Кровью древа клянусь. Том 2

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ. ОСАДА ОСТИЦЫ Пролог. Лазутчики

…И есть огонь поджогов и пожаров,

Степных костров, кочевий, маяков,

Огонь, лизавший ведьм и колдунов,

Огонь вождей, алхимиков, пророков,

Неистовое пламя мятежей,

Неукротимый факел Прометея,

Зажженный им от громовой стрелы.

М. Волошин, «Есть два огня»

Опаленная душа Мирослава жаждала прорасти колосом из зерна. Только и зерну, чтобы прорасти, нужна тучная жирная земля, милость Велеса, и щедрая гроза, дар Перуна, и солнечные лучи, жаркая ласка Даждьбога. Нынче же небо над Остицей хмурилось, но все никак не могло разродиться ливнем, а что касаемо Велеса, то его пустила под нож ледяная Морана, и в Подмирье властвовали совсем другие боги. Но тонкому колоску надо к кому-то тянуться, иначе душа совсем истлеет, распадется пеплом – вот и тянулся Мирослав к своему нежданному спутнику, к катартиру альбионскому Франку Йолю. Оттого и родную речь променял на гулко звенящее наречье Бизантиума, оттого и не спрашивал у него ничего, хоть с детства был любопытен и умом остер.

А спросить бы стоило. Например, почему они уж который день прячутся в песчаных, заросших красноствольными соснами холмах, окружавших твердостенную Остицу. В твердости ее стен таханским захватчиками довелось убедиться в первый же день, когда их тумены дошли до полонского града.

Первым Остицы достиг передовой отряд нойона Джегетэя, урдны-сул. Легкая конница и копейщики попытались ворваться в город на плечах защитников, да не тут-то было. Горделивая столица Полонии, приморский град Остица, хвастался высокими стенами и могучими башнями, а врата города с надвратной башней были совсем малы, и вел от них (как пояснил Мирославу альбионец) узкий ход, да еще и поворачивавший несколько раз. Защитникам города вольно было закидывать нападавших с его стен стрелами да заливать горящей смолой, и Джегетэй-хан отступил с позором и немалыми потерями, дожидаться остального тарханского войска и решения собственной незавидной участи.

Царевич Барлас не прощал ошибок.

Не прощал их и нынешний каштелян Остицы, пан Яцек Градульский, а уж тем более прецептор Полонии, вельможный князь Владислав Радзивилл.

Франк Йоль пояснил, что это по его воле они с юным древочарским князем прячутся в окружавших город холмах, наблюдая за разворачивающихся у стен тарханским войском. И паче того, альбионец слал в город весточки, и Мирослава не уставало изумлять то, как он это делал.

Удалившись от лагеря и поднявшись на вершину определенного холма, где ствол старой сосны был разбит молнией, Йоль тихо свистел и звал: «Дэуро, коракс ту кеноу».

«Приди, вран пустоты». Уж настолько-то Мирослав усвоил эллинское наречье, которое с малых вдалбливал в его светловолосую голову инок Диодор.

Йоль поднимал локоть, словно сокольничий, что принимает на кожаную рукавицу ловчего сокола, и воздух над его рукой на мгновение закручивался вихрем, и в вихре том чудился серый, уходящий в никуда коридор. А уже в следующий миг крупный ворон цвета пепла появлялся из ничего и рассаживался на предплечье альбионца, и слушал, что ему шепчет Йоль на неизвестном Мирославу языке. У ворона были яркие черные глазки, и глазками этими он насмешливо поглядывал на древочарского князя – а потом исчезал так же внезапно, как и появлялся.

- Не пялься на него, - говорил Йоль. – Пустотные вороны не любят лишнего внимания.

Мирослав не мог понять, одна ли это птица или каждый раз разные, хотя ему казалось, что одна. Что ворон узнает его и неизменно над ним потешается. Но так или нет, а вести в последние дни пошли все тревожней.

С подходом основных сил тарханы взяли город в осаду. Обложили с трех сторон с суши, так что и мышь бы не просочилась. Пожгли все торговые посады, не защищенные крепостной стеной, а что не пожгли, то разграбили да разобрали на осадные башни и лестницы.

А когда, спустя почти две седмицы, в лагерь заявились тумены Барласа и сам ненавистный Мирославу военачальник, началось и вовсе странное.

Как раз накануне Йоль предпринял очередную вылазку за припасами. Добывать из воздуха еду, в отличие от ворон, катартир альбионский не умел, а потому – если говорить прямо – попросту промышлял воровством. Но и то, как он это делал, вызывало в молодом князе оторопь. Происходили их вылазки обычно под покровом ночи, и Мирославу казалось, что Йоль сдирает этот покров. Его шуйца, желтая, костистая, мертвая и покрытая пятнами тления, легко сдвигала невидимый полог, и альбионец шагал внутрь, а Мирослав следом. Именно так они проникли в шатер Барласа в их последнюю ночь перед бегством, так и вышли, не повредив войлоков и ковров, покрывавших стены, оставшись незаметными для стражей и прочих барласовых слуг.

Сейчас они навещали пустые юрты, тенями скользили у походных костров, воровали жесткий и кислый курут – шарики плотного соленого сыра, и цогд, полоски сушеного мяса, а порой разживались царцаамагом, кусками баранины и говядины, застывшими в густой похлебке, словно рыбки во льду. Поначалу живот Мирослава недовольно бурчал, не приемля чужеземную пищу, а потом смирился. Он даже к кислому молоку и жидкому пиву привык и покорно припадал к бурдюку на их стоянках в холмах. Несколько раз он спрашивал у Йоля, как тот раздвигает ткань бытия, и все ли схизматики способны на такое, но катартир лишь криво усмехался в ответ.

Их задачей было следить за тарханами. Поначалу Мирослав не понимал, зачем – с высоких стен Остицы и так отлично был виден весь лагерь, и восточное, и западное его крыло, и центр, урд, где до прихода Барласа гордо возвышался красный шатер Субэдэй-нойона, временно командующего войском.

С приходом царевича все изменилось. И в первую очередь для самого Мирослава.

Плевать, что ненавистный Барлас привел с собой еще один тумен, и тарханский стан сделался столь велик, что даже заполз на холмы, так что Йолю с его спутником пришлось споро переносить стоянку глубже в лес.

Плевать, что первым делом царевич казнил Джегетэя. Мирослав даже порадовался, когда хребет полководца-неудачника треснул под коленом огромного зверовидного тархана, как будто родного брата убитого Йолем Тумур-Хуша. Тело молодого нойона, бледное и нагое, Барлас приказал бросить псам, вопреки причитаниям шамана в расшитом халате и тихому недовольству остальных знатных тарханов.

Ему было плевать даже тогда, когда тарханы выкатили незнамые орудия, начинив их короткие и толстые стволы каменными ядрами и вдоволь насыпав огневого зелья. Медницы укрепили на грубых дубовых колодах, закопанных в песок и обложенных для верности камнями. Часть подбивали дубовыми клиньями, чтобы ядра летели выше. Суетившиеся у медниц тарханы обвязали лица платками от едкой пыли и вбивали в стволы целые поленья, обмотанные тряпьем, чтобы каменные шары сидели плотнее. Все это объяснил Мирославу альбионец, наблюдавший за действиями противника с их лежки на вершине холма и, кажется, получавший от зрелища изрядное удовольствие.

Море вдавалось здесь в сушу узким языком, и город, запертый с трех сторон, все же не был полонен целиком. Толстогрудые купеческие когги и громадные нефы подвозили продовольствие, а временами мелькали и более узкие, длинные очертания боевых лодий, на которых из недалекого Вильмара и других городков, поменьше, прибывало подкрепление. До прихода Барласа и его обоза суда проникали в порт беспрепятственно, как будто смеясь над тарханскими лучниками и их яростью.

Когда тарханы выкатили свои орудия на песчаные дюны и, зарядив, ударили по двум подплывавшим коггам, веселье полонцев быстро сошло на нет. Гром прокатился над берегом, все заволокло дымом, таким густым, что он поднялся до середины городских стен, а борта кораблей полопались, с треском выстреливая сломанными досками. Одному коггу удалось развернуться на веслах и уйти. Ко второму, больше пострадавшему от залпа, ринулись тарханские пехотинцы и лучники на трех длинных ушкуях. Схватка на палубе была короткой и кровопролитной, и вскоре плененный когг приволокли к берегу, а потом две ночи в осадном стане пировали, поглощая солонину и пиво из бочек.

Однако этим покоритель Гюлистана не ограничился. Напротив остейской гавани в воде виднелся небольшой каменистый островок, облюбованный чайками и крачками и весь испятнанный их пометом. Ночью тарханы переправились туда на лодках и кочах, захваченных по окрестным деревням и мелким портовым городкам, и перевезли свои медницы, стрелявшие каменными ядрами. Теперь простреливался весь рейд, а часть орудий, развернувшись, палила по городским укреплениям, разнося в щепки портовые постройки. Под прикрытием медниц тарханы перевезли на островок и плюющиеся горшками с огнем огромные катапульты, и теперь вовсю жгли склады, верфи и прилегавшие к порту улицы. Мимо них не проскользнуть было и однодревке, и даже юркой рыбешке, и вскоре город узнал, что такое настоящий голод.

Однако и на это молодому князю древочарскому было плевать. Полонцы не пришли на помощь, когда тарханы жгли словенские деревни и города. Не пришли, когда убивали отца его, князя Стояра. Так с чего бы ему сочувствовать им сейчас?

Огарок его души тревожило и тяготило лишь одно. Молочная сестра, Дубравка. Она была в лагере с Барласом. Притаившись за корнями большой сосны к югу от лагеря, он наблюдал за ней, и не раз. Она была нарядно одета – пускай по-прежнему в мужскую рубаху и порты, да все свежее, в красивой вышивке, а порой щеголяла и в сарафане. Она пересмеивалась с предателем-Серьгой, держала его за руку, смотрела на него снизу вверх – и, хоть с такого расстояния Мирослав не видел ее глаз, сердце его плакало и рвалось на части. Не от того, что была она ему люба, вовсе нет, или так он себя уговаривал. Молочные брат и сестра чуть ли не ближе родных, никогда он не смотрел на Дуравку так, как другие парни смотрели на ласковых дворовых девок – или ему хотелось думать, что не смотрел. Но она оставалась в тарханском стане, не плененная, никем не обиженная, равная среди равных или высшая – он видел, как склонялись перед ней знатные тарханы, и даже тот молодой кипчак, Керим. Велеслава, ведьма костяная, холодная и гордая, приветливо кивала ей несколько раз, проходя мимо. А Барлас… Она говорила с Барласом! Мирослав не слышал слов, однако ненавистный нойон отвечал ей без злобы, а однажды даже, смеясь, дернул за косицу – как младшую непокорную сестренку, как и сам он, Мирослав, поступал иногда. Ярость взвыла в нем неистовым зверем, когтящим и рыкающим.

«Не прощу, - подумал он. – Сам сдохну, а порешу тебя, не дам тебе жизни».

И поклялся себе в этом, а Франку Йолю, против обыкновения, не сказал ничего.

Отчего-то понимал, что альбионец его не одобрит.

***

Той ночью они отошли от тарханского лагеря так далеко, что решились развести костер. Йолю нездоровилось. Альбионец никогда не жаловался, но Мирослав видел, как подрагивают широкие плечи схизматика, как зябко кутается он в свой плащ. Что-то бродило в нем, что-то нехорошее, и в неверном свете огня порой чудилось, будто по лицу альбионца, под самой кожей, скользят тонкие, гадкие черви. Он покашливал, и этот вязкий, хлюпающий кашель тоже не сулил добра.

Мирославу живо вспомнились косые закатные лучи, запах курящихся на каменке трав и вонь гниения, вопли в растопленной баньке поодаль от берендейского воинского стана. Как этот самый Йоль метался по лавке, как ворочались в его плоти не то черные змеи, не то корни, и спасло его не искусство травницы Мелицы – спас золотой свет, излившийся из амулета молочной сестры, предательницы Дубравки. Видать, нужен ему был этот свет и сейчас, и Мирослав мысленно решил – выкрадет гадючку эту мелкую из лагеря и пусть лечит бизантийца, а уж после он с ней разберется. Может, пощадит до поры, а, может, и нет, но оберег гюлистанский точно отберет, не по чину изменнице владеть таким сокровищем.

Пока молодой князь размышлял, альбионец насмешливо следил за ним сквозь дым. Костерок они развели совсем небольшой, да и засели в овраге, так что в сгустившемся мраке тарханским дозорным огня было не разглядеть. Йоль грел воду в похищенном у тарханов котелке и бросал в нее какие-то травы, как показалось Мирославу, наобум – ну какой из этого воителя лекарь? Вот Дубравка бы… Князь сердито отмахнулся от мыслей, как от назойливых, жалящих щеки искр и спросил, чтобы рассеять гнетущее молчание:

- Ты обещал мне помощь Теургиума. Отчего же мы которую седмицу сидим под Остицей и шпионим для ее хозяев, а не отправились на корабле в Альбион, к твоему покровителю?

Йоль улыбнулся, но улыбка не коснулась хмурых серых глаз. Он пошевелил палкой угли под котелком, а затем, когда палка затлела, зачем-то ткнул ей в свой отвар, как рыбаки в похлебку из рыбьих голов.

- Мой покровитель не так-то добр к просящим, юноша, - глухо ответил он.

Голос его казался простуженным или сорванным.

- Для того, чтобы он что-то сделал для тебя, изволь что-то сделать для него.

- Но разве мы не хотим одного и того же? – горячо откликнулся Мирослав. – Ведь Остица – северная столица Бизантиума, здешний его форпост. Приятно ли будет твоему господину, если ее захватят конные варвары с Востока?

Йоль блеснул глазами.

- Он не мой господин. Хотя в одном ты, мальчик, прав – это будет ему крайне неприятно.

Альбионец проговорил это так, будто не прочь был подкинуть своему господину (или все же не господину?) огромных размеров свинью.

- Почему ты так говоришь о нем? Ты же рассказывал – прецептор Альбиона Тертулл Вакарий воспитал тебя и был к тебе добр… - нахмурился словенский отрок.

- О да, он был добр.

Йоль чуть слышно хмыкнул.

- Пока зелье настаивается, я расскажу тебе про его доброту.

Глава 1. Доброта Тертулла Вакария

Над цирком на Площади Виктории реяли флаги. Этому амфитеатру стукнуло больше десяти веков. Его потрескавшаяся от времени кладка помнила мерную поступь романских легионов. Помнили их блестящих золотом орлов, их гортанные выкрики: «За Рим! За императора! За Адриана!». И позже, когда все изменилось, когда власть в этих землях перешла в руки Басилевсов и Нового Бизантиума, он стоял неизменно.

- Циркус Виктория.

Всадник Тертулл Вакарий, в те дни еще не прецептор Альбиона, но уже протоспафарий и член Курии, из древнего патрицианского рода, не любил паланкины. Он был еще достаточно молод, чтобы не перемещаться в этих позолоченных носилках, подобно своим более опытным коллегам. Он ехал на вороном по имени Буцефал, а по правую руку от него на сером мышастом Мананнане рысил его верный сквайр Франк Йоль, который не так давно покинул орденскую сколу. После лета в поместье благодетеля и двух неприятных недель, проведенных в родовом замке, продуваемом всеми ветрами и источенным морскими волнами Кэйр-а-Дрейке, молодой Йоль вернулся в столицу, Триновантум.

Город, основанный славным Брутом Троянским, потомком Энея, встретил провинциала неприветливо. Франк был крайне далек от того, чтобы предполагать, будто Тертулл решил помочь ему освоиться в столице и развеяться, и оттого пребывал в недоумении. Не то чтобы Орден Апейроса официально не одобрял игры. Этой традиции было больше тысячи лет, красной нитью – или кровавым ручейком – она соединяла память и славу Древнего Бизантиума и нынешние скудные века, и все же… Всаднику Тертуллу Вакарию более пристало бы посещать рыцарские турниры. Он, как один из родовитейших дворян империи, мог принимать в них участие – но грязные игры, потеха для плебса, где на арене рабы убивают рабов?

- Догадываюсь, о чем ты думаешь, мальчик, - спешиваясь и бросая повод подбежавшему слуге, произнес Вакарий.

Он улыбнулся, одними уголками губ, как улыбался всегда кроме тех случаев, когда улыбка должна была быть широкой и приветливой.

- Однако ты не понимаешь. В Роме устроителей игр почитали, как полубогов. Император посещал их, а гладиаторы считались чуть ли не небожителями, купались в деньгах и пользовались благосклонностью красивейших девиц и матрон…

- А сейчас это тощие йомены, которые не в состоянии выплатить долги землевладельцу и вынуждены продаваться ланистам за горсть сестерциев, - ответил Йоль.

Тертулл Вакарий развернулся и уставился на воспитанника чуть выпуклыми глазами над крючковатым носом. Это сходство с хищной птицей держало в страхе всех провинциальных архонтов и половину Курии, но Йоль встретил взгляд благодетеля бесстрастно. Неожиданно Вакарий рассмеялся и хлопнул юношу по плечу.

- Вот за это я тебя и люблю, Франк. С первого взгляда ты простак, что на уме, то и на языке, и можешь ляпнуть любую нелепицу, не считаясь с чинами. Но со второго не так-то ты прост, мальчик мой.

Они уже прошли между рядами наряженных зазывал, миновали тесный проход (Йолю казалось, что с его потолка, где виднелись симметричные отверстия, в них вот-вот полетят стрелы), и по длинной лестнице поднялись в императорскую ложу. Это было давней традицией, одряхлевшей, как большая часть традиций Бизантиума. Басилевсы не посещали игры уже несколько столетий, чуть ли не со времен явления Апейроса, но вот сами служители Апейроса, похоже, этим развлечением не брезговали. По крайней мере, один служитель.

Циркус Виктория дышал. Он шумел. Трибуны, ряды облицованных мрамором скамей, отполированные за века сотнями тысяч задниц, были переполнены. Между ними пробирались торговцы водой, пивом, разбавленным вином, сосисками и сладостями, во весь голос расхваливая свой товар.

Их ложа, разумеется, выглядела куда приглядней. Под роскошным балдахином из ткани глубокого винного цвета, с золотыми кистями, стояли кресла с высокими спинками, для удобства гостей снабженные бархатными подушечками. Перед креслами на невысоком, инкрустированном яшмой столике поблескивали серебряные кубки, а также были расставлены блюда с виноградом и яркими южными фруктами, несколько кратеров, кувшины с водой и яблочным сидром и изящный сосуд с ароматным вином из Сирии. И ложа была не пуста. На одном из кресел уже восседал низенький, длинноносый и лысеющий человечек в серой орденской хламиде – впрочем, отнюдь не скромной, потому что хламида эта была пошита из аксамита и украшена серебряной нитью по подолу. Это был логофет альбионской ветви ордена, неугомонный и вездесущий господин Тацит Марциан. Его присутствие стало для молодого сквайра неприятным сюрпризом. Впрочем, любое появления Марциана было неприятным сюрпризом – он считался основным соперником Вакария в борьбе за кресло прецептора Альбиона, которое должно было освободиться в ближайшие годы (если не месяцы) в связи с явной физической немощью нынешнего владыки.

Собрав личико в ядовитые складки, логофет елейно приветствовал вновь прибывшего:

- Брат Вакарий, какая нежданная радость! Присаживайтесь, угощайтесь!

Он сделал широкий жест, словно владел этой ложей, и блюдами с фруктами, и сосудами с вином, да и самим цирком. Йоль внутренне насторожился. Покровитель не посвящал его в дела Курии, да и вряд ли, скажем откровенно, посвятит – не того полета он был птица, и мало подходил для подковерных интриг Теургиума – и все же на месте Марциана молодой сквайр точно бы остерегся говорить с Вакарием таким тоном.

Между тем Тертулл благосклонно, хотя и несколько рассеянно, улыбнулся чахлому коллеге, величественно опустился в кресло и сделал Йолю знак встать рядом. Сквайр, чуть поклонившись Марциану, налил покровителю яблочного сидра из кувшина – до вина Тертулл Вакарий был не охоч – и, выпрямившись, уставился на арену. Лицо Марциана вытянулось. Он не привел прислужников и вынужден был сам наливать себе вино, что было ему не совсем удобно из-за малого роста. Всадник Вакарий бросил в пухлогубый рот виноградную ягодку и чуть заметно улыбнулся.

Преконы, общественные глашатаи, объявили начало игр и начали называть имена выходящих на арену бойцов. Поначалу Йоль не прислушивался. В Циркусе Виктория кровь давно не лилась потоком. Здесь не травили людей львами и гиенами, не сжигали заживо, и первые поединки были довольно скучными.

Ученики нескольких гладиаторских школ, продавшие себя в рабство йомены и городская беднота, сражались деревянными рудисами и затупленным железным оружием. Толпа уже начала разочарованно ворчать, но ведущие игр знали толк в развлечениях. Внезапно из широких северных врат под трибунами на арену вырвалось несколько колесниц, и Йоль едва сдержал изумленный возглас. Колесницы родом из зеленой Эйре, земли его матери, а возничие и бойцы были наряжены под детей богини Дану: Нуаду, Луга, Мананнана мак Лира и даже свирепую Морриган. Ленивый поединок учеников немедленно превратился в отчаянную битву последних фоморов и сидов, пришедших отвоевать их земли. Толпа завыла и заулюлюкала, а Йоль растерянно оглянулся на знатных схизматиков, расположившихся в ложе. Пристало ли на играх, проводимых в главном цирке Триновантума, любоваться на поединок – пускай и шуточный – языческих полубогов?

Марциан посверкивал глазами и поводил носом, как крыса, почуявшая угощение. Тертулл Вакарий улыбался половиной рта. Почувствовав взгляд юноши, он, полуобернувшись, спросил:

- Что-то знакомое, Франк? Насколько я знаю, твоя мать была родом из тех краев. Она наверняка рассказывала тебе легенды о древних богах?

- Я был слишком мал, когда она умерла, и ничего не помню, - ответил Йоль, хотя, конечно же, прекрасно все помнил.

На арене, согнав одноглазых и одноруких фоморов в кучу (кое-кто из несчастных йоменов и правда лишился глаз и пальцев рук), дети богини Дану гнали их в северные ворота, из которых и явились. Преконы шумно объявили их победу. Либитинарии крючьями утащили во Врата Либитины несколько трупов, слуги посыпали ристалище свежим песком, и начались обычные гладиаторские поединки. Самым любопытным было сражение совершенно обнаженного, не считая набедренной повязки-перизомы, гибкого и смуглого воина с кинжалом и громадного тяжеловеса в полных доспехах и шлеме-топхельме, смахивающем на ведро. Примечательным было то, что глазные отверстия в шлеме были проделаны где-то по бокам, и доспешный великан ровно ничего не видел. Ему приходилось ориентироваться на звук. Поначалу он довольно ловко отмахивался громадным двуручным мечом, но смуглый парнишка в конце концов проскочил ему за спину, ударом ноги обрушил противника лицом в пыль, прижал коленом и нанес удар своей мизерикордией в щель между шлемом и кирасой. Толпа вновь завыла, уже разочарованно. Великан подергался и затих, окрасив песок новой порцией багрянца.

- Скучные игры, - заметил логофет, блестя глазами и споро поглощая вино. – Все предсказуемо, не так ли, брат?

Тертулл не успел ответить, потому что глашатаи объявили поединок чемпионов. Йоль не столько увидел, сколько почувствовал – в ложе что-то изменилось, словно потянуло холодком. Холодом Апейроса, пустотой, присутствием с другой стороны… Или показалось?

На арену вышли двое: сириец в длинном камисе и шальварах, в легкой кольчуге, с саблей и в островерхом шлеме с бармицей, и тот, кто выглядел как хелит, воин-инок Апейроса, в плотном кольчужном доспехе до колен и сером плаще-сюрко. Этот держал шлем под мышкой и махал толпе правой свободной рукой. Он был молод и красив – зеленоглаз, высок, строен. Из-под кольчужного капюшона выбивались темные волнистые пряди, а короткая бородка не скрывала благородных черт лица. Толпа взорвалась криками. Видно, этого воина здесь знали и любили.

Йоль сжал кулаки. С таким покровителем, как Тертулл Вакарий, сложно было сохранить изначальный религиозный пыл, однако это выглядело уже прямым оскорблением – плевком в лицо тем, кто сражался в первом и втором Великих Походах на земли Древнего Бизантиума.

Прекон шумно провозгласил:

- Станьте свидетелями поединка двух истинных чемпионов. Благородный Юсуф ибн Назим аль-Димакши, родом из Дамаска, положил в восточных землях множество знатных рыцарей, был пленен и предпочел позору судьбу гладиатора, сражающегося на арене. Против него выступает защитник истинной веры, Мэдок по прозвищу Валлийский Вепрь, чья слава несется впереди него. Он не знал поражений.

Йоль не утерпел и оглянулся.

Тертулл Вакарий сидел в своем кресле с безразличным выражением лица. Зато логофет Марциан весь лучился зловредной радостью.

- Теперь, любезный брат, я понял причину вашего визита. Вы ведь желали взглянуть на своего будущего зятя, этого Валлийского Вепря? Говорят, что ваша прелестная сестра весьма к нему неравнодушна, и как только парень отслужит нынешний контракт, он попросит ее руки.

Щеки логофета и лоб раскраснелись. Очевидно, он выпил слишком много вина, иначе вряд ли бы решился на подобную речь. Йоль попытался представить, что его разгневанный покровитель сделает с дерзким человечком – и не смог. Юноша не раз видел младшую сестру Тертулла, Октавию Аугусту, и в их родовом загородном поместье, и здесь, в Малом Дворце на реке Тамесис. Прекрасная как звезды и такая же гордая и высокомерная, она уж точно не уронила бы себя до какого-то гладиатора.

В ответ на немыслимые речи Марциана Вакарий лишь холодно кивнул:

- Следите за поединком, брат. Он должен быть вам весьма любопытен.

Тацит Марциан насторожился. Он заводил своим тонким носом, почуяв вонь опасности в воздухе – но откуда исходила опасность? Этого не взялся бы сказать даже Йоль, знакомый с Вакарием больше десяти лет.

Тем временем поединок на арене и правда обещал быть любопытным. Вепрь водрузил на себя шлем, завязав подбородочные ремни. Ему подали длинный каплевидный щит, а сириец с мечом-шамширом закрылся круглым, обитым кожей щитом. Южанин скользил вокруг тяжело вооруженного валлийца, как тень. Пробовал мечом крепость доспеха то там, то здесь, нанося стремительные удары. Амфитеатр гудел, зрители делали ставки, и сам Йоль поставил бы на сирийца. Мэдок Вепрь тяжело отмахивался мечом, и, казалось, его спасает пока лишь прочность кольчуги. Казалось. В какой-то момент сириец начал выдыхаться, и тут выяснилось, что его противник попросту берег силы. Он обрушил на ловкача град быстрых и тяжелых ударов, и вскоре уже не Вепрь, а Юсуф отступал, лихорадочно парируя своим кривым клинком и принимая удары на щит – хотя больше просто уворачиваясь. Вскоре рука со щитом бессильно повисла, и аль-Димакши отбросил его в сторону. Валлиец теснил его к краю арены, к Восточным Вратам.

Йоль понял, что ошибся. И теперь ждал, когда ошибется аль-Димакши. Это произошло довольно быстро. Осознав, что долго ему не выстоять, сириец бросился в отчаянную атаку. Сделал обманный финт саблей и нырнул вправо, надеясь достать валлийца ударом в шею, между кольчугой и основанием шлема. Вепрь не стал ни уклоняться, ни препятствовать ему, а просто вскинул щит и шагнул вперед, врезаясь всем телом в противника. Юсуф отлетел назад, распростершись на песке арены. От силы удара дух вылетел у него из груди, а сабля из рук. Он попытался нащупать ее, но Вепрь шагнул вперед и наступил на кисть поверженного тяжелым кованым сапогом.

- Во имя Апейроса, - провозгласил победитель, занося меч и обратив взор к трибуне, где сидели знатные схизматики, Марциан и Вакарий.

На секунду молодому сквайру почудилось, что глаза за забралом шлема нащупали взгляд Тертулла, и что-то произошло между этими двумя – но, может, и показалось. Вакарий поднял раскрытые ладони. Марциан кровожадно выставил большой палец. Йоль задумался, как же решится этот спор. Противник Вепря приподнялся, пытаясь разглядеть, какая судьба его ждет – и получил тяжелым стальным навершием рыцарского меча по лбу. Беспамятный, он вновь рухнул на арену, и толпа снова взвыла. Милосердие победило. Или?..

Победителю поднесли чашу с каким-то напитком. Он снял шлем, развязав ремни, откинул капюшон и сделал несколько жадных глотков. И тут на весь Циркус Виктория разнесся звучный голос прекона:

- А теперь, благородные граждане Альбиона и его гости, вы узрите невиданное. Логофет ордена Апейроса, высокорожденный Тацит Марциан, вызывает на поединок Валлийского Вепря!

Йоль стремительно обернулся. Вакарий выглядел по-прежнему невозмутимо, а Марциан выпучил глаза и отвесил челюсть, будто в его глотке застряла кость. Тертулл улыбнулся:

- Кажется, вы подавились винной ягодой, любезный брат. Не постучать ли вас по спине?

- Что это за шутки? – очнувшись, прошипел логофет. – Вы за это заплатите, Вакарий.

Перегнувшись через рукоятку кресла и нависнув над низкорослым коллегой, Тертулл проговорил вполголоса:

- Нет, Тацит, это вы заплатите – и заплатите очень дорого. Ваш доверенный, нунктор Доминий Бас, поведал много интересного в моей допросной. В частности, о том, куда делись деньги на обмундирование и продовольствие солдат во время Второго Великого Похода, почему им пришлось маршировать по пустыне босиком и жрать червивый хлеб. Вы заплатите так, как вам и не снилось, Тацит, вы и многие из ваших близких. Или же вы, перепив вина, вылезете на арену, получите несколько позорных ударов от Валлийского Вепря и отбудете в провинцию, куда-нибудь в Остицу, разворовывать тамошнюю казну. В этом случае ваши близкие не пострадают, им даже дозволено будет сохранить имущество. Очень советую вам принять второе предложение.

Тацит Марциан как-то неопределенно забулькал горлом.

- Я вам этого не забуду, Вакарий, - в конце концов прохрипел он, а набежавшие прислужники уже подхватили его под руки и потащили вниз, по лестницам, в запутанный лабиринт внутренних коридоров цирка, чтобы облачить в доспехи и снабдить подходящим оружием.

Йоль молча подлил покровителю сидра.

- Тебе жаль его? – прозвучал холодный голос.

Но нет, сквайру не было жаль логофета, уже хотя бы потому, что во Втором Походе участвовал его отец, и вернулся оттуда с грудной болезнью, не в последнюю очередь – из-за гнилого провианта. Скорей, Йолю было любопытно, чем все это закончится.

Развязка наступила быстро и неожиданно.

Когда плюгавый и трясущийся схизматик – кожаные с бронзовыми пластинами латы и короткий меч гладиус не придали ему доблестного вида, а скорее сделали похожим на больную мартышку – выбрался на арену под вопли преконов, что-то произошло.

Валлийский Вепрь, до этого сделавший еще пару глотков из чаши, обернулся. Его ясные зеленые глаза подернулись красными прожилками и действительно обрели сходство с глазками разъяренного вепря. Он ссутулился, что-то глухо ворча и кусая губы, а потом внезапно взревел и укусил край щита. На подбородке гладиатора выступила кровь. Взревев еще раз, он нашарил взглядом противника, который едва двигался на подгибающихся ногах, и помчался на него, как атакующий бык. Логофет взвизгнул и кинулся бежать, но почему-то не к воротам – что могло бы его спасти – а вдоль края арены. Толпа свистела и улюлюкала, на песок летели недоеденные сосиски, гнилые яблоки и тухлые яйца. Одно разбилось прямо о лысоватую макушку схизматика, и тот покачнулся. Мэдок Вепрь, рыча и исходя пеной, ринулся наперерез бедняге. Логофет запетлял, как заяц, и Йоль не смог не признать, что воля к жизни в этом неказистом теле таилась необычайная. Однако это не помогло Марциану. Неизбежно, как ирландский волкодав настигает добычу, взбесившийся гладиатор догнал престарелого логофета, схватил поперек туловища и, подняв в воздух, швырнул на песок. Тот еще попытался ползти, но окончательно обезумевший Вепрь присел рядом на корточки, воздел окованные железом кулаки и обрушил их на несчастного, раз, и еще раз, и еще, вбивая его в арену, перемалывая в кровавое крошево.

Больше тут смотреть было не на что – разве что как служители пытаются усмирить взбесившегося валлийца, как тот отбивается, расшвыривая их в стороны, и как на него в конце концов накидывают сеть и волокут к ближайшим вратам, которые, как будто в насмешку, оказались вратами Либитины, обычно предназначенными для покойников. В дальнейшей судьбе гладиатора можно было не сомневаться. Насмешливый голос слева от Йоля произнес:

- Беднягу, несомненно, распнут за убийство высокопоставленного чиновника Ордена. Ох уж этот хитроумный Тацит. Наверняка хотел опоить своего чемпиона, чтобы покрасоваться на арене, но не рассчитал дозу.

На секунду юноше представилось, как прелестная Октавия Аугуста узнаёт о приговоре, вынесенном её чемпиону, и как падает бездыханная на руки придворных дам. Вот уж кого стоило пожалеть.

Сквайр решился покоситься на своего сюзерена. Он полагал, что узрит на губах Тертулла удовлетворенную улыбку, однако протоспафарий оставался совершенно бесстрастен. Он задумчиво смотрел вниз, где с песка счищали кровавое пятно, содержащее фрагменты тела, внутренностей и мозгов его политического соперника.

- Какой урок ты извлек из этого, юный Франк? – не оборачиваясь, поинтересовался Вакарий.

«Не стоит переходить тебе дорогу», - подумал Франк Йоль, но вслух сказал совершенно другое.

- Не стоит злоупотреблять горячительными напитками, которые могут привести к необдуманным поступкам.

- Совершенно верно, - ответил Тертулл Вакарий.

Глава 2. Унижение

- И что же случилось дальше с благородной Октавией? – спросил Мирослав, стараясь выговаривать бизантийские слова как можно чище.

Отчего-то эти имена: Марциан, и Тертулл Вакарий, и Октавия – музыкой звучали для его ушей, хотя сама история была чернее черного, чернее распростершейся над ними безлунной и почти беззвездной ночи. Серые облака неслись по небу, ветер набирал силу и задувал даже в их сырой отнорок, заставляя альбионца дрожать еще сильнее, и еще плотней кутаться в свой плащ.

Франк Йоль ответил ему таким взглядом, что стало сразу понятно – о судьбе благородной Октавии он вряд ли что-то узнает в ближайшее время.

- Зачем ты рассказал мне это? – хмурясь, спросил молодой древочарский князь.

- Затем, - сердито прокашлял Йоль, - что всякая тварь должна знать меру своей полезности. Если же вред превышает пользу, то долго этой твари не протянуть.

Его скрутил приступ лающего кашля, и, чтобы быть услышанным, Мирославу пришлось почти кричать:

- Но я хочу быть полезным! Тебе, твоему покровителю и Бизантиуму. Мы должны объединить силы, чтобы изгнать тарханов и отомстить за моего отца!

- Хочешь быть полезным? – прохрипел Йоль, судорожно втягивая воздух.

В груди его раздавались нехорошие свисты.

- Да!

- Тогда подай мне отвар, а потом заткнись и посторожи, пока я попробую выспаться.

Мирослав поник головой и молча протянул старшему котелок с травяным настоем. Он и правда хотел ему услужить. И, похоже, знал, как.

***

Он так и просидел всю ночь, обнимая колени и таращась во тьму, словно сыч. А наутро не смог добудиться альбионца. Йоль метался в жару. Грудь его под рубахой вновь расчертили черные жилы, вздувшимися червями под кожей. Лицо горело, желтая и костистая левая рука судорожно сжималась. Он бормотал что-то, что Мирослав не смог разобрать, даже почти приникнув ухом к обметанным коркой губам альбионца, лишь одно имя повторялось снова и снова: «Октавия». Что же такое в его прошлом было связано с этой женщиной, сестрой его сюзерена?

Мирославу страшно было оставлять его в овраге в таком виде, ненароком мог на него наткнуться и слишком ярый тарханский дозорный, и бер, и волки могли прийти из чащи. Но делать нечего. Древочарский князь врачевать не умел, да и умел бы – одними травами да мазями тут не было справиться.

- Дубравка, - пробормотал он сквозь стиснутые зубы. – Любопытно, Барласа ты тоже пользовала, когда я приласкал его ножом?

Так или нет, а посестрицу-предательницу надо было сыскать и как-то убедить помочь альбионцу. Накрыв того плащом, Мирослав крадучись выбрался из оврага и поспешил к вражескому осадному стану. Он знал уже все дорожки и тропки в этом лесу, все яруги, буераки и кучи валежника, а оттого продвигался споро и незаметно, как тень. Солнце еще не успело окрасить верхушки юрт и стен осажденного города, а он уже устроился на одной из их лежек на холме к юго-востоку от лагеря и принялся наблюдать. Отсюда отлично виден был высокий черный шатер, принадлежавший Барласу и костяной Велеславе, а рядом притулилась юрта поплоше, отведенная, как он уже знал, Дубравке, ее девчоночке-чернавке и – то, что изводило его сильнее всего другого – проходимцу Серьге. Добромыслов дружинник, предатель из предателей, втерся в доверие к сестрице… с другой стороны, измена льнет к измене, как ржа ко ржи. Что там между ними?

Лежа на заботливо уложенных за большим трухлявым бревном еловых лапах, Мирослав старался не думать об этом, а думать лишь о том, как бы выманить мерзавку из лагеря. Однако долго размышлять ему не пришлось. Сама Макошь, прядущая нити судеб, а, может, и великий Апейрос, Незримый Владыка, были благосклонны к нему в это прохладное утро. Едва полностью рассвело, как полог юрты откинулся, и оттуда выступила Дубравка в своем обычном наряде – мужской рубахе да портах, вороные косицы спрятаны под шапку. Ну парень и парень с лица, смуглый, остролицый да черноглазый, неприглядный, как галка. На мгновение Мирославу почудилось, что и не было всех этих жестоких месяцев, что просто собралась сестрица в лес по грибы, потому что в руках она держала обычное, плетеное из лыка лукошко. Молодой князь утратил счет дням, но сейчас, должно быть, кончался вересень, наступал листопад – в здешних краях самая грибная пора… Да нет, показалось. Конечно, все было.

Изменница перемолвилась парой слов с тарханскими часовыми, коротавшими время у потухшего костра, и решительно двинулась к лесу. Почти туда, где засел Мирослав. Юноша возблагодарил свою удачу, тихонько спустился с холма и углубился за девкой в сосняк, перемежаемый редкими елями и просвеченный косыми солнечными лучами.

Дубравка и вправду собирала грибы: яркие маслята, сторожкие белые и подберезовики, встречающиеся на редких солнечных прогалинах, заросших молодым березняком и осинником. Удалялась от стана так беззаботно, словно промышляла в родном древочарском лесу, рядом с Беловодьем или погибшим Велеяром. Не брезгала и ягодами. Здесь встречались и шиповник, и боярышник, а по опушкам и просекам еще тянулась кверху незлая сейчас крапива. Отчего-то Дубравка брала и ее. Мирослав задумался, что она станет делать с крапивой, и чуть не сверзился в старую бочагу в заболоченном русле ручья. Подобравшись, вспомнил, зачем пошел. Не любоваться и не разговоры разговаривать.

Ели как раз расступились, солнце высветило очередную прогалину, и отрок решился. Вроде, достаточно далеко ушли они от тарханских часовых, если девка крикнет – ну, пускай вопит. Ловко обогнув поляну, он выступил из-за дерева прямо перед нагнувшейся за грибом Дубравкой. Честно думал – заорет. Однако девка выпрямилась и насмешливо сощурила глаза.

- Ой, кого это я вижу? Не наш ли княжич в диких лесах мыкается? Что же не подошел, слова доброго не сказал своей посестрице?

Голос ее звонко раскатился по чаще. Мирослав насупился.

- Чего голосишь? Дело есть.

- Какое же у тебя ко мне дело?

Не выпуская лукошко, она другой рукой насмешливо подперла щеку, будто глубоко задумалась.

- Чай, ты хотел повинится за то, что моим ножом вспорол горло тарханскому царевичу? И ножик прямо у него в шатре бросил?

Мирослав досадливо отмахнулся.

- Не о ножике речь. Нужна твоя помощь.

- Вот как.

Дубравка неожиданно посуровела, свела к переносице густые темные брови.

- Понадобилась тебе помощь – враз прискакал. А как выручать сестру дорогую из полона…

- Из какого полона? – взъярился молодой князь. – Тебе тарханы в ножки кланяются. Видел я, как ты любезничала с Барласом, и с этим, как его, с серьгой в ухе… Переветник не из последних. Он тебе нынче кто? Любодейничаешь с ним, или с обоими зараз?..

Лукошко полетело на землю, рассыпая грибы и красные бусины ягод, а кулак Дубравки врезался прямиком в нос Мирославу. Не ожидавший этого отрок попятился, из ноздрей закапала кровь.

- С кем я любодейничаю, - прошипела девка, - до того тебе, милый братец, дела нет.

Мирослав нехорошо ухмыльнулся и потянул из ножен на поясе илд, прямой тарханский меч, похищенный во время одной из их вылазок. Юноша хотел взять саблю, но его старший спутник не позволил – мол, саблей еще надо уметь работать, бери то, что привычней.

- Пойдешь со мной, - холодно сказал он.

- А если не пойду? – рявкнула в ответ Дубравка. – Мечом меня посечешь? Такова твоя братская любовь, князь древочарский?

Сделав быстрый шаг, он ухватил девку за руку и потащил в лес, на восход, туда, где спрятал в овраге больного Йоля. Тащил он ее, впрочем, недолго – что-то сзади ударило его по спине, вышибив дух из груди, так что он полетел ничком прямо в прошлогоднюю желтую хвою и моховые заросли. Приподнялся было на локтях, но сверху снова пригрели, вмяв лицом в землю.

- Лежи, тварюга, тихо, - прошипел хриплый мужской голос. – А то как бы твой тарханский ножичек не оказался у тебя промеж лопаток.

- Не надо, Серьга! – крикнул другой голос, высокий и девичий.

«Серьга». Ненависть взвыла в Мирославе, ударила под дых алой жгучей волной. Он крутанулся, пытаясь схватить обидчика за ногу – и получил сапогом по скуле.

- Не надо? Этот крысеныш оболгать тебя хотел, виновной выставить перед Барласом. А ты его жалеешь?!

- Он мой брат…

- Леший этой паскуде брат!

Мирослав попытался сесть, размазывая по лицу ярко-алую кровь. В голове гудело. Всё же сел – и прямо напротив его глаз оказались яркие черные глаза, злые, как у волка.

- Я видел, как ты рыскал вокруг стана, - недобро ухмыльнулся Серьга, обнажая крепкие белые зубы. – Не одну седмицу, не две. И ты был не один. Где твой дружок, этот сучий альбионец? Чего вы хотели, что вынюхивали?

Мирослав молчал и смотрел, как алые капли срываются с его пальцев и подбородка на светло-зеленый кукушкин лён. Даже красиво…

- Твоя сестренка нарочно в лес пошла. Думала, ты захочешь с ней поговорить. А ты за меч хвататься, гнида недорослая… Не зря я следом увязался.

- Сама бы справилась, - мрачно бросила Дубравка.

Мужская шапка слетела с ее головы, по плечам рассыпались изрядно отросшие черные косицы. Одна она так плела, никакая словенская девка такого бы сраму не допустила…

- Ну, говори.

Серьга крепко взялся за ворот рубахи Мирослава и рванул, притягивая парня к горящим злобой глазам.

- Что тебе с подельником твоим бизантийским надобно?

- Он умирает! – отчаянно выкрикнул Мирослав. – Я пришел, чтобы помощи просить…

Он думал, что ему не поверят. Но Дубравка отчего-то сразу поверила.

***

Втроем они подошли к оврагу – Мирослав под неусыпным присмотром Серьги, и по тому, какие взгляды кидал на него добромыслов гридень, по тому, как он по-хозяйски пялился на Дубравку, все было ясно без слов. Еще и лукошко за ней тащил, защитничек. И пояс с мечом отобрал, и ухмылялся высокомерно и гнусно, словно ведал о Мирославе что-то постыдное.

Юный князь часто размышлял о том, что почувствует, когда узнает наверняка – изменница она, гулящая девка, ничем не лучше тех дворовых, что хихикали до любезничали с дружинниками на сеновале. Думал часто, а не чувствовал теперь ничего. Пустота. Та пустота, что поселилась внутри у него с самого дня жестокой расправы над ним и отцом, пустота и холод почище небытия Апейроса.

Потому шагал молча и не спрашивал ни о чем. Лишь когда приблизились к оврагу, болезненно охнул, и не от полученных от Серьги тумаков.

Йоль выполз из той ямы в склоне, куда забился накануне. Видно, он что-то пытался рисовать на земле. В руках у него был нож, он так и застыл, выводя им незаконченную линию странного, чуждого этому месту узора. Альбионец мимоходом рассказывал молодому спутнику о лимбике, науке просвещенных схизматиков, показывал несколько диаграмм – похоже, одну из них он и пытался начертать в грязи на дне лога. Теперь Йоль лежал неподвижно, лишь по плечам пробегала крупная дрожь, но худшим было не это. Тело его почернело. Сброшенный плащ валялся в отнорке в пяти шагах позади. От нестерпимой боли альбионец разорвал на себе и стеганую куртку, и нательную рубаху под ней, и страшно бугрились под кожей выступившие жилы, да и не просто жилы – кое-где чешуя, и рог, и свалявшаяся шерсть, а вдоль хребта пробивались острые костяные шипы. От него несло разрытой могилой, и сладко смердящей падалью, и зверем…

- Франк! – выкрикнул Мирослав и, неловко скользя по склону оврага, кинулся к альбионцу.

Но, опережая его, срывая на бегу с шеи гюлистанский медальон, в заболоченную балку ссыпалась сестрица Дубравка.

***

…В Триновантуме было мало садов. Над крышами приземистых домов здесь стелился туман и очажный дым, смешанный со зловонием от реки. Жилища горожан, от крытых соломой хижин бедноты и до каменных подворий обеспеченных торговцев, наползали друг на друга, как восковые наросты в тысячелетнем улье. Триновантуму было далеко до славы и величия Ромы или боспорского Бизантия, хотя его жители никогда бы этого не признали. Лишь в центре, к западу от реки Тамесис, располагалось несколько прямых проспектов, разбегающихся от площадей – здесь выстроились дворцы самых богатых, самых древних фамилий, роскошные палаццо с многоуровневыми парками и возносившаяся ввысь стела храма Апейроса.

Молодой оруженосец Тертулла Вакария прогуливался по саду. Сад успокаивал мысли, приветливо журчал фонтанами, и, хотя ничем не напоминал вересковые пустоши и скалистые холмы рядом с его родным Кэйр-а-Дрейком, был ближе, чем мрамор дворцовых стен, грандиозные фрески, статуи и позолоченные каминные решетки внутри.

Он шагал по усыпанной гравием дорожке, ни о чем особо не размышляя, когда из-за высоких розовых кустов ему навстречу выступила ахейская богиня. В простом сером пеплосе без гиматия, в изящных сандалиях. Ее пепельного цвета волосы были убраны под сетку из золотых нитей, расшитую жемчугом – и лишь эта сетка выдавала богатство ее рода. Сетка и золотые браслеты в виде переплетающихся змей, облекающие руки красавицы до локтя.

- Госпожа Октавия, - он отвесил низкий поклон, опуская взгляд.

Негоже пялиться на сестру патрона, особенно когда та скорбит по возлюбленному – если, конечно, эта история с гладиатором была правдой.

В ответ юноша услышал низкий, хрипловатый смешок.

- Выпрямись, Франк. Я слышала, ты недавно вернулся из родового поместья? Надо же, как ты вырос, и я не успела заметить.

Воспитанник Тертулла Вакария выпрямился и обнаружил, что они примерно одного роста с красавицей – что было неудивительно, Октавия отличалась статной фигурой, а он в свои семнадцать еще продолжал расти – и что на него смотрят чуть выпуклые глаза цвета прозрачнейшего весеннего неба.

- Ты тоже любишь розы? – спросила она.

- Моя мать пыталась растить гюлистанские розы в саду Кэйр-а-Дрейка, - ответил он.

И умолчал о том, что розы действительно цвели – но ровно до того момента, пока катартир из города не уничтожил обитавших в прибрежных водах сэлки. После их гибели, после того, как навеки стихли их сладкозвучные песни, розы зачахли, да и сама мать вскоре умерла.

- Кстати, - неожиданно встрепенулась Октавия Аугуста, - я давно хотела поговорить с тобой о твоей матери. Что ты помнишь о ней?

Йоль нахмурился. К чему этот разговор? Как Эйлин Ни Мах, в замужестве Эйлин Йоль, из старинного клана флах-лэрдов Зеленой Эйре, могла быть связана с этой эллинской богиней? Или, может, девушка хотела расспросить его совсем не об этом, а, например, о том, что он видел в Циркус Виктория? Следовало быть осторожным.

- Не бойся меня, - неожиданно заявила богиня и положила украшенную золотыми змеями руку ему на локоть. – Пойдем, я кое-что тебе покажу.

«И если Тертулл решит выйти в сад, мне конец, меня даже не распнут, а просто притопят в какой-нибудь отхожей яме», - мрачно подумал юноша, но не осмелился перечить сестре патрона.

Они миновали участок сада, где стены беседок были оплетены розами, и где пахло так пряно и сладко, и прошли в более тенистую его часть, где преобладали клены, платаны и даже возвышалось несколько пиний. Девушка остановилась у очередной беседки, заговорщицки прижала палец к губам и взбежала по ступеням. Йоль, не предвидя ничего хорошего, последовал за ней. Умом он осознавал, как должен был бы чувствовать себя юный сквайр, на которого обратила внимание прелестная хозяйка дома. Умом, но не сердцем, потому что сердце Франка Йоля отчего-то с самых малых лет было старше его самого.

- Смотри, - проговорила та, что вызвала смятение в его мыслях.

Эта беседка была оплетена не розами, а диким виноградом, и некоторые листья уже начали краснеть. Белые мраморные столбы вздымались к полусфере крыши, а в центре стояла статуя. Очень старая, в сколах и трещинах, куда забилась не до конца вычищенная земля. Статую наверняка доставили с древних земель, из Ромы или даже Эллады. В последнее время, после Великих Походов, у бизантийских аристократов появилась мода на подобные скульптуры, и здесь, и на континенте. Но… но эта статуя отличалась от обычных красавиц с отбитыми руками и небольшими грудями и от обнаженных воинов в крылатых шлемах и сандалиях. Три женские фигуры, сросшиеся спинами – девушка, зрелая матрона и старуха с отвисшими грудями. Йоль вздрогнул. Это напомнило ему что-то. Что-то из детства, из материнских рассказов, нечто недоброе. Значит, Октавия Аугуста действительно хотела поговорить о его матери, а не о Валлийском Вепре? Но зачем?

- Ты узнаешь их, - шепнула его спутница. – Три ипостаси Великой Матери, Трехтелой: Дева, Жена и Старуха. В Потерянных Землях из называли Селеной, Артемидой и Персефоной, а вместе Гекатой, богиней ночи и ворожбы, и боялись. Твоя мать… она была жрицей иных богов, но наверняка рассказывала тебе о другом проявлении Триединой. Сестры Морриган – Бадб, Маха и Немайн. Убийца, Воительница и Пряха. Иные лица, но та же власть, та же память…

- Почему мы о них говорим?

Сквайр отступил на шаг и оглянулся через плечо. Сад был безлюден, дорожки залиты мягким послеполуденным светом, а лабиринты высоких изгородей скрывали их от чужих взглядов – и все же то, что сказала молодая госпожа, было чистейшей воды ересью.

Октавия, ничуть не смутившись, стояла и с улыбкой смотрела на него. Свет струился по ее плечам, по волосам, по складкам пеплоса, и сама она казалось выточенной из перламутра и мрамора статуей.

- Вы, мужчины. Вы так любите убивать. Уничтожать, изводить под корень. А женщины издревле рожают. Дают жизнь, лечат, провожают отцов, сыновей и мужей в последний путь. Неужели ты думаешь, что чахлый бог моего брата способен противостоять Великой Матери? Ты, в чьих жилах течет кровь служительницы Морриган и последнего из…

Договорить она не успела. На сей раз уже Йоль сделал быстрый шаг и схватил девушку за руку, сжав пальцы с такой силой, что она вскрикнула от внезапной боли.

- Я не слышал тебя, - глухо проговорил он. – Надеюсь, это просто уловки господина, желающего испытать мою верность, но если нет… Если ты, женщина, и вправду думаешь то, о чем говоришь – держи язык за зубами, и покрепче. Да простит меня Апейрос, но, когда всадник Тертулл Вакарий узнает, что его сестра покровительствует еретикам и язычникам, ты будешь гореть ярче солнца.

Солнца…

Солнце, словно подслушав его слова, обрушилось с выцветшего августовского неба Альбиона Йолю прямо в зрачки, ослепляя, опаляя, выжигая память о том летнем дне… и на смену пришли чернота и боль.

Глава 3. Уговор

- Материн оберег его не спасет, - мрачно вымолвила Дубравка.

Девица пристроилась в головах у больного. И слова ее были не то чтобы совсем правдивы. Золотой свет, излившийся из гюлистанского медальона, все же помог. Исчезли шипы и рога, утянулись под кожу – хоть и не поблекли совсем – черные вены. Только альбионец не приходил в себя. Дышал хрипло и редко, со свистом, словно в груди у него расплодились черви, не открывал запавших глаз, и лоб его был горячей кузнечного горна.

- Сколько он терпел?!

Дубравка крутанулась к молочному брату и яростно зыркнула, словно это он, Мирослав, виноват в немощи альбионца.

- Сколько молчал, а ты не замечал ничего? Лишь себя слышишь, лишь себя видишь, лишь своя боль у тебя болит… братец.

От такого напора отступил даже невозмутимый Серьга, а Мирослав прикусил губу так, что вновь ударил в нёбо ржавый кровяной вкус. И впрямь, в последние дни Йоля пробирала дрожь, он кутался в плащ на их ночных стоянках, на лбу проступал пот… но разве князь древочарский ему сторож? Должен был сам раньше сказать. Должен был сам что-то сделать, он ведь старше, он опытный лимбик и катартир могучего Бизантиума.

- А что я мог? – с напускной холодностью ответил молодой князь, глядя на сестру сверху вниз.

Та ощерилась разъяренной лаской.

- И вправду, братец, какая же я неразумная. Что ты мог? Ты мог не сидеть в лесу, как лягуха под кочкой, а вернуться в стан под Беловодьем. Мог собрать дружину и княжих людей, отбить свой стольный град, пока тумены Барласа осаждают Остицу. Или мог бы, к примеру, вызволить из полона меня. Мог бы завершить то, что начал, перерезать горло царевичу. Ты многое мог бы, Мирослав. Что же ты совершил? Ах да – прятался по яругам и ждал, пока альбионец все решит за тебя!

Мирослав сжал кулаки так, что побелели костяшки. Открыл было рот – и снова захлопнул. Она была права. Эта девка, чернавка, переветница, тарханская подстилка… права.

- А ты-то, - жалко пробормотал он и умолк, не договорив.

А что она? Что связывало ее со словенами, с Беловодьем, с ним, с Мирославом? Отец ее незнамо кто, мать – гюлистанская птица-вещунья. Ни капли словенской крови в ней нет. Сказать, что жила она при княжьем дворе больно хорошо? Не скажешь. Богуслава, приемная мать, зла к ней была и придирчива, с малых лет приспособила к черному труду. Князю она была как сор в глазу, лишь с толку сбивала и без того неудачного наследника. Дети княжеских ближних, бояр да младших дружинников, над ней потешались, что ликом смугла, волосом черна и ходит в отрепьях. Как ни крути, ничем она древочарам не обязана, все что съела-выпила – отработала. Ничем ее не уязвить.

- Вашу перебранку слушать – как мед перебродивший пить, - хмыкнули у него за спиной. – Вечером ладно да могутно, а к утру мутно. Скажите лучше, что с ним делать будем? Может, пырнуть его мечом да в болотину, пока из него чего похуже не вылезло? И если уж об этом речь, что за погань из него лезет? Или старая яга Морана его тоже к рукам прибрала, как Берендееву дочку?

Дубравка тряхнула головой.

- То не моранина сила. Черная, крученая, злая. Словно что-то издохло и сгнило, и вновь пытается через него ожить, выползти в мир. Эта его костяная шуйца, откуда она взялась? И от чего он умирал в лесном стане, когда его только нашли?

- Это злой дух, - подал голос Мирослав. – Но отчего он сам не изгнал его схизматиконом?

Сестрица и Серьга уставились на него. Юный князь продолжил, уже не столь уверенно:

- Он катартир и может изгонять нежить, словом Незримого и своим амулетом. Он может говорить с Апейросом. Отчего же сам себя не очистил?

- Должно быть, - опять во всю пасть ухмыльнулся Серьга, - оттого, что нет глупцов отказываться от подобной силы.

И молодой древочарский князь мысленно с ним согласился. Да что проку от силы, если она тебя в могилу сводит?

- Так мы ничего не решим, - сумрачно проворчал Серьга.

Видно, ему сложно было отказаться от мысли проткнуть альбионца мечом и навек упокоить в болоте.

- Если вам надо, чтобы этот душегубец жил – без прислужников Безымянного не обойтись. А я что-то не приметил, чтобы по здешним лесам бегало много катартиров Ордена. Все заперты там.

Тут он ткнул большим пальцем себе за спину, где клонившееся уже к закату солнце пронзало сосняк золотыми сулицами. Там, не более чем в двух верстах, за опушкой леса и за тарханским осадным станом, угрюмо темнели стены взятой в кольцо, но непокоренной Остицы.

- Придется доставить его туда, или ему конец. Но вот вопрос, - тут, сощурив воровские глаза, он взглянул на Дубравку, - зачем тебе душу класть за того, от кого ты не видела ни капли добра?

- Затем, что так надо, Асгейр, - тихо и непонятно ответила посестрица.

Вскоре стало ясно, что без помощи им не обойтись. Задумка Серьги была проста. По его словам, из города вела подземная сточная канава, закрытая решеткой. Вход в нее был где-то на берегу, потому что нечистоты сливались в море. Значит, надо было раздобыть лодку или хоть какой-то рыбацкий челнок, обплыть тарханские заставы и портовые укрепления, найти канаву, выломать решетку и проникнуть внутрь города.

Легко сказать, а пойди сделай это все под прицелом тарханских медниц и лучников, под зоркими взглядами степняков!

- Надо возвращаться, - торопил Серьга. - Заметят нашу отлучку, спросят. Да и самим не управиться. Кто-то должен отвлечь тарханов.

Дубравка скривила при этом лицо, будто отведала прокисшей клюквы.

- Велеслава? Эта ведьма костяная? Да она своим Барласом не налюбуется, с чего ей нам помогать?

- С того, - терпеливо ответил добромыслов гридень, - что Барлас горло ее отцу перерезал при всех, кровь родную заставил пить. Неволей в жены взял. Люб он ей али нет, такое не забывается. Она не откажет.

- Кому? Тебе, что ли? – затрепетав ноздрями, прошипела девка.

Серьга снова осклабился, как кот. Мирослав мысленно подметил – не все у них гладко. К добру ведь? К добру. А еще признался себе, что приятно ему словенскую речь слышать. Язык словно заржавел у него во рту, сколько седмиц ни слова на родном наречии, все звучные бизантийские глаголы… красивые, да пустые. А так, хоть пререкаются они, а все слушал бы и слушал, повторял за ними, чувствуя, как что-то тает внутри и течет по камням весенним ручейком…

Юный князь насупился, тряхнул головой? О чем он думает? Права эта змея – не о том, о чем надобно.

- Я попрошу!

Сестрица и дружинник обернулись на него.

- Как же ты попросишь, Мирославушка? – с ядовитой ласковостью проворковала Дубравка. – Чай, тебе в стан тарханский пути нет. Даже если я альбионца туда притащу, Барлас его пощадит, ничего ему не сделает, потому как…

Тут она умолкла, прикусив губу, и лишь какое-то время спустя продолжила:

- А тебя, братец, он не помилует. За мой ножик. За свои раны. За то, что перечить надумал ему. За то, что нет от тебя ему никакой пользы.

И снова уколола обидно, а он почему-то уже и не обиделся.

- А что тогда?

- Уговоримся, - недобро сузив глаза, ответила посестрица. – Найду для нее верные слова.

На том и порешили. Серьга швырнул Мирославу меч, подобрал лукошко, и зашагал за Дубравкой следом в вечереющую чащу. А молодой князь остался в логу, разводить костер и сторожить больного. Видно, чтобы посрамить еще сильней, вручила ему самоназванная лекарка пучок крапивы – сучи, мол, из нее нити и на запястья альбионцу вяжи взамен истрепавшихся, как делала Мелица. Наговора он не помнил и бабским делом заниматься не хотел, а пришлось. И думай еще, где достать челн, чтобы проплыть незамеченным к сливной решетке, и как через все это гноище подземное тащить хворого бизантийца. А все же приятно было ему, что думает он опять на родном языке.

***

А между тем в тарханский стан явились двое, нагруженные лукошком с отборными грибами – только взгляды, которыми эти двое обменивались, были далеки от дружеских да любовных.

«Опять к князьку твоему недорощенному потянуло?»

Так Серьга-Асгейр спросил ее в лесу, едва они удалились на две дюжины шагов от оврага. Тогда Дубравка ему в ответ только фыркнула и гордо плечом повела, мол, нужен мне этот сморчок… а теперь и не знала. И тошно ей было на Мирослава смотреть, и оторопь пробирала, и жалко. Жалко-то жалко, да презрение пуще жалости – словно к псу шелудивому, что у порога скулит. Вроде и приветить надо бы, и накормить, а ну как цапнет за руку? Принесет на себе гниль да немочь, и сама не заметишь, как опаршивеешь рядом с таким. А хуже того – корила она себя за дурные мысли. Знала, что не зря ей свет гюлистанский даден, и то подтвердила вещая птица Хумай.

Знамя Златое – жаркое, как огнь в груди живой.

Пламя, что тьму прожигает, свет, что путь указует.

Оно дорогу осветит.

Помочь она должна молочному брату. Облик человеческий ему вернуть, гордость, силу помочь обрести. Только как, если при одном взгляде на него тянуло на злоязычие, а сердце исходило горчайшей желчью?

Так ничего и не надумала, а впереди уже зачернела барласова высокая юрта.

- На ловца и зверь бежит, - сумрачно проворчал Серьга.

Княжна Велеслава, дочь убитого князя-жреца Берендея, насмешница ядовитая, ведьма костяная, сидела недалеко от шатра на низком резном креслице. Креслице то стояло на расстеленном прямо на земле узорчатом гюлистанском ковре, и сама супруга Барласа занималась странным для себя делом. Она ткала. Ткала черное полотнище, вплетая в него серебряные драгоценные нити. Только станок ее был не из дерева, а из белой старой кости, челнок-лодочка – из челюсти, узкой да длинной, а бердо – хребтина неведомой твари. Закатное солнце красиво играло в светлых волосах княжны, заплетенных в девичью косу, хоть всякому ведомо – после замужества волосы следует навеки скрыть от чужих глаз повойником али кикой. Кощунница же и в ус не дула, стучала бердом и глазищи свои серые, отдающие в морскую зелень, на свет щурила.

Увидев Дубравку с лукошком, улыбнулась широко:

- И где же это ты, невеста невенчанная, нынче гуляла? Али со слугой своим под рябинкой миловались? Что, мой муж недостаточно наделил вас подушками да перинами, коврами да войлоками, травку захотелось обмять?

- Твой муж, не будь он тарханским демоном, косу бы тебе всю повыдергал, - брякнула Дубравка и мигом прикусила язык.

Она ведь пришла просить костяную ведьму о помощи. А Велеславе все смех! Расхохоталась звонко, как студеный лесной ключ, и дело свое продолжила.

- Вы тут, бабоньки, разбирайтесь без меня, - заявил наглый Серьга, прибрал грибы и направился к их юрте, где глазастая Рада уже вся изгляделась – куда ушли хозяева, не бросили ли ее одну среди страшных тарханов?

- Что это за дивное полотно? – сквозь зубы проговорила Дубравка.

Велеслава обернулась, хмыкнула.

- Дивное? Что тебе от меня понадобилась, чернавушка, что ты труд мой решилась похвалить? И это не полотно, а боевой стяг. Хий-морин с воздушным конем, что принесет моему мужу удачу. Скоро Барлас на приступ пойдет, и Остица падет к его ногам.

Сердце Дубравки упало, хотя что ей, если начистоту, до той Остицы?

- Ну так? Чего пришла, постылая? Чего не уходишь? – продолжала куражиться Велеслава.

- Дело есть, - буркнула Дубравка.

- Какое еще дело?

Ведьма костяная не бросила ткать. Челнок в ее руках скользил юркой рыбкой, продергивая серебряные нити сквозь черноту основы.

- Али Серьга милый надумал тебя бросить? Нашел кого покраше иль помоложе? Может, девчонку твою, Раду? Она хотя бы немая, а не как ты, чужачка злоязыкая… Что ж, я с Барласом потолкую, он поучит дурня.

Глаза княжны блеснули бесовской зеленью.

- А хочешь, приворотное зелье сварю? Впрочем, что это я – ты ж у нас сама травница не из последних. Кого нынче пользовала, рассказывай.

Дубравка вздрогнула. Неужто унюхала? Когда золотой свет впитался в плоть альбионца, и ушли чернота да гниль, она споила больному остаток того отвара, что прел у него в котелке… Ну точно, таволга, ивовая кора да зверобой! Только как эта ведьма учуяла…

- Кого ты лечила в лесу? – в последний раз стукнув хребтиной-бердом, Велеслава прервала свою работу и обернулась к ней.

Взгляд княжны горел ярко и холодно, как лед на свету.

- Или мне рассказать о том мужу, и пускай он дознается?

«Пропала», - могильным голосом произнес кто-то в голове у Дубравки, но вслух девка только фыркнула.

- Рассказывай. А я расскажу, как мы милуетесь за шаманской юртой с Керимом. Как думаешь, что с ним сотворит Барлас – хребет сломает или прикажет удавить, а, может, сам порешит?

На миг взгляд Велеславы стал злым, нестерпимым, как укус ядовитой змеи – а мгновение спустя она уже вновь улыбалась.

- Вижу, твои зубки все так же остры, сестрична, - ласково проговорила она. – Так какое у тебя ко мне дело?

Глава 4. Бегство

Всадник Тертулл Вакарий предпочитал немых слуг. Однако до сего дня его оруженосец не подозревал, что Октавия Аугуста разделяет предпочтения брата – хотя, учитывая разговор у беседки, последнее было как раз объяснимо.

Отец Франка верно служил отцу Тертулла, сопровождая того в Великих Походах, оттого у юноши были привилегии. Например, отдельная комната в городском дворце протоспафария. Высунувшись в узкое окно, можно даже было увидеть, как река Тамесис катит тяжелые воды с запада на восток.

Йоль как раз штудировал тяжелый, переплетенный в кожу том лимбика Иострата – наука священных линий и диаграмм давалась молодому сквайру нелегко – когда в дверь решительно постучали. Нахмурившись, он отодвинул засов и обнаружил стоявшую в коридоре Октавию. Голову и плечи девушки на сей раз покрывала накидка из грубой некрашеной шерсти, на ногах вместо изящных сандалий были выворотные башмаки с деревянными колодками, а у нее за спиной мялась молодая смуглая служанка с большой корзиной в руках. На миг Йоля посетила дикая мысль, что сестра патрона зачем-то принесла ему еды. Октавия быстро скользнула в комнату, оставив служанку за порогом.

- Ты должен сегодня пойти со мной, - без лишних предисловий заявила красавица.

Йоль, отложивший писания Иострата на стол, обернулся и мрачно на них покосился. Весь его вид говорил о том, что ему не терпится вернуться к учебе.

- Ну же!

Октавия сдвинула к переносице тонкие брови.

- Не думаю, что вам следует находиться здесь, госпожа, - ровно ответил сквайр. – Если вам нужно сопровождение, то вигилии и слуги вашего брата охотно составят вам компанию.

- Вот как.

Девушка чуть прикусила губу, задумчиво глядя на Йоля.

- А я не думаю, что тебе следует отказывать сестре своего сюзерена, когда она просит о помощи. Но, чтобы усилить свою просьбу, я покажу тебе это.

Девушка вскинула руку, и под тканью накидки блеснуло узкое белое запястье, обвитое браслетами-змеями. На нежном предплечье явственно виднелись синяки, оставленные чьими-то грубыми пальцами. Йоль внутренне содрогнулся, вспомнив тот день в беседке. Он слишком сильно сжал руку девушки, и вот…

- Если ты не пойдешь со мной и продолжишь упрямиться, сквайр, - надменно заявила Октавия, - то я покажу это брату и скажу, что ты силой пытался принудить меня к соитию. Как думаешь, что он с тобой сделает?

Против ожиданий красавицы, ее собеседник усмехнулся.

- Интересней, что он сделает с вами, прелестная Октавия. Сначала гладиатор, затем безродный сквайр. Как думаете, скоро ли господин Вакарий отошлет вас в какой-нибудь медвежий угол на побережье, где компанию вам составят лишь крачки да тюлени?

Некоторое время девушка и молодой оруженосец пристально смотрели друг на друга, и никто из них не желал первым отвести взгляд. Наконец Октавия расхохоталась.

- Ты не так-то прост, верно? Не зря Тертулл приблизил тебя к себе. Но я тоже хочу кусочек этой славы… В конечном счете, все решает кровь. Ты ведь знаешь, из какого рода происходишь?

Йоль отвел взгляд и поморщился. Так вот в чем дело… Хотя странно, откуда она узнала эту старинную семейную сказку?

- Я не понимаю, о чем вы говорите, госпожа. Но, судя по всему, вам действительно нужен надежный человек для сопровождения, потому что вы склонны к неразумным высказываниям и поступкам. Ваша служанка…

- Нема, как рыба, если это тебя беспокоит.

Но беспокоило Йоля вовсе не это.

Пройдя через сад и миновав небольшую, окованную железом калитку в высокой и мощной стене дворца – таким стенам бы позавидовали многие рыцарские замки – Йоль со своей спутницей и ее служанкой спустились к реке. Здесь воняло рыбой, тухлятиной, загнившей водой, шныряли крысы, а о берег бились мусорные волны. И это несмотря на роскошную, отделанную мрамором набережную у Летнего дворца Басилевса, находившуюся совсем недалеко, чуть выше по течению. Летом Басилевс проживал в Триновантуме, а его зимняя резиденция располагалась в Авиньоне, южной столице Бизантиума. И, хотя было общеизвестно, что всем в империи заправляют теурги, а должность Базилевса давным-давно стала номинальной, на постройку этого дворца и отделку набережной ушло немало средств из казны. Однако приветливей он от этого не стал. Зодчие прошлого силились придать постройке былое величие Бизантиума, но цитадель за века обросла башенками и контрфорсами, окружила себя неприступными стенами, и – как и все дворцы бизантийской знати в Триновантуме – больше смахивала на укрепленный замок, чем на воплощение роскоши и процветания. В его стрельчатых витражных окнах горели солнечные блики.

Радовала взор лишь Императорская Пристань – и правда, украшенная флажками, ажурными беседками, скамьями и мраморными статуями, со спускающимися к самой воде ступенями, с прогулочными лодками и даже небольшой галерой, которая, свернув паруса, мирно покачивалась у пирса. Если не знать, что время от времени здесь проводили шуточные сражения, где при этом нешуточно лилась кровь, можно было подумать, что лучшего места для отдохновения души и тела и не сыщешь.

Йоль сначала полагал, что они отправляются к Крытому Рынку – хотя провизию доставляли прямо в поместье Тертулла, и нужды шляться по рынкам у его сестры явно не было – однако, пройдя две или три стадии вдоль реки, девушка решительно нырнула в кусты. В кустах, на илистом и топком берегу, обнаружилась спрятанная и привязанная к стволу ракиты лодка. Воняло здесь почти нестерпимо, недаром эти места горожане называли «стигийским болотом». В лужах копошились крысы, закусывая чем-то, к чему оруженосец не желал приглядываться. Стало понятно, почему Октавия рассталась с сандалиями, заменив их грубой обувкой, а Йоль пожалел, что надел свои лучшие сапоги. Теперь они были облеплены грязью, а его ноги по щиколотку погрузились в вязкую глину.

- Чего стоишь? – нетерпеливо спросила девушка. – Помоги моей Сулиме вытолкнуть лодку, мы направляемся на тот берег.

Оруженосец молча отстранил немую служанку, поднатужился, вырвал суденышко из объятий ила и столкнул в воду. Помог женщинам забраться в лодку, подобрал валявшееся на дне весло и оттолкнулся от берега. Вся эта авантюра нравилась ему все меньше и меньше, и всё больше и больше хотелось прервать их путешествие и доложить о безумных поступках сестры Тертуллу, но пока такой возможности не было.

Следуя указаниям Октавии, они пересекли реку. Восточный ее берег был еще неприглядней. К самой воде теснились кварталы бедноты: узкие, заваленные мусором и залитые нечистотами переулки, покосившиеся хижины, смрад, голодные и жадные взгляды притаившихся за ставнями обитателей. Йоль с омерзением подумал, что придется углубляться в это крысиное гнездо, однако Октавия продолжила путь вдоль Тамесис. Пройдя еще сотню шагов по течению, они вышли к полуразрушенной стене. Видимо, когда-то здесь было поместье патриция – невдалеке виднелись обрушившиеся, погребенные в лопухах и зарослях ивняка колонны и остатки стен. Октавия, невозмутимо проследовав к провалившемуся фундаменту здания, указала Йолю на потрескавшиеся ступени. Несколько веков назад эти ступени вели в подвал, а сейчас просто в голо скалившееся углубление, усыпанное кирпичами и кускам мраморной облицовки. У подножия лестницы обнаружилась ржавая решетка. Когда Октавия Аугуста, порывшись в корзине, извлекла крупный железный ключ и вставила в замок, Йоль счел нужным озвучить свое возмущение.

- Госпожа, мы туда не пойдем. В катакомбах под городом прячутся нищие, больные и преступники, и Апейрос знает какие еще чудовища. Вам действительно следует быть благоразумней.

Октавия обернулась и окинула его насмешливым взглядом.

- Кажется, ты напуган?

Йоль опустил ладонь на рукоять простого романского меча. Также у него на поясе справа был кинжал, который легко выхватить, в голенище – кривой засапожный нож, и в воинской сноровке – в отличие от тайных наук – он обгонял большинство сверстников, и все же…

- Не напуган, а лишь осторожен.

- Как думаешь, зачем я туда иду?

Йоль уже успел заглянуть в корзину и заметить, что она действительно нагружена провизией – хлеб, сыр, вяленое мясо, даже небольшой мех с вином. Вспомнилась франкская сказка, которую иногда, будучи в веселом расположении духа, рассказывал маленькому сыну лэрд Годрик. Сказка о девочке в красной накидке, которая несла гостинцы своей бабушке, живущей в другой деревне. В ту деревню надо было идти через лес, а в лесу внучке повстречался голодный серый волк.

- Думаю, что вы ищете неприятностей, - честно ответил он. – Вероятно, чтобы насолить своему брату, который обрек на смерть Валлийского Вепря.

На миг взгляд Октавии вспыхнул грозовой синевой.

- Ты дерзок, сквайр. Но ты ошибся – я навещала живущих здесь отверженных задолго до того, как Мэдок погиб от рук моего брата. Он даже не знал об этом.

Ржавая решетка заскрипела, открываясь. Йоль, подавив раздраженный вздох, пригнул голову и принял из рук служанки зажженный смоляной факел. Их, как и кресало с огнивом, Сулима тоже несла в корзине. Рыжий свет огня заплясал по каменной кладке над головой, расколотой, потрескавшейся, в саже – видимо, здесь и правда ходили не раз. Коридор был низок и узок, с полукруглым арочным сводом. Внутри копилась темнота, а смердело оттуда так, что куда там даже подлинному стигийскому болоту. Франк шагнул внутрь и услышал шаги Октавии за спиной. Служанка, вручив госпоже тяжелую корзину, осталась сторожить выход.

***

Между тем ветер бормотал в кронах сосен в полонском лесу, и альбионец, лежавший у разведенного Мирославом костра, на плаще и подстилке из ветвей, тоже бормотал что-то невнятное. Он так и не вернулся в разум, хотя Мирослав послушно обвязал ему запястья крапивой и поил теплым настоем ивовой коры, как велела Дубравка. Жар спал, Йоль даже несколько раз открывал глаза, но, мутно поводив ими и явно ничего не видя, закрывал снова.

- Вольно тебе тут валяться, - зло сказал молодой князь, подавляя желание пнуть больного в бок. – Ты втравил меня в это дело, а расхлебывать мне одному.

Надо было решиться, оставить альбионца и пойти добывать лодку, да только где? Мирослав с Йолем уже обшарили несколько прибрежных рыбацких деревушек, но прежде их обшарили тарханы. Народ давно убег, кто на север по берегу, кто в город под защиту крепостных стен, а степняки выбрали все съестное, не оставив и чахлого куренка. Брали и лодки, чтобы перевозить на безыменный островок свои медницы.

Так он думал и гадал, ничего не делая, пока по веткам, тлеющим в костре, не побежали синие искры, и небо на востоке совсем не подернулось непокойной осенней тьмой. А потом сверху, с западного склона оврага, прозвучал тихий свист.

Юноша, задремавший было, вскинулся, схватился за меч.

- Не бойся, - прошипел кто-то наверху, сильно коверкая словенские слова на тарханский манер. – Я друг. Меня послала ваша княгиня.

Княгиня? Со сна Мирослав не сразу и сообразил, что со смертью отца и братьев Велеслава стала единственной наследницей княжества Берендеева, а, стало быть, и законной княгиней.

- Керим, ты, что ли? – прошептал он в ответ, узнавая голос.

За те недолгие дни, что древочарский князь провел в тарханском полоне, он часто видел молодого кипчака. Друга ни то сподвижника ненавистного Барласа, только это не мешало степняку увиваться за Велеславой, угождать ей при каждом удобном случае.

- Я. Нам должно спасти Йоль-бека до того, как тьма поглотит целиком его душу. Следует поспешить. Подсоби.

Керим подхватил беспамятного альбионца, подставив плечо, Мирослав поспешно подсунулся под вторую руку больного, и так они втащили его на склон. Там, на небольшой поляне, заросшей размокшим малинником, дожидалась их тройка коней. Молодой князь отметил тяжелые седельные мешки – выглядело это так, будто путь им предстоял неблизкий, отнюдь не до челнока и Остицы. Или сумы были нагружены чем-то иным? Ничего не надумав, он помог поднять альбионца в седло высокого вороного и усадить так, чтобы кипчак мог поддерживать беспамятного на скаку. На второго конька, менее рослого саврасого, взгромоздился сам, а серая кобылка, тоже обремененная переметными сумами, шла за ними в поводу.

Они тихо двинулись сквозь вечерний лес. Сквозь ветки сосен еще видно было багровеющее на закате, над крепостными стенами, зарево: последние отголоски необычайно яркого заката, обещавшего завтра ветреную погоду. Было тихо, только постукивали копыта да потрескивали сучья под копытами коней, да время от времени сонно чирикала в зарослях незнамая птица.

- Куда мы едем? – хмурясь, спросил Мирослав.

А что, коли это засада? Что, коли Дубравка опять его предала, все рассказала Барласу? Тому ли он вверяется?

«В этот раз не сдамся в полон, - решил молодой князь. – Сгину в бою и его сгублю».

- Ваш воин по кличке Серьга добыл лодку, - певуче произнес кипчак. – Мы едем к ней, чтобы переправить Йоль-бека в город.

«Какой быстрый этот двоедушник Серьга, - снова недовольно подумалось Мирославу. – Глазом моргнуть не успеешь, он и лодку добудет, и девку чужую уведет…»

Умом сознавал, что не за что ему Дубравку корить. Пусть сама решает, кто ей мил, кто брат, кто друг, а кто наихудший враг – и все же тянуло, грызло.

Спустя малое время лес пошел под уклон, сделался топким, копыта коней зачавкали в болотине. Зоря вечерняя над морем отгорела и осыпалась пеплом, тучи на востоке засеребрились, чуя скорый приход злодейки-луны. Всадники выехали на узкую тропу меж густых тростниковых зарослей. В воздухе потянуло гнилью и солью. Послышался ровный, как дыхание спящего, шум моря. И, наконец, забрезжил впереди широкий песчаный брег. В сумерках песок бледно светился, темнел разбросанный по нему плавник – от сухих стеблей рогоза до целых бревен, выброшенных сердитым прибоем. Там же виднелись и очертания лодки, да не одной, а целых двух. Одна, помене, однодревка с плоским дном. И вторая, наподобие северного коча или небольшой лодьи варяжских гостей, только без дракона или девы на носу, с единственной мачтой и свернутым парусом. Только тут Мирослав сообразил, что Серьга – стоявший сейчас у малого челна – не рыскал бессмысленно по ближним деревням, а увел, видать, не без помощи Керима, два судна из тех, на которых тарханы перевозили свое огневое зелье и медницы. Спешившись и подойдя ближе, он понял, что прав – от лодок несло острым сернистым духом, а на дне валялись куски рогожи и кожи, которыми укрывали бочки.

Керим подъехал вплотную к малому челну. Они вдвоем сняли альбионца с конской спины и перенесли в однодревку. Мирослав накрыл его рогожей – кажется, ивовое варево перестало действовать, и Йоля вновь затрясло. Серьга тем временем сносил в коч охапки сухого тростника и пересыпал их чем-то из небольшого мешка. На песке неподалеку валялся тарханский лук с короткими плечьми из козлиного рога и колчан, полный стрел.

Оставив молодого древочарского князя в лодке с больным, Керим принялся отстегивать сумы от седел и сносить на корму коча. Мирослав хлопал в полумраке глазами, как сыч, не понимая, что делается. Вот Серьга распустил парус, мигом надувшийся крепким береговым ветром. Вот, перемахнув через борт, спрыгнул с палубы, вытирая липкие от дегтя руки о подол рубахи.

В конце концов отрок окликнул:

- Эй, что вы творите? Зачем больший челн, кто в нем поплывет?

Керим с добромысловым гриднем переглянулись. Серьга сверкнул в полумраке зубами, а более сдержанный кипчак промолчал.

- В этом корыте поплывет ваш огненный зверь Семаргл, - хмыкнул северянин. – И учинит немалый раздор среди тех, кто сторожит Остицу с моря.

И с этими словами они с Керимом вдвоем подсунули шесты под корму коча и, поднатужившись, столкнули кораблик в воду. Коч, почуяв глубину, качнулся и, увлекаемый береговым ветром, ходко пошел прочь. Серьга, потерев натруженную спину, ловко наклонился, подобрал лук и вытащил из колчана стрелу. Он споро обмотал ее наконечник пропитанной дегтем паклей, подсунутой Керимом. Наложил на тетиву. Кипчак стукнул кресалом, высекая искры, и стрела, падучей звездой описав дугу над морем, воткнулась в палубу удаляющегося коча – как раз в связки сухого, пропитанного тем же дегтем и пересыпанного пороховым зельем тростника. И огненный зверь Семаргл, когтистый и крылатый, ринулся на занятый тарханами островок.

Глава 5. Подземелье

Ночь, доселе безмолвная, огласилась ревом и треском огня. Лопались палубные доски, хлопал на ветру занявшийся парус, а ветер, набравший силу, все продолжал толкать кораблик прочь от берега. Что-то несильно грохнуло у него на корме, и на безыменном островке – не более чем в полуверсте отсюда – вспыхнули и заметались факелы.

Семаргл двигался мягкими прыжками, перескакивая с волны на волну. Огненным мороком коч решительно шел на таран вражеского укрепа, и Мирослав в растерянности подумал – а что, коли пламя достигнет хранившихся у берега под навесом бочонков с огневым зельем? Вот тогда уж грянет так грянет…

- Чего сидишь и очами лупаешь, ровно сова? – проорали над ним.

Он поднял голову. Серьга уже стоял рядом и прилаживался столкнуть его лодчонку в неспокойное море.

- Ты своего альбионца спасать собираешься али как? Погребешь близко к берегу, в суете тарханы ничего не заметят…

Словно в подтверждение, над водой разнесся грохот и потянуло кислой гарью – это ахнули на островке первые залпы медниц, целивших по огненному мороку. Ядра не долетели и, должно быть, плюхнулись в воду далеко от берега, но Мирослав невольно пригнулся.

- Пока они будут палить по кочу, - повторил Серьга как маленькому, озабоченно глядя на юного князя, - греби вдоль камней. Отличишь по белой пене, держись поближе к ней, но и не особо далёко – зашибут еще нечаянным ядром.

- Как я найду решетку? – пробормотал Мирослав.

На самом деле ему хотелось спросить, отчего Серьга не поплывет с ними, но и так было понятно – наймиту нет никакого дела до хворого альбионца.

- По смраду, - осклабился воин. – Как вонь почуешь страшную, мигом туда и греби, не промахнешься. Самое вам там с бизантийцем место.

И прежде, чем Мирослав успел ввернуть хоть словечко, Серьга еще раз сильно толкнул лодку, и ее заболтало на прибрежных волнах. Пришлось сразу хвататься за весла. Над морем уже вовсю грохотало и вспыхивало, волнение усиливалось, береговой ветр крепчал. Челн сразу начало сносить туда, где в черноте расцветали огненные цветки и слышался неумолчный грохот. Мирослав что было сил погреб в другую сторону, налегая на тяжелые рукояти весел, и его почти вынесло на прибрежные скалы. Пришлось юлить – челнок рыскал носом, то туда, то туда, его подбрасывало на острых языках волн, вода переплескивала внутрь и каталась по дну, и только тело альбионца оставалось недвижным. Его широко открытые глаза отражали всплески ярого пламени, так, что Мирославу делалось все жутче. Думал юный князь и о том, что будет, если лодка перевернется – ведь плавать он так и не научился, вопреки всем настояниям Дубравки.

Напоенный брызгами ветер бил в лицо, соль разъедала губы, а весла отяжелели в руках. Спина ныла, ныли растертые в кровь ладони – не привык отрок бороться с морской стихией, даже к мечу руки его были не больно привычны. Лодчонку относило все дальше от берега, и уже раз или два в воду рядом ударили тяжелые каменные ядра, вздымая черные фонтаны. Слышны стали крики и свист тарханов на острове, гулкое уханье медниц, визгливые приказы, стук подбиваемых под дула клиньев…

- Нет, я не дамся! – прокричал молодой князь в наступающую черноту.

Словно в ответ – а, может, и правда в ответ, может, услышал его отчаянный крик морской бог Потримпс, хоть и изгнанный из этих вод, но до конца не побежденный – большая волна ударила в правый борт лодки и покатила суденышко обратно к берегу. Мирослав бросил весла и зажмурился, готовясь к тому, что лодку вот-вот размозжит о скалы, и они с Йолем окажутся в беспощадном водовороте – однако волна мягко перекинула челн через прибрежные камни и опустила на белый песок. Мирослав вывалился на берег и вытянул за шиворот альбионца. Вовремя – потому что, возвращаясь в море, отороченная белой пеной волна все же подхватила челнок и шваркнула о каменные, торчащие у берега клыки, и тот раскололся с жалобным треском.

Мирослав откинул мокрые волосы, упавшие на лоб, и поднял голову. Как раз в этот миг луна вырвалась из туч на востоке, осветив огромную, высящуюся прямо над ним крепостную стену. Всего в полудюжине шагов от того места, где древочарский князь съежился на песке, виднелась протока не протока, так, грязный, стекавший в море ручей. От ручья нестерпимо несло испражнениями. Серьга и тут не ошибся – найти сливную решетку, через которую стекали в море городские нечистоты, по запаху оказалось легче легкого.

Поднявшись на четвереньки, он отряхнулся, как мокрый пес – благо, смотреть было некому, а ледяной ветер пробирал до костей – встал и двинулся вверх по течению паскудного ручейка, к источнику вони. В стене обнаружилась невысокая арка. Пригнувшись и чуть не стукнувшись головой о низкий свод, Мирослав вытянул руки и пошел вперед, шлепая подошвами сапог по гадкой жиже. Спустя несколько мгновений его пальцы наткнулись на толстую решетку. Глаза уже чуть приспособились к мраку, и он принялся щупать прутья в налете ржавчины и гнили – только, как ни старался, не смог отыскать отверстия крупнее того, в какое бы пролез тощий кот.

- Серьга, волчий ты выкормыш, - зло прошептал князь. - Нарочно, что ли, завел меня сюда, чтобы выдать тарханам?

Хотя, если по правде, корить следовало бы себя самого – как пробраться через решетку, он не подумал. Доселе все решали за него другие, вон хоть альбионец. Тот мог с помощью своей мертвой, костяной шуйцы ходить тайными путями, проникать в юрты и дома, так они и в шатер Барласа пробрались той злосчастной ночью… может, попробовать его пробудить?

Устало пожав плечами, отрок подошел к беспамятному альбионцу и присел рядом с ним на корточки. Тряхнул. Ничего. Мирослав оглянулся через плечо, туда, где море продолжало бушевать, раздирая губы о прибрежные скалы. Похоже, тарханы все же потопили коч, или он сам пошел на дно – по крайней мере, над водой больше не пылали огненные крылья пса Семаргла, лишь на захваченном островке горела цепочка огней и слышались крики. Хуже того – присмотревшись, он увидел, как с севера тянется вторая огненная цепочка. Похоже, тарханские дозорные, рыскавшие в дюнах, запалили факелы и принялись обыскивать берег, пытаясь обнаружить тех, кто направил на остров горящий коч. Еще немного – и подойдут вплотную к крепостным стенам. Да и наверху послышались говорящие вчуже, хриплые голоса полонских часовых. Полонцы тоже заметили вылазку Керима и Серьги, и теперь высматривали со стены нежданных союзников. Помянув болотника и его кикимору-мать, Мирослав подхватил Йоля за плечи и потащил в смрадную дыру под стеной, поближе к злополучной решетке. Здесь, по крайней мере, их не заметят сверху.

Что же делать? Останься у него хоть немного огневого зелья, можно было бы попробовать подорвать ржавые прутья – но, если что и было в лодке, все унесла спасшая их волна. Или рискнуть, докричаться до часовых, убедить их, что они с Йолем не враги, а верные лазутчики Теургиума, что все это время следили за тарханским лагерем и подсчитывали людей и оружие… да, скорей всего, приласкают их арбалетным болтом со стены, а потом только почнут разбираться, чего и как. В отчаянии молодой князь отвесил безмолвному спутнику пару пощечин. У того только голова дергалась, и глаза глядели все так же мертво и жутко – казалось, что в них по-прежнему отражается пламя горящего коча, хотя никакого пламени уже давно не было.

- Очнись же ты! – прошипел Мирослав, сграбастал бизантийца за ворот и со злости макнул лицом прямо в вонючую жижу.

Что-то темное поднялось со дна души молодого князя, дурное и неистовое – будто Йоль был виноват во всех его бедах. Так и хотелось притопить его в этом гноище, вжать мордой в грязь и держать, пока не захлебнется в поганых нечистотах…

Человек у него под рукой слабо завозился, и Мирослав, выпустив его, отпрянул, ужаснувшись сам себе. Альбионец закашлялся, сплюнул грязь и поднялся на четвереньки. На миг Мирославу помстилось, что опять у него из спины полезут костяные шипы, а из пальцев когти, но вместо этого Йоль только глухо проговорил:

- Спасибо за заботу, князь Мирослав.

***

…Здесь и правда смердело так, будто сотня стоглавых гидр поселились в городских стоках. Чудища любились, испражнялись, пожирали человеческую плоть и плоть животных, порождали себе подобных, а затем издыхали и разлагались, наполняя воздух нестерпимой вонью. На взгляд Йоля, именно так должно было пахнуть безумие, которое копилось в гнойном подбрюшье Триновантума десятилетиями, если не веками.

Свет факела не разгонял тени, а, напротив, прибавлял им густоты и глубины, и каждая тень могла оказаться живым существом. Относительно живым, потому что то, что творилось здесь, можно было назвать лишь жалким подобием жизни. И все же они тянулись к свету. И подземелья были набиты ими, этими темными тварями, как амбар нерадивого йомена – крысами.

Безглазые и слепые, безрукие и безногие, покрытые пятнами проказы, стонущие и кашляющие, с обмотанными тряпьем гниющими культями, седые, лысые, изуродованные палачами или болезнью – они, обитатели смрадных катакомб, все как один тянулись к Октавии. Мужчины, женщины и дети, да, здесь было множество детей с шишковатыми головами, бледной кожей и раздувшимися от голода животами.

Они знали свою благодетельницу. Униженно бормотали, принимая куски хлеба и мяса из ее рук, хотя Йоль охотней вывалил бы всю корзину в грязь на полу и сбежал, лишь бы к ним не прикасаться. Он сам успел испытать и голод, и болезни, но такого – нет, за все свои семнадцать лет он не видел ничего столь же отвратительного.

Последней притащилась дряхлая старуха с вислыми, иссохшими грудями. Ступни ее, похоже, были раздроблены, на них болтались остатки ржавых кандалов. Старуха ползла на четвереньках, опираясь руками, и именно ей Октавия вручила мех с вином, сопроводив это словами:

- Пейте на здоровье, матушка.

Йоль внутренне содрогнулся при слове «матушка», а старуха подняла на него гноящиеся глаза. Пряди волос на ее голове, серовато-седые, слипшиеся и редкие, не скрывали желтую кожу в гадостных пятнах, а голос – когда она отверзла уста – оказался схож с вороньим карканьем.

- Уж я выпью, - прокряхтела она, усаживаясь на задницу и прикладываясь к кожаному бурдюку. - Выпью за здоровье… да вот хоть его!

Старуха забулькала, подавившись вином, из ее вялогубого рта потекли две темные струйки.

- Его, его, молодого господина, истинного короля!

Йоль не сразу понял, что она смеется.

- Кланяйтесь! - каркнула старая карга, размахивая наполовину опустошенным мехом. - Кланяйтесь королю!

К его изумлению, обитатели подземелья попадали ниц, заскребли грязный пол изможденными лицами.

- Что ты несешь, юродивая, - прошипел Йоль, бросая руку на рукоять меча. – Я не король, а если бы и был им, у меня точно не было бы таких подданных.

- Ты в этом уверен, наследник Пендрагона?

Прозвучавший из-за спины голос, глубокий и бархатный, заставил его обернуться.

В подземный зал вступила женщина средних лет. Должно быть, она явилась из одного из боковых коридоров в то время, пока Йоль пялился на старуху, потому что приближающихся шагов он не слышал. И эта женщина шла на своих двоих, выглядела здоровой и не была наряжена в обноски. Напротив – красивая и статная, с гривой ниспадающих на плечи черных волос, в черном платье, расшитом блестящими нитями, которые поблескивали в свете факела, словно звезды в ночи – она была красива и столь же неуместна здесь, как королева в обществе клопов.

Все калеки, больные и уродцы, сползшиеся в зал, снова рухнули ниц. Октавия склонила голову, а старуха, давясь вином, снова проперхала:

- Приветствую тебя, сестра Немайн. Редко ты нас навещаешь в последнее время.

Немайн? Ее звали так же, как одну из трех сестер, богинь-властительниц старой Эйре, тех, о ком рассказывала ему в детстве мать… Нет, не может быть. Что бы делала она здесь, в подземельях под городом, уже более пяти веков управляемым Теургиумом? Даже если допустить само существование Морриган, то ее давно должны были изгнать в небытие или в глухую северную ночь…

- Я рада приветствовать вас, сестры, - звучно ответила черноволосая, и, к изумлению Йоля, в ответ на ее слова голову склонила не только седовласая калека на полу – светлокудрая голова Октавии тоже опустилась в легком поклоне.

- Ты… - выдохнул он, обернувшись к своей спутнице.

Та медленно улыбнулась.

- Вечную Мать нельзя изгнать. Вечную Мать нельзя убить. Твой жалкий бог еще не явился на свет, когда Вечной Матери уже поклонялись народы и целые континенты. Ты не можешь отрицать ее власть, Франк Йоль, наследник Мордреда из рода Пендрагонов.

- Он не верит, - прошипела старуха на полу.

- Его мать не решилась ему рассказать, - заметила черноволосая.

Но это было неправдой.

Эйлин Ни Мах говорила сыну, что отец его, Годрик Йоль, происходит вовсе не из захудалого норманнского рода. Что их кровь намного древнее, однако семья Годрика вынуждена была бежать, скрыться на континенте, когда к власти в Альбионе пришли Басилевсы и их подручные… Но Утер Пендрагон, вождь бриттов? Нет, это вряд ли.

- Тут даже воздух пропитан безумием, - тихо, сквозь зубы проговорил он, протягивая Октавии свободную от факела руку. – Пойдем, госпожа, пока оно не запятнало и тебя.

- Я же говорю! – завизжала старуха. – Он не тот! В нем нет веры и на потертый обол с глаза покойника!

- Помолчи, Бадб, - промолвила черноволосая. – Мальчик вправе не верить. Его взрастили в поклонении божеству пустоты, чужому и чуждому нам. Но ответь мне, Франк, зовущий себя Йолем…

Тут она обернула к нему продолговатое белое лицо с темными провалами глаз.

- Ответь, какая сила стоит за твоим Безымянным богом, кроме силы небытия? Какая истина, кроме истины разрушения и забвения?

Йоль понимал, что не следует вступать в спор с этими бесноватыми, но слишком уж долго его учили – сначала отец и нунктор их дворового храма, затем в орденской сколе.

- Эта истина проста, - холодно ответил он. – Люди должны сами решать свою судьбу, а не покоряться воле самодовольных и капризных богов. Неважно, кем ты себя вообразила – богиней или ее жрицей, важно то, что верующие в Апейроса не приносят жертв ни на чьих алтарях.

- Верно, вы не приносите жертв в храмах, - прошептала извивающаяся у его ног старуха. – Вы творите их на городских площадях, сжигая там тех, кто предан древним обычаям, кто не поспешил отринуть веру отцов ради почета или корысти.

- Так ты его не убедишь, - проговорила та, которую называли Немайн. – Слишком много яду вылили в уши этого юноши слуги Безликого. Но я слышала от нашей сестры…

Тут она кивнула на молчаливую Октавию.

- Слышала, что ты умен и склонен доверять собственному суждению. Я знаю, что, когда ты был мал, Болезнь пришла в замок твоего отца. Немочь, от которой на коже появлялись черные пятна, а люди кашляли кровью и умирали на третий день. Ее прозвали в этих краях Королевской Чумой. Я знаю также, что эта болезнь унесла твою мать. Так ответь мне – помогли ли вам с отцом молитвы Апейросу? И о чем вы могли просить того, за кем стоит лишь пустота?

Сделав небольшую паузу, она добавила:

- Ты прав в том, что старые боги не бескорыстны. Им нужна ваша вера и ваши жертвы. Но в обмен мы несем не только страх и тьму, мальчик. Мы несем свет, и любовь, и надежду на чудесное исцеление. Посмотри… сестра, покажи ему.

Только тут Октавия сдвинулась с места и сделала шаг к коленопреклоненной толпе. Навстречу ей выполз калека с лицом, изуродованным язвами. Он содрогался от нехорошего мокрого кашля, а колени его были раздуты так, что несчастный явно не мог ходить.

- Выпрямись и взгляни на меня, - звонко произнесла девушка.

Он устремил на нее взгляд, и Йолю непонятно было, чего больше в этом взгляде – страха, или вожделения, или чего-то совсем иного, имени чему молодой сквайр не знал?

Октавия подняла руку и бесстрашно положила на макушку изъязвленного. И – тут Йоль изумленно моргнул – из ладони девушки заструился золотой свет. Неяркий, не такой резкий, как свет факельного огня, он облек фигуру нищего целиком – а уже мгновение спустя угас, будто впитавшись под кожу. И там, где свет коснулся человеческой плоти, исчезли гнусного вида язвы. Калека перестал кашлять, а еще чуть погодя неуверенно поднялся на ноги…

С недобрым предчувствием Йоль понял, что сейчас произойдет, и точно – все уродцы, больные и увечные ринулись к Октавии. Матери протягивали ей голых орущих детей.

- Чудо, чудо! Святая, богиня, сотвори чудо!

Йоль наполовину вытащил клинок из ножен, готовясь защищать сестру патрона от гнусных стенающих орд, однако черноволосая положила руку ему на плечо.

- Не надо. Тут никто не причинит нашей сестре вреда.

«Как бы не так», - мрачно подумал сквайр, сбрасывая ее узкую ладонь.

И, как оказалось позже, был совершенно прав.

Глава 6. Смрад

Сколь бы ни был Франк Йоль ошарашен увиденным, а все же успел заметить кое-что еще. Золотой свет исходил не прямо из ладоней Октавии Аугусты. Золотом лучился один из ее браслетов-змей, обвивавших предплечья, с которыми сестра Тертулла Вакария не решилась расстаться и в мрачном, населенном ворьем и грязными попрошайками подземелье.

«Это какая-то уловка, - решил он. - Две старых чертовки заморочили девчонке голову. Нет тут никаких богинь, есть две королевы нищих и одна наивная дурочка, и дурочке скоро придет конец, если она не одумается».

Да, мать пичкала Йоля волшебными сказками своей родины, а вот отец, когда в прибрежных водах расплодились сэлки, полуженщины-полутюлени, заманивающие своими песнями рыбаков, просто призвал катартира из города. Браслет был явно одержим неким духом, или создан язычником-колдуном, только ни о каких богинях тут речи не шло. Все, с чем сталкивался в жизни молодой Франк, говорило: старые боги давно изгнаны с острова, а если и таятся где-нибудь на континенте, в северной глуши или южных пустынях, то вскоре и их постигнет та же участь.

Йоль, сумрачно хмыкнув, сунул факел в стенное кольцо. А затем развернулся к женщине в черном и, сграбастав ее за горло, прижал к боку острие кинжала:

- Говори, где взяла заколдованный браслет и как подсунула его моей госпоже.

Никто из толпы горемык, осаждавших Октавию, не обернулся. Черноволосая, выпучив глаза, захрипела. Плоть ее оказалась неприятно мягкой. Йоль сжал пальцы сильнее и взвыл – старуха, до этого беспомощно трепыхавшаяся под ногами, впилась ему в икру острыми не по годам зубами.

Отшвырнув старую каргу пинком к стене, сквайр вновь тряхнул жрицу Немайн.

- Ну, говори, а не то заговоришь в допросной Ордена.

Он чуть отпустил ее горло, чтобы женщина могла говорить, но та лишь хрипло расхохоталась.

- Неверие ищет лазейки, молодой король, - отсмеявшись, сказала она. - Неверие ухватится за любую возможность, чтобы не дать прорасти зерну веры. Но знаешь что, катартир Ордена…

Тут Йоль вздрогнул, потому что не был катартиром и не собирался им становиться.

- …у неверия нет силы. Тебе нужны доказательства – ты их сейчас получишь.

И прежде, чем он успел хоть что-то сказать или сделать, кожа женщины у него под пальцами зашевелилась, словно под ней бегали тысячи жуков, сделалась колючей и шерстистой… а затем черноволосая рассыпалась сотнями крыс. Мерзкие твари с писком прыснули в разные стороны, источая зловоние. А старая ведьма, припавшая к стене, завопила во всю глотку:

- Люди добрые, убивают! Этот безумец ударил ножом госпожу Немайн и хочет убить целительницу.

Толпа в одночасье развернулась к нему. Десятки искаженным гневом, вожделением, недугом и священным экстазом лиц. Октавия скрылась за их кипящей волной, ненасытным бушующим валом. Впереди бодро ковылял исцеленный первым калека, за ним поспешала бельмастая нищенка, рядом тянул тощие грязные клешни старик с вырванными ноздрями... Жители подземелья, голося гневно и неразборчиво, бросились к оруженосцу, и туча смрада ударила ему в ноздри прежде, чем его настигли удары их кулаков.

***

Мирослав чуть не заскулил от ужаса. Йоль всегда внушал ему страх, а сейчас страх скрутил нутро посильней голода, хотя молодой князь ничего не ел уже почти два дня. Понравится ли гордому бизантийцу то, что его макнули в грязь лицом?

- Я… - пробормотал Мирослав, но слушать его не стали.

Оглядевшись, Йоль с трудом выпрямился и приблизился к решетке. Его изрядно шатало – видно было, что каждый шаг дается альбионцу с трудом. Тем не менее, когда пальцы его мертвой шуйцы сомкнулись на ржавых прутьях, раздался сухой треск. Тронутое ржой железо захрустело, словно перепеченный губник. В непокойной ночной тьме не видно было, что происходит с решеткой – крошится ли она, как сухарь, осыпается ли песком, ломается ли – но через какое-то время Йоль проворчал:

- Проход свободен. Помоги мне.

Мирослав нырнул в мрачный зев сточной канавы. Йоль стоял, опираясь на неровную каменную стену, и тяжело дышал. Грудь его так и ходила ходуном, хотя хрипов уже не было слышно. Юноша молча подставил плечо, альбионец навалился чуть ли не всем весом. Обоим пришлось согнуться, чтобы не скрести макушками низкий свод. Смердело тут нестерпимо. Внизу журчало и хлюпало, однако Мирослав вскоре привык и к запаху, и к ледяному холоду воды, доходившей порой до колен. Пугало лишь одно – крысы. С детства он ненавидел крыс, а тут, небось, была их тьма тьмущая. Он беспокойно озирался, щупал стену левой рукой, но пальцы натыкались лишь на сколы кладки и вязкую слизь. Темно было, хоть глаза выколи, так, что он не видел даже шагавшего рядом Йоля. Пару раз альбионец начинал падать. Мирослав подхватывал его, и двое, пошатываясь, шли дальше.

Внезапно кладка под рукой исчезла. По расчетам Мирослава, они давно уже миновали крепостную стену и углубиться в туннели под городом, и где-то тут неизбежно должен был быть выход. Серьга на вчерашнем совете говорил, что через город протекает малая речушка Остия. Только благодаря ей да нескольким колодцам жители полонской твердыни еще не перемерли от жажды, хотя, петляя по многолюдной Остице, река была загрязнена стоками. Основное ее устье приходилось на пристанную слободу в Нижнем Городе и перекрывалось цепями, а вот этот поганый ручеек, наверное, был одним из притоков. Но раньше или позже, а неизбежно он должен был слиться с материнской рекой. Вероятно, с той стороны их тоже ждала решетка. Однако не этого опасался Мирослав, а опасался…

Внезапно кладка ушла у него из-под пальцев, а ровное дно туннеля оборвалось. Ледяная жижа рывком поднялась к самым ключицам. Йоль, висевший у него на плече, едва не ушел под воду с головой, так что пришлось вновь тянуть его вверх за ворот рубахи. Ноги по колено погрузились в мягкий и склизкий ил. Даже сердце заныло от холода.

Мирослав замер, тяжело дыша и оглядываясь. Альбионец, кажется, вновь впал в беспамятство и давил на правую руку тяжким грузом. По-прежнему ничего не было видно, но нащупать камень стены не удавалось – похоже, потолок и стены раздались, ушли вверх и в стороны, и они очутились посреди затопленного водой каменного мешка. Или, может, канаву здесь углубили вручную, чтобы мусор, ил и речной песок оседали на дно и не забивали решетку.

- Эй, - тихо, почти шепотом произнес молодой князь, но его голос утонул во тьме.

Воняло здесь стократ хуже, чем у входа. То, что расползалось сейчас у него под ногами – наросшие на камень водоросли, кухонные сливы, трупики крыс и кошек и, может, кое-что не в пример худшее – копилось тут годами, гнило и разлагалось, пропитывая всю подземную каверну вонью, от которой кружилось голова. Мирослав еще раз пошарил рукой вокруг и, вскрикнув, с отвращением отдернул пальцы. Раздался тихий плеск, мимо проплыло некрупное тельце. Затем еще и еще раз. Что-то пискнуло совсем рядом, задело рукав, и юноша брезгливо отшатнулся. Должно быть, крыса пересекала водоем, ища обеда или укрытия на той стороне.

- Иди за ней.

Юноша вздрогнул.

Йоль, цепляясь за его плечо, попытался выпрямиться.

- Следуй за крысами. Они привыкли жировать на гноищах Нижнего Города и идут кормиться. Или они спасаются от чего-то, но тогда и мы не хотим с ним повстречаться.

Как будто в ответ на его слова, слева послышалось бульканье, и вода заколыхалась. Под сводами раскатилось эхо. Звук получился куда более громкий, чем шлепок от прыгнувшей в воду крысы. Мирослав вновь задохнулся от ужаса. Ему представился всплывший со дна раздутый мертвец, полежалый утопленник с синим раздувшимся лицом и белыми выпученными глазами. Или, может, болотница с перепонками между когтистыми пальцами, или большая змея…

- Чего застыл, идем, - прошипел справа Йоль и сильно толкнул его в плечо.

Юноша, едва не посунувшись носом в ледяную вонючую воду, заставил ноги отмереть и сделал шаг, еще шаг. Альбионец отпустил его и двигался рядом, хрипло дыша. Еще несколько шагов, и дно начало повышаться. Молодой князь возрадовался, но тут что-то цапнуло его сзади за пояс и поволокло прямиком на глубину.

Мирослав забарахтался, отчаянно отмахнулся назад мечом-илдом, но упокоиться бы ему навек в грязище на дне отстойника, если бы левая рука альбионца не перехватила предплечье юноши. Йоль дернул с такой силой, что на миг подумалось – порвутся жилы, и ходить ему век однорукому, однако что-то, тащившее его вглубь гноища, зашипело и выпустило. Мирослав, пролетев на сажень вперед, встал рядом с Йолем и лишь тут решился оглянуться. И чуть не взвыл.

Позади них над водой возвышался бледно светящийся силуэт. Горел он гнилым, мертвым светом, и свет это не струился вольно, а будто сочился, стекая к ногам чудовища. Что-то навроде женщины, только в два раза выше любой, самой рослой из тех, что видел древочарский князь на своем коротком веку. Под голой белой кожей змеились черные вены. Отвисшие плоские груди болтались чуть ли не у пояса, спина горбилась, но в прядях, закрывавших лицо, не было ни единого седого волоса.

«Мальчик, - прошипело прямо у него в голове, - сладкое мясо, тугая плоть. Иди ко мне».

Мирослава снова потянуло, потянуло неудержимо, словно не белая страхолюдина стояла перед ним, а красная девка в свадебном наряде… или вовсе без наряда. Он попытался вывернуться из цепкой хватки Йоля, но альбионец задвинул его за спину, да еще и тряхнул, ровно щенка – хотя сам едва на ногах держался. Романский меч в правой его руке целил в грудь чудовищу, однако клинок подрагивал.

«Сдохнете оба, - голос в голове Мирослава сделался опасно сладок, - или один уйдет, а другой станет моим женишком. Вволю натешимся мы в темной воде».

- Что это за тварь? – задыхаясь, всхлипнул юноша.

- Стрига. Полонская упырица. Когда-то я имел дело с такими…

«О да, альбионский катартир. Ты имел дело с такими, как я. Разорял наши гнезда и изводил наше племя, в Остице, в Трнове, в Вильгарде, в Грачах и в Завихосте. Не пришло ли тебе время отплатить за свои грехи? Мое гнездо устлано мягким пухом и крысиными шкурками и ждет не дождется детенышей. Одна только ночь, и я отпущу вас обоих».

Мирослав обернулся и уставился на Йоля. Что несет эта бестия? К его удивлению, губы альбионца кривила улыбка.

- Она не врет, - хмыкнул он. – Но и не говорит всей правды. Суть в том, что ночь в подземелье не кончается никогда.

***

…Двое или трое набежавших первыми упали, захлебываясь кровью – и это случилось еще прежде, чем старая карга у стены, цепляясь руками, добралась до факела и затушила его в смрадной луже.

Раздалось шипение, и свет погас.

Тьма ударила по глазам, словно на голову накинули мешок из плотной грубой шерсти. Тьма ударила и по ушам – вопли одержимых смолкли, сменившись топотом сотен ног и хриплым дыханием сотен ртов.

Франк Йоль остался в полнейшей черноте, и охвативший его ужас объяснялся не животным желанием жить, а совсем другой мыслью – если нищие схватят сейчас Октавию и уволокут в слепые туннели, как он отыщет сестру патрона в этом кромешном мраке?

Глава 7. Свет и тьма

…Свет не всегда благословение. Тьма не всегда проклятие.

Это Йоль понял в тот день, который мало чем отличался от ночи.

Свет приманивает и сжигает мотыльков. Тьма укрывает не только беглых преступников, но и их жертв.

Тогда, стоя посреди черноты и вони, он еще ничего не знал. До той секунды, пока браслеты на запястьях Октавии не начали бледно светиться. Это свечение выхватило из темноты грязные, искаженные болью и вожделением лица. Руки в язвах, лишенные двух или трех пальцев. Распахнутые слюнявые рты. Что гораздо хуже, оно показало им Октавию. Прекрасный золотой светоч, предмет их неистового желания.

- Сними их, - проорал Йоль. – Сними браслеты и отбрось.

Поздно. К девушке тянулось многорукое, многоглавое чудище, крысы, по божественному попущению принявшие человеческий облик. Ужасней всего было то, что она все еще улыбалась. Она все еще мнила их паствой, а себя – добродетельной жрицей или богиней, дарующей им исцеление.

И Йоль понял, что сейчас умрет, пытаясь пробиться к ней через эту нечистую, жаркую, обезумевшую толпу – но иначе он просто не мог.

Сзади зашлась визгливым хохотом старая Бадб.

- Ты еще можешь спасти ее, мальчик-король. Но твой срок отмерен. Поклонись нам, поклонись Великой Матери, и всем ее именам – Астарта, Геката, Исида, Апи и Шакти, а также Хозяйка Ворон, госпожа твоей матери…

Не слушая, он прорубался сквозь людское месиво, не сводя глаз с Октавии. Вот ее золото замутилось – калека с воспаленными впадинами на месте глазниц рванул накидку, вцепился в тонкую ткань пеплоса под ней. Тут же десятки других рук принялись рвать одежду девушки. Торжество сменилось ужасом на ее лице, она закричала, протяжно и низко…

- Поклонись, или вам двоим отсюда не выйти.

Романский меч с хрустом врубался в плоть, свободной рукой Йоль отшвыривал нищих с дороги, и тех, кого попотчевал доброй толедской сталью, и тех, кого приложил рукоятью по голове. Смерть пахла кислым вином, нечистым телом и свежей кровью. Смерть пахла смертью. Клинок вяз в лохмотьях и требухе, скрежетал по костям, и вскоре Йоль понял, что, несмотря на все усилия, увяз окончательно. Его кусали, царапали ногтями, пытались заехать локтем в бок или выдавить грязными пальцами глаза, но нищие были стиснуты в общей давке не меньше, чем сквайр, и потому не могли сильно повредить ему.

- Октавия! - еще раз хрипло выкрикнул он.

Ему ответил лишь гомон толпы, схожий с чавканьем оголодавшего зверя, наконец-то получившего свою порцию свежатины. Золотой свет померк. Груда тел сомкнулась над девушкой, и лишь одна ее тонкая рука в змеином браслете шарила, нащупывала, словно пыталась опереться о воздух.

Тогда Йоль выпустил рукоять бесполезного меча и схватился за схизматикон, висевший на шее. Он не прошел еще полное послушание и не имел права носить этот символ Ордена, разомкнутый деревянный круг на стальной цепочке. Схизматикон оставил ему отец, тоже, впрочем, не имевший орденского посвящения – хоть и страстно о нем мечтавший. И более того, никто не учил юношу искусству катартиров, он лишь помнил слова, произнесенные невзрачным человечком в сером, тем, кто изгнал сэлки с побережья у Кэйр-а-Дрейка:

- Τῷ ὀνόματι τοῦ Ἀπείρου, τοῦ παντοδυνάμου, τοῦ πανταχοῦ παρόντος, ἐπιτάσσω ὑμῖν ἀφανισθῆναι, διασκεδασθῆναι, εἰς τὸ μὴ ὂν ἀπελθεῖν![1]

Говоря откровенно, Йоль не ждал ничего. Это был жест полнейшего отчаяния.

Чего он точно не ожидал, так это того, что сомкнувшаяся над Октавией тьма ответит ему голосом Тертулла:

- Ἐν τῷ ὀνόματι τοῦ Ἀπείρου, γενηθήτω ἡ δίκη κατὰ τῶν μὴ ὀφειλόντων εἶναι[2].

В катакомбах вспыхнули факелы, и два десятка вигилиев Ордена ринулись на терзавшую девушку толпу.

***

- Стригами или стрыгами, - совершенно спокойно говорил Йоль, будто они не стояли в чернильном мраке, пропитанном вонью городского коллектора, и будто на них не пялилось голодными глазами чудовище, - не становятся, как упырями, а рождаются. В теплом гнезде, устланном крысиными шкурками. Затем они подкладывают людям своих детенышей, и отличить от человеческого младенца их можно лишь потому, что от рождения у стриг есть зубы, причем целых два ряда. А если вскрыть эту тварь, обнаружишь и два сердца. Потом, конечно, стрыжата убивают приемных родителей и скрываются во всяких темных местах – на старых жальниках, в пещерах или, например, в сточных канавах…

Сначала Мирослав не понимал, зачем альбионец говорит так долго, но немного погодя заметил – стрига слушает человека, как завороженная, покачивая удлиненной головой. Что-то было такое в его голосе, тихом, уверенном. Йоль в это время медленно пятился, подталкивая и Мирослава туда, где дно отстойника постепенно повышалось. Уши юноши уловили тихий плеск, и это не была очередная пересекающая гноище крыса – это волны плескались о камень снаружи, и слышалась отдаленная перекличка часовых. Выход! Спасение. Наверняка этот путь тоже перегораживает решетка, но Йолю ведь ничего не стоит сломать ее своей мертвой шуйцей? А там их встретит стража и проводит к остейскому прецептору, и ждет тогда Мирослава чистая одежда, и термы с горячей водой, и подогретое вино со специями в серебряном кубке…

Сердце радостно забилось, но тут мерный голос альбионца сорвался на кашель. Стрига, до этого недвижно прислушивавшаяся к его словам, как будто укрощенная или усыпленная ими, ожила. Зашипев и передернувшись, черная тень метнулась вперед, махнула когтистой лапой. Йоль успел выставить перед собой клинок, и серповидные когти заскрежетали о сталь, едва не вывернув меч из руки альбионца. Мирослава бросило в дрожь – не столько от мерзкого звука или ледяной воды, все еще доходившей до пояса, сколько от беспощадной и ясной мысли. Йоль не выдержит битвы с умертвием. Не сейчас, когда он так слаб. Он, Мирослав, должен выступить вперед и прикрыть спутника.

А стрига, не теряя времени, усиливала напор. Тощие длинные лапы взметнулись, словно лапки гигантского богомола – только альбионец, недолго думая, крутанулся и отсек твари правую кисть. Затем поднырнул под здоровую руку и вогнал клинок чудищу в бок меж выступающих ребер. Из раны засочилась черная вонькая жижа. Человек или зверь издохли бы от такого удара – но стрига лишь невозможно вывернула спину и шею и защелкала зубами совсем рядом с лицом воина. Отшатнувшись, тот едва не поскользнулся в жидкой грязи.

Князь древочарский крепче сжал в руке тарханский илд, шагнул вперед… и кожаная подошва его промокшего сапога наступила на что-то мягкое. «Дохлая крыса», - с омерзением подумал он и снова поднял ногу, но тут это что-то резво поползло по штанине, цепляясь крохотными коготками, а за ним еще и еще. Крысы. Десятки крыс с горящими бусинками глаз, проплешинами в серой вонючей шерсти, с желтыми оскаленными зубами… Мирослав завопил и отшатнулся, замахал руками, чуть не зацепив альбионца острием меча.

- Не обращай внимания! – проревел Йоль, отбиваясь от разъяренной стриги. – Это морок, наваждение. Что бы ты ни видел, тебе это только мстится – тварь может завладеть разумом…

Тут воину пришлось замолчать, потому что чудище взвилось из воды и почти вспороло ему живот мощными задними лапами. Он увернулся в пируэте, подставил руку с намотанным плащом, так что двойные зубищи клацнули, прокусив ткань… только ничего этого Мирослав уже не увидел.

Душа его до того устала и измоталась, что ползущие по телу, копошащиеся в штанинах, под рубахой, в паху крысы стали последней каплей. Отшвырнув меч, он крикнул пронзительно и жалобно и, не оборачиваясь, устремился к спасительной решетке.

Тьма здесь не рассеялась целиком, но сделалась реже, менее плотной и вязкой. Серебристые блики луны на воде Остии с той стороны и рыжий, охряный свет факелов стражи. Сильный ветер трепал и рвал пламя в двух больших каменных чашах на высоком мостике, перекинутом через вытекающий из реки ручей. Мирослав ткнулся лицом в решетку, осознал ее холод, осознал, что бросил альбионца умирать за спиной, и снова крикнул на бизантийском, юношеским срывающимся голосом:

- Adiuvate! Adiuvate me![3]

[1] Именем Апейроса всемогущего, вездесущего повелеваю вам сгинуть, рассеяться, уйти в небытие! (эллин.)

[2] Во имя Апейроса, да постигнет кара тех, кому существовать не должно. (эллин.)

[3] Помогите! Помогите мне! (бизант.)