Кровавый Меценат

Prologue

Ко брегу лодка приплывала,

Приближилась она ко мне;

Тень белая на ней мелькала,

Как образ мраморный, во тьме.

Утих шум рощ, умолк рев водный,

Лишь стонут в тишине часы;

Стремится пот по мне холодный

И дыбом восстают власы;

На брег из лодки вылезает

Старик угрюмый и седой

И, озираясь, подпирает

Себя ужасною косой.

Гавриил Державин, «На выздоровление Мецената»

***

Это произошло накануне вечером. Никогда ещё весенний поздний день не был таким прохладным в столице, однако даже в таком случае люди умудрялись толпиться у оперного театра имени N., построенного, к слову, ни много ни мало пару веков назад, и сохранившего свою первозданную элегантность, начиная с величественных колонн на манер греческих кариатид, что ваяли скульпторы Италии под покровительством университета la Sorbonne, заканчивая необычайным художественным наследием внутреннего убранства (чего только стоит исполинских размеров фонтан эпохи возрождения, установленный прямо по центру помещения); тем не менее бессчетное множество человек, в изысканных и не очень одеждах, удовлетворяющих нынешнюю моду, серостью своей массы сбивало с толку любого среднестатистического гражданина — сегодня была премьера долгожданного балета, сопровождаемого небезызвестным оркестром, дирижёром которого был лучший выпускник консерватории прошлых лет. После них выступала не очень удачная сатирическая труппа «Безгильдяйщики», игравшая какую-то свою очередную пародию странного содержания, поэтому надолго никто оставаться в театре не планировал, беседуя об этом со своими приятелями.

Как раз в это время группа из шести молодых человек, возраста примерно студенческого, стояла в стороне от общей массы и придерживалась той же темы, несомненно никого не интересующей.

— Поверьте мне, люди добрые! Это не худшая их постановка. Пару лет назад мне удалось побывать в местечке, именуемым le repaire du diable, что находится в городке, расположенном на юго-западе Франции; они играли там необыкновенную сценку, что настолько сильно мне запомнилась, закрыв глаза я тотчас вспоминаю дьявольские маски и горящие глаза актёров. Знайте: я был в себе и отлично сознавал происходящее. И вот, стоит в центре сцены девушка в белом одеянии на красном, право, турецком ковре, вышитом бутонами восточных цветов цвета запёкшейся крови; сзади к ней подходит тень, с ложа мне было хорошо видно — она была плоская, словно земля по мнению убийц Джордано Бруно; в ту же минуту зажигаются свечи, одеяние на девушке сгорает, не оставив ни следа, ни пепла. Она стоит нагая, но это выглядит отнюдь не соблазнительно, как это бывает в ночных домах, а пугающе: как труп, которого переодевают для того, чтобы положить в гроб и спровадить на тот свет. Словно из ниоткуда выпрыгивают черти, все чумазые, измазанные багровой краской и грязью, мелкие и уродливые, каких обычно берут в цирк уродов и потешаются над ними. Они становятся вкруг и взору открывается какой-то ритуал, затухают свечи... а дальше как в тумане. Спустя время походил, поспрашивал людей — никто не понимает меня, будто в дурмане пребывали, я подумал, мол, странно дело и ушёл. О девушке потом никто и не вспомнил в том городке, словно её и не было никогда. После этого я долго думал, что меня хватилась горячка — ан нет! После представления, представьте себе, нашёл её брошку на парапете, когда уж все разошлись... это был цветок белой лилии! Единственное, что на ней не сгорело...— мужчина лет двадцати пяти ленно потягивается, будто рассказывает какую-то очередную придумку. В руке у него дорогая сигара, вроде как третья по счёту, другая рука никак не может найти себе места — кочует из стороны в сторону. Кашель пробирает горло. В табаке он все пытается найти спасение, но тот только душит его, принося боль.

— Мсье, скажите, вы писатель какой, или человек учёный? — прозвучал самый младой голос среди присутствующих, и рассказчик дёрнулся на звук.

— А разве ж надобно быть писателем или учёным, чтоб такое сочинять?

В ответ раздался смех. Мужчина улыбнулся, вытирая ладони о край своего белоснежного камзола. Сказал, широко расправив руки подобно орлу на гербе Российской Империи:

— Друзья! Думаю, антракт уже подошел к концу, поэтому считаю закономерным последовать внутрь, дабы спрятаться от этого леденящего душу ветра.

Внутри и впрямь оказалось теплее. Холод уже не бил колючими лапами по щекам, но и согреться вдоволь это необъятное пространство не позволяло — просторное помещение свободно пропускало непрошенные ветра, а величаво опускающие свой взор с плафона божественные лики снисходительно наблюдали за представлением, создавая тем самым не самую уютную атмосферу. Тем не менее в фойе расположилась гардеробная с консьержкой: пожилой мадам с необычной причёской, напоминающей Повелительницу Горгону своей формой, лицо женщины же, напротив, было улыбчивое, тёплое, материнское. Она заботливо развешивала пальто компании мужчин, тихонько что-то напевая себе под нос. Откровенно говоря, недорогая льняная одежда выдавала её положение в обществе, но ей будто бы ничего и не нужно было — настолько она искрилась жизнью. Молодой человек невольно подхватил эту энергию, незаметно для себя улыбнувшись в ответ. От этих мыслей его отвлекли полные переживания слова знакомого:

— Мсье! Мсье, возьмите жетончик! Вы меня слышите?.. — говорящий уж было замахнулся рукой, чтобы легонько ударить замершего мужчину, но тот резко выставил руку, предотвращая удар.

— Это не нужно, друг, mersi. Я в полном порядке.

Последним он протянул пальто мадам, и на мгновение их руки соприкоснулись. Мужчина замер. Холодный пот пробил его тело, и он крепко ухватился обеими руками за запястья пожилой женщины, сжимая до синяков. Потускневший безумный взгляд вцепился в серые, испуганные глаза, тяжёлые вздохи наполнили пространство, замершее во времени, а огненные уста выдали:

— Ждите смерти.

Компания переглянулась друг с другом. Никто не смел пошевелиться от внезапности ситуации — такую сторону своего нового знакомого они видели впервые. Высокий тощий студент, стушевавшись, толкнул правым локтем своего друга, что стоял ближе всех к столешнице. Тот внезапно пришёл в себя и вскрикнул:

— Мсье Венджер, что вы себе позволяете! Не слушайте его, мадам! Он не в себе, видимо перебрал с сигарами. Давайте мы его отведём в уборную. Прошу нас простить за эту его выходку, — светловолосый студент подхватил мужчину за грудки и попытался оттащить его от хрупкой женщины, но тот цепко ухватился за неё, будто утопающий, что обыкновенно пытается ухватиться за что-либо, лишь бы не пойти ко дну.

— Ждите её... вы и сами чувствуете...

Тело его неумолимо дрожало, а сам он шипел на женщину, не желая замолкать. На первый взгляд он казался скорее слабым и утончённым мужчиной, но теперь же, когда трое молодых юношей пытались его отстранить от консьержки, что от страха уже пустилась в слёзы, стало ясно — никакими усилиями тот не сдвинется с места.

И только холодные капли дождя барабанили по крыше, предзнаменуя начало перемен в сердце самой Франции.

Chaptire 1. Vin et roses

Графство де ла Файет славилось своими небывалыми видами на сады - они простирались необъятными человеческому взору полями разнообразных красок; тут росли шиповые кустарники роз цвета жемчуга, выстроенные в ряд, как солдатики, аккуратной дамской рукой; виноградные рощи чуть поодаль неустанно укрывали рабочие женские руки от непрошенного гостя — солнца, что так и норовил дотронуться до нежной, но уже потемневшей в цвет осенних наливных яблок кожи рук. Никакие перчатки не спасали: в таком случае некрасиво и неровно легший загар смущал бы куда больше, чем бледные щиколотки, видневшиеся из-под юбки, покорно открывшей для мужского взора сей необычный вид — здесь, в провинции, сложно было кого-то смутить такой привычной картиной. Однако вопреки ожиданиям, если таковые могли быть у особы, явно не задумывавшейся о чужом присутствии, ведь это было что-то столь же непривычное для этих мест, как если бы птицы запевали не навстречу всплывающему рассвету, а провожая солнечный шар в свое каждодневное кругосветное путешествие, — все же она пала жертвой чьих-то любопытствующих глаз.

Ветка тянулась непозволительно высоко в небо, будто бы не желая принадлежать боле этой земле, что не помогала даже своеобразная самодельная лестничка — сделанная, право, добротной рукой мастера, выточенная и заботливо обработанная лаком. Пока молодая ручка тянулась к последней непокорной веточке, ее некогда верная лестница вдруг для девушки стала ее же предательницей — и тоненькая ножка соскочила с нее, едва не встретившись с землей. Естественно, мимо проходивший господин никак не мог не помочь даме в беде — насколько это позволяло положение, не противоборствующее его манерам, он ловко подхватил невесомое создание, не желая лицезреть неприятное столкновение.

— Ох! — воскликнул тоненько голосок. Мсье не был из отряда робких, аккуратно, точно в танце, покружив девушку в легком пируэте, затем поставил обратно на место. Выдохнул едва слышимо, а затем обратился к ней:

— Извольте простить меня за сей проступок, но не помочь был не в силах, уж больно не хотелось видеть ваше падение.

— Мсье, что вы! Вашей вины уж никак нет — вы истинно мой спаситель! — она, аллея бутоном, выдержала самообладание и отступила на пару шагов назад, изысканно, насколько позволяло положение, присев в реверансе.

Длинные черные ресницы ниспадали на аккуратные веки, прикрывая златыми оттенками отражавший солнце цвет глаз. Ее миленькое еще не потерявшее детскую припухлость личико сияло, и даже роса, бежавшая по ее щекам, придавала ей лишь большую привлекательность. Кудрявые непослушные локоны цвета поздней осени вились в разные стороны, ведомые теплым летним ветерком.

— Возьмите, мадам.

Господин протянул девушке платок, а затем и руку, покрытую дорогим бордовым бархатом, что та остановилась, не желая протягивать ладонь, дабы не замарать чудесную ткань.

Пренебрегать провинциальными дамами Мсье не смел, как и относиться по-другому к любым другим людям и сословиям — инаково. Но не подметить подражания придворным дамам он никак не мог — столь сильно это бросалось в глаза.

— Не соблаговолите ли проводить до поместья графини де ла Файет, мадам? — вежливо спросил мужчина, не отводя глаз от лика милой незнакомки.

— Конечно, Мсье. Пойдемте, я вас провожу, — она ответила таким же вежливым тоном, взяв под руку корзинку. Тропинка, по которой они шли, слушая лишь журчанье птиц и свист ветра, была узкой, поэтому господин позволил ей пойти первой.

Виноградная аллея казалась нескончаемой, но дыхание природы влекло их вперед, не смея задерживать своими красотами. Над горизонтом уже алело небо, а нежные, ватные облака обволакивали его одеялом. Это была прекрасная, милая душе и сердцу погода, о чем хотелось непременно сказать вслух, заявить — ах, как хорошо! Но увы, это было сколь приятно, столь и непозволительно в этот момент. Цветочно-белое платье незнакомки волновал вечно беспокойный ветер, а ткань водной гладью поддавалась его порывам.

Позабытая всеми ветка винограда одиноко осталась провожать солнце.

***

«Вино и розы» — так лаконично и просто для региона, чье производство основывалось на сей продукции. Вывеска возвышалась на фасаде кирпичных врат, а написанные на ней буквы на французском были столь каллиграфично и красиво выведены, что можно было понять, насколько хозяева гордились своим делом.

У входа прямой палкой стоял несуразный дворецкий, сошедший будто бы с карикатуры. Его белые усики вились дугой, левый глаз был прикрыт моноклем, правым же он щурился, провожая последние солнечные лучи; на голове красовался цилиндр цвета темного графита, а дополнял его идеально сидящий черный костюм — мужчина был одет с иголочки. Он стоял на вымощенной белым камнем тропинке под аркой, сделанной из виноградной лозы, и, так же как и лестничка, она была залита глянцем и блестела под уходящими лучами.

— Добрый вечер, Мсье, — тихо прошелестел мужчина, те усы будто бы мешали ему говорить, — Мы Вас дожидались. Как доехали? С вашей каретой что-то случилось?

— Право, нет, благодарю за беспокойство — мне захотелось пройтись немного по вашим прекрасным садам, вот и отпустил кучера заблаговременно. Погода располагает — невозможно оторвать глаз от таких красот.

— Вы совершенно правы, ведь не даром наши земли славятся отличным вином и цветами — все начинается с Матери-природы, — он провел ладонью в белоснежной перчатке куда-то вдаль, — Рука человека может только направлять, что мы и делаем. Мадемуазель де ла Файет — превосходная хозяйка и распорядитель Виноградовых и цветочных Садов, — довольным тоном зажурчал старческий глас. Невольно заслушавшись, господин, которого все именовали просто — Мсье, то ли как обращение, то ли как уже имя нарицательное и устоявшееся в светских и прочих кругах, — поймал себя на мысли о той самой хозяйке. Мадемуазель? Да, мадемуазель. Впрочем, то было ожидаемо — невольно подметил мужчина. Такая юная особа, пышущая жизнью, не должна «принадлежать» какому-то непонятному мсье или сэру, как угодно. Думая о ней, он почему-то олицетворял ее лик в свободе — именно это слово отлично подходило этой маленькой леди. Ее необъятный мирок находился тут, и видно и слышно было в каждом ее взгляде и вдохе, что это ее место, и она — неотъемлемая часть этого мира.

А мадемуазель шла рядом, безучастная в их разговоре, как и подобает юной девице, ведь они еще не были представлены. Но ей безумно было интересно узнать о молодом Мсье, чья слава шла впереди него самого. Девушка шагала бесшумно, где-то справа от него, изредка поглядывая вбок на приехавшего гостя, но за цилиндром высокого дворецкого естественно ничего не было видно. Тот будто назло шел в один ряд с господином, как это делали офицеры ее отца, которого она давно не видела. Пришлось рассматривать своего же дворецкого: тот, щурясь уже скорее по привычке, с застывшей на губах улыбке, шел ровно, не глядя на дорогу, которую знал вдоль и поперек.

— Сегодня мадам де ла Файет отсутствует. На завтра же запланирован званый обед, Вы приглашены, безусловно. Сейчас я проведу Вас в гостевую комнату. Скажите мне, как Вам угодно: ужин принести в комнату или же в столовую?

— Прошу, в столовую. Удовлетворите мое любопытство: дозволено ли мне прогуляться поздним вечером по саду — под вечер мне по обыкновению не спится, если не побуду на свежем воздухе.

— Мадам де ла Файет дала Вам на то полное право, Мсье. Вы здесь долгожданный гость, она благодарна, что почтили нашу маленькую провинцию своим присутствием.

— Благодарю...мсье? — он вопросительно взглянул на дворецкого.

— Мсье Бронкс. Англичанин, так уж вышло! — задорно воскликнул мужчина.

Спустя время они наконец подошли к поместью — оно будто бы обнимало, обхватив двумя крылами здания, точно орлиными крыльями, пространство вокруг.

— Благодарю покорнейше за ваше прибытие, Мсье, — сказала мадемуазель де ла Файет, присев в реверансе еще раз. Он уже видел эту картину, но здесь, при приглушенном свете фонарных столбов, она казалась еще более изысканной, и ничто не портило этот вид. Легкий подол платья невесомо коснулся земли, и девушка воздушно развернулась, первой войдя в поместье. Дворецкий вежливо придержал дверь, пока та не ускользнула из виду.

— Мсье, прошу, — напомнил мужчина другому. Дверь громоздко заскрипела, возмущаясь, что ее так длительно тревожат.

Мсье в последний раз взглянул на темнеющее небо, прежде чем ступить внутрь.

***

Когда утреннее солнце постучалось в окно, мужчина уже не спал. Ветки скрежетали и царапали оконную раму, приглашая выйти на воздух. Торопиться вставать с кожаного кресла Мсье не хотел, переворачивая листы документов и газетных вырезок: вот здесь говорилось о новой модели автомобиля, незначимая пометка о его вместимости и лошадиной силе; на следующей странице было что-то про новости женской и мужской моды, и ручкой обведены несколько адресов. На последней странице, скомканной и измятой, было написано:

«Сенсация! Объявился третий Счастливчик, получивший скульптуру от небезызвестного Ценителя!» — пестрел заголовок.

И ниже, крупным шрифтом:

«Мсье де Пареленье получил божественное изваяние, вышедшее из рук таинственного Ценителя...»

Тайна, окутывающая этого никому не известного мсье или мадам, кружила голову весь высший свет. В центр Франции ради этого слеталось бессчетное количество журналистов и ценителей высокой культуры со всего света, не желая упускать ни одной новости, а также возможности стать Счастливчиком — им мог стать любой, принадлежавший достойному роду или сделавший любое крупное пожертвование в Фонд Культуры Франции (никто не имел ни малейшего понятия, насколько крупным оно должно было быть).

Исписанная газетная страничка вызывала нервный трепет, как это бывает перед бурей — Мсье будоражила одна мысль о Ценителе как о загадке всей его жизни. Уж больно интересной казалась вся эта неведомая история. И замысел Ценителя был не ясен, что только будоражило сознание молодого человека.

Но пока он отложил ее в сторону.

Мужчина не вел счет времени, разбирая документы и делая на них пометки. И вот, к нему неожиданно и заветно постучались:

— Мсье, приглашаю Вас к столу.

— Спасибо, сэр, — отозвался на английский манер мужчина.

Пора.

Chaptire 2. Vin et roses: les fleurs se fanent aussi

За длинным столом цвета слоновой кости сидело четыре человека: мадам де ла Файет во главе стола, вчерашняя мадемуазель через стул, младший сын де ла Файет (он не особо интересен, так как слишком юн, но не присутствовать не мог), и, конечно, Мсье, расположившийся на стуле между дамами. Как почетный гость он сидел в непосредственной близости к хозяйке дома, так, что мог увидеть поразительное сходство матери с дочерью — как внешне, так и по внутренним настроениям. Мадам сидела гордо и властно, держа голову высоко поднятой; плечи широко распахнулись, открывая вид на прекрасное шифоновое платье цвета моря, которые обыкновенно носят замужние женщины. Ее дочь сидела один в один, как и она сама, но платье было белоснежного оттенка, напоминающего подснежники ранней весной.

Семья де ла Файет обменялась любезностями с гостем, после чего мадам заявила:

— Вы не представлены друг другу, какое недоразумение! Нужно это исправлять — мужчин у нас уж нет, однако я вправе распорядиться этим. Отпустим всяческие формальности, они нам тут ни к чему. Моя дочка, мадемуазель Агнес де ла Файет — так же прекрасна, как и хозяйственна. Но знаете! Замуж не хочет, наотрез отказывается, будет corbeau blanc, все ровесницы уж улетели из родительского гнезда вить свое, а наша птичка только на волю просится, — мадам на удивление оказалась крайне разговорчивой, попивая индийский черный чай. Служанка, стоявшая рядом с чайничком в руках, безустанно подливала ей напиток, который постоянно заканчивался. И как ей это только удавалось — мадам умудрялась рассказывать, не утихая, и при этом опустошать чашку со скоростью света.

Мадам была полненькой женщиной, с большими круглыми глазами-пуговками, черными как смоль. Пока она говорила, Мсье успел насчитать штук десять родинок, хаотично разбросанных по ее лицу. У нее были полные губы, подкрашенные красной помадой, овальное, миловидное лицо, но при этом из-за бровей, похожих на стрелки, взгляд ее казался хмурым и серьезным. Черные локоны были аккуратно заплетены и закреплены золотым украшением в виде какого-то цветка, но разглядеть мужчина не успевал, поскольку мадам бесконечно мотала головой из стороны в сторону.

Тем временем мадемуазель, как теперь уже известно, Агнесс де ла Файет, зарделась, с укором глядя на место главы семьи. Мадам же, напротив, не отрывала глаз от гостя и продолжала:

— Ах, какое сейчас время! Господин, скажите, что же Вы думаете про наш век? Как это — чтобы женщина носила мужские... эти! Это же неприемлемо! — воскликнула женщина, чьи эмоции отражались одними руками. Выражение лица ее всегда оставалось неизменным, незыблемым как кремень.

— Вы про брюки, мадам? — прозвучал голос Мсье.

— Верно! верно! Еще эти, femenistes появились. Страшное время настало! Женщине пора работать, о как! — она неустанно разглагольствовала громким как гром тоном, и он настиг молодую девушку напротив. Не вытерпев, она выбежала из-за стола, обронив салфетку.

Мсье обернулся, но пойти за ней все же не решился.

— Будет Вам, мадам. Разве ж так плохо все?

— Да нет же, что уж греха таить — до нас столицы буйные ветра дойдут лишь знойным ветерком. О том я и не беспокоюсь. Дитя, — обратилась она к сыну, — иди к сестренке, позаботься, как я учила.

— Si, maman, — отчеканил тот на французском.

— Право, не верный подход я сейчас дозволила себе. Да забудем об этом. Говорите сейчас только четко и по делу — мы оба знаем для чего Вы здесь.

— Вы правы. Я позволил себе забыться на мгновение, и оно затянулось, как это бывает, — с этими словами он протянул женщине документы. Та, не сказав ни слова, взяла их одними пальцами.

— Что удалось найти, Мсье?

— Не густо, к сожалению. Странно: никто ничего не видел, никто ничего не слышал. Мадемуазель Элизабет пропала без вести, не оставив ни следа своего существования — даже ее личные вещи пропали. Никаких зацепок, но, вопреки всему, это — пока и есть наша главная зацепка.

Женщина крепко выругалась на французском. Это показалось Мсье таким лаконичным и своевременным, что он захотел тоже выругаться, но, преодолев это чувство, тактично промолчал.

— Кому, fais chier, понадобилась наша бедная сиротушка? — взвыла женщина. Было очевидно, что она уже ее похоронила, надежды не оставалось, — Все говорят: забудь, сбежала твоя Лизонька, нашла поди ухажера себе, да уехала с ним! А я не верю — сердце материнское не обманывает. Беспокойно оно. Горе мне, горе! — некогда черствые черты лица женщины смягчились, обнажая душу.

Мсье протянул ей руку. Она ухватилась за нее точно за соломинку, за свою последнюю надежду.

— Я заплачу сколько угодно. Хоть годовой доход с винодельни — неважно. Найдите мне этого мерзавца и приволоките за шкирку. Я вам верю как никому другому, и не только благодаря вашей славе, Мсье, я вижу в вас человека небезразличного до человеческих жизней и судеб людей, мимо которых пройдет кто угодно — быть может, даже я.

Ее слезы дождем капали на рукав мужчины. Он с толикой грусти смотрел на это действо — пропавшая особа была ему безызвестна, он знал ее только по рассказам мадам: девушка была сиротой, которую мадам де ла Файет прибрала к своим рукам с ранних лет. Красавица и умница — та все схватывала на лету. Ей все было интересно, и она, хвостиком бегая за приемной родительницей, была ей самым родным человеком на земле — недаром женщина так ужаснулась, услышав о пропаже две недели назад.

Он искал и находил всех девушек, похожих на нее: невысоких миловидных шатенок с яркими голубыми глазами, длинными ресницами, немного кривоватым носиком, и двумя родинками под левым глазом — особой отличительной чертой (мадам рассказывала Лизоньке в детстве — большая родинка это maman, а маленькая — Лиза; от этого девочка перестала стесняться этих своих особенностей) — но саму ее найти никак не мог.

— Я твердо уверен — ее похитили. И еще смелее могу утверждать — похититель человек с властью, деньгами и, конечно, людьми. Он действовал не в одиночку, и, верно, не за один день. Я думаю он методично и хладнокровно выслеживал ее, может быть, даже подходил к ней до похищения. Не исключена возможность того, что мадемуазель сама пошла за ним...

— Non! non! Не смейте продолжать! Мне уже тяжко, не молода для такого, — она перебила поток информации твердым тоном, на который сейчас была только способна.

— Вы были правы, мадам. Во Франции сейчас происходят странные дела. В такие моменты нет времени соскучиться по родине — знаете, в детстве я любил загадки и сканворды, так это в наших краях называлось. Дедушка вырезал мне их из газет, чтобы я мог порешать, а он почитать. Уступал мне, хотя сам любил постругать загадки как семечки, — Мсье решил отвлечь мадам от дурных мыслей, уводя тему в другое русло.

— Получается, Вы с детства хотели стать детективом, Мсье? — она аккуратно допила чай, вопросительно взглянув на мужчину.

Тот повторил за ней сие действие, не спеша отвечать.

— Скажу одно: и да, и нет. Можете думать так, мадам: я чувствую тайну, а тайна чувствует меня. Мы как Инь и Ян — находимся в вечном притяжении. И тут уж, право, не до вопроса, хотел ли я этого, или нет, — Мсье впервые улыбнулся.

— Так это, выходит, ваша судьба! Прям как в любви — никто не задается вопросами, а просто любит! Как прекрасно это чувство! — забывшись, молвила женщина. Видимо, сейчас в ее мыслях были ласковые воспоминания, греющие ее душу. Она улыбнулась в ответ, — Рано отчаиваться. Услышьте — я верю! Верю, что жива моя милая Лизонька. Что я вскоре проснусь от этого всего, как от кошмара, а утром Лиза встретит меня с моими любимыми плюшками, которые умеет печь только она, и бархатистым черным чаем, таким безумно вкусным и приятным напитком!

Мсье улыбнулся одними губами. Глаза его были остры, а разум молвил — не верь. Вера и надежда его не раз подводили, а вот предчувствие — нет.

Ближе к полднику Мсье уехал из поместья, а вчерашняя прекрасная гостья ему более не встречалась.

Chaptire 3. Sky

По возвращению в столицу никогда не знаешь, чего стоит ожидать от ее настроений: один день она заботливая и нежная супруга, а на другой злобная, завистливая карга, стирающая дождем и громом некогда счастливые улыбки с лиц своих же горожан. А может быть, это дождь дожидался господина с самого его уезда в провинцию, и теперь он, вопреки сложившемуся мнению, напротив, рад встретить своего долгожданного гостя с распростертыми объятьями — и то слезы радости, а не горя? Этого нам, простым смертным, никак не понять. Есть ли у дождя что-то, именуемое душой? Или, слыша дыхание природы, мы ошибочно принимаем его за ветер?

На небе дугой повисли звезды, но темно-серые, пуховые тучи преграждали их свет. Он выбивался из них, словно из прорезей, открывая себе путь на волю. Дождь уже стих, успокоился, собрал вещи и ушел куда-то туда, на юг, жить своей жизнью, уходя, как улетают перелетные птицы — все знают, что вернется. Отдохнет, успокоится, как и столица, уже не успеют соскучиться друг по другу — и он тут как тут.

Впрочем, звездное небо сегодня было безынтересно Мсье. Он нехотя повернул ручку двери, впуская вместе с собой поток свежего, наполненного влагой, запахами дождя и сырой земли, воздуха. Господин закрыл за собой сопротивляющуюся дверь, запершись на цепь и на несколько солидного вида и веса тяжелых замков — деревянная дверь с трудом выдерживала их, скрипя и сгибаясь в три погибели. Мужчина остановился в дверном проходе и застыл, устало выдохнув. По щекам бежали капли, ускользая под воротник. Он смахнул их концом велюрового шарфа и стянул с себя сию удавку, расслабляясь в позе ивы, уперевшись о стену напротив.

Дом выл и скрипел. Стенания эти продолжались всю ночь. Ощущалось это так едко, будто дом оплакивает кого-то вместе с некогда ушедшим прочь дождем.

Он встретил его пустотой и тревожным мычанием. Мужчина ненавидел эту пустоту.

Отступив от стены на пару шагов, он чуть не споткнулся о какие-то письма, которые, по всей видимости, неряшливо кинули в прорезь для почты в двери. Они разлетелись по всему коридору, а сквозняк тревожил их по полу. Мсье прилетело в лицо одно письмо, и он, утратив равновесие, упал на холодный пол.

— Чертов дом, как ты меня доконал! — Мсье ударил кулаком в стену, будто бы это что-то могло значить кроме того, что теперь все костяшки на его правой руке были разбиты. Дом на это заявление не обратил никакого внимания, продолжая свою заунывную песню.

На его лице неизменно лежало письмо. Мужчина в некотором возмущении нервно стряхнул с себя намокший клочок бумаги, взял его в руку, и уж было хотел скомкать и кинуть куда глаза глядят, — но заметил на письме знаменитую печать.

Облизнув губы, он резко вскрыл письмо:

«ПРИГЛАШАЕМ ВАС НА ЗАКРЫТЫЙ АУКЦИОН! (Эти буквы были написаны громоздким, нелепым почерком)

Мсье Венджер, или может быть просто Мсье?»

«Как фривольно», — подумал детектив.

«Мы с Вами незнакомы, но я Вас знаю вдоль и поперек. Вы — любитель загадок, а это тоже своего рода искусство.

Что произошло пятнадцать лет назад в том поместье? Кем были на самом деле Ваши родители? Какую тайну хранит Ценитель? Столько вкусностей, подавайте на стол! Удивительно, да? Но будьте уверены — я могу Вам помочь в решении этих загадок. Спросите — почему? Да потому! Потому что... Вы мне напоминаете кое-кого! Кое-кого? Да...кое-кого! Самого себя! А-ха-ха-ха! Что-то я забылся, милый друг.

Прикрепил к письму приглашение на закрытый аукцион. Очень буду Вас там ждать!

Покорнейше, Ваш Тайный Поклонник.»

— Ценитель...

На лице у мужчины застыла едва ли разумная улыбка. Его глаза засияли, а тело предвкушало очередную дозу веселья.

Вот она — нить, ведущая прямиком к главной загадке его жизни. Натянутая, он не мог дать ей оборваться. От письма веяло безумием в самом чистом его виде — казалось, писавший был невменяем, неадекватен. Как сумасшедший. Это видно было по его стилю: многократным повторам, будто он переспрашивал у самого себя; нелепому смеху и корявому, некаллиграфическому почерку, прыгающему вверх-вниз, следуя за настроением хозяина.

Самое главное — откуда этот аноним знал про личную тайну Мсье? Он знал точно: все, кто мог бы знать, давно были похоронены и отошли в мир иной. Одному Богу известно теперь о его тайне. Но аноним не всемогущ. И это, очевидно, была его ловушка, деликатес в мышеловке, о котором Мсье мечтал и грезил всю жизнь.

Мужчина никогда не был в роли мышки, такое амплуа ему не подобало. Он наконец встал с пола, вытянул из письма приглашение на банкет-аукцион, прошел в просторную залу, заранее сняв двубортное черное пальто, мокрое от дождя.

Аукцион через неделю. Значит, время еще есть. Приходится гнаться за ними — за двумя зайцами сразу, ведь ни первого, ни второго, он не мог упустить.

***

— К черту этого Бурбона. Терпеть не могу его выходки — он ведет себя как напыщенный индюк. С каждым разом видеть его становится все невыносимее. Господин Шанс, давайте, может, махнемся клиентами? — умоляющим тоном спросил юноша в светлом, легком костюме, сшитом из высококачественной овечьей шерсти. Старик Шанс на эту просьбу лишь забавно ухмыльнулся, почесав бородку.

— Пятьдесят процентов сверху.

— Грабеж! Средь бела дня! — воскликнул юношеский голос. Старик в ответ на это рассмеялся во все горло — уж больно забавно выглядел юнец.

— Игра стоит свеч! Учись, малец, пока я жив, — юнец, подхватив настроение, тоже засмеялся, — ты что это, думаешь, не знаю я этого нахала? Бурбон этот, как ты говоришь, у меня уже в почках сидит. Поэтому только за обоснованный ценник возьмусь его — а ты как хотел?

— Дедушка Шанс, вы уж больно высокую себе цену набиваете — к вам никто не сунется за такую сумму. Кошелек сейчас у парижан тонок, да и наше дело не такое необходимое, — тут старик его перебил:

— Цыц! Молодежь пошла. Свой труд ценить надо — иначе никто не будет. Некоторым лишь бы нажиться на чужой лужайке. Так, чтобы я больше не слышал такого, — он схватил мальчишку за ухо.

— Ай-ай-ай! Деда! — парень завозился как уж на сковородке, размахивая руками во все стороны. Шанс был высок для своего возраста, юноша доставал ему до подбородка, злобно скорчив гримасу.

Дедушка внезапно щелкнул ему по носу и пропал из виду.

— Учиться тебе еще, да учиться! — веселье продолжалось.

Пока в офис не вошел высокий мужчина, примерно шести с половиной ростом. Он даже не бросил на них взгляд, заранее предполагая, что может там увидеть очередную комедийную сценку как в каком-нибудь дешевом кабаке, в которых он изредка по долгу дела бывал.

Детективное агентство «Небеса» насчитывает: юноша, двадцать лет, звать Никейлесом Бланже, помощник детектива; старший детектив Кристофер Буасель, пятьдесят семь лет, с опытом службы в жандармерии сроком в тридцать три года; охотничья собака Дороти — десять лет, постоянный работник месяца; а, и еще — Генриетта, женщина сорока лет с королевским именем — простая консьержка.

Состав детективного агентства впечатлял. На удивление жандармерии, им удалось расследовать немало мелких преступлений, связанных с мошенничеством, кражами, иногда с несерьезными покушениями на убийства — и, самое разочаровывающе-распространенное — поиск домашних питомцев (те прятались от хозяев на деревьях). Последнее было равносильно трате времени, но платили неплохие суммы. Франки так и сыпались из кошельков женщин, которые в сотый раз забывали, где оставили свою кошку. И весело, и грустно.

Ну и, наконец, главным детективом и главой агентства был Мсье Скай Венджер — мужчина около тридцати, футов шесть ростом, как уже говорилось, и длинными смоляными волосами, собранными в хвост. Мягко сказать, выглядел он эксцентрично: на лице у него красовалась маска, закрывающая левый глаз на манер пирата, но была чуть изысканнее, на нее можно было заглядеться, рассматривая — красные узоры терновником обвивали плотную черную ткань (будто украшение, подаренное самим дьяволом); у него был хищный, вечно прищуренный и ухмыляющийся по-кошачьи правый глаз цвета полуденного неба — цвета лазури.

И клыки. Красивая, притягивающая взор, версия Дракулы.

Он всегда улыбался широко, собрав руки за спиной, склонялся к другим, чтобы разглядеть их получше вблизи, и напротив, чтобы те тоже могли рассмотреть его, насколько это было возможно.

Это была его изюминка, его «фишка», как сказал бы Никей.

Никейлес был полной его противоположностью. В свои двадцать лет он был мелким, щуплым, но на удивление стойким и выносливым, жилистым. Он бросался в погоню, будто бы ему нечего было терять, — а никто и не знал, так ли это, — юноша хватался за воротники преступников, ударяя им под дых, точно и звонко, а иногда и по причинному месту ниже, если оппонент был слишком силен. Ему это было простительно.

Скай думал — вот дурак. Не думает о жизни, молодой. Он насчитал у него уже с десяток шрамов — и это только на видных местах. На других не мог — Никей ему не позволял переодеваться рядом, будто бы что-то скрывал. Наколку какую нелепую?

Ему то что, плевать. Не будет и думать о таком — у всех есть право на личную жизнь, даже у его подчиненных. Даже у участников его агентства. Его. Личного. Агентства.

Мсье стряхнул с себя эти мысли как пыль с плеча. Они разлетелись по офису — светлому просторному помещению. На удивление, обошлось дешево — все потому, что было на краю мира, дай Бог, кто-то да приезжал к ним сюда, но это было редкостью — в общем, местоположение выбрал он неудачно. Зато сама комната была чудесна — светлая, теплая. Новый дом, почти никаких соседей (только вороны, клюющие носом в окно по вечерам). Они поклеили обои — недорогие, но уютные, что-то новомодное, салатового оттенка.

Был даже камин, кухонька. Там они справляли недавно двадцатилетие новоиспеченного юнца, Мсье приносил торт, свечи, и был рад вот так, по-семейному, встречать чье-то день рождение. Он всем купил тогда колпаки — и Дороти, виляя хвостом, тоже была в колпаке.

Еще год тому назад они придвинули три стола друг к другу, дубовые, крепкие. К стенке прислонили исполинский дедов шкаф, который притащил Шанс, а Генриетта повесила нежную тюль и шелковую портьеру (откуда только взяла такое сокровище).

— Ну, что? — хмыкнул нетерпеливо Скай.

— Bonjour, Скай, — поздоровался Шанс, — Я выяснил — это правда. Аукцион действительно будет, что удивительно. Обычно Ценитель приглашения рассылает за месяц до мероприятия — а тут так резко, внезапно. Будто торопится. Бежит от кого-то. Или же преследует.

— Что верно, то верно — это не в его манере. Но пока у нас нет других зацепок, придется цепляться за что попало. Ценитель словно призрак. Будто его и не существует вовсе — или он живет в каждом из нас.

Шанс потер подбородок.

— Мы с тобой люди интуиции. Моя интуиция говорит мне: бойся зверя; если не видишь его — это не означает, что его вовсе нет. А твоя что говорит?

— Моя молчит. Нам нужен рациональный человек. И нет никого рациональнее Никея — он всегда думает левым полушарием мозга, не позволяет себе ошибаться. А говорил — не служивший. В общем-то, я решил, — возьму Никея с собой на аукцион, ты же не против? Будет первое твое серьезное дело, — мужчина приблизился к юноше, кладя руку ему на плечо. Тот застыл, потупив взор.

Но лицо его просияло. То ли от счастья, то ли от предвкушения.

Chaptire 4. The Show

То, что произошло пятнадцать лет назад в Северном поместье Скай не помнит от слова совсем.

Он часто просыпается от тревожного сна: перед ним чернь неба, заполненного тучами, похожими на стаи чрево угодной саранчи, но дождя нет, напротив, стоит резкий запах гари, дышать нечем, он задыхается, а земля под его ногами рассыпается пеплом. Эта запечатленная картина приходит к нему как непрошенный гость — неожиданно, и всегда оставляет после себя одну только пустоту.

И небо давит потолком, прижимая его к полу. К полу, где стынет пепел и гарь, а может быть и прах, или это просто песок. Червонный, затхлый песок, пропитанный смертью и кровью.

Все ощущается остро и правдоподобно. Постепенно тьма снедает все на своем пути, и становится никак. Ни холодно, ни больно, ни страшно. Все мысли покидают его голову, все страхи бросают трепать его душу, как и все довольствия. Он зябнет в этом чувстве. Это — болотная трясина.

Однако этой ночью к нему пришло другое сновидение. Это было теплое, сказочное воспоминание из далекого-предалекого детства, о котором он позабыл вовсе. О том времени...

Там был ребенок. Светлый, улыбающийся. Он подпрыгивал зайчиком и кружился вокруг старого дуба. Дуб тот был такой дряхлый, что казалось, он вот-вот развалится пополам. Но дуб продолжал зеленеть, стоя на вершине небольшого холмика, открывающего вид на деревню.

Это было первым, что он вспомнил о своем детстве за последние пятнадцать лет.

***

Когда у человека хорошее настроение, ему порой кажется, что в этот день произойдет что-то ужасное, что непременно это настроение испортит. Так обычно и случается — а сегодня, тем более, знаменательный и долгожданный многими вечер, который не хотелось никому портить.

Многие увидели Мсье во фраке впервые, ведь обычно он отдавал свое предпочтение удобному английскому костюму. И они не знали, чем любоваться больше: восхитительным серебристым камзолом, расшитым пайетками и белой нитью, с воротником-стойкой, черным бархатным фраком, прилегающим по бедрам, с затейливой вышивкой и пышной шелковой отделкой, — или же самим Мсье, который был красив как никогда прежде: на его коже переливались лучи вечернего солнца, на губах застыла обворожительная улыбка, так называемая «на выход», а волосы заплетены аккурат в бок и перекинуты в левую сторону. Да и сама маска была особенной в этот день — теперь она закрывала оба глаза. Бархат ее блестел камнями: аметисты и рубины цвета закатного солнца.

Люди, собравшиеся на аукционе, постоянно оглядывались. Необычный для такого мероприятия гость манил своей показательной таинственностью, словно он не хотел такого внимания; словно оно было не нарочно.

Но свет померк. Шторы закрылись.

В такой кромешной темноте едва можно было разглядеть хотя бы своим собственные руки. Все замерли, ожидая начало представления.

На сцену бесшумно вышел человек, чем привлек внимание всех здесь присутствующих. Вспышка света озарила его силуэт: он был высок и тонок как цапля. Красный наряд его был скорее бледен, а лицо белее снега. Сразу стало ясно — то был грим. Правый глаз прятался в черном ромбе, а левый в красном, на голове красовался шутовской колпак с двумя бубенцами, похожими на рога. Будто ожившее изображение с покера, он улыбался совершенно безумно.

Поднялся звон аплодисментов. Дамы ахали и восхищались, а мужчины задумчиво потирали подбородки — такое было впервые.

— Приветствую вас, дамы и господа! Хочу сказать сразу — это не аукцион. Это — лучше!

Толпа ответила еще громче от нетерпения.

Шут всплеснул руками в разные стороны, вальяжно улыбаясь. Удовольствие читалось в каждом его жесте: он прикрыл глаза и вскинул подбородок, замерев в одной позе. Резким движением он заставил толпу успокоиться — как дирижер, он собрал руки к груди, и шум прекратился.

— В этот долгожданный вечер мы не сразу перейдем к главному, — на этой реплике толпа снова недовольно загудела, — но к счастью! К счастью для всех вас, Ценитель сегодня особенно щедр. После необычайного представления вас ждет удивительная новость!

Ведущий вспрыгнул будто бы от радости. Несколько раз, хлопнув при этом туфлями.

— Ах-ха-ха-ха! Я так рад! Такая замечательная новость! Та-ак... Я даже не знаю, стоит ли сейчас ее сказать! Или, может, подержим интригу?..

Он искривил лицо в нелепой вопросительной гримасе. Люди засмеялись, но тут кто-то вскрикнул:

— Долой интригу! Расскажите новость! — прозвучал взволнованный голос.

Шут с еще более удовлетворенностью пропел:

— Се-год-ня сре-ди вас ук-рыл-ся он!

Общество взвыло от радости: Он!

— Да! Он! Це-ни-тель! Предстаааавьте себе! Ах, какая новость! Ах-ха-ха-ха! Вот это да!.. — Шут смеялся и бегал по сцене. Люди вскинулись, кто-то встал, спрашивая у другого: это ты? Где же он?! Кто же — ОН?!

Тут Шут остановился, будто забыл какую-то важную вещь.

— Что-то я сглупил...Ой ну! ду-рак же я. Глупый, глупый веселый Шут. Забыл! Как же мог забыть... Память-то моя дырявая. Это же не ГЛАВНАЯ НОВОСТЬ!

Мсье сидел на месте ровно и спокойно. Люди в ажиотаже забегали и замелькали перед ним, закрывая сцену. Услышав шута, кто-то остановился, приблизившись к сцене. Тем, кому была интересна тайна Ценителя больше всего на свете, не было дело до других новостей. Они так и продолжали бегать из стороны в сторону.

— Сегодня будет не один Счастливчик. А целых...два! Ах-ха-ха! Скажите же, Ваш Шут лучше птицы Счастья! Столько хороших новостей принес вам!

И толпа вскрикнула: Спасибо, Шут! Шут! Шут!

— Самое важное сегодня: смейтесь! Получайте удовольствие! Кто продержится до конца, тот и станет вторым Счастливчиком!

Заиграла музыка: кто-то тут же прыгнул в пляс, кто-то смеялся, кто-то кричал, кто-то пел во весь голос. В зале стоял такой шум и гам, как в поросятнике. На сцене задорно прыгал Шут, сверкая пятками.

Мсье все также сидел на своем стульчике, записывая происходящее в блокнот.

Это совершенно точно не то, чего он мог ожидать.