Кровавый восход

Восход

Предисловие автора. Восход страшнее заката, ведь он освещает ужасы грядущего дня.

Он стоит, его руки в крови. В правой руке нож, рука изрядно болит от однообразного действия, повторенного много десятков раз. Он выкинул нож и выбежал на улицу, где било яркое солнце. Прохожие на Него уставились, но быстро начали расходиться. Кто-то не замечал кровь на руках, те же, кто заметил – начинали двигаться еще быстрее или столбенели от страха. Он оседлал лошадь, оставленную на входе в дом, выехал из города, за ним погоня. Недолго думая, Он начинает двигаться в направлении ближайшей реки (Рио-Гранде). Он знал, что там, неподалеку от города, есть шаткий мост, расположенный на скалах, через который еще десятки лет назад, такие же контрабандисты и преступники – пересекали границу штатов и уходили в Мексику. За ним гналось всего два человека, больше – не успело отреагировать. Шериф и его помощник, юнец. Перебравшись через мост, Он остановился, ожидая, что преследователи отступят. Однако, они бесстрашно бросились на мост, который ранее пересек Он. Он слез с лошади, их отделяло не такое уж и большое расстояние, но законники почему-то не хотели открыть огонь. Это была их ошибка. Когда Он слез с лошади, раздалось несколько ударов по полусгнившим доскам моста, большего – мосту не требовалось. Удача или провидение господне, что такой шаткий мост смог его выдержать, но это не значит, что он выдержит еще двоих, если помочь. Еще несколько ударов и мост начал распадаться на доски. Он был переплетен во многих местах канатами и веревками, так что как только раздался громкий хлопок, стало ясно – те, кто был в этот момент на мосту – не жильцы. Шериф отставал, так что он был ближе к центру моста, вследствие чего, когда мост начал разрушаться – ему не представилось никакой возможности выжить. Сильнее же повезло юнцу, который почти успел пересечь мост, он стонал и едва держался на краю. Он подошел к юнцу и начал вдавливать свой ботинок ему в руку, послышался глухой стон. Но Он не хотел, чтобы юнец просто упал. Напротив, своей ногой он начал придерживать юнца, не давая ему обрушиться. Юнец ухватился за его ногу второй рукой, и начал просить о помощи. Он смотрел на юнца, который цеплялся за его ногу, и думал: что, если бы Он был на его месте? Он бы не стал умолять. Мужчина присел на корточки, и подвел свое лицо, покрытое пылью и потом, к лицу едва держащегося мальца. Они встретились взглядом, и этого хватило, чтобы юнец не заметил, как Он неторопливо достал револьвер, и подвел его к голове. Раздался выстрел и тело повисло на обрыве моста, продолжая держать уже мертвой хваткой его ногу. Второй, свободной ногой Он пнул тело. Оно сорвалось вниз, ударяясь о скалы, прежде чем рухнуть в реку. Он оказался в Чиуауа, знойной и беспощадной пустыне, но он был к этому готов. Вечером этого же дня он развел костер. Вдалеке виднелся Эль-Пасо. Он выглядел совсем маленькой, светящейся точкой, будто оставленный какой-то небесной иглой. Теперь там его уже никто не ждет. Живым.

Он взял немного припасов, которые положил заблаговременно в седельные сумки, так что какое-то время можно было не переживать о смерти от голода. Он лег около костра и уснул. Сразу после пробуждения Он по привычке замер, стараясь ничем себя не выдать. В случае опасности лучше заставать противника врасплох. Поняв, что никакой угрозы нет, он перевернулся на бок и спрятал пистолет в кобуру. Он начал собирать вещи и просматривать провиант, оценивая, что из вещей было утеряно во время погони. В этот момент Он увидел вдалеке неестественно вздымающиеся клубы песка. Ветра почти не было. Он присел на корточки и начал выжидать, пока песок уляжется и покажет, что он за собой скрывает. Чем ниже опускался песок, тем темнее становилось пространство за ним, пока, в конце концов, из него, как воины смерти из теней Кетцалькоатля, не выехали пятеро человек на черных, как смоль, лошадях. Трое в авангарде были с револьверами, замыкали группу всадники, вооруженные ружьями. Точно издалека не было видно, но Он мог поручиться, что это классические винчестеры. Он мгновенно рванул, распластавшись на высушенной земле, покрытой слоями песка, и щелчком высвободил барабан револьвера, чтобы проверить патроны. Все шесть на месте. Его отделяло от всадников где-то сто или сто пятьдесят метров. Он еще не был замечен, но еще пара секунд, и они точно бы его увидели. Охватившее чувство ярости разгрызало нутро, план действий уже был готов. Он поднялся и подошел к лошади, сорвал с нее сумки с провиантом. Бросил их на землю и лег на эти сумки, фиксируя руки на одной из них, чтобы стабилизировать ствол. Он прицелился в самую близкую фигуру, прямо в грудь. Раздался выстрел. Силуэт упал. Они еще не поняли, откуда был нанесен удар, и он быстро сменил цель, выстрелив в еще одного всадника. Кажется, он попал прямо в голову. Шляпа всадника слетела, его бездыханное тело завалилось набок, но ступня застряла в стремени и лошадь продолжила тащить за собой бездыханное тело. Оставшиеся три всадника пришпорили коней и рванули в Его направлении. Он начал стрелять по лошадям. Первой Он попал в грудь, она упала и скинула с себя всадника. Похоже, он сломал шею. Осталось три патрона. Чем выше цена каждого выстрела, тем выше риск промазать. Расстояние между ними все сильнее и сильнее сокращалось. Попасть в голову бегущей лошади непросто. Он выстрелил. Патрон попал в горло лошади, но, кажется, не задел ничего жизненно важного, поэтому она, вильнув на секунду в сторону, снова набрала скорость. Еще один патрон, попал этой же лошади уже в грудь, она упала и забилась в конвульсиях. Что было с наездником – не было видно. Расстояние между Ним и последним всадником оказалось примерно десять метров. Это был всадник с ружьем. Всадник привстал на стременах и прицелился, Он тоже смотрел на всадника через прицел. В этот момент все могло решиться, но Он решил сыграть не по правилам. Он выстрелил в лошадь, она упала, и пока всадник вскакивал на ноги, пытаясь выпутаться из стремян, Он напрыгнул на него. Он начал бить всадника прикладом револьвера по голове, пока револьвер не начал разлетаться на части. Когда от револьвера осталась лишь металлическая основа дула, Он обратил внимание на камень, лежавший на высушенной земле. Подняв камень, Он замахнулся над головой всадника. Стой. Промычал всадник. Мгновение спустя громкий хруст наполнил пустыню. Дыхание с хрипом вырывалось из груди, он чувствовал себя берсерком на поле кровавого сражения. Он был весь покрыт кровью своих противников. Внезапно пришло осознание о том всаднике, который еще мог потенциально быть живым. Он подхватил с земли винтовку, это действительно оказался винчестер. Надломил ствол, перепроверил, что кусок плоти у его ног даже не успел выстрелить. Сквозь прицел была видна туша убитой лошади, под которой должен был скрываться раненный наездник. Там было пусто. Пелена ярости застелила глаза, Он пригнулся и начал осматриваться в поисках последнего выжившего. Где ты, черт тебя побери. Он увидел кровавый след. Всадник был в силах бежать, но рана должна была не позволить ему делать это долго. Дам ему фору.

Он прождал где-то полчаса, осматривая трупы, после чего выдвинулся. Кровавые следы четко очерчивали траекторию движения всадника. Не торопясь, практически вальяжно, Он шел вслед всаднику, словно сознательно замедляя каждое свое действие, оттягивая неизбежную расправу. Начинало вечереть, все покрывал кроваво-алый закат. Наконец, Он вышел на высушенное мертвое дерево с острыми ветками, под которым и сидел всадник. Он не боялся подойти к нему, Он знал, что не умрет.

У меня пистолет, сукин сын…

Так выстрели.

Он шагнул к умирающему и наклонился над ним. Неудачное по форме седло пробило живот всаднику, и он был вынужден буквально ползти, спасаясь от неминуемой гибели. Он понял, что к чему.

Сколько патрон в барабане?

Один.

Он взял пистолет, всадник даже не сопротивлялся, он понимал, что все равно не сможет бороться. В барабане действительно был один патрон. Он встал и начал отдаляться от всадника.

Верни пистолет, ты, ублюдок. Хотел бы убить – давно пустил бы эту пулю в расход, но я не хочу заживо гнить на этом солнце.

Ты сам решил пойти за мной, с остальными. Не следовало мешкать.

После этих слов Он сел на лошадь и поскакал дальше, в неизвестность. Ночью он задумался, что всадник не умрет от палящего солнца. Он умрет от холода пустыни, которая не даст ему увидеть рассвет. После своей кончины его тело с яростью обглодают грифы, оставив лишь кости. И даже кости со временем уйдут под землю, не оставив о нем даже напоминания.

Утром Он двинулся на юг. По пути не было ничего, кроме бескрайней пустыни, с мучительным и назойливым ландшафтом. Днем только шляпа спасала от тепловых ударов и ослепления – настолько жгучее было солнце. В небе кружили падальщики, каждый раз они вызывали у него чувство злорадства. Не сегодня, еще не время. Вода начинала заканчиваться, а он даже не знал куда идти в поисках припасов. Те наездники не имели при себе почти ничего полезного, потому что были отправлены из города как охотники за головами. Они не брали с собой провиант для многодневных скитаний. Земля начала плыть маревом перед глазами, словно вся она была покрыта слоем прозрачной, чистейшей воды. В разгаре дня нельзя даже было вдохнуть полной грудью, настолько воздух был горяч и сух.

Вдалеке появилось строение. Сперва, Он принял его за одинокий сарай, но чем ближе он приближался, тем яснее становилось, что это заброшенный город. Строение, которое он видел издалека, было когда-то белой церковью, наверху которой стоял своеобразный крест. Он вышел на пустынную улицу в одиноком городе посреди ничего. Здесь не было даже падальщиков, что явно говорило о том, что в этом месте уже давно никто не появлялся. Он осмотрел здания и выделил для себя то, что сильнее всего напоминало салун. Он зашел в него, внутри царила разруха и запустение. Зацепил лицом легкий слой паутины, в нос ударила затхлость. Подойдя к стойке, он осмотрел все бутылки на наличие воды, но все они, разумеется, были пустыми. Тогда он начал проверять бочки. На удивление, на дне одной из них что-то плескалось. Он взял один из пыльных стаканов, дунул в него и тонкой струйкой нацедил содержимое бочки. Внешне это была заплесневевшая жидкость с отвратительным запахом. Он вылил содержимое на пол и метнул стакан в стенку, от чего тот звонко разлетелся на сверкающие осколки. После этого он взял пустую бутылку и кинул ее прямо в окно, из-за чего и бутылка, и окно разлетелись. Выйдя на улицу, он внезапно почувствовал странный запах. Запах что-то пробуждал в его памяти, но точно определить или вспомнить не получалось. Он проследовал вдоль этого запаха, взяв лошадь под уздцы. Запах вел в церковь. При приближении ко входу лошадь нервно зафыркала и начала упираться в землю. Он отпустил поводья и открыл дверь. Трупы. Много трупов. Отвратительный запах паленой, сгнившей и зажаренной плоти. Гора мертвецов нависла перед трибуной. В ее центре виднелись дети, а одна из женщин в этой куче была буквально раздавлена телами. Обойдя груду тел и заглянув за трибуну, можно было увидеть священника. Он лежал, покрытый кровью, в его руке был револьвер, из которого он, похоже, сам и застрелился. Остальные же выпили яд, судя по огромному множеству стаканов и чашек на полу.

Он вышел на улицу и обошел церковь. За ней было множество безымянных могил, при том то, что это могилы, выдавало только наличие огромных крестов, вбитых в землю. Некоторые из крестов упали, а некоторые из могил были кем-то раскопаны. Подойдя к одной из таких могил, Он увидел гроб с многочисленными царапинами на нем. Поднял крышку гроба, но внутри было пусто. Он пошел обратно к церкви. Еще не доходя, Он увидел, что его лошадь лежит на земле и безуспешно пытается подняться. Он потратил патрон, взял сколько мог унести и двинулся пешком.

Ближе к вечеру он сделал привал и уснул. Утром ничего не произошло, так что он собрал припасы и отправился дальше. Воды оставалось совсем немного, буквально на пару глотков. В округе была видна лишь высушенная земля и песок. Солнце палило так сильно, что несколько раз Он останавливался и делал минутный перерыв, прежде чем продолжить идти. Иссушенные земли изнывали от жажды, как впрочем и Он. Допил последние капли из фляги. Вечером Он был уже не так осторожен, как обычно, силы начали его оставлять. Он бросил револьвер около костра, лег на спальный мешок из шкур, взятый с убитой лошади, и уснул без долгих размышлений, желая быстрее проснуться и двинуться в поисках воды. Утром следующего дня, Он быстро собрал все необходимое и продолжил свой путь. Он совсем перестал пытаться прятать свои следы, как делал прежде, зарывая костры и стараясь ступать аккуратнее. Сейчас Ему не было до этого дела. Губы слипались, вся его кожа начала трескаться от мучительного перегрева. Каждый вдох отдавал болью в иссушенных легких. Он хотел упасть, но каждый раз останавливал себя тем, что земля сейчас – разогретая сковорода, на которой он может лишь поджариться. В конце концов силы иссякли. Он упал на землю и уже не думал о том, чтобы выстрелить себе в голову, потому что в какой-то момент страдания исчезли. Оставался лишь размытый силуэт мира. Он закрыл глаза.

Он открыл их поздней ночью и сам не поверил, что еще жив. Он поднялся на ноги, голова безумно кружилась от истощения, Он едва не падал. Все его тело будто горело, но в пустыне в этот момент, было так холодно, что ни одно живое существо не осмелилось бы продолжить путь без источника тепла. Ему было все равно. Он начал идти. Больше не было чувства обезвоживания, более того, не было даже чувства собственного тела. Ему казалось, будто сейчас Он в большей степени бестелесный дух или призрак. Солнце вновь начало подниматься, и с первыми лучами Он вспомнил, каково это – вновь ощущать свое тело. Он шел, а вдалеке Ему виднелся силуэт. Тонкий, почти незаметный. Дойдя до силуэта, Он понял, что это указатель, но все доски с названиями городов и их направлением были кем-то обломаны. Он посмотрел под ноги и увидел, что земля в этом месте протоптана сильнее обычного. Это была дорога, по которой часто ездили.

Он упал и отключился. Снова.

Quién es?

Что?

Quién es?

Он промолчал.

Ven aquí!

Подошел второй мексиканец, они что-то быстро обсудили между собой. Второй мексиканец ломано спросил у него, кто он такой.

Не знаю.

Как тут оказался?

Он снова промолчал.

Dale un poco de agua, se va a morir, сказал первый мексиканец, после чего второй достал флягу с водой и протянул.

Он начал жадно пить, продолжая судорожно глотать воду даже когда мексиканец попытался отнять у него флягу.

Hijo de puta.

Probablemente no esté aquí legalmente, сказал первый. Bien, ответил второй. В тот же момент первый мексиканец размашисто ударил Его по лицу, и пока Он пытался прийти в себя, Его обезоружили. Ему, снова ломаными выражениями, приказали сесть в повозку, которую везли две лошади. В ней было еще порядка шести или семи человек. Он подчинился. Внутри было тесно, а окна повозки были перекрыты решетками. При этом решетки были достаточно широкими, чтобы сквозь них могла пролезть тощая рука. Таких окон было здесь шесть. С каждой стороны по три. Именно последнее окно перекрывал своим телом тощий мужчина с длинными волосами и бородой. У него был рыбий взгляд, и он оглянулся лишь тогда, когда Он зашел в повозку. Остальное время длинноволосый сидел, отвернувшись спиной, и что-то делал в углу. Повозка двинулась. В какой-то момент Он почувствовал порыв ярости. Сквозь усталость и изнеможенность пришло желание убить всех, кроме мужчины с бледными глазами. Он не знал, почему именно его хотелось оставить в живых. Он начал мысленно перебирать, чем можно было бы убить шестерых человек в узком пространстве, но его размышления каждый раз прерывались, когда Он вновь и вновь переводил взгляд на мужчину в углу. Что ты делаешь, черт возьми? Мужчина обернулся и, кажется, для него это стало сигналом. В его руке был осколок стекла. Мгновение спустя мужчина с бледными глазами схватил голову близ сидящего и вскрыл ему горло. Заключенные уставились на него в ужасе, парализованные страхом, но Он не растерялся и пнул коленом в подбородок сидящего перед ним старика. Старик повалился на пол, и Он начал забивать его каблуками, пока череп, в конце концов, не раскололся. Когда Он обернулся, Бледноглазый уже пробил своим куском стекла глаз еще одному сидящему. Осталось еще трое, но они наконец-то оправились от первоначального шока. Один из громил схватил Его за голову и начал бить ею о скамейку. Тогда Бледноглазый с яростью индейца или еще какого-то дикаря накинулся на спину громилы и вонзил ему кусок стекла прямо в шею меж позвонков. Оставшиеся двое забились в угол и надеялись, что их оставят. Qué es ese ruido? Донеслось снаружи. Hijos de puta! Повозка остановилась. Не сговариваясь, они спрятались в углах повозки, которые были близки к входу, и начали выжидать. У Него в руках был ремень, натянутый между рук, в то время как Бледноглазый продолжал держать в руках осколок, от которого по всей его руке текли струи его же собственной крови, настолько сильно он сжимал его. Когда мексиканцы открыли повозку, они что-то вскрикнули, но никто не понял, что именно. Он и бледноглазый влетели в них. Бледноглазый вонзил в грудь одного мексиканца стекло, а Он накинулся на второго и, захватив его шею ремнем, начал его душить, пока бледноглазый неторопливо заканчивал с первым. Когда мексиканец, под гнетом удушения, перестал сопротивляться, Он поднялся на ноги, схватил револьвер из кобуры мексиканца и выстрелил ему в грудь. Он и Бледноглазый переглянулись, но им нечего было сказать. Они забрали револьверы у убитых, оседали лошадей и двинулись, вместе. Шли до самого вечера, пока солнце совсем не опустилось. Они разожгли костер, и уселись напротив него. Тут есть города, неподалеку? Не знаю. Так куда мы идем? На юг.

Утром, они снова вышли на протоптанную дорогу, и решили следовать по ней. Дорога была ветвистой, но они молча шли, не сворачивая, всматриваясь в ландшафт, чтобы не пропустить очередной поворот или спуск. Они вышли на гору, которую надо было пройти. Сначала дорога была широкой, и они шли нога в ногу, но постепенно пространства становилось все меньше и меньше. С одной стороны была гора, а с другой – резкий срыв, падение с которого если и не убило бы сразу, то точно оставило бы долго и мучительно умирать. Они услышали какой-то монотонный топот перед собой. Это были шаги лошади. Шаги начали приближаться к ним все ближе и ближе, но они так и не могли увидеть, из-за резкого поворота горы, кто к ним приближается. Вдруг, на них вышел бедно одетый фермер на лошади, с тремя овцами за собой.

Hola!

Где здесь город, спросил Он.

No entiendo, no entiendo!

Его глаза снова застелила ярость. Фермер начал пытаться протиснуться между ним и обрывом, тогда Его лошадь резко укусила лошадь фермера за ухо.

No, no!

Он положил ботинок на бок лошади фермера и столкнул животное вместе с фермером с обрыва. Раздался громкий хлопок. Фермера не было слышно, но после пары секунд наблюдения стало видно, что он был еще жив, хоть и придавлен трупом лошади. Он достал пистолет и прицелился. Раздался выстрел. Фермер был мертв.

Если тут фермеры, значит и город рядом, верно?

Да.

Хорошо.

Пройдя еще какое-то время по этой горе, они решили сделать привал. Ветер этой ночью был сильный и несколько раз был предельно близок к тому, чтобы потушить костер. Он начал засыпать, но порывы ветра не давали ему расслабиться. В этих порывах он слышал голоса. Тогда, он представил себе застреленного фермера, придавленного лошадью, который был все еще жив. И то, как он шептал. Он бы просил, но просил бы не о помощи. Он просил бы об отмщении.

Наутро следующего дня им удалось взобраться на вершину горы и, наконец, лучше осмотреть окрестности. Почти ничего, кроме потрескавшейся земли и песка, а также огромного каньона, вдоль которого должен был располагаться их путь.

Что это там?

Похоже на город.

Они двинулись. До города, судя по приблизительным расчетам, оставалось порядка двух дней. Солнце резало их кожу своим жаром, даже сквозь одежду. Вода, забранная у мексиканцев, кончилась. Вечером, они были вынуждены ночевать без костра, поскольку не нашли из чего его развести. Постепенно температура начала падать все сильнее. Бледноглазый, за неимением спального мешка, был вынужден снять с лошади седло и накрыть ноги им, чтобы они не отмерзли. Ветер был сильный и почти каждый его порыв вызывал дрожь по всему телу. Ранним утром температура вернулась к первоначальной, но за ночь их конечности так замерзли, что они почти не могли ими управлять. Бледноглазый накинул на лошадь седло с существенными усилиями, и даже не стал пытаться зафиксировать его своими обмороженными руками. Они вновь выдвинулись. Лицо бледноглазого побелело под цвет его глаз, а губы текли единым потоком крови, от нехватки воды и многочисленных трещин. Со стороны они выглядели как прокаженные или какие-то гротескные всадники апокалипсиса. Солнце уже начинало выжигать кожу, но они все еще тряслись от едва пережитой ночи. Они продолжали идти вдоль глубокого каньона, внизу которого был лишь песок и высушенная земля. Они прошли несколько часов, прежде чем встретить одиноко слоняющегося странника, в изорванной одежде. Он медленно шел, спотыкался и совершенно не обращал на них внимание.

Кто ты такой?

Он продолжил идти. На его голове была натянута ткань, так что увидеть на лице что-то, кроме длинной бороды было невозможно. Бледноглазый подождал, пока странник подойдет на расстояние вытянутой руки, и пнул его со своей лошади. Странник упал, а бледноглазый навел на него револьвер. Кто ты такой?

Me escapé. Me están buscando. Déjame en paz.

Кто тебя ищет?

Странник поднялся и не отвечая на вопрос медленно пошел дальше. Бледноглазый не выстрелил в него, хоть и держал прицел пару секунд на отдаляющемся силуэте. Ночью пришлось сжечь некоторую одежду, чтобы было из чего развести костер. В ход пошел Его плащ, оборванные рукава с куртки бледноглазого и лямки для фиксации седла с коня бледноглазого, которые на удивление хорошо горели. Вторую ночь без костра они могли не пережить. Открыв глаза, Он подумал, что бледноглазый умер. Его лицо стало на несколько тонов бледнее глаз, губы начали напоминать иссохшие, темные нити. Но бледноглазый, все же, открыл свои глаза, в которых впервые пропал привычный, бледный тон, сменившийся на кровавый оттенок полопавшихся в глазах капилляров. Они выдвинулись, и точка города на их глазах становилась все больше. На подходе они увидели небольшой деревянный дом, расположенный прямо неподалеку от места, где кончался каньон, вдоль которого они шли. Молча они слезли с лошадей, Он встал напротив двери, бледноглазый был чуть поодаль. Он выломал дверь одним ударом ноги, она с грохотом открылась, и их глазам предстал мужчина, лежавший в кровати, по правую руку от которого была женщина. Проснувшись, они оба забились в угол стены, к которому была приставлена кровать и молча уставились на Него. Он подозвал Бледноглазого к себе.

Где тут вода?

Qué?

Вода, черт возьми! Agua, agua!

Женщина, услышав знакомое слово, указала пальцем на стол, на котором был жестяной чайник. Он жадно впился в чайник и начал пить воду. Громко поставив чайник на стол, бледноглазый последовал примеру, и начал так же жадно пить воду, не оставляя ни капли. Они уселись на табуретки, напротив супругов и начали думать, что с ними делать.

Нам нужна одежда и припасы.

Он потянул за оборванные края одежды.

Sí, ropa!

Мужчина трясущейся рукой указал на шкаф, в котором был скудный выбор одежды.

Еще нам нужны припасы.

No entiendo…

Припасы, припасы!

Он кинул чайник на пол. Жена с мужем о чем-то пошептались, на испанском, и указали на небольшой ящик, под столом. Там были различные мясные изделия, несколько бутылок с водой и даже алкоголем. Они взяли все. Распределяя припасы в ездовые сумки лошадей, женщина выбежала из дома и упала Ему в ноги.

Senor! No tenemos mas suministros! Si nos quitan esto, moriremos de hambre, tengan piedad, dejen al menos un poco!

Она говорила так быстро, что Он даже не пытался вслушиваться. Он ударил каблуком своего ботинка ей прямо в лицо, и она упала на спину. Когда к ней побежал муж, бледноглазый перехватил его и мощным, сокрушительным ударом свалил мужа не землю. Пока он лежал, приходя в себя после сокрушительного удара, бледноглазый достал из кармана нож, незаметно забранный у мексиканцев, и начал чертить линии на лице мужа. Он не смотрел на это, наблюдая за корчащейся от боли, в грязи, женщиной. Он положил свой ботинок ей на голову и начал медленно его вдавливать. В какой-то момент женщина пронзительно закричала, как кричат дикие животные, попавшие в засаду, но Он даже не думал останавливаться. Бледноглазый же, закончив, был весь в крови, от чего его красные от крови глаза терялись, делая все его лицо одной, наскоро сделанной, кровавой маской. Он перестал надавливать на ее голову и ботинком повернул ее лицо в сторону лежавшего на земле мужа. Увидев его, она вновь закричала, но на этот раз навзрыд. Когда они закончили делить припасы, женщина сидела, с бледным лицом, напротив убитого мужа. Когда Он сел на лошадь, бледноглазый подошел к женщине за спину и одним беззвучным движением перерезал ей горло.

Они выдвинулись, город был совсем близко. Все больше людей встречалось по пути, небольшие, отдаленные друг от друга дома стояли в разных сторонах от протоптанной дороги. Они вошли в город. Смотрели на людей, как на скот. Размягченный, слабый и незнающий того, что знали Они. Город был огромный. С галерей двухэтажных домов на них смотрели напуганные женщины и дети, а мужчины кидали презрительные и грозные взгляды. Они отвечали таким же презрением и ненавистью. Люди в городе не знают, что такое убивать, и быть в шаге от гибели, из-за нехватки воды. А Они знали. Зайдя в первое крупное здание, они попали в бордель. Женщина за барным прилавком на слабом английском сказала, сколько с них. Они взяли воду, для дальнейшей дороги и несколько бутылок виски. Заплатили они деньгами убитых мексиканцев. Так же они оплатили ванную комнату, расположенную на втором этаже. Первый пошел Он. Он снял одежду, лег в горячую воду, и вся его плоть загудела. В ванной комнате было зеркало, посмотревшись в которое он увидел средней длины бороду, длинные от долгого скитания волосы, ниже челюсти, острые черты лица и глаза, которые всем видом выражали презрение ко всему живому. Презрение и готовность к очередной встрече со смертью. В ванную комнату внезапно вошла проститутка. Для вас – бесплатно. Она сняла с себя одежду и стала залазить в горячую, деревянную ванну, с потемневшей от грязи и пота водой. Ее грудь висела в сантиметре перед его лицом, но у него совершенно не было желания. Бледноглазый влетел в ванную комнату, как только услышал грохот. Он стоял в ванной, наполненной кровью, без одежды, держа в руке револьвер, из которого еще шел дым. У шлюхи была прострелена голова, из отверстия в затылке у нее вытекал мозг, капля за каплей.

Сукин сын, зачем?

У меня просто не было желания. Что-то не нравится?

Когда Он оделся и спустился с бледноглазым на первый этаж, внизу их уже ждали законники с оружием в руках, нацеленным на них. Их схватили и бросили в тюрьму.

Они не знали о шлюхе, нас взяли за что-то другое.

Да.

Есть идеи?

Нет.

В камере, помимо них, было еще два человека. Один выглядел слабым и забитым в угол, а другой – вызывал те же чувства, что и Бледноглазый, в повозке. Какое-то внутренне снисхождение. Взгляд этого второго заключенного был нацелен сначала на Него, потом медленно перешел на Бледноглазого. Он нагнулся и сам начал цинично, как зверь, всматриваться во второго заключенного. Казалось, словно между ними идет какой-то немой диалог. Пришел законник и сквозь решетчатую дверь, сиплым голосом, сказал, что их повесят. Наутро. Всех. Тот, что был забит в угол, уперся в стену еще сильнее, в то время как второй заключенный, сквозь толстые усы, слегка ухмыльнулся. Ночью Он открыл глаза, в предчувствии чего-то надвигающегося. Он увидел, что Второй сидит почти в такой же позе, в которой сидел первоначально, не засыпая ни на миг, и явно чего-то ожидая. Он всматривался в лицо Второго и сквозь человеческие черты его лица увидел в нем нечто дикое и первородное. Нечто, что побуждало бы его совершать убийство за убийством, без сожаления. В этот момент раздался взрыв. Бледноглазый холодно и почти спокойно открыл глаза, тот, что был забит в угол, кажется, вовсе продолжал спать. В этот момент все стали похожи на Второго, усевшись и начав ожидать чего-то. Дверь камеры распахнулась и в дверном проеме показалась группа из семи человек, каждый был вооружен. Во главе стоял мужчина с усами и холодным, пронзительным взглядом, еще более надменным и доминирующим, чем взгляд Второго. Главарь банды достал револьвер и кинул в руки Второго. Второй схватил револьвер, взвел курок и всадил патрон в голову забившегося в угол заключенного. Потом вновь посмотрел на Него и бледноглазого. После недолгой оценки Второй поднялся и вышел из камеры. Все члены банды единым порывом двинулись к выходу, и лишь главарь оставался какое-то время в дверном проеме, смотря то на Него, то на бледноглазого, словно принюхиваясь, как делал это Второй. Закончив, он неторопливым шагом пошел в направлении банды. Он и бледноглазый вышли из камеры и двинулись неторопливым шагом к выходу. На полу было около шести или семи трупов законников, все в разных позах и предсмертных гримасах. Тот владелец сиплого голоса, который объявил им о том, что утром они будут повешены, ныне сидел на стуле с простреленным глазом. Взяв револьверы у охранников, а также быстро осмотрев их карманы на наличие денег и чего-то, что может пригодиться, они обратили внимание на небольшой столик на входе в тюрьме. Под ним было немного пространства, там лежал купленный ими алкоголь и спальный мешок для бледноглазого. Они быстро завернули алкоголь в спальный мешок, и вышли на улицу. На выходе из тюрьмы было оставлено две лошади, принадлежавших ранее законникам. Банды уже не было, они ускакали за пределы города. Прежде чем оседлать оставленных лошадей, Он и бледноглазый сели на корточки, положив мешок рядом, и начали ожидать, пока большинство законников покинут пределы города, в поисках банды. Так и случилось, всего через пару минут ожидания по улице, как молнией, пронеслось несколько десятков лошадей, все из которых бежали вдоль города, к его выходу. У тюрьмы остановилось всего четыре лошади. С них слезли законники и начали двигаться ко входу. Была поздняя ночь, так что они не заметили Его и бледноглазого, спрятавшихся за забором, который очерчивал территории тюрьмы. Когда все из законников прошли спиной к Ним, Они открыли огонь. Трое из законников свалились замертво тут же, и лишь один остался в живых, получив пулю в шею. Он подошел к законнику и добил его, точным выстрелом. Они взяли оставленный на земле спальный мешок, положили его на одну из лошадей, зафиксировав седлом, оседлали их и быстро покинули город. За ними не было погони. Они пробежали много часов, прежде чем остановиться и сделать привал. Во время привала они выпили весь алкоголь и уснули.

Проснувшись, они сели на лошадей и двинулись. Они вышли на вычищенную дорогу, по которой часто ходили поставки в город. Остановимся тут и подождем. В округе была лишь высушенная земля, потрескавшаяся везде, где это было возможно. Даже песка почти не было. Осмотревшись, они нашли большой валун, одиноко стоявший в метрах десяти от дороги. Они отвели лошадей в тень от этого камня, а сами прислонились к нему и начали выжидать. Прошло несколько медленно текущих часов, прежде чем на дороге появилось движение. Это была повозка, в которую были впряжены две белые лошади. Бледноглазый и Он вышли неторопливым шагом и встали на пути повозки.

Caballeros, caballeros!

Говори по-английски, черт возьми.

Ох, господа! Вам незачем делать непоправимое! В повозке две девушки, прекрасная леди и ее мать, они попросили меня переправить их в город, вам нечего брать у них или у меня!

Голова повозчика разлетелась от выстрела, а в повозке раздались женские крики. Бледноглазый открыл повозку. Две женщины вжались от страха как можно глубже в повозку. Он и бледноглазый зашли, сорвали подвеску у женщины постарше, у той же что была младше – сняли все кольца. Мать упала в Его ноги и начала что-то быстро говорить.

Tener compasion! No tenemos agua, ni provisiones, ni carro, moriremos en este desierto!

Его глаза снова застелила злоба. Он вспомнил женщину, которая так же молила его. Он выстрелил в затылок матери, когда она опустила голову к его ботинкам. Дочь громко закричала и побежала к трупу, но бледноглазый четким ударом ноги в лицо вырубил ее. Они перепроверили тела, в поиске ценностей и припасов, осмотрели повозчика, сели на лошадей и двинулись дальше. Они шли по протоптанной дороге, в поисках очередных повозок. Пройдя много часов по монотонной дороге, лишенной всякого разнообразия в видах, кроме сухой и мертвой земли, покрытой песком, они обнаружили странные черные точки вдалеке. Они сошли с протоптанной дороги. Приближаясь, они увидели, что все эти точки – трупы законников. Не было сомнений – это те самые законники, которые преследовали банду. Они слезли с лошадей и достали револьверы, предполагая, что кто-то из законников или членов банды мог быть еще жив. Здесь трупов двадцать.

Aqua! Aqua!

На трупе мертвой лошади лежал законник, опираясь на нее своей спиной.

Вы убили кого-то из банды?

Aqua!

Подойди сюда.

Бледноглазый подошел ближе и присел напротив законника.

Mataste a alguien de la pandilla?

No. Lucharon como demonios. Puede traerme agua!

Он говорит, что все из банды целы. И что дрались как демоны.

Этого достаточно.

Он прицелился в голову законника.

No, poramor…

Раздался выстрел, и законник смолк, так и не договорив свои слова. Они осмотрели пару тел, но все законники уже были обобраны, а у кого-то не хватало даже оружия. Особое внимание привлек один из законников, с головы которого был срезан скальп, по типу того, как это делали индейцы или охотники на индейцев.

Судя по всему, кто-то из членов банды даже не испугался самолично ворваться в бой и убить этого.

Может. А может, они сначала его ранили, а потом добили таким образом. А тот, что остался в живых – прикинулся трупом, не желая себе такой же судьбы.

Они отдалились от места погрома, которое вдалеке выглядело как место исторического сражения, и устроили привал, оценивая награбленное.

Утром они снова выдвинулись вдоль дороги. Они шли несколько часов, прежде чем обнаружить развилку. Указателей не было, так что они просто решили пойти по левой дороге, которая вела их все дальше от города. От города, путь к которому стоил им многих жизней и чуть не стал причиной их собственной смерти. Они шли много часов без остановки, прежде чем им показался куст. Мертвый, высушенный, но все же – куст. В месте, где все живое умирает. Они шли дальше, и даже когда потемнело – не останавливались еще долго. Они решили сделать привал поздней ночью, когда лошади уже были не в силах идти дальше. Они развели костер, уложили лошадей и легли. Он долго не мог уснуть. Он сжал крепче револьвер в руке, с которым снова начал засыпать каждую ночь, и отвернулся от костра, глядя на бескрайние горизонты пустыни. Его глаза начали слипаться, когда вдалеке он увидел шаткий силуэт. Он тут же открыл глаза, всякая сонливость отступила, бледноглазый тоже уже был наготове, он также чувствовал что-то надвигающееся. Они легли, и держали прицел на надвигающихся силуэтах. Показался человек. А потом еще двое. Один из силуэтов был в платье, а еще один – держал руку, прижатую к груди. Они приближались.

Будь готов.

Бледноглазый взвел предохранитель. Он поднялся и крикнул во тьму, к бежавшим на них.

Кто вы?

Ayuda, senores! Estamos bajo ataque, por favor ayudennos!

Бледноглазый поднялся. Говорят, на них кто-то напал. Просят о помощи. Трое раненых приближались все ближе, пока не замерли, увидев нацеленные на себя револьверы.

Кто-то из вас говорит по-английски?

Да, я сеньор!

Это был малец, лет девятнадцати, в белой рубашке и куртке. Рядом с ним был еще один человек, он продолжал держать руку прижатой к груди.

Какого черта с вами случилось? На нас напали индейцы, сеньор! Проклятые дикари напали на нашу деревню, перебили всех. Сбежали только мы.

Что с рукой у этого?

Раненый убрал вторую руку, демонстрируя отрезанное запястье.

Он истечет кровью без вашей помощи! Нам нужно немного припасов и место, где нас защитят. За нами не было погони, кажется, но мы не знаем, вдруг они выйдут на нас.

Зачем нам принимать вас?

Он тоже взвел курок.

Сеньор! Я понимаю, что вы не обязаны делиться с нами припасами и вовсе помогать нам, но я могу вывести вас на поселение, которое за пределами этой треклятой пустыни, где вы сможете взять припасы и отдохнуть!

И я вам заплачу, отдам все что есть!

Сколько у тебя?

Пятьдесят долларов. Я взял все деньги, когда это только началось! И еще шкатулка с разными украшениями и ценностями! Прошу, мы вас не обманем.

Что у нее за подвеска?

Это семейная реликвия.

Ее тоже отдашь.

Ладно, черт возьми, хорошо!

Договорились.

Он и бледноглазый еще продержали какое-то время револьверы, прежде чем убрать их. Пострадавшие неуверенно подошли к лагерю и сели около огня.

Кровь продолжает идти, что нам делать?

Малец слонялся вокруг раненого, пытаясь найти, чем остановить кровь.

Срежь ткань и обмотай вокруг раны.

Бледноглазый кинул ему свой нож.

Ладно.

Малец подобрал выкидной нож бледноглазого, выдвинул лезвие и на секунду замер. На нем все еще была кровь, убитых ранее мужчины и женщины. Малец заметно побледнел, но попытался сделать вид, будто ничего не заметил, в порыве помочь пострадавшему. Он срезал с рубашки раненого один из рукавов и плотно обмотал вокруг раны, не давая крови сочиться дальше.

Сеньоры, нам не на чем спать. Мы не взяли с собой никаких спальных мешков.

Бледноглазый сидел на своем новом спальном мешке, купленном еще в борделе, вместе с выпивкой, и ехидно улыбался.

Так спите на земле, в чем проблема?

На земле? Но это немыслимо.

Ты уже оплатил этот курорт, своими проклятыми пятьюдесятью долларами и шкатулкой с драгоценностями, так что не жалуйся. Кстати, где они?

Все с собой, но оплата после выполнения обещания!

Ты думаешь, что, если бы мы хотели забрать у тебя деньги и ценности силой, мы бы этого не сделали? Нам нужен путеводитель. Отдай нам все, что обещал, сейчас же.

Но сеньор!

Бледноглазый посмотрел на мальца своим пронзительным взглядом, каким дикие звери смотрят на свою жертву.

Отдавай.

Малец пошарил в карманах своих брюк и достал купюры в пятьдесят долларов, а также небольшую шкатулку. Бледноглазый протянул тощие руки, желая взять шкатулку, но совершено не питал интереса к деньгам, которые взял себе Он.

Ты нам еще кое-что должен.

Малец стал выглядеть еще хуже, после напоминания о последней части их договора, но делать было нечего. Малец подошел к женщине, которая сидела на земле, спрятавши лицо за руки, и что-то шепнул ей на ухо. Она что-то тихо прошептала в ответ, едва заметно.

Por favor...

Женщина никак не отреагировала.

Она не хочет отдавать ожерелье. Оно передавалось в ее семье много лет, это украшение для нее ценнее, чем что-либо. Последнее напоминание о семье.

Лицо бледноглазого сменилось, с презренной ухмылки, до холодного, презрительного взгляда. Он положил шкатулку рядом со спальным мешком и тремя решительными шагами подошел к женщине. Аккуратным движением подсел к ней, и жестко сорвал с ее шеи украшение. Он поднялся и повертел его в руках, пару секунд, на ее глазах. После чего развернулся и пошел обратно к своему спальному мешку. Женщина заплакала.

Заткнись.

Малец начал ей что-то шептать. Женщина согласно кивнула ему пару раз, после чего легла на землю и отвернулась от костра. От нее больше не было звуков. Раненый так же уже лежал, не подавая признаков жизни. Малец обеспокоено посмотрел на него, но так и не смог определиться, жив раненый или нет. Малец не знал, что ему еще делать, так что он тоже лег на землю и попытался уснуть.

Утром все узнали, что раненый все же умер. Малец побледнел как мел, а женщина снова начала громко плакать.

Заткнитесь, черт возьми. Вы еще живы.

Бледноглазый посадил к себе мальца, а женщину на свою лошадь взял Он, и они выдвинулись. Малец иногда корректировал направление. Они прошли где-то час, прежде чем малец захотел пить.

Мы пили еще утром. Если ты будешь пить каждый раз, когда тебе этого будет хотеться, а не когда это будет нужно – мы истратим всю воду за день. Терпи, проклятие.

Малец замолк и больше не просил о воде до тех пор, пока Они сами не начали пить. Лишь тогда Они поделились водой. Знойное солнце начало их сжигать. У мальца не было шляпы, так что он снял с себя куртку и рубашку. Куртку отдал женщине, чтобы она накрыла ей свою голову, а сам – укрывался от солнца рубашкой. Впервые за много дней скитаний, на земле появился живой куст. На нем было всего пару листьев, но даже это служило знаком – они двигаются в верном направлении. Вечером они сделали привал. На земле, местами, начала появляться трава.

Сколько нам двигаться, до этого поселения?

Еще два или три дня, сеньор.

Выдвинувшись утром и пройдя около часа, они встретили первое живое дерево. Трава на пустынной земле, борющаяся за свое право на жизнь – никого уже не впечатляла. Мир вокруг становился все живее. Они прошли еще полдня, прежде чем обнаружить чьи-то древние останки. Он спустился с лошади и спокойно подошел к скелету. На его черепе были отметины и даже дырки, но явно не от пуль. Это были ритуальные повреждения. Он молча поднялся и сел на лошадь, никому ничего не сказав. Они двинулись дальше.

Здесь даже воздух ощущается влажнее, правда?

Мальцу никто не ответил, оставив его лишь с презрительными и холодными взглядами. На следующий день они прошли порядка трех часов, прежде чем начало появляться все большее количество деревьев. Пройдя еще два часа, они оказались в лесу, сами не заметив перехода из одного мира в другой. Малец снова подкорректировал их направление, и они начали идти вдоль леса. Земля все еще была пустынной, но на ней не было таких трещин, которые были в пустыне. Вскоре начала появляться зеленая трава. Они шли так еще долго, постоянно отвлекаясь на резкие звуки. Это были звуки, издаваемые животными. Движения листьев, травы. Но они знали, что близок тот момент, когда им придется научиться отличать звуки животных, и звуки тех, кто хочет, чтобы их приняли за животных. Поздним вечером они устроили привал. Бледноглазый постоянно оглядывался и пытался нащупать что-то глазами среди деревьев, в то время как Он полагался на интуицию, благодаря которой оставался жив. Сейчас интуиция и предчувствие молчали.

Они выдвинулись рано утром. Через несколько часов им удалось выйти на протоптанную дорогу. Мы почти пришли, сеньор. Они медленно шли вдоль дороги, когда за деревьями раздались звуки. Бледноглазый выхватил револьвер и начал вести револьвером в направлении звука.

Покажись.

Из деревьев на протоптанную дорогу выпрыгнул волк, черный как смоль. Раздался выстрел, волк убежал. Дуло бледноглазого было поднято в небо. Он не стал стрелять в волка. Они продолжили путь. Он заметил, что на фоне леса и его внешнего умиротворения, малец и женщина смотрелись как невинные создания. Они были вымотаны и устали от этой дороги. Тогда, Он посмотрел на бледноглазого. Он смотрел исподлобья своими замершими, бледными глазами. И Он, наверное, смотрел таким же взглядом. Полным презрения и ненависти. Они шли по одной земле. Но миры были разными. Они дошли до города.

Ну, вот и все, сеньоры.

Каким бы ни был наш путь, все равно, спасибо вам.

Малец посмотрел на Него, и Он едва заметно кивнул. После этого жеста, женщина и малец растворились в толпе. Они пошли в местный бар, чтобы пополнить припасы. Люди в городе были другими. В них не было той агрессии, какая была у людей из пустыни. Выйдя за пределы города, они двинулись по протоптанной дороге. Прошли много часов, прежде чем сделать привал. Они решили сделать его недалеко от протоптанного пути, но подобрали такое место, где их костер будет плохо виден с дороги, из-за скопления деревьев. Ночью по дороге никто не ходил, так что они проспали до самого утра. Утром выдвинулись снова по этой же дороге. Пока они шли, Он заметил, что может дышать легче, чем в пустыне. Он отвык дышать глубоко и без надрывов. Со временем они привыкли и к лесным звукам, но бессознательно все равно были в напряжении от каждого движения травы, без видимого источника. Этой ночью они решили сделать схожий с предыдущим привал, но почти нигде не было достаточного количества деревьев, чтобы их костер был плохо виден с дороги. Они решили сделать привал на более открытом месте. Проснулись ночью. Он осмотрелся, бледноглазый уже был с револьвером в руках. Кто-то на дороге. Сквозь деревья они обнаружили повозку средних размеров, в которую было впряжено четыре лошади. Они приготовились выйти на дорогу, как раньше. Подошли к одному из деревьев, находясь в засаде, но, когда повозка приблизилась достаточно близко, Он почему-то замер. Он указал рукой бледноглазому замереть. В этот момент раздался свист. Почему-то Он вспомнил скелет с ритуальными отметинами. Повозка уже проехала мимо них на небольшое расстояние, когда среди деревьев начали появляться силуэты. Навстречу повозке побежал один силуэт на лошади. Лошадь была раскрашена ритуальными знаками. Когда повозка остановилась, со всех сторон выбежали индейцы и начали нападать на тех, кто был в ней. Индеец на лошади, который заставил повозку остановиться, побежал на своей лошади вдоль повозки с вытянутым томагавком и одним ударом отсек голову повозчику. Повозку громко открыли, раздались мужские и женские крики. Индейцы не сразу напали на тех, кто был в повозке, а сначала дали им выбежать. Один из индейцев был прямо на повозке, и когда все, кто был в ней – выбежали, он напрыгнул на последнего из выбежавших и ударом томагавка разрезал его голову надвое. Еще трое индейцев были чуть поодаль и сидели с натянутыми луками. Когда все, кто был в повозке – разбежались в разные стороны, они начали их отстреливать. Первый был мужчина, которому один из индейцев попал прямо в шею. Он свалился на протоптанную дорогу и начал судорожно биться в конвульсиях. В него прилетело еще две стрелы, в тело, и он замер. В повозке так же была женщина, на которую напрыгнул один из индейцев, сидящий в лесу, среди деревьев, и начал закалывать ее острым камнем. Тот индеец, что был на лошади, начал бегать вокруг повозки, догоняя тех, кто из нее выбежал. Он наносил по каждому удары томагавком, вынуждая их, раненных, падать на землю и истекать кровью. Один из индейцев схватил женщину из повозки, и своими громадными руками обхватив ее туловище, вынес ее на дорогу, после чего начал постепенно сжимать руки все сильнее и сильнее, пока женщина в последний раз не дрогнула и не умерла. В этот момент Он почувствовал, что за ними наблюдают. Он обернулся. За ними, почти впритык, стоял индеец. Когда Они увидели его, он, громко закричав, нанес два молниеносных удара, оглушив Его и бледноглазого. Последним что Он увидел, был индеец, который слез с лошади и начал снимать скальп с головы одного из убитых.

Он открыл глаза. Ничего не было видно. Полная тьма. Он попытался встать, но ничего не вышло. Что-то давило с необычайной силой. Он почувствовал, что нащупал что-то руками. Ткань. Кожа. Он осознал что произошло. Напряг все свои мышцы и попытался сделать рывок вперед. Солнце ударило в глаза. За Его спиной была гора трупов, в самом центре которой Он был похоронен. На ее верхушке, лицом вниз, лежал бледноглазый.

Ты жив?

Ответа не послышалось. Он начал осматриваться, как вдруг бледноглазый закашлял. Сначала бледноглазый поднял лицо, потом осмотрелся холодным, почти равнодушным взглядом. Бледноглазый поднялся на эту гору трупов, будто самолично убил каждого, а потом спрыгнул с нее, слегка пошатываясь.

Чертовы дикари.

Все четыре впряженные лошади были убиты, их лагерь – разграблен индейцами, а лошади в лагере лежали с пробитыми черепами. Оружия при себе у них так же не было. Они двинулись по протоптанной дороге. По пути Ему все слышался свист одного из индейцев, который предвещал начало бойни, из-за чего он вечно пятился и искал глазами признак чьего-то присутствия. Бледноглазый же внешне был спокоен. Желто-зеленые листья кружили вокруг них. Дул легкий ветер. Протоптанная дорога уже не была похожа на пустынную, это была придавленная трава и земля. Солнце светило им в лица, но оно не было так жестоко, как в пустыне. Идти по этой земле было проще. Пахло хвоей и влагой. Начался дождь. Он был несильным, почти незаметным. Лишь легкие капли воды, падающие с неба на их тела, напоминали им, что дождь все еще продолжается. Идя по дороге, мимо них пробежала лиса. День сменялся вечером. Дождь уже прекратил идти, алое солнце освещало их путь. Когда солнце начало заходить за горизонт, они начали собирать ветки и небольшие фрагменты коры деревьев. Когда совсем стемнело, двумя камнями они высекли несколько искр, и развели костер. Они сделали лагерь подальше от дороги, среди деревьев, где они плохо просматривались. Они не засыпали дольше обычного, долго всматриваясь в огонь. Он трескал и рисовал разные образы в ночи. Уснув, они проспали до дня. Продолжили путь. Сойдя с дороги, они нашли небольшой источник. Они набрали воду, вернулись на дорогу и пошли дальше. Они собирали ягоды, иногда срезали грибы. Животных они не видели. Солнце начало заходить. Сделали привал, пожарили собранные грибы и поужинали. Бледноглазый, ночью, смог поймать зайца. Он сломал животному шею и привязал лапами вверх к поясу.

Как?

Их не просто догнать, так что лучше предугадывать их траекторию и действовать на опережение.

Хитро.

Они уснули. Выдвинулись раньше обычного. Расположение деревьев стало менее плотным и сквозь них стал виднеться оставшийся лес. Ветер почти не дул. Они продолжали собирать ягоды, бледноглазый так же срезал какие-то травы. Когда начало вечереть, они увидели среди деревьев чей-то костер. Вышли к нему. Перед костром сидел старик с чашкой.

Hola.

Они промолчали.

Cafe?

Бледноглазый едва заметно кивнул. Они сидели напротив костра, втроем. Когда бледноглазый допил свою чашку кофе, он снял с пояса зайца, умелым движением выпотрошил его и снял шкуру. В нутро зайца он запихнул травы и ягоды, после чего надел его на самодельный шампур из наточенной палки, и начал вращать его над костром. Старик протянул ему две тарелки, он их взял. Бледноглазый разделил тушу зайца на две части и положил на тарелки. Одну тарелку оставил себе, другую протянул Ему. Они поужинали и уснули. Они проснулись снова раньше обычного. Старик еще спал. Они собрались и ушли. Идя по дороге, солнце светило на них, сквозь высокие деревья. Трава сгибалась под их ногами, животные иногда пробегали вдоль дороги. Пройдя несколько часов, они увидели небольшое отступление дороги. Они решили пройти по нему, и спустя небольшой промежуток времени вышли на деревянный дом. Они вошли внутрь, там было запустение. Нигде не было света. Они осмотрели дом, в поисках полезных вещей, но так ничего там и не нашли. Они сели у окна, рядом с которым было два стула, просидели так, не долго, вслушиваясь в тишину, и двинулись дальше. Они прошли так весь день, иногда останавливаясь на короткие привалы. На этот раз они развели костер неподалеку от дороги, с расчетом встретить кого-то в поздней ночи или рано утром. Пока они сидели перед костром, это был еще вечер, они услышали монотонный звук на дороге. Бледноглазый выхватил свой выкидной нож, Он в полусогнутом положении дошел до деревьев и выглянул из-за угла. Это были два человека на лошади. Бледноглазый тоже незаметно подошел к дереву и притаился в ожидании, когда они подойдут достаточно близко. По какой-то причине, не доходя на достаточно близкое расстояние, два человека замерли и не приближались. Тогда Он сам вышел на дорогу, приказывая бледноглазому незаметно начать обходить этих двоих. Он вышел в центр дороги и начал всматриваться в два силуэта, чувствуя ответные взгляды на себе. В этот момент ему стало страшно. Он не чувствовал этого страха, когда на них напали индейцы и когда он был зарыт в горе трупов, но сейчас он точно был напуган. Взгляд одного из всадников пронизывал Его холодным ужасом. Силуэт слегка поднял голову, сначала показались усы, а после – лицо. Это был лидер банды, которого он видел в тюрьме. Находившийся рядом с ним, не было сомнений, был тем самым заключенным, по душу которого в тот раз они пришли. Он почувствовал на себе множество взглядов. Он осмотрелся и осознал, что их окружили. По два человека были справа и слева. Они были на лошадях и стояли среди деревьев, еще двое были позади Него, так же на лошадях. Еще двое были позади двух силуэтов на дороге, замыкая круг. Все восемь.

Вы выманили нас.

Верно.

Бледноглазый был на мушке одного из всадников и не мог пошевелиться. Предводитель банды, на лошади, слегка приблизился к Нему, одной рукой придерживая поводья, а другой, доставая револьвер.

Что бы ты сделал, если бы мы и вправду оказались простыми путниками?

Вопрос застал его врасплох, но Он быстро сориентировался. Страх отступил.

Я бы свалил тебя с чертовой лошади и начал вбивать твою голову в землю. Второй бы наверняка захотел тебе помочь, но на него выбежал бы он и ударом ножа перебил бы какое-то сухожилие в ноге, от чего твой приятель упал бы на землю и начал истекать кровью.

К его горлу начал подкатываться ком злобы и ненависти, но он понимал, что любое движение приведет его к неминуемой смерти. Время собирать камни.

Неплохо. За что ты оказался в тюрьме?

Много за что.

Ты знаешь, что такое indulto, с испанского?

Он знает.

Да, но я спрашиваю Тебя.

Нет, не знаю.

Это значит помилование. Я оставлю вас в живых.

Он не сдержался.

Почему?

Если бы не миловал, тебе никто не помешал бы сделать задуманное.

Главарь банды в спокойном темпе подошел к нему на лошади.

Можешь идти с нами.

Главарь пошел дальше. Бледноглазый подбежал к Нему, они переглянулись так, будто ничего не случилось, и спокойно начали следовать за бандой. Лошади шли медленно, они легко за ними поспевали. Когда банда сошла с тропы, они тоже сошли с тропы. Они шли вдоль леса, банда то кучковалась, то расходилась чуть поодаль друг от друга. Кто-то из членов банды время от времени стрелял по пробегающим животным, чтобы позже их приготовить, во время привала. Начало вечереть. Пройдя еще какое-то расстояние, когда уже совсем стемнело, они решили сделать привал. В группе не хватало одного, но никто не был занят его поисками. Позже, пропавший вернулся, держа двух лошадей за поводья. Он подошел к главарю.

Я нашел двух путников, как ты и просил.

Хорошо.

Отдай им лошадей.

Ладно.

Они выдвинулись рано утром, все были на своих лошадях. Рядом с главарем постоянно ехал Второй, что-то время от времени говоря ему на ухо, и указывая направление. Скитаясь по лесу, они вышли на вычищенную дорогу, по которой всем отрядом начали идти. Так они прошли по ней большую часть дня, а когда начало вечереть, сделали привал прямо на дороге, чтобы никому не дать пройти незамеченным. За ночь сменялось два сторожащих, сначала следил один, потом, поздней ночью, его сменял другой. Наблюдающие сменялись по молчаливой договоренности, и никто не протестовал, если ему выпадала роль сторожа две или даже три ночи подряд. Ночь обещала быть безлюдной. Сегодня они прошли меньше, чем обычно, поэтому они ложились позднее. Было разведено два костра, по пять человек, за каждым. В банде было два разговорчивых человека, старик с длинной белой бородой и одноглазый мужчина. Они вечно то что-то делили, то спорили о чем-то, но никогда эти споры не были серьезными. Скорее просто их способ коммуникации. Первым выпалил одноглазый, видимо вспомнив один из их прошлых споров.

А я тебе говорю, чтоб меня, если ты сильнее, то ты правишь миром.

И где же ты им правишь? Здесь, за костром? Ты может людей то и убивал, и убивал много, да вот только о какой власти ты говоришь.

О реальной. Если я могу забрать то, что мне хочется, то это и есть доказательство моей власти, а ты, старик, можешь сколько угодно оправдывать слабаков и говорить, что расчет и интеллект всем правят. Видал я таких умников, да ни один не выжил.

Твоя власть в мире есть только сейчас. Когда ты умрешь, о тебе никто не вспомнит, даже если ты сотню человек убьешь.

И пусть. И пусть! Зато сейчас я герой своей истории, а что твои интеллектуалы? Не живут свою жизнь, зато живут на страницах истории, так что ли?

Весь отряд мучительно пытался игнорировать спор этих двоих, но они никак не замолкали.

Нет, не так. Ты говоришь, что ты живешь свою жизнь, может это и верно. Но вот только они живут ее тоже, просто в памяти и сознании, а не так, как это делаешь ты.

Что это за жизнь такая?

Старик уж было хотел ответить, но его сбил главарь, внезапно появившийся за спиной одноглазого. Главарь почти презренно посмотрел сначала на старика, потом опустил взгляд на одноглазого, сидящего около его ног.

В историю войдут мученики, историю напишут выжившие. О выживших не напишет никто.

Все замолчали и перевели взгляды на главаря. Главарь посмотрел на одного из сидящих за костром, сидящий пододвинулся, уступая место. Главарь присел около костра и сквозь огонь, и дым смотрел в озадаченное лицо старика, почти хищно поглощая его сомнения. Потом главарь перевел взгляд, поочередно, на всех за костром, оценивающе.

Мы все лишь часть своей мелкой, никому ненужной истории. О людях без принципов и идеалов не пишут легенды. Люди без принципов и идеалов умирают. На их место приходят те, кто умер, так же, как и они, но умер за какую-то чертову идею или образ. Такие люди в истории не умирают никогда.

Главарь перевел взгляд на одноглазого.

Ты хотел знать, что такое сила. Сила это то, насколько ты можешь подчинить мир своей воле. Неважно, какими методами. Так скажи, много у тебя силы?

Все молчали, кто-то опустил взгляды, боясь встретиться глазами с главарем. Главарь взял палку, лежавшую на земле, поломал ее надвое и кинул в огонь. Он поднялся и ушел к первому костру, оставляя всех с тлеющей надеждой внутри. Этим вечером никто больше не разговаривал.

Они выдвинулись ранним утром. Второй продолжал что-то указывать главарю, главарь молча слушал его, иногда едва заметно кивая. Они шли несколько часов по лесу, прежде чем остановиться. На земле лежали остатки от выгоревшего костра, местами на деревьях виднелась красная краска, а в воздухе витал едва ощутимый запах жженых трав. Главарь слез с лошади и прошелся по округе, осматриваясь. Он отмерял каждый свой шаг, внимательно следя куда наступает. Он обнаружил круг вдавленной земли, словно пару дней назад тут стоял шалаш. Второй так же слез и прошел мимо главаря, начав бродить среди деревьев. Вдруг Второй замер. Нашел. Главарь подошел к нему, всмотрелся в землю, удовлетворительно кивнул, они сели на лошадей и начали двигаться вдоль деревьев. Это были следы лошадей. Второй и главарь больше не шептались, чтобы осведомить банду. Первым начал главарь.

Насколько они нас обгоняют?

Не на много. День или два, максимум.

Как думаешь, сколько их?

След от шалаша один, еще пара мест у костра.

Не больше десятка, я бы сказал.

Главарь кивнул, он уже выстраивал план действий к надвигающемуся. Вечером, во время привала, главарь и Второй что-то долго обсуждали. Несколько раз Второй брал палку с земли и на грязи начинал вычерчивать ею какие-то знаки. Главарь несколько раз перерисовывал план Второго. Они что-то обсуждали, это совершенно не походило на спор, скорее на равнодушное оценивание ситуации и выстраивание плана. Второй сказал, что самое сложное в случае с индейцами, это заставить их выйти на открытую территорию. Драться с ними в лесу тяжело, а на дороге – они будут просто мишенями.

Но ты не знаешь, как их выманить.

Да.

Почему нельзя выманить как обычно? Я и ты идем вперед, оставшиеся члены отряда занимаю круговую позицию, два справа, два слева, два сзади и пару должны незаметно проскакать вперед, закрывая пути отступления.

Мы не знаем, что это за индейцы. Они могут быть предельно агрессивны и незамедлительно открыть по нам огонь, в таком случае лучше не ставить себя в уязвимое положение.

Главарь вытер пот рукой и пару секунд всматривался в план, нарисованный на грязи.

Ты же понимаешь, к чему все, в конечном счете, сводится?

Думаю, понимаю.

Кто быстрее кого увидит, тот и победит. Их столько же, сколько и нас. Убьем нескольких, нанеся удар неожиданно – бой будет выигран еще до его начала.

Но если они нас встретят раньше, они сделают по пути десяток засад и ловушек, и мы точно сдохнем.

К черту, сказал главарь. Не все можно контролировать и не все можно подчинить себе. В конечном счете, слишком многое от нас не зависит.

На этих словах главарь поднялся, стер ногой план и лег на спальный мешок, всматриваясь в языки пламени, предвещавшие чей-то скорый финал. Этой ночью один из сторожащих поймал индейца, пытающегося незаметно осмотреть лагерь. Этой ночью сторожил черный, с большими руками. Он держал индейца за горло, иногда сдавливая хватку, если индеец слишком рьяно пытался высвободиться. Когда пришел главарь, он приказал отпустить индейца. Главаря послушали, индеец, обессиленный, упал на землю и держался на четвереньках. Главарь не давал ему отдыхать, нанося удары ногами, вынуждая его почти что ползти в центр лагеря. Когда индеец оказался в центре лагеря, все члены отряда уже заняли свои спальные мешки и жадно впивались в него глазами. К главарю подбежал второй.

Убьем его?

Нет.

Он должно быть шпион. Отпускать точно не следует.

Верно.

Так что тогда?

Главарь присел перед индейцем.

Английский знаешь?

Индеец промолчал.

Espanol?

Индеец снова не ответил.

Бессмысленно. Этот дикарь ничего не…

Взгляд главаря резко переключился на Второго. Второй замолк, не зная, чего ожидать.

Займи свой чертов спальный мешок.

Ладно.

Второй ушел, оставляя главаря и индейца наедине, в окружении отряда. Главарь помолчал несколько секунд, пока ему не пришла идея. Он сделал несколько шагов от центра лагеря, взял палку, которой этим вечером чертили план, и кинул ее индейцу. Индеец начал ею что-то чертить, но это не было место их положения, это были случайные узоры и знаки. Главарь щелкнул пальцами, привлекая внимание дикаря. Он указал на него пальцами, а потом на лес. В этот момент взгляд индейца сменился, с безумного и неразумного, до полностью осознанного. Индеец сделал лишь одно действие, он отрицательно кивнул. Раздался выстрел. Труп индейца выкинули за территорию лагеря, а утром о нем уже никто не вспоминал.

Утром главарь дал инструктаж отряду. Он сказал, что этой и, возможно, следующей ночью мы не спим, чтобы нагнать индейцев. Он так же приказал проверить всем оружие и быть наготове следующие несколько дней, пока мы не прикончим индейцев. Все спокойно это выслушали, и двинулись. Они шли чуть быстрее обычного. Главарь и Второй больше не разговаривали, внимательно всматриваясь в окружение и вслушиваясь в каждый звук. На деревьях и земле иногда появлялись следы красок. Следы от лошадей оставались видны четко, хоть порой они и сливались, становясь менее заметными. Начался дождь. Никого это не смутило, все знали, что путь оставался недолгим. Вскоре дождь перешел в ливень. Солнце оставалось высоко в небе, от чего все вокруг выглядело как в полусне, почти нереальным. Бледноглазый явно наслаждался охотой, он чувствовал свое превосходство, как у загонщика скота. Тем не менее, время от времени бледноглазый и Он порой вспоминали ту ночь, когда индейцы их чуть не убили, и им становилось не по себе. Их заражала легкость отряда, но пугали воспоминания. Эти сомнения не проходили ни на секунду, ни у одного из них.

Вода стекала с каждого, делая их почти демонами, прибывшими из иных миров, чтобы уничтожить тех, чья культура отличалась. Как бы восприняли их дикари? Как чудовищ? Как богов? Как обычных бандитов? Он не знал. Он знал лишь, что победивший возвыситься над проигравшим, а проигравший – никогда не сможет вернуть должок. Звук дождя смешивал звуки ходьбы, делая каждое их движение одним, сплошным звуком поступи смерти и воздаяния. Начало темнеть, вода не переставала капать на их тела. Пространство освещал бледный, лунный свет, предвещающий необратимое. Вдалеке начал виднеться огонь. Это был костер, разведенный дикарями. Все члены отряда замерли. Главарь перепроверил патроны в револьвере, после чего убрал его в кобуру и достал из ножен тесак, на котором было выгравировано Odium Fati. Главарь поднял его высоко к небу, после чего указал им на поселение дикарей. Секунда ожидания и весь отряд летит на смертельный бой, крича и стреляя во всех на своем пути. Главарь пробегает вдоль лагеря дикарей, нанося удары тесаком по спинам выбегающих из шалаша индейцев. Они кричат и корчатся, плачут и падают в грязь, под копыта лошади главаря. Кто-то успел выбежать дальше из шалаша, по ним открывают огонь члены отряда, из револьверов и винтовок. Он слез с лошади, поднимая с земли спящих у костра индейцев, не успевших осознать, что происходит. Он хватает одного из них и стреляет ему прямо в голову, кровь индейца покрывает Его лицо. Бледноглазый стреляет в живот индейцу, который пытается напасть на Него, с томагавком. Индеец падает на землю и корчится от боли, бледноглазый начинает наносить по индейцу жестокие удары ботинками, заталкивая в пламя разведенного в центре костра. Когда индеец оказывается достаточно близко к костру, бледноглазый ботинком вдавливает лицо в костер и с жестокой ухмылкой наблюдает за его мучениями. В этот момент главарь что-то едва заметно говорит Второму, во время бойни, Второй отвечает согласным кивком и убегает. Главарь стоит на входе в шалаш, в одной руке тесак, а в другой – револьвер. Он первый заходит вовнутрь шалаша, раздаются крики. За ним в шалаш входят остальные члены банды. Он замечает одного индейца, успевшего сбежать из шалаша, рьяно бегущего среди деревьев. Он кидается в погоню за ним, за небольшой горстью деревьев скрывается водоем, к которому выбегает дикарь. Индеец бежит вдоль водоема, выходя на отличную, открытую местность. Он стреляет в спину индейца, и дикарь падает. Подходит к дикарю, наносит несколько сокрушительных ударов и начинает топить его в водоеме. Дикарь брыкается и сопротивляется, но Он почти ничего не чувствует. Он отпускает дикаря и начинает бить его ногами по голове, вдавливая его лицо вглубь земной трясины и грязи. Один из ударов проходит глубже предшествующих, он проломил дикарю череп. Дикарь еще дергается пару мгновений в предсмертной агонии, но после, замирает на совсем. Он возвращается в лагерь, там продолжается бойня. Бледноглазый наносит одному из индейцев десятки ударов своим складным ножом, покрывая все его тело десятками неглубоких ран. После этого бледноглазый вонзает в грудь индейца свой нож и проводит им вниз, от чего дикарь умирает. Главарь, наконец, дожидается своего приказа. Среди всех убитых, Второй нашел не смертельно раненного предводителя индейцев, который попытался сбежать первым. Второй ставит предводителя на колени, перед главарем. В глазах предводителя животный страх и ужас, это тот самый индеец, который останавливал повозку. Ныне, он трясется от страха, а из его глаз текут слезы. Главарь убрал свой револьвер в кобуру, в его правой руке тесак, левая рука свободна. Свободной рукой он берет индейца за волосы и одним движением срезает ему, заживо, скальп. Индеец падает и корчится от боли в грязи и крови своих собратьев. Главарь приказывает оставить его, а выживших, если найдут - убить. Но выживших не было. Срезанный скальп предводителя дикарей, главарь повесил на седло своей лошади, как сувенир. Солнце начало расцветать, они оставались в лагере дикарей, выискивая выживших. Алое солнце осветило алую от крови землю. Это больше не было похоже на полусон, все происходящее стало больше напоминать интерпретацию ада. Но Ему не было страшно. Он знал, что Ему тут самое место. Бледноглазый, Второй и главарь обсуждали, как им двигаться дальше. Все, кто не входил в тройку – были заняты разбоем и поисками раненых. Когда все убедились, что выживших нет, отряд собрался и двинулся вдоль водоема. Птицы не издавали звуков, трава оставалась статичной, по ней никто не бегал. Все живое боялось их, следующих по пути из крови и костей. Они шли вдоль водоема много часов, пока не начало вечереть, прежде чем остановиться, чтобы смыть с себя кровь убитых. Они остановились, кто-то снимал одежду, а кто-то шел в воду прямо с ней. К тому моменту кровь уже плотно засохла на их коже и одежде, так что лишь спустя какое-то время вода вокруг них окрашивалась в красный цвет, смывая с них останки индейцев. Кто-то начал бриться и состригать излишне длинные волосы, кто-то просто находился в воде с закрытыми глазами. В небе виднелось заходящее солнце, освещающее все вокруг желтым, теплым оттенком. Погрузившись в воду, Он почти незамедлительно ощутил дрожь во всем теле. Но эта дрожь была не от холода, а от того отблеска комфорта и удовольствия, которого ему так долго не хватало. Он поднял лицо вверх, к небу, а сам лег на морскую гладь. На его лице даже вырисовалось нечто, похожее на улыбку или, скорее, гримасу животного удовлетворения. Но это выражение быстро прошло, когда он представил, как бесформенные фрагменты черепа убитого им индейца, проплывают сейчас прямо рядом с ним, а он даже этого не замечает. Эта мысль не напугала его, но после нее он почему-то не мог больше наслаждаться водой, чего нельзя было сказать о бледноглазом, который даже не скрывал улыбку на своем лице. Сквозь его закрытые веки проглядывались быстробегающие глаза, дающие понять, что он в своем сознании пересматривает сегодняшний набег. Когда все вышли из воды, они повесили свою одежду над костром, оставляя ее высыхать, а сами укутались в спальные мешки. В этот момент Он почему-то подумал, что они сейчас не похожи на демонов или разорителей миров. Они были больше похожи на людей.

Ранним утром они оделись и, оседлав лошадей, двинулись вдоль леса, не отходя далеко от водоема. Второй что-то время от времени говорил главарю, бледноглазый был рядом и внимательно слушал, что говорит Второй, иногда согласно кивая. Остальные, кто был в отряде, даже не пытались вслушиваться, предпочитая этому монотонное движение за лошадью главаря, без лишних вопросов и информации. Так они привыкли жить. Они шли несколько дней, но водоем не кончался. За эти несколько дней, их снова поливал холодный дождь, и грело солнце. Одной из ночей ему довелось заменить сторожащего. Его разбудили поздней ночью, и он до самого рассвета просидел у медленно гаснущего костра. Когда костер совсем затух, он долго всматривался в тлеющие угольки, которые почему-то напоминали ему ту ночь, когда они напали на индейцев. В этих углях он видел лицо, вдавленное в костер, принадлежавшее индейцу. Он видел улыбку бледноглазого, представлял бойню в шалаше и то, что осталось в нем, когда все из отряда вышли оттуда. Он так и не зашел в тот шалаш, не потому что боялся или не хотел увидеть, что там было, а потому что просто не предал этому значения. Теперь, каждую ночь, он представляет себе убитых в разных позах и видах индейцев, чьи конечности отделены от тела. Быть может, если бы тогда он увидел, что творилось внутри, он бы не думал сейчас об этом. И каждую последующую ночь тоже. Второй спал очень близко к костру, его худое лицо без единой волосинки, постоянно освещалось огнем. В один момент, Второй достал руку из спального мешка, чтобы поправить ею спальное место, и в свете огня Он увидел, что на руке Второго была шрамами сложена римская двойка. Когда расцвело, первым проснулся главарь. Он словно и не засыпал вовсе, начав подниматься, как только первые лучи солнца появились на горизонте. За ним поднялся Второй, бледноглазый тоже уже не спал, водя глазами по поднимающимся. Когда все встали, отряд снова двинулся в путь. Одноглазый и старик, после нескольких дней молчания, снова начали спорить и изводить друг друга. Первым подъехал в этот раз старик, начав что-то нашептывать одноглазому, на что последний пытался не обращать внимание какое-то время. Тем не менее, терпение одноглазого кончилось и вскоре все переросло в очередной спор, даже без попытки приглушить свои голоса. О чем был спор, сказать однозначно было нельзя, но это и не было важно. К середине дня они вышли на небольшой город, напоминавший небольшую бедную деревушку, несущую жалкое существование на окраине мира. Они въехали в город, местные законники смотрели на них презрительно и хищно, но никак не мешали. Они оставили лошадей на входе в салун и, привязав их, вошли внутрь. Там они купили провиант и даже сняли комнаты для всех в отряде. В течение последующих трех дней, в которых они будут разграблять, и уничтожать город своим присутствием, будет найдено несколько трупов обычных гражданских. Первоначально все подозрения падут на бледноглазого, из-за его жутковатого вида и слухов, которые распустили сами члены банды, они создали ему репутацию жестокого убийцы, однако, позже, выяснится, что почти все из отряда, так или иначе, убили минимум по одному жителю города. Точное число их жертв было не сосчитать, но этих жертв было достаточно, чтобы на третий день, выйдя всем отрядом из салуна, их встретила разбушевавшаяся толпа жителей, прогоняющая их и требующая правосудия. Когда отряд встретил эту толпу на выходе, первая реакция не заставила себя долго ждать. Все, включая главаря, потянулись за оружием, чтобы расстрелять всех столпившихся недовольных жителей, однако, переведя взгляд на второй этаж местного здания, он увидел силуэт в черном, широко улыбающийся ему. Обнаружив его, главарь громко один раз свистнул, привлекая к себе внимание, а после приказал всем убрать оружие, сесть на лошадей и уехать из города. Они проехали несколько часов, но поскольку выехали они вечером, стало быстро темнеть, так что им пришлось сделать привал. Привал был на пустынной, кем-то выжженной местности, где ничего не росло. Такая пустынность распространялась на большую территорию и шла до горизонта, видимого человеческим глазом. Они развели костер и уселись, главарь не выпускал из рук револьвер, явно чего-то ожидая. Ожидания оправдались. На горизонте вырисовался сначала один, потом три, потом десять и даже пятнадцать силуэтов, все как один бегущих на встречу к отряду. Все в лагере достали оружие, но главарь приказал не открывать огонь, пока на них не нападут первыми. Пятнадцать человек были перед отрядом, в их главенствовании был тот самый человек в черном, с широкой улыбкой. Он обратился к главарю.

Вы убили много народа.

Верно.

В городе за вас назначена сумма, а я местный предводитель охотников за головами. За моей спиной еще четырнадцать таких же прожженных охотников.

Что будешь делать?

Ты меня спрашиваешь? Ладно, скажу. Я думаю прикончить каждого из вас, ублюдков, отрезать головы целиком, прицепить их к моей, и другим лошадям в отряде, а потом отдать эти головы шерифу того городка, который вы разграбили.

Ты хорошо знаешь английский, как для мексиканца.

Спасибо, я практикуюсь во время разговоров с такими как ты. Еще ни один собеседник в такой ситуации не выжил, кстати.

Вас больше, все карты у вас, так что спрошу, как есть. Есть ли хоть один исход, не считая совсем абсурдных, где мы выживаем?

Есть, не переживай. За каждого из членов банды ты лично будешь должен мне заплатить сто пятьдесят долларов. Город, в котором вы поубивали людей, беден, и то, что он предлагает больше походит на символическую плату, чем на что-то реально стоящее, так что тебе и твоему отряду повезло. Но не обольщайся. Это не значит, что в других городах с вас не захотят спустить шкуру, напротив. Я лично попытаюсь распространить на как можно большую территорию слух о банде отморозков и, в особенности, на этого бледноглазого ублюдка. Знаешь, что будет гласить слух?

Нет.

Он будет гласить, что они убили кучу жителей и даже пару детей, а вместе с тем, еще и пару десятков законников, к куче. Как думаешь, что сделают с такими, как вы? Впрочем, не отвечай. Так что, какое решение принимаешь?

Я заплачу.

Отлично. Вас десять, так что тысяча семьсот пятьдесят долларов будет справедливой ценой.

Нас десять, значит с нас тысячу пятьсот.

Верно, но за тебя, ублюдка, я докину еще двести пятьдесят долларов, как за главаря. И того, тысяча семьсот пятьдесят.

Главарь отсчитал деньги и кинул их на землю.

Поднимай.

Нет, ты явно не понимаешь, как делаются такие вещи. Это не я тебя о пощаде прошу, сукин ты сын. Это ты сейчас покупаешь у меня жизнь каждого из своих ублюдков, жадно впивающихся сейчас за любой шанс, чтобы выжить. Подними деньги и подай их, как подобает, иначе, мне ничего не мешает убить тебя, и взять их с твоего трупа. Единственное что меня останавливает, это нежелание потерять кого-то из отряда. Не путай милость со слабостью.

Они долго смотрели друг на друга, все были накалены до предела. В какой-то момент взгляд главаря опустел, его поза стала спокойной, почти расслабленной. Он взял деньги с земли, под смех охотников за головами, и протянул ее человеку в черном.

А вот так дела уже делаются.

Он похлопал главаря по плечу, пока он протягивал ему деньги. Взяв же их, он пересчитал полученное и сжал купюры в руке.

Ну, что ж, господа. В этот день вы были предельно близи к смерти, но ваш слабовольный главарь стал причиной, по которой вы все еще будете делить с нами, нормальными людьми, один воздух. Продлится это не долго, во всех городах вы ныне объявлены вне закона, об этом я позаботился еще до выезда из города, и ныне, при встрече с любым законником, последний будет стрелять по вам без предупреждений. Всего хорошего. Надеюсь, наши пути вновь сойдутся лишь тогда, когда я увижу одного из вас, ублюдков, застреленным или повешенным на главной улице.

Закончив свою речь, человек в черном убрал деньги в черный, кожаный бумажник, и, вместе с отрядом, начал отдаляться от группы. Вдалеке еще какое-то время слышались их насмешки над бандой, но, когда они ушли ближе к горизонту, слышно уже не было ничего. Главарь, бледноглазый и Второй что-то секундно обсудили, после чего, оба, не считая главаря, оседлали лошадей и двинулись в направлении, в котором следовали охотники за головами. Была поздняя ночь, но никто в отряде даже не удосужился спросить, куда они направлялись. Все заняли спальные мешки, силуэты бледноглазого и Второго растворялись на горизонте. Все легли и начали пытаться уснуть, и лишь главарь продолжал сидеть перед костром, осматривая в свете огня свой тесак, на котором еще оставалась кровь убитых им индейцев. Даже сквозь их кровь, надпись оставалась хорошо видна.

Все подорвались ранним утром, когда лучи солнца еще едва виднелись. Пришли бледноглазый и Второй. Они подошли к главарю, который не ложился, и доложили ему о том, что узнали. Сказали, что человек в черном живет в небольшом доме, неподалеку от города, который они покинули ранее. Дом совершенно не подходил под человека его профессии, он выглядел скорее как дом фермера или местного рыбака, но никак не на дом охотника за головами. Бледноглазый, так же, с едва заметной улыбкой шепнул что-то главарю на ухо, это были два слова, которые никак нельзя было разобрать. Главарь удовлетворенно кивнул, глядя на обоих, и приказал всем остальным, в отряде, подняться. Они выдвигались. Проехали несколько часов, сожженная территория обратно сменилась густым лесом. Люди, которые были неподалеку от города, уже были наслышаны об их поступках. Кто-то презрительно на них смотрел, кто-то даже плевал в их сторону. Особенно выделился старик, который увидев приближающийся отряд, вышел на дорогу и приказал им развернуться. Старик был без оружия, не ясно на что он вообще рассчитывал. Главарь прошел мимо старика, даже не обращая на него внимания, в то время как остальные, кто был в отряде, не игнорировали возможность ударить его ногой или толкнуть. Когда отряд прошел, старик лежал на земле и уже не мог подняться. Они прошли еще полчаса, обошли город, оказались за ним. Второй иногда говорил что-то главарю, бледноглазый, порой, исправлял сказанное Вторым. Так они проехали еще где-то полчаса, когда, наконец, вышли на невпечатляющий, маленький дом. Главарь приказал всему отряду спрятаться в сорока метрах, за небольшой возвышенностью, и действовать только, если что-то пойдет не по плану. Главарь подошел к дому, постучал в дверь, ему открыла женщина. Главарь грубо вошел в дом, захлопнув за собой дверь. Прошло около часа, в доме почти не было заметно никакого движения, можно было подумать, что там вообще никого нет. Внезапно, на дороге, показался тот самый человек в черном. В этот день он был одет не как тогда, сейчас на нем была обычная белая рубашка и внешне он мало чем отличался от гражданских. На своей лошади, держа в руках корзину с продуктами, он начал приближаться к дому. С его лица не спадала улыбка. Все в отряде напряглись, но Второй сказал, что все идет по плану. Человек в черном открыл дверь, и в этот момент улыбка с его лица спала. Он окаменел, из его рук выпала корзина, которую он нес. Прошло мгновение, потом еще одно, и вдруг охотник за головами упал на колени, прямо в дверном проеме. Даже с расстояния в сорок метров было видно, что лицо человека в черном покрылась слезами и мучительно исказилось от ужаса и боли. Через еще одно мгновение, в дверном проеме появился главарь, с явной улыбкой, отсчитывающий деньги. Он взял одну из купюр и кинул ее под ноги. Главарь начал отдаляться, шаг за шагом, но вдруг замер. Из своего кармана он достал монету, которую с расстояния в два шага бросил к купюре. Увидев монету, человек в черном сложился вдвое и начал пронзительно кричать, так и оставаясь, не в силах пошевелиться.

Они снова пошли в направлении выгоревших земель. Снова обошли город, снова земля и яркая жизнь сменилась пустынностью и легким запахом гари. Они прошли дальше своего прошлого привала. Земля, порой, напоминала один кусок угля, поверх которого местами лежал пепел. Солнце было холодным, почти морозящим кожу своим бледным свечением. Они проехали еще несколько часов по этой выгоревшей земле, прежде чем увидели водоем, по которому плыл паром. На нем были люди, кто-то им махал, а кто-то удивлялся виду здешней земли. Второй что-то сказал главарю, главарь кивнул. Бледноглазый услышал сказанное Вторым, и от услышанного широко улыбнулся. Вечером был устроен привал, два костра были неподалеку друг от друга. Ночью, сторожащий нашел человека. Человека привели к главарю.

Кто ты?

Я хотел отплыть на пароме еще в городе, но не успел. Я пытался нагнать паром на лошади, он же наверняка должен делать небольшие остановки, особенно по ночам, но кто-то из ваших людей застрелил мою лошадь. Я не говорю, что вы виноваты, это конечно не ваша вина, но…

Сколько стоила лошадь?

Что?

За сколько ты взял свою лошадь.

Она досталась от отца.

Хорошо, сколько отец за нее заплатил?

Он отдал за нее, в свое время, порядка двухсот долларов, это была очень хорошая и быстрая лошадь.

Я дам тебе двести долларов и сверху еще заплачу пятьдесят.

Спасибо, сеньор!

Дослушай. Я не принуждаю тебя, но надеюсь, что как в качестве жеста благодарности, ты укажешь нам путь на тот самый паром, ладно? Ты же знаешь, где он остановится?

Конечно сеньор, я отведу вас к месту остановки парома, но каждому желающему на паром надо заплатить двадцать долларов, за проезд на нем.

Ладно, значит заплатим. А сейчас сними со своей убитой лошади спальный мешок и присоединяйся к нам, утром нагоним твой паром, а вечером – будем его пассажирами.

Ладно, хорошо сеньор. Спасибо вам еще раз.

Постой.

Главарь вытянул из своих карманов несколько купюр, отсчитал нужную сумму и выдал ее человеку, чью лошадь убили.

Иди.

Человек снова поблагодарил главаря, после чего быстро пошел к своей лошади, желая поскорее занять свое место у костра. Все воспринимали человека с убитой лошадью как чужого. Когда он вернулся и лег около костра, все не спускали с него глаз. Утром ничего не поменялось. Все отмечали в его движениях общую неуверенность и замкнутость. Они выдвинулись, солнце уже было высоко в небе. Человек с убитой лошадью сел на лошадь Второго, главарь не подпустил чужака к своей лошади. Чужак постоянно корректировал движение отряда, прося их держаться как можно ближе к водоему, чтобы суметь найти на нем паром. Выжженные земли плавно сменялись обратно к живописному лесному пейзажу. Сначала пара уцелевших деревьев и кустов, потом не пострадавшая трава, а дальше – целый лес, пусть и не густо заставленный деревьями. Ко второй половине дня они увидели паром, который плывет около суши. Они не стали его останавливать, а просто начали следовать за ним, в ожидании, что рано или поздно он остановится сам. Начало слегка темнеть, солнце заходило за горизонт, но паром никак не останавливался. Отряд шел с ним нога в ногу, ожидая мгновения, когда паром все же сделает остановку у суши. Поздним вечером паром остановился. С него сошли люди, богато одетые дамы и мужчины. На пароме ехали те, кто боялся столкнуться с трудностями на земле. Отряд начал выжидать.

Прошу вас, идемте, мы же не успеем!

Подожди.

Но зачем мы тянем время?

Подожди, чтоб тебя.

Все люди с парома вернулись обратно, лишь у самого мостика, с которого люди сначала сходили, а потом – обратно поднимались на паром, стояло два человека, до последнего остающиеся на суше. Сейчас. Отряд вышел из-за деревьев на более открытую территорию, люди у парома их заметили и начали ожидать, пока отряд подойдет. Сблизившись с людьми у мостика, ведущего на паром, люди представились.

Здравствуйте. Я владелец этого парома, паренек рядом – мой сын. Вы чего-то хотели?

Да, мы хотели бы взять билеты.

Взгляд капитана был предельно циничен и высокомерен, он не скрывал своего презрения к людям низшего класса. Или к бандитам.

Для вас – сто долларов.

За всех?

Нет. За каждого. По одному.

Какого черта, кем ты себя возомнил?

Я скажу вам. Я не хочу подпускать сброд вроде вас к нормальным людям, вот что! Вы выглядите как дикари, у вас у всех оружие, Бог знает, чем вы промышляли на суше! Если вы хотите скрыться от преследования или избежать виселицы, то цена – сто долларов, за каждого.

Тебе не страшно?

Нет, потому что я знаю таких, как вы! Пытаетесь давить и пугать грозным видом, а как встречаете минимальные трудности – в жизни не возьметесь за оружие. Потому что вы все пустословы и лжецы.

Вот как.

Главарь сделал три шага в сторону своей лошади, как бы невзначай задевая скальп индейца, все еще висящий на лошади. Капитан попытался сделать вид, будто не поддался на запугивание, но его выдавали трясущиеся руки. Главарь открыл седельные сумки, достал оттуда несколько купюр, каждая из которых была по сто долларов, и показал их капитану. Капитан презрительно взглянул на деньги, потом на главаря. Главарь кинул деньги под ноги капитана. Капитан потянулся вниз, чтобы их поднять и тут раздался выстрел. Главарь держал в руках револьвер, дуло смотрело на старое лицо капитана. Капитан упал замертво. Сын капитана, который до этого был рядом с отцом и все время трясся, от первого вида отряда, упал к мертвому телу отца.

Поднимись.

Зачем вы это сделали?

Малец плакал, его лицо покраснело, и он никак не слушал, что ему говорят.

Я не буду делать вид, будто мне есть дело до твоих чувств или твоей утраты. Ты поднимешься на борт, возьмешь на себя обязанности отца и будешь делать то, что мы приказываем. Если нет, я вышибу тебе мозги прямо тут, а как вести паром мы разберемся сами, уже без тебя.

Вы убили отца, потому что он узнал в вас презренных бандитов. И был прав.

Я считаю до трех.

Главарь наставил револьвер на голову мальца.

Раз. Два.

Главарь взвел предохранитель.

Ладно!

Три.

Раздался выстрел. Тело мальца упало к трупу отца. Все в отряде переглянулись не понимая, была ли это ошибка или нет. Не оглядывался лишь бледноглазый. На его лице снова был застывший, уже ставший неотъемлемой частью внешности оскал. Он точно знал, что это не была ошибка, и ему это нравилось. Главарь приказал одной половине отряда заняться телами, скинуть их в воду, а другой половине приказал снять седла и все прочее с лошадей. Через пару минут все было готово. Они поднялись по мостику, подняли его за собой и оказались среди богатых дам и господ. Старясь, насколько это было возможно, не привлекать к себе внимание, они прошли до комнаты со штурвалом. В этой комнате так же был штурман, тощий малец, чуть постарше сына убитого капитана.

Умеешь управлять паромом?

Кто вы? Вам сюда нельзя.

Главарь достал револьвер.

Ты умеешь управлять паромом?

Да, сеньор!

Хорошо. Тогда отшвартуй его от суши и продолжи путь. Мои люди присмотрят за тобой.

Но зачем? Я не буду вас обманывать.

Это для того, чтобы тебя не убили, по случайности.

Не убили?!

Ты еще ничего не понял?

Штурман побледнел.

Кончай тянуть время. Начинай.

Штурман молча взялся за штурвал и начал управление паромом. Главарь уже был в дверном проеме, прежде чем решил сказать еще кое-что.

Надо будет, останавливайся на водоеме. Не делай остановки у суши.

Люди будут недовольны.

Никто не должен сойти с парома.

На этих словах главарь вышел. На пароме оставалось еще порядка десяти свободных кают, так что места было достаточно для всех в отряде. Первое время все вели себя тихо, пытаясь усыпить бдительность тех, кто был на пароме. Точка невозврата случилась, когда сам главарь вышел на нос парома, где часто собиралась толпа, и беспрецедентно выстрелил в случайного мужчину. Его тело завалилось за небольшое ограждение и громко упало в воду. Паника, крики. Все в отряде быстро отреагировали на произошедшее, начав устраивать один акт жестокости за другим. Началась бойня, множество человек было убито в тот же момент. Кто-то в отряде просто открыл огонь по гражданским, кто-то пошел на них с голыми руками. Бледноглазый уже вскрывал горло одного из пассажиров парома, когда Он успел лишь отреагировать на случившееся. Тех, кто плакал или ложился на землю, главарь приказал оставить, а тех, кто норовил дать бой – убить на месте. Так, в первый же день на пароме были убиты все, кто был достаточно смел, чтобы дать бой. Таких оказалось меньшинство. Главарь взял журнал с именами всех пассажиров, который лежал около штурвала, и вычеркнул несколько имен, под число убитых. Пол и тем более имя не имели значение, важно было просто вести подсчет, сколько живых пассажиров оставалось на пароме. Поздним вечером все каюты были заперты, в каждой из них было минимум движения и звуков, и лишь в некоторых удавалось услышать звуки тихого и приглушенного плача. Ночью, большая часть отряда не спала. Кто-то осушивал бар, кто-то выламывал двери некоторых пассажиров. По всему парому этой ночью раздавались крики и одиночные выстрелы, которые их заглушали. Он и бледноглазый решили спуститься на нижний этаж, где была расположена столовая. В ней было порядка восьми или девяти человек. Кто-то пытался поесть, кто-то плакал, забившись в угол. Увидев их, пассажиры заметно сжались и перестали издавать какие-либо звуки. Лишь в самом конце столовой, сидела одинокая фигура старика, которая, кажется, вовсе не обращала внимания на происходящее. На лестничной площадке послышались шаги, и через пару мгновений в столовой показался силуэт главаря. Главарь прошелся вдоль столовой, равнодушно осматривая всех вокруг, к некоторым людям он подходил и как зверь принюхивался. Люди ежились и начинали еще сильнее замирать, под его холодным взглядом. Вскоре, внимание главаря так же привлек старик. Главарь подошел к нему.

Не страшно тебе?

Нет, не страшно.

Почему же?

Сколько мне жить то осталось? Нечего уж мне боятся.

Почему-то Он почувствовал какое-то родство с этим стариком. Такое же родство, которое чувствовал со стариком в лесу.

Это хорошо, что ты не боишься.

Раздался выстрел, кровь старика закрасила стенку за ним. Его тело упало, демонстрируя простреленную голову.

Другие будут.

Все в столовой побежали к лестничной площадке, им никто не мешал. Последней, кто выбегал из столовой, была девушка с рыжими волосами. Она запнулась, упала на одной из ступенек, но быстро поднялась и побежала дальше. Бледноглазый смотрел на нее, не отрывая взгляд. Ранним утром главарь вышел из каюты, держа в руках ручку и листок с именами, написанными с обеих сторон. Выйдя из капитанской каюты, где он проспал эту ночь, первое, что он увидел, был труп мужчины. В голове мужчины дыра от выстрела, сам труп лежал, опираясь на невысокое ограждение, отделяющее его от водоема. Главарь слегка сместил труп, от чего тело пролезло между ограждением и упало в воду. Имя было вычеркнуто из списка. Далее главарь начал обходить каюты. Большая часть по-прежнему была закрыта, но некоторые все же открывались. Несколько кают не могли закрыться из-за сломанных замков, в них были напуганные пассажиры, на которых главарь даже не обращал внимания, но некоторые каюты были силой выломаны. В одной из таких кают главарь нашел тело женщины, чья голова была покрыта десятками ударов тупым предметом. Рядом с женщиной и исходящей от нее лужей крови, была люлька, в которой лежал годовалый младенец. Главарь сначала посмотрел на труп, потом снова на младенца, а после – вычеркнул два имени из списка, и вышел из каюты. В еще трех каютах так же были трупы, в общей сумме, с учетом женщины и ее младенца – пять убитых. Еще в одной из комнат была женщина без одежды, которая тряслась и боялась пошевелиться, а рядом с ней лежал один из членов отряда. Главарь равнодушно посмотрел на обоих, после чего вышел из каюты. Далее, главарь спустился сначала на кухню, где вычеркнул убитого ранее старика, а после – на технический этаж, расположенный ниже всего. Температура на этом этаже была значительно выше, почти сразу начал пробиваться пот. На этом этаже было множество механизмов и шестеренок. Между двумя такими, большими шестернями, лежал труп инженера. Его голова была вдавлена между шестеренок, пока они не раздробили его череп. Главарь убрал тело чуть в сторону, чтобы оно не мешало работе парома, и снова вычеркнул еще одно имя. Главарь поднялся на основной этаж, откуда проследовал к штурвалу. За ним, по-прежнему, сидел штурман, лицо его было бледным, с отекшими глазами.

Ты спал?

Нет.

Почему?

Хотел быстрее доехать до места назначения.

Ты до него не доедешь, ты ведь это знаешь?

Штурман молчал, но было видно, как он сжался.

Тебя убьют либо по ошибке, либо когда ты будешь уже не нужен.

Зачем вы это говорите?

Я хочу, чтобы ты знал, что твой героизм неуместен.

От безысходности люди способны на всякое.

Да. Но не ты.

Штурман снова не ответил, но было видно, что из его глаз, начали течь слезы. Главарь вышел из комнаты, последовал к лестничной площадке, откуда снова спустился в столовую. Людей было существенно больше, помимо пассажиров, сидели еще и члены отряда. Кто-то играл в карты, кто-то пил, кто-то приставал к напуганным пассажирам. Как и следовало ожидать, после бойни на носу парома, не находилось никого, кто мог бы осмелиться дать отпор. Главарь прошелся вдоль помещения, все перевели на него взгляды. Те, кто был в отряде, прекратили свою деятельность, смотря на главаря. Пассажиры же боялись, но их страх отличал остальных членов отряда, от главаря. Они боялись его по-особенному. Кто-то из сидящих за столами, срывался с места, и начинал падать ему в ноги, прося о пощаде хотя бы их детей, кто-то тряс перед главарем деньгами, на что он абсолютно не обращал внимания. Он шел мимо всех этих людей, плачущих и выторговывающих свою жизнь, пока не дошел до двери с надписью кухня. Он вошел вовнутрь, в кухне были напуганные повара, которые, несмотря на страх, продолжали свою обычную деятельность, пытаясь подавить страх. Главарь молча прошел мимо всех, кто был на кухне, пока не нашел жестяной чайник. Он взял тяжелую чашку, висящую на одном из держателей, на кухне, и налил в нее кофе. Держа в руках чашку, он вышел. В столовой один из мужчин, начал падать ему в ноги, от чего небольшая часть кофе разлилась на пол. Главарь показал пальцем свободной руки, будто сейчас что-то скажет мужчине, мужчина поднялся на колени, и тут же получил тяжелый удар ботинком в лицо, от чего мгновенно отключился. Все в столовой вскрикнули, но тут же затихли. Главарь перешагнул тело и пошел к лестничной площадке, после чего он поднялся на основной этаж, и снова зашел к штурману. Штурман холодно на него посмотрел, главарь положил перед ним чашку кофе.

Спасибо.

Главарь не ответил. Он вышел из помещения, оперся на невысокую ограду и начал смотреть на горизонт, где еще виднелась земля. Были слышны порывы ветра, в гортани оседал привкус влажного воздуха. Небо было темным и пасмурным, явно предвещающим скорую непогоду.

Он смотрит на картежника рядом, тот жульничает. Бледноглазый сидит напротив, иногда поглядывает на карты соседа, иногда пьет что-то из стакана. Пауза между актами насилия кончилась. В соседней комнате, на кухне, слышатся удары, кто-то в отряде был недоволен сервисом. Сначала удары кажутся глухими, словно от кулаков, потом они становятся жестче, пока не начинает слышаться четкий металлический отзвук. Людей в столовой уже существенно меньше, большинство сбежало отсюда, как только закончили свой завтрак. Внутри оставалось всего три человека. Двое мужчин с напуганными глазами, которые после каждой ложки супа осматривались, и девушка с рыжими волосами. Девушка сидит одна и держит в руках чашку с кофе. На ее лице следы от слез. Бледноглазый поднялся и сел напротив нее. Она испугалась и сжалась от его присутствия. Бледноглазый вытирает с ее лица следы слез, она непонимающе смотрит на него. В этот момент один из играющих, тот, что сидел около бледноглазого, резко выбрасывает карты на стол.

Черт возьми!

Девушка вздрагивает, бледноглазый шепчет ей что-то едва слышное, и, не дожидаясь реакции, ведёт её за собой, к лестнице.

По звуку они поняли, что начался шторм. Оба картежника, и Он быстро поднялись по лестнице, их глазам предстало черное небо, ливень и молния. Он успел заметить, как Бледноглазый, все так же держа за руку рыжеволосую девушку, скрылся в одной из кают. За ними закрылась дверь, и уже никто не ожидал увидеть рыжеволосую девушку живой. Никто из тех, кто вообще обратил внимание на ее существование. Когда Он осмотрелся, оба картежника уже ушли. Холодный ливень капал на Его тело, насквозь промачивая одежду. Он быстро пошел в свою каюту, но по пути к ней увидел главаря, который оперся на ограждение и смотрел на горизонт, совсем не обращая внимания на ливень. Он подошел к главарю, главарь посмотрел на Него, а потом спросил.

Ты знал, что сегодня двое спрыгнули с парома?

Нет.

Это были муж с женой, кажется. Когда прошло всего пару минут, и их все еще было видно, один из них уже пошел ко дну.

В руках главаря был лист, два имени в котором были перечеркнуты двумя параллельными линиями. Главарь снова начал.

Тебе когда-нибудь снились убитые?

Он сразу вспомнил фермера.

Да. А тебе?

Нет.

Ударила молния, одно из деревьев на горизонте загорелось. Даже сквозь звуки ливня и грома, продолжали слышаться чьи-то крики и одиночные выстрелы. Перед Его лицом пронеслась мать, которую он застрелил на глазах дочери, в повозке. Повозчик, который не успел договорить, прежде чем бледноглазый выстрелил ему в лицо. Раненый законник, который просил о воде. И, наконец, законники, преследовавшие его на выезде из города, ни один из которых не выжил. Охотники за головами. Убитый в собственном доме человек, заколотый ножом. Еще один удар молнии выбил его из воспоминаний. Главарь уже пропал. Он остался один. Осмотрелся вокруг, даже никто из отряда не выходил из кают, в такую погоду. Крики и выстрелы тоже стихли. Он пошел к лестнице, спустился в столовую, там был дешевый бар. В баре никого не было. Налил в стакан, выпил. Потом еще. И еще.

Вторая треть

Утром главарь вышел из каюты, в руке снова была ручка и лист с именами. Когда главарь подошел к штурвалу, штурмана не было, а паром был направлен на сушу. Главарь схватил штурвал и вывернул направление обратно, вдоль водоема. Надо было найти штурмана. Главарь обошел почти все каюты, большинство были закрыты, но не все. В одной из кают, дверь в которую была выломана, было два супруга. Муж был убит многочисленными ударами ножа, рядом с ним лежала связанная женщина, живая, но сильно избитая, лицо ее было покрыто слезами. Главарь вычеркнул одно имя и вышел из каюты, оставляя связанную женщину. Обойдя почти все каюты и вычеркнув еще пару имен, он дошел до каюты, дверь в которую была не выломана, а слегка приоткрыта. Он зашел внутрь, света не было. На ощупь он нашел шторы, которые одним, быстрым движением, отодвинул. Комнату осветило утреннее солнце. Рядом с убранной кроватью, опираясь на нее, лежал труп штурмана, с простреленной головой. В руках штурмана был револьвер. Главарь посмотрел на тело пару мгновений, после чего обратно задернул шторы, вышел из каюты и закрыл за собой дверь. Остановившись около закрытой двери, он одним легким движением, вычеркнул очередное имя. Спустился на технический этаж, труп инженера уже начинал источать тошнотворный запах. Новых трупов не было. Поднялся на основной этаж, около ограждения стоял бледноглазый и рыжеволосая девушка, они оба смотрели на горизонт, который был бледен и холоден. Главарь прошел мимо, даже не обращая на них внимания, это было взаимно. В столовой снова было большое количество людей. Он продолжал спать на стойке бара, не выпуская из рук стакан. Людей в этот день было больше обычного, те, кто прежде не выходил из кают, ведомые голодом и жаждой были вынуждены пойти в столовую. Главарь спустился по лестнице, гул членов банды и менее пугливых пассажиров затих, все они снова уставились на него. Когда главарь шел вдоль столовой, никто уже не бросался к его ногам. За одним из столов сидел мужчина, которому главарь разбил нос своим ботинком. Главарь посмотрел на него, мужчина опустил глаза в пол, стараясь не встретиться с ним. Снова дошел до двери с надписью кухня, открыв ее, его вновь встретили напуганные повара. Главарь прошелся вдоль кухни, в ее дальнем углу лежало тело, обмотанное фольгой.

Что это?

Вчера его убил один из ваших.

Почему вы его не выкинули с парома?

Его мать ждет по приезду. Отдадим его таким, какой есть.

Какие же вы идиоты, вы и впрямь ничего не понимаете.

Главарь вышел, громко захлопнув за собой дверь. Пошел в свою каюту, через несколько часов в нее постучали. Главарь открыл дверь, за ней было несколько членов отряда, один из которых держался за плечо.

Что?

Несколько человек организовали бунт, на пароме. Убили всех, кроме главного зачинщика.

С этим что?

Его ножом ранили, ничего серьезного.

Хорошо. Покажи зачинщика.

Один из членов отряда вытолкнул под ноги главаря мужчину. Главарь поднял голову зачинщика, им оказался мужчина, которому он, еще в столовой, сломал нос.

На что ты рассчитывал?

Зачинщик плюнул ему под ноги, в его глазах больше не было страха, он холодно смотрел на главаря. Среди всех членов отряда главарь выцепил глазами бледноглазого, подозвал его в каюту, закрыл за собой дверь, оставляя остальных членов отряда позади, включая Второго. Пару минут они что-то тихо обсуждали, после чего бледноглазый быстро вышел из каюты, с жестокой ухмылкой, и приказал отнести зачинщика к носу парома. Главарь остался в каюте. Прошло где-то сорок минут, после чего по всему парому начали раздаваться крики, главарь вышел из каюты, пошел на них. Крики вели к носу парома, в центре которого лежала грудная клетка зачинщика. Руки и ноги были разбросаны и подвешены на различные металлические части парома, как напоминание. Голова зачинщика была на верхушке флагштока, под ним развивался мексиканский флаг. Пока главарь равнодушно осматривался, члены отряда, один за другим, начали приносить остальные тела убитых, создавая гору мертвецов по типу того, как это делали индейцы. Поздним вечером, каждый из пассажиров этого парома, будет видеть у себя в окне пылающие останки убитых. Воздух наполнит тяжелый смок, отдающий паленой плотью.

Он сидит около горы мертвецов, которую керосином поливают остальные члены отряда. Бледноглазый находится рядом, смотрит на трупы и втягивает сигаретный дым. Бледноглазый нашел целую пачку сигарет у одного из убитых, а также дорогостоящую на вид зажигалку, с гравировкой. Он решил не предавать ценные находки огню. Помимо этого, почти все члены отряда, так или иначе, присвоили себе что-то у убитых. Кто-то красовался новыми перстнями, кто-то шел дальше и снимал богато выглядящую одежду. Когда вся гора была обильно смочена, бледноглазый подвел зажигалку к трупам, и они начали постепенно разгораться. Сначала совсем немного, потом все сильнее и сильнее. Через примерно десять минут, вся гора пылала. Этот костер был разведен поздней ночью, по приказу главаря, чтобы помешать остальным пассажирам спокойно спать. Они должны были запомнить, почему не стоит бунтовать. Утром девять пассажиров покончило с собой. Все повара тоже были убиты. Днем все заметили пропажу бледноглазого. Его не было нигде на пароме, и никто не знал, где его искать. Главарь был в столовой, рядом с ним был Второй. Главарь приказал Второму собрать всех пассажиров в столовой. Весь отряд двинулся вдоль парома, выламывая двери, и силой вытаскиваю людей из их кают, если они сопротивлялись и не шли сами. Когда всех собрали, в столовой было порядка двадцати человек. Главарь уже держал в руках ручку и листок, и начал мерно вычеркивать имена, одно за другим. Когда он вычеркнул ровно двадцать одно имя, он едва заметно кивнул Второму, после чего пошел к лестнице. За его спиной начали раздаваться крики и выстрелы, удары и вопли. Главарь шел вдоль парома, проверяя некоторые каюты. В одной из них он нашел труп матери, которая перед тем, как выстрелить себе в голову, убила своего сына. Сын был прямо на ее руках. Главарь вышел из каюты, этих двоих он вычеркнул еще утром. Пошел дальше. Увидел приоткрытую дверь, которая еще утром была закрыта. Вошел вовнутрь, и его глазам предстал бледноглазый. Бледноглазый был на коленях, закрывал руками лицо. Главарь подошел ближе, и увидел около бледноглазого, труп рыжеволосой девушки, с перерезанным горлом. Бледноглазый плакал. Главарь положил ему руку на плечо. Простояв так пару секунд, главарь развернулся и вышел, оставляя дверь слегка приоткрытой. Вычеркнул очередное имя, и снова двинулся в направлении столовой. Когда он спустился, его глазам предстала кровавая бойня, которая все еще продолжалась. Один из членов отряда проломил мужчине череп, но он все еще был жив и лежа на полу, сжимал и разжимал свою ладонь. Его добил уже другой член отряда, выстрелом в спину. Женщина в белом платье была в центре столовой и сжимала в руках своего сына, пытаясь закрыть его от летящих выстрелов. Ее жестоким ударом свалил Второй, после чего быстро прикончил выстрелом в голову. Та же судьба ждала ее сына. Он сжал горло тощей девушке, после чего выстрелил ей в голову. Ее кровь попала Ему на лицо. Звуки выстрелов дополняли непрекращающиеся крики боли и ужаса, которые с каждой секундой становились все тише. Одной женщине, которая особенно истошно кричала, сломал челюсть, ударом, один из членов отряда. Она упала на землю, тогда он начал вдавливать ее голову в пол. Звук ее ломающегося черепа оказался громче выстрелов и криков. Одна из пожилых женщин лежала на земле, ее глаз вытек, она едва дышала. Ее добили выстрелом в грудь. Один из пассажиров, мужчина, попытался сбежать через лестницу, около которой стоял главарь. Мужчина бежал вдоль всей столовой, но, когда подошел достаточно близко, из-за спины главаря, внезапно, выпрыгнул бледноглазый и жестким ударом в лицо повалил мужчину на землю. Бледноглазый достал свой складной нож, покрытый кровью и изрядно затупившийся за все время. Бледноглазый взял мужчину за волосы, кончиком складного ножа пробил скальп мужчины, тупым ножом прорезал несколько дюймов кожи, после чего голыми руками начал вырывать мужчине скальп. Он кричал, плакал, а бледноглазый бил его коленями, выдыхал и снова начинал вырывать скальп, пока на третью или четвертую такую попытку, скальп не слетел с головы мужчины. Лицо бледноглазого была красным от ненависти и злобы. Мужчина был еще жив, так что бледноглазый одним, невероятно жестким ударом ноги, размозжил его череп. Бледноглазый замер, на его лице, сквозь ненависть и злобу, еще не высохшие слезы, проступила улыбка. Улыбка, которая заставляла стынуть кровь в жилах. Наступила тишина, все живое замерло. Они простояли так пару мгновений, пока один из пассажиров случайно не шевельнулся, на что мгновенно получил пулю в грудь. В этот момент произошла смена восприятия. Цельная бойня переросла в индивидуальный акт жестокости. Один из членов отряда, найдя выжившую в бойне женщину, забил ее ударами в грудь, пока ее ребра не сломались и она не начала захлебываться собственной кровью. Второй же, сел на стул и приказал одному из раненных пассажиров подняться. Когда пассажир встал на ноги, Второй сразу выстрелил ему в колено, после чего выстрелил в другую ногу, и когда мужчина упал, Второй добил его выстрелом в голову. Бледноглазый продолжал стоять, одна из его ног была в мозге убитого ранее мужчины. С его лица не сходила эта ужасающая улыбка. Главарю нравилось ее видеть. Когда Второй закончил казнь одного из пассажиров, главарь равнодушно подошел к нему и громким, но спокойным голосом сказал, что он больше не нужен. После этих слов главарь легким движением подвел револьвер к голове Второго и выстрелил. Все в отряде замерли, на мгновение, оценивая произошедшее. Первым засмеялся бледноглазый, вытирая кровь со своего лица. Его смех поддержал кто-то из отряда, за ними засмеялся кто-то еще, и уже через мгновение все смеялись, не в силах себя контролировать. Главарь оставался равнодушен, выискивая глазами раненых. Когда он их находил, он указывал пальцем на выжившего, и его добивали. Когда выжившие поняли, что указ на них пальцем, означает мгновенную смерть, они начали кричать и просить о помощи, когда на них показывали. Один мужчина сжал руки, моля о пощаде, когда на него указал главарь, и в этот момент мужчине в голову выстрелил один из членов отряда. Все это происходило под заливистый смех. Когда все выжившие были добиты, отряд снова начал действовать разобщенно. Кто-то оставался в столовой, продолжая сидеть, среди десятков трупов, опираясь на них, как на мебель, кто-то поднимался, желая вдохнуть свежий воздух. Паром затрясло, раздалось несколько ударов по металлу и движение остановилось. Паром врезался в сушу, в которую его направил главарь еще утром. После пары минут сборов все в отряде были готовы покинуть паром, и лишь главарь оставался не собранным до последнего, перепроверяя имена в списке. Не хватало трех зачеркнутых имен. Сказав об этом отряду, все ринулись искать выживших. Двоих и вправду нашли в каютах, спрятавшихся под кроватью и в шкафу, их сразу убили, но еще одно имя оставалось в списке. Главарь тоже начал изучать паром, и когда идей больше не было, он спустился на технический этаж. На его коже мгновенно выступил пот, он шел вдоль всего этажа, ощущая запах, которого раньше здесь не было. Запах паленой плоти. В самом конце технического этажа была вентиляция, температура в которой была пиковой. Главарь несколько раз ударил по вентиляции ногой, ее металлическое ограждение слетело. В вентиляции, уже с сожженными кусками плоти, был труп, чей пол можно было определить разве что по одежде. Это был мужчина. Мужчина, который предпочел смерти от рук бандитов, долгую и мучительную смерть от перегрева. В этот момент главарь задумался, что не знает, какой выбор был лучше. Главарь спустился с парома, вокруг него была пожелтевшая и высушенная трава, а также немногочисленные деревья. Его глазам открывался целый мир, который предстояло покорить. За его спиной же был паром. Паром, на который он зашел с отрядом. Паром, на котором, помимо них, было еще много людей. Когда же они сошли, на пароме не осталось никого.

Когда Он спустился с парома, ему почему-то показалось, что Он больше не будет вспоминать убитых. Эта мысль пришла внезапно, просто в какой-то момент прошло осознание, что после стольких убийств, Он не вспомнит и половины. Земля под ногами была высушена, несмотря на водоем рядом. Все они хорошо знали эту землю, этот легкий слой песка на ней. Они вернулись из морского ада, чтобы творить земной. И в предводительстве их высокая, тощая фигура с пронзительным ледяным взглядом. Они были готовы выдвигаться. Главарь встал перед всеми, рядом с ним, по правую руку, был бледноглазый. Никто не проронил и слова. Они двинулись, девять силуэтов на фоне дневного солнца, отдающего кровью. Пройдя несколько часов, они увидели протоптанную дорогу, по которой начали идти. В скором времени, даже высушенная и желтая трава перестала появляться, оставляя на горизонте лишь камни и песок. Те, на ком была богатая одежда, взятая с трупов, срывали ее с себя и бросали на землю, желая ослабить перегрев. Солнце жгло их кожу. Они шли еще много часов, не останавливаясь, пока солнце не зашло за горизонт, демонстрируя черное, звездное небо, которого они раньше не видели. Земля была им родна и знакома, но небо – принадлежало кому-то другому. Главарь долго всматривался в него, во время ночного привала, смотря на него то презрительно, то оценивающе, будто рассчитывая у себя в голове, как много времени им понадобится, чтобы захватить сам небосвод и пойти дальше, оставляя за собой лишь кровь и кости на земле, и растолченные звезды, на небе. Было разведено, как обычно, два костра. Четыре за одним, пять за другим. Старик и одноглазый опять о чем-то спорили, все остальные молча их слушали, или пытались уснуть. Бледноглазый сидел у костра, открывая и закрывая зажигалку с гравировкой. Открыв зажигалку в очередной раз, он ее чиркнул. Бледноглазый подвел указательный палец к огню, кожа на пальце начала темнеть, а бледноглазый лишь смотрел на пламя, не спуская с лица ухмылку. Все в отряде посмотрели на него, в течение пары секунд, а потом вернулись к своим делам. Утром все выдвинулись, снова следуя по протоптанной дороге. Прошли несколько часов, дошли до подъема на гору, на которую начали взбираться, чтобы оценить, куда следует держать направление. Гора была большой, но хорошо протоптанной, везде на ней виднелись небольшие вытопченные пути, ведущие к самому ее пику. На самом верху горы открывался отличный вид на пустыню. Все, до самого горизонта, было предельно равнинно и безлюдно. Даже небольшие скопления песка и особенно большие валуны, сливались на фоне всеобщей пустынности. Главарь смотрел на горизонт, прикидывал, в каком из направлений им быстрее встретятся люди, а бледноглазый сидел рядом, на небольшом камне, и, закрывая рукой глаза, смотрел на подножие горы, у которого почти ничего не было видно, из-за тени, излучаемой самой горой. Главарь что-то увидел и подозвал бледноглазого к себе.

Эй, подойди.

Что?

Видишь, там?

Да, кажется люди.

Уверен, что люди?

Бледноглазый еще недолго всматривался в точки на пустынной земле, после чего уверенно выдал.

Да, точно.

В таком случае выдвигаемся. Слышали? Хватит рассиживаться.

Все встали и начали следовать к спуску с горы. До людей оставалось добрых полдня ходьбы, так что нельзя было терять ни минуты. Когда они шли в направлении, где видели людей, бледноглазый почему-то подумал, что все это очень походит на их охоту за индейцами. Осознав это, бледноглазый сразу понял, что этой ночью они тоже не спят. Дорога была утомительной, вечные неровности, созданные песком, заставляли ноги уставать быстрее. К вечеру весь отряд шел сквозь сильную боль в ногах и усталость. По примерным расчетам им оставалось идти еще несколько часов, и от этих мыслей им становилось еще тяжелее. Однако, ожидания не сбылись. Еще через полчаса ходьбы они дошли до отряда, который видели еще днем, с горы. В отряде было всего четыре человека, и каждый из них лежал, ныне, убитым. Все были прикончены выстрелами, все ценное уже было забрано и присвоено убийцами. Впервые за все время, Он и бледноглазый увидели эмоции на лице главаря. Главарь побагровел, его лоб наморщился и чувствовалось, будто он вот-вот взорвется и кого-то прикончит. Тем не менее, через несколько секунд видимого гнева, лицо главаря вернулось в первоначальный, равнодушный, вид. Главарь подозвал к себе двоих из отряда, одноглазого и черного, их он отправил в двух разных направлениях, с целью найти убийц. Бледноглазому главарь также что-то сказал на ухо, после чего бледноглазый побежал в третьем направлении. Все, кто остался в отряде, начали устраивать привал, в ожидании, когда кто-то из отправленных вернется с информацией. Через несколько часов так и случилось. С простреленным ухом вернулся одноглазый, который рассказал всему отряду о лагере, расположенном в часе ходьбы, в котором находится порядка шести вооруженных человек. Прошло еще порядка двадцати минут, вернулись бледноглазый и черный. Когда весь отряд был в сборе, все выдвинулись по указаниям одноглазого. После часа ходьбы лагерь был найден, он был на высушенной земле, где почти не было песка. В лагере виднелись два шалаша и костер, поставленный между этими шалашами. Отряд двинулся тихо, не желая привлечь к себе внимания. Когда они были предельно близки к лагерю, в голову одноглазого прилетала пуля. Все разбежались в разных направлениях, пытаясь укрыться от открытого по ним огня. Бледноглазый же, напротив, побежал прямо на источник выстрелов, который был расположен на небольшом расстоянии от лагеря. Пули летели мимо бледноглазого, лишь одна из них попала ему в плечо. Бледноглазый не останавливался, продолжая свирепо бежать на стрелка, и когда град выстрелов остановился из-за закончившихся пуль в барабане, бледноглазый добежал до стрелка и напрыгнул на него. Что было дальше, никто в отряде не видел, поскольку, поняв, что огонь по ним прекратился, они побежали в шалаши. Он забежал в тот шалаш, что был справа, в нем спало три человека, женщина и два мужчины, один юноша и один мужчина постарше. Он схватил мужчину за голову, навел на него револьвер, взвел курок, как вдруг главарь положил ему руку на плечо.

Не стоит.

Все в шалаше замерли, главарь сказал всем остановиться, после чего пошел во второй шалаш, и сказал то же самое, уже там. Когда главарь вышел, к лагерю подошел бледноглазый, с ног до головы покрытый кровью. Главарь громко сказал всем выйти. Его послушались. Когда все вышли на улицу, главарь спросил у мужчины, кто он.

Que? (что?)

Quién eres? (кто вы такие?)

Somos una familia de viajeros. (семья путешественников.)

Quién es ese tirador? (а кто тот стрелок?)

Guardia de seguridad. (охранник.)

Los que están en la cabaña también son guardias? (те, что в шалаше, тоже охранники?)

Si. (да)

В этот момент по приказу главаря, еще двое мужчин, выполняющие работу охранников, были застрелены. Женщина закричала, малец обнял ее, сам едва держа себя в руках.

Ahora somos tu seguridad. (теперь мы – ваша безопасность.)

Esta bien, esta bien! (ладно, ладно!)

Paguenos la misma cantidad que les pagó a ellos y estará seguro durante el resto de su viaje. (заплатите нам столько же, сколько заплатили им, и будете в безопасности, до конца пути.)

Bien. El dinero está con ese hombre de negro. (хорошо. Деньги у мужчины в черном.)

Главарь указал отряду на мертвеца, его труп обыскали и взяли оттуда все деньги. Через несколько минут, все трупы, включая одноглазого, были убраны из лагеря за его пределы, и все готовились ко сну. Кто-то был в шалаше, где ранее спали наемники, кто-то ложился у костра. Утром главарь узнал, что все лошади наемников были убитым днем ранее. Они двинулись пешком, их направлял мужчина мексиканец, рядом с ним, ни на шаг не отходя, шли жена и сын. Через несколько часов непрерывной ходьбы отец обратился к главарю.

Estamos cansados, senor. (мы устали, сеньор.)

No me importa. (мне все равно.)

Больше мужчина не обращался к главарю. Бледноглазый ковылял рядом с главарем, он снял с себя верхнюю одежду, держась за свое плечо. Не имея в наличии даже алкоголя, для обеззараживания, его рана вздулась, и была какого-то неестественно синего цвета. Он шел полусогнутым, с трудом дыша. Его боялись те, кого они сопроводили, и даже некоторые члены отряда смотрели искоса, желая всеми возможными способами не обращать внимания, на его жуткую на вид рану. Они прошли так еще несколько часов, после чего мексиканец скорректировал их направление. После еще нескольких часов ходьбы, малец и женщина начали падать, будучи не в силах больше идти. Только тогда отряд сделал небольшой привал. Просидев порядка десяти минут, на горизонте появилось два силуэта на лошадях, все напряглись. Никто не был намерен разговаривать с еще двумя странниками, так что главарь и бледноглазый равнодушно навели револьверы на силуэты, на лошадях, и выстрелили. Один из силуэтов упал, а вот второй побежал в обратную сторону, желая скрыться от стрелков. Главарь недоумевал.

Я думал ты попал.

А я и попал.

Главарь подошел к лошади убитого странника, оседлал ее, и в одиночку побежал в направлении, в котором скрылся второй странник. Главарь вернулся через десять минут, держа еще одну лошадь за уздцы.

Сказал же.

Главарь подвел лошадь к бледноглазому, он едва заметно кивнул, после чего взобрался на лошадь с нескольких попыток, никто не пытался ему помочь, и они выдвинулись. Главарь и бледноглазый шли чуть впереди, на лошадях, а рядом с ними, как рабы на продажу, шли остальные члены отряда и семья, которую они сопровождали. Когда на горизонте появился большой город, вся семья расслабилась и стала вести себя спокойнее. Они что-то обсуждали на испанском, никто не вслушивался что именно, а также в целом шли быстрее и увереннее. На самом подходе к городу их ждала небольшая застава с двумя законниками, каждый из которых был еще предельно молод. Узнав в них англоговорящих, к ним вышел темноволосый юноша и обратился к ним.

Стоять.

Что?

В город сейчас нельзя.

Почему?

Идет контроль преступности. Тех, кто не является жителем города, пускать запрещено.

Что это за идиотский закон?

Не я решаю, к сожалению.

Вот как? И мы не можем никак попасть вовнутрь?

Послушайте, я бы вас пустил, будь вас хотя бы семь или восемь. Но вас одиннадцать. Кто угодно заметит одиннадцать новых лиц, чтоб меня.

Так в этом вся проблема?

Главарь равнодушно достал револьвер, не поворачивая голову, навел его на лицо мальца, и выстрелил. Отец взбесился, побежал на главаря, бледноглазый, сидя на лошади, отпихнул отца и выстрелил ему в грудь, отчего тот мгновенно скончался. Мать упала на колени, начала плакать, но кто-то из отряда добил ее выстрелом в затылок. Ошарашенные законники, которые не были к такому готовы, сидели с открытыми ртами, и не знали, как им поступить. Осознав, что на кону их жизнь, они сказали отряду, что они вольны въезжать и выезжать из города, когда им удобно. Услышав это, отряд двинулся в город. Человек в черном ошибся. Когда он пустил слух о банде убийц и преступников, он зря рассчитывал, что у законников будет хватать смелости напасть на них. В городе все смотрели на них презрительно и напугано, особенно на бледноглазого, который все еще был без верхней одежды, демонстрируя всем свою рану. Город был большой, многолюдные улицы все, как артерии, ветвистыми путями вели к центру города. На центральной улице был паб, в котором отряд решил снять себе комнаты. Для бледноглазого владелец паба, прямо в комнату, вызвал врача. Врач, за деньги решил провести операцию прямо там. Он извлек пулю, обеззаразил рану и руками, еще не вымытыми от крови, принял оплату. Бледноглазый оставался в своей комнате, когда все остальные члены отряда вышли из паба и начали следовать вдоль города. Уже был вечер, на центральной улице собиралось все больше и больше людей, а в самом ее центре стояла переносная сцена, представляющая из себя деревянный пол, от которого уходили две большие деревянные палки, державшие на себе вывеску уличные артисты. Через полчаса, на сцену поднялся тощий мужчина в черном костюме и небольшой книгой в руках, встал на центр сцены и начал свое выступление. Он называл страницу и стих, а потом зачитывал его, с показательной наигранностью и перегибом в эмоциях. Сначала стихи были о различных сюжетах из Библии, но позже все свелось к тому, что актер начал запугивать грешников адом, и призывать всех к праведной жизни. Он перестал называть стихи и страницы, начав вместо этого просто описывать различные интерпретации ада, каждая из которых была хуже предыдущей. На пятую или шестую интерпретацию, когда его лоб уже был в поту, а лицо красное, кто-то из публики выкрикнул

Pero no debería Dios perdonar? (но разве Бог не должен прощать?)

Наступила тишина, артист умолк, лицо его побледнело. Артист начал укоризненно смотреть на задавшего вопрос, и смотрел на него до тех пор, пока задавший этот вопрос, под гнетом стыда, не ушел. Кто-то засмеялся в след уходящему, кто-то продолжил молчать, внимательно ожидая продолжения, и лишь несколько из членов отряда, не скованные стыдом, потребовали ответа на вопрос. Артист запнулся, поняв, что не сможет их игнорировать, и начал пытаться как-то объясниться. Потерпев в этом полный крах, артист сначала стал заметно злиться, а потом, начав ходить туда и обратно, в один момент запнулся и упал. Все засмеялись, вся эта публика, слушавшая пару мгновений назад, рассказы о том, что будет с грешниками, ныне смеялась над артистом. Не смеялись лишь те, кто был в отряде, им почему-то не было смешно. Вместо этого, главарь с видимым презрением и пренебрежением, начал толкать людей на своем пути, двигаясь к подъему на сцену, а после того, как поднялся, подошел к артисту и плюнул ему в лицо, после чего громко и четко сказал

Tienes un día, sal. Nadie te necesita aquí. (у тебя один день, убирайся. Ты тут никому не нужен.)

Вся публика ждала начала новой гневной речи от артиста, но вместо этого артист сжался под взором главаря, опустив взгляд в пол. Главарь выпрямился, подошел к краю сцены, посмотрел на удивленную толпу.

Sal de aquí. (убирайтесь отсюда.)

После этих слов весь отряд принялся толкать зрителей, вынуждая их уйти. Один мужчина был против того, чтобы уходить, тогда его ударили в лицо, разбив нос. На него навели револьвер, взвели курок и мужчина, развернувшись, начал убегать. Когда все зрители ушли, артист уже поднялся с пола, и равнодушно спустившись со сцены, пошел в паб. Туда же пошел и отряд, желая поскорее прикончить вечер. Кто-то начал пить, кто-то начал играть в карты и закуривать. Артист сидел в самом углу паба, смотрел на какие-то карты с черной рубашкой, на которой были изображены черепа, и что-то пил. Главарь сидел один, он ни к чему не прикасался, оценивая ситуацию. Артист поднялся, тихо подошел к главарю и сел напротив.

Прошу прощения.

Я думал ты мексиканец.

Да, но я знаю английский, немного. Подумал, что это ваш основной язык.

Что тебе нужно? Тебе было мало твоего проклятого выступления?

Прошу, я понимаю, что свой речью вас мог расстроить, и хочу загладить свою вину.

Расстроить меня? Ты совершенно не знаешь значения слов. Тебе бы колпак на твою чертову голову.

Позвольте мне загладить свою вину.

Что ты хочешь?

Артист достал карты, перетасовал их на глазах главаря, разложил их в ряд, рубашкой вниз, и попросил назвать главаря любое число.

Десять.

Артист отсчитал десять карт и показал их главарю. Там был случайный набор карт, несколько шестерок, еще пару карт чуть повыше, а также король и джокер. Артист убрал все карты в колоду, перемешал их, снова разложил в ряд рубашкой вниз, и попросил главаря выбрать любую. Главарь выбрал центральную карту, и ей оказался тот самый джокер.

И в чем фокус?

Это не совсем фокус.

А что тогда?

Это значит, что из десяти карт поменьше, останется лишь джокер.

Повисло неловкое молчание, артист не знал, как главарь отреагирует на это предсказание. Главарь равнодушно провел глазами по всей колоде карт, потом снова посмотрел на джокера, после чего сказал

Убирайся.

Хорошо.

Артист поднялся, убрал свои карты в пачку, из которой их достал, после чего быстро скрылся за дверями паба, не оборачиваясь. Со второго этажа спустился перевязанный бледноглазый, все в отряде обрадовались его возвращению, но сам бледноглазый был другим. Его лицо стало бледным, с грубой щетиной, губы были сухими, а взгляд точно сосредоточенным. Сейчас его взгляд смотрел на бар. Бледноглазый подошел, сухим, едва слышным голосом что-то невнятно сказал человеку за стойкой, ему налили виски, он выпил. После еще одного залпа, бледноглазый встал, развернулся и пошел обратно, на второй этаж, по пути что-то быстро сказав главарю. Наутро, полным составом, включая бледноглазого, отряд двинулся из паба. Когда отряд шел вдоль многолюдных улиц, все перед ними разбегались, желая избежать стычки. Законников было мало, да и те, что были, казались обычными гражданскими с пистолетами. Город был средний, может быть даже большой, но он переживал не лучшие времена. Либо, быть может, люди просто отвыкли от того, что кто-то может прийти и посеять хаос. Люди были словно из другого мира, они жили где-то в своих делах, быту, их лица выражали заботу о своих рутинных обязанностях, и эти гримасы менялись лишь тогда, когда они встречали отряд на своем пути. Помимо попыток явного побега, кто-то пытался делать вид, словно ему срочно понадобилось пойти в другом направлении. Были и те, кто пытался сделать вид, словно в пылу своих дел, он не замечает отряд. Идя по многолюдным улицам, им никак не удавалось слиться с толпой. Они прошли местный базар, дошли до тюрьмы. За решетками, распложёнными под ногами, не было видно никого, камера была совершенно пуста. Этот город уже давно забыл о первобытном насилии, сменив фокус на рутину и быт. Отряд вышел на безлюдный переход между улицами, пошел вдоль него, как вдруг на них вышла группа из, порядка, десяти человек. У кого-то в руках были заточки, кто-то был вовсе с голыми руками. В основном это были дети и подростки. Увидев прибытие отряда в город, они решили взять на себя обязанность взрослых в том, чтобы выразить свое презрение и недружелюбие к пришельцам. Навстречу к отряду сделал два шага юнец с перемотанной головой, и сказал

No eres bienvenido aquí. (вам тут не рады).

Кто-то в отряде засмеялся, чем вызвал недоумение у шайки, кто-то оценивал ситуацию. Главарь схватил револьвер, как вдруг раздался выстрел. Посмотрев вправо, главарь увидел, как бледноглазый уже выстрелил в голову мальца. Когда малец падал вниз, его перевязка слетела с головы, демонстрируя средних размеров шрам. Шайка начала убегать, но им вслед открыли огонь, прикончив еще, по меньшей мере, двух и точно ранив минимум троих. Прибежали законники, три плохо одетых мужчины, у одного из которых была седина. Самый старший из законников, с удивленным взглядом, резко спросил

Qué carajo has hecho? (вы что сделали, мать вашу?)

Главарь посмотрел на труп мальца, потом на еще двух убитых, в конце перехода, и равнодушно ответил.

Autodefensa. (самооборона.)

Старший из законников был в шоке, не зная, что сказать, а те, что были сзади, с видимым дискомфортом ожидали исхода этой встречи.

Salir de la ciudad. Salir! (убирайтесь из города. Пошли вон!)

No, viejo. Esto lo decidiremos nosotros mismos. (нет, старик. Это мы решим сами.)

Старый законник быстро прошел мимо отряда, приближаясь к телам убитых и замер. Отряд прошел довольно большое расстояние, прежде чем уличный гул, внезапно, заполнили крики этого законника.

Eran niños! Era un niño! (это были дети! Это был ребенок!)

До самого вечера отряд продолжал терроризировать город. Было ограблено несколько магазинов и убито еще порядка пяти жителей. Находясь под опьянением, один из членов отряда начал стрелять над головами прохожих, пока случайно не попал в голову женщины. Никто в отряде даже не обратил внимания. Отряд расформировался, начав либо небольшими группами, либо вовсе, по отдельности, бродить по городу. Наутро, мертвое тело старика, из отряда, с многочисленными колотыми ранами, было выкинуто перед входом в паб. На одном из окон паба было написано, мы не сдадимся. Город дал отпор, насколько мог. Главарь принял это как вызов. Ранним утром он, один, пошел вдоль города и, по темным улицам, дошел до местного догхантера, который истреблял всех найденных собак. Он был англоговорящим и проводил большую часть времени в сарае, где и умерщвлял всех найденных животных. Внутри сарая чувствовался запах крови и какой-то омерзительной кислотности. Внутри глазам главаря предстал массивный мужчина с одним слепым глазом, от которого уходил гнойный шрам. Он сидел за столом, а руки его были в крови.

Я хочу купить собак.

Я их убиваю, а не продаю.

Эти три еще живы.

Да, и я их скоро прикончу.

Сколько?

Что сколько?

Сколько они стоят.

Догхантер сморщился, его вид вызвал бы у неподготовленного человека страх и отвращение, но главарь лишь равнодушно смотрел на него.

Ладно, хочешь взять собак?

Да.

Пятьдесят. За каждую.

Почему столько?

Они обучены командам.

Какого черты ты убиваешь дрессированных псов?

А почему ты и твоя банда убивают местных жителей?

Главарь не стал отвечать, вместо этого он достал кошель, отсчитал из него нужную сумму, положил ее на стол и протянул руку, в ожидании ключа от клетки, где сидели псы. Получив ключ, он открыл клетку. Все три пса, не выходя из клетки, принялись рычать на главаря, видя в нем опасность. Чтобы выманить собак наружу, догхантер выдал главарю сырой кусок мяса, который главарь кинул неподалеку от клетки. Все три черных пса, как цербер, в едином порыве, впились в кусок мяса. На лице главаря образовалась легкая ухмылка. Догхантер выдал главарю три поводка.

Их зовут…

Неважно.

Хм. Как скажешь.

Главарь вышел из сарая, но на одежде остался этот мерзкий запах. Когда главарь дошел до паба, все уже проснулись и ждали указаний от него, но вместо указаний главарь кинул несколько монет на барную стойку и привязал собак к прикрепленной табуретке напротив. Женщина, сидящая за стойкой, сразу поднялась, понимая, что к чему, и последовала на второй этаж, наполнить ванную горячей водой. Все в отряде ждали с нетерпением, ощущая что-то надвигающееся. Главарь просидел в ванной комнате недолго, и спустился без рубашки, оголяя свое тощее тело. Вся его грудь была покрыта многочисленными шрамами, оставленными, будто от диких животных. Шрамы шли вдоль всего тела, уходя куда-то вниз, и обходя лишь большую татуировку, чуть ниже груди. Татуировка изображала цикаду, широко расставившую крылья, предельно точную, вплоть до мелких волосков. На спине цикады была перевернутая пентаграмма. Кто-то в отряде отводил взгляд, кто-то, наоборот, начинал пялиться, осматривая тату и отметины давних сражений. Оставаясь в одних брюках и обуви, главарь отвязал собак от табуретки и, взяв их за поводки, свободной рукой указал всем подойти к выходу из паба. Двери паба распахнулись, на площади появился отряд в предводительстве главаря, чей внешний вид больше напоминал демона из другого измерения, с Ксолоитцкуинтлями на поводках. Увидев их, люди на площади начали разбегаться, предчувствуя надвигающееся. В спину убегающим открыли огонь, главарь продолжал держать собак на поводках, не отпуская их раньше времени. На площадь прибежали законники, это была вчерашняя пара из трех человек, со стариком, а также еще порядка десятка законников. Началась пальба. Несколько законников сразу были убиты, не успев найти укрытия, другие же начали разбегаться. Это законники должны были укрываться от их огня. Стоило кому-то из законников выглянуть из-за угла, как его голова мгновенно разносилась на части. Не имея возможности коммуницировать, не выдавая себя, законники действовали отдельно друг от друга, легко становясь жертвами отряда. Главарь начал медленно идти вдоль улицы, немногочисленные патроны, пущенные законниками, летели мимо него, а отряд прикрывал главаря подавляющей стрельбой по укрытиям законников, не давая им выглянуть. Когда псы увидели первый труп законника, стекающую из него кровь, они словно одичали и начали рваться в бой, лая и пуская слюну. Главарь отпустил поводки, и собаки ринулись в бой. Найдя одного из законников, спрятавшегося за ящиками с продуктами, псы вгрызлись в горло ему настолько быстро, что он даже не успел отреагировать. Другой законник попытался помочь своему товарищу, но как только он вышел из укрытия, главарь уже держал на нем револьвер, нацеленный на голову. Раздался выстрел. Оба законника были убиты. Отряд не переставал стрелять, оказывая огневую помощь, что вместе с лаем собак, создавало единую композицию триумфа смерти и ужаса. Главарь покрылся кровью убитых, чьи тела собаки разрывали на части, на его глазах, и вскоре вся улица затихла. Каждый из законников, пришедших помочь обычным гражданам, был убит от пули или загрызен собаками. Выжил лишь один, единственный, и им оказался тот самый старик. От ужаса этот законник выкинул револьвер и вжался в каменный асфальт улицы. Главарь схватил старика за голову, вытолкнул его из укрытия, за которым он пытался переждать бойню, им было небольшое дверное углубление. Когда главарь достал старика, он начал пинать его ногами, под громкий лай собак. Старик был так напуган, что повиновался каждому приказу главаря, и в итоге сам дошел, а вернее, дополз до самого центра улицы, где главарь приказал ему подняться. Когда старик встал, главарь обронил лишь одну команду, и собаки начали впиваться в плоть и кости старика, отрывая ему мышцы, разрывая сухожилия и плоть. Старик кричал, пытался уползти, уже не имея возможности стоять, но ему уже ничего не могло помочь. Когда один из псов вгрызся в шею старика, из его рта пошла темно алая кровь. После его кончины один из псов начал обгладывать лицо бывшего законника, и когда вместо лица у старика осталось лишь кровавое месиво, главарь удовлетворенно посмотрел на результат своей казни, встряхнул руками, чтобы слегка стряхнуть кровь, скопившуюся на них, и пошел обратно в паб. Все из отряда уже были там. Зайдя в паб, главарь услышал женские крики. Осмотревшись, он увидел причину. Черный лежал с простреленной головой, еще один член отряда лежал рядом, у него была прострелена грудь. Вскоре он умер. Но те, кто выжил, стали внушать ужас у всех жителей города, включая оставшихся законников, которые боялись даже подойти к отряду, зная, что по ним сразу откроют огонь. В отряде оставалось пятеро человек. Этой ночью, ранее шумные улицы, ныне стали тихими, словно в призрачном городе. Даже дети не плакали. Главарь вышел на улицу, его внешний вид не изменился, в его руке по-прежнему были три поводка. Он ходил по улицам под окнами людей, его собаки рычали и лаяли, от их лая свет в окнах тух, никто из жителей не хотел привлечь к себе внимания. Начался легкий дождь, покрывающий старые раны главаря небесными слезами. Этой ночью на караул отважился выйти один единственный законник на весь город. Но этот законник не был бесстрашен или готовым встретить смерть. Когда он увидел силуэт главаря, среди ночных улиц, он начал бежать, спасаясь от смерти, сам не понимая, что загоняет себя в ловушку. Темное ограждение посреди темной улицы, так некстати загородило ему путь. Силуэт собак появился на горизонте, а дальше тощая фигура главаря. Главарь медленным шагом подошел к напуганному законнику, как бы невзначай удерживая один из поводков на пальце. Законник упал на землю и начал молить его о пощаде, главарь медленным шагом приближался, а после – замер. В паре сантиметрах от лица молящего законника, были кожаные сапоги главаря, с небольшими черепами на носках. Главарь громко топнул ботинком, расплескивая скопившуюся под ногами лужу. Законник подполз к ботинку и начал его вылизывать. Главарь удовлетворенно всматривался в него, унижающегося и пресмыкающегося. Главарь оттолкнул законника ногой, он упал в лужу и боясь пошевелиться, ожидал, что в любой момент на него напрыгнут и разорвут на части собаки. Но ничего не происходило, мгновение за мгновением. Пролежав так несколько минут, без движений, законник все же отважился подняться. Главаря не было, остались лишь его следы, смываемые дождем. Он остался один, под дождем, недостойный даже смерти.

После всего произошедшего днем, ночью отряд вел себя тише и спокойнее обычного. Все вернулось на свои места ранним утром, когда по всему городу вновь начали раздаваться крики и мольбы о помощи. Уже к середине дня, большинство лавок и магазинов были закрыты. Многие из них уже были ограблены, а те, что оставались целы, боялись оказаться жертвами отряда. Магазины баррикадировались досками, но они едва ли могли помешать, отряд легко срывал их и брал все, что считал ценным. Один из продавцов попытался откупиться, предлагая различные ценности и деньги. Отряд взял все, что давал им торговец, но потом все равно разграбил и сжег магазин, на его глазах. Кто-то из отряда, как бы в качестве компенсации, оставил ему одно из отданных им же ювелирных изделий. Когда они покидали город, на забранных у местного коневода лошадях, не было слышно ни звука. Все двери были плотно закрыты, и лишь напуганные глаза смотрели из окон, провожая их взглядами. Это было раннее утро, все улицы были пусты, а лавки и магазины закрыты. Они решили уйти, просто из-за потери интереса, высосав все соки города, и не оставив ни одного жителя без страданий. В конце концов, им просто надоело. На земле валялись сорванные вывески, одна из которых была с надписью уличные артисты. Были так же плакаты с рекламой, которая демонстрировала новый ассортимент магазинов. Почти каждое название магазинов отзывалось в памяти каждого из членов отряда. Они хорошо помнили магазины, которые сожгли, разграбили или чьих хозяев убили. Город был уставшим, буквально умирающим. Вся его инфраструктура была уничтожена, этот город покинуло огромное множество людей, а на их место никто не хотел приезжать. За эти три дня, что они пробыли в городе, они обрекли его на мучительную и агонизирующую гибель, без какой-либо надежды. Тело старого законника, загрызенного псами, чье лицо было сорвано, главарь приказал повесить на дерево, на центральной улице, где они жили все это время. Он оставил жителям города сувенир. Солнце было высоко в небе, у всех в отряде было приподнятое настроение, кроме главаря, за чьей лошадью быстро следовали три собаки, уже научившиеся ходить за ним без поводков. Они двинулись на север. Местный ландшафт напоминал сухую землю, с редко встречающейся растительностью. Погода была жаркая, почти как в пустыне, откуда они все прибыли. Город за их спиной уменьшался с каждым мгновением, и когда он стал совсем небольшим, стало заметно, как точки еще меньше самого города двигаются вдоль протоптанных путей. Это были жители города, оставляющие его навсегда. К середине дня температура стала еще выше, большинство из отряда уже сняли с себя верхнюю одежду, не сделал этого лишь главарь, остававшийся в своем плаще, на его лице не было даже капли пота. Пройдя еще несколько часов, солнце начало выжигать их кожу. У кого-то на теле уже начали появляться видимые ожоги, которых не было раньше. За время, проведенное в городе, многие из отряда отвыкли от многочасовых скитаний. Казалось, что из всех, не считая главаря, комфортно чувствовали себя лишь собаки, не сбавляющие свой темп ни на секунду, несмотря на извечную жару. Немногочисленные кактусы и деревья скрашивали одинокий и пустой пейзаж, но даже так все вокруг выглядело блекло и безжизненно. К концу дня, во время привала, постоянно слышались стоны обгоревших. Уменьшить их страдания было нечем, да и тратить ресурсы на такие пустяки главарь бы наверняка отказался. Место привала было тихим и абсолютно пустынным. До самого горизонта не было видно даже кактусов и деревьев, а немногочисленные фрагменты земли, на которых по-прежнему росла трава, выглядели внешне просто ошибочными, в таких обстоятельствах. После остановки, когда все уже улеглись, главарь достал из седельных сумок кусок копченого мяса, и кинул его собакам. Они рьяно вцепились челюстями в этот кусок плоти, страстно желая не делиться им ни с кем. Закончив терзать этот кусок, собаки легли рядом с ногами главаря. Он никогда их не гладил и в целом почти не уделял знаков внимания, но видимо его харизматические черты действовали даже на них. Понадобился всего один день скитаний, чтобы все вернулось на свои места. Во время утреннего сбора, когда все уже были на лошадях, бледноглазый подъехал к главарю и начал двигаться с ним нога в ногу, как бы возвращаясь на свое законное место правой руки. Главарь одобрительно, едва заметно, кивнул и они двинулись. Солнце было еще жарче, но уже никто не снимал с себя одежду, зная, чем это грозит. К середине дня стало ясно, что ландшафт и сама дорога меняются. Начало появляться больше деревьев и кактусов, трава так же начала чаще пробиваться из высушенной земли. Это все еще была пустыня, но в этой пустыне начали появляться намеки на жизнь. Ночью сторожил Он. Костер трескал и вырисовывал искрами образы, которые в полусонном сознании казались сражениями или какими-то запутанными сюжетами. На миг ему стало интересно, сражался ли он когда-нибудь с индейцами, и убивал ли Он их. В сонном состоянии Он трясет за плечо кого-то в спальном мешке, силуэт неохотно просыпается и встает, заменяя Его, а Он ложится в освободившийся спальный мешок и засыпает, так и не ответив на свой вопрос. Этим днем температура была меньше. Растительности стало еще больше, хоть земля и оставалась пустынной и высушенной. Оказавшись где-то на границах двух миров, переходить которые они уже привыкли, где-то за невысокими деревьями и кактусами появилось здание. Приблизившись к нему, отряду открылся вид на миссию, где раньше жили испанские миссионеры. Невысокое кирпичное строение было облупленным и заброшенным, жалким на вид, в нем уже никто давно не жил. Носители всего божественного покинули эти края, кажется, давным-давно. Даже того божественного, которое карает грешников, а не дарует жизнь после смерти безгрешным. Отряд продолжил путь. Вскоре, земля под ногами стала более влажной и рыхлой, перестав напоминать один сплошной огромный камень. Собаки под копытами лошади главаря, начали внюхиваться в новый ландшафт, который они, скорее всего, никогда в жизни не видели. Еще через несколько часов ходьбы, глазам отряда явилось первое живое, зеленое дерево. Лишь пару листьев выдавали в нем жизнь, но они все же были, и они не опадали. Вскоре отряд зашел на небольшую территорию, напоминающую лес. Так же быстро они из нее вышли, и их глазам предстало множество таких зеленых, проросших пятен, на фоне мертвого фона пустыни. Заходя и выходя в каждую такую зеленую точку, они чувствовали, что в один момент, они зайдут в это небольшое начало леса, но не выйдут. Это будет настоящий лес, а не просто маленькое вступление. Они поняли, что оказались в настоящем лесу, а не просто в небольшой точке с живыми деревьями, когда почувствовали лесной запах. Легкая влага, древесная кора, трели птиц, на отдалении. Они снова пересекли черту мертвого мира, войдя в мир живых. Оказавшись в нем, Он уже не помнил о том, к гибели скольких, в свое время, этот переход привел. Но главарь помнил. Помнил двух безоружных скитальцев, которых взял к себе в отряд, в таком же зеленом лесу. Дорога была совсем не протоптана, под копытами лошадей была высокая трава, которая нервировала всех в отряде. Всех пугала возможность того, что где-то в этих травах лежит змея, и от перепугу она может укусить лошадь. Не беспокоился лишь главарь, чьи собаки хищно всматривались в слабо проглядываемую траву, в поиск потенциальной опасности. Ночью никто не мог уснуть. Очередная смена региона била по каждому в отряде, все отвыкли от вечно изнывающей природы даже поздней ночью. Кто-то безуспешно пытался уснуть, слушая помимо извечных движений в темноте еще и лай собак главаря. Когда у главаря кончилось терпение, ему хватило лишь одной негромко сказанной команды, чтобы собаки замолкли и легли в районе его ног. Этой ночью не мог уснуть даже главарь. Вместо того, чтобы как обычно отвернуться от костра и всматриваться в горизонт, он, наоборот, начал смотреть в самое пепелище огня, понимая, что всматривание в деревья лишь еще сильнее усложнит засыпание. Он смотрел в огонь не моргая, даже когда из его глаз начали течь слезы, а капилляры полопались. Он не давал своему телу даже минутной передышки и к полуночи, когда все ерзали и не могли уснуть, главарь уже лежал с закрытыми глазами. Бледноглазый даже не пытался уснуть этой ночью, он сидел, скрестив ноги, и продолжал щелкать зажигалкой, которая для него стала важным символом прошлого. С момента, когда они покинули город, никто в отряде не проронил ни слова. Утром все, кроме главаря, были обессилены, из-за этого они выдвинулись чуть позднее обычного, решив отдохнуть после восхода солнца. Когда они двинулись, солнце было уже высоко в небе. Пройдя несколько часов, общая местность изменилась, став болотистой и темной. Начался дождь, вскоре переросший в настоящий ливень, из-за которого они не могли двигаться дальше. Лошадь одного из членов отряда попала копытом в трясину, ее нога сломалась, так что пришлось застрелить. После этого инцидента отряд решил совершить дневной привал, до завершения ливня. Но ливень все шел и шел, до начала следующего дня. Этот дождь истощал их. Не зная, чем себя занять, бледноглазый нашел плоский камень и начал играть на нем в филе пять пальцев. У него была слабая мелкая моторика, так что несколько раз он бил ножом себе по пальцам или даже по самой руке, на что каждый раз его реакция была неоднозначной. Были слышны его стоны от боли, но быстро они переходили в почти что ехидный, азартный смех, после которого он начинал снова. Вокруг него собралась небольшая группа, они наблюдали за ним и даже сами начинали играть, выпрашивая очередь у бледноглазого. Главарь смотрел на все это буднично и безукоризненно, ему было все равно, как они тратят свое время. Те же, кто не хотел наблюдать за актами самоистязания, безуспешно пытались развести костер. Главарь был где-то между двумя группами, прислонившись к одному из деревьев и словно покинув свое тело, равнодушно выжидал в таком положении часы. Когда стемнело, дождь продолжал лить. В течение всей ночи было слышно, как кто-то не может найти подходящую позу, в которой животный холод не пробивал бы настолько сильно. Слышно было так же и чьи-то бьющиеся друг об друга зубы и попытки согреться, потирая конечности руками. Все это было бесполезно. Ранним утром почти все не чувствовали руки и ноги, конечности были как бревна, и кто-то даже не мог их сгибать. Не так заметно пострадал лишь главарь, в его спальном мешке, этой ночью, ночевали его собаки, так что они пострадали меньше всех. Выдвинувшись этим днем, местность снова начала принимать более лесной вид, и менее болотный. Дождь уже давно прекратился, так что можно было не переживать за лошадей. Тот член отряда, чью лошадь застрелили днем ранее, ныне сидел на Его лошади. Проследовав еще какое-то время вдоль леса, отряд увидел вдалеке небольшой лагерь. В лагере было три или четыре человека, горел костер и все, кто был в лагере, в этот момент, ели, сидя за костром. Отряд медленно приблизился к людям, которые даже не сразу на них отреагировали. Людьми их было сложно назвать, у них были заросшие лица и волосы, от грязи, превратившиеся в слипшиеся цельные куски. В глазах их не было ничего внятного, ни презрения, ни ненависти, ни добродушия, ничего. В лагере был небольшой шалаш, рядом с которым стояли лошади, на которых были большие седельные сумки. Главарь, не спускаясь с лошади, с видимым превосходством, заговорил первым.

Вы говорите по-английски?

Один из мужчин неохотно перевел взгляд, и ответил, равнодушно глядя на главаря.

Да.

Что вы тут делаете?

Поставляем.

Что поставляете?

Товары.

Черт возьми, говори цельно. Какие товары и куда ты поставляешь?

Опиум, сеньор. Опиум… Мы взяли его в порту у этих узкоглазых, в Мексике и Америке на него спрос. Нас было больше, но мы разделились. Половина продаст в Америке, половина тут. А потом соберемся обратно, в порту, где разошлись.

Главарь долго осмыслял сказанное, оценивал ценность этого груза и потенциальную роль этих контрабандистов в жизни отряда. В мыслях главаря даже на мгновение не пронеслась идея убить этих контрабандистов, вместо этого назревал какой-то план, значение и суть которого не узнает уже никто, кроме него.

Куда идет ваш путь?

Сонора…

Пустыня.

Большая пустыня, сеньор. Там точно много людей, которым надо снизить свои страдания, верно?

Пожалуй.

Создалось неловкое молчание, уместно в которым выглядел лишь главарь, продолжающий еще пол мгновения что-то обдумывать, прежде чем сказать

Мы вас сопроводим туда.

Что?

Вас прикончит первый встречный, как только узнает, что вы делаете. Убьет и ограбит. Я и мой отряд – поможем вам, за определенный процент.

Эти, почти что дикари, осматривались пару мгновений друг с другом, пока тот, что говорил ранее, не дал однозначное да. Мгновение спустя в отряде стало на четыре души больше. И ни одна из них не знала, к чему это приведет. Ни те, что были ранее, ни те, что появились позже. Лишь одна фигура была на несколько шагов впереди. Фигура с горящими от огня глазами в ночи. Ночью, во время привала, один из контрабандистов достал трубку и закурил опиум. Никто в отряде не знал, как на это реагировать, для них контрабандисты были какой-то иной формой жизни. Главарь отнеся к этому так же равнодушно, как и ко всему прочему. Непривычный запах опиума впитался в окружающее пространство, от чего собаки начали беспокойно ходить и выискивать источник. Когда они дошли до контрабандиста, они принюхались к нему, один из клубов дыма ударил собаке прямо в морду, она отвернулась, как-то болезненно откашлялась и пошла обратно, к ногам главаря. Чуть позже, оставшиеся две собаки последовали примеру первой. Поздней ночью все внезапно проснулись. Причиной стали странные напевания одного из контрабандистов, позже переросшие в настоящий крик и мольбы о помощи. Слова контрабандиста были не связаны, но начали проясняться, когда он увидел бледноглазого.

Угроза! Опасность!

Кто-то в отряде усмехнулся, предполагая, что жуткий внешний вид бледноглазого напугал контрабандиста.

Не ты! Тебе грозит опасность!

Внезапно за костром появилась фигура главаря, которого словно облизывали языки пламени. В это мгновение всем в отряде стало не по себе, никто даже не заметил, как главарь подошел к костру. Главарь перешагнул огонь, подошел к контрабандисту и взглянул ему в глаза, контрабандист начал отползать от главаря, но тот схватил его за плечо, и равнодушно произнес

Спокойно.

Голос главаря был тише, чем треск дров, но все, кто стоял у костра, слышали только его. Взгляд контрабандиста бегал, ему было страшно, и он не мог выдавить из себя даже слово.

Скажи, что ты спокоен. Ну же.

Я… Спокоен.

Хорошо.

Главарь отпустил плечо контрабандиста, поднялся и пошел обратно. Когда толпа разошлась, к контрабандисту позже подошли его соратники и дали ему вдохнуть опиум, по приказу главаря, после чего он уснул и больше не издавал звуков. Выдвинувшись утром, и пройдя несколько часов, местность снова начала становиться болотистой. На этот раз это была не просто мелкая территория со влажной землей, а целое болото, вдоль которого шла небольшая река. Это место выглядело зловещим и неприветливым. Отряд уже привык ко всем звукам, издаваемым животными, но сейчас эти звуки отличались. Группа смогла выйти на небольшую протоптанную территорию, где земля была не такой влажной. Двигаясь по ней, им все время казалось, будто за ними следят. Еще сильнее на нервы действовали контрабандисты, которые вечно стонали и нагнетали всех своими тревожными комментариями. Взгляд главаря стал другим, он был уже не равнодушный, а хищнический. Главарь оценивал обстановку и был готов в любой момент выхватить револьвер. Вдруг, на протоптанную дорогу выпрыгнул черный волк. Такой же, какого они видели еще давно, когда только взяли Их к себе в отряд. Главарь держал руку на револьвере, но вдруг стало ясно, что волк не боится отряда. Волк так же, как и отряд всматривался в непроглядную утробу чащи леса. Он чувствовал, как и члены отряда, что здесь что-то не так. Настолько не так, что даже группа из десяти человек не нагнетал волка настолько, насколько нагнетала эта неизвестность. Собаки главаря тоже молчали. Казалось, все живое в этот момент объединилось, чтобы выяснить, откуда исходит эта волна злого предчувствия. Через мгновение волк вышел из этого трансового состояние и побежал обратно, в ту же сторону, откуда выбежал. До самого конца дня, отряд мучали и беспокоили мысли о том, что могло скрываться за деревьями все это время. Они не знали, что за ними следило. Вечером один из членов отряда был с жаром. Он обильно потел, несколько раз его мышцы спазмировали, заставляя его выгибаться почти противоестественно. Всю ночь он был в лихорадке, время от времени начиная громко кричать и просить о помощи, словно заболел тем же самым, чел болел ночью ранее один из контрабандистов. Главарю предложили дать страдающему опиум, но он отказался, главарь был категорически против того, чтобы кто-то в отряде принимал опиум, кроме бледноглазого, который уже сидел около костра и вдыхал пары из трубки. Почему-то только бледноглазому было позволительно употреблять опиум в присутствии главаря. На фоне криков и истошной мольбы, в центре лагеря, прямо перед костром, сидел удовлетворенный бледноглазый. За все время, впервые, на его лице появилась не агрессивная, не хищная, а абсолютно миролюбивая и спокойная улыбка. Он смотрел куда-то вдаль, не обращая внимания ни на страдания и крики, ни на странные звуки откуда-то из чащи леса, которые продолжали всех беспокоить. Главарь же выглядел еще спокойнее обычного. Было чувство, словно во всем этом хаосе он идеально ориентируется, точно зная, что последует дальше. Поздней ночью, когда все уже свыклись с криками и мучениями страдающего, он, наконец, замолк. Все в отряде ожидали, что утром найдут его труп, в какой-то неестественно искаженной от боли и ужаса позе. Но этого не случилось. Утром больной встал со всеми, без видимых трудностей, самостоятельно собрал спальный мешок и убрал его в седельные сумки своей лошади. Все были в недоумении, но мысль о том, что еще не все потеряно, добавляла отряду надежды. Болотистая местность стала непроглядной. Когда они шли вдоль этой уже слабо протоптанной дороги, никто не мог даже предположить, что находится за плотно заставленными деревьями. Кто-то из контрабандистов постоянно клялся, что видел чей-то силуэт среди деревьев, но его никто не хотел слушать. Чувство, будто за ними следят, никуда не пропадало. Каждый в отряде ощущал, как по ним бегают чьи-то взгляды, но никто не мог понять, откуда они исходят. Собаки главаря тоже не замолкали ни на минуту, постоянно лая на пространство за деревьями, где никого не было видно. Снова начался дождь. Кто-то из отряда заметно взвыл, зная, что дождь не даст им идти дальше из-за влажной земли, что снова вынудит их остановиться на целый день в этом порочном месте, почти не продвинувшись. Дождь был ледяной, все в отряде очень быстро промокли и, не имея возможности двигаться дальше, они были вынуждены запрятаться в спальные мешки, лежавшие на мокрой земле, чтобы хоть как-то уменьшить переохлаждение. Очень быстро руки и ноги у всех начали снова неметь, и никто не знал, сколько еще это продлится. Когда солнце начало заходить, у больного снова начали проявляться признаки его болячки. Ливень бил по ушам абсолютно всех, он был громким, а где-то вдалеке раздавались удары молнии и гром. На фоне всего этого шума были крики больного, который никак не замолкал, даже на мгновение, промежутки между его болью уменьшились, и теперь он просто кричал, останавливаясь лишь для того, чтобы набрать воздух в легкие. Дождь не стал помехой для бледноглазого, чтобы суметь поджечь трубку с опиумом, и очень быстро он был уже где-то далеко от этого проклятого места. Кто-то из контрабандистов был против того, чтобы бледноглазый вот так безнаказанно брал их товары, но главарь быстро успокоил недовольного, назвав опиум частью оплаты, за их охрану. У всех в отряде нервы были натянуты как струны. Вскоре, первая из струн порвалась. Один из членов отряда, поздним вечером просто вылез из своего спального мешка и начал куда-то отдаляться от лагеря, все дальше и дальше, пока он не пропал среди деревьев. Поздней ночью, ушедший, вернется обратно в лагерь, с порванной одеждой и порезанной обо что-то рукой. Никто даже не спросит, куда он ходил. Бледноглазый сидел в центре лагеря, на камне, с его лица по-прежнему не сходила эта улыбка. Главарь был между двумя деревьями, которые были рядом с привалом, и снова, словно покинув тело, выжидал время. Расположение деревьев сделало так, чтобы капли дождя почти не падали на главаря, словно он и вправду был где-то в другом месте, далеко от ледяного дождя и продолжающихся криков больного, которые не проходили всю оставшуюся ночь. Наутро больной выглядел хуже, чем прошлым утром, но все же он был жив. Контрабандисты из-за длительного недосыпа, ночных криков и чувства слежки, начали, постепенно, так же терять рассудок. Этому способствовала еще и опиумная зависимость, которую им не давали подавлять в процессе езды. Главарь был категорически против того, чтобы кто-то в группе был не в себе, во время движения. Член отряда ты или нет, ты должен быть в трезвом сознании, чтобы, когда угроза ударила, ты был в силах ответить. Разумеется, это изводило контрабандистов еще сильнее, как невозможность принять опиум, так и вечное чувство нависшей угрозы, которое главарь не собирался развеивать. Когда отряд прошел несколько часов, по еще не до конца высохшей после ливня земле, они услышали отчетливый женский крик. Они ринулись на него, надеясь, что, найдя его источник, извечное чувство наблюдения пропадет. Они бежали на своих лошадях, кто-то отставал, а кто-то вырывался вперед, крики становились все громче, явно указывая, что они двигаются в верном направлении. Постепенно отряд начал сбавлять темп, начиная понимать, что было источником того, что они приняли за женские крики. Перевязанные между собой высушенные стебли растений, привязанные к дереву, предстали их глазам. Когда ветер начинал дуть сильнее, это необычное приспособление начинало издавать громкий, истошный звук, действительно неотличимый от женских криков. В этот момент вторая струна порвалась, еще один из членов отряда начал терять самообладание, осознавая, что их смогли заманить так просто. Он начал громко смеяться, словно желая привлечь к себе как можно большее внимание, в том числе и тех, кто мог быть где-то среди деревьев. Но вокруг не было ни души, все было предельно тихо и обыденно, никто даже не хотел им вредить, настолько они были жалки в глазах тех, кто постоянно за ними следил. Теперь уже их оставили, недостойными даже смерти. Ночью, во время привала, болезнь снова атаковала больного. В этот раз он уже не мог кричать, потому что после двух часов мучений, его голосовые связки сорвались, и он мог лишь шептать и молить о том, чтобы все это быстрее кончилось. Несмотря на все мучения, главарь оставался непреклонен, и отказывался от того, чтобы больному дали опиум. Это, и еще то, что на глазах страдающего, бледноглазый курил опиум, порвало третью струну. Умирающий сквозь боль поднялся, вызвав у всех удивление, и нацелил револьвер на голову бледноглазого, который равнодушно смотрел на него. Момент тянулся будто часы, они смотрели друг на друга, пока неожиданно в их дуэль не ворвался главарь, внезапно перешагнувший костер и забравший револьвер у страдающего. Одним движением он открыл барабан револьвера и высыпал все патроны к себе в ладонь.

Это побудет пока у меня.

Я подыхаю, чтоб тебя. А этот сукин сын курит опиум, хотя у него ничего не болит. Почему ты позволяешь ему это делать, а мне – нет?

Ну и ну. Ты решил со мной поспорить?

Да, черт возьми. Мне все равно подыхать не сегодня, так завтра. Так объясни хотя бы это.

Вот именно. Ты сдохнешь этой ночью, какой толк мне тратить на тебя ресурсы?

Больной замер. Это многое ставило на свои места, главарь не видел в нем даже человека, для него он уже был трупом. Ночью больной действительно умер. Ранним утром остальные члены отряда, как падальщики, обобрали его тело, забрав все, вплоть до ботинок. В отряде оставалось четверо, не считая контрабандистов. Болотная местность не сменялась, а дорога полностью стала непроглядной, они снова начали идти по болоту, без даже намека на то, где можно встретить хоть чью-то душу. Пройдя совсем немного после того, как они покинули лагерь, им начало встречаться нечто странное. Ветки, переплетенные между собой в необычные символы, повешенные на деревьях. К главарю подъехал контрабандист и спросил

Что это?

Ловцы снов.

Что?

Это ловцы снов. Амулеты индейцев и прочих дикарей, а так же дегенератов, которые наследуют их культуру.

Так значит тут где-то индейцы?

Нет, маловероятно. Скорее всего, наследователи их дикарских обрядов, которые пытаются защитить себя этими проклятыми ветками.

Откуда столько презрения?

Вопрос позабавил главаря.

Эти ветки их не спасут.

Идя все дальше, количество ловцов снов росло, пока почти на каждом дереве не было по одному такому ловцу. Внезапно, среди деревьев появилась протоптанная дорога, на которую вышел отряд. Несмотря на всю болотистость этой местности, именно по этому пути было идти легче всего, словно здесь ходили каждый день. Пройдя по этому пути всего полчаса, отряд увидел вдалеке здание, внешне напоминающее шалаш из веток, только этот шалаш был очень большим, и в нем легко поместилось бы человек пятнадцать. Рядом с шалашом были люди, которые замирали, как только встречали отряд глазами. Приближаясь к шалашу все ближе, люди начинали выходить из шалаша, кто-то начинал кричать и плакать, кто-то держал в руках какие-то символы из веток, словно защищаясь ими от отряда, а кто-то презренно смотрел на путников. Когда отряд подошел еще ближе, стало видно, как выглядят эти люди. Они выглядели словно дикари, заросшие и грязные, но на некоторых из них была вполне городская одежда, хоть и порванная. Говорили они на таком языке, который никто в отряде не слышал в жизни. Они постоянно издавали какие-то цокающе-свистящие звуки, вместо привычной речи. Когда кто-то из этих культистов громко засвистел, из шалаша вышла высокая фигура в животных шкурах. Лицо у фигуры было старое и неясно, к какому полу принадлежащее. В левой руке высокой фигуры была палка, с черепом на верхушке. Существо простояло напротив отряда пару секунд, совершенно не выражая эмоций, оно несколько раз ударило посохом по земле, и на третий удар, внезапно, закричало, оглушая всех в отряде. Культисты вокруг нее так же начали готовиться, чтобы громко закричать или даже напасть, как вдруг крик был прерван выстрелом главаря. Высокая фигура простояла на ногах еще пару секунд, прежде чем упасть, с простреленной головой. Культисты начали бегать и кричать, плакать и падать к фигуре, чтобы как-то ей помочь. Несколько более крепких культистов взяли труп вождя за руки, и оттянули его обратно, в шалаш. Все остальные культисты тоже пошли внутрь своего убежища, оставляя отряд в одиночестве. На лице бледноглазого вновь начала вырисовываться его дикая, маниакальная ухмылка. Он спросил у главаря

Прикончим их?

Нет.

Почему? Момента лучше не будет.

Какой смысл убивать тех, кто уже мертв?

Бледноглазый не знал что ответить, ухмылка с его лица сошла, и они двинулись дальше. Протоптанных путей больше не было, они снова двинулись вдоль деревьев и путей, о которых не знал никто из живых. Они прошли недолго, около получаса, прежде чем главарь по какой-то причине приказал всем остановиться и затеять привал. Никто не понимал причину, но спорить было некому. Через несколько часов ожидания, солнце зашло, бледноглазый вновь сидел у костра, в его руке была опиумная трубка, никто из контрабандистов уже не протестовал против этого. Когда начало темнеть, среди деревьев начали слышаться странные звуки. Главарь приказал всем сидеть смирно, не выходя за пределы лагеря. Через где-то полчаса все почувствовали запах гари, и лишь тогда главарь указал всем подняться и тихо проследовать за ним, оставляя лишь контрабандистов в лагере. В десяти минутах ходьбы от места их привала, культисты разожгли огромный костер, в центре которого располагался убитый ранее вождь. Вокруг костра бегали и приплясывали четыре фигуры, обнаженные до пояса женщины, со шкурами, держащимися на бердах. Помимо этих четырех фигур, рядом с костром стояла средних размеров линия из ровно выстроившихся культистов. Когда женщины закончили свой танец, к костру подошла невысокая фигура, подняла руку и, не успев даже издать звук, упала замертво. Главарь выстрелил, когда никто не ожидал. Культисты уставились на деревья, среди которых стояли члены отряды, повисла тишина. Когда кто-то в отряде попытался выхватить револьвер, главарь указал жестом, что этого не требуется. Все это время дикари смотрели на отряд, главарь сделал два выстрела в небо, и лишь после этого все культисты сорвались и начали бежать в разные части болота, желая как можно дальше убежать от отряда. Когда группа вернулась к лагерю, все уселись, пытаясь осмыслить произошедшее. Кто-то из отряда, едва заметно спросил себе под нос, почему было не прикончить этих культистов. Голос был настолько тихим, что вопрос был направлен скорее себе, но внезапно, за спиной спрашивающего, появился главарь и ответил так, чтобы услышали все.

Потому что они должны знать, где fiel, а где fiero.

Когда все заняли спальные мешки, а бледноглазый уже спал, видя свои опиумные сновидения, все в отряде почувствовали какое-то странное облегчение. Они поняли, что за ними больше никто не следит. Главарь же выглядел чуть иначе, чем обычно. Он больше не был спокоен, напротив, на его лице появилась какая-то схожая с ухмылкой бледноглазого черта, демонстрирующая превосходства. Он не улыбался, но что-то в его лице говорило, что он лучше тех, кто ныне должен его бояться и пресмыкаться. Они пройдут еще четыре дня, сменив свое направление с северного на восточное, чтобы двигаться в направлении Соноры. Несколько дней они будут идти по болотистой местности, которая плавно сменится на лесной пейзаж. Чем дальше они будут идти, тем сильнее начнут выцветать растения и пропадать все живое, на смену чему будут приходить мертвая земля и одинокий ландшафт, лишенный всякого разнообразия. Когда до перехода невидимой черты, очерчивающей начало Соноры, оставалось совсем немного, во время своего пути, они увидели здание. В округе все еще оставались немногочисленные деревья, которые могли, потенциально, послужить материалом для этого самого дома, а это был именно что дом. Величественный, красивый и невероятно неуместный в этом диком и безлюдном краю. Когда отряд начал приближаться к дому, их встретил забор высотой по пояс, что посмешило всех в отряде, и множество темнокожих мужчин и женщин, занятых какими-то повседневными делами. Завидев отряд, они замерли, будто их застали врасплох, а потом поспешно бросились в дом, не проронив ни слова. Вскоре, когда отряд уже зашел на территорию дома, из него вышел мужчина в белом костюме с убранными усами и не видевшем трудностей лицом. Мужчина улыбнулся и подошел к отряду, представившись сначала на испанском, а потом на английском языке. Главарь опустил вводную часть, сразу задав вопрос

Что это?

Что именно, сир?

Этот дом посреди забытых всеми мест. Диких мест.

Ох, это моя обитель. Тут живу я и мои слуги.

Слуги?

Да, сир, слуги.

Никакой я тебе, черт возьми, не сир.

Да, извините.

Все твои слуги черные. А еще мы на границе с Америкой, где за такое тебя не стали бы вешать.

О, я вижу, вы все понимаете.

Понимаю.

Отлично, в таком случае можно опустить ту часть, где я объясняю, как живу, и сразу перейти к той, где я даю вам возможность посетить мой дом и отдохнуть, после долгого похода.

Не заговаривай мне зубы. Почему ты живешь именно тут? Это не точка минутного привала или лагерь, это чертов дом. Откуда здесь покупатели?

О… Те, кому такое нужно, сами приезжают ко мне.

Проезжают почти всю Мексику, ради пары черных в свою собственность?

Видите ли, это не просто черные. Благодаря мне они делают абсолютно все, о чем их просят. Я преуспел в дрессировке этих неотесанных созданий.

Никто не понял, что именно произошло, но у всех словно натянулась кожа на ушах, как это бывает при неожиданном выстреле. Тем не менее, осмотревшись, стало ясно, что все целы, и никакого выстрела не было. Небольшую ясность внесло выражение лица главаря, которое изменилось. Вместо предшествующего равнодушия, он выражал какое-то нечеловеческое презрение к этому мужчине в белом. Это не было желание заступиться за черных или что-то в этом духе, вовсе нет, скорее это было презрение на каком-то животном уровне, словно домашняя шавка ставит себя выше волка. Главарь спустился с лошади, члены отряда и контрабандисты поступили также. Человек в белом указал на загон для лошадей и даже попытался взять за уздцы лошадь главаря, чтобы лично ее отвести, но главарь агрессивно шагнул в сторону мужчины в белом, за эту попытку, заметно напугав его этим.

Прошу прощения!

Не смей трогать мою лошадь, чтоб тебя.

Все в отряде оставили лошадей в загоне, он был большим, при том, что в нем стояла всего одна лошадь человека в белом, никто из черных не имел права ехать верхом. Когда лошадей отвели, человек в белом уже ждал отряд на входе в дом, завеса тайны отварилась, и глазам отряда предстал дом, который внутри выглядел еще вычурнее, чем снаружи. Мраморные украшения, картины и лестница на второй этаж, который был ничуть не скромнее первого.

Я редко принимаю гостей, но держу дом всегда в чистоте. Что скажете?

Главарь ухмыльнулся, после чего жестко ответил

Да лучше сдохнуть, чем так жить.

Ответ слегка шокировал человека в белом, чары его дома, которые как он думал, легко подействуют на отряд, не оказали никакого влияния. Отряд провели в столовую, богато выглядящее помещение даже по меркам дома, сразу было видно, где человек в белом предпочитаем проводить большую часть времени. Все это время в доме, словно элементы декора, всюду стояли черные, которые срывались с места и шли выполнять приказы человека в белом, по первому жесту. Отряду принесли еду, это был суп с морепродуктами. Раздалось громкое чавканье, кто-то из отряда уронил ложку, а длинные волосы с лица и головы контрабандистов плавали в поданном супе, что вызывало легкое отвращение даже у прислуг. Когда с едой было покончено, человек в белом посчитал, что настал момент его звездного часа. Он широко расставил руки и начал свою речь.

Я считаю, что делаю благое дело! Я думаю, что нет ничего полезнее, чем оптимизировать процессы, особенно если первоначально от них нет никакой пользы. Очевидно, что черные, это не более чем форма обезьян, лучше поддающаяся обучению. Вы согласны?

Нет.

Что? Я могу вас переубедить!

Главарь поднял взгляд и жестоко посмотрел на человека в белом, словно разделывая его на части.

Нет. Мы все животные, просто у кого-то язык длиннее, чем у остальных.

Человек в белом заметно сбавил темп, но вскоре снова вернулся в первоначальное положение духа. Он указал на чайник и черная девушка, стоявшая рядом с чайником, поставила его на огонь.

Думаю, я знаю, как вас можно позабавить.

Навряд ли.

Когда чайник начал истошно кричать, показывая, что вода в нем вскипела, человек в белом понизил голос на несколько уровней и жестоко сказал

Возьми его в руки.

Черная девушка испугалась, из ее глаз хлынули слезы, но она, вопреки страху, смогла сказать

Но господин, я обожгусь.

Я знаю.

Девушка помедлила пару секунд, а потом резко схватила чайник за металлическое основание. Она едва заметно издала писк, от мучительной и выжигающей боли, из ее глаз продолжали течь слезы, но все, кроме человека в белом, продолжали молчать. Человек в белом, в свою очередь, раздавался смехом. Главарь явно утомился от всего происходящего, так что он равнодушно сказал

Хватит. Брось этот чайник.

Девушка ждала команды с самой первой секунды ее мучений, так что после этих слов, она сразу бросила чайник на пол и упала на колени, смотря на обожженные руки.

Главарь, продолжая сидеть напротив человека в белом, толкнул стол вперед, придавливая рабовладельца.

Что вы делаете?

Ты знаешь, что меня по-настоящему злит?

Нет, сир!

Меня злят идиоты, которые считают, будто в силах подчинить себе этот мир, ничего о нем не зная.

О чем вы говорите?

Главарь начал надавливать на стол, оказывая давление на массивное тело человека в белом.

Я говорю, что ты думаешь, будто управляешь этими людьми, но, если ты скажешь им прямо сейчас прикончить меня, чтобы спасти твою жизнь, они тебя послушают?

О нет…

Послушают, а? Скажи им прямо сейчас. Давай!

Остановитесь, прошу!

Буквально на мгновение главарь перевел взгляд на бледноглазого, указав ему на человека в белом. Без лишних слов бледноглазый неторопливо поднялся из-за стола, обошел человека в белом, и выкидным ножом вскрыл ему горло. Человек в белом свалился и начал ползти, пытаясь добраться до ног главаря, но прямо перед его носками с черепами, он мучительно застонал и умер. Девушка, чьи руки еще продолжали болеть от сильных ожогов, бросилась к трупу человека в белом и начала плакать уже от того, что он был мертв. Ее примеру последовало еще несколько рабов, еще большая часть черных просто разбежались по дому, желая спрятаться от отряда. Не бежал лишь один юноша, который сам подошел к главарю.

Что нам теперь делать?

Откуда я знаю.

Я бы хотел поехать с вами.

Это навряд ли.

Навряд ли возьмете?

Навряд ли ты захочешь пробыть с нами больше одного дня.

И все же, прошу вас.

Ладно, возьмешь лошадь этого ничтожества. Все равно она ему больше ни к чему.

Спасибо. И еще…

Что?

У нас есть кухарка, она белая. Это очень жестокая женщина, один раз я пролил немного вина и…

Юноша развернулся к главарю спиной и приподнял свою рваную рубашку. На спине были шрамы от кнута.

И это при том, что я почти никогда не ошибался. Есть те, кого почти регулярно наказывали, я не знаю, как они остались живы.

И все это делала эта кухарка?

Да.

Ладно.

Главарь подозвал к себе бледноглазого.

Что?

Пойди на кухню в этом гребаном замке, найти белую кухарку, она такая одна, и размозжи ей череп. Потом покажи это нашему черному другу.

Бледноглазый ухмыльнулся и пошел вдоль дома, в поисках кухни. Через пару минут по всему особняку начали слышаться женские крики, которые так же внезапно прервались. Когда бледноглазый вернулся, его руки и лицо были в крови, он указал черному юноше, чтобы он проследовал за ним, и через где-то полторы минуты они вернулись, вдвоем, к главарю. Лицо юноши было таким же печальным, в нем ничего не изменилось, но теперь его уже ничего не держало. Где-то полчаса отряд опустошал все в доме, круша и разрывая все то, что не мог с собой унести. Все рабы уже давно выбежали из особняка, так что, когда отряд поджог ковры и картины, оставляя здание сгорать, внутри уже никого не было. Когда они уезжали, за их спиной светило яркое солнце сгорающего прошлого. Ночь была тихой. Даже птиц и насекомых не было слышно. Все немногочисленные растения вокруг были высушены и мертвы. Черный юноша спал на земле и казалось, будто в таких условиях ему было комфортнее, чем в его прошлой кровати. Бледноглазый сидел у костра, вдыхая дым опиума, его лицо не выражало никаких эмоций, он был где-то далеко. Остальные члены отряда тоже были спокойны, кто-то уже лежал в спальных мешках, кто-то тихо играл в карты. Среди всех в отряде, на ногах был лишь главарь, смотрящий куда-то на восток. Взгляд главаря, так же, как и у бледноглазого, был направлен куда-то далеко, казалось, словно сейчас он в виде бестелесного духа исследует весь предстоящий путь, готовясь к тому, что ждет их дальше. Все поднялись рано утром, и через два часа пути вокруг не было уже ни одного живого растения. Пройдя еще где-то полчаса, главарь подъехал к одному из контрабандистов, чтобы узнать направление, в котором им надо двигаться. Контрабандист размашистыми движениями указал, как можно выехать к городу, после чего раздался выстрел. Контрабандист упал замертво, еще трое попытались сбежать, но отряд открыл по ним огонь, и вскоре все четверо контрабандистов были мертвы. Черный юноша сжался, не зная, что с ним будет дальше. Главарь неторопливо подъехал на своей лошади к лошадям контрабандистов, снял с лошадей седельные сумки, в которых был опиум и деньги. Деньги он раскидал, как и все ценности, которые были у контрабандистов, оставив лишь одну сумку, в которую переложил весь опиум. После этого главарь подошел к напуганному юноше и сказал ему что-то на ухо, очень тихо. Услышав сказанное, юноша перестал так сильно трястись. Весь день они ехали по однообразному пейзажу, который будто вовсе не менялся. Остановившись уже поздним вечером, всем было видно, как бледноглазого трясет. В это время он, обычно, уже курил опиум, но сейчас весь опиум был у главаря. Бледноглазый не пытался скрыть ломку, более того, в какой-то момент он просто начал всматриваться в главаря, словно без слов выпрашивая дозу. Главарь играл, он знал, что бледноглазый страдает, но делал вид, словно не замечает этого, с ухмылкой всматриваясь в костер. В какой-то момент главарь все же сдвинулся с мертвого места, открыл седельные сумки лошади и достал оттуда стеклянный флакончик с опиумом. Главарь подошел к бледноглазому, и внезапно швырнул флакон на песок, прямо под ноги. Бледноглазый как дикий пес сорвался с места, чем вызвал смех у всех в отряде. Когда он почти схватил флакон, главарь легким движением ноги засыпал флакон песком, вынуждая бледноглазого начать рыться заново, словно собаку. С лица всех в отряде не сходила жестокая ухмылка, главарь не был исключением. Бледноглазый долго не мог найти флакон, видимо он провалился чуть глубже, чем можно было предположить, из-за чего на лице бледноглазого заметно начала проявляться злоба и даже появилось несколько капель слезы. Наблюдая за всем этим, главарь сказал лишь одно.

Как забавно, во что ты дал себя превратить.

Черный юноша уже лежал в спальном мешке, отвернувшись от всего происходящего. Кто-то мог бы даже подумать, что он спит, но главарь знал, что это не так. Наконец, бледноглазый все же нашел флакон. Словно дикое животное, с трясущимися лапами, он засыпал содержимое флакона в трубку и вдохнул дым. Но на его лице больше не было той беззаботной улыбки. Наконец, когда ломка прошла, бледноглазый осознал с полной чистотой разума, что произошло. Утром все узнали, что черный юноша сбежал. Никто не был удивлен этим событием. Отряд двинулся в направлении города, которое им указал контрабандист. Дорога была не долгая, так что через два или три часа ходьбы, на горизонте начал виднеться небольшой, бедный город. На подъезде к нему отряд увидел бедную церковь с покосившимся крестом. Когда группа проходила мимо, из нее вышел проповедник, молящий отряд о помощи. На испанском священник рассказ отряду о группе подростков, изводящих людей на территории города и за ним. Священник также сказал, что сами по себе, большинство из этого отряда, это хорошие люди, но по ошибке ступившие на кривую дорогу. Священник попросил отряд помочь отпугнуть эту шайку, а взамен пообещал небольшое денежное вознаграждение. Отряд согласился. Ждать пришлось долго, около двух часов никого не было даже на горизонте, но спустя время обещанная группа беспризорников все же пришла. В ее предводительстве был юноша без глаза, не высокого роста. За его спиной пятнадцать человек, собранные скорее по случайности, для устрашения, чем для реальной пользы. Шайка встала недалеко перед церковью, не зная, как реагировать на четверых потрепанных жизнью скитальцев. Недолго переглядываясь, главарь сделал несколько шагов к группе и сказал ей громким голосом, что через минуту все, кто останется напротив него будут мертвы. Он предложил перейти желающим на их сторону, или умереть. Как и следовало ожидать, среди пятнадцати человек и вправду нашлось четверо, которые решили переметнуться. Делали они это скорее не от страха, а от понимания, в чью пользу расположены силы. Хоть численно людей в отряде было меньше, эти четверо видели куда больше, чем пятнадцать, а ныне одиннадцать случайно собранных беспризорников. Главарь этой шайки ухмыльнулся, попытался выхватить револьвер, как вдруг раздался выстрел. Главарь шайки был убит бледноглазым. У нескольких беспризорников действительно оказались револьверы, но они абсолютно неумело ими владели, и их мгновенную кончину оттягивали лишь тела тех, кто решил попытаться не дать отпор, а сбежать, осознавая, что все зашло слишком далеко. Собаки главаря тоже не были в стороне, догоняя и разрывая на части убегающих, а также хватая за руки тех беспризорников, у кого все же были револьверы. Те же беспризорники, что переметнулись на сторону отряда, тоже были вооружены, и ныне стреляли по своим прежним товарищам. Вскоре, территория церкви пополнилась одиннадцатью телами. Священник упал на колени и начал плакать, сжимая в руке деревянный крест, к нему подошел главарь, от которого священник попытался закрыться крестом, но ему не было никакого дела. Главарь ударом ноги повалил священника, удар был настолько внезапный и сильный, что священник выронил свой крест. За горло главарь поднял священника, обыскал его робу, во внутреннем кармане которой действительно был небольшой мешочек с монетами, который главарь забрал. Уходя, главарь наступил на крест, лежавший перед лицом священника. Крест сломался под ботинком главаря. Отряд двинулся дальше, зайдя в город для пополнения припасов и покупки лошадей новобранцам. Вернувшись обратно на протоптанную дорогу, из которой город покидали торговцы, отряд двинулся вдоль нее и через пару часов езды сделал остановку для небольшого дневного привала. Вскоре, на горизонте появилась фигура, рассмотреть которую под дневным солнцем никто не мог. Фигура разделилась и вот уже два силуэта шли в направлении отряда. Когда силуэты дошли, ими оказались два члена какой-то местной банды, с черепами на ремнях шляпы. Такими же черепами, какие главарь носил на носках ботинок. Диалог начал один из членов местной банды, тот, что был повыше. Он говорил на английском.

Вы убили группу местных беспризорников.

Да.

Знаете, почему эта группа могла существовать?

Не находилось тех, кто даст этим ничтожествам отпор?

Нет. Вы себя переоцениваете. Хоть слухи и бегут вперед вас, полагаю как раз это послужило причиной, почему эти четыре молокососа перешли на вашу сторону, нет. Дело в том, что эти мелкие ничтожества нам отдавали большую часть того, что умудрялись награбить.

А теперь они мертвы.

А теперь они мертвы, верно. Выходит нехорошо, в глазах жителей города и тех, кто потенциально хотел бы пойти с нами на подобные сделки. Ты знаешь, как в таких случаях восстанавливают репутацию?

Да.

Бандит пару раз медленно кивнул, оценивая отряд.

Вам следует бежать отсюда как можно быстрее. Быть может, вы даже успеете провернуть еще пару своих поганых дел, но в конечном счете на каждом из вас стоит метка, и рано или поздно вы будете мертвы. Мертвы не от виселицы или случайной пули, а только от нашей виселицы или от нашей пули. Возможно, под вашим ногами даже откроются врата ада и вас туда засосет, но даже так за этим будем стоять мы.

Почему бы вам не убить нас прямо сейчас, в таком случае?

Оба бандита развернулись, оценивая горизонт, из которого появились. Говоривший ранее бандит сказал лишь одно.

Solidaridad profesional.

Силуэты ушли. Отряд просидел около часа, прикидывая последующее направление, и выдвинулся уже вечером. Пройдя несколько часов, они решили сделать ночной привал. В небе была луна и темное небо. Звезды в небе, как случайно разбросанные драгоценные камни на столе ювелирного магазина, светились и дразнили своей недосягаемостью. Ночью главарь не мог уснуть. Бледноглазый уже спал, лежа в своем спальном мешке, рядом с которым была трубка опиума, Он тоже лежал и недвижно витал у себя в сознании. Главарь не мог уснуть, видя эти звезды и луну. Каждое полнолуние ему плохо спится, и хоть он знает причину, он не знает, как с этим бороться. Луна заходит за веки, наступает тьма. В ней главарь засыпает незамедлительно. Они выдвинулись ранним утром. Солнце, мертвая земля и песок, все было на месте, но в то же время, что-то было иначе. Небесные часы начали тикать, и каждый их тик чувствовали минимум три человека в отряде. Во время одного из поворотов, отряд, игнорируя дорогу, пошел дальше, по пустой и одинокой земле. Пройдя несколько часов, отряд увидел на горизонте силуэты. Красные силуэты с красными телами. Главарь взвел револьвер, почти не целясь, навел на них. Они были настолько далеко, что всем казалось безумием пытаться открыть по ним огонь на таком расстоянии. Главарю не было до этого дела, на его лице впервые за долгое время была видима человеческая черта, он потел. Его лицо истекало потом, когда он держал револьвер нацеленным на этих красных людей вдалеке. Когда главарь нажал на курок, он не услышал выстрела. Никто не услышал. Кажется, вся земля остановилась на мгновение, а когда снова сдвинулась с мертвой точки, один из силуэтов уже лежал на земле. Главарь дал лишь одну команду отряду и своим псам, которую, как и выстрел не было слышно. И они побежали. Весь отряд словно борясь за жизнь, развернулся от силуэтов и бежал, пытаясь убежать не от оболочек, одну из которых они поразили, а от всего того, что увидеть было нельзя. Отряд бежал так быстро, что собаки главаря начали отставать, пока не затерялись где-то за горизонтом. Никто в отряде не останавливался ни на секунду. Когда лошади начали выматываться, шпорами их заставляли бежать дальше, пока, в конце концов, лошадей окончательно не оставили силы. Отряд сделал недолгий привал, а после, не говоря ни слова, они двинулись дальше. Отряд шел весь оставшийся день, и даже когда солнце ушло за горизонт, а на его место пришла луна, отряд все равно двигался. Лишь глубокой ночью они остановились, чтобы каждый погрузился в беспробудные ночные кошмары, которые снились всем этой ночью. Утром они продолжили свой побег от невидимой опасности. Весь мир словно побледнел. Бледноглазый уже мало напоминал того, кем он был раньше. Он шел рядом с главарем молча, с вечно сухими губами и полопавшимися капиллярами в глазах. Он больше не был бледноглазым. Скорее высушенное тело на лошади, идущей рядом с главарем. Ни Он, ни бледноглазый уже не помнили, как встретились и тех, кого они убили, тоже не помнили. Больше у них не было прошлого. И будущего тоже. В середине этого дня, на земле показалась трава. Высушенная и мертвая. Все понимали, к чему все движется. Вскоре они встретят людей или даже целое поселение. Они пройдут его, а бегущая за ними смерть уничтожит всех жителей того места, в которое им не посчастливится попасть. Все было предрешено. Пройдя несколько часов пути, они обнаружили начинающиеся горы где-то у горизонта. Горы смотрели жестоко и холодно, предвещая их дальнейшую судьбу. Было что-то тревожное в блике солнца, отражении нагретых камней и растущей под ногами мертвой травы. Что-то пугающее. Раздался выстрел. Все осмотрелись в поиске его источника, но никто не был уверен, откуда он донесся. Главарь обернулся, и словно смотря в прицел, вглядывался в горизонт, в поиске нападающего. Еще один выстрел попал в голову одного из новобранцев. Отряд рванул на своих лошадях в направлении гор, вслед им слышались непрекращающиеся выстрелы. Отряд бежал недолго, всего несколько минут, прежде чем осознать, что погони за ними нет. Пройдя остаток дня во внутреннем беспокойстве, отряд сделал привал уже на более заросшей местности, хоть земля на ней и была по-прежнему высушена. Этой ночью один из новобранцев сбежал, не желая становиться жертвой того ужаса, который навлек на себя отряд. Утром никто не придал этому значения, холодно продолжая сбор, без толики удивления. Когда они выдвинулись, через несколько часов ходьбы, им послышался звук водоема. Двигаясь к этому звуку, вскоре, их глазам предстала небольшая река, увидеть которую они и не мечтали. В молчаливой договоренности они подъехали к водоему на лошадях, сняли с себя одежду и, спустившись с лошадей, вошли в воду. Вода была соленая, вызывающая зуд и ноющую боль в старых ранах и ссадинах. Но даже так никто не хотел из нее выходить. В это время, находясь в воде, главарь своим тесаком подправлял усы, ставшие за время скитаний настоящими бакенбардами. Они состриг их до вида недлинных усов, а потом одним легким движением провел себе линию по левой щеке. Тонкий порез закровоточил, и главарь погрузил лицо на уровень воды, чтобы соленой водой прижечь новообразованную рану. Продолжив путь, вскоре они вышли на протоптанную дорогу, по которой начали двигаться. К вечеру эта дорога вывела их на небольшое поселение. Приближаясь к нему, отряд ощущал немую угрозу, не понимая, где именно находится ее источник. Они перешли табличку, где должно было быть название поселение, но ныне располагалась лишь потертая древесина, и как только они это сделал, один из местных жителей, стоявший прямо на дороге, громко плюнул под копыта лошади главаря. Главарь даже не обратил на это внимания, равнодушно продолжая движение вдоль улицы. Под светом фонарного столба виднелась лестница, ведущая в местный паб. Из него, шатаясь, вышел пьяный мужчина, грубо державший женщину за руку. Не стесняясь отряда, мужчина несколько раз жестко ударил женщину в лицо, а потом ударил ее лицом о перила. Несколько белых зубов, покрытых кровью, упали под ноги мужчины. Он оттолкнул женщину от себя, и она упала на деревянный пол лестничного проема, ее голова завалилась на одну из ступеней. Мужчина вернулся в паб, оставив лежать женщину на полу. Никто не видел, чтобы она поднялась. Пройдя дальше, вдоль паба, где-то в темном переулке стали слышны чьи-то стоны и всхлипывания. Отряд оставил лошадей на входе в паб, привязав их к деревяшке, и вошел внутрь. Внутри было темно, от немногочисленных источников света в пабе, были видны лишь многочисленные злобно смотрящие на отряд глаза, и стойка. Подойдя к ней, все в отряде, кроме главаря, заказали себе что-то выпить, а после сняли несколько комнат. Отряд пробудет в городе два дня, пока не решится его покинуть, подталкиваемые ощущением приближающегося проклятия. За эти два дня, никто из жителей этого умирающего, порочного города не пострадал от рук отряда. Покидая город, они увидели группу детей, избивающих своего сверстника где-то между двумя жалко выглядящими домами. Откуда-то из соседних домов доносился пронзительный, низкий голос какой-то женщины, кричащей что-то о детях, которых уже не будет. После этих слов раздался оглушительных звук пощечины, и голос женщины утих. Покидая этот город, вслед отряда смотрели те, кто мало походил на людей. Тощие, с гнилыми зубами и желтыми ногтями, одетые, порой, в не самые жалкие одежды, но сами при этом являющиеся лишь насмешкой над родом человеческим. Отряд уходил из этого города, не убив и даже не ранив никого. Люди из этого города сами отлично с этим справлялись. Да и какой смысл убивать тех, кто уже мертв?

Последняя треть

Начался дождь. Как только я покинул город, меня начали поливать ледяные струи из недр небесных скал. Вслед нам смотрели эти нелюди, но ни у кого в отряде не поднялась рука дать им отпор. Это было хорошо. Они знали, что мертвых не убить человеческими методами. Прошли несколько часов. Зависимость бледноглазого окончательно сравняла его с диким зверем, которым я хотел его видеть. Больше никакой своенравности от него не будет. Кровавый закат опускался все ниже, как занавес в конце пьесы. Привал был на какой-то пограничной территории. Это была сухая земля, почти пустынная, но на ней росли хоть и немногочисленные, но живые деревья. Пока бледноглазый отправлялся в царство забвения, а остальные из отряда пытались уснуть, я опирался на одно такое дерево и смотрел в небо. Оно было словно покрыто порошком кокаина с тела самой дешевой шлюхи, лишенное всякого очарования, о котором говорят канцелярские идиоты, предпочитающие жизни – описание быта, приукрашенного во много раз. Эти звезды точно своим видом являли собой самые порочные проявления этого мира, выплясывая на ткани ночного неба, чувствуя свою защищенность и безнаказанность. Они смеялись мне в лицо, будучи грязью из-под ногтей какого-то ублюдка, по типу того жалкого рабовладельца. Ненависть это все, что заслуживает небесный мир. Как и земной. Вернулся в себя в середине дня. Мы были посреди пустыни, стервятники в небе нарезали круги над нашими головами. Горизонт жадно всматривался в наши тела, предвкушая, когда мы его нагоним. Это был замкнутый круг. Круг внутри круга. Наш путь. Наш случайный путь, идущий по кругу. И подобно любому циклическому пути, у него нет явного начала и конца. В конечном счете мы бессмертны. Не все, но кто-то из нас. Это было очевидно. Как может умереть фрагмент бесконечного цикла? Никак. Разве что, есть другие фрагменты, вроде нас. Тогда нас никто не защищает, и любая пуля нас может прикончить. В таком случае, одной мыслью будет меньше. И все же… Что если мы и вправду часть цикла, защищенные чем-то извне? Кто-то один из нас. Не все разом. Кто-то точно умрет. Может быть даже все. И когда на закате алого солнца начнет виднеться конец, одна песчинка перевернет небесные часы, и все пойдет заново. Я бы уничтожил эти часы. Расшиб эти небесные часы о великий небосвод. Не такой уж он и великий, в конце концов. Вообще все не такое уж и великое. У одного из мальцов от сухого воздуха пересохла носоглотка и начала идти кровь из носа, покрывая все его лицо алой кровью. Он пытался несколько раз сплюнуть и прочистить нос, но ничего не помогало. Он выглядел растерянным, в то время как остальные члены отряда даже не обращали на него внимания, кроме еще одного мальца, который ранее принадлежал к банде тех беспризорников. Он заметно ухмылялся над своим товарищем из прошлого. Алая кровь растекалась вдоль рта. Красное алое солнце. Красная алая кровь. Все слилось. Все стало красным. Снова у дерева. Снова бледноглазый в опиумных снах. Снова все в отряде пытаются уснуть бессонной ночью. Малец смысл с себя кровь во время привала, теперь его лицо было чище, чем у остальных в отряде. Лишенное пыли и пота на нем. Очищение через океаны крови. Все вновь заполнил красный цвет. Краска начала покрывать сначала деревья, потом тело бледноглазого лежавшего в спальном мешке. Краска начала стягиваться на его опиумной трубке, ранее принадлежавшей одному из контрабандистов. Она была дешевая и несуразная на вид. Грубоватое деревянное основание с небольшими царапинами, потемневшая от высоких температур чаша. Краска залила и ее. С каждым мгновением кроваво красный цвет принимал все более темный оттенок. Алый. Бурый. Черный.

Глаза не могли открыться надолго. Все силуэты были размыты и едва видны, смутные оттенки чувств выражали подобие боли. Когда я вновь открыл глаза, мы были в песке. Оба юнца были мертвы, им досталось сильнее всего. Один полностью сожжен, дотла, другой еще ползал, с наполовину обгоревшим телом. Писк в ушах сдавливает его стоны и крики. Рядом бледноглазый, он уже мертв. Его приятель в паре шагах от нас, лежит придавленный лошадью. С простреленной головой. Глаза вновь смыкаются. С усилиями они все же успешно приоткрываются, нацеленные на источник боли. Левая рука опалена до плоти. Мысли расфокусированы. За закрытыми глазами виднеются меняющиеся цвета. Алый. Бурый. Черный. Это было очередное утро. Разве что, солнце не жгло кожу так сильно. Оно предвещало наши скорые мучения, которые с лихвой компенсируют отсутствие страданий от перегрева в начале пути. Мы выдвинулись. Впереди были горы. К ним мы шли особенно медленно, будто предчувствуя, что нас ждет. Много остановок, коротких привалов. Никто в отряде уже не оборачивался, кроме меня. Я знал, что красные где-то там, отстают на день или два. Я знал, что, если мы не ускоримся, одной из ночей я открою глаза от того, что кому-то заживо срезают скальп. Когда мы дошли до горы, мы начали подъем. Шли медленно. Гора была не высокая, впрочем, упав с нее, все равно можно было разбиться насмерть. Где-то на середине подъема мы увидели вход в нутро этой горы. Вход в пещеру, который был сквозным. Я пошел первым. Летучих мышей не было. Даже пауков и прочих насекомых. Тогда и стало ясно, что мы попались. Но отступать было бессмысленно, когда последний член отряда, малец, зашел в эту пещеру. Когда глаза привыкли к темноте, стало видно, что в пещере множество мелких сквозных отверстий, как от пуль. Совсем небольших. Думаю, через них они за нами следили. По этой же причине не было летучих мышей. Они убили или прогнали их незадолго до нашего прихода, чтобы они не мешали обзору. Шаг. Еще один. И я почувствовал влагу на рукаве. От этой жидкости шел тошнотворный запах, но никто не был уверен, что это. Все подняли глаза, но ничего не было видно. Пещера кончилась. Я вышел первым. Ничего не случилось. Потом, всей толпой, начали выходить остальные из отряда. Я обернулся. В нескольких метрах, у самого верха горы, сидело несколько силуэтов с большими сосудами в руках. Они облили почти всех в отряде. Все начали бежать, но было поздно. Им вслед полетел горящий факел, сделанный наскоро из тряпок и палки. Факел догнал убегающий отряд, и один из мальцов полностью воспламенился. За ним начали гореть остальные члены отряда. Один из них побежал на меня, и лишь одного куска горящей ткани от него хватило, чтобы воспламенить рукав. Выстрел. Приятель бледноглазого лежит под убитой лошадью, которой прострелили череп. Еще один выстрел. Под убитой лошадью лежит труп. Бежать было незачем. Мы и так были как на ладони. Здесь или в паре метрах отсюда, на медленном спуске с горы. Я положил руку на револьвер. Секунда размышлений, всего одна секунда. Стало ясно, что делать. Я опускаю руки. Сначала убираю руку с револьвера. Потом с уздцов лошади. Напуганная лошадь несколько раз резко брыкается, одна из ног выпадает из стремени. Я падаю на землю. Сокрушительный удар. Вижу кровь. Рядом с головой камень. Мир гаснет. Алый. Бурый. Черный. Силуэт перед глазами закрывает солнце. Он что-то говорит мне. Смесь английского и испанского. Силуэт в новой городской одежде. Еще не пропахшей потом и кровью. В голове все еще этот омерзительный запах жидкости, которой они нас поливали. У ног силуэта обгоревший по пояс малец. Малец цепляется за ноги силуэта, силуэт с отвращением вынимает свою ногу из хватки умирающего мальца, после чего одним легким движением достает револьвер и прошивает ему голову. За спиной силуэта еще несколько человеческих очертаний. Они смеются. Силуэт подхватывает их заливистый смех. Меня несколько раз бьют по щеке, повторяя, чтобы я пришел в себя. Перед моим лицом лицо того силуэта. Тощее и обтянутое, почти как череп. Он берет мою обгоревшую руку, выбирает самый пострадавший палец, им оказался безымянный, и будто на свадебной церемонии, вдевает мой палец в какой-то перстень. Несколько слоев кожи сдираются из-за того, что перстень на пару размеров меньше пальца. Последнее, что я вижу перед тем, как вновь потерять сознание, это лицо этого человека. После этого я перевожу взгляд на перстень, на котором виднеется череп. Голова становится все тяжелее и тяжелее, пока, в конце концов, она не заваливается назад, и мир не гаснет.

Приятелю бледноглазого падальщик клювом пробил череп, вырывая куски мозга и питаясь им. Рядом cо мной труп бледноглазого, лежащий на трупе лошади. В памяти всплывает воспоминание о том, какими были его последние мгновения. Пока на наших глазах горели остальные члены отряда, а зачинщики спускались с возвышенности, мы опирались на лошадь, которой ранее прострелили голову. Я дополз до нее, после того как упал со своей. Бледноглазый же еще до меня опирался на нее. Мы были сильно обгоревшими, но ему досталось гораздо сильнее. Спаленный торс, пол лица. Он не мог даже шевелить руками. Лишь говорил.

Parece que estamos jodidos, eh? (Кажется нам конец, да?)

Никто не спрашивал откуда он, так что я продолжил на том же испанском.

Sí, parece que sí. Si me cago antes que tú, que sepas que serviste más que el resto de esos cabrones. (Да, похоже. Если я сдохну раньше, знай, ты был полезнее остальных.)

Y esas son tus putas últimas palabras? (Так это твои предсмертные слова?) Ni de coña me voy a arrastrar por una mierda de muerte. (Черт с два я буду пресмыкаться перед какой-то смертью.)

Бледноглазый опустил взгляд, и в этот момент раздался выстрел. Потом был этот чертов перстень и липкая тьма. С тела бледноглазого я сорвал несколько длинных кусков ткани, и обмотал ими израненную, левую руку. Она не могла даже сжаться. Все тела были обобраны. Ни оружия, ни тесака, ничего. Боли уже не было. Солнце было высоко в небе, будто и не опускалось. Я двинулся пешком. Издалека место нашего убоя выглядело не больше, чем черная пара точек на горизонте. Наша реальная значимость в мире. Точки напоминали собой черные глаза ворона. Они всматривались мне вслед. Мертвые. Пока я шел по высушенной земле и песку. Живой. Наверное живой. Я шел много часов без перерыва, под палящим солнцем. Губы кровоточили, капилляры в глазах полопались от сухого воздуха, кожа потрескалась и покраснела по всему телу. Местами образовывались видимые пузырчатые ожоги. Но боли не было. Правая рука, больше похожая на высушенный черный кусок плоти, так и не поддавалась командам. Я мог лишь сгибать и разгибать ее. Когда ноги начали отказываться идти дальше, я начал ползти на четвереньках, как животное. Чувство нависшей угрозы, краснокожих, никуда не девалось. Они шли за мной по пятам, и точно не остановятся, пока не увидят мой труп. Они точно знали, кого хотят видеть. Не знаю откуда, но точно знали. Появилось чувство, словно я уже был здесь, и знаю куда иду. Казалось, словно за очередным подъемом земли обязательно окажется город, прохожий или хоть что-то. И эта мысль не давала остановиться ни на секунду. За очередным возвышением скрывался бедно выглядящий дом. Поднявшись на ноги, я начал приближаться ко входу. Распахнул дверь. Пустота. Уныние. И никаких припасов. Лишь разделочный нож на столе, покрытом кровью. Значит, все же тут кто-то бывает. Взял нож, на всякий случай, сел на покрытый слоем пыли стул. Тишина. Полная тишина, лишенная даже легкого отблика чьего-то существования. Или нет? В повисшем воздухе слышался звук глухого металлического постукивания. Фантазия или явь? Стук раздается каждые три секунды. Раз, два, три. Стук. Раз, два, три. Стук. Раз, два, три… Тишина. Засасывающая тишина. От нее начинают побаливать уши. И вдруг чей-то голос. Голос за дверью. Мужской, грубый. Ему отвечает голос более юный. Испанский. Слова плохо слышны. Я, едва ступая на пол, подхожу к стенке, у которой находится дверь, сжимая в руке разделочный нож. Прислоняюсь так, чтобы, когда они вошли, меня не было видно или слышно. Голоса затихли. Металлического стука нет. Даже воздух, кажется, замер. Та же мертвая тишина. Дверь громко распахнулась. В дом вошли два человека, один побольше, с ружьем на плече, и другой поменьше. Не оборачиваясь, они прошли к центру комнаты, где лежал какой-то мешок. Малец начал что-то складывать в него, а человек постарше прильнул к разделочному столу, после чего у них завязался диалог. Не поднимая голову, малец сказал,

Buena caza hoy, verdad, papá? (Хорошая охота, да, пап?)

Sí, hijo. Ocho piezas en tan poco tiempo… no está nada mal. (Да, сынок. Восемь туш за такое короткое время — неплохо.)

Y todas bien hechas. (И все чисто сработали.)

Así es. Solo falta despellejarlas. (Верно. Осталось только содрать шкуру.)

Yo te ayudo, si quieres. (Я помогу тебе, если хочешь.)

Me vendría bien. Solo busco el cuchillo para que sea más fácil. (Помощь не помешает. Только найду нож, чтобы было легче.)

Dónde lo dejaste? (Где ты его оставил?)

No sé, creí haberlo dejado en la mesa de despiece… (Не знаю, думал, что он на разделочном столе…)

Papá… (Пап…)

Малец ошарашенно вглядывался в меня. Его отец так же удивленно смотрел. Миг оценки. Всего один миг, который будто замер. Я бы мог упасть им в ноги и просить о помощи. Мог бы сказать, что стал жертвой нападения. И они бы, наверное, даже послушали бы меня. Но их больше нет. Есть только я. Размашистым ударом ножа, я порезал лицо мальца. Отец попытался снять ружье, но очередным замахом разделочного ножа я вынудил его закрыть свое лицо руками. Несколько пальцев слетели с его руки. Словно какой-то борец он попытался схватить меня своими массивными руками за корпус, вдавливая свою голову мне в грудь. Он давил, пытаясь вжать меня в стену. Вытянув свою руку с тесаком из его захвата, я нанес несколько ударов по задней части шеи, перерубая позвоночник, словно рыбе. Его хват во мгновение ослаб, и он полетел на землю, словно какая-то груда хлама. Малец вдавливал руки в свое изувеченное лицо. В последний миг он перевел свой взгляд на меня. Я снял с отца ружье. На улице стояло две лошади, седельные сумки с которых я осмотрел в поисках припасов. Они там были. Вода, немного еды и даже небольшой набор для разведения костра, со спальным мешком из шкур. Очень достойный набор, как для обычных охотников. Я оседлал ту лошадь, что показалась крупнее, и двинулся в путь. Поздним вечером. Через несколько часов остановился и сделал привал. Звезд этой ночью не было видно. Темные тучи затмевали горизонт, будто предвещая что-то дурное. Не смыкая глаз, я смотрел на пустынный горизонт, как вдруг ударила молния. Далеко. Прошло шесть секунд, прежде чем раздался гром. По-настоящему громкий. Раздирающий саму материю мироздания своим грозным рыком. Засыпая, я представлял, что в двух тысячах метрах, прямо там, где ударила молния, краснокожие совершают свой ритуал, принося кого-то в жертву. Чтобы найти меня. Проснулся, когда было еще темно. Собрал спальный мешок, сел на лошадь и двинулся. В воздухе пахло чем-то горелым. В голову сразу же вернулся образ индейцев. Может быть, они думали, что именно этой ночью схватят меня, неожиданно отказавшись от сна. В таком случае повезло, что мне тоже не спалось этой ночью. Небо стало яснее. На нем вновь появились звезды. Белые точки на темной материи. Желтые пятна на белых зубах. Горизонт был особенным, этой ночью. Казалось, словно прямо сейчас, дойдя до него, легко можно будет сойти с земного плана, перейдя в космос. Космос был вездесущ. Нужно было лишь дойти до горизонта. И все же, не сейчас. Быть может позже. Какой толк от величия, если за тобой следует несколько десятков дикарей, готовых уничтожить все то величие, которые ты можешь обрести. Позже. Когда никого не будет позади. Когда никого не останется.

Ничего не было видно позади. Ровное пространство, без песка и даже минимальной растительности открывалось моему взору. Полное забвение. Лишь ветер был реален в этом пустынном небытие. В какой-то момент весь мир словно затрясся, будто по нему ступало нечто невидимое колоссальных размеров. Каждый шаг был тяжелее предыдущего, время между ними сокращалось, пока мир не начал без остановки трястись все сильнее и сильнее, пока вдруг не замер. Все вокруг изменилось. Я увидел кровавый восход. Солнце истекало чем-то красным, по типу крови или магмы из самых недр земли. Оно было словно обито цепями, формирующими его округлую форму. Оно агонизировало как целый живой организм, приближаясь ко мне все ближе и ближе. У него было имя. Оно было живым. От его приближения кожа трескалась, выбивался пот. Тело капитулировало. Но не я. В солнце был виден красный. Красный. Кровь из носа мальца. Очищение кровью. Паром. Опиумная трубка бледноглазого. Когда я пришел в себя, был разгар. Дня.

Солнце было другим. Не тем плотоядным и агрессивным. Это была копия солнца, без той злобы и ненависти. Это было обычное солнце. Воздух морозил кожу, хоть и был разгар дня. Только было не ясно, какого дня. Я шел вдоль невидимой линии, не останавливаясь до самой ночи. Поздним вечером я бы мог сделать привал, но почему-то казалось, словно нужно пройти еще немного. А потом еще, и еще. Лишь пройдя так несколько часов, вдалеке и вправду появилось нечто новое. Лагерь. В центре горел костер, по сторонам тела в спальных мешках и палатка. Я приближался без страха. Я знал, что не умру. Слез с лошади в паре метрах от костра. Никто даже не проснулся. Подойдя пешком к костру, я поднял лежавшую на земле бутылку. Жидкость была прозрачной и без запаха. Вода. Сделал глоток. Сел у костра. Что-то попало в лицо. Я откашлялся. Сделал вдох. Ночь. Сплюнул. Утро. Напротив меня три человека. Женщина и два мужчины. За спиной еще один. Я не знаю, откуда мне известно, что он там. Но он и вправду там. Они не агрессивны ко мне. Видимо мы уже разговаривали. Они чего-то ждали. Палатки больше нет, спальных мешков тоже. Они ждали меня. Я встал, пожилой мужчина едва заметно кивнул и все, будто по команде, начали седлать лошадей. Когда все были на лошадях, я занял место рядом со стариком, и мы двинулись.

Cuantas veces respira el caballo del eco? (Сколько раз дышит лошадь эха?)

Что?

О, я думал вы мексиканец.

Нет.

Откуда у вас такая сильная лошадь?

Что это был за вопрос?

Какой вопрос?

Твой вопрос на испанском.

Господин, я спросил то же самое, что и сейчас, на английском.

Ты уверен?

Абсолютно. Моя мать родом из Мексики, а отец из Америки. Я отлично знаю оба языка, они для меня родные. Думаете я что-то не то спросил?

Да.

В таком случае, прошу прощение.

Мы шли дальше. Я не дал ответа на его вопрос. Ни на один из его вопросов. Сознание начало затмеваться. Монотонные покачивания вводили в состояние транса. Горизонт начал темнеть. За ним весь мир. Вдруг, я вновь оказался тут. На лошади, в пустыне. Я слышал голоса. Те два мужчины, которые были в отряде, разговаривали между собой. Их слова были ясны, но суть их диалога ускользала. Я ожидал, когда они замолчат, но они не прекращали. Они говорили без остановки, смеясь, и подшучивая друг над другом. Внезапно, в их диалог вклинилась женщина. Она говорила с такой же интонацией, что и эти двое. Вскоре, включился и старик. Они все разговаривали ни о чем, смеялись или успокаивались, и уже более спокойно что-то обсуждали. Планы. Прошлое. Будущее. Отмечали вид неба и то, что пустыня сегодня не такая жестокая, как вчера. Даже пот почти не выбивается, говорила женщина. Все в отряде ее поддержали, а старик начал рассказ о каком-то своем давнем путешествии. В их голосах было что-то похожее. Какая-то общая черта. Я попытался зацепиться за эту черту. За тембр. За формулировки. Слова лились рекой. Я погружался в эту реку. С каждым. Словом. Все дальше. Шипящие звуки были волнами. Звонкие были птицами. Солнце светит сквозь веки. Впрочем, быть может, мои глаза и не были закрыты. Кто-то из этих двоих издал цокающий звук. Какой издает ключ, в замочной скважине. Какой издает птица на ветке. Какой издает. Костер. В ночи.

Что, вообще ничего?

Ну, у меня было немного воды и припасов, но этого не хватило бы на весь путь.

Подожди, а что с той лошадью случилось?

Я сам не знаю. Она вроде как от какого-то припадка слегла и не поднималась никак. Пришлось взять лишь часть того, что мог унести.

Ужас. И сколько так надо было пройти?

Больше недели.

Что?!

Больше недели. Лошадь была очень сильная, как лошадь нашего нового спутника.

Старик на пару секунд перевел взгляд на меня.

Несла на себе лишь необходимый провиант, а я ел и пил тогда мало. Желудок не был разбалован, как сейчас.

И как ты уцелел, в такой передряге?

Пройдя три дня, мне встретилась группа мексиканцев. Законники, кажется. Они согласились подвести меня до ближайшего города, куда сами двигались. Уж не знаю, что у них за дело было в том городе. С тех пор в одиночку больше никогда не путешествую. Лошади хоть и прекрасные, но слишком хрупкие, как оказалось, существа.

Как и люди.

Что?

Все перевели взгляд на меня.

Люди тоже хрупкие. Порой кажется, что даже слишком.

Я перевел взгляд на руку, которую закрывал кусок ткани.

Пожалуй, так и есть. Всем нам не хватает немного выносливости, здоровья или силы.

Старик продолжил рассказывать свои истории, оба мужчины увлеченно его слушали, а женщина подсела чуть ближе ко мне, обратив внимание на руку. Она приблизилась еще, очень близко, и едва слышно, чтобы не прерывать рассказ старика, спросила у меня

Что случилось с вашей рукой?

Обгорела.

О боже. Как она сейчас?

Не знаю.

Не знаете?

Нет.

Но если вы получили травму недавно, ее надо регулярно осматривать.

А я не осматривал.

Давайте я ее проверю.

Я не чувствую боли, чтобы у меня был повод беспокоится.

А вы вообще боль чувствуете?

Я промолчал.

Позвольте мне помочь.

Я посмотрел на ее лицо. Скитания вызывают лицевое беспамятство. Ты не помнишь всех тех, с кем, так или иначе, путешествовал, лишь фрагменты их лиц. Но ее лицо было другим. В нем не было ни одной явно выраженной черты. Ни бледных глаз, ни ненавистного взгляда. Это ввело меня в ступор. Я опустил взгляд в землю, что она восприняла как молчаливое согласие. Она взяла кусок ткани, закрывающий руку, за край, и начала медленно его отодвигать в сторону. Ее дыхание учащалось по мере того, как она оголяла рану. В момент, когда она дошла до предплечья, она вскрикнула. Все в отряде уставились на нее, я же продолжал смотреть в землю. Видел лишь ботинки. Все начали быстро ходить и что-то торопливо обсуждать. Вскоре, вокруг меня были все. Один из мужчин держал руку на весу, чтобы женщина равномерно поливала ее спиртом. Старик рядом подавал нужные для обеззараживания вещи. Чистая, насколько это было возможно, медицинская ткань и даже какие-то мази. Второй мужчина разрезал какой-то большой кусок ткани. Вскоре, этим куском ткани мне обмотали всю руку, перед этим покрыв особенно пострадавшие куски плоти на руке, медицинской тканью, а не обычной. Все время они спрашивали, не ощущаю ли я боль, спрашивали, могу ли я шевелить рукой и удобно ли мне. Они задавали вопрос за вопросом, ни на один из которых я не отвечал. Мне не было удобно или неудобно. Я даже руки не чувствовал.

Ночью оба мужчины спали у костра, а старик и женщина – в палатке. У них не было при себе оружия, на ночь они не оставляли никого сторожить. Любой желающий мог прийти к ним поздней ночью, как я, и прикончить каждого. Я сидел напротив костра, всматриваясь в бегающие силуэты. Они танцевали в этой темноте, заманивая и подзывая все ближе. Я мог бы закрыть глаза, раствориться в видениях этих искр. Мог бы взглянуть на звездное небо, мечтая, как каждая из этих мелькающих точек становится пылью под ногами. Но, пожалуй, нет. Пожалуй, этой ночью я посторожу до рассвета.

Вы что, совсем не спали?

Голос женщины этим утром был менее беспокойным, чем предшествующим вечером. Видимо, она пришла в себя, после увиденной травмы.

Нет.

Может быть, отложим пару часов езды, и вы поспите?

Это еще что значит?

Что именно?

Зачем вам ждать, пока я посплю?

Ну как же…

Повисла тишина.

Мы выезжаем. И все.

Сбор лагеря длился будто вечность. Двое мужчин и старик не могли втроем управиться со сбором палатки. Женщина обеспокоенно смотрела и вздыхала, после каждой их неудачи. Они озадачено поглядывали на меня, чего-то ожидая. Я оставался ждать около дерева. Наконец, когда сбор закончился, мы двинулись. Не прошло и пары минут, как кто-то подал голос. Вскоре, уловить нить их диалога опять стало невозможно. Я вновь начал вслушиваться в голоса. В их тембр, в их настроение. Шипящий звук снова отвел мысли куда-то вдаль. Я в пустынной вечности. Один. Окруженный пустотой, песком и пеплом. Бледное солнце светит в глаза, но его сияние слишком слабо, чтобы я морщил лицо. Где-то вдалеке раздался стук. Кажется, металлический. Стук стал громче и настойчивее, на второй раз. Стук был странным. Никогда прежде такого не слышал. Почти осознанный звук. Звук, который как бы спрашивает. Он спрашивает…

Так, а откуда вы?

Что?

Откуда вы? Мы успели уже обсудить наш дом, и всем стало интересно, откуда вы.

Ваш дом?

Вижу, вы совсем не слушали. Да, мы все одна семья, вообще-то. Мои сыновья и дочь.

И где же ваша жена?

Лицо старика заметно сморщилось от неприятных воспоминаний.

Ее не стало год назад. Какая-то болезнь забрала ее. Мы ее не вспоминаем с тех пор. Она была святая женщина. К сожалению, лучшие из нас уходят…

Раньше всех. Это верное наблюдение.

Я снова задумался. Чем старше человек, тем меньше в нем остается от человека, в этих краях. Тут старость это признак дикости. Способности выжить там, где более молодые и менее опытные умерли бы. Умерли бы, от нежелания опускаться до уровня зверя. Умерли бы… Умерли бы от…

Так и какой же ваш ответ?

А если я скажу, что у меня нет дома и места, из которого я прибыл?

Но ведь у всех есть дом.

Нет. Пожалуй, нет. Вся земля, это одно чрево, выплюнувшее меня на свою неблагочестивую почву. Сквозь ненависть и презрение я несу свое существование, лишенный возможности умереть.

Лица всех в отряде похолодели от ужаса. Кажется, лишь старик понял из этой речи чуть больше остальных. Конечно. Не зря же он старик. У нас есть нечто общее. Поэтому он понял. Поэтому он меньше испугался. Лишь через несколько часов молчаливой езды, они возобновили свои разговоры. В прочем меня они больше к ним не подключали. До самого вечера я вдумывался в слова, сказанные собою же. Правда ли я бессмертен, или сказал это лишь, чтобы припугнуть этих оборванцев. Я не знаю. Пожалуй, в глубине души, я и вправду верю в то, что меня что-то защищает. Не какое-то нелепое божество или символ, не долг или вера, будь я проклят, нет. Это что-то другое. Что-то холодное. Что-то касающееся кожи в ночи, своими холодным, металлическими пальцами. Что-то механическое. Построенное кем-либо. Или. Без кого-либо.

Утром какого-то из дней, лица всех в отряде изменились. Они стали грязные и пыльные, уставшие и без какой-либо легкости, присущей во время нашей первой встречи. Они все устали. Я не знал, сколько мы скитались, но, видимо долго. Во время сбора я никого уже не ждал. Действия стали оточенные. Мы вновь на лошадях. Мы вновь у костра. Мы вновь…

А какая мечта у вас?

Почему ты спрашиваешь?

Просто мы все уже рассказали о своих. Я хочу добраться до дома, сыновья хотят перебраться в Америку, а дочь остаться со мной, заниматься фермерством. Чего же хотите вы? Ради чего прошли с нами весь этот путь, и что вас ждет в его финале?

Я хочу, чтобы все это кончилось.

Что именно? Вам неприятна ваша жизнь?

Нет. Вслушивайся в каждую букву. Все. Это.

Так вам противен весь мир?

Да. Все его устройство противно моему нутру. Я оказался его механизмом, вынужденный скитаться с вами, чтобы в нужный момент вновь сыграть свою роль. Роль палача. Роль убийцы. Свою роль. Когда я чувствую, что мне не опротивели убийства, я понимаю, что это из-за того, что они не могут мне опротиветь, как не может шестеренке опротиветь вращаться вокруг своей оси.

Сколько на вашем счету?

Я рано перестал считать их. Сотни? Тысяча? Возможно, даже больше тысячи. В каждом городе, за несколько недель или даже месяцев до нашего прибытия, нас знали в лицо. Но люди были так напуганы, так шокированы нашим приходом, что каждый раз делали вид, будто не знали кто мы. Я вижу на плакате свое лицо, вижу подчеркнутую кем-то надпись мертвым, вижу награду за свою голову, на которую можно было бы с нуля выстроить собственное чертово имение на болотной трясине, но никто, никто из них не осмеливался дать нам отпор. Я ходил в одиночку по городу, где было несколько десятков законников. Каждый из них мог занять место на крыше, в темном переулке или где-либо еще, и прострелить мою чертову голову. Но никто этого не сделал. Они успокаивали себя логическими доводами, думали про себя, что, убив меня, остальной отряд свихнется и уничтожит город, но все это был лишь самообман. На деле, они боялись, что как только я умру, как только в моей голове появится отверстие от их пули, из этого отверстия мгновенно вылетит рой москитов, насекомых и змей, уничтожающих, рвущих и проклинающих все на своем пути. Они не видели во мне живого человека. Ведь я не был. Живым. Человеком. Из крови, пущенной мною, мог бы наполниться океан. Но мне не хватило бы и океана, чтобы крещением смыть с себя всю грязь земного мира.

Вновь все шокированы. Вновь старик понимает немного больше.

Убийство всегда забирает что-то внутри. Я воевал, так что думаю, знаю, о чем вы говорите. Я убил, впервые, в четырнадцать. Я был так молод, так заряжен и энергичен. Я хотел поскорее ринуться в бой, думая, что хотя бы так моя жизнь обретет смысл. Умру я или останусь жив, для меня не имело существенного значения. Я просто не хотел жить просто так, без смысла. И это пугало сильнее страха смерти. Я убил, подумал, что ничего не изменилось. А потом, резко осознал, что мне опротивели люди. Такие же идиоты солдаты, вроде меня. Но особенно мне опротивели мирные жители, не знающие вкус крови. Я учился жить с ними рука об руку, когда нас распустили, но так и не достиг в этом успеха. Они казались просто. Скотом.

Скот это хорошее слово. Оно отражает наше реальное отношение к вещам. На самом деле мы ничего не теряем, убивая. Мы просто начинаем видеть больше. И от этого чувствовать. Меньше.

Старик начал что-то говорить в ответ, но я смотрел не на него, а на солнце, за его головой. Это было то самое хищное, жестокое солнце в цепях. Оно плыло по океану небес, приковывая к себе взгляд. Я смотрел на него, а в сознании возникали образы отряда, сожженного и застреленного, схваченного врасплох и убитого. Последним что я увидел, была моя рука. Последнее, перед тем как боль вернулась. Вокруг меня бегают тела. Я не различаю голоса, не различаю их движения и их цель. Я не даюсь им, но всем вместе им удается меня удержать. Чувствую на руке холод. Он еще сильнее подчеркивает жгучую боль. Мазь или спирт, ткань или чистая плоть. Я не знал, что они делают. Я хотел вбиться головой в песок. Хотел, чтобы в песке оказался камень, об который я бы раскроил себе череп. Боль невыносима. Я кричу. Они закрывают уши от крика, настолько он пронзителен. Я вижу ее лицо. Я вижу за ее лицом солнце. Я вижу тьму. Вижу. Тьму.

Открыл глаза поздним вечером. Чья-то рука на лбу. Я подскочил. Женщина заметно испугалась.

Извините. Я думала, что облегчаю этим вашу боль.

Я не ответил. Сел рядом, старался не смотреть на руку. Женщина же явно на нее пятилась.

Она еще болит?

Не знаю.

Вам еще трудно прийти в себя?

Нет. Я просто не хочу вникать в свои ощущения.

Но если с ними разобраться, жить станет проще.

Жить никогда не становится проще.

Мы сидели на плотной ткани, покрывающей песок. Все остальные уже спали. Старик в палатке, двое мужчин около костра, в спальных мешках. Что-то коснулось плеча. Это были волосы. За время скитаний они отрасли. Чувствую касание на шее. На волосах. Пальцами она расчесывает их, а потом заводит за уши.

Так они не будут вам мешать. Во всяком случае, не так сильно.

В воздухе тишина. Секундная пауза. Выстрел.

Вы очень красивый.

Затмение. Я беру вещи. Они спят. Сажусь на лошадь. Они остаются позади. Я не оборачиваюсь. Не смотрю назад. Не смотрю. Никуда.

Один, посреди пустоты. Лишь песок и солнце. Ни души. Лошадь идет медленно. Каждый шаг дается с трудом. Ткань слетела с руки, оголяя сожженную плоть. Сквозь усилия безымянный и средний палец сгибаются. Остальные никак не реагировали. Я двигаюсь. Делаю привал. Двигаюсь. Вновь делаю привал. Время течет вместе с потом. Неконтролируемо и безудержно. Не знаю, сколько дней осталось позади. Быть может, слишком много, чтобы имело смысл продолжать считать. Я вижу вдалеке силуэты. Они плетутся по раскаленному песку, едва поднимая ноги. Я достаю револьвер, нацеливаюсь на один из них. Палец сгибается. Склейка. В руках нет пистолета. Силуэты тоже пропали. Я один посреди пустыни. Один, посреди пустоты. День сменялся ночью. Ты никогда не знаешь, что будет через секунду. Ты делаешь шаг поздним вечером, во время привала, и вдруг осознаешь, что это уже другой вечер. Но ты не знаешь, какой именно это вечер. Прошел ли день, два. Может быть, это вообще вчерашний вечер. Может быть. Костер в ночи был красным. Мой орнамент ненависти и убийств. В нем я видел очертания человека. Он был в грязной одежде, больше похожей на порванную ткань, покрывающую тело. Его лицо оставалось от меня скрыто. Я на лошади. Солнце в небе вновь эта блеклая копия. На нем нет цепей, нет той хищной ненависти. Нет ничего живого. Видимо, я все же один. Один, посреди пустоты.

Пустыня дышит. Я слышу ее голос. Она просит остановиться. Просит, оставить свой путь. Она просит остановиться, лечь на песок и стать его часть. Я сплевываю и иду дальше. Вижу чей-то силуэт вдали. Лошадь сопротивляется. Я заставляю ее подойти к силуэту. Человек в разорванной ткани, чье лицо не видно. Завидев меня вдалеке, силуэт выбегает мне на встречу. Я иду к нему медленно. Мне не страшно. Я знаю, что не умру. Силуэт бежит, спотыкается и падает на песок. Лежит на нем мгновение, после чего вновь поднимается и бежит ко мне. У ног лошади он падает на колени.

Я так долго вас искал!

Кто ты?

Я знаю, вы меня не видели, но я хорошо вас знаю. Я долго знаю вас, и даже некоторых из тех, кто был в вашем отряде.

Что тебе нужно?

Я пришел, чтобы вернуть вам то, что ваше по праву.

Силуэт просовывает руку под ткань и достает оттуда тесак. На нем хорошо знакомые выгравированные буквы. Мой тесак. Он протягивает его, как подношение, и я беру. Ножны долго пустовали.

Это еще не все!

Я всматриваюсь в него, не моргая, он не двигается. Воздух распыляет песок, и пыль летит мне в глаза. Я закрываю глаза, на мгновение, открываю, и вот у силуэта в руках револьвер, со знакомыми потертостями. Он держит револьвер в обеих руках, протягивая его мне, как мессии. Я протягиваю руку, чтобы взять револьвер, силуэт кладет его мне в руку. Я хочу убрать револьвер в кобуру, как вдруг силуэт хватает меня за рукав.

Что толку от дыма без огня.

Из рук силуэта падает горсть патрон, на мою руку. Я заряжаю барабан, силуэт увлеченно за мной наблюдает. Вдруг, в голове всплывает то жестокое, хищное солнце, и я внезапно спрашиваю

Что мне мешает тебя прикончить? Прямо сейчас.

Раздается пауза. Силуэт делает долгий вдох и внезапно отвечает

Ничего. Напротив, так будет лучше. Это значит, что еще есть шанс, и не все потеряно.

Отточенным движением я взвожу курок, нацеливаюсь на голову силуэта, и за секунду до выстрела, вижу его ухмыляющийся оскал. Раздается выстрел. Силуэт падает замертво. Крови нет. Предсмертных хрипов тоже. Я двигаюсь дальше. Двигаюсь, уже зная, что ждет впереди.

Скитания кончились. За очередным возвышением из песка я вижу группу людей. У них много провианта, они говорят и активно жестикулируют. Было очевидно, что они покинули город совсем недавно, и еще полны жизни. Я жду, когда они скроются за горизонтом, после чего начинаю идти в обратную от них сторону. Ночью в костре я ничего не видел. Очертания того человека пропали. Впервые, я ложусь на спальный мешок. Впервые, я закрываю глаза. Впервые, я засыпаю. Впервые, за несколько месяцев, или даже лет. Проснулся ранним утром. Сердце рвется наружу, пот пробивается сквозь кожу. Я чувствую, что индейцы рядом. Не собираясь после привала, оставляя недопитый бутыль воды на земле, я рвусь на лошади в неизвестность. Бегу на ней так долго, как только могу. У лошади кончаются силы, я ее стегаю, и она продолжает бежать. Когда у лошади совсем кончаются силы, я перехожу на медленный темп, все равно не останавливаясь ни на секунду. Я не знаю, как близок был к смерти этим утром, но было ясно, что ближе, чем за последние несколько дней. Солнце высоко в небе. На горизонте возвышенности и горы. Через несколько часов ходьбы я дохожу до одной из гор. Взбираюсь все выше и выше, пока не поднимаюсь до самого ее верха. Осматриваюсь. В небе падальщики, на земле песок и сухая земля. На фоне всего однообразного пейзажа виднеется лишь небольшая черная точка. Я оборачиваюсь. Где-то там, за горизонтом, стая диких краснокожих бежит за мной, мечтая срезать мой скальп. Днем и ночью они молятся своим грязным богам, жалким звездам и презренным духам. Каждую ночь они то нагоняют меня, то отстают. Их существование почти призрачно, едва уловимо. Многие и вовсе бы засомневались в их реальности. Да, многие. Но не я. Я беру уздцы и выдвигаюсь за черной точкой на мертвой земле. Земле, кровь на которой застыла настолько плотным слоем, что превратилась в горы и холмы, по которым я иду. Не зная устали.

Я спускаюсь с горы, иду по земле. Больше не оглядываюсь. Точка продолжает ускользать от моих глаз, но я все стремлюсь к ней. Порой, она совсем пропадает. Иногда же, она становится виднее, и я продолжаю двигаться к ней. Под конец дня точка загорается ярким пламенем, и я дохожу до нее. У костра лежит мужчина. Короткие волосы, убранный внешний вид. Он спит, в его руках нет оружия, как и вокруг него. Его лошадь имеет белый окрас, она спит так же крепко, как хозяин, ни к чему не привязанная. Этот человек выглядит умиротворенным, почти нереальным в этом месте. Секундный порыв злобы вынуждает меня одним движением выхватить револьвер, и нацелиться ему на голову. Я взвожу револьвер, но за секунду до выстрела, пелена спадает с глаз, и я убираю револьвер обратно. Почему-то мне кажется, что я должен знать, почему он заслуживает смерти. Я делаю вдох. Ночь. Сплевываю. День. Мы на лошадях, оба молчим и двигаемся, сами не зная куда. У этого человека действительно нет оружия. Его одежда выглядит заношенной, но целой. Никаких разошедшихся швов или дыр. Никаких признаков выживания на его одежде. Лишь изношенность от длительного ношения. Солнце высоко в небе. Я стегаю лошадь, и мы ускоряем темп. Двигаемся несколько часов. Мы останавливаемся около подъема на очередную гору. Видим вход в шахту. Мы стоим несколько минут в паре метрах от входа. Из шахты выходит грязный и потный старатель. Я навожу на него револьвер. Безымянный спутник перевод обеспокоенный взгляд на меня.

Тебе не нужны ценные металлы.

Нет.

И деньги за них тоже.

Я промолчал.

К чему тогда это? Оставь его.

Я вновь не ответил. Испуганный старатель смотрел на меня своими бледными глазами, не зная, что делать. Повисла тишина. Старатель потянулся к чему-то в своем кармане, и в этот момент я выстрелил.

Проклятье. Он же не за револьвером потянулся, черт возьми.

Это уже не важно.

Безымянный несколько секунд всматривался в мертвое тело старателя, не зная, что сказать. Придя же в себя, мы вновь двинулись.

Мы скитаемся несколько дней. Кажется, мы ходим по кругу, то выходя на протоптанные пути, то так же беспричинно сходя с них. Каждый вечер безымянный придумывает новый способ себя занять. Он то сжигает какие-то записки, которые носил ранее в седельных сумках лошади, то напевает что-то, то вовсе закрывается в себе и начинает о чем-то тревожно думать. Тянувшиеся дни помнятся очень смутно, лишь фрагментами и эпизодами. В основном пустыми. Мы идем по пустыне. Безымянный потеет, я же ощущаю ледяное дуновение ветра. Солнце, высоко в небе, завораживает безымянного своим величием, а я же смотрю на него презрительно, так же, как и на звезды. Одним из вечеров тлеют страницы с чьими-то письмами. Другим же вечером, безымянный сам что-то пишет, после чего бросает исписанный лист на песок. Он замечает мое недоумение, и объясняет, что, если в этом листе есть хоть что-то ценное, его наверняка найдет тот, кому оно понадобится. Так продолжаются несколько дней. Кажется, словно цивилизация и мир уходят от нас с каждым нашим шагом, оставляя лишь пустоты. Возможно, они были правы, когда придумали ад. Возможно, кому-то просто взбрела в голову случайная идея, которая иронически оказалась реальной. Возможно, мой труп валяется обглоданный стервятниками, а все происходящее лишь предсмертная агония в моей голове, или наказание за все то, что я сделал. Я ни о чем не жалею. Если есть ад, значит, есть бог. Бог не ненавидит животных. Так с чего бы ему ненавидеть меня.

Одной из ночей всюду были видны звезды. Они светились и падали, тухли и вновь загорались. На каждую из них я смотрел сквозь презрение и от чего-то невиданную боль. Словно каждая из этих звезд является частью всего того цикла, в котором я существую. Словно каждая приложила усилия, чтобы сделать существование невыносимым и тягостным.

Наверное, нет ничего красивее звезд, на всем свете. Звездное небо над нами и…

Выстрел. Безымянный падает, пуля прошибла его череп насквозь. Когда его тело падает, в последний миг, я успеваю взглянуть ему в глаза. В них нет даже толики презрения, лишь пустота и непонимание, на отдалении гаснущего разума. А я же смотрю на него холодно и презренно. Теперь я знаю, почему он должен был умереть.

Я осматриваю седельные сумки лошади, принадлежащей безымянному. В них нахожу записки. Наверху лежат новые записки, написанные им прошлой ночью. Стихи. Я откладываю стихи в сторону, добираясь до записок, на самом дне сумки. Они запечатаны, на конвертах видны даты. Лишь легкий порез сверху показывает, что письма распечатывали. Я начинаю с самого давнего.

Нам тут очень хорошо. Не думала, что Рите так понравится этот дом. Тут два этажа и чердак, очень много места. Я убрала твою комнату, хоть ты просил этого не делать, извини. За то я нашла ту книгу, которую ты давно не мог найти. Каждый день, смотря на нее, не могу не думать о тебе. Ты ею зачитывался, как же ты, без нее сейчас. В любом случае, наш переезд из Америки был лучшим решением. Я не хочу вспоминать прошлое, да и тебя оно тревожит, я знаю, но просто хочу сказать, что если бы не ты, то ничего бы не вышло. Люблю тебя. Твоя Д.

Рита последние пару дней совсем без настроения. Не знаю почему, возможно еще не привыкла к новому дома. Хотя, она утверждает, что дело не в этом. Я не знаю в чем еще может быть дело. Тут хорошо, каждое утро я просыпаюсь от пения птиц или солнечного света. Раньше, я бы могла лишь мечтать об этом. Рите же, кажется, этого мало. Я понимаю, она почти ничего не помнит о том страшном времени, она была совсем маленькой. Я постараюсь переубедить ее. Жду, когда ты сможешь присоединиться к нам. Мы скучаем. Твоя семья.

Рита опять устроила мне истерику. Говорит, что ей не нравится это место, и что ей не по себе в нем, будто вот-вот произойдет что-то плохое. Я думаю, это из-за того, что она не знает, что произошло и почему ты сейчас не с нами. Я объясняла ей все это давно, когда она была маленькой, и пыталась сглаживать углы. Сейчас ей этого недостаточно. Как думаешь, ей надо рассказать правду? Твоя Д.

Поступила, как ты сказал. Я рассказала все как есть. О побеге из Америки, о том, как ты спас беременную негритянку от рабовладельцев, и вывез ее в Мексику, как тебя схватили за незаконное пересечение границ, а я, с девочкой трех лет, смогла сбежать, благодаря тебе. Когда Рита все это слушала, она заплакала. Я обняла ее. Она извинилась за все, что наговорила днями ранее. Я думаю, теперь все будет хорошо. Твоя Д.

Вся неделя без происшествий. Рита начала смелее выходить из дома и помогать мне по хозяйству. Даже не знаю, что еще писать. Мы счастливы. Лишь тебя не хватает. Жду тебя, отсчитывая каждый день. Вечно твоя Д.

Письма кончились. Я вспомнил о тех письмах, что безымянный сжигал. Решил осмотреть его тело. В нагрудном кармане был кусок вырванной страницы. На нем было лишь два слова. Люди в черном. Края вырванного куска страницы сожжены. Я бросил листы в костер. Все. Прикончил лошадь безымянного. Оседлал свою и двинулся. Его тело я оставил на земле. Шел несколько дней. На горизонте появились горы, к которым я начал приближаться. Я шел к ним еще несколько дней, но они оставались так же далеко. Казалось, словно их вовсе нет, и они не больше, чем мираж. На земле начали чувствоваться вибрации. Поздней ночью я увидел костры в темноте. Приближаясь к ним, я увидел кочевников. Около сотни человек. Все говорили на испанском. Они делали привал. Я снял со своей лошади седло, бросил его на землю и сел около костра. Так сидело множество кочевников, у которых была своя лошадь. Кто-то жарил мясо над пламенем. Вокруг бегали дети, и лишь взоры матерей контролировали их. Вокруг был гул, переплетающий в себе десятки голосов. Внезапно, в моей голове вспылили образы индейцев, убивающих всех этих кочевников. Эти индейцы мало походили на людей. С полностью красной кожей, двигающиеся исключительно на своих четверых, сгрызающие со своих жертв скальпы. С прозрачно-белыми глазами. Все эти люди были обречены. Я отметил их своим присутствием, для индейцев. Своим запахом. Я поднялся, накинул на лошадь седло и двинулся дальше. Этой же ночью я, наконец, смог дойти до горы. Начал по ней взбираться. Вскоре, мне открылся вид на всю бескрайнюю пустыню. Обернувшись же, я не увидел ни одного костра. Лишь две белые точки в ночи. Под навесом смеющихся. Звезд.

Я сделал привал на этой горе. И я не знаю, что это были за точки, но, когда я закончил разводить костер, их уже не было. Может быть, это и вправду были индейцы, прикончившие всех кочевников, и следующие за мной. Но мне было страшно. Даже если они отставали всего лишь на несколько часов, и эта ночь была моей последней. Даже, если все, что было обещано дальше, всего лишь самообман и ложь. В конечном счете одни скитания, по опаленной земле, сменились бы другими. И я бы даже не заметил этой смены. Как не заметил то, что я уже еду на своей лошади, под нависающим солнцем. Чувство того, что все происходит уже после моей смерти, почему-то, казалось особенно острым сейчас. Может быть так и есть. Я не знаю. Я знаю лишь то, что будет впереди. Но я не знаю, умру ли я после того, что случится, или я уже умер, и все происходящее лишь обман. Пустые события без смысла и цели. Впрочем, нет никакой разницы. Даже, если я уже мертв. Даже, если в один момент все станет очень странным и неправдоподобным. Даже, если это будет значить, что я умер. Как минимум, моя история кончится. Пусть и ненастоящая. Мои точки будут расставлены. Мои звезды будут уничтожены. Ненастоящие. Мои. Звезды.

После нескольких дней скитаний я наткнулся на небольшой отряд из шести человек. Я нагнал их днем, чем ввел их в недоумение. Один из них, тот, кто представлялся главарем, навел на меня револьвер своей трясущейся рукой и приказал представиться. Я оказался быстрее. Выстрел, и вот его лошадь валиться замертво, прижимая ему ногу. Он выронил револьвер, а его отряд из еще пяти человек, смотрел и не знал, что делать. Я спустился, надавил на труп лошади, этот нелепый лидер закричал, и начал молить о пощаде, когда я навел револьвер на его голову. Его труп я оставил в этом нелепом положении. Остальные начали следовать за мной, потеряв свой единственный ориентир. Слабая паства, следующая за церковником, чью религию им не дано понять. Ночью, в огне, я вновь увидел силуэт в изодранной одежде. Лишь его силуэта мне хватило, чтобы я понял, что нужно было сделать. Утром я выдвинулся один. Не потому что встал раньше. Остальных.

Солнце вращалось в небе, как медный лист. За спиной осталось много дней скитаний. Может, недель или даже месяцев. Солнце напоминало своим движением падающий на землю силуэт, катящийся кубарем. В сознании всплыли воспоминания с парома. Это не было сожаление. Это не было отчаяние. Это был текущий сургуч в венах, прожигающий пульсирующим холодом и теплом. Я закрыл глаза, а открыл таким же днем. Только, каким из…? Сил больше не было. Я взял револьвер, взвел курок, вставил его себе в рот, дулом вверх, и выстрелил. Я почувствовал вкус крови и воспоминаний, стекающих со стенок черепа мне в глотку. Я сплюнул. Ночь. Я у костра. Рядом два спальных мешка, в них спят два брата. В пяти шагах от костра палатка. В нем дочь и отец. К горлу подкатил ком. В ушах запищало. Любой ценой все это захотелось прервать. Но я не знал как. Костер успокаивающе потрескивал. Я попытался успокоиться. Взял лежавшую рядом с костром ветку, и пошевелил ею угли, после чего бросил эту ветку в пламя. Я зажмурил глаза и резко их открыл. Тот же вид. Глаза запеленала злоба. Я дал себе пощечину. Еще одну. Из носа пошла кровь. Я упал на песок. В песке был камень. Я вспомнил свое желание, когда мне перевязывали сожженную плоть на руке. Я опрокинул голову и ударился ею об камень. Еще раз. Левый глаз залила кровь. Прицелился лбом и вновь совершил удар. Во рту вновь появился вкус крови. Я поменял направление камня, положив его острой стороной к себе, переместил голову чуть левее, чтобы камень был на уровне глаза, сплюнул и в последний раз закинул голову. Голова летит на камень. Боли нет. Все вокруг потеряло свой тон. Я открываю глаза. Рядом со мной та женщина. Она поправляет мои волосы. Произносит те самые слова. Я прижимаю руку к ее лицу и целую. Сначала она смотрит удивленно, но потом закрывает свои глаза. Как и я. Тепло. Легкое покачивание. Я в последний раз открываю глаза. Медный лист все так же вращается в небе. Пустыня все так же не кончается. Я все так же иду. Уже не веря в предначертанное. Проверил патроны в револьвере. Одного не хватало.

Город и миф

Когда главарь дошел до затхлого дома, он вновь погрузился в размышления о природе своего видения. Он не знал, правда ли этот дом существует, и правда ли есть место, в этом выжигающем аду. На подходе к дому он увидел две точки, которые издалека принял за камни или груду мусора. Ими оказались тела. Мужа и жены. От времени, которое они пробыли на песке, их тела мумифицировались. Вернее то, что от них осталось после того, как падальщики их обглодали. Главарь начал двигаться в уже знакомом направлении, пусть и знакомом не ему. Поэтому через несколько часов езды, он, вскоре, наткнулся на город. Когда главарь увидел стены города и дома, построенные рядом с ним, на секунду, он остановил свою лошадь и задумался о том, чтобы вновь сделать то, что сделал днем ранее. Выхватить револьвер и прервать все, разом. Не потому, что ему было больно, страшно или мучительно, но он просто ощущал в этом городе обман. Обманчивая действительность была, в глазах главаря, не более чем чьей-то зловещей шуткой, которая, как только он войдет в город, перестанет существовать. Неприветливые лица встретили его на подъезде. Никто не хотел видеть в этих местах чужака, тем более смутно напоминающего человека с объявлений. Успокаивало местных жителей лишь то, что с ним не было безумного отряда, который вместе, стоил как несколько голов главаря. Среди всех домов, расположенных на подъезде к городу, он выявил один, ничем не примечательный. Подъехав к нему на лошади, главарь спешился и подошел к деревянной, шаткой двери, в которую постучал.

В дверном проеме появился фермер. У него была обожженная рука, прямо как у главаря, и шрам на лице. Фермер несколько секунд простоял в ступоре, после чего все же произнес заветные слова.

Кто ты?

Обычный путник.

Не похоже на то.

Может быть тебе виднее.

Что ты хотел?

Воды.

Предлагаешь пустить мне тебя в дом, когда какая-то банда дикарей уничтожает целые города, а какие-то безумцы, следуя их порочному завету, совершают убийство за убийством?

Именно это я и предлагаю сделать.

Фермер промолчал несколько секунд, после чего неуверенно произнес

Прости, но я не уверен, что у меня хватит духу пустить кого-то к себе домой, после таких новостей. Вдруг ты меня прикончишь и заберешь все нажитое? Кто меня защитит?

Я просто хочу воды. Выпью и уйду. Мне нечего брать у фермера.

Знаешь, если бы у тебя не было усов, я бы счет наши сходства, этот шрам на лице и обожженную руку, подозрительным и жутким совпадением.

А еще ты англоговорящий фермер в Мексике.

Это тоже верно. Видно, сами звезды определили нашу встречу.

Ты даже не представляешь, насколько правдивые слова ты говоришь, верно?

Что?

Потом поймешь.

Ладно. Но все это очень странно.

Да, пожалуй. И все же, могу я выпить воды?

Фермер внезапно изменил выражение лица на более благосклонное. Внутри него что-то переменилось.

Знаешь, я обычный фермер, и не часто у себя принимаю гостей, но почему-то именно тебе я не могу отказать.

Войдя в дом, фермер пошел за чайником, в котором была вода, а главарь остался в прихожей, спрашивая в след

Так как ты назвал ту банду?

Не помню уже, а что? Слово понравилось?

Нет. Более того, я спрашиваю, не потому что я забыл, как ты их назвал. Я хочу услышать это слово именно от тебя.

Фермер вернулся с чашкой воды, задумчиво всматриваясь главарю в глаза, и протягивая ему чашку с водой.

Дикари. Я назвал их бандой дикарей.

Главарь взял стакан.

Знаешь, что я слышу, когда ты произносишь это слово своим ртом?

Не знаю, что же?

Главарь залпом выпил всю воду.

Я слышу лай, который должен принадлежать дикой собаке, но он исходит из уст овцы.

После этих слов главарь протянул стакан обратно в руки фермера.

Я бы следил за языком, на твоем месте. Ты мой гость, не я твой. И не ты мне одолжение делаешь.

Это нелепые категории, вне которых ты не можешь мыслить, правда?

Губы фермера сжались и он, сквозь заметное отвращение, произнес

Не хочешь занять место в гостиной? Там есть удобное кресло. Вижу, ты изрядно устал после долгой дороги.

Почему бы и нет.

Главарь проследовал в гостиную и занял место в кресле, напротив которого было еще одно, такое же.

Фермер немного задержался, но очень быстро пришел к главарю, сел на второе, такое же кресло, с револьвером в руках, взвел курок и нацелился на лицо главаря.

Я знаю кто ты.

Навряд ли.

О нет, я точно знаю кто ты. Ты главарь той чертовой банды. И на твоем счету много убитых.

Пожалуй.

Ты жалкий дикарь. Ничуть не лучше краснокожих. Но даже у них есть вера. А во что веришь ты?

Ты думаешь, я должен во что-то верить?

Да. Я вижу твое тату.

Главарь ухмыльнулся.

Что оно значит?

А ты как думаешь?

Цикада. И перевернутая пентаграмма. Ты слуга дьявола.

А что значит цикада, по-твоему?

Перерождение.

Верно. Порочное перерождение.

Ты сам дьявол.

Нет. Мы все. Мы все замкнуты в этом цикличном существовании. Я лишь хочу его прервать.

Что ты несешь?

Каждый из нас живет свою чертову жизнь неисчисляемое количество раз. Я хочу это остановить. Я хочу заглушить страдания, уничтожить все, что их повторяет.

И ради этого убиваешь десятки невинных?

Возможно, их смерть станет последней, в этот раз.

Не тебе вмешиваться в планы господа.

Не тебе мешать планам высшего существа.

Ты высшее существо? Ты жалок. Ты как прокаженный, в порыве безумия и отчаяния, убивающий всех на своем пути. Ты вызываешь лишь жалость.

Ты считаешь, что ты лучше, правда? Ты думаешь, что, проживая свою ничтожную жизнь, обрекая себя на вечное повторение, ты хоть чем-то лучше меня? Это ты жалок. Это твоя жизнь будет лишь ступенью на пути чего-то действительно важного.

Ты просто дикарь, одержимый своими проклятыми идеями. Я положу этому конец.

Ты ничего не понял, правда? Я не могу умереть. Почему, по-твоему, я пришел именно к тебе? Почему в таком виде? Ты хоть представляешь кто перед тобой?

Главарь поднялся.

Это я жму на курок. Это я обрекаю тебя на цикл страданий и мучений. Это я пью кровь агнца, вместо бога. Ты агнец. Разнеженный и слабый. Я. Пью. Твою. Кровь.

У него нет усов. Он их сбрил. Одежда фермера подошла идеально. Его руки отмыты от крови. Не присматриваясь, главаря почти не отличить от фермера. Остался последний шаг. Последний шаг перед тем, как город останется позади.

Главарь, оказавшись в городе, в одежде недавно убитого фермера, ожидает накала событий. Но их не случается. Он видит играющих детей, женщин, покупающих домой продукты на рынке. Он старается не всматриваться в прохожих, чтобы они не узнали в нем человека с плакатов, и поэтому, опустив голову, стремительно идет сквозь город. Недалеко от выхода из города, его сторожат законники, они презрительно на него смотрят, один из них, кажется, обращается к нему, но главарь делает вид, что не замечает. Законник двигаться за главарем, главарь ускоряет шаг и соскальзывает в темный переулок, где нет ни души. Настороженный законник продолжает свое преследование, и, оказавшись в центре переулка, получает удар доской по затылку, от спрятавшегося за выпирающей стенкой дома главаря. Ногой главарь выбивает пистолет из рук законника, после чего, бросив доску, начинает голыми руками забивать хранителя порядка. Сначала удары легкие, почти ненастоящие, но с каждым новым ударом, они становятся все мощнее, пока лицо законника не покрывается синяками и кровоподтеками. Законник, едва дыша, выплевывает несколько зубов, два передних и один боковой, после чего главарь сжимает руки в замок, и наносит пять сокрушительных ударов, как молотом, где на последнем череп законника проламывается под гнетом ударов. Вытерев руки о куртку законника, главарь встает и быстрым шагом направляется дальше, к выходу, где его уже никто не останавливает.

Вот он. Его силуэт отдаляется от небольшого города, обреченного на скорую гибель. Он бежит сквозь горы и равнины, песок и высушенную землю, сея на свое пути лишь разрушение и конец всего живого. Следующие за ним индейцы – вполне реальны. Они имеют тело и свое влияние на этот шаткий мир. Именно поэтому, всего через два дня, когда главарь уже покинет город, они, выйдя на него, ни оставят там ни одного живого человека. Город же, наслышанный о банде дикарей, убивающих на своем пути всех, кто им не понравился, и уничтожающей целые города, будет в силах дать неравный бой. В этом бою город нанесет непоправимый урон индейцам, и около половины краснокожих умрут прямо там, либо, через пару дней после боя. Оставшиеся, особенно озлобленные, движимые яростью и ненавистью, продолжат гнаться за тем, чью голову не смогли найти в городе. За главарем. История главаря, в его глазах, будет длиться еще долго. Он пройдет уже знакомые пески, убивающие все живое, пройдет и вечнозеленые травы, скрывающие за собой не меньшую угрозу, чем мертвые пустыни. И все же, однажды его путь кончится. Вновь оказавшись в пустыне, главарь вновь увидит и почувствует то, что чувствовал много недель, месяцев назад. Он увидит финал, являющий себя в виде космоса на горизонте. В прошлый раз главарь отказался, но в этот раз, он точно знал, что делает, ведь он знал, что будет дальше. Там, где кончается пустыня и песок. Там, где начинается непостижимое и трансцендентное, будет силуэт одного человека, ждущего конца, и не уходящего лишь от желания закончить все, наверняка. Он сидит, готовый дать бой, в ожидании, когда погоня кончится. И добыча, станет хищником. Когда же последний индеец, преследующий главаря - умрет, он сделает шаг в бездну. Движимый яростью, и новообретенной свободой. Движимый презрением ко всему разумному, и имеющему предназначение. Уничтожая на своем пути звезды, оставляя от них лишь пыль. Уничтожая. Небесные. Часы.

P.S.

Ее грудь прямо перед его лицом. От нее приятно пахнет, это не свойственно дешевым проституткам в жалких заведениях. Еще бы. Это был большой день, и он заслужил провести вечер в таком злачном месте. Сюда не пускают кого попало, но их пустили как королей. Слева от него сидит Jefe и пьет виски. Это все за его счет. Впрочем, он же и организовал всю аферу. В этом месте отличное освещение, каждую из девушек хорошо видно, и нет ни одного посетителя кроме членов банды и оркестра. Всюду смешки и музыка. День удался. Позже он уйдет с этой проституткой наверх, где останется с ней до самого раннего утра, пока его не разбудит выбитая кем-то из отряда дверь. Они разбудят его и, в еще полусонном состоянии, предложат продолжить праздник. Выйдя на улицу, местные испуганно разбегаются, боясь попасться на их глаза. Люди знают своих вчерашних героев в лицо. Героев, убивших кучу мирных жителей, во время попытки схватить одного местного бандита, позарившегося на власть в городе. У них даже было подобие плана от Jefe, но он почти сразу пошел к чертям. На выходе – куча трупов, из которых минимум половина жителей. Правительству плевать, вторая то половина – отпетые бандиты. Отряд получил деньги и пропивал их в том же городе, где всего день назад пустили пулю в голову местного бандита. Сейчас и отличить было нельзя вчерашнего бандита и сегодняшних героев. Сброд вообще трудно отличить. Отряд двинулся по опустевшим улицам. Напуганные глаза смотрели из-под деревянных рам окон. В центре города виднелись брошенные торговцами товары и ящики с продуктами. На один такой ящик запрыгнул Jefe, с яблоком в руке, подобно какому-то древнему драматургу, и начал вещать на всю площадь.

No nos teman, estimados ciudadanos! No les causaremos ningún daño. Les digo esto para que sepan que el siguiente acto estará dirigido únicamente contra los delincuentes. ¡Ningún habitante pacífico sufrirá daño alguno! (не бойтесь нас, дорогие граждане! Мы не причиним вам вреда! Я говорю это для того, чтобы вы знали, что следующий акт будет направлен лишь против преступников! Никто из мирных жителей не пострадает!)

Закончив свою речь, Jefe свободной рукой указал на случайную дверь, находящуюся в переулке, в которую отряд из пятнадцати человек с грохотом вломился. Раздался выстрел. Потом еще один. Послышался детский плач, но он почти сразу умолк. Jefe стоял на входе, и когда несколько законников примчались на звуки бойни, Jefe почти по-дружески заговорил с ними, не давая пройти внутрь. Когда из дверей вышел отряд, каждый из них ощутил близость смерти. Почти весь город и около десятка законников стояли, кто где. Кто-то пытался уместиться в узком переулке, кто-то поглядывал с центральной улицы, желая разглядеть лица тех, кто вышел из двери, с руками в крови. Казалось, словно хватит одного мгновения, чтобы они все оказались на эшафоте, и разом отправились на тот свет, за совершенное. Отряд смотрел пренебрежительно, готовясь дать бой, но Jefe указал расслабиться. Прошло мгновение тишины, потом еще одно, будто перед тем, как всеобщий яд наконец подействует, и вот воздух наполнили овации и свист радостных жителей города. К вечеру все в отряде узнают разные версии того, что успел наплести Jefe. Кто-то скажет, что убитые муж с женой были убийцами, за чью голову в соседнем городе назначена огромная награда, кто-то же сказал, что убитая пара, не более чем помощники убитого днем ранее главаря банды. Когда же к Jefe, тем же вечером, пришли люди с вопросом о убитом ребенке, он, со слезами на глазах, поведал мучительную историю, где его люди не герои, но точно и не злодеи. Он рассказал о том, как убитые двое нелюдей, мучили мальчишку, так что, когда отряд пришел, добить его мгновенным выстрелом в голову было гораздо правильнее, чем дать ему мучительно умирать. На теле мальца и правда были многочисленные ушибы и травмы, но никто из местных жителей так и не узнает, от кого они были на самом деле. Они и не переспрашивали. Сегодняшний вечер стал вечером отдыха для всех жителей города, которые праздновали прибытие столь героического отряда. Где уж тут найти минутку переспросить – ухмыляясь думал Jefe.

Банда праздновала свою победу в том же борделе, в котором ночевала днем ранее. Местные работницы просили владельца дать им хотя бы один день отдыха, из-за недавнего визита банды, но их повторный визит сразу дал понять, что отдыха никто из работниц не получит. Он снова рядом с Jefe, у которого в руках бутылка виски. Перед ним уже другая девочка, но от нее все так же приятно пахнет. На миг он задумывается, что весь этот вечер оплачен кровью других людей, и ему становится не по себе. Легче же ему становится, когда он задумывается, что это не более чем условия реального мира. Пока одни гибнут… - Взгляд непроизвольно вновь уставился на Jefe. – другие празднуют. Jefe казался слегка чужим, показалось ему на секунду. Будто весь этот мир, полный страданий, должен презрительно и недоверчиво относиться к такому гедонисту как он. Пьющему виски, наблюдающему за девушками. Весь отряд выглядел монотонно. Еще четырнадцать вымотанных и погрязших в разложении созданий, ни на одном из которых нет целого куска одежды, от многочисленных порезов и пролетевших в миллиметре от мяса пули. И лишь Jefe в своем костюме, без намека на разошедшийся шов. Jefe меняет одежду так же легко, как меняет девушек, с которыми уходит спать этой ночью. Еще час назад он клялся рыжему небесному созданию, что никогда не променяет ее на эту страшную la puta, но за кем он сейчас следит, не отрывая взгляд? На одежде Jefe нет ни одного воспоминания. Ни одного пореза. Ни одной пролетевшей пули. Если он так легко меняет одежду и женщин, которые для него лишь вещи, почему не променяет нас?

Очередное утро началось с трупа одной из проституток. Ее тело было в зале, где она танцевала прошлой ночью. В ее глазу красовалось отверстие от пули, и всем было ясно, что смерть была насильственна. Последним спустился Jefe. Сначала он будто бы даже не обратил внимания на труп, двигаясь к бару за выпивкой, а налив себе виски, натянул улыбку и, глядя прямо в отверстие пули, выдал

-Одной дырой больше, да? С чего бы жаловаться?

Все были в ступоре, глядя на Jefe, который лакал виски, всматриваясь в труп девушки. Вскоре, спустился и владелец борделя, тощий и очень хилый мужчина с высоким голосом. Еще на лестнице тишину и непонимание прорезал его крик, от вида тела. Он побежал к трупу, будто желая утешить его, но от брезгливости остановился в центре зала. Владелец перевел взгляд на Jefe и спросил, кто из негодяев за его спиной это сделал. Jefe даже не обернулся. Владелец был мексиканцем, но Jefe это не помешало заговорить на английском.

Кто говорит об убийстве, дружище? Девчонка не вынесла такой жизни и пустила себе пулю в голову. Сама.

Раздосадованный владелец был так ошарашен таким самомнением Jefe, что попытался выдать в ответ что-то на ломаном английском.

Но эта дыра в ее голове! – Jefe ухмыльнулся. – Эти ссадины и синяки! Кто-то явно сделал это!

Да брось, самоубийство какой-то шлюхи. Они часто это делают, что тут слезы разводить.

Даже не дослушивая владельца, Jefe махнул рукой и указал отряду на выход. Остолбенелый владелец смотрел вслед, не понимая, как ему вести себя в такой ситуации. В конце концов, может и вправду сама застрелилась?

Отряд оседлал лошадей, оставленных в конюшне. Покидая город, им вслед смотрело множество глаз. Боязливых, неуверенных, озадаченных. Но помимо этих глаз были и те, что выражали гордость, радость и уверенность. Как же не быть уверенным, - вновь подумал Jefe. – как не быть, когда вокруг тебя такие-то герои?

Покинув город, отряд Jefe был в недоумении. Короли, императоры или просто закон, вот то, чем они были в том городе. А что теперь? Знойная пустыня Чиуауа перед глазами, ни одной живой души уже в паре шагах от города. К чему все это? Когда кто-то задавал этот вопрос Jefe, он вечно уходил от ответа в сторону. Так надо – отвечал он. Благодаря мне, в вашем предводительстве, вы еще живы – добавлял Jefe, когда у него просили конкретики. Без этого решения вы бы уже завтра были застрелены законниками, даже не поняв причину, вот что с вами было бы.

Двадцать два человека в отряде. Может на пару человек меньше, наверное. Кто-то мог остаться в городе. Кого-то просто не разбудили. Кто-то дезертировал перед лицом неизвестности. Jefe никогда не считал людей в отряде. Ушло два, пришло четыре. Гидрическое строение отряда, смекаешь? – один раз сказал Jefe, когда кто-то в отряде, давно, спросил почему из первоначальной тридцатки осталось чуть больше двадцати человек. Банда шла по вытоптанной земле, на которой постоянно ездили торговцы, путешественники или семьи, решающие переехать в место получше. Земля в округе была мертвой и выжженной. Ни травинки. Несмотря на все, рваную одежду, общую неразбериху и непонимание, кто должен идти за кем, отряд выглядел грозно. Каждый раз, когда доводилось перестреливаться с бандами поменьше, каждый в отряде думал, что пуля попадет чуть правее или левее, так что заденет не тебя, а кого-то рядом. Отсюда была вечная неустанность всех перед боем. Сначала тебе страшно, ты трясешься даже когда понимаешь, что из первоначальной десятки неумех с револьверами, осталось всего двое. По спине течет холодный пот, ты даешь себе пощечины, чтобы прийти в себя, но они делают лишь хуже, и уже твои руки начинают трястись, пока ты четно пытаешься прицелиться. А потом наступает триумфальный момент. Поздно ночью, или во время многочасовой езды, ты вдруг ухватываешь мысль, что ты вовсе не обязан умереть первым. Рядом с тобой идиот без глаза, конечно, он умрет первее тебя, по другую руку – старик, у которого руки трясутся даже при езде на лошади, не говоря уже о бое. Так с чего бы тебе умирать? Ты еще сравнительно молод, и у тебя есть оба глаза. Пуля точно попадет в того, что рядом. Ее притянет к нему, или собьет порыв ветра. Но она точно не прилетит в тебя. Конечно.

Отряд сделал привал поздним вечером. Никто не мог уснуть без распитой бутылки виски и минимум двух сигарет, поэтому их привал мало чем отличался от вечеров, проведенных в борделе. Не хватало лишь девушек рядом, о чем Jefe не мог не пошутить. Кого-то его шутка посмешила, но большинство в отряде, оставалось в недоумении от решения, принятого утром. Никому не нравилось собирать припасы и пить столько, сколько нужно, а не сколько хочется. Даже лишнюю сигарету многие боялись выкурить, ожидая, что из-за нее захочется пить, а бутыль не бездонный. Такое настроение в отряде Jefe не мог не заметить, поэтому чтобы как-то его разбавить, он решил поведать древний миф об этой пустыне. Он говорил о том, что песок в этой пустыне, поздней ночью, двигается не от ветров, а от дыхания и шепотов мертвых. Все те, чьи души остались в этом месте, по ночам скитаются по этой бескрайней земле, не в силах найти из нее выход, даже не осознавая, что покинуть ее они не могут не из-за ее бескрайности, а по совсем другой причине. Кто-то в отряде усмехнулся, дескать, что это за духи-идиоты, неспособные понять, что они померли. Тогда Jefe, глядя в глаза задавшему вопрос, равнодушно выдал, что больше половины всех убитых на этой территории, за всю историю, были убиты во сне. Особенность местности такая. Все так и тянутся прикончить кого-то спящего. Так что смотри в оба, дружище, и лучше не ложись спать, пока мы здесь, подвел итог Jefe. На миг раздалась пауза, и когда все убедились, что Jefe закончил, тишину разорвал смех, а на лицах большинства в отряде, появились улыбки. Не улыбался лишь тот, кто задал этот вопрос.

Ночью всем спалось плохо. Спальные мешки из шкур казались невероятно жесткими, мятыми и маленькими после двухместных кроватей с девочкой рядом. Кто-то пытался унять бессонницу смотря на небо, кто-то тихо шептался, будучи не в силах уснуть в таком месте. Было разведено два костра, отряд сам поделился примерно поровну, но даже так всем казалось, словно места невероятно мало. Кто-то в отряде пытался упиться до беспамятства, разбрасывая бутылку за бутылкой, но это тоже едва ли имело какой-то эффект. Что же до Jefe, то его состояние трудно было описать. В его руках была бутылка, его глаза остекленели, и он абсолютно пустым взором всматривался в костер. Иногда он что-то говорил, даже произнес, заплетающимся языком, что надо было делать тогда все самому, а не допускать такого наплевательского отношения. Никто не понял, к чему он это произнес, да никто и не пытался особо вникнуть. Jefe выглядел как жалкий выпивоха, даже на фоне всех тех в отряде, кто высушил больше него. Наверное, дело было в том, что они, даже напившись, продолжали ерзать и пытались все найти себе место, в то время как Jefe продолжал своим видом доказывать свою отстраненность. Он не ерзал. Он не теснился. Он не страдал.

Утром отряд продолжил движение, и именно тогда у всех назрел вопрос, который бы приоткрыл суть происходящего. Вопрос был уже не о том, зачем мы покинули город, а о том, куда мы движемся. Тогда Jefe сказал, что наш путь будет проходить сквозь всю Мексику, в поисках еще большего наслаждения. Этот ответ был настолько вылизан, что кто-то в отряде, с явно испанским акцентом, тут же ответил, что Мексика, это проклятая земля, с дикарями населяющими ее, и преступниками, и если, где и искать наслаждение, то точно не здесь. Да и нет наслаждения в том, продолжал он же, чтобы неделями и месяцами скитаться под палящим солнцем, чтобы, в конце концов, прийти в какой-то полуразрушенный город, и провести ночь хоть со старухой, хоть с больной бабой, лишь бы забыться. Jefe остановил лошадь, настолько его пронзила речь, и несколько секунд всматривался в говорящего ранее. Это был черный юноша, чьи глаза выражали животный интерес услышать ответ. Тогда Jefe сказал, что ради истинного наслаждения, порой приходится перетерпеть немало трудностей. Где нет риска, там нет и награды. Взгляни на себя, продолжал Jefe, тебе это ничего не напоминает? Я подскажу, всего пару недель до того, как мы нашли город, у нас был такой же разговор, помнишь? Ты тоже не понимал, зачем мы все это делаем, а теперь молишь вернуться обратно, словно жизни лучше не видал, и представить себе не можешь. Черный юноша не выдержал и ответил, что уж точно нет сомнений в одном, что в городе всем было лучше. И нет никаких сомнений, что жизнь лучше, чем там, наш отряд, скорее всего, не найдет и больше не увидит, из-за этого нелепого решения. Jefe еще долго слушал недовольство юноши, и когда юноша все же остановил свою речь, Jefe ответил лишь одно.

Я делаю это, потому что знаю, что твоя вчерашняя любовь, после моих решений, тебе самому покажется через пару дней мерзкой и больной старухой. Тебе так покажется, потому что рядом с тобой будет девушка покрасивее, выпивка получше и бордель побольше. И когда тебе покажется, что это рай, я снова выдерну тебя из него в адское пекло, чтобы, пройдя его, ты, измученный и высушенный, состоящий из страданий и превозмоганий, смог встретить свой лучший, финальный райский уголок.

Отряд впал в ступор, речь Jefe для всех была на грани прозрения и инфантилизма, которые невозможно было описать словами. Черный юноша снова взялся за свое, начал говорить о том, что это лишь жалкая, ничтожная вера, но Jefe уже потерял интерес к спору, и двинулся на лошади дальше. За ним продолжил следовать отряд и сам юноша, не прекращая, впрочем, приводить ему в спину свои аргументы. В итоге спор с самим собой наскучил сначала отряду, а потом и самому юноше. В конце концов, переспорить Jefe не удавалось еще никому, в то время как сам Jefe постоянно, так и норовил устроить конфликт на ровном месте, чтобы просто в нужный момент отвернуться и тем самым показать свое мысленное и интеллектуальное превосходство.

Через несколько часов езды вдалеке начал виднеться крошечный силуэт, похожий на птицу. По мере приближения силуэт обрел явные черты рук и ног, что встревожило нескольких человек в отряде, от чего они достали оружие. Винтовка и револьверы смотрели в бренное тело одинокого скитальца, которое, при близком рассмотрении, оказалось ребенком. Маленькая девочка с пепельно-серыми волосами, в такой же темной накидке на голое тело, с синяками на руках и ногах брела по жестокой пустыне, с пустым взором. Когда она уперлась в отряд, она несколько секунд стояла на месте, пока ее глаза не начали выражать явный ужас. Отряд убрал оружие, не зная, что делать с ребенком. Jefe спросил, на испанском, что она тут делает, но девочка не ответила. Jefe повторил, но результат оказался вновь четным. Глухая видно – выдал кто-то за спиной Jefe. Знать бы, что она тут делает, одна – ответил Jefe.

Я не глухая.

Так ты говоришь на английском?

Да.

Что ты тут делаешь, солнце?

Меня выбросили.

Кто это сделал?

Девочка не захотела, или, возможно, не смогла ответить на этот вопрос. Она выдала лишь то, что хочет уйти отсюда как можно дальше и Jefe, внезапно для всех, согласился оказать ей эту услугу. Ее бренное тело казалось еще меньше и хрупче на лошади Jefe. Она сидела на передней части седла, в то время как сам Jefe отодвинулся немного назад, чтобы у нее было больше места. Это было странно. Никто не видел, чтобы Jefe возился с детьми, тем более проявлял к ним симпатию. У всех в голове сразу появился немой ответ на вопрос, но никто не хотел в него верить. По мере езды Jefe то и дело шептался с девочкой, но их голоса не слышали даже те, кто ехал совсем близко, не говоря уже о тех, кто был вдалеке.

Ночью девчонка была вынуждена спать в спальном мешке Jefe, так как лишних мешков не было, и тогда все окончательно убедились в своей догадке. Никто не осмелился осуждать Jefe вслух, уже зная его приблизительный культистский ответ, так что всем просто пришлось принять как данность то, что одним утром девчонка переменится, представ перед всеми с заплаканным лицом, или вовсе будет лежать убитая, в спальном мешке Jefe. В этот момент многие всерьез задумались о том, чьих рук было убийство той проститутки в борделе.

Утром отряд разбудила пропажа Jefe и девочки. Конец ей, подумала банда. Никто не успел к ней толком привязаться, кто-то даже выкинул шутку о том, что хоть последние мгновения ее жизни имели смысл. Никто не смеялся. Отряд решил действовать. По двое отправились на север, юг, запад и восток, искать Jefe. По стечению обстоятельств черный юноша и он пошли вдвоем, в направлении юга. Совсем недалеко от привала находилась возвышенность из песка, под достаточно резким углом. Взбираясь по этой возвышенности, вдалеке будто бы что-то слышалось, но никто не был уверен, что именно. Поднявшись же на самый верх, глазам открывался горизонт пустыни и две темные точки на песке. Jefe и девчонка. Что ты с ней сделал, черт возьми? – выкинул юноша. Внезапно для него, девчонка поднялась с красным от смеха лицом. Таким же был и Jefe.

Это работает, твою мать. Я чувствовал эти вибрации на песке, ухом. Откуда ты это вообще знаешь?

Секрет.

Jefe и девчонка были невероятно веселы, даже не обращая внимания на двоих, которые их нашли. Идемте уже, сказал юноша.

Отряд был удивлен, когда узнал, что девочка все же жива. Кто-то предположил, что Jefe просто решил отложить свой план, кто-то же предположил, что он мастерски уболтал ее не подавать виду, как он это умел. Отряд двинулся. Однотипный пейзаж пустыни никуда не девался. Высохшие кусты под копытами, видневшиеся вдалеке горы, идти до которых будто вечность. Эти горы Jefe сделал ориентиром, и решил двигаться, с отрядом, строго на них.

Ночью Jefe и девчонка общались как настоящие друзья. Голос у нее был тихим, так что половину слов было не разобрать, но то, что удавалось ухватить, вырисовывало фрагментами ее историю и то, как она нашла отряд.

Банда въехала в поселение поздней ночью, никто и не заметил. Неделю они высасывали до последней монеты каждого жителя, пили и гуляли, вынуждая запирать двери и окна по ночам. Потом произошло убийство, но ни у кого не хватило смелости огласить виновного. С того момента банда стала убивать каждый день…

Вновь проходя мимо Jefe и девочки, стало заметно, что Jefe сидел перед ней в позе лотоса и внимательно слушал, не смыкая глаз. Снова послышался ее голос.

Сначала папу, потом маму. На меня указал главный, меня посадили на лошадь и отвезли в пустыню. Потом выкинули через полчаса езды от города, и сказали дальше идти самой.

Jefe выражал чистую заинтересованность в истории девчонки. Ему не было жаль ее, порой он просил о каких-то подробностях, почти наслаждаясь деталями ее темного прошлого. Когда она устала говорить, она сама спросила Jefe о том, откуда он, но Jefe не ответил. Он сказал, что это скучная и никому неинтересная история. Главное, где он сейчас. На этих словах Jefe вновь принялся рассказывать истории и мифы о пустыне, половину из которых, скорее всего, сам же и выдумал.

Последующие несколько дней езды Jefe и девчонка не умолкали. Они обсуждали абсолютно все, а когда темы кончались, Jefe вновь и вновь находил очередной повод заговорить с ней. Сначала это раздражало всех в отряде, но потом к девчонке начали привыкать. Одним из вечеров черный юноша заговорил с ней, по какому-то пустяку, а за ним, с ней начали говорить и остальные члены отряда. Одноглазый и старик вовсе пытались научить играть ее в карты, когда обратили внимание, что она поглядывает на их партию. Девчонка переиграла старика в тот же вечер.

Так протекали дни. Днем пустыня и редкие высушенные кусты, абсолютно бескрайний горизонт и изнеможение, а вечерами истории от Jefe, невинные рассказы девчонки из своего прошлого, до нападения банды, карты и выпивка с сигаретами. Все еще далеко от борделя, конечно, но хоть что-то.

Когда осталось всего пару бутылок выпивки, отряд забил тревогу. Что теперь предлагаешь делать, Jefe? Почему я должен скитаться по этой нелепой пустыне трезвый? У нас и сигарет мало, Jefe. Что ты придумаешь на этот раз, Jefe? Вопросы сыпались рекой, Jefe не успевал толком перевести взгляд на спрашивающего, как из другого угла вновь доносился недовольный голос. Кто-то даже попытался сыграть на чувствах Jefe, дескать, если тебе не жалко нас, с кончающейся водой и выпивкой, что насчет твоей девчонки? Мы можем протянуть без воды, а она? А день? А два? А неделю? В какой-то момент объем вопросов достиг пика, в глазах Jefe, и он заговорил голосом, который был редко от него слышан.

Молчать! Вшивые ничтожества, вот кто вы. Каждый из вас, грязный и жалкий оборванец пусть закроет рот, когда я говорю. Нам следует пройти еще два дня, прежде чем мы встретим город, и у нас хватит припасов для этого. Быть может, кто-то из вас уснет трезвым, но, если это будет проблемой, я лично прикончу ее источник. Посмотрите на себя, черт возьми. Идиоты, трясущиеся от возможности оказаться не без воды или еды, а без чертовой выпивки. Жалкие lacras, вот кто вы. Каждый из вас, ноющий сейчас или думающий уже о том, как бы прикончить меня ночью. Я знаю каждого из вас, знаю кто из вас, о чем думает. Только я могу довести вас до города, жалкий сброд из пьянчуг и нытиков. Этой ночью один из вас не проснется, и вы ничего с этим не сделаете, ведь убив меня, вы обречете себя на скитания без припасов. Я закончил, ничтожества. А сейчас двигаем дальше, если не хотите сдохнуть или отсчитывать капли оставшейся воды.

Этой ночью никто не веселился. Алкоголь кончился еще вечером, через пару минут после решения сделать привал. На Jefe все смотрели презрительно. Пик презрения был достигнут тогда, когда выяснилось, что у Jefe все это время был жевательный табак и небольшая бутылка с какой-то выпивкой. Все это он носил во внутреннем кармане, и пока кто-то в отряде не мог унять себя, или найти силы уснуть, Jefe мешал никотиновые и алкогольные удары. Когда показалось, что конфликта этой ночью не избежать, на протоптанной дороге, у которой отряд сделал привал, внезапно для всех, появился небольшой огонек. Он становился больше с каждой секундой, пока в темноте не начали вырисовываться черты повозки. Jefe, один, вышел на центр дороги, отряд смотрел за ним, с насмешкой, ожидая провала. В этот момент всем хотелось, чтобы у повозчика на коленях оказалась двухстволка, из которой он бы вышиб мозги Jefe. Когда повозка подъехала почти в притык к нему, тощий и явно напуганный повозчик начал что-то говорить на испанском, пока Jefe держал за спиной заряженный револьвер со взведенным курком. Повозчик не получил ответа, поэтому вновь повторил на испанском, уже отчетливо, чтобы Jefe ушел с дороги. В этот момент Jefe резко вытянул руку с револьвером и почти не целясь выстрелил. Тело еще живого повозчика упало на землю, Jefe неторопливо подошел к раненому и смотря ему в глаза, добил выстрелом в голову. В повозке раздались крики, Jefe ворвался туда, что было внутри никто не видел, но послышался еще один выстрел и глухой удар. Из повозки никто не выходил в течение пары минут, но как только кто-то в отряде предложил проверить, что внутри, из повозки вышел силуэт Jefe, с женщиной за своей спиной, которую он грубо тащил за волосы, по земле. Он тащил ее от дороги до самого центра лагеря, в другой руке держа две бутылки выпивки и сжимая портсигар между пальцами.

Вот гребаная выпивка, вот чертовы сигареты, вот perra, наслаждайтесь. Я вышиб мозги ее мужу прямо на ее глазах, слышите? Я один, чтоб вас. Грязные ничтожества.

Jefe бросил все найденное на землю, около костра, швырнув к награбленному девушку, которая от страха вжалась в землю и закрыла руками лицо. С явной отдышкой он сел на свой спальный мешок, с другого края которого сидела напуганная девчонка, плачущая и так же закрывающая лицо руками.

Ночью Jefe спал будто ничего не случилось. Все в отряде были словно хищники, которым кинули добычу. Настолько легкая и беззащитная цель вводила всех в недоумение. Кто-то хотел схватить женщину, раздеть ее, но тут же передумывал, видя неуверенность отряда. А Jefe все так же сладко спал. Одно его решение дало бы команду фас или, напротив, дало бы женщине право на жизнь. Но он спал. А отряд не мог решиться что делать. До самого утра девушка лежала на земле, вдавливая лицо в землю, боясь увидеть окружающих ее. Так и оставшись не тронутой.

Вы все импотенты или что?

Этот вопрос от Jefe разбудил всех.

Ну и ну, сделал все для вас, по высшему разряду, как лидер, а вы еще и носом воротите. Ну да, внешне не подарок, конечно, но могли бы хоть ради приличия принять. Что есть.

Отпустите меня…

Голос девушки был таким жалобным и тихим, что Jefe сначала не заметил его, и лишь когда девушка повторила, Jefe с удивлением и явным наслаждением ответил ей, передразнивая ее и делая трагическую паузу после каждый фразы.

Да куда уж… Мертвы уж все… И муж твой… И повозчик…

Отпустите меня, пожалуйста. Я никому не скажу.

Ну нет… Прости пожалуйста… Ты теперь с нами…

Пожалуйста…

Не-е-е-т…

В этот момент девушка начала тихо плакать, от чего на лице Jefe появилась еще большая улыбка, которой он озарял отряд.

Ну что смотрите? Собирайтесь.

Когда отряд двинулся, девушка сидела на лошади одноглазого, так же прижимая свое лицо, уже к лошади. Девчонка впервые за все время не говорила с Jefe. Кажется, будто Jefe это мало интересовало. От него исходил абсолютно космический масштаб счастья. Никто в отряде так не радовался в жизни. Никогда.

Днем отряд нашел странствующих торговцев. Они не были рады видеть банду. Сначала они попробовали ускориться, а когда их догнали, они всячески отнекивались от всех вопросов Jefe.

Чем торгуете?

No entiendo, no entiendo.

Что значит no entiendo? Мы пару минут назад общались на английском.

Так продолжалось минут двадцать, пока под гнетом отряда торговцы не сдались и не раскрыли свои повозки, обнажая все, чем торговали. Перстни, серьги и прочие украшения, специи и разные целебные флаконы. Этикетки кричали о самом разном предназначении. Лысеешь? Выпей это! Нанесите на кожу и болячка пройдет за две минуты! Одна из этикеток особенно привлекла внимание у Jefe.

Я возьму эту.

Jefe отсчитал несколько бумажек и передал торговцу, который выдал ему небольшую склянку, которую никто не успел разглядеть прежде чем Jefe убрал ее во внутренний карман.

Когда отряд уже планировал уйти, в спину Jefe донесся мужской голос. Мужчина в шляпе, опирающийся на двухстволку, как на какую-то трость.

Что это за две девчонки у вас?

А тебе какое дело?

Вы не похожи на их эскорт.

Так мы и не эскорт. Шлюх то много видишь?

В этот момент Jefe и пол отряд залились смехом, настолько сильным, что они почти забыли о первоначальной теме диалога.

Смешно. Откуда они у вас?

Это долгая история.

Я бы послушал.

Хуже прилипалы.

Повтори.

Они путешествуют с нами уже несколько лет. Все, кто в нашем отряде потеряли, в свое время, своих родственников или ориентиры. А потом появились мы, и дали им смысл.

Что за смысл?

Путешествия. Ни больше, ни меньше.

Так вы какое-то стадо душевнобольных? Еще и револьверы раздал каждому. Я тебе не верю.

А ты поверь. Или им руками отбиваться от бандитов?

Вы и есть те, от кого надо отбиваться.

Ну это просто не правда.

Ладно, мне все равно чем вы занимаетесь, пока вы нас не трогаете, но эти девчонки явно не хотят быть с вами.

Ошибаешься.

А ты докажи. Почему вот у этой глаза на мокром месте?

А она ребенка потеряла.

Что?

Да-да. Была беремена от этого прекрасного джентльмена, а через пару месяцев после обрюхачивания потеряла ребенка.

В этот момент девушка заплакала навзрыд. Может от ужасной легенды Jefe, а может от того, что он указал, в виде ее любовника, старика с обгоревшим лицом и без двух фаланг пальцев.

Какая мерзость.

О нет, что ты! Мы скорбим. Правда скорбим.

Вы отвратительны. И шлюха ваша тоже.

Ну так пусти нас, и все. Десять минут и ты нас даже не вспомнишь.

Ваша вонь будет еще несколько дней держаться.

И даже она пройдет.

Ладно, идите к черту.

Благодарю.

После двадцати минут езды одноглазый не сдержался и спросил у Jefe

Четыре вооруженных. Еще пять безоружных торгашей. Три ребенка. Один вообще младенец. К чему был этот цирк?

Что ты имеешь в виду?

Сколько нас? Двадцать? У нас по четыре ствола могло бы быть направлено на каждого вооруженного. Торгаши и дети не носят оружие. К чему был весь этот треп?

Потому что убийство страшнейший из грехов. А милость это лучшая из благодетелей.

Мне напомнить, что ты вчера сделал?

Все совершают ошибки. Надеюсь, я найду прощение Господа на пути искупления…

Ты же просто дурачишься.

О нет, что ты! Я глубоко верующий человек.

Ты идиот.

Может быть, может быть. Бог его знает, да?

Одноглазый ухмыльнулся.

Ладно, на самом деле просто патрон мало. Вчера я потратил две пули. А сколько бы мы тут потратили? Тем более на торгашей и детей тоже патроны нужны.

Товары бы не окупили?

У них только подделки.

Но ты все равно у них что-то купил.

Да, единственную не подделку из всего, что у них было.

Следующие несколько дней отряд следовал, не меняя курса, в направлении гор. Девчонка больше не общалась с Jefe и лишь иногда контактировала с другими членами отряда, по необходимости. Женщина же вовсе закрылась в себе и больше не издавала ни звука. Одним днем женщину нашли убитой, все это время она спала в спальнике одноглазого, на что он не жаловался. Иногда от нее доносились завывания и всхлипывания по ночам, но одним утром ее нашли с перерезанным горлом. Больше же этого, отряд беспокоило то, что по прошествию уже более двух дней, города так и не было. Jefe, ты нас за кого держишь? Сколько ты нас гонять собрался? Подобные вопросы сыпались градом, и еще к утру, пока отряд даже не успел двинуться, про труп женщины все забыли.

Мы медленно шли, вот и все.

Черт с два мы медленно шли, Jefe. Ты сам не знаешь где этот город, признайся!

Брось, я просто переоценил наш темп, и все.

Грязное животное, вот кто ты. Вытянул нас сюда, даже не посмотрев, где ближайший город.

Если критикуешь, то предложи что-то. К чему сейчас была твоя речь?

Нам надо вернуться в город, вот к чему. Если двинемся прямо сейчас, сможем нагнать торговцев и прикончить их, забрав товары себе. У них точно будет провиант.

Ладно, я согласен.

Вот так просто?

Ну да. Лидер должен слушать своих подчиненных, верно?

Иди в пекло, Jefe. Вшивая собака, вот кто ты. За тобой идут здоровые и сами не замечают, как хромать начинают.

Очень философски. Если что-то не нравится, можешь отделиться. Хоть прямо сейчас.

Черный юноша сплюнул в сторону Jefe и пошел собирать свой спальный мешок.

Дорога обратно всем казалась менее мучительной. Даже кончающиеся припасы уже никого так не пугала от осознания, что всего через пару дней все вернутся в город, где они короли. К середине дня отряд нашел сумасшедшего. Его волосы были длинные, лицо покрывала борода, на теле была разодранная ткань. Он выглядел как прокаженный, но Jefe все же решил с ним заговорить.

Кто ты?

Безумец не ответил Jefe. Лишь бормотал что-то себе под нос, не слушая никого. Одноглазый сказал Jefe, что нет смысла общаться с этим дикарем. На словах про дикаря безумец ухмыльнулся и несколько раз дал себе пощечину.

О, ему нравится это слово.

Только не говори, что мы возьмем его с собой.

А почему нет?

У нас нет лошадей, нет спальных мешков, но в корне проблемы то, что это чертов безумец! Он ничем нам не будет полезен!

И вот ты снова не согласен с моим решением.

Одноглазый словно взбесился.

Да, черт возьми, не доволен. Ты совсем с ума сошел, гребаный идиот!

Вот как?

Да, черт возьми.

А скажи пожалуйста, какой от тебя толк?

Это еще что значит?

Сколько ты в нашем отряде?

К чему ты клонишь?

Ты ради нас ни одного человека не убил.

Ты окончательно свихнулся?

Я все видел, дружище. Каждый раз ты просто прятался и пережидал бойню. Одну за одной.

Я тебе прямо сейчас мозги вышибу.

Давай. Покажи нам. Или, что более вероятно, ты покажешь нам обратное. Я знаю твой маленький секрет, что скажешь, если я оглашу его?

У меня нет секретов.

А твой второй, якобы здоровый глаз? Это не то, что ты скрываешь от нас?

Безумец засмеялся.

Ну вот, даже он понимает всю комичность. Пойми же и ты.

У меня нормальный глаз.

Ты поэтому щуришься, пытаясь взять уздцы лошади?

Конец тебе.

Одноглазый выхватил револьвер и выстрелил. Jefe даже не дрогнул.

Целился в голову, в итоге не попал даже в шляпу. Убить бы тебя за такое, но у меня есть идея получше.

Все в отряде засмеялись, кроме одноглазого и черного юноши.

Смешно тебе, Jefe? Он даже с одним плохо видящим глазом увидел возможность убить торговцев, а ты ее не заметил, еще и деньги отдал. А теперь их нет, видимо пошли в другом направлении.

Ну да, и что? Когда дело дойдет до того, где мужчина становится мужчиной, а труп трупом, все встанет на свои места.

Посмотрим, Jefe. Посмотрим.

Ладно, хватит спорить. Посади этого джентльмена к себе, одноглазка.

Я тебя убью.

Уже пробовал. Уже облажался.

Он не сядет на мою лошадь.

Ну ладно. А ты, старик? Пустишь его к себе на лошадь?

Почему нет. Все блаженные.

Вот это другое дело. Не подумай, что я это забуду, одноглазка.

Ночью никто не хотел засыпать. У всех был прилив настроения, несмотря на все. Всего один или два дня, и вот город, где их встретят как героев. Отряд решил зажечь один большой костер, вокруг которого, по кругу, разложили спальные мешки. Кто-то смеялся, кто-то рассказывал байки, в духи тех, которые любил рассказывать Jefe. Сам же Jefe куда-то делся на пару часов, а вместе с ним, пропала и девчонка. Она была так сломлена, что, скорее всего, Jefe просто взял ее за руку и увел. У спального мешка Jefe лежала пресловутая склянка, которую он купил у торговцев. Мужские проблемы? Один глоток, и вы вновь в седле! Когда Jefe вернулся, девчонки не было рядом с ним. Все ожидали новый конфликт на этой почве, уже, казалось, слышится голос юноши и одноглазого, но их голосов нигде не было. Чуть позже их найдут, обоих, с перерезанными глотками. Никто даже не спросит у Jefe об этом. Jefe выдавала лишь красная капля на рукаве. Этой ночью Jefe вновь был в своем эйфорическом состоянии. Он прыгал и смеялся, танцевал вокруг костра и пел, а потом, словно проповедник, начал глубоким, намеренно нелепым голосом говорить, что где ушло два, тем будут четыре, а если припасов мало, надо, чтобы несколько ртов закрылось, и тогда всем всего хватит. До города день, до города два, пропевал Jefe, а у нас есть вода! До города день, до города два! И да, у нас есть еда! И если вдруг вам стало грустно, и если внутри тоже пусто, то пейте бутылку, то пейте все две! На этих словах Jefe открыл седельные сумки лошади и раскидал около десятка бутылок с выпивкой, а дальше, как конфетти, в небо полетели сигареты и даже сигары.

Без страданий нет удовольствия! Разве что, быть может, не все его заслужили!

Jefe продолжал праздновать, и вместе с ним начал веселиться и весь отряд, как это делал он. Кто-то танцевал, кто-то вспоминал глупые песни и пел их, прерываясь лишь на то, чтобы сделать очередной глоток из бутылки.

Может я ошибаюсь, но это кажется лучше, чем бордель.

Не ошибаешься.

Посмотри, даже безумцу, похоже, нравится. Гляди как приплясывает.

Раздался смех.

Ноги в плясе, а голова на небо смотрит, и улыбается. Ну чудак.

Ага, было бы хоть на что смотреть. А так ни луны не видно, ни звезд.