Круговая порука

Глава 1. Мышь — лучший эксперт по зерну

Канистры стояли не там.

Двадцать лет я осматривал пожары и знал: если склад загорелся от проводки, канистры с растворителем стоят у стены, где их бросил кладовщик. А если склад подожгли, они почему-то оказываются посреди зала, аккуратно, рядком, как пенсионеры в очереди за талонами.

Здесь, в Подольске, их было шесть. Рядком.

— Глеб Сергеевич, ну вы же видите — замыкание, — говорил за спиной хозяин склада, Карасёв, большой и потный. — Проводку ещё при Союзе тянули.

— Вижу, — сказал я и сфотографировал опору под кровлей. Ровный срез, на две трети. Пилили болгаркой, потом закрасили сажей. Старательно, но неумело. Как школьник подделывает подпись мамы в дневнике.

— Это что вы там снимаете?

— Проводку, — сказал я. — Советскую.

Я как раз подумал, что надо бы отойти от опоры, когда Карасёв сделал два быстрых шага и толкнул меня в грудь. Я налетел спиной на столб. Сверху треснуло, посыпалась горелая труха, и кровля медленно, почти вежливо, поехала вниз.

Последняя мысль была профессиональная.

Ну хоть страховой случай настоящий.

Во рту было так горько, будто я всю ночь жевал полынь, запивая её чернилами.

Я лежал на полу. Пол был земляной, присыпанный соломой, и солома колола щёку. Пахло сыростью, мышами и чем-то кислым — кажется, мной.

Я открыл глаза. Потолок низкий, бревенчатый. Окошко под самым потолком, с решёткой. Дверь дубовая, обитая железом.

Так. Подольск, склад, кровля. Значит, это больница. Очень плохая больница.

Я сел. Голова поплыла, руки затряслись так, что я спрятал их под мышки. Руки были не мои. Тонкие, бледные, с обкусанными ногтями. На запястье — ни часов, ни шрама от велосипеда, который я заработал в одиннадцать лет. Из рукава торчала не рубашка, а какое-то мятое полотно, а сверху был сюртук. Настоящий сюртук, как в экранизации Тургенева, штопанный на локте.

И тут в голову полезло чужое.

Не воспоминания даже — обрывки. Мужской голос: «Елисей, сядь ровно». Гроб. Второй гроб, рядом. Карты на зелёном сукне. Стакан. Ещё стакан. Красное вино на светлом платье.

Елисей. Меня, значит, зовут Елисей.

Я пошарил по карманам: сначала опиши имущество потерпевшего, даже если потерпевший ты сам. В левом нашлась бумажка, сложенная вчетверо. Почерк с завитушками:

Я, нижеподписавшийся Елисей Андреевич Верстов, обязуюсь уплатить северскому мещанину Акиму Сычёву сто пятьдесят рублей серебром не позднее Ильина дня сего 1911 года.

Подпись. Та же рука, что тряслась у меня под мышкой.

Хорошо, подумал я. Итак, подведём итоги. Я умер. Я жив. Мне, судя по рукам, лет восемнадцать. На дворе одиннадцатый год прошлого века, и я уже кому-то должен. В целом — обычный понедельник.

Снаружи лязгнул засов. Дверь отворилась, и в камеру вплыл запах свежего калача, а за ним — урядник.

Урядник был пожилой, усатый, в мундире, который давно сдался под натиском живота. Калач он жевал так основательно, словно ему за это платили сверхурочные.

— Очнулись, барин? — спросил он с набитым ртом. — Ну и слава Богу. А то я уж думал, за лекарем посылать. Вы ж всю ночь стонали. Не по-людски как-то стонали.

— Доброе утро, — сказал я. Голос был чужой, высокий, хриплый. — Простите, а вы кто?

Урядник перестал жевать.

— Ерофеич я, барин. Савелий Ерофеич. Вы ж меня с малолетства знаете. Вы мне в прошлом годе картуз с головы сбили. Из рогатки.

— Прошу прощения за картуз, — сказал я. — Ерофеич, а где я?

— В кутузке, где ж ещё. В Северске, при участке.

— А за что?

Ерофеич посмотрел на меня с жалостью, как смотрят на собаку, которая забыла, где зарыла кость.

— За поджог, барин. Амбар купца Пузырёва, Фрола Саввича, сгорел позавчерась ночью. Со всем зерном. А вас поутру в канаве у того амбара нашли. С бутылкой. В обнимку.

— С бутылкой — это я верю, — сказал я. — А поджигал-то кто?

— Так вы ж и поджигали. — Ерофеич откусил калач и продолжил с той же скорбной обстоятельностью: — Свидетели видели, как вы, барин, в «Золотом гусе» в пьяном виде грозились красного петуха пустить.

— Кому?

— Пузырёву.

— За что?

— Так он вам в долг не дал.

Я подумал. Мотив, угроза при свидетелях, нахождение на месте происшествия. Будь я следователем по этому делу, я бы закрыл его за полчаса и пошёл обедать. Собственно, кто-то так и собирался.

— Ерофеич, — сказал я, — а грозиться и поджигать — это ведь разные вещи? Я вот сейчас, например, грожусь съесть ваш калач. Но вы же меня не арестуете за кражу калача.

Ерофеич на всякий случай спрятал калач за спину.

— Вы, барин, лучше не шутите. Исправник наш, Никанор Петрович, шуток не любит. Он вас к полудню желает видеть, протокол составлять.

— Последний вопрос. А какой нынче год?

Урядник замер. Потом медленно перекрестился калачом.

— Барин, вы что, головой ударились?

— Ударился, — честно сказал я. — Сильно. Об кровлю.

— Тысяча девятьсот одиннадцатый. Июля третье число. Понедельник. — Он помолчал и добавил сочувственно: — Вы, барин, про кровлю-то исправнику не сказывайте. Решит, что одержимый. А с одержимыми у нас разговор короткий.

— Какой?

— Короткий, — повторил Ерофеич и вышел, унося калач.

Дверь захлопнулась. Я остался один с соломой, горечью во рту и бумажкой на сто пятьдесят рублей.

Одержимый. Ладно. Значит, первое правило: не говорить, что я из Москвы двадцать первого века. Второе правило: выяснить, что здесь вообще творится. Третье — не сесть за чужой поджог.

Странно, но меня отпустило. Меня обвиняли в поджоге склада. Двадцать лет я занимался ровно этим, только с другой стороны стола.

Кабинет исправника был душный, как совещание по бюджету. На стене висел портрет государя императора, под ним — исправник, а между ними — муха, которая никак не могла решить, к кому из двоих сесть.

Исправник Хлыстов был мужчина видный: мундир на нём сидел так тесно, что пуговицы держались исключительно силой присяги. Лицо красное, усы нафабренные, взгляд человека, у которого к шести вечера намечен ужин и он не позволит какому-то поджигателю этот ужин отменить.

Рядом, на стуле для посетителей, сидел ещё один человек. Толстый, мягкий, в долгополом сюртуке, с перстнями на каждом пальце — я насчитал девять, на десятом была бородавка. Пальцы он сложил на животе, как в молитве.

— Вот он, батюшка, — ласково сказал толстый. — Вот он, голубчик. Ох, барин, барин, что ж вы наделали-то.

Я догадался, что это и есть пострадавший. Фрол Саввич Пузырёв. Во взгляде у него не было ни капли злости. Злость я бы понял. А это было что-то другое — так смотрит кот на мышь, которая сама залезла в банку.

— Садитесь, господин Верстов, — сказал Хлыстов, не глядя на меня. Он что-то быстро писал. — Дело ясное, рассусоливать не будем. Свидетели имеются, мотив имеется, вас самого на месте взяли. Его степенство Фрол Саввич, как человек христианский, на каторге вашей не настаивает.

— Не настаиваю, — вздохнул Пузырёв. — Молод ещё, глуп. Бог простит.

— Однако ущерб, — продолжил исправник, — ущерб велик. Амбар, двести пудов отборного зерна. Его степенство согласен принять виру. Участком земли. У вашей мельницы, что на Студёнке.

— Бог мне свидетель, — добавил Пузырёв, — я человек простой. Мне чужого не надо. Мне бы своё вернуть.

Я сел. Стул подо мной скрипнул, как будто тоже был против.

— Надлежит вам, господин Верстов, — Хлыстов наконец поднял глаза и подвинул ко мне лист, — подписать сие признание в рассуждении облегчения участи. Дело передадим в суд с пометкой о раскаянии, судья учтёт, а вира — по мировому соглашению, без огласки. И к вечеру вы, глядишь, дома.

Я посмотрел на лист. Почерк красивый, бумага гербовая. «Я, такой-то, находясь в состоянии опьянения, умышленно поджёг…» Всё уже было написано. Мне оставалось только расписаться. Сервис.

На столе у исправника лежал карандаш. Хороший, длинный, свежеочиненный. Я взял его, повертел в пальцах — так же, как двадцать лет щёлкал ручкой на разборах, — и придвинул к себе чистый лист из исправниковой стопки.

— Вы что это делаете? — спросил Хлыстов.

— Записываю, — сказал я. — Продолжайте, у меня карандаш длинный.

Муха наконец определилась и села на исправника. Исправник этого не заметил. Он смотрел на меня так, будто стул заговорил.

— Записываете… что?

— Ваши слова, Никанор Петрович. Для протокола. «Надлежит подписать признание в рассуждении облегчения участи». Очень хорошая формулировка, я её себе оставлю. — Я поставил точку. — А теперь, если позволите, вопрос. Осмотр места происшествия производился?

— Какого ещё…

— Места происшествия. Амбара. Того, что сгорел. С понятыми, с описью, с актом. Кто осматривал, когда, что нашли? Где замок от двери? Где ключ? Сколько зерна было по описи и сколько пепла нашли по факту?

Хлыстов открыл рот. Закрыл. Посмотрел на Пузырёва. Пузырёв смотрел в потолок, как будто там был написан ответ.

— Чего там осматривать, — сказал исправник наконец. — Сгорел амбар. Головешки одни.

— Головешки, — согласился я, — это и есть улики. Я требую осмотра при понятых. Сегодня. Это моё право как обвиняемого.

Я понятия не имел, есть ли у меня в 1911 году такое право. Но я двадцать лет говорил людям «нет» таким тоном, что они переставали в этом сомневаться.

Хлыстов захохотал. Громко, с удовольствием, откинувшись на спинку стула так, что пуговица на мундире издала тревожный звук.

— Право! Вы слыхали, Фрол Саввич? Право! Верстов, вы ж два года не просыхаете. Вы своё имя-то вчера помнили? Какой вам осмотр? Вы там на головешках и уснёте!

— Возможно, — сказал я. — Тогда вы меня там и арестуете. Второй раз. Вам же лучше: будет два протокола.

За окном что-то гудело. Я сначала решил — муха, но муха сидела на исправнике. Гудела площадь.

У крыльца собралось человек тридцать: бабы с корзинами, мужики, мальчишки, какой-то дьячок. Весь Северск знал, что Верстова-пропойцу взяли за поджог, и пришёл посмотреть, как его поведут. Бесплатное развлечение в будний день.

Я встал, подошёл к окну и распахнул его. В кабинет ворвался жар, пыль и запах конского навоза.

— Вы что творите?! — рявкнул Хлыстов.

— Проветриваю, — сказал я. — Душно у вас. А заодно спрошу у общественности.

Я высунулся по пояс.

— Люди добрые! — крикнул я тем голосом, каким в Москве перекрикивал склад, полный грузчиков. — Кто видел, как амбар Пузырёва горел?

Толпа на секунду онемела. Потом из неё выкрикнули:

— Все видели! Полгорода тушить бегало!

— А кто хочет посмотреть, отчего он горел?

Тишина стала заинтересованной. Ничто так не объединяет людей, как возможность сунуть нос в чужие дела на законных основаниях.

И тут, как по заказу, на площадь выкатилась коляска. Хорошая, лакированная, на рессорах, с гербом на дверце. Пара гнедых. В коляске сидел пожилой господин с седыми усами, подстриженными щёткой, и смотрел на толпу так, будто она мешала ему проехать лично.

Чужая память подсказала: барон Рогожин, уездный предводитель дворянства. Было с этим лицом связано что-то ещё, неприятное, но память стыдливо отвернулась.

— Что за сборище? — спросил барон, не повышая голоса. Голоса ему повышать и не требовалось.

Хлыстов оказался рядом со мной у окна с такой скоростью, какой я от его мундира не ожидал.

— Ваше превосходительство! — Он попытался одновременно поклониться и отпихнуть меня от окна. — Пустяки! Дело о поджоге. Верстов, младший. Буянит.

— Верстов? — Барон посмотрел на меня. Взгляд был такой, каким оценивают лошадь, которую тебе пытаются продать как скаковую, хотя ты своими глазами видел её в водовозной бочке. — Андрея Петровича сын?

— Он самый, ваше превосходительство, — сказал я. — Обвиняюсь в поджоге амбара. Прошу осмотра места происшествия при понятых. Господин исправник полагает, что осматривать там нечего. Я полагаю, что есть. Готов доказать на месте. Если не докажу — подпишу всё, что дадут.

Хлыстов издал звук, как будто подавился мухой. Возможно, так и было.

Барон молчал. Секунд пять, а ощущалось как полминуты.

— Никанор Петрович, — сказал он наконец. — Где амбар?

— У… у Ярмарочной, ваше превосходительство. За рядами.

— Мне по дороге. — Барон откинулся на сиденье. — Извольте. Осмотрите. Я погляжу.

Амбар Пузырёва стоял на задах Ярмарочной площади, за пустыми по случаю понедельника рядами, и выглядел так, как выглядит любой сгоревший склад в любом веке: чёрный скелет, провалившаяся крыша, запах мокрой гари, который въедается в одежду навсегда.

Мне стало почти уютно.

Народу за нами пошло уже не тридцать, а под сотню. Барон остался в коляске у края пепелища — смотрел сверху, как с трибуны. Хлыстов притащил двух понятых: лавочника с бородой лопатой и того самого дьячка. Ерофеич встал рядом со мной и достал из кармана баранку. Похоже, у него в мундире была своя пекарня.

Пузырёв стоял у ворот и улыбался. Улыбка у него держалась хорошо, но я заметил, что перстни он теперь не складывал на животе, а крутил. Девятый, с зелёным камнем, — особенно усердно.

— Ну-с, господин сыщик, — громко сказал Хлыстов, чтобы слышал барон. — Извольте. Головешки — ваши.

Я снял сюртук, отдал Ерофеичу и закатал рукава. Руки всё ещё тряслись. Я сжал кулаки, разжал. Терпимо.

— Начнём с двери, — сказал я. — Ерофеич, будьте любезны, поднимите вон ту железку.

Урядник, не переставая жевать, выудил из золы у ворот кованый пробой, а на нём — висячий замок размером с кулак. Чёрный от копоти, но целый. Дужка была защёлкнута.

— Замок, — сказал я. — Висел снаружи. Заперт. Цел. Фрол Саввич, ваш?

— Мой, батюшка, — ласково сказал Пузырёв. — Приказчик на ночь запирал, как положено.

— Ключ у кого?

— У приказчика. И у меня.

— А у меня?

Пузырёв моргнул.

— Так вы ж, барин, через окошко…

Я посмотрел на окошко. Оно было в задней стене, под самой крышей, шириной в две ладони, и прутья решётки в нём уцелели.

— В это окошко, Фрол Саввич, пролезет только кошка, — сказал я. — И то после Великого поста. Понятые, запишите: замок снаружи, заперт, взлома нет, окно с решёткой, решётка цела.

Дьячок старательно заскрипел пером. В толпе кто-то хмыкнул. Пока ещё неуверенно, на пробу.

Я пошёл внутрь.

Пожар — он как свидетель, который не умеет врать, но говорит очень тихо. Его надо слушать на корточках. Я сел на корточки у порога и стал смотреть на пол.

Почти везде доски пола обуглились сверху на палец. А от порога к дальней стене шла полоса, где они прогорели насквозь, до земли. Ровная, в две ладони шириной, чуть виляющая. Как дорожка, которую оставляет человек, когда идёт спиной вперёд и льёт из бидона.

— Видите? — Я показал карандашом. Карандаш исправника я так и не отдал, и Хлыстов, кажется, только сейчас это заметил. — Огонь сам по себе так не ходит. Огонь — он ленивый, идёт вверх и вширь. А тут кто-то провёл его за ручку. От двери к дальней стене. Керосином, скорее всего.

— Это вы, барин, и провели! — крикнул Пузырёв от ворот.

— Изнутри? — спросил я. — А потом вышел сквозь запертую дверь, повесил снаружи замок и лёг спать в канаву? Фрол Саввич, если я так умею, меня не судить надо, меня надо в цирк. Я бы там хорошо зарабатывал.

Тут толпа засмеялась уже по-настоящему. Барон в коляске не засмеялся, но и не отвернулся.

— Это ещё ничего не доказывает, — сказал Хлыстов. Он вспотел, и пот блестел на нём, как глазурь. — Мало ли кто там чего лил. Зерно-то сгорело! Двести пудов отборного! Вот ущерб!

— Вот, — сказал я. — Вот это самое интересное. Давайте посмотрим на зерно.

Я прошёл к дальней стене, где под рухнувшими стропилами лежали остатки закромов. Сверху — чёрная корка, спёкшаяся, ломкая. Я взял у Ерофеича — он, похоже, уже ничему не удивлялся — его форменную шашку в ножнах и стал разгребать этой корочкой, как кочергой.

— Барин! — ахнул урядник. — Казённое!

— Верну с процентами, — сказал я.

Под коркой было то, что я ожидал. Сначала — тонкий слой горелых зёрен. Красивых, крупных. Отборных. А под ним, на ладонь вниз, — серое, сыпучее, хрустящее.

Я зачерпнул горсть и высыпал на ладонь перед понятыми.

— Что это?

Лавочник с бородой лопатой наклонился, потрогал пальцем и сказал басом:

— Песок.

— А это? — Я зачерпнул из соседнего закрома. Там под горелым слоем была бурая слипшаяся масса, от которой даже сквозь гарь несло плесенью.

— Рожь, — сказал лавочник. Поморщился. — Гнилая. Прошлогодняя, а то и позапрошлогодняя. Такую и свиньям не дашь.

— Запишите, — сказал я дьячку. — Сверху — тонкий слой хорошего зерна. Под ним — песок и гнильё. Я, господа, человек городской, в зерне не разбираюсь. Но, по-моему, это называется «товарный вид».

Толпа загудела. Я слышал, как сзади пересказывают дальше, тем, кто не видел: «Песок! Песок у него в закромах! А сверху — для виду!»

Пузырёв больше не улыбался. Перстни он крутил уже все сразу.

— Это… это подмокло! — крикнул он. — Пожарные водой залили, вот и сгнило! Бог свидетель!

— За два дня? — спросил я. — Фрол Саввич, у вас чудесная вода. Обычно на гниль нужен год. А песок из зерна — это вообще чудо, это надо к отцу настоятелю.

— Не богохульствуйте! — подал голос дьячок, но записывать не перестал.

Я выпрямился и отряхнул руки. Любой осмотр, как и любая презентация, должен кончаться одной простой мыслью, которую поймёт даже начальник отдела.

— Господа, — сказал я. — Последнее. Кто из вас держит амбар?

Поднялось несколько рук.

— У кого в амбаре нет мышей?

Руки опустились. Кто-то засмеялся, кто-то сплюнул.

— Вот, — сказал я. — Мыши есть в каждом амбаре, где лежит хорошее зерно. Это закон природы, как налоги. Когда такой амбар горит, мыши гибнут в огне. Сотнями. После пожара в золе всегда находят косточки, а вокруг — дохлых мышей, которые не успели убежать. Я обошёл всё. — Я обвёл пепелище карандашом. — Здесь нет ни одной. Ни в золе, ни вокруг. Ни косточки.

Я выдержал паузу.

— Мыши здесь не жили. Потому что есть здесь было нечего. Мышь, господа, — лучший эксперт по зерну. Её не обманешь тонким слоем сверху.

Секунду было тихо. Потом лавочник с бородой лопатой хлопнул себя по колену и заржал, как жеребец. За ним — вся толпа. Хохотали бабы, хохотали мужики, мальчишка залез на ряды и орал оттуда: «Мыши не жили! Мыши не жили!»

Ерофеич подавился баранкой.

Хлыстов стоял красный, как его воротник, и смотрел то на Пузырёва, то на коляску. Так смотрит человек, которому надо выбрать между тем, кто ему платит, и тем, кто его видит.

Барон Рогожин в коляске медленно снял перчатку. Потом надел её обратно. Он смотрел на меня — не как на лошадь из водовозной бочки, а как на лошадь, которая только что прочла ему вслух газету.

— Никанор Петрович, — сказал он, и толпа стихла сама. — Отпустить.

— Ваше превосходительство, но свидетели… угроза…

— За отсутствием состава, — сказал барон тем же тоном, каким, наверное, заказывал чай. — Пьяная угроза не есть поджог. А пьяный, сударь мой, сквозь запертую дверь не ходит. Я проверял. В молодости.

Это была шутка. Я понял это только по тому, что у Хлыстова дёрнулся ус.

— А вы, Верстов, — барон повернулся ко мне, — где этому выучились?

Хороший вопрос. Для протокола: в Москве, в страховой компании «Росгарант», за двадцать лет, на сорока шести пожарах и одном смертельном.

— В гимназии, ваше превосходительство, — сказал я. — Там, где я не доучился.

Барон посмотрел на меня ещё секунду. Потом тронул кучера тростью в спину, и коляска покатила прочь.

Ерофеич вернул мне сюртук и забрал шашку. Осмотрел ножны, вздохнул и, кажется, мысленно составил протокол на самого себя.

— Ну, барин, — сказал он с уважением. — Ну, вы даёте. Я тридцать лет служу, а про мышей не знал.

— Вы, Ерофеич, вообще поменьше бы ели в участке, — сказал я. — Тогда и у вас мышей не будет.

Он задумался так глубоко, что даже перестал жевать.

Толпа расходилась неохотно, как после хорошего футбола. Какая-то баба сунула мне пирожок с капустой. Я съел его в два укуса и понял, что не ел, судя по ощущениям, с прошлого столетия.

Пузырёв догнал меня у самых рядов. Шёл он быстро для своего веса, и перстни на нём звякали, как кошелёк.

— Барин, — сказал он вполголоса. Ласково. Так ласково, что у меня по спине прошёл холодок. — Барин, вы ж понимаете. Это ж ничего не значит. Это ж так, сегодня. Бумажечка у дьячка — она ж ничего не значит.

— Значит, Фрол Саввич, — сказал я. — Она называется «акт осмотра». У вас таких скоро будет много.

— До суда, барин, — сказал он, всё так же улыбаясь. — До суда. Участочек-то у мельницы — он ведь никуда не денется. И вы никуда не денетесь.

— Записываю, — сказал я и показал ему карандаш.

Улыбка на секунду съехала у него с лица, как блин со сковородки. Потом он её поправил и ушёл.

А я остался стоять и думать.

Двести пудов отборного зерна по описи. Сверху — тонкий слой хорошего, под ним — песок. Значит, хорошее зерно было. Значит, его вывезли до пожара. А раз вывезли — значит, кому-то продали. Причём дважды: один раз покупателю, второй — мне, в виде виры. Классика. В Подольске это называлось «двойная продажа с последующим возгоранием», и за неё давали от трёх до шести.

Куда ушло зерно — вот это было интересно. Это я себе записал.

Я поднял голову и увидел его.

Он стоял у дальнего края рядов, в тени навеса. Серый человек. Серый сюртук, серая шляпа, лицо такое, что отвернёшься — и не вспомнишь. Под мышкой у него была кожаная папка, а в руке — карандашик, и этим карандашиком он что-то быстро записывал. Не на пепелище смотрел. На меня.

На пожаре всегда есть человек, которому не интересно, что горит. Ему интересно, кто смотрит.

Я поднял руку — вежливо, как коллеге на конференции.

Серый человек закрыл папку, повернулся и ушёл за ряды. Не быстро. Без суеты. Так уходит тот, кто уже записал всё, что нужно.

— Барин! Елисей Андреевич! Батюшки светы!

От участка через площадь неслась бричка. Старая, облезлая, с одним крылом, подвязанным верёвкой. Тащил её гнедой мерин с седой мордой, который, судя по выражению этой морды, был категорически против спешки. На козлах сидел старик.

Старик был в суконном жилете, несмотря на жару, с седыми бакенбардами и очками на верёвочке. Он слез с козел с такой скоростью, какой не бывает в шестьдесят с лишним лет, и бросился ко мне.

Чужая память ахнула и выдала имя раньше, чем я успел испугаться. Мирон. Кузьмич. Тот, кто учил прежнего Елисея ездить верхом, кто нёс его на руках с похорон матери, кто все последние годы забирал его из трактиров и молчал.

Мирон схватил меня за плечи, оглядел, ощупал, как кладовщик принимает товар.

— Живы, — сказал он. — Живы! А мне Прошка Сучков с утра: барина в кутузку, за поджог, каторга, говорит, верная! Я Сухаря запряг — и сюда, восемь вёрст, а Сухарь-то, он же… Ох, Господи.

И обнял меня. Крепко, по-стариковски, пахнущий табаком, сеном и лошадью.

Я не знал, что делать с руками. Последний раз меня так обнимали на собственной свадьбе, и то по сценарию тамады. Я неловко похлопал его по спине.

— Всё в порядке, Мирон Кузьмич. Меня отпустили.

— Отпустили? — Он отстранился и посмотрел на меня поверх очков. — Как отпустили? Кто?

— Барон Рогожин. За отсутствием состава.

— Какого ещё состава?

— Преступления. Его не было. Я не поджигал.

Мирон смотрел на меня долго, как на человека, который вчера не помнил своего имени, а сегодня говорит «за отсутствием состава».

— Да вы трезвый, барин, — сказал он наконец. С подозрением.

— Как стёклышко.

— С утра?

— Так получилось, Кузьмич. Поехали домой.

Бричка тряслась так, будто у неё были личные счёты с дорогой. За Северском потянулись луга, мужики махали косами, пахло сеном. Если бы не горечь во рту и не трясущиеся руки, можно было подумать, что я в отпуске. Первом за шесть лет.

Мирон правил молча. Потом шмыгнул носом. Потом ещё раз. Я покосился: по его щеке, по седой бакенбарде, ползла слеза.

— Кузьмич, вы чего?

— Ничего, барин. Это я так. От пыли. — Он вытер лицо рукавом. — Слава Богу, живы. Батюшка ваш, Андрей Петрович, царство ему небесное, и Никита Андреевич… Я ж думал, и вас схороню. Последнего.

— Не схороните, — сказал я. — Я теперь осторожный.

Он покивал, будто не поверил, но очень хотел. Потом сказал, глядя на дорогу, тем же тихим голосом, каким говорят о погоде:

— А дома письмо из «Щита». С печатью. Я вскрыл, вы уж простите старика. Восемнадцать тысяч, барин. До Покрова.

Я некоторое время молчал. Восемнадцать тысяч. Расписка Сычёва в кармане была на сто пятьдесят, и я уже успел её мысленно пересчитать в зарплату урядника. Восемнадцать тысяч я пересчитать не мог. У меня не было шкалы.

— Кузьмич, — сказал я. — А сколько это в коровах?

Мирон даже не задумался. Видно, считал уже не раз.

— Четыреста пятьдесят, барин.

Глава 2. Господи, да это же пул

Четыреста пятьдесят коров я представлял до самой Верстовки. Если поставить их в ряд, хвост к морде, выйдет километр. Если бы они у меня были, я бы не ехал в бричке с крылом на верёвке.

— Вон она, барин, — сказал Мирон и показал кнутом. — Слава Богу, стоит.

Усадьба стояла. Это было первое, что про неё можно было сказать хорошего, и, к сожалению, последнее.

Деревянный дом с мезонином цвета старой газеты. Крыльцо с колоннами, одна из которых была короче остальных и стояла на кирпиче. Крыша в заплатах из разного железа — будто её чинили трое мастеров, которые друг друга ненавидели. За домом — конюшня на десять стойл для одного Сухаря, луг, мельничное колесо, а за ним тёмной стеной лес.

Я смотрел на всё это и по привычке составлял акт предстрахового осмотра.

Объект: жилой дом, деревянный, год постройки — до Наполеона. Кровля — неудовлетворительно. Электропроводка — отсутствует, что, честно говоря, плюс. Печное отопление — риск возгорания высокий. Опора крыльца — кирпич. Расположение — у края леса, из которого, судя по рассказам урядника, иногда что-то вылезает. Заключение: в страховании отказать. Вежливо. По телефону.

— Чего вы, барин, так смотрите? — спросил Мирон.

— Любуюсь, Кузьмич.

— Да чем тут любоваться. — Он вздохнул. — Крыльцо я подопру. К осени. Если доживём.

Внутри пахло воском, пылью и мышами. Мыши, по крайней мере, тут жили — значит, было чем поживиться. Я решил считать это хорошим знаком.

В зале на стене висел портрет. Бородатый мужик в кафтане, широкий, с глазами человека, который только что сосчитал, сколько ты ему должен, и уже простил, но не забыл. Внизу, на раме, — табличка: «Василий Верстов. 1711».

В пальцах он держал гусиное перо. Не так, как держат, чтобы писать, — а поперёк, между указательным и средним, как держат, когда думают.

Я посмотрел на свою руку. Карандаш исправника лежал в ней точно так же.

Семейное, подумал я и отложил карандаш. Чужая память на этот счёт ничего не сказала. Она вообще была как плохой архив: всё про карты и вино — пожалуйста, а про дело — «документ утерян».

— Основатель, — сказал Мирон с почтением, проходя мимо. — Батюшка ваш его каждое утро крестил. А вы ему, царство небесное, в позапрошлом годе усы углём пририсовали.

— У него же есть усы.

— Вторые, — мрачно сказал Мирон. — Еле оттёр.

Кабинет был на втором этаже, под самой крышей. Посреди комнаты стояли три таза и ведро. В тазах тихо зеленела вода от позавчерашней грозы. Над ведром на потолке темнело пятно, похожее очертаниями на Австро-Венгрию.

— Течёт, — пояснил Мирон, хотя пояснять было нечего.

— А почему тазы не вынесли?

— Так опять ведь польёт. Чего их туда-сюда носить.

Логика была железная. Даже обидно, что крыша такой не была.

Письмо лежало на столе, посреди зелёного сукна, придавленное чернильницей. Конверт плотный, печать сургучная, с гербом: щит, а на щите — ещё один щит, поменьше. Видно, дизайнер получил гонорар за каждый щит отдельно.

Я сел и развернул лист.

Милостивый государь Елисей Андреевич!

Ссудно-охранное товарищество «Щит» имеет честь напомнить Вам, что по заёмному обязательству, данному покойным родителем Вашим Андреем Петровичем Верстовым в сентябре 1909 года на сумму двенадцать тысяч рублей, с причитающимися по сей день процентами из расчёта двадцати четырёх на сто годовых, за родом Вашим числится восемнадцать тысяч рублей.

Товарищество покорнейше просит погасить означенную сумму не позднее дня Покрова Пресвятой Богородицы, 1 октября сего года. В противном случае имение Верстовка со всеми строениями, землёю и водяною мельницею на реке Студёнке отходит в обеспечение долга, о чём Товарищество с глубочайшим сожалением уведомит судебного пристава.

Пребываем в неизменном к Вам расположении.

Дальше шла подпись с таким количеством завитков, что её можно было использовать как кружево.

Я прочитал письмо дважды. Двадцать четыре процента годовых. После прорыва, после двух гробов в зале, человеку, который не знал, на что хоронить. В Москве это называлось бы микрозаймом «до зарплаты», и про таких кредиторов снимали бы сюжеты в вечерних новостях. Здесь это называлось «неизменное расположение».

— Глубочайшее сожаление, — сказал я вслух. — Кузьмич, вы слышите? Они с глубочайшим сожалением заберут у нас мельницу.

— Слышу, барин, — тихо сказал Мирон от двери.

Я поднял голову. Он стоял, держась за косяк, и смотрел на меня как-то странно. Не с жалостью, как в бричке. С опаской. Будто я при нём заговорил по-французски, хотя он точно знал, что французскому меня не выучили.

— Что такое?

— Да так. — Он потёр бакенбарду. — Прежний бы вы… То есть вы-то прежде… Вы бы это письмо в печку. И к Сычёву за новой распиской. А вы его, стало быть, читаете.

— Дважды, — сказал я.

— Вот я и говорю. — Мирон помолчал. — Подменили барина, ей-богу.

У меня внутри что-то холодно щёлкнуло. Одержимые. Разговор короткий.

— Кузьмич, — сказал я как можно легче, — меня сегодня утром чуть на каторгу не отправили. За один день, знаете, и не так протрезвеешь.

Мирон подумал. Видимо, решил, что каторга — довод серьёзный.

— И то верно, — согласился он. — Пойдёмте вниз, барин. Щи стынут. Вы хоть поешьте по-людски, а то страшно смотреть.

Щи были серые, с кислой капустой, без мяса, и вкуснее их я не ел ничего в обеих жизнях. Потом была гречневая каша, тоже без мяса, но с луком. Ели мы на кухне, при одной свече: Мирон сказал, что в столовой «сквозит, и вообще перед кем там рассиживаться».

Я съел две миски щей и попросил третью. Мирон налил, не сказав ни слова, но так посмотрел, будто я сделал ему подарок.

— Кузьмич, — сказал я, когда ложка заскребла по дну. — Давайте начистоту. Что у нас есть?

— В каком смысле, барин?

— В прямом. Имущество. Доходы. Расходы. Кто нам должен, кому мы должны. Всё.

Мирон снял очки, протёр их рубахой и надел обратно. Он, кажется, тянул время.

— Ну… Дом есть. Конюшня. Сухарь. Мельница — работает, но мельник ушёл, после того как… после батюшки вашего. Я сам мелю, как могу. Земли — пашни сорок десятин, лес до оврага. Двенадцать дворов крестьянских. Было больше, да после прорыва кто ушёл, кто… — Он не договорил. — Кузница Тихонова.

— Доход?

— С мельницы, бывает, рублей десять в месяц. С земли — что соберём. Оброк мужики носят, когда есть что носить. — Он развёл руками. — А денег, барин, в доме… — Он полез в карман жилета, достал тряпицу, развернул. — Двадцать три копейки.

— У меня семь, — сказал я.

Мы посмотрели друг на друга над свечой. Тридцать копеек на двоих. Против восемнадцати тысяч.

— Хорошо, — сказал я. — Это мы называем «стартовый капитал».

— Чего?

— Столичное выражение. Кузьмич, а что у меня за дар?

Мирон уронил ложку.

Не фигурально. Деревянная ложка стукнула об стол, отскочила и упала на пол. Мирон за ней не полез.

— Вы… барин, вы что, и этого не помните?

Так. Ляп.

— Помню, — быстро сказал я. — Как не помнить. Я хочу, чтобы вы рассказали. Своими словами. Как вы это понимаете.

Старый приём с разборов: свидетели обожают свои слова. Мирон поднял ложку, вытер её о колено и вздохнул так, будто ему предстояло объяснять ребёнку, откуда берутся налоги.

— Порука, — сказал он. — Круговая. Родовой дар Верстовых, с самого Василия. Вон он, на портрете.

— И что она делает?

— Вяжет людей. Пишет держатель грамоту — поручную, а в народе «кровянка», — и кто хочет, тот на ней каплю своей крови ставит. Только своей волей, силком не выйдет, хоть убей. И с той поры, стало быть, они связаны. Если одного беда ударит — она на всех расходится. Поровну.

— Какая беда?

— Ну… рана. Ожог там. Зверь подерёт. — Мирон пожал плечами. — Я в этом не сведущ, барин. Я при деде вашем видал, как он артель плотогонов связал. Троих. Одному бревном ногу зажало — так у всех троих по синяку. А сломать — не сломало.

— А почему троих? Почему не больше?

— Так больше и не выходит. Порука — до дюжины, так говорят. На Первом круге — двенадцать душ, и всё. Больше не берёт. У деда вашего Второй был, да и то он больше троих никогда не вязал.

— Почему?

Мирон посмотрел на меня так, будто я спросил, почему вода мокрая.

— Так стыдно же, барин.

— Что стыдно?

— Всё стыдно. — Он понизил голос, хотя на кухне, кроме нас и мухи, никого не было. — Ею каторжных вяжут. Цепью. Чтобы один побежит, а все хромают. Должников вяжут, чтобы друг за друга отвечали. Мужицкое это колдовство, барин. У Рогожиных — молния, у графа Мансурова — тень, у Сабуровых — лечат. А у нас — кровянка. Круговщиками нас зовут. Батюшка ваш её стыдился. Ни разу на людях не связал. И вам не велел.

— А мне сколько раз доводилось?

— Ни разу, барин. — Мирон помолчал. — Вы, когда маленький были, Никите Андреевичу всё говорили: вырасту — никого вязать не буду, буду, как Рогожины, молнией. Плакали даже.

Я отодвинул миску.

Позорный дар, которым вяжут кандальников. Отец стыдился, сын плакал, и оба так и не попробовали его как следует. От стыда люди не экспериментируют. От стыда люди пьют.

— Кузьмич, — сказал я, — а если ударит сильно? Не синяк, а, скажем, так, что насмерть? И людей двенадцать? Делится тоже поровну?

— Должно быть, поровну. — Мирон нахмурился. — А вам на что?

— А урон тот, что на одного шёл, — он на двенадцать частей режется, или каждому по полному?

— Барин…

— Каждому по двенадцатой части, да? Значит, если один должен был умереть, то двенадцать получат… что? Порез? Ушиб? Есть какая-то граница, ниже которой это уже не беда? А сам держатель в этом участвует?

Мирон смотрел на меня уже не поверх очков, а сквозь. И очень внимательно.

— Вы, барин, прямо как становой спрашиваете, — сказал он медленно. — Как по бумажке.

Я прикусил язык. Двадцать лет я задавал такие вопросы людям, которые очень не хотели на них отвечать. Привычка — вторая натура, а у меня она теперь, выходит, первая.

— Это я в гимназии, — сказал я. — Нас там учили вопросы задавать.

— Вас в гимназии учили на уроках не спать, — сказал Мирон. — А вы спали.

Возразить было нечего. Я встал, взял свечу и пошёл наверх.

Ночью в кабинете было тихо, как в архиве после сокращения штата. Раз в полминуты капало в ведро — крыша нехотя платила проценты.

Я сел за стол, положил перед собой письмо «Щита» и уставился на свои руки.

Дар. Ладно. Если у меня есть дар, он должен где-то быть. Не в кармане же.

Сначала я честно попробовал по-киношному: закрыл глаза, сосредоточился, подумал «Порука». Ничего не произошло. Подумал громче. Капнуло в ведро.

Тогда я попробовал по-своему. Я двадцать лет искал в чужих бумагах то, чего там не должно было быть. Метод простой: не ищи ничего конкретного, смотри на всё сразу и жди, пока что-нибудь не царапнет.

Я сидел и смотрел внутрь себя, как смотрят на свалку документов.

Минут через десять — царапнуло.

Как шов на подкладке, нащупанный в темноте. За грудиной, чуть левее сердца, — узел, тугой и тёплый. А от него — нитки, тонкие, как паутина. Двенадцать: не знаю, как сосчитал, но знал. Все висели свободно и колыхались, как водоросли в стоячей воде.

А поверх ниток, если не смотреть на них прямо, проступало что-то ещё. Бледное, расплывчатое, как текст на мокрой бумаге. Линии. Строки. Клеточки.

И цифры: «0 / 12».

Я открыл глаза.

— Так, — сказал я в темноту. — Это что, таблица?

Ведро не ответило.

Я перевернул письмо «Щита» чистой стороной вверх, взял карандаш исправника и начал считать. Руки дрожали, цифры выходили кривыми, но это было не важно. Важно было, что они выходили.

Двенадцать человек. Беда одного — на всех поровну. Смертельный удар делится на двенадцать, и каждому достаётся… что там, по Мирону? Синяк от бревна, которое должно было сломать ногу. Значит, нога — на троих — превратилась в три синяка. Значит, смерть на двенадцать — это двенадцать ран. Неприятных. Но не смертельных.

Я писал и писал. Вероятность прорыва в год — надо узнать. Средний ущерб — надо узнать. Сколько семей идёт по миру, потому что кормилец лёг в землю, а не на лавку с перевязанным боком. И поймал себя на том, что рисую таблицу: «Член». «Риск». «Урон». «Доля».

И тут до меня дошло.

Двадцать лет я объяснял людям простую вещь. Страховая компания — не волшебство и не банк. Это много людей, которые сложились, чтобы беда одного не убила его, а немного ударила по всем. Сто человек платят по рублю, чтобы погорельцу выплатили сто. Это называется пул. Только для пула нужны деньги. Резервы. Капитал.

А здесь деньги были не нужны. Здесь делилась сама беда. Не рубли за сломанную ногу — а сама нога, сам удар, сама кровь. Без кассы. Без резервов. Без акционеров. Чистый пул в первозданном виде, прямо из учебника, только вместо денег — живое мясо.

А мои предки двести лет вязали этим кандальников. И стыдились.

Я засмеялся. Сначала тихо, потом громче, так, что пришлось зажать рот ладонью, чтобы не разбудить Мирона.

— Господи, — сказал я сквозь пальцы. — Да это же пул.

Снизу, из-под пола, что-то заворочалось, и сонный голос Мирона спросил:

— Барин? Вы чего?

— Ничего, Кузьмич! Спите! Я… молюсь!

Пауза.

— Ну-ну, — сказал голос с большим сомнением. И затих.

Я вытер глаза и посмотрел на свой листок. На одной стороне — восемнадцать тысяч до Покрова. На другой — двенадцать кривых графов. Ирония была такая, что её можно было продавать на вес.

Конечно, двенадцать человек — это не страховая компания. Это даже не отдел. Это курилка. Но «Щит» продавал защиту — значит, спрос есть. А у меня был продукт, которого нет ни у кого. Оставалось понять, работает ли он вообще.

Я встал размять ноги и, чтобы не стоять без дела, открыл шкаф у стены. Там лежали старые бумаги, перевязанные бечёвкой, пыльные свёртки и одна толстая книга в кожаном переплёте, потёртом до белизны. Амбарная. На корешке выжжено: «В. В. 1711».

Я положил её на стол и открыл.

Страницы были жёлтые, хрупкие, исписанные убористым почерком, который я не разобрал бы и при дневном свете. Старые буквы, сокращения, титла. Но не почерк меня остановил.

Каждая страница была расчерчена. Ровно, по линейке. Графы — пять или шесть, у каждой наверху выцветшее слово. Строки пронумерованы. Сбоку — колонка с какими-то пометками, похожими на крестики и чёрточки.

Я двадцать лет смотрел на таблицы. Я узнаю таблицу в темноте, по запаху. Это была таблица. Аккуратная, как в приличной бухгалтерии.

— Аккуратный ты был мужик, Василий, — сказал я в сторону лестницы, туда, где внизу висел портрет. — Уважаю.

Разбирать почерк до утра я не стал. Закрыл книгу, положил обратно в шкаф и задул свечу. В темноте ниточки у меня внутри тихо колыхались, будто ждали, когда их к чему-нибудь привяжут.

Весь следующий день я ходил по деревне и смотрел.

Деревня смотрела на меня в ответ. Бабы у колодца замолкали, мужики на покосе снимали шапки и не надевали, пока я не скроюсь. Один мальчишка лет четырёх, рыжий как морковка, не спрятался, а смотрел на меня открыв рот.

— Петька Тихонов, — пояснил Мирон. — Вы его в Пасху конфетой угостили. Он с тех пор думает, что вы святой.

— А остальные что думают?

Мирон подумал, стоит ли говорить.

— Остальные думают, что вы в кутузке умом тронулись, барин. Прохор Сучков с утра всем рассказал, как вас под арест взяли. А потом, к обеду, из Северска слух пришёл, что вас отпустили. Потому что мыши.

— И как это объяснили?

— Никак. Решили, что колдовство.

Я смотрел и считал. Двенадцать жилых дворов и четыре заколоченных. Избы под соломой. Кузница на краю, ближе всех к лесу, до опушки — шагов триста. Из леса тянуло прохладой даже в полдень.

Вечером я попросил у Мирона бумагу. Он принёс стопку отцовской — плотной, с водяным знаком, хорошей.

— Батюшка для прошений берёг, — сказал он. — На что вам столько?

— На грамоты, — сказал я. — Двадцать четыре листа. Двенадцать подлинников и двенадцать копий.

Мирон перекрестился. Молча.

Писал я до полуночи, пером, с кляксой на каждом третьем листе. Первые два варианта текста Мирон забраковал: «Больно мудрёно, мужики подумают, что вы их в солдаты пишете». Третий сошёл.

Я, такой-то, своею доброю волею вступаю в Круговую поруку держателя Елисея Андреевича Верстова и ручаюсь за всех, кто в ней связан, как они за меня. Беда, какая на меня падёт, да разделится на всех поровну. Из поруки волен выйти, порвав сию грамоту со словом «Отрекаюсь!».

Слово «Отрекаюсь» Мирон велел оставить обязательно: так, мол, было и при деде.

Внизу оставалось место для подписи, крестика и капли крови. И ещё строчку я приписал от себя. Ту, которую потом мне пришлось отстаивать перед всей деревней.

Сход собрался пятого июля, вечером, у кузницы. Мужики пришли с покоса, бабы — от печей, хмурые и уставшие. Пришли, по-моему, из жалости: нынешнего барина было скорее жалко, чем страшно.

Кузнец Тихон стоял в дверях кузницы, огромный, рыжебородый, с руками, как лопаты для хлеба. Рядом — жена, Ульяна, с младшей на руках. У её подола вертелся мальчишка лет семи, тот самый Ванька, о котором Мирон сказал: «Огонь, а не дитё, весь в отца».

Я рассказал им всё. Коротко, простыми словами, без «пулов» и без «урона». Порука. Беда на всех. Если одного зверь подерёт — у всех по царапине, зато живы.

Когда я закончил, было тихо. Только в кузнице потрескивал остывающий горн.

Потом вперёд вышел старик. Белая борода до пояса, посох, глаза как у ястреба, который вышел на пенсию, но квалификацию не потерял. Дед Ермолай Сучков, старейшина. Он кашлянул — долго, с хрипом, — сплюнул и сказал:

— Кровь свою на барскую бумажку? Ищи дураков, барин.

По толпе прошёл одобрительный гул.

— Ваш батюшка, Андрей Петрович, человек был хороший, — продолжал дед, — а и он этой кровянки стыдился. А вы, прости Господи, позавчера в канаве лежали. Нынче вы нас вязать. А завтра — продадите с нашими кровями кому?

— Никому, — сказал я.

— Это вы сейчас так говорите.

— Справедливо, — согласился я. — Я бы тоже не поверил.

Дед Ермолай слегка растерялся. Он, видно, готовился к спору, а не к согласию.

— Ну вот, — сказал он. — И нечего. Бог дал — Бог взял. А ты, барин, зачем в Божье дело с бумажкой лезешь?

Я вертел карандаш и смотрел на них. Два года назад из леса пришла беда и взяла моего отца, брата и их соседей. И каждый здесь знал, на кого она упадёт в следующий раз: на того, кто ближе.

— Бог дал, Бог взял, — сказал я. — Не спорю. А я предлагаю, чтобы Бог брал по копеечке со всей деревни, а не всё сразу с Матрёны.

Из толпы выскочила крепкая баба в сером платке, уперев руки в бока:

— А чего сразу с меня?!

Тут засмеялись. Даже дед Ермолай дёрнул бородой.

— Потому что вы ближе всех стоите, Матрёна, — сказал я. — Беда, она тоже ленивая. Берёт, кто ближе.

— Я и отойти могу! — Матрёна сделала шаг назад, наступив на ногу мужу. Фома Лыков охнул, но промолчал, как человек, который за двадцать лет брака выучил, когда лучше молчать.

Смеялись, но не подписывали. Смех — это «я подумаю», а «я подумаю» в моей прошлой жизни значило «нет» в девяти случаях из десяти. Пора было менять условия.

— Хорошо, — сказал я. — Давайте так. Пробный месяц. Подписываете — и живёте, как жили. Если за месяц кто из вас пострадает, а Порука не поможет — я плачу пять рублей. Серебром. Каждому. Это будет написано в грамоте, внизу, моей рукой.

Тишина стала другой. Пять рублей — это месяц батрацкой работы. Пять рублей — это деньги.

Мирон наклонился к самому моему уху.

— Барин, — зашептал он, — двенадцать душ по пять рублей — шестьдесят рублей! Это ж полторы коровы, барин! А у нас и одной нету!

— Значит, Кузьмич, надо, чтобы Порука помогла, — так же тихо ответил я.

— А ежели нет?

— Тогда у нас будет полторы коровы долга. После восемнадцати тысяч разницы почти не заметно.

Мирон посмотрел на меня с ужасом и некоторым уважением.

Первой вышла Ульяна. Я этого не ждал. Она передала малышку соседке, подошла к столу, который вынесли из кузницы, и взяла грамоту.

— Уля, — глухо сказал Тихон.

— Молчи, — сказала она, не оборачиваясь. — Я невестку помню. Как она с детьми по миру пошла, когда брата твоего… — Она не договорила, сглотнула. — Пусть хоть по царапине. Лишь бы не так.

Она вынула из платка иголку, уколола палец и поставила каплю под своим крестиком. Я коснулся листа — и почувствовал, как одна из нитей у меня внутри дрогнула, натянулась и легла куда-то, будто привязалась к колышку.

Ульяна посмотрела на мужа.

Тихон стоял и смотрел на грамоту так, как, наверное, смотрел на неё дед Ермолай: как на бесовщину. Потом на жену. Потом на меня. Потом сплюнул, вытер руку о фартук и шагнул к столу.

— Семь раз отмерь, — сказал он басом, — а потом сразу бей.

И уколол палец так, будто это была не иголка, а наковальня.

Вторая нитка легла.

— Тятя, — сказал снизу Ванька. — Я тоже. Я тоже хочу.

Тихон посмотрел на сына сверху вниз. Долго.

— Барин, — спросил он, — а ему можно?

— С твоего согласия — можно.

— Тогда пиши его, — сказал Тихон. — Он же самый дурной у нас, на нём первом всё и порвётся.

Ванька ликовал так, будто его взяли в армию. Палец он протянул сам, не поморщился, только зажмурился.

Дальше пошло, как идёт любая очередь: стоит одному войти, и остальные боятся остаться последними. Матрёна подписала «чтобы с меня не всё сразу» и заставила Фому. Степан Косой с Аксиньей. Агафья-бобылка, которая сказала, что ей терять всё равно нечего, кроме козы, а козу не впишешь. Гришка-пастушок, четырнадцати лет, — за компанию. Прохор Сучков долго смотрел на отца, а потом всё-таки вышел.

Дед Ермолай остался один на краю.

— Дед, — сказал Прохор. — Ну.

— Пиши, — проворчал старик. — Пиши, бес с тобой, барин. Только пять рублей мне тогда на руки, а не Прошке. Он пропьёт.

— Договорились, — сказал я. — Пункт внесён.

Одиннадцать. Я посмотрел на оставшиеся листы, на толпу. Больше никто не выходил.

Мирон вздохнул, снял очки, протёр их и взял последнюю грамоту.

— Кузьмич, — сказал я. — Вы не обязаны.

— Обязан, барин. — Он уколол палец, вывел своё имя ровным писарским почерком и поставил каплю. — Чтобы вам одному не срамиться.

Двенадцатая нитка легла на место.

И все они разом натянулись — так, что у меня под рёбрами отозвалось, будто кто-то дёрнул за все струны гитары одновременно. Я покачнулся и ухватился за край стола. Перед глазами, сквозь вечерних людей, сквозь кузницу и закат, на мгновение проступило бледное, рябое, как на испорченном мониторе:

РЕЕСТР ПОРУКИ — держатель: Верстов Е. А. (Первый круг)

Членов: 12 / 12 ▲ до ▒▒▒▒▒▒▒ круга: ▒▒▒▒▒▒▒▒▒ ▒▒▒▒▒▒▒ ▒▒▒ 14 ▒▒▒▒

Кубышка: ▒▒▒

№ | Имя | Грамота | Статус

1 | Гаврилова Ульяна | чистая | ▒▒▒

3 | Гаврилов Иван (▒▒▒▒▒) | ▒▒▒▒▒▒ | цел

…

12 | Лапин Мирон | чистая | цел

Последний случай: нет.

Самочувствие держателя: как в первый день после испытательного срока.

Потом поплыло и исчезло.

— Барин? — Мирон держал меня за локоть. — Барин, вам худо?

— Мне хорошо, Кузьмич, — сказал я. — Меня только что взяли в штат.

Ночью я не спал. Лежал в кабинете на диване, между тазами, и трогал нитки. Двенадцать. Тугие, тёплые. Можно было почти различить, какая чья: эта гудит басом, эта дёргается, как маленький непоседа, эта — ровная, старая, с хрипотцой.

За полночь закричал петух.

Потом второй. Потом — по всей деревне, нестройно, хрипло, словно их кто-то будил палкой.

Я сел. Внизу заскрипели половицы: Мирон тоже проснулся. Я спустился. Он стоял у окна в одной рубахе, со свечой, и крестился.

— Не в срок кричат, барин, — тихо сказал он. — Нехорошо это.

С улицы, от Лыковых, донёсся голос Матрёны — злой, испуганный, на всю деревню:

— Фома! Фома, да глянь! Молоко-то! Вечером доила — а оно скисло! В крынке скисло, как не было!

Мирон опустил свечу.

— Перед прорывом, — сказал он одними губами, — молоко киснет. Батюшка ваш, царство небесное… Тогда тоже киснуло.

Я посмотрел в окно. За кузницей, за последним плетнём, у самого края леса, в лунном свете лежала полоса серого мха.

Днём её там не было.

И она шевелилась.

Глава 3. Двенадцать одинаковых царапин

Мох шевелился до самого рассвета. Потом, когда за рекой посерело, он лёг, затих и сделал вид, что он просто мох.

Я этому виду не поверил. Двадцать лет мне показывали склады, которые «просто сгорели».

Тихон пришёл к опушке раньше меня. Стоял над серой полосой с кувалдой на плече и смотрел на неё так, как смотрят на соседскую собаку, которая уже один раз кусалась.

— Мшанкин след, хозяин, — сказал он, не оборачиваясь. — То есть барин.

Я сделал вид, что не заметил оговорки. Он, кажется, тоже.

Мох был сухой, ломкий и холодный — в июле, на солнцепёке. Я тронул его носком сапога, и он рассыпался в пыль, похожую на пепел из печки. Пахло от него погребом и чем-то горелым, хотя гореть тут было нечему.

— Где мох — там она и вылезет, — сказал Тихон. — Ночью. Может, этой. Может, следующей.

— А может, никогда?

Тихон посмотрел на меня сверху вниз. Он вообще на всех смотрел сверху вниз, такая у него была конструкция.

— Может, — согласился он. — Мох, барин, зря не ложится.

К обеду я провёл первую в истории Верстовки планёрку.

Слова такого, понятно, не произносил. Просто собрал у колодца всех, кто держал грамоту, и задал вопрос, который задаёт любой нормальный страховщик, когда видит, что объект вот-вот загорится:

— Что у нас есть на случай пожара?

— Колодец, — сказал Фома Лыков.

— Ещё?

Фома подумал.

— Второй колодец. Только он высох.

— А «Щит»? — спросил я. — Они же охраняют.

— Охраняют, — подтвердил дед Ермолай и кашлянул. — Кто платит. Сто двадцать рублей в год с деревни, барин. По десятке со двора.

— Это ж три коровы, — шепнул мне Мирон. — Без хвостов.

Значит, есть колодец и кузнец. В Подольске на складе был огнетушитель, просроченный в позапрошлом году, так что Верстовка проигрывала не так уж сильно.

— Значит, так, — сказал я. — У каждой двери — ведро воды. Фонари заправить с вечера. Детей на ночь — подальше от леса, к Сучковым и Косым.

— А мы куда? — спросил Степан.

— А вы — спать одним глазом. Гришка, тебе трещотка и крыша риги. Оттуда опушку видно.

— Это зачем?

— Ты дежурный по объекту, — сказал я. — Увидишь, что из мха что-то лезет, — треснешь так, чтобы мёртвые проснулись.

— А живые?

— Живые проснутся первыми, у них уши ближе.

Гришка подумал и, кажется, остался доволен. Должность ему понравилась. Должности вообще всем нравятся, если к ним выдают трещотку.

Ульяна выслушала про детей молча, а потом сказала, что Петьку с Настёнкой отведёт к Косым, а Ванька останется дома.

— Он от отца не отходит, барин. Его хоть привяжи. Мы пробовали.

— И что?

— Верёвку отвязал и привязал к ней козу Агафьину. Чтоб не пропадала.

Агафья-бобылка, стоявшая рядом, подтвердила это кивком и таким лицом, что стало ясно: коза до сих пор обижена.

Ванька в это время сидел на плетне и делал вид, что разговор не о нём. У него это получалось так же плохо, как у мха.

Ночь на седьмое июля была тёплая, без ветра. Я не ложился. Сидел в кабинете у открытого окна, между тазами, и вертел карандаш.

Ниточки внутри лежали спокойно. Двенадцать: бас, непоседа, хрипотца и прочие. Я уже начал их различать, как различаешь по шагам коллег в коридоре.

Около двух часов одна из них дёрнулась. Не больно — просто холодно, как будто кто-то открыл дверь на мороз.

И сразу, с крыши риги, затрещала трещотка.

Гришка не подвёл. Он трещал так, что я на секунду пожалел о должностной инструкции. Потом увидел опушку — и жалеть перестал.

Над серым мхом, в воздухе, на уровне человеческого роста висела дыра.

Будто кто-то взял ночь за край и рванул, как старую простыню. Края трепетали, серые, лохматые, а изнутри тянуло холодом — я почувствовал его даже за триста шагов.

Из дыры что-то выпало. Потом ещё. Потом ещё.

Я схватил фонарь и побежал.

Бежать в этом теле было отдельным удовольствием. Ноги — как у цапли после болезни, лёгкие — на полтора вдоха. Сзади топал Мирон.

— Барин! Вернитесь! Я сам!

— Вы с ружьём, Кузьмич, а я с фонарём! Кто из нас осветительный прибор?

— Да вы ж барин!

— Тем более! Барина видно издалека!

У кузницы уже горело.

Не вся — угол, где под навесом лежали угли и солома для горна. Пламя лезло по стене вверх, и в его свете я наконец разглядел, что выпало из дыры.

Собаки. Если бы собак кто-то слепил из мокрого серого мха и забыл вставить глаза. Три штуки, низкие, широкие. Мох свисал клочьями, а когти, чёрные, с палец каждый, скребли по земле, будто кто-то точил о порог ножи.

— Мшанки! — заорал позади Мирон. — Мшанки, барин! Назад!

Одна из тварей повернула ко мне то место, где у нормальной собаки была бы морда. Мох на нём раздвинулся. Зубов там не было. Там было хуже: пустота, и из неё — холод.

Тут я понял очень простую вещь: я здесь бесполезен.

Первый круг. Руки, которые утром не удерживают чашку. Ни огня, ни молнии, ни шашки. Карандашом мшанку не возьмёшь. Можно, конечно, её записать, но ей, по-моему, всё равно.

Не можешь тушить — организуй тушение.

— Вёдра! — крикнул я в сторону деревни, где уже хлопали двери. — Все с вёдрами к кузнице! От колодца, цепочкой! К лесу не подходить!

— Барин, а цепочкой — это как? — крикнул из темноты Фома.

— Это когда ведро идёт, а вы стоите!

— А чего ж ему идти, оно ж ведро!

— Матрёна, объясните мужу!

— Встань, ирод, где стоишь, и бери, что дают! — рявкнула Матрёна, и цепочка образовалась за полминуты. Иногда лучший менеджер — это жена.

Тихон вышел из кузницы, как выходят из церкви: не торопясь.

В одной рубахе, босой, с кувалдой в правой руке. Кувалда эта днём казалась мне обычной кузнечной, тяжёлой и тупой. Сейчас по её бойку бегали едва заметные искры, рыжие, как Тихонова борода. «Искорка», про которую говорил Мирон. Закалённая сталь.

Первая мшанка прыгнула на него без предупреждения.

Тихон не отступил. Он просто повёл кувалдой — снизу, наискось, как бьют по раскалённой заготовке, — и тварь отлетела в сторону с мокрым хрустом, будто кто-то наступил на гнилой пень. Мох на ней вспыхнул рыжими искрами и задымился.

Она дёрнулась и поползла снова.

— Живучая, навье отродье, — сказал Тихон без выражения и шагнул следом.

Хлопнул выстрел. Мирон стоял у плетня с ружьём, длинным, старым, с прикладом, перемотанным проволокой. Вторая мшанка вздрогнула, мох на её боку разлетелся клочьями, и она повернулась к Мирону с видом существа, которое только что очень обиделось.

— Дробь, — пробормотал Мирон, перезаряжая трясущимися руками. — Батюшкино. Её, барин, дробь только злит.

— Тогда не злите её, Кузьмич!

— А что ж мне, уговаривать?!

Мшанка пошла на него. Не бегом — боком, низко, по-крабьи. И я сделал единственное, что мог сделать человек с фонарём.

Я бросил фонарь.

Целился я, честно говоря, в общем направлении. Но мшанка была широкая, а фонарь — керосиновый. Стекло лопнуло у неё на спине, керосин плеснул, и сухой мох вспыхнул, как прошлогоднее сено. Тварь завизжала — тонко, противно, будто гвоздём по стеклу, — и закрутилась на месте, сбивая огонь.

Тихон обернулся на визг. Два шага. Кувалда.

Визг кончился.

— Ловко, барин, — сказал Тихон, тяжело дыша, и посмотрел на меня через огонь. Кажется, впервые — без сомнения в глазах.

Я хотел ответить что-нибудь короткое и мужественное, но в этот момент первая мшанка, та, что дымилась, доползла до Тихона сзади и полоснула его по ноге.

Внутри у меня дёрнулась ниточка — та, басовая.

Не боль. Скорее эхо боли: будто по моей собственной голени провели холодным гвоздём. И тут же — ещё одиннадцать маленьких отзвуков, во все стороны, по всем ниткам. Где-то у колодца охнула Матрёна, уронив ведро. Мирон у плетня схватился за ногу и выругался — не по-церковному.

Тихон же только глянул вниз, на штанину, разодранную, но почти без крови, — и ударил тварь сверху, как сваю.

Эта тоже больше не вставала.

— Две, — сказал Тихон. — Третья где?

Мы оглянулись одновременно.

Третьей не было. Ни у кузницы, ни у плетня, ни у огня. Цепочка с вёдрами уже тянулась от колодца: Степан, Аксинья, Прохор, Фома, Матрёна с мокрым подолом. Вода шипела на горящей стене. Гришка на крыше риги, охрипнув, всё ещё трещал — видимо, на всякий случай, для мёртвых.

— Хозяин, — сказал Тихон очень тихо. — Изба.

Изба Гавриловых стояла в двадцати шагах от кузницы, тёмная, с открытой дверью.

С открытой.

И из неё, волоча за собой рогатину, которая была длиннее его в полтора раза, выбежал Ванька.

— Тятя! Тятя, я тебе рогатину!..

Мшанка вышла из-за угла избы ему навстречу. Медленно. Как будто знала, что спешить некуда.

Тихон побежал. Я никогда не видел, чтобы человек такого размера бежал так быстро, — но двадцать шагов есть двадцать шагов, а мшанке хватило одного прыжка.

Она ударила Ваньку когтями наискось, по боку. Так, как бьют, чтобы не встали.

И мне в бок вошёл пожар.

Другого слова нет. Не порез, не удар — огонь, белый, сплошной, от рёбер до бедра. Все двенадцать ниточек вспыхнули разом, натянулись так, что я услышал их звон, и по каждой ушло — во все стороны, в каждую избу, в каждого. А самая толстая струя пришла назад. Ко мне. Своя доля и сверху ещё — щедро, с горкой, как накладывает Мирон кашу.

Я стоял на коленях. Когда я успел встать на колени — не помню.

Сквозь звон я увидел, как Ванька, отлетев на шаг, сел на землю. Посмотрел на свою рубаху, разодранную от подмышки до пояса. Потом на мшанку. Потом, очень обиженно, снова на рубаху.

— Мамкина рубаха, — сказал он. — Новая была!

И встал.

Мшанка, кажется, растерялась. Насколько может растеряться кусок мха с пустотой вместо морды. Она дёрнулась к нему снова, но тут подоспел Тихон, и всё, что я потом мог вспомнить о третьей мшанке, — это звук. Его кузнецы слышат каждый день: так бьёт молот по наковальне, когда под ним ничего не осталось.

Тихон схватил сына в охапку. Ощупал бок — там, под рваной рубахой, тянулись три красные полосы. Неглубокие. Как от кошки, если кошка очень постаралась.

— Живой, — сказал Тихон. И ещё раз, будто не поверил себе: — Живой.

— Тятя, пусти, задушишь! Я ж рогатину принёс!

Пожар потушили к трём часам. Угол кузницы выгорел до чёрных брёвен, навес рухнул, крыша над горном зияла дырой. Но стены стояли, и горн уцелел.

Дыра над мхом закрылась сама. Я не видел как. Просто в какой-то момент посмотрел в сторону леса, а там уже не было рваной серой простыни — только выжженная полоса и пепел, который медленно оседал, как снег в плохом кино.

Я держался за плетень и делал вид, что просто стою. Получалось средне.

Тихон, отдав Ваньку Ульяне, первым делом полез в кузницу, поддел половицу у наковальни и вытащил железный сундук. Закопчённый, но целый.

— Что там? — спросил я. Голос звучал издалека, как из соседней комнаты.

— Всё. Деньги, какие есть. Ульянин крестик. Инструмент дедов.

— Пожар над ним прошёл, а он цел.

— Так он же под полом, барин. Под полом не горит.

Мысль была важная, профессиональная, но додумать её я не успел, потому что из-под горелых досок выскочила мышь.

Обычная. Серая, маленькая, перепуганная, с опалённым хвостом.

Тихон Гаврилов, который только что голыми руками и одной кувалдой убил трёх тварей из другого мира, издал звук, какого я не слышал даже от Матрёны, и в один прыжок оказался на колоде для рубки дров.

Мышь пробежала под колодой и скрылась в лопухах.

Наступила тишина. Цепочка с вёдрами замерла. Фома Лыков открыл рот. Матрёна — тоже, но, к общему удивлению, промолчала.

— Мышь, — сказал Тихон с колоды, глядя в лопухи, — она, барин, тварь подлая. Хуже мшанки.

— Чем хуже? — спросил я.

— Мшанку хоть видно, куда бить.

Логика, опять же, была железная. В Верстовке вообще с логикой всё было в порядке. Не хватало только крыш.

Я засмеялся — и это была ошибка. Бок отозвался так, что в глазах на секунду стало бело. Я отпустил плетень и пошёл к дому. Мирон что-то говорил мне вслед, кажется, про ружьё и про то, что у него на ноге царапина, «как кот подрал, барин, а кота-то нету!». Я не обернулся. Мне надо было дойти, пока я ещё мог.

Дошёл до сеней.

В сенях было темно и пахло квашеной капустой. Я прислонился к стене, и на тёмных досках передо мной, как на экране, проступило — рябое, неровное, с дырами, но уже с цифрами:

РЕЕСТР ПОРУКИ — держатель: Верстов Е. А. (Первый круг)

Членов: 12 / 12 ▲ до ▒▒▒▒▒▒ круга: ▒▒▒▒▒▒▒▒▒ ▒▒▒▒▒▒ ▒▒▒ 14 ▒▒▒▒ (▒▒▒▒▒▒ 12)

Кубышка: ▒▒▒

№ | Имя | Грамота | Статус

2 | Гаврилов Тихон | чистая | урон 2/12 — цара▒▒▒▒, бок, голень

3 | Гаврилов Иван (Ванька) | чистая | урон 1/12 — царапина, бок

…

12 | Лапин Мирон | чистая | урон 2/12 — ▒▒▒▒▒▒▒▒, бок, голень

Последний случай: удар когтем (тварь «мшанка»), поделено на 12.

Доля держателя: 1/12 + 1/10.

Самочувствие держателя: как после корпоратива, на котором меня били.

Акт осмотра, успел подумать я, сползая по стене. Пострадавший: держатель, один. Положение тела: горизонтальное, в сенях, головой к кадке. Повреждения: бок, множественные. Причина: чужая. Свидетели: капуста.

Потом капусты не стало.

Очнулся я от того, что на меня смотрели.

Смотрел Мирон. Он сидел у дивана на табурете, в очках на верёвочке, с мокрой тряпкой в руках, и вид у него был такой, будто он не спал с прошлого царствования.

— Живой, — сказал он. И перекрестился. И ещё раз.

— Сколько? — спросил я. Голос был как у несмазанной двери.

— Чего «сколько», барин?

— Сколько я лежал?

— Сутки, барин. Сутки и ещё ночь. Нынче восьмое, утро. — Он шмыгнул носом. — Я уж думал за отцом Никодимом посылать. Потом подумал: а платить чем? И не послал.

— Разумно, — сказал я. — Экономия на ритуальных услугах.

Мирон всхлипнул и засмеялся одновременно, отчего очки упали с носа и повисли на верёвочке.

Я попробовал сесть. Бок сказал мне всё, что он обо мне думает. Я посмотрел вниз: под рубахой, туго, в несколько слоёв, была намотана чистая холстина.

— Ульяна перевязала, — сказал Мирон. — Там у вас, барин, три полосы. Как у Ваньки, только глубже. У Ваньки — кошка подрала, а у вас — будто сама рысь.

Логично. Ванька получил свою двенадцатую. А я — свою двенадцатую и десятую сверху. Комиссия держателя, подумал я. Интересно, кто писал этот тариф. И нельзя ли с ним поговорить.

— Кузьмич, а пять рублей?

— Чего?

— Пробный месяц. Кто-нибудь пострадал так, что Порука не помогла?

Мирон надел очки и посмотрел на меня поверх них. Очень долго.

— Барин, — сказал он наконец. — Вы, это. Выйдите на крыльцо.

У крыльца стояла деревня.

Не вся, конечно, — покос никто не отменял. Но человек двадцать, с бабами и детьми, стояли у той самой колонны на кирпиче и ждали. Когда я вышел, держась за косяк, разговоры стихли.

А потом Матрёна Лыкова, ни слова не говоря, задрала край рубахи.

На боку у неё, чуть выше пояса, тянулись три тонкие красные полосы. Уже подсохшие.

— Вот, — сказала Матрёна. — Ночью. Как ножом провело. Я ведро уронила.

— И у меня, — сказал Фома и тоже задрал рубаху. Три полосы. Те же. В том же месте.

— И у меня, — сказала Аксинья Косая.

— И у меня, барин! — Гришка-пастушок, охрипший до шёпота, но гордый.

— И у нас, — Степан с Прохором.

— Ну и у меня, — сказала Агафья-бобылка тоном человека, который впервые показывает мужчинам бок и считает причину уважительной. — Козу хоть не тронуло.

У каждого — три царапины, одинаковые, как отпечатанные. И четвёртая, на голени, — от Тихоновой ноги.

Двенадцать одинаковых царапин. Нет — одиннадцать. Двенадцатая бегала по двору.

Ванька носился вокруг колодца с холстиной, намотанной поверх новой рубахи, и показывал её всем, кто не успел увернуться.

— У меня самая первая! — кричал он. — Это на мне всё было! Мне мшанка — р-раз! А я встал!

— Встал, встал, — сказала Аксинья. — Сядь уже, горе.

Петька, младший Тихонов, стоял у крыльца, задрав голову, и смотрел на меня так, как бабушки смотрят на иконы. Конфета на Пасху определённо была инвестицией с хорошей доходностью.

Последним подошёл дед Ермолай. Он долго молчал. Потом задрал рубаху на тощем, жилистом боку — там тоже было три полосы — и опустил.

— Это что ж, барин, — сказал он. — Это мы его, выходит, всем миром… поделили?

— Поделили, дед.

— Мальца-то.

— Беду мальца, — поправил я.

Дед помолчал. Потом перекрестился — широко, медленно, как крестятся не от страха, а когда что-то понял.

И закашлялся. Долго, с хрипом, сгибаясь пополам над посохом.

Царапины поделились. А кашель — нет. Остался у деда весь, целиком, со своим хрипом.

Значит, не всё, записал я себе. Удар — делится. А то, что сидит в человеке давно, — нет. Пункт был неприятный. Я отложил его в ящик «подумать потом».

— А пять рублей-то, — сказал дед, отдышавшись, с некоторой даже обидой, — выходит, не платить?

— Выходит, не платить, дед. Порука помогла.

— Эх. — Дед Ермолай махнул рукой. — А я уж Прошке сказал, что не дам.

Тихон пришёл, когда все разошлись.

Он встал у крыльца — внизу, у первой ступеньки, — и стоял. Долго. В той же рубахе, что ночью, с подпалиной на рукаве. На голени, под разодранной штаниной, виднелась вторая повязка. Кувалды при нём не было. Руки, без кувалды, он явно не знал, куда девать.

Я сидел на верхней ступеньке. Встать ещё раз мне не дали бы ни бок, ни Мирон.

— Ванька живой, — сказал наконец Тихон. — Это ты?

Он сказал «ты». Не «вы, барин», а «ты», как говорят не барину, а человеку.

— Это вы, — сказал я. — Все двенадцать. Я только бумагу держал.

Тихон посмотрел на мой бок. На повязку, которая выглядывала из-под сюртука. Он не был дураком, этот рыжий великан. Он видел, как я стоял на коленях у плетня.

— Бумагу, — повторил он. — Ага.

— Тихон…

— Ты, барин, не ври мне. — Он сказал это не зло, а устало. — У Ваньки три полосы. У Ули — три полосы. У меня. А ты сутки лежал, как неживой. Уля тебя перевязывала, она мне сказала, какие там полосы.

Я не ответил. Врать человеку, который видел твою повязку, — это уже не профессионализм, а дурной тон.

Тихон помолчал. Потом поскрёб бороду.

— Не было бы счастья, — сказал он медленно, — да несчастье подписало.

Я хотел поправить. Не стал. Так было точнее.

Он поднялся на ступеньку. Одну. Как будто выше ему было не положено.

— Хозяин, — сказал Тихон Гаврилов. — Что прикажешь.

Это был не вопрос. Это была присяга, без свидетелей и гербовой бумаги. Я двадцать лет подписывал договоры на миллионы, и ни один не весил столько, сколько эти два слова у сломанного крыльца.

— Прикажу кузницу починить, — сказал я, когда голос снова стал моим. — И сундук свой не трогай. Пусть под полом лежит. Он у тебя пожар пережил, это хорошее место.

— Хорошее, — согласился Тихон.

— И, Тихон. Мышей в кузнице не держи.

Он посмотрел на меня с таким искренним ужасом, что я пожалел о шутке. Потом понял, что это шутка, и улыбнулся в бороду. Первый раз при мне.

Через полчаса пришла Ульяна и молча поставила на перила пирог. Капустный, ещё тёплый, завёрнутый в полотенце. Постояла, посмотрела на меня — так, как смотрят на человека, который вытащил твоего ребёнка из колодца, — и ушла, не сказав ни слова.

Мирон отрезал кусок и положил мне на колени.

— Барин, — сказал он вполголоса. — В деревне говорят, вы святой. Петька говорит.

— Петька пристрастен. Он подкуплен конфетой.

— Ещё говорят, вы колдун. Прохор говорит.

— А вы что говорите, Кузьмич?

Мирон подумал.

— Я говорю — подменили барина, — сказал он. — Только теперь, ей-богу, не знаю, кому за это свечку ставить.

Вечером мы пили чай на кухне. Вернее, Мирон пил, а я держал кружку обеими руками, потому что одной она у меня ходила ходуном, как на пароходе.

Чай был из листа, мяты и, подозреваю, сена. Но горячий, и это было главное: после суток на диване мне казалось, что меня изнутри выморозили.

— Барин, — сказал вдруг Мирон, опуская блюдце. — А это что?

Я проследил за его взглядом.

Из-под двери, через щель у порога, втекало облачко.

Маленькое, серое, размером с кошку, если кошку сделать из тумана над рекой. Оно ползло по полу, как пар по холодной воде, и в нём, на месте, где у кошки были бы глаза, горели две искры. Тусклые, голубоватые.

Мирон поднялся медленно, не отрывая от облачка взгляда.

— Хмарь, — сказал он шёпотом. — Это ж хмарь, барин. С прорыва. Гришка говорил, у того места под лопухом что-то серое сидит, весь день. Я думал — мох.

Облачко остановилось посреди кухни. Искры повернулись к Мирону. Потом к самовару. Потом ко мне.

И оно поплыло ко мне.

— Барин, не шевелитесь! — Мирон уже держал в руках веник. Откуда он его взял, я так и не понял: кажется, Мирон носил веник при себе, как другие носят крестик. — Она тепло пьёт! Из людей! Я сейчас её…

— Подождите, Кузьмич.

Облачко подплыло к моему колену и замерло. От него тянуло прохладой — не мёртвым холодом, как из той дыры, а как от погреба в жару.

— Фш-ш-ш, — сказало оно. Тихо и очень довольно, как вода на горячей сковородке.

И забралось ко мне на колени.

— Барин, она ж вас выпьет!

— Не выпьет. Я ей просто тёплый, Кузьмич. Через меня ночью двенадцать человек прошло, там, видно, до сих пор тлеет.

— Так она ж греться пришла, как кошка к печи?

— Как кошка к печи.

— Барин! — взмолился Мирон, поднимая веник, как хоругвь. — Это ж нечисть! С Изнанки! Её ж выметать надо, и окна святой водой…

— Кузьмич, — сказал я. — Оставьте её.

— Да на что она вам?!

Облачко перетекло с колен по рукаву мне на плечо и устроилось там, обернувшись вокруг шеи, как шарф. Прохладный, лёгкий, почти невесомый. Бок под повязкой, горевший весь день, вдруг стал болеть тише.

Я посмотрел на Мирона, на веник, на облачко у себя на плече.

— Она подписала договор аренды, — сказал я.

— Какой договор?! Она ж… она ж не умеет!

— Устный. Она пришла сама, по доброй воле, и ведёт себя прилично. В деревне ни одна изба такого про себя не скажет. Опустите веник. Это называется «добросовестный арендатор».

Мирон опустил веник. Не до конца — так, чтобы при случае можно было поднять обратно.

— И как же вы её звать будете? — спросил он с отчаянием человека, который понимает, что спор уже проигран, но сдаётся по всей форме. — Нечисть-то?

Облачко на плече шевельнулось. Искры мигнули мне в ухо.

— Хмарька, — сказал я.

— Фш-ш, — сказала Хмарька, и, кажется, согласилась.

Мирон перекрестил её. На всякий случай — издалека. Хмарька не обратила внимания, из чего я сделал вывод, что с религиозной точки зрения она, по крайней мере, нейтральна.

Я взял кружку и сделал глоток.

И чуть не выплюнул.

Чай был ледяной. Не остывший — ледяной, как из колодца в январе. Минуту назад от него шёл пар, а теперь на краю кружки, у самой ручки, белела тонкая полоска инея.

Я посмотрел на Хмарьку. Хмарька смотрела в сторону, с видом существа, которое понятия не имеет, о чём речь.

— Кузьмич, — сказал я. — Это не чай. Это квас с претензией.

Мирон посмотрел на кружку, на иней, на Хмарьку, и в глазах у него впервые за весь вечер мелькнуло что-то похожее на злорадство.

— Сами взяли, барин, — сказал он. — Арендатора.

Я поставил кружку. Хмарька довольно зашуршала и устроилась поудобнее, прохладной щекой к моей шее. Ниточки внутри лежали ровно, тихо, двенадцать штук, и одна из них — басовая — гудела по-новому, как будто её подтянули на полтона.

Я закрыл глаза. Рябая таблица проступила почти сразу, будто ждала.

РЕЕСТР ПОРУКИ — держатель: Верстов Е. А. (Первый круг)

Членов: 12 / 12 ▲ до ▒▒▒▒▒▒ круга: ▒▒▒▒▒▒▒▒▒ ▒▒▒▒▒▒ ▒▒▒ 14 ▒▒▒▒ (▒▒▒▒▒▒ ▒▒)

Кубышка: ▒▒▒

№ | Имя | Грамота | Статус

2 | Гаврилов Тихон | чистая | ▒▒▒▒▒▒▒▒

…

Последний случай: нет.

Самочувствие держателя: холодный чай. Судя по всему, навсегда.

Глава 4. Барышня с высоким риском

Через три дня после того, как меня чуть не посадили в Северске, я поехал в Северск продавать страховку.

Мирон считал это безумием. Он сказал об этом утром, за воротами, на мосту через Студёнку и ещё раз — на въезде в город, когда над крышами показалась колокольня Троицкого собора.

— Барин, вас там все знают.

— Это хорошо, Кузьмич. Узнаваемость бренда.

— Вас там знают пьяным в канаве!

— Значит, есть куда расти.

Мирон вздохнул так, что Сухарь оглянулся. В бричке за нашими спинами лежали четыре мешка муки с верстовской мельницы: Мирон вёз их на воскресную ярмарку, а меня — так, заодно, как довесок, который не удалось оставить дома.

Хмарьку дома оставить удалось. Я посадил её в погреб, к кадке с квасом.

— Ответственная должность, — объяснил я. — Квас не должен закипеть.

— Фш-ш, — сказала Хмарька и обвилась вокруг кадки.

— Барин, а что щеколда облаку? — спросил Мирон, запирая погреб.

— Ничего, Кузьмич. Но вам будет спокойнее.

Он перекрестил дверь снаружи. Пусть у человека будет иллюзия контроля.

Бок под холстиной ныл ровно и терпимо, как зуб, который ещё не решил, болеть ему всерьёз или так, для порядка. Руки по утрам тряслись по-прежнему. Горечь во рту тоже никуда не делась. Отличное похмелье, крепкое: три дня ни капли, а оно держится, как старый сотрудник за должность.

— Барин, — сказал Мирон, когда мы въехали на Ярмарочную, — а чего вы им продавать-то будете? У вас же дюжина. Больше-то не возьмёт. Вы сами сказали.

— Сам сказал.

— Ну?

— Кузьмич, — сказал я, — когда в булочной кончился хлеб, что делает умный булочник?

Мирон подумал.

— Закрывает лавку?

— Записывает, кому завтра оставить.

Ярмарка в Северске была как маркетплейс, только живой, громкий и пахнущий навозом.

Ряды тянулись от собора до самой реки. Сапоги связками, как баранки. Где-то визжал поросёнок, будто знал, зачем его привезли. Где-то играла гармонь — плохо, но с чувством.

А над всем этим — женский голос.

— Пирожки-и-и! С капустой! С ливером! С ягодой! Горячие, как свекровь! Подходи, пока не остыли, остынут — сама съем!

Голос шёл из дальнего конца площади, через два ряда, и всё равно перекрывал гармонь. Торговку я не разглядел — только яркий платок над толпой, рыжий, как сигнальная ракета.

— Это кто?

— Пескарёва, вдова, — сказал Мирон. — Горластая. Её, говорят, в Залесске слышно.

С таким голосом, подумал я, в отделе продаж можно обойтись без телефонов. И запомнил.

Между рядами по двое ходили люди в серых мундирах, с шашками и одинаковыми скучающими лицами. Щитовики. Лавочники кланялись им чуть ниже, чем покупателю, и чуть выше, чем становому.

Сама контора «Щита» стояла на углу Соборной. Единственный на площади каменный дом, в два этажа, с чугунным крыльцом и гербом над дверью: щит, а на щите ещё щит поменьше.

— Кузьмич, а щитовиков сколько на ярмарке?

— Десятка два, барин. По воскресеньям всегда.

— А тварей на ярмарке когда последний раз видели?

— Тьфу на вас. Никогда.

Я подумал, что это очень честный герб. Щит, прикрытый щитом. Охрана, которая охраняет в основном себя.

— Кузьмич, — спросил я, — а сколько в уезде должны «Щиту»?

— Все, барин, — просто сказал Мирон. — Кто не должен, тот ещё не занимал.

Мы встали с мукой у края ряда, между бабой с горшками и мужиком с дёгтем. Мирон начал торговать мукой. Я начал торговать будущим.

— Добрые люди! — сказал я, встав на подножку брички.

Добрые люди обернулись. Узнали. Это было видно сразу: лица у них стали такие, какие бывают у зрителей, когда на сцену выходит клоун, а они пришли на драму.

— Верстов, — сказал кто-то. — Который амбар.

— Который не поджигал, — поправил я. — Это суд установил. Точнее, мыши. Но мыши на суде дали показания добровольно.

В толпе хмыкнули. Хороший знак: где смеются, там слушают.

— Слыхали, что у меня в Верстовке было в ночь на седьмое?

— Мшанки были, — сказал кто-то.

— Мальца, говорят, порвали.

— Кровянка там у них, — сказали третьим голосом, с особенной интонацией. Так в Москве говорят «микрозайм».

— Мирон Кузьмич, — сказал я, — будьте любезны, наглядное пособие.

Мирон посмотрел на меня с ненавистью, оглянулся на баб, покраснел до бакенбард — и задрал жилет вместе с рубахой.

Три красные полосы на боку. Подсохшие, ровные, как по линейке. И четвёртая — на голени, если закатать штанину, но штанину Мирон закатывать отказался наотрез.

— Не порвали, — сказал я. — Мальца мшанка ударила так, чтобы не встал. — А у мальца — вот такие же царапины. Как у Кузьмича. Как у всей деревни. Беда на двенадцать человек — и никто не умер. Даже в постель не лёг.

Кроме одного, добавил я про себя. Но это была информация для служебного пользования.

Толпа молчала. Потом баба с горшками, соседка по ряду, перекрестилась. За ней — ещё двое. Мужик с дёгтем сплюнул.

— Колдовство, — сказал он.

— Арифметика, — сказал я.

— Кровь на бумажку!

— Капля. У вас, уважаемый, комар больше берёт и ничего не обещает.

Кто-то засмеялся. Мужик с дёгтем — нет. Он плюнул ещё раз, уже в другую сторону, и отвернулся к своему ведру.

— А нам-то что, барин? — спросил из толпы молодой голос. — Ты ж нас не возьмёшь. Говорят, у круговщика порука до дюжины.

— Правильно говорят. Пока до дюжины.

— А потом?

— А потом больше. Дар растёт, как растёт любое дело. Сначала лавка, потом магазин, потом торговый дом. — Я достал из кармана сюртука листок, сложенный вчетверо, и карандаш Хлыстова. — Поэтому я сегодня никого не беру. Я сегодня записываю. Предварительная запись на следующий круг. Кто записан — тот первым войдёт, когда откроются места. Без очереди, без давки, бесплатно.

— Бесплатно? — переспросила баба с горшками с тем недоверием, с каким на ярмарке слушают слово «бесплатно».

— Совершенно. Это как на пасхальные куличи записываться в Великий пост. Есть пока нельзя, но место за вами.

Толпа обдумала. Толпа, как всякая толпа, думала долго и вразнобой.

Потом от неё отделился первый.

Это был дьячок. Тот самый, щуплый, с жидкой бородкой, который три дня назад на пепелище писал акт осмотра и ронял чернильницу. Он подошёл бочком, оглянулся на колокольню, как будто она могла донести настоятелю, и прошептал:

— Евлампий. Дьячок при Троицком. Запишите, барин. Только… отцу Никодиму не говорите.

— Тайна исповеди, — заверил я и записал. — А почему вы?

— Я акт писал, — просто сказал Евлампий. — Мыши-то не врали.

Вторым подошёл бондарь из Заречья, Савва Кучкин, широкий, как его бочки, с обручем на плече. Он не шептал. Он сказал громко, на весь ряд:

— У меня в позапрошлом годе брат под прорыв попал. Ногу оторвало. Кабы на двенадцать… — Он не договорил, махнул рукой. — Пиши, барин. Хуже не будет.

— Хуже не будет, — согласился я. — Это, кстати, отличный девиз для страховой компании. Жаль, что продаёт плохо.

Третьей протиснулась молочница, рябая, бойкая, с двумя крынками в руках.

— И меня пиши. Пелагея я.

— А вы почему, Пелагея?

— А Савва записался. Он мне кум.

— И всё?

— А с кумом, барин, хоть в прорыв, хоть на ярмарку. Разницы никакой.

Три имени. Три имени, написанные карандашом исправника на обороте старого счёта, — первая в истории уезда база клиентов.

— Изнанку на себя накличешь, круговщик! — крикнули из толпы.

— А мука почём? — крикнули оттуда же, тем же голосом.

— Три копейки фунт, — тут же ответил Мирон, и, к его чести, продал два мешка, пока я продавал воздух.

Бондарь Савва уходить не спешил.

— Барин, — сказал он, понизив голос, — а ежели прямо сейчас? Я заплачу. Я ж кровь дам, мне не жалко. Ты попробуй.

Я хотел сказать «нельзя». А потом подумал, что «нельзя» мне до сих пор говорил только Мирон, и то со слов других. Своими глазами я этот предел не видел. А страховщик, который верит на слово, — это не страховщик, а жертва.

— Дайте руку, — сказал я.

Савва протянул ладонь — сухую, тёплую, в мозолях от обручей. Я взял её и потянулся внутрь, к узлу за грудиной.

Двенадцать ниточек лежали там плотно, как карандаши в коробке. Бас. Непоседа. Хрипотца. И все остальные. Я попробовал подвинуть их, чтобы между ними легла тринадцатая.

Не легла.

Просто места не было. Как в маршрутке, где все уже сидят и стоят, а водитель всё равно говорит «проходим, не стоим». Только здесь водителя не было, а был железный край.

Перед глазами на миг проступило рябое:

РЕЕСТР ПОРУКИ — держатель: Верстов Е. А. (Первый круг)

Членов: 12 / 12 ▲ до ▒▒▒▒▒▒ круга: ▒▒▒▒▒▒▒▒▒ ▒▒▒▒▒▒ ▒▒▒ 14 ▒▒▒▒ (▒▒▒▒▒▒ 9)

Кубышка: ▒▒▒

Связать: ▒▒▒▒▒▒▒. Предел.

Последний случай: нет.

Самочувствие держателя: как менеджер, которому не дали открыть тринадцатый договор. Лимит.

Я отпустил руку Саввы. В висках стучало, бок напомнил о себе.

— Не берёт? — спросил Савва.

— Пока не берёт. Предел.

Он подумал и вдруг широко улыбнулся.

— Значит, не врёшь, барин. Кабы врал — взял бы деньги и сказал, что взяло.

— А если бы взяло?

— А если бы взяло, — рассудил Савва, — я б тогда тебе и бочку задаром. Ну, раз не взяло — бочку за деньги.

Он ушёл, насвистывая. Я посмотрел ему вслед. Бондарь Савва Кучкин только что провёл самый короткий в моей жизни аудит и выдал заключение без замечаний.

С Рогожиными я столкнулся у коновязи.

Мирон ушёл к лавке за солью, а я пошёл к бричке, где Сухарь меланхолично жевал чужое сено.

У коновязи, в тени тополя, стояли двое. Серый человек в сером сюртуке, с кожаной папкой под мышкой, и щитовик с нашивками на рукаве. Серый что-то говорил — тихо, без выражения, — а щитовик слушал и иногда кивал. Я узнал папку раньше, чем лицо. Это был тот самый, с пепелища.

Он поднял глаза. Посмотрел на меня ровно секунду — как смотрят на строчку в ведомости, чтобы проверить, не изменилась ли сумма. И отвернулся к щитовику.

Я тоже отвернулся. Когда тебя заносят в ведомость, лучше быть обычной строчкой.

И тут с чугунного крыльца конторы «Щита», что стояла через дорогу от коновязи, спустилась барышня.

Тёмные волосы, убранные так гладко, будто их не причёсывали, а чертили по линейке. Строгое серое платье. Перчатки. В руках — папка, перевязанная лентой, и лицо человека, который только что внимательно прочитал условия кредита и ничего хорошего там не нашёл.

За ней шагал молодой человек. Высокий, плечистый, с чёрными кудрями и в тёмно-зелёном мундире без погон. Шагал так, будто весь Северск был плацем, а он на нём — единственный офицер.

Чужая память шевельнулась во мне, как старая рана к дождю. Светлое платье. Именины. Бокал в моей руке, который почему-то наклонился. Красное вино, медленно ползущее по белому шёлку. И чей-то смех, пьяный, громкий, — мой.

Память отвернулась. Я бы на её месте тоже отвернулся.

Барышня остановилась. Посмотрела на меня. Меня, на всякий случай, ещё раз пересчитали — от картуза до сапог, — и итог её явно не удивил.

— Елисей Андреевич, — сказала она. Голос был ровный и прохладный, как подвал в июле. — Вы трезвы?

— С утра, — честно сказал я.

— Тогда это ещё тревожнее.

Она сказала это так спокойно, что я даже не сразу понял, что меня только что уложили на лопатки одной фразой. Аглая Ильинична Рогожина. Имя всплыло само, вместе со вкусом стыда, который был не моим, но, похоже, перешёл ко мне вместе с телом, как долги к наследнику.

— Аглая, — сказал молодой человек сквозь зубы. — Идём.

— Сейчас, Платон.

Она не уходила. Смотрела на меня — внимательно, как смотрят на знакомый документ, в котором вдруг заметили новую подпись.

И вот тут я совершил ошибку. Профессиональную.

Двадцать лет я смотрел на людей и считал. Это происходит само, как у таксиста — маршрут. Барышня из рода магов. Явно дар, явно не слабый — от неё тянуло прохладой даже в жару. Семья должна «Щиту»: только что из конторы, с папкой и с таким лицом. Умна. Читает договоры. Опасна для любого, кто пишет мелким шрифтом.

— Барышня с высоким риском, — пробормотал я себе под нос, — но премиальный клиент.

Тихо. Почти беззвучно. Для себя.

Аглая Ильинична подняла бровь. Одну. Тонкую, тёмную, идеальную. Так поднимает бровь аудитор, когда находит в отчёте строчку «прочие расходы» на миллион.

А её брат, как выяснилось, слышал.

Сначала я подумал, что начинается гроза.

В воздухе запахло так, как пахнет после молнии, — резко, остро, железом. У ближайшей лошади встала дыбом грива. А потом встали дыбом волосы у Платона Рогожина.

Все. Разом. Чёрные кудри поднялись вверх, как у человека, сунувшего палец в розетку, и по ним, щёлкая, побежали голубые искры. Со стороны это было похоже на очень злой одуванчик.

— Что вы сказали? — спросил он. Негромко. Очень вежливо. Искры при этом трещали, как дрова в печи.

— Я сказал, что ваша сестра…

— Я слышал, что вы сказали.

— Тогда зачем спрашиваете?

Где-то за спиной глухо стукнуло: торговка уронила горшок. Больше на всю коновязь не прозвучало ничего.

— «Риск», — медленно повторил Платон. — «Клиент». Вы, сударь, говорите о моей сестре, как о… как о лавке! Как о мешке с мукой!

— Мешок с мукой — это совсем другой тариф, — сказал я раньше, чем успел себя остановить.

Где-то за спиной кто-то фыркнул. Аглая Ильинична не фыркнула, но уголок её рта дрогнул — на долю секунды, как стрелка весов.

Платон сделал шаг ко мне. Он был выше на голову и шире на половину меня. От него било теплом и статикой, у меня на руках поднялись волоски.

— Сударь, — сказал он звонко, на всю площадь, — вы оскорбили мою сестру и, что хуже, мою логику!

Я честно не понял, при чём тут его логика. Подозреваю, он тоже. Но фраза была хорошая, и площадь её оценила: ряды затихли, гармонь сбилась и умолкла.

— Я, Платон Ильич Рогожин, вызываю вас. — Он сдёрнул с руки перчатку и швырнул её мне под ноги. Перчатка упала в пыль рядом с конским яблоком. Не прямо в него — но рядом. — Если в вас осталось хоть что-то от дворянина.

Площадь выдохнула. Одним большим выдохом, как кузнечный мех.

— Ну всё, — сказал кто-то в толпе с глубоким удовлетворением. — Хоронить круговщика будем.

— А и будем! Четвёртый круг, это ж молния!

— Да от него угольков не останется!

— Ставлю гривенник, что и хоронить нечего будет!

— Принимаю! Пуговицы останутся, пуговицы не горят!

Я обернулся. Мирон стоял у лавки с мешочком соли в руке и был белый, как его мука. Мешочек медленно выскальзывал у него из пальцев.

Я посмотрел на перчатку в пыли. Потом на Платона. Он ждал. Искры на его голове трещали, и я подумал, что вот так, наверное, выглядит человек, который никогда в жизни не проигрывал и поэтому совершенно не понимает, что сейчас делает.

Карандаш сам оказался у меня в пальцах. Я покрутил его — раз, другой, как крутил ручку на совещаниях, когда клиент начинал кричать.

Ничего не сказал. Просто покрутил.

Платон проследил за карандашом взглядом. Искры на мгновение сбились.

Я наклонился — бок отозвался, но я довёл дело до конца — и поднял перчатку. Отряхнул от пыли. Аккуратно, двумя пальцами, как улику.

— Я вас услышал, Платон Ильич, — сказал я. — Вызов принят.

По толпе прошёл гул. Видимо, ставки менялись.

— Как вызванная сторона, — продолжил я, — по обычаю назначаю место и условия. Письменно. Чтобы потом не было разночтений.

— Каких ещё разночтений? — Платон моргнул. — Сударь, это дуэль, а не купчая!

— Любая дуэль — это договор, Платон Ильич. Просто обычно его заключают на словах, а потом выживший рассказывает, как всё было. Я предпочитаю, чтобы рассказывала бумага.

Аглая Ильинична, которая всё это время стояла неподвижно, чуть повернула голову. Как будто услышала знакомое слово на чужом языке.

Гербовую бумагу продавали в лавке у почты. Лист — шестьдесят копеек.

У меня было семь.

— Кузьмич, — сказал я, — одолжите шестьдесят копеек.

Мирон, только что подобравший соль, посмотрел на меня так, будто я попросил у него почку.

— На что, барин?

— На гербовую бумагу.

— На бумагу?! Вас убивать собрались, а вы — бумагу?

— Именно поэтому, Кузьмич. Без бумаги меня просто убьют. А с бумагой — убьют по правилам.

Он полез за пазуху, достал выручку за муку, завязанную в платок, и отсчитал. Медленно. Каждую монету — с таким лицом, будто провожал её на войну.

— Барин, — сказал он шёпотом, — это ж за муку… Это ж… — Он умолк. Похоже, даже коровы не помогали ему выразить глубину момента.

— Это инвестиция, Кузьмич.

— Во что?!

— В мои похороны. Если всё пойдёт плохо — на бумаге будет написано, что я был прав.

Писал я на крышке бочки, которую прикатил бондарь Савва: ему, похоже, понравилось быть в первых рядах.

— Барин, а чего так медленно?

— Разборчиво, Савва. Это потом будут читать вслух.

— Кто?

— Свидетели. Или поп над гробом.

Условия поединка между Платоном Ильичом Рогожиным, вызывающей стороной, и Елисеем Андреевичем Верстовым, стороной вызванной.

Первое. Поединок имеет быть 12 июля сего 1911 года, в полдень, у верстовской мельницы на речке Студёнке.

Второе. Каждая сторона пользуется своим даром без ограничений.

Третье. Поединок ведётся в круге, очерченном вызванной стороной в день поединка. Сторона, первой вышедшая за черту круга хотя бы одной ногою, признаётся проигравшей, каково бы ни было в ту минуту состояние другой стороны.

Четвёртое. Ставка — триста рублей. Платит проигравший. Секунданты сторон свидетельствуют исполнение.

Я перечитал. Ни одной лишней запятой. Ни одного прилагательного. Хороший договор — как хороший нож: ничего лишнего и всё острое.

— Подпишите вот здесь, Платон Ильич.

Я протянул ему карандаш. Платон взял его, как берут чужую ложку. Посмотрел на лист. Посмотрел на меня. Волосы у него уже почти легли, только на макушке ещё торчал упрямый вихор и изредка постреливал.

— Триста рублей, — сказал он. — У вас, сударь, есть триста рублей?

— Нет.

— А если вы проиграете?

— Если я проиграю, Платон Ильич, платить будет, полагаю, некому. — Я пожал плечами. — Это называется ограниченная ответственность.

Он не понял. По лицу было видно, что не понял, но звучало это так, будто я опять его оскорбил, и при этом придраться было не к чему. Платон фыркнул, размашисто расписался — в полстроки, с завитком — и бросил мне карандаш.

— Платон, — негромко сказала Аглая Ильинична. — Ты хотя бы прочитал?

— Зачем? — искренне удивился Платон. — Он Первого круга.

Толпа засмеялась. Платон повернулся к ней, приосанился и тоже засмеялся. Это был хороший смех: смех человека, который уже видит, как всё кончится.

Аглая Ильинична протянула руку в перчатке.

— Позвольте.

Я отдал ей лист.

Она читала молча. Не бегло, как читают бумагу, которую надо подписать, а так, как читают бумагу, которую потом придётся выполнять. Первый пункт. Второй. На третьем её глаза остановились.

Я видел, как она перечитала его. Раз. Потом ещё раз, медленнее, задержавшись на одном месте. Я знал на каком. «Очерченном вызванной стороной в день поединка».

Потом она подняла глаза. Посмотрела на меня. Не как на пропойцу, который когда-то облил её вином. И не как на круговщика. А так, как смотрит игрок на соседа по столу, когда понимает, что тот не случайно сбросил козырь.

Я выдержал этот взгляд. У должников глаза обычно бегают, а у неё стояли, как вода в проруби.

Она ничего не сказала.

Ни брату. Ни мне. Ни толпе. Просто вернула лист — и тонкая бровь, которая полчаса назад взлетела вверх, теперь медленно, задумчиво опустилась.

— Идём, Платон, — сказала она. — Отец ждёт.

— До послезавтра, круговщик! — бросил Платон через плечо. — Закажите себе гроб по мерке. Чтобы не просили потом из пуговиц собирать.

Они ушли. Толпа не расходилась.

— Минуту простоит, — говорили за моей спиной. — Ну, две.

— Какие две! Он и до мельницы не доедет, по дороге со страху помрёт!

— Мужики, а гроб почём нынче у Фаддеева?

— Да на него и малого хватит. Он худой.

— Это я слышу, — сказал я, не оборачиваясь.

— Так мы ж любя, барин! Мы ж на вас и ставим. Что две минуты.

— Барин, — тихо сказал Мирон у меня за плечом. Голос у него был, как у человека, который только что видел, как его дом уезжает на чужой телеге. — Это ж Четвёртый круг. Он в академии быка молнией убил. На спор.

— Быка?

— Быка, барин.

— Хорошо, — сказал я. — Значит, я не бык. Уже преимущество.

Серого человека с папкой у коновязи больше не было. Щитовик, с которым он говорил, стоял один и смотрел мне вслед. Долго. Задумчиво. Будто прикидывал, к какому числу надо будет снимать деньги со ставки.

Вечером того же дня я стоял у верстовской мельницы и смотрел вверх.

Мельница была старая, двухэтажная, на сваях над Студёнкой, с большим колесом, которое вертелось лениво, как пенсионер на скамейке. На крыше, над коньком, торчал шпиль. Железный, ржавый, высотой в два человеческих роста, с флюгером в виде петуха, у которого давно отвалился хвост.

Я приметил его ещё в день приезда. Тогда подумал: «Риск удара молнии в грозу — повышенный, в тариф заложить». Профессиональная привычка. Двадцать лет я не мог пройти мимо колокольни, не прикинув, сколько стоит её страховать.

Теперь шпиль был лучшим, что случилось со мной в этом мире. После Хмарьки.

За спиной заскрипело. Тихон шёл от кузницы с мотком на плече. Медь. Тонкая, красноватая проволока, моток размером с тележное колесо.

— Всё, что было, хозяин, — сказал он, сгружая моток к моим ногам. — Дедова ещё. На кой она тебе?

Я не ответил сразу. Посмотрел на шпиль. На реку под колесом. На мельничный пруд, тёмный, гладкий, как зеркало. На поле перед мельницей — ровное, без деревьев, где очень удобно чертить круги.

— Тихон, — сказал я. — Ты знаешь, что такое громоотвод?

Тихон подумал. Честно, основательно, как думал обо всём.

— Нет, хозяин.

— Сейчас узнаешь.

Работали до темноты. Тихон лазил по крыше, как медведь по сосне, — неловко, но с полной уверенностью, что сосна выдержит. Я стоял внизу и командовал, держась за бок.

— К самому шпилю крути, Тихон! Виток к витку!

— Кручу, хозяин. А дальше куда?

— Вниз. По стене, по свае — и в воду.

— В воду-то зачем? Медь ж позеленеет.

— Чтобы ему было куда уйти.

— Кому — ему?

— Тому, кто придёт послезавтра в полдень.

Тихон помолчал на крыше. Потом перекрестился — одной рукой, второй держась за конёк.

— Семь раз перекрестись, — сказал он, — один раз лезь.

И полез дальше.

Мирон пришёл, когда уже взошла луна. С фонарём, в жилете поверх рубахи, с лицом человека, который полдня считал, сколько стоят похороны, и насчитал больше, чем есть.

Он долго стоял рядом молча. Тихон на крыше прикручивал последний виток. Мельничное колесо скрипело.

— Барин, — сказал наконец Мирон. — А ежели не выйдет?

Я посмотрел на шпиль, чёрный на фоне неба. На медную нитку, бегущую от него вниз, к воде.

— Тогда, Кузьмич, — сказал я, — у вас будет полноценный страховой случай. Без выплаты.

Мирон не засмеялся. Я его понимал.

А над Пустошью, далеко на краю неба, беззвучно вспыхнуло. Раз. Потом ещё. Белые трещины молний бежали по тучам и гасли, не долетая до земли, и грома за ними не было — ни звука, только ночь, кузнечики и скрип колеса.

Сухая гроза. Небо репетировало.

Глава 5. Пункт третий. Мелкий шрифт

Утром двенадцатого июля Тихон шил мне саван.

Так это выглядело со стороны. Здоровенный рыжебородый мужик сидел на лавке в кухне, растянув на коленях мой единственный сюртук подкладкой вверх, и толстой иглой пришивал к ней медную сетку. Мелкую, частую, сплетённую за вчерашний день из остатков дедовой проволоки.

— Тихон, а саван обычно шьют попроще, — сказал я.

— Это не саван, хозяин. — Он перекусил нитку. — Это ты так велел.

— Я помню. Я просто проверяю, все ли в доме спокойны.

В доме спокойны были не все. Мирон с самого рассвета ходил из угла в угол и шевелил губами. Я подозревал, что он не молится, а считает: гроб у Фаддеева, отпевание, поминки, — и каждый раз получает сумму, которой нет.

— Ещё цепочку, — сказал Тихон и поднял на свет тонкую медную цепь в аршин длиной. — Куда её?

— Сверху — к сетке, под мышкой. Снизу — к каблуку. Чтобы волоклась по земле.

— Волоклась, — повторил Тихон, как повторяют незнакомое слово в молитве. — Хозяин, а люди что скажут?

— Скажут, что круговщик со страху цепью к земле прикован. Пусть говорят. Главное, чтобы цепь не отвалилась раньше, чем они договорят.

Тихон подумал и пришил вторым швом.

Я надел сюртук. Он стал тяжелее фунта на три и звенел при каждом движении, тихо, как кошелёк у богатой вдовы. Бок под холстиной заныл: сетка легла как раз на свежие полосы.

— Хозяин, — Тихон оглядел меня, — а это от молнии точно поможет?

— Это называется клетка Фарадея.

— Фарадея, — сказал Тихон уважительно. — Святой?

— Почти. Англичанин.

Мирон перестал ходить.

— Барин, — сказал он слабым голосом, — вы на дуэль идёте под англицким святым. Да ещё в медной клетке. Родитель ваш, царство небесное…

— Родитель мой, Кузьмич, на дуэль с Четвёртым кругом не ходил. А то бы, может, тоже ходил в клетке.

Из кармана сюртука высунулась Хмарька. Две голубые искорки поморгали на меня, на Тихона, на медь. Она пощупала сетку краешком себя, сказала «фш-ш» с явным неодобрением и спряталась обратно.

— Ты остаёшься дома, — сказал я карману.

Карман не ответил. Карман был занят арендой.

Публика начала съезжаться к одиннадцати.

Я знал, что Северск придёт. Не знал, что Северск придёт весь.

Сначала пылили телеги с мещанами, потом тарантасы с дворянами и дамами под зонтиками. Кто-то привёз самовар. Бондарь Савва прикатил бочку и сел на неё, как на трибуну, а молочница Пелагея пристроилась рядом.

Луг перед мельницей за полчаса стал похож на ярмарку, на которую перенесли кладбище.

— Квас! — кричал кто-то. — Квас холодный! Последний квас перед похоронами!

— Ставки принимаю! Две минуты против пяти!

— Какие пять, он и одной не выстоит!

У края луга остановилась подвода, и с неё неторопливо слез длинный человек в чёрном, с аршином под мышкой.

— Фаддеев, — шепнул Мирон, хватая меня за рукав. — Гробовщик. Барин, он мерку снимать приехал.

— Скажите ему, что заказ пока не подтверждён.

— Барин!

— И что аванс я не дам.

Фаддеев, как профессионал, на меня смотрел с одобрением: худой, лишнего дерева не уйдёт.

Верстовка вышла вся. Матрёна Лыкова стояла впереди с таким лицом, будто это её вызвали на дуэль и она намерена победить. За ней — Фома, с двумя вёдрами.

— Фома, а вёдра зачем?

— Матрёна велела, барин.

— А ей зачем?

— Не сказала. — Фома вздохнул. — Она никогда не говорит. Потом сами понимаем.

— Барин, — Матрёна шагнула ко мне и понизила голос до своего обычного, то есть слышного на том берегу, — ты, главное, не помирай. Мы ж только подписались.

— Постараюсь, Матрёна. Мне это тоже невыгодно.

Дед Ермолай опирался на клюку и кашлял. Гришка влез на иву над прудом — дежурный по объекту, без трещотки, но с полной ответственностью. Ванька прыгал у отца под ногами, задирал рубаху и показывал городским мальчишкам свои три царапины.

— Самая первая! — кричал он. — У меня самая первая, а у вас вообще никаких!

Городские мальчишки завидовали.

А потом на дороге показались всадники.

Трое. Впереди — грузный пожилой господин на гнедом, с седыми усами щёткой и ружьём за плечом, хотя на дуэль, кажется, с ружьями не ходили. Рядом с ним — Аглая Ильинична, в тёмной амазонке, в перчатках, на серой кобыле, прямая, как линейка в бухгалтерии. Позади — Платон, а с ним ещё один молодой человек, светловолосый, румяный, в канотье, который ехал так, будто его позвали на пикник и он только по дороге узнал, что на похороны.

Луг затих. Даже самовар, кажется, перестал шуметь.

Барон Рогожин спешился, отдал повод конюху и подошёл ко мне. Тот самый, что неделю с небольшим назад смотрел с края пепелища, как я ковыряюсь в золе.

— Сударь, — сказал он отрывисто.

— Господин барон.

— Секундантом моего сына будет Кирилл Званцев. Сосед. — Румяный молодой человек в канотье снял шляпу и поклонился мне с застенчивой любезностью, как поклонился бы покойнику, с которым не успел познакомиться при жизни. — Ваш секундант, сударь?

— Мирон Кузьмич Лапин.

Барон перевёл взгляд на Мирона. Мирон стоял в чистом жилете, с очками на верёвочке, и держал в руках счёты, потому что забыл их положить. Секундант-дворянин из Мирона был как из меня кузнец.

— Он не дворянин, — сказал барон.

— Зато самый старый человек в моём роду, господин барон. Служил ещё моему деду. Других мужчин в роду Верстовых нет. Все на погосте.

Барон помолчал. Посмотрел на Мирона, на его счёты, на меня. Ус у него дёрнулся.

— По возрасту, — решил он. — Извольте. Возражений нет, Кирилл?

— Никаких, — поспешно сказал Званцев. — Я вообще… Никаких.

Мирон сглотнул и поклонился барону так низко, что очки на верёвочке стукнули его по колену.

Барон не уходил. Постоял, глядя мимо меня на мельницу, и сказал тише, почти себе в усы:

— Сударь. Мой сын вас убьёт. Вы это понимаете?

— Понимаю, господин барон. Поэтому я и писал условия.

— Бумажка от молнии не спасает.

— Смотря какая бумажка.

Барон перевёл взгляд на меня. Тот же взгляд, что на пепелище: как на лошадь, которую все считали хромой, а она вдруг взяла барьер.

— Вы, сударь, мне в прошлый раз сказали, что выучились в гимназии.

— В которой не доучился.

— Заметно, — сказал барон. — Доучившиеся так не наглеют.

— Круг очерчивает вызванная сторона, — объявил Званцев, сверившись с бумагой. Бумагу я ему дал сам, ещё вчера переписав начисто. — В день поединка. Господин Верстов, извольте.

— С удовольствием.

Я взял у Тихона длинную ореховую палку, а Гришку снял с ивы и вручил ему мешок.

— Что тут? — спросил Гришка.

— Мука. Сыпь за мной в борозду. Чтобы черту было видно всем. Особенно Платону Ильичу.

— Барин! — простонал Мирон. — Это ж мука! Это ж с нашей мельницы! Это ж полмешка!

— Кузьмич, это не мука. Это разметка. Спишем на представительские расходы.

И я пошёл.

Это была лучшая прогулка в моей жизни. Весь Северск смотрел и ничего не понимал.

Черта начиналась у воды выше плотины и шла по лугу широкой дугой, шагов на сорок от мельницы: Платону — целое поле. Потом загибалась к мельнице с другой стороны — и вот там становилась хитрой. Там, где мельница стояла на сваях над лотком и колесо поднимало брызги, черта шла впритык к бревенчатой стене. Полшага по мокрой глине между стеной и мукой. Не больше. Потом огибала угол — и снова уходила к воде, отрезая мне маленький пятачок берега у самого пруда, позади мельницы.

— Барин, — зашептал Гришка, сыпя муку себе на лапти, — тут же нога не встанет. Тут же скользко.

— Сыпь, Гриша.

— Так ведь кто тут пойдёт — оступится…

— Гриша. Ты дежурный по объекту или комиссия по технике безопасности?

Гришка подумал, гордо выбрал «дежурный» и сыпал дальше молча.

Званцев, который шёл следом, держа бумагу с условиями, как молитвенник, остановился у стены и неуверенно посмотрел на узкую белую дорожку.

— Господин Верстов… Не кажется ли вам, что здесь… несколько тесно?

— В условиях ширина не оговорена, Кирилл… простите, по батюшке?

— Да просто Кирилл, — смутился Званцев. — Я… Нет, не оговорена. Я проверил.

— Вот видите. Хоть кто-то проверил.

Званцев покраснел от удовольствия и, кажется, решил, что я просто экономлю муку.

Получился круг. Кривоватый, но круг. Посередине — мельница. Над мельницей — шпиль. От шпиля по стене и свае, в воду, — тонкая медная нитка, которую с луга, против солнца, было не разглядеть.

— А почему мельница посередине? — спросил кто-то из толпы.

— Красиво, — сказал я.

— А почему барин за ней встал?

— Стеснительный.

В толпе засмеялись. Платон, стоявший на своей стороне поля со скрещёнными на груди руками, тоже. Громко, звонко. Тот самый смех человека, который знает, чем всё кончится.

— Прячетесь, Верстов? — крикнул он через луг.

— Располагаюсь, Платон Ильич.

— Стены вас не спасут! Я бы на вашем месте попросил хотя бы пушку!

— Пушка в условиях не оговорена.

— А мельница — оговорена?

— А мельница не запрещена.

Он махнул рукой и засмеялся снова. Ему было всё равно. Молния — не пуля, она мельницу обойдёт, перелетит, прошьёт, — я видел, что он именно так и думает, и был с ним согласен. Ровно до одной детали, которую он не учитывал.

А вот кто учитывал, я понял через минуту.

Аглая Ильинична стояла рядом с отцом, у края луга. Она не смотрела ни на брата, ни на меня. Она смотрела вверх. На шпиль. На бесхвостого петуха. Потом — медленно — вниз, вдоль стены, туда, где у сваи что-то блеснуло. Потом — на белую черту, на то место, где она прижималась к мельнице, как кошка к печке.

Потом она перевела взгляд на меня. Через весь луг.

Я снял картуз и слегка поклонился.

Она не ответила. Не улыбнулась, не нахмурилась, не тронула отца за рукав. Только чуть заметно наклонила голову набок — как человек, который досчитал сложный столбец и получил ответ, который ему не нравится, но который нельзя оспорить.

И промолчала.

На колокольне Троицкого собора, за восемь вёрст, полдень было не услышать. Поэтому полдень объявил барон: достал часы на цепочке, щёлкнул крышкой и сказал:

— Начинайте.

И отошёл к краю луга, туда, где стояли зрители. Довольно далеко. Барон, судя по всему, видел, как работает его сын.

Я стоял на своём пятачке у пруда, за мельницей. Цепочка от каблука лежала на мокрой глине. В кармане тихо шуршала Хмарька. Шпиль торчал над коньком, чёрный против солнца, и мне ещё никогда в жизни так не нравился металлолом.

Платона я видел в просвет между углом мельницы и ивой. Он шёл по своему полю неторопливо, на ходу снимая перчатки. Волосы у него начали подниматься.

Сначала на висках, потом все сразу — тот самый злой одуванчик, только искры бежали по нему сплошным голубым треском. Трава вокруг его сапог пригнулась.

Он поднял руку.

Небо было чистое. Я это помню очень точно, потому что успел подумать: «Чистое небо, а сейчас ударит молния. Страховой случай „гром среди ясного неба“, в договорах обычно идёт отдельной строкой».

Ударила.

Белая ломаная трещина в воздухе, толщиной в руку, прямо из его ладони. Звук — как будто рядом разорвали огромный лист жести.

Молния сорвалась к мельнице. Изогнулась. И, словно передумав, рванулась вверх — в шпиль.

Бесхвостый петух на шпиле вспыхнул синим. По медной нитке вниз, по стене, по свае, пробежал треск, вода у сваи зашипела. Пахнуло железом и палёным.

Мельница стояла. Я стоял.

Луг молчал секунды три. А потом взвыл — весь сразу, на сто голосов, как стадион, когда мяч попадает в штангу.

— Мимо!

— Как мимо? Он же прямо…

— В петуха! В петуха попал!

Платон опустил руку и посмотрел на свою ладонь. Так смотрят на ружьё, которое дало осечку. Потом — на шпиль.

— Случайность, — сказал он громко. Возможно, себе.

Вторая молния была толще. Я её не видел — успел зажмуриться. Зато услышал, как она снова врезалась в шпиль, как застонала медь, как петух — я открыл глаза — провернулся на своей оси три раза, указывая по очереди на север, на Северск и на Платона.

Флюгер, как и я, имел своё мнение.

На этот раз толпа не выла. Толпа шепталась.

— Колдует круговщик…

— Мельница заговорённая…

— Да это петух у них, петух! Старый барин его, говорят, на ярмарке выменял!

— Гривенник мой! Я на пять минут ставил!

— Ещё не пять!

— Так ведь и не две уже!

— Фаддеев, а ты чего аршин опустил? Подыми, рано!

Я посмотрел в просвет на Платона и понял, что сейчас будет плохо.

Волосы у него стояли уже не одуванчиком, а столбом. Искры с них не падали — висели в воздухе, кружили вокруг головы, как мошкара над лампой. Лицо было белое. Он больше не улыбался и не говорил «случайность». Он поднял обе руки.

— Верстов, — сказал он. Негромко, но я услышал через весь луг.

Небо над мельницей потемнело — само, из ниоткуда, как будто кто-то задёрнул штору. Трава на лугу легла. У зрителей сорвало две шляпы, а у одной дамы — зонтик, и зонтик полетел через поле, как испуганная курица.

Третья молния была не молния. Это был столб.

Он ударил в шпиль, и я увидел, как шпиль вспыхнул весь, от петуха до конька, а медная нитка вдоль стены засветилась красным, как проволока в горне. Удар ушёл вниз, в сваю, — и дальше, в пруд. Вода в пруду вскипела белым, плеснула на берег, мне на сапоги.

А немного — самая малость, хвостик, как сдача с большой купюры, — ушло в меня.

Это ощущалось так, будто меня с головы до ног окатили кипятком изнутри. Сетка в подкладке загудела. Цепочка у каблука зашипела в мокрой глине. Зубы клацнули сами. Я почувствовал запах — сначала не понял чей, а потом понял. Мой. Пахло палёной шерстью. С моей головы шёл дымок.

Я стоял.

Не знаю как. Наверное, просто забыл, как падать.

Акт осмотра, подумал я очень чётко, потому что когда думаешь протоколом, не так страшно. Держатель — один, стоит. Волосы держателя — частично утрачены. Брови — под вопросом. Причина — чужая. Мельница — без повреждений. Петух — в шоке.

Перед глазами на секунду проступило рябое, мутное, как запотевшее стекло:

РЕЕСТР ПОРУКИ — держатель: Верстов Е. А. (Первый круг)

Членов: 12 / 12 ▲ до ▒▒▒▒▒▒ круга: ▒▒▒▒▒▒▒▒▒ ▒▒▒▒▒▒ ▒▒▒ 14 ▒▒▒▒ (осталось 7)

Кубышка: ▒▒▒

…

Последний случай: нет. Пул не задет.

Самочувствие держателя: как громоотвод. Только без меди и без зарплаты.

Двенадцать ниточек за грудиной лежали ровно, ни одна не дрогнула. Ванька на лугу не схватился за бок, Мирон — тоже. Хорошо. Эта беда была моя личная, и нечего было раскладывать её на деревню.

— Рыба! — завопил с ивы Гришка. — Рыба всплыла!

И правда. По всему пруду, белым брюхом кверху, медленно всплывали лещи, плотва, окуни и один очень удивлённый налим.

Луг на секунду замер.

А потом Матрёна Лыкова сказала то, что от неё ждали все, кто её знал:

— Фома! Вёдра!

И Верстовка пошла собирать рыбу. Прямо во время дуэли. Фома с вёдрами, Матрёна — с подолом, Агафья-бобылка — с решетом, Прохор Сучков — с шапкой. Ванька полез в воду по колено, Ульяна вытащила его за ворот, но рыбу, которую он успел ухватить, отбирать не стала.

— Бабы, левее, левее заходи! Там лещ!

— Матрёна, у нас тут дуэль!

— У вас дуэль, а у меня уха!

Городские смотрели на них с ужасом и некоторой завистью. Кто-то из мещан тоже начал разуваться.

Вот, подумал я сквозь звон в ушах. Вот это и есть крестьянская логика. Если небо всё равно уже упало — надо хоть рыбы собрать.

Платон шёл ко мне.

Я понял это не сразу — сначала увидел, что просвет между углом мельницы и ивой опустел. Он больше не стоял на своём поле. Он обходил мельницу.

Быстро, почти бегом, вдоль стены, по мокрой глине, под брызгами колеса. Через мельницу он больше бить не собирался. Он собирался ударить в упор, так, чтобы никакой петух не помешал.

— Платон Ильич! — крикнул с луга Мирон. — Под ноги, Христа ради!

Честный человек Кузьмич, подумал я. Уволю.

Платон не услышал. Мысль у него была правильная: подойти вплотную. Тактически безупречная.

Полшага глины между стеной и мукой. Колесо, которое швыряет воду в лицо. Человек, который ничего не видит, кроме меня, и который никогда в жизни не читал то, что подписал.

Он вышел из-за угла в трёх шагах от меня. Волосы — столбом. Глаза — белые от злости. В поднятой ладони потрескивал, разгораясь, голубой клубок.

Левый сапог стоял на белой черте. Правый — за ней. В траве. Отчётливо, на всю подошву, посреди просыпанной муки.

Я поднял руку. Не для защиты — для этого у меня ничего не было. Я поднял её, как поднимают руку на совещании. И показал пальцем вниз.

— Пункт третий, Платон Ильич.

Он замер. Клубок в ладони трещал.

— Что?

— Сторона, первой вышедшая за черту круга хотя бы одной ногою, признаётся проигравшей. — Голос у меня был хриплый, будто его тоже немного поджарили. — Каково бы ни было в ту минуту состояние другой стороны. Мелкий шрифт. Я бы на вашем месте читал.

Платон посмотрел вниз.

На свой правый сапог. На муку. На черту, которая шла от его левого каблука к стене мельницы. Он смотрел долго, как будто надеялся, что, если смотреть достаточно долго, сапог сам вернётся обратно.

Клубок у него в ладони медленно погас.

— Секунданты! — крикнул я, не оборачиваясь. Обернуться я бы, честно говоря, не смог.

Первым подбежал Званцев — запыхавшийся, без канотье, которое, видимо, унесло вместе с зонтиком. Посмотрел на сапог. На черту. На Платона. Лицо у него было такое, будто он, румяный и застенчивый, только что обнаружил, что его позвали не на пикник и не на похороны, а в историю.

— Вышел, — сказал он тихо. — Платон, ты… Ты вышел.

Вторым подбежал Мирон. С очками на носу, со счётами в руке — так и не положил. Он наклонился над сапогом, как над амбарной книгой, и долго смотрел.

— Вышел, — подтвердил он. Голос у него дрожал. — Ей-богу, вышел. Правой ногой. Вся подошва, барин. Целиком.

Барон Рогожин подошёл последним. Не торопясь. Посмотрел на сапог сына, на черту, на шпиль, на дымящуюся медь у сваи. На меня — с моей дымящейся головой. Пожевал усами.

— По условиям, — сказал он отрывисто. — Поединок окончен. Проиграл вызывающий.

Луг молчал.

Фаддеев сунул аршин под мышку и молча пошёл к подводе. Бондарь Савва привстал на бочке и сел обратно с таким лицом, будто ему вернули бочку и доплатили. Только в пруду кто-то шлёпнул лещом.

А потом из толпы раздался одинокий, очень довольный голос молочницы Пелагеи:

— А я ж говорила! С кумом — хоть в прорыв!

Платон стоял за чертой и смотрел на меня.

Волосы у него ещё не опали, искры ещё бегали, и лицо у него было такое, что я мысленно прикинул, считается ли убийство после окончания поединка отдельным договором. Вряд ли в мою пользу.

— Это колдовство? — спросил он наконец.

— Это физика, Платон Ильич.

— Что?

— Физика. — Я кивнул на шпиль. — Молния всегда идёт в самое высокое железо, если от него есть дорога в землю. Дорогу я ей проложил. Колдовство дешевле, но физика надёжнее.

Платон посмотрел на шпиль. На петуха. На медную нитку вдоль стены. На пруд, полный белых рыбьих брюх и баб с подолами.

— А круг?

— А круг я очертил так, как было написано. Вызванная сторона. В день поединка.

— Вы его… — Он сглотнул. — Вы его нарочно так очертили. Вдоль стены. Чтобы я…

— Чтобы вы шли сюда как можно аккуратнее, — согласился я. — Вы не пошли.

Он помолчал. Посмотрел на сестру — она стояла у края луга, рядом с отцовским конём, всё такая же прямая, и смотрела на брата без всякого сочувствия, но и без злорадства. Как на столбец, сложенный ровно так, как должен был.

— Ты знала, — сказал Платон ей. Не спросил.

— Ты не спрашивал, — ответила Аглая Ильинична.

Платон снова повернулся ко мне. И вдруг лицо у него поехало. Губы дрогнули, щека дёрнулась. Я решил, что это последний разряд перед ударом, и честно подготовился умереть.

А он засмеялся.

Сначала тихо, недоверчиво. Потом во весь голос, запрокинув голову, так, что искры с волос посыпались ему за воротник и он, хохоча, начал от них отряхиваться.

— Физика! — выговорил он сквозь смех. — Мельница! Петух! Мука, Верстов! Ты насыпал муки!

— С нашей мельницы, — сказал Мирон с достоинством. — Полмешка.

— Я ничего не понял, — сказал Платон, вытирая глаза. — Ровным счётом ничего. Но мне нравится!

Он полез за пазуху, достал кожаный кошель и не глядя вытряхнул его мне в руки. Золото посыпалось в ладони, тяжёлое, жёлтое, звонкое. Червонцы. Один упал в глину, Мирон бросился за ним, как за родным ребёнком.

— Тридцать, — сказал Платон. — Проверь. Рогожины долгов не держат. По крайней мере, таких.

Мирон пересчитывал. Пересчитывал вслух, дрожащими пальцами, перекладывая монеты из моей ладони в свою и обратно.

— Двадцать восемь… двадцать девять… тридцать. — Он поднял на меня глаза, мокрые за очками. — Триста рублей, барин! Это ж… — Счёты в его левой руке защёлкали сами. — Семь коров! С половиной!

— Половину коровы, Кузьмич, мы, пожалуй, покупать не будем.

— Семь с половиной, барин! — повторил Мирон уже никому, в небо. — Своими руками!

Ко мне протолкался Тихон, молча сунул в руку кружку. Горячую, с самовара, который кто-то из северских так и не погасил. Чай. Настоящий, крепкий, с паром.

Я поднёс кружку к губам.

Из кармана сюртука вылезла Хмарька. Вид у неё был ужасный: вся взъерошенная, распушённая втрое, и по ней, по серому пару, бегали крошечные голубые искорки, как по Платону. Наэлектризованное облако. Она посмотрела на меня обиженными глазками, сказала «фш-ш» с треском — и нырнула в кружку.

Чай стал ледяным. С сосулькой на краю.

— Хорошо, — сказал я. — Значит, жив.

Платон перестал смеяться. Перешагнул обратно через черту — уже не важно было, — и протянул мне руку. Широкую, горячую, всё ещё немного щёлкающую.

— Верстов, — сказал он серьёзно. — Если ты меня обманул — я тебя убью. Если не обманул — выпьем.

Я посмотрел на его руку. Потом на сапог, который всё ещё стоял в муке. Потом на шпиль с бесхвостым петухом, который глядел теперь строго на север, будто отвернулся от нас всех.

Я пожал руку.

— Выпьем, Платон Ильич. Через три дня.

— Почему через три?

Я хотел объяснить. Честно хотел. У меня даже была готова формулировка, хорошая, точная, со словами «держатель» и «остаточный разряд».

Но земля почему-то решила подняться мне навстречу, и я не стал с ней спорить.

Темнота была тёплой и гудела, как сетка в подкладке.

Сквозь неё доносилось.

— Барин! Барин, голубчик!

— Не трожь, Кузьмич. Дышит.

— Воды! Воды ему!

— Да вот же, из пруда, с рыбой…

Кто-то лил мне на лицо воду — ледяную, видимо, тоже с Хмарькой. Пахло рыбой, палёным и мукой.

А потом совсем близко, почти над головой, раздался голос Платона:

— Он жив?

— Жив, — сказала Аглая Ильинична. Ровно, спокойно, как читают вслух уже проверенный документ. — Дышит. Пульс есть. Волосы, правда, пострадали.

Пауза. Шаги по траве. Кто-то отошёл.

И тогда — тише, совсем тихо, так, чтобы слышал только брат:

— Это не Верстов.

— Что?

— Верстов не умел считать до трёх, Платон. Я его знаю с детства. Он проигрывал в карты гимназистам. Он путал рубль с полтиной. А этот человек начертил круг так, что ты сам из него вышел, и подсунул тебе условия, которых ты не прочёл. Это не Верстов.

Долгое молчание. Треск, будто от волос.

— А кто же? — спросил Платон.

Я почувствовал, как надо мной наклоняются. Прохладой потянуло — тихой, как от колодезного сруба.

— Вот и мне интересно, — сказала Аглая Ильинична.