Обложка Круг. Книга 1

Круг. Книга 1

Мария Волчецкая

0% прочитано
Стандартный
Мария Волчецкая

Круг. Книга 1

Глава 2

Фонтан

1

Моник была очень везучей девочкой. По крайней мере, люди говорили именно так. Не то, чтобы о Моник вообще часто говорили. Или с ней. Но те немногие, кто узнавал историю ее детства, считали везучей. Моник было пять лет, точнее пять с половиной, когда наступил 1771 год и Францию снова захлестнул голод.

Она очень хотела вспомнить о родителях чуть больше, но, как ни силилась, не могла. Помнила папины кучерявые волосы, большие голубые мамины глаза. Вспоминала, как родители тихим шепотом спорили долгими ледяными вечерами, когда им приходилось жаться друг к другу, чтобы согреться. Помнила сладковатый запах тряпья, в которое мама кутала ее – запах плесени или сена, а может, того и другого. Как мама пела ей, постоянно прерываясь на кашель, сухой и долгий, шутила, что скоро, наверное, откашляет все кишки. А папа жаловался, что у него все сильнее болят ноги. Помнила, как однажды, совсем маленькой, не выдержала и заплакала. Хныкала, что ей холодно и просила «зажечь огонь». Она не понимала, почему не затопить очаг? Тогда стало бы тепло и светло, и, может, мама перестала бы кашлять. Родители тогда замолчали, мама даже и вправду перестала кашлять и ответила:

– Потому что у нас мало дров, Моник. Они нам еще понадобятся, скоро наступят настоящие холода. – И снова зашлась в кашле, судорожно втянула носом воздух и продолжила. – Мы не можем рубить лес, и не вздумай спросить почему, я тебе объясняла это вчера. Спи. – Она плотнее прижала Моник к себе, и та не решилась больше ничего спрашивать.

Дорогу в Париж Моник не помнила абсолютно, может, спала весь путь, а может, произошедшее после, выбило из ее памяти все остальное. Они приехали на большой открытой повозке рано утром, только рассвело, было очень сыро и холодно. Мама несла ее на руках, но, быстро устав, передала отцу. Моник уткнулась в папину грудь, кося глаза по сторонам: повсюду сновали люди, толпы народа. Девочка никогда не видела такого количества людей. Некоторые шли пешком, кто-то бежал, кто-то ехал верхом на лошади, а иногда лошадки быстро проносились мимо, таща за собой большие красивые деревянные домики. Раньше Моник видела только, как лошадь тянула за собой телегу.

Постепенно девочка решилась немного отклеиться от отца и начала восхищенно озираться по сторонам: дома возвышались двух- и трехэтажными зданиями, а некоторые и еще выше. Раньше она видела только один красивый дом, да и то издалека – папа тогда сказал, что это дом помещика, и лучше держаться от него подальше, если она не хочет, чтобы на них спустили собак. Повсюду прямо вдоль дороги стояли высокие ящики с разложенными на них разными штуками, Моник поняла, что их хозяева что-то продают. Некоторые вещи были очень красивыми, блестящими и яркими, некоторые показались ей совершенно бесполезными, а в некоторых лавочках продавали еду. Дорога не насыпана из земли или песка, а покрыта гладкими серыми камушками, а впереди виднелось нечто, чему Моник не могла найти объяснение.

– Где мы, папа? – она говорила шепотом, снова уткнувшись в папину шею, его курчавые волосы щекотали ей нос.

– В городе, милая. Это город, и я надеюсь, … – отец не успел закончить, Моник перебила его, снова всматриваясь в странное сооружение впереди:

– А это что?

– Это фонтан, Моник. Их много в городе. – Ей это ничего не объяснило, и отец понял это, поэтому продолжил: – Это штука, где вода течет как бы по кругу, и говорят, в некоторых она даже чистая, и ее можно пить.

– Фонтан…– Они обошли фонтан по широкой дуге, ступив на узкую улочку, но Моник продолжала следить за ним взглядом, пока он не скрылся из виду.

– Мы скоро придем, я помню эту улицу. – Мама, морщась, потянулась к Моник, чтобы забрать ее у отца.

В нос девочке ударил резкий запах, похожий на вонь загона для скота. Моник тоже скривилась, у нее даже заслезились глаза.

– Я уже и забыла об этом. – Мама уже не морщила нос, но снова принялась кашлять. – Здесь так пахнет, потому что горожане выливают помои прямо на улицу, давай идти ближе к центру дороги, – добавила она, обращаясь уже к отцу.

Они подошли к трехэтажному узкому дому, и Моник различила еще один запах. Рыба. Девочка любила рыбу, она вообще любила, когда в доме была еда. Тогда ей было теплее спать, родители становились спокойнее и почти не перешептывались по ночам. Но здесь запах очень уж сильный, резкий и тягучий. На первом этаже дома тоже располагалась лавка: под серым навесом стоял стол с разложенными на нем серебристыми рыбинами – их глаза глупо таращились на Моник, а брюшки были выпотрошены и зияли красным. Рядом с лавкой приоткрыта дверь, ведущая в маленькую комнату с кучей ящиков и несколькими бочками, в них плавали рыбьи кишки и головы. Запах в комнате стоял удушающий.

– Джозетт! – крикнула мама, просунув голову в дверь, зайти дальше она, очевидно, не решалась.

– Сейчас подойду! – громкий мужской голос донесся из комнаты, кто-то перетаскивал тяжелый ящик по каменному полу.

– Гилберт? Это ты? – голос мамы звучал робко и заискивающе.

Гилберт вышел на улицу, положив обе руки на поясницу: «Наверное, у него болит спина», – подумала Моник. Он был в фартуке и высоких сапогах, лысина на макушке уже просвечивала сквозь жидкие бесцветные волосы, рукава были закатаны, он хмурился и тер спину:

– Колет? Разве вы не должны были приехать только через пару дней? Сегодня суббота – нам нужно на рынок! – он разговаривал с мамой резко, по-свойски, как будто виделся с ней каждый день, но Моник видела этого человека впервые.

– Мы…Мы решили приехать пораньше…Холодает, да и у нас была возможность – нас подвезли, даже не знаю, как бы мы добрались сами. – Моник почувствовал, что руки мамы дрожат, и завертелась.

Взгляд мужчины метнулся к девочке, она уткнулась в шею матери, обхватив ее руками посильнее.

– Что ты там орешь, Гилберт?! Где дети?! Почему вы еще не погрузили ящики??? – Со ступенек спускалась грузная высокая женщина в простой одежде и переднике. Едва она шире распахнула дверь, как Моник встретилась с ней глазами. Женщина замерла, перемещая взгляд между Колет и ее дочерью, на отца Моник она взглянула только раз:

– Почему вы здесь?

– Мы приехали раньше…так получилось… – голос Колет срывался, Моник подумала, что мама сейчас расплачется, она расстроилась и уже хотела открыть рот, как женщина произнесла:

– Ладно. – Брови ее нахмурились, тон стал деловым, а слова отрывистыми. – Входите, холод же, а вы так одеты, что колени просвечивают. – Она вышла на улицу и, придерживая дверь, бросила мужу:

– Что ты стоишь? Где дети? – не дав ему ответить, Джозетт продолжила: – Сегодня езжайте без меня, возьми Лею и Тома’, и чтоб никаких пивных! – последние слова она произнесла уже отворачиваясь.

Коллет с Моник на руках прошла в комнату, девочка терла нос, не понимая, как можно жить в доме с таким запахом, Джозетт пропустила и ее отца, плотно сжав губы и не произнеся ни слова. Отец прошел, слегка опустив голову, Моник не поняла, почему вид у него был такой потерянный.

Джозетт провела их в кухню, тут было тепло и почти не воняло. Зайдя в теплое помещение, мама снова начала кашлять, она пересадила Моник на лавочку и тяжело опустилась сама, прикрывая рукой рот.

– Давай чайник поставлю, вы, конечно, еще и голодные, – Джозетт все говорила обвиняющим деловым тоном.

– Спасибо. Спасибо. – Моник с мамой вдвоем сидели на лавке возле стола. Отец расположился на низком стуле рядом, скрестив руки на столе.

Они почти не разговаривали, Джозетт сновала по кухне, что-то ворча, мать и отец иногда переглядывались, но сидели притихшие и немного смущенные. Когда хозяйка поставила на стол три тарелки с супом, Моник оживилась и полезла к матери на колени, до стола она доставала только подбородком. Мама потянулась к ней, но Джозетт остановила ее властным жестом руки:

– Ешь. Я дам ей подушку.

Она принесла туго скрученный сверток из тонкого одеяла, жесткий и узкий, Моник иногда скатывалась с него, но упрямо тянулась ложкой в тарелку, стараясь ничего не разлить. Ели молча, Джозетт сидела напротив, прихлебывая чай с громкими звуками, рассматривая то родителей, то Моник.

– Она слишком маленькая, Колет. На что ты рассчитывала? Думаешь, только у вас дела идут худо? – спросила Джозетт, когда мать доела и помогала закончить Моник.

Отец выпрямился и заерзал на стуле после этих слов, Джозетт не обращала на него внимания:

– Это просто еще один голодный рот, я бы может взяла мальчишку, да и того постарше.

– Она может работать. Знаю, она выглядит как фарфоровая кукла, но она очень смышленая и сильная, Джозетт. – Мать замолчала, поглядела на отца, тот сидел, опустив голову в стол, желваки на его лице сжимались, точно он стискивал зубы, не позволяя себе говорить.

Джозетт вздохнула:

– Я не знала, что она такая мелкая, думала деревенские девчонки покрупнее вырастают. А она вся в тебя. И Гилберт… какая ему помощь от нее?

– Прошу тебя, Джозетт… Люди… в нашем поселке только четверо за прошлую неделю.

– Четверо? В Париже умирают сотни каждый день! – Она обвела взглядом свою кухню и, глядя в огонь, принялась жевать нижнюю губу. Моник много раз видела этот жест. Так делала мама, когда раздумывала о чем-то. – Но я знаю, что ты думаешь. Дела у нас действительно идут не так плохо. С голоду пока не пухнем. В этом доме даже есть туалет. – Джозетт горделиво выпятила подбородок. – Правда отходы все равно приходиться выливать в сточный желоб, но, когда продаешь пищу, приходиться соблюдать подобие порядка.

Колет кивнула, но продолжала молчать, боясь спугнуть удачу. Моник было интересно и немного тревожно слушать взрослых, она не понимала, о чем они говорят, но поняла, что речь идет о ней. В груди нарастало волнение, она воспринимала происходящее как настоящее приключение. Может, их ждет переезд?

– Ты могла бы жить не хуже, кто тебя просил уезжать в эту глухую провинцию? С этим… – Джозетт поджала губы, но на отца Моник так и не посмотрела.

– Джозетт, сами мы справимся, но малышка…Хвала Господу, что у нас только один ребенок, – Колет зарыдала, уткнувшись в старый шарфик, опустив подбородок до самой груди, стыдясь своих слов.

Моник помнила, что мама была беременна, но ребенок так и не появился на свет. Ей тогда не было и четырех, и особых переживаний у нее это не вызвало, она почти ничего не поняла, только была рада, когда мама наконец снова начала ходить.

Мама снова зашлась в приступе кашля, отец тревожно дотронулся до ее плеча, она кивнула и подняла глаза на Джозетт, та смотрела на мать, нахмурив брови, похоже, эта женщина не хмурилась только, когда спала:

– Когда Гилберт вернется, тогда и решим. Мне нужно поговорить с мужем.

Напротив очага стояло одно единственное кресло – не похоже, что в этом доме любили принимать гостей. Отец перенес туда Моник, Джозетт накрыла ее, постояла рядом несколько секунд и тихо произнесла:

– И вправду, как кукла.

Моник смотрела на яркий огонь, удобно свернувшись калачиком, еще несколько минут она слышала разговоры взрослых, но уже не могла сосредоточиться на словах, глаза ее постепенно слипались, и она заснула, как могут заснуть при любых обстоятельствах только уставшие сытые дети.

– Тебе больше нечем заняться, Тома?! Я быстро найду тебе работу, если ты будешь шататься тут и подслушивать! – Моник проснулась от резкого голоса Джозетт, хотя та кричала на улице. По лестнице взлетел высокий худой мальчик с темными волосами, заметив Моник, он застыл на ступеньке, и, свесившись с перил, улыбнулся ей. Он помчался наверх, едва заслышав шаги входящих в кухню.

Колет подошла к дочери, присела рядом:

– Малышка, – она взяла в руки ладошки Моник, – ты же знаешь, что мы с папой тебя очень любим? – Папа стоял рядом зажмурившись, он тихо плакал, сжимая губы. Моник от этого зрелища тоже захотелось плакать, нижняя губка ее задрожала.

– Девочка моя, мы вернемся, обязательно. – Колет поднялась с Моник на руках, отец обнял их обеих, Моник ворочалась, пытаясь повернуться к папе, но мама поднесла ее к Джозетт и попыталась передать той на руки. Моник заверещала. Она вцепилась в мамино платье, брыкалась и уворачивалась от Джозетт, уже вовсю рыдая.

– Дай ее мне, кузина, иначе это никогда не закончится. – Крепкие руки тетки перехватили Моник, оторвав от матери. – Тише, девочка, не реви, лучше попрощайся с родителями. – Моник трясло. Она плакала, размазывая сопли по лицу, волосы прилипли к мокрому лбу, глаза опухли, и она почти ничего не видела:

– Нет! Не буду я прощаться! – она судорожно всхлипывала и икала. Она помнила, как родители плакали, мама заламывала руки, а Джозетт гаркнула:

– Идите же, ради всего святого!

– Мы обязательно скоро увидимся, Моник! – Мама потянулась к ней, но отец обнял ее обеими руками за плечи и потащил к выходу.

Больше всего Моник жалела, что не попрощалась тогда, что родители запомнили ее такой: зареванной, раскрасневшейся, отворачивающейся от них. И что она как следует не рассмотрела маму – запомнила только ее большие глаза. В тот день Моник почувствовала, что видела их в последний раз.

2

Доминик Ради’ ненавидел грязь.

Зловонные улицы Парижа, грязные воды Сены, грязные волосы и одежды прохожих, их грязные мысли и пристрастия. Он воспитывался в строгом пансионате при монастыре, где за грязные ногти монахини били его по рукам, а за глумливую шутку наказывали розгами. Доминик был собранным и честолюбивым. Он считал, что его долг – очистить улицы Парижа от скверны: физической и духовной. Этот город захлебывался в помоях, а жители погрязли в пороке и лицемерии. Он считал своим долгом не прятаться за роскошным убранством домов и закрытых экипажей, а наблюдать все грехи города лично, сталкиваться с ними, осязать и сознавать. Ему претила новая мода аристократии и богатых буржуа, с их яркими красками, стремлением все украсить и обвешать ленточками и бантами. Он носил простые, хорошо скроенные костюмы темных цветов, а потому, прохаживаясь по ночным улицам Парижа, не привлекал много внимания.

Он ненавидел «веселые кварталы», где огни круглосуточных ресторанов горели всю ночь, минуя разве что церковные праздники, ненавидел их в целом и каждую отдельную шлюху, прохаживающуюся от отеля к отелю, в частности. Ненавидел все игорные дома, вычурные ресторации и дешевые кабаки, оставшиеся в пределах города, несмотря на налог на ввоз продовольствия в Париж. Всех, наживающихся на людских слабостях хозяев кабаре и каждого одинокого пьяницу в отдельности. Он ненавидел их, они были ему противны, но больше всего у него вызывало досаду, что они отравляют и пачкают других. Все новые и новые люди приезжали в Париж, рождались все новые дети, вырастали и рожали еще детей, и ни у кого из них не было возможности не запачкаться, не соприкоснуться с этой грязью.

Это была еще одна причина, по которой Доминик Ради посещал шумные рынки, доки, дома милосердия и приюты, почему он устраивал свой вечерний променад по бульварам Парижа, забредая во все более узкие серые улочки. Он искал Чистоту. Иногда он замечал ее в ком-то, обычно это были девушки, совсем еще дети, и он, охваченный их сияющим чистым светом, как одурманенный, приближался, ощущая растущее чувство приятного возбуждения. Пока девушка не поднимала на него глаза и, ухмыляясь, не предлагала того, что они всегда предлагали в таких случаях. В эти моменты Доминик был готов расплакаться, он спешно уходил в другую сторону, не обращая внимания на сальные возгласы: «Куда ты, красавчик? Я покажу тебе ночь, mon cheri!».

Их удаляющийся смех еще преследовал его какое-то время, но это было неважно. Он наведет порядок в этом городе. Наведет порядок и спасет то чистое, что здесь осталось, хоть одну по-настоящему чистую душу и тело. Он знал, что найдет ее и не позволит испачкаться.

***

Моник стояла за прилавком вместе с Джозетт, она давно принюхалась к тошнотворному запаху рыбных рядов, тем более пререкаться с Джозетт и Гилбертом себе дороже: они платили больше двух ливров за место под красным зонтом на рынке и уж точно не считали свое занятие постыдным или обременительным. На самом деле Моник даже здесь нравилось, просто она очень опасалась, что пойдет дождь. Тогда через дырявый навес начнет литься вода, собирая вокруг прилавка лужи, которые в свою очередь сольются в настоящие реки с ошметками чешуи, рыбьих кишок и костей. Но дождя не было, по рынку проходил очередной продавец кофе, на мгновение перебивая запах сельди чудесным ароматом:

– М-м-м-м, как пахнет, – Моник блаженно потянулась носом в сторону человека с большим металлическим кувшином и длинным острым черпачком.

– С ума сошла? Он просит четыре су за чашку! Неслыханно… – Джозетт почти не изменилась за восемь лет: те же нахмуренные брови и отрывистые слова, разве что поправилась еще больше и будто стала ниже ростом.

– Я же ничего не прошу, просто хорошо иногда понюхать что-то, кроме рыбы…

От неминуемого подзатыльника ее спасла подошедшая девушка в коричневом платье, переднике и чепце – служанка, пришедшая на рынок купить еды для хозяев, ее корзина уже наполовину заполнена, рядом топтался мальчишка, немногим старше Моник:

– Вот эту…и эту тоже, и заверните получше, бумаги не жалейте! – девушка перевела взгляд на Моник, и все время поглядывала на нее, пока Джозетт заворачивала рыбу и рассчитывала ее. Деньги из мешочка достал паренек, аккуратно посчитал сдачу и все до монетки ссыпал обратно. – А щучьи головы у вас есть? Мне четыре, на похлебку сгодятся. – Она кивнула, убрав все в корзину и накрыв сверху салфеточкой.

«Это, конечно, слугам. Вряд ли ее хозяева захотят найти в своем супе рыбий глаз», – Моник улыбнулась, представив эту картину, и убрала деньги, переданные Джозетт, в металлические коробочки: одну для сдачи, с мелочью, и вторую для «настоящих денег», как она их называла.

– Знаете, моя хозяйка как раз ищет новую служанку, для работы по дому – ваша девочка вполне могла бы подойти ей. Еще одну возьмут в качестве няни, но ваша слишком молода. – Она, склонив голову набок, продолжала рассматривать Моник. – Это очень известная семья, – девушка выразительно посмотрела на Джозетт, потом наклонилась к ней через прилавок, и, прикрыв рукой рот, что-то прошептала той на ухо. На секунду Моник подумала, что тетка, опершись на стол, опрокинет его вместе с рыбой, но в этот раз обошлось. – Подумайте! – Девушка наконец ушла, даже не обернувшись на плетущегося за ней мальчишку.

Моник не решалась заговорить, да и тетка, казалось, начала хмуриться еще сильнее. Она представляла себя, живущей в богатом доме, в окружении красивых вещей, света и благоухания множества раз, но только не в качестве слуги, а как полноправную хозяйку дома. За мечтательными мыслями Моник провела несколько часов. О чем думала Джозетт она не знала, но все это время они не разговаривали. Мимо по улице протащили человека, обычного бедняка тянули под руки два полицейских, ноги его волочились по земле, он вырывался и кричал:

– Это ошибка, я все заплатил, судья отпустил меня еще на прошлой неделе!

Гарды ухмылялись, явно наслаждаясь своими действиями:

– Ну, а твой хозяин говорит иначе, теперь у нас новый судья в округе, вот он и разберется!

Покупатели притихли на мгновение, но едва процессия скрылась из виду, как гомон продолжился и на рынке возобновилась привычная неразбериха.

– Когда должности покупаются и продаются так же легко, как буханка хлеба, простому человеку нечего и рассчитывать на справедливость. Сегодня ты выплатил все долги, а завтра тебя уже ведут на виселицу на потеху толпе, – Джозетт редко давала комментарии происходящему вокруг, иногда Моник казалось, что тетку волнует только ее рыба, но она была честной женщиной, и сердце Моник на секунду преисполнилось теплоты.

– Какие удивительные глаза у этой девочки… – Подошедший человек был высоким, опрятным, в строгом темно-синем костюме и высокой шляпе, но лицо его было застывшим и каким-то болезненным. Всем своим видом он казался здесь чужеродным, неприятным и опасным пришельцем, но Моник не могла отвести от него взгляд.

– От матери достались, глаза-то, – буркнула Джозетт. Человек посмотрел на нее, кивнул, убедившись, что у Джозетт глаза самые обычные, а значит, она – не ее мать, и продолжил сверлить взглядом Моник. – Какое прелестное, чистое создание досталось Вам в работницы!

– Ага, и в племянницы в придачу. – Девушка удивленно посмотрела на Джозетт: тетка редко упоминала, что они – родня, и всегда относилась к двоюродной племяннице, как к еще одному ребенку, нашедшему приют в ее доме.

Она снова посмотрела на мужчину: тот держал перед ней конфету в бумажной обёртке. Кусочек груши в оболочке из жженого сахара. Он чуть улыбался, глаза блестели, на лице застыло восторженное выражение.

– Берите, мадемуазель, это всего лишь конфета, пусть чуть скрасит ваш день, – речь его явно выдавала человека благородного происхождения, никто из окружения Моник не говорил так.

– Merci, Monsieur… – Моник не отвела взгляд, беря конфету. Она смотрела на удаляющегося человека, боковым зрением видя Джозетт, упершую руки в бока и недовольно сопящую. – Что? Я у него ничего не просила! Как думаешь, кто это был? – добавила она примирительным тоном, пряча конфету в карман фартука.

– Явно кто-то из городской администрации! Сейчас они затеют очередной ремонт рынка, и снова поднимут цены! После прошлой такой инспекции мы стали платить по два ливра в неделю! Что за день такой?! Дождь начинается, давай собираться. – Джозетт явно не в духе, но Моник было все равно. День выдался чудесный, и ничто уже не могло его испортить. Она определенно очень везучая девочка.

3

– Я точно уйду! – Тома вбежал в кухню и плюхнулся на стул, скрестив руки на груди.

Когда Моник впервые увидела Тома, ему было восемь, тогда это был худой долговязый мальчишка. Теперь же он – высокий, сильный черноволосый парень шестнадцати лет с басовитым голосом. Моник и Лея подняли на него глаза на секунду, Лея покачала головой и со вздохом продолжила скрести стол:

– И куда же, скажи на милость, ты собрался? Где ждут не дождутся великого Тома?

Моник прыснула, но, заметив нахмуренные брови парня, опустила голову обратно в кастрюлю и продолжила натирать ее. Тома даже не представлял, как в такие моменты был похож на Джозетт.

– Пойду на фабрику тканей в Жуи-ан-Жоза! Или на химический завод в Жавель! Вполне себе смогу найти работу, по крайней мере, на меня никто не будет больше орать.

– Ткацкая фабрика уже давно не набирает чернорабочих, а вот на химическом заводе люди действительно нужны… потому что они мрут там, как мухи – травятся всеми этими парами. Может тебе стоит поискать работу на Монфокон? – мир Леи заключался в трех этажах дома Гренади, их рыбной лавки и места на рынке Ле-Аль, среди красных зонтов торговцев. Потеря этого мира для Леи означала или смерть, или работу на свалке Монфокон, третьего не дано.

Вид у Тома был обиженный и сердитый:

– Легко тебе говорить, тебя она никогда не колотит! – по правде сказать, Тома преувеличивал. Джозетт вообще не била никого из своих приемных детей. Оплеухи и подзатыльники Моник в расчет не брала – она слышала, как вопят вечерами соседские дети, иногда три-четыре раза в неделю, а иногда и каждый день.

– Хватит ныть, начинай скрести пол, – не дав Тома возразить, Лея продолжила: – если хочешь узнать, что сегодня случилось с Моник на рынке. – Лея была старше Тома на полтора года, высокая худощавая девушка со слишком, пожалуй, большим подбородком. Вокруг глаз ее уже пролегли первые морщинки, а лицо вы вряд ли вспомнили бы, едва отвернувшись.

– Вечно с тобой все не так, как у других. – Тома улыбался, опускаясь на колени: домашние обязанности они старались делить поровну, и с тех пор, как Леи исполнилось десять, Джозетт даже не приходилось следить за этим. – Рассказывай.

– Ничего особенного. – Моник отставила кастрюлю и бросила взгляд на единственные в доме каминные часы – гордость тётки и едва ли не единственное украшение жилища.

– Ее пригласили на работу! Служанкой в богатый дом. А какой-то богач подарил конфету! – Лея говорила слегка осуждающим тоном, она тоже переняла от Джозетт больше, чем думала.

– Служанкой? Тебя? – Тома смотрел на Моник несколько секунд, – Хотя с такой мордашкой это неудивительно… Ты могла бы устроиться в любой богатый дом, и с рыбой было бы покончено. Мне никогда таких предложений не делали, тебе очень повезло.

– Да? И что, мыть ночные горшки, пока богатенький хозяин или его сынок не обрюхатят ее? И тогда ее с позором выкинут на улицу, другую работу она не найдет, останется с младенцем на руках, станет шлюхой и умрет от сифилиса еще до того, как он научится ходить, – Лея не кричала, для нее такой исход был очевиден.

– Святая Дева, для тебя выйти за порог, не держась за юбку Джозетт, смерти подобно, да? – Тома покачал головой, Моник опустилась драить пол, взглянув на часы еще раз. – Ну, а что за мужик с конфетой?

– И не надейся. Её я уже съела. Со мной еще никогда не разговаривал такой человек…– Моник не слушала ребят, мысли ее витали уже за порогом.

– Такой? Такой богатый? – Тома вперил на девочку взгляд.

– Да, Тома, он явно богат. – Моник снова раздраженно посмотрела на время. – Но дело не в деньгах. Мне не нужны платья или двадцать пар перчаток, я не хочу блистать на приемах, – все это однозначно было неправдой, но как еще донести до Тома свою мысль, Моник не знала, – но богатство дает власть. И силу. – Она уверенно кивнула, наконец смогла оформить свою философию в слова. – Да, силу. Это главное. Бедность – это слабость. Мы слабые, и не можем ничего доказать или сделать, не можем защитить себя, не можем позволить себе пойти к доктору, не можем даже рубить лес без разрешения, чтобы согреться!.. Сила. Вот, чего я бы хотела. Быть по-настоящему сильной.

– Ты куда-то опаздываешь? – язвительно спросил Тома. – Может богатый и сильный хозяин Парижа назначил тебе встречу?

– Я просто хочу пройтись. Мы почти закончили, и Джозетт разрешает. – Моник выпрямилась, бросив щетку в ведро. Сняла передник и вымыла руки. – Я вернусь до десяти.

Она хорошо знала, куда ей идти, ходила этим маршрутом, как только появлялась возможность, как только ей было, что принести, вот уже пять лет. Сегодня на рынке она нашла су, слишком мало, чтобы что-то купить, не хватило бы даже на «стекляшку». Она никогда не воровала у Джозетт, приносила только то, что находила, или то, что перепадало от Гилберта.

Наконец он показался, и Моник ускорила шаг.

Фонтан. Ей казалось, это было единственное, что связывало ее с родителями. Теперь он казался ей меньше, и воду из него пить не стоило. Она бросила монетку, глядя как та быстро опускается на дно, почти не тревожа водной глади. Ей нравилось подолгу сидеть на каменном бортике, глядя в темную воду, пока прохожих не становилось все меньше. Ее никто не замечал и не разговаривал с ней, на этой улице еще на зажигали газовых фонарей, и дышалось здесь легче.

Девочка не знала, сколько прошло времени, когда она почувствовала, что за ней следят. Сердце ускорило бег, дыхание участилось. Моник спрыгнула на землю, ища в темноте преследователя, но увидела только парочку рабочих на другом конце улицы, идущих, вероятно, на слабый свет кабака за углом. Она никого не видела, но ощущение усиливалось, нагоняя панику, по спине поползли мурашки. Моник крутанулась на месте, столкнувшись носом с высоким мужчиной, зажмурилась от неожиданности, ожидая удара, чьи-то руки сжали ее за плечи:

– Ты чего? Чего ты?

– Тома?! Ты меня напугал! Я думала… Что ты здесь делаешь??? – Моник оттолкнула парня, сердце еще стучало как бешеное, но первое потрясение уже прошло, и теперь она чувствовала лишь злость и обиду. – Ты следил за мной?

– Я просто пошел тебе навстречу, ты сказала придешь до десяти… уже почти половина одиннадцатого, а ночные улицы, знаешь ли, не самое безопасное место для такой малышки, как ты, – Тома снова подошел ближе, говоря умиротворяющим тихим голосом.

– Малышки? Ты с ума сошел, что ли? Я хожу сюда пять лет! Что ты удумал вообще, что на тебя нашло?!

– Разве непонятно? Ты сама-то не знаешь, что ли? – Парень попытался дотянуться до ее руки, но Моник вывернулась и отскочила назад.

– Не знаю, Тома. И знать не хочу. Я не понимаю, что заставило тебя думать… – она затрясла головой, рассыпав золотые кудряшки, – но я тут ни при чем. Это не для меня, и мне это неинтересно.

– Это не для тебя? Конечно, богатенькие маркизы и монсеньоры тебе интересны гораздо больше. Скоро все изменится, Моник, помяни мое слово. Скоро быть простым рабочим станет намного более выгодно, чем герцогом. Власть отойдет к нам в руки, к тем, кому она и должна принадлежать. Если уж именно власть тебя так интересует, – Тома говорил тихо, почти заговорщицким тоном. Пренебрежение на его лице не пугало Моник, она развернулась и побежала в сторону дома, ничего не ответив. Ей и вправду все это было неинтересно.

4

Почти три недели прошло с того вечера. Они с Тома почти не разговаривали, а вопросы Леи Моник давно научилась игнорировать.

Иногда тяжелое чувство, что за ней следят возвращалось, она резко оборачивалась, уверенная, что наткнется на Тома или человека с рынка, но ни разу никого не смогла заметить. Вечерами, вынося мусор или закрывая двери лавки, ей почти удавалось рассмотреть что-то в темноте: тень более плотную, чем окружающая ночь, некое шевеление совсем рядом, но стоило ей моргнуть, как резкость терялась. Джозетт взяла ее на рынок всего раз, она стала больше времени проводить в лавке на первом этаже дома, с Гилбертом, что ее полностью устраивало. Гилберт мало говорил и частенько отправлял ее в дом: то заварить чай, то принести ему табаку, то просто «поди погуляй, куколка». А еще она заработала три су. В их семье только Леи платили каждую неделю, но оно и понятно, ей почти восемнадцать, она давно хотела замуж, и ей нужно выглядеть поприличнее. Моник поняла, что стала видеть людей и даже предметы по-другому. Некоторые люди казались ей словно окутанными дымкой, некоторые выглядели будто «чище» остальных.

С утра Моник не могла найти себе места. Весь день сосало под ложечкой, хотя она была не голодна, сделала все назначенные дела по дому и ее ничего не тревожило. Однако усидеть на месте ей было не просто, все время ее словно что-то тянуло из дому, иногда ей казалось, что ее звал Гилберт, но, сбегав к нему раз пять или шесть, она смирилась, что это не он. Ощущение, что за ней следят не покидало ее даже в пределах кухни, ее то бил озноб, то становилось нечем дышать, и к концу дня Моник чувствовала себя совершенно измотанной. Едва начало темнеть, она постаралась незаметно пробраться к выходу, Джозетт и Гилберт уже ушли спать, Тома нигде не было видно.

Между ней и дверью вскочила Лея:

– Опять пойдешь?! Ты слышала, что по ночам творится, только и разговоров про этих бедных девушек. – Лея нахмурилась и попыталась дотянуться до лба Моник рукой, но та увернулась. – Ты заболела? Ты какая-то сама не своя. Говорят, это корриганы[1], – она тут же продолжила, словно и не прерывала мысль: – переселились в город из деревень, уж не знаю, на что они обиделись, но корриганы вполне способны задушить человека, особенно девушку. Не ходи, ты же не знаешь…

– Лея! Хватит молоть чушь! Опасны люди, а не гномы из детских сказок. В этом городе постоянно кто-то умирает, а ты растрещалась из-за пары шлюх! – Моник выскочила на улицу и привычно пошла в сторону «своего» фонтана. И почувствовала, что ей становится легче.

Лея, конечно, говорила глупости, но Моник тоже слышала про убийства девушек. Они случались ночью, все жертвы были бедными и их не сразу хватались. Все были задушены, и все не имели к Моник никакого отношения. И все же… сегодня она решила не задерживаться. Сжала в кулачке три монетки, зажмурившись, загадала желание и кинула их в воду.

Едва монетки скрылись из виду, чья-то тяжелая рука легла ей на затылок. Тело начало наклоняться к фонтану само собой, хоть она пыталась сопротивляться. Она даже не успела вдохнуть от испуга, как уже через секунду голова ее оказалась под водой, и она поняла, что задыхается.

Моник отчаянно упиралась руками в бортик, пытаясь оттолкнуться. Никогда еще ей так отчаянно не хотелось вдохнуть затхлый и тяжелый воздух Парижа. Всего один вдох! Но она понимала, что стоит ей вдохнуть под водой, и она захлебнется. В ушах начало звенеть, мелькнула грустная мысль, что сейчас она была бы очень рада, окажись Тома рядом, не обидь она его тогда, возможно, вернулась бы сегодня в свою комнату, а эта сволочь, стоящая сзади, валялся бы с разбитой головой в переулке.

Внезапно Моник поняла две вещи: ее больше никто не держит, и она сейчас потеряет сознание.

Кто-то обхватил ее за талию и «вырвал» из власти фонтана. Ноги подкосились, она рухнула на землю, принялась кашлять и отплевываться, пока, наконец, не сумела сделать первый долгожданный вдох, точно новорожденная. Кто-то сегодня спас Моник жизнь, а значит, она и вправду была очень везучей девочкой.

Рядом стояла высокая статная женщина, вытянув руку и сжимая пальцы, как будто держала невидимую палку. Моник даже в темноте видела клубящуюся вокруг нее Тень. Мужчина лежал рядом, глаза его были вытаращены, рот открыт в беззвучном крике, но он был жив.

– Встань. Ты должна решить, дитя. Ты хочешь, чтобы он умер? – женщина говорила спокойно, не сводя с мужчины глаз.

Моник встала и, пошатываясь, подошла к мужчине. Она узнала его, это был тот самый чиновник, подаривший ей конфету почти месяц назад.

5

Прошло восемь лет с тех пор, как Доминик Ради избрал свои своим долгом миссию очистить Париж от скверны. И надо признать, у него это неплохо получалось. Это было сложно и дорого, но это того стоило. Дороги покрывались брусчаткой, а улицы расширялись, здания и фонтаны реконструировались и переносились, газовые фонари освещали все больше темных уголков города, а паровые машины и водопровод позволяли сточным желобам, наконец, отойти в прошлое. И все это не без его помощи.

Вторая часть его миссии не была столь успешна. Он сам в этом виноват. Шесть лет понадобилось ему, чтобы научиться отличать, выискивать в толпе тех, кто ему нужен. Находить по-настоящему «чистых» среди проституток и нищих. Раньше он вел себя слишком нерешительно, боязливо убегал, прячась в тени от малейшего шороха ночной улицы. И, даже найдя нужную девушку, мог упустить ее, боясь оказаться замеченным и опознанным. Сотни раз, наблюдая за очередной неиспорченной девушкой, прокручивал он в голове свой подвиг, представляя в мельчайших деталях все действо от начала до конца. Десятки раз, наконец решившись, он понимал, что ошибся. Тогда он успокаивал себя тем, что раз ему не удалось спасти невинную душу, он хотя бы избавил город от одной нечистой.

За последний год он стал настоящим профессионалом своего дела, наконец вошел в ритм, наладил весь процесс, довел до автоматизма, избавившись от унизительного страха и чувства вины. Он действовал в согласии с собой, непоколебимый в своей вере, восхищенный своим упорством, гордившийся своими результатами. Он нашел ту самую несколько недель назад, в этом он был уверен – ее огромные голубые глаза фарфоровой куклы смотрели прямо в его измученную томительным ожиданием душу. Сегодня он должен подарить ей покой, навсегда запечатлев ее целомудрие и чистоту в этом городе.

И вот он лежит на земле, не в силах пошевелиться, дьявольское отродье колдовством сжимает ему шею, стоя в метре от него, а столь желанный чистый ангел вершит его судьбу.

***

Моник внимательно посмотрела на руку женщины: от нее текла темная лента Тени прямо к горлу мужчины, обвиваясь и сдавливая его. Девушке не было его жаль, по правде говоря, ей было на него наплевать, пусть получит свое, и дело с концом. Моник знала, что сегодня ее желание наконец исполнится.

– Ты сделаешь меня сильной? Такой же, как ты? – Моник смотрела на женщину, та улыбалась.

– Сильной ты сделаешь себя сама, я лишь могу помочь тебе в этом.

– Тогда я хочу, чтобы он умер. Мне холодно, и я хочу быстрее уйти отсюда.

Женщина сжала кулак, Тьма рванула вперед, сжимаясь вокруг горла мужчины тугим жгутом. Доминик Ради несколько раз дернул ногами, захрипел, послышался хруст позвонков, голова его неестественно запрокинулась в сторону, и тело обмякло.

– Нам нужно уезжать из Парижа, дитя. Этот город ждут большие перемены, но нам тут делать нечего. Возможно, ты вернешься сюда когда-нибудь, но одна. И когда будешь готова взять то, что он может тебе предложить. Меня зовут Бара, – она протянула Моник руку. Так мать протягивает руку ребенку, чтобы тот вложил в нее свою маленькую ладошку, когда уже пора идти домой.

Девочка вдруг осознала, что тянущее чувство внутри ее живота исчезло, внутренний компас перестал крутиться, найдя, наконец, верное направление на север:

– Моник.

[1] Корриганы – существа из кельтского или бретонского фольклора, описываются, как феи ручьев или зловредные карлики, способные заманить и убить путника.

Глава 3

Колодец

1

Птица умирала. Иногда она чуть сжимала длинные черные пальчики с острыми кручеными коготками, но только на одной лапке, другая – оставалась неподвижной. Иногда беззвучно открывала клюв и чуть ворочала головой, но дыхание становилось все более редким и прерывистым.

– Мама! Барбора нашла мертвую птицу! – сестра с криком понеслась в сторону дома, подобрав платьишко, так что только сверкали голые ноги с ободранными коленками. – Мама!

Барбора хотела спасти птицу. Красивая, с темно-серыми перышками, которые переливались на солнце коричневыми и синими бликами. Девочка впервые видела птицу так близко. Сначала она испугалась, наткнувшись на неё в траве, потом подошла ближе, уселась на корточки и принялась рассматривать находку. Птица не улетела, почти не двигалась и просто заворожила ребенка. Барбора пробовала поднять ее, но птица сразу упала обратно на бок, ворочая головой. Девочка подносила к клюву раздавленную ягоду ежевики, но птица не выказала интереса. Тогда Барбора сбегала домой, принесла маленький кусочек хлеба и жбаночек воды. Хлеб не привлек печужку. Тогда девочка начала лить воду, по чуть-чуть, по капельке, птичке на голову, стараясь попасть в клюв. Маленькая серая головка встрепенулась, белая плёночка сошла с черных глаз, и Барбора уже обрадовалась, что птица спасена, подумала, что та просто хотела пить, может, перегрелась на солнце. Но почти сразу птица снова вернулась в свое бесчувственное состояние.

Барбора очень хотела спасти птицу. Она вспомнила, как сама однажды заболела. Как ей становилось то очень холодно, то очень жарко. Иногда зубы ее стучали так сильно, что мама боялась, как бы она не откусила себе язык. Иногда ей не хватало воздуха, каждый вдох заканчивался приступом кашля и хрипами, она боялась, что задохнется, в горле что-то царапалось и скреблось, она плакала и скулила, прижимаясь к матери.

Тогда отец привел в дом старую женщину. Барбора слышала про нее. Говорили, что она умеет разговаривать с животными и слышать мысли людей. Сельчане боялись ее, но все же ходили к «знающей», когда кто-то болел или корова не могла растелиться. Кто-то говорил, что именно из-за нее все беды и происходят, что она злая и крадет детей по ночам. Правда, о семье Барборы, живущей возле самого леса, тоже много чего говорили. Что ее отец заработал на свой надел земли кровью земляков и мечом, что Боги прокляли его, за то, что помогал богатым князьям, а не соплеменникам, и потому никогда не пошлют ему сыновей, чтобы его род закончился, и никто с его прозвищем больше не топтал эту землю.

Женщина присела на кровать, потрогала лоб девочки, наклонилась послушать тяжелое дыхание. Обернулась на мать:

– Выйди из дома, и ты, и твой муж, – она обращалась к матери, отец воинственно сделал шаг вперед, хмурясь и злясь, но мать удержала его, с отчаянием заглядывая в глаза. – Это ваш первенец, верно? Да, у судьбы на нее большие планы, но сейчас она очень слаба. Я не сделаю ей ничего плохого, и не от меня будет зависеть, доживет ли она до утра. Я могу лишь попробовать помочь ей, если получится – вы скажите мне спасибо, дадите еды, и я уйду обратно в свой лес, не получится – не держите зла. Но вы должны уйти. Я позову вас обратно, когда будет можно, – она снова повернулась к девочке и уставилась на нее, не моргая.

Едва за родителями закрылась дверь, знающая сказала:

– Закрой глазки, дитя. Закрой и слушай старую Квету очень внимательно, – она взяла ребенка за руку, – Внутри меня, как и внутри каждого человека, есть Свет. Представь его, он светиться в моей груди, как солнце, хоть глазами его и не увидишь. Я хочу подарить тебе немножко этого света, дитя. Он может вылечить тебя, но ты должна помочь. Принять его, когда придет время. Он льется из моей груди, течет прямо в руку, – она чуть сжала ладошку девочки, – ты чувствуешь его тепло? Он перетекает прямо в твою ладонь. Ты чувствуешь? Он течет все сильнее и сильнее, из твоей руки он попадает в твою грудь, в твое горло, в твою голову, заполняет их, освещает. Ты чувствуешь?! – она сжала ладонь девочки еще раз.

– Да… – Детское воображение Барборы с живостью рисовало эту картину, она представляла себе Свет, как светящуюся воду, ручей, текущей от ведуньи в ее ладонь так, как это может представить только четырехлетний ребенок. – Я вижу Свет!

– Хорошо, дитя, – женщина улыбнулась, – Этот Свет растекается по всему твоему телу, он наполняет его, как вода – кувшин, я вижу, как он выталкивает болезнь из твоей груди, твое тело маленькое – в нем маловато места и для того, и для другого…Болезни некуда деться, ей не спрятаться, ей не нравится этот Свет, она хочет выйти, хочет выйти наружу, не удерживай ее, дитя, позволь Свету вытолкнуть ее, куда она хочет выйти?

Барбора испугалась, она чувствовала, как болезнь мечется в ее груди, боясь соприкоснуться с тем Светом, что старая ведунья вливала в нее, чувствовала, что нужно дать ей выйти, но как, она не знала:

– Мне страшно! Перестань, мне страшно!

– Выпусти ее, дитя, прими мой Свет, выпусти свою заразу!

Девочка чувствовала, что ее снова трясет, перед закрытыми глазами заплясали разноцветные круги, она хотела позвать маму, но в горле что-то застряло, грозя разорвать ее изнутри:

– Меня сейчас вырвет, – Барбора открыла глаза, резко сев в кровати, едва успела наклонится в сторону, как ее стошнило. Попало и на кровать, и девочка, расстроившись, начала плакать.

Женщина еще обнимала всхлипывающего ребенка, когда в дом вбежали мать и отец:

– Что с ней? Что случилось?! – мама кинулась к дочери – глаза вращались, руки тряслись.

– С ней все будет хорошо, я думаю. Как ты себя чувствуешь, дитя? Тебе лучше?

Барбора задумалась на секунду и, радостно улыбнувшись, закивала:

– Мама, я могу дышать! Мне не больно! Это все Свет, это он вылечил меня! – Родители громко выдохнули, плечи отца опустились, мама плакала и вытирала попеременно то свое лицо, то лицо дочери.

– Принеси-ка ей свежей воды, мне надо попрощаться. – Старуха обняла девочку, склонив голову почти к ее уху: – Я вижу Тень вокруг тебя, ты про нее еще не знаешь, да и, возможно, никогда не узнаешь, дитя. Она вьется вокруг тебя, и только и ждет, когда ты впустишь ее. Ты можешь выбрать Свет или Тень, в любом случае твой Дух изменится навсегда. Только от тебя зависит, что ты выберешь. Я бы хотела научить тебя, но не могу, я и сама знаю слишком мало, да и таких, как ты, я давно не встречала. – Она выпустила девочку из объятий, вглядываясь в ее лицо, добавила: – Будь здорова. Пусть Свет хранит тебя.

Мама подошла к дочери с кружкой воды, услышав последние слова, она растерянно смотрела на женщину. Казалось, та постарела еще на несколько лет, стала еще больше сутулиться:

– Подожди, я соберу тебе еды!

– Я подожду на улице, мне нужно на воздух.

Она вышла из дома как-то медленно, пошатываясь, мать подумала, уж не была ли хворь заразной…

Родители нашли ведунью сидящей на колоде для колки дров, она приняла сверток с хлебом, сыром и маслом с благодарностью, но от предложения отца провести ее до дома, отказалась:

– Я не такая старая, как вы думаете, просто все это очень тяжело, да и как этим пользоваться правильно я не знаю. Мне просто нужно в лес, там силы мои восполняться быстрее, тяжко мне среди людей… С девочкой все будет хорошо, давайте ей больше пить и спать… Да и ты сама не перетруждайся, – она хитро взглянула на мать Барборы, – ты, поди, уже и сама знаешь?

Мама положила руки на живот, в голосе звучала надежда:

– Это мальчик? Боги даруют нам сына?

– Мать всегда знает, кого носит под сердцем, от моих слов ничего не изменится…

Мама кивнула, опустив голову, отец положил руку ей на плечо, ободряюще сжал:

– Люди говорят, мой род прокляли Боги, – он тяжело сглотнул, – это правда?

– Только люди могут сыпать проклятиями. Богам нет дела до отдельного людского рода. Но твоим детям уготована странная судьба, тяжелая, но и удивительная, уж не знаю, Богами или еще кем… – Старушка поднялась и, взмахнув на прощание рукой, побрела в сторону леса.

С тех пор Барбора ни разу не видела старую женщину. Она тогда быстро поправилась и совсем забыла, что чуть не умерла. Почему она вспомнила об этом именно сейчас? Может, она тоже может лечить, как та старушка вылечила ее? Может, тот свет от знающей еще хранится где-то внутри неё? Сестра будет смеяться, конечно. Ну и что? Она все равно попробует!

Девочка взяла птичку на руки, та оказалась легкой, словно пустой внутри. На секунду Барбора испугалась, уж не придумала ли она, что птица живая? Может, и в самом деле мертвая? Может, ее внутренности уже давно съели черви, а в руках она сейчас держит лишь оболочку? Ее передернуло от отвращения, она уже хотела бросить птицу в кусты, но та неожиданно подвигала лапкой. Барбора расслабилась, сейчас, когда она держала малышку в руках, ей вдруг стало еще больше жаль птичку.

Девочка закрыла глаза, попыталась представить внутри себя Свет, как он течет в ее руки и перетекает в серенькое тельце. Но ничего не происходило, она ничего не чувствовала. Странное ощущение, что она что-то забыла, зашевелилось в ней. Что-то она делает не так, но что именно? Беспокойство чесалось в затылке, но Барбора не могла уловить его. Вдруг глаза ее широко распахнулись. Она уставилась на свою тень, удлиненную и изломанную высокой травой.

«Я вижу Тень вокруг тебя…»

Если она не умеет лечить Светом, как старая ведунья, возможно, ее тень поможет? Барбора стояла, не мигая, не двигаясь, боясь спугнуть нарастающее чувство радостного предвкушения, что-то подсказывало ей, что она все делает правильно.

«Если ты можешь помочь, пожалуйста, спаси эту птичку, я готова поделиться с ней… не знаю, что там нужно, но я очень хочу, пожалуйста».

Барбора зажмурилась, представляя, как ее тень обволакивает ладони с лежащей на них птицей, как укутывает, лечит, согревает маленькое легкое птичье тело.

– Как ты это сделала? – Барбора вздрогнула, погруженная в свои мысли, она не слышала, как подошла Эвка. Сестра во все глаза таращилась на нее, открыв рот.

Что-то шевельнулось в ладони. Барбора, не веря своим глазам, посмотрела на птичку, та чирикнула, перевернулась и, все еще часто дыша, уставилась глазками на девочку. Потом чирикнула еще раз и, недолго думая, вспорхнула с ладоней. Девочка расплылась в улыбке до ушей.

– Как ты это сделала? Птица же была мертвая! Барбора, ответь! Ты что, не слышишь?

Сердце девочки бешено колотилось, она принялась скакать и смеяться, не отвечая на вопросы сестры. Потом наступила с разгона босой ногой на острый камешек, на глаза навернулись слезы, она присела на траву, рассматривая ступню, крови не было, но нога болела ужасно.

– Я сама не знаю… Я просто попросила…Ты все родителям расскажешь, не буду я тебе ничего говорить!

– Нет, пожалуйста, сестричка, расскажи, я маме уже про птицу сказала, она велела ступать и не мешать ей. Больше я ей ничего не скажу, обещаю! – Эвка сжала правую ладонь Барборы. – Расскажи, пожалуйста!

Сестра всегда понимала ее, плакала и смеялась, проказничала и работала вместе с ней. Ближе и роднее, чем она, у Барборы никого не было на всем свете. И Барбора рассказала все, что, как она думала, могло помочь младшей сестре понять. И Эвка поняла.

2

Следующий год был полон дивных открытий.

Барборе уже исполнилось двенадцать, и она с предвкушением ждала праздника вершины лета. Когда вся семья вставала на рассвете, чтобы умыться росой, когда они с матерью ходили в лес собирать травы, а отец заканчивал мастерить большое колесо, чтобы потом поджечь его и пустить с холма в воду, глядя на рассыпающиеся в темноте искры. Когда люди жгли костры на возвышенностях, а девушки возлагали венки, сплетенные из девяти разных цветов и растений, на головы парням, милых сердцу.

– Барбора, а папа знает, что на тебя Зденек засматривается? – Эвка вечно вот так. Сидит, давясь от смеха, а ей сейчас с родителями объясняйся.

Мама отложила корзину и, улыбаясь, посмотрела на старшую дочь:

– Зденек, говоришь? Только ли он? Рассказывай, пока отец не слышит.

– Глупендяй, Зденек этот, – Барбора поджала губы. – Болтает невесть что, хоть я и не поняла до конца…

– Расскажи мне, не томи, – мать вся подобралась, им редко выпадала возможность так посидеть, посекретничать – всегда слишком много работы, слишком близко зима, слишком мало рук. Да и девочки всегда между собой ближе, точно у них что-то тайное есть, что-то, что она упустила.

– Он вроде сначала хороший был, а потом сказал такое… Твоя мать, говорит, как за отца твоего пошла, так небось молодухой хотела быть, а теперь так бабой и останется, что с тебя, с девчонки, взять… – Барбора уже почти готова была расплакаться, голос задрожал, на глаза навернулись слезы.

– Ну-ну, сегодня плакать нельзя, сегодня праздник такой, радоваться надо и Богов радовать. А Зденек правду сказал. Я первую дочь родила – так и молодухой мне не быть, стала бабой… Только вот не знает твой Зденек, что это великая честь и сила – еще одну мать в мир привести. Он мужчина, Барбора, им такого никогда не понять. Они и род по своей крови считают. Да только случись что, сразу к женщинам бегут, кто к матери, кто к жене, кто к ведунье… Ты хитрее будь, не обижайся на него, и отцу не рассказывай.

– Молчок, – Барбора с любовью смотрела на мать, такую сильную и красивую.

– Молчок, волчок, бочок! – Эвка крутилась и кривлялась, перетягивая внимание на себя.

– Эвка! Помогай давай! Слишком ты сегодня разгулялась, – старшая сестра говорила строго, но смотрела на младшую с нежностью.

– С самой утробы она такая, неспокойная, – мать взяла Эвку на руки, – я ж ее и назвала потому так. Эвка – значит жизнь. – она чмокнула дочь в обе щеки, опустила на землю. – Пойду в дом, как закончите – приходите, поможете на стол накрыть.

– Мам, а почему ты меня так назвала? В Деревне так больше никого не зовут… – Это была правда, у всех имена были простые, понятные, каждую часть имени можно было легко объяснить, только собственное имя казалось Барборе чужеродным в деревне, тем более, что мама никогда не сокращала его, называя дочь только полным именем.

Мать вздохнула:

– Я его давно выбрала. Когда еще впервые твоего отца заприметила, – мама заулыбалась, – пусть он и думает, что сам меня выбрал. На площади это было, в городе, – мама говорила с паузами, мыслями уносясь в воспоминания юности. – Князь с женой свою дружину чествовали, и тех крестьян, что к нему примкнули, чтоб восстания подавить. – Она опустила голову, это была та самая тема, на которую они никогда не говорили в семье, но о которой все знали, в основном по пьяным разговорам на праздниках в деревне и неумелым дразнилкам соседских мальчишек. – Отец твой был среди тех, кто особыми храбростью и мужеством отличился, вот ему та честь и выпала. В общем, княжеская жена вина испить давала, всем по кругу из огромной резной чаши, а князь потом кому коня выделял, кому землю, ну, а кому золота или титул. Так вот княгиню ту Барборой звали. Ох, и понравилась она мне: статная, гордая, настоящая княжна. Вот и решила тогда, что, когда у меня дочка родится, Барборой нареку. Ну, а значит имя это… – мама внимательно посмотрела на девушку, – странница. Та, которую все чужой кличут.

В одном мать оказалась права – у ее дочерей и правда имелся секрет. Когда Барбора рассказала сестре про тень, они еще какое-то времени говорили об этом, а потом все это стало казаться неправдой. Барбора уже и сама не верила, что смогла вылечить птицу. Может, ей и вправду все это привиделось. Они почти уже и забыли об этом, пока однажды, гуляя в лесу, не наткнулись на камень.

В лес они стали ходить гораздо чаще. Барбора – потому что надеялась встретить знающую, после того, как она вспомнила старушку, та все не шла из головы. Но спросить про нее у отца не решалась. Эвка же просто всюду увязывалась следом за сестрой, даже, когда та и хотела бы побыть одна. Бывало даже кралась за Барборой, а потом выпрыгивала из кустов, хохоча на весь лес так, что разлетались птицы.

Камень был не очень большой, но удивительно ровный и плоский. Красивые прожилки желтого и красного переливались на солнце, и будь дети помладше, они обязательно бы принялись играть за ним, как за столом. Но Эвка решила, что камень волшебный, и может быть та самая ведунья оставила его им специально.

Она принялась прыгать вокруг сестры, донимая ее просьбами:

– Напиши на нем что-нибудь, напиши! У меня есть уголек! Напиши!

– Я не умею писать, бестолочь ты!

Эвка надула губы, но сдаваться не собиралась:

– Тогда нарисуй! – она упрямо протягивала сестре кусочек угля.

– И зачем ты его с собой носишь? Опять хотела измазаться и меня пугать? – Эвка только улыбалась, закусив губу. – Ладно, давай нарисую.

Барбора, присела на корточки, абсолютно не представляя, что она хочет нарисовать. Внезапно, она принялась чертить на камне линии, всего две, не очень ровные, одна длиннее другой, сходящиеся в итоге вместе. Она выпрямилась, Эвка стояла напротив, камень оказался между ними:

– Клюв, – уверенно произнесла малышка.

Барбора даже не удивилась, никто не понимал ее лучше сестры:

– Клюв. – Она потянулась к Эвке, они взялись за руки, и их тени слились, образовав первое в их жизни подобие Круга. – Видишь нашу тень? – Сестра кивнула. – Поговори с ней, как я тогда, может что и получится…– Барбора чувствовала себя немного глупо и решила закрыть глаза.

Они стояли так несколько минут, молча, пока Эвка не произнесла еле слышным благоговейным шепотом:

– Смотри…

Открыв глаза, Барбора уперлась взглядом во что-то, лежащее на камне, несколько раз моргнула, чтобы сфокусировать взгляд, но видение не исчезло. На камне лежала Тень. Более плотная и темная, чем их собственные, она повторяла контуры ее рисунка, перетекая и двигаясь.

– Что это? Она нас не укусит? – Барбора больше боялась за Эвку, чем за себя, опасности от Тени она не чувствовала, и заговорила больше для того, чтобы убедиться, что это всё происходит наяву. Эвка хихикнула:

– Она наша, сестра! Мы ее позвали, и она – наша! Давай потрогаем ее?

– Нет! – Барбора чувствовала, что это лишнее, – Давай поблагодарим её, и попросим вернуться, если нам нужна будет помощь. Мы благодарны тебе, за то… что показалась нам, и … – она не знала, как уважительно обращаться к их собственной Тени, – если ты можешь нам как-то помочь и чему-то научить нас… мы будем благодарны вдвойне.

Сестры отпустили руки, и все исчезло. Обычно светило солнце, на камне был обычный знак, нарисованный обычным угольком, а две девочки молча возвращались домой, зная, что уже никогда не будут обычными. Конечно, они решили никогда никому не рассказывать об этом, и, ложась в этот вечер спать, долго смотрели друг дружке в глаза, держась за руки, молча вспоминая этот волнующий и необъяснимый момент. Каждая в глубине души чувствовала, что скоро их жизнь изменится навсегда, но на дворе стояло лето, приближался праздник середины года, и у них еще будет время подумать обо всем и поговорить.

3

То был последний праздник вершины лета, который они встретили вместе с родителями. В то время междоусобные войны, разрывающие страну на части, откликались на окраинах стычками между, казалось бы, соседними селами, а набеги вооруженных конников случались все чаще, сметая целые деревни и сжигая десятки жизней.

Барбора собирала последние травы в лесу – ночью уже иногда подмораживало, и нужно успеть нарвать побольше до наступления настоящих холодов, когда услышала крик сестры:

– Барбора! Барбора! – Эвка запыхалась, глаза лихорадочно блестели, – Ты что, не слышала?! На деревню напали! Не знаю я, кто, – она раздраженно махнула рукой, – отец велел бежать и прятаться, мама идти отказалась. Она осталась там, понимаешь?! – она рыдала, хватая сестру за плечи.

Барбора молча закусила губу, глаза лихорадочно пытались найти дом, выхватить хоть кусочек крыши сквозь деревья, но она видела только дым, поднимающийся в небе над кронами.

– Мама там, ты что, не слушаешь меня?! Она отправила меня искать тебя, мы должны вернуться! – Эвку трясло, она даже не успела толком одеться. Барбора с грустью смотрела на сестру, не в силах ответить, она прекрасно понимала, почему мать отправила дочь в лес к сестре. Барбора должна увести ее как можно дальше отсюда.

Она стояла, зажмурившись, Эвка, рыдая, повисла на ней, таща за руку вниз по склону, в сторону дома. Старшая сестра не двинулась с места, обратиться к Богам ей не пришло в голову: «Богам нет дела до отдельного людского рода». Она повторяла про себя свою собственную молитву: «Пожалуйста, помоги мне. Я согласна на всё, я отдам всё, что хочешь, только дай мне сил спасти нас».

Она почувствовала в груди странную тяжесть, что-то шевельнулось в области солнечного сплетения, и, открыв глаза, Барбора уже точно знала, куда им идти.

– Эвка, послушай меня, – она взяла сестру за плечи, – мы уходим, ясно? Мы должны идти в лес. – Сестра начала вырываться, но Барбора тряхнула ее, – Наши родители сказали нам идти! И мы должны делать, что они нам велели!

Эвка затихла, умоляюще посмотрела на сестру, потом вся обмякла, обхватив себя за плечи и опустив голову, кивнула.

– Хорошо, пошли. – Сестры взялись за руки и пошли в лес.

Что-то в груди вело Барбору, звало и тянуло. Уже стемнело, когда они вышли к крошечному ветхому домику, дым из трубы не шел, казалось, здесь никто не живет уже много лет. Барбора столько раз ходила по этим тропкам, думала, что знает эту часть леса вдоль и поперек. Почему она никогда не видела этого дома? Почему раньше ни разу не наткнулась на жилище ведуньи, даже когда специально искала его.

Она постучала, ответа не последовало, в общем, она его и не ждала. Сестры вошли внутрь. Домик представлял из себя одну комнату с двумя маленькими окошками. У одного окна расположился деревянный ящик, у другого – кровать, заваленная тряпьем. В доме был маленький очаг, центр комнаты занимал стол. Под потолком были развешаны травы, видимо, давненько – казалось, рассыпятся, стоит на них дунуть. Сестры еле сдержали крик, разом развернувшись к кровати, когда оттуда послышался каркающий кашель:

– Не думала, что еще увижу тебя, дитя. Да и хоть кого другого тоже, по правде сказать. – Женщина вылезла из-под кучи тряпок, и хоть выглядела она больной и тщедушной, глаза ее смотрели ясно и хитро. – Что вы здесь делаете?

– Нам нужна… – осеклась Барбора – попросить открыто помощи у старушки как-то постыдилась, – Нам нужно где-то переночевать…и спрятаться. – Ведунья молчала, девушка продолжила: – К нам в деревню пришла беда, мы убежали, и шли по лесу куда ноги вели. И нашли этот дом.

– Так уж куда ноги вели? – женщина захихикала, смех перемежался с кашлем. – Ты, я смотрю, уже познакомилась со своей Тенью, – это был не вопрос. Она осматривала сестер с головы до ног и видела, должно быть, куда больше. – Да, я тоже их чувствую, лиходеев этих, много зла пронесется по этим холмам и лесам прежде, чем вы сможете спокойно покинуть этот дом. Что стоите-то? Огонь разожгите, поди умеете ведь?

Хлопоча по дому, Барбора внезапно остановилась и посмотрела на сестру, та подошла к ней, они обнялись и разрыдались почти одновременно.

– М-м-м-мама…

– Знаю, и отец тоже. – Барбора плакала, гладя сестру по голове.

В ту ночь что-то изменилось в Эвке. Она стала молчаливой, резкой, много работала, почти наравне со старшей сестрой, часто Барбора видела, как она замирает в одной позе, словно прислушиваясь к чему-то. И еще Эвка стала без труда вызывать Тень. Теперь ей даже не нужно было держаться с Барборой за руки, она говорила, что чувствует Тень постоянно, что та только и ждет приглашения. Барбору такие разговоры и пугали, и влекли одновременно. Она и сама ощущала возросшую в сестре Силу, Эвка стала казаться ей старше и как-то «тяжелее», что ли. Но времени подумать об этом у нее толком не было. Ее мутило от одной мысли вернуться в отчий дом, она боялась того, что может найти там, а потому, решила оставаться в домике в лесу на зиму.

4

Прошло три недели, как они остановились в доме старой Кветы. Та была слаба, вставала хорошо если пару раз за день, пила заваренную траву, которую успела собрать Барбора, и почти не разговаривала. Да и некогда было болтать. Работы невпроворот: собрать растопку, наколоть дров старым топором, и Барбора каждый раз боялась, что он развалиться, принести воды из ручья, насобирать мха и накопать глины из мерзлой земли, чтобы заткнуть все щели в доме, перестирать все тряпки и старые одеяла, отчистить мебель от пыли и паутины, а ведь еще надо было что-то есть. У старухи оставались сушеные грибы и ягоды, небольшой запас муки, а сестры умели ловить рыбу, но с первыми морозами эта задача усложнилась.

– Нам нужно спуститься. – Эвка расстилала на полу сшитые вместе лоскутные одеяла, которые служили сестрам постелью. Они скручивали их утром, чтобы не мешались под ногами – места в хижине и для одного-то было мало.

Барбора молча продолжила поить Квету. Та сузила глаза:

– Хочешь вернуться в деревню? Или ты хочешь собственными глазами увидеть, что стало с вашим домом?

– Я хочу раздобыть теплую одежду, хоть какую-то полезную утварь, хоть что-то, что поможет нам продержаться зиму. И, может, что-то из еды. Мы можем… Я не знаю, что мы можем предложить людям в деревне, и не знаю, остался ли там кто-нибудь. Но да, я хочу увидеть все своими глазами.

Старшая сестра сидела, опустив голову:

– Я не пойду.

– Ты хочешь, чтобы я тащила все сама? – раздраженно спросила Эвка, откинув с плеча тяжелую, золотистую, как сноп колосьев, косу.

– Я не пойду, – твердо повторила Барбора. – Я больше туда не вернусь. Не могу я. – Она выскочила из дома, в глазах стояли слезы, каждая мысль о родителях отзывалась болью. В такие моменты пульсация в груди усиливалась, но она отгоняла мысли о Тени, не хотела знать, куда та ее зовет. Неужели Эвка не понимает, как она горюет?

Утром Барбора сражалась с мерзлыми остатками корнеплодов. Огородик ведуньи находился слишком близко к лесу, деревья и кустарники старались отвоевать этот кусочек земли обратно, прорастая корнями и мхом. Барбора надеялась найти на еле узнаваемой грядке хоть что-то, скоро им совсем нечего будет есть.

Внезапно кто-то прыгнул ей на спину с диким гортанным воплем и повалил на землю. Барбора закричала, а перевернувшись на спину, увидела хохочущую сестру, отползавшую подальше. Девушка рассмеялась, она была рада, что угрюмость сошла с этого прекрасного лица, Эвка ни разу не дурачилась и не кривлялась со дня смерти родителей, хотя раньше делала это постоянно. Все знали, что, если Эвки не видно – держи ухо востро, в любой момент выпрыгнет из-за угла или стога соломы, хохоча так, что с деревьев осыпались листья.

– Эвка… Вставай с земли – холодно. – Барбора умиленно смотрела на сестру, та росла очень быстро. Совсем скоро она превратиться в красивую высокую девушку, волосы цвета спелой пшеницы отросли уже почти до пояса, а зеленые глаза смотрели упрямо и остро. И никогда мать не полюбуется на нее в первый праздник середины лета, а отец не разрешит возложить на голову юноши венок.

На глаза Барборы снова навернулись слезы, но Эвка подлетела к ней и обняла, зашептала, не давая расплакаться:

– Сестрица, ты зайца приготовишь? Я зайца поймала, уже почти белый, хотя еще и снега нет. И домой я сама схожу, не плачь, я что смогу найти – то принесу, я теперь сильнее стала.

Барбора отстранилась, с тревогой глядя на сестру:

– Как зайца? Ты что? Как ты его поймала? Может, больной какой?

– Нет, сестра. Здоровый большой заяц, настоящий. Я попросила помощи, как ты учила, а дальше само как-то вышло. Только я его порвала немножко… В общем, я потом тебе покажу. – И Эвка поскакала в дом, подхватив наплечный мешок с кровавыми пятнами.

Барбора была в ужасе. Сейчас, глядя на удаляющуюся сестру, она четко увидела, как темная полупрозрачная дымка клубится вокруг нее, особенно плотная вокруг головы, перетекая и струясь, обволакивая тело, как в кокон.

Пульсация в груди стала сильнее, и девушка поняла, что боится. Боится, что вокруг нее сейчас ползет такая же Тень. «Я отдам все, что хочешь…» Неужели, это она виновата, неужели она сама подарила темным силам свою сестру? Или Тень заметила ее еще тогда, на камне?

Хоть они сытно поели, впервые за несколько недель, даже в Квету удалось впихнуть немного бульона, а Эвка уже мирно сопела рядом, к Барборе сон не шел. Она не могла дождаться утра, когда Эвка отправится в родительский дом. Она знала только одного человека, кто мог бы объяснить ей хоть что-то, и она очень надеялась, что старушка ведунья хотя бы на один день выйдет из своей зимней спячки, и сознание ее будет ясным.

– Я, пожалуй, поживу еще немного, дитя. Похоже, мне просто надо было немного поесть да отогреться. – Квета прихлебывала бульон, она давно не ела твердую пищу и Барбора боялась давать ей сразу мясо.

– Расскажи мне все, что знаешь, Квета, пожалуйста. Все, что помнишь. И откуда ты это знаешь? Кто тебе рассказал? – Барбора волновалась, как бы старушка, поев, не провалилась снова в сон.

– Тише, тише, дитя, я расскажу, раз ты просишь, но я говорила тебе правду тогда, когда ты была маленькой – я сама мало чего знаю. – Она уселась в кровати и задумалась, девушка не решилась поторопить ее, хоть ей и не терпелось.

Старая Квета рассказала ей, что Свет и Тьма сосуществуют в каждом человеке. У кого-то больше одного, у кого-то-другого, но это не значит, что человек от этого становится хорошим или лиходеем. Хоть Барбора и не поняла, как это, это не было главным, и могло подождать.

– Тень вокруг Эвки, раньше ее не было, что это? Она может навредить ей? Эта та самая тень, которую мы вызвали на камне, почему она приклеилась к ней?

Ведунья рассмеялась:

– Эта Тень и есть та самая Тьма, ее отражение от твоей сестры. Тьма и Свет – огромны, мы даже не может себе представит их…

– Они, как Боги? – Барбора перебила ее.

– Может они и есть Боги, а может – они нечто большее. Может, мы видим их, как Тень вокруг или Свет внутри нас, а может, они хотят, чтобы мы их так видели. Я не знаю, Барбора. Знаю только, что в разных людях Тьмы и Света по-разному намешано. К кому-то Тьма тянется сильнее: то ли от того, что люди сами этого хотят, то ли с этим рождаются, как с родимым пятном. Но к твоей сестре приклеилось по-настоящему, сильнее, чем к тебе даже.

– А ты почему светлая, Квета? Что тебе дал твой Свет? И как ты узнала об этом-то вообще?

– Маленькая я была, когда узнала. Предметы всякие могла находить, животных лечить, сны всякие видела, родители велели никому не говорить. Я ведь, знаешь, не всегда в лесу жила, – знахарка хитро прищурилась. – Я так-то боярская дочка, причем далеко отсюда жила, там уже в других богов верят, дитя, не всякому расскажешь, что ты солнцу молишься. Вроде как стыдно это уже было. Вот родители и пустили весть, что ищут человека, может, лекаря какого, может, святого… Вроде как проверить, не вселилось ли чего в меня, темного… – серые глаза Кветы затуманились, Барбора почти видела в них отражение прошлой жизни знающей. – Человек один пришел, уважаемый, сказал, что это наказание родителям моим за «грехи», что Нечистый через меня мучить их будет, что от старых богов не отреклись до конца, что Бог, он все видит, и что крестить меня надо, как положено, тогда-то их Бог спасет меня, и дух мой от скверны очистится. И что заплатить им придётся не только покаянием, но и чистой золотой монетой.

Я тогда всю ночь проплакала, я ж себя грязной-то не чувствовала, от чего меня чистить надобно ему – не знала, да и что плохого я сделала – не понимала совсем. Так бы, наверное, и послушались бы мы его, человека этого, да только утром женщина к воротам пришла, молодая, красивая, стояла и смотрела на дом наш. Я спала тогда, и во сне ее увидела, как она стоит и улыбается, прямо на окно мое, глядя. Проснулась я, к окошку подбежала, а там и вправду она стоит. Вот у меня радости-то было. Не знаю почему, точно родного человека увидела. Она палец к губам поднесла, мол, ш-ш-ш-ш, молчи, Квета. Я и молчала. К родителям пошла моим, не знаю, что она им сказала, только мне пожитки быстренько собрали да велели с ней ступать. Мама обнимала меня, помню, плакала, но и смеялась тоже, будто через силу. А отца я вообще не узнала, как во сне он был. Но велел идти с женщиной этой, что, мол, теперь она за меня отвечает, что научит меня всему, и чтоб я Свет свой берегла, потому что человек тот неправду сказал, нет во мне ничего от Нечистого. – По загорелому лицу старой ведуньи, застревая в глубоких морщинах, скатилась слезинка. – Ну, я и пошла с ней. А что ж еще делать мне было? Вот она-то мне и рассказала все. Звали её Тата, темная она была, и сильная. Тени клубились вокруг неё, чернее ночи. Но я не боялась её. Многому она меня научила, хоть и не могла показать, как моим Светом пользоваться, зато научила читать и писать. Ох, и тяжело же мне эта наука давалась. Хоть я и не из простых селянок, все же к обучению наукам еще не приступила, мне шесть лет всего было, зато шить и вышивать умела не хуже матери. Дай мне попить, дитя, я устала.

Барбора поднесла к губам старушки ароматный травяной настой:

– Ты видела её Тень? Значит, она была неопасна для нее? А почему ты сама не стала призывать Тьму, Квета? Ты смогла бы, я уверена. И Тате было бы проще учить тебя.

– Потому, что я сделала выбор, девочка. Я не боялась ее Тьмы, но и пользоваться ею не захотела. Да, думаю, Тата огорчилась, может, ей было одиноко, иначе зачем же она меня спасла, но что поделаешь? Выбор был сделан, возможно, я и могла бы призвать тьму, если бы передумала, но я не захотела. В конце концов, особой разницы я не видела. И я, и Тата могли лечить, обе имели возможность заглянуть в будущее, хоть это тяжело очень, да и сил отнимает столько, что потом неделю ходишь, как побитая, особенно, если не знаешь, что именно хочешь увидеть. Мы обе видели Тьму и Свет в других, и обе чувствовали плохое и хорошее в людях. Я могла коснуться мыслей других людей, а Тата умела внушать им всякое. Не то, чтобы особенное что-то, но стражники и бродяги обходили нас стороной, а добрые люди часто делились едой. Подзывать к себе животных мы тоже умели. Только Тата могла убить белку в прыжке, свернуть шею утке в полете, я же Светом только подзывала к себе рыбу или зайца, они тогда вялые становились, как пьяные. Ну, а что, есть-то всем хочется: и Темным, и Светлым. Одна разница только у нас с ней была, – Квета отхлебнула из чаши, вытерла подбородок рукой. – Тьма делилась с ней. Если я пользовалась силой, то уставала. Если Тата хотела – она убивала больше, чем нужно, и после чувствовала себя здоровее и сильнее, чем раньше. Ненадолго, конечно, на кроликах-то, поди, силой особо не разживешься. Но все же, через десять лет мы с ней выглядели уже не как мать и дочь, а как младшая и старшая сестры, а еще через десять, уже я стала старшей сестрой.

– Как же так? Это нечестно! Если есть такой способ у нее, значит, должен быть и у тебя!

– Может, он и есть, дочка, да только именно тогда я и решила, что к Тьме не притронусь, даже если получится. Неправильно это все. Люди рождаются и умирают, как и все живое, наши предки так жили и старились, и наши потомки так жить будут и умрут. Чтоб новые души на землю приходили, чтоб род людской обновлялся. А вечно по земле ходить, что ж я, нежить, что ль, какая-то? Вот тогда-то мы с Татой и распрощались. Ну, не сразу, конечно. Походили еще вместе, поговорили, мы хорошо расстались, с наставницей моей. Книги она мне подарила, сказала, что у нее новые будут, что когда-нибудь у нее столько книг соберется, что для них придется отдельную комнату строить, что она это в колодце видела. Это, когда нам будущее надо было посмотреть, мы так делали: находили колодец, смотрели в него и призывали кто Тьму, кто Свет. Но всегда по очереди. Потом сравнивали кто, что видел. У меня даже лучше получалось обычно, – Квета самодовольно заерзала на кровати. – Я-то ей, конечно, не поверила. Это ж надо – горы книг! Мы и эти-то всю жизнь собирали, хоть там в основном ее, сказать, по правде. Но и моя одна есть. Правда, купить их… В общем, выкрали мы их, вот как. Так я их и забрала себе, на память о Тате. – Старушка улыбалась, глядя на ошарашенное лицо Барборы.

– У тебя есть книги? Настоящие? И до сих пор есть?

– А то как же? Вон там лежат, самая моя большая ценность. Сходи, принеси, – Квета указывала на сундук у окна.

Сестры столько раз убирали в домике, знали каждый уголок, но заглянуть в сундук не решились ни разу. Почему? Барбора взглянула на ведунью, та как всегда хитро улыбалась, может, она и говорила, что мало чего умеет, но скрыть от посторонних глаз, что хотела, она могла. Девушка откинула тяжелую крышку деревянного ящика и развернула плотную льняную ткань, содержимое сундука было самым опрятным и чистым, что имелось в доме. На дне лежали четыре книги. Четыре настоящие книги, в кожаных переплетах, уголки двух были обиты металлическими пластинами.

– Возьми самую тонкую, она же самая старая, по ней Тата учила меня читать, – Квета заметно оживилась, – Неси сюда, только сундук закрой.

5

Следующий час Барбора благоговейно листала старые пожелтевшие страницы, проводя рукой по витым символам, когда-то старательно выведенные писарем. Квета что-то говорила, но девушка почти не слышала ее, она впервые в жизни держала в руках настоящее сокровище.

– Я научу тебя. И тебя, и сестру, – старушка решительно кивнула. – Зря меня, что ли, знающей зовут?!

Барбора встрепенулась, далекий звук привлек внимание. Ее звала сестра.

– Мне нужно помочь Эвке. – Она решила пока спрятать книгу обратно в сундук.

– Ты слышишь ее? Или чувствуешь?

– Не знаю, Квета, – Барбора поправила одеяло, подоткнула подушку, – но я должна идти.

Барбора выскочила из дома, побежала в лес, не выбирая направления. Она не хотела пугать старую Квету, но на самом деле, чувствовала сестру очень хорошо. Сильная пульсация Тьмы отдавалась в груди глухими толчками. Девушка знала, что с каждым шагом приближается к сгустку чужой Тени. Эвка сидела на поваленном дереве, руки опущены, рядом свалены в кучу два холщовых мешка, сверху лежал отцовский топор. Она подняла голову, Барбора ожидала увидеть слезы, но в глазах сестры застыли жесткость и злоба.

– Эвка…Как ты дотащила это? Тяжело ведь… – Барбора не знала, что сказать, не знала, как вести себя рядом с этой повзрослевшей вдруг, уже незнакомой девушкой.

– Это легко, Барбора, ты научишься. – Эвка поднялась, подняла топор, потом вытянула вперед руку.

Барбора увидела, как темная лента Тени потекла к лежащей на земле ноше, обхватывая, стягивая черной полупрозрачной веревкой. Эвка чуть подняла руку, и мешки немного оторвались от земли, зависли в воздухе на высоте в пару ладоней. Барбора ахнула.

– Как ты это сделала? Когда ты научилась?!

– Возьми топор, сестра.

Они побрели по лесу в сторону домика Кветы. Барбора несла топор, не сводя глаз от сестры, которая шла, вытянув руку. Рядом неотрывно плыл добытый скарб, поднимаясь, когда Эвка перешагивала через дерево, и опускаясь, когда она спускалась в ложбину. На поляне возле дома Эвка села на пень, на котором они рубили дрова, устало опустив руку, мешки рухнули на землю, никакая сила больше не удерживала их вместе. Эвка тяжело дышала, она выглядела бледной и сейчас снова походила на маленькую уставшую девочку.

– В нашем доме живут чужие люди, сестра. Половина деревни перебито, и дома свободные есть, хоть большая часть и сгорела. А они выбрали наш дом. Отец успел взять только топор, он побежал помогать соседям, там его и убили. – Эвка начала дрожать. – А эти выжили, вся семья где-то спряталась, и они живые остались, Барбора! А потом они забрали его топор, и поселились в его доме, понимаешь? – по лицу Эвки катились слезы, она старалась сдержать рыдания, Барбора понимала, что ей нужно выговориться. – Там курган вырос, за деревней, мы даже не знаем – сожгли их, или так похоронили? Отца не любили ведь, могли и вниз лицом уложить! – Эвка наконец разрыдалась, обхватила сестру за талию, уткнулась в живот. Барбора гладила ее по голове, сжимая зубы. Ну почему она сама не пошла? Почему позволила младшей сестре пройти через это? «Ну так иди, Барбора, иди сама посмотри, за чем дело стало?». Она подначивала саму себя, но твердо знала, что вниз, в деревню не спуститься. Не пришло еще время.

– Эвка, а как ты топор умыкнула? Тебя не видели?

Эвка отстранилась от сестры, вытерла глаза и даже слегка улыбнулась:

– Видели они, как же… Люди дальше своего носа вообще ничего не видят. Меня тень укрывала, да и прятаться я всегда умела. Топор – это еще что, я потом пойду и курицу сворую, а может, и несколько, яйца куриного страх как хочется.

Барбора улыбнулась, она не знала, откуда в этом ребенке столько сил, столько воли к жизни, но, глядя, как сестра размазывает вместе со слезами грязь по лицу, поняла, что они справятся, вместе. С Тьмой или нет, но они будут вместе.

6

Шесть лет прошло с того дня, как Эвка первый раз ходила в деревню. И многое с тех пор изменилось. Старая Квета не только поправилась, но и, казалось, помолодела на пару лет. Эвка и правду выкрала несколько куриц, потом петуха, а потом и маленькую козочку. Не сразу, конечно. Но деревня оживала, отстраивалась, росла, как росла и сила сестер. Воровать становилось легче, легче стало призывать животных и птиц, призывать Тьму, чтобы вылечить рану или уменьшить жар. Они научились разводить огонь, ловить рыбу и подбивать диких уток в полете, Барбора могла заставить растения всходить быстрее, а Эвка – даже раскалывать дрова. Тьма научила их многому. Эвка больше не скрывала свои силы. Тьма говорила с ней, ее голос заменил ей голос матери и отца, вел ее и наставлял. Эвка не видела Тени, как Барбора, а Барбора не слышала ее голоса. Но сестры учили друг друга, помогали и защищали. Квета научила их читать и писать – это действительно оказалась самая сложная наука. Барборе она давалась легче, а вспыльчивая Эвка иногда выбегала из дома посредине занятия, потому что, если оставалась, от ее раздражения могли полопаться деревянные ложки и поленья возле очага.

Еще Квета научила их «отводить чужой глаз», когда надо что-то скрыть, или скрыться самому.

– Ты вроде и на виду что оставить можешь, но никто этого не увидит, а если и увидит, так тотчас забудет. Как бы мимо посмотрит, кругами ходить будет, а глаза все в сторону будут косить. Вся поляна эта так скрыта, точно я полог невидимый накинула.

– Вся поляна? И дом? И давно? – Эвка и раньше говорила Барборе, что это странно: никто не приходил больше к знающей, никто не искал ее после того дня, когда сгорела половина деревня, словно все вдруг забыли, что в лесу живет ведунья. Да и в эту часть леса почти никто не заходил, хоть тут были отличные места: ягодные, грибные.

– Я и раньше полог накидывала, когда никого видеть не хотела, но с того самого дня, как вы пришли, скрыла дом насовсем. Я хотела это сделать, еще как злодеев тех почувствовала, но что-то остановило меня. Уж не знаю, моё это было, или ваше. – Квета спокойно относилась к тому, что сестры пользовались Тьмой. Она все время говорила, что все зависит от того, для чего ты пользуешься Силой.

– Нет разницы, Тьма или Свет, все едино. Нет плохого или хорошего, как не могут быть плохими ночь или зима, мороз или огонь. Разница появится, если ты ночи ждешь, чтоб кому-то горло перерезать, или огнём дом чужой спалить. Поняли?

Самым любимым развлечением у сестер стал Колодец. Как такового колодца в лесу, конечно, не было, и в деревню они к нему не ходили. Сначала пробовали в речку смотреть, но отвлекались то на рыбу, то просто из-за ряби на воде не могли собраться. Потом просто стали набирать воду в ведро или глубокую миску. Квета предупреждала, что это отнимает много сил, и первое время после этого сестры просыпались на следующий день больными. Но соблазн оказался слишком велик. Они не могли увидеть много, а что видели не всегда понимали. Потому что для понимая того, что ты видишь чужие земли, нужно на этих землях побывать. Или хотя бы знать, что такие места существуют. Много раз сестры просили показать им «край земли», но видели лишь высокие сосновые пики знакомого им леса. Зато смогли найти места, где растут редкие полезные травы, а однажды увидели, где живет стая волков, туда они решили не ходить. Будущее давалось Барборе легче. Она не всегда понимала значение образов и картинок, но это вселяло надежду, что будущее у них все же есть.

Эвка становилась все взрослее и сильнее, иногда могла убить сразу четырех или пятерых зайцев, стала даже не всегда приносить их всех домой.

– Зачем ты так? Нам ведь столько не нужно! – Барбора понимала, что сестра убивает их не для еды, но сама такой потребности не испытывала.

– Мне потом хорошо, я сильнее становлюсь, будто наполняюсь, понимаешь?

Барбора понимала. Она видела, как после такой охоты Тень вокруг Эвки становиться плотнее и чернее. Но для чего ей это, понять не могла. Может, они и использовали всего крупицу своих возможностей, но им ведь всего хватало, они были в безопасности, сытые и живые.

Однажды Барбора, глядя в «колодец», спросила про будущее Эвки, впервые не про «них», а именно про нее. Она увидела сестру со спины: женщина стояла на коленях, к чему-то наклонившись, золотые волосы легкими волнами спускались с лица, почти касаясь земли, потом она выпрямилась и повернулась. Лицо было перепачкано в крови, и Барбора чуть не закричала, сердце заколотилось в тревоге, что сестре грозит беда. Но Эвка улыбнулась, в уголках рта собирались красные сгустки, зубы обнажились в ухмылке, надулся и лопнул кровавый пузырь слюны, когда женщина расхохоталась.

Барбора отшатнулась. Что это? Почему? Мысли лихорадочно носились, сменяя друг друга. Она ела сырое мясо? Зачем? Почему ей показали именно этот отрывок? Барборы рядом с сестрой не было. Значит, что-то плохое случится, если они с сестрой разлучатся. Может, Эвка сойдет с ума? Безумие и боль захлестнут ее, если она останется одна? «Нет, мы никогда не расстанемся, я никогда не покину ее. Ближе сестры у меня нет никого на всем белом свете». Больше в колодец Барбора одна не смотрела.

7

– Кто-то видел меня. – Эвка вбежала в дом, бросила корзинку на пол, синие матовые ягоды повыпрыгивали из лукошка.

– Эвка, что случилось? Сядь и спокойно расскажи, дитя, заодно помоги репу чистить, у меня совсем пальцы скрутило. – Квета сидела за столом, помогала Барборе готовить.

– Я ходила в лес, по ягоды, нашла место одно, там дурницы[1] – тьма просто! – Эвка на секунду задумалась, заметив игру слов.

– Может ты ворон-ягоду[2] собирала? Для дурницы рано еще, – Барбора с сомнением смотрела на сестру.

– Сами вы – дурницы! Я вам сколько раз говорила, это не от ягоды, а от багульника у вас головы болят! Как эту ягоду только не обзывают! Голубицы это, ясно вам, бестолковые? – Квета нахмурилась, – А вот про ворон-ягоду ты хорошо вспомнила, надо нам запасы пополнить и листья посушить, и ягоды, мы с вами втроем можем много насобирать! Правда, я своими скрюченными пальцами смогу разве что мошек в лесу отгонять. Зато мы только на одной чернице всю зиму продержаться можем.

– Вы слышите меня? Меня кто-то видел! Человек, мужчина! Я забыла, «полог накинуть» забыла!

– Успокойся, Эвка. – Барбора спокойно толкла в ступке травы. – Откуда ему знать, что ты не из местных? Деревня нынче выросла сильно, да и проездом люди бывают, – она сама не сильно верила в то, о чем говорила, но накручивать сестру не хотела. – Тем более, ты сейчас здесь – он тебя не найдет. Ты «отвод глаз», поди, сразу сделала?

– Конечно, сразу! Но я не знаю, долго ли он меня видел, хорошо ли успел рассмотреть? Я в деревню схожу, послушаю, что говорят. Не бойся, Барбора, – Эвка выставила руку, предупреждая вопросы сестры, – я буду осторожна, только подслушаю немножко.

Эвка это умела. Чувствовала настроения людей, особенно если сразу несколько человек испытывали примерно одно и тоже. Пряталась где-нибудь на краю деревни, закрывала глаза и сидела тихо, слушая. Уже через пару минут она знала: у кого не может опороситься свинья, кого побил муж, на какой улице чуть не случился пожар, в каком доме намечаться свадьба, а у кого болеет ребенок. Так Эвка узнала, что деревенские все же искали знающую, но решили, что она или умерла, или ушла глубоко в лес.

Квета говорила, что со временем Эвка станет менее восприимчива, но пока, в силу возраста и чувствительности, ее способности просто поражали. Она могла даже «считывать» воспоминания с предметов: стоило ей когда-то коснуться отцовского топора, как она тут же почувствовала его вес в сильной мужской руке, услышала звук ломающейся кости, хруст, как если расколоть большой, еще не зрелый, орех. Увидела, как топор выпал из отцовской руки на землю, как о него споткнулась бегущая женщина. Потому тогда и не захотела нести его сама, потому и дрова рубила только с помощью Тени или предоставляла это занятие старшей сестре. Барбора знала, что Эвка много чего еще «увидела» в тот день, когда пробралась к их дому. Знала, что она ходила туда и потом, но ничего не спрашивала у сестры, и была благодарна, что та ничего больше не рассказывала.

Вернулась Эвка, когда уже почти стемнело. Старушка знающая похрапывала в своем углу, Барбора же сидела на пороге в тревожном ожидании, отгоняя дурные мысли.

– Что так долго? Узнала что? – нетерпеливо накинулась на Эвку с вопросами, едва та подошла к порогу.

– Да ничего особенного. Все как всегда, обычные людские хлопоты. Но кто-то ходил недалеко от нас, сестра, подошел совсем близко, думаю, он искал меня, пусть пока и не рассказал об этом в деревне.

Барбора согласно вздохнула:

– Знаю. Я выходила побродить, и почуяла его, он уже ушел, но топтался здесь долго. Я хотела полог шире сделать, больше леса захватить. А потом подумала, что если он эти места не найдет, то еще больше уверится, что здесь не так что-то. Все же знают, что тут раньше ведунья жила. Если знаешь, что искать – обязательно найдешь ведь. Отвод глаза работает, пока о нем не знают…

Это была правда, Квета говорила им об этом, предупреждала, что надо быть очень осторожными, что, если человек или зверь прямо на тебя налетит, никакой полог не поможет.

– Это верно. Что делать будем?

– Да ничего. Наблюдать будем, а полог все-таки расширим, только туда, – Барбора указала на домик, за которым виделись грядки, – в сторону реки. И кур туда переселим, а козу подальше навязывать станем.

8

Следующие две недели прошли в напряженном ожидании. Сестры иногда ощущали приближении человека, но выйти посмотреть, кто это, не решались. Эвка стала раздраженная, убивала мелких животных, как бешеная лиса. Барбора пыталась успокоить сестру, но та только сильнее злилась. Иногда Эвка уходила рано на рассвете, а возвращалась затемно. Однажды она влетела в дом и накинулась на старую Квету:

– Из-за чего вы с Татой расстались? Ты говорила, что все нам расскажешь! Но ты утаила кое-что, Квета, не так ли?

– Что? О чем ты, дитя? – старушка попятилась, она, как и Барбора, могла видеть Тень вокруг Эвки, и сегодня та, очевидно, пугала ее.

Барбора влетела в дом следом за сестрой.

– Что ты хочешь от нее? Что с тобой?!

– Пусть расскажет нам, почему она ушла от своей наставницы, что именно у них там случилось? Как так вышло, что у тебя «на добрую память» осталась одна из книг, которую Тата сама написала? А?! – она не кричала, а шипела на ведунью.

– Отстань от нее, Эвка! Да что на тебя нашло?! – Барбора встала между ней и Кветой, заслоняя женщину.

– Я и так все знаю, пусть тебе расскажет. – Эвка развернулась и выскочила на улицу.

Барбора усадила знающую на кровать:

– Квета, о чем она говорила? – Старушка замотала головой. – Ну же, Квета, скажи мне, чего ты боишься?

– Я и вправду боюсь, дитя. Я и тогда боялась. Потому и не рассказывала. Думала, если я не скажу, так оно и не случится, а если случится, то я тут ни при чем, не от меня это начнется, – в глазах Кветы стояли слезы.

– Что начнется? Эвка уже знает это, ей все Тьма рассказала, а мне пусть лучше ты расскажешь, – Барбора протянула ведунье тряпицу. Та шумно высморкалась.

– Может, ты и права, доченька. Только говорить мне об этом больно. И стыдно. – Квета отдышалась и, собравшись с духом, продолжила: – Она правду сказала, сестра твоя. Четвертая книга Татой написана. Та, где травы все и ритуалы разные, про колодец и полог, про способности разные, которые она у других встречала, про возраст, в котором лучше всего Тьма или Свет заметны становятся. – Барбора закивала, все это она читала, выучила уже наизусть каждое слово. – Ты и сама все знаешь. А вот чего ты не знаешь, так это почему мы с Татой расстались. Из-за последнего ритуала, который она туда вписать хотела.

– Что это за ритуал?

Квета прямо взглянула в глаза Барборе, и уже не отводила взгляд:

– Убийство.

В груди Барборы сердце ухнуло вниз. Она сразу вспомнила свое видение в колодце, окровавленные зубы сестры.

– Убить надо, и не зайца или косулю, трупами которых твоя сестра наполняет лес последние две недели. Всему есть предел. И у Силы тоже. Тьма дает тебе силы, ты ими пользуешься, они понемногу иссякают, ты учишься, хочешь больше, но Тьме надо заплатить, ее надо подкормить, чтобы она подкормила тебя. Ты ей убийство – она тебе Тень. Ты ей еще одно – и твоя Тень темнее и плотнее становится. Вот только если хочешь быстро и много сразу – одного зайца недостаточно. Вот почему Тата решилась на это. Она видела, что я старею, и боялась этого. Знала, что чем больше будет жертва, тем больше Тьма поделиться с ней, ведь взять жизненную силу напрямую она не могла. – Квета опустила голову, на сухие руки снова закапали слезы. – И я помогала ей. Точнее не мешала. Я знала, куда она уходила. Всего один раз в пару месяцев, может, раз в полгода.

– И долго?

– Почти два года, дитя. Мне так страшно было расстаться с ней, я хотела уйти, но что-толку-то. Помешать ей я не могла. Да и не хотела, наверное. Она ведь, считай, вырастила меня. Я хотела, чтоб она была сильная, я-то силы не теряла. Да, я уставала, но уже завтра чувствовала себя как прежде. Мне погулять вдали от людей, поесть да поспать, и всё. А Тата боялась. Боялась разгневать Тьму.

– Почему же ты все-таки ушла?

– Девчонку она притащила. Светлую. Слабенькую совсем, она и не знала даже, что в ней Свет есть. И все же… Больше его было, чем в других, Света этого. Я, конечно, кричать стала. Это ж прямо на моих глазах было, других-то я не видела, будто и не существовало их вовсе. Девочка, связанная лежала, не Тьмой, обычной бечёвкой. Я на Тату кинулась, а она меня в дерево впечатала, впервые ко мне силы применила. Я и осталась там лежать без чувств, точно мне кто свечку в голове потушил. А когда очнулась, она уже свое дело сделала. Девчушка-то живая была, но какая-то дурная стала. Глазами ворочала, мычала что-то. А Тата рядом сидела, улыбалась. «Мне, говорит, знаешь, как хорошо сейчас, я столько силы хлебнула, словно меня жажда всю жизнь мучила». Она и вправду темнее стала, Тень ее тяжелее, что ли. Тьма высосала девчушкин Свет, а сама Тату наполнила. Только наставнице моей одной многовато было, я видела, что Свет в девочке остался, немного, конечно, но был. Только она, видать, с ума сошла. Словно душу из нее вынули. Вот тут я и не выдержала. Что-то вспыхнуло во мне, я сама толком не поняла. Только я руки вперед выставила, может, я Тату толкнуть хотела, не знаю. Из рук моих Свет хлынул, да отнес Тату на две сажени, она вскочила, ко мне потянулась, Тень ее длинный плавник выпустила, но я снова руки выставила, Свет через себя пустила, такой яркий всполох из ладоней вырвался, Тату аж от земли оторвало. Я, если честно, испугалась тогда, рот руками закрыла, а она об землю шмякнулась. Она живая была, я проверила. Девчонку ту забрала, да книги, больше ничего не взяла. Бедняжку отнесла в деревню, под елку положила, я знала, что ее скоро заберут, родители уже ее искали. Только вот вместо дочери, они обратно мешок с костями получили, – Квета снова всхлипнула, сжала руками тряпицу. – Вот цена ее молодости и силы – чужая жизнь. Может, она и не убила девочку, да только я не знаю, что хуже. А я ушла. Ходила, бродила, спала, где попало, ела одни ягоды да сырые грибы. Боюсь, Свет свой я тогда растеряла. Сил во мне почти не было. А может, я уже и пользоваться ими не хотела. В общем, осела я тут, а Тату больше никогда не видела. Вот, что Эвке Тьма рассказала, только голос ее не дрожал, как у несчастной старухи, будь уверена.

Барбора потрясенно молчала. Бедная Квета поникла, сгорбилась, девушке было очень жаль ее. Но еще никогда ведунья не сияла так ярко, никогда еще девушка не видела в ней столько Света, возможно, исповедь освободила душу Кветы и очистила её.

– Ложись, Квета, поспи. С Эвкой я сама разберусь. Спасибо тебе, что рассказала, я знаю, ты нас защитить хотела. Только это уже не под силу тебе, знающая. Дальше я сама буду. – Барбора поцеловала старушку в лоб и вышла на улицу.

9

Барбора нашла Эвку быстро, как всегда. Тьма вела её. Она уже привыкла «чуять» чужую Тьму, как пчелы чуют нектар, а лисы – полевых мышей. Эвка стояла на самой границе полога, запрокинув голову к небу.

– Ты слышишь его, сестра?

– Слышу. Это тот же, что следил за тобой. – Барбора чувствовала приближение человека. Тьмы или Света в нем она особо не ощущала, но опасность от него определенно исходила. Это был тот же мужчина, что кружил вдоль границы их участка, скрытого «отводом глаза», последние две недели.

– Он ищет нас. Он знает. – Эвка повернулась к сестре, спокойное лицо, гордая осанка, девушка полностью владела собой. – Мы должны поймать его.

– Зачем? Давай попробуем развернуть его?

– Ты слышишь, что я тебе говорю? Он нас ищет! И он не здороваться сюда идет. Может, он тогда узнал меня? Нашу семью в деревне ненавидели. Тела наши так и не нашли, и знающая пропала. Куда еще мы могли пойти, если не к ней, в лес? Даже если мы его сейчас развернем, они обвинят нас во всех своих бедах, прочешут весь лес и найдут!

– Ладно. Поймаем мы его, потом что? – Барбора уже и сама понимала, что решать нужно сейчас, человек подошел совсем близко, от него исходили волны страха.

– Там и решим.

Сестры решили обойти человека сзади, они знали в лесу каждый пень, каждую сломанную ветку. Лес был их домом и защитником. Они присели за поваленным деревом, на котором когда-то сидела Эвка после первой вылазки в деревню. Мужчина стоял к ним спиной, растерянно скользя взглядом по поляне, пока еще скрытой от него пологом, не понимая, куда ему двигаться дальше. Эвка вытянула руку, щупальце Тьмы метнулось к нему, обвиваясь вокруг рта и сбив с ног. Когда девушки вышли из-за дерева, он ворочался на земле, пытаясь сорвать с губ невидимую веревку. Барбора крутанула рукой, Тьма обвила тело мужчины, сковывая по рукам и ногам.

– Мы снимем кляп, если ты не будешь кричать, понял? – Барбора склонилась над ним: молодой светловолосый мужчина, бешено вытаращив глаза, что-то невнятно мычал. Барбора ахнула, столкнувшись с призраком из прошлого. – Зденек?! Это Зденек, Эвка! – сказала, поворачиваясь к сестре. Та стояла молча, сложив руки на груди. – Ты знала! Знала, что это он! Почему мне не сказала?

– Зачем? Что бы это поменяло, Барбора?

– Сними это, живо! – Барбору трясло. Она не была готова встретить первого понравившегося ей в жизни парня вот так. Эвка закатила глаза, но кляп убрала.

Зденек ничего не говорил, лежал, тяжело дыша и таращась на сестер в немом ужасе. Барбора терла лоб, она совсем растерялась и что делать с юношей не знала.

– Мы не можем отпустить его. Он расскажет о нас. Барбора, посмотри на меня. – Старшая сестра отвела глаза, посмотрела на Эвку и уперлась в жесткий, хищный взгляд. – Мы должны провести Ритуал.

– С ума сошла?! – Барбора отшатнулась. Она ожидала, что Эвка заинтересуется историей, рассказанной Кветой, но вот, чтоб так сразу перейти к делу, предложить убить человека, немыслимо!

– Это ты сошла с ума, если не понимаешь. Он вернется в деревню, – повторила Эвка, – и они придут за нами, сестра. Посмотри на него, посмотри и скажи, что я неправа.

Барбора ожидала, что Зденек начнет оправдываться, успокаивать их, обещать, что никому не расскажет. Но он только смотрел на нее. С гордой злостью в глазах бросал ей вызов.

– Они придут за нами и убьют. Может, сожгут или наденут на ноги раскаленные железные колодки, возможно, повесят или утопят, как будут сжигать и вешать потом всех этих женщин, ты же сама видела! Мы не можем отпустить его.

Барбору гораздо больше беспокоило убийство этого человека сейчас, чем смерть всех невинных, еще не рождённых женщин в будущем, которые они наблюдали в «колодце». В голове никак не укладывалось, что еще утром она доила спокойно козу, а сейчас стоит перед выбором, лишить кого-то жизни или отпустить.

– Так нельзя… Это ж человек, Эвка. Неповинный ни в чем человек. Такой же, как мы. Как же так можно?..

– Мы не такие! Если, чтоб зваться человеком, надо быть, как они, то я не человек больше. И не хочу им быть. Невиновные люди? Покажи мне хоть одного невиновного, сестра! Может, это те, кто плевал под ноги отцу, когда он проходил мимо? Или это тот, кто прятался, когда ему проломили голову? Может, это тот, кто забрал его топор и поселился в его доме? Или это тот, кто убил мою мать?! Знаешь, как они ее убили? – Эвка кричала, срывая голос, подойдя вплотную к Барборе, выплевывая каждое слово. – Она знала, что они сделают с ней, если возьмут живой… Она кочергу схватила, замахнулась. Он ударил ее вот сюда, – Эвка дотронулась до виска, – у меня до сих пор болит здесь, сестра, стоит только о матери подумать. Я увидела это, когда дотронулась до лавки, на которую она упала. Ту самую, где она сидела, укачивая меня, где кормила меня грудью. И тебя тоже. – Эвка схватила сестру за руку, и тут же по телу Барборы прокатилась волна отчаяния и боли, отдаваясь в голове вспышками молний. Когда Эвка отпустила ее, по лицу Барборы катились слезы, впервые сестра поделилась с ней тем, что нашла в родительском домике.

Сколько боли может выдержать один человек? Как долго может носить он её, скрывая, пока она не выплеснется наружу? Барбора вспомнила свое видение в колодце, вспомнила безумный смех сестры, и как она решила, что они всегда будут вместе.

Она отошла, встав у головы Зденека, протянула руки к сестре. Эвка подскочила, соединив ладони, образовав Круг. Зденек, почуяв неладное, завопил:

– Э-э-эй!!! Отойдите от меня, бестии! Что удумали, сучьи дети?! Я всем расскажу! Всем! – Барбора закрыла глаза, призвала Тьму, чувствуя, что сестра делает тоже самое. Тьма заклубилась вокруг, выползая из земли, из воздуха, разрывая саму ткань мироздания. – Всем скажу, что вы прокляты, как и отец ваш! Надо было его мордой вниз в могилу уложить, может, хоть тогда бы его кровь дурная успокоилась!

Барбора сильнее сжала руку сестры. Тьма зависла над телом Зденека, а потом ворвалась прямо в его грудь, стремительно, как птица, хищная и голодная. Сестры даже наклонились вперед, так сильно было притяжение Силы. Через несколько секунд плотная черная завеса распластала плавники и потекла к сестрам. Вливаясь, наполняя. Барбора думала, что будет больно. Ждала этой боли, как расплаты, почти хотела её. Но никогда еще ей не было так приятно. Через несколько секунд все кончилось. Девушка открыла глаза и посмотрела на парня, который еще недавно изрыгал проклятия на ее семью. Зденек лежал неподвижно, глаза и рот открыты в предсмертном крике, по щеке стекала струйка слюны, словно он захлебнулся в собственной злобе.

– Нам нужно уходить, сестра. Мир меняется быстро, сидя в этом лесу, мы за ним не поспеем. Нам много чего предстоит увидеть, много чего сделать и многое узнать. Нам нужны будут силы, полученные сегодня.

– Нам их надолго не хватит. От обычных людей много не возьмешь. – Барбора посмотрела на растерянное лицо Эвки, – Ты не знала? Этого Тьма не рассказала тебе? – Она наконец выпустила руки сестры, еще раз взглянув в пустые мертвые глаза мужчины, только что убитого ими. – Нам нужны те, в которых есть Свет. Почти такие же, как мы…Такие же, как Квета.

Барбора ожидала увидеть в глазах сестры что угодно: отчаяние, страх, грусть, но спокойное лицо Эвки выражало лишь упрямую уверенность, взгляд снова стал жестким, тяжелым. Она протянула Барборе правую руку:

– Идем, сестра. Наша знающая умерла.

[1] дурница - голубика; часто ей приписывают одурманивающее действие, связанное с тем, что произрастает она обычно рядом с зарослями багульника, эфирные масла которого могут вызвать головную боль, тошноту и даже галлюцинации; багульниковый мёд также ядовит для человека.

[2] ворон-ягода - так славянские народы в древности называли чернику, она активно использовалась в бытовой защитной магии, целебных отварах и колдовских заговорах, считалось, что черника улучшает сумеречное зрение.

Глава 4

Сестры

1

Петра сидела на качелях. Она не особенно любила кататься, просто качели находились довольно далеко от дома, на старой детской площадке, усыпанной мелким гравием, наверное, чтобы детям было больнее раздирать коленки, падая со старых горок и турников. Кое-где из-под камушков пробивалась трава, мусорка стояла переполненная пивными бутылками, а вдоль бордюра асфальт густо усеян окурками. Район, в котором они жили, нельзя назвать благополучным. Маленькие домики с потрескавшейся краской, неухоженные дворовые участки, бездомные животные и бездомные люди. Петра уходила из дома так часто, как только могла. Если старшей сестры не было дома, то для Петры – это счастливый случай, и грех им не воспользоваться. В противном случае Марта заставляла ее сидеть со своими младшими детьми, пока сама стирала или готовила, хотя Петра считала, что она больше трещит по телефону, чем занимается делами. В любом случае подмывание детских задниц не было пределом мечтаний пятнадцатилетнего подростка, поэтому Петра убегала на площадку при любой возможности. С наступлением сумерек она возвращалась домой. По двум причинам. Во-первых, Марта взбесилась бы, вернись она позже, а уж успокоить орущую сестру было делом непростым, вслед за ней начинали орать младшие дети, а за ними и глава семейства. А во-вторых, с приходом темноты детская площадка становилась настоящей «обителью зла». Старшие ребята из ее школы устраивали здесь шумные посиделки, с драками и выпивкой, и нарваться на одну из таких компаний было бы сущей глупостью.

В школе Петре, впрочем, дела обстояли не лучше. Она хорошо училась, в меру своих сил, конечно. Непросто делать домашние задания на коленке, когда вокруг носятся вопящие чумазые дети. Иногда она учила уроки на сидениях школьного стадиона, все равно отвечать она могла только письменно или, когда учитель обращался к ней лично. Ответить на вопрос по личной инициативе считалось верхом ботанства, а быть выскочкой означало привлечь к себе лишнее внимание. А привлекать внимание Петра не хотела. После случая с одним одноклассником.

Ей тогда было одиннадцать, она уже достаточно хорошо осознавала свои способности, но еще недостаточно хорошо понимала окружающих ее людей. Она тогда участвовала в постановке школьного спектакля. Новый учитель литературы взялся за дело с энтузиазмом и святой верой, что любого ребенка можно научить и привить ему любовь к чтению. Он не продержался и года. Но в спектакле Петра тогда участвовать вызвалась. Учитель пришел, поприветствовал их и, попросив подождать, вышел из зала. Ребята, конечно, начали беситься, хотели произвести впечатление на девчонок. Один мальчик решил забраться на стремянку, приставленную к стене, она стояла там, казалось, всегда, залом почти не пользовались. Едва он ступил на лесенку, Петра вскочила:

– Не надо, Ричард! Ты упадешь! – она закричала, все изумленно уставились на нее, а потом принялись хихикать и перешептываться, Петру всегда считали странной. – Не надо… – добавила она уже тихо. Мальчик поднялся на самый верх, вызывающе повернулся, глядя на Петру, отставив одну руку. Кто-то закричал:

– Спускайся, болван, сейчас учитель вернется.

Мальчишка успел спуститься уже на три ступеньки, когда его левый ботинок соскользнул, нога молниеносно спустилась вниз, от неожиданности он вскрикнул и, потеряв опору, ударился головой о верхнюю перекладину, из носа хлынула кровь, машинально он потянулся к лицу, отпустив руки. Он откинулся назад, а правая нога застряла между досками, послышался хруст, и парень заорал по-настоящему. Учитель вбежал как раз, когда стремянка начала заваливаться на пол вместе со своей жертвой. Парень, конечно, выжил, но потом месяц ходил с гипсом, подготовку к спектаклю отменили за нарушение техники безопасности, а Петра с тех пор окончательно приобрела славу чокнутой ведьмы.

У нее не было друзей, постепенно она становилась изгоем. Это время совпало с тем непростым периодом, когда ей пришлось переехать к сестре. Родители Петры и Марты разбились на машине, прихватив на тот свет целую семью, мать их умерла на месте, а отец выжил, вероятно потому, что был пьян в стельку, и сейчас отбывал наказание в тюрьме, как виновник аварии. Вообще-то ее родители были хорошими людьми. В тот вечер они ездили отмечать день рождение папиного крестника. Петра любила родителей, они знали о ее способностях и не стыдились их. Лишь велели о них никому не рассказывать. А вот свою сестру Петра терпеть не могла. Та рано ушла из дома, выскочив замуж за школьного дружка, за десять лет они настругали четверых детей. Марта никогда не училась после школы, не работала, только орала и раздавала детям поджопники мокрой тряпкой, а после смерти родителей стала опекуном Петры, как ближайший совершеннолетний родственник. Получая и проедая пособие по смерти родителей Петры, конечно.

– Зачем? Зачем ты ему это сказала? – Марта тянула сестру за руку, точно останутся синяки.

– Я не хотела, чтобы он упал! А что мне надо было делать? Молчать?

– Да, Петра! Потому, что именно так и делают нормальные люди. Мы живем, не зная, когда с нами или с кем-то другим случится беда. Мы просто живем, полагаясь на волю Господа. Если кто-то хочет узнать будущее – он идет к гадалке. – Очевидно, Петру к нормальным людям сестра не относила.

Петра не могла понять, как в мировоззрении сестры соседствуют воля Господа и гадания на картах, не вызывая у той никакого диссонанса. Она никогда не была близка с Мартой, но все же жить с ней было лучше, чем отправиться в приют. Марта не била ее, по крайней мере, своих детей она лупила куда больше, ее муж практически не замечал Петру, чему она была рада, а племянников она даже по-своему любила. И все же, когда начались видения, она окончательно убедилась, что эта совершенно чужая жизнь, что она здесь лишняя, и скоро все поменяется. Поэтому, когда миниатюрная женщина подошла и уселась на соседние качели, Петра не удивилась, а обрадовалась. Женщина принялась раскачиваться, совсем не обращая внимания на Петру.

– А где другая? Я видела двух, – Петра не выдержала и заговорила первой.

Женщина заулыбалась. Она была очень хорошенькая: короткие темные волосы были слегка завиты и уложены аккуратными волнами, черная водолазка и узкие брюки подчеркивали стройную фигуру, нитка белого жемчуга взлетала и опадала при движении качелей.

– Только двух? Кого еще ты видела?

– Молодую женщину. Черную.

Незнакомка продолжила кататься, но уже не улыбалась, а хмурилась.

– Странно, у нас таких нет. Твоими поисками занимались другие сестры. Их ты не видела?

– Другие? Сколько вас?

– Больше двух. – Женщина снова загадочно улыбалась. – И ты можешь стать одной из нас. Если захочешь, конечно.

– Зачем я вам? – Петра наконец позволила себе ощутить смутное беспокойство, теперь, когда встреча с женщиной из ее видений стала реальностью, все это перестало казаться мечтой.

– Думаю, мы тебе нужны больше, чем ты нам. – Она явно лукавила, но девчонке знать это сейчас совсем необязательно. – Ты прозябаешь в этом жалком городишке, где никто не понимает тебя так, как можем понять мы. Ты не просто бесцельно растрачиваешь свой талант, ты вообще им не пользуешься. Что может быть хуже, Петра, чем жить не свою жизнь?

Она высказала то, о чем Петра думала столько раз, катаясь на этих самых качелях, просто и спокойно, словно это было ей понятно и очевидно. Для Петры же, это стало в свое время целым открытием. Понять, что она не такая, как другие. Надеяться, что ей уготовано нечто большее. Сама мысль, что она особенная, льстила ей и в то же время вызывала чувство вины.

– Ты знаешь моё имя. Как зовут тебя?

– Этого ты в своих видениях не видела? Вряд ли ты вообще можешь вспомнить и расшифровать хотя бы половину из них. Это потому, что тебе нужно развивать свои способности, дисциплинировать их. И этому можем научить тебя мы. Меня зовут Элиза.

– И кто вы вообще такие?

– Мы зовем себя сестрами. Мы – семья.

– У меня уже есть сестра. Такое себе удовольствие жить с ней и ее семьей, – иронично отметила Петра.

– С нами все будет по-другому, – Элиза отвечала уверенно, просто отмечая факт, не стараясь понравиться.

– Ты все еще не ответила на первый вопрос.

– Скажем так: наши способности очень разноплановые. И нам не помешало бы включить в нашу маленькую группу провидицу. Знать будущее – очень полезная способность для группы.

– А что взамен?

Женщина наконец перестала раскачиваться, резко остановив качели.

– А ты не промах. Мы помогаем и заботимся друг о друге, используя способности каждой из нас наилучшим способом, чтобы жить в этом непрерывно меняющемся мире, где постоянными остаются всего несколько вещей: власть, сила, и их концентрация в руках мужчин. Но мы научим тебя, как стать сильнее. Да и вообще, приведем тебя в порядок. – Она скосила взгляд на Петру, та смущенно поправила волосы. Петра никогда не отличалась особыми внешними данными: полноватая, низкого роста, кучерявые русые волосы вечно топорщились у лба двумя непослушными завитушками, делая её похожей на большого майского жука. – Вечереет, и мне не нравится здесь. Здесь скучно и грязно. Я ухожу, Петра, и ты можешь пойти со мной. Обещаю, со мной ты будешь в безопасности, и я буду куда лучшей сестрой, чем твоя кровная. Но жизнь твоя очень изменится. И назад дороги не будет.

Элиза встала и пошла к дороге. Петра тоже вскочила, выпучив глаза и озираясь по сторонам. Она была растеряна и испугана, обычная забитая девчонка пятнадцати лет.

– Подожди! Мне нужно собрать вещи, поговорить с сестрой! Оставить ей адрес, чтобы связаться. Вся моя жизнь здесь, я не могу все вот так бросить! Нельзя же просто так взять и исчезнуть!

Элиза остановилась, глядя на Петру через плечо. Она снова улыбалась, манящей и лукавой улыбкой:

– Разве?

2

Самым ранним оформленным видением Петры стало чернокожая беременная женщина, оно же оставалось и самым ярким. Обо всех видениях она рассказывала Баре, искренне считая, что сестры честны и откровенны друг с другом. Это было так давно.

– Давай договоримся, Петра. Пока мы не нашли эту женщину, пока она не стала нашей сестрой, а я уверена, что ты видишь ее именно поэтому, ты никому не расскажешь подробностей своего видения. Я имею ввиду беременность. Не буду сейчас вдаваться в подробности, но это очень непростая тема для сестер. Ты поняла?

Петра поняла, что в Доме Бара решает, кто и что должен знать, но Элизе все равно рассказала.

– Беременная? Ты уверена? Эта та же девушка, про которую ты мне рассказывала? – Петра кивнула. – Ты и раньше видела ее в положении?

– Да, но ребенка я не вижу. Только ее.

– Это что-то с чем-то, конечно. Что Бара? Запретила тебе об этом рассказывать? Конечно, запретила. Не могу поверить, что девушка с ребенком согласиться на всё это.

Что именно «это», Петре еще предстояло узнать. Про Тьму и происхождение сил сестер Бара давала информацию очень аккуратно, дозированно. Про Ритуал девушка знала только, что это своего рода посвящение. Что-то, после чего ее примут, после чего она, наконец, станет «своей».

Пять лет прошло с того времени, с ее первого ритуального убийства, и почти десять лет, как Петра поселилась в Доме.

– Ирина, остаешься за старшую. – Бара и Моник вышли из кабинета, обычно они проводили там столько времени вместе, когда кого-то искали. Раньше им приходилось раскладывать на столе бумажные атласы, теперь же их заменили компьютеры и онлайн-карты. Моник объясняла, что буквально видела темные пятна на мониторе, и, сосредоточившись, могла найти потенциального Темного среди линий дорог и указателей населенных пунктов. Пусть и не всегда точно, и это отнимало много времени и сил, но указания Матерей не обсуждались. Когда семь женщин самого могущественного Круга в Европе отдавали приказ, его принимали с благодарностью и считали привилегией. Бара и Моник проводили много часов в совместном трансе, выискивая нужных людей, отмечая их местоположение красными флажками. – Я уезжаю, – сказала Бара.

– И куда же? – Ирина развалилась в кресле напротив незажжённого камина, обложившись папками с документами.

– В Штаты. Пора навестить Эрику, она сейчас как раз в Нью-Йорке.

Значит, нашли.

Ирина всегда выбирала себе самые сложные случаи. Ее клиентов считали абсолютно безнадежными, многие из них заслуживали смертной казни, в Европе же им светило пожизненное, а иногда и несколько. Это была самая неблагодарная и низкооплачиваемая работа, но она имела ряд преимуществ.

Во-первых, так Ирина могла отслеживать процент Темных, которые не справились со своей силой, таким образом помогая Кругу Матерей вести статистику, нужную только им одним. Но Бара старалась угодить Матерям, а Ирина – своей старшей. Ей было жалко этих людей, некоторые из них могли стать сильными посвященными, если бы их вовремя заметили, научили контролю и взяли в Круг. Непонимание природы своих способностей либо сводило их с ума, либо делало озлобленными, отвергнутыми неудачниками. Многие из них становились серийными преступниками: аферистами, ворами, даже маньяками. Кто-то просто постоянно ввязывался в драки, за кем-то числилось одно-два убийства, но во всех этих людях была Искра, которую мог почувствовать и понять только другой Темный. В основном это были мужчины, тогда это была не проблема Ирины, этим должен заниматься мужской Круг, но встречались и женщины. В практике Ирины имелись два случая, когда женщины убивали своих новорожденных младенцев, «потому что так велел им Голос». Экспертиза сочла обеих невменяемыми, и только Ирина знала, что они говорили правду. Этим двоим она сочувствовала особенно.

Во-вторых, иногда на скамью подсудимых попадали Светлые. По-настоящему Светлые. Непонятно, тяжелые жизненные обстоятельства вынуждали вспыхнуть их Искру, или они всегда сияли так ярко, это неважно. Это был ее шанс, ее звездный час. Иногда у нее получалось приманить Светлого, как делали это Элиза или Моник, но все же общение с парнями давалось Ирине сложно. Часто прикосновение мужской руки вызывало в ней омерзение и дрожь, вытаскивая на поверхность спутанные болезненные воспоминания, которые она хотела забыть, оставив в прошлой жизни, заставив себя думать, что это был дурной, кошмарный сон. Поэтому она предпочитала находить Светлых для Ритуала с помощью работы. И хотя это было сложно и случалось крайне редко, ничто не могло сравниться с ощущением триумфа от победы. Голос помогал ей выиграть, казалось бы, совершенно бесперспективное дело, даруя знания, что и кому сказать, какой вопрос задать, на что обратить внимание судьи. Эрика говорила, работай Ирина в США, процент выигранных ею дел увеличился бы втрое. И, хотя девушка понимала, что с ее способностями, «окучить» суд присяжных ей было бы куда проще, уезжать так далеко от Дома она не хотела. И тем более не хотела постоянно находиться в непосредственной близости от Эрики.

Благодарные, не верящие своему счастью глаза Светлого, еще вчера готовившегося провести остаток дней за решеткой, давали Ирине гарантию, что следующий Ритуал она проведет с блеском. Растерянные, плачущие, счастливые люди, обнимающие ее после заседания, отныне преданы ей вовек. Они пойдут за ней куда угодно. Тихо, скрытно, чтобы не доставить ей лишних проблем, они никому ничего не скажут и нигде не упомянут ее. Придут на встречу с радостью, совершенно безропотно, изливая на нее свой Свет со слезами на глазах.

3

Бара наблюдала за девчонкой, оставаясь «в тени», два последних дня. Невысокая, симпатичная афроамериканка, лет двадцати, ботинки с высокой шнуровкой, черная косуха, бейсболка в цвет, с повязанной серой банданой под ней. И черные тканевые перчатки. Всегда. Сегодня девушка встретилась с высоким белым парнем, обняла его, хотя на лице ее не было и тени радости от встречи, попутно что-то положив во внутренний карман его пальто. Придурок задержал ее в объятиях на секунду дольше, чем следовало, потому что девушка оттолкнула его, зло сжав губы. Парень, примирительно смеясь, пожал руку ее спутнику, кивнул им, сел в машину и уехал. Как только он укатил, плечи девушки расслабились, они с другом стукнулись локтями и уже хотели уйти, как вдруг девушка заметила Бару.

Бара кивнула ей и пошла вперед по улице в ближайшую забегаловку. Она не смотрела, идет ли за ней девчонка. Не сомневалась, что та пойдет. Она хорошо знала эту породу. Рано повзрослевшие дети, прячущие страх за напускной грубостью, цепкий, зачастую неординарный ум. Не огранённые алмазы, которые люди принимают за куски щебня и отпихивают ногами. Подростки, вынужденные использовать любую возможность заработать, чтобы банально не помереть с голоду.

Женщина села за столик, кинув подошедшей официантке: «Кофе», и принялась ждать. Она знала, что девчонка наблюдает за ней с улицы, потому и села возле окна. Когда эта излишняя осторожность наскучила ей, Бара мысленно подтолкнула девушку к пешеходному переходу, слегка, как порыв ветра в спину. Девчонка удивленно моргнула, но пошла вперед. Хорошо, значит, и так собиралась идти. Она зашла в кафе, руки в карманах, оглядела присутствующих и, удовлетворенная, села напротив Бары.

– Что интересует, сестричка?

Бара улыбнулась, сколько же работы ей предстоит.

– Думаешь, я пришла за товаром?

– Пф-ф, думаешь я не знаю таких, как ты? Дорогой костюм, строгие лодочки, спорю, твоя бэха припаркована в конце улицы? Приходишь вся такая чопорная в такие районы, как этот, прикупить какую-нибудь ерунду, типа травки или «конфеток», чтобы расслабиться в конце рабочего дня или чтобы не блевануть от рожи собственного мужика ночью. – Девушка откинулась на спинку диванчика, сцепив руки на столе. Она и вправду говорила со знанием дела. – Кокс берут избалованные телки, маменькины сынки и богатые дяди, порадовать тех или других. Дело вкуса. Тяжелое дерьмо в этом районе не продают. Так что… – она развела руками, говоря: «Видишь, я знаю, что говорю».

– Лексус. И мой наркотик куда более специфичен. Но об этом позже. Я пришла поговорить с тобой, Стефани. – Лицо девушки вытянулось, то, что незнакомка знает ее имя, явно не входило в ее планы.

– Ты… Ты, что…

– Я не из полиции, Стефани, не бойся, морально-этическая сторона твоей жизни меня волнует меньше всего. Но нам правда нужно поговорить. О том, почему ты носишь перчатки. Почему не можешь дотронуться до чужой вещи без приступов головокружения и тошноты. О том, почему ты до сих пор не попалась с такой-то «работой». Как ты чувствуешь опасность и четко знаешь, кому из клиентов нельзя доверять, и кто из дружков кинет тебя при первой возможности. И о многом другом. Если захочешь. Потому что ты не одна такая. Нас не много, поэтому мы стараемся держаться вместе. Мы находим таких как ты, учим их, помогаем, делимся знаниями и опытом. Чтобы ты больше никогда в жизни не боялась. Чтобы ты никогда больше не была одна. Я приду сюда завтра, в это же время, – женщина глянула на наручные часы, изящно отодвинув манжету шелковой блузки, – в одиннадцать. Если захочешь поговорить – приходи. Я буду здесь ровно десять минут. А потом уеду, и мы никогда больше не увидимся, Стефани. Но я прошу тебя – приходи.

Бара встала, положила на стол пятьдесят баксов и вышла. Стефани потерла глаза и позвонила Итану.

4

Бара пришла ровно в одиннадцать часов следующего дня, Стефани уже ждала ее, сидя на вчерашнем месте собеседницы. Она нервно поправляла перчатки и заказала только воду.

– Здравствуй, дорогая. Ты голодна?

Стефани молча покачала головой.

– У вас есть пирог? – Бара обратилась к подошедшей официантке.

– Есть мясной и вишневый. Советую вишневый, м-мадам, – девушка явно нервничала. Видимо, гости такого приличного вида здесь бывали нечасто, а вчерашние чаевые еще не забылись.

Бара рассмеялась и с улыбкой ответила:

– Тогда я буду вишневый, и чашку кофе, пожалуйста.

Когда официантка ушла, Бара откинулась на спинку дивана, в отличие от Стефани, сегодня она чувствовала себя расслабленно и уверенно. Интуиция подсказывала ей, что девушка уже приняла решение. Признаётся она себе в этом или нет.

– Итак, ты пришла, спасибо тебе за это. – Стефани молча кивнула. – У тебя было время подумать о моих словах, но, полагаю, у тебя куча вопросов. – Стефани снова закивала. Бара вздохнула, – Я понимаю, незнакомый человек приходит к тебе и предлагает все бросить и уехать, полностью изменить жизнь. Это тяжело, но разве это не то, чего ты всегда хотела?

– Уехать? Вы не говорили, что нужно будет уехать.

– Стефани, послушай. У меня мало времени, я терпеть не могу большие города, а этот не терплю особенно. Давай прекратим ходить вокруг да около и поговорим начистоту, ладно? Ты знаешь, что я предлагаю тебе… скажем так, вступить в некий «закрытый клуб», где твои способности, о которых окружающие тебя люди ничего не знают, и, будем откровенны, ты сама знаешь не так много, будут расти и развиваться. Что, в свою очередь, подразумевает, что ты не сможешь больше жить своей прежней жизнью, шатаясь по улице и приторговывая травкой. Ты прекрасно знаешь, что я не причиню тебе вреда, потому что это именно то, что говорит тебе твое чутье, поэтому перестань вести себя так, словно я соцработник, который хочет лишить тебя пособия. Ты чувствуешь во мне то же, что я вижу в тебе. Вижу буквально, потому что это – моя способность. Именно благодаря ей я знаю, что ты сегодня села спиной к двери, чтобы видеть своего дружка, который сидит сейчас в этом зале и сверлит взглядом мою спину.

Стефани вздрогнула, взгляд ее непроизвольно метнулся в дальний конец зала, она помотала головой и улыбнулась Итану, который уже хотел вскочить и броситься на помощь. Официантка принесла пирог и кофе, протерев еще раз перед Барой стол.

– Вы хотите научить меня пользоваться моими способностями? – Бара молча кивнула, увлеченно поедая пирог. – Но я умею ими пользоваться. Я трогаю предметы и вижу события прошлого. Вижу тех, кто держал их до меня. И я согласна, что могу чувствовать опасность, а также тех, кто «хороший», кто хочет помочь мне. Чему еще вы можете научить меня?

– Как далеко ты можешь смотреть?

– Что?

– Ты видишь только последние несколько чего? Секунд? Минут? Одного владельца? А если ты сможешь увидеть их всех? Почувствовать то же, что и они, увидеть все их глазами, проникнуть в их мысли? Что, если ты сможешь увидеть, упорядоченно и четко, всех до тебя? Вплоть до создателя вещи? А что, если ты сможешь проникнуть в этого человека так глубоко, что сможешь потом «коснуться» его? И найти? Что, если ты научишься контролировать свои силы настолько, что перестанешь носить перчатки?

Стефани потрясенно молчала.

– Вы серьезно? Касаться предметов…любых предметов, не ловя паническую атаку?

– Это не паническая атака, дитя. Тебя захлестывают чужие эмоции и мысли, потому что ты не умеешь блокировать и структурировать их. А если я скажу тебе, что ты можешь передвигать предметы, зажигать огонь и… ну, скажем, влиять на людей, при хорошей практике, конечно, усилием воли?

Стефани молча подняла одну бровь. Бара продолжила аккуратно есть пирог, отделяя маленькие кусочки вилкой, а бумажная салфетка плавно передвинулась к стакану Стефани. Девушка нахмурилась:

– Это фокус?

Бара вздохнула и отодвинула от себя тарелку. В этот же момент стакан резко поднялся над столом, расплескав воду на девушку, и абсолютно вертикально упал на пол, разбившись вдребезги, будто его грохнули об плитку с силой и раздражением.

– С каждым годом нас становиться все меньше, потому что даже те, в ком есть Искра, отказываются в это верить.

– Искра? Вы так это называете?

Бара подождала пока уберут стекло, и ответила:

– Стефани, чем больше я расскажу тебе сейчас, тем больше вопросов у тебя появиться. Ты или хочешь учиться и готова покинуть Нью-Йорк, или нет. Решать тебе.

– Конечно, я бы хотела уметь все это, но… Это просто невероятно. Я просто не могу поверить, что все это не шутка и происходит на самом деле.

Стефани устало закрыло лицо руками. Бара допила кофе и задумчиво смотрела в окно:

– Знаешь, вот поэтому я предпочитаю брать девочек помладше, как бы это ни звучало. Ребенок более восприимчив к новой информации, его мир проще перекроить, и в магию дети верят охотнее. К тому же им не нужно прощаться с парнями, а от родителей они зачастую и сами рады избавиться.

– Так это все-таки магия, – Стефани не спрашивала, уже хорошо, стадия отрицания прошла. – Мне нужно поговорить с Итаном. Я не могу просто так уехать, не попрощавшись. И я должна знать, что всегда смогу вернуться. Что я могу отказаться, если мне не понравится в этом вашем Хогвартсе.

– У тебя есть один день. Сегодня. И тебе нужно решить, оставляешь ли ты себе свое имя. Сестры иногда берут новое имя, как бы начиная новую жизнь.

– Меня устраивает мое имя.

– Мы летим в Европу, так что ты все-таки станешь Стефанией, по крайней мере, по документам.

– Все так серьезно? Мне даже нужно менять документы?

– Как будто они у тебя есть. – Бара встала и протянула девушке визитку, – Я остановилась здесь. Самолет в одиннадцать тридцать вечера, так что приходи в холл с вещами к десяти. Я предупрежу, чтобы тебя впустили.

– В десять? Так поздно? Мы что, летим бизнес-классом?

– Деточка, мы летим частным самолетом, это одно из преимуществ нашего образа жизни – ты можешь быть, кем захочешь.

5

В самолете Стефани не могла отделаться от чувства, что ведет себя по-детски. Она нагрубила метрдотелю, не позволила водителю забрать у нее багаж, отказалась от напитков, предложенных бортпроводницей, хотя сейчас ей очень хотелось пить, а потому сидела насупившись, пялясь в окно и не разговаривая с Барой, которая спокойно читала книгу. Ей было неловко не от того, что она выглядела как бездомная дворняжка среди всех этих роскошеств незнакомой ей жизни, а именно потому, что все относились к ней… нормально. Все были приветливы, без напускной вежливости и подчеркнутой любезности, и девушка понимала, что ее хамство и надутое безразличие выдают в ней страх и неуверенность. Она впервые покинула Нью-Йорк, впервые летела на самолете, и не в какую-нибудь Луизиану, а в центр Европы, и ей бы следовало наслаждаться происходящим, но на глаза то и дело наворачивались слезы.

Она думала про Итана. Он ее единственный друг и первая любовь. Последние семь месяцев они всегда были вместе, Стефани даже помогала ему в вонючей дыре, которая по недоразумению называлась баром. Конечно, Итан был против ее отъезда. Да, что там, он был просто шокирован. Единственный аргумент, который подействовал на него прежде, чем он запер бы Стефани в квартире – ее возможность избавиться от перчаток. Стефани могла касаться только хорошо знакомых предметов, иначе от избытка образов могла запросто потерять сознание. Она могла есть только своей вилкой, пить только из своей кружки, мыться только в своем душе, не могла трогать деньги, поручни в автобусе, кнопки лифта, словом, не могла коснуться ни одного незнакомого предмета, не защитив руки. «Я вернусь, Итан. Если что-то пойдет не так или я пойму, что меня обманули, я вернусь. Я сумею постоять за себя, ты же знаешь». Стефани очередной раз стерла с лица слезы, когда Бара нарушила тишину:

– Ты могла бы позвонить ему вместо того, чтобы шмыгать носом и мешать мне.

– Как? Отсюда?

– Здесь есть телефон. В следующий раз просто спроси, а не сиди, как сыч.

– Сыч? Что еще за сыч? – Стефани повеселела, хотя чувство вины за свое поведение только усилилось.

– Ты на каждую мою фразу будешь задавать вопрос? – Бара раздраженно потерла страницу книги, распрямляя слишком плотный переплёт. – Птица такая, скоро будешь их изучать.

Стефани уже открыла рот, чтобы спросить, зачем ей изучать орнитологию, но сдержалась. Вместо этого она решила сходить позвонить Итану и попросить, наконец, воды.

Поездка в Дом заняла еще несколько часов, учитывая разницу во времени и остановку на ужин, они прибыли, когда уже стемнело. Стефани просто валилась с ног, сил на впечатления не осталось.

– Твоя комната наверху, второй этаж и налево, вторая дверь. Тебе помочь занести вещи?

– Нет, спасибо. Я… Я могу немного поспать?

– Конечно. Спи, сколько хочешь. Я буду или здесь, внизу, или в кабинете на третьем этаже.

Проснулась Стефани за полночь, ей снились кошмары. Хотя она спала в перчатках, образы и воспоминания этого дома все равно просачивались в ее сознание.

Она ощущала спиной холод твердой каменной поверхности, сквозь ресницы пробивался тусклый свечной свет, но глаза она открыть не могла. Она хотела кричать, но тихий вкрадчивый голос не позволял ей: «Ты не будешь кричать. Ты хочешь, но просто не можешь. Тебе нельзя кричать, я не люблю этого». Она знала, что даже если сможет пересилить волю этого голоса, все равно никто не услышит ее. Голос запретил ей открывать глаза, кричать, мог бы запретить дышать, если бы захотел. Едва Стефани подумала об этом, как поняла, что сон изменился, а воздух, который она вдыхает, горячий. Раскаленный и дымный. Она давно развязала руки и теперь опиралась о столб плечом. Но огонь, пылающий вокруг, не трогал ее. Она позволила ему сбежать с высоко наваленных бревен, велела растекаться, добираясь до беснующейся толпы, кусать разбегающихся женщин за подолы грязных платьев и опаливать брови кричащим мужчинам. Сон снова сменился, а вместе с ним и их крики – диким хохотом. Теперь Стефани видела себя невероятной красоты белой женщиной. Это она смеялась, разрывая горло человеку зубами и мыслями, впиваясь в тонкие глубокие порезы, оставленные Тьмой, и сдирая неровные куски кожи в местах собственных укусов.

Стефани встала уставшая, с еще более тяжелой головой, чем раньше.

«Душ. Срочно».

В Доме было тихо, в гостиной горел камин, но на первом этаже никого не было видно. Девушка решила подняться на третий. Она выбрала левую лестницу и за большой дверью в конце коридора нашла оранжерею. Одна стена и часть пологого потолка выполнена из зеленоватого стекла, а сама комната заставлена всевозможными растениями в горшках и ящиках, часть стояла на полу, какие-то были подвешены под потолком и на стенах. В центре располагался большой высокий стол, загроможденный ящичками и бутылками. Девушке эта комната очень понравилась, но сколько же денег у этих дамочек, если они могут позволить себе содержать такое? Судя по ее комнате, обставленной хоть и немного старомодно, но явно дорого и со вкусом, это не государственная школа, да и на частный пансионат тоже не очень похоже. Следующая дверь оказалась запертой. Она уже хотела проверить еще одну, но нахмурилась, остановившись.

«Кабинет. Иди в кабинет, Стефани. Правый коридор».

Она побежала в конец коридора, влетев в небольшую комнату с изумрудными шторами. За столом сидела уже знакомая ей Бара. Незнакомая миловидная женщина разлеглась на диване, рядом с ней, поджав под себя ноги расположилась вторая девушка, на стуле, спиной к двери сидела еще одна.

– Что за хрень? Кто дал вам право влезать мне в голову? – Стефани была в ярости. Вторжение в ее сознание слишком походило на ощущение из того кошмарного сна. Если они могут такое, что еще они могут ей внушить?

– Успокойся, дитя. Никто из присутствующих сестер не обладает даром внушения. Так мы общаемся между собой. Конечно, этот навык требует концентрации и тренировок, но позволяет нам иногда передать важное сообщение или позвать на помощь. Ты тоже так сможешь. – Под спокойным строгим взглядом Бары Стефани как-то сразу обмякла, и это разозлило ее еще больше. – Если захочешь, разумеется.

– Нужно предупреждать о таких вещах. В этом доме творится хрен знает что. Я даже через перчатки чувствую, – процедила девушка.

– Не выражайся, Стефания. Я позвала тебя познакомиться с другими сестрами, у них другие способности и каждая из них может тебя чему-то научить.

Ирина, до этого сидевшая абсолютно безразлично, встала со стула и медленно обошла Стефани сзади.

– Чему меня могут научить эти белые красотки? С чем носить жемчуг? – Стефани кивнула в сторону Элизы и повернулась к Ирине, – Или как порадовать муж…

Внезапно Стефани схватилась за горло, пытаясь ослабить невидимую удавку. Она поднялась над полом и отлетела к стене, с грохотом впечатавшись в книжный шкаф, с полки упали «Планетные гипотезы» Птолемея. Ирина подошла ближе, сжимая правую руку:

– Я никогда не причиню вред своей сестре, но ты еще даже не одна из нас, поэтому, пока ты находишься в этом Доме, прояви уважение и следи за своим языком. Ты поняла? – Ответа не последовало, и Ирина сжала руку еще сильнее. По щеке Стефани скатилась слеза. – Ты. Меня. Поняла?

– Д-да, – прохрипела Стефани.

Ирина разжала руку, и девушка рухнула на пол, судорожно вдыхая воздух и давясь слезами.

– Довольно, Ирина. Думаю, вам еще многое предстоит обсудить. – На удивленный взгляд сестры Бара добавила с улыбкой: – Ведь я назначаю тебя наставницей Стефании.

6

Ночью Стефани почти не спала. Она несколько раз порывалась собрать вещи и свалить из этого дома ко всем чертям. Она скучала по Итану, ее душила злость «на эту белую суку», она плакала от обиды на Бару, которая не только не защитила ее, но и назначила эту сумасшедшую девку ее наставницей, что бы это ни значило.

К утру Стефани решила, что и ее доля вины во всем этом есть. Ей пришлось признать, что она вела себя грубо и, как это ни странно, касаясь предметов в комнате, она видела и чувствовала много хорошего. Девчачьи посиделки ночью, много смеха и веселья, вереница бессонных ночей за книжками, множество ободряющих слов поддержки от старших. Слез и боли тоже Стефани тоже ощутила достаточно. Но это не было связано с Домом. Нет, здесь прошлые жильцы этой комнаты чувствовали себя в безопасности, они чувствовали себя на своем месте, дома. Возможно, впервые в жизни.

Утром Стефани первым делом решила найти Ирину. Та сидела в гостиной, развалившись за книгой в кресле. Было довольно темно, но кто их знает, может, они, как кошки, лучше видят в темноте.

– Привет, – Стефани машинально дотронулась до горла и тут же одернула руку. Но Ирина заметила:

– Привет, – она даже не попыталась скрыть ухмылку.

– Я пришла извиниться. Я наговорила лишнего вчера, и… раз уж ты моя наставница, думаю, нам нужно попробовать начать сначала.

– Извинения приняты. – Ирина захлопнула книгу и кивком пригласила Стефани сесть напротив. – Но ты должна кое-что понять, детка. Тебе кажется, что ты настрадалась. Что ты уже знаешь эту жизнь, а мы все – просто избалованные никчемные курицы. Ты думаешь, что тебе хуже всех и никто тебя не понимает. Ты привыкла так думать. И пройдет не так уж много времени, когда ты осознаешь, что ошибаешься. Ты понятия не имеешь, через что прошли остальные сестры. Что им пришлось вынести и чем пожертвовать, чтобы стать одной из нас. Но этот момент настанет, так что мой тебе совет – начинай уже сейчас.

– Думать по-другому?

– Учиться. Первая неделя – ознакомительная. Никто не будет пытаться впечатлить тебя своими силами, ты просто посмотришь, как мы живем. Но ты вряд ли расстроишься, так как тебя ждет гора учебников. Бара составляет каждой из нас индивидуальный план. Ты явно не была отличницей в старшей школе, так что готовься к бессонным ночам, детка.

– Ты серьезно? Учебники? Прям как в школе?

– Ты часто отвечаешь вопросом на вопрос, это раздражает, ты знаешь? Ладно, пока Бара не заперла тебя в библиотеке, спрашивай. Я знаю, что у тебя миллион вопросов.

– Какие силы у тебя? Я видела вчера, на что ты способна, а еще что?

– То, что ты видела вчера, мы можем делать с закрытыми глазами. И ты сможешь. Особенно после Ритуала. Я – «говорящая с Тьмой». Это сложно объяснить… Я вроде как получаю инструкции от той самой Силы, которая даровала нам способности.

– У меня сразу два вопроса, точнее даже три: какого еще ритуала, какие именно инструкции и как именно ты их получаешь?

Ирина рассмеялась:

– Ты должна была стать сыщиком или прокурором. Ритуал – это обряд, после участия в котором ты будешь связана с нами, а силы твои возрастут многократно. Но в основном – твоя главная способность. Ты – чтица, и именно это тебе и нужно развивать. Человек, который не может дотронуться до незнакомого предмета рано или поздно сойдет с ума или станет затворником, ты так долго не протянешь, тебе нужно научиться контролю, а это – самое сложное. Поэтому до Ритуала ты будешь учиться, но не только использовать Тьму. Обучение здесь будет весьма прозаичным: литература, астрономия, история и так далее. Потому что мы живем долго, Стефани, и ты должна интегрироваться в общество. Сейчас и в будущем. Ну, и еще для того, чтобы не посрамить нашу старшую, когда предстанешь перед Кругом Матерей, – закончив, Ирина с удовольствием наблюдала, как Стефани жует губу, еле сдерживая новый поток вопросов. – Терпение – явно не твоя добродетель, детка. Посвященные объединяются в Круги. Обычно это девять или двенадцать человек максимум. Минимум – семь. Если в Круге меньше семи сестер – он не эффективен. Тогда мы не можем получить Тьму во время Ритуала или получаем слишком мало. Это влечет за собой определенные трудности… Есть Круг Матерей, в нем состоят семь самых старых и опытных сестер со всего мира. Когда в каком-либо Доме появляется новая сестра, принято представлять ее Матерям. Обычные формальности, ничего такого. Но Бара относится к этому очень серьезно. Она, вообще, ко всему относится серьезно, имей ввиду.

– Почему вы всегда говорите «сестры»? Мужчин-ведьм не бывает?

– Во-первых, я хочу чая. Во-вторых, если ты продолжишь докучать мне, придется усыпить тебя.

Стефани наблюдала как наставница заваривает чай: плавные и грациозные движения были при этом четкими и выверенными. Казалось, Ирина не делает ни одного лишнего взмаха руки, и очень хорошо владеет собой. Легкость и изящество пронизывали каждое действие девушки, но при этом она, подобно сжатой пружине, оставляла за собой право выстрелить в любую секунду. Смешанное впечатление усугубляла и ее внешность. Темно-каштановые волосы, красивое лицо и женственная фигура, в Ирине было прекрасно все. Но все же, несмотря на то, что на вид ей не дашь больше двадцати семи лет, она выглядела не то, чтобы старше, но как-то тяжелее. Казалось, за миловидной внешностью скрывалась совсем другая женщина, умудренная опытом тяжелой жизни и десятками прожитых лет.

– Я слышу ее Голос.

– Что? – Стефани словно очнулась ото сна, – Извини, я задумалась.

– Хорошо, я рада, что ты замолчала хотя бы на секунду. – Ирина поставила перед ученицей чашку. Чувствовался запах мяты и каких-то ягод, сам чай был слегка голубоватым. – Голос. Так я общаюсь с Тьмой. Он появился, когда я была маленькой. И больше никогда не покидал меня. Помог сбежать от прошлой жизни и найти Бару. Хотя я думаю, это она нашла меня. Нашла и забрала сюда, чему я очень признательна, если честно. Мне было легко учиться, использовать Силу, я имею ввиду. Потому что у меня был хороший учитель. Ни я, ни кто-то другой никогда не сможет научить тебя так, как сама Тьма учила меня. Когда я чего-то не понимала, я закрывала глаза и спрашивала. А открыв их, я уже знала, что делать. Поэтому у меня было время учиться, я поступила в университет и получила профессию. Это помогло мне социализироваться, а не сидеть все время здесь.

– Ты работаешь?

– Я – адвокат. Ты должна понять, что мы не делаем деньги из воздуха, поэтому большинство сестер работает. Мы не варим зелья, не танцуем голыми при луне и не призываем Дьявола. Это возвращает нас к твоему предыдущему вопросу, в котором сразу две ошибки. Во-первых, не называй нас ведьмами. В старину женщин, обладающих определенными способностями, называли знающими или ведуньями, оттуда и произошло это слово – ведьма. Вот только никто не разбирался, действительно они имеют сверхсилы или просто шарлатанки, зарабатывающие на хлеб, дурача отчаявшихся простаков. Но в итоге, слово «ведьма» стало нарицательным, что привело к печальным, хотя и предсказуемым для того времени, последствиям. Во-вторых, мужчины, обладающие Силой, есть. Но их немного. Потому что их никто не хочет учить. Раньше пробовали, но они, используя свои силы, стремятся добиться того же, что и те, в ком Искры нет. Власть, деньги, снова власть. Начинают стремиться к сверхконтролю и вечной жизни, пренебрегая интересами всех остальных, в том числе и нас. Несколько раз посвященные были близки к разоблачению, а однажды оказались втянуты в войну, и все из-за неуемных интересов нескольких Темных. Поэтому их способности в основном затухают еще в детстве, ну а тех, кто вырос и не сошел с ума, находят и обучают. Они либо становятся одиночками и доживают более приятную человеческую жизнь, облегченную теми силами, что дарует им Тьма, либо вступают в Круг. Такие тоже есть, хотя и мало.

– Неужели на земле столько… посвященных? Там Круг, тут Круг. Сколько их, вообще? – Стефани не понимала, как она могла прожить столько лет и не замечать этого параллельного мира вокруг себя.

– Только в Европе – девять, считая наш. Пей чай, он тонизирует и полезен для зрения.

– Девять? Я всю жизнь считала себя каким-то уродом. Думала, я такая одна, считала, что все вокруг нормальные, а мне не повезло. Мучилась, скрывая свою тайну, боясь свалиться в магазине в обморок, коснувшись упаковки молока. А теперь я узнаю, что таких, как я, много. Что можно научиться контролировать себя, можно жить и не бояться померять лифчик, который до тебя меряли другие.

Ирина снова расхохоталась:

– Лифчик? При чем здесь лифчик? Это что-то новенькое, детка.

Стефани смотрела на нее тяжелым обиженным взглядом:

– Это случилось однажды со мной в примерочной. Самая чувствительная часть к чужим воспоминаниям и ощущениям у меня – это руки. Поэтому я всегда хожу в перчатках. – Ирина кивнула. – А там меня накрыло от бюстгальтера. Я даже не видела, что за девушка мерила его до меня, но меня словно облапал какой-то козел. Я никак не могла разделить ее ощущения и мои. Я пыталась снять его, но у меня не получалось, мне пришлось стянуть перчатку и меня накрыло еще сильнее… В общем, когда все закончилось, я думала, что умру. Просто сидела в примерочной и плакала, пока Итан не забрал меня. Только Итан знал о моих способностях. Он был единственным, кому я могла доверится и по ком я скучаю. И еще по Джошу.

– Расскажешь о нем?

– Может быть когда-нибудь. Спасибо за чай, мне, наверное, пора идти наверх?

– Стефани, это правда. То, что тебе обещала Бара. Ты научишься контролировать Силу и сможешь больше никогда не надевать перчатки.

– Я знаю. Теперь я верю вам. Но, сели ты хочешь, чтобы мы подружились, не называй меня «деткой».

7

Эрике нравилось вести дела в Нью-Йорке. Так много денег, возможностей и мужчин, считающих себя королями этого мира. Когда-то так оно и было. И может, XXI век и не выбил из людей всю эту патриархальную муть, все же дело двигалось. Ей нравилось, что теперь она может диктовать условия, может менять и разрушать жизни одной своей подписью, и для этого ей теперь даже не приходиться убивать никого из них. Пожалуй, она даже иногда скучала по тем временам. А возможно, до сих пор продолжала мстить этому миру за себя и своих близких.

Машина остановилась возле большого здания, являвшего собой истинный пример современной архитектуры. «Никакой души, только стекло, бетон и железные перекрытия». Эрика усмехнулась: «Прямо слоган этого города». Еще сидя в машине Эрика почувствовала волны эмоций, исходящие от мужчины, ожидавшего ее. «Волнение, презрение, гнев и немного страха. Неплохо». Водитель открыл ей дверь, и вышла Эрика, снисходительно улыбаясь:

– Лиам, ты решил лично встретить меня? Очень приятно, спасибо.

Лиам сглотнул, в присутствии этой высокой черноволосой женщины он всегда чувствовал себя неуверенно. Не потому, что она очень красива, красивых женщин он видел и перетрахал немало. Не потому, что она слишком молода для ведения таких опасных дел, он и сам начал свой бизнес очень рано. И уж точно не потому, что она была «краснокожей». Лиам был далек от расистских предрассудков, ему приходилось вести дела с русскими, арабами, евреями, даже цыганами, уж одну скво он точно переживет. Было в ней что-то, чего он никак не мог разглядеть, сколько ни силился. Что-то, вызывающее в нем трепет и, чего уж таить, страх.

– Да, решил, что такого важного партнера должны сопровождать мои люди.

– Сопровождать? До здания идти двадцать метров.

– Я подумал, может, ты захочешь пообедать? – сейчас встретить Эрику лично казалось ему ужасно плохой идеей, глупой и неуместной.

– Лиам, давай обсудим детали дела, мой юрист уже должен был приехать, а потом я позволю тебе угостить меня ужином. – Эрика не стала задерживаться на улице, чтобы увидеть, как мужчина от негодования сжал зубы, она и так это знала.

В лифт вошли трое, хозяина здания сопровождал невысокий молодой человек атлетичного телосложения.

– Нигде не остаешься без охраны, Лиам? – Эрика беззастенчиво рассматривала парня: строгий, хорошо скроенный костюм, туфли с едва заметным каблуком, крупные четкие, словно резные, черты лица, светлые длинные волосы забраны в высокий хвост. Очень хорошенький и чистенький. Его эмоций Эрика не разобрала.

– Предпочитаю репутации свою безопасность. Пусть обсуждают, что Флорин – мой любовник, зато я знаю, что никто не стреляет и не предчувствует опасность лучше него.

Вот оно что, предчувствует… Как она сразу не заметила! Этот город забивает все поры не только в коже, но и в мозгах, видимо, тоже. Смазливый телохранитель не просто «чистенький», он Светлый.

– Флорин… Какое прекрасное имя. – Охранник на секунду бросил взгляд на Эрику, но тут же вернулся в прямую собранную стойку.

Обсуждения проходили как обычно, юристы сыпали своими терминами, выискивая лазейки и слабые места в документах друг друга, Лиам ерзал на стуле, нутром чуя, что его обводят вокруг пальца, а Эрика пялилась в одну точку, иногда кивая и вставляя ироничные комментарии, заставляя Лиама нервничать еще больше.

«Я стояла с ним на улице, ехала с ним в лифте, и только к двадцать четвертому этажу я поняла, что он Светлый!». Да что с ней такое? Она так увлеклась своей мирской жизнью, настолько погрузилась в криминально-денежные отношения с людьми, что забыла, кто она? Забыла, что через пятьдесят – сто лет все измениться, как уже менялось много раз? Век сменится, как сменялись века до этого, все ее деловые партнеры умрут, и она забудет их имена. Ни один из них не только не увидит крушение привычного им мира, большинство не доживет даже до крушения их собственных компаний. Но одно останется неизменным – ей нужны будут Светлые. Если она хочет жить долго и счастливо, конечно.

8

Узнать, когда у Флорина будет единственный выходной не составило труда, узнать, куда он направится утром – еще легче.

– Не думала, что Лиам позволит тебе отойти от него дальше, чем на пять метров, – Эрика окликнула парня из окна машины.

Флорин, уже взявшийся за ручку двери кофейни, повернулся, пропустив девушку со стаканчиком кофе в руках.

– О-о, привет. То есть, здравствуйте. Я не…

– Все в порядке. Садись, я отвезу тебя выпить по-настоящему хороший кофе.

Флорин подошел к машине, но топтался на месте.

– Слушай, я не собираюсь вербовать тебя, я и так знаю все секреты твоего босса. Просто хочу пообщаться. – Эрика открыла дверь машины и мысленно легонько погладила молодого человека по затылку: «Расслабься».

Флорин улыбнулся и сел в машину.

– Не ожидал Вас здесь увидеть. Обычно никто из людей вашего круга даже близко не подходит к таким районам.

– Ты понятия не имеешь, кто они такие – люди «моего круга», – Эрика говорила с улыбкой, ее веселила ирония этой фразы, но спугнуть добычу она не хотела. – Не относи меня к таким, как Лиам Торп. Кстати, это даже не его настоящая фамилия. Он просто болван.

Форин смущенно хохотнул:

– Зато платит хорошо.

– Как ты вообще попал к нему?

– Ну, это долгая история. Куда мы едем?

– Скоро увидишь.

Они вышли в маленьком эклектичном районе. Разноцветные вывески на магазинчиках пестрели яркими буквами неизвестных языков, всюду росли деревья и кустарники, справа виднелись зеленоватые воды залива. Эрика взяла парня за руку и потащила в сторону ресторанчика, где столики стояли прямо на улице вдоль окон.

– Где мы? Что это за боро?

– Это Шипсхед-Бей, южный Бруклин.

– Серьезно? Мы так близко к Манхеттену? Я никогда не был здесь, – Эрике нравился его неприкрытый детский восторг.

– В этой турецкой кафешке варят самый вкусный кофе в Нью-Йорке. – Она помахала официанту и по-хозяйски уселалась за столик.

Эрика бывала здесь множество раз и лично знала хозяина. Ей нравился этот район, заполненный переселенцами из разных частей мира, они хотя бы не притворялись хозяевами этой земли.

– Здесь когда-то был ипподром, а пригородная железная дорога позже стала частью системы метро. – Эрика улыбнулась далеким воспоминаниям. – А сейчас это место облюбовали самые разные люди. Не покидая город, можно попробовать кухню практически любой страны: итальянскую, мексиканскую, грузинскую, русскую, китайскую. Не тот адаптированный фастфуд, что привозят в коробочках, а настоящую еду, понимаешь?

– Это потрясающе, я никогда не был за пределами Штатов. – Флорин пожал плечами. – Но кто знает, все впереди.

Флорин был очень красив. Сильные руки, широкие, как у пловца плечи, длинная шея и непослушная копна густых русых волос, которые сегодня свободно спадали на плечи. Эрике нравилось в нем все.

– Так что там за долгая история? Думаю, она как раз подходит под кофе. – Официант поставил на столик металлический поднос с двумя маленькими чашечками с голубой росписью, двумя стаканами холодной воды и несколькими кусочками рахат-лукума и халвы.

– Я из Ютики, моя семья там и сейчас живет. У меня четверо братьев и трое из них старше меня. Вот как-то так и получилось, что я начал ходить с братьями сначала просто в качалку, потом на занятия по тайскому боксу, просто чтобы не оставаться одному, – молодой человек улыбнулся, пряча смущение за чашкой, – а потом сам не заметил, как втянулся и уже участвовал в соревнованиях. Однажды я выиграл, и мне предложили поехать в Нью-Йорк. Тот бой я проиграл, но познакомился с одним парнем. Я даже не знал толком, чем он занимался, но тогда он участвовал в каких-то соревнованиях по стрельбе. Он потащил меня в тир, я решил попробовать. Там меня и заметил Бак, он начальник службы охраны мистера Торпа. Спросил, как давно занимаюсь, я ответил, что стрелял первый раз в жизни. Вот он и пригласил меня к себе. Видимо, я хорошо стрелял, – снова смущенная улыбка. Эрика не переставала любоваться этой наивной неуверенностью в себе такого сильного на вид мужчины. – В моем городе не очень-то много возможностей заработать, поэтому я и решил остаться. Прошел обучение… – Флорин пожал плечами. – Не такая уж длинная история получилась.

– Ютика, – вздохнула Эрика. – Знаменитый Ржавый Пояс[1], сколько упущенных возможностей. Ну, а из девушек ты сейчас с кем-нибудь общаешься?

– Нет, – Флорин нахмурился. – Да мне и не до отношений теперь, у меня выходные-то раз в три недели бывают.

– Хорошо, что ты здесь, Флорин, – даже произносить его цветочное имя Эрике нравилось. – Но выходные тебе придется выбить. Скоро мы подпишем сделку, благодаря которой Лиам будет считать, что сорвал большой куш. Настроение у него будет отличное, а то, что его нагрели, он поймет еще нескоро. Это будет подходящий момент попросить отпуск.

– Отпуск? Зачем мне отпуск? Я работаю, потому что мне нужны деньги.

Эрика расплатилась, и они пошли по маленькой плиточной дорожке вдоль залива.

– Для чего?

– Что?

– Для чего тебе нужны деньги? – Эрика спрашивала очень серьезно, ответ был важен. В глубине души она надеялась, что Флорин ответит, как большинство тех, кому задавался это вопрос. Обычно деньги требовались на бытовые нужды: типа собственного жилья или здоровья, некоторые хотели помочь родителям, кто-то хотел пойти учиться. Получи Эрика такой ответ, и магия рассеялась бы, молодой человек перестал бы казаться ей таким волшебным.

– Ну, это, возможно, покажется странным, но у меня никогда не было достаточно денег, чтобы почувствовать себя независимым, – Эрика подобралась, – даже не знаю, как это объяснить… Сильным, что ли. Я бы хотел не зависеть ни от родителей, ни от старших братьев, ни от таких, как мистер Торп. Я не говорю, что деньгами можно решить все вопросы, или что деньги делают тебя счастливым. Хотя, пожалуй, делают. Мне просто не хочется прожить всю жизнь, как мои родители в Ютике. Как они и миллионы таких же, как они. – Флорин снова пожал плечами, а Эрика поняла, что влюбилась.

– В таком случае я просто настаиваю, чтобы ты взял отпуск у Торпа, пару дней в моем загородном доме пойдут тебе на пользу. Поверь, я вдохну новые силы в твою мечту, Флорин.

Они остановились под черным фонарем с резными завитками, который тут же заморгал. Эрика наклонилась к лицу мужчины, почти касаясь губ, выдыхая аромат кофе. Мысленно коснулась его разума: «Доверься мне». И Флорин доверился.

9

За следующую неделю Эрика дважды сама приглашала Флорин на ужин. Парень на удивление охотно отвечал на ухаживания бизнес-партнерши своего босса. Они никогда не разговаривали о делах. Флорин рассказывал о всяких смешных моментах из детства, о первой невзаимной влюбленности в старшей школе, о том, как ржали над ним ребята в качалке, потому что он был не только самым младшим, но и по-девчачьи застенчивым и хилым. И как только благодаря своим старшим братьям он не бросил занятия. Эрика никогда не училась в школе, ни в старшей, ни в какой бы то ни было вообще, а потому находила все это ужасно милым, смешным и привлекательным. Флорин казался ей воплощением молодой силы, здоровья и легкости, не обременённым чрезмерной маскулинностью и попытками доминировать. Ей нравилось, что Флорин не стесняется, но и не гордится своими достижениями в стрельбе и спорте, а просто принимает их как данность. Нравилось, как он слушает рассказы Эрики об исторических событиях и легендах прошлого, о том, как менялась Америка на протяжении последних трехсот лет. Впервые за полсотни века Эрика смогла рассказать кому-то об обычаях своего народа. О том, что ее маленькое племя было полностью истреблено почти четыреста лет назад и даже настоящего названия его никто не знает, она тактично умолчала.

Во время же переговоров Флорин вел себя профессионально, ничем не выказывая симпатии к своей новой знакомой. Эрика, впрочем, тоже. Ей не терпелось закончить всю эту тягомотину со сделкой. После знакомства с телохранителем афера, как ни печально, юридически вполне законная, совершенно перестала ее интересовать.

– Ради всех богов, Лиам, твои юристы приписывают совершенно бредовые пункты, прекрасно зная, что мы оспорим их на следующий же день. Такое ощущение, что ты просто тянешь время. Я начинаю думать, что ты не готов к сделке.

– Я просто хочу все взвесить и проверить, Эрика. Не так-то просто вести дела с человеком, о котором ты почти ничего не знаешь.

Эрика старалась не прибегать к своим силам при «работе с людьми», если это, конечно, не касалось сестер. Она считала, что уж с такими, как Лиам, она вполне способна справиться сама. Но он конкретно достал ее, и Эрика, вздохнув, легонько коснулась его разума, даруя окрыленность, внушая уверенность. Через несколько секунд Лиам чуть ли не трескался от чувства собственной значимости:

– Ладно. Давайте подпишем бумаги. – Юристы недоуменно уставились на босса, даже не пытаясь скрыть удивление, очевидно, распоряжение гласило мурыжить договор еще несколько дней.

Эрика подперла рукой подбородок, скрывая ухмылку: «Идиот».

– Прекрасно, Лиам, ты даже не представляешь, сколько у меня еще дел. – Она посмотрела за плечо Лиама, пытаясь поймать взгляд Флорина. Это было необязательно, она могла внушать и без непосредственного контакта, просто ей нравилось смотреть на парня. Флорин улыбнулся уголком рта и чуть заметно кивнул.

Торп был в таком прекрасном расположении духа, что Эрика не сомневалась, он ответит на просьбу телохранителя положительно. И все же, пожимая ему руку, она укрепила в нем эту идею еще немного. Внезапно Лиам захотел делать счастливыми всех вокруг, как ребенок, загадывающий у Санта Клауса велосипед, клянется стать хорошим мальчиком и слушаться родителей. Решил сделать пожертвование (все равно куда), позвонить бывшей жене (первой, вторая не стала бы с ним разговаривать), решил завязать с порошком (хотя бы уменьшить дозы), перестать обкрадывать одного из своих партнеров (хотя бы до конца этого года). Поэтому, когда Флорин попросил недельный отпуск, он с радостью согласился и даже обнял его на прощание, пообещав щедрые отпускные. Это чувство улетучилось примерно через двадцать минут, Лиам успел позвонить первой жене, распорядился анонимно перевести крупную сумму в Американское общество борьбы с раком крови, потом задумался на секунду, вздохнул и уже в машине привычно взбодрился отборнейшим белым из Перу.

10

– Я думаю, нам не стоит откладывать твое вступление в Круг. Мы сможем представить тебя Матерям и позже. – Бара была крайне довольна успехами Стефани. Контроль над собственными силами давался ей все легче, она могла «считывать» предметы уже почти минуту и теряла сознание все реже. Как структурировать воспоминания по времени она тоже поняла довольно быстро, хотя отделять их от собственных ощущений и не впадать в панику ей все же было еще очень сложно.

– Это ведь вообще необязательно. Я имею ввиду… – Стефани вздохнула, вряд ли от Бары можно скрыть хоть что-то, – Ирина сказала мне, что это твоя инициатива – знакомить Круг Матерей с новыми сестрами, и не все соблюдают эти формальности.

– Ирина сказала правду, только вот она еще не все понимает. Я создавала этот Круг долго, тщательно выбирая, кого впустить в нашу семью. Пойми, дитя, мы – одно из самых сильных сообществ в мире, не говоря уже о Европе. Матерям полезно не забывать об этом. С нами должны считаться, нас должны уважать. К тому же, Матери тоже могут быть нам полезны. Я не говорю, что мы ведем какие-то политические игры и плетем интриги, как в королевском дворе, конечно нет. Но определенная степень политики в этом все же есть.

– Я никогда не была вхожа в «высший свет», знаешь ли. Все эти церемонии, это все не для меня, – выпалила девушка несколько более пренебрежительно, чем планировала.

– Ты боишься? – Бара присела на диванчик возле ученицы. Стефани кивнула. – Ты боишься разочаровать меня или опозорить?

– Не знаю, просто не хочу подвести тебя.

– Стефани, это невозможно. Ты уже одна из самых сильных Темных, что я встречала за последние пятьдесят лет, а после Ритуала ты станешь еще сильнее, потому что твои способности будут усилены Кругом. Ты будешь связана со всеми нами. Ты буквально будешь ощущать сестер, когда они в опасности или, если им больно. Ты станешь частью нас, если ты, конечно, решила остаться.

– Я так много всего узнала за эти пару месяцев, я в жизни столько не училась, а мои способности никогда прежде меня не радовали. Раньше они приносили мне только боль и заставляли чувствовать себя ущербной. Теперь же я просыпаюсь с мыслью о том, что я им рада. Я рада, что могу делать то, чего не могут другие, мне интересно узнать, насколько далеко я могу продвинуться. Я знаю, что не справлюсь сама. – Стефани впервые в жизни ощущала себя в безопасности. Она не собиралась признаваться Баре, что ей здесь просто нравится. Нравится этот дом, нравится учиться, эти горы книг, почти кричащих о тайнах, и древние тексты, готовые рассыпаться в пыль от одного прикосновения, а потому запаянные в стекло или пластик, нравятся эти женщины, такие разные и по-своему прекрасные. Даже себе она не могла признаться, что ей хочется стать одной из них. – Я знаю, что вы не пушистые котята, но, если уж кто-то даровал мне эти Силы, значит… на то была причина?

– Да, я думаю, была. Петра видела тебя в своих видениях задолго до встречи с нами. Еще в детстве.

– Ты серьезно? Вы знали, что найдете меня, сколько… лет пятнадцать назад?

Бара кивнула. Она видела, как уплотнилась за последний месяц Тень вокруг девушки, как она кружит вокруг нее, перетекая и обвиваясь вокруг ее рук. И, хотя она боялась спугнуть Стефани, ей очень не хотелось ее потерять.

– Что за Ритуал, Бара? Это, пожалуй, единственное, что я хочу знать. Все тексты, упоминающие его, ты скрыла.

Именно этого разговора Бара и опасалась:

– Ты помнишь, что я рассказывала тебе о природе наших сил?

– Что она абсолютна не изучена, и вы просто принимаете ее как данность.

– О двойственной природе этих сил, Стефани. – Девушка кивнула и Бара продолжила: – Мы не знаем, откуда черпают силу Светлые, мы же получаем ее непосредственно от Тьмы. Это обычный обмен. Чтобы усилить нашу Тень, мы должны что-то дать Тьме взамен.

– И что же это? – В глубине души Стефани уже знала ответ.

– Жертвоприношение, конечно. Мы узнали о Круге не так давно, даже четырехсот лет не прошло. До этого Темные…использовали, скажем так, обычных людей. Иногда им везло и попадались те, в ком была Искра, иногда они проживали обычную по срокам человеческую жизнь, не становились «посвященными», как мы говорим. Но только объединение в Круг позволило нам получать максимум силы при минимальных жертвах. Один Светлый на семь – девять сестер. Примерно раз в год. Это никем не контролируется строго, у нас нет четких законов и регламента. Но мы соблюдаем этот порядок, а Круг Матерей следит за тем, чтобы те, кто осознает свою Тьму, но не прошел инициацию, не наделал глупостей и не привлек внимание Ордена. – Бара надолго замолчала, она знала, что именно сейчас потенциальная сестра решит: остаться ей или уйти.

На самом деле, Стефани давно решила для себя эту дилемму. Касаясь предметов и вещей в Доме, хотя Бара и строго наказала ей воздержаться от этого, она многое узнала и прочувствовала. Да, ей абсолютно точно было жаль погибших людей, и скажи ей кто-нибудь два месяца назад, что она будет участвовать в ритуальном убийстве, она бежала бы из этого дома без оглядки до ближайшего аэропорта. Но почему-то сейчас она не испытывала ужаса.

– Я хочу поехать в Нью-Йорк, – Стефани говорила решительно, и клубок Тьмы в груди Бары завертелся как бешеный, скрутившись в тугой узел, – но я вернусь сюда. Я решила остаться и пройти Ритуал. Но я должна увидеть Итана.

Бара постаралась выдохнуть как можно незаметнее:

– Что ж, отношения с человеком не сказать, чтобы редкость. Но все же обычно это плохо заканчивается. – Старшая решила, что сейчас самым правильным будет не изменять себе и продолжить читать лекции: – После Ритуала ты практически перестанешь стареть. А он – нет. Как ты понимаешь, это вызовет вопросы, а поскольку ты проходишь посвящение не самостоятельно, да, так тоже бывает, а в Кругу сестер, мы не можем разрешить тебе поделиться этой тайной с человеком. Ведь это касается всех нас. Люди не замечают, как стареют их возлюбленные, ведь они старятся вместе с ними. Ты – заметишь. И будешь страдать. Особенно сильно, когда он покинет тебя.

– Может, в нем тоже есть Искра? Ты же видела его, есть? Скажи честно, Бара.

– Нет, дитя. Все, что ты можешь дать ему – это боль, страдания от постоянного ощущения, что он тебе не ровня. Поверь, я видела это много раз.

Стефани плакала, уезжая, она обещала Итану, что ничего не изменится, сказала, что единственное, чего она хочет – это избавиться от перчаток, свободно касаться его вещей и одежды.

– Итан был единственным, кто принимал меня, какая я есть. Когда мне было четырнадцать, мой брат Джошуа… Он пропал. Тогда же впервые проявились мои способности. Мы искали его везде, а моя мать с каждым днем становились все более… Я думаю, она сходила с ума. Говорила, что это я виновата, что так Господь наказывает ее за грешную дочь, порождение Сатаны. Что он забрал Джошуа и вернет, когда я покаюсь и стану нормальной. Все время спрашивала, за что я так с ней поступила. – По лицу Стефани текли слезы, впервые она рассказывала об этом кому-то, кроме Итана. – В конце концов она решила, что я хочу ее убить. Она нашла отраву для крыс, которую сама же просила купить несколько недель назад. Кричала, что такого не было: «Ты врешь, давай, сделай из меня сумасшедшую! Если бы я говорила купить эту дрянь, я бы помнила! Зачем, зачем она тебе?! Ты решила меня отравить, вот зачем! Я всегда относилась к тебе, как принцессе, во всем себе отказывала, и вот твоя благодарность?!». Я тогда все чаще проводила время у Нины, бабушки Итана, она приняла меня, как родную, не задавая вопросов. После того, как мать сказала, что вызовет полицию, я сбежала. Мне было шестнадцать. Через три года Нина умерла, и мы с Итаном остались вдвоем. «Вдвоем против всего света» – это был наш девиз. – Стефани наконец улыбнулась и вытерла слезы. Бара ментально притянула к себе упаковку салфеток, чтобы девушка высморкалась. – Я должна съездить в Нью-Йорк.

– Конечно. Я все организую, собирайся.

Стефани, устало шаркая ногами, вышла, а Бара взмахнула рукой, отодвинув портьеру, отделявшую кабинет от библиотеки.

– Когда она вступит в Круг, ты больше не сможешь подслушивать, – сказала она, стоявшей за тяжелой зеленой тканью, Ирине.

– К тому времени это будет неважно. Она знает? Что ты запретила ей трогать вещи сестер специально, прекрасно зная, что это будет первое, что она сделает? Ты ведь не сказала ей, что так она «заразиться» нашими мыслями и настроениями, ведь она еще не умеет разделять их.

– И кому это повредило?

– Что это было, Бара? Перчатка Элизы, надетая лишь раз, чтобы она не увидела слишком много? Книга Петры? – Ирина не собиралась сдаваться.

– Твоя расческа. И мой венчик для взбивания яиц. Что с тобой? Она тебе не нравится?

– Наш Круг полный. Нас семеро. Теперь придется искать девятую, ты же соблюдаешь традиции, – язвительно отметила девушка.

– Ничего, найдем.

– Зачем она тебе? Что именно про нее видела Петра? – не унималась Ирина.

– Это неважно. Главное, что Стефания была в видениях, предлагаешь их игнорировать?

Ирина устала опустилась на диван:

– Конечно, нет. Просто Тьма молчит на счет нее. Я так не люблю это, каждый раз, когда Голос замолкает, в моей жизни случается что-то плохое.

Бара погладила девушку по голове: «Еще слишком рано, ты еще не готова, дитя мое». Как только Ирина ушла, Бара позвонила в Нью-Йорк:

– Эрика, дорогая, ты должна кое-что сделать.

11

– Как прошло с Лиамом? – Эрика не сомневалась, что отлично. Мозг у Торпа был податливый, как пластилин.

– Удивительно, но он был почти рад от меня избавиться, – изумленно сообщил Флорин. – Был так воодушевлен вашей сделкой, что отпустил меня сразу на две недели. Наверное, он и вправду болван.

– Я заеду за тобой в восемь, у меня еще кое-какие дела в городе. – Эрика чмокнула Флорина в щеку, тот вышел из машины и, помахав, побежал к подъезду.

Эрика усмехнулась и обратилась к водителю:

– Отвези меня домой, Мигель, и оставь машину, ты сегодня мне больше не понадобишься.

Из квартиры Эрика вызвала такси и направилась в захудалый бар в сомнительном районе, от которого приличные люди предпочитали держаться подальше: мусор вдоль тротуаров, бездомные и стаи пьяных подростков, мнящие себя крутыми бандами, были здесь обычным делом. Эрика обожала такие места.

– Привет. Я ищу Итана.

Официант, прыщавый парнишка с дурацкой челкой, наклонился, опершись руками о стойку:

– Зачем он тебе, красотка? Я могу делать все тоже самое, что Итан, даже лучше, – он похабно ухмылялся, скаля плохие зубы.

– Моя подруга, Стефани, сказала, что я могу найти ее здесь. Сказала, в случае чего, спросить Итана.

– А, так тебе Стеф нужна. – Парень стер с лица мерзкую улыбочку, сразу став выглядеть проще и симпатичнее. Очевидно, Стефани пользовалась определенным уважением, потому что парень рассказал, что видел их вместе несколько часов назад.

– Они ушли вместе? Не знаешь, куда?

Молодой человек не собирался отвечать, вот еще секунду назад совершенно не собирался. Но почему-то ответил, подробно объяснив Эрике, как найти квартиру бабки Итана.

«Забудь обо мне», – подумала Эрика. И он забыл.

Эрика послонялась немного по району, ей нравилось наблюдать, как парни, решившие уже было подойти к ней, расступались, пропуская ее пройти, и недоуменно смотрели ей вслед. Она знала, что здесь ее никто не тронет, Тьма охраняла ее, расчищая ей путь. И пусть они не видели ее, но Эрика вдруг начинала казаться им огромной, мощной и угрожающей, они обходили ее, словно танк, а не одинокую коренную американку.

Стафани и Итан вышли из квартиры в полседьмого вечера, Итан поймал такси. Он долго обнимал Стефани, но она смеялась, а не плакала, целуя его щеки. Когда Стефани уехала, Эрика еще полчаса побродила возле дома, а потом поднялась наверх.

В дверь постучали, но Итан не спешил открывать. Неудивительно, с его-то способом зарабатывать даже в глазок смотреть было опасно.

– Кто это?

– Привет, я ищу Стефани. – Эрика оперлась о дверной косяк, все равно глазка в двери не было.

– Зачем она Вам? И откуда вы знаете этот адрес?

«Какой красивый голос. Удивительно красивый».

– Стефани помогла мне однажды, сказала, если мне еще понадобиться помощь, я могу найти ее здесь. Вот я и пришла, больше мне идти некуда. Ты, наверное, Итан? Она говорила о тебе.

Щелкнул замок, красивый русый парень распахнул дверь, на ходу застегивая старую вельветовую рубашку:

– Это похоже на Стеф, заходи, посмотрим, могу ли я тебе помочь.

Эрика еще несколько секунд постояла на пороге, потом лениво вплыла в комнату: «Определенно, можешь». Эту часть своей работы она любила больше всего.

***

Йоган нутром почувствовал, что опоздал, едва завернул за угол старого дома. Подъезд без кода или замка, обшарпанные ступени с покорёженными перилами, мутные разводы на стенах и кучи затоптанных бычков. Как будто самое большое удовольствие у людей, живущих тут, это поссать под лестницу с сигаретой во рту. Он не обладал Силой, но многолетний опыт подсказывал, что он пришел слишком поздно. Будь у него с собой больше Тьмы, он мог бы успеть. Но расходовать надо осторожно, их запасы ограничены, что еще раз подтверждает его правоту. Нужно наладить добычу Теней, нужно сделать это их приоритетом, даже если Магистру это не нравится. Конечно, это ведь не ему приходиться таскаться по всему миру, выслеживая и загоняя, попутно заметая следы от Темных. Йоган удивился, что так запыхался, поднявшись всего-то на четвертый этаж. Наверное, все-таки стоит бросить курить. Он достал маленькую зеленую склянку и слегка отвинтил крышку, совсем немножко, словно выпускал газы из бутылки с минеральной водой, сосредоточившись на своей задаче. Это ему всегда хорошо удавалось – собраться с мыслями, очистив голову и отбросив сомнения. Может, поэтому он так хорошо справлялся и расходовал Тьму медленнее остальных? Тоненькая полупрозрачная струйка темного дыма, тень от Тени, выплыла из бутылочки в направлении левой двери без номера и глазка, почти сразу же растаяв в воздухе.

Маленькая, на удивление уютная квартира, с крохотной кухней и плитой на две конфорки, диваном, накрытым самодельным разноцветным покрывалом крупной вязки и старыми, выцветшими шторами на единственном окне. В дальнем конце комнаты, на полу, опершись о стену, полулежал молодой мужчина. Йоган присел рядом, оценивая разбросанные рядом флакончики с таблетками и несколько одноразовых шприцев. Он опять опоздал. Ему послышалось, что парнишка что-то сказал, но юношу только накренило в сторону, он открыл глаза, но, казалось, не увидел гостя. Грудь его часто и резко вздымалась, кожу покрывала липкая испарина, собираясь лужицей в ямочке ключицы. Рука парня безвольно покоилась на колене, из-под закатанного рукава вытекла и засохла красными чешуйками, теряясь в светлых редких волосках, тонкая алая струйка, как ручеек самовольно образуется после дождя и засыхает с первыми лучами солнца, оставляя после себя ячейки растрескавшейся глины.

– Прости, парень, я тебе помочь не смогу. Ты все равно не знаешь, где она. Вряд ли она сама знает, во что вляпалась. Тратить на тебя последние крупицы Силы я не имею права, извини. – Он достал телефон и вызвал полицию. Сообщил адрес и кратко описал проблему, тактично предположив, что, вероятно, понадобится бригада реанимации. Едва диспетчер спросила его имя, он прервал соединение. Номер зашифрован, отдел информационной безопасности Ордена не зря ест свой хлеб.

Парень несколько раз дернулся, под ним растеклось зловонное темное пятно. Йоган скривился в сочувственно-брезгливой гримасе:

– Мне жаль, что я опоздал, парень, мне правда жаль, – он вышел из квартиры, на ходу вытряхивая из пачки ментоловый Трежер.

12

Эрика вела машину сама, ей не хотелось делить внимание Флорина ни с кем. Она не сказала, куда точно они едут, и парень несколько раз засыпал в дороге, а просыпаясь, предлагал сменить подругу за рулем. Эрика каждый раз отказывалась, казалось, она вообще не нуждается во сне. По указателям, которые парень мог выхватить мутным сонным взглядом, было понятно, что загородный дом Эрики находится в округе Южный Кингстаун, и этого ему было достаточно.

К дому они подъехали, когда уже светало. Это было небольшое красивое здание, проектировал которое один из подающих надежды молодых архитекторов, выходец из резервации Кокопа. Территория не была обнесена забором, так как располагалась в непосредственной близости от национального парка, но при единственно возможном въезде стояли камеры, а участок вокруг дома был оборудован новейшей системой охраны периметра. Как телохранитель, Флорин уважительно присвистнул.

На самом деле, все это было сделано для отвода глаз, в этом доме Эрике иногда приходилось проводить встречи и принимать людей, особо озабоченных своей безопасностью. Сама же территория охранялась Тьмой, как и все движимое и недвижимое крупное имущество сестер. Отвод глаз – первое, чему ее научила Бара, был самым простым «заговором» из позже выученных Эрикой.

За девять дней, что они провели вместе, Эрика все больше привязывалась к парню. Флорин даже не подозревал, что в нем есть искра Силы. Он мог бы стать знающим, найди его Светлые в свое время. Эрика не собиралась открывать эту тайну, ведь тогда бы пришлось рассказать и свою. Но за почти триста лет с Барой, она усвоила, что это плохая идея. Время еще не пришло, еще слишком рано.

Они валялись в кровати, Эрика разминала ступню любовника. Ей нравилось, что нога у парня довольно маленькие, изящная. С длинными цепкими пальцами и почти незаметным ногтем на слегка подвернутом мизинце.

– Что ты сказал родителям?

– А? – Флорин блаженно вздохнул. – Про отпуск? – Он потянулся всем телом, мышцы на сильных бедрах напряглись и рельефно очертились. – Сказал, что устал и отдохну немного за городом.

– С кем? – это был главный вопрос, и девушка так надеялась, что ответ ее устроит.

– С друзьями.

Эрика поднялась и прошла к стеклянной двери, ведущей из спальни на террасу во дворе.

– Слушай, ну, а что я должен был сказать? – начал раздражаться Флорин. – У меня простая консервативная семья. И невестку они предпочитают… такую же.

– То есть белую, – отчеканила Эрика.

– Не в том дело, – замялся парень. – Не мог же я сказать им, что проведу отпуск в постели богатой партнерши моего босса.

Эрика распахнула двери, вдохнув прохладный ночной воздух. Ее обостренный слух улавливал стрекот цикад, редкую перекличку ночных птиц и шум волн залива. Флорин подошел и обнял ее сзади:

– Я думал, ты и сама хочешь оставить это втайне.

– Это? А что это, Флорин? – после их первой совместной ночи Эрика зареклась касаться разума возлюбленного, но сейчас ей был нужен честный ответ. Она повернулась и обеими руками обхватила голову парня, запустив пальцы в непослушные светлые волосы. Глаза Флорина затуманились, очевидно, Эрика слегка переборщила с внушением:

– Нашу… интрижку. Через неделю я вернусь на работу, а ты – к своим делам. Возможно, мы иногда будем тайно встречаться. Все это весело и приятно, и продлится, пока я не найду того, кого смогу привести познакомиться с родителями.

Эрика отпустила его, Флорин рассеянно коснулся брови и сел на кровать. Он не хотел говорить этого, возможно, даже не знал, что думает именно так. Почему же все-таки сказал?

– Ты слишком зависишь от мнения других людей, дорогой. Пора уже начинать взрослеть.

– Я… я не хотел тебя обидеть. Ты мне нравишься, я даже не думал, что мне может быть так хорошо с кем-то. И да, ты права, все эти стереотипы и правила, в которых я воспитывался, конечно, они давят на меня. Может быть, я и смог бы рассказать про тебя… про нас, но не думал, что у нас может быть все серьезно. Ты – богатая и красивая, а я – обычный белый парень. Для тебя это, наверное, обычное дело, развлекаться с такими, как я.

Может, Флорин напрашивался на комплименты, возможно, хотел услышать опровержения, хотел, чтобы Эрика спорила с ним, успокаивала. Это было неважно. Мыльный пузырь иллюзий лопнул, обдав Эрику разноцветными разводами, заставив щипать глаза.

– Все в порядке, дорогой. Я хочу сделать тебе еще один подарок, на прощание, так сказать. Ты говорил, что никогда не бывал за пределами Штатов, это можно исправить. У моей семьи – поместье в Европе, и я, к счастью, не так обременена условностями. Так что приглашаю тебя в гости, познакомиться с моей семьей и провести там остаток отпуска. Закончим наш путь в чудесном месте.

– Ты серьезно? – после произошедшего Флорин явно ожидал, что Эрика или выгонит его, или займется прощальным сексом, а потом все равно выгонит. – Предложение, конечно, очень заманчивое, но…

– Соглашайся, – Эрика присела на край кровати, ее улыбка никогда еще не была такой женственной и ласковой, – тебе это ничего не будет стоить, а мне будет приятно провести это время с тобой. После такого разговора ты просто не можешь мне отказать.

13

Едва Стефани вошла в Дом, на ней повисла Петра, обвивая руками за шею:

– Поздравляю! Вот это да-а-а-а-а, никто из нас не проходил Ритуал та-а-а-а-ак быстро. – В душе Петра осталась той же девчонкой, что десять лет назад каталась вечерами на скрипучих качелях.

– Привет. О чем ты? – Стефани бросила на пол сумку и обняла Петру в ответ. Из всех сестер Петра больше всех напоминала ей обычного человека, способного на нормальные взаимоотношения.

– Твой Ритуал! Он уже завтра, ты не знала? – Петра растерянно заморгала. – Бара не сказала тебе…Извини, наверное, я испортила сюрприз.

– Не переживай, я пойду наверх, хочу в душ. Все в порядке, Петра, правда.

Стефани долго стояла под душем, она уже хорошо изучила «память» кафеля, баночек с шампунем и гелем для душа, в который Бара заботливо добавляла травяной отвар. Полотенца и наволочки она же сбрызгивала каким-то маслом, отчего комната пахла то лавандой, то шалфеем.

«Учиться здесь я тебе не рекомендую, для этого есть библиотека. В спальне нужно отдыхать, но, если все же захочешь – скажи мне заранее, я не буду использовать масла и заварю тебе тонизирующий чай».

Почему Бара так спешит?

Ритуал уже завтра, а ведь она только вернулась из Нью-Йорка. Ей казалось, что кожа еще хранит тепло прикосновений Итана, а губы уже начали шелушиться, поцарапанные его щетиной.

«Я вернусь к нему. Пусть он никогда не станет посвященным, пусть мы не сможем состариться и умереть в один день, но это не может закончиться так. Наша любовь не может закончиться. Когда я стану полноправной сестрой и научусь всему, чем только можно, я вернусь к нему. Я все расскажу ему, и он поймет. Кончено, поймет, это же Итан».

И если для этого ей завтра придется… принести жертву, по коже всякий раз пробегали мурашки при мысли об этом, значит, так тому и быть.

Перед сном Бара дала ей инструкции:

– Обычно, мы стараемся проводить подготовку к Ритуалу в спокойной и дружелюбной атмосфере, это своего рода дань уважения тому Светлому, что пришел к нам в Дом. Но Эрика… Скажем так, она не любит прелюдий. И ее дар позволяет контролировать человека без опасения, что все пойдет не по плану.

– Ее дар – внушение. Ирина говорила мне.

– Верно. И она очень сильна в этом. Поэтому тебе стоит делать лишь то, что мы говорим, и повторять за нами. А, и еще. Повтори, пожалуйста, слова на латыни, которые помогут тебе сконцентрироваться и призвать Тьму. Помни, что это не колдовство в привычном понимании, это – что-то вроде медитации.

«Ага, повтори. Скорее выучи. Хотя я все равно не усну сегодня, можно и посидеть пару часов за книжкой в кровати». Но она быстро уснула, надев свои старые черные перчатки, на которых уже разошлось пару швов, а на указательном пальце появилась маленькая дырочка.

Утром все были на взводе. Элиза бубнела, что первым делом после всего этого она напьется до беспамятства. Петра, как всегда, спряталась за шторой с книгой в руках, сидя на широком подоконнике гостиной. Бара то и дело предлагала всем чай или кофе. Только Ирина невозмутимо сидела на своем любимом кресле, балуясь, разводя и гася пламя в камине щелчком пальцев, чем изрядно нервировала Моник, которая только прилетела из Лиссабона и постоянно зевала. Тереза же очень удивила Стефани. Она подошла к ней и обняла, задержав на секунду дольше, чем было уместно. Девушка едва расслышала ее шепот:

– Я надеюсь, ты сохранишь все хорошее, что в тебе есть, после увиденного сегодня. Ничего не бойся и доверяй себе. И… мне жаль, Стефани.

Девушка ничего не поняла, пробормотала «спасибо» и так и осталась стоять возле стола на кухне, ошарашенно глядя в спину уходящей Терезы. За десять недель, проведенных в Доме, с Терезой Стефани общалась меньше всего, чему была только рада. Неулыбчивая строгая женщина напоминала ей высушенную воблу, такой жесткой и безэмоциональной та ей казалась. Сестры же предупредили ее не злить Терезу, если она не хочет получить дозу едких комментариев, а про ее дар все отвечали уклончиво. И даже Бара сказала, что «это тема для отдельного разговора».

И все же, больше всех ее пугала Эрика. Не потому, что они еще не знакомы, и не потому, что сестры все утро сами не свои. А потому, что Эрика должна привезти в Дом человека, которого им предстояло убить. Даже проговаривать это про себя становилось для Стефани испытанием. Ее каждый раз передергивало, но она снова и снова заставляла себя, чтобы, как говорила Бара, «отдать дань уважения тому Светлому, что пришел к нам в Дом». Нет, тому Светлому, которого они собираются убить. В убийстве которого она собирается участвовать. Боже, что она здесь делает? Как она согласилась на это? Это же не какая-то компьютерная игра, они собираются убить человека!

– Стефани. – Девушка испуганно вздрогнула. – Помоги мне сделать кофе, пожалуйста. Обычно я делаю это сама, но перед приездом Эрики, все из рук валится.

Стефани, как под гипнозом, подошла к турке.

– Нет, дорогая, нужно намолоть свежий. Я всегда мелю ровно столько, сколько нужно для заварки, терпеть не могу заветренный кофе. Возьми зерна вон там. – Когда Стефани открыла банку с ароматными коричневыми бобинами, Бара добавила: – И сними перчатки, дорогая, ты скоро станешь родной для этого Дома, пора привыкать к нему. Знаю, раньше я запрещала, но лучше дня для этого не придумаешь.

Стефани послушно стянула перчатки и проглотила ком в горле: «Мы собираемся убить человека, какой, к черту, кофе?!». Руки ее тряслись, часть зернышек проскакали мимо кофемолки под стол.

– Дитя, я, конечно, допустила тебя в «святая святых» этого дома, – Бара драматично обвела рукой кухню, – но не стоит так нервничать, это – всего лишь кофе.

Стоило Стефани крутануть рычажок, как ее мысли разом куда-то улетучились, уступив место бесчисленному количеству чужих, быстрых, сильных и спокойных. Стефани молола кофе сотни, нет, тысячи раз, эта допотопная кофемолка с выдвигающимся ящичком провела с ней сотни вечеров, шумных и веселых, печальных и тихих, была свидетелем стольких разговоров, стольких бессонных ночей, столько раз слышала первые трели ранних пташек и утренние разговоры стольких разных людей, что все беспокойство и страхи Стефани вдруг стали неважны. Они отошли на второй план, пропустив вперед одну единственную мысль: «Круг. Вот, что действительно важно. Ночь темна, и только вместе мы можем справиться».

14

После первого Ритуала Стефани прошло две недели, а ее все не покидали кошмары. Шаркающая походка девушки, когда она вошла в Дом, ее влажные серые глаза, которыми она умоляюще смотрела на Эрику: «Поздно, дорогая. И нет, я не развяжу тебя. Скоро я не смогу контролировать тебя, поэтому ты останешься связанной». Скоро девушка совсем затихла, и Эрика на минуту ослабила контроль. Пленница тут же начала истошно вопить, но уже через секунду замолчала: «Не кричи, я не люблю этого». В реальности девушку поглотила Тьма, и от нее осталась лишь горстка даже не праха, а пыли. Во сне же ее пожрало красное пламя, а Голос твердил: «Пусть плывёт», и Стефани просыпалась в поту, как от лихорадки. Эти сны перемежались с тем первым, что ей приснился, когда только приехала. Каждое утро она просыпалась в полубреду, и даже новые шелковые перчатки жемчужного цвета, что подарила ей Ирина, не спасали от кошмаров прошлого.

Вдобавок ко всему, ее все время что-то беспокоило в реальности, но она никак не могла выхватить, что именно. Она связывала это с Итаном, он не отвечал ей с самого ее отъезда, и Стефани все больше склонялась к мысли съездить еще раз в Нью-Йорк. Пока однажды, справляя малую нужду, взгляд ее не упал на упаковку тампонов на тумбочке раковины. Когда она в последний раз менструировала?

Лихорадочный поиск телефона, где Стефани ответственно отмечала дни начала и окончания цикла в календаре, лишь усилил нервозность. Уже через две минуты она ворвалась в кабинет к своей Старшей и заплакала, сидя прямо на полу, положив голову той на колени:

– Я не понимаю, мы же были осторожны.

Бара терпеливо ждала, пока рыдания новоявленной сестры стихнут, по-матерински поглаживая голову Стефани:

– Все хорошо, дитя. Это великая радость. Для тебя и для всех нас, – она говорила медленно, старательно выговаривая слова, чтобы попасть в промежутки между всхлипываниями девушки.

– Но я не понимаю.

– Во времена моей молодости дети приходили, когда им будет угодно, никогда не спрашивая разрешения. – Бара улыбалась, эта новость действительно радовала ее.

Стефани подняла голову, продолжая обнимать колени старшей сестры:

– Но Ритуал? Я ведь уже была беременна! Мой ребенок, Бара…

– С ним все будет хорошо. Он здоров и родиться в срок. В самой любящей семье, какая только возможна.

– Я должна сказать Итану. – Стефани понемногу успокаивалась и начинала мыслить трезвее. – Он не отвечает мне, я должна съездить в Нью-Йорк.

– Не нужно, милая. Ты только прошла Ритуал, сейчас твои силы на подъеме, как никогда, и ты должна воспользоваться этим. Ты же хочешь ухаживать за своим малышом, выбирать ему одежки и игрушки? Показывать ему разные предметы и учить его? И не бояться при этом дотронуться до чего-либо. Или планируешь носить перчатки во время и после родов? – Бара знала, что это сработает, Стефани сразу успокоилась, вытерла слезы и встала. – Моник собиралась в Штаты, у нее там какая-то выставка, они с Эрикой сходят к Итану, только дай адрес. Думаю, он будет рад узнать, что ты ждешь его.

– Здесь? Ты разрешишь ему приехать?

– Конечно. Он ведь отец твоего ребенка! Я только надеюсь, что он окажется достойным человеком. А сейчас отдыхай, обучение может и подождать пару дней, а сегодня мы закатим пирушку! Отпразднуем это как следует!

Стефани подробно рассказала Моник, как найти Итана, попросив не говорить о беременности. Она ждала их приезда, как ждала Рождества в детстве, сидя с Джошуа у окна, надеясь увидеть упряжку Санта Клауса. Джошуа подшучивал над младшей сестрой, говоря: «Смотри! Огонек в небе, вон, видишь? Это нос Рудольфа, вон же, ты не видела? Эх, ты все пропустила!». Стефани долго ерзала на подоконнике, протирая окно краешком ночной рубашки, пока не засыпала на плече брата. Просыпалась она уже в своей кровати, под елкой ждали подарки, а Джош уверял, что раз Санта не забыл про нее, значит, она была хорошей девочкой.

Но вернулась Моник одна. Стефани не хотела ничего слушать о смерти Итана, крича, что это невозможно:

– Это все бред! Какая, к черту, передозировка?! Он не употреблял! Ты что, думаешь, я провела с ним столько времени и не заметила, что мой парень – торчок?! Гребаный наркоман? Ты это хочешь мне сказать?

– Успокойся, дитя. Не ради себя, ради того малыша, что ты носишь под сердцем. – Стефани рухнула на диван, все столпились вокруг, но на приличном расстоянии. Элиза, которая больше всех радовалась беременности сестры, опустилась перед ней на колени:

– Стефания, милая. Я знаю, что тебе тяжело, но у Моник есть кое-что, что поможет нам узнать правду. Если хочешь. Если ты готова…

Моник достала из клатча баночку с наклейкой на латинском, с указанным количеством и дозировкой таблеток.

– Даже не спрашивайте, как я это достала. Без Эрики у меня ничего бы не вышло. – Она закусила и пожевала нижнюю губу, как всегда, делали ее мать и тетка, и продолжила, – Он умер не от этого, но это он принимал после того, как… В общем, шприц я просто не заставила себя забрать.

Она протянула склянку Стефани, та смотрела отупелым невидящим взглядом. Потом встряхнула головой, стянула перчатку и взяла бутылочку. Видения были почти болезненными, она не видела никого рядом, только ощущала растекающийся в ее крови яд. Сосредоточившись, смогла выделить еще одно чувство – насилие над волей. «Не надо, прошу вас». Потом давящее чувство неизбежности конца накрыло ее, и она потеряла сознание.

Проснулась она, как в детстве, в своей кровати. Бара сидела рядом, Петра взобралась на подоконник.

– Как ты, дитя? Что ты видела?

– Его заставили. Я точно знаю это. Кто-то заставил его сделать это. Заставил убить себя, – Стефани больше не кричала и не плакала, она ощущала только злость.

Бара и Петра переглянулись:

– Эрика рассказала кое-что. Не знаю, поможет ли это тебе, дитя, но думаю, я должна рассказать тебе.

– Что? Что ты знаешь? – Стефани нервно откинула одеяло.

– Есть один человек. Йоган. Он давно ищет нас. Ищет точное расположение нашего Дома. Он что-то вроде охотника на ведьм, в самом худшем смысле этого слова. Эрика видела его в Нью-Йорке. Я дам тебе всю информации об ордене, в котором он состоит, но чуть позже, сейчас это все равно ничего нам не даст. Так вот, он собирает информацию обо всех новых посвященных, про кого только может узнать.

– Он приходил к Марте, это – моя сестра, – Петра соскочила с подоконника и перебралась на кровать. – Кровная сестра, я имею ввиду. Я тогда еще даже не вступила в Круг, и… скучала по родным, чего уж тут скрывать. Я часто думала о них и хотела убедиться, что с ней и племяшками все будет хорошо. Мои видения почти не контролируются, как ты знаешь, но «колодец» у меня получается отменно, лучше, чем у кого-либо, – девушка тараторила без остановки, она искренне хотела помочь Стефани хоть чем-то, – Ты про «колодец» еще узнаешь, это для тебя не первостепенно, ты ж у нас вроде как по прошлому больше…

– Петра!

– Да, так вот. Я заглянула в колодец и увидела человека, мужчину, который допытывает мою сестру. Где я? Куда пропала? Как? Были ли у меня способности? И все в таком духе. Я рассказала Баре, конечно, и она узнала его по описанию. Нам тогда пришлось Эрику просить съездить к моей сестре домой, чтобы она внушила той, гнать этого козла взашей. Эрика, конечно, страшно ругалась, такие поручения выводят ее из себя просто. Зато, когда он явился, сеструха моя чуть ли ни грязной тряпкой его отхлестала, стоило ему про меня заикнуться. А потом мы узнали, что он еще дважды приходил, но, видимо, Эрика хорошо так над Мартой поработала, может, и правильно, все равно у нее и так мозгов немного…

– Петра, я сейчас стукну тебя!

– Да. В общем, он ей угрожал, если мол, не расскажет про меня. А потом у них сгорела пристройка, где они всякую лабуду хранили. Это ночью было, и хорошо, что у нас там район, прямо скажем, не образцовый. Там мужик какой-то рядом в кустах спал. Он на помощь и позвал. С тех пор мы окружили дом моей прошлой семьи заговором. Ну, сестры окружили, сама я туда не хочу возвращаться.

Стефани несколько минут переваривала информацию об Ордене, колодце и «прошлой семье» Петры:

– И вы думаете, что это один и тот же человек? Который приходил к твоей сестре, а потом пришел к Итану?

– У нас есть все основания так думать, дорогая. Возможно, он следил за вами, но затронуть тебя побоялся. Может, вы даже с ним разминулись. Если Итан любил тебя, а я думаю, что любил, он ни за что не выдал бы тебя. Где ты теперь живешь? Какие у тебя силы? Ведь только Итан знал об этом, верно? Йоган понимал, что после его ухода, Итан первым делом предупредит тебя. И твой возлюбленный… он предпочел умереть, но не выдал тебя. – Бара сжала руку Стефани, Петра вытерла слезы и перелезла с подоконника на кровать.

Стефани рыдала, пока сестры обнимали ее, думая лишь о том, что останься она в Нью-Йорке еще на день, она, возможно, спасла бы Итана. А может быть, погибла бы вместе с ним. От этой мысли в животе появилось странное тянущее чувство, и Стефани вдруг вспомнила, что она беременна. Нет, она должна была уехать. Их любовь не закончиться так. Конечно, нет. Она положила руки на живот, впервые осознав всю важность происходящего:

– Это будет девочка. Конец первой книги

[1] Ржавый пояс (в прошлом широко известный как производственный пояс, заводской пояс или стальной пояс) — северо-восточные и центральные северные штаты, основу экономики которых составляет тяжёлая промышленность, в связи с чем в настоящее время им свойственен некоторый экономический спад, так как после наступления тяжёлая промышленность США пришла в упадок

Спасибо за чтение

Вернуться к книге