Кровью древа клянусь. Матерь богов

Пролог. Детство теурга

Мать всех бессмертных богов и смертных людей восславь мне, Дочерь великого Зевса, о звонкоголосая Муза! Любы ей звуки трещоток и бубнов и флейт переливы, Огненнооких рыканье львов, завывания волчьи, Звонкие горы и лесом заросшие логи глухие…

Гомер, Гимн XIV. «К матери богов»

Всякая женщина есть воплощение Великой Матери.

Всякий мужчина есть муж Великой Матери.

Всякая тварь служит Великой Матери.

Из мистерии Диндимены

Блеск змеиных браслетов на ее руках, тусклое золото – это было одним из первых его воспоминаний. Намного позже он узнал, что женщину зовут Ливией, что она его мать, и что Богиня, которой она служит, смертоносна и ненавидима всеми мужчинами его веры. Однако первые годы мальчика были безмятежны.

Отец его, Марк Калдус Вакарий, принадлежал к сословию эквитов, сиречь всадников, и собирал налоги с богатого приморского округа Бертельмонстунум. Их Летний Дворец в Триновантуме мало уступал императорскому. Из Зимнего, на побережье Прованса, открывался великолепный вид на горы и море, и на предгорья, заросшие виноградниками. Над каменными стенами парили голосистые чайки. Рыба поблескивала чешуей на песке. Он играл в заповедных рощах, где до сих пор иногда слышались отзвуки свирели Пана – хотя древних богов давно втянула пустота Апейроса. Его мать была нежна и расчесывала сыну золотистые кудри перед старым бронзовым зеркалом. Она только вздыхала, что пока не родила дочь.

Водя расческой по длинным светлым прядям – стричь сына она не дозволяла – Ливия задумчиво улыбалась.

- Будь ты девочкой, Тертулл, все было бы куда проще.

Тогда супруга Марка Калдуса Вакария еще не ведала, что даст жизнь прекрасной сероглазой малышке Октавии, когда сыну стукнет одиннадцать. Не знала и об обстоятельствах этого рождения – что, возможно, и к лучшему.

А еще Ливия Вереция была верховной жрицей Великой Матери.

Это Тертуллу предстояло выяснить позже, в канун своего семилетия.

В тот год зима выдалась мягкой, и они задержались в Триновантуме. Отец отправился в очередной из своих походов в Древние Земли. Горячему и страстному воину тяжело было исполнять обязанности префекта, возиться с податными книгами и налогами, и он с радостью принял командование войсками, отправлявшимися в Палестину. Имение он оставил на жену. Та намного лучше управлялась с цифрами, распоряжаясь их слугами, арендаторами, землями, а также заморскими прессариями и маслобойнями куда проворней и охотней мужа.

Сквозь витражные окна маленький Тертулл наблюдал за увядшим и опустевшим садом. Лишь туя и кипарисы из их южных владений напоминали об обычных теплых зимах, а сейчас по залам дворца бродил холод, который не мог разогнать жар каминов. Вечнозеленую хвою засыпал мягкий, тающий и вновь опускающийся на землю снег. Дорожки превратились в лужи, и служанки торопливо шлепали между хозяйственными постройками, стараясь не промочить ноги. Их деревянные паттены оставляли в грязи глубокие следы, мигом наполнявшиеся водой. Грязные подолы липли к ногам девушек, на что мальчик поглядывал не без интереса. Некоторые, особо заботившиеся о чистоте одежд, подтыкали юбки, обнажая стройные лодыжки и бедра. Взобравшись с коленями на холодный подоконник, он был так увлечен своими наблюдениями, что не сразу расслышал шаги матери.

- Тертулл, тебе надо одеться.

Он обернулся. На Ливии, поверх ее обычной белоснежной туники и темно-синей столы с золотой вышивкой по подолу, был шерстяной плащ-пенула. Пепельные волосы, убранные в высокую прическу и заколотые драгоценными шпильками, прятались под капюшоном. За ней поспешала служанка, смуглая молчаливая Бригитта в войлочной накидке. На локте ее висела корзина, накрытая тряпицей.

- Я позову Гиласа, - ответил сын.

Гиласом звали его кубикулария, молодого темноволосого парня, который должен был следить за вещами и комнатами юного наследника, разжигать камин и подавать воду для умывания, но в основном любезничал с девицами на кухне и в прачечной.

- Оденься сам, - без обычной ласки в голосе отрезала мать.

Мальчик удивился, однако сделал, как велено – натянул теплые штаны, кожаные калиги и накинул короткий, но тяжелый шерстяной плащ. Ливия помогла ему закрепить на плече бронзовую фибулу, а затем крепко взяла за руку.

Они спустились во двор, но пошли не к главным воротам, а к секретной калитке в саду, выводившей прямо к угрюмой реке. Тамезис, и в летние месяцы неприветливая, сейчас широко разлилась и катила желтовато-бурые, грязные и вонючие воды мимо глинистых берегов, мимо мрамора и гранита Имперской Пристани у Летнего Дворца Басилевса, мимо Крытого Рынка, мимо кварталов знати и лачуг бедноты к Северному Морю, также известному как Маре Германикум. У воды сгущались смрадные испарения. Тертулл, ведомый матерью, хлюпнул носом. Мороз не кусался, но давил тяжелой, влажной ладонью, и мальчику совсем некстати вспомнились южные склоны, заросшие виноградниками, и звонкая перекличка ручьев в предгорьях. Он хотел бы сейчас очутиться там, а не брести по вязкой грязи под липким то ли дождем, то ли снегом к стылой реке.

- Куда мы идем, мама? – спросил юный Тертулл, подняв голову.

Мать не ответила, лишь качнулись складки ее капюшона.

Мальчик обладал хорошим воображением, вдобавок наслушался сказок старой няньки, валлийки Блодуэн. Та вечерами рассказывала ему о великанах и колдунах, о ведьмах, похищающих детей, чтобы сварить из них похлебку в большом черном котле. «А что, если это не моя мама?» - в панике подумал он. Может, это какая-то ведьма с севера, лишь прикинувшаяся гордой Ливией Верецией, чтобы похитить наследника рода Вакариев и сожрать в своей гадкой пещере? Блодуэн рассказывала и о злых Сестрах Морриган, богинях народа Дану, что вовсе не сгинули в небытии Апейроса, как боги южных земель, а продолжают свою вечную охоту. Для Трехликой вполне логично было бы украсть отпрыска знатной семьи – а если и не сами Вороньи Сестры, то их рабы или жрецы, чтобы принести в жертву своим темным госпожам.

Он сильно потянул руку. Мать остановилась и, отведя капюшон, поглядела на сына сверху вниз.

- В чем дело, Тертулл?

- Куда ты ведешь меня?

Они стояли сейчас в кустах, почти у самой воды, и сквозь голые ветки мальчик различил очертания небольшой лодки. У лодки топтался рослый серв с косматой бородой и вывернутыми ноздрями, в грязно-белой безрукавке из овчины. Тертулл признал немого прислужника, который часто сопровождал мать в ее походах на рынок. Бывший гладиатор, звезда Циркус Виктория по прозванию Бангорский Пес, он был выкуплен отцом Тертулла и принят на службу. Преданный, как настоящий пес, безъязыкий и угрюмый – он точно не стал бы выполнять приказы какой-то ведьмы или жрицы Трехликой, но сейчас Тертулл не знал, радоваться этому или нет. Он застыл на месте, чувствуя, как ноги в калигах медленно погружаются в ледяную прибрежную жижу. Из оцепенения его выдернул еще один рывок материнской руки.

- Садись в лодку, Тертулл, и не задавай лишних вопросов.

Бангорский Пес молча протянул ему широченную, заросшую черным волосом клешню. Мальчик безропотно переступил через борт и уселся на блестевшую от влаги банку. Мать устроилась рядом, а служанка притулилась на носу суденышка на мотке веревки. Серв одним мощным движением столкнул лодку в воду, запрыгнул внутрь и взялся за весла, и они поплыли по мутной, широкой глади, забирая наискосок. Вскоре челнок ткнулся носом в ил и намывы песка у восточного берега.

Бангорский Пес выскочил первым и подал руку своей госпоже, а Бригитта помогла высадиться Тертуллу. Она по-прежнему тащила тяжелую корзину. Мальчик заметил за поясом гладиатора огромный тесак. Куда же они направлялись?

Пройдя около сотни шагов по течению, среди луж и облетевших кустов, они вышли к полуразрушенной стене. Должно быть, когда-то здесь было богатое поместье – в зарослях сухого бурьяна до сих пор видны были обломки колонн, а раскрошившаяся каменная кладка кое-где сохранила следы мозаики и мраморной облицовки. Серв, первым шагнувший в пролом, сделал хозяйке знак, что все безопасно, и Ливия решительно проследовала за ним. Обогнув обвалившийся портик, она подошла к потрескавшимся, ведущим вниз ступеням. Тертулл сощурился. Внизу, в сгустившихся сумерках, проступили очертания железной решетки. Мальчик почти не удивился, когда мать, сунув руку под плащ, извлекла большой ключ на цепочке и протянула рабу. Не удивился, однако худшие его подозрения усилились. Зачем она привела его сюда? Какие чудовища таятся там, во мраке подземелья?

Воспользовавшись тем, что мать отвлеклась на возню Бангорского Пса с замком, он что было сил дернул руку. Его ладонь выскользнула из прохладных пальцев Ливии. Тертулл развернулся и помчался прочь, хлюпая сапогами по вязкой глине. Он вломился в заросли засохшего чертополоха, расцарапал лицо, порвал свой сагум и штаны и, задыхаясь, почти выбежал к реке – но тут нога подвернулась, и мальчик с криком полетел в не замеченную им яму с осколками кирпича на дне. Упал, больно ударившись коленями и руками, попытался встать – и ощутил, как ворот плаща и туники смяли сильные пальцы. Его вздернули в воздух, будто щенка, и аккуратно поставили на ноги. Густо пахнуло овчиной и немытым телом, свет заслонила массивная туша Пса – а мгновение спустя перед Тертуллом возникло взволнованное лицо матери. Ливия Вереция, присев на корточки и откинув капюшон своей пенулы, лихорадочно ощупывала сына.

- Ты не ушибся? Не ранен? Ох, малыш, ты так напугал меня.

«А ты меня, мама», - хотел сказать он, но отчего-то промолчал.

Зимнее солнце Альбиона, маленькое и холодное, вывалилось напоследок из туч и властно блеснуло на золотых змеях-браслетах, обвивавших запястья супруги благородного Вакария. Почему-то именно такой он и запомнил мать, несмотря на все, что произошло позже.

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ. ОРУЖЕНОСЕЦ Глава 1. Прибытие

Волны Великого Моря разрезала трирема. Длинная, узкая, темная и хищная – уж точно не дружелюбный дельфин, скорей, акула. Впрочем, на фоне огромных дромонов и нефов флота Бизантиума, гордо выстроившихся на рейде, рыбешка эта выглядела не слишком значительной. Мерно вздымались из воды и опускались частые весла. Отсюда было не разглядеть – по крайней мере, смертным ограниченным зрением – но на палубе наверняка стоял надсмотрщик с бичом, и был он, вероятно, крылат. А, может, не надсмотрщик, а надсмотрщица. Зато, перекрывая сухой свист ветра, рокот волн и шумы колоссальной стройки, до берега доносился гул барабанов.

- О чем задумался, Франк? – тихо спросил стоявший рядом мужчина.

Голос его звучал как шелест листьев пальм, чьи рваные кроны терзал береговой бриз. Оба они стояли не на пирсе – пока не на пирсе, слишком уж велика честь для этих крылатых голодранцев, пусть сначала спустят на воду лодку – а на отстроенном участке стены. Вокруг громоздились леса. Внизу сновали каменщики с тачками, плотники что-то сколачивали, рядом мешали раствор. От пыли слезились глаза. Пыли и пронзительного солнечного света, от которого не спасали ни головная повязка-куфия, ни близость воды.

- Я думаю о том, патрон, - хрипло ответил оруженосец, - что мы принимаем посольство гюлистанцев. Джиннов. Которые известны тем, что поработили людей. Вот, например, на этом корабле к нам плывет гюлистанская царевна, а люди на палубе и в трюме рвут жилы на веслах.

- То есть ты предпочитаешь, чтобы людей порабощали такие же люди?

Франк резко обернулся. Тертулл Вакарий, коммодор Сирии и Палестины, стоял на палящем солнце без куфии, и светило победно сияло в его золотых волосах, делая их подобными шлему легендарного воителя древности. На Вакарии была обычная черная далматика, единственным украшением которой служила пурпурная вышивка-клави на рукавах и самой тунике. Никаких парадных одеяний для встречи заморских гостей. На поясе короткий меч, на губах – хорошо знакомая Франку холодная улыбка. Покровитель молодого Йоля обожал находить изъяны в чужой логике.

- Это было бы справедливей, - осторожно заметил Франк.

- Что справедливей – быть убитым врагом или собственным братом?

Оруженосец нахмурился. Он не был глуп или косноязычен, но эта игра слов бесконечно его раздражала.

- Я не рекомендую тебе, молодой Франк, - продолжил Тертулл, - думать о столь отвлеченных и умозрительных вещах, как свобода и рабство, а также справедливость и несправедливость. Твой разум слишком приземлен. Или ты пытаешься его таковым сделать.

Прежде, чем Йоль понял смысл последних слов коммодора, тот добавил: «Нам следует спускаться», – и, развернувшись, направился к временной приставной лестнице.

И правда – трирема успела бросить якорь. От нее отделилась длинная шлюпка, бойко, как крачка, подскакивавшая на прибрежной зыби. Франк сощурился. Ему показалось, что он различает проблеск синевы, почти небесной лазури на носу суденышка. И он снова напомнил себе, что посольство возглавляет женщина, и ни к чему удивляться диковинным нарядам.

Лишь уже подходя следом за Вакарием к пирсу, где выстроились копейщики и герольды, молодой оруженосец осознал, что видел со стены совсем не шелка. Медно взревели трубы. Шлюпка плавно причалила, и соскочивший на берег смуглый слуга-человек в песочного цвета бурнусе и тюрбане протянул руку своей госпоже.

Лазурь, сапфир, бирюза. Именно такими цветами отливали ее крылья и легкие перья, покачивающиеся там, где у обычной смертной темнел бы скрывавший волосы платок. И глаза на оливковом лице сверкали такой же пронзительной, невозможной синевой.

***

Парадный триклиний дворца коммодора пах оливковым маслом, специями и горелым жиром, а также курившимися благовониями, перебивавшими дух вековой сырости. Сама крепость Акра, которую Вакарий заложил на мысе, еще тонула в строительных лесах, но резиденция существовала здесь со времен ромейских прокураторов. Стены из грубого цезарейского песчаника, помнившие шаги легатов Иудеи, были столь толстыми, что неохотно пропускали внутрь полуденный зной.

Франк Йоль стоял у тяжелой портьеры, держа в руках серебряный кувшин. Патрон не доверял местным слугам из сирийцев – слишком легко подкупить, слишком быстро они растворялись в лабиринтах узких улочек Старого Города и на шумных базарах. Франк сам подливал в чашу Вакария прохладный яблочный сидр, доставленный из прованских имений коммодора. Кисловатый, пахнущий далеким домом напиток казался здесь, на краю пустыни, невозможной роскошью.

Что касается прекрасной Хумай, дочери свежеупокоенного собственным сыном царя Шахрияра, то она расположилась на невысоком ложе, крытом шелковыми коврами. Франк нет-нет да и бросал на нее заинтересованные взгляды. Ему уже попадались полукровки, но чистокровные ифриты, небесное беспощадное пламя, редко навещали эти края.

Царевна вела себя странно. Глаза ее были подернуты поволокой, что придавало им неприятное сходство с птичьими. Птица, ослепленная светом. Она чересчур часто и громко смеялась. Роняла на мраморные плиты пола пурпурные зерна граната. И прикладывалась к своей чаше с кастальским явно усердней, чем стоило бы.

«Не будь поспешен в суждениях», - поучал его патрон, а потому молодой хелит отринул недолжные мысли и прислушался к разговору.

- Вы обязаны нам помочь, - быстро говорила царевна на чистейшем бизантийском. – Не потому, что моя страна в бедственном положении, а потому, что беда следующей придет к вам.

По слухам, джинны разумели языки всех народов земных, а также всех птиц, зверей и подмирных тварей, ибо были причастны изначальной магии. Впрочем, допустить такое в присутствии одного из высших теургов Альбона было бы опрометчиво и попахивало костром.

- Позвольте уточнить, - перебил ее Вакарий, делая небольшой глоток. – Кого вы подразумеваете под этим «мы», и отчего вы так уверены, что к нам придет беда?

Хумай моргнула, и снова взгляд ее показался оруженосцу безумным и птичьим.

- Вы – это теурги Бизантиума, разве неясно? Если бы мы, я и мои сестры, просили помощи Базилевса, то явились бы не к вам, коммодор, а к его чиновникам. Что касается моей уверенности…

Она взмахнула рукой, неловко задев высокий стеклянный кубок, стоявший на столе, парчовым рукавом узорчатого кафтана. Кафтан был такого же глубокого цвета сапфира, как глаза Хумай – миндалевидные, чуть удлиненные к вискам, в опушке густых черных ресниц. Она была красива, эта дева-птица – только вовсе не человеческой красотой.

- …то я знаю, потому что видела это. Разве вам не донесли, коммодор? Меня называют вещей.

Теург улыбнулся, и Франк узнал эту вежливую, прохладную улыбку. Обычно она означала, что Тертулл Вакарий невысокого мнения об умственных способностях собеседника. Прежде она часто адресовалась и юному Франку.

- Я видела, - горячо продолжила царевна, - неисчислимые орды Черного Эрлика, топчущие копытами коней деревни и города. Видела багровое пламя, охватывающее высокие стены. Земли и царства лягут под десницу моего брата, как покорные рабыни…

- Если вы все это видели, - вновь нелюбезно перебил гостью Вакарий, - то отчего же не предотвратили? Отчего не предупредили отца? Я слышал, он широко распахнул городские ворота и двери дворца перед сыном, вернувшимся из подмирного рабства.

Некоторое время дева-птица молчала, жадно глотая вино из чаши. Затем отбросила ее на пол, как недавно гранатовые зерна, и рассмеялась.

- У тех, чье место заняли вы: бритты, саксонцы, германцы и галлы. У латинян, а прежде них у ахеян была история, которая слишком правдива, чтобы в нее верили, - сверкнув очами, почти прокричала она. – Жрица солнечного бога Кассандра получила от него дар предвидения. Но, когда отвергла его страсть, бог наделил Кассандру еще одним даром: в ее пророчества никто не верил.

- Хотите сказать, вам никто не верит? – заломил бровь теург. – Но, прошу прощения. милая Хумай, тогда ваш поступок и ваш поход вдвойне опрометчивы. Если даже родной отец не воспринял всерьез ваши слова, откуда у вас мысль, что вы сможете убедить меня?

Гюлистанская царевна вновь подняла руку с опустевшей чашей, нетерпеливо протягивая ее Йолю. Рукав кафтана соскользнул, обнажая смуглое узкое запястье, обвитое золотым браслетом с гранатами. Почему-то этот браслет приковал взгляд Вакария – коммодор пристально смотрел на него, пока оруженосец доливал царевне вино. Это не ускользнуло от внимания Йоля, и он нахмурился. Что напомнили эти полоски металла нынешнему коммодору? Уж не змеиные ли браслеты его сестры, Октавии Аугусты? Воспоминание было стол неприятным, что молодой хелит чуть не пролил драгоценный напиток.

- Я умею быть убедительной, - без малейшего смущения заявила Хумай. – Но дело даже не в этом – я знаю кое-что о вашем боге, Тертулл Вакарий. О том, кого или что вы называете богом. Мне кажется, вам будет интересно это услышать.

- Очередное пророчество? – фыркнул теург.

Девушка, однако, не дрогнула. Подавшись к Вакарию и ярко блестя сапфирами глаз, она проговорила:

- Я знаю о синих нитях вашей паутины, лимбик. Знаю и о том, как они истончились.

Йоль застыл, сжимая кувшин. Откуда гюлистанской царевне знать о лимбике, тайной науке схизматиков Ордена? Он уже готов был весь обратиться в слух, однако Вакарий коротко махнул рукой, делая оруженосцу знак удалиться. Дальнейшего разговора Франк не услышал. По крайней мере, не тем вечером.

***

Франк Йоль давно не был ребенком. Он водил турмы конных хелитов на штурм Кейсарии. Когда ему стукнуло восемнадцать, Вакарий посвятил юношу в рыцари – и, хоть Йоль и оставался пока оруженосцем коммодора, его положению могли позавидовать многие высокородные лэрды Альбиона. Он не чужд был тайн лимбики, мог различить шепот чужой магии в завывании ветра, а девки и благородные дамы, от префектуры Клэр и до Антиохии, сохранили немало воспоминаний о проведенных с ним жарких ночах.

Тем не менее, в следующие дни он отчего-то чувствовал себя мальчишкой, заброшенным прежде любящим отцом. За долгие годы молодой хелит так привык к отчасти насмешливому, отчасти покровительственному вниманию Вакария, что теперь, когда это внимание целиком и полностью переключилось на гостью из Гюлистана, он ощутил пустоту. Ненужность. Не сын даже, а вещь, игрушка, забытая хозяином, когда нашлась забава поновей и поинтересней.

Йоль под пытками не признался бы никому, включая себя, что ревнует Тертулла к заморской царевне. И все же отчасти так и было.

Он мотался по внутреннему саду дворца, слушая жалобы пальм и перебранку каменщиков, а также крики неугомонных чаек. От грохота и тяжести закладываемых в основание стены глыб вздрагивала вода в наполовину пересохшем бассейне. Ее поверхность рябила под ветром, морщилась опавшими от нестерпимого зноя листьями. Давно следовало испросить у Тертулла разрешение покинуть строящуюся крепость – все равно в обтесывании камней и возведении защитных валов он ничего не смыслил – и отправиться на север, в еще непокорную Сирию, или на восток, где на границе новых земель Ордена и владений малик-ат-Таджа Гатшана, царя маридов, всегда было неспокойно. Море тяжело ворочалось там, снаружи, и так же неповоротливо и упрямо ворочались мысли в голове.

Допустим, Вакарий заключит союз с царевной Хумай, но что дальше? Его патрон был коммодором этих недавно отвоеванных территорий, и даже здесь не все еще совершалось по его воле. Не прецептором и не Великим Магистром – а значит, любые его договоренности должны быть освящены Триновантумом и Авиньоном, и неизвестно, благословят ли высшие теурги Капитула подобное соглашение. Значит, девка так и будет торчать во дворце все это время, поглощая вино, хрипло хохоча и мороча Тертуллу голову…

Тут чайки, дерущиеся из-за выброшенных слугами объедков, заорали особенно мерзко. Молодой хелит вскинул голову и застыл на месте.

Четырехугольная, приземистая Магдалат Дэмье, Башня Слез, еще недавно служила тюрьмой для непокорных наложниц халифа. Вакарий приказал натащить туда ковров, изящных подушек, мебели из эбенового и красного дерева и бронзовых жаровен-треножников для поддержания тепла, хотя ночи и без того были жаркими – после чего поселил там гостью. Франк Йоль тайно потешался над этим. Его патрон ничего не делал просто так, значит, и в этом распоряжении был скрытый символизм. Не пленница. Но и не целиком свободна.

Сейчас на крыше башни горел голубой факел. Лишь мгновение спустя Йоль сообразил, что это сама царевна поднялась на верхушку Магдалат Дэмье и, подставив ветру лицо, смотрит в сторону моря. Возможно, не следовало ей мешать, но вряд ли бы Тертуллу понравилось, если бы его венценосная игрушка разбилась об острые прибрежные камни. Эта башня стояла у самой воды, видимо для того, чтобы предотвратить побеги провинившихся наложниц, и в штормовые дни брызги долетали до ее зарешеченных окон.

Оруженосец бегом пересек внутренний двор, оттолкнул выскочившего навстречу раба-телохранителя и взбежал по узкой каменной лестнице. Он осторожно выступил на крышу, чтобы не спугнуть пернатую чужеземку и не заставить ее совершить какую-нибудь глупость.

Хумай, не оборачиваясь, повела одним синим крылом, которое показалось Франку каким-то кургузым, неправильным.

- Вакарий мог бы не посылать за мной своих верных щенят, - звонко проговорила джинния.

Йоль оскалился.

- А вы могли бы не стоять на краю крыши, словно желаете сверзиться на камни, благородная дочь Шахрияра.

На эти слова она наконец-то соизволила обернуться.

Площадку ограничивали невысокие каменные зубцы, но ограда не казалась надежной.

- Так подойди и составь мне компанию, рыцарь Ордена.

В голосе Хумай прозвучала явная издевка. Йоль пожал плечами. Он не боялся высоты. Он мало чего в этом мире боялся.

В шесть широких шагов молодой воин пересек плоскую крышу и встал рядом с гюлистанской царевной. Как он и ожидал, море ярилось внизу, хлестало волнами острые гребни скал, мокрых и черных. Чайки носились чуть ли не у их с Хумай ног.

- Зачем вам понадобилось карабкаться сюда? Это опасно.

- А зачем ты явился нарушить мое уединение?

Девушка развернулась к нему. Первое впечатление, что у джиннии перья вместо волос, оказалось ошибочным. Волосы были, черные, густые и длинные, но блеск лазоревого оперения затмевал их пышность.

- Ты настолько верен своему хозяину, что, даже ненавидя меня, готов спасти? Лишь бы угодить ему?

Йоль усмехнулся.

- Я не ненавижу вас, госпожа. Что касается спасения, то прошу простить меня – я на миг позабыл, что вы крылаты и, даже если упадете, не разобьетесь о камни.

- Я крылата…

Дева-птица прикусила нижнюю губу и посмотрела на него задумчиво. Лиловые тени на ее веках переходили в густой мрак ресниц и яркую синеву очей.

- Видишь ли, юный Франк, крылья мне обрезали, когда я сидела в темнице в подземном дворце Эрлика, Каракане.

Она чуть развела два бирюзовых крыла у себя за спиной, и Йоль осознал, что казалось ему неправильным. Крылья были действительно укорочены, обрезаны, как у лебедей на дворцовом пруду.

- Каракан тоже стоит на берегу моря, - продолжала Хумай, словно не замечая застывшего рядом оруженосца.

Словно она была где-то не здесь.

- В каком-то смысле он и сам есть море – просто скала, торчащая из черной толщи Бай-Тенгиз. Воздух там спертый, а тьма непроглядна, так что здесь, на Башне Слез, я чувствую себя почти свободной. Мне нравится дышать соленым ветром и слушать пение волн.

Йоль коротко поклонился.

- Простите, госпожа. Я не знал, что вы были в плену. Как же вам удалось спастись?

- Никак, - холодно ответила она. – Никак нельзя спастись из Подмирья. Меня освободил мой брат.

- Барлас?

Девушка передернулась.

- Не называй его этой собачьей кличкой, данной ему Владыкой Бездны.

- Разве у него есть иное имя?

Хумай подняла на воина пронзительную лазурь взгляда.

- Нет. Мой отец не дал ему имени, отправляя заложником к Эрлику. Это было ошибкой, как и само рождение моего брата – но теперь ничего уже не исправить. По крайней мере, для нас, для меня и сестер. А вот ваша судьба, рыцарь, еще не предрешена окончательно.

Франк не понял – говорила ли она о его судьбе, или о судьбах Ордена, или, может, всего Бизантиума.

- Если я заставлю Вакария мне поверить… - опять, как будто забывшись, пробормотала она.

- Вы прилагаете к этому немалые усилия, - не сдержался оруженосец.

И вновь его опалил синий огонь ее глаз.

- Ты молод и глуп. Как и мой брат. У вас на уме лишь победы, в постели и на поле боя…

Йолю пришлось прикусить язык – очень уж хотелось поинтересоваться, одержал ли уже его патрон победу над царевной в постели.

- Он не таков. Он больше похож на нас. Но у нас впереди вечность, а сосуд, содержащий его дух, слишком хрупок… Как жаль.

- Что жаль?

На миг девушка обернулась к нему и коснулась его груди тонкими смуглыми пальцами, унизанными кольцами.

- Жаль, что Богиня избрала тебя, а не его.

И прежде чем Йоль успел спросить, что за очередное безумное пророчество он только что услышал, Хумай развернулась и направилась к спуску с крыши.

Глава 2. Дурман

Слуги Тертулла Вакария были, как правило, немы. К этому Йоль давно привык – оставалось лишь радоваться, что учитель и наставник сделал для него исключение. Франк вообще недоумевал, что заставило одного из знатнейших патрициев приютить у себя сына захудалого рыцаря, направить его в орденскую сколу, дать достойное образование и сделать своим оруженосцем. Неужели только письмо, отправленное умирающим Годриком Йолем с десятилетним сыном и сенешалем Бардольфом в Триновантум? Франк знал, что отец сопровождал в Великих Походах префекта Марка Калдуса Вакария и даже, кажется, спас ему жизнь – как и сам молодой Йоль спас жизнь патрону под стенами Иерусалима – однако холодный, гордый нрав Тертулла вряд ли могла смягчить подобная мелочь. И вот сейчас эти дурацкие слова о том, что он якобы избран Богиней… Беда в том, что Франку говорили это не в первый раз, и обстоятельства, при которых он услышал это впервые, были более чем прискорбными.

Если же вернуться к прислужникам, то один из левантийских приближенных Вакария – сумевший сохранить свой язык, вопреки обычаям патрона – крайне ему не нравился. Это был человечек одновременно тучный и юркий, что уже само по себе настораживало. Он носил грязноватый тюрбан и шерстяную абу, в каких ходили мужчины здешних кочевых племен – но, в отличие от одежд пастухов и торговцев, плащ его имел десятки потайных карманов и внутренних отделений. Из этих складок левантиец извлекал то склянку с раствором, то писчие принадлежности и свитки, то засушенные растения. Обитатели дворца, те, кому милостивый коммодор оставил способность к речи, называли его Касимом и почитали за звездочета и мага. Было совершенно неясно, что такому сомнительному типу делать в компании бизантийского теурга, однако за двенадцать лет знакомства с Вакарием Йоль научился не задавать вопросов.

В последние дни оруженосец заметил, что этот Касим слишком часто вьется вокруг кухни – особенно когда там готовят кушанья для гостьи – и не обходит вниманием винный погреб. Присутствовал он порой и при встречах Вакария с Хумай в триклинии. Поначалу Йоль полагал, что коммодор призывает его для разгадывания пророчеств птицы-вещуньи, но пророчества-пророчествами, а после таких трапез Хумай смеялась особенно визгливо и резко. Один раз она даже пустилась в пляс во дворе и чуть не рухнула в бассейн – и непременно упала бы, если бы теург не поддержал ее заботливой, но твердой рукой.

Франк отнюдь не проникся приязнью к гостье после ее откровений на крыше. Скорей, его чувства можно было определить как презрительную жалость. Более того, он знал, что ничто под кровом Вакария не происходит без ведома владельца дома. И все же несколько раз молодой оруженосец проследил за левантийцем, когда тот ошивался у кухни. Йолю показалось, что фальшивый звездочет подсыпал свои снадобья в блюда с шафрановым рисом и запеченной в соли морской рыбой. Следующее решение было одним из самых трудных в его жизни – однако жарким полуднем, когда весь дворец, от стражников до служанок, впал в дрему, он постучался в высокие кедровые двери личных покоев Вакария.

Покровитель, в одной нижней тунике и сандалиях, был, кажется, вовсе не рад его видеть.

- Что у тебя, Франк? Говори быстро и уходи, - неприветливо проговорил коммодор, подходя к окну и наливая себе холодной воды из кувшина.

- Патрон, - не давая себе времени на раздумья и колебания, выпалил его подопечный, - мне кажется, что левантийский колдун Касим пытается отравить нашу гостью.

Теург окинул его цепким взглядом.

- Разве тебе не известна поговорка, юноша: когда что-то кажется, трижды вознеси молитву Апейросу.

- Он ее травит, - угрюмо повторил Йоль.

Сказать «вы ее травите, патрон» было бы точнее, но следующим утром тело дерзкого оруженосца вполне могли бы выловить в заливе – и это был бы далеко не худший исход.

Вопреки ожиданиям Франка, коммодор не смутился и не разгневался. Взгляд серых глаз Вакария остался безмятежным.

- Он ее лечит, мальчик. Хьюмэй больна. Это не болезнь тела – джиннию, да еще и из царского рода ифритов, убить почти невозможно. Но эта девушка претерпела жестокие беды. Она долгие годы томилась в плену, а затем видела, как ее собственный брат убивает их отца, сжигает дворец, разрушает родной город… Разум ее омрачен, а Касим искусен в траволечении. Я ответил на твой вопрос?

- Да, патрон, - сказал Йоль и отвесил глубокий поклон.

Сомнения его, однако, не разрешились ни на йоту.

- Если ты все еще не веришь мне, - мягко произнес теург, - присоединись нынче вечером к нашей трапезе. Ты сам удостоверишься, что кушанья не отравлены – сможешь отведать каждое из ее блюд, и так же поступлю я.

Нельзя сказать, что это полностью успокоило оруженосца, однако приглашение принять участие в тайной беседе с царевной его отчего-то обрадовало. Быть может, как знак вернувшегося доверия и привязанности Вакария? Или дело было в чем-то другом?

Так и не решив, Йоль еще раз склонил голову и покинул покои теурга.

***

Вечерний триклиний тонул в густеющих багрово-сизых сумерках Леванта, которые неохотно разгонял свет массивных сирийских жаровен. Франк Йоль занял свое новое, непривычное место за столом – не у портьеры с кувшином, а по левую руку от патрона, сменив привычный запыленный сагум на свежую орденскую тунику.

Повар постарался на славу: парадный стол ломился от изысканных яств, чьи ароматы смешивались с тяжелым, смолистым дымом тлеющих углей. В центре на серебряных блюдах, украшенных изящной чеканкой, высились горы золотистого шафранового риса, перемешанного с терпким барбарисом. Рядом аппетитно румянился запеченный бараний бок, усыпанный вялеными финиками и смоквами, и исходил густым паром керамический таджин, в котором томилась ягнятина с нутом и дикой мятой. Оруженосец заметил, что на столе вовсе нет дичи, ни перепелов, ни фазанов – должно быть, в знак уважения к пернатой гостье.

Хумай прибыла последней. Она шла, покачиваясь и пританцовывая, и неловко опустилась на низкое ложе, шурша шелком рубахи и вышитого кафтана. Блеск в глазах девы стал еще более лихорадочным, движения – резкими и нервными.

- Не стоило меня ждать, - проговорила она и, даже не взглянув на яства, сразу потянулась к своей чаше.

Чернокудрый юноша-виночерпий, заменявший Франка в эти дни, поспешно наполнил сосуд терпким рубиново-красным вином.

Коммодор безмолвно кивнул, первым протянул руку, отломил сочный кусок нежного мяса и неторопливо отправил его в рот. Вслед за ним Йоль, подавив минутное колебание, зачерпнул горсть риса. Пища была безупречной на вкус, пряной и горячей, но от этого подозрения хелита не рассеялись. Вакарий не стал бы рисковать собой – значит, то, что Касим подсыпал в еду, действительно не было ядом для смертных. Но вот для ифритов? А что, если отрава содержалась в вине?

Он сунул чашу под нос темнокудрому красавцу. Виночерпий чуть поморщился – возможно, ему не доставляло особого удовольствия прислуживать простому оруженосцу, или по иным причинам, – и плеснул Йолю кастальского. Тот быстро, чтобы не успеть передумать, осушил кубок, почти не ощутив тонкого вкуса.

- Чем же мы обязаны такой чести? – хрипло проговорила Хумай, выпрямляясь и устремляя на молодого воина неприязненный взгляд.

- Мой юный друг не верит в пророчества, - хмыкнул Вакарий. – И осмелился утверждать, что вы мошенница, стремящаяся обвести меня вокруг пальца. За оскорбление царственной особы, да еще и посла, ему следовало бы отрезать язык…

Тут коммодор так посмотрел на Йоля, что внутри у того все заледенело.

- Но, как вам известно, прелестная Хьюмэй, мой характер слишком мягок.

«Как бы не так. Ты даже имя ее переиначил», - трезво подумал его ученик.

- Мне хотелось бы, - так же негромко и вкрадчиво продолжил теург, - чтобы вы поведали моему молодому воспитаннику о ждущей его судьбе. Возможно, это наведет его на некоторые мысли и прояснит… перспективу.

Царевна расхохоталась и упала на подушки, расплескав кастальское.

- Вы так забавны, Тертулл, - сквозь смех проговорила она. – Мед и яд, мягкое прикосновение кошачьей лапки, заставляющее забыть о когтях. Не будь вы человеком, я бы поверила, что вы выросли при дворе Шахрияра. Что ж, я удовлетворю ваше любопытство.

Тут джинния снова села прямо. Глаза ее подернулись беловато-синей пленкой – жутковато, но, может, так выглядят все вещуньи. И голос, прежде ломкий, хриплый и резкий, но все же почти человеческий, превратился в яростное шипение:

- Ты отдашь свою левую руку могильной земле. Ты отдашь свою волю разящему свету с небес. Ты отдашь свое семя Богине, Франк Йоль, и лишь душу свою ты не отдашь никому.

Хумай замолчала.

Пламя светильников, пригасшее, пока звучали ее слова, вспыхнуло вновь. Франк, сидевший как зачарованный, растерянно огляделся. Юноша-виночерпий куда-то исчез. На губах Вакария играла прежняя невозмутимая улыбка. А царевна… царевна, сама взяв в руки кувшин, плеснула вина в его кубок.

- Пей, - почти приказала она. – Смертным обычно не нравятся мои пророчества. Впрочем, как и бессмертным.

Он покорно протянул руку к чаше и выпил, опять не ощутив никакого вкуса. Сизый дым от курильниц щекотал ноздри, мучительно хотелось прокашляться или чихнуть. Когда оруженосец поднял голову, вещунья уже вновь хохотала. Смахнув желтую гору риса с блюда, она подхватила серебряный диск, вскочила и принялась кружиться по зале в мягких сафьяновых туфлях, ударяя в свой трофей, как в тимпан или бубен. Непривычный, рваный ритм закружил Йоля, или это мутилось сознание от выпитого вина и душных благовоний?

- Что же ты не танцуешь? – спросил Вакарий справа от него. – Потанцуй, повесели нашу гостью.

Оруженосец перевел взгляд на него и чуть не заорал. Вместо строгого теурга в черной с серым орденской тунике рядом восседал некто козлоногий и рогатый, с курчавой бородкой. Из стен зала ползли, переплетаясь, виноградные лозы. Аромат сандала и мирры сменился запахами земли, сусла и терпким душком: смесь овечьей шерсти, мокрой золы и мужского семени. Потолок триклиния затерялся где-то высоко, а над ними навис косматый бок горы, давил, закрывая собой звезды. Йоль вскочил, бросив правую руку на рукоять меча, а левой сжав отцовский схизматикон на шее. Он уже готов был прокричать ритуальную фразу, призвать на этот зал пустоту Апейроса, чтобы разрушить чары, но ноги подвели – или, может, запутал, заворожил рваный ритм тимпанов – и, шагнув вперед, молодой рыцарь грянулся прямо на стол. Опрокинулся лицом в расставленную по нему снедь, только это была уже не запеченная баранина, а что-то, сочащееся свежей кровью. Перекатился, рухнул на четвереньки, попробовал встать… и его накрыла первозданная чернота, сама Нюкта-ночь, существовавшая прежде всего остального.

***

Когда Франк очнулся, дневной свет бил сквозь голые, без занавесей и пластин слюды, окна его спальни. В горле пересохло, губы опухли и слиплись, и продирать глаза было мучительно. Все тело болело, саднили плечи и бедра, словно он скакал всю ночь по горам – или словно скакали на нем. Перевернувшись на бок, он закашлялся, сдержал приступ дурноты и сполз с узкой кровати. На полу у окна стоял таз для умывания со вчерашней или позавчерашней водой, которую прислуга так и не удосужилась выплеснуть, и пустой глиняный кувшин. Шатко утвердившись на ногах, Йоль добрался до таза, опустился перед ним на колени и окунул лицо в застоявшуюся воду. Когда выпрямился, с волос капало, но стало чуть легче.

За спиной кашлянули. Он резко обернулся, отчего комната вновь закачалась и поплыла, и встретился взглядом с прозрачно-серыми глазами патрона.

Вакарий, как всегда, опрятный, одетый в свежее и чисто выбритый, стоял, скрестив руки на груди, и смотрел на ученика без осуждения – но и без теплоты.

- Знатно ты вчера надрался, мой юный друг, - протянул он. – Впредь буду знать, что дорогие вина тебе противопоказаны.

- Что… что произошло?

- Ты напился пьян, - сообщил теург, презрительно щурясь. – Опрокинул стол, ревел, как медведь, полез к нашей гостье, так, что ей даже пришлось тебя расцарапать, прежде чем я сумел управиться с тобой хорошим ударом по затылку.

То-то так ныла башка!

Йоль покосился на собственные плечи. Он был без рубахи, и кожу рассекали длинные полосы, словно по нему когтями прошлась рысь. Правда, не столь глубокие и болезненные.

- Сними это.

Вакарий вздернул подбородок, указывая куда-то на шею оруженосца. Тот провел пальцами, и к подушечке указательного прилипло крошечное синее перо.

- Я прошу прощения, патрон…

Ему хотелось встать, чтобы не говорить, стоя перед Вакарием на коленях, но слишком уж звенело в висках. Трубно пульсировала кровь в затылке, где наверняка вылезла здоровенная шишка. Коммодор всегда был тяжел на руку.

- Из твоих извинений мантию не сошьешь. Ими даже кафтан для Хьюмэй, который ты порвал в своем безумии, мальчик, не залатаешь. Я вижу, что безделье не пошло тебе на пользу. Довольно уже слоняться по дворцу, мозоля мне глаза. Отправляйся на восточную границу. Оттуда доходят слухи о шайках разбойников и об одичалых маридах, что вырезают целые поселения. Там ты найдешь лучшее применение своим талантам.

- Но…

- Но я передам Хьюмэй твои извинения. А тебе ее видеть не нужно.

С этими словами Вакарий развернулся и, плеснув подолом далматики, покинул тесную комнатку оруженосца. Йоль так и остался стоять на коленях: лишь капли воды, срываясь с его волос, звучно разбивались о мутную жижу в тазу. Ветер подхватил синее перышко, лежавшее у него на ладони, и швырнул прочь.

Глава 3. Предательство

Закат в горах Эдомеи походил на запекшуюся кровь, ущелья – на раны, а ночь с острыми ледяными звездами – на пытку.

Хелиты устроились на каменном уступе вокруг чадящего костерка. На этих бесплодных, проклятых Апейросом и людьми высотах не росло ничего, кроме чахлого колючего кустарника, чьи корни вспыхивали неохотно и давали нежаркое пламя и едкий, горький дым. Горький, как воды Ям-ха-Мелах, что пряталось на западе от их лагеря. Воины кутались в грубые походные плащи, но даже сквозь плотную шерсть и кожу доспехов тело покусывал холод. От близости Мертвого моря воздух казался тяжелым, маслянистым, с отчетливым привкусом серы и соли – он оседал на губах едкой коркой.

Отряд насчитывал двенадцать воинов, возглавляемых деканом-хелитархом Амвросием, и так уж получилось, что Йоль стал тринадцатым, несчастливым. Остальные перешептывались у него за спиной. Говорили, будто появление нового члена декании сулит лишь беды, и один из них неизбежно погибнет, прежде чем серп луны окончательно истончится. Это не считая презрения к изнеженному, по их мнению, оруженосцу, который до двадцати двух лет болтался под рукой могучего теурга. О боевых подвигах Йоля был наслышан разве что Амвросий, но не спешил делиться рассказами с товарищами. Что касается самого Франка, то эти недалекие парни тоже не вызывали у него теплых чувств, однако надо было приспосабливаться – одному Апейросу известно, сколько продлится его ссылка.

В первый же день, когда Йоль добрался до этого отдаленного разъезда из замка Керак, что уже почти сотню лет высился на скалах над Ям-ха-Мелах, Амвросий отозвал его в сторону.

- Значит так, - сказал хелитарх, рябой и рыжий, годами не сильно старше самого Йоля, - парни тебе не рады. Ты, я так понимаю, тоже не по собственному желанию угодил в нашу глушь. Сразу скажу, ничего хорошего у нас не происходит – ни красивых девок, ни вкусной жрачки. Мы тут болтаемся между горными деревушками, где в лучшем случае тебя угостят персиками, а в худшем – стрелой в бок. Здешние козопасы никогда не подчинялись никакому царю, чуть что – бежали в горы и жили там в пещерах, как зверье. Что касается парней… для них ты любимчик коммодора, впавший в немилость. Мне нет дела до того, что между вами произошло, наверное, нашелся тот, кто лучше ублажал альбионского хлыща на ложе…

Тут хелитарх обнаружил, что не может говорить, потому что горло его сжимают железные пальцы, а к ребрам нежно приник кинжал.

- Еще раз брякнешь что-то подобное – сдохнешь, - холодно проговорил чужак. – Так что придержи язык и слушай внимательно. Я не буду претендовать на твою власть, потому что меня не интересует командование сворой бродячих псов. Я буду драться за вас и, если придется, погибну. Ваша задача – не путаться у меня под ногами и не задавать тупых вопросов. Ты понял? Если понял, кивни.

Он чуть ослабил хватку. Рыжий Амвросий – который изрядно побелел, так, что на курносом, изрытом оспинами лице выступили веснушки – неохотно кивнул.

Так и совершилось их знакомство, и продолжалось не лучше.

Этим вечером, прохладным, но душным, они вышли из очередной безымянной деревушки и двинулись к ущельям на севере. По словам местных, где-то в заброшенном пещерном городе, что скрывался меж ржавых отрогов и пересохших вади, обосновалась семейка гулей.

Гули были одной из причин вечного конфликта маридов и ифритов, повелевавших землями на севере и на востоке. Малик-ат-Тадж Гатшан, правитель маридов, привечал этих дэвов-выродков, крылатых пожирателей падали, что питались людскими телами и объедками душ на верхушках дахм. В Малистане, как именовал свое царство Гатшан, люди были так же порабощены, как и в соседнем Гюлистане, но практиковали не огненное захоронение, а отвратительный, по мнению адептов Апейроса, обычай. Они оставляли покойников на верхушках башен на поживу крылатой нечисти. Именно поэтому, если союз с Шахрияром и его наследницами-пери был просто сомнительным, договор с Гатшаном считался невозможным. Что касается самого владыки маридов, демонов черного пламени, то он просто проявлял милость к побежденным – ведь до прихода его племени на запад этими землями правили именно дэвы, и сейчас их жалкие потомки прозябали на границах царства, пробавляясь крохами с пиршественного стола джиннов.

Все это Йоль узнал в последние недели из разговоров и перебранки других хелитов. При дворе Вакария не принято было говорить о подобных вещах. Теперь миссия Ордена представлялась молодому воину совершенно иначе: отвоевать и расширить приморский плацдарм на территории Леванта, чтобы впоследствии ударить по царствам джиннов и освободить смертных, томившихся там в вековом рабстве. Да что там вековом, такой порядок длился тысячелетиями. Но почему патрон никогда об этом не говорил? Со стороны выглядело так, словно Великие Походы нужны лишь для отвоевания земель, издревле принадлежавших Бизантиуму, а судьба порабощенных джиннами людей вовсе не беспокоит Капитул.

В таких раздумьях Йоль старался внимательнее прислушиваться к беседам воинов, хоть по-прежнему держался особняком. Вот и сейчас он сидел чуть поодаль от костра, на плоском камне, и пытался сдержать пробиравшую до самого нутра дрожь. Один из парней, светловолосый Томас, вел себя чуть дружелюбней остальных – он был родом из Альбиона, как и сам Франк. Пару раз они даже говорили о доме. Вот и сейчас, заметив, что товарища знобит, земляк протянул ему флягу. Йоль принюхался. В ноздри шибануло приторной сладостью. Сикера, местное финиковое вино, что ударяет в голову быстрей, чем нож протыкает брюхо. Впрочем, выбирать не приходилось.

Липкое пойло обожгло пересохшую глотку, оставляя на языке сладкий привкус корицы и острый – перца. Йоль невольно закашлялся. Томас от души огрел его по спине и широко ухмыльнулся, сверкнув крепкими белыми зубами в свете костра.

- Пробирает, да?

Йоль молча кивнул и сделал еще один глоток. На сей раз напиток показался ему куда мягче, но в висках зашумело.

- А скажи, - проговорил Томас, присаживаясь рядом, - правда ли, что коммодор Вакарий принимает у себя посольство гулей, да еще и возглавляемое какой-то девкой?

Его собеседник хмыкнул. Гулями северяне презрительно называли гюлистанцев, что было вряд ли уместно рядом с логовом настоящих демонов-падальщиков.

- Тебя подослал Амвросий? – тихо поинтересовался Йоль. – Передай ему, что я еще не настолько пьян, чтобы обсуждать действия коммодора. Для этого потребуется куда больше сикеры, друг мой.

При этом он заломил бровь, а в голос подпустил столько презрения, что Вакарий мог бы поаплодировать своему ученику.

Томас, однако, не был смущен. Он замахал руками, по-прежнему дружески и глуповато улыбаясь.

- Да Апейрос с тобой, Йоль. Оставь себе хоть всю флягу, а мне просто любопытно. У нас тут, в ущельях, сплошная скука. Только и пробавляемся сплетнями да спорами.

- Спорами?

- Ну да.

Хитровато прищурившись, Томас наклонился к уху товарища и зашептал:

- Мы с Гаем, например, ударили по рукам, что тебе не слабо поработать приманкой. Точнее, я говорил, что не слабо, а Гай – что слабо. Забились на два сестерция.

Почувствовав опасность, Йоль внутренне подобрался.

- Какой еще приманкой?

Земляк уставился на него с удивлением, то ли искренним, то ли поддельным.

- Ты разве не знал, как мы ловим гулей? Они же жрут падаль. Один из нас ложится на какую-нибудь удобную ровную площадку в скалах и делает вид, что мертвей мертвого. Твари слетаются, тут-то мы их и разим копьями. Иначе придется месяцами лазать по горам, чтобы отыскать их логово.

Это была прямая ловушка, настолько незамысловатая, что ее разгадал бы даже ребенок. Декании явно хотелось избавиться от навязанного им тринадцатого бойца, которого они и бойцом-то не считали. Шагнуть в расставленный ими капкан было невероятной глупостью, но в молодом хелите играли финиковое вино и уязвленная Вакарием гордость. В конце концов, почему бы и нет?

- Почему бы и нет? – вслух произнес он.

Томас восторженно ухнул и, обернувшись к своим приятелям, показал им ромейскую «корону» - знак из соединенных большого и указательного пальцев, символ заключенной сделки. Темноволосый Гай поморщился, а Амвросий покачал головой, словно не одобрял этот план. Остальные же не скрывали радости. Йоль скривил губы и поспешил подпортить их торжество:

- Я соглашаюсь на вашу игру, братья. Но помните – если вы бросите меня на съедение гулям, то, во-первых, я выживу, во-вторых, приду за каждым из вас.

Улыбки хелитов увяли, а Амвросий стал совсем угрюм. Что касается самого альбионца, то он вовсе не испытывал той уверенности, что прозвучала в его словах.

***

Двигались все утро и весь день, пыля по изнывающим от жажды вади – а вечером впереди замаячила сплошная скальная стена, терракотово-красная, иссеченная морщинами трещин и черными глазницами пещер. Самое подходящее место для гнездования выродившихся дэвов, если верить россказням деревенских. Йоль прищурился, пытаясь разглядеть объедки трапез нечисти или потеки помета на скалах, но сумерки быстро сгустились.

Над Эдомеей уже прорезалась тонкая кромка месяца, убийственно-острого, как серп, когда Амвросий наконец-то выбрал подходящее место. Это была плоская каменная плита, смахивающая на жертвенник древних набатеев. Народ исчез, а их алтарь остался, раскаляясь под солнцем днем и остывая ночью, покрываясь тысячами мелких разломов и сколов, но пока не сдаваясь беспощадному времени.

- Мы засядем в расщелине вон там, - махнул рукой Амвросий, указывая на нависший над тропой скальный козырек. – Так твари нас не увидят и не учуют. Томас заберется на утес и ухнет сычом, когда заметит их приближение. Ты точно не сдрейфишь? Смотри, вскочишь или заорешь раньше времени – спугнем весь выводок.

Йоль смерил его задумчивым взглядом. Амвросий говорил деловито, как тот, кто действительно готовил засаду на гулей – только слишком уж старательно отводил глаза.

«Логично, - холодно подумал Франк, - он не в восторге от этой затеи, но глупцы суеверны, и лучше уж я, чем любой из них».

Томас подошел и хлопнул его по плечу.

- Ты заработал мне два сестерция. Ты приносишь удачу, так что я точно не пропущу ни одной крылатой бестии – они и когтем не успеют царапнуть твою нежную шкурку, дружище.

- Позаботься лучше о собственной шкуре, - процедил Йоль, сбрасывая руку земляка с плеча.

Отвернувшись, он подошел к камню. Проверил, что меч и кинжал свободно ходят в ножнах и, звякнув кольцами хауберка, опустился спиной на плиту, еще сохранившую остатки дневного тепла. Главное – не заснуть. Воды у них осталось мало. Кони и люди изрядно измотались, и альбионец не исключал, что вместо изощренного предательства и выдачи его на расправу монстрам товарищи по декании просто уснут. Он сильно ущипнул себя за руку, свободную от латной рукавицы, и уставился на плывущий над ущельем месяц. Ледяной, как взгляд равнодушной красавицы, тот скользил в вышине, постепенно затягиваясь облачной пеленой. Звезды исчезали одна за другой, и вскоре уже было непонятно – то ли над головой мчатся обрывки лохматых туч, то ли нечисть бьет крылами. Ветер выл между скал, и это тоже легко было спутать с завываниями падальщиков. Уханья сыча не было слышно.

А потом он ощутил вонь. Гниющее тряпье, тухлое мясо, свалявшаяся шерсть и застоявшаяся моча, и что-то еще, омерзительно-сладкое. Хелит приподнял голову. В ветреной тьме ничего было не разглядеть толком, но ему послышалось мерное, тяжелое хлопание, словно прачка отбивала белье на реке. А затем смрад ударил прямо в ноздри. Вихрь от крыльев взбил пыль, швырнул в лицо мелкие ветки и песок. Йоль невольно вскинул руку и этим, возможно, спас себе глаза – когти твари скрежетнули по звеньям кольчуги.

Задыхаясь от вони и кашляя, он прокричал:

- Эй, вы что там, заснули?

Но уже осознал всю безнадежность этого крика. Конечно, никто не собирался его спасать. Выдернув из ножен кинжал, он ударил вслепую и, кажется, распорол кожистую перепонку крыла. Тварь заорала, так, что у него самого чуть не полопались перепонки в ушах. Он ударил еще раз, промазал, и вдруг прямо перед его лицом возникла отвратная морда: плосконосая, с вывернутыми ноздрями, поросшая жесткой шерстью, нечто среднее между собакой и летучей мышью. Гуль клацнул желтыми клыками, обдав хелита новым облаком зловония. Йоль скатился с жертвенника, попытался отползти, но сзади уже напирали другие, визжащие, когтистые, и не было им числа. Он выхватил меч и рубанул не глядя. Клинок врубался во что-то, то податливое, то жесткое. Его обдавало горячей, почти кипящей кровью, сильные лапы драли кольчугу, добираясь до мякотки, до сочных потрохов.

Уже понимая, что он покойник, Йоль отбросил кинжал и левой рукой схватился за отцовский схизматикон, висевший на стальной цепочке на шее.

- Во имя Апейроса, - прохрипел он на альбионском, не пытаясь даже припомнить сладкую эллинскую речь, - сгинь, нежить, изыди, или будешь поглощена пустотой.

Он уже пытался призвать Незримого однажды, и ничем хорошим это не кончилось – однако сейчас все пошло иначе. В воздухе пустыни потянуло пылью, но не здешней, смешанной с песком и каменным крошевом, с илом из русел пересохших ручьев, а книжной, слежавшейся, с легким привкусом плесени. Холод, не имевший ни малейшего отношения к прохладе ночной Эдомеи, пополз по ногам. Йоль уже уверенней вскинул амулет выше и прокричал древнюю формулу:

- Τῷ ὀνόματι τοῦ Ἀπείρου, τοῦ παντοδυνάμου, τοῦ πανταχοῦ παρόντος, ἐπιτάσσω ὑμῖν ἀφανισθῆναι, διασκεδασθῆναι, εἰς τὸ μὴ ὂν ἀπελθεῖν![1]

Твари заголосили. Один, горбатый и рослый, видимо, их вожак, выкрикнул что-то почти человеческое и попытался взмыть в воздух, но серая, едва зримая дымка уже ползла, увлекая всю нежить туда, где ей и должно быть – в вечную пустоту, в забвение. Вожак вскинулся, истошно захлопал крыльями и полоснул Йоля задними лапами по кольчужному животу с такой силой, что звенья хауберка посыпались в стороны, а когти глубоко располосовали живую плоть. Хелит вскрикнул от боли и выронил меч, зажимая рану, но не выпустил схизматикон из левой руки. Он упал на колени, и зрение его на миг помутилось – а, когда способность видеть вернулась, каменистая площадка была уже пуста. Лишь следы крови и шерсти напоминали о недавней схватке, да тихий, удовлетворенный вздох небытия прозвенел на самой границе сознания, словно лопнула тонкая синяя нить. А потом все затихло. Остались лишь ночь и умирающий воин в ночи.

***

Утро застало его на ногах, или, вернее, в седле.

Всю ночь смерть ходила вокруг, приплясывала, стучала в бубен. То ли это призраки дэвов пытались утащить его за собой в небытие, в липкую пустоту, то ли Томас сидел на скале и непрерывно ухал сычом.

Солнечные лучи не сразу добрались до дна ущелья. Сначала окрасили верхушки стен каньона, обрамив их карминными полосами, затем свет медленно пополз вниз, пока не защекотал веки лежавшего у камня человека.

Йоль повернул голову и увидел серовато-зеленую ящерку, сидевшую на осколке песчаника и покачивающую из стороны в сторону острой мордочкой. Маленькие золотые глаза ящерки смотрели насмешливо, а вся поза будто говорила: «Ну как, належался, хелит? Или так и будешь валяться здесь, пока не истечешь кровью, пока тебя не сожрет лихорадка или те, другие падальщики?»

Он взглянул вверх и обнаружил кружащие над ущельем крылатые силуэты. Но это были не гули. Всего лишь птицы, стервятники. Парочка из них опустилась на землю и, неловко подпрыгивая и мерзко воняя, приближалась к раненому. Йоль уже приготовился вступить в свой последний и самый бесславный бой, когда птиц отогнало ржание и перестук копыт. Хелит вывернул шею и обнаружил, что Самум – гнедой конь асильской породы, прощальный подарок Вакария, сыгравший немалую роль в ненависти декании к новичку – никуда не делся. Йоль нахмурился. Не может быть, чтобы Амвросий и его свора не попытались забрать себе этого красавца. Конечно, асильцы обучены драться с обидчиками хозяина и не подчиняться чужой руке, но, скорей всего, ублюдкам помешало что-то еще.

- Самум, - тихо позвал он и поднял руку.

Конь послушно приблизился. Опустил голову, принюхался к ране хозяина и тихо фыркнул.

- Что здесь произошло, Самум? – спросил Йоль, не ожидая услышать ответ.

Откашлялся, облизнул соленые, пересохшие губы. В горло как будто насыпали толченого стекла. О ране на животе можно было и не говорить. Альбионец пошарил на поясе, нашел кожаную флягу – и осознал, что всю воду выпил еще вчера.

Вцепившись в длинную шелковистую гриву, хелит сумел приподняться. Не сдержал болезненный стон, но все же взгромоздился в седло и тронул конские бока пятками. Если он не выберется отсюда – к людям, к любым людям, хоть к вонючим козопасам – то умрет. Кровь оставляла темный след на рыжеватой шкуре. Солнце медленно волокло себя в зенит. Укорачивались тени.

Потом они вдруг снова начали удлиняться, и молодой хелит обнаружил, что лежит на шее Самума, а внизу тянется каменистая растрескавшаяся твердь, красная, как и все в этих забытых Апейросом краях. Стены ущелья медленно наливались синевой, словно вчерашний кровоподтек, а между уступов копилась чернота. Йоль длинно вздохнул. Снова закашлялся, сплюнул алым. Он уже понял, что не успеет.

- Недорого стоит твое пророчество, джинния, - прохрипел он. – Кажется, не нужен я ни Богине, ни разящему свету с небес. А вот могильная земля получит меня целиком.

С этими словами он соскользнул с седла и, тяжело рухнув в пыль, потерял сознание.

Когда очнулся, солнце уже почти закатилось за край скалы.

В багровеющем небе кружил одинокий стервятник.

А над ним нависло узкое лицо в ореоле темных волос. От лица несло жаром, мускусом и амброй, и еще пламенем огненной геенны, куда Йоль, вопреки своим недавним словам, вовсе не торопился.

[1] Именем Апейроса всемогущего, вездесущего повелеваю вам сгинуть, рассеяться, уйти в небытие! (эллин.)

Глава 4. Силата

- Я видела, что ты сделал, - шепнула смуглокожая, хотя Йоль так и не понял, на каком языке она говорит.

Может, слова рождались прямо у него в мозгу?

- Видела, как ты прикончил омерзительных гулей, противных очам Ахурамазды. Если поможешь мне, я помогу тебе. Я излечу твои раны, смертный. Но если попробуешь изгнать меня к вашему Безликому Богу…

Только тут хелит осознал, что судорожно сжимает в левом кулаке схизматикон.

- Тогда сгинешь здесь бесславно, и твои кости сгложут шакалы и грифы.

- Если следила за мной, - прохрипел альбионец, - могла бы и раньше предложить свою бесценную помощь, прекрасная пери.

Девушка хрипло расхохоталась. Никаких крыльев у нее за спиной не было.

- Не зови меня пери, чужеземец, - отсмеявшись, сказала она.

В ее смоляных очах вспыхнули багряные искорки – но, может, то были всего лишь отблески закатного солнца.

- Я дочь ветра и песка, а не какого-то ифритского царька.

- Как же мне называть тебя?

- Мое имя Джинан.

…Лишь много позже Йоль узнал: силата во время их первой встречи представилась ему настоящим именем, что было почти немыслимо – ведь для этих созданий отдать имя все равно, что вручить власть над собой. Но в тот день он покорно предоставил незнакомке взвалить себя на коня. Не будь она из племени джиннов, вряд ли это бы ей удалось. Самум прядал ушами и пятился, но стоило Джинан припасть с тихим шепотом к его гриве, как жеребец покорился – недаром ведь говорили, что предки асильцев рождены от самого южного ветра.

А затем они двинулись вверх по едва различимой тропе к горному жилищу силаты.

***

Следующие несколько суток запомнились Йолю смутно. Он то впадал в беспамятство, то вновь выныривал из липкого, алого с черными прожилками, кошмара, и тогда видел над собой низкий свод пещеры с одним округлым световым окном. Круг света скользил по замусоренному полу логова джиннии, отмеряя часы и дни.

Силата, кем бы она ни была, точно не владела даром исцеления. Она поила хелита солоноватой водой из глиняной пиалы, давая сделать всего несколько глотков. Рану перевязала тряпкой, обложив кашицей из пережеванных листьев, и часто меняла повязку. А еще она пела. Это было какое-то местное наречие, не коренной гюлистанский, и Йоль не понимал ее слов – лишь различал часто повторяющееся имя, Ахурамазда, и еще какое-то одно. «Чинват».

Потом ему стало лучше. Он начал ощущать голод. Когда пожаловался Джинан, та приволокла ему несколько толстых, муаровой расцветки ящериц и парочку то ли мышей, то ли крыс с длинными задними лапками.

- Лучше бы ты поймала козленка, - мрачно буркнул воин, но дева пустыни смерила его таким взглядом, что пришлось заткнуться и довольствоваться жареной ящерятиной.

- Мы, силаты, джиннии воздуха, не питаемся плотью, - брезгливо наблюдая за тем, как он вгрызается в тушку, сообщила Джинан.

Йоль заломил бровь.

- Видел я одну джиннию, так та уминала баранину за милую душу.

- Верно, ты о дочери гюлистанского царя, - хмыкнула в ответ силата. – Ифриты могут есть все, включая мясо, да хоть человечину – ведь они по сути бездымное пламя, созданное Ахурамаздой, и пожирают то, что им бросишь, словно огонь очага.

- Кажется, ты не в восторге от ифритов, - улыбнулся хелит, ковыряя в зубах тонкой косточкой.

Живот еще болел, но листья, или соленый напиток, или песни Джинан подействовали – рана затягивалась, и лихорадка спадала.

- Ифриты и мариды подобны смертным и так же суетны. Строят царства и возводят дворцы, но нам, детям воздуха, все это не нужно.

- Чем же питаются силаты?

Смуглокожая джинния тряхнула волосами и промолчала. Лишь позже он понял, почему. А в тот день его, как и всех выздоравливающих, тянуло на разговоры, словно речь могла подтвердить – он все-таки выжил, не сдался вечной немоте могилы.

- Вы, изначальные, вините смертных во всех грехах, но не погнушались поработить нас и использовать, как слуг или скот.

Джинан сморщила тонкий, в чуть заметных веснушках нос. Сейчас она была больше похожа не на могущественное дитя стихий, а на деревенскую девчонку в пыльном халате, какие часто пасли коз в здешних горах.

- Ифриты и мариды – дети бездымного пламени, такими их сотворил Ахурамазда. А людей он слепил из глины и обжег в своем огне. Вы лишь сосуды, предназначенные для того, чтобы вмещать пламя и свет, и лишь тогда пребываете в гармонии. Но Ариман воспротивился его творению и дал смертным волю и разум, пускай и слабый. Горшок, сбежавший от хозяина – вот кто, по сути, есть человек.

Йоль ухмыльнулся. Вместе с силами к нему возвращалась обычная язвительность.

- Звучит прекрасно, моя гордая пери…

- Я же говорила – не зови меня так!

- Хорошо, не пери. Но почему тогда смертные отвоевали у вас, первых и лучших творений Ахурамазды, все побережье Леванта? Почему дочь царя ифритов на брюхе приползла молить о помощи какой-то негодный глиняный горшок, и горшку еще предстоит сильно подумать, прежде чем согласиться оказать ей эту услугу…

Силата зашипела. Багровые искры в ее глазах вспыхнули ярче, и мгновение спустя на том месте, где сидела девушка, воронкой взвился небольшой смерч. Когда пыль и мусор, подхваченные с пола пещеры, рассеялись, Джинан нигде не было видно. Хелит сокрушенно вздохнул и принялся обгладывать ящериный хвостик. Он твердо решил, что, как только встанет на ноги, соорудит хоть какой-нибудь лук и подстрелит одного из тех винторогих козлов, что скачут по окрестным утесам. Но чем же все-таки питаются духи ветра?

***

Ответ на свой вопрос Франк Йоль получил через несколько дней, и ответ этот его не обрадовал. Но для начала он все же сделал лук.

Выздоровление шло своим ходом, так что, встав на ноги и отходя все дальше от пещеры, он присмотрел крепкий сухой тростник в ближайшем вади и нарубил несколько стеблей, отсекая чуть ниже того места, где корневище утолщалось. Заодно нашел и крепкий можжевеловый куст с прямым стволом. Острых осколков кремня в ущелье было достаточно, и, слегка обработав их железным навершием кинжала, удалось придать им почти треугольную форму. Воспользовавшись очередной из длинных отлучек силаты, он вырубил стволик можжевельника и как мог выпрямил над костром. Перьев на полу пещеры хватало – порой Джинан притаскивала ему и местных тощих ворон – а ради тетивы Самуму пришлось расстаться с солидным клоком хвоста и гривы.

Оглядев свое творение, Йоль покачал головой. Сенешаль Бардольф, учивший его стрельбе из длинного лука в детстве, расхохотался бы или заругался и поломал бы эту жалкую игрушку об колено. Тетива непрочная, сухая древесина того и гляди треснет, а древка стрел слишком легкие. Кремневые наконечники, засунутые в расщеп стебля и примотанные конским волосом, сильно уступали железным и даже костяным. И все же шагов с тридцати подстрелить козла было можно, если хорошенько прицелиться.

Этой ночью джинния так и не соизволила явиться. Добытые ею припасы почти кончились, а сам Йоль не умел охотиться на длиннолапых крыс и птиц и не испытывал желания этому учиться. Пора было наконец-то поесть настоящего мяса. Во время своих коротких вылазок он присмотрел неподалеку горный водопад. Вода стекала с высоты почти в сотню футов и падала в небольшую чашу, грохоча и исходя пеной. Козлы приходили туда утром и вечером, и Йоль рассчитывал застать их врасплох.

Еще до рассвета он выдвинулся в путь, уже довольно ловко перепрыгивая с камня на камень. Живот отзывался глухой, но терпимой болью. Перед дорогой он проверил повязку. Рана практически затянулась, на ее месте вздувался уродливый красный рубец. Не стоило рассиживаться, как баба – всякому воину известно, что после первых тягот ранения нужно больше шевелиться, чтобы не застоялась кровь, и мышцы сохранили подвижность.

Розовый солнечный луч еще робко щекотал гребни скал, когда молодой хелит достиг присмотренного места. Это была выемка – скальная полка на утесе, вздымавшемся над водопадом. Если залечь там, звери его не заметят и не учуют, а обзор отсюда открывался отличный. Вскарабкавшись по холодным камням, он скорчился в нише и уставился на озерцо, куда вода низвергалась узкой струей, похожей на хвост белой кобылицы. Тонкая тростниковая стрела уже лежала на можжевеловом древке, пальцы привычно нащупывали тетиву из конского волоса.

Животные появились, когда синие тени начали съеживаться и уползать вглубь каньона. Сначала на самом верхнем уступе, прямо над срывающейся вниз струей, возник силуэт вожака – крупного, матерого ваэля. Его загнутые назад рога вызвали у альбионца тихий вздох – вот из чего бы сделать подлинный лук! Старый козел застыл над бездной, чутко принюхался. Франк затаил дыхание.

Убедившись в безопасности, вожак сделал шаг вниз. Вслед за самцом к пенящейся чаше потянулось небольшое стадо: три козы и пара подростков-сеголетков. Звери держались настороже, и все же жажда была сильнее опаски. Матки и детеныши приблизились к воде и склонили головы. Вожак остался на месте, нюхая воздух. Йоль, присмотревший одну из молодых коз – она стояла ближе, и ее нежную шкуру было легче пробить – медленно поднял лук и натянул тетиву. Он уже готов был выпустить стрелу, но тут откуда-то снизу раздался нечеловеческий вой. От подножия скал отделилась корявая, оборванная фигура. Воздев над головой обломок песчаника, существо кинулось к большому самцу. Миг – и все стадо взлетело на уступы, только пыль взметнулась из-под копыт. Тот, кто выл, выронил свой камень, упал на колени и глухо зарыдал.

В первую секунду Йоль был так зол, что чуть не всадил ему стрелу между лопаток, во вторую – с изумлением узнал в безумном оборванце своего земляка Томаса. От этого желание приласкать его кремневым наконечником поначалу лишь усилилось, но молодой хелит совладал с обуявшей его яростью. Может, Томас вовсе и не виноват? Либо его самого бросили на высокой лежке – недаром Йолю все слышалось сычиное уханье – либо с деканией произошло нечто такое, чего Амвросий никак не предвидел.

Как можно тише альбионец выбрался из своей ниши и соскользнул вниз. Грохот рушащейся воды заглушал шаги и шорох осыпающихся мелких камешков. Вдобавок, Томас был настолько разочарован своей неудачей и измучен голодом, что ничего не заметил, пока кинжал недавнего товарища не прижался к его кадыку. Незадачливый парнишка дернулся и захрипел.

- Спокойней, - проворчал Йоль. – Если ты еще не совсем утратил разум и дар человеческой речи, кивни.

- Как же я кивну, - выдавил земляк, - если ты держишь нож у моего горла?

Франк громко фыркнул. Даже в этом плачевном состоянии Томас не утратил ни острого языка, ни прежней бойкости.

- И верно. Тогда не кивай, а просто расскажи мне, что с тобой произошло.

- Ты же не вскроешь мне глотку после того, как я расскажу? Помни, мы ведь друзья.

«Левантийский шакал тебе друг», - подумал Йоль и ничего не ответил.

Томас прокашлялся и, все так же стоя на коленях, заговорил.

***

По словам земляка, он заухал сычом, как только крылатые тени отделились от своих скальных сот и устремились к площадке, где на камне покоился Йоль. Однако по какой-то причине остальные воины декании не поспешили на помощь товарищу.

- Видать, - раздумчиво произнес Томас, - очень уж Гаю не хотелось выкладывать те два сестерция. А может, Амвросий решил, что слишком много о себе мнишь, и не бывать у отряда двум командирам.

Так или нет, но светловолосый хелит тихо сидел в своем гнезде и ждал, чем все кончится. Нельзя сказать, что его поведение было неразумным – ведь, расправившись с Йолем, твари вполне могли накинуться на воинов Апейроса. Каково же было изумление Томаса, когда его земляк воздел руку со схизматиконом и прокричал что-то на эллинском, как истинный катартир, и паскудные гули сгинули в синей вспышке небытия.

- Кабы я знал, что милорд катартир, - угодливо проскрипел Томас, - сразу вел бы себя почтительней и другим бы наказал.

- Что же случилось дальше? Отчего вы не помогли мне, когда я расправился с нечистыми?

- А ты, Франк, - так и не нащупав равновесия между панибратством и подобострастием, ответил Томас, - будто бы впал в беспамятство, и неудивительно – гули знатно подрали тебе кишки. Я только было собрался спуститься и перевязать тебя, но тут остальные начали ссориться, а потом Гай оттолкнул Амвросия и вышел вперед с копьем. И вид у него, скажу, был такой, будто он собрался довершить начатое гулями…

- И ты, конечно, не стал ему препятствовать, - язвительно ввернул Йоль.

- Я бы с радостью, да только мой арбалет остался притороченным к седлу, и что я мог сделать – спрыгнуть с утеса ему на голову?

- Что же ему помешало меня прикончить?

Земляк длинно вздохнул, чуть не порезавшись о кинжал, по-прежнему прижатый к его шее.

- Тут-то начинается самое страшное. Внезапно на Гая и на других налетел вихрь, настоящий смерч, и до того жуткий! Он выл и крутился, и из него будто кто-то смотрел черными мертвыми глазами с красными искрами…

Томас даже дернулся, пытаясь описать, до чего страшен был тот смерч.

- Он вроде никого и не убил, только вырвал из рук оружие и разбросал всех по земле.

Далее, по словам бедолаги, братья-хелиты повскакивали на коней и умчались прочь без оглядки, а за ними поскакала и лошадь Томаса. Парень сверху увидел лишь удаляющиеся клубы пыли, а затем над ущельем сомкнулась ночь. Томас кое-как сполз со своего насеста и побрел следом за отрядом.

- Что же ты не попытался спасти меня? – снова спросил Франк.

- Да как же. Смерч пронесся прямиком над тобой, я и решил, что твоя душа отошла к Апейросу.

Незадачливый хелит ковылял в темноте – ибо коварный серпик луны скрыли тучи – долгие часы, уже совершенно отчаявшись найти друзей и обратный путь. Какова же была его радость, когда он услышал впереди какие-то звуки – ржание коней и звон мечей. Лишь мгновение спустя он осознал, что в ущелье идет жестокая сеча.

Оставшиеся в седлах люди Амвросия, всего трое или четверо, яростно рубились с какими-то разбойниками в черном, с закрытыми черными повязками лицами. Нападавших было больше, и они одолевали, так что на помощь братьям – какое удивительное совпадение – Томас снова не успел. Спрятавшись в каменной осыпи, он разглядел хелитарха, которого убийцы пригвоздили копьем к земле. Остальных же чужаки не убили – воины Ордена еще шевелились. И только тут Томас заметил некую деву в тусклых одеждах, с темными распущенными волосами. Дева приблизилась к предводителю головорезов, и, о диво, тот не причинил ей вреда, а глубоко поклонился.

Рассказ нравился Йолю все меньше и совсем разонравился тогда, когда Томас поведал о дальнейших поступках девы. А та, равнодушно приняв поклон, по очереди подошла к каждому из раненых и умиравших. Склоняясь над ними, она нашептывала некие слова, а потом, как показалось Томасу, целовала в лоб. Земляк готов был поклясться, что, когда губы девы касались кожи несчастных, там проскакивала словно светлая искорка, или капля, или, может, невесомый, похожий на жемчужину шарик – и ведьма его поглощала, после чего хелиты переставали двигаться, и жизнь покидала их окончательно.

- Клянусь, она пожирала их души! Брат мой, помнишь ли ты бесноватого дервиша, которого мы встретили за пять дней до похода? Того, которого Амвросий велел гнать плетьми? Так он все твердил, что в горах живет ведьма-силата, прикидывающаяся даэной, проводницей в их поганый языческий рай. А на самом деле бесовка выпивает людские души… Поручусь чем угодно, это она и есть!

Йоль уже не сомневался, что это она и есть, а потому без особого интереса дослушал, как Томас, обуянный ужасом, умчался прочь, и как скитался в скалах, потеряв и меч, и дорогу, и надежду выбраться отсюда живым. От голода он почти утратил рассудок, питался скорпионами и пойманными ящерицами, и его чуть не ужалила змея…

- Как я рад, что ты жив и что ты нашелся, брат! – под конец радостно выпалил земляк. – Уж теперь-то мы точно сумеем отыскать обратный путь и не помедлим в этих вонючих горах, а отправимся прямо в Керак…

Слова Томаса оборвались влажным хрипом, потому что кинжал Йоля рассек его горло.

Глава 5. Горькие истины

Йоль ополоснул руки в чаше под водопадом и некоторое время сумрачно глядел на алые, быстро исчезающие разводы на поверхности крошечного озерка. Протер кинжал, вложил в ножны. Наполнил флягу. И глубоко задумался.

Казалось, не было лучшего момента раз и навсегда распрощаться с силатой. Конечно, еды у него с собой нет – если не считать тела злосчастного Томаса, но до такого хелит еще не опустился – зато есть лук, стрелы, меч и кинжал, и полная фляга. Жаль, что он не прихватил Самума, но водопад был недалеко от пещеры, и ему хотелось размяться. К тому же норовистый асилец мог своим ржанием спугнуть сторожких коз.

Что ж, он может быстро вернуться к обители Джинан. Есть шанс, что силата еще не пришла обратно после своей ночной вылазки. Обычно она появлялась не раньше полудня, а – тут Йоль вскинул голову – до него оставалось несколько часов. Значит, оседлать Самума и убраться подальше. Почему-то Франк не сомневался, что дорогу к людям отыщет. Но… Но ведьме прислуживают какие-то головорезы в черном, это раз. Да и сама джинния, дочь южного ветра, могла перемещаться очень и очень быстро. Это два. И три – он загибал пальцы, как в детстве, когда взвешивал достоинства и недостатки какого-нибудь своего плана – он обещал ей помощь, если Джинан спасет его жизнь. Она спасла. И, кажется, не раз, а как минимум дважды – от нутряной гнили и от человеческой гнили в лице мерзавца Гая и прочих достойных воинов декании.

Йоль угрюмо посмотрел на три загнутых пальца, большой, указательный и средний. Так же он решал, совершить ли набег на яблочные сады окрестных вилланов и стоит ли подглядеть за оруженосцем отца, Йориком, и его рыжей девкой в овине.

Теперь следовало взвесить все риски. Первый: силата убьет его и выпьет душу – судя по всему, таково было ее излюбленное кушанье. Эту мысль он сразу отмел. Если бы убийство входило в планы Джинан, она бы давно уже их осуществила. Второе. Услуга, о которой она попросит его, окажется ему не по силам. Йоль покачал головой. Значит, валяться в ее пещере, пить ее отвар, принимать заботу ему по нраву, а вот отплатить за свое спасение он не способен. Ну уж нет. И, наконец, третье… теперь он загибал пальцы не правой, а левой руки. Третья опасность заключалась в том, что он загубит свою душу, общаясь с пустынной ведьмой, и лишится покровительства Апейроса. Или покровительства Вакария, если патрон об этом прознает. Только коммодор Сирии и Палестины сам не гнушался общества джиннов, а, точнее, одной девицы из племени ифритов, так что какие обвинения он сможет предъявить своему ученику?

Решив так, Йоль встал с камня, подобрал связку стрел и лук и зашагал к обители силаты.

***

Она ждала его там, у входа, чуть по-птичьи склонив к плечу голову с распушившимися от ветра темными волосами. И отчего-то сменила свой рыжевато-серый, пропыленный халат, который так отлично прятал ее среди ржавых камней и песка, на шелк глубокого цвета индиго.

«А ты красива, - подумал хелит, поднимаясь к пещере. – Но еще более опасна».

- Значит, ты вернулся, - медленно, певуче сказала силата.

- Ты все видела?

Она кивнула и, чуть промедлив, проговорила:

- Ты все знаешь. И считаешь меня людоедкой. Не лучше вонючих падальщиков-гулей, ведь так?

Она пристально всмотрелась в его лицо своими черными, с искрами пламени очами, словно ее и правда интересовал ответ на этот вопрос.

- Гули пытались меня сожрать, - ровно ответил Йоль, - а ты спасла и приютила. Так что нет, не считаю.

Силата шагнула к нему, почти робко взяла за руки. Глядя снизу вверх – так, стоя вплотную, она оказалась почти на голову ниже альбионца – произнесла:

- Ты странный человек, Франк Йоль. Я таких еще не встречала. Наверное, это древняя кровь…

Хелит невольно передернулся. Он уже слышал про древнюю кровь. Это было пять лет назад, в подземельях Триновантума, и больше слушать ему про это не хотелось. Однако и дочь царя Шахрияра говорила что-то такое или почти такое… И мать, Эйлин Ни Мах, уроженка Зеленой Эйре, все твердила, что в жилах его отца и в его собственных течет кровь рода Пендрагонов. Пора было положить этому конец. Он сильно сжал запястья джиннии, так, что глаза ее широко распахнулись, и в них мелькнуло удивление.

- Говори, что знаешь. Какая древняя кровь? Ты поэтому не позволила мне умереть?

Для убедительности он легонько тряхнул силату, и та обиженно отступила, высвободив руки из его хватки.

- Великая Мать не одобрит, если я тебе расскажу. Впрочем, я ей не служанка, хотя говорят, что всякая женщина есть воплощение Кибелы. К тому же ты сочтешь это сказкой, потому что не веришь, Франк Йоль, даже в собственного Безликого бога.

Она развернулась и шагнула к темному зеву пещеры. Попутно провела рукой над сваленными в кучу ветками смолистого можжевельника, и по ним заплясало синее пламя. Скрылась в темном отверстии входа и почти сразу появилась оттуда, неся помятый бронзовый кувшин с длинной ручкой и изогнутым носиком и бурдюк с водой. Затем вынесла ступку с пестом и сделала альбионцу приглашающий жест. Йоль понял, что она собралась варить свой черный напиток, который удивительно приятно пах, но был страшно горек на вкус. Джинния пила его из небольшой глиняной пиалки и пару раз угощала чужеземца. Поначалу он решил, что проглотил очередное лекарство – покорно выпил, закашлялся и чуть не сплюнул. Его хозяйку это очень развеселило.

Силата опустилась у костра, скрестив ноги. Йоль уселся напротив. Джинния опустила в ступку горсть черных обжаренных зерен и принялась неторопливо растирать их каменным пестиком – ни дать ни взять, ведьма из Коннахта, о которых так часто говорила ему мать, толчет свое волшебное зелье. Скальную площадку огласил суховатый хруст, а ноздри хелита защекотал чудный запах: нагретая на солнце продубленная кожа, сажа, древесная смола и перезревшие финики.

Джинан ссыпала маслянистый темный порошок в кувшин и залила его водой из бурдюка. Водрузив сосуд прямо в гущу тлеющих можжевеловых углей, она замерла. Франк наблюдал за ее тонкими, смуглыми пальцами. Пустынница не прикасалась к металлу, но стоило ей сделать едва заметное движение ладонью над горлышком, как синеватое пламя под днищем кувшина вспыхивало ярче.

Когда черная, словно деготь, пена поднялась к самому краю, силата ловко отставила кувшин в сторону, давая напитку осесть, а затем повторила все сначала. Запах стал еще сильнее, смешавшись с дымом от горящих ветвей. Джинан разлила дымящееся зелье в две крохотные глиняные пиалы и одну протянула альбионцу. Он покорно принял напиток, хоть чуть не обжег пальцы о стенки пиалы – и, говоря откровенно, охотней бы нюхал это варево, чем пил. Сама Джинан сделала небольшой глоток и прикрыла веки с густыми ресницами.

- Ты ведь знаешь о том, что твои братья зовут енохианской ересью? Якобы ваш господь Апейрос вовсе не безликая тень, поглощающая всякое живое дыхание, а ангел огня, посланный с небес для укрощения разбушевавшихся бизантийских богов?

- Я слыхал такие богохульные речи и прекрасно знаю, что ангел огня является за теми, кто их произносит, - холодно ответил Йоль.

Впрочем, он был удивлен – нечасто услышишь лекцию по теологии от пустынной силаты.

- Вы, люди, постоянно убиваете своих мудрецов и пророков, - сердито отставив чашечку с напитком, проговорила она. – Но, по счастью, в моих владениях не рыщут катартиры, и ты сам задал мне вопрос, так что слушай. Подобное уже случалось тысячелетия назад. Огромный срок для вас, смертных, а для нас дело нескольких поколений, и память еще свежа. Мой дед говорил, что великий Ахурамазда создал три рода существ. Ангелов, детей небесного света, для служения. Джиннов, детей бездымного пламени, для владения морем и сушей и всеми богатствами земными. И людей, чтобы могли работать на земле, приукрашая ее лицо.

- Уж конечно!

Йоль фыркнул так громко, что раскаленные брызги полетели во все стороны.

- Справедливый Ахурамазда создал смертных для рабского труда и мучений, как же могло быть иначе?

- Не перебивай, - нахмурилась джинния, сведя к переносице смоляные брови. – А то ничего не скажу.

Альбионец со злости залпом проглотил все пахучее зелье из своей чашки, так, что у него аж скулы свело, и изрядно обожгло язык. Зато не будет впредь пускать его в ход, когда не надо. Впрочем, надолго Франка не хватило. Глотнув воды из бурдюка, чтобы смирить жар в глотке, он глумливо продолжил:

- Допустим, так и есть, просвещенная силата.

- Я суфия, - по-прежнему хмурясь, сказала Джинан. – Суфия, дух южного ветра. Обращаться ко мне «силата» все равно что сказать тебе «эй, человек», а не «воин», «хелит» или «уроженец Альбиона».

- Хорошо, просвещенная суфия, - ничуть не смутился Йоль. – Позволь спросить тебя – если Ахурамазда сотворил только ангелов, джиннов и людей, откуда взялись другие духи и божества? Боги словенских и северных земель, и Древнего Бизантиума? Ваши дэвы и гули, или ракшасы из Хинда, или наши брауни, кэльпи, сэлки?

Джинан упрямо тряхнула густоволосой головой.

- Все они родились от нечестивых союзов джиннов с...

- С кем? – с невинной улыбкой поинтересовался Йоль. – С кем должен был возлечь джинн, чтобы появился словенский оборотень-волкодлак? Неужто с волчицей?

Силата вскочила, опрокинув остатки своего варева в костер, и устремилась к пещере. Йоль, легко перешагнув через затухающие угли, схватил ее и развернул к себе – и очень зря, потому что там, где мгновение назад стояла хрупкая девушка в синем, взвился яростный вихрь. Смерч отшвырнул хелита прочь, запорошил глаза пылью, а из сердца свирепо крутящейся воронки на него уставился мертвый, тяжелый взор…

- Только попробуй еще раз дотронуться до меня нечистыми руками, человек, и пожалеешь, что мать исторгла тебя на свет, - просвистел яростный ветер.

Вот тебе и вся справедливость.

Джинан дулась на Йоля целых два дня, и сердилась бы куда дольше, если бы хелиту не стало хуже. Возможно, его поход к звериному водопою не прошел даром, или так сказался гнев джиннии – но следующим утром лихорадка вернулась. Джинан ушла, так что Йоль попил застоявшейся, пропахшей дегтем воды из фляги и пожевал корешков. Сейчас он не отказался бы даже от остатков дрянного горького варева, но оно выплеснулось в костер. Воина сильно лихорадило. Завернувшись в плащ, он долго смотрел на то, как свет скользит по полу пещеры, а потом забылся горячечным, рваным сном. Во сне гули вновь пытались его выпотрошить и гнилозубо скалились, а после какие-то козлоногие люди скакали вокруг, стуча в огромные бубны, и голые девки, бесстыдно вывалив груди, предлагали ему свою любовь. Так он прометался до следующего утра, пока не вернулась суфия.

Обнаружив хелита в таком плачевном состоянии, дева ветра прежде всего обработала его рану, а потом протянула сосуд с той самой солоноватой водой.

- Что в нем? – прохрипел Йоль, пока силата, придерживая его за затылок, пыталась влить в его рот чуть горчащую влагу.

- Мои слезы, чужеземец, - спокойно ответила она.

Хелит всмотрелся в ее глаза, бездонные, словно самая черная бездна в этих хребтах и отрогах, и сказал так:

- Не зови меня чужеземцем, Джинан. Я Франк.

- Я знаю, - улыбнулась она, и улыбка ее была острее ножа и слаще горного меда. – Хорошо, Франк.

***

Позже, когда недуг отступил, и лихорадка перестала терзать воина, Джинан сказала:

- Я узнала ответ на твой вопрос, Франк. Творение не всегда было таким, как сейчас. Например, дэвы, созданные Ахурамаздой как благословенные помощники, впали во зло Аримана и были за то уничтожены маридами и ифритами. Так же и с малыми божествами и духами – то были просто неудачные попытки. У вас, людей, тоже есть отголоски этих легенд. Про брак Адама и Лилит, первоженщины из племени джиннов. Хадиши говорят, что старший из сыновей Адама, Каин, не был выношен Хавой, что его родила Лилит, и оттого на нем и на его потомках лежит клеймо проклятья.

Франк, приподнявшись на локтях, нахмурился.

- И у кого же ты узнала этот ответ?

- Неважно.

Он прищурился, глядя на темный силуэт суфии, четко вырисовывавшийся на фоне света, бьющего из устья пещеры.

- Не у того ли, к кому ходишь почти каждую ночь?

Джинния, резко развернувшись к хелиту, сверкнула очами.

- Тебе, смертный, нет дела до того, к кому я хожу и зачем.

- Значит, я прав.

Он сел, опираясь о прохладный камень стены.

- Зачем ты спасла меня? Явно не от избыточного человеколюбия. Для чего тебе понадобился катартир?

Джинния закусила губу и промолчала, но Йоль был упрям. Нащупав след, он редко упускал добычу.

- Тебе нужно изгнать какого-то духа в небытие Апейроса, верно? Потому, увидев, как я разделался с гулями, ты решила, что я могу быть полезен. Так? И от кого же ты желаешь избавиться? Это и есть твой безымянный друг, который поведал тебе о неудачных творениях Ахурамазды?

- Ты очень умен, Франк, - медленно улыбнулась силата. – Но это не принесет тебе счастья. Да, это так. Ты все разгадал совершенно верно.

Молодой хелит возрадовался своей проницательности, и все же легкий холодок пробежал у него между лопаток. Внутренний голос, который весьма напоминал голос коммодора Вакария, проворчал: «Слишком уж быстро она согласилась».

И умолк.

- Расскажи мне о нем, - потребовал Франк. – Кто он такой, чем угрожает тебе, и почему ты хочешь от него избавиться.

А история про Великую Мать и древнюю кровь, текущую в его жилах, вылетела у альбионца из головы. И очень зря.

Глава 6. Зверь из прошлого

В тот день Джинан ему не ответила, зато на следующий приволокла козленка со сломанной шеей. Свалив его у ног хелита, она сумрачно сообщила:

- Вижу, для того чтобы залечить плоть, тебе нужно мясо. Вот, ешь. И больше не ходи никуда без моего ведома. В этих горах опасно.

«Да, потому что тут живешь ты, прекрасная пожирательница душ», - подумал Йоль, но на сей раз сумел промолчать.

Содрав с козленка шкуру, воин выпотрошил его, разделал и поджарил на огне. Козлятина сильно пахла и без соли и приправ была не столь хороша, как у поваров во дворце Вакария – но он ел так жадно, что суфии пришлось чуть ли не силой вырывать у него куски мяса.

- Не надо так много. Тебе будет плохо.

- Ты так и не сказала мне, - с сожалением глядя на остывающее жарево, ответил Йоль, - зачем я тебе понадобился. Кого я должен отправить к Апейросу, и почему ты не можешь справиться с ним сама?

Суфия уселась у костра, потупившись и подогнув ноги. Ветер чуть развевал ее чудные темные пряди – это притом, что в ущелье царило полное безветрие.

- Я не знаю его имени, Франк. Это древний марид. Он из харасы, личной гвардии царя маридов Гатшана, и сражался во многих войнах с дэвами и ифритами еще тогда, когда твои предки, завернувшись в шкуры, ели сырое мясо в пещерах. Он чем-то прогневал Гатшана, до того, что царь почти уничтожил его тело и истерзал душу. Затем он бежал, или ему позволили бежать, и скрылся в этих горах. Марид полубезумен. Он поймал меня и чуть не выпил мою суть, но я уговорила его, что буду приносить ему пищу…

- Души смертных? Вот для кого ты их таскаешь? – нахмурился Йоль.

Джинан молча кивнула.

- Он хотел и твою, но я уговорила его подождать. Мой хозяин знает о тебе, и ему вовсе не нравится, что я приютила тебя, так что остерегись…

- Пусть сам остережется, - проворчал хелит.

- Его не так-то просто убить.

- Но ты решила, что я на это способен, верно?

Джинния вздохнула.

- Вы, люди, слабы телом и духом, и жизнь ваша мимолетна, как порыв ветра над пустыней. Но ваша магия… То, что вы зовете лимбикой. Она сильна.

Йоль встал, в два шага обогнул костер и опустился на колени рядом с суфией. Приподнял ее острое лицо за подбородок, заглянул в глаза цвета ночи и горящей смолы.

- Ты веришь, что я могу с ним покончить и освободить тебя? Ты этого хочешь?

- Да. Хочу, - почти беззвучно выдохнула она.

Дыхание ее пахло зрелой амброй и цветущими персиковыми садами, и воин сам не понял, как прикоснулся губами к горячим губам джиннии. Она оттолкнула его. Но не сразу.

***

Прошло еще несколько дней, и Франк заявил, что готов сразиться с маридом. Джинан посмотрела на него с сомнением, однако возражать не стала.

Они двинулись в путь, когда тени уже начали заметно удлиняться. По словам суфии, старое чудище было слабей всего на рассвете и на закате. Самодельный лук хелит оставил в пещере – пользы от него против такого врага ждать не стоило – но прихватил меч и кинжал. Натянул он и изодранную кольчугу. Джинан шагала впереди, скользя между скал и порой почти исчезая в тенях. Пару раз воину казалось, что джинния вообще сбежала, бросив его посреди безводных ущелий и склонов, но та каждый раз объявлялась вновь. Путь вел в гору. Справа и позади осталась мрачная стена с сотнями черных нор – пристанище гулей. В конце концов Йолю пришлось карабкаться по почти отвесному обрыву, где хрупкая ржавая порода крошилась под пальцами. Джинан вспорхнула наверх легким ветерком, а воин сотню раз проклял себя за решение облачиться в порванный на животе, но оттого не менее тяжелый хауберк. Все же он не полностью восстановил силы.

Взобравшись на кручу, он обессиленно растянулся на узкой площадке. Перед ним, не более чем в дюжине шагов, вздымалось мощное тело утеса, в котором сквозила узкая дыра – словно нанесенная мечом рана.

- Он здесь, - шепнула суфия. – Я чую его смрад.

Франк выпрямился и повел носом. Пахло пылью, как и везде на этом бесплодном плато, но к запаху пыли примешивался ощутимый душок гари и чего-то еще… Гнили? Болезни? Нет. Так несло от старых, потрескавшихся и обветшавших доспехов, долгие годы впитывавших воинский пот. Сыроватая вонь поддоспешника, рассохшаяся кожа, проржавевшее железо… Пахло опасностью.

Альбионец подобрался, вытащил из ножен меч и сделал пару шагов к логову твари. Однако Джинан его опередила. Одним движением обогнав хелита, она выкрикнула фразу на незнакомом ему наречии – и растворилась в воздухе, словно ее никогда и не было. Лишь порыв горячего ветра обжег ему лицо, заставив вспомнить о несостоявшемся поцелуе.

Из расселины не донеслось ни звука. Ни рыка, ни скрежета когтей.

Франк Йоль сделал еще один шаг вперед, крепче сжимая стальную рукоять. Воздух внутри дыры не просто пах тленом и гарью – он вибрировал. Зыбкое, дрожащее марево, какое бывает над раскаленной жаровней.

Вдруг тьма внутри пещеры шевельнулась.

Марид не вышел. Он выдвинулся наружу, как кусок обугленной скалы, исторгнутый матерью-землей из неласкового лона. Суфия была права: чудовище почти лишилось своей былой формы, но то, что осталось, внушало ужас.

Древний воин царя Гатшана некогда был исполином, но за прошедшие века плоть марида посерела и съежилась. Сквозь глубокие трещины в прежде антрацитово-черной, а теперь пепельной коже не пробивалось пламя – его огонь едва теплился, словно кострище, подернутое золой. Переплетения мышц и жил, ребра и торчащие кости, остатки доспеха, вросшие в горелое мясо. Лица у него не было. Лишь два провала глазниц, из глубины которых сквозили яростные багровые искры, жалкие отблески былого величия. По камням, однако, скрежетали острые когти, и ростом он – даже согнувшийся почти вдвое и волочащий по земле кисти рук – намного превосходил своего противника-смертного.

Йоль ожидал, что тварь кинется на него. Он сжал схизматикон в левой руке и приготовился выкрикнуть формулу лимбического заклятья, однако древний дух вовсе не торопился и не изъявлял желания вступить в бой. Усевшись на корточки, марид почесал когтем лысый череп и заговорил. Голос его оказался неожиданно глубоким и звучным. Как и при первом разговоре с Джинан, Йоль не понял, на каком языке к нему обращаются, будто слова возникали прямиком в голове.

- Значит, она это сделала. Вот и верь после этого женщинам, верно, маленький солдат? Вижу, ты пришел добровольно, так скажи, чем она тебя соблазнила? Были ли ее поцелуи сладки? Или, может, она обещала тебе земную власть и славу, богатства десяти царей?

«Пока можешь бить – бей», - поучал его Тертулл Вакарий.

Пару раз он снисходил до тренировочных поединков с учеником.

«Враг может попытаться заговорить тебе зубы. Нащупать слабину. Но запомни одно, мальчик – если вместо нападения противник пускается в разговоры, он чувствует либо собственную слабость, либо такую силу, что не придает тебе никакого значения. А это, независимо от того, насколько он на самом деле силен, тоже слабость».

Подняв схизматикон, Йоль выставил его перед собой, так, что разомкнутый деревянный круг на цепочке оказался между ним и маридом. Его губы уже сложились для того, чтобы произнести заклинание, слова готовы были сорваться с языка – но марид выкинул вперед внезапно удлинившуюся лапу и сомкнул пальцы на кулаке Йоля. Дерево амулета затрещало, рассыпаясь. С ним затрещали и кости человека. Он не сдержал крик боли.

Марид шутя вздернул его в воздух, так что хелит повис в двух футах над землей. А когти все сжимались, расплющивая кисть, вонзаясь в плоть.

- Слишком уж ты скор. Я ждал тебя так долго. Мне хочется поговорить.

«Ждал меня? Почему меня?» - мысли истошно пронеслись в мозгу Йоля, а правая рука с мечом уже сама нанесла удар – прямо по запястью твари. Клинок со звоном вывернулся из пальцев хелита и полетел на камни. С тем же успехом можно было рубить железное дерево или каменный столб. Тогда Йоль выхватил из ножен на поясе кинжал и попытался вонзить в терзающую его руку. Бесполезно. На сей раз металл прошел сквозь плоть марида, как сквозь дым, хотя Франк мог бы поклясться – когти, вонзившиеся в него, вполне материальны.

- Бесполезно, маленький солдат. Но мне нравится, что ты бесстрашен. И все же я не хочу слишком сильно повреждать твое тело, так что лучше перестань сопротивляться.

- Сдохни, пещерная крыса, - прохрипел хелит.

Марид легонько тряхнул его, но так, что от боли в раздробленной кисти на миг помутилось сознание.

«А теперь можешь и поговорить, - издевательски произнес Вакарий в его мыслях, - все равно больше делать тебе нечего».

Смирив ярость, Йоль, по-прежнему болтаясь в воздухе, процедил сквозь зубы:

- Для чего тебе понадобилось мое тело, пустынная падаль? Ты же жрешь души, которые тебе притаскивает твоя потаскуха-любовница.

Похоже, он угадал, потому что на сей раз встряска была сильнее – так, что клацнули зубы, а плечо и руку прострелило огнем. Заныла недавняя рана на животе.

- Она тебе не рассказала?

Только сейчас Йоль заметил, что отчетливо видит лицо чудовища там, где раньше было лишь пламя и тени. Опаленное, иссеченное морщинами, с острыми чертами и кривящимися в усмешке угольно-черными губами. Может, он уже настолько приблизился к смерти, что обрел способность видеть находящееся за гранью бытия?

- Впрочем, это в обычае моей милой Джинан. Она довольно скрытна, - продолжил марид. – И у нее есть для этого основания. Ведь я истребил всю ее семью, а ее неоднократно принуждал к соитию, прямо там…

Он кивнул себе за плечо, на зияющую расселину.

- На куче гнилого мяса и костей. Не слишком завидная судьба, верно, маленький солдат? Неудивительно, что она пошла на небольшую сделку с совестью. Сначала на одну, принося мне людские души. Потом на другую, приведя тебя.

- Почему меня? – прошипел Йоль.

Виновность или нет суфии была ему сейчас глубоко безразлична. Все существа хотят жить. Он – уж точно не меньше, чем джинния.

- Она не объяснила тебе, - снова констатировал марид. – Ну что ж, выбирай – я могу закончить твои мучения прямо сейчас или продлить их рассказом.

- Я, пожалуй, еще помучаюсь, - ответил хелит.

- Как пожелаешь.

И создание из первородной тьмы начало рассказ.

***

«Как известно, Ахурамазда, да будет проклято его имя и все его творение, сотворил три рода существ. Ангелов, тех, кого мы называем «забания», детей небесного света. Джиннов, детей бездымного пламени – для того, чтобы заселить землю и владеть ей. И людей, низших созданий, которые должны были служить джиннам. Однако некоторые из младших забания, увидев, что дочери людей красивы, стали входить к ним и возлежать с ними, и оттого родились нефилимы – могучие и грозные гиганты. Они были сильны, как их отцы, но обладали смертным телом, как матери, и это приводило их в ярость. Нефилимы возненавидели и людей, и джиннов, и обрушили на них свой гнев. Так началась великая война, которой не было конца, потому что даже самые могущественные из джиннов не могли справиться с потомками забания. Смертные тела, прокаленные светом небес, были крепче камня и стали, и не поддавались их оружию. В битвах испарялись целые моря, почва потрескалась и стала сухой и безжизненной, и не давала зерна. Горели леса, гибли живущие в них птицы и звери. Тогда некто – одни говорят, что тогдашний владыка джиннов, а другие, что маг из людского племени хадишей – призвал в этот мир великого ангела, повелителя небесной харасы. Смертные зовут его Метатроном, Писцом и Князем Лика, а мы Идрисом ас-Сари, тем, кто стирает небеса.

Он явился на землю и начал вершить суд, и уничтожил большую часть нефилимов, но некоторые из них скрылись в глубоких горных расщелинах, и яростное пламя их пощадило. После, когда все кончилось, и Идрис-ас-Сари вернулся в седьмую сферу, они выползли из своих укрытий и рассеялись по миру. Поверженные гиганты мешали свою кровь со смертными, и их потомки стали обликом походить на людей. Однако праправнуки нефилимов сохранили в себе малую частицу света забания, и плоть их куда крепче плоти обычных людей, и огонь горит в них ярче обычного. Сейчас осталось мало таких, но мы, первородные джинны, можем учуять древнюю кровь. Тела потомков нефилимов способны вместить в себя и небесный свет, и наше пламя, тогда как обычные смертные рассыплются в прах, если в них войдет подобная сила. О дальнейшем, человек, ты, полагаю, догадываешься».

***

Франк выслушал историю марида со странным равнодушием. Может, виной тому были боль или слабость, а, может, причину следовало искать в том, что он судорожно размышлял, как бы помешать проклятой бестии захватить его тело.

- Значит, - медленно произнес хелит, - ты хочешь вселиться в меня? Но что это тебе даст? Только судьбу смертного. Если в крови Пендрагонов, о которой твердила моя мать, и правда течет частица ангельского света, то она уже давно разжижилась, как вино, которое слишком усердно разбавляли водой. Ты проживешь недолгий век и сгинешь, как все мы, и тебя сожрут черви. Сомнительная победа для бывшего гвардейца царя Гатшана.

- Кто сказал, что я мечтаю о долгой жизни, недоносок? – прошипел марид. – Мне нужна только месть. Твоя плоть, сколь бы ни была жалка, не поддастся огню величайшего из наших царей. Я явлюсь в покои малик-ат-Таджа Гатшана, предавшего меня и вышвырнувшего, как старого пса, чей срок службы истек. Я перерву ему глотку. Дальнейшее мне безразлично.

«Предательство порождает предательство», - говорил Франку его наставник.

«Значит ли это, что предавать нельзя?» - спрашивал пытливый юноша.

«Нет, мальчик мой. Предавать можно. Только не стоит это делать без крайней нужды».

Возможно, Гатшану не следовало изгонять в пустыню одряхлевшего воина. Возможно, и джиннии не стоило предавать того, кому она только что спасла жизнь, потому что мысли в голове альбионца роились чернейшие. Но сейчас требовалось решить вопрос понасущней.

- Хорошо, - выдохнул он. – Если уж мне суждено умереть, то пусть хотя бы мое тело послужит делу справедливости.

Если бы багровые угли глаз марида могли выражать сомнение, именно его бы они и выразили, но так пламя просто мигнуло и вспыхнуло вновь, куда ярче.

- Однако, - продолжил альбионец, - какой тебе смысл вселяться в меня сейчас? Тебе придется долгие месяцы добираться до царского дворца, и мало ли что сможет произойти на пути. От тебя не сумела сбежать даже суфия, так что я точно никуда не денусь. Залечи мои раны, зарасти раздробленные кости в руке – ведь, возможно, она пригодится тебе в бою. А затем суфия перенесет нас прямо ко дворцу малик-ат-Таджа Гатшана. Насколько я видел, она способна превращаться в свирепый вихрь, и ей это будет нетрудно. Там ты проведешь ритуал и закончишь свое дело.

Марид поводил серой лысой башкой, словно пес, почуявший незнакомый запах. Это был дух коварства, чистейшей его эссенции, прямо из алхимической колбы коммодора Вакария – однако древняя тварь была от рождения столь сильна, что не нуждалась в подобных уловках. Аромат вероломства был чужд ему, хотя Джинан могла бы преподать хозяину несколько уроков.

- Хорошо, - проворчал марид и наконец-то опустил человека на землю. – Сделаем, как ты сказал, только я не целитель. Пусть суфия довершит свою работу.

После этого он развернулся и побрел обратно в пещеру, не проявляя более к своему пленнику ни малейшего интереса.

«Да, пусть эта девка только появится, и уж тогда я отплачу ей сполна, чего бы мне это ни стоило», - проводив его взглядом, мрачно подумал хелит.

Глава 7. Ученик лимбика

Рука быстро посинела и распухла, мизинец и безымянный палец были неестественно вывернуты. Йоль подполз к скале, сел, опираясь спиной о нагретый камень, и с холодной отстраненностью подумал, что прикончит Джинан, если потеряет из-за нее левую кисть. О том, что будет, если он потеряет из-за нее и все остальное, хелит решил пока не размышлять. Солнце уже скатилось за драконьи хребты скал. Сумерки быстро обрушились на землю, как и всегда на юге.

С запада донесся тоскливый вой – должно быть, уцелевшие гули оплакивали родню, или просто ревели от голода. Ветерок чуть остужал пылающий лоб Йоля. Вскоре он почувствовал взгляд, сверливший его из-за ближайшей осыпи. Некоторое время хелит тешил себя мыслью, что это забредший в ущелья леопард решил наконец-то прервать его мучения – но к чему обманывать себя.

- Выходи, Джинан, - устало произнес он.

Джинния выбралась из-за груды рыжеющих в полутьме обломков песчаника. Вид у нее, против обыкновения, был растерянный и виноватый.

- Ты сердишься на меня? – тихо произнесла она.

Йоль улыбнулся.

- Похоже на то, что я сержусь?

Силата нахмурилась, пристально глядя на него.

- Вы, люди, когда сердитесь, кричите и машете руками, и уродливо кривите лицо. Ты спокоен и говоришь негромко, и улыбаешься мне. Значит, нет?

На миг перед мысленным взором воина промелькнул ряд соблазнительных картин, из которых изнасилование джиннии на груде гнилых костей была самой невинной. Однако он сдержался, и улыбка его не дрогнула. Глупая девчонка еще была ему нужна.

- Ты ведь отдала меня мариду не по своей воле, верно? Он убил твою родню, угрожал тебе. Мой патрон говорит, что не стоит винить слабых за их слабость. Они как пыль на ветру – не могут не срываться с места, подчиняясь чужой воле.

- Я не слабая, - сверкнула глазами суфия.

- Если так, почему повинуешься ему?

Девушка подошла ближе. Темно-синий шелк ее платья опять запылился и стал серыми с рыжими подпалинами, как шкурка песчаной лисы, как все эти проклятые края.

- Я не слабая. Просто он сильнее. И мне его жаль.

Великолепная сдержанность Йоля чуть не дала трещину.

- Жаль?

Улыбка превратилась в усмешку.

- Может, ты влюблена в него, дочь ветра, в этого вонючего горного тролля? Может, как в сказках моей родины, ты привела рыцаря ему на расправу, потому что связь между вами крепка? Тебе нравится, когда он задирает подол твоей юбки в смрадной норе? Нравится вожжаться с ним среди человеческих и звериных останков?

Голова Джинан дернулась, словно альбионец отвесил суфии пощечину. Несколько мгновений казалось, что она обрушит на смертного всю ярость самума, но нет – только отвернулась, глядя в быстро синеющее небо.

- Все же ты злишься. Это хорошо. Иначе бы я решила, что ты вовсе не человек.

- А ты умна, хоть и принадлежишь к роду безмозглых джиннов, - прошипел Йоль. – Собираешься лечить мне руку, как велел твой господин?

Девушка молча опустилась рядом с ним на колени, взяла в ладони его покалеченную кисть.

- Я попробую. Жаль, что ты обратился не к дочери Шахрияра – в слезах пери куда больше целительных сил. Но я сделаю, что могу.

Вскоре Йоль понял, что лучше бы не просил о помощи. Для начала джинния помогла ему избавиться от бесполезной кольчуги, что растревожило поврежденную конечность. Далее, ему стоило огромного труда сдержать стоны и болезненное мычание, когда Джинан, добыв несколько крепких и тонких сучьев можжевельника, по очереди выпрямила каждый из его сломанных пальцев. Затем, оторвав полоски шелка от платья, примотала ими сучки к поврежденной руке, по пальцу за раз. После, откромсав кинжалом Йоля уже половину подола, перевязала всю руку и соорудила ему петлю через плечо.

- Если выживешь, - критически осмотрев результат своих трудов, заявила суфия, - и если тела потомков нефелимов так крепки, как гласят легенды, то сможешь держать в ней меч. Сейчас я принесу воды.

Суфия уже начала вставать, но Йоль перехватил ее правой здоровой рукой за талию, прижал к себе и жадно поцеловал, почти укусил. На сей раз джинния вовсе не вырывалась, но и на поцелуй не ответила. После, отстранившись, взглянула ему в лицо.

- Почему ты это сделал?

- Почему смертные мужчины целуют девушек? – вновь ухмыльнувшись, проговорил хелит.

- Потому что их вожделеют. Но разве я не противна тебе? Я не твоей крови и возлежала с мерзким чудовищем.

«Посмотрим еще, кто из нас более мерзкий», - с мрачным удовлетворением подумал Франк.

У губ джиннии был вкус дикого меда, горького пепла и винных ягод. Или так ему показалось.

Позже, когда она все-таки ушла за водой, хелит поднял себя с каменного неуютного ложа и подошел к зеву расселины. Он не ошибся – оттуда отчетливо попахивало гнилью, как и давним пожарищем. Непонятно было, уснул ли марид или просто засел в своем логове, да и интересовало Йоля вовсе не это. Он осмотрел скалу вокруг узкого разлома, ведущего внутрь. Трещина тянулась высоко, до самого края утеса, постепенно истончаясь. Разумеется, рыцарь Ордена не тешил себя мыслью, что может как-то сдвинуть эту громаду, заставив ее раздавить марида. Вопреки своим жестоким словам, Йоль сомневался, что Джинан были по вкусу ласки чудовища. Если бы бывшего гвардейца Гатшана можно было удержать внутри, просто завалив вход, суфия давно бы это сделала – хотя бы ради мести за убитых родичей. И все же хелит отметил, что сделать это возможно. Сковать же беснующегося марида должно было нечто другое. Он огляделся, отыскивая что-то вроде чаши, и увидел наполовину похороненный под осыпью человеческий череп. Неужто он не первый, кого Джинан приводила сюда?

«Не первый. Но точно последний».

- Тебя-то мне и надо, братец, - сказал он, обращаясь к старому костяку.

Подобрав верхнюю часть черепа с пустыми впадинами глазниц, Йоль поставил ее на плоский валун неподалеку от входа. Затем, скрипнув зубами, кое-как взял кинжал в левую руку и полоснул себя по предплечью. Почти черная кровь закапала в чашу. Когда ее набралось достаточно, ученик коммодора Вакария обмакнул пальцы и принялся выводить на стене у входа в пещеру странный узор. Возможно, так только казалось в стремительно сгущавшейся темноте, но вычерченные им кровавые линии вспыхивали чуть заметными голубыми искорками.

Самым прискорбным в трудах альбионца было то, что он вовсе не испытывал уверенности в успехе. Вакарий показывал своему подопечному книги по лимбической магии, тяжелые фолианты и старые пергаментные свитки, но никогда не дозволял попрактиковаться. У Франка была неплохая память, так что линии диаграмм, позволяющих отделять бытие от небытия и дух от плотского мира, а также управлять богами и демонами, запечатлелись в его разуме – и только. Пока он чертил узор, призванный запечатать марида в его пещере, в голову лезли непрошенные мысли. Например, ходившая среди обучающихся в орденских сколах история про нерадивого ученика лимбика.

Случилось это несколько столетий назад, когда древняя наука лишь начала обретать новую силу, а границы вспрянувшего Бизантиума подвергались непрерывным атакам варваров. Один юный ученик был крайне недоволен тем, что мастер заставлял его убираться, готовить пищу и выносить срамной горшок, но вовсе не спешил раскрывать тайны священного искусства. Воспользовавшись отлучкой мастера, опрометчивый юноша открыл главную из его книг – и тут же призвал могущественного духа. Дух же, не мудрствуя лукаво, немедленно влез в тело глупца. Вспомнив эту часть истории, Йоль невольно поежился, однако продолжил свою работу. Далее коварный дух, повелевая телом отрока, сделал так, что смог переселиться и в плоть его учителя. После чего вдруг оказалось, что мастер необычайно искусен в тайных науках, и это позволило ему быстро продвинуться в Ордене – вплоть до того, что одержимый занял место Верховного Магистра. Он десять лет безмятежно наслаждался властью, пока один молодой, но чрезвычайно одаренный теург из Альбиона не разоблачил его и не низверг обратно в бездну.

Вакарий, услышав эту легенду от Франка на одном из уроков, долго потешался, а потом заявил, что подобными байками просто прикрывают подковерную грызню в Капитуле. И все же… Что, если нанесенные на стену знаки ошибочны и не удержат чудовище внутри, а, напротив, помогут ему вселиться в тело Йоля? Да и, говоря откровенно, хелит не слишком доверял их могуществу, как и историям о собственной крови. Если бы Годрик Йоль принадлежал к роду Пендрагонов, если бы в его жилах текла хоть капля небесного света, разве умер бы он от грудной болезни? Разве позволил бы Королевской Чуме разгуляться в своих владениях и унести жену?

Впрочем, особого выбора у Франка не было. Он уже выводил последние линии диаграммы, когда сзади раздался тихий вскрик и стук разбивающегося сосуда. Йоль резко обернулся. Джинан стояла у него за спиной, бледная в свете звезд. У ног ее растекалась лужа и лежали осколки разбитой глиняной чаши.

- Что ты… - начала она.

Йоль, метнувшись к суфии, закрыл ей рот ладонью правой руки, пальцы которой были еще измазаны в его свежей крови. Джинния рванулась, пытаясь освободиться, и тут из пещеры послышалось рычание и тяжелые шаги.

- Я не успел замкнуть диаграмму, - прошипел альбионец. – Сделай что-нибудь. Обрушь на него свод, завали выход.

Он отпустил джиннию. Та несколько мгновений смотрела на него безумно расширившимися глазами. Потом взглянула на расселину, где уже двумя багровыми углями вспыхнули глаза марида, и снова на него.

«Я пропал, - подумал Йоль. – Она и правда любит старого упыря или просто не решится на предательство».

Там, где только что стояла суфия, взвился яростный вихрь. Он закрутил воздух с такой силой, что Йоля отшвырнуло прочь и протащило по камням узкой площадки, чуть не сбросив с обрыва. А потом смерч ударил в скалу, словно колотушкой в гигантский гонг. От удара загудел весь склон ущелья. Посыпались камни. По грузной туше утеса побежали новые трещины. Несколько больших валунов грянулись с потолка пещеры, перекрывая выход… И все же Джинан не успела. Взбешенный марид выскочил на свободу – уже не серое, ссохшееся тело в узлах мышц, а смолянисто-багровое пламя, дым и пепел.

- Как ты посмела! - взревел он, обрушиваясь на вихрь-Джинан. – Ради кого, ради жалкого смертного?! Умри!

Воздушный поток заметался, удушаемый огромным облаком гари. Горы затряслись с новой силой. И в этой схватке исполинов никто не заметил, как Йоль, стоя на четвереньках, подобрал свой кинжал. Разорвал рубаху на груди, обнажая кожу, и прямо по ней начертил острием кровавый перечеркнутый круг, символ схизматикона.

- Τῷ ὀνόματι τοῦ Ἀπείρου, τοῦ παντοδυνάμου, τοῦ πανταχοῦ παρόντος… - прогремело в ущелье.

Почему-то жалкий человеческий голос перекрыл и свист ветра, и шипение черного пламени.

Два горящих ока уставились на хелита. Огромная пепельная рука потянулась… и застыла в воздухе. Круг на груди Йоля вспыхнул нестерпимым голубым светом. Вздох небытия рассеял пыль и каменное крошево, холод тяжелой ладонью придавил площадку перед расселиной… холод и запах плесени. Небытие сделало вдох, и огонь марида потух. На секунду в облаке серого праха проступили очертания огромного тела – могучие мышцы, широкие плечи, начищенный доспех, гордо вскинутая голова – а затем все исчезло, сгинуло, утянулось в открывшуюся в мироздании дыру. А дыра не смыкалась, пытаясь засосать в себя и вторую фигуру: хрупкий силуэт девушки с темными растрепавшимися волосами, в запыленном шелковом платье. Йоль, гневно вскрикнув, черкнул клинком по груди, поперек сияющей нездешней голубизной печати – и тяга небытия исчезла. Джинан рухнула на каменную площадку. Йоль, тяжело покачиваясь, еще миг простоял на ногах и упал следом за ней.

Глава 8. Схизматикон

Очнулся хелит от того, что к его губам поднесли нечто отвратительное, и ледяная вода, выплеснувшаяся из этого отвратительного, залила ему подбородок. Он открыл глаза, сощурился от ярких рассветных лучей, и поток воняющей железом и тленом влаги хлынул ему в глотку. Йоль сел – отчего немедленно закружилась голова и прострелило болью левую руку и грудь – и сильно закашлялся. И только потом присмотрелся.

Силата стояла на коленях рядом с ним. В руках у нее была та самая верхняя половинка черепа, еще в следах крови самого альбионца. На дне плескалась розоватая жижа, а от кости невыносимо воняло. Похоже, останки были не такими уж древними.

- Ты совсем спятила, джинния, - прохрипел Йоль, сплевывая на камни.

Он сидел у той же скальной стенки, только теперь вход в пещеру был завален валунами, опаленными маридовым огнем.

- Ты неблагодарен, смертный, - подняв смоляной взор, отозвалась суфия. – Из-за тебя разбилась моя чаша, в чем же я могла принести воду?

- Значит, это я неблагодарный?

Лицо хелита, до этого бледное, вспыхнуло от злости.

- Ты притащила меня на расправу своему приятелю, а, когда я сумел покончить с ним и отомстить за тебя и твою семью, ты еще смеешь говорить о неблагодарности?

Больше всего ему хотелось ухватить суфию за горло и хорошенько тряхнуть, но на это не было сил. Левая кисть болела, будто размозженная молотом. Ныло плечо. Ныли порезы на груди. Казалось, что во всем его теле не осталось ни одной целой кости.

Джинан, тряхнув вороной гривой, ответила воину высокомерной улыбкой.

- Ты забываешь, что до этого я дважды тебя спасла. Но ты прав, человек – джинн должен трижды отплатить за услугу, тем более оказанную тем, кто слабее его. Так скажи мне, чего ты хочешь? Может, разрушить для тебя дворец или построить город?

Хелит прикусил язык, чтобы не высказать то, чего желал на самом деле. Вместо этого он, глубоко вздохнув, выдавил холодную улыбку.

- Марид уничтожил мой схизматикон. Эта священная реликвия была дорога мне – не потому, что знаменует силу Ордена и служит в его ритуалах, а потому, что досталась мне от отца. Тот хранил ее много лет. Для него схизматикон был памятью о погибшем в Древних Землях друге.

Услышав это, Джинан потупилась – неужто и вправду устыдилась? Йоль сел ровнее и договорил:

- Прошу, принеси мне спил кипариса, чтобы я мог сделать себе новый. Тот, что достался мне от отца и погиб в лапах чудовища, был из кипарисовой древесины.

Джинния быстро кивнула.

- Я сделаю, как ты просишь. Но для начала нужно доставить тебя в безопасное место. Я всю ночь сторожила твой сон. Медлить нельзя. К вечеру тут появятся гули, а по ущельям ездят недобрые люди…

«Например, твои прислужники в черном», - угрюмо подумал хелит.

- Позволь мне отнести тебя в мое убежище, - совсем уж кротко промолвила суфия. – Я постараюсь не повредить еще больше твою руку.

На миг Йоль представил, как хрупкая дева тащит его на закорках, и чуть не поперхнулся снова. Потом сообразил, что джинния намерена обернуться вихрем, но и этого ему не хотелось.

- Нет уж, - проворчал он, - просто помоги спуститься с обрыва. Дальше я как-нибудь сам.

Поток воздуха подхватил его и, тихо покачивая, опустил на тропу внизу.

Позже, бредя по изнурительной жаре к пещере суфии, Йоль раз сорок проклял себя за то, что не позволил ласковым воздушным ладоням доставить его прямо до места – но гордость и злость ни за что не позволили бы хелиту в этом признаться.

***

Когда Джинан, угостив своего заступника черным горьким питьем и попотчевав вяленым на солнце мясом козленка, удалилась на поиски кипариса, Йоль не стал зря терять время. Хоть он едва держался на ногах, но выбрался из жилища джиннии и отправился на поиски. Ему казалось, что он видел то, что ему нужно, во время одной из своих вечерних вылазок. И действительно – у козьего водопоя высилась скала, вся заросшая темно-зелеными колючими куртинками диких каперсов, что так любили использовать в своих изысканных блюдах повара на кухне Вакария. Только интересовали молодого воина не плоды, а нежные бело-фиолетовые цветы, украшавшие по ночам эти неприглядные плети. Пользуясь кинжалом, он подрезал несколько цветущих побегов. Не раз помянул Апейроса и нечистого, уколовшись о шипы на жестких стеблях, и все же сумел доставить треклятые растения в пещеру.

Как раз вовремя, потому что еще до рассвета легкое дуновение ветра подняло перья и мелкий мусор на полу, и перед воином возникла Джинан. На ней опять было платье, на сей раз нежно-бирюзовое – джинния то ли успела наколдовать его, то ли где-то похитить – а в руках связанный узелком платок, расшитый шелковыми нитями.

- Вот, - она протянула платок хелиту.

Развязав его, воин обнаружил несколько аккуратных, тонких спилов золотисто-бронзового кипариса с темным узором годовых колец. Каждый примерно с его ладонь. Не иначе, джинния ограбила мастерскую столяра.

- Благодарю тебя, дочь пустыни.

Альбионец склонил голову и протянул ей пучок бледных ночных цветов в обрамлении круглых листьев.

- Что это? Зачем? – попятилась суфия.

- Затем, что ты прекрасна. Я знаю, что не достоин претендовать на твое сердце, но прими хотя бы эти цветы в знак моего восхищения. Ничего лучше я поблизости не нашел.

Джинния продолжала смотреть на подарок с сомнением.

- Понимаю, - горько вздохнул хелит. – К чему тебе жалкие подношения от какого-то смертного. Что ж, выброшу их…

Он сделал шаг к скальному порожку пещеры, однако суфия быстро метнулась наперерез и выхватила цветы из его рук. И негромко вскрикнула, уколовшись.

- Вот я дурак! Ты не сильно поранилась? Я совсем забыл про шипы и думал лишь о красоте лепестков…

Джинан молча смотрела на капельку крови, выступившую на указательном пальце. Кровь была темно-синей, насыщенного цвета азурита, даже почти кобальтовой. Йоль, недолго думая, оторвал относительно чистый лоскут туники и прижал к пальцу суфии, останавливая кровотечение. Дочь ветра подняла на него смятенный взгляд. Алые искры в ее глазах совсем потухли, и там остался лишь бархатный мрак ночи. Йоль, глубоко вздохнув, прижал губы к ее губам. Его окутал запах сандала и амбры, сухих розовых лепестков и горящих можжевеловых веток. Губы Джинан были горячи и чуть дрожали.

На сей раз суфия не отстранилась и ответила на поцелуй человека – а потому не заметила, как он спрятал измаранную ее кровью тряпицу за пояс. Тем более что и пояс этот вместе с остальной одеждой вскоре полетели прочь, подхваченные жаркой силой разбушевавшегося в пещере самума.

…Позже, когда любовники раскинулись на голых камнях, и Джинан кормила Йоля неведомо откуда добытыми винными ягодами, она спросила:

- Когда ты понял, что полюбил меня?

Альбионец ощутил легкий укол стыда – почти не болезненный, не сильнее, чем напороться на шип дикого цветка.

- Не помню, - солгал он. – Может, еще с нашей первой встречи. А ты, Джинан? Когда поняла, что я тебе дорог?

- Я видела тебя во сне, - тихо произнесла она, положив руку на его обнаженную и изрезанную ножом грудь. – Когда была совсем юной. Я всегда знала, что ты спасешь меня, а после погубишь.

Между лопаток хелита пробежал холодок – но, может, просто от стылой каменной плиты, на которой они лежали?

- После, когда меня пленил марид, я почти забыла о тебе и утратила надежду. А затем ты появился в ущелье смерти и расправился с теми гулями… и я снова вспомнила.

И Йоль, конечно, поверил бы ее рассказу, кабы бы не кости его предшественников у пещеры марида. Интересно, те несчастные глупцы тоже являлись ей во сне?

***

Суфия сильно бы усомнилась в любви хелита, если бы увидела, чему он посвятил следующее утро. Отправив Джинан на охоту за очередным козленком – запасы мяса закончились накануне – он взялся за кипарисовый срез. Выбрав тот, что потоньше, альбионец, с трудом удерживая спил дерева поврежденной рукой, кое-как продолбил дыру в его центре, чтобы пропустить полоску кожи и нацепить на шею. Затем сделал щель, размыкающую края амулета. Круг получился грубым, но хелиту было плевать. Найдя тряпицу со следами крови суфии, он чуть размочил темно-синие, похожие на особую гончарную глину чешуйки водой из бурдюка, а потом прижал лоскут к узорчатой поверхности кипариса. При этом прошептал некие слова, но так тихо, что услышал их разве что гуляющий по полу сквозняк. После надел амулет себе на шею и стал ждать возвращения суфии.

Много позже Йоль – не будь он воспитанником Вакария – подавал эту историю под совсем другим соусом. Он рассказывал о том, как разлучился в безводных ущельях Эдомеи со своим отрядом после нападения разбойников, как конь унес его, раненного копьем в живот, невесть куда, и как нежная суфия (степень ее нежности менялась в зависимости от того, насколько альбионец был пьян или насколько пьяным прикидывался) выходила страдальца в своей пещере.

На самом деле все было немного иначе.

Когда джинния в последних лучах заката вернулась с козленком, Йоль встретил ее на пороге жилища. Он сидел на камне и чертил прутиком в пыли какие-то знаки. Сбросив добычу с плеч, силата спросила:

- Что ты делаешь, любимый?

И наткнулась, как на острие клинка, на взгляд холодных серых глаз.

- Мой учитель, Тертулл Вакарий, - почти скучливо произнес Йоль, - не особенно старательно преподавал мне лимбику, но у него были другие достоинства. Например, он много рассуждал о предательстве. «Предательство, - говорил он, - является грехом непростительным. Предают обычно слабые духом, и тебе, мальчик мой, как человеку сильному, захочется их пощадить. Никогда так не поступай, потому что предавший единожды – предаст еще раз».

Джинния застыла на месте. И не потому, что была поражена словами Йоля, а потому, что вступила в пределы начерченной им диаграммы. На сей раз он использовал так мало крови, что след ее на камнях был почти незаметен.

- Джанум[1]… - одними губами произнесла она.

- Знаю, что ты мне скажешь, - продолжил хелит. – Что поступила так не по своей воле, что к тому тебя вынудили обстоятельства. На это мой патрон ответил бы, что бывают души как сталь, а бывают как воск. А твоя подобна песку, несомому ветром. Но я не буду жестоко карать тебя, моя пери, тем более что ласки твои пришлись мне по вкусу.

Джинан дернулась, но безуспешно. Линии печати не были наполнены истинной мощью и не удержали бы первородного джинна или божество, однако их вполне хватало на низшего духа.

- Кроме уроков Вакария, - холодно проговорил Йоль, - я помню и сказки своей матери. Ходили поганые слухи, что в юности, в Зеленой Эйре, она служила Трехликой, хотя отец казнил бы любого, кто осмелился бы бросить ей это в лицо. И все же в словах ее и в тех преданиях, что она пела мне вечерами вместо колыбельных, была сила. Так вот, старинные легенды гласят, что человек может подчинить волшебное существо, если завладеет его кровью или тем, что эту кровь заменяет, и заставит вселиться в подчиненный заклинателю предмет. Лимбика тоже такого не отрицает. Поэтому я предлагаю тебе выбор. Либо ты последуешь за мной в этом схизматиконе…

Тут он поднял кипарисовый амулет на кожаном шнурке.

-…либо твоя душа навеки отправится в пустоту Апейроса, Джинан. Так что ты выбираешь?

[1] Душа моя (гюлист.)