Кровью древа клянусь. Матерь богов II

Пролог. Разговор

«У меня же кругом идет голова, когда я описываю такое бедствие и передаю его памяти грядущих поколений, и я не могу понять, какую цель преследует Божья воля, так возвеличивая человека или место, а затем вновь низвергая их и стирая с лица земли по причине, нам совершенно неясной. Ибо нельзя же сказать, что все постоянно совершается у Него беспричинно, хотя Он попустил, чтобы Антиохия, красота которой и великолепие во всем даже и теперь, не исчезли бесследно, оказалась разрушена до основания рукой нечестивейшего из смертных».

Прокопий Кесарийский. «История войн 1. Война с персами»

«Смерть – один из богов, кто даров не приемлет, Кому жертв не приносят, хвалы не поют, и пред кем алтарей не возводят».

Эсхил. Фрагменты утраченных трагедий

- Не рассказывай ему!

- А кто мне запретит? Ты, что ли, сестричка?

…Говорят, что нет на свете ничего прекрасней садов Гюлистана. Тенистых, с прячущимися в кущах мозаичными фонтанами, с изящными золотыми решетками, оплетенными ветвями розовых кустов. Пурпурные лепестки, и персиковые, и кремовые, как кожа лучших туранских рабынь, лимонно-желтые, цвета огня и цвета последних лучей заката, цвета крови и пепла. Говорят, что нет на свете ничего прекрасней этих садов – но, конечно же, лгут. Ведь куда красивее цветов крылатые дочери царя ифритов Шахрияра, гордые царевны-пери: снежнокрылая Симург, Хумай с пророческим даром и лазоревыми очами… и Анка.

Впрочем, о красоте Анки легенд не слагают – больше об удали и воинском мастерстве. И зря, потому что она совершенна, и ее бронзовую кожу вовсе не портит узор из алых и синих завитков, тонких нитей, исчертивших лоб, подбородок и скулы…

- Не рассказывай ему, - повторяет Хумай.

Синекрылая сестра восседает на узкой кованой скамье в благоухающей розами беседке. Та, чьи крылья чернее ночи и красней заката над вершинами хребта Гиндукуш, стоит перед ней, подбоченясь, и хмурится. Солнце тускло блестит на ножнах ее меча-шамшира, с которым царевна не расстается даже под отцовским кровом.

- Асифа совсем утратила разум, - зло выдыхает она. – Ее допустили во дворец в знак примирения между нашими домами…

- Ее допустили? – криво улыбается Хумай, и бирюза ее очей сверкает, как море в солнечный и ветреный день. – Она дочь Гатшана, Анка. Законная дочь царя маридов. Она не какая-то наложница или рабыня…

- На что ты намекаешь? – взвивается ее сестра. – Уж не на это ли?

Она тычет пальцем себе в лоб, указывая на проросшую под кожей вязь.

- Никто не видит ничего унизительного в твоем происхождении, - вздыхает младшая сестра. – Никто, кроме тебя. Отец признал тебя, он даровал тебе бессмертие, ты равна нам с Симург во всем…

- Или вы так говорите, но не думаете. И уж точно так не думает наш отец. Иначе зачем ему эта маридская девка? Разве мы не достойны царства?

Хумай качает головой. Колышутся надо лбом перья всех оттенков сапфира и азурита.

- Ты знаешь, как он хочет сына. Он мечтает о нем уже долгие века.

- Он явно не мечтает о том, чтобы отродье Гатшана подарило ему сына от человеческого слуги. И я бы еще поняла, если бы эта мерзавка Асифа увлеклась одним из гвардейцев харасы, хазарпатишей или Бессмертных. Но ей полюбился какой-то скверный музыкантишка, играющий на танбуре! Можно ли снести такой позор, сестра? Тот, кого мы вынуждены будем называть братом – сын распутной маридской шлюхи и смертного-танбуриста!

- Тише, Анка.

- Я не могу молчать. Отец должен обо всем узнать.

Синекрылая печально улыбается.

- Ты не поверишь мне, сестра. Мне никто не верит. Но если он узнает – это навлечет на него, на нас, на Гюлистан неисчислимые беды. Этот мальчик станет нашей погибелью.

- Тогда тем более он не должен родиться!

- А вот это решать, - холодно произносит Хумай, - мы с тобой не властны.

ЧАСТЬ ЧЕТВЕРТАЯ. ЦАРЬ ЭФИРЫ Глава 1. Шаткий союз

Адепты Ахурамазды, или Ормазда, как называли это божество на меднозвенящем наречии Бизантиума, не чужды были винопитию. Однако они предпочитали благородные вина с изысканным ароматом – рубиновые и цвета граната, таящие сладость спелых гроздьев, и особенно солнечно-золотистые, в которых играло само их верховное светило. Но вертеп, куда эллин притащил пошатывающегося Йоля, подобными напитками похвастаться не мог. Здесь несло подгорелым бараньим жиром, кислятиной, кишечными газами и пролитым на солому и песок пола араком, и все перекрывал настырный аромат курящейся полынной руты. Нора, продолбленная в самой толще под Старой Стеной, в известковой породе, вся пропиталась сыростью и сочилась влагой. Низкий закопченный потолок навевал мысли о сводах склепа. И публика этому притону вполне соответствовала: морские разбойники из Нефина, портовые забулдыги, дезертиры, сводники и скупщики краденого.

В этот ранний утренний час, впрочем, заведение почти пустовало. За стойкой, заставленной кувшинами и медными погнутыми чашами, стоял хозяин – старый хадиш в засаленном тюрбане. Пальцы хадиша в давних чернильных пятнах, с одинаковой ловкостью подливающие воду в вино, подделывающие долговые расписки и отвешивающие оплеухи многочисленному и ленивому потомству, мусолили грязную тряпку – якобы он протирал миски – а взгляд из-под косматых бровей мрачно сверлил рассевшуюся за самым дальним столом парочку. Бизантиец и ифрит-полукровка, скверное сочетание. Бизантиец тянул дрянное вино из глиняной кружки. Полукровка ел. Точнее, жрал. Хадиш не обольщался насчет качества своей стряпни, однако ифрит-недоделыш жадно рвал мясо руками, обгладывал кости, грыз хрящи и мослы, как будто не ел как минимум неделю, и как будто непрожаренная баранина и застывший жир доставляли ему неистовое наслаждение. На миг отрываясь от еды, он делал щедрые глотки вина прямо из кувшина и вновь зарывался в блюдо с бараниной. Крепкие белые зубы с хрустом раскусывали кости, добираясь до мозга. Хадиш тряхнул бородой и отвернулся, решив, что с такими гостями лучше не связываться.

Он был совершенно прав.

Немного насытившись, Сизиф подтолкнул миску с мясом к Йолю.

- Поешь, парень, - пробасил он. – Силы тебе понадобятся.

- Спасибо, не голоден, - брезгливо скривив губы, ответил хелит.

В затылке у него все еще изрядно гудело после удара, левое плечо, бок и спина саднили, а к горлу то и дело подкатывала кислая желчь, которую альбионец без особого успеха загонял обратно дешевым пойлом.

- Знаю, жратва не очень на твой вкус, зато тут не бывает лишних ушей.

Взгляд серых глаз Йоля уперся в переносицу того, кто выглядел как Синан – да только не был Синаном.

- Это тебе подсказали те десятки душ, что ты высосал для своего господина?

Лже-Синан широко ухмыльнулся. На миг показалось, что его темные глаза посветлели и стали рыжевато-желтыми, как у волка.

- Поглощать людскую память – палка о двух концах, приятель. Память бывает хорошая. Приятная, сладкая, как щербет. И совсем поганая, хуже бочки помоев. Воспоминания бывают полезными или нет, но ты прав – все идет в пищу. В конечном счете, парень, и мы – лишь корм для червей.

- Расскажи это тому, кто наложил заклятие на твои свадебные браслеты, - тихо и зло ответил альбионец. – Как ты там, говоришь, они действуют? Можешь уйти от браслета не дальше трех полетов стрелы? Это тоже тебе наколдовал бог обмана?

Сизиф засунул кость в зубы и некоторое время там ковырялся, затем сплюнул прямо на стол и вытер жирные пальцы о черный бурнус фидая.

- Может, и не совсем так, малец. Допустим, эту подлянку подкинула мне возлюбленная моя Меропа.

Сощурившись, он уставился в потолок, словно взор бледнейшей из плеяд мог пробиться сквозь свет дня и каменную толщу.

- Допустим, - продолжил беглец из Тартара, - однажды я был очень зол на нее. Например, моя прекрасная женушка решила сбежать от меня с козлоногим фавном, ты можешь представить такое? Я – нет, но вот, случилось же. И когда я притащил ее обратно, то больше не отпускал ни на шаг. Браслеты очень этому способствовали. В конце концов моя несчастная супруга возопила, что должна отправиться в храм Артемиды, который стоял на вершине холма – ведь она была жрицей, и ей требовалось совершать обряды. И якобы для этого жизненно необходимо снять наруч, ведь Лучница ревнива и не потерпит рядом с собой вещь, заклятую другим божеством. Что ж, я дозволил ей отходить от себя… не далее трех полетов стрелы, ведь ровно столько пути было до храма. На моих вторых похоронах она мне это припомнила.

Обратив взор на хелита, эллин развязно ему подмигнул:

- Повезло мне, что до цитадели, куда Ардашир уволок Алию, отсюда не дальше. Трупоед потратит еще день-два, чтобы освоиться в его мясе, и не сразу заметит пропажу. А вот когда заметит… нам надо поторапливаться, бизантиец.

- Серп Харпе я тебе за день-два не достану.

- Для начала надо достать хотя бы браслет. Если нет, Танатос в любой момент выдернет меня из этого отменного бойца в плоть чахлой девки, и там я тебе не помощник.

- Браслет мы достанем…

- Как?

Их спор прервало появление новых гостей.

Тяжелая дверь, обитая ржавым железом, с грохотом ударила в стену, и в полумрак хадишской норы ввалилась неприятная троица. К винной вони и запаху подгоревшего мяса добавился крепкий дух чеснока, железа и застарелого пота.

Впереди шел рослый кривоносый дезертир в помятом авиньонском хауберке, сквозь звенья которого тускло проглядывала ржавчина. За ним, пошатываясь и громко хохоча, следовали двое его присных: скуластый степняк с явной примесью тарханской крови, корноухий, одетый в толстый, продранный под мышками халат, и низкорослый проворный киликиец, у которого на поясе болтался серповидный меч-хопеш. Тут не нужен был и опыт Йоля, чтобы понять: притон хадиша навестили наемники. Самая распоследняя мразь, которой все равно, кому служить – хоть экзархам Бизантиума, хоть левантским халифам или эмирам маридов, лишь бы платили исправно и давали пограбить всласть.

Грохнув кулаком по липкой стойке, кривоносый вожак рявкнул:

- Эй, старик! Живей тащи сюда своего лучшего моавитского, если не хочешь, чтобы мы разукрасили солому твоими кишками. Сегодня мы пьем на последние, а завтра сам эмир будет умащать нам бороды благовониями!

Степняк уселся на соседнюю с Йолем лавку, скрежеща подковаными сапогами по полу, и жадно оскалился:

- Думаешь, Ардашир щедр, Хлод? Говорят, на кону стоит золотая штуковина, которую его хараса добыла из тайников сбежавшего бизантийского магистра. Тот так драпанул во время последней осады, что забыл о святынях их драного Ордена.

- Золото – это неплохо, - отозвался его приятель-авиньонец. – Но куда больше я хочу послушать, как станут выть эти пернатые сучки из Гюлистана, когда мы подрежем им крылышки на песке арены.

- Смотри, как бы благовониями не умастили твой труп, - с тяжелым акцентом проворчал киликиец. – Пери, конечно, изранены и в цепях, но я бы не полез на них в одиночку. Во имя Быка, я бы не полез на них, даже будь нас семеро. Лучше просто выпьем вина и поглядим, как бесноватый марид разделает ифритскую принцесску. Слышал, что она сильна драться, но я поставлю пять драхм на победу гатшановского бастарда.

- Нет, - перебил его тархан, - я проигрался вчистую. Нужно пополнить мошну, брат, я совсем на мели. Мне пригодится та печать. Отнесу ее Жирному Килиму с Сук-ас-Сага, он берет такие вещи и платит не как другие, а по-честному…

Прежде чем Йоль успел сообразить, что происходит, его спутник перекинул ноги через лавку и уселся нос к носу с тарханом. Тот оскалился, обнажив желтые кривые зубы. Сильней пахнуло чесноком и курдючным салом.

- Мартышка ифритская, тебе жить надоело? Что ты суешь мне в лицо свою расписную харю?

- Верно ли я понял, о доблестные воины, - льстиво пропел Сизиф, - что пресветлый эмир, да удлинится его борода аж до самых отрогов Амана, объявил игры? Вы вроде бы сказали, что в честь Лайлат аль-Искут каждый муж, способный поднять оружие, сможет сразиться с недостойными пери, плененными нашим великолепным эмиром, и получить весомую награду?

- Весомую награду, ишь как заливает, - сунулся к ним кривоносый Хлод. – Не желаешь ли весомого пинка под зад?

Киликиец, до этого внимательно изучавший фидая, наклонился через стол и прошипел:

- Взял бы ты своего бизантийского дружка под ручку и свалил отсюда, пока мы вам не порезали красивые личики. Твое-то и так все изгажено нечистой кровью, а у него ничего, гладенькое, прям как…

Неизвестно, с чем бы сравнил митраит черты альбионца, если бы его речь не прервал клинок, вошедший наемнику прямиком под челюсть и проткнувший верхнее нёбо. Одновременно Йоль пнул скамью с сидевшим на ней степняком, отчего тот распростерся на соломе, словно морская звезда, выброшенная штормом на гальку. Долго тархану барахтаться, впрочем, не пришлось, потому что романский меч пробил его стеганый халат, грудную клеть и легкое. Изо рта раненого хлынула кровь. Их предводитель отшатнулся назад, к цвайхандеру, который опрометчиво оставил на стойке хадиша. Возможно, он и успел бы что-нибудь сделать, если бы содержатель притона не вытащил из складок халата острый нож и одним движением не перерезал ему глотку. Труп тяжело осел на загаженный пол.

Вытерев нож все той же грязной тряпкой, которой он до этого тер миски, хадиш поднял седые брови и проговорил:

- Адонаи, вам и правда лучше покинуть заведение старого Ицхака. Сын Авраама благодарен вам за то, что помогли вымести мусор, потому что трое собак, очень схожие обличьем с вот этой падалью, зарезали его племянника Шмуэля. Однако бродячие псы всегда ходят стаей…

- Мы поняли тебя, старик, - кивнул Сизиф и швырнул хадишу глухо звякнувший мешочек.

Затем, взяв за плечо альбионца, прошипел:

- Пошли уже.

Тот встал, перешагнул через труп степняка, и невольные союзники покинули нору под Старой Стеной. Уже на выходе эллин поинтересовался:

- Ну и зачем ты это сделал?

Йоль ответил пожирателю душ бесстрастным взглядом.

- Эти гиены пачкали своими погаными языками печать Марка Калдуса Вакария. Пятнадцать лет назад слишком много хороших людей сражались и умирали на этих стенах во имя нее, и я не мог допустить ни малейшего шанса, что реликвия Ордена достанется грязным тварям.

- Не подозревал о такой твоей преданности Ордену, парень, - проворчал Сизиф. – Но тем больше у нас поводов навестить Площадь Царей этой ночью.

Глава 2. За что ты дерешься?

Внешне Йоль, может, и казался спокойным, но внутри кипел, как котелок с маслом. Упадет одна капля в костер – и пиши пропало.

Он не был абсолютно искренен в своем ответе Сизифу. Да, печать значила много, и да, многие погибли ради нее, но ему с самого пробуждения в развалинах караулки хотелось кого-нибудь прикончить. Он проиграл. Он потерял… что? Алию, да, голос ее отца-мустауфи в диване, помощь фидаев, но главным, конечно, было не это. Схизматикон. Что проклятое крылатое чудище сделает с Джинан?

«Ты боишься, - ледяной голос Вакария у него в сознании продолжал издеваться. – Ты связал себя кровью с нечистым духом, ее смерть – твоя смерть, а уж эта тысячеглазая образина постарается, чтобы смерть девчонки не была легкой».

«А ты врешь, - впервые ясно и бескомпромиссно возразил он словам учителя. – Я боюсь вовсе не этого».

Он боялся потерять ее навсегда. Не сам ли хотел избавиться от джиннии? Пытался отвадить ядовитыми словами и насмешками, и что теперь? Он был груб и горд, обижал ее ежедневно, если не ежечасно, и как это исправить?

- Чего нос повесил? – толкнул его в бок любитель горелой баранины и дешевых вин. – Добудем мы твою печать.

«Хорошо, что ко мне в голову ты залезть не можешь. Пока что не можешь».

Они добрались до перекрестка. Пока сидели в притоне Ицхака, успел пройти дождь. Теперь снова выглянуло солнце, и все вокруг блестело – и утлые крыши квартала Хандах, и мокрая брусчатка, и маленькие зеркала в окнах домов утех, и фрагменты древней бизантийской мозаики. Солнце торжествовало, замусоренные улицы были почти пусты – ведь Срамная Слободка оживала лишь к вечеру – а на перекрестке драл горло мунади, городской глашатай. Вот уж чья борода была так умащена маслом, что сияла почище зеркал и дождевых капель.

Стоя на невысоком каменном помосте, мунади зычно вопил:

- Слушайте, о преданные рабы, миряне и воины, и страшитесь ослушания! По велению солнцеподобного владыки нашего, Меча Единения, пресветлого эмира Ардашира ибн Гатшана, да продлит Ахурамазда его благословенные дни! Грядет Лайлат аль-Искут, великая ночь, когда мы празднуем слово, волю и дело эмира и его победы над нечестивыми выродками-ифритами и предателями-бизантийцами! Всяк, в ком есть отвага и сила держать оружие, призывается на Площадь Царей! На кону стоит великий трофей: золотая орденская печать магистра, отнятая у подлых и трусливых бизантийцев! Выходите на песок арены и докажите свою верность, а в финале игр сам великий эмир сокрушит грязную полукровку из Гюлистана!

Сизиф во время всей речи глашатая стоял за плечом Йоля и, кажется, готов был вцепиться и оттащить спутника от возвышения, но тот слушал с обманчивым спокойствием. Эллин расслабился, и совершенно зря. Стоило ему отвернуться, чтобы проводить взглядом аппетитную блудницу в облепившей тело накидке, как Йоль одним прыжком очутился рядом с глашатаем, ухватил его за бороду и швырнул вниз, на мокрые камни. Не успел тот приземлиться, как вкусил щедрых пинков альбионца. Вырвав из рук мунади грамоту, по которой глашатай зачитывал волю эмира, Йоль смял пергамент и запихнул его в широко разинутый рот бедняги.

- Передай своему эмиру, - прошипел он, - что Бизантиум придет. И что этот ублюдок познает позор, как уже познал однажды, когда Марк Калдус с малым войском…

- Ты совсем спятил!

Сизиф схватил его поперек туловища и потащил прочь. На перекрестке уже собиралась толпа.

- Пусти! – проорал хелит.

- Ты ведешь себя как драчливый щенок. Теперь Ардашир узнает, что ты жив…

- Он и так бы это узнал, - рявкнул Йоль, высвобождаясь из рук эллина.

Они остановились на самом краю рва, отделявшего злачный квартал от Среднего Города. Со дна несло тухлятиной и тиной, в грудах отбросов скакали и ссорились чайки. Виднелся обглоданный бок дохлой собаки.

- Может, тебе интересно будет услышать, что Синан считал тебя несдержанным глупцом, - хмыкнул пожиратель душ. - Посмотрел бы он на тебя сейчас.

- Меня не интересует, что один мертвец говорит о другом мертвеце!

- Вот как. И тебе совсем не любопытно, что было у них с прелестной Джинан? Я мог бы поделиться…

Вот последние слова были лишними, потому что кулак Йоля врезался в благородный орлиный нос лже-Синана. Эллин, однако, успел отшатнуться, поэтому удар вышел смазанным. Перехватив руку альбионца, он выкрутил ее за спину и прошипел:

- Тише, тише, сейчас сюда набежит стража.

В ответ на свою заботу эллин получил тычок затылком в лицо, и из его носа все же хлынула кровь. Потеряв терпение, он сделал подсечку, и его соперник кубарем покатился в ров. Пропахав лицом кучи мусора, Йоль плюхнулся в сточный ручей на дне. Некоторое время он валялся там, сжимая и разжимая кулаки, вбивая пальцы в жидкое месиво. Затем сел, стер жижу со лба тыльной стороной ладони. Сильно это не помогло.

- Охладился, любовничек? – спросил Сизиф, шумно втянув кровавую соплю. – Или так и будешь бесноваться и набрасываться на прохожих, будто это спасет твою девку? Если да, то сиди там и упивайся своим горем, а я пойду. Я две тысячи лет пробыл игрушкой Трупоеда не затем, чтобы какой-то сопляк с севера вымещал на мне злость...

- Прости, - процедил Йоль.

- Я не расслышал?

- Прости!

- Немезис простит, - хмыкнул эллин. - Ты успокоился?

Альбионец глубоко вздохнул, роняя с волос грязные капли.

- Да. Да, я спокоен.

- Отлично. Тогда какой у тебя план?

Несмотря на все разочарование и всю ярость, хелит чуть не расхохотался: его спрашивал о плане хитроумнейший из людей, оставивший в дураках самого Аида. Есть чем гордиться.

- Мой план прост. Я выйду на песок и буду сражаться, пока не убью их всех. Но прежде нам надо навестить мустауфи и кое-что прихватить из моей комнаты на постоялом дворе.

- Как скажешь, солдатик.

Бывший царь Эфиры протянул альбионцу руку и помог выбраться из канавы.

***

Следующие действия сомнительной парочки многим бы показались загадочными. Для начала, Йоль откопал черепаху в садике постоялого двора, где журчала тонкая струя фонтана.

Если вернуться немного назад и проследить за судьбой черепахи, то произошло вот что. Джинан, обнаружив дар Хтония у себя в покоях в башне Ашияне, возжелала немедленно его выкинуть. Йоль, однако, завернул вонючий панцирь в шелковое покрывало, что сдернул с кровати, а затем упаковал в одну из седельных сумок. Труп несчастной рептилии продолжал пахнуть, вызывая недовольство Самума. У городских ворот Антиохии эта поклажа насторожила стражников, что стоило хелиту дополнительной полудрахмы.

В тесной конуре, где их разместили, соседство с падалью сделалось окончательно невыносимым, и Джинан потребовала, чтобы ее спутник зарыл черепаху в саду. Так он и поступил, а сейчас откопал под неверящим взором Сизифа.

- Синан также считал тебя совершенно чокнутым, - заметил правитель Эфиры, - и я склонен с ним согласиться. Зачем тебе эта дохлятина?

Йоль отряхнул руки от комьев сырой земли, выпрямился и сунул смердящий труп чуть ли не в лицо душееду. Тот отшатнулся, красочно выругавшись.

- Ты был в царстве Аида, среди теней. Ты лично знаком с Гермием, - сказал хелит. – Не видишь в ней ничего странного?

- В ней ничего, зато в тебе – больше, чем мне бы хотелось, - прошипел эллин, зажимая нос.

- Ее подарил мне Бог перекрестков. И она выглядела, как лира.

- А. Ну да.

Рвения в голосе Сизифа ничуть не прибавилось.

- Ты тоже не веришь, что она может быть полезна? – нахмурился альбионец.

- Я верю, что это тебе либо приснилось, либо Хтоний, как всегда, посмеялся над смертным. Ему не впервой.

Йоль пожал плечами и понес черепаху наверх, где завернул в плащ и упаковал в кожаную сумку, в которой Джинан возила свои травы и зелья. Эллин наблюдал за ним, заломив бровь.

- Что дальше? Ты собираешься проникнуть на дворцовую кухню Ардашира и подкинуть это ему в суп, чтобы эмир стал скорбен животом и проиграл тебе в поединке?

Не отвечая, Йоль сел на скамейку у окна и уставился на ажурную решетку. Еще вчера тут сидела суфия. И ведь она предупреждала его о том, что надо узнать судьбу второго браслета. Но он не послушал.

- За что ты дерешься? – вкрадчиво поинтересовался бывший правитель Эфиры.

Хелит вскинул голову.

- К чему этот вопрос?

- Ты отправляешься на смерть, парень. Это ощущение мне знакомо, и перед таким боем не стоит себя обманывать, - усаживаясь на топчан, заявил эллин. – Так вот, тебе надо хорошенько подумать – за что действительно ты собрался биться? За печать Марка Калдуса? За любовь джинньей девки? За Орден, за заветы твоих наставников, за славу?

Йоль, прищурившись, взглянул на него. В тусклом свете черты ифрита-полукровки размылись. Куда-то подевалась синяя вязь на щеках, орлиный нос и сам облик пустынника. В темных волосах блеснула – или так показалось? – легкая проседь. Глаза налились желтизной. Не молодой фидай смотрел на него, а поживший воин с короткой бородкой, с резкими морщинками у глаз, с насмешливым прищуром и с яркими губами жизнелюбца – тот, кто повидал куда больше, чем можно представить или описать. Франк тряхнул головой, но видение не исчезло.

- Откуда мне знать?

- Это просто, - гулко ответил оживший мертвец. – Представь то, что тебе дороже всего. Без чего ты не можешь жить. Без чего ты – уже не ты.

И снова хелиту показалось, что голос, который он слышит, звучит не отсюда.

Йоль задумался. Без чего он не может жить? Мелькнули вьющиеся волосы силаты, блеск ее глаз. Затем строгие черты Тертулла Вакария, и за ними – черты его собственного отца, Годрика Йоля, его надтреснутый голос, его кашель и короткие поучения. Колыбельные матери, ее шепот, когда Эйлин Ни Мах склонялась над кроваткой сына, гладила его волосы, целовала в лоб, ее диковинные сказки о давних временах, о королях и сражениях. Но все это было не то. Все рвалось, гнулось, мешалось… Лопалось на ветру. Он вспомнил костер. Высокий помост и сваленные грудой дрова, стоявшую на них женщину… девушку, с безглазым и израненным лицом. Ее долгий крик, переходящий в вой. Ему захотелось зажать уши, спрятаться от свирепого жара огня, и тогда на ум пришло последнее.

Черные скалы у подножия Кэйр-а-Дрейка. Пелена брызг, вечно висящая над ними, как туман, рокот волн и перекрывающая этот гул далекая песня. Сэлки пели на утесах у Кэйр-а-Дрейка, приманивая неосторожных моряков – но маленький Франк готов был слушать их вечно, несмотря на сырость и пронизывающий холод. Слушать до тех пор, пока Годрик Йоль, надсадно кашляя и хрипло дыша, не вернулся из последнего Великого Похода и не призвал катартира из города. Зачем он это сделал? Зачем?

- Зачем? – вслух повторил Йоль, отнимая руки от лица.

Ладони его были влажными.

- Вижу, ты вспомнил, - тихо проговорил эллинский воин. – И вот теперь, когда ты понял, кто ты есть и за что сражаешься, мы пойдем и надерем задницу Трупоеду.

Но сначала они направились во Внутренний Город, чтобы навестить мустауфи.

Глава 3. Юная Алия

Зловоние сопровождало Франка весь этот день, начиная с позорного падения в ров в квартале Хандах и до черепахи Гермия, а также пути во Внутренний Город. У Сизифа не было ключей от тайной калитки, и, в отличие от Салиха, он не знал условного стука – зато, как выяснилось, был прекрасно знаком с подземной частью Антиохии. Видимо, немало несчастных, утоливших голод эллинского царя и его мрачного хозяина, при жизни посещали катакомбы. Спутники нырнули в низкий и грязный ход у реки, но вскоре тесный туннель сменился каменными сводами. По дну катакомб тек ручей из городских нечистот, однако арки и не тронутая дыханием времени кладка наводили на мысли о былом величии Бизантиума.

Йолю было неуютно – и из-за низкого потолка, и из-за мечущегося света факела, и еще потому, что он живо представлял, как пятнадцать лет назад тут пробирался отряд его отца. Голодные, истощенные, полубольные, они шли за стены Антиохии, дабы отвлечь на себя основные силы войска маридов и – в большинстве своем – встретить смерть, для того чтобы могли выжить остальные.

Сизиф, кажется, чувствовал настроение спутника, потому что умерил свою обычную говорливость и молчал до самого подъема к одному из тайных ходов, ведущих в цитадель. Здесь он остановился и обернулся:

- Казначей будет не рад нам. Как ты намерен убедить его отдать подорожную?

Франк усмехнулся.

- Я умею быть убедительным.

- Значит, просто прирежем старика и заберем пергамент?

- Вот что ты думаешь обо мне, эллин?

Взгляд волчьих глаз, в которых плясали отблески факела, впился в лицо хелита.

- Как видишь, я не пытаюсь проникнуть в твое сознание, бизантиец – а из того, что я о тебе знаю, нет поводов думать иначе.

Йоль вздохнул. Пожалуй, беглый раб Танатоса был прав. Ни у него, ни у кого из его прежних спутников не было оснований для других мыслей. Тертулл по праву гордился бы таким учеником, но вот гордился ли бы им Годрик Йоль, всегда готовый пожертвовать собой ради товарищей?

- Просто позволь мне говорить, - ответил он. – И я сумею убедить мустауфи.

Они вскарабкались по ржавым скобам внутри заброшенного колодца, расположенного в старом саду. Выбравшись наружу, Йоль прислушался. Со стороны крепостных стен доносился мерный стук – должно быть, плотники сооружали помост для ночных увеселений эмира. В остальном было тихо. Капли срывались с пожухших листьев и скрюченных ветвей. Солнце клонилось к закату.

- Идем, - потянул его за руку эллин. – Времени у нас мало.

У самого дома Шамуна аль-Катиба их ждал неприятный сюрприз. У ворот торчали двое бойцов харасы, вооруженных шамширами и короткими копьями. Должно быть, поток милостей, лившихся на казначея из рук божественного эмира, несколько оскудел – проще говоря, старика подозревали в предательстве.

- Если они здесь стоят, - шепнул Сизиф, прячась за соседним дувалом, - значит, аль-Катиб все еще внутри. Иначе, зная благословенного Ардашира, его жилище давно бы разграбили и подожгли, а сам мустауфи в лучшем случае очутился бы в зиндане, а в худшем – висел бы голым на дверях собственного дома.

- Судя по твоим словам, - хмыкнул Йоль, - даже если дух Танатоса пробудится в эмире, особой разницы жители Антиохии не заметят.

- Это ты верно подметил, - выдохнул Сизиф, пригибаясь и бегом направляясь к задней части подворья мустауфи.

Перемахнув через забор, они проникли в окно. В полутемном и пропитанном запахом благовоний жилище было тихо, словно хозяин уже умер и его тело обмывают мочой белого быка перед тем, как завернуть в саван и вознести на верхушку дахмы.

Эллин, пользуясь памятью Алии, легко провел хелита во внутренние покои. Оглушив торчавшего у дверей стражника ударом тяжелого навершия меча, Йоль шагнул внутрь. Шамун аль-Катиб был еще жив. В своем роскошном парчовом халате, однако без тюрбана, он стоял на коленях перед курящимся домашним алтарем. Щеки и плешь его были исцарапаны, а на лице застыло неподдельное горе.

Заслышав шаги, аль-Катиб обернулся и втянул голову в плечи. Должно быть, других гостей он ожидал, потому что при виде хелита и лже-Синана глаза его широко распахнулись.

- Вы? Вы еще живы? И смеете являться ко мне?

«Да ты не так сломлен отчаянием, как кажется», - подумал Йоль.

- Не вздумайте только закричать, почтенный, - тихо сказал он вслух. – У ваших ворот эмирская стража, и нам бы не стоило привлекать их внимание. Что касается того, зачем мы пришли, это ясней ясного. Я исполнил ваше поручение. Злобный дух покинул тело Алии, и я явился забрать обещанную подорожную.

Аль-Катиб не без труда поднялся и уставился на незваных гостей, выставив полуседую бороду.

- Твоя наглость не знает границ, бизантийский пес. Моя дочь схвачена гвардейцами эмира, и ты называешь это спасением?

Йоль улыбнулся.

- Вы, кажется, ошибаетесь, или горе затмило ваш разум. В нашем уговоре нигде не было сказано, что эмир захватит или нет вашу дочь. Мы ударили по рукам на том, что я освобожу ее от скверны. Она свободна. Мне пришлось даже пожертвовать лучшим и вернейшим из моих друзей и временно переселить духа преисподней в его тело.

Тут он ткнул пальцем в Сизифа-Синана. Глаза казначея, и без того выпученные, чуть не выскочили из орбит. Впрочем, взгляд царя Эфиры был ничуть не менее ошарашенным.

- Да ты совсем потерял стыд! – возопил мустауфи, вцепляясь себе в бороду. – Ты притащил сюда этого разбойника, в которого якобы переселил отродье Аримана, но чем ты докажешь свои слова?

- Это очень просто, - невозмутимо продолжил альбионец. – Сейчас мой бедный друг, одержимый призраком, расскажет что-то такое, о чем могли знать лишь вы и ваша дочь. Этого, полагаю, будет достаточно?

При этом он сильно наступил на ногу своему спутнику, чтобы пробудить его память.

Сизиф, злобно покосившись на альбионца, присоединился к беседе.

- Да, - сказал он. – Да, конечно. Помните ли вы, почтенный, как Алия, будучи малышкой пяти лет, залезла на абрикосовое дерево в вашем саду? Она очень напугалась и плакала, и не хотела идти на руки к гулляму по имени Рустам, который поднялся за ней. Припоминаете, как вам самому пришлось карабкаться по веткам, чтобы выручить дочь?

Лицо мустауфи стало темнее тучи.

- Вы проклятые мошенники. Вы легко могли выведать эту историю у слуг. Она ничего не доказывает.

- Вы называли дочь Сетареку, «звездочкой»…

- И это ничего не значит! Мои слова слышал весь дом.

- Хорошо же, - скривив губы в недоброй ухмылке, проговорил царь Эфиры. – Я расскажу тебе, смертный глупец, то, о чем не ведает даже Алия – по крайней мере, не помнит сознательно, но это хранит ее разум. Как ты думаешь, почему я выбрал твою дочь, почему мне было так легко и вольготно в ее теле?

В комнате, казалось, потемнело и потянуло тем холодом, что не имеет отношения к непогоде или зиме, ни к чему в мире живых. Угольки, горевшие в алтаре, притухли, тени углубились и стали длиннее, а в глазах Сизифа вспыхнула не яростная желтизна, а бледные отблески иного царства.

- Твоей дочери было чуть больше года, когда Черная Смерть, гулявшая от Цинь на востоке и до Альбиона на западе, проникла и в твое жилище.

Йоль вздрогнул и сжал кулаки. Черной Смертью в этих краях звали Королевскую Чуму, что унесла многие жизни в Кэйр-а-Дрейке и окрестных деревнях… в том числе и жизнь Эйлин Ни Мах. Эпидемия действительно разразилась около пятнадцати лет назад и гуляла по свету целых три года, не пощадив ни одну страну, ни один укромный уголок. Она загасила огонь во множестве очагов…

- Алия заболела, и ни один из лекарей или алхимиков не мог победить пожирающее ее пламя лихорадки. Но на вашу удачу в ту пору в городе случился магистр Никифор Влеммид, путешествующий из Дамаска.

Шамун аль-Катиб вскинул руки, желая прервать речь недоброго гостя, однако Сизиф продолжал:

- Хоть Влеммид и называет себя знатоком лимбики, нам обоим известно, что искусство его состоит не в этом. Он проклятый некромант, способный общаться с духами умерших, в том числе и с тварями Подмирья, и с самим его мрачным владыкой, Эрлик-ханом. Как думаешь, казначей, почему в этот раз Влеммид бежал из твоего дома, сверкая пятками? Он почуял, что дух, засевший в теле Алии, связан с куда более опасным и древним чудовищем… впрочем, мы отвлеклись. Четырнадцать лет назад он спас Алию. Только какой ценой, Шамун аль-Катиб? Помнишь ли, что он потребовал взамен жизни твоей дочери?

Мустауфи побледнел так, что, казалось, вот-вот потеряет сознание.

- Алия уже подошла к самому берегу подземной реки, и, чтобы осветить ей обратный путь, ты спалил в огне трех юных рабынь. Ты осквернил их умирающей плотью священное пламя, а чистые души, что должны были отойти в объятия Ормазда, вместо этого стали добычей пожирателей в черном царстве Эрлика. И все же договор Влеммида с Подмирным Жеребцом помог вытащить твою звездочку с того света. Скажи мне, мустауфи, ведь так все и было? Не думаешь ли ты, жалкий человек, что этот поступок наложил темное клеймо на всю жизнь Алии? Не из-за тебя ли она стала моей жертвой?

Шамун аль-Катиб рухнул на колени, дернул себя за бороду и завыл, как шакал. Сам Йоль сжал пальцы на рукояти меча, чувствуя острое желание вонзить клинок в глотку выходца с того света. Однако, он этого не сделал. Развернувшись к воющему казначею, воин Ордена тихо спросил:

- Теперь ты убедился? Ты отдашь нам подорожную, старик? Если сделаешь все, как мы уговаривались, обещаю – я вырву твою дочь из рук эмира и верну тебе, целой и невредимой.