Кровавый пасьянс

Мотрина афера

Легенду расскажу я вам

О хитрости, коварстве дам

О том, как дочка Кочубея,

Смогла Мазепу охмурить.

Младую страсть изображая

Его в себя смогла влюбить.

Отсюда извлечем урок,

В афере младость не порок.

Об этом романе от Пушкина знаем,

Поэму «Полтава» перечитаем.

Червовая дама, червовый валет,

Бубновый король и печальный сюжет…

История эта – как будто мозаика,

У Гоголя есть ее след, у прозаика.

Здесь, в церкви Диканьки, был гений крещён,

Немало историй услышать мог он.

А персонажи его «Вечеров»

Лишь отзвук ушедших жестоких веков.

Наверное, в жизни была похитрей,

Солоха - ведь это Любовь Кочубей,

Призрачный рыцарь в блестящей броне,

Что ехал во сне на огромном коне,

То сам Кочубей, запорожский судья

К нему не вернулась земная ладья.

Колдун в «Страшной мести» - изменник Мазепа,

Проклятьем наказан вселенским свирепо!

Оксанка бедовая – это ж Матрена,

Лицом миловидна, фигурой ядрена.

Пропавшая грамота – что потерялась,

Доносом на гетмана первым сказалась.

А Черт-чертеняга, забавный хитрец,

Возил он Вакулу к царице в дворец.

Сей образ покровами тайными скрыт,

То ректор Заленский, иезуит!

Мы Гоголя любим, «Диканьку» читаем,

Ее персонажей мы любим и знаем. 

Книгу достаньте и снова прочтите,

Другие фигуры вы в ней разглядите!

Дела польские. 1704-05 годы

Пылал в Литве магнатов спор,

Ввергая край в войны позор.

Сапеги, древний род князей,

Литвой владеть желали всей.

Но шляхте это не по нраву,

Раздался грозный стали звон.

Взлетели сабли, кровь пролилась,

И содрогнулся Пястов трон.

Воюют гордые паны,

И нет им дела до страны.

Земля литовская горит

Под грохот пушек, стук копыт.

Войну «домашней» называют,

Друг друга рубят и стреляют.

В раздорах вся Речь Посполитая,

Славянской кровию залитая.

Магнаты Львова и мещане

Присягу Августу хранили,

Союз Лещинского и Карла

Своей гордыней разъярили.

Солдаты Карла-короля

Под Львов в начале сентября

Приходят. Чёрт ему не брат —

В атаку Карл повёл солдат!

Вперёд! Шпагу в небо взметнула рука.

На приступ идут три драгунских полка.

Ворота разбиты, засовы сломались,

Бреши пробив, шведы в город ворвались.

Карл знал, Львов купеческий город, богатый,

И взял откупных триста тысяч дукатов.

Лещинский, как друга, монарха просил,

Чтоб Карл разорять этот край не спешил.

Пока Карл шведский Львов громил,

Варшаву Август вновь отбил.

Не дав войскам разграбить град,

Карл повернул солдат назад.

Король войска взбодрил задором.

Прошли безумным маршем скорым

Полтыщи верст за девять дней,

Среди нескошенных полей!

На берег Вислы тихой, правый,

Сквозь треск разгромленных застав,

Приводит Карл войска к Варшаве,

Понтонные мосты собрав.

Не дожидаясь окружения,

Прикажет Август отступать.

Но Карл навязывал сражение,

Саксонцев смог в пути догнать.

Сошлись у городка Поница,

Там, где Силезии граница.

Был бой. Саксонцы были биты,

А Август ускакал со свитой.

И снова взвился трекрунур

Над покоренною Варшавой.

Среди поверженных фигур

Карл упивался грозной славой.

Гетман Мазепа

Не редко случалось той старой порой,

Что рядом с героем был антигерой.

Одним из таких - был гетман Мазепа.

Предательства символ фамилия эта.

Со шляхтой воюет Хмельницкий Богдан,

При нем был соратник, что звался Степан,

Мазепе Ивану был он отцом,

В добавок, еще и большим хитрецом.

Богдана Хмельницкого предок предал,

К врагам, польским панам, перебежал.

За то королем польским был награжден,

В Чернигов, подчашечным ставлен был он.

Если б тот город король посетил,

Он чашу вина королю подносил.

Лет много он польской короне служил,

Хоть православным шляхтичем был.

Как шляхтич, Иван приобрел воспитание,

Получит он в Киеве образование.

Учился в коллегии он Могилянской,

Язык изучал церковнославянский,

Латинский, риторику и богословие,

Шляхетскому как подобает сословию.

Но старые связи деда с отцом,

Связали его с королевским дворцом.

Так оказался Мазепа Иван,

Среди покоевых польских дворян.

Варшавский коллегиум дал подготовку,

Он даже в Европе прошел стажировку.

Иезуитам дань можно отдать,

Умели монахи людей обучать.

Жизнь при дворе оказалась сложна,

Паны молодые, напившись вина.

Глумились над юным Иваном без меры,

Что он православной греческой веры.

Из ножен блестящий клинок извлечен,

Так шляхтич горячий был оскорблен.

Король за проступок мог бы казнить,

Но лишь от двора поспешил отстранить.

Но, некто Фальбовский, польский магнат,

Домашним учителем взять его рад.

Красивой женою граф может гордиться,

Был старше супруги старик лет на тридцать.

Сплетням, доносам не верил тот граф,

Но все-таки граф оказался не прав.

Юноша рядом, когда проходил,

Томные взгляды графини ловил.

Заметил, как пани графиня скучала,

Да скоро служанка ему передала,

Что есть в старой башне уютный чуланчик,

В котором поставлен широкий диванчик.

Хозяин поместья, когда юным был,

Местных красоток туда приводил.

Пусть юный учитель лишь солнце зайдет,

Туда на свиданье с графиней придет.

Не вовремя там старый граф появился,

И превеликий скандал разразился.

За то, что чужую жену соблазнил,

Мазепа холопами крепко бит был.

Когда слуги графа Мазепу поймали,

На спину кобылы его привязали,

И отпустили кобылу в бега,

Мазепу, при этом, раздев до нага.

Не знает никто, сколь они проскакали,

И реки какие переплывали.

Быть может и Байрон в поэме приврал,

Что пана Мазепу чуть волк не сожрал.

Однако, не вызывает сомнения,

Что выжил виновник того приключения.

Очнулся он, в чистой постели лежит,

Красивая девушка рядом стоит.

Историю эту Вольтер откопал,

А Байрон поэму потом написал.

А там и художники тему развили,

Сюжет на полотнах изобразили.

Но в подтверждение этих легенд,

Не могут в архивах сыскать документ.

Вернулся домой, весь изодран, побит,

Путь в польскую шляхту Мазепе закрыт.

Иван не желая попасться врагам,

К правобережным примкнул казакам.

Где в Черное море впадает Днiпро,

Хозяйничал там Дорошенко Петро,

Не покорившийся он польскому пану,

Стал он союзником крымскому хану.

С казацкой верхушкой Мазепа сдружился,

На есаула дочке женился.

Писарем в войске он стал генеральным,

Всегда есть везение людям нахальным.

Поручено было Мазепе Ивану

Везти запорожцев в плен к крымскому хану.

Был пойман Мазепа и в Сечь отвезен,

За это, казаками мог быть казнен.

Ученостью всех шляхтич тот удивляет,

За то круг казачий его уважаем.

Так вверх по ступенькам Мазепа шагнул,

Стал генеральный в войсках есаул.

Только почувствовал власти шатание,

Передал Дорошенко, без колебания.

Затем к Самойловичу в стан перебрался,

При нем до старшинского чина поднялся.

Он с каждым начальствующим так поступал,

Которым он льстил, перед кем трепетал.

На крымского хана в военный поход,

Василий Голицын стрельцов поведет.

Командует князь и вельможа полками,

А с ним Самойлович идет с казаками.

Когда же от Крыма войска отступали

Татары траву во степи поджигали.

Степь запылала Дикого поля,

Крестились стрельцы: «Знать на то божья воля».

Вину на кого-нибудь надо свалить,

Чтоб пред царевной себя обелить.

Вовремя гетман Мазепа принес,

На Самойловича лживый донос.

В нем запорожцев его обвинял,

Что, будто казаки устроили пал.

В Москве Самойловича с гетманства сняли,

В Сибирскую ссылку, с семейством сослали.

В провале похода он был обвинен,

А сын его даже за это казнен.

Путь к гетманству был для Мазепы открыт.

В этом ему помогал фаворит.

Взятку Мазепа Голицыну дал,

За то, что в избранье его поддержал.

Но свержена Софья и сослан Голицын,

Царь Петр теперь на Москве, во столице.

Мазепа тогда на Москве пребывал,

Донос на Голицына-князя подал.

В нем покровителя он обвиняет,

Как взятки у гетмана князь вымогает.

Подробно он в грамоте той расписал,

Сколько Голицыну денег отдал.

В тот год, как случилось Софьи свержение

Царя молодого, расположение

Гетман Мазепа завоевал,

Царь Петр всецело ему доверял.

В польских, турецких делах помогает,

Царь безгранично ему доверяет.

Даже шептались тогда при дворе,

Что регентом стал он при юном Петре.

Желая России путь к морю открыть,

Царь Петр Азов приказал захватить.

Бок о бок с солдатами царских полков,

Сражались отряды его казаков.

Гетман Мазепа – любимец Петра,

Ко праздникам всем от царева двора

Он получает меха соболей,

Бочки вина, осетров, стерлядей.

Поместьями жаловал царь и деньгами,

Дарил драгоценности, утварь и ткани.

За службу особой наградой почтил,

Орден Святого Андрея вручил.

В богатстве и неге Мазепа живет,

На серебре есть и на золоте пьет.

Панщиной местных крестьян изнуряет

У шляхтичей земли и скот отбирает.

Так стал в Малороссии самым богатым

Сто тысяч холопов в мазаных хатах,

Пашут и засевают поля.

Все это пана Мазепы земля.

Он взятки московским вельможам платил,

Но тут же об этом царю доносил.

Своим благодетелям он изменял,

О том Николай Костомаров писал.

Слуг верных желал пред Петром замарать,

Доверие царское завоевать.

Сам гетман Мазепа изрядно боялся,

Что Меншиков на булаву покушался.

Гетман в тени доверия

Под сенью царского орла,

Мазепа правил краем властно.

Награды царские имел,

Но замысел имел опасный.

Не только серебро и злато,

Дворец в Батурине богатый,

Холопы, земли и селения,

Все есть у гетмана в владении.

Свои у гетмана полки,

Есть сердюки и казаки.

Крепя немалые владения

Возводит церкви и строения.

Мазепа мудростью в политике звучал,

Его царь Пётр доверием венчал.

Наставник в деле и казачий вождь,

На гетмана пролился славы дождь.

На южных рубежах с султаном вёл войну,

Жестоко усмирял восставшую страну.

Плечом к плечу шёл за Петром к победам

Полки отправил на войну со шведом,

Печаль великую столетье принесет,

Смерть Обидовского надежды оборвет.

Иван, сестры сын, и преемник, и герой,

Оставит гетмана с обугленной душой.

В семьсот втором году померк семейный свет,

Жены любимой рядом больше нет.

На крест кладбищенский бросая скорбный взгляд,

Тоской глубокой старый гетман был объят.

Сомненья стали гетмана глодать:

Кого себе преемником избрать?

Огонь династии в пустом дому угас

И для измены новой пробил час.

Раз нет наследных сил в кругу родном,

Он ищет связь со шведским королём.

В великой тайне, чувствуя финал,

К себе в Батурин он посредника призвал.

Гремит война, поёт ночная вьюга,

Войска идут атакой друг на друга.

Кому служить? Кому доверить честь?

Когда вокруг — измена, страх и лесть…

Меж двух царей, средь копий и знамён,

Вертелся гетман в колесе былых времён.

Был гетман днём — слугой царя у трона,

А ночью манит шведская корона.

В одной руке — перед Петром присяга,

В другой — ко шведам тайная бумага.

В Батуринском замке свечи горят,

К монархам с поклоном гонцы поспешат.

Кому же казацкий достанется край?

Ты сторону выбери, не прогадай...

История многие тайны хранит,

В тёмных покоях чертогов Мазепы,

Тенью сидел за спиной иезуит,

Интриги сплетая в глухие тенеты.

Память об этом не канула в лету.

Вспомним Заленского мы по секрету:

Он ректором колледжа в Виннице был,

Письма Мазепы врагам развозил.

К Карлу, к Лещинскому мчал он с посланием,

Гетману герцогство выбить старанием.

Стал между ними надёжным гонцом, —

Писал Николай Костомаров о том.

Изображая государю верность,

Свой час шельмец Мазепа выжидал.

Храня в речах смирение, примерность,

Он сюзерена шведам предавал.

Иезуиты

Иезуиты лукавы, хитры,

Искусны пройдохи в интригах игры.

Повсюду суют свои лапы,

Именем римского папы.

Когда в русском царстве смута была,

Иезуиты вершили дела.

Царь Михаил, как державу принял,

Лукавых слуг Рима из царства изгнал.

Но позже, позвал их Василий Голицын,

С тех пор они прочно засели в столице.

Бывало тогда, в знатном доме сидит,

Учитель домашний - иезуит.

Коллегии, школы они открывали,

Бесплатно наукам детей обучали.

И просвещением, образованием,

Себе обеспечили в мире влияние.

Юношей грамоте крепко учили,

В ученье хитры и расчётливы были.

Учили, как слово в раздор превратить,

Как мысль чужую уметь подменить.

Их логику, хитрость и тонкий расчёт

На вооруженье Мазепа возьмет.

Анна Дольская

Об этом игроки молчат упрямо,

Когда в колоде карт сдана она —

Интриги вечной пиковая дама,

Княгиня Анна, хитрая вдова.

Гранд-дама Анна вхожа в высший свет,

Она плела интриги много лет.

Мазепе в куклах письма посылала,

В Московию вторженья шведов ждала.

Вдова магната, гордости полна,

Из рода Ходоровских, знатна и сильна.

Пред ней склонялись судьи и паны

Раздорами истерзанной страны.

Два раза овдовев, в лучах гордыни,

Она осталась госпожой Волыни.

Княгиню ценят за блестящий ум,

В салон входила — поднимался шум!

Король Лещинский — близкий ей племянник,

Мазепа рядом — лишь покорный странник.

Иезуитов сеть, интриги Ватикана —

Не вырваться из этого капкана!

В её салоне свечи пахнут воском,

Витает дух интриги и парфюма.

Сюда приходят за тончайшим лоском,

Уходят — под покровом долга, шума.

Здесь тихо шепчут о наследствах и престолах,

По слухам, мерят силу королей.

Княгиня видит суть в чужих глаголах,

В накале политических страстей.

«Пусть Карл придёт, Лещинский управляет,

Лишь бы Волынь осталась под рукой.

Пусть целый мир в огне войны сгорает —

Мой герб на камне высечен судьбой!»

Чтобы скрепить союз умом и властью,

Мазепа тайно шлёт гонцов с кольцом.

Женитьба на княгине станет снастью,

А гетман станет титула ловцом.

Мазепа знал: у этой знатной дамы,

Стоит магнатов сила за спиной.

В ее кругах союз считали сделкой,

Что даст опору на земле чужой.

Шептались в свете: «Старый гетман грезит,

Мечтает Анну под венец вести.

Чтоб тем союзом, брачным сочетанием,

Себя к короне мог он провести".

Не о любви гадал суровый гетман,

Ведь для него тот брак — лишь инструмент.

Союз с княгиней, знатный и заветный,

Всю жизнь его мог изменить в момент.

Мечтал он: Карл иль польский суверен

Даруют титул герцога ему.

Черниговский и Северский домен

Вручив навек Мазепе одному.

Он знал: в её кругах альянс

Считали сделкой, выгодной для всех.

Ей — сабли преданных полков казачьих,

Ему — чтоб от магнатов не было помех.

Пришел к ней гетман, сдержанный и гордый,

Он понимает, здесь он только гость.

И каждый взгляд княгини, хлёсткий, твердый,

Будил в Мазепе раздраженье, злость.

Львов под Трекрунуром

Над Львовом башен гордый строй.

В лучах зари мерцают шпили.

Стоит град над Полтвою-рекой,

Чьи воды башни, стены отразили.

Костёлы смотрят в небо величаво

Барокко вьется ввысь лепниною витой.

Драгуны шведского монарха молодого

У града древнего нарушили покой.

Осенние тучи над городом скрыли

Высокие башни да острые шпили.

Гетман Мазепа, в карете тяжелой

В окошко глядел, взгляд его невесёлый.

В городе шведский стоял гарнизон,

Сам город разграблен и разорен.

Шведы стояли возле кареты,

Гремели мушкеты, блестят багинеты.

Синего цвета мундиры мелькают.

Ворота открыты, его пропускают,

Княгини Дольской дом приметный —

Здесь состоится сход секретный.

Кареты, брички к вратам подъезжают,

Лакеи в ливреях, пришедших встречают.

Графиня в платье дорогом

Гостей встречает пред столом.

Она гостей вельможных ждёт,

На ужин званый их зовёт.

Во дворце Анны Дольской

Покрылись златом дерева,

Стояла осень поздняя,

Горели в очаге дрова,

И ночь спускалась звёздная.

Висят портреты на стенах,

Искрясь, трещали свечи.

Огнём играя в зеркалах,

Они украсят вечер.

Здесь гости знатные сидят,

Пред ними блюда, кубки...

Они на гетмана глядят,

Презрительно сжав губки.

За круглым, полным яств, столом,

По праву руку Дольской,

Сидел, надувшись, важный пан, —

То был сенатор польский.

По руку левую ее —

С лицом холодным, серым,

Сидел от шведов визитёр —

Взяла б его холера!

Напротив, восседал толстяк,

Одетый строго в ризу.

Он жадно смотрит на еду,

Склоняясь телом книзу.

Видать, проголодался он,

И втихаря зевает,

По лику видно, что монах

Постов не соблюдает.

Монаха звали Доминик,

Он в замке неспроста возник.

Он именем Римского папы

Повсюду сует свои лапы.

С ним рядом, соблюдая чин,

Сидел суровый господин —

На нем сутана, в цвет смолы,

Как ночь, черны её полы.

Чуть дальше, словно тень из тьмы,

Одетый в выцветший камзол,

С отделкой серой бахромы

Облокотившийся на стол

Сидел школяр, совсем младой,

Что принят Дольской на постой.

Вошёл Мазепа — грозный пан,

Одетый в шёлковый жупан.

И разговор за чашей винной

Начался без молитвы длинной.

Тост прозвучал: «За короля!»,

Второй — «За шляхты вольность!»

И «За хозяйский щедрый дом!»

«За воинскую доблесть!»

Калики

Трещали коники в траве,

Стрижи летали низко

Шумел листвой дубовый бор,

На солнце грелась киска.

Был жаркий полдень на дворе,

И многих сон морил.

В подворье Кочубеевом

Июльский зной царил.

За крепостной, крутой стеной,

Где веял дух покоя,

В тени дерев семья его

Скрывается от зноя.

Любовь, почтенная жена,

С руки кормила птичку.

А Ганна, старшая сестра,

Баюкала сестричку.

Раздался стук, привратник полусонный,

Засов массивный на воротах отварил,

В судейский двор, июлем опаленный.

Трех нищих на подворье пропустил.

Три странника, калики перехожие,

Стоят босы, лохмотьями шурша.

От худобы на мертвецов похожие,

Как в теле жить могла еще душа.

Все трое босы, в рубищах, в пыли,

Одеты в рвань, да в жалкие обноски.

Немало верст дорогами прошли,

Пока не стукнули клюками в двери доски.

Просили пить. Впустили их в подворье,

Воды студеной вынесли ведро.

У степь прошедших, долы и предгорья,

Горит огнем иссохшее нутро.

Шагнули к люльке. В кружеве пелёнок

Лежала кроха, спала безмятежно.

Как ангел чистый, почивал ребёнок,

Знак тайный обнажив на коже нежной.

«Венец царей! — шепнул старик со шрамом, —

Судьба нелегкая ребенку суждена.

Повязанная кровью и обманом,

Греховной страстью в бездну влечена.

Вскричала мать, испуг свой не скрывая,

Ручная птица улетела ввысь.

Сестра у люльки замерла старшая,

И губы в тайном страхе затряслись.

Каликам дали хлеба на подворье

И милостыню щедрою рукой,

Чтоб заглушить нахлынувшее горе

И откупиться от беды лихой.

«Ступайте с богом!» — пригрозили строго,

И за каликами закрылись вмиг врата...

Но в небесах, чертя свою дорогу,

Уже кружат вороны у креста.

Ярмарка

Гудит Полтава, ярмарка кипела,

Гремела златом, звякал медный грош.

Матрена выросла, она цвела и пела,

Красива, статна — глаз не оторвёшь!

В толпе веселой звякнули мониста,

Цыганка старая явилась из тени.

На ручку девичью она взглянула быстро,

И прошептала: «Боже, сохрани...»

Валет Червей постель твою согреет,

Супругом может стать Король Бубён.

Ты, берегись, лисица черно-бурая!

Из камней острых будет путь сложён!

В толпе исчезла старая гадалка,

Стуча клюкой, в ряды она ушла.

Матрёне стало вдруг себя так жалко,

Но тень пророчества ей на душу легла.

Свадьба сестры Ганны

Прошли года, сестрички подрастали.

Сваты с поклонами явились на порог.

Полковник нежинский и гетманский племянник

Готов вести невесту в свой чертог.

Батурин ликовал и медь звучала,

Когда жених вел Ганну под венец.

Толпа деньгами пару осыпала,

Не ведая, какой грядёт конец.

Префект и иеромонах Стефан Яворский

Семью младую перед богом обвенчал.

А старый лис батуринский Мазепа,

Среди гостей Матрену отмечал.

Гуляла свадьба, поднимались кубки,

Честные гости поднесли дары.

Стучали каблуки, шуршали юбки,

Плясала шляхта танцы той поры.

Играют чинный полонез,

Танцуют пары шагом плавным.

Старик Мазепа духом вспрял,

Став в первом танце самом главным.

Но ломит такт скрипичный вскрик,

Сменила полонез мазурка.

Летела Мотря мотыльком,

Шитьем златым мелькала куртка.

Пред ними шляхта бьёт поклон,

Дивится гетманскому шагу.

Матрену вел король на трон,

Являя гонор и отвагу.

Застыли камнем кум с кумой,

Всплыл в памяти июльский зной

Когда калики над младенцем

Ей прочили венец иной.

Шептал старик, отмечен шрамом:

Девице царствовать дано,

Но непреклонною судьбою

Уж было всё предрешено.

Связал священный узел брака

Два рода знатных меж собой,

Не зная, что в потемках мрака

Меж ними приключиться бой.

Лилось вино, гуляла свадьба,

Шумел в веселии чертог.

Но много тяжких испытаний

Готовил всем зловещий рок.

Умысел

В садах Диканьки, где прохлада и покой,

Росли сестренки под заботливой рукой.

Казны на знанья не жалел отец родной,

Но обернулось все бедой лихой...

Упала тень на просвещенный сей приют:

В господском доме появился тайный плут.

Мазепы умыслом пригрет в семье учитель —

Ян Казимир, премудрости ценитель.

Был под камзолом неприметным скрыт

Обманщик, льстец, подлец иезуит.

Он юной Мотре каждый вечер напевал,

Каким бы ярким был визит ее на бал.

«Зачем Диканька, где лишь глушь да скука дней?

Париж, Варшава, Вена ждут вас, верьте мне!

Богатством рода вы пробьете вверх дорогу

И на широкую жить будите там ногу!»

Мечта зажглась: подняться Мотре в высший свет,

Где на балах звучит мазурка, менуэт.

Чтоб стать невестой принца, королевой,

Преграда есть — нет титула у девы.

Мазепа-крестный сам мечтает о короне,

О мелком герцогстве и хоть каком-то троне.

Готов он Гетманщину сдать под трон чужой,

Став крулю польскому вассалом и слугой.

Использует Матрёна тот порыв,

Любовный факел в старом сердце растопив.

В девичьем сердце алчный пыл горел.

И план созрел, коварен, дерзок, смел.

«В дворец батуринский я гетманшей войду!

Шептала Мотря, глядя в темноту…

Рожу наследника! С ума сойдёт старик,

Поймав у люльки долгожданный крик!»

Пообещав ему наследника на трон,

Мной будет старый гетман ослеплен!

А после, пышный траур, крест могильный,

И в руки Мотри перейдет весь край обильный.

И прихватив наследство, как улов,

Она сбежит от Воркслы берегов.

Таков был тайный девушки обет.

Ведь титул герцогский манил ее как свет…

Учитель Ян, иезуит и плут,

С улыбкой хитрою одобрил пересуд.

Сказал: «Капкан любви захлопнет рок,

Падет старик в мольбе у ваших ног!

Письмо гетману

Была зима, стояла ночь,

Горел на небе месяц,

Матрёна, Кочубея дочь,

Гнала догадки, страхи прочь.

Свет серебристый освещал

Двоих в глуби светелки,

А за окном, в бору сыром,

От глада выли волки.

Ян Казимир ей говорит:

«Заметь, как гетман наш глядит!

В глазах его горит пожар,

То похоти и страсти жар!»

Под треск лучины скрипнуло перо,

Писала Мотря первое письмо.

Вливая в буквы страсть и непокой,

Водил Ян Казимир её рукой.

«Мой крёстный кум, Батурина владыка,

Душа моя от скверны дней горит!

Семья готовит мне союз безликий,

И сердце девичье в тоске большой скорбит.

Меня хотят насильно обвенчать,

Лишив свободы, выдать за чужого.

Лишь ты один способен заступиться,

Спаси от брака, от союза злого!

Я жду тебя, ослеплена тоской,

Твои усы мне снятся и седины.

Возьми меня под свой покров женой,

Чтоб разделили власти мы вершины!»

Письму конец, задули фитилёк.

Засохли на пергаменте чернила.

В суму дорожную заветный свиток лег,

А за оконцем злая вьюга выла.

Отрепетированный отказ женихам

А на рассвете, кваса ковш испив,

Ян Казимир готовил ультиматум.

Девице он все роли разложил,

Как плюнуть в рожи женихам-магнатам!

Придёт поляк — надменный, знатный шляхтич,

Маня Варшавой, шпорами звеня.

Ему ответишь: «Пан ясновельможный,

Ты слишком нищ и мелок для меня!»

Придёт москаль — российский гордый князь,

Собольей шубою старинною искрясь.

Ему откажешь, бровь подняв сурово:

«У вас в Москве — опричнина и грязь,

Бояре злые, старые порядки,

Я не пойду в холопки без оглядки!»

А будет коль жених из казаков,

Что вырос здесь, средь хуторских дворов,

Скажи отцу: «Он глуп, необразован,

И не хочу я с ним пасти коров!

Я рождена для европейских тронов,

А не для древних, хуторских поклонов!»

Невеста

Матрёна умна, как лисица хитра.

Сидит у окна, наряжаясь с утра.

Именье отца захолустьем считает,

О жизни веселой в Париже мечтает.

Чертог пусть богат, но ей скучно в имении

Парить на балах бы, в Варшаве да в Вене

Французские книги Матрёна читает.

Портреты принцесс, королев, собирает.

Читает, как дамы живут без заботы:

Пирушки, приемы, балы и охоты.

Дворцовая роскошь, картины и парки,

От ухажёров бриллианты в подарки.

Карету с гербом тянут белые кони.

И паж молодой, что склонился в поклоне.

Мечтает уехать она за границу,

Франции видеть желает столицу,

А следуя в город Париж, по пути,

Можно в Варшаву и в Вену зайти.

Считает, собою она не дурна

И сына монарха достойна она.

О принце заморском Матрёна вздыхает

Дофина себе в женихи подбирает.

О балах и приемах мечтает она,

В нарядной светлице она не одна:

За дверью, под видом учителя, скрыт

Любовник её — молодой иезуит.

Он в сизом кафтане, в глазах его — яд,

Он Одиссея хитрей во сто крат.

Он шепчет латынь, подбираясь к плечу:

«Я в Вену тебя, моя Мотря, умчу!

Нам нужен расклад, чтобы вырваться в свет,

Нам скажут об этом король и валет».

Первый пасьянс

Щебечут птицы за окном,

Весной цветет природа.

Валеты, Дамы, Короли...

На стол легла колода.

Ян Казимир ее обнял:

«Мешай, моя лисичка!»

И карта первая на стол

Вспорхнула словно птичка.

Блеснул ее французский лак.

Все в голове смешалось:

Кто суженый? А кто же враг?

Матрена испугалась…

Пять карт крестом легли на стол,

Плетя немой узор.

Судьбу готовы предсказать,

Пленив девичий взор!

Налево падает она —

Червовая девица.

В глазах — парижская весна,

А в помыслах — тигрица.

Направо — матушка её,

Бубновая царица,

Парчой шуршала, как змея,

И запереть грозится.

Над ними сверху, грозен, хмур,

Встал тату, Треф Валет.

Судьей казачьим войсковым

Был много-много лет.

Он войском занят и казной,

Обманут скоро будет мной!

Вот карта новая легла

В крестово основание

И у Матрены Кочубей

Вдруг заперло дыхание:

Открылся он,

Валет червей, её Ян Казимир,

Кто украшал ученостью

Простой Диканьки мир.

Они зажали Мотрю в крест!

Куда бежать из клетки?

Тут двери слышится щелчок,

Как выстрел близкий меткий.

Дрожали пальцы... И в самый центр,

Как роковой итог,

Уложен был Король Бубен,

Сокровищ царь и бог.

В той карте крестного отца

Матрена увидала

И матери недобрый взгляд

Вдруг на себе поймала.

Женихи

Пять карт крестом легли на стол,

Сплелись в немой узор.

Ян рот открыл, но шум в сенях

Прервал их разговор.

Надсадно заскрипела дверь,

Открыта сильной дланью.

Иезуит скользнул за шкаф,

Испуганною ланью.

Влетела матушка Любовь,

Дружина Кочубея,

Чтобы согнуть родную дочь,

Слов бранных не жалея.

Упал ее недобрый взгляд

На мятую кровать:

«Опять ты медлишь, егоза?!

Пора гостей встречать!

Вдевай-ка жемчуг в волоса,

Гони из мыслей бред.

Настал твоим смотринам час,

Явись гостям на свет!»

Дивчина карты со стола

Смахнула рукавом.

Улыбку хитрую сплела,

Подумав о другом.

Матрена гордо подняла

Глаза, чернее ночи:

«Не вам судить мои дела,

И застить мои очи!»

Вскипела матушка ее,

Лицо налилось кровью:

«Да как ты смеешь, дочь моя,

Заигрывать с любовью?!

Марш на крыльцо! Ждут женихи,

Отец ломает шапку,

Тебя в Чернигов увезут,

Сграбастают в охапку!»

Матрёна вышла... Но пята

Атласного штиблета

Втоптала в коврик на полу,

Три карточных валета.

Сватовство

Дом Кочубея ждал гостей,

Его "Велика зала",

Залита пламенем свечей,

Трех женихов встречала.

Дымились свечи на столе,

Горит в углу лампада.

Вошли три гостя-жениха,

С поклонами, как надо.

Отец-судья выходит в круг,

Ступает важно, чинно.

Представить дочери спешит

Их знатный род старинный:

Отец к красавцу подошел,

Что был всех выше ростом.

И гостя принявши поклон,

Сказал: пан Станислав Фальбовский.

Вот капитан Василий Львов,

Он князь, внук воеводы.

Ходили с дедом мы его

В азовские походы.

А это наш, Семен-казак,

Что был в плечах всех шире.

Сынок полковника, бурсак,

Учился он Псалтыри.

Визит гетмана

Едва Василий скрылся за холмом,

Отбыв до государевых полков,

Отвергнутые двое женихов

В корчме позор свой залили вином.

Но вздрогнула Диканька! Сквозь туман,

Вдоль крепостного выжженного рва,

Пожаловал вельможный пан гетман,

Каретой сотрясая дерева!

На середину, смяв навоз и глину,

Шесть статных коней вынесли берлину.

Грохочет обод, кованый, тяжелый.

Мазепа прибыл! Будет пир веселый!

Супруги Кочубеи ошарашены,

В глазах обоих — паника и шок.

Смотрины Мотри были напрочь смазаны,

Как гетман прибыл прямо на порог!

Забыв про дерзость, про позор, конфуз

В конюшню отнесли тот злой гарбуз,

Родители бегут уже к крыльцу,

Готовя встречу крестному отцу.

В «Великой зале» стол уже накрыт,

Дымился окорок, фазан, закусок ряд...

Настоек горьких и заморских сладких вин

Стекла богемского кувшинчики стоят.

И крестница испуг не показала,

Смахнув с лица ехидную улыбку

Она навстречу крёстному бежала,

Девичьем станом извиваясь гибко.

Слеза блестит в ее лукавых глазках

Она припала к гетманской руке:

«Мой крёстный! Свет в моих очах угас бы...»

И старый лис запутался в силке.

Старик растроган, обнимает деву,

Усы седые он прижал к её плечу.

И поддался Бубновый царь напеву,

«Я твой побег из клетки оплачу!»

Три дня, три ночи гость ясновельможный

Проводит в Кочубеевом дому.

Случилось то, что было невозможно,

Мазепа, старый лис, в делах греховных,

Забыв про честь, про долг, про Божий страх,

Как тьма и тишь судейский дом сокрыла,

Матрену обольстил в ночных часах.

Седой развратник в блуде искушённый,

Он предал дружбу и святую кровь.

И пала ночь на замок потрясённый,

В грех превращая девичью любовь.

Беглянка

Три дня и три ночи жил в доме гость знатный,

Пора собираться ему в путь обратный.

Молитву святую прочтя на дорогу,

Свечку зажгла Кочубеиха богу.

Бунчук развернули, и копья подняв,

Гарцуют уже сердюки на конях.

С богом! Рванула шестёрка гнедая,

Дорожную пыль за собой поднимая.

Втроём Кочубеи гостей проводили,

Ушли отдыхать, да про Мотрю забыли.

Под вечер, уж месяц на небе ковшом,

Подъехала бричка к вратам прямиком.

Сидел на облучке слуга Демьян,

И был, для храбрости, он пьян.

Собрала Мотре вещи баба Василиха,

Сказала девушке, чтоб спускалась тихо.

Заметив, что у врат нет караула,

Матрена в сумрак тайной двери прошмыгнула.

Бричка с беглянкой исчезла в ночи,

Лишь ухали в роще дубовой сычи.

Под утро в дому разразился скандал:

Из дому крестницу крёстный украл!

Гневен, рассержен отец Кочубей,

Всыпать грозится прислуге плетей.

Слуги весь дом и весь двор обыскали,

На поиск в ближайший лесок поскакали.

Но розыски тщетны, простыл её след,

Ищут три дня, а девчушки всё нет.

Вошла Кочубеиха в Мотрин придел,

Где дочкин ларец одиноко блестел.

Тайных грехов созерцая прорыв,

Мать обомлела, его приоткрыв.

Лежали записочки эти рядком —

Двенадцать посланий с мазепиным злом!

И тайна безумная вмиг обнажилась:

Какое бесстыдство в светлице творилось!

Мамашу под вечер хватить мог удар,

В душе запылал оскорбления пожар.

Смотря на записки озлобленным взглядом,

Она исходила змеиным злым ядом.

Волчицей жена — Кочубеиха выла:

«Будь проклят навек ты, козёл похотливый!

Старый разбойник, растлитель седой!

Забыл ты про совесть и долг кумовской!»

Сжав кулаки, Кочубей прочитал,

Что крестнице крёстный отец написал.

«Эй, слуги, скорее седлайте коней,

В Батурин поедем за дочкой моей!»

Сердюк и пропавшая грамота

Отвергнутые двое женихов

В корчме обиду залили вином.

Семен-казак и Станислав-магнат

Курили трубки сидя под окном.

Сошлись валеты в грязной полутьме,

В корчме глухой, у самого обрыва.

Обида жгла, рождая план в уме,

В бутыли пусто, а в душе тоскливо.

«Она же курва! Ведьма! Смерти дочь! —

Кричали двое, чарками звеня. —

Мы ей устроим свадебную ночь,

Где вместо ласк — объятия огня!»

И заказав еще бутыль вина,

Смеялись, пили и курили трубки,

А после, как в главу ударил хмель,

К кабацким девкам стали лезть под юбки.

А за соседним, за резным столом,

Гулял сердюк — Мазепы соглядатай.

Он пил как чёрт, бросаясь серебром,

Хвалясь пред всеми, саблею богатой.

А за полночь, свалив дубовый стул.

Он лег на лавку, захрапел, уснул.

В корчме под утро не было гонца,

Лишь штоф с пролитой лужицей винца.

Настало утро, пан Фальбовский,

Воды студеной ковш хотел испить.

Увидел свиток мятый под скамейкой

И тихо взял, жильцов чтоб не будить.

Был свернут трубкой роковой пергамент,

Атласной лентой красной перевит.

Латынью чёрной выведен регламент

Печать растоптана и крошками лежит.

На сургуче был гетмана венец,

Письмо в Варшаву тайно вёз гонец.

Покрыла бледность шляхтича лицо.

Он буквы ровные внимательно читал.

Строкою каждой об измене говорил,

Печатью гетманской измену подтверждал.

«О Матка-Боска! Тут же смертный приговор!

Башке Мазепы плаха уж готова!»

Узнает царь, отправит под топор,

Изрекши в гневе царственное слово.

Семён проснулся, подошёл к нему,

Спросонья свои плечи разминая: —

«Латынью писано? Я тот секрет пойму! —

Читать латынь горазд и я, в суть вникая!»

Семен за лоб схватился: «Вот те на,

Зовет Мазепа на Украйну шведа,

Изменой чёрною присяга сожжена

Царю Петру... Но он не скроет следа!»

Три дня, три ночи был хмельной кураж,

Рекой широкою лились вино, горилка.

В словах о мщении они входили в раж,

И вот итог - разбитая бутылка.

Под утро прохрипел кривой петух,

Очнулись женихи на сеновале.

Их сонный бред и перегарный дух

Слова Ян Казимира разорвали:

«К себе судья зовет вас, Кочубей,

Ведь дочь его, Матрену в ночь украли!»

Продрав хмельные красные глаза

И по ковшу испив воды студеной.

В дом Кочубея побрели с утра,

Про план не ведая, лисицей сотворенный.

Обидой и пьяным угаром полны,

Хмельные из корчмы вернулись паны.

Были готовы со всей пьяной дури,

Коней оседлать и помчаться в Батурин.

Роковой визит

Случилось это до побега,

В полях чернели груды снега,

Судья в Батурин путь держал,

Где гетман кума принимал.

Забыв про долг и Божий страх,

Мазепа карты разложил,

И в потайных своих речах

Измены умысел открыл:

«Отдам я крулю Украину!» —

Шептал старик, крутя усы,

«Порвём с Москвой мы пуповину,

Качнув политики весы!

Царя московского Петрушку

В Батурин, в гости, заманить:

Под утро задушить подушкой,

Иль средь ночи ножом убить!»

Василий был ошеломлён:

«Ты много выпил, кум, хмельного!

Забудем то, как страшный сон,

Не навлекай навета злого!»

Мазепа куму пошептал,

Плетя вокруг круги обмана:

«Твоей Матрёне женихом

Найдём вельможного мы пана!

Когда мы к польскому крулю

Вернемся скоро под корону,

Я шляхте волю посулю, —

Чтоб присягнули Пястов трону!»

Пойдем ка куме почивать,

Ему ответил Кочубей.

А про себя добавил: «Знать,

Лишишься головы своей!»

Стрелец-раскольник

Был полдень, припекало солнце,

Приказ отдав седлать коней,

Среди батуринских строений,

Стрельца заметил Кочубей.

Судья услышал во дворе

Тот выговор, сухой, московский, —

И память вспыхнула в глазах,

Когда ходил в поход Азовский.

Кто от царя успел сбежать

И казни смертной избежать,

Мазепа хлеб дал, приютил,

И от расправы царской скрыл.

Стрельца запомнил Кочубей:

Лишь стала борода длинней,

И серых глаз суровый взор

Нёс злой раскольничий укор.

Терпя обиду и лишенья,

Из-под Азова шли полки,

В колоннах зрело возмущенье,

В пути сквозь грязи и пески.

Приказ был, не входить в столицу,

Забыв Москву, в слободке дом,

Идти на запад, на границу,

Где стать на рубеже щитом.

«Случился бунт. Над речкой Истрой

Был бой, — стрелец ему шептал, —

Бой скоротечный, страшный, быстрый,

Где Шеин ядрами встречал.

Не стали слушать воевод,

Подняли бунт, а Истру вброд

Стрельцы пытались перейти,

Но смерть нашли на том пути».

Их ждали Шеин и Гордон,

Втоптали бунт в речную гарь...

Но осенью приехал Он,

Из стран заморских прибыл царь!

Вернулся Пётр из-за границы,

Кровь полилась рекой в столице.

Не царь Руси, Антихрист, зверь

На троне восседал теперь!

В Преображенском брат родной

Был пытан дыбой и водой.

Он к казни был приговорён,

На плахе головы лишён...

Попов, что в вере укрепляли,

На площади колесовали!

Почти две тысячи стрельцов

Лишили палачи голов!

Судья запомнил тот рассказ, —

Стрелец Антихриста ругал...

И Кочубей, в дневной тот час,

Измены корень разгадал!

Заметил Кочубей, служивый,

Себя двуперстием крестил,

Хоть Никон, пастырь нерадивый,

Обряд сей древний, запретил.

В пути домой, в тяжелых думах,

Он понял: Пётр приговорён!

Рукой фанатиков безумных

Царь русский будет поражен.

Мазепа даже не скрывал,

Петра не раз в Батурин звал!

На пир задумал заманить,

Рукой чужою погубить.

За гибель братьев и отцов,

Казненных воинов-стрельцов,

Свершить над государем месть,

Стрельцу-раскольнику лишь честь.

Раскольник казни не страшась,

Идти готов в костер, на плаху.

Об этом думал Кочубей,

И нервно теребил рубаху.

Отправлен был второй донос,

С надежным казаком-гонцом, —

Умчался свиток сквозь мороз,

Чтоб стать изменнику концом.

Легенда о перстне

Сокровища Мазепы сквозь века

Овеял мифов древний сказ!

Златая утварь на столах

Завистливый волнует глаз!

В подвалах бочки серебра,

Висят картины, зеркала,

И сабля, с россыпью бриллиантов,

У гетмана еще была.

Хранил великие секреты,

Прибор бесценный для письма.

Стоял в тиши он кабинета

И велика ему цена!

Кто в доме гетмана бывал,

Среди картин, среди зеркал, —

О тех вещицах вспоминал,

И лютой завистью сгорал.

Но вот коханка молодая,

В чертоге средь богатств живет.

Плоть старикову ублажая,

Как грушу гетмана трясет.

Ее обсыпал гетман златом,

На плечи пал атлас богатый,

Жемчужных нитей ровный ряд,

Ласкал Матрёны грешный взгляд.

Матрёна в залах, средь ночей,

Застала странное явление:

В дрожащем пламени свечей

Мазепы с гостем появление.

Гость важный в платье дорогом,

Шептал слова на странном слоге,

Ведь речь голландскую она

Впервые слышала в чертоге.

Туманным утром, жарким летом,

Уехал важный гость с рассветом, —

Лишь вилась за каретой пыль,

Да ветер шевелил ковыль.

Мазепа-гетман странным стал, —

О чём-то думал, размышлял...

Но на персте его сухом

Кровавый лалл пылал огнём.

Добыт из недр персидских гор,

Вошёл он в гетманский чертог.

Привлёк к себе коханки взор, —

Заплёл событий грозный рок.

Кроваво-красный царь-рубин

Размером с грецкий был орех!

Не расставался гетман с ним

В пылу своих ночных утех.

Он был не для очей услады -

Секретный ключ от тайных врат!

Привез гонец через засады

Права на миллионный клад!

В голландском банке под замком

Лежало гетманское злато,

И перстень был к нему ключом,

Что было спрятано магнатом.

Банкир заморский, уходя,

Оставил перстень тайным знаком.

И старый-старый ловелас,

Готов был сочетаться браком.

Коханка Мотря напевала

Ему про сына средь утех, —

Но старику вдруг дурно стало,

И перстень-ключ ушёл за грех.

Но как настало расставание,

Коханке перстень он отдал,

Сказав Матрене на прощанье,

Что раньше от нее скрывал.

Перстень Иуды

В тот год, когда Тиберий мрачный

Из Капри Римом управлял, —

Под солнцем древней Иудеи

Иуда-грешник проживал!

Среди апостолов Христа

Двенадцатым он был по счёту.

Ему вести казны учёт

Община вверила заботу.

Легенду помним мы одну, —

Во тьме, добру наперекор,

В себя впустил он сатану,

И заключил с ним договор!

Когда Иуда удавился

За горсть серебряных монет, —

Тот перстень в мире проявился,

Пленяя души сотни лет!

Отцеубийца, злой Нерон

Рубин безумный примерял

Но вспыхнул Рим со всех сторон,

И лалл в огне исчез, пропал!

В пожарище потерян след,

Растаял дым в седых веках

Укрыл пожар на сотни лет

Рим гордый превратив во прах.

В веках, народов разных рати

За этот перстень лили кровь

Но среди войн и дипломатий,

Он предавал владельцев вновь.

Пройдя сквозь штурмы и обманы,

В Голландию, к морским дельцам.

Его банкир из Амстердама

Привёз как тайный ключ к счетам.

Обмен на золото случился —

Железный сейф скрывает след.

Так у Мазепы проявился

Иудин проклятый секрет.

Суд без ответчика

(Диканька, Николаевская церковь, зима 1704–1705 годов)

Зима. Диканька в белом сне,

Искрился иней у колонн.

В скрипящей утренней тиши

Народ сзывает медный звон!

Народу много: ряд старшин,

Священство, сотники, казаки...

Стояли, соблюдая чин,

Пришла и челядь, и зеваки.

Поп Симеон вверх поднял крест:

«Собрал нас Бог не для пиров!

Услышьте, прихожане, весть

О тяжком бремени грехов!

К амвону вышел Кочубей,

Не укрывая злой кручины, —

Сказал всем: «Гетман - лицедей!

С Мазепы я сорву личины!

Я зрел измену у гетма́нов,

Но ныне плачу о дитяти!

Её старик прельстил обманом,

Пока я слёзы лью в палате.

Держал дитя он у купели,

Он крёстный, ей отец духовный!

Как пред Творцом они посмели

Устроить этот срам греховный.

Жена и мать в слезах хрипит,

Внушая страх в сердца людей:

«Дочь Мотрю злой морок палит

Её околдовал злодей!»

Она металась средь палат,

Словами черными ругалась!

Уста ее излили яд,

Когда она греху сдалась!»

Старшины очи в землю прячут,

Крестился весь казацкий полк.

Пусть крёстным он звался, но значит

Под шкурой агнца был волк!

Поп Симеон прошел к дверям

Сказал мирянам: «Гетман зван!

Но лишь отписку выслал нам,

Лукавый и коварный пан!

Духовное родство — как кровь!

Брак невозможен! Сей закон

Проклятьем выжжет их любовь,

Анафемой прогнав их вон!»

Народ расходится. Свеча

Потрескивая воском тихо.

Любовь рыдает Кочубей

Душа болит, на сердце лихо.

В толпе мирян, среди людей,

Слуга Мазепы у дверей

Стоял и каждый вздох ловил

И все Мазепе доносил.

Посланица Стефана Яворского

Город Батурин, Мазепы столица,

Вечер, за облако солнце садится.

Стоят сердюки у ворот палисада,

Едет к дубовым стенам кавалькада.

Стража на стенах крестилась во страхе,

На облучке, на запятках, монахи!

Приехал иерей во спящий град,

Лик свой скрывая чёрной ризой.

Во блеске, роскоши батуринских палат

Вручил Мазепе Посланницу с укоризной.

Мазепа вскрыл московскую печать,

Зажглись его глаза ночным огнём...

Быть может, он желал, чего сказать, —

Но страх пред Богом запер мысли в нём.

Со строк пергамента вещал Стефан Яворский

Слова его, что выжжены углём:

«Верни девицу к материнской келье,

Не то в аду сгоришь ты фитилём!

Не гневом — долгом велено глаголить,

Не пастыря слова — то камень веры здесь!

Призван закон твои грехи околить,

Неся в чертог греха благую весть!

Ты крест воспринял у святой купели,

Матрёне-деве — крестный ты отец!

Как перед Богом ты посмел, Мазепа

Вести крестную дочерь под венец?!

Родство духовное — прочней каленой стали,

Сильнее плотских уз и связей кровных, —

Тебя сожгут огнем геенны дали

За все деяния твоих утех греховных!

Не брак сие — позорный блуд,

Канон попранный, святотатство!

Тебя ждёт страшный Божий суд

И адских тварей мрачных братство!

В Кормчей книге, в сводах дней, —

Григорий, сам Василь Великий, —

Един вердикт для сих затей,

Увидишь ты во грозном лике!

Венчанью, гетман, не бывать!

Коль кто дерзнёт вас обручить,

Его престрого накажу

И сана повелю лишить!

Коль не изгонишь девку вон,

Познаешь кары страшный час!

Навек забудешь мирный сон,

Господень как услышишь глас!

Старик-развратник задрожал,

Почуяв, что пришел исход.

Он верных слуг к себе призвал,

Готовя девке поворот.

Так, под конвоем, в эту в ночь,

Полковник увозил блудницу.

А Кочубей упрятал дочь,

За стены дома, как в темницу.

Епитимья Феофана Прокоповича

Сдержать распутство даже бог бессилен,

Мазепа-гетман был любвеобилен.

С Матрёной-крестницей чтобы замять скандал,

На ней жениться старый гетман пожелал.

Послал сватов Мазепа к Кочубею,

Посулов лживых и подарков не жалея. 

Слуга Демьян, груженой рыбой воз,

В подворье Коубеево привез.

Дошли известия об этом до столицы:

На крестнице вздумал Мазепа жениться!

Дочь крестную старый распутник украл!

Дикий вокруг разразился скандал.

Переступая горницы порог,

Вошел известный киевский пророк.

То Прокопович Феофан был, грозный, хмурый,

Среди попов он важной был фигурой.

Крестом своим светлицу осеняя,

Он на сватов глядел, креститься заставляя!

Внушенье сделал он Мазепиным послам,

Грозя проклятьем тем кощунственным грехам:

«Распутник крестным был гулящей деве,

За грех великий будет проклят брак!»

Гремел глас Прокоповича во гневе:

«Прощенья нет ему, ад ждет его и мрак!

Латыни вижу черную заразу,

Богопротивный след в девической крови!

Не быть венчанию, и по царскому указу,

Не быть греховной и кощунственной любви!

За то, что попраны каноны веры,

Вас епитимья, наказанье ждет.

Молитвой чистой грех свой искупите,

Иначе души в бездну унесёт!»

Сбежали сваты... Заперта в темницу,

Матрена выла, проклиная свет.

Семья решает обвенчать девицу,

Чтоб муж закрыл ее греховный след ...

В семьсот седьмом году сыграли свадьбу,

Скрепив союз в тиши у алтаря.

Увёз жену Чуйкевич во усадьбу,

Грехи Матрёны тишиной тая.

Налёт на Батурин

Лёг первый луч на тёмные дворы,

Рассвет зарёй ползёт по старым крышам.

Дремала крепость и не чуяла беды,

Но крикнул страж у врат: «Смотрите! Тише!»

В округе слышен грозный стук подков,

С лучами солнца, предвещая кару.

Гарцует сотня верных казаков,

И валит пар с коней, как дым с пожару.

Встаёт у врат судейская карета,

Застыл отряд пред башнею надвратной.

Никто не ждал сурового ответа

В тиши интриги, лисьей, непонятной.

Проход супругам Орлик преградил,

Крик поднял он, орал, грозил,

За спинами скрываясь сердюков,

Он видел в Кочубеях лишь врагов.

Но мать вскричала, полная огня,

На снег бросая гетманские знаки:

«Холоп ты низкий! Не тебе меня

Учить закону, словно мы — собаки!

Мазепа роду нашему здесь учинил позор,

Ты ж в услужении греху Иуды-пана.

Твой гетман — просто сластолюбец, вор,

Ты ж Орлик — казначей его обмана!»

Удар был резкий, хлёсткий: «хряк!»

Согнулся Орлик, как червяк!

Нос длинный, что везде совал,

Удар прямой ему сломал.

Наперсник гетмана, зажав свой битый нос,

Валялся в положении скотины.

И пали капли красные на снег,

Горя на свежем насте, как рубины.

Лежал, за нос держался и скулил,

Но сердюки вокруг него смолчали.

Удар мамаши очень крепким был,

У стражи даже челюсти отпали.

Холуй пытался встать, но в грозный миг

Мать нанесла прилюдно оплеуху!

Удар судьбы наперсника настиг, —

И у мерзавца зазвенело ухо!

Чуйкевич стражу оттолкнул,

Шагнул уверенно к воротам:

«Снесу калитку вместе с вами,

Коль не откроете проход нам!»

В дворце, в палате муравлёной,

Где душный воздух пахнет имбирём,

Лежал старик, любовью утомлённый,

Разбитый страсти лихорадочным огнём.

В камине угли тлеют еле-еле,

Мазепа кашляет, болезнью зажат...

А Мотря, в изголовье у постели

На свадьбу думает, какой одеть наряд.

Та ночь греха с лисицей чернобурой,

Свалила старика в постельный гроб...

Стенает лис с поникшею фигурой,

Рукой держась за толоконный лоб.

В железные затворы бьёт приклад, —

Ворвался кум, презрев ночные грёзы!

Полки поднять Мазепа был бы рад,

Но войско на Дону, и не страшны угрозы.

Мазепа приподнялся, бледный, хмурый:

«Зачем с ружьём пришёл ко мне, безумный кум?»

Но Кочубей навис огромною фигурой

Хоть во дворце уже поднялся шум!

Отправив войско усмирять Кондрата,

Остался гетман с горсткой сердюков.

Мазепу царь ценил, любил как брата,

Но документ мог вызвать гнев Петров.

«Твой полк на Доне, крепость опустела,

В папире той — царю измены след!

Допрос в Москве, царево «слово-дело»,

Где об измене дашь царю ответ!

«Отдай мне дочь, коль хочешь уцелеть ты!

Позорище ты роду учинил!» —

Вскричал судья в сиянии рассвета,

За сорочку гетмана схватил.

Мазепа-гетман, раздираем кашлем,

Мгновенно понял - заперт и разбит...

Он Мотрю отдал... И платьице домашнем

Увез отец ее от гетманских обид.

Матрёна ждала этот миг у окна,

Внешне спокойна, но ликом бледна.

Отец протянул ей руку без слов,

Дочь уводя под родительский кров.

Бесценный дар сокрыв в кармане потайном

В возке домой отправлена Матрена

Сам Кочубей проделал путь верхом,

Не зная помыслов Матрены потаенных.

Возвращение Мотри

Мазепа понимал: он стар,

Его в ночи недуг терзает, —

Коль хватит гетмана удар,

То род бесплодно угасает!

Но дева старца дух целит,

Страсть разжигая в скорбном взоре: —

Наследник под сердцем лежит,

Душе, иссохшейся в укоре!

Матрёне перстень подарил, —

Она его цены не знала.

Ключом к богатству перстень был, —

Теперь она им обладала.

Заточена в своей палате,

Среди Диканьской тишины,

Матрёна в шёлковом халате

Глядит на отблески луны.

Решит она покрасоваться

Подарком гетмана в ночи.

Рубин блеснул огнем кровавым,

В коптящем огоньке свечи.

На тонкий палец одевая

Тот перстень-ключ, рубин измен,

Она стояла, замирая,

В кольце родного дома стен.

Но мать, суровая, без слов,

Вошла без стука и поклона,

Вскричала, ярости полна,

Забрала перстень у Матрёны.

Шипела мать, дрожа от гнева:

«Не для тебя такое чудо!

Ветвь, отсечённая от древа, —

Сгоришь, ты дочь моя, от блуда!»

Судье Василию в палату:

«Смотри, что лис вручил девице!

В руке горит рубин заклятый:

Мы впишем этот грех в расплату!

Упрячет мать прячет перстень в ларь,

Застёжек медь закроет тихо.

Но вскоре, на семьи алтарь,

Падет царёва гнева лихо!

Лёг перстень во сундук дубовый,

Под семь замков закрыт на ключ.

Чтоб не манил он взор греховный,

Сокрыв семью чёрных туч.

Судьба Матрены Кочубей

Стояла осень, выпал снег.

Матрёны был второй побег.

Мазепа вновь сватов прислал,

Но Кочубей их прочь прогнал.

Вскипела матушка Любовь:

«Постыдный грех накрыл наш кров!

Коль крестницу гетман домой не вернет,

Его епитимья церковная ждёт!»

Мазепа гетман, лис усатый,

С царем конфликта не желал,

Матрёну, порченную деву,

Слуге царя Петра отдал.

Батурин. Предзимье. Мазепин дворец.

С дочерью крестной роману конец.

История память для нас сохранила,

О том, где прощанье любовников было.

Случилось в палате оно муравленой,

Прощается гетман с девицей Матреной.

Крестнице с лалами перстень дарил,

Из глаз стариковских слезу уронил.

Метель завывала, шел снег за окном,

Матрёна вернулась в родительский дом.

Полковник Анненков Григорий

Героем этой стал истории.

Девицу взяв под караул,

Её родителям вернул.

Матрена печально в окошко глядит,

В комнатушке своей под надзором сидит.

Родители заперли деву в светлицу.

Мотря грозилась в Ворксле утопиться,

Чтоб сплетен позорных семье избежать,

Замуж Матрёну скорее отдать.

Чуйкевич Семён, что Василия сын,

Взять в жены Матрёну решился один.

Он должность бунчужного в войске имел,

Был знатного рода, достоин и смел.

В семьсот седьмом году сыграли свадьбу,

Скрепив союз в тиши у алтаря.

Увёз жену Чуйкевич во усадьбу,

Грехи Матрёны тишиной тая.

Тайный совет. Кочубей, Искра и Апостол

Был теплый, славный вечерок,

Сверчки за печкою трещали,

В светлице трое казаков,

За чаркой время коротали.

Судья Василий Кочубей

Друзьям речёт без лишних слов:

«Мазепа-гетман с виду чист,

Но в стане он теперь среди врагов.

Полтаву, Киев, весь наш край

Отдать Лещинскому готов».

Его Апостол молча слушал,

Рукой могучей подпирая скулы.

В нем страх измены разум рушил,

Что скажут в войске нам казачьи есаулы!

Встал Искра, чарку сжав рукой:

«Забудем, паны, про покой!

В глазах зажёгся лютый порох

Топор – судья в подобных спорах!»

Кочубей:

«Царю писать папиру надо!

Он нас услышит, он поймёт!»

Апостол:

«А коли царь папиру эту

Наветом, клеветой сочтёт?

Нас выдать гетману прикажет,

И всех на плаху приведёт!»

Искра:

«Так что ж сидеть и тихо ждать,

Пока нас всех зажмут в кулак?

Петра я пробовал призвать,

Но каждый шаг - как шаг в овраг!»

Кочубей:

«Пиши! А я подпишу листок, —

Свидетель — Искра, ты — судья!

Петлей нас обвивает рок,

Простите, братья-кумовья!»

Апостол:

«Я не судья... пред всеми чист, —

Живым кто выйдет, с тем и я!

Искра:

«Скажи, Данила, очередь твоя!

«Ты с ним иль против? Ради Бога!

Молчишь, Данила, отвечай же не тая,

Папира - к плахе близкая дорога!

Апостол:

«Я с краем, Искра. Край — не он.

Но коль в засаду попадётесь —

Не я у дыбы приму ваш стон

Коль под Мазепой растрясётесь!»

Судья кивнул:

«Не ты. Мы сами. Если враг почует, —

Падём мы ниц пред царскими очами,

Пойдём на плаху горькими шагами...

Пусть тайный знак твой шею застрахует!»

В чьем доме был такой совет,

Предания нам не сохранили,

Но на Мазепу казаки

Донос под утро сочинили.

Доносы. 1707-08 годы

На гетмана супруги Кочубей

Обид немало в сердце накопили.

В Диканьке тихой, средь ночей и дней,

Удары мести как кинжал точили.

К семье примкнул полковник Искра,

Обиду горькую носил.

Казак полтавский, старый воин,

Что саблей ворогов рубил.

Распутник-гетман тайной страстью

К его жене в ночи сгорал,

Своей бесстыдною он властью

Покой семейный донимал.

Теперь два мужа мстить готовы

За честь семей, подняв клинок,

Не зная, что конец суровый

Кует им лютый, грозный рок...

Уж целый год, как с гетманом раздор,

В Москву монах отправлен, Никанор.

Царю он слово должен говорить:

«Мазепа-гетман хочет изменить!»

Но доказательств в том доносе нет,

Не верит царь, сказав: «Тут лишь навет!»

И дабы дело тайно прояснить,

Велел за гетманом надзор установить.

Так в ожидании месяцы текли,

А дни за ними следом пролетали...

Тогда следов измены не нашли,

А может, просто плохо их искали.

Казак Яценко мчит во весь опор,

Везёт письмо в суме своей дорожной.

Чтоб с гетманом решился этот спор,

Шлёт Кочубей второй донос тревожный.

«Коль царь Батурин лично посетит,

Гласит пергамент, сургучом укрытый,

Он вероломно, посреди торжеств

И пира праздного да будет там убитый!»

Царю Мазепа тут же отписал:

«Судья казачий дерзко клеветал!

Хоть плотский грех я с девой совершил,

Тебе я, царь, душой не изменил!

И в подтвержденье преданности слов

Отдать тебе, мой государь, готов,

Все, что писала мне княгиня Дольская,

Змея ехидная и интриганка польская.»

Был государь наш к донесеньям глухим,

Но круг собрался на Диканьке судьбоносный.

Повёз Святайло-поп путём лихим

Царю Петру письмо дорогой слёзной.

Везёт священник тайные бумаги,

Сквозь темный бор, и реки, и овраги.

Полковник Осипов, Ахтырского полка,

Заветный свиток взял, и вздрогнула рука.

Бумагу спрятав, оседлав коней —

Он мчится в Киев через марево теней.

А там Голицын-князь, властитель и судья, —

Измены гетмана вскрывает тайный след.

Печатью царскою, всей правды не тая,

Скрепляет свиток. Но царь речёт: «Навет!»

Хотел царь сжечь донос в огне,

Сказал: «Мазепа верен мне!

Я строго накажу клеветников,

За ложь, обман, я их лишу голов!»

Петр думал, прочтя Кочубея донос,

Что личный судья свой решает вопрос.

Пишет доносы из чувства лишь мести,

Распутнику старому мстя за бесчестие.

Мазепе отвечает царь письмом:

«Суди злодеев ты своим судом.

Тот, кто, поднял сей подлый крик,

Наказан будет, гнусный клеветник»

Пётр указал: «Лжецов сиих сковать!

Велю Мазепе «головою» их отдать!».

Решенье царское для них

Предстало смертным приговором

И для российского царя

Навек останется укором…

Разорение Диканьки

В подвалах Витебска, в темнице,

Василий Кочубей томится.

Коханке перстень подарив,

Мазепа-гетман сожалеет.

Порывы страсти укротив,

Теперь в тиши ночной стареет.

К Матрёне гетман охладел.

Забрать обратно захотел.

И перстень-ключ, свой талисман,

Что хитрой деве был отдан.

Давно измену замышляя,

К себе наперсника призвал, —

И, карты шведские скрывая,

Ему он порученье дал.

Он шепчет Орлику на ухо:

«Кольцо с рубином и печать,

Изъять в Диканьке должен тайно,

Найти ты должен, мне отдать.

Уже в дороге пыль клубится,

Казаки мчатся сквозь туман,

Летит отряд, как злая птица,

Сметая все, как ураган.

В Диканьку гетманские слуги

Ворвались бурею ночной.

Кружили кони в диком круге,

Как злые бесы под луной.

Мазепы грозная орава

Крушила сундуки, столы.

Для них закон — разбоя право,

Летят иконы на полы!

Сам Орлик, гетманский наперсник,

Налет разбойный возглавлял,

Искал добычу, как кудесник, —

Печать и перстня не сыскал.

Пред ним, бледна как призрак белый,

Жена честная предстаёт.

Стоит горда, держалась смело,

Но Орлик спуску не даёт!

«Где перстень, баба? Где печать?» —

Кричал шакал, сорвав покров, —

«Жизнь дочерей коль не мила!»

Грозил клинками сердюков.

Огнем и саблей угрожал,

Лишить ее грозился чести,

Он злобой бешеной дышал,

В угаре страшном жуткой мести.

Два паука, Головкин и Шафиров.

Два первых чина, два вельможных льва,

В Коллегиях делили трон и славу.

Друг другу говоря красивые слова,

Плели интриги тайные в забаву.

Один — гордился знатностью родов,

Другой — дипломатический властитель.

Мздоимству, взяткам — служба лишь покров,

Друг другу каждый был — хулитель и губитель.

Следят вельможи тайно друг за другом,

Ведя свою подспудную дуэль,

И пред Сенатом, перед царским кругом,

Быть к трону ближе, такова их цель!

Интриг вертелось колесо,

Доносы, кляузы писали.

И в государственных делах

Друг другу ножку подставляли,

Головкин кражи вычислял,

Что вице-канцлер с почты брал.

Шафиров письма открывал —

Крамолу тайную искал!

Ловя оплошность, ложный шаг,

К Петру с доносами бегут.

Друг другу каждый — скрытый враг,

Лишь часа для укуса ждут!

Размышления пана Станислава

Терзали мысли Станислава,

Кому продать сей тайный лист?

Кто за него даст больше злата?

Подумал пан-авантюрист.

Сердюк, что в ночь уехал пьяный,

С грошами вывернет карман.

Вернуть гонцу? Он за молчанье

Отдаст последний свой жупан.

Сюда вернется, протрезвев,

Жестокий спрос всем учинит,

А коль не сыщется письмо,

В Сечь Запорожскую сбежит.

Мазепе сдать? Наш ушлый враг

Отдаст за тайну горы злата...

Но нет! Наш род в былых веках

Уж наказал сего магната!

Мазепа сразу отпадает:

Его мой предок наказал,

К коню гнедому, что брыкает,

На спину крепко привязал!

Везти ко шведам? Карл суровый

Не даст и пригоршни монет

Был слух, до ужаса он жаден,

В казне у Карла денег нет.

Судье отдать? Старик Василий

Мазепу рад прижать к ногтю.

Но Кочубей в тюрьме, бессилен,

Не верит Пётр его чутью.

Остались русские вельможи,

Вот Алексашка, хитрый лис...

Иль Петр Шафиров — вице-канцлер,

Купить могли бы тайный лист.

Россыпью купол небесный усыпан,

Ветер ночною прохладой повеял.

Конь по дороге цокал копытом,

Шляхтич Фальбовский интригу затеял.

Прохладный ветер теребил жупан

Расчёт шляхетский оказался верен,

Добрался в Витебск наш вельможный пан

В успехе торга Станислав уверен.

Увидел документ Шафиров,

Глаза зажглись ночным огнём.

Ключ подобрав к ужасной тайне,

Он сделать ход решил конем.

И вице-канцлер без обмана,

Чтоб документ заполучить.

Кошель на стол поставил пану,

Чтоб карту гетмана побить.

В мешке монеты зашуршали,

На стол упав, издали звон.

Златые римские дукаты

Фальбовский взял, свершив поклон.

Допрос в Витебске

Мерцает факел на стене,

Седые камни пахнут тленом.

Засов стальной гремит во мгле,

Вельможе вход открыв в застенок.

И вспомнил он Петра приказ,

Как царь велел рубить стрельцов,

И Алексашка много раз

Лишал сам жизни молодцов!

В шелка и бархат разодет,

Сановник затрясся от страха,

Маячил призрак прошлых лет,

Палач и кнут, топор и плаха!

Не ради истины святой

Спустился в каземат сырой:

Слепой указ, расчёт простой

Назвать измену клеветой!

Вельможа высшего разряда

Глядит на бледных стариков.

Для них донос — черта из ада,

В углу солома – цепь оков.

Шафиров злобно прошипел:

Царю Мазепа — верный брат!

Признайте: ваш донос — навет!

И никакой измены нет!

А Орлик, писарь-секретарь,

Грозил бесстыдно пред судом,

Что жён их обесчестит, тварь,

Разрушив чести славный дом.

Вскипел судья! Превозмогая муку,

Верёвки с силой Кочубей рванул,

Освободил могучую он руку,

Подонку-писарю по роже звезданул!

Летело тело кувырком —

И Орлик сел в угли костра,

Где прутья грелись под углём,

Калились клещи докрасна.

Взвился огонь! И вспыхнул шёлк,

Мерзавец-писарь, взвыв от боли,

Скулил собакой, выл как волк,

Своё достоинство позоря!

Смешалось всё в застенке: крик и гарь,

Палёной плоти дух стоит ужасный.

Метался в каземате секретарь,

Был без порток, и зад дымился страшный!

Его с трудом поймал палач

И в кадку посадил с водою.

Утихнул вопль и дикий плач,

Смерившись тайною бедою.

Шафиров сразу поспешил наверх,

Платочком нос брезгливо затыкая.

Он в тот момент возненавидел всех,

Мазепу с Кочубеем проклиная.

В застенок вице-канцлер не входил,

Бежал он прочь из страшного подвала.

В тиши свечи листы он шевелил,

Читая сказки, те что дыба выбивала.

Там, меж признаний, вырванных кнутом,

Где кровь судьи чернила заменяла,

Он понял тайну, что покрыта злом,

Где власть Мазепы силу обретала.

Шафиров думал при ночной свече,

Что Кочубей сказал, вися на дыбе,

О перстне древнем, от земных богатств ключе,

Став приговором в их смертельном сшибе.

«Они уже обречены! Рок подкупил наживой,

Поймав измены потаённый план.

Страшится пусть Мазепа-гетман лживый,

Коль он решился на такой обман,

Свою он шкуру пожелает сохранить, —

Но я заставлю гетмана дрожать!

Отдаст мне в руки тайной власти нить,

И злато в банках, должен мне отдать.

Шафиров знал: горит в огне бумага,

И жизнь свидетелей быстра и скоротечна.

В застенке пала правда, честь, отвага,

И лишь бриллианты остаются вечны!

Был тайный козырь, свиток с лентой, мятый,

Что у Фальбовского был куплен за дукаты.

Им вице-канцлер, жадностью зажатый,

Мог гетману ускорить час расплаты!

Казнь. 15 (26) июля 1708 года

Писал поэт былых времён

Про казематный, страшный час.

Застенков марачных горький стон

В пушкинских строках не угас.

Там Орлик, гетманов шакал,

В подвал врываясь средь ночей,

О злате старика пытал:

«Где клады! Говори злодей!»

Село большое Борщаговка,

Меж Винницей и Церковью Белой, —

Сюда, состряпав дело ловко,

Интригой подлою, умелой,

Везли друзей... Чтоб не сбежали,

Под стражей верных сердюков,

В железной клетке их держали,

Не сняв для верности оков.

Народ толпился любопытный,

Солдат стоял безликий строй,

И сердюков отряд элитный

В своей одежде голубой.

И Орлик, весь от злобы черный,

Забрался на помост позорный.

Под перезвоны кандалов

Подводят к плахе стариков.

Читает писарь Орлик свиток,

Гремит над площадью указ:

«Мазепа-гетман — наш владыка,

Священна власть его для нас!

Те два бездельника у плахи,

Измыслили измены след.

Царю направили во страхе

На честь Мазепы свой навет!»

Царёвой волей, судом нашим,

Донос объявлен клеветой.

Главы казнить усекновеньем,

Предав тела земле сырой!»

Шакал Мазепы кончил чтенье,

Тут грянул барабанов гром

И жизнь двух казаков отважных

Оборвалась под топором.

Ловушка

Горели свечи на столе,

Отбросив тень свою на стену.

Письмо Мазепа сжег в огне,

Сокрыв позорную измену.

Не спит Мазепа третью ночь,

Страх гложет старого злодея.

Во тьму уносят мысли прочь,

Аж пальцы на ногах немеют:

Мазепа несся в полусне...

Привязан к конской был спине.

Фальбовского всплывает лик,

Что чести шляхтича лишил:

Как на коня в безумный миг

Его раздетого садил!

Он знает, за измену – плаха,

Нависла гибели черта.

Виной тому - потомок графа,

Жжет горечь желчью изо рта.

Теперь, чтоб жизнь свою спасти

И головы не потерять.

Шафирову, слуге царя,

Он перстень вынужден отдать.

К себе наперсника призвал,

Канцеляристу приказал:

«Фальбовский, ирод, должен пасть,

Чтоб не сгубил мою он власть!

Пусть сгинет пан в пути безвестно,

Его исчезновение подстрой!

В лесных оврагах выбери сам место,

Раскольников-стрельцов с собой!»

***

Трясет карету в колеях

Разбитая дорога,

До стен Смоленской крепости

Осталось верст немного.

Забытый постоялый двор,

С просевшей ветхой крышей,

Кругом растет угрюмый бор,

Где даже птиц не слышно.

Карета с гербовым орлом

К воротам подъезжает

Шафиров, в рыжем парике,

Пыхтящий, вылезает.

Он гетмана от плахи спас,

Являя добродетель,

Но пан Фальбовский Станислав

Опасный был свидетель.

Кольца заветный лалл горит.

Лишь мертвый тайну сохранит,

На перстень-ключ сменяв письмо,

К великой власти путь оно.

Шафиров горницу прошел,

Где лавки лишь, да старый стол.

Там, в полутьме, скрывая лик,

В колет одетый тип возник:

В ботфортах кованых, с мечом,

Был в шляпе он, укрыт плащом.

Сказал Шафиров: «Цель твоя

Не дать Фальбовскому уйти,

Догнать его и уничтожить,

Перехватив на пол пути!

Чтоб его черти разорвали!»

В руке монеты зашуршали.

Лег на дубовый стол кошель,

Увидел то прислужник в щель.

«Вторую часть — своей рукой

Возьмете вы из сумки пана!

Скачите в ночь, тропой лихой,

Жив будет, не прощу обмана!»

Копыта бьют, земля трясётся —

В погоню поскакал отряд,

Приказом важного вельможи

Фальбовского отправить в ад.

***

Меж двух огней ясновельможный пан.

Гнались за ним, по дебрям и болотам,

Стрельцы-раскольники, готовя свой капкан,

И немцы-рейдеры, с безжалостным расчётом.

Ночной обман

Среди трущоб, оврагов и проток,

В глуши лесной, где нет дорог и просек.

От лишних глаз таился хуторок,

Под сенью вековых дубов и сосен.

Стрельцы здесь жили, милостью Мазепы,

От царской плахи были спасены.

К его интригам оставаясь слепы,

Молились богу по заветам старины.

Приехал Орлик в дом к стрельцам,

О деле гетмана он разговор завел:

Налив горилки хмурым мужикам,

Бутыль большую выставив на стол.

Крестясь на образа двуперстием старинным,

Стрельцы отвергли чары с зельем винным:

«Не оскверняй, Пилип, ты дом наш и очаг,

Антихрист зелье сотворил, неся на землю мрак!»

«Царь указал отправить вас, —

К Ромодановскому в приказ!

Не покорившихся с судьбой,

В Москву всех выдать «головой!»

Чтоб казни смертной избежать,

Из хутора должны бежать,

Вещал наперсник, наводил туман:

Царёв слуга уже прознал про вас!

Вас сдал Фальбовский, польский пан,

Да только гетман в этот миг вас спас.

В Литву вам нужно уходить, —

Там чтят обряд старинный, верный!

В скитах вы сможете там жить,

Забыв царя, как морок скверный!»

За этот подлый, злой донос, —

Взял пан антихристово злато.

Вам надлежит его убить —

И все вы будете богаты!

Устроить чтоб засаду пану,

Встречайте шляхтича в лесах.

Верны останьтесь вы гетману,

Мазепы выполнив приказ!

Поклав пищали и пистоли,

Муку и огневой припас,

Стрельцы, что ищут лучшей доли,

Сбираться стали в сей же час.

На двух телегах в ту же ночь

Из хуторка умчались прочь.

Несвижский ультиматум. Сентябрь 1708 года

Гремели колёса кареты тяжёлой,

Плывёт вдоль дороги пейзаж невесёлый:

Сожжённых и брошенных много полей,

Виден под облаком клин журавлей.

Пустыми стоят хутора и селения,

Жителям мирным война — разорение.

Престраннейший тип, что прозвался Войтылла,

Гетмана в замок ведёт Радзивилла.

Сопровождает Мазепу отряд —

Верных казаков числом пятьдесят.

Орлик Пилип на коне ускакал,

Окрестные слухи вокруг сбирал.

Несвиж. Князей Радзивиллов владение.

Большие дворец получил разрушения.

Замок попал под жестокий обстрел,

Шведом разграблен, частично сгорел.

Его окружали когда-то сады,

Остались лишь заросли в них лебеды.

Знал гетман, что эти магнаты-князья

Саксонского Августа были друзья.

Каролиньеры дворец разорили,

Медные пушки во рве утопили!

Был штурм, и чертог от огня пострадал,

Сам Радзивилл чудом спасся, сбежал.

Замка руины, пожара следы —

Свидетельством были недолгой борьбы.

Коль Станиславу не сдаст он владения,

Великое гетмана ждёт разорение!

Был там от Лещинского шляхтич пустой,

Мазепе он лишь досаждал суетой.

Вино попивал из подвала без меры

Да и словам его не было веры!

От Карла был Пипер, министр и вождь,

Чей взгляд ледяной, как октябрьский дождь.

Условие Карла приказом звучит:

В сражении царь скоро будет разбит!

Сторону сильную нужно занять,

В Батурине армию Карла принять!

Должен Мазепа врагу покориться,

Шведов впустить в свой Батурин-столицу!

На зимних квартирах расположить,

Припасами войско щедро снабдить.

Шведский солдат ведь пощады не знает,

Всё на пути сокрушит и сломает.

Пипер давил, очень нагло, спесиво,

Блефуя пред гетманом воинской силой.

Министр скрывал, под деревней Лесной,

Левенгаупт бежал, проиграв этот бой.

Разбиты полки и разгромлен обоз,

Карл без припасов остался, всерьез!

Разбит по пути средь зажжённых лесов,

Сапеги отряд, тот, что мчался на зов.

В Батурин карета Мазепы летит,

Предаст он Петра, скоро к Карлу сбежит!

А что за бумаги он там подписал,

Об этом никто никогда не узнал...

Второй пасьянс.

Валеты биты, биты дамы,

На стол ложатся короли.

В преддверье той военной драмы,

Что замаячила вдали.

Случилось это прошлым летом,

Три молодых, лихих Валета,

Стучались в кочубеев дом,

Но оказались – под столом.

Валет бубновый был Чуйкевич,

Пиковый — шляхтич Станислав,

Трефовым был Василий Львов,

Что отбыл до своих полков.

Король Бубен — старик Мазепа,

Все перепутал карты слепо.

Своей всевластной, злой рукой,

Разрушив юности покой!

Четыре Дамы прошлых лет,

Бубновым Королём побиты.

Приняв изменника навет,

Их чаши горькие испиты.

Червовой Даме — рок немилый:

Постылый муж и брак без грёз

Пиковой Даме – Анне Дольской –

Позор, забвенье, море слёз.

Бубнова Дама — пани Люба, —

Вдовой осталась у могил.

А Даму Треф — сестру Матрёны,

Злой рок едва не погубил.

Гонец-лазутчик

Октябрьский сырой рассвет,

Туман стелился над полями,

Дорога вдоль пролеска шла,

С двумя большими колеями.

В степи дожди, и ветры свищут,

Волной неслась по небу туча,

Дозоры днём и ночью рыщут,

Поймать шпиона выпал случай!

Князь Львов Василий за собой

Ведёт отряд в степи глухой,

Когда забрезжил лишь рассвет,

Врага был обнаружен след.

Вперёд! За ним! Заржали кони,

Блеснул рассвет, как уголёк,

Драгуны ринулись в погоню,

Наводит карабин стрелок!

Сквозь мглу, привстав на стременах,

Стрелою всадник проскакал.

Ловя погони близкой страх,

Коня ногайкою хлестал.

Тут сквозь туман мелькнула вспышка

Мгновенье, дым, потом хлопок,

Наездник был еще мальчишка,

И быстрым был, как ветерок.

Князь видел, как у карабина,

Еще дымился дульный срез,

Драгуны гнали лиходея,

А князь скакал наперерез.

Где мост был старый, мхом покрытый,

Над безымянною рекой.

Звучит пистоля выстрел близкий,

Дым взвился, струйкой голубой.

Василия спасла кираса,

Ее пистоль пробить не смог.

Лазутчику - удар эфесом

И он свалился, как мешок.

Кольцом драгуны окружили,

Сержант по форме доложил:

«Собрали все, он шапку сбросил,

Суму нашли что обронил!»

Захвачен свиток был секретный,

Цыфирью тайной писан он.

Гонец, что взят был в час рассветный,

В штабной шатер был привезен.

Измена. Конец октября 1708 года

Давно это было, шел год семьсот восемь,

Стояло предзимье, поздняя осень.

Окрестности Курска, село Погребки,

Липы растут на холмах и дубки.

Когда-то здесь лагерь войск русских стоял

И Петр, самодержец, в войсках прибывал.

Гремя сапогами и шпорой звеня,

Гвардеец усатый слезает с коня.

К царю-государю гонец пребывает,

Пакет с сургучами монарху вручает.

В письме князь светлейший Петра извещал,

Что гетман Мазепа к шведам сбежал.

Верных людей и казну прихватил,

В стан к шведскому Карлу изменник отбыл.

Днем следующим Меншиков, князь, приезжает,

В письме что писал, все Петру подтверждает.

Предательством гетмана царь потрясен,

Обижен, не верил доносам ведь он.

Жаль, поздно раскрылся коварный обман,

Царю изменяет Мазепа Иван.

Днем раньше, Мазепа Петру отписал:

Болел тяжело и почти умирал.

У милости царской прощенья просил

Что на военный совет не прибыл.

Меншиков лично его посещает,

С недужным Мазепой ведет разговор,

Болеет старик, от отдышки страдает,

А тело горячкой горит, как костер.

Не знал Алексашка, что это обман,

Провел фаворита Мазепа Иван!

С Мазепой Шафиров, Головкин дружили,

Брали посулы, подарки дарили.

Тому, кто Петра-государя предал,

Царь верных людей на расправу отдал!

Вскрылось, Лещинским он вел переписку,

И с Карлом, пусть с ними не знаком даже близко.

Чтоб был корольнер и драбант полон сил,

На Украину врагов пригласил.

Он шведское войско позвал зимовать,

Готов фуражом, провиантом снабжать.

Порох, фураж, и продуктов запасы,

Шведам-врагам передаст все припасы.

Войско большое собрать обещал,

Главное, чтобы оружие Карл дал.

Шведам в подмогу направить готов,

Полсотни тысяч своих казаков.

О самостийности гетман мечтал,

Но стал бы Мазепа – вассала вассал.

Второе письмо и князь Львов

Был потаённый тот курьер

Захвачен в поле, у моста,

Князь Львов, гвардейский офицер

Прочел латынь с того листа.

Второе гетман слал письмо,

В октябрьский сырой рассвет,

Изменника надел клеймо,

Врагу Петра приняв обет.

Мазепа ссылкой подтвердил,

Всё то, что Карлу посулил.

Он к Карлу шведскому взывал,

Врага в Батурин приглашал.

Тот свиток тайный, мятый лист

К Петру доставлен в Погребки

Прочел его канцелярист,

И затряслись у всех зрачки!

Суть изложил Василий Львов,

Письмо кладя на царский стол:

«Мазепа сдался без боёв!

Он шведов войско в тыл привёл!»

Предстал царю измены след,

Ложь, обнажившая позор:

Мазепы страшный, злой навет

Людей отправил под топор!

Вскочил монарх: «Данилыч, где ты?!

Бери гвардейский корволант!

Пусть кони мчат быстрее птицы,

Всю выжги гетмана столицу,

Запасы, порох, провиант!

Сотри Батурин, мой атлант!

В ставке Карла XII. Ноябрь 1708 года

Последний лист теряли древа,

Холодный мокрый ветер завывал.

В Ромны, на зимние квартиры,

Король со шведским войском заезжал.

Впервые после Могилева,

Швед в Ромнах сытый отдых принимает.

Разграбив град, окрестные местечки,

Захватчик «шкуру львиную» сдирает.

Здесь, запасаясь фуражом,

Швед не гнушался грабежом,

Среди заснеженных полей,

Он ямы тайные искал,

Кусок последний отбирая,

Швед резал, вешал и пытал.

Сюда Мазепа притащился,

Влача изменнический след.

С ним круг ближайший устремился,

Забыв присягу прошлых лет!

Послы Сечи пустились в путь,

Оставив вольные курени,

Чтоб шведу Карлу присягнуть,

Склонив пред королем колени.

Они всю даль-дорогу пили,

Горилку лили через край!

И песни пьяные трубили,

Подумав, что у шведов рай.

Ко встрече с Карлом, у порога,

Трезвы лишь трое, ради Бога.

А остальные во хмели,

Собрались, выпили, легли.

Их с превеликим любопытством

Король всех шведов наблюдал

А символ их, бунчук гетманский,

У знаменосца даже взял!

Король разгул не терпит дикий,

В союзниках он видит гниль.

Да что за воинство такое!

Цена ему-сухой ковыль!

Был стол накрыт гостям-казакам,

Очаг треща, в углу пылал,

Но тут, бряцая длинной шпагой,

Гонец в плаще вбегает в зал!

Он королю доносит весть,

Гвардейцев Меншиков ведет

В Батурин корволант летит!

И не дай бог, его возьмет!

Узнал Мазепа — задрожал,

Из слабых рук упала чашка:

«Батурин, царь! Наш арсенал!

Всё выжжет этот Алексашка!»

Но Карл-король не дрогнул ликом,

Был взгляд его — полярный лёд.

Привык к приказам, а не крикам

И выслал полк солдат вперед.

Каролиньеры вышли маршем,

Дрожит под сапогом земля.

К Батурину они стремятся,

Где ждёт лишь пепел короля.