, не могла нарадоваться их счастью. Большего она и желать для них не мечтала. Но отпуск подошёл к концу, и Фёдору пора было начинать службу на новом месте.

В Посаде они обустроились быстро, благодаря неутомимой заботе Ольги. Фёдор помог ей в работе по дому, а на утро отправился в отдел. Он зашёл в кабинет начальника милиции и положил перед ним направление из Твери. Начальником был бывший работник железной дороги Лобов Николай Петрович, мужчина суровый, прошедший всю гражданскую войну и окончивший её в родном уезде, гоняясь за бандами зелёных. Прочитав бумагу Рогозина, он пристально посмотрел на новенького.

– Здесь написано, что тебя направляют нам на подкрепление, – он постучал заскорузлым пальцем по документу, – это что-то новенькое. Не объяснишь?

– А что тут объяснять. Посчитали нужным, вот и послали, – не глядя на Лобова, проговорил Фёдор.

– Я тебя Фёдор не первый год знаю. Человек ты проверенный, свой. Поэтому пытать я тебя не буду, но этой бумажке не верю, так и знай. Работы у нас непочатый край, так что лишние руки совсем не помешают. Враги не успокаиваются, но тактика их стала совершенно другой, не то, что раньше. Дело они своё делают тихо, из-под тишка. С ворами и хулиганами проще, они у нас все на учёте, а вот скрытый враг проявляется там, где его не ждёшь. Так что вникай, не мне тебя учить. Школу, я понимаю, ты хорошую прошёл, законы знаешь, так что тебе и карты в руки. Даю три дня на изучение дел и обстановки, а потом действуй. Назначаю тебя начальником уголовного розыска. Ребята в отделе толковые, многие гражданскую прошли, так что общий язык найдёте. Все. Приступай.

Три дня, данные Лобовым на изучение обстановки не потребовались, дел было не так уж и много. Рогозин познакомился с отделом и с ходу приступил к работе. Специфика местного отдела отличалась от тверской только лишь объёмом, остальное было привычно и далеко не ново. Так прошёл месяц. Фёдор привычно ходил на работу, иногда приходилось выходить и ночью, но Ольга к такой обстановке была привыкшая и особо не беспокоилась.

Как-то вечером Фёдор уже собирался домой, как к нему зашёл Лобов. В руке он держал папку с делом, по всей видимости, почти пустую.

– Никак новое дело завёл, а мне принёс продолжить его, – подумал Фёдор, глядя на папку, – шиш теперь домой уйдёшь раньше полуночи.

Лобов прошёл к столу, сел на стул и положил папку себе на колени.

– Что-то темнит начальник, интересно, что он задумал? – заинтересовался Рогозин.

– Хорошо, что я тебя застал. Дело есть к тебе, – заговорил Лобов, теребя по привычке тощенькую бородку, – утром сообщили, что бежавший из лагеря Соколов Сергей Денисович, бывший белобандит и участник мятежа Юшко, обнаружен в Сибири, в местечке села Студёное. Но это ещё полбеды. Там на поселении находятся ваши земляки. Панов Василий Ильич и братья Новиковы. Николай и Григорий. Так вот, Сергейпытался убить Николая, даже ранил его. Николай якобы защищал дом, в который хотел забраться Соколов с целью ограбления. Соколов нанёс несколько ножевых ранений Николаю и скрылся. Пришла установка. Не исключено, что Соколов объявиться здесь. Ты читал дело Алексея Тараканова?

– Читал. Мужик совсем с ума сошёл, такого человека загубил. Мы с Климом дружили. Настоящий коммунист был.

– Вот-вот, коммунист. Есть опасение, что Соколов продолжит акцию Тараканова и начнёт мстить, а он не Алексей, это битый и опытный преступник. Он не будет размениваться на отдельные убийства. Я знаком с такими типами. Они действуют изощрённо. Собирают вокруг себя единомышленников и подрывают советскую власть изнутри. Некоторые даже пролезают во власть. Это самое страшное, Рогозин, когда враг внутри партии. Этому и убивать не надо, он способен на большее. Не мне тебе рассказывать, сам знаешь, скольких врагов выявили, но осталось не меньше. Вот с ними и нужно бороться. Я тебе больше скажу. Тех вредителей и кулаков, что мы пересажали, большей частью можно оправдать. Они не опасны. С ними просто нужно поработать. Но у нас всегда перегнут палку, да так, что она, в конце концов, треснет пополам. Так вот направление на террор. Да, да, террор, могли дать и враги. Нам нужно думать, прежде чем осуждать человека, разбираться по каждому случаю тщательным образом, а не косить всех подряд и вешать на них ярлыки врагов народа. Так мы можем полностью дискредитировать себя. Народ перестанет нам верить, и мы потеряем власть, за которую столько крови пролито.

– Я, Николай Петрович никогда не делаю поспешных выводов. Щенячий восторг ушёл. Может поэтому меня, и кидают с места на место. Не знаю. Во всяком случае, я с вами полностью согласен, но позвольте дать совет. Такие речи сейчас очень не приветствуются. Поостерегитесь, Николай Петрович, сами только что сказали, что врагов у нас хватает. Так вот они за такие речи моментально могут дело состряпать.

– Спасибо за совет, да только я с кем попало, на такие темы не рассуждаю. Ты человек надёжный, поэтому тебе и говорю без опасения. Вот тебе папка. В ней сейчас только один лист. Если посчастливится, он так и останется единственным документом по делу Соколова, но уж если не повезёт, тебе его и продолжать, – Лобов положил папку на стол и встал, – ты, кажется, домой собирался. Иди, отдыхай. А над моими словами подумай, очень прошу.

Лобов вышел, а Фёдор долго ещё сидел и думал над своей судьбой, которую когда-то так круто изменил, влюбившись в Ольгу и связав с ней жизнь. Жалел ли он о своём решении? Он много раз задавался таким вопросом и каждый раз отвечал себе, что нет, не жалеет и начни он все с начала, поступил бы точно также. Фёдор убрал папку с делом родственника и, заперев кабинет, отправился домой. До квартиры было всего десять минут пути, но каждый раз он проходил их словно впервые. Он никак не мог привыкнуть к городу, к его суете и ритму жизни, совершенно не похожему на деревенскую.

На следующий день появились новые дела и заботы, а через неделю Фёдор напрочь забыл о бежавшем Соколове. Но день их встречи все же настал. В этот вечер он задержался допоздна и шёл домой уже, когда было совсем темно. В надежде плотно перекусить и лечь в кровать, он вошёл в комнату, но тут же замер на пороге. За столом сидел Сергей Соколов и в упор смотрел на него. Ольга сидела напротив Сергея. Она даже не повернула головы, не посмотрела на вошедшего Фёдора. На руках у неё была младшая дочь.

– Вот и зятёк пожаловал, – осклабился Сергей, – что, Федя, не сладко на ментовской службе, работаешь на износ, допоздна. Сеструха уже извелась вся тебя ожидаючи. Ну, чего встал столбом, проходи.

Фёдор неторопливо подошёл к столу, и хотел было сесть рядом с Ольгой, но Сергей резко скомандовал:

– Пушку на стол! И не шути, я не люблю сюрпризов.

Только сейчас Фёдор заметил, что Сергей держит в руке наган. Ствол нагана был направлен на Ольгу. Фёдор достал оружие и положил его на стол. Сергей свободной рукой взял его и проверил барабан.

– Ну, ты даёшь, родственник, он же не заряжен, – Сергей бросил наган обратно на стол и засмеялся, – видать совсем расслабились на государевой службе, даже патронов в стволе нет. Сядь и слушай меня внимательно. Когда то отец позволил тебе войти в нашу семью. Он по простоте своей думал, что свой человек во власти будет полезен, спасёт от напастей. Просчитался, однако, папаша. Змею пригрел на груди. Даже не змею, а змеюку. Мало того, что не помог нам, так ещё и деда нашего угробил. Но на деда я не в обиде, мне он без надобности, а вот денежки его мне нужны, ой как нужны. Так может, поведаешь по-родственному, куда дел награбленное?

– Я тебе говорила, что все отобрали, – вступилась Ольга, – и Фёдор тут не при чем.

– Помолчи, тебя не спрашивают! – закричал Сергей, зло, выкатывая глаза, – продалась с потрохами вражине. С тобой у меня будет отдельный разговор. Опосля.

Девочка на руках у Ольги испуганно вздрогнула и заплакала.

– Отпусти Ольгу с ребёнком, поговорим вдвоём как мужчина с мужчиной, – проговорил Фёдор.

– Нет! Уйми девчонку, мешает, – Сергей положил руку с пистолетом на стол, направляя его по-прежнему на Ольгу с ребёнком, – если мне твой ответ не понравится, я её первой шлёпну, тебя оставлю на потом. Отвечай, где деньги.

– Награбленное имущество сдано государству. Можешь не искать, не осталось ничего, – спокойно ответил Фёдор, не сводя взгляда с Сергея.

– Сука, сам всю жизнь был голодранцем и других хочешь сделать такими же.Так вот моё условие. Жизнь меняю на деньги. Где ты их возьмёшь, меня не интересует. Мне уходить надо. Здесь жизни не будет, а за кордоном с деньгами всегда примут.

– Мне надо подумать.

– Думай, сроку я тебе, как ты сам понимаешь, много дать не могу. Шустрый ты парень, Федя, можешь вывернуться как с дедом.

– Не бойся, ты и сам не промах, – Фёдор тянул время, лихорадочно соображая как ему поступить, что бы, не ошибиться, – кстати, ты зачем Кольку порезал? Парень чуть концы не отдал.

– И это знаешь. Быстро работаете, научились, сволочи. Нечего было ему соваться, куда не следует. Тоже мне, правильным стал. Забыл, кто его папашу до смерти довёл, самого к черту на рога отправил. Вот за то и поплатился. А я думал, что он помер. А он выжил-таки, гадёныш. Один дядя Вася там свою линию гнёт. Вот настоящий пройдоха. Такой нигде не пропадёт.

Фёдор как можно спокойнее полез в карман.

– Руки на стол! – крикнул Сергей, – не шегутись, начальник. Сиди тихо, а то у меня нервы в последнее время сдают, как бы не пальнуть.

– Я за папиросами. Закурить-то можно? – невозмутимо сказал Фёдор, – пушка моя у тебя, чего боишься?

Сергей подозрительно оглядел Рогозина и кивнул.

– Ну, закури, это можно. Может, быстрее соображать будешь. Я….

Неожиданно раздался выстрел, потом второй. Сергей дёрнулся, удивлённо посмотрел на Фёдора, на Ольгу и ткнулся лицом в стол. Ольга закричала.

– Оля, унеси ребёнка, и успокойся, все позади, – Фёдор вынул руку из кармана. В ней был пистолет. Он с войны имел привычку с одним наганом не ходить. Только не все об этом знали.

Фёдор встал из-за стола и позвонил в отдел. Через полчаса Сергея унесли. В комнате остался Лобов и Рогозин. Оля уложила девочек и сидела на кровати. Она даже не плакала, так была потрясена случившимся. Сергей заявился за полчаса перед приходом Фёдора. Он вначале вёл себя сдержанно, но, заметив в окно идущего Фёдора, достал наган и велел Ольге сидеть тихо. Зная характер брата, Оля подчинилась, надеясь на Фёдора. Когда Сергей упал на стол, она вначале испугалась, думая, что выстрелил Сергей. Только потом, поняв, что все закончилось, вздохнула с облегчением. Было как-то странно, что она даже ни на секунду не подумала о Сергее как о брате. Он был для неё сейчас просто бандит.

Лобов вскоре ушёл и в комнату вошёл Фёдор. Он сел рядом с Ольгой, обнял её за плечи и нежно поцеловал.

– Ты прости меня, Оля, что вот так у нас все получается. То дед, то Сергей, – он помолчал, потом продолжил, – видно, так уж нам с тобой судьбой отмерено, по краю ходить. Можно было бы, конечно жить припеваючи в Твери на ворованные деньги. Но я бы не смог, прости.

– Мне не за что тебя прощать, Федя. Я сама тогда была неправа. Не понимала ни тебя, ни деда, да и себя тоже. Ничего мне не надо, никаких богатств, лишь бы ты был рядом, да детки наши, – Ольга обняла мужа, и слезы потекли из её глаз.

Они ещё долго сидели так в обнимку и без конца говорили. Только когда первые лучи солнца заглянули в их окошко, они встали, чтобы начать новый день, новую, беспокойную, но такую желанную жизнь.

31

А в это время в Сибири в селе Студёном вовсю шумела свадьба. Захар не поскупился для родной дочери, и дом ломился от гостей и закуски. В центре стола сидели молодожёны. Николай накануне получил паспорт и мог теперь свободно выбирать место жительства, но уезжать отсюда он теперь не торопился. Он старался вести себя степенно, как и подобает жениху, но временами забывался и лихо опрокидывал рюмку в рот, после чего получал тычок в бок от невесты и снова притихал на время, с тоской наблюдая, как другие гуляют. А гуляли весело и бесшабашно. В первый раз за одним столом сидели сельские и поселенцы.

Главенствовал как всегда Василий Ильич. Он без устали с утра хлопотал со стороны жениха, и сейчас, сидя за столом молотил языком без умолка, как когда-то его мельница на задах села. Сельские его уже хорошо знали и многие даже уважали за серьёзный и деловой характер. Ему удалось обустроить поселение и создать из него с помощью Морозова настоящий леспромхоз. Снабжение у них всегда было на высоте, в отличие от других мест размещения ссыльных. Даже с выдачей паспортов, лишь немногие уехали на родину. Панов паспорта не получил, но, даже, если бы получил, то остался бы здесь. Дома ему делать было нечего. Здесь теперь была его родина, его и его семьи.

– За здоровье родителей невесты! Горько, – кричал Панов, размахивая стаканом, – эй, гармонист! Жарь Елецкого, твою так. Расступись, мелкота, вот как надо, вот, вот, эхма, родимая!

Он плясал неуклюже и тяжело, то и дело, врезаясь в толпу гостей, но ему казалось, что он пляшет как бог, или, в крайнем случай, как полубог. Над его неуклюжими движениями и ужимками хохотала вся свадьба. Давно они не видели такого весёлого дядьку. Наплясавшись до упаду, Панов устало грохнулся на лавку, уронил пару тарелок и, как ни в чем не бывало, наливал и выкрикивал тосты один нелепей другого. Фаина долго глядела на опьяневшего мужа, в конце концов, не вытерпела, с великим трудом вытащила из-за стола и повела домой. Василий Ильич шёл с трудом, но до дома все же добрался. Кое-как, раздевшись, он рухнул на кровать и тут же захрапел так, что проснулись дети. Гулянка для него закончилась. Впереди ждали трудовые будни.

Свадьба на этот раз, к великому удивлению, прошла без традиционных драк. За столом велись разговоры, молодёжь отплясывала под гармонь. Захар сидел рядом с Завацким, и пьяно рассуждал:

– Ты пойми, товарищ начальник, мы люди хоть и с достатком, но честные. Мой прадед царю служил верой и правдой. Лихой казак был, у самого Платова в цене был. Знаешь атамана Платова? Вот у него, голубчика он и служил. А отец его, говорили, даже с Пугачёвым хаживал, так-растак. Только я все в толк не возьму, на кой, спрашивается, черт они в эту глухомань побеёрлись. Не понимаю, хоть ты режь меня. Там свой дом был, сей не хочу, а здесь кроме пеньков и сеять-то срамно, ничего путного кроме огурцов не растёт. Ну не за шишками же они сюда приехали. Ты как думаешь, командир?

– Если приехали, значит, был интерес. Просто так никто бы из родного дома не ушёл, – ответил Завацкий. Он сидел сегодня в костюме, и было странным видеть его в таком непривычном наряде, – чего сейчас об этом вспоминать, время прошло немало, ты здесь родился, живёшь, вот и радуйся. Вон, какую дочь вырастил, да и жених ей под стать, заступник.

Захар, наливавший самогон, посмотрел на Завацкого и поставил бутыль.

– Не о таком зяте я мечтал, командир, – зашептал он, – не о таком.

– Чем же тебе плох Николай? Тем более что теперь он и паспорт имеет, – удивился Завацкий, беря стакан в руку.

– Боюсь я его, слишком прямой и рисковый, – Захар поднял свой стакан, и выпил залпом почти половину, поморщился и продолжил, – такой любого тестя за пояс заткнёт и плясать заставит.

Завацкий выпил, степенно закусил и с усмешкой посмотрел на Захара.

– Парень огонь, а то, что не подчинится тебе, правильно сделает. Жить надо своей жизнью, а не по указке. Так что отдели их и успокойся. Эй, молодые, чего носы повесили. Горько!

Гости разошлись уже далеко за полночь. Николай с Галиной к этому времени уже ушли к себе в светёлку. Догуливали уже без них.

– Вот и сбылась наша мечта, а ты не верила, – усевшись на кровать, проговорил Николай, – теперь заживём, я тебя всю жизнь на руках носить буду, точно говорю.

– Ну-ну, посмотрим, – улыбнувшись, ответила Галя.

– Ты что, не веришь? – Николай вскочил и, подняв Галю на руки, закружил ее по комнате.

– Пусти, сумасшедший, уронишь, – засмеялась невеста.

Николай осторожно положил её на кровать и, наклонившись, крепко поцеловал, жадно шаря по её телу,

– Дай хоть раздеться, платье помнёшь.

Только под утро молодые заснули счастливые и усталые. Они не видели, как под окном прошла старуха Мирониха, Глафира Тимофеевна, дочь купца Полозова. О чем она думала, стоя под окнами молодожёнов? Может о том, что своего счастья так и не дождалась, а, может, просто желала им счастливой жизни. Постояв, она медленно пошла в свой маленький домик, утонувший в рощице, пошла с улыбкой на лице, радуясь чужому счастью больше чем своему.

32

Рано утром Миша Дмитриев вышел из дома и как всегда направился в мастерскую, где его ждал трактор. Он хотел до выезда в поле посмотреть его. В последнее время все чаще приходилось перетягивать подшипники. Наработка трактора была к тому времени солидная, и надёжность машины оставляла желать лучшего. На улице уже попадались первые прохожие. В селе вообще привыкли вставать с петухами. Работы всегда хватало, а вот времени было в обрез. Не успеешь начать одно дело, как уже на подходе десяток других. После колхозной работы нужно было ещё успеть и дома поработать. Участки у всех были большие, а его нужно и вспахать, посадить-посеять, вырастить и убрать. Во многом выручали дети. Ток и у Михаила. Дети подрастали и становились незаменимыми помощниками. Валентина часто болела, работу по дому вели дочери. Славка тоже помогал, но все больше пропадал либо в мастерских, либо на колхозной работе. Семья жила небогато, но на жизнь хватало, и Михаил был доволен. Время, когда он работал в Москве, осталось в прошлом, тюрьму он вообще старался не вспоминать. Но и забыть совсем не мог, да и находились люди, которые нет-нет, да и вспомнят ему прошлое. Анна Чернова после больницы долго не могла отойти от случившегося, боялась появиться на-люди. Она все больше сидела дома, на ферму ходила одна, сторонилась людей. Сашка с тех пор совсем спился. Работал кое-как, больше для вида. Но жену больше не трогал, пил молча. Только со временем Анна отошла и снова стала вникать во все колхозные дела, привычно доводя до бешенства председателя. Если раньше он отчитывал её, то сейчас терпеливо выслушивал и старался с ней не спорить. Петров пытался делать по-своему, но упорная Анна проверяла его и, если было сделано не по неё, снова изводила председателя, вынося вопрос на правление колхоза.

Миша уже подходил к мастерским, как, неожиданно, из-за угла дома вышла Чернова. Они давно не встречались, и Миша думал, что Анна оставила его в покое, но он ошибался.

– Дмитриев, мне нужно с тобой поговорить, – резко сказала Чернова.

Миша от неожиданности даже не сразу остановился. Только пройдя мимо Анны, понял, что она к нему обращается.

– Со мной? – спросил он.

– Ты что, глухой? С тобой, здесь кроме тебя пока нет никого.

– Надо, так говори, только побыстрее, мне трактор ремонтировать надо, – Миша достал кисет и стал сворачивать папиросу.

– Успеешь, починишь свою железку. Вот мужики, не успеют остановиться, как курить налаживаются. Мой уже всю избу провонял своим табачищем. А тебе и курить-то, наверное, нельзя. Тощий как штакетник, на чем только штаны держатся.

– Чего это ты вдруг обо мне такие заботы стала проявлять? Раньше я за тобой этого не замечал, – спросил Михаил, закуривая, – кроме как упечь меня, куда подальше, ничего не слышал от тебя.

Анна смутилась. Она и сама от себя такого не ожидала. Остановила Михаила отчитать его за то, что бы лучше смотрел за своими трактористами. Вчера они шли из гаража, поддерживая друг друга, орали на все село, матерные частушки и ругали председателя. Но неожиданно стала отчитывать за курево.

– Да я так, жалко смотреть на тебя. Изводишься на работе, так хоть здоровье побереги, – мягко сказала Анна, – а насчёт тебя я ошибалась, прости, если сможешь. Не разглядела за всеми этими вашими мельницами, да кирпичами. Разве во всем разберёшься сразу. А заявление на тебя я не писала. Свидетелем была, это верно, но не писала. И на Лешку тоже не писала. Ну, да что теперь вспоминать. Ладно, Миша, пойду я, а ты молодец, недаром председатель именно тебя бригадиром поставил. Все-таки он разбирается в людях, не то, что я.

Анна склонила голову и пошла по тропинке в домой. Миша долго глядел ей вслед. Ему вдруг стало жаль её.

– И чего я взъелся на неё? По сути дела несчастная баба. И муж ей достался лодырь и пьяница. Хотя….

Михаил плюнул с досады, что Чернова остановила его по, черте-какому поводу и пошёл в гараж. Бригадирство, которое навялил ему Петров, только время и нервы отнимало. Но он не смог отказать председателю, когда-то пошедшему Дмитриевым навстречу и взявшему их на работу. Михаил старался оправдать доверие Петрова, но бригадирство оказалось не таким уж простым делом. Трактористы зачастую выпивали, а уж на праздник с ними и вовсе была беда. Тогда приходилось работать за двоих, а то и за троих. Вот и сейчас он шёл с настроем дать взбучку за вчерашнее пьянство.

– И где только они этот самогон берут. Ведь проверял после обеда, ничего не было. Из поля не выезжали, а приехали все на рогах, – размышлял он, широко шагай по тропинке.

У ворот гаража на старой косилке сидел Илюха Панов, недавно вступивший в колхоз, и дремал. К косилке была привязана старая кляча, впряжённая в телегу. Кляча тоже дремала, низко опустив лохматую голову. Свой воинственный пыл Илюха за последнее время заметно поубавил. Женился, отделился от родителей и поселился в ладящей избёнке недалеко от гаража. У него была одна особенность, которая сильно раздражала Михаила. Как только трактористы намеревались выпить, Илюха был тут как тут, словно чуял эту проклятую самогонку за версту. Вот и сейчас, зная, что бригада на ремонте и без похмелья у них никак не обойдётся, сидел и ждал возлияния.

– Опять привёрся мужиков спаивать?! – крикнул Михаил.

Илья от неожиданности чуть с косилки не свалился.

– Ты чего орёшь с утра пораньше? Я к свояку. Обещал помочь избёнку подлатать. Договориться надо.

– Знаю я ваши договоры. Месяц договариваетесь, никак не договоритесь, – проворчал Михаил, открывая ворота.

– А ты, Миша не злись, мы просто люди весёлые. А ты переменился, как из тюрьмы пришёл, бригадиром стал. Заботы колхозные справляешь, старых друзей совсем забывать стал. Мы ведь с тобой одного поля ягоды, кулаки. Как ни работай, а все равно вспомнят, кто ты есть на самом деле, так что зазря-то не старайся, не тяни из себя жилы.

Михаил так и застыл возле распахнутых ворот. Он медленно обернулся к Илюхе и, глядя прямо ему в опухшие с похмелья глаза, тихо проговорил:

– Я-то не забыл, да люди мне поверили, и я сдохну, но доверие не посрамлю. А ты, паскуда, ещё раз брякнешь за кулака, не посмотрю, что у тебя кулаки по полпуда, отметелю так, что последние зубы выплюнешь. Не таких урок в лагере успокаивал.

Илья с удивлением и уважением посмотрел на Михаила и, в конце концов, не выдержал его взгляда, опустил глаза.

– Да я так, по старой памяти, не серчай, Миша. Дозволь дождаться свояка.

– Сиди, только увижу, что за стакан тянешься, прогоню, – сказал Михаил и пошёл к трактору.

Любое упоминание о его хоть и небольшом, но тюремном прошлом выводило Михаила из себя. Но как ни старался он не обращать на укоры внимания, не получалось. Каждый раз происходил жёсткий разговор. После этого Михаил долго не мог успокоиться. Вот и сейчас, подойдя к трактору, он весь кипел, и работа совсем не шла в голову. Он долго стоял, соображая, что ему надо сделать, потом сел и закурил, пытаясь успокоиться. На днях он ездил в город и возле магазина встретил Фёдора Рогозина. Рогозин был в форме. Они не виделись со времён, когда Фёдор уехал в Тверь. Встретились, поздоровались. Михаил хотел идти дальше, но Фёдор стал спрашивать его про жизнь в колхозе. Михаил нехотя что-то отвечал ему. И вдруг, Фёдор спросил его:

– Слушай, Миша, а ты в каком лагере сидел?

Михаил вскинулся и недобро посмотрел на Рогозина.

– В Арзамасе. Ты должен знать.

– Не знал, честно не знал. Я к чему спросил. Ты человек справедливый, умный. Скажи, как на твой взгляд, там все враги сидят или нет? Я тебя не как представитель закона спрашиваю, а как человек. Мне это важно знать.

Михаил задумался. Перед ним стоял уже не тот Рогозин, который бегал по селу и устраивал новую жизнь, а совершенно другой человек.

– Трудно так сразу сказать, но у меня сложилось впечатление, что большинство из них, я не имею в виду воров, и им подобных, а тех, кого по политической статье судили, отбывали срок не за что. Я сам прошёл через допросы. Мне ещё повезло, не применяли силу, а многие под давлением подписывали такое, о чем и представления не имели. Как пример, Тараканов Лешка. От этого у него и помутилось в голове, озлобился и пошёл мстить направо и налево. А сколько ещё таких Таракановых сидят и сядут, не перечесть. Вот мой тебе ответ. Думай сам, ты больше моего знаешь.

– Знаю, в этом ты прав. Ну, спасибо за честный ответ. Привет передавай там на селе.

Рогозин ушёл, а Михаил подумал:

– Если такие как Фёдор стали задумываться, значит не все потеряно, будут разбираться, прежде чем осуждать человека. Может, и наступят когда-нибудь справедливые времена, только, боюсь, долго ждать придётся. Дураков ещё много по свету гуляет, и на наш век их точно хватит.

Пока ехал домой мысли кружились вокруг этой непростой темы, но какие бы выводы Михаил не сделал из них, он своё уже получил. Единственное, что его спасло, случай с письмом Сталину. Не напиши братья этого письма, так и сидели бы на лесозаготовках вместе с такими, как вор Мальчик и его шестёрка Чиж. Ещё неизвестно, вернулись бы домой вообще.

Пока Михаил раздумывал, в гараже стали собираться трактористы. Вид у них был удручающий, стойкий запах перегара растекался по гаражу и перебивал запах масла и керосина. Михаил дождался, когда соберутся все и устроил разнос за вчерашнее пьянство.

– Ты, Михаил Дмитриевич не кричи зря. Мы дозволили себе немного выпить после работы, а после работы не возбраняется немножко и расслабиться, – невозмутимо оправдывался Яшка Гвоздев, пожилой колхозник, в прошлом неплохой кузнец и вообще, мастеровой человек.

– Видел я ваше немножко. Шли домой, дороги мало было. Пили бы дома, слова бы не сказал. Так вы на рабочем месте попойку устроили, – не успокаивался Михаил, – предупреждал не раз, что здесь не место для гуляний. Последний раз прощаю. В следующий запой будем лишать заработка. Так и знайте. А тебе, Яков Назарович стыдно молодёжь спаивать. Им пример надо подавать, а не стакан.

Трактористы выслушали бригадира, молча переглянулись и разошлись по местам. Через час уже все были в приподнятом настроении, без признаков плохого настроения.

– Вот черти, похмелись - таки, – усмехнулся Михаил, – и где только раздобыли. Лишь бы обошлось без продолжения.

Однако бригада без помех в полном составе выехала в поле. Трактора шли один за другим, оставляя за собой чёрный блестящий след свежей земли. Над вывернутыми пластами стаями кружились грачи, ища себе поживу. В воздухе пахло прелью вперемешку с выхлопами из труб тракторов.

Михаил выехал на пригорок и остановил трактор. Перед ним лежала бескрайние поля, разделённые оврагами и дорогами. В туманной дымке угадывались золотые купола церквей Суздаля. На укатанной пыльной дороге плясал невесть откуда взявшийся крутень.

– Совсем как у нас на Руси, – глядя на беснующийся волчок, подумал Михаил, – поднялся, перебудоражил людей и снова пропал.

Знал ли он, что когда-то по этой самой дороге возвращался с войны георгиевский кавалер Дмитрий Журавлев, предок сегодняшних Дмитриевых, что населяют теперь их родную Неглинку. Не знал он так же и то, что пройдёт совсем немного времени, и он точно так же будет возвращаться с войны, точно так же ему будет светить купол церквушки и высоко в небе петь простой российский жаворонок.