Круиз 1670

Пролог

1670 год. Камыши ниже Астрахани

Стрельцы жгли камыш с обеда. К вечеру дым встал над протоками плотный, как войлок. Степан, уткнувшись подбородком в мокрую кочку, лежал по грудь в воде и слушал берег. Там перекликались без злобы, по-хозяйски: облава шла третий день, всем уже хотелось домой.

От своих он отбился третьего дня под Чёрным Яром и с той поры шёл низом, по протокам, где вода тёплая, а берег чужой. За спиной у него висела пищаль. Порох в ней отсырел ещё вчера, когда он переходил протоку вплавь. Толку от пищали было ровно столько, как от иконы: тяжело и не стреляет. Нож сидел за голенищем, кисет с полынной водкой оттягивал пояс, зипун набух и тянул вниз, туда, где вода была холодная.

Собака залаяла близко, шагах в тридцати. За ней вторая, третья.

— Ишь, след взяли, — пробурчал Степан в воду. — Атамана ищут.

Он отжал кисет, выцедив в рот последнее. Горло обожгло так, что на глазах выступили слёзы. Полегчало. Он развернулся на животе и пополз вдоль обрыва, продавливая локтями жидкую глину. Сверху сыпался песок и ложился на воду тонкой рыжей пылью.

Промоина нашлась шагах в сорока: узкая, чёрная, в половину человеческого роста, с осыпью у входа. Из неё тянуло весенним теплом. Степан сунул туда голову, ничего не увидел и полез весь.

Внутри было сухо. Ход пошёл вниз, потом выпрямился, стало просторно, как в доброй землянке. На полу горел каганец, у стены лежала дерюга, над которой висели пучки сушёной травы, стояли горшки с отбитыми краями. На них сидел старик со свалявшейся в войлок бородой и руками по локоть в глине. Глаза были на удивление светлые и совершенно спокойные.

— Здравствуй, мил человек! — промолвил он.

— Здорово, дед.

— От царя бежишь?

— От него, чтоб ему пусто было...

— Тогда не по той дороге идёшь, — старик почесал бровь мизинцем. — Ко мне все бегут. А выход тут один.

Сверху донёсся стук, будто кто-то бил древком в глину. Потом голос, молодой и злой:

— Эй, в яме! Выходи по-доброму!

— Дед, — Степан перешел на шепот. — Спрячь меня, Христа ради прошу. Их там человек тридцать, псы сытые, сами злые.

— Спрячу, — согласился старик. — А что дашь?

— Дык нет у меня ничего…

— Хорошо, — обрадовался дед. — Раз взять нечего, то и торговаться не о чем.

Он поднялся, кряхтя, отвалил от стены плоский камень. Открылась щель, из которой потянуло холодом. Не землёй, не водой, не зверем: пахло так, будто вымыли полы хорошим мылом и не дали высохнуть.

— Лезь!

— А там чего?

— Там? Да всё есть…

— А взять дадут?

Старик задумался. Сверху снова ударили. В ход просунулось остриё рогатины, пошарило по стене справа, потом слева.

— С собой-то? Нет, взять не дадут. Всё есть, а вот взять нельзя. Потому оттуда к нам и бегут.

— Ну, дык и на Дону так, — одобрительно кивнул Степан. — Всё есть, а взять нельзя. Привышный.

Он встал на колени перед щелью, сунул туда голову, потом плечи, потом нащупал ногами пустоту и оттолкнулся.

Падал он долго и не вниз. Его вело, как в половодье под плотом: тошным тёплым вихрем, сквозь стук и блеск. В вихре том гул стоял ровный и низкий, какого не бывает ни в грозу, ни в церкви, ни под землёй.

Последнее, что он услышал сверху, был голос старика, спокойный, будто тот желал доброго пути соседу:

— Только ты это, смотри: там не ад! Там похуже будет!

Глава 1

Первое, что понял Степан: под ним не земля. Она так не качает и так не гудит.

Он лежал на чём-то гладком и тёплом, а внутри этого гладкого гудело ровно и низко, будто в брюхе у большой печи. Гул отдавался в зубах. Пахло мылом, раскаленным железом и жареным мясом.

Степан сел и огляделся по сторонам. Под ладонями была оранжевая, гладко вылизанная крышка, ни щепки, ни смолы, ни пеньки. Он сидел на лодке, а лодка висела в воздухе, зажатая в железных лапах. Под лодкой, далеко внизу, шевелилась синяя вода, по которой бежали белые полосы.

Он поискал глазами свою пищаль. Та лежала рядом. Ремень у неё был мокрый, а ствол блестел от какого-то жирного света. Степан потянулся к ней, взял за ремень и потянул к себе. Пищаль поехала по гладкой крышке, ремень скользнул из руки, и тяжёлое железо ухнуло вниз. Всплеска не было. Вода проглотила пищаль молча, как собака кусок.

— Ишь ты, — сказал он сам себе. — Десять лет служила исправно…

Он поглядел через борт и сел обратно, где сидел.

Корабль был больше Астрахани. Он стоял над водой стеной в три яруса. В стене одно над другим светились окна, длинные, во весь рост человека, из которых лился ровный белый свет, будто внутри держали по сотне свечей, и ни одна не оплывала. По палубам ходили люди. Нарядные и сытые. Их было много, как в церкви на Пасху.

Отдельно от всего этого великолепия, на самом верху, в небе, ползла звезда. Медленно, ровно, мигая красным. Степан перекрестился. Звезда не обратила на это внимания и уползла за трубу.

Он пригнулся и стал смотреть в окна. В ближайшем проеме стояли три бабы. Все три в штанах. Одна держала в руке стакан с чем-то красным, другая смеялась с открытым ртом, а третья, повернувшись спиной, показывала Степану голые плечи и голую шею до самых лопаток. Ни платка, ни шали, ни подола до полу. И никто на них не орал, не тащил их за косу в терем. А даже наоборот: мимо шёл мужик в белом с подносом и кланялся им.

— Так… — Степан почесал затылок грязными пальцами и присел на корточки.

Дальше, у железной двери, стоял арап. Чёрный, как головешка, весь в белом, с шапкой без козырька на голове. Он толкал перед собой тележку с бутылками. Степан смотрел на него долго. Арапов он видел: у бояр они сидели в палатах, в красных кафтанах, держали за ручки двери. А этот тележку катил сам, без надзора. И никто его не бил.

Из-за угла донеслось пение. Кто-то в трубу тянул песню, голос был пьяный и весёлый. Под песню били в бубен, только не в лад, а чаще.

Степан сел, обхватил колени и стал думать, как положено думать казаку.

Выходило так. Место богатое, светлое, жратвы невпроворот, арапы без караула, бабы в штанах. Боярское место. Стало быть, его, Степана, вместе с ним и прибрали. А старик-то, старик — не соврал, выходит. Всё есть. И взять ничего нельзя: нешто тут дадут казаку хоть платок на память? Кругом своё, боярское, приколоченное, застеклённое, за железом.

— Ад, самый ад и есть, — решил он. — Для бояр и устроен. Кому ещё такой содом?

И тут же поправился:

— Ну, ништо. И в аду небось тоже люди живут.

Он перелез через железный борт, нащупал ногой тёплую палубу, покрытую чем-то мягким и чистым, как половик в церкви, и выпрямился во весь рост. Кафтан его облепил, с кисета на палубу накапало. Над головой ходил свет из окон, от которого на палубе лежали длинные жёлтые полосы.

Из-за угла вышел человек в белом, с чёрной коробочкой в руке. Он увидел странного грязного человека в тулупе, с всклокоченными длинными волосами и густой бородой, остановился и сказал в коробочку не по-русски, коротко и зло.

Степан поднял обе руки, показал пустые ладони и улыбнулся, как улыбаются на Дону чужакам, а за спиной уже держат саблю наготове.

Человек в белом попятился на шаг и заговорил в коробочку быстро и зло. Коробочка в ответ зашипела, из неё сказали что-то человеческим голосом. Степан похолодел.

— Ишь, — хмыкнул он, крестя коробочку двумя перстами. — Слово живое.

Коробочка не пропала и не замолчала. Человек в белом пятился к железной двери, не сводя со Степана глаз, а коробочка у него в руке трещала и трещала. Из-за угла уже шли ещё двое таких же белых, и один из них нёс на плече кольцо с толстым красным баллоном.

Степан прикинул, кто кого, и решил: драться тут не с кем. Мужики сытые, к работе непривычные, да и не за что драться — никто на него не кидается, сабель не вынимают.

Он пошёл прямо на них. Белые расступились. Степан прошёл между ними так, как проходят между псами: не глядя, ровным шагом.

За поворотом стояли люди с чёрными зеркальцами в руках и глядели не на корабль, а в эти зеркальца, будто там было что писать. Одна баба подняла своё зеркальце и ткнула им в Степана. Он остановился, взял двумя пальцами за уголок, заглянул.

В зеркальце сидел мужик. Мокрый, чёрный от дыма, борода в сосульках, глаза белые, поверх — тулуп. Степан повертел зеркальце, потом посмотрел на него сбоку.

— А ничего не утянули, — с уважением выговорил он. — Душу-то оставили. Только глядят.

Он вернул зеркальце бабе. Баба ойкнула и отбежала, а зеркальце не выпустила.

Дальше шла широкая лестница, устланная красным, по которой снизу валил тёплый дух: жареное мясо, сладкое, вино. Степан потянул носом и почуял ещё, что внизу поют. Пели в трубу, отчаянно и не в лад.

— Гулянка, — сделал вывод он. — Стало быть, у бояр пир. Ну, добро…

Внизу, у дверей, он остановился. Двери были без ручек и сами, без слуг, разъехались в стороны, когда он подошёл. Степан удивленно отскочил, перекрестился и подождал. Двери все так же стояли открытыми. Тогда он осенил себя крестом еще ещё раз, уже смелее, и вошёл.

Внутри было светлее, чем днём на Дону. Потолок светился весь, ровно и бело. Скатерти лежали до земли. За столами сидели люди и ели, а между ними ходили белые с бутылками и разливали сами, без спросу, ни перед кем не кланяясь.

А посередине стоял стол. Длинный, на всю залу. На нём, на белом, лежала еда.

Степан остановился. Ему захотелось ущипнуть себя за ухо, чтобы подтвердить, что это не сон. Но, судя по всему, все было наяву.

Рыба. Осетрина целиком, голова к хвосту, вся серая и мокрая. Окорок, разрубленный и обложенный чем-то зелёным. Сыры, крупные, как колёса. Фрукты горой, и не то чтобы яблоки — жёлтые, длинные, будто мизинцы. Ведро, а в нем, во льду, креветки и раки. Стоял целый торт, весь в белом и вишнях. От него на стекле отражалась свеча.

И никто вокруг не ел того стола. Все ели своё, с тарелок. Мимо стола ходили и не глядели на него, как на стену.

— Да это что ж такое деется-то? — тихо прошептал Степан. — Даром все что-ль?

Он огляделся. Ни ключника, ни боярина с палкой, ни стрельца. Даже сказали что-то в его сторону, но весело, без злобы, будто пьяные.

Степан подошёл к столу, взял кусок осетрины, понюхал и положил в рот. Рыба была холодная, нежная и солоноватая. С ней пришёл вкус, какого он не помнил вовсе.

Он подождал: не выскочит ли кто с рогатиной, не грянет ли гром. Ничего не грянуло. Пели по-прежнему.

Тогда Степан сделал как положено, по-казачьи: развязал ворот тулупа, вынул из-за пазухи кисет, переложил его за пазуху с другой стороны и стал набивать тулуп.

Окорок — так, чтобы не мешал. Булок три, подоткнув полы. Сыр в обе руки. Яблоки — сколько влезло. Он уже примерился забрать того гуся, что стоял рядом с рыбой, справедливо подумав, что до гусей тут, пожалуй, никто недосмотрит, как за спиной у него деликатно, по-хозяйски, кашлянули.

За спиной у него деликатно кашлянули. Степан обернулся, придерживая полу.

В двух шагах стоял человек в чёрном. На руке у него висела белая салфетка, под мышкой зажата чёрная дощечка, а на лице держалась улыбка. Человек поклонился, сказал что-то мягко и быстро и показал рукой на еду, потом на Степана, потом опять на еду.

— Не разумею, — сказал Степан.

Человек повторил, уже медленнее, постучав пальцем по дощечке. Степан заглянул в дощечку: там горели цифры и буквы, ровные и мелкие, одна из которых шевелилась.

— Ишь ты, — не удержался он. — И тут живое.

Человек перестал улыбаться, пощёлкал пальцами и сказал коротко, будто выругался.

Степан подумал и понял. Требуют мзду. Ну, это дело знакомое, и это ещё полбеды.

— Дык это можно, — сказал он с облегчением и полез за пазуху. — Это мы понимаем. За угощение платят, у нас тоже так: кто столовался, тот и коня корми.

Он развязал кисет и высыпал на белую скатерть горсть серебра. Ефимки легли тяжело и звонко, меж ними рассыпалась медь и мелкая чешуя. Степан разровнял всё это ладонью, чтоб видели: не скупо даёт.

Человек в чёрном наклонился над монетами. Взял одну, повертел, поскрёб ногтем, потом посмотрел на Степана и сказал в сторону, через залу, громко и тревожно.

И от стойки, где пели в трубу, двинулась к ним баба в треуголке.

В коротком красном камзоле, с саблей на боку. Сабля была деревянная и крашеная золотом, но Степан всё равно посмотрел на неё первым делом. Потом посмотрел на саму бабу: молодая, плечи прямые, шаг твёрдый, будто всю жизнь ходила по палубам, а не по терему.

— Ого, — сказала она по-русски. — Это что у нас тут? Новый аниматор?

Степан чуть не прослезился и бросился к ней, хотя последнее слово ему и было непонятно:

— Слава тебе, Господи. Хоть один человек по-нашему гуторит.

— Ага, — баба оглядела его сверху донизу оценивающе: борода, тулуп, грязь, булки за пазухой, гора серебра на скатерти. — Так. Вы кто будете?

— Степан Волков, — Степан приосанился. — А проще — Стенька.

— Стенька, — повторила баба. — Как Разин, что ли?

— Атаман Степан Тимофеич мне не чужой, — Степан посерьёзнел. — Я у него в есаулах ходил. В войске.

Баба молчала. Улыбка у неё ещё держалась, но уже не так крепко.

— И бегу я от царских войск, — продолжил он, потому что дальше надо было объяснить всё сразу и понятно. — Третьи сутки бегу. Под Чёрным Яром обошли нас, от своих я отбился и пошёл низом, по протокам. А там камыш, стрельцы, псы. Еле ушёл.

— В камышах, — повторила баба. — От стрельцов.

— От них.

— Под Чёрным Яром?

— Дык я ж тебе и говорю.

Она перевела глаза на монеты, потом на его руки: обветренные, чёрные по локоть, с мозолями, которые за неделю не натрёшь. Потом, не поворачивая головы, спросила по-своему у человека в чёрном, и тот ответил тихо и быстро.

— Реквизит и грим у вас конечно супер! Если не секрет, где заказывали? — спросила она.

Караоке на корме доиграло и оборвалось. В наступившей тишине стало слышно, как гудит потолок.

Баба в треуголке сняла с пояса толстую чёрную коробочку, отступила на шаг и нажала на ней кнопку:

— Валентин Маркович, поднимитесь в ресторан. Тут у нас… гость.

Мужчина пришёл через полторы минуты. Высокий, прямой, в тёмном костюме, с галстуком и с рацией на поясе. Он вошёл в ресторан так, как входят в собственный кабинет: не глядя по сторонам, но всё замечая. У двери остановился, оглядел стол, разбросанное серебро, булки за пазухой у Степана и медленно застегнул пиджак.

— Добрый вечер, служба безопасности. Валентин Маркович Кравцов. — Он выдержал паузу, будто ожидая, что его имя непременно произведёт впечатление. — С кем имею дело?

— Степан Волков, — повторил Степан. — А можно просто — Стенька.

— Ну это не надо, — Валентин Маркович нахмурился — Просто у нас не получится. Предъявите ваш билет, пожалуйста. И документ.

Степан посмотрел на него и подумал, что этот, пожалуй, и есть главный. Держится ровно, говорит негромко, руки на виду, а глаза так и ходят по рукам.

— Какой такой документ? У меня их отроду не бывало. — развел руками он.

— Паспорт. Проездной документ. Бумага, в которой написано, кто вы такой и откуда прибыли.

— Грамоты, что ли? — догадался Степан. — Проезжей грамоты у меня нет. В войске их не дают, у нас не так, чтобы с бумагой ездить.

— В войске? — повторил Валентин Маркович. — В каком еще войске?

— В Донском. В каком же еще? — Степан уже начал терять терпение: сколько можно об одном и том же. — Я ж бабе говорил: у атамана, у Степана Тимофеича, в есаулах. От царских войск бегу третьи сутки. Как я на этот корабль взошёл, я и сам не ведаю, вот те крест. Не помню.

— Не помните, значит? Пьяный что ли?

— Не помню, — стоял на своем Степан.

Валентин Маркович обернулся к помощнику у двери и сделал бровью крошечное движение. Тот подошёл сбоку, а второй встал позади.

— Руки выньте из-за пазухи. Медленно. Желательно по одной.

— Ты уж и хлебца не дашь доесть, — вздохнул Степан и вытащил одну руку, а в ней полбулки.

Помощник взял его под локоть. Степан не толкал, только показал, что толкать не надо: повернул плечо, и помощник отлетел на два шага и сел задом на пустой стол.

Второй в это время выхватил из-за пояса чёрную игрушку. Она затрещала, между двумя железными рожками запрыгала синяя живая искра.

Степан видел много разного. Он видел, как горит порох в студне, как бьёт молния в сосну. Но молнию, которую человек держит в руке, как свечку, он не видел никогда.

— Это что за диковина? — спросил он.

Ему не ответили. Человек шагнул и ткнул трещалкой ему в плечо.

Руку Степану обожгло так, что потемнело в глазах, в груди ухнул колокол. Он заревел, рванулся вперёд и ухватил трещалку всей пятернёй, поперёк рожек. Его ещё раз ударило в обе руки, повело, свело кисти, но он уже разжал и перевернул чужой хваткой, рванул трещалку на себя и отбросил, а человека отправил следом.

Трещалка осталась лежать и трещать. Степан наступил на неё тяжелым сапогом, потом ещё раз, и она замолчала.

В зале стало тихо. В тишине было слышно, как в ведре со льдом, потрескивая, тают креветки.

Валентин Маркович не двинулся с места. Он стоял и смотрел, как охранники встают, и лицо у него было такое, будто он ведёт протокол.

— Романов, — он был спокоен. — Палуба. Медика. Второй класс, каюта триста двенадцать, там медик, поднимайте сюда по связи. Женя, магазин без применения, но чтобы он видел. Запирайте двери с этой стороны, а не с той.

— А нешто можно? — Степан вытер обожжённую ладонь о полу. — Так оно шибко бьётся.

Он успел ещё подумать, что мужик в чёрном ему нравится: не орёт, не машет руками. По всему видать, свое дело знает. А потом у дверей, где лежала бутафорская сабля, чего-то звякнуло. В залу вошёл человек в белом халате, с чемоданчиком в руке. Он никуда не спешил. На ходу он глядел на Степана так, как глядят на плохую страницу в книге: со вниманием и без всякой охоты.

— Вот что, господа, — ни к кому конкретно не обращаясь проговорил он. — Сначала я. Потом вы.

Человек в халате подошёл, поставил чемоданчик на стол и щёлкнул замками.

— Аркадий, судовой врач, — представился он. — Так, все отошли на два шага. Валентин Маркович, вы тоже.

— Доктор, у меня задержанный, — возразил Маркович.

— У вас человек с электротравмой, синюшными руками и, судя по цвету лица, с тепловым ударом. Задержанный он будет завтра, в лазарете, под капельницей. Вот тогда я с удовольствием отдам его вам в целости. — Аркадий повернулся к Степану. — Ну-с, дорогой вы наш, покажите руки.

Степан не двинулся.

— Ты стало быть лекарь?

— Он и есть…

— А это что? — Степан кивнул на халат, будто на доспех.

— Это чтобы кровь на рубашку не капала, — пояснил Аркадий. — Своя и чужая. Давайте руки.

Степан с опаской протянул ладони. Лекарь взял их, повертел, посмотрел на два красных ожога, на старые рубцы вдоль пальцев и вдруг перестал торопиться. Он поднял глаза на Степана, потом опять опустил. В его лице что-то поменялось, как неожиданно меняется погода с утра.

— Пульс, — он взял его за запястье.

Потом приложил к груди Степана противную прохладную железку на трубках и велел дышать. Стенька дышал и косился: от железки ничего не было слышно, стало быть, слушала она. Колдун, догадался Степан, но не злой: руки у него сухие и тёплые, а на людей он не орал.

Потом лекарь надел Степану на руку манжету и стал качать грушей. Манжета раздулась и сжала руку.

— Это ты чего? — Степан дёрнул рукой.

— Кровь считаю.

— Куда считаешь? — Степан посмотрел на него подозрительно, но руку отнимать не стал.

— Открывайте рот. — В лицо ему ударил белый свет из маленькой палочки, заставив зажмуриться. — Зубы… Сколько вам лет?

— Тридцать два. А что?

Аркадий отвечать не стал. Он погасил палочку, положил её обратно в чемоданчик. Его руки на секунду задержались над ней, будто он забыл, что делает. Потом вынул оттуда трубочку с иглой.

— Ты чего это? — Степан отодвинулся подальше.

— От жара.

— У меня нет жара.

— Сейчас будет, — пообещал Аркадий, беря его за плечо.

Степан ударил его по руке. Не сильно, по-казачьи, чтобы отстал, но лекарь устоял, только мотнул головой. В глазах у него мелькнула досада, будто он уже всё это видел и знал, чем кончится.

— Вот что, — прошипел он. — Или ты сейчас дашь мне руку и через минуту будешь спать на чистой койке, или тебя будут держать за ноги и за голову шесть человек, а Валентин Маркович запишет в журнал, что применил силу. Тебе, как я понимаю, лишняя бумага ни к чему.

Степан не понял ни про журнал, ни про бумагу, но понял главное: лекарь его не сдавал. Он посмотрел ему в глаза, и лекарь посмотрел обратно: прямо и устало, но не отвёл.

— Дык я ж не боюсь, — попытался оправдаться Степан. — А боюсь, что ты мне кровь выпустишь.

— Не выпущу. Кровопускание как метод лечения у нас давно не применяют.

— А, ну тогда давай…

Игла вошла в плечо как нож в масло. Это было легче, чем трещалка. Степан успел порадоваться: вот, и совсем не больно. Потом ему стало тепло в затылке, тепло пошло вниз, ноги отяжелели, как после доброй драки, зала поплыла. Последнее, что он успел подумать: опять яма.

Он осел на пол. Аркадий успел подхватить его под мышки, а второй рукой подтолкнул коленом.

— Носилки, — распорядился он. — И не эти, а которые принесут через две минуты, там не торопитесь.

Маркович недоуменно смотрел на лежащего.

— Доктор, а кто это?

Аркадий поднял с пола свалившуюся монету, повертел её на свету, прочитал по краю латынь и замер. Потом положил монету в карман халата, поверх неё — вторую, третью, и стал собирать с белой скатерти остальные, не глядя, как собирают осколки.

— Это? Жертва кораблекрушения, — объяснил он, защелкивая чемоданчик. — С амнезией и тепловым ударом. Вы же сами согласились. А монеты, Маркович, пока у меня пусть побудут. До завтра.

Глава 2

Проснулся Степан от писка. Писк был ровный и тонкий, будто в углу сидел сверчок и не мог остановиться. Он открыл глаза и увидел над собой белый потолок и длинную лампу.

Лежал он на койке. В руке у него торчала железная игла, от которой шла прозрачная трубка вверх, к бутыли. В трубке, капля за каплей, булькала вода.

Степан резко рванул иглу.

— Не сметь, — тут же среагировал лекарь, как оказалось находящийся рядом.

Он сидел на табурете, за маленьким столом. Перед ним лежал раскрытый ящик, светящийся изнутри, как оконце в бане. На столе, на белой салфетке, были разложены Степановы ефимки, чешуйки и три медных гроша, разложены ровно, по росту, как на смотру.

— Где я? — прохрипел Стенька.

— В лазарете. Здесь лечат. — Аркадий поднял голову. — Пить будешь?

— Давай.

Ему дали кружку. Вода была холодная и безвкусная. Степан выпил всю и попросил ещё.

— Кто тут хозяин? — поинтересовался он, отставив кружку. — Кто над всем этим?

— Капитан.

— Капитан? — повторил Степан. — Видать, чин большой… А ты при нём кто?

— Я лекарь. Больше никто мне не указ, кроме него.

Степан обдумал ответ и решил, что лекарь говорит не хвастая, а по делу. Больше он ничего спрашивать не стал, потому что голова ещё гудела, а в животе было пусто.

Аркадий поднялся, вынул из шкафа и бросил на койку две вещи.

Одна была из тонкой синей ткани, короткая, с двумя штанинами до колен. Вторая — рубаха, вся в жёлтых цветах, с короткими рукавами и разрезом на груди, без единой пуговицы.

Степан взял рубаху двумя пальцами, повертел и понюхал. Пахло мылом.

— А это чего?

— Одежда.

— Чья?

— Твоя.

Степан посмотрел на дверь, на иглу в руке, на белые стены, на ящик, из которого шёл свет. И всё, что он думал с вечера, сложилось в одно.

— Продали, — протянул он тихо.

Аркадий присел обратно на табурет и сцепил пальцы.

— Что продали?

— Дык меня и продали, — пояснил Степан. — В неволю. В турецкую али ещё куда. Ты не гляди, что я в камышах жил, я в людях разбираюсь. Сперва меня взяли тёплого, обобрали до нитки, а теперь дают своё. — Он поднял рубаху в цветах. — Это клеймо. На невольничьем базаре так: на кого напялили, того и полон. Иглу в руку всунули, чтоб не убег. Верно я говорю?

Аркадий долго молчал. Потом сказал:

— Абсолютно верно.

— Ну вот…

— Это клеймо, — Аркадий был совершенно серьёзен. — Носи и не снимай. Кто увидит, что ты его снял, тот тебя в цепях отведёт в трюм. Понял?

— Понял, — Степан натянул рубаху через голову. Она села на него тесно, в плечах жала, а рукава кончались там, где у доброй рубахи только начинались. Он подёргал рукав и вздохнул. — Ну, ништо. И в полоне живут.

— Штаны тоже надень, — строго велел Аркадий. — У нас тут в одних рубахах не ходят, а если кто увидит голого, штраф.

Степан натянул и синие штанины, которые оказались коротки и обтянули его так, что он посмотрел на себя в железный бок шкафа и остался собой недоволен.

— Срам-то, — возмутился он. — Что за люди, глядеть не на что, а всё наружу.

Аркадий уже не слушал. Он взял со стола монету, положил её на ладонь. Лицо его стало тем самым, каким было в ресторане, когда он читал по краю латынь:

— Ты мне одну вещь скажи. Какой год сейчас?

— Дык известно какой… Семь тысяч сто семьдесят восьмой, — не задумываясь ответил Степан: он всегда считал по-церковному. — От сотворения мира.

Аркадий кивнул, будто ждал именно этого ответа, но всё-таки надеялся его не услышать. Потом встал, подошёл к двери, повернул в замке ключ и приложил палец к губам.

Вернувшись, доктор сел напротив и сложил руки на коленях, как учитель.

— Теперь слушай. И не перебивай, пока я не кончу. Ты кто?

— Дык я уж говорил… Степан Волков.

— А откуда?

— С Дону. Станица… — Степан запнулся. — А ты с какой целью антиресуешься?

— А с такой, что завтра с тобой будет говорить этот, в костюме. Он умеет слушать. И вранье слышит за версту. Ты ему скажешь то, что я тебе велю, слово в слово. Если собьёшься, он тебя запрёт в каюте и вызовет береговую охрану. А дальше с тобой будут говорить люди, с которыми я тебе не позавидую.

Степан сел на койке ровнее.

— Так он что, воевода?

— Хуже. Начальник охраны. — доктор постучал пальцем по столу. — Царь у вас кто?

— Алексей Михайлович, — Степан поднял вверх указательный палец. — Тишайшим прозывают.

— А атаман ваш где?

— Батька-то? — Стенька прищурился. — По Волге-матушке гуляет. Войско у него, слава Богу, большое. А тебе на что?

— Мне не на что. Мне надо знать, что ты не бредишь. — Лекарь перевёл дух. — Слушай дальше, и постарайся понять с первого раза. Год нынче не тот, что ты назвал. Земля ушла вперёд. Со всеми кораблями, свечами, пушками. С того лета, как ты упал в яму, прошло ровно триста пятьдесят лет. И сейчас 2020 год.

Степан поглядел на него и засмеялся. Но смеялся недолго, потому что лекарь даже не улыбнулся.

— Триста… — Степан показал пятерню, потом ещё раз пятерню, потом сбился. — Побойся Бога. Где ж тогда твои цари?

— Царей больше нет. Никаких. Есть президенты.

— Прези… — Степан оглянулся на дверь. — А турки?

— Турки тоже есть.

— Ну хоть турки, — Степан облегченно вздохнул. — А Царьград?

— Царьград стоит. Только называется теперь Стамбул.

— Тьфу! Поганое имя. И что, все так и живут, триста лет, и никто не победил?

— Да. Все и живут… — Аркадий поднёс к глазам свою светящуюся дощечку. — И войн столько было, что тебе за неделю не перескажешь.

— Врёшь, не может быть, чтоб триста лет, а на Дону никого не повесили.

— О Доне потом, — отрезал доктор. — Сейчас про завтра. Ты — мой двоюродный брат. Из Костромы. Зовут тебя так же, Степан Волков, тут менять нечего: чем ближе к правде, тем легче врать. Приехал на неделю, живёшь у меня в каюте. На корабль ты попал, потому что мы вместе ходили в шлюпку проверять крепления. И ты упал.

— Куда упал?

— На палубу. Не в воду, это важно. Упал на палубу, ударился головой и забыл всё, что было до этого.

Стенька почесал бороду.

— А что, бывает такое?

— Сколько угодно. Называется амнезия. Повтори.

— Ам… — казак набрал воздуху. — Амнезия.

— Ещё раз.

— Амнезия. Тьфу, язык сломаешь. Мы бы сказали: память отшибло.

— Вот так и скажи, если спросят. Главное, чтобы не про камыши и не про стрельцов. — Аркадий поднял палец. — И вот ещё. Ты у меня ролевик.

— Кто?

— Ролевик. Взрослые люди играют в старину: шьют кафтаны, берут деревянные сабли и бьются понарошку. Друг друга бьют, никто не умирает. Понял?

— Понарошку? — переспросил Степан. — Это здоровые казаки-то? А смысл?

— Взрослые мужики. И тогда никто не удивится, что ты так говоришь, так ходишь и так… — Аркадий обвёл рукой его рубаху в цветах, — так одеваешься.

Степан нахмурился и хотел было кинуться на врача в драку:

— Это ты кого мужиком назвал? Не оскорбляй! Я не мужик – я казак!

— Ну хорошо, казак. Кстати, меня зови просто Док, — Врач протянул руку в знак примирения. — извини, не со зла. Ты понял, что говорить надо?

— Ладно. А что мне за это будет?

— Жив будешь.

— Мало…

— Ещё тебя будут кормить. И я вылечу тебе руки. — Аркадий посмотрел на его ожоги. — А будешь буянить, так сам тебя усыплю, я это умею.

— Это ты можешь, — согласился Степан. — Ладно, Док. Будь по-твоему. Только ты вот что скажи: у тебя тут та монета, что с орлом?

— Есть.

— Не продавай её, — Степан сделался серьёзным. — Мне за неё коня брали. Ну, то есть давали. — Он поправился: — Дадут.

Аркадий открыл рот, чтобы ответить, но в этот момент в дверь постучали. Женский голос сказал через дверь, весело и нахально:

— Аркаша, открой. Мне сказали, у тебя тут живёт человек из семнадцатого века. Я ему апельсин принесла.

Лена вошла, держа апельсин на ладони, как держат гранату, и остановилась на пороге.

— Ого! — всплеснула руками она. — Как настоящий!

— Лена, познакомься, это мой брат Степан. Двоюродный. Из Костромы. У него амнезия, он головой ударился.

— Амнезия, — повторила Лена. — Ага… А реквизит у него… Такой и в Москве не купишь. Разве только на Мосфильме…

Она была уже не в треуголке, а в синих штанах и в белой футболке. Степан смотрел на неё, забыв закрыть рот. Сперва он хотел отвернуться, потому что на бабу в таких штанах глядеть нехорошо, потом решил, что в аду можно.

— Здорово, красна девица, — он подкрутил ус и приосанился. Потом добавил: — Гарна девка.

— Здорово, казак. Держи. — Она положила апельсин ему на колени. — За смелость. Тебе там, наверху, досталось.

Стенька взял неведомый фрукт, повертел, понюхал. Пахло хорошо. Он видал такие у бояр на Рождество, в поставцах. И знал, что они привозные и стоят дорого. Только не знал, как называются.

— Это чего?

— Апельсин. Едят его…

Степан не стал уточнять, как едят, чтобы не показаться совсем отсталым, и вцепился зубами в кожуру. Она оказалась горькая и вязкая. Пришлось выплюнуть её на пол, потом примериться ещё раз. Тут Лена засмеялась так, что даже Аркадий вздрогнул.

— Ты чего, с кожурой?

— А что, её снимать надобно?

Лена забрала апельсин, достала из кармана ножик, разрезала кожуру на четыре лепестка, отогнула и разломила плод на половинки. Белая кожура осталась в её руках. Она протянула ему половинку. Степан попробовал.

Кисло и сладко. В голове от этого сделалось светло. Он съел всё, облизал пальцы и сказал:

— На ярмарке за мешок таких двух коней отдал бы.

— За мешок и я бы отдала, — согласилась Лена.

— Так. Всё, наговорились, — Аркадий поднялся и открыл шкаф. — Лена, завтра я иду на разговор с Марковичем. Он спросит, кто такой Степан, откуда он взялся. Мне нужно, чтобы ты сказала то же, что и я: брат. Из Костромы. Упал на палубу.

— Нет, — отказалась Лена.

— То есть как это нет?

— То есть так. Нет. Слушай меня, казак. Он врёт плохо. Он всё время смотрит на тебя, когда говорит, будто ты можешь его поправить. Так не врут.

Степан с интересом посмотрел сперва на неё, потом на Аркадия.

— А нешто есть другой способ?

— Есть. Мы просто тебя спрячем от этого типа.

— Лена… — Аркадий замялся. — Он поднял руку на охрану.

— Это он правильно поднял, у них сработал электрошокер на мокрой одежде. В уставе написано: сначала уведение, потом шокер. Они нарушили, а мы помолчим. — Лена пожала плечом. — У него, кстати, снимут две ставки.

Аркадий смотрел на неё с ненавистью человека, который каждое утро читает устав.

— Ты понимаешь, что он тебя в списках пассажиров уже искал?

— Понимаю. И не нашёл.

— И не найдёт. Но Маркович — педант. И вот когда он перевернёт всё и не найдёт тоже, он придёт сюда не за списком. Он придёт за тобой.

Лена обдумала это и села на край стола, свесив ногу.

— Тогда надо, чтобы он нашёл на дне моря кого-то другого. Но это завтра. — Она прищурилась на Степана. — А сейчас я хочу посмотреть, как ты держишь руку. Ты охраннику вывернул запястье, не брыкался, не бегал. Так не учат туристов.

Степан поднял забинтованную ладонь.

— Покажи. — Она взяла его за руку и стала смотреть, как он держит, как ставит пальцы. И вдруг уставилась на шрам: старый, ровный, от большого пальца вниз.

— Это от сабли?

— От нее. Меня в кулачном бою один дурак сабелькой задел. Я, дурень, третий час с ним на тех руках... — Он запнулся, потому что Лена держала его за руку и не отпускала. — А ты, девка, что за человек?

— Аниматор.

— А по-нашему?

— По-вашему скоморох. Но ещё, по-нашему, я мастак саблей махать, у меня мастерский значок. И знаешь что, казак? — в её взгляде не было ни грамма смеха. — Скажешь мне ещё раз про бабу — покажу, как тут у нас показывают.

Аркадий отошёл к окну.

— Лен, там что — правда про список?

— Правда. Он с утра сидит со старым списком, пересчитывает и пометил три каюты, которые проверит первыми. Наша вторая.

Стенька слушал, оглядываясь, и наконец спросил:

— Мы-то, что у нас за каюта?

Каюта оказалась в двух шагах по коридору, за поворотом. Аркадий шёл впереди, Лена сзади. Степан плелся между ними, чувствуя себя арестованным, но не обижался: конвой был по делу.

Аркадий приложил к двери белую карточку, в замке щёлкнуло, и дверь отошла.

Степан вошёл первым. Комнатка была тесная, узкая, как сундук. Всё в ней было пригнано друг к другу: две койки одна над другой, стол, привинченный к полу, шкаф с зеркалом, в углу — дверца. На столе стояла бутылка, рядом лежала книга, а над койкой висела картинка с рыбами.

— Ну, — одобрительно протянул Степан, — тесно, а чисто. А где хозяин?

— Хозяина нет, — Аркадий провел рукой слева направо. — Тут живём мы. Я и ты.

Степан посмотрел на верхнюю койку и кивнул: место казённое, спорить не о чем.

Потом он повернулся к двери, чтобы её закрыть, но дверь закрылась сама. Он толкнул её обратно, посмотреть, как это сделано. Дверь снова пошла и встала.

— Ты чего? — спросил Аркадий.

— Закрыть хочу.

— Она и так закрыта.

— А кто её? — Степан присел, заглянул в щель и потрогал край пальцем. — Тут верёвка, что ли?

Аркадий объяснять не стал. Степан решил дело по-своему: отошёл на два шага и ударил дверь плечом.

Дверь не поддалась. Будто живая она оттолкнула его обратно и снова встала ровно, только тихонько вздохнула.

— Ох ты ж, — Степан уважительно крякнул. — Дубовая.

— Она не дубовая, — устало сказал Аркадий. — С доводчиком.

— С кем?

— С доводчиком. Он её закрывает.

— Сам?

— Ага.

Стенька потрогал дверь ещё раз, потом перекрестил. Аркадий закрыл глаза.

Лена в это время села на нижнюю койку и вытянула ноги.

— Так. Смотрим сюда. — Она показала на стену над столом. — Вот это — кондиционер. Он дует холодным. Это чтобы не было жарко. Пульт вот, на стене. Нажимаешь, становится холоднее или теплее. Понял?

Степан посмотрел на белую коробочку, из которой шёл воздух, и на пульт с кнопками.

— Это бес, — заключил он. — Сидит в стене и дует. Вон и жужжит.

— Это не бес, а мотор.

— Ага. А мотор у вас крещёный?

— Слушай, — Лена засмеялась, показывая ровные белые зубы. — Нажми кнопку. Просто нажми.

Стенька подошёл, как подходят к чужой собаке, ткнул пальцем в пульт. Из стены подул сильнее холодный воздух.

— Дует, — сказал он удивлённо. — Ишь-ты. А куды дует?

— В каюту.

— А зимой?

— Зимой тоже. Только тёплым.

Степан нажал ещё раз, подул тёплый. Он звонко захохотал:

— Дык это печь! Только без дров. Эх, в степи бы такую.

— Вот, — ответила Лена. — Уже разговариваем.

— А ну-ка, — Стенька нажал третью кнопку. Из стены подул ветер так, что бумаги на столе поехали. — Ого! Дык он что? Ещё и сильнее может?

— Может. Хватит!

Он нажал ещё, в каюте стало холодно, как в сенях на Крещение.

— Казак! — рявкнула Лена. — Выключи!

Он ткнул наугад, ветер стих.

— Ну вот, — протянул он примирительно. — А ты говоришь. Хорошая штука…

— Теперь сюда, — Лена показала в угол, на дверцу. — Вот тут ты будешь… ходить.

— Куды?

Она открыла дверцу. За ней была белая комната в три шага, с белой чашей в полу и с железной кнопкой на стене.

— Вот. Вода. Потом смываешь. Кнопку нажимаешь, и всё уходит.

Степан посмотрел на чашу, на кнопку, потом на Лену.

— Прямо в доме?

— Прямо.

— И куды уходит?

— Туды… В море.

Степан долго молчал, переваривая мысль, что всё это может уходить прямо в море.

— А обратно?

— Что обратно?

— Ну, вода-то. Обратно-то она придёт?

— Придёт, — обнадежила Лена. — Там всё умно устроено, не думай.

— Ладно.

Он нажал кнопку, посмотреть, как уходит. Вода зашумела, в белой чаше всё закрутилось и пошло вниз. Степан смотрел на это, как на чудо. Потом вода пошла вверх и через край.

— Ой, — извиняющимся голосом прошептал Степан. — Она чего?

— Кнопку! — заорала Лена. — Второй раз нажми!

Он нажал, и вода прибавилась. Потом он нажал ещё, ещё, наугад, тыкая во все кнопки подряд. Белая комната стала на глазах наполняться. Вода шла уже по полу и через порог. Лена с криком бросилась туда, а Аркадий стоял у стола, держал в руке полотенце и говорил очень тихо и плохо.

— Тряпку, — приказала Лена, выдирая у него полотенце. — Тряпку давай! Казак, назад!

Степан отступил в каюту. В этот момент в дверь, спокойно и вежливо, постучали.

— Док, — произнес голос за дверью. — Откройте, пожалуйста. У вас там шумит вода, а я, знаете ли, за сутки наслушался.

Глава 3

Аркадий открыл дверь и встал в проёме:

— Валентин Маркович, доброе утро.

— Доброе, — согласился Валентин Маркович и вошёл, не дожидаясь приглашения.

Охранник оглядел каюту, как оглядывают место происшествия: сперва пол, потом вода. Вода стояла в проходе ровным мелким озером, по которому плыл бумажный стакан.

— Так, — процедил он сквозь зубы. — Ясно.

Потом достал из кармана телефон, навёл его на озеро, на белые полосы на пушистом ковре, на решётку в полу. Потом повернулся к Степану, который стоял у стены с полотенцем в руках, как пойманный:

— Здравствуйте, Степан. Мы виделись вечером. Я слушал, как вы говорите. У вас речь человека, который не пользуется матрасом.

Стенька на всякий случай кивнул.

— Документы, — напомнил охранник и посмотрел на Аркадия. — Док, у вашего брата документы есть?

— Есть, — невозмутимо ответил Аркадий. — Только они в камере хранения остались. В порту. Мы завтра за ними съездим.

— В каком порту?

— В том, откуда мы отплыли.

— Вы отплыли из Неаполя двенадцатого. Вчера было двадцать седьмое. — Он пролистал что-то на телефоне. — Список пассажиров, поднятых на борт в Неаполе, я знаю наизусть. Волкова в нём нет. Списка, поднятых на борт в других портах, тоже нет, потому что с двенадцатого мы не останавливались.

Аркадий открыл было рот и тут же закрыл.

— Ладно, — согласился он. — Не в камере. Они приедут.

— Кто приедет?

— Документы.

— Прекрасно. — Маркович убрал телефон в карман. — Завтра в девять утра. Каюта судовой безопасности, палуба два. Оба. С документами. Если документов не будет, я пишу докладную капитану. Он вызывает береговую охрану, потому что у меня на борту посторонний гражданин и я отвечаю за девятьсот восемьдесят человек, семьдесят две собаки в трюме и одну кошку капитана.

— Дык ты бы и сказал, что тебе взятку надо, — вклинился в разговор все это время молча слушавший Стенька и с облегчением и полез за пазуху. Но не нашел там ничего, только синий цветочек. — Есть у меня, есть. Дай срок, я тебе горсть…

— Казак, — попросила Лена очень вежливо и очень тихо. — Молчи.

— Я к тому, что у нас так с воеводами…

— Молчи.

Маркович перевёл на него глаза.

— Взятку, — повторил он. — Отлично. Это я тоже внесу…

Он нагнулся, поднимая с пола что-то мелкое, лежавшее между мокрым ковром и порогом. Стенька увидел, как под его пальцами блеснуло серебро. Маркович выпрямился, повертел вещь над светом, лицо у него не изменилось. Потом положил её в карман пиджака, застегнул пуговицу и снова посмотрел на Степана:

— Что это было?

— Денга… Отскочила. Ты не гляди, что рвань: она серебряная.

— Серебряная.

— Серебряная.

— Денга. — Маркович произнёс слово со вкусом, будто пробовал на язык. — Не «деньги», а «денга».

Он повернулся к шкафу и открыл дверцу. Оттуда пахнуло на всю каюту дымом, овчиной и рыбьей чешуёй.

— А это что?

— Тулуп, — Степан сжал кулаки. — Мой. Не тронь, он ещё добрый.

— В этом… — Маркович не стал договаривать и прикрыл дверцу. — Ночью я просмотрел записи с верхней палубы. С одиннадцати сорока пяти до часа тридцати на этой палубе в шлюпке никого не было. В час тридцать там уже был человек. Камеру на этом участке заливает светом, я вижу тень. Тень, доктор, с пищалью.

— С чем?

— С длинной, тяжёлой, бесполезной железкой. Она упала в воду, я слышал звук. Я, если хотите знать, в милиции тридцать лет служил и звук падения железа на воду узнаю в любом исполнении.

В каюте наступила тишина. Внизу, под ногами, гудел мотор.

— Завтра в девять, — сказал Маркович и вышел.

Дверь за ним закрылась мягко, с доводчиком. Стенька постоял, потом посмотрел на Аркадия.

— Он денгу взял. Видел? В карман взял. Дык это что же, нам теперь взятку давать не за что?

— Он не взял, — возразила Лена. — Он забрал как вещдок. Это разное.

— А чего ж тогда так? — Степан недоверчиво покосился на дверь. — Взял же.

— Забрал. — Лена подняла с пола полотенце. — Разница, казак, в том, что вещдок потом описывают, кладут в пакет и показывают судье. А взятку потом никто не показывает.

— И что теперь?

— Теперь он знает, что ты тут, — пояснила Лена. — Хотя, нет, не знает, но уже понял. Такое у него в глазах было…

— У нас день, — Аркадий посмотрел на мокрый ковёр. — До девяти утра завтрашнего дня. За это время надо придумать документы, которых не существует. И человека, которого нет в списках.

— Дык я есть, — подал голос Степан.

— Вот именно, — подчеркнул доктор. — Тебя в списках нет, а ты есть. Это и есть наша проблема.

— Жрать охота, — зевнул Стенька.

В коридоре, у стеклянного шкафа, Лена остановилась.

— Смотри. Это автомат. Тут вода с газом. Хочешь пить — нажимаешь вот эту кнопку, потом эту. Подставляешь стакан, вот он, в стойке.

Стенька поглядел на шкаф, из которого торчали рядами кнопки, и на стойку с белыми бумажными стаканчиками.

— Это что, всё даром?

— Не даром. Всё включено.

— Это как?

— Это значит, что за тебя уже заплатили. — Док сунул в щель свою белую карточку, шкаф внутри зажужжал. — Вот. Ты платил заранее, ещё в Москве, когда покупал путёвку.

Стенька долго смотрел на карточку:

— И много там?

— Ну… на месяц хватит, если не пить дорогое.

Казак взял карточку двумя пальцами, поглядел её на свет, понюхал, потом полез в карман и достал из кисета самую крупную свою чешуйку, чтобы сравнить.

— И что, вот эта твоя дощечка стоит целый месяц жратвы?

— Стоит.

— А чего ж она такая тонкая?

— Деньги в ней не лежат, — объяснил Аркадий. — В ней записано, сколько их у тебя есть. Понимаешь? Как в книге у купца. Только книга — вон она, в железе. И её нельзя порезать на куски.

Стенька задумался. Мысль была тяжёлая, но не настолько, чтобы от неё отказаться.

— Дык если она у тебя в руке, — сообразил он наконец, — и в ней всё записано… чего ж ты её за пазуху не прячешь? У нас бы её сразу отняли.

— Поэтому я её в кармане ношу.

— И никто не отнял?

— Пока нет.

— Напрасно, — выдохнул Степан с сожалением. — Нашлись бы умельцы.

В ресторане пахло так, что он встал посреди прохода и засопел, как конь у воды. Люди ходили с тарелками, брали еду и садились есть, а между ними бегал мальчишка и наливал в стаканы сок.

Аркадий усадил его за стол в углу, сел рядом. Лена ушла с тарелкой и вернулась с полной. На тарелке был омлет, помидоры и две ломтя хлеба.

— Ого, — удивился Стенька. — И это тебе одной всё?

— Тебе тоже. Пойдём, покажу.

Шведский стол тянулся вдоль стены, на нём, на белом, стояли подносы и миски. Стенька шёл вдоль него и оценивал.

— Вот тут ошибаются, — прошептал он Аркадию на ухо. — Кто это ставит? Вот хлеб к краю придвинули, а мясо в глубине. Кто первый схватит — тот и купил. А у нас чтоб мясо к краю, а хлеб сзади…

— Тут, казак, ничего не схватывают. Тут спокойно берут.

— Не может быть, — Степан весь подобрался. — Стало быть, смотри мне. Споредь берём то, что подальше лежит, у самого стекла: там всегда получше и ценнее.

— Да бери ты что хочешь.

Стенька взял тарелку, повертел её, потом оглянулся и быстро, одним движением, как берут добычу в бою, наложил в неё омлет, окорок, три луковицы маринованных, сыру и кусок пирога. Второй тарелкой накрыл сверху.

— Чтоб не видали, — объяснил он. — Кто видит, тот просит.

Лена закатила глаза и повела его обратно к столу.

Он сел, взял вилку и стал держать её, как кинжал.

— Вот. Ей же колоть дают? У нас бы её сразу на руку сажали.

— Нет, — Лена забрала у него вилку. — Вот так держи. Вот! Вот эти пальцы, а не так, будто у тебя в руке нож.

— А разница?

— Разница в том, что нож у тебя в кулаке, а вилка в пальцах. И на неё не смотрят как на врага. — Она показала ещё раз. — Пробуй.

Стенька взял вилку как велели, подцепил омлет и посмотрел на неё. Омлет висел на зубьях и не падал. Казак засмеялся так, что за соседним столом обернулась пара.

— Дык она сама берёт! — обрадовался он. — Ты гляди, сама держит!

— Не «сама» — это ты держишь, — заметила Лена.

— Ну да. А на вилке же.

Аркадий сидел напротив и смотрел по сторонам, как смотрят люди, которые целуются на улице: и не прочь, и неловко. Потом взял телефон и нажал на нём что-то:

— Так. Пока ты ешь, я рассказываю. Завтра в девять ты стоишь в каюте судовой безопасности и говоришь: «Степан Волков. Тридцать два года. Кострома. Документы потерял». Дальше ничего.

— А он?

— А он занесёт в протокол и будет дальше думать. Думать он умеет. — Док подался вперёд. — И вот что важно, Степан. Ты, если кто спросит, не «казак». Ты никто. Ты из Костромы.

Степан перестал жевать.

— Это как это — никто? Мужик, стало быть? Холоп?

— Ну, пусть так…

Он обмозговал услышанное, подумал и отложил вилку.

— Ну, ништо. Будь по-твоему, Док. Из Костромы так из Костромы. Только ты скажи: Кострома-то ещё стоит?

— Стоит. Хотя, я уже и не знаю…

— Ну и слава Богу, — Степан перекрестился двумя перстами и вернулся к еде.

В коридоре, у своей двери, Аркадий вдруг остановился и вытянул руку, загораживая дорогу.

Дверь была приоткрыта. Внутри горел свет, играла музыка, и из-за двери слышался молодой, бодрый, страшно довольный голос:

— …и вот, ребята, я в каюте, а тут, кажется, уже кто-то живёт!

Аркадий вошёл первым и остановился.

В каюте сидела девушка в белом гостиничном халате и в тапках, а перед ней на присоске, прилепленной к зеркалу, стоял телефон, в который бил маленький круглый свет. Девушка держала в руке палку, на конце которой тоже был телефон, и говорила в него бодро и весело.

— Ой, — засмущалась она, увидев Аркадия. — Здрасьте, Док! А вы, получается, тоже тут живёте?

— Тут живу я, — заявил Аркадий. — Это моя каюта.

— Не, моя. — Девушка повернула к нему палку с телефоном. На экране Аркадий увидел своё лицо в белом халате и себя же, но поменьше. — У меня бронь. Вот, смотрите, каюта четыреста двенадцать, оплачено.

— Каюта четыреста двенадцать — моя.

— Ну вот, — произнесла она с удовольствием, — а теперь наша.

За её спиной вошёл Стенька и встал в дверях, разглядывая новое чудо.

— Это чего у неё? — прошептал он.

— Телефон, — объяснила Лена.

— А на палке?

— Тоже телефон.

— Цельных два? — Стенька посмотрел на неё с уважением. — Ишь, богатая…

Девушка наконец заметила его.

Сперва она замерла. Потом медленно опустила палку, потом так же медленно подняла её обратно и сказала в телефон очень тихо и очень отчётливо:

— Ребята… Ребята, вы это видите? Ребята, я не шучу.

Степан смотрел, как она говорит в чёрное стекло, и вспомнил, что уже видел такое: так белые говорили в коробочку, когда звали на него охрану.

— Ты кого зовёшь? — он угрожающе подступил ближе.

— Никого не зову, я в эфире!

— В чём?

— Ребята, семнадцатый век, вот он, живой, — говорила девушка в палку. — Смотрите, смотрите на бороду. Это же реквизит уровня «Игры престолов».

Степан решительно сделал шаг и взялся за палку. Девушка взвизгнула и отскочила на койку, прижав телефон к груди.

— Не смей! Это моя работа!

— Отдай, девка! Там человек сидит, а ты его держишь.

— Какой человек?

— Тот, с кем ты говоришь. — Стенька показал на телефон. — Я видел, у воеводы такая же коробочка. Он в неё говорил, и ему отвечали. А ты в неё смотришь, стало быть, там кто-то есть.

— Это не человек. Это камера.

— Кто?

— Камера! Она снимает и передаёт. Вот сюда, всем. — Девушка показала на экран, где под её словами бежали строчки и сердечки. — У меня сейчас двенадцать тысяч человек онлайн.

Степан посмотрел на экран. Там торопливо бежали буквы, но он не смог прочитать ни одной.

— Двенадцать тысяч чего?

— Людей.

— Здесь? — Степан оглядел каюту. — В этой горнице?

— Не здесь, а везде. Они в телефонах сидят. — Она ткнула в него палкой. — И они тебя видят… Здрасьте, ребята, вот он, наш красавчик.

Степан отступил на шаг и перекрестился.

— Бесовское это дело, — заключил он. — Как есть бесовское… Вся братия смотрит из стекла.

— Ну вот, — обиделась девушка, — сразу бесовское.

— Слушайте, — вмешался Аркадий. — Выключите это. Немедленно.

— Не могу. У меня уже сорок тыщ донатов пообещали.

— Что?

Она выключила свет, и круглое кольцо погасло.

— Аркадий, я вас вижу на «Здравствуйте, доктор» — это вы же, да? Вы в прошлом году в интервью про морскую болезнь говорили. Я Соня. Сонька — это у меня бабушка, а я Соня. — Она села на койку по-турецки. — Так. Я вам сразу говорю: я никуда не пойду. У меня бронь, у меня халат снят с вешалки. И в эфире уже столько людей, что если я сейчас закроюсь, завтра весь интернет будет искать этого казака. — Она перевела заинтересованный взгляд на Степана. — А пока он не найден, его никто не ищет. Понимаете?

Доктор молчал, не зная, что ответить.

— Мне нужен контент, — продолжала Соня. — Ему нужно, чтобы его не нашли. У нас, между прочим, общие интересы.

Степан посмотрел на неё, на палку, на погасшее кольцо света.

— А чего она хочет? — обратился он к Лене.

— Славы.

— Это чего?

— Чтобы все на неё глядели.

Степан обдумал это и остался недоволен.

— Дык у нас за это плетьми бьют.

— У нас за это платят, — Сонька протянула ему руку. — Давай знакомиться, казак. Я Соня. Только ты это… снимаешься со мной, да?

Стенька посмотрел на протянутую руку, потом на Лену, потом опять на руку.

— По рукам, стало быть, — пожал руку он. — У нас тоже так. Только у нас после рукобитья магарыч ставят.

— Магарыч будет, — пообещала Сонька. — Только не сегодня. Сегодня у нас съёмка.

— Чего?

— Съёмка. Сейчас мы с тобой снимем первый ролик. Но я тебе сразу говорю: не смотри в камеру, смотри на меня. И не говори «бесовское». За это банят.

— Это чего?

— Плетьми бьют, — пояснила Лена.

— А… — понял Степан.

Док тем временем сел на койку и обхватил голову руками.

— У нас завтра в девять разговор. В каюте потоп. И в ней живёт блогер, который только что показал десять тысяч человек человека, которого мы прячем. Соня, вы понимаете, что вы натворили?

— Я натворила сто двадцать тысяч просмотров, — деловито заявила Сонька, не отрываясь от телефона. — И, кстати, уже пишут, что это постановка. Что вы меня разыграли.

— Очень хорошо.

— Ничего хорошего! Если они решат, что это постановка, смотреть перестанут. — Она вскочила. — Так. Казак, встань у окна. Свет с этой стороны, значит, повернись вот так. И скажи что-нибудь.

— А что сказать-то?

— Да что хочешь.

Стенька встал у окна, повернулся, как велели, и посмотрел в палку с телефоном. Он не знал, куда девать руки, от чего разозлился.

— Ну, — нерешительно начал он, — здравствуйте, православные.

Сонька за спиной у него беззвучно замахала руками: ещё.

— Чего ещё?

— Продолжай, — прошипела она.

— Ну… — Стенька почесал бороду и вспомнил, как говорят на кругу. — Живы будем, не помрём. Кто на Дону не бывал, тот и горя не видал. — Он подумал и добавил: — А кто бывал, тот и подавно.

Сонька смотрела в телефон, лицо у неё менялось.

— Ох, — вздохнула она. — Ох…

— Что там? — спросил Аркадий.

— Зрители пишут «пусть расскажет ещё». Пишут «у него голос как у деда». Аркадий, у нас за десять минут пять тысяч новых подписчиков.

— И что теперь?

— Теперь мы не закрываемся, — сказала Сонька твёрдо. — Теперь мы, наоборот, работаем.

Степан отошёл от окна и потянул узел на плече:

— Ты мне вот что скажи, это что, выходит, я теперь у вас при дворе шут? За деньги дурака валять?

— Нет, — поспешила успокоить его Лена. — Ты у нас аниматором будешь… актёром то есть.

— А это лучше?

— Это дороже.

Степан обдумал разницу, но кажется, не нашёл её:

— Ну, ништо. Я и не в таких делах бывал.

— Спать всем! — объявил Аркадий. — Три часа ночи, у нас утром разговор, и я не собираюсь вести его с человеком, который сутки не спал.

Спальных мест в каюте было только два. Койки оказались узкие, и когда все четверо встали между ними, свободного места не осталось вовсе.

— Я на полу, — сразу заявил Степан. — Я привычный, я и в степи на потнике.

— Нет, — возразила Сонька. — На полу я. Мне надо ставить камеру на пол, сверху снимать, это сейчас тренд.

— Дык ты чего, у меня под ногами будешь?

— Не под ногами, а в кадре.

— Это хуже.

Кончилось тем, что Стенька лёг на верхнюю койку, а Аркадий на нижнюю и лежал, глядя в потолок, как человек, который знает, чем все кончится. Сонька устроилась на полу в спальном мешке, найденном в шкафу, а Лена ушла к себе, пообещав прийти в восемь.

Свет погас, в темноте было слышно, как гудит двигатель где-то внизу.

— Сонька, — позвал Степан сверху.

— Что.

— А тебе за что платят? Ты что делаешь-то?

— Показываю, как я живу. Люди смотрят.

Степан подумал.

— И всё?

— Всё.

— А им что, делать больше нечего?

— Им интересно. Они одни, а я, получается, с ними.

Степан помолчал, повернулся на бок и сказал в стену:

— Дык у нас так и жили. Всем миром.

Утром Сонька проснулась раньше всех, села на полу и сразу потянулась к телефону.

— Так, — завопила она. — Ой! Ребята! Ой, ребята! Док, вставай. Вставай, тебе говорят!

— Что? — Аркадий сел на койке, взлохмаченный.

— Смотри. — Сонька сунула ему телефон, в котором он увидел своё лицо, а под ним строчки. Одну из них она уже читала вслух, медленно и с ужасом: — «Девочки, это не костюм. У него зубы стёртые. Так стираются зубы у людей, которые не знали сахара. У него руки в мозолях. Он настоящий».

Глава 4

— Это пишут про зубы, — сказал Аркадий.

— Про зубы, — подтвердила Сонька.

— Мне тридцать два года. У меня тоже стёртые зубы.

— У тебя два зуба с пломбами и один с коронкой, я их видела, когда ты зевал. А у него во рту, по-моему, ни одного следа стоматологии. — Сонька подняла телефон. — Док, его уже разбирают по косточкам. Тут женщина пишет: у него мозоли не от спортзала. Тут ещё один: у него на левой руке нет двух фаланг на мизинце, у казаков так бывает от сабельного удара.

Аркадий сел на койке и посмотрел на Степана, который в это время спокойно спал наверху, свесив руку.

— Мы скажем, что это перфоманс, — предложил он. — Хорошо, скажем, что это актёр. Что это реклама круиза.

— Реклама круиза, где актёр в тулупе с рыбьим запахом? — Сонька фыркнула. — Док, я в этом живу. Через два дня кто-нибудь возьмёт его фото и прогонит через программу, которая ищет лица. И тогда выяснится, что его нигде нет. И тогда им заинтересуются те, кто ищет то, чего нет.

Лена пришла ровно в восемь, в форме, с бейджем на груди, и принесла в бумажном пакете две булочки.

— Ешь, — протянула она пакет Степану. — В девять у нас разговор, и я не хочу, чтобы ты там с голоду зарычал на человека.

— Я не зарычу.

— Ты вчера на автомат с газировкой зарычал.

— Он зашипел первый, — Степан взял булочку.

— Слушай сюда. — Лена примостилась напротив. — В кабинете ты говоришь только три вещи: имя, возраст, Кострома. Всё остальное говорим мы с Доком. Если он спросит что-то, на что ты не знаешь ответа, ты смотришь на меня и молчишь. Молчать ты умеешь?

— Умею.

— Покажи.

Степан пожевал и промолчал.

— Хорошо, — одобрила Лена. — А теперь покажи, как ты злишься.

Степан послушно нахмурился. Лена поморщилась.

— Нет. Так ты не злишься, так ты сейчас кого-нибудь убьёшь. Злиться надо вот так. — Она сузила глаза и чуть подняла подбородок. — Понял? Тише, чем есть. Всегда тише, чем есть.

— Дык зачем?

— Затем, что тот, кто орёт, слабый. А тот, кто тихо говорит, страшный.

Степан посмотрел на неё внимательно и кивнул.

— Умная ты, красна девица.

— Ой, не начинай…

Сонька увязалась за ними до самой двери, с палкой и телефоном. Аркадию пришлось отгонять ее дважды, на третий раз она сказала:

— Если я не пойду, то буду снимать в коридоре. И все увидят, как вы выходите от начальника службы безопасности с постными лицами. А если пойду, сниму, как вы выходите с именами и печатью.

— С какой печатью?

— Я что-нибудь придумаю.

***

Каюта судовой безопасности оказалась не каютой, а комнатой без окон, с длинным столом, доской на стене и четырьмя мониторами в углу. На мониторах шла палуба, коридоры и бассейн, где в такую рань ещё никто не плавал.

Валентин Маркович сидел за столом, в костюме, с прямой спиной. Перед ним лежали три вещи: прозрачный пакетик с серебряной монетой, распечатка на листе, и второй пакетик, а в нём — кусок овчины.

— Садитесь, — сделал жест рукой он. — Все четверо.

Они сели. Стенька поглядел на пакетики, потом на Марковича. Лена с силой наступила ему под столом на ногу.

— Итак, — сказал Маркович, пододвигая к себе первый пакетик. — Начнём с простого. Это я поднял вчера в вашей каюте, у порога. Серебро, вес около половины грамма, обрубок проволоки с двумя буквами. — Он посмотрел на Степана. — Вы сказали — денга. Хорошо. Я отправил фото человеку, который в этом разбирается. Мне ответили, что такие монеты чеканили при царе Алексее Михайловиче. И что их вывели из обращения в тысяча шестьсот пятьдесят пятом году.

Он положил пакетик на место и взял второй.

— А это я нашёл сегодня в мусорном контейнере на нашей палубе. Кусок овчины. Выделка простая, ручная, шов косой, нитка льняная. Вещь ношеная, грязная, воняет дымом и рыбой. — Маркович поднял пакет к свету. — Я тридцать лет прослужил в органах. На этом судне я не самый умный человек, но и не идиот. Такую овчину не делают с восемнадцатого века. Я, пока вас ждал, успел прочитать про это три статьи.

В каюте было слышно, как в углу гудит холодильник и как Сонькин телефон где-то в кармане тихо, коротко звякает.

Маркович положил пакет на стол перед собой, выровнял его края двумя пальцами и посмотрел Степану прямо в лицо.

— Так что давайте ещё раз. С самого начала… И без Костромы.

Стенька поглядел на пакетик с овчиной, потом на Марковича и выпрямился на стуле.

— Ты вот что, служивый, — примирительным тоном начал он. — Ты мужик серьёзный, дело своё знаешь. Я тебе врать не стану.

— Степан, — быстро вклинился Аркадий. — Помнишь, о чём мы говорили? Помнишь три вещи?

— Помню. Степан Волков, тридцать два года, Кострома. — Стенька повернулся к Марковичу. — Вот это всё враки. Аркадий, ты не серчай, но враки. Я в Костроме не бывал, и деда моего там не было. — И добавил, помолчав: — А вот теперь — правда. Степан Волков, тридцать два года. Войско Донское. Есаул при атамане Степане Тимофеиче Разине. От царских войск бегу. Под Чёрным Яром отбился от своих и ушёл низом, по протокам. Как я на этот корабль попал, я не ведаю. Вот тебе крест, не ведаю. Помню камыш, помню старика в яме, а дальше темно.

Наступила тишина. Аркадий закрыл лицо ладонью.

Маркович смотрел на Степана долго. Потом спокойно взял со стола блокнот, раскрыл его, снял с колпачка ручку и стал писать.

— Так. Волков Степан, — говорил он вслух, водя ручкой по бумаге. — Тридцать два года. Войско Донское. Есаул.

— Есаул, — подтвердил Стенька.

— Разин, — продолжал Маркович. — Так… От царских войск, значит, бежим. А вы в курсе, что на судне двести восемьдесят граждан России, из которых примерно все умеют читать? И что скоро они сойдут на берег и расскажут всё это в интернете?

Степан виновато потупил взгляд.

Маркович дописал, закрыл блокнот и положил на него ладонь.

— Девушка, — обратился он к Соньке, — телефон на стол. Экраном вверх.

— Я не снимаю.

— Экраном вверх.

Сонька вздохнула и положила телефон на стол экраном вверх. По экрану бежал красный кружок.

— Так… Сколько человек смотрело?

— Двенадцать тысяч…

— Док, у вас есть хоть один план, кроме того, чтобы врать мне, как школьник? — Охранник вёл допрос всё так же хладнокровно.

Аркадий отнял ладонь от лица:

— Есть. Сдать его в клинику под чужим именем. Там его будут изучать и не выпустят. Но он будет жив и в тепле.

— Ага, — возмутился Степан. — Значит, в клетку?

Маркович поднял бровь и медленно повернулся к доктору.

— То есть вы предлагаете мне закрыть глаза и подписать, что я поверил в казака из семнадцатого века? Я тридцать лет работал с документами. Я знаю, как пишутся докладные. Вот с этим, — он постучал пальцем по блокноту, — я буду не начальник службы безопасности, а посмешище. Меня поднимут на смех и уволят. А через неделю уволят того, кто меня уволил, потому что скандал будет такой, что в нём утонет вся компания. И знаете, что я тогда получу? Ровным счетом ничего. А вы получите береговую охрану, семь юристов, и через месяц в каком-нибудь очень чистом коридоре вам будут взвешивать кости.

— Тогда что ты хочешь? — спросил Стенька.

— Я хочу то, чего вы мне не продадите за взятку. Правду. Не для докладной. Для себя. — Маркович встал, подошёл к шкафу, достал пустой полиэтиленовый пакет и положил на стол.

— Тулуп в пакет. И вот эти ваши денги. Всё будет у меня, в сейфе. И ещё. Судно заходит в Пирей послезавтра. К тому времени в порту меня будет ждать человек, которого я знаю двадцать лет и который специализируется на тканях и на обуви семнадцатого века. Вот тогда, Степан Волков, мы с вами поговорим по-настоящему, и не в этом кабинете.

— А сегодня? — ухмыльнулась Лена.

— Сегодня идите. Вы под наблюдением, но вы не задержаны. И благодарите, что этот человек честный. — Маркович кивнул на Степана. — Если бы вы врали дальше, я бы вас запер, чтобы не рисковать судном. А так я весь рейс буду думать, что сошёл с ума.

Они вышли в коридор, Сонька сразу же схватила телефон.

— Мы теперь официально легенда, — она посмотрела в экран. — Мы собрали сорок тысяч.

— Он поставил на нас своего человека, — Аркадий посмотрел в пол.

— И правильно поставил, — пробурчал Стенька. — Я бы тоже поставил. — Он потрогал на плече место, где под рубахой были синяки от трещалки. — Этот твой Маркович добрый. У нас бы уж давно кнутом…

***

Сонька уговорила всех на палубу после завтрака: у неё был план съёмки, и в плане стояло «казак и сабля».

Сабля нашлась в реквизиторской, в железном ящике, где лежали треуголки, шляпы с перьями и три деревянных пистолета. Она была деревянная, крашеная золотом, с потёртой рукоятью.

Степан взял её, взвесил в руке, повертел и вернул.

— Это не сабля, — вынес вердикт он. — Это ложка.

— Это реквизит, — обиделась Сонька. — Реквизит для шоу «Пираты Средиземного моря».

— Дык я и говорю: ложка.

— А какая должна быть?

— Настоящая. — Степан показал руками. — Чтоб от руки шла, чтоб конец тяжелей был, чтоб рубила, а не гладила. А эта… — он взял деревяшку за клинок, — этой только кашу мешать…

— Есть настоящая, — заявила вдруг Лена.

Она принесла её из своего шкафчика — длинную, в потёртых ножнах, с простой гардой. Вынула, и на палубе стало видно, что клинок не игрушечный: по нему шла одна ровная полоса, а к концу он чуть загибался.

— Тренировочная, — пояснила она. — Затупленная. Но тяжёлая.

Стенька взял её двумя руками, лицо у него сразу изменилось. Он отошёл на шаг, повёл клинком вбок, потом вниз, потом описал круг, и всё это вышло у него медленно и точно, как будто он разминал затекшее плечо.

— Гарна, — похвалил он. — Тяжёлая, а слушается. А ты чего с ней делаешь?

— Всё.

— Ну-ка.

Она взяла вторую — короткую, железную, с широкой чашкой. Стала напротив, расставила ноги и опустила руку.

— Бей, — предложила она.

— Я ж тебя зашибу…

— Не зашибёшь, — засмеялась Лена.

Он ударил, но не в полную силу, а сверху, как бьют с коня. Лена ушла в сторону, и клинок прошёл мимо с тем самым звуком, какой бывает, когда железо режет воздух. Девушка не отступила, она вернулась и коротко ткнула его в плечо.

— Опять, — подзадорила она.

Стенька ударил снова, и снова мимо. На третий раз он пошёл вперёд, и она отступила, но не назад, а вбок. Он провалился, потому что привык, что человек отступает назад.

— Стой, — выдохнул он, опуская саблю. — Ты где этому училась?

— В зале. Восемь лет, четыре раза в неделю. Потом соревнования.

— В зале? — Степан посмотрел на палубу, на лежаки, на бассейн. — В таком вот?

— Не совсем. В спортивном.

— И много вас там таких?

— Много.

Стенька посмотрел на неё с уважением и с некоторой тревогой.

— Ну, ништо, — выдал он наконец. — У нас бабы в драку не ходят, а зря.

— Почему зря?

— Дык потому что, если б ходили, мы бы уже полсвета взяли, — сказал он совершенно серьёзно.

Сонька снимала всё это с двух телефонов сразу, по её лицу было видно, что она уже видит кликбейтный заголовок.

— Ребят, — говорила она в палку. — Ребят, вы это видели? Он её не достал ни разу. Ни разу!

— Молчи, — приказала Лена, но было видно, что ей приятно.

— Сонька, иди сюда, — позвал Стенька. — Дай я тебе покажу, как держать.

— Я не хочу, у меня маникюр.

— Саблю не за маникюр держат.

Он вложил ей в руку деревянную ложку и поправил пальцы. Соня повернулась к телефону, задрала подбородок и сделала лицо, как на обложке.

— Вот так. А теперь скажи что-нибудь грозное.

— «Лучше быть одной, чем с кем попало»?

— Нет.

— А что?

— «Отдай, не то зарублю».

Сонька повторила это в телефон. Лицо у неё при этом так светилось от счастья, что Степан засмеялся.

Потом он вдруг перестал смеяться. Он поднял голову, принюхался, повёл носом вправо, потом влево, как собака на следу, и посмотрел на небо. Оно было чистое, синее, по нему шли три тонких белых полоски от самолётов.

— Док, — с тревогой в голосе произнес он.

— Что?

— Буря идёт.

Аркадий поднял глаза от телефона.

— С чего ты взял?

— Пахнет, — объяснил Степан. — И вода не та. — Он показал на море. — Глянь, какая она стала. И птиц нет.

Аркадий посмотрел на море, потом на небо, потом опять на море. Море было ровное, синее, с белыми гребешками, и над ним висели чайки.

— Степан. По прогнозу — штиль до самого Пирея.

Стенька не ответил. Он стоял, задрав голову, и нюхал воздух. По его лицу было видно, что прогнозу он не верит ни на грош.

— Ты вот что… Ты у капитана спроси, что у него в том ящике со стрелкой. И скажи ему: к ночи будет.

К вечеру небо не потемнело, а как-то выцвело, будто с него смыли краску.

Степан сидел в баре на седьмой палубе, ел вторую порцию мяса и смотрел в окно. Море стало серым. По нему уже не бегали гребешки: оно шло ровно, тяжело, как тесто, которое вот-вот поднимется.

— Восемь баллов, — произнес Аркадий, глядя в телефон. — Обновили. Восемь баллов, ветер двадцать три метра. Странно… Пять часов назад был штиль.

— А я тебе что говорил? — назидательно спросил Степан.

— Ты сказал «буря идёт». Это не прогноз, это примета.

— Вот примета и сбылась.

В баре стало теснее. Люди приходили с палуб, отряхивались, шутили, подзывали официантов. Все смотрели в окна и говорили одно и то же: «Ничего, пройдёт».

Бармен за стойкой собирал стаканы и ставил их в ящик. В этот момент они звякнули все разом.

Степан поставил вилку.

— Три минуты, — сказал он.

— Что три минуты?

— До первого.

Аркадий посмотрел на него.

— Ты что, серьёзно?

— Я на воде вырос. Меня от качки не мутит, я её нутром слышу. Вода набирает, а потом отдаёт. Она уже набрала. — Стенька отодвинул тарелку. — Ты вот что, Док. Держись за что-нибудь. И скажи своим, чтоб сели.

— Кому сказать?

— Всем!

Аркадий поднялся и крикнул через зал, коротко и гулко:

— Господа! Сядьте, пожалуйста, все!

На него обернулись. Кто-то засмеялся.

В дверях показался Маркович, в пиджаке, с рацией, и оглядел зал, как оглядывают строй.

— Гости, прошу пройти к внутренним стенам, — объявил он громко. — Держитесь за поручни. Это обязательное требование капитана.

Степан поднял руку.

— Служивый!

Маркович повернулся.

— Удар через минуту. Ты людей к стене поставил, а их к стене и приложит. Пусть сядут на пол, кто может, и спиной к переборке.

Охранник прищурился, но спорить не стал. Он поднёс рацию к губам.

— Бар, всем на пол. Да, на пол. Я сказал.

Степан снял с ноги у стула полотенце, сгрёб его в комок и сунул себе под спину.

— Считай, — обратился он Аркадию. — Раз.

Аркадий не стал считать. Он смотрел в окно.

Море за стекломподнялось. Но не волной, а как поднимается вода в ведре, когда ведро толкнули: разом, всей стеной. И в этой стене не было ничего красивого. Бар поехал вниз, пол ушёл из-под ног, и в ту же секунду всё, что стояло на столах, поехало к стене.

Степан успел увидеть, как стакан с виски подпрыгнул и полетел ему в лицо, и прикрылся локтем.

Удар был короткий и страшный. Судно тряхнуло так, что заскрипело всё, что могло скрипеть, и внутри стены что-то тяжело ухнуло. Свет мигнул, погас, зажёгся снова, стал тусклым. Где-то за переборкой посыпалось стекло, и сразу же женский голос в баре завыл высоко и ровно.

— Держимся! — заорал Стенька, вставая. — Кто встал — тот упал!

Пол снова поехал. Степан упал на одно колено, ухватился за ножку стола, и его потащило вместе со столом через зал, потому что стол был привинчен халтурно. Видно это было ещё до бури.

Второй удар пришёл без предупреждения. В окно снаружи ударила вода — вся, сразу, белым. В баре не осталось ни одного окна, в котором было бы видно море: только мутная белая муть, будто снаружи проехал поезд.

Свет погас окончательно. В темноте было слышно, как гудит и стонет всё судно сразу, как катится по полу посуда и как в разных концах зала люди зовут друг друга по именам.

И тогда Степан заорал на весь бар голосом, которым на Дону останавливали драку:

— Тихо все! Кто орёт, того первым и смоет!