Кровавый цвет вина

Глава 1: О переезде

- Приехали, приехали! – воскликнула Марта, отпрянув от окна так, будто оно могло взорваться и изранить ее осколками. Она была в отчаянии: экипаж, что въехал во двор поместья, прибыл за мной.

Я отодвинула край занавески. Посреди двора остановилась карета.

- Мог бы и автомобиль прислать, - сказала я.

На лице Марты, в ее помутневших от возраста глазах было столько боли, что я предпочла не глядеть на нее больше. Она вырастила меня, заменила мне мать, а я не могу дождаться минуты, когда уеду отсюда, оставлю ее.

С той поры, как отец велел мне отправляться к нему, в столицу, Марта несколько раз передавала ему через управляющего свои мольбы (иначе я это назвать не могу) о том, чтобы поехать со мной. И это было вполне осуществимо: в Ивельдорфе Марта могла бы служить мне, как служила здесь, в поместье, но отец посчитал это лишним. Свое жестокосердие он, как и всегда, ничем не объяснил, оставил нам на откуп. Возможно, он был прав - покинь Марта эти стены, и поместье наше очень скоро пришло бы в упадок, ведь на ее покатых мягких плечах лежало все хозяйство. Со мной в столицу ехала только Габри, служанка – забитая и глупая девчонка, но единственная моя подруга.

Еще из окна своего флигеля я заметила человека в военной форме. Сердце в груди вздрогнуло. Неужели отец приехал сам? Неужели впервые предпочел меня, а не свою драгоценную гвардию?.. Но стоило подойти ближе, как надежда моя рассеялась дымом. Человек в форме, стоящий перед открытыми воротами, был вполовину стройнее и почти на сорок лет моложе моего отца. Он держался безукоризненно прямо, изящно сложив руки за спиной. Я приметила голубые и белые полосы на его воротнике и фуражке - стало быть, гвардеец, подчиненный отца.

Когда мы поравнялись, молодой человек вежливо улыбнулся и поклонился.

-Добрый день, фройляйн Майя. Позвольте представиться, капитан Ларс фон Гюнтервальд. Я служу адъютантом его превосходительства генерала Гольдшмидта, вашего папеньки. Он велел мне сопроводить вас до Ивельдорфа.

У Ларса фон Гюнтервальда был приятный звучный голос, аккуратно зачесанные назад блестящие черные волосы, тонкие губы и круглые очки в серебристой оправе. Он улыбался и не смотрел мне в глаза, не то смущенно, не то высокомерно.

-Рада познакомиться, - я присела в коротком реверансе, - Мы можем отправляться прямо сейчас?

Он взглянул куда-то за мою спину.

-Конечно, однако, я думал, сперва вы пожелаете попрощаться с вашими людьми.

Я обернулась. Посреди двора столпились обитатели поместья: лысый сухощавый управляющий, господин Карлсберг, его пышногрудая неверная красавица-жена, кузнец дядя Бертольд - муж Марты, их сыновья - Ник и Вилли, с которыми я играла в детстве, девушки с кухни, лесник Улль, старушка тетя Ирма и остальные. Марта вышла вперед. Слезы градом стекали по изрезанным морщинами щекам. Марта терзала в руках совсем уже мокрый носовый платок, а в глазах ее мутнели тоска и отчаяние.

Я не любила прощаний и предпочла бы уехать так же, как всегда уезжал из поместья отец - будто ничего существенного не происходит, будто он отправляется на короткую прогулку и вернется к обеду, а не спустя полгода. И я бы сделала точно так же, если бы была на него похожа. Но я была больше похожа на маму. Как бы мне не было стыдно перед Ларсом фон Гюнтервальдом за Мартины слезы, за свою крестьянскую свиту, за то, что я сама была будто бы одной из них, моим глазам сделалось нестерпимо горячо. Я подбежала к Марте и сжала ее взмокшие руки.

-Птичка моя! - залепетела она, краснея, - Уж верно не свидимся с вами больше!..

-Не плачь, прошу тебя! Я же не на войну еду, а в столицу, к отцу. Что плохого может со мной случиться?

-Да все, что угодно! Одни ужасы, да грехи в этой столице творятся! А людей злых сколько!..

-Неправда. Все будет хорошо, - я коротко обняла Марту, вывернулась из ее рук и быстрым шагом направилась к карете. Внутри все сжалось и перевернулось, когда до моего слуха долетели ее рыдания. Марта упала на колени прямо в траву и заголосила.

-Береги ее, Габри, береги барышню нашу! Девочки мои, птички мои-и! Ой, беда!..

Через окно кареты я увидела, как Габри подбежала к Марте и тоже упала на колени. Они обнялись, шепча друг другу слова прощания. Я почувствовала, как к глазам поднимается мутная горячая волна, а губы начинает сводить судорога, и резко отвернулась. Стоящий рядом Ларс фон Гюнтервальд неловко крутил в руках фуражку.

-Эта женщина - ваша няня?

-Да. Она вырастала нас с Габри: ее с младенчества, а меня с тех пор, как не стало моей мамы.

-Верно, вам очень тяжело с ней расставаться, - это было скорее утверждение, чем вопрос.

-Тяжело. Но так должно быть. Мое место в Ивельдорфе. Не здесь.

Изо всех сил я старалась проглотить слезы, но получалось плохо и я злилась на себя, на адъютанта, на своих глупых дворовых. Я высунулась в приоткрытую дверцу и громко приказала:

-Габри! Быстрее!

Она обернулась, и на ее лице я прочитала страдание и обиду.

-Не гляди на меня так. Ты всех задерживаешь!

Габри заставила себя подняться, в последний раз обвела взглядом своих близких, собрала брошенные рядом узлы и поплелась к карете. Ларс фон Гюнтервальд галантно помог ей с вещами, но Габри была не в силах даже сказать слова благодарности. От сдерживаемых слез она тряслась как продрогший под дождем котенок.

Когда последний сверток был погружен в багаж, я заметила, что мой провожающий седлает коня.

-Разве вы не поедите с нами в карете, господин фон Гюнтервальд?

-Так будет удобнее, - он снова улыбнулся в своей странной манере, - Я довольно насиделся в подушках, пока ехал сюда.

-До Ивельдорфа три часа пути, а вы хотите провести их в седле? Вы, должно быть шутите!

Адъютант остановился, задумался. Я поняла, что действия его были продиктованы все-таки смущением, а не высокомерием.

-Если вам кажется, что вы будете меня стеснять, это не так, - убедительно сказала я.

Фон Гюнтервальд оставил упряжь в покое и устроился напротив меня. Внутренне я ликовала - теперь я смогу хорошенько его обо всем расспросить, посвятить эти три часа интересной беседе, а не тягостным тоскливым мыслям.

Кучер хлестнул лошадей и мы наконец поехали. Провожающая процессия медленно двинулась за ворота вслед за нами. Габри прильнула к заднему стеклу, махая на прощанье, и беззвучно заплакала. Я не стала оборачиваться. Забыть. Забыть и поскорее! Детские привязанности не должны удерживать меня от той прекрасной жизни, что сулила мне столица.

Движение кареты время от времени сопровождалось мягким шорохом огромных ветвей о крышу. Ларс фон Гюнтервальд вытянул шею в сторону окна. По его четко очерченным скулам скользили зеленоватые солнечные блики.

-У вас тут замечательная природа, - заметил он, - Что это за деревья?

-Каштаны, - я поморщилась.

-Разве они вам не нравятся?

-Если бы вы на протяжении всей жизни глядели из своего окна исключительно на эти заросли, вы бы тоже разучились ценить их красоту.

Сколько себя помню я видела эту зелень, ничего кроме зелени. Деревья окружали дом, словно стена. Когда месяц назад отец написал письмо, в котором объявил, что мне пора выходить замуж, сначала я страшно испугалась, но потом, прожив с этой мыслью пару дней, почувствовала невероятное счастье. В своей глуши достойного мужа мне точно не найти, а значит, я еду в Ивельдорф. Блеск столицы и больше никаких проклятых каштанов!

-Господин фон Гюнтервальд…

-Оставьте эти формальности, - перебил меня он, - Вы устанете каждый раз выговаривать мою фамилию. Просто Ларс. Это не будет фамильярно: в моем кругу почти все обращаются друг к другу по имени, даже представители великих фамилий.

-Хорошо… Ларс. - Если мне и было неловко, то лишь мгновение. - Так вы сказали, вы служите вместе с моим отцом?

-Да, в гвардейской канцелярии: веду служебную переписку, доставляю депеши, выполняю поручения его превосходительства.

-И давно вы знакомы?

-Три года, с той поры, как я поступил в гвардию, а вот служу я у вашего папеньки всего пару месяцев. Полноправным властелином канцелярии является мой коллега, Зольберг. Его господин Гольдшмидт берет с собой на военные советы и во дворец, а я только учусь, - повисла недолгая пауза, - Хотя, думаю, сегодняшнее поручение - добрый знак для моей карьеры. Если его превосходительство доверил мне такую драгоценность, как вы, стало быть, он ко мне очень благосклонен!

Я улыбнулась. Ах, если бы Ларс был прав, и отец действительно считал меня своей драгоценностью…

-Вы родом из Ивельдорфа? - спросила я.

-Нет. Как и вы, детские годы я провел в родовом имении под Ромбургом, и в столицу переехал, когда поступил в юнкерскую школу. Едва ли можно с чем-то сравнить восторг, с которым я ехал туда. Впервые мне доводилось видеть широкие проспекты, нарядные дома с фронтонами и балюстрадами, промышленные кварталы со всеми этими механизмами, которые казались мне почти фантастическими. Автомобилей тогда еще почти не было, однако меня в восторг приводил даже простой велосипед посреди парка. Никогда не забуду тех впечатлений.

Я отвела глаза и почувствовала, что начинаю краснеть. Это так странно, даже интимно, когда другой человек испытывает точно такие же чувства, что и ты.

-А вы, Майя? Вы уже бывали в Ивельдорфе?

-Очень давно. Это была презабавная история. Если хотите, могу рассказать.

-Вы еще спрашиваете!

-Чтож, когда мне было девять, я гостила у младшей сестры покойной матушки, тети Софии. Она упросила отца отпустить меня к ней на пару недель в честь праздника Летнего Солнцестояния. Отец не любил матушкину родню и согласился, скрепя сердце. Ему было спокойнее, когда я жила в усадьбе. Тетя София тогда похоронила мужа, и я была для нее чем-то вроде милого маленького способа отвлечься. Она бессовестно меня баловала, исполняла каждую прихоть. В итоге я объелась мороженого и заболела. Отец разгневался на тетю Софию и больше меня к ней не пускал. С той поездки я совсем ничего не запомнила, кроме гор мороженного и черного траурного платья тети Софии, поэтому, думаю, пейзажи Ивельдорфа покажутся мне в новинку.

-Наверное, так даже лучше, - Ларс поправил очки и снова мне улыбнулся, - Я бы хотел взглянуть на столицу вашими глазами.

Наша беседа лилась легко и весело. В какой-то момент Ларс позабыл о смущении и даже начал смотреть мне в глаза. Мне сразу его общество показалось приятным, будто когда-то в детстве мы были друзьями, а теперь снова встретились и наперебой спешили поделиться самыми интересными историями.

Из разговора я узнала, что Ларс происходил из очень древнего графского рода, но финансовое положение его семьи оставляло желать лучшего. Прямо этого сказано не было, но вывод напрашивался сам собой: ни один процветающий аристократ не отправил бы своего сына за тридевять земель на учебу совсем одного, едва тому исполнилось тринадцать.

Время от времени я поглядывала на Габри. Она угрюмо пристроилась в самом углу кареты и крючком вязала кружево. Белый чепчик с голубыми лентами совсем сполз ей на глаза, но даже не видя, я знала, что Габри глядит на меня с непониманием и неодобрением. Она не хотела ехать в Ивельдорф.

На память мне пришел наш вчерашний разговор перед сном.

- Вам верно страшно, фройляйн? - спросила тогда Габри, расчесывая мне волосы.

- Мне?

- Всем одинаково замуж выходить – что простым, что госпожам.

Я закатила глаза.

- Глупая ты, Габри! Разве ты забыла, чья я дочь? Кем бы не был мой будущий муж, я точно знаю, что обращаться со мной он будет безукоризненно. Скорее всего это какой-нибудь перспективный гвардейский офицер. У него непременно есть дворянский титул и роскошная древняя фамилия – отец без этого не может!

- Я не о том вовсе, фройляйн, - продолжала Габри тихим голосом, - Неужели вам не страшно, что он вам не по сердцу окажется?

Я задумалась.

- Да, это меня немного тревожит. Если он окажется старым или, не дай Солнце, толстым! Это же еще хуже! Мужчина в летах, даже ровесник моего отца, вполне может оказаться еще брав и красив, но толстяк – никогда… Ну, думаю, отцу не за что меня так ненавидеть, поэтому толстяку он меня не отдаст.

- И опять не о том я вам толкую. А как же любовь?

Я почувствовала, что начинаю выходить из себя.

- Из всех возможных служанок мне досталась самая бестолковая, о Солнце!

Чтобы унять раздражение, я нырнула в постель и отвернулась к стене. Мысли о замужестве были настолько скучными, что я очень скоро заснула.

* **

Зеленый полумрак леса неожиданно закончился. В лицо ударил яркий оранжевый свет. Я прильнула к стеклу. Мы ехали по ровной местности, среди хлебных полей. Небо скрывалось под низкими фиолетовыми тучами, а сквозь них огнем и золотом горел закат.

-Мы уже близко, да? - спросила я своего нового знакомого.

-В паре километров от западной окраины. За полями последуют селения, потом рабочие кварталы, а там уже и до стены Среднего города рукой подать… Впрочем, зачем я рассказываю? Вам лучше увидеть это своими глазами.

Ларс несколько раз гулко ударил в потолок кареты. Кучер притормозил.

-Выйдем на минутку. Отсюда открывается чудесный вид.

Мое тело было готово петь и вопить от счастья, когда я наконец выпрямилась и встала на твердую землю, но я немедленно позабыла усталость и всякие житейские неудобства, как только подняла глаза к горизонту. Я остановилась посреди дороги, как вкопанная. Губы сами собой изогнулись в улыбке. Вот он, впереди – белый, словно сахарная голова, город на холме, огромный и величественный Ивельдорф. В реальности он был намного красивее, чем на картинках и черно-белых фотокарточках. Вдали даже угадывались острые шпили королевского замка, словно иглы вонзающиеся в облака. Меня наполнило счастье, а во рту даже появился сладкий привкус победы.

Я обернулась к Ларсу. Видеть себя я не могла, но, судя по ощущениям, глаза мои горели от вдохновения и восторга.

-Поверить не могу! Через час или чуть больше я уже буду там! Поедемте скорее!

Время будто замедлилось мне назло, хотя лошади бежали с прежней скоростью – это просто я была нетерпеливой. Нельзя не отметить очевидное преимущество конных экипажей: если бы я ехала в автомобиле, не смогла бы так хорошо все рассмотреть. Я с жадностью вглядывалась в окружающий пейзаж. Улицы, дома, люди. Солнце! я никогда не видела столько людей разом! А эти каменные здания в четыре этажа высотой. Потрясающе!

-Ларс, а вы бывали в доме моего отца? Он так же красив, как эти?

-Что вы, его превосходительство живет в Старом городе. Он построил себе настоящий дворец. Думаю, вам понравится.

Но Ларс ошибался. Стоило мне увидеть дом отца, как уголки моих губ опустились от разочарования. Дом этот располагался в центре Ивельдорфа, что прятался от столичной суеты за белой каменной стеной. Я вовсе не была любительницей холодных замков с неприступными стенами и мостом через глубокий ров. Мне хотелось современной кипучей городской жизни – шумной, яркой и веселой, но за стенами Старого города меня ждало нечто похожее на родную усадьбу, только богаче. Опять обилие деревьев, опять торжественная царственная тишина. Грех жаловаться, однако моим представлениям о столичной жизни это не слишком соответствовало.

-Вижу, мы уже приехали, - сказала я, глядя в окно.

-Как вы догадались?

-Поглядите на это. Кто еще мог построить такое, если не генерал Гольдшмидт?

Ларс усмехнулся и посмотрел туда же, куда и я. Из-за зелени сада выглядывал новый особняк, обнесенный высоким забором. Говоря “высокий”, я имею ввиду “действительно высокий”, отличающийся от соседских. Стены были выкрашены светло-серой краской, отчего казались гранитными. Под густыми тучами особняк был подобен скале посреди моря – такой же уродливый, неприступный, выбивающийся из логики пейзажа. В точности, как и сам генерал Гольдшмидт, не к месту поселившийся в утонченном белоснежно-серебряном царстве аристократов.

Железные ворота в два с половиной метра высотой отворились, чтобы впустить наш экипаж, и тут же со звоном накрепко сомкнулись вновь.

Габри придвинулась ко мне ближе и шепнула в самое ухо.

- Как в тюрьме…

- Не говори глупостей! - зашипела я в ответ, - Тебе стоит радоваться вместе со мной. Что может быть лучше жизни в столице?

Она ничего не сказала, но ответ читался по лицу – Габри моих восторгов не разделяла. Ко всему новому она относилась с тревогой.

Карета остановилась напротив дверей дома. Ларс подал мне руку и помог выбраться.

- Добро пожаловать домой, фройляйн Майя! - он сделал театральный жест рукой и поклонился.

Я засмеялась.

-Знаете, Ларс, мне кажется, мы с вами обязательно станем друзьями.

-Мне тоже так кажется.

Мы обменялись улыбками и смотрели друг на друга несколько долгих секунд, пока Ларс вдруг опять не смутился и не отвел взгляд. В тот же миг я почувствовала нечто похожее, только не смущение, а скорее тревогу. Я подняла глаза на окна дома. Могу поклясться, мгновение назад сквозь занавески на меня кто-то глядел.

Не успела я сделать и шага, как двери дома открылись, выпуская наружу знакомую массивную фигуру: подбородок гордо приподнят, руки сложены за спиной. Мы не виделись с середины зимы. За эти полгода отец ни капли не изменился. Мне кажется, он вовсе не менялся последние пять лет. Высокий ростом, он был не худым и не полным, а будто бы громоздким, квадратным, наспех вытесанным из камня и завернутым в изумрудного цвета мундир. Из мундира произрастала короткая шея, плавно переходящая в некрасивое лицо с мясистыми гладко выбритыми щеками и большими светлыми глазами, чересчур живыми и оттого пугающими. Его рот был вытянут в прямую линию, не давая даже намека на улыбку.

Отец глядел на меня неодобрительно, но еще более неодобрительным взглядом он одарил Ларса. Капитан же в присутствии командира немедленно преобразился: вытянулся, побледнел. Лицо его лишилось даже намека на эмоцию. Это был уже не тот приятный молодой человек, с которым я мило беседовала всю дорогу, а какой-то заводной механизм.

-Добрый день, отец. Рада видеть тебя, - сказала я и поклонилась.

- И я, Майя, - голос его был холоден и спокоен, - Как ты добралась? Все ли ладно?

- Все хорошо, спасибо.

- Проходи, располагайся.

-А господин фон Гюнтервальд?.. - спросила я. Даже если не брать в расчет мое расположение к нему, Ларс помог мне добраться. Как минимум он заслужил быть приглашенным на чашку чая с дороги. Но отец имел иное мнение.

-Господина фон Гюнтервальда ожидают его служебные обязанности.

Ларс резко приставил руку к козырьку фуражки и кивнул. Я бросила в его сторону извиняющийся взгляд, но не получила никакого ответа. Вслед за отцом я вошла в двери своего нового дома.

Глава 2: О спасении

Надо признать, внутри дом выглядел куда лучше, чем снаружи. Я в этом вовсе не эксперт, но мне пришлось по вкусу сочетание светлых стен, бордовых портьер и мебели из темного дерева. Дорого, без лишних деталей и так по-иовелийски. На стене вдоль лестницы наверх висели весьма талантливые картины современных художников, а потолок в холле украшала прекрасная фреска, разглядывая которую я даже споткнулась. По сравнению с родной усадьбой этот дом был настоящим дворцом.

Горничная проводила меня до комнат, которые отец выделил мне в качестве личных покоев. Это были комнаты принцессы: большие, светлые. Для меня даже подготовили маленький кабинет! Больше всего по сердцу мне пришлась спальня – такая уютная, выходящая окнами в сад.

В шкафу уже висели несколько новых платьев, сшитых по последней моде. Увидев их, я немедленно велела привести меня в порядок. В услужение мне были отданы три девушки – не из наших крепостных, а городские – куда более расторопные и знающие свое дело.

- Ах, Габри, если б я знала, ни за что не стала бы брать тебя с собой! - хохотала я, лежа в горячей ванной, полной ароматной розоватой пены.

Лицо Габри вытянулось, глаза скрылись под ресницами от безответной обиды. Я набрала в горсть побольше пены с водой и швырнула в нее.

- Да будет тебе! Я пошутила! Ты так давно мне служишь, что, пожалуй, я тебя повышу. Ты станешь кем-то вроде фрейлины, если бы я была королевой: будешь ездить со мной на прогулки, в гости, а еще следить за моей почтой и… не знаю, что еще делают фрейлины?

Габри пожала плечами и улыбнулась. По своей природе ее радость ничем не отличалась от печали. Какой бы жалкой я ее не считала, мне было приятно видеть робкую благодарную улыбку на ее лице.

Мне делали прическу, когда в комнату вошла еще одна служанка и уведомила, что отец будет ждать меня на ужин к восьми часам. Это значило, что следует поторопиться. Облачившись в одно из новых платьев, я приказала проводить меня до столовой залы.

Еще за дверью я услышала голоса и насторожилась. Отец беседовал с какой-то женщиной. К чему бы это? Уж не подыскал ли он себе новую партию после двенадцати лет одиночества? Я поспешила войти. Отец стоял в противоположном конце столовой и беседовал с женщиной в трауре. Ее волосы были черны, а талия тонка. Что ж, молодая вдова – отличный вариант, потому как мерзко жениться на девице, когда тебе пятьдесят семь!

Наверно, я излишне громко распахнула двери в залу: отец и его гостья резко, почти испуганно, обернулись.

- А вот и она, - сказал отец.

- О Солнце! Эта красавица и есть наша Майя?! - Женщина всплеснула руками и прикрыла ими губы, пряча счастливую улыбку.

Я ничего не понимала и только переводила взгляд с нее на отца и обратно.

- Ты не узнаешь меня, девочка? - продолжала она, - Неужели я так состарилась? Это ведь я, твоя София!

Теперь, когда она отняла руки от губ, с моей памяти будто сдернули покров. Она была так же красива, как и восемь лет назад, когда мы виделись в последний раз, так же элегантна в своем трауре, моя милая тетя София. Я сорвалась с места и бросилась к ней в объятья. От нее пахло лавандой и еще чем-то таким терпким, таким потрясающе женственным. София приподняла мое лицо и поцеловала в обе щеки.

- Представляешь, я приняла тебя за свою новую мачеху! - прошептала я ей на ухо.

София скривилась, и мы обе прыснули от смеха.

Отец строго кашлянул.

- Позже нашепчитесь. Прошу к столу.

Сели за стол: он во главе, мы с Софией чуть поодаль напротив друг друга. Меню в генеральском доме не шло ни в какое сравнение с тем, что подносилось мне в усадьбе. Никакой квашенной капусты или клееобразной овсяной каши – вместо них румяный стейк с овощами, так красиво разложенными по тарелке, что жалко было разрушать эту гармонию.

- Ну что, выпьем за встречу? - спросила София и незаметно подмигнула мне.

Отец поднял бокал с вином. Я последовала его примеру. Прохладная бордовая жидкость оказалась чуть вязкой и сладковатой на вкус. Запах – терпкий, ягодный. Я сразу вспомнила объятья Софии. Вот чем от неё пахло: лавандой и вином. Пожалуй, лучшее сочетание на свете.

- А теперь можно побеседовать и о серьёзных вещах, - сказал отец, быстро вытирая руки салфеткой, - Майя, ты верно, помнишь, о чем я писал тебе в прошлом месяце?

- Конечно, отец.

- Ты не просто так приехала в Ивельдорф. По всем правилам цивилизованного мира тебе пришло время выходить замуж.

- Вы уже подыскали ей жениха, ваше превосходительство? - заинтересованно спросила София.

Отец обратил на неё терпеливый взгляд, потом снова перевёл его на меня и продолжил.

- Да, однако обстоятельства изменились. Сегодня утром мне сообщили, что барон Тиссель – твой потенциальный жених, Майя - скончался, был застрелен на дуэли.

По моей спине пробежал мерзкий холодок, кусок мяса застрял где-то на пути к желудку. Вот почему отец был так холоден при встрече со мной. Всё сорвалось. Я приехала зря. Сердце наполнилось страхом и затрепыхалось, словно зверёк в силках. Пожалуйста, папа, ну пожалуйста…

- Поэтому, я думаю, тебе стоит погостить в столице пару недель и возвращаться в поместье.

Эти слова звучали как приговор. Я тяжело сглотнула и убрала под стол подрагивающие руки. София взглянула на меня с сочувствием и пониманием. Ей всё стало ясно.

- Ваше превосходительство, но разумно ли такое решение? - тихо спросила она.

- У вас есть иные предложения, госпожа фон Ротт? - Отец не любил, когда его решения подвергались обсуждению и уж тем более сомнению, он всегда и во всём был безоговорочно прав.

- Конечно! Подумайте сами: девочке скоро восемнадцать. Вы и так довольно продержали её в лесу – теперь у нас каждый месяц на счету. Я думаю, глупо отправлять её обратно, когда нужно срочно искать нового жениха.

Отец не шевелился, сверля Софию страшным ледяным взглядом. Окажись я на её месте, не выдержала бы, но Софии всё было нипочем – она потягивала вино из бокала.

- Объяснитесь, - потребовал отец.

- Не глядите на меня так, ваше превосходительство. Нового жениха для Майи выберете вы и никто кроме вас. Я лишь хочу сказать, что сделать это будет куда легче, если сама Майя будет здесь. Девочке пора выходить в свет.

Отец слушал слова Софии и думал, взвешивал у себя в голове аргументы за и против.

- Высший свет может сделать с юной девицей лишь одну трансформацию – развратить. - Отчеканил он, - Непутевые родители в погоне за престижем отправляют своих сыновей учиться в аурийских университетах, откуда достойные сыны Иовелии приезжают отравленными либерализмом и демократией. Я не хочу, чтобы Майя прикасалась к этой грязи.

Я сидела, не шевелясь и опустив глаза в тарелку. Он говорил так, будто меня здесь нет, решал мою судьбу, даже не удосужившись спросить моего мнения, будто я не человек, а тупой скот! Тело стало наливаться свинцом. Сперва живот, потом ноги и грудь, плечи и наконец голова. Я почувствовала, что краснею от ярости. Захотелось вскочить и доходчиво объяснить, кто я и чего на самом деле стою.

Такое случалось со мной время от времени. В припадке я могла кричать, драться и даже разбить что-нибудь. Марта называла это “гневливым бесом” и каждый день на рассвете молилась Солнцу, чтобы недуг меня оставил. Я молиться не любила и потому, чтобы не простаивать часами, повернувшись лицом на восток и шепча непонятные слова, старалась сдерживать своего гневливого беса. Так и Марте было спокойнее, и мне. Вот и сейчас я вонзила ногти в деревянную раму под столешницей и напряглась изо всех сил.

Молчи, дыши, терпи, сейчас пройдет.

Пальцы заныли от боли, и приступ стал слабеть.

- Я понимаю ваши страхи, ваше превосходительство, - дипломатично продолжала София, - Но неужели вы думаете, что сможете вечно оберегать Майю от внешнего мира? Вы ведь хотите выдать ее замуж не за дремучего помещика, а за перспективного, талантливого столичного человека. Так или иначе, рано или поздно, Майя все равно коснется этой, как вы сказали, грязи. Это неизбежно. Так не лучше ли заранее ее к этому подготовить?

Эти слова достигли своей цели.

- Вы представляете, что значит вывести в свет девочку из глубинки, госпожа фон Ротт? - спросил отец, - Сколько это требует, так сказать, подготовительных процедур? Вы правда считаете, что у мужчины моих лет и моего статуса есть на это силы и время?

- Я прекрасно все представляю, ваше превосходительство. Вам и не придется всего этого делать. Я готова взять заботы о Майе на себя. А что? Я совсем одна и сердце мое полно нерастраченной любви.

- Вот как! - изумился отец, - Как ты на это смотришь, дочь?

Я вздрогнула и сверкнула на него глазами, все еще не остывшими от приступа гнева. Надо же! Он вспомнил, что я умею говорить! Удивительно!

- Я была бы счастлива, если бы тетя София согласилась помогать и учить меня! - сказала я, изо всех сил стараясь, чтобы слова эти не прозвучали дерзко.

Отец был не готов к такому повороту событий. С ничего не выражающим лицом он принялся аккуратно разрезать стейк на кусочки.

- Хорошо, будь по-твоему, - сказал он мне, не поднимая глаз, - Но предупреждаю: если я хотя бы раз услышу историю, в которой прозвучит твое имя, и она покажется мне недостойной, ты пожалеешь, что родилась на этот свет. Вас, госпожа фон Ротт, это тоже касается.

Обычно, произнося такие громкие слова, человек выходит из комнаты, демонстративно хлопнув дверью, но генерал Гольдшмидт не страдал от излишков пафоса. Это была не пустая угроза, а конкретное предупреждение. Мы с Софией посмотрели друг на друга. В отличие от отца, увлеченно поглощающего стейк, у нас совершенно пропал аппетит. Трудно, знаете ли, спокойно обедать, после того, как тебе пригрозили если не расправой, то страшными страданиями точно.

Глава 3: О Софии

Любила ли я своего отца? Определенно нет. Он был генералом даже дома, властной силой, которой я подчинялась, которую боялась.

Мы жили как полагается семье только первые пять лет моей жизни, когда была жива мама. Отец тогда был полковником – менее пугающим и куда более стройным. Он не принимал особого участия в моей жизни, лишь спрашивал, здорова ли я и хорошо ли себя веду. Я помню его сидящим в саду без мундира, с трубкой и сдержанной улыбкой на губах.

Не знаю, какие отношения были у них с мамой, но я никогда не слышала, чтобы они ругались. Может быть, она его любила, а может быть просто боялась и не смела перечить. В одном я точно уверена: мама любила меня. Я помню ощущение ее нежного, влажноватого поцелуя у себя на виске, помню, как она пела мне романсы вместо колыбельных. Она была такой красивой, такой доброй.

А потом она умерла.

Отец тяжело переживал утрату. Он избавился от всех маминых вещей и продал наш старый дом. Вместо него он купил огромную квартиру. Я была там несколько раз и запомнила ее абсолютно пустой. Сама я, как известно, отправилась в поместье – там спокойнее, чем в городе, чистый воздух и свежие деревенские продукты – идеальные условия для ребенка. С тех пор отца я видела редко, обычно раз в несколько месяцев. У меня не было возможности привязаться к нему, как и у него ко мне. Я уважала его, а он меня опекал. Такие ведь отношения между отцом и дочерью желает видеть общество?

В присутствии отца я была скована – в жестах, в словах, в мыслях. Свобода начиналась только там, где заканчивалось поле его зрения. Это пришло мне в голову утром следующего дня. На вопрос, дома ли генерал, Габри ответила отрицательно. Из рассказов слуг я сделала вывод, что большая часть жизни отца проходит на службе. Это не могло не радовать, ведь в отсутствие господина Гольдшмидта полноправной хозяйкой дома становилась фройляйн Гольдшмидт!

Вчера, перед отъездом, София взяла с меня обещание быть у нее с ответным визитом. Спрашивать разрешения было не у кого, так к чему промедленье? Пока Габри помогала мне одеться, я велела скорее собирать экипаж.

София жила лучше и богаче, чем отец. Она происходила из обедневшего, но древнего дворянского рода, зато ее покойный муж, господин фон Ротт, был вхож во дворец при покойном короле.

В дверях меня встретила компаньонка Софии.

- Скажите госпоже, что приехала Майя, ее племянница. Она меня ждет, - деловито сказала я.

- Да, это так, но… - она сконфуженно подбирала слова.

- В чем дело? Проводите меня к моей тетушке!

Компаньонка не устояла перед таким напором и послушно повела меня сквозь узкий длинный коридор, состоящий из цепочки помещений. Каждый переход в новую комнату был обрамлен бархатными шторами, похожими на театральные кулисы.

Несмотря на приказной тон и уверенный шаг, я чувствовала себя ужасно глупо и нелепо: да, вчера София меня приглашала, но она не уточнила часа. По всем канонам вежливости я должна была заведомо предупредить о своем визите запиской, но я даже не вспомнила об этом. Вот они, побочные эффекты жизни в деревне среди черни!

В конце коридора я уперлась в приоткрытую дверь. Слуха коснулись негромкие голоса. Компаньонка поспешила ретироваться, оставив меня наедине со странным чувством, что вот уже второй день я подслушиваю чужие разговоры. В этот раз я не стала домысливать, а тихонько постучала и вошла.

Веранда с распахнутыми в цветущий сад дверями была светла и полна милых безделушек. София стояла спиной ко мне и провожала гостя. На ней было легкое домашнее платье, как всегда черное. Волнистые волосы, перехваченные на затылке серебряной заколкой, струились по спине. Гость – высокий длинноволосый молодой человек в дорогом штатском костюме – на вид был немногим старше меня. Когда я вошла, он внимательно оглядел меня с ног до головы, поспешно распрощался с Софией и ушел. Почему-то через сад.

София грустно вздохнула ему в след и обернулась ко мне как ни в чем не бывало.

- А вот и ты, радость моя! - она расцеловала меня и усадила на кушетку рядом с собой.

- Я помешала?

- О, нет! Нет! Как ты можешь помешать? Мой гость уже уходил. Я прикажу, чтобы нам подали чего-нибудь!

София принялась хлопотать по хозяйству, а я опустила глаза на свои руки и не находила сил их поднять. Мне сделалось очень совестно. Вот почему компаньонка так смутилась. Не трудно было догадаться, кем приходился Софии этот молодой человек.

В комнату вошел слуга с подносом. Для меня приготовили чай и заварную булочку, разрезанную напополам и смазанную маслом, а для Софии – красное вино. Она грациозно откинулась на расшитые подушки с бокалом в руках и обратила на меня свежее красивое лицо.

- Ну что же ты вся сжалась, Майя? Тут нет ни одного страшного генерала, расслабься! - София пригубила вино и закрыла глаза от удовольствия, - Вчера, после моего ухода, он еще что-нибудь говорил тебе?

- Нет. Сказал, что у него болит голова и сразу отправился спать.

- Так ему, злодею, и надо! Мне о стольком нужно поговорить с тобой! Но сперва следует посочувствовать твоей утрате – барон Тиссель преждевременно покинул этот свет.

На пару мгновений я застыла, пытаясь вспомнить, о ком она говорит.

- Не стоит, тетя. Я никогда не видела этого человека. Он для меня – всего лишь имя, которое я впервые услышала вчера за обедом.

София несколько раз растерянно моргнула.

- Постой, то есть ты даже портрета его не видела? Но как же тогда ты собиралась выйти за него замуж?

Я пожала плечами. Обстоятельства несостоявшегося замужества казались мне делом обычным, но по лицу Софии было понятно, что это не так.

- Ну Гольдшмидт, ну ретроград! - воскликнула она, - Где же это видано?!

- А разве ты выходила замуж иначе? - осторожно спросила я.

- Ну конечно же! Господин фон Ротт сперва попросил моего отца представить его мне. Мы несколько раз встречались на приемах, разговаривали, и только потом он попросил моей руки. У твоего отца с моей милой старшей сестрицей, кстати, было нечто подобное. Она даже была влюблена в него, глупышка.

- Твой отец спрашивал твоего мнения?

- Да, хотя это было довольно формальным обстоятельством, учитывая, как мы были бедны и как богат и влиятелен был господин фон Ротт.

- То есть ты согласилась выйти за него по доброй воле?

- Да, вполне.

Я растерянно пыталась подобрать более тактичную формулировку своим мыслям, но у меня не получалось.

- София, но он же был таким… старым! Я, конечно, могу что-то путать, ведь была ребенком, но в моей памяти господин фон Ротт остался совершенно седым, а ты…

София отставила бокал на столик и заговорила тише.

- Нет, Майя, ты ничего не путаешь. Когда мы поженились, мне было шестнадцать, а господину фон Ротту – шестьдесят два. Он был седым, страдал от болей в суставах и от того хромал. Он женился на мне не из старческой похоти, а из необходимости. Видишь ли, господин фон Ротт был дипломатом и всем сердцем любил свою работу. По правилам дипломату надлежит быть женатым, поэтому, когда его супруга умерла, он женился на мне лишь для того, чтобы его не отправили в отставку. Скажу по секрету, - она понизила голос до шепота, - он был настолько стар и благочестив, что так и не стал мне мужем в полном смысле этого слова.

Я улыбнулась и покраснела. Если честно, это обстоятельство брака тети Софии всегда интересовало меня сильнее всего.

- С господином фон Роттом я объездила все Северные земли, - продолжала София, - жила в Ауре и коронийской столице, носила заграничные платья и общалась с интереснейшими людьми. Поэтому, Майя, когда господин фон Ротт покинул меня, я будто осиротела. Я благодарна за все, что он для меня сделал. Я люблю его и чту его память, как чтут память родителей и благодетелей.

София вовсе не походила на вдову: в тридцать лет ей удавалось сохранять свежесть и красоту молодой девушки. У меня возник закономерный вопрос:

- Но со смерти господина фон Ротта прошло уже восемь лет. Почему ты не выйдешь замуж снова?

София опустила на меня долгий взгляд и скривила губы.

- Прошу прощения, я не должна была такое спрашивать, - Я почувствовала, как кожа на щеках горячеет от стыдливого румянца, но София была недовольна мной вовсе не из-за бестактности.

- Я не стану отвечать на твой вопрос и дождусь, когда ты догадаешься сама.

Я задумалась и попыталась взглянуть на Софию другими глазами. После смерти господина фон Ротта она стала наследницей всего его состояния, огромного дома в Старом городе, а самое главное – имела тесные контакты при дворе короля. Да, у нее не было детей, но она, кажется, совсем не страдала от этого, а загадочное прощание, свидетельницей которого я стала, означало, что и в любовных делах София была успешна.

- Ты не выходишь замуж, потому что счастлива и так?

- Выйти замуж – значит ограничить свою свободу. На такой шаг можно пойти либо из большой любви, либо из большой выгоды. Свобода – редкое счастье, которого подчас могут быть лишены даже короли, и я уже молчу о королевах!

- Тогда я не хочу замуж! Хочу жить в свое удовольствие!

София расхохоталась.

- Пока ты будешь “жить в свое удовольствие”, папаша уже отдаст тебя какому-нибудь пустоголовому полковнику, у которого краснеет лицо, когда он орет на солдат!

- А ты, я вижу, не слишком любишь моего отца, - заметила я.

- За что же мне его любить?! - фыркнула София, - Жестокий, кровожадный вояка. Разве ты сама не видишь?

- Я едва ли знаю, что он за человек.

- Поверь мне на слово: под его генеральским мундиром не скрывается ни глубокой души, ни сколько-нибудь годного сердца. Твоя мать – моя милая Урсула – любила его всем сердцем. Она была женщиной того самого сорта, что любят страдать от любви, любят отдаваться без остатка какому-нибудь чудовищу, а потом наслаждаться от того, как красиво им разбили сердце… Ну да и Солнце ей судья! - тут Софии сделалось тяжко от воспоминаний и она резко вернулась к прежнему нашему разговору. - Мы с тобой сделаем так, что ты выйдешь замуж, когда захочешь и за кого захочешь!

Не знаю, почему, в этот самый момент мне вспомнился Ларс фон Гюнтервальд. Вот бы выйти замуж за кого-нибудь вроде него!.. Солнце, о чем это я? Ларс - буквально первый мужчина, с которым я познакомилась в Ивельдорфе, я не могу быть настолько глупой, чтобы влюбиться в первого встречного! Тем более он беден. И отец мой его не любит.

- За кого захочу? Так не бывает. - сказала я, - Точно не в нашей стране.

- Еще как бывает! - София снова отпила вино. Она прищурила глаза и улыбнулась лишь одной стороной лица. По моей спине пробежал холодок, до того красивой она мне сейчас показалась. - Запомни, Майя: твоя жизнь не дорога, а лестница ввысь. Люди, и прежде всего мужчины – всего лишь ступеньки на этой лестнице. Тебе нужно научиться отыскивать нужную ступеньку, чтобы взобраться на новую!

Должно быть, я не имела Эти слова эхом отозвались внутри моей головы. Цинично, некрасиво, возможно, даже грешно так рассуждать, но может только так и правильно? Сама София - живое доказательство успешности ее философии.

- Ну что, хочешь, чтобы я тебя научила? - спросила София.

- Хочу!

- Тогда вот тебе расписание первого урока: сегодня в семь мы едем в театр.

Глава 4: Об уроках и новых знакомствах

До назначенного вечернего часа оставалось много времени, но мне не хотелось возвращаться домой. Я отправила записку для Габри с распоряжением уведомить отца о моих планах, а еще привезти мне самое нарядное платье из всех, что висели в шкафу.

Этот яркий июльский день я проводила за увлекательными разговорами и вкусными угощениями. София без умолку рассказывала истории о незнакомых мне, но совершенно невероятных людях, об известности, делающей их имена легендами своего времени и о богатстве, дарующем почти безграничную свободу. К концу дня я была абсолютно влюблена в Софию и мир, в котором она жила.

Час, когда нужно было ехать в театр наступил очень скоро. Меня одели и причесали, а София даже позволила мне воспользоваться своими потрясающими лавандовыми духами. В косу мне вплели живые цветы – белые и сиреневые, в цвет платья. София сказала, что эта мода пошла от самой принцессы Вивиан.

Иовелийский Королевский театр, как и все интересное в Ивельдорфе, находился за пределами Старого города, там, где улицы сияли огнями и были полны людей. Пока мы ехали в автомобиле, София продолжала рассказ.

- Высший свет, моя радость, это грандиозный иммерсивный спектакль. У всех и каждого здесь есть амплуа. Например, я – вдова. Мне надлежит носить черное, заниматься благотворительностью, каждое субботнее утро встречать рассвет в храме и пребывать в вечной легкой меланхолии, даже если я совершенно спокойна, счастлива и весела.

- Но ты вовсе не такая, - возразила я.

- Дома и при самых близких – да, но не в обществе. Обществу не интересно, что внутри, главное, как ты выглядишь и как ведешь себя. У тебя тоже есть амплуа.

- Уже? Но меня ведь пока никто не знает.

- Они и не должны знать тебя лично. Им достаточно нескольких общеизвестных фактов о тебе: дочь генерала – значит воспитана в строгости, сдержана и горда, юная девица, проведшая всю жизнь в провинции – значит благочестива и скромна. Чтобы понравиться им, ты должна соответствовать этому образу. Тогда дамы станут опекать тебя, а достойные мужчины рассматривать твою кандидатуру в качестве будущей жены.

Я молчала. Слова Софии оставили у меня двоякое, неоднозначное впечатление. Жизнь в спектакле, конечно, была интересной, но разве это не значило то же самое, что и жизнь во лжи? С другой стороны, с большой долей вероятности я могу ошибаться, возможно, она права, и так и надо.

- Кстати о мужчинах, - продолжала София, - Тебе стоит начинать к ним приглядываться сразу. Только не к мальчишкам своего возраста, а к тем, кому уже надлежит жениться – состоявшимся господам тридцати-сорока лет. Мальчишки – это беда. Они не знают, чего хотят, импульсивны и, в большинстве своем, зависят от родителей. Влюбленность в ровесника не принесет тебе ничего кроме слез и хуже того – может скомпрометировать. Будь осторожна.

На память мне пришел утренний незнакомец. Он не был слишком юн, но на серьезного состоявшегося господина не походил вовсе. Что это, тетя София, неужели двойные стандарты?

- Но все это сухая теория, Майя. На практике твоя задача куда проще: побольше слушай, побольше запоминай и поменьше говори. Сегодня я буду представлять тебя своим знакомым. У меня есть пара несказанно полезных приятельниц, служащих самой королеве. Если понравишься им – считай твоя карьера состоялась.

- У тебя уже есть какой-то план?

- Даже два плана. Первый – самый простой – выдать тебя замуж за достойного человека, лучше всего аристократа, а второй – чуть сложнее – сделать тебя фрейлиной принцессы. Или кронпринцессы. Или королевы.

Мне показалось, я ослышалась.

София прищурилась и посмотрела на меня совсем как хитрая лиса с иллюстрации из детской книжки. Она не шутила.

- Не смотри на меня так. Это очень даже возможно. У меня не вышло в своё время, но у тебя выйдет обязательно, я в это верю!

Автомобиль остановился напротив дверей театра. Вслед за Софией я поднялась по широкой лестнице и оказалась в просторном полукруглом фойе, полном богато одетых людей. Мне ужасно хотелось внимательно рассмотреть каждого мужчину и каждую женщину, но оторопело разглядывать незнакомцев – значит выглядеть как деревенщина, а я и без того была деревенщиной. Умнее всего было последовать совету тети Софии и, опустив глаза, изображать из себя скромную гордячку, пускай я вовсе такой не была.

Время близилось к семи, а мы все бродили в толпе. София без устали здоровалась с разными людьми. С некоторыми она останавливалась чуть дольше, вежливо спрашивала, и сама отвечала на бессмысленные вопросы.

- А это, позвольте представить, моя племянница, Майя Гольдшмидт.

Я кланялась и скромно улыбалась, потом выслушивала комплименты и отвечала что-то вроде: “Спасибо, вы очень добры”.

До сих пор никто из приятелей тети Софии не произвел на меня яркого впечатления. Одна их часть состояла из пожилых людей, знакомых покойного господина фон Ротта, а другая – из соседей тети Софии или знакомых моего отца. Я начинала скучать и никак не могла дождаться, когда мы наконец дойдем до ложи и начнем смотреть спектакль. Но София вовсе не торопилась. В театр она ездила не от тяги к искусству, а как раз ради этих встреч с членами высшего общества.

- Уже прозвенело два звонка, не лучше ли нам занять свои места? - не выдержала я.

- Да, пожалуй… О, Солнце, гляди! - зашептала София, - Это же Вероника фон Диффенбах!

- Кто?..

- Идем скорее!

Она подхватила меня под руку и проворно увлекла за собой вверх по лестнице, туда, где спиной к нам стояла роскошная женщина в ярко-синем платье.

- Графиня Вероника! - негромко воскликнула София.

Красавица в синем обернулась и лицо ее тут же расцвело в улыбке.

- София! Неужели это вы!

Они сердечно пожали друг другу руки. Было очень забавно наблюдать, как меняется София, разговаривая с особенно знатными людьми. Она более не напоминала ту хитрую и хваткую умницу, какой была на самом деле, спрятавшись за личину печальной вдовы.

- Не знала, что вы вернулись в столицу, - сказала София, - Как здоровье вашего сыночка?

- О, мы ненадолго в Ивельдорфе, - вздохнула графиня Вероника, - Клаусу стало лучше, и я рискнула отправиться в путешествие. Погостим пару недель и опять на побережье – слишком долгая разлука с морским воздухом может привести к тому, что кашель вернется.

- И почему Ивельдорф стоит не на море! - посетовала София.

- Думаю, из скромности. В таком случае, он был бы прекраснейшим городом на земле.

- Вы соскучились по свету?

- Вы и представить не можете насколько, София! - графиня вздохнула еще тяжелее, - Скорее бы ко двору, повидаться с Ее Величеством! Я так соскучилась! - Она отвела в сторону восторженные глаза и наткнулась на меня, - Это милое дитя с вами?

- Да, это моя племянница, Майя Гольдшмидт.

- Гольдшмидт? Вы родственница нашего смелого генерала?

Я сделала шаг вперед и присела в реверансе.

- Я его дочь, ваша светлость.

- Какая прелесть! А я вовсе и не знала, что у него есть дети. Он так скрытен, так суров, но в этом есть свое очарование. Настоящий воин должен быть немногословен, верно?

- Верно, ваша светлость, - на этом мои реплики в разговоре заканчились.

- Майя выросла в провинции, - продолжала за меня София, - а теперь ей пришло время выходить в свет. Гляжу на нее и сердце радуется! Когда меня впервые привели в театр, я была в восторге, но тот восторг не шел ни в какое сравнение с тем, что я ощутила, впервые оказавшись на балу. Ваша светлость, вы не слышали, не предстоит ли в ближайшем времени какого-нибудь хорошего бала?

Графиня задумалась.

- Мои сведения могут быть не слишком объективными, ведь я приехала только два дня назад, но один скромный прием точно ожидается: его устраивает мой супруг в честь нашего с Клаусом возвращения. Я была бы рада видеть там вас с Майей.

- О, мы непременно будем! Благодарю за приглашение!

Я тоже хотела поблагодарить графиню, но в этот момент прозвенел третий звонок.

- Ах! Позвольте вас покинуть! - воскликнула графиня Вероника, - Это мой любимый спектакль, когда еще мне выпадет возможность вновь увидеть его на этой сцене!

Она быстрым шагом отправилась в сторону входа на свой балкон.

София вынула из сумочки блестящий черный веер и быстро замахала себе на лицо.

- Майя, ты хоть представляешь, кто только что пригласил нас? - тихо спросила она.

- Я читала в газете про политика по фамилии фон Диффенбах. Это ее муж?

- Да, он министр юстиции, но дело вовсе не в нем. Графиня Вероника – подруга детства Ее Величества королевы Валерии. Они выросли вместе и дружны, словно родные сестры, - София снова посмотрела на меня хитрыми лисьими глазами, - А тебя, оказывается, любит удача!

Я только улыбалась и не знала, что сказать. Впечатлений было так много, что я не могла сполна оценить весь масштаб своего успеха.

Глава 5: О загадочном госте

Спектакль был в самом разгаре, но мне никак не удавалось вникнуть в его смысл. Прежде я никогда не была в театре, не считая тех глупых сценок, которые по праздникам разыгрывали для меня крепостные в деревне. Я не читала этой пьесы, поэтому не понимала, что происходит на сцене. Актеры восторженно выкрикивали стихи, падали и поднимались, кружились в нежном танце или изображали кровожадную схватку, но меня ни капли это не трогало.

Говорливость тети Софии также не способствовала погружению в искусство. Она придвинула стул вплотную ко мне и тихим-тихим шепотом рассказывала о зрителях, которых я могла разглядеть в соседних ложах и на балконах. Честно говоря, это представление я нашла для себя более полезным и занимательным.

Увлеченные разговором, мы с Софией не сразу заметили, что дверь в ложу приоткрылась. Тусклая полоска света скользнула по нашим лицам, и мы обернулись. Гость в нерешительности замер в тени портьеры. Даже сквозь полумрак я сразу узнала в нем того самого утреннего незнакомца. Все втроем мы замерли. Молодой человек не ожидал, что София окажется не одна, София не ожидала, что он так неожиданно решит зайти, а я – я просто умирала от любопытства.

- Добрый вечер, госпожа фон Ротт, - наконец прошептал гость, изящно кланяясь, - Я не вовремя?

- Что вы, ваша светлость. Я всегда рада вам. - София улыбнулась. - Проходите, садитесь рядом, будем смотреть спектакль вместе.

Стулья в ложе стояли полукругом. Гость занял очень выгодное место: рядом с Софией, так, что мог отлично меня разглядеть в свете, отраженном от сцены. Ровно, как и я его.

Я была не слишком сведуща в мужской красоте, но он однозначно был красив. Думаю, так решил бы любой человек, имеющий глаза. Длинные черные волосы, завязанные в низкий хвост, придавали его худому лицу еще большую фарфоровую бледность. Еще мне подумалось. что человек этот ни дня своей жизни не потратил на военную службу. От военных, таких как мой отец или Ларс, исходило ощущение твердости, строгости, порядка. От нашего же гостя за километр веяло необъяснимым, совершенно безнаказанным хаосом. Для законченности образа благородного вампира ему, пожалуй, не хватало лишь бархатного алого плаща и клыков.

- Как я понимаю, компанию вам составляет та самая дочь вашей покойной сестры, о которой вы мне так много рассказывали? - спросил гость.

- Да, вы верно все поняли, - зашептала София, - Я представлю вас друг другу, но сейчас давайте досмотрим спектакль.

- Я опоздал, и потому не видел начала. Теперь совсем не интересно, - он вздохнул и вальяжно откинулся на спинку стула.

- А я смотрю с самого начала, но все равно не понимаю, что у них там стряслось, - сказала я.

Гость тихо рассмеялся.

- Это не повод мешать другим! - нахмурилась София.

- Вы лукавите, - ответил ей гость, - Мне прекрасно известно, что театр вам интересен едва ли больше, чем инженерия доменных печей!

Наконец София сдалась. Маска степенной вдовы растворилась, открыв ее истинное лицо.

- Ах ну что мне с вами делать, бессовестные! Пойдемте отсюда, а то у меня и правда подходят к концу причины, чтобы не уснуть!

Мы сбежали из театра, как сбегают с уроков непослушные гимназисты. Вечер был теплый, но не жаркий. В воздухе стоял кисло-сладкий запах зелени и роз. Загадочный приятель Софии предложил прогуляться по парку, и София не нашла повода отказаться. Мне не терпелось наконец узнать имя молодого человека, хотя оно, скорее всего, мало бы что мне сказало, но София нарочно тянула время и не знакомила нас. Несмотря на привычную веселость, я чувствовала – она была взволнована. Как бы глупо это не звучало, София понимала, что я все понимаю.

- Может быть, желаете мороженого? - спросил молодой человек.

- Нет, благодарю, - сказала София.

- А фройляйн…?

- ...фройляйн Майя Гольдшмидт, - поспешила продолжить я, - И да, я бы не отказалась от мороженого.

София перестала улыбаться и бросила в мою сторону опасливый взгляд.

- Очень приятно. Наслышан. А мое имя - Конрад фон Леер.

Есть такие фамилии, звук которых подобен грохоту оркестра. Их произносят чуть тише, но даже тогда они звучат слишком громко и заставляют прохожих прислушаться к чужому разговору. Фамилия герцогов фон Лееров звучала так же громко, как фамилия королей Гриндоров. Я не была сильна в истории, но помнила, как учитель рассказывал о Королевской Смуте, что сотрясала Иовелию двести лет назад. Тогда предки Гриндоров и фон Лееров боролись за трон, и до какого-то момента шансы на победу были равны. Времена изменились. Теперь право Гриндоров на трон было защищено Церковью Солнца, а фон Лееры были их верными вассалами. Из этого благородного герцогского рода даже происходила нынешняя кронпринцесса Эрика, жена наследника престола.

Мне удалось ничем не выдать несказанного удивления. Я присела в реверансе.

- Для меня честь быть знакомой с вашей светлостью.

Фон Леер польщенно улыбнулся. Было видно, что он не страдал от избытка скромности, и знаки оказания чести его совсем не смущали. По всей видимости, герцог привык находиться в обществе, где он единственная и самая яркая звезда. Впрочем, он сдержал обещание и действительно отправился за мороженым для меня.

Стоило герцогу отойти от нас чуть дальше, как София крепко сжала мою руку.

- Помнишь, что я говорила тебе по дороге сюда? Держи лицо, веди себя скромнее!

- Разве я что-то не то сказала?

- К счастью, нет, но ты была близка к этому.

Моя веселость сменилась разочарованием. И ты, София! Такая же, как мой отец. Опять молчать, опять следовать глупым правилам!

- Хорошо, тогда я не произнесу больше и слова!

София хотела ответить что-то такое же резкое и строгое, но передумала и смягчилась.

- Я не желаю обидеть тебя, Майя, но в твоем случае следует молчать чуть больше, пойми.

Герцог фон Леер очень скоро возвратился и вручил мне вафельный рожок с клубничным мороженым. Я решила не злить Софию: шла с ней рядом и делала вид, что увлечена угощением, как маленький ребенок. Их разговор с герцогом оказался малосодержателен. Обсуждали светские новости, политику и известных людей – то, в чем я разбиралась меньше всего, так что я и вправду на какое-то время ощутила себя ребенком.

- ...Но Ивельдорф не Алертон, к сожалению! - вздохнул герцог в завершение очередного умозаключения, - Как и вся Иовелия он стар, чопорен и от того ужасно скучен. Все самое интересное здесь признают грехом.

- Алертон? Это ведь столица Ауры? - уточнила я.

- Да, Майя, - ответила София, - Его светлость шесть лет прожил в Ауре, обучаясь в университете.

- И что же, там вам понравилось больше, чем здесь, дома?

Фон Леер закатил глаза, будто подсчитывая что-то у себя в голове.

- Как вам сказать, фройляйн, аурийцы – отвратительный, самовлюбленный народец, но, надо отдать им должное – свою жизнь они сумели отладить наилучшим образом.

- Вы говорите, иовелийцы – скучные, аурийцы – самовлюбленные. Какой же народ тогда, по-вашему, хорош? Коронийцы?

Фон Леер рассмеялся и отрицательно поморщился.

- Если бы вы знали столько коронийцев, сколько знаю я, вы бы не задали этого вопроса. Коронийцы – послушные и глупые, словно скот. Люди в своей массе вообще гадкие и жалкие существа вне зависимости от нации. Хороши бывают лишь отдельные представители человеческого племени, те, кто живет вдумчиво, кто имеет цель, а не плывет по течению.

- Странный показатель, - не унималась я, - Цель может быть, как благой, так и ужасной.

- Верно. Но это не так важно, на мой взгляд. Даже последний мерзавец, но имеющий четкий план действий, заслуживает уважения. Это обстоятельство уже вычленяет его из бесцветной массы.

- Хватит, ваша светлость! - вмешалась София с шутливой строгостью, - Не забивайте голову моей племяннице вашей философией, не то она заболеет.

- Да это и не философия вовсе, так, размышления. Юной девице философия ни к чему, как и прочие подобные науки.

На колокольне собора пробили закатную, и София поспешила этим воспользоваться.

- Ах, что это! Никак, солнце садится? Прошу меня простить, дорогой герцог, но, думаю, генерал Гольдшмидт может отдать меня под настоящий трибунал, если я не верну его дочь домой вовремя!

- И правда, какая жалость, - вздохнул герцог, - Я был счастлив увидеться с вами, госпожа фон Ротт. Когда еще мы вот так встретимся вновь…

- А вы случайно не приглашены на прием в дом фон Диффенбахов?

Клянусь, я спросила это безо всякого злого умысла или интриги, это просто пришло мне в голову!

- Случайно приглашен, а вы разве тоже? - пожалуй, впервые за вечер фон Леер посмотрел на меня осмысленно.

- Не обращайте внимания на слова моей племянницы, ваша светлость, - поспешила исправиться София, - Мы всего лишь столкнулись с графиней Вероникой. Она рассказала, что в ее доме планируется торжество, но еще не прислала приглашения. Так, вежливость, не более…

- Ну отчего же, София? Я знаком с графиней Вероникой. Она честнейшая женщина и слов на ветер не бросает. Можете ждать посыльного с приглашением уже завтра.

Мы попрощались с герцогом фон Леером и уже направились в сторону автомобиля, как в спину мне донесся его голос:

- Фройляйн Майя!

Я обернулась.

- Было очень приятно с вами познакомиться.

Я медленно кивнула в знак признательности и продолжила путь, полная молчаливого ликования.

Глава 6: О робости и дерзости

Спала я очень дурно: думала о Софии, прокручивала в голове наш с нею разговор по пути домой. Всю дорогу она была бледна, молчалива и не переставая терзала пуговицы на манжете.

Мне сделалось невыносимо и тяжко. Во рту кислило чувство вины.

- Ты обиделась на меня? - спросила я.

- Нет, с чего ты взяла?

- Значит ты злишься.

- Да нет же, Майя. Все хорошо.

- Тогда я не понимаю!

- Поймешь, когда тебе будет тридцать, - Больше она ничего не сказала.

Я все ворочалась и ворочалась в пуховой мягкой постели, вспоминая, какие у Софии были глаза, когда она говорила это – за окном автомобиля густела зелень, но в них отражалось осеннее увядание. Она и правда не была на меня зла, просто что-то поняла для себя.

Сделалось тревожно. Мне никак, ни при каких обстоятельствах нельзя было потерять расположения Софии, ведь оно было единственной причиной, по которой я до сих пор не возвратилась в свою глушь. Я вспомнила мрак каштанов и вечные причитания Марты, и до того мне стало страшно, что я выскочила из-под одеяла, упала на колени на холодный пол перед лампадкой, зажженной в углу, и стала горячо молиться. Не приведи Солнце мне потерять, все, что я имею! Никакие капризы этого не стоят.

С отцом я не виделась. Когда я вернулась с театра, он уже ушел спать, а когда проснулась на утро – уже уехал на службу. Его забота обо мне выразилась лишь в пачке ассигнаций и приложенной к ней записке с рекомендацией не быть слишком расточительной.

Первым делом я написала Софии. В письме я самыми ласковыми словами просила прощения за дерзость и непослушание.

“И, пожалуйста, не забывай, милая моя, добрая тетя София, - заканчивала я свою короткую тираду, - ты единственный человек, который напоминает мне о моей маме, а мама была единственным человеком на всем свете, которого я любила. Спасибо тебе.”

Я хотела перечитать написанное, но от воспоминаний о маме защипало в глазах, и я поспешила запечатать письмо.

С конвертом в руках я отправилась на поиски кого-то, способного выступить в роли посыльного. На лестнице мой слух уловил знакомый приятный голос, который немедленно вызвал во мне волну чистой радости и заставил идти быстрее.

Мы сошлись на лестнице, когда я спускалась, а он собирался подняться, и сразу же улыбнулись друг другу, будто оба ждали этой случайной встречи.

– Ларс! Отец, верно, забыл сказать мне о вашем визите!..

– Нет-нет, это вовсе не визит, - сказал он, снова смущаясь, – Его превосходительство, когда собирался нынче утром, забыл кое-какие бумаги, и отправил меня забрать их из его кабинета. Простите, что я так ворвался. Просто ваши люди меня уже знают и впускают без лишних объяснений.

– Незачем извиняться, я рада вас видеть.

– В самом деле?..

В голосе фон Гюнтервальда мелькнули нотки восторга, так что в этот раз смутилась уже я. Кажется, я покраснела, потому что Ларс, заметив это, смутился пуще прежнего и уперся взглядом в перила лестницы. Не зная, куда себя деть, он поправил очки и прочистил горло. На его лице читалось, как страшно он сожалеет о своей неуместно вырвавшейся реплике.

Я предприняла попытку исправить неловкое положение.

– Позвольте, я провожу вас до кабинета отца.

– Не утруждайтесь, я прекрасно знаю, где он находится.

Ну до чего же он забавный! Неужели и правда решил, что мы так нелепо разойдемся?

– Хорошо, идите к своим бумагам, раз они вас так ждут, но потом вы от меня не отвертитесь. За мной все еще остается долг.

Ларс удивленно вскинул на меня глаза.

– Долг?

– Еще в прошлую нашу встречу я решила, что должна напоить вас чаем в благодарность за то, что вы помогли мне добраться домой.

Фон Гюнтервальд смотрел на меня такими огромными, полными ошеломления, глазами, что я не выдержала и прыснула от смеха.

– Идите же! Я пока велю накрыть на стол.

Я принялась энергично отдавать распоряжения слугам, в том числе и насчет посыльного к Софие. Я развеселилась и уже не чувствовала давешней тревоги, но письмо все же следовало отправить, во избежание всевозможных недопониманий.

Спустя несколько минут мы с Ларсом встретились в гостиной. Он успел овладеть собой и больше не выглядел так комично.

– По дороге в крепость надо будет придумать, почему я так долго искал документы, лежащие на самом видном месте, - усмехнулся он, садясь за стол.

– Тогда подумайте хорошенько и отрепетируйте речь заранее, потому что вы совсем не умеете лгать! - ах, как мне нравилось над ним подшучивать!

– Не умею лгать? С чего вы взяли?

– Это бросается в глаза, - я положила себе на тарелку кусочек лимонного пирога.

Должно быть, фон Гюнтервальду надоела моя ирония, потому что он посмотрел на меня прямо и остро.

– Кажется, вы решили, что я робкий человек?

– А это не так?

– Нет. Это только в вашем присутствии я так глупо теряюсь.

Вот уж этого я точно не ожидала услышать. Святое Солнце, да он флиртует со мной! Я зачем-то принялась поправлять косу, хотя из нее не торчало ни одного лишнего волоска. А Ларс, тем временем, продолжал:

– Как увидел вас, так и позабыл все на свете.

Нужно было что-то сказать. Что-то забавное или хотя бы глупое.

– Вот вам и ответ, - я пожала плечами, - На вопрос, почему так долго, скажите отцу, что вспоминали, зачем приехали.

Ларс сдержанно засмеялся и покачал головой.

– Ваши остроты не оставляют мне шанса. Лучше расскажите, как вы устроились на новом месте?

Ни секунды не раздумывая, я ответила совершенно искренне:

– Боюсь сглазить, но, кажется, все складывается самым лучшим образом. Человек, которого отец пророчил мне в мужья, неожиданно скончался, освободив меня от лишних обязательств…

– Но я думал, вы хотите замуж, - перебил Ларс.

– Может быть и хочу, не знаю. Но явно не за незнакомца, выбранного отцом. У меня и без того множество интересных дел.

– Каких, например?

– Например, балы. Знаете вы графиню фон Диффенбах? - меня так и распирало от желания прихвастнуть.

– Наслышан.

– Так вот, она пригласила меня и мою тетушку к себе на торжество, представляете?

– Ваш первый бал. Вижу, вы сгораете от нетерпения, - голос фон Гюнтервальда стал глуше, он опустил глаза в тарелку, делая вид, что увлечен пирогом.

– А вы бывали на балах?

– Пока не доводилось. Для этого мне следует иметь чуть более высокий чин и жалование.

Ах, ну зачем я спросила?! Могла бы и догадаться, что он стыдится своего небогатого положения! Беседу нужно было срочно спасать, заговорить о чем-то приятном, об Ивельдорфе, например!

– Знаете, Ларс, жизнь в столице не перестает меня восхищать. Вчера мы с моей тетей Софией ездили в театр. В один вечер я познакомилась с таким количеством разных людей! За всю мою прежнюю жизнь едва ли наберется столько же знакомств!

Ларс был очень рад перемене темы.

– Так и должно быть, - улыбнулся он, - Вы уже успели обзавестись подругами?

– Моя лучшая подруга - моя София, а других мне не надо! - отмахнулась я, - Знаете, с кем она меня познакомила? С самим герцогом фон Леером! О нем вы, наверняка, тоже наслышаны?

Ларс усмехнулся.

– Более чем. Он приходится родственником одному моему приятелю. - Фон Гюнтервальд осторожно заглянул мне в глаза. - И какое мнение сложилось у вас о герцоге?

Этот вопрос смутил меня пуще прежнего. Я почувствовала, что краснею.

– Разве можно составить мнение так скоро? Я отметила для себя лишь очевидные вещи.

– Например? - не унимался он.

– Ну, что герцог – личность совершенно незаурядная… - Я очень старалась, но не могла вернуть себе былую уверенность, - Что он очень хорошо образован и имеет отличный вкус.

– А еще по общему мнению прекрасной половины нашего высшего света фон Леер - писаный красавец, а уж о богатстве его семьи и говорить страшно! - едко прищурился Ларс.

Мои брови изумленно приподнялись. К чему этот дерзкий выпад? Что это вообще такое? Уж не ревность ли?

В тот же миг Ларс устыдился за свои слова. Он быстро нашел спасение, наткнувшись взглядом на часы.

– Однако, засиделся я у вас, фройляйн Майя, - он встал из-за стола, суетливо поправил очки и мундир, пригладил назад волосы, и уже шагнул к двери, но вдруг остановился, с чувством всматриваясь мне в глаза. - Мне нужно возвращаться на службу и трудиться так усердно, как только смогу, и обещаю вам, когда-нибудь я сумею составить вам компанию на балу в доме фон Диффенбахов или фон Лееров или даже в Белой Крепости! Не провожайте меня, я сам.

Я глядела ему вслед совершенно огорошенная не то его нерешительностью, не то его прямотой, не то гремучей смесью из этих противоположных чувств.

Глава 7: О танцах, что кружат голову

Вечером того же дня пришел ответ от Софии. Вместо письма в надушенном лавандовыми духами конверте лежала сложенная пополам карточка с красивой резной надписью:

“Граф Ульрих фон Диффенбах по случаю возвращения домой супруги, графини Вероники, и сына, юного графа Клауса, покорнейше просит Вас пожаловать на бал, имеющий место быть в его доме 27 июля 1899 года в 8 часов вечера”

К приглашению прилагалась короткая записка от Софии: “И я люблю тебя, моя девочка!”.

На сердце у меня стало хоть немного спокойнее.

Следующие дни прошли в приятных хлопотах, приуроченных к предстоящему балу. С Софией мы помирились: ездили друг к другу в гости, много смеялись и совсем не вспоминали о Конраде фон Леере. О Ларсе с некоторых пор я тоже старалась не думать. Началом тому послужил один неосторожный разговор. Когда я совсем не могла выбросить адъютанта из головы, я решилась спросить совета у Софии.

– Как наверняка распознать, что мужчина в меня влюблен? - Прямо рассказать ей я не решилась – было слишком совестно и волнительно, поэтому пришлось заходить издалека.

– Это довольно очевидно, - пожала плечами София, – Хотя, все люди разные: кто-то начинает активно ухаживать, оказывать знаки внимания, бывать в тех же местах, в каких имеешь обыкновение бывать ты…

– А если он, скажем, слишком смущен, чтобы оказывать знаки внимания? - Я постаралась придать своему лицу как можно больше невозмутимости.

София посмотрела на меня пристально и испытующе, будто силилась прочесть мои мысли.

– Смущен? Ну так пусть смущается дальше, это не моя беда. Я убеждена, что действительно стоящего мужчину любовь должна толкать на поступки: прекрасные и яркие или глупые и безрассудные, но всегда такие очаровательные. Запомни, дорогая, жизнь слишком коротка, чтобы тратить ее на нерешительных мужчин!

Я уже открыла рот, чтобы возразить, что не такой уж он и нерешительный, и при желании может выражать свои чувства очень даже ясно, но вовремя себя остановила. Я, безусловно, доверяла Софии, доверила бы ей даже свою жизнь, но про Ларса рассказать не решалась. В сущности, и рассказывать было нечего. К тому же, реакция Софии была предсказуема – Ларс для меня слишком беден, слишком молод и слишком… не знаю. Мы не пара, и это очевидно.

Благо, в эти дни я была слишком занята, чтобы думать о глупостях. София учила меня танцевать модный ивельдорфский вальс, который несколько отличался от классического, и указывала на некоторые особенности бального этикета. Все деньги, что намедни оставил мне отец, я извела на пошив платья и целый арсенал всевозможных украшений и косметических средств.

День бала настал очень скоро. Вечером, как мы и договорились, за мной заехала София, и мы вместе отправились к фон Диффенбахам.

Графский особняк располагался почти в самом центре Старого города. С восточной стороны за его оградой следовала дорога, затем узкая гряда деревьев, а за нею ров, отделявший город от Белой Крепости. Такая близость к королевскому замку вызывала во мне гордость, но уже не трепет. Я поймала себя на мысли, что начинаю привыкать к жизни в столице.

Мы прибыли в самый разгар приема гостей. У широкой белой лестницы собралась толпа – сверкающая, ароматная, невообразимо красивая. И я была частью этой толпы: ничуть не хуже, такая же блестящая. Фон Диффенбахи жили не просто в богатом доме, а в настоящем дворце – просторном и светлом. От обилия огня, ламп и светильников белые стены казались золотыми. Это место куда более подходило для проведения балов, чем для жизни в нем.

По мере сгущения сумерек за окном, зала все плотнее заполнялась гостями. Где-то рядом, сквозь приятное пение оркестра, можно было расслышать веселый голос графини Вероники, окружившей себя подругами.

София незаметно подтолкнула меня в спину.

- Подойди ближе.

Перешагнув через робость, я послушалась и подошла к хозяйке дома поздороваться. Дамская компания тут же обратила на меня внимание, будто бы они только и ждали, когда я сделаю первый шаг. Графиня Вероника, демонстрируя менторское расположение, взяла меня под руку и поставила рядом с собой.

- Сударыни, позвольте вам представить: фройляйн Майя Гольдшмидт. Пару дней назад, в театре, нас познакомила госпожа София фон Ротт, за что я ей невероятно благодарна.

- Чудеса! - всплеснула руками дама в зеленом наряде, - А я бы и так догадалась, кто передо мной: вы, голубушка, невероятно похожи на вашу матушку – такая же красавица, как и Урсула! Я же права, София?

- Да, госпожа, - улыбнулась София, - Мне Майя тоже напоминает сестру.

- Ах, какая прелесть - и правда ведь! - умилилась взрослая пышная дама, - Так вот какой цветочек прятал от нас генерал в своем саду!

Фраза эта показалась забавной, так что все они захихикали. Но если не брать в расчет все эти умиления, дамы не просто смотрели на меня, а прямо-таки изучали, как биолог изучает пойманного жука. В этот раз мне не пришлось изображать скромность – было жутко неловко и без всякого притворства.

Просмеявшись, дамы наперебой начали засыпать меня вопросами: сколько мне лет? есть ли у меня жених? люблю ли я вышивать? а петь? нравится ли мне в столице и скучаю ли я по поместью? Я отвечала не слишком правдиво, но правильно, так, что стоящая рядом София незаметно кивала, довольная моей аккуратностью. Дамы не оставили меня в покое, пока не выспросили все, вплоть до любимого угощения на праздники. Но вот оркестр заиграл чуть торжественнее, что означало начало танцев, и мои мучительницы разлетелись по зале в поисках своих кавалеров.

- Ну наконец-то! - прошептала я на ухо Софии, - Я думала этот экзамен никогда не кончится!

В отличие от меня, она была довольна и даже горда.

- Не ворчи, дорогая, тебе это еще не по возрасту.

- Как же мне не ворчать, если из-за них я осталась не у дел: все танцуют, а меня так никто и не пригласил!

София опять опустила на меня тот самый взгляд, означающий, что я сказала глупость, предварительно не подумав.

- Танцы – полная чушь, по сравнению с тем, что ты только что в числе прочих была представлена двум фрейлинам Ее Величества. Напомни мне, ты все еще хочешь построить карьеру при дворе?

- Конечно, хочу, - бросила я.

София серьезно заглянула мне в глаза.

- Что-то я не слышу особого энтузиазма в твоем голосе.

Я предпочла промолчать. Если состоять в свите королевы – это значит болтать о вышивках и чужих новорожденных детишках с женщинами преклонного возраста – значит я хочу состоять в свите кого-нибудь другого! Софии я этого, естественно, не сказала.

Пока другие кружились в вальсе, мы с нею обе остались в числе зрителей. Наблюдая за красотой порхающих по зале пар, я не сразу заметила, как задумчива моя София. Она снова принялась терзать пуговицы на манжете рукава, глядя не на людей, а будто сквозь них. И слепой бы угадал, что за печаль гложила ее сердце. Не зря всю минувшую неделю София ни разу не обмолвилась о своем герцоге. Между ними явно пробежала какая-то кошка. Спрашивать прямо я не стала, но сама для себя сочла верным примирить их.

Причина тревог Софии скоро нашлась в толпе и подошла к нам с улыбкой на довольном лице.

- Ну вот: опять я опоздал! - посетовал фон Леер, напустив на себя виноватый вид.

- Вам следует быть более внимательным ко времени, ваша светлость, - строго сказала я, - Из-за вас моя тетушка отказала всем кавалерам, что приглашали ее и теперь не танцует!

- О, ничего страшного! - резко ответила София, предварительно швырнув в меня огненным взглядом, - Его светлость ведь так занят, ничего удивительного, что он меня совсем позабыл!

С этими словами она развернулась и ушла прочь, неаккуратно отодвинув стоящего на пути лакея. Фон Леер проводил ее удивленным взглядом, но не шелохнулся с места.

- Чего же вы стоите! - зашептала я, - Я слышала, что мужчины ужасно недогадливы, но не настолько же! Идите за ней, она ушла лишь для того, чтобы вы пошли за ней!

Фон Леер усмехнулся и на щеке его показалась ямочка.

- Дорогая фройляйн Майя! Неужели я похож на мужчину, который станет за кем-то бегать? София уже большая девочка: если она решила уйти, значит такое решение кажется ей верным, а я ее решения уважаю. Да и к тому же, сегодня здесь присутствует мой отец, и я не хотел бы, чтобы он видел меня в компании Софии – о нас и без того уже пошли сплетни.

Я не нашлась, что сказать и опять перевела взор на танцующих, продолжив любоваться ими.

- А вы по какой причине не танцуете? - спросил фон Леер.

- Кажется, всех достойных кавалеров разобрали, пока я служила развлечением для подруг графини Вероники.

- Значит я из числа недостойных или на опоздавших это правило не распространяется? - он опять усмехнулся.

Я вскинула на него испуганные глаза и, должно быть, покраснела.

- Извините, я не то совсем хотела сказать!..

- Не пугайтесь, я вовсе не обиделся. Это всего лишь оригинальная попытка пригласить вас на следующий танец.

Я оглянулась по сторонам.

- А как же София? Я не хотела бы ссориться с нею из-за вас.

- Ссориться? Мы на балу. На балу людям свойственно танцевать друг с другом. Не верю, что такая умная и тонкая женщина как София способна опуститься до ревности по столь жалкому поводу.

Я улыбнулась, чтобы по лицу моему было незаметно, как сильно я на самом деле сомневаюсь. Отказать герцогу – невиданная дерзость. Это явно не то, чего ждало от меня общество и София в том числе. К тому же, танцуя с ним, я неминуемо вызову к себе еще больший интерес у благородных придворных дам, с которыми меня так рьяно желала свести София. Отказываться от танца с фон Леером было вовсе не в моих интересах.

Да и чего греха таить – я вовсе не желала отказываться.

- Хорошо, - сказала я, - Я стану танцевать с вами, хоть до рассвета, но при одном условии: вы примиритесь с Софией. Я желаю видеть ее такой же счастливой, как в утро нашей с вами первой встречи.

Самодовольство на лице герцога сменилось удивлением, а затем улыбкой.

- Из вас весьма плохая шантажистка, фройляйн Майя. Я и без того хочу примириться с вашей тетушкой. Но если дискурс входит в такое русло – я согласен. Все ваши вальсы этим вечером принадлежат мне!

Он подмигнул мне и скрылся в толпе, не то все же решившись нагнать Софию, не то заметив кого-то из знакомых.

Оставшись одна, я не долго скучала: почти сразу после ухода герцога фон Леера меня пригласил на кадриль молодой человек по имени Карл. У него была такая сложная и старинная фамилия, что запомнить ее я оказалась не в силах. Карл мне совсем не приглянулся, но я так хотела танцевать, что, не раздумывая, согласилась. И не разу не пожалела об этом. Каждый, кто хоть раз бывал на балах, знает, что кадрили танцуются не просто парами, а компаниями. Я от души накружилась по зале с разными людьми и даже познакомилась с двумя очень симпатичными гвардейскими офицерами и дочерью министра финансов.

Я то и дело оглядывалась в поисках Софии, но в зале не было видно никого в черном платье, даже среди тех гостей, кто не танцевал. Мне сделалось обидно и даже отчасти беспокойно: как могла она меня оставить? А если возникнет какое-то недоразумение? Я приехала на бал с нею, а не одна!

Но никакого недоразумения не случилось. За кадрилью последовала не менее веселая мазурка, а потом еще один танец, и еще, и еще. Новые мои приятели были также без ума от меня, как и я от них.

После обеда по распорядку шел второй вальс. Потягивая холодный лимонад, я часто оглядывалась, но не замечала знакомых лиц. Ни Софии, ни герцога. Я уже начала раздражаться от обиды, как совершенно неожиданно около меня возник фон Леер. Он одним глотком осушил стакан с лимонадом и поправил растрепавшиеся волосы.

- Где вы были? - спросила я.

- Всего лишь пытался сдержать данное вам обещание. А вы? Вы свои обещания держите?

Вместо ответа я подала ему руку и под звуки начинающегося вальса мы вышли в центр зала.

Вальс был особым танцем. Он не шел ни в какое сравнение с кадрилями, мазурками и всем прочим. Когда руки фон Леера капканом сомкнулись на моей ладони и талии, когда он притянул меня к себе так близко, что я могла ощутить его дыхание на своем лице, я поняла, что танец – это лишь маска, лишь прикрытие. На самом деле вальс – это объятия: пылкие и откровенные или завуалированные, совсем скромные – тут уже на усмотрение каждого. Эта мысль взбудоражила меня. Я не знала, куда деть глаза, в особенности, когда фон Леер улыбался в своей вампирской манере: не то насмешливо, не то высокомерно и хищно.

Меня никак нельзя было назвать опытной танцовщицей: я путалась в шагах и все никак не могла отучить себя мысленно считать до трех. У моего партнера вальс не вызывал никакого усилия. Он держался так же уверенно, как и всегда. Я расслабилась в руках фон Леера и позволила кружить меня по зале, как ему вздумается. И это было так волнующе, так приятно…

- Знаете, фройляйн Майя, а ведь о вас уже начали говорить, - сказал фон Леер.

- Правда? И что же говорят?

- Очевидные вещи: что вы красивы и отлично воспитаны. Вас уже можно назвать открытием этого сезона. Признавайтесь: что у вас за стратегия?

- Не понимаю, о чем вы.

- Ну как же: вы приехали в столицу меньше двух недель назад, а уже завели знакомства с самыми влиятельными людьми Иовелии. Я не удивлюсь, если еще через неделю встречу вас на королевском балу в Белой Крепости!

Я польщенно улыбнулась. Настроение было загадывать загадки.

- Не удивляйтесь, ваша светлость. Все это вполне объяснимо, когда твой отец – гвардейский генерал, а тетка – вдова знаменитого на всю страну дипломата.

- Отнюдь не всегда. Я вижу, что у Софии есть какой-то план на ваш счет, и что-то мне подсказывает, что это нечто большее, чем обычное замужество.

- А если это необычное замужество?

Я и не знала, что умею флиртовать, но у меня неплохо получалось. Фон Леер смотрел на меня не отрываясь.

- Не хотите отвечать? Что ж, тогда мне остается лишь дедуктивный метод: Вы удивительным образом оказались приглашены на этот бал. Графиня Вероника – подруга Ее Величества. Почти все ее приятельницы – фрейлины королевы или кронпринцессы. Добавим ко всему этому факт, что когда-то сама София едва не стала фрейлиной королевы, но помешала смерть ее супруга, и мы получим гипотезу, что теперь она желает судьбы фрейлины для вас!

Мне стало обидно от того, как быстро он меня разгадал.

- Признайтесь, ваша светлость: вы ведь не сами догадались. Это София сказала вам?

- Так я угадал?

- Да, - вздохнула я.

- А почему же я не слышу радости в вашем голосе? Любая девица в Ивельдорфе мечтает иметь за плечом такую добрую фею, как София.

Я чувствовала, как он, фраза за фразой, словно разворачивает на мне обертку, подбираясь к самому сердцу. Это было так странно. Я не понимала, почему поддаюсь.

- Я тоже рада, но, открою вам секрет, мне кажется, что путь, который подготовила для меня София, не то, чего хотела бы я сама.

- А чего вы хотите?

- Не знаю. Но компания фрейлин тяготит меня. Вы ведь часто бываете при дворе?

Он усмехнулся.

- Я вырос вместе с принцем и принцессой. Так что это в замке фон Лееров я бываю, а при дворе я провожу всю свою жизнь.

- Вот! Скажите, есть ли способы попасть ко двору, кроме как через бесконечные беседы с пожилыми придворными дамами?

Фон Леер прищурился, не переставая улыбаться.

- Конечно есть, но я вам о них не расскажу.

- Почему!?

- Потому что, если открыть все карты сразу, станет неинтересно играть.

- Вы жестокой! - из-за разговоров я сбилась с ритма и запуталась в шагах, - Смеетесь надо мной!

Он и правда засмеялся.

- Вовсе нет. Просто мне мила ваша наивная смелость. Чем же вам так не угодили наши придворные дамы?

- Не то, чтобы не угодили, просто все, о чем они говорят – такая невозможная чушь! Вот скажите: зачем было спрашивать, какой у меня любимый цвет?

- Я не назвал бы эту информацию бесполезной, - отметил фон Леер, - Рискну предположить, это была такая психологическая уловка, чтобы узнать ваш характер. Что вы ответили?

- Розовый, но это не правда.

- А что же правда?

- Темно-красный. Как цвет вина. Но София сказала бы, что девушке в семнадцать лет не положено любить подобное. Правильно было ответить розовый, или голубой, или желтый. Я начинаю это ненавидеть. Знаете, ваша светлость, я поняла, что по сути жизнь в Ивельдорфе ничем не отличается от жизни в поместье. Я по-прежнему не чувствую себя свободной. Кругом бесконечные правила. Правила, правила, ПРАВИЛА!

Я поняла, что говорю слишком громко и чрезмерно крепко сжимаю руку своего партнера. Фон Леер, конечно, это заметил. Нет, гневливый бес, только не сейчас.

- Прошу вас, тише, - зашептал герцог, - Кажется, обилие новых впечатлений расстроило ваши нервы.

Я кивнула и не сказала больше ни слова. Мне сделалось стыдно, так стыдно! И дело было даже не в неуместном приступе гнева. Я не понимала, зачем сказала настолько личные вещи человеку, которого едва знаю. Так делают лишь необразованные деревенщины, не умеющие держать лицо! А кто я? – Правильно, я и есть деревенщина! Дочь вояки из новых дворян и обнищавшей аристократки. Даже фамилия моя говорила о низком происхождении – предки моего отца были городскими ремесленниками. Как пошло, как глупо!

Оркестр отыграл последние аккорды вальса. Я думала, что фон Леер придумает повод, чтобы поскорее избавиться от моего общества, однако, он этого не сделал. Он взял со стола стакан с холодным соком и повел меня прочь из дома, в сад.

Ночь была прохладная, звездная. По парку, тихо переговариваясь между собой, гуляли гости бала, отдыхающие после танцев. Свежий воздух и сладкий запах ночных фиалок чуть успокоил мои воспаленные нервы. Я больше не чувствовала злости, только усталость. Фон Леер медленно шёл рядом, и я неотрывно чувствовала на себе его внимательный взгляд.

- Меня беспокоит ваше душевное состояние, фройляйн Майя. - Голос у него и вправду был необычно тих и взволнован. - Позвольте, я завтра напишу к вам и справлюсь о вашем здоровье?

- Конечно, - устало отозвалась я, - но будьте осторожны. Боюсь, моему отцу может прийтись не по вкусу наша переписка. Он очень консервативен.

- Не беспокойтесь, я сделаю всё возможное, чтобы сохранить наше общение в тайне.

Из-за поворота, заслоненного пышным кустарником, на нас вышла София. Она шла так скоро, что мы почти столкнулись. Встречи этой она явно не ожидала, потому как с ее лица слетела маска спокойствия и достоинства. Она выглядела растерянной и даже смущенной.

- София! - воскликнула я, - Где ты пропадала? Я не видела тебя весь вечер!

- Я?.. Я была здесь, просто встретила одну особу… и мы…

Это выглядело так, будто она придумывает на ходу. Ее взор робко скользнул на герцога, но тут же вернулся обратно.

- Госпожа, мне кажется, фройляйн Майя не здорова, - вмешался фон Леер, - Не лучше ли вам вернуться домой?

- В самом деле? - спросила меня София.

- Его светлость зря беспокоится. Это всего лишь нервы.

- Ничего не зря! - она ухватилась за эту мысль, - С нервами шутить не стоит. Они могут быть признаком начала какой-нибудь лихорадки. Тебе стоит отправиться домой.

- Но еще даже нет полуночи!..

- Не упорствуйте, послушайте тетушку, - сказал фон Леер, - Увеселения сейчас не принесут вам радости, а только еще больше растревожат.

Я не стала больше спорить, да и не имела к тому достаточно сил. Распрощавшись с фон Леером, а затем с хозяйкой дома, мы отправились в обратный путь.

Салон автомобиля был освещен тусклой лампочкой, которая изредка слабо мигала. Даже этого скудного освещения мне было достаточно, чтобы заметить изменения в образе Софии. На щеке с левой стороны виднелись осыпавшиеся тени, как бывает, когда засыпаешь с макияжем, помада на губах была начисто стерта, а платье сидело так, как бывает, когда одеваешься без помощи прислуги.

- Так где ты пропадала весь вечер? - хитро спросила я.

- Я же сказала: встретила старую знакомую. Мы разговорились и не заметили, как прошло время.

- А твоя старая знакомая, видимо, лесная фея?

С этими словами я достала из-за ворота ее платья измятый листок какого-то кустарника. София ужасно смутилась, вырвала его из моих рук и выбросила в приоткрытое окно. Я сдерживала смех, но получалось у меня плохо, за что я получила легкий шлепок по колену перчаткой.

- Ты ничего не заметила! Ясно?

- А что я должна была заметить?

Она еще раз досадливо шлепнула меня перчаткой, после чего мы засмеялись уже вместе.

- Рассказывай: вы помирились? - я не могла усидеть на месте от любопытства.

- Не знаю, - вздохнула София, - С таким человеком как Конрад ни в чем нельзя быть уверенной. Он то пылает страстью, то снова холоднее льда: пропадает, не пишет ко мне целыми неделями. Я так устала! Я пыталась покончить с нашими отношениями уже несколько раз, но всякий раз он заставляет меня вернуться обратно. Я слабая, не имею ни сил, ни желания сказать ему “хватит”. Рядом с ним я чувствую себя такой живой, такой юной… Я знаю, что он никогда на мне не женится. Я не имею для того должного титула, старая, да еще и вдова… Вот и приходится ловить эти жалкие тусклые лучики любви, лишь бы не оставаться в кромешном мраке.

- Что ты говоришь такое? - воскликнула я, - Какая старость? Да ты краше любой девицы! Умнее любой герцогини!

София опять посмотрела на меня, как на дурочку, только печальнее, чем обычно. Мне сделалось так горько, так жалко ее, что я развернула ее к себе и сжала в объятьях. Прижимая Софию к сердцу, этим самым сердцем я ощущала целый водоворот из чувств: жалость, ненависть, сострадание, горечь, осуждение, любопытство, зависть. А в центре этого водоворота был всего один человек – Конрад фон Леер.

Глава 8: О письмах и странных отношениях с отцом

Реки не пошли вспять, и небо не упало на землю, но тем не менее на следующий день произошло невероятное – отец решил взять выходной. А узнала я об этом совершенно случайно. Так как свободу мою, особенно в первой половине дня, ничего не сковывало, я завела привычку подолгу валяться в постели после пробуждения и заниматься всякими глупостями, в основном рассматриванием журналов мод. Но в этот раз мой покой был нарушен горничной, которую отец отправил справиться, не больна ли я, и отчего не спускаюсь. Я была вынуждена немедленно встать и привести себя в порядок, чтобы успеть к завтраку.

Когда я спустилась в столовую, отец уже покончил с яичницей с беконом и обратил внимание на яблочный штрудель. В одной руке он держал чашку с кофе, в другой – свежую газету. Вид у него был совершенно довольный, как полагается выглядеть человеку в свой выходной, но я знала, что спокойствие его может быть обманчиво.

- Доброе утро, папа, - пробормотала я.

Он в ответ лишь кивнул. Казалось, газетная статья всецело поглотила внимание генерала, но стоило мне сесть и взять в руки вилку, он сказал:

- Половина одиннадцатого.

Его ледяной голос заставил меня вздрогнуть и замереть. Я вспомнила, каким отца описывала София. Кажется, она была совершенно права.

- В этом доме принято завтракать в десять. Тебе это известно?

- Да.

- Тогда почему ты опоздала на целых полчаса?

Я растерянно ловила ртом воздух, пытаясь сочинить ответ, но голова от страха совершенно опустела.

- А я знаю почему: потому что вчера ты вернулась с гуляний в середине ночи! Ты истратила все деньги, что я тебе оставил! Ездишь, куда тебе вздумается, и делаешь, что захочется! Ты позоришь мое имя и ставишь под сомнение собственную репутацию, понимаешь ты это или нет!?

Я не шевелилась, будто пытаясь притвориться мертвой. Но отцу показалось мало сказанного, и он продолжил сотрясать залу своим густым мощным голосом.

– А то, как фривольно ты ведешь себя с мужчинами? Или, ты думала, мне никто не доложит, что ты потчевала чаем моего подчиненного?

Меня будто пробило молнией насквозь или окатило ледяной водой. Кровь хлынула к щекам так сильно и резко, что я физически ощутила, как краснею.

– Как можно! - слабо воскликнула я, - Мы с господином фон Гюнтервальдом просто друзья!

– А я разве дозволял тебе с ним дружить?! - Отец швырнул газету на пол и уставился на меня свирепыми глазами.

Длилось это пару минут или же целую вечность, не знаю. Мое бедное сердце колотилось так, будто это были последние его удары. Наверно я побледнела как мел или же наоборот раскраснелась от страха, потому как отец, заметив, что слова его подействовали должным образом, удовлетворенно откинулся на спинку стула.

- Так во сколько ты вчера вернулась, Майя? - спросил он уже совершенно спокойно.

- Ч-чуть з-за полночь. - пробормотала я.

- Благочестивой девице надлежит возвращаться домой до захода солнца. Нынче солнце садится в десятом часу.

- Но я б-была на балу.

Возражать ему было до того немыслимой и отчаянной глупостью, что терять мне уже было нечего. Я отняла взгляд от стола и посмотрела отцу прямо в глаза. На удивление страх отступил. Ну или же достиг того уровня, когда его уже перестаешь осознавать.

- Ах, на балу! И что же был за бал?

- В доме графа фон Диффенбаха. Графиня пригласила нас с Софией, когда мы встретились с ней в театре.

- А меня отчего же никто не пригласил?

Я окончательно растерялась.

- Когда пришло приглашение, ты был на службе. Я даже не подумала сообщить тебе.

- Впредь, пожалуйста, сообщай.

Он вытер губы салфеткой и подобрал с пола газету.

– И еще: если снова решишь увидеться с Гюнтервальдом, у него будут большие неприятности. – И вышел прочь.

Все мышцы в моем теле прежде напряженные до предела, теперь расслабились так резко, что я не могла пошевелиться. Перед глазами пролетела вся жизнь от начала и до сегодняшнего дня. Сидя под прицелом его ужасного взгляда я была уверена, что это конец: теперь он точно запретит мне общаться не только с Ларсом – этого следовало ожидать – но и с Софией, и хуже того – сошлет обратно в поместье. Но он почему-то этого не сделал. Почему – я не знала. Может быть, он любил меня и это был всего лишь неловкий метод воспитания старого военного, а может быть, он просто сумасшедший асоциальный садист. В сущности, для меня не было особой разницы.

* **

Я решила больше не попадаться отцу на глаза и отправилась в добровольное заточение у себя в комнате. Не зная, чем заняться, я достала из сундука свою старую работу, а чтобы мне было не так скучно за вышивкой, велела Габри сидеть рядом, но быстро об этом пожалела. Она не нашла ничего умнее, чем развлечь меня рассказами о местных слугах: насколько высокомерна и бесчестна горничная Гелли и насколько жестока экономка фрау Шмидт.

Не успела Габри кончить своего рассказа, как в дверь постучали. Она открыла. На пороге стояла та самая Гелли – симпатичная остроглазая девица одного с нами возраста. Дыхание ее сбилось от бега вверх по лестнице, а вьющиеся пряди на лбу разметались из-под кружевного ободка.

- Фройляйн! - воскликнула она, тряся в руках конверт с письмом, - Вам тут… Это вам принесли! Сказали, очень осторожно, важное, верно… И ответ написать надо, они будут ждать там, за оградой…

- А! Это же от Софии! - воскликнула я нарочно громко.

- Да нет же, фройляйн…

- Это от Софии! - сказала я, обжигая горничную взглядом.

Только теперь Гелли сообразила и испуганно закивала. Я выставила их с Габри вон и плотно закрыла дверь в комнату.

Одного беглого взгляда хватило, чтобы понять, от кого это письмо. Я ждала его, я боялась его получить. Во рту все еще стояло кислое послевкусие страха от разговора с отцом. Если невинная дружба с Ларсом вызвала в нем такой гнев, сложно представить, как бы он отреагировал на новость о том, что я состою в переписке с герцогом фон Леером!

“Я пишу к вам, как и обещал, прежде всего, чтобы справиться о вашем самочувствии. Признаться, это обстоятельство столь озаботило меня, что вчера я уснул с мыслями о вас и сегодня с ними же проснулся. Во сне вы тоже не дали мне ни отдыха, ни покоя. Мне снился темный сад, снились золотые огни и прекрасная девушка. В моем сне она танцевала во тьме, и розовое платье ее временами чудным образом вспыхивало темно-красным. Я гнался за ней по саду, но чем быстрее я бежал, тем дальше она становилась, будто заманивала глубже во тьму, чтобы там погубить. Лишь на утро я понял, что это были вы. Не знаю, куда вы меня заманили, одно могу сказать с уверенностью - я рад быть тут. Пожалуй, тот факт, что вы больны, а я от вас чем-то заразился исчерпывающе бы объяснил весь бред, что я написал, потому что, в противном случае, я теряюсь. К. ф. Л.”

Я перечитала это снова, потом положила письмо в стол, прошлась по комнате, порывисто вернулась к столу и перечила снова. Ему в пору было стать писателем. Это не письмо, это настоящее искусство. И про меня, для меня! Видит Солнце, мне никогда не доводилось получать послания красивей. Каждое слово подходило рядом стоящему, ласкало самолюбие, сладким ядом проникало в душу. Подумать только, я грежусь во снах самому герцогу фон Лееру! Какая честь!…

Я отложила письмо, оперлась ладонями о стол и уставилась в пустоту. На днях я спрашивала Софию, как понять, что мужчина в тебя влюблен, и она ответила, что это очевидно. Она была права.

Хорошо, не влюблен Конечно же не влюблен! Увлечен, и только. Но легче от этого не становилось. Между нами вообще стояло слишком много этих самых “но”, самое непреодолимое из которых – София.

События вчерашнего вечера детально, словно кусочки мозаики выстроились перед моим внутренним, и я едва не задохнулась от осознания. В один и тот же вечер он сперва флиртовал со мной, танцевал со мной, а потом в саду… с Софией! Да как он может, как он смеет только мне писать! Он знает – просто не может не знать – как мы с нею близки, как дороги друг другу, и все равно встает меж нами! Ему плевать на Софию, плевать на меня, он забавляется, просто играет нами обеими, будто мы красивые дорогие куклы, а не живые люди!

Я достала чистый лист и быстро написала ответ:

“Дорогой герцог! Благодарю за беспокойство, сегодня я совершенно здорова. Компания ваша мне тоже в высшей степени пришлась по душе, но, думаю, на следующем балу вам следует танцевать вовсе не со мной, а с моей горячо любимой Софией. Так будет честнее и по отношению к ней, и ко мне. Простите, если слова мои вам показались резкими, я лишь желаю быть хорошим человеком. Майя”

Я запечатала письмо и распахнула дверь. Гелли и Габри отпрыгнули в сторону. Кто-то явно подглядывал в замочную скважину, и это точно была не моя скромная богобоязненная служанка. С ледяным презрением во взгляде я протянула Гелли конверт.

- Передай посыльному тети Софии ответ.

Хвала Солнцу, она ничего не сказала и просто отправилась исполнять приказ.

Я вернулась в комнату. Словно запертый в клетке зверь, я обошла ее по периметру. Не помогло. В груди привычным образом поднялось напряжение. Я не осознавала, что делаю: в забытии схватила свою ни в чем не повинную вышивку, вынула из пяльцев и изорвала в лохмотья. Легче не стало. Я упала на колени. Меня сотрясали тихие рыдания, но слез не было, как и всегда. Мое сердце просто горело огнем.

Глава 9: О мужском вероломстве

На обед я спустилась идеально вовремя, даже вперед отца. Впрочем, похвалы ждать не следовало. Когда генерал пришел, лицо его было серьезным. Он сел за стол, но отодвинул от себя тарелку и уставился на меня так, будто это был вовсе не обед, а какое-нибудь военное совещание.

- Мне сказали, что у тебя бывают вспышки гнева. Это так?

Значит ему доложили. Габри не могла, она так боялась генерала, что ни за какие уговоры не согласилась бы подойти к нему, не то что заговорить. Значит горничная, эта мерзавка Гелли! Ведь ей пришлось убирать остатки моей вышивки. Эх, права была Габри…

- Я задал вопрос, Майя, - настойчиво повторил отец.

- Да, все так! - выпалила я.

- Как давно?

- С тех пор, как умерла мама. Но лет с двенадцати они стали сильнее.

- И как часто?

- По-разному. Это происходит, когда я сильно нервничаю.

- Тебя осматривал врач?

- Только господин Фишер в поместье, но он умеет лишь перевязывать раны и лечить простуду.

- Ясно, - недовольно выдохнул он, - У меня будет несколько вопросов к твоей воспитательнице.

Напряжение в моей груди так и не успокоилось со времени расправы над вышивкой, а теперь поднялось с новой силой. К щекам подкатила кровь, руки задрожали. Злоба моя была так сильна, что перекрыла собой даже страх перед отцом.

- Не смей плохо говорить о Марте! - прорычала я, - Она заменила мне семью, пока ты жил в свое удовольствие! Деревенская женщина, что она могла знать о душевных болезнях? Для нее единственным верным средством был поход в церковь!

Лицо отца изумленно вытянулось. Несколько мгновений он не мигая смотрел на меня в точности так, как смотрят посетители зоопарка на кривляния заморской мартышки.

- Что ж, теперь я все видел. Иди в комнату. Ужин тебе принесут.

Я выбежала из столовой, едва ли не рыдая. Он говорил со мной как с сумасшедшей! Но если я и правда сумасшедшая, то недуг этот передался мне от него! Он во всем виноват, он, он!!!

* **

Меня вовсе не удивило, когда наутро пришел доктор – деловой человек с желтоватым худым лицом и козьей бородой. Он задавал вопросы, а я отвечала. Отец в это время стоял в дверях и наблюдал с отвратительным начальничьим видом, но мне было все равно. Вчерашний гневливый бес забрал у меня все силы и теперь я чувствовала одну лишь усталость, серую и тяжелую как кандалы.

- Что ж, ваше превосходительство, я закончил, - сказал доктор, собирая инструменты в портфель.

- Что с ней?

- Ничего страшного я не наблюдаю. Об истерии речи не идет. Фройляйн Майя всего лишь обладает чрезмерно горячим нравом. Лечение простое: успокаивающий чай на ночь, как можно меньше волнений, ну и не затягивать с замужеством – некоторые новейшие исследования утверждают, что это может быть связано.

Я закатила глаза. Этот доктор с большой долей вероятности был кретином, но все же я была благодарна, что он не приговорил меня к лечебнице для душевнобольных.

Отец понял рекомендации доктора в своей манере. Он запретил мне выезжать из дома и получать от кого-либо письма. Только так, по его мнению, можно было обеспечить мой покой. Чтобы не усугублять свое положение почтисумасшедшей, я не стала с ним спорить. Мне и правда нужен был отдых. Хотя бы на несколько дней.

Когда отец уехал на службу, моим единственным врагом стала скука. Читать я не любила, а потому развлекала себя разговорами с Габри. На второй день общения она даже перестала меня раздражать. Габри не была кромешно глупой, как я считала прежде, а скорее простодушной, необразованной и очень наивной.

Спустя четыре дня я наконец почувствовала себя лучше. Настроение было отличное, а все тревоги остались где-то далеко, будто в прошлой жизни. Я не умела подолгу зацикливаться на одном и том же. Теперь я с трудом могла вспомнить, почему так разнервничалась из-за фон Леера. С чего я вообще взяла, что он заинтересован во мне как в женщине? Может быть письмо его было всего лишь написано под впечатлением и не имело особого смысла? В этом случае мой ответ был непозволительно резок. Я очень надеялась, что герцог простит мне это, списав все на мои нервы.

Что я сама испытывала к нему, я не знала. Меня восхищала его красота, его ум, тонкая элегантность и тот потрясающий флер демонизма, что появлялся каждый раз, когда я подолгу засматривалась в его глаза, но я была уверена, что могу уступить Софии и отказаться от него в любой миг.

А вот отсутствие возможности общаться с Софией меня тяготило. С нашей поездки на бал прошла почти неделя, а она ни разу не попыталась связаться со мной. Да, ее письма отец, скорее всего, велел от меня прятать, но ничто не мешало Софии в его отсутствие приехать самой, как это было уже много раз. Я даже спросила у прислуги, не прогоняли ли охранники от ворот чьего-нибудь экипажа по приказу отца, но они клялись, что такого не было. Сделалось грустно и тревожно. Почему моя София меня забыла? Может быть, опять дело в фон Леере? Может быть, у них там такая безумная страсть, что про меня никто и не вспомнил? Это было пошло и гадко, но очень похоже на правду.

Спустя неделю ко мне снова пришел тот же недалекий доктор, задал свои вопросы, смерил мне температуру и давление и с радостью доложил отцу, что кризис миновал и со мной все в порядке. Теперь я могла жить как прежде при условии, что буду продолжать пить успокаивающий чай по особому рецепту. Отец остался будто бы даже недоволен – пропал повод держать меня взаперти.

Стоило этому решиться, как я немедленно велела отвезти меня к Софии. Я даже придумала, как ей следует передо мной извиниться за невнимание – пускай закажет мне платье темно-красного цвета. Чтобы никаких розовых цветочков или голубых бабочек!

Еще издали мне показалось, что что-то не так. В пышном саду Софии не было видно никого из прислуги. Никто не срезал цветки увядших роз, никто не смел пыль, нанесенную ветром на дорожки. Я толкнула дверь. Не заперто. Я вошла, осмотрелась. Дом был пугающе пуст.

- София! София, ты здесь?

Тишина была мне ответом. Стук сердца участился.

Мне сделалось так беспокойно, так безотчетно страшно, что я побежала на второй этаж, продолжая звать ее. Я обежала одно крыло и, ничего не найдя, отправилась в другое, но остановилась как вкопанная. Сперва мне показалось, что я вижу призрак первой жены господина фон Ротта – до того она была бледная, неухоженная и непохожая на себя. Но это была София: грязные всклокоченные волосы, босые ноги, мятая ночная сорочка.

- Зачем ты приехала? - спросила она глухим голосом.

- Солнце… Что с тобой случилось?

- Я пустила змею в сердце, а она меня укусила, вот что! - она направилась обратно по коридору, - Поезжай домой, Майя.

- София, я не понимаю!.. - я почувствовала, что задыхаюсь и побежала за ней.

Она обернулась, посмотрела на меня, прищурив глаза.

- Не понимаешь? Ладно. Идем, покажу тебе.

София привела меня в комнату, которая теперь служила ее пристанищем. Царил беспорядок: постель не прибрана, шторы занавешены в середине дня, а на столе беспорядочно стояла грязная посуда.

Из камина София достала скомканное письмо.

- Узнаешь, чья рука? Читай!

“Это последнее мое письмо к тебе. Меж нами все угасло, и на балу у фон Диффенбахов я понял это окончательно. Не лей напрасных слез – наши отношения были обречены с самого начала, а теперь и вовсе стали для меня обременительны. Не ищи больше со мной встречи. К. ф. Л.”

Я подняла на Софию глаза. Письмо выпало у меня из рук.

Она продолжала:

- Сначала я не поверила, думала он опять играет со мной в свое любимое “горячо-холодно”. Я поехала к нему. Дура! Зачем? На что я надеялась? Одно унижение!

- Что он сказал?

- Что встретил кое-кого, что я теперь помеха.

- Кого?

- А ты и правда не понимаешь? - София рассмеялась, - Напомнить, с кем он танцевал на балу, после которого “все понял окончательно”?

Мои руки похолодели от ужаса. Пожалуйста, только не это…

- Нееет…

- Ты молодец, Майя, - она прошлась по комнате и остановилась у окна, устремив взгляд в зазор между шторами, - Умница! Все мои уроки на лету схватила. А я еще думала, чего ты так стремишься в общество его светлости… Ты не просто идешь, ты бежишь по ступенькам вверх! Вот только я не подумала, что сама стану ступенькой.

Я схватила ее руку и прижала к губам.

- Нет, нет, не говори так! Я вовсе не желала этого! Он мне не нужен!

- А ему не нужна я, - она высвободила руку и улыбнулась, - Глупо упускать такой шанс, моя девочка. Конрад приведет тебя ко двору, познакомит с такими людьми, которым я могу только кланяться. Всего один совет: не ложись с ним в постель до свадьбы. Герцог – это не король, а любовница герцога – не фаворитка, а всего лишь дорогая шлюха. Иди.

Слова ее будто полоснули меня ножом. Мне сделалось больно, так больно!

- А как же ты? - прошептала я.

- Со мной скоро все будет в порядке. Иди.

И я ушла. Я не могла более выносить ее печали и собственной вины. Я же сама написала фон Лееру письмо, которое он мог превратно истолковать. Я поставила его перед выбором, и он выбрал. Не задумываясь. Письмо мое так и горело ревностью, вот только не того я хотела. Я любила вовсе не Конрада фон Леера, а мою Софию – мудрую и прекрасную, так сильно напоминающую мне маму, мою последнюю соломинку, последний осколочек от того, что я могла назвать семьей.

Убегая прочь из дома фон Роттов, я наступила на сухой лист, громко хрустнувший у меня под каблуком. С таким же приятным звуком в груди у меня разбилось сердце. Мне больше некого было любить, как и некому было любить меня.

Глава 10: О том, какой властью порой может обладать маленькая женщина

Через пару дней я узнала, что София уехала на западное побережье, куда, вслед за уходящим летом, так любила слетаться вся ивельдорфская богема. Она не написала мне и строчки ни на прощание, ни из круиза. Меня будто больше не существовало. Все оставили меня. София, Ларс, даже гневливый бес. Я больше не чувствовала злобы, лишь пустоту. Мне казалось, что я лист: оторвалась от ветки и плавно падаю ниже, ниже, ниже, куда-то во мрак.

Отцу моя печаль нравилась едва ли больше, чем истерики. Он был из тех людей, которые воспринимают любое отклонение от нормы как болезнь или порок. Пороки нужно искоренять, а болезни лечить: отец вновь вызвал доктора.

Желтолицый доктор, который, по всему, сам нуждался в лечении, объявил, что у меня осенняя хандра. На дворе был август, но погода стояла и правда осенняя. Доктор прописал мне диету, состоящую из свежих овощей, фруктов и мяса, чем приятно удивил: если бы всех людей так лечили, думаю, никто бы не болел. Больше того, он едва ли не отругал отца за то, что тот запер меня дома, огородив от всякого общения. По его мнению, в этом крылась причина всей моей печали. Я уже почти полюбила этого доктора, как он совершенно неожиданно испортил все впечатление о себе. Когда он собирался уходить, я подслушала их с отцом разговор.

- Не извольте беспокоиться, ваше превосходительство, - тихо сказал доктор, стоя в дверях, - девочка просто пытается привлечь к себе внимание. Порадуйте ее чем-нибудь и вот увидите, она больше не станет ни печалиться, ни гневаться.

Каков идиот! Я едва не взвизгнула и, тем самым, не выдала своего присутствия.

- И как же мне это сделать? - скептически спросил отец.

- А что она любит больше всего?

Отец усмехнулся – он понятия не имел, что может мне нравиться, но уже заранее считал это вредоносной и бесполезной чушью.

- Откуда же мне знать? Какие-нибудь пустяки, вроде тряпья и балов!

- Ну так в чем же проблема? Купите ей новое платье! Устройте бал!

- Платье? - так и быть - хоть десять, но никаких праздных сборищ в этом доме не будет.

- Ну, коль не желаете, есть и другие средства, - не унимался энергичный доктор, - Приятная компания и доверительные отношения тоже пойдут фройляйн на пользу. Она прибыла в столицу совсем недавно, а такая резкая смена обстановки – серьезное потрясение для нежных девичьих нервов. Если фройляйн уже успела обзавестись новыми друзьями, их общество могло бы помочь ей справиться с угнетающими мы…

– Ха, друзья! - отец не выдержал и брезгливо фыркнул, - Практика показала, что охотнее всего с моей дочерью хотят дружить всякие нахальные хлыщи без гроша в кармане! Только вчера выслал одного такого “друга” понюхать пороху в окрестности Мальценга – может поймет наконец-то где его место!

– Это все, конечно, верно, - раболепно заулыбался доктор, - но я бы рекомендовал вам быть с фройляйн чуточку менее строгим…

– А я бы рекомендовал вам, сударь, лечить мою дочь, а не учить меня жизни!

Лицо доктора из просто желтого стало бледно-желтым. Он рассыпался в извинениях, поклонился примерно десяток раз и выскользнул за дверь.

Когда отец отправился наверх, чтобы снова спрятаться у себя кабинете и не выходить до самого обеда, я встала у него на пути.

- Кого это ты выслал в окрестности Мальценга? Уж не господина ли фон Гюнтервальда?

- Ты подслушивала?

- Да.

- Отвратительное воспитание! Дай пройти.

Даже, находясь в заточении, я не была отрезана от жизни полностью. До меня долетели вести, что в городе Мальценге пару дней назад состоялся громкий арест каких-то мятежников, что вызвало волнения и беспорядки среди местных бедняков. Полиция не справлялась с восставшими, и властям города пришлось привлечь к подавлению армию. Меньше всего на свете мне хотелось, чтобы Ларс оказался в столь опасных условиях, да еще и из-за меня.

Обеими руками я крепко взялась за перила. Я узнаю правду, а отец не продвинется вперед и на метр, пока всего мне не расскажет!

- Ответь, что случилось!

Отец не стал препираться. Он взял меня за плечи и отодвинул в сторону. В его руках было столько силы, что у меня не осталось ни малейшего шанса удержать позиции. Но это не было поводом сдаваться. Я пошла за ним следом.

- Ты скажешь мне! Довольно уже продержал под арестом. Скажешь! Ты выслал его из-за меня? Теперь из-за меня Ларс может пострадать?!

На последних словах мой голос истерически дрогнул, и отец это заметил. Высказать все свое неудовольствие в лицо оказалось куда меньшим злом, чем стать свидетелем моей новой истерики. Он остановился и обернулся ко мне.

– Капитан фон Гюнтервальд – военный, Майя. Быть готовым пострадать или даже умереть за Родину – его священный долг!

Эти слова обрушились на меня словно ушат ледяной воды. Я застыла, бесполезно хватая воздух губами.

- Ты жестокий. Ты просто неоправданно жестокий!..

Отец ничего не ответил, резко развернулся и ушел в кабинет.

Я вцепилась в перила лестничной террасы и заставила свои онемевшие легкие сделать вдох. Перед глазами словно во сне стояло смущенное лицо Ларса фон Гюнтервальда. Ну почему, почему он стал военным?! Ведь в мире столько хороших профессий! Медицинский халат или чиновничий сюртук подошли бы ему куда больше, чем проклятый изумрудный мундир!.. Хотя о чем я вообще говорю? Чтобы увидеть причину бед Ларса мне достаточно взглянуть в зеркало!..

“Не вздумай себя винить!” - шепнул внутренний голос.

Но я и не винила, мне сделалось бесконечно страшно. Что если я приношу несчастья? По коже пробежал отвратительный холодок. Будто я не одна здесь, будто за спиной моей постоянно кто-то стоит. Он пишет моей рукой, он говорит моим голосом, моими руками ткет полотно мрака и раздора. Что если мой гневливый бес вовсе не фигура речи, а самый настоящий демон, порождение вполне себе настоящей тьмы?

Я резко обернулась. Коридор был пуст, лишь где-то вдалеке слышались приглушенные голоса слуг.

- Габри! - громко позвала я.

Из восточного крыла дома тут же послышались торопливые шаги. В следующий миг она уже бежала ко мне, трогательно придерживая чепчик.

- Да, фройляйн!

- Полуденная служба уже прошла?

Габри посмотрела в сторону окна.

- Нет, фройляйн. Еще рано.

- Хорошо. Тогда приготовь мое платье. Мы едем в храм.

* **

Последний раз я была на службе более месяца назад, с Мартой, когда еще жила в поместье. Она воспитывала меня в богобоязненности, но отчего-то мне не передалось ее благоговение перед Солнцем. Я оставалась верующей, но соблюдение таинств и обрядов, как и походы в храм, меня всегда тяготили. Молилась я тоже от случая к случаю, в основном только если мне это было нужно – когда я тревожилась за что-то или пугалась страшного сна.

Мое новое окружение не способствовало укреплению веры. Отец часто твердил о бездуховности молодежи, однако я никогда не видела молящимся его самого. София ездила в церковь как на светское мероприятие – лишь для того, чтобы повстречать знакомых. Одна Габри исправно молилась на рассвете, в полдень и на закате. Еще она была уверена, что в ночной тьме скрываются демоны и потому каждый вечер зажигала лампадки по всему дому. Наверно поэтому она так обрадовалась, что мы наконец-то едем на полуденную службу: надела самое лучшее платье и даже заменила свой дурацкий чепец на платок.

Мы отправились в самый близкий к дому храм. Совершенно случайно им оказался собор святого Себастьяна Солнцелюбца – центральное религиозное сооружение Ивельдорфа. Узнав об этом, я была очень удивлена и даже ощутила легкое чувство гордости – славно все-таки жить в Старом городе – можно хоть каждый день ездить в тот же собор, где короновали всех королей Иовелии за последние двести лет!

Мы добрались довольно быстро. До начала службы оставалось больше получаса, но меня это только радовало: я приехала облегчить душу, а не общаться с соседями.

Красота собора поражала воображение. Сквозь огромный стеклянный купол лился солнечный свет. Золотые изображения Солнца в окружении белокрылых ангелов на стенах будто сияли изнутри. В мягком свете, прохладе и торжественной тишине я скоро забыла, что нахожусь в сердце многотысячного города. Казалось, собор парит среди облаков на огромной высоте, где-то под самым Солнцем.

Я вышла к центру круглой залы, под свет, льющийся сквозь купол. Через закрытые веки он казался горячим и красным, словно сама жизнь. Я вспомнила полуденную молитву, которой научила меня Марта, но зазубренные фразы едва ли сохранили в себе изначальный смысл. Куда проще было говорить своими словами.

- Мама! - горячо зашептала я, - Я знаю, что ты в раю, у самого Солнца, я знаю, что ты меня слышишь! Попроси у Него, чтобы с Ларсом все было хорошо, чтобы ни одна пуля его не коснулась, и ни один дурной человек не встал на его пути. А еще попроси за Софию – я не знаю, все ли у нее хорошо, и мне тревожно. У меня совсем никого тут нет. Не оставь меня, мама, дай мне светлого рассудка, сил и воли дойти до конца!

На лицо мне упала черная тень. Я вздрогнула и резко открыла глаза. Над куполом кружил орел. Всего лишь птица, однако сердце мое неприятно екнуло - будто бы дурной знак. Я снова прочитала молитву Солнцу, смиренно застыв в его лучах.

- Дочь моя! - раздался вкрадчивый шепот.

За моей спиной стояла маленькая сутулая старушка, служительница собора.

- Что-то не так? - спросила я.

- Прошу прощения, что нарушаю твой молебен, однако нынче у нас необычная полуденная: доложили, что нас почтит своим присутствием Ее Величество королева Валерия. Необходимо подготовиться.

В руках у старушки я заметила щетку, а чуть поодаль ведро с мыльной водой.

- И что же, мне уйти?

- Нет-нет, только встань подальше, там я уже вымыла.

Я отошла к самой стене круглого помещения собора, где перед золотым изображением Солнца и ангелов молилась Габри. Она сразу обернулась, видимо, узнав меня по шагам.

- Мы уже уходим, фройляйн?

- О нет! Мы останемся здесь даже чуть дольше, чем планировали!

Помещение собора постепенно стало заполняться богато одетыми людьми. У восточной стороны суетились служители. Монахи в светло-серых одеяниях расставляли по вазам цветы, священник скоро листал писание, в поисках нужной проповеди. Солнце все ближе подходило к зениту.

Никто не давал приказа, однако прихожане, как по команде притихли и расступились по сторонам, когда двери в собор открылись настежь. Как и все, я склонила голову, но в меру возможности продолжила внимательно следить за происходящим.

В собор вошла женщина в желтом платье. Голову ее закрывало тонкое покрывало, за которым можно было разглядеть кроткое суховатое лицо. Королеву в ней выдавало обилие золота, которым сверху до низу был расшит весь ее наряд. Вслед за королевой шли еще две женщины: невысокая и пышная – кронпринцесса Эрика, и молодая девушка с длинной косой, украшенной цветами – принцесса Вивиан.

Я смотрела на них во все глаза, пока была такая возможность. Все три королевские особы держались просто и уверенно, будто не замечая, что перед ними склонили головы пара сотен человек. Следом за королевой и ее родственницами в храм вошли еще несколько десятков придворных дам и всевозможных вельмож. Воздух стал густым и тяжелым. Скоро меня оттеснили к стене, и я больше не видела ничего интересного.

Служба продолжалась. Священник читал проповедь, хор нарядных мальчиков тонкими голосами выводил оду Солнцу, а небесное светило наконец добралось до зенита.

- Добрый день, фройляйн Майя!

Я вздрогнула всем телом, сразу узнала этот голос.

- Добрый день, ваша светлость.

Фон Леер приблизился ко мне еще теснее, так что его дыхание шевельнуло мою вуаль:

- Как закончится служба, не спешите сразу убегать.

Он скрылся в толпе до того, как на наш разговор успели обратить внимание.

С этого момента я потеряла всякий интерес к службе. Какие могут быть проповеди, когда сердце жжет такая бешеная смесь из чувств! Бросало то в жар, то в дрожь. Волнение терзало меня в той же степени, что и ненависть. Проклятый фон Леер! Сама тьма в человеческом обличье! И как пол не треснул под его ногами, когда он вошел в храм?!

Когда полуденная служба подошла к концу, краешек вуали, который я теребила в руках, превратился в лохмотья, и я поспешила избавиться от головного убора. Королева и ее родственницы отправились на исповедь. Мне следовало поступить так же – собственно, за этим я и приехала, но я, осторожно оглядываясь, отправилась прочь из собора. Я велела Габри дожидаться меня в экипаже, а сама осталась, чтобы раздать милостыню нищим, что собрались у лестницы.

Фон Леер очень скоро отыскал меня и встал рядом.

- Наконец-то я нашел вас! - тихо воскликнул он, - На письма вы не отвечали, и я стал гостем всех балов и приемов, на которых могли быть и вы, я не пропустил ни одного спектакля в театре, ни одной службы в храме!..

- Бедняжка! Вы, верно, совсем извели себя этими развлечениями!

Он замолчал, потом сказал.

- Понимаю вашу жестокость.

Я обернулась и посмотрела ему в глаза. Он был таким высоким, что мне пришлось задрать голову. Мне безумно хотелось высказать ему всю свою боль, всю обиду, всю ненависть, но куда умнее было вовсе не произносить имени Софии, а просто улыбнуться.

- Зачем же вы меня искали?

- Я беспокоился и… и, чего греха таить, я скучал по вам, Майя. Отчего вы не отвечали мне?

- Как я уже говорила прежде, у меня чрезвычайно строгий отец. Дабы не расстраивать мои нервы еще сильнее, на время он запретил мне общаться с кем-либо.

- И вам стало лучше?

- Ни капельки.

Из собора стали выходить люди, и мы с герцогом предпочли уйти подальше с глаз, продолжив разговор во время прогулки.

- И что же, эти недели вы оставались совсем без новостей? - спросил он.

- Почти. Сначала было невыносимо скучно, но я быстро привыкла находить радость в покое и тишине.

- А в обществе тем временем покоем и не пахло. Знаете ли вы, что, сами того не ведая, стали знаменитостью?

Я подняла на него недоверчивый взгляд.

- На балу у фон Диффенбахов вас много кто заметил, а таинственное и внезапное исчезновение вашей тетушки лишь прибавило интриге пикантности.

Я с силой втянула воздух. Да как он смеет так просто говорить об этом?! Это из-за него София уехала, из-за него бросила дом и всю свою жизнь!

– Но не волнуйтесь, дурные слухи вашего имени не касаются. Единственное, некоторые вспомнили гибель вашего несостоявшегося жениха – Тисселя, кажется. Некоторые особенно суеверные матроны считают, что это вы принесли ему несчастье.

- Меня считают порочной?

- Скорее роковой. Это слова моего кузена Фридриха.

Я вскинула на фон Леера глаза.

- Кузен Фридрих? Его Высочество принц?

- Он самый. Фридрих ведь служит в гвардии, под началом вашего батюшки, кстати. Он говорил, что в его полку вы настоящая звезда. Молодые офицеры влюбляются в одни только рассказы о вас, а кого-то, как он сказал, из-за вас даже отправили в ссылку. Фридрих боится, как бы и этого славного юношу вы не довели до гробовой доски!

- Это вовсе не смешно, ваша светлость! - К моим щекам хлынул жар не то от волнения, не то от стыда. Они все знакомы? Почему столичный высший свет так тесен?!

- А я и не смеюсь. Всего лишь передаю чужие слова.

Мне стало ужасно горько на сердце. Даже знакомство с принцем не уберегло бедного Ларса от ссылки. Его Высочество лишь наблюдает и посмеивается за нашими спинами! Хотя, кто я такая, чтобы обижаться на слова принца? Да, может быть, он и не желал сказать ничего плохого, однако лучше мне от этого не становилось.

Фон Лееру вовсе не стоило знать, что у меня в душе, и потому я напустила на себя нарочито печальный вид и картинно вздохнула.

- Напрасно вы так помрачнели, - сказал фон Леер, - Я во всей этой истории сугубо на вашей стороне. О чем вы так печалитесь?

- Не могу выбросить из головы смерть этого барона Тиссена. Еще одна такая нелепая случайность, и я прослыву проклятой или того хуже – ведьмой. Тогда никто не возьмет меня замуж, да и в высшее общество дорога мне будет заказана.

Фон Леер остановился, заслонив собой солнце, и внимательно посмотрел на меня. В тени его голубые глаза казались темными.

- Роковые женщины пугают только других женщин, мужчин они исключительно привлекают.

По моему телу прокатилась волна дрожи, но я не стала отводить глаз. Софии больше не было рядом, и некому было напомнить мне о необходимости держать амплуа скромницы.

- Так значит и Его Высочество я тоже привлекаю?

Фон Леер смешался. Я упорно не желала терять голову от его чар, и это не давало ему покоя. Он ожидал, что разговор пойдет совсем в другое русло.

- Откуда же мне знать? - нахмурился герцог, - Он никогда вас не видел. Хотя, зная нрав Фридриха – определенно да. Он до смешного влюбчив.

Я ухмыльнулась и пошла дальше. Фон Леер бросился за мной. Ох, как мне это нравилось!

- Скажите: если мой отец даст бал у нас в доме, и я попрошу его пригласить вас, это будет подозрительно?

Он задумался.

- Генерал Гольдшмидт – человек непубличный. Мы с ним, конечно же, знакомы, но дальше рукопожатия наше общение не зашло. Есть выход – отправьте приглашение на имя моего отца – с ним генерал совершенно точно знаком короче.

- Спасибо, я учту. А теперь мне пора возвращаться.

Он безропотно последовал за мной. Я видела, как он нервничает. Его светлость привык к роли вольного сокола, но со мной ему приходилось отыгрывать птичку на привязи. Я не верила, что и правда сумела так крепко его зацепить. Может все это мне лишь казалось от переизбытка фантазий? Не знаю. Но мне нравилось играть с ним.

Я тихонько засмеялась в ответ своим мыслям. Фон Леер это заметил. Это подтолкнуло его задать вопрос в глаза

- Никак не могу понять, Майя: вы злитесь на меня или нет?

Я дерзко улыбнулась в ответ на его серьезность, помолчала несколько мгновений, а потом заключила:

- Я напишу вам.

Я махнула ему на прощание и почти побежала в сторону экипажа. Фон Леер остался стоять посреди улицы – злой, растерянный и жаждущий ответа.

Глава 11: О львах, что бывают подобны овечкам, и овечках со львиными сердцами

Сон упрямо не желал посетить моей спальни. Бока поднывали от долгого ворочания, поэтому я легла на спину и уставилась сухими глазами наверх. В углу горела лампада, рассыпая по потолку тусклые оранжевые полосы. За окном с однообразным шорохом лил сильный дождь. Мне еще ни разу не приходилось ощущать такого чистого и острого одиночества. Казалось, что моя комната – это ящик, который выбросили в открытый океан и позабыли навсегда. Кругом только вода, дождь и непроглядная тьма, а я маленькая-маленькая, будто песчинка в этом хаосе.

Никогда еще жизнь моя не была настолько сложной и непонятной. Конечно, сотни девушек моего возраста переживали нечто подобное, но у них были матери, подруги, наставницы. У меня же не было никого, кто мог бы дать совет, а мне так нужен был этот совет!

Как София могла вот так от меня уехать?! Я ведь дочь ее любимой старшей сестры, родная кровь! Неужели все это оказалось пылью, и против чего? – против порочной страсти к бесчестному мужчине! Неужели это сопоставимо?

Глаза мои наполнились горячими слезами. Я наконец осознала: София бросила меня. Я никогда не была для нее тем, кем она была для меня. Она привыкла быть одна, одна справлялась со своими горестями и радостями. Люди для нее – всего лишь попутчики, с которыми могло быть интересно и весело, но когда случалась ее остановка, она прощалась и уходила. Без сожалений.

Места в глазах стало недоставать. Слезы как по команде выкатились наружу и по вискам стекли мне в уши. Я злобно утерлась и свернулась клубочком на краю кровати. Какой бы не была София, я точно знала, что фон Леер хуже нее в тысячу раз. Месть – дурное чувство, но я не успокоюсь, пока не отомщу ему, пока не сделаю так, чтобы он задыхался от бессильной злобы, а я буду глядеть на него сверху вниз и улыбаться, потягивая красное вино!

* * *

Бессонная ночь может быть хороша лишь в одном случае – если ты сумеешь извлечь пользу из внезапно появившегося свободного времени, поэтому утром я чувствовала себя уставшей, но удовлетворенной. Я собралась достаточно рано и сумела пересечься с отцом в гостиной.

- Уже уходишь?

- Да, - бросил он, охлопывая себя по карманам в поисках трубки.

- И даже не позавтракаешь?

Отец посмотрел на меня внимательно, пытаясь понять, что мне от него нужно.

- Я никогда не завтракаю перед службой, только пью кофе, и тебе это известно.

- И ты совсем не можешь сделать исключения сегодня?

- Ладно. - неожиданно согласился генерал, - Пойдем позавтракаем.

Всполошенная кухарка, не привыкшая готовить в такую рань, словно сказочный джинн была вынуждена создать завтрак в одночасье.

- Ну а теперь говори, - сказал отец, усевшись за стол.

Я немного растерялась от его прямоты.

- Да, ты все верно понял, у меня есть к тебе разговор. Вот уже месяц, как я живу в этом доме, а из гостей у нас были только София, да доктор. Почему мы не устраиваем вечеров, отец?

- Очевидно, потому что я не вхожу в то общество бездельников, к которому тебя успела приучить твоя тетка. У меня нет времени на подобные глупости, а если оно и появляется, я предпочитаю отдыхать. Об этом ты хотела поговорить?

Ну что за грубиян! И зачем он только выходит из своей казармы? Как бы была легка и приятна жизнь, если бы мне вовсе не приходилось пересекаться с этим старым солдафоном, не то что жить в одном доме, еще и зависеть от него!

- Верно, - улыбнулась я, - Папа, давай объявим бал.

Он посмотрел на меня как на совершенно безмозглое существо.

- Бал? Ты хоть знаешь сколько это стоит?

- А у нас разве так мало денег?

Зря я это сказала. Отец швырнул на стол салфетку и посмотрел на меня так свирепо, будто я в чем-то провинилась.

- Я зарабатываю деньги не для того, чтобы ты их проматывала! - заревел он, - И в кого только ты такая уродилась? Явно не в меня и не в мать! Одни балы в голове! Вертихвостка! Сколько раз за этот месяц ты была в церкви? Один! Всего один, да и то лишь из-за того мальчишки! Сколько раз ты занималась домом? Фрау Шмидт сказала, ты ни разу не заходила на кухню! Разве так ведет себя порядочная иовелийская женщина??? Если такою ты приехала из поместья, мне страшно подумать, что бы вышло из тебя, живи ты в столице! Позор!

Злой и возмущенный, он промаршировал в сторону двери. Я глубоко вздохнула и отпила из стакана теплое молоко. Едва ли оно было способно потушить мой гнев, но попробовать стоило. На губах у меня застыли очень опасные слова.

- Ты, никак, запамятовал, зачем велел мне приехать в Ивельдорф?

Он обернулся, а я продолжала спокойным тоном, при этом яростно глядя ему в глаза:

- Я приехала сюда, чтобы выйти замуж, отец. И мне не найти мужа в церкви, и уж тем более на кухне!

- К новому году ты уже будешь замужем, это я тебе обещаю. – И ушел.

Он сказал это так угрожающе, будто обещал не выдать меня замуж, а убить. Мое сердце сжалось до маленького железного шарика – тяжелого и холодного. Странно, однако: я вспомнила, как месяц назад мне было абсолютно безразлично, кем будет мой муж. Теперь я знала, кем он точно быть не должен – подобием моего отца. Я не потерплю рядом человека с дремучими взглядами и замашками деспота, не потерплю жадного и мелочного потомка ремесленников с вечным желанием доказать людям поистине благородным и изящным, что он в чем-то их лучше. Не лучше! Булыжник всегда останется булыжником среди алмазов, сколько не говори о его практической пользе!

Ах, мама, милая моя мама! Где были твои глаза, когда ты принимала его предложение руки и сердца? Он же не ценил тебя, как теперь не ценит меня! Я знаю, что я больше, гораздо больше, чем бессловесная овечка, способная лишь хлопотать по хозяйству и молиться, и я намереваюсь это доказать – и отцу, и фон Лееру, и кому бы то ни было!

Никакого смысла не было в том, чтобы бесплодно сокрушаться на родство со столь неприятным человеком. Он разрушил мой первый план, а значит следовало воспользоваться вторым. Ничего страшного.

Покончив с завтраком, я поднялась к себе и стала писать письмо.

“Ваша светлость, простите, что пишу к вам вот так – сумбурно, некрасиво, но мое сердце разрывается. Случилось кое-что ужасное, кое-что, способное разрушить всю мою жизнь. Сама не знаю, зачем пишу вам, но мне нужно вас видеть.

Майя”

То ли фон Леер нарочно не торопился, чтобы потомить меня, то ли я была излишне нетерпелива, но я извелась почти до лихорадочного состояния, прежде чем дождалась от него ответа.

“Буду ждать вас в полдень у собора, на том же месте”

Я приехала раньше назначенного времени и бродила по улице, крепко сжимая сумку, в страхе, что ее может вырвать у меня из рук какой-нибудь нищий. Герцог выбрал для свидания не самое удобное, но самое безопасное место. Если бы меня увидел кто-то из знакомых, не думаю, что ему пришло бы в голову, что я приехала на соборную площадь искать встречи с мужчиной.

Возле меня остановился изысканный крытый экипаж. В окне я увидела лицо фон Леера и не раздумывая села внутрь. Стоило дверце закрыться за мной, герцог велел кучеру ехать прочь от площади в лабиринт старых узких улочек.

- Ваше письмо, Майя, меня не на шутку напугало. Что у вас стряслось? - серьезно спросил фон Леер.

- Пока ничего, но мне очень страшно.

Это мое «пока ничего» заставило лицо фон Леера изумленно вытянуться.

- Утром я страшно рассорилась с отцом. Представьте только: я ни разу ничего у него не просила и впервые решилась попросить провести в нашем доме бал. И он отказал! Очень резко отказал. Виной всему, конечно, моя вспыльчивость, но и он – ваша светлость, вы бы его слышали! У этого человека нет сердца, а если и есть, то ко мне оно не испытывает ни капли хорошего чувства!

Я говорила тихо и быстро, нервно скручивая в руках перчатки, как иногда делала София. Фон Леер мягко прикрыл мои ладони своей.

- Что он вам сказал?

Наши взгляды встретились.

- Что уже до нового года он намерен найти мне жениха.

- А вы этого не желаете?

- Нет.

Повисла волнительная тишина, которую можно было истолковать, как нечто гораздо большее, нечто граничащее с признанием.

- Но это я осознаю теперь, - я отвела глаза, - В первые мгновения меня поразила всего одна мысль: этот бал был возможностью увидеть вас снова, а отказ отца эту возможность у меня беспощадно отобрал.

Я снова принялась сминать в руках перчатки. Лица фон Леера я не видела, но представляла какое потерянное на нем выражение.

- Майя, я… я не знаю, что сказать. Я не верю, что слышу эти слова от вас.

Мы оказались так близко друг к другу, что все мое нутро свело от страшного горячего волнения.

- Я не верю, - продолжал фон Леер почти шепотом, - но вы и представить не можете, как я счастлив это слышать!

Я мягко остановила его, когда уже чувствовала тепло его дыхания на своем лице, когда между нашими губами оставались считанные сантиметры.

- Так когда мы сможем увидеться вновь? Не таясь, не тревожась, не прячась?

Я снова сбила его с толку, но совсем ненадолго. Герцог хитро улыбнулся, как ни в чем не бывало, как будто он и вовсе не желал меня поцеловать мгновение назад.

- Через две с половиной недели. На осеннем балу.

Теперь уже сбитой с толку оказалась я.

- Подождите, но…

- Что вас смутило? Неужели то, что бал этот дает Его Величество?

- Да, именно это! Меня ни за что не пригласят на королевский бал!

- Пригласят, если я попрошу нужного человека. А так как вы – умница и уже без меня имеете в рукаве туз под названием «графиня фон Диффенбах», то у вас нет ни единого шанса пропустить этот бал!

Его светлость умел поразить девушку, нечего сказать! Королевский бал… КОРОЛЕВСКИЙ БАЛ, ТЬМА ПОБЕРИ! Я почувствовала, как бледнею от благоговейного волнения. Однако сказать мне следовало совсем иные слова. Я напустила на себя смущенный вид и чуть подалась в сторону от фон Леера.

- Спасибо, ваша светлость. Этим приглашением вы преподносите мне роскошный подарок, но для меня главное вовсе не это. Я буду с нетерпением ждать дня бала, лишь ради новой нашей встречи.

Он глядел, не отрываясь, и ловил каждое мое слово.

- Хотите сказать, что до этого мы больше не увидимся?

- Поверьте, это мучает меня не меньше, чем вас, но я не могу больше так рисковать. Сами знаете – отец…

Фон Леер сжал меня в объятьях. Его голубые глаза – так близко! – были полны ледяной, обжигающей страсти. Мне было не вырваться, но я и не пыталась. Дыхание сбилось. В ушах стучала кровь.

- Вы лжете, Майя! – прошептал он, опасно улыбаясь, - Лжете и интригуете! Если бы вы и в самом деле так страшились батюшки, не явились бы сюда!

- Может быть, - сказала я также шепотом, - Но что это меняет?

Он провел неправильную линию по моей щеке, всматриваясь в меня, в мои глаза и губы с чистейшим сладострастием.

- Интригуйте, моя прелесть, продолжайте в том же духе, но имейте в виду: я всегда получаю то, чего желаю!

- Как и я, ваша светлость.

Не знаю, боялась я фон Леера или нет. В любом случае, я этого не показала. И когда он целовал меня – грубо и жадно, впиваясь в губы и вплетаясь пальцами в волосы, сжимая их на затылке, я думала лишь о мести. Я солгу, если скажу, что мое тело не трепетало и не пульсировало горячими волнами от его близости. Но это всего лишь тело. Душа моя всецело была поглощена ликованием из-за предстоящего похода на королевский бал, из-за предстоящих блестящих побед. Очень скоро, милый Конрад, я уничтожу тебя. Пока не знаю как, но не сомневайся, я буду безжалостна!

Глава 12: О холодной рассчетливости

Герцог фон Леер оказался удивительно настойчивым и изобретательным человеком. За следующие две недели мы встречались трижды и всегда оставались незамеченными моим отцом или кем бы то ни было еще. Пыл его светлости пугал меня и заставлял неусыпно быть начеку. Я не хотела, чтобы наши отношения перешли грань дозволенного, но, признаться, я была близка к падению. Я не любила фон Леера. Клянусь, если бы так сталось, я бы могла безо всякого зазрения совести бросить его умирать где-нибудь на морозе, и в сердце моем не екнуло бы ничего кроме, пожалуй, богобоязненности. Тем не менее, всякий раз, распаленная поцелуями герцога я прямо-таки через силу заставляла себя останавливать его, когда он пытался зайти чуть дальше того, что я ему уже позволила прежде. Значит правы были клирики, утверждая, как слаба и порочна по своей природе человеческая плоть.

Мне пришлось изрядно понервничать из-за заветного приглашения на осенний бал. Со дня свидания с фон Леером я ждала его сильнее, чем ребенок ждет подарка на день рождения: по несколько раз на дню проверяла почту и молилась всем богам, чтобы моих скромных сбережений хватило на пошив достойного платья.

Желание мое исполнилось как всегда наперекосяк. Наш дворецкий, увидев, что письмо пришло из Белой Крепости, рассудил своими куриными мозгами, что оно совершенно точно адресовано отцу, и, в обход меня, преподнес его генералу за вечерним чаем.

Увидев перед собой конверт с королевской печатью, отец взялся за него с большой неохотой: подумал, что это очередное распоряжение маршала. Каково же было его удивление, когда он достал из конверта надушенное и украшенное золотыми вензелями приглашение на бал.

Отец поднял на меня глаза.

- Твоих рук дело?

Я то бледнела, то краснела от гремучей смеси злобы, досады и страха. Я была уверена, что он сейчас снова разгневается и запрет меня дома, что все мои унижения перед фон Леером окажутся напрасными. Но отец совершенно неожиданно улыбнулся.

- Вот видишь: и не пришлось никого звать к себе. Ты хотела на бал? Мы поедем на бал.

Я потеряла дар речи.

Отец оказался не менее тщеславен, чем я. Если бы кто-нибудь из знакомых увидел, как педантично и обстоятельно он подходит к подготовке к королевскому балу, то был бы удивлен не меньше моего. Мне так и хотелось спросить у него: «Что такое, папа? Почему ты так суетишься? Это ведь всего лишь сборище бездельников-аристократов, которых ты так презираешь! Или, постой – это совсем другие аристократы, высококачественные! У этих аристократов можно и милости попросить, и помощью заручиться, эти могут пожаловать тебе новый титул и звание. Точно!»

Очень скоро настал заветный день бала. Отец надел парадный мундир, увешанный серебряными аксельбантами и орденами, а я новое платье из белой парчи с черным кружевом. Ещё ни разу мне не приходилось видеть нас обоих наряженными так красиво и дорого.

Даже проехав крепостную стену, я все еще не могла поверить, что скоро войду в королевский замок. Как, однако, высоко я взлетела, и это всего лишь за два месяца! Но расслабляться было рано. Я все еще не стала фрейлиной, и даже не была ничьей невестой. Королевский бал – большая честь, но прежде всего он – очередная возможность подняться на ступеньку выше.

- Волнуешься? – неожиданно спросил отец.

- Вовсе нет. – Не могла же я сказать, что тревожусь из-за самого его присутствия рядом. Я очень надеялась, что отец будет слишком занят разговорами с коллегами-военными, чтобы следить за мной и тем, с кем я танцую.

В числе огромной толпы мы вошли в Белую Крепость. У меня сложилось впечатление, что ее строили великаны, а не люди. Иначе зачем нужны настолько огромные двери и помещения такой высоты, что потолок теряется где-то во мраке. Роскошь, от которой можно только оторопеть, величие, против которого простой человек чувствует себя букашкой. Мне стало интересно, каково жить здесь, проводить все свои дни среди произведений искусства? Верно, это накладывает определенный отпечаток, воспитывает соответствующие черты характера: чувство бесконечного собственного превосходства, власть, исключительность? Интересно, какие они, члены династии Гриндоров? Должно быть, они ощущают себя полубогами.

Учтивые слуги провели нас к бальной зале. Войдя туда, я едва не ослепла. Сотни свечей, отражались в серебре стен. Зала будто пылала, а ее потрясающие обитатели кружили в огне.

Как коршун отыскивает добычу из облаков, я отыскивала взглядом фон Леера, а потом вспомнила, как он любит всюду опаздывать и разочарованно выдохнула. Даже если бы герцог пришел вовремя, это ничего бы не изменило. Сперва мне нужно было избавиться от общества своего родителя. На мое счастье, такая возможность представилась очень скоро. Среди гостей я заметила знакомый силуэт.

- Неужели! - нарочно громко воскликнула я, - Это же графиня Вероника! Мы не виделись тысячу лет! Не возражаешь, если я пойду к ней?

Отец рассеянно кивнул, и я тут же скрылась в толпе. Последовал десяток приветствий и коротких светских разговоров со знакомыми придворными дамами, десяток изысканных взаимных похвал и улыбок.

Преодолев преграду из людей, я наконец подошла к графине и хотела заговорить с ней, как вдруг заметила, что она уже увлечена разговором. Осознание, с кем именно беседует моя знакомая заставило меня остановиться. Я немедленно узнала эту худенькую женщину по обилию золота на одежде и кротости взгляда – я бы ни с кем ее не спутала.

“Это же отличная возможность! - вопил мой внутренний голос, - Подойди и представься!”

Но я не могла пошевелить ни рукой, ни ногой. Я просто остолбенела. Подойти? Но как??? Помешать разговору королевы с подругой детства, которую та не видела несколько месяцев?.. Фон Леер описывал королеву как настоящего ангела, не способного гневаться по пустякам, но что, если мое появление расстроило бы ее?.. Я сама не понимала, почему думаю об этом. Кажется, я достигла предела своей амбициозности и впервые в жизни не смела что-то сделать. Я тихонько попятилась назад, окончательно теряя возможность познакомиться с Ее Величеством.

Когда волнение отхлынуло, я поняла, что все сделала правильно. Невозможно вот так просто подойти к монаршей особе – это ужасная бестактность, необходимо быть представленной кем-то, кто хорошо ей знаком.

- Добрый вечер, моя прелесть!

Я вздрогнула всем телом и резко обернулась.

- Да как вы это делаете?!

- Что именно? - улыбался фон Леер.

- Появляетесь в тот же миг, как я о вас подумаю!

- Такое случается, когда думаешь о ком-то слишком часто! - на его лице блестело самодовольство.

“Не теряй времени!” - снова кольнул меня внутренний голос.

Я схватила фон Леера за руку и потащила вслед за собой в то место, где стояла королева с графиней Вероникой. Я точно помнила где это, несмотря на толпу вечно перемещающихся людей, но, когда пришла на место, увидела там совсем другую компанию.

- Проклятье! Опоздала!..

- О чем вы? - фон Леера мой порыв, мягко говоря, удивил.

Мои плечи обреченно опустились. Стоять в центре залы больше не было никакого проку, и мы отошли в более укромное место за большую колонну.

- Представляете, - вздохнула я, - всего пять минут назад там стояла Ее Величество королева Валерия, а я не посмела подойти к ней.

- Вы желаете, чтобы я вас ей представил?

- Это было бы для меня огромной честью.

Фон Леер улыбнулся, пожалуй, самой зловещей улыбкой из возможных.

- А вы не замечали, моя прелесть, что порой бываете очень требовательны? Я бы сказал даже слишком?

В зале было душно, но под одежду мне забрался отвратительный холодок.

- Неужто вас оскорбило это мое желание? - спросила я.

- Не оскорбило, однако мне начинает казаться, что вы прямо-таки пользуетесь мной, чтобы попасть ко двору!

- Пользуюсь? - воскликнула я, - Ах так? Значит я более вам и слова не скажу! Ничего мне вашего не надо!

Я, было, развернулась, чтобы картинно уйти, но фон Леер властно остановил меня за руку и притянул к себе так резко, что тела наши столкнулись.

- Ну куда же вы! - тихо смеялся герцог, - Я ведь не отказываюсь: пользуйтесь мною на здоровье – я весь ваш! Я могу представить вас кому угодно из Гриндоров, только укажите. Я даже могу похлопотать перед тетушкой, и вы получите почетное место при дворе. Уверяю, это не составит большого труда. Я ради вас любую вещицу выдумаю, любую интригу сплету, но…

- Но…?

- Но у всего есть цена.

Фон Леер был далеко не дурак, и пока я играла с ним, он играл со мной. Я это знала, и в глубине души была готова к этому разговору.

- И какую цену вы просите за ваше содействие? - спросила я.

- Вы знаете, какую.

- И все-таки, скажите.

- Вас, моя прелесть!

Я знала, что он скажет, и все же вздрогнула, услышав. К щекам подкатила краска, и я очень надеялась, что в тусклом сиянии свечей это не будет слишком заметно. Ну что за мерзавец! Он знал, что мне известно о его отношениях с Софией, и совершенно этого не стеснялся – вид у него был спокойный и расслабленный. Я же покраснела до кончиков ушей, но скорее от негодования, чем от стыда.

- Вы торопитесь, ваша светлость.

- Я так не думаю. Мы знакомы уже достаточно долго, чтобы обоим понимать, что есть между нами, и к чему все идет.

Объявили начало бала, и очень кстати, потому как я не знала, что ответить фон Лееру. Такая наглость кого угодно привела бы в полнейшую растерянность. Другая девушка оскорбилась бы до глубины души и убежала в слезах, но я не спешила с порывами. Пока мы танцевали полонез, я была погружена в мучительные раздумья. Ведь если отбросить все сантименты, фон Леер просто предложил мне сделку, деловое предложение, сулящее выгоду, либо убытки. Мне оставалось лишь взвесить все за и против и дать ответ.

Начнем с вещей очевидных: с бесчестия. Думаю, излишне объяснять, что стать герцогиней мне не грозило. Я не питала лишних иллюзий. Кем для меня был фон Леер? В душе я презирала его, ненавидела, с нетерпением хотела уничтожить, но внешне… Внешне он был мне в высшей степени приятен. Я уже говорила, что не встречала мужчины красивее. Эта его царственная невозмутимость и ореол изысканного злодейства кружили мне голову. Мне нравились его властные грубоватые поцелуи, его настойчивость, его страсть. Если отделаться от мерзкого ощущения, будто я “донашиваю” мужчину за Софией, я была бы согласна принадлежать ему.

Проблема заключалась в другом. В отличие от меня общество вокруг не было готово отказаться от нравственных категорий. Если моя связь с фон Леером вдруг перестала бы быть тайной, моя жизнь была бы разрушена, а зная отца – скорее, закончена. Генерал посчитал бы, что позор с его рода смогла бы смыть только моя кровь. В этом я не сомневалась. Таким образом, я больше рисковала, чем получала.

Но даже не рассматривая фатальный исход, разве мог фон Леер гарантировать мне успех при дворе? При существующих условиях – нет. А это значит, что мне нужно было выдвинуть свои условия и корректировки.

- Вы такая задумчивая, будто не танцуете, а решаете математическую задачу, - сказал фон Леер, когда мы сошлись в полонезе.

- Скорее экономическую.

- И каково же ваше решение?

- Я согласна, но не думайте, что уговор наш останется сугубо на ваших условиях.

- Интересно… И что же у вас за условие такое?

Мне было трудно скрыть ликование. Попался!

- Все время нашего знакомства, как только заходит разговор, вы всякий раз хвалитесь, как близки с Гриндорами, что вы едва ли не член их семьи. Мне подумалось, что если это так, то вы сумеете представить мне кого-нибудь из них.

Фон Леер настолько не ожидал услышать это, что даже споткнулся.

- Я не ослышался? Представить вам кого-то из правящей семьи? Не наоборот?

- Нет. Именно так. Подумайте сами: если вы представите меня, скажем, Ее Высочеству кронпринцессе Эрике, она как опытная и мудрая женщина сейчас же смекнет, какие отношения нас с вами связывают. У нее сложится обо мне негативное впечатление, и никакого результата я не получу, а даже, может быть, наоборот – получу дурную славу. Я такого вовсе не желаю.

Фон Леер задумался. Видимо, он не рассчитывал, что я окажусь такой хитрой.

- Я понимаю, - в его голосе звучали нотки недовольства, - но просьба ваша совершенно невероятна. Существует этикет, банальная логика общения, в конце концов, по которой фигура менее знатная или младшая представляется более знатной или старшей. Нарушение этой логики оскорбит кого угодно, и вовсе не устранит того вашего опасения на счет дурной славы!

- Что ж, в таком случае наш уговор не сможет состояться.

- Да, и мы оба не получим того, чего желаем!

- Пусть так, зато честно.

Губы фон Леера были плотно сжаты, взгляд заострился. Несмотря на внешнюю отстраненность он вовсе не хотел так просто отказываться от своих желаний. Избалованный герцог слишком привык получать любую игрушку незамедлительно, а если игрушка вынуждала за ней гоняться, он прямо-таки слеп от бессильной злобы. Вот так обольстительный демон на поверку оказывался всего лишь капризным ребенком. Потрясающе!

- Выходит, вы лгали мне? - разочарованно продолжала я.

- О чем вы? - фыркнул он.

- О вашей многолетней дружбе с принцем и принцессой, о том, что вы им настоящий брат.

- Я не лгал! Мы выросли вместе и в детстве были не разлей вода!

- А я не верю вам. Более того, значит и все, что вы рассказывали мне про принца, все его слова, что вы передавали мне, тоже могут быть выдумкой.

Фон Леер остановился с возмущением азартного человека.

- Что ж, я вам докажу! Будь по-вашему: я представлю вам Фридриха! Представлю так, будто вы самая настоящая принцесса, а он простой мальчишка!

Фон Леер оставил меня и отправился на поиски принца.

Глава 13: О победах и поражениях

Только оставшись одна, я начала понемногу осознавать в какую передрягу ввязалась. На дне желудка, словно холодные язычки адского пламени, плясала паника. А что если фон Леер и правда сумеет представить мне принца? Тогда я пропала – уговор есть уговор. Но теперь я уже совсем не хотела этого. Что я, в самом деле, вещь? трофей? Почему мое тело должно быть предметом сделки, пускай и выгодной? Ну нет. Надо что-то придумать. Говорят, страх способен заставить даже самого глупого и простодушного человека выдумывать хитрые планы. В голове моей будто затикали шестеренки. Давай, Майя, ты ведь достаточно хитра, придумай что-нибудь!

Но как на зло на ум ничего не приходило.

- Фройляйн Майя!

Я резко обернулась. Передо мной стояла графиня Вероника.

- Добрый вечер, ваша светлость! - я почти упала в реверансе.

- Добрый, дорогая, добрый, но вы будто бы не в духе?

- Нет, что вы, все хорошо! - я заставила себя улыбнуться.

- Значит мне показалось. - Графиня отмахнулась с простотой, которую может себе позволить лишь человек самого высшего света. - Я видела, вы хотели подойти ко мне, но потом передумали.

- Да, я подумала, что вы очень заняты.

- Напрасно, дорогая, я всегда вам рада! Вы танцуете? С кем?

- С герцогом фон Леером. Он скоро вернется.

Графиня Вероника удивленно приподняла брови.

- Точно! Вы ведь подружились еще на моем балу. Но как же это некрасиво со стороны Конрада оставить вас скучать! Однако, пора нажаловаться на него Ее Высочеству кронпринцессе! Скажу, что ее племянник приехал из Ауры ужасным грубияном!

Я засмеялась, но смех вышел совсем не радостным.

- А знаете что: давайте проучим герцога! - графиня взяла меня под руку и повела за собой, - Пойдемте, посидите с нами. Вот он придет, а вас нет!..

Меня будто поразило молнией. Ну конечно! Фон Леер ни за что не посмеет нарушить этикета и представить мне принца, если за картиной этой будут наблюдать, а для этого мне нужно находиться в обществе благородных людей. Я спасена!

- Конечно пойдемте! - Я едва ли не взвизгнула, но это была самая спокойная и сдержанная реакция, какую я могла выдать в этот момент. На самом деле мне хотелось упасть и расцеловать графине Веронике руки.

Она привела меня в ту часть зала, где разместился кружок придворных дам. Самые почтенные гордо восседали в креслах, те кто помоложе – стояли рядом. Меня встретили теплыми улыбками и приятной болтовней. В прошлый раз общество этих женщин было мне в тягость, теперь же я с радостью пристроилась рядом. Их настойчивые расспросы и разговоры о чужих детях больше не казались мне чем-то раздражающим. Да, это странно, но даже немного мило. Через 20-30 лет я буду точно такой же, так к чему это чванство?

Прошло не более четверти часа, когда я прямо-таки почувствовала, что на меня смотрят. Обернувшись, я увидела фон Леера, а рядом с ним молодого человека в приметном голубом мундире, перечеркнутом красной парадной лентой. Оба они смотрели на меня: один – испепеляя негодованием, другой – с любопытством. Я улыбнулась и кивнула, как бы приглашая подойти ко мне. Принц Фридрих и не подозревал, какая драма разыгрывается на его глазах. Ему наскучило промедление, и он дернул фон Леера за рукав. По губам его можно было прочитать что-то вроде: “Ну и чего мы ждем?” На лице фон Леера бледнело мучительное бессилие. В последний раз он бросил в меня взглядом полным ненависти и двинулся вперед.

Я отошла от компании дам буквально на пару шагов, но это было не важно: заметив, что ко мне подходит принц, они все как одна приковали к нам внимание. Фридрих стоял напротив меня, фон Леер – между нами, как судья на поединке. Он был бледен и напряжен, словно готов был взорваться в любую секунду. Я сдержанно улыбалась в ликующем ожидании. Пауза начинала затягиваться, и это выглядело в высшей степени глупо: в таких случаях в ход шел набор совершенно стандартных фраз.

Первым не выдержал принц.

- Конрад, а ты ничего не забыл? - рассмеялся он, - Ты, кажется, хотел нас представить!

Фон Леер понял, что говорить все-таки придется, и выпалил, заранее зная, что совершает ошибку:

- Ваше Высочество, перед вами моя знакомая: фройляйн Майя, дочь генерала Гольдшмидта.

Только теперь, поднявшись из реверанса, я взглянула на принца прямо. Он был не так ослепительно красив, как фон Леер, но тоже обладал правильными и приятными чертами. Чуть ниже ростом, зато шире в плечах и будто сильнее на вид. Меня поразило, что Его Высочество вовсе не был похож на принца в том смысле, как я себе это представляла. Человек с его лицом мог принадлежать совершенно к любому сословию. Глядя на фон Леера, складывалось впечатление, что по его жилам течет голубая кровь, у Фридриха же кровь была однозначно красная, горячая. От него так и веяло каким-то необъяснимым теплом. Пушистые волосы до плеч, большие яркие глаза, живая мимика, широкая улыбка. На это лицо хотелось смотреть и смотреть.

Я глядела на него, а он на меня всего несколько мгновений, но мне показалось, что это было неприлично долго. Фридриху, верно, подумалось то же самое, и я с удивлением заметила, что щеки его слегка зарумянились.

- Слышал о вас много прекрасных слов, - произнес принц понизившимся голосом.

Пришло время для последнего сокрушительного удара по фон Лееру.

- Для меня невероятная честь говорить с вами, мой принц, - я вздохнула, - Но я вынуждена сообщить, что была вероломно обманута.

На его лице живо изобразилось удивление.

- Каким образом? Кем?

- Господин герцог обманул меня. Не более получаса назад он хвастался, что близок с вами настолько, что вы зовете его своим братом. В обмен на, - (конечно, здесь я была вынуждена выдумать) – танец со мной он обещал представить мне вас, но вместо этого представил вам меня.

- В самом деле? Хм, и правда некрасиво.

- Вот видите! Разве это честно со стороны благородного человека?

Фридрих перевел взгляд на фон Леера. Герцог стал так бледен, что готов был провалиться сквозь каменный пол прямо в ад. Принц звонко расхохотался.

- Конечно, нет, фройляйн! – воскликнул он безо всякой жалости к кузену, - Это совершенно нечестно! Герцог – жалкий обманщик. Не просто обманщик – торгаш! Вот какие нынче расценки: танец с красавицей стоит как знакомство с принцем? После бала я, пожалуй, отправлюсь в библиотеку и перелистаю все генеалогические книги. Что-то мне подсказывает, что среди предков фон Лееров я найду ростовщиков!

Следящие за нашей беседой дамы тихонько захихикали. Я физически ощущала, как горит и разрывается все внутри у фон Леера. Получай, мерзавец! За меня, за каждую слезинку Софии, пролитую по твоей вине! Воздух вокруг заполнился пьянящим винным запахом, запахом победы. Я будто ослепла от упоения и уже не могла остановиться.

- Вам следует просить прощения у нас обоих, господин герцог, причем незамедлительно!

Фон Леер побледнел еще сильнее. Взгляд его сделался диким, совершенно униженным. Я думала, что Фридрих поддержит меня, и мы вместе вдоволь насмеемся над его кузеном, к которому он явно не питал теплых чувств, но принц прокашлялся и перестал улыбаться. Он подошел ко мне ближе и, глядя на фон Леера, сказал:

- Думаю, на первый раз мы с вами простим бедняжку-герцога и отпустим с миром.

Я внимательно посмотрела на Фридриха. Ему будто сделалось некомфортно и совестно за мою жестокость, так, что он поспешил срезать острые углы. Я осеклась.

- Как прикажете, мой принц.

- И, Конрад, - добавил Фридрих, - Пускай моя шутка про ростовщиков тебя не оскорбляет. Не забывай, что я и сам фон Леер, хоть и наполовину.

Герцог резко поклонился и нырнул в толпу. Жалкая крыса спасалась бегством.

Повисло задумчивое молчание совсем неуместное посреди такого мероприятия как королевский бал. Я смотрела вслед фон Лееру. Вот и свершилась моя месть. И что дальше? Счастлива ли я? Довольна, но не счастлива – Софии рядом со мной по-прежнему нет. Зато рядом стоял принц Фридрих: стоял и почему-то никуда не уходил, хотя все интересное закончилось.

- О чем вы думаете? - спросил он.

- О вкусе победы. О том, что он настолько же кратковременен, насколько сладок.

- Если подумать, все самое лучшее в жизни – кратковременно. Долго тянутся лишь пытки. – Фридрих обернулся и посмотрел туда же, куда и я. – Кажется, я, сам того не зная, стал свидетелем некоторой драмы.

По голосу и живой мимике принца было понятно, что ему неловко. Это заставило меня вернуться в реальность из мира раздумий. Да что со мной в самом деле! Рядом стоит сам принц, а я веду себя как идиотка.

- Простите мне это, Ваше Высочество! - я резко поклонилась.

- Нет-нет, что вы! - он взял меня под локоть, чтобы поднять из реверанса, - Не нужно кланяться. И извиняться тоже.

Взгляды наши столкнулись, будто две летящие навстречу друг другу повозки. Казалось, я ударилась головой о потолок и перепугалась настолько, что перестала понимать, что происходит вокруг. Я ощущала только его руку – такую теплую даже через ткань, а видела только его лицо и светлые глаза.

- ...И всех этих “высочеств” тоже не надо, - улыбнулся он, - У меня есть имя, и оно вам известно.

Я кивнула и улыбнулась в ответ самой светской улыбкой, лишь бы скрыть свои чувства. Что именно это были за чувства, я не знала. Я решительно не могла подобрать им названия. Смятение? Да, наверно это было нечто сродни смятению.

- А сразу и не скажешь, что вы так сильно похожи на своего отца, - сказал Фридрих, улыбаясь одними глазами.

- В самом деле?

- Не чертами, но характером. Та же воля и… в вашем случае это следует истолковывать как непокорность.

Мне стало так волнительно от этого комплимента, что я не нашла ничего лучше, чем отшутиться.

- Это хорошо. Я рада, что чертами пошла в мать. Мало какая женщина хотела бы услышать, что она похожа на Вольфа Гольдшмидта!

Фридрих задумался, вспоминая несимпатичное лицо генерала, его опущенные щеки, пугающие глаза, огромное квадратное тело, и не удержался от смешка.

- Не обижайтесь, Майя, но ваш батюшка всегда напоминал мне бультерьера.

Я настолько не ожидала услышать это от принца посреди бала, что из груди моей вырвался короткий и неприлично громкий хохот. Я тут же зажала рот рукой и зашептала:

- Неужели! Вам тоже? Значит я не одна такая!

Он энергично закивал и тоже расхохотался. Одна или две дамы обратили на нас заинтересованные монокли. Только теперь я вспомнила, что мы все еще стоим около компании придворных, которые внимательно наблюдают за нами и вслушиваются в каждое слово, словно крестьянки, впервые оказавшиеся на театральном представлении.

- Кажется, за нами следят, - принц неуютно оглянулся, - Нужно спрятаться. А где лучше всего прятаться?

- В толпе?

- Читаете мои мысли. Как вы посмотрите, если я бессовестно присвою тот танец, которого так жаждал фон Леер?

Фридрих не знал, как двусмысленно звучала для меня эта фраза. К щекам прихлынула кровь.

- Конечно, я соглашусь, мой принц.

Он взял меня за руку и уверенно повел за собой. Тревожный торжественный вальс подхватил нас и понес по зале. Я всегда была неважной танцовщицей, но сейчас что-то изменилось. Мои шаги ступали вслед за его шагами без малейшей заминки, так, будто мы танцевали вместе уже в тысячный раз. Он явно умел бережно обходиться с женщинами. В руках Фридриха я была такой маленькой, такой легкой, словно мотылек. Взор мутился от блеска серебра и оранжевых огоньков свечей. В ушах глухо стучало сердце – но не от страха или волнения, как это было, когда я танцевала с фон Леером, а из-за скорого танца – только и всего.

Когда я подняла глаза, то заметила, что Фридрих больше не улыбается. В его глазах горело пламя – жадное и беспомощное одновременно. Такое странное сочетание. Мне вовсе не стало неловко. В глубине души я ждала этого взгляда. Будто бы прежде я задала беззвучный вопрос, а теперь получила на него ответ. Наши взгляды переплелись в какой-то дьявольской пляске – вязкой и бесстыже откровенной, как переплетаются языки в поцелуе…. Поцелуй. Вдруг мне подумалось, что, если сейчас Фридрих решил бы меня поцеловать, я бы не стала его отталкивать. Да, он принц моей страны, да мы знакомы меньше получаса, разве это так важно?

Мы были настолько увлечены молчаливым разглядыванием друг друга, что совсем позабыли, что находимся в толпе и очнулись лишь когда столкнулись с другой танцующей парой. Неловкие извинения рассеяли гипнотический туман в голове. Я стала замечать, что на меня смотрит не только Фридрих. На меня смотрели все!

- Поздравляю, - прошептал принц, - теперь вы главная героиня всех слухов как минимум на неделю. Станут говорить, что вы с моей помощью разбили сердце фон Лееру или еще какую-нибудь подобную чушь сочинят. Так всегда бывает.

- Я знала, на что иду. Слухи – всего лишь сопутствующий ущерб.

- Значит я правильно все понял: это была драма, да еще и драма с заведомо заготовленным сценарием!

- Да, вы все поняли верно, мой принц. Только не просите меня рассказывать вам эту историю. Я в ней не единственное действующее лицо.

- Хорошо. Пускай тайна остается тайной. Я никогда бы не стал просить вас сделать то, чего вы не хотите.

Когда оркестр выдал последние аккорды, у меня внутри что-то разочарованно обвалилось в пропасть. Неужели это все? Фридрих отпустил мою руку и, как полагается поклонился мне в знак признательности.

- Спасибо за этот чудный танец, Майя.

Нет-нет-нет!.. А хотя, чего я хотела? У принца все танцы совершенно точно расписаны заранее. Он и так нарушил все возможные дворцовые условности, танцуя сейчас со мной, потому на нас и смотрят так внимательно. Мне хотелось возмущенно возразить, но я лишь улыбнулась и склонилась в низком реверансе.

Проходя мимо меня, Фридрих на мгновение остановился и прошептал, почти касаясь губами моих волос:

- Клянусь, я протанцевал бы с вами хоть до завтрашнего обеда, до того вы мне понравились, но на нас так пялится ваш папенька, что это становится голубой мечтой. Ненавижу балы. Простите.

Принц ушел, а я так и застыла посреди залы. Он правда это сказал или мое больное воображение дошло уже до слуховых галлюцинаций? Все-таки правда: взгляд мой отыскал в толпе отца. Какой-то человек в мундире что-то увлеченно ему рассказывал, но генерал смотрел на меня. Что отражалось на его лице? Тревога? Интерес? Чего мне ждать по возвращении домой: похвалы или наказания? Ох уж этот Гольдшмидтовский взгляд! Кто я сегодня, папа: хитрая умница или распутная девка?

Я отвернулась и направилась к столу с напитками. На самом деле я просто устала. Пускай отец думает, что хочет и считает меня, кем захочет. Я чувствовала себя такой опустошенной, как будто проснулась после прекрасного сна обратно в серую явь. Совсем недавно я победила в страшной схватке, а теперь чувствовала себя проигравшей. Разве повторится этот танец, эта дуэль взглядов? Конечно нет. Маленький подарок от высших сил за долгие дни стараний. Но подарок – явление разовое, не стоит ждать его снова, тем более без повода.

Я выпила залпом два бокала игристого вина. Такое кислое, будто испорченное, оно страшно мне не понравилось. Вопреки распространенному мнению, игристое вино вовсе меня не развеселило, а лишь расстроило нервы. Я почувствовала, что вот-вот расплачусь от досады и разочарования. Чего я, в сущности, добилась? Успокоения? – Да. Самоуважения? – Да. Я отомстила за Софию, я молодец. И все. Теперь жизнь моя станет скучна и бесцельна. Ненависть к фон Лееру хоть немного скрашивала мои будни, а теперь я осталась одна, опять одна!

- Фройляйн Майя?

Я подняла глаза и увидела рядом с собой молодого гвардейского офицера. У него было вытянутое лицо и огромные уставшие глаза человека, проводившего все свои дни среди бумажных кип. Даже здесь, на балу, он совершенно точно не отдыхал, а работал.

- Мое имя Петер Зольберг. Я служу под началом вашего папеньки…

- Папенька, везде этот проклятый папенька! - прошипела я, сдерживаясь изо всех сил, чтобы не раскричаться, - Оставьте меня, господин офицер. С меня хватит, я еду домой!

Глава 14: О том, чему трудно подобрать название

Стоял совершенно осенний ветреный день. Изредка показывалось солнце и заглядывало прямо в мое окно. Вставать не хотелось. Всю ночь мне снился бал, снились София и фон Леер, снилась Габри с огромной коробкой из-под шляпы, снился принц Фридрих и графиня Вероника. Все они толпились вокруг меня, ходили по поместью, где я выросла. А меня в это время не покидало тягостное чувство, что я потеряла что-то очень важное – потеряла и больше никогда не найду. Что именно – не знаю. Все мое тело наполнилось тоской, распласталось под ее тяжестью. Я потеряла и больше никогда не найду. Почему-то я была в этом уверена.

В одиннадцатом часу ко мне в спальню пришла Габри и уговорила встать с постели. Я послушалась ее только потому что мне надоело лежать. Я надела самое простое, зато любимое домашнее платье и завязала волосы лентой – все равно я никуда сегодня не собиралась, а отец, когда вернется со службы, даже не взглянет в мою сторону. По сути, я могла бы весь день проходить в халате – все равно никто бы не заметил.

Плотно позавтракав (хоть какая-то радость!) мы с Габри сели за рукоделие. Вчера она где-то отыскала новый и довольно сложный эскиз для вышивки, и ей не терпелось скорее перенести его на ткань. Только я начала втягиваться в процесс, в дверь комнаты постучали. Вошел солдат охраны и, низко поклонившись, сказал:

- Фройляйн, вас там спрашивают. Говорит, ваш знакомый.

- Где? - я недоверчиво нахмурилась.

- У ограды.

- А отчего ж этот знакомый не входит в дом?

Солдат пожал плечами.

- Велели так доложить.

Я выглянула в окно. За оградой, в тени желтеющего кустарника стоял молодой мужчина, на первый взгляд незнакомый. Мне стало интересно.

- Габри, подай плащ. Сегодня прохладно.

Я вышла на улицу. Холодный, свежий ветер сразу растрепал мои незаплетенные волосы. Быстро преодолев сад, я вышла к ограде, но не доходя до нее нескольких шагов, остановилась как вкопанная. У ворот стоял принц Фридрих. Без серебряных позументов и парадных лент, в такой же изумрудной гвардейской форме, в какой ходил мой отец, и все-таки это был он. Я крепко сморгнула, но гость никуда не исчез. Заметив меня, принц улыбнулся и кивнул в знак приветствия. На ватных ногах я подошла ближе, хотела поклониться, но он остановил меня.

- Не нужно вот этого, я прошу вас.

Я долго не могла подобрать слов.

- Вы… и здесь? Что-то стряслось?

- Да. Из-за мыслей о вас я не спал всю ночь! - тихо воскликнул Фридрих. - Вчера у нас толком не было возможности поговорить. Моего посыльного вы благополучно прогнали, сбежали с бала и даже не оставили мне хрустальной туфельки! Пришлось идти к вам самому.

Я молчала и хлопала ресницами, пытаясь сообразить, что происходит. Фридрих, тем временем, достал из кармана часы на цепочке и задумался о чем-то с деловитым и уверенным видом.

- С полудня до двух ваш батюшка и все, кто мог бы ему донести, будут на военном совещании. У нас есть примерно полтора часа, чтобы прогуляться. Как вы на это смотрите?

- Фридрих, постойте, я…

- Не Фридрих, просто Фред - мне так привычней. - Он тут же осекся. - …Извините. В силу своего титула я очень дурно воспитан. Если я вдруг стану говорить, как эгоцентричный индюк, пожалуйста, останавливайте меня – я часто забываюсь. Поэтому если сейчас я вас напугал, или смутил, или вы заняты чем-то важным – так и скажите. Собираясь сюда, я, по правде сказать, мало на что надеялся.

Я почувствовала, что совершенно глупым образом улыбаюсь. Эта его обезоруживающая естественность, простосердечность и искренность действовали на меня словно приворотное зелье. Он пришел ко мне! Сам пришел! Сердце залила такая радость, что я не в силах была его удержать или вообще хоть как-то совладать с ним. Казалось, я взлетаю с места, казалось, ноги мои вот-вот оторвутся от земли.

- Ну так что, пойдете вы со мной?

- Да… - В этот момент я вспомнила, что выгляжу как неряха, и перестала улыбаться, - Только мне бы привести себя в порядок для начала.

Фред склонил голову набок и критически оглядел меня.

- Искренне не понимаю, каким образом вас можно сделать еще краше.

Я страшно смутилась, представив, как долго ему придется ждать, пока меня переоденут и причешут. Наверно, ни о чем в жизни я не жалела так сильно, как о том, что нынче утром не собралась должным образом.

- Ладно, пойдемте.

Я предупредила прислугу, что скоро вернусь, и мы с Фредом пошли вниз по улице. Я думала, что за поворотом увижу автомобиль или хотя бы экипаж, но около моего дома не стояло ничего напоминающего транспорт принца.

- Мы пойдем пешком? - спросила я.

- Ну конечно! Это же прогулка. Согласитесь, трястись в повозке в такую славную погоду было бы упущением.

Я не привыкла ходить пешком, поэтому такая новость прозвучала для меня довольно дико. Впрочем, я скоро поняла, о чем говорил Фред: очищенный ветром, воздух был совершенно прозрачным, чуть влажноватым и оттого сладким на вкус. Я дышала полной грудью и не могла надышаться. Единственное, что меня тревожило – взгляды соседей и их не менее зорких слуг. Фред заметил это.

- Вы так оглядываетесь, боитесь, что нас узнают?

- Час еще ранний, однако, все возможно.

- Уверяю, ваши волнения напрасны, Майя. За девятнадцать лет своей бестолковой жизни я точно понял две вещи: а) самая большая беда человечества – социальное неравенство, б) никто – абсолютно никто – не ожидает увидеть на улице принца. Проверено на практике и не раз. Поэтому я и хожу без охраны. Для прохожих я просто гвардейский офицер. Но для вашего успокоения мы можем уйти из Старого города, где так много знающих нас в лицо. Вы уже были на набережной? Ее отстроили в июле, и, пожалуй, это самое приятное место в Ивельдорфе.

- Это в Среднем городе? Я никогда там не была.

- Значит нужно немедленно исправить это досадное упущение. Пойдем скорее, не то не успеем!

Фред приглашающе подставил мне руку, и я взяла его под локоть. Идти сразу стало теплее и удобнее. Походка у Фреда была энергичная и пружинистая. Я смотрела на его гордо приподнятый профиль, на черные пушистые волосы, спутанные ветром, и все еще не могла уместить у себя в голове, что прогуливаюсь с принцем Иовелии и болтаю с ним, как с каким-то новым приятелем. Фред держался со мной просто, честно, много улыбался и смеялся так звонко и заразительно, будто мое общество было для него самым приятным из всех возможных. У меня не было ни единого шанса сохранить официоз общественной иерархии. Кажется, я потеряла сам смысл слова “принц”. Фред… Я даже не заметила, в какой момент “Его высочество” стал для меня просто “Фредом”! Голова окончательно пошла кругом.

Он не оставлял попыток вывести меня из оцепенения и разговорить.

- Как я знаю, вы совсем недавно приехали в Ивельдорф?

- Два месяца назад. Так распорядился отец… Вы сказали, он сейчас на каком-то важном совещании. Разве вам не полагается тоже быть там?

- Конечно, полагается! - ухмыльнулся Фред, - И, думаю, мне здорово достанется за этот прогул от моего отца, если вдруг я решу явиться сегодня вечером в Белую Крепость. Но я, конечно же, решу иначе!

- Значит не у одной меня натянутые отношения с отцом? - я нервно засмеялась.

- Я бы не назвал наши отношения натянутыми, просто взгляды на жизнь немного разнятся. Когда эти наши взгляды сталкиваются, происходят неприятные моменты. Надеюсь, он скоро одумается и поймет, что уже слишком поздно пытаться меня изменить.

Беседа наша так и располагала к искренним признаниям.

- Знаете, - честно сказала я, - у меня не слишком укладывается голове, что речь идет о кронпринце Генрихе – брате короля и наследнике престола. Когда вчера я впервые оказалась в Белой Крепости, мне показалось, что ее обитатели не простые смертные, а какие-то небожители. А теперь я знакома с вами и… Мне все еще чудится, что я сплю или брежу.

Фред разочарованно нахмурился.

- Знали бы вы, как подобный стиль мышления портит мне жизнь. Складывается впечатление, что носитель фамилии Гриндор – не человек. Оскорбительно, согласитесь.

- Я вовсе не то имела в виду!

- Я знаю, не тревожьтесь, - он снова улыбнулся, - Сами вы бы никогда не стали так думать и делить людей на сорта. Вас просто так научил ваш отец и люди, подобные ему. Надо признать, каждого из нас пытались научить этой мерзости.

Скоро мы преодолели стену Старого города и вышли в Средний. Здесь кипела жизнь. Мощеные улицы были заполнены экипажами, из лавок звучали громкие голоса и обрывки музыки. Мальчишка в клетчатом картузе раздавал газеты прохожим. У его ног вился косматый щенок и заливался веселым лаем. Все мои страхи растаяли, словно сахар в чашке горячего чая. Меня более не волновало, что кто-то может нас узнать, не волновал мой простоватый внешний вид. Как же хорошо, когда за тобой никто не следит, как же хорошо быть свободной!

Сменяя улицу за улицей, мы перешли широкий проспект и оказались на набережной. Она была построена из светло-серого камня и даже поблескивала – до того была новой. По широкой реке Ильзе, перерезающей Ивельдорф почти ровно напополам, неспешно плыли лодки и парусники. В лицо мне дул приятный ветер с кисловатым речным запахом. Мои волосы окончательно растрепались, но я не обращала на это внимание. Мне нравилось, как в них путается ветер.

- Вы правы, это самое приятное место в Ивельдорфе! - сказала я, - Дух захватывает!

Фреда созерцание реки не привлекало. Он повернулся к ней спиной и облокотился на каменное ограждение. Он смотрел на меня, но не так как вчера. В глазах его читалась дилемма, будто он столкнулся с чем-то из ряда вон выходящим и решал, как быть. Я тоже смотрела на него. Смотрела и потихоньку осознавала, что дух мне захватывает вовсе не из-за живописного вида, а из-за того, что мною любуются, из-за того, что ради встречи со мной забывают об обязательствах, рискуют попасть под отцовский гнев. И кто! – сам принц! В сердце алым цветом распустилась гордость. Это значит, настолько я красива? Настолько способна увлечь?

- Зачем вы так смотрите? - я отвела глаза и собрала разметавшиеся волосы под капюшон.

- Потому что я влюблен в вас.

Это прозвучало так же просто, как и все, что он говорил. У меня во рту спутались слова, я снова опешила.

- ...Что ж, мне говорили, что вы очень влюбчивы.

- Кто? Фон Леер? Не верьте. У нас с ним взаимная антипатия.

- Даже если он солгал, разве возможно влюбиться в человека, которого знаешь меньше суток?

- А чего тянуть? - Фред задумчиво посмотрел вдаль, - Жизнь коротка, хрупка и мимолетна. Тем более в столь опасное время. Сегодня мы веселимся на балах и гуляем по городу, а завтра ррраз! - он резко хлопнул в ладоши, - и революция: и вот уже моё бедное тело с десятком пуль внутри остывает у кирпичной стены, а вы, утирая со щек разбитые надежды, на пароходе бежите в Ауру.

Я зябко повела плечами.

- Что за ужасы вы говорите!

- Не ужасы, а всего лишь возможные риски. Завтра может не быть, зато сегодня я имею счастье видеть вас, говорить с вами, держать вас за руку.

Мне следовало что-то ответить, но что? Я растерялась. Растерялась, как никогда раньше. Сейчас мне словно воздух была нужна моя хитрость, мой холодный расчет, но они не отвечали. Разум залило густой патокой, в которой медленно тонули последние осколки рационального. Я до краев наполнялась теплой сладостью, от которой могла лишь улыбаться и трепетно вздыхать. Я была повержена. Мое сердце, не спросив разум, поднимало над башней белый флаг.

Я вскинула на Фреда глаза, в которых просматривалась ничем не прикрытая беспомощность.

- И что же мне теперь делать, мой принц?

- Что пожелаете. Я прибежал под ваши окна, а не вы под мои, а это значит, что я в вашей власти, а не вы в моей. Перед вами мое сердце. Хотите – примите его, а хотите – выбросьте в огонь, и я вас больше не потревожу.

Я снова глупо улыбнулась.

- Очень умно с вашей стороны было заблаговременно привести меня к воде! У огня нет шансов, поэтому придется принять ваше сердце.

Он рассмеялся и посмотрел на меня совершенно очарованно. Я смотрела на него точно так же, я больше не была хозяйкой своему сердцу и своей воле.

Глава 15: О розах и шипах

Фред проводил меня до дома и растворился среди желтеющей тенистости улиц. Я долго стояла у ворот и смотрела ему вслед, чувствуя, что теперь моя жизнь изменится. Вроде бы все оставалось как прежде, но еда за обедом оказалась вкуснее, солнце за окном – ярче, а люди вокруг – приятнее. Не помню, как пришел вечер. Я не чувствовала течения времени и одновременно будто наслаждалась каждым моментом. Перед самым сном Габри зажигала свечи в моей комнате. Мы с ней болтали о каких-то глупостях и смеялись. Уходя, Габри остановилась на пороге и, стыдливо заламывая пальцы, призналась:

- Фройляйн, вы такая добрая стали. Оставайтесь такой всегда, пожалуйста. Вы не представляете, какая вы красивая, когда улыбаетесь.

Мне стало так приятно и радостно от ее слов, будто их сказала не служанка, а сама королева. Самое чудное, услышь я такое от нее прежде – сей же час бы разгневалась. Но сегодня мне вовсе не хотелось злиться. Даже если бы меня обидели, я скорее предпочла бы расплакаться, чем гневаться – а это было мне уже совсем не свойственно. Я была сама не своя, просто… Просто пустого холста коснулась рука художника, и холст расцвел яркими красками.

Уснула я совершенно счастливой, укутавшись в одеяло, словно в объятия, но даже на следующий день, эти незримые теплые руки не отпустили меня. Когда мы с Габри отправились в лавку за кружевом, на скамейке у ворот, в том же месте, где вчера распрощалась с Фредом, я нашла свежую розу. Сердце мое наполнил такой восторг, будто свершилось настоящее чудо. Но на этом чудеса не закончились. По возвращении из лавки, ко мне подошел один из наших дворовых слуг и передал записку – маленький клочок бумаги, сложенный вчетверо. С одной стороны было нарисовано сердце, а с другой надпись: “Помните? Теперь оно принадлежит вам”. Я едва сумела скрыть чувства и спрятала свое сокровище среди складок платья. Дело было не только в гордости быть хранительницей сердца принца – я чувствовала, что теперь не одна, что где-то очень рядом есть человек, который помнит обо мне, который выдумывает все эти, пускай ужасно наивные и банальные, пускай глупости – но выдумывает. Потому что хочет, чтобы я улыбнулась.

Вечером я сидела у себя совсем рассеянная. Мысли в голове носились в беспорядке, словно стая птиц. Я пыталась поймать за хвост хотя бы одну из них, но не могла. На письменном столе в хрустальной вазе стояла роза. Напившись влаги, она распустилась пышным нежно-розовым цветом. Взгляд мой то и дело скользил к ней, будто ее шипастый стебелек все еще хранил тепло его рук, будто лепестки все еще помнили его дыхание.

Габри тихонько постучала и заглянула в дверь.

- Фройляйн, к вам его превосходительство пожаловали.

Я немедленно вырвала саму себя из сладостных мечтаний и вскочила.

- Проси, - сказала я совершенно растерянно: прежде отец всегда входил ко мне без доклада.

Я засуетилась, заметалась по комнате. Если он сейчас увидит цветок, подумает невесть что и непременно раскричится. В спешке я не придумала ничего умнее, чем спрятать розу за стопку книг и для верности загородить собой. Поэтому, когда отец вошел, я с дурацким видом стояла у стола.

- Добрый вечер, Майя. - Улыбка была так не свойственна его свирепому лицу, что пугала еще больше.

- Добрый вечер, папа.

Он прошелся по комнате, бегло оглядывая вещи.

- Как твои дела? Что делала сегодня?

- Ничего особенного: ездила в лавку, перебирала гардероб… Все как всегда.

Закончив осмотр, отец уместил свое громоздкое тело на диван и кивком головы указал мне сесть рядом. Я послушалась. Его веселое расположение духа было просто вопиюще подозрительным.

- Сегодня я был в гостях у маршала Дармхольда, - сказал отец, - Чудесное у него семейство. Я даже пожалел, что не взял тебя с собой. У него есть внучка – парой лет младше тебя – тоже чудесная. Маршал в ней души не чает. Я глядел на них за чаем и, поверишь – залюбовался. Вот бы и нам с тобой быть такими же друзьями.

Думаю, излишне описывать, насколько меня обескуражили эти слова.

- Я бы тоже этого хотела, папа, - сказала я, не смея перечить.

Он похлопал меня по руке и снова пугающе улыбнулся.

- Я понял, что совсем тебя не знаю. Например, есть ли у тебя подруги или какое-нибудь любимое занятие?

Я потерялась, что на это ответить. Правду? Что моя единственная подруга – моя служанка, а любимое занятие – ходить на светские вечера? Ну нет.

- Я часто вышиваю. А друзья… У меня были подруги в поместье. И София. Она тоже стала мне подругой.

- Должно быть, тебе одиноко теперь?

- Вовсе нет.

Отец замолчал, будто напрягаясь придумать, что бы еще у меня спросить.

- И правда. Позавчера на балу ты совсем не скучала.

Я прямо-таки почувствовала, как кровь отхлынула от моих рук, и кончики пальцев стали ледяными. Он видел нас с Фредом. Он убьет меня.

- Я это к тому, что фрау фон Ротт отлично справилась со своей наставнической функцией, - пояснил отец, - Ты завела знакомства в самых высших кругах. Я тобой доволен.

Я нервно улыбнулась. Клянусь, еще один такой эмоциональный кульбит – и мое сердце не выдержит!

- Графиня фон Диффенбах, герцог фон Леер-младший, даже Его Высочество. Кстати, я видел, как ты танцевала с ним. Ты была такой красивой, напомнила мне Урсулу.

- Спасибо. Ты не первый, кто говорит, что мы с мамой похожи.

- У меня кое-что есть для тебя, - отец обернулся к двери и крикнул командным голосом, - Ганс! Неси!

На его зов явился слуга. В руках он держал нечто большое и квадратное, завернутое в белую ткань. Ганс развернул свою ношу, и я увидела картину, портрет. Сперва мне почудилось, что на нем изображена я сама, но по старомодному платью и прическе я быстро сообразила, что это не так. Я вскочила с места и взяла портрет из рук Ганса, глядя на него во все глаза, потом обернулась к отцу в полнейшем восторге.

- Это же мама! Но… но откуда? Почему я прежде его не видела?

Отец встал со мной рядом тоже любуясь на портрет.

- Когда Урсулы не стало, я избавился от всех ее вещей – не мог их выносить. Даже из дома решил переехать. Мне мерещилось, что стены пахнут ее волосами. У меня было помутнение. Я сжег все: платья, книги, ее рисунки и ноты. Спасибо фрау Шмидт. Она сумела спрятать от меня этот портрет и несколько лет хранила в своих вещах. Лишь недавно решилась признаться.

Я прижала портрет к груди так крепко, насколько позволяли мне руки, и закрыла глаза. Душа моя в этот день была так растерзана печалями и радостями, что я не могла больше сдерживаться. Из глаз потекли слезы. Восторг и тоска. Чистый свет и непроглядная тьма. Холодный страх и горячая, бесстрашная любовь.

Отец положил руку мне на плечо и держал ее там до тех пор, пока я не совладала с чувствами.

- Ты можешь оставить портрет матери у себя, если хочешь.

- Спа… спасибо!.. - сказала я, утирая глаза.

Мне стало ужасно стыдно за свой порыв. Я отставила портрет в сторону и принудила себя вернуться в прежнее расположение духа.

Отец продолжил расспрашивать.

- Как твои нервы? Позавчера ты так спешно уехала с бала, что-то случилось?

- Благодарю, теперь я совсем здорова. А с бала уехала, потому что… потому что переволновалась.

- Понимаю. Тебя ведь пригласил сам принц… - отец посмотрел на меня пристальнее, - О чем вы говорили? Что можешь сказать на его счет?

Я будто упала с небес на землю. Вот оно. Ради этого генерал затеял весь этот спектакль. Глупо было ждать от него чего-то человеческого и терять бдительность. У каждого его слова, каждого поступка была цель.

- Его высочество показался мне довольно милым, - я пожала плечами, - Он много шутил и смеялся. А еще он великолепный танцор. Больше ничего сказать не могу.

Отец снова прошелся по комнате и остановился возле письменного стола. Только теперь я заметила свою ошибку – роза была не видна из-за стопки книг, зато отлично отражалась в стоящем позади зеркале! Какая фатальная глупость, Майя!

- Милый, веселый, душа любой компании. Так о нем говорят, - отец достал розу из вазы и покрутил в руках, - Однако самые красивые цветы всегда либо имеют острые шипы, либо смертельно ядовиты. Я плохо знаю Его Высочество, но уверен: эта его простота – только маска. Он сложнее, чем хочет казаться. Есть у него какая-то тайна, какое-то двойное дно, о котором мы, пожалуй, никогда не узнаем, - Отец вернул розу на место и обернулся ко мне, - Через три дня внучка маршала Дармхольда будет праздновать день рождения. По сему знаменательному поводу будет бал, а дармхольдовские балы едва ли бывают проще королевских. Я там быть не смогу – служба – а вот ты вполне могла бы пойти. Там будет весь наш высший свет и принц, скорее всего, тоже.

- Хорошо, я буду, - нервно закивала я.

Уходя, отец пристально посмотрел на меня. В этом взгляде уже безо всяких прикрас виднелась его истинная свирепая природа.

- Будь осторожна, дочь. На балах от танцев и вина можно очень легко потерять голову, а тот, кто слишком часто и опрометчиво позволяет себе терять голову, однажды может навсегда ее лишиться. Доброй тебе ночи.

Я упала на диван и закрыла лицо руками. Меня била мелкая дрожь. Он знает, он точно все знает. Но почему-то не мешает мне. Ему что-то нужно, но что?

Я подняла взгляд на портрет матери. На ее лице читалась безмятежность и покой, который на деле она обрела лишь после смерти. Только там она освободилась от отца. Но я пойду другим путем. Я добьюсь своего и никакой Вольф Гольдшмидт не встанет у меня на пути. Я обману его, как обманула герцога фон Леера. Если нужно, я обману саму смерть!

Глава 16: О страстях и глупостях

- Последний штрих и… - Габри пристроила среди моих волос еще один цветок, - Готово! Ах, фройляйн, вы просто чудо как хороши! Ей-богу, королева!

Я покрутилась у зеркала. Наконец-то я ехала на бал самостоятельно. Никто не указывал мне, что надеть и как себя вести. В этот раз все приготовления от начала и до конца я организовала сама, а самое главное я заказала себе платье мечты – пышное и легкое, цвета красного вина, а прическу украсила крохотными розовыми розочками, совсем такими же, какую недавно нашла на скамье возле дома.

Я накинула на плечи пальто и направилась к выходу. В предвкушении танцев ноги мои легко бежали по лестницам, но, не доходя буквально пары ступенек, я остановилась. В холле ожидал человек в гвардейской форме. В одночасье сердце мое стало тяжелым, как гранитная плита. Оно провалилось в пропасть, по пути выбив весь воздух из легких. Вернулся, вернулся! Я испугалась и обрадовалась так сильно, что в ушах застучала кровь; бросилась ему навстречу, а потом человек в форме обернулся. Я остановилась так резко, что чуть не упала. Это был не Ларс, а всего лишь тот уставший молодой человек, что пытался подойти ко мне на королевском балу. Зольберг – кажется, так он себя назвал.

- Добрый вечер, фройляйн…

- Как вы здесь оказались? – я не дала ему договорить, - Я не слышала, как вы вошли!

В жизни я не чувствовала большей досады. Как бы глупо это не звучало, я мгновенно возненавидела этого Зольберга, и за что? – за то только, что он оказался самим собой, а не Ларсом фон Гюнтервальдом!

- Меня прислал его превосходительство господин генерал, - продолжал гвардеец, - Приказано сопроводить вас на бал.

Ну конечно же! Отец ведь не может просто так позволить мне быть счастливой и свободной, обязательно нужно поставить надо мной соглядатая!

Я злобно ухмыльнулась.

- Лакей, значит?

Лицо Зольберга дрогнуло, но он не позволил себе ответить на оскорбление.

- Пойдемте, фройляйн.

Я не подала руки и направилась к выходу сама, принуждая его следовать за мной, словно слугу.

Сели в экипаж. Зольберг молчал. Украдкой я взглянула на его лицо и увидела там лишь вышколенное гвардейское бесстрастие. Сидел Зольберг безукоризненно прямо. У него были удивительно густые и длинные пушистые ресницы. Мне подумалось, что в детстве он был чрезвычайно милым ребенком, но теперь выглядел несерьезно. Даже военная форма не прибавляла ему мужественности. При всем при этом внешность Зольберга никак нельзя было назвать неприятной или даже несимпатичной, просто мне он пришелся не по вкусу.

Вспышка гнева погасла так же резко, как и вспыхнула, и мне стало совестно за свое поведение. Все же Зольберг не сделал ничего плохого – просто выполнял приказ, а я повела себя так грубо, обозвала лакеем благородного человека… Тут меня осенило: Зольберг ведь заведует канцелярией отца! А это значит, что судьба моего друга ему доподлинно известна! Мне выпал удивительный шанс узнать хоть немножко о Ларсе, а я… Ах, какая досада! Нужно было срочно завязать разговор, вот только как, я ведь только что все испортила! Извиняться я, само собой, не собиралась, и от того слова мои звучали ужасно неловко и неуместно.

- А давно вы служите у моего отца, господин Зольберг?

- Пять лет, - У него был довольно высокий, спокойный голос, будто специально созданный для чтения докладов.

- А в каком звании?

- Штабс-капитан. Я адъютант вашего отца. Заведую его бумагами и выполняю распоряжения. - Он отвечал на вопросы словно заводная механическая игрушка.

- При нашей первой встрече в Белой Крепости вы, кажется, хотели мне что-то сказать?

Наконец-то Зольберг повернулся ко мне лицом, но посмотрел так же бесстрастно и даже высокомерно.

- Тогда меня послал Его Высочество принц Фридрих. Мне было велено передать, что он будет ожидать вас на террасе, но вы не стали меня слушать и убежали.

- Как же много я теряю из-за своей резкости! – я улыбнулась в знак примирения и наконец решилась заговорить о сути, - Я вот что хотела спросить у вас, господин Зольберг: вам ведь знаком мой друг, Ларс фон Гюнтервальд?

Штабс-капитан посмотрел на меня с таким ледяным высокомерием, что мне стало холодно.

– Знаком. Мы коллеги.

– В таком случае вам, известно, что господин фон Гюнтервальд по долгу службы был направлен в город Мальценг в рамках некоего чрезвычайно опасного предприятия…

– Не преувеличивайте, фройляйн, - фыркнул Зольберг, - Никакой особенной опасности в том деле не было, тем более для канцеляра. Ваш, как вы изволили выразиться, друг неделю назад вернулся в столицу целым и невредимым.

– Неделю назад?! - мой голос некрасиво сорвался.

– А разве он вам не написал?

Я не ответила и уронила застывший взгляд на колени. Он вернулся и не написал мне. Да как он мог! Я же так волновалась, так беспокоилась! Он… Хотя, его послания ведь вполне могли перехватить слуги отца… Нет, не сходится. Фред же как-то умудрялся передавать мне записки, Фред же помнит обо мне, заботится о моих чувствах!

К своему стыду я поняла, что готова расплакаться. С чего я вообще взяла, что Ларс должен мне написать? С того, что он ко мне неравнодушен? А кто это сказал? О, Солнце! Я же сама все выдумала! И слова Софии тогда были лучшим подтверждением моей ошибки: любовь должна толкать мужчину на поступки. А Ларс ради меня не совершил ни единого. После того, как отец его отчитал, он даже не попытался связаться со мной, хотя у него была тысяча возможностей! Ошибка! Какая постыдная, глупая ошибка! В меня влюблен сам принц, а я едва ли не плачу из-за какого-то бесхарактерного мальчишки!

Я выдохнула весь воздух из легких, принуждая себя успокоиться. Я еду на бал, и ничего сейчас не может быть важнее.

– Что ж, я рада, что господин фон Гюнтервальд в порядке, - сказала я уже совершенно светским тоном, - У меня к вам, господин Зольберг, будет еще одна просьба. Давайте договоримся так: мы приедем к Дармхольдам вместе, однако на самом балу каждый будет занят своим делом. Подумайте, ведь сопровождение дочери командира в свободное от службы время не входит в круг ваших обязанностей. По правде сказать, мой отец просто эксплуатирует вас. Зачем вам это? Куда вернее с вашей стороны будет насладиться вечером в свое удовольствие, а заодно дать насладиться им и мне. Договорились?

- Мне приказано доставить вас в дом его высокопревосходительства маршала Дармхольда, а потом вернуть обратно в дом его превосходительства генерала Гольдшмидта. Я привык исполнять приказы неукоснительно.

Сказано это было вполне вежливо, но так механически категорично, что по моему позвоночнику пробежали холодные мурашки. Штабс-капитан Зольберг либо был настолько оскорблен, либо являлся примером чистейшего военного бюрократизма. А возможно здесь имело место быть и то, и другое.

- Вот видите, ваш приказ никак не противоречит моей просьбе, - я снова улыбнулась, но Зольберг мою улыбку проигнорировал. Я потеряла всякий к нему интерес и принялась смотреть в окно.

* **

Дом маршала Дармхольда находился недалеко от нашего, поэтому доехали мы буквально за пять минут. Зольберг проводил меня до залы, где проходило торжество и растворился в толпе.

Вчера Фред отправил мне весточку, что непременно будет на этом балу. Я сгорала от нетерпения скорее увидеться с ним, однако ж сперва надлежало почтить вниманием виновницу торжества. Я огляделась и заметила приметную компанию: молоденькую круглолицую девушку окружала целая толпа нарядных дам и господ. Мужчина с бокалом игристого вина в руках декламировал поздравление. Раздались аплодисменты. Щеки девушки покраснели от приятных слов. Верно, это и была Лора Дармхольд.

Когда я подошла ближе к поздравляющим, слово взял очень пожилой человек. Его мундир был так щедро увешан орденами и аксельбантами, что издали казался серебристым, а не изумрудно-зеленым. Этим человеком был сам маршал Дармхольд.

- Дорогие гости! – Для такого тщедушного дряхлого тела у него был удивительно мощный голос. - Пятнадцать лет назад мою жизнь осветило маленькое солнышко. Не сочтите за ересь, но это действительно так. С тех пор как сын и невестка подарили мне Лору, моя жизнь обрела новый смысл, ее будто согрело теплым светом. Я не знаю существа более чистого, доброго и прекрасного. С днем рождения, мое солнышко. Будь счастлива, и тогда я с покоем смогу отойти в мир иной! Ура!

Толпа ответила громкими аплодисментами и криками «ура» и «браво». Сквозь звон бокалов я услышала трогательный и возмущенный голосок Лоры.

- Дедушка, ну зачем ты опять о смерти?! – она бросилась обнимать старика со слезами на глазах. – Обещай, что будешь со мной еще долго-долго!

- Обещаю, солнышко, обещаю! – всхлипнул старик.

Растрогавшиеся дамы принялись утирать слезы, господа снова аплодировали. Я замерла на задворках этого представления как безмолвный зритель. Отец был прав: Лора казалась очень хорошенькой, и ее дед просто боготворил ее. Это выглядело так мило, что меня начало подташнивать. Я больше не могла выносить этой идиллической картины и уже развернулась, чтобы уйти, как толпу всколыхнул испуганный вздох. Лора вскрикнула, в ужасе закрыв лицо руками. Началась суета и беготня. Из-за чужого плеча я разглядела, что маршал Дармхольд осел на месте, схватившись за сердце. Немедленно подлетели слуги и повели старика прочь. Вслед за ними удалились родственники маршала. Из Дармхольдов в зале осталась одна Лора – родители запретили ей оставлять гостей, но это оказалось не самое верное решение. Девушка могла лишь испуганно оглядываться, готовая расплакаться в любую минуту. Скоро на помощь Лоре вышел кто-то из родных, должно быть ее отец. Он прошептал ей что-то на ухо и снова удалился.

- Дамы и господа, дедушке просто сделалось дурно, не беспокойтесь! – громко объявила Лора.

Толпа только и ждала разрешения продолжить смеяться и танцевать.

Воспользовавшись всеобщим смятением, я удалилась прочь. Лора сейчас была так взволнована, что мои поздравления были бы неуместны. Следовало повременить. Тем более, по толпе снова пробежал шепот – в этот раз приятного толка.

- Их высочества пожаловали! – шепнул кто-то поблизости.

От этих слов я будто проснулась, заозиралась вокруг и сразу его увидела. Фред стоял у самого входа. Вокруг него сразу же собралась компания людей с преклоненными коленями. По лицу принца было видно, что он терпит это лишь из приличия и мечтает как можно скорее отделаться от любителей церемоний.

Фред прибыл на бал не один. Рядом стояла девушка чрезвычайно схожая с ним лицом – принцесса Вивиан, его старшая сестра. Мне уже приходилось видеть ее, но не так близко. Принцесса была безупречна, как и ее белоснежное платье, украшенное лепестками живых роз.

Фред сразу нашел меня, и, ловко оставив толпу почитателей на сестру, двинулся вперед.

- Вы такой же любитель опаздывать, как и ваш кузен? – спросила я.

- Нет, просто я не хотел приходить, - сказал Фред тем же шутливым тоном, - Вы – единственная причина, почему я здесь.

- А как же ваша сестра?

- О, вы уже видели Вив? Можно сказать, она мой билет на этот бал. Матушка сказала, мне не гоже чтить Лору Дармхольд своим присутствием, если я буду один – люди могут подумать, что это некая особенная честь. Мир светского общества – такая сложная и в то же время абсолютно идиотская система, знаете ли, с ума сойти можно.

Я поднялась на носочки и прошептала ему на ухо:

- Вы пропустили самое интересное: только что маршал Дармхольд едва не отправился на тот свет, но, хвала Солнцу, все обошлось.

Фред рассмеялся, а потом так же приблизился губами к моему уху.

- Открою секрет, маршал Дармхольд грозится покинуть этот бренный мир чуть ли не каждый день последние лет пять, однако я все сильнее уверяюсь, что он переживет нас с вами. А еще, вы не правы, утверждая, что я пропустил все самое интересное. Я пропустил лишь официальную часть, а самое интересное только впереди!

От его дыхания по моей коже пробежали крупные мурашки.

- Заинтриговали, - я рассмеялась, чтобы скрыть смущение.

- Когда настанет время, я найду вас, а пока не станем делать из нашей дружбы повода для сплетен. – Фред нежно пожал мою руку и вернулся обратно к сестре.

Я совру, если скажу, что его слова меня не разочаровали, но он был прав – лишняя огласка и правда была губительна для наших отношений и моей репутации. Откуда я знаю, может где-то среди гостей за каждой моей встречей неусыпно шпионит Зольберг, чтобы доложить отцу? Так или иначе, у меня появилось свободное время, которое следовало посвятить выполнению обязанностей. Я снова отправилась на поиски Лоры.

Именинница уже заметно успокоилась после недавнего испуга. Она сидела в креслах в компании двух подруг и выглядела нетерпеливой, будто ждала кого-то или чего-то. Я подошла и неглубоко поклонилась.

- Доброго вечера, фройляйн Дармхольд.

- Доброго вечера, - повторила она, измеряя меня взглядом, который отлично знаком каждой девушке и женщине, - Я не видела вас прежде.

Я представилась. Звук моего имени заставил девушек многозначительно переглянуться. Ни одна из них не показала своих истинных чувств, поэтому я не смогла разгадать, какого они обо мне мнения.

Я поздравила Лору с пятнадцатилетием и преподнесла заранее заготовленный подарок – музыкальную шкатулку с причудливым секретом в виде потайного ящичка под письма. Подарок пришелся Лоре по сердцу. Она улыбнулась вполне искренне и пригласила меня присесть рядом.

По зале кружились пары. Среди танцующих несколько раз мелькнул Фред. Он танцевал со своей сестрой. По их лицам было видно, что оба не в восторге от этого, но такой выбор был наименее скандальным для них обоих.

Лора и ее подруги держались в стороне от всеобщего веселья. Если бы не их беззаботная светская болтовня, я бы подумала, что они все еще огорчены внезапной болезнью маршала, однако заботой о старике здесь и не пахло. Меня осенило: эти девочки, что были еще младше меня, сплошь незамужние и не так давно вышедшие в свет, изо всех сил пытались изобразить из себя подобие опытных придворных дам, таких как графиня Вероника. Это выглядело настолько нелепо, что мне даже захотелось развеять свое предположение.

- Отчего вы не танцуете? – спросила я.

- Мы бережем силы, фройляйн Майя, - ответила мне одна из Лориных подруг, фройляйн Ингрид.

- Для чего?

- Скоро узнаете, - ответила сама Лора и снова посмотрела на часы, - Если милый дедушка исполнит наш уговор. Когда ему сделалось дурно, я так перепугалась: подумала, что нам не видать никакого веселья.

Ингрид приблизилась к имениннице и громко прошептала ей на ухо:

- Но, голубушка, она разве поедет с нами?

- Конечно, - ответила Лора в полный голос, - Фройляйн Майя мне очень нравится, у нее отличный вкус.

Не знаю, была эта благосклонность вызвана лишь удачно подобранным подарком, или же Лора заметила наши переглядывания с Фредом. Мне было слишком любопытно, что же будет дальше.

А дальше в толпе произошло новое оживление. В двери залы вошел маршал Дармхольд, все еще бледный, но изо всех сил желающий казаться бодрым.

- Дамы и господа! – объявил он, - А теперь я приглашаю всех на обед!

- Пора! –шепнула Лора мне и своим подружкам и резво вскочила с места навстречу маршалу, - Но дедушка, милый дедушка! – воскликнула она нарочно тоненьким и детским голоском. Такому двуличию можно было лишь подивиться. - Мы же еще не натанцевались!

Из толпы ей вторили голоса друзей.

- Именинница права!

- Нельзя ли продолжить танцевать, ваше высокопревосходительство?

Маршал замер в раздумьях. Старое лицо его сморщилось от хитрой улыбки. Я догадалась, что весь этот диалог был у них заготовлен заранее.

- Ну хорошо, будь по-вашему, молодежь. Те, кто особенно желает продолжить бал, могут отправиться в летний домик. Вдруг для них там уже все готово?

Лора радостно запрыгала и едва удержалась, чтобы не расцеловать старика при всех.

Гости разделились на две неровные фракции. Почтенные дамы и господа остались, молодые же один за другим вслед за Лорой удалялись прочь.

Взгляд мой ощупывал толпу в поисках Фреда. Он снова был в компании сестры. Принц и принцесса о чем-то горячо спорили. Их лица забавно хмурились в одной и той же манере. Впрочем, спор этот быстро наскучил Вивиан. Она отмахнулась от брата, как от назойливого ребенка, резко обернулась и ушла в направлении компании почтенных гостей маршала. Фред облегченно выдохнул и пригладил волосы назад, безотчетно ища в толпе кого-то, на ком можно остановить взгляд. И нашел.

- Вы ведь идете? – спросила фройляйн Ингрид.

Я вздрогнула, посмотрела сначала на нее, потом снова на Фреда. Он кивнул мне и пошел по направлению к выходу.

- Да, конечно, я иду!

Я пошла вместе с Ингрид и еще одной подругой Лоры – Хеленой. Меня усадили в автомобиль одной из подруг и куда-то повезли. За окном мелькнула стена Старого, а потом и Среднего города. Ингрид объяснила, что наш путь лежит в загородное имение Дармхольдов.

- Однако, маршал балует фройляйн Лору, - заметила я.

- Это еще мягко говоря! - воскликнула Ингрид. Она была не прочь посплетничать о подружке в ее отсутствие. - Его высокопревосходительство, можно сказать, отдал ей летний домик в личное пользование. Лора там полноправная хозяйка: обустроила все по своему вкусу. Никто особенно не следит за ее расходами, поэтому она покупает все, что вздумается.

- Не спешите завидовать, барышни, - фыркнула Хелена, - Сегодняшний эксцесс доказывает, что вся власть нашей милой Лоры держится исключительно на его высокопревосходительстве, но когда его не станет, папенька быстро урежет список ее вольностей и выдаст замуж!

По пустым ночным улицам мы приехали более чем очень скоро. То, что называлось летним домиком, вполне имело право называться летним дворцом, лишь немного уступающим в размерах основной резиденции Дармхольдов.

Бальная зала встретила нас звоном оркестра. Все, что прежде я считала весельем, по сравнению с увиденным здесь, теперь казалось мне смертной скукой. Музыка играла исключительно самая модная, самая танцевальная. Подносы слуг ломились от обилия напитков всех сортов. Что до гостей, то их оказалось довольно мало – всего человек 70-80 – все молодежь возрастом в пределах 25-27 лет: незамужние девицы или молодые дамы, явившиеся на праздник без мужей, офицеры, прежде всего гвардейцы, и партия неслужилых молодых повес.

Лора уже каким-то образом успела переменить наряд. Вместо закрытого от шеи до запястий иовелийского платья, на ней было платье с декольте и открытыми плечами. Подобные я видела лишь на картинках в аурийских журналах мод, которые мне категорически запрещал смотреть отец. Под руку с Лорой шел молодой лейтенант. Здесь они ни от кого не скрывали, что являются парой, хотя на основной части праздника даже не смотрели друг на друга. Теперь было можно все. Летний домик жил по собственному закону – закону желания Лоры Дармхольд.

- Вы ведь никогда не были на таких вечеринках? – спросила меня фройляйн Ингрид, - Ну как, по вкусу вам?

- Будто бы такое может прийтись не по вкусу! – воскликнула я.

- А теперь вам надлежит непременно чего-нибудь выпить! – подхватила фройляйн Хелена, - Вино? Игристое? Виски? Шнапс?

- Шнапс? Здесь подают такие напитки?

- Такие? Между прочим, по моему личному мнению, ничто так славно не кружит голову как шнапс, смешанный с апельсиновым соком! Аурийцы называют это словечком «коктейль».

- Или виски с капелькой карамельного сиропа! Просто фантастика! – подхватила Ингрид.

Я и не заметила, как девицы, что еще вчера играли в куклы, а сегодня были специалистками по сортам крепкого алкоголя, увлекли меня к столу с напитками. И вот уже в правой руке у меня виски с карамелью, а в левой коктейль из шнапса, сока и тьма знает чего еще.

- Только пейте залпом, - подсказала Хелена.

Я вылила в себя содержимое одного из бокалов. По рту разлилось приторное пламя. Я поспешила скорее запить его другим напитком, но он едва ли оказался легче. На голодный желудок этого оказалось более чем достаточно для моего неискушенного организма. Едва переведя дух, я отставила пустые бокалы и тряхнула замутившейся головой.

- Спасибо за угощение, барышни, но меня уже ждут.

Я пошла от них прочь. Тогда голова моя была еще хоть на что-то годной, и я сообразила, что компания этих девиц для меня вредна. Я вспомнила, что в любой момент может отыскаться Фред, а от меня тем временем пахнет виски, шнапсом и еще неизвестно чем с резким запахом спирта. Я бросилась на поиски другого стола. Нашла. Тут стояла целая выставка красных вин. Я взяла бокал, показавшийся мне самым ароматным, выпила и для верности съела кусочек лимона с медом. Теперь от меня пахло очень даже хорошо и даже благородно.

Ноги мои стали удивительно легки. Подхваченная веселой кадрилью, я так и летела по зале. Все ее обитатели теперь казались мне такими прекрасными, такими возмутительно восхитительными, что я была готова расцеловать каждую девушку и каждого юношу. Ах, как прекрасна молодость, как прекрасна свобода!

Не знаю сколько прошло времени. Я кружилась и кружилась, пока наконец не оказалась в самых знакомых, самых долгожданных руках. Он потянул меня за собой и вырвал из объятий веселой пляски.

- Ха-ха! Мы поломали им всю кадриль! – крикнула я, - Глядите, глядите они совсем запутались!

Он тоже смеялся, едва переводя дух. Но я была не в силах ходить спокойно. Я схватила его за руки, закружила вслед за собой, невпопад подпевая звукам оркестра. Мы хохотали и обнимались. Волосы у него на висках и лбу взмокли и черным кружевом прилипли к белой коже. Мне перехватило дыхание от восторга. Ну какой же он у меня красивый! Что мне фон Леер – кукла фарфоровая, холодная, безжизненная, злая. С моим Фредом само Солнце не сравнится!

Я не заметила, как мы вдруг оказались в саду – такие разгоряченные и счастливые, что даже не почувствовали холода ясной осенней ночи. Я обвила руками его шею. Глаза его блестели словно звезды, на щеках сквозь темноту угадывался румянец. Мы замерли, переводя дыхание. Меня потянуло в сон, в такую негу, что я совсем обмякла у него в руках и закрыла глаза. К губам моим прикоснулся горячий, мягкий со вкусом игристого поцелуй. Нежный, влажный, наслаждающийся. Никогда меня так не целовали. И я впилась в эти губы со всей страстью, с переполняющим меня восторгом. Тело скрутило от жажды близости. Я прижалась к нему теснее, проклиная корсет за его плотность, за невозможность ощутить тепло.

Мы оба задохнулись и только поэтому разорвали поцелуй. Шумно дыша, он продолжал целовать меня как придется: в щеки, нос, уголки губ.

- Увези меня куда-нибудь, мой принц! – прошептала я.

- Куда?

- Не знаю. Голова кружится. Я спать хочу, но так не хочу с тобой расставаться!

Он чуть отстранился и долго всматривался в мое лицо, потом тряхнул головой и улыбнулся немножко свысока.

- Это так заманчиво звучит, красавица! Если бы я захотел увезти тебя с собой, ни одна живая душа в этой стране не посмела бы мне помешать, и я, ей-богу, сделал бы это, только вот незадача: ты совершенно пьяна. Гадко было бы этим воспользоваться. Так что, прости, в другой раз.

- Другого раза может и не быть., - я прищурила глаза и погрозила ему пальцем, - После сегодняшнего отец с большой вероятностью запрет меня в комнате. И придется тебе как в той сказке среди ночи лезть в окно моей спальни!

- Хорошая идея. Главное - окно не перепутать в темноте.

Я представила, что будет, если он влезет в окно спальни фрау Шмидт или отца и рассмеялась так, что закашлялась.

- А я оставлю на окне свечу: прямо за шторой, на подоконнике.

- Какая ты у меня, однако, выдумщица, когда выпьешь. Кстати, что ты пила?

- Коктейли.

- И сколько?

- Два… а нет, было еще вино. А еще лимончик! - я снова расхохоталась.

- Святое Солнце! - он закрыл лицо руками, - И как ты на ногах только стоишь! Все, красавица, бал для тебя закончился.

Фред взял меня под локти и подтолкнул вперед. Я заупиралась.

- Постой, а как же фройляйн Лора?..

- Поверь, наедине с тем смазливым лейтенантом ей совсем не до тебя.

- Ну нет же, не хочу!..

Фред не стал меня слушать и просто подхватил на руки. Картинка перед глазами стремительно закружилась. Я верещала и болтала ногами, тщетно пытаясь остановить бешеный вальс внутри своей головы. Тут меня осенило гениальной мыслью, что я (о неужели!) просто скотски пьяная. В парке темно, но у меня такое приметное красное платье! Нас точно кто-нибудь заметит, и завтра весь Ивельдорф будет гудеть о том, как развязно ведет себя дочка генерала Гольдшмидта. Я прижалась лицом к груди Фреда и захныкала от стыда.

- Позор какой! Прости меня, мой принц!

- Брось, красавица. Сам виноват: надо было лучше за тобой глядеть.

- Не доглядел не ты, а лакей этот… как его… Да не лакей же, адъютант!..

Мысли в голове совсем смешалось. Я не то задремала, не то упала в некое подобие обморока. Ух, и попадет же завтра Зольбергу!..

Меня усадили в салон автомобиля. Мир вокруг затрясся и зажужжал.

- Домой, Ваше Высочество? - громко спросил незнакомый голос.

- Нет, в Старый город. Я покажу дорогу.

Моя голова упала щекой на холодный серебряный эполет. Я почувствовала знакомую смесь запахов дорогого табака и одеколона, опять чему-то засмеялась и уснула совершенно счастливая.

Глава 17: Об изумрудах и греховных мыслях

Я попыталась открыть глаза, но тут же пожалела об этом и закрыла их обратно. Слишком светло. И сухо, будто в степи, будто мои глаза и рот занесло пылью, песком и сухой травой. Вместо стона гортань издала только хрип. Я закашлялась и перевернулась на другой бок. Тело ответило страшной ломотой и головокружением. Солнце, почему мне так плохо? Прошло немало времени, прежде чем я нашла в себе силы предпринять еще одну попытку к пробуждению.

За окном ярко сияло солнце – время было уже обеденное. Я попыталась вспомнить, как вернулась домой, но напрасно: сознание обрывалось в салоне автомобиля Фреда. Я оглядела себя. Несмотря на полное беспамятство, я была раздета до сорочки, а волосы мои расплетены. Это что же, я даже не почувствовала, как с меня сняли платье?

Я привстала и хотела потянуться, но рука моя наткнулась на что-то мягкое. Я едва не подпрыгнула, но быстро успокоилась: это была всего лишь Габри. Она спала рядом со мной, свернувшись калачиком.

- Эй, вставай! - я потрясла ее за плечо, - Что ты вообще тут делаешь?

Габри заворчала и с трудом раскрыла глаза.

- Доброе утро, фройляйн. Как вы себя чувствуете?

- А ты как думаешь? Просто отвратительно! Принеси мне воды, а не то я сейчас умру.

Из другой комнаты сонная Габри притащила графин с водой, налила ее в стакан и протянула мне. Я посмотрела на нее, как на дурочку, выхватила графин, вылила в себя всю воду прямо из горла, но даже этого мне показалось мало. Опять закружилась голова. Я зажмурила глаза и откинулась обратно на подушки.

- Как же мне плохо, Габри. Я совсем ничего не помню!

Она села рядом, на край кровати, и взялась прибирать растрепавшиеся во сне волосы.

- Зато мы уж точно не забудем!

Я резко села и уперлась в нее взглядом.

- Рассказывай!

- Было уже поздно, - вздохнула Габри, - но фрау Шмидт велела мне не ложиться до вашего возвращения. Сама она тоже не спала, и Ганс тоже – они господина ждали. Время уже за полночь перевалило. Я не знала, чем себя занять и так меня сморило, что я прямо в кресле в гостиной уснула. Потом прибегает Ганс и давай меня тормошить: «Вставай», - говорит, - «Там фройляйн нашу (то бишь вас) в беспамятстве привезли!» Я перепугалась со сна, думала с вами худое что-то приключилось, бросилась на улицу, а мне навстречу офицер. Красивый такой, и мундир на нем чудной – не зеленый, а голубой и весь в серебре. Этот офицер вас на руках-то и принес. Я говорю: “Солнце Святое! Это что же с ней (то бишь с вами)?!”, а офицер мне сказал, еще по-доброму так: “Не беспокойся, спит твоя барышня.” Потом этот офицер всю прислугу вокруг себя собрал: и фрау Шмидт, и Ганса, и охранников, что у ворот стояли. Я на них гляжу и все в толк взять не могу: чего они его так слушаются? А они и правда, с ним послушнее, чем даже с господином Гольдшмидтом! Ну так вот, собрал он нас и говорит: “Вы, ребята, не подведите вашу барышню. Как генерал домой вернется, скажете ему, что фройляйн приехала чуть за полночь, а не в три часа, что ее подруга подвезла, и про меня ни слова.” С тем и уехал.

Я вас уложила, а саму так любопытство и ест. Подошла к господину Брауну, начальнику охраны. Спрашиваю: “А что это за молодой господин был, и чего его все так слушались?” А он как расхохочется и говорит: “Так принц!”. Я, ясное дело, не поверила. Глупые, говорю, у вас шутки, господин фельдфебель. Он пуще прежнего расхохотался, еще и деревенщиной дремучей меня обозвал. Я обиделась, пошла к вам, да так, видимо, тут и уснула.

Несмотря на разбитое состояние, я почувствовала, что улыбаюсь.

- И все-таки, фройляйн, что это был за офицер, вы помните?

- Это был принц, - сказала я, зевая.

- Да ну вас всех! - нахмурилась Габри, - Только издеваетесь надо мной. Ждете, когда я поверю, чтобы потом насмеяться! А между прочим, этот человек очень добрый и благородный. И лицом пригож. Вот за такого бы вам замуж выйти!

С этими словами Габри отправилась в умывальную, а я даже подскочила, до того ее слова задели меня за самое сердце. Я никогда не признавалась себе прямо, но, пожалуй, это было самой заветной моей мечтой. Как странно это: услышать свою мечту из уст другого человека…

Успокойся, Майя. У тебя просто похмелье, ты не владеешь своим рассудком. Замуж за принца? Ты ведь не в сказке. Все что с тобой происходит – затянувшийся сладкий сон. Скоро ты проснешься в скучную серую реальность, где нет роз и тайных прогулок по набережной. Хватит.

Габри помогла мне вымыться и одеться. Вода освежила мой мозг, и он снова начал функционировать.

- Послушай-ка! - я резко обернулась, - А что же отец? Из твоего рассказа следует, что он не ночевал дома?

- Точно так, - кивнула Габри, - Мы тоже всполошились. Обычно его превосходительство возвращается не позже 11 вечера, а тут нет и нет.

- И что ж, вернулся он?

- Не знаю, фройляйн, я ведь с вами уснула.

Новость эта показалась мне в высшей степени странной. Правильно Габри заметила: за время моей жизни в этом доме отец никогда не позволял себе подобного. На память тут же пришел недавний наш с ним разговор. Тогда он попросил меня быть у Дармхольдов, так как сам он не может. Сослался на службу. Но что это за служба такая, если адъютант его и весь командный состав может позволить себе отдых, а он нет? Нет, это не служба, он солгал.

В обед я подкрепилась горячим куриным бульоном, который окончательно поставил меня на ноги. Когда фрау Шмидт пришла убирать со стола, я остановила ее и спросила, вернулся ли отец.

- Вернулись, - она задумалась, - Время уже утреннее было. Переоделись, кофию откушали и снова в полк. Все трудится, благодетель наш!

Я ничего не ответила. В голове у меня стояло только одно слово – любовница. У него точно есть любовница. Конечно, мне не было никакого дела до личной жизни отца, но выяснить, что там у него за женщина, я посчитала делом чести. Вдруг он окончательно спрыгнет с ума и женится на ней? Тогда не видать мне моего наследства, а это уже ох как серьезно.

Вся в раздумьях, я проходила через холл. Как раз в этот момент донеслись голоса. Наш дворецкий, Хельмут, с кем-то разговаривал. Мне стало любопытно, но не успела я дойти, как Хельмут уже закрыл за незнакомцем дверь.

- Кто это был? - спросила я.

- Посыльный, фройляйн. Сказал, вы вчера на балу забыли свои вещи.

Он протянул мне объемный сверток в дорогой ткани. Я отодвинула край и увидела свое пальто, однако сквозь ткань прощупывалось и еще что-то – твердое и увесистое. Зная, как Хельмут любит посплетничать, я не стала смотреть вещи при нем и поднялась к себе.

Наедине с собой, я принялась торопливо разворачивать сверток. Так и есть – под пальто скрывалась резная деревянная шкатулка с серебряным замочком. Под крышкой оказалась карточка, подписанная уже знакомой рукой.

“Говорят, изумруды избавляют от головокружения, а бриллианты делают женщин счастливее.

Я хочу, чтобы твоя голова кружилась лишь от счастья. Ф.”

Я подняла карточку и не удержалась от восхищенного восклицания. На красном бархате сияли серьги потрясающей красоты: в каждой по два крупных изумруда в окружении бриллиантов.

Я позабыла обо всем и бросилась к зеркалу в гардеробной. Замочки приятно щелкнули за ушами. Кожу холодила тяжесть камней. Даже при свете огня бриллианты были ослепительны. Я представила, как они будут сиять на солнце и чуть не взвизгнула от восхищения. Вот только мое домашнее бледно-желтое платье никак не подходило к этим серьгам. Я яростно стащила его с себя и стала рыскать по шкафам в поисках подходящего наряда. Вчерашнее красное? Нет, не то. Розовое, в котором я была у Диффенбахов летом? Точно нет. Черно-белое с осеннего бала? Еще куда ни шло, но с ним гораздо лучше смотрелся бы жемчуг. Я все равно мерила и мерила одно платье за другим, и хоть и ворчала про себя, все-таки была невероятно счастлива и довольна каждой своей чертой.

Когда платья закончились, я остановилась и просто смотрела на себя. Коса растрепалась, и я предпочла ее расплести. На фоне черных волос изумруды загорелись как-то особенно ярко. А еще я обратила внимание, что глаза у меня имеют похожий зеленоватый оттенок. Фред, верно, тоже его заметил, потому и выбрал изумруды. Ах, если бы он меня сейчас видел!

Сердце забилось скоро-скоро. В животе затрепыхалось волнительное, пылающее нечто. Я закрыла дверь в гардеробную изнутри, вернулась к зеркалу и сняла с себя сначала корсет, потом панталоны, чулки и сорочку. На мне не осталось ничего, кроме сережек. Меня никто не видел, однако ж было в этом что-то запретное, греховное, чарующее, сладкое. Я смотрела на себя будто бы чужими глазами и от взгляда этого делалось стыдно. Мне подумалось, что хоть я и невысока ростом, у меня неплохая фигура: высокая полная грудь, широкие бедра и тонкая талия. Такие, наверно, нравятся мужчинам. Да и я, как показала жизнь, много кому нравлюсь.

Я переложила волосы на одно плечо, потом повернулась боком. Все-таки удивительная штука природа: никогда не замечала, как красиво устроено женское тело, особенно этот крутой скат от спины к ягодицам. Ну загляденье же! Я скомкала волосы в руках и приподняла вверх в импровизированную прическу, потом дала им ворохом рассыпаться. Они щекотали плечи и отвердевшую грудь. Комок в животе сжался сильнее. Я провела рукой вокруг груди и дальше, к талии. По коже пробежали мурашки. Это оказалось чертовски приятно. А когда прикасается кто-то другой, наверно, еще приятнее…

От этой мысли я чуть не задохнулась от какой-то удушливой волны, покраснела и стала в спешке одеваться. Взгляд совершенно случайно упал на свечу на подставке, которую я сама оставила на полке, и на память тут же пришел наш вчерашний полушуточный разговор. Но шутил ли он? А главное, шутила ли я?

За всей этой возней я не заметила, как закончился день. Время было уже позднее. Я не стала одеваться полностью, так как пора было уже ложиться в постель. Спать я по понятным причинам не хотела, но это было отличным поводом отделаться от Габри. Я заперлась на ключ и встала спиной к двери. С крепко бьющимся сердцем я смотрела на свечу, пока не заболели глаза. Потом не выдержала, бросилась, почти швырнула ее на подоконник и задернула шторы. Комната погрузилась в тусклый полумрак. Если глядеть с дороги, на фоне темного фасада мерцающий огонек свечи был виден особенно хорошо.

Я застыла и даже дышать стала тише. За стеной слышались шаги и голоса слуг. Сейчас они угомонятся и станет совсем тихо. И правда: через полчаса дом погрузился в темноту и тишину. Я приоткрыла раму. Холодный ночной воздух обжег обнаженные плечи. Пахло сыростью и печным дымом. Пахло осенью. Шуршал ветер. Где-то вдалеке лаяла собака. Я перегнулась через подоконник и взглянула вниз. Ветви с желтеющими листьями скребли по стене. Никого.

Окончательно замерзнув, я закрыла окно, поставила свечу прямо посередине подоконника и легла в постель. Если он и правда придет, я лучше подожду так.

Обхватив себя руками под одеялом, я быстро согрелась. Мне больше не было ни тревожно, ни страшно. Только нетерпеливо. Время уже полночь, ну сколько еще ждать!? Я все прислушивалась и вглядывалась в темноту комнаты, пока не отлежала бок. Тогда я перевернулась к стенке и легла как-то особенно удобно.

Это была только пьяная шутка, спи, Майя, спи…

Глава 18: О свече на подоконнике

Почему так светло?.. Неужели уже утро! Господи!

Я вскочила, будто рядом кто-то выстрелил из ружья. Проспала! Все проспала! Первым делом я кинулась к окну. В подсвечнике покоилась бесформенная восковая лужа. Свеча прогорела до конца. Я выглянула вниз, в окно. Сад был прежним, желтеюще-пестрым. Беспокойное сердце умерило ход. Он не приходил. Хотя знать наверняка я не могла. Вдруг я спала настолько крепко, что не услышала стука в окно, например?

Я присела на краешек низкого журнального столика, протерла глаза, зевнула и только теперь проснулась. Что это вчера со мной такое было? Я поддалась какой-то безотчетной смелой страсти. А если подумать логически, подобное свидание ведь совершенно невозможно. Комната моя находится на втором этаже. Внизу – заросли сада, упасть в которые было бы крайне опасно. Охрана наша, хоть и предпочитает обычно “охранять” кухню, а все-таки регулярно осматривает двор с собаками. Но самое главное – ограда из железных прутьев почти в два человеческих роста высотой. Фред не сумел бы ко мне добраться, даже если бы очень захотел.

Из моей груди вырвался тяжелый вздох сожаления, но такова судьба современных принцесс, запертых в современных башнях. Тут даже дракон не понадобится – и без него достаточно непреодолимых преград.

День прошел на редкость скучно. Я позавтракала с отцом, рассказала ему некоторые детали приема у Дармхольдов. Я страшно боялась сболтнуть лишнего, но он облегчил мне задачу, почти не задавая вопросов и слушая до обидного невнимательно. Его мысли пребывали где-то далеко, что еще прочнее убедило меня в существовании у него тайной страсти. Не дослушав моего рассказа, отец предупредил, что будет поздно и отправился на службу. Такое вопиющее невнимание меня даже немного расстроило.

Потом я гуляла по саду, как бы невзначай, осматривая его. Наш садовник Курт, ставший для меня и Фреда уже кем-то вроде почтового голубя, сегодня в ответ на мой многозначительный взгляд только развел руками. Никаких посланий.

Может всему виной мое отвратительное поведение? Мягко говоря, не всякому благородному мужчине захочется продолжать роман с девушкой, способной напиваться до беспамятства. Но зачем же он тогда прислал мне серьги? Нет, стало быть, я зря тревожусь, и наша связь лишь крепнет.

Чем ближе становился вечер, тем беспокойнее мне делалось на сердце. Я почти не обедала и с Габри говорила из последних сил. В конце концов я разозлилась, поссорилась с ней из-за какого-то пустяка и прогнала ее, сославшись на то, что у меня болит голова. Но наедине с собой стало совсем невыносимо. Волнение изводило меня как самый безжалостный палач. Я сидела в полумраке и прислушивалась к каждому шороху, к каждому голосу за стеной.

В одиннадцатом часу домой вернулся отец. Сквозь стены я отдаленно расслышала как, проходя по коридору, он спросил кого-то из слуг: “Где Майя?” Ему ответили, что я давно уже сплю. Отца это успокоило, и он отправился отдыхать. После этого как по команде стихли слуги. Сон хозяина был для них чем-то вроде армейского отбоя.

В саду залаяла собака. Я вскочила и осторожно выглянула из-за шторы. Накрапывал дождь. Охранник лениво и невнимательно делал обход сада. Все как обычно. Через пару минут и там все стихло.

К этому моменту я уже умылась, переоделась в ночное и теперь в нерешительности сидела на краю кровати. Что же делать? Стоит или не стоит? Этот цирк со свечей, по правде сказать, уже совсем не казался мне романтичным. Глупость, да и только. Ну и дура же я! Чего себя терзаю зазря? Никто из-за меня не станет так рисковать, тем более в столь скверную погоду. Нужно просто лечь спать и довольно.

Я решительно задула свечу, легла в постель и укрылась одеялом. Стук моего сердца вторил тиканью часов и барабанному ритму дождя.

Тик-так.

“Это так заманчиво звучит, красавица…”

Тик-так.

Плевать, на что это все похоже: если я не попытаюсь, то буду жалеть всю жизнь! Я яростно сбросила одеяло, зажгла свечу от ночной лампадки и поставила на подоконник. Потом подошла к зеркалу, взглянула на себя и чуть взлохматила волосы, чтобы они казались пышнее. Изумруды в ушах горели, словно зловещие зеленые звезды. Делать больше было нечего. Оставалось только ждать.

Мне на память пришло, как пару лет назад в поместье крепостные девчонки в ночь на Зимнее Солнцестояние хотели вызвать духа покойного короля Ульриха. Они безумно боялись, а, когда после ритуала никакой дух не пришел на их зов, расстроились едва ли не до слез. Я сейчас испытывала что-то очень похожее, с той только разницей, что дух короля был выдуманным, а вот мой принц – совершенно настоящим и в самом деле мог прийти.

Сначала мне показалось, что это игра перевозбужденного сознания, но звук повторился. Дождь? Нет, капли бьют иначе: легко, отрывисто, а тут будто кто-то со всего маха хлопнул по жестяному внешнему подоконнику. Я хотела вскочить, но ноги оказались мягкими и непослушными, будто сделанными из необожженной глины. Я медленно отодвинула штору. Никого. Я уже думала уходить, как в край внешнего подоконника резко вцепилась рука – мокрая, явно озябшая до костей, местами красная и грязная. В тот же миг я распахнула рамы. Нещадно свистел ветер, лил премерзкий холодный дождь, а на меня из-под окна глядело совершенно счастливое и красное от натуги лицо Фреда Гриндора.

- Ну привет, красавица! - сдавленно прошептал он, - А теперь не считай ворон и помоги мне, не то я снова окажусь внизу!

Я была так поражена, что могла лишь кивать. Одной рукой Фред схватился за мою руку, другой оперся о подоконник и в мгновение ока оказался в комнате. Я поспешно закрыла окно и застыла рядом с гостем, едва соображая. Фред оперся спиной о стену возле окна, и переводя дыхание, рассматривал ссадины и царапины на ладонях. От него так и веяло холодом и сыростью. С растрепанных волос стекали ледяные капли. Зачем? Как? Он ведь мог сорваться, упасть, и не только быть с позором пойманным, а просто-напросто погибнуть!

- Ты сумасшедший… - прошептала я.

Он снял фуражку и поднял на меня глаза полные задорного огня.

- Может быть! Однако, я не мог не прийти. Я же обещал.

- Ничего ты не обещал.

- Неважно. Если сказал – будь добр сделать. Меня так воспитали.

- Но там же дождь!

- В этом все и дело! Неважно как я там оказался в такой час… в общем, я шел по улице, промок и замерз до полусмерти, потом вышел на дорогу и увидел блеск свечи. А когда сообразил, что это твой дом, я подумал… Я уже не помню, что я подумал, но я понял, что умру там под этим проклятым дождем, если не увижу тебя!

Он сделал шаг вперед, я инстинктивно попятилась. Он остановился, осекся, снова взял в руки фуражку.

- Опять я за свое… Прости… Послушай, Майя, - он посмотрел на меня совершенно серьезно, - я прекрасно все понимаю. Одно твое слово – и я уйду. Это не будет ничего значить. Это ничего не испортит. Мое присутствие здесь – опасное безрассудство, и лишь тебе решать, уйти мне или остаться.

Я хотела что-то сказать, но споткнулась даже не на полуслове – на полузвуке. В ушах стучало сердце. Он не дождался от меня ответа, кивнул сам себе и развернулся, чтобы открыть окно, но я вцепилась в его руку.

- НЕТ! - даже шепотом это прозвучало излишне эмоционально. Я отступила на шаг назад, - Я не позволю тебе снова лезть туда. Там мокро… и холодно… ты устал… а я… я не хочу, чтобы потом меня судили за то, что я своей преступной глупостью допустила гибель принца, вот что! - я была ужасно горда, что отыскала такое славное оправдание.

Он, хитрец, только на это и рассчитывал – не удержался от короткой ухмылки.

- Тогда, может быть, ты позволишь мне вымыть руки и немного обсохнуть?

- Конечно.

Ему не надо было повторять дважды. Фред скинул с себя сапоги и бросил их тут же, у окна, чтобы не топтать. Тяжелую от воды шинель он по-хозяйски надел на спинку стула и придвинул к печке. Он действовал тихо и ловко, самостоятельно, не как аристократ, привыкший, чтобы ему прислуживали.

- И китель тоже снимай. У тебя вся спина мокрая, - зачем-то сказала я.

Фред снова бросил в меня коротким блестящим взглядом, будто уточняя, в самом ли деле я этого хочу, и послушно принялся расстегивать серебряные пуговицы. Холодные израненные пальцы плохо его слушались. С трудом справившись с воротом, он зашипел и встряхнул рукой.

- Проклятье! Что за враг народа все здесь строил!? За что не схватись: то гвоздь торчит, то зазубрина какая!

- Позволь мне.

Фред тут же позабыл свое раздражение и опустил руки. Я подошла к нему совсем близко и расстегнула пару пуговиц на груди. Моих пальцев коснулось таящееся под плотной сырой тканью тепло разгоряченного тела. У себя на лбу я чувствовала его трепещущее дыхание и не решалась поднять глаз. Мне было до одури страшно, но в голове не мелькнуло и тени мысли об отступлении. Я была уверена, что, если пойду на попятную и покажу ему, как боюсь, он глупо пошутит, переменит тему, и вся эта магия рассеется. И я продолжала: расстегнула последнюю пуговицу и столкнула китель с его широких плеч. Китель упал, звякнув пуговицами об пол.

Фред мягко поймал мою руку.

- Испачкалась, - заметил он.

- Габри наверняка оставила немного воды. Тебе нужно промыть царапины, - я потянула его за собой в умывальню.

Скудный свет из комнаты едва проникал сюда, отражаясь в зеркале, но мои глаза уже привыкли к темноте. Словно кошка, я ловко отыскала таз с водой. Опустила туда руки Фреда вместе со своими. Прикосновения теплой воды и холодных пальцев ощущались так контрастно, ярко, чувственно. Перед глазами у меня полетели искры. Вода полилась через край. Сквозь ткань ночной сорочки я почувствовала мокрые прикосновения на своей талии и бедрах. Я не видела его лица, но чувствовала его губы на своих губах, прохладные мазки от его мокрых волос на своем лице. Я обхватила его шею, и он прижал меня к себе совсем крепко. Поцелуй сделался жадным, руки потеряли всякий стыд. Мы неловко попятились куда-то в сторону. Раздался оглушительный грохот от удара медного ковшика о кафель. Мы замерли так, что оба перестали дышать и стояли, наверно, целую минуту, прислушиваясь. Дом отвечал полнейшим безмолвием.

- Лучше вернемся в комнату, - шепнул он.

Не размыкая объятий, мы переместились обратно в спальню и упали на кровать. Мы целовались и барахтались среди подушек. Я оказывалась то сверху, то снизу. Голова кружилась так, будто я снова напилась коктейлей. В висках стучало сердце. Волосы спутались. Ночная сорочка совсем смялась и слезла с плеч. Кожа горела от поцелуев на груди и грубоватых прикосновений на бедрах. Я не то смеялась, не то стонала, не то бормотала какую-то чушь.

- Прошу тебя, красавица, тише!

Когда он стянул с меня сорочку, я даже не вспомнила, что мне следует смутиться. В ответ на эту неслыханную дерзость я стащила с него рубашку, а потом и брюки. Мы вцепились в друг друга с новой силой, целуя, прикасаясь там, где еще не успели прикоснуться. Сдерживать стоны становилось все труднее. Внизу живота комком сжалась зовущая пустота. Я прижала его к себе и обхватила его талию ногами. Тело само знало, что нужно делать. Он пылко поцеловал меня в губы и вдруг меня будто обожгло огнем изнутри. Я сдавленно вскрикнула и попыталась вырваться, но он мне этого не позволил, крепко прижав к себе. Несколько медленных движений и боль сменилась новым совершенно потрясающим ощущением. Я выгнулась в спине, насколько могла. Все еще хотелось кричать, но уже вовсе не от боли, а от сладкого напряжения, которое все нарастало, как и темп движений.

Не знаю, сколько это длилось. В какой-то момент я почувствовала, что больше не могу, что мое тело сейчас разорвется. Я снова безрезультатно попыталась вырваться и изо всех сил прижалась лицом к его плечу, чтобы не закричать в голос. Вместо того, чтобы разлететься на куски, мое тело крепко сжалось, от чего он сдавленно простонал, уткнувшись лицом мне в волосы. Сжавшись до максимума, когда я уже думала, что, наверно, сейчас умру, я вдруг сама собой расслабилась – медленно, будто раскрывшись лепесток за лепестком. И замерла. Перед глазами всплывали и тонули оранжево-зеленые круги. В ушах как после взрыва глухо отдавалось сердце.

Несколько бесконечных мгновений мы лежали, не шевелясь. Фред пришел в себя первым. Сквозь муть в глазах, я видела, как он сел и размашисто откинул волосы с лица. Безумно красивый в тусклом свете лампады, он скользнул по моему обнаженному телу мягким, сонным взглядом.

- Все хорошо?

Я кивнула.

Он встал, подобрал скомканные брюки и белье и неспешно пошел в умывальню.

Я потянулась медленно и сладко, как кошка. Одеваться совсем не хотелось, а голова была такой пустой – ни одной мысли. Клонило в сон. Я открыла глаза, только почувствовав прикосновение прохладного влажного полотенца. Фред заботливо вытирал мне живот и внутреннюю часть бедер.

- У тебя кровь, - он поднял на меня глаза, - Больно было?

- Не знаю. - пробормотала я, - Скорее нет. Иной раз корсет впивается в кожу больнее. Ты сейчас уйдешь?

- К сожалению, я не могу остаться.

- Ну пожалуйста! Еще немножко!

Вместо ответа Фред перевел взгляд на часы на прикроватном столике.

- Три часа ночи?! - тихо воскликнула я, взглянув туда же. Еще совсем недавно пробило полночь.

- Тебе нужно выспаться. Да и мне совсем скоро на службу… - он осекся и прыснул от смеха.

- Что.

- Не представляю, как буду глядеть в глаза твоему отцу! “Доброе утро, ваше превосходительство!” А он мне: “Доброе утро, Ваше Высочество! Что-то вы бледны нынче. Не выспались?..” Ужас! Даже для меня это слишком!

Мне тоже сделалось стыдно и весело, и смеялась я пока холодная рука страха не щекотнула меня изнутри. То, что для Фреда было только неловкостью, для меня могло закончиться фатально. За такое отец в самом деле мог меня убить. Я живо представила, как он хватает меня за волосы и со всей силы швыряет головой о стену. Было бы славно умереть от одного такого удара и не мучиться долго.

- Если он узнает, мне конец.

- Он не узнает, - ухмыльнулся Фред.

- Почему ты так уверен?

Он придвинулся ближе и заправил мне за ухо всклокоченные волосы.

- Наш секрет – так, пустячок. Главное, сама себя не выдай. А если бы ты знала, красавица моя, какие невероятные вещи мне удается держать в секрете вот уже пару лет, ты бы испугалась.

- И какие же?

- Навряд ли ты когда-нибудь об этом узнаешь.

Фред еще раз прижал меня к себе в долгом сладком поцелуе, а после стал собираться. Укутавшись в одеяло, я грустно наблюдала, как он одевается. Я получила его всего, но мне безумно его не хватало.

- Твоя одежда все еще мокрая! - ворчала я.

- Пустяки. Выпью перед сном стопку шнапса, и никакая простуда меня не достанет!

Поводов остаться больше не оказалось. Как назло, кончился дождь. Последние редкие капли срывались с козырька.

- А если подморозило? - не унималась я, пока Фред надевал сапоги.

Он лишь отмахнулся. Глупая попытка, Майя – в Ивельдорфе не бывает заморозков в начале сентября. На лице Фреда читалась такая беззаботность и спокойствие, что, наверно, даже увидав саму смерть, он бы принялся шутить. Он открыл окно. С улицы пахнуло отвратительным сырым холодом. Несмотря на это, я выпрыгнула из своего теплого убежища и бросилась к нему.

- Мой принц! Мы ведь еще встретимся?

- Глупый вопрос, красавица! - Фред оставил смазанный поцелуй в уголке моих губ и выбрался наружу.

Глава 19 О страхе и бесстрашии

Робкий стук в дверь.

- Фройляйн, это я!

Габри. Ночью я уснула, так и не удосужившись одеться, а теперь сонная, едва соображающая отыскивала сорочку. Она оказалась под одеялом, скомканная в самом торце кровати – мятая, все еще влажная от мокрых рук Фреда. Если я предстану в таком виде, даже такая дуреха как Габри что-нибудь заподозрит.

Я чувствовала себя бесконечно жалкой, когда голая металась по комнате в поисках какой-нибудь другой сорочки. Не нашла. Зато в умывальне висел халат. Ну хотя бы что-то.

- Фройляйн, пора вставать, не то вы снова опоздаете к завтраку.

К завтраку. Значит отец дома. О, Солнце…

- И чего это вы стали запираться? - спросила Габри, когда я наконец открыла дверь.

В руках Габри несла таз с горячей водой. Она была в хорошем настроении – видимо, отлично выспалась – и энергично прошла прямо в умывальню.

Я стояла у двери и чувствовала дрожь в собственном дыхании. Каждый угол в моей комнате так и вопил – здесь кто-то был. Смятая постель, следы от сапог возле окна, мое мертвенно-бледное лицо в конце концов! Это просто невозможно было не заметить, но Габри ни о чем не подозревала. Она подняла с пола медный ковшик, который мы случайно уронили ночью, без задней мысли выплеснула грязную воду, а полотенце не глядя швырнула в корзину с бельем.

- Вот так! Горячая, как вы любите! - приговаривала Габри смешивая воду в большом тазу, - Идите сюда, чего вы?

Нужно вести себя как ни в чем не бывало. Вдох. Выдох. Как там сказал Фред? - “Главное, сама себя не выдай!”

Я заколола волосы шпильками, чтобы они не мешали умываться.

- Что же, отец сегодня дома? - нарочитая отстраненность звучала еще более жалкой, чем дрожь.

- Да. Сказали, что сегодня не к спеху.

Что это? У него закончился приступ трудоголизма или… или кто-то из слуг доложил, что в доме ночью были незваные гости?..

- Какой он сегодня? Сердит? - продолжала я.

- Не заметила такого. Ганс принес ему свежую газету. Сидит у себя, читает.

Как обычно. Что ж, можно пойти дальше.

- Так значит, в доме все ладно?

- Да, фройляйн, а почему вы спрашиваете?

Мы взглянули друг на друга. Габри невинно хлопала длинными ресницами.

- Ой, фройляйн, какие у вас сережки красивые! Я их не видела прежде. Вы что же это – спали в них?

И тут мое сердце не выдержало. Оно сорвалось с места и камнем покатилось с обрыва прямо в бездонную морскую пучину. Я отшатнулась и закрыла уши руками, будто если бы Габри перестала смотреть на серьги, то в тот же миг о них позабыла. Все пропало. Вот я себя и выдала. Как глупо, ах как глупо!

Габри испугалась моей реакции.

- Что с вами, фройляйн?

Я подлетела к ней, схватила за плечи и зашептала, не в силах более молчать.

- Скажешь кому-нибудь – и мне конец: он был здесь со мной сегодня!

Габри продолжала испуганно хлопать ресницами, а я будто наконец вернула себе способность дышать – хоть с кем-то я могла поделиться.

- Кто?

- Кто-кто - Фред!.. - потом я вспомнила, что имя это ей ни о чем не говорит, - Тот молодой человек, что привез меня с бала Дармхольдов, помнишь?

- Тот офицер? Был здесь? Но зачем…

- Ох, глупая!.. Я провела с ним ночь!

- То есть как это… - Габри все никак не могла взять в толк, - О, Солнце, фройляйн! Что вы наделали?!

- Чшш! Не говори мне ничего! Сама знаю! Мне помощь твоя нужна.

- Какая?

- Нужно прибрать здесь все, но так, чтобы Гелли ничего не заподозрила, когда придет убираться. Я точно знаю, что она шпионит за мной для отца. Ты же поможешь мне?

Габри нерешительно кивнула.

В четыре руки мы переменили постель, протерли пол и подоконник. Теперь комната выглядела совершенно обычно, так же, как и во все предыдущие дни. Я умылась и облачилась в домашнее платье. В зеркале отражалось то же лицо, что вчера и позавчера. Вопреки россказням романистов я не стала красивее, не “сияла изнутри”. Потеря невинности не принесла мне ничего, кроме, пожалуй, новых впечатлений. Я вообще не чувствовала, что что-то потеряла.

Габри кружила по комнате, пытаясь разглядеть не забыли ли мы еще чего-нибудь. Разделив с ней бремя тайны, мне стало легче, а вот ей наоборот. Не выдержав напряжения, Габри закрыла лицо руками.

- Ах, фройляйн! Это же сколько мне теперь врать придется!

- Зачем врать? Просто не говори никому.

- В Святом Писании сказано, что сокрытие правды равно, что и ложь – смертный грех! А грешникам полагается после смерти вечность мучиться во тьме ада!

Я подошла к ней совсем близко и внимательно посмотрела в глаза – небесно-голубые и круглые, словно у маленького щенка или котенка. Нет, она не выдаст. Но будет мучиться. Что я наделала…

- Ну уж нет, Габри! Ты все неправильно рассуждаешь.

- Как же неправильно, если в Писании так сказано?..

- Значит неправильно там сказано! - резко выпалила я, - Это мой грех! Мой и его. А ты не при чем. Запомнила? Не при чем!

Я зачем-то притянула ее к себе и крепко обняла. От этого нам обеим стало чуточку легче.

** *

Прошло несколько совершенно скучных дней, похожих друг на друга, словно близнецы. Габри совсем успокоилась, а вот меня стала гложить тоска. Ни записки, ни весточки. В душу забрался маленький ехидный демон. Стоило мне в очередной раз дернуть за рукав садовника с вопросом нет ли новостей, этот мерзкий чертенок начинал хихикать.

“Глупая ты, Майя! Глупая, да еще и жалкая. Твой принц получил от тебя все, чего хотел, так на кой черт ты ему теперь нужна?”

Ух, как мне хотелось схватить эту дрянь и растоптать, раздавить словно клопа! Но мерзавец не имел ни тела, ни формы. В ином случае я поехала бы в церковь, но после своего падения, я бы на это не решилась. Святые отцы твердили, что нет такого греха, которого бы Солнце не простило человеку, но я сама не могла себя простить. Или не хотела. Если уж ты сорвался в пропасть, нет смысла кричать и звать на помощь, куда приятнее раскинуть руки в стороны и представить, что летишь.

За время этой новой разлуки моя фантазия раскрасила воспоминания новыми яркими цветами. Теперь я чувствовала, что не грех совершила, а пережила самое великое в жизни счастье. Ночами, одиноко томясь в постели, я то обнимала саму себя, то вжималась лицом в подушки, пытаясь расслышать в них отголоски его запаха. Вне всякого сомнения, я хотела испытать это снова.

Когда однажды днем Габри влетела ко мне в комнату совершенно бледная, я вскочила и плотно затворила двери. Потом я подбежала к Габри и нетерпеливо взяла ее за руки. Не знаю, что за чутье подсказало мне – это к радости, а не к беде.

- Я из лавки шла, и тут он! - возбужденно шептала Габри, - С коня соскочил и бегом ко мне. Я его сразу узнала. Испугалась так, что первая мысль бежать была…

- Вот ненормальная! Что он тебе плохого может сделать? Ты его выслушала?

- Выслушала. Он все справлялся как вы: не больны ли, не ссорились ли с папенькой, все ли в доме спокойно. А я-то знаю к чему он все это спрашивает – и так мне стыдно сделалось…

- Опусти ты всю эту чушь! Что он сказал?! - я задыхалась от нетерпеливой радости.

- Что желает вас видеть.

- Когда? Где?

Габри замялась, потом подняла на меня печальные и строгие, почти злые глаза.

- Грешно это, фройляйн. Не хочу, чтобы вы еще сильнее губили себя!

- Говори! У тебя нет права молчать! - ей-богу я была готова ее ударить.

Будто через боль Габри достала из кармана обрывок бумаги. Там наскоро карандашом был написан адрес – Средний город, Центрум-штрассе, 5, квартира 8. Завтра в 6.

Я перечитала эти строчки еще раз. Квартира. Хм… Не может же он звать меня к себе средь бела дня? Он слишком осторожен, да и не раз уже показывал, как важна для него моя безопасность и доброе имя. Стало быть, все ладно и мне следует довериться.

Пока я раздумывала, Габри смотрела на меня во все глаза с той же строгостью и пылом. Когда я весело улыбнулась, она крепко сжала мою руку.

- Нет, фройляйн, я вас не пущу!

Не ответив, я высвободила руку и побежала в гардеробную выбирать платье.

Глава 20 О черных птицах, омрачающих праздник

- Будешь на меня так смотреть, я просто велю тебе выйти вон. - Я вертелась перед зеркалом, а Габри стояла у меня за спиной, словно совесть.

Она отвела глаза в совершенном отчаянии. Спустя сутки Габри так и не смирилась с моим твердым намерением грешить дальше. Меня же ее возмущение только бодрило. Надеть серьги с изумрудами? Однозначно! Подкрасить губы? Почему нет!

- Если вас не пугает адская тьма, хотя бы земного наказания остерегитесь!

- Какого? Отец на службе. К его возвращению я уже буду дома. А если он спросит, где я была, скажу, что в театре. Или в лавке. Неужели он станет проверять?

- А если кучер доложит?

- Не доложит. Я ему заплачу, как и всегда.

Мне совсем не хотелось злиться или спорить. Тело наполняла такая сила, такая энергия. В душу не закрадывалось даже тени сомнения, что и в этот раз мне повезет.

Я подошла к Габри, взяла ее руки в свои и легонько встряхнула.

- Эй, посмотри на меня! - Она подняла на меня печальные глаза, - Мне очень приятно, что ты так беспокоишься обо мне, но напрасно. Все будет хорошо, слышишь?

Габри ничего не сказала. Она мне не верила.

* * *

Карета остановилась во дворе нового многоквартирного дома. Центрум-штрассе, на которую он выходил фасадом, как можно догадаться по названию, была центральной улицей Ивельдорфа – самой широкой и длинной. Она перерезала весь город, словно стрелка циферблат. По ней проходили все самые масштабные праздничные шествия. По сути, если бы ему по долгу службы не приходилось быть их непосредственным участником, Фред мог бы наблюдать военные парады прямо из окна.

Я вышла из кареты и направилась к парадному.

- Фройляйн Майя!

Голос заставил меня содрогнуться всем телом. Тьма побери! Как теперь объяснить, что я здесь делаю?

Я медленно обернулась. Кокетливо приподняв пышную розовую юбку ко мне бежала Лора Дармхольд. За ней, словно фрейлина, семенил ее лейтенант.

- Вот уж не ожидала вас здесь встретить! - воскликнула внучка маршала, - Тоже на вечер к Его Высочеству?

Я открыла рот, но не находила в себе сил ответить. Лора в этом и не нуждалась.

- Он так редко устраивает нечто подобное, что пропустить такое – просто преступление! Пойдемте скорее!

- Сегодня будет людно? - спросила я, когда мы поднимались по лестницам.

- Конечно! Побывать на вечере у Его Высочества – все равно что на балу в Белой Крепости. Ему стоило лишь молвить – и раз: весь высший свет уже собирается.

От разочарования потяжелело в животе, будто я проглотила камень. Вот почему Фред не побоялся позвать меня к себе домой – это не свидание двух любовников, а всего лишь очередной светский прием. В такой толпе даже перекинуться парой фраз – уже удача, не то что остаться наедине!

- Вы что ж, одна приехали? - спросила Лора.

- Я? А, да…

- А от кого вы узнали?

Назойливая любопытная девчонка! Ну и что мне тебе соврать?!...

На мое счастье Лору окликнул ее лейтенант. Я не стала ждать, пока они разберутся и, прибавив шагу, побежала на поиски восьмой квартиры.

Не доходя одного или двух лестничных пролетов до нужного мне этажа, на площадке я едва ли не столкнулась с женщиной. Незнакомка выходила из своей квартиры, торопясь куда-то так же проворно, как и я. Мы обе не ожидали столкновения и потому испуганно отпрянули друг от друга, сцепившись взглядами на пару бесконечно долгих мгновений.

Никогда в жизни мне не доводилось видеть женщины красивее. Ее лицо было пугающе идеальным, живым воплощением искусной работы какого-то гениального художника. Чуть смугловатая, медового оттенка, кожа южанки, пухлые фигурные губы, аккуратный нос, вьющиеся темные волосы, уложенные в красивую прическу, и глаза - совершенно невероятные - темные и блестящие, словно у дикой птицы. На вид она казалась чуть старше Софии, того самого возраста, когда женщина достигает пика своей красоты перед тем, как начать увядать.

Глядя на мое пораженное лицо, незнакомка удрученно свела брови.

– Ах, я, кажется, напугала вас, фройляйн? - произнесла она восхитительным бархатным голосом.

– Нет-нет, это вы меня простите… - пробормотала я.

– Ничего страшного. Доброго вечера!

Незнакомка улыбнулась и легкой походкой отправилась вниз по лестнице, а мне потребовалось еще несколько секунд, чтобы вспомнить, кто я, где и куда иду.

Наконец, я добралась до восьмой квартиры и позвонила в дверь. Отворила горничная. Я назвала свое имя, и меня впустили без лишних слов.

В прихожей я остановилась – до того странной мне показалась эта квартира. Для жилья принца она была прямо-таки слишком проста. Я знала, что мужчины невнимательны к деталям, но это было уже чересчур. Никакого серебра и старинных полотен. Подобный интерьер мог позволить себе любой достаточно состоятельный житель столицы. На стенах темно-бирюзовые обои, мебель новая, темного дерева – не слишком дорогая и простого стиля, на полу неброская синяя дорожка. Картин на стенах оказалось до пустого мало. Мне на глаза попался какой-то бледноватый пейзаж и портрет знаменитого писателя – и то и другое можно было встретить довольно часто.

В залитой вечерним солнцем гостиной было людно. В приоткрытое окно залетал теплый ветер, путаясь в тонких занавесках. Из граммофона лилась легкая веселая музыка, напоминающая перестук водяных капель, впрочем, этот приятный звук терялся, за парой десятков голосов. Большинство гостей были гвардейскими офицерами, но среди них светлыми пятнами мелькали и девушки. Я кивнула, встретив несколько знакомых лиц, но подходить ни к кому не хотела.

Я я не уловила единой программы вечера. Кто-то беседовал, сидя за столом большой компанией, кто-то уединенно пристроился на кушетке за доверительным разговором, еще одна большая компания офицеров разместилась в торце комнаты возле рояля. В шуме голосов я различила знакомый заразительный смех. А вот и хозяин вечера. Конечно, кто еще мог собрать вокруг себя такое количество публики, как не мой милый принц! Несмотря на страшное смущение перед гвардейцами, мне очень захотелось подойти. Я бегло прошлась глазами по лицам мужчин и остановилась, столкнувшись с чужим взглядом.

Из всех он один не улыбался и не шумел. Плотно сжатые губы, обжигающе холодный строгий взгляд за бликами очков, остро обозначенные скулы. За месяц, что мы не виделись, он сильно похудел, а еще его волосы стали длиннее и больше не зачесывались назад так легко, все время норовя упасть на лоб. Он глядел так, что мне захотелось оправдаться, почему я здесь и для чего приехала.

Я почувствовала слабый, будто сквозь ткань, укол в сердце, совсем не так, как раньше. Мы можем печально глядеть друг на друга хоть битый час. Поздно. Ничего уже не исправить, слишком многое изменилось. Меня можно стыдить и обвинять сколько угодно, но в случившемся есть и его вина. Кто знает, как бы все сложилось, будь он в свое время чуть решительнее. Не зря мне тогда приснился тот странный бесформенный сон: я потеряла и больше никогда не найду тебя снова, Ларс фон Гюнтервальд.

– Фройляйн Майя! – Фред вынырнул из-за спин товарищей и встал прямо между мной и Ларсом, – Вот ты где, душенька моя! – добавил он тихо, с чувством и поцеловал мою руку.

От резкой перемены настроения у меня было странное выражение лица, напоминающее неискреннюю рассеянную улыбку. Фред обернулся, увидел Ларса и, кажется, что-то понял. Я многозначительно посмотрела ему в глаза и пошла прочь из комнаты. Помедлив мгновение, Фред бросился за мной.

- Постойте… постой, красавица! - Мы остановились в коридоре, где уже нельзя было ни разглядеть наши лица, ни расслышать наши голоса из комнаты.

– Зачем ты пригласил его? Зачем пригласил фон Гюнтервальда? Фон Леер говорил мне, что тебе все известно! – от волнения я говорила очень быстро.

Фред опешил.

– Да… я и не звал его нарочно. Он пришел вместе с другими ребятами: с Карлом, Томом…

– Тогда почему он глядел на меня так, будто все знает?!

Фред побледнел, бессильно хватая губами воздух.

– Неужели ты подумала, что я мог… Да я скорее позволил бы перерезать себе горло, чем хоть слово о тебе сказал! Моим друзьям известно, в кого я влюблен, но не более!

– Ах, я не об этом вовсе! – я отмахнулась от неприятной темы и попыталась отвернуться, но Фред мягко взял меня за плечи и снова повернул к себе лицом. От его близости я враз ослабела и забыла против чего протестую

– Красавица моя! Я правда очень стараюсь быть честным. Ты права, мне было известно, что Ларс из-за тебя попал под горячую генеральскую руку – в гвардии это известно всем. После нашей с тобой встречи на осеннем балу, я пытался поговорить с ним. Если бы он хотя бы намеком дал мне понять, что между вами есть какое-то чувство, я бы никогда не стал вмешиваться, я бы исчез, но Ларс… Ларс это Ларс. Из него ведь каждое слово нужно клещами вытаскивать, а я не имею столько терпения, и…

Ох уж этот момент, когда многословному человеку не хватает слов! Я смягчилась, позволила очарованию взять верх над всеми прочими чувствами. Я смотрела в его искрящиеся голубые глаза, такие наивные в своей пылкости, и не могла не верить. Прикоснувшись к его лицу, я провела большим пальцем по его приоткрытым губам, призывая к молчанию.

– Все правильно, мой принц, не оправдывайся. Все случилось так, как должно было.

Фред трепетно, с жаром вглядывался в мои глаза, а потом резко притянул к себе и поцеловал так крепко, нетерпеливо, как жаждущий припадает к прохладному роднику. В любой момент кто-нибудь мог зайти за угол и увидеть нас, но разве нас это тревожило? Все мое тело сковало напряжением и дрожью и такой неумолимой тоской, что захотелось выть. Мы впились друг в друга горячо и сладко, будто перед длительным прощанием, и разорвали поцелуй, как в тот раз, лишь когда обоим перестало хватать воздуха.

– Зачем они здесь? - прошептала я, не открывая глаз, - Я хочу, чтобы они все ушли!

– Потерпи, красавица, скоро мы останемся вдвоем.

Сдерживаемая страсть ощущалась едва ли не с болью. Хорошо, что нигде поблизости не нашлось пороха, потому что между нами летели такие искры, что непременно бы случился взрыв. От его слов по моим ногам пробежала волна мурашек, но я ничем этого не выдала и хотела уже вернуться в комнату, как вдруг боковым зрением уловила нечто черное. Будто ворона хлопнула крыльями, влетев в открытое окно. Нет, кое-кто покрупнее вороны. Я узнала его самой своей кожей, но боялась поднять глаза.

- Добрый вечер, Фриц, добрый вечер, фройляйн Майя!

В животе у меня сжались все органы, к горлу подкатился комок. Волевым решением я повернула голову. Черный фрак, мертвенная бледность, демоническая улыбка – он смотрел прямо на меня.

- Конрад? - голос Фреда звучал досадливо, будто следом он хотел спросить: “Что ты тут забыл?”.

- Давно не виделись, правда? - фон Леер сделал шаг вперед и изящно поклонился.

- Да уж…

- Приятно видеть плоды своих трудов, - он указал глазами на меня, - Это ведь с моей помощью вы так… подружились?

Я почувствовала, что пол под ногами стал мягким, что я сейчас провалюсь в пропасть. А что, если он слышал?.. Но даже, если и не слышал, мы с Фредом стояли так близко, да и то, как мы смотрели друг на друга можно было истолковать лишь в одном смысле.

- Да, благодарю, - Фред улыбнулся как ни в чем не бывало, - Ты только поздороваться зашел?

- Да, представь, ты угадал! Дел сегодня по горло просто, но я решил, что обязан проведать тебя.

- Право, не стоило так утруждаться.

Фон Леер сносил грубости принца с философским спокойствием.

- Что ж, рад был повидаться, - он снова раскланялся и вышел вон.

Фред посмотрел на меня виновато, но ничего не сказал.

- Кэт! - громко позвал он.

Из-за угла появилась горничная.

- Запомните, пожалуйста, лицо человека, который только что ушел, и впредь не впускайте его в дом, предварительно меня не уведомив.

- Хорошо, Ваше Высочество, - она кивнула и снова скрылась.

Видимо я побледнела от резкой перемены настроения, потому что Фред ласково пожал мою руку и ободряюще улыбнулся. Я почувствовала, что деревенею от прилива злобы. Гадкий, отвратительный мерзавец фон Леер не испортит мне вечера! Нет, ни за что!

- Так на чем мы остановились?

Специально для Фреда я напрягла все свои актерские способности и улыбнулась так мягко, будто совсем ничего не случилось.

- На том, что будет, когда разойдутся гости.

Как легковерны мужчины! Он с радостью поверил, что со мной все в порядке и вернулся в прежнее настроение.

- Точно! Правда, придется немного подождать.

- Ничего страшного, я пока чего-нибудь выпью! - сказала я и вернулась в гостиную.

Глава 21 О беспечности и власти

Вооружившись бокалом с вином, я села в кресло возле окна. Меня все еще немного потряхивало после встречи сначала с Ларсом, а потом с фон Леером. Первый, хвала Солнцу, несколько минут назад распрощался с друзьями и ушел, даже не взглянув в мою сторону. Я так и не разгадала природу его чувств ко мне, да и, честно говоря, не имела на то должного желания. Так и хотелось опрокинуть в себя все вино разом, а потом взять еще один бокал, и, пожалуй, даже второй, но я не хотела снова быть увезенной домой в беспамятстве и потому держалась.

Гости разбились на кружки: одни играли в пантомиму и при том ужасно шумели, другие просто беседовали. Из граммофона продолжала литься веселая музыка, и атмосфера царила совершенно домашняя, легкая. Я мало кого здесь знала, но не хотела знакомиться ближе и вообще с кем-то разговаривать. Сейчас я ненавидела их. Глупые декорации, поскорее бы вы все ушли! А я бы осталась. Я уже даже выдумала изящный повод!..

Фред тоже играл в пантомиму. Я заняла невероятно выгодное место. За моей спиной в окне золотился закат, и я будто бы заслоняла ему солнце – как объятая светом богиня. Склонившись над столом, Фред то и дело поднимал на меня взгляд – нетерпеливый, дерзко-блестящий. Он видел, как томит меня ожидание, и томился сам, но не спешил намекать гостям, что им пора по домам.

Из игроков больше всех шумела Лора Дармхольд. Она звонко хихикала и совершенно не могла усидеть на месте. На то, как она желала быть замеченной каждым мужчиной в этой комнате, невозможно было смотреть без боли в глазах. Угадав в игре очередной раз, Лора принялась кружиться по гостиной. Она остановилась возле Фреда и подняла на него тошнотворно-милые глазки, какими выпрашивала подарки у своего деда.

- Ваше Высочество! Я хочу танцевать!

Фред смотрел на нее с откровенным снисхождением.

- Простите, сударыня, думаю, ввиду ограниченности площади комнаты, это совершенно невозможно.

- Ну как же так!

- К следующему разу я обещаю обзавестись квартирой с бальной залой специально для вас!

Лора не уловила сарказм и расхохоталась еще звонче. Мне хотелось не то плеваться, не то выгнать эту юную кокетку взашей, а скорее и того, и другого.

Солнце зашло за крышу дома напротив. Гости уже выпили все вино, съели все приготовленные для них угощения и перестали шуметь. Розовощекий гвардеец с гитарой неплохим тенором тянул романс. Его слушали безмолвно, завороженно, но на самом деле скучающе. Фред сделал знак одному своему другу, тот кивнул, отошел в сторону к другому гвардейцу и что-то ему шепнул. Через минуту уже вся комната была уведомлена, что с завершением романса завершится и сам вечер.

Волнение коснулось моего живота лебедиными перышками. Пора! Я сделала вид, что отвернулась к окну, вынула из правого уха сережку и незаметно опустила ее на пол, за край шторы.

Певец последний раз коснулся струн. Зашумели аплодисменты. Дисциплинированные гвардейцы один за другим стали прощаться с Фредом, ссылаясь на то, что время уже позднее, а нужно еще успеть заехать к тете/в галантерею/к друзьям в игорный клуб. Ни у кого не вызвало вопросов столь скорое окончание вечера – приказы принца обсуждению не подлежали. Я тоже, в соответствии с собственным планом, стала собираться, но, как бы невзначай, проходя мимо зеркала, всплеснула руками и охлопала свои плечи.

- Ах, где же она!

Ко мне обернулся офицер с короткими вьющимися волосами, которого я весь вечер видела рядом с Фредом.

- Что такое, фройляйн? Потеряли что-то?

- Да, сережку! Ох, зря я их надела, видела же, что замок совсем ослабел!

Он обошел меня кругом, оглядывая пол вокруг подола моего платья. Я переступила на другое место и даже тряхнула юбкой.

- Может быть, вы обронили ее там, возле окна? Я схожу поищу…

- Не стоит, господин…

- ...Карл Шварц, - он весело улыбнулся, - Капитан гвардии, начинающий поэт и по совместительству лучший друг хозяина всего этого безобразия!

- В таком случае, вдвойне приятно познакомиться. Мое имя – Майя Гольдшмидт.

- Очень рад наконец видеть вас воочию… Так давайте же отправимся на поиски вашей потери!

- Пожалуйста, не утруждайтесь так! - почти взмолилась я, - Уже темнеет, вам никак не разглядеть изумруд на фоне синего ковра. Позвольте, я сама!

Карл Шварц горделиво приподнял подбородок.

- Вы меня недооцениваете, сударыня!

Ох, ну что за прилипала! Навязался на мою голову! Но делать нечего: дабы не вызвать лишних подозрений, я согласилась с его инициативой.

Шварц подошел к своей задаче с педантичностью военного. Он убрал с кресла подушки и ощупал все швы.

- Хм, кажется, вы оказались правы – она где-то на полу.

- Перестаньте, господин Шварц! - по мере сокращения числа гостей мне было все сложнее скрыть раздражение, - Вы на нее наступите и – все!

- Не извольте беспокоиться, я – сама аккуратность!

Ситуация все сильнее походила на какой-то цирк. Шварц отодвинул кресло, опустился на колени и принялся ощупывать поверхность ковра. Услыхав шум, в комнату вернулся Фред. Он распрощался со всеми гостями и даже горничную отпустил восвояси. Я уже не знала, что сказать, поэтому предоставила слово ему.

- Карл, дружище, а что это ты делаешь? - спросил Фред.

- Ищу сережку фройляйн Майи!

Мы обменялись беспомощными взглядами.

- Не сочти за обидное, но браться за такие задачи – не совсем в твоих полномочиях. Давай-ка лучше я, все же это мой ковер!

- Нет-нет, Фридрих! Вам вовсе не по статусу ползать по полу на карачках даже по своему ковру… Погодите-ка! - Он заметил блеск камня за шторой, - Нашел! А вы не верили!

- Не знаю, как и благодарить вас, - сказала я безо всякой радости в голосе, принимая из его рук свою сережку.

Шварц поднялся на ноги, оправил мундир и кудри.

- Что же это: все разошлись?

- Да, - улыбнулся Фред, - У меня есть некоторые планы на вечер, так что…

- В таком случае и мне пора, - Шварц уже направился к выходу, как вдруг обернулся ко мне, - Фройляйн Майя, вас подвезти?

- Большое спасибо, я доберусь сама.

- Время уже позднее, а нам как раз в одну сторону.

Возразить было нечего. Я до того отчаялась избавиться от него, что уже хотела согласиться и смиренно поехать домой, но меня опередил Фред. Его терпение окончательно иссякло.

- Тебе пора, Карл! - это прозвучало как приказ.

Шварц стушевался. Его взгляд быстро прошелся по Фреду, а потом по мне.

- Конечно. До встречи, Фридрих! До встречи, фройляйн Майя!

Фред запер за ним дверь и нервно дернул плечами.

- Вот крысеныш! - в его голосе звучала досада, а не злоба, - Он все это нарочно разыграл, лишь бы в догадке своей удостовериться!

- И что теперь будет? Он скажет моему отцу?

- Нет! Нет, что ты! - уверенно сказал Фред, - Карлу я могу верить больше, чем самому себе! Он просто… любопытный очень бывает. Не для других, для самого себя.

Я прошлась по коридору и остановилась возле зеркала. Всякая веселость, если таковая оставалась во мне, окончательно испарилась. Вдруг я осознала всю обреченность наших с Фредом отношений.

- Знаешь, мы с тобой в точности как эта сережка – не сможем скрываться долго. Слишком ярко ты сияешь, мой принц.

Фред подошел сзади и ткнулся лицом мне в волосы. Мы смотрели друг на друга через отражение в зеркале.

- Хочешь уехать домой?

На часах было только девять. Отец вернется через два часа. Всего лишь два часа. Целых два часа. Квартира полнилась совершенным безмолвием, только через форточку отдаленно просачивался цокот копыт и редкое стрекотание мотора. Я обернулась и отрицательно мотнула головой.

Наши губы оказались совсем близко, но он, не шевелясь, ждал, что я буду делать. А я не желала больше тратить время – обхватила его лицо ладонями и поцеловала. Из-за существенной разницы в росте мне пришлось встать на самые носочки, и я бы упала, если бы Фред не прижал меня к себе. Мы двинулись дальше по длинному коридору, мимо гостиной и еще ряда неосвещенных комнат. Фред толкнул нужную дверь. Мы оказались в его спальне. По телу растекались теплые волны. Мне сделалось так неудобно и тесно в платье – тяжелом, жарком, удушающем. Нетерпеливыми движениями я принялась расстегивать пуговицы на горловине. Они такие мелкие, их так много! Тот, кто придумал нынешнюю моду явно никогда не занимался любовью!

Вдруг совершенно подлым образом Фред убрал мои руки от застежки и крепко прижал к стене.

- Отставить, красавица, - он продолжал томительно смотреть на мои губы, - То фон Гюнтервальд, то фон Леер. Последний меня особенно интересует.

- Что?..

- Думаешь, я слепой? Что у тебя с ним?

На самом деле, даже странно, что он не задал мне этот вопрос раньше.

- Ни-ничего не было!.. Тебе-то доподлинно известно, что я только твоя.

Его брови изумленно приподнялись.

- Я даже не думал о чем-то подобном… но твой ответ весьма показателен.

Фред ждал ответа. Я сама себя загнала в тупик, и из этого тупика был всего один выход. Я прищурилась и облизнула губы.

- Ревнуешь?

- Вот еще! Просто я его на дух не переношу.

- Он же твой родственник. И ему ты обязан знакомством со мной.

- И я благодарен ему за это, но с такими родственниками и врагов не надо. Так что у тебя с ним?

Я поняла, что Фред не отступится. Придется рассказать ему правду.

- Фон Леер причинил боль одной очень хорошей женщине: влюбил ее в себя, а затем бросил, словно надоевшую игрушку. Сблизившись с ним, я хотела отплатить ему той же монетой. И сделала это. Он так глядел на меня сегодня, потому что я одолела его.

Фред посмотрел на меня с восхищением, будто я была каким-то невероятным произведением искусства.

- Выходит, я отбил тебя у него?

- На самом деле нет, но, думаю, он воспринял это именно так.

- Ты настолько идеально мне подходишь, что становится страшно! Где подвох?

Я рассмеялась. Он снова поцеловал меня.

В четыре руки справиться с клятой застежкой платья оказалось куда проще. С застежкой его кителя тоже. И со всем остальным. Надо признаться, в расстегивании платьев и корсетов Фред оказался не менее ловким, чем Габри. Я даже заревновала его из-за этого таланта. Мы упали на огромную кровать в грубоватом и нетерпеливом танце страсти. Его руки, его губы не давали мне толком вздохнуть, и в первый раз я достигла дна пропасти удовольствия, когда еще даже не началась основная часть нашего взаимодействия.

Мысль, что никто-никто в целом свете не слышит, не сможет нам сейчас помешать пьянила сильнее любого вина. И я не сдерживалась. Во рту было сухо от стонов. Я в полной мере изведала, что значит отдаться мужчине. Будто загипнотизированная флейтой змея я делала все, что он просил, даже то, что казалось мне совсем постыдным.

Второй взрыв оказался в десяток раз мощнее первого. Кажется, я закричала сильнее, чем было нужно, и так и осталась лежать на животе, будто поверженная в бою. Мысленно я пыталась собрать свое сознание из кусочков, но быстро бросила эту невыполнимо сложную задачу. Моей спины коснулось легкое пуховое одеяло, под которым очень скоро стало тепло и невероятно уютно. Как в детстве. Когда во дворе поместья набегаешься с дворовыми ребятишками, наваляешься в снегу, замерзнешь, а потом возвращаешься домой, и постель кажется теплее и мягче, чем обычно, и спится в такие ночи особенно крепко, особенно сладко.

* **

Не знаю, что меня разбудило. Должно быть, мне снился какой-то сон, и я открыла глаза по его окончании. Комната вокруг была залита темно-синим свечением – взошла полная луна. Фред спал рядом, широко расположившись едва ли не на всю кровать. Тишина стояла всеобъемлющая, густая и такая мирная, будто весь свет настоятельно говорил – «Спи, чего ты всполошилась?» Но я вскочила и села в постели. Взгляд ощупью принялся искать в незнакомой комнате часы. Хотя, какая разница, который час? На улице тьма, в доме напротив горит лишь пара случайных окон. Сейчас явно не одиннадцать часов вечера.

Ноги под одеялом сами собой взмокли и похолодели. Опоздала. Проспала. Он, конечно же, давно дома. Приехал, а меня нет. Прислуга только развела руками в ответ на его расспросы. Тогда он прикрикнул, и они признались: Габри или кучер или садовник, не важно. Он знает. Он в бешенстве. Он убьет меня.

Мой желудок будто проворачивался вокруг своей оси. Я обхватила себя руками и почувствовала, что дрожу. От паники сердце стучало сразу и в груди, и в ушах, и в животе. Из меня вырвался тихий и беспомощный не то писк, не то стон. Это разбудило Фреда. По всему, я ужасно его напугала своим видом, потому что он вскочил как подстреленный и развернул меня к себе.

- Ты чего? - сквозь мрак угадывались его широко распахнутые глаза, - Майя! Не молчи, что случилось?!

Паника сменила окрас на привычный гнев. Ему-то ничего не будет, таким как он всегда все сходит с рук! Бриллианты даже в грязи и крови остаются бриллиантами. Меня одолело отчаяние, такая горькая несправедливость, что я с силой его от себя оттолкнула.

- Почему ты не разбудил меня! Как я теперь вернусь домой!? Он же меня убьет!

Фред растерялся и отпрянул.

- Я… я не знаю. Я и сам уснул.

- Ты погубил меня, ты это понимаешь?

В темноте ничего было не разглядеть. Я остервенело ощупывала постель в поисках своего белья. Белое на белом было совсем неразличимо.

- Проклятье! - взвизгнула я, со всей силы ударив кулаком по кровати.

Фреду надоело наблюдать за моими нервными метаниями. Он накинул на меня одеяло и сгреб в охапку, словно бешеную кошку. Я вопила и толкалась, кричала, что ненавижу его, но никак не могла выбраться. Скоро я выбилась из сил. На глазах навернулись слезы.

- Отпусти. Мне надо ехать. Он убьет меня, правда убьет. Пусть лучше сразу, чем потом…

- Он тебя и пальцем не тронет.

Это прозвучало таким странным непривычным тоном, что я даже перестала плакать и повернула голову. Лунный свет ярко очерчивал его профиль. Я смотрела на Фреда так, будто видела впервые, будто на незнакомца. Сквозь серебряный блеск принца отчетливо просматривалось его настоящее лицо – я уверена, именно настоящее – такое же красивое, но совсем чужое: с отпечатком неизвестной страшной идеи.

- Почему? - спросила я.

-Потому что не посмеет. Знаешь, что с ним сделает король, если в гвардии, скажем, найдут революционную пропаганду? Дядюшка больше всего на свете боится бунтов и восстаний, а головы рубит только так.

Я часто заморгала, пытаясь понять, о чем он говорит.

- Ты хочешь сказать, что ради меня мог бы устроить нечто подобное?

- Вполне, - он помолчал, а потом добавил, - Я очень не люблю демонстрировать ту силу, которой обладаю, но, однако, ж ее у меня достаточно. Поэтому твой папаша никогда не посмеет сделать что-то, что могло бы вызвать мой гнев.

Он переменил позу и обнял меня нежнее.

- Прошу, не уезжай, дождись утра.

Меня не нужно было упрашивать. Я была так восхищена, так очарована, что не сдвинулась бы с места, даже если бы мне приказали немедленно садиться в экипаж. Вдруг мне стало отчетливо ясно, какое качество в мужчинах привлекает меня сильнее всего – власть. Этот его тон, полный превосходства и бунтовской безнаказанности, вызвал во мне такое необузданное желание, что я сбросила с себя одеяло и повалила его назад в самом диком и сладострастном поцелуе.

Глава 22 О кошмаре

Я прислонилась виском к стеклу и глубоко вздохнула. Улицы заполнял тяжелый молочный туман. Словно плотная полупрозрачная ткань он висел на крышах зданий, фонарях и макушках багряных деревьев. Карета везла меня обратно в Старый город.

Мне не было страшно или хотя бы тревожно. Кажется, сегодня ночью я израсходовала недельный запас паники и потому теперь была спокойна. Разговора с отцом не избежать, однако до вечера он будет на службе, а значит у меня в запасе имелся целый день, чтобы привести мысли в порядок и подготовиться.

Экипаж остановился у ворот. Увидав солдат охраны, я сначала смешалась – что они подумают, глядя на то, как я возвращаюсь домой утром? – а потом махнула рукой: ради меня принц готов поднять восстание, что мне до мнения какой-то челяди! С самым будничным выражением лица я подошла и поздоровалась. Мне поклонились и отворили без лишних промедлений. Вот видишь, Майя, а ты боялась! В точности то же самое повторилось и с дворецким Хельмутом. Зная его страсть совать нос в чужие дела, я ожидала, что он спросит, где я пропадала, но нет – Хельмут молча взял у меня пальто и вернулся к своим обязанностям.

Мне до того сделалось спокойно, что самой страшной дилеммой в этот момент стала первоочередность завтрака или ванны. Подумать страшно – в последний раз я ела что-то существенное вчера около трех часов дня! Нужно немедленно отыскать фрау Шмидт и справиться у нее, что у нас нынче на завтрак. Обычно в этот час она хлопотала по хозяйству где-то здесь, на первом этаже… Я остановилась и прислушалась. Дом был до странности пуст. Ни шагов, ни голосов.

-Габри! - громко позвала я.

Ни звука. Даже Хельмут в прихожей притих, словно мышь в норе. Прежде Габри всегда ждала меня едва ли не у двери. Если ее нет, значит… Я сжала руки в кулаки. Кончики пальцев оказались холодными, словно я подержала их в снегу. Быстрым шагом я направилась наверх и толкнула дверь в свою комнату.

Он вальяжно сидел на диване прямо напротив входа, ждал меня. Ворот его кителя был расстегнут сверху и отгибался с одной стороны, словно лацкан штатского пиджака. Он курил трубку. Комнату наполнил густой, похожий на туман, табачный дым. Обычно мне был приятен запах табака, но сейчас перехватило дыхание, в горле засвербило, подкатила тошнота.

Чуть в стороне, у стены, стояла Габри. Ее голова была опущена. Из-под чепчика торчали всклокоченные волосы. Между нами было около пяти или четырех метров, но даже через это расстояние я слышала с какой дикой дрожью ей дается каждый вздох. Рука Габри лежала на спинке стула. Вернее, не лежала – она впивалась ногтями в дерево до побелевших костяшек и выпирающих сквозь тонкую кожу сухожилий на тыльной стороне ладони.

- Доброе утро, дочь! - Отец отложил трубку на край тумбочки и улыбнулся.

Я не чувствовала страха. Я впала в какое-то тупое оцепенение. Наверно поэтому я задала совершенно идиотский неуместный вопрос.

- Почему ты не на службе?

- Хотел прежде дождаться тебя и поговорить.

- О чем?

Он усмехнулся и покачал головой. Действительно, о чем может говорить отец с дочерью, которая ночевала Солнце знает где!

- Хорошо, - сказала я, - Тогда пусть Габри нас оставит.

- О, не-е-ет, - протянул он, - Она останется.

Я взглянула на Габри. Когда я произнесла ее имя, она даже не шевельнулась, будто не услышала. Кажется, она вовсе не заметила моего появления в комнате. Где-то на дне сердца у меня заныло и застонало. Что же он с тобой сделал, бедненькая…

- Я все знаю, знал с самого начала.

Я вздрогнула всем телом и перевела взгляд обратно на отца.

- Догадка закралась ко мне еще на осеннем балу, при первой вашей встрече. Да вы и вовсе не скрывались после: письма, свидания, подарки… - Он переменил позу, придвинулся вперед. Улыбка сменилась искренним непониманием, - Майя, ты ведь не совсем пустоголовая, неужели ты и правда думала, что хотя бы что-то в этом доме: хоть одно слово, хоть один шаг делается без моего ведома? - Он начинал выходить из себя, но тщательно сдерживался, что внушало еще больший страх, чем всякий крик, - Это мой дом. Я сам его построил. Каждая вещь в нем, каждый человек – моя собственность! Я решаю, что им думать, что им делать, что говорить! Мне докладывали о каждой записке, о каждой вашей встрече. А когда он нанес тебе ночной визит? Почему, думаешь, собаки не подняли лай? Ты правда считаешь, что возможно незамеченным дважды прокрасться через сад? Ты имела честь спать с Его Высочеством только потому что я тебе разрешил!

Ноги подкосились, и я едва на них устояла. Его слова были такими очевидными, что им даже невозможно было поразиться. Я не могла этого не понимать с самого начала, но все же я не понимала. Я была так слепа, так зациклена на Фреде и самой себе…

- Зачем? - глухо спросила я.

- Во-о-от! - снова протянул он, - Каждая упорядоченная цепочка действий непременно скрывает за собой цель! Если бы ты посмела связаться с каким-нибудь другим мальчишкой, с тем же самым Гюнтервальдом, его тушка давно бы валялась в заводи где-то за стенами города, но ты молодец – по наитию выбрала самый выгодный объект страсти. Но, как я говорил, у всякого явления должна быть цель, иначе оно совсем не имеет права на существование! Пора, Майя. Пришло время сполна отплатить мне и нашей Родине.

- Нет!

Я даже дослушивать его не стала, сразу выпалила это, словно выплюнула отраву. Его лицо медленно вытянулось от изумления.

- Нет? Что значит «нет»? Ты, верно, не осознаешь своего положения.

Он вынул из кобуры серебристый, украшенный орнаментом револьвер, открыл барабан, крутанул, проверяя заряд, закрыл, щелкнул курком.

Нет, он ничего мне не сделает, я уверена! Фред же сказал…

И правда – он не стал целиться, просто положил револьвер на диван рядом с собой и снова заговорил.

-Твой прадед, Йоханнес, был кузнецом. Он надрывался у горна в жару и вони, день за днем колотил молотом, не видя солнечного света, только чтобы у его семьи был хлеб. Его сын, твой дед, Адам Гольдшмидт, вырос в нищете и лишениях, но оказался умнее: он рано понял, что из серебра можно выбить куда больше толку, чем из стали, и занялся ювелирным делом. Он непременно добился бы богатства, но вот незадача: дома его ждало семь голодных ртов, из которых я самый младший. Я не виню отца – цель оправдывает средства – меня отдали в приют, а затем в армию. Я начинал служить Иовелии простым солдатом. Потом стал унтер-офицером. В 1867-ом, в Аугене вспыхнуло восстание. Мой полк отправили на подавление, и да простит меня Солнце, я даже благодарен этим приматам-мятежникам – мне удалось проявить себя. Мне дали дворянский титул и место в Гвардии. Дальше было уже проще. Там же, в провинции, я дослужился до лейтенанта и выше. Когда мне дали майора, впору стало жениться на девице из именитой семьи, вроде твоей матери. Учитывая масштаб своей бедности, ее отец не долго упорствовал. Дальше, как солидный семьянин, я скоро стал полковником, а пару лет назад и генералом. - Он замолчал, всматриваясь в мое лицо, - А теперь, Майя, зная всю эту историю, ты осознаешь, какое ты в сущности позорное, грязное пятно на полотне своего рода? Трудяга-прадед, хитрец-дед, отец, добившийся невероятных высот, а кто же дочь? Шлюха? Не спорю, роскошная, но все же шлюха. Святое Солнце! – ты отдалась ему за сережки с изумрудами! Да за такое тебя следует заморить под палящими лучами на площади, или забить камнями, как это принято у южан. Но я не изверг – все же ты единственное мое дитя, единственное, что мне осталось от Урсулы – я готов ограничиться ссылкой в монастырь. Ежедневная молитва и жизнь во славу Солнца вполне искупят твой позор. Но и этого, представь, я даю тебе возможность избежать! Всего-то надо оставаться умной, послушной девочкой и время от времени выполнять мои просьбы, касательно твоего любовника.

- Что?.. Я не понимаю…

- Все ты прекрасно понимаешь. Сама того не ведая, ты забралась туда, куда не достать ни одному даже самому опытному агенту. При желании ты можешь не только отыскать нужные бумаги у него за пазухой, но и нужные мысли в его голове!

- Ты хочешь, чтобы я за ним шпионила?

- Если тебе угодно назвать это так – да. Но я бы…

- Ни за что! - выпалила я.

Моя грудь ходила ходуном, будто я пробежала пару километров. Сердце норовило выскочить через горло. Меня душило такое возмущение, такой лютый гнев, что я была готова драться.

- Я не боюсь тебя! - почти взвизгнула я, - Запрешь в монастырь силой? Заплатишь, чтобы меня держали в подземелье? Давай, попробуй! С кем бы ты не уговорился, какую огромную взятку бы не дал, он даст больше! Он и из преисподней меня освободит! Ты меня пальцем тронуть не посмеешь!

Он испытывал меня совершенно безликим взглядом – страшным, непредсказуемым, мертвым.

- Ты права. Мне несдобровать, если на твоем теле появится хоть один лишний синячок. Хорошо, что есть другие способы воздействия.

Он взял заряженный револьвер. На мгновение, пока он поднимал руку, я усомнилась во всем, во что верила, думала все, конец – сейчас он пристрелит меня, и дело с концом. Но он вытянул руку в сторону. Я не сразу поняла, куда он собрался стрелять. Потом сообразила. Он целился в Габри.

- Думай быстрее, Майя.

Габри задрожала и зажмурила глаза, вцепилась в спинку стула двумя руками, будто пытаясь спрятаться.

- Что ты делаешь? Т-ты сумасшедший? - я пыталась изобразить насмешливый вид, но язык тяжелел сам собой.

- Я выстрелю.

На Габри стало больно смотреть. Лучше бы ей было уже лишиться чувств. Нужно что-то делать. На ум пришло только одно.

- Да пожалуйста! - фыркнула я. Вышло очень нервно и неубедительно, - Можешь хоть все шесть патронов в нее всадить, какое мне дело?

- Правда?

Раздался выстрел – оглушительный в маленьком помещении. Я закрыла уши руками и закричала во весь голос, будто мой вопль был в силах остановить этот кошмар. Но кричала не я одна. Когда облако от выстрела рассеялось, я увидела, что Габри упала на пол. Как затравленный на охоте зверек прячется в свою нору, так и она беспомощно пряталась за стул. Рукой она сжимала левое предплечье. Сквозь дрожащие пальцы сочилась кровь.

Я не поверила своим глазам. Может быть от ужаса у меня начались галлюцинации? Неужели он сделал это? Он выстрелил в нее?

Будто солдат по окопу я ползком подобралась к Габри. Ее лицо – бледное и мокрое от слез – было изуродовано ужасом. Сквозь искривленную линию губ при каждом вдохе с силой прорывались мучительные всхлипы, а на светло-серой ткани ее рукава ширилось кровавое пятно. Я попыталась убрать руку Габри, чтобы взглянуть на рану, но ее пальцы закоченели от страха и не гнулись. Когда мне все же удалось это сделать, я увидела уродливую рану поперек ее предплечья. Хвала Солнцу, пуля прошла по касательной. Едва ли меня это успокоило. Вид чужой крови действовал одуряюще. Когда я повернулась, чтобы взглянуть на отца, на меня нахлынула истерика.

- Что ты сделал???! - кричала я не своим голосом до хрипа, до сипоты, - Зачем??? За что???

Он встал, разрядил револьвер и вложил его обратно в кобуру. Потом, не торопясь, застегнул ворот кителя. С таким видом люди встают из-за стола, приятно отобедав.

- Охрана! - гаркнул он.

В дверь тут же вошли двое солдат – видимо, ждали.

- Возьмите девчонку. В соседней комнате у нас ведь пусто? Заприте ее там.

Солдаты без промедления принялись исполнять приказ. Я не совсем понимала, что происходит, кого из нас он имеет в виду. Он говорил о Габри. Куда? Зачем? Она же ранена, ей нужна помощь! Я вцепилась в нее, как будто у меня отнимали моего собственного ребенка.

- Нет! Нет! - рычала я.

Но они были сильнее. Меня оттащили в сторону, а Габри, словно зверушку уволокли прочь. Она не сопротивлялась. Кажется, она наконец лишилась чувств.

Мои силы подошли к концу. Я больше не могла кричать, только плакала, сидя на полу, и глядела на свои руки. Под ногтями осталась ее кровь. Я слышала, как с хрустом открылся замок соседней комнаты, как Габри втащили внутрь и оставили на полу, словно мешок. Может это все не со мной происходит? Или я сама не заметила, как попала в какой-то неправильный, зазеркальный мир? Не могут люди так поступать с другими людьми…

Он все еще стоял посреди комнаты и смотрел на меня.

- Мне пора на службу, а ты пока посиди и хорошенько подумай. Из дома тебя, само собой, никто не выпустит. Надеюсь, к моему возвращению ты станешь благоразумнее.

Неторопливым шагом он вышел вон.

Глава 23 О силе и слабости

От крика саднило горло. Его поверхность стала неровной, суховатой, будто покрытой лохмотьями. Я пыталась прокашляться, но это не помогало. Я сорвала голос.

-Вставайте, фройляйн, чего на полу-то сидеть? - Гелли попыталась поднять меня, но я остервенело ее оттолкнула, встала сама.

Гелли отскочила назад и обхватила себя руками. Никогда мне не доводилось видеть эту наглую и грубоватую девчонку такой запуганной. Они с Габри делили одну спальню в людской. Она часто жаловалась мне на высокомерие и разные выходки Гелли, так что теперь я не испытывала ни капли жалости.

Взгляд сам собой скользнул по стене туда, где ровную поверхность обоев уродовал след от выстрела. Даже если вмятину заделают, я всегда буду помнить, где она была. Примерно на уровне груди. Несколько сантиметров и он попал бы ей в сердце!..

Я не могла находиться в этой комнате, выбежала в коридор. У соседней двери стояли начальник охраны, фельдфебель Браун, и один из его подчиненных. Они охраняли Габри. Двое здоровых мужчин против раненной тощей девчонки, которая еще ниже меня ростом! Гнев до того сильно сдавил горло, что я едва могла дышать.

- Немедленно откройте дверь! - хриплый сорванный голос звучал чужеродно.

- Нельзя, фройляйн.

- Она ранена, она прямо сейчас истекает там кровью!

То, как Браун подчеркнуто не смотрел мне в глаза, давало надежду, что ему вовсе не по душе приказ хозяина. Он не был плохим человеком, а только слишком послушным, как и все военные, до старости засидевшиеся в одном звании. Я подошла ближе, упрямо пытаясь заглянуть ему в глаза.

- Да что же вы за человек такой? И человек ли? У вас же у самого… Гелли, ваша дочь, они же с Габри одного возраста! А если бы это с ней случилось? Если бы Гелли сейчас лежала там на полу, словно тряпка какая-то, вы тоже бы свой приказ выполняли?!

Ожидаемо, это подействовало. Браун еле заметно содрогнулся. Он наконец посмотрел на меня. В его глазах читался чистейший страх.

- Вот чтобы моя Гелли там не оказалась, - зашептал Браун, - я с места и не сдвинусь! Вам легко говорить, с вас-то ни один волосок не упал, а мы тут всю ночь не спали, с жизнью прощались, думали света белого больше не увидим!

- Ночь они не спали, надо же! Вы правда думаете, что это сопоставимо со страданиями Габри?

Браун сделал несколько шагов в сторону, я последовала за ним.

- Подите, фройляйн, да займитесь лучше своими делами, - зашипел он, - Не открою я вам. Если меня, да дочку, да супругу мою, что на кухне работает, со службы выпрут, мы по миру пойдем. Мы хоть и не крепостные, а разницы никакой – все по рукам и ногам связаны!.. Звери мы что ли, по-вашему? Всем девчонку жалко. Клара вон, - он говорил о фрау Шмидт, - какой бы строгой не была, а после того, как хозяин Габри допрашивать увел, всю ночь словно выпь по ней ревела. Пока вы там развлекаетесь, мы тут дохнем. На том мир стоит. Оставьте меня, Солнца ради, в покое!

Браун вернулся на свой пост, а я так и осталась стоять посреди коридора с опущенной головой. В горле застрял ком. Я не виновата в том, что мой отец изверг. Не виновата же?..

Из комнаты выглянула Гелли. Браун сделал ей знак головой, после чего она подошла ко мне и, осторожно придерживая за плечи, потянула за собой.

- Пойдемте, фройляйн, - шептала Гелли, словно уговаривала ребенка, - Вам бы покушать следует. И умыться. Вы же не хотите, чтобы глаза от слез красными стали?

Мне было так все равно, куда меня ведут и что со мной делают, что я не стала возражать. Единственное, когда меня уговорили вымыться, я выпроводила вон из умывальни всех служанок, не хотела, чтобы меня трогал кто-то кроме Габри. Все мои мысли были с ней. Что такое есть ее рана? Глубокая царапина, отягощенная ожогом. Это, верно, очень больно, но не смертельно. Да и кровью истечь она не могла, ведь никакие органы не задеты. Я мало что смыслила в анатомии, но здравый смысл подсказывал, что даже вены от такой раны пострадать не могли…

От отчаяния я со всей силы ударила по краю ванны и горько заплакала. Локоть онемел и заныл тупой свинцовой болью. Да как я смею! Я же просто успокаиваю себя! Габри такой ужас пережила и переживает прямо сейчас, какой мне и не снился. И самое страшное – она крепостная, она буквально принадлежит ему, он может сделать с ней все, что захочет… он со всеми в этом доме может сделать все, что захочет. Даже со мной. Просто способы у него разные.

Фрау Шмидт принесла завтрак прямо мне в комнату. Браун не солгал – лицо у нее было опухшее и заплаканное.

- Пожалуйста, ваша любимая яичница с беконом, - она тоже шептала, - И пирог с творогом. Тоже как вы любите.

От еды исходил восхитительный, манящий запах. Желудок едва ли не выл от нетерпения. Я взяла в руки вилку и нож.

- И какао вот, со сливками, - добавила фрау Шмидт.

Я остановилась. Мне вдруг вспомнилось.

- Габри тоже какао любит… Сделайте ей кружку.

Фрау Шмидт взглянула на меня. Ее губы дрогнули и скривились. Она судорожно затрясла головой.

- Нельзя, фройляйн. Хозяин запретил.

- Да что же это! - вскричала я в отчаянии, - Даже узников в тюрьме кормят!

Слезы ручьями потекли по щекам фрау Шмидт. Если бы она только могла, все бы сделала для Габри. Но она не могла.

Я яростно отодвинула от себя поднос.

- Тогда и я не буду. Унесите.

Дрожащими руками фрау Шмидт взялась за поднос, но остановилась.

- Фройляйн, - зашептала она тише прежнего, - Солнца ради, сделайте так, как он велит. Я умоляю вас. Не губите девочку.

Я не ответила. Взгляд мой тупо упирался в стол. Она просто не знает, какое условие он мне поставил. Согласиться – значит стать той, кем он меня обозвал. Сперва улыбаться Фреду в глаза, целовать его, говорить, как он мне дорог, ложиться с ним в постель, а после что? – рыться в его столе и вскрывать его письма? Я не способна на такое. Это бесчестно, грязно, низко! Только не против него. Я не могу пойти на это, просто не могу! Если Фред узнает, он не простит мне это, никогда не простит…

Но если я откажусь? Отец не остановится. Он осадил меня, словно крепость. Если я не сдамся, он возьмет меня измором… Только умру не я, а Габри. Он будет истязать ее, пока я не сдамся. А я сдамся. Когда-нибудь точно. Так если вопрос лишь в продолжительности страданий Габри, не проще ли прекратить их прямо сейчас?

Я встала из-за стола. Ноги стали тяжелыми, будто отлитыми из чугуна. Язык прилип к небу. Эти несколько шагов оказались самым длинным и трудным путем, какой мне когда-либо приходилось преодолевать. Я не хочу, не хочу, не хочу! Но придется.

Я подошла к фельдфебелю Брауну и не глядя на него произнесла.

- Отправьте к нему записку. Скажите, я согласна. Я сделаю все, что он прикажет, только пусть отпустит Габри.

Браун кивнул солдату, стоявшему рядом, и тот прямо-таки бегом бросился выполнять.

- Спасибо, фройляйн, - тихо сказал Браун.

Я спустилась в прихожую и стала ждать. Напротив стояло большое зеркало в дубовой раме. Я старательно избегала взгляда на себя. Я стала грязной, я продалась, я омерзительна. Бесчестье – это не то, в чем обвинил меня отец, это то, на что я только что решилась.

Он не торопился с ответом. Нарочно. Смаковал нашими страданиями. Солдат вернулся спустя почти полтора часа, хотя до крепости, где служил отец, было рукой подать.

- Ну, что он сказал?! - я выбежала навстречу солдату.

- Что рад вашему благоразумию и вернется в восемь, - бедняга бежал бегом, и потому с трудом переводил дыхание.

- И все? А как же Габри?!

- Велено до их возвращения не выпускать.

Все мое тело затряслось от ужасного чувства, которому нельзя было подобрать название. Я хотела расплакаться и не могла. Будто железные клещи сдавили мне душу. Я боялась взглянуть на часы и узнать, насколько долго еще ждать.

- Фройляйн, вы позволите?..

Я обернулась. За моей спиной стоял Хельмут. Его острые любопытные глаза никак не могли найти опоры и бегали в волнении. Но удивило меня другое: Хельмут был единственным слугой, который не шептал.

- Говори.

- Хозяин не велел выпускать Габри, но он ничего не сказал на счет того, можно ли входить к ней. Так ведь, Фил?

Солдат энергично закивал.

- Точно так, фройляйн! Ни слова не сказал!

Я с надеждой заозиралась то на одного, то на другого. Внутри у меня из-под вины, отчаяния, беспомощности, ненависти к себе и гнева, будто из-под слоя бетона, пробились ростки радости.

- Пойдемте скорее! Теперь надо убедить фельдфебеля!

Браун сомневался, боялся поторопиться с выводами, но его умоляла не только я, но и Хельмут, и Фил, и фрау Шмидт, и даже Гелли. Фельдфебель долго молчал, потом тяжело вздохнул и вынул из кармана ключ.

В нежилой комнате было темно и мертво. Мебель покрывала белая ткань с тонким слоем пыли сверху. Габри сидела на полу, оперевшись виском в край софы. Она продолжала держать себя за плечо, будто ладонь прилипла к ране. Рукав был пропитан кровью почти до середины локтя. Страшнее всего был ее взгляд, устремленный в пустоту. Мое сердце пропустило удар, но потом я заметила, как ее ресницы дрогнули. Жива.

-Эй. Габри, это я.

Она моргнула, но ничего не сказала. Я села на пол возле нее, не зная, с чего начать.

- Сильно болит? Фрау Шмидт дала мне бинт. Можно, я перевяжу твою рану?

Габри отняла затекшую ладонь от раны и медленно приподнялась, чтобы сесть ровнее. Ее личико было таким же белым, как ткань, покрывающая софу. Я принялась оборачивать ее предплечье бинтом.

- А фрау Шмидт приготовила твое любимое какао со сливками! - радость в моем хрипловатом голосе звучала вымученно, - Только оно остыло. Сейчас снова согреет и принесет, подожди чуть-чуть!.. Вот, готово! Не слишком тугая повязка?

Габри медленно перевела на меня взгляд. Она с трудом раскрыла слипшиеся пересохшие губы.

- Если вы здесь, значит согласились на его условия?

Я смотрела в пол.

- Зачем же вы это сделали? Вы же предали своего любимого…

Я вскинула на нее глаза, опять хотела заплакать и опять не могла. Ну что за дурочка! Блаженная она что ли?

- Кажется, тебя я люблю больше.

Я стремительно, но аккуратно, чтобы не задеть плечо, потянула ее к себе в объятия. Сердце мое и ныло, и выло, будто хотело прорваться наружу сквозь ребра. Давно мне не было так тепло, так хорошо, так по-родному спокойно с кем-то рядом. И почему я прежде не понимала, как сильно она мне дорога? Когда мы были вместе, когда нам ничего не угрожало.

- Я потеряла маму, потеряла Софию, но тебя не потеряю. Я клянусь тебе, Габри, я умру, я наизнанку вывернусь, до худшего унижения дойду, но ты будешь свободна. Совсем свободна, слышишь! - я отстранилась, обхватила ее лицо руками и взглянула в эти милые щенячьи глазки, - Веришь ты мне?

- Верю, фройляйн.

Я замерла, глядя на нее, как на чудо какое-то, неземное, неуместное на этом свете создание, хотела еще что-то сказать, но тут пришла фрау Шмидт, а за ней Гелли и еще женщины из нашей прислуги. Они расшумелись, разохались, начали причитать и суетиться. Я еще раз коснулась руки Габри и вышла из комнаты.

Глава 24 О чудачествах

Всю дорогу до его дома я ненавидела его.

Свалился мне на голову, испортил все – испортил мою жалкую скучную жизнь! Да лучше бы я и правда вернулась в поместье после отъезда Софии. Габри так скучала по родной деревне… Там она была бы счастлива: вышла бы замуж за Ника, старшего сына Марты. Кажется, он пытался за ней ухаживать. У них родились бы дети, и зажила бы моя Габри как самая обычная иовелийская крестьянка… Из-за него всего этого у Габри теперь нет!

Эти мысли жгли мое сердце огнем, резали словно нож, хотя я сама почти не верила им. Я чувствовала, что вся моя ненависть в миг обернется отчаянной нежностью, как только мы увидимся вновь.

Дверь открыла Кэт.

- Что вам угодно, фройляйн? - Она смерила меня ничего не выражающим взглядом, особенно задержавшись на саквояже в моей руке.

- Мне нужно видеть Его Высочество.

- Это невозможно. Его нет дома.

Чутье подсказало: она лжет.

- Может быть, я могу его подождать?

- Сожалею, но это совершенно невозможно. Приятного вечера, фройляйн.

Кэт уже почти захлопнула дверь перед моим носом, как из глубины квартиры раздался голос:

- Кто там, Кэт?

Кэт шумно выдохнула и смиренно отступила в сторону. В прихожей появился Фред. Он был странно одет – в какое-то простолюдинское тряпье – и, кажется, в самом деле собирался уходить. Мне все верно подумалось: стоило его увидеть, как ненависть исчезла без следа. Враз стало бесконечно одиноко и тоскливо. Я почувствовала, что еще чуть-чуть и разрыдаюсь. Сумка выпала у меня из рук, и я бросилась к нему в объятья. Фред сомкнул руки у меня за спиной. Он молчал и терпеливо ждал пока я отдышусь.

- Гольдшмидт узнал о нас. - Он не спрашивал, а констатировал факт.

- Угу.

- Он выгнал тебя из дому?

- Я сама ушла, - хрипло прошептала я.

Фред отстранил меня от себя и внимательно вгляделся в лицо.

- Ты плакала.

- Слышал бы ты, что он мне наговорил! Никогда, никогда в жизни меня так не оскорбляли! Последними словами!..

- А с голосом что?

Я замерла на середине вдоха. Внимательный, умный. Ему не так-то просто было лгать.

- Простудилась, - я кашлянула для верности.

Фред глядел на меня серьезно и очень встревожено. Он отодвинул кружево на горловине моего платья, потом оглядел мои ладони и запястья.

- Не беспокойся, он не бил меня, - наконец-то я сказала хотя бы что-то правдивое.

- У тебя в городе есть близкие друзья или родственники?

- Если бы были, неужели, думаешь, я пришла бы к тебе?! - возмутилась я, - На ночь глядя! Еще и с вещами! У меня все еще есть самоуважение!

- Не горячись, я просто спросил. Можешь жить у меня, сколько захочешь. Просто, если об этом станет известно, скандал будет на всю страну, ты ведь понимаешь.

- Понимаю, - я уткнулась глазами в пол, - Но пойми и ты: я не могла находиться с ним в одном доме. Там… там дышать нечем. Слуги все знают, косятся, как на уличную девку! Если бы тебя не оказалось дома, я бы пошла сидеть где-нибудь до утра… все равно, где.

Фред раздраженно вздохнул. Он резко поднял с пола мою сумку и решительным шагом пошел вглубь квартиры.

- Ну что за народ такой, что за страна! Какое им дело вообще? Средневековье поганое!

Фред открыл дверь в одну из комнат и поставил сумку на ближайший стул.

- Вот здесь ты будешь жить, - сказал он мне, - Не понравится – можешь перебраться в любую другую комнату – есть еще четыре свободных – или ко мне – как тебе будет удобно. Можешь брать любые вещи и входить в любые комнаты, кроме, пожалуй, моего кабинета – не обижайся, но там могут оказаться некоторые бумаги из Крепости, которые тебе не следует видеть – государственная тайна и так далее. Еще заметь: из прислуги у меня одна Кэт. Она, бедняжка, отдувается и за горничную, и за дворецкого, а порой и за кухарку с прачкой…

- Неправда, Ваше Высочество, - заметила Кэт, - Вы изволили кушать дома, дай Солнце, если хоть раз на этой неделе, а белье я и вовсе сама не стираю – всегда сдаю в прачечную на соседней улице.

- Неважно. Я говорю это Майе, чтобы она была готова позаботиться о себе, как это делаю я. Взрослый здоровый человек обязан обслуживать себя сам, в этом я глубоко убежден. Ну если уж и понадобится срочная помощь в каких-нибудь ваших женских делах, то, думаю, Кэт не откажет. Так ведь, Кэт?

- Конечно, Ваше Высочество, - выдавила она сквозь тонкие губы.

Я ухмыльнулась. Чувства Кэт были совершенно взаимны – я тоже её невзлюбила.

Определившись с комнатой, Фред попросил Кэт сходить в ресторацию, что располагалась на противоположной стороне улицы и заказать нам ужин. Мне это показалось чем-то невиданным, но он, кажется, делал так уже несколько раз. Не прошло и получаса, как к нам пришли два официанта с корзинами. На столе материализовались различные закуски, горячее и десерт. Фред не глядя протянул одному из официантов объемную пачку денег, от чего у того едва ли глаза из орбит не вылезли. Официанты раскланялись и поспешили уйти, пока этот чудаковатый молодой богач, одетый как оборванец, вдруг не передумал.

- Кажется, ты дал им больше, чем следует, - заметила я.

- Да? Возможно, я не обратил внимания.

Видимо, я переборщила с возмущением во взгляде.

- Что? - нахмурился Фред.

- Прости, я просто не привыкла к такой расточительности. Отец всегда учил меня считать каждую монету, даже если в кошельке лежит несколько тысяч.

- Жадный он у тебя. И злой. Мне от этих богатств никакого проку – они ведь не мои, они принадлежат Иовелии. Я могу истратить пару десятков тысяч за один день, а могу неделю сидеть на хлебе и молоке. А для простого люда мне вообще ничего не жалко – что попросят, то и отдам – им нужнее.

Я изумилась до крайней степени, но ничего не сказала. За несколько месяцев жизни в Ивельдорфе я не встречала человека со взглядами хоть сколько-нибудь похожими на взгляды Фреда. Может дело было в том, что королевские особы – не совсем аристократы, а все же категория людей принципиально иная, не обремененная обычными человеческими проблемами, но что-то мне подсказывало, что дело в другом.

Фред тем временем снял свою странную заношенную шинель, и оставшись в не менее заношенной рубашке, сел за стол.

- До моего прихода ты, кажется, куда-то собирался? - спросила я.

- Да. Хотел пройтись. День сегодня теплый, солнце даже было…

- В таком странном одеянии?

Он оглядел себя, будто видел впервые.

- А, это нарочно, чтобы привлекать меньше внимания. Я еще и через черный ход хожу, чтобы консьержа не пугать лишний раз… Послушай! - Фред поднял на меня широко распахнутые глаза, - А пойдем вместе! Ты можешь взять одно из платьев Кэт.

Если бы я была кошкой, то шерсть у меня на спине встала бы дыбом. Не для того я из кожи вон лезла, стараясь попасть в высшее общество, чтобы потом наряжаться в грубые дурно пахнущие обноски, еще и принадлежащие какой-то Кэт!

- Нет, спасибо, боюсь у нас с Кэт совершенно разные размеры.

- Хм, об этом я не подумал. Жаль. Ты не представляешь, какова жизнь глазами бедняка. Это… это просто другой мир, другая планета! Мы с тобой живем как в теплице, где ежедневно под корни подкладывают удобрения и поливают отстоянной теплой водой, а там – живой, дикий лес, пышущий яркостью, естественностью и многообразием красок!

- В лесу водятся дикие звери, - заметила я, - Поэтому я лучше предпочту остаться в своей уютной теплице, где мне самое место.

Фред остановил на мне долгий внимательный взгляд. Всего на миг в нем мелькнуло разочарование, и Фред поспешил улыбнуться.

- С твоим больным горлом и правда не следует сегодня выходить из "теплицы". Ешь суп, пока горячий.

В компании Фреда легко было позабыть обо всем на свете. Вкусная еда, веселые разговоры, а главное чувство защищенности. Я с удивлением поймала себя на мысли, что мне хорошо. Несмотря на все ужасы, случившиеся сегодня, несмотря на низость и безвыходность моего положения, здесь и сейчас, с ним мне было хорошо.

Чем ближе подкрадывалась ночь, тем отчетливее становилась неловкость. Я поймала себя на мысли, что весь вечер мы вели себя скорее, как друзья, нежели любовники – ни разу не поцеловались или хотя бы поглядели друг на друга подобающим образом. Я связала это с присутствием Кэт, хотя скорее дело было во мне. Мне хотелось ласки, хотелось снова чувствовать себя любимой и желанной, но после того, что приказал мне отец, я не смела. Я не заслуживала этого. Сославшись на усталость, я ушла в выделенную мне комнату, разделась и умылась, легла в свежую постель. Стоило выключить лампу, как из всех углов разом на меня хлынуло отчаяние. Я прокручивала в голове цепочку событий, произошедших сегодня.

Он вернулся домой ровно в восемь, как и обещал: отвратительно довольный, добившийся своего. Первым делом он приказал подать обед, хотел поиздеваться надо мной еще пуще, но я не позволила ему того – встала в гостиной у него на пути, потребовала немедленно освободить Габри и заодно решить мою участь. Он нехотя отдал приказ фельдфебелю Брауну. Габри отпустили. Теперь настал мой черед.

- Сейчас ты соберешь свои вещи и поедешь к нему.

- По-моему ты переоцениваешь степень нашей близости! - усмехнулась я, - Мы знакомы чуть более двух недель.

- Думаешь, прогонит? Что ж, в твоих интересах сделать все, чтобы он этого не сделал. Для начала я хочу, чтобы ты огляделась у него, подметила детали, видимые лишь женскому глазу, а из конкретного – выяснила какие отношения у принца с семьей. Вот твое первое задание.

- А если я не узнаю ничего ценного?

- Я сочту это за саботаж, а за саботаж предусмотрено соответствующее наказание.

Я содрогнулась.

- Твоя служанка по понятной причине поехать с тобой не сможет, так что не обессудь. Выполнять!

Мне хотелось вцепиться и исцарапать всю его отвратительную рожу, вместе с кожей содрать эту властную, безнаказанную усмешку, но я только сжимала кулаки, впиваясь ногтями в ладонь. Никогда я так отчаянно не желала себе поражения, полного провала. Будь Фред здравомыслящим подлецом, решительно указал бы мне на дверь и тем самым не позволил бы себя обманывать. Но он был полной противоположностью – добрым и безрассудным. В его словах и поступках явно просматривались очертания совести. Он чувствовал свою ответственность за мое неприглядное положение, а, возможно, дела обстояли еще хуже – возможно, он в самом деле любил меня.

Я перевернулась на живот и в отчаянии сжалась так сильно, что от боли заныла шея. Мне хотелось закричать, хотелось разорвать в клочья не то подушку, не то своего отца, не то саму себя. Я жаждала любви, но совсем ее не заслуживала. Ах, Солнце, ну за что! Вернее, меня-то понятно за что, но Габри! За что так с Габри?! Да я за всю жизнь не встречала существа более чистого, более праведного! Она стояла перед глазами, как живая – с глупой отрешенной улыбкой, с какой обычно зажигала тусклые оранжевые огоньки лампад по вечерам. Я так привыкла к этому. Но в той комнате, которая сейчас служила мне спальней, было совершенно темно, непривычно. Некому было зажечь лампаду… Нет, не могу больше!

Я вскочила с кровати и, почти не открывая глаз, бросилась прочь из комнаты. Я бежала, пока не врезалась во что-то большое и теплое, открыла глаза, подняла голову.

- Почему ты не спишь? - прошептала я.

- Никак не мог избавиться от мысли, что ты лежишь в соседней комнате, - Фред улыбнулся, убирая спутанные волосы с моего лица. В голосе его звучали такие нотки, от которых по внутренней стороне моих бедер побежали мурашки.

- Значит, ты шел ко мне?

- А ты ко мне?

- Да... Оказывается, я темноты боюсь.

Мы не отрываясь глядели друг на друга. Волосы больше не мешали, но он продолжал легкими прикосновениями рисовать невидимые узоры на моих щеках. В его глазах поблескивало уже знакомое трепетное и нетерпеливое, очарованное выражение. Не говоря больше ни слова, он потянул меня за собой.

- Постой! А как же Кэт?

- Кэт уже спит. К тому же, она взрослая девочка – все понимает.

Я не хотела больше ни думать, ни бояться, ни стыдиться, ни сдерживаться. Я хотела, чтобы меня любили.

Глава 25 О правах

Я глубоко вздохнула и перевернулась на другой бок. Воздух в комнате стал свежим и прохладным – где-то поблизости открыли форточку. Постель была невероятно, просто восхитительно удобной, как бывает, когда отлично выспишься. Я обняла подушку и потерлась всем телом о теплую, нежную поверхность простыни. Расслабленные мышцы приятно сократились и расслабились снова, будто от самой нежной ласки. Святое Солнце, да я уже целую вечность не спала так сладко! Мне не хотелось открывать глаза, даже несмотря на яркий свет, краснеющий сквозь веки. Я замерла, изо всех сил призывая себя уснуть снова, но вместо этого разум окончательно очистился от облаков. Я открыла глаза. Комнату заливал ослепительный дневной свет. Время было уже полуденное. За окном на фоне голубого неба на солнце факелом горела зелено-золотая крона дерева. Я прямо-таки кожей ощутила, как там тепло. Настало бабье лето.

Я отыскала ночную сорочку, пальцами расправила всклокоченные волосы и поймала себя на мысли, что их неплохо было бы вымыть. Я уже открыла рот, чтобы позвать Габри, но остановилась. Комок воздуха так и замер на полпути. Раньше я не думала, что мысль может сделать больно, но эта мысль резанула меня ножом по груди. Я забылась, позволила радостям и удовольствиям увести меня за собой, пока моя Габри в настоящем плену… Мне захотелось раздвоиться только затем, чтобы подойти к самой себе и дать звонкую пощечину. Сладкий сон подошел к концу, Майя, пора просыпаться.

До слуха донесся шелест бумаги. Я обернулась. За спиной была дверь, которую я не замечала прежде. Я припомнила планировку квартиры и поняла, что из коридора другого входа в эту комнату нет, только отсюда, из спальни. Дверь сливалась со светлой стеной и прежде всегда была затворена. В этот раз она оказалась приоткрыта. Из-за двери сочился оконный свет и прохлада. Оттуда же родом был и бумажный шелест.

Я подошла и постучала о торец – тихонько, чтобы не напугать его своим неожиданным появлением.

- Значит это и есть тот самый кабинет, в который мне не следует входить? Можно заглянуть, или мне сразу же отрубят голову за попытку вызнать государственную тайну?

- О, я непременно отрублю тебе голову! Собственноручно даже! - ответил Фред нарочно низким и грозным голосом. Шуршание бумаг стало энергичнее, скрипнул ящик – он что-то убрал в стол, - Входи!

Я выглянула из-за двери. Окно было приоткрыто, и прозрачный тюль трепетал от движения воздуха. В этом кабинете не было ничего особенного – маленькая комната, почти кладовка, со всех сторон уставленная стеллажами с книгами. У окна стоял письменный стол, совершенно захламленный бумагами и грязными кружками. С правой стороны, на углу возвышалась целая башня из пяти или шести толстенных книг. Когда Фред встал мне навстречу, он задел их и едва не свалил на пол.

- Вижу, Кэт сюда входить тоже не разрешено? - я засмеялась.

- А как же. Порядки равны для всех.

Он притянул меня в объятья и несколько раз нежно поцеловал. Я прижалась щекой к его груди, закрыла глаза и прошептала в расстегнутый воротник рубашки:

- Как хорошо, что ты дома! Думала, когда проснусь ты уже уйдешь на службу.

Его грудь приятно завибрировала от смеха.

- Если бы мне каждый день нужно было ходить на службу, я бы, наверно, уже протянул ноги! Что там делать?

- Не знаю. Мой отец же что-то делает.

- Значит ему нравится.

- А тебе – нет?

- Красавица, да какому нормальному человеку понравится проводить большую часть жизни среди одинаково одетых мужчин? Шумные, дурно пахнущие, еще и в большинстве своем полные идиоты. Это же кошмар! По своей воле я бы в армию никогда не пошел.

- Тебя отправили туда насильно?

- Ну… почти. В один прекрасный день отец сказал мне: - Фред отстранился от меня, заправил волосы за уши и сдвинул брови, забавно вытянул лицо и поправил воображаемые очки, пытаясь изобразить кронпринца Генриха, - “Все мужчины рода Гриндоров, мой дорогой друг, испокон веку были воинами. Тебе надлежит продолжить эту традицию!”

Вот я и продолжил. Мне было шестнадцать. В своей голове я романтизировал службу в гвардии до чего-то вроде рыцарского круга и первое время был в восторге. Еще бы: меня нарядили как взрослого, дали настоящий револьвер и настоящую саблю. К тому же, я разом получил столько свободы, сколько мне и не снилось прежде. Новые друзья, девушки, взрослые развлечения. А потом… - Фред замолчал, то ли погрузившись в воспоминания, то ли подбирая нужную формулировку, - Скажем так, мне помогли критически осмыслить происходящее, осознать всю абсурдность действительности.

- В каком смысле?

- Ну гляди: только поступив в гвардию ребенком шестнадцати лет, я имел звание капитана. Сейчас мне девятнадцать, и я уже ротмистр. При этом я ни разу не был в бою, да и в какой-либо теоретической деятельности себя не проявлял. Новые звания сыпались на меня в честь годовщин побед в различных войнах или просто на день рождения только потому что принцу надлежит носить высокий офицерский чин. Какого бы мнения о себе любимом я не был, объективно я слишком еще молод, чтобы командовать ротой, а это, к слову, более сотни живых людей. Случись завтра война и окажись я посреди поля брани, я просто растеряюсь или запутаюсь и с большой вероятностью приму неверное решение.

- Случись завтра война, Его Величество король ни за что не станет рисковать твоей жизнью и отправлять в кровавый бой. Не сомневаюсь, что в Белой Крепости для тебя найдется иная служба.

- Тогда какой из меня ротмистр? К чему вся эта фикция?

Я не нашла ответа и с равнодушным видом пожала плечами. По правде сказать, мне было не слишком интересно, что там будет в случае войны. Сейчас войны нет и слава Солнцу.

- Эх, в отставку бы уйти. Столько бы свободного времени разом прибавилось! - Фред потянулся и зевнул. От долгого сидения за столом в его шее что-то глухо хрустнуло. - Только мне никто и ни за что этого не позволит…

Фред сел на подоконник возле открытой рамы, достал сигару и закурил. Он глубоко задумался, и кажется, на пару мгновений даже забыл о моем присутствии.

Я, тем временем, обратила взгляд на его стол. В центре лежала открытая книга, а под ней тетрадь с конспектом. Я перевернула корешок книги и прочла название.

- “Джеффри Ли, Естественное право.” Это учебник?

- Почти. Совсем забыл, что на завтра у меня назначена встреча с профессором Королевского университета – что-то вроде экзамена. До того мне нужно прочесть это.

- Эту книгу целиком?

- А еще все, что лежит вон там.

Я перевела взгляд на стопку на углу стола.

- Все это? За один день? Но это же невозможно!

Фред затушил сигару, закрыл раму и пожал плечами.

- А что поделать? Придется успеть.

Мои плечи разочарованно опустились.

- Значит, мы никуда не сходим сегодня?

- Прости, красавица, но нет. В конце концов в моем нынешнем пылающем положении есть и твоя вина – это из-за тебя я совсем забыл о встрече с профессором! - Он легонько щелкнул меня по кончику носа и снова сел за стол.

- Не понимаю, зачем тебе вообще встречаться с этим профессором! - фыркнула я.

- Затем, что я все еще учусь. Затем, что право – одна из тех областей науки, которые мне нужно знать на зубок.

Я взяла первую книгу из стопки и взвесила в руке.

- И часто тебе приходится вот так же читать по семь книг в день?

- Учитывая, какой я лентяй и простофиля – да.

- Такими темпами ты станешь самым умным королем Иовелии!

Фред поднял на меня странный взгляд и невесело усмехнулся.

- Не приведи Солнце, - и снова уткнулся в книгу.

Не вкладывая никакого смысла в свои действия, я повертела в руках взятую книгу, без интереса открыла содержание, и уже хотела уходить, чтобы не мешать Фреду, как вдруг взгляд мой упал на одну из строк.

“Крепостное право”

Фраза эта почти заставила меня вздрогнуть. Мозг начал усиленно работать. Габри…

- Мой принц, - взволнованно заговорила я, - если уж у нас зашел разговор о правах: а имею ли я право, например, освободить свою крепостную?

Фред задумался.

- К сожалению, скорее нет, чем да. Правовая система в нашей стране на редкость уродлива. Ты женщина. У тебя, конечно же, есть права, но их представляет твой отец. Если ты подпишешь вольную этой крепостной, в коллегии ее у тебя с большой вероятностью не примут и потребуют подпись генерала. Выражаясь проще: собственник он, а ты – лишь дочь собственника.

У меня защемило сердце.

- Но почему так?! Ты ведь сказал, у меня есть права!.. К тому же... - тут меня осенило, и я почти задохнулась от этой внезапной мысли, - А как же моя тетя София!? Она сама распоряжается своими крепостными.

- Она вдова?

- Да.

- У вдов и сирот есть исключительные права. Они сами распоряжаются своим имуществом просто потому что больше некому. И то – только при отсутствии поручителя.

Сердце у меня в груди забилось так сильно, что в ушах отзывалось эхо. Я запустила пальцы в волосы и прошлась по кабинету, думая изо всех сил.

- И что же мне теперь – убить его что ли? - Я сама не поняла, зачем сказала это вслух.

Фред насторожился.

- Майя, что случилось?

- Ничего! - я выдавила из себя невинную улыбку, - Совсем ничего стоящего твоего внимания! Просто я хочу освободить свою служанку, но отец мне непременно откажет.

Настороженность из его взгляда никуда не делась, только чуть смягчилась.

- Ну… сам я не очень сведущ в подобных частностях. Хочешь спрошу завтра профессора?

Я подлетела к Фреду, перегнулась через стол и обхватила его лицо руками.

- О, мой принц, тогда я буду любить тебя еще больше! Если это только возможно…

Я крепко его поцеловала.

Глава 26 О разрубленных узлах

Фред сидел за книгами весь день. Изредка он выходил из кабинета чтобы перекусить и бросить в мою сторону страдальческий взгляд. Раз за разом взгляд этот делался все тусклее, а волосы Фреда все более всклокоченными. Наблюдая за ним, я невольно порадовалась, что родилась женщиной и не обязана овладевать никакими науками, кроме ведения домашнего хозяйства и поддержания светских бесед.

Мой день был посвящен попыткам привыкнуть к новому дому. Те немногочисленные вещи, что я принесла с собой, а именно обувь, шляпа и два выходных платья перекочевали в шкаф в комнате Фреда. Зачем обманывать его и обманываться самой, если нам обоим и без слов было ясно, что жить мы будем вместе, как супруги. Кроме того, что мы оба так хотели, это попросту было удобно. Я совру, если скажу, что мне было стыдно. Звучит нагло, знаю, но все мое существо страшилось и сопротивлялось даже тени мысли о том, что когда-нибудь мне придется вернуться в Старый город к отцу. Я не хотела больше называть то место своим домом.

Когда часы пробили полночь, а я расчесывала волосы, готовясь ко сну, Фред наконец вышел из добровольного заточения. Не раздеваясь и не умываясь, он ничком упал на кровать рядом со мной.

- Если я не встану сам, разбуди меня завтра в шесть, - пробормотал он в подушку.

- Я ни за что так рано не проснусь, мой принц.

Ответом было глухое сопение. Спящим Фред выглядел совсем мальчишкой – таким забавным, бесконечно очаровательным, вовсе не похожим на принца. Я тихонько рассмеялась и натянула на его спину одеяло. От этого мне и самой стало теплее. Сердце заныло от родившегося осознания – я прикипаю к нему душой все сильнее. Это пугало. Ситуация, в которой я оказалась, не кончится хорошо. Меня ждут страшные беды и страдания, когда – лишь вопрос времени. Я пропаду. Я уже пропала.

Скоро я тоже уснула. Сон был дурным и прозрачным. Я вспоминала детство, вспоминала Габри, будто перелистывала альбом с живыми фотокарточками.

Родители Габри рано умерли – мать при родах, а отца придавило упавшим деревом, когда он ходил за дровами. Как и меня, Габри растила Марта вместе со своими родными детьми. Она же придумала для нее это красивое, “барское” имя – Габриэлла – уж не знаю, где она его услышала.

С раннего детства мы играли вместе, между нами не было никакой существенной разницы – разве что меня лучше одевали. Лет в десять, когда мне наняли учителя, Марта сказала, что я теперь взрослая, настоящая фройляйн, а значит мне положена личная служанка. Недолго думая, я назначила на этот пост Габри. И с тех пор она переменилась – все сильнее стала походить на прислугу. Виной всему был ее кроткий нрав, но, думаю, тут не обошлось и без внушений от Марты. Меня она учила приказывать, а Габри – подчиняться. Это ужасно раздражало: я хотела подругу, а не рабыню. И я стала злиться. На Габри в том числе. Чем чаще я давала волю гневливому бесу, тем более послушной и тихой становилась со мной Габри. К четырнадцати годам я окончательно разочаровалась в ней, сочла, что она просто очень глупая и трусливая. На том наша дружба закончилась. Точнее, так мне думалось до недавних пор. Я заблуждалась. Габри всегда была рядом, всегда была самым близким, самым верным мне существом. Она мне сестра. Была и остается. Совсем скоро, в октябре, одиннадцатого числа у нее будет день рождения. Я уже знаю, какой подарок приготовлю: на свое семнадцатилетие Габри получит свободу.

* **

Пробуждение далось Фреду тяжело. Не знаю, как – возможно, у него в голове был зашит маленький часовой механизм – но он действительно проснулся в шесть: содрал свое тело с теплой уютной постели, посмотрел на меня с чистейшей завистью и стал собираться, попутно повторяя прочитанный вчера материал. Забавно: когда человек старается быть как можно тише, он шумит еще больше. Я ничем не выдавала, что уже не сплю и гляжу сквозь ресницы. Я ждала, когда он уйдет.

Жизнь с отцом-тираном имеет свои плюсы, хоть и сомнительные – за минувшие два месяца я до того натренировала слух на предмет его приближения, что теперь стоило мне хорошенько сосредоточиться, как я могла расслышать все что угодно даже сквозь толстую стену. Так я различила голос Кэт. Она уговаривала Фреда позавтракать чем-нибудь более существенным, чем чай, а он отнекивался, попутно размешивая в стакане сахар.

Еще через четверть часа хлопнула входная дверь. Я немного выждала и наконец встала. Нужно успеть кое-куда съездить, пока мой принц не вернется, а так как я не представляла, сколько может длиться беседа с профессором, стоило поторопиться.

Одеться в отсутствие прислуги оказалось лишь половиной беды – с этим я худо-бедно справилась. Настоящее испытание ожидало меня при попытке прибрать волосы. Обычно я ходила с затейливой пышной косой. Габри плела ее так быстро и ловко, и мне подумалось, что я вполне смогу попробовать заплестись сама. В итоге я вспотела и изнервничалась. Задранные вверх руки тряслись и ныли от напряжения, но ничего не вышло – я только запутала волосы. Сначала я разозлилась на свои бестолковые неумелые руки, а потом внимательно присмотрелась к отражению в зеркале и решила, что так даже лучше. В Иовелии коса – признак чистоты и невинности. Спрашивается, при чем тут я? Еще летом София показала мне одну славную прическу. По ее словам, так ходили все аурийские модницы. Я собрала волосы на макушке, скрутила их в пучок и закрепила серебряным гребешком. Выглядело это довольно претенциозно, по-заграничному, как бы сказал отец, однако пришлось мне к лицу.

Выйдя на Центрум-штрассе, я поймала пролетку и велела ехать в крепость – ту самую, где располагался столичный гвардейский гарнизон. Я никогда не была там прежде и сомневалась, что меня вообще пустят, но попробовать стоило.

Уродливое, громоздкое и старинное здание крепости напомнило мне дом отца – такое же серое, массивное и неуместное среди близлежащих строений. Так вот чем он вдохновлялся при строительстве. Обычно люди хотят чувствовать себя на службе как дома, отец же возжелал уподобить дом месту службы.

Крепость состояла из десяти крепких башен, соединенных между собой кольцевой стеной. В них располагались казармы, административные помещения, склады, архивы, а в подземелье, как это часто бывает, скрывалась тюрьма, но тюрьма особенная. По рассказам отца, в крепости содержались лишь самые опасные государственные преступники – заговорщики и бунтари. Там, в кромешной темноте и холоде они ждали казни или смерти, способной прервать пожизненное заточение.

Дежурный солдат у ворот игнорировал меня, пока я не подошла вплотную. Тогда он вытянул руку вправо и преградил мне путь штыком.

- Куда вы, фройляйн?

- Мне нужно видеть генерала Гольдшмидта. Я его дочь.

- Без особого распоряжения я не имею права вас пустить.

- Уверена, если вы доложите обо мне, вам немедленно дадут такое распоряжение.

- Мне не положено отлучаться с поста.

- И что же прикажете мне делать?

- Не могу знать, фройляйн.

Я имела представление, что есть такое военная бюрократия и как она неумолима, но продолжала попытки из одного только упрямства.

- Послушайте! У меня к генералу есть совершенно неотложное дело. Если вы сейчас же меня не пропустите, у вас будут проблемы, я вам обещаю!

Солдат молчал, тупо глядя перед собой. Ругань бесполезна - он не пропустит. Мне оставалось только надеяться, что кто-нибудь увидит и доложит обо мне.

Утро было отменно неприятное. Когда я только вышла из дома, сквозь облака пробивалось солнце, заманчиво обещая тепло, но теперь поднялся холодный влажный ветер, а облака сгустились до серой пелены. С минуты на минуту мог начаться дождь. Зонта у меня с собой не было, а шляпа едва ли могла защитить от гнусной осенней мороси. Экипаж давно уехал, так что мне оставалось лишь молиться Солнцу о скорейшем разрешении моей незавидной участи. Я обернулась в сторону площади, с надеждой выглядывая среди прохожих хоть один изумрудный мундир. Как назло – никого. Ветер дул в спину, пробираясь между шарфом и воротником пальто. Кончики ушей покраснели и начали неметь. Нет, ну после этого я точно заболею…

В момент, когда я совсем замерзла и почти отчаялась, из-за поворота показалась открытая повозка. Издали я различила сидящего в ней военного, но когда он подъехал ближе, я едва удержала свои ноги на месте от малодушного побега. Ларс фон Гюнтервальд медленно вышел из повозки. Его лицо выражало каменную серьезность, плечи были напряженно приподняты. В направленном на меня взгляде читалось точно такое же желание сбежать, остаться незамеченным и неузнанным. Тем не менее, Ларс подошел ко мне.

– Добрый день, фройляйн Майя, - Он поклонился самым обычным образом, будто мы были едва знакомы, - Что вы здесь делаете? Я могу быть полезен?

Такая холодная манера удивила и разочаровала меня, но в то же время я ожидала чего-то подобного.

– Более чем! - дрожь делала мою речь сбивчивой и резкой, – Вы – мое спасение, господин фон Гюнтервальд. Мне очень нужно к отцу, а меня не пускают!

Взгляд Ларса внезапно смягчился. На мгновение – не дольше – в нем промелькнула тень заботливого испуга. Промелькнула – и вновь спряталась под маской.

– Вижу, вы совсем продрогли, - он возмущенно обратился к солдату, - Немедленно пропустить!

Солдат ответил ему так же строго, как и мне двадцать минут назад.

- Не положено, господин капитан.

- Значит под мою личную ответственность!

С этим дежурный уже не стал спорить. Он убрал штык и отпер дверь.

Внутренний двор крепости оказался в точности таким, каким я его представляла: пахло лошадьми, тут и там лежали какие-то деревянные ящики. В середине двора стоял унтер-офицер и оглушительно командовал. Несколько десятков солдат, вытянутых по струнке, в зависимости от значения приказа то синхронно поворачивались, то поднимали вверх штыки. Когда мы проходили мимо, все они обратили на меня такие ошеломленные взгляды, будто фон Гюнтервальд привел в крепость огромного фантастического дракона в чешуе из чистого золота.

- Вижу, здесь не часто бывают женщины, - заметила я.

- Да, не часто. Точнее, никогда.

После недолгой паузы, Ларс решился задать вопрос.

– У вас случилось что-то экстраординарное, не так ли?

- С чего вы взяли?

- Иначе зачем вам утруждать себя поездкой в такую гадкую погоду в место, где вам быть не положено, учитывая, что к его превосходительству вы всегда можете отправить посыльного с запиской или в конце концов дождаться его вечером дома.

Я прикусила губу.

- Вы правы. Мое дело никак не может быть передано через посыльного и уж тем более ждать до вечера.

– Лжете.

Он остановился так резко, что я едва не врезалась в его спину.

– Что, простите?

– Я был у вас дома нынче утром: снова был послан за документами. Как только генерал отдал мне приказ, я понял: что-то изменилось, он бы ни за что не допустил нашей новой встречи. И точно – когда я вошел в дом, там было пусто и мертво – вас там не было! Вы там больше не живете!

Он обернулся, и даже в густой тени каменных стен я заметила, как пылают его глаза – болью, ревностью, почти безумием. Вместе с тем они умоляли, чтобы я опровергла это страшное предположение, предоставила какую-нибудь совершенно банальную разгадку и успокоила его сердце.

Мне тоже будто бы стало немножко больно, а еще страшно и очень-очень стыдно. Я разозлилась.

– Это вовсе не ваше дело! Проводите меня к отцу, и я не стану больше вам досаждать!

Фон Гюнтервальд отвернулся и пошел дальше, будто неживой, будто заведенный механизм. Я не видела его лица, но знала, что кожа его стала цвета бумаги.

Мы пришли, в центральную башню, поднялись по темной винтовой лестнице и оказались в кабинете, напоминающем приемную в ведомстве какого-нибудь чиновника. В кабинете стояли два стола и несколько стеллажей с картонными папками. Между столами, словно в центре композиции, располагалась дверь в еще одно помещение. Эта дверь неожиданно отворилась, выпустив нам навстречу Петера Зольберга. Наткнувшись на меня взглядом, он чуть приподнял подбородок и прищурился.

- Доброе утро, Петер, - фон Гюнтервальд швырнул фуражку на свой стол и пригладил волосы назад.

Зольберг не ответил, только прошелся по нам недружелюбным взглядом.

- Что его превосходительство? Занят?

- Вы нарушаете устав, Ларс, - Зольберг говорил обо мне.

Фон Гюнтервальд скривил губы. Ему и без того очень сложно было изображать спокойствие, и этот снобизм в голосе сослуживца явно не способствовал самоконтролю.

- Я нарушаю - мне и отвечать, - Ларс сказал это так, будто хотел обругать Зольберга последними словами, - Я задал вам вопрос!

- Его превосходительство, безусловно, занят, но это может подождать. Сейчас доложу.

Адъютант скрылся в кабинете отца. И без слов было ясно – Зольберг не простил мне моей грубости. В тот день, на балу у Дармхольдов, он должен был следить за мной, а я самым бессовестным образом от него сбежала, уехала в летний домик Лоры. Подозреваю, Зольбергу досталось от отца за такое упущение.

Ларс тем временем усиленно делал вид, что меня здесь нет. Он снял шинель, расправил и убрал на вешалку в шкаф, затем сел за стол и уткнулся в бумаги. Непослушная прядь отросших волос снова скатилась ему на глаза, и он гневно ее отбросил.

– Кажется, господин Зольберг меня ненавидит, – зачем-то сказала я.

– Да, - ответил Ларс так же резко, - А еще он вас влюблен и мучается. И никогда в этом не признается.

– С чего вы взяли?

– С того, что никто не посмеет тягаться с главным ценителем вашей красоты!

Это было сказано очень горько. Ларс говорил вовсе не про своего коллегу. Или не только про него.

Из генеральского кабинета опять вышел Зольберг.

- Его превосходительство согласен вас принять. Прошу.

По прошествии нескольких дней я думала, что уже успокоилась, но стоило мне увидеть его, как дыхание перехватило от подступающей паники. Отец пил чай, комфортно устроившись на мягком стуле. Он был в неплохом расположении духа, но его взгляд – бездушный, холодный, пустой – вышиб из меня всякую уверенность. Мне захотелось пулей вылететь из кабинета, из крепости и бежать – бежать, не оборачиваясь, чтобы спрятаться там, где он никогда меня не найдет. Но дверь за моей спиной тихо закрылась. Я осталась наедине с этим страшным человеком.

- Какая неожиданность! - он отставил чашку и сложил руки перед собой на столе, готовясь слушать, - Неужели соскучилась?

- Очень смешно! - фыркнула я.

- А что тогда? Деньги закончились? Любовник не хочет тебя содержать?

Я встревоженно оглянулась на дверь. Гнев потихоньку начал спасать меня от страха.

- Давай, скажи еще громче! - зашипела я, - Пускай твои адъютанты слышат, пускай все слышат! Я приехала, потому что уличила момент, когда Фридрих отправится по делам.

- Ты выяснила, что я просил?

- Нет, но я выяснила кое-что другое, по-моему, не менее интересное.

Отец скривился от неудовольствия.

- Ладно, садись, рассказывай.

Я опустилась на стул для посетителей. Ни на миг я не забывала, зачем сюда приехала, зачем все это терплю. Взгляд мой опрометью пролетел по столу. Идеальный порядок. Проклятье!

- Ну так и что?

- Его Высочество весьма презрительно относится к службе в гвардии.

Отец усмехнулся.

- Да неужели! Он пропускает абсолютное большинство военных советов, а в полк является лишь когда заскучает по приятелям. Горшку глиняному и тому понятно, что Его Высочество презрительно относится к службе!

- А еще он рассуждал о том, сколько свободного времени у него бы появилось, уйди он в отставку, но ему этого никто не позволит.

Брови генерала выгнулись.

- А вот это уже смелое заявление. Дальше.

- Еще он считает несправедливым принцип распределения воинских званий.

- В каком смысле?

- Он сказал, что звание ротмистра дано ему незаслуженно, что армейская бюрократия – сплошная фикция и фарс, что он разочарован.

- Несправедливо, значит…

Отец встал из-за стола, прошелся по кабинету, остановился у окна, сложив руки за спиной, задумался. Я не могла упустить такой великолепный шанс: приоткрыла первую попавшуюся на столе папку, бесшумно вынула из нее несколько бумаг и спрятала на коленях под пальто. Отец резко обернулся, но я уже сидела неподвижно, скучающе опустив глаза вниз. Хорошо, что ему не было слышно, как дико колотится мое сердце.

- А еще он что-нибудь говорил по этому поводу? Что-нибудь про истоки такого мнения. Почему он так считает?

- Ничего конкретного, - я пожала плечами, - Он рассказывал, что, когда только поступил на службу, был очарован, но потом ему открыли глаза.

Отец бросился ко мне так резко, что я едва сдержалась, чтобы не вскрикнуть.

- Вот оно! Открыл глаза! Кто?!

- Не-не знаю. Он не сказал.

- Вспоминай! Неужели он не называл ни единого имени!

- Мне нечего вспоминать! Оставь меня! - горло сдавило. Я почувствовала, что сейчас заплачу от страха.

Отец азартно заметался по кабинету.

- Дальше! Мне нужно знать дальше! - он оперся вытянутыми руками в стол и посмотрел на меня так, будто взглядом хотел испепелить, - Молодец, Майя! У тебя неплохо получается. Продолжай в том же духе. Мне нужно знать имена его друзей, тех, к чьему мнению он прислушивается. Ну и семья, конечно – тут твое задание остается прежним. Приезжай, как поймешь, что узнала достаточно. И советую поторопиться.

Я кивнула и незаметно огляделась. Нужно было скорее убираться отсюда, но так, чтобы он не заметил украденные бумаги. Идеально было бы вложить их в карман, но тогда он услышит шорох. Я неловко встала, делая вид, что поправляю юбку под пальто, резко развернулась и поменяла руку. Пять широких шагов. Я уже почти прикоснулась к дверной ручке.

- Постой-ка, Майя.

Ноги мгновенно обратились в смесь ваты и свинца. Я одновременно чувствовала, что падаю и не могла пошевелиться. Неужели заметил?..

- Ты даже не спросишь, как поживает твоя любимая служанка?

Я повернула голову с немым вопросом в глазах.

- В твое отсутствие я разжаловал ее в чернавки – нечего сидеть без дела. Но если ты выполнишь свое задание успешно, твоя милая подруга переберется на кухню. Или даже в горничные. В твоих интересах сделать все быстро.

- Я сделаю, - глухо отозвалась я, - Будь уверен.

Я вылетела из кабинета, будто за мной гнались с ножом; не видела никого и ничего, забыла, что совсем не помню обратной дороги и бежала вперед, все бежала, пока не осознала, что не знаю, где нахожусь. Огляделась. За мной никто не шел. Я стояла посреди прямого коридора, видимо, служившего переходом между двумя башнями. Было пусто. Вдалеке слышались голоса. Я прислонилась спиной к холодной серой стене и попыталась выровнять дыхание. Из маленького окошка-бойницы лился сероватый свет. Я решила взглянуть на те бумаги, что стащила. Хотя бы на одной из них должна была значиться подпись отца. Хотя бы на одной… Я разложила листы на маленьком подоконнике. Рапорт, еще один рапорт и еще, а за ними два приказа: один о закупке провианта, другой об амуниции. Они были выведены одним и тем же ровным каллиграфическим почерком. И все неподписанные.

В горле собрался удушливый ком, лицо скривилось под силой напряжения. Все зря. Я пришла сюда, позорясь, вытерпела еще один разговор с этим чудовищем. Я выдала ему все, что сказал мне Фред – сказал честно, сказал, потому что посчитал, что может со мной поделиться… Я предала его. Он помог мне, впустил в свое сердце, впустил в свой дом, а я… Я стащила с головы шляпу и горько разрыдалась.

- Майя… - позвал тихий надломленный голос, - Что это такое, Майя?..

Сквозь пелену слез я разглядела фон Гюнтервальда. Он подошел ко мне, хотел спросить, что стряслось, но прежде его внимание привлекли разложенные на окне бумаги. Он взял их в руки, перелистал.

- Это же документы, которые я составил вчера. Я принес их на подпись его превосходительству. Откуда они у вас? Неужели вы их…

- ...Украла. - я подняла на него глаза и повторила тихо и уверенно, - Я украла их, Ларс.

- Но зачем?

- Я надеялась, что хоть на одном найду образец его росписи, чтобы скопировать, а потом подделать на другом документе.

- За этим вы сюда приехали?

- Да.

Ну вот, допрыгалась. Фон Гюнтервальд ненавидит меня, у него нет ни единой причины покрывать мои выходки. Он сдаст меня отцу. Мне ничего не будет. Меня с позором выставят за дверь – только и всего – зато Габри, милая Габри отплатит за мою оплошность сполна. Я попыталась представить, что за наказание отец для нее выдумает, и эта попытка закончилась новым приступом удушающих рыданий.

- Идите сюда.

Фон Гюнтервальд взял меня за руку и потянул за собой. От слез я не видела куда иду, я была готова в любой момент упасть на пол. Он завел меня в какое-то темное душное помещение и плотно прикрыл дверь. В следующее мгновение я почувствовала, что меня заключили в объятья. Ларс положил подбородок мне на макушку и стал медленно поглаживать по спине. От изумрудного сукна исходил запах мыла, безукоризненной чистоты, запах правильности, против которой я была такой нелепой, хаотичной, живой ошибкой. И Ларс становился со мной таким же. Мы не должны быть здесь, не должны прикасаться друг к другу и чувствовать это – чем бы оно ни было – тоже не должны. У него есть обязательства, а у меня есть Фред. Да, Фред… Мне сделалось так неловко, что я перестала плакать.

- Что вы делаете?

- Пытаюсь вас успокоить, - рационально ответил Ларс, - До тех пор вы ведь ничего не сможете мне рассказать.

Я отстранилась и вытерла мокрые щеки.

- Что вы хотите знать?

- Как минимум – какой документ вы желали подделать, а как максимум – что, тьма побери, происходит?

Я убрала за уши выбившиеся из прически пряди и попыталась привести себя в чувства. Нужно было что-то солгать, прикинуться дурой – это ведь проще всего. Но я не могла. Только не с ним.

- Я не делаю ничего такого, в чем потом буду раскаиваться, Ларс. Я просто хочу освободить свою крепостную.

- Зачем?

Я вскинула на него решительные глаза.

– Чтобы этот ужасный человек не имел над ней власти! И не говорите, что не понимаете – вы тоже пострадали от его жестокости, его своеволия! Я могу уйти, вы можете подать в отставку, а она? Представьте, каково ей быть его… его в-вещью! – Последнее слово далось мне особенно тяжело. Я почувствовала, что сейчас снова разрыдаюсь.

– Это незаконно. Вы знаете?

Я кивнула и снова опустила взгляд.

– Вы ему скажете? Выдадите меня?

Ларс поправил ворот кителя, будто тот его душил, затем взглянул на бумаги. Они были скомканными и ни на что не годными. Видимо, он сам не заметил, как смял их в руке.

- Придется переписать. Скажу, что случайно взял и запятнал чернилами.

Я не могла поверить. Неужели… неужели?...

- Но вы ведь не откажетесь от затеи подделать подпись?

Я решительно покачала головой.

– Я найду способ. Все что угодно сделаю, но найду!

Тут мой ум поразила идея невероятная по степени бессовестности. Я не осмелилась бы ее озвучить, но она оказалась до того очевидной, что Ларс ее тут же разгадал по одному моему взгляду. Он тяжело вздохнул и провел ладонью по лбу.

- Я понимаю, куда вы клоните. Хотите, чтобы меня отправили на каторгу? Знаете, как это называется? Превышение должностных полномочий в личных целях!

- Вам не потребуется выносить из крепости и клочка документа, - я торопливо открыла сумочку и вынула оттуда полупрозрачный шуршащий листок промокательной бумаги, - Только скопировать.

Фон Гюнтервальд сомневался. Его глаза взволнованно бегали.

- Хорошо, - в итоге отозвался он, - Вы сейчас пойдете обратно в кабинет, к Зольбергу, скажете, что меня срочно позвали. Потом я вернусь и проведу вас до выхода. Договорились?

Я решительно кивнула и вложила в его руку промокательную бумагу.

Когда я снова вошла в кабинет, Зольберг лишь на пару мгновений поднял на меня строгий взгляд, а потом снова уткнулся в бумаги с еще большим усердием. Он ничего не спрашивал, я ничего не говорила, но мы оба были страшно напряжены от того, что нам приходится делить одно помещение.

Не прошло и четверти часа, как Ларс вернулся и как ни в чем не бывало предложил проводить меня. Пока мы шли вниз по лестнице, а затем через двор, он не проронил ни слова. Дар речи вернулся к фон Гюнтервальду лишь за воротами крепости. Делая вид, что прощается, он вложил мне в ладонь сложенный кусок бумаги.

- У вас получилось? - тихо спросила я.

- Один в один. Мало какой сыщик найдет разницу. Ваша задача теперь – аккуратно перенести вензель на нужный документ.

– Спасибо! Спасибо вам, Ларс! – я горячо и искренне пожала его руку, – Солнце видит вашу доброту! Я вам столько боли причинила, а вы все равно…

– Боли? – он будто вздрогнул и высвободил свою руку, – Не понимаю о чем вы.

Мне сделалось неловко, язык в одно мгновение стал непреподъемно тяжелым. Несмотря ни на что я приняла решение говорить дальше – мы должны были наконец разрубить связавший нас мучительный узел.

– Не нужно, Ларс. Я не слепая, и вижу, что вы влюблены в меня.

Я ожидала услышать что угодно, но услышала тихий сдержанный смех, такой обидный, такой гадкий. Я посмотрела ему в глаза и увидела живое воплощение гордости.

– Помилуйте, эти гвардейские сплетни уже и до вас дошли? Когда-то Фридрих уже спрашивал меня об этом. Я отвечу вам так же, как когда-то ответил ему – нет, Майя, я не влюблен в вас. Я просто не могу быть в вас влюблен.

В один миг я покраснела до слез, до стука в ушах, и почувствовала себя самым жалким на свете посмешищем. Сдавленным голосом я повторила ему его же фразу:

– Лжете.

Ларс чуть склонил голову, чтобы наши лица были на одном уровне.

– Я не могу любить женщину, которая выбрала другого. Тем более другой этот – мой друг и мой будущий король. Прощайте, Майя

Не оборачиваясь, я перешла улицу, отыскала повозку и отправилась домой.

Глава 27 О гордыне

По крыше повозки безжалостно колотил дождь. Стояла такая серая хмарь, что на глаз было совершенно невозможно определить который час. Я куталась в одежду, но вездесущий сырой холод пробрался уже, кажется, даже под кожу. Я не испытывала никакого удовлетворения от успешного выполнения операции по добыванию отцовой подписи. На душе было так пусто, так тоскливо. Предательница… Глаза неприятно резало после недавних слез, на языке сохранился их вязкий, солоноватый привкус, из головы никак не выходила холодная насмешка в голосе фон Гюнтервальда. Мне отчаянно хотелось поцелуев, ласк и слов о том, какая я красивая и как по мне соскучились.

…Меня же все еще можно любить? По мне же можно скучать?..

Я выскочила из повозки и, неловко приподняв юбку, почти бегом бросилась к парадному – наплевать, что дворник подозрительно обернулся мне вслед. Каждой своей клеточкой я предвкушала, как упаду в теплые объятья Фреда, и все вмиг станет хорошо. С ним всегда хорошо. Наверно, даже когда за окнами будет пылать кровопролитная война, с ним мне будет весело и спокойно.

Что-то – не то отзвук знакомого голоса, не то иной странный шум – заставило меня обернуться у самой двери. Глазам открылась удивительная картина. В аллеях небольшого усыпанного золотыми листьями парка, на который выходил двор дома, прогуливалась странная компания: Фред беседовал с богато одетой женщиной. Приглядевшись, я узнала в ней ту самую темноглазую красавицу, с которой столкнулась на лестнице несколько дней назад. Под руку с женщиной шла девочка-подросток. Одета она была еще лучше матери, по последней аурийской моде, а держалась так статно, изящно, но в то же время просто, точно принадлежала к самой древней аристократической семье.

Ощутив на себе мой взгляд, Фред поднял глаза. Мне следовало ловко юркнуть за колонну и скрыться в парадной, но было поздно: темноглазая красавица уже проследила за взглядом Фреда и заметила меня. На лице ее отразился интерес – она запомнила и узнала меня.

Фред ни капли не смутился. Он раскланялся со своей спутницей, затем подошел к девочке и важно пожал ее руку. Девочка широко улыбнулась безо всякого стеснения, так свойственного ее сверстницам. Все говорило о том, что Фред был хорошо знаком и даже дружен с ними обеими. Распрощавшись, Фред поспешил ко мне.

– Женщина, с которой ты говорил, кто она? - спросила я первым делом, как за нами закрылась дверь квартиры.

– Госпожа Кассандра Кольб, наша соседка, а девочка – ее дочь, Мари.

– Я уже встречалась с ней прежде. Эта госпожа Кольб меня запомнила.

– Тебе не стоит ее бояться, - улыбнулся Фред, помогая мне снять пальто, - Кассандра не станет распускать про тебя сплетен. Кто угодно, только не она.

– Верно, вы очень дружны, если ты так ей доверяешь! - я недовольно прищурилась.

Фред встал напротив меня и тоже прищурился, проказливо улыбаясь. Моя ревность веселила его.

– Дружны, ты права. С родственниками вообще принято поддерживать теплые отношения!

Проигнорировав то, как округлились мои глаза, Фред направился в сторону своей комнаты.

– Кстати, можешь меня поздравить, - сказал он громко, чтобы я слышала из прихожей, - Экзамен я сдал на отлично. Этот профессор Бюрер – удивительно интересный человек! Он всегда казался мне очень приятным, но теперь, признаюсь, я покорен его познаниями и тонким чувством юмора.

Я походя отдала свою шляпу Кэт и последовала за Фредом.

– Постой, ты сказал эта госпожа Кассандра приходится тебе родней? Каким образом?

Он обернулся с видом слегка разочарованным и недовольным, что его сбили с мысли.

– Ах да, придворные интриги же интереснее историй про профессоров! - Фред закатил глаза, - Что ж изволь: Кассандра и правда имеет некоторое отношение к моей семье. Косвенное. А вот фройляйн Мари, можно сказать, прямое.

Я смотрела на него во все глаза и жадно ожидала продолжения.

– Неужели ты еще не догадалась? Неужели фройляйн Мари не напомнила тебе одного нашего общего знакомого? Как по мне они – одно лицо!

Я не выдержала и легонько стукнула Фреда в грудь от досады.

– И кто из нас еще интриган!

Он рассмеялся, поцеловал меня в кончик носа и решил смилостивиться.

– Ладно, скажу: Мари приходится единокровной сестрой Конраду фон Лееру, а мне, соответственно – кузиной. Больше того, старик фон Леер признал дочь и дал свою фамилию, что, кстати, против закона, церковных норм и всяких светских правил. Эта девочка получает блестящее образование, и, предполагаю, через пару лет выйдет в свет как герцогиня фон Леер. Я бы многое отдал, чтобы увидеть лицо Конрада в этот день!

– Но ведь у герцога фон Леера есть жена, мать Конрада.

– В этом-то и дело. Но, знаешь, у меня язык не повернется назвать госпожу Кассандру его любовницей. Она полноценная вторая жена. Сколько они вместе? Мари тринадцать лет, значит, пожалуй, лет пятнадцать. Если интересно, выглядывай иногда в окно – под нашими окнами частенько стоит герцогский автомобиль. Порой фон Леер гостит здесь по несколько дней. А я, когда встречаю его на лестнице, всегда нарочно громко здороваюсь!

Фред снова рассмеялся, а меня эта история скорее приводила в задумчивость.

– Наверно, госпоже Кассандре живется не просто.

– Не думаю. Безусловно, ей приходится терпеть косые взгляды, да и публичной персоной ее не назовешь – не каждая благонравная дама решится позвать Кассандру к себе в салон или даже на чай, но поверь мне, красавица, Антон фон Леер давно заткнул рты всем злопыхателям. Он брат и близкий друг моей матушки, а по пятницам играет в шахматы с королем. Он так богат и влиятелен, что может позволить себе жить, как пожелает. Если другую женщину уже давно бы уничтожили, то о Кассандре просто предпочитают молчать.

Фред присел на край журнального столика и задумчиво уставился куда-то влево и вверх.

– Вот именно это я больше всего и ненавижу в высшем обществе. Лицемерие. Если ты пошел против общественных и религиозных устоев, ты должен понести наказание и быть изгнан, но если ты мужчина и при том скотски богат, тогда нет. За деньги покупается все: должности, уважение, честь. Эта пресловутая честь! Она появляется только в тот момент, когда это выгодно!

– Ну так было всегда. Не зря же существует поговорка: что позволено Солнцу, не позволено журавлю. Да и к тому же разве… - не знаю откуда я взяла смелость сказать это ему в глаза, - разве сам ты не живешь так же, как и герцог фон Леер?

Фред посмотрел на меня серьезно и пристально. В чуть прищуренных глазах читался не то язвительный упрек, не то уважение. Мне даже успело сделаться тревожно прежде, чем он ответил.

– Да. Именно так я и живу. Но в отличие от фон Леера я никогда не был лицемером. Я считаю, что всякий человек, будь то мужчина или женщина, богач или бедняк, должен иметь возможность жить так, как ему вздумается. И ни общество, ни тем более церковь ему указать не смеют. У меня два бога и имя им – Свобода и Справедливость, а больше на всей земле никто мне не указ!

Я не выдержала его пылающего взгляда и опустила глаза. Тогда, ночью, он так же горячо говорил о свободе, и я не могла понять восхищают меня такие речи или все-таки пугают.

– Ты покраснела! - сказал Фред снова весело.

– Н-нет, вовсе нет.

Я хотела отвернуться, но он подошел совсем близко и повернул мое лицо к себе.

– Точно покраснела!..

Да, покраснела, и дыхание мне перехватило, и сердце колотилось как бешеное. Пару мгновений мы напряженно глядели друг на друга. Фред облизнул губы, но печально вздохнул, отступая.

– Жаль, мне идти пора, а если ты меня сейчас задержишь, то задержишь надолго. Сегодня какой-то аурийский вельможа приезжает. Отец потребовал, чтобы я присутствовал.

– Но ты же вернешься?

– А куда я денусь?

Он оставил на моей щеке случайный поцелуй и стал спешно собираться.

* * *

Вечер прошел отвратительно. Я поссорилась с Кэт и заперлась в спальне. Эта бессовестная, совершенно избалованная служанка даже не постучала ко мне, чтобы уведомить, что ужин готов. Она вела себя так, будто меня здесь нет.

Мне вовсе не нужно было обладать даром чтения мыслей, чтобы понимать, что думает обо мне Кэт. По взгляду, по голосу было слышно, что для нее я падшая женщина. Кэт вовсе не смущало, что она горничная, а я – госпожа. Она мнила себя достойнее, чище, и оттого выше меня.

Интересно, как часто с таким сталкивалась Кассандра Кольб?

Давно я не испытывала такого интереса к человеку. Она не шла у меня из головы с самой нашей встречи во дворе. Мне хотелось знать всю ее историю с самого начала: откуда она, как познакомилась с герцогом, что пережила за эти годы? Я чувствовала с этой женщиной невероятное родство. И как странно все-таки, что мы с ней оказались соседками… Надо будет непременно расспросить Фреда о ней поподробнее.

Кстати о Фреде: за окнами уже начало темнеть, а его все не было. Мне сделалось беспокойно и обидно. Сбежал от меня в свою Белую Крепость так стремительно, что я даже не успела рассказать ему об отцовой подписи!

… Должно быть Кассандре также приходилось ждать своего герцога, сидеть дома в роскоши и одиночестве. Он не может взять ее с собой ни на бал, ни на спектакль, и уж тем более на светское мероприятие с иностранными вельможами. Неужели мне так же придется жить в тени? Возможно, Кассандру это устраивает, но меня нет! Я люблю балы, люблю интересных изысканных людей, я всю жизнь стремилась жить среди них, а теперь, выходит, забравшись так высоко, я окажусь лишена этого? Но Фред не герцог фон Леер, у Фреда нет жены, а значит…

Я подскочила и села в кровати. …А значит я стану этой женой. Ужасная самоуверенность, но почему бы и нет? Разве стал бы он столько делать ради очередной симпатичной девушки, которую легко забыть? Нет, он влюблен, а значит это может закончиться чем-то серьезным. Не может, а должно. Я стану принцессой. Я стану королевой.

* * *

Напрасно я полночи прислушивалась, пытаясь различить рычание автомобильного мотора под окнами – возвращение Фреда ни с чем невозможно было спутать. Утром следующего дня с его появлением тихая, давящая темнотой квартира мгновенно ожила. Я не находила объяснения, как один человек мог наполнить собой восемь комнат разом, но ей-богу, ощущалось это именно так.

Когда я услышала хлопок двери и различила голос Фреда, душа моя так и дернула тело бежать ему навстречу, но я смирила этот порыв.

“Ты укладывала волосы, Майя? Ну так и укладывай себе дальше. Ты занята.”

Задача это была не из легких. Чем ближе становились его спешные шаги, тем обильнее разливалась по моему сердцу восторженная радость. И когда дверь в комнату распахнулась, я хоть и вздрогнула всем телом, но не обернулась.

Он бросился ко мне и обнял сзади крепко-крепко. От него пахло табаком, осенью и какими-то вкусностями.

- Отпусти. Мешаешь, - холодно сказала я, расправляя один из локонов.

- Ты злишься на меня, знаю! - Фред потерся холодным кончиком носа о теплую и нежную кожу моей шеи, - Прости, прости, прости! Я ужасно задержался, никак нельзя было уйти. Но я пытался! Клянусь правдой, пытался!

- Ага, и ты остался на торжественный обед, потом на торжественный ужин.

- ...А потом на торжественный завтрак! - с серьезным видом добавил Фред.

- Да! И ты был так занят все это время, что не нашел даже минутки, чтобы отправить мне весточку! - я резко повела шеей, сбрасывая его голову со своего плеча.

- Я хотел это сделать, но побоялся. Во дворце все следят друг за другом. А если бы мою записку перехватили? Я не захотел так рисковать тобой.

Закончив с прической, я опустила уставшие руки. Злиться уже не хотелось, но и простить его так просто я не могла.

- Ты хоть представляешь, как измучилось мое сердце? - ворочала я, - Я думала, ты меня бросил!

- Бросил? Ну и вздор!

- Вздор! - повторила я с усмешкой.

Он не торопясь прошелся поцелуями вдоль горловины моего платья, а потом прошептал в самое ухо:

- Ты же позволишь мне загладить вину?

Тело мое так и заныло, так и затрепетало, но я снова раздраженно дернулась.

- Позже! Я только сделала прическу.

Фред разочарованно вздохнул и отступил.

- А вчера ты даже не спросил, куда я ездила утром! - продолжала возмущаться я.

- И куда же?

- В крепость. - Я потянулась к сумочке и достала из нее листок с подписью отца. - Узнаешь?

- Это подпись Гольдшмидта. Откуда?

- Да так: немного ловкости и умения договариваться. Ты говорил с профессором о моей просьбе?

- Да. Все так, как я и предполагал.

- Значит не зря я добывала эту подпись. Теперь осталось составить вольную, отнести ее в коллегию и ждать… - Я испуганно заглянула Фреду в глаза, - Постой! Ему ведь придет какой-то ответ на прошение! А если он заявит, что не подписывал никаких вольных?

Фред проказливо засмеялся.

- Никакого ответа из коллегии твоему отцу не придет. Мой титул иногда может быть полезен: сократить некоторые бюрократические процедуры, например. На счет бумаг можешь не беспокоиться – это я беру на себя. Самое главное теперь – организовать девушке побег. Пока она заперта в доме Гольдшмидта, наши труды не имеют особого смысла.

Мне стало страшно и ужасно волнительно. Я обхватила его талию руками и крепко прижалась щекой к груди.

- Почему ты помогаешь мне? Ты даже ни разу не спросил, зачем я так жажду подарить Габри свободу.

- Какой глупый вопрос – зачем ей свобода? Затем же, зачем тебе и мне. Затем, что каждый из нас рождается свободным. Затем, что все люди – от короля и до нищего, от доктора спасающего жизни, до убийцы их отнимающего – равны. Все мы дышим, едим, спим, всем одинаково бывает холодно, все когда-нибудь умрем. Это же так просто!

- Просто… - повторила я, - Простыми бывают лишь слова. А жизнь сложная. Ни один король не позволит приравнять себя к нищему. Да даже если взять нас с тобой: разве равноценны твоя жизнь и, например, жизнь человека, приносящего нам газеты?

- Для тебя – нет, но в масштабах мира – безусловно равны.

Я вздохнула и улыбнулась.

- Отец бы назвал тебя либералом и демократом, а я бы назвала тебя самым добрым и честным человеком на свете.

- Спасибо, красавица, но я не либерал! - Фред поморщился, будто его оскорбили.

- Я знаю. Ты же принц, как ты можешь быть либералом? - (Фред сдавленно засмеялся, но промолчал) - Но вот свою Кэт ты ей-богу разбаловал! Впервые вижу такую дерзкую прислугу! Пускай я не нравлюсь ей – я не сундук с серебром, чтобы всем нравиться – но разве интересно мне ее мнение? Пожалуйста, дай ей расчет и пусть убирается!

- Нет, Майя, Кэт останется в этом доме. Без нее мы просто утонем в грязи и умрем с голоду!

Я отстранилась из объятий и посмотрела ему в глаза возмущенно, искренне не понимая такого упрямства.

- Почему?! Почему нельзя взять другую прислугу? Нескольких даже!

- Потому что это не безопасно. Не забывай, кто я.

- Я не понимаю!

Фред вздохнул и посмотрел на меня с терпеливым неудовольствием, что ему приходится объяснять такие очевидные вещи.

- Как ты думаешь, почему я предпочитаю жить здесь, а не в Белой Крепости? Дело, опять же, в свободе. Там за каждым моим шагом неустанно следят: учителя, слуги, цирюльники, уборщики, горничные, лакеи – все они шпионят для моей матери, отца, дяди и всяких придворных интриганов. Там я постоянно на глазах у людей, которым не доверяю. Здесь я чувствую себя в безопасности. Я уверен в Кэт: уверен, что она не залезет в мои бумаги, не станет вынюхивать куда я ухожу, не ведет тайный реестр людей, что приходят ко мне в гости. Если сейчас я послушаюсь тебя и уволю ее, а на ее место возьму женщину с улицы, будь она даже самой умелой хозяйкой и вежливой прислугой, никто не даст мне гарантии, что она не станет шпионить за мной. А я шпионов на дух не переношу – натерпелся уже за всю-то жизнь.

Я хотела сглотнуть, но горло мне сжало тисками. Кровь отхлынула обратно в сердце, и громко отозвалась в ушах. Не там ты ищешь шпионов, мой милый принц…

- Поэтому примирись с Кэт, - Фред ничего не замечал, - Она хорошая, хоть и гордячка ужасная.

Я покорно кивнула. Мне ничего больше не оставалось.

Глава 28 О нелюбви

Когда вы чувствуете себя бесполезными? Когда вам скучно. Для занятого человека дни пролетают в одно мгновение ока, впечатления ярче, а долгожданный отдых слаще. У меня никаких занятий не было. Не стану отрицать, я всегда была той еще бездельницей, но прежде мою тоску разбавляли близкие люди или хотя бы слуги. Стоило Фреду отправиться по делам (а он совершенно не умел сидеть на месте и постоянно куда-то ездил) я оставалась одна. Кэт отвечала мне сквозь зубы. Видимо Фред поговорил с ней, пытаясь нас примирить, но сделал только хуже – теперь Кэт видела во мне не только презренное существо, но еще и угрозу.

Вдали от отца я была совершенно свободна, но вышло так, что я сама себя заперла в четырех стенах. Мне было отчаянно стыдно и страшно оказаться замеченной кем-то из знакомых, выходящей из парадной на Центрум-штрассе. Каждый из них, сложив дважды два, мог догадаться, у кого я живу. Мысль эта приводила меня в ужас. Я научилась рано вставать и ездить по делам, на прогулку или в церковь исключительно до полудня: в это время большинство людей моего круга еще сладко спало после вчерашнего бала или же занималось домом.

Вторую половину дня я отчаянно ненавидела. Я бродила из комнаты в комнату, надеясь найти себе хоть какое-то применение. Рисовать и сочинять я не умела, а вышивание болезненно напоминало о Габри. Я пыталась заставить себя читать, но чтение никогда меня не увлекало. В тишине пустой квартиры, нарушаемой лишь тиканьем часов, я неминуемо засыпала и над приключенческим романом, и над скучным учебником по философии, которые составляли добрую половину всей домашней библиотеки Фреда.

Моей радости не было предела, когда Фред возвращался раньше обычного, в три-четыре часа дня. В хорошую погоду мы ехали на прогулку куда-нибудь в малолюдное место, а если шел дождь и было настроение – недолго думая, запирались в спальне. Часто Фред мог вернуться домой задумчивым и молчаливым, обмолвиться со мной только парой слов, а потом закрыться в своем таинственном кабинете. Из-за двери можно было расслышать скрип пера о бумагу и запах табака. На вопрос, что он там такое пишет, Фред вежливо отмахивался: “Ничего, что могло бы быть тебе интересно, красавица!” Конечно, я хотела бы сама решить интересно это мне или нет, но упорствовать не смела.

Процесс освобождения Габри я полностью отдала на откуп Фреду. Последний раз я прилагала руку к этому делу несколько дней назад, когда подписывала вольную. Ниже должна была поместиться подпись отца. Фред сказал, что знает одного умельца, способного изобразить любой почерк. В доказательство он предъявил свой фальшивый паспорт на имя Вильгельма Брауна, совершенно не отличимый от настоящего. В ответ на шок в моих глазах, он лишь таинственно повел бровями, дескать, да, я еще и не на такие штуки способен.

Я пришла к выводу, что отношения с законом у Фреда были чисто королевские: он следовал только тем предписаниям, которые считал правильными и полезными. Законы и общественные устои, которые ему не нравились, Фред игнорировал или бессовестно нарушал. При этом я никак не могла бы назвать его беспредельщиком. Он вел себя скорее как иностранец, привыкший к совсем другой системе правил и ценностей. Этой системе Фред следовал неукоснительно и от других по мере возможности требовал того же. Например, он приучил меня прибирать за собой одежду, не дожидаясь, когда это сделает Кэт, говорить “спасибо” и “до свидания” торговцам и обращаться на “вы” к абсолютно всем людям преклонного возраста, даже последним оборванцам. Не могу сказать, что это было для меня сложно, ведь я хотела стать его женой, а жене положено во всем слушаться мужа.

* * *

Я крутилась у зеркала, все еще не оставляя надежды научиться причесываться самостоятельно. В это утро Фред никуда не поехал и даже не стал прятаться в кабинете. Он предавался необычному для себя безделью: лежал на кровати с гитарой поперёк живота. Издаваемые им звуки нельзя было назвать игрой, потому что играть Фред почти не умел, а только перебирал струны на одном и том же аккорде. Вчера он побывал в Белой Крепости, снова повидался с родителями, но встреча эта скорее расстроила его, чем обрадовала. Он не рассказывал, что случилось, но, периодически бросая взгляд на его отражение в зеркале, я видела, что случился скандал.

- Не понимаю я твоего отца, - внезапно произнес Фред, - Что с ним не так? Если бы моя дочь связалась с каким-то хлыщем, да еще и переехала к нему жить, я бы из кожи вон вылез, но вразумил бы ее и вернул домой, а Гольдшмидту будто бы вовсе… прости, пожалуйста, но как будто бы вовсе плевать на тебя!

Я не думала, что подобные слова могут ранить меня. Но они ранили.

- Он считает, что я опозорила его род, - глухо выдавила я.

- И это повод смириться с тем, что ты ушла из дома?

- Наверно.

В груди закипело и заныло от обиды. Мне было прекрасно известно, что отец – самый близкий мой родственник на этом свете – ни капельки меня любит, презирает, пользуется мной. Я не человек для него, не женщина, не дочь. Я – оружие. А Фред – такой понимающий, добрый, деликатный – неужели не видит, что мне больно об этом говорить? Или это не просто разговор? Что он имеет в виду? Уж не намекает ли, что я гощу у него слишком долго?

Я разозлилась. Впервые разозлилась на него так сильно, что захотела отомстить.

- А твой отец? Какой он? - спросила я, отлично помня то задание, которое дал мне генерал.

- Он правильный. И честный. Он как рыцарь. В наше время таких людей уже не встретишь.

- Вы хорошо ладите?

Фред замолчал. Слова вдруг стали даваться ему очень тяжело.

- Да… до недавнего времени – да.

- А что случилось потом?

Фред отложил гитару и резко сел.

- Я не хочу говорить об этом.

Это значило лишь одно – я коснулась какой-то болезненной темы. Теперь дело было уже не в мести или задании отца, а в простом любопытстве. Я села рядом и взяла Фреда за руку. Мне даже не пришлось задавать наводящих вопросов: окунувшись в болезненные мысли, Фред уже не мог держать их в себе. Ему нужно было выговориться.

- Он всегда был мне близок – ближе любого друга, ближе матушки и уж тем более сестры. В детстве я мог все ему рассказать. Совсем все. Мы были заодно, на одной стороне. С ним я чувствовал себя в безопасности, знал, что меня всегда поддержат. А потом все стало меняться. Точнее, наверно, это я стал меняться, мои взгляды стали меняться. Причем я не думаю, что изменился как-то враз – нет, я не просыпался наутро другим человеком – я всегда был таким, как сейчас, просто однажды нашел этому название. И вот из-за этой перемены, которой, казалось бы, и не было, мы с отцом перестали понимать друг друга. Стало появляться все больше и больше вещей, которыми я не могу с ним поделиться. А вчера я понял, что не могу рассказать ему практически ничего! Я знаю, что встречу жесткую критику, а то и открытое противодействие.

- А что ты хочешь рассказать ему?

- Ну… о тебе, например.

Я посмотрела ему в глаза и почувствовала, как внутри моего сердца что-то хрупко треснуло.

- Ты хотел рассказать обо мне кронпринцу?

- Да пора уже, - Фред улыбнулся и смущенно отвел глаза, - В любом случае, я этого так и не сделал: побоялся его гнева и того, как этот гнев может на нас отразиться. Зная матушку и то, какое влияние она имеет на отца, могу предположить, что они сделают все, чтобы разлучить нас. А я не хочу разлучаться с тобой.

Я обхватила его лицо руками, притянула к себе и горячо поцеловала.

- Ты правильно сделал. Пока мы не освободим Габри, лучше оставить все в тайне.

Мы потянулись друг другу за еще одним поцелуем, но в дверь постучали.

- Фройляйн Майя, к вам пришли, - объявила Кэт.

Мое сердце тут же сорвалось со своего места и полетело вниз.

- Ко мне? Кто может прийти ко мне сюда?

- Мне поглядеть? - спросил Фред.

- Нет-нет, я сама. Если что-то пойдет не так, думаю, ты сразу поймешь.

В прихожей, скромно сложив руки в замок перед собой, стоял Ганс, слуга отца. Он любопытно осматривал помещение вокруг себя и с удовольствием бы прошел дальше, но не смел двинуться с места. Я терпеть не могла Ганса и всегда обращалась с ним холодно и настороженно. У него были глаза плохого человека.

- Доброе утро, фройляйн! - он поклонился.

Я подошла ближе и заговорила тихо, чтобы Фред или Кэт не услышали.

- Что тебе надо? Откуда ты вообще знаешь этот адрес? Это он тебя отправил?

- Так точно, фройляйн. На улице все холоднее, а вы ушли совсем без теплых вещей. Хозяин беспокоится. Он просит вас заехать домой и забрать пальто, шляпу и осенние сапоги.

- Если бы он и правда беспокоился, то отправил бы мне вещи вместе с тобой, - зашипела я еще тише, - Что ему от меня нужно?

- Смею предположить, что хозяин желает получить от вас добрые вести, только и всего!

Добрые вести, как же! Вот как он именует сведения, вытянутые из Фреда! Две недели я прятала голову в песок, притворяясь, что ничего не происходит, и вот участь моя все-таки меня достала.

- Скажи, что я буду у него завтра до полудня.

- Опять же прошу меня простить, фройляйн, - Ганс попытался изобразить, что ему неловко, - но хозяин желает видеть вас у себя немедленно. Он приказал мне вас привезти.

Я задрожала от возмущения. Больше всего на свете мне хотелось накричать на Ганса и выставить его за дверь. Только одно меня останавливало – забота о Габри. Я закрыла глаза и шумно выдохнула из легких густое бордовое облако гнева: потерпи, Майя, осталось немного. Скоро ты будешь свободна, но сегодня нужно сделать так, как он велит.

- Хорошо, - холодно сказала я, - Мне нужно собраться, а ты пока подожди в экипаже внизу – нечего тебе здесь вынюхивать.

- Как скажете, фройляйн, - Ганс снова поклонился.

Я ушла в комнату, служившую мне гардеробной и принялась выбирать платье. Каждое движение давалось мне через силу. Тело упрямо сопротивлялось воле.

Шаги. Дверь за спиной бесшумно приоткрылась. Ну зачем! Пожалуйста, не спрашивай ничего, я так не хочу тебе лгать!

- Кто это был? - спросил Фред.

- Слуга моего отца. Я съезжу домой ненадолго.

- Зачем? Может мне поехать с тобой?

- Нет.

Мое лицо слишком ярко выражало страх и мучение, поэтому я заставила себя улыбнуться перед тем как обернусь.

-Все в порядке, правда! Может быть я даже смогу увидеться с Габри!

Фред посмотрел на меня долгим недоверчивым взглядом, но потом все же кивнул и вышел за дверь.

* * *

“А что если он узнал о нашем плане? Вдруг фон Гюнтервальд выдал меня или он сам заметил пропажу тех бумаг и догадался?” – Я поняла, что веду себя странно, когда почувствовала, с какой силой впиваюсь пальцами в предплечья. Я обнимала себя до боли, пытаясь спрятаться.

Карета остановилась во дворе. Я уже отвыкла от этого дома и того, насколько он уродлив. Габри, моя бедная Габри сейчас там. Только это заставило меня выйти из кареты, подняться по лестнице и войти. Все они: и Хельмут, и фрау Шмидт, и Гелли были до странного рады меня видеть и смотрели с какой-то особенной надеждой. Мне от этого стало лишь хуже. Меня мутило от тревоги и отвращения к этому месту.

Ганс проводил меня до гостиной и закрыл дверь за спиной. Через пару мгновений в другие двери вошел отец – по-домашнему спокойный, в халате поверх белоснежной рубашки.

- Вольно, солдат, садись! - он хотел улыбнуться, но вместо этого оскалился.

Отец налил в стопку немного ликера. Он не признавал виски, считая его “презренным аурийским пойлом, от которого только болит голова”.

- Выпьем за встречу?

- Нет, спасибо, - Я отчаянно замахала головой. Вишневый ликер был густым и темным, словно свернувшаяся кровь. И запах у него был такой резкий, приторный.

- Ты похорошела, - сказал отец, устраиваясь в кресле напротив меня, - Только домой и носа не кажешь, и это мне не нравится. Неужели ты совсем позабыла о своей подруге?

- Не было и дня, чтобы я о ней не помнила, - мой голос злобно дрожал, - Если бы не она, я бы с удовольствием выкинула из памяти и тебя и твой проклятый дом!

Мне удалось убрать эту гадкую волчью улыбку с его лица.

- Ненавижу, когда женщины говорят грубые и дерзкие слова. Это отвратительно. Знай свое место, а хочешь говорить – говори по существу.

Ну конечно! Зачем ему еще нужно меня видеть! Это вам не Генрих Гриндор, который зовёт сына домой чтобы наглядеться на него, чтобы наслушаться его весёлых речей. Обида застелила мне глаза. Я вскочила, поняла, что меня уносит бурным потоком из чувств, но остановиться уже не могла.

- Ты хотел, чтобы я приехала и рассказала тебе о Гриндорах – пожалуйста! У них счастливая, крепкая, нормальная семья. Фред души не чает в своих родителях, а они в нем. Кронпринц любит читать нотации, кронпринцесса не гнушается тонкими женскими манипуляциями, а Фред много чего держит в секрете от них. Они могут ругаться и не понимать друг друга, иметь разные взгляды на жизнь, но они друг друга любят! Любят, понимаешь? Знакомо тебе это слово? Знаешь ты что это значит – любить своего ребенка? И я завидую Фреду, до слез завидую, потому что он точно знает, каково это – быть любимым дитя. Для него это ежедневная реальность, а для меня – несбывшаяся мечта, мечта, которую двенадцать лет назад зарыли в землю вместе с моей мамой!

Я поняла, что кричу, что из глаз моих брызгают слезы, но отец смотрел сквозь меня, в пустоту.

- А как же король?

- Что?..

- Ты ничего не сказала о том, какие отношения у принца с Его Величеством.

Я опешила. Он совсем не слышал, о чем я говорю.

- Но Фред никогда не говорил о нем.

- Вы живете вместе почти месяц, и он ни разу не упоминал короля? Тьма побери, вы вообще разговариваете или только ночью в спальне видитесь?!

Через приоткрытое окно в гостиную пробивался сырой осенний ветер, но мне стало холодно не из-за этого.

- Я узнаю. Про короля.

- Уж постарайся. Ты так хорошо начала. Не разочаруй меня.

Я кивнула и пошла к двери. Мне стало отчаянно стыдно за свои эмоции. В этой комнате не было никого, кто сумел бы их понять и оценить.

- А что до родительской любви, - прилетело мне в спину, - иногда её недостаток идёт лишь на пользу.

Я обернулась. Отец направил взгляд в сторону окна, задумчиво потирая гладковыбритый подбородок.

- Я отлично помню день, когда мой отец отправил меня в интернат. Стою я, десятилетний слюнтяй, изо всех сил пытаюсь не реветь и потому прячу глаза от взгляда матери. Она скрывается за спиной отца вся в слезах. Мать не хотела со мной расставаться, но она была хорошей женой и во всем слушалась моего отца. А отец сказал: "Так надо, Вольф. Так будет полезнее для тебя и всей нашей семьи", и я не смел спорить. Он оказался прав. Если бы он меня любил и лелеял под крылышком в нищете, разве носил бы я теперь генеральские погоны, разве имел бы дом в Старом городе?

- Нет, - отозвалась я, - Но тогда, может быть, ты не был бы таким… - я хотела сказать "чудовищем", но не посмела, - …не был бы таким, какой ты есть.

Я тихо выскользнула из гостиной. Пытка общением с отцом окончилась, а значит я могла заняться делами по-настоящему важными.

Отец сдержал обещание – после того, как я в очередной раз выполнила его приказ, Габри перевели из чернавок в ведомство кухарки. Работа эта, конечно, была тяжела: за весь день можно было ни разу не выйти из душной кухни, но теперь я хотя бы была уверена, что моя Габри всегда сыта под заботливым взглядом кухарки фрау Браун.

Стоило мне войти на кухню, кто-то из работниц радостно воскликнул:

- Фройляйн пришла, где там Габри?

- Дык я её в ледник за мясом отправила! Гаааабриии!!!

Из приоткрытой двери в ледник показалось бледненькое личико. Она осторожно высунулась, не веря услышанному, хотя я стояла прямо напротив.

- Ну здравствуй, - я улыбалась, а пальцы мои чуть подрагивали от радости.

Габри несмело вышла мне навстречу. Работницы побросали свои занятия, ожидая, что я скажу. Я не могла позволить им такой роскоши.

- Выйдем на задний двор, мне многое нужно рассказать тебе.

Габри послушно повела меня прочь из кухни. Задний двор был не тем местом, где я хотела бы оказаться, но там хотя бы было меньше лишних ушей. Лишь оставшись наедине я смогла обнять свою… нет, не служанку, свою милую сестрицу. Сжав Габри в объятьях, я почувствовала, насколько сильно она исхудала. Она и прежде была очень тоненькой, но теперь я, кажется, могла ощутить каждую косточку на её плечах и ребрах. Я отстранила её от себя и оглядела. Извечный чепчик Габри сменила на косынку, завязанную сзади. Её скулы и подбородок заострились, под глазами зияли темные круги. Бедная моя девочка! Сколько страха отражалось в её глазах даже сквозь радость встречи!

- Как ты… Как твое плечо? Зажило? - тараторила я.

- Солнце милостиво, фройляйн, - сказала она, - Заживает.

- Ты не болеешь? Велю фрау Браун получше следить за тем, что и сколько ты ешь. Нельзя, чтобы к своему дню рождения ты болела, никак нельзя!

- Да уж какие мне дни рождения, фройляйн! - она попыталась засмеяться, но смех больше напоминал слабые рыдания.

Я снова сжала Габри в объятьях и громко зашептала ей в ухо.

- Это ты так говоришь, потому что ещё не знаешь, что я тебе подарю!

- Какие мне подарки, фройляйн! - повторила она в прежней манере.

- Свобода. Свобода, Габри! - От подступивших к горлу слез я произнесла это не так тихо, как следовало.

Габри посмотрела на меня неверящими глазами.

- Никак шутите вы надо мной?

- Нет, милая, Святое Солнце не даст мне солгать, мы с Фредом уже все подготовили. Ждать осталось не более недели! Давай договоримся так: одиннадцатого числа я приеду снова. Сочиню какой-нибудь предлог и выведу тебя за ворота. Как только зайдешь за угол, беги со всех ног вниз по улице, туда где арка между домами, помнишь? Возле арки будет стоять чёрный автомобиль. Садись в него и ничего не бойся.

Габри глядела во все глаза и как безумная отрицательно трясла головой.

- Нельзя, нельзя, фройляйн! Я ведь крепостная!

- Больше нет. Мы с Фредом сделали тебе вольную. Осталось лишь дождаться её утверждения в коллегии, а это как раз случится к одиннадцатому октября. Что скажешь, хороший я подарок тебе приготовила?

Теперь уже Габри сжала меня в объятьях.

- Да разве ж это подарок, фройляйн! Это уже не подарок, это самое настоящая благодать божья!

Она плакала. Я тоже плакала от счастья, от несказанной любви и нетерпения. Я дарю свободу не только Габри, но и самой себе. Всего десять дней и никакого шантажа больше, никакой лжи, никаких предательств!

- Фройляйн! А ежели поймают, что будет? - страх снова заставил Габри сжаться.

- Не поймают, я не позволю! Ты главное ничего не перепутай: утро одиннадцатого числа, арка внизу улицы, черный автомобиль.

- Ни за что не перепутаю! - Габри утерла слезы.

Мы обе вздрогнули, когда за углом что-то хрустнуло. Такой мерзкий шаркающий звук, будто кто-то резко сорвался с места, а под его ногами покатился гравий.

- Что это? - в глазах Габри снова отразился страх, - Никак подслушивал кто!

Я решительно направилась туда, откуда послышался звук. За углом никого не оказалось, только уличная кошка напряженно присела, выслеживая мышь среди кучи опавших листьев.

Я выдохнула и даже засмеялась, до того мне сделалось спокойно.

- Это всего лишь кошка. Ну и трусиха же ты!

- И правда, - Габри приложила руку к груди, успокаивая скорое сердцебиение.

Мы вернулись на прежнее место и продолжили разговор. Габри выспрашивала, как я поживаю и все ли у меня хорошо, а я отвечала до странности многословно, до того наскучалась по нашим с ней разговорам. Мы улыбались и, я уверена, на сердце у Габри было так же светло и легко, как и у меня. Скоро мы будем вместе, как в детстве, будем свободны.

Глава 29 О западне

Автомобиль остановился в условленном месте, недалеко от дома моего отца.

- У меня дурное предчувствие! - я поправила ленту, на которой держалась шляпа и резко отвернулась к окну.

- Красавица моя, ну что за вздор? - Фред откинулся на спинку сидения, готовясь к продолжительному ожиданию, - Физиологи давно доказали, что не существует такого явления, как “предчувствие”. Ты совершенно напрасно беспокоишься. Вспомни: до сегодняшнего дня нам просто феноменально везло, так с чего должно не повезти и в этот раз?

- Именно это меня и настораживает. Все слишком гладко.

- А тебе не кажется это забавным?

- Что “это”?

- Мы постоянно отыгрываем одни и те же роли: ты тревожна, а я беззаботен. Давай хоть раз поменяемся репликами!

Я шумно выдохнула. Когда Фред в таком расположении духа, с ним совершенно невозможно разговаривать. Но он не желал мириться с моим настроением, взял за талию, притянул к себе и несколько раз коснулся моих губ очаровательными теплыми поцелуями.

- Ну-ка, фройляйн Гольдшмидт, отставить киснуть! У вашей подруги Габри нынче именины и я, как ваш принц, приказываю немедленно идти и поздравить девушку. Сопротивление будет расценено как государственная измена! Выполнять!

Я вывернулась из его рук, но лицо само, против воли, искривилось в улыбке. Как бы меня не подташнивало от страха, Фред был слишком милым.

- Я постараюсь сделать все быстро.

- Можешь не торопиться. Я пока попробую подремать: спать-то ты мне нынче ночью снова толком не дала!

Я шлепнула его по плечу перчатками, а он расхохотался.

- Удачи тебе, красавица! - крикнул Фред мне вслед.

За минувшую неделю я и правда сделалась ужасным параноиком. Меня не оставляла мысль, что отец умнее, всегда на шаг впереди и мне объективно не под силу обхитрить его – никогда прежде не получалось. Сегодняшний план действий теперь особенно явственно виделся мне провальным. Во-первых, я никогда не прибывала домой так же, как сегодня – пешком поднявшись по улице. Во-вторых, за минувший месяц я ни разу не являлась без приглашения отца. Он не запрещал мне этого, но между нами будто образовалась молчаливая договоренность, что особняк теперь – только его территория, с которой я изгнана. Сейчас отца не было дома, он, по своему обыкновению, уехал на службу, и в его отсутствие мой внезапный визит выглядел максимально подозрительно. Было страшно, но отступиться я не имела права. Если я буду оставаться начеку, сразу сумею сориентироваться…

Я вздрогнула и сбилась с мысли, потому что в холле меня встретил Ганс.

- Доброе утро, фройляйн, - он поклонился.

- Где Хельмут? Разве это не в его обязанностях – быть дворецким?

- Хельмут немного захворал, я его подменяю. Чем могу быть полезен?

Вот оно. Началось. Что-то не так. Или это опять подает голос моя паранойя? Гансу в отсутствие отца как раз нечем заняться. Почему бы ему не подменить заболевшего коллегу?

- Ничем, Ганс. Я сама.

Для начала я решила отвести от себя подозрения и подняться в комнату. Отчитываться перед кем-то было бы странно. Я приехала за вещами – пусть думают так. Да, пожалуй, моя высокомерная манера обращения здесь была уместна как никогда. Это выглядело естественно – мне нечего скрывать.

Я приказала одной из служанок упаковать некоторые мои платья и шляпы, а сама решила пройтись по дому, посмотреть все ли ладно. Было подозрительно тихо и малолюдно. Ни фрау Шмидт, ни кто-либо из семейства Браунов не вышли поздороваться со мной, как это было в прошлый раз. Я вернулась в комнату.

- Любезная, а не подскажешь, отчего у нас так тихо сегодня? Где все?

Служанка подняла на меня глаза и пожала плечами.

- Понятия не имею, фройляйн.

- Я не помню твоего лица. Ты новенькая?

- Точно так, фройляйн. Меня Хельга зовут. Четыре дня как здесь.

Я насторожилась и присмотрелась к ней. Хельге было немного за двадцать – крепкая, энергичная, лицом она отчего-то напомнила мне сороку. Ее распевная манера речи говорила, что передо мной молодая мать, привыкшая баюкать ребенка.

- С чего бы это отцу набирать новую прислугу?

- Не знаю, фройляйн, - Хельга снова пожала плечами, не отвлекаясь от работы, - Я пока не со всеми знакома.

- Но фрау Шмидт-то ты не можешь не знать?

- Эту знаю, верно. Суровая тетка. Ей господин… то есть хозяин (его все тут только так кличут) на сегодня выходной дал.

- Выходной? Но за те месяцы, что я живу в Ивельдорфе, фрау Шмидт ни разу не брала выходных!

- Ну так и подавно положено, стало быть.

С этим трудно было спорить. Я прошлась по комнате, которую раньше называла своей, сняла со стены портрет мамы и подала служанке, чтобы она и его упаковала. Я не собиралась оставлять его здесь, как и возвращаться в этот дом снова.

- Хорошо, а Брауны где? - то, как Хельга нахмурилась, заставило меня уточнить, - Ну Брауны: усатый фельдфебель, его жена, кухарка, и дочка – горничная Гелли.

Лицо Хельги посветлело.

- А-а-а! - протянула она, - Гелли-Вильгельмина! Так радость у них в семье – замуж девчонка выходит! Хлопочут, пока господина… то есть хозяина, нет. Сегодня они с матерью пошли наряд выбирать, а отец со сватами договаривается. А выходит Вильгельминка за одного из солдатиков местных…

- Спасибо, Хельга, - оборвала я ее.

Нет, все же Фред и его авторитетные физиологи ошибались: если человек не способен испытывать дурных предчувствий, то что тогда холодило мне желудок? Я быстро уловила связь. Что объединяет Хельмута, фрау Шмидт и семейство Браунов? – То, что я могу назвать их своими друзьями в этом доме. Не зря их всех нет именно сегодня, ох не зря. Западня… Или паранойя? Гелли еще летом хвасталась, что в нее влюблен Фил и вот-вот позовет замуж, фрау Шмидт давно заслужила выходной, а Хельмут и в самом деле мог заболеть. В любом случае, мне следовало поторопиться.

- Что-то я проголодалась, - сказала я Хельге, - Ты, как закончишь тут, можешь быть свободна, а я схожу на кухню, узнаю, что там нынче есть…

Когда я вошла на кухню, Габри чистила картошку. В спокойный утренний час кухарки занимали себя разговорами. Единственной их работой было приготовление обеда для прислуги и охраны, а это не требовало особенных стараний.

- Здравствуйте, фройляйн Майя! - заулыбались кухарки. Одна Габри не была весела. При взгляде на меня картофелина выпала из ее рук обратно в миску.

- Здравствуйте, девушки. Я украду у вас свою Габри в честь праздника?

- Конечно, госпожа!

Габри несмело двинулась ко мне, и мы вышли в пустой коридор. От нервов мне сделалось весело.

- Кажется, Фред научил меня говорить каламбурами! - зашептала я, - “Я украду у вас свою Габри?..” Ха-ха!

Она остановилась с отчаянием в огромных глазах.

- Это не смешно, фройляйн! Зря вы пришли!

- Как это зря?

- Беда будет.

- С чего ты взяла?

- А с того, что нам сейчас удобнее всего было бы уходить с черного хода, так ведь? А там с самого рассвета охрана дежурит! Видите ли, вора они сторожат! Какой вор средь бела дня на дело пойдет! Это по нашу душу!

Я только злобно усмехнулась.

- А мы не пойдем через черный ход.

- То есть как это?..

- Помалкивай и иди за мной.

С самым невозмутимым видом я повела Габри на второй этаж. Больше для нее, чем для себя самой я притворялась веселой и спокойной, будто совсем ничего не происходило. Когда мы пришли, Хельга уже покончила со своим заданием. Мои вещи были собраны в аккуратные свертки.

- Ах, как много вышло! - воскликнула я нарочно громко, - Одной мне точно не хватит рук. Габри, ты же мне поможешь донести все до экипажа?

На лице Габри отразилось такое выражение, будто она вот-вот заплачет от страха, однако, она послушалась и взяла в обе руки по свертку.

Мы отправились к выходу. Главная лестница неожиданно оказалась для нас закрыта – служанка с подоткнутой юбкой терла ее с мылом. Около лестницы, бессовестно любуясь ногами служанки, стоял Ганс и ел яблоко. Увидев нас с Габри, он повернулся на каблуках. Его ботинки шаркнули по полу, совсем как в тот раз, с единственной разницей, что в этот раз он стоял на паркете, а не на гравийной дорожке на заднем дворе.

- Уже уходите, фройляйн?

- Что это вы тут устроили? - мой голос дрогнул.

- Как видите, уборка-с. Каждый день в это время убираемся, разве вы не помните?

Мне было нечем возразить.

- Тут вы не пройдете: скользко, - продолжал Ганс, - Через гостиную лучше всего.

- Я прекрасно помню, как устроен дом!

От страха руки взмокли и начали дрожать. Свертки заскользили, так и норовя упасть на пол. Ганс нагло усмехнулся.

- Что же это вы сами ношу схватили? Давайте я донесу.

- Нет, я сама! Габри, идем!

Паника хлестнула меня по спине ледяной плетью, и я побежала, уже не отдавая себе отчета. Западня! Точно западня…

- Куда же вы, фройляйн! - он шел за нами.

Сердце трепыхалось в груди словно воробей в зубах у кошки. Я знала, что нам ни за что не выбраться, но страх гнал вперед до тех пор, пока, за спиной не щелкнул замок. Со всего разбегу я врезалась во вторые двери сквозной комнаты, больно ударилась плечом и упала. Свертки с вещами разлетелись в разные стороны. Эти двери заблаговременно были заперты. Я не дала себе ни минуты, чтобы опомниться и бросилась назад, стала колотить в дверь.

- Ганс, немедленно открой! Ты не имеешь никакого права удерживать меня!

- Простите, фройляйн, таков приказ хозяина, - ответил голос из-за двери.

- Пожалуйста, Ганс! - вторила мне Габри. На ее глаза навернулись бессильные слезы, - Пожалуйста…

Я не могла смотреть, как она плачет, и стала колотить в дверь, что есть силы.

- Ганс, сукин ты сын! Открой дверь по-хорошему! Я все равно скоро выйду отсюда и перегрызу тебе глотку!

За дверью послышался наглый смешок.

- Какие нехорошие слова, фройляйн! Скоро вернется ваш батюшка и я все ему расскажу о вашем недостойном поведении!

Неторопливые шаги. Ганс ушел. Я взвизгнула в отчаянии и в последний раз со всей силы ударила в дверь. Из глаз струились горячие слезы.

Габри села на пол рядом со мной. Ее стеклянный взгляд устремился в никуда, на ресницах застыли слезинки. Габри не плакала, слезами ничего было не исправить. Я никогда не видела, чтобы человек бледнел так сильно и быстро – просто на глазах. Мне сделалось страшно, и я коснулась ее плеча. Тогда Габри повернула голову в мою сторону и произнесла каким-то чужим, безжизненным голосом.

- Он скоро вернется. Мне не жить, фройляйн…

Глава 30 О раскрытых картах

Мы продолжали сидеть на полу. Ни мне, ни Габри не приходило в голову перебраться на диван. Какая разница, где терпеть фиаско? Я вдоволь наплакалась и бессильно опустила голову на плечо Габри. Равнодушный разум перебирал возможные исходы нашего положения. Одно я понимала точно – сегодня, может быть, последний день, когда мы с Габри сидим рядом, и холодный пол сразу становился вполне удобным местом.

Напротив нас была вторая дверь – та самая, в которую я врезалась, когда бежала. Я тупо смотрела на нее, когда расслышала шаги вдалеке: тяжелые, неторопливые, шаги, которые я ни с чем бы не спутала. Не сговариваясь, мы с Габри вскочили и переглянулись в немом прощании.

Никогда не думала, что ключ в замке способен проворачиваться с таким грохотом. Этот звук был оглушительным. Дверь открылась и закрылась снова за спиной вошедшего. Он улыбался – даже как-то снисходительно – сложил руки перед собой в замок и слегка наклонил голову. Он не просто смотрел, он любовался моим страхом, будто питаясь им. На Габри он даже не глядел, словно она была элементом мебели.

- Такие моменты заставляют меня задуматься, в самом ли деле ты моя дочь. Мне самому это не по душе, но как еще объяснить твою непостижимую глупость? Даже не глупость – откровенную тупость. Не верю я, что моя дочь может быть такой дурой. И дело вовсе не в том, что Ганс услышал ваш разговор – представим, что этого не было – ты в самом деле думала, что можешь средь бела дня прийти и беспрепятственно забрать что-то мое?

Это звучало разумно. Я стыдливо опустила голову.

- Свобода - это логическая ошибка, - отец прошелся по комнате, отодвигая носком сапога мои разбросанные пожитки со своего пути, - Если человек думает, что делает что-то по своей воле, это никогда не бывает правдой. Если тебе удается сделать что-то по одному только своему желанию, значит тебе это кто-то позволил, просто ты не знаешь, кто именно. Достаточно задуматься… Хотя, как выяснилось, думать ты не умеешь.

Когда он подошел ближе, к горлу подкатился напряженный комок. Я вжалась спиной в дверь. Отец улыбнулся.

- Я уже говорил тебе однажды и повторю снова: ничего в этом доме не делается без моего дозволения.

Способность дышать вернулась ко мне только когда он отошел. Он мерил комнату шагами, молчал и думал.

- Что ты с нами сделаешь? - решилась спросить я.

- Хмм… Все никак не могу решить. Надеюсь, тебя не затруднит немного подождать?

Габри мучительно всхлипнула. Она больше не могла выдержать этой муки. Среди складок наших платьев я нащупала ее влажную руку и крепко сжала. Я не сводила глаз с отца. Ничто не вселяло такого отчаяния, как эта его расслабленность, его спокойствие, неторопливость. У меня появилась уверенность, что он может сделать с нами все, что захочет. Допустим, запереть меня в подвале, а Габри… о судьбе Габри я и подумать боялась. У меня появилось низкое, животное чувство радости, что меня ее участь в любом случае обойдет. Такое испытывает преступник на суде, когда ему присуждают каторгу, а его более злостным подельникам – повешение.

Он остановился и обернулся так резко, что мы обе вздрогнули.

- Довольно, уходи отсюда, - кивком головы он указал мне в сторону выхода.

- Я никуда не пойду без Габри! - Это звучало так глупо, было продиктовано одним отчаянием.

- Пойдешь. Убирайся.

Он схватил меня за запястье и потащил за собой.

Мертвой хваткой я вцепилась в ладонь Габри, но она совсем мне не помогала. Ее взмокшая холодная рука выскользнула из моей. Тогда я принялась упираться и вырываться от отца. Я плакала и кричала, выворачивала запястье то в одну, то в другую сторону, но толку в этом было не больше, чем в стрельбе из лука по бронепоезду. Отец довольно быстро протащил меня через гостиную, но у самого выхода дверь перед его носом распахнулась, едва не ударив по лбу.

На пороге стоял Фред.

Никогда, никогда мне не доводилось видеть его лицо таким. Голубые, словно два кусочка неба, глаза вот-вот грозили окраситься в красный, губы плотно сжаты, левая щека подрагивала. Отец до того опешил, что обмяк всем телом. Я не упустила момента, тут же вырвалась и отскочила в сторону.

Фред и генерал молчали, сцепившись взглядами. Они были примерно одного роста. Один глядел с высоты своего титула, другой - с высоты своих лет. Оба были в бешенстве.

- Ваше Высочество? - отец поклонился кивком головы, но не из почтения, а лишь подчиняясь приличиям, - Для этого дома честь принимать вас, однако же, я вас совсем не ждал. Как вы вошли?

- Через дверь, - процедил Фред сквозь зубы.

Грубый тон принца взбесил генерала едва ли не до самовоспламенения. Он больше не мог следовать приличиям, он больше не видел перед собой принца, а только наглого зарвавшегося юнца.

- Позвольте напомнить вам, Ваше Высочество, что этот дом – моя частная собственность, и входить сюда без разрешения или хотя бы предупреждения – нарушение моих прав.

Фред усмехнулся самым бессовестным образом.

- Частная собственность? Обожаю этот термин! Если на то пошло, ваше превосходительство, позвольте и мне напомнить вам, что вся эта страна – от моря до моря – моя частная собственность, а вы, коль вам угодно выражаться в данной системе категорий, никто иной как мой вассал.

Мне, как и, пожалуй, никому из ныне живущих, никогда не приходилось наблюдать, как по телу Вольфа Гольдшмидта пробегает дрожь, пускай и дрожь гнева.

- Вы еще не король!

- Верно, однако ж ваше слово против моего все равно – пустой звук. Мне кажется, или фройляйн Майя желает уйти?

- Ее никто не держит, - прошипел отец.

- Я не уйду без своей служанки! - воскликнула я.

- Слышали, генерал? Эта девушка пойдет с фройляйн Майей.

- Эта девушка принадлежит мне!

- Боюсь, это уже не так. - Из-за пазухи Фред вынул сложенный листок и развернул перед носом генерала, - В моем распоряжении имеется утвержденная земельной коллегией вольная грамота о том, что с 8 октября сего года Габриэлла Ульман является свободной крестьянкой. Теперь она принадлежит не вам, а Его Величеству королю Герхарду, как и все мы, здесь стоящие, свободные подданные Иовелийской Короны.

Отец перевел бешенные глаза с бумаги на принца. Фред поспешил спрятать вольную обратно.

- Там стоит моя подпись, но я никогда не подписывал ничего подобного! Эта бумага – фальшивка!

- Да неужели! - изумился Фред, - Скажете, что это незаконно? Запомните, ваше превосходительство: нарушая чужие права, всегда стоит быть готовым, что кто-то однажды нарушит и ваши.

- Это клевета, Ваше Высочество! За всю жизнь я ни разу не нарушил ни единого закона Иовелии!

- Может быть. Но кроме законов Иовелии, есть еще закон моральный и его вы нарушили более чем достаточное число раз.

- Как и вы!

Фред снова усмехнулся, хоть и немного горько.

- Судить меня желаете? Что ж, мы вместе посмотрим, что у вас из этого получится. - Он перевел взгляд на меня, потеряв к генералу всякий интерес, - Пойдемте, фройляйн Майя.

Я подбежала к Габри и взяла ее за руку, по пути неловко собирая с пола свертки со своими вещами. Мы с ней бросились прочь, словно освобожденные заложники.

- Думаю, вам стоит кое-что знать про вашу протеже, Ваше Высочество, - раздалось нам в спину.

Все втроем мы обернулись. Отец посмотрел на меня как человек, достающий из рукава последний козырь. Забирая Габри, я лишала его способа управлять мною, и он решился на самый отвратительный ход.

- Все это время фройляйн Майя кое-что скрывала от вас. За минувший месяц мы встречались с ней несколько раз, и она охотно делилась со мной некоторыми вашими мыслями и высказываниями. Я хотел бы поблагодарить вас за проявленную по отношению к моей дочери искренность. Мне было чрезвычайно интересно познакомиться с вашим взглядом на многие интересующие меня вопросы.

Это был последний отчаянный укус задушенной гадюки. Я почувствовала, что сейчас лишусь чувств. Я не верила своим ушам. Неужели он в самом деле сказал это? Он ведь навредил себе, вскрыл свои карты. Зачем? Для того только, чтобы уничтожить меня? Нет-нет-нет-нет-нет! Пожалуйста!..

Фред не мигая смотрел в пустоту остановившимся взглядом, его щека ритмично вздрагивала. Эти слова едва ли не сбили его с ног.

- Благодарю, ваше превосходительство. Думаю, мы с фройляйн Майей разберемся сами.

Он прошел мимо, совсем на меня не глядя. Глаза заволокло слезами. Я не видела ничего кроме спины Фреда и шла за ним, повторяя у себя в голове только одно слово: постой, постой, постой…

Я совсем не помню, как добралась до автомобиля. Фред сидел рядом с водителем, упрямо уставившись вперед. Дрожащей рукой я коснулась его плеча.

- Мой принц…

- Поговорим дома, - лаконично отозвался он.

Мне стало холодно. Я дрожала так сильно, что застучали зубы. Габри прижалась ко мне теснее, хотя от пережитого ужаса ее трясло не меньше. Как же страшно! Никогда в жизни мне не было так страшно, как теперь.