Кровавый кошмар. Том 3

Глава 50

Калеостра Драго, имя которого уже шепталось с трепетом в устах смертных, стоял на коленях. Перед ним, на шелковых подушках, восседал Рагнарек — старик, чья мрачность, казалось, поглощала свет.

— Клянусь, — слова вырвались из груди юноши; голос его дрожал не от страха, но от избытка непоколебимой, рвущей сердце решимости, — использовать дарованную вами силу, дабы избавить этот мир от порождений тьмы и стать истинным стражем своего народа.

В ответ на его клятву Рагнарек скривил губы в отвратительной усмешке, обнажив пожелтевшие зубы.

— Ты станешь могущественным Старостой, Калеостра Драго, — прошипел он, словно змея, готовящаяся к броску. — Твое имя будет вплетено в самые недра ткани реальности, нити которой ты не способен увидеть. Но знай, дитя амбиций: обретенная тобой сила — лишь отсрочка неминуемого. Ты будешь сиять ярче солнца, пока твой собственный наследник не придет, подобно жадному приливу, и не испьет твою молодость и силу до самого дна, оставляя лишь пепел и эхо былого величия.

Слова Рагнарека были не просто предсказанием; они были приговором, высеченным на скрижалях Времени. Слова обрушились на Калеостру, как ледяная лавина, погребая под собой остатки надежды.

Решимость, до этого пылавшая в Калеостре ярким пламенем, дрогнула, словно язычок свечи на ветру. Рагнарек же разразился хохотом, от которого стыла кровь в жилах – зловещий раскат эхом прокатился по древним стенам храма. В каждом звуке слышалось предвкушение трагедии.

Калеостра вернулся из измерения Рагнарека не просто опустошенным — он был словно сосуд, из которого до последней капли выжали саму суть, оставив лишь иссушенную оболочку, наполненную ядовитым нектаром знания. Слова Учителя стали невыносимым, физически ощутимым грузом, тяжелейшим камнем, отравляющим каждую клетку его души. Он владел силой, способной уничтожать континенты, обращать в пыль целые цивилизации, но эта сила теперь казалась ему лишь золотой клеткой, из которой не было выхода.

Он брел по каменным переходам своей цитадели. Стены, возведенные из белого, теплого мрамора, обычно ласкали взор своим совершенством, но сейчас казались чужими и холодными. Его личное убежище стало отражением его внутренней темницы.

И вот, на пороге его личных покоев, там, где бронзовые створки дверей должны были символизировать границу между долгом и отдыхом, его ждала ловушка, расставленная самой судьбой.

— Папочка! — воскликнул голос, чистый, как роса на рассвете, голос, который всегда был его величайшим утешением, его маяком в бушующем море жизни.

Светловолосый ангелок, не старше шести лет, с глазами цвета янтаря, бросился вперед, его маленькое тело инстинктивно искало защиты и тепла в объятиях отца. Этот миг — столкновение абсолютной, невинной любви с абсолютным, проклятым знанием — сотряс Калеостру до основания, разверзнув бездну в его душе.

В его сердце взорвалась буря чувств, настолько мощная, что она могла бы свернуть горы, поднять океаны и обрушить небеса. Безграничная нежность, острое, обжигающее тепло отцовского счастья, гордость за это совершенное, хрупкое существо… Но все это мгновенно поглотила мрачная, неумолимая тень пророчества. В его груди застучала тревожная, леденящая кровь мысль: «Именно это дитя, его плоть и кровь, его драгоценное, хрупкое сокровище, несет в себе его погибель».

Его руки, которые еще недавно держали эфес нерушимого меча, задрожали. Он поднял их, инстинктивно, словно пытаясь остановить время, заморозить этот миг, изменить предначертанное, но мышцы подчинились темной программе Рагнарека, заложенной глубоко в его подсознание.

Он сомкнул пальцы. Тонкая, уязвимая шейка мальчика оказалась в ловушке.

— Папочка? — прошептал мальчик, все еще не понимая происходящего. Звук был едва слышен, словно дуновение ветерка. В его янтарных глазах, до этого полных любви и доверия, вспыхнул первый проблеск чистого, животного испуга.

Калеостра смотрел в эти глаза, видя в них отражение своей души, своей трагедии. Каждая частица его существа кричала, умоляя отступить, отпустить, разорвать собственные объятия. Он видел не будущее, не проклятие, а лишь бездонную пропасть, в которую он себя низвергал, толкаемый неумолимой рукой судьбы.

Одно движение — и проклятие Рагнарека, родившееся из тщеславия и жажды вечной силы, потеряет свою силу перед лицом отцовского безумия.

Мраморный пол казался ему пылающим углем, раскаленной лавой, готовой поглотить его. Тишина, наступившая после детского шепота, была оглушительной — это была тишина между вздохом и ударом, между вечностью и ничто. Он затаил дыхание, его собственная жизнь замерла в ожидании выбора, который должен был разрушить либо сына, либо его душу.

В янтарных глубинах его глаз отражался лик Рагнарека, торжествующий в этой немой, домашней трагедии.

Калеостра отринул остатки неприятного сна, словно сбрасывая старую кожу, и навстречу ему распахнулся новый день, полный возможностей.

Он подошел к зеркалу, и в его глубине вспыхнули изумрудные искры – взгляд юноши со светлыми волосами.

«Я — Калеостра Драго, Второй Староста. Мой разум — архив веков, но тело вновь юно и невинно, словно чистый холст. В этом сосуде, в теле Якоба, я проживу новую жизнь и вырву с корнем гнойную опухоль, что зовется „вампирами“ и отравляет эту планету. Я завершу то, на что у тебя не хватило духу, Якоб».

В уголках его губ мелькнула холодная, почти хищная улыбка, отразившись в зеркальной глади. Затем, движением змеи, он скользнул к ларцу, где покоились одежды Якоба.

Внутри, за крылья была приколота фея. Жизнь покидала ее, оставляя лишь тусклую тень в огромных, умоляющих глазах. Мольба о милосердии, о прекращении этой невыносимой пытки, застыла в ее взгляде.

Но Второй Староста был непроницаем для жалости. Сейкены созданы для служения одаренным. Виновна сама, что осмелилась противиться.

Отвернувшись от умирающей феи, Калеостра устремил взор на богатый выбор одежд. Долго и придирчиво изучал каждый костюм, пока его взгляд не остановился на мантии, предопределенной для этого дня.

Облачившись, он покинул покои и направился к лестнице.

Спускаясь, он предвкушал накрытый стол.

Резким движением распахнув дверь, он вошел в зал, и его встретил жалкий, убогий вид: стол был накрыт неряшливо, яства лежали кучами, словно сброшенные с телеги, а несчастная Мироза с огромным трудом удерживала ускользающие предметы.

Калеостра вспомнил, как эта женщина, униженно моля, слезно просила не изгонять ее, предлагая свою безоговорочную преданность и рабское служение взамен на его снисхождение.

Он, в порыве мимолетной прихоти, проявил милосердие, оставив ее в роли прислуги.

Она, привыкшая к роскоши и безделью, никогда не знала тяжести физического труда, и Второй Староста, с высоты своего величия, соизволил приказать другим слугам обучить ее необходимым навыкам.

Увы, она оказалась безнадежно тупа и неповоротлива, неспособна освоить даже самые элементарные действия. Она преуспевала лишь в одном – разрушать все, к чему прикасалась.

Эта вопиющая неуклюжесть и нерасторопность вызывала у Калеостры острое отвращение, и он решил, что время для назидательного урока пришло.

Наказание должно быть ярким и запоминающимся, чтобы выжечь в ее никчемном мозгу урок о соблюдении порядка.

Он схватил кастрюлю с безвкусным супом, приготовленным ее неумелыми руками, и одним стремительным движением опрокинул ее содержимое на голову бедняжки.

Густая жижа, словно липкая корона, накрыла ее с головой.

— Якоб?! — выдохнула она, ошеломленно глядя на Калеостру в обличье Якоба, с головы до ног покрытая отвратительной массой.

Все слуги в зале застыли в немом оцепенении, не в силах вымолвить ни слова.

Его воля здесь – закон, не терпящий возражений.

— Немедленно отправляйся в свою комнату и отмойся, — произнес он ледяным тоном. — Когда я вернусь, у нас состоится серьезный разговор. Это не останется безнаказанным.

Калеостра остался стоять, наблюдая, как она, словно тень, медленно отступала. Ее силуэт становился все более призрачным, пока она окончательно не скрылась из виду.

Повернувшись к окаменевшим слугам, Калеостра произнес с непоколебимой уверенностью в голосе:

— Выбросите это свиньям и позовите водителя. У меня неотложные дела.

Слуги в унисон кивнули и, словно ожившие механизмы, принялись выполнять приказ, двигаясь с неслыханной скоростью.

***

Калеостра зачарованно смотрел в окно, изумляясь преображению Скайпии. В его эпоху автомобили были диковинкой, вызывавшей почти священный трепет, а теперь они кишели, словно жуки, – всех мастей, форм и размеров.

И само королевство… Какая метаморфоза! Здания, улицы, парки – незнакомые, но по-прежнему родные очертания. На каждом шагу – вспышки новой жизни: магазины, рестораны, развлекательные центры, которых прежде и в помине не было.

Мир сделал гигантский скачок за время его отсутствия. Воскрешение стало даром увидеть воочию триумф цивилизации, и он не мог не преклоняться перед этой мощью перемен. Теперь ему предстояло покорить эту новую реальность, испить до дна чашу грядущих открытий.

Водитель бесшумно припарковал машину у храма. Скайпия изменилась под влиянием времени и перемен, но эта святыня, казалось, стояла вне его власти, незыблемым оплотом веры. На самом пике купола, подобно венцу божественного величия, сиял знак бесконечности.

У врат Калеостру ждал Неколя, его верный слуга и друг. По обе стороны застыли два послушника.

Когда он приблизился, все трое склонили головы в безмолвном поклоне.

— Мы безмерно счастливы вашему возвращению, Староста Калеостра, — произнес Неколя с придыханием в голосе.

Калеостра почувствовал острую боль, глядя на его изможденное лицо. Старость – жестокий похититель, и никогда он не желал себе этой участи. Горечь от потери ускользающей молодости пронзила его душу.

Он коснулся головы друга, и, мысленно призвав его цветущую молодость, влил в его тело искру своей силы, пробуждая давно угасший огонь жизни.

— Награда за беззаветную верность.

Калеостра вернул Неколе молодость. Это была благодарность за помощь в освобождении от пут Алексиуса, за поднесенное на блюдечке новое тело для его возвращения.

— Подними же голову, Неколя.

Тот поднял на него сияющие глаза.

— Благодарю, Староста!

Неколя предложил Калеостре уединиться в его покоях, чтобы Староста смог сосредоточиться на делах, и протянул ему список советников.

Калеостра взял список и углубился в чтение. Имя Вольфганга Маргаретте сразу привлекло его внимание.

— Вам следует быть осторожным с ним, — предостерег Неколя, расслабленно расположившись на кровати, обнаженный и прикрытый лишь одеялом. От этого в Калеостре поднялось смутное напряжение. Но он был слишком погружен в список, чтобы обращать на это внимание. — Он был близким другом Роба, четвертого Старосты, и предан его сыну.

Следующим в списке был Геральт Хикару.

— Это наш человек, — заверил Неколя. — Наша гильдия поставляет ему кровавые плоды, которые он использует в своей работе. Кровавые плоды – ценнейшее сырье для создания препаратов. Я так долго живу только благодаря им.

— Почему третье имя обведено?

— Юкимура Канзаки был уличен в хладнокровном убийстве нашего соратника. Однако Староста Якоб, да будет его имя предано вечному забвению, совершил неслыханное злодеяние, даровав прощение этому убийце, равно как и вампиру, томящемуся в глубинах наших темниц. Воистину, благословен день вашего возвращения, ибо лишь вам под силу исправить роковые ошибки, учиненные Якобом.

— Какой у него был мотив?

— Древний вампир – Юкитеро – убил всю его семью, с тех пор он потерял рассудок. Преподобный Меганыч подвернулся под руку.

— Значит, он одержим вендеттой против древнего вампира, — Калеостра усмехнулся. — Это может оказаться нам на руку.

— Вы что-то задумали? — Неколя оживился.

— Расскажу позже. Сейчас я хотел бы взглянуть на сына Алексиуса.

***

Калеостра и Неколя спустились по ступеням в чрево темного подземелья. В его смрадной утробе томился вампир, отпрыск первородного Дарсии, сын грозного Алексиуса.

Второй староста скривил губы в подобии усмешки.

Вампир, доселе покорный, при появлении незваных гостей вскинул голову. В искаженном гримасой лице застыла мука – плод неутолимых пыток, что обрушили на него прислужники. Тело в багровых рубцах, ожогов было лишь прелюдией к той адской симфонии страданий, что ему предстояло пережить.

В сознании Калеостры, словно кадры из дьявольского театра, возникли картины грядущей расправы. Он живо представил, как взвоет вампир, когда его ладони лишатся рук по локоть, а ноги – по колено. Каким станет взгляд, когда ему выжгут барабанные перепонки, вырвут глаза и язык.

Одержимый жаждой возмездия, Калеостра припал на корточки перед поверженным врагом и одарил его ледяной улыбкой.

— Что ты смотришь на меня своими истлевшими глазами? Никто не придёт на помощь, ничтожное ты отродье. Я буду зрителем твоих мук, наслаждаясь каждым мгновением агонии.

Второй староста чувствовал себя творцом, наблюдая, как угасает последняя искра надежды в глазах пленника. Но вдруг, вопреки всем ожиданиям, вампир совершил немыслимый рывок, метнувшись в его сторону с пугающей грацией.

«Глупец, – пронеслось в голове Калеостры, – Ничтожные потуги. Барьер не пробить».

Но увиденное заставило содрогнуться даже его прожженную душу. Перед ним стояло воплощение кошмара. Глаза горели нечестивым желтым огнем, когтистые руки дрожали в предвкушении. В памяти Калеостры, словно раскаленный кинжал, вспыхнули воспоминания о его собственной смерти.

«Помнишь Вельт, поселение, что ты предал безжалостному истреблению?» – прорычал вампир, его голос клокотал от ярости.

Калеостра, деланно приложив руку к виску, изобразил задумчивость. На самом же деле каждая деталь той чудовищной бойни была выжжена в его памяти, несмотря на прошедшие столетия. Он помнил каждый крик, каждую каплю пролитой крови, каждую оборванную жизнь – мужчин, женщин, детей…

Вельт, гнездо вампирской стаи, затерянное в сумрачном лесу. Анонимный донос привел его к этому проклятому месту. Загадочное письмо, словно приглашение на бал смерти.

Второй староста, с показным пренебрежением, развел руки в стороны.

«Да, это я стер Вельт с лица земли».

— Я разорву тебя на куски! – взревел вампир, и в тот же миг произошло нечто непостижимое. Пылающие алым глаза налились желчью, ведомые лишь слепой ненавистью и жаждой крови. На руках и ногах выросли зазубренные когти, готовые крушить и рвать плоть. Клыки, и без того устрашающие, увеличились в размерах, превратившись в орудия пыток. Вокруг тела завихрился смертоносный вихрь из раскаленной энергии.

«Безумие» – состояние, увеличивающее силу в пятьдесят раз, но взамен дарующее лишь дикую ярость и неконтролируемую жажду уничтожения.

Вампир, словно выпущенный из преисподней демон, бросился на старосту.

Калеостра лишь чудом успел выставить дхармачакру – круглый щит, усеянный острыми шипами. Удар чудовищной силы обрушился на защиту, и магический металл не выдержал.

Второй староста с ужасом осознал, насколько могущественным стал его противник. Никто прежде не смог даже поцарапать его несокрушимый щит. Он недооценил врага, и эта ошибка стоила ему жизни.

Тяжкий груз поражения давил на плечи. Он – жертва ненасытного, отвратительного создания. Чудовище отняло все: мечты, надежды, саму жизнь.

Калеостра почувствовал это… ощутил присутствие того самого вампира внутри пленника.

— Господин, что-то случилось? – голос Неколя вырвал его из плена воспоминаний.

— Казнить этого выродка! Немедленно! – прорычал Калеостра, указывая дрожащей рукой на пленника. Его голос эхом отразился от каменных стен, требуя немедленного подчинения. В воздухе повисла атмосфера страха, сгустившаяся вокруг фигуры второго старосты, дрожащего от ярости и слепой жажды мести.

Пленник ухмыльнулся и издал леденящий кровь смешок.

— Подготовить все необходимое для казни!

— Как прикажете, господин, – Неколя не посмел перечить.

Глава 51

Воздух в стенах ордена был густым, настоянным на терпкой смеси ладана, вековой пыли и невысказанных тайн, что, казалось, обволакивал, словно погребальный саван, стесняя дыхание. Советник Геральт ступил на холодный, исщербленный веками камень пола, ощущая под подошвами дыхание истории. Привел его сюда не ветер добрых намерений, но мрачная решимость собрать кровавый урожай.

В полумраке коридора, где единственный луч света пронзал витраж, запечатлевший святого в муках агонии, его ждал Калеостра. Лицо старосты казалось высеченным из гранита, а глаза горели неугасимым пламенем тирании. Он источал ауру абсолютной власти, словно сам воздух вокруг него склонялся перед его волей.

— Вы уверены, что хотите предать Вендетту смерти? — голос Геральта был низким, как рокот дальнего грома, звучал под контролем воли, дабы ни единая нота сомнения не просочилась в этот священный, но смертоносный ритуал.

Праведный гнев вспыхнул в закаленных чертах Калеостры подобно пожару.

— Вы ставите под сомнение мою волю? — ответ старосты прозвучал, как удар отточенного клинка о наковальню.

Геральт невольно отшатнулся, словно получив ощутимый удар. Атмосфера сгустилась до предела; казалось, даже тени на стенах напряглись в тягостном ожидании.

— Совсем недавно вы готовы были стоять горой за Вендетту, — продолжил Геральт, подбирая слова с осторожностью хищника, крадущегося вокруг капкана. — А теперь требуете его крови… Я лишь хотел убедиться, что вас не постигнет раскаяние, когда будет слишком поздно, — произнес он, тщательно выверяя каждое слово, словно раскладывая взрывчатку с часовым механизмом.

— Мне не нужны ваши сомнения! — Калеостра сжал кулаки; его гнев был холодным, рассудочным, что делало его еще более пугающим. — Вендетта будет казнен, и решение это обжалованию не подлежит!

В этот самый момент тишину, повисшую словно петля на шее, разорвал ранее не звучавший голос. Он был удивительно мелодичным, но в его глубине таилось нечто чуждое, скользящее, как лезвие, смазанное ядом.

— Мой юный друг, — произнес Неколя, и в его голосе слышалось холодное эхо стали, чистой и не тронутой грехом. Он вышел из сгущающейся тени, и Геральт впервые по-настоящему обратил на него внимание. — Пред нами лежат воистину неопровержимые свидетельства того, что сей вампир – не что иное, как змий, пригретый на лоне нашей общины. Предаваясь скверне, он служит лишь разлагающим интересам рода своего, попирая святые законы и высокие добродетели, коими мы живем. Да будет его скверна извергнута вон, дабы не осквернила она души наши!

Речь Неколя была безупречной, наполненной архаичными, почти забытыми оборотами, которые звучали в этих стенах как древнее пророчество.

Геральт прищурился; его синие глаза сузились, когда он внимательно изучал белокурого юношу.

— Простите, а мы знакомы? — спросил он, голос которого звучал с легким недоверием. Он разглядывал Неколя заново, пытаясь найти в этой утонченной фигуре черты, которые, как ему казалось, должны были там обитать.

Лицо Неколя осветилось тенью улыбки, почти неуловимой.

— Воистину, пути наши пересекались по воле Бесконечности, — он едва заметно коснулся уголков губ, и этот жест был полон былого, давно забытого изящества. — Не дерзал я, однако, надеяться, что узрите вы во мне прежнего. Ибо магия Старосты, словно длань Бесконечности, способна даровать благословение, сокрытое от всякого смертного.

Внезапно Геральт почувствовал ледяной укол узнавания. Он вспомнил дряхлого старика, чьи черты лица отдаленно напоминали черты рептилии.

— Преподобный… неужели это вы?

Неколя кивнул, и его голос обрел оттенок самоиронии.

— Истинно говорил вам, в юности своей был я дивно красив, словно лик ангела, ниспосланный с небес.

— Итак… — Калеостра, уставший от столь сентиментального отступления, прервал оживленную, хотя и несколько странную беседу. Его не интересовало прошлое, лишь будущее, которое должно было быть окрашено кровью. — Нам пора.

Он резко развернулся, направляясь к главному залу, где уже были зажжены подсвечники и подготовлена сцена для кровавой драмы. Но в коридоре, отделенном от них лишь полупрозрачной аркой, произошло непредвиденное событие. Калеостра налетел на юного послушника, который, казалось, возник из ниоткуда.

Слабый, неловкий малый рухнул на каменный пол, словно подкошенный. Уборочная утварь — ведро, метла, тряпки — с глухим, неблагозвучным стуком разлетелась по камню, нарушая священную тишину.

Ярость Калеостры, доселе сдерживаемая ритуальной важностью момента, вырвалась наружу, словно зверь из клетки. Глаза старосты вспыхнули неправедным огнем.

— Смотри куда прешь! — прорычал он, и его голос эхом ударился о каменные стены, прожигая уборщика взглядом, полным уничижения.

Послушник, бледный как полотно, лишь поднял на него глаза и молча смотрел в ответ.

— Язык проглотил? Не хочешь принести извинения? — терпение Калеостры достигло критической точки. Каждый звук, каждая неловкость казались личным оскорблением. В горле послушника, которого звали Кай, словно застрял ком сырой земли.

— Ох, Кай, — голос Неколя прозвучал мягко, словно шелест старых пергаментов. Он сделал шаг вперед, преодолевая, казалось бы, невидимую границу, установленную высокомерием Калеостры, и легко, почти невесомо, поднял парня на ноги. — Прошу простить его, он здесь совсем недавно.

Затем, наклонившись к молодому человеку, он обронил еле слышное шипение исполненное властью орденской иерархии:

— Быстро, олух, извиняйся.

Кай вздрогнул, словно очнулся от забытья, глубоко поклонился, и его голос прозвучал тонко, как паутинка:

— Простите.

Калеостра лишь презрительно фыркнул. Звук был квинтэссенцией его отношения к слабости и служебной нерасторопности. Не удостоив никого больше взглядом, он повернулся спиной к незначительной драме и продолжил свой путь в глубинный зал, где в мерцающем свете факелов его уже ожидала кровавая, неизбежная справедливость. Неколя последовал за ним, в то время как Геральт остался в полумраке, наблюдая за удаляющимися фигурами.

***

В главном зале храма, словно застывшие в безмолвном ожидании, собрались послушники, образовав священный круг. Тишину разорвал скрежет камня: пол в центре круга разверзся, выпуская из чрева темницы заключенного. Вокруг него мерцала надежная клетка магического барьера, оберегая присутствующих от исходящей от узника зловещей силы.

На вершине алтаря, ослепительно украшенного сокровищами и предметами ритуальной важности, возвышался Калеостра. Рядом, словно тень, стоял Неколя, его непоколебимая преданность вере и Старосте внушала благоговейный трепет.

Преподобный, с лицом, застывшим в суровой решимости, начал свою речь:

— Сегодня мы призовем Бога, чтобы низвергнуть грешную душу вампира в темнейшие бездны ада, в его законное обиталище! Да обретет он там искупление за все свои злодеяния!

Под гипнотическим влиянием его слов и харизмы, послушники впитывали каждое слово, словно божественное откровение. Они осознавали, что участвуют в чем-то куда более значительном, нежели просто в казни…

— Да будут услышаны наши молитвы! — прогремел Неколя, воздев руки к небу. — Да найдут они отклик в сердце Бесконечности и даруют нам спасение! Да узрит вампир всю мерзость содеянного и да найдет свой путь в ад! Вознесем же молитвы, братья!

Гулом прокатились мольбы, взмывая к небесам в отчаянном призыве. И словно в ответ на их горячие прошения, из разверзшейся земли возник портал, словно зияющая рана из самого пекла. Из его глубин появилась чудовищная, непомерно огромная лапа. Ее кожа, иссохшая и потрескавшаяся, источала смрад гниения и разложения.

Ритуал был близок к завершению, божественная сила готова была проникнуть в мир, чтобы увлечь душу грешника в адскую пропасть, но внезапно один из послушников, скрытый под покровом рясы, выхватил нечто, напоминающее копье.

Взмах – и изумрудный барьер окутал часть участников ритуала, мгновенно растворяя их в пространстве, словно перенося в неведомые дали.

Ритуал был сорван. Божество с ревом втянулось обратно в портал, который тут же захлопнулся, оставив лишь дымный след.

Калеостра, в ярости поднявшись с трона, приказал сектантам схватить нарушителя, но на его защиту встал Геральт – человек, которого Неколя считал своим верным союзником. Неожиданно обрушив магию на воинов старосты, он вызвал у них нестерпимый жар, покрыл тело гнойными волдырями, лишив сил.

— Давай, Кагура! — крикнул он.

Предательница проникла во внутренний мир. Это была женщина, Кагура. Ее глаза, полные ужаса, метались по сторонам, видя багровые отблески пожара и безымянные тела, распятые на крестах внутреннего мира. Темное, иссиня-красное сияние пронизывало небеса, словно адское пламя.

— Ты посмела вторгнуться в мой внутренний мир? – голос Калеостры прозвучал как гром.

В ее глазах мелькнул страх, когда он предстал перед ней в своем истинном обличье.

— Где Якоб? — ее слова прозвучали почти как требование, а во взгляде вспыхнула неожиданная дерзость.

Какая наглость!

— Знай свое место, женщина, — с презрением прошипел Калеостра и махнул рукой.

Кагура вздрогнула от ужаса, осознав, что прикована к грубой деревянной крестовине. Холодные стальные гвозди впились в ее запястья и стопы, причиняя невыносимую боль.

Она пыталась разорвать оковы своей ментальной силой, но все было тщетно. Здесь, в этом мире, Калеостра был архитектором ее судьбы.

— Это мой внутренний мир, и я здесь владыка! — улыбка скользнула по его лицу, когда он взглянул на ее полуобнаженное, окровавленное тело.

Каждая ее мысль была для него открытой книгой. Узнав, что этот вампир значил для нее, в его памяти всплыла давняя рана – предательство жены, павшей в объятия вампира, и что еще хуже, этим вампиром оказался его бывший друг, которого он когда-то спас от рабства, когда тот был еще ребенком.

«Вот как они отплатили мне за мою щедрость и доброту!»

Он никогда не питал настоящей любви к своей жене, но был благодарен за наследника и не мог смириться с мыслью, что проиграл кому-то другому, поэтому второй староста казнил вампира прямо у нее на глазах.

Смерть была долгой и мучительной. Каждый его стон был для него музыкой. Он заплатил за свое предательство, и Калеостра был его судьей, вершившим правосудие в этом отвратительном спектакле.

Ее крики ужаса были ему сладки, но страдания только начинались.

Когда все закончилось, Калеостра похоронил ее заживо в гробу вместе с тем, что осталось от ее любовника.

Забивая последний гвоздь, он испытал настоящее удовлетворение, зная, что они будут вместе, навсегда, как она и хотела.

Калеостра сотворил кнут и обрушил его на девчонку.

— Вампир будет смотреть, как ты умираешь!

Раны, нанесенные во внутреннем мире, отпечатывались на ее реальном теле. Глубокие шрамы, словно вырезанные ножом, вились по ее коже с каждым вздохом. Ее глаза, когда-то полные искрометного веселья и жизни, теперь утратили свой блеск, стали пустыми и безжизненными.

— Надо же… До сих пор не плачешь.

Во внутреннем мире Калеостра повелевал пространством и временем, он мог растянуть несколько секунд реальности на целые сутки пыток.

— Многие начинали плакать сразу же… Может, мне превратить тебя в изуродованный кусок мяса, на который даже вампиру будет страшно смотреть?!

Калеостра уже готовился приступить к реализации задуманного, когда внезапно почувствовал, что кто-то еще проник в его внутренний мир и украл из-под носа жертву, которую он намеревался использовать для своих изощренных целей.

В реальности Калеостра увидел, как Геральт положил руку на голову Кагуры и произнес: «Вернись!» — и ее сознание вырвалось из его мира.

Кагура медленно открыла глаза.

— Ах вы! — в руке Калеостры появился Рагнарек, черный меч. Тьма закружилась вокруг него, словно жажда проклятых душ вопила о свободе. На его лице заиграла злобная усмешка, предвкушающая момент, когда он обрушит эту силу на врагов. Решимость его была непреклонна, он был готов затопить мир в кровавой тьме.

Враги трепетали от страха, они пытались сдержать дрожь в ногах, но их тела не слушались.

Под влиянием темной магии воздух стал густым и непроницаемым, словно предвещая надвигающуюся бурю.

В глазах врагов застыло отчаяние, они понимали, что их конец близок.

— Только посмей, я убью тебя! — лицо вампира исказилось от ярости.

Он сжал кулак, чтобы обрушить его на барьер.

— Все еще не понял? — Калеостра усмехнулся. — Этот барьер нельзя разрушить!

В момент удара староста почувствовал, как вампир на мгновение впадает в состояние берсерка. В его глазах вспыхнула безумная жажда крови, а физическая сила стала еще более разрушительной.

Когда его атака все же пробила барьер, хруст и треск сотрясли зал, и в этот миг Калеостра увидел перед собой лицо того вампира, что убил его в прошлой жизни.

Он собрал всю свою волю, чтобы не позволить прошлому ужасу овладеть им. Он должен был сосредоточиться на настоящем – на этом чудовищном вампире, который только что преодолел мощнейшую защиту.

— Ах ты, паскуда!

Руки Калеостры дрожали от напряжения, сердце бешено колотилось, но он не позволит этому вампиру победить.

Он высвободил темную магию, усиленную Рагнареком.

Вампир метнулся, как молния, и в тот же миг Геральт и Кагура исчезли, оказались в другом конце зала, вне досягаемости атаки.

«Эти мерзкие насекомые меня бесят!»

Калеостра вновь занес меч.

Его взгляд упал на Кагуру. Она подняла копье, направив его вниз. Под ногами врагов разверзся портал, и мгновение спустя все трое провалились в него, исчезнув из виду.

– Не избегнут они кары, – изрек Неколя с непоколебимой убежденностью. – Ибо вампир сей отмечен знаком высшего суда. Сколь бы ни дерзал он ускользнуть в тени, я узрю его деяния. Не дам ему укрыться от гнева Бесконечности.