кровавый зверинец книга 1

Пролог Слышащий

Я проснулся от того, что земля запела.

Негромко. Почти нежно. Как мать, которой никто не дал спеть колыбельную своему ребёнку.

Я прижал ладонь к холодному камню пола. Пальцы разбежались веером — подушечки коснулись поверхности, и мир разлился по моим нервным окончаниям, как кипяток по треснувшей чашке.

Топ-топ-топ.

Шесть пар ног. Лёгких. Почти кошачьих.

Тук-тук-тук.

Четыре сердца. Два бьются ровно — спят. Одно часто — нервничает. Одно… одно слишком медленно. Раненое. Истекающее.

Ш-ш-ш.

Дыхание. С присвистом. Воздух проходит через суженные лёгкие. И запах. Кровь. Свежая. Металлическая. Моя ноздря дрогнула, и я понял, что это не кровь твари.

Это кровь человека.

— Клык.

Голос генерала Железного Клыка пробился сквозь мои ощущения, как топор в дверь. Я открыл глаза. Точнее — притворился, что открыл. Мои мутно-белые зрачки всё равно не видели света. Только вибрации. Только движения. Только правду, которую не разглядеть обычным глазом.

— Клык, — повторил генерал. — Твари внизу. В ущелье Костяного Зуба. Сотня. Может, больше.

Я не ответил. Сидел на корточках, всё ещё касаясь пальцами пола. Слушал.

Топ-топ-топ.

Одна пара ног отделилась от стаи. Направлялась к нам. Нет — к выходу из ущелья. В обход.

— Я слышу, — сказал я. — Двадцать три твари в радиусе километра. Остальные дальше. Один идёт сюда. Очень тихо. Очень умно.

Генерал хмыкнул. Я знал этот звук. Уважение, смешанное с отвращением. Как будто он восхищался моим носом, но ненавидел пса, которому этот нос принадлежал.

— Сколько у нас времени?

— Час. Может, два.

— Достаточно.

Он повернулся к карте — я услышал, как скрипнул пергамент под его тяжёлой рукой. Кожаные перчатки. На левой не хватало двух пальцев — оторвал Шептун десять лет назад. Генерал убил того Шептуна голыми руками. За что и получил своё прозвище.

— У тебя будет цель, — сказал он. — Одна. Самая крупная тварь. Скорее всего, в центре стаи. Убьёшь её — остальные разбегутся.

— Я не могу убивать тварей, — сказал я тихо.

Генерал замолчал. На секунду. Этого хватило, чтобы я услышал, как заскрежетали его зубы.

— Ты создан убивать тварей.

— Я создан их слышать. И чувствовать. И находить. А убивать… — я поднял руку. Посмотрел на неё своими слепыми глазами. — Моя рука немеет, когда я пытаюсь нанести удар. Ты знаешь. Ты сам приказал вшить это в меня. Чтобы я не уничтожил твоё дорогое оружие.

Генерал шагнул ко мне. Я услышал, как скрипнул песок под его сапогом. Почувствовал, как воздух сжался от его близости. Запах пота. Железа. Старой крови.

— Послушай меня, выродок, — прошипел он. — Ты будешь там. Ты найдёшь вожака. И ты приведешь к нему моих лучших стрелков. А они уже сделают то, на что не способна твоя дрожащая рука. Всё понял?

Я кивнул.

Потому что кивать было проще, чем спорить.

Потому что внутри меня уже давно не осталось ничего, кроме привычки подчиняться.

Ущелье Костяного Зуба называлось так не из-за зубов.

Из-за костей.

Они торчали из стен — позвонки, рёбра, черепа. Останки тварей, которые погибли здесь сотни лет назад. Время превратило их в камень, но мои пальцы всё ещё чувствовали тепло, которое не могло остаться в мёртвой кости. Это была память. Сама земля помнила, как кричали эти существа, когда умирали.

Я шёл босиком.

Сапоги я снял ещё у входа. Без них я чувствовал каждую трещину в камне, каждое движение под землёй. Червяк, переворачивающийся в норе в ста метрах отсюда. Корень, прорастающий сквозь скалу. Сердцебиение.

Тук-тук. Тук-тук. Тук-тук.

Стая.

Я остановился. Присел. Прижал обе ладони к земле.

Семьдесят три. Нет, семьдесят четыре. Одно очень маленькое. Детёныш.

Запах. Мокрой шерсти. Гниющей плоти. И ещё — чего-то сладкого. Почти цветочного. Так пахли Шептуны, когда готовились к охоте. Они выделяли этот запах, чтобы парализовать жертву. Не ядом — страхом. Человек, вдохнувший сладкий воздух, начинал слышать голоса умерших. И замирал. А потом Шептун подползал и…

Я тряхнул головой. Отогнал воспоминания.

— Вожака не вижу, — шепнул я в маленький рожок, привязанный к запястью. Металлическая трубка уводила звук назад, к генералу.

Ответа не было. Только статическое шипение — воздух в трубке.

Я пошёл дальше.

Камни под ногами были острыми, но мои подошвы давно огрубели. Я ступал бесшумно — расслаблял мышцы в момент касания, задерживал дыхание. Тремор-псы, чья кровь текла во мне, учили своих детёнышей этой походке. Жаль, что меня учил не пёс. А человек в белом халате, который называл это «эксперимент 47-Б».

Твари были близко. Я слышал их дыхание. Вибрация подсказывала, что они в небольшой пещере справа от меня. Вход завален камнями — но не полностью. Оставалась щель. Достаточно широкая, чтобы просунуть лапу. Или нож.

Я подобрался к щели.

Заглянул внутрь.

Я не видел. Но я чувствовал.

Тёплые тела. Сбитые в кучу. В центре — самое большое. Сердце билось ровно, сильно. Тук-тук. Тук-тук. Как кузнечный молот.

Вожак.

Я поднёс рожок ко рту.

— Нашёл. В пещере. Вход завален, но…

Я не договорил.

Потому что в этот момент детёныш открыл глаза.

Я не видел их. Но я почувствовал, как он повернул голову. Как замер. Как его сердцебиение изменилось — участилось, но не от страха. От любопытства.

Он смотрел на меня.

И в этом взгляде, который я не мог увидеть, но чувствовал всем телом, было нечто такое, от чего моя рука, лежащая на камне, перестала дрожать.

Впервые за много лет.

— Что там, Клык? — голос генерала из рожка прозвучал резко, как пощёчина.

Я молчал.

Детёныш пискнул. Тихо. Вопросительно. И в этом писке я услышал то, чего не слышал никогда в голосах людей.

«Ты кто?»

Не «ты враг». Не «ты добыча». А просто — ты кто?

Я убрал руку от рожка.

— Ничего, — сказал я. — Здесь никого нет.

И отошёл от щели.

Я вернулся в лагерь через два часа.

Генерал встретил меня у входа. Я услышал, как он скрестил руки на груди. Как заскрипела кожаная куртка.

— Где тварь?

— Ушла.

— Куда?

— Я не знаю.

— Ты всегда знаешь.

— Не всегда.

Повисла тишина. Я стоял, чувствуя, как земля дрожит от шагов генерала. Он ходил вокруг меня. Как зверь вокруг клетки.

— Ты врёшь, выродок, — сказал он наконец. — Я вижу. Твоя шея напряжена. Ты держишь голову слишком прямо. Ты врёшь.

Я промолчал.

— Зачем? — спросил он. — Зачем тебе врать мне? Ты знаешь, что я сделаю с тобой, если узнаю правду.

— Знаю.

— И всё равно врёшь?

Я поднял голову. Посмотрел в ту сторону, где, как я чувствовал, находилось лицо генерала. Мои белые, мёртвые глаза смотрели на него уже много лет. И всегда он вздрагивал. Даже сейчас я услышал, как его сердце пропустило удар.

— Там был детёныш, — сказал я. — Маленький. Беспомощный. Он смотрел на меня.

— И что?

— Он не боялся.

Генерал замер.

— Ты понимаешь, что ты сказал сейчас? — спросил он очень тихо.

— Понимаю.

— Тварь, которая не боится человека. Которая смотрит на него без ужаса. Это значит… — он запнулся.

— Это значит, — закончил я за него, — что война не вечна. Что однажды твари перестанут видеть в нас врагов. Или мы перестанем видеть врагов в них.

Генерал шагнул ко мне. Я услышал, как его рука легла на рукоять меча.

— Ты предатель, — сказал он. — Ты всегда им был. Я просто закрывал глаза. Думал, что ты полезное оружие. Но оружие, которое отказывается стрелять, нужно переплавить.

Он вытащил меч. Металл запел — высоко, тонко. Я чувствовал вибрацию лезвия за метр до того, как оно коснулось моей шеи.

— У тебя есть одна ночь, выродок. Беги. Прячься. Молись своим тварям. А на рассвете я выпущу охотников. И если они тебя найдут…

Он не закончил. Не нужно было.

Я развернулся и пошёл.

Босиком. По острым камням. В темноту, которая для меня никогда не была темнотой.

Сзади свистнула стрела — предупреждение. Она вонзилась в камень в метре от моей головы. Я не ускорил шаг.

Потому что бежать было некуда.

Потому что я уже знал, куда иду.

В Стеклянный лес. Туда, где деревья острее бритвы. Туда, где живут Эхошары, копирующие крики боли. Туда, где меня не найдут ни люди, ни твари.

Туда, где, возможно, я наконец пойму — кто я.

Не Клык.

Не выродок.

Не эксперимент 47-Б.

А тот, кто посмотрел в глаза детёнышу твари и не захотел нажимать на спусковой крючок.

Впервые за десять лет мои руки не дрожали.

Впервые за десять лет я боялся не того, что меня убьют.

Я боялся, что успею убить первым.

глава 1 Стеклянный лес

Стеклянный лес

Я бежал три часа.

Босиком.

По камням, которые с каждым километром становились всё острее. По песку, который холодил подошвы, но не мог охладить кровь, кипевшую в жилах. По земле, которая дрожала от тысяч ног, топочущих позади.

Ещё не охотников. Пока только слухов.

«Слышали? Генерал объявил Клыка предателем». «Говорят, он отпустил детёныша Шептуна». «Да он сам тварь. Всегда им был».

Слухи бежали быстрее меня. Но охотники, когда проснутся, побегут ещё быстрее.

Я остановился на краю ущелья. Вдохнул. Выдохнул. Прижал ладони к земле.

Вихрь.

Земля гудела. Недалеко — в двух километрах к северу — двигалась стая Тремор-псов. Я чувствовал их тяжёлые тела, перекатывающиеся по каменистой равнине. Семь. Нет, восемь. Один хромал на левую переднюю лапу.

Их вожак — огромный, с сердцем, которое билось как барабан — вёл стаю прямо к ущелью.

Они чуяли меня. Не запах — я не пах как человек. Не пах как тварь. Они чуяли чужого. Того, кто не вписывался ни в их мир, ни в мир людей.

Я побежал дальше.

Воздух становился холоднее. Камни — острее. А потом я увидел его.

Стеклянный лес.

Он возник из предрассветного тумана, как мираж. Как рана на теле земли.

Деревья здесь не были деревьями. Это были кристаллы. Огромные, в десятки метров высотой, острые как бритва, прозрачные как слёзы. Лава застыла мгновенно тысячи лет назад — и время превратило её в стекло.

Чёрное. Фиолетовое. Красное.

Красные деревья росли там, где лава смешалась с кровью. Так говорили легенды. Легенды, которые рассказывали люди, никогда не заходившие в этот лес.

Я зашёл.

Первый шаг — и подошву разрезало осколком.

Я не почувствовал боли. Слишком много адреналина. Слишком много лет тренировок. Но я почувствовал, как тёплая влага растекается по камню.

Кровь.

Моя кровь.

Она пахла не как человеческая. И не как кровь твари. Она пахла страхом. Чистым, незамутнённым страхом того, кто никогда не знал, кем ему быть.

Я шагнул дальше.

Лес встретил меня тишиной.

Не настоящей тишиной — тишиной мёртвых. Здесь не было насекомых. Не было птиц. Не было даже червей под землёй. Только стекло. Только ветер, который свистел в острых кронах, и этот свист был похож на плач.

Я шёл медленно. Каждый шаг — по стеклянной земле, которая хрустела под ногами, как тонкий лёд. Каждый шаг — риск оставить кровавый след.

Охотники найдут меня по крови. Вопрос времени.

— Значит, нужно уйти глубже, — сказал я вслух.

Голос прозвучал чужеродно. Слишком громко для этого безмолвного места.

Я замер.

Потому что в ответ лес тоже заговорил.

«Глубже», — прошептал кто-то справа.

«Глубже», — отозвался кто-то слева.

«Глубже, глубже, глубже», — покатилось эхо между стеклянными стволами.

Я стиснул зубы.

Эхошары.

Я знал о них. Знал из докладов истребителей, которые заходили в Стеклянный лес и возвращались… те, кто возвращался. Они рассказывали о существах без формы, о голосах, которые крадут крики умирающих. Эхошар не издаёт собственных звуков. Он слушает. Запоминает. И повторяет в самый неподходящий момент.

— Ты не настоящий, — сказал я шепоту.

Шёпот засмеялся. Голосом генерала.

«Ты предатель, выродок».

— Нет.

«Ты всегда им был».

— Замолчи.

«Зачем ты врёшь мне?»

Я зажал уши ладонями. Но вибрации проходили сквозь кости черепа, сквозь пальцы, сквозь всё. Я слышал не ушами. Я слышал телом. Каждое стеклянное дерево дрожало от голосов Эхошаров.

— Я не предатель, — прошептал я сам себе.

И в этот момент лес ответил другим голосом.

Голосом ребёнка.

«Мама».

Я замер.

«Мама, я боюсь».

Это была я. Мой голос. Десятилетний. Тот, которым я кричал в подвале, когда учёные в белых халатах впервые всадили мне в позвоночник иглу с кровью Тремор-пса.

— Нет, — сказал я громче. — Нет, нет, нет.

Лес замолчал.

А потом я услышал шаги.

Настоящие шаги.

Не Эхошаров. Не мои. Чьи-то тяжёлые, ленивые, уверенные.

Я присел. Прижал ладони к стеклянной земле — и обжёгся. Стекло было холодным, но вибрация, проходящая через него, обжигала.

Топ. Топ. Топ.

Одна пара лап. Огромных.

Тук-тук.

Одно сердце. Медленное. Сильное.

Ш-ш-ш.

Дыхание. Глубокое. Спокойное.

Тремор-пёс.

Не из стаи, которую я чувствовал раньше. Этот был один. Отбившийся? Изгнанный? Раненый?

Я замер, стараясь не дышать. Не двигаться.

Пёс остановился в тридцати метрах слева от меня. Я чувствовал его тёплое тело сквозь стекло. Чувствовал, как он поворачивает голову. Как ноздри раздуваются, ловя запах.

Мой запах.

Он не нападал. Не рычал. Просто стоял и смотрел в мою сторону. Слепыми глазами. Такими же белыми, как мои.

И вдруг я понял.

Он не чувствовал во мне врага. Потому что я пах как он. Кровь Тремор-пса в моих жилах говорила с ним на языке, который я не понимал сознанием, но чувствовал каждой клеткой.

Я медленно поднялся.

— Ты тоже один? — спросил я тихо.

Пёс наклонил голову. Я услышал, как хрустнули шейные позвонки.

И он шагнул ко мне.

Огромный. Выше меня в холке. Шерсть серая, свалявшаяся, в запёкшейся крови. На левом боку — глубокая рана. Я чувствовал, как из неё сочится тепло.

— Тебя ранили, — сказал я. — Люди?

Пёс не ответил. Просто подошёл ближе. Остановился в метре. Опустил голову.

И лизнул мою раненую ногу.

Шершавый язык провёл по подошве, собирая кровь. Я не отдёрнул ногу. Не знаю почему. Может быть, потому что в этом жесте — огромный хищник лижет ногу беглеца — было нечто такое, чего я не видел в людях никогда.

Доверие.

Безусловное. Беспричинное. Абсолютное.

— Ты… — я запнулся. — Ты знаешь, кто я?

Пёс поднял голову. Посмотрел на меня слепыми глазами. И тихо, едва слышно, заскулил.

Не от боли. Не от страха.

От одиночества.

Я сел на стеклянную землю, не чувствуя осколков. Протянул руку. Коснулся его морды. Шерсть была жёсткой и тёплой.

— Я тоже один, — сказал я. — С сегодняшней ночи. Навсегда.

Пёс лизнул мою ладонь.

И в этот момент я понял, что только что приобрёл не друга.

Я приобрёл стаю. Из двух существ, которых никто не ждал.

— У тебя есть имя? — спросил я.

Пёс тявкнул. Коротко. Беззлобно.

— Хорошо. Я буду звать тебя…

Я задумался. Вспомнил, как дрожала земля под его лапами. Как вибрировало стекло, когда он приближался.

— Вихрь, — сказал я. — Тебя будут бояться. Потому что ты быстрее, чем кажешься. Тише, чем можно представить. И сильнее, чем кто-либо готов признать.

Пёс — Вихрь — тявкнул снова. Громче. Словно одобрял.

Я усмехнулся. Впервые за много лет.

— Ну что, — сказал я, поднимаясь. — Пойдём глубже? Там, говорят, живут Шептуны. Эхошары. И кое-что пострашнее. Но там нас не найдут. Ни люди. Ни твоя стая. Ни генерал.

Вихрь встал рядом. Его плечо касалось моего бедра. Тёплый бок. Спокойное сердце.

Мы пошли.

Вглубь Стеклянного леса. Туда, где стекло росло из земли, как трава. Туда, где эхо повторяло не только крики — но и мысли.

Я шёл и думал о том, что генерал, наверное, уже поднял охотников. Что они идут по моему кровавому следу. Что у меня нет оружия, нет дома, нет ничего.

Но у меня был Вихрь.

И впервые за десять лет я не чувствовал себя одиноким.

Никто не говорил мне, что Тремор-псы выбирают одного хозяина на всю жизнь.

Никто не говорил, что если пёс лизнул твою рану — вы теперь одна стая, пока смерть не разлучит.

А если бы сказали — я бы не поверил.

Потому что я не верил ни во что.

Кроме вибрации.

И кроме того, что стекло под ногами дрожит от шагов охотников.

Они уже близко.

глава 2 Первая кровь

Они пришли на рассвете.

Я почувствовал их за километр. Вибрация шла по стеклянной земле, как барабанная дробь. Пять человек. Тяжёлые сапоги. Металл. Много металла — мечи, арбалеты, кинжалы.

Профессионалы.

Генерал не послал новобранцев. Он послал своих лучших.

— Вихрь, — тихо сказал я. — Уходим.

Пёс поднял голову. Я чувствовал, как его ноздри раздуваются, ловя запах. Не охотников — их ветер уносил в другую сторону. Он ловил мой страх.

— Не бойся, — сказал я, хотя сам боялся.

Вихрь лизнул мою руку и встал.

Мы пошли.

Стеклянный лес на рассвете был прекрасен.

Красные и фиолетовые кристаллы ловили первые лучи солнца и преломляли их в тысячи осколков света. Воздух сверкал. Земля переливалась.

Красота убийцы.

Я знал, что каждый луч может отразиться от стекла и выжечь глаза. Каждый шаг может отправить в полет острый осколок, который перережет горло быстрее, чем нож палача.

Но я не боялся Стеклянного леса.

Я боялся тех, кто шёл за мной.

— Они в пятистах метрах, — прошептал я, прижимая ладонь к земле. — Идут быстро. Знают, куда мы направились.

Вихрь рыкнул. Тихо. Вопросительно.

— Нет, — ответил я. — Мы не будем сражаться. Их пятеро. У них арбалеты. У меня — ничего. У тебя — рана.

Пёс фыркнул. Я почувствовал, как его мышцы напряглись. Он не соглашался.

— Вихрь, — сказал я твёрже. — Мы уходим. Это приказ.

Пёс опустил голову. Подчинился.

Но я знал — это ненадолго.

Мы шли ещё час.

Лес становился всё гуще. Стеклянные деревья росли так близко друг к другу, что между ними едва мог протиснуться человек. Вихрю приходилось пробираться боком.

Я чувствовал, как его бок царапают острые грани. Слышал, как капает кровь на стеклянный пол.

— Остановись, — сказал я.

Пёс замер.

Я подошёл к нему, достал плащ — свой единственный плащ, рваный, грязный — и накрыл его рану. Прижал. Пёс вздохнул — тяжело, с присвистом.

— Потерпи, — сказал я. — Ещё немного.

Охотники приближались.

Триста метров.

Двести.

Сто.

Я слышал их дыхание. Их шаги. Их сердца.

Тук-тук-тук-тук.

Сердце одного из них билось слишком быстро. Новобранец. Генерал всё-таки взял одного новобранца. Наверное, племянника. Или сына какого-нибудь важного чиновника.

Молодой. Глупый. Живой.

Пока что.

— Вихрь, — прошептал я. — Встань за то дерево. И не двигайся. Что бы ни случилось.

Пёс посмотрел на меня своими белыми глазами. Я почувствовал в этом взгляде вопрос.

«А ты?»

— Я справлюсь, — соврал я.

Они вышли на поляну через минуту.

Пять фигур в серых плащах. Арбалеты наизготовку. Мечи у пояса.

Их командир — высокий, лысый, со шрамом через всё лицо — остановился на краю поляны. Огляделся.

— Он где-то здесь, — сказал он. — Я чую этого выродка.

— Может, он ушёл дальше? — спросил новобранец. Его голос дрожал.

— Нет. Он не ушёл. Он прячется. И ждёт.

Я стоял за стеклянным деревом в двадцати метрах от них. Прижавшись спиной к острой грани. Не дыша. Не двигаясь.

Моё сердце билось так тихо, как только могло.

— Командир, а правда, что он может слышать наше сердцебиение? — спросил другой охотник. Низкий, коренастый. С двумя топорами за спиной.

— Правда.

— И что, прямо сейчас слышит?

— Слышит.

— И что он… — новобранец запнулся. — Он может нас убить?

— Не может, — усмехнулся командир. — Ему вшили блок. Рука немеет, когда он пытается нанести удар. Генерал позаботился.

Охотники рассмеялись. Напряжённо. Неуверенно.

А я понял, что они знают обо мне всё.

И это делало их опасными.

— Выходи, Клык, — крикнул командир. — Выходи, и, может быть, мы убьём тебя быстро. Спрячешься — будем резать медленно.

Я не ответил.

Я ждал.

Вихрь не выдержал первым.

Я не успел его остановить. Огромная серая туша вырвалась из-за дерева и бросилась на охотников.

— Тварь! — заорал кто-то.

Два арбалета выстрелили одновременно. Болты вонзились в стеклянное дерево справа от Вихря. Третий охотник выстрелил — попадание.

Я услышал, как болт вошёл в плоть.

Вихрь взвыл.

Но не остановился.

Он сбил с ног новобранца. Тот упал, выронил арбалет. Пёс навис над ним, разинув пасть.

— Не смей! — закричал я.

И выбежал из укрытия.

Я бежал к Вихрю, чувствуя, как осколки стекла режут ноги. Как кровь заливает подошвы. Как сердце колотится где-то в горле.

— Не трогай его! — крикнул я командиру, который уже занёс меч над головой Вихря.

Командир обернулся.

Улыбнулся.

— А вот и наш выродок.

Дальше всё было как в тумане.

Я не помню, как оказался рядом с Вихрем. Как схватил за ошейник и оттащил от новобранца. Как встал между псом и четырьмя охотниками.

Помню только запах.

Страх. Пот. Кровь.

Мою кровь.

— Вы не тронете его, — сказал я.

— Ты не можешь нас остановить, — ответил командир. — Твоя рука не поднимется на человека.

Я поднял руку. Она дрожала. Пальцы сжимались в кулак.

— Я могу не убивать, — сказал я. — Но я могу задержать вас. На секунду. На две. Этого хватит, чтобы он вас порвал.

Командир посмотрел на Вихря. На рану, из которой торчал болт. На кровь, заливающую серую шерсть.

— Он умирает, — сказал командир. — Даже если мы его не тронем.

— Он не умрёт, — сказал я.

— Ты что, лекарь?

— Я — его стая.

Я повернулся к Вихрю. Посмотрел в его белые глаза.

— Уходи, — сказал я. — Беги. Я задержу их.

Пёс заскулил. Тихо. Жалобно.

— Это приказ, — сказал я.

Он не двинулся с места.

— Пожалуйста, — прошептал я. — Не умирай здесь. Не из-за меня.

Вихрь посмотрел на меня. Лизнул мою руку.

И вдруг…

Ш-ш-ш.

Странный звук. Тихий. Почти нежный.

Как будто ветер запел.

Я замер.

Охотники тоже.

Ш-ш-ш.

Звук шёл со всех сторон. Из-за каждого стеклянного дерева. С каждой поляны. Сверху. Снизу.

«Пожалуйста», — прошептал лес.

«Не умирай», — ответил другой голос.

«Из-за меня», — закончил третий.

Эхошары.

Они проснулись.

— Бежим, — прошептал новобранец.

— Стоять, — рявкнул командир. — Это просто звуки. Они не нападают.

«Просто звуки», — повторил лес голосом командира.

«Не нападают», — добавил другой голос.

«Бежим», — засмеялся третий.

Охотники заозирались. Их сердца заколотились быстрее.

Я чувствовал их панику.

И понял, что это — наш шанс.

— Вихрь, — шепнул я. — Сейчас.

Пёс рванул вперёд. Не на охотников — между ними. Огромная туча серой шерсти пронеслась мимо командира, сбила с ног коренастого с топорами.

А я побежал за ним.

Мы бежали через Стеклянный лес, а вокруг нас пели Эхошары. Они повторяли наши крики, нашу боль, нашу панику.

«Беги», — шептал лес.

«Беги», — отвечал другой голос.

«Беги-беги-беги», — хохотал третий.

Охотники не преследовали.

Я слышал, как они остановились на поляне. Как командир матерился. Как новобранец плакал.

Мы вырвались.

Мы остановились только через час.

Я упал на стеклянную землю, не чувствуя ног. Вихрь рухнул рядом. Его бок вздымался. Из раны всё ещё текла кровь.

— Дай посмотреть, — сказал я, подползая к нему.

Болт вошёл глубоко. Почти на всю длину. Я чувствовал, как он задел ребро. Ещё немного — и пробил бы лёгкое.

— Терпи, — сказал я.

Я схватил болт. Дёрнул.

Вихрь взвыл. Но не двинулся. Не укусил. Только посмотрел на меня мутными глазами и лизнул в щёку.

— Глупый пёс, — сказал я, разрывая плащ на бинты. — Глупый, верный, прекрасный пёс.

Я перевязал рану. Потуже. Как мог.

— Теперь лежи, — сказал я. — Я добуду еду.

Я отошёл на несколько шагов. Присел. Прижал ладони к стеклянной земле.

Топ-топ-топ.

Никого.

Топ-топ-топ.

Мы одни.

На время.

Я закрыл глаза и слушал, как бьётся сердце Вихря.

Медленно. Спокойно. Живо.

Тук-тук. Тук-тук.

Впервые за много лет я слышал сердце того, кто не хотел меня убить.

И это было самое прекрасное звучание в мире.

Генерал говорил, что одиночество делает оружие острым.

Генерал врал.

Одиночество делает оружие тупым. Бессмысленным. Сломанным.

А стая превращает даже выродка в того, за кого стоит сражаться.

Я сражался.

Не за генерала.

Не за людей.

Не за тварей.

За пса, который лизнул мою рану и сказал: «Ты не один».

Глава 3 Яйцо

Яйцо

Пещера нашла нас сама.

Я искал место, где можно укрыться от охотников, где Вихрь сможет зализать раны, где я смогу хотя бы на час закрыть глаза и не ждать удара в спину.

Я прижимал ладони к стеклянной земле, чувствуя вибрацию.

Топ-топ-топ. Охотники затихли. Или ушли. Или затаились.

Тук-тук. Сердце Вихря — слабее, чем час назад. Потеря крови давала о себе знать.

— Держись, — сказал я, хотя пёс меня не понимал. Или понимал. Я уже не был уверен, где заканчивается моя кровь и начинается его.

Мы шли между стеклянными стволами. Вихрь припадал на левую переднюю лапу. Из-под моего плаща, которым я перевязал его рану, сочилась тёмная, почти чёрная кровь.

И вдруг я провалился.

Земля ушла из-под ног. Я успел услышать, как Вихрь зарычал. Как стекло заскрежетало о стекло. Как моё сердце пропустило удар.

А потом — тишина.

Я лежал на спине. Стеклянный потолок нависал надо мной в десяти метрах. Свет пробивался сквозь трещины, разбиваясь на тысячи радужных осколков.

Пещера.

Не естественная. Кто-то вырезал её в стекле. Кто-то с огромной силой и невероятной аккуратностью.

— Вихрь? — позвал я.

Сверху донёсся скулёж. Пёс стоял на краю провала и смотрел на меня белыми глазами.

— Не прыгай, — сказал я. — Ты сломаешь лапы.

Вихрь заскулил громче.

— Я в порядке, — сказал я, поднимаясь.

И в этот момент я увидел её.

В центре пещеры, на постаменте из чёрного стекла, лежал кристалл.

Он был размером с мою голову. Прозрачный, но внутри него клубился туман. Белый. Живой. Пульсирующий.

Тук-тук-тук.

Кристалл бился как сердце.

Я подошёл ближе. Присел. Протянул руку.

— Не трогай.

Голос был тихим. Дряхлым. Человеческим.

Я отшатнулся. Прижался спиной к стеклянной стене. Мои руки шарили по поясу — но там не было оружия.

— Кто здесь? — спросил я.

Из тени вышел старик.

Он был худым до прозрачности. Кожа обтягивала кости, как пергамент. Глаза — белые, слепые, как у меня. Но он смотрел точно на меня.

— Я ждал тебя, — сказал старик. — Ждал много лет.

— Кто ты?

— Тот, кто тебя создал.

Глава 4 Создатель

Создатель

— Ты врёшь, — сказал я.

Старик усмехнулся. Беззубым ртом.

— Я редко врал, Ярь. Только когда было нужно. А сейчас — не нужно.

Он сделал шаг ко мне. Я отступил. Спина упёрлась в стекло. Дальше некуда.

— Ты боишься, — сказал старик. — Правильно. Я боялся себя всю жизнь.

— Откуда ты знаешь моё имя?

— Я дал тебе это имя. Перед тем, как вшить в твой позвоночник первую иглу с кровью Тремор-пса. Ты кричал. Я держал тебя за руку. Ты не помнишь. Тебе было три года.

Я замер.

Три года.

Я не помнил ничего раньше пяти. Учёные говорили, что это побочный эффект экспериментов. Что мозг блокирует боль.

А может быть, я просто не хотел помнить.

— Зачем ты это сделал? — спросил я.

— Затем, что войну нельзя выиграть людьми, — сказал старик. — И нельзя выиграть тварями. Её может выиграть только тот, кто станет и тем, и другим.

— Я не оружие.

— Я знаю. Я ошибся.

Старик подошёл к кристаллу. Провёл по нему рукой. Туман внутри пульсировал быстрее.

— Знаешь, что это? — спросил он.

— Кристалл пустоты, — сказал я.

— Нет. Это яйцо Шептуна.

Я сделал шаг вперёд.

— Шептуны не откладывают яйца. Они рождаются из тумана.

— Так говорят люди, которые никогда не видели Шептуна, — старик повернулся ко мне. — Я видел. Я изучал их сорок лет. Они рождаются из кристаллов. А когда вырастают — становятся туманом. И ищут новые кристаллы, чтобы отложить новые яйца.

— Зачем ты мне это рассказываешь?

— Затем, что война закончится только тогда, когда кто-то вернёт яйцо Шептунов их матери.

Старик указал на кристалл.

— Это последнее яйцо. Последний шанс. Если ты не отнесёшь его Королеве-твари — Шептуны умрут навсегда. А без Шептунов рухнет равновесие. Твари начнут мигрировать на земли людей. Люди начнут вырезать тварей. И все умрут.

— Почему я?

— Потому что ты — единственный, кого не тронут Шептуны. Они чуют в тебе свою кровь. Теперь уже чуют. А ещё — потому что больше некому.

Я посмотрел на кристалл. На туман внутри.

— И что я должен сделать?

— Идти в Грохочущие пустоши. Найти логово Королевы. Вернуть яйцо.

— А если я откажусь?

Старик пожал плечами.

— Тогда всё, что ты видел и любил, умрёт. Включая твоего пса сверху.

Мы оба посмотрели вверх.

Вихрь всё ещё стоял на краю провала. Он тихо скулил и бил хвостом по стеклу.

— Он умрёт от потери крови через день, — сказал старик. — С такой раной ему нужна кровь Шептуна. Она заживляет любые раны.

— И где её взять?

Старик улыбнулся.

— В яйце. Один глоток тумана — и твой пёс будет здоров. Но тогда яйцо погибнет. И шанс на мир — тоже.

Он протянул мне нож.

— Выбирай, Ярь. Пёс или мир.

Я взял нож.

И подошёл к кристаллу.

Глава 5 Выбор

Выбор

Я стоял над яйцом Шептуна и смотрел на пульсирующий туман.

Он был прекрасен. Белый, чистый, живой.

Тук-тук-тук.

Как сердце.

Как сердце Вихря, которое я слышал сейчас отчётливее, чем когда-либо. Пёс скулил наверху. Он чувствовал моё смятение. Мою боль.

— Ты не сделаешь этого, — сказал старик за моей спиной. — Ты слишком добр для убийства нерождённого.

— Я никого не убивал всю жизнь, — сказал я. — Меня создали неспособным убивать.

— Это не так.

Я обернулся.

— Что?

— Ты можешь убивать, Ярь. Я солгал генералу. Я не вшивал блок. Я вшил выбор. Ты не убивал, потому что не хотел. Потому что внутри тебя человек оказался сильнее твари. Не потому, что не мог.

Я сжал нож.

— Ты всё врёшь.

— Я сказал правду о яйце, — старик подошёл ближе. — И о крови Шептуна. И о Королеве. Всё остальное… выбирай, чему верить, сам.

Я посмотрел на нож.

Острый. Лёгкий. Стеклянный. Лезвие отражало пульсирующий свет кристалла.

— Если я разобью яйцо, — сказал я. — Если я возьму туман для пса… Шептуны вымрут?

— Да.

— А если я не разобью?

— Твой пёс умрёт через день-два. А ты отнесёшь яйцо Королеве. И, может быть, заключишь мир.

Я закрыл глаза.

Тук-тук-тук. Сердце Вихря.

Тук-тук-тук. Пульс кристалла.

Они бились в унисон.

И я понял, что не могу выбрать.

— Помоги мне, — сказал я старику.

— Не могу.

— Почему?

— Потому что я уже сделал свой выбор много лет назад. Я выбрал войну. Я выбрал создать тебя. Я выбрал всё это разрушение. Теперь твоя очередь выбирать.

Я открыл глаза.

Поднял нож.

И замер.

Сверху раздался голос. Не Вихря. Человеческий.

— Выродок! Выходи! Мы знаем, что ты там!

Охотники.

Они нашли нас.

Старик улыбнулся.

— Выбор придётся делать быстро.

Глава 6 Трое в пещере

Трое в пещере

Охотники спустились через десять минут.

Я слышал их шаги по стеклянным ступеням — кто-то вырезал лестницу в стене пещеры много лет назад. Возможно, сам старик.

Трое.

Командир со шрамом. Коренастый с топорами. Новобранец.

Двоих не хватало. Убиты? Отстали? Засада наверху?

— Выходи, Клык, — крикнул командир. — Выходи тихо. Мы тебя не тронем.

— Врёт, — прошептал старик.

— Я знаю.

Я стоял между кристаллом и охотниками. Нож всё ещё был в моей руке. Вихрь сверху зарычал. Я чувствовал, как он мечется над провалом, ищет способ спуститься.

— Пёс, — сказал командир, заметив Вихря. — Твой? Приручил тварь? Как трогательно.

— Не подходи.

— Что ты сделаешь, выродок? Твоя рука не поднимется.

Он шагнул вперёд.

Я поднял нож.

— Проверим?

Командир остановился. Посмотрел на мою руку. Она не дрожала.

— Генерал говорил, что ты не можешь убивать.

— Генерал много чего говорил, — сказал я. — Он ошибался.

Я шагнул к командиру. Нож на уровне его горла.

— Ты блефуешь, — сказал он.

— Проверь.

Секунда. Две. Три.

Сердце командира колотилось так громко, что я слышал каждый удар. Тук-тук-тук-тук. Как пулемёт.

Он отступил.

— Чего ты хочешь?

— Чтобы вы ушли, — сказал я. — Чтобы вы забыли, что видели меня. И чтобы генерал оставил меня в покое.

— Невозможно, — сказал новобранец. Его голос дрожал. — Генерал не прощает предателей.

Я посмотрел на него.

Молодой. Лет семнадцати. Ещё не нюхавший крови.

— А ты? — спросил я. — Ты простишь?

Новобранец молчал.

— Он не тронет вас, — сказал старик из темноты. — Но лес — тронет.

Он шагнул в свет.

Охотники выдохнули. Я услышал, как коренастый выругался.

— Создатель? — прошептал новобранец. — Вы же умерли десять лет назад!

— Я никогда не умирал, — сказал старик. — Я ждал.

Он подошёл к командиру и посмотрел ему в глаза. Слепыми глазами.

— Уходите, пока можете. Эхошары уже проснулись. Они чуют ваши страхи. И голодны.

Как по команде, лес запел.

«Уходите», — прошептал Эхошар голосом командира.

«Пока можете», — добавил другой.

«Голодны», — засмеялся третий.

Охотники попятились.

— Мы ещё вернёмся, — сказал командир.

— Знаю, — ответил я. — Поэтому мы уходим первыми.

Я схватил кристалл. Он был тёплым. Пульсирующим. Живым.

— Вихрь! — крикнул я. — Ко мне!

Пёс прыгнул.

Пять метров. Десять. Он приземлился на дно пещеры, поскулил — сломанная лапа дала о себе знать — но встал.

— Пошли, — сказал я. — Выход там?

Старик кивнул.

— За кристаллом. Туннель выведет к Грохочущим пустошам.

— А ты?

— Я останусь. Моё время прошло.

Я посмотрел на него. На человека, который сделал меня тем, кто я есть.

— Прощай, — сказал я.

— Нет, — старик улыбнулся. — Мы ещё встретимся. Только не здесь.

Он шагнул в темноту и исчез.

А мы с Вихрем побежали.

Глава 7 Грохочущие пустоши

Грохочущие пустоши

Туннель был длинным и тёмным.

Я бежал, прижимая кристалл к груди. Он светился слабо, но достаточно, чтобы не споткнуться об острые стеклянные выступы.

Вихрь ковылял за мной. Я слышал, как он дышит — тяжело, с присвистом. Кровь сочилась из-под повязки.

— Держись, — повторял я каждые несколько шагов.

Кристалл пульсировал в такт моему сердцу. Или моё сердце подстраивалось под него. Я не знал.

Туннель кончился внезапно.

Я вывалился наружу и чуть не закричал от неожиданности.

БАМ.

Земля под ногами вздрогнула.

БАМ.

Ещё раз.

БАМ-БАМ-БАМ.

Грохот.

Я прижался к стеклянной стене, выходящей из склона. Вихрь ткнулся мордой в мою ногу и заскулил.

Грохочущие пустоши.

Я слышал о них. Земля здесь дрожала каждые пятнадцать минут. Некоторые говорили, что под пустошами спит древняя тварь. Другие — что это боги молотят хлеб. Третьи — что сама земля мучается родами.

Я знал правду.

Здесь проходила граница между мирами. Там, где земля истончалась, Кристаллы пустоты выходили на поверхность. Твари рождались здесь чаще, чем в любом другом месте. И умирали — тоже здесь.

БАМ.

Земля ушла из-под ног. Я упал на колени. Кристалл вылетел из рук и покатился по каменистой равнине.

— Нет!

Я бросился за ним.

Вихрь зарычал — я не понял, почему. Потом услышал.

Топ-топ-топ.

Четыре лапы. Тяжёлые. Быстрые.

Тремор-пёс. Не Вихрь. Другой.

Я поднял кристалл и обернулся.

Пёс стоял в десяти метрах. Огромный, чёрный, с белыми глазами, как у всех Тремор-псов. Он наклонил голову, рассматривая меня.

И зарычал.

Не на меня.

На Вихря.

Стая.

Пёс пришёл за дезертиром.

— Вихрь, — тихо сказал я. — За меня. Быстро.

Пёс шагнул вперёд. Встал между мной и чужаком. Оскалился.

Но чужак не смотрел на него. Он смотрел на кристалл в моих руках.

На яйцо Шептуна.

— Нет, — сказал я. — Это не твоё.

Пёс прыгнул.

Глава 8 Чужая стая

Чужая стая

Я не успел увернуться.

Сотни килограммов чёрной шерсти и мышц обрушились на меня. Я упал, выронил кристалл. Он покатился по камням, сверкая в тусклом свете.

Пёс не вцепился мне в горло. Он прижал меня к земле лапой и потянулся к кристаллу.

— Вихрь! — закричал я.

Пёс услышал.

Он врезался в чёрного собрата сбоку, сбил его с меня. Они покатились по земле, рыча, кусая друг друга. Клочья шерсти летели в воздух.

Я встал на четвереньки. Огляделся.

Кристалл лежал в десяти метрах слева. Я пополз к нему.

Топ-топ-топ.

Ещё лапы. Ещё псы.

Я поднял голову.

Три пары белых глаз смотрели на меня из темноты.

Стая.

Вся стая.

Вихрь отбивался от вожака, но остальные твари подходили ко мне. Медленно. Уверенно.

Их сердца бились ровно. Они не боялись. Они знали, что я не могу убить.

Или могли?

Я вспомнил слова старика. «Я вшил выбор».

Я сжал кулаки.

— Не подходите, — сказал я.

Псы не слушали.

Первый прыгнул.

Я выставил руку — не для удара. Для защиты. Но что-то внутри меня щёлкнуло.

БАМ.

Земля дрогнула — не от природного грохота. От меня.

Пёс отлетел в сторону.

Я посмотрел на свою руку. Она не дрожала. По ней бежали чёрные линии — как трещины на стекле.

Что-то просыпалось во мне.

Что-то, чего я боялся всю жизнь.

— Не подходите, — повторил я громче.

Псы замерли.

Они смотрели на меня. На чёрные линии. На руки, которые больше не были человеческими.

И они отступили.

Один за другим.

Даже вожак отпустил Вихря и попятился.

Через минуту стая исчезла в темноте.

Вихрь подошёл ко мне, лизнул руку.

Я смотрел на чёрные трещины на своей коже.

И впервые в жизни понял, что я не ошибка.

Я — оружие.

Вопрос только — чьё?

Глава 9 Кровь Шептуна

Кровь Шептуна

Мы сидели в расщелине между камнями.

Вихрь лежал рядом, положив голову мне на колени. Его дыхание стало поверхностным. Глаза закатывались.

— Нет, — сказал я. — Не сейчас. Не уходи.

Я достал кристалл.

Он светился тускло. Туман внутри пульсировал всё медленнее. Яйцо умирало.

Или спало.

Я вспомнил слова старика. «Один глоток тумана — и твой пёс будет здоров».

Я поднял нож. Стеклянный. Острый.

Рука не дрожала.

Я ударил.

Кристалл треснул. Изнутри вырвался свет — белый, ослепительный. Туман потёк наружу, как вода.

Я подставил ладони. Набрал тумана — он был холодным и тяжёлым, как ртуть.

— Открой пасть, — сказал я Вихрю.

Пёс послушался.

Я влил туман ему в глотку.

На секунду ничего не произошло.

Потом Вихрь дёрнулся. Его тело выгнуло дугой. Глаза закатились. Из пасти пошёл белый пар.

— Вихрь! — закричал я.

Пёс упал на бок. Замер.

Я прижал ухо к его груди.

Тук.

Ничего.

Тук.

Одно сердцебиение.

Тук-тук.

Два.

Тук-тук-тук-тук.

Нормально.

Я откинулся на камни и закрыл глаза.

Разбитое яйцо Шептуна лежало рядом. Туман выветривался. Кристалл померк.

Я убил последнюю надежду на мир.

Ради пса.

И почему-то не жалел.

Глава 10 Что остаётся

Что остаётся

На рассвете Вихрь открыл глаза.

Он смотрел на меня — белыми глазами, полными спокойствия.

— Ты живой, — сказал я.

Пёс лизнул мою щёку и встал. Его рана затянулась. Под шерстью остался только белый шрам — и тот уже бледнел.

Кровь Шептуна творила чудеса.

Я огляделся. Грохочущие пустоши просыпались. Где-то вдалеке земля снова вздрогнула — БАМ. Но теперь этот звук не пугал.

Я держал в руках осколки кристалла. Мёртвые. Тёмные.

— Что теперь? — спросил я у Вихря.

Пёс наклонил голову.

Топ-топ-топ.

Я прижал ладонь к земле.

Шаги. Много шагов. Не тварей. Людей.

Охотники шли по нашему следу.

Я поднялся.

— Уходим, — сказал я. — Глубже в пустоши. Там, где земля дрожит чаще. Там, где люди не рискуют ходить.

Вихрь встал рядом со мной.

Мы были одни. Без яйца. Без надежды на мир. Без ничего, кроме друг друга.

Я посмотрел на свои руки.

Чёрные трещины исчезли. Но я знал — они вернутся. Когда нужно будет защищать.

— Пошли, — сказал я.

И мы пошли.

Навстречу грохоту.

Навстречу тварям, которые не знали, что мы спасли их последнюю надежду — и убили.

Навстречу тем, кто назовёт нас предателями и чудовищами.

Но мы уже были чудовищами.

Мы просто учились быть своими.

Генерал говорил: «Нет ничего опаснее твари, которая научилась думать».

Генерал забыл добавить: «И ничего опаснее человека, который научился любить тварь».

Мы были и тем, и другим.

И мы шли.

Туда, где земля дрожит.

Туда, где умирают последние надежды.

Туда, где начинается война.

Или заканчивается.

Глава 11 Голод

Голод

Третий день в Грохочущих пустошах.

Я перестал считать удары земли. Они вросли в моё тело, как второй пульс. БАМ — и мир содрогается. БАМ — и мои кости отзываются вибрацией. БАМ — и я снова делаю шаг.

Вихрь шёл рядом. Он больше не хромал. Кровь Шептуна сделала своё дело — рана затянулась без следа, оставив только белую полосу на серой шерсти. Пёс выглядел сильнее, чем прежде. Быстрее. Опаснее.

Может быть, я дал ему не только жизнь.

Может быть, я дал ему что-то ещё.

Что-то, что спало во мне самом и проснулось в тот момент, когда чёрные трещины побежали по моим рукам.

— Нужна еда, — сказал я вслух.

Вихрь покосился на меня белыми глазами.

— Да, я знаю. Ты не хочешь есть. Ты хочешь спать. Но если мы не поедим, то не сможем идти дальше.

Пёс фыркнул и отвернулся. Спорить со мной он не умел — только выражать недовольство всем своим видом.

Пустоши встречали нас молчанием.

Между ударами — тишина. Не настоящая. В ней прятались звуки: шелест песка, который ветер пересыпал с места на место; далёкий треск — камни лопались от перепадов температуры; иногда — чьё-то дыхание.

Я прижимал ладонь к земле после каждого «шага» пустошей, когда вибрация затихала и можно было различить более тонкие колебания.

Топ-топ-топ. Маленькие лапы. Кто-то размером с крысу или чуть больше.

Тук-тук. Маленькое сердце. Быстрое. Напуганное.

Но оно было далеко. И не одно.

— Иди сюда, — позвал я Вихря и двинулся на звук.

Мы нашли их через час.

Овраг. Глубокий, с крутыми склонами из красного камня. На дне — лужа. Не воды. Тёмной, густой жидкости, пахнущей металлом и серой.

Кровь.

Много крови.

Вокруг лужи лежали твари.

Пять. Нет, шесть. Маленькие, размером с кошку. Четыре лапы, длинные хвосты, морды, похожие на крысиные, но с глазами на тонких стебельках.

Глазчатые крысы.

Обычно они бегали стаями по десять-двадцать особей. Обгладывали трупы до костей за несколько часов. Побаивались крупных хищников, но при случае могли напасть и на человека — если очень голодны.

Эти были мертвы.

Я присел на корточки. Провёл пальцем по шерсти ближайшей твари. Холодная. Закоченевшая.

— Три дня, — сказал я Вихрю. — Может, четыре.

Пёс ткнулся носом в одну из туш. Фыркнул. Отошёл.

— Не пахнет ядом? — спросил я.

Вихрь мотнул головой.

— Значит, не отрава. Тогда что?

Я осмотрел останки. Ни следов укусов. Ни переломов. Твари просто легли и умерли. Все одновременно.

— Странно, — сказал я.

БАМ.

Земля дрогнула. Я поставил ладонь на песок.

Топ-топ-топ-топ.

Много лап. Бегут. Быстро.

— Вихрь, за мной!

Мы метнулись к краю оврага. Я вскарабкался по склону, цепляясь за острые камни. Вихрь вспрыгнул следом — его когти оставляли глубокие царапины на красной породе.

Сверху я оглянулся.

Овраг заполнялся тварями.

Глазчатые крысы. Десятки. Сотни. Они текли по дну, как серая река, и останавливались у лужи с кровью.

И пили.

Я смотрел, как они лакают чёрную жидкость. Как их стебельчатые глаза вытягиваются к небу. Как их шерсть начинает дымиться.

Они падали один за другим.

Тихо. Почти беззвучно.

Ложились на камень и затихали.

За несколько минут стая, в которой было больше сотни тварей, превратилась в груду трупов.

Я почувствовал, как к горлу подступает тошнота.

— Что это? — прошептал я.

Вихрь не ответил.

Он смотрел на дно оврага, и его хвост поджался между ног. Пёс боялся. Впервые с того момента, как я его встретил.

— Уходим, — сказал я.

Мы побежали.

К вечеру пустоши изменились.

Земля стала мягче. Песок — мельче, почти как пыль. Камни исчезли. Вместо них — барханы. Низкие, пологие, будто кто-то разгладил их гигантским утюгом.

И запах.

Гниль.

Сладкая, приторная, липкая.

Я зажимал нос, но запах проникал сквозь пальцы, сквозь кожу, сквозь всё.

— Что это? — спросил я у Вихря.

Пёс не знал. Но он шёл вперёд, туда, где ветер становился гуще, где воздух можно было жевать.

Мы перевалили через очередной бархан.

И я увидел.

Равнина. Огромная, ровная, как стол. И на ней — твари.

Тысячи.

Мёртвых.

Они лежали рядами, как войско после битвы. Тремор-псы и Шептуны. Глазчатые крысы и Эхошары. Твари, которых я знал. Твари, которых никогда не видел.

Все мёртвые.

Все с одинаковыми ранами — грудь разорвана изнутри, будто кто-то вырвал сердце и унёс с собой.

Я сделал шаг назад.

Вихрь зарычал — глухо, предупреждающе.

И тут кладбище заговорило.

Голосами мёртвых.

«Беги», — прошептал Шептун.

«Спасайся», — закричал человек.

«Она идёт», — выдохнул Тремор-пёс.

Земля дрогнула. Не от грохота пустошей. От шага.

Одного шага.

Огромной лапы.

Я поднял голову.

Там, на горизонте, между мёртвыми барханами, стояла тень.

Высокая. Тонкая. С руками, которые касались земли.

Королева-тварь.

Она пришла за мной.

Старик говорил: «Верни яйцо Королеве».

Старик не говорил, что она придёт сама, если я не успею.

Старик не говорил, как она выглядит.

Теперь я знал.

И хотел забыть.

Глава 12 Королева

Она не двигалась.

Стояла на горизонте, чёрная на фоне багрового неба, и смотрела на меня. Я чувствовал её взгляд — тяжёлый, как свинец, холодный, как стекло зимой.

Вихрь зарычал. Глубоко, гортанно — так рычат только звери, которые понимают, что враг сильнее.

— Тише, — сказал я, кладя руку ему на загривок. — Тише.

Пёс не успокаивался. Его шерсть встала дыбом. Мускулы напряглись. Он был готов прыгнуть — даже если бы это означало верную смерть.

— Не сейчас, — прошептал я. — Пока не сейчас.

БАМ.

Земля дрогнула от грохота пустошей. И в этот же миг Королева шагнула.

Один шаг.

Десять метров.

Она приближалась. Не бежала. Не летела. Просто шла — медленно, величественно, как император на казнь.

Я смотрел на неё и не мог отвести взгляд.

Она была прекрасна.

Четыре руки. Две ноги, согнутые в коленях назад — как у кузнечика. Тело — длинное, стройное, покрытое не шерстью, не чешуёй, а чем-то средним между тем и другим. Чёрным, гладким, переливающимся в скупом свете умирающего дня.

Голова — человеческая. Почти. Глаза — без зрачков, белые, как слепые, как мои. Но она видела. О, она видела всё. Волосы — не волосы. Тонкие щупальца, колышущиеся на ветру.

Самая страшная тварь в моём мире.

Самая красивая.

— Ты пришёл, — сказала Королева.

Голос шёл не из горла. Он звучал у меня в голове. Чистый, звонкий, почти детский.

— Я не хотел приходить, — ответил я. — Меня привели.

— Всегда кто-то приводит. Жизнь. Страх. Отчаяние. Выбор.

Она остановилась в двадцати метрах. Я почувствовал её запах — не гнили, не смерти, как на равнине мёртвых тварей. Она пахла снегом.

Чистым, холодным, горным снегом.

— Где яйцо? — спросила Королева.

Я молчал.

— Я чувствую, что оно было у тебя. Я чувствую его смерть. Где оно?

— Я разбил его, — сказал я.

Тишина.

Вихрь заскулил и прижался к моей ноге. Даже он, глупый пёс, понимал, что сейчас произойдёт что-то ужасное.

— Зачем? — спросила Королева.

Она не кричала. Не плакала. Не бросалась на меня. Просто смотрела.

— Мой друг умирал, — я кивнул на Вихря. — Ему нужна была кровь Шептуна. Или он умер бы. Я выбрал его.

— Ты выбрал одну жизнь вместо жизни целого вида.

— Да.

Снова тишина.

Королева подняла одну из своих четырёх рук. Пальцы — длинные, как иглы — коснулись её собственного лица. Провели по щеке.

— Ты знаешь, сколько моих детей умерло в этой войне? — спросила она.

— Нет.

— Сто тридцать две тысячи четыреста семнадцать. Я помню каждого. Каждое имя. Каждый писк. Каждый вздох.

Она опустила руку.

— А сколько людей убило моих детей?

Я не ответил.

— Я тоже помню их. Разведчики. Истребители. Охотники. Твой генерал. Твои солдаты. Они резали моих детей, когда те ещё были в яйцах. Вынимали кристаллы и бросали скорлупу в огонь.

— Я не такой, — сказал я. — Я никогда не убивал тварей.

— Я знаю.

— Я… что?

— Я знаю, кто ты, — Королева сделала ещё шаг. Десять метров. — Я знаю, из какого ты яйца вылупился. Я знаю твоего создателя. Я знаю, какая кровь течёт в твоих жилах.

Она наклонила голову.

— В твоих жилах течёт кровь Шептуна, Ярь. Ты не просто гибрид. Ты — дитя обеих рас. Человека и твари.

Я отшатнулся.

— Это ложь.

— Твой создатель влил тебе не только кровь Тремор-пса. Он влил тебе кровь Шептуна. Из того самого яйца, которое ты разбил. Оно было последним — не потому, что других нет. А потому что его брата и сестру использовали для создания тебя.

Я схватился за грудь.

Сердце колотилось как бешеное.

Тук-тук-тук-тук.

— Ты убил своего брата, — сказала Королева. — Когда разбил яйцо. Ты убил своего нерождённого брата, потому что хотел спасти пса.

Вихрь завыл.

Тихо. Протяжно. Как будто понял.

— Нет, — прошептал я. — Нет, нет, нет.

— Ты думал, что делаешь выбор между другом и видом, — Королева подошла ещё ближе. Пять метров. — Но ты делал выбор между другом и семьёй. И ты выбрал друга.

Я упал на колени.

Песок был горячим. Он обжигал кожу. Я не чувствовал.

— Что ты сделаешь со мной? — спросил я.

— Ничего, — сказала Королева. — Я не убиваю детей. Даже таких.

Она протянула руку. Самую нижнюю, левую. Коснулась моей головы.

Я почувствовал тепло.

Не боль.

Не холод.

Тепло.

— Ты отдал жизнь моего нерождённого сына, чтобы спасти своего друга, — сказала она. — Это жестоко. Но это понятно. Я бы сделала то же самое для своей стаи.

Она убрала руку.

— Ты должен кое-что сделать для меня взамен.

— Что? — спросил я, поднимаясь.

— Остановить генерала.

Я замер.

— Он идёт сюда. Не за тобой. За мной. Он узнал, где моё логово. Он хочет убить меня. Убить мою стаю. Вырезать всех, кто остался.

— Зачем?

— Потому что война — это единственное, что он знает. Единственное, что он умеет. Мир сделает его никем. А он не может быть никем.

Королева посмотрела на горизонт.

Я тоже посмотрел.

Там, далеко-далеко, мерцали огни.

Не тварей.

Костры.

Люди шли по пустошам.

Армия генерала.

— Останови его, — сказала Королева. — Или мы все умрём. И люди, и твари. И ты. И твой пёс.

Она повернулась и пошла прочь.

Четыре руки. Две ноги. Чёрная тень на багровом небе.

— Подожди! — крикнул я. — Как мне его остановить?

Королева обернулась.

— Расскажи им правду, — сказала она. — Расскажи, кто начал войну.

— Я не знаю, кто начал.

— Знаешь. Ты просто не хочешь вспоминать.

Она ушла.

А я стоял на коленях в горячем песке, и рядом выл мой пёс.

Я пытался вспомнить.

И не мог.

Или боялся.

Королева сказала: «Я не убиваю детей».

Она не сказала, что будет с теми, кто убивает её детей.

Генерал идёт.

У меня есть только один способ остановить его.

Вспомнить.

То, что я похоронил глубоко в памяти.

То, что случилось в день, когда началась война.

Глава 13 Тот день

Флешбек

Я не хотел вспоминать.

Но память не спрашивала разрешения.

Я стоял на коленях в горячем песке Грохочущих пустошей, прижимал руки к груди, где билось — слишком быстро, слишком громко — моё сердце, и вдруг мир исчез.

Вместо багрового неба — потолок. Белый. Лампы дневного света.

Вместо песка — холодный металлический пол.

Вместо тишины — крики.

Бесконечные крики.

Тринадцать лет назад

Мне было девять лет.

Я сидел на металлической кушетке в комнате без окон. Стены — белые. Пол — белый. Потолок — белый.

Единственное пятно цвета — я сам. Мои серые, почти синие руки. Мои белые, слепые глаза. Моя всклокоченная чёрная шевелюра.

— Эксперимент 47-Б готов к процедуре, — сказал голос из динамика.

Я не знал, что такое «процедура». Но знал, что после неё будет боль. Всегда боль.

Дверь открылась.

Вошел старик. Мой создатель. Тогда он не был дряхлым. Тогда у него были карие глаза и жёсткие седые волосы. Белый халат, на кармане — вышитая эмблема: скрещённые меч и коготь.

— Здравствуй, Ярь, — сказал он.

— Здравствуйте, — ответил я, глядя в его сторону.

Я не видел его лица. Мои слепые глаза различали только свет и тьму. Но я чувствовал его запах. Кофе. Формалин. Страх.

Он боялся меня.

Странно. Меня, девятилетнего мальчика, который не мог убить даже муху.

— Сегодня важный день, — сказал старик. — Сегодня ты получишь последнюю инъекцию.

— Она будет больно?

— Да.

— Очень?

— Очень.

Он не врал. Он никогда не врал мне о боли. Только о том, зачем всё это.

— После сегодняшнего дня ты станешь сильнее, — продолжал старик. — Ты сможешь защитить людей от тварей.

— Я не хочу защищать, — сказал я. — Я хочу домой.

Старик замолчал.

Потом сел на корточки рядом с кушеткой. Его рука легла мне на плечо.

— У тебя нет дома, Ярь. Есть только лаборатория. И есть война. Ты — оружие. Оружие не хочет. Оно подчиняется.

— Я не оружие.

— Будешь.

Он встал и вышел.

Через минуту вошли ассистенты. Двое. Сильные. Молчаливые.

Они взяли меня за руки и повели в операционную.

Операционная пахла хуже, чем обычно.

Формалин перебивал что-то другое. Что-то сладкое. Что-то живое.

Я повернул голову в сторону запаха.

Там стоял стол. На столе — контейнер. Прозрачный, пластиковый. Внутри плавало что-то серое, скрюченное, размером с новорождённого котёнка.

— Что это? — спросил я.

— Заменитель, — сказал старик. Он уже стоял в углу, в стерильных перчатках и маске. — Кровь Шептуна. Чистая. Неконцентрированная.

— Шептуны убивают людей.

— Шептуны защищают равновесие. Люди нарушили равновесие.

— Мы нарушили? — я не понимал.

Старик подошёл к контейнеру. Провёл пальцем по прозрачной стенке.

— Когда-то, очень давно, люди и твари жили вместе. Не дружили — нет. Терпели друг друга. Но потом люди нашли Кристаллы пустоты. Поняли, что из них можно делать оружие. И начали охоту.

— За тварями?

— За всеми. За теми, кто охранял кристаллы. За теми, кто просто был рядом.

Он открыл контейнер.

Запах ударил в нос — сладкий, приторный, тошнотворный. У меня закружилась голова.

— Влейте в него, — сказал старик ассистентам.

Они схватили меня.

Я пытался вырваться. Дрыгал ногами. Кричал. Плакал.

Бесполезно.

Игла вошла в шею.

Туда же, куда входила всегда. В основание черепа. В спинномозговой канал.

Боль была — нет, не боль.

Огонь.

Я горел изнутри.

Моя кровь кипела. Кости трещали. Мышцы сводило судорогой.

Я кричал так, что, наверное, лопались лампы дневного света.

И сквозь крик я услышал голос. Не старика. Не ассистентов.

Другой.

Тонкий. Детский.

«Боль», — сказал голос.

«Боль-боль-боль», — ответил другой.

«Бра-а-а-ат», — протянул третий.

Я открыл глаза — свои слепые, белые глаза — и увидел.

Впервые в жизни я увидел.

Не форму и цвет. Суть.

Передо мной, над контейнером, висели три тени. Три сгустка белого тумана. Три пары глаз — чёрных, глубоких, как колодцы.

Шептуны.

Маленькие. Тонкие. Едва родившиеся.

— Ты видишь их? — спросил старик. Его голос дрожал. Он не ожидал этого.

Я кивнул.

И Шептуны заговорили. Все сразу.

«Ты — наш брат», — сказал первый.

«Ты — их оружие», — сказал второй.

«Ты — мост», — сказал третий.

— Какой мост? — спросил я.

«Между людьми и нами», — ответили они хором. «Ты остановишь войну. Или начнёшь её заново. Выбор за тобой».

А потом они исчезли.

Растворились в воздухе.

Контейнер опустел. Кровь Шептуна, которую влили в меня, забрала жизнь трёх нерождённых детёнышей.

Я убил их.

Не рукой. Не ножом.

Своим существованием.

— Что ты видел? — спросил старик.

Я не ответил.

Я закрыл глаза и заплакал.

Настоящее время

— Ярь. Ярь!

Вихрь лизал моё лицо. Шершавый язык скользил по щеке, лбу, подбородку.

Я открыл глаза.

Песок. Небо. Багровый свет.

Пустоши.

Я сидел на коленях, сжимая голову руками. Мои пальцы онемели. В ушах звенело — не от грохота земли. От криков.

Своих криков. Детских.

— Я вспомнил, — прошептал я. — Я всё вспомнил.

Вихрь наклонил голову.

Я посмотрел на него — в его белые, слепые глаза. И впервые за много лет увидел не пса.

Я увидел брата.

Того, кто умер, потому что я родился.

Того, чью кровь влили мне в позвоночник.

Того, кто прошептал: «Ты — мост».

— Мы должны остановить генерала, — сказал я Вихрю. — Не потому, что Королева приказала. Не потому, что я боюсь. А потому, что войну начали мы. Люди. Я. Мой создатель. Мой генерал.

Я встал.

Ноги дрожали. Но я стоял.

— Пошли. Найдём его. И расскажем правду.

Вихрь тявкнул и побежал вперёд.

В ту сторону, где на горизонте мерцали костры армии.

Я побежал за ним.

Правда жгла мне язык.

Или память.

Или совесть.

Но я должен был сказать.

Даже если меня убьют.

Даже если не поверят.

Даже если правда окажется страшнее любой лжи.

Войну начали люди.

Я знал это всегда.

Самый страшный секрет — тот, что мы прячем от себя.

Я прятал тринадцать лет.

Больше не буду.

Глава 14 Армия

Армия

Мы шли всю ночь.

Пустоши встречали нас грохотом — БАМ, БАМ, БАМ — как будто сама земля отсчитывала время, оставшееся до встречи. Вихрь бежал рядом, его язык свисал набок, дыхание стало тяжелым, но он не отставал.

Я не чувствовал усталости.

Память жгла меня изнутри.

Три детёныша Шептуна. Три брата, которых я убил, даже не родившись. Их голоса всё ещё звучали в моей голове: «Ты — мост».

Мост.

Я шёл, чтобы стать им.

Или чтобы разбиться вдребезги об эту надежду.

К рассвету огни армии стали видны невооружённым глазом.

Сотни костров. Тысячи палаток. Люди — больше, чем я когда-либо видел в одном месте.

Армия генерала Железного Клыка.

Вихрь зарычал. Шерсть на его загривке встала дыбом.

— Знаю, — сказал я. — Там много врагов. Но там же и правда. Которую мы должны рассказать.

Пёс покосился на меня. Белые глаза спрашивали: «Ты уверен?».

Я не был уверен.

Но я пошёл вперёд.

Первый патруль заметил нас за километр от лагеря.

Трое солдат в серых плащах. Арбалеты наизготовку. Мечи у пояса.

— Стоять! — крикнул старший.

Я остановился.

Он подошёл ближе, всмотрелся в моё лицо.

— Клык? — спросил он. — Ты тот самый Клык?

— Да.

— Генерал обещал награду за твою голову.

— Я знаю.

— И ты пришёл сам?

— Я пришёл говорить.

Солдаты переглянулись.

— С кем?

— С генералом. И со всеми. Я знаю, кто начал войну. Я знаю, как её остановить.

Старший засмеялся. Коротко, нервно.

— Ты, выродок, будешь учить нас миру?

— Я буду говорить правду. А вы будете слушать. Или убьёте меня на месте. Выбирайте.

Он посмотрел на своих солдат. Те смотрели на меня.

На мои белые глаза. На мои серые руки. На пса, который сидел рядом и скалил клыки.

— Отведите его к генералу, — сказал старший. — Пусть сам с ним разбирается.

Лагерь армии пах железом, костром и страхом.

Тысячи людей смотрели на меня, когда я шёл между палатками. Солдаты. Повара. Оружейники. Женщины с детьми — армия генерала путешествовала семьями, как кочевой народ.

Все они глазели.

Все шептали.

«Это он? Тот самый Клык?» «Говорят, он сбежал к тварям». «А пёс? Пёс — тварь?» «Тише, он слышит каждое слово».

Я слышал.

Каждое слово. Каждый стук сердца. Каждый вздох.

Страх. Злость. Любопытство. Немного надежды — её было меньше всего.

Мы остановились перед огромным шатром из чёрной кожи. Над ним развевался флаг — скрещённые меч и коготь. Эмблема генерала.

Вихрь зарычал громче.

— Жди здесь, — сказал я ему. — Не заходи. Что бы ни случилось.

Пёс не двинулся с места. Только смотрел мне вслед.

Я шагнул в шатёр.

Генерал сидел в походном кресле, вырезанном из кости гигантского Тремор-пса. Перед ним на столе лежала карта пустошей. Красные метки — его войска. Чёрные метки — места, где, по его данным, обитали твари.

— Клык, — сказал генерал, не поднимая головы. — Мои солдаты сказали, что ты хочешь говорить.

— Да.

— О чём?

— О войне.

Теперь он посмотрел на меня.

Глаза — стальные, серые. Лицо — изрезанное шрамами, как старая карта. На левой руке не хватало двух пальцев — оторвал Шептун много лет назад. Генерал убил того Шептуна голыми руками.

— Что ты можешь сказать о войне, выродок? — спросил он. — Ты, который предал свой вид, сбежал к тварям, украл их яйцо и разбил его?

Я вздрогнул.

— Откуда ты знаешь про яйцо?

— У меня везде глаза, Клык. Даже там, где ты не ищешь.

Он встал. Обогнул стол. Подошёл ко мне вплотную.

— Ты разбил последнее яйцо Шептуна. Ты убил надежду на мир. А теперь пришёл рассказывать мне о войне?

— Я разбил яйцо, потому что спасал друга, — сказал я. — Пса. Он умирал. Я выбрал его.

— Ты выбрал тварь.

— Я выбрал того, кто меня не предаст.

Генерал усмехнулся.

— И поэтому ты пришёл сюда? Ты думаешь, я тронут? Думаешь, я скажу: «О, ты такой благородный, иди, обними своего пса, а мы разойдёмся по домам»?

— Нет. Я пришёл сказать тебе правду, которую ты знаешь, но прячешь.

— Какую правду?

— Войну начали люди.

Тишина.

Генерал замер.

Потом медленно, очень медленно, его рука легла на рукоять меча.

— Повтори, — сказал он.

— Войну начали люди, — сказал я громче. — Не твари. Ты знаешь это. Твой отец знал. Все генералы знали. Вы напали первыми. Убили Старейшину Шептунов, чтобы добыть кристалл. А потом твари ответили. И война длится до сих пор, потому что вы не можете остановиться. Потому что признать свою вину — значит, признать, что все ваши жертвы бессмысленны.

Генерал вытащил меч.

Металл запел — высоко, тонко.

— Ты умрёшь за эти слова, — сказал он.

— Может быть, — сказал я. — Но не раньше, чем их услышат твои солдаты.

Я шагнул к выходу из шатра.

— Стоять! — закричал генерал.

Я не остановился.

Вышел наружу.

Вихрь ждал меня. Пёс встал, готовый защищать.

— Не надо, — сказал я ему. — Сейчас не драка.

Я повернулся к солдатам. К тысячам людей, которые смотрели на меня.

— Вы знаете, кто я, — сказал я. — Меня зовут Ярь Шипов. Меня создали, чтобы убивать тварей. Но я никого не убил. Потому что я понял: твари — не враги.

Солдаты зашептались.

— Враги — те, кто начал эту войну, — продолжал я. — Начали её люди. Это правда. Я видел. Я помню. Я был там, когда в лабораториях создавали оружие против тварей. Я — это оружие. И я говорю вам: остановитесь.

— Ложь! — закричал кто-то.

— Предатель! — крикнул другой.

Но были и те, кто молчали. Те, чьи сердца бились ровнее. Те, кто хотел верить.

Из шатра вышел генерал.

С мечом в руке.

— Этот человек — изменник, — сказал громко. — Он сбежал к тварям. Он убил последнее яйцо Шептуна. Он пришёл сюда, чтобы посеять сомнения в ваших сердцах.

— Я пришёл сказать правду, — ответил я.

— Правда в том, что твари — зло, — генерал шагнул ко мне. — Правда в том, что их нужно уничтожить. Всех до единой.

— Тогда убей и меня, — сказал я. — Потому что во мне течёт кровь твари. Кровь Шептуна. Кровь Тремор-пса. Я — гибрид. И если ты хочешь убивать всех тварей, начни с меня.

Генерал поднял меч.

Солдаты замерли.

Вихрь зарычал, готовясь прыгнуть.

Я стоял и смотрел в стальные глаза человека, который хотел моей смерти.

— Давай, — сказал я. — Убей меня. Докажи, что ты прав.

Меч замер в воздухе.

Генерал колебался.

Впервые в жизни.

— Ты не можешь, — сказал я. — Потому что я смотрю на тебя человеческими глазами. Потому что я говорю человеческим голосом. Потому что я — человек. Такой же, как ты.

— Ты — не человек, — прошептал генерал.

— Я — человек, который выбрал другой путь. Выбери и ты.

Генерал опустил меч.

Тихо, почти не слышно, обронил:

— Убирайся.

— Я не уйду, пока ты не прикажешь армии остановиться.

— Тогда я прикажу убить тебя.

— Убей, — повторил я. — Но ты знаешь, что после этого война не прекратится. Она только усилится. Королева придёт за тобой. И за каждым, кто носит твой значок.

Генерал молчал.

Я смотрел на него и ждал.

Вихрь прижался к моей ноге.

Тысячи солдат смотрели на своего полководца и ждали.

А он молчал.

— Я дам тебе день, — сказал генерал наконец. — Один день. Если за это время ты не приведёшь доказательств, что войну начали люди, я прикажу наступать. И ни ты, ни твой пёс меня не остановят.

— А если приведу?

— Если приведу… — генерал запнулся. — Тогда я подумаю.

Это был не мир.

Это была отсрочка.

Но это был шанс.

— Я принесу доказательства, — сказал я. — Клянусь.

— У тебя есть один день, выродок. Не трать его на клятвы.

Генерал развернулся и ушёл в шатёр.

А я остался стоять под тысячами взглядов.

Предатель. Спаситель. Безумец. Герой.

Я не знал, кем меня считали.

Я знал только одно: у меня есть день, чтобы доказать правду.

Или умереть.

Один день.

Двадцать четыре часа.

Чтобы найти то, чего не существует.

Доказательства, что войну начали люди.

Где их взять?

Я знал.

Только одно место хранило правду.

Логово Королевы.

Туда, куда я боялся идти.

И куда должен был вернуться.

Глава 15 Кровавый зверинец

Кровавый зверинец

Финал

— У тебя есть один день, выродок.

Слова генерала всё ещё звучали в моей голове, когда мы с Вихрем бежали обратно в пустоши. Солнце поднималось над горизонтом, окрашивая небо в цвет старой крови.

— Один день, — сказал я псу. — Двадцать четыре часа. Чтобы найти доказательства.

Вихрь тявкнул. Он не понимал слов, но чувствовал моё отчаяние.

Где искать правду?

Я знал только одно место.

Логово Королевы.

Мы добрались до него через шесть часов.

Гнездо Королевы находилось в самом сердце Грохочущих пустошей — там, где земля дрожала каждые пять минут, а не каждые пятнадцать. Кратер. Огромный, как упавшая звезда.

И в центре кратера — оно.

Кости.

Тысячи костей.

Людей и тварей.

Черепа. Позвонки. Рёбра. Всё перемешано, свалено в одну гигантскую кучу, которая возвышалась над кратером, как гора.

Кровавый зверинец.

Теперь я понял, почему это место так называли.

Не потому, что здесь убивали.

А потому, что здесь хранили память об убитых.

Королева ждала меня у подножия костяной горы. Её четыре руки были скрещены на груди. Глаза — белые, слепые — смотрели прямо на меня.

— Ты вернулся, — сказала она. Голос звучал у меня в голове, как всегда.

— Мне нужны доказательства, — сказал я. — Что войну начали люди. Генерал дал мне один день.

— Один день? — Королева наклонила голову. — Люди так любят торопиться. Особенно когда дело касается смерти.

Она развернулась и пошла к костяной горе.

— Иди за мной.

Внутри горы было темно. Но мои глаза — слепые, белые — видели то, что не видели бы обычные. Вибрации. Тепло. Движение.

Кости светились.

Не буквально — эхом. Каждая кость хранила в себе последние мгновения жизни того, кому принадлежала.

Последний крик. Последний удар сердца. Последнюю мысль.

Королева остановилась перед трёхметровой грудой черепов.

— Вот, — сказала она, указывая на самый большой череп в центре. Человеческий. С трещиной во лбу.

— Кто это? — спросил я.

— Первый убитый. Человек, с которого началась война.

Я прикоснулся к черепу.

И мир исчез.

Флешбек

Я стоял на поляне.

Зелёной, цветущей. Небо было синим.

Твари и люди стояли рядом. Не врагами — соседями. Шептуны парили над головами людей. Тремор-псы лежали у костров. Глазчатые крысы собирали крошки со столов.

Мир.

Настоящий мир.

А потом пришли они.

Солдаты. Не генерала — те, кто были до него. В серых плащах, с мечами, с факелами.

Их вёл человек с каменным лицом. Тот, чей череп я держал в руках.

— Кристаллы пустоты, — сказал он. — Здесь они. Под землёй. Если мы вырежем тварей, кристаллы будут нашими.

— Они не отдадут их просто так, — ответил кто-то из солдат.

— Поэтому мы их не попросим. Мы возьмём.

Он поднял меч.

И поляна погрузилась в крики.

Люди рубили тварей. Твари рвали людей. Горели палатки. Горели деревья. Горело небо.

Я смотрел на это и не мог отвести взгляд.

Шептун — огромный, белый, как облако — упал на землю. Его разрубили пополам.

Из его тела вытекли кристаллы.

Солдаты собрали их и ушли.

А на поляне остались мёртвые.

Люди и твари.

Впервые убившие друг друга.

Настоящее время

Я отнял руку от черепа.

Слёзы текли по моим щекам. Я не плакал с девяти лет. С того дня в операционной.

— Теперь ты знаешь, — сказала Королева.

— Зачем ты показала мне это?

— Чтобы ты мог рассказать другим. Чтобы война наконец закончилась.

Я посмотрел на неё. На её четыре руки. На её белые глаза.

— А если они не поверят?

— Тогда мы все умрём, — просто ответила Королева. — Я, ты, твой пёс, генерал, каждый солдат в его армии. Твари, которые ещё живы. И те, кто родятся после.

Она протянула мне кристалл.

Маленький. Прозрачный. Внутри него пульсировал свет.

— Что это? — спросил я.

— Память, — сказала Королева. — Та самая, что ты видел. Вложи её в руку генерала, и он тоже увидит. И тогда выбор будет за ним.

Я взял кристалл.

Крошечный. Тёплый.

— Иди, — сказала Королева. — Времени осталось мало.

Я развернулся и побежал.

Вихрь — за мной.

Армия ждала меня на краю пустошей.

Тысячи солдат. Тысячи костров. И генерал — в центре, на своём костяном троне.

— Ты вернулся, — сказал он. — Раньше, чем через день.

— Я принёс доказательства, — ответил я.

И протянул ему кристалл.

Генерал посмотрел на него. На маленький, пульсирующий свет внутри.

— Что это?

— Правда, — сказал я. — Возьми.

Он колебался.

Вихрь зарычал — тихо, предупреждающе.

— Возьми, — повторил я. — Или ты боишься правды?

— Я ничего не боюсь, — сказал генерал.

И взял кристалл.

Я смотрел на его лицо, когда правда входила в него.

Сначала — ничего. Потом — удивление. Потом — боль.

Потом — ужас.

Генерал увидел ту самую поляну. Тот самый день. Те самые крики.

Первое убийство.

Совершённое человеком.

Он упал на колени. Кристалл выпал из его руки и разбился о камень.

— Это ложь, — прошептал генерал.

— Ты видел правду, — сказал я.

— Это не могло быть правдой.

— Но это правда.

Генерал поднял голову. Его стальные глаза были красными. Он плакал. Впервые в жизни.

— Что мне теперь делать? — спросил он.

— То, что должен был сделать много лет назад, — сказал я. — Остановить войну.

Генерал встал.

Повернулся к своим солдатам.

— Война окончена, — сказал он.

Голос его дрожал.

— Мы… мы начали её. Люди. Не твари. Я видел. Это правда.

Тишина.

Тысячи солдат молчали.

А потом — один из них выкрикнул:

— Ложь!

Другой подхватил:

— Предатель!

Третий:

— Смерть генералу!

Я понял, что происходит.

Генерал потерял контроль над армией.

Она больше не слушала его.

Она хотела войны.

— Неужели вы не видите? — закричал я. — Вы убиваете себя! Твари не враги! Враг — это ненависть! Это страх! Это то, что сидит в каждом из вас!

— Заткнись, выродок! — крикнул солдат, и арбалетный болт просвистел мимо моего уха.

Вихрь зарычал, готовясь прыгнуть.

— Не надо, — сказал я псу.

Генерал поднял меч.

— Я приказываю: сложить оружие!

Никто не сложил.

— Я приказываю! — повторил он.

— Ты больше не командуешь нами, — сказал тот самый солдат. — Ты предал нас. Ты поверил твари.

— Я поверил правде.

— Правда — это то, что мы сами решаем, — солдат поднял арбалет. — А мы решили, что ты умрёшь.

Он выстрелил.

Я рванулся вперёд — быстрее, чем когда-либо.

Толкнул генерала плечом.

Болт вошёл мне в спину.

Боль была — нет, не боль.

Огонь.

Весь мир превратился в огонь.

Я упал на колени. Вихрь завыл — громко, страшно, как будто его сердце разрывалось на части. Пёс прыгнул на солдата, повалил его, вцепился зубами в горло.

Кровь.

Чья-то кровь.

Я не знал, чья.

Только помню, как генерал наклонился надо мной.

— Зачем ты это сделал? — спросил он.

— Кто-то должен был… — прошептал я. — Кто-то должен был остановить войну. Если не ты… то я.

Генерал сжал мою руку.

— Не умирай.

— Ещё рано, — сказал я.

И потерял сознание.

Я очнулся в шатре.

Надо мной склонился лекарь. Грязные бинты. Запах крови.

— Он жив, — сказал лекарь. — Едва. Болт прошёл в двух сантиметрах от сердца.

Вихрь сидел у входа в шатёр и смотрел на меня белыми глазами.

— Генерал? — спросил я.

— Армия разделилась, — ответил лекарь. — Половина ушла с ним. Половина осталась с новым командиром. Тем, что стрелял в тебя.

— Война продолжается?

— Да. Но теперь не между людьми и тварями. Между людьми и людьми.

Я закрыл глаза.

Мы хотели остановить войну.

А развязали новую.

Генерал зашёл в шатёр через час.

Он выглядел старым. Сломанным.

— Армия расколота, — сказал он. — Те, кто остался со мной, готовы к миру. Но их меньшинство. Те, кто ушли… они поклялись уничтожить всех тварей. И всех, кто с ними.

— Что ты будешь делать? — спросил я.

— Искать союзников, — генерал посмотрел на меня. — Среди тварей.

Я сел на постели. Боль пронзила спину.

— Ты серьёзно?

— Я видел правду, — сказал генерал. — Такую же, как ты. Я не могу делать вид, что не видел.

Он протянул мне руку.

— Ярь Шипов, ты спас мне жизнь. И ты открыл мне глаза. Пойдёшь со мной к Королеве?

Я посмотрел на его руку. На шрамы. На отсутствующие пальцы.

На человека, который вчера хотел меня убить.

— Вихрь, — позвал я.

Пёс подошёл и ткнулся носом в мою ладонь.

— Мы пойдём, — сказал я. — Но не ради тебя. Ради тех, кто ещё может жить в мире.

Генерал кивнул.

Мы вышли из шатра.

Два врага. Два союзника. Два человека.

Впереди — пустоши. Впереди — логово Королевы. Впереди — мир, который мы могли построить.

Или разрушить окончательно.

Восход был багровым, как кровь.

Но в багровом небе пробивался первый луч солнца.

Может быть, надежда.

Может быть, обман.

Я посмотрел на Вихря. Он смотрел на меня.

— Пошли, брат, — сказал я.

И мы пошли.

Эпилог

Шесть месяцев спустя

Они построили новый лагерь на краю Стеклянного леса.

Люди и твари.

Не друзья — нет. Слишком много крови. Слишком много боли.

Но соседи.

Те, кто готовы попробовать снова.

Ярь сидел у костра и смотрел на танцующее пламя.

Вихрь лежал рядом, положив голову ему на колени.

— Ты знаешь, — сказал Ярь псу, — я думал, что после правды всё станет просто. А стало сложнее.

Пёс вздохнул.

— Но, может быть, сложность — это и есть мир. Не отсутствие проблем. А умение их решать. Вместе.

Вихрь лизнул его руку.

Из темноты вышли двое. Генерал — без меча, без брони, в простой рубахе. И Королева — её четыре руки были сложены на груди.

— Мы нашли ещё одно яйцо, — сказала Королева. — Шептуна. Не разбитое. Живое.

Ярь встал.

— Где?

— В пещере, глубоко под Грохочущими пустошами. Но туда не пройти. Земля слишком активна. Нужен кто-то, кто чувствует вибрацию.

Королева посмотрела на Яря.

— Нужен ты.

Ярь молчал.

— Если мы достанем яйцо, — сказал генерал, — мы сможем вырастить нового Шептуна. Он свяжет миры. Людей и тварей. Навсегда.

— А если не достанем? — спросил Ярь.

— Тогда всё, что мы построили, рухнет, — сказала Королева. — Потому что равновесие невозможно без Шептунов.

Ярь посмотрел на Вихря.

Пёс зевнул и вильнул хвостом.

— Пошли, — сказал Ярь. — В конце концов, кто ещё полезет в дыру под пустошами?

Они ушли в темноту.

Четверо.

Человек. Генерал. Королева. Пёс.

И где-то глубоко под землёй пульсировало последнее яйцо Шептуна.

Последняя надежда.

Или последняя ложь.

Война окончена.

Но мир ещё не начался.

В Грохочущих пустошах, глубоко под землёй, что-то проснулось.

Не Шептун.

Не Королева.

Не люди.

Кое-что древнее.

То, что помнило первую войну.

То, что голодало.

То, что слышало шаги.

Его глаза открылись.

И оно улыбнулось.

Конец первой книги.