Кровоцвет

Пролог

Вода заполняла рот и заливалась в уши, стоило лишь попытаться вдохнуть над поверхностью, полагая, что наконец легких коснется спасительный кислород. Но мнимая пелена редела, размывалась, и горло обожигала холодная вода, заставляя девочку захлебываться в собственном немом крике и бессилии.

«Я не хочу умирать», — тяготели мысли, смешиваясь с рваными обликами из воспоминаний проходившего накануне праздника.

Праздника Жизни.

— Марфа! — единственный едва слышимый хрип потонул вместе с ее попытками двигаться, тело сковало холодом, и показалось, что она медленно шла ко дну. Темные воды окутали, как щупальца, потягивая за черные волосы вниз, пока над поверхностью светила ясная полная луна, искрясь равнодушным пятном сияния посреди темного небосвода, будто насмехаясь над участью глупой девчонки.

И ведь Василисе с малых лет твердили: вся нечистая сила выходит из своих мест в эту ночь, не стоит оставаться одной на берегу — к беде! И приговаривали, вспоминая истории древние, где утягивали юных дев и молодцев лесные да водяные духи в свои обители, расцарапывая кожу алыми полосами, обрывая нити жизни, поглощая непрожитые дни, чтобы ощутить человеческое тепло хотя бы на миг в своих бестелесных оболочках. Для людей праздник, и для духов повод покинуть свои места.

Несчастье Василисы было в детской наивности, под стать ее резвым годам и что слушала все, что отец молвил, наперекор словам старых людей:

«Враки, на то и враки, нечего голову забивать хмельными рассказами и старыми сказками. Все у людей беды начинаются одинаково, много выдумывают!».

От этого и казалось Василисе, что бабки специально страх наводят, предостерегают, чтобы не было соблазна ночью на реку с подружками уйти или куда дальше — в темный лес, чей ровный берег огибала горная река, будто становясь чертой, за которую нельзя соваться людям, не желавшим прогневать Зверя и напустить на себя, детей и прочий род несчастье и смерти. Но беда все же случилась. Предостережения не спасали в этот миг, а только больше давали дурным мыслям прорастать изнутри, как дерево, окутывая едва не онемевшее тело страхом.

В горной реке сейчас утопала Василиска.

И будто в наказание за то, что вспыхнул образ в голове, придуманный ею же во время прошептанных рассказов, накрыло волной.

Ощущая невесомость, терялся и счет времени. Секунды измерялись глухим ударом сердца, когда ее ладони мелькали под поверхностью быстрого течения, скрываясь и выныривая из ледяных вод. Едва всплыв, на миг показалось, что смотрят с туманного черного берега несколько десятков глаз, принадлежавших тем, кто едва касался земли. Тем, о ком сказывали старые люди. Тем, кого не должны видеть ни днем, ни ночью славные люди.

В сдавленную грудь не проникал воздух, а порыв ветра хлестко ударил по мокрому лицу, накрывая новой волной и опуская ее в объятия темноты. Снова смешалось пространство — непонятно, куда плыть. Где небо, а где дно? Всё стало одинаковым в ночной мгле, стоило серебристому свету луны скрыться за подступающими тучами.

Как ее льняная рубашка померкла в бушующих волнах, сейчас меркли и последние частички сознания.

Течение было быстрым. Потоки неслись, разбиваясь о камни, огибая берега и уходя в круговороты. Холод пронизывал до костей, проникал в легкие и вырывал с криком о помощи последний воздух из груди захлебывающимся кашлем. Василиса пыталась выплыть, да руки сводило холодом, и ей оставалось лишь беспомощно раскрывать рот, сотрясая пустоту глубины криками, о том как хотелось жить.

***

Заря только занималась на восходе, окрашивая редеющее облаками небо в розовые оттенки. Голоса птиц отзвуком звучали среди елей и пустых веток сосен.Где-то жужжали насекомые.

Запах мха и сырой древесины заполнил воздух над ее безмятежным лицом. Среди прочего ветер разносил запах целебных трав в предрассветной прохладе, касаясь дрожащих влажных ресниц, срывая порывом капли с волос наземь.

Василиса едва понимала, что дышит.

Осознание просачивалось в ее разум медленно и тягуче, будто стелилось туманом, погружая тощее тело в тепло чьих-то рук, сжавшихся на ее плече особенно крепко. И лишь сейчас она раскрыла глаза, едва с ее губ сорвалось разбившееся об эхо шагов мычание, будто возвещающее: в ней еще теплилась жизнь.

Над ними простиралось небо.

Летали птицы. И мошки небольшим облаком неслись им вслед. Хотя зрение сильно подводило, и мир размывался, но Василиса понимала, что двигается не на своих ногах.

С каждой секундой девочка видела больше оттенков. Больше очертаний, и всё это срасталось перед ней в несколько лиц, глядящих с интересом в бесцветных глазах, прячась за капюшоном и меховой накидкой, что скрывала часть лица идущего.

Сердце всё еще билось, и хотелось вопить от боли, что прорастала в ее теле, как только она смогла понять, что жива. Болезненными тисками сковало пальцы, всё еще онемевшие от ледяных объятий горной реки. Шепотом отзывались в ее сознании старые заговоры от нечисти, будто кто-то сам проговаривал в ее уши нужные фразы, стоило существам лишь приблизить к ней неосязаемые руки.

— Ма…

Но внезапно ее прижали ближе, стиснули к телу, сжав чуть больше нужного, вырвав хрип через слипшиеся губы. Она с трудом подавила ком в горле, сжимая зубы.

Звериным блеском смотрели на нее ледяные очи, как само дно реки, которое затянуло непутевую, стоило ей лишь потянуться к венку, запутавшемуся в высоких травах у берега накануне в праздничную ночь.

— Забудешь всё, и будет сном случившееся. Как заря протыкает тень, так и твои страхи растворятся.

Хотя в глазах и отражалась буря, его голос звучал так хрипло и низко, будто его не использовали несколько лет. И облик страшен говорившего.

Под стать нечисти.

Неужто и она теперь не жива? И только оболочка осталась со старыми воспоминаниями, которые едва рассеются в завтрашнем утре, словно марево в солнечных лучах?

Усталость навалилась на Василису, не было сил ни кричать, ни звать на помощь боле. Но как только его рука приподнялась, чтобы накрыть ее глаза, она едва дрогнула. Не то увидев, что вместо руки страшное и безобразное подобие конечности, не то от страха быть распоротой когтями, уродливо видневшимися через колтуны слипшейся светлой шерсти.

— Спи. — Тише прозвучал его голос и отразился пением птиц, которые тут же подхватили звучание, когда он прикрыл ее веки.

Бестелесные лица растворялись позади его плеча, едва сверкнув каплями росы и осыпаясь под тяжелые шаги нечистого.

«Угодишь ты в лапы зверю, не то духам лесным, если свой нрав не усмиришь!» — говорила бабка Марфа, - старшая в деревне, стоило девочке только обнажить зубы и показать упрямый характер, вразрез шедший уставам старших. И в мыслях ее слова будто проникли в саму суть Василисы. И с уголка глаза скатилась горячая слеза, упав куда-то в росистую холодную траву.

И кто знал, что окажется Марфа права. Отдала часть себя лесу в то безоблачное утро Василиска.

Отдала также и свой мирный покой.

Глава 1

Распахивая стеклянные глаза навстречу утреннему сумраку, Василиса едва ли не подпрыгнула, вбирая через пересохшие губы в скованные легкие прохладный воздух, проникающий через маленькие створки в оконных ставнях. Дымка сна растворяла призрачные образы кошмара, возвращая Василису в реальность — в ее небольшую комнатку, в стены которой давно впитался запах лекарственных трав. Садясь в постели, дрожащие руки сами потянулись к груди, где стучало сердце, да так сильно, что отдавало в висках тупой болью. После нескольких глубоких вздохов образ из сна начал таять, и чувства возвращались, облегчение накрыло голову, обдавая невидимым теплом сознание, будто успокаивая.

Вставая на холодные доски, Василиса быстро потянулась к свече, разжигая небольшой огонек, чтобы осветить полупустую комнату.

Хотя ей и не впервой видеть остаточные образы теней в сумраке комнаты, после таких снов возвращаться в постель не хотелось, страх внушал бодрость. Час был ранний, как раз пора вставать на сборы, но мысли, словно рой, своим жужжанием не давали и глаза сомкнуть, заставляя и так беспокойное сердце биться чаще. Отголоски памяти нагоняли тревогу, заставляя мурашки бежать по влажной спине. Зря она накануне с Иваром слушала рассказы его бабки, знала же, что воображение не оставит в покое и обязательно напомнит в красках все страшные сказки и легенды в ее подсознании. И хотя знала о своем недуге, все равно слушала, пытаясь вспомнить что-то и из своего прошлого, сопоставить с пережитым.

Убирая с вспотевшего лба прилипшие длинные волосы, Василиса подвязала их под платок, натянула на плечи шаль и лениво встала, двигаясь к своему столу, ступая по скрипучему полу, который скрежетом отдавался в мирной тишине дома. Спокойствия Василисе никогда не хватало, все время тело било нервное напряжение, которое нашептывало порой в моменты, казалось бы, умиротворения дурные мысли, сплетающиеся в темные полотна перед взором.

Но кошмары — явление не редкое, а к каждому прислушиваться, так и потерять здравый рассудок можно. Хотя и поговаривали бабки, что сглаз на ней, ни отец, ни матушка в прошлом не верили. Да и не надобно всякому верить, лучше занять мысли работой, тогда и времени на волнения попросту не останется.

Василиса протянула руки к соцветию зверобоя и начала чистить стебельки, отрывая поврежденные части и посторонние растения, зацепившиеся случайно во время сбора. Работа с растениями всегда действовала медитативно, не давала снова окунуться в свои страхи.

Огонь на свече плавно двигался, начиная коптить, воск стекал вниз, образуя небольшую лужицу. И все же сердце боязно сжималось, и огонь неспокойно потрескивал. И тишина дома внезапно начала давить, будто окуная ее голову в омут.

Взяв несколько очищенных стеблей, Василиса поднесла их к пламени. Хоть и не сразу, но растение начало возгораться, оседая на стол тонким дымом, который тут же заставил девушку чихнуть.

«Вот и нечисть выходит», — так она думала, обходя комнату медленным шагом. Василиса приговаривала под нос, шепча старые заговоры, которые узнала еще от своей матушки: «Пусть уйдет чернота и в ночи растворится, солнце взойдет — мрак заберет, заря освети — дымом очисти. Тревоги уйдут, покой пребудет», — и мягкий голос в памяти сливался с ее нервным шепотом, повторяя одни и те же слова, и дым, струящийся будто по воздуху, призванный очищать помещение, казалось, проникал в ее тело через пальцы, наполняя ее обманчивым ощущением покоя.

Открыв створки нараспашку, в лицо ударил прохладный ветер, пропитанный землистым запахом. Тучи на небе проплывали мимо, оставляя после себя блестящую влагу, мерцающую на заре.

Небо розовело. На горизонте разгорался алый диск, величественно поднимающийся над землею.

Вдыхая свежий воздух, Василиса оставила стебельки тлеть на подоконнике, а сама принялась одеваться для сбора трав: надела юбку, повязала передник, на плечи накинула шаль, чтобы не замерзнуть, и переплела черные волосы в косу, спрятав всё за платком.

Батюшка еще спал. И сестрица не издавала звуков из своего угла. Едва петухи начали кричать, Василиса уже вышагивала привычной тропой, идя навстречу поднимающимся лучам. Утро было безмолвным, даже пение птиц практически не было слышно.

Поляна встретила ее холодной тишиной. Девушка медленно опустилась на колени, раскрывая влажные травы, выискивая среди прочих нужные. Аромат трав стоял приятный, речной запах проникал в грудь с легким ветром, отчего дышать хотелось во всю грудь. Дождевые капли холодили кожу, впитываясь в подол ее юбки. Дивиться этому чувству свободы, окружая себя мнимой тишиной можно было весь день, но время поджимало. Нужно было успеть до полного восхода солнца, как и приговаривала маменька раньше, веря, что солнце забирает часть лечебных свойств себе, стоит коснуться лучику хотя бы края листика.

Мать-и-мачеха нынче разрослась, подзывая приятным сладковатым ароматом, душица, крапива. Василиса нашла даже место сбора чистотела, мысленно делая пометку, что вернется за ним завтра. В этом году трав должно понадобиться больше, оттого и ранние подъемы необходимы, чтобы успеть собрать всё, что дает природа. Люди болели. И все как один быстро слегали, жаловались на боли и усталость, медленно увядая, словно луговые цветы осенью. И мало помогали им и полынь, и чабрец, даже зверобой, будто в своем очищающем дыму растворял последние надежды на излечение, а отвары не ставили на ноги. Люди из других княжеств тоже болели, от северного Стрижегородского до южного Речногорского, и все как один описывали одну хворь, неизвестно откуда появившуюся.

Поднимая глаза в сторону выжженного леса, Василиса вглядывалась через марево в очертания кривых деревьев. Она будто неосознанно связывала болезнь с лесом, ведь не может быть так, чтобы после пожаров почти вековой давности хотя бы сорняка не выросло!

Проходили десятилетия, рыхлая земля все так же стояла голой, удерживая мертвые остатки прошлого — застывший пепел, над которым не жужжали ни насекомые, ни пролетали птицы. Время там будто застыло.

Солнце не могло пропустить свой свет, тут же ударяясь о поглощающую черную кору некогда пышных голубых елей и благоухающих редких цветов. Тонкие скрюченные ветви кустарников уродливо тянулись из бесплодной земли, застывая, так и не коснувшись светлого неба, источая горелый запах, затхлый, гнилостно-сладкий. Нечто чужеродного. Не природного. Издавна говорили, что с дуновением ветра в редкие часы можно услышать, как срывается с чьих-то губ громкий крик, почти звериный, но с воем и плачем последующим точно человеческим. Заставляя путников и местных жителей обходить эту часть леса за версту, не оборачиваясь. Боясь, что увидят нечисть ту и она непременно придет за ними в тумане предрассветного сумрака, или же пустит свою хворь в сторону доброго человека.

Скептически на лес Василиса никогда не посматривала — боялась воспоминаний, которые могли вырваться из сознания рваными картинами десятилетней давности перед взором, заставляя сердце снова нервно трепетать за ребрами, будто испуганная птица в клетке. И тело обдавало жаром, пока на голову сыпались вопросы: что с ней тогда было? Кто был тот человек? А человек ли, с такими лапищами? Думала она и о голосе, который едва отпечатался в сознании и выцвел с прошедшими годами, но овевал холодом, стоило только вспомнить его тихо брошенную фразу.

Бабки говорили, что нечисть обошла ее тогда стороной, не тронула и оставила, заместо этого забрав ее мать, некогда славную и приятную женщину, чьи обереги и травы лечили самые стойкие хвори и были известны за пределами их славного княжества. Но от этого радушия не прибавлялось. Батюшка всё твердил ей, что страхи детские укоренились в ее сознании и жить мешают, от этого и недугов много порождается, а другим лишь бы молву пустую болтать, да перекладывать ответственность и скудоумие на плечи нечисти, подрывая ее веру в Зверя.

Хотя и своими глазами видит Василиса, что земля на берегу так же пустынна, как и в ее детские годы. Но сколько не собирала трав у самой кромки перед разделяющей рекой, ни разу воя не слышала: хоть на утренней заре, хоть под палящим солнцем, даже в вечерние часы, когда последние лучи ползли по лугам и скрывались за горными пиками.

К часу, когда солнце коснулось резных крыш домов, Василиса вернулась в деревню, едва перебирая ногами по широкой улице, где начинали сновать туда-сюда люди, иногда бросая взгляды на юную травницу. Кто-то приветственно кивал, улыбаясь девушке, а кто-то воротил нос, смотря в сторону, будто и не замечая. Проходившие мимо тут же отводили взгляд, стоило карим глазам девушки подняться и мазнуть по лицу. Эхо слухов доходило до нее прежде, чем она успевала вспомнить, зачем ранее обращался съежившийся прохожий с просьбой к ее семье. Находились такие люди, кто плевали через плечо, иногда проговаривая какие-то свои оберегающие слова, которым отчего-то приписали несуществующую силу. Будто это поможет укрыть их души от того, что было сделано Василисой несколько лет назад.

Страхи для простого люда были обоснованы. Укоренившиеся еще в детстве. Столько лет шла молва с того происшествия в лесу, и столько лет люди боялись, прячась от всего потустороннего за защитными знаками и обрядами, трепеща в полуденный яркий день даже перед теми, кому не посчастливилось столкнуться, по их мнению, с ним.

Сказ прошлого разносился будто самим ветром, разжигая таящуюся в сердце тревогу, которая после могла так распороть душу дурными мыслями, что никакая успокаивающая настройка не спасала.

Сжав ручку плетенной корзины, девушка плотнее прикрыла платком собранные цветы и корни, пряча листья от солнечного света. Чем ближе она была к дому, тем больше, казалось, путался подол в ногах и более отчетливее билось неспокойное сердце. Юркнув за калитку, Василиса, не сдерживаясь, выдохнула шумно и устало, оттягивая ворот рабочей рубашки от липкой шеи.

Двор был тихим, даже пес не лаял, приподнял полустоячее ушко и лениво зевнул, но через мгновение оживился, махнув темным хвостом и поднимая пыль с дороги, стоило на пороге появиться юной хозяйке дома.

— С утра пораньше нынче зелень свежее? Аль встречалась с кем? — подперев щеку тонкой ладонью, с крыльца на Василису лукаво глядела младшая сестра, щурясь от солнца. Есения пристально осматривала девушку с ног до головы, будто выискивая подтверждение своим предположениям, сквозящими романтикой и нелепыми милыми надумками. Есения улыбалась, пока не заметила покосившийся пояс на фигуре, облепленный полевыми липучками. Взгляд серых глаз изменился и грудь едва приподнялась в тяжелом выдохе, чего старательно игнорировала Василиса. Несмотря на юный возраст, Есения была куда покладистее и в делах любовных проявляла больше интереса, чем старшая сестра, от чего и раньше времени простые наряды дополнялись сарафанами с яркими вышивками, которые старательно выводились иглой по ночам, пока глаза не заболят от тусклого огня нескольких свечей у самой постели. С недавних времен на голове шестнадцатилетней девицы Василиса все чаще замечала повязки, украшенные сложным узором, перекрывая нежный бархат. Она будто готовилась к выданью.

В сравнении с солнечным ликом Есении и пшеничными локонами, обрамляющих чистое светлое лицо, Василиса была как вышедшее полуночное дитя. Черные волосы создавали сильный контраст на фоне ее бледной, болезненно-тонкой кожи, какая редко встречается у людей работящих, проводивших почти все лето под ярким солнечным диском. Малочисленные веснушки на щеках лишь недавно начали темнеть, от чего отец смеялся, мол: «Снова в траве копошилась, да не смыла с лица всю грязь».

От одного его голоса голове становилось не по себе.

Василиса смахнула прилипшие пряди со лба, проходя дальше по двору. Руки испачкались в сырой земле и соке зелени, между пальцами неприятно и вязко скользило, и кожа на ладонях вскоре начала стягиваться.

— Лучше бы рассвет пошла встречать с кем-нибудь. — тихо, почти неслышно обронила Есения. — Хоть одному бы знак подала. Молодцев много…

— А травы цветут по природному расписанию. — Закончила Василиса. — И сама в корзину не прыгает. Не начинай снова, устала я слушать это.

— А почему ты не слушаешь? Забочусь я, а ты всё отмахиваешься! — не скрывая своего разочарования, Есения проводила ту взглядом. Специально шумно выдыхая: — Руки мой. Каша стынет.

Оглядывая порог, Василиса глянула на младшую, а после почти равнодушно прошла дальше в сторону лоханки, вымыть руки. От недосыпа, от тяжести в душе начинало чужое внимание приходить в тягость, как и глупые вопросы.

Воздух внутри избы был теплым, пропитанный запахом каши, топленым молоком и дымом. Видимо, край хлеба подгорел. Есения снова отвлекалась. Однако и так в животе скрутило и неприятно заныло. Утром Василисе было не до еды, поджимало время сбора. И наедаться перед работой в поле она не могла. В последнее время после сна кусок в горло не лез. Кабы с хворью не слечь, такими темпами и ее болезнь сразит.

— Ты на поляне у реки была? — Есения заглянула в корзинку, осматривая душистые травы, подмечая для себя пару стеблей, которые уже выдернула из пучков и крутила между подушечек пальцев, притягивая к носу, ощущая запах июньского ветра среди зелени.

— У реки. — Кивнула Василиса, опуская грязные руки в воду, содрогнувшись на миг от холода, прошедшего до самых зубов через кости, оседая где-то в затылке. Терла сломанными ногтями огрубевшую кожу, растирая ладони от липкого сока.

Есения стояла позади, переминаясь с ноги на ногу, обрывая стебельки от листьев и попавших намекомых. Окатив лицо чистой водой из ковша, Василиса прижала холодные ладони к веснушчатым щекам, стоя какое-то время молча, мысленно представляя, как с пылью смываются и нечистые тревожные мысли. Уходя вниз с дорожками воды, по бледной шее к рубахе, где были сотканы узорчатые защитные знаки красными нитями. Плотно и много, изображая своеобразный сложный рисунок. Перед глазами всё еще растворялись дымчатые силуэты утреннего кошмара. Василиса зажмурила глаза, прогоняя образ из своих дум, но он будто больше разрастался среди пестрых искр, стоило ей слегка вдавить подушечками пальцев в закрытые веки.

— Батюшке бы сказала, он бы и с тобой пошел. У воды, в такой темный час, еще и после грозы… неужто не страшно?— протянула задумчиво и тихо Есения, наматывая светлый локон у лица.

— Не пойдет он со мной, уж как год не сопровождает, — голос на миг охрип, в горле встал ком и спустился медленно вниз, будто проваливаясь вглубь нутра. И снова начинало бросать в жар. Батюшка бы не пошел. Не любит он это.— А воды мне чего бояться? Не подхожу же к берегу. А значит, никто не утащит.

Есения засмеялась. Девичий смех отразился от деревянных стен и потонул в тихой усмешке, стоило девице вспомнить о приличии и прикрыть губы пальцами.

— Может, водяному приглянешься? В отражении увидишь, схватит за косу, и будешь девой речной. Рыбкам указы раздавать.

Есения пуще прежнего прыснула смехом, издавая странные звуки. Василиса ничего не ответила. Вытерла медленно лицо, распахнула глаза и глядела через слипшиеся ресницы медовыми радужками вперед, будто в молчании и была ее реакция, вместо десятка слов, которых, казалось, Есения понять не могла.

Хотя улыбка той померкла. И тонкие губы скривились, а после вообще поджались. Девица виновато и смущенно потупила глаза.

И слова больше никто не произнес.

Василиса только отвернулась к зеркалу. Знала она, что нет в сестринских словах злого умысла. Но и грани знать нужно. Не любила девушка слов о нечисти, особенно в свою сторону. И так сердце неспокойно было у водоемов, что порой не то что руки опустить в кромку воды, на берег ступить страшно. Речной воздух навевает страх, а следом и образовывается ком, превращается в удушье и не дает лишний раз вздохнуть, унять тревожное сердце.

Стоя у окна, Есения готовила посуду для завтрака, пока Василиса распускала темные волосы, проходя по спутанным прядям гребнем, случайно цепляясь за какой-то колючий сорняк тонкими пальцами. Прошипев сжатыми зубами, девушка отдернула руку, и Есения тут же глянула в ее сторону.

— Что случилось? Букашки испугалась? — в ее серых глазах тут же вспыхнул огонек, от чего и лукавая улыбка поползла по лицу, уголки губ растянулись в стороны, — давай помогу.

— Сорняк, - Василиса сама вытащила колючку из волос, случайно обрывая несколько волосков. И хотела было кинуть его подальше, как взгляд ее остановился, а тонкие брови нахмурились. Наклоняясь над деревянным столом, она ощущала, как выдыхаемый воздух ударяется в ее губы, и всё не могла понять: чудится ей или глаза не обманывают? Есения бросила взгляд на сестру и, вытирая руки о передник, наклонилась к ней, заговорчески шепча:

— А может, кто был всё же, а? Цепляет на голову…

— Я сама случайно и прицепила, пока платок поправляла! — она снова перебила ее, показывая всем своим видом, что ее шутливые предположения неуместны. — Кто пойдет на заре в такую глушь? За травами только я туда и следую! Хватит глупости говорить!

Интерес тут же иссяк с юным отблеском интереса в глазах. Есения посмотрела на сестру, и огонь в ее глазах поубавился. Девушка обидчиво поджала губы, и низ живота похолодел.

— И чего там высматривать? Иди и брось в топку или завари на чай, может, и нервы станут крепче!

С глухим стуком Есения подала тарелку каши и тут же скрылась за печью, сжимая кулаки. Василиса же смотрела вниз, не содрогаясь даже в тяжелом дыхании, будто застыла, не веря глазам своим, и дивилась: как можно было принести на себе то, чего не росло еще в это время?

Глава 2

Тревожно сердце билось. Мысли прорастали из мелких дум, почти накатывая тяжестью и оседая внутри. Поднимая глаза к верху, можно было заметить грозовые тучи, проходившие мимо. Вдали виднелось, как горы обсыпает густой водянистый туман. Там земля обливалась дождями.

Княжество ласкало солнце, вышедшее едва ли, но тепло будто не доходило до сырой земли; воздух был холодным из-за промозглого ветра. На севере такое лето было вполне приемлемым. Но народу на улице было много.

Базарные ворота приветственно открывали свои двери, на срубе которых были вырезанные защитные знаки, через них и проходили люди, быстро вступая в круговорот будничной жизни. У лавок были толпы, теснясь между собой, что пройти к некоторым расставленным тяжелым столам было невозможно, не отстояв густую очередь. В такой день прибывали и торгаши из соседних княжеств. Близлежащие к городу деревни пустели — все люди были здесь. Приезжих можно было вычислить довольно легко, едва завидев горящие глаза. Одеты они были тоже немного иначе: в более праздничные повязки и кафтаны, а поверх накидывали тяжелый дорожный плащ, стелющийся за ними, как на боярах.

Площадь встретила Василису гулом и смешанными запахами пирогов, срубленного дерева и чего-то сладко-кислого, стоило пройти мимо торгашей молока и творога. В этот момент она всегда задерживала дыхание, пока не пройдет дальше.

Купцы наспех так и складывали горстями свои товары на столы, или наваливали друг на друга ткани, показывая витиеватые орнаменты чудных изделий из восточных княжеств, между тем обнажая перед новыми лицами свои зубы, приветственно кивая новым покупателям. Сладостными речами закреплялись сделки, пересчитывались потемневшими пальцами серебряники. Звуки перекрывали друг друга, врезались в уши и будто отражались в груди. От суеты шумных улиц хотелось скорее спрятаться, вернуться в свою тихую комнатку, закрыть все створки и сидеть тихо, перебирать стебли один за другим, лишь бы никто не видел.

Василиса не любила выходить в предпраздничные дни ярмарки, но запасы закончились, и Есения упрашивала некоторые товары посмотреть. Растирая заалевшие щеки сухими пальцами, девушка съежилась от случайных взглядов, скользящих по ее низкой фигуре. Она старалась не выделяться, шла своей дорогой и не приподнимала глаз. Прерывистое дыхание иссушило нос изнутри. Василиса смотрела вперед - сквозь людей, выискивая нужных ей торговцев. Плавному движению толпы мешали лужи, растекшиеся посреди улиц мутными кляксами. Старые сапожки проваливались в месиво, грязь затягивала, пузырилась, пачкая темно-синий подол.

Ветер ударял по обветренному лицу холодом, развивая запах костров, которых вскоре станет намного больше. Где-то вдали уже обсуждали будущее празднество, поговаривали, что княжеские дети выйдут в люди. Но ей-то что? Она не видала ни танцев, ни хороводов несколько лет, все время сидела в доме, только подъедая угощения, что несла Есения с ярмарок.

«Ради тебя стараемся. Нечего тебе там делать», — так говорил отец. Василисе оставалось лишь кивать, стискивая зубы в обиде. Раньше хотелось вступиться и взбунтоваться за себя, да только наказ был строгим, и последствия за непослушание больно ощущались после — на покрасневших руках, покрывающихся стремительно синевой.

Василиса шла дальше, сжимая ткань сарафана и приподнимая его чуть выше, вместе с этим прикусывая губы, наконец доходя до нужного травника. У его товаров всегда было много народу, и каждый подолгу осматривал предложенные травы, склоняясь над дощечкой, пристально и скрупулезно выискивая недостатки в каждом засушенном цветке.

Деревянные доски потемнели от прошедшего дождя: кое-где подгнивали с краев, однако этот стол все еще оставался местом торговли. Терпкий аромат ударял в нос, она прижала ладонь к лицу, вдыхая через рот, чтобы не чихнуть. Подвешенные пучки соцветий, перевязанные грубой веревкой, тут же цепляли глаз. Зверобой, прошлогодняя мята. Над самим травником висела валериана, нынче ее немного уродилось. Василиса шла сюда с большими ожиданиями, но, завидев потемневшие листья алтеи, губы скривились. Такое в лекарстве не используешь.

Однако пижма радовала. В корзине, среди звезд темно-синих лютиков, она горела ярким желтым пятном. Однако запах был слабым. Видно, собирали под солнцем.

«Почти утратила силу, кто ее в полдень собирает? Хорошие цветки, но практически бесполезные».

Потянувшись к одному стеблю, она резко дернула рукой, стоило пальцем подцепить один цветок, роняя обратно в корзину. Склизкие личинки у среза.

«Лучше сама соберу с утра».

Сколько бы лет ни прошло, но на червей и подобной живности терпения не хватало. Как вспомнит их холодные тельца, так сразу зябко было, и холод шел по позвонкам.

— Добрый человек, у Вас плесень здесь! — отозвалось где-то справа от нее. — Что ж Вы народ путаете. А если б скупили?

Травник привстал со своего места и, не осматривая свой товар, бросил весь пучок зверобоя в отдельный мешок. Неужто поверил на слово?

— Травы вянут быстрее без солнца, а лишний дождь вон, — он указал на небо, — несет холод и болезнь. Болеет нынче поле, плохие ростки идут.

— Скот тоже хворает. Кобыла от слабости никак не разродилась, — ответил ему захудалый мужик, с виду рабочий человек.

— Хворь это, говорят, лето холодным будет. Не знаю, чем разгневали мы богов…

Слушая одним ухом разговоры вокруг себя, Василиса запустила пальцы в сушенные травы, пытаясь прислушаться к шуршанию и ее ломкости.

— Мне крапивы и белены черной— коротко сошла просьба с ее губ, стоило старому травнику поднять на нее свои потускневшие глаза.

— Последняя белена осталась, мало ее, — больше старик не проронил ни слова, обернулся назад к сложенным мешкам и стал развязывать узелки.

Запах здесь стоял дивный, и будто глядя на эти сушеные заготовки, сердце начинало стучать не так явно. Тревога отпускала и дышать стало легче, от чего спросить об утреннем не сезонном репье силы появились. Пока шла сюда долго думала: спросить или утаить, но связки будто сами напрягались, стоило травнику поднять глаза.

— Утром я нашла…

— Василиса? — стоило только обрести голосу силу, как ее перебили. С именем до нее дошел запах чего-то неприятного, вязкого и гнилостного. Не как наливка из сушеных ягод? Потирая сухие пальцы, к Василисе склонился высокий мужчина, бессовестно и без стеснения заглядывая в ее скрытое платком лицо.

На фоне слепивших ее солнечных лучей, вырисовывался темный силуэт, склонившийся над ее фигурой, да так близко, что ощущалось тепло чужого худощавого тела, облаченного в дорогие шелка с расписными узорами, нитки которых поблескивали и играли светом при каждом тяжелом выдохе.

Девушка приоткрыла губы, но голос тут же осел, и вместо звуков сквозь зубы вырвался горячий воздух.

Мужчина скривил рот, выжидая, чуть сдвинув густые посеревшие брови. Тень некрасиво упала под глазницами, делая вид старца более пугающим, чем он был. За этот год будто и без того седые волосы Семена поредели, стали белее, как тонкие нити, обрамляя осунувшееся загорелое лицо. Но даже так был виден чрезмерно яркий румянец, будто кожа собеседника горела, натягиваясь на скулах дряблой кожей. После паузы он первым задал вопрос:

— Когда сама сделаешь настойки и масла? Суставы ноют, двигаться сложно. Уж несколько семей ждут, как ваши ноги сами сядут… торговать, — произнес он с упреком и насмешкой.

— Настаивается долго. А некоторых ингредиентов еще нет, собираю с утра, как появляются. Нынче холода поздно отступили. Как накопится несколько баночек, так сразу с отцом выйдем.

— Батька твой обещал мне настойку. Дни идут, недели, а я всё не слышу стука в свои ворота. И вас тут нет, место только пустует. Долго еще ждать? — слышалось, как и без того низкий тон становился грубее и грубее, но помимо нетерпения появлялась и одышка.

— За отцовские травы и настои я слово не держу. Коль он тебе обещал, так к нему и ступай, ворота нашего крыльца открыты нуждающимся.

Что-то изменилось в кривой усмешке. Губы сжались до прямой линии, теряясь под густыми усами и бородой. Едва она успела прищуриться от солнца, так не заметила, как внезапно схватили ее за запястье, вцепившись тонкими костяными пальцами. На которых, будто ожогами, проступали старческие пятна, перекрывая грубую обвисшую кожу.

— Нуждающимся ты меня называть смеешь? — он дернул ее на себе так резко, что на миг показалось, будто Василиса ничего не весит и держит Семен не девушку, а соломенную куклу. Внутри снова похолодело.

— Раз не нуждаешься, зачем приходишь и просишь? — ровно переспросила Василиса, пытаясь высвободиться.

Стоящие рядом люди стали тенями, шепотками на фоне, которые, завидев неспокойную картину, тут же бросали косые взгляды. Василиса разжала кулак с корзиной и положила его поверх сжимающей руки, пытаясь расцепить чужие пальцы со своего запястья. Его злость была непонятной, но ощутимой.

Пальцы ее захваченной руки сами разжимались, как только он вдавливал ногти в нежную кожу. Болезненные тиски заставили непроизвольно встать на носочки, но выражение ее лица застыло, пристально глядя на старого купца, хотя в голове роились столько мыслей, что и звуки извне стали одним монотонным жужжанием. Стало страшно. Колени задрожали, но ни звука, кроме сдавленного выдоха из нее не вышло.

Хотелось сбежать из этого места как можно скорее, ринуться в толпу и раствориться в цветастых нарядах и запахе улицы, чтобы больше никто не тронул и не коснулся и без того обессиленного тела.

— Отпусти. — Вместо разъяренного ответа с ее губ сочилась лишь жалкая просьба, которая потерялась на фоне завывающего ветра и чужого посвиста.

Семен был некогда уважаемым старым купцом, многие люди были у него долгу, отчего и решил, что дозволений у него было больше, чем у любого другого, гулявшего по площади в этот час. Он считал себя барином. Считал, что никто не скажет ничего против его “мудрого слова”. Но голос врозь его зазвучал. Травник, до недавнего времен копошившегося в мешочках, встал возле него, по-дружески положил руку на плечо и чуть оттянул назад, пытаясь обратить взор на себя.

— Брось ее, Семён, пущай идет себе. Передаст всё. Зачем злиться? Народ смешить? — повел головой торговец, а вокруг них и вправду несколько людей стояло, неприлично таращясь, либо же сбавляя шаг возле лавки. — Сам сказал, нечего с нечистой связываться… Проклянет, куда хуже станет, — уже тише добавил травник, да всё равно было слышно, и Василиса уронила взгляд в сторону торговца, будто не ожидая услышать от него таких речей.

— Что она мне? Что народ? — Злость в глазах Семена была видна теперь отчетливее, и слышались пьяные отголоски хмеля из его горла.

Василиса начала злиться не то на него, не то на себя: за слабость, за неумение постоять против чужого недоброго слова. За то, что немел язык и губы слипались, стоит кому-либо обратиться к ней как к «нечисти», будто она сама выбирала это. Неужто до самого конца на ее имени будет высечено это клеймо? А разве она этого заслуживала? Казалось, что и привыкнуть давно пора к такому, а как привыкнешь к оскорблениям? И можно ли к такому привыкать? Тело ведь не всё стерпит, и душа у нее, как у многих других, — хрупкая и ранимая перед недобрым словом и унижением чести и достоинства. Отец всегда горделивой походкой вышагивал по площади, люди сами расступались, он же и говорил, что опускать голову к низу не стоит, особенно тогда, когда облегчаешь чьи-то страдания и продлеваешь жизнь.

Но Василиса была не такой. Не из его огня сшита. Да и какой огонь может разгореться, когда только вспыхнувше искры топили в насмешках и угнетении.

Сжав зубы, она разлепила дрожащие губы, чтобы ответить. Взяла воздуха побольше в грудь, но тут же закрыл ее собой юноша, отбросив высокую тень, мягко положив свою руку поверх купеческой.

— Ты, Семён, отпусти и перестань народ смешить, сказали же тебе.

Голос был мягким, спокойным, но звучал уверенно, привлекая слух, под стать говорящему. Ивар стоял прямо, статной фигуры касалось солнце, отражаясь в рыжих волнистых прядях медным янтарем. Длинные пальцы чуть сжали старческую руку, оттягивая ее от тонкого девичьего запястья, где уже проступали красные пятна.

Купеческий сын знатного рода смотрел на старика с полуулыбкой, какая была при нем всегда, будто застывшая маска насмешливой безмятежности, которой не касались людские волнения, однако в ореховых глазах поблескивали искры, и прищур был недобрым, скорее хитрым. Так он и продолжил:

— Да не уж-то забыл? Не Василиса ли твою племянницу прошлой зимой растирала, пока та дышать не стала свободно?

— Я ее уму-разуму поучаю, раз батька сам распустил негодницу. Иначе некому! Матушка-то ее… канула за нерадивую дочь. — Усмешливо растянутые рот обнажили потемневшие зубы, и едва ли Василиса успела разглядеть открывшиеся ранки на губах. И не заметила бы, если бы не подступила кровь на губе. Из-за плеча друга видно было плохо, но яркое пятно посреди седой бороды привлекало внимание сразу же.

Ивар же будто и не видел ничего; сжал челюсть, но виду не подал, только отступил назад, от чего Василиса едва ли не коснулась щекой его спины, вовремя выставив руки.

— Нормальная девка семье уважение и почет несет, а эта что? — Семён не унимался, хотя с каждым словом старался быть громче, обращая внимание всей базарной площади на свой скрипучий голос. — Ведьма черномазая, еще и скалится вздумала! Я из нее всю дурь выбью…

— Семён, не наговаривай, — уже громче отозвался Ивар. — Нельзя так с девушками. У самого дочери на выданье, что они скажут? И побереги силы. Век свой дожил бы тихо, чтоб люди смотрели и вспоминали славным человеком. Ты ж уже сам сыпешься. Без трости не выходишь. Аль шелка шею передавили и воздуха уже не поступает в светлую головушку?

Ивар выглядел внешне строг. Смотрел ровно, хотя и на губах играла едва заметная улыбка, но в темные глаза поблекли, отдавая холодом. И семья Ивара, и семья Семена - оба выходили из купеческих родов, но семья первого была чуть выше в обществе, уважаемее, чем охотно пользовался и Ивар и все его братья. И чего таить, отец был его властолюбив, и у князя был на хорошем слуху из-за своего отца - деда Ивара. Тот был еще при прошлом княже воеводою, но ушел со службы, удачно обосновавшись в торговом деле.

— Не раз она и ее отец… и мать в прошлом делали услуги. — Он обернулся к стоящим неподалеку, знал, что слушают, пусть и глаза отводили. — И не одному ему. Никто не заступится? Благодарность разве такой и бывает?

Он еще с юных лет вставал на ее сторону, после исцеления его отца, стал иначе смотреть в ее сторону. Так Ивар и повелся быть ее успокаивающим голосом среди роя безобразных оскорблений, чьи голоса обрывались, стоило ему появиться рядом с ней.

Василиса сама дернула его за рукав кафтана, заставив посмотреть на себя, но Ивар стоял прямо, даже не повел бровью. Взгляд его скользил по толпе, выжидая. А Василисе, которая и так подняла шум, было до такого стыдно, что кончики ушей, не будь скрыты под невзрачным платком, горели бы ярким алым.

— Хватит, всё, поняли они, не поднимай шума…

— Поняли бы, хоть что-то бы ответили…стоят… как остолбеневшие, — уже тише добавил он от себя, — остолопы.

Сжимая обветренные губы, Василиса быстро потянулась за пучком крапивы и черной белены, срывая их с рук травника, который больше и не встревал между мужчинами. Она бросила несколько серебрянников на деревянную доску и быстро развернулась. Ее тело двигалось само, как невесомая пылинка, страх осел внутри и расщепился. Ноги больше не дрожали, но что-то толкало в спину — хотелось скорее уйти. Потянув за кафтан Ивара, который наконец поддался, они медленными шагами начали отходить от лавки. Видимо и он понял, что нечего здесь больше выпытывать, не впервой.

С людьми общаться не стоило, как искренне считала Василиса, толпа перед ней — как туман. Есть, но коснуться и докричаться нельзя. Ничего весомого не стоят.

— Передай своему, чтобы явился к вечеру! И пусть научит слова и выражения подбирать свою нечистую! — отбросив вперед руку, Семен крикнул напоследок, старый купец плюнул ей вслед, но тихо, и показано вытер руку о свой кафтан, касающуюся до этого ее запястья, будто испачкавшись в грязи.

И, будто невзначай, пробубнил что-то «оберегающее». Это Василиса отчетливо услышала, хотела было обернуться, сама не понимая зачем, но рука Ивара, внезапно положенная на ее плечо, отпугнула от любого действия.

Неприятно внутри рокотало, и зубы сами по себе сжимались. Ощущая горечь во рту, Василиса прочистила горло, начав тереть между пальцев мелкий листик крапивы, обжигаясь от касания листьев, чтобы хоть немного остудить жар внутри и переключить слезы.

Ивар шел рядом. Хотя платок и не давал видеть его полностью, так сильно она натянула ткань на лицо, но тяжелое дыхание слышалось отчетливо. Как и его рука, бережно касающаяся девичьего тонкого плеча. В горле тут же образовался ком. Пелена перед глазами мешала смотреть вперед, цвета смазывались. Василиса не хотела плакать перед другом, да разве слезам скажешь остановиться? Или ноющей пустоте стянуться по невидимым швам?

— Нужно хоть что-то отвечать. Они оскорбляют, ты умно вывернись. Перед такими, как Семен, голову держать надо. Люди умные никогда не станут другого унижать вселюдно. Но защищать…

Ивар будто жил в другом мире, по другую сторону изгороди, которая становилась все больше с течением времени. Сын благородного рода никогда не знал о подобном отношении. Предки его сослужили такую репутацию, что сам прошлый князь считался с его дедом, а нынешний ни праздника не проводит без его отца - столичного купца. И Ивару такая судьба уготована, что ни дня он не встретит недобрый взгляд в свою сторону. Все так говорили. Ивар был похож на предка не только крепким телом, в нем ключом бил сильный дух и мания защищать слабых. Душа у такого человека сияла, привлекая глаз. И умен он не по годам, перерос в знаниях всех своих старших братьев. Люди так и говорили, что он и пойдет дальше всех своих. Такие люди рождались не у каждых семей.

Василиса тоже так считала. Ей судить было можно, как никому другому, зная его с малых лет. Ивар был обогрет солнцем. Яркие медные волосы вились в коротких прядях, короткие усы под прямым носом. Тонкие губы, что приветственно и тепло улыбались ей…

Тяжелым вздохом Василиса отвела глаза от его лица, прикусывая свои обветренные уста.

— Нельзя мне ничего говорить толком. Отца только расстрою, если придут отчитывать меня?

— А Семён не пойдет? Угрожал же.

Василиса не ответила, только больше натягивала платок на лоб.

— Пусть идет. Одним наказанием больше, другим меньше, - выдохнула с тяжестью девушка.

— Остап как знахарь хороший, но отец…

— С благими намерениями его наказания идут. Воспитание для него было синонимом ежовых рукавиц, — ему тоже тяжело, двух дочерей тянуть, двор… И дело это древнее.

Хотя и знала Василиса, что неправа. Знала, от этого и в душе будто пусто становилось от своих же слов. Но как иначе? Защищать отца — значит защищать семью. Она никогда не серчала на него, не прилюдно. Даже в думах ругала себя, стоит обронить дурную мысль в сторону баюшки. Судьба его незавидная, да и пропажа жены отобрала последние радости, а слухи, что ползли после — сделали открытое некогда сердце совсем черствым. Даже к своим дочерям.

— Как знать, как знать…

— А тебе самому о воспитании не пора ли задуматься?

— От чего же? — Ивар замедлил шаг, потупив взгляд. Широкие плечи опустились и он заговорчески нагнулся к ее лицу, от того, что был выше едва ли не на полторы головы.

— Человек ты нынче почти женатый. Глядишь, через год сам отцом станешь. Не ревностно твоей избраннице знать, что ходишь со мной? Или с другими?

Молчание. Слова застыли между ними, будто выросла стена. На миг стало неприятно от своих же резких высказываний, хотя чего ему обижаться? Девушки вокруг него часто вились.

Губы юноши растянулись, и Ивар пожал плечами, потупив глаза, смотря на влажную траву под ним, где утопали его дорогие сапоги, чавкая в земле.

— Не ревностно.

Коротко ответил тот и снова начал идти по площади, будто он был хозяином, легкой поступью перешагивая тонкие лужи, но не так быстро, как мог бы - ждал Василису, пока та нагонит.

— Не злится Гордея при твоем имени. И нечего ей. Всякий знает, судьба уже уготована нам счастливая. И ужин у нас намечается сегодня семейный.

Небо стало чище, облака рассеивались, и в воздухе появлялось тепло, однако усталость снова наваливалась на ее плечи и давила спину. То ли от страха пережитого, то ли от недавно появившейся слабости из-за утренней тяжелой работы, но тело требовало отдыха. Не как хворь, часом? Перед глазами всплыл образ Семена и капельки крови из треснувшей губы, а может, из десен так выступило? Было не разглядеть.

— Люди болеют все чаще, — начала увереннее Василиса.

— Люди всегда болеют, — отозвался Ивар, снова усмехнувшись, перетирая волоски усов между пальцами, — а чего не вылечишь? Ты же у нас знахарка на все руки. Травы молишь, заговоры шепчешь, и люди встают. В пляс тут же, как этот… Велемир. Вот ты над ним что-то почитала, и всё… С радости так встал, болей больше нет, что и ногу подвернул от пляски. — Веселил речами юноша.

Василиса усмехнулась впервые за день, озаряя бледное лицо растянутой улыбкою. Было смешно слышать описание ее работы от далекого от знахарства человека. Ивар заметил, как она не прячет улыбки, и хитро прищурился. Хорош собой, думает, не иначе.

— В этот раз что-то серьезнее. И люди шепчутся между рядами.

— Именно там и рождаются слухи. Нечего им говорить много. Всё как и всегда. Не замечал, чтобы кто-то на здоровье больше обычного жаловался. — Говорил Ивар быстро, мягко, будто стекал мед с уст, голос был приятного оттенка звука, хотелось слушать и слушать. — Мой отец все еще ни слова не проронил с тех пор, как вы с Остапом всю болезнь из тела прогнали. А он всегда… как дождь — локоть болит, аль голова. Но никогда — ноги. Чаще людям нужно к вам ходить, и мнение бы изменилось. О тебе точно.

Василиса никогда не была ровней таким, как Ивар, хотя и сблизились еще детьми, после того как купец Елисей сильно отморозил себе ноги на охоте, и те едва ли не отнимались в судорогах. Тогда девушка только училась у отца и матери. Смотрела со стороны, сидя рядом с купеческими детьми на лавках, пока взрослые были заняты. Там и сблизились, как все дети — за игрой. У Ивара никогда не было сестер, и девочка вписалась почти сразу в рядах мальчишек. Так весенним днем они и познакомились, с тех пор поддерживая связь, несмотря на различия в достатке и репутации. Тогда было проще — не было слухов. Мама была рядом, и никто не смотрел косо.

Тогда воздух пах цветами и медом, и в небе звенели голоса птиц. Такой была ностальгия для Василиски.

— Ты на тугодумов не серчай и не бойся. Всегда они были, а ты… умнее будь. Все равно вернется всем сполна. Жизнь, как говорил дед, — это река. Она где-то бьется, где-то тише несется, а все равно по кругу ходит поток. В нашей жизни никак иначе. И те, кто эту реку хаят, потом с нее же пьют. Вот только каков вкус?

Его ореховые глаза горели, и рука трепала волосы под платком, поглаживая тонкую ткань, не давая теплу его ладоней коснуться черных прядей.

— «Не бойся», — цокнула она, поднимая лицо к свету, — с тобой хоть в темный лес, — не страшно.

— Зная, куда мы в детстве ходили и что делали, и лес становится так… детскою поляной.

— Не говори так. Лес уважать нужно. Чтить.

— Чтить, а то что? Сирин пока по мою душу не пела. Как начнет — я подумаю.

Василиса глянула на Ивара и на миг будто осознала: почти женатый человек. Все знали, что они дружат, но косились недобро, в том числе и отец его — Елисей.

Стоял у лавок с дорогими тканями и украшениями, смотрел в толпу, хмуро сводя брови, стоило выйти Василисе следом за юношей.

— Ну, сестрица, не скучай. Пора мне. Свидимся еще. Может, на празднике цветы искать пойдем? Или ты больше не грезишь о Кровоцвете?

— Если бы его легко найти можно было… Может, и я была бы самой счастливой?

— Значит, ради твоего желания и найдем. Вдруг на берегу расцветет в этом году?

— Каждый год всё княжество ищет, не мы первыми увидим его.

— Ты у нас особенная на травах, может, у тебя с природой договориться выйдет? Заговоришь, и расцветет у подола.

— Неужто веришь в него? Это же… враки. — Она рассмеялась, сжимая в руках крапиву и белену черную, забыв припрятать в корзину стебельки.

Ивар пожал плечами, губы растягивались в той же доброй насмешке, и, махнув рукой на прощание, ушел в сторону отца. Елисей его встретил, несколько раз кинул взгляд в сторону Василисы, что-то говоря сыну с хмурым видом. На ее приветствие в виде кивка не отреагировал, развернулся и скрылся в толпе.

Шла Василиса домой не торопясь, вдыхая летний воздух, едва сбивая с волос платок, от которого становилось душно. Сердце не трепетало боязно, и не билась кровь в ушах от подступающей тревоги. После разговора со старым другом в груди расплывалось тепло. На миг лишь в воспоминаниях вспомнился крик Семена, вызывая кривую улыбку на бледном лице Василисы.

«Ну и пускай расскажет, вытерплю».

Заходя за калитку, Василиса подставила дощечку, чтобы никто не зашел во двор без стука. Тихий рокот послышался позади. Пес крутился вокруг будки, едва подавая голос, который теперь был таким тихим, похожим на скулеж. Василиса сделала шаг к собаке, но тот внезапно прижался головой к земле, поднимая облачко пыли, смотря стеклянными карими глазами так внимательно за каждым неаккуратным движением девушки, что у нее самой похолодело внутри.

— Что такое? Это же я, ты чего? Эй, — она протянула руку к нему, но животное только зарычало, и Василиса отдернула протянутую ладонь.

Она встала в ступоре, не понимая, что с молодым псом, который каждое утро провожал и встречал ее? Жизнерадостная собака с вечно виляющим хвостом за спиной не походила на себя прежнюю.

Солнце вышло из-за облаков, осветив дворик. Тени были не длинными, но уже отчетливыми. Темное пятно вырастало позади ее фигуры на земле, становясь больше с двух сторон, заволакивая все больше места, будто раскрываясь крыльями. Василиса не обернулась. Застыла. Ожидая.

Короткое звучание отразилось от земли, через мембрану сковывающего страха прямо в слух девушки. И что-то взмыло в небо темным облаком из перьев и улетело.

Тишина теперь стояла оглушительной. Тягучей и удушающей. Василиса судорожно вдохнула в ноющую грудь, даже не заметив, как задержала дыхание.

Послышалось пение Сирин.

Короткое и звонкое.

Но отчетливое, будто гром среди ясного неба.

Глава 3

— От чего Сирин взяться в нашем дворе? — Есения взглянула на сестру из-под лобья, и ее губы растянулись в тонкой улыбке. Взгляд ее был пронзительным. Солнце проникало через окна и освещало ее лицо, отчего серые глаза становились такими блеклыми, будто во взгляде не было зрачков, только мутная пелена, какая была у Василисы, стоило ей вбежать через порог комнаты Есении с побелевшим от ужаса лицом.

— Сирин это! — голос Василисы дрожал в возражении и плохо скрываемым испугом.

— А ежели нет? Может… ворон старый. Таких уродилось знаешь сколько? Вон, глянь, летают над цыплятами круглое лето.

Есения бросила взгляд на окно, откуда виднелся плешивый задний двор с курами и гусями.

— Тебе солнце припекло, вот и чудится.

Говоря спокойно и размеренно, Есения протыкала льняную ткань рубашки тонкой иглой, пропуская красные нити через узкие отверстия. Изображение ярких ягод рябины расписывалось под ее исколотыми пальцами, пока с губ срывался заговор, выученный наизусть еще несколько лет назад. Ей дела не было до слов сестры, отчего, не скрывая явного недоверия, та насмехалась, мотая головой, разметая светлые пряди по плечам.

Стоя рядом, Василиса нервно постукивала короткими ногтями по столу, кидая взгляд на окно, откуда несся запах костров. Образы Сирин всплывали в памяти. В груди неприятно корежило - будто распускались вены и затягивались где-то под кожей, заставляя отниматься руки и ноги. Перед глазами черными перьями рассыпалась фигура, оставляя за собой ничего, кроме горького послевкусия осознания надвигающейся беды.

На лбу выступила испарина. Стало душно. Василиса не могла больше слышать недоверие со слов близкого ей человека. И внезапно, будто легкий звон пронесся в ушах, девушка осознала, как заставить сестру уверовать в ее слова и сорвать с лица издевательскую насмешку. Она докажет, принесет оставленное, еще не раставшее в свету перо.

— Я не ума лишенная, чтобы такое плести. Беду звать еще кому ж надо?!

Сжимая добела кулаки, Василиса быстро развернулась и двинулась из комнаты сестры в сторону входной двери, услышав лишь удивленный вздох где-то позади плеч.

Внутри горело: не то от обиды, мол, околесицу несет, не то от ужаса, что таился внутри. Очертания родного дома плыли перед глазами. При каждом шаге страх будто разливался по нутру, проникая холодом в позвоночник и оседая где-то в затылке. Как яд, парализующий медленно и осторожно, отчего и ноги подкашивались. Горло пересохло, и язык всё лип к небу.

Но среди прочих угнетающих чувств была и злость, что сквозила от кончиков пальцев теплом. Стоило Василисе только выглянуть за дверь, как на нее упала высокая тень, заслонив солнце темным силуэтом.

Она даже не успела опомниться, лишь испуганно вздохнула, как мгновение назад Есения, и, не заметив, задержала свое дыхание. И страх, что креп с каждой секундой, начал размокаться и отступать, давая главенство напряжению иного рода. Ее смирили тяжелым взглядом из-под густых сдвинутых бровей.

— Батюшка?

Голос потонул в затянувшейся тишине. Ей небрежно махнули рукой, чтобы дала дорогу. С пальцев, облепленных влажной землей, упало несколько едва заметных семян, тут же затерявшихся на фоне темного деревянного пола. Отец прошел в дом, больше не глядя в сторону старшей дочери, волоча устало ноги, с кряхтением перенося вес с одной конечности на другую. Одно колено двигалось с трудом.

«Неудачная охота», — так сказал. В то утро, пару лет назад, Василиса впервые увидела, как очевидно не умеет врать отец. Хотя и руки, и щеку в тот день расписывали фиолетовые кровоподтеки, он все уверял, что это была случайность.

Остап шагал нетвердо, но шумно. Тяжелая одышка всегда выдавала его присутствие, его одежды были пропитаны запахом трав, а еще несли за собой шлейф костров, елей и чего-то кислого, тонкого, но тут же цепляющего в букете ароматов.

Василиса прислушалась, прикрыв глаза, но не смогла понять, от чего это.

Этот запах, какого ранее не было, все чаще стал попадаться на улицах.

— Чего ходишь без дела? Перетерла все цветы? Вычистила? — Глуховатый тон заставил его прокашляться, и голос стал тверже.

— Еще нет, только купила, — Василиса выпрямилась, сложив руки на поясе, — я белену черную нашла, — решив, что ему это будет важно, Василиса невзначай бросила интересующую его тему.

— А чего тогда воздух сотрясаешь своей беготнёй? Давно пора делом заняться!

Его темные глаза очертили стол перед собой, куда он скинул мешок с новыми травами, едва выгибая натужную спину.

Тяжело садясь на лавку, Остап прошипел через сжатые зубы и потер колено, явно не интересующийся новостями.

Поджав искусанные губы, Василиса едва кивнула. Неприятно разлился жар внутри и будто сразу остыл, как воск, приобретая некрасивую твердую форму, колющую где-то в районе сердца. Она подумала, что находка редкого растения станет причиной небольшой, но хоть скупой похвалы, однако то, что она надумала себе, не резонировало с действительностью. Сама виновата, видно.

«Слишком много надумываешь», — если бы она сказала напрямую, чего хотела, он бы так и ответил, как говорил постоянно, если дело касалось старшей дочери.

Спрятав обиженный взгляд, Василиса повернулась в сторону своей комнатки. Из-за угла вышла Есения. Лицо ее озарилось при виде батюшки. Играли на румяных щеках солнечные блики от надетых украшений, что обрамляли теперь ее лоб и свисали бусинами с мочек. И серые глаза вмиг стали ярче и краше, отражая тепло и свет.

Есения слышала их короткий диалог. Кинула взгляд и едва коснулась своей рукой пальцев сестры, пожимая плечами, будто стараясь приободрить. Не став боле медлить и испытывать и без того короткое терпение отца, Есения закружилась на у печи, срывая легкий платок со вчерашних пирогов, едва подгоревших, и кувшина, наполненный коровьем молоком.

— Голодный, вот и злится на весь свет. Я сама его накормлю, ступай, — шепнула Есения, все также растягиваясь доброй улыбкой.

Сколько раз они с сестрой сидели и обсуждали непростой нрав отца, пока он уходил в поля или спал за стенкой? Не сосчитать. Иногда, пока плели пряжу, обговаривали одну и ту же ситуацию и ранящие слова по несколько вечеров, все так же приходя к одним выводам и доводам. Но почему-то от теплоты сестринских слов становилось куда теплее. И неважно порой было, о чем говорить и чьи кости перемывать, главное — с нужным человеком.

В комнате Василиса раскрыла оконные ставни, пропуская свежий воздух в небольшое темное пространство. В это время солнце не касалось ее подоконника, к вечеру кинет длинные тени и рыжий согретый свет, освещая самые темные уголки. Хотя тепла в воздухе дома не ощущалось, на улице было душнее. Видимо, гроза снова надвигается.

Зажигая фитилек, Василиса тяжело вздохнула, думая над тем, что было сегодня. Неудачный день. Бывало и лучше, особенно когда она не выходила к людям, сидела где-то в поле, в лесу или во дворе, подкидывая курам зачерствевшие корки хлеба.

И давно ли люди стали такими злыми? Порой смотришь — в глазах темень, и теперь не различишь: от хвори или от боязни так чернеет взгляд.

Тяжело вздыхая, Василиса случайно потушила разгорающийся огонек на свече. Дымок растаял в воздухе и едкостью ударил в нос.

— Больно мне нужно!

Внезапно для себя сорвалось с ее губ. Неугомонная злоба все еще тлела, будто от темными углями распространяя послевкусие горечи от обиды и холода. Казалось, чем ближе праздник — тем больше в ней взывает тоска и грусть, перекатывалась в злость то к миру, то к себе. За слабость, за черствые слова. Как она не нашла в себе силы на площади? Стояла, как рыба без воды, а стоило бы обронить хоть что-то, кроме жалких вздохов! Хотелось бы вернуться, да ответить Семену колко и по-делу, чтоб поделом было и не лез больше.

Глаза снова защипало, и от этого будто нервы тянуло вверх, выдирая из нее последнее оставшееся терпение.

— Дура!

В одиночестве, где только тень от солнца была свидетелем ее душевных терзаний, она могла выплакаться, пока никто не видел.

Не будь Ивара рядом, что она бы сделала? Может, и ответила бы! А чего? Чего может обычная травница ответить купцу? Выпорют ее и толк? Что с ней станется? А в будущем, когда Ивар примет Гордею в свой дом? Когда они заживут припеваючи — тогда и не останется друга рядом и хоть небольшой защиты.. Кто же репутацию испортит, водясь, будучи женатым, с окаянной? И отец никак не скажет хоть доброго словечка — не речей благородных и восхваляющих, а хоть теплый взгляд не бросит — иначе она заметила бы, и было бы достаточно.

Слезы обжигали щеки, и Василиса прикусывала алеющие губы до момента, пока не закололо под зубами. Уж лучше так, чем выть на весь дом.

Пальцы переплетали стебельки, аккуратно обрывали у основания, мусор выбрасывая в корзинку, а со случайно попавшими слизняками или червячками оставляла на листьях на подоконнике, пока она размазывала слезы по бледному лицу, пытаясь утереться плечом.

Песнь заговоров нарушалась всхлипами. Всхлип забрал оставшийся кислород из легких, она задерживала дыхание, думая, что кто-то идет. Не хотелось, чтобы кто-то видел ее такой, иначе точно расплачется, не сдерживаясь, как и было недавно. В тепле сестринских рук, уткнувшись в платок Есении, бесшумно рыдала весь вечер, а наутро получила нагоняй, за то что не перемолола пучок подорожника и не приготовила для мази сметаны.

Приговаривая сухими губами заговоры, девушка так и осталась на месте — сидя у окна. Чуть сгорбленная фигура застыла, волосы упали на щеки из-под платка, завиваясь волной у самого уха, где поблескивали маленькие, едва заметные медные серёжки.

Раньше, когда работы было много, батюшка сам приходил и помогал, показывал и многое рассказывал, сейчас же приходилось самой читать старые дневники, что были сродни сокровищам их рода. Василиса сама не ведала, откуда предтечи были обучены грамоте, но и её матушка успела обучить.

За год до несчастья, кинувшего тень на их дом, Василиса впервые заварила лечебную настойку из зверобоя, прочитав рецепт со старых книг.

Касаясь серьги измазанным в соке трав пальцем, её мысленно отбросило в тот теплый майский день.

Она запомнила тот день, будто он был вчера. С запахом ручья, который витал в дуновении ветра. С ароматом срезанных стеблей крапивы. С маминым теплом и мягким голосом, запевающим над росистой травой.

Как горели глаза, искрясь медовым светом на солнце, когда из уст выходили нужные слова, переплетаясь в “лечебнуб” песню, что приговаривала матушка, пока в руке под определенный ритм стирались сухие соцветия в ступке. Легкие материнские поцелуи все еще будто горели на веснушчатых щеках, обдавая сердце теплом, как касание горячего воска, едва не опаляющее легкие.

Пелена размывала руки перед собой. Пока Василиса не проронила новые слезы, как послышался голос отца за дверью. Ветер, пробравшийся в темную комнату слегка толкнул дверцу и звуки стали слышны отчетливее.

Манера говора Остапа была такой тяжелой и громкой, что Василиса иногда вздрагивала от неожиданности. Но сейчас его слова только резали по живому без ножа, слова веяли тревогой:

— Скот мрет, смотри за Хонькой, чтобы в молоке крови не было и чтобы ела отдельно! Привяжем у забора с той стороны поля, пусть одна пасётся. Нечего ей!

— А телёнок её? Тоже начал хворать, не пьёт уже какой день. На солнце не выходит. Жалко же, — намного тише ответила Есения. Голос стих, слова дополнились, но Василиса уже не слышала из-за завывающего за окном ветра.

— И его вытащи, пусть через силу, но росистую траву пожует. Живой воды напьется и посмотрим, что далече ему предстоит. Под солнцем, может, полегчает, свежий воздух ему нужен. Слабым родился. Авось, до осени хоть доживет.

Последние слоги осипли, и Остап сжал губы, из-под тяжелых бровей глядя на младшую дочку. Жалко ему было животинку, сам же помогал разродиться Хоньке в апрельскую снежную ночь.

— Василисе скажи, чтоб к Енифее сходила, забыл я про нее, вчера не пришел, а она ждет, и дети ее мне напоминают. Пусть от моего имени извинится и настойку оставит. Основа есть, заварит там же.

Резко послышались поспешные шаги в спальню Василисы. Утирая щеки перепачканными пальцами, она выпрямилась, сильнее отвернувшись к окну, сжимая тонкие стебли на столе, от чего сушеные травы разломились пополам.

Звон бусин, ударяющихся друг о друга, возвестил, что в комнате она не одна. Вбирая воздуха в грудь, Есения звонким голоском проговорила то же самое, что велел отец, едва ли не слово в слово. Василиса кивнула, но пока не оборачивалась, делая вид, что слишком занята.

Постояв еще мгновение без внимания, Есения внезапно затихла.

«Ушла», — подумалось Василисе. Девушка терла костяшкой указательного пальца уголок века, выдыхая через рот из-за забитого слезами носа.

Свеча догорала. Воск плавился на дне блюдца, отражая заплаканное лицо Василисы. Ветер колыхал пламя, и пусть света было не так много, она не жаловалась, лишь прищурилась.

Подбирая со стола небольшой ножичек, на лезвии которого остался сок от срезанных утренних стеблей, девушка отсекла им часть бечевы и связала между собой пучки нескольких соцветий, чтобы позже повесить у печи. Пусть сохнет.

Оборачиваясь назад, Василиса резко вскрикнула.

Есения глядела из-за ее плеча на действо с серьезно выраженным интересом, будто запоминала, что за чем следует.

— Ты чего? — она сама отскочила на шаг от крика, прикрыв уши, — рассудок так потерять недолго… и слух! Чего вопишь? С дубу рухнула?

— Чего крадешься?!

—Я тут стояла все время. Думала подойти, а ты плачешь, вот и жду…

— Когда я испугаюсь?

— Когда ты успокоишься! Чего реветь? Обидел кто? — Есения изменилась в лице и больше не препиралась, увидев блестящие дорожки в уголках глаз и смазанные зеленые разводы на щеках, — давай помогу? Это из-за Сирин? Или батюшкины слова так ранили? Ты не серчай, он же такой у нас!

Василиса, изначально съежившаяся, начала расслабляться, позволяя Есении подойти ближе. От каждого действия раздавались глухие звуки бусин, и как она не заметила ее присутствия? И дыхания за плечом? Неужто так сильно погрязла в собственных думах, что напрочь ушла от звуков реальности? Есения никогда не умела вести себя тихо, куда не ступила бы ее нога — с ней всюду следовал шум.

Шум праздника. Или шум сродни трещотки. Или же громкого девичьего смеха. Который звучал нынче через каждое слово, произнесенное с трудом из-за сбивчивого дыхания. Что за не выросший ребенок? В ее годы Василиса давно приняла обязанности быть «старшей» — старшей по дому, по уходу за детьми. Она взвалила на себя обязанности взрослого еще тогда, когда дети ее возраста тайком сбегали к речке, а она во всю перемалывала травы и несла ответственность за каждый настой и мази, что создавала своими руками.

От сравнения становилось тяжко. И стыдно.

Нет, пусть уж Есения вдоволь нагуляется перед семейной трудной жизнью. Василиса никогда бы не хотела, чтобы сестра прошла тот же нелегкий путь, что и она.

Василиса за эти годы видала и хвори разные, и смерти, и отчаяние, какое сеялось в глазах людей, если знахари сообщали, что и природа с своими дарами бессильна.

«С прожитыми годами сердце черствеет», — людские тела не понять, никогда не знаешь, сколько сможет выдержать тело? Когда рождалось дите, люди всегда желают долгих лет жизни.

А сколько нажелали лет Василисе, раз она смогла избежать смерти в том лесу?

Отстраненные глаза девушки не выдавали ничего, пока Есения стирала с лица небольшие разводы от слез. Вскоре и она умолкла, пока взгляд не коснулся белены.

— Какой красивый, вот бы его в веночек вплести!

Василиса подняла голову, мгновение смотрела сквозь ее фигуру, и лишь сестрица поднесла бутон к лицу, Василиса опомнилась.

— Брось! Не трогай!

От громкого возгласа плечи Есении дрогнули, и цветок тут же упал с ее рук на стол.

— Никогда не трогай мои травы!

— Я же просто взяла, красивый, вот и поглядеть захотелось, — она подняла взгляд на нее из-под густых ресниц и надула губы, как провинившийся ребенок, осев на лавку позади, — это кому ты такой подарок оставить решила?

— Боли листьями снимаю. Попросили меня, вот и нашла сегодня. Ночью работать буду.

Есения потупила глаза и приподняла очи, снова смотря наивно своими большими глазами, как щенок в их дворе. Уродилась же.

***

Василиса пришла к Енифее ближе к вечеру. Двор встретил ее тишиной, только старый кот, разлегшись на дровах у бани поднял глаз, дернув ухом. Видно, дома никого, кроме Енифеи и не было. Серые тучи вновь заслонили светлое закатное небо и не пропускали света, от чего в доме тоже было темно.

Будто на их княжество опустился сумрачный туман - все растворялось в сумерках, нагоняя и без того в холодные весенние дни тоску. Василиса тихо прошла вглубь комнат, белая печка все еще дышала жаром, согревая воздух в помещении. Пригладив платок на волосах, Василиса медленно стянула черную ткань с головы, давая прядям немного распушиться. Раскрыв скрипучую дверцу, она громко оповестила о своем присутствии:

— Есть кто? Я настойку принесла для Енифеи. От Остапа!

Тишина.

Не было слышно даже ребяческого клича, который сопровождал почти весь путь от ее дома до дома старухи. Василиса пошла дальше, вдыхая запах кисло-сладкий, похожий на что-то чужое, неприродное. Видно молоко закисло? Кто ведает… хотелось бы верить.

Идя по скрипучему полу, девушка прошла глубже встала перед тяжелой тканью, разделяющей комнату и приподняла глаза.

Расшитый гобелен алыми цветами приковывал невольно взгляд, заставляя рассматривать тонкую работу мастерицы своими деталями. Среди темной комнаты вшитые нити будто сверкали, притягивали, заставляя смиренно притаить вздох, давая себя рассмотреть. Расцветающими алыми бутонами была заполнена добрая половина полотна, будто налитые кровью алые цветы «дышали», выделялись на черном фоне. По бокам тянулись золотые лески, будто искрясь в этом мраке. Мелкие красноватые бусины, спускающиеся по леске с краев, играли с редким светом свечей. Черными нитями выводились стебли, пропитанные будто живой водой, прямиком из края гобелена, где сложные узоры сплетались в старательно введенные слова-обереги и защитные знаки. Такое множество, что один знак начинал перекрывать другой. Где-то они путались. Едва можно было разобрать одно от другого.

Однако ж Кровоцветы были прекрасны. Будто и сейчас прикоснись — и они разбухнут кровью, пачкая под собой деревянный под, стекая по оберегам.

Василиса протянула руку, касаясь тонкими пальцами жесткой ткани, отодвигая ту в сторону.

За ней лежала бабка Енифея. Она дернула бровью в сторону, слыша, что кто-то вошел.

— Остап, ты ль? — громкий, слегка надтреснутый голос отразился от стен темного огороженного уголка, и Василиса потянулась к ее морщинистой руке.

— Меня отец отправил, сказал, настойку принести. Василиса я.

Старушка нахмурилась, прислушиваясь, но, поднимая светло-голубые глаза, начала кивать.

— Василиса… Помню-помню тебя. Лиса. Первая ты родилась, аль… младшенькая?

— Первая.

Девушка достала зверобой, у печи нагрела воду и оставила настаиваться в глиняной посудке, помешивая деревянной ложкой с резьбой на конце, прижимая свежие стебли ко дну, чтобы тех полностью заволокла вода.

— Тяжело тебе ль идти? Не страшишься? Вечор нынче такой… Сирины кличут.

От слов Енифеи Василиса невольно приподняла медовые глаза, тут же выпрямляясь над столом, чтобы видеть лицо старухи.

— Вы тоже слышите? Часто?

— Слышу… слышу я, — она подняла тяжелые веки и глядела белесыми глазами на девушку, поднимая тонкие уголки губ, будто что-то ведая. Что на сердце упало тяжелым грузом — беда близко. Камнем легла тревога, ее брови тут же нахмурились и старуха съежилась, — не тебе бы ведать, дитя, не твое это, не надобно с лихом знаться. Не к добру. Страшно услышать вой сиринский песень, у нас они часто летали да над домом, своими крыльями ветер поднимали черный, напасть зазывали. И я стояла вот такой, — она свесила бледную руку, украшенную браслетами с древней символикой и пригнула к полу, — махонькой, дитятком совсем. Приходили петь в дома к несчастным семьям. Ныне хвори полно, вот они и поют, страшно, страшно… я у порога стою, маменька не пущает, меня в охапку и стоит, поет сама. — Енифея смотрела, очерчивая на одеяле ноготком прямоугольник, очерчивая края по несколько раз. Сидела ровно, уперев спиной подушку, но глядела будто сквозь фигуры гостьи, куда-то за плечо Василисы. Где сидел серый кот с щелками в глазах.

Старуха сжимала платок между сухими пальцами, напевая ранее материнские песни, хорошо знакомые Василисе. Песни-обереги. Мотивы практически всегда были одинаковыми, слова разнились, в зависимости от защиты, которую просил, но именно эта мелодия шла издавна и сказывали, имела большую силу. В это время, стоя у печи, девушка накрывала настой платочком и поставила его в печь — очищаться.

— Под крик Сирин дети уходили… люди кричат, и Сирины поют, а дети ревут, как зверята. Ягната. Маменьки прятали своих… Чужие ловили, выкидывали, иногда прямо скидывали вот с лошади и… Оставляли их. Дети плакали. Сильно плакали. А брат мой не плакал, а выл. Ибо маленький был… до меня на свет явился на года три раньше. Мал был, так и…

Спокойствие рассыпалось. Шлепок по стеклу. Резкий удар резанул по слуху. И старушка встрепенулась, замерла с открытым ртом, не посматривая даже в окно. Будто боясь, что стоит кто-то и подслушивает. Сама Василиса едва не вздрогнула, но подошла ближе к старухе, беря ту за руку, сплетая пальцы, чтобы тревожно так не было.

— Слыхала? — сжимая тонкие губы, Енифея глядела в окно, убирая волосы, упавшие седыми прядями на плечи, прислушиваясь с наступившей оглушающей тиши.

— Ветер. Лето холодное будет, — шепнула в ответ Василиса, поправляя Енифее подушку и накрывая ее еще одним одеялом. Хотя и судорожный выдох не уберегла, в окно посматривала из-под опущенных ресниц.

— Чтоб тебе… не ветер шепчет. Слушай и внимай!

— Это же просто ветка ударила о стекло, — бормотание было едва слышным, не хотелось создавать шума.

Енифея помотала головой и глухо ударились ее заговорные серьги. Смотря на девушку хмуро и строго, будто та сильно провинилась, Енифея сильнее сжала ее пальцы. Впиваясь ногтями в нежную кожу на костяшках Василисы.

— Северинские волки… Поют… Внимай.

«Чудная совсем… рассудка лишилась поди?»

Прислушиваясь к тиши, Василиса посмотрела в сторону окна, где собирались тучи, похолодало. Хотелось вернуться домой до дождя, да видно не выйдет, настойка еще греется в печи. Стоя на уставших ногах, девушка тяжело вздохнула — первый громкий звук с тех пор, как старуха призвала молчать. И когда прошли минуты и внимание девушки унеслось в свою комнатку с не растертым травам и будущему ужину Ивара, послышался вой, так громко, будто у самого уха обогрели дыханием и раскрыли пасть волки, издавая свой возглас навстречу черноте неба.

— Из дому сегодня ночью не выходи… если кто постучит, не отворяй дверей. Имя свое услышишь, не верь… не всяк человек. кто говорить умеет. Не всем дано их слышать. А видеть и подавно.

Тихо проговорила старуха, едва улыбаясь, когда глаза начали слезиться.

— Сложная дорога предстоит тебе домой, Василиса…

***

Вскоре Василиса вернулась, промокшая насквозь. Дождь стекал по спине ручьем, холодя кожу. Пришлось задержаться у Енифеи, пока она отпивала отвар по ложечке, пока он сам разогрелся. К тому времени на глиняных дорогах расплывались ручьи и впадали в лужи. Вытирая промокшим платком лицо, Василиса заметила, что белены на столе не было. Ни в пучках, ни в мешке, даже под столом — канула и все. Было холодно, но не от завывающего ветра и ледяного дождя — в душе колыхалось порванными нитями и щекотало, навевая неприятное послевкусие от мыслей, что использовать ядовитый цветок могла Есения.

В доме ее тоже не было. Комната пустовала, только украшения рассыпались на постели, будто впопыхах она искала нужную побрякушку. Мятые рубахи и моток нитей на столе, в остальном все чисто. Куда могла запропаститься сестра в такую непогоду? На улице стояла темень и даже щенок на привязи не вылезал из своей будки. Люди в такое время страшаться и в окна выглядывать, а дома и ее нет, не случилось бы чего…

Василиса прошла по коридору, тихо отворив двери в комнате отца, предварительно постучав.

— Проходи, — голос его был тихим, и внимание сосредоточено на своих руках.

Она обернулась, встречаясь с уставшим взглядом Остапа. Один его глаз сильно помутнел, и вокруг кожа припухла. Подрался поди? В таком возрасте? Но спрашивать она не стала, однако засмотрелась слишком долго, от чего отец сильнее сгорбился над деревом и отвернул голову в сторону окна.

— Где Есения? В доме ее не нашла, ушла куда?

— К Гордее отправилась, та ее еще с утра ждала. Видно к ужину готовятся, вот и Есению с собой в помощь взяла.

Василиса скривила полные губы, чуть прикусив в поднявшейся злости. Гордея и так, и сяк — это имя звучало в ее окружении все чаще и всегда от разных людей. Столько эмоций вызывало лишь одно слово и всегда не самые приятные. Гордея была капризной и неприглядной девицей, сколько себя помнила, еще в детские годы задирала нос. Бросалась серебренниками, скупала дорогие товары, красовалась перед всем людом, нося заморские шелка и украшения, даже идя врозь правилам приличия, которые также трактовали девушкам ее статуса вести себя чуть скромнее.

Василиса не сочувствовала ей, когда Гордея угодила в яму и разодрала себе всю ногу. Тогда Остап занимался ее лечением, там же купчиха и увидела Есению и тут же, как окрепла, взяла с собой, хотя и няни пытались отговаривать ее связываться со знахарскими дочерьми, Гордее было все равно. Ей нравилось получать внимание от всех, а восхищенные и жадные взгляды от детей, которые были из семей, чьим обедом могла быть только корка да вода за целый день, стоили дорого. От чего-то Есения стала ее подружкою, как она сама хотела верить, а на деле бегала с поручениями глупой купеческой дочери.

Но это было не единственным, за что Василиса пренебрежительно относилась к ней. Было нечто большее, чем ускользающее внимание сестры и дорогие заморские украшения, коих Василиса не могла даже коснуться. Внутри разрывалось от обиды и несправедливости, что врезались в ее сердце и прорастали в кости, обвивались вокруг шеи и душили невидимой рукой. И сегодня тиски этой руки ощущались куда больнее, будто разрывали саму суть ее жизни.

— Есть новости? Есения говорит, на ярмарку ходила? Что продают нынче? Спрашивали меня?

Остап был мужчиной серьезным, не улыбчивым, хотя до пропажи жены славился первым веселым мужиком, сейчас же от тени его прошлого остались лишь похожие на лучшие годы черты лица, и те погребены под слоем морщин и бесконечной усталости. Щеки и подбородок заросли густой бородой. Он рано поседел, хотя волосы смолоду были как смоль — черные, как сама летняя ночь. И руки начали подрагивать.

«От нервов дрожь, нет мне на вас терния», — ей было лет двенадцать, когда она это услышала, мамы не было полгода. Она думала, это пройдет — это всё временно, ведь хвори уходят с течением жизни, если правильно лечить, но отец все больше становился безликим пятном в их доме. Поседел и стал строже.

Мама ушла, и вслед ушел отец. Физически он присутствовал, но душа его и радость жизни канула где-то в дебрях его боли, от которой он не смог оправиться, ночами выплакивая глаза, пока думал, что его никто не видит.

Василиса приняла это без ропота. Ей было некогда печалиться, на ней были младшие. Брат был маленьким, нужно было заботиться о нем, но вскоре и его не стало.

После того случая Василиса вцепилась в Есению, всю заботу и время отдавала ей, лишь бы младшей было хорошо, давала ей всю себя, от чего она и распустилась, подобно ее самому дорогому ростку, в прекрасную девушку, не знающую напрямую ни о смерти, ни о потере.

— Семён спрашивал, говорит, ты ему должен что-то? — Как ни в чем не бывало говорила Василиса.

Остап покосился на нее недоверчиво, так же скривив губы, как и Есения. Одна привычка видно.

— Ничего я ему не должен, приставал? Глаз положил что ли, старый бзырь, — тихо произнес Остап, но Василиса услышала и приподняла вопросительно глаза на отца.

— Как это?

— Поговаривал он о тебе. Сам я встречусь с Семёном. Что ему нужно еще, хворному этому…

Василиса стиснула челюсть, смотря на горящую свечу, чье пламя размеренно и мягко скользило в воздухе. Хотелось сгореть до тла и не оставить от себя ничего, лишь бы не быть в этой комнате и не участвовать в этом разговоре. Одна напасть на другой. Кто мог поверить, что Семен имел на нее планы? Старый купец хоть и был вдовцом пару лет, но никогда о сватовстве не заговаривал. Многие люди его знали, языке за зубами не держал и вести о нем и о его бытие распространялась дальше, чем он ходил. Василиса стиснула губы, стало зябко. Воображение тут же начало рисовать отвратительные картины, растворяющие ее нынешнюю, видно не такую плохую и скудную жизнь.

— Ты в праздник не выходи из дому. Сам соберу все ростки. Скажи, что нужно, и до рассвета в поле пробуду. Может, и в росе платок обмакну.

Предрассветное утро было особо значимым накануне праздника Жизни, солнце тогда не имело особого влияние и все живые растения, и засушенные соцветия не отдавали свою природную силу — а впитывали вместе с живой росистой травой.

— Ты у реки собирала сегодня цвета, да? Не броди там. Волки воют чаще…

— Волки…— повторила Василиса, смотроя в пол, очерчивая линии сруба на досках, но опомнившись, тут же решила переспросить, — Северинские волки воют, говорила Енифея, что за волки такие?

— Ты ее не слушай, старая уже, свет толком не видит и ничего не понимает. Она с молоду такая… чудная и дурная, — покрутив у виска, Остап срезал с доски лишнюю древесину, — бродила все, приговаривала “Северинские волки воют перед несчастьем”.

— Несчастьем?

— Сирины это поют, а она про каких-то волков говорит. Никто их не слышит, только у нее… в голове неладное.

Василиса помолчала, хотелось сказать, что и она вой слыхала, сидя в комнате старухи, но ком в горле не давал говорить. Разозлить не хотелось, тут же появлялся в мыслях Семен. Озлобится и выдаст еще за старого вдовца, назло ее перекору, в качестве наказа, тем более такое выгодное сватовство... не шутил поди, не зря про него слова обронил, будто невзначай, а может и батюшка так предупреждает?

— Сирины поют нынче громче. И хвори…

— Так может чудовище разгневали мы, вот он и неспокоен?

— Какие чудовища? — И кто тянул ее за язык, глупую? — Ты ко мне, Василиса, не лезь с таким! Мне дурных слов и днем хватает, когда по домам прохожу, а там хворные в лихорадке кричат.

— Но я ведь видала…

— Это со страху ты выдумала, сама потом из лесу прибежала. Оборачивалась и кричала, а позади ничего не было.

Тяжелый взгляд отца теперь прожигал. Зачем она пыталась спорить? Сама не ведала, но до сердца было обидно, что не верил. Не верил и не признавал отношения людей в ее сторону. Батюшка, когда-то лелеявший стал таким отстраненным и холодным, что ей казалось, будто все воспоминания о прошлом было приятным сном, никогда не существующей реальностью.

— Я тебя предупредил, теперь ступай!

***

Проходя в комнатушку, Василиса растирала руки, сухими пальцами ощущая шершавость и припухлость мозолей от ножичка, которым срезала стебельки. Оконные ставни пропускали ветер, отчего по коже прошел холодок. Дождь прекратился. Ночь нынче темна, нечего лунный свет пускать, в такие дни лучше прятаться в доме или сенях, хоть в бане переждать, не говоря о прогулках и выходах без надобности.

Прикрывая окно, девушка потянулась к узелку на затылке, потянула и распустила темные волосы по спине. Кожа головы немного ныла, слишком сильно стянула, и от облегчения из груди вырвался тяжелый вздох.

Лишь поддев пряди пальцами, как из рук вырвал их ветер, ударивший в спину с такой силой, что ноги не выдержали, и ступни с топотом ударились вперед, удерживая девичье тело. Ставни ударились о стену с таким грохотом, что сердце тут же подпрыгнуло в груди, будто ударившись о грудную клетку. Но еще больший ужас настиг после.

Темным пятном разрасталось тело. Тяжело дышащее и пахнущее пеплом и болотом. Оно дышало обрывисто, будто каждый выдох был измученным, охрипшие звуки были сродни смеху, но такому сухому, будто он терзал горло. А под ногами капала дождевая землистая вода.

Едва разбирая, что сидит на ее подоконнике, Василиса замерла, слыша женский голос, а вслед за ним из перьев высунулась голова.

Оскалившись, Сирин пыталась улыбаться, подражая людям, которых видела внизу, пока распевала свои темные песни. Ее глаза горели золотом, искрясь в темноте, как свет свечи, которые тут же задули, стоило ей появиться в ее доме.

Она тихо дышала, смотря на Василису безупречным лицом, настолько идеальным и совершенным, что это отталкивало и притягивало одновременно. Симметричные черты лица и такие же симметричные ровные зубы с заострением на конце.

Василиса стояла смирно, затаив дыхание, будто это могло помочь, но сдвинуть ее сейчас ничего не могло, лишь сердце стучало глухо и так отчетливо, что ритм пульса стал оглушающим.

— Краса черна, и светлы очи.

Кровью налилась земля,

Стебли тонкие впитали,

Яркие цветы даря…

Ты укажешь мне дорогу,

Где сейчас твоя душа?

Звери воют, хворь несется,

Люди плачут и поют,

Мы — Сирины, будем видеть

Кличи правды, вой о лжи,

Слушай ты мои слова — не спастись впредь никогда…

Ее голос завлекал и стелился, будто опуская ее тревожный разум в пустоту. Руки касались воды — так нежно, будто парное молоко, смывая слои усталости, что въелись в ее кожу с пылью прожитого дня. Василиса смотрела вперед. Глаза стекленели, и с ресницы упала слеза, коснулась едва щеки и разбилась оземь, как и окотившаяся реальность, которая тут же ударила тяжестью на плечи.

— Неправда, — сиплым звуком вышло из ее губ, а Сирин лишь рассмеялась, продолжая, — прочь! Пошла прочь!

Она резко двинулась вперед, но Сирин вытянула когтистую лапу, схватив ее за ворот рубахи, держа на расстоянии, но сцепив птичьи когти у яремной вены, что быстро билась под тонкой кожей. Она успела до того, как Василиса начала говорить защитные слова.

— Плачь для меня, плачь для князя, плачь для них, но он не посмотрит на твои слезы, и будешь ты рыдать, пока не накличешь беду. Беги или стой — твоя судьба вовек его.

Она смотрела пристально, и в глубине глаз Сирин таился мрак, тот самый, что отражался в ее перьях — необъятный, поглощающий свет, темное порождение ночи. И будто там, на самом дне блеснула алая искра. В этот миг Василису толкнули в грудь, расцепив птичью лапу, и с важным видом Сирин улыбнулась, обманчиво по-доброму.

— Василиса… ха-ха-ха?

Она издавала звуки, но не смеялась. Имя будто исковеркали только тем, что его произнесли.

Раскрыв свои крылья, Сирин резко вспорхнула и тут же спрыгнула с окна, взмыв ввысь в черные облака, все еще имитируя смех, как вороны. Надтреснувшим эхом повторили ее слова и другие птицы, другие Сирины. А после умолкли, будто ничего не случилось.

Василиса и не ведала, что было хуже — повторение ее слов или имитация ее же голоса?

Тишина. Удушающая, будто ее закрыли в бане и вылили на камни целое ведро воды. Дрожащими руками Василиса пыталась нащупать шеи, понять - жгло изнутри или снаружи. Но ссадин не было, абсолютная чистая кожа. Судорожно дыша, она пыталась подняться. Раскрывала рот, чтобы позвать отца, но сдавленный хрип вышел с прыснувшими слезами из глаз.

— Батюшка… батюшка.

Она не понимала, что делать, что ей сказать? Ей никто не верил, что именно по ее душу пела Сирин, но именно в этот момент, хотелось кричать на всю округу.

Коленями протирая пол, она оперлась о край стола, но внезапно дверь со скрипом открылась, на пороге стояла Есения. Бледная, с испуганными глазами и покрасневшими губами, искусанными до крови.

— Василиса? — она тут же опустилась перед ней на колени, беря сестру за руку, в ответ получив удушающие объятия.

Есения ощущала, как Василиса билась мелкой дрожью. Она цеплялась за нее, пальцами впиваясь в расшитие алым рукава, пряча лицо у ее плеча и тихо шепча что-то непонятное, стирая испарину о нарядные одежды сестры. Василиса пыталась пересказать все, что помнила, но губы открывались и закрывались. Рот пересох и горло сжалось, и лишь взглянув в сестринские глаза она увидела, как на щеках Есении застыли слезы, а кожа вокруг глаз побагровела, будто от растирания.

— Василиса… — начала она, но в открытой двери послышались шаркающие шаги и на пороге появился отец, с трудом дыша и держась за колено. Остап стоял без лица. Так же глядя в мутными зрачками, с отразившимся ужасом.

От него такой вид казался еще более пугающим. Обычно батюшка все держал в себе, а ныне он сжимал кулак, с трудом облокотившись о косяк.

— Василиса.

Голос звучал не строго, мягко, совсем не так, как он говорил до этого. Что-то случилось…

— Ивар… упал замертво…